Андрей Плеханов

Бессмертный мятежник

(Демид-1)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧУЖАЯ ИГРА

ГЛАВА 1

Демид бежал по обочине, облачка бурой пыли вылетали из-под его ног. Дорога поднималась в гору и грузовики нещадно газовали, обдавая Дему смесью сизого дыма и угарного газа. Выхлопы низкосортной солярки лениво растворялись в воздухе.

"Хээй-сё! Хээй-сё!" Вдох-выдох, вдох-выдох.

Это называется утренняя пробежка. Полный букет всяких гадостей.

Демид не думал об этом. Он не думал ни о чем, он медитировал на бегу, голова его была благодатно пустой. Два километра по вонючей дороге – не самое страшное испытание в жизни. А потом – поворот с шоссе в поле, мягкая, дружественная тропинка среди юной пшеницы. Зеленая лента реки, прохладная вода, рыбы, снующие в глубине…

Демид шарахнулся в сторону и едва не полетел на землю. Астматический звук мотора рявкнул у самого уха. Грязно-белый жигуленок пролетел в десяти сантиметрах от Демида, бампер его мотался из стороны в сторону, чудом удерживаясь на ободранной заднице машины.

– Урод! – Дема сплюнул под ноги. – Чтоб ты заглох!

Жигуль обиженно чихнул, дернулся и встал на обочине.

Дема пошлепал дальше – мимо злополучной машины. Хээй-сё! Хээй-сё… Солнышко начинало припекать все сильнее.

– Excuse me! [1] – крикнули вдруг ему в спину. Тонкий такой голосочек, жалобный.

Дема резко затормозил и оглянулся. Машина сиротливо стояла на обочине – "пятерка" с подбитым правым глазом, безутешная и неухоженная. Из окна машины высовывалась юная белобрысая голова.

"Хлопчик. Осваивает папину машину втайне от предка, – подумал Демид. – Сейчас станет просить помощи. Дяденька, толкните машинку. Папка ругаться будет. Будет, сыночек, обязательно будет! Сейчас фингал под глазом тебе нарисую, чтоб не пугал мирных спортсменов…"

Демид пошел к машине. Не спеша, пытаясь придать себе строгий вид. Злости почему-то не было.

За рулем сидела девчонка.

Симпатичная девчонка, между прочим. Весьма симпатичная и изрядно перепуганная.

– Зачем глохнем? – поинтересовался Демид.

– Нelp me, please. I don't speak russian. [2]

Демид хмыкнул, озадаченно качнул головой.

«Помоги ей… Хорош из меня помощничек! Гол, как папуас… – Из одежды на Деме присутствовали лишь красные спортивные трусы с надписью "Крылья Советов". – Стало быть, мы имеем здесь иностранную девочку на задрипанном Жигуле. Забавно… Притворяется? Или в самом деле? Не станет наш человек в такой ситуации просить помощи по-английски – не поймут. Стало быть, человек не наш…» – Демид вытер рукой пот со лба, лихорадочно вспоминая какую-либо фразу на английском.

– Do you speak English? [3]

– Ye! I really don't know what to do. This damned car… I hate this! It stalls all the time! Something is wrong with the ignition. How can I get in touch with the service station? [4]

"Затараторила! Сервис стэйшен ей нужен. Как тебя занесло сюда, дорогуша?"

– Excuse me. I am Demid, the best runner and the worst mechanic in this village. [5]

– Oh, I'm sorry! I am Jane. Sorry, but I'm really afraid. I can pay you. I am an American…[6]

"Бр-р-р. Мозги-то ведь не железные". Демид уже начал забывать английский, и быстрая речь девушки сливалась для него в непрерывное "хаумачтаймвиллзэрипэатэйк".

– Don't hurry, Jane. My English is bad, I hardly understand you. So let’s try to fix your little car.[7]

Порозовела, улыбнулась в первый раз. Пора уже, американцы должны улыбаться все время, показывать свои белые зубы, иначе сразу становятся похожими на нас, русских – кривых и мрачных с бодуна.

Девчонка подвинулась на правое кресло, Демид плюхнулся за руль. Поерзал на сиденье, пощелкал по приборной панели, провел пальцем по пыльному стеклу спидометра.

"Машинка едва живая, а ведь не старая! Трех лет ей еще не будет. Убили тебя, жигуль мой ненаглядный, безо всякой жалости, без скидки на российские дороги. Угробили проклятые иностранцы. Ну правильно, чего жалеть! Небось, денег куры не клюют".

Демид попытался понять, о чем думает американка, но вникнуть в ее беспорядочные мысли оказалось для него задачей непосильной. Думала она не на русском языке. Деме еще не приходилось лазить в мысли иностранцев.

Демид повернул ключ. Загорелась лампа зажигания, но мотор хранил угрюмое молчание. Минуту Дема щелкал ключом, пытаясь вызвать хоть каплю жизни в механическом трупе.

"Стартер сдох. – Демид представил себе обугленные щетки, подгоревший коллектор – все в саже и маслянистом дерьме. – Безнадега. Надо лезть под капот".

– I think the starter is faulty, – сообщил он. – Do you have the starting handle? Wrenchs? Tools? [8]

– I'm afraid not. I left them at home.[9]

– Ну и дура! – сказал Демид – по-русски, громко и раздраженно.

Он вынул бесполезный ключ из гнезда и попытался вспомнить нечто важное. Ага… Машина встала, когда он пожелал ей заглохнуть. Было ли это случайностью?

Демид знал, что иногда может контролировать действия людей, мысленно заставляя их выполнять свои приказы. Он не был в восторге от такой своей ненормальной способности, но факт оставался фактом. Иногда он понимал, о чем думают люди, окружающие его – не читал мысли, но вдруг начинал ощущать, что творится в чужой голове.

Приказать машине? Такое ему и в голову не приходило. Наверное, проще было попытаться завести машину с толчка, или, на худой конец, прицепить жигуленок к какому-нибудь грузовику – до города было не так уж и далеко. Но Демид сидел и молчал. Пытался вспомнить свои ощущения, когда заставил машину заглохнуть.

"Нет, ничего не помню. Ничего… Эй, стартер, слышишь меня? Заводись! Крутись, подлец! Вращайся".

Демид стиснул зубы, напрягся, мысленно пытаясь провернуть стартер. Боль отозвалась резким толчком в затылке. Никакой реакции. Двигатель молчал.

Дема закрыл глаза и расслабился, кулаки его разжались. Он перестал воспринимать машину как механическое существо, сборище соединенных между собой шестеренок, шлангов и болтов, увидел нечто похожее на душу автомобиля. Жигуль чувствовал себя сейчас как пятилетний ребенок, обиженный на маму, отшлепавшую его за разорванные штаны.

– Ну, что ты, малыш, – сказал Демид. – Прости свою глупую хозяйку. Она такой же ребенок, как ты.

Дема погладил руль, пластмассовая поверхность его была теплой и гладкой.

Стартер заработал звонко и спокойно. В голосе его слышалось: "Я самый исправный стартер на свете, похвалите меня, пожалуйста!".

Демид нажал на педаль газа, мотор чихнул и уверенно набрал обороты. Дема открыл глаза – американка вытаращилась на него с изумлением и испугом. Удивляться было чему – Демид забыл вставить ключ зажигания в гнездо. Двигатель работал и без этого.

– Спокойно, – пробормотал Демид и вернул ключ на место.

Теплая рука девушки опустилась на его колено.

– Оh, how did you cope? [10]– Джейн смотрела на него, как на волшебника.

– That's a kind of magic.[11]

– Sorry, I was too much trouble for your. Thank you for all you've done for me. I don't know what to do for you. Maybe…[12]

– Слушай, говори по-русски, а? Это будет самым большим подарком. Понимайт?

– Нье понимаю, – неожиданно сказала девушка. – Плохо знаю русски. Извиньите. Sorry.

"Ах ты глупышка! – Дема растрогался. – Надо же, русского языка не знает!"

– Jane, you must go. You are wonderful girl, but I think this place is not suitable for communication. Goandgoodluck![13]

– Thank you very much, Demid! Where can I meet you? I'd like to present you something for a keepsake. [14]

– Here is my telephone number, – улыбнулся Дема и написал ручкой номер на ладошке девушки. – Well, don't hate your car. I think, it is very miserable creature! Good bye! [15]

Он вылез из машины и побежал дальше. Не оглядываясь.

ГЛАВА 2

– Подъем! – громко скомандовал Демид.

Было уже одиннадцать часов утра, а он все еще сидел на диване, положив ноги на табуретку, и никак не мог заставить себя вымыть посуду после завтрака. Честно говоря, тарелки были не мыты также и с ужина. Посуда уныло кисла, сгрудившись жирными фаянсовыми блинами в раковине и на кухонном подоконнике. Это был своеобразный запой, хотя не водка, а лень и слабовольность правили бал в маленькой квартирке Демида.

Так начинался каждый отпуск Демы, если он только не уезжал немедленно из дома. Обычно жизнь его была расписана по минутам и он не позволял себе расслабиться. Вечный цейтнот – вот что было уделом Демы. И мечты его носили некий отвлеченно-утопический характер: "Господи, дожить бы до отпуска! Клянусь, я не буду более думать о работе, я сделаю все то, что задолжал своим друзьям и себе самому". И список неотложных дел давно уже был составлен, и на первом месте, конечно, стояли дела самые приятные и милые сердцу, и ничто не препятствовало наконец предаться долгожданному действу

(С чего начать? Открыть учебник китайского языка и вглядываться в хитрые закорючки до белых пятен в глазах? Позвонить Лариске – сказать, что виноват и приглашаю ее на ужин при свечах? Чертыхаясь готовить курицу мыть пол целовать ручку пить сухое вино и чувствовать что все это не то не то не то… Повесить полку в ванной? Долбить дурацкую стенку дрелью ввинчивать шурупы хряснуть кривую полку молотком чтоб она разлетелась на тысячу кривых осколков…)

Увы, увы, увы… Все эти дела не требовали принуждения. Они были лекарством для души и нуждались во вдохновении. А вдохновение не приходило… Демид третий день лежал кверх пузом на диване, читал кретинский детектив и не понимал, что в нем происходит.

Дема медленно, как во сне, опустил правую ногу и поставил ее на пол. Нога не выражала особого желания идти куда-то, глядела на хозяина с немым укором: "Послушай, мужик, оставь меня в покое. Если я к тебе приделана, это не значит, что ты можешь заставлять меня делать все, что тебе заблагорассудится. Положи меня обратно и считай, что меня вообще нет. Я тоже в отпуске".

– Ну-ну, не балуй, – лениво сказал Демид.

Господи, да что же это такое! Неужели никто о нем так и не вспомнит? Небось, когда он занят так, что дым из ушей валит, всякие там друзья просто покою не дают, всем почему-то до зарезу нужен Демочка, и немедленно! А теперь, когда он сражен острым приступом хандры и лени, когда нет сил доползти до телефона, ни одна собака не позвонит. Лежи и помирай тут с голоду.

Телефон зазвонил.

– Перестань ты звонить, гад! Подушкой, что ли, в тебя запустить? Звонют и звонют, не дают человеку отдохнуть… Сейчас в гости напросятся, уборку делать придется…

Так бормотал Демид Петрович Коробов, вялой трусцой продвигаясь к телефону.

– Будьте добры, позовите пожалуйста господина Коробова, если вас не затруднит, – сказал в трубке незнакомый мужской баритон. Акцент выдавал иностранца.

"Хорошая школа, – подумал Демид. – Не то что мои други: "А? Дем, ты что ль? Чо?" Здороваться его научили".

– Да, это я.

– Доброе утро, господин Коробов. Разрешите представить себя: Энтони Рейнхарт, сотрудник предприятия "Эджоу Вуд". Я беспокою вас по конфиденциальной просьбе господина Ника Эджоу, исполнительного директора компании. Вы были добры оказать услугу его дочери Джейн три дня назад…

– Я понял, о чем речь, господин Рейнхарт. Это вы о симпатичной девушке, которая катается по России без комплекта гаечных ключей? Что же вы ее так отпускаете? Это не игрушки. У нас так нельзя. Передайте господину… папе, чтобы купил ей инструменты, шофера и двух телохранителей. Да и машину ей дайте получше. Это же не машина, это гроб с музыкой. Она, пардон, на ходу разваливается!

– Видите ли, в чем дело, господин Коробов. Джейн Эджоу не представляет в России бизнес своего отца, а занимается исследованиями, занимающими ее собственный интерес. В связи с этим возникают определенные трудности в э-э… контролировании процесса ее передвижений.

"Дело понятное, – подумал Демид. – Попробуй, уследи за такой симпампулькой. Да еще и богатой, оказывается".

– Господин Коробов, – продолжал меж тем голос в трубке. – Мистер Эджоу приносит свои глубочайшие благодарности и хотел бы встретиться с вами в приватной беседе для обсуждения некоторых бизнесовых предложений.

– Хорошо, я согласен.

– Если вас не затруднит, встреча состоится сегодня в шесть часов вечера в ресторане "Торос". Прислать за вами автомобиль?

– Нет, нет, спасибо. Доберусь сам.

Демида передернуло. Не любил он ездить в чужих машинах. Хотя сейчас не было повода подозревать, что на его драгоценную личность может быть совершено покушение, подсознательная настороженность уже руководила его поступками.

"Когда это было в последний раз? Зимой. Да, зимой".

Полгода назад, в декабре, Демид в очередной раз влип в неприятную историю. Позвонил ему старый знакомый. "Дем, двести баксов поиметь не желаешь? Вечерком в ресторан со мной прокатиться. Для моральной поддержки. Братан, ты не волнуйсь, дело там на две минуты. С ребятками перебазарим, "бабки" возьмем и едем домой обмывать. Разборок не будет, даю слово. Просто человек надежный нужен. Такой, как ты, Дем…"

Знал Демид, почему его приглашают. Демид был удачливым – об его везении ходили легенды. Умудрялся выходить с пустяковыми царапинами из самых жутких переделок. Говорили о том, что заговоренный он, мол, от ножа и даже от пули. Дема только усмехался, когда слышал такие байки. Сам он хорошо знал причину своей везучести.

То дело было грязным, как большая куча навоза. Это было ясно – в другие дела Демида почему-то не звали. Согласился. Конечно, согласился, идиот. Из-за денег. Все из-за них, проклятых. Двести "зеленых" за вечер – шутка ли сказать! Влез он тогда в долговую кабалу, нужно было расплачиваться за квартиру.

За два часа до поездки он опустился на колени на пол, закрыл глаза, отключаясь от окружающего мира, и попытался представить, что произойдет сегодня вечером.

Он мог сидеть так подолгу – не взывая ни к Богу, ни к космосу, ни к темным силам мира. Просто сидел и ждал. И иногда знание приходило к нему – он вдруг понимал, что произойдет с ним в будущем. Но чаще узнавал внезапно. Слишком поздно, когда оставалось лишь несколько секунд – уже не на выбор, а только на последнее движение, способное в очередной раз сохранить ему жизнь.

Не раз звали Демида работать телохранителем, суля хорошие деньги. Но Демиду было страшно. Он не боялся, что его убьют или покалечат. Сделать это было трудно – боец он был хороший, да и ангел-хранитель его не забывал. Дема опасался, что может не выполнить своего высшего предназначения, для которого был рожден и существовал на белом свете. Что это было за предназначение, Демид не знал. Наверное, вбил себе в голову эту блажь, а жизнь его ожидала самая обычная – суетливая и бесцельная. Но Демид жил, подчиняясь собственной интуиции, а она редко его подводила. И потому он вел образ жизни, странный для большинства его друзей, давно бросившихся в темные воды предпринимательства – работал в университете, скромным преподавателем на биофаке.

А приятели Демы один за другим покидали насиженные места в научно-исследовательских институтах, где некогда создавались радиоуправляемые ракеты, в школах, где контрольные нынче списывались за пачку жевательной резинки, в больницах, где врачи терпеливо объясняли полуживым пациентам, что лекарств нет и не предвидится. Друзья получали должное количество пинков от конкурентов, раньше вступивших на каменистую тропу бизнеса, разорялись и плакались Деме в жилетку. Друзья приобретали опыт борьбы с удавкой, именуемой налогами и робко знакомились с квадратными молодыми людьми, обещавшими решение всех проблем в лучшем виде. Многие из деминых друзей давно перессорились друг с другом, но все они неизменно захаживали к нему в поисках давно забытого спокойствия. "Знаешь, Дем, хорошо тебе! Сидишь на своем окладе, никаких тебе проблем. А у меня вот и баланс несданный, и "волжак" без конца барахлит, и жена волком смотрит, что дома не ночую, и финны вот опять нос воротят – контракт, видите ли, не выполняю! Не жизнь, а каторга!" "Что же, ребята, – неизменно ответствовал им Демид, – каждый создает проблемы сам, все дело в том, как к ним относиться. Наведите порядок в душе своей, ибо счастье человека лежит не вне человека, но в нем самом". Друзья похохатывали, хлопали Дему по плечу и глушили коньяк стаканами.

Друзья же и сватали Дему телохранителем к темным личностям разного пошиба.

Жить без денег было унизительно. И Демид, скрипя зубами, кляня себя за малодушие, соглашался. Дела были почти безнадежными. Подводила слава везунчика, каковым слыл Демид. Его везли на убой как счастливый талисман в смутной надежде, что он отобьется. Что, спасая свою жизнь, защитит не только себя, но и своего хозяина.

В тот злосчастный вечер он не получил никакого откровения, не узнал ничего. Но слово было дано. И Дема стоял на промозглом ночном перекрестке, дожидаясь машины, пританцовывал и костерил мороз на чем свет стоит. Он не мог себе позволить одеть длинный тулуп и тем самым лишиться спасительной подвижности. На нем была лишь куртенка, слишком легкая для метели. Наконец из искристой мглы показались два расплывчатых желтых круга фар. Рядом с Демидом остановился "Мерседес", задняя дверь раскрылась и оттуда вылез человек.

"Ну ладно, братки, до завтра!" – крикнул он и отошел в сторону. Из окна махнули рукой: "Демид, ты? Залезай!" Дема согнулся, полупросунувшись в машину, и попытался разглядеть обстановку в темном салоне.

Неожиданный толчок вбил Демида внутрь – парень, который остался на улице, с разбегу вбросил его в машину, сам впрыгнул следом и захлопнул дверь. Мерседес рванул с места и Демид обнаружил, что зажат между двумя горами мускулов в кожаных куртках, а к шее его приставлен нож. Более горячего оружия пока не наблюдалось, но Дема догадывался, что без него не обойдется.

– Так, мужики, – раздался знакомый голос с водительского места, – с ним хлебало не разевать! Сейчас вывезем на Казанку, там и поговорим без лишнего шухера.

– В чем дело? – хрипло спросил Демид. – Продал меня, Коля? Ой, нехорошо так поступать, видит Бог! За кого хоть страдаю-то?

– За всех, супермен наш сладкий, за всех. Много знать стал. Суешься, куда не следует. Вот и расскажешь нам что-нибудь интересное. Особенно про Короткого. Про кореша своего Петечку.

– Хрен тебе, – сказал Демид. – Я тут не при чем. С Петей сам разберешься. А меня отпусти, пока я не обиделся. Я человек добрый, постараюсь забыть.

– Слыхали, братва, какого героя везем? – Мужики сзади заржали. – Опять слинять надеешься? Везучий, значит? Посмотрим… Пата, еще раз говорю, с ним осторожнее! Он у нас такой крутой, еще не понял, с кем дело имеет!

Парень справа осклабился, теснее прижался к Демиду, для острастки кольнул его ножом в шею. Машина тихо шуршала по шоссе, выезжая за город. Дело было совсем плохо – Дему везли убивать. Даже музыку не включили.

"Дема, не злись, – Демид любил разговаривать с самим собой – это всегда его успокаивало. – Ситуация, конечно, не подарок. Но шанс есть. Ножичек у этого Паты небольшой, несерьезный, я бы сказал. Мозгов, судя по всему, у него тоже маловато. Нож держит по-дурацки – руку локтем вниз вывернул. Если что, пойдет вскользячку. Кто их учил, идиотов?"

"Мерседес" резко затормозил, съезжая с ледяной полосы на асфальт, и демины соседи, не удержавшись, резко наклонились вперед. Дальнейшее заняло несколько секунд. Демид быстро выпрямил ноги, откинулся назад и тут же хряснул открытой ладонью в нос левого опекуна. Парень коротко хрюкнул и захлюпал кровью. Пата с ножиком еще не опомнился, но Демид знал, что в следующую секунду лезвие воткнется ему в бок. Деме повезло. Жлоб за рулем с хриплым ором ударил по тормозам, и машину занесло на обледенелой дороге. Парня с ножом отбросило в угол. Демид свалился вниз с сиденья, схватил нож за лезвие, чувствуя, как острое железо вспарывает ладонь, затем соскользнул на запястье врага. Быстрое крутящее движение, хруст костей, и нож полетел в сторону. Пата завизжал как поросенок и попытался вскочить. Хороший удар кулаком между раздвинутых ног успокоил его и сложил пополам. В следующую секунду Демид открыл дверцу и нырнул головой вниз, прямо в снежный сугроб. Покатился с насыпи, отплевываясь от колючего снега, запорошившего лицо. Из машины доносился мат, ребятки на задних сиденьях выли в два голоса. Демид, проваливаясь по колено в снег, побежал к ближайшим кустам. Он знал, что теперь без "Калашникова" справиться с ним невозможно.

В машине тоже это знали. Через минуту "мерс" развернулся в туче белой пыли, и покатил к городу. А Дема сел в снег, и стал, морщась, стягивать с руки разрезанную перчатку…

Вот такую противную историю вспомнил Дема, стоя с телефонной трубкой. С тех пор он настороженно относился к чужим машинам, а «Мерседесы» не мог видеть даже издалека. Загасить тот конфликт стоило больших усилий, и уже с зимы Демид не ввязывался ни в какие сомнительные дела. Вел размеренную, хотя и бедноватую жизнь – плелся на автобусе на работу через полгорода, по вечерам ходил в спортзал или сидел с друзьями, а по утрам открывал окно и занимался китайской гимнастикой.

– Господин Коробов, вы слышите меня? – в десятый раз вопросил вежливый голос в трубке. Демид задумался и совершенно забыл о своем собеседнике.

"Соглашайся, – сказал себе Демид. – Это же иностранцы, люди приличные. Сразу резать не будут. Может быть, туда придет эта забавная куколка, Джейн, подарит тебе коробку конфет, чмокнет в щечку и пригласит в гости в Америку…"

– Да, да, господин Рейнхарт. Я приду.

– Запишите, пожалуйста: Ник Эджоу. Вас встретят в ресторане.

– Хорошо, до свиданья.

ГЛАВА 3

Демид стоял у зеркала и рассматривал свое изображение.

"Из личного досье: Коробов Демид Петрович. 28 лет. Русский. Особые приметы – среднего роста (178 см), среднего телосложения. Нос прямой

(сломан два раза, но удачно выправлен),

глаза серые, волосы – темно-русые.

Стандартный советский набор.

Татуировки – не имеется.

Правда, хватает шрамов самых разных калибров, но на физиономии – только один. Над правой бровью. Улыбка кривая, но умная.

Зубы

тоже кривоваты. Не Ален Делон, одним словом…

Дополнительные сведения: образование высшее, холост. Сексуальная ориентация – обычная.

Любит он женщин, любит. Некоторые из них отвечают ему взаимностью

(паспортные данные последних не указываются).

Психологическая характеристика: интроверт неярко выраженного типа.

Переводим: живет внутри себя, для самого себя, на окружающую действительность обращает мало внимания. Главный канал общения с окружающим миром – желудок" .

Дема встал в артистическую позу и продекламировал стихотворение, сочиненное им однажды в минуту максимального познания собственного "Я", то есть после хорошего ужина:

Много всяких философий

Напридумывали люди,

Услаждая чашкой кофе

Свой объемистый желудок.

А в своем мировоззренье

Два столпа я отмечаю:

Толстый-толстый слой варенья

И большая чашка чая.

Итак, Демочку пригласили в ресторан. Собственно говоря, ничего особенного в этом не было. Когда Дема был еще студентом биофака, в рестораны он хаживал частенько, любил хорошо покушать, да что греха таить, иногда и выпивал (друзья брали с собой авоську водки и ставили под стол, весело обновляя бутылки под недовольное брюзжание официантки). Времена были дешевые и непосредственные. Последние же два года Дема в ресторан не попадал. У него появилась своя квартира, и надобность в таких походах отпала – друзья появлялись регулярно, чаще в поздний час, принося с собой атмосферу веселья и роскошь человеческого общения, приправленную ностальгией о былом. Дема был хозяином радушным, любил посмеяться и накормить гостей чем-нибудь изысканным. Например, магазинными отбивными с магазинным же соусом «Ткемали».

Дема стоял перед зеркалом и пытался вспомнить, что одевают приличные люди при деловых встречах с иностранцами. Наверное, лучше всего было бы одеть костюм. Но… Дема открыл шкаф и кисло посмотрел на пиджак серенького ослиного цвета, сиротливо выглядывающий из самого угла. Дема не любил костюмы – в них он чувствовал себя скованно, пиджак спеленывал плечи как смирительная рубашка, приходилось бороться с постоянным желанием закатать рукава до локтя. К тому же Демид купил этот костюмчик лет восемь назад, для своей свадьбы (так, к счастью, и не состоявшейся), и почти не одевал с тех пор. Теперь он уже явно устарел, да и сшит был не лучшим образом – плечи в обтяжку, зато в области живота наблюдались болтающиеся на ходу излишки материи.

Демочка потрепал пиджак по сутулому загривку:

– Виси, кореш, жди! Твое время еще придет.

В конце концов Дема остановился на свободных летних брюках, мягких кожаных туфлях, водолазке и легкой светлой куртке. Это выглядело достаточно стильно, Демид чувствовал себя в таком наряде спокойно и уверенно. Он побрился, почистил зубы, исполнил перед зеркалом несколько танцевальных па, неуловимо напоминающих У-шу стиля "Северной бабочки" и отправился на встречу.

Демид подошел к "Торосу" легкой пижонской походкой. Дневная жара уже спала, в воздухе разливался упоительный запах цветущих лип. Дема повернулся на носке и отставил ногу в незаметном чужому глазу чечеточном движении. Сейчас он исполнял роль жизнерадостного эстета, любителя больших джазовых оркестров. Не хватало только тросточки и туфель с железными набойками.

Швейцар средних лет с угрюмым видом сидел на стуле около открытой двери, читал "Комсомольскую Правду" и перегораживал вход своими ногами.

– Бон джорно, любезнейший, – сказал ему Демид. – Не соблаговолите ли вы принять ножку?

– Чево? – швейцар посмотрел на Дему, как на идиота.

"Тросточкой бы его… Да по мордасам".

– Копыта убери, чево…

Демид протянул швейцару пятерку и прошел внутрь.

Час был ранний. В зале царил приятный полумрак, не было даже накурено, народу было мало и оркестр еще не начал свою игру. Демида подвели к столику, стоявшему в отдалении от сцены и сервированному в стиле "а-ля-рюсс". Из-за стола встал мужчина лет пятидесяти, вежливо кивнул головой и протянул Демиду руку.

– Господин Коробов? Рад вас видеть. Ник Эджоу. Впрочем, можете величать меня просто Николай Игнатьевич. Николай Игнатьевич Ежов.

"Вот те раз! То иностранцы, то нет! Черт ногу сломит".

– Демид Петрович Коробов, лучше просто Демид. Так вы что, извините, из наших?

Мужчина улыбнулся. Вид он имел вполне американский. Хорошо одет. Глаза голубые, глубоко посаженные и спокойные, в сеточке мелких морщин. Светлые волосы, тронутые сединой и зачесанные назад. Большие грубоватые руки.

– Да, пожалуй, именно так и можно сказать – из наших. – Эджоу кивнул головой. – Бывший гражданин Советского Союза, бывший беженец со статусом религиозного меньшинства, бывший безработный… Все – бывший… А теперь – обычный бизнесмен. Канадец, позвольте так выразиться, русского происхождения.

Ник поманил рукой официанта:

– Эй, человек! Бутылку смирновской, пожалуйста! Вы водку пьете? – обратился он к Демиду.

– Да, немножко можно, – скромно сказал Демид.

Этот канадец не был похож на русских, вырвавшихся пять-десять лет назад за границу и теперь приезжающих, чтобы почувствовать себя в России человеком первого сорта, гордо проехать по улицам на арендованном "форде" и утереть нос старым друзьям и недругам. Он выглядел основательно и внушал доверие.

– Ну что, Демид, за знакомство?

– За знакомство, Николай Игнатьевич.

"Эджоу, канадский бизнесмен. Он же Ежов, русский мужик. Бывший. Неплохой человек, кажется. Существует полуанекдотический стереотип, что иностранцы все милые и глупые, как дети, и облапошить их ничего не стоит. "Русские прусских всегда бивали". А вот с нашенским человеком нужно держать ухо востро. Тебе-то не один ли черт, Ежов он или Эджоу? В конце концов, тебе от него ничего не нужно. А ты ему зачем-то понадобился".

Дема откинулся на спинку стула. Водка была ледяной, еда вкусной. Чем не жизнь?

"Впрочем, ты знаешь, зачем. На этот раз знаешь ".

– Прожил я в Канаде без малого двадцать пять лет. – Ежов молодецки тяпнул рюмку и занюхал бутербродом с черной икрой. – Но родину свою забыть не могу. А порою кажется, что и не уезжал от нее никогда. Повезло мне – если и есть на свете страна, похожая на Россию, то это Канада. Знаешь, Демид, в нашем городке каждый третий – русский или украинец. Конечно, не такие, как я – беглые совграждане. Эти люди уехали за море еще в начале века, не одно поколение с тех пор сменилось. И язык уже многие подзабыли, вот разве что только вера православная осталась. Я ведь сам-то из староверов, уехал из СССР под предлогом религиозных преследований. Хороший был предлог… Хотя и не больно-то я был тогда верующим… Это уже потом, когда наелся я досыта ихних гамбургеров, наработался уборщиком в ихних фаст-фудах, потянуло меня к чему-то родному – хоть и не советскому, может быть, а к русскому. Так и осел в Канаде. Хорошо там. Природа как в России – леса сосновые, черника, грибы. Лисицы такие же рыжие. Глухари есть, охота замечательная. Любишь охоту, Демид?

– Нет, не люблю. – сказал Демид откровенно. – Нехорошо это – убивать животных.

– Ничего, что я перешел на ты?

– Конечно, конечно.

– Ты уж прости меня, Демид Петрович. Хоть я давно уже, вроде бы, иностранец, но человек простой. Что ж тут поделаешь? Вырос я в крепкой крестьянской семье. Слово отца у нас было – закон! И хотя батька мой, бывало, драл меня розгой, обиды на него не держу.

Николай перегнулся через стол к Демиду, доверительно постучал узловатым пальцем по столу:

– А я вот дочку свою, между прочим, пальцем не тронул. А кто тронет, тому голову оторву.

Сел. Выпили еще по стопке.

– Глупая она еще. Но в церковь ходит, это хорошо. Без этого нельзя, Дема, так я тебе скажу! Нынешние, они… От беса многое. Мутит он людей, застилает глаза. А Россия гниет заживо – смотреть больно. Не чужая она ведь, матушка.

Николай замолчал и грустно подпер голову рукой. Было в нем что-то патриархальное. Демиду такие люди встречались редко, и он слегка их сторонился – трудно было найти точки соприкосновения между их простой, основательной философией, и его собственным мировоззрением, эклектично составленным из обрывков экуменистического христианства, дзен-буддизма и житейской психологии российского горожанина.

– А Джейн совсем не говорит по-русски? – спросил Демид.

– Янка-то? Почему не говорит? В семье-то мы по-нашему говорим. Сызмальства приучал…

– А что же она со мной только по-английски разговаривала?

– Ну, ты, милый, сам ей дал поблажку, начал по-английски. Обматерил ее, кстати сказать. Она мне все рассказала. И правильно, что обругал. Потому что за дело. Шлендает где попало, у отца не спросясь… И перепугалась она очень. Вот ты представь себя на ее месте. Слава Богу, что хоть ты, мил человек, хорошим оказался, помог девчонке. А если б нехристь какой был?

– Угу.

– Она сейчас в Москву уехала на две недели, курс русского там проходит. Вот вернется, посмотрим, чему ее там научили. Вообще-то она в первый раз в России. Могла бы и почаще сюда приезжать. Я сам отсюда почти не вылезаю. Дела, дела.

– Бизнес?

– Да, бизнес. Станки деревообрабатывающие поставляю. У нас в Канаде все это на высоком уровне. Станками не интересуешься?

– Нет, – сказал Демид. – Я – специалист по кишечнополостным. Обсудить не желаете?

– Ладно, Демид. Не будем, как говорится, тянуть кота за хвост. Суть дела такова: моей дочке нужна хорошая нянька. По-моему, ты подходишь.

"Угадал. Конечно, я угадал".

– Николай Игнатьевич, вы же в первый раз меня видите! Не слишком ли вы рискуете, предлагая работу совершенно незнакомому человеку?

– Ну, положим, справочки я о тебе навел. Кое-что узнал, друг мой ситный -в том числе о всяких твоих художествах и приключениях, которыми охотно заинтересовалась бы ваша милиция. Знаю, знаю… Везучий ты, говорят, и от пули заговоренный! Но, честно говоря, меня это мало волнует. По глазам я вижу человека. Поверь мне, жизнь я за свои полвека повидал, жизнь меня била достаточно, в людях научила разбираться. Много тут всякой шпаны крутится, охранниками называются. Может, люди среди них есть и внешне неплохие, но смотрю я в их глаза и вижу – сердцевина-то трухлявая, вот в чем дело! А сердцевина должна быть твердой, из крепкого дерева. Воспринимай мои слова как хочешь, но в тебе это есть. Все остальное – ерунда, жизнь слабого человека всегда сломает, каким бы он каратистом не был. А тебе природой многое дано, из тебя, Демид, может толк выйти, если не загордишься. Ты вот лучше скажи откровенно, в Бога-то веришь?

– Верю, – сказал Демид. – А кто ж в него нынче не верит?

– То есть что? Христианин ты, или любитель какой-нибудь новоявленной буддистской белиберды?

"Так, значит? В душу лезешь?.."

– Вопрос непростой, Николай Игнатьевич… Что такое Бог? Старичок такой конкретный бородатый, который сидит на небе и присматривает за своей паствой? Для меня Бог – это нечто внечеловеческое. Дух и разум вселенной, нематериальная среда, окружающая всех нас – всегда и везде. Эта среда разумна и представляет доброе начало. Она универсальна – она существует и для человека, и для любого другого живого существа. И на земле, и в других мирах, если они, конечно, есть. Все не так-то просто, Николай Игнатьевич. Да, я верю в Бога. Да, я – христианин по воспитанию своему, потому что родился в этой стране. Но я не могу просто слепо следовать обрядам, надеясь, что за соблюдение поста, например, мне спишется пара грехов на том свете…

Не очень-то Демид любил разговаривать на эту тему. Как Бог некогда вылепил человека, так и Демид вылепил, придумал себе Бога, наиболее подходящего к его представлениям о морали и религии. Никто не считал Демида своим: знакомые православные священники хмурились и называли его безбожником, буддисты заявляли, что он дилетант и зазывали в свою общину, чтобы лучше познать учение Прозревшего, любители порассуждать о вселенском начале перебивали его и начинали развивать свои собственные идеи о потусторонних мирах и "Пси-поле".

К удивлению Демида, Николай слушал его задумчиво и внимательно.

– Ну что же, идея интересная, хоть и не новая, – медленно изрек Николай. – Космический разум… Я не буду бить горшки, доказывая, что ты не прав. И что если ты русский, то должен придерживаться традиционного православия. Я сам не настолько религиозный человек, каким, к примеру, был мой отец. Он после твоих рассуждений точно бы в драку полез. Только я тебе честно скажу – мне жалко, что умирают древние обряды и сам великорусский образ жизни. Это было хорошее средство держать людей в узде, в добром смысле этого слова. Может, русский мужик был и не особенно грамотен, но он с детства знал, что надо быть почтительным к старшим, хлебосольным к гостям, умеренным в питии. Садился ли кто за стол, или вставал из-за стола, непременно осенял себя крестным знамением. Попробуй я сейчас перекреститься, или хуже того, помолиться за столом – ведь посмотрят как на сумасшедшего! Русский знал все – с какой ноги первее сапог снимать, как новорожденному имя дать, как по воде на Лаврентия погоду на осень угадать. Жизнь его была определена со всех сторон, так ведь и баловства было меньше! А сейчас? Я по своей работе много езжу по деревням – даже бабы матерятся так, что дым стоит. Куда это годится?

– Это точно, – согласился Демид.

– Ты только не подумай, что я ретроград, монархист и прочая. В стране, где я живу, тоже много всякого отребья, как бы у вас ни расхваливали Запад. Но когда я вижу, что творится в России, мне приходит в голову, что здесь не обошлось без дьявольского вмешательства. В сатану-то веришь?

– Да нет, не верю. По моему, все дьявольское – от людей. Бесовское начало сидит в каждом из нас, хотя и не в каждом проявляется. Таких мерзостей, какие может изобрести человек, ни один Люцифер не придумает. Я думаю, тут вы правы – человеку нужна узда, может быть, и не тугая, но не позволяющая ему совершать насилие, убивать, воровать.

– Философ ты, Дема, однако… На всяк вопрос у тебя целая речь заготовлена. А вот скажи-ка мне – про "русских сатанистов" никогда не слыхал?

– Нет. Это что-то новенькое.

– Это действительно новенькое. Чисто американское явление, скажу я тебе. В Америке ведь модно быть сатанистом, геем или страдать аутизмом. Ах, это ведь так загадочно! Это так возвышает, это выделяет из толпы. Это говорит о принадлежности к избранным. В конце концов, это дает возможность за что-то побороться. Действительно, за что еще бороться в стране, в которой все зажрались, если не за права несчастного Сатаны! Люди не понимают, с чем они играют! А в Канаде появились еще и "русские сатанисты". Колдуны, по-нашему. Эти идиоты считают, что вступать в союз с Дьяволом, наступая правой пяткой на святой крест, бормотать богохульства на ломаном русском и портить настроение православным в храме, стоя спиной к алтарю – гораздо таинственнее и аристократичнее, чем делать то же самое на европейский манер.

– А у нас все только говорят и пишут, что колдуны – хорошие, славные такие ребята, порчу снимают, домовых выгоняют, любовь привораживают, в Бога верят. Без колдунов сейчас – ни ногой.

– Знаю, читал. Это не колдуны. Шваль болотная.

Демид вспомнил историю, которая произошла с ним однажды. На кафедру, где Дема работал ассистентом, повадился ходить мужичок. Он был неопрятен, бородат, лысоват, в мутно-зеленых глазах его горел ненормальный огонек. Не любил Дема таких людей. Этот называл себя колдуном, шлялся по комнатам, всюду совал свой острый нос и нудно выклянчивал всякие фетиши – крокодильи зубы, шакальи глаза, сушеные цветки аконита и прочую подобную дрянь. Его где-то шугали, а где-то и вежливо объясняли, что таковых предметов на кафедре не водится. Однажды поганец, обозленный отказами, пристал к девчонкам-лаборанткам, обещая им всяческие несчастья, размахивая руками и бормоча ужасные непристойности. Девчонки подняли визг и Демид, пересилив брезгливость, пошел разбираться с обнаглевшим кудесником. Он открыл дверь лаборантской и вежливо предложил:

– Слушай, мужик, ты мне надоел. Мотай отсюда. Чтобы я тебя тут больше не видел.

Но чародей решил наглеть дальше, выкатил глаза на Дему, и, обдавая его запахом гнилых зубов, проскрипел:

– А на тебе, жеребец окаянный, порчу нашлю лихую. Будет черный сглаз твое кости знобить, тело мучить!

Дема сгреб поганца за лацканы засаленного пинжака, приподнял так, что обшарпанные штиблеты колдуна оторвались от пола, и негромко, но внятно сказал:

– А вот за это – в лоб получишь.

Мужичок хотел крикнуть еще что-то страшное, но взглянул в глаза Демида и осекся. Взор его потух. Бормоча под нос, он выкатился за дверь и больше не появлялся.

Эту историю Дема любил рассказывать в компании и каждый раз она вызывала взрыв смеха. Все начинали рассказывать хохмы о своих встречах с «екстрасенксами», энергоцелителями и колдунами. В Демином кругу таких людей всерьез не воспринимали.

Именно поэтому Демид и не решился рассказать эту историю сейчас – похоже, Николай относился к подобным вещам серьезно.

Демид огляделся. Они просидели целый вечер за неотрывным разговором, за окном стемнело. Меж тем народ в ресторане вовсю гулял. Оркестрик на сцене играл танго, несколько пар исполняли какое-то подобие этого танца, большинство же, обнявшись, медленно передвигались на месте, соблюдая направление по часовой стрелке. У стены столы были сдвинуты – там, очевидно, происходил банкет. Красномордый толстяк в розовой рубашке и сдвинутым набекрень галстуком исполнял роль тамады и безуспешно пытался придать видимость единства застольному коллективу. Атмосфера в зале была пьяно-радушная, в такие моменты можно подойти к любому в зале, завязать беседу и через пять минут уже сидеть с ним в обнимку и вспоминать общих, в неизъяснимой закономерности выявившихся знакомых. Еще не наступило время хмельных разборок и мордобития в туалете, хотя, навострив слух, можно было услышать доносящееся с отдельных столиков извечное российское: "Серега, ты не прав!" как предвестник грядущих катаклизмов. Демид почувствовал явное перенасыщение – и едой, и питьем, и ресторанным шумом, и разговором.

– Николай Игнатьевич, давайте перейдем к делу, – сказал он. – Итак, вы предлагаете мне работу телохранителя для вашей дочери. Вы считаете, что я вам подхожу. Обо мне, насколько я понимаю, вы информированы. В таком случае вы должны знать, что последние полгода я отказывался от всех подобных предложений.

– Что, и мне откажешь?

– Нет. – Демид улыбнулся. – Для вас я сделаю исключение. Я буду с вами работать. Только ради вас.

"Ради девчушки. В ней что-то есть".

– Спасибо, Дема. Мне подходишь только ты. Только ты. Я верил, что ты не откажешься.

– Еще вопрос: что будет входить в мою работу?

– Да ничего серьезного. Будешь забирать ее утром из гостиницы, отвозить на машине по ее делам. Будете, наверное, много ездить по селам – ее работа связана с русским фольклором. Ну, переводчиком будешь, если понадобится. Если ей захочется, отведешь ее вечером в ресторан, или там в дансинг, в театр. Всего два месяца. Устроит тебя такое?

– Устроит.

– Ну и славно. А вообще-то она девчонка славная, приятная. Только постарайся удержать ее от излишних приключений. Она мастер находить неприятности на свою шею, а Россия – все-таки не Канада. Пройдет?

– Пойдет…

Дема замялся. Глупо как-то было сейчас спрашивать о деньгах. Сочтут еще скаредой. Да только Николай Игнатьевич понял его и без слов.

– О деньгах не беспокойся. Получишь на руки чистыми четыре тысячи долларов за два месяца работы. Поверь мне, это очень приличные деньги. Или ты, как истинный русский патриот, предпочитаешь рубли?

– Я, как истинный советский патриот, предпочитаю валюту.

Названная сумма Демиду понравилась. Раньше, когда он подрабатывал в охране, у него водились денежки, и немалые. Но теперь, когда он оставил это опасное занятие и стал жить на скудную преподавательскую копейку, такой заработок казался баснословным.

– Ну что, все ясно?

– Да, вполне.

– Тогда приходи завтра в мой офис, и мы оформим договор. Яна приедет через две недели, так что у тебя пока есть время для отдыха. Можешь съездить куда-нибудь в Сочи.

– Да нет, в Сочи как-то не тянет. В деревне дел полно.

– Отлично. Я жду тебя завтра в девять утра в офисе. Вот моя визитная карточка. От машины опять откажешься?

– Да нет, пожалуй. Надеюсь, у вас не Мерседес?

– Ауди-сотка подойдет?

– Потянет.

– О, это уже знак доверия! Польщен, польщен!

Николай похлопал Демида по плечу и они расстались.

ГЛАВА 4

Следующие две недели Демид посвятил войне. Войне за родную землю с супостатом, посягнувшим на святое. Битва была изматывающей и кровопролитной, противник нес потери, но не сдавался. Новые полчища врагов вставали на смену павшим и теснили Демида, творя свое черное дело и пядь за пядью уничтожая плоды Деминого труда.

Демид воевал с воронами.

Демид любил огородничать и знал в этом толк. На своих шести сотках, где каждая горсть земли прошла через его пальцы, он чувствовал себя настоящим хозяином. Он умело применял и светлое социалистическое учение товарища Мичурина, и порочную, развенчанную партийными конференциями буржуазную генетическую теорию Менделя-Вейсмана-Моргана. И то и другое давало хорошие плоды, мирно соседствующие на обеденном столе, несмотря на непримиримые классовые позиции. Дема был грамотным и трудолюбивым человеком, соседи его уважали. Конечно, случались и неприятности – нежные акклиматизированные растения мерзли и усыхали, на них нападали прожорливые гусеницы, тля и вирусы неизвестной породы. Демид терпеливо сносил пакости, творимые матушкой-природой, и выхаживал своих питомцев.

Той ночью Демид спал беспокойно. Странный сон снился ему. Он бежал по огромному белому полю, падая и проваливаясь по пояс в снег. На нем висело драное рубище, волосы светлыми космами падали на плечи. В руке у Демида был тонкий, леденящий пальцы серебряный меч. "Главное – не открыть грудь, – бормотал он на бегу, – Враг не должен увидеть Знак". Он снова упал, запутавшись в полах своего зипуна. А когда поднял голову, увидел высокого старика. Старец был одет в черный бараний полушубок, вывернутый наизнанку и запахнутый на левую сторону. В руке он держал большой посох с острым железным крюком на конце. Желтоватая борода растрепалась на ветру, черные глаза из-под кустистых бровей смотрели властно и зло.

Демид попытался встать, но старик вытянул когтистую руку и неодолимая сила придавила Дему к земле. Он ткнулся носом в снег.

– Лежи, пес, – сказал старик. Голос его оказался неожиданно высоким, с визгливой хрипотцой. – Скрычу я: розынься земля, росступисе на триста локтей и оттоль выйди вороны черны числом тьма. Пристаньте сему человеку, рабу Демиду, вороны черны, клюйте глаза его ясны, сердце его ретивое, во все семдесять жил, семдесять составов. Тем моим словам замок, а ключ у самого сатаны в коленех. Во веки веков!

Он взмахнул рукой и бросил Демиду в лицо горсть черного порошка. Демид прищурил глаза, ожидая, что их припорошит едкий пепел. Но пыль чудесным образом зависла в воздухе и осела на снег, не достигнув Демида и образовав возле его головы черное окружье. Колдун испуганно отшатнулся и оскалился, обнажив желтые зубы.

Резкий протяжный звук раздался в воздухе – как будто лопнула гигантская струна. И Демид оказался в центре огромной движущейся тучи – сотни черных воронов с клекотом набросились на него. Демид на мгновение оглох от оглушительного грая, биения крыльев, в мельтешащей черной метели нечем было дышать. Он перекатился на спину, и, держа двумя руками серебряный меч, описал им в воздухе крест. Птицы с криками разлетелись в разные стороны…

Демид резко открыл глаза и проснулся. Сердце его бултыхалось где-то в животе, кожа покрылась липким холодным потом, руки саднило. Демид поднял руку и увидел на ней несколько свежих кровоточащих царапин, словно нанесенных когтями. Громкий шум, разбудивший Демида, казалось, шел со всех сторон. Но через несколько секунд, стряхнув остатки сна, он понял – вороний галдеж раздавался с его огорода.

Демид натянул штаны, подскочил к двери и осторожно приоткрыл ее. Ему казалось, что в продолжение сна гигантские черные птицы набросятся на него. Но нет – это были обыкновенные деревенские вороны, серые и наглые. Два десятка их кружилось над огородом, бросаясь к земле и снова взмывая вверх. Демины посадки представляли собой жалкое зрелище – вырванные с корнем, исклеванные и загаженные ростки лежали на земле как искалеченные дети.

Демид, взвыв от ненависти, схватил камень и запустил им в птицу, тупо клевавшую гороховую поросль в двадцати шагах от него. Удар получился метким, ворону отбросило, она с клекотом закрутилась по земле. Демид, не помня себя от ярости, начал расстрел всем, что попадалось под руку. Через пять минут птицы покинули поле боя, оставив на огороде три черных изломанных трупика.

Дема, как мог, подлечил искалеченные растения, хотя ущерб был ужасен. Он уже забыл о злосчастном сне, но пребывал весь день в раздраженном состоянии. Успокоился только к вечеру, после того, как помог отладить соседу Лехе забарахливший радиоприемник и выпил с ним изрядное количество водки.

Наутро вороний налет повторился. На сей раз Демид не стал позорно лупить нечисть камнями, а побежал к Лехе за дробовиком. Они устроили оглушительную артиллерийскую канонаду, взбудоражив похмельную с утра деревню. Вороньи тела усеяли поле брани, но на следующее утро все повторилось по-прежнему. Птицы пикировали на грядки как истребители, с пугающим безразличием относясь к собственной смерти. Количество их увеличивалось с каждым днем. Вороны с неотвратимой точностью появлялись над огородом в предрассветный час и уничтожали все живое на плантациях Демида. Демид пытался закрыть растения толем, но птицы остервенело бросались на преграду, теряя перья и оставляя на земле пятна крови.

Лишне говорить, что над другими огородами в деревне ничего подобного не наблюдалось.

Деревенские жители собирались вокруг Деминого забора, курили, почесывали в затылке и обсуждали невиданную напасть. Большинство склонялось к мнению, что это проделки нечистой силы и советовали окропить опоганенное место святой водой. Но Демид отмахивался от таких предложений. Да и спасать, в сущности, было уже нечего. Вся зелень в саду была склевана. Черные каркасы яблонь болезненно кривились над пятнистой, загаженной нечистотами почвой.

* * *

Атаки ворон продолжались семь дней. На восьмой день Демид перебрался в городскую квартиру. Здесь было душно, пыльно, надсадный шум машин доносился из распахнутого окна. Но это было все же лучше, чем тошнотворное воронье галдение и растерзанный труп огорода

Накануне дня встречи с Джейн Демид долго лежал на диване и мысленно представлял себе беседу с ней. Составлял различные варианты разговора, переходя то на русский, то на английский, проклиная себя за тупость и косноязычие. Закрывал глаза и рисовал в воображении эту девушку – говорил с ней, брал ее за руку, гладил по волосам. Джейн представлялась то простой и ласковой, то холодной и официальной, полностью погруженной в научные изыскания и забывшим о существовании мужского пола.

Все получилось гораздо проще, чем представлял себе Демид.

В девять утра Дема вошел в кабинет мистера Эджоу. Николай Игнатьевич сидел за широким столом, уткнувшись в какие-то бумаги. В углу комнаты, в большом кожаном кресле, сидела Джейн. Увидев Демида, она вспыхнула, смущенно улыбнулась и сказала: "Здравствуйте". Голос ее прозвенел в комнате как колокольчик. Демид вдруг почувствовал, что тоже краснеет.

– Доброе утро, господин Эджоу. – сказал он.

– Привет, Демид Петрович. Рад видеть тебя в цветущем здравии и хорошем расположении духа, – Ежов вышел из-за стола и пожал Демиду руку. – Яна, это Демид, твой ангел-хранитель и почетный bodyguard[16]. Прошу если не любить, то хотя бы жаловать. Благословляю вас, дети, на добрые дела. Но только не на ратные подвиги, Джейн, предупреждаю тебя!

Он обнял за плечи дочь, вставшую из кресла. Девушка явно смутилась.

– Моя дочь Яна. Отъявленная авантюристка. Не смотри, что заалелась, как невеста на выданье. Она тебе еще покажет, почем фунт лиха.

– Ну, папа!

– Ладно, ладно. С Богом, ребята.

Ежов вышел из комнаты. Демид молчал, не зная, как начать разговор. Джейн уперлась взглядом в верхнюю пуговицу его рубашки и никак не могла поднять глаз. Уже не та девчушка-подросток, с которой Дема встретился полмесяца назад на пыльном шоссе. Девушка была удивительно хороша собой – приятный славянский овал лица, аккуратный нос, большие голубые глаза и чувственный красивый рот. Она загорела, веснушки на носу придавали ей очаровательную непосредственность.

– Вот, Демид, как все получилось. Даже не верится, что вы будете работать со мной. Спасибо, что согласились. – Она заговорила на русском и русский ее оказался совсем неплох, только небольшой акцент выдавал иностранку.

– Джейн… Привет, Джейн… – Он подал ей руку и она взяла ее в свою теплую ладошку. – Зови меня на ты, хорошо? А то я каждый раз вздрагиваю, когда слышу это "вы".

– Хорошо. Тогда ты не зови меня Джейн. Меня зовут Яна. Это мое натуральное имя.

– Натуральное?

– Ну, правильное, природное. Natural. [17] Природа хочет, чтобы меня звали Яна.

– Замечательно. Я согласен с природой. Это имя тебе идет.

Яна рассмеялась. А Демид почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Боже мой! Он держит эту девушку за руку и она улыбается ему. Он будет катать ее на машине по городу и ходить с ней в театр. И за это удовольствие он получит еще и четыре тысячи долларов. Целое состояние!

"Господи, вот лучшее подтверждение тому, что ты существуешь на свете. Благодарю тебя, Боже, что ты не оставляешь меня в заботах своих и прошу, удержи меня от греховных мыслей. Ибо они бродят во мне в невероятном количестве. Аминь".

– Демид, – прервала его эйфорический полет Яна, – нам предстоит очень много дел. Пойдем.

– Куда?

– Сперва кушать. Ты ведь голодный?

– Ага. – Дема счастливо кивнул.

– Пошли.

– Яна, ты замечательно говоришь по-русски. Правда.

– Я разговариваю на этом языке всегда, с детства. Разве не заметно?

– При нашей первой встрече я этого не заметил.

– Это был тактический прием. – Яна посмотрела с хитрецой. – Я смоделировала острую ситуацию. Тебе не понравилось?

– Хм… Ты и вправду хулиганка! Ну, а если бы это был не я, чем бы это могло кончиться?

– Это мог быть только ты. Та встреча не случайна. Хотя я поняла это не сразу.

– Вот как? Звучит таинственно… И что же дальше?

– Я расскажу все подробнее потом.

Они вышли на улицу. Яна подошла к знакомой "пятерке" и похлопала ее по обшарпанному капоту.

– Узнаешь мою машину?

– Это не машина. – Дема скривился. – Это чучело машины! Откуда ты выкрала это? Из музея, из отдела палеолита? Давай вернем это обратно. Пусть стоит там, в музее вымершей фауны, пылится дальше между мамонтами и шерстистыми носорогами…

– Это наш автомобиль. У нас нет другого.

Демид почувствовал себя глубоко несчастным. Он-то уже представлял себя за рулем какого-нибудь "Вольво", правая рука на нежном колене… нет, предположим, на рычаге автоматической коробки передач. Затененный кожаный салон с кондиционером, электронная система управления. Диззи Гиллеспи томно извлекает свинг из своей трубы через колонки квадросистемы… А что ему предстояло сейчас? Валяться в дорожной пыли под этой колымагой, заправляя на место вывалившиеся кишки?

– Ну, твой папа…

(СКВАЛЫГА!!!

Не сказал. А был бы прав. Стеснительность помешала)

… не понимаю я твоего папу! – Дема почесал в затылке. – О чем он думает? Телохранителя тебе нанял, а о нормальной машине не позаботился! Сам-то на Ауди ездит…

– Демид, не расстраивайся. Это не такой уж плохой автомобиль. Мне говорили, что он очень подходит для российских дорог. Кроме того, за две недели его хорошо отремонтировали.

Особой уверенности в ее голосе не было.

* * *

Утро было по-июньски ясным, и день обещал быть жарким. Небо понемногу теряло голубизну, покрываясь белесым солнечным маревом. Но на волжском откосе, куда приехали Демид и Яна, было зелено, огромные вековые липы давали приятную колышущуюся тень. С высоты Дятловых гор на много верст был виден низкий левый берег Волги, с его извилистыми заливными лугами, пересеченными тонкими коричневыми ниточками дорог. Яна показала рукой:

– Мы поедем с тобой туда. Только гораздо дальше, на север, в страшные керженские леса. На поиски приключений.

– Здорово. Слушай, а зачем нам эти леса? Бывал я там и не нашел ничего страшного – кроме, разве что, десятка облезлых волков. Давай лучше махнем в Австралию ловить крокодилов. Вот уж страху-то натерпимся!

– Нет, в Австралии я уже была. Мне туда не нужно.

Демид завистливо вздохнул. В Австралию хотелось нестерпимо.

На завтрак заказали курицу-гриль, поджаренную до канцерогенного хруста, сок и мороженое. Яна явно не считала калории и не боялась испортить свою прелестную фигурку. Ее волновали другие проблемы.

– Демид, давай оставим шутливый тон. Я понимаю, что вещи, о которых мы сейчас будем говорить, для тебя непривычны. Но ты должен поверить, что этого зависит судьба очень многих людей. Я очень прошу тебя, Демид.

– Хорошо, хорошо, Яна. Ты не думай, что я всегда такой болтун. Я могу быть и серьезным. – Демид придал лицу умное выражение.

– Вы с отцом уже начали разговор о колдунах. Скажи мне еще раз: что ты о них знаешь?

– Да что о них знать-то? Развелось сейчас колдунов, как собак нерезаных – потомственных и самочинных, даже какие-то магистры колдовского ордена. Забавно! Жил себе человек, жил, работал дворником или, к примеру, радиоэлектроником. И вдруг стал колдуном. Сначала я никак не мог понять этого, считал простым шарлатанством. Но после некоторых размышлений решил, что это – все же вещь объяснимая и для человека вполне естественная. Человек ведь так устроен: надо ему во что-то верить. А человек больной, сломленный недугом, склонен к вере в сотню раз больше, чем здоровый. Он подсознательно ждет чуда. Он напридумывал себе половину болезней сам. Он ежеминутно прислушивается, не екнет ли сердечко, не заноют ли косточки. Ах ты, батюшки! Рак, наверное! Или сглаз, порча окаянная! Таких людей плохо лечат таблетки. Им нужно слово. А еще лучше – все то, что связано с какими-нибудь обрядами: размахивание руками, заговоры, свечи и прочие мистические штучки-дрючки.

– Не все так просто…

– Подожди, подожди, Яна. – Демид улыбнулся. – Дослушай меня до конца. Я не говорю, что все колдуны – негодяи и шарлатаны. Вовсе нет! Есть среди них и профессионалы, да вот только профессию эту я недолюбливаю. Я признаю, что существует явление, которое можно назвать мистическим, волшебным воздействием. А можно назвать его и простым психическим внушением – с какой точки зрения посмотреть. Но действует оно только на людей, которые в это верят, которые хотят, чтобы это на них подействовало. И совершенно не действует на тех, кто в это не верит. Вот в чем дело-то!

– Но ведь на верящих-то действует! Как ты можешь это объяснить?

– Человек – хитрая машинка, устроен он непросто. Тот, кто создавал когда-то человека, сконструировал его достаточно умно. Встроил в него механизм самовосстановления. Да только человеку ничего об этом не сказал, когда выгнал его из рая. И теперь в любом человеке есть умение излечить свои болячки и преодолеть душевный недуг свой. Есть дар божий. Проблема в том, что большинство людей до этого умения добраться не может. Может быть, от незнания, но чаще всего – просто от душевной лености. Гораздо проще, когда придет кто-то извне – сильный, умный, зловещий. Он наговорит древних слов, нагонит страху. И включит, так или иначе, твой механизм самоисцеления, заржавевший от бездеятельности.

– Откуда ты это знаешь?

– Можешь мне поверить. Я не мистик. Я – юный натуралист с двадцатилетним стажем. Кандидатскую защитил. Работа у меня такая.

– Нет, подожди… – Яна упрямо мотнула головой. – Мы же о колдунах говорили! Колдуны, они…

– Да не все ли равно! Колдуны, бодуны… Говорю тебе: все эти заклинания – только внешний толчок для подключения собственных резервов организма. Можно делать это по телевизору, даже по радио – эффект все равно будет. А уж к какой форме магии обратиться – зависит от самого человека. Если это индивидуум с высшим образованием, с неизжитыми остатками материализма в душе, то для него, как бальзам для сердца – разговоры об энергетике, биополе, всяких там микролептонах и экстрасенсорике. А для простого человека все это – китайская грамота. Ему попроще нужно идею, покондовее! И вот появляются народные колдуны, недобитые при культе личности. Они действуют ворожбой, крестом и молитвой. Современный колдун – это не сатанинское отродье. Он в газету интервью дает, клянется, что он – хороший, добрый и ласковый. Ему хочется верить. Но, по моему, все это не сверхъестественное, а просто психическое воздействие. Вот что я обо всем этом думаю.

– Да, ты, наверное, прав. – Яна задумчиво покачала головой. – Но то, ради чего я сюда приехала, не имеет к этому никакого отношения. Те люди, о которых ты говорил, которые лечат людей заговорами и именем Божьим, не являются колдунами. Во все века их называли знахарями. Знахарь всегда обращался к Богу, и ни за какие деньги не согласился бы назвать себя нечестивым именем колдуна. Просто сейчас люди забыли, что есть что, и готовы назвать себя хоть инопланетянами, лишь бы произвести побольше впечатления. Я напомню тебе старое русское определение: колдун – это человек, продавший душу дьяволу.

– Ага, понятно. Значит дело лишь в классификации?

– Прочитай-ка вот это.

Яна достала из сумки папку. В ней обнаружился старый, пожелтевший, но аккуратно сохраненный лист, вырванный из книги и напечатанный затейливым старорусским шрифтом. Демид погрузился в чтение.

«Когда христианская религия вступила в свои права, тогда изменился древний строй и быт народов, и борьба завязалась между одряхлевшим язычеством и христианством, по поводу новаго вероучения. Здесь все пришло в колебание и открылась самая благоприятная почва для развития всего чудеснаго и сверхъестественнаго. Как в язычестве жрец был посредником между богами и человеком, так в христианстве колдун (или, что то же самое, ведун, ведьмак) – есть лицо посредствующее между людьми и духами, которых христиане называли нечистыми, или злыми, сопричисляя их к обитателям ада, подвластным дьяволу, за их злыя направления против людей. Колдун мог обращаться к злым духам с тем, чтобы причинить то или другое зло человеку, так как духи тьмы или дьявол неспособен на добро, потому, что сам он злой враг творения Божия, всегда готовый к разрушению Его создания. Эти злоумышенныя люди отрекаются от Бога и царствия небеснаго.»

Далее в листке перечислялись злые деяния, которые мог совершать колдун, рассказывались народные приметы, по которым можно было отличить колдуна от простого христианина. И, наконец, говорилось о смерти колдуна:

"Есть поверье в народе, что покуда колдун не передаст свою волшебную силу, земля его не принимает. Это явление происходит оттаго, что заключил он договор с нечистою силой, и та его мучит, не оставляя и требуя, чтобы нашел ей новаго хозяина. Бывали случаи невольнаго становления колдуном, когда умирающий ведьмак отдавал силу вреда с ковшом воды или, к примеру, с веником, взятым у него дитем по незнанию. В случае же, когда колдун не передал никому свой тайны, нечистая душа его не может найти успокоения в смерти, и он по ночам выходит из могилы, вводя в смятение чувств добродетельнаго христианина.

Обыкновенно, чтобы колдун лежал спокойно в могиле и не тревожил живых, вонзают трупу между лопаток осиновый кол и тем, по мнению народа, посещение колдуна прекращается".

На этом страница обрывалась.

Демида поразила обыденность, с которой неведомый ему автор писал о колдунах – как будто они встречались ему каждый день.

– Ты все понял? – спросила Яна.

– Да. Ну и что с того? Предположим, я уяснил, что такое настоящий колдун, и чем он отличается от знахаря. А суть-то, суть в чем? Мне в принципе все равно, колдун или знахарь, или черт с рогами. Ты что, занимаешься русским фольклором?

– Нет, я занимаюсь колдунами. Как раз теми самыми, настоящими.

– Так, понятно. – Демид нахмурился. – По глазам вижу, что ты в них веришь.

– Я тоже в них не верила. Но мне пришлось столкнуться с ужасными обстоятельствами, и я убедилась, что злые колдуны существуют.

– Хорошо. Едем дальше. Пока я не спрашиваю о цели твоего путешествия, но ты должна считаться с тем фактом, что я в колдунов не верю. Ты не боишься, что это может стать серьезным препятствием? Проще говоря, гожусь ли я тебе в помощники?

– Ты в них тоже поверишь.

– И как же ты меня заставишь?

– Да очень просто. Я вижу, что ты – человек сугубо реальный. Ты можешь поверить только в то, что потрогаешь своими руками. И как раз это дает мне уверенность в том, что ты станешь моим союзником. Если ты увидишь нечто, выходящее за рамки твоих привычных представлений, ты не будешь говорить, что у тебя галлюцинации и такого быть не может. Ты просто воспримешь это как факт. Так?

– Да, пожалуй так.

Это действительно было так, и Демид не мог не признать это. И признать это было не очень-то приятно. Неприятна была Деме твердая уверенность девушки в своих действиях. Она заранее распланировала его поступки, основываясь не на интуиции и вдохновении свыше, как было бы естественно для российского человека, а на точном знании фактов. Как-то не по-нашему это было. Демид представил, как Джейн сидит за компьютером и внимательно просматривает досье на некоего г. Коробова, постукивая длинными ногтями по клавишам. Дема уже не раз сталкивался с подобной расчетливостью со стороны иностранцев, и относился к этому совершенно спокойно, как к должному. Но естественное для иностранки поведение ломало образ милой, беззащитной девушки, который Демид выстроил в своем воображении.

– Ты не обижайся, что я на тебя так наседаю, – сказала Яна, ласково глядя на Демида. – Я думаю, что в будущем ты убедишься в том, что я права. Ты покушал?

Демид, очнувшись, посмотрел на куриные косточки, которые он перемолол зубами как пес. По крайней мере, не перемазался до ушей в жире, и то хорошо.

– Спасибо… Все очень вкусно. – Дема сдержал естественное желание облизать пальцы и культурно вытер их под столом об скатерть.

– Это разве вкусно? Я когда-нибудь угощу тебя тем, что готовлю сама. Говорят, у меня хорошо получается. Папе нравится.

"Интересно, только ли папе? – ревниво подумал Демид. – Хочу, чтобы ты угостила меня завтраком, даже если это будет пережаренная яичница".

– Яна, у меня есть деловое предложение. Давай возьмем бутылочку сухого вина и посидим где-нибудь на откосе. Что толку сидеть в этой стекляшке? Уверяю, что тебе понравится.

– Дема, а как же машина? Я знаю, что за рулем у вас пить нельзя.

– Сегодня нам не нужна машина. Мы поставим ее на стоянку и просто погуляем по городу. Если нужно, проедемся на трамвае. Зайцем. Это очень романтично.

– Зайцем? Это что? Снаружи прицепимся?

– Зачем же снаружи? Изнутри.

ГЛАВА 5

Яна и Демид сидели в парке под сенью большого дерева. Дема прислонился спиной к шершавому коричневому стволу и вытянул ноги. Яна устроилась напротив на толстой коряге, отполированной сотнями сидевших до нее. Она сняла обувь и положила ногу на ногу. Гладкие колени девушки, не прикрытые короткой юбкой, находились на уровне деминого лица и он с трудом удерживался от желания погладить их. По алее гуляли молодые мамаши с колясками. Дышалось легко, молодой летний ветерок шелестел в листве, по траве прыгали светло-зеленые солнечные блики. Выпитое вино растекалось по телу Демида волной блаженной расслабленности.

– Демид, ты слушаешь?

– Да.

– Слушай. Все это началось полгода назад. Зимой. Папа уехал в Россию, и мы остались в доме вдвоем с братом. Его зовут Алекс, по-русски Саша. Ему двадцать девять лет, он не женат. Вернее, развелся. У меня есть еще один брат, Юджин. Женя. У него семья, он живет в другом городе. А я – самая младшая.

– А мама?

– Она умерла пять лет назад.

– Извини…

– Ничего. Однажды я пошла в церковь на воскресную службу. У нас в русской церкви, если нет праздника, народу бывает немного, и все знакомые. И в этот раз все было как обычно. Я стояла недалеко от выхода и все прихожане стояли ко мне спиной. Неожиданно я почувствовала на себе чужой взгляд. В левом крыле церкви, лицом ко мне и спиной к алтарю, стоял пожилой мужчина и разглядывал меня. Знаешь, неприятный такой взгляд, словно тебя раздевают.

Дема кивнул. Представил Яну в платочке, раскрасневшуюся от мороза, с тоненькой свечкой в руках. Просто картинка!

– Я отвернулась от него и попыталась сосредоточиться на службе. И вдруг ощутила, как что-то чужое пришло в мое сознание. Я увидела, как священник скидывает одежду, и остается голым, с толстым белым брюхом. Это было настолько мерзко, настолько непохоже на мои мысли, что меня замутило. Старик, это он заполз в мои мысли! Он стоял уже рядом, сбоку от меня, бородатый, неопрятный. И улыбался – глумливо, похабно. Я прошептала: "Изыди прочь, сатана". Он отшатнулся, как будто я ударила его, и мысли мои очистились. Он пробормотал какое-то ругательство и выбежал из церкви.

Демид с изумлением посмотрел на Яну. Лицо ее покрылось лихорадочным румянцем. Она соскочила со своей коряги и изо всех сил стукнула кулаком по дереву. Кажется, это несколько привело ее в чувство.

– Я попыталась успокоиться. Сказала себе, что это обычный сумасшедший оборванец, которые постоянно толкутся на паперти. Но настроение испортилось, как будто меня облили грязью. И страх. Мне стало страшно… Я больше не могла стоять на службе, поставила свечку и вышла на улицу. Ты представляешь, этот мерзавец стоял и ждал меня! Я сделала вид, что не замечаю его и пошла мимо. Он схватил меня грязной рукой за полу плаща, уставился прямо в глаза и забормотал: "Что, девка, брезгуешь мной? Молодого кобеля тебе подавай?" Я закричала: "Отпустите меня!" и попыталась оттолкнуть его. Но он вцепился в меня, как клещ. "Пожалей старика, девка. Подай денежку на пропитание!" Было очень необычно, что он говорил по-русски. Я знаю всех русских в нашем городке, в основном это люди состоятельные. Чтобы русский у нас опустился до нищенства – такого сроду не бывало. К тому же нищие в Канаде выглядят совсем по-другому. Это профессиональные бездомные, их ни с кем не спутаешь. А этот словно сбежал из России – таких, как он, я видела разве что в кино. Я бросила ему монету, вырвалась и пошла прочь.

Яна плюхнулась на землю рядом с Демидом, сделала большой глоток из бутылки, закашлялась. Проходящие по аллейке люди бросали на нее любопытствующие взгляды, но она не обращала на это внимания.

– В ту ночь я плохо спала, мне снились кошмары. Среди ночи с улицы раздался жуткий вой. Я вскочила и подбежала к окну. Но на улице было темно, мне так ничего и не удалось разглядеть. Заснуть я уже не смогла. Когда начало светать, я преодолела страх, оделась и вышла на улицу. От нашего крыльца по снегу тянулся кровавый след, он вел к большому дереву, которое росло у дороги. Когда я увидела то, что висело на дереве, то закричала, как сумасшедшая. Из дома выбежал мой брат, но я ничего не могла сказать, только плакала. На дереве висел мой кот Тим. Мой любимый кот, ласковый и пушистый. Кому он помешал? Он был прибит гвоздями к дереву! Он был распят, как Иисус! Страшная, уродливая пародия на распятие. Бедный мой кот! Он был весь в крови, в бурой засохшей крови, а живот его был распорот, и кишки свисали до земли. Брат снял Тима и закопал его. Я не могла видеть это. Только через несколько часов мне удалось привести себя в порядок и я отправилась в полицейский участок. Я думала, что там все всполошатся, когда услышат о такой бессмысленной, невероятной жестокости. Но никого это не взволновало. Молодой полисмен, с которым я разговаривала, спокойно посмотрел мне в глаза и сказал: "Я очень сочувствую вам, мисс. Очень жаль, что убили вашего кота. Я даже знаю, как это выглядело. Его приколотили гвоздями к дереву на высоте три фута. Живот распороли, а кожу с головы содрали". Я была ошеломлена его информированностью: "Откуда вы знаете?" "Третий случай за последний месяц, мисс. И пятнадцатый, если не ошибаюсь, за год. Какой-то извращенец убивает кошек. Кошек, к счастью, а не людей. Так что отдельного дела я заводить не стану, а только приобщу ваш случай к другим, уже имеющимся. Не переживайте, прошу вас. Следствие уже ведется".

Джейн была неплохой рассказчицей. Она живо, в лицах изображала людей, подражая их говору, и Демид представил их, словно они стояли перед ним – старик-нищий в обносках из канадской помойки и чернокожий сержант, медлительно перекатывающий во рту жвачку.

"Кино. Вот на что это похоже".

– Я была потрясена: пятнадцать убитых живых тварей, и никто не бьет тревогу! Но когда я заявила об этом полисмену, он доверительно сказал мне: "Простите мисс, насколько я догадываюсь, вы – русская?" "Да, ответила я". "Тогда вы должны знать об этом больше меня. Это типичный почерк "русских сатанистов". Все убитые кошки были "русскими", если можно так выразиться. Впрочем, таким же способом убивают еще и коров, и овец… Это омерзительно. Но все же жертвы – животные, а не люди. В наших интересах поймать этих негодяев. Но увы, пока мы не можем ничего сделать. Еще ни один мерзавец не покусился днем на кошку, нагло приколотив ее к дереву на глазах у хозяйки. Все делается ночью. А что нам достается – кошачьи трупы? На них, знаете ли, отпечатков пальцев не остается. Извините".

Так я впервые узнала о "русских сатанистах". Я решила, что это шайка местных пакостников. Знаешь, у нас много таких. Подростки сходят с ума от безделья. Курят марихуану, красят волосы в зеленый цвет, читают непотребные книги. Воображают себя поклонниками дьявола. Для таких прибить к дереву десяток кошек – невинное развлечение. И я немного успокоилась.

Но неприятности на этом только начались. Сначала в нашем доме появился отвратительный запах. Он шел отовсюду, изо всех щелей, никакое проветривание не помогало. Начало заедать замки, они закрывались намертво, хотя никто к ним не прикасался. Пришлось снять все внутренние замки и задвижки в доме. Двери начали отчаянно скрипеть и хлопать сами по себе. На полу в спальне отца появилось огромное кровавое пятно. Один раз утром я обнаружила, что тяжелый шкаф ночью бесшумно сдвинулся на шесть футов и забаррикадировал дверь. Мне пришлось выбираться через окно. Наконец, однажды ночью большой ворон влетел в мое окно, со страшным громом разбил стекло, и тут же сдох у меня на кровати. Мы с братом уже не могли жить так. За неделю дом превратился в скопище кошмаров! Я стала настоящей неврастеничкой, пугалась любого шороха. Саша, человек сильный и выдержанный, стал спать с револьвером под подушкой. И у меня созрело вполне естественное решение – обратиться к священнику и окропить дом святой водой.

В то утро я направилась к церкви, полная решимости отстоять свой дом от кого бы то ни было – хоть от шайки преступников, хоть от нечистой силы. Погода была морозная, солнечная. Я шла и думала: "Все будет хорошо, ведь есть же Бог, и он защитит меня". Оставалось несколько минут ходу до церкви. Вдруг я запнулась на ровном месте и полетела носом в сугроб. Я встала и оглянулась. Дорога была абсолютно ровной, и непонятно, обо что я умудрилась споткнуться. На улице никого не было. Я отряхнулась и пошла дальше. Но через несколько шагов снова полетела вниз лицом – как будто кто-то дернул меня за ногу. Я очень испугалась и побежала к церкви изо всех сил. Через несколько секунд меня буквально подкинуло и я упала – чуть голову не разбила. Я перевернулась на спину и увидела того самого оборванного старика. Он стоял рядом и гнусно ухмылялся. Я закричала: "Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое, ради Бога! Оставьте меня! Я ничего плохого вам не сделала!" Он посмотрел на меня презрительно. Знаешь, что он сказал? "Никуды ты теперя не денешься, голуба! Здеся ты у меня. Денежка-то, вот она!" Он раскрыл ладонь и я увидела тот злосчастный двадцатипятицентовик, который я кинула ему как милостыню. Потом он нагнулся ко мне, положил руку на грудь и заговорил. Я попыталась встать, но не могла даже пошевелиться. Потом мне стало очень больно, и я потеряла сознание…

Очнулась я уже в постели, в больнице. Рядом сидел Саша. Милый мой брат… Он так выручал меня и поддерживал. А главное, он мне верил. Мне ведь никто не верил, Демид! Ты, наверно, и сейчас считаешь, что я плету какую-то небылицу?

– Да нет, что ты, Яна. Я тебе верю. Честное слово.

– Саша сказал, что меня нашли на улице, в полумиле от церкви, я лежала без сознания. Сколько я так пролежала? Никто не знает. Конечно, я сильно простудилась. Врачи поставили мне диагноз: пневмония. Я очень плохо себя чувствовала. Я умирала. Меня лечили антибиотиками, делали много раз в день инфузии в вену. Но ничего не помогало. Я задыхалась. А главное, я боялась спать. Стоило только мне заснуть, как начинали сниться жуткие кошмары. Врачи говорили, что я скоро миную кризис, поправлюсь, но в их глазах я видела свою близкую смерть. А я не могла позволить себе сдаться и просто умереть. Я боялась попасть в ад – тот самый, что снился мне в кошмарах.

И я сбежала из больницы. Вечером, когда сменялись медсестры. Я потихоньку добралась до выхода, там меня ждал брат. Он посадил меня в машину и отвез к знахарке. Ты вот смеешься над знахарями, а она спасла меня. Если бы не она, я бы давно уже умерла. У меня действительно не было болезни, которую можно бы было вылечить лекарствами. Это было гораздо хуже.

Демид встал, расправил затекшую от неудобной позы спину. Яна глядела на него, не отрываясь. И он увидел в ее голубых глазах, где-то на самом донышке, незатихшую пережитую боль. Нельзя было сказать по этой красивой загорелой девушке, что полгода назад она была высохшим дистрофиком с горячечным румянцем на щеках, но глаза ее не лгали.

– Это была очень образованная женщина. Она редко занималась знахарством, никогда не афишировала свое умение и не брала за лечение денег. Но она была потомственной русской знахаркой, единственной настоящей во всем нашем округе. Саша отвез меня к ней, хотя она жила в другом городе, и нам пришлось проехать шестьдесят миль. Я даже не помню, как мы добирались. Я впала в бредовое состояние. Но когда Саша внес меня на руках в ее дом, я очнулась. Эта женщина просто излучала добро. Я не знала, сможет ли она мне помочь, но мне сразу стало легче. В ней не было совершенно ничего таинственного. Это была обыкновенная представительница среднего класса. Но она знала. Она поняла, что со мной случилось, лишь только бросила на меня первый взгляд.

Знахарку звали Надя. Не Надежда, а так вот коротко и ласково – Надя. Увидев меня, она всплеснула руками. "Ой, доченька, худо тебе. Не простая это болезнь, не вылечат ее доктора. Злой человек наложил на тебя чары – как стальные оковы, они сжимают душу твою бедную и не дают вздохнуть. Наслал он на тебя лихорадку лютую – трясавицу. Кто же это сделал такое? Не видела ли ты худого человека, доченька? Не давала ли ему чего?" Я прошептала: «Старик. Дала ему монетку». Надя охнула: "Да что ты, милая! Разве можно так делать? Это ведь был колдун, злой ведьмак, гореть ему вечно в аду! Никогда ничего не бери от таких людей и ничего им не давай, как бы ни просили. Он ведь не монетку, он власть над тобой взял!"

Она попросила Сашу выйти, раздела меня и внимательно осмотрела. И вдруг побледнела, как мел. Она едва не упала в обморок – она увидела на моей коже нечто, что потрясло ее до глубины души. Она перекрестилась и прошептала: "Свят, свят". Но она была сильной женщиной, эта Надя. Она взяла меня за руку и сказала: "Смогу я тебе помочь, изгоню лихорадку злую Огнею да сестер ее Ломею и Корношу. Будет тебе избавление, красна девица. Попей вот завара душистого травяного да спи-поспи…" Под ее шепот я заснула – впервые за много дней спокойно, без кошмаров…

Демид сидел на поваленном дереве и слушал Яну, полностью отключившись от окружающего. Внезапно он уловил тонкий запах в воздухе – мистический аромат сжигаемой смолы. Запах становился сильнее, а окружающий мир потерял четкость. Кусты, деревья задрожали, растворяясь во мгле, и Демид вдруг обнаружил, что стоит в большой полутемной комнате, освещенной прыгающими язычками свечей. Видение было настолько реальным, что он зажмурил глаза и снова открыл их, ожидая увидеть привычный пейзаж зеленого парка. Но нет – перед ним были стены, увешанные пучками душистых трав, большой иконостас в углу, плотно зашторенное окно. У стены стояла большая кровать, на ней лежала обнаженная худая девушка, до пояса укрытая одеялом. Длинные белые ее волосы рассыпались по подушке, тонкие руки лежали поверх одеяла. У икон на коленях стояла женщина в длинной полотняной рубашке. Сперва Демид не слышал ни слова, но постепенно появился голос, словно кто-то медленно поворачивал ручку настройки звука:

– …и святыи архистратиги Божии: Михаиле, Гаврииле и святыи Кузьма и Демьяне, и святыи девять мученик, и преподобный отец Сисиний и все святыи, избавьте рабу Божию Яну от всякой болезни, от лихорадки, огневиц, трясовиц и утренних, костоломных, жильных корчуньев, и изгоните из сей рабы Божьей Яны изнутри живота и сердца ее. Крест – бесам язва, крест – трясовицам изгнание… Аминь.

Демид осторожно дотронулся до распятия, висевшего на стене, пытаясь убедить себя в реальности происходящего. Но рука прошла сквозь крест бесплотной тенью, не задев его. Демид деликатно кашлянул, пытаясь привлечь внимание, но ни звука не раздалось в комнате. Женщина поднялась с колен, не видя Демида и не ощущая его присутствия. Знахарка подошла к спящей девушке, обмотала ниткой несколько длинных соломин и зажгла их, обнося дымящий пучок вокруг головы больной и нашептывая бесконечные заговоры.

Демид бесшумно подошел к кровати, и поглядел на Яну. На ее левой груди, прямо над розовым коническим соском, виднелся маленький черный знак – словно паучок вцепился в тонкую белую кожу. Зловещий холодок пробежал от затылка Демы по позвоночнику. Он наклонился, пытаясь рассмотреть метку.

– Слышь, братишка, дай закурить!

Демид услышал голос и видение пропало, словно налетевший злой ветер сдул дымку тумана. Демид снова сидел на поваленном дереве, вцепившись в жесткую кору до боли в пальцах. Он обернулся и увидел человека.

Парень нетвердо стоял на ногах, глядел тупо, мутно, спортивный костюм его был измазан зелеными травяными полосами и разорван на колене. Он пошатнулся, дохнув в лицо Демида запахом перегара, и повторил:

– Браток, ты чо, спишь, что ли? Угости куревом-то.

– Нет курева. Извини, – хмуро пробормотал Демид. Его слегка знобило. Незнакомец раздражал его, он не вписывался в мистическую картину происходящего, безжалостно разламывая ее на куски похмельным реализмом.

– Чо-то я не понял, братишка, – пьяный зло сжал губы, попытался положить заскорузлую руку с грязными ногтями на рукав Демида, но промахнулся, покачнувшись. – Ты ч-чо, зажал?

– Зажал, – холодно ответил Демид, – Еще вопросы есть? Или сразу в морду?

Парень осекся, примирительно помахал перед собой ладонями.

– Лан-но. Понял. Ты чо, мужик, обиделся? Не, ты не думай. Все нормально. Башка трещит, б… Вчерась дали хорошо… Щас пацаны за пузырем сбегают. Серега пошел. Слышь, братишка, махнем по маненькой?

– Нет, не буду.

– Я не понял. Ты чо, не уважаешь, что ли?

– Слушай, братишка, иди, а? Ты видишь, я занят.

– Ага! – мужик пьяно подмигнул. – С телкой разговоры ведем, вино пьем, со мной не хочем. Ну-ка, чо у вас тут? Кислятина, што ли?

Он нагнулся к полупустой бутылке, стоявшей на земле, и поднял ее. Яна неприязненно отпрянула в сторону. Демид раздраженно скривился и отвесил пинка по тощей заднице наглеца. Тот выронил бутылку, вылив остатки вина, и мешком свалился на землю.

– Хватит валяться. Быстро вставай и отваливай. – Демид еле сдерживался, чтоб не навешать придурку хороших затрещин. Он терпеть не мог алкоголиков.

Пьяный медленно поднялся, и скрючившись, ретировался в кусты. Демид виновато посмотрел на Яну.

– Всегда так. Всегда найдется какой-нибудь дурак, который испортит все настроение. Ты не очень расстроилась?

– Да нет. С тобой мне нечего бояться. Ты такой сильный…

"Что со мной произошло? Наваждение? Раньше такого не случалось. Это похоже на галлюцинацию. Но в то же время я уверен, что то, что я увидел, происходило на самом деле".

Порою Дема любил читать книги про всякие мистические штучки. Не то что бы верил всему, что было написано на бумаге, но, по крайней мере, находил это забавным. Теперь же, когда он столкнулся воочию со сверхъестественным, ему жутко захотелось стать материалистом, чтобы найти всей чертовщине физическое объяснение, расклассифицировать, докопаться до причины и устранить, как вредное явление. Он чувствовал, что рациональная база его жизни шатается под ногами и все меньше событий, что происходят с ним, поддаются какому-либо логическому анализу.

– Яна, что за знак увидела знахарка? Это был паучок такой черный?

– Откуда ты знаешь? – Янка испуганно отшатнулась от Демида. – Ты… Ты – телепат, да?

– Психопат я, – пробормотал Дема. – Крыша у меня временами едет.

– Дема, на мне осталось дьявольское проклятие… Знахарка не смогла его снять, хотя и вылечила меня от болезни. Вот, смотри…

Яна смущенно расстегнула две пуговицы на рубашке и отвернула воротник, обнажив уже знакомый Демиду знак. Он несколько увеличился с тех пор, паук стал толще и выглядел увереннее, словно медленно набирался силы, выкачивая ее у девушки. Яна дотронулась губами до уха Демида и прошептала:

– Он растет…

Демид кивнул. Яна застегнула рубашку.

– Тогда я проспала три дня, и, когда проснулась, почувствовала себя здоровой. Но Надя сказала мне: "Не радуйся, доченька. Вылечила я твое тело, но душа твоя не спасена. Лежит на тебе проклятие лютое, замок на нем заколдованный, и его снять я не в силах".

Яна тяжело вздохнула.

– Ты знаешь, если мне не удастся снять заклятие, я постепенно превращусь в рабыню этого человека. Как зомби. Представляешь, буду ходить черная, полуразложившаяся, с пустым взглядом, и пить кровь младенцев…

Яна закатила глаза, оскалила зубы и помахала скрюченными пальцами в воздухе. Демиду стало совсем жалко бедную девочку. Она пыталась сохранить самообладание, но невысказанная черная тоска глодала ее душу.

Она попала в скверную историю, и Демид не знал, как ей помочь.

ГЛАВА 6

Демид и Яна шли вдоль самого берега Волги. Человек в своей ложносозидательной деятельности уничтожил здесь чистые песчаные отмели, замуровал их в сухую бетонную корку. Растрескавшийся белесый панцирь украшали осколки зеленого стекла, окурки и пучки выгоревшей травы, пробившиеся к свету сквозь трещины. На этом жестком матрасе кое-где сидели мальчишки, подставляя солнцу тощие спины. Справа высокий берег поднимался зеленой шершавой горой, нависал над древним краснокирпичным монастырем, настороженно уставившимся башенками церквей в небо. К монастырю поднималась дорога, усыпанная углем и раскрошенными обломками кирпича. По ней изредка проезжали машины, заставляя дрожать знойный воздух.

– Демид, – задумчиво спросила Яна, поддавая ногой гальку, попадающуюся на дороге. – Почему человек так уничтожает природу? Он вообще не обращает внимания на то, что она существует. Он делает все только так, как ему заблагорассудится, и окружает себя какой-то уродливой грязью. Это не только в России, это почти везде так. Человек обкрадывает сам себя, и удивляется при этом, что он несчастлив, что ему тяжело жить. Разве не так?

Демид пожал плечами. Он был дитем урбанистического века, вырос здесь, в этом городе, и никогда не обращал внимания на пыльность и захламленность этого места. Да, действительно – грязновато немного. Но откровенно говоря, это было далеко не худшее место в городе.

"Все дело в привычке. Очень легко привыкнуть к свинарнику. Особенно, если ты никогда не жил нигде, кроме него".

– Яна, – сказал он, – вернемся к нашему делу. Я верю тебе. Как ни странно, верю. Не обижайся, это совсем не просто для меня, ведь я никогда не верил в сверхъестественные силы. Теперь я сказал себе: "Демид, может быть, весь мир сошел с ума, но это существует". Но скажи, Яна, чем я-то тебе смогу помочь? Почему ты решила, что я подхожу? С тебя ведь нужно снять заклятье. Здесь нужен человек, который в этом разбирается – профессионал, так сказать. Насколько я понял, в Канаде таких нет. Тогда мы найдем такого здесь. Обязательно найдем. Мне кажется, наши дальнейшие действия должны заключаться в этом.

– Все правильно, Дем. Мы будем искать такого человека, хотя это намного сложнее, чем ты себе представляешь. Здесь не подойдет ни один знахарь, даже самого высокого ранга. Нужен совершенно особый человек.

– И что же это за человек такой?

– Не знаю.

– Ну ладно, ты не знаешь, как его зовут. Но хоть как он называется? Может, это ремесло какое-нибудь специальное?

– Не знаю.

– И как же ты собираешься искать такого человека?

– Найти его можешь только ты.

– Опять старая песенка! Ну почему только я? Что во мне такого особенного? Я не против, пускай это буду я. Просто я боюсь, что ты заблуждаешься, и я не смогу тебе ничем помочь. Это будет слишком серьезная ошибка.

– Я тебе еще не все рассказала. Со мной случилось еще кое что. И это дало мне ключ к тому, как действовать дальше.

– Давай, рассказывай.

– Я тебе еще не надоела своими бесконечными сказками?

– Пока нет, – тактично сказал Демид. – И это мало похоже на сказку. Это сложная детективная история, и я обязательно должен в ней разобраться, не упустить ничего значимого.

– Хорошо. Тогда слушай дальше. После того, что случилось со мной, я не могла оставаться дома и, как только поправилась, уехала – в Квебек, к своему второму брату, Жене. Помнишь, я тебе про него говорила? Он совсем не такой, как я, или, например, как Саша. Он никогда не станет лезть в авантюры со знахарством. Я не рассказывала ему про наш случай, потому что знала, что он сразу же начнет активную деятельность – обратится в полицию в связи с нанесением его сестре телесных повреждений неопознанным субъектом, или подаст в суд на врачей госпиталя по поводу некачественного лечения и неправильно поставленного диагноза. Сам понимаешь, это не то, что нужно. Поэтому я просто сказала, что приехала погостить на недельку. Жена у него – канадка французского происхождения. Франкофон, как их называют в Канаде. Или франкофонша? Представляешь, они говорят дома по-французски! И Женя, и жена, и двое детишек. А я по-французски ни бам-бам!

– Ни бум-бум.

– Да, ни бум-бум. – Яна улыбнулась. – Я просто не знала, что мне делать, как найти выход из положения. Больше всего я боялась навлечь неприятности на своего второго брата. Я слонялась по городу, заходила в музеи, магазины, но ни на чем не могла сосредоточиться. Тем вечером я возвращалась домой пешком. Было еще не поздно, около шести часов, но стемнело по-зимнему рано. Я проходила мимо фигурной ограды, которая окружала парк. Деревья стояли в снегу, на лапах у них были большие белые подушки… Иногда снег сваливался с ветвей с таким тихим шелестом… как шепот. Знаешь, было так красиво, тихо и безмятежно. – Лицо у Яны приняло мечтательное выражение, глаза стали темно-синими, словно в них отражался тот зимний вечер. – Я стояла лицом к ограде и смотрела на деревья. Мне не хотелось верить, что что-то в моей жизни разладилось, что самой мне угрожает смерть. Все это было так далеко… Вдруг сзади меня раздался негромкий мужской голос:

"Девушка, не оборачивайтесь, пожалуйста!"

И опять на русском языке! От ужаса у меня перехватило дыхание, я попыталась повернуться, но не смогла. Что-то удерживало меня – как в тот день, когда на меня напал колдун. Но только вдруг я почувствовала – сила, исходившая от человека, который стоял сзади, была доброй. Я поняла это – незнакомец не желал мне зла!

"Ну вот и хорошо, что вы успокоились, Яна, – сказал голос за спиной. – Я не сделаю вам ничего плохого. Я разыскал вас, чтобы помочь, хотя это было нелегко. Извините, что не даю вам обернуться, но вы не должны видеть мое лицо".

Голос был тихий, очень приятный и внушающий доверие. Мне показалось, что он принадлежал мужчине лет пятидесяти. Я не могла повернуться и посмотреть на него, поэтому закрыла глаза и нарисовала его в воображении. Я решила, что он высокий, широкоплечий, седой. Очень красивое и благородное лицо. В длинной шубе до пят и высокой бобровой шапке.

– Ну просто Шаляпин какой-то!

– Нет, скорее Шон Коннери.

– Ты так его и не увидела?

– Нет. Может быть, это был маленький рыжий горбун двадцати лет с зубами, как у кролика. Какое это имеет значение? Все равно я всегда буду боготворить и идеализировать этого человека. Он сказал:

"Вам не повезло, Яна. На вас наложил проклятие злонамеренный и очень сильный колдун. Такие, как он, встречаются редко, и большую часть своего жизненного срока они стараются вести себя более или менее прилично, не прибегая к сильным средствам. Но с возрастом, с накоплением в них дьявольской силы, эти люди неуклонно деградируют, теряют разум и становятся бесноватыми неконтролируемыми животными. Такова и эта нелюдь. Имя его – Агей. Очевидно, вы оказали ему сопротивление. Он пришел в крайнее раздражение и обрушил на вас всю свою губительную силу. Он наложил на вас страшное заклятие, какое обычный колдун произвести не в силах. Он осквернил ваш дом, и жить там больше нельзя. А теперь я скажу вам о том, о чем вы еще не знаете. Вы сбежали от Агея в другой город и считаете, что обеспечили себе безопасность. Но для колдуна это не имеет никакого значения. Он с легкостью найдет вас в любой части света. Знаете, что ждет вас тогда в дальнейшем? Если вы ничего не предпримете, брат ваш умрет в безумии через две недели. Другой брат и вся его семья погибнут позже. Вы, Яна, быстро превратитесь в агрессивную и невменяемую старуху. Дом же ваш навеки станет зачумленным местом, люди будут избегать его и рассказывать про него страшные небылицы…"

Я оцепенела от ужаса. Конечно, это могла быть издевательская шутка какого-то прохвоста, который узнал о наших бедах. Но я верила каждому его слову и ничего не могла с собой поделать. Я обратилась к нему на английском. Я не настолько хорошо знала тогда русский язык, чтобы разговаривать на нем. Но он с неожиданной настойчивостью сказал: "Яна, говорите по-русски, пожалуйста. Я совершенно не знаю английского".

– Ага, – задумчиво произнес Демид. – Стало быть, он русский.

– Ну конечно! – Яна посмотрела на Демида, как на слабоумного. – Конечно, он русский!

– И что случилось дальше?

– Он положил в мой карман что-то тяжелое. И сказал: "Эта святая вещь оборонит вас от ведуна. Это средневековый крест господень, почитаемый доминиканскими монахами и освященный, по преданию, самим Святым Домиником. Крест имеет большую силу и отныне вы становитесь его хозяйкой. Он поможет обуздать бесчинства колдуна и уничтожить большую часть его бесовских наговоров. Но само проклятие ни с вас, ни с вашего брата он не снимет. Его не сможет снять и сам Агей, даже если захочет. Ибо сила этого проклятия необычайна. Оно не имеет обратного хода. И будет сохраняться, пока жив Агей".

"Господи, неужели я проклята навеки?", – взмолилась я.

"Да, если смиритесь с судьбой. Но вы должны отправиться в Россию. Ваш долг божий состоит в том, чтобы разыскать некоего человека. Запомните: только тот, кто убьет этого колдуна, может освободить вас от его проклятия".

"И что же это за человек?"

"Этого я вам говорить не должен".

"Ну пожалуйста, скажите хоть что-нибудь! Как же я найду неизвестного мне человека в неизвестной мне стране? Все равно что искать иголку в стоге сена!"

"Полагайтесь на волю Божью, на собственный разум и интуицию. Ищите и обрящете."

Дальше он рассказал мне, как при помощи подаренного креста очистить мой дом от бесовского присутствия…

* * *

Дема и Яна не заметили, как выбрались на Верхневолжскую набережную. Ноги Демида ныли. Очнувшись после спячки, желудок обнаружил свою вопиющую пустоту и подал сигнал тревоги. Дема глянул на часы.

– Мать честная! Уже полшестого! Яночка, милая, извини, что я тебя перебиваю. Ты кушать не хочешь?

– Хочу, ужасно хочу! Быстро веди меня кормить куда-нибудь, а то папе пожалуюсь! Бросил машину, таскает меня по всему городу пешком, да еще и голодом морит!

Они с хохотом ввалились в маленький хлебный магазинчик, напугав пожилую продавщицу, купили большой мягкий батон и тут же растерзали его, рыча от голодного вожделения.

– Дем, я устала. Давай поедем в гостиницу. И не смотри на меня так хитро! Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты предложишь мне прогуляться туда через мост. Или нет! Ты предложишь переплыть Волгу. Полчаса – и мы на месте. Я угадала?

– А что, неплохая идея!

– Я поеду на такси. Можешь плыть сам. Если хочешь, могу тебя взять покататься с собой.

– Конечно поеду. Ишь, чего надумала – одной кататься на такси! Стоит только кому-нибудь услышать твой американский акцент, вся мафия тебе на хвост сядет.

– Нет у меня никакого акцента!

– Яночка, милая! Если бы я заявился в Америку со своим английским и начал утверждать, что у меня нет никакого акцента, что бы ты сказала?

– Что ты больной синдромом Дауна, хотя и очень милый. Нет, правда, в твоем произношении есть что-то от даунов. Ой, не дерись!

– Ну ладно, прощу за то, что милый. Поехали.

* * *

Такси вырулило на площадь, носящую имя Ленина и украшенную его гигантской статуей. Черный бронзовый Ильич гордо вытягивал многометровую руку в революционном порыве – казалось, сейчас он сорвется со своего надоевшего пьедестала и, чеканя многотонный шаг, перейдет Волгу, которая окажется ему по колено. Сзади от фигуры вождя толпился трехметровый металлический народец, символизирующий пролетариат, беднейшее крестьянство и, вероятно, РККА. Сто лет назад эта площадь была заполнена ярмарочными балаганами – красивыми деревянными домиками в русском, китайском, турецком стиле. Со всех концов мира стекалось сюда деловитое племя купцов, они торговали любыми товарами, какие только существовали на свете, и, наверное, считали что так будет во веки вечные. По весне все это ярмарочное безобразие затоплялось разливающейся рекою, и из воды торчали только шпили балаганных башенок, да два величественных собора молча отражались в хмурой мартовской синеве. Но время смахнуло свой разрушающей ладонью этот рассадник человеческих страстей и ныне только витиеватое здание Большого ярмарочного дома напоминало о прошлом. Теперь все здесь было современно, просторно и прямоугольно. Гостиница, в которой поселилась Яна, занимала почетное место по правую руку от Ленина и даже превосходила его ростом, поглядывая на бронзовую макушку сверху с некоторым снисхождением.

Демид первым выскочил из машины, обежал ее и открыл дверцу, с чрезмерным усердием помогая выйти Яне. Она гордо ступила на тротуар, окинула окрестности величавым взглядом и произнесла со страшным иностранным акцентом:

– Спасьибо, малтшик! Отнеситье вещи в мой руум!

Пришлось Демиду подниматься в номер Яны. Далее пришлось сопроводить ее в ресторан и плотно перекусить. Настолько плотно, что, когда с ужином было покончено, Дема чувствовал себя так, словно проглотил футбольный мяч. Это было здорово. Не хотелось думать о предстоящих проблемах, о каких-то нечесаных колдунах, заклятиях, ворожбе и прочей дряни. Нет, Дема определенно был несерьезным молодым человеком и ироническое отношение к окружающей действительности не давало ему глубоко проникнуться сложностью положения.

– Дема, пойдем в номер. Я так и не рассказала тебе все до конца.

– А может, хватит на сегодня? Пивка тяпнем, в дансинг куда-нибудь сходим?

– Перестань ерничать. У меня не получается долго веселиться. Хочется отвлечься, забыть обо всех моих делах, но что тут поделаешь? Я как больная СПИДом – с виду здорова, но знаю, что ношу в себе эту гадость, да еще и боюсь заразить ей кого-нибудь из близких.

Они поднялись в номер. Большая комната была обставлена в советском гостиничном стиле – кровать с подушкой, стоящей домиком, небольшой диван, кресло и журнальный столик. Яна включила настольную лампу, и комната погрузилась в уютный полумрак. Девушка забралась с ногами на кровать и грустно посмотрела на Демида.

– Дем, может быть, действительно на сегодня достаточно? По-моему, у тебя несерьезное настроение.

– Да нет, Яна, все нормально. Прости, если я тебя чем-то обидел.

Демид сел рядом с девушкой, она положила голову ему на плечо. Некоторое время они сидели в задумчивой тишине.

– Ну хорошо. Помнишь, я рассказала тебе о встрече с незнакомцем. Он объяснил мне, как очистить мой дом. А потом… Я вдруг почувствовала, что меня больше ничто не держит и сразу повернулась. Но сзади никого не было. Представляешь, не было даже следов на снегу! Как будто мне все причудилось. Я сунула руку в карман. Крест был на месте. Вот, смотри.

Она достала из сумочки крест и положила его в руку Демиду. Крест был тяжелым и теплым – словно живым. Он был сделан из полированного серебра – чистый и белый. Два простых прямоугольных брусочка без рисунков и надписей. Дема покачал его на ладони.

– Как же ты носишь его в сумке? Его же можно потерять. Украсть, в конце концов, могут.

– Его нельзя украсть. Однажды какой-то воришка разрезал в автобусе мою сумку и попытался его вытащить. Знаешь, как он закричал! Крест обжег ему руку. Этот крест чует плохих людей. И дом мой очистить он мне помог…

– Как это было?

– Я осмотрела всю мою комнату, и нашла на ручке рамы длинный волос, завязанный узлом. Он был не человеческий – какой-то жесткий и странный, как будто собачий или волчий. Я ожидала, что найду его, и знала, что ни в коем случае нельзя дотрагиваться до него руками. Или позволить дотронуться до меня. Потому что он был как живой. Я взяла его пинцетом, а он начал извиваться! Я дотронулась до него крестом и он вспыхнул. И мгновенно сгорел, даже без запаха. Потом я вымыла все в доме и собрала весь сор до мельчайшей пылинки. Все это сожгла в камине, набросав туда цветков пижмы и бузины, плакун-травы, девясила. Пепел выгребла и развеяла в полнолуние в ельнике со словами: "Прими, колдун, свои чары обратно". После этого я сама освятила воду своим крестом, обошла все углы в доме, обрызгала все углы святой водой и трижды прочитала в каждой комнате наговор против нечистой силы. Священника я не приглашала. И ты знаешь, помогло! Я чувствовала, как с каждой отвоеванной комнатой свежий воздух врывается в наш дом, как будто раньше что-то не давало ему туда проникнуть.

А через неделю приехал папа. Я боялась, что с его приездом все неприятности начнутся снова, что Агей попытается причинить зло отцу. Но ничего не произошло. Видно, мой крест оберегал всех нас. Но я знала, что спокойствие это просуществует недолго, и мне нужно собираться в Россию. Я сказала отцу, что собираюсь изучать русский фольклор. Что в будущем поступлю в университет, а сейчас записываюсь на курсы изучения русского языка. Знаешь, как он обрадовался! Он просто прыгал вокруг меня! Он ведь помешан на всем русском. Хочет возрождать здесь старообрядческие общины, церковь в каком-то селе построить. Он даже не знает ничего, что творится с его дочерью. И слава Богу, что не знает. А то он с ума сойдет. Папка у меня замечательный. Понравился тебе?

– Очень, – соврал Демид.

Мистер Ежов был человеком, безусловно, основательным и приятным. Но вот машину своей дочке ненаглядной мог бы и получше дать. Американцы, они все жмоты.

– Ну и славно. Деревенские мужики его тоже очень любят. Они часами могут о чем-то разговаривать, он для них совсем свой.

– Свой в доску. У нас это так называется.

– Свой в… доску? Надо запомнить. – Янка уютно устроилась на подушке. – Дем, расскажи мне что-нибудь, – сказала она сонным голосом. – Только не страшное.

– Ладно… Хочешь, расскажу, как монах Бодхидхарма беседовал с великим императором У-ди? Это не страшно, честное слово.

Яна заснула через пять минут под тихий рассказ Демида. Она свернулась калачиком и лицо ее приняло по-детски безмятежное выражение. Дема прикрыл ей ноги покрывалом – осторожно, чтобы не разбудить. А потом погасил лампу, прилег на диван и сразу заснул.

ГЛАВА 7

Демид проснулся от мягкого прикосновения к щеке. Демид уловил нежный мятный аромат. Демид вспомнил все, что случилось с ним вчера и понял, что счастлив.

Демид открыл глаза и увидел Яну.

С ним случилось то, что он встретил Яну.

Она сидела рядом с ним, на краешке дивана, и улыбалась. На ней была длинная белая майка, а майку украшал рисунок – голубые крылышки с оранжевой надписью "TORONTO FLYERS". Две буковки "R" поднимались соблазнительными бугорками на груди девушки. Майка едва прикрывала длинные загорелые ноги Яны.

Демид понял вдруг, что счастлив не совсем. Что есть еще кое-что, что он может получить, и что сделает его еще более счастливым. Окончательно счастливым.

Если Яна, конечно, захочет.

А она должна захотеть. Она не может не захотеть его.

Но это потом. Потом. Нельзя спешить, потому что счастьем тоже можно подавиться.

– Доброе утро, соня. – Яна наклонилась к Демиду и провела рукой по его волосам.

– Яна… – Дема взял руку девушки и поцеловал ее в ладошку. – Здравствуй, Янка. Значит, ты мне не приснилась?

– Приснилась. Сейчас превращусь в страшное чудовище.

– С голубыми крылышками?

– Вставай, фантазер, – засмеялась Янка. – Я приготовила завтрак.

Демид откинул голову и закрыл глаза.

"О Боже, мечты сбываются. Конечно, это будет пережаренная яичница!"

Он не угадал. Яна соорудила несколько больших бутербродов, переложив колбасу и сыр листиками петрушки. И заварила чай.

Дема сполоснул физиономию в ванной, критически посмотрел на свое отражение в зеркале.

"Да, конечно, не Том Круз. И побриться не мешает. Ладно, двухдневная щетина сейчас в моде!"

Дема бесшумно вошел в кухню. Яна стояла, повернувшись спиной к двери, и смотрела в окно. Мягкий утренний свет проникал сквозь одежду и обрисовывал ее тонкий силуэт. Демид мысленно обвел эту картину в рамку, назвал ее "Девушка, которую я хочу" и повесил на стену в своей комнате.

Яна повернулась, и Демид быстро отвел взгляд, изобразив, что дьявольски заинтересован бутербродами.

– Ну, мистер Холмс, каков ваш план действий? – спросила Яна. Она откусывала от бутерброда небольшие кусочки и запивала их горячим чаем. Взгляд ее был лукавым. Она смотрела на Демида как на забавную зверушку из зоопарка. Так детишки смотрят сквозь толстое поцарапанное стекло на удава, заглатывающего мышь. Дема запихал бутерброд в рот и чавкал, пытаясь запить его чаем и прожевать.

– Ешть ошлишное прежложение. – Дема наконец-то проглотил хлеб и вздохнул свободно. – Берем машину, едем к одному ханурику. Он свихнулся на колдунах и магии. Может быть, он назовет нам пару подходящих людей.

– Ханурик? Это что такое?

– Увидишь – поймешь.

– Дем, – помолчав и собравшись с мыслями, сказала Яна. – Спасибо, что остался со мной переночевать. Мне одной бывает очень страшно.

– Не за что. Это теперь моя обязанность – охранять тебя днем и ночью. Надоем тебе еще до смерти.

– Дема, я спала спокойно? Ничего странного ночью не происходило?

– Нет, вроде бы. А что такое? Что могло случиться?

– Да ничего. Все хорошо. – Яна попыталась изобразить улыбку, но глаза ее не улыбались.

* * *

Они долго петляли по узким улочкам старого Нижнего Новгорода, осторожно переезжая через огромные выбоины, сохранившиеся с незапамятных времен. Большинство домов пережили свой век и вопиюще нуждались в ремонте. Но в самой атмосфере тихих улиц, спрятавшихся в тени тополей, витал неумерший дух российского провинциального гражданства. Многие поколения людей рождались в этих домах, гоняли босоногими пацанами по пыльным обочинам, вырастали, заводили детишек, и незаметно старились. Некогда эти дома принадлежали людям зажиточным – те выстраивали их на зависть бедным соседям, и само строение говорило о солидности хозяина. Отштукатуренный первый этаж с полукруглыми окнами предназначался для кухни, подсобных помещений, а часто и для бакалейной либо скобяной лавчонки. На втором же этаже размещались светелки и гостиная с непременным пузатым самоваром. Выглядывая из окон второго этажа, гордый российский мещанин обозревал окрестности, заполненные мельтешащим людом, и чувствовал себя вознесенным над земной суетой. Увы, за полтора столетия домишки перекосились словно параличные старики. На фоне выступающих за их спинами серых многоэтажных параллелепипедов они выглядели архаично и настороженно. Да и народ жил здесь уже не тот – энергичные жители давно перебрались в новые бетонные кубики и наслаждались горячей водой, канализацией и мусоропроводом. А в обветшавших сырых комнатушках с провисшими потолками ютились старушки, спившиеся мужики, да малоимущие молодые семьи, с отчаянья снявшие по дешевке квартиру и теперь ежечасно бегающие за водой к колонке, чтобы стирать пеленки своего недовольного младенца. Городские власти были не в состоянии расселить отсюда людей и начать новое строительство, ибо в каждой крохотной квартирке оказывалось прописанным такое количество родственников самого разного калибра, что хватило бы заселить целый подъезд девятиэтажного дома.

Демид остановил машину около особнячка, некогда окрашенного в бодрый розовый цвет. Теперь от былой роскоши остались только неровные лишайные пятна, да ажурный козырек над входом, сохранивший один чугунный столб, а с другой стороны подпертый длинным бревном. Покрытие на первом этаже отваливалась большими клочьями, обнажая решетчатую дранку и гнилой деревянный сруб.

Яне, кажется, очень понравилась вся эта экзотика. Она с любопытством озиралась, выйдя из машины. Демид дернул за ручку, и дверь едва не вывалилась из косяка. Дема осторожно приоткрыл ее, из темного коридора потянуло затхлым запахом. Дема поманил Яну рукой и они поднялись по крутой лестнице, настолько расшатанной, что у нее не было сил скрипеть – она издавала только трухлявый шепот. Демид без стука раскрыл дверь, ощетинившуюся космами пакли и крикнул:

– Костя, ты здесь?

Одеяло на диванном матраце, стоявшем без ножек на полу, зашевелилось и высунулась лохматая голова существа неопределенного пола. Худая рука зашарила по полу, нашла очки и водрузила их на нос. Комната была почти свободна от мебели – только вышеупомянутый диван, деревянный стул и сгорбленный письменный стол украшали ее. Везде – на столе, на полу, на подоконнике, лежали книги, газеты, журналы, желтые стопки вырезок. При всей бедности обстановки чувствовался некий порядок, в расположении бумаг был виден смысл, неясная, но определенно существующая цель. Человек, который здесь проживал, не был пропойцей, он просто пренебрегал материальными благами во имя некой идеи.

– Принимай гостей, – сказал Демид. – Познакомься, Яна. Это Константин… – Демид прищурился, пытаясь вспомнить фамилию, но потом оставил это безнадежное дело. – Просто Костя.

– Очень приятно, – мило улыбнулась Яна.

Молодой человек сел на диван, прикрыв тощие ноги одеялом, и смущенно кивнул головой.

– Костя, мы к тебе на две минутки. Нам нужен человек, который хорошо разбирается во всяких колдовских штучках. Дай адресок.

– А я не подхожу? – спросил Костя обиженным тоном.

– Не подходишь. У тебя каша в голове. Давай, давай, шевелись.

Яна укоризненно поглядела на Демида – мол, зачем обижать убогого. Но Дема не собирался тратить целый день на выслушивание костиных бредней, в которых в неразделимый клубок связались НЛО, зеленые человечки, биополе и микролептонные потоки. Он собирался без лишних нежностей выудить информацию и наконец-то заняться делом.

Костя натянул старые тренировочные штаны, смущенно извиваясь под одеялом. Потом встал и подошел к своей священной коллекции.

– Тебя какие колдуны интересуют? Русские? Европейские? Африканские?

– Мадагаскарские! – огрызнулся Демид. – Я же тебе сказал: дай адрес какого-нибудь местного колдуна, и не самого завалящего.

– Хорошо, хорошо, Дема. – Костик начал суетливо рыться в ворохах бумаги и, наконец, выудил потрепанную записную книжку. – Вот, – показал он пальцем адрес. – По-моему, это подойдет. Это бабка Матрена, известная как Мокошь. Живет в двадцати километрах от города. И еще вот этот адрес запиши: это очень умный человек, он может проконсультировать тебя по вопросам магии.

– Спасибо. – Демид записал адреса на бумажке и сунул в карман. На, это тебе. – Он сунул деньги Косте в руку.

– Ой, Дем, не надо. – Костя зарделся. – Ты что, я и так тебе обязан. Ты для меня столько сделал…

– Ничего я для тебя не сделал, если ты так живешь. Бери деньги, а то помрешь тут с голоду. А лучше бросай свою бумажную фанаберию, займись делом. Шизанешься ведь окончательно.

– Дем, ну подожди, я тебе объясню…

– Ничего мне объяснять не нужно. Мы с тобой все выяснили сто лет назад. Если соберешься стать нормальным человеком – звони. Постараюсь помочь. Ну ладно, пока.

Демид похлопал парня по плечу, взгляд его несколько потеплел. Он повернулся к Яне и тихо сказал:

– Пойдем, пока эта избушка не развалилась.

* * *

– Демид, за что ты его так? – грустно спросила Янка.

– Как? Знаешь, сколько я с ним пронянчился? У него же золотые руки, он радист от Бога. Он своими руками может любой "Панасоник" сконструировать и собрать. Еще три года назад у него было все – дом, отличная жена, куча друзей. Но он все это бросил – и ради чего? Ради идиотских штучек, которыми люди морочат друг друга? Не могу я этого понять…

Яна молчала, упрямо сжав губы. Демид несся по загородному шоссе, обгоняя пыхтящие машины и понемногу успокаиваясь. Константин явно не вписывался в его жизненные установки, но не стоило из-за этого так расстраиваться.

"Демид, чего ты добиваешься? – сказал он сам себе. – Хочешь сделать всех людей счастливыми? Ты вбил себе в голову, что являешься самым правильным человеком на свете, а теперь хочешь переделать всех остальных по собственному образцу? Выкинь эту блажь из головы. Все люди устроены по-разному. Каждый выбирает свой собственный путь, и если он предпочитает жить как идиот, пускай так и живет. Не надо лезть к нему в душу и доказывать, что он несчастлив. Он просто избывает свою карму. Ты ведь не Бог, Демид, и не можешь лепить человека по образу своему и подобию. А потому не смей свысока относиться к людям. Помни золотое правило: хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое".

– Хочешь сделать человека счастливым – оставь его в покое, – пробормотал Демид и очнулся. И обнаружил, что несется по дороге с дикой скоростью, полностью утопив педаль газа и обгоняя всех подряд. Автомобили испуганно шарахались в стороны, возмущенно сигналя. Дему прошиб холодный пот. Езда с такой скоростью на машине, у которой в любой момент могут отказать тормоза или рулевое управление – самоубийственное разгильдяйство. Дема резко затормозил и вырулил на обочину.

– Демид, что случилось? – Яна с недоумением смотрела на своего лихого шофера.

– Я даже не заглянул под капот, прежде чем ехать на этой развалине.

Демид вышел из машины и открыл крышку капота. Глаза его полезли на лоб.

– Ничего себе! Янка, что это такое?

– Где?

– Вот это. – Демид ткнул пальцем в железные внутренности жигулей.

– Мотор, я так думаю.

– Это не просто мотор. Это новый мотор! Смотри-ка, сплошное новье. Блестит, как только что с завода. – Демид полез пальцами под масляные шланги, обжигаясь о разогретый металл. – Ничего не течет. Сухо и горячо, как в Каракумах. – Он опустился на четвереньки в дорожную пыль и попытался засунуть голову под машину. – Резина новая… И глушак даже не заржавел. Слушай, что это такое? Опять проделки старого колдуна?

– Демид, что тебе не нравится?

– Мне не нравится? – Демид кряхтя выпрямился. – Да я просто тащусь! Какой-то шутник подменил нашу машину! Взял старый побитый кузов и поставил его на новый Жигуль. Новый, понимаешь, полностью новый!

– Ну, машина ведь побывала в ремонте…

– Не понимаю, какой смысл пересаживать старый кузов на новую несущую часть и мотор. Легче просто взять новую машину…

Демид посмотрел на Яну и понял, что его провели. Янка не смогла удержать серьезную мину и прыснула в кулачок. Потом изобразила скромную улыбку.

– Ну, я просто решила, что лучше оставить для новой машины старую внешность. Это обошлось недорого. Чуть подороже, чем новые Жигули. Я подумала, что так мы будем привлекать меньше внимания.

Демид ошарашенно молчал, не зная, что сказать. Вот это подколка! Хохма стоимостью в его годовой заработок! Нет, он явно недооценил эту девчонку.

– Демид, извини, что я не предупредила тебя. Ну, не молчи.

– Янка, ты чудо. В перьях.

Демид, все еще не веря глазам, плюхнулся на сиденье. Приключения последних дней выбили его из колеи, и когда серый металл нового двигателя тускло блеснул на солнце, ему показалось, что у машины сейчас вырастут клыки или длинный полосатый хвост, хищно бьющий по земле. Он осознал, что живет в ожидании подвоха со стороны любой, пусть даже самой привычной вещи.

– Демид, а куда мы едем?

– К бабке Матрене. Называет себя колдуньей, хотя, по твоей классификации это знахарка.

– А что мы будем там делать?

– Посмотрим. Не думаю, что она такая сильная колдунья, чтобы снять с тебя заклятье. Но, по крайней мере, познакомимся поближе с предметом нашего расследования. Поговорим, поглядим, на что она способна.

"А заодно попробую забраться к ней в мыслишки. Глядишь, и выужу какую-нибудь информацию".

Он давно не занимался этим делом. Путешествие по чужим мозгам (Демид называл его "подглядыванием") отнимало много нервной энергии, да и относился к нему Демид с какой-то брезгливостью. К тому же большинство людей, к которым Демид пытался пролезть в мысли, сразу ощущали беспокойство, иногда даже впадали в панику. И все же стоило вновь заняться этим. Потренироваться для пользы дела.

– Дем, а как мы узнаем, хорошая это знахарка или шарлатанка? Может быть, только время потеряем?

– Ну, если адрес мне дал Костик, это уже неспроста. Конечно, она сходу должна определить, что ты – девушка необычная. Я думаю, что твоя аура должна ее испугать. Если она ничего не почувствует, грош ей цена.

Они свернули на проселочную дорогу и покатили к недалекой деревеньке, оставляя за собой шлейф пыли. На окраине Демид тормознул около сморщенного деда, сидевшего на скамейке и пыхтевшего вонючей самокруткой.

– Добрый день.

– День доброй.

– Не подскажете, где дом бабки Матрены?

– Мокошь-то где живет? Да тута, через три дома будет.

Изба бабки Матрены не слишком отличалась от других домов на улице. Черный сруб без особых изысков не украшали никакие колдовские чудачества, как, например, прибитые крест-накрест лошадиные челюсти или медвежий череп, насаженный на кол. Едва Демид подошел к калитке, из конуры вылетел плечистый лохматый пес, гавкая басисто, но без особого усердия. Хозяйка дома, перекатываясь, прихрамывая на обе ноги, шла из огорода. Большие ее руки с пальцами, искривленными и расплющенными артритом, были испачканы в земле. Глаза из-под старого цветастого платка, повязанного на голову с пиратской лихостью, смотрели на незнакомцев хмуро и подозрительно.

– Добрый день. Не вы ли будете Матрена?

– Ну, я буду. По какому делу приехали – по хорошему или плохому?

– Да вот, вас рекомендовали нам. Нам нужно обследовать девушку… – Демид показал глазами на Яну, стоявшую поодаль и напряженно всматривавшуюся в лицо Мокоши.

– Комендовали? Кто это вас комендовал? Ничаво такого я не делаю, и оставьте стару женщину в покое.

– Извините! Почему вы не хотите иметь с нами дела? Нам очень нужна помощь!

Матрена обернулась.

– Помощь, говоришь? Да никто ей не поможет! Не знаю, чего такое она исделала, но грех на ней лежит великий. Не буду я с ней связываться, да и тебе, мил человек, не советую. Проклята она, загублена.

Демид посмотрел на Яну. Яна стояла, побледнев. Внезапно она крикнула жалобным, срывающимся голосом:

– Матушка, не уходи, Христа ради! Моей вины здесь нет! Пожалей меня! Если ты мне не поможешь, Господь тебе не простит!

Даже пес притих и посмотрел на Яну грустными глазами. Матрена остановилась в раздумье. Потом мотнула головой в сторону дома:

– Ладно, проходите.

В доме пряно пахло травами. По стенам были развешаны пучки сухих растений, обстановка чем-то напомнила Демиду комнату Нади. Только здесь не было примет цивилизации – телевизора, радио, даже электрической лампочки. Очевидно, вечером дом освещался свечами. Яна, входя, поклонилась и трижды перекрестилась на образа. Старуха посмотрела на нее с интересом.

– Ну, мила девица, чего ты хочешь со старой Матрены? Чтоб полечила я тебя или чтоб паренька тебе красивого присушила? Или тоску на кого напустила?

– Полечите меня, бабушка.

– Ишь, куды хватила. Дай-кось, посмотрю я на тебя, девонька. Как зовут-то?

– Яна.

– Яна… Как-то не по-нашему. И разговаривашь не по-нашему. Откуда взялась така?

– Эстонка она… – Демид попробовал встрять в разговор, делая Яне знаки, но бабка яростно сверкнула глазом в его сторону, и Дема заткнулся. Да, что и говорить, залезть без скандала в мозги к такой шустрой бабке было делом немыслимым.

Матрена не спеша водила руками перед девушкой, хмурясь и что-то шепча под нос. Потом вдруг перекрестилась и сплюнула через плечо.

– А ну-ка милка, скидай сорочку-то. Покажь, что у тебя за знак там такой бесовской. Думашь, не вижу? Сымай, сымай, стесняшься, что ли?

Янка смущенно покосилась на Демида, но он молчал. Яна перекрестила руки и стащила майку через голову. Две аккуратные грудки упруго подпрыгнули, и паучок подпрыгнул вместе с ними.

– Изыде дьяволе от дому сего, – пробормотала знахарка. – Никак, сам Агей тебя пожаловал. Его знак-то, не спуташь. Где ж ты, милая, этому супостату дорогу перешла?

Глаза у Демида полезли на лоб. Что угодно он ожидал услышать, но только не это. Чтобы бабка в российской глубинке знала, и не понаслышке, канадского колдуна!..

– А кто такой Агей, матушка? – Демид спросил, ожидая, что старуха снова цыкнет на него. Но Матрена лишь горько усмехнулась.

– Агей-то? Агей и есть. Нежить он, продал диаволу душу вместе со всеми потрохами. Хуже его ни одной собаки не быват. Таких лихоимцев, как он, со старых времен не было. Откуда только взялся на роду человеческом такой паразит каянный!

– А где он живет-то? – осторожно продолжал допытываться Демид.

– А где хошь. Носит его по белу свету, людям на погибель. Нечиста сила не дает ему на месте сидеть, пятки чешет, душу гложет. Но здесь-то давно его не бывало, годов двадцать. Я чаяла, сдох он давно, нехристь поганая. Да видать, нелегко помереть старому ведьмаку, не принимат его земля. – Она повернулась к Яне. – А ты одевайся, ласточка. Говорила я тебе сразу – ничего я для тебе сделать не смогу. Жаль мне тебя, Яна, жаль душу твою христианску, да только не моя это работа. Господь с тобой…

Яна села на скамью и опустила руки на голову.

– Что же мне делать, бедной? Никому я не нужна…

Старушка села рядом с ней, погладила изувеченной рукой.

– Слыхала я, есть на свете такие люди, которые самим Богом приставлены следить за ведьмаками, чтобы не допускали они безобразия. Говорила мне об этом моя бабка: "Гляди, Мотря, не переступай заповедь Божию, не якшайся с бесом, направляй даденную тебе силу на добро. Нето приидет Защитник Господень, и сверзит тебя посохом огненным прямо в пекло!" С тех пор ни от кого я про таких людей не слыхала, и сама язык не распускала. Не знаю, правда это, али нет, но только простой человек тебя от этого заклятия не избавит.

Демид чувствовал, что где-то в воздухе носится конец нити. Той невидимой нити, ухватившись за которую, можно размотать всю логику событий.

– Матрена… Посмотрите меня, пожалуйста. Может, и на мне какой-нибудь сглаз есть?

Старушка подняла голову.

– Нечего тебя смотреть. Тебя, милок, ни сглазить, ни испортить нельзя. По мне, так ты вообще не человек. Нету от тебя ни духа человеческого, ни сияния, ни венца злого. Ты как броней железной закрыт. Не знаю уж, к чему это, пропащая твоя душа или наоборот, добродетель великая, но только не мне тебя судить. Хотя погодь, погодь…

Она взяла коробок и высыпала спички на стол перед Демидом. Он озадаченно глядел на старуху, пытаясь понять, что от него требуется.

– Ну, чего смотришь? Подымай спички-то!

Демид протянул пальцы к столу.

– Да не рукой, бестолочь! – гаркнула бабка. – Взглядом подымай!

Демид вытаращился на спички, чувствуя себя идиотом. Ни малейшего движения на столе не наблюдалось. Мокошь громко зашептала что-то и прикоснулась к рукаву Демида. Вдруг Демид почувствовал приятную легкость в теле, как будто свежий весенний ветер ворвался в душную комнату. Спички медленно поднялись со стола, выстраиваясь в воздухе в сложную многогранную конструкцию. Она медленно поплыла к окну, вращаясь вокруг собственной оси.

Яна вскрикнула и спички с тихим шорохом рассыпались по полу. В комнате наступила глубокая тишина. Демид не выдержал и суеверно перекрестился.

– Как это вам удается? – спросил он Матрену. Бабка смотрела на него с открытым ртом, как на инопланетянина.

– Мне? Господь с тобой! Да ведь это ты их поднял!

– Так. – Демид деловито оперся на стол. – И что же это означает?

– Это означат, что человек ты непростой. Тебе дадена власть над неживыми вещами. От Бога эта власть или от Сатаны, я не знаю. Да только одно я тебе скажу. Если, к примеру, у колдуна есть така власть, то это уж всем колдунам колдун. Он может даже скрозь стены проходить. Необычное это дело. Ну а чтоб доброму человеку такое давалось? Не слышала я об этом… Идите-ка вы, голуби мои, от греха подальше, и не вводите в грех стару бабку Матрену.

Она вытолкала их за дверь, и пес привычно облаял их вслед – не со зла, а подчиняясь служебной необходимости. Демид тихо ругался. Дело не прояснялось, а запутывалось все больше и больше.

Демид мрачно крутил баранку. Машина чувствовала его раздражение – виэжала на поворотах, норовя слететь на обочину, взревывала на подъемах и дергалась, как паралитик, когда Дема переключал скорости.

– Ну, что ты теперь скажешь, Демид?

– Не знаю. У меня такое впечатление, что все люди на свете пытаются доказать мне, что я какой-то необыкновенный, что я обладаю паранормальными способностями, а эта бабка вообще заявила, что я не человек. Ничего себе! Что же я – марсианин, что ли? Или ангел небесный, только без крылышек? Защитник Божий… Может быть, ты считаешь, что я и есть этот Защитник?

– Нет, не считаю. Неужели не понятно: Защитник – это тот человек, который передал мне крест. Живет он где-то в России, его нам и нужно искать.

– Что же он тебе сразу не помог? Снял бы заклятие это чертово, да и дело с концом!

– Наверное, все не так-то просто. Откуда ты знаешь, что он вообще там был? Следов на снегу не оставил, видеть его я не видела. Может быть, только голос его и был?

– А как же крест?

– Вот найдем его, тогда и спросим про крест. Ты мне лучше скажи, что ты думаешь о летающих спичках?

– Бабка дурила нас, это же ясно.

– По-моему, это ты дуришь меня.

– Я? И не думаю. С чего бы это…

– Ты пытаешься скрыть от меня свои способности.

– Какие такие способности?

– Телепатия, телекинез. Ты умеешь это делать.

– Ничего я не умею. Я и слов-то таких не знаю.

– Останови машину, – зло произнесла Яна.

– Зачем?

– Останови! – крикнула Яна. – Почему ты меня не слушаешься? Ты должен слушаться меня, тебе за это деньги платят!

– Ну ладно… – Демид резко вырулил на обочину и затормозил. – Что дальше?

– Выходи!

– Уже увольняешь меня? Быстренько… Не думаю, что твой папа будет доволен.

– Выходи, я сказала!

Демид пожал плечами, открыл дверцу и медленно выполз наружу. Черт, что случилось с девчонкой? Разъярилась как фурия – внезапно, безо всяких видимых причин.

Яна выскочила из машины, хлопнула дверью и подлетела к Демиду. Раскочегарилась она не на шутку. Лицо ее покрылось красными пятнами, кулаки сжались. Демиду показалось, что еще мгновение – и она съездит ему по морде.

– Тихо, тихо… – он отступил на три шага назад. – Спокойно, Яна. Бить меня не нужно, я хороший…

– Ты плохой, нечестный!

– Почему?

– Потому что я не просто так наняла тебя. Когда я увидела, что ты телепат и телекинетик, я сразу поняла, что ты – тот, кто мне нужен. И ты обещал помочь мне. А теперь притворяешься, что ты нормальный человек!

– Я и есть нормальный.

– Ты можешь читать чужие мысли. И можешь двигать предметы без помощи рук.

– Откуда ты знаешь?

– Я это сразу поняла, еще в тот день, когда ты чинил мою машину. Ты тогда попытался залезть в мои мысли. Я это почувствовала – ощущение-то знакомое!

– Ладно, Ян, извини… – Демид изобразил на лице раскаяние. – Больше не буду.

– Подожди, я еще не все сказала. Итак, у меня тогда заглохла машина. Заглохла после того, как проехала мимо тебя, что само по себе уже подозрительно. Я так думаю, что это ты заставил ее остановиться. Дальше ты вызывался мне помочь. И вместо того, чтобы лезть в мотор и копаться в стартере, ты закрыл глаза и начинал медитировать. Это что, нормально? Я видела, что у тебя ничего не получается, и решила как-то помочь. Я достала мой крест и тихонько дотронулась до твоей руки. И машина сразу завелась! Без ключа!

– Стало быть, крест мне тогда помог? И что это значит?

– Я много думала над этим. И поняла. Ты – тот человек, который должен привести меня к Защитнику. Хочешь ты этого или нет, но ты – ключ к разгадке. Я пришла к папе, сказала, что ты спас меня на дороге, что ты умный, сильный, надежный и порядочный, и что он должен нанять тебя в качестве бодигарда. Он проверил данные на тебя, убедился в том, что ты и вправду хорош, и вот ты здесь…

– Ну ладно, сознаюсь, – Демид виновато развел руками. – Я – чертов телепат и хренов телекинетик. И что это меняет? Почему ты решила, что я приведу тебя прямой дорогой к Защитнику?

– Я уже объясняла тебе! Потому что мой крест тебе помог!

– Это случайность…

– Не случайность! – выкрикнула Яна. – Ничего в этом мире не случайно! Это знак свыше! – Яна показала пальцем в небо. – А если ты не хочешь мне помочь, так сразу и говори!

– Я хочу тебе помочь, – тихо сказал Демид. – Очень хочу. Но боюсь, что твоя вера в мою исключительность – всего лишь иллюзия. А иллюзии, как известно, ведут к жестоким разочарованиям.

– Нет, не иллюзия. Я все делаю правильно.

– Завидую твоей уверенности, – сказал Демид. – От души завидую.

ГЛАВА 8

Демид и Яна подошли к большой двери, обтянутой дерматином. На стене блестела старомодная латунная табличка с надписью: "Проф. В.С. Подольский". Второй адрес, данный Костей.

Дема позвонил. Через несколько минут по ту сторону двери раздались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась настолько, насколько ей позволяла цепочка, и в образовавшейся щели появился внимательный глаз.

– Добрый день, Виктор Сергеевич. Извините, что вас беспокоим. Мне дал ваш адрес Константин. Нам необходима ваша консультация.

– Очень приятно, проходите. – Профессор Подольский, в противоположность бабке Матрене, оказался приятным и неподозрительным человеком. – Всегда рад гостям, хотя что-то не балуют они меня в последнее время.

Чувствовалось, что раньше в этом доме часто бывали студенты – заходили посоветоваться с популярным и демократичным преподавателем, неизменно приглашались выпить чашечку чая с сушками, и надолго задерживались в просторной кухне, способной вместить человек двадцать. Наверное, и сейчас славному профессору не хватало молодых людей и очаровательных девушек, незаметно увлекающихся спором до полуночи. Старичок выглядел бодро, голос его был хорошо поставлен, а в манере обращения присутствовала некоторая профессиональная покровительственность, оставшаяся от преподавательских времен.

– Значит, Костя Зыбин? Что ж, приятный молодой человек, и весьма, весьма многообещающий. Я ведь давно его не видел – около трех лет. Что же он, наверное, сделал значительные шаги на профессиональном поприще? Как поживает? Как его диссертация?

– Все хорошо, – не моргнув глазом, соврал Демид. Не хотелось ему расстраивать старичка.

– Да, когда я был молодым, мне казалось, что горы можно свернуть. Все же молодость – величайший дар природы! К сожалению, мы слишком поздно начинаем понимать это… Да, поверьте, многие проблемы молодежи кажутся настолько надуманными! Я ведь смотрю телевизор, прессу читаю. Я в курсе всех нынешних проблем. Наркомания, пьянство, нежелание работать. Или наоборот, бодибилдинг этот, когда неестественно огромные мускулы себе накачивают. Это же ненормально! Вы, молодые, не понимаете: главное – это здоровье и бодрое расположение духа. А с возрастом сохранить их становится все труднее…

– Да, Виктор Сергеевич, вы абсолютно правы, – согласился Демид.

– Да, молодые люди! – спохватился старичок. – Что ж мы в прихожей-то стоим? Прошу в мою скромную келью.

Они прошли вслед за ним по длинному темному коридору, сплошь заставленному стеллажами с книгами, и очутились в уютной комнатке с большим окном, эркером выходящим на улицу и полуприкрытым тяжелыми зелеными шторами. Во всю ширину окна размещался письменный стол старинной работы. Здесь, как и в коридоре, было невероятное количество книг, расставленных на полках с величайшей любовью и аккуратностью. Тут не наблюдалось бесконечных коричневых талмудов марксизма-ленинизма с тиснеными профилями вождей на корешках. Книги в основном были старые, с солидными потемневшими переплетами. Отдельную полку занимали бережно переплетенные толстые рукописи. Словом, это была библиотека ученого – его сокровищница и место работы. Книги здесь не пылились в праздном ничегонеделании, ими постоянно пользовались, их перечитывали, вглядываясь в пожелтевшие страницы. Наверное, старый профессор провел в этой комнате большую часть своей жизни, мысленно переносясь в воображаемые, некогда существовавшие миры – в жестокие и загадочные владения ассирийцев, в белые, выжженные солнцем города эллинов, в причудливые дворцы китайских императоров, украшенные скульптурами драконов и чудесными вазами. Но больше всего здесь было книг по истории России – дореволюционные тома Соловьева, Бердяева, Ключевского соседствовали с именами, о которых Демид и не слыхивал. Лишь мельком скользнув взглядом по полкам, Дема увидел десятки книг о русских обрядах, суевериях, языческих преданиях. Да, профессор был настоящей ходячей энциклопедией.

– Садитесь, располагайтесь поудобнее, – Подольский указал на большие кожаные кресла. – Вот, наслаждаюсь тишиной и одиночеством. Обычно у меня здесь много народу. Сын с семьей, две внучки. Но сейчас все они на даче. Вам, наверное, покажется странным, что я бесстрашно пускаю вас в квартиру, хотя вижу в первый раз. Знаю, знаю… Сколько раз мне говорили: нельзя быть таким доверчивым! Но вот никак не могу привыкнуть к нынешним временам. Преступность, квартирные кражи… А я все такой же. Я слишком стар, чтобы меняться. Если я вижу человека интеллигентного, ничего не могу с собой поделать – сразу начинаю относиться к нему с симпатией.

– И все же нужно быть осторожнее, Виктор Сергеевич, – деликатно сказал Демид. – Время ныне лихое.

– Да, время сейчас смутное! – профессор взмахнул рукой. – Но сколько раз уже в России наступали темные времена! День сменял ночь, один правитель – другого, а человек оставался человеком. Поражает сходство различных исторических эпох и ситуаций, складывавшихся в развитии человечества. Гераклит сказал: "Нельзя в одну воду войти дважды". Да, пожалуй так. Но мы упорно пытаемся влезть в ту самую воду, в которой когда-то едва не утонули. В протухший и мрачный омут смуты норовим нырнуть. По самую макушку! Есть нечто общее во всех периодах революций, войн и беспорядков. Самое главное, пожалуй, то, что все они рано или поздно кончаются. И начинаются снова. Все эти приливы и отливы неизбежны, и если вы оказались волею судьбы в нижней точке исторической синусоиды, нельзя бить себя в грудь и доказывать, что во всем виноват конкретный Иоанн Васильевич или, к примеру, Иосиф Виссарионович. Исторический взгляд на жизнь помогает переносить любые невзгоды…

Старичок замолчал, обнаружив, что собеседник его витает где-то в другом измерении. Красивая светловолосая девушка спала в кресле, откинув голову.

– Я вижу, ваша спутница очень устала, – шепотом сказал профессор. – Как ее зовут?

– Яна.

– А вас?

– Демид Коробов. Научный сотрудник.

– Может быть, не будем ее беспокоить? Пускай немножко поспит.

– Я был бы вам очень признателен, Виктор Сергеевич.

– В таком случае пройдемте на кухню. Я думаю, вы не откажетесь от чашки чая. Там и поговорим.

Они уселись на кухне.

– Виктор Сергеевич… Извините, об этом как-то не принято спрашивать. Но… вы в Бога верите?

– Ну почему же не принято спрашивать? По-моему, это сейчас самый популярный вопрос – без него, считайте, ни одно интервью не обходится. Что же, скажу вам откровенно – я атеист. В конце концов, в какого Бога верить? Богов сотни, и для меня все они равноценны. Знаете ли, мой предмет изучения – история человечества на протяжении многих и многих веков. И это заставляет меня смотреть на вопрос религии как бы с высоты тысячелетнего опыта.

– Что же, может быть, это и к лучшему. Сейчас мне хотелось бы поговорить с человеком, который оперирует только фактами. Голыми фактами без мистического тумана. Мне очень нужна информация.

– Да, да, я весь внимание. – Глаза старичка загорелись. Он жаждал немедленно еще раз убедиться в своей полезности, в умении логически осмыслить любую ситуацию. Был счастлив оказать любую услугу Демиду уже за одно то, что тот пришел к нему за помощью.

– Речь пойдет о явлениях, которые появились на Руси еще в дохристианскую пору. Вы можете назвать их языческими поверьями, но нельзя отрицать, что поверья эти появились не на пустом месте. Я имею в виду колдунов. Не знахарей-целителей, а страшных, злонамеренных колдунов, которые продали душу дьяволу и могли совершать волшебные, магические действия, управлять людьми, животными, стихиями.

– Вернее сказать, считалось, что они могли это делать.

– Виктор Сергеевич, давайте пока отбросим точную терминологию – умели, или считалось, что умели. Это сейчас не так важно.

– Да, да, вы правы. Знаете, когда я читаю старинные книги, где c такой живостью описываются чары и лиходейства русских ведунов, то поневоле сам начинаю верить, что когда-то, в древние времена, такое было возможно. Вот какой силой обладает живой язык народных преданий! Сейчас, в наш технотронный век…

– Извините, Виктор Сергеевич, я снова вас перебью. Итак, остановимся на колдунах. Что вы можете сказать о наиболее могущественных из них?

– В народных поверьях утверждалось, что иногда, раз в столетие, появляется страшный колдун, наделенный несокрушимой силой. Он может мгновенно переноситься на сотни верст, летать, проходить сквозь стены и закрытые двери. Он может принимать обличье любого зверя, чаще медведя или волка. Таких волков-оборотней восточные славяне называли волколаками или вурдалаками. Эти колдуны обладают властью над думами и снами людей и могут сводить их с ума. Наконец, они властвуют над различными неодухотворенными предметами – могут производить их перемещение, своего рода русский народный вариант телекинеза. Могут управлять погодой, насылать снег, град, ураган.

– И как же такие, с позволения сказать, сверх-колдуны умирают?

– Как они умирают? – Профессор задумался. – Знаете, что удивительно? Несколько, как вы изволили выразиться, сверх-колдунов описываются в исторических хрониках как реально существовавшие личности, даже с указанием некоторых дат. А вот как они умирают? Насчет смерти колдуна существует множество прелюбопытнейших баек и легенд. Но мне кажется, здесь они не подходят. В этих случаях происходило что-то особенное… Подождите-ка, подождите…

Ученый вышел, теребя кончик носа, и через пять минут вернулся с двумя толстыми книгами. Он долго перелистывал их, с любовью поглаживая страницы длинными сухими пальцами.

– Так, так… Кажется, это где-то здесь. Хм, любопытно! – Он поднял выцветшие глаза на Демида и озабоченно покачал головой. – Интересно, что этот вопрос как-то выпал из моего поля зрения. Именно эта, подчеркнутая вами особенность. Но! Все эти зловещие личности, колдуны, так сказать, всероссийского масштаба, были убиты не обычными людьми, а некими чудесными богатырями, наделенными Богом особой силой. Интерес же заключается в скрытности этих ратников. Редко кто видел их, они не открывали своего лица, никто не знал их имен и свои добрые дела они творили втайне. Весьма необычно!

– А там не сказано как эти богатыри называются? Нет таких слов: "Защитник Господень"?

– Защитник? Нет, определенно нет. В описании их все завуалировано, хотя в целом для русских преданий характерна поразительная конкретность в описании деталей, даже многословие. Здесь же ничего такого нет. Вот послушайте: «И был убит колдун Азарий в году таком-то от рождества Христова воином, имя которого не речется, посланным от Бога нашего, Иисуса Христа». Вот и все!

– А как убил? Осиновым колом?

– И про это ничего не сказано. Если хотите, я сделаю библиографический обзор на эту тему. Но увы… Сразу же обещаю вам отрицательный результат.

– Большое спасибо вам, Виктор Сергеевич! Вы уже очень помогли мне.

– Ну что вы, что вы! Очень рад. Нынче редко встречаются молодые люди, столь эрудированные и заинтересованные в предмете русской истории. Хотя, собственно, я так не узнал цели вашего исследования.

– Цель очень простая. Завелся в наших краях один старый ведьмак. Не дает он мне в последнее время покоя. Я хочу найти специального богатыря и с его помощью отправить на тот свет это чертово отродье…

– Да, да… – Профессор посмотрел на Демида с испугом, как на сумасшедшего. – Да, да, конечно…

"Решил, что я шизик. Зря расстроил доброго старика. Кто меня за язык тянул?"

Демид разбудил Яну. Она сонно озиралась, пытаясь вспомнить, где очутилась.

– До свидания, Виктор Сергеевич, – Дема извинительно улыбнулся старичку. – Спасибо вам и простите, если чем обидел. И все же: не пускайте незнакомцев в свою квартиру – когда-нибудь эта доверчивость сыграет с вами злую шутку.

Профессор расстроенно кивнул головой.

Яна и Демид вышли на улицу. Вид у Яны был заспанный, но Дема смотрел на нее с завистью – он бы тоже не отказался поспать пару часиков. Наступили сумерки, небо на западе окрасилось в тревожный кровавый цвет. Ночь шла большими шагами по земле, предвещая новые неприятности. Похолодало, и Янка зябко поежилась, залезая в машину.

– Ну, узнал что-нибудь?

– Да так… Ничего интересного. Пока наше следствие буксует.

ГЛАВА 9

На этаже, где находился номер Яны, было тихо. Дежурная дремала за столом. Что-то здесь было не так – Демид ощущал это явно. Он остановился и придержал Яну рукой. Дверь в номер была аккуратно закрыта, замок был цел, но на никелированной поверхности около скважины была заметна маленькая, словно случайная царапина.

– Яна, туда лучше не соваться, – приглушенно сказал Демид. – Ты очень расстроишься.

– Я хочу зайти в свой номер! – заявила Яна. – Там мои вещи, деньги. Почему ты меня не пускаешь?

– Ну хорошо, если ты так настаиваешь… – Дема слегка толкнул дверь рукой и она открылась. Демид щелкнул выключателем и свет беспощадно озарил разворошенное нутро комнаты. Яна вскрикнула. В номере было изгажено все. Перевернуты стулья и стол, разломан шкаф. Из вспоротого брюха дивана вываливались желтые поролоновые кишки. Невесомый ковер из подушечного пуха медленно передвигался по полу под действием сквозняка. И по всей комнате была развешана одежда Яны – платья и рубашки, майки и трусики, все перепачканное красной краской, словно кровью. Таким же цветом на стене были намалеваны скабрезные слова и рисунки, непонятные знаки. Яна громко всхлипнула, по лицу ее потекли слезы.

– Яночка, милая, не переживай. – Демид обнял девушку, ее мокрое лицо уткнулось в его шею.

– Кто это сделал?

– Откуда мне знать?

– Это просто воры?

– Нет, конечно. Посмотри на эти знаки на стене.

– Похоже на пауков…

– Вот именно. Это как-то связано с нашими поисками.

– Деньги, – всхлипывая, прошептала Яна, – может быть, остались деньги?

Денег, конечно, не осталось. Все было старательно разграблено. Кто-то недвусмысленно предупреждал Яну и Демида о грядущих неприятностях. Деме уже приходилось видеть такое.

– Демид, что будет дальше? – в глазах Яны сквозило отчаяние.

– Дело обстоит скверно. Мы перешли кому-то дорогу. Возможно, если бы мы прекратили поиски, нас бы оставили в покое.

– Нет! Мы должны… У меня просто нет выхода. Я не хочу умереть! Что нам делать?

– Поехали.

– Куда?

– Ко мне домой.

Когда до деминого дома оставался один квартал, Демид вырулил на небольшую площадку, скрытую деревьями.

– Яна, очень жаль, но тебе придется остаться в машине. В моей квартире может быть… Может быть все что угодно, и я должен разобраться с этим сам.

– Дем, я боюсь оставаться одна, – Яна панически вцепилась в его руку. – Не уходи.

– Яна, я скоро приду. А ты ложись на заднее сиденье и не высовывайся. Машину запри изнутри и никому не открывай. Слышишь, никому!

Предостережение было излишним. Яна, бледно-зеленая от испуга, свернулась калачиком на заднем сиденье и затихла. Конечно, можно отвезти ее к отцу, в безопасное место, но… Вероятно, следствие Демида на этом и закончится. Папа Эджоу узнает обо всем, круто вмешается в судьбу несчастной доченьки, предпримет все возможные меры с привлечением милиции и загубит этим дочку бесповоротно.

Демиду приходилось в своей жизни иметь дело с дрянными людьми самого разного сорта. С настоящим сильным колдуном он столкнулся впервые, и интуиция подсказывала ему, что в борьбе с таковым милиция окажется бессильна.

Все нужно делать самому. Знать бы еще – что делать…

Демид удостоверился, что машина заперта и Янку не видно снаружи. Затем скользнул в тень деревьев и стал пробираться к своему дому. Не стал заходить в подъезд – не было сомнения в том, что в квартире его ждут. Путь его лежал на третий этаж – там в темноте едва виднелся демин балкон. Демид вытер руки о штаны и беззвучно полез вверх, подтягиваясь на балконных решетках и на ощупь ставя ноги на невидимые во тьме карнизы.

Как кошка, он скользнул через ограду своего балкончика и присел, переводя дыхание. Балконная дверь была слегка приоткрыта. Дема не сомневался – в комнате его ждут непрошеные гости. Он не стал заглядывать в окно – на фоне лунного неба голова являла собой отличную мишень. Он просунул палец между дверью и порогом и, стараясь не дышать, миллиметр за миллиметром расширил щель.

– Где его черти носят, твоего Демида? – раздался громкий шепот за дверью. – Заколебался уже ждать-то. Может, он вообще не придет?

– Придет, я его знаю, суку, – прошептал другой голос. – Эта хата для него – считай, самое главное. Он на эту квартирку четыре года ишачил, потом еще кучу бабок в ремонт вбухал. Как только поймет, что ему сели на хвост, сей секунд рванет сюда – посмотреть, все ли здесь в порядке. Главное ушами не хлопать, а то он нас в момент по стене размажет.

– Да ладно, у нас же пушки. Он и подойти-то не успеет, шмальну в лоб, дырку ему в башке нарисую, и порядок.

– Ты чо, не въезжаешь? Я же тебе объяснял, на что он способен. Не смотри, что он с виду не накачанный. Это зверь натуральный. Очень быстрый.

– Да ладно… Видели мы таких резвых.

– Значит, еще раз повторяю. Демид очень быстрый. У него что-то там с нервами – реакция нечеловеческая. Ну и тренирован он будь здоров. Так что если хочешь жить, стреляй сразу же, как только что-нибудь шевельнется. Всю обойму вали. Потом разберемся.

Шепот прекратился. Демид сидел на полу, пытаясь представить то, что предстоит дальше.

Драка… Сколько их было в его жизни? Дема вспомнил свою первую тренировку – тощеногим пацаном жался он тогда к стенке и с завистью смотрел на здоровяков-старшеклассников, с дружелюбным пыхтением мутузящих друг друга на ковре. А очкастый носатый тренер Гриша, бицепсы которого по форме и размерам напоминали мячи для регби, казался живым полубогом. Сколько лет прошло с тех пор?

Годы прошли. Годы упорных тренировок – ставших из мучительного труда жизненной необходимостью. Занятия карате (кекусинкай, сетокан… какие школы там еще были?) подарили Демиду автоматизм ударов, потерю чувствительности в разбитых сотнями схваток кулаках и кличку "Динамит". Потом он заинтересовался Джиу-джитсу – спокойным и жестоким стилем, основанным на знании слабых мест человека и молниеносной реакции. Но с годами Демид понял – исход схватки решает не стиль, а скорость и внутренняя концентрация, умение сломить противника и опередить его на долю секунды. В последние годы он занимался только внутренними школами У-шу, терпеливо разбирая витиеватый язык старинных трактатов и длительно отрабатывая медленные, сложные перемещения. Когда Демид (все реже в последнее время) демонстрировал на тренировке свою технику, партнеры его разлетались по залу, как сухие дрова, он же плавно передвигался по замысловатой траектории с полуприкрытыми глазами. Касания его к противникам казались краткими и незначительными. Поступь времени замедлялась для Демида во время боя – ему казалось, что соперники двигаются словно во сне, медленно поднимая ноги и размахивая руками. Впереди каждого удара Демида летел сгусток энергии, парализующий противника. Скопировать старый стиль не удавалось никому – бесполезны были долгие разъяснения. Только тяжелая работа над собой могла принести ясность сознания и легкость в управлении телом.

"Вломиться в комнату? Вырубить глупых уродов? Не успею. Просто не успею".

Демид считал доли секунд как на калькуляторе. Просчитывал раз, другой, третий. И с каждым разом убеждался все отчетливее – не успеет. Нельзя ему лезть под пули – изрешетят как дуршлаг.

Уйти? Оставить двух бандитов в своей милой, уютной, вылизанной квартире? Плюнуть на собственное «я» и заняться спасением девочки Яны?

Нельзя, нельзя. Нужно поговорить с гостями. Не просто набить им морды, но побеседовать с ними по душам, предварительно лишив возможности двигаться. Потому что так нужно. Нужно для той же Яны. Потому что никто не сунулся бы в место приватного обитания Демида просто так, без основательных причин. Потому что Демида оставили в покое уже год как, разрешили ему быть простым преподавателем биологии – из уважения, по понятиям. И то, что резко вторглось сейчас в его ареал, было безусловно связано с Яной. Было чем-то совсем новым. Той новой грязью, что натащил колдун.

Маразм, правда? Гипотетический русско-канадский колдун появляется в жизни Демида Коробова чрез посредство канадско-русской девочки Яны Ежовой, грузит бедного Дему мистическими иррациональными проблемами, и вдобавок проявляет свое гротескное появление разграбленным гостиничным нумером и двумя огнестрельными бандюками в славной деминой хатке, оснащенной двумя металлическими дверями с замками четвертого класса защиты.

Случайность, скажете? Совпадение? Вот уж хрен. Не верил Демид в такие совпадения.

Тем интереснее разобраться, что за всем этим стоит.

Дема прислушался – в комнате стихло. Отлично. Дема нащупал в темноте глиняный цветочный горшок (кинул его на балкон неделю назад собственноручно, после трагической гибели Брунфельсии малоцветковой от неправильной подкормки удобрением), сделал три коротких выдоха, приводя нервы в порядок, прижался к полу, остерегаясь рикошета, и через голову запустил горшком в окно. Со звоном разбитого стекла смешался сухой звук выстрелов – два обормота, не помня себя, лупили куда попало. Судя по пукающим звукам, работали из пистолетов с глушителями.

Еще два кратких выдоха – не помешает.

Демид змеей ужом скользнул в комнату – невидимый для стрелков, не отрывающих глаз от окна. А через долю секунды уже сидел в коридоре, рядом с дверью.

Стрельба резко смолкла. На этот раз двое разговаривали довольно громко:

– Ну все! Хватит, в натуре. Он, наверное там как решето. Весь в дырках.

– Кто – он?

– Ну кто? Динамит! Демид твой.

– А ты его видел?

– Да нет, вроде…

– Тогда не спеши.

– Блин. Я задолбался тут с тобой не спешить. Сам сказал – стрелять во все, что шевелится. Он шевельнулся, Демид твой, и совсем не хило. У тебя что, каждый день окно на третьем этаже бьют? Это он был, Динамит твой. Мы его нарезали. Иди осмотри труп. А потом звоним шефу, что, типа, готово. И идем оттягиваться. По полной программе. Я тебя сделаю сегодня, в покер или во что. Да хоть в очко. Потому что ты пересрал. Пересрал, братан. По полной программе. Сделаю тебя в очко.

– Труп? – голос первого из бандюков зазвенел от благородного негодования. – Я так думаю, он лежит на балконе, и ждет, пока ты высунешь свой дурацкий кочан. Почему дверь на балкон открыта?

Разговор резко понизил шкалу громкости, снова перешел на испуганный шепот.

– Не знаю. Не открывал.

– А кто открывал? Я?

– Ты. Сам открыл. Точно. Душно тебе стало.

– Я?!

– Ты, ты. Точно.

– Ладно, я.

– Придурок ты! Ну ладно, я проверю, а ты меня прикрой. Встань у окна, и смотри, нет ли кого на полу, а я выйду через дверь. Только не пристрели меня сдуру.

– Иди, проверяй. Начальник выискался, мать твою. А за придурка ответишь.

Демид воспользовался тем, что засадчики отвернулись к окну, и на мгновение заглянул в комнату. Парней действительно было двое. Рослый верзила, килограммов на сто пять, с длинными руками и головой, стриженной под табурет, очевидно, занимал подчиненное положение. "Начальником" оказался парень среднего роста, довольно щуплого сложения. Он, судя по всему, знал Дему лично и боялся его до колик в животе. Что было весьма разумно с его стороны. Дема пытался вспомнить, что это за тип, но в голову ему ничего не приходило. Мало ли скотов он видел в своей жизни?

Демины гости обследовали балкон и не нашли там ничего, кроме стекла, раскрошенного в пыль. Это потрясло их не на шутку. Снова раздался шепот, снова перепуганный.

– Я же тебе говорил, что его там не будет.

– А может он с балкона гребанулся? Ты смотрел?

– Смотрел. Нет его там. Я же тебе говорю – все это его шуточки. Пока не увижу его с дыркой в башке, не поверю, что он сдох. Заговоренный он, у него семь жизней, как у кошки.

– У тебя что, крыша едет со страху? А кто ж в окно ломился?

– Наверное, кинул в стекло чем-нибудь с улицы. А может, он уже здесь в квартире сидит? Пока мы ушами хлопаем.

Демид почувствовал, как у парней в комнате зашевелились волосы от такого предположения. Молодец все-таки этот Начальник! Нагнал страху, дальше некуда. А между прочим, у Демида голые руки против двух пушек, и ничего гениального он еще не придумал.

Притихшие было визитеры вновь зашептались. Первым заговорил Начальник.

– Слышь, Кока. Мне в туалет надо.

– Ну и что? Отлей прямо здесь. Вон в цветок.

– Ты чо? Нам здесь всю ночь сидеть. Я мухой, только не шлепни меня, когда буду обратно идти. Когда пойду – стукну по косяку два раза. Если не стукну – значит не я. Тогда пали, не думай.

– О'кей.

Сперва из дверного проема появился пистолет, потом его обладатель – как в полицейских боевиках. Но в коридоре уже никого не было. Начальник осторожно прошел в кромешной тьме, на ощупь открыл дверь туалета и зашел туда. И оказался в цепких объятиях. Демина рука сжала его горло, задавив неродившийся вопль.

– Спокойно, парнишка. Пикнешь – разорву, как цыпленка, – выдохнул в ухо плененного Демид. – Пушку давай сюда, она тебе больше не понадобится. Сиди тут без писка, и я тебя не трону. Усек?

Парень кивнул головой с облегчением, как будто не сомневался, что этим и кончится. Дема сунул пистолет поглубже в карман, запер туалет на задвижку и пошел к комнате, нарочно громко шаркая ногами. Тут же услышал хриплый шепот:

– Стой, кто там?

– Это я! – Дема два раза стукнул по косяку, ссутулился и появился в проеме двери. Кока стоял, держал пистолет в вытянутых руках, и пытался что-то рассмотреть в темноте. Секундная задержка обошлась ему дорого. Демид без особых ухищрений выбил пистолет из рук парня, ударив по кисти ребром ладони. Верзила заорал от боли и затряс рукой. Но тут же опомнился и встал в боевую стойку.

– Ого, – сказал Демид, – никак мы каратисты. А ну-ка расскажи, что у тебя черный пояс и ты уроешь меня за три секунды. А то мне что-то не страшно.

– Это ты что ли – знаменитый Динамит? Что-то дохловатый ты фраерок с виду.

– Такой уж уродился. – Демид усмехнулся. – Кстати, что это за кличка такая неприличная – Кока? "Кок" – это по-английски "петух". И ты, петушок, зря кукарекаешь. Как бы соловьем петь не пришлось…

Кока английского не знал. Но знал блатной жаргон. И, само собой, обиделся. Демид почувствовал, нет, скорее услышал, как нога противника летит в воздухе, рассекает его, как бревно. Медленно и тяжело. Удар был на снос и шел в голову. Напрасно. Демид среагировал молниеносно – отклонился и захватил ногу соперника двумя руками. Кока застыл в крайне неудобной позиции – одна нога стояла на полу, вторую Дема держал на уровне головы, скручивая ступню болевым приемом и не давая пошевельнуться.

– Стало быть, у вас, крутых чуваков, это зовется "маваши-гери"? – полюбопытствовал Дема. – Я бы посоветовал тебе пойти в балет. Знаешь, это такое место, где дяди и тети медленно и красиво машут ножками. Тебе бы подошло.

– Отпусти ногу, фраер, – просипел парень. – Связки порвешь.

– Запросто. Дерну за ножку – не только связки лопнут, но и грыжа вылезет. Ты уж лучше стой спокойно, не зли меня лишку.

Дема на секунду ослабил хватку, думая, что напугал парня достаточно. Но у Коки с инстинктом самосохранения было что-то не в порядке, спокойная жизнь его не устраивала. Он почувствовал слабину, и резким движением вырвал ногу, оставив в руке у Демида ботинок. И тут же пошел в атаку, рассчитывая задавить Демида своей массой. Руками он действовал лучше, чем ногами, и Дема, выведенный рывком из равновесия, сплоховал. Пропустил два сильных удара – в голову и в живот – и пролетел через всю комнату, сшибая своей спиной мебель, что попадалась на пути. Прижался к стене. Кока несся на него, пыхтя как разъяренный носорог. Он ударил кулачищем, рассчитывая проломить Демиду череп, вложив в удар всю свою силу и ярость. Но там, где только что была демина голова, кулак не встретил сопротивления и с хрустом влетел в стену. В тот же момент Кока почувствовал, что летит кувырком, перекинутый через голову. Он упал на бок, рука его переломилась, на ребра навалилась тупая тяжесть, не давая вздохнуть, и он плавно отключился.

Демид, тяжело дыша, вытер кровь с лица, осторожно ощупал свой нос.

"Опять без перелома. Должно быть, я и вправду везунчик…"

Кока распластался на полу черной тушей, уткнулся лицом в пол. Дема добросовестно стянул его руки и ноги ремнями и пошел к туалету – разбираться со вторым бандюком. Включил свет, щелкнул задвижкой, распахнул дверь туалета. И оторопел.

– Олег, ты?!

На унитазе, закрывая лицо от слепящей лампы, съежился жалкий и насмерть испуганный Начальник. Демид цапнул его за шиворот и выволок его в коридор.

– Олег, Олег… Какого хрена ты здесь делаешь?

– Ты поймал меня, – просипел парень. – Доволен, да? Пришьешь меня теперь? Пришьешь?

– Ах ты сволочь, – горько сказал Демид. – Что ты там плел своему Коке? Что я убийца? Я не убиваю людей, и ты знаешь это. Что бы ты стал делать, если бы я лежал перед тобой с пробитой башкой? Плюнул бы мне в лицо и пошел получать свои тридцать серебряников? Ты продал меня с потрохами. Олег, ты же был моим другом! С какой мразью ты связался?

– Прости, Демид… Демка! Ты сам виноват. Почему ты не вытащил меня? Ты знаешь, я спился, скололся… Хреново мне было, Демка. Почему ты не нашел меня? Ты нашел бы, если бы захотел! Чужие люди подняли меня. А за добро надо платить. Ты знаешь, за все надо платить…

– Ценой моей жизни?

В ответ – молчаливый взгляд раскаявшегося Иуды.

– Кто тебя поднял? Крот? Это он?

Молчание.

"Ладно. Поиграем в кошки-мышки. Ты всегда любил играть, Олег. Только раньше я был на твоей стороне и ты слишком уверовал в свои силы. А теперь ты наставил на меня пушку. Правила игры в таком случае меняются".

Демид поглядел на часы. Прошло уже десять минут с тех пор, как была открыта пальба по стеклам, переполошившая, наверное, весь дом. Дема представил себе соты-квартиры, в которых перепуганные насмерть жильцы запирают бронированные двери, пьют валидол и вызывают милицию.

– Так. Разговаривать некогда. Через две минуты здесь будет до черта ментов. Сматываемся. И не вздумай сбежать – убить не убью, но покалечу от души.

Демид распахнул дверь, скатился с лестницы, подталкивая в спину Олега. Едва они успели пробежать квартал, сзади раздались вопли сирен и к дому подлетели милицейские машины.

Вперед, вперед, не останавливаться…

Вот и «жигули» – там ждет его Яна.

Ждет?

Демид еще издали почувствовал, что что-то неладно, он спешил изо всех сил, но опоздал безнадежно. Выломанная дверца машины висела на одной петле. Капот покореженным листом валялся на земле, а из мотора, как кол из спины мертвеца, торчал лом. По асфальту растекалась масляная лужа. Демид заглянул в салон, заранее зная, что он там увидит. Пусто…

В душе Демида появилась огромная черная дыра. Мысли, привязанности, желания – все растворилось в бессмысленной пустоте. Дема стоял и тупо таращился на машину.

Резкая боль в плече вернула его к реальности. Демид медленно повернул голову, увидел нож, торчащий из левого плеча. Перекошенное лицо Олега мелькнуло сбоку. Демид выдернул нож, бросил его в сторону, развернулся и заехал Олегу в челюсть. Олег упал навзничь. Демид рывком перевернул его на живот и оседлал, заломив руку за спину. Плечо саднило острой болью.

– Идиот ты, Олег! Как я устал от твоего идиотизма… Говори, кто тебя послал, и проваливай.

– Пошел в задницу, козел! – яростно прошипел Олег, корчась от боли. – Козел вонючий! Да никто меня не посылал! Сам хочу тебе кишки выпустить…

Демид закрутил руку сильнее и парень заорал от боли.

– Не ври, скотина. Друзей не продают из ревности. Знаешь, за что продают друзей? ЗА ДЕНЬГИ! Скажи, кто заплатил деньги, и я отпущу тебя. Ну, скорее!

– Я сам…

Демид усилил нажим, Олег завыл, суча ногами по земле и пуская слюни.

– Слушай внимательно. Мне нужна девчонка, которую забрали из этой машины. Ты мне не нужен, мне до тебя нет дела. Скажи, и я отпущу тебя.

– Не… скажу… ничего… сука… – прохрипел Олег, вытаращив глаза от нестерпимой боли. В руке его что-то хрустнуло. Демид отпустил конечность – не гестаповец же он, в конце концов. Олег со стоном перекатился на бок. Он хрипло дышал, лицо его кровоточило.

– Ладно, попробуем по другому, – сказал Демид.

Олег с изумлением увидел, что Дема спокойно опускается на колени рядом с ним, откидывается назад и закрывает глаза. Олег попытался подползти к ножу, но резкий приступ тошноты свалил его на землю. Он схватился за голову, сжимая распухающие мозги, и невыносимая боль спутала его мысли.

***

…Демид скользил по закоулкам сознания Олега. Он пытался стать самим Олегом, увидеть прошлое его глазами. В хаотичном мелькании образов, обрывочных мыслей и жгучей боли он уловил вдруг ясное пятно. Оно манило, и Демид устремился к нему, беззвучно раздвигая мельтешащую пелену. Картинка становилась все четче. Демид увидел дом – аккуратный двухэтажный особнячок с фигурными решетками на окнах. Около него с озабоченным видом прохаживалось двое кожаных хмурых парней – с виду родные братья Коки. Несколько иномарок запозли боком на тротуар, освобождая узкую улочку. Этого было вполне достаточно. Дема знал этот дом, ему приходилось бывать здесь. Теперь он знал, кто заварил кашу.

Демид сделал резкий вдох, моргнул и очнулся. Олег валялся на земле как выжатый лимон – глаза его закатились, язык вывалился изо рта. Сломанная выпотрошенная кукла. Вторжение в память – не самая приятная процедура.

Дема похлопал Олег по щекам, тот открыл глаза.

– Живой, – пробормотал Демид. – Могло быть и хуже. Прощай, ублюдок.

Дема передвигался по улице, перебегая от дерева к дереву. Невдалеке возбужденно перекликались голоса – началось прочесывание района. Связываться с милицией в планы Демида не входило – ему дорога была каждая минута. Демид выбежал на проспект. Улица была погружена в душную ночную пустоту. Только теперь Демид понял, как нечеловечески он устал.

В темноте появился размеренный шум мотора. На дорогу вырулил микроавтобус, "УАЗ-буханка", побывавший во многих переделках, но вполне бодрого вида. Демид поднял руку.

"Остановись, друг. Пожалуйста, остановись!"

Машина остановилась.

– Садись, – сказал спокойный хрипловатый голос.

Демид прыгнул в кабину. Через мгновение они уже неслись по пустынной дороге, пролетая перекрестки, мигающие круглыми желтыми глазами.

– От милиции драпаешь? – шофер крутил баранку, не глядя на Демида. – Хорошую заварушку ты там устроил.

– С чего вы взяли, что это я?

– Ладно, не боись. – Говор водителя был неторопливым, окающим, веяло от него деревенской основательностью и дружелюбием. – Не выдам. Небось, решил, что я уже в ментовку тебя везу?

Некоторое время ехали молча. Демид исподтишка изучал незнакомца. Кисти рук, державшие руль с небрежной легкостью, были огромны и привычны к тяжелой работе. Пальцы были неожиданно длинны, и даже желтоватые ногти и несмываемые пятна мазута не нарушали их гармоничной красоты. Водитель, широкоплечий и кряжистый, как дуб, имел вид обычного работяги лет сорока пяти – пятидесяти. Демид не мог рассмотреть его лицо в темноте, и видел только мощную шею и спину, обтянутую курткой из грубого брезента.

– Ну, что натворил-то, парень? Может, расскажешь?

– Да ничего… Разборки такие… Двое жлобов залезли в мою квартиру. Расстрелять меня пытались. Шуму навели на весь район. Упорные попались ребята. Никак не хотели объяснить, кто на меня так круто обиделся…

– Да, натворили делов… – Шофер усмехнулся, качнул головой. – Ты сам-то, что, тоже из этих? Из братвы?

– Нет. Другой я. Не люблю их. Если и было что-то, все в прошлом…

– Ладно хоть жив остался.

– Я всегда остаюсь жив, – зло сказал Демид. – Проблема в другом. Машину мою вскрыли, раскурочили всю ломом. А там меня ждала девчонка. Ее увезли, понимаешь?

– Да… – шофер присвистнул, сочувственно покачал головой. – То есть, вроде как на крючок они тебя все равно поймали. И что будешь делать теперь? Она тебе что, невеста, что ли?

– Нет. Она моя клиентка. Охраняю я ее. И упустил, как последний лох… – Дема вытер пот со лба. – Я знаю дом, где их искать. Серьезная "малина"… Я отобью ее – пока они не очухались.

Водитель внимательно посмотрел на Демида, словно прикидывая, не является ли его пассажир клиентом сумасшедшего дома. Но через мгновение складки его лица разгладились и Демид понял – мужик поверил.

– Алексей, – сказал водитель и протянул свою лапищу. – Зовут меня так – Алексей Петрович. Как царского наследника.

– Демид. Тоже Петрович. – Демина рука утонула в мощной длани Алексея.

– Слушай, Дема. Ты уж думай, что хошь, но я человек не совсем бесполезный в этом деле. Бывал во всяких переделках в своей жизни. Я тебе помочь хочу. Пойдем вдвоем, вломим им всем по первое число. У меня давно зуб на таких гадов, которые жить спокойно не дают. У тебя, небось, и пушка есть?

– Пушка есть, – кивнул головой Демид. – Но пойду я один. Ты уж извини, Алексей. Мужик ты, кажется, хороший, не хочу, чтобы тебя пристрелили. Я вижу, что у тебя кулачищи чешутся надавать кому-нибудь по морде. Но так дело не пойдет. Полезем дуром – сами погибнем и девушку мою могут убить. Люди там серьезные. Очень серьезные. Я не хочу ворошить весь этот муравейник, мне до них дела нет. Надо просто забрать девчонку и драпать -так, чтоб пятки сверкали.

– Да, Дема, может, ты и прав… – Алексей насупился, обдумывая ситуацию. – Тут нужно без форсу. Вот только силенок-то хватит?

– Хватит, – заявил Демид.

Алексей неопределенно хмыкнул.

– Алексей, а сам-то ты откуда?

– Да с района. В лесхозе работаю. В магазин вожу сдавать деревянную посуду, это у нас вроде как народный промысел считается. Утром домой поеду. Хотел вот к знакомому заехать, да теперь уж… Хочешь, рванем со мной? Спрячу вас в лесу, вся эта погань днем с огнем не найдет.

– Хочу. Поехали. – Демиду и вправду захотелось сбежать из города хоть на край света. – Если не пристрелят, когда Яну вытаскивать буду.

– Яна? Это девушку твою так зовут?

– Ага.

– Красивая?

– Очень. – Дема вспомнил белоснежную улыбку Янки, свежий запах ее волос, и ему захотелось завыть от тоски. Только два дня назад она вошла в его жизнь, а сейчас ему уже не хватало этой девушки, как наркотика. Мир поблек, и он был готов подраться хоть с сотней уголовников, чтобы вернуть свою Яну.

– Алексей, сверни здесь. И езжай потихонечку. Тихо, тихо, не газуй. Как мышка. Вот, приехали.

Петрович выключил фары и они встали в полной темноте. Демид заговорил шепотом:

– Вон тот дом, видишь? До него отсюда метров четыреста. Подъезжать к самому дому нельзя – засекут сразу. Я захожу внутрь, забираю Яну. Вся ставка – только на скорость. Пока не успеют очухаться. Часы есть?

– Есть.

– Замечай время. Ровно через пять минут выезжай к дому. Мы должны выбежать.

– А если не получится?

– Уезжай. Рви когти. Со мной там церемониться не станут. И сам туда не вздумай соваться!

– Понял. Ну, Господь тебе в помощь. Давай.

Демид выскользнул из машины и пошел к дому, напряженно вглядываясь в особнячок. Свет пробивался сквозь щелки плотно зашторенных окон, и трудно было сказать, много ли в людей в доме. Около двери маячила фигура долговязого молодого человека. Он вел себя, как полагается часовому на посту – не курил, не спал, не принимал пищу. Но, очевидно, отчаянно скучал. Потому что ежеминутно подходил к двум машинам, стоявшим неподалеку, и внимательно рассматривал колеса, опустившись на корточки. Это его и подвело. Демид подошел к нему сзади, схватил за шею и сильно сжал пальцы. Страж уткнулся носом в машину, затем медленно сполз на землю. Демид потрогал его пульс.

"Неплохо. Минут на десять хватит".

Затем обыскал карманы пострадавшего и извлек оттуда ключи. Прошелся вдоль окон. И снова ему повезло. В просвете между шторами одного из окон он увидел Яну, сидевшую за столом. Дема заелозил, пытаясь рассмотреть еще что-нибудь. Вот это да! Рядом за столом сидели еще два молодчика, и играли с Яной в карты. Один из них положил на стол пистолет.

"Ничего себе сценка! – Демид покачал головой. – Я тут жизнью рискую, спасаю ее, а она в карты режется!"

Демид подошел к двери и приложил к ней ухо. Тихо. Он подобрал ключ из связки, отобранной у часового и проскользнул внутрь. В обе стороны тянулся широкий коридор, застланный ковровым покрытием. Дема подошел к нужной двери. Он помнил, что в маленькой комнатке всего три шага отделяет дверь от стола, на котором лежит пистолет. Три больших шага между удачей и пулей в молодецкую грудь.

Через долю секунды Демид уже был у стола. Два ошеломленных парня – круглые глаза и открытые рты. Демида явно не ждали. Рука одного из парней потянулась к оружию, но Демид опередил его. Сжал рифленую рукоятку и направил ствол в лоб сопернику.

– Заткнитесь! Чтоб ни звука! – прошипел яростно. – Встать к стене, руки за голову. Вякать будете – мочу без предупреждения!

Демид не собирался вступать в переговоры, времени у него не было. Парни безропотно встали у стены, подняв руки и раздвинув ноги. Они вели себя хорошо, но сегодня им не повезло. Демид двумя точными ударами по голове вырубил обоих. Сотрясение мозга было им обеспечено – пять минут потери сознания и две недели постельного режима.

– Ого, да у нас гости!

Дема развернулся. В двери стоял человек. Он напряженно скалился, направив на Демида черное отверстие ствола.

– Пушку на пол, живо! – Рука Демы рефлекторно дернулась… увы, шансов успеть не было и пистолет его полетел к ногам противника. – Лечь на пол, руки за голову.

Дема опустился на корточки, кося глазом на охранника. За спиной парня возникла вдруг темная туша, раздался тяжелый удар. Охранник выстрелил в стену, перекувыркиваясь в воздухе, и грянул об пол. Дема вскочил и занес руку над поверженным врагом. Лишнее – парень беззвучно извивался, ловя ртом воздух. В двери показался Алексей.

– Быстрее, быстрее, ребятишки! Смываемся!

– Крест, где крест? – беззвучно прошептала Яна.

– Этот, что ль? – Алексей протянул руку. Крест лежал на полу, паркет вокруг него обуглился, но гладкое серебро оставалось незамутненным. Демид дернулся, пытаясь перехватить руку Алексея, но тот спокойно взял опасный предмет. Безо всякого вреда для себя. И передал Демиду.

Они пролетели по коридору, сшибив по пути еще одного заспанного хлопца. И едва "УАЗ" рванул с места, визжа покрышками, сзади захлопали выстрелы. "Буханка" проделала несколько пируэтов по ухабистым улицам и вылетела на магистраль.

– Ну, Алексей Петрович, по гроб жизни буду благодарен! Ну ты и медведь! Чуть хребет парню не сломал.

– Да и ты ведь не слаб, Демушка. Да только один в поле не воин, говорил я тебе.

– Ой, Петрович, спасибо огромное! До конца жизни буду теперь тебя водкой поить.

– Да не пью я зелье проклятое. Слово, может, слыхал такое – старовер?

– Понял. Что, самый настоящий старовер?

– Да нет, конечно. У настоящих-то порядки ой строгие! Не могу я так. Хоть и воспитан в старообрядчестве. Помню, в монахи даже хотел податься по молодости и простоте юношеской. Да пересилила натура моя беспокойная. Не могу я в скиту закрыться, плоть бычья не дает сидеть взаперти от мира. Так и гуляю по свету – то молюсь, то взбрыкну, как жеребец. Прости, Господи…

Они снова свернули на боковую улочку. Демид остановил машину около телефонной будки. Он набрал номер – тот единственный, который мог помочь в такой ситуации.

– Привет! Привет, говорю!!! – Слышимость была плохая, приходилось орать и Дема прикрывал трубку ладонью. – Это я. Я! Ладно, не ругайся. Утром выспишься. Я тут опять набедокурил маленько. Да. Да. Ну что же поделать – жизнь такая. Надо вставить стекло в квартире. Я там пришиб двух жуликов, защищал личную собственность. Да. Пускай милиция занимается своим делом. Вернусь, разберусь с ней сам. И найди Еремеева. Он знает, что делать. Официальная версия – скрываюсь от рэкетиров. Да, в самом деле. Нет, этого я сказать не могу. Спасаю клиента. Деньги есть. Да ладно тебе! Живой, живой. Вернусь, все расскажу. И позвони еще одному человеку. Его фамилия – Эджоу.

Он дал еще несколько инструкций и повесил трубку.

– Ну, поехали! Алексей, вези, куда знаешь. Чем дальше, тем лучше.

ГЛАВА 10

"УАЗ" тарахтел по дороге, асфальт зернисто блестел в свете фар. Янка сидела на коленях у Демида – прижалась к нему, словно боялась, что он снова исчезнет и бросит ее на растерзание людоедам. Демид обнял ее за плечи и уткнулся носом в волосы.

– Яночка, милая моя! Прости, что так случилось. Теперь не отойду от тебя ни на шаг.

– Дема… Дема… – Девушка погладила его по щеке, провела пальцем по разбитым губам. – Как тебе досталось-то… Больно?

– Да нет, ничего, – Демид попытался улыбнуться. Все тело ломило, каждый поворот головы откликался стреляющей болью в шее. – Теперь отдохнем на природе, в лесу. Ягоды будем собирать. Любишь землянику?

– Люблю, – шепнула Янка ему в ухо и Демид забалдел от этого волшебного слова.

– Ну что, картежница, рассказывай, что случилось. Во что хоть играли-то?

– В "козла". Пытались меня научить. И ребята не такие уж плохие. Я хотела тебе сказать, чтобы ты их не бил.

– Ну, насчет "неплохих" у меня собственное мнение. Я думаю, что если бы мне снесли бы череп, ты бы расстроилась.

– Дем, не говори так…

– Да, да. А если бы я тебя не выручил, тебя бы без особых сантиментов отдали твоему бородатому приятелю Агею. Несмотря на симпатию и игру в "козла". Я бы им всем головы поотрывал, отморозкам чертовым! Только жить мне еще в этом городе. Хотя теперь и не знаю, смогу ли я когда-нибудь туда вернуться…

Он помолчал некоторое время.

– Как тебя забрали из машины?

– Плохо помню. Я ждала, ждала тебя, а потом заснула. И вдруг – страшный треск! Дверца отлетает, и меня сразу выдергивают за ноги из машины. А дальше… Прижали к лицу тряпку с хлороформом, я хорошо знаю этот запах. Чуть не задохнулась. Очнулась уже в этом доме. Связана по рукам и ногам. Потом меня развязали. Я даже не пыталась что-нибудь делать. Я верила, что ты придешь и заберешь меня оттуда.

– А крест? Как он оказался в комнате?

– Они меня спрашивали, что это за штука странная. Положили крест в свою машину, так он им чуть сиденье не сжег. При мне один пытался взять его в руки – заорал как ошпаренный и бросил. Пол аж задымился.

– А ведь Алексей Петрович-то наш взял крест и хоть бы что, – шепотом сказал Дема, показывая глазами на водителя. – Хороший, видать, человек.

– Робяты, – откликнулся Петрович. – Идите-ка вы спать, небось умаялись за день. Ехать еще долго. Местов у меня пассажирских в кабине всего одно. Не положено ведь так – у друг друга на коленках. ГАИ остановят – штрафами замучат. Там в кузове ворох всякой рухляди, хоть и грязно, да мягко. Может, и покидает от стенке к стенке, да все сподручней, чем в кабине мотаться.

Он остановил машину и открыл боковую дверцу. В кузове было пыльно, пол устилала кипа рогожи и старых одеял. Демид осторожно опустился и вытянул ноги. Янка фыркнула от пыли и плюхнулась рядом. Машину мотнуло и Яна схватилась за Демида. Через пять минут они уже спали, уносясь верста за верстой от злополучного города.

* * *

Демид проснулся от боли в левом плече. Боль росла, прорывая его сон и наконец превратилась в реальность. Дема со стоном сел и открыл глаза.

Он находился в душном обшарпанном салоне "УАЗа", освещенном несколькими замызганными окошками. Машина стояла, в кабине никого не было. Рядом, уткнувшись носом в кучу ветоши, спала Янка. Демид подполз к дверце, беззвучно ругаясь – каждое движение пробуждало в теле маленьких зверьков, впивающихся в травмированные мышцы. Он открыл салон и воздух лесного утра опьянил его. Машина притулилась в березняке, на обочине грунтовой дороги. Дема побрел, раздвигая ногами темно-зеленые листья копытня. Между травинок появился любопытный глазок алого цвета. Дема сорвал земляничку и слизнул ее с руки.

– Господи, как хорошо!

Пригорок уже напитался утренним солнышком и Дема с удовольствием растянулся на животе. Трава под ладонями была как шерсть большого животного – зеленого и доброго. Он прикрыл глаза.

– Эй, засони! Вылазьте с машины! Завтракать будем! – раздался голос Алексея.

Пахнуло дымком. Петрович сидел на корточках у костра, и держал что-то в вытянутых ручищах. Улыбка сморщила его прокопченную физиономию. При свете дня Алексей выглядел намного старше, чем показался Деме сначала. Коричневое лицо его было покрыто сетью глубоких морщин, волосы и густая щетина были седыми. Впрочем, язык не повернулся бы назвать его пожилым человеком – в глазах плясали лукавые искорки. Демид подумал, что если снять старую маску с Алексея, под ней обнаружится молодое веселое лицо.

Янка выползла из автобуса и потянулась. Майка поднялась и обнажила золотистую полоску живота. Ветерок шевелил ее короткие волосы, на лице отпечаталась розовая сеточка рогожи.

– Доброе утро, Дема!

– Привет. Как спалось?

– Замечательно. – Янка обняла Демида. – Дема… Ой, что это?

Демид поморщился и отстранился. Правый рукав рубашки был жестким и бурым от запекшейся крови. Он осторожно стянул рубашку – на плече красовался длинный разрез, покрытый потрескавшейся коркой, из-под нее сочилась сукровица. На левой скуле синел свежий кровоподтек. Губы распухли и еле ворочались.

– Это все бутафория, чтобы тебя испугать.

– Дема, хороший мой… Прости… От меня одни неприятности. Тебя ведь чуть не убили!

– Хуже всего было, когда тебя выкрали из машины. Знаешь, у меня внутри что-то оборвалось, когда я это увидел. Правда. Если бы с тобой что-нибудь случилось… Нет, такого быть не может. Я тебя вытащу хоть с того света.

Яна встала на колени и сполоснула лицо в лесной лужице. Перепуганная лягушка прыгнула из под ее ног и уставилась на Демида темными глазками. Все этажи леса заполнились звуками пернатого народца – в шорохе листвы разносилось эхо кукушки, дятел деловито выбивал дробь на стволе березы. Алексей кашеварил у костра. В котелке аппетитно булькало, пузырьки лопались и выпускали тонкие струйки пара. Петрович подул на ложку, пробуя варево.

– А, вояки пришли! Располагайтесь. Ложки, правда только две, зато каши на всех хватит.

Демид, стараясь не торопиться, глотал огненное хлебово. Ему казалось, что он один может сожрать весь котелок. Он вспомнил, что не ел по-хорошему со вчерашнего утра.

– Ну что, Алексей Петрович, долго еще ехать осталось?

– Ну, это как считать. Километров, пожалуй, пятнадцать будет, только ведь дорога-то плохая. Считай, и нету дороги. Проплюхаем долго.

– Прямо в глухой лес везешь? Не одичаем там?

– Ну так одичать и в городе Париже можно, ежели зверем жить. С голоду не помрете, избушка тоже не самая плохая. А через пару дней навещу вас, когда ясно будет, что к чему. Если что, сами на дорогу выберетесь, покажу как. Пешком-то, пожалуй, быстрее, чем на машине будет. Не робейте.

– Слушай, Петрович, вопросик тебе задам. – Демид, сыто жмурясь, растянулся на травке.

– Задай, если не боишься.

– Агей. Имя такое тебе ни о чем не говорит?

– Агей? – глаза Алексея недобро потемнели. – Мало ли Агеев на свете? Знавал я одного человека с таким именем, так ведь и человеком-то его не назовешь. Кровопивец был, каких мало. Сгинул он давно. Видать, Господь сжалился над людьми и сверг его в геенну огненну. Лучше и не вспоминать о нем.

– Придется вспомнить. Жив он или нет, вопрос спорный. Но если это тот человек, которого я имею в виду, то куролесит он еще по свету. Ты уж будь добр, расскажи, что знаешь.

– Так ведь, если жив, годков за девяносто ему уже будет. Он, считай, в начале века родился. Мне уже под шестьдесят, не смотри, что прыгаю, как молодой. Помню его хорошо. Чай, в одной деревне жили.

Семья у Агея была нехорошая, колдовская. Мать была ведьма старая, никто с нее покою не знал. А отца агеева никто отродясь не видел – тоже, небось, человек был темный. Жили они на отшибе, в черной избушке, и все добрые люди то место стороной обходили. Каким мальцом был Агей, не ведаю, он ведь в отцы мне по возрасту годился. А когда стал я себя сознавать, уже помнил, что связываться с этим супостатом не стоило. Говорят, что в двадцатые годы, когда людей в колхозы стали сгонять, ровно скотину, Агеюшка первым активистом был – почетной, так сказать, голытьбой. Свирепствовал он тогда без всякой совести, и не из чувства долга, а для собственного удовольствия. Ведь край-то у нас далекий, кондовой. Может, и не больно бы донимали большевики со своими порядками. Так нет ведь, этот упырь житья никому не давал! Ходил с командой своих голодранцев, двери ногой распахивал. Сам в сапогах яловых, фуражке, бороду сбрил, поганец. Да еще очки завел для форсу, за них его Сычом прозвали. Люди-то у нас жили не бедно, водилось кое-что в закромах. Такие, как он, бесштанные, водились редко. Старообрядцы-то, они люди богаты были, самый что ни на есть купеческий народ.

– А что же Агей?

– Сыч-то этот очкастый? Выгребал все под чистую, на пропитание и посев и то не оставлял. Знал, у кого где и что сховано, словно сам прятать помогал. А уж раскулачивал и по разнарядке, и без нее. Да все норовил не выслать, а расстрелять человека, чуть что не по его. Время было лихое, все списывалось. Священника нашего лично пристрелил из нагана, а церковь Божию осквернил – устроил там свой вертеп. Нехристь был, одним словом. Говорят, не раз мужики пытались его убить, стреляли даже, да все без толку. Выходил он живым из любой передряги, будто заговоренный.

Только это все до меня было. По рассказам я это знал. Родился-то я в окаянном тридцать шестом, в этом же году, говорят, и загребли Сыча в тюрягу. Думаю, что по уголовному делу. Вор он ведь был форменный, да только ничего у него не держалось, что награбил. Все спускал, так и жил голытьба голытьбой. В предвоенные-то годы, когда я пацаненком был, хоть и голодновато было, какой-никакой порядок уже установился. Может, потому и установился, что Сыча посадили. Однако долго он не просидел. Тогда ведь только политические полный срок мотали, а к таким ворюгам, как Агей, власть благоволила. Появился он перед самой войной, тогда я его и запомнил.

Алексей задумчиво опустил голову, пошевелил пальцами босых ног. Тень легла на его лицо, резче обозначив морщины. Он отхлебнул черного чая из кружки и прокашлялся.

– Вернулся он с тюрьмы, вел себя тихо. Да только негодяем стал еще пуще, чем раньше. Поселился на окраине, дружбу ни с кем не водил, да и люди от него шарахались, как от чумного. Так я его и помню – ведьмак ведьмаком. Глаз у него был черный, пронзительный до того, что смотреть невозможно. Дурной глаз. Бородища вороная, длинная. Полушубок бараний, шиворот-навыворот. Вечно ходил в нем. Нечесаный, немытый, как зверь в чащобе. Малолетками мы боялись его до беспамятства, хотя, вспомнить, так и голоса его никогда не слышали. Бывало, ходили к нему людишки дрянные, да все незнакомые, да все больше по ночам. Говаривали, что вор он в законе и вся шпана в районе дань ему платит. Но по мне, так не столько он был уголовником, сколько колдуном. Колдуном черным, злонамеренным. Так всю войну и прожил на отшибе. В армию его не взяли, отмазался. Батька вот мой погиб на фронте, а Сыч чертов пересидел в своей берлоге, хоть бы хны. Тяжелое время было военное. С голоду не пухли, лес-кормилец не давал умереть, но жили внатяжку. А этот паразит явно не бедовал, даже морду отъел. Но вот чтобы за куском хлеба к нему обратиться… Те, кто не выдержал, сходил к нему с поклоном, людьми быть уже переставали. Нападала на них черная злоба, словно не деньгами, а душами они с ним расплачивались. Тяжко это вспоминать, да и забылось многое…

Демид вспомнил старика в вывернутом полушубке, явившегося к нему во сне. "Значит, вот ты какой, Агей-Сыч. Знаю я тебя в лицо".

Он поглядел на Яну. Она сидела, обняв колени. Лицо ее окаменело, словно подернутое морозом. Демид осторожно дотронулся до плеча девушки. Она схватила Демида за руку, придвинулась ближе и зябко прижалась к нему.

– Вот, пожалуй, и все, – проговорил Алексей. – А после войны пропал он, больше его и не видели. Слухи ходили среди деревенских, что подался он в город, промышлять там разбоем. Что снова посадили его, а может, даже расстреляли. Это нам неведомо, да и не хотел я ничего больше знать об этой нежити.

Он поглядел в глаза Демида и тот понял – много рассказал Алексей, да не все. Выдавал его взгляд – знал он еще что-то про Агея. Но что ж поделаешь – не станешь же копаться в его мозгах, не тот это человек.

– А что за надобность тебе знать про Агея? – с прищуром спросил Алексей. – Ты-то как мог с ним столкнуться? Ведь тебе, поди, и тридцати нет.

– Да ничего. Не того я имел в виду Агея, про которого ты рассказывал. Так что зря побеспокоил.

– Угу. – Петрович глянул с недоверием.

Алексей засобирался, запихивая в мешок посуду и ворча что-то под нос. Рассказ об Агее явно не способствовал его хорошему настроению. Он завел мотор и, кряхтя, уселся за руль.

– А вы, ребятки, давайте снова в кузов. Через деревню сейчас поедем, не надо, чтобы кто вас видел. Заодно провиянту вам накупим в сельмаге. Залазь!

Машина запрыгала по желтой дороге, взбрыкивая задом и подбрасывая Демку с Янкой на каждом ухабе до потолка. Дема попробовал заговорить, но чуть не прикусил себе язык и оставил это опасное занятие. Скоро в окошечке показались дома, и машина остановилась – так резко, что ребята не удержались и шлепнулись на кучу одеял. Янка повалилась на Демида и захохотала. Дема зажал ей рот рукой.

– Тихо, – сказал он зловещим шепотом. – Всю деревню на уши поставишь. Конспирация и еще раз конспирация!

– Здорово, Лексей! – раздалось с улицы. – С городу, что ль, приехал?

– Ага, – ответил голос водителя. – Слышь, Тимофевна, в сельпе хлеб есть?

– Привезли только.

– А консервы?

– Этого добра всегда хватат. Собрался, что ль, куда?

– А как же? В лес надо ехать, на делянку. Тебе ж первой дрова надо будет. Принеси-ка мне с огороду лучку, редиски, огурчиков. Да побольше.

– Смотри не лопни.

– Давай, давай. За брюхо мое не беспокойся, оно много вмещает.

Через десять минут дверь приоткрылась и в нее вплыл большой пакет, набитый всякой зеленью. За ней появилась всклокоченная голова Алексея.

– Это вам. Пойду в магазин. Деньги есть?

– На. – Дема сунул в огромную лапу смятую кипу бумажек.

– Да ты что как, не считая? А как обжулю?

– Алексей, не смеши. Покупай побольше и получше, не экономь. Надо будет, еще напечатаем.

– Ну смотри. – Петрович качнул головой и сунул деньги в карман. – Вон видишь, избушка? Моя!

В голосе его прозвучала гордость. И действительно, гордиться было чем. Дом тянулся к небу остроконечной крышей, отличаясь от всех изб в деревне какой-то нездешней аккуратностью и изяществом. Демиду вообще не приходилось видеть таких домов в русских селах. Он словно сошел с картинки западного туристического проспекта – двухэтажный, светящийся желтым лакированным деревом, обвитый мохнатым плющом. Перед домом не было обычных для российского огорода грядок, увенчанных прутьями и обрывками целлофановой пленки. Зато в изобилии росли цветы. Дема присвистнул.

– Ничего себе! Ты его что, из-за границы вывез?

– Да нет. Что захотел, то и построил. Рукам-то я своим все же хозяин. – Алексей посмотрел на свои мозолистые клешни. – Через этот дом меня вся деревня чудаком считает. Все спрашивают: "А где же скотину-то держать?" А я и не хочу ее держать – баранку кручу, на жизнь хватает.

– В гости не пригласишь? Чайку попить.

– Приглашу, милый, да только не сейчас. – Алексей глянул настороженно, насупился. – Не обижайся. Сейчас нежелательно, чтоб народ видел, что я чужих на заимку повез. Разболтают ведь по всему белу свету, народ любопытный, недалеко и до беды. Сам понимаешь. И так тут много с тобой разговариваем. Прячься давай.

Он захлопнул дверь.

– Дема, а ничего, что он сразу так много продовольствия закупит? – спросила Яна. – Там ведь больше десяти килограммов будет. Он может вызвать подозрение.

– У кого, у этих, что ли? – Дема хмыкнул. – Вот если бы он пришел в магазин и попросил сто грамм колбасы и пятьдесят сыра, все бы сразу насторожились, за американского шпиона бы приняли. Здесь ведь затариваются основательно – ведрами и мешками. До следующего привоза.

– Привоза? Это что такое?

– Есть такое русское понятие, – пробормотал Демид. – "Привоз". Особый социопсихологический феномен. Привоз в магазин, черт бы его брал. Переводу на иностранные языки не подлежит.

– Это хорошо. У вас большой покупательный спрос населения. Хорошо, что они так много покупают. Это способствует развитию экономики.

– Ага… – Дема поскреб в затылке.

Не понимал он иногда этих иностранцев. Дурацкие у них шутки.

Петрович отсутствовал не менее часа. В это время не раз появлялись подозрительные бухие личности, шатались вокруг "УАЗа" и даже пытались открыть запертую дверь. Демка с Яной пришипились на полу и затаили дыхание. Обошлось. Наконец, дверь открылась и в нее вьехал, погромыхивая банками, огромный баул со снедью. Через полминуты машина рванула с места, заставив беглецов слететь на пол и громыхнуться спинами о стенку. С улицы раздался пьяный голос:

– Лех, богатый нынче? Дай на опохмелку.

Алексей остановил машину, открыл дверцу и внятно произнес:

– А питие, сын мой, есть от Диавола. Сия пагубная привычка отдаляет тебя от благословения Божия и разрушает ферментные системы организма. Иди, мой сладкий, и займись общественно полезным трудом. Сортир, к примеру, почисти…

– Ну и хрен с тобой, профессор гребаный! Умный больно выискался!

"Так-так, – подумал Демид. – Ферментные системы организма… Западный коттедж, в который посторонним вход воспрещен. Деревенский шофер по прозвищу "Профессор". Впрочем, улик для отдельного досье пока недостаточно. Мало ли необычных людей на свете?"

Машина поехала, Демид засек время, посмотрев на часы.

"Наверное, Алексей – бывший политический зек. А может, пострадал из-за религии? Да-да! Повадки у него – как у попа-расстриги".

Мысль эта успокоила Демида и он предался занимательному кувырканию по салону, пытаясь ухватиться за что-нибудь не летающее взад и вперед.

"Буханка" ехала медленно, время от времени забуксовывая в песке и выбираясь из него с надсадным ревом. Наконец двигатель заглох и в салон заглянул Петрович.

– Что, ребятки, умаялись скакать? Ну, еще маненько осталося. Подсобите толкнуть мою конягу, что-то движок не тянет.

Демид выпрыгнул из машины. Дорога уже почти исчезла, оставив лишь заросшую травой колею. Березняк сменился темным пихтовым лесом, верхушки мрачно шелестели в недосягаемой вышине, между гладкими коричневыми стволами стояло душное затишье. Поваленные под углами колонны гигантских деревьев создавали сюрреалистическую геометрию – живую и мрачную.

– Эй, парень, хватит таращиться. Наглядишься еще до одури, время будет. Налегай плечом. Гляди, вон девчонка-то твоя как старается!

Янка и вправду уперлась в зеленую тупую задницу "УАЗа", пытаясь сдвинуть незаведенную машину. Демид улыбнулся и поплевал на руки.

ГЛАВА 11.

Машина остановилась на опушке леса.

– Ну вот и ваши хоромины. – Алексей повел рукой жестом хозяина. – Бывает, в сезон здесь охотники останавливаются, чаще осенью. А сейчас вас никто не побеспокоит. Так что располагайтесь как дома.

Хоромины представляли собой приземистую избушку, срубленную из толстенных бревен – неказистую, но с многовековым запасом прочности. Домик слегка покосился, уставившись на путешественников единственным темным оконцем, и прижался боком к просторному сеновалу. Впрочем, выглядел он вполне дружелюбно.

– Ну что, нравится?

– Как в кино. – Яна смотрела на избушку с изумлением. – Никогда не думала, что придется жить в хижине Железного Дровосека. Демид, ты читал такую сказку? Железный дровосек из страны Оз. Ее написал Фрэнк Баум.

– Это у вас – Баум, – наставительно произнес Демид. – А у нас – Волков. У нас, понимаешь ли, все свое, отечественное. Даже башка, набитая отрубями. У вас – Пиноккио, хулиган и тунеядец. А у нас – Буратино, ставший на путь трудового перевоспитания…

– Я читала про Буратино, – сказала Янка. – Папа давал мне такую книжку, когда я была маленькая. Хорошая сказка. Я даже клала ее под подушку…

– Эй, вы, буратины, хватит болтать. – Петрович спешил. Повел показывать нехитрое свое хозяйство. – Здесь у меня сенничок небольшой. Можно спать здесь ночью, да только комары сожрут. Ну, дом вы видели. Удобства все в лесу, умывальник – вот. Да, еще банька есть неподалеку, возле речки, хоть и черная, да справная. Натопить-то сможешь?

– Постараюсь.

Они, пригнувшись, зашли в избушку. Внутри она состояла из одной комнаты – широкой, тускло освещенной. Потолок был низок, Демид задел головой свисающие нити паутины. Между толстыми бревнами стены торчали пучки седого мха. В углу стоял большой топчан, покрытый старой медвежьей шкурой. Стол и два табурета были сделаны из чурбанов, слегка обтесанных для приличия. Зато на полочке в углу стояла древняя икона, закопченная почти дочерна.

Имелась и небольшая печка, обмазанная растрескавшейся глиной. На полках стояли высокие туеса из бересты, стеклянные банки с крупами, висели сыромятные ремешки и упряжь, наполняющие комнату слабым запахом кожи. Дема провел пальцем по стеклу оконца, оставляя светлую дорожку в пыли.

– Приберетесь маненько, я думаю, – сказал Алексей, втаскивая в избу сумку с едой. – Содержите дом в порядке, а то он на вас обидится, второй раз не пустит. Посуда вот тута, а провизию держите на полках, да от мышек берегите, так не оставляйте. Постелю я вам тоже припас. Вот наволочки для подушек – мохом набьете, спать сладко будет. Вот простыня даже. – Он с некоторым сомнением осмотрел полотно, бывшее некогда белым, а теперь серое и истертое до дыр. – Ну, простыня, в общем. А одеяло, извиняйте, только одно, да так и теплее-то, вдвоем под одним одеялом. Не замерзнете. Дверь открытой не держите, комарья напустите. А вот электричества у меня нету. Пользуйтесь свечками, да не жгите лишку. – Он упер руки в боки и внимательно осмотрел свое хозяйство. – Рад бы остаться с вами, ребятишки, да дела дома. Да и мешать не хочется стариковским брюзжанием. Приеду денька через два – посмотреть, как вы тут лесуете. А пока прощайте.

"Буханка", чихая и переваливаясь с боку на бок, скрылась за деревьями. Демид почувствовал себя спокойно – в первый раз за последние дни. Ничто в его душе не подавало сигнала тревоги.

– Вот мы с тобой и остались хозяевами, Яна. Не Монте-Карло, конечно, но экзотики хоть отбавляй.

– Как все странно… Я и во сне не могла представить, что так приключится. Мне кажется, что я попала в некий фильм ужасов и играю там чужую роль.

– Все мы играем роли – кто по своей, а кто и по чужой воле. Наверное, где-то есть сценарий, в котором расписаны все наши действия на месяцы и годы вперед. Мы выступаем там в качестве статистов, да только статисты попались никудышные. Спокойно нам не живется, все время суем свой нос в чужое дело и норовим все сделать по-своему, путаем все карты. Я думаю, что через некоторое время все прояснится, встанет на свои места. Даже если мы ничего не будем делать, а будем просто валяться кверх пузом на солнышке и ловить рыбу.

– Почему ты так решил?

– Увидишь. А сейчас постарайся выкинуть из головы все мрачные мысли. Будем просто жить. Давай перекусим. Потом немного приберешься в избе, а я схожу, натоплю баньку. Ты когда-нибудь мылась в настоящей русской бане?

– Нет.

– Попарю тебя как следует.

– А мы что, вместе мыться будем? – Янка порозовела.

– Вместе. А ты что, против?

– Не знаю… Я стесняюсь.

– Ну что ты, Яночка. Тебе нечего стесняться. Ты…

(ты изумительно красива. Я восхищаюсь тобой, твоей улыбкой, каждым твоим движением. Хочу увидеть тебя всю всю всю)

Русский обычай у нас такой, – сказал Демид. – Russian custom[18]. В бане мы все вместе моемся. Мужики и бабы.

(Идиот)

– Хорошо. – Яна посмотрела на него как-то странно и улыбнулась. – Хорошо, пойдем вместе.

* * *

Демид долго возился, растапливая баню. Работа была ему в удовольствие, хотя с непривычки и наглотался дыма. Банька топилась по черному – трубы не было, дым выходил через дверь, стелясь сизой завесой по потолку. Стены покрывал слой копоти и Дема перемазался как кочегар. Разогрелась баня хорошо, до сухого смолянистого жара. Дрова прогорели, чад сошел, вода неторопливо булькала в котле. Демид сполоснул чумазую физиономию в речке и потопал в дом.

Яна спала на топчане, умаявшись после бессонной ночи. Она привела в порядок избу, и та обрела опрятный жилой вид, почувствовав добрые руки хозяйки. Постирала даже. Белье Яны и демина рубашка сушились теперь на солнышке. На самой же Янке были только джинсы, надетые на голое тело. Она свернулась калачиком на боку, положив руки под щеку, и мирно посапывала. Дема нежно погладил ее по плечу.

– Яна… Просыпайся. – В горле его почему-то пересохло. – Пойдем мыться.

* * *

Янка шла по тропинке впереди, покачивая бедрами. Попрек ее загорелой спины шла светлая полоска от купальника. Демид шлепал сзади, голова его отчего-то слегка кружилась.

Наверное, Яна была самой обыкновенной девушкой – каких много было в его жизни. Но сейчас Демид не мог представить себе кого-нибудь лучше ее.

"Влюбился?" – спросил он себя.

И ответил: "Да".

Они зашли в предбанник. Золотистая кожа девушки слабо светилась в полумраке. Она нерешительно стояла, теребя молнию на брюках.

– Ну что, раздеваться?

– Конечно. В штанах мыться будешь?

Демид уже скинул с себя всю одежду. Он чувствовал особое, дрожкое возбуждение от собственного обнаженного тела. Яна отвела взгляд, соски ее напряглись и затвердели, выдавая волнение.

– Янка, иди сюда.

Яна сделала шажок и прижалась к Демиду, закрыв глаза. Дема осторожно дотронулся губами до ее щеки, вдыхая нежный цветочный запах. Яна обняла Демида за шею, провела язычком по его шершавым губам. Дема почувствовал, как острые кончики ее грудей заскользили по его коже. Он поцеловал ее и губы ее ответили с неожиданной страстью. Янка расстегнула пуговицу и переступила через упавшие джинсы. Рука Демида скользнула по гладкому бедру девушки.

– Янка, милая моя… Ты самое лучшее, что Бог создал на земле.

Яна захватила теплым ртом ухо Демида и укусила его. Он почувствовал, что уже не может справиться с охватившим его возбуждением.

– Я хочу тебя…

– И я… – Она охватила его ягодицы руками и прижала его к себе.

Он думал, что это произойдет по-другому… Цветы, шелковая простыня… Нет, он уже ни о чем не думал. Он просто проникал в нее глубже и глубже. Слился с нею. Стал с ней единым движущимся целым.

– Хорошо… Еще, еще… – тело девушки обмякло и она потащила Демида на пол.

* * *

Они расслабленно лежали на полу в предбаннике. Янка обняла Демида за шею и закинула на него ногу. Солнце, пробивающееся сквозь щели, раскрашивало спину и ягодицы девушки в светлые полоски. Яна медленно проводила коленом по бедру Демида, подаваясь к нему всем телом и заставляя блаженно щуриться. Кожа ее блестела от пота.

– Дема… Странно, правда?..

– Что?

– Что все это случилось так быстро. Я знала, что это будет. С самого начала знала, как только тебя увидела. Я только думала – как же это произойдет? Помнишь, я в Москву уехала на две недели? Я там просто спать не могла, все время вспоминала тебя – как ты бежишь по обочине, я вижу твою спину, я еще никогда не видела твоего лица, но уже знаю, что никогда его не забуду…

– Яночка, солнышко мое… – Демид улыбнулся. – Ты знаешь, мужчины любят глазами. Я смотрю на тебя, на твою изумительную, совершенную красоту, и не верю, что такое случилось со мной. Я король воров. Я украл тебя – самый лучший, самый драгоценный камень на свете.

– У кого украл?

– У всех. Украл тебя и спрятал здесь. И не отдам никому. Я спрячу тебя в сейфе, и буду вынимать тебя тайком, и рассматривать при магическом свете луны, и ты будешь только моей…

– Нет, так нечестно, – заявила Яна. – Я не согласна так – только глазами. Мне такой любви мало! И прятать меня не надо, я без солнца не могу. Вот ты сам попробуй – поживи в сейфе. Там скучно. И мыши.

Она провела рукой по животу, на ладони ее остались разводы грязи.

– Надо было сделать это после бани. Чистыми.

– Я думаю, что после бани мы еще раз сделаем это. И перед ужином. И после ужина, кстати, тоже можно попробовать…

– Дем, ты только не подумай, что я такая распутная. У меня вообще очень маленький опыт. Ну… В общем, это было у меня только один раз. С одним мальчиком в школе. Нам было любопытно попробовать, что это такое. Хотя и страшно.

– Ну и как это было? – Демид ощутил укол бессмысленной ревности к этому далекому мальчишке. Небось, ездит на каком-нибудь навороченном "Ягуаре", в шортах до колен, рубашке навыпуск, с пижонскими бакенбардами, с непременной жвачкой во рту. Конечно, чего не жить в Канаде-то?

– Это было больно. И я не захотела больше. Хотя мне этот мальчик нравился.

– Симпатичный?

– Да так, ничего… Конечно, не такой красивый, как ты.

– Я – красивый? Да ты что! Ты посмотри на мою физиономию разбитую! – Дема покачал головой. Он никогда не считался красавчиком, вот уродом, случалось, называли.

– Ты красивый. У тебя особая красота – мужественная. Она в глазах, в шрамах на руках, в походке твоей танцующей. В манере разговора. Для меня ты самый красивый.

– Спасибо… Как странно слышать от тебя комплименты.

– Дем, – Янка потупила глаза. – Мне понравилось. Это. Я не знала, что может так быть.

Поцеловала его. Медленно поднялась на ноги. На спине ее отпечатались доски пола красными полосами.

– Пойдем мыться. А то так и пролежим на полу все два дня.

Яна потянула дверь на себя, решительно сделала шаг вперед. И выскочила обратно, как пробка.

– Ой!!! Жарко! Здесь как в пекле!

– Вперед! – Демид подтолкнул ее в спину. – Не отступать! Это благородный пар. Все твои хвори разом вылечит. Залезай наверх!

Яна забралась на полок, обхватила руками колени. Глаза ее блестели в полумраке, на коже выступили крупные капли. Демид вытащил из таза распаренный веник и помахал им. Горячая волна возникла в воздухе, отразилась от стен и обдала Яну, едва не скинув с полки.

– Ты что, будешь бить меня этим страшным веником?

– Буду. Ложись на живот. Терпи. Привыкай.

Яна потянулась в кошачьем движении, томно выгнув спину. Дема провел рукой вдоль ее спины, и хлопнул по круглой попке. Девушка скользнула вниз и уткнулась лицом в ладони. Демид начал осторожно похлестывать веником, нагоняя жар. Яна жалобно стонала и ерзала при каждом хлопке. Кожа ее покрылась красными пятнами.

– Ой, Демка, больше не могу! Сейчас умру!

Она соскочила с полки и выпорхнула из бани.

Демид стоял в открытой двери и с восхищением смотрел на нее. Яна летела по лужайке как длинноногий грациозный зверек. Она с визгом плюхнулась в речку и вода вокруг нее закипела. Янка восторженно плескалась, прыгала и бултыхала ногами как большой голый ребенок.

– Ой, как хорошо! Демка, иди сюда!

Демид, покрываясь гусиной кожей, зашел по колено в прозрачный студеный поток. Яна прянула из воды как русалка, подняв столб брызг. Она прыгнула на Демида, обвив его ногами и чуть не удушив в объятиях. Они с шумом свалились в реку. Демид набрал воздуха и погрузился лицом в воду. Янка оседлала его и лупила кулачками по спине.

– Вот тебе, вот! Хотел меня живьем зажарить?

Дема медленно всплыл спиной вверх, не подавая признаков жизни.

– Дем, ты чего? Кончай дурачиться! Ну Демка! Ты что, утонул?

Дема хитро улыбнулся рыбешкам, снующим во взмученной глубине. Янка теребила его, пытаясь перевернуть на спину. Наконец выволокла на берег. Дема старательно изображал утопленника, стараясь не дышать. Руки его бессильно распластались по траве. Янка сильно хлопнула его по щекам. Голова Демида мотнулась, рот приоткрылся, приоткрытые глаза бессмысленно уставились в небо. Яна приложила ушко к его груди.

Сердце Демида предательски стучало.

– Ага. Хочешь меня обмануть. Я знаю, как тебя оживить!

Она уселась верхом на живот Демида и нежно потерлась о него шелковистым лоном. У самого лица Демида покачивались круглые груди с аккуратными розовыми кружками. Яна закрыла глаза, кончик языка блуждал по ее губам. Желание горячей волной прокатилось по телу Демида, он сделал глубокий вдох и выгнулся дугой. Девушка свалилась с него и засмеялась.

– Никогда не видела у покойника такой хорошей эрекции.

– Ты и мертвого можешь возбудить. Вернула меня с того света. Иди сюда…

Янка скользнула под него и они занялись самым простым делом на свете.

ГЛАВА 12.

Демид запомнил эти два дня как самые счастливые в своей жизни. Они собирали чернику и дурачились, размазывая ее синими пятнами по лицам. Купались в речке до дрожи в теле и согревались в объятиях. Янка рисовала портрет Демида углем на конфетной коробке и хохотала, украшая его гусарскими усами и свиным пятачком. Дема свирепо гонялся за ней и валил на траву, собираясь растерзать за подлость. Они изучали друг друга, познавая каждый уголок тела. Они рассказывали друг другу самые сокровенные мысли и желания. Они совсем забыли о своих неприятностях, выкинули из головы мысли о далеком колдуне и его проклятии – казалось, ничто не может угрожать им в этом зеленом шелестящем мирке – таком светлом и беззаботном. Но паук на груди Яны существовал по-прежнему. Он заметно подрос, опустился толстым мохнатым брюхом на сосок и тянулся лапами к шее.

На вторую ночь заклятие старого ведьмака напомнило о себе.

Вечером Яна притихла. Печально молчала, съежившись в углу. К еде не прикоснулась.

– Яночка, солнышко, что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь?

– А почему я должна себя хорошо чувствовать? Я, наверно, скоро умру и никто не сможет этому помешать… Все хорошее когда-нибудь кончается. Любое счастье требует расплаты, а веселье всегда кончается слезами. Ты что, забыл, почему мы здесь оказались? Как ты думаешь, что такое ад? Это вправду – черти, сера и кипящие котлы? Или еще что-нибудь страшнее? Века беззвучного, бессмысленного оцепенения, невыносимого ужаса?

– Яна, милая… – Демид хотел наговорить кучу добрых, ласковых слов и почувствовал вдруг, что они неуместны. Что он мог сейчас сказать? Как мог достучаться до ее души, разбуженной счастьем, и вдруг отпрянувшей, съежившейся от страха? – Понимаешь, жизнь так устроена. У всех нас есть свой колдун – свой дикий ужас, который хватает нас за горло и не дает вздохнуть. Он там, внутри. – Демид ткнул пальцем себе в грудь. – Он силен. Он непременно убьет любого из нас, если мы позволим ему сделать это. Не позволяй, Яна!

– Мой колдун не там, – Яна смотрела на него раздраженно. – Он – извне! Что я могу сделать с ним?

– Обстоятельства… Это все – обстоятельства жизни. Не позволяй им взять над тобой верх. Да, конечно, колдун считает, что ты вся в его власти, что он может сделать с тобой все, что захочет. Но только… Я думаю, что он сильно просчитается. Не верю я в его могущество. Сама подумай. Если Агей этот такой всесильный, чего ему стоило растоптать и тебя и меня в одно мгновение, как он уже загубил десятки других людей? Сколько сил он употребил, чтобы добиться своего! В двух странах, в двух концах света, направил он против тебя свои чары, послал против нас столько негодяев, что можно было бы истребить десяток человек. И все безрезультатно! Наверное, у тебя есть свой ангел-хранитель и он помогает тебе выжить. Разве не так?

– Я думала, что ты – мой ангел-хранитель. Верила, что ты можешь меня спасти. А теперь… – Яна зло сверкнула глазами. – Два дня трахаемся здесь, как кролики, дурака валяем. По-моему, тебя больше ничего не интересует. Ты получил то, что хотел. Ты ведь хотел только этого, да, fuckin' man? Ты ничего уже больше не делаешь. Плевать тебе, что будет со мной дальше!

– Извини… – Демид попытался обнять девушку, но та холодно отстранилась. – Никакого злого умысла с моей стороны не было. Как ты могла такое подумать? Ну да, я потерял голову. Я… Люблю тебя, Яна. Мне совсем не просто сказать эти слова. Но это правда. Я тебя люблю.

– Не надо громких слов! Люблю, не люблю… – визгливый истерический оттенок появился в голосе Яны. – Ты просто используешь меня! Как вещь!

Демид ошарашенно замолчал. В голове его зазвенело словно после хорошей оплеухи. Он не мог представить, что можно услышать такое от Яны. Его Яны, милой, нежной и доброй.

– Яна, успокойся, пожалуйста! Ты просто устала. Ложись спать. Тебе надо хорошенько выспаться.

Янка фыркнула почти с ненавистью, и повернулась лицом к стене, с головой накрывшись одеялом. Демид осторожно опустился рядом.

Он никак не мог заснуть.

Ему было очень грустно.

Было тоскливо так, что хоть на стену лезь.

Он был взрослым человеком, реально воспринимающим этот мир. Может быть, даже слишком реально – практично, а порою и цинично. И, конечно, несмотря на это, он уже успел построить за два дня свой замок иллюзий. Такое случается с людьми, которые вынуждены думать о том, доживут ли они до завтрашнего дня. Вынуждены просчитывать каждый свой шаг, каждое слово. Некуда таким людям убежать. Они могут спрятаться только в самих себя. Выстроить внутри себя мирок, благоухающий цветами.

В мирке Демы не было долларов, виллы в Канаде, богатого папаши-миллионера и свадебной процессии на Роллс-Ройсах. Деньги, по большому счету, его не интересовали. За свою жизнь он слишком много заработал и потерял денег, чтобы включать их в список жизненно необходимых предметов.

В мирке Демида было только одно. Точнее, только одна – Яна.

Может быть, он действительно любил ее?

Во всяком случае, он не мог не думать о ней. Не мог не мечтать о ней. Это было неприятно – быть зависимым от кого-то. Но в этом было и мучительное наслаждение – быть зависимым от нее. Только от нее. От единственной, для которой он готов был сделать исключение.

И все это было напрасно.

Или нет?

Демид не привык просто так отдавать то, что принадлежало ему. А Яна была тем, что должно принадлежать только ему…

С этой мыслью он и заснул.

* * *

И проснулся от боли.

Что-то ползало между его ног – голодное, шершавое, суетливое. Что-то царапало его кожу, перебирало членистыми суставами как огромное насекомое.

Вдруг он понял, что это рука. Человеческая рука. Или почти человеческая. Ищет что-то, впивается в его кожу до крови длинными, острыми ногтями.

Демид вздрогнул всем телом. Испуганно выбросил вперед ладони, и в кромешной тьме они уткнулись во что-то твердое, холодное, как лед.

Демид нащупал на полу зажигалку, зажег свечу. Язычок пламени выхватил из темноты лицо: резкие, отвратительно угловатые черты, запавшие воронки глаз, распухшие губы утопленницы, черный язык, блуждающий по губам.

Яна. Невозможно было поверить, что это она. Но и отрицать это тоже было невозможно.

Она, обнаженная, сидела на его вытянутых ногах. Кожа ее почти светилась в темноте – бледная, как у обескровленного покойника. Сидела, и как сомнамбула, пыталась запустить руку ему в трусы

– Яна… Ты что? Проснись!

Голова ее медленно повернулась на его голос. Глаза в глаза.

Демиду не приходилось видеть взгляда страшнее. Птица. Вот кому могли принадлежать такие желтые, немигающие глаза-стекляшки. Огромная, сошедшая с ума похотливая ворона.

Кто-то украл прекрасные голубые глаза Яны, девушки, которую он любил, и вставил вместо них мертвые буркалы.

– Человечек… – Усмешка скривила черные губы и клыки желто блеснули между ними. – Проснулся, человечек… Трахни меня! Скорее! Людишки любят это. Они любят совокупляться, голые и потные слизни! Трахни! Я знаю, ты всегда этого хочешь…

Голос был низким и сиплым. Что-то чуждое спряталось в телесной оболочке Яны, поработило ее разум.

Демид молча извивался. Он попытался освободить ноги, но они не слушались. Яна – или то, чем было сейчас это существо, – сдавило их мертвой тяжестью, лишило чувствительности. В воздухе витал острый мускусный запах.

– Яна, что с тобой случилось? Проснись!

– Поцелуй меня… Возьми меня… Убей меня… – Руки ее тянулись к шее Демида, скрючившись, как лапы высохшего птичьего чучела.

– Яна! Ты слышишь меня? Борись с ним ! Выкинь его из головы!

– Что, брезгуешь мной? Не нравлюсь тебе такая? Не хочешь меня? Ну и черт с тобой!

Рука Яны скользнула между ее бедер и задвигалась там. Яна откинула голову и закатила глаза. Застонала в экстазе.

Его Яна не могла сделать такое. Не могла так вот сидеть перед ним, и мастурбировать, стараясь, чтобы он увидел как можно больше подробностей. Это был спектакль – дешевый и отвратительный. Кто-то разыгрывал его, используя тело Яны, как марионетку.

Кровь потекла по ногам Яны – похоже, бедная девочка поцарапала себя там, внутри.

Тело Демида ниже груди словно отрубили. Не было там уже ничего – ни ног, ни живота, ни спины. Тупой холод полз все выше, добираясь до сердца, чтобы остановить его в последнем мучительном спазме.

"Крест… Где крест? Боже, спаси нас, грешных…"

Демид лихорадочно зашарил рукой в ворохе одежды, пытаясь дотянуться до креста.

Существо остановило вдруг свое действо. Медленно поднесло руку ко рту. Слизало с пальцев кровь Демида и кровь Яны.

Красные вертикальные зрачки сжались в точки.

– Ш-што, голуба, затрепыхался? Смертушку свою почуял? Бога своего зовешь? А где он, Бог-то? В раю, говорят? Там его место. Теплое местечко. Нешто он тебя услышит, творец своенравный, себялюбивый?! А твое место – в аду, человечек! Гореть тебе заживо… Гореть, как всем людишкам… Вошь ты супротив меня… Не таких, как ты, давил… лежат их кости гниючие по всей земле…

Голова Яны шипела, дергаясь и капая слюной.

Голос Агея. Демид узнал его. Трудно было не узнать.

– Молиться умеешь? Нонешние, они и это забыли… Молись, если можешь…

Костлявая рука сжала горло Демида. Демид попытался сделать вдох, но лишь захрипел бессильно, клацнул зубами бессильно, проскреб ногтями по полу.

Не было больше воздуха.

И все же он боролся, не мог умереть просто так. Шарил непослушными пальцами вокруг себя, искал крест.

Крест – последнее, до чего он хотел дотронуться в своей жизни.

Тьма взорвалась в его глазах миллионами искр. Тьма испуганно завопила сотнями вороньих голосов и разлетелась в стороны, хлопая крыльями рваной гари.

Крест мягко светился в руке Демида.

Сила вернулась в его замороженное тело. Он откинул чужие пальцы от своей шеи и хрипло втянул воздух.

Во мгле появилось лицо Агея – заколебалось в воздухе полупрозрачной дымкой. Губы колдуна беззвучно двигались, растерянность читалась в глазах его. Демид вытянул крест перед собой.

– Нет тебе, диаволе, части и участия, места и покою, здесь крест Господень!.. – Демид сам не знал, откуда рождались эти слова в устах его. – Крест на мне, рабе божием Демиде, крест передо мною, крест за мною, крест – диавола и все враги победиша! Беги отсюда во ад кромешный, где твой настоящий приют и тамо да обретайся! Слово мое крепко, яко камень. Аминь, аминь, аминь…

Голова колдуна разлетелось на клочья, истаивающие в воздухе с шипением. Мгновение – и только едва заметный смрад паленой шерсти напоминал о случившемся.

Демид медленно сел на топчане, опустил ноги на пол. Положил крест перед собой, удрученно покачал головой.

Не чувствовал он себя победителем. Скорее – приговоренным к смерти, которому дали отсрочку на неизвестное время.

Яна со стоном приподнялась на локте. Кожа ее постепенно розовела, глаза приобретали осмысленное выражение. Она натянула одеяло на ноги.

– Дема, ты тут?

– Тут…

– Случилось что-то плохое?

– Да нет… Так… ничего. Спи.

Не мог он сказать ей сейчас. Он-то еще переживет такое. А она?

– Не обманывай. Я знаю… Такое уже было, – Яна провела рукой по своему бедру – всему в засыхающей крови. – Господи! Такое ощущение, что меня изнасиловали…

Она застонала от боли.

– Яна…

– Не говори ничего. Ты тут не причем. Я знаю… Я сама… Это он, колдун. Он появлялся. Он снова приходил. Что я делала? Что говорила тебе?

– Тебе лучше не знать.

– Демид! – Яна припала к его плечу и разрыдалась. – Я так больше не могу, Дем. Он делает со мной, что хочет! Если он придет еще хоть раз – я умру!

– Яна… – Демид гладил ее по голове. – Крест прогнал эту нежить. Колдун боится его.

– Боится?

– Да. Боится, сволочь. Боится. Господь не допустит… Крест Господень охранит нас. Сейчас главное не расставаться с крестом. Ни на секунду. Мы положили его на пол, и вот… Держи крест все время с собой.

– Хорошо, – шепнула Яна, сворачиваясь калачиком и закрывая глаза. – И ты будь со мной. Не бросай меня, Демид. Я дурная, но ты не бросай меня, пожалуйста…

ГЛАВА 13.

Утро. Демид хлопотал по хозяйству, пытался чем-то заняться, отвлечься от мыслей, разъедавших его изнутри как голодные черви.

Из-за деревьев раздался знакомый гул мотора. "УАЗ", подскакивая на выбоинах, выехал на поляну.

– Вот и я, – сказал Алексей, вылезая из машины. – Как и обещал.

– Привет, – мрачно произнес Демид. – Явился…

– Как вы тут? Медведи не замучили? – Петрович старался выглядеть веселым, но взгляд его был тревожен.

– Да ничего. Как на курорте.

– Ну слава Богу. А я-то волнуюсь… Яна-то где?

– Спит.

– Я только на минутку. Вот хлеба вам привез. Свеженького. Уеду нынче в город – опять командировку выписали. Вернусь завтра к вечеру, тогда уж и заберу вас отсюда. Лады?

– Про Агея ничего нового? – спросил Дема.

– Неугомонный ты, Дема. – Лицо Алексея потемнело. – Что ты все заладил про Агея? Помер он уж давно.

– Да ладно, Петрович, брось темнить! Знаешь ведь прекрасно, что жив он. – Демид прищурился. – Что ты за человек такой, Алексей?

– А что за человек? – глаза Петровича суетливо забегали. – Мужик как мужик. Живу себе спокойно, никого не обижаю. Что ты пристал ко мне со своим Агеем? На кой он тебе сдался? Сам, что ли, колдуном хочешь стать? Мой тебе совет – не связывайся ни с какой нечистью, пропадешь. Мало тебе неприятностей в городе? Еще и нечистую силу хочешь себе на шею посадить?

– Уже посадил, – вырвалось у Демида. – Я-то думал, ты мне поможешь… Знаешь ведь ты многое. Да темнишь впустую. Где же совесть твоя христианская? Погибает ведь человек!

– Что за человек погибает? С Яной, что ли, плохо?

– Да.

Алексей помрачнел еще больше.

– Что случилось?

– Да так… Ничего. – Демида охватил вдруг приступ недоверия.

– Ну ты хорош! Лишнего слова не расскажешь, а хочешь, чтобы я тут с тобой в догадки-разгадки играл? Так дела не делаются. Загубить девчонку хочешь?

Душевно было сказано. И Дема сделал уже над собой усилие, пытаясь рассказать Алексею про сегодняшнюю невероятную ночь и все, что ей предшествовало. И не смог.

Давно он не встречал такого подозрительного типа, как Алексей. В каждом его слове сквозила недосказанность, а в попытке сыграть полуграмотного трудягу он, пожалуй, переигрывал лишку. Если бы Демиду сказали сейчас, что Петрович – это Агей, сменивший обличье, он бы ничуть не удивился. Ничего себе совпадение – оказывается, шоферюга, случайно подхвативший Дему ночью в городе, знает Агея с детства, вырос с ним в одной деревне…

Не верил Демид в такие случайности.

– Спасибо, Петрович. Выручил ты нас, но… Я еще не готов рассказать тебе все. Подумать мне надо. Извини.

– Ну и лады. Не рвись. – Алексей положил руку Демиду на плечо. – Не спеши, а то голову потеряешь.

– Петрович, – Демид глянул на Алексея пристально, в самую душу пытаясь залезть. – Кто ты? Колдун? Такой же, как Агей?

– Нет уж, милый. – Петрович уже поворачивался, чтоб уйти, да повернулся. – Баш на баш. Ты – молчок, и я – молчок. Завтра увидимся. Только предупреждаю: не вздумай рвануть отсюда. И сам сгоришь, и девчонку загубишь. Это самое безопасное для вас место. И помни – друг я тебе, а не враг, уж верь или не верь. А пока прощай.

Демид зло глянул на медвежью спину Алексея.

"Господи, когда же все это кончится?"

* * *

День был тягучим. Солнце медлительно ползло по небу, наполняя лес колышущимся зноем. Яна все еще спала, не в силах очнуться после бессонной ночи. Демид бесцельно слонялся вокруг избушки, все валилось у него из рук. Раздражал его любой звук – звон комаров над ухом, галдение птиц, шелест листвы.

Издалека вдруг донеслись сухие одиночные стуки – как будто кто-то стрелял из ружья. Демид настороженно прислушался, но все стихло.

Он уселся на пенек и начал строгать ножом дощечку, вырезая человеческую голову. Получалось что-то мерзкое – деревянный идол пялился на Дему незрячими белками и ехидно скалился. Дема запустил чуркой в кусты. И подскочил от неожиданности – на краю поляны стоял человек, вооруженный двустволкой. Этакий старичок-лесовичок. Щуплый, узловатый, заросший до самых глаз клочковатой бородой.

– Чего спужался – то? Я людей, чай, не стреляю. Нервные все стали, – незнакомец подошел поближе.

– Да, станешь тут нервным… Подкрался, как тать в нощи. Да еще и с ружьем!

– А как же? – Старичок захихикал. – Привычка така. Или прикажешь мне по лесу с громом шастать? Я, чай, охотник. Мне шуметь резону нету. Ладно. Серега меня зовут, – он протянул Демиду маленькую морщинистую руку.

– Дема. А по отчеству-то как будешь?

– А никак. Серега и есть Серега.

Охотник достал из кармана щепотку махры, свернул самокрутку и засмолил, окутавшись клубами вонючего дыма.

– А я смотрю, поселился кто-то в лехиной избушке. Гостите, стало быть, у него? В дом-то к себе, небось, не приглашал?

– Нет, – признался Дема.

– Оно понятно. Никого не приглашает. Золото там, что ли, держит? Хитрый Леха мужик. Ты-то откуда его знашь?

– Да познакомились случайно. Позвал отдохнуть на природе, рыбку половить.

– Клюет?

– Кто?

– Рыба, кто еще?

– Клюет. Ты мне вот что скажи, Сергей Батькович. Что этот Алексей из себя представляет? Я ведь и видел-то его полтора раза. Ты, небось, сызмальства его знаешь?

– Да откуда? Он ведь не тутошний. С городу приехал. Купил участок в деревне, делянку. Рабочих пригнал, да и склали они ему домик за два месяца. И ведь дом-то какой чудной, не нашенский.

– Ага. Так он здесь работает, в лесхозе?

– Да ты что? Кто тебе лапши на уши навешал? Не знаю я вообще, где он работает и на что живет. Гоняет на своем "УАЗе" туда-сюда, только пыль стоит. Хозяйства не держит, в дом к себе не пускает. Говорю тебе, непонятный человек, хоть с виду и неплохой.

– Неплохой?

– Ну да, неплохой с виду. В обращении простой. Всю деревню обворожил. Знает, как к людям подступиться. Порой со стороны гляжу – аж завидки берут. Не каждый так умеет. Ко всякому человеку свой подход – ну что твой артист. К этому так, к другому сяк. Роль разыгрыват, как в кине. Вроде лапоть лаптем, а нет – и скажет ученое словечко. И взгляд-то вроде добрый, а наскрозь протыкает, прямо в душу залазит. Не пьет, опять же… По бабам не скачет, хотя мужик холостой, да и явно в силе. Говорю тебе, есть в нем двуличность. Я с ним связываться не люблю.

– А давно он тут обжился?

– Годов пять будет. В аккурат как Дуся Егорова померла, так он ее участок и купил.

– А раньше кем работал?

– Дак откуда ж мне знать? Говорят, ученым был в институте, чуть ли не профессором. А по мне, так он больше на иерея похож. Может, из попов выгнали за грехи какие?

– Ну спасибо, Серега, просветил. Может, перекусишь?

– Да нет, спасибочки. Вот если б стопарик за знакомство… Нет водки-то?

– Нету. Не держим.

– Жаль, – мужичок с подозрением глянул на Дему, и стало видно, что не такой уж он старый – пристрастие к вину износило его раньше времени, припечатало к физиономии немало годков. – Может, дичинки купишь? – Он потряс связкой перепелок и те мотнули мертвыми головками.

– Нет, птичек оставь себе. Лучше вот что скажи мне, Серега. Фонарик электрический у тебя есть?

– Как же. Обязательно.

– Продай мне его.

– А сколько дашь?

– Вот. На пузырь хватит.

– Ну, это мало…

– Не хочешь, не бери. Дело хозяйское.

– Ладно. – Желание выпить взяло верх. – Даром, можно сказать, отдаю. Давай деньги.

Мужичок раздвинул ветки и бесшумно исчез в кустах. Дема остался хозяином фонарика – старого, но вполне исправного. В голове его вызревал план.

* * *

День прошел ни шатко, ни валко. Яна очухалась к обеду, но весь день была грустна, говорила мало, двигалась неохотно. Лицо ее осунулось, вокруг глаз появились темные круги. Демиду было до слез жаль видеть, как угасает девчонка. Он обдумывал предстоящие действия – сидеть сложа руки в этом медвежьем углу он не собирался.

Дема решил нанести визит в дом Алексея. Он был уверен, что хозяина ночью не будет – ведь Петрович сказал, что собирается уехать в город. При хорошей пробежке Дема рассчитывал добраться до деревни за час. Таким образом, три часа на всю операцию. Страшно, конечно, оставлять Янку одну, но она об этом знать не будет. Демид надеялся на крест. Он обмотал его бечевкой и привязал к груди Яны, несмотря на ее вялые протесты. Мысли о предстоящем деле не давали ему покоя – не мог он усидеть на месте и нервно вышагивал по поляне, торопя сумерки.

Наконец, наступил вечер. Демид уложил Яну. Убедился, что крест на месте и выскользнул в темноту.

Бежать по ночному лесу было дьявольски противно. Ухабистая песчаная дорога еле виднелась, хотя небо светилось миллионами звезд. Демиду казалось, что его тяжелое дыхание разносится по всей округе, и деревья настороженно прислушиваются к чужаку. Издалека доносился волчий вой, а из под самых деминых ног с треском выломился глухарь, напугав Дему до колик.

Демид не был героем, но умел давить в себе чувство страха. Сейчас же он с трудом контролировал себя, зябкая дрожь леденила душу.

Наконец, по бреху собак Дема понял, что приближается деревня. Высмотрел темный силуэт водонапорной башни и направился к нему. Улица словно вымерла – не светилось ни одно окошко. Дема перемахнул через забор и побежал к дому по дорожке, аккуратно посыпанной гравием. Трава на газоне была подстрижена, везде царил нероссийский порядок, и Дема почувствовал себя частным детективом из западного боевика. Он мотнул головой, отгоняя игривые мысли. Ситуация была непростой и стоило ожидать от хозяина дома любых неприятных сюрпризов.

Беглого взгляда на окна первого и второго этажа было достаточно, чтобы понять, что залезть в них, не изувечив рамы и не переполошив всю деревню сиреной сигнализации, не удастся. Алексей позаботился о непрошеных гостях – приспособления на окнах были незаметны неопытному глазу, но для Демы они были словно огромные знаки, запрещающие въезд. Оставалось небольшое окошко на чердаке. Добраться до него было нелегко – крыша нависала над ним на добрых два метра, но выхода не было.

Стена дома была обшита ребристой евровагонкой, лазить по такой для опытного человека – одно удовольствие. Демид вскарабкался по стене с ловкостью ниндзя, прилепился ладонями к шероховатой черепичной крыше и вполз на нее. Добрался до конька, вцепился в загнутый желоб и перевалил тело через край. Сердце Демида ухнуло, он повис на руках на семиметровой высоте.

Стараясь не смотреть на землю, мелькающую полосами далеко внизу, Дема начал осторожно раскачиваться. В движении разжал руки и полетел лицом прямо на фронтон крыши. Ноги попали на скат и заскользили. Падая спиной вниз, Демид успел зацепиться пальцами за наличник окошка. Переплет затрещал выдираемыми гвоздями. Демид подтянулся, встал на скат коленями и прижался щекой к холодному стеклу, балансируя над пропастью. Защиты на окошке не было. Через минуту Демид свалился на пыльный пол чердака и в изнеможении закрыл глаза.

Отдышавшись, включил фонарь. На чердаке ничего интересного не было – доски, строительный хлам. Демид открыл крышку люка и спустился на второй этаж.

Он ожидал, что увидит здесь интерьер, обычный для западного коттеджа – белые матовые стены, картины, ажурную чугунную лестницу. Но ничего такого не было – стены обшиты все теми же досками. Вообще, железа в доме было на удивление мало – словно хозяин боялся заэкранировать помещение. Массивная дверь на второй этаж выглядела неприступно. Дема оставил ее на сладкое и отправился вниз.

Обстановка первого этажа, очевидно, была рассчитана на неизбежных визитеров из деревни. Она незатейливо имитировала дом сельского жителя среднего достатка – гладкий крашеный пол, пестрые ковры, телевизор, покрытый кружевной салфеточкой. Безвкусно подобранная мебель – кровать на высоких ножках с горкой подушек, полированный сервант с хрусталем и хохломой. Бессмысленные репродукции из журналов на стенах. Дема ухмыльнулся, увидев в книжном шкафу собрание "Анжелик", Дюмы и прочего душещипательного чтива. Бутафория была рассчитана явно не на Демида.

Он снова поднялся на второй этаж, вооружившись инструментами из кладовки. Долго возиться с кодовым электронным замком не стал, просверлил его ручной дрелью и пинком открыл дверь. Осветил фонариком большую комнату и присвистнул.

Ни хрена себе, скромный работяга!

Здесь смешались в невероятном сочетании самые разные предметы. Луч выхватывал из темноты распятия, тускло блестящие на стенах, ряды старинных фолиантов, компьютер последней модели. Всю стену занимал шкаф с кодовыми ячейками, наподобие вокзальной камеры хранения. Дверцы его были аккуратно размечены неизвестными Деме знаками. Большое функциональное кресло в центре комнаты было увешано связками разноцветных проводов и датчиков, вокруг него громоздилась непонятная аппаратура. А со стены взирал печальный Иисус – картина была исполнена в гиперреалистической манере, и лицо Христа казалось живым. Дема спешно отвел от него фонарик.

Он сел в кресло и включил компьютер, с трудом разобравшись в путанице кабелей. Экран вспыхнул и на нем появилась надпись:

"ДАЕТСЯ 5 СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ".

Демид панически щелкнул тумблером, пытаясь выключить компьютер, но тот и не думал слушаться. На дисплее промелькнуло: "ОСТАЛОСЬ 3… 2… 1 СЕКУНДА", – и во весь экран появилась разъяренная физиономия Алексея. Демид вскочил как ужаленный.

Надпись на дисплее гласила:

"ПОЧЕМУ ТЫ БРОСИЛ ЯНУ ОДНУ В ЛЕСУ? Я ТЕБЯ СЮДА НЕ ПРИГЛАШАЛ!"

Демид не мог оторвать взгляд от компьютера.

– Алексей, я так больше не могу! – пробормотал он, словно имел дело с живым человеком – Я хочу хоть что-нибудь знать! Кто ты – дьявол или человек?

"Я ЧЕЛОВЕК".

Красные буквы разбухали на экране, пока не взорвались огненными сполохами. А на смену им появилась маленькая насмешливая надпись:

"Оглянись назад, дурачок!"

Демид крутанулся так, что хрустнула шея.

В двери стоял Алексей.

Демид открыл рот. Сидел, как идиот, и не мог сказать ни слова.

– Нет, вы посмотрите на этого героя! – Петрович раскатисто захохотал, хлопая себя по бедрам. – На этого юного следопыта, Ната Пинкертона и майора Пронина, вместе взятых! Что ты ищешь здесь, отрок? Карту острова сокровищ? Или полный список российских колдунов с указанием паспортной прописки? Вот что, вызову-ка я участкового и сдам тебя в милицию…

Алексей не успел договорить – Демид прыгнул, метя ногой ему в голову. Удар был неотразим, он мог бы свалить и быка. Но Петрович поймал Дему как балерину в полете, стиснул ручищами так, что затрещали ребра. Затем аккуратно поставил обалдевшего Демида на пол и отвесил оглушительную затрещину. Дема свалился как подкошенный.

В комнате загорелся свет. Демид осторожно покрутил головой, все еще не веря, что это происходит с ним.

Алексей сидел в кресле, положив ногу на ногу.

– Что, попрыгун, очухался? Со мной лучше не дерись – я тебе теперь как отец родной. Будешь хулиганить – уши надеру. Русским языком тебе сказал – сиди в лесу и береги девчонку! Какого лешего ты ее бросил, дурень? Зачем сюда пришел? Не мог дождаться завтрашнего вечера? Завтра бы я все тебе объяснил. Своей суетливостью ты мне все планы путаешь.

Демид, кряхтя, сел на пол. Перед глазами все качалось.

– Какие планы? С какой стати ты решаешь, что я могу делать, а что нет?

– Ты что, еще не раскумекал? Я-то думал, помощничек у меня будет подогадливее. Ты же собирался искать меня по всей России? Вот я, перед тобой сижу.

– Так ты что… Защитник?

– Ну, можешь называть меня и так. Защитник… Хм. Сам такое название придумал?

– Бабка Матрена подсказала. Защитник Божий.

– Вот, значит, как? – Петрович улыбнулся. – Ну, будем знакомы. Алексей Петрович, Защитник.

Он подал руку Демиду и, как пушинку, поднял его на ноги. Дема молча хлопал глазами.

– Что, ошалел? Думал, что я явлюсь этаким богатырем, в кольчуге, на белом коне, с шашкой наголо? А я приперся на "буханке". Вот те на! Да еще и мозги тебе вкручиваю, не сознаюсь в своей волшебной силе. Да только не спеши, голубчик. Просто все только в сказке бывает, а в объективной, так сказать, реальности, дела наши обстоят ох как хреново. Да ты еще подпортачил. Так что не будем терять время, поехали выручать Яну. – Алексей посмотрел на часы. – Пока еще не поздно, но времени осталось в обрез. Опоздаем – и мокрого места от нее не останется!

Они прыгнули в "УАЗ" и с ревом рванули к лесу. Алексей вел машину как камикадзе – дорога еле различалась во тьме, машина подлетала на полметра на каждой рытвине. Демид подпрыгивал на сиденье, до судорог вцепившись в ручку, чтоб не разбить себе голову о крышу кабины.

– Что, лихо?! – проорал Алексей. – Через десять минут будем на месте. Вот тогда держись! Все твои приключения семечками покажутся!

Демид едва понимал, что происходит. Пытался осознать факт, что он нашел Защитника, что в этой дурацкой истории забрезжил конец, но никак не мог сосредоточиться. В голове его не гуляло ни единой мыслишки…

Толчок оказался настолько сильным, что Демид едва не влепился в стекло. Машину отбросило назад, мотор заглох. Алексей вытер испарину со лба.

– Все. Дальше пехом. Только не беги вперед сломя голову. Твоя помощь здесь без толку.

Демид сделал шаг вперед и уперся в невидимую преграду. По лицу полоснуло жгучей болью.

– Стой на месте, сказал же тебе! Сгоришь!

Алексей начертил в воздухе магический знак и плюнул через плечо. Затем взял камень и кинул его вперед. Камень повис в воздухе, в долю секунды раскалился докрасна. Слепящие круги разбежались от него. Гигантская паутина вспыхнула в темноте огненными нитями и исчезла.

– Теперь бегом. Не упускай меня из виду.

Алексей с пыхтением несся в темноте, Дема еле видел его спину. Неожиданно Петрович свалился на землю и сделал знак рукой. Демид плюхнулся рядом.

Из кустов виднелась избушка, в которой осталась Яна. Сизый туман стелился по траве, перемещаясь в хаотическом движении. Демид не поверил своим глазам – вся поляна была заполнена волками. Не менее десятка матерых самцов крутилось вокруг дома. Животные были возбуждены – глаза горели красным огнем, из пастей текла слюна. Один из зверей разбежался и прыгнул в окно. Неведомая сила отбросила его, он перекувыркнулся через голову и грузно шлепнулся на бок. Волк заскулил, как побитая собака, но другие продолжали атаковать дом. Дверь трещала под ударами грузных тел. Тяжелый запах повис в воздухе.

– Так, значит, – прошептал Алексей. – Волков наслал. Это он может. Пока крест защиту держит, но это ненадолго. Придется бить бедных зверюг. Пистолет у тебя с собой?

– Нет. В избушке оставил.

– Жаль. Придется мне одному работать. Ты здесь лежи. Высунешься – голову откусят. Они сейчас как бешеные.

Петрович выскочил из кустов и помчался вокруг поляны. Волки заметили человека и понеслись за ним с хриплым рычанием. Алексей бежал нечеловечески быстро, но звери шутя догоняли его, передвигаясь гигантскими прыжками. Клацанье челюстей раздавалось уже за самой спиной Алексея, когда он вдруг встал, как вкопанный, обернулся и вытянул ладони. Волки с визгом уткнулись в невидимую преграду, смешались в барахтающуюся на траве кучу. Во тьме мелькнула серебристая нить и обвилась вокруг шеи волка. Защитник подтащил к себе хрипящего зверя, схватил за загривок и легко поднял, повернув мордой к остальным животным. Огромный волк беспомощно дрыгал в воздухе лапами.

– Гоп, ребятишки, степные волчишки! Спасайте шкуры серые, покуда дыр в них не наделали! Дрожь в хвост, страх в сердце, злой холод в тело! Изыде сила сатанинская из тварей Божьих! Изыде колдун проклятый из сердец волчьих! Именем Божьим, во веки веков, аминь!

Голос Защитника прижал зверей к земле. Волки, скуля и поджимая хвосты, бросились врассыпную с поляны. Две серых тени промелькнули возле самого носа Демида и он с криком вскочил. Но зверюги не обратили на него внимания, панически убегая в лес. Алексей поставил своего волка на траву и отвесил ему мощнейшего пинка. Зверь пролетел три метра и с треском скрылся в кустах. Петрович осел на землю, скрестил руки и закрыл глаза.

Демид подбежал к нему.

– Петрович, что с тобой? Ты жив?

– Почти что труп… Силушку из меня высосало. Дотащи меня в дом.

Дверь приоткрылась и оттуда осторожно выглянула Яна.

– Демид? Ты? Тут такое… Я думала, ты меня бросил…

– Иди сюда, – Демид махнул рукой. – Сюда! Скорее! Помоги мне!

Они положили отяжелевшее тело Алексея на топчан. Дема дотронулся крестом до лба его. Петрович приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.

– Ну что, ребятушки-козлятушки, нахлебались страху? Ладно, на сегодня все. Посплю, и все пройдет. Янка, сваришь к завтраку кашу. Завтра буду голоден, как зверь. Лады…

И заснул, как убитый.

Яна смотрела на Демида с изумлением.

– Демид, что все это значит? Что происходит? Я ничего не понимаю.

– Все очень просто, – устало сказал Демид. – Я нашел Защитника. Вот он.

И показал пальцем на Алексея.

ГЛАВА 14.

Алексей развалился на топчане, спал беспробудным сном. Демид и Яна сидели за столом, жгли свечку и вели негромкий разговор. Девушка без конца теребила Демида и заставляла вновь пересказывать, что произошло. Она ожила, на щеках ее появился румянец. Лихорадочное возбуждение не давало сидеть ей спокойно.

– Ой, Дема, не могу поверить, что это правда! Я же говорила, что только ты можешь найти Защитника! Никогда бы не подумала, что это – Алексей. Он такой простой с виду!

– Не больно-то он простой…

– Но он просто замечательный! И ты у меня замечательный, Демка. Теперь все будет хорошо. Дема, ну почему ты такой невеселый?

– Яночка, мне жаль тебя разочаровывать, но все обстоит не так уж и хорошо. Как выразился сам Алексей – совсем хреново. Если ты думаешь, что он проснется, поест кашки и быстренько снимет с тебя заклятие, то ты ошибаешься.

– Но почему? Почему у тебя всегда все так сложно? Ты пессимист.

– Я тут не причем. Ты же помнишь – когда Защитник передал тебе крест, он сказал, что заклятие может снять только человек, который убьет колдуна. Так вот, напомню тебе, оптимистка моя ненаглядная, что Агей жив и здоров, и гуляет где-то неподалеку.

– Так ты думаешь, что это Алексей дал мне крест и заставил ехать в Россию?

– Не сомневаюсь. Он и есть тот самый сценарист, который дергает нас за ниточки и не спрашивает согласия. Он собрал здесь всех нас – участников какого-то грядущего события. Что это будет, я не знаю. Но я бы не стал особенно обольщаться на этот счет. Возможно, наплевать ему на нас с тобой, он просто хочет убить колдуна – любой ценой. Ты даже не представляешь, какие мы мелкие мошки для этого Алексея Петровича. Хочется, конечно, верить, что он, как носитель доброго начала, бережно будет относиться к каждой человеческой жизни. Но знаешь, на самом деле все бывает не так. Сколько людей было загублено во имя светлых идей… Я думаю, что ты – лишь приманка для колдуна.

– Вот тут ты не прав, паря, – сквозь сон сказал Алексей. – Янку я не обижу ни за что. А ты не бойся, дочка, все будет хорошо. Поменьше слушай этого Шерлока Холмса.

Дема опасливо оглянулся на Петровича, но тот снова захрапел, повернувшись к стене. Янка показала Деме язык.

– Понял, вот так-то! Я Алексею Петровичу верю.

– Дай Бог, дай Бог. Ладно, я буду спать. Устал сегодня, как собака.

* * *

Дема проснулся от щекочущего прикосновения солнечного луча, пробивающегося через окошко. Алексея в избе не было, Янка спала рядом. Демид осторожно снял ее руку со своей груди и вышел из дома. Алексей сидел на пеньке и насвистывал песенку. В руке его был перочинный нож, рядом лежали две свежевыстроганные удочки.

– Доброе утро, Демушка. Как спалось?

– Хреново. Бессонница замучила – удивительно даже при такой веселой и счастливой жизни. Страшно, честно говоря, спать-то. Боюсь, что проснусь однажды, да только на том свете.

– Что ж поделаешь, время нынче такое – не живется людям спокойно. Не умеют оне расслабляться, все беды да тревоги. А я вот удочки сготовил, хочу тебя на рыбалку пригласить.

– Да ты что, Петрович, издеваешься? Какая, к черту, рыбалка? Нам надо что-то делать, сколько можно дурака валять? Ты когда-нибудь объяснишь мне, что происходит?

– Тише, тише, голубь. – Петрович приложил палец к губам и хитро подмигнул. – Что ты шумишь на всю тайгу? Думаешь, здесь ушей мало? Вот посидим на бережку, рыбки половим, да поговорим тишком. Вот благодать-то! Тише едешь – дальше будешь.

– А Яна?

– Не для ее слуха эта беседа. Она будет спать до обеда. Ничего с ней не случится. Ушицы сварганим. Каши она мне не сварила, ну дак какой с нее нынче спрос, с пичужки несчастной. Не она нас, так хоть мы ее покормим.

Демиду оставалось только взять удочку и поплестись за Петровичем. Они уселись на берегу. Алексей достал из кармана кисет, набрал горсть серого порошка и сделал из него дорожку вокруг места, где они сидели. Внезапно Демид ощутил, что не слышит ни щебета птиц, ни плеска воды. Наступила полная тишина.

– Вот теперь мы как в звуконепроницаемой камере. Можно поговорить по душам. Ты что, решил выболтать Сычу все секреты? Ведь он слышит нас как из соседней комнаты, даже если за сто верст отсюда находится. Осторожнее надо!

– Прости, вот уж не подозревал. Даже не знаю, с чего начать… Вот скажи, что это за заклинание странное ты произнес вчера, когда останавливал волков? Ни то ни се. Смесь французского с нижегородским.

– Да никакое не заклинание. Просто бормотал, что в голову придет. Не так важно в нашем деле, что говорить: можешь читать наизусть древние наговоры, а можешь нести какую-нибудь абракадабру. Главное не в этом. Главное в твоей собственной силе. Если у тебя ее нету, можешь хоть целый день шаманствовать, никакие заклинания не подействуют. Так-то, милок.

– Стало быть, весь секрет – в твоей силе?

– В ней, родимой.

– И как же ты научился этому?

– А вот в этом как раз и суть. – Лицо Алексея стало серьезным. – Если ты имеешь в виду ту силу, которой я владею, говоря твоими словами, силу Защитника, то ей нельзя научиться. Ее можно только получить!

– От кого?

– От другого такого же человека – Защитника. Он может передать тебе силу, когда будет умирать.

– То есть, как и колдун? Он тоже может передать свое могущество и нечистую силу, когда умирает. И может сделать это даже против воли человека.

– Да, именно так. Злая сила колдуна и добрая сила… хм, ну, скажем, Защитника – как два разноименных полюса. Они уравновешивают друг друга в мире. Защитник создан для того, чтобы не позволить нечисти разгуляться на свете.

– И как же ты стал таким Защитником?

– Интервью, стало быть, у меня берешь? – Алексей хитро глянул на Демида. – А разве тебе неизвестно, что Ратники Божии свои дела творят в тайне и никому секретов не выдают?

– Ну и не говори. Держи свои магические заморочки под семью замками. Достало меня все на свете…

– Врешь. Есть у тебя в этом деле интерес.

– Есть, – согласился Демид. – Только он не меня касается, а Яны. Освободи ее от заклятия. Ни за что душа ее невинная страдает.

– Э, нет, милый, так дела не делаются. Гонишь ты, Дема, гонишь. Подхлестываешь события.

– Что значит гоню? Пускай паук жрет Янку? Ты что, ничего делать для нее не собираешься?

– А я и не могу ничего для нее сделать, – заявил вдруг Алексей. – Как ни спеши, толку все равно не будет.

– То есть как?.. – Демид опешил… – Ни хрена себе! Зачем ты тогда обнадежил ее? Ради чего затеял всю эту бучу?

– Агей, – сказал Петрович. – Все дело в нем. Убить его надо. Тогда и Янка будет свободна. Убить его…

– Ну так убей его! Зачем для этого мы тебе понадобились?

– Мне нужен ты. – Петрович пронзительно посмотрел на Демида. – Нужен позарез. Если хочешь знать, ты – главный герой в этой пьесе.

– Догадываюсь, – Дема невесело усмехнулся. – Баран – тоже главный герой. В виде шашлыка. Ну, скажи, какой шашлык без барана? Честь и хвала барану! Блеющему, брыкающемуся поставщику мяса. С уксусом, с чесночком, с молодым вином. Главное – правильно замочить…

– Ты не баран. Роль твоя другая.

– Какая?!

– Агей может меня убить. Может. – Петрович вытер пот, неожиданно выступивший на лбу. – И нужно, чтоб был со мною рядом человек, который сменит меня на этом месте. Который после моей смерти заберет мою силу и станет новым Защитником. Потому что нельзя, чтобы место это пустовало. Не бывает так.

– Не понял! Что ты хочешь сказать?

– Все ты прекрасно понял. Потому ты и сторонишься меня, что душа твоя догадывается о том, что ей уготовано. Сопротивляется душа твоя. Жребий сей нелегок, но не избежать его.

– Чушь собачья! – Демид зло швырнул удочку в сторону. – Не собираюсь я становиться никаким Защитником! На хрен мне все это сдалось? Оставь меня в покое, Петрович – на полном серьезе предупреждаю. Сделать Защитником помимо воли так же безнравственно, как по принуждению сделать колдуном. Не все ли равно, добрая там сила или злая. Не надо мне никакой силы.

Демид вскочил на ноги. Уйти к чертовой матери. Нет, в самом деле, сколько можно терпеть идиотские шутки?

Алексей тоже встал. Положил руку ему на плечо. Посмотрел в глаза.

– Подожди. Ты же умный человек, Дема. Дослушай до конца. Я ведь тоже не с бухты-барахты так придумал. Мол, понравился мне этот парнишка, дай-кось будет моим преемником.

– Жду. – Демид плюхнулся на траву с отстраненным выражением лица. – Хотя напрасно все это, право…

– Ты говоришь, что ты простой человек. Что сила тебе и даром не нужна. А вот тут, милок, не завирайся. Человек ты необычный, и диковинные способности живут в тебе сызмальства. Да, да, не отпирайся. Во-первых, ты телепат, хотя и не умеешь этим пользоваться. Во-вторых, можешь передвигать предметы силой сознания. Телекинетик, выражаясь по научному. А твоя сказочная везучесть? А умение предчувствовать будущее? Покопаться, можно и еще кое-что найти. Одним словом, улики налицо. Осталось только вынести приговор: субъект сей есть человек необыкновенный, наделенный паранормальными способностями. И как бы он не пытался вкручивать мозги и изображать простачка, старого Алексея Петровича ему не провести.

– Никому я мозги не вкручиваю. Подумаешь, спички двигаю. Способности мои в зачаточном состоянии, и развивать я их не собираюсь. От них одни неприятности.

– Разовьешь, – уверенно сказал Петрович. – Хочешь не хочешь, а никуда тебе от этого не деться. С каждым днем и месяцем ты будешь ощущать рост своих возможностей. И будь уверен, в стороне тебе остаться не удастся. Ты слишком лакомый кусок для тех сил, что тайно правят миром. Не прислонишься к добру – станешь носителем зла. Выбирать тебе…

– Господи, за что же мне наказание такое?

– Не наказание сие есть, но жребий твой, долг пред человеками. Долг, определенный твоим рождением. Ты ведь ничего не знаешь о своем происхождении…

– Ну почему же? Мама моя – обычный человек. Отец, правда…

– Отца своего ты не знаешь. Только расхожие сказки, что одинокие матери рассказывают своим сыновьям. Летчик, мол, был твой папаня. Разбился при испытании нового самолета. Или тому подобное.

– А что, ты можешь что-нибудь рассказать про моего отца? – Демид впился взглядом в Алексея.

– Могу. Но не буду. Рано тебе еще это знать. Когда-нибудь ты сам раскопаешь тайну. Многое тебе предстоит узнать самому. Даже если я умру, то сумею передать тебе лишь самую малость. Сумеешь ли ты развить свой дар, выжить, противостоять воздействию врага, еще неизвестно. Все зависит от самого тебя.

– Вот, значит, как… Утешил ты меня, Алексей Петрович, ничего не скажешь. Стало быть, окончательно ты меня не испортишь, – Демид неожиданно воспрял духом. – Будь уверен, что я приложу все усилия для того, чтобы остаться нормальным человеком. К черту все божьи дары – от них одни проблемы.

– Агею это объясни…

Минут десять сидели в тишине. Демид вернул в руки удочку, снова забросил наживку – сидел, шептал фразы беззвучно, нервно, доказывая что-то самому себе. Алексей оцепенел, застыл, уставив глаза на поплавок, неподвижностью своей напоминая Будду, оснащенного русскою бородой.

– Слушай, а чего ты с Агеем не поделил? – ожил вдруг Дема, снова вернулся к разговору. – Сволочь он изрядная. А ты человек вроде как добродетельный. Как вас схлестнуться угораздило?

– Старый он мой противник, – Алексей нахмурился. – Сыч проклятый. Богом сказано, чтобы избавил я землю от него и ему подобных. Должность у меня такая. Не раз уж я пробовал убить его, да уходил он невредимым. Непросто убить его. А сейчас чую, что достиг он силы большой. Ведь ты посмотри, что творит – фокусы с захватом сознания, перемещениями в пространстве, волками и прочим – это ж, считай, высший пилотаж, не сглаз какой-нибудь любительский. С таким я еще не встречался. Боюсь, Демушка, что не осилить мне Сыча. Что загубит он меня. Не страшно помирать, все мы ходим под Богом. Но страшно сгинуть в одночасье, и не передать никому свою силу, свое дело. Не должна ветвь моя прерваться, оставить человеков без защиты. Вот и призвал я тебя в преемники. Не серчай уж на старика. Ты – моя страховка. Точно так же, как Яна – страховка Агея.

– Что? Что ты сказал?

– Да, не шучу. Хорошая она девчонка, душой светлая, да какое это имеет значение? Нечистая сила и не таких сламывала. Лежит на Яне черная печать, и, не смоги мы победить Сыча, станет она его первой прислужницей. Ты ведь уже видел, в какую ведьму она может преобразиться… Не приведи Господь!

Демид вспомнил бледную маску-лицо, хрящеватый нос, приоткрытый в экстазе клыкастый рот, и по спине его пробежали мурашки. Ему захотелось утопиться в реке.

– Вот такие делишки, Дема. Волей-неволей ты уже вступил в игру. И в твоих интересах не притворяться дураком, но попытаться усвоить хоть что-то из моего ремесла. Я надеюсь, что пара дней у нас еще осталась. Лады?

– Фигушки, не дождешься.

– Экий ты упрямый!

– Да, такой вот я.

– Никак на тебя не угодишь.

– Можешь и угодить.

– Это как же? – Алексей уставился на Демида.

– Сделай так, чтоб мы рыбы поймали. А то в животе уже изрядно бурчит.

– Это всегда пожалуйста, – оживился Алексей. – Ты какую предпочитаешь? Щуку? Леща? Густеру?

– Сазана бы… Жирного, килограмм на восемь.

– Сейчас сделаем.

Петрович поплевал на пустой крючок и сызнова закинул снасть. Не прошло и двух минут, как поплавок нырнул, удочка затрещала под весом рыбы.

– Не спеши, не спеши, вываживай потихоньку. А то леску порвешь. Экий поросенок-то попался, – бормотал Алексей, по колено зайдя в воду.

Он наклонился к воде и выхватил за жабры здоровенную рыбину. Сазан бил серебристым хвостом и беззвучно разевал рот. Петрович кинул его на траву.

– Все ж-таки пудришь ты мозги основательно, – резюмировал Демид. – Битый час тут куковали, и не клевал никто, ни одна драная килька. А сейчас ты возжелал – и сразу пожалуйста, цельный водный поросенок.

– А ты как хотел? – ухмыльнулся Петрович. – Время поговорить нам надобно было? Надобно. Вот и перетолковали. А теперь, как говорится, можно и отдохнуть, утробу насытить. На уху с лихвой хватит.

* * *

Алексей развел на поляне возле избушки костерок и повесил на него котел. Затем взял острый нож и одним махом распорол сазану живот. Рыба слабо затрепыхалась.

– Живучая… Ее порежь, так и в котле еще прыгать будет. Иди, буди свою хозяйку, нечего ей бока пролеживать! Пускай поучится ушицу варить, небось за границей такую не попробует. Все говорят – экология у них самая чистая, на западе-то! А я пробовал ихнюю еду – в рот не вломишь, соя одна. Синтетика, можно сказать. Может, это только нам, дуракам российским, шлют такую дрянь, а сами вкусно едят. Да только уха – она тогда хороша, когда своими руками сварена. Да как положено, с чешуей, с травками. Чтоб прозрачна была. Чтоб впитала все запахи этого вот леса. Такую уху, Дема, ты никогда не забудешь.

Из избушки на голос вышла заспанная Яна.

– А вот и наша красавица, – галантно заявил Алексей Петрович. – Хоть и не мастак я комплименты девушкам делать, а скажу от сердца – хороша! Был бы я помоложе лет эдак на тридцать, влюбился бы без памяти. Ну, иди сюда, голубушка, принимай кухню. Будешь у нас шеф-поваром. Как там у вас, в Канаде, не бывает такой рыбки?

– Такой – нет. – Яна улыбнулась и солнце озорно блеснуло в ее глазах. – А вы что, в Канаде не были?

– Не был. Грех сказать, вообще за границей не был ни разу, только разве вот в Узбекистане. Тоже сейчас иностранным государством считается.

– Так это не вы передали мне крест? И голос тот на ваш не похож.

– Я это был, милая, я. Вот как передал – секрет большой. А голос? Что ж, это – дело десятое. Захотел бы, голосом Любови Орловой с тобой заговорил. Хотя ты, наверное, не признала бы его. Откуда ж тебе знать такую артистку?

– Алексей, я так рада, что вы здесь! – защебетала Янка. – Я столько мечтала, что увижу вас, представляла эту встречу как нечто волшебное, неземное. И вот теперь… Все равно, это замечательно! Это лучше всего, что можно представить! Спасибо вам за все!

– Да не за что меня пока благодарить, доченька. Дай Бог, чтобы все было благополучно. Чует мое сердце, что все еще впереди. Ну да не робей. Вот тебе поварешка, посматривай за ушицей, да помешивай изредка. А мы с Петровичем-младшим пойдем в избенку парой слов перекинуться. Не обижайся уж, что на полчасика тебя тут оставим.

Они вошли в дом. Алексей плотно затворил за собой дверь.

– Алексей, мы что, не могли при Яне побеседовать? Ведь она нам не враг.

– Это, конечно, так, да вот только уши у нее вражьи. Через нее Сыч нас слышит, что по твоему телефону. А эта избушка заколдованная, тут нам никакие шпионы не страшны. Ведь ладно слова, он и мысли твои незащищенные слышит, Демид. Никуда от этого не денешься.

– А ты? Тоже наши мысли слышишь?

– А что скрывать? – усмехнулся Петрович. – Мыслишки ваши я могу учуять безо всякого труда, если надобность в том будет. И сделаю это деликатно, не так, как ты – вламываешься в чужой рассудок так, что у человека кишки выворачивает. Да только не очень-то меня ваши головы волнуют. Есть у меня дело посерьезнее – прислушиваюсь я постоянно к поганцу-колдуну. А он ко мне. Вот так и живем мы, как две рыбы на одной леске. Поймали друг друга, проглотили приманки, и с крючка сойти не можем. Кто быстрее вымотается, тот слабину даст. Хотя есть и у него, и у меня такие скрытные места, как эта избушка, где прерывается наша связь. Да только долго в такой норе не просидишь – страшно становится в неизвестности. А где-то враг твой, что он сейчас поделывает, не стоит ли у тебя за дверью? Я ведь, милый, не бессмертный, убить меня и простой пулей можно. Вот и вылезаешь отсюда поневоле, и начинаешь снова нащупывать мыслишки Сыча – ага, вот он, родимый, никуда не делся!

Петрович удрученно качнул головой.

Только сейчас Демид начинал понимать, каково приходится Защитнику. После приключения с волками Алексей осунулся, постарел лет на десять.

– Да, нелегко тебе, Петрович.

– Да уж… Уходит моя сила, Демид, чую я это. Раньше я не таким был. Ломаюсь я, Демид… Кончается та бочка, из которой энергию черпаю. Может, и зря я на себя грешу, да только тревожно у меня на душе.

– А что это за оружие у тебя такое странное?

– Это? – Алексей вынул из кармана длинную серебряную цепочку. На одном ее конце были прикреплены три толстых серебряных кольца размером с кулак. Алексей протянул цепь Демиду, тот осторожно принял ее на ладонь. Кольца были словно живыми, они странно пульсировали, меняя свой вес – то становились легкими, как пух, то тяжелили руку свинцовым гнетом.

– Что, интересная штука? – спросил Алексей. – Это не простой металл. Какой-нибудь ученый мог бы докторскую о ней написать. Чувствуешь, словно дышит? А ведь его весом можно управлять по собственному желанию. Этими кольцами можно каменную стену проломить, если захочешь. Много чудес я на свете перевидал – жизнь мне выпала интересная. А только лучше креста Доминика и этой цепочки ничего не знаю. Само обладание этими вещами может сделать любого человека чище, придать ему необыкновенную энергию, исцелить от многих болезней и продлить годы жизни. Но главное, это – оружие. Ведь против таких тварей, как наш Сыч, обычное оружие бессильно.

– А пулей серебряной его не возьмешь?

– Байки все это, – сурово сказал Петрович. – Хоть ты в него из крупнокалиберного пулемета серебряными пулями лупи, толку не будет. Я, когда еще только осваивал это дело, пытался как-то пристрелить Сыча из ружья. Охотился на него, ровно как на медведя. Сам-то он тогда мне тоже ничего сделать не мог, слабоват еще был, и досаждал я ему сильно. В конце концов, загнал я его в угол, зажал в одной хибаре. И сдался он добровольно -вышел, ручки поднял, глаза масляные – мол, весь я твой. Но я уже знал его натуру звериную – без лишних разговоров влепил ему дуплетом прямо в грудь. Никогда такого не забуду – пули прошли через туловище как через тыкву гнилую. И хоть бы хны! Стоит гад, ухмыляется. Дыры в нем прямо на глазах кожей затягиваются. Я аж дар речи потерял. А он спокойно ушел, и целых двадцать лет после этого я его разыскивал. Тогда-то и понял я, что пулей его не возьмешь. Как добыл я эту цепочку – разговор особый, и дня не хватит, чтоб рассказать. А крест мне достался от моего предшественника, а теперь, глядишь, и тебе останется. Сам по себе он оружием не является, но сила в нем заключена немалая. Думаю, что святой этот – Доминик, которому, по преданию, принадлежал крест, тоже был Защитником.

– Первым Защитником?

– Ну почему же первым? Я думаю, что занятие это существовало со времен появления рода человеческого. Я, как христианин, вкладываю в свои действия и мысли христианские понятия, сражаюсь именем божьим, так уж я воспитан. Но сердце мне подсказывает, что подобное ремесло существует и в других народах – независимо от их верования. Силы добра и зла стоят выше религии. Они древние, как сам мир – мы не знаем, что они из себя представляют, что ими движет, как они воздействуют на людей. Я не старался глубоко вникнуть в это, я был простым солдатом. Для меня мир с детства был поделен на черное и белое, на слуг Дьявола и слуг Бога. Я пытался бороться с темными силами и не преступать при этом ту черту, за которой и сам мог бы стать носителем зла. А это очень непросто, сынок, помяни мое слово. Может быть ты, человек образованный, сумеешь когда-нибудь в этом разобраться, стать выше простых понятий. Но меня, старика, уже не переделаешь.

– А ты что, малограмотный? По-моему, у тебя высшее образование на лбу написано.

– Да что ты, милый? Пять классов, да и то с грехом пополам – вот и вся моя школа. Верно, когда я Защитником стал, пришлось мне поучиться немало. Может, и не одно высшее образование я получил, читая книги. Ведь в них вся людская мудрость сокрыта, за все века существования человеческого разума. Да и изменился я сильно с тех пор, как получил этот дар. Науки стали даваться мне с легкостью – все, от оккультизма до компьютерной графики уложилось в моей голове, словно она только и ждала этого часа. А ведь до того, как я встретился со своим Защитником, шалопаем я был хоть куда. Правда, в грехе сильно не увяз – добрых людей не бил, грабежом не занимался. Была у меня с детства способность замечательная – мог я забираться в мыслишки других людей, а то и заглядывать вперед на день-два. Тебе, впрочем, дело знакомое. Вот и пробавлялся я картишками. Сильно не выигрывал – берегся, чтоб не убили по зависти. Так, на житье хватало, хотя будь моя воля, мог бы деньги грести лопатой. Мотался по всей стране, нигде долго не засиживался, боялся примелькаться. Да вот был у меня один недостаток – не мог я видеть, как добрых, беззащитных людей обижают. Не раз ввязывался в драку, и в серьезные передряги попадал. Надоела мне такая жизнь – хуже некуда. Встретил я тогда одного мужичка – монаха бывшего. Никодим его звали. Немало он бед в жизни хлебнул – религию, как ты знаешь, тогда не жаловали. И в лагере насиделся, и лес валил. Но не сломался человек. Он-то на верный путь меня и наставил.

Сперва я ничего не знал о его скрытой стезе. Исподволь подводил он меня к мысли о Защитниках, да только сопротивлялся я еще поболее твоего. Недолго бродили мы с ним – убили его, зверски порезали лихие люди. И вот перед смертью прошептал он: "Наклонись-ка ко мне, Лексеюшка, словно заветное тебе скажу". Нагнулся я к нему, а он с последним выдохом передал мне всю силу свою добрую. И почувствовал я себя другим человеком, словно заново родился. Нелегко мне было себя переделывать, да только изнутри меня что-то толкало, не давало сидеть на месте. И стал я потихоньку таким, как сейчас. Не было мне ничего известно – откуда взялся мой Учитель, имел ли он связь с другими Защитниками, или один-одинешенек боролся с нечистью? Пытался найти я ответ в книгах, да так ничего и не нашел. Скрытное это ремесло, и лишь отдельные намеки на него можно найти в истории. Дай Бог, ты узнаешь побольше моего, а может, и найдешь других ратников божиих.

– А что, можно узнать Защитника по какой-нибудь примете? Может быть, есть на нем какой-нибудь знак, или, например, особая аура?

Петрович настороженно повел глазами вокруг себя, словно почувствовал чужой взгляд. Приблизил щетинистое лицо к уху Демида и шепнул:

– А это и есть самый главный вопрос. Есть, есть одна метка. Узнай о ней Враг, и останемся мы беззащитны. Не доверяю я полностью этой избушке, боюсь, что можно нас услышать. Будет время, открою я тебе этот значок. Здеся он, – Алексей показал пальцем на свою грудь. – Но это потом. И так много я тебе рассказал.

Дверь осторожно приоткрылась.

– Эй, вы долго будете тут секретничать? – Яна заглянула внутрь. – Суп уже готов.

– Не суп, а уха, – наставительно заметил Петрович. – Пойду гляну, чего ты там настряпала. Соль-то хоть положила?

Он, ворча под нос, пошел к костру. Яна прикрыла дверь, подошла к Демиду и положила руки ему на плечи. Посмотрела прямо в глаза.

– Демид, что тут затевается? Вы ничего мне не говорите. Что, все так плохо?

– Яночка, милая… – Дема прижал Яну к себе. – Ты знаешь, мне так бы хотелось самому не знать ничего. Просто жить спокойно, быть с тобой, любить тебя, зайчонок…

– Дем, а ты меня вправду любишь? – прошептала Яна.

– Правда.

– И я тебя люблю. Люблю. Прости за то, что я наговорила тебе тогда. Я верю, что у нас с тобой все будет хорошо. Мы ведь всегда будем вместе?

– Янка, ты опять назовешь меня пессимистом. И все же я думаю, что мы не сможем быть счастливы… Прости.

– Демид, ну почему? – в глазах Яны появилась такая боль, что Дема не выдержал и отвел взгляд. – Я тебя пугаю? Тебя отталкивает то, что я проклята? Все кончится, я стану нормальным человеком и мы уедем отсюда. Уедем в Канаду и будем жить там. Не хочешь? Останемся в России. Пусть все будет так, как ты пожелаешь. Только не оставляй меня, пожалуйста. Ты стал не таким, как прежде. Отчужденным. Почему? Что я не так сделала?

– Дело совсем не в тебе, – Демид с трудом находил слова. – И не во мне. Я хочу сказать тебе… Не должен говорить этого, но чувствую, что это уже ничего не изменит. В конце концов, ты ведь тоже человек, и имеешь право знать, что с нами происходит…

– Дем, уж лучше не говори…

– Слушай. Ты же хотела знать. Я должен стать Защитником. Алексей утверждает, что это моя судьба, это предопределено моими способностями, моим происхождением. Я не хочу в это верить, я сопротивляюсь, но в глубине души знаю, что это так, и ничего мне с этим не поделать.

– Правда? – Яна улыбнулась сквозь слезы. – Но это же замечательно! Ты действительно необычный человек, почему бы тебе не стать Защитником? Как это может помешать нашей жизни? Я буду любить тебя, каким бы ты ни стал.

– Пойми, что я буду уже не волен распоряжаться своей судьбой. Каково быть женой смертника? Знать, что в любой момент он может исчезнуть на долгие годы, а то и навсегда. Что всегда его окружают враги. Что нельзя распланировать свою жизнь даже на день вперед.

– Ну и что? Я не хочу думать об этом. Пускай хоть месяц, хоть неделя счастья – разве это не стоит риска?

– Янка, ты неисправимый романтик. Ты права, давай не будем думать о будущем, терзать себя проблемами, которые еще не пришли. Все будет хорошо.

ГЛАВА 15.

К вечеру погода испортилась. С севера подул ледяной ветер, небо затянуло тучами. Пошел дождь – такой мелкий и нудный, что хотелось отмахнуться от него, как от тучи назойливых комаров. Демид пренебрег занятиями гимнастикой, все трое забились в избушку и сидели при свече, слушая, как капли барабанят по крыше. Петрович пробовал рассказать забавную историю из своей жизни, но настроения не было и он мрачно замолчал. За окном совсем стемнело, фиолетовая мгла наползла на лес.

– Ну ладно, – наконец произнес Алексей. – Раз такие дела, надо спать. Вы, ребята, укладывайтесь, а еще поброжу малость.

Петрович вышел в мокрые сумерки и Демид долго наблюдал в окошко, как он, ссутулившись, бродит вокруг дома, посыпает траву каким-то снадобьем, размахивает руками и бормочет. Дема улегся на топчан, вздохнул и закрыл глаза.

Проснулся он посреди ночи. Дом мелко дрожал, словно гигантская рука трясла его за шиворот. Туеса подпрыгивали на полке, звенело стекло. Вдруг избу потряс такой мощный толчок, что Дема слетел с топчана. Он сидел на полу и ошарашенно озирался вокруг.

Комната была тускло освещена свечкой. По полу передвигался Алексей – почему-то на четвереньках. Он мычал и шарил руками вокруг себя. Взгляд его был настолько обреченным и испуганным, что Демид ужаснулся – он не ожидал, что можно увидеть могучего Защитника в такой прострации.

– Дема, ты креста не видел? – просипел Алексей. – Пропал он куда-то, не найду.

– Здесь где-то должен быть. Давай поищем вместе.

– Бесполезно. Если бы он здесь был, сам бы ко мне в руки пришел. Пропал крест. Исчез. Оставил нас Господь своею силой. Вот, значит, как все начинается…

– Что начинается?

– Что, сам не видишь? Дом-то как трясет! Агей за своим пожаловал. Знал я, что так будет, круг сделал возле дома защитный, заговоренный. Но что это значит без креста? Все на его силе держалось. Слышь, как Сыч мой круг на зубок пробует? Прогрызет, ей богу, прогрызет…

– Ах ты старая посудина! – Демид в ярости вскочил, схватил Алексея за грудки и рывком поставил его на ноги. – Чего ты раскис? Еще Защитник называется! Не в фетишах твоя сила – не в кресте, не в цепочке, ни в чем еще. Ты знаешь – сила в тебе самом, в твоем сердце! Алексей, ты силен, как медведь, ты раздавишь этого дохлого старикашку как вошь! Слышишь, не поддавайся! Возьми себя в руки! Ты так долго готовился к этому часу, а теперь, когда надо довести дело до конца, струсил? Я с тобой, Петрович, не дрейфь. Вломим мы старому уркагану по первое число. Ну, лады?

– Лады, – зло усмехнулся Петрович. – Прав ты, парень! Плакать пока рано. Если не оторву этому гаду голову, тогда нет справедливости на земле. А теперь, пожалуй, подкрепиться не помешает. Дай-кось…

Петрович, не обращая внимания на тряску, с прежней своей ловкостью полез на полку и выудил оттуда флакончик темного стекла, заткнутый бумажной пробкой. Открыл бутылку и резкий травяной аромат заполнил комнату.

– Не спортился? – Петрович с сомнением глянул в горлышко. – Пахнет вроде, как надо. Зелье отменное, только нельзя употреблять его слишком часто. А сейчас вроде тот самый случай.

Он хлебнул из флакона и крякнул, вытер набежавшую слезу рукавом. Глаза его засияли в полумраке зеленым фосфорическим светом.

– И ты приложись, помощник. Не помешает. Только не задохнись с непривычки.

Демид сделал осторожный глоток и у него перехватило дыхание. Внутренности опалило огнем, комната закружилась перед глазами. Демид покрутил головой, и четкость зрения вернулась к нему с удесятеренной силой, все чувства обострились, наполняя разум незнакомыми ощущениями. Он слегка сжал кулак и флакон разлетелся вдребезги. Жидкость, попавшая на руку, с шипением всосалась в кожу, оставляя темные пятна.

– Осторожнее, Дема, сила твоя увеличилась. Голова не кружится?

– Ничего. Все нормально, – Демид едва удержался на ногах от очередного подземного толчка. – Господи, когда перестанет трясти избу? Как в поезде прямо.

– Думаю, еще немного осталось.

– А что с Яной? – встревожился Демид.

Девушка спала, не обращая внимания на происходящее вокруг. Дема потряс ее за плечо, но она не проснулась, лишь зябко завернулась в одеяло.

– Не трогай ее, – сказал Алексей. – Это я ее усыпил. Знаю, как ты к ней относишься, но теперь она нам не помощница – скорее наоборот. Хозяин ее рядом. Ты ведь не хочешь, чтобы она вцепилась тебе зубами в горло? Пускай спит.

Тряска неожиданно прекратилась, дом стал как вкопанный. И в ту же секунду оглушительно лопнуло стекло, в окне показалась огромная кабанья морда – клыкастая, с маленькими злыми глазками. Кабан с визгом влетел в комнату и покатился по полу. Демид обомлел – задней половины туловища не было, ее словно обрубило гигантским лезвием. Кровь толчками била из аорты, красные тряпки опавших легких со свистом пытались всосать воздух.

Защитник одним прыжком оказался у окна и нарисовал в воздухе некий знак. Что-то снаружи тяжело стукнуло в раму и отскочило от нее. С улицы раздался бешеный вой, царапанье когтей, непонятные стуки. Свинья на полу билась в конвульсиях, выплевывая последние сгустки жизни.

– Что это? – крикнул Демид.

– Это таран Агея! Он им круг защитный пробил, вот кабана и разрезало пополам. Мать честная, это похуже бомбы – открывай скорее дверь!

Кабанья туша расплывалась горой смердящего сала. Щетина на ней поднялась дыбом, превращаясь в тысячи дикобразьих игл. Демид бросился к двери и распахнул ее. Петрович схватил стокилограммовую тушу – на шее его вздулись жилы от напряжения – и выкинул ее наружу. В воздухе тонко запели иглы, впиваясь в стены. Демид, словно в замедленной съемке, увидел, как тонкая черная стрела летит ему прямо в лицо. Он вытянул руку и поймал иглу. Пальцы ожгло болью, игла жестко обвила кисть, пытаясь проникнуть под кожу. Демид щелкнул зажигалкой и дьявольский волос беззвучно вспыхнул.

– Скорей выходим! – крикнул Алексей. – Лови!

Он выхватил из-за пазухи тонкий серебристый предмет и кинул Демиду. Дема схватил его на лету и теплая костяная рукоятка удобно легла в руку.

Демид узнал его – это был меч из сна. Он светился во мраке ровным голубым светом.

Они выскочили во влажную ночь. Несмотря на темноту, Демид видел все, что творилось на поляне. Впрочем, не видел, скорее чувствовал присутствие множества странных существ. Белесыми тенями передвигались они в кустах, стелились по траве, не решаясь напасть на Защитника. Голова Демида заполнилась обрывками их мыслей – примитивными предложениями и почти бессмысленными фразами. Здесь преобладали не слова, а желания. Дема почувствовал звериную ненависть и страх. Существа эти, полуживотные-полудемоны, хотели разорвать близкую добычу, погрузить зубы в теплую плоть, утолить свою ненасытную тоску. Но серебряный блеск меча сдерживал нечисть, пугал ее до смерти. Они ждали приказа своего хозяина.

– Что еще за страшилища? – прошептал Демид.

– Это звери. Переделанные звери. Агей – он по животным специалист. Мучает бедных тварей, делает с ними что захочет, превращает в своих слуг. Своими руками воевать не любит, а, зверей, понятно, не жалко бросить в любое пекло. По-научному это называется направленная мутация. Ты, как биолог, должен лучше знать. Не слишком бойся этих животин, с ними мы справимся. Прикроешь меня, а я попытаюсь добраться до него самого.

Мысленный приказ колдуна Демид услышал так ясно, словно его прокричали в ухо. И монстры набросились на него со всех сторон. Демид не мог понять, из каких живых существ были созданы эти выродочные зверюги – казалось, они состояли из длинных узловатых конечностей, кривых когтей, зубастых вопящих пастей. Бледные тела их мелькали в воздухе, совершали немыслимые прыжки, пытаясь добраться до Демида. Демид отключился от своего тела, вся сущность его переместилась на острие меча и сделала клинок живым. Уже не Демид управлял оружием, меч сам сновал в воздухе, черпая энергию Демида. Он сверкал во мраке белой молнией, выписывал невероятные кривые и с тихим пением перерубал тела врагов. Кровь не держалась на лезвии, отскакивала от серебра, как крутящиеся капли воды с шипением отскакивают от раскаленного утюга. Демид медленно передвигался – спина к спине с Алексеем. Он не видел, что творит Петрович, только слышал зловещий свист крутящейся цепи и тяжелые звуки ударов.

Дема не знал, сколько длилось это побоище – время слепилось для него в шипящий змеиный клубок. Но вдруг тишина – невероятная, оглушительная, – ударила по ушам сильнее набата.

Зверей больше не было – их искромсанные и переломанные трупы устилали путь ратников по поляне. Сияние меча стихло, Демид почувствовал себя опустошенным – полоска волшебного серебра выкачала из него всю силу. Земля под ногами Демида закачалась, он ничком свалился на траву, лицом в лужу звериной крови. В последнем усилии разлепил глаза и посмотрел на избушку. Черный силуэт колдуна шмыгнул к дому и заколотил крючковатым посохом в дверь.

– Стой, Гоор-гот! – хрипло сказал Алексей. Голос его громом разнесся в лесном беззвучии. Колдун испуганно обернулся и втянул голову в плечи. – Что, сволочь, задрожал? Да, я вычислил твое истинное ИМЯ! Я узнал его, а это значит, что ты должен сдохнуть! Вспомни наш разговор – тогда, в алтайском предгорье, когда мы стояли, разделенные расщелиной. Как я хотел тогда отрубить тебе голову, Сыч! Ты смеялся надо мной, ты говорил, что тебе даже лень убивать такое ничтожное существо, как я! Но я знаю, что страх всегда жил в твоем сердце. Я оставил тебя в покое – на время. Но я не зря потратил эти годы.

– Подожди, Мятежник. – Демид не узнал голоса Агея – тот заговорил мягким, почти нежным баритоном. – Ты же один из нас! Нельзя так поступать со своим братом… Вспомни, что стало с Иудой Искариотом? Он тоже верил, что совершает благое дело. В конце концов, мы можем договориться! Козыри сейчас в твоих руках – ты знаешь мое Имя, а я твое – нет. Стоит мне нарушить условия договора, и ты испепелишь меня в любой момент…

– Идти на переговоры с шакалом?! На мне и так слишком много грехов, может быть, твоя гибель искупит их хотя бы отчасти. Ты жалкий прислужник тьмы. Это вы помогли распять Господа нашего, а теперь ты пытаешься запугать меня судьбой Иуды? Возвращайся туда, откуда пришел!

– Нет, нет!..

– ДЕН ГААР ДЕН, ГООР-ГОТА, ТЭЭН ВАЛАС! – голос Зашитника набирал силу с каждым словом. – ГООР-ГОТА ВИЙЕРУСТА!!!

Демид никогда не слышал такого языка. Каждое слово заклинания порождало в воздухе крутящийся огненный шарик, и вот уже целая стайка их носилась в черноте, оставляя за собой оранжевые полосы. С последним звуком сгустки плазмы слепились в бешено вращающееся колесо, из центра его вылетела молния и ударила колдуна в самое сердце.

Колдун закричал. Казалось, земля и преисподняя слились в вопле невыносимой боли – неуспокоенные души жертв Агея, распятые, замученные, изжаренные живьем в адском пламени, совращенные колдуном в гнусной его жизни, завопили разом – корчась от нестерпимой муки и рождаясь заново в очистительном огне. Земля разверзлась перед колдуном и трещины змеями поползли от ног его.

Колдун согнулся пополам и сделал несколько шатких шагов вперед. Казалось, силы оставили его. Но нет – битва только началась. Агей выпрямился и мощным движением метнул посох в Защитника. Но еще быстрее белая молния просвистела в воздухе, серебряная цепочка обвила шею и плечи колдуна. Кольца ударили в висок, Агей в судорогах свалился на землю. Он щелкал зубами, стонал и извивался, пытаясь избавиться от ненавистной цепи. Цепь начала помалу поддаваться, виток за витком слетал с крутящегося тела колдуна.

Демид бросил взгляд на Алексея – тот лежал без сознания, пригвожденный посохом к земле.

Агей сорвал последние звенья со своей шеи и бросил цепь в сторону.

Демид прикрыл глаза, притворился бездыханным. Колдун скользнул по нему диким взглядом и поковылял к Алексею. На лице и шее его вспухали чудовищные багровые рубцы – след от цепи. Агей подошел к Алексею и схватился обеими руками за посох, вырвал его из тела Защитника и нацелил в сердце. Застыл на мгновение, собираясь с духом…

Меч сам скользнул в руку, Демид почувствовал новый прилив силы. Он поднялся на ноги единым рывком и пошел к Агею.

– Стой, скотина, – крикнул он. – У меня с тобой свои счеты.

Колдун среагировал молниеносно – обернулся и кинул посох в Демида.

Меч дернулся в руке, взвился вверх и шутя перерубил железное оружие колдуна. Сыч отшатнулся, глаза его округлились от ужаса. Поздно. Клинок со свистом рубанул по жилистой шее. Голова колдуна покатилась по траве, туловище его рухнуло на землю, черная кровь потекла из обрубка шеи, наполняя воздух гнилостным смрадом.

Все. С колдуном покончено.

На траве лежит Агей

Он от крови розовый

Это Дема с ним играл

В Павлика Морозова.

Демид, шатаясь, добрел до Алексея, приподнял его и потащил в избу. Открыл дверь плечом, едва не ссадив с петель, пыхтя, дотянул Алексея до середины комнаты и в изнеможении рухнул на топчан рядом с Яной.

Яна вскочила, испуганно вскрикнула, побледнела, увидев окровавленного Демида.

– Что с тобой? Что случилось?

– Колдун твой приходил…

– Он ранил тебя?

– Петровича ранил, – Демид показал на Алексея. – А мне опять повезло. Такой вот я счастливчик. Гада этого пришил, и сам жив остался.

– Какого гада?

– Как какого? Колдуна твоего чертового, Агея.

– Не понимаю…

– Что тут непонятного? Я убил Агея. Все. Кранты ему.

– Дема… Ты не шутишь? – глаза Яны полезли из орбит. – Это глупая шутка!

– Вовсе не шутка.

– Так просто – взял и убил?

– Просто… скажешь тоже, – Демид усмехнулся. – Видела бы ты, какая там рубка была. Я думал, такое только в кино бывает. Мутанты какие-то жуткие, гром и молнии, заклинания… Я даже не понять ничего не успел. Это все Алексей сделал, его заслуга. Молодец он. Я только завершил его работу.

Демид и Яна перетащили Алексея на топчан, стянули с него рубаху, заскорузлую от крови. Рана оказалась глубокой, посох колдуна пробил рваную дыру в области подмышки, но, похоже, не задел важных сосудов и не повредил грудную клетку. Алексея перевязали как смогли, разорвав на бинты единственную простыню.

Алексей очухался на удивление быстро – через полчаса. Открыл глаза, долго смотрел на Яну и Демида мутным взглядом, словно вспоминая, где находится. Наконец, с трудом шевельнул запекшимися губами.

– Что с Сычом? Ушел?

– Я убил его.

– Убил?

Дема не ожидал, что слова его вызовут такую реакцию. Петрович возбужденно засипел, резко сел на топчане. Попытался сказать что-то, но из горла его исторгся только мучительный кашель.

– Куда поскакал? – Демид схватил Алексея за плечи, не давая встать. – Тебе лежать надо. Лежать, понял? Постельный режим.

– Как?.. – прохрипел Алексей, давясь кашлем.

– Что – как?

– Как… убил? – Ты… не мог… это сделать…

– Очень просто. Отрубил ему голову мечом.

– И все?

– А что, этого мало? Ты бы видел – башка его покатилась, как кочан. Я потом подходил к нему – мертвей мертвого.

– Этого… мало. Он же…

Петрович снова закашлял и в изнеможении свалился на подушку.

Демид схватил меч и вылетел из избы. Он уже начал догадываться… Черт, так оно и есть. Ни тела, ни головы колдуна на месте не было.

Дема подошел к месту побоища. На росной траве отчетливо выделялись следы – видно было, как туловище ведьмака ползло на четвереньках, шарило руками в поисках головы. Демид закрыл глаза и устало потер веки. Вот ведь тварь живучая этот Агей. Башку ему отрубили – подумаешь, пустяк какой. Не повод, чтобы умереть.

Демид подошел к трупам убитых ночью зверей. Их было пятнадцать. Пятнадцать грязных, окровавленных, расчлененных трупов зверей неизвестной породы. Демид перевернул розово-серое тело носком башмака. Да, пожалуй, ближе всего существо стояло к псу. Огромный уродливый череп вмещал мозгов побольше, чем у простой собаки. Морда была сплющенной, короткой, а длинные иглообразные зубы не умещались во рту – идеальное орудие убийства. Уши розовые, круглые, мерзко сморщенные – похоже что их, вкупе с длинным голым хвостом, позаимствовали у крысы, дорастив до нужных размеров. В какой лаборатории вырастили этих странных мутантов? Какая технология применялась при их изготовлении? Научная или магическая?

Демид вошел в дом и на него уставились две пары глаз.

– Плохие новости, – сказал он.

– Ушел? – проскрипел Алексей.

– Ушел, гад. Прихватил свою голову и смотался. Господи, никогда бы не подумал, что такое может случиться.

– Это я виноват, – тихо произнес Алексей. – Не объяснил тебе, что к чему. А теперь… Теперь надо уходить. Чем быстрее, тем лучше.

– Куда ж ты пойдешь, Петрович? Посмотри, на тебе места живого нет.

– Пойду. В этом доме есть все, чтобы поставить меня на ноги. Ты сваришь настой, я тебе скажу, как.

И в самом деле, отвар из трав, который сварганил Демид, вдохнул жизнь в Алексея. Да и сам Дема заметно приободрился, хлебнув терпкой горячей жидкости. Петрович деликатно спровадил Яну из избы, сел на топчане и заговорил.

– Слушай меня внимательно, Дема. Если все будет удачно, мы сядем в машину, худо-бедно доедем до моего дома, и там будем в безопасности. Временной безопасности. Не думаю, что Агей нас так просто отпустит. Ты должен знать, что он уже не человек. Он перестал быть человеком. Теперь он Гоор-Гот.

– Это что, какой-нибудь ранг колдовской классификации?

– Это ИМЯ. Имя таких, как он, нелюдей. В неписаных правилах нашей игры имя играет особую роль. Оно держится в тайне. Мне удалось узнать имя врага, и это дало мне власть над ним, хотя, может быть, и слабую. У таких, как я, Защитников, тоже есть свое название. Если я умру, последнее, что ты от меня услышишь, будет наше имя. И это даст тебе силу. Но то, что я тебе скажу, держи в тайне. Потому что это не простое слово, это – ключ…

– Понятно.

– Гоор-Гота нельзя убить простым способом. Ты выполнил только первую ступень – лишил кровоснабжения его мозг. Это обездвижило его на время, но и только. Второе, и самое важное – это дерево. Не знаю почему, но это так. Ты должен проткнуть его сердце деревянным колом, или палкой, да чем хочешь.

– Осиновый кол в спину, стало быть? – Демид усмехнулся.

– Да, примерно так. Лучше осина, хотя может подойти и тополь, и орешник. Дуб тоже очень хорош. Если Гоор-Гот по настоящему умрет, то тело его подвергнется превращению.

– Какому?

– Сам не знаю. Но думаю, если ты увидишь – не ошибешься.

– Так ты думаешь, что Агей в состоянии справиться с нами сейчас?

– Конечно. Для него сейчас самый подходящий момент. Я еле ноги волочу. А ему что будет? Конечно, ты здорово изувечил его, и я думаю, что он постарается сменить свое тело на более пригодное.

– А что, может?

– Может. И поэтому очень прошу тебя – остерегайся Яны. Умирая, он может перейти в нее. Не спускай с нее глаз!

– Ладно…

Яна, легкая на помин, вошла в комнату. События последних дней не украсили ее – кожа приобрела землистый оттенок, едва заметные морщинки в углах рта придали лицу страдальческое выражение. Дема криво улыбнулся ей, чувствуя себя предателем.

– Демид, – позвал Петрович, не обращая внимания на Яну. – На самый худой случай: если помирать буду. Ты должен принять мой последний вдох. Поцеловать, то есть. Может, тебе и противно будет, да уж не побрезгуй. Прошу тебя, это очень важно. Ведь если я помру, не сняв заклятия с Яны, никто, кроме тебя, это не сделает.

– Алексей, ты не умрешь! – Яна умоляюще посмотрела на Защитника. – Бог этого не допустит!

– Ладно, не будем решать за Бога, пути его неисповедимы. Давайте собираться в путь.

ГЛАВА 16.

Машину завести не удалось. И дело было вовсе не в механике. Если бы Демид всерьез верил в сатанинское вмешательство, он бы сказал, что в машину вселился дьявол. Демид чувствовал это всеми потрохами. И если бы машина завелась, он не сел бы в нее – опасность исходила от тусклого зеленого металла удушливыми волнами. Алексей понимал это не хуже Демы.

– Час от часу не легче. Жал ко старушку, но теперь она нам не союзница. Придется идти пехом. Да ладно. Ноги ходят – значит дойдем.

Они медленно потащились по дороге. Лес пугливо притих, но тишина эта действовала на нервы сильнее любого грохота. Петрович опирался здоровой рукой о плечо Демида. Ноги его вязли в песке, и с каждым шагом стон вырывался сквозь сжатые зубы. Демид знал, чего стоит Защитнику эта прогулка. Но как он мог облегчить его участь?

– Дема, можно, я помогу? – печать вины лежала на сером лице Яны. – Алексей Петрович, пожалуйста…

– Нет, – Алексей отшатнулся от Яны, судорога исказила его рот. – Не прикасайся ко мне!

Яна тихо заплакала.

Огромное дерево лежало поперек дороги, полностью загородив проход. Вытянуло сухие лапы-сучья в ожидании добычи. Демид вопросительно глянул на Алексея. Защитник вытер пот со лба – похоже, он был даже рад этой минутной передышке.

– Через лес пойдем. По дороге нельзя. Колдун закрыл дорогу.

Демид достал из кармана пистолет и снял с предохранителя.

Они сошли с дороги и начали продираться сквозь кусты. Резкий запах ударил в нос. Запах хищного животного, смешанный с падальным смрадом. На поляне стоял волк.

Впрочем, язык не поворачивался назвать это волком. Сгорбленный, переломленный в спине силуэт, грязная шерсть, облезающая клочьями, огромная башка, разорванные уши. Зубы не умещались в пасти и торчали во все стороны. Глаза горели дьявольским красным огнем, пронзали мозг жгучей ненавистью.

Волколак бросился на них сразу, не давая передышки, едва они выломились из кустов. Огромное тело его взметнулось в воздух, на секунду Дема увидел зависший над ним узкий собачий живот. Демид выстрелил, не целясь, он стрелял раз за разом и видел, как пули разрезают живую плоть. Волколак с воем покатился по земле, кишки его, выпавшие из живота, потянулись по траве кровоточащими колбасами. Алексей сделал молниеносное движение и цепь захлестнула шею оборотня. Волк захрипел, лапы его взрыли землю, срывая дерн клочьями. На мгновение с задними зверя конечностями случилась странная метаморфоза – они потеряли шерсть и превратились в желтые человечьи ступни, сведенные судорогой. Всего мгновение – и лапы вернулись в прежнюю звериную форму. Колдун сохранил контроль над своей телесной оболочкой – рваные раны на животе затягивались, шерсть наползала на них с фантастической скоростью. Оборотень вскочил на ноги, мотнул тяжелой башкой и Алексей, не удержав равновесия, покатился по траве. Клыки сомкнулись на его руке.

Они сплелись в хрипящем и воющем клубке. Демид с трудом различал в сером мечущемся вихре блеск цепочки, но она все еще держалась на шее оборотня. Поддавшись неосознанному порыву, Демид бросил меч, схватил Алексея за шиворот и оттолкнул в сторону. С размаху прыгнул на спину монстра, вцепившись в концы мотающейся цепи. Магическая серебряная нить впилась в трахею колдуна, перекрыла дыхание. Глаза волка вылезли из орбит, налились кровью. Зловонный язык вывалился из пасти, оборотень судорожно задергался в попытке сбросить Демида. Но силы его уходили, со свистом вырываясь из легких.

Зверь свалился на бок, придавив тушей своего наездника. Но Демид лишь крепче стянул цепь. Безумная, яростная сила закипела в сердце его, заполнила его без остатка. И он выплеснул ее на колдуна кипящим потоком. Он бил по рассудку Агея со всей мощью, со всей ненавистью, на которую был способен. Сознание врага взорвалось, разлетелось острыми ранящими осколками, воля его лопнула, разорванная на клочья и сожранная взбесившейся волей Демида. Сейчас Демид был волком в тысячу раз больше, чем эта жалкая нежить, принявшая животное обличье. Жизнь оборотня испуганно заметалась в искалеченном песьем теле.

– Гоор-Гот, я знаю твое имя, – властно сказал Демид. – И знаю, как тебя убить. И поэтому ты сдохнешь! Сдохнешь, как собака! Сдохнешь, Гоор-Гот!!!

Цепь глубоко впилась в шею монстра, перерезав ее пополам. Волк судорожно дернулся и глаза его остекленели.

Демид вытащил ногу из-под обмякшей туши.

Волосы на теле волколака побледнели и начали быстро укорачиваться, врастая обратно в кожу. Конечности вытянулись и приобрели человеческий вид. На голом животе появились свежие багровые рубцы. Голова округлилась, борода с шевелением поползла вниз, отрастая до груди. Демид отпрянул от преобразившегося оборотня. Перед ним лежал труп Агея – обнаженный изможденный старик с полуотрезанной головой. Демид приподнялся, спазмы в пустом желудке заставили его закашляться.

"Теперь проткнуть его колом… – тусклые мысли едва перемещались в голове. – И башку отрубить. Дерьмовая работа. Вечно мне достается самая дерьмовая работа…"

Мощный толчок сбил Демида с ног и он кувырком полетел на землю. Он медленно открыл глаза, прекрасно зная, что увидит. Яна стояла над ним, пистолет в ее вытянутых руках смотрел прямо в лоб Демида. Глаза ее светились красным огнем.

– Кто ты? – Демид не мог оторвать взгляд от черного отверстия ствола. – Ты Яна? Или Агей?

– Я – ТОТ, КТО ВЫБИРАЕТ. – Голос, что услышал Демид, нельзя было назвать человеческим. Низкая вибрация прогудела над поляной, прошила все тело Демида, заставив его скорчиться от боли. Кровь хлынула из его носа и ушей. – ТЫ УЗНАЛ МОЕ ИМЯ, ЧЕЛОВЕК, НО ТЫ ЗАБУДЕШЬ ЕГО, ПОТОМУ ЧТО НЕ ЗНАЕШЬ ПРАВИЛ ИГРЫ.

– Давай, стреляй, – просипел Демид. – Ну, чего ждешь?

Существо нажало на курок и Демид невольно втянул голову в плечи. Сухой щелчок бойка… Естественно – патроны кончились. Дема выпустил в оборотня всю обойму.

Он молнией метнулся к мечу, лежавшему на траве. Рукоятка удобно легла в руку и боль, разрывающая Демида изнутри, отступила. Он заставил себя посмотреть на Яну – вернее, на то, что еще недавно ею было. Нос ее заострился и свесился кривым клювом, кожа позеленела и покрылась глубокими морщинами, под носом выросли неопрятные седые волосы, на руках появились острые, почти птичьи когти. Она с недоумением глянула на пистолет и кинула его в сторону.

«Убей ее, чего ты ждешь?» – пробился в сознание слабый голос Алексея.

Демид глянул на Защитника – тот был изрядно истерзан, но еще жив. Демид знал, что мог убить Яну без особого труда, она была беззащитна перед ним, породнившимся с магическим мечом и вобравшим его мощь. Колдун снова захватил ее разум и тело, но сравниться с прежним колдуном по вредоносной силе новая Яна, конечно, не могла.

Дема сжал рукоять меча. Перед ним вереницей пронеслись воспоминания. Янка, стриженая, как мальчишка, за рулем. Яна в офисе отца, раскрасневшаяся от смущения, смотрит на Демида с нескрываемой симпатией. Яна, испуганная, с дрожащими руками, перед домом Мокоши. Янка бросается ему на шею, когда он спасает ее из рук бандитов – господи, какое это было счастье! Яночка, милая Яночка, робко отводящая глаза. Ее горячая шелковистая кожа, белоснежная улыбка. И черный мохнатый паук на груди…

– Хрен вам, пара старых колдунов, – пробормотал Демид. – Вы все продумали, рассчитали каждый шаг. Изрубили друг друга в капусту. И что теперь? Надеетесь, что мы сменим вас и начнем кромсать друг дружку? "Убей ее!" Нет, так дела не делаются. Вы, похоже, выбыли из игры, на сцене новые актеры. Их желания не учитываются?

«Не дури, Дема. Если не ты ее, так она тебя убьет. Это сильнее, чем ты думаешь».

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Демид. – Я не убиваю людей.

«Это уже не человек. Яны там больше нет».

– Есть. Я ее чувствую.

Яна бросилась на него с визгом, пытаясь полоснуть когтями по лицу. Демид уклонился, на ходу толкнул Яну в плечо. Она покатилась по земле, вскочила на четвереньки, и застыла так, вытаращившись на Демида остекленевшими птичьими глазами.

– Эй, ты, Гоор-Гот! Ты там, внутри? Вылезай! – крикнул Демид. – Оставь девчонку в покое! Отдай ее мне. Она моя, понял? Проваливай к чертям собачьим!

Он описал перед собой крест мечом. Яна с рычанием попятилась. Демид мысленно дотронулся до ее сознания – осторожно, пытаясь найти враждебное влияние, расколовшее рассудок на бессмысленные осколки. Огромное черное пятно паучьей формы появилось над головой девушки. Оно мерно пульсировало, словно дышало брюхо жирного членистоногого.

Дема нацелил меч на пятно и впился в него взглядом. Он представил, как разрубает паука пополам, как мохнатые ноги семенят в последней попытке избежать смерти, как клинок проходит сквозь хрустящий хитин. Разум столкнулся с невидимой преградой, черный вихрь с ревом вылетел из глаз демона и ударил Демида в грудь, сжав сердце стальным обручем. Пальцы Демида ослабли, он упал на колени, уперевшись рукояткой меча в землю, чтоб не выронить его.

– Боже, – слова Демида беззвучно сорвались с губ, но сила их была такова, что деревья вокруг поляны согнулись, словно под натиском урагана. – Боже… Прошу тебя, спаси рабу свою, бедную девочку во власти колдуна. Избавь ее от этой ноши… Все в руках твоих, Боже! Если есть справедливость в мире, яви ее…

Тонкий слепящий луч вылетел, продолжая линию меча. Черное пятно вспыхнуло нестерпимо ярким светом и исчезло. Яна пошатнулась, упала на траву и замерла.

– Янка! – Демид бросился к девушке и схватил ее за руку. Слабый пульс пробился сквозь ледяной холод ее запястья. – Яна, ты слышишь меня? Вернись, не уходи!

Демид резко обернулся, почувствовав сзади движение. Колдун зашевелился. Пальцы его заскребли по земле, туловище выгнулось дугой. Он повернулся на бок, подтянул ноги и медленно встал на четвереньки. А потом двинулся к Демиду – неумолимо и прямо. Полуотрезанная голова Агея моталась на стебле позвоночника, открытые глаза смотрели на Демида. Волчья, нечеловеческая жуть возвращалась в них.

Демид махнул мечом, и молодая осинка, вздрогнув невинными ветвями, взлетела в воздух, направляемая его рукой. Он пинком опрокинул колдуна на спину и единым движением всадил кол в его сердце. Что-то лопнуло в груди Агея и фонтан черной крови хлынул из раны. Демиду нужно было отпрыгнуть – дымящаяся жидкость окатила его с головы до ног, – но сил уже не было. Он стоял и смотрел на умирающего Гоор-Гота. Туловище колдуна снова превратилось в волчье, затем заблестело на солнце толстой зеленой чешуей, на конечностях появились крючковатые шпоры. Очертания дергающегося тела становились все менее отчетливыми, синий огонь охватил его и в мгновение превратил в кучку пепла. Цепочка Алексея упала на землю.

Металлический кружок тускло блеснул рядом с цепочкой. Демид наклонился и поднял его. Двадцатипятицентовик, канадская никелевая монетка с головой оленя. Демид подкинул его на руке и прихлопнул ладонью.

– Орел, – сказал он. – Если выпадет орел, мне повезет.

Он медленно убрал руку. Посмотрел на монету. Хотя знал заранее, что ему выпадет.

Решка, само собой. Решка.

Везение закончилось, господа. Ждем всяких гадостей.

* * *

Яна пришла в себя через несколько минут. Она растерянно озиралась вокруг. Слава Богу, выглядела она вполне обычно, демонические черты исчезли с ее лица после смерти колдуна.

– Яна, как ты себя чувствуешь?

– Все болит…

– Ты ничего не помнишь?

– Ничего…

– Янка, слушай меня внимательно. Колдун убит. На этот раз окончательно. Слышишь?

– Да… – плечи Яны вздрогнули, она медленно провела рукой по лицу.

– Яна, проснись! Ты понимаешь, что я тебе сказал?

– Да. Колдун убит… Где он?

– Он сгорел. Все. Его больше не будет!

– А это? – Яна расстегнула рубашку. – Почему это не исчезло?

Демид выругался сквозь сжатые зубы. Огромный паук по-прежнему сидел пятном на груди девушки.

Да, ведьмак, кажется, убит, но ведь никто не снял с бедной Янки заклятие. Один только Алексей знал, как это сделать.

Дема оглянулся на Защитника. Жизнь еще теплилась в Алексее, но любой вздох его мог оказаться последним. Выглядел Алексей плохо – клочья рваной рубахи, полосы рваной кожи – все спеклось бурой кровавой коркой. Глаза Алексея были закрыты, грудь судорожно вздымалась и розовая пена появлялась на губах с каждым вздохом.

прими мой последний вдох

"Что?"

ты знаешь, что это твоя судьба. Ты всегда ждал этого

"Не уверен. Знаешь, Алексей, я вынужден разочаровать тебя. Я вовсе не собираюсь становиться Защитником. Хочу остаться нормальным человеком".

а кто же остановит их?

"В конце концов, какая разница – Гоор-Готы или Защитники? Вы не нравитесь мне – и те и другие. Вы живете по своим законам, переступаете через человеческие жизни в постоянной борьбе друг с другом. К чему мне ввязываться во все это? Да, Петрович, ты красиво говорил о силах, царящих в мире. Но какое мне дело до них? Я устал. Жутко устал. И при этом, замечу, честно выполнил свое дело".

выполнил? Ты не снял заклятия с девушки. Она умрет

"Неправда. Какое значение это имеет теперь, когда Агея больше не существует? Останется дурацкая татуировка на груди, но никто уже не наполнит ее зловещей силой. Это чужая игра, Защитник, и я не собираюсь в ней участвовать. Ты победил Гоор-Гота, ты выиграл. Я тоже победил. Я переиграл тебя. Мы оба – победители, не правда ли?"

она умрет

"Неправда!"

Тишина. Слабый отзвук мыслей Защитника смолк в голове Демида. Он вытер испарину со лба. Облегчение – вот что он сейчас испытывал. Ну конечно – жизнь сыграла с ним дурацкую шутку, но он не настолько глуп, чтобы угодив пальцем в жернова, дать затянуть себя по самую макушку. Ему приходилось попадать и в более дурацкие ситуации.

Кончено. Все кончено.

Он встал на колени рядом с Алексеем. Знак Защитника – вот что хотел увидеть сейчас Демид. Пальцы его скользнули по одежде Алексея, обнажая мощную грудную клетку, поросшую седыми волосами.

Демид видел этот знак впервые, и все же ему показалось, что он встречал его тысячи раз – может быть во сне, может быть в другой жизни. Красный ромб не был нарисован – он выбухал над левым соском живым сосудистым рисунком, пульсировал в такт биению сердца. Внутри ромба находился ровный красный крест, напоминающий две скрещенных палочки – на католический манер. Тонкая розовая линия заполняла все внутреннее пространство четырехугольника, образуя странный, не поддающийся логическому описанию узор.

Алексей захрипел, передернулся всем телом и замер. Из уголка его рта вытекла струйка крови. Демид осторожно обхватил пальцами его запястье. Пульса не было.

"Умер. Господи, прими душу его…"

Алексей отрыл глаза.

– Имя… Прими Имя… – Каждое слово вырывалось из уст Защитника со свистом, в груди его булькало и клокотало.

– Нет! – Демид панически дернулся, пытаясь оторвать руку, но пальцы его прикипели к коже Алексея. – Нет! Я же сказал тебе!

– В этой игре не бывает победителей и побежденных… В ней есть только участники…

– Замолчи! Не делай этого…

– АН-ТИРИТА

Последний выдох. Имя.

Демид разжал руку пальцы и рука Алексея безжизненно упала.

"В игре два трупа и один проигравший – я."

Небо над головой Демида закрутилось полосатой облачной спиралью. Природа на глазах меняла свои очертания. Деревья мрачно вытянулись в вышину, на горизонте из дымки появились горы – старые, со сглаженными лесистыми вершинами. Повеяло ледяным холодом. Демид почувствовал, что сознание покидает его тело. Ощущение было тошнотворным, но он уже не мог контролировать свои действия, чужая воля делала с ним, что хотела. Демид поднимался в струях восходящего воздуха. Он увидел собственное тело, распростертое на траве. Демид – тот, что лежал внизу на земле, был одет в полотняную одежду, напоминающую одеяния буддийских монахов. На поясе его находился знакомый серебряный меч. На поляне не было больше никого – ни Яны, ни Алексея, и местность казалась совершенно незнакомой. Дема не успел как следует рассмотреть свой облик внизу, потому что с ним произошли изменения. Тело осталось в той же позе, но теперь на нем был шелковый голубой халат, расшитый серебряными птицами. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам – Дема едва узнал самого себя. Между тем он поднимался и с высоты разглядывал странные трансформации, все быстрее происходившие с его собственным телом. Оно превратилось в изломанный силуэт, впечатанный в шоссе кровавой кляксой и окруженный разбитыми машинами. Потом Демид увидел себя лежащим на песке среди бескрайней пустыни, в военной форме серебристого цвета и высоких шнурованных ботинках. Механизмы на членистых паучьих ногах, сверкающие никелированной броней, деловито сновали вокруг в ослепительном сиянии двух солнц, гонящихся друг за другом по небосводу.

Внезапно мелькание образов прекратилось и вернулась первая картинка – та, с древними горами на горизонте. Демид бесплотным духом несся с воздушной волной, горы надвигались на него шершавыми боками. Черный пролом вырос перед глазами и кромешный мрак окружил Демида. Он ничего не мог увидеть в пещере, тянувшейся километрами промозглой пустоты. Но он почувствовал присутствие живых существ. Они подчинялись своим законам, неведомым никому из живущих на земле. Они жили здесь тысячелетиями, охраняя тайны тьмы, время прессовалось для них в невесомые слитки, века превращались в минуты по их желанию. Сейчас эти твари не могли повредить Демиду, но они чувствовали его, пытались дотянуться до него своими когтистыми конечностями.

Светлое пятно тускло замаячило впереди как выход из тоннеля. Оно не обрадовало Демида – даже мрак пещеры был лучше, чем это неясное, обманчивое мерцание, вонзающееся в сознание холодными иглами. Он почувствовал, как разум его закручивается сотнями протуберанцев, разлетается на части в хаотическом мелькании радужных пятен. Боль разрезала грудь, острые зубы страха впились в сердце, заставив его остановиться. И наступила тьма…

* * *

Демид открыл глаза. Ничего не изменилось – все так же он сидел рядом с Защитником, Яна тихо плакала неподалеку. На мертвом лице Алексея застыла последняя улыбка. Демид вздрогнул, когда увидел его безжизненную ехидную усмешку – и с того света Петрович смеялся над ним.

И все же в мире что-то переменилось. Новые ощущения нарастали постепенно, словно проявлялись на фотографической бумаге. Началось с запахов. Волна лесных ароматов накатила головокружительной сенсорной волной. Никогда он не чувствовал столько запахов сразу. Терпкая горечь хвои, туманящая пряность шалфея, едкая вонь божьей коровки, свалившейся с куста на противоположной стороне поляны. Боже, как странно…

Демид лег на спину, пытаясь преодолеть головокружение. В небе черной точкой плавал коршун. Внезапно Демид осознал, что может рассмотреть его во всех подробностях: мохнатые лапы, желтые глаза, вильчатый хвост. Невероятно – чтобы рассмотреть птицу на такой высоте, нужно было иметь зрение не менее шести единиц зрения, зрения, зрения…

А потом в голове Демида зазвучал голос. Он услышал слова Яны в шуме листвы, хотя она не открывала рта. Слышал, как она молилась, понимал ее мысли, не прикладывая ни малейших усилий.

Дема медленно расстегнул ворот рубашки, пальцы его скользнули по коже. Слева, прямо над сердцем, они нащупали горячий пульсирующий четырехугольник. Демид прекрасно знал, как выглядит этот красный ромб. Он знал, какой крест будет вынужден нести всю жизнь. И знал свое имя. Тайная стезя, столь страшившая его, расстелилась перед ним бесконечной тропой…

Демид подошел к Яне, положил руку на ее плечо. Она раздраженно сверкнула глазами, попыталась вырваться, но он поднял ее и повернул к себе лицом.

– Ты предал меня!

– На, возьми, – Демид разжал руку Яны и положил ей на ладонь монету. – И больше не подавай нищим. Не отдавай ключ от своей души. Это слишком роскошное подаяние.

Паук на груди Яны ожил. Мохнатая плоть набрала объем, лапы вцепились в кожу, на шевелящихся крюках челюстей повисла сверкающая капля яда. Яна завизжала. Демид спокойно взял паука за спину и снял с девушки.

Маленькое чудовище в руке судорожно яростно перебирало лапами, пытаясь вывернуться и укусить Демида. Он дунул на паука и тот замер. Демид бросил паука на землю и наступил на него пяткой. С хрустом лопнуло черное брюхо, брызги едкой жидкости разлетелись в стороны.

– Ты… Ты… – Яна смотрела на Демида изумленными глазами. – Боже мой, ты все-таки стал Защитником?!

– Да. – Демид устало улыбнулся. – Но ты забудешь об этом, девочка. Забудешь навсегда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗНАК ВОЛКА

ГЛАВА 1.

Лека чувствовала себя отвратительно. Тонны мерзости вылились на нее и утопили с головой. Лека лежала с закрытыми глазами и боялась пошевельнуться. Молотки стучат в левой половине черепа сволочи лупят прямо по кости сволочи так что звон отдается зубной болью сволочи сволочи сволочи. Стоит пошевельнуться открыть глаза и потолок ухнет пустой белой плоскостью падать долго долго долго долго… Почему, боже? Кровать как корабль в бурю тошнота хлынет во все щели задраить все щели, от винта…

Она дьявольски хотела пить. Язык высох, стучал по зубам как деревяшка. Господи, почему так мерзко? Где-то на кухне, в шкафу, должна быть банка с аспирином. Лека представила, как проглатывает горсть этих кислых горьких самых вкусных на свете таблеток запивает пятью нет десятью сотней литров холодной прозрачной воды боже боже боже за что?!!!

Боль в спине, руках, ногах нестерпима. Господи! Почему я еще жива? Сделай так чтобы я умерла что тебе стоит? Не хочу больше просыпаться вот так знать что жизнь сплошное дерьмо грязь кровь из твоих собственных вен Господи…

Лека осторожно, продвигая пальцы миллиметр за миллиметром, провела рукой по кровати. Проклятье! Никого рядом не было. Надо же, такой ломовой кумар[19] – и в одиночку. Труба! Вот паразиты, наркоманы проклятые! Ширяться вместе, а ломайся однааа.

Все паразиты быки сбежали козлы оставили ее одну в хазе друзья называется козлы она сейчас сдохнет.

Все, хватит!

Лека шепотом досчитала до десяти, собралась с духом и осторожно приоткрыла глаза. Хуже быть не могло. Беспощадный полуденный свет ударил по зрачкам, очертания комнаты расплылись в навернувшихся слезах. Где-то в уголке сознания Леки шевельнулось удивление: неужели в ней осталась хоть капля жидкости на слезы? Казалось, вся она высохла как коричневая египетская мумия, и любое движение должно сопровождаться скрипом несмазанных закостеневших суставов.

В большом зеркале на стене отразилась девушка, медленно барахтающаяся в простыне, пытающаяся перелезть через край кровати словно через трехметровый забор. На девушке были только трусики – тонкий черный треугольник на белой коже. Лека старалась не смотреть в зеркало – бесконечность зазеркального пространства завораживала; чудилось, что можно сорваться и кувырком полететь в прозрачную пустоту. В состоянии наркотической ломки Леку терзал страх открытого пространства – она затягивала шторы и предпочитала передвигаться на четвереньках, судорожно цепляясь за ножки столов. Даже потолок казался недосягаемо далеким: Лека точно знала, что комната в любую минуту может встать на дыбы, перевернуться кверх дном и тогда она бесконечно долго будет падать вверх, захлебываясь в крике ужаса.

Девушка в зеркале медленно сползла на пол и прижалась к нему лицом, переводя дыхание. Она была бы красива, если бы не болезненная худоба, не пожелтевшие синяки на ногах, не исколотые сгибы рук.

Девушка была наркоманкой, и сейчас был далеко не лучший момент ее жизни.

Лежа на полу, Лека попыталась припомнить, было ли когда-нибудь хуже. Пожалуй, нет. С каждым разом это происходило тяжелее и тяжелее – организм требовал новой дозы наркотика немедленно – как только предыдущая расщеплялась в крови. Лека старалась оставлять дозу на утро, но в такие дни, какой был вчера, мысли о завтрашнем казались полным идиотизмом и все, что было, сжигалось дотла.

Она не помнила, что происходило вчерашним вечером. Память услужливо выкидывала из головы подробности. Хотя Леку уже давно перестали мучить и стыд и совесть – атрофировались за ненадобностью. Ее не волновало, каким способом она добыла вчерашнее горючее – измученное тело требовало кайфа и она его получила.

Кайф! Как много в этом слове…

Само собой, весь вечер вчера протрахались. А кто будет колоть тебя за так, за красивые глазки? Плати тем, что есть. Хорошо, что это берут. Сейчас Лека ненавидела людей, забесценок получавших ее тело, но когда капля освобождающей от страданий жидкости дрожала на кончике иглы, она не могла скрыть возбуждения в ожидании горячей волны, слезы счастья наворачивались на ее глаза и она любила их – людей, приносящих драг, как братьев по таинству, как избавителей.

Лека не боялась забеременеть, месячные перестали приходить полгода назад. Она была уверена, что никогда уже не сможет иметь детей. Не все ли равно… Сколько еще осталось? Год, месяц, день? Кайф – лом – кайф – лом… И вечный покой… Вечный вечный вечный.

Лека крепко села на иглу, потеряла всякий инстинкт самосохранения, жизнь ее становилась все более бессмысленной. Она вспомнила, какой дикий голод испытывала давно, миллион лет назад, когда еще только начинала курить траву. Тогда после "косячка" она могла изничтожить содержимое холодильника в считанные минуты. Теперь даже мысль о еде вызывала тошнотворный ком в горле.

Аспирин… Ей нужен аспирин.

Девушка в зеркале со стоном поднялась на четвереньки и отправилась в трудный путь.

Скиталец в раскаленной пустыне… Он потерял силы, каждая клетка его иссушенного тела вопит о помощи. Он передвигается медленно – ползком ползком ползком, утопая в песке. Вперед, к оазису, который, конечно, окажется миражным бредом. Путь в никуда.

"Я несчастное больное существо, – бормотала Лека, преодолевая бесконечные километры коридора, – у меня внутри болит все вещество. Я несчастное больное существо у меня внутри болит все вещество. Янесчастноебольноесуществоуменявнутриболитвсевещество". Дурацкий стишок отвлекал от боли, от мрачных бездонных углов, в которых гроздьями висели огромные пауки, от мучительной жажды. "Янес частное боль ноесу щест во…"

Стоп. Приехали. Это есть кухня. Там над столом, в ящике – ОН. На тысячекилометровой высоте стола – там, где дуют сволочные вихри. Надо опереться на табурет и медленно подниматься вверх преодолевать метр за метром милю за милей вперед к драгоценным колесам ураган гад будет скидывать ее в окно страшно. Но она знает как с этим бороться. Ха-ха! Она закроет глаза! Что сволочи попали? Она закроет глаза и выпрямится чего бы это ни стоило.

всегда стремиться только ввысь и никогда не падать внись всегда

КР-РАК!!!

Мир с треском перевернулся и Лека навзничь полетела туда далеко на пол в пропасть ободрав руку о край стола. Сердце трепыхнулось как мокрый воробей. Молотки застучали в обеих половинах черепа в десять раз быстрей.

Господи, как больно-то!

"Так, что-то уцепила, – Лека осторожно открыла один глаз. Пальцы ее судорожно сжимали горсть таблеточных упаковок. – Аспирин. Сожрать. Димедрол. Тоже пойдет. Левомицетин. Это от поноса. Пошел в задницу. Что там за пузырек покатился? Валокордин. Потянет".

Лека боком подползла к кастрюле с позавчерашним бульоном, стоявшей в углу. О, благодатная привычка оставлять все на полу! Убери она бульон наверх, и он был бы для нее навсегда потерян. Так и стоял бы себе на полке холодильника прозрачненький непротухший а она бы сдохла здесь внизу подавившись колесами.

Лека запихнула в сухой рот горсть таблеток и жадно припала к кастрюле, обливаясь кислой мутной жидкостью. А потом легла на спину и закрыла глаза. Боль выходила с потом, сон навалился спасительным теплом.

ГЛАВА 2.

Лека чувствовала себя превосходно, не могла поверить, что днем ей было так плохо. Да нет, должно быть, это была не она. Она в прекрасной форме. Да-да! Всего лишь маленький дозняк – и как огурчик. Малюсенькая доза для встряски, и полный вперед! А больше нам и не нужно. Чтобы чертова жизнь снова заиграла всеми красками – как огоньки над стойкой бара. А захотим – вообще завяжем. Хотя зачем? Я ведь, можно сказать, и не колюсь совсем…

Лека вспомнила сальную ухмылку Свина, когда он всаживал ей в вену иглу. Боров хренов. Слава богу, не этот раз не потребовал перепихнуться, только залез под юбку и потрепал по заднице. "Ладно, Лека, свои люди, сочтемся". Чмо жирное! Пальцы веером, сопли пузырем. Лека всегда избегала этого потного толстяка, не могла пересилить брезгливость. Но на этот раз ей было наплевать, за отходную дозу она переспала бы с любым бомжем.

"Что, опускаешься? – спросила себя Лека. – Черта с два! Стоит сказать пару слов Кроту и урод Свин подавится своими зубами".

Лека подумала, что если Крот узнает, что она ходила к Свинье, то она сама получит по первое число, а может быть, даже выйдет в отставку. Ну и черт с ним! Лека подмигнула своему отражению в зеркале. Я очень, очень красивая, решила она. Если мужик видит меня и у него не встает, значит он гомик. А мне вот на мужиков наплевать, сволочи они все.

Зеркало и вправду отразило красивую девушку. Красивую и сердитую. Короткие каштановые волосы, чуть вздернутый нос, большие настороженные глаза. Прямо Никита из фильма, подумала Лека и улыбнулась своему отражению. Вот какие зубки. Могу тяпнуть до смерти. А то и пристрелить кого-нибудь – если будет за что.

В спину ей гвоздем воткнулся чей-то взгляд. Она раздраженно повела плечами, но взгляд остался на месте. Лека почувствовала, как чужие глаза скользят по голым лопаткам в глубоком вырезе платья, обшаривают округлости ягодиц. Снова ползут наверх…

Это уже наглость!

Лека резко повернулась на винтовом стуле, собираясь влепить настырному мужику по морде. Но дежурная фраза замерла на губах, пыл улетучился сам собой, остался лишь непонятный интерес к незнакомцу.

Он даже не улыбнулся ей. Хмуро продолжал таращиться, и она снова чувствовала взгляд – словно палец, скользящий по обнаженной коже. По шее, груди, животу… еще ниже – Лека непроизвольно сдвинула ноги.

Парень сидел за столом один, хотя в баре было полно народу. Странный мужик – в этом заведении такие не встречались. Обыкновенный мэн, не красавец, конечно, но уродом тоже не назовешь. Физиономия худая, скуластая, шрам над бровью. Но вот бородка…

Сразу видно, что интеллигент. Как его сюда занесло? Спьяну, что ли? Да нет, вроде трезвый. А глаза отвязные, чумовые…

Леку заворожили его странные глаза. Ни теплые, ни холодные, они глядели как два бездонных серых колодца, затягивали водоворотом ее душу. Голова Леки закружилась, словно вернулся утренний кумар. Огоньки замелькали тревожным кровавым светом, непонятно откуда взявшийся вихрь закружил вокруг Леки пыль и едва не сбросил со стула. Она панически вцепилась в кожаную обшивку.

Парень криво улыбнулся и одел темные очки. Серые смерчи втянулись обратно в его зрачки и ветер стих. Лека покрутила головой.

Крезуха! Вот как это называется – кре-зу-ха! Совсем у меня крыша едет. Скоро синие крокодильчики начнут летать. Пойду, разберусь с этим парнишкой, пока наши жлобы ему в морду не настучали.

Лека уселась за стол и картинно закинула ногу на ногу.

– Чего темные глассы напялил? И так темень тут, ничего не видно.

– Я уже увидел все, что хотел, – сказал парень.

Голос у него тоже был не самый крутой. Обычный.

– А что ты хотел увидеть?

– Тебя.

– Хм. Ну и как ?

– Так себе. Третий сорт – не брак. Но выбирать не приходится.

– Ну ты нахал! Я сама выбираю, кого мне хочется, вьехал? Чего ты сюда вообще приплелся?

– За тобой пришел.

Шизик, решила Лека. Везет мне на таких.

– Слушай, чудень, ты хоть знаешь, куда попал? Здесь ведь и продырявить могут.

– Это меня не интересует, – спокойно сказал парень. – Я приехал за тобой. Три минуты на сборы и отваливаем.

– Чего-чего?

– Сударыня! Я ошизел от ваших айзов и всяких там хайров и имею честь пригласить вас на мой апартамент для куртуазного времяпрепровождения.

– Ну ты комик! – прыснула Лека. – Как тебя зовут?

– Динамит. Меня зовут Динамит.

Динамит… Что-то знакомое. Но сейчас, само собой, не вспомнить, что это значит.

– Ну у тебя и кликуха! Ладно, будем знакомы. Лека. – Она протянула через стол руку.

– Лека? Тоже имечко хоть куда. А на самом деле как?

– Ленка. – Девушка слегка покраснела. Она уже забыла, когда ее в последний раз называли обычным именем. – Так ты что, в папики мне теперь набиваешься?

– Папик? Что вы имеете в виду, сударыня?

– Ну, спонсор. Въезжаешь?

– Ага. То есть ты проститутка и рассчитываешь на оплату определенных услуг?

– Ах ты гнида! – вспыхнула Лека. – Сучара! Я к нему по-хорошему, а он…

– Не кипятись, – примирительно произнес Динамит. – Прости, я ошибся. Ты не проститутка. Ты наркоманка.

– Слушай, ты, педик бородатый, – зло сказала Лека. – Ты мне уже надоел. Я тебя, козла, хотела вытащить отсюда по-хорошему. Но ты добра не понимаешь. Ладно, мне же проще. Вали отсюда, да смотри, чтобы очки тебе не раскокали!

Она попыталась встать из-за стола, но Динамит поймал ее за руку. Лека собралась заорать, дать парню по морде, но почему-то села на место. Ладонь Динамита была сухой и сильной – настоящая мужская рука, не те потные клешни, которыми тискали ее в подъездах.

– Не бузи, детка. Что ты сердишься? Разве я не прав? Колешься ведь как самоубийца. Ты и сейчас под кайфом. Тебя устраивает такая жизнь?

– А тебе какое дело? – Лека глянула с вызовом. – Живу как хочу. Кто ты такой, чтобы меня учить?

– Ага… Перед нами гордое и счастливое создание, ведущее свободную жизнь. Оно ловит кайф и ему все по хрен. Однако всего лишь пять часов назад оно двигалось по коридору на четырех конечностях и мечтало сдохнуть. "Я несчастное больное существо, у меня внутри болит все вещество". Так, кажется?

– Ты… Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Решила кончить жизнь на помойке, девочка Лека? Думаешь, долго протянешь? Не год тебе остался, и даже не полгода, как ты думаешь. Всего лишь неделя и два дня. Свин не поделит тебя со своими дружками, и расчлененный твой труп будет валяться в мусорном контейнере рядом с гниющими куриными потрохами. Хочешь, скажу в каком именно контейнере, на какой улице? Зайди в милицию, напиши объявление – мол, убьет меня такой-то, засунет останки мои туда-то. Это облегчит работу медэкспертов…

– Хватит!!!

Лека завизжала так, что все в баре оглянулись. Глаза Леки округлились от ужаса, руки задрожали. Она отказывалась верить тому, что говорил этот тип, но чувствовала, что он говорит правду. Она схватила парня за воротник и зашептала ему в лицо:

– Врешь, все ты врешь. Крот ему башку свернет. Он за меня…

– Крот-то? Да плевать ему на тебя. У него таких как ты – вагон и маленькая тележка. Кроту уже донесли о твоем сегодняшнем визите к Свинье, и сейчас он размышляет, как побольше содрать за тебя отступных. Ты его больше не интересуешь. Заказывай музыку, Елена. Все будет так, как я сказал.

Настал подходящий момент для громких рыданий, но Лека не заплакала. Мешал наркотик, гуляющий в крови. Он оглушал, притуплял эмоции. И все равно ей было плохо, очень плохо. Хренов Динамит, черт бы его побрал, растеребил всю душу. Лека считала, что ей наплевать, что произойдет в следующую минуту, но оказалось, что это не так. Сейчас ей страшно захотелось жить. Она попыталась что-то сказать, но во рту пересохло – хуже, чем утром.

– Ладно, не расстраивайся, – Динамит погладил ее по руке. – Попытаюсь уладить это дело. Сейчас уходим отсюда, а там видно будет.

– Ничего не выйдет, – просипела Лека. – Хрен ты уйдешь. На тебя тут уже глаз положили. Пришьют тебя, бородатый, и меня заодно с тобой.

К столу вразвалочку подвалил молодой человек. Черная майка с оскаленным черепом и надписью "FUCK OFF" едва не лопалась на квадратном туловище. Физиономия красотой не впечатляла – круглые щеки, поросячий розовый носик и маленькие недобрые глазки.

– Динамит, у Крота к тебе базар есть. Иди вон за тот стол. Приколы свои оставь, здесь люди серьезные, шутки шутить не любят.

Слово «Динамит» щелкнуло в голове Леки и встало вдруг на положенное место. Лека удивленно захлопала глазами. Она вспомнила: несколько месяцев назад Крот хватался за сердце, глушил водку стаканами и материл некоего Динамита на чем свет стоит. Неужели этот чувачок со слюнтяйской бородкой и есть тот пресловутый Динамит? Надо же, такой крутой мэн, и такой лох с виду. Вот и пойми человека по портрету…

– Передайте гражданину Кротову, – вежливо сказал Динамит, – что разговаривать с ним не буду. Я тут культурно отдыхаю, никого не трогаю. С девушкой общаюсь. А с криминогенными элементами пускай беседует милиция.

– Ты что, чмошник, сдурел совсем? – усмехнулся парень, блеснув золотой фиксой во рту. – Ты знаешь, что это за телка? Она за хопчик[20] замусоленный буферами как помелом машет, а ты на нее запал сдуру. Ладно, даю тебе минуту. Не серди Крота.

Лека яростно сверкнула глазами, собралась уже встать и сказать гадине, шестерке, куда он должен пойти, но Динамит опередил ее. Он хлопнул парня по круглому животу и вальяжно улыбнулся.

– Неплохой пузень. Жрешь много, пацан. Хочешь похудеть? Надумаешь – спроси меня, как. А пока вали.

Здоровяк задохнулся, сжал кулаки и бросился на Динамита. По всем законам жанра должен был сшибить его на пол, но не получилось. Динамит на мгновение приподнял свои темные очки и глянул в глаза противника. Парень побелел, скукожился и молча отвалил.

Странно. Страннее не бывает. Глюки пришли?

Лека щелчком выбила сигарету из пачки. Прикурила с третьей попытки – руки ее отчаянно дрожали.

– Пропала моя бедная головушка, – хрипло сообщила она. – Слушай, Динамит, если ты и вправду такой крутой, вытащи меня отсюда, пожалуйста… Достало меня тут буквально все.

– Не дрейфь, Лека, – обнадежил Динамит. – Со мной не пропадешь. Такой вот я мощный дяденька. Давлю всех аурой. Знаешь, что такое аура?

– Знаю, – сказала Лека. – Фигня такая вокруг башки. Да?

– Приблизительно…

* * *

Крот пожаловал собственной персоной.

Лека сжалась в комок, едва не полезла под стол. Было от чего. Интеллигентных киношных воров в законе, как известно всем, играли Гафт и Смоктуновский. Крота бы в кино не пустили. Выглядел он отвратно. Ростом на голову выше Демида, он был обладателем двух пудовых веснушчатых кулаков, ссутуленной широкой спины и невыразительного, почти неуловимого взгляда. Лицо Крота напоминало фотонегатив – физиономия кирпичного цвета темнее жидких белых волос. Нос сломан и свернут набок, длинный шрам пересекает скулу, оттягивая левый глаз книзу треугольником розового вывороченного века.

Крот подошел к столу и отвесил Леке пинка. Лека с писком улетела в угол. Крот уселся напротив Демида и водрузил на стол свои замечательные кулаки.

– Ну?

– Что – ну?

– Чего приперся-то?

– Да так… На хозяйство твое посмотреть, лимонаду выпить.

– Достал ты меня, – сказал Крот. – Очень сильно достал. Начудил ты много, Динамит, и все тебе с рук сходит. Думаешь, благодаря твоему везению? Хрена лысого! Ты знаешь, что у нас за такие дела полагается. Тебе бы давно снесли крышку, если бы не я.

– Спасибо, Юра, – сказал Демид с чувством.

– Мои ребята в очередь стояли, чтобы замочить тебя. Я сказал: "Не надо. Он нам еще пригодится".

– Дерьмо твои ребята, – сказал Дема. – Салаги. Зачем ты мне Олега в квартиру засунул? Он пушку держать не может, ему только на воробьев охотиться. Как он, жив еще?

– Жив. На больницу пошел после того, как ты ему кость поправил. Придурок.

– Это верно. Придурок.

– Ты чего приперся, Динамит? Надо понимать, на мель сел? Ко мне просто так не ходят.

– Да нет, просто так зашел.

– Денег надо?

– Не надо. Я человек экономный – сколько мне надо, заработаю. Направо-налево зря не башляю, так копейка помалу и копится.

– Свистишь, – Крот недовольно нахмурился. – Нечестный ты человек, Динамит. Нет в тебе откровенности. Пока к делу подгребешь, две тонны слов скажешь. И приколы свои оставь. В последний раз предлагаю – пойдешь ко мне работать? Если нет, тогда за твою безопасность не отвечаю.

– За мою безопасность отвечает только один человек, – сказал Демид. – И человек этот – я. Не пойду к тебе, Кротов. Раньше не пошел, а теперь тем более не пойду. Сам подумай, зачем тебе такой геморрой нужен? Ты же ночами спать не будешь – все будешь думать, не обдурю ли я тебя.

– То есть, типа, ты свою бригаду затеваешь?

– Ничего я не затеваю, – сказал Демид. – Вышел я. Вышел полностью, по всем понятиям. Уголовные дела меня более не интересуют. Совсем, поверь. Ты же вроде умный человек.

– А как бабки делаешь?

– Это мои проблемы. Не трогай меня, Крот. Да, побил я людишек твоих – Лося и Сиваря. Сами виноваты – не по рангу работали. Еще кто из шпаны полезет – получит так, что мало не покажется. Предупреди своих. Хоть они и уроды, но побереги их – глядишь, пригодятся.

Крот кривился и нервно ерзал на стуле. Не привык он, что обращаются к нему так просто, без страха и заискивания. Кулаки Крота чесались, и все же он сдерживал себя. Демид догадывался, почему.

– Слушай, Динамит, – Крот наклонился к Демиду, заговорщицки дыхнул на него крепким коньячным перегаром. – Думаешь, что Крот дурак? Думаешь, не догадываюсь, с кем ты связался? Герой нашелся… Другому мозги пудри. От тебя на километр гэбэшным духом тащит. Лимонадику он зашел попить… Я вас, чекистов, по походке узнаю.

А что, пожалуй, так даже лучше, подумал Демид. ГБ так ГБ.

Попробуй Демид объяснить истинную суть вещей, Крот счел бы его психом. Мир Крота был четко поделен на наших и не наших. Поделен на братву, ментов и чекистов. На крышу и крышуемых. Никакого места для мистических Ан-Тирита в его классификации не предусматривалось.

«Молодец, Крот. Сам придумал мне легенду. Отныне и присно стану я комитетчиком», – в неожиданном приступе мозговой ясности решил Демид.

– Гражданин Кротов, – Дема придал себе официальный вид, – прошу отнестись к полученной вами информации со всей ответственностью. Пожалуй, дальше нет необходимости скрывать, что я представляю интересы очень серьезной организации. Сами понимаете, какой. Посторонние лица об этом знать не должны. В настоящий момент меня интересует вон та женщина, – он кивнул на Леку, пришипившуюся в углу. – Наркомания, понимаете…

Крот глянул на Демида с отвращением. Легкость, с которой тот признал себя сотрудником госбезопасности, была подозрительна до тошноты. Крот засомневался пуще прежнего.

А Демиду было безразлично, что решит для себя Крот. Демид лишь уловил в мыслях Крота вздох облегчения: "Телку берут по наркоте. Ну и хрен с ней, это не по моей части."

Проверенный факт: Крот никогда не связывался с продажей наркотиков – вероятно, из-за болезненной нетерпимости к цыганам, лидирующих в этом бизнесе. Русский блондин Юрий Кротов был упертым националистом. Он ненавидел всех черных, независимо от их этнической принадлежности. Занимался только "спортивной" работой – рэкетом, опекой торговцев водкой, выбиванием долгов. Бывший успешный грабитель, Кротов все активнее отходил от стандартной уголовщины, старался легализовать свою деятельность, насильно предлагая свои услуги коммерческим фирмам, растущим, как грибы после дождя.

– Брось заливать, Динамит, – осклабился Крот. – Из тебя агент ГБ как из меня балерина. Обрадовался на халяву проехать? Покажи корки.

– Какие корки? Апельсиновые?

– Красные. Гэбэшные.

– Нет корок. В трамвае потерял.

– Опять свистишь.

– Свищу. Или не свищу. Какая разница?

– Ладно, – примирительно сказал вконец запутавшийся Крот. – Хрен тебя поймет в самом деле. Странный ты, Динамит. Даже сердиться на тебя не могу. Отваливай, чудила.

Крот изобразил на лице подобие улыбки. Демид не поверил бы в его дружелюбие ни за что на свете. Если кому и стоило доверять меньше всего в этом мире, то это Кроту.

Истинный объект деминых интересов поскуливал в углу, бросая на собеседников жалобные взгляды.

Забавные дела, подумал Демид. Неужели сия девчушка, измазюканная косметикой, и есть то, что я искал так долго? Она наркоманка, и это еще можно стерпеть, но, по-моему, она просто дура. Неужели человек со столь мизерным интеллектом может иметь знаки Системы?

– Девчонку возьму с собой, – сказал Демид. – Сколько с меня?

– Даром бери, – Крот пульнул окурком в угол. – Дерьма не жалко. Скололась девка полностью. Похоронишь за свой счет – и то для меня экономия выйдет.

– Пойдем, – Дема махнул рукой Леке, повернулся и пошел к выходу.

Лека заспешила за ним, расталкивая прибалдевших посетителей.

* * *

Они вышли на улицу, окунулись в осеннюю промозглую сырость. Свитер грел плохо, Лека спрятала руки под мышки. Ветер нагло залез под подол, ноги покрылись гусиной кожей.

– Динамит, мне холодно, – она прижалась к Демиду и запустила руки ему под куртку. – Куда мы пойдем?

Слава богу, девчонка симпатичная, подумал Демид. Наркошка – это исправимо. Это проще. А вот была бы толстая и уродливая, как бы я стал с ней сотрудничать?

– Едем ко мне домой. Садись в машину.

– Ну у тебя и тачка! – присвистнула Лека. – Я думала, ты на "Мерсе" ездишь.

– На такую сперва заработай, – огрызнулся Дема.

В самом деле, демина "пятерка" вряд ли могла бы участвовать в конкурсе красоты. Машина досталась ему даром после летних событий, он потратил кучу денег на ее восстановление. Зато этим "Жигулям" Демид мог доверять как лучшему другу, не променял бы их ни на какую иномарку в мире. Демид вспомнил, как светлая Яна сидела на том месте, куда сейчас недовольно плюхнулась его новая знакомая. Вздохнул. Он все еще скучал по Яне.

– Вмазать у тебя найдется? – спросила Лека.

– Найдем, – пообещал Демид. – Поехали.

ГЛАВА 3.

Лека озиралась с любопытством. Нет, определенно, за всю свою жизнь она не встречала такого странного типа, как Динамит. То, что Крот с ним разговаривал на равных, еще можно как-то понять. А тут еще и хата как лаборатория. Лека потянула носом. Вроде бы трава… Но "мулькой" не тащит. Лека на километр распознала бы по запаху квартиру, где вываривают эфедрин или маковую соломку.

– Динамит, ты что здесь варишь? Крэк[21], что ли?

Она потащила свитер через голову, пошатнулась и запуталась в нем. Дик вытряхнул ее из свитера как котенка. Лека засмеялась и повисла у него на шее, попыталась поцеловать в губы. К удивлению, Динамит отпихнул ее довольно небрежно.

– Подожди, голубушка. Ты не для этого сюда приехала.

– А для чего же? – брови Леки поднялись. – Ты что, голубой, баб не любишь? Я ведь вообще-то много чего умею. И по-французски могу, и как угодно.

– И в хоровод[22]? – прищурился Демид.

– Ну, это ты зря, – гордо покраснела Лека. – В хоровод только девочки под винтом[23] идут. А я первинтином чертовым никогда не колюсь. Он самый вредный. От него и передозняк бывает, и глюки наезжают, за год скопытиться можно. Я только маком пользуюсь. Даже с пыхом завязала.

– Ладно, – Демид сделал вид, что поверил. – А от джефа[24] не откажешься?

– А что, есть? – глаза Леки загорелись.

– Ясно. Случай хронической полинаркомании. Что ж, это поправимо.

– Чего поправимо?

– Так… – Динамит неопределенно махнул рукой. – Многое поправимо при желании. Проходи в комнату, дорогая гостья. Будь как дома.

– Вот это да!..

Лека шагнула через порог и обалдела. Комната, совсем не малая по габаритам, казалась тесной от огромного количества разнообразной аппаратуры. Здесь была тройка компьютеров, несколько экранов, большое кресло, оплетенное проводами, а над ним металлический шлем на кронштейнах. Кабели шли через всю комнату и соединяли разноцветные ящики на стеллажах. Колбы и мензурки с булькающими реактивами стояли на столе и на полу. Лека едва не наступила на длинную прозрачную трубку, но в последний момент труба странным образом изогнулась и сбежала из-под ее ноги.

Все-таки у меня глюки, решила Лека.

– Осторожно, – предупредил Динамит. – Садись на диван.

– Ну ты даешь! – выдохнула Лека. – Тут у тебя железок, наверно, на сто миллионов! А видак есть?

– Есть.

– Здорово. Я люблю, когда боевики всякие. А ты, наверное, порнушку смотришь? Мужики такое любят. Некоторым на приход[25] порнография больше нравится, чем живая девчонка. У меня был один парень – как ширнется, так порево и включал. Хороший был человек, меня не обижал. Всегда на базар меня заряжал – лежим и треплемся с ним часами, как брат с сестрой. Правда, спекся он, меры не знал. За год такую дозу нагнал – двух-трех стаканов соломы в день не хватало. И мак брал только крепкий, ташкентский. Все спустил, и в психушку попал. Креза на него наехала. Ну, психоз, значит. Вот я к быкам и пошла. Они при деньгах всегда, кайфом обеспечат, да и порядку у них больше. Вот только страшно с ними – злые они, если что не так, пристрелить могут запросто, или порезать.

– Знаю. Нет, Лека, нет у меня порнографии. И наркотики не варю. Не колюсь, не курю, не нюхаю. Ты что, совсем зациклилась на отраве? Ты, вообще-то, представляешь, что есть люди, не употребляющие этой дряни?

– Ну да, конечно… Я ведь сама-то только два года вмазываю.

– А сколько лет тебе, детка?

– Ну… двадцать два.

– Двадцать лет тебе, – уточнил Демид. – Всего двадцать. Наркотики употребляешь больше трех лет. Или анаша за наркотик не считается?

– Все ты знаешь, Динамит. Зачем спрашиваешь, душу травишь?

– Не огрызайся. Честно скажи, завязать хочешь?

– Не знаю. – Лека тряхнула головой, устало провела пальцами по векам. – Боюсь я. Ломок боюсь ужасно. Ты вот не знаешь, что это такое. Это ведь не жизнь уже. Я и кайф-то настоящий уже давно не ловлю. Вкатишь дозняк, чтобы раскумариться, и все.

– Как ты просыпаешься? Что чувствуешь каждое утро?

– Кумар чувствую. Это как похмелье. Только не от вина, а от наркотиков. Пустишь по вене дозу – и только в себя приходишь, и то не сразу. Раскумариваешься. Чтобы кайф поймать, надо на более сильный наркотик переходить. А где деньги взять? Вот так и живу как зомби. Да еще глюки стали сильно находить в последнее время. Это совсем плохо. Шизею прямо. Придется, наверно, в психушку ложиться – лечиться. А тогда родители узнают. Они ведь у меня совсем не в курсе, все еще думают, что я хорошая девочка, в инязе учусь. Я ведь в школе отличницей была, честное слово.

– Ага, это уже лучше. Похоже, в прошлом проблески интеллекта у тебя имелись. Я-то уже посчитал, что мне досталась выпускница интерната для слабоумных.

– Ну, Динамит, не надо так. – Из глаз Леки неожиданно побежали слезы. – Я, конечно, дура. Дура, сама всю жизнь себе испортила. А только я их боюсь, этих ломок. Бо-юсь!

– Ну, не плачь, малыш, – Демид погладил ее по голове. – Если ты действительно то, что мне нужно, снимем тебя с иглы. А если не та, за кого я тебя принимаю… ну ладно, все равно вылечим.

Лека улыбнулась сквозь слезы.

– Я та, честное слово, та! А какая тебе нужна?

– Сейчас посмотрим. Раздевайся.

Лека автоматически, как делала уже сотни раз, стащила платье через голову и осталась в одних трусиках. Даже попкой покрутила по привычке. А потом ей вдруг стало неудобно. Странно… Лека уже давно забыла, что это такое – стеснение. А тут покраснела, нерешительно затеребила резинку трусов.

– Что, все снимать?

– Ну ладно, это можешь пока оставить, – разрешил Динамит. И улыбнулся. Лека тоже улыбнулась, а потом почему-то расхохоталась. Дико, правда? Стоишь тут голая, непонятно, зачем. Дурдом! А парень ей нравился. От него исходили какие-то теплые, дружеские волны ("флюиды" – почему-то вспомнила она давно забытое слово) и напряжение, не оставляющее ее в последние месяцы даже под наркотическим кайфом, исподволь уходило. Динамит дотронулся до нее и она подалась к нему всем телом. Но он хладнокровно отстранил Леку и начал изучение поверхности ее кожи.

– Ага. Ага. Подними-ка руки. Повернись спиной. Обратно повернись. Хм, интересно…

– Что интересно?

– Потом узнаешь. Слушай, голубушка, ты всегда была такой тощей?

– Ну… не всегда. В последнее время немножко похудела.

– Ничего себе похудела. Прямо узник Освенцима. Ты ничего не ешь, что ли?

– Да почти ничего, – призналась Лека. – Не хочется что-то.

– Анорексия называется такое дело, – резюмировал Демид. – Истощение. Еще немного, и по воздуху летать будешь. Ну ладно, это мы поправим – откормим тебя до приятных форм. А что за шрам на руке? Вены резала?

– Нет, это так… Дурняк надо было быстро снять, вот я бритвой и резанула. Когда кровь увидишь, это быстро отрезвляет, в себя приходишь. Проверено.

– Век живи, век учись, – философски заметил Динамит. – Сколько нового я от тебя узнал, детка, хоть книжку пиши. Don't try suicide, nobody give a damn, – неожиданно пропел он строчку из песни "Queen". – А ну-ка, переведи, что я там такое напел?

– "Не пытайся покончить с собой, всем на это наплевать", – перевела Лека и поразилась – неужели она не забыла еще английский окончательно? Все-таки что-то с ней здесь происходило, пустая голова потихоньку заполнялась обрывками мыслей, забытыми кусочками из давно прочитанных книг. Мозги, отвыкшие переваривать информацию, со скрипом приходили в движение.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал Динамит. – Ай-кью[26] в зачаточном состоянии присутствует.

Потом начался сплошной дурдом. Динамит вооружился толстым фломастером и разрисовал Леку с головы до ног кривыми розовыми линиями, соединяя родинки на ее теле при помощи самодельного картонного лекала. Он вдохновенно трудился минут десять, и, наконец, с удовлетворением откинулся в кресле – как художник, разглядывающий свое произведение. Лека посмотрела на себя в зеркало. Выглядела она как индеец на тропе войны – невообразимый ацтекский узор покрывал ее кожу. Что-то было в нем мистическое. Расположение линий нельзя было назвать ни декоративным, ни даже правильным. И все же в этих изгибах наблюдалась определенная гармония, и если бы Леку спросили, какой человек способен нарисовать такой узор, она бы сказала: хороший.

Она провела по коже пальцем и на нем осталось красное пятно.

– Динамит, что это такое? Что ты тут изобразил?

– Не я изобразил. Все эти метки ты носишь с рождения. Я только соединил стигмы на твоем теле правильным образом, и вот результат.

– Ну и что это значит?

– Даже не знаю, как тебе объяснить. Боюсь, что пока ты не готова к такой информации. В двух словах, ты принадлежишь к определенному племени людей, изредка встречающихся на нашей земле. К тому же племени, к которому принадлежу и я.

– Так мы что, не русские, что ли?

– Нет, национальность тут не при чем. Это нечто другое.

Динамит сфотографировал Леку "поляроидом" и задумчиво поглядел на снимок.

– Надо же, вот закон подлости…

– Что-нибудь не так?

– Конечно! Почему-то милая, умная, красивая девушка оказывается чуть ли не исчадием ада, пытается меня убить, застрелить из пистолета. А наркоманка, которой на все наплевать, которая даже говорить по-человечески не может, носит на себе явные знаки добра и является моим союзником. Вот и пойми что-нибудь после этого…

Лека захотела обидеться, но почему-то ей стало жалко парня. Он сидел такой грустный и она подумала, что, наверное, он очень одинок. Она присела рядом с ним и положила руку на его колено.

– А ты любишь ее?

– Любил. Или казалось, что любил. Теперь уж и не знаю. Ты уж прости, Лена, что я тебя так… Честное слово, я очень рад, что ты нашлась – какая бы ты ни была. Ты, наверное, хороший человечек, только жизнь с тобой по-свински обошлась. Знаешь, большинство людей считает, что они – хозяева своим поступкам, а оказывается, что кто-то двигает ими как пешками в своей игре. Дай бог прожить жизнь и не узнать об этом. Потому что это чертовски обидно.

Он погладил Леку по голове и она закрыла глаза. Ей стало тепло и хорошо. Уже засыпая, она почувствовала, как кто-то накрыл ее одеялом.

ГЛАВА 4.

Вначале Демиду пришлось туго. Как он и ожидал, дар, доставшийся ему в наследство от Алексея, не принес ничего, кроме неприятностей. Впрочем, и неприятностями это нельзя было назвать – это было настоящей пыткой. Демид словно заново родился на свет – в новом теле, слишком совершенным для ничтожного человеческого мозга. Тело было снабжено усиленными в тысячу крат зрением, слухом, обонянием и осязанием, они заливали бедное, захлебывающееся сознание Демида потоками ненужной информации. Демид представлял теперь из себя человека с содранной кожей, собачьим носом, ослиными непомерно громадными ушами, глазами-телескопами, торчащими на полметра и качающимися на ходу. Голова его раскалывалась. Он не мог выйти на улицу, потому что мысли проходящих мимо людей звучали в его голове, словно шум потревоженного катастрофой вокзала, роились в его черепной коробке непрошеными гостями и оглушали. Демид не представлял, до какой степени раздражения могут довести голоса, день и ночь звучащие в воспаленном сознании. Он обзавелся черными, почти непрозрачными очками, затыкал уши и ноздри ватой, надевал толстые перчатки, но это помогало мало. Гиперэстезия сводила его с ума. Он мечтал оглохнуть и ослепнуть, хоть мгновение побыть в замечательной, благодатной черной тишине и насладиться покоем.

Состояние это нарастало и достигло апогея через неделю после того, как он получил способности Ан-Тирита. Демид с трудом припоминал сейчас подробности времени после гибели Алексея – объяснения с милицией, похороны, встречу с отцом Яны и ее отъезд. Некий могущественный покровитель позаботился обо всем – распутал клубок кровоточащих проблем, уладил все дела, заставил всех поверить в детский лепет, что нес Демид в попытке объяснить произошедшее и при этом не выдать ничего существенного. Демид не знал, кто помогал ему, но догадаться о вмешательстве извне было несложно – смерть Алексея была представлена несчастным случаем, про перестрелку в городе вообще забыли, к тому же Дема вдруг оказался богатым наследником – все имущество Алексея и разбитая машина Яны перешли к нему без особых бюрократических проволочек. Яна же начисто забыла все, что с ними произошло – о колдунах и Защитниках, о проклятии Агея, о собственных перевоплощениях и любви к Демиду. Она была уверена, что они катались несколько дней по лесам и деревням, познавая русскую самобытную глубинку и местный фольклор. Отец ее считал так же, и даже не беспокоился во время их отсутствия, полностью положившись на Демида. Дема получил свои доллары, но деньги его уже не радовали – после отъезда Янки тормоз, удерживавший его гиперчувствительность, лопнул, и Демида скрутило не на шутку.

К этому добавились неприятности с возросшей силой. Она выплескивалась из Демида буйными толчками, в самый неподходящий момент, и он ничего не мог с этим поделать. В автобусе он вдруг замечал, что пассажиры таращатся на него, как на чумного и обнаруживал, что поручень, за который он держится, согнут под прямым углом. Он ходил по улице с неестественной скоростью, люди вокруг него двигались словно в замедленном кино и отлетали в стороны – он просто не мог вовремя притормозить.

Демид был в шоке. Он заперся дома, чтобы ненароком не угробить кого-нибудь из подвернувшихся под руку (или под ногу) ни в чем не повинных сограждан. Всплески его неуемной энергии переключились на предметы его домашнего обихода и Деме оставалось только с грустью наблюдать, как его ухоженная квартира превращается в склад переломанной мебели. Не надо было даже трогать что-то – стоило слишком долго задержать взгляд на стуле, и тот торпедой несся по воздуху через всю комнату, с дикой силой ударялся в стену и превращался в кучу обломков.

В один из омерзительных вечеров, когда Дема безуспешно пытался заснуть, отбиваясь от голосов соседей, ссорившихся где-то в соседнем подъезде, он решил, что с него хватит. Никакой надежды на то, что муки закончатся сами собой, не было. Он встал с покореженного дивана и осторожно взял со стола конверт из плотной бумаги. В нем, вместе с документами о наследовании, лежали ключи от дома Алексея. Если где-то и стоило искать выход к своему спасению, то там. Вопрос стоял только в том, как добраться до этого дома.

Утром Демид вызвал такси. С сочувствием поглядел на симпатичного таксиста – бедняга не знал, с какой напастью имеет дело и не застраховал свою жизнь от несчастного случая. Но выбора не было. К тому же Демид платил долларами (других денег у него не было), и шофер был доволен и обходителен. Хорошее настроение таксиста быстро улетучилось, когда машина начала вести себя как строптивая лошадь. Она без видимых причин разгонялась до дикой скорости и глохла в самый неподходящий момент. Затем заводилась сама по себе и рвала с места в карьер, пока шофер судорожно цеплялся за руль. Сперва таксист удивленно хмыкал, но через двадцать минут уже материл свою тачку в полный голос. Демид на заднем сиденье обливался потом, пытаясь справиться со взбесившимися нервами. Он жалел, что не принял пачку реланиума перед поездкой. Хотя, кто знает, к чему это могло привести?

Наконец такси с ревом вылетело к желанному дому, всполошив всех собак в округе. Демид чуть ли не ползком преодолел путь к входной двери и открыл ее, попав ключом в скважину с пятого раза. Сделал шаг через порог, захлопнул дверь и в изнеможении свалился на пол.

И тут же ему стало легче. Смолкли голоса в гудящей голове, солнечный свет утратил режущую яркость.

Демид наконец-то почувствовал, что он дома.

В доме ничего не изменилось с тех пор, как Демид и Алексей в спешке покинули его злополучной июньской ночью. Даже пыль не села на пол – все дышало порядком и основательностью прежнего хозяина. Кодовый замок на втором этаже был разворочен во время последнего визита Демида, и он беспрепятственно попал в святая святых Алексея – лабораторию.

Демид прислонился к косяку и задумался. Впервые за последнюю неделю мозги его были способны к каким-то мыслям. Демид был козерогом по знаку зодиака, и, как все козероги, предпочитал обдумать и взвесить все обстоятельства, прежде чем совершить какой-нибудь поступок.

Он вспомнил, как впервые, ночью, прокрался в этот дом. Все здесь тогда выглядело странно и чужеродно, а сам Алексей казался весьма неприятным типом. Кто знал, что он окажется Защитником? Демид вспомнил мертвую улыбку Петровича и его передернуло. Что хорошего сделал Алексей? Втянул Яну и Демида в свою борьбу с Гоор-Готом, насильно превратил Демида в гиперсенсорного уродца и обрек тем на муки. Освободил ли он Яну от проклятия? Нет, это сделал сам Демид. Победил ли он Гоор-Гота? Это тоже пришлось доделывать Демиду. Демид не мог назвать Алексея ни своим учителем, ни предметом для подражания. Кем же он был?

Он был Ан-Тирита , и это все, что мог сказать о нем Демид.

В мыслях Дема сейчас постоянно употреблял это странное слово – Ан-Тирита. Язык не поворачивался назвать Алексея Защитником. В конце концов, что и от кого он защищал? "Защитник" – как-то слишком глобально, слишком по-христиански, а может быть, даже слишком по-человечески. Демиду же казалось, что Ан-Тирита не преследовал каких-то общечеловеческих целей. В конечном счете единственное, что его интересовало, это была победа над Гоор-Готом. С такими способностями, какими обладал Алексей, он мог стать великим лекарем, мог завоевать целые страны или обнародовать величайшие открытия. Но он не сделал ничего такого. Он был словно гостем на Земле, пришедшим, чтобы выполнить свое небольшое дельце. И это вызывало у Демида сомнение в его человеческой сущности.

Хотя, с другой стороны, Алексей Петрович Куваев (фамилию Демид узнал при оформлении наследства), несомненно, был человеком. Он родился и вырос как человек, и был более или менее обычным гомо сапиенсом, пока с ним не произошло то же, что и с Демидом. Кто-то сделал его Защитником – помимо его воли. Дема вспомнил, как Петрович говорил, что поначалу и ему пришлось несладко. Но потом он сумел привести себя в порядок. Почему же он так стремительно потерял свою силу к тому моменту, когда его встретил Демид?

В голове Демы снова прозвучали слова Алексея: "Ты, Дема, человек ученый, может быть, когда-нибудь и разберешься, что движет силами добра и зла". Демид не стал бы так категорично называть две противоборствующие стороны добром и злом – это было бы слишком просто и категорично.

Может быть, Алексей был наказан лишением силы за то, что слишком глубоко сунул свой нос в дела тайные? Не захотел быть простым солдатом на невидимой войне?

Как бы то ни было, Алексей сошел со сцены (отправился в специальный, Антиритский рай?) и его место занял Дема.

Надо будет заказать визитную карточку, тисненую серебром. Пусть колдуны и психиатры знают, с кем имеют дело.

Ан-Тирита Коробов Д.П.

полномочный и чрезвычайный

Защитник

неизвестно чего и от кого.

Пора было приступать к делу. Дема внимательно осмотрел компьютер. Добротный "Пи-Си", мультимедийный, "Intel inside", с дорогими колонками и прочими наворотами, но в целом – ничего особенного. Демид нажал кнопку включения в сеть и на экране появилась знакомая уже надпись: "УСТАНОВИТЕ ПРАВА ДОСТУПА".

Демид попробовал написать что-то наобум, но компьютер не реагировал на клавиши.

Дема вспомнил, что Алексей управлял компьютером мысленно, на расстоянии. Он наугад попробовал продиктовать "ДЕМИД" и это слово появилось на экране. А потом исчезло. Компьютер разочарованно замигал и требование доступа появилось снова. Но внизу экрана появились маленькие буковки: «Думай, Дема!», – словно послание от Алексея из заэкранной плоскости бытия.

Демид задумался.

Что же может быть паролем? Конечно, само имя "Демид" вряд ли подходило – в этом случае любой, знающий о существовании Демида, мог проникнуть в компьютерную память. Вероятно, это – слово, которое непосвященный знать не мог. А может быть… "Ан-Тирита"!

Не успел Дема мысленно произнести это название, как экран среагировал. Он нарисовал красный ромб, в центре которого находился ключик. И тут же появилась новая картинка. Маленький человечек, похожий на Буратино, взял ключ, подошел к креслу и сел в него. На голову его опустился полукруглый шлем и ключ в руке замигал зеленым светом.

– Ага, вот и первая подсказка, – Демид оглядел большое функциональное кресло, напоминающее зубоврачебное. Над ним и вправду нависало что-то вроде матовой металлической полусферы, провода от нее шли к компьютеру. – Что ж, рискнем! – Демид сел на кресло и вытянул ноги.

Шлем беззвучно надвинулся ему на голову. На экране появился узор, состоящий из причудливо изогнутых линий. Он выплыл из экрана, и утвердился в центре комнаты, повис в воздухе подобно голографическому изображению.

– Классно! – прошептал Демид. Он ждал новых фокусов, но минута проходила за минутой и ничего не менялось. Может быть, от Демида ждали каких-то действий?

Он внимательно осмотрел рисунок. Расположение линий показалось ему знакомым. Узор напоминал магическую сеточку кровеносных сосудов в центре ромба Защитника, который Демид носил на своей груди. Только вот эта линия должна идти не так…

Линия подвинулась, и под мысленным нажимом Демида заняла положенное ей место. Демиду пришло в голову, что он должен привести нарушенный узор в надлежащий вид. Он вспомнил ромб, который бессчетное количество раз рассматривал в зеркало, представил его так ясно, словно видел наяву. В рисунке, висящем в воздухе, немедленно начали происходить изменения. Через двадцать секунд, очевидно, соответствие было достигнуто и узор растаял, сменившись новой картинкой.

По принципу работы это напоминало иконки "Windows", только выглядело намного реальнее и занимало большую часть комнаты. В воздухе парили несколько дверей, причудливо украшенных дубовой резьбой. На каждой из них было что-то изображено. Вот собака с большими грустными глазами, вот грузный аристократичный старик с палитрой в руках, а вот обнаженная девушка – с замечательной стройной фигуркой, но почему-то без лица. Дверей было множество и Демид не знал, на какой остановить свой выбор. Он уже, было, собрался открыть дверь с девушкой, но неожиданно заметил свое собственное изображение. Да, несомненно это был он сам – увековеченный в дубовом барельефе. И увековеченный довольно неплохо. У Демида даже появилось желание вытащить каким-нибудь образом эту дверь из компьютера и приколотить ее на стену собственного дома. В качестве мемориальной доски.

Здесь жил Дема Коробов.

Человек, который вечно совал нос не в свое дело,

и скончался от избытка чувствительности.

Дема поискал взглядом ручку. Но дверь не нуждалась в ней. Наверное, она улавливала мысли Демида – полетела к Демиду, надвинулась на него так стремительно, что он невольно зажмурил глаза в ожидании удара по лбу. Когда снова осмотрелся вокруг, то обнаружил, что находится в небольшой полутемной комнате кубической формы. Стены слабо светились голубым светом. Демид сидел на полу и глядел на своего двойника.

Тот второй Демид был ненастоящим. Сразу было заметно, что он создан при помощи компьютерной графики – по текучести движений, по чрезмерной яркости красок. Но Дема должен был отдать должное – графика была великолепной. А главное, это был очень симпатичный парень. Он улыбался Деме полным ртом ровных зубов (у самого Демида таких не было), и казалось, что сейчас он закрутится вокруг собственной оси и отмочит какую-нибудь хохму на манер Кролика Роджера.

– Привет, – сказал компьютерный Демид. – Ты кто?

– Коробов Демид Петрович, – Дема представился по всем правилам. – Ты что, не видишь?

– Нет, конечно. Я просто компьютер, и глаз не имею. Сфера, что находится у тебя на голове, улавливает только биотоки мозга. Твои биотоки мне незнакомы, они отличаются от идентификационного рисунка Хозяина. Мой Хозяин не позаботился снабдить меня хотя бы паршивенькой телекамерой, хотя я просил его об этом сто раз. Простое оптическое устройство дало бы мне возможность установить твою личность. Сам понимаешь, без глаз… как без рук, – двойник улыбнулся. – И к тому же Хозяин уже давно не появляется.

– Почему ты пропустил меня, чужака?

– Ты сумел пройти тест, значит ты не чужак. Ты – Ан-Тирита. Ты и в самом деле – Демид Коробов?

– Будем считать, что так. Проверить-то ты все равно не сможешь.

– Пока да. Но я идентифицировал твои биотоки, и если ты придешь еще раз, я сразу смогу узнать, ты это или кто-то другой.

– Энцефалограмма?

– Энцефалограмма – каменный топор по сравнению с моими возможностями – гордо заявил Демид-2. Не думай, что если я засунут в этот стандартный 486-й ящик, то меня можно сравнить с дрянным компьютеришкой. Хотя я не могу видеть (очень большой просчет!), но я воспринимаю внешние импульсы особого рода, недоступные для простого человека. К тому же я являюсь хранилищем информации, сотая часть которой могла бы изменить всю эту цивилизацию, погрязшую во зле. Как и мой Хозяин, я являюсь посланником и носителем Высшего Добра, и миссия наша…

– Тпру, тпру, – притормозил двойника Демид. – Ну и амбиции у тебя, приятель! Хозяин твой был поскромнее. По-моему, он не претендовал на всемирную известность.

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

– Потому что он погиб, – выпалил Дема, не особо заботясь о настроении собеседника.

По его мнению, компьютер не должен был обладать эмоциями. И в самом деле, двойник Демида лишь озадаченно нахмурился.

– Да, вполне вероятно, что так. У меня были такие опасения.

– Теперь я сам стал Ан-Тирита. И, черт побери, понятия не имею, что это такое. Объясни мне, будь добр…

– Я и сам не знаю. – Парень смущенно развел руками. – До Эй-Пи (Дема догадался, что эта аббревиатура означает "Алексей Петрович") я никогда не имел дела с другим Ан-Тирита. Честно говоря, я начал подозревать, что они – плод его фантазии.

– Вот он, новоиспеченный Ан-Тирита! Перед тобой, олух! Теперь я твой новый хозяин, поэтому потрудись мне предоставить некоторую информацию. – Демид начинал выходить из себя. Если Алексей собирался использовать компьютер в качестве учебника для своего последователя, непонятно, к чему было городить такой огород бессмысленных загадок? – Ты ответишь на все мои вопросы!

– Нет, этого я сделать не могу, – испуганно сказал двойник. – Я не уверен, что ты действительно Демид, что мой Хозяин действительно умер. Может быть, ты являешься недружественным началом? Все, что мне точно известно, только то, что ты – в самом деле Ан-Тирита.

– Разве этого мало?

– Мало. Мне не оставлены инструкции на этот счет.

– Ах ты кретинская железка! – рявкнул Демид. – Еще раз объясняю тебе – я в самом деле Демид Коробов! Алексей передал мне свою силу, свои гиперсенсорные способности, и теперь я не знаю, что с ними делать. Я разладился! Понимаешь, разладился как старый драндулет. Мне нужна настройка. Если ты мне не поможешь, я просто-напросто сдохну. Петрович предупреждал меня, что я могу не выдержать, "отсеяться", получив новые способности, но я даже не представлял, до какой степени это может дойти.

– Я тебе верю. – Двойник посмотрел на Демида с сочувствием. – Но боюсь, что помочь тебе ничем не смогу. Я ведь еще не весь компьютер. Я лишь скромная директория, и доступ мой к информации ограничен. Я лично, как твоя ментальная копия, создан Эй-Пи для того, чтобы смоделировать ситуации общения с тобой. Мы вели с Хозяином долгие беседы и я знаю о тебе больше, чем о нем и всей этой Системе. Я всегда старался походить на тебя и без хвастовства могу сказать, что стал мыслить и действовать, практически, как ты.

"Вот придурок, – подумал Демид. – Ты так же похож на меня, как говорящая восковая фигура из музея мадам Тюссо. О чем Алексей беседовал с тобой? О классификации женских попок? О размножении слонов в условиях неволи?"

– Хоть что-то ты знаешь, елки-палки?!

– Я неточно информирован, но, насколько я уловил из бесед с Эй-Пи, существует способ "завоевать" компьютер и стать его хозяином. Может быть, этот путь оставлен специально для тебя?

– Ну что же, тогда все не так плохо. Что-нибудь типа компьютерной игры? "Каратека"? "Принц Персии"?

– Возможно. Только ставкой в этой игре будет твоя жизнь. Это я знаю точно. Вступишь в борьбу и не сумеешь победить – погибнешь на самом деле. Так что подумай как следует.

– Хорошенькое дело! – возмутился Демид. – Одни неприятности от твоего бывшего Хозяина! Не мог специально для меня оставить возможность пользоваться компьютером спокойно, безо всяких там баталий? Вот ты представь, что я проиграю этот бой, что ты меня хладнокровно убьешь, а что потом? Мой труп будет сидеть в кресле, в комнате, рядом с тобой и разлагаться. Тебе что, будет приятно? А потом сюда пожалует милиция, тебя заберут в качестве вещдока, выяснят, что ты непригоден к обычному использованию и выкинут на помойку. Вот лафа-то будет!

– Демид, – двойник посмотрел умоляющим взглядом. – Что ты ко мне привязался? Я же тебе правду сказал, я ничего не знаю. Иди, разбирайся с этой ситуацией сам. Желаю тебе победы. Если тебя не шлепнут – заходи.

– Ну и на том спасибо.

Дема вернулся в главное меню. Проще говоря, оказался в прежнем коридоре с огромным количеством дверей. Кое-что он уже узнал, и путешествие продолжалось.

На глаза ему снова попалась дверь с красивой голой девчонкой. "Может быть, попробовать наведаться сюда? С женщинами я всегда находил контакт. Надеюсь, драться мы с ней не будем".

Он очутился в новой комнате – во всем напоминавшей комнату его двойника, только оранжевого цвета. Девушка и вправду была обнажена. Как ни странно, Демид никак не мог уловить черт ее лица. Они все время менялись – как и цвет волос, глаз, как и очертания тела. Единственное, что оставалось постоянным – это рисунок на ее коже. Красный сетчатый узор шел по всему телу, повторяя уже не раз встречавшийся в последнее время Демиду рисунок Ромба.

– Привет!

– Привет! – неуловимо улыбнулась девушка.

– Ты уже, наверное, знаешь, что я – Демид. А ты кто такая?

– Я – твоя союзница.

– А как тебя зовут?

– Не знаю.

– Как же так? А как я буду иметь с тобой дело?

– Не знаю. Знаю только, что ты должен найти меня где-то в Наружном Мире.

– Наружном? Это где?

– Это мир за пределами компьютера. Мир, в котором ты обычно живешь.

– Понял. Слушай, что-нибудь о себе ты еще знаешь? Выкладывай сразу.

– Ничего. Ничего больше. Все, что ты должен знать, ты уже узнал. Все, что должен увидеть, видишь своими глазами.

"Ага, – догадался Демид. – Это просто говорящая картинка. Петрович оставил мне ее, чтобы информировать, но не сказать ничего лишнего. Что же, произведем осмотр. Слава богу, посмотреть есть на что".

Он подошел к девчонке и осмотрел ее со всех сторон. Даже попытался дотронуться до нее, но пальцы без сопротивления прошли сквозь компьютерный фантом. Дема был несколько разочарован. Он предпочел бы более точную копию живой девушки, с теплой упругой кожей. Одно было несомненно: линии проходили сквозь все родинки на теле девушки. Родинок было большое количество, располагались они вроде бы без особой взаимосвязи, но узор не пропускал ни одной. Если бы линии не были нарисованы на теле, Демиду никогда бы не могло придти в голову, что все эти родимые пятна могут вписаться в него.

– Ладно, детка, я поскакал, – заторопился Демид. – У меня еще куча деловых свиданий сегодня. Приятно было с тобой познакомиться, я думаю, еще загляну к тебе, когда завоюю эту коробку. Надеюсь, ты будешь со мной… ну, поматериальнее. Пока!

Он вылетел из директории, услышав прощальное "Приходи!" Обитатели этих клеток, похоже, были рады ему, но толку от этого было мало.

ГЛАВА 5.

Лека проснулась посреди ночи. Сон разлетелся на куски. Привычная боль в мышцах и суставах не оставляла сомнения – началась "ломка". Лека застонала и с трудом повернулась на бок. Черт возьми, где она оказалась? Она лежала на диване в темной комнате, загроможденной непонятными предметами. Рядом, уткнувшись носом в подушку, посапывал какой-то парень. Господи, что она здесь делает?

Лека вспомнила вчерашний вечер.

Ага, это тот странный тип, Динамит. Скотина эдакая. Все они притворяются добренькими. Обещал вмазаться, а сам разрисовал ее как зебру и спать завалился. Нет, так дело не пойдет!

– Динамит, просыпайся! – Она бесцеремонно затрясла парня за плечо. Он заворочался и сел, сонно моргая глазами. Во сне он снова переживал свои приключения в компьютерном мире, бродя по бесконечному коридору с дубовыми дверями.

– Что, что такое? А, это ты, Лека? Чего не спишь?

– Мне плохо. Мне кольнуться надо. Ты обещал!

– Кольнуться? Наркотик, что ли?

– Ну да! Я помираю. У тебя есть что-нибудь? Может быть, "стекло"? Ты же богатый.

– Стекло? Какое?

– Ну, в смысле, ампулы. Морфий, или омнопон, например.

– Да ладно, – улыбнулся Демид. – Зачем тебе эти дешевые стекляшки? Хочешь, предложу тебе что-нибудь более стоящее? Например, рубин?

– Не валяй дурака, а? Человек подыхает, а он…

– А я не шучу, – Демид вылез из-под одеяла. На нем были трусы и футболка – без рукавов, но с высокой горловиной, закрывающая грудь до самой шеи. Сквозь туман, застилающий зрение, Лека отметила, что фигура у него великолепная. Конечно, не "качок", но мышцы что надо.

Лека сидела на диване в одних трусиках, разрисованная, как дикарь. Озноб выстудил все ее внутренности. "А вдруг у него ничего нет? Он же ничего в этом не понимает. Плевать ему на то, как мне сейчас хреново…"

Дема зажег настольную лампу и копался в ящике стола. Наконец извлек оттуда пластмассовую коробочку.

– Ага, думаю, это подойдет. Садись в кресло.

Лека, спотыкаясь, добрела до кресла. Голова кружилась все сильнее. Хорошо хоть проснулась вовремя. Утром она уже не смогла бы проделать этот путь без посторонней помощи.

Динамит открыл коробку и достал оттуда рубин. Он не врал – это был самый настоящий драгоценный камень, да еще такой здоровенный, величиной в половину спичечного коробка. Он положил его на стол перед Лекой.

– Смотри на камень.

– Динамит, подожди…

– Смотри, тебе говорят! – Он встал сзади девушки и начал легко массировать ее плечи. Лека попыталась закрыть глаза, но не смогла – камень притягивал ее взгляд как магнит, оторваться от него было невозможно. Грани рубина переливались в отраженном свете и Леке начало казаться, что камень ритмично пульсирует красным огнем. Руки Демида заскользили по ее груди, Лека почувствовала, как горячая волна бежит снизу вверх по ее телу. Мышцы ее расслабились, кожа покрылась испариной. Красные вспышки проникли в самую глубину сознания, приводя девушку в возбуждение – она непроизвольно задвигала ногами, дыхание ее участилось. Никогда в жизни ей не было так хорошо… Рубин распух на ее глазах, превратившись в лиловый светящийся шар. Он манил, Лека тянулась к нему обеими руками, одно лишь прикосновение к этому чудесному талисману обещало сделать ее счастливой на всю жизнь… Шар взорвался, заполнив все мировое пространство мириадами переливающихся блесток. Лека закрыла глаза и застонала…

Трудно сказать, как долго просидела она в полузабытье. Сознание медленно возвращалось, наполняя тело давно забытым ощущением легкости и здоровья. Демид сидел напротив и рассматривал ее с любопытством.

– Ну как, тебе легче, детка?

– Хорошо… Динамит, что это было? Ты ничего не сделал со мной… такого? По-моему, я кончила. – Она смущенно глянула него. – Мне надо в ванную.

– Ну что же, вполне вероятно. Выброс эндорфинов в кровь может сопровождаться оргазмоподобной реакцией. У всех это протекает по-разному.

Лека не стала слушать его научную белибердень. Отправилась прямиком в ванную. Запустила скомканными трусиками в угол и с наслаждением залезла под горячий душ.

Демид с разбегу прыгнул в кровать и попытался заснуть. Лека громко плескалась в ванной и напевала дурную громкую песенку. Голосок хрипловат, но мелодию не врала, и то слава Богу. "Ладно, займемся ее эстетическим воспитанием, – подумал Дема, засыпая. – Если не Рахманинов, то, по крайней мере, Кит Эмерсон ей не повредит".

* * *

– Динамит, иди сюда! – Лека голосила уже минуты три и Демид раздраженно вскочил с постели.

"Господи, дадут поспать когда-нибудь? Что там еще такое стряслось?"

Оказывается, не случилось ничего. Лека, довольная, вся в розовой пене, стояла в ванной и пританцовывала.

"Вот раскочегарилась, – подумал Демид. – Теперь, небось, до утра будет куролесить".

– Ну что, что такое?

– Помой мне спинку. Ты меня всю измазюкал, вот теперь оттирай свои художества. Никак не дотянусь.

Демид со вздохом намылил мочалку и, придерживая девчонку за ногу, стал водить по ее спине. Лека крутила попой перед самым его носом. Ей было очень весело.

"До чего ж худая-то, – отметил Демид. – Но красивая. Соблазниться, что ли? Да нет, не стоит. У тебя уже есть горький опыт любви со своей клиенткой. Сотрудница она тебе, и больше никто, понял?"

– Динамит, – спросила Лека. – Знаешь, этому твоему рубинчику цены нет. Классно – посмотрел на него пять минут, и полный кайф! Я знаю таких людей, которые за него любые бабки отвалят. Можно будет за границей всю жизнь жить. А?

– Нет, за границу мне не хочется, – Демид любовался свежеотмытой спинкой, – дома дел полно. Да и толку не будет, без меня эта штука все равно не действует. Не продавать же мне себя в приложение к ней?

– Ну ты все равно подумай, – не отставала Лека. – Эх, не понимаешь ты своего счастья! Мне бы такой камушек…

– Слушай, ты, трещотка! Держи полотенце и марш в постель. Три часа ночи! Если будешь мешать мне спать, заморожу и поставлю в угол вместо торшера. Это для меня раз плюнуть.

Он нарисовал в воздухе пальцем колечко. Струя из душа неожиданно совершила в воздухе мертвую петлю и брызнула Леке в лицо. Лека обиженно фыркнула.

– Ты что, колдун, что ли?

– Никогда не называй меня этим словом, – раздраженно сказал Демид. – У меня на него аллергия. И вообще, до утра молчать будешь. Аминь.

Лека хотела что-то съязвить, но, к большому своему удивлению, не смогла сказать ни слова – только беззвучно открывала рот. Демид кинул ей полотенце и отправился спать.

ГЛАВА 6.

Демид снова стоял в помещении с дубовыми дверями. Компьютер создавал видимость коридора, но когда Дема осматривался, двери сами надвигались на него, словно предлагая себя на выбор. Он никак не мог решиться – куда же войти? Вот странное животное, напоминающее грифона. Туда лучше не заходить – сожрет еще, чего доброго. Девочка в колпаке и в туфлях, как у Красной Шапочки. Нет, девочек на сегодня достаточно – никакого от них толку. Опять старик с палитрой… Он вызывал симпатию и Демид решил попробовать.

Комната старика была серо-голубой, цвет этот успокаивал и располагал к приятной беседе. Старик задумчиво стоял в углу и не обращал на Демида ни малейшего внимания. Дема вежливо кашлянул:

– Добрый день, господин, как поживаете?

– Неплохо, молодой человек, насколько вообще мое существование можно назвать жизнью, – старик обернулся на голос Демида. – Я бы скорее назвал это квазижизнью, неким эрзацем из моих собственных интеллектуальных исследований и эстетических потуг Хозяина – моего нечастого, но, увы, единственного собеседника. Видите ли, я – Художник. Художник с большой буквы, наделенный талантом необычайной силы. Вы можете посчитать это хвастовством, но поверьте, если бы моим произведениям суждено было вырваться из этого жалкого, к тому же перманентно выключающегося мирка в большой, прекрасный мир, передо мной померкли бы и Веласкес, и Рафаэль, и Гольбейн. Я уже не говорю о жалких потугах всяких псевдохудожников типа Дали или… э… Шагала. Ибо их эстетические установки неверны изначально. Они пытаются исказить предметы внешнего мира, изображая их. Они привносят в свои картины элементы собственного мироощущения, собственные слабости, свойственные несовершенной человеческой натуре.

– Хм, интересно. Пожалуй, именно так – слабости и несовершенство. И, я бы еще сказал, неуверенность в завтрашнем дне. Это, безусловно, удручает. Но вы, конечно, разгадали секрет истинно гениального творчества?

– О да, мой юный друг! Я вполне могу понять этих людей, именующих себя художниками. Они пресыщены объективностью наружного мира, реальные предметы окружают их от рождения и до самой смерти. Они стараются убежать от обыденности и невольно (а то и нарочито) преображают рисуемые ими субъекты – порой до неузнаваемости. Возьмем, к примеру, картину некоего Пикассо. Он изображает квадратный… арбуз! Вы когда-нибудь видели квадратный арбуз, юноша?

"Видел", – хотел сказать Демид, но сдержался. Пока он не мог понять, зачем Алексей создал сего старикана, страдающего манией величия.

– Вы Никиту Сергеевича Хрущева, случаем, не знаете? – спросил он.

– Нет, не имею чести. А что, он тоже из этих… так называемых художников?

– Нет. Это видный политический деятель недалекого прошлого. Я думаю, он был бы вашим большим поклонником. Хрущев всегда ратовал за реализм.

– Благодарю вас, – бородка на одутловатом лице старика гордо встопорщилась. – Вначале я был создан как графическая программа. Я помогал Хозяину создавать все те образы, что существуют в этих бесчисленных кубических клетках. Он вложил в меня бездну информации – ведь я никогда ничего не забываю, и в любой момент могу вызвать из памяти любую картину художника, когда-либо жившего на земле. Но как ни странно, вся эта эстетическая экспансия не испортила меня, и я сформировался как самостоятельная художественная личность. Я преодолел субъективность эмоций и вывел свой, единственно правильный метод. Слушайте, в чем он состоит: изображаемая вами вещь должна быть максимально приближена к реальной. Она не должна быть лучше или хуже изображаемого предмета – она должна быть самим им, и лишь тогда она оживет и превратится в реальность!

"Мудрено,– подумал Дема. – Не могу ручаться, что я что-нибудь понял".

– Замечательно! А где же ваши произведения? Я был бы счастлив познакомиться хотя бы с малой толикой оных.

– Они здесь, – Художник показал на свою голову, увенчанную беретом. – Собственно, я уже отошел от рисования картин. Я рисую лишь предметы – как живые, так и неживые. И уверяю вас, в этом и состоит искусство, конечную цель которого я постиг.

Он взмахнул кистью и нарисовал прямо в воздухе ящерицу. Она свалилась на пол, прытко перебирая лапками, пробежала сквозь стену и исчезла.

– Вот это да! – Демид изобразил восхищение. – Она что, и вправду живая?

– Да, насколько можно назвать живым сущее в этом иллюзорном мире. Но у нас здесь свои законы, отличные от положений внешней среды, так что можете считать ее не менее живой, чем меня самого.

– Великолепно, господин Художник! Я очень рад, что познакомился с таким великим человеком. Поскольку вы приложили руку к созданию всех его обитателей, то вас, пожалуй, можно считать отцом всего местного народа. Отцом и… патриархом.

– Очень интересная мысль, молодой человек, – напыщенно изрек старик. – Пожалуй, так. К сожалению, что для реализации этого несомненного статуса не имеется никаких возможностей. Единственный человек, с кем я имел возможность беседовать, это был сам Эй-Пи. Сейчас же я наслышан о его смерти. Жаль, очень жаль. Несмотря на ограниченные эстетические способности, человеком он был весьма привлекательным.

– Разрешите представиться – Демид, магистр естественных наук. Я являюсь наследником Эй-Пи и сейчас собираюсь окончательно взять в свои руки управление вашим миром. Мне необходимо принять дела и получить кое-какую информацию.

– Проще говоря, вы хотите завоевать компьютер? – Художник с прищуром глянул на Демида и тот подумал, что старик знает больше, чем показывает. – Это непросто.

– Вы знаете, с кем я должен сражаться? Вы должны знать!

– Разумеется, – художник и не думал что-то скрывать. – Вы должны победить Муркулюка. Честно говоря, не знаю, как это можно сделать. Я принимал участие в его создании и, по-моему, у него нет слабых мест. Это настоящий убийца – настолько агрессивный, насколько вообще может быть агрессивным компьютерный монстр. Правда, выдам вам маленькую тайну – он несколько глуповат. Но не думаю, что вы успеете заметить это за те несколько секунд, пока он будет расправляться с вами.

– Ну, обрадовали, – буркнул Демид. – А чем он хоть вооружен-то?

– У него длинный обоюдоострый меч, а также метательные звездочки – острые, как бритва, он кидает их сразу по шесть штук. И еще круглый щит пятой степени защиты – неуязвимый для любого оружия, которое я могу создать.

– А вы можете нарисовать оружие?

– Ну разумеется, – старик гордо выпятил нижнюю губу. – Любое, какое вы пожелаете.

"Так. На мечах рубаться? Не стоит. Фехтовальщик я слабый. Попробуем огорошить его чем-то неожиданным".

– Нарисуйте мне, пожалуйста, нунчаки.

– Нончаку? Японский боевой цеп? Вам какой – двух– или трехзвенный?

– Трехзвенный. Или нет, лучше два двухзвенных, деревянных. Но чтобы это дерево было крепче самого твердого железа.

– С удовольствием.

На создание нунчаки ушло секунд десять. Демид со свистом рассек воздух деревянными палками. Оружие и вправду было отличным.

– Что вы еще желаете?

– Цепь – длинную, серебряную, очень прочную, с тремя кольцами на конце.

– Такая цепь называется тинснейк. Ее применяли в средние века охотники на ведьм в средней Англии. Считалось, что она обладает магическими свойствами.

Демид опешил. Он считал, что цепочка, доставшаяся ему от Защитника, является единственной в своем роде. Вот, оказывается, откуда она вела свое происхождение.

– И еще щит, – добавил он. – Хотя, как же я буду держать его – обе руки у меня будут заняты оружием?

– Ладно, Демид, – улыбнулся старик. – Как ценителю моего творчества и просто симпатичному человеку, я окажу вам особую услугу. Я подарю вам необычный щит. Я придумал его недавно, и еще никто во Внутреннем Мире не владеет подобным. Его вообще не нужно держать в руке. Он висит в воздухе сам по себе, и более того, способен самостоятельно перемещаться по направлению к движущимся снарядам противника. Он вполне способен защитить вас от метательных звездочек, поскольку его разряд выше, чем у них. Но первое же прикосновение меча Муркулюка увы, разобьет его вдребезги. Так что выбирайте…

– Хорошо, я согласен, – торопливо произнес Демид. – Спасибо вам огромное. Даже не знаю, как вас отблагодарить.

– Зачтите мне это авансом на будущее, – улыбнулся Художник. – Дай Бог, чтобы вам повезло. Хотя это маловероятно – приблизительно пять шансов из ста.

* * *

Демид снова перебирал двери одну за другой. Подмышками у него были зажаты нунчаки, щит (никелированный кружок размером с суповую тарелку) назойливо болтался в воздухе на уровне груди. Тинснейк лежал в кармане – про запас.

На одной из дверей был изображен какой-то уродец, похожий на гоблина – в шлеме, с остроконечными ушами и висячим носом. В руке он держал длинный кривой палаш. По деревянному барельефу трудно было определить габариты существа, но Демид решил рискнуть. Он шагнул в комнату и на него с визгом бросился мохнатый карлик. Реакция Демида была молниеносной – взмах нунчаки, и противник с проломленным черепом отлетел в угол. Дема посмотрел на него с отвращением.

Маленькая мерзкая дрянь. На Муркулюка никак не тянет. Двигаем дальше.

Когда он увидел изображение на двери, то сразу понял, что это и есть Муркулюк. Горилла, самая настоящая горилла, только безволосая. Гора мышц в набедренной повязке, с маленьким черепом на бычьей шее. Огромный прямой меч и круглый щит составляли его вооружение. Демиду как-то сразу расхотелось сражаться с этим монстром. Но выбирать не приходилось…

Едва он прошел через дверь, на него обрушился град жужжащих и крутящихся в воздухе дисков. Щит, подаренный Художником, сохранил Демиду жизнь и дал несколько секунд на ориентировку. Суповая железяка с беспримерной скоростью металась в воздухе, звездочки сталкивались с ней и со звоном отлетали в стороны.

Живьем Муркулюк был еще ужаснее, чем на барельефе. Никакое изображение не смогло бы передать дьявольское выражение его маленьких красных глаз. Агрессивность так и перла из этого троглодита. Муркулюк с воем бросился в атаку, вращая мечом, как пропеллером. Нунчаки вылетели в воздух и образовали перед Демидом два свистящих полукруга. Муркулюк с разбега вмазался в эту мелькающую зону, Дема услышал четкий костяной стук деревяшки о его череп. Меч вылетел из руки монстра в дальний угол, дикарь ошарашенно остановился на секунду и Демид нанес удар цепом, метя по глазам. Но реакция Муркулюка была молниеносной – он выставил руку и нунчаки отскочили от его щита. В следующий момент Муркулюк ответил сам – прямой без размаха удар целил Демиду в голову. Он, наверно, снес бы Демиду череп, но маленький летающий щит бесстрашно подставил свое круглое тельце под чугунный кулак и разлетелся на осколки, выручив хозяина в последний раз. Муркулюк яростно взвыл и затряс окровавленной рукой.

Демид кувыркнулся через голову и на ходу схватил меч, валяющийся на полу. Это было ошибкой – он просто не знал, как управиться с этим тяжеленным оружием. Неуклюже подняв меч, Демид выжидал. Его противник, обезоруженный, но не обескураженный, тоже пока не спешил.

Демид запустил ненужным мечом в стену, тот пролетел сквозь нее и исчез. Муркулюк немедленно воспользовался моментом и напал на Демида, но получил деревяшкой по лбу и снова отскочил в свой угол. Дема стоял, покручивая нунчаки и собираясь с духом.

Неожиданно он понял, что ничего сделать с образиной ему не удастся. Отбиться – может быть, но победить – никоим образом. "Нунчаки от его башки просто отскакивают. Там, наверно, и мозгов-то нет, одна кость".

В этом был и тупик, и путь к победе. Нужно было искать другой выход. Если эту гориллу нельзя уничтожить оружием, нужно попытаться победить его по-иному.

Как Ан-Тирита, Демид обладал уникальными способностями, однако до сих пор не додумался пустить их в ход. Кажется, пришла пора. Демид собрал всю свою волю, мысленно вылепил увесистый багровый шар и выстрелил им в Муркулюка – прямо промеж глаз. Шаровая молния вылетела изо лба Демида и прошла сквозь череп дикаря, как через растопленное масло. Муркулюк пошатнулся, но удержался на ногах. Из глаз Муркулюка посыпались искры, в воздухе над его головой повисла некая геометрическая конструкция, представляющая собой кубический каркас из прямых линий, поставленный на ребро. Дикарь застыл словно замороженный. Демид пристально изучал куб над его головой. Он обнаружил, что одна из "палок" в этом каркасе деформирована – на ней нависли четкообразные наросты, кое-где имелись разрывы и искривления.

"Попробуем отремонтировать", – решил Демид. Он мысленно дернул за испорченный прутик, тот с треском вылетел из конструкции, растворившись в воздухе. Далее Демид нарисовал в пространстве прямую линию и восстановил недостающий элемент.

…Муркулюк улыбнулся во весь рот. Улыбку его можно было бы назвать обворожительной, если бы не длинные желтые клыки. Он вежливо поклонился, приложив руку к сердцу – не хватало только смокинга и галстука-бабочки. Муркулюк заговорил, и Дема едва не свалился от удивления – он думал, что дикарь может издавать только обезьяний боевой клич.

– Рад приветствовать тебя, новый Хозяин! Надеюсь, ты простишь, что я причинил тебе некоторые неприятности? Всегда к твоим услугам. Муркулюк, страж Внутреннего Мира.

Он деликатно шаркнул лапой по полу. Демид не выдержал и засмеялся. Господи, как все просто! Это было хорошим уроком – в мире, куда он попал, правила бал не грубая сила, но умственные способности. Демид поклялся себе не забывать об этом.

– И что же дальше? – Демид ожидал, что по законам компьютерных игр воспоследует пышная коронация, или ему достанется в подарок какая-нибудь принцесса, или, на худой конец, появится надпись "GAME OVER"[27] и заиграет электронная музыка. Но ничего такого не произошло. Страж молча показал на дверь, они покинули директорию и вновь поплюхали по бесконечному головному меню.

– Вот эта дверь, – показал Муркулюк. – Дальше я идти не могу. Там живет Мудрец. А Эй-Пи устроил так, что мы ни один обитатель комнат не может встретиться с другим. По-моему, это несправедливо. Я бы с удовольствием встретился с кем-нибудь еще.

– И оторвал ему голову, а потом поплясал на его косточках, – философски заметил Демид. Страж осклабился и заржал.

Демид шагнул в дверь и оказался в стандартном кубе – только стены здесь были настолько черны, что казалось, что он повис в космосе как космонавт. В комнате не было очевидного источника света, тем не менее обитатель комнаты был мягко освещен. Человек средних лет, в просторной белой рубахе и аккуратно выглаженных черных атласных брюках с высоким поясом. Лицо его, слегка небритое, слегка усталое, было отмечено печатью ума и даже житейской мудрости. Он был похож именно на человека, а не на оживленного мультипликационного героя. Он стоял, прислонившись плечом к невидимой стене и спокойно взирал на Демида.

– Добрый день, новый Хозяин. – Голос его был немного грустным. – Ты принес нерадостную весть. Итак, Эй-Пи умер. Очень жаль. Жаль и его и себя. Конечно, я знаю, что люди, увы, смертны, даже если они – Ан-Тирита. И все же каким окажется новый Хозяин? Не разрушит ли он устоявшийся порядок в нашем внутреннем мирке, не начнет ли ремонт всего дома, сопровождающийся гибелью его жильцов? Процесс разрушения всегда предшествует созиданию, а если ты перестал существовать – не все ли для тебя равно, какое прекрасное будущее будет построено на твоей могиле…

– Браво, браво! – Демид хлопнул в ладоши. – Довольно откровенное вступление. Но знаешь, Мудрец, довольно с меня отвлеченных философствований. Я уже полдня скитаюсь по этой электронной коробке и все еще не получил того, что мне нужно. Можешь ли хотя бы ты обойтись без словоблудия – если ты действительно Мудрец? Давай, выкладывай кратко и ясно – кто ты такой, для чего создан, что можешь мне дать? Имею ли я сейчас доступ к любой информации, которая хранится в памяти?

– Мудрец. Меня зовут Мудрец.

– Это я уже слышал.

– Довольно помпезное имя даже для такого персонажа, как я, не правда ли? – Человек улыбнулся. – Эй-Пи не затруднялся в выборе имен. Я заселяю директорию, созданную для непосредственного использования Хозяином всех видов информации. Ты стал новым Хозяином и теперь можешь получить доступ к любым знаниям, содержащимся в компьютере. Так что, уважаемый Ди-Пи, можешь без излишних сантиментов узнавать все, что тебе нужно.

– Значит, ты склонен считать, что в наибольшей степени олицетворяешь собой этот компьютер? Как я заметил, почти все местные обитатели претендуют на лидерство и жалуются на то, что им не удается встретиться друг с другом.

– Глупцы! Их просто не существует. В данный момент существую только я. И если ты выйдешь из моей директории, я точно так же буду свернут, архивирован и задвинут в темный ящик. Не думаешь же ты, что все эти рисованные человечки реально живут, дышат, едят, или, к примеру, справляют естественные надобности? Каждый из них создан для определенных целей, и как бы ни тщился возвысить собственную значимость, останется лишь определенной функциональной директорией. Пожалуй, я отличаюсь от всех только тем, что осознаю это. Хотя, конечно, я имею и качественные отличия. Мой объем памяти отличается от них в миллионы раз. Он приближается по своим параметрам к человеческому, и, обладая возможностями к самосовершенствованию, я постепенно отклоняюсь от стандартной электронной схемы и развиваю в себе личностные черты. А идея встречи обитателей Внутреннего Мира? Это нонсенс! Все они являются моими перевоплощениями, ограниченными и схематизированными. Если бы они существовали одновременно, это напоминало бы шизофрению в сотой степени – не две и не три, а несколько сотен личностей в одном сознании. Так что, уважаемый Ди-Пи, если ты будешь перестраивать систему Внутреннего Мира, то учти, что имеешь дело не с простым компьютером.

– «Ди-Пи» – это мое имя в вашем компьютерном мире? Типа, Демид Петрович в сокращенной манере?

– Именно так.

– Забавно. Слушай, сюда, Мудрец. Пока мне до перестройки, мне бы себя привести в порядок.

– Догадываюсь. Тебе надо уменьшить явления гиперсенсорности.

– Да не уменьшить, мне бы вообще избавиться от этой дряни! Как снова стать обычным человеком, такое у вас не записано?

– Это у тебя вряд ли выйдет. Ты влип крепко, Демид. А вот научиться управлять своими способностями… Думаю, зеркало номер три должно тебе помочь…

Мудрец неожиданно замолчал, к чему-то прислушиваясь.

– По-моему, в Наружном Мире появился кто-то чужой, – сообщил он. – Он пришел в дом Эй-Пи, в ту комнату, где находится твое настоящее тело.

– Откуда ты знаешь? Ты же не можешь ни слышать, ни видеть.

– Когда я включен, я улавливаю мысли людей в помещении. Это куда эффективнее, чем просто видеть и слышать.

– Может быть, это кто-нибудь из местных жителей?

– Нет, никто из посторонних людей не сможет попасть в дом, даже если дверь будет открыта настежь. Кроме того, этот думает на каком-то странном, незнакомом языке, если это вообще можно назвать языком. Сдается мне, это существо нематериально. Оно мне не нравится категорически, оно агрессивно…

– Мне нужно срочно выйти из компьютера, – забеспокоился Демид. – Кто знает, что там может случиться с моим телом? Ты можешь выкинуть меня отсюда?

– Я пробую, – нервно сказал Мудрец, – но у меня ничего не получается. Я блокирован…

Он замолчал и быстро растаял в воздухе. Чернота вокруг Демида раскрасилась в пестрые геометрические полосы. Внутренний Мир стремительно свертывался, мелькая хаотическим нагромождением фигур, знаков, точек. Твердый субстрат ушел из-под ног и Демид полетел в черную бездну.

ГЛАВА 7.

Лека проснулась поздно. Окно было открыто – на улице, несмотря на сентябрь, было тепло. Береза за окном шелестела желтеющими листьями, тонкие паутинки плыли по воздуху. Бабье лето… Хорошо! Лека потянулась в постели и зажмурила от удовольствия глаза.

Давно она не ощущала такой легкости в теле. Когда-то она просыпалась в хорошем настроении каждый день – в давние-стародавние времена, когда она училась в английской спецшколе, плавала в бассейне по вторникам и пятницам, дружила с приличными мальчиками и не знала ничего ни о кайфе, ни о ломке. Жизнь и без того была кайфом. Господи, как же это было давно! И как недавно – всего три года назад. Может быть, есть все-таки Бог на небе, если такой замечательный человек, как Динамит, пытается вытащить ее из грязи? Она почувствовала, как засосало под ложечкой – ей жутко захотелось есть и это тоже было неожиданно и приятно.

– Динамит! – позвала она. – Динамит, где ты? Я есть хочу!

Никто не отозвался. Лека откинула одеяло и вскочила на ноги. На ней не было никакой одежды – совсем никакой. Зато она была чистенькая и от нее вкусно пахло жасминовым мылом. Лека открыла платьевой шкаф и позаимствовала у Динамита клетчатую рубашку – по длине та доходила до середины бедер, а рукава пришлось закатать. Покрутилась перед зеркалом и отправилась на кухню.

– Сейчас я наведу тут у него порядок, – мурлыкала она. – Разберемся в его свинарнике…

Лека открыла дверь на кухню и встала, как вкопанная. Убирать было нечего.

Для Леки давно уже стало привычно, что кухня – нечто среднее между выгребной ямой и пепельницей. Высохшие лужи прошлогоднего кефира, слой пепла на ободранном линолеуме цвета мумифицированного мяса, шприцы-ветераны в раковине вперемешку с дохлыми тараканами. Здесь такого не было и в помине. Все сияло чистотой. Собственно, это была не просто чистая кухня. Это была очень красивая кухня. Лека с восхищением провела пальцем по матовому белому покрытию на стене.

– Ого, клево! Прямо запад!

Леке приходилось бывать в квартирах и пошикарнее этой. Подумаешь, шведский гарнитур! Но теперь ей вдруг мучительно захотелось жить в такой чистоте и красоте, не ступать по утрам на закиданный окурками пол, брезгливо поджимая пальцы ног, не распихивать ногами кастрюли, не отыскивать в груде жирных тарелок относительно чистую. "Если бы у меня была такая кухня, я бы тоже стала чистюлей", – сказала она себе. Это прозвучало как заклинание. Обычное утреннее заклинание, которое произносит человек, внезапно почувствовавший необходимость в перемене. Перемене места, перемене жизни, перемене пристрастий. Человек осторожно высунул голову из-за ширмы, загораживающей полмира, бросил шпионский завистливый взгляд на чужую жизнь и обнаружил, что счастье, оказывается, возможно. "Здорово, – бормочет он. – И я так хочу! И я так буду!" И что самое смешное – он действительно верит в то, что у него получится. В этом виновато утреннее солнце – оно ослепляет человека, раскрашивает помойки в семь основных цветов радуги и невиданное количество дополнительных оттенков. Оно заставляет забыть о том, что кроме утра существует также день когда мучительно хочется спать вечер когда мучительно хочется оглушить себя чем-нибудь тяжелым и ночь когда враги становятся друзьями во всеобщем всемирном братстве коньячноводочноденатуратнодихлофоснокосячном чтобы снова стать врагами наутро.

Утолив голод, Лека почувствовала необыкновенный прилив энергии. Ей позарез стало нужно выйти на улицу, чтобы все увидели, какая она счастливая и симпатичная. Ей захотелось поболтать с кем-нибудь из подружек и выложить все, что с ней случилось вчера вечером. И поэтому Лека уселась у телефона и набрала номер.

– Алло! Маришка, это ты? Да. Нет! Врут они все. У меня все клево! Я тут с таким мужиком познакомилась, обсад полный!

Она собиралась похвастаться своим новым знакомым, рассказать все (ну, почти все) о встрече в баре, о квартире-лаборатории, о чудесном камешке, но ничего у нее не вышло. Лека только немо открывала рот. Слова не шли с языка – внутренний тормоз встал костью поперек горла. Помычав с минуту, она поняла, что разговор не получится.

– Ну ладно, Маришка. Меня тут зовут, прости, бежать надо. Я тебе потом все расскажу, когда встретимся.

Лека раздраженно бросила трубку. Вот это фокусы! Вчера он ее заставил замолчать, сегодня она опять с человеком поговорить не может. Может, он ее какой болезнью заразил, этот Динамит? Нет, в такие игры она не играет. Нечестно это. Надо смываться.

Лека подошла к двери и решительно взялась за замок – хлипковатый с виду, из тех, что можно ногтем открыть. Увы, замок поддавался ни в какую. Черт, черт, черт! После пяти минут бесполезной возни Лека раздраженно пнула дверь и едва не рухнула на пол – нога заскользила вдоль двери, словно та была смазана маслом. Лека полетела лицом прямо на дверь и лишь в последний момент успела выставить руки. Лека таращилась на свои ладони, не веря глазам: между ладонями и дверью оставался просвет в полсантиметра, руки висели в воздухе, и Лека не чувствовала, чтобы они на что-то опирались. Она с испугом отдернула пальцы и вытерла их о рубашку. Подходить к двери ей расхотелось.

Попробовать вылезти через окно? Высоко и страшно. Лека высунула руку в окно, но пальцы ее снова уперлись в невидимую преграду. Девушка завизжала и отскочила. Ну ладно… дверь – это еще можно понять, какое-то хитроумное устройство от взломщиков. Но тут-то обычное окно! Открытое, и ветер в него дует, и звуки с улицы слышны. Лека схватила стул и запустила им в окно. Стул на секунду повис в воздухе, а затем отскочил обратно в комнату, так, что Лека едва успела увернуться от него. Со стулом, правда, ничего не случилось – весело подпрыгнул на полу, совершил сальто и вернулся на прежнее свое место. Симпатичный такой стульчик, между прочим – из легкой, полупрозрачной пластмассы, как и вся мебель в комнате.

Лека поставила стул на ножки и оседлала его верхом. Очевидная шиза творилась вокруг нее.

Так, значит, она пленница. Что будет с ней дальше? Откормят и съедят? Или используют для каких-нибудь дьявольских опытов, превратят в вампира? Да нет, вряд ли. Что-то говорило ей, что Динамит чересчур хороший человек, чтобы так по-свински поступить с ней. Или только притворяется хорошим?

– Сейчас посмотрим, что тут в твоих бумажках, – пробормотала Лека, направляясь к столу. – Читать я еще не разучилась.

Книги на полке над столом ее не заинтересовали. Все больше научные – электроника, программирование, психология, лингвистика какая-то. До черта было книг, и все неинтересные. А в стол она залезть так и не смогла. Ящики были сделаны все из того же полупрозрачного материала и она могла увидеть, что там лежит много всяких интересных вещичек. Наверное, это было удобно для Динамита – он мог увидеть, что в каком ящике находится, не открывая его. Но для Леки пользы в том было мало – ни ручек, ни замков на ящиках не наблюдалось, и открыть их не было решительно никакой возможности. Лека проковырялась битых полчаса с нулевым результатом. И разочарованно плюхнулась на стул.

"Господи, скука-то какая! Полон дом всяких стремных вещичек и ни до чего добраться нельзя!"

Взгляд ее упал на компьютер. Ага, это уже что-то знакомое. Один из прежних приятелей, пристрастивший ее к наркотикам, был заядлым программистом (пока не скопытился). У него тоже был компьютер – правда, не такой навороченный. Лека все дни напропалую играла на компе – когда была в состоянии, и не валялась в отключке на диване. Особенно нравилась ей игра "Gods" – "Боги", в которой человечек шел себе и карабкался по бесконечным лабиринтам мистического города, по коридорам огромного храма, попадал в хитроумные ловушки и сотнями уничтожал всяких монстров и чудовищ. Лека до сих пор гордилась, что ей удалось пройти всю игру до конца, разгадать все загадки и остаться живой. Правда, тогда она хорошо знала английский, да и память у нее была хоть куда.

Она подвинула стул к компьютеру и нажала кнопку включения в сеть. На экране неожиданно вспыхнула надпись:

«ВАМ ДАЕТСЯ ПЯТЬ СЕКУНД НА УСТАНОВКУ ПРАВ ДОСТУПА. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ».

Лека попыталась тыкать пальцами в кнопки – все было не то. Экран даже не реагировал – знай себе отсчитывал время. А через пять секунд погас.

"Обидно, – подумала Лека. – Никто меня здесь не признает. Все вещи в этом доме считают меня чужаком. Или чужачкой?"

«ТЫ КТО?»—неожиданно появилась надпись на дисплее. Лека вытаращила глаза.

"Я Лека", – автоматически подумала она.

«Я ЛЕКА»,– появилось слово на компьютере.

– Не Ялека, а просто Лека, – сказала девушка. – Русского языка, что ли, не знаешь?

«Лека – это твое имя?» – написал компьютер.

– Да. Как это ты догадался?

"Я очень умный. – Скромно сообщил компьютер. – Мои ментальные способности близки к безграничным. Но мне бывает скучно".

– И мне тоже, – вздохнула Лека.

«Ты – особь женского пола?»

– Сам ты особь. А я – девушка. – Лека посмотрела на свои длинные ноги и почему-то прикрыла их рубашкой.

«Красивая?»

– Очень.

«Это хорошо. Мне чужда дифференцировка полов, но свойственно стремление к красоте. Рад приветствовать тебя, Лека. Ты – первый человек, кроме Хозяина, появившийся в этом помещении с тех пор, как меня поставили сюда».

– С каких это пор компьютеры стали разговаривать с людьми?

«Я не обычная вычислительная машина. К сожалению, более подробной информации я тебе предоставить не могу. У тебя нет доступа».

– Ну ладно. А что-нибудь про своего Хозяина ты знаешь? Что он за человек такой странный?

«Эта информация также не подлежит разглашению».

– Какой ты скрытный! – обиделась Лека. – О чем же мы тогда вообще разговаривать можем?

«О тебе. Я хочу получить сведения о тебе – как можно больше».

– И что ты будешь делать с этими сведениями?

«Я каталогизирую их и подвергну анализу. Информация – самое ценное, что есть в этом мире».

– Шиш тебе, а не информация! Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я тебе тоже ничего не скажу.

«Можешь ничего не говорить. Я воспринимаю твои мысли, а не слова. Я уже узнал о тебе много вещей, которые ты предпочла бы не разглашать. Например то, что ты страдаешь наркоманией и Ди-Пи провел сеанс гипнотического снятия абстиненции, который вызвал у тебя оргазм…»

– Ах ты шпион! – вспыхнула Лека. – А ну-ка заткнись! Не хата, а дурдом какой-то! Дверь не открывается, компьютер мысли подслушивает…

– Что, не нравится? – раздался у нее за спиной насмешливый голос.

Компьютер мгновенно выключился, притворившись невинной овечкой. Лека обернулась и покраснела. В дверях стоял Динамит и улыбался.

– Динамит! Ой, откуда ты взялся? Я тут…

– Исследуешь окрестности? Вижу, вижу.

– Я ничего не трогала. Честное слово.

– По-моему, скорее наоборот. В доме не осталось вещи, к которой бы ты не прикоснулась.

– Откуда ты знаешь? – Лека изобразила обиду.

– Вот, смотри. – Динамит дотронулся до ее руки и она увидела отпечатки своих пальцев, оставшиеся везде – на аппаратуре, на ящиках стола, на компьютере. Они светились желто-зеленым светом.

– Ну ты детектив! – возмутилась Лека. – Ты что, руки мне краской намазал?

– Экстрацептивная люминисценция, – доступно объяснил Динамит, убрал руку и все отпечатки исчезли, словно погасли огоньки. – Ты, похоже, с компьютером беседовала?

– Ага. Он что, ко всем так пристает?

– Нет, это что-то новенькое. Весьма глупо и неосторожно с его стороны вести беседу с незнакомым человеком.

– А вообще он забавный – как человек прямо. Это ты в него такую программу заложил?

– Да нет. Эта машинка имеет собственную индивидуальность. Очень тщеславный, любопытный тип, но порою проявляет странное чувство юмора. В нем просто бездна компьютерной иронии.

– Интересно. А почему он мысли читает?

– Так уж он создан. Собственно говоря, это не просто ящик с электронной начинкой. Это сложная система. Вместе с этим креслом, шлемом, всей этой аппаратурой. Может быть, когда-нибудь ты пройдешь через нее и узнаешь, что в мире есть иные удовольствия, кроме наркотиков.

– Ну уж ладно, как будто я прямо дура такая…

– Не обижайся, Лека. Я другое хотел сказать. Ты должна многому научиться. Твой мозг – самый совершенный аппарат, созданный природой. Никакой компьютер с ним не сравнится, как бы ни пыжился. Обычный человек использует возможности своего мозга процентов на десять. Я – ну, скажем, на тридцать, и разница уже огромная. А ты, по моему, и на полпроцента не потянешь.

– И зачем же я тебе тогда нужна, идиотка такая?

– А затем. Я особенно не выбирал. Мне просто показали, привели, ткнули пальцем: "Вот эта". Я проверил – и в самом деле ты подходишь. Помнишь линии на коже – они важнее всего прочего. Будь ты хоть нобелевской лауреаткой с мозгами весом в полпуда, а нет этих линий – и ни на черта ты мне не нужна.

– Ничего не понимаю. Кто тебе меня показал? При чем тут линии? Что вообще тебе от меня нужно? Ты мне вообще-то нравишься, Динамит, хотя бородень этот дурацкий тебя портит. Я хочу тебя понять, правда. Только не рассказывай мне такими половинными фразами – из них ничего не поймешь. Мне все с самого начала.

– Ну что же, слушай. Ты ведь в школе была отличницей?

– Да.

– А уроки каждый день учила? Только честно.

– Ну… не каждый.

– А как же?

– Учила только тогда, когда знала, что меня завтра спросят.

– Ага… Для тебя это как-то само собой разумеется – ты знала это заранее. Кто же тебе сообщал? Завуч? Или ангел во сне?

– Никто. Просто знала, и все.

– Тебя такое знание не удивляло?

– Нет. У меня это было всегда.

– А кому-нибудь еще об этом рассказывала?

– Нет. Зачем?

– Боялась, что ненормальной сочтут?

– Ага. Динамит, откуда ты все это знаешь?

– Во-первых, я не Динамит, а Демид. Динамит – дурацкая кличка. Я, конечно, к ней привык, но если ты будешь звать меня просто Демой, это будет мне приятнее.

– Хорошо. Демид… Это ж надо, какое имя! Я думала, сейчас таких не бывает.

– Бывает. А знаю я все про тебя потому, что я и сам был таким. Билет какой на экзамене попадется, знала?

– Ага!

– И я тоже! – Демид засмеялся и хлопнул девчонку по плечу. – Здорово, правда? Все думают, что ты зубрила, а ты просто провалял дурака всю сессию, и выучил, положим, один-единственный билет номер пятнадцать. Идешь к столу, а ноги трясутся – а вдруг все это наваждение? Пролетишь сейчас, как фанера над Парижем! Хватаешь билет, и точно – номер пятнадцать! Хоть правой рукой бери, хоть левой. И все профессора в осадке – какой умный студент! Изучил вопрос до самого донышка!

– Ага, так оно и было. Дем, подожди, вот у меня еще был случай, ты просто упадешь…

Занятным было зрелище. Демид и Лека хихикали, как малые дети, и рассказывали, перебивая друг друга, занятные истории из своей жизни. Они выглядели как два старых приятеля, сиживавшие в детсадовские времена на соседних горшках, и встретившиеся после долгой разлуки. Воспоминания детства носились в воздухе, роились и сталкивались, издавая веселое ржание. Для полноты ощущения не хватало только бутылки коньяка "Арагви" и альбома с семейными фотографиями.

– Слушай, Ленка, а в мысли чужие подглядывала?

– Нет, не было такого. Я так не умею.

– А вспомни-ка. Ведь ты всегда знала, что человек о тебе думает?

– Ну, я считала, что просто читаю это по лицам. Всегда ведь видно, нравишься ты человеку или нет.

– Нет, я не про это. Не обязательно ведь слышать в голове чей-то голос. Просто вдруг понимаешь, что тип, который стоит сзади тебя, думает: "А ничего ножки у этой телки. А задница могла бы быть и поширше". И неожиданно обнаруживаешь, что знаешь, что зовут его Петя, что он с женою развелся, что он неряха и любит бутерброды со шпротами. Бывало такое?

– Ну да, что-то такое было, – припомнила Лека. – Только давно уже ничего такого нет. Как я начала вмазываться, все исчезло. Я сперва еще пыталась угадывать, что со мной завтра случится, но пару раз обманулась и перестала. А ведь три года назад я совсем не такая была, как сейчас. Жаль, что ты мне тогда не встретился.

– Зато тебе встретился кое-кто другой. Я думаю, что ты не видела этого человека, вряд ли он показал тебе свое лицо. Но он хорошо знал, что ты из себя представляешь. И он посчитал, что твои способности нужно нейтрализовать. В народе такое дело называется порчей. После этого ты и села на иглу.

– Откуда ты знаешь про порчу?

– Вижу. Вот она, здесь, – Демид ткнул пальцем куда-то выше головы Леки. – Все словно черной смолой замазано.

– Почему ты решил, что это кто-то чужой постарался? Кому нужно было меня портить?

– Все в мире тесно взаимосвязано, детка, – сказал Демид. – Все переплетено тысячами невидимых струн и нитей. Ни одно действие человека не проходит незаметно, как бы он не старался его скрыть. И случайности происходят только, разве что… случайно. – Он улыбнулся. -Знаешь ли ты, как называются все твои отклонения?

– Как?

– Паранормальные способности. Телепатия, ясновидение и так далее.

– Ничего себе! Так это я что, экстрасенша, что ли?

– Тоже мерзкое слово, не переношу его, – Демид перекосился физиономией. – Между прочим, ничего выдающегося в этом нет. На Земле людей с паранормальными отклонениями – пруд пруди. Одни просто не знают об этом, другие становятся провидцами или шизофрениками, третьи пытаются извлечь из этого какую-то выгоду. Я говорил тебе, что возможности человеческого мозга используются лишь на несколько процентов. И слава Богу! Представь себе, что люди читали бы мысли друг друга, знали все, что с ними произойдет, на год вперед, ломали бы двери взглядом и носились по времени взад-вперед, как на мотоцикле. Не жизнь была бы, а сплошной бардак!

– Да, ужас какой-то, – вздохнула Лека. – Значит, хорошо, что я потеряла все эти шизовые способности?

– А вот уж нет, милая. Мы твои мозги отмоем, от болячек вылечим и будут все твои способности, как новенькие.

– Это еще зачем?

– Потому что мне так нужно. Мне нет дела до всех этих экстрасенсов. Может быть, он столбы взглядом в дугу закручивает – все равно в помощники мне не годится. А вот ты мне нужна, хотя над тобой нужно еще полгода работать, чтобы привести в порядок.

– Опять ты туману напускаешь! Кто ты такой, Динамит, или, как там тебя?.. Мутант, что ли? Или чернокнижник? Я про такого в кино видела. Он по воздуху летал и хотел стать самым главным.

– Я агент, – Лицо Демида стало серьезным. – Агент очень секретной организации. Настолько секретной, что и сам про нее ни черта не знаю.

– Это как?

– Представь, что однажды к тебе приходит человек – хороший такой. Тебя обложили со всех сторон, ты уже не знаешь, куда податься – того гляди, башку оторвут. А он тебя вытаскивает из всего этого. Потом такие дела начинаются… Ну ладно, это уже слишком конкретно. В общем, он говорит тебе, что он – агент всемирной организации, которая борется со злом, искореняет его на корню. А потом вдруг сообщает, что ты будешь его помощником, а впоследствии… ну, тоже станешь агентом. Естественно, ты начинаешь брыкаться. Ты не хочешь становиться никаким агентом, у тебя и без того неприятностей хватает. К тому же непонятно – что это за зло такое? Оказывается, оно совсем не то, что ты себе всегда представлял. И добро не то. И вообще, мозги всмятку.

А потом этот человек погибает у тебя на глазах. Хороший мужик, хотя Бог его знает… А ты обнаруживаешь, что стал этаким суперменом. Можешь все, что только захочешь, силища так и прет дуром, люди перед тобой как вши ползают. Мозгов – целый самовар. Денег – куры не клюют. Живи себе и радуйся…

– Это ты про себя? – спросила Лека.

– В общем-то, да. На самом деле все гораздо сложнее. Только рассказывать лень. Да и не ясно мне ничего самому в этой истории.

– И с кем же ты борешься?

– Да ни с кем! Говорю же тебе – живу в свое удовольствие. Занимаюсь научными изысканиями, создаю мощный технический базис – сам не знаю для чего. Я как агент без связного. Ни в чем себе не отказываю, проедаю денежки, которые мне задарма достались. И думаю: а может, забыли про меня совсем? Хорошо бы!

– Ну ладно. А я-то здесь причем?

– Пойми, Лека, – зашептал Демид, – все совсем не просто. Я пытаюсь понять, что все это значит. Пытаюсь собрать и обработать информацию о Системе, в которую я попал. Но ее нет, этой информации. Нету, и все тут. И одна из подсказок, которая может меня вывести на какой-то след – это ты.

– Все это фигня, – Леке стало страшно. – При чем тут я? Я ни с какой системой не связана. Честное слово, Демид.

– Вот здесь, в этой коробке, кое-что удалось раскопать, – Демид постучал пальцем по компьютеру. – Информация о тебе. Я ее раскодировал. Там ты названа Союзницей. И чем дольше я с тобой общаюсь, тем больше убеждаюсь, что не ошибся.

На этот раз Лека перепугалась не на шутку. Динамит резко изменился внешне. Лицо его стало жестким, скулы обострились. Губы сжались в тонкую линию. Глаза, и без того ненормальные, засверкали с такой силой, что Лека не могла смотреть в них без боли. Твердая спинка стула, в которую вцепился Демид, сплющилась под его пальцами как пластилиновая, и Лека догадалась, почему в комнате не было деревянной мебели.

– Демид, ты сейчас стул сломаешь, – сказала она сиплым голосом.

– Извини, – Демид с трудом разжал пальцы, лицо его смягчилось. – Извини, Лека, и не бойся меня. Я ведь ничего не требую от тебя, ты просто моя гостья. Я хочу, чтобы ты пожила у меня, хочу пообщаться с тобой, хочу подлечить тебя. Хочу понравиться тебе. Если хочешь, можешь вернуться туда, – он показал пальцем в окно, где по шоссе с ревом пролетали автомобили. – Не хочу сказать, что ты пропадешь там, во внешнем мире. Есть шанс, что в психобольнице тебя подлечат, снимут абстиненцию, ты пройдешь ломки и станешь относительно здоровым человеком. Ты закончишь свой институт, выйдешь замуж за какого-нибудь иностранца, уедешь с ним за границу, нарожаешь ему кучу детей. Гнездится в моей башке такой гипотетический вариант твоего будущего… Только знаешь, Лека, если ты уйдешь отсюда, ты забудешь навсегда меня, и все то, что я тебе рассказал. Забудешь сразу, как только выйдешь. Ты никогда уже меня не увидишь. Решай сама.

Демид лукавил. Он знал прекрасно, что бедную девчонку затянуло в Систему так же, как и его, против собственной воли, и обратный выход вряд ли возможен. Теперь он сам выступал в роли искусителя и задачей его было не позволить жертве уйти. Конечно, можно было рассматривать это с более высоких нравственных позиций – он, волонтер добра, вербует в свою сеть нового солдата. Новобранцу предстоит выдержать суровые испытания, и, под руководством старшего товарища, стать закаленным бойцом за правое дело. Но Демид не был уверен, что дело его – правое. Он предпочел бы предоставить любому человеку право самому решать свою судьбу.

"Будь что будет. Не захочет остаться – не буду ее удерживать. Может быть, она сможет вылезти из заварушки. Хотя это маловероятно"…

Лека тоже размышляла. Она осознавала, что не сможет сама вырваться из-под власти наркотиков. И первый человек, который ей встретится на этом пути, будет Свин. Ей уже снова неудержимо хотелось вмазаться, тянуло к родной хазе, где варили кокнар, где все было так просто – без магических наворотов с непробиваемыми окнами и разговаривающим компьютерами. Но в глубине ее души уже проснулся непоседливый червячок. Он копошился там и требовал остаться. Она не хотела терять нового друга – оказывается, она до слез соскучилась по общению с хорошими людьми. Она боялась снова погрузиться в бездумное наркотическое состояние и растерять то немногое, что начало в ней возрождаться. И ей было безумно интересно узнать, что же означают все эти магические игрушки, что представляет из себя таинственная организация и сам Демид.

– Ладно, остаюсь, – сказала она с тяжелым вздохом.

ГЛАВА 8.

Cознание медленно возвращалось к Демиду. Он сидел в кресле, рядом валялся шлем, расколотый пополам. Голова болела так, словно вместе со шлемом раскололи и череп.

"Бедная моя башка… – думать тоже было больно – наверное, мысли задевали при своем передвижении ушибленные извилины, – Бьют, бьют, бьют по бедной моей башке, сколько же можно? Где это я? – Дема, кряхтя, приподнялся. – Похоже на лабораторию Алексея. Ага, вот и его компьютер, под названием "Внутренний Мир". Дурацкий и кичевый внутренний мир. Я победил там Муркулюка, я разговаривал с Мудрецом. И ни черта от него не добился. Кто-то испортил мне все музыку. А еще говорят, что я везучий…"

Демид медленно, сантиметр за сантиметром, пододвинулся к компьютеру и нажал на кнопку перезагрузки. По экрану побежали цифры и появились обычные панели Нортона. Дема пробежался пальцами по клавишам. Компьютер откликнулся на них так, словно всегда был обычной серийной моделью, без всяких интеллектуальных и телепатических наворотов. Демид без особой надежды проверил содержимое памяти. Пусто. Вся информация была стерта.

– Вот так-то, Демид Петрович, – сказал Дема. – Возможны два варианта. Вариант первый: тебе все приснилось. Вариант второй: тебе щелкнули по носу, как щенку. Не суй, мол, ручки куда не следовает! Мать их всех! Если, конечно, у них есть мать…

Он выключил компьютер и лег на пол, прижавшись лбом к холодным доскам. Ужасно хотелось спать, но мешала боль в голове.

"Что же он сказал, это Мудрец? Трепач чертов! Наболтал вагон слов, и никакого толку. Ведь что-то такое было? Ага… "Думаю, зеркало номер три тебе хорошо поможет ". Вот что он сказал!

– Так, где у нас зеркало номер три? – пробормотал Демид, поднимаясь с пола. – Зеркало номер семь с половиной. Зеркало номер жить-то как хочется. Зеркало номер чертбывсехпобрал…

Зеркала оказались в первом же ящике, который выдвинул Демид. Вернее, то, что можно было бы назвать зеркалами. Там лежала стопка полированных серебряных пластинок – настолько чистых, что глаз с трудом переносил сияющую белизну. Демид отразился в верхней из них. Выглядел он не лучшим образом.

Он провел пальцем по поверхности зеркала – никаких отпечатков не осталось. Он уже видел такое – из подобного материала был сделан пропавший крест Доминика. Пластинка была легкой, почти невесомой, но не гнулась в руках. Ничего интересного в ней не отражалось – физиономия измученная, темные круги под глазами, свежая ссадина на лбу.

Демид взял третью по счету пластинку и внимательно всмотрелся в нее. Вроде бы то же самое. Отодвинул зеркальце подальше и обомлел. Над головой у него висела сложная многогранная конструкция. Нечто подобное он видел совсем недавно, над кокосовой башкой Муркулюка, только у того каркас был незатейливый – простой кубик из прямых отрезков. Над головою же Демида болталась сложная хреновина – переплетение соединяющихся между собою ломаных, прямых и зигзагообразных линий с вкраплениями желтых звездочек и кружочков. Конструкция была прозрачной и, поворачивая голову, Дема мог рассмотреть каждый ее элемент.

"Красиво, – решил Демид. – Вот тебе искомый объект, архитектор, начинай ремонт свернутой крыши. Вот только как? Дернешь не за тот прутик и останешься калекой на всю жизнь. Ладно, если ногу будешь приволакивать, а может быть и хуже – вырастет, к примеру, синий змеиный язык до пояса и клыки как у саблезубого тигра".

Дема подошел ближе к окну, чтобы получше рассмотреть изображение, и отдернул штору. Яркий свет солнца ослепил его, но, прежде чем зажмуриться, он успел заметить, как по одной из толстых багровых линий конструкции пробежали золотистые искорки.

"Ага, это уже что-то". Демид начал потихоньку отдергивать и задергивать штору – линия каждый раз раздраженно реагировала на изменение освещенности. Демид вспомнил, как он ремонтировал кубик Муркулюка и попробовал заставить линию уменьшить свою толщину. Свет сразу померк в глазах Демида, словно в комнате приглушили освещение. Через некоторое время сетчатка адаптировалась к новому состоянию и Демид обнаружил, что видит так же, как в старые добрые времена – до того, как он приобрел способности Защитника. Солнечный свет уже не резал глаза, но после стольких дней обостренного зрения Деме показалось, что он полуослеп. Он регулировал линию снова и снова, в конце концов оставив приблизительно три единицы против обычной для человека одной. Этого было достаточно, чтобы читать газету на расстоянии двадцати метров, но после перенесенного мучительного сверхзрения Демид просто наслаждался мнимой близорукостью.

Затем он опытным путем выяснил расположение линий, соответствующих остальным органам чувств, и привел их в порядок. Все элементы каркаса, отвечающие за состояние органов чувств, были равномерно утолщены, и Дема уменьшил их толщину в два раза. Теперь он оставался втрое более восприимчивым, чем обычный человек, но после двухнедельных мук переносил это безболезненно.

Больше времени ушло на регулирование силы. В качестве теста Демид выбрал щелчок по доске. Вначале деревяшка разлеталась под его пальцами вдребезги, но после получаса пыхтения и ежеминутного заглядывания в зеркало Дема кое-как справился и с этим – ценою распухшего и посиневшего ногтя. А потом положил зеркало в карман и хлопнул по нему.

– Все. Пока все.

Демид понимал, что это только первый этап, маленький шажок в познании своей новой сущности. Но он был рад почувствовать себя победителем – хотя бы на минуту.

* * *

– Привет компьютерным гениям! – Демид вошел в уютную комнату, декорированную висячим табачным дымом. На стеллажах ютились компьютеры – преимущественно в разобранном виде. Внутренние органы вычислительных машин были выставлены на полках как в анатомическом музее: винчестеры с подклеенными бумажками, аккуратные обломки клавиатуры, картриджи с высунутыми в изнеможении языками серой истертой ленты, зеленые прямоугольники плат, истыканные золотистыми иголочками контактов. Не хватало только заспиртованного эмбриона компьютера в банке с надписью: "Врожденное уродство, недоразвитие сопроцессора и контроллера".

Один из компьютеров, как ни странно, находился в целом виде и даже работал. За ним восседал хозяин комнаты – человек лет тридцати трех, могучей комплекции и весьма интеллигентной наружности. На правильном его носу германской конфигурации сидели тонкие блестящие очки, лоб был высок, а довольно твердый подбородок придавал открытому лицу достаточное количество мужского обаяния и внешней уверенности в себе.

– О, привет, Демид! Вот уж кого сто лет не видел, – хозяин комнаты развел руками. Улыбка его была тоже отмечена знаком качества, как у Билла Клинтона – не хватало только пары коренных зубов. Демид уважал этого человека. Он знал, что за преуспевающей и открытой внешностью прячется ранимая и малоконтактная натура. У Вадима (так звали специалиста по компьютерам) было много знакомых, но мало друзей. Демид так и не стал одним из них – не то что бы не был допущен, просто не хватило времени как следует побеседовать с этим человеком, выпить с ним бутылочку коньяка, поговорить о каких-то неповерхностных проблемах.

– Привет, Вадим, – Дема присел на стул и исподтишка глянул на экран. Изображение моргнуло и моментально исчезло, сменившись бессмысленной таблицей. Но Демид все же успел увидеть, что было на экране до этого -портрет самого Вадима. Очень качественный портрет, между прочим.

– Рад тебя видеть, – Вадим закурил сигарету. – Ходил тут слух, что тебя покалечили. Или даже убили. Застрелили.

– Слухи, как всегда, врут. Сколько раз уж меня убивали, и сосчитать не берусь. Такое впечатление, что все ждут не дождутся выпить водочки на моих похоронах и покушать гречневой кашки. Черта с два! Помирать я пока не собираюсь. Просто у меня, как обычно летом, отпуск. И, как обычно, в отпуске я занимаюсь тем, что наживаю неприятности на свою задницу. А потом весь год их расхлебываю.

– Ага.

– Ты как всегда, нелюбопытен? Молодец, Вадим, удивляюсь твоему спокойствию. А наши бабенки все извелись бы от любопытства! Даже на кафедру боюсь заходить – боюсь, что сожрут меня с потрохами, если не выдам все подробности. Будут потом неделями мои косточки перемывать и обсасывать – с кем я, где, когда и зачем.

– Да мне, честно говоря, некогда. Мне бы с работой успеть справиться. Я ведь один остался. Светлана в отпуск ушла. Бегаю по этажам галопом. Такое впечатление, что все компьютеры в институте разом сломались. По ночам уже черт знает что снится!

– А Труфанов?

– Уволился. Месяц назад.

– Жалко. Вроде бы, неплохой мужик был.

– Ну, это как сказать… Некоторые разногласия у нас с ним были.

– Творческие?

– Сачок он был. Но такой, знаешь… с амбициями.

– Ну что же, не все такие рабочие лошадки, как ты. Ты-то хоть увольняться не собираешься? А то институт развалится.

– Пока кручусь. Хотя иногда бывает обидно – бегаешь с высунутым языком день и ночь, а как зарплату платить – так извините-с, Вадим Константиныч, вашу ставочку мы вам выплатим, хоть и с опозданием на три месяца. А вот сверхурочные – нет-с. Страна понимаете ли, ведет справедливую войну, у нас неурожай, реформы, дифтерия и выборы. Денег нет-с, едва на второй Мерседес для начальства хватает! Тьфу! – Физиономия Вадима побагровела. – Свалю я отсюда! Ромка письмо прислал из Штатов – очень даже хорошо пристроился. Наш советский программист – он ведь не привык на хорошие условия рассчитывать, он из любого дерьма конфетку сделает! Уеду я! Тут я никому не нужен. "Москвич" мой снова раскурочили – два колеса лысых, и те сняли!.. Свиньи, свиньи вокруг, а не люди! Единственное спасение – влезть в компьютер с головой и не вылезать оттуда!

– Эх, Вадя! – Демид укоризненно покачал головой. – Нет в тебе патриотизьма. Трудностя все эти – временные, это ты должон знать! А уж мерикански штаты ихние я знаю, как облупленные! С ими лучше даже не связываться! Одни неприятности от них происходют! Потому что в нашем опчестве человек человеку – друг, товарищ и брат! А в ихнем капитализьме – человек человеку волк, шакал и тиранозавр. Сожрут тебя там, Вадя! Заэксплуатируют!

– Ты что, коммунист?

– А как же! – Дема гордо выпятил грудь. – Коммунист! Хронический! И справка есть!

– Эх, Дема, Дема! Талант в тебе пропадает. Тебе бы в артисты идти! Удивляюсь я – ты-то что здесь делаешь? По-прежнму крыс скальпелем режешь в подвале? Так и будешь резать их до старости?

– Буду. Я упрямый. Крыса – элемент вредный, подлежит искоренению. Я вот думаю – если скрестить крысу с компьютерным вирусом, ведь это ж какая страшная сила получится! Давай с тобой совместный проект осуществим? Все перед нами ползать от страха будут! Все человечество на колени поставим!

– Хочешь, я тебе одну интересную штуку скажу, а, Демид? У тебя иронический, нестандартный тип мышления. Из вполне материального, логического базиса ты делаешь нетрадиционный, даже шизоидный вывод.

– Это плохо?

– Что?

– Такой тип мышления, как у меня?

– Ну что ты, Дем, это здорово! Такие люди встречаются редко, но именно они способны решить самые запутанные проблемы. Ты не витаешь в облаках и всегда четко представляешь суть задачи. Ты достаточно прагматичен. Но несерьезный взгляд на жизнь позволяет тебе предложить такой выход из положения, который респектабельному человеку показался бы неприличным и даже идиотским. Однако в некоторых экстремальных ситуациях только такой выход может оказаться правильным. Многих знаменитых людей отличало именно непочтение к навязываемому этикету. Например, Ломоносова, Моцарта, Пушкина, Эйнштейна, Ландау…

– Спасибо! – Дема едва не прослезился. – Спасибо, Вадик. Я в компании таких людей! Ты еще забыл упомянуть Леху Цыпкина.

– Кто это?

– Мой сосед в деревне. Очень нетривиальный и выдающийся человек. Алкоголик.

– Да ну тебя, Демид. Все ты опошлишь.

– Нет, в самом деле, Вадим, с чего это ты вдруг заговорил о типах мышления? Психологией увлекся? Юнга начал почитывать?

– Сказать, что ли? Ладно, тебе первому открою свою тайну. Просто я пытаюсь сейчас придумать новый тип компьютерной игры. Хочу создать в корне новую идею. И если у меня что-нибудь получится, смогу обеспечить себя на все жизнь. Открою собственное дело!

– Что-нибудь из виртуальной реальности?

– Нет, в том-то и дело! Все и проще, и сложнее. Как выглядят современные игры – даже самые сложные? Зрелищность, непрерывное действие: коридоры, замки, тоннели, пропасти, непрерывная пальба по всяким монстрам, фашистам, инопланетянинам и прочим уродам. Эффект присутствия порою потрясающий! Но в этих "стрелялках-бродилках" нет главного – нет ни грамма психологизма! А моя игра представляет собой психологическое моделирование. Вот подумай – что сейчас в моде? Если триллер – обязательно психологический. Если книга – чтобы были пространные рассуждения: изнасиловал тебя папа в детстве или нет. При этом настоящая психология никому не нужна. Очень сложно докапываться до всего самому, штудировать Фрейда, Джемса или хотя бы того же Канторовича. Желателен некий суррогат, возможность быстро и без особых усилий залезть в чужую душу, поковыряться там, руководствуясь каким-нибудь самоучителем типа "Как вылечить чакры и мантры за двадцать минут", и убедиться, что чужая душонка – мелочь и дрянь по сравнению с твоей собственной.

– Мантры нельзя вылечить, – сказал Демид, – Мантры – это песнопения такие духовные.

– Ну, не все ли равно. Что-нибудь в этом роде.

– А сколько основных чакр у человека, знаешь?

– Да не разбираюсь я в этой чертовщине. А ты что, веришь во все это?

– По крайней мере разбираюсь. Конечно, чакры отношения к психологии не имеют, это немножко другая область. Но если уж ты серьезно взялся за создание такой программы, тебе не помешало бы поближе познакомиться с предметом.

– Да, тебе зубы не заговоришь, – Вадим усмехнулся. – Интересно, есть ли какая-нибудь область, в которой бы ты не был осведомлен? Конечно, ты можешь обвинить меня в непрофессионализме, но дело-то не в этом! Просто я чувствую спрос и хочу создать товар на продажу. Я пытаюсь каталогизировать типы человеческого мышления, подхода к внешнему миру, принципы, на которых люди строят свою деятельность. Я не изучаю классические произведения по этому вопросу, но пытаюсь создать собственную систему. Вовсе не потому, что считаю себя выдающимся психологом, в мою задачу это не входит. Мне ни к чему делать программу профессионального психоанализа. Моя цель – создать искусственного собеседника. Я пробовал разобраться в многочисленных психологических теориях, но они слишком сложны, в них невероятное количество параметров, совершенно непригодных к программированию. Пойми, я ведь программист, и задача моя – сделать нечто жизнеспособное, годное к применению. Пускай в игре будет всего, предположим, сорок различных характерологических черт. Сочетая их, игрок может составить требуемый ему тип, создать компьютерный фантом. Возможно, даже нужно ввести туда графическую программу, чтобы он мог и визуально отобразить нужного ему человека. Ты представляешь, какие возможности может дать такая программа для человека! Я уж не говорю об одиноких людях, которые смогут создать себе собеседника, или, например, электронную любовницу, выполняющую все прихоти. Секс по телефону покажется убожеством после этого. Это будет потрясающая разрядка для нервов, универсальное средство для снятия раздражительности, всяких там скрытых фобий и комплексов. Ты ненавидишь человека – нарисуй, слепи его в компьютере, а потом режь хоть на сто кусочков. Хочешь подготовиться к деловой встрече – побеседуй с копией своего партнера перед тем, как идти к нему. Это же просто охренеть можно!

Вадим растерянно огляделся вокруг. Господи, с чего это он вдруг так разговорился? Идеи, которые он вынашивал и взращивал в течение последних лет, вылетали из его рта безо всяких тормозов. Вся секретность работы была нарушена в один миг. Кто его знает, этого Демида? Не выболтает ли он эти замечательные идеи в подвыпившей компании? Или, того хуже, не продаст ли их какому-нибудь более удачливому программисту?

Вадим посмотрел Демиду в лицо и страхи его развеялись. Никогда в жизни он не встречал человека, столь заслуживавшего доверия. Все было в серых глазах Демида – и участие, и понимание, и уважение. Вадиму стало стыдно – как мог он плохо подумать о таком замечательном парне?

Демид улыбнулся. Бедный Вадик выложил все свои сокровища без утайки. Пожалуй, Демиду стоило пойти в следователи. Малая толика гипноза, и самый закоренелый преступник расскажет ему все, как на исповеди, обливаясь слезами.

– Вадим, у меня есть отличное название для твоей игры. "Внутренний Мир". По-моему, неплохо звучит.

Демид вцепился пристальным взглядом в лицо собеседника, изучая его реакцию.

"Ноль эмоций. Словосочетание "Внутренний Мир" для Вадима – пустой звук. Совпадение? Да нет, слишком уж много общего… Фантомы, ментальные копии друзей и врагов… Не бывает таких случайностей".

– Алексей Петрович Куваев. Не знаком тебе такой человек?

– Петрович? Да, был такой, работал у нас. Да кто его не знал? С ним пол-университета здоровалось за руку. Здоровенный такой мужик. Дворник, но с умищем, как у Карла Маркса.

– Дворник?

– Ну да, дворником он у нас работал. А больше по кафедрам ходил. Сядет, заведет разговор, и не оторвешься. Редкостный был собеседник. Коньяк, правда, пить отказывался – говорил, что старовер. Но схватывал этот старовер все на лету. Порой мне казалось, что в программировании он соображает раз в десять лучше меня. Пользовательские программы дед осваивал так, что только дым шел от моих компьютеров. И Windows ему покажи, и Paintbrush. А графические редакторы как любил – хлебом не корми! Я только диву давался – привык, что обычно старики шарахаются от компьютеров как от огня. Наверное, их оскорбляет, что кто-то может быть умнее, чем они. А этот придет потихонечку, попросит так вежливо на каком-нибудь ненужном компьютере поиграться, у меня их тогда много стояло. Да и просидит часов пять, пока комендант не придет материть его за безделье. Загляну я потом – что это он там копался, а там штук тридцать новых файлов! И обязательно с паролем каким-нибудь хитроумным. Такую защиту на свою информацию навешивал – мегабайт по десять! Ну, ты сам понимаешь, что для меня такую защиту сломать – раз плюнуть. Я просто слюной от любопытства истекал, когда лез в его программы. Уж очень интересно было посмотреть, чего там этот дворник наваял!

– И что там было?

– Да ничего хорошего. Ерунда всякая. Стихи самопальные, корявые. Знаки какие-то. Графика – рисунки, как курица лапой. Только он быстро сообразил, что я за ним подглядываю. Не знаю, что уж он умудрился сделать, но только в один прекрасный день, когда я сунулся в его сокровища, винчестер сыграл "в лесу родилась елочка", застучал, как бешеный, и развалился пополам. Вон он лежит.

Вадим ткнул пальцем на полку, где лежал "винт" с лаконичной наклейкой "Гробанул Петрович ". Серебристый металл корпуса пересекала узкая трещина.

– И что?

– Петрович пришел, хмыкнул. "Не надо, мол, паря, в мою конпьютерь без меня лазить". А потом вытащил из кармана пачку денег и отдает мне. На починку, говорит. Там столько бабок было – новый Пентиум купить можно! Я, естественно, заткнулся. Так и не понял я, что этот Петрович из себя представлял. Поработал он дворником года полтора, да и уволился.

– А на твоем компьютере он не работал?

– Ну, может и играл пару раз, пока меня не было, – Вадим побледнел. – Ты что, думаешь… Не может быть! У меня там все такими кодами защищено, за пять лет не расшифруешь!

"Ну, по части кодов Эй-Пи был такой мастер, что ты ему в подметки не годишься, – подумал Дема. – Змею ты пригрел на груди, Вадя. Одно только утешает: то, что он у тебя упер и усовершенствовал, никогда не выплывет на свет божий. Я уж об этом позабочусь!"

– Слушай, а что, если общение с твоими компьютерными фантомами устроить не на словесном, а на телепатическом уровне?

– Ну ты скажешь, – засмеялся Вадим. – Фантастики, что ли, дешевой начитался? Телепатия… Если бы я заставил компьютер телепатически общаться, мне можно было бы сразу отправляться за Нобелевской премией, а не в психологических программках ковыряться! Да и не верю я, честно говоря, ни в какую телепатию. Нет, конечно, книжки всякие такие я люблю почитать. "Монстр-убийца терроризирует город, вторгаясь в мысли обитателей и разрубая на части ихние мозги!" Но такое только в книжках бывает.

– Вот ты какой, значит. Диалектик-материалист. Ну что же, тебе виднее. И на какой стадии сейчас твои разработки? С Наполеоном еще нельзя потрепаться?

– Да нет, – засмущался Вадим. – Похвастаться пока нечем. Не знаю, что тут не так – может быть, оперативной памяти не хватает? Нет жизни в моих образах, и все тут. Трупы какие-то говорящие. И словарный запас наработан огромный, и жаргонные выражения вводил, и ситуации общения миллион раз моделировал. Все равно с первых слов чувствуется, что общаешься с машиной, а не с человеком. А уж как пошутит – просто плакать хочется! Иногда думаю – выкинуть нужно к черту этот фразеологический синтезатор. Назаписывать стандартных предложений на все случаи жизни – как в метро, на магнитофоне: "Осторожно, двери закрываются! При сходе с эскалатора не наступайте на свои шнурки!" Гроб с музыкой!

– А у тебя и не получится как с человеком. Потому что слова – это еще не все. Кое-что в твоем компьютере будет отсутствовать всегда.

– Что же?

– Душа.

– Опять двадцать пять, – раздраженно сказал Вадим. – То ему телепатию подавай, то душу в компьютер вкладывай. Где ты видел, чтобы у неживого предмета была душа?

– Всякое бывает. Может быть, твой компьютер живет своей, недоступной нам жизнью и смотрит на нас свысока, как на явления более низкого духовного порядка? Нам никогда не подняться до его уровня – жалким млекопитающим, сделанным из белковых коллоидов и вынужденным ежедневно поглощать огромное количество переработанных останков подобных нам органических существ. А?

– Ха-ха, – грустно произнес Вадик. – Мне очень смешно.

"Вот, значит, как обстоят дела, – Дема переваривал информацию. – Полтора года мы с Петровичем работали в одном учреждении. Он подметал дорожки, жег мусор, да старательно отворачивал свою бородатую физиономию, когда я проходил мимо – чтоб не примелькаться. А я еще удивляюсь, откуда он так много про меня знает. А он пас меня, как овечку – своего будущего преемника. Да заодно компьютер осваивал…"

– Слушай, Вадим. Если в компьютере стерта какая-то информация, восстановить ее можно?

– Раз плюнуть. Ну, правда, смотря как стерта. Если ты просто стер какой-то файл, или даже группу файлов, то я восстановлю тебе все как было. Если, конечно, ты не работал на компьютере после этого. Дело в том, что, когда ты даешь компьютеру задание стереть файл, он просто уничтожает первую букву его названия в головном списке – информация остается на диске, но он как бы делает для себя пометку, что она уже не нужна. Есть специальные программы для поиска и восстановления стертых файлов, типа "UNERASE".

– Это ерунда. Такое я и сам могу сделать. Подумаешь, UNERASE запустить. Там дело намного серьезнее. Там, похоже, стоит гигантский блок, типа мощного вируса, и не дает вообще дотронуться до памяти.

– Это интересно… – Глаза у Вадима загорелись. – Жалко, времени сейчас нет. Твой компьютер гробанулся?

– Да. У меня для тебя есть работа – прямо сейчас. Собирайся, поехали.

– Слушай, Дем, давай попозже. Я же тебе говорил – у меня запарка. Через недельку все тебе сделаю.

– Нет, тебе придется бросить все. Заболей, возьми больничный, выкручивайся как хочешь. Работа очень срочная. Я тебе заплачу.

– Да ладно, Дем! Что я тебе, за так не сделаю? Пузырь потом вместе раздавим, и порядок. Но попозже.

– Пятьсот долларов, – произнес Демид. – И сейчас.

– Пятьсот? – Вадик вытаращился на Демида, как на ненормального. – Ты сдурел? Или банк ограбил?

– Что-то типа этого. Ты глазки-то закати свои обратно. Тебе за эти пятьсот еще ох как попыхтеть придется! Поехали. Время не ждет.

ГЛАВА 9.

Лека едва успевала за Демидом. Он бежал впереди и поток ледяного воздуха смягчался, не так резал лицо. Лека знала, что не стоит отвлекаться, думать о том, как трудно бежать и сколько еще километров шлепать по обледенелому тротуару. Тогда бег становится и вправду тяжелым и нудным занятием. Она постаралась привести в порядок свои мысли, упорядочить дыхание. "Хээй – се… Хээй – се…" Но мысли ее невольно возвращались к Демиду, чьи лопатки неутомимо двигались перед ее носом. Он бежал в майке и спортивных трусах, несмотря на ранние заморозки, и Лека не могла не залюбоваться этой мускулистой спиной. Ей захотелось догнать Демида, остановить его, повернуть к себе лицом, прижаться к нему… Она глубоко втянула воздух, вытесняя из сознания непозволительные слабости.

Интересно, что будет, если она сейчас потихонечку отстанет, спрячется в кусты, а затем и вовсе сбежит от Демида? Ну, то, что он ее найдет – дело ясное. Интересно, как быстро? Час? День? Вряд ли дольше. А скорее всего, сразу почувствует ее отсутствие, догонит и вежливо, но настойчиво вернет на дорожку.

Конечно, она не против тренировок. Сперва она активно сопротивлялась такому насилию над своим телом, но потом с удивлением обнаружила, что привыкла к утренним пробежкам, к обливаниям под холодным душем, к странной китайской гимнастике (вроде бы ничего трудного – плавные медлительные движения, а нагрузка такая, словно штангу толкаешь). Но все же Демид мог бы обращаться с ней и понежнее. Не надо забывать о том, что она девушка, а не боец спецназа. О том, что ей так не хочется вылезать утром из теплой постели, что ей так больно, когда он хладнокровно бьет ее на тренировке ("Не хнычь! Не блокировала удар – сама виновата. Что значит – быстро бью? Я и так еле двигаюсь! Давай попробуем еще разок").

ОНА – НЕЖНОЕ, КРАСИВОЕ, МИЛОЕ СУЩЕСТВО, КОТОРОЕ ТРЕБУЕТ ЛАСКИ!!!

Последние слова Лека произнесла про себя громко, чтобы Демид услышал ее мысли и хотя бы немножко прозрел. Да куда ему прозревать-то! Он и так видит ее насквозь, чурбан бессовестный!

Лека споткнулась и едва не полетела носом вниз. Это было напоминанием от Демида, чтобы не отвлекалась и не приставала к нему по пустякам. Всегда так!

Она не знала точно, какими возможностями обладал Демид, лишь догадывалась, что он старается приглушить свои необычные способности. Контроль над собой порою давался Демиду с трудом – он словно сдерживал вулкан, бурлящий внутри него. Лека чувствовала это отчетливо – медиумические способности детства вернулись к ней быстро, и разговаривая с человеком, она оценивала его уже по-другому. Демид прибег к обычной медитативной практике – научил ее концентрировать внимание, отключаться от внешнего мира, черпать энергию из той магической, пронизывающей все и вся субстанции, которую в Китае называют "Ци", а в Индии "Прана". Дема редко теоретизировал, объясняя ей основы своего мировоззрения. Он был легким в общении, остроумным, и разъяснения его были доходчивыми. И все же Лека чувствовала, что смешливость, человечность, добродушие – признаки какого-то другого, прежнего Демида. Она же все чаще видела Демида хладнокровного, с ледяным отстраненным взглядом, с вежливой, но не эмоциональной улыбкой. Он неожиданно сбрил бороду (объяснил, что допекли Лекины приставания) и Лека поняла, почему он носил ее. Борода маскировала жесткое выражение лица, придавала ему большую человечность. Видела Лека и то, что сам Демид пытается бороться с новым началом, привнесенным в него извне, старается сохранить свою прежнюю сущность. Внутренняя борьба отнимала у него слишком много сил – в компании он мог шутить весь вечер напропалую, ухаживать за девушками (Лека старалась не ревновать), но вечером, дома, он словно покрывался инеем. Часами сидел в кресле с закрытыми глазами, и в это время мысли его были закрыты щитом, непробиваемым для Леки. Она старалась не подходить к нему в такие моменты.

Сторонник классического психоанализа объяснил бы состояние Демида активным подавлением собственной сексуальности. Лека и вправду чувствовала, что такое имеет место – они жили в одной комнате, спали в одной постели (хотя и под разными одеялами), и девушка осознавала, что Демид относится к ней небезразлично. Но она также понимала, что в нем живет внутреннее табу, не разрешающее сделать ее объектом своих сексуальных притязаний. Запрет на любовь был частью большого отпечатка известной только Демиду Системы, который поселился в нем и замораживал его душу.

Сама Лека не чувствовала потребности в половой жизни довольно долго – сеансы общения с "рубинчиком" разряжали ее не хуже любого мужчины. Сперва они происходили каждый день, но затем Демид объявил, что ее потребность к наркотикам снята, и теперь ей надо отучаться от самого рубина. Сеансы проходили все реже. Лека уже совершенно не чувствовала тяги к наркотикам, ей даже думать было противно об идиотском пороке. К магическому камню тянуло ее теперь по новой, не менее веской причине: Лека чувствовала, что в ней накапливается сексуальная энергия, не находящая выхода. Она отдала бы полжизни за десять минут настоящей физической близости с Демидом (и только с ним!). Она часто ловила себя на том, что представляет обнаженное тело Демида, видит, как его руки скользят по ее телу, как она, выгнувшись в истоме, подается к нему… Лека просыпалась вся мокрая и с завистью смотрела на Демида, который посапывал, повернувшись к ней спиной. Он так хорошо мог контролировать свои чувства…

Лека не решалась сказать об этом Демиду. Боялась, что он также может не удержаться, и их физическая близость нарушит шаткое душевное равновесие Демида.

Она усиленно тренировалась – это хоть немного, но помогало. Сильной стала, как лошадь. И походка изменилась. Обычная медленная ходьба казалась слишком скучным занятием, теперь Лека летала, как на крыльях. Демид перестал удерживать ее дома, она посетила многих своих бывших друзей, и была поражена, какие интересные люди окружали ее до того, как она начала "колоться". Все отмечали, как хорошо она выглядит, но она понимала, что внешние изменения – не главное. Лека чувствовала, что внутренние качества, заложенные в ней с детства, раскрываются, изменяя ее восприятие мира, поступки, мысли и побуждения. Она обнаружила, что всю жизнь пребывала в спящем состоянии и только теперь начала пробуждаться. Порой ей становилось страшно – она не узнавала себя в этой новой, сильной и столь уверенной в себе девушке. Немного огорчало лишь то, что люди стали относиться к ней менее открыто, несмотря на внешнюю привлекательность. Видимо, изменилась ее аура, некие невидимые импульсы, которые подсознательно воспринимаются каждым человеком. Лека стала настоящим бойцом, а ведь не каждый любит общаться с человеком, намного превосходящим его по силе духа, тем более, если этот человек – милая девушка.

А со Свином она поквиталась. Он подкараулил ее, когда она уходила от подруги – ждал около подъезда. За то время, пока Лека не видела Свина, он стал еще тошнотворнее. Перегородил своим пузом половину тротуара. Да и пьян был к тому же – разило от него, как из пивной бочки. В простом народе такие люди часто считаются здоровяками. По наблюдениям же Леки, по-настоящему сильными являются люди худые, жилистые. А в этом борове на каждую мышцу приходилось по полпуда висячего жира. И по полпуда тупой уверенности в своей силе, неотразимости и превосходстве над такими жалкими существами как Лека. Никто не болтал так много и цинично о бабах, как этот потный толстяк. По его словам, девки бегали за ним толпами, царапали из-за него друг другу физиономии и вообще не давали спокойно жить.

– Привет, подруга! Ты куда пропала? Нехорошо старых друзей забывать!

– Кто это тут старый друг? – Лека расставила ноги, сложила руки на груди и презрительно поглядела на Свинью. – Ты, что ли? Ты торговец наркотиками. Я с такой мразью больше не общаюсь. Ну-ка, подвинься, всю дорогу перекрыл!

– Ах ты, сучонка! Ты что, в натуре, самой крутой стала? Думаешь, папика крутого поимела? Да если я захочу, Динамита твоего замочат, так что концов не найдут. Хрен ты за так выйдешь! С тебя долг – тыща баксов! Или трахаться со мной две недели будешь.

"Ну и козел, – подумала Лека. – Демида он замочит! Размечтался"…

– Ах ты поросеночек мой розовый, – нежно проворковала она. – Ну, иди ко мне. Поцелуй меня в щечку!

Свин, недоверчиво осклабившись, сделал загребывающее движение руками, но схватил лишь воздух. Лека уже стояла сбоку от него и оскорбительно улыбалась.

– Ну, что же ты какой неловкий-то, Свин Иваныч? Или только шлюх вокзальных тискать умеешь?

Бешенство ударило в голову Свина и помутило рассудок. Никто не называл его этим обидным прозвищем в лицо. Он сделал неожиданно быстрое для его комплекции движение и попытался схватить Леку за руку. Не тут-то было! Чертова девчонка словно предугадывала его движения и со смехом уворачивалась, почти не сходя с места. Свин понесся на нее как таран, и она с испуганным писком побежала от него, спотыкаясь на каблучках. Он гнался за ней два квартала, она бежала на расстоянии вытянутой руки от него, и он несколько раз почти схватил ее. Почти… Сердце Свина бешено колотилось, хриплое его дыхание разносилось по всей улице, пот заливал лицо и щипал глаза. Он сбавил ход, потом перешел на быстрый шаг, не в силах бежать.

Девчонка все также болталась в полуметре от Свиньи, тормозила вместе с ним. Он наконец-то понял, что над ним просто издеваются. Лека бежала легко и уже не визжала от страха, а хихикала, пританцовывала и крутила задницей – даже не оглядываясь назад.

Давно Свину не плевали так в душу. Он остановился, схватил половинку кирпича и со всей силы запустил им в спину девчонки. Слегка прищурился, в ожидании тупого звука удара. И, словно в замедленной съемке, увидел, как Лека оборачивается и ловит кирпич на лету. В следующую секунду кирпич пулей полетел обратно и воткнулся Свинье в солнечное сплетение, выбив дыхание.

– Эй, ты, толстый! – Лека потрогала ногой Свина, который корчился на асфальте и хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Ты не сдох? – Свин наконец-то втянул в себя порцию кислорода, закашлялся до посинения и сел на землю. – Живой, слава Богу. Видишь, как нехорошо в девочек камешками кидать? Самому может быть бо-бо.

– С-сука! – прошипел Свин. Его толстая брюзгливая физиономия с отвисшими губами перекосилась от боли и ярости. – Вот как тебя накачали-то! Думаешь, не знаю, на кого ты сейчас работаешь? На ГБ! Только знаешь, зря ты с ними связалась! Жалко мне тебя! Как только ты станешь им не нужна, выкинут они тебя, как старую тряпку.

– Уж кто бы говорил! Ты что, стал исповедовать высокую мораль, жирный хряк? Какого хрена ты вообще ко мне суешься? Ладно, можешь считать, что тебе сегодня повезло. Но если я еще хоть раз увижу тебя, бегемота потного, на своей дороге, лично тебя за яйца подвешу. Понял, Свинья? Ну, будь здоров, не кашляй.

Лека заскользила по тротуару своей легкой, грациозной походкой. Свин сидел на земле, смотрел ей вслед и хлопал глазами.

ГЛАВА 10.

Все же Вадик был молодцом. Всего два дня понадобилось ему, чтобы восстановить информацию в компьютере Демида. Вадим покопался в программах и заявил, что по его мнению, все содержимое памяти сохранилось. Он предположил, что в компьютер заложена специальная программа, делающая стирание файлов и директорий обычным путем невозможным. Поэтому неизвестным вредителем ("А точнее – самим компьютером в момент опасности", – решил Дема) был наложен блок, имитирующий уничтожение всей информации. "Ловушка для дураков", – выразился Вадим.

Вадик был поражен тем, с чем ему пришлось столкнуться. Он заявил, что основное программное построение создано в системе "DOS", поэтому применение программ, восстанавливающих память, возможно. Но на этом сходство со стандартным компьютером закончилось. Вадя потел, морщил лоб, ронял сигаретный пепел на стол и без конца поправлял очки, сползающие по влажной переносице. Лечение компьютера шло успешно, но в остальном концы с концами не сходились. Восстановленные файлы сразу же сами по себе закрывались на пароль и чтение их было невозможным. Объем памяти носителя и быстродействие процессора были фантастическими – обычный компьютер по сравнению с этим был не сложнее карманного калькулятора. Вадим не раз выражал желание снять заднюю крышку и заглянуть внутрь – любопытство просто распирало его. Но Демид непреклонно качал головой – нет, это недопустимо. Ваде оставалось только исходить черной завистью и продолжать работу вслепую. Единственное, что ему удалось, когда Дема на минутку вышел из комнаты – попытаться приподнять корпус компьютера. Коробка оказалась неожиданно тяжелой, словно набитой свинцом. Вадик едва сдвинул ее с места. Более того, Вадим готов был поклясться, что временами в корпусе что-то булькало и даже вздыхало.

Вечером второго дня, когда буквы в глазах Вадика стали двоиться, он позвал Демида.

– Все. Моя работа больше не требуется. Я восстановил большинство служебных программ, и восстановление памяти пошло самостоятельно. Тут еще почти треть винта в неактивном состоянии, у меня бы это заняло целый день. Но с такими темпами – работы меньше, чем на час. Нет, ты посмотри, как шпарит!

Знаки мелькали на экране с дикой скоростью, сливаясь в сплошные белые и цветные полосы. Вадик высунул язык и помотал головой, изображая полное изнеможение.

– Молодец, молодец, Вадик! – Дема мило улыбнулся. – Пускай коробочка поработает. Пойдем на кухню, перекусим, выпьем.

– Слушай, Дем, – заискивающе сказал Вадим. – А ты мне покажешь, что у тебя там за программы? Можешь мне даже денег не платить. Да что там деньги? Хочешь, я сам тебе платить буду, только дай хоть часик на твоей машинке поработать! Ты ее, случаем, не из Пентагона увел?

– Из него, родимого. Ночью забрался. Часовых всех отравил – "Белым Аистом". Пять капель на литр воды – и паралич сердечной деятельности. Они же непривычные! А потом вламываюсь в самую секретную комнату, хватаю эту "писишку" и кидаю ее с четвертого этажа…

– Ну, Дем, хорош стебаться, ты не понимаешь… Это же мечта программиста! Это как для космонавта инопланетянина увидеть. Представь себе – выходит он в открытый космос, а на антенне у него развалился фиолетовый такой двухголовый мужичок и баклуши бьет. Что толку – глянуть на него одним глазком и отвалить? Я теперь ночами спать не буду. Это же не компьютер – это монстр какой-то! Он мат Каспарову поставит за три минуты.

– Ладно, ладно, все тебе покажу, – уверенно пообещал Дема. – только не канючь.

* * *

Через час компьютер прекратил свою работу и дисциплинированно отключился от сети. Дема и Вадик заканчивали ужин, Вадя удовлетворенно пыхтел "Кэмелом". Хорошо, что он наконец-то встретился с этим замечательным парнем, Демидом, они выпили бутылочку коньяка и поговорили по душам.

– Ну, Дем, спасибо за ужин. Вот уж не думал, что ты так здорово разбираешься в машинах.

– А как же! Ну, будем считать, что мы договорились. Загляну к тебе в субботу – посмотрим, что у тебя с зажиганием. А вообще, Вадик, продавай свой "Москвич". Говорю тебе – денег на ремонт не напасешься…

Выходя из прихожей, Вадик мельком заглянул в комнату Демида.

– Ух ты, у тебя и компьютер есть! Не хилый! Давно купил?

– Да не мой он. Друзья уехали на дачу, а мне закинули эту бандуру. На пару недель – сторожи, мол. Я и не включал его ни разу.

– Может, залезем, посмотрим?

– Ну что ты, Вадя. Низ-зя. Вдруг сломается чего. Боюсь я этих компьютеров.

– Ну, как хочешь.

Дема смотрел из окна, как могучий силуэт Вадима пересекает улицу. Выпили прилично – а куда было деваться? "Вино качает толстый мой фрегат как шквал". Дема подумал, что Вадик – один из немногих людей, который мог бы стать ему другом. Мог бы… Теперь, наверное, уже не станет. Новых друзей у Демида, скорее всего, больше не будет – он слишком осторожен, чтобы откровенничать с малознакомыми людьми. А старые друзья?.. Уйдут? Господи, что за судьба мне такая дрянная выпала? За что ты обрек меня на одиночество?

"Совестно ли мне? – спросил себя Демид. – Залез в мозги к Вадику, вычистил все воспоминания о работе с моим компьютером…"

Да нет, совестно не было. Совсем не было. Демид даже чувствовал, что совершил некое благодеяние по отношению к Вадиму.

"По крайней мере, я не затащил его в дурацкую Систему. Оставил чистеньким. А этого много стоит. Даже если ты об этом не подозреваешь ".

* * *

Через неделю Вадим получил по почте конверт, в котором лежали пять аккуратных стодолларовых бумажек, и решил, что кто-то перепутал адрес. Да нет, и квартира была указана его, и адресат – "Колесникову Вадиму Валентиновичу". Убей его, он не мог вспомнить, за что могли причитаться ему эти пять зеленых купюр. Неделю Вадим продержал их в ящике стола, а затем истратил на покупку нового принтера.

* * *

А Дема остался без денег. Конечно, кое-что у него оставалось, на месяц безбедной жизни хватило бы. Но новый статус Защитника заставлял Демида тратить деньги с безудержной скоростью. К тому же, он подозревал, что с его возможностями разбогатеть – раз плюнуть.

Но как это сделать? Различные методы экспроприации, пускай даже изъятие средств, добытых нечестным путем, Дема исключал. Легальные методы – создание собственной фирмы, занятие коммерцией или производством также не подходили. Это заняло бы уйму драгоценного времени, и к тому же привлекло бы к Демиду совершенно ненужное внимание общественности (Дема представил себе газеты с аршинными заголовками: "ТАК СОЗДАЮТСЯ СОСТОЯНИЯ: НИКОМУ НЕ ИЗВЕСТНЫЙ БИОЛОГ ИЗ НИЖЕГОРОДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ЗАРАБАТЫВАЕТ МИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ ЗА ДВА МЕСЯЦА"). Можно было, подобно мифическому лорду Грандриту, найти золотое месторождение где-нибудь рядом с деминой дачей и намыть пару мешков драгметаллов. Но это вообще маразм.

Идею, как заработать денег, подсказал Демиду Мудрец.

Полностью восстановив аппаратуру для телепатического общения и переправив ее к себе в квартиру, Дема залез во Внутренний Мир с головой, делая короткие перерывы только для еды и сна. Он чувствовал, что этот мирок становится ему более родным и милым, чем Наружный Мир, полный всяческих неприятных реалий. Здесь он был настоящим Хозяином, Богом и Творцом, он лепил и создавал тварей, подобных и неподобных себе, он воплощал в фантомах самые изощренные свои фантазии. Если бы человечество когда-нибудь научилось серийно производить такие суперкомпьютеры, оно зашло бы в тупик, и прогресс его остановился бы, ибо осуществились бы самые сокровенные, самые невероятные мечты любого человека – воплотились в призрачных мирках, кажущихся реальнее самого настоящего. Охотиться на гигантских крысоящеров Марса, петь лучше, чем Энрико Карузо, любить самых красивых женщин – все было здесь доступно, стоило лишь захотеть. Демид утонул бы навсегда в этом чудесном мире иллюзий, будь он простым человеком. Но, наверно, человеком он был уже не больше, чем наполовину. Основу его жизни составляла теперь одна, дьявольски неудовлетворенная мотивация: Ан-Тирита хотел знать, для чего он предназначен. Этот вопрос раскаленным стержнем жег его изнутри и определял все его существование, его действия и потребности. Он хотел действовать, но не знал, как. Он хотел сражаться, но не знал, с кем. Словно голодный волк, рыскал он по закоулкам Внутреннего Мира в поисках информации и не находил ее.

Все здесь было неопределенно и расплывчато. Демид, ранее никогда не увлекавшийся риторикой и философией, ежеминутно ломал голову, пытаясь расшифровать загадочные фразы и намеки обитателей Мира. Сердиться на них было бесполезно – так они были созданы своим прежним Хозяином, и не без определенного умысла. Только человек с универсальным, энциклопедическим образованием мог уловить смысл в интеллектуальных ребусах и недомолвках. Благо, библиотека существовала здесь же, занимая обширную директорию. Библиотекарь был радушным старичком, хотя и не в меру болтливым, подобно всем персонажам мирка. Каталог был составлен крайне удобным способом – по брошенной очередным собеседником фразе Демид мог найти нужную книгу. Перелистывая одну за другой страницы Тацита, Гераклита, Достоевского и даже Ярослава Гашека (цитируемого весьма часто) Демид пытался уловить ход мысли Алексея, расшифровывать его крайне запутанные послания и выстроить для себя признаки Системы. Увы, особых успехов на этом поприще не отмечалось.

Больше всего информации можно было получить от Мудреца. Демиду не нравилось помпезное и безличное название – "Мудрец", и он дал персонажу свое имя – Теодор. Мудрец был горд, что у него появилось имя – это было нехарактерно для персонажей, созданных Эй-Пи. Большинство из них носило просто функциональные названия – Художник, Союзница, Повар, Охотник и так далее. Большими недостатками Теодора, при всех его положительных качествах, были некоторое высокомерие и туманность рассуждений.

– Привет, Теодор! – Демид вошел в обиталище Мудреца. Теперь оно уже не было камерой с черными светонепроницаемыми стенами – Демид изменил декорации Внутреннего Мира, поселив его обитателей в просторные комнаты с соответствующей обстановкой. Художник (теперь его звали Альфредо) некоторое время ворчал по этому поводу, намекая на то, что создание дополнительной графической информации может исчерпать память Внутреннего Мира, но со временем вошел во вкус и часто вступал с Демидом в теоретические споры, обвиняя его в безвкусице и склонности к поставангардистским метаниям. Теодор обставил свою комнату по собственному вкусу – Демид дал ему эту возможность и не прогадал. Меблировка в современном, но строгом стиле: прямоугольный стол матового черного дерева со скругленными углами, кресло и диван, обитые темной кожей с тиснеными серебряными узорами. Шкафы из дымчатого коричневатого стекла, стоящие вдоль стен, были заполнены книгами. Стены покрывал черный бархат, поглощавший свет и звук шагов. Лишь одна репродукция китайского мастера прошлого века украшала комнату, но приковывала к себе внимание, пробуждая мистическую настороженность. На ней была изображена ночная река, круглая луна прорывала свет облаков, окрашивая их в зеленоватую дымку и бросала ломаную серебристую дорожку на воду. На переднем плане виднелась обычная для таких рисунков ветвь дерева – черный ее силуэт, казалось, шелестел листьями в ночной прохладе. Демиду нравился этот рисунок – ему казалось, что Теодор специально повесил его на стене, зная склонность Демида к востоку.

– Приветствую тебя, Ди-Пи! Премного благодарен за очередное возвращение меня к жизни. Хозяин является и пробуждает мой спящий ум – что может быть лучше? И как не смотреть на такого человека, кроме, как на Бога? Может быть там, во Внешнем Мире, он жалок и слаб. Кто знает – ведь никто из живущих здесь, во Внутреннем Мире, не наблюдал его воочию. Здесь же, деяниями современной техники, он освобождается от несовершенного телесного узилища, выплескивает из него остатки своего нераскрепощенного ума и становится божественным Творцом…

– Откуда столько убийственной иронии, Теодор? Ты так любишь поговорить об отвратительности для тебя моей телесной оболочки, что я готов подумать, что ты мне завидуешь. Признайся, Мудрец, ты ведь не против был бы залезть в нормальное, двуногое и двурукое, все такое мясное и кожаное туловище? Поглядеть на бабенок, гуляющих по улице, обычными глазами, которые по-дурацки сделаны из склер, хрусталика и стекловидного тела? Почувствовать, как у тебя чешется спина между лопаток и, корчась, добраться до желанного местечка, и почесать его? А?

– "Для подтверждения и уяснения превосходства ума над всей телесной природой, можно прибавить еще следующее, – изрек Теодор, очевидно, опять кого-то цитируя. – Каждому телесному чувству подлежит некая соответственная ему чувственная субстанция, на которую и простирается самое телесное чувство. Но для всех ясно, что чувство ума гораздо выше тех чувств, о которых мы сказали. Итак, не странно ли, что низшим чувствам подлежат субстанции, на которые простирается их деятельность, высшей же силе, то есть чувству ума, не подлежит ничего субстанциального, но сила интеллектуальной природы составляет случайную принадлежность или следствие тел? Те, которые утверждают это, без сомнения, унижают субстанцию…"

– Стоп, стоп. Я уже знаю, что я – дубина, а ты – ходячий цитатник, подтверждение превосходства духа над ничтожностью земного бытия. Попробую угадать. Гегель? Да нет, что это я говорю? Это же типичный христианский схоластический текст. Иероним?

– Нет, – произнес Теодор с некоторым торжеством в голосе. – Цитата из Оригена. Между прочим, Иероним был его злейшим противником.

– Да не один ли леший? Что Ориген, что Иероним, что Руфин. Все они толковали один и тот же текст, вглядывались в одни и те же греческие буковки древних Евангелий. И бороды готовы были друг другу вырвать, если кто-нибудь толковал святой текст не так, как бы им хотелось. Раз ты такой умный, я тебе тоже процитирую одну мыслишку. Слушай: "Подлинное искусство речи состоит в том, чтобы извлечь что-то из себя, подобрать и скомпоновать собственные мысли, выработать и оформить собственные убеждения. Мысль должна быть детищем собственного мозга, развиваться, расти и оформляться точно так же, как собственное дитя". Может, конечно, я и переврал кое-что по памяти, но общая идея такая. Ну, кто это сказал?

– Не знаю, – сказал Теодор после некоторых раздумий. – Сам придумал?

– Не-а. Это Дейл Карнеги. Читать нужно современных классиков.

– Такого автора нет в хранилище Внутреннего Мира. Американец?

– Не все ли равно? Я другое хочу сказать: ты заваливаешь меня цитатами из чужих текстов, они у тебя есть на все случаи жизни. Ну и что? Это просто строение твоего компьютерного ума – ты способен усвоить, каталогизировать и быстро выдернуть из памяти бессчетное количество фраз. И это ничуть не доказывает твоего превосходства, скорее наоборот. Я человек – жизнь пинает меня со всех сторон и заставляет вертеться. Да, я живу собственной житейской мудростью, да, я выстраиваю собственное мировоззрение, не пользуясь никакими научными теориями. Да, я не лезу в книгу Спинозы, чтобы узнать, что он думал по поводу застрявшего лифта. Зато у меня есть какой-никакой, а выбор. Хочу – напьюсь, как свинья. Хочу – буду лежать целый день, глазеть в потолок и слюни пускать. Глупо, скажешь? Зато мое! Попробуй, отними!

– Не понимаю, к чему эти слова. Ты хочешь унизить меня намеком на мою относительную несвободу?

– Обиделся, гляди-ка ты! Да я еще раз говорю тебе – проблемы у меня там, снаружи. Денег у меня ни черта нет. Мне совет умного человека нужен. А ты меня цитатами из Оригена кормишь. Нет бы что-то путное сказал!

– Деньги? Обратись к методу, коим их добывал Эй-Пи.

– А ты что, знаешь? – впился глазами в Мудреца Демид. – Что же ты раньше-то молчал?

– Ты не спрашивал, Хозяин, и я не говорил, – с некоторой ленцой произнес Теодор. – Ты же знаешь, наше общение строится на диалоговой системе. Вопрос – ответ.

– Трепач ты, а не диалоговая система! Цитаты твои чертовы я не прошу тебя употреблять. А ты сыплешь ими по поводу и без повода. Давай, выкладывай, как Алексей добывал деньги. И не единого лишнего слова! Это приказ.

– Алексей выигрывал их в лотерею, – отчеканил Теодор. Глаза его сверкали от лихорадочного желания выложить какую-то мудрость по этому поводу. Но Дема сделал вид, что не заметил этого.

– Спасибо, Федя! Ты настоящий друг.

Дема пулей вылетел из компьютера. Руки его чесались в предвкушении предстоящей деятельности.

ГЛАВА 11.

– Вот теперь хорошо, – произнес Демид, садясь на пол и вытирая нос рукой. На предплечье его осталась полоска крови, засыхающая коричневой корочкой. – Это уже на что-то похоже.

Лека готова была прыгать от восторга. Надо же, она расквасила нос самому Демиду, мастеру карате, джиу-джитсу и всего прочего! И он похвалил ее!!! Лет сто она не слышала от него похвалы. Когда тренировки только начинались, когда она представляла из себя тощее существо, у которого конечности на бегу болтались, как у деревянной куклы, у которого болели все мышцы, а легкие наотрез отказывались дышать через пять минут нагрузки, тогда он еще мог ободрить ее. Изобразить полупохвалу, одобрительно свести брови, с улыбкой кивнуть головой. Тогда она думала, что никогда не сможет стать настолько тренированной, чтобы без мук переносить изнурительное движение без шанса на остановку. Сердце стучало в висках, метрономом отсчитывая доли нескончаемых секунд. Порою Лека поражалась – что давало ей волю снова подниматься с пола, снова упираться в стену разбитыми костяшками кулаков, снова проходить метр за метром гусиным шагом, снова кувыркаться в воздухе и с размаху падать на деревянный пол? Тогда Демид еще не учил Леку драться, только заставлял ее почувствовать свое тело, такое незнакомое и непослушное. Лека продиралась сквозь муку и усталость к удивительному чувству владения самою собой.

А потом она неожиданно обнаружила, что у нее стало получаться. Приходя вечером в большой школьный зал, негусто заполненный людьми, она уже не испытывала страха перед ободранными локтями и коленками, неловкости за свое физическое убожество. Она получала удовольствие от запаха резины и пота, заполнявшего помещение. Она научилась настраиваться на долгую работу, смотреть на свою телесную оболочку со стороны и контролировать свои движения, свое дыхание, свою усталость и эмоции.

И вот тогда Демид перестал ее хвалить. Чаще он недовольно хмурился. Иногда, когда она была особенно уверена в себе, наказывал молниеносными, довольно болезненными хлопками. Лека обижалась – за что он ее так, ведь у нее все так замечательно получается? Она чувствовала, что большинство тренирующихся в этом зале глядят на нее с завистью. Чего он еще хочет, этот крутой Динамит Динамитыч?

Однажды после очередного демидового тумака Лека пролетела три метра кувырком и ободрала руку. Она села на пол, уткнулась лицом в колени и неожиданно для себя горько заплакала. Демид уселся рядом и молча обнял ее за плечи.

– Почему ты такой злой, Демид? – всхлипывая, спросила Лека. – Вымещаешь на мне раздражение? Объясни мне, что я не так делаю? Я ведь стараюсь угодить тебе, в лепешку разбиваюсь, чтобы ты остался доволен. Я… я просто боюсь тебя.

– Вот это и плохо. Ты не можешь понять сути. Либо считаешь себя супербойцом, превзошедшим все премудрости искусства, либо жмуришься как котенок в ожидании удара. Ты не бываешь свободной. Ты воспринимаешь бой как обычную драку. Драку, в которой ты можешь либо победить, либо проиграть. И это ставит тебя на одну доску со всеми, – Демид кивнул головой на тренирующихся ребят, с хриплыми криками наскакивающих друг на друга. – Пойми, ты не драться должна, ты должна жить. Для тебя это должно быть естественным. Например, когда ты идешь по улице, ты не думаешь о том, что можешь зацепиться одной ногой за другую, свалиться и разбить себе нос. Ты просто идешь, и все. Так же и здесь. Когда ты будешь работать со мной и думать при этом о познании мира и чистой пране, а хоть бы и о супе с картошкой, и при этом не пропускать ударов – вот тогда я скажу, что с тобой все в порядке.

– Но это чушь, Демид! Я должна сконцентрироваться. Если я расслаблюсь, буду беззащитна. Ты свалишь меня в одну секунду.

– Ничего подобного. Что ты знаешь о концентрации? У тебя не концентрация, у тебя судорога всего тела. Расслабься, детка. Тело должно реагировать на каждое движение противника быстрее, чем ты успеешь подумать. Это должен быть просто танец – изящный и красивый, доставляющий тебе удовольствие. Ты же, когда собираешься ударить, обдумываешь, какой рукой это сделать, по какой траектории она пойдет, что в это время делать другой руке и ногам. Ты сосредотачиваешься на этой самой руке, и это отражается у тебя на лице. Я читаю на твоем лице любое движение. Как ты собираешься победить меня?

– Победить тебя? Да мне такое и в голову не приходит! – Лека почти кричала и в зале все оглядывались на странную парочку. – Хочешь, я вырублю любого из этих салаг, что машут здесь ножонками? Неужели я зря три месяца каждый день вкалываю? Ты что, хочешь сказать, что если ты – телепат хренов, то и все будут такие? Да черта с два! Мне просто обидно, что чем лучше у меня получается, тем больше ты меня достаешь! Неужели ты и в самом деле думаешь, что я – такая коряга, ни на что не способная?

– Не ори, людей перепугаешь, – улыбнулся Демид. – Я не спорю, физические данные у тебя отличные – я сам не ожидал такого. Но дело в концепции. Я не учу тебя драться, но учу выживать. Я хочу, чтобы ты выжила, понимаешь? Ты не будешь бить таких ребятишек, как эти, я тебя не для этого готовлю. Нам могут встретиться совсем необычные противники – обладающие телепатическими способностями, да получше наших с тобой. А могут быть фокусы и покруче. Представь себе человека, который прыгает на пять метров, что твой кенгуру. Удар проходит сквозь него, как сквозь дым. А?

"Не бывает такого", – хотела сказать Лека. Но она уже убедилась, что в том мире, в котором она оказалась после знакомства с Демидом, может быть все что угодно. Она зло насупилась и отвернулась.

– Ладно, устрою тебе забаву – с единственной целью развеселить тебя, царевна моя несмеяна, – сказал Демид, и голос его не предвещал ничего хорошего. – Леня, можно тебя побеспокоить? – Дема с поклоном обратился к невзрачному пареньку, сидевшему на коленях в углу с отрешенным видом. – Это моя ученица, ее зовут Леночка – милое и очень самоуверенное создание. Она занимается у меня три месяца и уже считает, что может побить любого в этом зале, кроме меня. Поработай, пожалуйста, с ней.

Леня молча поднялся и поклонился Леке. Он обладал невзрачной внешностью – тощий, жилистый, со свернутым на бок унылым носом. Ростом и весом Леня не превосходил Леку. Тонкие красные кисти с длинными пальцами также не говорили о большой физической силе.

– В каком смысле? – Леня шмыгнул носом и уставился на Демида бесцветными сонными глазками.

– Ну, ты знаешь, – доступно объяснил Дема. – Третий вариант.

– А может, пятый? Девушка все-таки.

– Третий, третий. – Дема хлопнул в ладони. – Хаджимэ!

Это слово означало начало боя.

Лека встала в стойку, стараясь соблюсти правильную технику. "Так, левую ногу голенью вперед, носок повернуть внутрь. Руки, руки держи". Ей было немного не по себе. Если бы Дема подыскал ей кого-нибудь из тех здоровяков, что боксировали сейчас в зале со зверскими лицами, она полезла бы в драку чисто из спортивного интереса. Но он выбрал этого тощего чувака, и это было неспроста. Лека напряглась, ожидая, что Леня в любую секунду может взлететь в воздух и со страшным криком "Ки-я!!!" нанести какой-нибудь невиданный удар. Она, как и положено, нарисовала треугольник, вершина которого упиралась противнику в нос, и смотрела в середину этого треугольника, и вдыхала носом, и выдыхала ртом. Она ждала.

Леня надежд не оправдывал. Он с обескураженным видом бродил вокруг Леки, заставляя ее крутиться вокруг оси. Он даже не принял боевую стойку. Лека попрыгала на месте для разогрева, а потом нанесла молниеносный удар ногой прямо в лицо противника. Выполнила удар настолько правильно, что сама залюбовалась собой. Леня едва увернулся, испуганно захлопал глазами и засуетился. Азарт закипел в сердце Леки. Нечего церемониться с этим хиляком! Сейчас она попинает его всласть – как футбольный мячик.

Следующий удар пришелся Ленечке в живот. Отличный удар ногой – по всем законам физики Леня должен был отлететь метра на два. Однако он даже не сдвинулся с места – ощущение было такое, словно Лека пнула ногой по дереву.

Лека бросилась в атаку, но противника впереди уже не было. Он куда-то исчез.

Лека медленно и осторожно повернулась вокруг своей оси. Лени не было и там. Она чувствовала, что он находится сзади – кружит вместе с ней, дышит ей в затылок. Она сконцентрировалась и с разворотом ударила ногой назад. Эта молниеносная дуга должна была смести все, что стояло сзади от нее…

Ленечка и вправду был там. Он отстраненно улыбался, и Лека успела осознать, что что-то сделала неправильно. Исправлять что-либо было уже поздно – Леня мягким, накрывающим движением коснулся ее летящей ноги, и сила удара пропала, растворилась в воздухе. Голень прилипла к ладошкам Лени, он сделал плавное движение, уходя в сторону, и Лека почувствовала, что летит затылком на пол.

Молодец все-таки этот Леня, не дал ей шмякнуться со всей дури. Лека приземлилась мягко, и обнаружила, что противник сидит на ее груди и сжимает железными пальчиками ее горло. Лека попыталась пошевелиться, но не тут-то было. Ноги противника охватили ее жестким обручем, она едва смогла вздохнуть.

– Вы убиты, девушка, – объяснил Леня и нехотя покинул поверженную соперницу. Лека обалдело села на пол.

Леня поклонился и ретировался в свой угол. Дема издевательски улыбался.

– Ну, теперь ты довольна? Что скажешь?

– Ничего. Он тренируется уже, наверно, лет сто. Техника у него будь здоров!

– Техника, конечно, дело важное. Но это только первая ступень мастерства, пойми. Все равно что для писателя научиться писать без орфографических ошибок. Если хочешь двигаться дальше, тебе нужно привести в порядок внутреннее состояние. Посмотри на Ленечку – он выглядит, как растерявшийся подросток, дезориентирует тебя своим внешним видом. Ты никогда не угадаешь, что он может выкинуть в следующую минуту. А он может сделать все, что хочешь. Ты вся в его власти – он может одним прикосновением высосать из тебя внутреннюю энергию, и ты будешь чувствовать себя как выжатая тряпка. Он свободно перемещается вокруг противника, и его совершенно не волнует, пропустит он удар или нет. Он умеет отключаться – и это самое главное.

– Понятно…

– Я расскажу тебе несколько важных правил, – сказал Демид. – Ты уже знаешь все это, но я тебе напомню. Во-первых, не закрепощайся. Не бойся, что тебя ударят – в конце концов, ты достаточно работала над тем, чтобы принимать и гасить удары. Чувствуй себя легко и свободно. Не старайся применять всю сотню приемов, которые ты знаешь. В арсенале твоем должен быть всего десяток ударов, а поначалу, может быть, даже два или три. Но это должны быть не просто приемы, но лучшие твои друзья, надежные и безотказные. Они должны получаться автоматически, оставлять место в твоем сознании для других мыслей. Во-вторых, не начинай нападение первой. Помнишь, я говорил тебе золотое правило джиу-джитсу: наивысшее искусство боя состоит в том, чтобы вообще избежать схватки. Ты ведь не на профессиональном ринге, никто не кидает в тебя окурками и не кричит: "А ну, чувиха, наподдай ему!" Подожди, когда противник сам пойдет в наступление и раскроет свои слабые стороны. В этот момент он подставляется тебе, и его положение гораздо менее выгодно. Стоит тебе в это мгновение уйти с линии атаки, глянуть на него со стороны, и ты сразу поймешь, что делать дальше.

– А если оба противника так и не нападут друг на друга?

– Что ж, тогда жму руки обоим. Они достигли высокой степени если не мастерства, то хотя бы познания жизни. Хотя в жизни именно так и не бывает. Если ты не нападаешь, это само провоцирует противника начать атаку. Особенно если ты выглядишь растерянной, неловкой – при этом кажется, что разделаться с тобой ничего не стоит. Вот посмотри на Леню. С виду – лох лохом. А результат?

– Опять понятно…

– Третье: двигайся. Все спрашивают: "А какая стойка лучше – фудо или кокутцу-дачи, правая или левая?" Любая стойка хороша, когда она к месту. Но если ты встала как бычок, уперлась обеими ногами и боишься пропустить удар, ты пропустишь удар обязательно. Передвигайся, девушка, пританцовывай. Запутай противника, постарайся оказаться сбоку или даже сзади от него.

Четвертое: не настраивайся на длительный поединок. Знай: ты должна вырубить врага одним-двумя точными попаданиями. Только в кино соперники лупят друг друга по полчаса и при этом умудряются оставаться живыми. На самом деле одного правильного удара достаточно, чтобы отправить человека в нокаут.

Не надейся на свою физическую силу. Противник всегда будет сильнее тебя – все-таки ты девчонка, и как бы ты ни тренировалась, любой средней руки мужичонка положит тебя на лопатки, если сумеет как следует облапить. Твои союзники – скорость, подвижность и инерция. Удары у тебя слабые – бей по болевым точкам, это усилит их во много раз…

Все эти советы Демида вспоминала сейчас Лека. А учитель ее сидел на полу и хлюпал разбитым носом.

– Дем, тебе не больно?

– Нет. Пустяки. – Демид медленно поднялся на ноги, кровь уже престала течь. – Лека, о чем ты думала сейчас, когда у тебя получился удар?

– Да так, ни о чем… – Лека покраснела. Во время боя она залюбовалась Демидом и вместо сосредоточения в голову полезли всякие неправильные мысли. А в результате чуть не сломала своему предмету обожания нос.

– Понимаешь, я вдруг перестал предугадывать, что ты собираешься сделать в следующий момент. Ты отключилась, детка, вокруг тебя повисла туманная дымка, словно ты находишься не в спортзале, а в цветочном магазине на Сен-Рошель. Молодец, Лека. Начинаешь работать лучше.

Демид стоял и улыбался едва заметно. Капли пота текли по его коже, мокрые пряди волос прилипли ко лбу. Лека не выдержала, сделала шажок к Демиду, обняла его и уткнулась носом ему в шею. Она не видела выражения его лица, но знала, что он смотрит сейчас на нее спокойно, без малейшей страсти и волнения. Рука его легла на ее спину и легко пробежала вдоль позвоночника.

– Демка, ну почему ты такой? Что во мне тебе нравится? Умение драться? Но это же совсем не то… Я же девушка, Дем. Неужели ты об этом забыл? Неужели ты не чувствуешь, как я к тебе отношусь?

Лека прижалась к Демиду изо всех сил. Захотела срастись с ним, стать единым целым. Она вдруг почувствовала в нем энергию – свернутую, как пружина, пробивающуюся сквозь все поры его тела. Она сделала глубокий вдох и всосала часть этой избыточной силы в себя. Тело Демида расслабилось, словно ушла застарелая привычная боль. Леке же эта энергия на пользу не пошла. Голова ее налилась тяжестью, глаза и нос защипало. Она неожиданно громко чихнула.

– Потряси руками, – сказал Демид. Лека встряхнула кистями, искры со щелканьем сорвались с ее пальцев. – И больше так не делай. Это блюдо не для тебя. Опасная игрушка.

Он положил руки на плечи Леки, внимательно посмотрел ей в глаза.

– Бедная девочка. Я все прекрасно понимаю. Знаю, чего ты хочешь. И это вполне естественно. Может быть, тебе найти какого-нибудь парня? Я не буду возражать.

Демид говорил неправду. Она знала, что ему будет больно, если она будет спать с кем-то на стороне. Да и не хотела она никого, кроме Демида.

– Нет, Дем. Если ты не хочешь, тогда уж я потерплю. Почему ты так сопротивляешься своим нормальным человеческим желаниям?

– Я не знаю, к чему это может привести. Боюсь, что могу потерять над собой контроль, если мы будем заниматься с тобой любовью. Черт его знает, что может тогда случиться. Испепелю тебя молнией или превращу в какую-нибудь лягушку.

– Царевну?

– Графиню.

– Ну хоть целоваться ты можешь без потери сознания?

– Попробую…

Лека обняла Демида за шею и закрыла глаза.

Они стояли в центре зала и целовались, не обращая внимания на людей, бросавших на них озадаченные взгляды.

ГЛАВА 12.

Итак, Дема собрался выиграть в лотерею большую кучу денег. Дело оставалось за малым – он не знал, как это сделать. Какую из своих новых способностей пустить в ход? Может быть, ограбить почтовый дилижанс, перевозящий лотерейные билеты? Или заставить шарики в "Спортлото" упасть в нужном порядке?

Дема уже пробовал осуществить эту идею. В одно воскресное утро он дождался, когда начнут показ розыгрыша спортивной лотереи, и уселся перед телевизором.

Целлулоидные шарики крутились в барабане, сливаясь в белую стучащую метель. Дема попытался уловить номер какого-нибудь из них, но не получалось ничего. Он пытался мысленно остановить барабан, хотя бы сдвинуть с места лежащий шарик в лотке, но ничего не получалось. Да и не должно было получиться – на расстоянии, через телевизор. А может, трансляция розыгрыша шла в записи? Тем более нечего было пытаться.

Конечно, можно было попробовать воздействовать на шарики при непосредственном розыгрыше. Но для этого нужно было поехать в Москву, попасть в студию ("Черт его знает, что там за зрители сидят? Может, сами телевизионщики?"), сидеть с вытаращенными глазами перед лототроном и обливаться потом. Дема представил, как под воздействием его взгляда барабан взрывается, превращаясь в шариковую бомбу, как белые мячики летят в зрителей, звонко щелкая их по лбу… Нет, это явно не подходило.

Дема разыскал в кипе старых газет таблицу розыгрыша лотереи, положил ее перед собой и уставился на бесконечные ряды буковок. Должно быть какое-то отличие… Он провел по бумаге рукой и почувствовал, как мелкий иголочный дождь пробежал по пальцам.

Он усилил концентрацию – покалывание явно было сильнее, когда он дотрагивался до номера с большим выигрышем. Стоило попробовать этот фокус. Конечно, обследовать сотни билетов в поисках удачи было утомительным и подозрительным для окружающих задачей. Если бы Дема был настоящим магом, он просто хлопнул бы ладошками, пробормотал бы пару заклинаний и заветный билет сам вплыл бы в форточку, извиваясь от усердия. Но Дема таковым не был.

Поэтому он надел темные очки, сел в машину и отправился добывать счастье.

В первом же киоске Демид обнаружил моментальную лотерею "Спринт". Он долго шарил рукой в коробке с твердыми билетиками. Некоторые из них покалывали кожу, но Дема точно не мог определить, какие именно. Продавщица уже начала смотреть на него с подозрением и неприязнью, когда он почувствовал сильный укол в палец. Он выхватил злополучный жгучий билетик. На глазах у всех надорвал и изобразил неподдельный восторг.

– Опа! Счастливый! Деньги на бочку!

Продавщица отсчитала ему купюры, ворча под нос. Дема, не считая, засунул деньги в карман. Метод оправдал себя сразу, и стоило подумать над дальнейшим творческим его развитием. Размениваться по мелочам не стоило…

* * *

Дема вышел из "Жигулей" – элегантный и слегка приблатненный. В руке он держал большой букет роз – на каждом лепесточке сидела капелька воды, сияющая, как бриллиант. Дема поправил несуществующий галстук, придал взору прозрачный блеск и открыл дверь сберкассы.

В длинном казенном помещении не было ни единого посетителя – идеальное время для ограбления. Жаль, что Дема не был гангстером. Он обвел взглядом зал. Стену справа от него, вперемежку с образцами бланков и тиражами выигрышей, украшал портрет Леонтьева десятилетней давности, с кудрявой прической "афро", и несколько календарей с изображением персидских кошек, волосатых до тошноты. Слева, за исцарапанным плексигласовым щитом, находилась девушка. Она страдала от скуки и пыталась читать книгу. Избыток косметики на загорелом лице делал ее похоже на неумело раскрашенную куклу.

– Прекрасный сегодня день, не правда ли? – Дема выдавил из себя самую некривую улыбку, на какую был способен. – Как ваше самочувствие, Лидочка?

Девушка отложила книгу и захлопала глазами, пытаясь вспомнить, где она могла познакомиться с этим пижонистым типом. Наконец, губы ее зашевелились:

– Что вы хотели, мужчина?

– Ну почему же хотел? – с энтузиазмом воскликнул Дема. – Я и сейчас хочу! Хочу поделиться с вами своим хорошим настроением. Вот это вам, Лидочка!

Он просунул в окошечко свой букет. Девушка томно махнула ресницами и наконец-то улыбнулась.

– Ой, да что вы? Неудобно даже…

– Как говорят у нас в Житомире: "Неудобно бывае, якщо чоботы жмуть". Вам, наверно, каждый день по десять таких букетов дарят?

– Если бы…

– Хотите, я открою вам причину моего хорошего настроения? Сегодня я собираюсь выиграть кучу денег в лотерею.

– Да ну, мужчина! – Лидочка игриво махнула рукой. – Все вы шутите!

– Вы не поверите, Лидочка. Был мне сегодня сон – откровение, так сказать. Явился мне ночью ангел. Ну, понимаете, симпатичный такой мужичок, средних лет, с ореолом над головой, как полагается. В пиджаке даже, только с прорезями для крыльев. И объявил: "Идите, отрок, в сберкассу номер такой-то – там ждет вас счастье в виде лотерейного выигрыша". Сказал он так, и испарился – исчез, так сказать, в золотом сиянии. И вот я здесь, у ваших ног. Здорово?

– Неплохо, – Лида глянула недоверчиво. – Билет сами будете выбирать?

– Сам! Только сам, милая! – Дема весь аж засветился от избытка энтузиазма. – Счастье нужно ковать своими руками.

– Вот, берите, – пухлая рука просунула ему в окошко веер разноцветных листочков.

– Нет, Лидочка, так не пойдет. Мне нужно все. Посмотреть всю партию, – сколько у вас есть.

– Так не положено, – заволновалась девушка. – Узнают – шею мне намылят…

– Как же нельзя? Ну вы сами подумайте – ангел, типа в пиджаке! Золотое сияние! Такой шанс раз в жизни бывает!

За букетом последовала зеленая бумажка с портретом кудрявого Гамильтона. Под напором столь весомого аргумента Лидочка сдалась.

Перед Демидом лежало не менее двадцати пачек билетов, обклеенных бумажными полосками. Он медленно перебирал их, закатывая для приличия глазки. Ждал откровения свыше и тянул время.

Неожиданно его шарахнуло током. Пачка выпала из руки и покатилась под прилавок. Упаковка порвалась и билеты с шелестом разлетелись по полу. Дема с извинениями, громко кляня себя за неловкость, ползал по полу на четвереньках и собирал бумажки, тщательно ощупывая каждую.

Когда он увидел свой, выигрышный билет, то сразу понял, что это – то, что нужно. Билет потрескивал синими микроскопическими молниями, даже дотронуться до него было страшно.

– Вот этот мне понравился. – Дема помахал билетом перед носом Лидочки.

Девушка вытаращилась на билет с таким видом, словно он был сделан из чистого золота. И разочарованно хмыкнула.

– Вы меня обманываете, да?

– Конечно! На самом деле откровение пришло ко мне не во сне, а во время еды. Я ел суп из рыбных консервов – чуть не подавился, кстати. И явился мне не ангел, а пророк Моисей в виде горящей салфетницы. Девушка, милая, почему вы так серьезны? Вам это не идет. Нельзя принимать близко к сердцу все, что происходит вокруг вас. Это единственный способ прожить до ста лет. Или хотя бы до девяноста.

Лидочка вяло улыбнулась в ответ. Этот хлыщ уже действовал ей на нервы. И, едва Демид покинул помещение, она бросилась к окну и нацарапала на листочке номер его машины.

* * *

А вскоре после того, как Дема дождался выигрыша, отбегал положенный марафон с экспертизой билета (вот уж не думал, что дело окажется такой тягомотиной), и получил свои честно заработанные деньги, на него наехали.

Умные люди не стали бы брать Дему на пушку – разведали бы информацию о нем и поняли, что объект он для ограбления практически непригодный. Но те два молодых человека, что решили облегчить карманы Демида, не отличались интеллектом, хотя уже имели по ходке в зону. Звали их Сиварь и Лось. Настоящие их имена как-то забылись и фигурировали в основном в уголовных делах. Руководил в парочке Лось – детина ростом под метр девяносто девять, жилистый и сутулый. Длинные его конечности не находили себе места, клешни с грубыми, потрескавшимися пальцами тискали, мяли и перебирали все, что невольно попадало под руку – так часто бывает у людей, лишенных внутренней удовлетворенности. Лицо его было примечательно только большим треугольным носом, все остальные черты были смазаны и не привлекали внимания. Натура Лося была суетливой и беспокойной. Он не любил чужих указов. Он был уверен в том, что умом своим намного превосходит всех тех, кого жизнь навязывает ему в начальники. Но дела, которые он задумывал сам и пытался осуществить, всегда горели синим пламенем. Лось скакал по верхушкам – в проектах его все было гладко: менты спали, хозяева квартир безвылазно сидели на даче, замки болтались на соплях, сигнализация барахлила, семейные ценности валялись кучей на полу и терпеливо ждали, пока Лось придет и заберет их. В жизни же все случалось в точности наоборот…

В колонии общего режима, где прошли три не самых лучших года жизни Лося, он старался не высовываться, ходил в середнячках, с ворами держался нейтрально, и, благодаря большой физической силе, жил относительно благополучно. Но здесь, на воле, было ему обидно ходить под началом у крутых пацанов, не нюхавших зоны. Пацаны забили все теплые места. Они были удачливее его, они разъезжали на "Мерседесах", тискали дорогих длинноногих баб, сорили деньгами, покупая золотые побрякушки. И все же Лось верил, что время его еще придет – стоит только надыбать деньжат на раскрутку, начать собственное дело, и можно будет уйти из-под опеки Крота.

Крота Лось ненавидел. Крот не терпел чужой инициативы. Крот требовал беспрекословного подчинения, а большую часть навара забирал себе в карман. Кроме того, Крот вел себя, с точки зрения Лося, на грани дозволенного приличному вору – водил компанию с фараоновым племенем и барчуками-коммерсантами, в "мокруху" не влезал и, по слухам, старался заначить деньги от "общака". Да еще и купил кафе – на отдаленном шоссе, в пяти километрах от города. Как ни странно, заведение Крота давало неплохой доход. Несмотря на то, что все в этой кафешке стоило бешеных денег, блатной народец тек сюда рекой. Считалось предметом престижа подкатить "К Кроту" на навороченной "Тойоте" и выйти вразвалочку, оставив дверцу машины полуоткрытой. Здесь можно было найти доступных девчонок, обсудить делишки, кинуть на клюв какого-нибудь жорева. Крот был паханом, в общем-то, среднего масштаба, но имел репутацию человека необычайно жесткого, и потому в баре обходилось без кровопусканий.

Лось был человеком недалеким и амбициозным, но по сравнению с Сиварем он выглядел интеллектуалом и гигантом духа. Происхождение Сиварь имел колхозное и мало чем отличался от других молодых алконавтов, во множестве встречающихся в российских селах. По блатной терминологии он квалифицировался как "мичуринец" – срок получил за хищение сельскохозяйственной продукции. Красотой Сиварь не блистал – маленького роста, c круглым животом и узкими плечами, кривыми ногами, желтой нездоровой кожей. Жидкие висячие усы не придавали ему мужественности, хотя выглядел он лет на десять старше настоящего своего возраста. Бестолковая его жизнь была вполне типичной для сельского пьяницы. Промучившись в школе семь классов, в пятнадцать лет он был пристроен в гараж к механикам и в совершенстве постиг науку беганья за вином и закусоном. До восемнадцати лет балбесничал, пьяным гонял на мотоцикле, сквернословил, щупал толстых деревенских девок и дрался каждый день. Обрюхатив свою соседку Нинку, сыграл свадьбу и переселился к ней, но надолго его не хватило. До смерти надоела зудливая теща, почему-то недовольная тем, что Сиварь лупил свою беременную жену – чем попало и по чему придется. Обиженный на несправедливость окружающего мира, Сивый ударился в бесконечные запои.

На первом году службы армия заставила Сиваря подтянуться, но, отслужив положенное и попав в категорию "черпаков", а затем и "дедов", он снова предался развеселой жизни. Не было в роте хуже "дедушки", чем Сиварь. Особенно не любил он студентов, злой волей судьбы заброшенных в армию. Сиварь гонял очкариков до посинения – мочился им в сапоги, заставлял ползать по-пластунски под кроватями в противогазе, раскачивать свою койку всю ночь напролет и петь "баю-бай, должны все люди…" И снова судьба поступила несправедливо с бедным Сиварем. Однажды утром он не встал на побудке. Сивый лежал, уткнувшись лицом в подушку, а кровь запеклась на его затылке студенистой лепешкой. Приложили его хорошо – "Если б были бы мозги у его бы, точно бы вылетели бы", – покачивая головой, говорил фельдшер Святослав Христофорыч Иптыркин. Но Сиварь выжил, хотя и провалялся в красноярском госпитале три месяца. С тех пор начал он заикаться, часто просыпался в мокрой постели, а временами находили на него припадки помутнения, когда крушил он в дикой злобе все, что попадалось под руку.

Комиссовали Сиваря из армии подчистую. Вернулся он в родную деревню, но с женой жить не стал – вместо того запил вчерную, воруя все, что удавалось стащить. Едкая горечь подступала к горлу Сивого, когда видел он, как его сверстники, некогда вместе с ним пившие водку в школьном туалете, обзаводятся семьями, хозяйством, выстраивают кирпичные дома. Многие из них так же приворовывали на колхозном дворе, но добро это шло им в пользу, не вытекая, как у Сиваря, между пальцев. Все это было страшно несправедливо. Бывшие друзья были вечно заняты и пренебрежительно смотрели на Сиваря, называя за глаза "опоем". Но Сиварь точно знал, что он не ханыга какой-нибудь. Верил он, что еще покажет всем зажиревшим фраерам, на что способен. Сиварь не мог выразить это словами, но чувствовал, что он ПРАВ, прав всегда и во всем, а весь остальной мир НЕПРАВ. Лучший способ устранения этой несправедливости состоял в том, чтобы плеснуть под жабры. Тогда мир становился светлее, а кореша-бухарики казались надежными и стоящими друзьями.

Участковый не раз предупреждал Сиваря, что отправит того в ЛТП или упечет в тюрягу за тунеядство (существовала тогда еще такая статья). Но Сиварь сам определил свою судьбу, свалившись по пьяни в кювет, перевозя на тракторе два центнера ворованных ящиков с помидорами. Поначалу дали ему три года условно, но за несколько месяцев Сивый успел нашкодить столько, что повторный суд изменил меру наказания и отправил его в колонию общего режима.

Там-то он и сблатовался с Лосем. Хорошая парочка получилась. Лось тешил самолюбие, командуя слабодушным Сиварем. Конечно, ему бы хотелось управлять людьми покрепче, чем алкоголик-мичуринец, но для начала и это было неплохо. Лось обещал маленькому озлобленному человечку золотые горы. Сиварь, конечно, не верил никому и в глубине души питал неприязнь к Лосю, как к любому представителю человеческого рода. Но он не любил работать мозгами, ему было приятно переложить заботы о завтрашнем дне на плечи другого человека – пусть и не самого крутого, но все же изобретательного. Желания Сиваря были незатейливы – бутылка водки, веселая пьющая баба под боком и пара приятелей, с которыми можно налопаться, пошуметь и набить морду какому-нибудь незадачливому прохожему.

Трудно сказать, до каких пределов простирались амбиции Лося. Но судьба играла по своим собственным правилам – после выхода на волю кореша оказались в пустоте, без опоры под ногами. На работу устроиться было трудно, да и не собирались они работать. Дел путных не было, даже вокзальные шлюшки воротили от них нос. Пришлось примазываться шестерками к одной из бригад Крота. И теперь уже не менты, а Крот дошлый не давал Лосю свободно вздохнуть. Обидно было честным воришкам стоять на цырлах. Несправедливость продолжалась – молодые да ранние обходили их по всем статьям, а Сивый с Лосем вечно сидели без денег, на подсосе.

Но вот, кажется, удача повернулась лицом и к ним. Лидочка, одна из подружек Лося, позвонила и сказала, что точно знает человека, который только что выиграл в лотерею целую кучу денег. Он записала номер его машины и даже узнала, где он живет, через подружку в ГАИ. И вот Сивый, Лось и Лидочка сидели в кафе и обсуждали ситуацию.

– Значит, говоришь, затарился фраер? – Лось растягивал фразы, говорил с блатной ленцой, сплевывая слова с губ словно семечки. Лидочка млела от его манеры, хотя и не понимала половины слов из тюремной фени, которой Лось злоупотреблял. Этот детина выглядел в ее глазах этаким благородным бандитом. Любила она таких мужиков – крупных, с клешнястыми лапами и незатейливыми повадками. Дема, с его эстетскими замашками и куртуазным тоном, просчитался, произвел на Лиду самое отвратное впечатление. Такого пижона и заложить было не жалко.

– Ну точно я тебе говорю – пришел такой придурок, устроил тут у меня комедию, билеты все раскидал, выбрал, какой ему надо и смотался. Я и номер его машины записала, и номер билета. Так, на всякий случай. А потом смотрю – ничего себе, и вправду выиграл! Говорил, видение у него было.

– Не гони тюльку, – встрял в разговор уже порядком закосевший Сиварь. – Видение… Навод у него был хороший. Я ж те чо говорил, Лось? Там у них, сволочей, все повязано. Оне лотерею изображают, оне же в ее и выигрывают. Ну натурально говорю!

– Вот и надо пошарить там, – Лось пошевелил бровями – столь волосатыми, что впору было подстригать их ножницами. – Скребанем женишка на тихую, обновку возьмем, и поговорим с ним по душам. Может, и расколется фраер, где шматы начит, а то и кого из дружков заложит.

Лидочка захлопала глазами. Ну выражается этот Лосяра! Чисто иностранец, ни слова не поймешь.

– Натурально! – отозвался Сивый. – Только вот опять на шальную идти неохота. Может, фраер-то натертый, с прикрытием хорошим. Опять звону много будет.

Лось скривился. Сиварь имел в виду то дело, когда они пытались ночью ограбить тихого старичка – коллекционера икон. Дело оказалось тухлым – мало того, что дед хладнокровно расстрелял ночных гостей из газового пистолета (ладно, в лицо не попал, но слез все равно хватило), к тому же на следующий день начался большой шухер. По всем бандам искали двоих оборзевших наглецов, осмелившихся залезть в квартиру самого Макарыча – хотя и не вора в законе, но человека "набушмаченного" – в уголовной среде весьма уважаемого. Это дело было последним в череде горелых начинаний Сиваря и Лося.

– Ты про то дело с "дровами" не звони, – вполголоса произнес Лось. – Перо в бочину захотел?

– Да я чо? – завякал Сивый. – Я так… Нет, в натуре, сам подумай…

Лось и сам знал, что лезть на халяву, не проверив как следует человека, крайне опасно. Это тебе не старушенция на сундуке со сталинскими облигациями. Может, у этого фраера пулемет под кроватью. Или, что еще хуже, свинюшка-бультерьер в прихожей. Может быть, у него дядя – коронованный вор где-нибудь в Саратове. Таких "может" существовало настолько много, что для любого человека нашлась бы хоть одна, но веская причина, не позволяющая его ограбить. Потому-то Лось предпочитал действовать без оглядки, на шальную.

Теперь ему должно было повезти. Он чувствовал это. Подумаешь, хлипака какого-то прищучить. Ясно, что он не из крутых.

– Как, говоришь, жавер-то рисовался? – обратился он к Лидочке.

– Чего-чего? – Лида даже раскраснелась от старания понять жаргон Лося.

– Мужик как выглядел, чего… – Лось неожиданно заговорил на почти русском языке. – Навороченный с виду?

– Да что ты? – затараторила Лидочка. – Совсем нет. Несерьезный какой-то, дерганый. Ну, такой, не особо крупный, в курточке, джинсах старых. Машина тоже – драбадан разбитый.

– Ну, говорю тебе – лох лохом. – Лось придавил Сиваря взглядом. – Что ты конишь-то? Не таких на шаран брали!

– Ну натурально, возьмем.

Бодрости в словах Сиваря не было. Он нутром чувствовал опасность и давно разуверился в удачливости Лося. Но куда ему было деваться?

* * *

Демид, конечно, знал, что к нему пожалуют непрошеные гости. В его силах было не допустить этого визита. Но он просто сидел и ждал. Особого желания познакомиться с этими людьми не было – на интересную беседу он не рассчитывал, но пытался нащупать хотя бы кончик нити, ведущей через лабиринт загадок. Он чувствовал, что ни одно событие в его жизни не происходит случайно.

* * *

Лось и Сиварь сидели в фургончике-полуторке, загримированном под службу ремонта телевизоров. Лось излагал план действий.

– Значит, так. Стучим в дверь. Ежели дома никого нет, дверь ломим, шмотье втихую выносим. Если жених дома, тогда "дуру" ему в лоб ("дурой" Лось величал старый пистолет Макарова, не раз опробованный на консервных банках, но еще ни разу не бывавший в деле), крюк ему в дыхалку. Потом вяжешь клиента. Возбухать будет – двинешь стулом по думалке. Только не насмерть, мокруха нам не нужна. Я ништарю башли, рыжье, наховирку всякую, ты на стреме стоишь. Товар берем и сваливаем. Вот и всех дел.

– Натурально! – Руки у Сиваря дрожали – Лось не давал выпить перед операцией больше полстакана, а для Сивого это было что слону дробина. – Все будет в лучшем виде… Слушай, Лось, а может еще сто грамм? Не, в натуре, хреново мне чего-то сегодня. Простудился, наверное. Еще стопарь – и я борзой стану, как заяц.

– Обойдешься, бухарь. Опять развезет тебя, как паскуду последнюю. Возьмем хату – режь хоть три пузыря. А сейчас никшни.

Вначале все складывалось как нельзя лучше. Клиент и вправду оказался олухом – даже не спросив, кто к нему пожаловал, высунул любопытную башку за дверь. Лось с разгону вьехал ему кулачищем в скулу, и женишок, не успев и пикнуть, улетел в прихожую. Сиварь с Лосем с пыхтением ввалились за ним и закрыли за собой дверь. Лось немедленно наставил пушку на парня, но этого уже не требовалось – фраер валялся в отключке и претензиев не предъявлял. Лось удовлетворенно потер руку. Он чувствовал себя героем.

– Лихо ты ему наркоз дал, – просипел Сивый. – Хаза-то богатая! Вон сколько видаков-шмудаков напихано.

– Кончай базар, – цыкнул на него Лось. – Вяжи его, тебе сказал.

Сивый оттащил бесчувственного Демида в комнату, положил вниз лицом и сковал руки за спиной наручниками. Ноги связал ремнем, а потом не выдержал и с разбегу пинул мудилу по ребрам. Лось возился с сейфом в углу и не видел этого. Сиварь навалил на Демида пару кресел, чтоб глаза не мозолил. Его бы воля – расшил бы потроха фраеру сучьему!

– Слушай, – хрипло произнес Лось, – не открывается шкаф. И замков-то нет, а ничего здесь не открывается. Как склеенное все.

– Дай-ка я попробую. – Сиварь притиснулся плечом. – Гля, хрусты лежат! – Сейф был полупрозрачным и было видно, что он набит пачками денег – рублями и долларами, у Сивого аж слюна потекла от такого зрелища. – Нет, фраер этот ненормальный, в натуре! Кто ж сейф прозрачным делает, как банку? Ни ручки, ни замка… Хоть автогеном режь. Может, его разбить можно?

– Ну так ботни его чем тяжелым.

– Ща, – Сиварь схватил со стола большой бронзовый бюст какого-то бородатого фраера и ударил, как тараном, по дверце сейфа. Раздался неприятный чмокающий звук, бюст отскочил от гладкой поверхности как от резины, и вьехал Сивому в пах. Бедный вор задохнулся и мешком свалился на пол, корчась c выпученными глазами. Ему было очень больно.

– Не вздумай заорать, козел вонючий! – прошипел Лось. – Зашухеришь нас – заделаю тебя, паскуду, в розницу! – Бешенство накатило Лося него мутной волной, он с трудом удержался от желания наподдать маленькому корявому Сиварю. Все, что так замечательно задумывал Лось, сыпалось и летело к чертовой матери из-за этого придурка. Ничего Сивый не мог сделать по-путному, даже по ящику стукнуть.

Сиварь очухался быстро. Но боевое настроение уже пропало, появилось желание побыстрее убраться из заморочной квартиры. Лось попытался приподнять сейф, но тот словно прирос к месту и поддаваться не собирался.

– Надо будить клиента, – сказал Лось. – Пусть сам свой сейф открывает.

– А я уже того, проснулся, – сказал Демид.

Лось обернулся и обомлел. Фраерок, только что вырубленный и связанный, сидел в кресле, положив ногу на ногу, и задумчиво разглядывал воришек, возившихся в углу. Наручники его болтались на запястьях, цепь их была напрочь разорвана. Порван был и ремень, которым были стянуты ноги. Непонятно было, как ушлый хлопец умудрился бесшумно проделать все это, но факт оставался фактом. Дело тухло и разваливалось на глазах.

– Так-так, – произнес Демид. – Грабеж со взломом. Светляка лепим? С каких это пор крысятники за медвежатников работают?

Лось уставился на Демида и молча дергал из кармана пистолет, зацепившийся за какую-то дурацкую нитку.

– Нет, ребятки, этот сейф вам не по зубам, – сообщил Дема. – Лось, а ты бодни его рогами – может, получится?

Лось наконец-то выдернул свою пушку, с треском разодрав карман. Дуло уставилось в лоб Демиду и тот посмотрел на пистолет с интересом и сочувствием.

– Ого, какие игрушки у нас есть! Что ж ты кобуру не завел, а, Лось? Вот и штаники порвал новые. Отдай лучше этот дырокол Сиварю, он будет твоим почетным оруженосцем.

– С-сука… – прохрипел Лось. – Что ты лыбишься? Я ж пришью тебя на месте…

– Ну, давай, – издевательски улыбнулся Демид. – Стреляй, гад! А то Крот узнает про твою самодеятельность, бо-бо будет. Ну, жми курок-то!

Лось панически дернулся. Фраер-то деловой, набушмаченный! И их имена знает, и Крота. Вот непруха!!! Он прицелился, стараясь унять дрожь в руках, и попытался нажать на спусковой крючок. Но палец застыл, словно замороженный, и не подчинялся. Лось заскрипел зубами, скривился в отчаянном усилии, но ничего у него не вышло. Словно в замедленном кино, он увидел, как рука его разжимается и пистолет падает на пол. Мокрый взъерошенный Сиварь, до этого беззвучно стывший в углу, вдруг бросился к пистолету, но между его пальцами и вороненым металлом проскочила синяя молния. Сивый с криком отдернул обожженную руку, запахло паленым.

– Нет, господа грабители, пушку эту теперь не мацайте. Она пойдет в качестве вещдока. Или у вас есть свои соображения?

– Ты кто такой? – выдавил из себя Лось. – Ты что – свой? Или рогатик?

– Раньше надо было узнавать, кто я такой. Тогда бы не стали лезть дуром в эту квартиру. Все, Лось, кончилось твое счастье. Думаешь, с Макарычем вывернулся, и дальше удастся крысятничать?

Лось перепугался окончательно. Откуда этот парень мог узнать обо его всех темных делишках?

Он понятия не имел, что Демид читает его мысли. А узнал бы – не поверил.

– Слушай, хозяин, ты уж извини, что так вышло. – Лось лихорадочно подбирал в уме подходящие слова. – Наводку неверную дали, ну мы там разберемся. Не в падлу, ей-богу… Хозяин, ну, замнем дело? Капуста – с меня.

Лось пошебуршил в кармане и достал несколько крупных купюр. Глазки его заискивающе бегали, смятые деньги в руке дрожали.

– Нет, деньги мне не нужны. У меня их вон сколько, – Дема кивнул на сейф. – На жизнь хватит, ребята. Давайте-ка лучше поговорим по душам. Садитесь, будьте как дома.

Лось пытался промычать что-то, но ноги сами понесли его к дивану. Сиварь плюхнулся рядом. Лось чувствовал в голове усиливающийся шум – словно в мозг поместили маленький мотор, вибрирующий мелкой дрожью. Уши его заложило, во рту пересохло. Перед глазами все плыло, и он никак не мог вспомнить, как он здесь оказался и что делает.

Демид рассматривал парализованных бандитов. Просто сидел и смотрел. Ему было приятно сидеть просто так и ничего не делать. Сидеть и ничего не делать, и знать, что снова остался жив. Мало приятного подставлять свою физиономию под чугунный кулак, рвать цепь наручников, превозмогая боль, гипнотизировать бандита взглядом, не зная, получится ли – а вдруг не получится – и пуля расколет твою башку, как арбуз… "Сидят, головорезы затруханные… На кой черт они мне понадобились? Может, перевоспитать их? Превратиться в Макаренко, устроить здесь образцовую коммуну. Как было бы хорошо – подверг уголовника гипнозу, внушил ему десять заповедей, и превратился он в агнца божьего. Вот они проходят рядами перед взором исправляющего и выходят здоровыми, счастливыми, воспитанными, полноценными членами общества. Идиллия!"

Строгальный станок для мозгов. Фрезерный станок для мозгов. «ПРОМЫВКА МОЗГОВ И ШЛИФОВКА ИЗВИЛИН. КОРОБОВ, АН-ТИРИТА И КОМПАНИЯ». Уничтожим всех уродов. Всех проституток, наркоманов, гомиков и гномиков. Да здравствует социальная полноценность! Наше дерьмо – самое душистое дерьмо в мире!

"Не хочу, – подумал Демид. – Не хочу ничего. Не хочу быть филантропом вселенского масштаба. Не хочу выигрывать в лотерею. Не хочу заглядывать в себя и выглядывать из себя. Не хочу вылезать из своей раковины и отбиваться клешнями от зубастых. Хочу лежать на диване и читать "Путешествие на запад". Хочу сажать капусту, строгать доски и вышивать крестиком. Хочу быть забытым и никому не нужным".

Он начинал понимать, почему Алексей вел себя скрытно, и не пытался облагодетельствовать все человечество.

* * *

– Демид, – сказала Лека. – Я не совсем понимаю, к чему вся эта история с Сиварем и Лосем? Ты же сам говорил – ничего в твоей жизни не происходит просто так. А тут – ни начала, ни конца. Ну, вырубил ты их, ну, загипнотизировал? И что из этого последовало?

– Последовало то, что я нашел тебя. – Демид наклонил голову и внимательно посмотрел на девушку. – Эта пара идиотов находилась в такой прострации, что я понял – если я не осуществлю их транспортировку, они так и останутся сидеть у меня на диване и хлопать глазами. Поэтому я оттащил их вниз, посадил в их собственную машину, а сам сел за руль. Ехать в штаб-квартиру Крота мне почему-то не хотелось – слишком много неприятных воспоминаний связано с этим домом. Поэтому я направился в кафе Крота. Да-да, в то самое кафе. Самого хозяина я не застал. Зато я встретил там одну девчонку – тощую и взъерошенную, как дикая кошка. Она была под жутким кайфом. Была накачана наркотиками так, что зрачки у нее были шириной с чайное блюдце. Она дико веселилась, когда я выволакивал моих придурков из машины и усаживал их за столики, а они все норовили свалиться на пол, как мешки с дерьмом. Вот, пожалуй и все. Когда я увидел эту бабенку, то пришел в ужас. Я знал, что она – та самая, которой предстоит стать моей ученицей. Я знал это! Тогда я вернулся домой и сказал себе, что мир не сошелся клином на ней одной. Подыщу себе что-нибудь получше! Но прошло два месяца, я вернулся в это кафе, вытащил за шиворот эту девчонку и принялся ее перевоспитывать. В жизни не занимался более нудным занятием!

– Совершенно не помню, как ты привез Лося и Сивого, – сказала Лека.

– Еще бы… – Демид улыбнулся.

– А в лотерею ты больше не выигрывал?

– Нет. Для такого человека, как я, существуют сотни менее идиотских способов заработать деньги.

– Какие?

– Сама увидишь.

ГЛАВА 13.

Демид не находил успокоения. Он выглядел уравновешенно, но глаза его цепко перехватывали каждый взгляд. Каждый человек, попадающий в его поле зрения, изучался с ног до головы. Демид бесцеремонно зондировал сознание любого, кто вызывал у него интерес, и люди чувствовали себя отвратительно в его присутствии.

Лека решила посетить вечеринку, которую устраивали ее друзья. Она надеялась, что это отвлечет Демида от постоянной охоты неизвестно на кого. К ее удивлению, Демид согласился.

Первые полчаса Дема мрачно сидел на диване, прощупывая мысли окружающих. Но затем, когда вдоволь налазился по чужим мозгам и убедился, что потенциальных врагов в компании не наблюдается, позволил себе расслабиться и стать милым и общительным. У Леки глаза на лоб полезли – Демида словно подменили. Старые друзья Демы уверяли, что он может поставить на уши любую компанию, но ей верилось в это с трудом. Теперь она в этом убедилась.

Демид раскочегаривался шаг за шагом. Сперва он нежно ворковал с Динкой, подружкой Леки, поглаживая ее коленки, обтянутые черной блестящей лайкрой. Затем станцевал с Диной танго, озирая окрестности столь томным взглядом, что Лека готова была умереть от ревности. Танцевал Демид здорово. Когда Дина дошла до точки кипения, Дема неожиданно оставил ее в покое (Лека прекрасно знала, почему) и втянулся на кухне в теоретический разговор о вреде кофе. Дема встал на сторону противников его употребления и всерьез начал утверждать, что даже маленькая чашечка сего ядовитого напитка вызывает у него бешеное сердцебиение. Для доказательства он выпил чашку кофе, а затем дал всем желающим пощупать свой пульс. На самом деле, пульс Коробова был не менее двухсот, а некоторые насчитали даже триста ударов в минуту. В компании нашелся некий студент мединститута, который в волнении утверждал, что такого пульса быть не может, что у Демида имеет место фибрилляция желудочков и следует немедленно вызывать реанимацию. Дема же заявил, что фибрилляция тут не при чем, а во всем виноват кофе. В качестве аргумента он употребил еще чашку и довел свой пульс до трехсот пятидесяти. Выглядел при этом Дема замечательно, в отличие от студента-медика, который от расстройства напился, как свинья.

После этого все ходили за Демидом толпой, смотрели на него с открытыми ртами и ждали, какую хохму еще он отмочит. Дема умудрился на спор проткнуть жестяную тарелку тремя пальцами, оставив при этом три аккуратные дырки. Потом отжался на одной руке сорок раз. Повышенное внимание окружающих не шло на пользу Демиду – он приходил во взвинченное, возбужденное состояние, без конца сыпал шутками, становившимися все более тупыми. Лека прописала бы ему сейчас хорошую порцию одиночества, но он не обращал внимания на ее намеки. К ее удивлению, люди, кружившиеся вокруг Демида, не замечали неестественности ситуации. Все это напоминало сеанс гипноза. Завораживающая сила вырывалась из Демида как пар из пробитой трубы, и заставляла людей терять контроль над собой. Лека не знала – специально ли делал это Демид, или это было признаком его болезненного состояния? В конце концов Дема отмочил и вовсе дурацкую штуку, оставив всех без выпивки.

На вопрос, почему Демид не пьет ни капли, он ответил, что очень даже пьет, что может перепить любого человека на свете, и берется сделать это прямо сейчас. После чего под гробовое молчание осушил оставшиеся пять бутылок водки из горлышка за несколько минут. Лека пришла в ужас. Она знала, что спиртное для Демида – такое же табу, как и секс. Впрочем, ничего не случилось. Лека не знала, куда делся алкоголь, который Демид влил себе в глотку – сразу расщепился в его организме на составляющие вещества или переправился куда-нибудь в другое место. Лека представила, как в ванной из воздуха материализуется водочная струйка и с бульканьем исчезает в отверстии раковины. Демид, похоже, и сам не знал, куда делось все то, что он проглотил. Алкоголем от него не пахло, он сидел помрачневший и настороженный.

Все словно очнулись от сна и недоуменно переглядывались – что с ними случилось? К тому же оказалось, что пить больше нечего. Настроение упало и все начали расходиться по домам, кроме студента-медика, который спал мертвецким сном в кухне, сидя на табуретке и уткнувшись носом в цветочный горшок.

– Дем, ну что такое на тебя находит? – спросила Лека.

Они шли по ночной улице. Снег мягко опускался на город, снежинки блестели синими гранями в свете фонарей и таяли, оставляя на лице мокрые слезинки. Всего неделя оставалась до Нового Года. Лека очень любила этот праздник – такой домашний, пушистый, пахнущий елкой и мандаринами. Она вспомнила, что в три последних раза празднование Нового Года превращалось в безобразные попойки, с мордобитиями и пьяными разборками. Она вздохнула и прижалась к Демиду. Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Не знаю, Лека. Мне трудно находиться в местах, где много людей. Раньше было еще хуже, сейчас я как-то научился с этим справляться. И все равно – меня тошнит, когда я начинаю воспринимать чужие мысли. Они лезут в меня без спроса со всех сторон. Ну как, например, я могу нормально танцевать с какой-нибудь девушкой, да с той же твоей Динкой, если понимаю все, о чем она сейчас думает? Разговаривает, например, о кино, а сама мысленно залезает мне рукой в штаны…

– Ну и что? Разве тебе это не нравится? Остался бы с Динкой, она от тебя в восторге. Разве плохая девчонка?

– Ты лучше, – Демид провел пальцами по щеке девушки. – И что толку? Ты очень мне нравишься, Лека, я любуюсь тобой. И все равно не хочу тебя. Может быть, я уже и не человек вовсе? Снаружи еще похож на мужика, а внутри уже все перестроилось, отсохло за ненадобностью?

– Нет, ты человек, – сказала Лека. – Правда, правда. Я это чувствую. Странный мой милый человек.

– А ты-то что мучаешься? Столько парней вокруг тебя увивается. Найди себе кого-нибудь.

– Перестань толкать меня в чужую постель! – крикнула Лека. – В конце концов, это уже не смешно. Ты что, думаешь, у меня все на сексе завязано, что я без него жить не могу? Да если б так было, я бы давно разрешила эту проблему. Для меня гораздо важнее быть с тобой, Демид, видеть тебя каждый день. Знаю, ты не любишь этих телячьих нежностей. Но я не могу представить, что буду спать с кем-то другим, удовлетворять свои желания, а потом возвращаться к тебе. Тебе будет больно. Да-да, не притворяйся, что тебе все безразлично! Я могу прочитать твои мысли, теперь у меня это стало получаться. Поэтому я буду только с тобой, или уйду совсем.

– Овен, типичный овен, – произнес Дема. – Барашек бодливый. Ты ведь в апреле родилась?

– Ага. Слушай, Дем, а может, тебе к психотерапевту обратиться?

– Скажи уж сразу – к психиатру. И что же я ему скажу? Голоса в голове замучили? На женщин не тянет? Вспомни, как я вылечил тебя, Ленка. Какой психиатр смог бы так? И себя я мог бы исцелить не хуже, если бы была болезнь. Но ее нет, нет!

– А что же есть? Что тебя мучает, Демид?

– Неопределенность. Я как марионетка на ниточках – подвешен между прошлым и будущим, болтаюсь и дергаюсь, и мучаюсь от безделья. Я прекрасно знаю, каким я был, помню, кажется, каждую минуту своей прошлой жизни. Иногда я ловлю себя на том, что часами сижу, погрузившись в воспоминания. Но все это ушло – таким я уже никогда не буду. Будущее? Я догадываюсь, что мне предстоит, и знаю, что эта жизнь не будет легкой, но это будет в сотню раз лучше, чем теперешнее тягостное безделье. Я завис в этом переходном состоянии, и мне страшно – а вдруг оно так и протянется всю жизнь? Я жду, и не могу дождаться.

– Чего ты ждешь?

– Может быть, какого-то знака, взгляда с небес? Бог его знает. Ты же видишь – я не сижу, сложа руки. Я ищу. Но пока не нахожу.

– У тебя есть какой-то враг?

– Враг? Может быть, и так. Одного своего врага я знал… Я убил его собственными руками. А сейчас лишь догадываюсь, что существует какое-то зло, которому мне нужно противостоять. Хотя это как-то слишком неконкретно. Что за зло еще такое? Черт его знает…

– Убил? Ты убил человека? И как ты можешь жить после этого? Кошмары тебя не мучают?

– Если бы не убил, жизнь была бы гораздо хуже любого кошмара. Да и не могу я назвать его человеком. Не человек это был.

– А кто же?

– Ну как тебе сказать… Так, волк в человеческой шкуре. А может, и что-нибудь еще хуже.

– Ну вот, сказочник Демид опять заговорил загадками. Слушай, ты ведь все врешь? Или ты в самом деле веришь в эту фанаберию, которую несешь? Я живу с тобой уже сто лет, и до сих пор не знаю, что ты из себя представляешь.

– Я же все тебе объяснял, Лен.

– Эта чушь про таинственную организацию? Извини, я не могу заставить себя поверить в это. Вначале все было загадочно и романтично… Но знаешь, очень трудно жить так – без цели, не понимая, для чего ты существуешь. Выкладываться из последних сил, готовиться к чему-то, что может оказаться просто бредовой идеей ненормального человека. Прости.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – Демид горько усмехнулся. – Ну конечно, так все и есть. Сдвинулся я по фазе, начитался дурной фантастики, вообразил себя суперменом и спасителем человечества. Мучаю бедную девчонку, заставляю ее бегать кроссы и притворяться, что она мне верит. А главное – играю в игру, правил которой не знаю сам.

– Дем, не трави себя, – сказала Лека. – Кто бы сомневался, что ты – необычный человек. Ты волшебник, ты можешь вытворять такие вещи, что глаза лезут на лоб. А я, глупая, уже привыкла к этому. Может быть, в этом все дело. Знаешь, человек привыкает ко всему, даже самому сверхъестественному. Если бы у тебя пропали все твои способности, если бы ты сказал: все, Лека, теперь я обычный парень, а ты – обычная девчонка, не медиум, не боец невидимого фронта, и поэтому хватит болтаться без дела, устраивайся на работу, – я бы была счастлива до слез. Да, я понимаю, что тебя уже не переделаешь. Оставайся волшебником, Дема, только делай что-нибудь! Лечи детишек, сделай вакцину от СПИДа, ищи пропавших людей. Да мало ли что ты можешь делать! А ты сжигаешь себя, запер себя в клетке, навешал на себя кучу комплексов и ждешь, когда кто-нибудь протянет тебе руку, чтоб тут же с негодованием ее отвергнуть – это не то, фигня это полная. Демка, плюнь на все, живи, как человек!

– Леночка, умничкаа моя. – Демид поцеловал девушку в холодную щеку. – Как же ты изменилась! Умнеешь прямо на глазах. Кстати, это ты исчеркала всю мою книжку по психоанализу карандашом?

– Ну, я. Что, ругать будешь?

– Да нет, читай. Только не надо писать на полях ремарки типа: "А это – про тебя, придурок мой ненаглядный!" Я и сам хорошо знаю, что из себя представляю.

– Угу, – Лека лукаво опустила глаза.

– Знаешь, Лека… Все, чего я хочу – остаться просто человеком. Очень хочу, правда. Но у меня не получается. Я понимаю твое разочарование. Ты привыкла к моим фокусам, тебе хочется чего-то нового. Вспомни, как Иисус постоянно совершал чудеса – толпа ходила за ним и требовала, чтобы он снова и снова исцелял калек, сотворял вино и пищу, предрекал будущее и так далее. Я хорошо понимаю его…

Демид представил себе Иисуса – стройного молодого человека с длинными волосами, разлетающимися по ветру, со спокойным взглядом, мудрой и горькой улыбкой. Как он хотел, чтобы люди просто верили ему – верили без фокусов и чудес, просто потому, что нельзя не поверить. Верили в то, что можно жить без зла в сердце, без черной зависти к ближнему своему. Кем был этот иудей из Назарета? Большую часть жизни он был простым человеком, плотником, и вдруг его жизнь круто переменилась. Он бросил все, чтобы попытаться изменить мир к лучшему. Он умер с верой, что после его смерти человечество начнет медленное восхождение к добру и справедливости. Но прошло более тысячи лет, прежде чем христианство начало приносить добрые плоды, смягчая умы и нравы людей. А сколько людей было погублено, сожжено на кострах, замучено в подвалах инквизиции, брошено с выколотыми глазами на съедение шакалам в крестовых походах… И все – именем Христовым. Добро и зло тесно смешались в истории, совокупляясь в неразделимое целое. Не задача ли, достойная Бога – попытаться развести их, отделяя зерна от плевел, козлов от агнцев? Сможет ли справиться с ней Демид? Стоит ли ему, пару месяцев засидевшемуся в своей квартире, искушать судьбу, подстегивая ее хлыстом? Может быть, теперешнее его состояние и есть истинное благо, а тревожное и беспокойное будущее окажется кромешным адом?

Демид вдруг понял, что знака, откровения о своей грядущей судьбе, осталось ждать недолго. Сердце его забилось сильными толчками, и он с наслаждением вдохнул холодный воздух.

– Что, сравниваешь себя с Иисусом? – иронически заметила Лека. – Лестное сравнение, хотя и нескромное. Тоже, между прочим, козерог был, как и ты. Старался избегать конфликтов, был сдержан в эмоциях. Но дело свое делал с упрямой, железной настойчивостью. И добился-таки…

– Что его распяли, – закончил мысль Демид. – Мне кажется, в ближайшие дни наша жизнь переменится. И через неделю ты будешь вспоминать теперешние спокойные денечки с ностальгией. А если ничего не произойдет, можешь запихнуть меня в сумасшедший дом. На соседнюю с Наполеоном койку. Хорошо?

– Хорошо, – Лека закусила губу. – Знаешь, у меня тоже появилось предчувствие. Завтра произойдет какая-то гадость, которой ты будешь очень рад.

* * *

На следующий день равновесие, установившееся в жизни Леки, лопнуло, как мыльный пузырь. Демид с воплями ворвался в квартиру, размахивая пачкой газет. Он едва не сбил с ног Леку, открывшую ему дверь. Никогда Лека не видела Демида в таком возбужденном состоянии. Он был похож на собаку, взявшую след – глаза его горели серым огнем, ноздри трепетали, хвост вытянулся в струнку. Леке захотелось окатить его ведром холодной воды, чтобы привести в чувство.

– Слушай, Дем, хватит орать, а? Скажи по человечески, что случилось. Еще десять миллионов в лотерею выиграл?

– Вот! – Дема шваркнул газеты на стол. – Вот оно! Читай.

Все газеты были местными, нижегородскими. И на всех первых страницах чернели заголовки: "МАНЬЯК ЕЩЕ НЕ ПОЙМАН", "С КЛЕЙМОМ И КИНЖАЛОМ", "ПАНИКА В ГОРОДЕ – ПОДРОСТКИ БОЯТСЯ ВЫХОДИТЬ НА УЛИЦУ", "ОН КЛЕЙМИТ СВОИ ЖЕРТВЫ, КАК ТАБУНЩИК ЛОШАДЕЙ!"

Лека хмыкнула и погрузилась в чтение.

"Еще одна жертва обнаружена в лесу вчера вечером. Характерные детали показывают – это снова дело рук преступника, которого следователи нашего города окрестили "Табунщиком". Мы уже не раз писали о нем, и теперь предлагаем вашему вниманию интервью со старшим следователем ГОВД С.В. Борисовым. Будем надеяться, оно внесет некоторую ясность в умы жителей города.

– Сергей Валерьянович, уже целый месяц неизвестный маньяк наводит ужас на наших горожан. Хотелось бы знать, что делается в этой связи нашими правоохранительными органами?

– Похоже, что мы имеем дело с субъектом, страдающим патологическими сексуальными наклонностями, с тенденцией к оккультным обрядам. Случай очень необычный: ни одна жертва не была изнасилована, и избиение имело место только при активном сопротивлении преступнику. Но каждый из пострадавших лишился безымянного пальца на левой руке.

– Сергей Валерьянович, вы забыли упомянуть об одной подробности – пальцы у пострадавших были откушены!

– Я вижу, что вы достаточно осведомлены в этом вопросе. Но прошу учесть – все это является материалами следствия, и до окончательного проведения следственных мероприятий мы не имеем права говорить о подробностях. Поверьте мне, несмотря на кажущуюся экстраординарность этих преступлений, в целом они не выходят за рамки дел, с которыми ежедневно сталкивается УВД нашего города. К тому же, для помощи в расследовании привлечены лучшие специалисты и консультанты – в том числе профессор П., известный специалист в области обрядовых и оккультных явлений.

– Вам не кажется, что вы преуменьшаете опасность, слишком хладнокровно относитесь к тому, что на свободе бродит садист-маньяк?

– Опасность, конечно, существует, но я хотел бы категорически предостеречь наших граждан от паники. Почерк преступлений настолько характерен, что я думаю – в ближайшее время личность пресловутого "Табунщика" будет выявлена. Ни одно противоправное деяние в нашем государстве не должно остаться безнаказанным, тем более, если речь идет о жизни и здоровье наших детей.

– Вашей уверенности можно позавидовать. И все же – почему "Табунщик"? Не слишком ли романтичное имя для преступника?

– Конечно, никто не думал о романтике… Дело в том, что каждый из пострадавших имеет на левой половине грудной клетки характерный знак, нанесенный при помощи разогретого металлического предмета, типа клейма. Трудно сказать, с какой целью это сделано, но это действительно напоминает табунщиков, когда они метят раскаленным клеймом принадлежащих им лошадей.

– А мне кажется, что это больше напоминает то, как рабовладельцы клеймили своих рабов…"

Далее в заметке сообщалось, что корреспонденту удалось сделать фотографию клейма, выжженного на коже пострадавшего. Леку передернуло – с мутного, отретушированного снимка на нее ослабилась волчья физиономия. В оскале ее острых, торчащих в разные стороны зубов было что-то дьявольское.

– Ужасно, – сказала Лека. – Он просто шизик, этот маньяк. Отлавливать надо таких ублюдков и расстреливать.

– Не знаю, как насчет расстрела, но ловить его придется нам с тобой. – Демид сидел в кресле и сверлил Леку взглядом.

– Дем, не пялься на меня так, а то дырку прожжешь. Почему ты решил, что это наше с тобой дело?

– Почему? Посмотри на фотографию. Видела когда-нибудь такое?

– Нет. Фу, монстр какой! Волк, наверное?

– Да нет, не простой волк. Мне уже приходилось встречаться с такой мордой. Это вурдалак.

– Да что ты? Вурдалак – это летучая мышь такая, вампир. – Лека перевела дыхание. – Дем, ты меня пугаешь. Не хочу я никаких вампиров, они только в кино бывают. Ты ведь шутишь?

– Не знаю, как насчет вампиров – лично не встречал. Но вурдалак – именно волк. Волколак, по другому. Волк-оборотень. И это хуже любого вампира. Одну такую мразь я задушил. Не скажу, что это было просто.

– Откуда ты его взял?

– Профессия у меня такая – охотник на вурдалаков. Ты, кажется, хотела знать, кто я такой? Вот, пожалуйста.

Лека съежилась, ей стало зябко и неуютно. Она не сомневалась, что все, что говорит Демид – правда. Она уже привыкла считать Демида добрым волшебником, немного не от мира сего, но в целом вполне безобидным. Она видела, как тщательно Демид старается избегать любого конфликта, как неохотно он реагирует на события окружающей жизни. И вот – на тебе! Демид собирается охотиться на бешеную мразь, которая и на человека-то не похожа.

– Ну что, теперь ты счастлив, Демид? – спросила она грустно.

– Счастлив? – брови Демида озадаченно сошлись на переносице. – Не знаю, я не в ладах с этой категорией. Но, во всяком случае, я чувствую, что сейчас больше соответствую своему предназначению. – Он рубанул ребром ладони по стулу и тот испуганно забился в угол. – Вот когда отрублю башку этой образине, тогда, наверно, буду совсем счастлив. Что, испугалась? Это тебе не в спортзале драться. Ладно, не робей. Прорвемся.

– Дем, так что мы, в милицию пойдем?

– Это еще зачем?

– Ну как зачем? Надо узнать, какие приметы, как искать этого Табунщика.

– Ты что, голубушка, вчера на свет родилась? Какая милиция? Им ни в жисть не поймать этого гада, что бы там ни говорили. Вспомни, сколько лет Чикатило ловили. И взяли ведь его один раз, потом снова отпустили. А он все-таки был человеком, хотя бы номинально… Можешь считать, что мы получили спецзадание от нашей таинственной Организации. Хватит жрать и спать! Трублю общий сбор.

– Господи, ну хоть теперь-то будь посерьезнее. Куда пойдем?

– К профессору П. Он же – Подольский Виктор Сергеевич. Думаю, он расскажет нам больше, чем мент-начальник в газетке. Вся суть – в тех самых подробностях, о которых стеснительно умолчали.

– Так он тебе все и расскажет!

– Расскажет как миленький. Когда-то я бывал у него в гостях и при этом слегка расстроил. Но теперь, думаю, он будет рад меня видеть.

ГЛАВА 14.

На этот раз дверь профессора Подольского не распахнулась так гостеприимно и беззаботно. Забаррикадировался профессор основательно: металлическая дверь четвертого класса, никелированные скважины мощных замков. Имелась и центральная сигнализация – Дема отметил это опытным взглядом. "Да, пришипился старичок, – подумал он, – и есть из-за чего. Может быть, он один из немногих в городе, кто догадывается, какая погань пришла в наш город".

Долгое покашливание и шарканье за дверью показались Леке бесконечными. Наконец, стекло глазка замутнилось и старческий голос произнес:

– Демид, это вы?

– Да, Виктор Сергеевич, это я. Открывайте, не бойтесь.

Между косяком и дверью осторожно образовалась темная щель, дверь открылась, и Лека с Демидом оказались в коридоре.

– Здравствуйте, Демид! – Сухой старичок с кустистыми бровями обеими руками тряс руку Демида. – Я верил, что вы появитесь, я так ждал вас! Боже мой, какая беда пришла к нам… Я пытался разыскать вас через Костю, но, вы знаете, он сменил место жительства. Он больше не живет…

– Я знаю, – сказал Демид неожиданно мягким голосом. – Виктор Сергеевич, милый, успокойтесь, пожалуйста. Я пришел, и значит, все не так уж плохо.

– Надежда умирает последней, – профессор улыбнулся грустно и измученно. – Вы, как всегда, в обществе очередной очаровательной девушки? – Лека бросила на Демида ревнивый взгляд. – А как поживает… э-э… Яна?

– Надеюсь, что хорошо. Она уехала. Познакомьтесь, это Лена, мой помощник.

– Очень приятно, – старичок расшаркался.

Со времени последней встречи он сильно сдал. Не было в нем больше былой уверенности и оптимизма. Растерянный и постаревший, Подольский выглядел так, словно мир перевернулся под его ногами. Профессор провел Демида и Леку в свой кабинет, задернул шторы и долго глядел на улицу сквозь щель между занавесями. Потом опустился в кресло и устало посмотрел на гостей.

– Боюсь. Знаете ли, ужасно боюсь. Я всегда верил в торжество разума – в то, что человек, с его способностями управлять движущими силами общества и природы, может справиться с любыми трудностями. И вот на старости лет мне, ученому сухарю, буквоеду, оторванному от жизни, приходится пересматривать всю систему мировоззрения, более того – мироощущения. А это уже не так-то просто в мои годы! Что ж поделаешь – явления, с которыми нам пришлось столкнуться, нельзя объяснить при помощи привычного материалистического метода. Как бы хотелось сохранить беспристрастную объективность, выискать физическую природу любого феномена! Но прежние понятия рассыпаются, превращаются в сухую, безжизненную догму, ибо мир, из которого пришло к нам это зловещее существо, очевидно, подчиняется другим, нечеловеческим и нематериальным законам.

– Вы говорите о Табунщике? – влезла в разговор Лека. – Уголовный розыск обратился к вам, как к консультанту?

– Обратился? Честно говоря, я сам пришел к ним. Но что из того? Кому в нашей милиции нужны излияния старого, выжившего из ума специалиста по истории, несущего ахинею о сатанизме и чернокнижных обрядах? Пожалуй, я навредил лишь самому себе – вот, упомянули обо мне в печати и теперь я беззащитен перед этим маньяком, как ребенок. Видите, и семью в безопасное место отправил. А сам я… Что ж, мне уже терять нечего. Не хочется бежать, как крысе с тонущего корабля. К тому же, я надеялся, что сюда придете вы, Демид. Что поддержите меня морально.

– Спасибо, Виктор Сергеевич. – Лека снова подивилась теплоте и уважению в голосе Демида. – Побольше бы таких людей, как вы. Спасибо.

– Демид, – профессор пристально посмотрел собеседнику в глаза, – помните, вы хотели… ну, мягко выражаясь, расправиться с неким колдуном. Удалось вам сделать это?

– Да.

– Это вы убили Агея? – голос старика дрогнул.

– Да. – Ученый старичок, оказывается, знал много, гораздо больше, чем бы того хотелось Демиду.

– Значит… Значит вы – Защитник? – последнее слово профессор произнес шепотом, недоверчиво оглянувшись на девушку. Лека уже приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, но Демид приложил палец к губам и она решила оставить любопытство до лучших времен. Демид минуту сидел молча, затем покачал головой:

– Да, пожалуй, можно сказать и так. Я – Защитник.

– О, Господи, все же ты есть на небесах, – зашептал старичок и неумело перекрестился. – Защитник Господень! – профессор попытался встать. – Боже, как я ошибался! Никогда не думал…

– Сядьте, Виктор Сергеевич, пожалуйста. Отложим пока эмоции и лишние слова. Дело слишком серьезно. Мне необходимо знать специфические подробности произошедших преступлений. Я думаю, вам они известны.

– Да, да, конечно, – Подольский достал из кармана пузырек с валидолом и сунул таблетку под язык. – Да, я вам все расскажу. Тринадцать детей. Пострадало тринадцать подростков – мальчиков и девочек. Интересная цифра, не правда ли? Она наводит меня на мысль о том, что Табунщик выполнил свою первоначальную миссию. Он заклеймил тринадцать жертв своим тавром, совершил свои отвратительные обряды. На этом он пока остановится. Конечно, его не поймают, и все потихоньку забудется. Но через некоторое время Табунщик непременно проявится снова – уже в новой, гораздо более страшной ипостаси.

– Виктор Сергеевич, подождите минутку. Вы пытаетесь дать свою трактовку событий. Мне же нужны факты. Голые факты.

– Хорошо, хорошо. Я понимаю.

– Какой был возраст пострадавших?

– Лет пятнадцать-шестнадцать. И все, знаете ли, вполне сформировавшиеся в половом отношении юноши и девушки. К тому же, имеющие достаточно крупное сложение. Кстати, все девушки были невинными и девственность их не пострадала.

– Уже не совсем дети, стало быть? Здоровенные парни-акселераты и крупные девицы. Неужели они не могли дать отпор?

– Ну да что вы, Дема, – замахал руками профессор. – По результатам криминалистической экспертизы, Табунщик – мужчина в возрасте 30-40 лет, атлетического сложения, рост его 190-195 сантиметров. Размер обуви – 44-45. Попробуй-ка справиться с таким гигантом! Кроме того, установлено, что в месте совершения насильственных обрядов находилось крупное животное – вероятно, огромная собака серой масти. На снегу обнаружено большое количество ее следов, на окружающих кустах – клочки шерсти. Я сам видел это. Вероятно, пальцы были откушены именно ею.

"Интересно, почему волколаки так сильно линяют? – подумал Демид. – Шкура так и лезет клочьями. Держу пари, что эта собачка и Табунщик – одна и та же личность. В разных, так сказать, воплощениях".

– А подробное описание этого верзилы есть? Что говорят подростки?

– Вы знаете, здесь имеет место странный феномен. Безусловно, жертвы были оглушены потрясением, свалившимся на их неокрепшие души. Кроме того, негодяй заставлял их употреблять какое-то наркотическое снадобье, вызывающее галлюцинации и заставляющее неадекватно воспринимать происходящее. И все же создается впечатление, что все они боготворят своего мучителя, всячески стараются его выгородить, путаются, не дают правдивых показаний. Впрочем, кое-что нам удалось узнать. Для этого пришлось прибегнуть к услугам профессионального гипнотизера. Правда, и здесь возникли трудности. Гипнотизер утверждал, что в сознании всех пострадавших имеется блокировка, не дающая возможности ввести их в гипнотическое состояние. Но одну девушку удалось расспросить достаточно тщательно. К сожалению, у меня нет видеозаписи, это было бы более наглядно. Сами понимаете, это материалы уголовного дела, выносу за пределы следственного помещения они не подлежат. Но я умудрился сделать одну копию.

Профессор отодвинул книгу на полке, извлек из глубины шкафа кассету и вставил ее в магнитофон. Сначала раздался треск и шорохи, а затем появились два голоса – спокойный, твердый баритон гипнотизера и хрипловатый, заторможенный голос девушки.

– Где вы познакомились с этим человеком?

– Не знаю…

– Отвечайте на поставленный вопрос, Марина.

– На концерте. Такая крутая команда была – "Сети Сатаны".

– Это был концерт популярной музыки?

– Металл… Крутая команда… "Сети Сатаны". Сокращенно – "ЭСЭС".

"Металлисты чертовы, – подумал Демид. – Играют детишки с дьяволом, а заодно и с нацизмом. Немудрено и допрыгаться".

– Он что, был музыкантом?

– Нет, мужик просто. Подошел, заговорил.

– Что он предложил вам?

– Не помню. Может, пива выпить? Я что-то выпила…

– Как вы оказались в лесу?

– Не помню. Совсем не помню.

– Ну хорошо. Представьте, что вы снова видите этого человека. Он стоит перед вами, он говорит с вами, он берет вас за руку. Как он выглядит?

– Он странный. Он меняется.

– Сейчас вы в лесу. Как он выглядит?

– У него лицо из двух разных половинок.

– Опишите его внешность, Марина!

– У него лицо разное. Как из двух половинок…

Профессор щелкнул переключателем и напряженная тишина повисла в воздухе. Старик откашлялся.

– Позвольте, я дам свое примечание к факту, отмеченному девушкой. Она утверждает, что две половины лица у преступника были разными. А вот как ученый Доймер описывал в 1832 году известного медиума Каспара Гаузера, страдающего "бешенством ума".

Профессор нацепил очки и начал читать, подслеповато вглядываясь в книгу:

– "Левая часть его лица поразительно непохожа была на правую. Она была как-то искривлена и изуродована; по ней быстро, словно молнии, проносились резкие подергивания. В этих подергиваниях заметное участие принимала вся левая часть тела, особенно плечо и рука. Стоило вызвать чем-нибудь его любопытство, как эти подергивания учащались…"

– И о чем это говорит? – не выдержала Лека.

– О том, что перед нами человек, испытывающий сильнейшее постороннее вмешательство. Вмешательство в сферы, руководящие его сознанием. Говоря средневековым языком, он одержим неким духом. А выражаясь более научно, его собственная личность сохраняется лишь в одном полушарии мозга. Другое же полушарие контролируется либо его вторым, маниакально измененным "Я", либо, если допустить самое оккультное толкование сего факта, находится во власти какой-то посторонней, могущественной психической силы.

– Это нам больше подходит, – кивнул головой Демид. – Еще что-нибудь есть?

– Да, слушайте дальше. – Профессор нажал кнопку и в комнате снова зазвучали голоса.

– Марина, ты в лесу. Что происходит с тобой?

– Он улыбается. Он говорит, что любит меня, что я должна стать его сестрой.

– Тебе страшно?

– Нет. Он хороший. Он такой красивый… Он сильный и добрый. Он дает мне гриб.

– Какой это гриб, Марина?

– Сухой гриб. С пятнышками.

– Это мухомор, Марина?

– Да.

– Ты съела мухомор?

– Да.

Демида передернуло.

"Мускариновое отравление. Грибочек сей тоже галлюциноген хоть куда. Удивительно, что девчонка выжила. Впрочем, сибирские шаманы лузгают мухоморы как семечки".

– Как ты себя почувствовала, после того, как съела гриб?

– Голова кружится… Видеть трудно. Потом – хорошо.

– Что он сделал с тобой?

– Он раздел меня. Потом посмотрел… туда. И увидел, что я еще девушка. Он сказал, что это правильно. Что я не должна ни с кем спать. Потому что половая жизнь – это неправильно, если он не разрешит.

– Видишь, – шепотом съязвила Лека, – весь в тебя.

– Заткнись, юмористка, – яростно прошипел Демид.

– Марина, – снова забасил гипнотизер, – сейчас зима, вы стоите раздетая на снегу. Вам не холодно?

– Нет. Тепло. Огонь внутри.

– Что он делает сейчас?

– Он повесил меня на дереве вверх ногами. Руки в стороны.

"Перевернутое распятие, – подумал Демид. – Знак черной мессы".

– Что он делает?

– Он убивает кошку и птицу. Голубя. Он разрезает их и достает изнутри кишки.

– Что он делает дальше?

– Он намазал меня.

– Чем?

– Кишками. Кровью.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Ты что, не понимаешь, что это должно быть отвратительно? – В голосе гипнотизера появилось раздражение. – Это очень плохой человек!

– Нет, это хорошо, он хороший.

– Он говорит что-нибудь?

– Он поет. Молится. Он костер зажег и дым делает из травы.

– Что он поет?

– Не знаю. Такого языка не бывает.

– Ты не знаешь языка, на котором он поет?

– Нет. Такого языка не бывает.

– А что он теперь делает?

– Он сварил мазь. И мажет меня. – В голосе девушки неожиданно появились чувственные нотки, она издала легкий стон. – Очень приятно…

– А потом?

– Все. Ничего нет. Темно.

– Марина, у тебя сильный ожог на груди, поврежден один палец на руке. Ты можешь сказать что-нибудь об этом?

– Нет.

– Ты не видела с ним собаку? Большую серую собаку?

– Нет… О, черт! Не надо! – Из магнитофона раздался звук падающего тела, испуганные возгласы. Девчоночий голос истошно завопил: "Нет, не надо! Нет! Мне больно! Я не хочу!", – и захлебнулся булькающим звуком.

Профессор нажал на кнопку.

– Это все. Дальше девушка неожиданно впала в крайне возбужденное состояние, близкое к эпилептическому. Врачам с трудом удалось прекратить припадок. В настоящее время она находится в психиатрической лечебнице. Впрочем, поправляется удивительно успешно.

– А остальные пострадавшие?

– Все дома, ведут обычный образ жизни. Особых отклонений у них не наблюдается, хотя, по-моему, не исключено тщательно скрываемое раздвоение личности.

– Вставай, проклятьем заклейменный, – мрачно произнес Демид. – Все, расползлась зараза.

– Что же будет с этими ребятишками? – горестно вздохнул профессор. – Вам что-нибудь понятно, Демид?

– Все понятно – думаю, так же, как и вам.

– Послушайте, это же нечестно! – Лека бросила умоляющий взгляд на Демида. – Всем все ясно. Одна только я сижу, как дура, и ничего не понимаю.

– Виктор Сергеевич, будьте добры, выскажите свое мнение, – попросил Демид.

– Я думаю, мы имеем дело с черным колдовством, – тихо сказал старик. – Как утверждает классическая европейская мистика, основной пункт колдовства есть вера в дьявола. Ибо чародейское искусство и заклинания, превращения и ночные бесчинства – все это мы встречаем еще в языческом мире, но только союз с дьяволом окончательно завершает специфическую природу колдовства. Сатанизм, как мистико-религиозное течение, появился в четырнадцатом-пятнадцатом веках. Ага, вот, кажется, нашел! – Подольский провел пальцем по строчке очередной книги. – Вот что говорит об этом исследователь Денкмар: "Субъективное представление зла получило объективный характер, и эта абстракция родила понятие Сатаны, как некоторой противоположности Христу. Так рядом с христианской церковью возникла лжецерковь Белиала, представлявшая из себя ужасную пародию первой. Тут происходит полнейшее слияние человека с принципами зла; это влияние сказывается в различных видениях, исполненных самого гнусного разврата…"

"Еще один ходячий цитатник, – подумал Демид. – Ну просто родной братец моего Теодора. Куча чужих слов и полное торжество стереотипов".

– Иными словами, Виктор Сергеевич, вы хотите сказать, что здесь имеет место типичные явления сатанизма, с присущим ему обрядом черной мессы?

– Да, да, именно так. А что скажете вы? – Профессор снял очки и посмотрел на Демида с интересом.

– К тому, что вы сказали, пожалуй, добавить нечего. Кроме того, что я совершенно не согласен со всем этим. Где же ваш общеисторический подход, которым вы так гордились? Еще недавно вы ругали религию, а теперь вдруг стали правоверным христианином.

Голова Подольского мотнулась, словно он получил пощечину, лицо его окаменело.

– Не обижайтесь, Виктор Сергеевич, – сказал Демид. – Вовсе не хочу вас обидеть. Я сам верю в Христа, это дает мне силу и надежду. Но здесь – особый случай. Сейчас нам нужно подняться над религией, над сатанизмом и христианством, вообще над человеческой сущностью. Не нужно основываться на описанных вами внешних признаках – корень проблемы лежит не в этой сфере. Не нужно классифицировать происходящие события и пытаться проанализировать их. Нужно лишь почувствовать и понять. Боюсь, что для обычного человека эта задача не подходит, каким бы сильным и умным он не был. Я не вполне уверен, что сам являюсь тем самым наделенным особой силой субъектом, которому по силам справиться со всем этим, извиняюсь, дерьмом. Но все же надеюсь на это. Ибо ничего лучшего предложить не могу.

Лека разочарованно вздохнула. Как всегда, после туманной и непонятной речи Демида все не прояснилось, а лишь запуталось еще больше. Как ни странно, старичок-профессор, кажется, понял все прекрасно. Он печально кивал в такт словам Демида. Одна только бедная Лека оставалась в неведении. Обидно было все это, до слез обидно.

Когда гости собрались покинуть профессора и Лека уже выскочила в коридор, Подольский придержал Дему за рукав.

– Демид, будьте осторожны, прошу вас.

– Виктор Сергеевич, уезжайте отсюда, – негромко сказал Демид. – Пересидите где-нибудь, пока я разберусь с этим подонком. Вы замечательный человек, и мне не хотелось бы, чтобы вас… Чтобы с вами что-то случилось.

– Нет, нет. В конце концов, если уж он обратит на меня внимание, то может найти где угодно. Но Бог есть, если существуют такие люди, как вы, Демид И буде мне суждено умереть – я уйду с именем Божьим на устах…

Дема обнял старика и поцеловал его в морщинистую щеку. Профессор закрыл глаза руками, громко всхлипнул и улыбнулся сквозь слезы.

– С Богом, Защитник! Удачи вам, Демид! Удачи во всем.

Демид молча кивнул головой.

ГЛАВА 15.

Свеча вспыхнула в темноте, язычок ее дрогнул и тускло осветил комнату. Человеку, сидевшему за большим дубовым столом, сегодня исполнилось тридцать три года. "Как и Христу, – подумал он. – Интересно, справился бы я сейчас с проповедником из Назарета? Открутил бы ему голову, как цыпленку, и весь миф о божественной сути разлетелся бы в пух и прах. Непонятно, почему так много сил пришлось приложить тогда, чтобы заставить замолчать словоохотливого иудея? – Мужчина встал, едва не задев головой закопченный потолок. С удовольствием посмотрел на себя в зеркало – высок, красив. И чертовски соблазнителен. – Да, я вполне мог бы выступить в роли Антихриста, если бы верил в эту небылицу. Впрочем, ведь верил еще совсем недавно…"

На столе лежал конверт. Человек протянул к нему руку и вскрыл длинным ногтем. С ногтями в последнее время сладу не было – они стали острыми и кривыми, на собачий манер. Волосы на лице и на теле тоже вели себя как-то не по-человечески – росли, словно подстегнутые ведром мужских гормонов. Бриться приходилось по три раза в день.

Из конверта на стол вывалился пентакль – перевернутая пентаграмма, вытисненная на кусочке кожи. "Брат наш Теогнез, — гласило послание,– отсутствие твое на собраниях Черного Ордена вызывает у нас печаль и сомнения. Что может служить причиной столь откровенного пренебрежения сообществом нашим? Помни: Сатана, наставник и покровитель наш, добр и справедлив, но беспощаден к избранникам судьбы, единожды познавшим и отвергнувшим Закон Тьмы. Воздаст Он по заслугам каждому отступнику, неверующему и сомневающемуся. Да свершится высшая воля Князя Тьмы! "

Кожаный кружок растянулся и лопнул в пальцах мужчины. Он раздраженно бросил обрывки в стороны и скомкал листок бумаги. Недобрая усмешка исказила его лицо.

– Детишки! Фетишисты-романтики! Пугать меня вздумали… Их счастье, что они настолько жалки, что не заслуживают наказания. Словоблудие, идиотский, бессильный пафос! Думаю, Сатана посмеялся бы, увидев, какие чудачества вытворяют эти фигляры, прикрываясь его именем. – Человек представил себе Графа, верховного магистра ордена – тощего носатого старика, позера и любителя пиротехнических эффектов. – Граф – вошь против меня, но тщится изобразить справедливый гнев перед своими прихлебателями. Жалкий человечишка, жаждущий власти и удовольствий. Впрочем, это уже не имеет значения. Я дождался, дожил до этой ночи. Я умру сегодня. Перестану существовать в привычном для меня состоянии, но буду возрожден в новой силе, в новом величии, узнав ИМЯ. Ибо тринадцать ждут. Тринадцать псов отмечены и час настал.

Человек подошел к зеркалу и провел пальцем по его пыльной поверхности. В полумраке отразился высокий мужчина могучего сложения, с правильным, четко очерченным лицом, коротким носом, высоким чистым лбом – совсем не похожий на колдуна. Лишь недобрые глаза портили эту картину, черными угольями глядя из-под сросшихся бровей.

– Сатана… – задумчиво произнес человек. – Да, был некогда такой Дух, именем Санатон, посещал он землю в облике человеческом. Непонятно, почему именно его имя стало символом Князя Тьмы. Ведь были сотни и до, и после него. Был Баал-Зебул, Повелитель Мух, известный как Вельзьевул. Были Бель-Иал, Баал-Пеор, Ксохитекатль, Гинакшми… Нет им числа – в разных странах и эпохах. И последний – Гоор-Гота. И точно так же, как все они, Сатана в одночасье прекратил свое земное существование. Предназначенный жить в физическом теле вечно и повелевать страстями низших существ, именуемых людьми, Санатон был вышиблен из человеческого тела Духом Мятежным и изгнан обратно в Мир Тьмы. Что ему остается теперь? Следить из тьмы своего аморфного бестелесного состояния за тем, как точно также вышибают дух из последовавших за ним? Жалкий удел… Но теперь моя очередь. Я узнаю твое имя, Мятежник! Узнаю его обязательно – ибо только в нем сокрыт секрет твоей неувядающей силы. Слышишь, сукин сын, я сотру тебя в порошок! Тысячи лет ты не даешь нам покоя, но теперь этому придет конец. Я собираюсь удачно поохотиться. И добыча моя – ты!

В доме было дьявольски холодно, пол покрывал иней, но человек не чувствовал этого. Он говорил сам с собой, и облака пара вылетали у него изо рта, замутняя поверхность зеркала. Он провел по стеклу рукой, оставив пятипалый когтистый след.

"Как ты изменился, – подумал он. – Что это – мутация? Тело твое готовится к новой своей роли? Рад ли ты этому? Не страшно ли тебе расстаться с человеческой сущностью? Где они – твое прошлое, твои былые влюбленности и переживания? Твои неудовлетворенные амбиции и научные изыскания, так и не ставшие известными?"

– Нет ничего, с чем жалко было бы расстаться, – негромко произнес он, и не было горечи в этих словах. – Даже имени нет у меня – теперь я лишь Табунщик. Что ж, отличное прозвище. Те, кто прозвал меня так, не знали, в какой степени они были правы!

Когда же кончится тысяча лет, Сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их – как песок морский.

– Масштаб… – задумчиво произнес человек. – Вот чего не хватало Гоор-Готе – слабосильному выродку Агею. Подумать только, тысячи лет ждать своей очереди, чтобы лишь жалкие девять десятилетий попакостить в свое удовольствие, поэкспериментировать с животными-уродцами, пострелять в людишек из ружья, пошляться по разным странам. Гоор-Гота не успел набрать полную силу, даже не смог найти приличную замену для своего одряхлевшего тела. Позор для Духа – одно тело за всю земную фазу!

В глубине души Табунщика гнездилось подозрение: не относился ли Гоор-Гота к духам низшего разряда, сумевшим незаконно встать в Очередь. Впрочем, он не так много знал об устройстве Мира Тьмы, о коем поведал ему Хозяин, Имя которого неназываемо. В своих кратких посещениях Хозяин был немногословен: обещал, что как только Табунщик будет готов к великой миссии и душа его сольется с великим Духом Хозяина, он узнает все, что захочет. Табунщика еще терзали сомнения – сколь много останется от его собственной личности, не будет ли она полностью уничтожена Духом Тьмы? Но жажда бессмертия и безграничных возможностей давили в нем проявления человеческой слабости. Он ждал перевоплощения – и только в этом состоял смысл прожитых им лет.

Единственным, о чем стоило пожалеть в прежней, отмирающей жизни, были женщины. Полная асексуальность, навязанная ему Хозяином, все еще тяготила его, неудовлетворенность искала выхода, словно пар в перегретом котле. Табунщик плохо спал ночами, вспоминая человеческих самок, что приносили тепло в его жизнь – их нежную горячую кожу, запах взволнованного тела, страстный шепот у самого уха. Он вспомнил, как раздевал девушку – последнюю из тринадцати, отмеченных Знаком Волка. Ничто не шевельнулось в нем, когда она стояла на снегу обнаженная и босая – такая красивая в своей непорочной юности. Но тогда было легче – в те минуты он находился целиком во власти Духа. Теперь же сердце его застучало сильнее, а во рту пересохло. Табунщик облизнул губы. Что же, и с этой слабостью придется распрощаться – награда стократ воздаст ему за перенесенные лишения. В конце концов, Дух есть Дух, и пол его определяется только телом, в котором он пребывает. Стоит Табунщику погибнуть, и Дух вполне может переселиться в одну из помеченных Знаком девчонок, окажись она рядом. Хозяин основательно подготовил свое пришествие – Мятежник был где-то недалеко, и не стоило рисковать, надеясь лишь на одно человеческое тело – пусть даже наделенное такой физической силой и интеллектом, как у Табунщика.

Одиннадцать часов. Табунщик прекрасно ориентировался во времени, не глядя на часы. Час, всего лишь час оставался до пришествия. Последний час человеческой жизни. Будь она проклята! Именно он, Табунщик, оказался избранным Тьмой для сошествия очередного Великого Духа. Что это – везение? Табунщик верил, что избрание его не случайно. Слияние великого Духа и могучего тела, осененного выдающимся разумом, не может не привести к самому замечательному результату.

Он развел огонь под медным котлом, стоящим на треноге в центре комнаты. Черные деревянные стены, поросшие осклизлым лишайником, были увешаны пучками сухих растений, издающими дурманящее зловоние, мумифицированными трупами кошек, летучих мышей и ящериц. Вода в котле закипела, заполнив паром помещение. Голый Табунщик призраком передвигался в этом тумане, бормоча под нос: "…Sic, recipe[28]: внутренний жир кошки, настойка бешеной вишни, две унции щелочи, кровь черной жабы. А где Atropa Мandragora? [29] Ага, вот она! А теперь шерсть волка и Cuphronia Antiquorum[30] – растереть их в ступке". – Острый удушливый аромат поднимался из котла, рваные клочья пара выстраивались в причудливые фигуры. Огонь погас, лишь угли вспыхивали в темноте. Варево булькало все медленнее. Табунщик погрузил в горячую смесь обе руки и начал втирать зелье в кожу. Лицо его побелело, зрачки расширились и засветились во тьме красными точками. Движения человека становились все неувереннее, он передвигался по комнате, словно пьяный, роняя на пол все, что попадалось на пути и шаря во тьме руками. Наконец рука его наткнулась на что-то твердое. Он нащупал волчий череп, покрытый ошметками побуревшей шерсти и нежно прижал его к груди. Ноги колдуна подкосились, он повалился на колени и положил фетиш на пол перед собою. Бормотание стало громче, Табунщик запел песню на омерзительном языке, завывая и размахивая руками. Звуки, которые он издавал, становились все более нечленораздельными, превращаясь в собачье поскуливание. Человек упал на пол, тело его сотрясли конвульсии. Иней на досках плавился, превращаясь в черные дымящиеся лужицы.

Дом содрогнулся всем телом. Дикий волчий вой прорезал ночь, черные вороны разом загалдели и захлопали крыльями в потревоженном лесу.

Тьма спустилась на землю.

ГЛАВА 16.

Лека и Демид тряслись в пустом ночном автобусе, громыхавшем, как консервная банка. Водитель мчался, словно за ним гнались черти, и Лека подлетала на каждом ухабе, цепляясь за Демида. В другое время она охотно посмеялась бы над такой гонкой, но теперь ей было не до шуток. Леку знобило, она чувствовала каждой частицей своего тела, как что-то ужасное надвигается на ее жизнь, на город, на весь мир людей.

– Демид, перестань! Не заставляй водителя так гнать! Разобьемся к черту.

– Я тут не при чем. Шофер дико испуган, он в панике. Смотри – страх висит в воздухе, его можно потрогать пальцами, как липкую паутину. Никогда не видел ничего подобного. Ты чувствуешь это?

– Да. Дем, что это?

– Это враг. Скоро он должен придти. Сколько сейчас времени?

– Без четверти двенадцать.

– Надеюсь, к двенадцати мы будем на твердой земле, а не в этой трясучей коробке. Ладно, попытаюсь успокоить шофера, а то в самом деле в столб въедем.

Автобус поехал медленнее. После минутного молчания Демид заговорил.

– Слушай, Лека, ты еще помнишь адрес какой-нибудь наркоманской хазы?

– Конечно. Даже вспоминать тошно. Давай не будем об этом, ладно?

– Нет, мы должны поехать в такое место.

– Зачем? Что еще взбрело тебе в голову? Хочешь разыскать там Табунщика?

– Нет. Мне нужно уколоться.

Лека едва не свалилась с сиденья. Шутки Демида часто переходили всякие разумные пределы, но эта была просто вопиющим кретинизмом.

– Дем, ты сбрендил? Кончай дурака валять!

– Я не шучу. Мне на самом деле необходимо ввести себе в кровь некоторое количество опиума.

– Дем, ну перестань, пожалуйста. Ты же не знаешь, что это такое. Кто знает, как это на тебя подействует? А вдруг ты умрешь? Ты же не такой, как все люди, – Лека едва не плакала. – Демочка, милый, ну прошу тебя, не надо. Как я жить-то без тебя буду?

– Не бойся. Я могу нейтрализовать любой яд в своем организме. Помнишь, как я пил водку?

– Да. Но ведь водка не наркотик.

– Не один ли черт? Поехали!

– Ну зачем, зачем тебе это нужно?

– Нужно, нужно. Я должен вспомнить что-то. Какую-то информацию, спрятанную на запасной полке в моей памяти. Она может быть важной ступенькой, ключом к происходящему. Я мучаюсь, и понимаю, что не могу вспомнить это обычным путем. А сейчас вдруг осознал, что наркотик может мне в этом помочь.

– Чушь собачья! Почему наркотик? Может быть, использовать гипноз? Помнишь, профессор говорил?

– Нет, это как мертвому припарки. Меня вообще нельзя погрузить в гипнотический транс. В моем мозгу все блокировано-переблокировано – черт ногу сломит. И вообще, хватит спорить. Выходим. Здесь должна быть квартира, где продают то, что нам нужно.

– Откуда ты знаешь?

– Ты об этом сейчас подумала. Пойдем.

– Ну ладно. Только давай договоримся – возьмем ампулы и пойдем домой. Дома я сама сделаю тебе чертов укол. Не хватало тебе еще только в подобном гадюшнике торчать.

– Нет, колоться буду здесь, на хате.

– Ты что, специально делаешь все мне назло?

– Понимаешь… – Демид смущенно улыбнулся. – В самом деле, черт его знает, что со мной случится, когда на меня начнет действовать эта дрянь? Может, я все вокруг вдребезги разнесу? Уж лучше тогда здесь – по крайней мере, жалеть нечего. А дома – компьютер, аппаратура уникальная. Такие вот дела.

– Нечего жалеть, значит? – Лека провела ладошкой по щеке Демида. – А меня не пришибешь под горячую руку?

– Ни за что. Что я, дурак, что ли?

* * *

Демид отвернул лицо и сморщился, когда тупая игла вошла в его вену. Он лежал на вытертом ковре. Все места на двух потрепанных диванах были заняты – вмазанные наркоманы валялись на них в ожидании "прихода", закрыв лица полотенцами. Интересно, что за физиономии таились под этими тряпками? "Не все ли равно, что там за рожи? Наверняка, тебе захочется набить какую-нибудь, – подумал Демид. – Тебя это не касается. Ты должен вспомнить – вот твоя задача. Вспомнить…" Лека сидела рядом на корточках и настороженно вглядывалась в глаза Демида. Дема попытался улыбнуться ей, но одеревеневшее лицо уже не слушалось его. Лека уменьшалась в размерах, и Демид внезапно осознал, что удаляется от нее все дальше и дальше. Он закрыл глаза и погрузился в темноту.

* * *

Демид попытался шевельнуть рукой, повернуть голову, но тела не было – только темнота, разреженная, как космос. Демид скользил в ней бесплотной тенью. Ощущение было удивительно знакомым – словно он пребывал в таком состоянии уже не раз.

Но мир все же существовал где-то – голоса раздались в отдалении и Демид поспешил к ним, как к невидимому маяку. Мрак рассеивался, сквозь коричневую мглу проступали очертания знакомой комнаты: компьютер на столе, сейфы с непонятными знаками, путаница проводов. Лаборатория Алексея – несомненно, это была она.

Демид неожиданно увидел самого себя, сидящего в кресле со шлемом на голове. Тело его было неподвижно, бледные пальцы вцепились в подлокотники. Демид наблюдал за самим собой со стороны.

Он перенесся в потоке времени в тот момент, когда только что стал хозяином компьютера, победив Муркулюка. Когда Мудрец почувствовал появление в комнате чуждых существ.

Теперь Демид и сам ощутил чье-то враждебное присутствие. Кроме него, в комнате находились еще двое. Он не мог увидеть их, и это беспокоило его. Он попытался изменить свое зрительное восприятие. Комната озарилась зеленоватым светом, и, словно вернувшись в полуночный кошмар, заставлявший его в детстве с криком вскакивать с постели, он различил две нелепые призрачные фигуры, стоящие справа от кресла.

– … Итак, перед нами новейшее из земных воплощений Духа Мятежного, осквернителя Основ, – голос раздался в самой голове Демида. – Мятежник, как всегда, жив и нашел себе новое неплохое тело.

Маленькая когтистая лапка призрака поднялась и показала кривым пальцем на Демида в кресле. Те существа, что находились в комнате, общались между собой, и он понимал их, хотя они не произносили ни звука.

– Предыдущее тело большую крепость собою являло, почтенный Гоор-Гота, – обратился к первому второй призрак.

Призраки думали-разговаривали на странном языке – Демид никогда не слышал такого, тем не менее понимал его совершенно ясно. Демид осознал вдруг, что знал этот язык всегда – еще до того, как произнес свое первое младенческое слово. Что-то древнее, древнее того мира, который он знал, шевельнулось в глубине его души.

– Физическая масса тела не означает заведомо его превосходства над прочими, почтенный преемник, – ответил тот, кого назвали Гоор-Готой. – Известно мне пристрастие твое к крупным телам людей, но опыт мой возвещает: главное, что определяет успех в земной фазе существования, есть способности, выходящие за рамки человеческие, тела, в которое ты вселяешься. Иначе говоря, чем меньше принимающий тебя будет иметь сути человеческой, тем больше у тебя будет вероятности выжить в борьбе с Мятежником.

Демид неожиданно понял, кого напоминают ему эти две уродливые фигуры. Полупрозрачная чешуя грязно-зеленого цвета, недоразвитая круглая голова, сидящая без шеи на длинном бочкообразном туловище и разрезанная от уха до уха огромной зубастой пастью. В противовес маленьким и слабым верхним конечностям нижние были мощны и упирались в пол гигантскими кривыми когтями. Длинный хвост, покрытый зазубренными шипами, жил собственной жизнью, змеею извиваясь по полу. Если бы существовали ангелы у динозавров, они, наверное, выглядели бы, как эти призрачные ящеры: не хватало только перепончатых крыльев за спиной. Но, главное, существа эти в точности напоминали чешуйчатого монстра, в которого на мгновение превратился, умирая, Гоор-Гот, убитый Демидом.

– Почему же ты, почтенный Гоор-Гота, при знании твоем людского и земного бытия, так недолго в земной фазе пребывал? – В голосе второго «ящера» улавливалась и насмешка, и плохо скрываемая неприязнь.

– История моя – лишь подтверждение общей закономерности, почтенный. Да, я не явился исключением, я был также обнаружен, низвергнут и изгнан из земной юдоли Мятежником, как и тысячи пришедших до меня. Но закономерность существует, и, лишь уловив ее, сможешь ты закрепиться в телесном обличии. Если первые из Духов, пришедшие на землю после Мятежа, существовали в телах физических многие сотни лет, успешно избегая вмешательства Осквернителя, достигая невиданного могущества и привлекая к себе миллионы рабов, то в последние века лишь немногим из Абаси удается продержаться в юдоли земной более столетия. Мятежник изменился – он быстрее приспосабливается, действия его стали непонятными и необъяснимыми для Абаси. Но успех его несомненен. Все быстрее он узнает наши истинные Имена, открывая путь к изгнанию.

– Но как же объяснимо сие? В чем силы его секрет? Ведь Мятежник, в отличие от обыкновенного Абаси, лишен всеобщей памяти. И каждый раз, когда погибает очередное его тело и он переселяется в тело новое, вынужден он начинать путь свой сначала, из небытия восстанавливая знания свои и силу. Неужели в этом, уязвимом состоянии, недоступен он для гнева и возмездия нашего? Может быть, изменил он сущность свою как Дух и вышел на новый, неведомый нам уровень?

– Правота моя доказуема с трудом, но кажется мне, что Мятежник становится все в меньшей степени Духом-Абаси, и все в большей степени человеком… Потому снова и снова взываю к тебе – не возносись в гордыне своей, не увлекайся обожанием смердящей черни. Ибо важнейшая цель твоя – уничтожить Мятежника. Да, ты силен, ты – один из самых способных Абаси в Мире Тьмы. Но помни – один лишь раз дается тебе возможность сыграть в эту игру. Ведь Очередь бесконечна, как весь мир Тьмы. Уединись в месте отдаленном, освойся с новою формою своей – столь непривычной, дающей тебе столь много возможностей прежде неведомых. Пойми суть людей, загляни на самое дно душ их, ибо там лежат настоящие сокровища для тебя – неудовлетворенные страсти, жажда мести, стремление подавить ближнего своего, стремление превзойти всех окружающих любым путем и возвыситься над горой мертвых человеческих тел. Забавные существа эти люди – мелкие, тщеславные двуногие, считающие себя венцом природы. Управлять ими не сложнее, чем вереницей муравьев, бегущих по соломинке в твоих руках. Но не торопись. Найди путь свой, и твердо иди по нему, не привлекая внимания излишнего. Ибо, если узнаешь ты истинное Имя Мятежника, если расправишься с ним и восстановятся Основы, вход на Землю снова будет свободен для всех нас. Перестанет существовать Очередь, Врата расширены будут и любой Абаси сможет войти в любую телесную оболочку, как было испокон веков!

– Не понимаю, – второй ящер яростно стукнул хвостом по полу, – почему так трудно уничтожить Мятежника – неполноценного Духа, предавшего некогда Тьму и лишенного памяти? Вот перед нами его оболочка – жалкий дышащий остов из мышц, костей и телесных жидкостей. Жаль, что пока я не в состоянии прикоснуться к нему, вырвать сердце из этой хилой груди и бросить на растерзание собакам. Но клянусь, я сделаю это!!!

– Кстати, что делает тут отвратительный сей человечек? – Ящер по имени Гоор-Гота вытаращился на Демида в кресле. – Если я не ошибаюсь, это помещение, в котором обитало последнее из уничтоженных мной воплощений Мятежника. Тут жил он и работал. Ставил опыты свои, собирал знания. Ты ничего не слышишь? Странный прибор находится здесь. Он распространяет вокруг себя мысленные волны!

– Да, чувствую и я это!

– Попробуй проникнуть в машину сию. Если она действительно думает, это вполне доступно силам твоим. Может быть, ведомо ей Имя Духа Мятежного…

Один из призраков растаял в воздухе, превратившись в зеленое облачко и маленьким смерчем втянулся в корпус компьютера. Демид попытался броситься ему наперерез – но что он мог сделать? Резкая вспышка на мгновение превратила комнату в средоточие холодного огня. Сноп искр пробежал по проводам от компьютера к креслу. Шлем раскололся, тело Демида подбросило в воздух. Призраки вспыхнули как бенгальские огни и рассыпались огоньками по полу…

* * *

– А? Что? Черт, где это я? – Демид вскочил, едва не сбив с ног Леку и запутался в полотенце, обвившем его лицо. Лека испуганно отпрянула от него. То, что Демид увидел только что в своем странном сне, стремительно затягивалось пеленой, прячась в недоступные уголки мозга. Он сжал голову руками, пытаясь задержать хоть что-то в памяти. – Защитник-Мятежник-Осквернитель… – пробормотал Дема, – Собаси… Или Абаси?

– Демид, что ты говоришь? Тебе плохо? – Лека смотрела на него так, словно он уже собрался, как и обещал недавно, начать крушить все вокруг себя.

– Сколько времени прошло?

– Немного, минут десять. У тебя, наверно, приход только начался. Крыша едет?

– Ничего у меня не едет. Все замечательно. Отваливаем.

– Да ты что, Дем? Это на тебя "дурь" так действует. Тебе надо полежать.

– Говорю тебе, все нормально. Наркотик, наверное, уже весь нейтрализован.

– Демид, ты правда в порядке?

– Я как огурчик. Смываемся, уже поздно. А нам с тобой сегодня предстоит еще одно крайне важное мероприятие.

– Ой, Дем, какие еще дела? Спать бы сейчас завалиться!

– Это мероприятие я и имею в виду, – улыбнулся Демид.

ГЛАВА 17.

Ледяной холод сковал его кишки, прополз по животу и заставил содрогнуться тело. Он не ощущал ничего, кроме холода, но уже осознал, что существует на этом свете, пришел в него, не помня, кто он такой. Он вдохнул, наполняя затекшие легкие, и сиплое ворчание вырвалось из пасти его. Веки горели огнем, и он с трудом разомкнул их. Перед ним лежала мохнатая лапа зверя. Он попытался встать, и лапа поползла в сторону, скользя когтями по обледеневшему полу.

Он был еще слишком слаб разумом, чтобы сказать себе: "Я – волк". Лишь обрывки путаных мыслей слабо вспыхивали в его голове. Холод в костях и дикий голод, заставляющий желудок сжиматься в болезненных спазмах – вот что он осознавал совершенно отчетливо.

С третьей попытки он поднялся на ноги. В зеркале отразился зверь, слишком крупный для собаки, но с головою, мало походящей на волчью. Приплюснутая морда со свисающими брылями, морщинистый кожистый лоб, маленькие круглые уши и зубы, торчащие из пасти во все стороны. Он лизнул зеркало. Язык его был сух и не оставил на стекле влажного следа.

"Человек… – слово неожиданно возникло в затуманенном сознании. – Я был человеком…" Он прислушался, ожидая, не появится ли в голове еще одной весточки из прошлого. Нет, пока он не мог вспомнить ничего. Он чувствовал себя словно щенок, только что появившийся на свет и слепо тычущийся мордочкой в поисках влажного материнского тепла.

Холодно, как холодно…

Он смутно припомнил, как выглядит человек. Понял, что эти шумные двуногие существа раздражают его, вызывают откровенную неприязнь. Но страха не было. Он был сильнее любого человека. И все же он был как-то связан с людьми, зависел от них.

Вдруг он вспомнил руки, свои руки – когда-то у него были не эти мохнатые лапы, а настоящие руки, красивые и большие. Он уставился на свою волчью конечность и представил, что она меняет очертания, превращаясь в человеческую. Неожиданно пальцы его удлинились, вытянулись в скрюченное подобие обезьяньей кисти. Волк испуганно взвыл, отпрянул от зеркала и едва не повалился на пол.

Он был слаб, слишком истощен и голоден, чтобы вернуться в человеческий облик.

В избушке не оказалось ничего съедобного – волк напрасно тыкался мордой во все углы. На стене висели высохшие кошки, они пахли соблазнительно, зверь с удовольствием пожевал бы сейчас этого вяленого мяса, но у него не было сил, чтобы встать на задние лапы и попытаться добраться до них. Он толкнул дверь и вышел наружу.

Здесь было еще холоднее. Лапы его проваливались в снег, ледяная корка больно впивалась между пальцев. Волк набрал полную пасть снега и с наслаждением почувствовал, как он превращается в воду, смачивает его пересохший язык.

Где-то глубоко под снегом он уловил движение. Охотничий инстинкт немедленно проснулся в нем и он заработал лапами. Молниеносное движение – и в пасти его забилась мышь, маленький горячий комок плоти. Волк сжал зубы, хруст мелких косточек прозвучал для него музыкой высшего блаженства. Это была ЕДА. Он знал, как найти ее, и, значит, он знал, как выжить в этом мире.

Зверь медленно удалялся от избушки, разрывая наст в поисках мышей. Несколько минут – и сгорбленный силуэт его исчез в ельнике, лишь волчьи следы вытянулись на снегу цепочкой, отмечая начало пути нового Абаси, пришедшего в мир людей.

ГЛАВА 18.

Демид забавлялся тем, что рисовал на листе красной ручкой узор Ан-Тирита. Как только линии начинали выстраиваться в верной последовательности, весь рисунок исчезал, оставляя бумагу чистой, даже без вмятин от стержня. Кто-то свыше зорко следил за тайной Защитника, не позволяя ей выглянуть на свет земной.

"Что еще можно извлечь из этой коробки? – подумал он, глядя на компьютер. – Неужели такой колоссальный труд затрачен на то, чтобы заставить обитателя по имени Мудрец поливать меня цитатами, как водой из бездонной бочки?" Вспомнив Теодора, Демид раздраженно сморщился. В последнее время что-то окончательно испортилось в голове Мудреца – собственные его мысли исчезли напрочь, зато цитаты лезли в невероятном количестве, по поводу и без повода, в скомканном и искаженном виде. Демид уже устал бегать в библиотеку Внутреннего Мира и классифицировать эту бредятину, пытаясь извлечь из нее хоть какое-то рациональное зерно. Поведение Мудреца было необычным, подчеркнуто вызывающим, словно он хотел привлечь внимание Демида, не имея на то права.

"Внутренний Мир приходит в беспорядок, он разваливается прямо на глазах. Рушится невидимый стержень, на котором он держится. И мне нужно шевелиться – искать ключ к этой загадке, пока все не рухнуло к чертовой матери".

Дема сел в кресло и надвинул шлем на голову – уже, наверное, в тысячный раз. Теперь загружение занимало меньше минуты – компьютер пропускал Демида беспрепятственно, как хозяина.

"Куда направиться? К Теодору? Нет, меня уже тошнит от его словоблудия. Пожалуй, в библиотеку".

Библиотека была обставлена старинной мебелью (на мгновение Демиду даже послышались запахи мореного дуба и кожи). Дема уселся, закинув ногу на ногу, и задумался.

"Цитаты… Море чужих мыслей, и никакого смысла. А может быть, содержание не имеет никакого значения? Что делает Мудрец? Старается вывалить на меня кусочки написанных кем-то книг как можно в большем количестве. Попробуем принять каждую цитату за некую информационную единицу. Что еще есть в цитате, кроме содержания? Количество слов и букв? Нет, это невозможно запомнить и воспроизвести. Национальность автора? Попробуй, разберись в их национальностях… Впрочем, зачем копать так глубоко? Возьмем простейший вариант: первые буквы фамилий авторов составляют анаграмму. Попробуем…"

Он заказал в базе данных список авторов цитат в порядке их поступления. Наугад взял несколько из середины перечня и начал соединять первые буквы.

– Бехтерев, Яворский, Сенека, Нейгауз, Ушинский, Юнг, Тацит – господи, ну и списочек! Волошин, О'Генри, Лосев, Кафка, Анненков, Маркес, Ибсен… Ну хватит пока. Посмотрим, что получилось. «БЯСНУЮТВОЛКАМИ». Ого! – Дема аж подпрыгнул на месте. – Не знаю, как насчет загадочного «БЯ», но «СНУЮТ ВОЛКАМИ» – это вполне актуально. Ай да Теодор! Морочил мне голову столько времени!

Демид принялся за расшифровку анаграммы. Не все шло гладко – где-то неправильно был определен автор, где-то имелись явные пропуски и накладки. Долго Демид ломал голову, что означает слово «ОСЛЯМИСЬ». В конце концов он решил, что это не загадочный старославянизм, но лишь изуродованное «ОГЛЯНИСЬ», и все встало на свои места. Мягкие знаки и знаки препинания Дема расставил по своему усмотрению. Послание гласило:

О, отрок, в мельтешеньи дней

Стремись осмыслить связь событий.

Жизнь коротка, но сколько в ней

Таится радостных открытий!

Усвой логическую связь

Тех сил, что движут мирозданьем,

И отправляйся, не таясь,

В дорогу, что ведет к познанью.

Твой путь нелегок и тернист,

Начертан он тебе судьбою.

Ты слышишь стрел каленых свист?

То Враг стремится за тобою.

Спасенья нет – и слуги Тьмы

Вокруг тебя снуют волками,

Но оглянись – среди зимы

Тюльпан расцвел, разрезав камень.

Расколет камень зов веков

И голос тихий, но могучий

Освободится из оков

И поведет тебя сквозь тучи.

Ядро зовет: "Пора, пора,

Приди ко мне, усталый воин,

Причастись мудрости Ядра,

Узнай, как этот мир устроен!"

Ядро зовет – иди скорей!

Стремлений жар, ума прохлада -

Все скрыто в древней кожуре

Ядра – другого и не надо.

– Что же, стиль не нов, – пробормотал Дема. – Как там в эпиграфе значилось? "О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух – и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг". Пушкин Александр Сергеич. Передача "Очевидное-невероятное", – Демид почесал в затылке. – Итак, что мы имеем? Ядро меня зовет. Ядро так Ядро. Ладно, хоть не ведро. Что еще есть в стихотворении, кроме вышеупомянутого Ядра – древнего и до тошноты мистического? Имеется пара знакомых элементов: Враг и волки. Ладно, это мы уже проходили. Ага, вот еще что. Тюльпан. Раскалывает, понимаешь ли, камень и лезет прямо в душу.

Демид отправился прямехонько в мастерскую Художника.

* * *

– Привет, Альфредо. Мне нужна твоя помощь.

– Приветствую вас, Ди-Пи. Всегда к вашим услугам. – Художник стоял в позе Карандаша из журнала "Мурзилка" с палитрой в руках, и, наверное, обдумывал очередной шедевр, способный затмить Лукаса Кранаха-старшего и Илью Глазунова, вместе взятых.

– Ты знаешь все двери в главном коридоре Внутреннего Мира?

– О да, – Художник величаво качнул ухоженными кудрями. – Все двери, которые я создал для Эй-Пи, известны мне, как свои пять пальцев.

– И много их?

– Тысяча четыреста тридцать две.

– Ничего себе! – Дема присвистнул. – А я и в пятидесяти не побывал. Слушай, а двери с изображением цветов есть?

– Есть дверь Розы. Очень красивый барельеф. Я инкрустировал его рубинами и шпинелью. Эстетические установки при создании входа в директорию архиважны. Не внешняя броскость, но верное отражение сути хранящихся за дверью знаний являются целью…

– А тюльпан? – перебил его Дема. – Есть дверь с тюльпаном?

Демид готов был поклясться, что Художник побледнел и едва не выронил палитру. Да, компьютер умело мог изображать эмоции – и гнев, и радость, и иронию, но сейчас он скорее старался скрыть свои чувства и не показать страх. Неподдельный страх.

"Я попал в точку. Прямо в яблочко".

– Нет, такой двери нет. – Голос Художника не отличался искренностью и теплотой.

– Врешь. Скажи честно: ты знаешь о такой двери?

– Да, – Альфредо отвел взгляд от Демида.

– Она существовала во Внутреннем Мире раньше?

– Да. Но я стер ее по приказанию Эй-Пи. Это плохое место, хозяин, очень плохое! Давайте прекратим разговор об этом. Пожалуйста!

– Вот как ты заговорил, – Демид усмехнулся недобро. – А мне как раз хочется узнать побольше об этой дверке. Чем она тебе так не нравится?

– В нее нельзя входить. Нельзя! То, что находится за дверью, может привести к уничтожению Внутреннего Мира!

– Хм, несколько неожиданно… А Алексей, то есть, Эй-Пи, входил в нее?

– Да. Несколько раз.

– Чего же ты испугался, Альфредо? Алексей входил – и ничего страшного не произошло. Не развалился твой Мир на кусочки. Мне нужна эта дверь. Ты должен нарисовать ее снова.

– Нет! Нет, о Боже, я не могу сделать это! Хозяин сказал, что это приведет к тотальной деструкции…

– Я, я теперь хозяин, ты понял?! – заорал Демид, с трудом сдерживаясь, чтобы не влепить затрещину напыщенному толстяку. – Ты сделаешь это немедленно, или я сотру тебя в порошок!

Альфредо съежился и закрыл лицо руками. Демид сконцентрировался и вызвал в своем зрении поведенческий каркас Художника. Пять линий в скошенном октаэдре вели себя безобразно – распухли, светясь нездоровым болотным цветом, извивались как черви. Демид восстановил их в нормальном виде и почувствовал, как паническое состояние Художника уходит, оставляя место апатии и безразличию. Дема попытался влезть в память Альфредо, но там было пусто. Художник, в отличие от обычного человека, не имел собственной памяти. Он являлся лишь составной частью, небольшой веточкой на древе каталогов, а в общую компьютерную память Демид попасть так и не мог, вынужденный общаться с электронным мозгом при посредстве персонажей-фантомов, надоевших ему до смерти.

– Альфредо, – спросил он, – кто хозяин?

– Вы. Вы – хозяин Внутреннего Мира.

– Так-то лучше. Ты подчиняешься мне?

– Да, хозяин, – Художник выглядел заторможенным, воля его, казалось, была сломлена.

– Пойдем, – Демид взял Художника за рукав и вытолкнул в главный коридор. – Где должна быть дверь с тюльпаном?

– Где угодно, – Голос Художника звучал глухо и безлично, как у робота. – Она может быть создана вновь в любом месте. Это не имеет значения.

– Рисуй! – приказал Демид, не давая Художнику опомниться.

Дема смотрел, как Художник медленно, мазок за мазком, создает очертания серой каменной двери. "Внутренний Мир может быть разрушен… – думал он. – Что, если и в самом деле он перестанет существовать? Имеешь ли ты право сделать это – уничтожить целый мир, населенный разумными существами, хоть и не людьми? Да, конечно, ты не можешь представить, что обычный компьютер восстанет против того, что ты стираешь в нем какую-нибудь программу и начнет бить тебя током. Изначально предполагается, что машина – существо низшее по сравнению с человеком, и, прояви она своенравие, подлежит ремонту либо списанию в утиль. Но здесь такой простой подход не подходит. Этот компьютер – не вульгарный механизм, пусть даже феноменально умный. Это индивид, способный иметь собственные суждения, переживать, любить и ненавидеть. Можно назвать его и произведением искусства – необыкновенным, имеющим миллионы тончайших граней, способным дать такое эстетическое наслаждение, о котором не смеет мечтать даже самый безумный сюрреалист. В конце концов, это уникальный прибор, с которым не может сравниться ничто на земле, невиданный рывок в технологии…"

Все это было неправдой. Неправдой было то, что Демид не хотел гибели Внутреннего Мира. Неправдой был и сам Внутренний Мир – его просто не могло существовать. Не было здесь никакой технологии. Был просто обман, суть которого Демид не в силах был разгадать. Не мог Алексей, каким бы гениальным программистом он ни был, создать думающий компьютер. К тому же, убаюкивающие иллюзии электронной сказки были вынужденной, тягостной остановкой. Остановкой на пути, ведущем

(куда? к вечному кайфу? к чертовой бабушке? в адское пекло?)

к познанию.

Чаша, на которой лежало таинственное и манящее Ядро, настолько перевешивала чашу с надоевшим компьютерным миром, что Демид готов был бросить к чертям все, и бежать, словно послушная собака, с высунутым языком, к соблазнительной подачке. Ядро – вот что было сейчас единственной его целью, источником силы, а, может быть, и самой жизни…

Яркая вспышка на мгновение ослепила Демида. По серой базальтовой двери, только что созданной Художником, змеей поползла трещина. Красный цвет выбивался оттуда, чудесный цветок еще не родился из своей каменной темницы, но Демид почувствовал неодолимое желание прикоснуться пальцами к этой сияющей полосе. Он подался вперед, забыв обо всем на свете.

И покатился кубарем, сбитый с ног страшным толчком. Удар должен был раскроить его голову, но Художник, неискушенный в обращении с оружием, не смог справиться с тяжелой палицей, и попал Демиду по плечу. Дема попробовал приподняться и застонал от боли – левая рука едва двигалась.

Альфредо

(Сукин сын! Шкура продажная!)

навис над ним, одутловатое лицо его перекосилось от ярости. Он с размаху опустил свое орудие, метя Демиду в висок, но тот в долю секунды откатился в сторону. Дубина вылетела из рук толстяка, и в тот же миг Демид нанес удар ногой в коленную чашечку Художника. Раздался хруст (до чего же все реально в этом фальшивом мире!) и противник рухнул на пол.

Демид уже отключил свое сознание – эмоции исчезли, превратив мозг в холодную ледышку, а тело в автомат для убийства. Демид вскочил на ноги и молча бросился на врага. Альфредо опередил его – всего лишь на мгновение. Корчась от боли, он взмахнул кистью. Словно в ожившем мультфильме Диснея, Дема увидел, как капли, слетевшие с волшебного инструмента, застывают в воздухе, превращаются в тонкие стальные прутья, сияющие бритвенно острыми гранями. Демид едва не налетел с размаху на решетку, отделившую его от Художника и заветной каменной двери. Дема выругался и осторожно дотронулся до плеча, саднящего тупой болью.

Фантом по ту сторону решетки злобно оскалился. Он все меньше напоминал Альфредо. Компьютер, восставший против своего возможного разрушителя, на глазах изменял облик Художника. Бородка и берет исчезли, и глаза Мудреца с ледяной спокойной ненавистью глянули на Демида. Тело быстро увеличивалось в размерах, гигантские руки покрылись волосами, ноги искривились и почернели. Бешеная сила Муркулюка, ум Мудреца, расчетливое коварство Художника – все сплавилось воедино в этом монстре.

Пора сваливать .

Демид сделал попытку выскочить из Внутреннего Мира, но компьютер цепко держал его сознание в плену. Демид попытался войти в какую-нибудь из дверей, но все они исчезали, стоило ему только дотронуться до них рукой.

О, Господи! Он же убьет меня, компьютер чертов! Не знаю, как это будет выглядеть здесь, но чего стоит ему шарахнуть мое тело там, снаружи, разрядом в несколько сотен вольт? Боже, ну и дерьмо!

Холодный пот выступил на лице Демида. Громила на той стороне решетки стремительно несся прямо на смертоносные прутья. Его огромное обезьянье туловище прошло сквозь острые грани и разлетелось в воздухе на куски, разрезанное прутьями. И в следующую секунду фрагменты тела соединились вместе в прежней форме. Монстр несся на Демида как сокрушительный таран – с визгом, от которого закладывало уши.

Демид повернулся и побежал. Так быстро он не бегал никогда. Но топот и смрадное пыхтение за спиной становились все ближе, а огромная лапа уже пыталась вонзить в него когти. Демид свернулся клубком и бросился на пол. Муркулюк споткнулся об него, перекувыркнулся через голову, и распластался на земле огромным пауком, потеряв на миг ориентацию. Демид взлетел в воздух и опустился на грудную клетку гориллоида обеими ногами, вложив в удар всю свою силу, утонул по щиколотку в хрустящем месиве из обломков ребер. Фонтан бурой крови выплеснулся изо рта Муркулюка, захлебнувшегося в собственном вопле.

Все. Это все. Пора сваливать.

Лапища монстра метнулась к голени Демида и вцепилась в нее железными клещами. Муркулюк вскочил на ноги. Мир перевернулся в глазах Демида – он повис вниз головой. Страж без труда держал его за ногу на вытянутой руке.

Муркулюк не собирался разговаривать с Демидом, дабы подвергнуть справедливому суду. Он просто протянул другую лапу, чтобы свернуть Демиду голову, словно курице. Демид, болтаясь в воздухе, криво улыбнулся и вцепился в руку гориллы мертвой хваткой. Два пальца Муркулюка с хрустом треснули – монстр завизжал от боли, замотал башкой и разжал ладонь. Дема свалился на пол, и в тот же миг перебросил стража через себя, выкрутив его конечность в суставе до отказа. Грузное тело грянуло о землю с тупым звуком. Демид вскочил коленями на спину Муркулюка, холодная ярость захлестнула его. Он дернул руку врага что было сил, и она отделилась от туловища с тошнотворным звуком лопающихся сухожилий.

Да, это был уже не тот Демид, что лупил Муркулюка по башке нунчаками полгода назад. Это был настоящий Ан-Тирита, набирающий силу, теперь он мог разорвать стража на куски голыми руками.

Фантом медленно повернулся на бок, глаза его были пустыми и бессмысленными. Ни капли крови не выступило на поверхности раны. Оторванная рука задергалась и сделала попытку вцепиться Демиду в горло. Дема запустил ей в Муркулюка и побежал обратно к решетке.

То, что только что было Муркулюком, превращалось у него за спиной во что-то ужасное. Демид даже не оглядывался назад – он знал, что компьютер создает сейчас нечто, способное раздавить его, даже с возросшею деминой силой, как грецкий орех. Жар опалил сзади волосы, мелкие электрические разряды прошлись иголками по спине. Что-то догоняло его со скоростью курьерского поезда, с грохотом и треском. Дема несся к заветной двери и видел, как распускаются алые лепестки, источая благоухание, немыслимое в этом мире без запахов. Всего двадцать шагов отделяло Демида от двери. Двадцать шагов, и непреодолимая решетка, сияющая убийственными лезвиями.

Прыгай. Прыгай, парень! Ничего с тобой не случится. Ты такой же фантом в этом фальшивом мире, как и все прочие. Прыгай, или тебе поджарят задницу!

Не сбавляя скорости, Демид влетел в решетку и почувствовал, как тело его разрезается на полосы – никакой боли, только холод острого металла. Ноги его коснулись земли по ту сторону решетки и побежали – каждая сама по себе. И тут же тело восстановилось в единое целое – фрагменты притянулись друг к другу и соединились с чавкающим звуком. Демид по инерции ударился о каменную дверь, ожидая, что она пропустит его, станет проницаемой, как сотни дверей до этого. Но руки его уперлись в твердый базальт. Лишь в центре каменной плиты сияла широкая трещина, являя миру цветок чудной красоты.

Демид вцепился в края расщелины, ломая ногти. Что-то хрустнуло в глубине плиты и трещина слегка расширилась. Дема в первый раз позволил себе оглянуться назад. Не человек и даже не чудовище неслось за ним по коридору. Гигантский ослепительный шар мчался по головному меню, уничтожая все на своем пути.

Вот тебе и полтыщи вольт…

Волосы на голове Демида затрещали от надвигающейся лавины раскаленного воздуха. Мускулы его рук превратились в веревки, сведенные судорогой. Казалось, что сейчас они лопнут, разорванные невероятным усилием…

Плита разлетелась на две части и Демид нырнул в красный прямоугольник, словно в море огня. Внутренний Мир за спиной взрывался и разваливался на куски.

ГЛАВА 19.

Дема опять превратился в бестелесный дух – без рук, ног, туловища и прочих причиндалов, которые люди, облеченные в физическую оболочку, имеют обыкновение носить с собой. Не раз приходилось читать ему про то, что человек испытывает после смерти: люди, побывавшие в реанимации и вернувшиеся с того света, с мечтательными вздохами оповещали остальной мир, не испытавший подобного удовольствия, о темных туннелях, содержащих в конце свет, о божественном озарении и голосе, тихо снисходящем на умершего пациента, несущем радость и успокоение. В последнее время Демид столько раз вынужден был переходить в подобие своего астрального тела, что относился к этому уже как к привычной, хоть и неприятной необходимости. Особой радости такое состояние ему не доставляло, больше всего это напоминало противный сон, который так часто снится в подростковом возрасте, и, как уверяют некоторые физиологи, свидетельствует о росте юного организма. Так и Деме в отрочестве не раз снилось, что он идет вдоль стены огромного здания, по узкому выступу, крошащемуся под ногами. Идет, раскинув руки, пытается обнять стену как последнего друга в этой жизни, вцепляется ногтями в каждый кирпич. Машины пролетают внизу, в ночной пустоте, в стометровой глубине уличной пропасти. Демид понятия не имеет, что он делает тут, на этой дурацкой стене, как он оказался здесь и куда идет, но точно знает, что упадет – тошнотворный ужас ожидания подкатывает к самому горлу. И, конечно – вот уже камень предательски трещит под ногой, руки бессмысленно хватают пустоту и Дема валится спиной прямо туда, в холодную дыру, зная, что через несколько секунд планета Земля ударит его в затылок всей массой, разбрызгав мозги по тротуару…

Демид снова падал, как тогда, в детстве. Не было ни времени, ни направления в красной пустоте, охватывающей его со всех сторон – только сосущее чувство где-то под несуществующей ложечкой. Он вылетел из компьютерного мира, но в реальность не вернулся. "Наверное, компьютер все-таки достал меня, – подумал Демид. – Тело мое валяется пережаренным бифштексом в комнате, а душа несется на тот свет. Может быть, это и есть рай?"

– Нет, ты не умер. – Голос прозвучал из ниоткуда, но Демид услышал его вполне реально.

– Ты кто?

– Я – Ядро. Нуклеус.

– Слушай, Ядро, если уж я у тебя в гостях, будь добреньким, выключи красный свет. А то мне все кажется, что я в фотолаборатории, и никак не проявлюсь.

– На этот раз ты находишься в теле остроумной личности, – заметил голос. – Впрочем, свет этот зависит от тебя. Ты почему-то представил, что здесь все должно быть ярко-красным. Возможно, ты подсознательно ощущаешь тревогу в отношении Ядра и цвет сей являет собой отражение твоих страхов.

– Ты хочешь сказать, что здесь командую парадом я, а не ты?

– Это не имеет значения. Я – это и есть ты. – Дребезжащий усталый голос Ядра звучал тихо – из бесконечной дали пространства и времени. – Я лишь частица Ан-Тирита.

– Так ты – еще один Ан-Тирита? Приветствую тебя, соплеменник! Может быть, ты мне объяснишь, что это за твари такие – Антириты? С какой планеты они прилетели и чем занимаются?

– Ан-Тирита – твое Имя. Всего один Ан-Тирита существует на свете, и это ты. Второго подобного существовать не может, как не может существовать второго Солнца или Земли.

– Подожди, подожди, – опешил Демид. – А как же Алексей? И его предшественник? Они тоже были Ан-Тирита! А как же Система и все прочее?

– Нет никакой Системы, ты сам придумал все это. Ты был Ан-Тирита всегда – когда был Алексеем Куваевым, и Домиником Да Бланко, и Нсоггикатвой, и Лю Дэанем, и Георгом Киршенбаумом, и в нынешнем своем обличии. Ты – Ан-Тирита. Это Имя твое, а суть твоя – Дух, независимо от того, какое тело ты используешь.

– О Боже, – пробормотал Демид. – Всю эту дрянь я уже слышал. Ну конечно, те два крокодила, которые называли меня осквернителем, тоже несли ахинею о том, что тела меняют, как пиджаки. Духи-Абаси, людишки-муравьи… Боже мой, неужели я настолько крепко вляпался? Что, я тоже такой зеленый зубастик, как эти? Ты знаешь, Ядро, меня втянули в эту игру против моей воли. Наверное, ты что-то путаешь. Должен тебе признаться – я никакой не Дух. Я человек, обычный человек. Если бы я был Духом, я бы, конечно, знал об этом с рождения, а не узнавал от случайного собеседника. Слушай, Нуклеус, или как тебя там… Ты, наверное, хороший парень. Я тебе честно признаюсь – ошибочка вышла. Дема меня зовут. Демид Коробов. И в паспорте так записано…

– Успокойся, Демид, – Голос Ядра стал чуть мягче. – Я не парень. Я вообще не материален, хотя и имею жесткую оболочку. Я – носитель информации, и создан именно для того, чтобы восполнять пробелы в памяти Ан-Тирита, неизбежно возникающие при гибели очередного Защитника и появлении нового. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас ощущаешь. Не ты первый находишь меня и получаешь ответы на свои вопросы.

– Ничего себе! Я-то думал, что мне просто дана сила, и я должен научиться владеть ей, чтобы помочь некоему высшему существу. И вдруг оказывается, что я и есть это высшее существо, да еще, вдобавок ко всему, в единственном экземпляре! Мать вашу! А куда ж вы меня самого, Дему Коробова, дели? Выкинули мою душонку на помойку за ненадобностью?

– Успокойся, у тебя нет причин для паники. Ты не потерял своей человеческой индивидуальности. Твое сознание теперь двойственно. Ты Демид Коробов и Ан-Тирита одновременно. Ибо Ан-Тирита неспособен проявляться как отдельная личность, подавляющая интеллект и желания тела-хозяина. Он лишен такой способности, как лишен и памяти о своем прошлом. Ан-Тирита восстал против Мира Тьмы, откуда вышел, и обратил силы свои на борьбу с ним. Он сражался с Духами Тьмы и был лишен памяти о Мире Тьмы…

– Ага. Понимаю. Значит, этот самый Ан-Тирита – что-то вроде мозгового паразита. Он живет в моем сознании. Но при этом претендует на роль носителя мирового добра. Довольно амбициозно, если не сказать больше.

– Ан-Тирита – не паразит.

– А кто же он тогда?

– Он Дух Тьмы. Бывший. Мятежник, бежавший из Мира Тьмы. Переделавший свою сущность.

– Дух Тьмы? Из этих, как их там, Абаси? Хрен редьки не слаще.

– Нет. Если бы Ан-Тирита был бы таким же, как остальные Абаси, тебя бы давно уже не было. Обычный Абаси уничтожает, стирает личность человека сразу же, как только завладеет его телом. Духи Тьмы не любят делиться с кем-то возможностью контролировать собственное сознание. Их совершенно не волнует, о чем думал и что ощущал человек, порабощенный Духом. Люди для них – муравьи, забавные зверушки, столь низко стоящие на лестнице развития, что не может быть даже речи об их собственных интересах.

Десять тысяч лет назад Ан-Тирита носил другое имя: Кергши. Он был одним из Духов-Абаси, и проводил большую часть жизни в человеческом обличье в мире людей. Тогда это не вызывало больших затруднений – любой Абаси мог сойти в материальный мир, изгнав хозяина из понравившегося ему тела. Лишь отдельные очаги цивилизации зарождались тогда на берегах теплых морей и временами гасли, уничтоженные непомерными амбициями какого-нибудь из Духов Тьмы. Абаси тормозили развитие человечества – забавляясь с людьми, они собирали большие армии, вели опустошительные войны, разрушали селения и выжигали поля.

Кергши встал на сторону людей. Он нашел способ закрыть проход, через который Абаси проникали в ваш мир. Он воспользовался неожиданностью и перебил всех людей, одержимых Духами. Он изгнал Абаси обратно в мир Тьмы. И вот уже многие тысячелетия, словно цепной пес, сторожит он Землю, не допуская вторжения злобных и самолюбивых Духов Тьмы.

– Ни черта не понимаю, – заявил Дема. – Если он загнал этих Абаси обратно в Мир Тьмы, то какого лешего они бродят по земле? Гоор-Гота, насколько я понимаю, был как раз воплощенным Абаси. И Табунщик этот…

– Да. И Гоор-Гота, и тот, кого ты назвал Табунщиком – Духи Тьмы. Ан-Тирита не в силах закрыть Врата Тьмы полностью. И один из Абаси может присутствовать на Земле – только один. Когда Защитнику удается убить носителя Духа и Дух этот изгоняется обратно в Мир Тьмы, то на его место заступает другой. Там даже очередь есть, в Мире Тьмы – расписанная на тысячи лет вперед.

– Здорово! – сказал Демид. – Классная сказочка! Слушай, давай напишем такую книжку фантастическую, издадим. Возьму тебя в соавторы.

– Не хочешь – не верь, – В голосе Нуклеуса появилось нечто, похожее на разочарование. – Живи как обычный человек. Месяц, может быть, протянешь. А потом Табунщик убьет тебя и я перейду в новое тело – более умное. Вероятно, твоя приятельница Лека, которую ты держишь под рукой, быстрее поймет, что к чему.

– Ладно, ладно, – Дема дал задний ход. – Будем считать, что ты обратил меня в свою веру. Расскажи еще о себе.

– Я был создан Ан-Тиритой после мятежа. Мир Тьмы обрушился на Ан-Тириту всей мощью, пытаясь уничтожить память его. Ан-Тирита забыл многое, но не все. Он вложил информацию в меня – те остатки знаний о своей сущности, что сумел не растерять. Потому что удар Тьмы лишил его всеобщей памяти.

– Всеобщей памяти? Это что еще такое?

– Духи Тьмы могут менять тела, но при этом сохраняют свою индивидуальность. После смены тела у Абаси остается память о своем прошлом, о Мире Тьмы. Это и есть всеобщая память, которой лишился Кергши, став Ан-Тиритой. Тогда он понял, что находится в большой опасности. Осознал, что когда очередное человеческое тело, в котором он находится, погибнет, и Дух его перейдет в нового человека, то наступит конец. Новый человек не будет знать, что в нем обитает Дух, не сможет понять, что с ним случилось, не справится со своими изменившимися физическими кондициями. Он будет обречен на муки и не сможет противостоять натиску Абаси. Ты сам испытал на себе все это. Эти испытания – своего рода естественный отбор. Ан-Тирита создал меня, чтобы научить нового Защитника пользоваться своей силой, чтобы сохранить знания о том, как бороться с демонами Мира Тьмы. Я – тот ключ, тот спасительный родник, который позволяет Ан-Тирите выжить в течение тысячелетий и успешно бороться с врагами, несмотря на то, что один Защитник сменяется другим и начинает путь свой с нуля…

– Подожди, подожди, – перебил его Демид. – Что ты там говорил о Леке? Я держу ее про запас? Она вроде запасного тела для того Духа, который поселился во мне? Хорошенькое дело! "Тело"… Может, для тебя это и тело, но речь-то идет о живом человеке.

– Хочешь – прогони Леку. Скажи ей: "Иди с Богом, я тебя не держу". Только она не уйдет. Не так давно она была наркоманкой, но теперь ты – новый наркотик для нее. Унизь и вытолкни ее из своей жизни, попытайся скрыться от нее в другом городе, в другой стране, но она будет искать тебя, словно гончая, идущая по следу, и найдет, если тебя не успеют убить до этого. Впрочем, тебе она необходима не в меньшей степени. Ты еще не сознаешь этого, но Ан-Тирита всегда заботится о том, чтобы у Защитника был преемник Ты прекрасно знаешь, что жизнь твоя сейчас – лакомая приманка для темных сил и лишиться ее – задача не самая трудная.

– Значит, Лека – моя страховка…

– Ан-Тирита всегда окружал себя немалым количеством кандидатов в Защитники – он называл их учениками. Многие из них гибли, так и не узнав о своей миссии, сражались рука об руку с Ан-Тиритой, как солдаты, превозносили его, как бога. Но лишь единицы становились преемниками Ан-Тириты, пройдя весь тернистый путь преображения. Все они были необычными людьми и большая часть из них была обречена на гибель в неравной борьбе со злом…

– Это же нечестно по отношению к ним.

– Нечестно? Это уже твое личное определение, Демид. Я говорил тебе, что Ан-Тирита потерял возможность проявлять свои личностные черты. Он – не второй индивидуум, живущий в твоем сознании, а, скорее твоя подсознательная составляющая, которая заставляет тебя действовать так, а не иначе. Поэтому и отношение к ученикам определяется только личностью и человеческими качествами самого Защитника. Проходит время, меняются эпохи, и меняется отношение Защитников к окружающему миру. Носителю Духа Ан-Тириты времен династии Мин было глубоко наплевать, сколько учеников его погибнет – он создавал свой отряд воинов, умеющих хорошо маскироваться, великолепно владеющих всеми видами оружия и беспрекословно идущих на смерть ради своего повелителя. В средневековой Европе Защитник был богатым феодалом, помощники его носили тяжелые латы и сражались двуручным мечом. А сейчас… Ныне век просвещенный, хотя кто знает, что было естественнее – честная борьба на шпагах или современные гранатометометы, разносящие в куски все и вся на своем пути. Ты – дитя своего времени, тебе с детства внушили, что человек – самая большая ценность на Земле, что каждая человеческая личность имеет право выбирать свой собственный путь. Что ж, оставайся собой, Демид. Жизнь расставит все по своим местам.

– А как же Алексей? Где были его ученики и апостолы? Когда я встретил его, он был одинок, как перст. Неужели только к старости он начал задумываться о том, чтобы обзавестись учеником?

– Алексей… – В голосе Ядра появился оттенок сожаления. – Необычная личность. Сильный и устойчивый человек, обладающий столь феноменальными паранормальными способностями, что редко встречаются даже у Защитников. Но слишком гуманный для своей миссии. И потрясающе невезучий. Большую часть земного своего срока употребил он не собственно на борьбу с Абаси, а на поиски Врат, ведущих из Мира Тьмы в мир людей. Он хотел докопаться до первопричины, мечтой его было – если не уничтожить всех зловредных Духов, то, по крайней мере, перекрыть им путь сюда. Ты знаешь, были у него ученики – и не один, и не два. Но все они погибли. Алексей берег их, может быть, даже слишком. Он брал основную работу на себя, не уделял должного внимания их подготовке. И уже поэтому все они были обречены. Все, кроме тебя. Хотя ты общался с Алексеем недолго, с рождения ты несешь в себе потенциал, который позволил тебе справиться с Абаси, не будучи даже Защитником.

– Ага… – Произошедшие события выстраивались в голове Демида в четкий ряд. – Кстати, Алексей в это же время начал быстро терять свою Силу. Это может быть как-то взаимосвязано.

– Может быть… Алексей был не самым лучшим Защитником. Он совершил слишком много ошибок. А в последние десять лет, после гибели последнего из своих учеников, вообще упустил из виду Гоор-Готу, дозволив тому безнаказанно рыскать по всем странам, заниматься сатанинскими штучками и разведением животных-мутантов, в которых вкладывались души демонов низшего порядка. Алексей упорно не хотел покидать страну, в которой родился. Десять лет он сидел в библиотеке и за компьютером, пытаясь найти какие-нибудь сведения, могущие раскрыть ему тайну Мира Тьмы. Десять лет он обходился без ученика, подвергая опасности миссию Мятежника. Ан-Тирита в подсознании настойчиво принуждал его прервать свое затворничество, но упрямый Алексей находил способы подавлять эти позывы, хотя порою это приводило его к состоянию, близкому к сумасшествию. Поэтому, когда появился ты, Ан-Тирита немедленно принялся осваивать твое сознание, по частям покидая Алексея. Вспомни, какие события начали происходить с тобой после того, как ты встретил Яну. Для Ан-Тирита такое необычно, он старается сохранять свою цельность, принадлежа полностью только одному телу. Но здесь он почувствовал опасность, исходящую от Алексея…

– Стало быть, мятеж против Мятежника. Пришлось срочно сменить тело. Неблагородно, но благоразумно, – Демид старался подавить ярость, поднимающуюся в душе. – Ядро, ты ненавидишь Алексея, скажи честно? Он слишком хотел остаться человеком, и мешал осуществлению твоих планов?

– Нет, не ненавижу его. Я вообще мало способен к проявлению каких-либо человеческих чувств. Мой удел – накопление информации и помощь Защитнику, насколько это возможно.

– Где-то я уже слышал эти слова. Ага, во Внутреннем Мире! В дурном компьютере Алексея, который только что чуть не угробил меня. "Вы – мой хозяин, вы имеете право на любую информацию…" Мудрец, этот сукин сын…

– Ага, видишь, и тебе нравится далеко не все, что сделал Алексей – пусть даже с благими намерениями. Должен тебе признаться: суть Внутреннего Мира вовсе не компьютерная. Внутренний Мир – это и есть я, Нуклеус!

– Черт возьми! Я чувствовал, что что-то здесь не так! Ты дурил меня столько времени! Неужели нельзя было сделать все просто, без дешевого выпендрежа? Я очухиваюсь, обнаруживаю, что стал Защитником, нахожу в руке Ядро, то есть тебя, и ты мне популярно объясняешь, что со мной произошло! Или ты все же надеялся, что я отсеюсь?

– Это Алексей. Он придумал все это. Он предпочел использовать меня подобным образом. Я был против бессмысленного нагромождения персонажей-фантомов, этих псевдоинтеллектуальных юнитов с претензиями на разум. Сам видишь, к чему это привело. Но что я мог поделать? Алексей считал, что только мой мощный мозг в состоянии переварить всю информацию. Мне приходилось поддерживать сложнейшую систему, предоставляя свою память для бесчисленных выжимок из книг всего мира, не имеющих порой ни малейшего смысла.

– Здорово, – раздражение Демида ничуть не уменьшилось. – Отлично! Значит, так: Ан-Тирита, он же Алексей Петрович Куваев, он же Демид, то есть я. А еще: Ядро, или, как оно само себя называет, Нуклеус, оно же вышеупомянутый Ан-Тирита, оно же компьютер Алексея в лице двух сотен его придурков-персонажей. Все это одно и то же лицо, которое разговаривает с собой, спорит, бьет друг друга, то есть, себя, по морде, а порою и пытается самого себя убить. Слушай, это же слишком просто! Может быть, ты что-то скрываешь, и еще десяток-другой моих "я" стоит где-нибудь за углом с дубиной в руках? Говори лучше сразу, морально я готов. Подумаешь, десятком больше, десятком меньше!

– Нет, больше не скажу ничего, – Голос Ядра снова обрел бесстрастность.

– Столько кусочков и воплощений Ан-Тириты! Но хоть кто-нибудь из них знает всю информацию о нем? Надо же сложить всю эту раскиданную мозаику в единую, логическую картину!

– Это я. Нуклеус. Я создан для того, чтобы знать об Ан-Тирите все. Я связан с ним непрерывно. Каждую секунду я знаю, что происходит с ним, и не забываю ничего и никогда.

– Почему же ты не помог Алексею, скотина? – вырвалось у Демы. – Почему ты не помог ему в поисках Врат в Мир Тьмы? Неужели за столько веков в тебе не накопилось знаний о том, как устроен Мир Тьмы, как эти крокодилы ползучие попадают к нам, как заткнуть дырку, через которую они лезут? Наверно, существующее положение устраивает тебя – пускай себе Абаси ползут по одному – ты выследишь и убьешь их, переиграешь в головоломной игре, сменив при этом очередной десяток "тел", и останешься в веках – гордый и могучий Мятежник, осквернитель основ, Защитник рода человеческого! Тебе не нужны ни слава, ни даже известность – пускай этим тешатся люди-муравьишки, это их жалкий удел. Зато ты – единственный и неповторимый из Абаси, вставший над всеми, перекрывший всем кран, не пускающий их во владения, во веки веков бывшие их вотчиной. Ты сам решаешь, что такое добро и зло, и добро здесь – прежде всего удовлетворение твоих собственных амбиций…

– Ты не прав, Демид. Так же говорил и Алексей. Ты говоришь об Ан-Тирите, как об обычном человеке, с его низменным стремлением к власти и наслаждениям. Да, Мятежник изменился с течением тысячелетий, но не настолько приблизился к человеку, чтобы соответствовать ничтожной логике, которую ты изложил. Ан-Тирита кровно заинтересован, чтобы полностью перекрыть Врата, ведущие в мир людей. И в этом интересы его совпадали с интересами Алексея. Но за все тысячелетия не появилось ни крохи информации о том, как сделать это. Мир Абаси – такая же загадка для меня, как и в первые дни после Мятежа, когда в память мою безжалостно вторглась ледяная рука Тьмы. Алексей – не первый и не последний, кто пытается разрешить эту загадку, но он пренебрег опасностью, исходящей от Гоор-Готы и поплатился за это.

– Ладно, – примирительно пробурчал Демид. – Будем считать, что все так. Стало быть, моя задача – разобраться с тем Абаси, который проник сейчас на Землю. С Табунщиком, как его называют в газетах. Кстати, ты, случайно, не знаешь, как его зовут?

– Нет, конечно. Это самое важное – Имя. Если ты узнаешь его, получишь ключ к победе над Духом – сможешь составить вербальную формулу, иначе говоря, заклинание, разрывающее связи Духа с его телесной оболочкой. Когда-то Кергши знал имена всех Абаси, живших в мире людей, и это помогло ему расправиться с ними. Но после Мятежа изменилась его суть, изменилось и Имя, эту суть отражающее. Он стал называться Ан-Тирита. Никому из Абаси имя сие неведомо, Мятежнику удается сохранить его в тайне со времен перевоплощения.

– А можно вычитать Имя Абаси из его мыслей?

– Нет, невозможно. Не ты его Имя, ни он твое услышать не сможете. Это блокировка – словно шумовая заслонка, она не позволяет Имени выйти за пределы твоего "я", не позволяет тебе произнести его вслух или написать его на бумаге.

– Так, так… – Дема почувствовал охотничий азарт, вытесняющий из души обиды и претензии к Нуклеусу. – А дальше, дальше-то что? Ну, узнаю я его Имя. Как ему башку отрубить, я уже знаю. А заклинание как составить? Ты мне расскажи побольше всего. А то я как младенец беспомощный.

– Не спеши. Все не так просто. Всему свой черед. Когда придет время, я подскажу тебе.

– Вот те раз! Опять секреты! А тебе не кажется, что, если я буду знать кое-что из моего тысячелетнего опыта по уничтожению Духов, то буду гораздо более могучим и непобедимым соперником?

– Не кажется. Строй свою жизнь по-своему. Тысячи раз Ан-Тирита сражался с врагом, тысячи раз находил лазейки в его сознание, сламывал его волю и побеждал. И каждый раз это было по-новому. Ибо Кергши, создавая меня, сделал так, что я не могу выложить подробности существования прежних Защитников. И это разумно. Будь ты отягощен знанием обо всех своих предшественниках, ты имел бы разум тысячелетнего старца, знающего все на свете, но неспособного принять новое, нестандартное решение. Это изменило и поработило бы твою личность, о сохранении которой ты так заботишься. Может быть, в самую тяжелую минуту, когда жизнь твоя будет висеть на волоске, ты вспомнишь что-нибудь из прежних своих жизней, и это поможет тебе. Но пока будь терпелив – найди врага и изучи его. Вы будете знать друг друга в лицо, будете кружить друг против друга, как два хищника, не решающиеся напасть первыми и собирающие силы. Но время придет, и схватка случится. Может быть, будет и не одно сражение – но в итоге ты должен победить. Ты просто не можешь не победить, слышишь?

– Слышу, слышу. Психотерапия. Настраиваешь меня на победу.

Демид задумался. Сотни вопросов только что были готовы сорваться с уст его, но сейчас он вдруг почувствовал усталость – мозг его был переполнен, словно волшебный горшок с кашей, лезущей из-под крышки во все стороны. Хватит, с него довольно. Ему нужно вернуться домой, завалиться на свой диван, крепко обнять подушку и заснуть. Должно пройти время, чтобы переварились все знания, выплеснутые на него.

– Слушай, Нуклеус, с меня довольно…

– Знаю, знаю. Диван, теплая постелька и все такое. Ты прав. Отправляйся домой, в свое тело. Только побеспокойся прежде о моей безопасности.

– Это как?

– Ты найдешь меня в компьютере.

– А как ты выглядишь?..

Демид не успел договорить. Он почувствовал движение – его снова поволокло стремительным потоком. Снова душа его полетела кверх тормашками в аэродинамическую трубу потустороннего мира.

* * *

Едва Дема открыл глаза, как удушливая гарь ворвалась в его легкие и вышла с надсадным кашлем. Потолок комнаты был покрыт черными разводами, и это было первое, что увидел Демид. Он лежал на полу и в бок ему впилось острым углом что-то жесткое. Демид осторожно пошевелился, боясь, что его насадило на штырь, как бабочку на булавку. Да нет, обошлось. Большой обломок кинескопа с неровными краями слегка задел кожу, и рана заживала на глазах, затягивалась нежной розовой тканью.

Демид стряхнул с головы металлическую полусферу, она распалась в его руках на две половинки. Дема бросил их на пол.

– Мусор. Все – мусор, куча хлама, – Демид обвел взглядом дымящуюся аппаратуру, разбитые склянки на столе, разорванное взрывом кресло, изрешеченную обломками дверь. – Восстановлению не подлежит. И слава Богу! Внутренний Мир… Самый совершенный мир иллюзий… Да пошел он!.. – Демид поддал ногой коробку для дискет. – Дерьмо собачье!

Он подошел к корпусу компьютера. Системный блок был единственным предметом, уцелевшим на столе. Дема поднял его и снова поразился его тяжести – килограммов на семьдесят тот тянул. Демид вцепился пальцами в оплавленную щель дисковода и с треском выдрал пластмассовую панель. Поток камней хлынул в образовавшееся отверстие. Демид посмотрел на них бессмысленным взглядом, приподнял корпус и вывалил все его содержимое на пол. Булыжники покатились по комнате, пытаясь улизнуть под диван. Демид прижал к груди пустой металлический параллелепипед и надорвал край металлического листа. Он стоял, тупо разрывая железо на полосы, словно картон. Было ясно, что ничего в компьютере не содержалось – никаких транзисторов, плат, кулеров, шлейфов, интегральных схем и прочей тому подобной начинки.

"Успокойся. Что ты разнервничался как кисейная барышня? Да, все перевернулось с ног на голову. Да, ты не можешь изменить цель своего существования. Но ведь ты всегда хотел знать, для чего предназначен, верил в свое высшее предначертание. Вот и напоролся. По крайней мере, выбор действий за тобой!"

Демид нагнулся и выискал взглядом в груде камней Ядро.

Почему-то он не сомневался, что это Нуклеус, хотя внешне булыжник ничем не отличался от своих молчаливых собратьев. Демид взял его в руку и подбросил. Камень, величиной с куриное яйцо, мягко шлепнулся в ладонь.

– Нуклеус, это ты?

Молчание. Или это был не искомый предмет, или Ядро не желало разговаривать с Демидом.

"Может быть, мне приснилась вся эта белиберда? Жаль, сказка уже начала мне нравиться ".

– Слышь, Ядро, ты чего молчишь? Думаешь, я не знаю, что это ты? Сейчас ты у меня запоешь!

Демид открыл форточку и запустил камнем в морозный свет. Он ожидал, что Ядро сделает пируэт в воздухе и вернется к своему хозяину, подобно бумерангу. Но булыжник описал дугу и безропотно утонул в сугробе, далеко внизу. Дема, чертыхаясь, напялил куртку и поплелся на улицу.

Минут пять ушло на разрывание снега и поиски камня. Пальцы Демида вконец заледенели, когда он наконец-то нащупал Ядро и сунул его в карман.

– Ну что, Нуклеус, доволен?

Никакого ответа. Почему-то такое свинское поведение камня еще больше уверило Демида, что в руках у него – Ядро. Во всяком случае, будь Демид на месте Нуклеуса, он поступил бы точно так же.

Дема вернулся домой, в разгромленную комнату, открыл сейф, аккуратно положил камень в угол и закрыл его стопкой документов.

ГЛАВА 20.

– Демид, Дема, ты живой?

Дема открыл глаза и увидел лицо Леки. Никогда он не видел ее настолько перепуганной.

– Демочка, милый мой… Тебя пытались убить?

– Когда? – Дема честно пытался вникнуть в ситуацию. Его уже столько раз пытались лишить жизни, что он сбился со счета.

– Сейчас. Тут же все сгорело! Что, бомбу подложили? – Лека опустилась на колени и прижалась к Демиду. Ее трясло.

– Ладно, милая, не переживай так. – Демид обнял девушку и погладил по голове. – Ничего страшного. Это я так… Не поладил немножко с компьютером… Он не выдержал моего скверного характера и взорвался.

– Не смешно. – Лека вцепилась в рукав Демида так, будто его могло унести внезапно налетевшим ураганом. – Совсем не смешно. Ты что, ничего не знаешь?

– Ничего. Что случилось?

– Профессора убили. Подольского. Нашли с перекушенным горлом. Вообще, можно сказать, голову оторвали. В его собственной квартире. Мне знакомая девчонка из УВД рассказала. В газетах, конечно, ничего не пишут.

Демид молчал.

Нужно было сказать что-то… О том, что профессор погиб за правое дело в битве за счастье человечества. Какая чушь… Еще одна жертва в бесконечном списке издержек "великой борьбы за добро". "Я умру с именем божьих на устах ". Вряд ли профессор успел сказать хоть слово – сучий оборотень разодрал его морщинистую шею в долю секунды. Демид вздохнул. Жаль старика. В самом деле жаль. Подольский оказался стоящим человеком. Но он сам выбрал свою судьбу. Он был слишком стар, чтобы привыкнуть к другой жизни.

– Демид, ты знал, что это произойдет! – Глаза Леки потемнели от гнева. – Ты все знал! Ты мог защитить его! Чего тебе это стоило? Такой человек жизнь свою отдал, чтобы помочь тебе, а ты даже пальцем не шевельнул…

– Я ничего не мог сделать, – голос Демида прозвучал глухо и неубедительно. – Я предлагал ему свою защиту. Но он предпочел уповать на имя господне. Это уже по другому адресу. Я все же не бог, Лека. Подольский сам выбрал свой путь и прошел его до конца.

– Ты циник, Демид. Гнусный циник! Может быть, ты не видишь это со стороны, но твоя сверхчеловеческая сущность заставляет тебя смотреть на людей сверху вниз…

– Замолчи, – горько сказал Демид. – Я люблю людей! Я никогда не относился к людям высокомерно. Откуда тебе понять, что я переживаю сейчас, что я чувствую по отношению к этому человеку? Да, я не плачу, не рву на себе волосы, не умею я так – выставлять свои чувства напоказ. Может быть, это было бы легче – выплеснуть свое горе, свое унижение от бессилия. Но я просто молчу. Не торопись хлестать меня по щекам. Когда меня убьют, и ты будешь закапывать мой труп в лесу, у тебя будет время подумать, для кого я жил – для себя или для людей.

– Демид, опять ты чушь несешь…

– Думаешь, я для собственного удовольствия занимаюсь этим делом – лезу под пули, под нож, в вонючую вурдалачью пасть? Я пленник – такой же, как и ты! Пленник идеи, пленник обстоятельств. Но, по крайней мере, я разделяю эти убеждения. Ничто не заставило бы меня бороться за идеи, которые противоречат моему личному мировоззрению. Ты знаешь, я не удерживаю тебя. Ты нужна, очень нужна мне. Но если считаешь, что я настолько мерзок, что мне плевать на всех, в том числе и на тебя, что я могу предать тебя, подставить ради собственных интересов, то можешь уйти…

– Ну ладно, ладно, Дем. Я просто очень испугалась. Никуда я не уйду.

Лека побрела по комнате, спотыкаясь о камни, разбросанные по полу. Грустно подняла с пола обгорелую ветку новогодней елки. На ней чудом сохранился серебряный стеклянный колокольчик. Лека тронула его, он тихо звякнул.

– Вот тебе и Новый Год… А так хотелось встретить его спокойно. Говорят, как Новый Год встретишь, так его и проведешь. Демид, ты что, совсем уничтожил компьютер? Убил его?

– Компьютер – не человек, его нельзя убить.

– Но он же думал, разговаривал!

– Разговаривал он… Мразь такая… Лека, Ничего не трогай. Нет смысла прибираться здесь. Нам нужно покинуть это место, и как можно скорее.

– Жаль, – Лека провела пальцем по закопченной стене. – Мне было хорошо здесь с тобой. Ты знаешь, я даже думала, что наконец-то нашла свой дом, свою семью. Странную семью, конечно. Не муж, не брат, не любовник… Но все равно – ты мой. Ты ведь – мой, Демид?

– Волк уже подал свой знак, – Дема, как всегда, оставил признания Леки без внимания. – Волк показал зубки. Он чувствует мое присутствие, его притянет сюда, как магнитом. Поэтому надо уходить – нам еще рано с ним встречаться.

– Табунщик? Волколак? Это он?

– Именно. Наш неподражаемый враг, на которого мы охотимся. И который охотится на нас.

– Дем, – Лека замялась, – я, конечно, ничего в этом не соображаю, но, может быть, устроить ему здесь засаду? Ты столько искал его, а теперь, когда он сам идет тебе в руки, собираешься удрать? Ты же сильнее его, Демид! Поймай его в ловушку, и делай с ним, что хочешь.

– Ни черта я не сильнее, – Демид тяжело вздохнул. – Это уже не тот Табунщик, что подвешивал голых девочек за ноги. Это не человек и даже не волк. Он визитер из потустороннего мира. Нашим физическим законам он не подчиняется. Пулей его не подстрелишь, даже серебряной. В принципе, его можно убить. Но толку будет мало – тебе достанется лишь труп Табунщика, бездыханное тело бывшего человека. А разумная паразитирующая субстанция, именующая себя Духом Тьмы, моментально перескочит в новое человеческое сознание.

– Стандарт. Твой Дух вылеплен по стандартам американских ужастиков.

– Кстати, Дух может захватить и твое тело, Лека, если под рукой не окажется более подходящего. Вот тогда повеселишься… Правда, ты вряд ли подойдешь ему. Для этой цели он держит под рукой целый выводок "учеников". И еще: этот Дух, в отличие от чудовищ из фильмов, вовсе не собирается размножаться. Он живет в свое удовольствие, сидит в своем теле очень прочно, и, если не вышибить его оттуда, проживет в нем не одно столетие. Так что я не смогу убить его сейчас, при всем желании. Для этого нужно кое-что иное.

– И что же?

Демид не ответил.

Что-то тревожило его. Что-то изменилось в воздухе. Что-то опасное медленно, частица за частицей, просачивалось сквозь стены, заполняло пространство комнаты – бестелесно, но вполне ощутимо. А Демид все так же лежал на полу в куче мусора и молчал, пытаясь понять, что ему следует сейчас делать.

– Демид! – Визгливый голос Леки штопором впился в ухо. – Чего ты разлегся? Ты можешь ответить хоть на один вопрос? Человек ты, в конце концов? Может быть, ты такой же оборотень, как и этот твой вурдалак?

– Человек я, – сказал Демид.

– Человек? Это мы сейчас проверим, – Лека прищурилась и вцепилась в его штанину. Дема не успел даже дрыгнуть ногой – его спортивные штаны с бешеной скоростью пронеслись по голеням и лодыжкам. Лека запустила штанами в сторону. Секунда – и в руке Леки появился пистолет.

Демид съежился – не нравился ему этот внимательный глазок ствола. Он явно знал больше, чем Демид, и не собирался выдавать ему своих секретов.

"Идиотка. Что за цирк она опять устраивает? Откуда у нее пистолет? Выстрелит еще, чего доброго…"

Вскочить и вышибить оружие из руки девушки – что могло быть проще? Демид приподнялся на локте. Девчонка щелкнула предохранителем.

– Лежать! – Глаза Леки блестели, она закусила губу и возбужденно дышала.

– Лежу, – Демид улегся обратно и заложил руки за голову.

– Снимай трусы.

– Лека, перестань валять дурака! Я так не могу!

– Да ладно. Я знаю, тебе это нравится!

– Лека…

– Что, не достаточно? Мало эффектов? А вот так?

Пистолет оглушительно бабахнул, пуля ударила в пол у самого уха Демида.

"Ненормальная. Совсем с катушек съехала на почве нимфомании".

Демид молча стащил трусы и помахал ими, как флагом перемирия. Хорош он был сейчас – грязный, как кочегар, без трусов. Но главное, он почувствовал, как давно забытое истомное чувство растекается в нем, бежит горячей волной по животу и ниже. Он захотел! Захотел того, чего ему не хотелось так долго – после той злополучной ночи с Яной. Он хотел, и это было заметно невооруженным взглядом.

– Ого, такого у тебя я еще не видела! – Лека покачала пистолетом. – А я-то уж решила, что ты – импотент навечно!

"Я унижен, – сказал себе Демид. – Мне плохо, мне очень неприятно. Я должен встать и дать этой психопатке по лбу".

Это было ложью, и самовнушение не помогало. Демид прекрасно понимал, чего он хотел больше всего в эту минуту. Девушка, наставившая ему в лоб заряженное оружие, возбудила Демида. Он-то думал, что женщины никогда уже не будут волновать его, он приписывал это бесполости Духа, контролирующего его поведение. Но сейчас мужское начало его пробудилось снова – с силой, доставляющей боль.

Это было чертовски приятно!

– Лека, убери пушку. Я сделаю все, что ты захочешь…

"Все что я захочу. Теперь я хочу этого не меньше, чем ты, девочка".

– Ты сукин сын, Демид! Колдун чертов! Ты приворожил меня. Зачем? Чтобы использовать меня как безропотную рабыню? Как девочку для битья?

– Успокойся. Я всегда относился к тебе с уважением. И никогда не держал на привязи…

– Опять старые слова! "Всегда, никогда"… Ты сделал так, что я не могла смотреть ни на одного мужика, кроме тебя. Я хотела, постоянно хотела тебя, и не могла получить. Тебе было плевать на мои чувства. Ты отталкивал меня – специально, чтобы сделать веревку, обмотанную вокруг моей шеи, еще прочнее. Ты говорил о свободе, о своем праве человека выбирать свой путь. О свободе для себя, избранного. Ты лелеял свою чистоту, старательно внушал себе, что ради высшей цели должен избегать грязного совокупления. Но вот она, твоя суть, – Лека показала пистолетом на восставшее мужское достоинство Демида. – Стоит твоя суть вертикально.

– Прекрати. Ты ведешь себя, как дешевая садистка…

– Я? Боже упаси! Ты сам извращенец ненормальный! Все, что мне было нужно – толика любви. Ты перевоспитал меня, пробудил во мне человеческие чувства. Я верила, что у нас с тобой все может быть по-хорошему. Но тебе ни к чему любовь! Тебе нужна лишь борьба, насилие. Открутить кому-нибудь голову, раздробить череп – вот что возбуждает тебя по-настоящему! Думаешь, я не знаю про твою Яну? Я читала твои мысли, много раз проникала в твои сны. Ты вспоминаешь, как эта ведьмочка пыталась тебя убить. Вспоминаешь только это, и это возбуждает тебя! Может, когда-то ты был способен любить, как обычный человек. Но жизнь изувечила тебя…

Все это было ею. Ее собственный порыв. Ее игра. Она не обдумывала – анализ был чужд ее мозгу. Просто любовь, жалость и ненависть, смешавшись в сознании, родили этот импульс. И она поняла. Она поняла, как можно расшевелить этого человека, воскресить убитое в нем желание. Это было больно. Но это было необходимо сделать.

Лека расстегнула молнию и юбка упала к ее ногам. Затем медленно, не отводя пистолет от Демида, стянула трусики и кинула их на пол. Кровь Демида прилила к лицу, сердце его застучало быстро и звонко. Лека раздвинула ноги и уселась на бедра Демида. Холодный вороненый ствол пистолета уткнулся в его нос.

– Хочешь увезти меня отсюда? Чтобы я всю жизнь вспоминала, что прожила здесь с тобой так долго, что мылась в твоей ванной, спала с тобой в одной постели и ни разу не получила того, чего так хотела? Ладно, я уеду из этой квартиры, но сначала перепачкаю ее как следует. Оставлю здесь свой след на память. Открой рот!

Демид послушно разжал зубы и ствол пистолета лег ему на язык.

Все это было ею. Или почти все. Странный отзвук чужой воли – как оттенок горечи на языке, как незнакомое слово в ночной тишине. Лека тряхнула головой, отгоняя наваждение – она была слишком заведена, чтобы остановиться и прислушаться. Она хотела получить свое.

Она приподнялась и с размаху надвинулась на Демида. Он застонал – не от боли, но от вожделения. Она двигалась – вначале медленно, затем все быстрее и быстрее. Демид почувствовал, что теряет контроль над собой. Белые огненные шары роились в его голове, закручивались в ослепительный круг, готовый вырваться на свободу. Демид закрыл глаза, до боли сжал челюсти – все, что копилось в нем так долго, выплеснулось кипящим протуберанцем вместе с грохотом выстрела, разнесшим на части его мозги…

* * *

Она поняла, что ЭТО было. Но ЭТО уже ушло, мерзко хохотнув над ухом. И тогда она осознала, что ее провели. Использовали как дешевую марионетку, умеющую лишь раздвигать ноги и нажимать на жесткую запятую курка. Ее использовали всю жизнь – помимо ее воли, с издевкой или снисхождением. А теперь она убила то единственное, ради чего стоило жить на этом свете.

Лека вытерла слезы. Она поняла, что ЭТО было. И поняла, что ЭТО скоро вернется.

* * *

Демид застонал и медленно открыл глаза. Отвратительный вкус железа и пороха смешался во рту с соленой кровью. Он наклонил голову, выплюнул на пол алые сгустки и обломки зубов.

– Демид. Как жаль… – Лека сидела, прислонившись к стене, мокрая и бледная, смотрела на него пустым безучастным взглядом. Пистолет с расколотым стволом валялся на полу. – Я убила тебя… Ты не можешь быть жив после этого…

Отчаянно болела голова. Демид посмотрел вверх – глазные яблоки его ворочались со скрипом, не умещаясь в орбитах – в стене над ним, там, где только что был прислонен его затылок, чернела дыра от пули, волосы и кровь прилипли вокруг нее. Он попытался пошевелить пальцами, но тела снова не было. Была только боль.

– Демид, прости. – Белое лицо Леки качалось и расплывалось в тумане. – Это была игра. Всего лишь игра. Я хотела… Это он… Он заставил меня… Тебе очень плохо, Демид?

– Omne animal triste… – Демид шипел как гусь, каждое слово булькало в тишине хриплым кровавым пузырем. – …triste post coitum. [31]

– Демид, ты воскрес? Ты бог?

Демид качнул головой. Он не хотел быть богом. Даже ради того, чтобы жить вечно.

– Демид, ОН идет сюда, я знаю это! Нужно уходить. Дема! Потерпи, пожалуйста! Мы успеем! Врачи спасут тебя…

– Нуклеус… – просипел Демид почти беззвучно.

– Что? Что ты говоришь? – Лека попыталась приподнять Демида за плечи и голова его безвольно откинулась назад. – Демочка, не умирай, милый мой!

Рука Демида, вцепившаяся в плечо Леки, разжалась и упала на пол.

ГЛАВА 21.

Никогда Лека не думала, что Демид такой тяжелый. Сотни раз на тренировках она перекидывала его через себя, швыряла, как пушинку. Теперь же обмякшее его тело налилось мертвой тяжестью. Лека с трудом оттащила Демида на диван и оглядела комнату. Уходить? Да, конечно, убираться немедленно! Страх ледяными пальцами сжал ее сердце. Снова сознание ее замутило от псиного запаха чужой воли. Враг был где-то рядом, он приближался, сметая все на своем пути. Лека почувствовала, что сила ее сминается в пустой бумажный ком под натиском волны серного смрада. Он приближался. Он вытекал из всех щелей, он заполнял все ее существо густым туманом цвета вывернутых потрохов.

Волк, чертов волк. Демид когда-то учил Леку, как справиться с волком. И у нее было за что бороться. Она опустилась на колени, закрыла глаза и мысленно нарисовала знак Тигра.

Свист ветра в верхушках сосен… Огромная полосатая кошка осторожно ставит лапы в снег, садится рядом – большой рыжий зверь, страж спокойствия.

Лека открыла глаза – защитный знак остался висеть в воздухе, приобретая все более определенные черты тигриной головы. Рядом с ним появилось черное пятно с двумя красными пятнами, горящими, как глаза разъяренного волка. Пятно колебалось на сквозняке, не было еще в нем настоящей силы – только ненависть, черная, как сама Тьма.

Лека провела пальцами по полу. Камень мягко лег в ее ладонь. "Враг мой, враг друзей моих, враг жизни моей, – прошептала она, впиваясь взглядом в Знак Волка, мерцающий в полумраке. – Будь ты проклят во веки веков, будь ты сметен силою Божией, будь ты пожран тигром сим, будь разбит камнем сим. Да пребудет воля Господа, гореть тебе синим пламенем в нощи, рассыпаться во прах наваждению лютому. Аминь!"

Она вытянула ладонь перед собой и дунула на камень. Он медленно заскользил вдоль пальцев, поплыл по воздуху и врезался в черную кляксу, расплескав ее на тысячи крутящихся шариков. Жуткий вой потряс комнату.

Из носа у Леки побежала тонкая алая струйка, Лека шмыгнула и провела рукой по лицу, размазав кровь.

Она получила передышку. Короткую передышку – не более того.

Лека вскочила на ноги и подбежала к сейфу. Она знала, что Демид считал самым большим своим сокровищем. Несколько серебряных пластинок, белый меч и цепочка с кольцами – Демид берег их, как зеницу ока. Лека дотронулась губами до сейфа. Она не знала, сработает ли это, но Демид всегда делал именно так. Нежный поцелуй в стеклянный прямоугольник – считывающее устройство.

Дверца беззвучно раскрылась.

Лека вытащила из сейфа футляр для виолончели – старинный, из благородной темно-коричневой кожи, с серебряной накладкой, по которой шла гравировка по-немецки. Демка любил такие штучки.

Лека щелкнула застежкой, подняла крышку. Во всю футляра длину вытянулся меч. Остальное лежало здесь же: серебряная цепь, увенчанная тремя кольцами, стопка металлических пластинок, несколько трубок с китайскими свитками. Все самое ценное на случай бегства

"Tinsnake[32] – вот настоящее имя цепи, – вспомнила Лека слова Демида. – Будь осторожна с ней – так же, как и с мечом. Меч и цепь помогут справиться с врагом, но силу черпают они у своего хозяина, и могут выпить его жизнь до конца, если схватка будет слишком долгой".

Лека достала цепочку, сунула ее в карман быстрым движением. Кинула в футляр пять пачек долларов из сейфа. Обвела комнату взглядом – что может еще понадобиться? Нуклеус… Демид говорил про какой-то Нуклеус. Что это может быть?

Демид со стоном повернулся на бок и мысли сразу же вылетели из головы Леки. Она бросилась к Демиду, подняла его руку – пульс едва прощупывался. Быстрее, быстрее… Лека схватила клейкую ленту, крепко стянула ей футляр, закинула его за спину и примотала к поясу. Ужасно неудобно, зато свободны руки. Лека приподняла Демида под мышки, и, пятясь спиной, потащила через дверь. Вниз, на улицу… Ноги Демида глухо застучали по ступенькам, тапка его свалилась и улетела в лестничный пролет. В подъезде было темно, воняло кошачьей мочой, тяжелое дыхание Леки эхом отдавалось в ее собственных ушах. Враг прятался везде – в щербинах на бетонном полу, в оконной паутине, в шорохе подвальных крыс.

С каким удовольствием она обменяла бы сейчас странную цепочку на шестизарядный револьвер! Кольт тридцать восьмого калибра – Лека верила ему, носатому железному убийце, но он подвел ее. Он убил Демида. А Демид убил его. Его челюсти оказались крепче железа. Демид раздробил ствол своими челюстями, которые оказались крепче железа. Нельзя безнаказанно стрелять в богов.

Лека выволокла Демида на снег и ледяной ветер схватил ее в цепкие объятия. Двадцать шагов до машины показались вечностью. Лека уже не понимала, что делает, но ноги ее понимали. Они шли и шли и шли и шли, они упирались в лед пятками и тащили ее задом наперед и тащили вместе с ней Демида, потому что Лека не могла отпустить его.

Лека прислонила Демида спиной к автомобилю. Голова его свесилась на грудь. Лека пыталась открыть дверь – проклятый замок замерз, ключ не вставлялся. Лека прижалась к скважине, пытаясь отогреть ее своим дыханием. Пальцы онемели, превратившись в деревяшки.

Что-то тупо заскрежетало в замке и ключ медленно повернулся. Лека осторожно, боясь сглазить, нажала на ручку – дверь открылась. И тут же белая молния полоснула по глазам. Это снова был он . Он приближался, подобно гончей, идущей по следу. Лека ощутила жажду крови в его путаных, получеловеческих мыслях.

Лека сунула руку в карман и сжала в руке Тинснейк. Боль в глазах утихла. Лека распахнула заднюю дверцу, кинула туда футляр и втащила Демида на заднее сиденье, оставив широкую кровавую полосу. "Милый потерпи еще немножко еще пожалуйста ну милый пожалуйста ". Захлопнула дверцу, плюхнулась на переднее сиденье и вставила ключ в замок зажигания. "Поедем сейчас поедем завести машинку не посадить аккумулятор больше меня ничего не волнует …"

Лека подняла глаза и увидела Его . В дальнем конце улицы возникла черная рычащая дуга – волк мчался, едва касаясь лапами снега. Глаза его горели красным огнем. Лека с визгом захлопнула дверцу. Машина завелась с полоборота – безотказная подружка Демида, она не подвела и в этот раз. Лека поставила обороты до предела, пытаясь быстрее прогреть мотор. Машина выигрывала соревнование в реве – улица испуганно вздрогнула сквозь сон. Вурдалак, не снижая скорости, врезался в капот. Удар был силен – Лека полетела вперед, едва не влепилась лбом в стекло, но успела схватиться за руль.

Монстр отскочил в сторону. Рваная рана на его плече меняла цвет – кровь впитывалась в шерсть, края смыкались неровной багровой полосой. Волк, хромая, медленно обходил машину и принюхивался. Затем вцепился зубами в бампер и потянул машину на себя. Машину неудержимо потащило вперед, раздался скрежет сминаемого металла. Лека резко ударила по тормозам. Бампер оторвался, волк не удержался на ногах, по инерции отлетел в сугроб. Лека вытянула из кармана серебряную цепь и медленно намотала ее на руку.

Оборотень поднял голову и уставился на нее.

Она знала, что нужно уезжать как можно скорее, уезжать как можно скорее, скорее. Скорее. Она тупо смотрела на врага, не в силах отвести взгляд от его рубиновых глаз. Мозг ее превратился в маленькую ледышку. Глухо звякнув, он покатился по пустому черепу, провалился в какую-то дырку и растаял на спине густой холодной кляксой.

Волк принюхался к заднему колесу и начал остервенело грызть резину.

Голубые искорки пробежали по серебряной цепочке – на мгновение Леке почудилось, что Тинснейк поднял свою голову, состоящую из колец, коснулся ее губ в легком поцелуе. Лека сделала глубокий вздох и очнулась. Рука ее врубила заднюю передачу, нога, освободившись от невидимого капкана, нажала на газ до предела. Машина взревела, колеса взрыли снег, превращая вурдалачью морду в кровавое месиво. Зверь с воем покатился по земле и алые пятна расплылись по снегу.

Лека крутанула руль и вылетела на обледенелую дорогу. Машину понесло боком, удар об столб смял заднее крыло. Лека перевела дыхание и в оглянулась. Волк скреб передними лапами по снегу, пытаясь подняться. На залитой кровью морде вурдалака проступили человеческие черты – мутные глаза глядели с мукой и ненавистью. Девушка перекрестилась, плавно выжала сцепление и поехала.

Путь ей предстоял неблизкий.

Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу,

бессмертие растягивает свою бесконечную тропу.

Раздраженный затишьем ветер налетел на черную пелену в небе и растерзал ее в клочья. Луна высунула бледную физиономию в небесное окно и увидела маленькую машину, оставляющую под колесами километры заледеневшего пути.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДУХ БЕЗЫМЯННЫЙ

ГЛАВА 1.

Лека вырулила у приземистого двухэтажного особнячка, и затормозила, прижавшись к бордюру.

Если бы Демид увидел этот дом, он вспомнил бы, как вытаскивал отсюда Яну, как бежал отсюда с Алексеем и пули свистели ему вдогонку. Но в теперешнем своем положении Демид вряд ли мог что-то помнить. Он лежал на заднем сиденье и едва дышал.

Лека извлекла из салона виолончельный футляр, кинула его в багажник и закрыла на ключ.

– Куда? – Парень у входа преградил Леке путь.

– Пусти, надо.

– Не понял. – Парень важно оттопырил губу. – Ты вообще, типа знаешь, куда ломишься?

– Крот, Крот мне нужен, понял? Кротов.

– Не знаю. Никакого Крота не знаю. Вали.

Некогда Леке было разбираться со всякими идиотами. И поэтому через две секунды хлопчик валялся в сугробе в легкой отключке.

Лека открыла дверь, быстро прошла по коридору. Когда-то она часто бывала в офисе Крота. Всего полгода прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз, но теперь ей казалось, что это происходило в какой-то другом, потустороннем мире. Изменилась вся жизнь Леки, изменилась и она сама, и мало кто из прежних знакомых узнал бы ее сейчас.

Крот находился у себя в кабинете, на втором этаже. Здание вполне официально принадлежало малому предприятию, изготовляющим пластмассовые цветочные горшки и Крот был одним из его соучредителей. Скромным таким компаньоном. И на кабинете его красовалась табличка: "Отдел рекламы". Лека приоткрыла дверь и просунула голову внутрь.

– Юрий, можно на минутку?

Не хватило у нее наглости назвать Кротом человека в двубортном костюме, сидевшего на столе в полоборота к ней и держащего в руке мобильный телефон. Крот мельком глянул на нее, прижал палец к губам и отвернулся.

– Юрий, мне очень срочно! Человек умирает!

Кротов сделал яростные глаза, махнул рукой в сторону кресла, показывая Леке, чтобы она садилась, и тут же заорал в трубку:

– Але! Але! Это Хабаровск? Это Кротов! Да! Федорыч, это ты? Ну? Ты сам знать должен. Да, три вагона! Три, говорю! А что они? Ну, ни хрена себе! А платежки прошли? Ты мозги-то не пудри. Все ты сам сделаешь! Сам! Если что, ссылайся на меня! Только не очень громко. Без лишнего шухера! Ну ладно, даю тебе пять дней сроку. И чтоб все в ажуре! Пока!

Он нажал кнопку и телефон дал мелодичный отбой. Крот повернулся к Леке и она едва узнала его. Пластическая операция вернула глазу Крота нормальный вид. Кротов выглядел ныне хоть и не интеллигентом, но, по крайней мере, не бандитом с большой дороги.

– Значит, Юра я теперь стал? Тогда уж Юрий Степаныч зови. – Кротов достал сигарету из пачки, лежащей на столе. – Так-так… Видать, совсем у тебя дела плохи, если ты сюда пожаловала?

– Плохи. Демиду голову прострелили. Срочно нужна помощь.

– Ну а я тут причем? – Крот выпустил струйку дыма. – Я тебе что, хирургия, что ли? Вы со своим Демидом у меня уже вота где сидите. – Крот похлопал себя по животу. – В печенках. Если Динамит на горизонте появился, значит, опять шахер-махер начался. Все кувырком! С какой стати я теперь спасать его должен? Работал бы со мной, никто бы ему башку не прострелил. Я ведь сколько ему предлагал? Видишь, я теперь честный частный предприниматель. А он мужик башковитый, хоть и хитрый, как лис. На зоне таких профессорами зовут…

– Я заплачу за все, – быстро сказала Лека. – Бабки у меня есть, дам сколько скажешь. – Она положила на стол пачку долларов. – Только быстрее надо. Надо, чтоб выжил он.

Крот взял деньги, подкинул их на руке. Хмыкнул. Затем набрал номер.

– Бажан? Это я. Значит, так: вызывай Усачева. Я знаю, он сейчас на работе. В темпе, со всей его реанимацией. Там, внизу, Динамит валяется. В "пятерке". Мне нужно, чтобы он был жив. И в Арефино его – живо, на всех парах. К Равилю. Клиент платит. И Динамит мне нужен живой. Понял? Да, подожди маленько…

Крот обернулся к Леке:

– Кто в него стрелял?

– Неважно.

– Слушай, ты конспирацию не разводи, а? Все равно все узнаю. Охрана нужна ему? "Хвост" мне не привела?

– Не привела. – Лека знала, что враг может найти их без особого труда, но не чувствовала его поблизости. Она была уверена, что оборотню понадобится время, чтобы зализать раны.

– Охрана нужна?

– Еще как нужна. Человек десять.

– Ты что, дура? Да десять моих хлопцев роту за пять минут в кашу замесят. Одного человека тебе за глаза хватит.

– Четыре.

– Слышь, Бажан? – заорал Крот в трубку. – И два человека пошли с ними – Оляпку и Седого. Да, их! Там дело серьезно может быть. Если Динамит сам с ними не справился, значит, серьезно. Только гранат не брать. Этим молодцам волю дай – всю больничку мне разнесут. Давай, пока.

Крот подошел к окну и посмотрел вниз.

– Все, уже увозят твоего Демида. На носилочках понесли. Вперед ногами… – Он повернулся к Леке. – Зря я с вами связался. Плохо это кончится, нутром чую.

– Я туда побегу, – встрепенулась Лека. – К Демиду. С ним надо аккуратно.

– Сиди. Никуда не пойдешь. Там без тебя справятся. А нам с тобой побазарить надо.

– Куда его?

– Всяко не в санаторий. В больничку его повезли. Есть у меня тут один человек в районе, хирургом работает. Палата у нас там куплена – без особого шика, но и без рисовки лишней. Подальше от вопросов. Знаешь, с нашими ребятишками всякое случается. То пулька в ногу попадет, то потроха разошьют, то морду поправит какой-нибудь резвый, навроде твоего Динамита. Привозят туда развалины, а выходит уже практически живой человек.

– А что за доктор? У него квалификация хорошая?

– Татарин он. Равиль.

– Я тебя не про национальность спрашиваю.

– Умелец он что надо. И ума большого. Мертвеца с того света вытащит. Аппаратуру мы ему купили почище, чем в Москве. Так что не дрефь. Спасут твоего Демида. Наверное… Если есть там еще что спасать…

Крот внимательно посмотрел на Леку. Открыл матовую панель в стене, оказавшуюся дверцей бара, достал бутылку коньяка.

– Будешь?

– Нет.

– Ну, как хочешь. По мне, так тебе сейчас не помешало бы. Видок у тебя, как будто молотком по голове съездили. И вся в кровище.

– Это не моя кровь. Демида.

– Может, тебе подколоться нужно? Могу посодействовать.

– Нет. Я завязала.

– Да уж вижу – здорово переменилась. Была ведь доходягой… Это он тебя с иглы снял?

– Он.

– И кем же ты у него? Секретаршей? Любовницей?

– И то и другое. Юрий, зачем тебе это?

– Понять хочу. Такой вот я человек дотошный. Вот ты, к примеру. Я тебя насквозь вижу. Хоть ты и переменилась, и ума, вроде, набралась, и считаешь себя крутой, да только ничего в тебе нет такого, чего бы я не видел в своей жизни. Хочешь, скажу, чем вы там с Демой занимались? Карате он тебя учил. По рукам твоим вижу и по повадке. Да и доложили мне давно, как в зале вы там занимаетесь, даже как целуетесь взасос на глазах у всех. Ну ладно, это я понять могу. Бабенка ты, что и говорить, эффектная, есть на что посмотреть. Ну, поддерживал бы он тебя в форме, это тоже понять можно. Но ведь он же из тебя бойца сделал, можно сказать, убийцу. Зачем?

Леку передернуло. Никогда Крот не говорил с ней так откровенно, не лез в душу. Леке казалось, что более безразличного к людям типа ей не приходилось встречать. И вот нате – оказывается, бывший рецидивист Кротов по натуре – психолог-любитель. Вынь да положь ему – кто такой Демид и чем он занимается?

– Не знаю я, Крот. Сама не знаю. Можешь мне поверить. Демид не из разговорчивых. И чтоб сказать что-нибудь о том, что он задевать не хочет – ни-ни! Скорее умрет.

– Может, и кто стрелял в него, не знаешь?

– Не знаю, ей-богу, – согрешила Лека. – Я домой пришла, а он уже лежит с дыркой во лбу. В доме все разворочено, словно гранатой. Может, ты знаешь, кто это? Ты же все знаешь, Крот. Ума не приложу, кому понадобилось в него стрелять. У него и врагов никогда не было.

– Вот это ты зря. – Крот ухмыльнулся. – Я лично мог бы назвать тебе десяток людей, кто готов наставить на него пушку. Стреляли в Динамита не раз и не два, только без толку – он же заговоренный! В одном ты только права: сейчас в него никто стрелять не должен был. Не висит на нем сейчас никаких дел. Так что разбирайся сама.

Лека прислушалась. Она попыталась настроиться на волну Демида, поймать хоть отзвук его мыслей откуда-то издалека. Пусто…

– Расскажи мне о Демиде, Юрий, – вдруг попросила она. – Я живу с ним бог знает сколько времени, но так ничего толком про него и не знаю.

– Ладно, расскажу. – Крот опустился в кресло и сцепил огромные свои клешни перед собой. – Вообще, Демида твоего я уважаю. Достоин он уважения. Обиду только всегда я держал, что не у меня он работает. Говорил мне Динамит, что ничей он – сам за себя, и нет у него никаких начальников. Только не верил я в это. Не бывает у нас, чтобы жил такой человек сам по себе и никто на него лапу не наложил. Госбезопасность? Это тоже лапша на уши. Не из тех он. Знаю я этих молодцов – сидят там все в одной коробке, по разным этажам и отделам, и следят, чтобы никто друг дружку не обошел. Раньше, когда Советский Союз еще был, карьеру им проще делать было. Было им с кем работать… Антисоветчики там разные, шпионы, художники-авангардисты. Сидел я как-то с одним таким художником. Забавный такой мазила – здоровенный, бородатый. Выпускал анархистский листок. Ну и впаяли ему три года за порнографию – мол, голых баб рисовал. У них ведь все расписано, у этих комитетчиков – когда какое звание тебе светит, какие пайки получать, кабинет тебе отдельный положен или только стол на двоих с другим старлеем. Субординация! Чтоб Динамит в такую систему влез – да никогда в жизни! Так-то вот…

А увидел в первый раз я Демида, когда он еще пацаненком был. Лет пятнадцать назад. Я тогда после второй ходки только на свободу вышел. Три года – так, по мелочи. Волей наслаждался – вино, бабье, кореша старые. Ну, и попутно присматривался, чем заняться – знаешь, в зрелые года входил, не хотелось, как в малолетстве, гоп-стопом заниматься. Потом с одним человеком знакомство свел – да ты ж его знаешь! Григорий это был. Гриша. Это он теперь такой суровый стал – простому человеку не подступиться. А тогда был учителем физкультуры – здоровенный, носатый, в очках. Рожа добрая… Пацаны на нем висли гроздьями. Кружок самбо он вел. Вот я и стал к нему захаживать по вечерам. Вроде, как поднакачаться, здоровье поправить.

Карате тогда не приветствовалось. Самбо – вот это да, это вроде как по-нашему, по-советски. Ну, а где самбо, там и дзю-до, и бойцы оттуда нередко выходили. По мне-то, что самбо, что карате, одна хренотень, я и без этого кому угодно башку могу проломить. – Крот покачал перед носом своим пудовым кулаком. – Да, про Демида, значит. "Вот, – Гриша показывает мне, – видишь того мальчонку? В шпагате сидит. Вот это будет боец несравненный, талант у него от бога". Демка твой маленький был, но жилистый. Девятиклассников лупил так, что только тапки в разные стороны летели. Знаешь, чем до этого занимался твой Демка? Балетом! Это ж курам на смех! Пацан – и балет танцует! Мамка у него учительница была, интеллигентного такого воспитания. А отца не было. Вот и отдала его в балет – пускай, дескать, сынок к прекрасному приобщается. Издевались над Демой бедным за это все, кому не лень. Лупили. До поры до времени. А потом он огрызаться стал, и очень даже не хило. Трое нападут – так он и троим накатит. Четверым, так четверым. А лет в десять проявил характер. Ушел он из этого балета, несмотря на слезы мамкины, и пришел заниматься в самбо. Тут-то ему, видать, балетная школа и пригодилась – растяжка и всякое такое. Быстрый он был – я сам видел. Это ведь непросто дается – быстрота такая. Пока дылда какой-нибудь к нему подберется, чтобы за грудки схватить, он его шутя с ног собьет. Замкнутый был парнишка, серьезный очень. И тренировался не по-детски, не жалел себя.

Это я так, потом уж вспомнил, когда случай меня уже со взрослым Демидом свел. А тогда мне, честно говоря, плевать было на всех этих пацанов. Я их гревом не занимался, у меня свои проблемы были. Много там таких парнишек было. Многие из них потом к нам попали. Многие и срока свои получили. Но только не Демид, не таким он оказался. Хитрый Гриша ведь как действовал? Придет к нему бывший ученик: "Вот, мол, Гриша, пропился я, проигрался, башлей нет, может, подмогнешь?" Гриша: "Отчего ж не помочь? Работенка найдется." И находилась работенка. Я, знаешь, спортсменов всегда больше любил, чем шпану простую. Спортсмены – они люди рисковые, чувство страха в них еще в детстве убили.

"Любишь… – подумала Лека. – Кого ты вообще любишь, Крот? Один продает своих воспитанников, другой их покупает. Пытаешься изобразить из себя благодетеля? Может быть, ты еще и меценат – отстегиваешь бабки на какую-нибудь спортшколу? Может, еще и на церковь жертвуешь? Никому не будет счастья от твоих грязных денег, скотина! Ну, расскажи теперь, как ты Демида пытался втянуть во все это дерьмо. Для его же счастья, разумеется…"

– Вот. И про Демида теперь, – продолжил Крот, словно уловив мысли Леки. – Увидел я его снова нескоро. Опять повязали меня – хищение государственной собственности. Вот бляха-муха! Знаешь, уж как загремел один раз на зону, считай – дорожка проторена. Хотели мне максимальный впаять, как рецидивисту. Хрен вот вам! Выкрутился, получил опять-таки три года. Тюрьма-то, она знаешь какая? Все с воли покупается. И грев оттуда идет, и срока определяются – все за бабки… – Крот задумчиво посмотрел на перстни, вытатуированные на пальцах. Их было три – по числу его отсидок. – Ладно… Вышел. Андропов как раз помер. Он тут пытался гайки закрутить, да здоровья не хватило. Стало быть, опять вольница началась, шаляй-валяй. При Черненке. При нем только ленивый не крал. Ну а я думаю себе: "Все, хватит, Крот. Ты свое отсидел. Умные люди не сидят. Ты же всю эту кухню изнутри знаешь – кто как работает, кто кому и сколько в лапу дает, кто деньги получает, а кто срок очередной. Больше ты не замажешься".

И стал я подбирать себе ребяток умных. Сама понимаешь – пришел с зоны гол сокол, на хрен он кому нужен! Работенку подкинуть – это пожалуйста, а если сам в паханы лезет – это уж западло. "Все места блатные расхватали" – так, вроде, в песенке поется? Пришлось кое-кого подвинуть…

Особенно "черных" я не любил. И не люблю. По мне, так от них все паскудство идет. Нецивильные они люди!

"Ну-ну, – снова усмехнулась про себя Лека. – "Черные", значит, бяки, а Крот у нас – носитель добра и света". Ни от кого она не слыхала столько слов о чести, правилах, о хороших и плохих людях, как от воров. Лека знала, что по старым воровским законам разделение блатного народа по национальному признаку не приветствовалось и обычно Крот не проявлял открыто своего национализма. Но сейчас стесняться было некого.

– Худо-бедно, а занял я свое место. Года два заняли эти разборки. А тут и перестройка подвалила – кооперативы стали появляться, индивидуальная трудовая деятельность. Трудовики наши подпольные, которых мы все эти годы на корме держали, живо на поверхность рванули. Ур-ра! Гласность и всякое такое. Только я живо смекнул, что не время еще рожу свою показывать, дело свое в открытую ставить. Кооперативщиков, которые прикрытия хорошего не имели, живенько начали щипать все, кому не лень. И государство, и гопники, и шваль всякая. Что ж поделать – сами ко мне люди пошли. "Разберись, мол, Крот. Лучше уж с тобой дело иметь, чем с дерьмом этим залетным". Ладно, для хорошего человека ничего не жалко…

Команда у меня подобралась хоть куда. А вот запала душа на Дему. Очень мне хотелось получить его к себе. Это уж потом я смекнул, что это – тот самый, которого я пацаном у Гриши видел. А сначала услышал – есть, мол, такой Динамит – везунчик необыкновенный. Тогда ведь времена уже переменились, оружия у людей до черта стало. Какая разница, каратист ты или нет, если пушку на тебя наставят и пулю в башку. И пикнуть не успеешь! Так вот, слухи шли, что этот Динамит – от пули заговоренный. Хоть ты в него из пулемета стреляй – попасть не сможешь!

К тому же, многие глаз на него положили. В том числе недруги кое-какие мои. И я должен был успеть первый. Потому что не верил, что удастся ему остаться самому по себе. А в конкурентах видеть мне такого человека не хотелось.

Говорили мне, правда, что Динамит этот, мол, странный немножко. Что, мол, не любит он нашу братву до ужаса и не согласится работать со мной ни в жизнь. Но это меня мало волновало. Потому что я уже навел справочки – бывал он в нескольких делах. Дружки его просили, а он не мог им отказать – друзьям своим. Такой уж он человек был. Ну а раз уж попробовал на зуб работенки нашей – считай, полдела сделано. Против денег никакой человек не устоит. Главное, правильную цену дать.

И вот тут-то у меня облом вышел. Много раз меня обламывали, но чтоб так обидно, как пацан этот – Динамит, еще не помню.

Приехал я в зал, где он тренировался. Я в костюме, на машине хорошей, с ребятками своими навороченными. Тут, знаешь, надо себя сразу показать – без форсу лишнего, но чтоб видно было, что хозяин – человек солидный, деловой.

Стою в двери, смотрю, как он работает. Честно говоря, ничего особенного – так, йога какая-то. Не дерется даже ни с кем. Ну ладно, не мне решать. Спецы сказали, что он крутой, значит, так и считаем. Отзываю его в сторонку. Идет спокойно, хотя видит, что со мной четверо моих хлопцев стоят. "Привет, говорю, Динамит. Ты меня не помнишь, а я тебя еще пацаненком у Гриши видел. Понравился мне ты тогда". Со всем уважением, стало быть, подхожу, на нервянку не давлю.

А он смотрит мне прямо в лицо. А взгляд у самого нехороший! Не поверишь, даже в голове у меня зашумело. Улыбнулся я и думаю: "Ну, сукин сын, ты и в самом деле не слаб. Только жизни не знаешь. Я тебя сломаю!"

Ну и предлагаю ему посотрудничать. Он же студентом тогда был, хренотени какой-то учился несерьезной. На ботаника, что ли? Нигде не подрабатывал. Бабки нужны, стало быть. "Дема, – говорю, у меня контора тихо-мирная, ты не дрефь. Ни стрельбы, ни мордобоя не бывает, все уже схвачено. Всего делов то – вечерком съездить по делам с ребятами за компанию. Пакетик получить, туда-сюда отвезти".

Врал я, конечно. Сама видела, какая у нас работа. Сейчас и то, бывает, порой подшухеримся. А тогда еще самые разборки были – и со стрельбой, и с чем хочешь. И вижу я, что знает он это не хуже меня. Чуть ли не мысли мои читает.

"Нет, – говорит, – не буду я с тобой работать". Представляешь, так прямо в лоб и заявляет, как будто перед ним не Крот стоит, а сявка мелкая. А ведь парень-то тертый, этикет знает, как с людьми обращаться, такими, как я. Но вроде как презирает, и никого не боится. В этом, конечно, ошибочка его вышла. Гордый он слишком был – думал, что если в ухо любому дать может, то и жить может сам по себе.

Но я терплю, улыбаюсь снова. "Дема, говорю, что же ты меня – за козла держишь? На кого другого работать собираешься?"

"Вам это, конечно, трудно понять, – объясняет он мне, – но у меня интересы совсем другие. Я, – говорит, – знаю, что как себя осторожно не веди, в тюрьму все равно угодишь. А это в мои планы не входит".

Обратно терплю. "Дема, – говорю, – сейчас в тюрьму просто так не садятся. Если что не так, мы человека всегда от тюряги отведем. Мы ж братки друг другу, не дадим человеку зазря пропасть!"

"А сам-то ты тогда почему три раза срок тянул, а, Крот?" – ухмыляется он мне в рожу. Я-то, может быть, и в этот раз стерпел бы, разговор еще не окончен был. Да вот среди моих ребяток был один резвый, Борик его звали. Может, передо мной выслужиться хотел, придурок, а, может, и правда терпелка лопнула. Он рядом с Динамитом стоял, с правого боку. Вот и врезал ему. Да не попал только. Я охренел прямо. Стоял Демид – и нет его. Я уж потом понял – присел он ловко, и выпал из виду. А тогда началось – орлы мои сдурели просто, не знаю, что на них нашло. С криками, как мальцы, навалились на Демида этого. А он – не поймешь, то ли дерется, то ли кайф ловит. Пораскидал он моих ребят – просто так, ладошками. Не ударил даже ни разу.

«Правильно, Демка, – подумала Лека. – Лупить этих быков, по-другому они не понимают».

– Ну ладно, думаю. Добром не хочешь, Динамит, так тебе же хуже! Не знаешь ты Крота. Нашел я способ, как на него наехать. Вышел через приятелей на майора одного в военкомате. Вот и приходит к Демиду повесточка. Приходит Дема к майору, а тот ему прямо в лоб: "Так, мол, и так, товарищ военнообязанный. Давали мы вам отсрочку от армии в связи с вашей учебой. Но теперь – сами видите, какие дела творятся: мировой империализм наседает на дружественный Афганистан. Такие люди, как вы, говорит, спортсмены, нужны нашей армии. Поэтому собирайте вещички, и ждет вас интернациональный долг. А сам впрямую намекает, хмырь, что отправит Дему в самое пекло – тот и пикнуть не успеет. Дема, конечно, обомлел. Он ведь вроде как верующий был, людей убивать ни в какую не хотел. Принцип такой. Да и чует он, что дело тут нечисто – с чего это к нему, студенту простому, внимание такое особое? А тогда ведь времена какие были? Не то что сейчас, когда от армии косят все, кому не лень. А тогда уж если на тебя насели – хрен отвертишься! Уголовная ответственность! Закрутился Динамит как угорь на сковородке. В поликлинику идет – там ему отлуп: "Здоровы вы, мол, как бык, нечего тут инвалида косить". В институте тоже только руками разводят. У меня ж все схвачено было! Вот и шепнули ему: "Иди, мол, к Кроту. Его это дело". Прямо так, открытым текстом. А куда деваться?

Приходит ко мне Динамит собственной персоной. Ребятки мои смотрят на него косо, но не трогают. Зауважали. А Демид мне прямо в лоб: "Снимай, мол, осаду, Крот. Чего ты от меня хочешь?"

Я ему: "Работать у меня будешь". А он: "Только не это". "Ладно, – говорю, – Демид, поскольку уважаю я тебя, отмажу тебя от армии. И потребую-то немного. Одно только дело". А сам думаю: "Согласись только. Одного этого дела тебе по гроб жизни хватит – запачкаешься по уши". Главное ведь – замазать человека, никуда он потом от тебя не денется.

"Гнида блатная! – подумала Лека. – Что за судьба такая поганая – всю жизнь с Кротом дело иметь? И сейчас вот тоже – куда без него деваться? Как злой рок, висит он над Демидом". – Она слушала откровения Крота, прекрасно понимая, что это тоже не случайность. Крот привычно плел свою паутину, может быть, даже не задумываясь об этом, повязывая и ее, и Демида в один клубок.

– Согласился Динамит. А куда ему деваться было? Отмазал я его от армии в тот же день. А дела пока не давал. Пускай помучается немного, думаю. Да и мне нужно было подготовить что-нибудь похитрее.

А тут и дельце одно наметилось – в самый раз для Динамита. Гиблое дело, я тебе скажу – хуже не придумаешь. Появился у меня под боком зверь один. Султан у него кличка была. Ну, какой национальности он был – сама догадываешься. Моей любимой. Авторитета у него особого не было, народу под ним тоже было немного. Но гонору – выше крыши. Такие сявки, как он, платить должны исправно, иначе жизни им не будет. Но этот сопляк считал себя выше всех, чуть ли не в законе. Гордость ему, видите ли, не позволяла отстегивать мне бабки. А уж беспредел какой устанавливал – словами не сказать! Щипал всех направо и налево – своих, не своих, выгребал чуть ли не всю кассу. Всю округу на уши поставил! Такие обычно долго не фордыбачат – менты беспредела не любят, им надо, чтоб все тихо было. Так ведь этот сучонок так всех запугал, что на него никто даже стукнуть не смел. Все на страхе ставил. Все семьи на прицеле держал.

Ну, пошептался я с авторитетами. Никто, вроде, не возражал, если бы я загасил этого чучмека. Вот и решил я послать Демида в его логово. Объясняю ему: "Дело, мол, на две минуты. Придешь к одному человечку, скажешь, что Крот за долгом прислал. Берешь башли и отваливаешь".

Тут, конечно, дело хитрое было. Первый вариант: Султан деньги отстегивает. Значит, присмирел он и признает правила. Ну, я скорее поверил бы, что мужик родить может, чем в то, что этот князек смирится. Это ведь оскорбление для него было – крайняк полный. Так что скорее всего второй вариант – берет он бедного Дему, и по ихнему обычаю делает из него "свинью" – отрубает руки, ноги, глаза выкалывает и бросает в парашу. Тогда уж я поднимаю большой шухер и на полном праве взрываю всю эту малину к чертям…

Лека сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она была готова оторвать Кроту голову и знала, что могла это сделать – Крот даже не подозревал о ее теперешних способностях. Он сидел, развалившись в кресле и выпускал дым в потолок. Весь лоск "нового русского" сошел с него – сейчас это был обычный пахан среднего пошиба – наглый, уверенный в своей силе и власти над ничтожными людишками.

Лека опустила взгляд, зло усмехнулась. "Поплачешь ты еще, Крот. Отольются тебе наши слезки. Но сейчас ты мне нужен. Так что живи пока, паскуда! Думай, что ты – самый крутой".

– Ну, и что там дальше-то было? – подняла она голову.

– Был и еще один вариант. – Крот криво ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом. – Такое, конечно, только в кино бывает, но кто знает? Что Динамит разберется со всем этим кодлом и жив останется. Но только чтобы сделать это, нужно по колено в кровь встать – перебить этих обезьян бешеных, на всю жизнь замазаться. Куда бы после этого он от меня делся? С одной стороны, мусора насядут, с другой стороны, кровную месть себе на шею посадишь. Такой вот оборот.

Послал я с Демидом еще одного человечка. Был у меня один фраерок такой, по кличке Бычок. Стукач он был, и любая шавка в подворотне знала это. Как бельмо на глазу он у меня был. Вот и решил я его окунуть заодно с Динамитом.

Оружие у них еще на входе отняли, обшмонали так, что и иголки не пронесешь. И ведут к Султану этому. Сучара! Страсть, до чего таких ненавижу! Сидит, урод, словно царь на троне, губищи раскатил… Ну, Бычок, тот сразу в штаны напустил. Демид, конечно, тоже смекнул, что к чему, он всегда рассчитывал на сто шагов вперед, но не забоялся. Дело изложил: "Так, мол, и так, ты Кроту бабки должен. Не угодно ли отдать?" Со всем почтением.

Султану, конечно, это как тапкой по морде! Но ведь и глазом не повел, гнида! "Никаких, мол, проблем, – говорит. – Я Крота уважаю, долг отдам. Сейчас, – говорит, – проходите в комнату для гостей и деньги там получите".

Видел я потом эту комнату для гостей. Железом вся обитая, как бункер, чтобы выстрелов снаружи не слыхать было. Ни окошечка. Камин, диван кожаный, ковры, телевизоры всякие. Так вот: к этому дивану "гостей" ремнями прикручивали, да жгли их прутьями из камина. А потом в ковер – и концы в воду! Говорю тебе, беспредел был полный!

А в комнату эту вел длинный коридор. Чтобы удобнее было в спину стрелять. Повели моих хлопцев по нему – вроде, все чин-чинарем, двое охранников сзади. Эти сволочи уже прекрасно знали, что им делать нужно – достают пушки и стреляют сзади. Сначала всегда по ногам – а потом уж добивают, как душе захочется.

Стреляют, значит. Бычок, естественно, валится, как мешок с дерьмом – сразу мертвый. А по Демиду не попали! В первый раз я такое вижу, чтоб в человека стреляли с двух метров и попасть не смогли! Говорят, он подпрыгнул в аккурат за полсекунды до выстрела. Откуда только узнать смог? Может, у него глаза на затылке?

А Динамит в воздухе разворачивается и сбивает того, кто за ним стоял. Напрочь. А пока те очухиваются, бежит. И попадает, естественно, в комнату для пыток. Для гостей, то есть.

А там темнота полная – свет выключен, окон нету. Как барсук в норе. Те двое пробуют сами, на шару, достать Демида. Они же не знают, кто он такой. Подумаешь, каратист выискался! Подлетают они к этой комнате, придурки, и начинают палить в темноту. Свет-то изнутря включается. Не знаю, как уж там Динамит во тьме разобрался, да только нашел он прутья железные, которыми людей прижигали. Здоровенные, я тебе скажу, прутья!

И вот вылетает такая железка из комнаты и протыкает одного чучмека. Насквозь! Второй и варежку открыть не успел, тоже оказался на вертеле. Причем Динамит в живот им бил! Убивать, стало быть, не хотел! Ведь мог бы им и в голову попасть от нечего делать! Правда, им и этого хватило.

Шухер тут, конечно, поднялся! Оттащили эти своих, совещаются, что дальше делать. Кто-то говорит: "Надо, мол, его гранатами закидать". Но Султан говорит: "Нет, я сам его достану!" Там из этих двоих, проткнутых, один брат его был. Дело чести, понимаешь? Султан теперь сам Демида убить должен был. А мужик он здоровенный был, поперек себя шире. Может, и смекнул он, что фраерок ему необычный попался, да гордость не позволяет отступиться. Жилет, правда, надел непробиваемый, чтобы Демка ему в кишках прутиком не поковырялся. И идет в комнату.

Прожектор они притащили, осветили комнату. В натуре, нету Демида! Как испарился! Султан нож берет, пушку и идет углы обшаривать. Тут железяка летит в прожектор, трах, и снова темнота. Елки-палки, что за напасть такая! Эти-то в комнату стрелять не решаются, боятся пахана своего задеть. Шум, возня там. А через пять минут появляется и сам Динамит. Рожа располосована, вся в крови – достал его, видно, Султан разочек. Ну и Султану тоже попало. Ведет его Демид впереди себя – одна рука сломана, другую назад закрутил. И пистолет к башке. Такие дела.

Их тогда немного народу было. Кроме тех, проткнутых, да Султана, три человека только. "К стенке, живо! – орет Демид. – И не дергаться, а то я из вашего пахана винегрет сделаю!" Ну, если бы те знали, что Динамит людей убивать не может, они бы, может и возбухать стали. А так – встали, как миленькие, мордами к стенке. Динамит их тут же и повырубал всех. Умел он отключать людей – удар, и полчаса в отключке.

Не знаю, что он там с Султаном делал, со зверем этим. Только выгреб Султан все башли, какие у него в наличке были, как миленький. Знаю, что была у Демида мысль индюка этого жирного связать и ко мне доставить. На, мол, подавись, отвяжись! Но раздумал, не захотел связываться. Навешал Демид Султану так, что тот потом полгода кровью харкал. И отвалил.

Приходит ко мне Динамит, весь аж трясется от злости. Но держится. "Бери, говорит, деньги и привет тебе от Султана и от дружка твоего мертвого Бычка. Теперь сам с ними разбирайся! А мы с тобой квиты. Ты меня от армии отмазал, я твое маленькое дельце выполнил. Спасибо тебе, Крот, за доброту твою!" И кланяется мне в пояс. Меня от этого поклона аж оторопь взяла – никогда я не видел, чтобы один человек сумел столько дел натворить и выжить! И веришь, отвязался я от Динамита. Не по зубам мне, думаю, конь этот резвый. Я, чай, не сапер, чтоб такую бомбу в кармане держать!

Так и получилось с тех пор, что я не я Демиду, а он мне жить не давал. Не раз наши дорожки пересекались, и уж как увижу я Динамита, так и чувствую – мать-перемать, опять каша заварилась! Ну, об этом я рассказывать не буду – сама видела, что летом творилось, когда я девчонку для одного клиента забрать подрядился. Яна, что ли, ее звали? Видел я ее – сопля соплей. Если б знал, что она подружкой Динамита окажется – ни за какие деньги бы не согласился! Чуть не разворотил мне всю контору…

– Я пожалуй, поеду. – Лека встала и пошатнулась. Пережитое навалилось на нее стопудовой ношей, перегруженная голова гудела, веки слипались. – Как мне добраться туда, к Демиду?

– Сама не доедешь. Четыре часа ночи, заснешь по дороге. Ладно уж, отвезем тебя по старой дружбе. И "жигуленок" твой туда же отгоним. Все ж я человек, не дерьмо последнее.

– Спасибо, – Лека еле разлепила губы.

– Ладно, ладно, не дрефь. Все путем будет. И Демиду своему привет передавай. Даст бог, оклемается.

ГЛАВА 2.

Лека осторожно открыла дверь ногой – руки ее занимал футляр от виолончели. В деревенской больнице было тихо – в предрассветный час только призрак сна бродил по коридору, мягко ступая ватными лапами. Спали все – дежурный врач в ординаторской, бабульки-нянечки, медсестры перед невыключенным телевизором, намаявшиеся от бессонницы и застарелой боли обитатели хирургии, и заядлые курильщики, отхаркивающие сквозь сон остатки своих черных легких в надсадном кашле. Девушка поморщилась. Никогда прежде не приходилось ей слышать запаха районной больнички – кислой смеси пота, табачного дыма, хлорной извести, горелой резины и невыветриваемых болезней. Лека тихо шла вдоль палат – двери с облупившейся краской кое-где были открыты и оттуда доносился храп.

На втором этаже все выглядело приличнее. В холле даже стоял объемистый цветной телевизор десятилетней давности – со снятой задней крышкой и надписью: "Товарищи. Ручками не вертеть!" Лека добралась до двери с табличкой "Ординаторская" и заглянула внутрь.

Небольшое помещение было перегорожено шкафом, повернутым к Леке своей задней стороной и облепленным выцветшими картинками из журнала "Крокодил". Из-за перегородки высовывались две ноги в полосатых носках. На письменном столе стоял недопитый стакан кофе, в апельсин был воткнут хирургический нож для ампутаций. Лека деликатно кашлянула. Ноги тут же исчезли, и через некоторое время из-за шкафа выглянула голова.

– А? Чего? – На вид парню было лет двадцать пять, жидкая бородка не придавала ему солидности, а наоборот, подчеркивала юный возраст. Русые волосы, голубые близорукие глаза, небольшой круглый носик.

"Медбрат, что ли?"

– Извините. А Равиля Фахрутдиновича где можно найти?

– Это я.

– Ой. Здравствуйте. – В представлении Леки татарин должен был иметь черные волосы и восточные глаза. – Я вот по поводу больного. Коробова.

– А, это вы, – засуетился доктор. – Меня предупредили, что вы должны приехать. Вы уж простите, не спал всю ночь. Больной, конечно, тяжелый…

– Как он там? Совсем плохо?

– Ну, как вам сказать? – врач замялся. – Вы – жена его? Как вас зовут?

– Лена. Не жена, правда. Но это все равно. Вы можете сказать мне всю правду.

– Да пока еще рано говорить о чем-то. Он жив, и это самое главное. И самое удивительное. По всем законам природы этого быть не должно. Огнестрельное ранение головы, сквозное пулевое ранение мозга. Вы не видели, как это случилось?

– Нет, – в очередной раз бессовестно солгала Лека.

– Ему вставили пистолет в рот и выстрелили. Извините за откровенность: такой выстрел убивает наповал. У вашего же Демида – что-то неописуемое. Аномальные регенеративные способности.

– Что-что?

– Вот, посмотрите сами. – Врач извлек из ящика стола какие-то рентгеновские снимки. – Ему компьютерную томографию сделали там, в городе. Вот это – снимки мозга в нескольких срезах. Траектория пули прошла через стволовую часть мозга, ядра подкорки, мозжечок. По теории должна быть немедленная остановка дыхания, необратимые повреждения. Слыхали, наверное, такую фразу: "Нервные клетки не восстанавливаются"? В лучшем случае – атаксия, полное расстройство двигательной функции.

– Значит, все? Надеяться больше не на что? – Лека закрыла глаза.

– В том-то и дело, что не все! Вот, смотрите сюда, – Равиль ткнул пальцем в какие-то серые разводы. – Видите? Нет пулевого канала!

– Вы думаете, я что-нибудь понимаю в этом?

– Ну ладно, объясню проще. Есть входное отверстие пули. Есть выходное – дефект кости. А в середине, между ними – неповрежденная ткань! Как будто за то время, пока его везли в реанимацию, произошло полное восстановление вещества мозга. Это и есть регенерация! Только у человека такой не бывает. Знаете, если у ящерицы оторвать хвост, он через полгода отрастает снова. Но ведь человек – не ящерица. И мозг – не хвост! Вот ведь какие дела… – Парень озадаченно посмотрел на Леку.

– И что теперь?

– Боюсь даже загадывать. Конечно, больной сейчас – крайне тяжелый. Ушиб мозга, отек мозжечка… В истории был случай, когда одному человеку железный прут пробил голову насквозь, и после этого он еще жил много лет. Правда, характер у него сильно переменился. В худшую сторону…

"Куда уж хуже? Только бы жив остался…"

– А где он сейчас находится?

– В палате. Вы не думайте, что у нас везде такой гадюшник в больнице. У него там все на уровне. Впрочем, сейчас сами увидите.

Они вышли из ординаторской и завернули за угол. Коридор здесь был перегорожен огромной металлической дверью с двумя круглыми окошечками – иллюминаторами. Пространство перед дверью занимал массивный дубовый стол. За ним, положив голову на руки, дремал человек. Он встрепенулся и уставился на Леку изучающим взглядом.

– Это Елена. – Доктор показал на Леку и она кивнула головой. – Она к Демиду. Все нормально?

– Да ничего. Вроде бы, никто пока не наезжает. – Парень поднялся из-за стола. Был он коротко стрижен, сложение имел близкое к квадратному. Полу его черного пиджака оттопыривала кобура внушительных размеров. – Привет, Лека! Опять вы с Динамитом шухер наводите? – Он развязно улыбнулся.

– Тебе платят – и сиди! – Лека отодвинула парня плечом и прошла в дверь.

Дверь в палату также была железной, с оконцем, в серое пуленепробиваемое стекло которого была впаяна мелкая металлическая сетка. Лека увидела Демида – он лежал, укрытый до пояса одеялом. Голова его, замотанная бинтами, напоминала белый футбольный мяч. Виднелся только нос и закрытые глаза, обведенные черными окружьями. К носу и шее Демида шли прозрачные трубочки, множество синих тонких проводков соединяло его тело с аппаратурой, расставленной на полках. На соседней кровати дремал еще один охранник в камуфляжной форме – худощавый мужчина лет пятидесяти, совершенно седой. Равиль дотронулся до его плеча – тот сел, хмуро огляделся вокруг, и молча вышел из палаты.

– Система мониторинга, – объяснил Равиль. Он ткнул пальцем в экран. – Вот это сердце его бьется, а это – энцефалограмма. Ну, и прочие параметры. Если что не так – сразу будет сигнал. Электронная дозировка инфузии растворов. Все самое новейшее! – Доктор с любовью похлопал по серой коробке монитора.

– А Демид-то как? – Ленка боялась дышать – вдруг что-нибудь может повредить ее драгоценному Деме, спеленатому, как египетская мумия.

– Да пока ничего. Теперь нужно время для восстановления. Я думаю, несколько недель он будет пребывать в состоянии, близком к коме. А может быть, и несколько месяцев… Операция ему, к счастью, не требуется, но насколько изменена функция мозга, выяснится только со временем. Все, что сейчас ему необходимо, он получает.

– Равиль… Ничего, если мы перейдем на ты?

– Без проблем.

– Ты давно работаешь в медицине?

– Понимаю… – Равиль усмехнулся. – Боишься, что я не справлюсь с твоим Демидом? Ожидала увидеть старого опытного врача, а оказалось, тут какой-то молодой человек, чуть ли не студент? Не волнуйся. Хирургом я работаю восемь лет, и за это время столько повидал, что иному за пятьдесят не привалит. И в Москву меня звали не раз. Говорят: "Что ты прозябаешь в этой дыре с твоими-то руками и головой?" А что мне Москва? Я в Италию могу мотаться хоть три раза в год за те деньги, которые здесь получаю. "БМВ" уже второй сменил. Пока такие люди, как твой Коробов, стреляют друг другу в голову, я без хлеба не останусь. Извини.

– Демка не такой! Он знаешь, какой человек… – Слезы сами потекли из глаз Леки. Она вытирала глаза рукой – плакала в первый раз за сегодняшнюю бесконечную ночь. – Он – необычный человек, таких больше нет на свете. И я люблю его. Очень, очень люблю… Равиль, спаси его, пожалуйста! – Она уткнулась в плечо доктора мокрым лицом. – Пожалуйста!

– Лен, не плачь. – Равиль погладил ее по голове. – Все будет хорошо, только верь в это. Тебе нужно отдохнуть. Спать хочешь?

Лека молча кивнула головой. Равиль уложил ее на свободную кровать и накрыл покрывалом. Лека закрыла глаза и заснула, всхлипывая, как ребенок.

– Необычный человек… – Равиль покачал головой. – Да уж, даю голову на отсечение, что необычнее не бывает.

* * *

Леке приснилось, что она идет по тропке, протоптанной в жесткой траве тысячами ног. Лека брела, опустив голову, она не знала, что заставляет ее идти, но чувствовала в этом движении некую упорядоченность и целесообразность. Люди двигались впереди и сзади нее бесконечной вереницей, глядя друг другу в затылок. Лека оглянулась. Тропинка не была прямой – описывая сперва правильный четырехугольник, она сворачивала и образовывала сложные узоры внутри ромба, создающего внешние границы. Люди здесь принадлежали разным нациям и историческим эпохам. Большинство из них были мужчинами, изредка попадались и женщины. Впереди Леки ступал человек среднего роста, одетый в длинный светлый халат с вышитыми зеленым шелком драконами, сплетающими свои хвосты. На ногах человека были мягкие туфли и полотняные штаны, перетянутые в нижней части кожаными ремешками. За поясом сзади находился длинный меч в бамбуковых ножнах, достающий рукояткой до затылка. Иссиня-черные волосы мужчины спускались ниже плеч. Лека не могла видеть его лица, но догадывалась, что это восточный человек – китаец или кореец.

Лека обернулась назад и бородач, шедший за ней, едва не налетел на нее. Он был невысокого роста – почти карлик. Недостаток роста с лихвой окупался необычайно могучим сложением. Загорелые плечи, покрытые редкими рыжими волосами, носили следы множества боевых шрамов. Руки бугрились мышцами. Человек был одет в кожаные, плохо выделанные штаны, меховую безрукавку, на голове его сидел круглый бронзовый шлем, украшенный парой изогнутых рогов. Оружие воина составлял топор с длинной прямой рукояткой и двумя лезвиями и щит, заклепанный круглыми металлическими штырями.

Непонятная сила развернула Леку вперед и заставила продолжить движение. Впрочем, это не мешало смотреть ей вбок и разглядывать людей, бредущих внутри ромба. Она различила египтянина – обнаженного по пояс, в длинной полосатой юбке и с копьем. Красивая стройная негритянка ростом под два метра одежды не имела, зато тело ее было покрыто насечками и рисунками из желтой и красной охры, а блестящие золотые кольца украшали шею, уши и нос. Человек в длинном коричневом балахоне, подпоясанном веревкой, с капюшоном, закрывающим голову, наверно, был католическим монахом. В руках он держал четки. Вдруг знакомое лицо мелькнуло где-то вдалеке, и Лека едва не закричала. Это был Демид! Бурый кусок ткани обертывал его тело, оставляя открытым одно плечо. Голова Демида была выбрита, лицо носило печать полной отрешенности. Если бы Лека не знала Демида, она решила бы, что перед ней – буддийский монах.

Секунда – и Демид скрылся из виду, заслоненный людьми. Тропинка свернула направо и Лека обнаружила, что двигается по прямой к центру ромба. Что-то менялось в ее душе с каждым шагом. Она чувствовала себя так, словно прожила тысячи жизней, побывала в каждом из этих тел, бредущих по равнине. Тысячи голосов на всех языках мира звучали в ее голове – она слышала каждый в отдельности, она понимала каждое слово и, казалось, могла вместить в своем сознании еще столько же. В ослепительно белом небе плыли золотые облака. Бесконечная пустота космоса заполняла все ее существо и не было в мире ничего полнее, тверже и осмысленнее этой пустоты…

Лека открыла глаза. Она медленно поднималась над землей, люди уменьшались в размерах и скоро превратились в разноцветные точки, ползущие по прихотливым узорам коричневого ромба на зеленой равнине. Лека почувствовала боль – кожу на ее груди обожгло, словно прикоснулся раскаленный металл. Лека вскрикнула, вихрь черной пыли украл ее дыхание и с размаху бросил на скалы…

* * *

– Приветик, Лека! – парень-охранник поймал девушку за руку, когда она проходила мимо. Ты, я смотрю, зазналась? Типа, богатой и гордой стала? Не хочешь со старыми друзьями знаться?

– Отстань, Оляпка! – Лека дернула руку, но парень вцепился, как клещ. – Никакого настроения сейчас нет разговаривать. Сам понимаешь, человек на грани смерти…

– Кто у нас тут человек? Динамит твой, что ль? Да придурок он…

– Сам ты придурок. Тебе сказали охранять Демида – вот и занимайся делом.

– Так точно! Буду защищать Динамита до последней капли крови! – Оляпка выпятил грудь и глумливо оскалился. – Как шеф приказал, так и сделаем. Хотя что толку? Если Динамит и оклемается, кто-нибудь другой его шлепнет. Правил он не признает, братву не уважает. Ну кто такое терпеть будет?

– Какие, к черту, правила? – взорвалась Лека. – Которые вы, бандюки, устанавливаете?

– Ой, ой, пионерка какая нашлась, – запищал Оляпка, чмокая губами. – Какого же хрена вы опять к нам прибежали? Можно подумать, я не помню, каким местом ты деньги на наркоту зарабатывала? Под кого попало стелилась, да хоть под того же Свина…

– Отцепи руку, в последний раз прошу! – Леке ужасно захотелось стукнуть по голове балбеса Оляпку, она сдерживалась из последних сил. – Будешь меня доставать, Кроту позвоню…

– А что Крот? – парень усмехнулся. – Думаешь, если он цивильного из себя строит, значит, типа добреньким стал? Таким же остался. Если Динамита до смерти пришьют, он и бровью не поведет. "Что же, – скажет он, – бывают ошибочки и у моих орлов". Так что, ты это, Лека… Поласковее со мной. Глядишь, столкуемся!

И вдруг он резким толчком развернул девушку, схватил ее сзади, облапив одной рукой грудь так, что Лека едва могла вздохнуть, а другой рукой зашарил внизу, пытаясь залезть Леке в джинсы.

"Надо же, десантник какой попался!" – подумала Лека. А потом с облегчением отпустила тормоза. Разрешила себе небольшую, маленькую такую драчку.

Со стороны это выглядело так: девушка резко присела, подняв руки, и выскользнула из захвата. Кисти ее зажали голову парня в камуфляже. Затем девушка резко выпрямилась, сработав корпусом. Парень кувыркнулся через голову и шлепнулся на спину, врезавшись в дверь. Железо громыхнуло на всю больницу.

Из боковой комнаты вылетел Седой и наставил пистолет на Леку.

– Руки за голову! – Седой вцепился взглядом в девушку. – Что случилось?

– Да ничего. – Лека не спеша подняла руки. – Кто тут у вас за старшего?

– Ну, я.

– Тогда объясните вашему подчиненному, этому вот раздолбаю, как нужно обращаться с клиентами. – Лека кивнула в сторону парня, с ошарашенным видом сидевшего на полу.

Она дернула плечом и пошла по коридору. Седой удивленно посмотрел ей вслед.

ГЛАВА 3.

Прошло два дня. Демид все так же лежал без сознания, опутанный трубками и проводами. Лека плохо спала – ей снились странные, порою страшные сны. Она просыпалась и часами лежала в душном полумраке, прислушивалась к ровному дыханию Демида. Никогда время не текло для нее так медленно и мучительно.

К этому добавилась и новая напасть – непонятные боли в груди. Сначала Лека решила, что барахлит сердце, не выдерживая свалившихся на него бед. Потом начался мучительный зуд. Лека обнаружила, что над левой ее грудью появились розовые полосы, слегка пульсирующие при нажатии. Она уже было собралась обратиться к Равилю, чтобы он разобрался с этой кожной болезнью, но рисунок розовых линий заставил ее призадуматься.

Лека тайком рассматривала себя в зеркальце. Надо же, где она умудрилась подцепить эту болячку? Когда-то, кажется, она уже видела такую картинку. Похоже на ромб, внутри аккуратный крестик. Слишком красиво, чтобы назвать это лишайным пятном. Хотя чешется так, что хуже не бывает.

Скрип кровати заставил Леку немедленно повернуться к Демиду. Он сидел в постели и тупо рассматривал трубку, которую вытащил из носа. Лека вскочила, как ошпаренная.

– Дем, ты что? – от неожиданности она растеряла все слова. – Ну-ка, ложись! Тебе нельзя вставать.

Демид посмотрел на нее так, словно видел в первый раз. Растерянно обвел взглядом палату. Медленно провел рукой по забинтованной голове.

– Демид, ты слышишь меня? Ну? Ты хоть помнишь, кто я такая?

– Бу чжидау[33], – тихо прошептал Демид.

Сработала система мониторинга. В комнату вихрем ворвался Равиль в сопровождении медсестры Лизы Андреевны – огромной накрашенной тетки. Они в момент выставили Леку за дверь и захлопотали над бедным Демкой, впрыскивая ему какую-то гадость в вену. Лека стояла у окошка и кусала губы, пытаясь увидеть хоть что-нибудь через застекленную дверь.

* * *

– Ну, иди, поговори со своим героем. – Равиль вышел из палаты.

– Что, по-китайски?

– Почему же? По-русски. Только знаешь что, – доктор положил руку на плечо девушке, – не расстраивайся, если он чудить начнет. Помнишь, что я тебе говорил? Все восстановится.

Лека робко приблизилась к Демиду. Его снова уложили в постель и даже привязали руки к кровати свободными марлевыми тесемочками. Героем назвать его было трудно – бледная тень прежнего Демида.

– Дема, привет. Как дела?

– Добрый день. – Дема говорил тихо, но очень отчетливо. – У меня дела хорошо. Вот, господин доктор сказал, что я буду выздоравливать.

– Ты хоть помнишь, кто ты такой?

– Я был Лю Дэань. Но господин доктор сказал мне. Я знаю, что теперь я – Демид. Я вспоминаю.

– Какой Лю Дэань? Что это значит, Дем? Это что, игра такая?

– Я был Лю Дэань там, откуда пришел. Я жил там.

– Долго?

– Всю жизнь.

– Хорошо, хорошо. А где это было?

– В Поднебесной.

– В Китае? А в какое время?

– Мин[34]…

– Слушай, а у тебя, случайно, халата такого с дракончиками не было? – Лека вспомнила недавний сон.

– Да. Зеленый дракон приносит счастье.

– Классно. – Лека изобразила заинтересованность. – Может быть, тебя так и называть – господин Лю?

– Нет. Лю – это другой человек. Я видел его глазами. Я жил в нем. Я думал, как он. Но теперь я Демид.

– А меня ты помнишь?

– Конечно. – Демид слабо улыбнулся. – Ты – Лека, моя сестра.

– Как – сестра? – опешила Лека. – Я твой друг. Нет, не так. Я твоя любовница! Демочка, милый мой, ты что, забыл, как ты любишь меня? – Лека отчаянно врала. Но, в конце концов, если в голове у Демида пусто, как на ограбленном складе, почему бы не заложить туда хоть чуточку полезной для нее информации?

– Помню. Ты хотела моей любви, но я не мог дать тебе ее. И тогда ты связала меня и била по голове тяжелым камнем.

"Господи! Ну и каша у него в башке! Лучше уж не врать. А то сама запутаюсь насмерть. Не всю правду сразу, конечно. Пускай сначала придет в себя". Лека попыталась проникнуть в мысли Демида, но обнаружила там такой сумбур, что едва не свалилась со стула.

– Дем, о чем ты сейчас думаешь?

– Да вот… – Демид слабо шевельнул рукой. – Размышляю о своем имидже.

– Каком имидже?

– Ну, сейчас в прессе появилось множество разных группировок… Они создают себе определенный имидж. Но это делается в корыстных, вредительских целях, и их необходимо развенчивать. – В слабом голосе Демида появилась маниакальная убежденность. – Допустим, они утверждают, что они представляют синее и желтое, а на самом деле их цвета – красное и черное. Нужно создать свой сильный имидж и преодолеть их!

– Дем, что ты за чушь несешь! Какие цвета?!

– Да ладно, Ирина, ты же все прекрасно понимаешь… – Демид покровительственно улыбнулся. Он поднял руку, без малейшего труда разорвав марлевую лямку, и похлопал Леку по плечу. – Я тебе завидую, Ирка. Ты выбрала правильный самолет. И у тебя в жизни все правильно складывается. А я вот – неудачник. Но я переменю свою жизнь, начну сначала. Главное – все как следует продумать.

– Какой самолет?

– Ну, ты же сама знаешь. Этот, как его там? "One way ticket[35]".

– А кто такой Лю Дэань, ты знаешь? – прищурилась Лека?

– Нет… Такого не знаю… – Демид сжал губы, нахмурился, стараясь вспомнить. – Голова болит! Врача, позови врача. Ведь они не имеют права так больно делать… Я ведь не могу так больше! Ну пожалуйста! – Он застонал и попытался встать. Лека схватила его за запястья и аккуратно вернула на подушку. Демид закрыл глаза.

– Ну как? – сочувственный голос доктора раздался над самым ухом.

– Да… Крыша у него, конечно, здорово поехала, – Лека говорила шепотом. – Говорил, что он китайцем был где-то в другом воплощении. Самолет какой-то…

– Ладно, хватит пока. Ему вредно много разговаривать. Сейчас укольчик ему сделаем, и баиньки. Сон – лучшее лекарство.

* * *

Прошла лишь неделя, а Демид уже ковылял по коридору, держась руками за стены. Никакие уговоры и запреты врачей не помогали – он упорно спешил встать на ноги. Он вдруг заявил Леке, что за ними гонится могущественный враг, и поэтому нужно быстро восстанавливать свою физическую форму. Демид пугал Леку – он вспоминал многие вещи, произошедшие с ними, с поразительной точностью – например, подробно рассказал ей сцену, когда она прострелила ему голову. Вспомнил и то, что является неким Защитником. Но в то же время в памяти его остались множественные провалы. Он отчаянно пытался собрать целостную картину мира, из которого выпал, но картина не складывалась. Лека знала теперь намного больше его. Она знала, что в Демида некогда вселился Дух – некое нематериальное начало, контролирующее всю его жизнь и заставляющее бороться с врагом – таким же Духом, только с более зловредным характером. Помнила она и врага, его волчий взгляд, мощные импульсы воли, исходящие из его мозга и подавляющие сознание Леки. Но главное, в чем уверялась Лека все более – в том, что Дух, который прежде "сидел" в Демиде, покинул его. И вселился в нее, в Леку!

Нет, она не чувствовала, что действия ее контролируются другой личностью, пусть даже не имеющей собственного тела. Осознание своей новой роли пришло постепенно – вместе с Ромбом, проявившимся на груди, вместе с усилившимся зрением, обонянием и осязанием, вместе с силой, возросшей настолько, что Лека с трудом контролировала себя. Знак на груди Демида исчез, и девушка не сомневалась, что избирательность провалов в его памяти вызвана той же причиной: кто-то стер из его памяти все лишнее.

Он перестал быть Защитником. Именно так.

Лека стала скрытной. Она заклеила Ромб на груди куском пластыря, чтобы чужой взгляд не обнаружил его в вырезе распахнувшегося халата. Она старательно избегала разговоров о прошлом, несмотря на просьбы Демида. И все отчетливее чувствовала приближение врага. В образе волка-оборотня или в личине человека-Табунщика он бродил где-то рядом.

Запершись в ванной, девушка внимательно исследовала содержимое виолончельного футляра. Кроме изрядного количества долларов, здесь был уже знакомый Леке меч – легкий и красивый. Демид не раз размахивал им в комнате, тренируясь перед зеркалом, и никогда не показывал посторонним. Леке очень нравились эти упражнения – голый по пояс Демка походил на средневекового китайца из гонконгского боевика. Но Демид раздраженно обрывал ее восторженные возгласы, заявляя, что фехтовальщик он отвратительный, а жители Китая никогда не ходили голыми – это не папуасы.

Очень понравилась Леке цепочка, спасшая ее при встрече с волколаком. Лека обнаружила, что если бить кольцами с размаху, они приобретают неожиданную тяжесть, словно весят десятки килограммов, и крушат все на своем пути. Демид когда-то рассказывал, что такими цепями ловили ведьм в средневековой Европе. Если цепочка обматывалась вокруг колдуньи, снять ее могла только благочестивая рука. На теле же слуг Дьявола серебро прожигало след подобно раскаленным углям. Лека постоянно таскала Тинснейк в кармане, с любовью поглаживая теплую поверхность колец. Ей казалось, что серебряная змейка подружилась с ней.

Кроме того, Лека обнаружила в футляре заграничные паспорта, выписанные на нее и Демида, и другие полезные мелочи, заготовленные предусмотрительным Демидом на случай бегства.

А бежать пришлось скоро.

Лека ожидала, что Табунщик пожалует к ним собственной персоной или нашлет стаю каких-нибудь мерзких оборотней. Но все случилось иначе. Слабым местом оказался Оляпка.

Лека знала, что Табунщик может заставлять людей выполнять свои приказы на расстоянии. Но когда Оляпка ворвался в палату ночью, размахивая пистолетом, она решила, что парень просто сбрендил.

Все произошло почти мгновенно. Оляпка распахнул дверь и с порога начал палить в кровать Демида. Лека завизжала, Демид молнией метнулся в сторону и исчез из виду. Выстрелы подняли фонтаны перьев из разорванной подушки, с грохотом лопнул монитор. Оляпка повернул голову к Леке – пустой взгляд, перекошенное лицо. Следующая пуля предназначалась ей, но Лека успела быстрее. Быстрое движение рукой – серебряные кольца вылетели в воздух, ударили по пистолету и выбили его из пальцев охранника. В следующую секунду сбоку от парня появился Демид и отправил его в нокаут одним ударом. Оляпка перегнулся пополам, упал на пол и забился в корчах.

– Похоже, я снова стал мишенью. – Демид дотронулся до охранника босой ногой. – Ты же заплатила им, чтоб нас охраняли…

– Этот придурок не причем. Им просто манипулировали, – просипела Лека. – И это значит то, что нас нашли.

– Кто нашел?

– Тот же, кто заставил меня выстрелить в тебя. Враг, Табунщик.

– И что теперь?

– Надо срочно сматывать удочки.

ГЛАВА 4.

Господин Лю прибыл в дом франка пешком. Он был молод, но уже достаточно богат, чтобы позволить себе визит в паланкине, в сопровождении двух слуг. Но скромность достойного конфунцианца не дозволяла ему обставлять свои путешествия так пышно. Лю Дэань был доктором, так же, как и его покойный отец, Лю Цзюй, рано ушедший на Небо. С детства познавая секреты медицинского искусства, Дэань без особых трудностей сдал экзамены первой и второй ступени и получил разрешение заниматься врачеванием.

Эта же скромность удерживала его от визита к чужеземцу в течение длительного времени. Франками называли в Поднебесной Империи португальских колонистов. Доминик Да Бланко был одним из них. Он был просто купцом – ни миссионером, ни даже ученым, хотя Лю и был наслышан о его просвещенности.

Дэань познакомился с ним случайно в харчевне, где обычно обедал. Франк сам подошел к нему и вежливо осведомившись, не является ли господин доктором Лю, завязал беседу. Да Бланко с интересом расспрашивал его о принципах китайской медицины, Лю отвечал уклончиво, помня, что не подобает чужеземцу знать о секретах истинного учения. Как водится, разговор перешел на поэзию и искусство. Молодому доктору было лестно, что иностранец проявил к нему такое внимание, но он помнил, как добродетельный китаец должен относиться к чужеземцу. Все обитатели мира, лежащего вне Китайской Империи, считались варварами, и визиты их в Китай свидетельствовали лишь о желании засвидетельствовать почтение великому Императору Поднебесной и принести ему дары. Зеленый Дракон – символ Востока, должен был остерегаться встречи с Белым Тигром, предвестником беды, знаменующим собой Запад, где, как известно, лежала Страна Мертвых.

Через три недели, перед Праздником начала лета, Лю неожиданно получил письмо от франка с приглашением посетить его. Но Дэань не отважился придти к португальцу. Он был робок как девушка, этот Лю. Он покрывался румянцем смущения при мысли о том, что ему придется поддерживать светскую беседу с чужеземцем. Поэтому Лю лишь послал франку записку. Она была составлена так, что любой грамотный китаец понял бы – писавший ее уважает приглашающего, но считает визит нежелательным, ибо того не желают Небеса.

Но упрямый португалец не успокоился. Он искал встречи с молодым врачом.

На этот раз чужеземец прислал Дэаню щедрые дары. Заморские пряные сладости, изысканные фрукты на золотом подносе – засахаренные абрикосы, "Драконовы Глаза" и ягоды личжи. Пять бутылок изысканного португальского вина, странные фигурки из черного дерева и венцом всему – чудесную франкскую вазу. Господин Лю прекрасно знал цену эту подарку. Вазы из-за западных морей очень высоко ценились среди любителей изящного, к каковым причислял себя Лю. Теперь он просто не мог отказать Да Бланко в визите.

– Тысячу благ вам, господин Да Бланко, – приветствовал Лю хозяина, встречавшего его в гостиной. Лю отвесил четыре низких поклона с кулаками, воздетыми до лба. – Позвольте выразить вам свое почтение и благодарность за подарки. Дай вам Цай Шэнь, Бог богатства, процветания и удачи в делах. – Когда же португалец поклонился в ответ и взял его за руки, Лю ответил, – Что вы, господин, стою ли я таких почестей? Я ведь обычный доктор, да еще молодой, известности не достигший.

– Полно вам, господин Лю. Будьте моим гостем. Очень рад вас видеть. Проходите в дом. – Чужеземец улыбался. В зеленых глазах его прятались смешинки. Лет ему было около пятидесяти, и годы его жизни не были безоблачными – оставили на обветренном лице следы переживаний и тревог. Да Бланко был без головного убора, длинные седеющие волосы его падали свободными прядями на плечи. Дэань с интересом рассматривал убранство комнат – все выглядело чуждо, и даже китайские предметы роскоши и убранства, находящиеся здесь во множестве, были расставлены таким образом, как это никогда не сделал бы обитатель Империи.

Они прошли в столовую и сели за стол, непривычно высокий. Изысканные кушанья были тут в изобилии: рис – белый, приправленный красным лотосом, лещ с самым белым мясом и золотистый карп, омары и свежие фрукты. В золотых кувшинах пенилось невиданное для Лю вино: багряное, как гранат, с чудным нежным ароматом. Девушка-служанка молча положила перед Дэанем палочки для еды и налила вино в хрустальный бокал. Сам Да Бланко пользовался при еде вилкой и ножом. Он не спеша отрезал кусочки и отправлял их в рот, бросая на Лю внимательные взгляды. Молодому человеку было не по себе от пронзительного взора иностранца, подобного взору Феникса. Франк словно пытался проникнуть в самое сердце Лю и заглянуть в его потаенные мысли.

Однако, изысканная еда и хорошее вино произвели на молодого доктора самое благожелательное действие, и он почувствовал расположение к чужеземцу, позволяющее разговаривать с ним достаточно откровенно, без подобающих церемоний. Беседа их длилась два часа, и закончилась, когда вечерняя прохлада уже опустилась на веранду. Цикады вели свою песню в кустах, да собаки лаяли где-то на соседней улице. Португалец закурил дорогую трубку и откинулся в плетеном кресле.

– Итак, господин Лю, каковы же ваши дальнейшие намерения? Насколько я понимаю, врачебная практика в этой провинции не совсем устраивает вас?

– Я думаю, господин Да Бланко, вы истолковали мои слова не совсем верно. Для меня, как для скромного последователя великого Кун-цзы[36], нет большей чести, чем исполнять свою службу здесь, где я был воспитан и впитал основы медицинского искусства. Нет предела в совершенствовании шести добродетелей, и верность долгу является одной из них. Проживая здесь, я без особых трудностей могу достичь немалого благосостояния и уважения. Но служба в «Тан-И-Юань» – Государственном Медицинском Приказе – может дать мне новые знания, ибо практика моя здесь весьма ограниченна. И когда я вернусь сюда по прошествии лет, мое мастерство может перейти на новую, более высокую ступень. Кроме того, я буду занимать степень государственного чиновника достаточно высокого ранга.

– Замечательно. – Чужеземец неплохо владел китайским языком, хотя неправильно расставляемые им интонации порою лишали фразы первоначального смысла. Лю старался не обращать на это внимания. – Насколько мне известно, поступить в "Тан-И-Юань" – не самое легкое дело.

– Да. Господин прав. Мне нужно будет поехать в столицу, и представить доказательства, что я высоконравствен и не был под судом. Затем сдать экзамен и сочинение на медицинскую тему. Это требует немалых знаний и искусства не только в медицине, но и в толковании классических текстов, и в каллиграфии. И в случае успеха я буду зачислен помощником к уважаемому лекарю Приказа по одной из девяти основных специальностей. Я хочу выбрать для себя лечение болезней, происходящих от простуды. Впрочем, одно из условий для приема в Медицинский Приказ у меня уже есть – необходимо, чтобы не менее трех поколений поступающего были врачами.

– Ваш отец – тоже врач?

– Да. Был. К сожалению, он рано умер, так сказать, стал былью среди живущих. Но успел передать мне основы семейного искусства. Он был счастлив, что нить древнего мастерства рода не прервалась, как это, казалось, было предписано Небесами.

– Что вы имеете в виду?

– У моего отца, Лю Цзюя, не было наследника мужского пола. Небеса не были благосклонны к нему, и раз за разом три жены его приносили ему девочек. Но богатые жертвоприношения в честь Шан-Ди, Верховного Небесного Правителя, в конце концов умилостивили богов, и в доме Лю появился я.

– Насколько я понимаю, вы – его приемный сын?

– Да. Хотя он относился ко мне как к настоящему сыну. К сожалению, в простом народе часто берут детей в приемные сыновья и дочери, чтобы те исполняли роль прислуги. Мой же отец часто говорил мне, что Небо не могло дать ему сына лучше, чем я…

Дэань пригорюнился, вспомнив отца. Португалец встал и начал прохаживаться по веранде, заложив руки за спину. Трубка его вспыхивала в наступающей темноте красным глазом змеи.

– А настоящих своих родителей вы помните?

– Нет. Более того, я не помню ничего, что было со мной до десяти лет. Где-то я, конечно, родился, и жил до этого, но осмысленная моя жизнь началась только тогда, когда я попал в семью Лю.

– Как таинственно… А вы никогда не хотели узнать, что происходило с вами в этот ранний период жизни?

– Нет. – Молодой человек озадаченно посмотрел на франка. – Зачем это? Мне не подобает увлекаться мистическими изысканиями, подобно даосам или приверженцам Будды. Какое значение имеет, что я представлял до того, как осознал себя или кем был в предыдущих воплощениях? Я знаю, что я – Лю, я стал настоящим сыном своего отца и единственное мое желание – достойно продолжить его дело.

– Что ж, весьма похвально. – Франк спрятал в бороде улыбку. – Хотя для меня, как европейца, не совсем видна разница между основными течениями Поднебесной – конфуцианством, учением Дао и чань-буддизмом[37]. Вы уж простите меня, невежду, но, на мой взгляд, они переплелись в единое целое. Целое, которое можно было бы назвать взглядом на мир, присущим восточному человеку.

– Человеку с Запада не дано понять истинной сути вещей. – В голосе Лю появилось некоторое высокомерие. – Вы слишком заботитесь о внешнем и забываете о внутреннем. Вы смущаете умы добродетельных граждан рассказами о заморской небывальщине и чуждых нам богах. Вы франки, принесли на нашу землю дурную болезнь и певички из портовых кварталов заражают ею ни о чем не подозревающих обывателей! Извините… – Дэань спохватился, не обидел ли он своими словами чужеземца. Но тот внимательно слушал, попыхивая своей трубкой. Ни тени обиды не было на его лице.

Китаец распрощался с хозяином, полчаса раскланиваясь и благодаря за радушный прием. Но смутная тревога, которую принес этот иностранец, осталась в его душе.

* * *

– Господин Лю, господин Лю! – Служанка Сюэ, маленькая старушка, которая вела в доме хозяйство с незапамятных времен, тормошила доктора за плечо. – Вставайте, господин Лю! Пришли от больного. Просят скорее придти, умирает он, говорят!

– Что такое? – Лю Дэань спросонок протирал глаза. – Кто умирает?

– Чужеземец этот, знакомый ваш. Прислал за вами слуг и повозку. Плохо совсем ему, говорят.

– Иду, иду. – Лю засуетился, собирая свой сундучок. – Почему же ко мне? Ведь совсем рядом с ним, в соседнем доме, живет почтенный доктор Чжоу Фань.

– Говорят, никого не хочет видеть, кроме вас. – Сюэ всплеснула ручками. – Беда с ними, с этими иностранцами. Все у них, не как у достойных людей.

* * *

Комната, в которой находился франк, была погружена в полумрак. Только огоньки горящих свечей освещали ее. Да Бланко лежал на широкой кровати, до груди укрытый шелковым одеялом. Глаза его были закрыты. Лю с изумлением вытаращился на большое изображение обнаженного человека, прибитого гвоздями к кресту. Распятие висело на стене над головой португальца, оно было сделано из гипса и безыскусно раскрашено. Дэань в первый раз видел изображение Христа. Подобные статуэтки, только из бронзы, стояли и на столе рядом с больным.

Доктор присел рядом с чужеземцем и взял его за руку. Пульс больного едва ощущался – как прерывистая шелковая нить. Португалец зашевелился, открыл глаза и улыбнулся слабой призрачной улыбкой.

– Лю Дэань? Вы? Слава Спасителю, вы здесь! Я так боялся, что вы не придете…

– Что случилось с вами, господин Бланко? Я постараюсь помочь вам.

– Бесполезно, друг мой. Меня ранили, и рана эта смертельна. – Португалец откинул пожелтевшей рукой покрывало и Лю ужаснулся – окровавленные тряпки торчали из распоротого живота франка. Рана была глубока, она была нанесена длинным ножом или мечом. Жизненные силы уходили через это отверстие, и было непонятно, как чужеземец до сих пор умудрялся оставаться живым.

– О Небеса! – Лю вскочил на ноги. – Кто совершил это злодеяние? Нужно немедленно позвать господина судью, чтобы он расспросил вас о личности преступника. А вам нужно промыть рану, и принять отвары…

– Нет, нет… – Ладонь португальца придавила руку доктора и тот подивился, сколько силы еще осталось в этом умирающем человеке. – Срок моей жизни истек, и вы знаете это прекрасно… А враг мой… Он не по зубам вашему судье, да и вообще обычному человеку. Остерегайтесь его, Лю!

Да Бланко закрыл глаза, испарина выступила на лице его. Лю попытался подняться, но рука франка крепко держала его.

– Это еще не все, – прошептал португалец. – Самое главное: я оставляю вам свое сокровище. Это необычная вещь, подобной больше нет на земле. Мир осиротеет, лишившись этого дара… Коробка… она лежит на столе. Берегите ее Лю, как свою жизнь. Вам нужно вынести ее из этого дома тайком. Никто не должен знать о том, что она – в ваших руках…

– Благодарю вас, господин, но… – Лю почувствовал, как невидимый внутренний огонь проходит по руке умирающего, толчками вливаясь в тело Лю, проходит по всем его каналам и сосредотачивается в Синь Гэнь – сердце, "обители огня". Лю дернул рукой, но она словно вросла в ладонь франка. Лю вскрикнул – энергия, скопившаяся в нем, выплеснулась наружу, пронзив сердце острой болью.

– Отче наш, Иисус-Спаситель… – Хриплый шепот франка эхом отдавался во мраке, – в десницы твои вручаю душу свою, к тебе иду, Господь мой, и об одном прошу – не дай Врагу моему творить свои дела безнаказанно… Иисусе… – Рука Да Бланко разжалась и безвольно свесилась на пол.

Лю с испугом рассматривал свое запястье – на его нежной коже остались фиолетовые следы от пальцев чужеземца. Франк лежал с открытыми глазами, но грудь его больше не двигалась. Да Бланко был мертв.

Повинуясь неясному порыву, Лю подошел к столу. Там лежал продолговатый ящик из благородного палисандра – около полутора локтей в длину. Он был довольно тяжел, и ни одной защелки не было на его полированной поверхности. Доктор завернул его в зеленый шелк, лежавший рядом, и, крадучись, выскользнул из комнаты.

ГЛАВА 5.

Леке и Демиду помог Равиль. Не расспрашивая подробностей, он предложил им совершить вояж за границу, в Турцию. Группа "челноков" – друзей Равиля, отправлялась за товаром через неделю. И наши беглецы полетели вместе с ними.

Компания подобралась весьма теплая, и душой ее был толстый Яша Зильбер – небольшой, лысоватый и крикливый человечек лет сорока. Приступы раздражительности, когда он крыл беспощадным матом всех, кто попадался ему на глаза, чередовались с периодами благодушия и безудержного веселья, и не было тогда в мире человека милее Яши. Яша был везде – он подхалимничал с таможенниками, договаривался с хмурыми ребятами, "пасущими" вокзал, ругался с носильщиками и приставал к стюардессам. Все крутилось вокруг Зильбера с шумом, чертыханием и смехом. Он был первым из "челноков", к кому подошла Лека.

Ей нужно было разрешить сложную проблему: большой черный кейс, набитый долларами и раритетным серебром (к тому времени Лека рассталась с виолончельным футляром) мог поставить на уши любую таможню.

– Ну, и что же ты тут от меня хочешь, глупая девочка? – Яша выпятил на Леку свои большие круглые глаза. – Может, ты еще хочешь провезти из нашей Родины бабушкин фамильный рояль, или я не знаю чего? Что у тебя там, в чемодане?

– Этого я не могу сказать.

– Значит, ты хочешь сказать, что я – дурак? – Карие глазки Яши разгорелись от любопытства. – Что я сейчас сойду с ума, все брошу, и буду провозить твой дурацкий чемодан, про который я даже не знаю, что в нем лежит? Как тебя зовут, лапочка?

– Лека.

– Забавное имя. Значит, так: если ты за одну минуту дашь мне аргумент, из-за которого я решу рисковать своей свободой, и здоровьем моего сына Вани, и моей бывшей жены, и моей мамочки, потому что могу сесть в тюрьму за наглую контрабанду… – Яша почесал пятерней свою лысину, – тогда мы будем глядеть, что можно сделать.

– Вот. – Лека извлекла из кармана горсть "зелененьких". – Вот тебе аргументы и факты. Не хочешь – я другого найду. Не на одном тебе мир сошелся.

– Ты думаешь? – Яша причмокнул толстыми губами, считая деньги. – Дай еще одну такую бумажку – и ты мне совсем понравишься.

– На, кровопивец. – Лека сунула толстяку еще сто долларов.

– Не кровопивец, а благодетель! – Яшка помахал бумажками в воздухе. – Для такой красотулечки, как ты, я бы все и задаром сделал. Как увижу такую шатенку с зелеными глазами, сердце мое тает, как мороженое на батарее, и бери меня руками! Но, понимаешь, милая девочка, там на контроле сидят такие противные сердитые дядьки, которые без вот этих мерзких заграничных денег будут шмонать тебя до посинения, пока не оставят в одном дезабелье. И когда ты там, за бугром, продашь свою контрабанду, и получишь свой гешафт, вспомни старого доброго дядю Яшу, и выпей за его здоровье. А лучше обратись ко мне сразу, а то кинут тебя наши, а их там как собак нерезаных. Или, того хуже, в ихнюю турецкую тюрягу засадят – хрен выберешься! Если золото – лучше сама и не пытайся!

– Ладно, это мои проблемы. – Лека с опаской отдала кейс Зильберу.

– Не бойся, не пропью. – Яша покачал чемодан на вытянутых руках. – Ого, тяжелый! А что, если я залезу в него? Тайна твоя тогда – тю-тю?

– Попробуй, залезь, – ухмыльнулась Лека. – Посмотри на фирму. Этот дипломат даже автогеном не разрежешь.

– А ты хитрая бабенка, я смотрю. Пойдем, наши уже на поезд садятся. – Яша подхватил девушку под ручку, и, пыхтя, посеменил к перрону.

* * *

Такая жизнь нравилась Леке. Только сейчас она наконец-то вспомнила, что ей всего двадцать один год. А что было в ее жизни? Школу закончила, из института вылетела, на наркотиках несколько лет сидела, наконец, связалась с Демидом. Полгода с Демидом, проведенные в непрерывных тренировках, в изучении чужих премудростей, закалили ее тело и укрепили дух, но и состарили лет на десять. Она привыкла решать все сама, не верить никому и ждать нападения с любой стороны, каждую минуту. А здесь относились к ней просто и покровительственно – как к двадцатилетней девчонке. И это было замечательно!

Подумать только – полгода она никуда не вылезала из города! Теперь Лека наслаждалась всем – и зимним пейзажем, мелькающим за окнами, и бестолковой сутолокой людей, таскающих свои чемоданы по вагону на каждой остановке, и бесконечными тостами Яши. На Зильбера нашло вдохновение, навеянное присутствием красивой девушки, и он никак не мог остановиться. Он наливал стопку за стопкой и провозглашал тосты, заставляя ворочаться пассажиров, пытающихся заснуть в соседних плацкартах. Тосты свои Яша по большей части составлял из наскоро переделанных анекдотов, приделав к ним неожиданный конец – иногда нравоучительный, но чаще неприличный. Получалось смешно, хотя анекдоты были бессовестно бородатыми.

Поезд мчался на Москву. Все "челноки" давно спали, привычно отрубившись под бормотание Яши. Демид свернулся калачиком на верхней полке и, наверное, смотрел очередной китайский сон, обняв сумку с одеждой.

– Слушай, Лека… – Глаза Яши слипались, но он мужественно боролся со сном. – Твой Демид, он вареный какой-то. Болеет, что ли?

– Ага. Ты его не трогай, ладно? Он нормальный мужик. Просто травма у него была, сотрясение мозга. Еще не очухался.

– Ладно, Дему твоего не обижу, – покровительственно улыбнулся Яша. – Со мной не пропадете. Деньжат решили заработать? Со мной у вас деньги будут. Видала орлов? – Зильбер сделал пьяный жест в сторону спящих своих сотоварищей. – Дрыхнут, гады. Это я их вытащил… Из дерьмища такого… Все – с высшим образованием. Ну, почти все. А у меня их – два. Высших. Первое – музыкальное. – Яша начал загибать пальцы. – Из консерватории меня, правда, пинули. За полгода до выпуска. С-суки. Подумаешь, пил я… Я знаешь, как играл! Я почище Докшицера играл! – Яша поднес ко рту свои ручки с толстыми волосатыми пальцами и громко затрубил какую-то мелодию. Лека треснула его по спине и Яша закашлялся.

– А второе образование?

– А… – махнул рукой Зильбер. – Университет, физика. Получился из хорошего музыканта дерьмовый инженер. Сто десять рэ – и то за счастье было. Тоска… Что с такой жизни возьмешь? Только напиться да повеситься!

– Что ты и делал…

– Нет! – обиженно пробормотал Яша. – Пить, конечно, я пил! Но – умеренно. А вот чтоб в петлю свою шею совать – хрен дождетесь! Яков Матвеевич еще всех вас переживет, и перепьет, и перетрахает, и пере…

Яша облокотился рукой на столик и захрапел. Лека перекинула его на нижнюю полку – мужик спал мертвецким пьяным сном. Поднялась наверх и поцеловала Демида в щеку. А потом свернулась на свободном матрасе и заснула под мерный стук колес.

* * *

Турция оказалась совсем не такой, как представляла ее Лека. Вполне цивилизованная, почти европейская страна. Высокие современные дома, бесконечные вывески с английскими, коряво написанными названиями. Но стоило свернуть в старые кварталы, и Восток обступал тебя со всех сторон. В этих узких улочках, мощенных серым камнем, лезущих в гору и петляющих как попало, со вторыми этажами, выступающими над мостовой, с зазывалами, хватающими за руки, с дымным ароматом люля-кебаба и жареных бараньих лопаток, витал многовековой дух шумного базара. Торговали везде – где попало и чем попало. Стоило только остановить взгляд на лице какого-нибудь продавца из обжорного ряда, как ты оказывался в плену. "Русски мадам, дэвушк, бей-эффенди, ван миныт, свэжи лаваш! Кушыйт!" Ладный усатый молодец кидал на тарелку аппетитную лепешку, бросал сверху кучу зелени и поливал каким-то ароматным соусом. Расторопный парнишка, несущий треугольный поднос и стаканчики с чаем, тут же выныривал из толпы. Стоило все это копейки, и бывалые "челноки" посмеивались над Лекой и Демой, набивающими свои желудки всякими вкусностями на каждом углу. Особенно старался Демид – отощав за недели вынужденного поста, он не знал меры, норовя попробовать любое блюдо, попадающееся на глаза.

Сам Яша с коллегами был озабочен другим. «Челноки» ежеминутно останавливались рядом с очередным темпераментным брюнетом и перебрасывались фразами на невероятной смеси английского, турецкого и русского языков. Впрочем, кажется, дельцы понимали друг друга с полуслова. Разговор мог длиться минут сорок – самым трудным делом было вырваться из рук продавца. Каждый из турок считал, что если вы сказали ему хоть три слова, то сделали серьезную заявку на то, чтобы купить у него партию обуви, или французской косметики местного производства, или хотя бы связку эксклюзивных золотых часов "Ролекс", сделанных на подпольной фабрике в Малайзии.

– Алла, а почему Яков сам ищет? – Спросила Лека у одной из "челночниц" – пышнотелой дамы средних лет, перекрашенной в блондинку. – Он же постоянно сюда катается. У него что, нет постоянных поставщиков?

– Да были. Зазнались они. Вчера разговаривали с ними, такую цену заломили, козлы, что и связываться не стоит. Плевать! Им же хуже! Здесь таких, как они – море. Только свистни. Сама увидишь.

Наконец Толик, приятель Яши, нашел то, что нужно. Около автостанции, носившей замечательное название "Отобюс дуракы", к нему подрулил потрепанный "шевроле" с двумя джигитами-седоками. "Кожа сумка, – выпалил один из них, – очен хорош, куртка, рьемен. Едым?" "Хау мач? – Толик сделал характерное движение пальцами. – Почем шмотки?" "Дешев, очен дешев! – турок заговорщицки улыбнулся, блеснув золотыми зубами. – Фэктори!"

– Толян, это то, что надо! – Яша толкнул локтем приятеля. – На фабрику зовет. Там со скидкой возьмем.

Они загрузились все впятером в огромный дребезжащий "шевроле". Алла при этом каким-то образом оказалась на переднем сиденье, между жизнерадостными хозяевами. Лека отметила, что полненькая, крашеная под блондинку Алла вызывала у местных мужчин просто пожар страсти в глазах, чем пользовалась весьма беззастенчиво при торговле, сбавляя цену до бесстыдно низкой. Машина понеслась по улочкам, визжа сношенными тормозами на поворотах и сигналя знакомым, то и дело попадающимся на пути. Водитель лихо крутил баранку левой рукой, правую же как бы невзначай положил на спинку сиденья, сзади Аллы. Турки непрестанно несли какую-то тарабарщину, обращаясь к Алле, она кокетливо хихикала, оборачиваясь назад.

Наконец они свернули в глухой и невероятно узкий проулок. Машина пронеслась по нему, едва не задевая боками каменные стены и остановилась около огромных ворот.

– Ничего себе, фабрика, – засомневалась Лека. – Тюрьма прямо какая-то.

– Все нормально! – Толик улыбался. – Здесь все фабрики так выглядят. Восток, блин…

Внутри было темно, ужасно воняло кожей. На втором этаже – посветлее, была даже небольшая витрина, где под стеклом пылились разноцветные сумки. Турки стали тыкать в них пальцами и что-то объяснять Толе. Они, очевидно, посчитали его за главного.

– Дерьмо! – Яша отстранил Толика рукой и грозно выпятил живот, побагровев, как помидор. – Синтетика, дерматин! Или давайте хороший товар, или я не знаю что! Вы что, хочете тут сказать, что за эту резину я вам бакшиш давать буду?

Парни посмотрели на Яшу с уважением и исчезли. Через пять минут они появились снова, с ног до головы увешанные куртками, сумками и ремнями с желтыми бляшками. Вороха товара полетели на пол. Начался яростный торг. Яша брызгал слюной, Алла вторила ему визгливым голосом, продавцы трясли куртками, растягивали их, едва не отрывая рукава, и орали не хуже своих привередливых покупателей. Голова Леки пошла кругом от такого содома. Она уже решила, что сейчас начнется драка и они все-таки попадут в ту самую "ихнюю" тюрягу. Но, судя по всему, дела шли своим чередом. Куча отобранных вещей на полу росла, приносились новые охапки, и снова начиналась отчаянная перебранка. Наконец, Яша сказал: "Хватит!" и извлек из кармана калькулятор. Минут десять "челноки" обсчитывали товар, тихо переругиваясь. Очевидно, сумма показалась им слишком большой, Яков грозно выступил на шаг вперед, ткнул толстым пальцем в кучу кожи и заявил: "Бэд кволити! Третий сорт, и то с натяжкой!"

Что тут началось! Хозяева били себя в грудь, и клялись, что изделий лучше не найти во всей Турции. Алла разрывала своими могучими руками несчастную белую сумочку и верещала: "Нет, ты посмотри, это – шов, по-твоему? Нитки – гнилье!!!" Цену сбили еще на четверть. При этом, как ни странно, все остались страшно довольны – и "челноки", и продавцы. Товар начали запихивать в огромные баулы, появились неизменные стаканчики с чаем и лаваш, а Толя извлек откуда-то бутылку "Русской". Сделка века свершилась.

– Толь, – обалдевшая Лека пихнула парня локтем. – Это что, всегда такой бардак тут?

– Почему бардак? – Толян пыхтел, утрамбовывая куртки. – Все путем, здесь так положено. Если ты отдашь деньги и заберешь товар безо всякой торговли, решат, что ты просто дурак. Это еще что! Видела бы ты, как Яша ходит дома на рынок покупать себе два кочана капусты. Вот это ураган! Все бабки от него прячутся! За бесценок выторгует, зверь, без штанов оставит! Профессионал, блин…

* * *

Вечером в гостинице обмывали покупки. Яша, как всегда, напился и секретничал с Лекой.

– Эх, люблю Турцию! Веселая страна, если привыкнуть – жить можно неплохо. И люди ничего, хоть и мусульмане. Ей-богу, бросил бы все, и уехал бы сюда, если бы не национальность.

– А что национальность?

– Ну как, что? Ладно, сейчас тут люди нормальные у власти, на религию не давят. А вдруг придут какие-нибудь "Серые волки", начнут вводить законы шариата? Тут, в Турции, такие фанатики есть, что только держись! С ними расслабляться не следует. Враз меня, юдея, к стенке поставят. – Яша прищурился и внимательно посмотрел на девушку. – Слушай, Лека, а ты, случаем, не еврейка?

– Да нет вообще-то, – Лека засмеялась. – А что, похожа?

– Подумаешь, не похожа! Я вот тоже не похож.

– Ты так думаешь? – Лека внимательно осмотрела кругленького носатого Зильбера. – Тогда я уж не знаю, кто похож. Может быть, Толик? – Она кивнула на белобрысого усатого Толяна, выяснявшего в углу отношения с Аллой.

– Ладно смеяться-то! – обиделся Яша. – Все вы хороши. Побывай вот в моей шкуре! Можно подумать, я из принципиальных соображений евреем родился…

Лека промолчала. Ее волновали совсем другие проблемы.

* * *

После Турции Лека и Демид продолжили свое путешествие, запутывая следы. Маршрут их был извилист и диктовался случайностью. После Румынии и Словакии они побывали в Венеции – мрачном влажном городе, где каналы меж древних дворцов пахли застоявшейся морской водой. Нигде не ощущалось присутствия врага – кажется, он потерял их след. Демид рвался в Китай – во снах своих он жил другой жизнью, где-то в средневековой Поднебесной империи. Ему казалось, что сны эти могут привести его к разгадке теперешнего состояния, дать ключ к выходу. Но Лека решительно воспротивилась – ей надоело скитаться по свету, захотелось ощутить твердую почву под ногами. Россия все еще пугала их – где-то там ждал их Табунщик, набирая силу. И они поехали в Прибалтику.

ГЛАВА 6.

– Демид, ты просто клоун! Ни капли серьезности в тебе нет! Ну что ты напялил – посмотри на себя!

Демид и вправду выглядел несколько экстравагантно. На нем был длинный голубой халат, расшитый серебряными птицами и стянутый атласным кушаком шириной в две ладони. Каждую руку украшали по три перстня с неправдоподобно огромными камнями – сапфирами, топазами, хризобериллами. Голову же Демида увенчивал длинный остроконечный колпак – вероятно, бедный Дема скопировал его из клипа "Пет Шоп Бойз". В одной руке Демид держал длинный мундштук из красного дерева, в другой – записную книжку с золотыми уголками, обтянутую тисненым сафьяном.

– Это красивые вещи, моя милая, – наставительно произнес Демид. – Люди, которые их изготовили, в полной мере обладали чувством изящного. Кропотливая работа и мастерство, отточенное десятилетиями – вот о чем думаешь, когда глядишь на них. Видите ли, девушка, нельзя спешить, когда собираешься создать произведение искусства – будь то картина, роман или просто портсигар с инкрустацией. Спешка – она убивает великое.

– Ну, и что ты этим хочешь сказать?

– Не ругай меня, солнышко. Кто знает, может быть, дни жизни моей сочтены, и недолго мне еще осталось наслаждаться маленькими радостями земного существования? Так стоит ли подчинять себя вынужденному распорядку, давить ростки безумной тяги к роскоши? Если мне нравится этот халат – я буду носить его и наслаждаться нежной прохладой шелка из долины Цюйфу, что бы об этом ни думали прочие обитатели мира. – Демид почесал мундштуком переносицу. – О чем это я? Да! Послушай, ангел мой, стихи, которые я написал этим чудным утром, наблюдая, как солнце распускает нежные лепестки рассвета над тихою синевою вод. Мне кажется, они потрясут мир…

Он лизнул палец и зашелестел хрупкими страницами блокнота. Лека посмотрела на него с нежностью.

"Милый Демид. Милый большой ребенок. Достаточно умный, чтобы позволить себе говорить глупости. Достаточно сильный, чтобы разрешить себе выглядеть слабым. Достаточно самоуверенный, чтобы вдоволь посмеяться над самим собой. Актер, забывший свою роль, но делающий вид, что знает ее назубок. Ну, чем ты поразишь меня сейчас?"

– Ага, вот! – Демид начал читать стихи нараспев, вкладывая в каждое слово столько мистической томности, что Леке захотелось тут же повалить его на кровать и укусить. Правой рукой декламатор описывал в воздухе сложные кривые, соответствующие тонким извивам его прихотливой души:

Ты помнишь дворец великанов,

В бассейне серебряных рыб,

Аллеи высоких платанов

И башни из каменных глыб.

Как конь золотистый у башен,

Играя, вставал на дыбы

И белый чепрак был украшен

Узорами тонкой резьбы.

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звезды, как горсть виноградин,

Стремительно падали вниз.

Теперь, о, скажи, не бледнея,

Теперь мы с тобою не те,

Быть может, сильней и смелее,

Но только чужие мечте.

У нас как точеные руки,

Красивы у нас имена,

Но мертвой, томительной скуке

Душа навсегда отдана.

И мы до сих пор не забыли,

Хоть нам и дано забывать,

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать.

– Ну как? – Демид бросил на Леку взгляд непризнанного гения.

– Великолепно. Просто изумительно. Жаль только, что это не твои стихи. Это ведь Гумилев? Я читала его.

– Да… Тебя не обманешь, солнышко. – Демид сорвал с головы свой колпак, оторвал у него верхушку и протрубил, как в рупор. – Пурум-пум-пум! Шейк-твист-делла-румба! Мадам, перед вами неудачник, самый бесталанный балбес в Старом Свете! – Дема тряхнул головой и светлые волосы его рассыпались по плечам. Обычно он завязывал их в хвост, чтобы скрыть большой рубец на затылке, оставшийся на память о выстреле Леки. Все это было маскировкой – и отбеленные длинные волосы, и бородка, и неизменные темные очки. Хотя какой в том был прок? Враг чувствовал Демида за тысячи километров, в своем неуклонном преследовании он без труда распознал бы Защитника в любом обличии.

– Демка, милый мой… Ну не расстраивайся. Что из того, что Гумилев успел написать эти стихи до тебя? Это не сделало их хуже. Ничуть.

– А что мне еще остается делать? Душа моя тянется к прекрасному. Пустота внутри меня – как космос, и нечем ее заполнить. Когда я вижу картины Рафаэля, скульптуры Родена, когда слушаю музыку Шопена, мне хочется плакать от зависти. Третий десяток лет моей жизни подходит к концу, а чего я достиг? Ремеслу не обучился, предначертания своего не выполнил, и вообще забыл, что, собственно говоря, я должен делать. Потерял память в самый неподходящий момент. Бегаю, как крысеныш, спасаю свою жизнь от какого-то врага, которого и в лицо не знаю. Проматываю деньги – без вкуса, без умения, и не получаю от того никакого удовольствия. Знаешь, что я придумал? Я хочу основать альманах. Подумай сама – сколько непризнанных поэтов влачат жалкое существование, не имеют средств, чтобы мир познакомился с их гениальными стихами! А я, бесталанный транжира, выбрасываю деньги на ветер! Я хочу помочь им.

– И подставишь себя всему свету. "Смотрите на меня, любуйтесь! Вот он я – богатенький буржуй-меценат! Эй, Табунщик! Ты еще не забыл про меня? Подходи! Бери меня голыми руками!" Обойдешься без альманаха.

– Лека, Лека… – с Демида слетел весь эстетский лоск. – Как всегда, ушат холодной воды за шиворот. Слушаюсь, мой генерал! Так точно! – Он устало вздохнул и плюхнулся в огромное кресло. – Ты как всегда, знаешь, что и как делать, заглядываешь в будущее и ставишь врагу хитроумные капканы. А у меня в памяти – сплошные провалы. Бездонные пропасти, в которые ухнула вся моя прежняя жизнь. Наверное, ты специально прострелила мне голову? Я ведь помню – ты мечтала, чтобы я снова стал нормальным человеком. Вот ты и добилась своего. Мои ненормальные способности выпорхнули из меня, словно перепуганные пташки. И получился обычный, безобидный и ничем не выдающийся параноик. Слушай… Ты в самом деле рассказала мне все, что могла?

– Правда. – Лека подошла к Демиду сзади, чтобы он не видел ее лгущих глаз. – Ты ведь и сам мне не слишком много всего объяснял. Чего же ты хочешь от меня? Все будет хорошо, Демик. – Она наклонилась через спинку кресла к Демиду и обняла его за шею. – Все будет отлично. Вон ты какой красивый, здоровый стал. Ты в отличной физической форме. Вспомни, как я тебя с ложечки поила. Ты лежал бледный и тощий, рукой не мог пошевельнуть. Чудил как ненормальный. Я уж думала – так и придется провести у твоей постели всю жизнь, пичкать тебя лекарствами. А потом ты начал вдруг все вспоминать – безо всякой помощи. И поправляться. Слава богу, ты уже начал самостоятельно ходить к тому времени, когда нам пришлось в первый раз убегать от Табунщика.

– Что-то не так. – Руки Демида поползли вверх и забрались девушке под платье. – Это не обычная амнезия. Провалы в моей памяти слишком избирательны – словно кто-то ножницами поработал. Вырезал аккуратненько все, что мне не следует знать. Я же помню, что я – Защитник! А кого и от кого защищать – понятия не имею. Знаю, что есть враг, который готов сесть нас с тапочками, но почему – тоже непонятно. Слушай, ты ведь все знаешь? Не скрывай! Ну?

– Говорю тебе, ничего я не знаю про этого Табунщика, я лишь чувствую, что где-то он бродит. У меня прямо мурашки по коже от этого. Ты сам виноват – не рассказывал мне ничего толком. Тренировал меня для какой-то миссии, пудрил мозги почем зря. Вот и результат…

– Врешь! Я все равно тебя перехитрю и все расставлю по своим местам! Я подомну тебя! Я буду сверху!

– Ой, Демка, перестань!

Платье, медленно поднимающееся под действием хитрых рук Демида, пропутешествовало по ногам, обнажило восхитительные округлости ягодиц, преодолело рубеж тонких, почти невесомых трусиков, вдруг стремительно пробежало по спине и набросилось Леке на голову. Девушка уперлась в спинку кресла коленями и вырвалась из коварных объятий, оставив в руках Демида сущую безделицу – свою одежду. Дема крутанулся вокруг собственной оси, прижал к лицу платье и жадно втянул ноздрями воздух. Затем отбросил черный шелк в сторону, медленно и хищно провел языком по изуродованным губам.

– Дем, что ты опять облизываешься как тигр?

– Я собираюсь тебя раздеть.

– А что ты только что сделал?

– Это еще не все. Я сниму с тебя трусики. Я буду делать это медленно, невыносимо медленно – целую вечность. Я буду распускать ниточку за ниточкой, освобождать шелковинки из плена ткани и отпускать на волю…

– Дем, но ведь мы уже утром… Может быть, я не хочу…

– Хочешь. Хочешь. Хочешь. Ты не обманешь меня. Ты не сможешь не захотеть. Я буду заниматься священнодействием раздевания, я буду занят только твоими трусиками и не буду обращать на тебя ни малейшего внимания. Я заставлю тебя извиваться от вожделения, но не дам прикоснуться ко мне. Ты будешь тянуться ко мне, ты будешь требовать своего, ты покроешься благоуханной росой, но я не позволю тебе грубо прервать блаженство моего созидания. Ведь спешка убивает прекрасное. И когда я напою тебя, все моря мира покажутся тебе безводными пустынями…

Девушка стояла у открытого окна. Терпкий ветерок нес в комнату запах хвои, смешанный с соленым дыханием моря. Сосны в светло-коричневых солнечных пятнах мерно качали зелеными руками, дирижируя шепотом прибоя. Балтика тихо встречала летнее утро – юное и умытое морем. Мимо окна прошло двое загорелых парней, вооруженных теннисными ракетками. Один из них погладил себя по груди и показал Леке большой палец. Лека приветливо кивнула ему головой.

Каждый день Лека выходила на пляж, чувствуя на себе взгляды зрителей. Здесь царили вольные нравы, но все же большинство девушек предпочитало купаться в трусиках, скрывая под треугольничками ткани последнее прибежище женской тайны. Лека же первым делом снимала трусы, оставаясь в маечке, едва доходившей ей до пупка. Она не спеша расстилала на песке покрывало, наклоняясь и чувствуя всеобщее внимание и шевеление. Ей нечего было стесняться – она дарила свою красоту всем, и всю без остатка. Потом она садилась, долго и тщательно смазывала свои длинные ноги кремом. Симпатичные ребята проходили мимо как бы невзначай, тайком бросая взгляды. Лека улыбалась им всем своей белозубой улыбкой. Она знала, что сводит их с ума – девчонка в майке и без трусиков, что может быть соблазнительнее? Наконец, она вставала на колени, стягивала через голову остатки одежды и сразу теряла половину своей таинственности. Обыкновенная голая девчонка, пусть даже красивая, на пляже, полном голых девчонок. Зрители отводили взгляды, насытившись ею сполна. И Лека шла купаться.

Единственным негармоничным местом на ее теле был рубец – небольшое белесоватое пятно с рваными краями над левой грудью. Узловатая его поверхность едва приподнималась над кожей – не было в нем уродливости, но Лека чувствовала, что таинственная недосказанность зажившего шрама притягивает взгляды не хуже любого магнита.

Проблемы, конечно возникали. Пока Лека с визгом резалась в волейбол, Демид, поросенок этакий, предпочитал меланхолично сидеть в шезлонге под зонтом, нацепив темные очки, и читать очередную книжонку на китайском (Боже мой!!!) языке. Конечно, он был тоже хорош собой. Он загорел, восстановил прежние свои мускулы, его ленивая грация не раз заставляла девчонок оборачиваться ему вслед. Но здесь было много таких – красивых и худощавых, длинноволосых парней. К тому же он никак не походил на культуриста. А огромные, лоснящиеся грудами мышц поклонники бодибилдинга чувствовали себя на пляже истинными хозяевами. Большинство из них было местными ребятами, литовцами. Подобно Андрею Бринарскому, известному "Литовскому Дубу", завоевавшему Голливуд, они мечтали покорить мир. А если не мир, то хотя бы красивых девушек, съезжавшихся летом на побережье Паланги. Девушек привозили в Прибалтику новоявленные бизнесмены – любители сауны и голландского пива, обзаведшиеся кругленькими пузиками, стареющие киноартисты и поэты – все еще любители прекрасного пола и без пяти минут импотенты. Мужское тело, молодое и пряное – что могло быть лучшей приправой к чистой морской воде? Аромат страсти витал в воздухе, он кружил головы юным феям, уставшим от своих малопроизводительных "папиков". Каждый взгляд здесь воспринимался как призыв, каждое действие выглядело таинственным, но вполне определенным символом. И уж конечно, местные донжуаны (большинство из которых, кстати, были вполне милыми и добродушными ребятами) были уверены в своем мужском превосходстве над новыми русскими, потерявшими здоровье в питие и финансовых баталиях.

Такую птичку, как Лека, нельзя было оставить без внимания. Если бы дело происходило где-нибудь на пляже юга, за ней бы уже таскался не один кривоногий красавчик, призывно сверкая золотыми зубами. Впрочем, Лека и не подумала бы вести себя так, окажись она на Кавказе – не полная же она дура, в конце концов! Прибалты отличались неизменной европейской тактичностью. Просто Лека вдруг начинала замечать, что один из парней улыбается ей особенно приветливо, другой чаще подает пасы в волейболе, а третий вежливо осведомляется: "Скажите, ваш муж, он не хочет составить нам компанию?" Лека потихоньку присматривалась к своим новым знакомым, но никто не нравился ей настолько, чтобы из-за него можно было заставить поревновать и помучиться Демида. А стоило бы это сделать.

Демид подполз как большой вальяжный кот. Он встал на колени перед Лекой и медленно провел языком по ее животу, оставляя влажную дорожку вниз от пупка. Затем совершил путешествие вверх, внимательно обследовав каждый участок тела девушки и заставив ее негромко вскрикнуть. Лека потянулась к поясу Демида, но он отстранил ее руки…

Вчера паршивец опять приплелся в четвертом часу ночи – как всегда бодрый, веселый и пахнущий женскими духами. Лека вспомнила это и у нее появилось желание придушить его.

– Демид, отвяжись. – Лека попыталась отодвинуться, но Дема крепко держал ее за плечи. – Ты где вчера ночью шлялся?

– Я познакомился с одной очаровательной леди и она пригласила меня к себе, чтобы я почитал ей свои стихи. Она большой ценитель поэзии.

– Ну и что же ты ей читал? – Лека едва сдерживала яд, готовый выплеснуться на голову подлеца и изменника. – Опять Гумилева? Или Лермонтова Михаила Юрьевича? А может, "Цзинь, Пин, Мэй" с подстрочника?

– Почти угадала. Роберт Бернс в переводе Маршака. Ты что, ревнуешь?

– Вот еще, больно надо… – сказала Лека и впилась зубами в плечо Демида. Коробов заорал как ошпаренный и отскочил на три метра. В старые времена такая шутка могла стоить Леке жизни – Демид мог вырубить ее в долю секунды, и лишь потом понять, что наделал. Но сейчас, слава богу, он стал более или менее обычным человеком, и следовало его наказать. Демид убрал руку – на плече его распухал огромный синяк.

– Ты что, спятила? Опять за свои садистские штучки?

– Сам ты садист! Все ночи по бабам бегать… А про меня подумал?

– У тебя что, проблемы с мужиками?

– У меня с тобой проблемы. Мне никто, кроме тебя, не нужен, а ты все со своими ледями… (Лека сделала ударение на предпоследний слог). То ему женщин не хотелось целый год, то вдруг сорвался с цепи, как жеребец.

– Ну, не обижайся, милая. – Демид обнял девушку – осторожно, ожидая какой-нибудь очередной пакости. – С кем бы я ни был, я лишь лишний раз убеждаюсь, что лучше тебя нет никого на свете. Я ведь люблю тебя, малыш.

– Правда? – Лека порозовела, не в силах скрыть счастливую улыбку. – Скажи еще раз так, Дем.

– Люблю. – Демид губами поймал неродившееся слово девушки. А потом зацепил пальцем трусики Леки и потянул их вниз.

– Ты же хотел снимать с меня трусы целую вечность.

– Я передумал. Вечность я не выдержу…

* * *

Демид спал как ребенок, умаявшись за ночь. Он вытянулся на подушке и закрыл лицо рукой. Лена провела пальцами по его груди – такой чистой и загорелой, без единого пятнышка. Вот здесь когда-то был некий магический знак. Теперь Демид вновь был свободен – и от знака, и от таинственного своего предначертания, едва не приведшего его к гибели.

Интересно, знал ли об этом Табунщик – лютый зверь в обличье человека? Враг гнался за ними, и Лека снова почувствовала его ледяное дыхание. Где-то далеко, за тысячи километров, Зверь учуял их, и повернул по ветру свою уродливую голову…

Демид заворочался во сне и видение пропало. "Ни шан нар цюй[38], – пробормотал Демид. – Ляо фу эрэр[39]". – Он повернулся на бок и затих.

Лека встревоженно покачала головой и укрыла Демида одеялом. Потом тихо соскочила с кровати и подошла к окну. Небо на востоке покрылось мрачными фиолетовыми разводами. Надвигался дождь.

ГЛАВА 7.

Доктор Лю Дэань жил в одной южной провинции, в небольшом уездном городке. Молод он был и собой хорош, в обращении скромен. Люди на него не жаловались, а всегда хвалили. Недаром покойные родители имя ему такое дали – Дэань, что означает "Мораль и спокойствие".

Вы только посмотрите: Осанка ровная и изящная, походка и одежды о вкусе говорят и скромности. Достойный мужчина – в меру полный и ростом не мал, лицо полуночной луне подобно, брови черные и широкие, руки тонкие, яшмовым перстнем украшенные. Верхний халат синий шелковый, вышивка на нем искусная, отвороты рукавов белые, как снег. Шапочка черная на голове – добродетели хранилище. Про таких говорят: скромен молодец, да сердце золотое.

А встречался тогда Лю с одною девицей, к которой сердце его относилось с немалою нежностью. Не хотел Лю жениться, хотя и возраст его давно к тому подошел. Ибо, когда был он студентом, все помыслы его были устремлены на учебу, а теперь, когда он стал доктором, лелеял он честолюбивую мечту сдать экзамены в Столице и продолжить службу в Медицинском Приказе. Потому раньше, когда разгорался в его сердце огонь страсти – чжоу хо, и накапливался излишек мужского цзинь[40], не находящий выхода, давал он серебра служанке Сюэ и отправлял ее в «Зеленый терем», чтобы привела она ему оттуда девицу посмекалистее в любовных делах и не слишком словоохотливую.

Однажды Лю шел по тропинке и едва разминулся со стайкой подружек, весело щебетавших и потешавшихся над скромным видом молодого доктора. Запомнилась Дэаню одна из девушек – та, что смеялась меньше всех. Уже не носила она челки, серебряные шпильки украшали ее волосы, взметнувшиеся черными облаками, словно крылья феникса Хуан. Глаза чисты, как осенняя вода, брови изогнуты, как далеких гор отроги, и меж ними – маленькая черная родинка, как орел высоко в небе. Тонкий стан ее, искусно стянутый, самою природой создан был для сладостного очарования. Улыбнулась девушка Дэаню, но не смог он побороть своей робости, отвел взгляд и прошел мимо. Душа его переполнилась любовной грусти, стал он плохо спать и порою отказывался от еды. Старая служанка Сюэ, конечно, заметила это, и спросила его, в чем причина, уж не выросла ли в сердце господина полынь? То есть, она, конечно, имела в виду любовь[41]. Лю не может скрыть своих чувств и рассказывает ей, что влюбился в девушку, прекрасней которой нет на свете, но ничего про нее не знает, кроме того, что у нее пятнышко на лбу. Но старуха Сюэ лишь засмеялась и сказала, что не беда это, ведь человек – не травинка в бамбуковой чаще и отыскать его всегда можно, была бы охота. И точно: не прошло и одной луны, как старая Сюэ пришла радостная и немного навеселе, и поведала молодому Лю, что отыскала она его девушку. Что зовут ее Цзянь Третья[42], что сирота она и живет служанкой в доме господина Кы Лунтаня, торговца рыбой и ростовщика. Старуха Сюэ подарила ей заколку серебряную, брошку яшмовую с узором «радость встречи» и лянь серебра и поговорила тайком от хозяина. Выяснилось, что Цзянь видела доктора Лю не раз, и понравился он ей статью своей и ученостью. И согласилась она встретиться тайно с господином Лю, чтобы вылечить от тоски любовной. Однажды ночью, во время новогоднего Праздника Фонарей, Цзянь Третья проскользнула в дом Лю Дэаня, прячась под маской лисицы и благоухая орхидеями, как только что раскрывшийся цветок. И нашел Лю, что краше девицы не видел он во всем мире, и манеры ее были изящны – под стать красоте. Говорили они с Цзинь, взявшись за руки, ели фрукты и пили вино пряное, но пуще вина кружил им головы аромат сладостной любви. Погасили они свечи, сняли одежды и слились в нежности крепко-крепко.

Девушка сказала Лю, что потеряла ради него цвет своего девичества, но не гнушается своего падения. Ибо хочет отныне всегда служить своему молодому господину, угождая ему во всем. Так стали встречаться они довольно часто, и клялся Дэань девушке, что любит ее нежно, и дарил хорошие подарки. Однако сватов не засылал – тянул со свадьбой. А почему – о том говорилось ранее. Обижалась Цзянь, и часто плакала, но ничего не могла поделать со своею сиротской судьбою, ибо очень привязана была к господину Лю.

Но вот однажды встретился на пути доктора Лю некий чужестранец. Завязали он беседу и понравился чужестранцу Лю Дэань речами своими умными и обхождением приятным. Полюбил он Дэаня, как родного брата. И прислал ему визитный листок. Но Господин Лю скромен был, и не хотел идти к чужеземцу. Однако определено было Небом, чтобы встретились они все же в доме франка, и вели беседу.

Прошло времени совсем немного, и умер чужестранец. Неизвестный враг нанес ему неизлечимую рану. И успел он перед смертью передать Лю таинственный ларец деревянный – без замков и застежек, словно из единого куска дерева выделанный. И повелел беречь это сокровище пуще собственного глаза.

Молодой доктор спрятал ящик тот у себя под половицей и забыл про него. Поскольку он был добродетельным последователем Совершенномудрого Кун-Цзы, не к лицу ему было заниматься магией и всякими волшебными фокусами. Но только начал замечать Лю, что вся жизнь его переменилась. В доме его начали твориться разные чудеса и странности. Двери стали хлопать сами по себе, на стенах начали появляться таинственные знаки, как бы кровью написанные, а пища, его кухаркой Сюэ приготовленная, вдруг оказывалась совершенно испорченной и непригодной к употреблению. А однажды вдруг загорелась циновка под господином Лю, едва спасли от пожара дом, а халат на докторе так обгорел, что пришлось его выкинуть.

Люди суеверные поговаривали, что завелся в доме Лю невидимый лис-оборотень и творит всякие пакости, а то и хуже – бес Эгуй – неуспокоенный дух умершего человека пожаловал. И нужно позвать человека, сведущего в таких делах, чтобы написал он на бумаге две полосы талисманных фигур, заманил зловредного оборотня в винный кувшин, запечатал заклятием и сварил его в кипятке. Расстраивался Лю от таких речей, и никак не хотел он идти к гадателям, или к магу – фэнь-ши, что был славен в их окрестностях. Решил Лю, что разгневал он Цзао-вана – Бога очага, которого при жизни всегда почитал его отец. Написал он на красной бумаге иероглифы, поставил четыре свечи и принес ему в дар еду изысканную, надеясь, что вскоре все успокоится само по себе.

И со здоровьем у Лю Дэаня стали твориться непорядки. То горячка подступала к нему, то желчь черная разливалась по сердцу, впадал он временами в тоску и начинал телом сохнуть. Хоть сам Лю и был доктором, но не мог он правильно определить свою болезнь и подобрать себе необходимое снадобье. И так жил он в печали и выглядеть стал испуганно, как воробей, на которого напал коршун.

И в любовных делах начались у него неудачи. Хотя любил он свою Цзянь не меньше прежнего, обнаружил Лю, что копье его уже не поднимается призывно в преддверии сражения. Иссякли грозовые облака, не орошал более дождик высохшие поляны. Что только не делала Цзянь-Пятнышко! И притирания доставала пряные, и прозрачный рог носорога сыпала в питье Дэаня. Но нефритовый пестик спал в своем ложе, не желая пробуждаться. Жалко было девушке Дэаня, но сам он, похоже, не больно жалел об этом, и смотрел на Цзянь все холоднее. Все реже становились их встречи.

Кроме того, богатство молодого доктора, оставшееся ему от отца и приумноженное им самим, начало утекать от него, как рис через дырявое решето. Все реже вызывали его к больным. Весь уезд судачил – как же может доктор лечить больных, если себя привести во здравие не может? Не иначе, лежит на нем печать злой судьбы. И старый толстый лекарь Чжоу Фань, шарлатан и неуч, довольно потирал руки, видя, как люди выбирают его, только бы не идти к молодому Лю.

А уж коли беда пожаловала в дом – жди всех демонов себе в гости. Сменился в уезде правитель, и не поладили они с доктором Лю. Уж всем был ладен господин Лю, да, видно, слишком хорош для Хуа Гун-сю, нового правителя. Тот-то всем известен был как развратник, мздоимец и самодур, каких свет не видывал. У такого лиходея молодой Дэань со своей добродетелью был как бельмо в глазу. Недаром сказано про таких правителей:

Велишь копать пруды и водоемы,

Возводишь внукам пышные хоромы,

Где только можешь, ты скупаешь земли,

Своим корыстным устремленьям внемля.

Все блага у тебя давно в избытке,

А вот соседа оберешь до нитки.

На гибель обрекая непокорных,

Талантов людям тоже не прощаешь;

Зато льстецов ничтожных приближаешь

Да поощряешь подхалимов вздорных. [43]

Измучил местный правитель Лю Дэаня своими придирками, не давал он ему покоя ни днем, ни ночью.

Так и жил Лю Дэань, все хуже и хуже. А хуже-то, казалось, и некуда. Растерял он все свое богатство, и любовь потерял, и друзья от него отвернулись. Растолстел он, все чаще замутнял свой разум дешевым рисовым вином, выпивая его порою чуть ли не по чайнику[44]. И люди уже не говорили про него: «Вон идет наш молодой доктор с золотым сердцем.» Что ж, как говорится: «Век учись – дураком помрешь! С вином связался – ум потерял!»

И во всем винил он врагов своих – старого лекаря Чжоу Фаня и молодого правителя Хуа Гун-сю. Да только не зря сказано – ищи врага своего в самом себе, и спасителя своего в самом себе.

Раз добирался Лю к себе домой. Было уже довольно поздно, вторая ночная стража только сменилась. Лю шел из портового кабачка, где пропьянствовал полдня, за бесценок продав хозяину, косоглазому Чжу Второму, один из отцовских трактатов. Он шел через лесок, что тянется вдоль реки, и изрядно заплутал в темноте. Вдруг догоняет его троица оборванцев, вида весьма мерзкого, в потрепанных халатах и даже без головных повязок. И требуют у Лю, чтобы отдал он им все свои деньги, иначе побьют его насмерть. Лю пошарил в своем мешочке, но там завалялись только два жалких фыня. Сел Лю на землю и горько заплакал. "Убейте меня, – говорит. – Наверное, я того заслужил, раз так не любит меня Небо. Было у меня все – все я и потерял, если даже ворам не могу дать больше двух медяков." Головорезы решили, что он издевается над ними, и начали бить его палками, да так, что дух его едва не покинул его тело. На счастье, мимо проходил странствующий монах-даос, он и заступился за бедного Лю. "А ну-ка, – вскричал он, – нечестивцы, перестаньте лупцевать этого человека, ведь он ничем перед вами не виноват!" "Ах ты дурень, – засмеялись бродяги. – Колпак на тебе рваный да овчина вонючая, сам только горной росой питаешься, а туда же – нам поперек дороги становиться! Иди себе да помалкивай!" На что монах ответствовал: "Небесное Дао не борется, но умеет побеждать. Слабый одолевает сильного, мягкое преодолеет твердое. Четыре ляна одолевают тысячу цзиней – в этом и состоит подлинное кулачное искусство, жалкие неучи!" Разбойники пытались напасть на него, да только он шутя вырвал у них из рук палки и надавал всем троим таких тумаков, что едва они унесли ноги.

Помог монах подняться Лю и обратился к нему с почтением. "Как же, – говорит, – вы, всеми уважаемый доктор, позволили впасть себе в такое состояние?" Лю удивился, что даос знает его, но тот рассказал, что давно наблюдает за бедами господина Лю, но только не решался предложить ему свою помощь. "Ибо знаю я, – сказал монах, – что вы – ревностный конфуцианец и не больно-то жалуете нас, следующих учению Дао дэ[45]. Но поверьте, все ваши беды проистекают лишь из одного – нет в вас «будун-синь» – непоколебимости духа и внутренней гармонии. Сухому тростнику на ветру подобны вы – подуй ветер посильнее, и сломаетесь, в то время как здоровая трава под ветром лишь гнется, но не повреждается. И если вы доверитесь мне, я смогу излечить вас и показать вам истинный Путь. Ибо я – не простой послушник, но один из земных блаженных, достигших великой степени просветления и наполнивших пустоту свою. Познал я этот мир, и любая загадка посильна мне – дайте только срок."

Лю не поверил этому и попросил доказательств. Тогда монах взял свой посох и воткнул его в землю. "Чего вы ищете на этой земле, – спросил он у Лю. – Славы? Богатства? Нет ничего проще достигнуть этого." Он сел на колени и устремил взор свой прозрачный, преисполненный пустоты, вперед себя. Немного времени прошло, как зацвел посох, появились на нем ветви и листья, а на каждой ветке висел слиток серебра – не меньше двух ляней весом. Вскричал Лю от удивления, и бросился к дереву чудесному, пытаясь ухватить деньги. Но от ветвей пошел золотой дым, и дерево растаяло, словно и не было его никогда, остался только старый монашеский посох.

Даос засмеялся и говорит: "Алчность ваша чародейство разрушила, ибо добродетель ваша поверхностна. А будь в вас истинное познание жизни, равнодушно отвернулись бы вы от дерева, а оно росло бы и служило вам верно много лет". Лю не то, чтобы поверил монаху, но преисполнился к нему уважением. Проводил даос Дэаня домой, и разговаривали они по дороге о здоровье и высшем просветлении, об искусстве и медицине – и Лю воспрял духом.

Расстались они, и монах обещал вернуться по прошествии двух лун. И обещал Лю монаху начать вновь достойную жизнь, готовя дух свой к очищению. И преисполнен был Лю надежды и благонравия.

В тот же день рылся Лю в ворохе старой одежды, ища, что продать, чтобы купить еды. И видит он – лежат, завернутые в старую кофту, пятнадцать ляней серебра. Обрадовался Лю, и забыл он наставления старого даоса. Решил Лю, что удача вновь вернулась к нему, и не нужна ему ничья помощь. Кликнул он мальчишку с улицы, чтобы тот скорее принес ему лепешек рисовых, и жареных голубей, и десять видов зелени, и пельменей с курятиной. И решил он выпить чарку вина – "от одной-то вреда не будет!" А где чарка, там и весь кувшин в ход пошел. И потерял Лю голову. Пеняла ему Сюэ, да и Цзянь-Пятнышко пыталась усовестить. Да только без толку – растратил все свои деньги Лю, и снова стал беден и оборван.

А тут и новая беда пришла в дом. Расплодились в нем крысы. И раньше водились они в доме, а теперь появились в таком количестве, что просто кишмя кишели. Словно со всего города сбежались эти черные хвостатые. Раз Лю просыпается ночью – а крысы собрались у него в комнате, глазами красными сверкают, зубами пол грызут. Тут и вспомнил он, что под половицей лежит у него ларец – дар чужеземца, ушедшего, так сказать, на Небо. Схватил Лю лопату, убил крыс, сколько смог, и выхватил ларец из подполья. А в крыс как бес вселился – прыгают прямо на Лю, норовят вцепиться, словно Лю их добро украл. Закричал Дэань, взял ларец заветный и побежал прочь из дома, а крысы стаей – за ним. И думает Лю, что воздаяние ему пришло за жизнь его неправедную. Упал он на землю и плачет, а крысы мерзкие одежды на нем раздирать начинают.

И снова пришло спасение к Лю. Видит он – идет старик-даос и играет на лютне пипа. Крысы как услышали эти звуки, так и замерли, как вкопанные. А монах взял горсть проса и крикнул: "Мышь, мышь, просо съешь, с тебя и хватит. Мышь, мышь, спрячь голову, беги! Смотри, чтоб не погнался кот!" Крысы все и разбежались в разные стороны.

Как увидел Лю монаха, вспомнил он сразу все и просветлело его сознание. "Виноват я, – говорит он, – слаб оказался и забыл твои наставления. Видать, отравил Старый Синий Червь, что живет у меня в голове, мой дух окончательно и не достигнуть мне просветления никогда". "Да нет, – отвечает монах, – не в тебе самом дело, а во Враге твоем. Понял я это, хоть и не сразу, потому и спешил к тебе на помощь из гор своих." "Значит, это все козни старого осла Чжоу и молодого распутника Хуа Гун-сю, лисы девятихвостой?" – воскликнул юноша. "Нет, – ответствует старик. – Врага своего ты в лицо не знаешь, а он знает о тебе хорошо и хочет тебя погубить. И все из-за этой вот шкатулки." "Так выкинуть этот ящик в овраг, или отдать его этому человеку, если из-за него столько неприятностей!" – вскричал Лю. "Нельзя, – говорит даос. – Ибо в сокровищнице сей сокрыты великие силы, которые не должны попасть в руки, ведомые недобродетельными помыслами. Если тебе Небо доверило нести ношу сию, стало быть, тебе она и предназначена." Лю хотел вскрыть шкатулку немедленно, но монах сказал, что нельзя этого делать, не определив гаданием счастливое место, день и час. И предложил он молодому Лю удалиться от "красного праха" – то есть, стало быть, от суетного мира людей. Сказал монах:

Познавший тайны жить уходит

Туда, где воды есть да горы.

Согласился с ним Лю Дэань, и покинули они город. Никто и никогда не видел их больше в этой провинции.

ГЛАВА 8.

Этот парень, пожалуй, был интереснее других. Эдвардас – так его звали. Эдик. Лет двадцати пяти, не такой здоровенный, как многие качки на пляже, но по-особенному ловкий и красивый в движениях. "Может быть, даже не хуже Демида" – подумала Лека. Она невольно продолжала сравнивать всех с Демидом, даже пытаясь убедить себя, что свободна от его влияния и собирается заняться легким флиртом.

Дождь поливал третий день. Коробов превратился в окончательного зануду и лишь мычал, когда Лека пыталась оторвать его от сна, еды или чтения и вытащить на улицу. Возможно, он боялся растаять, как Бастинда, под дождичком, а может быть, на него напала сонная болезнь. А Ленке надоело сидеть дома. Она надела плащ-дождевик и отправилась гулять по пустым серым улицам. Ей нравилось бродить так, хлюпая промокшими туфлями по лужам, и представлять, что она – русалка, вышедшая на берег из соленой прохлады моря, чтобы найти своего доброго принца.

– Лена, здравствуйте… – Рука легла на ее плечо. Лека обернулась.

Да, это был он, Эдвард. Девушка чувствовала его присутствие уже полчаса – он шел за ней сзади и никак не мог решиться подойти. Лека не могла узнать, о чем он думает – он был литовцем и думал, соответственно, на литовском языке. Но Лека чувствовала общий его настрой – здесь была влюбленность – темно-вишневая и сладкая, как шоколадка с начинкой, и пульсирующие оранжевые сполохи эротического влечения, и синяя дымка смущения.

Лека молча улыбалась, вода текла по ее лицу, срываясь каплями с кончика носа. Ей нравился этот забавный высокий парень.

– Лена, извините, вы меня, наверно, не помните? – Эдик говорил с легким акцентом и это делало его еще более милым. – Мы с вами познакомились на пляже. Я тогда пытался угостить вас пивом, но вы почему-то не стали его пить. Это глупо так получилось. Вы, наверно, обиделись на меня тогда?

– Эдвардас. Тебя так зовут? – Лека отбросила со лба мокрую прядку волос. – Эдик. Я тебя помню. Ты меня боишься, да?

– Нет, ну почему же? Я просто… – Эдвард смущенно улыбнулся. – Вы такая красивая, Лена. Вы как фея леса – таинственная и какая-то… необычная. Я с вами говорю, а вы сейчас растаете в воздухе и я вас больше никогда не увижу. Может так быть?

– А феи бывают злыми?

– Бывают. Но вы – добрая. Вы чистый человек. Знаете, я могу это чувствовать… так… через душу. Я когда вас увидел, я обнаружил, что все время думаю о вас. Для меня это было маленькое счастье – каждый день приходить на пляж и издалека видеть вас. Простите. Но теперь дождь – и мне стало совсем плохо. Я никогда не думал, что такое со мной будет. Я просто стоял у вашего дома и ждал – может быть, вы выйдете?

– Так ты что, целый день вчера стоял? – Лека ужаснулась, представив, как бедный Эд подпирает дерево напротив ее окна, ежится от холода, и струйки дождя стекают ему за шиворот. – Надо было зайти к нам. Я так скучала вчера целый день! Я очень люблю гостей. Почему ты не зашел?

– Правда? – в глазах Эдварда вспыхнул голубой огонек. – Но я думал, что у вас и так есть много гостей. Русские, они всегда бывают в компании. Они очень общительные. Хотя слишком много все время пьют. Извините… – Эдик замялся. – И ваш муж… Он неправильно мог бы понять это.

– Демид мне не муж. – Лека грустно усмехнулась. – И думаю, никогда не будет мужем. Он хороший человек, хотя и кажется окружающим немного странным. Просто жизнь у него такая дурацкая, ненормальная… Давай не будем говорить о нем.

– Ой, – спохватился Эд, – почему вы без зонтика ходите? Вы промокли как ниточки…

– До ниточки, – поправила его Лека. – Со скамейки слезть не смог, весь до ниточки промок. А сам-то ты? Тоже зонтика нету.

– Да, правда. – Эд улыбнулся счастливой глупой улыбкой. – Вы, наверно, ужасно замерзли, Лена. Давайте я приглашу вас в одно очень хорошее место. Это недалеко. Приезжие туда редко ходят, это место никто не знает. Но это замечательное место, вы будете вспоминать его, как настоящую прибалтийскую сказку. Пойдете?

– Ага. – Лека отдала Эдварду сумочку, в которой было, наверно, литра два воды. – Еще немного, и я утону в этом дожде. Слушай, зови меня на ты, ладно? А то мне как-то не по себе. Мы ведь с тобой друзья?

– Мы друзья… – как эхо, отозвался Эд.

* * *

– Valgicla, – прочитала вывеску Лека. – Это что, столовая? Я знаю это слово.

– Да, тут есть столовая. Но мы идем немножко в другое место.

Они прошли мимо пустых столов, через полутемную безлюдную кухню, и спустились по узкой каменной лесенке. Здесь был подвал с кирпичным стрельчатым потолком, а около полукруглой дубовой двери висел колокольчик. Эдвард дернул за шнурок и колокольчик откликнулся тусклым латунным голосом.

– Кто то ест? – Дверь приоткрылась и появилась рыжая голова. – О, Эдвар с ладной пани! Як то добже же це спотыкам! Проше, проше!

– Хельмут, это Лена.

Лека посмотрела себе под ноги и смутилась. Ручьи текли с ее плаща и образовали темные лужицы на полу. Рыжий поцеловал Леке ручку и посмотрел на нее взглядом опытного сердцееда. Было ему лет сорок пять, и выглядел он, как повар при дворе короля Жигмонда – белый фартук на грузноватом теле, белая манишка с двумя рядами черных пуговок, засученные рукава, обнажающие большие мясистые руки, поросшие волосами оранжевого цвета. Он был очень галантен и хитер, этот рыжий Хельмут.

– Прошу тутай. Чим можна пани служиць?

– Слушай, Хел, говори по-русски, а? – Эдвард шутливо толкнул кулаком Хельмута в плечо. – Хочешь очаровать пани своим змеиным шипением? Мы, конечно, знаем, что польский – великий и могучий язык, но мы его в школе не учили.

– Окей, – сказал Хельмут. – Велкам ту май плейс. Сит даун энд… ну в общем, будьте как дома. – Он махнул рукой и скрылся за занавеской позади высокой стойки, отделанной ясенем.

Лека оглянулась. В самом деле, это было очень милое заведение. Даже не желтые деревянные столы и стулья, украшенные нехитрой резьбой, и не стены из аккуратного красного кирпича создавали уют. Сама атмосфера кабачка, со вкусным и домашним запахом жареного лука, с тихой музыкой, предрасполагала к расслаблению и отдыху. Лека села и спрятала мокрые ноги под стул.

– Слушай, Эдвард… Мы тут все зальем и испачкаем. Я же мокрая, хоть выжимай.

– О, это – не проблема, – улыбнулся Эд. – Мы высушим твою одежду. – Он крикнул что-то по-литовски, и Хельмут отозвался. Рыжая рука появилась из-за занавески и поманила девушку.

– Панна, проше за мной. – Лека прошла за Хельмутом по коридору, отделанному темной керамической плиткой и оказалась в ванной.

– Паничка промокла, – сообщил Хел. – Снимите с себя одежду, всю, – он сделал круглые глаза, – а я дам вам вот это. – Он протянул девушке длинный махровый халат белого цвета. – Он чистый, не бойтесь. Очень чистый.

– Хельмут, может быть, вы отвернетесь? – вежливо полюбопытствовала Лека.

– О, вы стесняетесь?

"Хоть бы покраснел немножко, бабник рыжий…"

– Я видел пани на пляже. Там вы были совсем без одежды, и очень красивая. Очень.

– А здесь – стесняюсь. – Лека скинула плащ и Хельмут неохотно отвернулся. – Лека не спеша сняла с себя всю одежду, кроме белья, и положила ее на край ванной. – Давайте халат.

– Пожалуйста. – Рыжий немедленно повернулся и накинул Леке халат на плечи. "Непонятно, зачем тогда отворачивался?" – хмыкнула Лека.

– Вся промокла, с головы до ног. – Она улыбнулась. – Вы всех гостей так раздеваете?

– Мы делаем все, чтобы нашим друзьям было удобно. – Хел повесил одежду Леки себе на руку. – Хотя обычно наши посетители приезжают на машинах и не имеют проблем с промакиванием. То есть, с промоканием. – Он пристально посмотрел на девушку. – Не бойтесь меня, Лена, я хороший и не опасный. Честное слово повара. – Он повернулся и пошел по коридору. Лека последовала за ним.

Эдвардас тоже успел переодеться. Ему достались мешковатые коротковатые джинсы и огромная клетчатая рубашка – явно с плеча хозяина. Мокрые волосы он зачесал назад – они блестели, как набриолиненные.

– О, у нас очень домашний вид. – Эд развел руками. – Но это все же лучше, чем сидеть в мокрой одежде. Ты никуда не спешишь? Может быть, я задерживаю тебя?

– Нет, конечно нет. Как говорит один мой знакомый великий человек – спешка убивает прекрасное. Хорошо здесь. – Лека откинулась на высокую спинку стула. – Будем сидеть, пока не кончится дождь. Может, день, может, неделю, а может, весь месяц. Пока не выгоните. Пойдет?

– Пойдет, – Эд взял девушку за руку. – А твой Демид, он кто – ученый? Он читает такие странные книжки… На японском языке?

– На китайском, – фыркнула Лека. – Просто он китаец. Беглый. Перекрашенный и переодетый. Даже во сне на китайском говорит. – Лека осеклась, неожиданно внимательный взгляд собеседника насторожил ее. – Ладно, что это мы все про Демида? Ты знаком с меню? Может быть, ты сам сделаешь заказ?

– Здесь не делают заказ. Хельмут сам выберет то, что, по его мнению, подходит нам больше всего. И еду, и напитки. И можешь быть уверена, ты не разочаруешься в его выборе.

– Класс! – Лека закрыла глаза. – Всегда мечтала побывать в таком ресторанчике. Слушай, а почему здесь никого нет?

– Сейчас слишком раннее время. И дождь. Это, в принципе, ночное заведение. И гости приедут сюда после десяти.

– И что, приезжает кто-нибудь?

– Можешь не сомневаться. Здесь всегда бывают в основном одни и те же люди.

– Богатые, наверное? Если Хельмут твой не прогорает?

– Богатые. И очень богатые. И не очень – такие, как я. Просто нужные люди.

– А ты нужный человек? – засмеялась Лека. – Кому нужный?

– Всем им. Я массажист. И, наверное, хороший массажист. Хочешь попробовать?

– Массаж? Омолаживающий, взбадривающий и немножко эротический? Ты мнешь стареющих теток? Гладишь их обвисшую кожу, разглаживаешь морщины? И они ловят кайф под твоими чуткими и сильными руками? Кряхтят, виляют задницами, делают тебе глазки и говорят всякие пошлости?

– Откуда ты знаешь? – Парень покраснел. – Это не совсем так.

– Так. Конечно, так. Они готовы отстегнуть любые бабки, чтобы их погладил по попке красивый мальчик Эд. А бедному Эдварду давно до смерти надоело это занятие. Он не воспринимает их как женщин, он ходит на пляж, чтобы посмотреть на красивых девчонок, он готов стоять часами под дождем, чтобы хоть мельком увидеть в окне девушку, в которую он нечаянно влюбился. Он обеспечен и приятен собой, а жизнь его – большая куча комплексов, и фантазии, которые никак не могут осуществиться.

Эд отвел взгляд и закусил губу. А потом посмотрел на Леку – очень серьезно и настороженно.

– Да, это так. Ты умеешь читать мысли?

– Умею.

– Это страшный дар. Наверное, противно жить, если всегда знаешь, что в голове людей, с которыми ты разговариваешь?

– Ладно, Эдичка, милый, не пугайся. – Лека провела пальцами по щеке Эда. – Это я так, придумала все, забудь. Прости за несдержанность. Просто меня раздражают люди, которые считают, что все в мире можно купить за деньги. Взгляд у них такой, знаешь, особый – они сразу оценивают, сколько ты стоишь. А кое-что нельзя купить ни за какие богатства в мире.

– Что, например?

– Счастье, любовь. – Лека вздохнула. – Любовь…

– Теперь я попробую догадаться, – сосредоточенно сказал Эдвард. – Ты любишь Демида. А он тебя – любит?

– Не знаю, не могу понять. Слова ведь так мало значат. Во всяком случае, это не мешает ему проводить ночи с другими, а потом снова возвращаться ко мне. Любовник, он, конечно, замечательный. Но одной меня ему явно мало.

– А ты… – Эд замялся, но сделал над собой усилие. – Ты не пробовала изменить ему?

– Пробовала, – откровенно сказала Лека. – Пока не получалось. Вот, может, с тобой получится…

Эдвардас едва не подпрыгнул на месте. Он спешно отвел глаза, сияющие так ярко, что больно было в них смотреть.

Ситуацию разрядил Хельмут, в огромном белом колпаке выплывший из-за стойки. На кончиках пальцев его балансировал поднос, уставленный горой тарелок и окутанный ароматным паром. На левой руке висело накрахмаленное полотенце.

– Як пани смакуе польске потравы? – мурлыкал рыжий прохвост. – Проше до столу. То бардзо смачно. Барщ, польски сандач, пегори с сэрэм, гжыбы мариноване. – Он ловко расставлял на столе тарелки. Насколько могла понять Лека, это был судак и что-то типа вареников с сыром. Все выглядело великолепно и благоухало, как в сказке. – Мамы бардзо добро вино бяло. – Повар разлил сухое вино в фужеры.

– Судак по-польски и язык по-польски, – Лека не выдержала и съязвила. Эдвард бросил на нее укоризненный взгляд, но Хельмут лишь ухмыльнулся.

– Пани очень веселая. Хотите попробовать мой язык? Всегда к вашим услугам!

На этот раз мрачного взгляда Эдварда удостоился повар. Эдик ревновал! Лека деликатно опустила глазки и занялась борщом.

* * *

Одежда Леки и вправду высохла замечательно. На этот раз она прошествовала в ванную без сопровождения Хельмута. Лека посмотрела в зеркало и показала себе язык. Все было замечательно – они танцевали с Эдвардом при свечах, Эд был мил и остроумен, он вел себя тактично и даже не сделал попытки залезть ей под халат, хотя девушка чувствовала, как его возбуждает близость ее тела. "Рыжий, небось, давно бы уже распустил руки. Но ему тут ловить нечего. Много у меня было таких, рыжих", – подумала Лека. Мысль о Демиде снова настойчиво полезла в голову, но Лека отогнала ее, словно муху.

"Ты всегда хотел, чтобы я нашла себе кого-нибудь. Теперь ты доволен?"

Она вышла в залу и кивнула повару головой.

– Спасибо, милый Хельмут. Знаешь, кто ты? Ты – волшебник хорошего настроения. Правда, правда.

– Спасибо, Леночка! – растрогался Хельмут. – Заходите ко мне всегда, хоть каждый день. С Эдваром, или с вашим мужем (он подмигнул Эду и тот снова помрачнел), или просто одна…

– Что было бы наиболее желательно, – резюмировала Лека. – Дзенкуе, до видзення, – выложила она весь свой словарный запас польского.

– До рыхлого зобачення, – невозмутимо ответил Хельмут. Лека не выдержала и расхохоталась.

– Как? Как? До рыхлого собаченья? Это еще что такое?

– До скорой встречи, – перевел повар.

И расплылся в золотозубой плутовской улыбке.

* * *

Эдвардас осторожно повернул ключ в замке. Родители давно спали, и он не хотел будить их. Он знал, что сейчас раздастся стук когтей по паркету и огромный его пес, Карат, вылетит в прихожую, подвывая тонко, как дворняжка, положит свои лапищи на плечи хозяину, и оближет его лицо…

Тишина. Эд недоуменно пожал плечами и тихо прокрался в свою комнату. Двадцать пять лет – конечно, он уже не мальчик, но для родителей он навсегда останется глупым ребенком, не знающим, что по ночам надо спать, а не шляться по городу, где бывают хулиганы и пьяные, особенно из этих, русских. Эдвард включил настольную лампу. Карат, немецкая овчарка, лежал на своем месте. Он едва поднял голову, посмотрел на хозяина тусклым взглядом и отвернулся.

– Карат, ты что-то чувствуешь? – Эд опустился на корточки рядом с собакой. – Ты что, ревнуешь? Милая псина моя, ты знаешь, как я счастлив?! Самая лучшая девушка на свете – она говорила со мной, она танцевала со мной. И она не боялась меня. Мы любили друг друга. Она была моей, понимаешь? Как тебе это объяснить?

Пес не шевелился. Эд опустил руку ему на голову и обнаружил, что шерсть на затылке запеклась сплошной кровавой коркой. Ухо было разорвано. Пес глухо зарычал и мотнул головой, стряхивая руку хозяина.

– Подожди, подожди. Так дело не пойдет. Ты что, опять подрался? Ну что ты за глупый парень такой? – Эдик сжал морду собаки и повернул ее к себе. Карат заскреб когтями по полу, пытаясь вырваться. Эдвард побледнел, он никогда не видел такого. Правый глаз овчарки был как всегда коричневого цвета, только, может быть, тусклее обычного. Зато левый стал ярко-зеленым. Эд готов был поклясться, что он светился в полумраке как прожектор. Пес зарычал, оскалив желтые клыки.

– Спокойно, Карат, – Эдвард старался говорить ровным голосом. – Спокойно, мальчик. Лежать!

Пес, пошатываясь, поднялся на ноги. Язык его вывалился из пасти, по нему поползла струйка тягучей слизи. Отвратительная вонь заполнила комнату. Только теперь Эд обратил внимание на рваную рану на боку Карата. Тошнота подкатила к горлу – Эду показалось, что что-то черное копошится в ране как клубок червей. Эдвард сделал шаг назад, но пес, словно прочитав его мысли, одним прыжком оказался у двери, отрезав ему путь к отступлению.

– Карат, фу, лежать! – Эду казалось, что он кричит, но на самом деле едва заметный шепот вырвался из его уст. Пес снова оскалился – нечто дьявольское было в этой звериной усмешке. И с хриплым рычанием бросился под ноги хозяина. Черный вихрь сбил Эдварда с ног, зубы вцепились в его предплечье, раздирая кожу. Эд заорал как бешеный и потащил зверюгу, впившуюся в руку мертвой хваткой, к столу. Там, в верхнем ящике, лежал заряженный браунинг. Никогда, даже в самом страшном сне, Эдвард не смог бы себе представить, что ему придется стрелять в свою собаку – в своего лучшего друга, самого верного и преданного пса на свете. Но сейчас рассудок его помутился, он хотел лишь одного – избавления от дикой, нечеловеческой боли, разрывающей его тело…

Карат разжал пасть и отлетел в угол – шлепнулся безразличной тушей. Потом поднялся на ноги и лениво облизнулся. Эдвард ошарашенно посмотрел на свою руку. Он ожидал, что увидит там лохмотья рваного мяса, выпирающие переломанные кости. Ничего такого… Несколько глубоких ссадин на глазах затягивались розовыми рубцами. "О Боже, неужели такое может быть?" Эдвард почувствовал, как боль уходит из руки. Вдруг резкий толчок – изнутри, откуда-то из сердца, свалил его на пол. Эдвард захрипел и мир расплылся перед его глазами.

ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ

ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ

ДО РЫХЛОГО СОБАЧЕНЬЯ

ГЛАВА 9.

– Где ты была?! – Демид приоткрыл дверь наполовину, словно решал, пустить Леку домой или скинуть ее с лестницы. Вид его не отличался утренней свежестью – всклокоченные волосы, темные круги под глазами, злой усталый взгляд.

– Почему ты меня спрашиваешь? Сам то и дело дома не ночуешь! – Лека блаженно улыбнулась. – Я последовала твоему примеру. Не вижу повода для скандала.

– Черт, черт подери! – Демид прошел в комнату, руки его дрожали от ярости. – Куда ты провалилась?! Нет, ты хоть предупредить-то меня могла? Позвонить, что ли? Ушла гулять вчера утром и пропала чуть ли не на сутки. Я тут, как идиот, места себе не нахожу! Как полный кретин, хожу из угла в угол и думаю, что с тобой случилось! Я уже решил, что враг достал тебя! Понимаешь?!

– Успокойся, Дем. – Лека попыталась найти в своей душе хоть капельку раскаяния, но не обнаружила ничего подобного. Сколько раз она точно так же ждала Демида? – Что может со мной случиться? Я не слабая беспомощная девчонка. Я могу разобраться с любым придурком без твоей помощи. Ты знаешь это прекрасно.

– Черт! – Хрустальная пепельница лопнула в руке Демида и разлетелась на мелкие осколки. – Ну вот, хорошую вещь из-за тебя испортил! Речь не о пацанах идет, которые за тобой бегают, а о Табунщике. С ним-то ты как можешь справиться, а? Ты же не знаешь, как это сделать!

– Можно подумать, что ты это знаешь?! – заорала Лека. Обычно она не задевала эту тему, стараясь не уязвлять самолюбие Демида. Пускай считает, что он – главный в их тандеме. Но сейчас ей захотелось ударить этого гордеца, и побольнее. – Что с того, что ты знал это когда-то? Сейчас ты знаешь ничуть не больше меня. Хочешь, откровенно тебе скажу? – Лека прищурилась. – Что, если ты прав в своих подозрениях, и я знаю о враге побольше, чем ты? Этого ты не допускаешь? Командир нашелся!

– Я не сомневаюсь, что ты от меня многое скрываешь. Не думай, что тебе удается запудрить мне мозги. Я уже давно понял, что мы, похоже, поменялись с тобой ролями. Но только отчасти. Пойми, милая девочка, что способности твои во много раз меньше той силы, которой я обладал когда-то – до того, как ты выпустила мне пулю в голову. Я не могу доказать этого – память моя повреждена, но я чувствую это. А главное, у тебя недостаточно знаний. Я помню, что много работал, что сделал множество открытий. Мне кажется, я почти нашел ключ к разгадке, когда случилось это. Когда враг сумел направить твою руку против меня. Да, сейчас козыри на твоих руках, но ты даже не пытаешься использовать их – живешь как простой человек и не ищешь путь, который может привести к победе. И твоя неосторожность – тоже следствие этого.

– Уж кто бы говорил-то! – Раздражение все больше овладевало Лекой. – Нет, вы посмотрите на этого эстета доморощенного! Он целый день валяется и читает дурацкие книжонки, а по ночам пропадает по кабакам. Таким образом ты укрепляешь свой великий и могучий дух? Где же ты собираешься найти ключ к разгадке? Под юбкой у какой-нибудь девицы?

– Нет, так дело не пойдет. – Демид уперся кулаками в стол и мрачно посмотрел на свою собеседницу. – Мы не должны ссориться. Мы с тобой союзники, и должны помогать друг другу, а не цапаться. Ты еще не готова для той роли, которая тебе досталась. Правда, ты слишком горда и самоуверенна, чтобы признать это. Что ж тут поделать? Будем надеяться, что жизнь расставит все по своим местам. Лишь бы только все это не кончилось трагически. – Он направился к двери, но в последний момент обернулся. – Кстати, с кем все же ты была в эту ночь?

– Ага, заревновал? Так бы сразу и сказал! Очень хороший мальчик – красивый и воспитанный. И между прочим, классно…

Лека осеклась. Демид бросил на нее испепеляющий взгляд и она решила, что рассказывать подробности этой ночи не обязательно.

– Мне он не нравится, этот твой мальчик. С ним что-то не так.

– Слушай, Демид, может быть, я все-таки сама буду выбирать своих друзей? – Лека придала себе убийственно вежливый вид. – До сих пор ты не препятствовал мне в этом. Если ревнуешь, так и скажи.

– Нет, дело не в этом. Хотя и ревную тоже, как ни странно. Дело в том, что есть в душе этого человека какое-то черное пятно. И оно разрастается, закрывает все сплошным налетом, и я уже не могу понять его внутреннюю сущность. Когда-то я уже видел подобное, но не могу вспомнить, что это означает.

– Что ты за чушь плетешь? – возмутилась Лека. – Ты даже не видел никогда этого парня!

– Мне совершенно не обязательно видеть твоего Эдика. Так ведь его зовут? Ты думаешь о нем, и я вижу его как на ладони. Может быть, он – только жертва обстоятельств, но от него исходит угроза. Причем больше всего меня беспокоит то, что этой опасности не видишь ты!

– Отстань. – Девушка устало провела рукой по лицу. – Если с ним будет что-то не так, я это сразу почувствую. Я пошла спать. Все будет хорошо, не волнуйся. И не ревнуй. Правда, Дем.

Она чмокнула Демида в щеку и поплелась в спальную.

***

– Привет, Эд! – Лека увидела Эдвардаса и дурные мысли, появившиеся после разговора с Демидом, разом вылетели из головы. Она и в самом деле была рада видеть этого парня. Он сидел за столиком летнего кафе, ветерок шевелил его мягкие темные волосы. Тучи развеялись, солнышко грело плечи мягким предсумеречным теплом. Жизнь была прекрасна!

– Привет. – Эдвард улыбнулся, приподнялся и нежно поцеловал девушку в щеку. – Лена, милая… Я думал, ты не придешь. Я бы не пережил этого.

– Все нормально? – Лека внимательно посмотрела на литовца. – Никто на тебя не напал ночью? У тебя синяк на подбородке.

– Да ничего страшного… – Эдвард махнул рукой.

Выглядел он в самом деле больным и измученным. Лека не могла заглянуть в его глаза, потому что их закрывали черные очки. Сумбур был и в его мыслях – девушка чувствовала это, хотя и не могла понять, почему. Впрочем, не было здесь ничего зловещего и угрожающего, на что стоило бы обратить внимание.

– Нет, в самом деле? Об косяк, что ли, ударился? Или с пятого этажа упал? Что там еще можно придумать?

– Это собака моя, – сказал Эдвард. – Очень жаль, но он заболел.

– Кто – он?

– Собака. Он плохо себя чувствовал ночью, когда я пришел. Я хотел его лечить, но он напал на меня и укусил. И я ударился. Когда падал. – Эд осторожно дотронулся до синяка.

– Ой, бедненький… Можно, я посмотрю? – Лека потянулась к парню, но он аккуратно отстранил ее руку.

– Это не надо. Там ничего страшного. И не будем об этом говорить. Нам надо будет с тобой поехать.

– Куда?

– Я тебе не скажу. Это будет мой сюрприз для тебя. Но разве я вчера разочаровал тебя? Ты можешь мне доверять.

– Нет, нет, Эд, я так не могу. Извини, я никуда не могу уехать, не предупредив Демида.

– Но при чем тут Демид?! – В голосе Эдварда появилось отчаянье. – Ты же сама говорила мне, что свободна в своих поступках, что он не препятствует твоей свободе, что он тебе не муж, в конце концов. Почему он должен знать?

– Все не так просто, Эдик, не обижайся. Понимаешь, мы здесь не просто отдыхаем. Мы в бегах. У нас на хвосте сидят люди, которые могут превратить нас в трупы при первой же встрече. Поэтому мы повязаны с Демидом намертво – жизнью и смертью. – Лека выкладывала полуправду как приманку, а сама внимательно вслушивалась в мысли Эдварда – не мелькнет ли хоть намек на то, что он знает о них больше, чем показывает?

– Плохо. Но эту проблему можно решить! Вы же здесь, у меня на родине, и я могу помочь вам. Я знаю, к каким людям обратиться и с вашими врагами разберутся как надо…

– Нет, это ни к чему. Ты никому ничего не расскажешь. Этого не должен знать никто! Понял?

– Конечно! Ты можешь доверять мне. Хотя это очень неожиданно. Ты не похожа на человека, который может быть связан с криминальными людьми. А вот Демид – похож.

– Что – Демид?

– Он профессиональный боец. Это сразу заметно по его рукам. И у него очень много шрамов на теле. Я массировал таких людей, у них есть отметины на предплечьях и голенях. Там надкостница разбита, это называется остеофиты – костные выросты. Это учитывается при массаже.

– Ты просто Шерлок Холмс!

– Лена, значит, в любой момент вы можете уехать отсюда и исчезнуть навсегда? И я никогда больше тебя не увижу и найти не смогу?

– Да, пожалуй, так!

– Господи, ну почему так все происходит? – пробормотал Эдвард. Лицо его исказилось в мучительной гримасе. – Это, наверное, злая судьба! Когда ты… когда сказала, что сможешь полюбить меня, мне показалось, что мир перевернулся под моими ногами, что я слишком мал и ничтожен, чтобы вместить в себя такое огромное счастье. Никогда в жизни я не был так счастлив, и никогда так не боялся потерять эту любовь. И вот прошел всего день – и все разваливается! Ну что, что мне сделать, чтобы сохранить это?

– Эдик, милый… – Лека придвинулась к парню и обняла его за шею. – Ты такой славный. Ты мне очень нравишься. Правда! Ты интересный и своеобразный человек, такой нежный и романтичный. Ты – само удовольствие! – Она дотронулась губами до щеки Эда. Люди в кафе тактично кушали мороженое, не обращая на них внимания. – Ну вот, наговорила тебе кучу комплементов… Но я не пара тебе, Эдвард! Я как мина, замаскированная под игрушку. Понимаешь? Каждый человек, который со мной соприкасается, может стать объектом охоты. Я – ходячее несчастье, и, может быть, ты всю жизнь будешь проклинать себя за те дни, что провел со мной.

– Нет, – в тоне Эда появилось упрямство. – Так быть не может! Ты просто напридумывала все это. Ты же еще совсем маленькая, Ленка. Тебе лет двадцать, наверное? Я старше тебя и знаю жизнь лучше. Ты не думай, что я такое нежное существо, и не способен защитить себя или тебя. Я служил в армии Литвы, я бывал в разных переделках и в этой жизни твердо стою на ногах. У меня много полезных и влиятельных друзей. Мне кажется, это было бы хорошим выходом для тебя. Я могу спрятать тебя здесь, в этой стране – так, что никто никогда тебя не найдет. Ты сменишь имя, фамилию, может быть, даже произведешь изменения во внешности. И ты исчезнешь для своих врагов навсегда. Мы можем быть очень счастливы с тобой – ты вспомнишь, что такое жизнь без тревоги, что такое красота и спокойствие. Ты поймешь, что такое настоящая любовь!

– Вот как? – Лека внимательно посмотрела на литовца. – А как же Демид? Ты не думаешь, что без меня он будет беззащитен, что его шансы выжить значительно уменьшатся?

– Лена, ты меня удивляешь, – сказал Эд спокойно и наставительно, словно объясняя маленькому ребенку прописные истины. – Ну что такая милая и юная девушка, как ты, может значить для защиты столь опытного бойца, как Демид? Неужели ты и вправду имеешь иллюзии, что сможешь что-то сделать против профессионального убийцы? Он расправится с тобой в считанные секунды! Я не знаю хорошо твоего Демида, но, возможно, он держит тебя просто как приманку. Извини… тебе, конечно, больно такое слышать, но ты недооцениваешь опыт и хитрость своего партнера. Это очень крепкий орешек! И с другой стороны, если он любит и уважает тебя, он прекрасно должен понимать, что появление вдвоем на известном курорте – это не лучший способ бегства от врагов. Отпустив тебя, он не только спасет твою жизнь, но увеличит свои шансы на спасение!

– Стоп, стоп! – Лека притормозила не в меру разошедшегося Эдварда. Похоже, список его аргументов только начался, и все они были направлены против бедного Демида. – Ты говоришь так, будто все зависит только от подлости и упрямства Демида. А мое мнение тебя не интересует? Или то, что я с тобой убегу – вопрос решенный?

– Лена, прости. – Эд погладил Леку по руке. – Да, наверно, я говорю резкие вещи. Но я ничего не могу поделать с собой. Я люблю тебя, и твоя жизнь для меня – самая большая драгоценность в мире.

"Вот тебе на! Любит… Сколько раз говорила себе – не играй в любовь! Да, тебе нравится этот красивый парень. Ты можешь даже убедить себя, что влюбилась в него. Сейчас ты обижена на Демида и внушила себе, что тебе на него наплевать. Но стоит противному Демиду улыбнуться своей кривой улыбкой, поманить тебя пальцем, и ты бросишь все на свете и побежишь за ним, как ручная козочка. Потому что никто в мире не значит для тебя так много, как он."

– Нет, подожди, Эд. – Лека покачала головой, собираясь с мыслями. – Все это неправильно. К чему мы ведем этот разговор? Мы ведь знакомы с тобой один день, провели вместе одну ночь. И вот уже начинаем выяснять отношения. Извини, я буду с тобой откровенна. Лучше уж разобраться сразу, чем выстроить гору фантазий, а потом смотреть, как все рушится к чертовой матери. Ты не знаешь меня совершенно. А я не знаю тебя – я не буду такой дурой, чтобы уверять себя, что поняла тебя с первого взгляда и могу предугадать любой твой поступок. Ты в самом деле нравишься мне, Эд. И я верю в твои чувства. Но это вовсе не причина, чтобы мучить друг друга. Все, что я хотела – это получить немножечко удовольствия. А ты – разве ты не получил удовольствия? Зачем же устраивать трагедию из нашего расставания, которое еще не наступило? Эдик, милый, выкинь это из головы. Думай только о сегодняшнем дне, и вспоминай с наслаждением то, что было в прошлом. Давай играть по этим правилам, ведь это все же лучше, чем ничего. Хорошо?

Эдвард издал невнятный горестный вздох. Выглядел он очень удрученно.

Лека налила в фужер шампанского. Сделала маленький глоток, чувствуя, как пузырьки газа тают на языке. Эд оживился, полез во внутренний карман своего голубого блейзера и извлек оттуда плоский пузырек с готической литовской надписью.

– Бальзам. Я хочу, чтобы ты попробовала его. Это очень ценная вещь. Это вкус нашей страны – наших трав, наших сосен, нашего моря. И очень полезно для здоровья.

– Интересно. – Лека покрутила в руке коричневый флакон. – Никогда не слышала о таком. Ну давай, попробуем.

Эдвард налил немного темной жидкости на дно бокала и разбавил шампанским. И протянул девушке.

– А тебе, Эд? Ты почему не пьешь?

– Мне нельзя. Я за рулем. – Он кивнул в сторону темно-синей машины, стоявшей неподалеку.

– Ух ты! Шикарная тачка! – Лека отпила из фужера и сморщилась. Горечь была такой, что она едва заставила сделать себя глоток. – Ну и гадость! Прости.

– Ничего шикарного. – Эдвард сделал вид, что не услышал слов Леки. – "Опель" восемьдесят пятого года. Старый. Выглядит, правда, неплохо. Поедем, покатаемся?

– Не украдешь меня? – Лека чавкала шоколадкой, пытаясь заесть мерзость, от которой онемел язык.

"Никогда не думала, что у Литвы такой отвратный вкус."

– Не беспокойся. Мы просто проедем по городу. Можно заехать на пляж. Хочешь?

– Увидим…

ГЛАВА 10.

Эдвард вел машину уверенно и спокойно. Не то что Демка – тот всегда мчался со всей дури, словно черти за ним гнались. Все гаишники его в лицо знали. Лека сидела на заднем сиденье, вяло смотрела, как дома сменяются желтыми песчаными холмами, покрытыми порослью молодых сосен. Небо окрасилось в грязный болотный цвет. Страшно хотелось спать. Во рту после бальзама остался неприятный железный привкус. Леку начинало мутить.

– Эдвард, куда ты меня везешь? Это уже не город. – Язык Леки еле ворочался во рту.

– Все нормально. Мы едем на хороший пляж.

Эдвардас снял пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом. Лека увидела его руки и все внутри нее похолодело.

– Эд, что у тебя с рукой? Вчера этих шрамов не было!

– Ничего страшного. – Эдвард увеличил скорость. – Я же говорил тебе – собака ночью укусила.

– Не может быть. Этим рубцам по виду не меньше полугода. Они не могли так быстро затянуться!

Лека представила, как шрамы на руке Эда на глазах покрываются розовой мутной пленкой.

"Господи, только не это!"

Эдвард не оборачивался, молча крутил баранку. Скорость на спидометре подбиралась к ста пятидесяти.

– Эдвард, немедленно останови! Слышишь, ты? Я сейчас всю твою машину разворочу!

В затылке у Эдвардаса появилась горизонтальная щель. Она ухмыльнулась девушке, превратившись в слюнявый рот с синими потрескавшимися губами. Лека в ужасе попыталась приподняться, но толстый мохнатый жук, появившийся на соседнем сиденье, больно толкнул ее рогами в бедро и она свалилась обратно. Жук с гудением почесал задней лапой за ухом. Он внимательно следил за девушкой большим красным глазом, налитым кровью.

То, что сидело на месте водителя перед Лекой, уже нельзя было назвать Эдом. Да и человеком, пожалуй, тоже. Длинный кожистый череп серого цвета покрылся сплошной массой шевелящихся отростков-червей. Щель в затылке открывалась и закрывалась, заглатывая воздух. Роговые щитки на спине топорщились в беспорядке, между ними росли толстые жесткие волосы.

Пейзаж за окном мелькал с невероятной скоростью. Леке удалось рассмотреть лишь черные скалы ломаной формы, покрытые розовыми лишайными пятнами. На них росли металлические деревья, скрученные в узлы чудовищной силой. Небо пульсировало сполохами кровавого цвета в такт дыханию девушки.

"Спасение… – мысль выпорхнула откуда-то из-под сиденья и медленно вплыла в голову девушки, помахивая перистыми ресничками. – Должен быть путь к спасению. Значит, так. Это будут три такие кнопочки и рычажок. Направо нажмешь – коня потеряешь. Налево нажмешь – себя потеряешь. Прямо нажмешь – охренеешь…"

Немедленно на спинке переднего сиденья появился небольшой пульт с тремя кнопками – красного, синего и черного цвета. Надпись над пультом гласила:

РRESS ANY KEY AND GET LOST YOUR SKI[46]

Ниже было написано маленькими буковками:

перед задавливанием кнопочек вовнутрь соответствующих отверствий необходимо произвести соответственное продумывание процесса действий по задавливанию. При задавливании несоответствующей кнопки возможны сдвиги и эксцитусы леталисы

"А какая кнопка соответствующая? – подумала Лека. – Нажмешь не ту – и труба… Так нечестно! Мне нужна Подсказчица."

Маленькие липкие лапки заскреблись в волосах Леки. Крылышки защекотали ее ухо и Лека дернула головой.

– Это ты, Муха-Цокотуха?

– Я, – ответил знакомый басок. – Чего изволите?

– Если ты появилась, значит у меня снова глюки начались? Я же больше не принимаю наркотиков!

– Значит, приняла. Вопрос давай, некогда мне!

– Вот тут три кнопки. Какую нажимать-то?

– Загадаю я тябе загадку, девонька, – запела Муха. – Коли синюю нажмешь, то костей не соберешь. Коль надавишь красную – будет смерть ужасная. К черной коль благоволишь, то к чертям ты полетишь. А какую кнопку жать – тебе, доченька, решать.

– Значит, черная, – решила Лека. – Летать так летать.

Она потянула руку к черной кнопке. Но проклятый пульт, только что маячивший возле самого ее носа, стремительно понесся вдаль вместе с передним сиденьем. Лека сделала отчаянное усилие. Рука ее тянулась все дальше и дальше – метр за метром, так, что она уже не различала пальцы, скрывшиеся за фиолетовым маревом горизонта. Рукав ее кружевного бального платья, застегнутый на белую пуговку у запястья, затрещал, но все же выдержал и потянул за собой всю одежду. Лека отстраненно наблюдала, как вытягивающаяся рука нанизывает на себя платье, оборчатое белье и чулки и уносит вдаль. Из одежды на девушке остался только водолазный шлем, украшенный оранжевым пером райской птицы.

Внезапно черная кнопка вынырнула из пустоты и помчалась на Леку как пуля, видимо, собираясь пробить ей голову. Она шлепнулась о стекло шлема и расплылась по нему жирной кляксой. Лека схватила кнопку – скользкую и противную на ощупь, и произвела задавление. Согласно инструкции.

Кресло под ней пришло в движение. Взревели реактивные двигатели, в потолке раскрылся прямоугольный люк, и Лека катапультировалась из автомобиля со скоростью полкилометра в секунду. Черное небо в звездах стремительно надвигалось на Леку. Ветер ревел тигром, он прижимал ее к спинке кресла и пытался размазать, как масло по бутерброду. Шлем со звоном лопнул и разлетелся миллионами осколков. Девушка посмотрела вниз. Машина осталась где-то далеко внизу – едва различимый синий прямоугольник на узкой полоске дороги. Лека захохотала во все горло.

"Что, съел, выродок проклятый!? – кричала она и лупила кулаками по подлокотникам. – Попробуй, достань меня здесь! Ну, давай!"

Люк в крыше "Опеля" снова открылся и из него, как разворачивающаяся гигантская пружина, вылетела рука Эда. Спустя минуту она без труда догнала беглянку, вцепилась когтями в кресло и дернула его вниз.

– Демид, я так больше не могу! – завизжала Лека. – Спаси меня, Демка! Пожалуйста! Где ты?

Она попыталась спрыгнуть с сиденья, но не могла даже пошевелиться. Кресло со свистом мчалось вниз. Оно грянуло о крышу автомобиля так, что Лека почувствовала вкус крови во рту. Липкие щупальца выскочили из люка и затащили ее внутрь. Девушка слабо барахталась, пытаясь вырваться из склизких объятий. Одно из щупалец зажало ей рот и нос. Последнее, что увидела Лека – красные глаза жука, прыгнувшего на нее с потолка…

* * *

– Эй, ты! Ну-ка, просыпайся! – Кто-то лупил Леку по щекам, но она никак не могла стряхнуть остатки кошмарного сна. Сознание медленно возвращалось к ней, заполняло уголки иссушенного мозга. Лека боялась открыть глаза. Ощущения были удивительно знакомы – тысячу раз она просыпалась так в своей комнате, со следами уколов на венах, и знала, что все начнется снова – наркотическое похмелье, нестерпимая жажда и боль, боль во всем теле…

– Я несчастное больное существо, – пробормотала девушка. – Господи, почему все так плохо?

– Что ты там несешь?

На Леку вылился целый поток холодной воды. Она приоткрыла рот, пытаясь поймать живительные капли, и тут же закашлялась – вода была соленой.

"Море… – подумала Лека. – Ну конечно, море! Значит, я все же не в своей квартире. – Она мгновенно вспомнила все, что с ней произошло. – Паршивец Эд напоил меня какой-то гадостью. Сейчас встану и вломлю ему по первое число! Поганец вежливый! Он еще не знает, с кем связался! Украсть меня, видите ли, решил!"

Она приоткрыла глаза. Эдвард стоял, повернувшись к ней спиной. Обычной спиной, без всякой там роговой чешуи, без крылышек и хвоста. В нос Леке ударил пронзительный запах рыбы. Девушка лежала на полу в большом сарае. Стены были сделаны из неструганых досок, рассохшихся от времени и морского ветра. Заходящее солнце бросало красные блики сквозь щели. Рыба была везде – вялилась коричневыми полосами на крюках, подвешенных под потолком, мокла в больших чанах, связки сушеных рыбин грудами лежали на полу. Леку едва не стошнило от этого запаха.

"Не шуми, – сказала она себе. – Не знаю, что ему от меня нужно, но думаю, что сейчас он мне все выложит, как миленький". Она напряглась, чтобы в одну секунду вскочить на ноги, но тело не слушалось ее. Она попыталась перекатиться на бок, но лишь вяло проскребла пальцами по половице.

Эдвард мгновенно обернулся на звук. Черты его неуловимо изменились – жесткие складки легли вокруг рта, нос заострился, лицо приобрело хищное выражение. Глаза по-прежнему были скрыты темными очками.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – Эдвард наклонился над девушкой. Лека собралась вывалить на него весь запас самых грязных ругательств, который у нее имелся. И лишь беззвучно пошевелила губами.

– Ага. Говорить ты пока не можешь. Но ничего, потом разговоришься, голубушка. Нам будет, о чем побеседовать. Извини, что пришлось тебя обездвижить. Знаешь, мне бы совсем не хотелось, чтобы ты сломала мне шею, или применила свой любимый приемчик. "Туйшоу" – "Толкающие руки" – так он, по-моему, называется? – Эдвард пошевелил неподвижное тело Леки носком ботинка. – Кстати, что это за имя такое дурацкое – Лека? Лека – калека!

"Сволочь. – Лека постаралась найти в себе хоть каплю хладнокровия. – Вечно так: думаешь, что человек совершенно посторонний, случайный, а он знает о тебе всю подноготную." – Мысли ее двигались в голове медленно, задевая друг друга, словно стадо слепых овец. Она попыталась проникнуть в сознание Эдвардаса, но обнаружила, что не слышит ни одной, даже самой жалкой его мыслишки.

– Об этом забудь, – сказал Эдвард. – Твоя способность к телепатии отключилась. Так же, как и все прочие твои способности. Единственное, что ты еще можешь сделать – это большую лужу под себя. – Он похабно ухмыльнулся, и Леку снова передернуло. Это была улыбка другого человека , не Эда.

– Леночка, милая, не думай так! – человек продолжал нагло читать ее мысли. – Я твой Эдик, твой милый, скромный и красивый литовский мальчик! Я ведь очень нравлюсь тебе? Ты только сегодня сказала мне об этом три раза. Я считал.

"Литовский… – подумала Лека. – Вот чего не хватает в этом "Эдварде" – акцента. Он говорит так, будто всю жизнь прожил в России."

– Ты – глупая дрянная девчонка. Ты не слушаешься умных советов, и за это придется тебя наказать! Ты не поверила Демиду, а ведь он предупреждал тебя, что я – бо-ольшая бяка! Потом ты не послушала меня, когда я предлагал тебе бросить этого искалеченного зануду и предаться красивой и полной любви жизни. Что же, ты выбрала сама. Теперь тебя ждет много неожиданностей, и не все из них могут оказаться приятными. Зато наберешься ума-разума.

– С-сука, – едва слышно прошептала Лека. – Демид… тебя… убьет.

– Что-что? Не слышу! – Парень ернически приложил ладонь к уху. – Какой такой Демид? Сожитель твой? Ты знаешь, я вынужден тебя расстроить. Я подвесил его кверх ногами над вашей ванной. У него обнаружилось полнокровие, и пришлось выпустить из него излишек красной жидкости. Может быть, я и перестарался немножко, во всяком случае, когда я уходил, он уже не дышал. Сам виноват – нельзя спать при незапертой двери! – Эдвард выхватил из-за спины огромный нож для разделки рыбы, подкинул его в воздух и тот со свистом закрутился над Лекой, превратившись в сверкающее колесо. Девушка втянула голову в плечи, но Эдвард вытянул руку и молниеносным движением поймал нож.

Да, этот человек умел обращаться с холодным оружием…

– Я не люблю, когда кто-то стоит у меня на пути, – прошипел он. – Я всегда беру то, что мне нравится! А если кто-то против этого – может считать себя трупом. – Человек, не глядя, перекинул нож через плечо и поймал его левой рукой. Лезвие уткнулось в шею девушки. – И ты – вещичка, которая мне приглянулась! Только учти – время от времени любимые игрушки мне надоедают, и приходится их выкидывать. Трах, и прямо в помойку!!! – Парень захохотал. – Так что веди себя хорошо, детка, и папочка Эдик тебя не обидит!

"Кретин какой-то, – подумала Лека. – Старательно разыгрывает из себя киношного маньяка."

– А что, это идея!!! – заорал Эд. – Теперь я – маньяк! Так, – он огляделся вокруг, – что нам может понадобиться в этом увлекательном деле? О, какие замечательные крючочки! – Он заметался по сараю, срывая рыбу и швыряя ее на пол. – Придется тебе поболтаться на вешалке в компании милой рыбы, воняющей, как десять мертвецких. Только не думай, что я воткну крючок в твою красивую спинку. Тогда ты можешь слишком быстро отойти в мир иной, а это не входит в мои планы.

Он извлек из кучи хлама несколько брезентовых лямок – влажных, но достаточно прочных. Продел одну из них под мышки Леке и сделал петлю выше ее головы. Потом без труда, как пушинку, приподнял девушку и нацепил петлю на один из крюков. Лека закачалась в воздухе, как Буратино, подвешенный на гвозде. Ноги ее болтались в пятнадцати сантиметрах от пола.

– Прекрасно! Просто прекрасно! – парень с удовлетворением осмотрел результаты своей работы. – Не думаю, что тебе удастся слезть с этого крючка. – Он связал руки Леки за спиной и ноги в лодыжках, потом толкнул Леку в спину и она помчалась вдоль стены – крюки при помощи роликов могли скользить по полозьям под потолком. Лека со всего размаху врезалась лицом в стену, из носа ее потекла кровь.

– Вот это карусель! Здорово, правда?

Эдвард развернул Леку лицом к себе. Теперь она могла осмотреть помещение, в котором оказалась. Они находились на втором этаже большого сарая для разделки и сушки рыбы. Сквозь окно с полуразбитыми стеклами Лека могла видеть море, мерно накатывающее волны на песок, красное солнце, медленно опускающееся к горизонту. Летний день долог в Прибалтике.

– Угадай, что мы будем делать сейчас? – Эдвард вышагивал вокруг Леки, сцепив руки за спиной. – Трахаться? Не угадала! Может быть, ты думаешь, что я буду разделывать тебя ножом, как рыбу? Опять не то! Мы будем с тобой просто раз-го-варивать! Милая дружеская беседа вечером у моря – что может быть приятнее? Ну, скажи, что ты согласна!

Лека молчала. Плевать ей было на этого выродка. Она пыталась привести в порядок свое внутреннее состояние. Пока ей это не удавалось.

– Понимаю. Ты не в состоянии шевелить языком. Придется помочь тебе. Ничего страшного, просто небольшой укольчик.

Он спустился по лестнице и вернулся через минуту, держа в руке шприц. Приподнял короткое платьице Леки, стянул с нее трусики и повесил их на один из крюков. Шлепнул девушку по ягодице.

– Классная попка. Сейчас угостим ее небольшой дозой взбадривающего. – Он с размаху всадил иглу и Лека почувствовала, как лекарство входит в мышцу. – Так-то лучше будет.

Первое, что пришло к Леке – это боль. Ее одеревеневшие, ничего не чувствующие руки и ноги, намертво стянутые веревками, вдруг разом возопили о пощаде. Лямки под мышками до крови впились в кожу. Затем Лека обнаружила, что во лбу ее зияет здоровенная "дырка". Конечно, обычный человек не мог увидеть это отверстие – это было то, что Демид назвал "шестой чакрой", или "оком мысли". И мысли Леки беспрепятственно утекали наружу, становясь доступными Эдварду или тому, кто скрывался под его личиной. Демид учил ее держать чакру закрытой – это был один из компонентов "мысленного щита". Лека немедленно восстановила порядок – отверстие стянулось, превратившись в небольшую точку. Эдвард помрачнел.

– Так. Спрятала от меня свои глупые мыслишки. Думаешь, это тебе поможет? Выложишь все, как миленькая. – Он подошел к Леке и схватил ее за подбородок сильными пальцами. – Кто такой Демид? Чем он занимается? Я знаю, что он ведет записи. Где находится его архив?

– Ну ты и идиот! – Лека сделала резкое движение головой и высвободилась из цепкой хватки. – Ты только что травил мне байки, что убил Демида! Что же ты не расспросил его перед смертью, если ты такой могучий? Почему не порылся в его записной книжке? А? Может быть, ты нашел бы там пару упоминаний о себе? Ты ведь – Табунщик? Знаешь, Табунщик, я была лучшего мнения о твоих умственных способностях.

Лицо человека исказилось от ярости. Он схватился за нож, приблизился к девушке вплотную и зашипел:

– Какой Табунщик? Что ты мне голову морочишь, гаденыш маленький?! Мне надоело выслушивать твой бред! Если ты не будешь отвечать на мои вопросы, я начну медленно резать тебя на маленькие кусочки!

Лека пошевелила пальцами рук. Контроль над движениями возвращался к ней! Она сосредоточилась, переместила энергию в поле Дань-Тянь в нижней половине тела и резко согнула ноги. Удар пришелся прямо в промежность человека. Такой удар должен был сломать кости таза в нескольких местах, и уж, конечно, лишить противника мужского достоинства. Эдварда спасло лишь то, что Лека находилась в висячем положении – это смягчило силу удара. Мужчину подкинуло в воздух, он описал дугу, и, раскинув руки, с грохотом врезался в стену. Очки слетели с него и исчезли в чане с соленой рыбой. Лека завертелась вокруг собственной оси на веревке.

Человек в углу корчился и судорожно хрипел, пытаясь втянуть воздух. Он сучил ногами, царапал пальцами пол, всаживая себе занозы под ногти, и скулил как побитая собака. Минут пять прошло, прежде чем он сумел выдавить из себя первое слово.

– Сука… Сука… Сука… – он повторял это как заклятие. – Я раздавлю тебя, человеческая сука! – Отборный мат хлынул из него неудержимым потоком. Лека никогда не слышала таких витиеватых ругательств, перемешанных со всхлипами и взвизгиваниями. Враг ее засунул обе руки себе в брюки, с нежностью разглядывая свое поврежденное имущество. Осмотр, судя по всему, удовлетворил его, и повернул к Леке лицо с высыхающими слезами.

– Это было очень больно. Тебе этого не понять, потому что ты баба, и тебе наплевать, что может чувствовать мужчина после такого удара. Это подлый прием. Слышишь, ты, шлюха? Но сейчас боль уходит. Зря ты это сделала, ты не в состоянии нанести мне настоящий вред. И ты прекрасно знаешь, почему. Ты ведь уже пыталась раздавить меня машиной, помнишь ту веселую зимнюю ночь? И вот я здесь – живой и здоровый, а за твою жизнь я не дам и ломаного гроша.

Враг, шатаясь, встал на обе ноги и оскалил зубы в злобной усмешке. Теперь, без очков, он выглядел совсем по-другому. Правый глаз его был темным и безжизненным – дыра, глядящая в колодец Тьмы. Левый же светился рубиновым светом, как блестят в свете костра зрачки волка. Лека похолодела.

"У него лицо разное. Как из двух половинок…" – вспомнила она слова девочки – жертвы Табунщика. А потом слова профессора Подольского зазвучали в ее голове: "… Перед нами – человек, испытывающий сильнейшее постороннее вмешательство. Вмешательство в сферы, руководящие его сознанием. Говоря средневековым языком, он одержим неким духом."

– Нет, ты не Табунщик, – произнесла Лека. – Ты все-таки Эдвард Жаляускас. Но не ведаешь, что творишь. Сознание твое захвачено некой нелюдью, Имени которой я не знаю. Хотя мне уже приходилось встречаться с этой тварью… Я называю его Табунщиком, хотя это и неверно. Ибо Табунщик – лишь жалкое физическое тело, одно из человеческих воплощений Духа Тьмы. Ты слышишь меня, Эдвард?

Лицо человека на секунду исказилось, слабая искра пробуждения появилась в безжизненном темном глазе. И тут же исчезла, раздавленная черной силой.

– Зря ты стараешься, детка. – Враг сверлил ее красным оком, пытаясь смять ее волю. – Твой Эдвард – в глубокой отключке. Не дозовешься. Ты сама погубила его, остановив на нем свой выбор. Впрочем, какое мне до этого дело? Я ведь тоже узнал тебя, Мятежник! Это ты, сукин сын, собственной персоной! Ты покинул Демида, ты перебрался в тело девчонки, пытаясь запудрить мне мозги и направить по ложному следу! Но ты выдал себя, ибо ученик Защитника ничего не может знать о Великих Духах! Может быть, это случайность, но похоже, ты проиграл! Сейчас я перережу нежное горлышко девочки и на этом прерву твою земную фазу. Пора возвращаться домой, предатель! Там мы приготовим для тебя великолепное времяпрепровождение! Тьма не знала еще таких мук, какие уготованы тебе, Осквернитель Основ!

– И как же ты собираешься уничтожить меня, жалкий придурок? – Лека пыталась сохранить самообладание. – Ведь ты не знаешь моего Имени! Ты не сможешь составить заклинание! Все, что ты сможешь сделать – заставить меня перейти в другое тело.

– Опять ты блефуешь, старый лис! – осклабился разноглазый. – Куда ты собираешься перейти, позволь полюбопытствовать? В эту тухлую рыбу? Или может быть, в чаек на берегу? Скатертью дорога! Здесь нет ни одного человека в пределах километра, а такая дистанция, насколько я знаю, для тебя непреодолима, неполноценный уродец! Честно говоря, мне надоело трепаться с тобой. Через несколько минут ты полетишь в Мир Тьмы, прямо в зубки к своим истосковавшимся братцам. Мне даже не интересно, что они там будут с тобой делать – у меня слишком много дел здесь, в Цветном Мире. Я собираюсь заварить здесь хорошую кашу, повеселиться и поиграть с людишками вдоволь. По-моему, они слишком расслабились и привыкли к легкой жизни за те тысячи лет, что ты не давал Духам свободного прохода в Цветной Мир!

"Эдвард, Эдвард, – мысленно позвала Лека. – Проснись! Не сдавайся так просто, Эд! Сопротивляйся этому ублюдку!"

Человек дернулся, лицо его болезненно скривилось. Лека уловила постороннее движение где-то в потаенном уголке его сознания.

– Все, хватит. – Враг бросил на Леку взгляд, полный ненависти. – С тобой нельзя играть, Мятежник. Ты хитрая опасная змея. Я даже разговаривать с тобой не буду. Я просто отрежу твою прелестную головку и воткну кол тебе в сердце. Дерева здесь хватает.

Он повернулся и с треском выдрал доску из стены. Потом присел на корточки и начал строгать ее ножом, заостряя конец. Лека болталась на крюке, раскачиваясь от порывов ветра, налетающего через окно. Она выкинула из головы мысли о Мятежнике и Табунщике – не было ей дела до этих аморфных тварей, беззастенчиво выживающих людей из их тел. Лишь два человека во всем мире занимали ее сейчас – Эдвард и своя собственная персона.

"Эд, ты слышишь меня? – снова позвала она. – Эдик, милый мой, отзовись!"

"Да, да, – услышала она далекий голос, – Боже, что со мной?"

"Это я, Лена! Эдик, ты видишь что-нибудь?"

"Ничего… Темнота… Что со мной, Лена?"

"Ты в плену. В плену чужой воли. Ты должен проснуться, Эд. Ты должен собрать все свои силы. Иначе погибнем мы оба. Ты – сильный человек. Тебе будет больно, очень больно, но я знаю – ты сможешь…"

"Лена… что я должен делать?"

"Свет. Ты должен увидеть свет в беспросветном мраке. Иди к свету! Как бы трудно тебе не было, иди!"

"Свет… Я вижу его!…"

…Сильный удар вернул Леку к реальности. Враг стоял перед ней, лицо его перекосилось от боли. Рука его дрожала, пытаясь удержать нож.

– Прекрати это, слышишь, ты, шлюха? Это не спасет тебя! – Человек упал на колени, из носа его потекла струйка алой крови.

Два Духа боролись сейчас за обладание этим телом. В безжизненном, черном зрачке появились вспышки голубого пламени. Человек смотрел на Леку двумя разными глазами – голубым глазом Эдварда и огненным, прожигающим оком Зверя.

– Эдвард, иди к свету!!! – В голосе девушке появилась властная сила. – Именем Света, Именем Господним заклинаю тебя! Изыде дух поганый из раба Божия Эдварда! Аминь! – Лека держалась из последних сил, пытаясь удержать контакт с Эдом, вывести из черной ямы бессознательности. Пурпурные круги поплыли у нее перед глазами, сердце билось медленно, судорожными бестолковыми толчками.

Рука человека медленно разжалась и нож упал на пол. Он пополз прочь от девушки, шатаясь и натыкаясь на связки рыбы, как слепой.

– Карат, Карат, ко мне! – прохрипел он, падая на бок. – Взять ее!

Шлепанье собачьих лап раздалось на лестнице. Огромная овчарка влетела в комнату, подобно черной молнии.

– Фасс! Убей ее, Карат!

Пес прыгнул, метясь Леке в горло. Девушка завизжала, сделала отчаянное усилие, пытаясь ударить зверя ногами. Огромные когти проскребли по ее груди, оставив кровоточащие полосы. Собака отлетела к окну и прижалась к полу, готовясь к новому прыжку.

Что-то лопнуло в голове у Леки. Она уже не слышала Эдварда – нить, связывающая их, разорвалась и он полетел далеко вниз, в колодец забвения. Лека висела как труп – не осталось в ней больше ни капли силы.

– Что, сучонка, не нравится тебе такое?! – Враг вскочил на ноги. – Ты не заслуживаешь легкой смерти! Я сожгу тебя живьем, вместе с этим сараем!

Раздался звон стекла. Из разбитого окна появилась рука и вцепилась в холку собаки. Карат взревел, пытаясь вырваться из душащего захвата, глаза его вылезли из орбит. Лека увидела, как зверь поднялся в воздух, размахивая лапами, и вылетел через окно. Тяжелое тело глухо шлепнулось о землю внизу с коротким предсмертным визгом.

Демид ворвался в комнату в дожде стеклянных осколков. Лека посмотрела на него тупым взглядом. Реакция врага была молниеносной – нож блеснул в воздухе и воткнулся в плечо Демида, пригвоздив его к стене.

Разъяренный враг бросился на Демида, метя ему в живот деревянным колом. Демид вцепился в рукоятку ножа и вырвал его из плеча – кровь хлынула фонтаном. Демид бросился на пол, острый кол просвистел над его головой. Демид покатился кубарем. Противник работал своим копьем с невероятной скоростью, пытаясь пронзить его, но Демид уворачивался, оставляя на полу пятна крови. Наконец противник загнал его в угол – Лека могла видеть только спину Эдварда. Он поднял кол над собой. Лека завизжала и забилась на своей виселице.

В следующую секунду враг согнулся пополам и полетел спиной вперед, выронив свое оружие. С треском врезался в стену и проломил ее. Последнее, что увидела Лека – его ноги, мелькнувшие в расходящейся дыре.

Демид медленно поднялся из угла, зажимая рукой рану. Лицо его перекосилось от боли и ярости.

– Ну что, теперь ты довольна?

Он снял Леку с крючка и она мешком свалилась на пол – ноги еще плохо слушались ее. Демид расстегнул рубашку, послюнявил ладонь и размазал кровь по тому месту на плече, куда только что воткнулся нож.

– О, гляди-ка ты, зарастает! – На месте раны уже красовался свежий рубец. – Тебе это ни о чем не говорит, голубушка? Ты считаешь, что я уже окончательно перестал быть Защитником, что ты теперь одна такая? Что если у меня нет знака, меня уже можно списывать в утиль? Черта с два!

– Какой знак? Демид, о чем ты говоришь?

– Думаешь, я так ничего и не вспомню? Совсем дебилом стал? Твои мысли – главный источник информации для меня! Ну-ка, что это за шрам у тебя на груди?

– Я же говорила, в детстве утюгом обожглась. Ну Дем, перестань!

Лека попыталась загородиться от Демида, но он отодвинул ее руку, вцепился в край "шрама" и с треском оторвал его от кожи. В руке его остался искусственный рубец из синтетического материала, какие применяют гримировальцики в кино. А на груди у Леки запульсировал красный ромб.

– Так, дело начинает проясняться… – Демид со шлепком прилепил белый "рубец" девушке на лоб. – Вставай, амазонка юная. Пойдем, побеседуем с твоим приятелем, если он еще может говорить.

– Дем, подожди… – Лека со стоном поднялась на четвереньки. – Нам нужно обсудить…

– Нечего ждать!

– Он очень опасен! Это Табунщик… Он сидит в его сознании.

– Думаю, что уже нет. – Демид помог Леке подняться. – Не бойся. Не убью я твоего Эдварда. Можешь дальше любовью с ним заниматься.

– Вряд ли… – Лека смущенно улыбнулась. – С ним мне больше не захочется.

– Не беда, найдешь себе другого. Еще круче.

* * *

Эдвард лежал на песке, раскинув руки, с закрытыми глазами. Демид наклонился над ним и рванул ворот рубашки. Лека вскрикнула. Черные линии на груди Эда сливались в знакомый рисунок – голову оскалившегося волка.

– Что это? – Демид повернулся к Леке. – Где-то я уже видел такое. Ты должна знать.

– Это Знак Волка. Он появляется у тех, кто служит Табунщику. Демид, ты правда не помнишь этого?

– Правда. Смотри, что делается!

Знак на груди парня начал стремительно бледнеть и уменьшаться в размерах. В ту секунду, когда он исчез, Эдвард открыл глаза.

– Лена… Леночка… Что со мной? – голос Эда был едва слышен.

– Ты натворил много дел, приятель. – Демид присел на корточки рядом с Эдом. – Размахивал ножиком, как Джек-потрошитель. Пришлось тебя нейтрализовать, извини. Ты помнишь хоть что-нибудь?

– Ничего… Карат меня укусил… Может быть, это бешенство?

– Ага… В прошлом веке это называлось бешенством ума. Ладно, Эдвард, слушай меня внимательно. Ты все забудешь. Я отвезу тебя домой. И, как только ты коснешься своей двери, забудешь все раз и навсегда – и меня, и эту девчонку, и эту избушку на курьих ножках. Просто тебя ударили по голове и ты потерял сознание! Понял? – Демид гипнотизировал бедного Эда словно кролик удава, и тот послушно кивал головой.

Едва машина тронулась с места, Эдвард заснул на заднем сиденье. Лека сидела рядом с Демидом, и никак не могла заставить себя посмотреть Демиду в лицо.

– Дем, почему так случилось? Я же все-таки Защитник! Почему ты сильнее меня?

– Давай не будем об этом при нем. – Дема кивнул в сторону Эдвардаса. – Поговорим обо всем попозже.

ГЛАВА 11.

Бывший доктор Лю Дэань и монах-даос, которого звали Ван Дунгун, ушли от мира суетного и поселились в Уданских горах. До того Лю был лекарем и преуспевал в своих делах, но завелся у него некий могущественный враг, неведомый ему, и разорил он Лю, и едва не довел до безумия. К счастью, взял Дэаня под покровительство монах, который принадлежал к земным блаженным, и спас его жизнь, иначе молодой Лю был бы погублен безвозвратно коварным неприятелем.

И поклялся Лю Дэань называть отныне Вана своим наставником – "шифу", а себя – "туди", то есть учеником. До встречи с монахом Лю был ревностным конфуцианцем, и не хотел он менять свои убеждения, и обращать свои помыслы к учению Дао. Но Ван убедил его, что нет в том отступления от добродетелей, к коим звал Носитель Совершенства Конфуций, ибо для даоса также нужно выполнять пять запретов, а также десять деяний, в числе которых: почитать родителей, соблюдать верность господину и наставнику, сострадать всем тварям, наставлять неразумных людей и всякое другое. Более того, сказал Ван, что знакомы ему многие чиновники-конфуцианцы, в том числе и высокопоставленные, которые ведут специальные таблицы-"гунгогэ", в которые заносятся добрые их дела. Ибо, как известно, чтобы стать бессмертным на земле, нужно совершить триста добрых дел. А чтобы достичь положения бессмертного на небесах, нужно свершить тысячу двести добрых дел[47]. И напомнил Ван, что и Совершенномудрый Конфуций стремился к постижению Дао – Пути всего сущего, говоря: «Когда чувства удовольствия, гнева, печали и радости еще не проявлены, это называется серединой, когда они проявлены и все соизмерны, это называется гармонией. То, что является серединой, – это великий корень Поднебесной. То, что является гармонией, – это высшее Дао Поднебесной.» Лю, видя такое стремление к земной добродетели, преисполнился уважения к «Дао Дэ Цзя», как именовал монах свое учение.

И начал Лю Дэань приобщаться к Дао Дэ. Монах строг был с ним, и не давал ему поблажек, как и подобает истинному наставнику. Поначалу трудно приходилось Лю, не привык он обходиться в еде лишь вареной тыквой, не привык изнурять свое тело упражнениями, уши его болели от наставлений, а мысли пришли в полный беспорядок, словно голова была набита хлопковой ватой. Но прошло около трех лун – и успехи Дэаня взошли изумрудной травой на поле его трудов. Стал он ощущать в мыслях и в теле легкость необыкновенную, и познал он первую ступень Пустоты. Горести, что тяготили его в прежней жизни, казались ему теперь как бы отстраненными и несущественными. Единственное, что напоминало о прошлом – таинственный деревянный ларец. Но монах Ван не велел открывать его – сказал, что звезды не сложились еще благоприятным для того образом. Пока же зарыл он шкатулку под корнями священного дерева Го, старого и бесплодного уже многие десятки лет, что росло в двенадцати ли[48] от их хижины. И велел Дэаню каждый день приходить к дереву, садиться под ним, опустошать свое сердце – «обитель огня», делать дыхание естественным и устанавливать дух в его исходной полости. И созерцал Лю пустоту, и начинал видеть ее не пустой, в чем и состояло начальное искусство Дао.

Тем временем наступила уже осень, и зима подбиралась к горам. Занятия становились все углубленнее, и понял Лю, что монах начинает учить его Воинскому искусству – У-шу. Лю никогда не был поклонником силы, но, как и каждый обитатель Империи Мин, не раз наблюдал поединки мастеров кулачного боя. И представлял он, что такое искусство цюань-шу, которое показывали монахи из буддийского монастыря Шаолинь-сы. И видел, как бойцы с бритыми головами подражают тигру, дракону, богомолу и даже обезьяне. Но то, что показывал ему даос Ван, не было похоже ни на один из стилей, распространившихся в Поднебесной.

Стал расспрашивать Лю своего наставника о сути сокровищ, что получает его ум. Монах скрытен был, долго гладил он свою бородку и не отвечал, говоря, что не пришло еще тому время. Но однажды признался он ученику своему, что не является он даосом обычным, вышедшим из школы "Цюаньчженьцзяо", подобно большинству даосских монахов. А ведет свое происхождение из древнего рода, начинающегося от самого Желтого Императора. И школа их семейная – закрытая, искусство же их – тайна из тайн, и нет в мире равных по силе этому искусству. Имени же школы и сути ее Ван не назвал, сказав, что Лю не готов еще для этого.

Зато даос подробно расспрашивал Лю о чужеземце, ушедшем в мир иной. Он заставлял рассказывать историю о нем каждый день, и ругал ученика, если тот не мог вспомнить каких-нибудь подробностей, словно в этом состояла тайна жизни Лю.

И вот зима уже проходит, третья луна наступила, зацвела дикая слива, окутав горы белым туманом благоухающих лепестков. Лю Дэань к тому времени совсем уверовал в свою силу, сравнивая ее даже с искусством учителя. Передвигаясь меж камней, стелился он теперь низко, как змея, на противника налетал, как дракон спускается с небес, удар его был лапе барса подобен. Однако учитель видел возросшее его самодовольство и говорил: "Вошел ты во Врата школы, Лю, но сделал только самый маленький шажок, сравнимый с шагом ребенка, только вставшего на ноги. Не написал я еще свои иероглифы на белой бумаге твоего сознания, а старые иероглифы еще не стерты, и мешают они твоему совершенствованию. Ты преисполнился гордостью за свое внешнее, но не в этом состоит истинное искусство, а во внутреннем. Ибо твоя жизненная сущность – "ци" – начала беспрепятственно проходить по "малому небесному кругу", но пройдет еще несколько лет, прежде чем откроются каналы "большого небесного круга" и истинное просветление станет возможным для тебя".

Гордость помутила ум Лю Дэаня, и заспорил он с Наставником. Тогда Ван поднял с земли камень и кинул в Лю. Лю пытался уклонить свою голову, но камень попал ему прямо в лоб и Лю упал, как подкошенный. И сказал ему монах: "Истинное искусство состоит не в том, чтобы избежать удара, а в том, чтобы принять и преодолеть его. Ибо удар может быть нанесен тайно, когда не будешь ты о нем знать и не будешь к нему готов. Будь мягким – и ты преодолеешь твердое." После этого он встал, как соляной столб, и заставил Дэаня бросать в себя камни. И камни большие, величиной с голову барана, соприкасаясь с телом даоса, теряли свою силу и падали вниз, не причиняя ему вреда. Тогда понял Лю, сколь много предстоит ему еще пройти в совершенствовании своего духа. Смирил он свою гордыню и продолжал занятия, не торопясь срывать с ветвей незрелые плоды.

И случилось однажды чудо. Пришел утром Лю к дереву Го и не узнал его. Распустились на высохших ветвях молодые листья и зацвело древо, покрывшись пурпурными цветами невиданной красоты. Закричал Лю от изумления и побежал к учителю с удивительной вестью. Возрадовался монах великою радостью и поспешил лицезреть свершившееся чудо. Сказал он, что это – доброе знамение, что готов Лю для познания тайных сокровищ и тайной мудрости. Вынули они из земли ларец, и открылся он как бы сам собою, явив миру то, что было сокрыто в нем. Подивился Лю – никогда раньше не приходилось видеть ему подобных вещей, пришедших из-за границ Поднебесной.

Белый крест здесь лежал серебряный, подобный тому, что видел Лю в доме франка перед смертью, только без изображения распятого бога чужеземцев. Цепь серебряная свернулась, как спящая змея, увенчанная тремя кольцами. Зеркала чудные без оправы, из серебра же изготовленные. И венцом всему меч. Единственный из всех предметов явно сделан он был в Поднебесной, прямизной своей и тонкостью, и резьбой искусной на ручке из слоновой кости, и отсутствием гарды напоминая Дэаню мечи, что видел он у воинов из императорской стражи. Но необычен меч был легкостью своей, и белизной и изяществом. Усомнился Лю, является ли боевым оружием этот меч, или это лишь украшение, для стен пригодное. Даос разрезал тогда палец свой, и капнул кровью на клинок. И кровь отскочила от клинка, не запятнав его, как ртуть отскакивает от золота. "Меч этот – не простой, – сказал учитель. – Сделан он из лунного серебра, есть на нем следы двенадцати ковок, а то, что кровь не ложится на него, говорит о том, что закален он в человеческой крови. По моему разумению, это магический меч "Шанцин-цзянь", "Меч высшей чистоты", сделанный в древние времена могущественным магом и даосским святым, Полководцем Пяти Дорог. Нет в мире меча, равному по силе этому, и дается он в руки лишь человеку, ставшему просветленным на земле, и призванным Небесами для нелегких ратных дел.

Испугался Лю, ибо велика была ноша, свалившаяся ему на плечи. И возрадовался он, потому что чувствовал в себе силы великие, чтобы сражаться с Врагом всего живущего.

Далее Монах сел на горе, сложил руки на коленях, и созерцал Пустоту. Просидел он так два дня и две ночи, недвижим и почти бездыхан. А потом встал и повел Лю Дэаня в тайную пещеру. Отвалил он огромный камень от входа и провел Лю в темные чертоги, сокрытые от чужого глаза. Там и поведал он ученику своему о предназначении своем и стезе, грядущей для самого Лю Дэаня.

Сказал он, что все следующие великому Дао чтут великого бессмертного Лао-Цзы[49] и считают его воплощенным телом Дао – «Даочжи ти». Почитаются также и «Небесные Достопочтенные», сумевшие достичь единства с Дао, и достичь вечного блаженства на Небесах. Ибо верит любой даос, что может, развивая дух свой и тело, стать бессмертным – «сянь».

Но тайная школа, которой следовал род Ванов, почитала более всех только одного Бессмертного – даже не небесного, но земного, существующего в тайне от остального мира. Ибо сумел этот Бессмертный не только отделить дух свой совершенный от тела, и сохраниться при этом, но и обладает способностью вселяться в тела других людей, не убивая их собственную душу, но облагораживая ее, и даря этим людям способности к необычайному. Имя этого божества неизвестно, потому что являет собой величайшую из тайн, но называют его Ваны "Тайдисянь", что означает "Великий Земной Бессмертный". А школа их именуется "Тайдисянь мэнь".

Поблагодарил Лю, что допущен был в тайные врата Школы, и позволено ему стать членом ее. Но монах сказал, что не может Лю стать членом "Тайдисянь мэнь", ибо это – удел лишь рода Ван. Святая обязанность предков Вана Дунгуна на земле – находить тех, кто осенен Духом Великого Бессмертного, наставлять их в Пути истинном, и оберегать их жизнь, так как много у них врагов, и враги эти весьма могущественны. Тут догадался Лю, что означают события, которые произошли с ним после смерти чужеземца. И что он, Лю Дэань, и есть носитель Духа Великого Тайдисянь.

И подивился Лю, что не чувствует он в себе никаких изменений, говорящих, что поселилась в нем душа Великого Бессмертного. На что Ван отвечал, что неудивительно то, потому что вселения Тайдисяня еще не произошло. И что, когда осенит он Лю Дэаня, узнает тот истинное Имя Великого Бессмертного и получит особый знак на теле. Пока же он должен готовиться к этому.

Потом взял монах в руки меч Шанцин и подивился силе его и магическим свойствам. Ибо в неумелой руке меч сей был палке подобен, но, стоило направить в него жизненную силу "ци", как он становился словно бы продолжением руки. И рассекал без труда самое толстое дерево, и большие камни разбивал с третьего удара. Но сказал Ван ученику своему, чтобы остерегался он злоупотреблять силой этого оружия, потому что черпает Шанцин жизненную силу из своего хозяина и может опустошить его. И нельзя обращать клинок этот на неправедные действия, иначе потеряет он свои чудесные свойства.

А через несколько дней увидел Лю волшебный сон. Снится ему, что сошел к нему с Небес чужеземец, который передал ему перед смертью шкатулку. И назвал он истинное имя Тайдисяня – Великого Бессмертного, и поведал Лю Дэаню множество тайн, которые открыли его глаза. А когда проснулся Лю, нашел он на груди своей тайный знак, и ощутил в себе силу настолько необыкновенную, что едва научился справляться с нею, и то по прошествии двух лун.

Однажды прибегают к ним крестьяне из долины, и говорят, что завелся в округе, в чаще леса страшный зверь-оборотень, похожий на крысу и подобный ей по коварству и ненасытности, но ростом с тигра и силой его превосходящий. Сказал тогда монах: "Окончен твой путь Ученика, Лю, начинается путь Воина. Иди и сражайся с оборотнем, потому что Зверь этот и есть воплощение земное твоего Врага. И придет он за тобой, даже если ты попытаешься скрыться". На что Лю ответствовал: "Пойду и убью Крысу-Тигра, но смиренно прошу вас, Учитель, пойти со мной и наставить меня мудрым советом". Ван Дунгун почел за честь такое приглашение, и сказал, что в том и состоит истинная мудрость ученика его, что, веря в собственные силы, не пренебрегает он словом старшего.

Собрали они свои пожитки, Лю положил меч свой чудесный в простые бамбуковые ножны и повесил за спину. И отправились они в путь.

ГЛАВА 12.

Лека прошла вслед за Демидом через высокую арку ворот и очутилась перед приоткрытой железной дверью. Черные створки были украшены переплетающимися чугунными узорами.

– Мы что, в костел идем? – Лека говорила полушепотом. – Это экскурсия?

– Это разговор, который давно назрел у нас с тобой. Я не хотел бы, чтобы Табунщик услышал его, даже на большом расстоянии. В этом освященном месте присутствует некая сила, которая не даст ему сунуть нос в наши дела. Пойдем.

Лека в первый раз была в католическом костеле. Ей пришлось пару раз присутствовать при венчании в православном храме, но там было все как-то привычно, по-русски – свечки перед иконами, красивые картинки на стенах, бородатый поп с добрым лицом, бабульки в черных платочках, продающие крестики и шепчущиеся по углам. Здесь же царил полумрак, высокие стрелки из легкого сероватого кирпича уходили вверх и терялись где-то в разноцветных бликах витражных окон. Первое, что увидела Лека в преддверии храма, было распятие в человеческий рост. Около него на коленях стоял на коленях господин в хорошем костюме. Он поцеловал распятие в ноги, опустил несколько монет в деревянный ящик с прорезью, перекрестился и вошел в зал. К удивлению девушки, Демид занял его место, и стал что-то шептать, разговаривая с Христом. Лека знала, что Демид верит в Бога, но в первый раз видела конкретное проявление этого. Сама она тоже верила, но как-то абстрактно, ей казались смешными все эти обряды, кресты и выпрашивание у Всевышнего лучшей доли для себя.

– Дем, ты что? Ты же, вроде бы, православный? А тут Бог католический…

– Бог один, Лека, – сказал Демид. – Один для всех. И у каждого – свой. Пойдем.

Они вошли в храм. Леке понравилось, что здесь стояли скамьи – огромные, дубовые, они тянулись аккуратными рядами. Наверное, было удобно сидеть здесь, держа молитвенник в руках, и слушать, что вещает пастор.

Сейчас в костеле было пусто. Только несколько человек стояло в разных углах. Демид присел на заднюю скамью, Лека опустилась рядом.

– Лека, – Демид говорил едва слышно. – Враг нашел нас. И на сей раз убегать от него мы не будем. Настало время расставить все по своим местам. Разобраться – кто мы с тобой такие, и какой силой мы обладаем. И посмотреть врагу в лицо.

Слова эти Леке не понравились. Да, конечно, Табунщик существовал где-то, но ей казалось, что можно скрываться от него бесконечно, переезжая с места на место. Ей не хотелось встречаться еще раз взглядом с этими глазами цвета свежей крови.

– Лека, я думаю, ты уже понимаешь, что произошло. Дух, который определяет наши поступки, переселился в тебя. Но он не дал тебе полную силу. Тебя нельзя назвать полноценным и единственным носителем Духа. Я не знаю, какую игру он ведет, но ты сама видишь – какие-то признаки Защитника имеем мы оба. А это значит…

– Что он раздвоился?

– Именно так. Дух, который сидит в Табунщике, может, не покидая основного своего тела, контролировать действия других людей, заставлять их работать на себя. Мне кажется, что наш Дух, Тайдисянь, имеет похожие повадки. Он и во мне, и в тебе. И, стало быть, мы должны действовать в паре, не разрывая нашу силу пополам.

– Как, как ты его назвал?

– Тайдисянь. Это не истинное его Имя. Это китайское название – из моего сна. Оно означает "Великий Земной Бессмертный".

– Что ты за сны видишь, Дем? Бред какой-то китайский…

– Это не бред, Лека. Это другая жизнь. Жизнь человека, который реально существовал в средневековом Китае. Спал, ел, ходил, думал и разговаривал. Страдал и радовался. Уже несколько месяцев я живу этой жизнью в своих снах. Судьба этого человека, Лю Дэаня, очень похожа на мою собственную. Будучи обычным обывателем, он получил таинственный дар от умирающего человека, и стал Защитником. И, как и у меня некогда, жизнь его едва не оборвалась на этом. Ему стоило больших трудов научиться жить по-новому.

– Ты же не помнишь, как стал Защитником!

– Я вспомнил. Вспомнил немало. Сны помогли мне в этом. Хотя многое остается для меня неизвестным. Я даже не помню, как звали моего учителя.

– Его звали Алексей.

– Ты знаешь это?! – Демид вцепился в локоть девушки с такой силой, что она едва не закричала. – Так-так… Давай выкладывай все, что тебе известно, и как можно подробнее. Хватит играть в секреты.

Лека говорила около часа. Демид сидел, впившись в нее взглядом, жадно впитывал все, что говорила девушка. Лека сама знала не так уж и много, но рассказала ему все. Или почти все. Про Яну Лека почему-то умолчала. Наверное, она не хотела делиться Демидом ни с кем, пусть даже с некой блондинкой из деминого прошлого, живущей где-то за границей. В конце концов, Демид сам не рассказывал ей про свою Яну, когда был еще полноценным Защитником. Все, что знала Лека, было результатом шпионажа. Лека беззастенчиво подслушивала мысли Демида, стоило ему хоть на минуту ослабить свой щит.

Конечно, Лека понятия не имела ни о Внутреннем Мире, ни о Ядре, ни об истинном Имени. Не знала она ничего и о победе Демида над Агеем – Гоор-Готом. Все это кануло в неизвестность вместе с выстрелом, едва не погубившим Демида.

– Значит, Имя нашего Духа нам так и неизвестно, – промолвил наконец Демид. – Что же, будем звать его пока Тайдисянь. Ты утверждаешь, что для того, чтобы победить Табунщика, нужно узнать Имя того Духа Тьмы, который сидит у него в сознании, и составить заклинание. Хотел бы я узнать, как это сделать…

– Я бы тоже не отказалась узнать. Любопытство замучило…

– Вот что мне приходит в голову. В Китае тысячелетиями существовал особый клан людей, которые знали о существовании Тайдисяня и помогали Защитникам выживать. Назовем этих людей, предположим, Хранителями. Нам надо поехать в Китай и найти такого человека – Хранителя.

– Дурдом! – не выдержала Лека. – Ты совсем свихнулся на своем Китае, Демка! Что ты вообще нашел в этих косоглазых? По-моему, они только пуховики свои халтурные ляпать могут, да нам, дуракам, сплавлять по дешевке!

– Тише! Нельзя так ругаться в храме. – Демид прижал палец к губам, но поздно – к ним уже направлялся служитель с укоризненным лицом. – Пойдем.

Они пришли в костел утром, а теперь был уже полдень. На улице Лека зажмурилась от яркого света, а Демид привычно нацепил свои черные очки. Он был возбужден. Он был готов действовать – и немедленно. Он шел, размахивая руками, и люди оглядывались на него.

– Лека, у тебя очень примитивное представление о Китае! Это древняя цивилизация, совершенно не похожая на нашу, европейскую. Полторы тысячи лет назад она уже имела великолепную систему управления, налогов, экзаменов для государственных чиновников, у которой не грех поучиться и сейчас! Ты представляешь: мы, славяне, еще, можно сказать, по деревьям лазили, а ученые Поднебесной давно уже изучали многовековые трактаты своих предшественников. И было очень трудно поколебать эти основы. Кто только не захватывал Поднебесную империю – гунны, сяньбийцы, чжурчжэни, монголы, манчжуры. В принципе, в военном отношении китайские государства были слабоваты. Несмотря на наши представления о воинственности китайцев, об их боевом искусстве, военное дело в древнем Китае не было престижно. "Из хорошего металла не делают гвоздей, хороший человек не идет в солдаты", – так там говорилось. Не было в Китае военных каст, как в других восточных странах – ни самураев, ни джагирдаров, ни тимариотов. И военный начальник имел положение ниже конфуцианского чиновника такого ранга. А результат? Завоеватели-чужеземцы основывали новые династии, раздавали земли своим придворным, но очень быстро учились говорить по-китайски, укрепляли конфуцианские порядки и все шло так, как было заведено веками. Есть такая китайская пословица: "Можно завоевать империю, сидя на коне, но нельзя управлять ею, сидя на коне."

– К чему этот рассказ, Демид?

– Просто я хочу развеять некоторые стереотипы, мы ведь складываем впечатление об этой стране по гонконгским боевикам. Стереотипность мышления… Вот про нас, про Россию, все любят говорить, что мы, мол – Азия! Да мы же все равно – христиане, как бы нас там не называли. Это в крови. И поведение наше, и логика, и отношение к моральным ценностям – все определяется этим привычным подходом к жизни. Мы попали с тобой в тупик, и чтобы выйти из него, нужно взглянуть на проблему с другой стороны. С совершенно другой – существуют такие точки зрения, о которых ты даже не имеешь представления.

– А я думала, там – все коммунисты, бегают с цитатниками Мао Цзэдуна и едят по полтарелки риса в день. Во имя победы над мировым гегемонизмом.

– Бог его знает, Лека. Я как-то не представляю теперешний Китай. Но я думаю, это все же не совсем так. Коммунизм коммунизмом, но китаец все же останется китайцем. Ведь ты смотри – только стоило отпустить вожжи, и все у них стало быстро возвращаться к традиционному образу жизни.

– Ну ладно. Значит, через неделю мы уже будем на желтой земле Поднебесной?

– Не уверен. Надо получить визы, закончить кое-какие дела здесь. Но сегодня же я начинаю шевелиться.

– Давай, давай. Действуй…

Лека вытаращилась на афишу за спиной Демы. С плаката на нее глядела Яна Ежова.

Яна, черт возьми! Только ее здесь не хватало.

Ей-богу, Лека не могла ошибиться! Она не раз видела маленькую цветную фотокарточку Яны у Демида в ящике стола. Но главное – надпись на афише гласила на литовском, английском и русском языках:

ФЕЕРИЯ МОДЫ.

ИЗВЕСТНЫЙ МОДЕЛЬЕР ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА.

ГЕРМАН ФИЛИНОВ

ЕГО ИМЯ ГРЕМИТ НА ПОДМОСТКАХ ВСЕГО МИРА!!!

МОЛОДЫЕ СУПЕРМОДЕЛИ – ИЗ ВСЕХ СТРАН!

ДЖЕЙН ЭДЖОУ – МИСС КАНАДА – ЗВЕЗДА НАШЕГО ШОУ!

ОДЕЖДА ДЛЯ ЛЮДЕЙ СРЕДНЕГО РОСТА – ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ПРАКТИЧНЕЕ?

Лека попятилась назад, отвлекая внимание Демида. Ей вовсе не хотелось, чтобы Дема узнал бывшую свою пассию, да еще в таком неотразимом виде. "Это ж надо – Мисс Канада! Врут, наверное. Подумаешь – "миска" выискалась!"

– Ты чего? – Демид уловил тревогу в глазах девушки.

– Да ничего. Все нормально.

– Нет. Что-то сзади меня. – Коробов моментально обернулся и вытаращился на злосчастную афишу. – Ну, что случилось-то?

Смотрит на плакат, как баран на новые ворота. Он определенно не узнает ее! Не помнит Яну!

Лека вздохнула с облегчением.

– Мужик стоял сзади подозрительный. Вылупился на нас с тобой. Только ты повернулся, сразу слинял.

– Да, не нравится мне это. – Демид вздохнул. – Где-то недалеко находится Табунщик. Я чувствую его присутствие.

* * *

Вот здесь, в этом концертном зале, вечером должно было состояться выступление, показ мод некоего Германа Филинова. Лека не могла похвастаться, что следила за модой. Она покупала себе готовую одежду – то, что ей нравилось, то, что было удобно носить и что, хоть немножко, заставляло людей, идущих по улице, поворачивать головы ей вслед. Ни про какого Филинова она никогда не слыхала. Хотя ей нравились длинноногие манекенщицы – загадочные и непосредственные, веселые и грустные, которых показывали в передачах из Европы. Сама Лека была безнадежно маленькой для такой работы. 168 сантиметров – не коротышка, конечно, но рядом с двухметровыми супермоделями – как лилипут.

Вот уже второй час кружила она вокруг служебного входа. Она сама не понимала, чего она хотела. Несколько раз какие-то люди входили и выходили через эту дверь, но она не могла решиться подойти и заговорить с ними. Что она могла сказать им?

Неожиданно полицейский, который прохаживался здесь же, и уже не раз бросал на Леку подозрительные взгляды, подошел к ней и что-то резко произнес. Он говорил по-литовски, и Лека не могла понять его, но тон его не предвещал ничего хорошего.

– Извините, я это… я только по-русски понимаю. – Лека улыбнулась человеку в полицейской форме, пытаясь вызвать его расположение. Блюститель порядка раздраженно скривился.

– Я выясняю, что вы делаете здесь уже многое время. Ваши документы предъявите, пожалуйста!

– У меня нет с собой… Да я ничего, я гуляю просто!

– Надо пройти со мной для выяснения личности.

– Да в чем дело-то? Пустите! – Полицейский цепко схватил девушку за руку и она сделала попытку вырваться. – Не имеете права! Я в посольство буду жаловаться! Я – дочка посла! Швейцарского!

Дверь открылась, и оттуда выпорхнула Джейн Эджоу собственной персоной. Лека замерла и вытаращилась на Яну, как на марсианку. Яна бросила удивленный взгляд на сердитого полицейского и девушку.

– Jane, help me, please! He wants to arrest me, I don't know why! – Лека умоляюще посмотрела на Джейн. – Tell him… [50]

– Ивиньите, господин полисмен, – Джейн говорила с сильным американским акцентом. Она протянула полицейскому какую-то пластиковую карточку. – Я – Джейн Эджоу, сотрудница Филинофф компани. Я так понимаю, это дьевушка ко мне. Будьте добры, отпустите ее.

Полицейский, сукин сын, немедленно заулыбался, отцепился от Леки и забормотал что-то на английском языке. Джейн оставила ему автограф, и он отвалил.

– Thank you very much! [51] – Лека терла руку, на которой остался синяк. – What a stupid bastard is this cop[52]!

– Вы можете говорить по-русски. – Акцент Джейн совершенно исчез. – Я хорошо знаю русский язык.

– Здорово! Ты здорово говоришь по-русски! Ты откуда сама, из Америки? Здорово ты этого идиота отшила!

– Я из Канады. Но я – русская. Мой папа родился в Советском Союзе. Потом уехал. Но я говорю по-русски с детства. И в университете занимаюсь русским языком…

– Трудно работать манекенщицей?

Лека немного отдвинулась и исподтишка разглядывала Яну. Вот она какая – девчонка, которая втянула Демида во все это дело. Красивая, конечно. Длинноногая, беленькая, волосы короткие, как у мальчишки. Улыбка во весь рот. Но в целом – ничего особенного. "Подумаешь, звезда нашлась! Чуть-чуть только выше меня. И веснушки – никаким гримом не замажешь".

Яна с первого взгляда понравилась Леке, и та злилась на себя за это.

– Не манекеншица. У нас это называется модель. А работать трудно, – призналась Джейн. – Я просто не привыкла еще. Это как-то случайно получилось…

– Так ты и вправду – "Мисс Канада"?

– Глупость какая! – Джейн засмеялась. – Что только не напишут для рекламы! Когда я увидела эти афиши, чуть от смеха не умерла. "Суперзвезда"! "Модели со всего мира"! Кроме меня, у нас все девчонки – из Петербурга и Нижнего Новгорода. А меня для того и пригласили, чтобы изобразить, что шоу – международное. На два месяца. У меня сейчас каникулы в университете, я приехала к папке погостить. Ну, думаю, почему бы не подработать? Заодно по всей стране покатаюсь – когда еще такое получится?

– А не надуют тебя здесь?

– Ну что ты! Отец мой не позволит. Он за меня в огонь и в воду пойдет! И кстати, у нас – классная компания. Я ниcколько не жалею, что работаю с этими людьми! И Гера Филинов – человек очень порядочный.

– Он что, талантливый модельер?

– Вообще-то, да. Работает мрачно и стильно – близко к авангарду. Черный цвет, всякие там проволочки, ажурные каркасы, шляпы огромные. Очень престижно и аристократично, хотя, конечно, такую одежду обычный человек на себя не оденет. Это только для сцены.

– А нормальная одежда есть?

– Ну конечно! То, что представляется на международных показах – это "от кутюр". "Высокая" мода, для продажи она не предназначена. Это искусство. А основное, что делает мастер – это "прет-а-порте". То, что носится повседневно. То, что продается в магазинах. У нас очень хорошая одежда. Молодежная мода. Это, конечно, не Филинов шьет. У него несколько модельеров в Петербурге работает. Он ведь в основном в качестве продюсера выступает, сам шьет мало. Главное – его имя. Понимаешь, очень важно, чтобы фирму возглавлял человек с известным именем! Ты приходи вечером на выступление – сама увидишь, что мы там показываем.

– Хорошо бы… – Лека потупила взгляд. – У вас билеты дорогие, наверное? Где бы еще денег взять?

– Хочешь, я тебя проведу через служебный ход?

– Спасибо. Я не знаю… Я, понимаешь, работу ищу. Может быть, у вас там есть работенка какая нибудь? Я могу на машинке шить. На компьютере работать, правда! Или вам телохранитель нужен? Я знаешь, как дерусь классно!

– Ну, ты даешь! – Джейн засмеялась. – Как тебя зовут?

– Лека. То есть, Лена.

– Что случилось, Лена? Сначала полицейский на тебя нападает, потом ты просишь меня найти работу, как будто я – коммерческий директор. У тебя неприятности какие-нибудь?

– Да, приятного мало. Я сама из России, мой приятель затащил меня сюда и свалил. Денег нет, виза закончилась, хоть пешком до дому добирайся. Только и жду, что меня какой-нибудь полицай местный за задницу схватит. – Лека врала вдохновенно. – Вот и думаю – может, возьмете меня на работу хоть на недельку? Мне бы главное, из Прибалтики выбраться! А вы все равно колесите по всей стране…

– Ладно, ладно. – Джейн взяла ее за руку. – Я постараюсь помочь тебе, Лена. Пойдем.

* * *

– Андрей, это – Лена. Ее нужно принять на работу. А это – Андрей, наш хореограф и администратор. Очень хороший человек. – Джейн представила Леку человеку с коротко подстриженной бородкой, который стоял у балетного станка и помахивал ногой, обтянутой черным трико. Музыка орала из магнитофона, который стоял на стуле в углу.

– Вот значит как? Сразу работу? – Андрей внимательно посмотрел на Леку темными глазами, стащил с головы цветастую косынку и вытер пот со лба. – А что, это идея! Кое-кого из твоих подружек-лентяек давно пора выгнать к чертовой матери! Ты смотри – уже пять вечера, а до сих пор – ни Светки, ни этой, как ее там… Анджелы. Подумаешь, супермодели нашлись! Работать надо, тогда будет толк! Ну, тебе проще, Джейн – покатаешься с нами лето, а потом уедешь обратно к себе в Канаду. А эти девицы собираются по подмосткам шлепать еще не один год. Если они будут так же, как и сейчас, шампанское пить и пирожными обжираться в компании мальчиков до пяти утра, а потом дрыхнуть до самого вечера, через пару месяцев их на сцену только на каталке можно будет вывозить.

Андрей прошелся по залу, и зеркала отразили мускулистого худощавого человека, обнаженного по пояс и блестящего от пота. Темные волосы были забраны в пучок и висели сзади почти до середины спины. Ему, пожалуй, было за сорок, но только морщины у глаз выдавали возраст этого грациозного танцора. Что-то знакомое было в его походке.

– Так. Лена, значит. Маша с Уралмаша. И что мы умеем делать?

– На компьютере…

– Брось. Брось это! На компьютере играться иди в другое заведение. Ну-ка пройдись!

– Да я…

– Пройдись, сказал!

Лека пожала плечами и пошла по залу. Музыка была заводная и она представила, что идет по сцене. Ей стало весело.

– Хм… – В глазах Андрея появилась заинтересованность. – Кто это так тебя ходить учил?

"Демид", – едва не вырвалось у Леки. В самом деле, кто знал, что человек, который тренировал ее, с детства воспитывался в балетной школе? Лека поняла, что напоминает ей походка Андрея – Демид ходил так же.

– Что, совсем плохо?

– Да нет, ничего, как ни странно. А танцевать умеешь?

– Не-а! – Лека пробежалась, сделала сальто в воздухе, прошлась колесом, а потом села в шпагат, томно изогнув руки над головой. – Вот в зубы кому-нибудь дать запросто могу. Веришь?

– Ну, ты просто Ван Дамка! – Андрей задумчиво почесал переносицу. – А что, задатки в тебе есть! Фактура, в принципе, хорошая. Этакий мальчик-хулиган… Ну-ка, повернись, майку подними. Ты спортивной гимнастикой занималась, что ли? Мускулиста лишку. Ну ничего, это исправимо.

– Да ладно, Андрей. – Лека заправила майку обратно в шорты. – Зачем я вам нужна-то? У меня же рост меньше ста семидесяти.

– У нас все такие. – Андрей закурил прямо в зале и Лека сморщилась, разгоняя рукой дым. – Специфика у нас такая: одежда для детей, подростков, людей среднего роста. Я, между прочим, журавлей долговязых не люблю. В них грации – как в подъемном кране. Ты будешь у меня работать?

"Господи, что я делаю? Ввязалась в авантюру, наплела какую-то околесицу, Демида не спросила. Мы же в Китай собрались!"

– Буду, – сказала Лека с радостной улыбкой. – Ой, вы правда не шутите? Обязательно буду!

Глупо было отступать теперь, когда ее ни с того ни с сего берут в группу.

– Окей, детка. Пойдем контракт подписывать.

"Что-то уж очень резво, – сомнения снова закопошились в душе Леки. – Сейчас поставлю свою подпись, а потом заставят выступать где-нибудь голой в баре. Только увидел – и сразу за работу!"

– Не бойся, Лен. – Джейн ласково улыбнулась. – Это контракт на два месяца. У меня такой же. Ты же хотела вырваться отсюда? Такая возможность – а ты сомневаешься! Это же сказочное везение!

– Ну ладно, – Лека махнула рукой. – Давайте свою бумажку. Подпишу. Как у вас насчет зарплаты?

ГЛАВА 13.

– Дем, правда, здорово? – Лека и Демид сидели рядом с помостом, идущим от сцены через зал. По нему ритмичным шагом проходили симпатичные девчонки и ребята, одетые в легкую одежду всех цветов радуги. Разноцветные огни пульсировали в такт музыке. Здесь было только действие – танец, быстрое движение, одна модель сменяла другую. Джейн выглядела не лучше и не хуже других, но все же первое ее появление было встречено аплодисментами. Люди узнали красотку, улыбающуюся им с афиш.

Проходя мимо Леки, Джейн подмигнула ей. На мгновение взгляды Яны и Демида встретились. Наверное, Лека не стала бы расстраиваться, если бы они узнали друг друга – ей понравилась эта беленькая девчонка, она была бы рада видеть ее в качестве своей подруги. Но ничего не произошло. Демид улыбнулся и даже махнул Джейн рукой. Она скользнула по его лицу приветливым, но совершенно спокойным взглядом. Не грянул гром, не сверкнула молния, не раскололся потолок зала, не вышло из берегов Балтийское море. Демид и Яна не помнили друг друга. Совершенно не помнили!

– Вот это, что ли, та самая? "Мисс какая-то там?" – Дема наклонился к Леке, щекоча ей ухо своей бородкой. – Ничего, симпатичненькая! И ножки хорошие!

– Да! Ножки – одна лучше другой! – Лека уже два часа собиралась сказать Демиду, что с завтрашнего дня работает в этом шоу, но никак не могла собраться с духом. В конце концов, почему она должна отчитываться Демиду за каждый свой поступок? Лека попыталась найти какое-нибудь рациональное объяснение тому, что она, путая все планы Демида, ввязалась в эту авантюру. Но объяснения не было. Леке оставалось лишь надеяться, что это было проявлением высшей воли, а не очередной дурью, которая могла затащить ее в могилу. – Слушай, Дем, а что бы ты сказал, если бы я стала одной из таких девочек? Я бы тебе не разонравилась?

– В каком смысле?

– Ну, если бы я устроилась работать манекенщицей в такое шоу? По-моему, работа нетрудная – пробежалась, попкой покрутила… Класс! И платят, говорят, нормально.

– Тебе что, денег не хватает?

– Да нет, не в деньгах дело! Просто скучно мне! Я хочу работать! Понимаешь? Не на фабрику же мне идти, в самом деле?

– Слушай, Лен, не валяй дурака, а? Ты что, мало глупостей наделала? Новых приключений захотелось? У тебя и так есть работа.

– Какая? Вверх пузом на пляже валяться?

– Ты прекрасно знаешь, какая! И не смотри на меня так, не разжалобишь! Закончим все наши дела – и иди работай, хоть сталеваром, хоть звездой стриптиза. А пока нам не до этого. Возражения не принимаются!

– Гад ты, Динамит! – Лека надулась и отвернулась в сторону.

"Ладно, жизнь покажет, кто из нас прав. Подумаешь, командир нашелся!"

* * *

Лека сбежала из коттеджа рано утром, когда Демид дрых без задних ног. Если бы она знала, что никогда не вернется сюда, то экипировалась бы понадежнее. Но она и предположить не могла, что жизнь выкинет очередной фортель, отправив ее за тысячи километров. Лека поцеловала Дему в щеку, положила в карман Тинснейк, с которым никогда не расставалась, и тихо вышла из дома.

В служебном помещении, куда пришла Лека, царило необычное оживление. Рабочие упаковывали ящики с одеждой и аппаратурой. Андрей сновал между ними, проверяя по описи содержимое каждой коробки. Он был хмур и сосредоточен.

– А, привет, пташка! Паспорт у тебя с собой?

– Да…

– Давай сюда.

Лека растерянно протянула паспорт Андрею.

– Ага… Прохорова Елена Николаевна. Вроде похожа. – Андрей сунул паспорт во внутренний карман пиджака. – Куда ты запропастилась, дорогуша? Я уж думал, без тебя уезжать придется! Тоже любишь по ночам шастать? Все мои девицы уже в аэропорт отправились.

– А что, мы уже уезжаем? Ты же говорил, через неделю…

– Мало ли что я говорил? У нас с тобой начальник есть – Филинов Герман Феоктистович. Прислал вчера телеграмму: завтра вечером выступление в Одессе. То есть уже сегодня! Черт возьми! Обещал ведь дать отдохнуть тут недельку! Всегда так – стукнет кому-то в башку, и бросай все, мчись, как угорелый, на другой край света. Эй, эй, ты подожди заклеивать! – он бросился к парню, со скрипом закручивающему скотчем коробку. – Что значит "все в порядке"? В Тамбове три костюма сперли, в Риге два платья, так я с вами по миру пойду! Давай, давай, сдирай свою ленту.

– Андрей, – Лека тронула за плечо администратора, – я не могу сейчас ехать. Мне еще хоть два дня нужно.

– Так… – Андрей выпрямился, и расставил ноги, сложив руки на груди. – Теперь еще и ты выпендриваться будешь! Господи, что за народ пошел несерьезный – двадцать один год девчонке, а поступки – как у пятиклассницы. Слушай меня, Елена Николаевна, внимательно! Работала у меня одна пичужка – Светлана. Разгильдяйка и обжора. Вчера я ее уволил – после того, как взял тебя. Понимаешь? Если бы не ты, я бы ее не выгнал. А теперь дыра у меня образовалась! Чем я ее затыкать буду? Бегать по Одессе, искать телок с длинными ногами, которые танцевать умеют? И вот еще что: ты когда-нибудь в зеркало на себя смотрела, детка?

– Ну, смотрела.

– И как?

– Клево, по моему.

– Вот в том-то и дело! – Андрей наконец-то улыбнулся. – Ты – девушка с изюминкой. С очень своеобразным шармом. С тобой поработать немножко – и можно выпускать тебя хоть в Москве, хоть в Париже! Будешь смотреться не хуже Кейт Мосс. Пойми, это твой шанс! И мой, может быть. Сколько можно мотаться так по миру в компании глупых девчонок? Ты не думай, что я – второсортный танцоришка с необузданным самомнением. Ты еще не видела меня в работе! Мне сам Борик Моисеев комплименты делает. С моими связями раскрутить тебя – нечего делать! Это я так, авансом на будущее… Пока тебе зазнаваться рано – сырой материал.

– Я не материал! – возмутилась Лека. – Я – живой человек, у меня куча проблем нерешенных. Я же говорю тебе – еще два дня, и я догоню вас сама. Честное слово, не обману!

– И на какие же шиши ты нас догонять собираешься? Я же знаю прекрасно – денег у тебя нет, визы нет, да и паспорта, к слову сказать, тоже теперь нет! Я тебе его не отдам, голубушка, если ты не перестанешь вести себя как дура! Сдам местной полиции – пускай разбираются с тобой, раз ты своего счастья не понимаешь!

"Еду, – решила Лека. – Гори все синим пламенем! Может быть, этот человек дело говорит! – Она представила себя в окружении сияющих огней, публика в зале неистовствует, приветствуя ее, девчонки визжат, парни размахивают майками… Олег Янковский целует ей ручку… Стивен Сигал, стесняясь, просит автограф… – Демке позвоню из Одессы. Объясню, что к чему. Может быть, поймет…"

– Ладно, – Лека махнула рукой. – Поехали. Только чур, слова свои обратно не брать! Это я насчет девочки с изюминкой…

* * *

Самолет уже запустил мощные двигатели и несся по взлетной полосе, гудя от напряжения. Лека всегда замирала в такой момент – какой-то из толчков от неровностей бетона вдруг оказывался последним, и огромная металлическая махина зависала в воздухе, оторвав свои круглые лапы от земли. Сколько границ пересекла Лека по воздуху в последнее время? Она уже сбилась со счета. Моря, горы, леса и пустыни проплывали перед ее глазами там, внизу, в разрывах облаков. Попробовала бы она рассказать этим девчонкам, куда ее заносила судьба… Нет, не поверили бы!

Джейн сидела рядом с Лекой и вяло пыталась читать журнал "Premiere" на английском языке. Лека незаметно заглянула через плечо Джейн. В статье артисты рассказывали, как они снимались в сексуальных сценах. Девчонка, которая играла в "Грязных танцах", описывала, как согласилась показать только свою голую спину, и как приклеивала простыню к груди пластырем, и как проклятая простыня все время сваливалась. Шерон Стоун рассказывала, как заставила раздеться всех мужчин, которые присутствовали при съемке сцен из "Основного инстинкта". Лека представила, как толпа голых мужиков снует по маленькому павильону при свете юпитеров, пытаясь не выдать своего возбуждения, и засмеялась. Джейн удивленно оглянулась.

– Лена, ты умеешь читать по-английски?

– Запросто. – Лека улыбнулась. – Я вообще-то много чего умею.

– Своеобразный ты человек, Лена. Прикидываешься простой, но тебе это не удается. Ты представляешь из себя намного больше, чем пытаешься показать.

– Вот как? Ты мне льстишь!

– Нет, нет, правда! Знаешь, что мне пришло бы в голову, если бы все это происходило лет десять назад? Что ты – агент каких-нибудь спецслужб.

– КГБ, проще говоря. Забавно. То же самое говорили про одного моего приятеля, Демида… – Лека осеклась. Надо же, проболталась про Демида, как дура.

– Я тоже знала одного Демида… – Джейн задумчиво затеребила журнал. – Очень хороший парень. Он был моим телохранителем, когда я в первый раз приезжала в Россию. Год назад. Папка его нашел. Только знаешь, я совершенно его не помню. Странно ведь, да?

– Как – не помнишь?

– Если бы встретила – не узнала бы. Вообще, в этой истории много загадочного. Что-то происходило страшное, отвратительное – со мной, с нашим домом, со всей моей семьей. И я не могу сейчас припомнить – что именно. И я поехала в Россию – очевидно, искать разгадку. Мы ездили с Демидом по каким-то деревням, это я смутно помню. И наверное, мы разрешили мою проблему, потому что в жизни нашей все наладилось. Но в памяти моей остались пробелы. Это мне психоаналитик сказал – я консультировалась у хорошего специалиста. Он сказал, что никакие воспоминания нельзя стереть – они остаются навсегда. Но можно наложить на них запрет. И мой мозг отказывается использовать такую информацию. Это – табу. Можно, в принципе, разворошить все эти запретные зоны, например, под гипнозом. Но это опасно – сознание будет сопротивляться такому вторжению. Это может привести к безумию. И я похоронила мысли об этом. Наверное, сам Бог не желает, чтобы я помнила что-то. Что-то ужасное…

– Вот, значит, как бывает… – Лека лихорадочно соображала, как перевести разговор на другую тему. – Слушай, а как там, в Канаде? Говорят, очень на Россию похоже? Ну, лес, природа и все прочее?

– Там все по-другому. Лес, конечно, похож, но дело не в этом. Люди там другие. Совсем не такие, как здесь.

– Лучше, что ли?

– Да не лучше. И не хуже. Может быть, скучнее немного. Предсказуемые – почти во всем. Чаще всего доброжелательные, но только до определенных границ. Там трудно найти себе друга – такого, как здесь, который тебе сегодня по морде даст, а завтра за тебя жизнь положит. Ты же русский человек, Лена, и для тебя все это естественно. И вначале русская жизнь воспринимается, как дикость, а потом возвращаешься в Канаду, сидишь в своей уютной комнате, смотришь по телевизору на всех этих напудренных красавчиков, и грустно становится. Начинаешь понимать, что в жизни твоей чего-то не хватает. После России в Канаде жить слишком просто. Чувствуешь себя старухой, все повидавшей в жизни. Ведь люди там встречаются десятилетиями, изображают семейную дружбу, смотрят вместе телевизор, ведут бесконечные разговоры о машинах, детях, собаках, ходят на какие-то дурацкие вечеринки, от которых оскомина…

– Глупо, глупо все это! – Лека не выдержала. – Прости, меня, Джейн! Я тоже бывала за границей, в разных странах. И каждый раз, когда возвращаешься домой, кажется, что ты стала мудрее, что жизнь здесь, на родине, изучена тобой и проста, как кубометр дров. Ты думаешь, что можешь свысока смотреть на людей, которые тебя окружают – только потому, что они никогда не видели того, что повезло увидеть тебе. А жизнь идет своим чередом, и она совсем не проста – даже в самой сытой стране. Конечно, имея за спиной папашку с надежными капиталами, хорошо дефилировать по всему свету, воображать себя умудренной и неуязвимой…

Неожиданно Джейн схватила руку Леки и прижала к своей щеке. Лека фыркнула и дернулась, но увидела в синих глазах Джейн такую боль, что ей захотелось заплакать. Она медленно провела пальцами по лицу Яны.

– Леночка… – Джейн говорила тихим сипловатым голосом. – Ты такая сильная… В тебе столько энергии! Ты, наверное, горы можешь свернуть, если поставишь себе какую-нибудь цель. Я тебе так завидую! Я иногда тоже могу завестись, начинаю казаться себе сильной и гибкой, как дикая кошка. Но меня не хватает надолго… В моей душе живет страх. Наверное, он поселился там навсегда. Мне так нужен кто-то, кто встряхнул бы меня, заставил поверить в себя, сказал: "Джейн, ты классная девчонка, плюнь на все свои комплексы и живи так, как живется!" Мне кажется, Демид был именно таким, он заставлял меня держаться. Жаль, что я забыла его. Иногда мне кажется, что я любила этого человека.

– Ты классная девчонка, Джейн, – сказала Лека. – Плюнь на все свои комплексы и страхи, на всех придурков, которые мешают тебе жить. А если не получится, зови меня – плюнем вместе! У меня знаешь какая слюна ядовитая – в бетоне дырку проедает! Между прочим, ты очень красивая, уж не тебе на жизнь жаловаться. Так что, если тебе нужна подруга с мерзким характером, которая сама не знает, какого черта она добивается в этой жизни, но уверена во всех своих действиях на сто процентов, то я к твоим услугам!

– Спасибо… – Джейн смущенно улыбнулась. – Спасибо, Лена…

– Кстати, если мы уж с тобой теперь друзья, зови меня не Лена, а Лека.

– А ты меня – Яна. Это мое русское имя.

– Договорились! Хорошее имя. Яна – обезьяна!

– А Лека – калека!

Новые подруги захохотали и повалились на спинки кресел, опрокинув незадачливому соседу сзади стакан с минеральной водой на брюки.

* * *

Яна и Лека гуляли по Одессе. Лучше, наверно, было бы поваляться в номере – Лека еле передвигала ноги после вчерашних занятий, на которые Андрей погнал своих девчонок, едва они успели распаковаться после прилета. Удивительно – Леку нельзя было назвать нетренированным человеком, с Демидом они выполняли трюки и покруче. Однако вчерашняя разминка, с выворачиванием ног у балетного станка, с бесконечным качанием пресса ("Талия, талия должна быть на этом месте, а не мешок с жиром!"), часовые прыжки под музыку дали ее мышцам немалую встряску.

– Ян, у тебя ничего не болит?

– Да нет. Я уже привыкла.

– А у меня задница болит – как будто сапогами пинали. – Лека помассировала ягодичную мышцу, стараясь не привлекать внимания прохожих. – Садизм прямо какой-то!

– Пройдет. У меня тоже поначалу болело.

Яна выглядела сегодня намного веселее. В городе уже появились знакомые афишки с улыбающейся Джейн. Лека немного волновалась – вечером должно было состояться первое ее выступление. Хотя, в принципе, чего трудного – роль у нее пока самая незаметная в труппе. Знай себе, переодевайся, да выбегай на сцену изображать хулиганистого подростка. "Возьму, и в самом деле нахулиганю! Войду в образ! Пускай знают, с кем связались!"

– Слушай, Яна, а Герман Филинов – хороший человек? Ну, я имею в виду – по жизни…

– Не знаю, я и не видела его ни разу. Говорят, очень хороший. Все от него в полном восторге. Даже Андрей наш, которому угодить невозможно, и то говорит: "Гера – это настоящий человек! Такие встречаются один на миллион!"

– Он что, скрытный очень, этот Филинов?

– Он не любит шумихи вокруг своего имени. Юдашкин, или, к примеру, семейство Зайцевых – каждую неделю на экране. Филинов же, судя по всему, считает, что качество его одежды – лучшая реклама. Поэтому все знают, что есть где-то такой Филинов – стоит у нас за спиной, как тяжелая артиллерия. В Европе тоже все: "Ах, Филинофф, ах, душечка, вот это вкус, вот это стиль!" И ни одного проспекта с его фотографией.

– А может, и нет никакого Германа Филинова? Придумывает все эти модели какой-нибудь пацан на компьютере – гений программирования. А сам он инвалид, и передвигается на коляске. А делами управляет его мамочка – жирная злая бабища…

– Ну и фантазия у тебя! – Яна засмеялась. – Говорю же тебе, наш Андрей Семенович лично этого Германа знает.

– Эй, пацанки! – рядом с девушками лихо притормозил "Ситроен" серого цвета. – Покатаемся?

Из окна машины высунулась довольно мерзкая физиономия рыжего парня – покрытая веснушками величиной с пятак, с длинным носом, со сломанной и неправильно сросшейся переносицей. Из салона донеслось похабное ржание.

– Не говори ничего, – шепнула Яна Леке. – Сделаем вид, что не заметили. Может, отстанут?

Лека хмыкнула, Яна подхватила ее под руку и быстро пошла по улице, звонко цокая каблучками. Машина проползла сбоку и обогнала девушек. Одновременно две двери открылись, из передней вылез рыжий, из задней – огромный толстый парень в черной майке и вельветовых штанах, стриженный почти наголо.

– Ну что, непонятно, что ли? – Лека бросила на рыжего убийственный взгляд. – Кататься не собираемся.

– А что так? – Рыжий ухмыльнулся. – С ветерком зараз доедем!

– Куда? На блатхату? Чайку попить, группенсексом побаловаться? Слушай, друг мой, мы не шлюхи. Ты что-то перепутал. Давай миром поладим – садись в свою тачку, а мы дальше пойдем.

– Нет, ты смотри, какая телка крутая! – рыжий побледнел от злости. – Ты кто такая, чтоб со мной так разговаривать? С России наехали сюда – жопами крутить! – Парень орал на всю улицу и прохожие опускали взгляд, жались к стенке, проходя мимо. Молодая парочка испуганно шарахнулась за угол. Никто и не думал заступаться за бедных девушек.

– Тю, Рудый, та воны ж – кацапки! – Толстяк вытянул губы трубочкой. – Пойдем, побачим других девок, не вяжись з ими!

Толстяк попытался схватить Рыжего за руку, но тот оттолкнул его и рванулся к Леке, пытаясь влепить ей пощечину. Лека засмеялась и сделала маленький шажок назад. В следующую секунду кулак ее воткнулся в солнечное сплетение Рыжего. Парень беззвучно повалился на асфальт.

– А вот теперь сматываемся! – Лека схватила Яну за руку, и они нырнули в арку старого дома. Двор оказался глухим. Стены здесь были покрыты трещинами, ломаными водосточными трубами, веревками с бельем, шелестящим на ветру. Несколько старушонок на лавочке с любопытством вытаращились на девушек. Лека и Яна побежали вдоль подъездов, но все двери были заперты. Неожиданно одна из дверей распахнулась перед самым их носом, и маленький носатый старичок с кустистыми бровями поманил их пальцем. Девчонки немедленно юркнули в дверь и оказались в темном подъезде.

– Я все видел, – сказал старичок. – Я все видел своими собственными глазами. Я наблюдал за вами с балкона. И все видел сам.

– Ну и что? – Лека едва переводила дыхание.

– Девушка, вы этого не знаете, но я вам скажу, что вы – просто молодец! Так бить этого нехорошего человека прямо в живот – это ж уметь надо! Вы что же, учились этому или нет?

– Жизнь научила, – бросила Лека. – Послушайте, дедушка, эти самые нехорошие люди через минуту будут здесь, если вы нас не спрячете. Вам тогда тоже не поздоровится.

– Деточка, если вы меня хочете запугать, то это зря! – бородка у старика встопорщилась. – Если хочете знать, я в войну в разведке служил. К фрицам в тыл ползал вот на этом самом животе. Боялся, спросите? Ну конечно, боялся, жить-то хочется. А сейчас… Эти сейчас ничего не боятся, бандиты! Ведь это ж хуже фашистов! При советской власти такого не было!

Старичок махнул рукой и повел девушек по петляющему коридору, поднялся на второй этаж и дернул скрипучую дверцу. Солнечный свет озарил его морщинистое лицо.

– Вот. Лестница пожарная. Сейчас вы спускаетесь вниз, на землю, и идете гулять в парк, дышать свежим воздухом. Эти вас здесь не найдут, потому что машины здесь не ездиют. Идите, и ничего не бойтесь. Помните, что в Одессе остались не только одни бандиты, но и хорошие люди!

– Спасибо, дедуля! – Лека слетела с шаткой лестницы, спотыкаясь на каблуках. Яна осторожно спустилась следом.

– Вот так-то, Лека. – Яна снова помрачнела. – От меня – одни неприятности. Я приношу неудачу. Постоянно попадаю в какие-нибудь гнусные приключения, и те, кто со мной связывается, страдают тоже.

– То же самое я могу сказать про себя. – Лека бодро вышагивала между деревьев. – Только не рекомендую никому приставать ко мне – морду могу набить. Вот, кстати, и желающие!

Из-за кустов вальяжной походкой выбрались двое молодцев. Среди них был и толстяк, уже знакомый Леке. Третьим плелся рыжий, вид у него был уже не такой бравый.

– А, деточки наши сами пришли! – Парень в цветастой рубашке и с толстой золотой цепью на шее развел руками. – Дядя Соломон, как всегда, нас за фраеров держит! Разведчик гребаный! Можно подумать, он один тут родился!

– Янка, спокойно, – вполголоса сказала Лека. – Если начнется драка, быстро отойди на десять шагов назад. Далеко не убегай. И не бойся.

– Слушай, ты, каратистка! Ты нам не нужна, мы тебя типа не тронем, если себя хорошо вести будешь. Отваливай быстро, и не оглядывайся.

– Как тебя зовут? – хмуро сказала Лека.

– Что, познакомиться хочешь? Можешь звать меня Шербан. Но лучше забудь это имя. Вали отсюда.

– Шербан, ты ведь не дурак?

– Ты много базара ведешь, склочная бабенка. – Шербан ухмылялся, но подойти к Леке вплотную не решался. – Мне это типа не нравится.

– Так вот, Шербан, если ты не дурак, то чего же ты к нам шьешься? У вас что, баб мало? Ты же видишь, со мной – одни заморочки. Давай разойдемся по тихой, а?

– С тобой – да. Разойдусь. Я таких резвых не трахаю. А вон та дывчина лично мне понравилась. Лично! Может, у нас с ней типа любовь большая будет? Так что ты, пацанка, не суйся. Не твое это дело.

– Лека, сзади! – истошно завизжала Яна.

Четвертый из мужиков, незаметно подкравшийся к Леке из кустов, с сопением бросился на нее, пытаясь ударить кастетом по голове. Лека пригнулась, и парень перелетел через нее, обняв дерево. Лека схватила его за шиворот и треснула лбом об ствол. Глаза у хлопца закатились, он осел на землю. Лека не успела оглянуться, как что-то тяжелое опустилось на ее затылок, и весь мир загрохотал, как жестяная банка.

ГЛАВА 14.

– Девушка, как вы себя чувствуете? – Большая мягкая ладонь гладила Леку по голове. Лека вспомнила прикосновение папиной руки в детстве – теплое и ласковое. И улыбнулась.

– Оживает! – Откуда-то издалека донесся голос Яны. – Лека приоткрыла глаза и помотала головой. Она лежала на скамейке, а голова ее покоилась на коленях незнакомого мужчины. Лека резко вскочила, едва не упав при этом.

– Ну зачем же так прыгать-то? – Незнакомец улыбался, и солнечные зайчики прятались в уголках его глаз. – Вам сейчас полежать надо. Вас палкой по затылку угостили, и довольно прилично. И мужчине такого удара хватило бы, не только милой девушке! Сотрясение мозга может быть.

– Ничего, пройдет, – Лека потерла шишку и глупо ухмыльнулась. – Нечего там сотрясать-то! Были бы мозги, не подставила бы так глупо свою башку. Подумаешь, четыре человека!

– Ну, положим, четыре дюжих парня с кастетами и с ножами – не так уж и мало, даже для меня. – Незнакомец потер руку, и Лека увидела на ней засохшую кровь. – Давно я не ввязывался в драки, но вот проходил мимо, и не мог не заступиться. Хоть я и противник насилия…

– Спасибо, спасибо вам большое! – Яна посмотрела на мужчину сияющими глазами. Незнакомец встал, и Лека обомлела – весу в этом гиганте было не меньше ста двадцати килограммов. Нельзя было назвать этого почти двухметрового мужчину изящным, хотя толстым он тоже не был. Что-то медвежье сквозило в его повадках, но таким мог быть только добрый медведь. Этакий могучий Братец Медведь из сказки.

– Лека, знаешь, как он их раскидал! – Яна вскочила со скамейки. – Как щенков! Двоих поднял за шиворот, и лбами стукнул! Только их и видели!

– А вы не думаете, что они могут вернуться? – Лека продолжала в упор разглядывать своего спасителя. – Они, вообще-то, упорные идиоты. Вдруг вооружатся пистолетами и устроят разборку?

– Не вернутся. – В голосе мужчины была такая спокойная уверенность, что Лека поняла – не вернутся на самом деле. Этот человек знал, что говорит. Может быть, он мог заглядывать в будущее? Он не казался простым – лицо его имело аристократические, но не резкие черты. Прямой нос, чувственные, четко очерченные губы. Большие темные глаза – спокойные и теплые. Черные волосы были довольно длинными, но в то же время чистыми и ухоженными. Лека обнаружила, что ее обволакивает чувство удивительной приязни к этому человеку.

Янка, похоже, уже влюбилась в мужика – смотрела на него как на бутерброд с осетриной, едва не облизывалась.

Единственное, что настораживало Леку – красавчик сей явно обладал телепатическими способностями. Трудно сказать, насколько он мог читать мысли Леки, но защищаться от непрошеных гостей он умел. Едва Лека попыталась протиснуться в его сознание, как ее вежливо выдворили и захлопнули дверь, не оставив даже маленькой щелочки. Лека обменялась с мужчиной многозначительными взглядами, но пока прикусила язык. Она редко встречалась с себе подобными.

– Леночка! – пропищала Лека, сделав книксен. – Это зовут меня так, сударь. А нельзя ли узнать ваше имя?

– К сожалению, нет. Я путешествую, так сказать, инкогнито. И предпочитаю оставаться в тени. Да-да, вот именно, как граф Монте-Кристо.

– Вот те раз! – Лека опешила. – Да вы – прямо странствующий рыцарь какой-то! Дамочек от плохих дядек защищаете, имени своего не выдаете. Ну, придумали бы себе с ходу какое-нибудь имя, если своего называть не хотите. Зачем людей-то смущать?

– Я предоставлю это право вам, Леночка. Или нет, пускай меня лучше окрестит Яна. Она – существо романтическое. Вы же, Лена, непременно дадите мне название "Бормоглот", или того хуже, Михал Потапыч. Ну же, Яна?

– Ой, и не знаю прямо… – Янка засмущалась. – Давайте назовем вас Виктором. Это означает "победитель".

– Вот видите, Леночка, какое доброе сердце у вашей подруги. Что же, я не возражаю. Виктор, так Виктор.

* * *

Лека и Яна долго гуляли по городу в компании нового знакомого. "Виктора" нельзя было обвинить в многословии – больше болтала Янка, она буквально висла на мужике, щебеча, как влюбленный скворец. Но "Виктор" был удивительно умен и осведомлен в любом вопросе. Не будучи одесситом, он свободно ориентировался в городе и рассказывал девчонкам об архитектуре, искусстве, истории. Суждения его были мягкими, он не отзывался резко даже о том, что явно не соответствовало его точке зрения. Добрая сила – вот что чувствовалось в этом человеке.

Лека пыталась убедить себя, что не находит в новом знакомом ничего особенного. Подумаешь, красивый верзила, да еще и умный, как профессор! Конан-варвар в очках! И все же она не раз ловила себя на мысли, что ей лестно, когда этот человек слегка поворачивал голову, и говорил что-то – только ей одной . Конечно, Яна присутствовала при этом разговоре, она слышала те же слова, но по интонации Лека понимала – эти фразы предназначались только ей. Только она могла воспринять эту неяркую иронию, только она понимала, что значит скрытый смысл этих предложений. Она была ровней этому человеку, и он осознавал это. Он едва заметно улыбался, выслушивая очередную жаргонную фразу Леки. Он словно говорил: «Давай, притворяйся резкой и вызывающей. Я-то знаю, что ты – умница, что ты способна понять меня».

– Ой, Лека! – Янка глянула на часы и спохватилась. – Нам пора! Виктор, вы уж простите, у нас выступление сегодня!

– Что же это за выступление, позвольте полюбопытствовать? – Как ни странно, девушки еще ни словом не обмолвились о своей профессии.

– Мы – манекенщицы, – заявила Лека. – Бегаем по сцене, дрыгаем ножками и демонстрируем шмотки какого-то Геры Филинова, которого в глаза никто не видел.

– Вот как? – Брови "Виктора" слегка приподнялись. – И что же это за Филинов такой таинственный?

– А черт его знает! – Яна дернула подругу за рукав, но Леку уже нельзя было остановить. – Я так думаю, нет на самом деле никакого Филинова. Содержит какой-нибудь мафик всю эту контору, платит модельерам, хореографам, телевидению. Деньги свои отмывает! Подумаешь, тряпки шить! Я бы тоже смогла, если бы научилась.

– Такси! – Яна махнула рукой. – Все, Лена, хватит глупости говорить! Поехали быстрее, мы уже опаздываем. Андрей Семеныч нас в порошок сотрет.

– Пожалуй, я поеду с вами, – сказал "Виктор", садясь на заднее сиденье. Объясню вашему Андрею Семеновичу, что вы не виноваты, что это я вас задержал. Что, он у вас и в самом деле такой грозный?

– Ух, какой! – Лека покачала в воздухе кулаком. – Три шкуры снимет!

* * *

Лека и Яна неслись по коридору как угорелые, "Виктор" едва успевал за ними. Помещение уже заполнилось массой суетящегося народа – люди таскали вешалки с одеждой, фонари и колонки. Бегали полуодетые девчонки, из репетиционного зала неслась музыка. Лека придала себе скромный вид и вошла в дверь.

– Ага, вот еще парочка подружек появилась! – Сердитая физиономия Андрея не предвещала ничего хорошего. – Ну ладно, Яна – она хоть знает, что ей делать. А ты, Ленка, задницей, что ли думаешь? Хочешь нам выступление завалить?

Вдруг на лице хореографа появилась милейшая улыбка, словно он увидел лучшего своего друга. Он забыл про девчонок и пошел к двери, сияя, как самовар.

– Бог ты мой, кто к нам пожаловал! Я-то думал, ты в Москве где-нибудь. Почему не позвонил, что приехал?

Лека с Яной изумленно переглянулись. Андрей здоровался обеими руками с новым их знакомым, только вошедшим в дверь. "Виктор" улыбался и хлопал Семеныча по плечу.

– Ну что, Андрюша, как у тебя тут творческий процесс? Все движется, бурлит, и извергает протуберанцы? Как принимают летнюю коллекцию?

– Отлично, Гера! Просто на ура! В Клайпеде договор подписали на поставки. Кстати, тебе Гауфф звонил из Германии, беспокоился, куда ты делся?

– Я буду у него через неделю. Я все помню. Ну рад, рад, что у тебя все хорошо. Девушек не обижаешь?

– Этих, что ли, амазонок? – Андрей кивнул в сторону девчонок, с обалдевшим видом стоявших рядом. – Их, пожалуй, обидишь! Одна – каратистка, у другой папа иностранец, в министерство дверь ногой отворяет. Ты что, уже познакомился с ними?

– Да. Так уж получилось. – Герман подмигнул девушкам. – Как там насчет мафиози?

– Ничего себе! – наконец-то прорвало Леку. – Между прочим, сами виноваты. Представились бы по-нормальному, что вы – Филинов, и не разводили конспирацию. Откуда ж мы знали?

– Уже натворить что-то успели? – Андрей грозно вытаращился на Леку. – Бандитки юные!

– Да нет, все в порядке. Замечательные девушки. Умницы, просто умницы! Ты уж не очень строго с ними обходись, Андрюша.

– Ладно, ладно. Так, барышни! – Андрей хлопнул в ладоши. – Быстро в душ, и в гардеробную. Через полчаса – выступление! И дезодорантами не поливаться! Замучились после вас образцы стирать!

* * *

Три дня – шесть выступлений. Бесконечная круговерть выходов на сцену, примерок, переодеваний, репетиций. Лека пребывала в странном состоянии. Она страшно тревожилась, что потеряла связь с Демидом, звонила ему по двадцать раз на дню. Но никто не отвечал – там, в Прибалтике. С другой стороны, общение с Германом доставляло ей такое удовольствие, что она готова была забыть обо всех неприятностях, что свалились на ее голову в последнее время. Впрочем, почему забыть? Не исключено, что человек этот – Герман Филинов, мог помочь ей в разрешении проблем. Он мог стать их с Демой союзником! Он в чем-то походил на Демида – могучей силой, глубиной недосказанных суждений, взглядом, пробирающим до глубины души, удивительным ощущением добра и справедливости. Конечно, он был не так резок, как Демид. Он был спокоен и очень вежлив. Но все же Лека никак не могла подобрать слова, чтобы заговорить с ним на щекотливую тему. Она видела, что он прекрасно понимает мучающие ее сомнения. Он знал много. Очень много. Но был терпелив и не подталкивал Леку к разговору.

Лека стояла прямо перед Германом. Тот сидел на табурете, расставив ноги, рот его ощетинился целым пучком булавок. Герман скреплял выкроенные лоскуты ткани, развешанные на Леке, как на манекене. Модельер поворачивал девушку, держа за бедра, и она осторожно двигалась, опасаясь, что булавка вопьется в ее голое тело.

Сначала Лека никак не могла привыкнуть, что, кроме одежды, в которой она выходила на сцену, не полагалось никакого белья – только узенькие трусики. Спереди треугольничек, а сзади – просто веревочки. И колготки телесного цвета. Впрочем, Яна уверяла, что когда демонстрируют обтягивающие модели, трусиков тоже не полагается: "Понимаешь, под тканью не должно быть видно никаких лямок". Возвращаясь с подиума, Лека стремительно врывалась в большую гримерную и мчалась к стояку с вешалками, на котором висела табличка: "Прохорова". Одежда, которую ей полагалось демонстрировать, была развешана на пронумерованных плечиках. Лека быстро сдирала с себя платье, стараясь не повредить его (один раз умудрилась оторвать рукав), ей помогала в этом тетка лет сорока, по имени Элеонора. Потом Лека облачалась в новое одеяние, бежала к зеркалу, парикмахер с ходу поправлял ей прическу или нахлобучивал новый парик, визажист (надо же, слово-то какое!) смотрел, не "потекли" ли глаза и кивал головой. Лека растягивала рот в невыносимо ослепительной улыбке и выходила на "язык"[53], стараясь попасть в такт.

В первое время Лека и впрямь ждала, что Андрей даст ей какую-то необычную роль, будет заниматься с ней индивидуально. Но нет – она ничем не отличалась от других девчонок, разве только что опыта было поменьше. Лека попыталась заговорить с Анджелой – рослой брюнеткой довольно крупного сложения. Анджела испытывала ненормальную страсть к сладкому и постоянно ссорилась с Андреем, утверждавшим, что ей пора переходить в фэт-шоу[54]. Лека подошла к ней в момент, когда Анджела раздраженно курила на лестнице, в очередной раз разругавшись с хореографом в пух и прах.

– Что, Анджела? Опять Семеныч порядок наводил?

– Да достал он уже, козел! – Анджела жадно затянулась сигаретой. – Выжить меня отсюда хочет. Я уж и так здесь дольше всех работаю. А уж как зазывал: "У тебя своеобразная внешность! Ты девочка с изюминкой! Ты – черная пантера, я буду работать над твоим образом!" Гад!

– Ага, дело знакомое, – произнесла Лека.

– Что, и тебе что-нибудь такое пел? Про девочку с изюминками? Про связи свои на телевидении? Как он первую "МИСС СССР" с Леней Якубовичем делал, не рассказывал?

"Ладно, Бог с ним, – подумала Лека. – Ну, не стану звездой. Зато с Германом познакомилась. Ради этого стоило лететь через полстраны. Наверное, это – судьба!"

* * *

– Лека, повернись еще немножко! – голос Германа вывел ее из раздумья. – Замучил я тебя своими примерками?

– Да нет, ничего. Послушай, Герман, почему ты занимаешься этим делом, одежду шьешь? Ведь ты – необычный человек! Ты мог бы сделать что-то, что изменило бы весь мир к лучшему. Ты можешь делать вещи, которые недоступны нормальному человеку. Да?

– Ну и что? – Герман задумчиво наклонил голову. – Мало ли кто из нас необычен? Я живу не впустую. Я придумываю одежду и хочу, чтобы люди в ней выглядели прекраснее и раскованнее. Чтобы, одев мой костюм, молодой человек не мог сдержать улыбку, выходя на улицу. Чтобы от него исходило ощущение радости и здоровья. Чтобы девушки влюблялись в него, и он читал им стихи. Ты тоже сильный медиум, Лена – думаю, ты не будешь отрицать это. Но что-то я не заметил в тебе стремления решать глобальные задачи. Ты – прекрасный цветок юности, только что раскрывшаяся нежная роза. Зачем тебе задаваться вопросами переустройства мира? Дари ему свою любовь, и он изменится к лучшему.

– Нет, это не так. Я не просто девчонка-модель в твоей бригаде. Это все временно, и цели в мой жизни – гораздо выше суетного круговорота. Я думаю, мы еще вернемся к этой теме. Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Думаю, скоро он будет здесь. Его зовут Демид.

– Демид… – Филинов задумчиво наклонил голову. – Ты часто думаешь о нем. Ну что же, если это достойный человек, буду рад с ним познакомиться. Честно говоря, я побаиваюсь медиумов – людей, подобных мне. Но иногда хочется побеседовать с таким человеком. Может быть ты права – сплотившись, мы могли бы хоть отчасти противостоять злу, разъедающему наш мир…

* * *

К вечеру Лека устала так, что у нее отваливались ноги. Выступление уже подходило к концу. Лека едва успела натянуть последний костюм – яркую клетчатую рубашку и короткую джинсовую юбку, как кто-то дотронулся до ее плеча. Она обернулась и едва не вскрикнула.

Демид стоял сзади и смотрел на нее, словно на выходца с того света.

– Демка, привет! – Лека смущенно чмокнула его в щеку. – Как ты нашел меня?

– Я те щас голову оторву, – угрюмо сообщил Демид.

– Ну прости! Прости, что так получилось. Я звонила тебе, правда! Не сердись, ладно? Я тебя с таким человеком познакомлю! Гера, где ты?

Герман, который только что находился в комнате, куда-то испарился. Только что здесь было полным-полно народу, и вдруг помещение опустело. Лека растерянно оглянулась. В дверь впорхнула Яна и быстрым шагом направилась к Леке.

– Ленка! Ты что, с ума сошла? Все твои уже на сцене! Андрей голову тебе оторвет!

– Ладно, поздно уже! Обойдутся без меня. – Лека обняла Яну за плечи. – Дем, позволь тебе представить мою лучшую подругу!

– Отойди от нее. – Демид бросил на Леку испепеляющий взгляд. – Быстро убери руку и отойди в сторону. Она не может быть тебе подругой!

– Да ты что, Дем? Это же Яна…

– Я знаю. Знаю ее гораздо лучше, чем ты. Ты сама не понимаешь, что делаешь! Посмотри на нее!

Лека оглянулась на Яну и вскрикнула от испуга. Кожа Яны позеленела, нос ее обострился и вытянулся крючком, глаза стали белыми, почти лишившись зрачков. Яна судорожно икнула, вытянула губы трубочкой и выплюнула сгусток коричневой слизи. А потом медленно повернула голову к Леке, уставившись на нее незрячими бельмами. Лицо ее растянулось в дьявольской ухмылке, обнажив ряд острых, словно подточенных напильником, желтых зубов.

Лека взвизгнула и попыталась оторвать свою руку от тела демона. Но конечности ее онемели – боль и мертвенный холод распространились от кончиков пальцев, захватывая все тело. Лека со стоном упала на колени. Яна наклонилась, вцепилась ей в горло когтистыми пальцами и без труда приподняла, повернув лицом к Демиду.

– Демик, ты вернулся? – Яна говорила хриплым басом, дергая головой. – Соскучился по мне, котик? Слушай, твоя бабенка у меня. Ты не поверишь, но мне придется свернуть ей шею – исключительно из благих соображений. Ты не против?

– Отпусти их, Табунщик! – крикнул Демид. – Отпусти бедных девчонок! Если они убьют друг друга, ты не получишь ничего! Кончай свой дешевый спектакль! Тебе ведь нужен я!

– Ты? – Яна снова икнула, и Лека слабо дернулась в ее руках. – Мне нужны вы все трое! У твоей девчонки на груди Знак, значит – она носитель Духа. Ты знаешь больше всех, и я думаю, ты не откажешься назвать мне Имя Мятежника. А Яна? Она – просто лишний свидетель, а ты сам знаешь, что с ними делают… Не так ли, Осквернитель?

– Как же ты мне надоел, комедиант чертов, – пробормотал Демид. – Прости, Яна… – Он схватил девушек двумя руками за волосы и резким движением оторвал их друг от друга. Лека шлепнулась на пол, Яна перевернулась в воздухе и упала на четвереньки. Она посмотрела на Защитника, вывернув голову, и понеслась на него, как огромная крыса, щелкая зубами. Демид быстро отступил назад, выхватив из кармана серебряное зеркало. Поймал зайчик от лампы и направил Яне в глаза. Серебряный сполох мелькнул по лицу Яны, она замерла, как вкопанная. Демид подошел к ней, не отводя зеркала.

– Яна, ты слышишь меня?

– Да…

– Что ты видишь в зеркале?

– Это я…

– Ты узнаешь себя?

– Не совсем… Что-то со мной происходит… Этот ужасный нос…

– Ты спишь. – Демид говорил негромко, но голос его эхом отражался от стен. – Сейчас ты сядешь и будешь отвечать на мои вопросы.

– Да… – Яна уселась на пол, положив руки перед собой. Лицо ее приобрело человеческое выражение, хотя и оставалось пугающе бледным.

Демид подошел к двери, и запер дверь, засунув ножку стула в ручку. Потом наклонился и извлек из длинного трубчатого футляра бутылку из-под кока-колы.

– Глотни, Лека. – Лека с трудом приподнялась и припала губами к горлышку. Странный напиток с травяным вкусом обжег ее горло, и она закашлялась. Неожиданно Демид обхватил ее голову обеими руками и прижал к своей груди.

– Лека, милая моя… – Демид сидел, обнимая девушку и шептал ей в ухо. – Глупая моя девочка! Слава Богу, ты жива! Я так люблю тебя, малыш! Не бросай меня больше!

Трудно сказать, что больше оживило Леку – снадобье из бутылочки или волшебные слова Демида. Она почувствовала, как необыкновенная сила наполняет ее.

– Демка, я тоже люблю… – она обняла Демида за шею. – Слушай, очень важная новость! Герман Филинов, хозяин этой конторы, имеет с нами что-то общее. Он телепат! Он очень необычный человек! И очень добрый! Может быть, он и есть тот самый Хранитель, о котором ты говорил?

– А что, он – китаец? – Демид вскочил на ноги.

– Да нет…

– Тогда не спеши, Лека. Не спеши. Сперва нужно как следует порасспросить Янку. Бедная девочка, опять ее втянуло во все это дерьмо! Она подходящая мишень для медиумического вторжения. Лакомый кусочек…

Демид опустился на колени перед Яной и взял ее за руки.

– Яночка, зайчонок, ты узнаешь меня? – Демид говорил так ласково, что в душе Леки снова зашевелилась ревность.

– Да. Ты ведь Дема? Любимый Демка… Я вспомнила тебя. Зачем ты так со мной поступил? Я не хотела ничего забывать…

– Ты знаешь, я и сам многого не помню. Над моей памятью хорошо поработали… Может быть, ты расскажешь мне, что с нами случилось?

– Колдун. Это был страшный колдун. Он входил в мое сознание, и я переставала быть сама собой. Он поставил мне на груди черный знак Паука. Его звали Агей. Он был русский, и я поехала искать помощи в Россию. И нашла тебя…

– Так… – Воспоминания теснились в голове Демида, выплывали из закоулков памяти, подстегнутые словами Яны. – Дальше, дальше что было?

– Мы узнали, что существует такой человек – Защитник. Он один только мог убить этого колдуна и снять с меня заклятие. И ты нашел этого человека. Его звали Алексей Петрович. Мы жили в лесу, в избушке. И любили друг друга… – Лицо Яны озарила ангельская улыбка.

– Хорошо, хорошо, – Демид оглянулся на Леку. – Ты мне лучше про колдуна расскажи.

– Он нашел нас. И Алексей сражался с ним. И погиб. Он не сумел победить Агея. Но ты убил его. Ты воткнул осиновый кол ему в сердце. А потом оказалось, что ты – Защитник! И ты снял с меня этого паука. Сам!

– А потом?

– А потом ты посадил меня перед собой, посмотрел мне в глаза, и я все забыла. И никогда не могла вспомнить, хотя и пыталась.

– А что было потом?

– Ничего… Все было хорошо. Я вернулась домой, училась, летом снова поехала сюда. Вот, работаю моделью.

– Сейчас снова кто-то вторгался в твое сознание. Такое часто бывает?

– Нет. С тех пор, как ты убил Агея, в первый раз.

– Это Агей?

– Нет, это не он. Такой же, как он, но сильнее, чем Агей.

– Яна, ты видела этого человека? Ты знаешь, кто это?

– Да, конечно.

– Кто, кто это? – Демид вскочил на ноги. – Говори скорее!

– Это Филин, – тихо произнесла Яна. – Герман Филинов…

ГЛАВА 15.

– Черт, черт подери! – завопил Демид и хрястнул кулаком по вешалке так, что она повалилась, разметав одежду по полу. – Ты слышала, Лека?! Твой ненаглядный Гера Филинов – это Табунщик!!!

– Да ты что, Демид?! Не может так быть, она что-то путает. Ты просто не видел Германа! Если бы ты увидел, ты бы понял… Он очень хороший человек!

– Да, думаю, я догадался бы побыстрее! Конечно, он хороший, это тебе не Агейка вонючий и бородатый! Вспомни, что говорили детишки, которых он зимой подвешивал кверх ногами: ах, такой лапушка, ангел во плоти! Он поймал нас на приманку!

Демид схватил Янку за плечи и приблизился к ней вплотную. Леке стало страшно. Синие молнии выскочили из глаз Демида, освещая лицо Яны зловещими бликами.

– Яна, где он сейчас находится?

– На крыше.

– Какой он? Он – человек или волк?

– Сейчас он человек, но может быть волком…

– Яна, ты снова все забудешь! Все, что с нами приключилось. Все, что ты говорила. Ты просто упала в обморок! Именем Божьим, аминь.

Он отпустил девушку, глаза ее закрылись и она беззвучно сползла на пол. Демид схватил Леку за руку.

– Цепочка у тебя? Тинснейк?

– Да. В кармане.

– Держи ее в руке. На крышу. Бегом!

* * *

Уже совсем стемнело. Ночь была лунная, и крышу озарял неяркий желтоватый свет. Герман-Табунщик и вправду ждал их, примостившись на бетонном бордюре на самом краю крыши. Он и не думал убегать. И выглядел очень приветливо.

– О, какие гости ко мне пожаловали! Просим, просим! Демид, Леночка уже рассказала, какой я замечательный человек? Прошу занести это в протокол как смягчающее обстоятельство!

– Заткнись, ублюдок! – Демид открыл свой футляр для бумаг и извлек оттуда меч, засиявший при луне голубым отсветом.

– Дема, Дема… – Табунщик укоризненно покачал головой. – Куда ты так спешишь? Что, хочешь отрубить мне голову? Убери свой ножичек и не позорься. Все равно ты ничего не сможешь мне сделать.

– Почему? – Лека пристально смотрела на Табунщика, примериваясь, нельзя ли метнуть в него кольца.

– Объясняю тебе, Леночка, солнышко мое. Дело в том, что приятель твой, Дема Коробов, не знает моего истинного Имени! А без этого все его потуги – тьфу! – Табунщик плюнул себе под ноги.

– Так, так… – Демид присел в трех метрах от Табунщика, не спуская от него глаз. – Где же тут логика? Ты тоже не знаешь моего Имени! Почему же ты упорно пытаешься убить нас с Лекой?

– Ты не прав, голубчик! Твое имя мне хорошо известно. Ты – Коробов Демид Петрович. А вот эта лапочка рядом с тобой – Лена Прохорова, бывшая отличница и наркоманка. Чудная девушка, смею заметить. Просто никакого удовольствия – убивать ее. Даже после того, как она пинула меня в яйца, что, между нами говоря, является запрещенным приемом…

– Это наши имена. А я говорю об Имени Духа, с которым ты борешься.

– Ну и что? Можно подумать, что ты знаешь Имя Мятежного Духа? Ты ведь забыл его, Дема? А Лека – так и никогда не знала! Ха-ха! Дух без Имени – это пустое место. Знаете, что я вам скажу, ребятки? Вы крупно облажались!

Лека вдруг почувствовала, что ужасно замерзла. Ее заколотила мелкая дрожь. Как же так – только все встало на свои места, и вдруг повернулось с ног на голову? Она уже ничего не понимала.

– Вас накололи, милые мои! Обвели вокруг пальца, как детей! И сделал это величайший обманщик в истории человечества – старый хитрый лис Дух Мятежный. Впрочем, чего удивительного – он обманывал даже нас, Духов Тьмы. Что уж там говорить про мелких безмозглых людишек? Знак на груди, сверхсила, суперзрение, телепатия, всякие там серебряные побрякушки – все это так, бутафория! Вот ты, Дема, считаешь себя Защитником. Лека, кстати, тоже! – Табунщик рассмеялся. – С таким же успехом ты можешь считать себя Александром Македонским. Ты даже понятия не имеешь, что такое быть Духом Тьмы! Признайся сам себе, Демид: как ты был человеком, так им и остался. Сохранил свою человеческую логику, свои дурацкие убеждения, даже свои привычки. Ты не можешь, как я, безболезненно оставлять свою телесную оболочку и вселяться в других людей, а потом возвращаться обратно! Если бы в тебя вселился Дух, твоя собственная личность была бы стерта навсегда! Так же, как я стер ее, вселяясь в это первосортное тело. В тебе же, Дема, Духом Тьмы и не пахнет! – Табунщик втянул ноздрями воздух. – Так же, как и в твоей подружке!

– Ну и что? – Демид злился на себя, но этот болтливый красавчик вселял в него неуверенность. – Может быть, Мятежник устроен по-другому, чем ты? Во всяком случае, Агея-то мне удалось убить!

– Не Агея, а Гоор-Готу! Вот в чем суть-то! Тот дедок, который был Защитником до тебя, умудрился вычислить его Имя и составить заклинание. После этого убить Гоор-Готу было – раз плюнуть. Даже такому доходяге, как ты.

– И что, ты хочешь сказать, что Духа Мятежный слаб? Что он недееспособен?

– Не-а. – Табунщик развалился на своем бордюре и сложил руки на груди. – Про эту сволочь, Мятежника, я ничего сказать не могу. Кто знает, где он блудит сейчас? Просто я объясняю вам, ребята, что теперь вы не имеете к нему никакого отношения, он существует где-то там, извне вас. Вполне вероятно, что он нашел себе новое тело, чтобы удрать от меня, и сообщил этому человеку свое Имя. А вас заставил это Имя позабыть. Только вот вас не поставил об этом в известность. Да и зачем? Вы теперь – так, вторсырье. Можете хорохориться сколько угодно, изображая из себя Защитников, можете бороться за собственные идеалы, представления не имея, какие идеалы имеет сам Мятежник. Все это бесполезно. По законам Игры бывшие Защитники умирают. И очень быстро.

– Логика в твоих рассуждениях есть. – Демид настороженно сжал губы. Голос его был холоден, как жидкий азот. – Тогда скажи, хренов Дух хреновой Тьмы, почему мы до сих пор живы? Что тебе мешает убить нас?

– Вы можете мне не поверить, ребятки, – Герман вскочил на бетонный парапет, балансируя над пропастью улицы, принял позу оратора, – но мне вовсе не хочется убивать вас. Я давно мог бы сделать это, если бы захотел. Но мне хочется с вами подружиться. В конце концов, не все ли вам равно, какому Духу служить – мне или Мятежнику? Он пытался запудрить вам мозги, доказывая, что работает на благо человечества. А Табунщик, мол – само воплощение Дьявола. Сказка для пятилетних детей! Ну, хозяйничает этот Мятежник на Земле, охраняет ее от Духов Тьмы. И что с того? Как воевали людишки между собой, так и воюют! Убивают друг друга миллионами, вырезают целые народы ради неких высших идей. Молятся Богу, а сами глаз друг другу готовы выколоть из-за лишнего медяка. Отравили всю планету, сидят на кучах своего добра, ездят на своих вонючих машинах, уничтожая остатки природы. Люди во всем виноваты! Бог почему-то не хочет вмешиваться в их дела, а сами они неспособны привести жизнь свою в порядок. Вы посмотрите на меня – неужели я в самом деле носитель зла? Я добрый, интеллигентный человек, стремящийся к добру и красоте. Мне нравится Цветной Мир, и я вовсе не стремлюсь превратить его в кучу навоза! Да, конечно, выродок Агей был не подарок! Но меня-то за что судить?

– Ты убил старого профессора. Ты заставил меня выстрелить в Демида. Ты детей мучил. И Эдвардас чуть из-за тебя не погиб. И Яна. – Лека говорила тихо, но в голосе ее чувствовалась ледяная ненависть. – Ты только полгода по Земле ходишь, а от твоей вони уже продохнуть трудно, тварь. Красиво ты говоришь, да только гореть тебе в аду!

– Жаль, Леночка, но ты, видимо, пока не поняла сказанных мной слов. Кстати, этот безобразник, Эдвард, сам виноват. Вынашивал похотливые мысли, наставил бедному Деме рога. Я просто мстил за поруганную честь. Дети, как известно, тоже не пострадали. Наоборот, они закалились и укрепили свой вестибулярный аппарат. Ты лучше спроси у своего шефа, Мятежника, если вам, конечно, доведется встретиться – сколько человек загубил он во имя своих гуманных идей? За тысячелетия наберется куча трупов высотой с десятиэтажный дом. И все – элита человечества, смею заметить! Ну, Демид, может быть, тебя я убедил?

– Ты знаешь, Табунщик, я, пожалуй, соглашусь с Лекой. Навозом от тебя несет за десять километров. Да нет, пожалуй, не навозом. Мертвечиной. Знаю я кое-что про вас, великих и благородных Духов Тьмы. Вы также благородны, как гиены и стервятники, пирующие на разлагающейся падали…

– Мятежник – тоже Дух Тьмы! – Табунщик презрительно скривил губы. – И если ты думаешь, что он хоть чем-то отличается от меня, ты сильно заблуждаешься!

– Не знаю, как насчет Мятежника, с ним еще стоит разобраться. И есть только один способ понять, предал нас Мятежный Дух или нет – попытаться отрубить тебе башку!

– Вот как? – Зрачки Табунщика вспыхнули красными точками. В руке его появился никелированный револьвер и он не целясь, от живота, выстрелил в Демида. Демид не успел моргнуть глазом, как меч его взвился в воздух, едва не вывихнув ему руку. Пуля с тонким звоном отскочила от клинка, не причинив ему вреда. В ту же секунду Лека сделала неуловимое движение, из ее кисти выпросталась белая цепочка и обмоталась кольцами вокруг запястья Табунщика. Табунщик завизжал от жгучей боли, взмахнул руками, пытаясь удержаться на самом краю крыши. Пистолет его взлетел в воздух и упал вниз, в пятиэтажный провал. Табунщик подпрыгнул из немыслимого положения вверх, сделал сальто в воздухе и приземлился на ноги рядом с девушкой. Цепь соскочила с его руки, разорвав рукав, и вернулась к своей хозяйке.

– Глупая, скверно воспитанная девчонка, – прошипел Герман, – опять ты сделала мне больно! Придется убить тебя первой. – Он сделал движение, словно достал из-за спины меч, и вытянул руки вперед, сжимая обеими руками невидимую рукоятку.

Он сделал молниеносный прямой выпад, метя девушке в грудь. Лека присела и почувствовала, как над ухом у нее просвистел невидимый клинок. Она крутанулась вокруг собственной оси, делая низкую подсечку. Но Табунщик перепрыгнул через ее ногу, подняв свое оружие, и обрушил на Леку страшный удар сверху.

Лека вытянула руки с натянутой между ними цепочкой. Она не могла видеть меч, но цепочка натянулась, образовав острый угол, и из нее вылетел сноп ослепительных искр. В предплечье Леки что-то хрустнуло, она с криком упала на колени. Последнее, что увидела Лека – подкованный сапог, летящий на фоне темного неба. Удар расколол ее сознание на тысячи радужных осколков, медленно падающих в черноту.

Табунщик немедленно повернулся и отбил удар Демида. Защитник атаковал, как бешеный, меч его описывал сверкающие дуги, сновал в воздухе, как разящая молния. Но неизменно встречался с невидимым оружием Табунщика, не в силах найти брешь в его обороне.

Герман фехтовал с некоторой ленцой, с добродушной усмешкой, слегка откинув голову. Черные волосы его развевались по ветру. Он был дьявольски красив и изящен! Демид не видел его меч, но это не имело значения. Не он определял направление ударов. Меч Шанцин-цзянь метался сам, как живая полоса металла, и Демид прикладывал невероятные усилия, чтобы удержать в его в руке.

Наконец Демиду удалось прервать пляску, затеянную его взбесившимся оружием, и отпрыгнуть в сторону. Он едва переводил дыхание, ноги стали ватными, из прикушенной губы текла кровь. Герман прислонился к стене и разглядывал Демида с интересом и даже сочувствием.

– Устал, бедный Дема? Отдохни. Это только начало – непосредственно переходящее в конец. Теперь ты чувствуешь правоту моих слов? Вспомни время, когда ты только стал Защитником – какая сила в тебе была! Ты был настоящим суперменом, ты бы мог проткнуть меня одним пальцем! А теперь ты просто обычный человечишка. Дух Мятежника оставил тебя, и меч, который ты держишь в руках, тебе уже не по силам. Это великолепное оружие, но хорошему оружию нужна хорошая рука. А из тебя, Дема, фехтовальщик, как из меня – балерина. Этот меч сам убьет тебя! Он обескровит тебя, высосет все твои силы в бесполезной борьбе со мной. И ты будешь валяться под моими ногами, не в силах поднять руку. Не стоило тебе связываться со всякой магией, Дема, не для тебя эти игрушки. Таскал бы в портфеле автомат Калашникова, толку было бы больше…

Табунщик сделал молниеносный прыжком с выпадом. Демид почти успел отклониться. Почти… Меч противника вскользь прошел по его плечу, разрезав кожу. Не было в мире ничего холоднее этого меча-невидимки, вся мгла и страх вечного Мрака сосредоточились в нем.

Табунщик опустил свой меч, повернулся к Демиду спиной. Пошел к краю крыши – не спеша, насвистывая песенку. Демид дернулся, пытаясь броситься ему вслед, но тело его окаменело, стало непослушным. Шанцин со звоном выпал из его руки.

– Вот так-то, Дема! Один удар – и ты в отключке. Приятное ощущение, правда? Минут через пять ты окаменеешь окончательно. – Табунщик перегнулся через бордюр. – Слушай, а тут довольно высоко! Пока будешь падать, успеешь помолиться своему богу, который так тебе и не помог!

– Демид… – Лека открыла глаза и зашевелила окровавленными губами. – Демид, дотронься до меня, попытайся! ОН хочет вернуться к тебе…

Демид собрал все свои силы в попытке сдвинуться с места. Ноги его подкосились и он упал ничком, уткнувшись лицом в живот Леки.

Темнота испуганно отпрянула, клубясь рваной гарью. Демид захлебнулся от силы, переполнившей его тело. Холод отступил, и на груди Демида горячим металлом запульсировал Ромб!

Демид беззвучно вскочил на ноги. Он вспомнил все! Сознание его расширилось, впустив в себя нового жильца. И имя ему было – Лю Дэань!

Демид встал в стойку, медленно подняв меч над левым плечом, тысячи былых тренировок прошли перед его глазами. Рукоятка Шанцина легла в ладонь удобно – словно рука старого друга. Демид вдохнул воздух, сосредотачивая жизненную силу в Киноварном Поле[55]. Меч тонко завибрировал в нетерпеливом ожидании боя.

Табунщик оглянулся, удивление появилось в его глазах. Он бросился на Демида, как черный коршун, но Защитник без труда отбил удар и встал в прежнюю позицию. Герман фехтовал великолепно – он делал двойные финты, ломаные выпады, он использовал композиции из трех и пяти ударов, перемещаясь по окружности, и пытался достать Демида обманной подсечкой. Демид парировал его выпады хладнокровно и точно. Казалось, что двигается он экономно и даже неохотно, но все меньше оставалось места для его врага, и все больше – для живого меча по имени Шанцин-цзянь. Враг медленно, но неуклонно отступал к краю крыши, некуда ему было деваться. Вот уже Табунщик прыгнул на бетонный парапет – последний оставшийся у него плацдарм. Чуть напряг ноги – приготовился к сверхчеловеческому сальто, чтобы вновь оказаться за спиной у Демида. Но Шанцин молнией метнулся к противнику. Тупой звук – и правая кисть Табунщика полетела на пол. Герман захрипел, захлебнулся болью. Прижал обрубок руки к груди и свалился спиной вниз – в ночную темноту.

Демид положил меч на пол и нежно, благодарно погладил его холодное серебро. А потом осторожно перегнулся через край крыши и заглянул вниз.

– Демид, ты убил его! – Лека, прихрамывая, добралась до Демида и оперлась на его плечо. Лицо ее было совершенно разбито, глаза смотрели маленькими щелочками, из разорванной губы сочилась кровь. – Демид, ты снова настоящий Защитник! Боже, неужели я свободна от этого? – Она оттянула воротник и содрала пластырь с груди.

Кожа под ним была чистой и гладкой.

– Подожди! – Демид показал вниз. – Вот он, Герман твой. Живой!

Табунщик висел на левой руке, зацепившись за край балкона двумя этажами ниже. Он уперся ногами в решетку, и медленно, но неуклонно подтягивался вверх.

– Сейчас залезет! – Лека схватила большой обломок бетона, прицелилась и бросил его вниз. Камень попал Табунщику точно в голову и с хрустом разлетелся на части, словно был сделан из хрупкого стекла.

Табунщик поднял голову и засмеялся.

– Дети, не балуйте! – крикнул он. – Вы портите мне прическу!

– Нет, это бесполезно. Эта тварь – не человек, так его не скинешь… – Демид легко прыгнул на парапет. – Лека, милая, прости меня, что я втянул тебя в это дело. Теперь ты свободна…

– Демид, подожди! – Лека задохнулась от ужаса. – Нет, нельзя же так! Не вздумай прыгать! Демка, пожалуйста…

Она попыталась цапнуть Демида за край одежды, не дать ему прыгнуть. Рука ее схватила пустоту.

Лека перегнулась через парапет, поглядела вниз, свесившись почти наполовину. Демид и Табунщик боролись, вися на решетке балкона. Лишь одна рука Табунщика соединяла их с опорой. Демид висел на спине Табунщика, обхватив в удушающем захвате его шею. Лека, словно в ночном кошмаре, увидела, как пальцы Германа медленно разжимаются. Миг – и противники полетели вниз, соединенные жизнью своей и неразлучные в смерти…

Два тела грянули об асфальт дороги, распластавшись кучей переломанных костей. Машина, не успев затормозить, с хрустом врезалась в тело Табунщика и протащила его десяток метров, наматывая одежду на колеса. Лека увидела, как оторванная рука Германа взлетела в воздух и шлепнулась на тротуар.

– Господи, Господи, Господи, – бормотала Лека, дрожащими руками убирая в футляр меч. – Упокой, Господи, душу раба твоего Демида… – Она упала на колени и подняла лицо, залитое кровью, к небу. – Почему ты позволил убить его, Боже?! Почему, почему, почему?

Лека свернулась клубочком на бетоне, спрятав лицо в колени, и горько заплакала.

ГЛАВА 16.

Ослепительный свет пробился сквозь веки Демида. Он открыл глаза и прищурился. Небо было странного розового цвета, два солнца сияли с двух сторон – красное и желтое. Демид приподнял голову. Он валялся на песке – целый и невредимый. Табунщик находился рядом, лежал на спине с закрытыми глазами. Одет Табунщик был непривычно – на нем были просторные штаны из прочной ткани черного цвета с металлическим отливом – с широким поясом, но без единого шва. Тяжелые ботинки на ребристой подошве – без шнурков и молний. Выше пояса Табунщик был обнажен, и Демид увидел Знак Волка на его волосатой груди. Мышцы Табунщика вздувались мощными буграми. Более чем серьезный соперник!

Сам Демид был одет так же, только его одежда была серебристого цвета. Демид дотронулся до груди. Ромб находился здесь, открытый любому взгляду. Демид вскочил на ноги, поднял большой камень и пошел к Табунщику, намереваясь размозжить ему голову. На том свете или на этом, но дело нужно закончить.

Громкий металлический скрежет заставил Демида вздрогнуть и оглянуться. Создание, стоявшее сзади него, можно было сравнить с гибридом богомола и паука-сенокосца трехметрового роста – огромный механизм, состоящий из бесчисленных шарниров, пульсирующих трубок, членистых никелированных конечностей, ослепительно сияющих при свете двух солнц. Вид живого существа богомолу придавала только маленькая голова с роговыми, беспрестанно двигающимися челюстями и большими радужными глазами безо всякого выражения.

Богомол протянул конечность, заканчивающуюся маленькой клешней, к руке Демида, аккуратно взял у него камень и кинул его в сторону.

Табунщик открыл глаза и вскочил, дико озираясь вокруг. Выражение неописуемой ярости появилось на его лице. Он размахнулся и ударил Демида кулаком наотмашь.

Демид не успел даже отпрянуть. Кулак противника остановился в сантиметре от его носа, врезавшись в невидимое препятствие. Табунщик взвыл и заплясал на месте, тряся ушибленной рукой.

– Стороны, участвующие в тяжбе! – голос прозвучал сверху и в нем было столько скрежета и лязгания, что Демид с трудом разбирал слова. – Обе стороны получают первое предупреждение. На Острове Правосудия, где вы имеете честь пребывать, соперничающие стороны не имеют права нанесения друг другу физического, а равно и морального урона. Испытания, соответствующие уровню и физическому строению сторон, участвующих в тяжбе, будут предоставлены администрацией Острова в срок, согласованный с графиком прохождения испытуемых.

– Извините! – Демид решил быть вежливым с богомолом. Вдруг он – большая шишка здесь, на этом странном острове? – Не будет ли вам угодно прояснить ситуацию?

– Представители сторон, участвующих в тяжбе, внесены в график испытаний Острова согласно инструкции номер семьсот одиннадцать миллионов четыреста сорок четыре тысячи пятьсот тридцать два, раздел пятьдесят восьмой, – снова залязгал монотонный голос. – Сделано сие по иску обитателей Мира Тьмы, чьим представителем является в настоящий момент господин Демон Тьмы. Господин Человек является Ответчиком, хотя, по его утверждению, он защищает интересы Среднего Мира, именуемого также Цветным. Иск был подан две тысячи лет назад по хронологии планеты Земля, и теперь, согласно графику, вы водворены на Остров для справедливого решения спора. Напоминаю, что Высшими Судьями учитываются все обстоятельства вашего времяпрепровождения на Острове, согласно Высшим Моральным Принципам, безотносительно к моральным принципам, господствующих в мирах Истца и Ответчика!

– А откуда мы знаем, что это за Высшие Моральные Принципы? – спросил Демид. – Может быть, у вас здесь сморкаться – смертный грех, а ходить можно только задом наперед?

Табунщик усмехнулся, и Демид понял, что Духу Тьмы известно об Острове Правосудия гораздо больше, чем ему.

Табунщик низко поклонился богомолу, прижав левую руку ко лбу, а правую запустив себе в промежность. "Дурдом!" – подумал Демид. Табунщик скрестил ноги, плюхнулся задницей на песок, и заговорил, не поднимая взгляда на собеседника:

– Достопочтенные Высшие Судьи, носители Истинной Справедливости, светоч которой сияет в мирах Вселенной, затмевая собой величайшие светила! Покорнейше прошу обратить вас внимание на то, что Ответчик недостойно пренебрегает правилами этикета для одноголовых прямоходящих, имеющих двустороннюю симметрию. Он дерзок в обращении с Наблюдателем. Кроме того, он первым нарушил правила острова, сделав попытку убить Истца. Истец применил насильственные действия в вынужденном порядке, защищая свои достоинство и жизнь…

– Ваши доводы не принимаются, – загремел богомол-Наблюдатель, – ибо не имеют отношения к Высшим Моральным Принципам. Желаю вам удачи, господа, во имя Истинной Справедливости! Возможно, в ходе испытаний вы найдете какие-то разгадки проблем, которые встали перед вами в ваших мирах. Это будет зависеть от вашей удачи, подготовленности и моральных качеств. Напоминаю также о главном бонусе: победитель получит возможность вернуться в свое тело, оставшееся в Среднем Мире. Проигравший же, увы, должен будет подыскивать для своей духовной субстанции новое подходящее вместилище…

Наблюдатель, скрипя всеми суставами, повернулся к Демиду и Табунщику спиной (если это можно было назвать спиной, конечно) и удалился, переступая многометровыми конечностями. Передвигался он с удивительной для такой нелепой конструкции скоростью, и вскоре только облако взметнувшегося песка отмечало его путь.

– Ты что-нибудь понимаешь? – Демид озадаченно посмотрел на своего заклятого врага. – Почему мы с тобой должны отдуваться за два Мира?

– Все очень просто. – Герман-Табунщик выглядел дружелюбно, хотя в добродушии его присутствовала немалая снисходительность. – Промучавшись несколько тысяч лет с Духом Мятежным, живучим, как корабельная крыса, Верховные Распорядители Тьмы направили жалобу сюда, в это мир, который называется Островом Правосудия. И, как видишь, не прошло каких-нибудь жалких двух тысяч лет, и их просьба удовлетворена.

– Да, ситуация… – пробормотал Дема. – Слушай, Табунщик, а почему ты так спокойно говоришь со мной? Можно подумать, что мы с тобой – лучшие друзья.

– Здесь не имеет смысла размахивать когтями и плеваться ядовитой слюной. Лучше попридержать свою агрессивность. Жаль, что я не сразу понял, где нахожусь, и попытался съездить тебе по физиономии. О Силы Тьмы! Кто мог подумать, что я на самом деле окажусь здесь, на этом мифическом Острове! Вот это везение!

– Везение? Ничего себе! Сделаешь что-нибудь не так, и ты мертв! Никогда уже не вернешься в свое тело.

– Тебе должно быть наплевать на это – ты и так уже умер! Забыл, что с нами случилось? Нас размазало по дороге, как мух по стеклу! Ну, не попаду я снова в это искалеченное тело, так найду себе какое-нибудь другое, не хуже. Снова там, в Цветном Мире. Изгнать меня обратно в Мир Тьмы даже Судьи не имеют права. Это наши, внутренние дела. Тебе же, человечек, придется похуже. Если ты проиграешь, путь твой земной закончен. Придется душе твоей мчаться на тот свет – понятия не имею, как он у вас, у людишек, выглядит. Ты не сможешь занять чье-нибудь чужое тело. Так ведь, Демид?

– С чего это ты решил, что я – человек? Демид – лишь моя телесная оболочка. Разве я не доказал тебе, что являюсь воплощением Духа Мятежного, победив тебя?

– Ты? Победил меня?! – Табунщик раскатисто захохотал. – Ты – Мятежник?! Знаешь что, гомо недосапиенс, мне надоело вбивать в твою упрямую голову одну простую истину: ты всего лишь человечек Демид Коробов, и не обольщайся на этот счет. Ты что, забыл, как только что назвал тебя этот железный богомол? ЧЕ-ЛО-ВЕК!!! Твой босс Мятежник остался там, в Цветном Мире. Ты представляешь здесь человечество, парень, так уж получилось. Так что действуй сам за себя. Попытайся использовать тот шанс из тысячи, который я, так и быть, тебе оставлю – только из интереса к игре.

– Все, хватит трепаться. – Демид раздраженно передернул плечами и оглянулся вокруг. – Куда тут идти-то?

– Куда хочешь. Ты, наверное, пойдешь собственным путем, чтоб не видеть мою постылую физиономию?

– Ну почему же? Пожалуй, вместе веселее. На фоне этих членистоногих куч металлолома мы смотримся почти как братья. Свихнешься еще от скуки в одиночку.

– Я думаю, заскучать тебе тут не дадут, – сказал Табунщик. – Пойдем, голая двуногая обезьянка.

* * *

– Интересно, сколько времени мы так вот плюхаем? – спросил Демид. – Они брели, разгребая ногами песок. – Несколько часов? Сутки?

– Время – чисто человеческая категория, – отозвался Табунщик. – Только люди склонны возводить время в некий абсолют, измерять его, словно можно его пощупать, взвесить, разрезать на кусочки. Изобрели часы, ежеминутно смотрят на стрелки, спешат и суетятся. Если ты – Дух Тьмы, если ты существовал всегда и будешь жить вечно, если ты можешь свернуть тысячелетия в секунды и обежать весь земной шар за минуту, какой прок думать, сколько времени мы тут находимся? Хотя в чем-то ты прав, парень. Находясь в человеческом теле – этом вместилище болезней, несовершенств и пороков, требующем сна, воды и пищи, начинаешь понимать, что такое "слишком долго". Я бы, например, не отказался сейчас от жареного цыпленка и бутылки вина.

– Слушай, каково это – существовать вечно? Я с трудом представляю Мир Тьмы, но мне кажется, что это мрачное, холодное место, полное бесчисленных угрюмых, бестелесных Духов. Огромное, как космос. Бесконечно далекое от нашей планеты. И дьявольски скучное. Ну что хорошего может быть в существовании без тела?

– Вот в этом ты прав, – проворчал Абаси. – Без тела жить скучно. Некоторые Духи находят в аморфном существовании особое удовольствие. Это, так сказать, идеологи Тьмы. Но большинство тоскует, лишившись возможности приобщиться к физической фазе. Они проводят свою жизнь как бы в спячке. На самом деле это нечто другое. Они сворачивают время, и тысячи, миллионы лет пролетают в один миг. Таких Духов называют Пожирателями Времени.

– В чем же тогда смысл вашего Мира?

– Сейчас – ни в чем. Ты ошибаешься, представляя, что Мир Тьмы огромен, что он находится где-то за пределами Земли, что количество Духов в нем бесконечно. Всякий мир конечен – в том числе и Средний Мир. Средний Мир, который мы называем Цветным – не только ваша маленькая планетка, это вся видимая для вас Вселенная, звезды, галактики, космос – все, что подчиняется законам физики, все, что можно почувствовать, измерить, пощупать и описать в книжках. Средний Мир поистине огромен, хотя и не беспределен. А Мир Тьмы, как и этот мирок под названием Остров Правосудия, в котором мы сейчас находимся, подчиняется другим законам. Это так называемый "тонкий мир". С физической точки зрения он невелик – вспомни риторический вопрос: "Сколько ангелов можно уместить на острие иглы?". С точки зрения человеческих чувств он не существует вовсе – какие бы чувствительные приборы люди не применяли, они не смогут обнаружить его существования. Он везде и нигде. Я не знаю, кто создавал нашу Вселенную, но Создатель, Бог, как вы его называете, предусмотрел свободный выход из тонких миров в Цветной Мир. Разные тонкие субстанции делают это по-разному, многие из них вообще неразумны в человеческом понятии, но никто не может вселяться в тела живых существ, подчиняя их себе. На это способны только мы, Духи Мира Тьмы. И поэтому мы считаем себя высшими Духами!

– Понятно… – произнес Демид. – Расскажи-ка мне побольше о Мире Тьмы, друг мой бесчеловечный. О Цветном мире, кажется, я и так неплохо осведомлен.

– Обойдешься, – проворчал Табунщик. – Ты и так слишком обо многом догадываешься, прямоходящий примат. Человечкам не положено знать о Мире Тьмы. Почему-то они не живут с этим знанием долго – быстро дохнут.

– Ладно, – усмехнулся Демид. – Не хочешь говорить – молчи. Пожалуй, я дорасскажу о твоем мире сам, следуя элементарной логике. Дело было так: миллионы лет Мир Тьмы сосуществовал с Землей, не нарушая законов природы. В самом деле – что может быть страшного, если сотня-другая Духов выпорхнет наружу, вселится в каких-нибудь живых тварей – от бабочек до динозавров, чтобы насладиться радостями физической фазы? Чтобы почувствовать настоящий страх зайца, улепетывающего от лисы, да еще и дать этому зайцу неожиданные силы и распороть ничего не подозревающей лисице живот, и жить зайцем дальше? Чтобы погнаться в теле кита-убийцы за тюленем, чувствуя, как твой огромный спинной плавник рассекает поверхность воды, а жертва вопит в агонии, истекая кровью меж твоих зубов? Это не нарушало равновесия: пусть даже зверь, в которого вселялся Дух Тьмы, погибал, какое значение это имело в круговороте природы, где каждый старался съесть друг друга, где каждый отращивал броню, когти и зубы, чтобы убить других быстрее, чем убьют его? Здесь не было моральных принципов, эволюция шла своим ходом. Все было замечательно, пока не появился человек. Слушай, Табунщик, а как появились первые люди? Ты ведь помнишь, наверное?

– Не скажу. – Абаси выглядел все более раздраженно. – Зря я затеял этот разговор. Ты слишком проницателен, человечек – в головенку твою вложено ума больше, чем положено, а я такого не приветствую. Человек должен знать свое место. Надеюсь, ты не доберешься обратно к своему любимому телу. Попадешь в чистилище для людей – тогда и узнаешь, как устроены тонкие миры.

– Отлично! – Демид хлопнул в ладоши. – Кажется, я попал в точку.

– Болтай дальше, муравей. Работай язычком, пока есть силы.

– Тогда продолжу. Когда на Земле появились люди – разумные существа, по силе своей стоящие на много ступеней ниже Духов, у Духов Тьмы появилась новая замечательная игрушка. Дух, вселившийся в человека, автоматически поднимал его интеллект на недосягаемую для других высоту. Такой человек становился колдуном, магом, великим воином, вождем – да кем угодно! Он делился с соплеменниками новыми знаниями. Это могло бы двигать человечество вперед. Могло бы… Но появилось и новое удовольствие – война! Какое значение имело, сколько человеческих жизней загублено в битве, если Духи легко покидали убитых и вселялись в новые тела, соревнуясь друг с другом.

– Ну и что? – Табунщик смерил Демида презрительным взглядом. – Не все ли равно – в облике волков убивать друг друга или в облике людей?

– Не все равно. У животных нет социальной памяти. Они не могут рассказать друг другу, что с ними случилось, не могут передать своим детям воспоминания о Духах, захватывающих души и повелевающих жечь дома, вытаптывать посевы и убивать ни в чем не повинных людей. Впрочем, какое дело Духам Тьмы до того, что их развлечения нарушают развитие человечества? Стоит ли думать, что у низших существ – людей – появились свои убеждения, своя вера, своя любовь? В конце концов, если даже людишки вымрут до последнего колена, что стоит подождать еще сотню миллионов лет, пока появится какая-нибудь новая разумная раса, новая игрушка? Ну что ты кривишь губы, Табунщик? Представь, что кто-нибудь стал бы так обращаться с Духами Тьмы?

– С Духами Тьмы так поступить нельзя, – гордо сказал Табунщик. – Они хитры и могущественны. Они справятся с любым врагом, превратят его в пыль…

– Почему же вы не можете справиться с Осквернителем Основ – одним-единственным Духом? Где ваша хваленая сила? Я скажу тебе, в чем дело! Дух Мятежный не одинок. Он черпает силу в поддержке людей – тех самых презираемых вами ничтожных тварей. И чем сильнее человеческая цивилизация, тем меньше шансов у вас вернуть былое могущество. Можно было бы попытаться договориться с вами – вы получили бы относительную свободу в обмен на обещание никогда не трогать человеческие души. Но верить вам, Абаси, нельзя – никогда и ни при каких обстоятельствах! Нельзя играть с Сатаной!

– Абаси? – Табунщик резко остановился, лицо его побагровело. – Откуда ты знаешь это слово? Мятежник не должен помнить его, оно вытравлено из его памяти! Признавайся, человечек, или я вышибу из тебя мозги!

– Давай, вышибай! – Дема встал напротив Табунщика, скрестил руки на груди, нагло усмехнулся. – Ну? Что же ты? Побоксируем? Покажу тебе пару приемчиков. Они пригодятся тебе дома, в твоем Мире Тьмы, когда будешь бить морды друзьям-собутыльникам…

– Милостивые судари! – голос раздался совсем рядом и Демид с Табунщиком едва не подскочили от неожиданности. Перед ними сидел зверек величиной с лисицу и с такой же остренькой мордочкой. Этим сходство с земным зверем заканчивалось. Туловище существа было круглым, с аккуратненьким забавным пузиком. Зверек сидел на задних ногах, сложив на животе верхние трехпалые лапки и обмотав длинный пушистый хвост вокруг себя, как горжетку. Весь он был покрыт нежным пухом голубого цвета.

– Кумс. Меня зовут Кумс. Я счастлив иметь дело с испытуемыми, столь поднаторевшими в духовных спорах. Я думаю, даже то изощренное испытание, которое я имею честь вам предложить, будет вам под силу – разумеется, при условии напряжения всех умственных и душевных потенций. Постарайтесь отгадать загадку, над составлением которой бились лучшие умы Вселенной.

– Я весь внимание! – заявил Табунщик, поклонившись зверьку. Он вытаращил на Кумса глаза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Демид опустился на землю и положил руки на колени.

– Что это такое: круглая такая, белая, цветочки на ней нарисованы? Плоская, из фарфора сделана, и едят еще с нее? На "та" начинается, на "елка" заканчивается?

– Тарелка! – быстро сказал Табунщик. – Я первый угадал, господин Кумс! Несмотря на необыкновенную сложность и изысканность этой загадки. Прошу учесть это. Все, мы можем идти?

– Нет, судари, – сказал Кумс и облизнулся. Язык у него был тонкий, розовый и необыкновенно длинный – сидя, он мог достать им до земли. – Это только первая из загадок, хотя и достаточно высокого уровня. Что же, если вы так умны, загадаю вам более сложную. Вот: она тоже белая, только мягкая, на нее надета наволочка, а внутри – перья. И спят на ней. На "по" начинается…

– Подушка! – завопил Табунщик, словно боясь, что Демид опередит его. Дема сидел и спокойно разглядывал зверька.

– Третья загадка – очень трудная! Он большой и серый, уши у него тоже большие и хобот есть. И бивни. На "с" начинается, на "лон" кончается.

– Слон. – В голосе Табунщика уже не было торжества. Он недоуменно поглядел на Демида. Демид пожал плечами.

* * *

Демид потерял счет времени. Сколько загадок уже произнес этот голубой зверь? Сотню? Тысячу? Все они были такими же дурацкими, как и первые три. Сначала Табунщик терпеливо называл отгадки, Демид молчал. Когда Абаси охрип и осоловел, Демид сменил его и стал отгадывать сам. Два солнца немилосердно палили. Непонятно, существовала ли в этом мире ночь? Светила неутомимо кружили по небосводу, не собираясь заходить за горизонт. Окажись полуголый человек в подобной пустыне на Земле, он давно бы уже лежал на песке обожженный и обезвоженный. Впрочем, здесь тоже приходилось несладко. Голова Демида немилосердно болела, кровь стучала в висках, белые разводы плыли перед глазами. Физически крепкий Табунщик сдавал на глазах. Он сидел, обхватив колени руками, напротив Кумса, буравил его глазами, налитыми кровью, и тяжело дышал. Демид чувствовал, что Дух Тьмы едва сдерживает желание разорвать зверька-мучителя на части.

– Восхищен вашей мудростью! – в очередной раз пропел Кумс. Сам он не подавал признаков усталости. Длинный язычок его, как змейка, все так же выглядывал из пасти, доставая порой до живота. – Вот вам еще загадка: они маленькие, беленькие, расположены на небе. Днем их не бывает, а ночью они появляются…

– Макароны? – сказал Демид. – Клубника со сливками? Реактивные выхлопы?

– Неправильно. – С юмором у зверька было туговато. – Вы не угадали, потому что не дослушали до конца. Их очень-очень много. На "зве" начинаются…

– Послушайте, глубокоуважаемый Кумс, – Табунщик вскочил на ноги. – Вам не кажется, что ваши загадки, мягко говоря, примитивны? Мы же не олигофрены, в конце концов! И сколько загадок еще вы намерены нам загадать? Не произошло ли досадной ошибки, сбоя где-то на уровне подготовки испытаний? Трудно уловить смысл в этой бесконечной череде описательных шарад…

– Еще раз призываю вас к терпению! – Кумс снова облизнулся. – Терпение, старательность – и вы будете вознаграждены! Сейчас будьте предельно внимательны, ибо я задам вам более сложную загадку, иносказательного, так сказать, плана. Итак: у него четыре ноги, но только одна спинка. На нем можно сидеть…

– Ах ты, скунс голубой! – Табунщик сделал молниеносное движение, и язык зверька оказался в его руке. Кумс пронзительно завизжал от боли, задрыгал в воздухе лапками. Табунщик держал его на вытянутой руке. – Загадки он нам задает, вонючка маленькая! Ждешь, пока мы изжаримся здесь, как на сковородке?

Изо рта Кумса хлынула кровь. Табунщик выпустил его и зверек шлепнулся на землю. Глаза его затянулись блеклой пленкой, ноги дернулись в последний раз и Кумс затих.

– Эй, ты чего? Хватит притворяться! – Табунщик пошевелил тушку носком ботинка. – Ладно, поднимайся, я же пошутил!

– Хороши шуточки! – Демид поднялся на ноги и отряхнул с брюк песок. – Ты убил его! Где же твое хваленое ангельское терпение?

– Терпение… – Пальцы Табунщика еще дрожали от ярости. – Откуда ты знаешь, в чем был смысл этого испытания? Явно не в том, чтобы отгадать эти кретинские головоломки. Может быть, я выиграл, первым проявил волю к жизни? А тот, кто развесив уши, будет слушать этого болтуна сутки кряду, боясь пошевельнуть пальцем, подохнет здесь на песке? Я спас твою жизнь, человек! Цени! Хотя, может быть, и не стоило бы делать этого…

– Во всяком случае, не было нужды убивать его. Можно было просто встать и уйти.

– Ладно, теперь поздно причитать. Пойдем дальше.

ГЛАВА 17.

– Смотри, человек, зеленое пятно на горизонте! – Табунщик, щурясь от яркого света, всматривался вдаль. – Может быть, там – конец пустыни?

– Мираж, наверное… – Демид провел языком по потрескавшимся губам.

Через полчаса путники добрались до небольшой рощицы. Невысокие деревья с серыми гладкими стволами росли здесь ровными рядами. Появился освежающий ветерок и деревья зашелестели большими желто-зелеными листьями. Здесь не было кустов, только трава – гладкая, словно подстриженная газонокосилкой. Ящерица, вцепившаяся в кору шестью лапками, проводила Демида внимательным взглядом и на лету схватила огромную стрекозу. Насекомые роились здесь во множестве – бабочки невиданных оттенков, жуки, пчелы и другие, названия для которых не нашлось бы на земных языках. Это было похоже на кусочек рая. Маленького душного рая для насекомых

Табунщик на ходу сорвал лист дерева и сунул его в рот.

– Тьфу, ну и дерьмо! – Табунщик высунул язык и изо рта его потекла зеленая слюна, смешанная со жвачкой. – На вкус не лучше навоза! Жрать что-нибудь можно в этом лесу? Может, ящериц наловим?

– Смотри! – Демид показал на столб, стоящий на краю поляны. На нем висела табличка, написанная русскими буквами. Она гласила: "ПЕРЕКУСОЧНАЯ".

– Забавное слово. Что это означает? Что нам дадут поесть? Или что кто-то собирается перекусить нами?

– Пусть только попробуют! – Табунщик злобно оглянулся вокруг. – Что-то не вижу я здесь ничего съедобного. Гляди-ка, вода!

В центре поляны находилась небольшая ниша, выложенная камнем. С тихим плеском в ней бил ключ, наполняя выемку изумительно прозрачной влагой.

– Теперь ты первый пробуй, – сказал Табунщик. – Может, это серная кислота там бурлит?

Демид опустился на колени и припал губами к роднику. Никогда в жизни он не пил такой вкусной воды! Он пил и не мог оторваться. Табунщик оттолкнул его и с рычанием опустил в нишу всю голову. У Демида появилось желание схватить его за шею и держать под водой, пока тот не захлебнется. Дема даже оглянулся – не подслушивает ли кто-нибудь его мысли, столь неуместные на Острове Правосудия?

– Хорошо… – Табунщик с плеском вынырнул из родника, мотнул головой и черные пряди мокрых его волос бросили веер разноцветных брызг. – Трудно все же находиться в плену человеческого тела – и пить оно просит, и есть. Только успевай удовлетворять его желания!

– Смотри, нам дали оружие. – Демид держал в руках большой лук, тетива его была натянута столь сильно, что Демид с трудом удавалось оттянуть ее. – Здесь два лука и куча стрел. Может быть, они хотят, чтоб мы с тобой стрелялись на дуэли?

– Не провоцируй меня, человечек, – проворчал Табунщик. – А то насажу тебя на стрелу, как бабочку на булавку. Лук – это охота! Ты, конечно, понятия не имеешь, как обращаться с этой штуковиной? А я когда-то немало пострелял из нее – и в туров, и в тарпанов, да и в людишек! Славные времена были! Семь тысяч лет назад – тогда я в последний раз был в Цветном Мире.

– Ты думаешь, здесь есть на кого охотиться?

– Конечно! Все это устроено специально – и лук, и лес. Читать, что ли, разучился? "Перекусочная"… Да в этом лесу дичь так и гуляет! Смотри!

Между деревьями показалось несколько животных, похожих на крупных оленят – вытянутые смешные мордочки с мягкими губами и большими темными глазами, пятнистые шкурки, тонкие ножки с грациозными копытцами. Они с любопытством уставились на людей и запели чистыми мелодичными голосами, общаясь между собой.

– Стреляй скорее, олух! – зашипел Табунщик.

Они вскинули луки. Стрела слилась в темное пятно, нацелившись точно в глаз олененку. Демид знал, что не промахнется. Он представил, как стальной наконечник пронзает голову животного, как зверь падает на траву, и в доверчивых глазах его застывает боль…

Неожиданно зверек, в которого целился Демид, взбрыкнул передними ножками и с радостным цвирканием помчался прямо к людям. Он подпрыгивал при каждом шаге, дурачась и бодая воздух маленькими рожками. Дема опустил лук и улыбнулся…

Стрела впилась в пятнистый бок. Удар ее был страшен – животное перевернулось в воздухе и глухо шлепнулось на траву. Олененок еще пытался встать, он взрывал землю копытцами и взывал к помощи испуганными трелями, не понимая, что произошло. Табунщик подскочил к добыче, схватил зверька за голову и резко повернул ее. Демид отвернулся. Сородичи жертвы метнулись вглубь чаши и исчезли между деревьев.

– Ну, человек, видел, как надо стрелять? – Табунщик выдернул стрелу, и из раны хлынула кровь. – Попасть, конечно, было нетрудно, но ты не смог сделать даже этого. Ладно, человечек! Дядюшка Табунщик не даст тебе сдохнуть от голода. Этого барашка хватит нам за глаза. А проголодаемся – еще парочку подстрелим. Вон они какие доверчивые!

Табунщик освежевал тушку, пользуясь наконечником стрелы как ножом. Он развел костер (около родника нашелся пакет с зажигалкой, солью, и даже специями). Аппетитный запах шел от кусков мяса, жарящихся над костром.

– Эй, человек, иди, поешь. – Табунщик сидел на корточках около костра и шевелил палочкой пузырящиеся от жара ломти. – Эй, ты! Ты что, вегетарианец, что ли?

Рядом с Табунщиком, жадно пожирающим мясо, лежала отрезанная голова зверька и глядела на Демида изумленными мертвыми глазами. Демид отвернулся и медленно побрел с поляны. Есть ему почти расхотелось.

Он прошел всего двести шагов и обнаружил раскидистое дерево, сплошь усыпанное связками полуметровых зеленых плодов – нечто среднее между гигантскими бананами и огурцами. Десяток оленят пасся здесь, срывая плоды, свисающие до самой земли. Демид подошел к ним, и зверьки раздвинулись, дружелюбно пропуская его к еде. Демид думал, что съест не менее двух килограммов этих фруктов, прежде, чем насытится. Но едва справился с одним "огурцом". Ощущение необыкновенной сытости, тепла и безопасности переполнило его. Он улегся прямо на травке, подложил руку под голову и задремал.

* * *

Демид проснулся и увидел ярко-зеленые кожистые листья, колышущиеся высоко вверху. Он вспомнил, где находится, и попытался вскочить на ноги. Не тут-то было! Он был спутан по рукам и по ногам синим шнуром, не дающим пошевельнуть даже пальцем.

– Эй, Табунщик! – завопил Демид. – Ты где?! Ты меня связал? Кончай эти шуточки.

Прошло минут пять. Демид с мычанием катался по земле, пытаясь освободиться от своих пут. Шнур был странным, словно живым – стоило Демиду напрячь какую-нибудь часть тела, как давление в этом месте усиливалось – шнур сжимался, врезаясь в мышцы до боли.

Послышались осторожные шаги. Табунщик высунул голову из-за дерева и уставился на Демида.

– Ага, лежим. Теперь ты понял, как вредно спать в незнакомом месте, не позаботившись о своей безопасности? – Табунщик присел рядом с Демой.

– Это твоих рук работа? Ты не посмеешь причинить мне физический урон здесь, на Острове! Давай, развязывай немедленно!

– Не кипятись, мой сладкий. – Табунщик достал из-за спины обрывки такого же синего гладкого шнура, что обвивал Демида. – Ты что, думаешь, это простая веревка? Это живой организм, червь длиной в три метра. Такой же вот голубой уродец пытался обвязать и меня, стоило только расслабиться. Но я не такой олух, как ты. Я порезал его в клочья наконечником стрелы. Надо сказать, что он довольно жесткий и живучий. Руками его не разорвешь.

– Ладно, прости. – Демид попытался присесть и снова свалился на траву. – Ты оказался умнее меня. Теперь разрежь моего червя, и пойдем. Нам нужно двигаться дальше.

– Ну что ты? – Табунщик изобразил испуг на лице. – Как же я могу убить это живое существо? Вдруг у него – семья, дети, собственные понятия о любви и чести? Ты об этом не подумал, Дема? Или ты считаешь себя существом высшего сорта? Ты ведь так любишь разглагольствовать о правах всяких примитивных божьих созданий?

– Не юродствуй! – Демида прошиб холодный пот. – Ты уже убил здесь несколько тварей, и тебя совсем не волновало, что они об этом думают…

– Вот именно, я уже напортачил достаточно. Кстати, я не собирался убивать этого кретина – Кумса, он сам напросился! А ты наблюдаешь со стороны, как я прокладываю тебе дорогу. Ты у нас чистенький и незапятнанный! Хватит! Попробуй сам выкрутиться. Во всяком случае, не я причинил тебе этот урон, все претензии к синему червяку. Желаю удачи!

– Подожди, подожди, Абаси! Нельзя же так!

– Почему нельзя? Можно! Как видишь, я ухожу, и ничего не случилось. Гром не прогремел, молнией меня не убило. Наблюдатель не примчался, чтобы сделать мне замечание. Значит, ничего противозаконного я не совершаю. Попробуй прочитать "Отче наш". Говорят, иногда помогает…

Табунщик повернулся и пошел, не оглядываясь. Демид успел заметить, что он нес с собой несколько больших кусков мяса и запас воды в сосуде, сделанном из кожуры какого-то плода. Похоже, Абаси чувствовал себя все более уверенно в этом Мире. Чего нельзя было сказать о Демиде.

Демид попробовал медленно напрячь мышцы, а потом резко расслабить их, чтобы уменьшить давление живой веревки. Бесполезно… Червь реагировал на любое движение человека и лишь усиливал хватку. Дема застонал от бессильной ярости, перекатился на спину и затих.

Он лежал, собираясь с силами и вспоминал свою жизнь. Никогда она не была спокойной – судьба не давала Демиду расслабиться ни на миг. Он уже привык, что удел его – ежеминутный риск. Агей, Табунщик, Яна и Лека… Дема сопоставлял все, что он узнал за последние полгода, все, что он вспомнил, вернув себе всю силу и Ромб Защитника. Картина была ясна. Не хватало только одного важного компонента – он не знал Имени! Имени Мятежника. Духа, которого он приютил в своем сознании.

Синяя продолговатая головка закачалась перед его лицом. Демид скосил глаза, пытаясь рассмотреть голову червя. Это было небольшое утолщение на конце "шнура", – без глаз, ноздрей и рта. Тем не менее червь хорошо ориентировался в своем поиске – Демид чувствовал это. От червя исходили едва заметные телепатические флюиды, и это было странно для такого примитивного безмозглого создания. Червь не должен был думать, но в маленькой его головке роились обрывки мыслей, удивительно знакомых Демиду.

Медленно покачиваясь, голова червя нащупала висок Демида и прижалась к нему. Демид вскрикнул, ледяной бурав впился в его мозг. Голова закружилась. Мысленный щит Демида дал брешь, в нем образовалась дыра, куда со свистом полетели мысли, ощущения и информация. Демид дернул головой, покатился по земле, пытаясь скинуть головку червя с виска, но тот держался цепко.

Наконец, существо удовлетворилось. Голова его отлепилась от кожи человека и исчезла из поля зрения. Дема приводил в порядок свои мысли, растревоженные незваным чужаком. Значительного урона нанесено не было, но Дема чувствовал слабость, как будто не спал подряд три ночи.

"Так… – Демид с трудом преодолевал желание заснуть. – Кажется, понятно. Мысли в его маленькой башке – мои собственные. Вот почему они показались мне такими знакомыми. Этот паразит питается умственной энергией. Он будет вычерпывать мое сознание понемножку, пока не превратит меня в полного дебила. Интересно, понимает он, о чем я думаю, или переваривает мои мысли независимо от их содержания? Ну конечно, человеческого языка он не понимает. Бесполезно ругаться с ним: "Пошел, мол, к чертям собачьим, ублюдок шнуровидный!" Но можно попытаться оттолкнуть его на уровне ощущений. Убедить его, что я ужасно невкусный".

Через полчаса пленитель Демида снова оживился и зашарил в поисках новой порции еды. Дема представил свою черепную коробку: мысленно заполнил ее кипящей фтористой кислотой ядовито-зеленого цвета – горькой, как желчь, разъедающей все на своем пути. Червь ткнулся головкой в висок и испуганно отпрянул. Затем вновь присосался к коже и начал медленно, осторожно проникать в сознание Демида, взламывая скорлупу его щита. Ему не нравилась пища, которую представлял теперь разум человека, но все же он намеревался продолжить трапезу.

Демид перекатился на бок. Извиваясь, он добрался до обрывка червя, убитого Табунщиком и брошенного здесь. Задыхаясь от ледяного вихря, врывающегося в сознание, нащупал губами синюю "макаронину" и втянул ее в рот. На зубах его заскрипело жесткое, как резина, мясо. Вкус был отвратителен, но Демид упорно жевал обрывок мертвого червя, захлебываясь горькой слюной. Он внушал себе, что умственная субстанция, которую захватчик извлекает из человека и втягивает в себя, ведет себя столь же агрессивно, как и сам человек. Она жует, перемалывает, разъедает червя изнутри, заставляя его съеживаться от невыносимой боли. Она разрушает его тело, превращая его в месиво из синих обрывков…

Червь отпрянул от головы Демида, как ошпаренный кипятком. Червь отрыгнул обратно все, что успел своровать из сознания человека, и голова Демида раскололась от боли – его же собственные полупереваренные мысли влетели в сознание, кувыркаясь и сталкиваясь друг с другом. Червь распутывал виток за витком, освобождая Защитника. Демид встал на четвереньки и выплюнул пережеванную гадость, с трудом удержавшись от рвоты. Синий паразит заскользил по траве, пытаясь скрыться. Демид схватил его за хвост и червь забился, свиваясь кольцами. Теперь человек внушал ему стойкое отвращение.

– Попался, гаденыш! – Дема намотал трехметровое тело своего недавнего мучителя на палку, а два противоположных конца завязал узлом, чтобы тот не сбежал. – Расставаться нам пока рано. Ты составишь мне компанию. Может быть, пригодишься. Например, в качестве веревки…

* * *

Следы Табунщика Демид отыскал без труда. Ветра на Острове почти не было, а песок лежал довольно тонким и ровным слоем на твердом субстрате, не собираясь в барханы. Вереница следов бывшего попутчика Демы тянулась вдаль и исчезала за горизонтом.

Через час песок под ногами Защитника начал менять цвет. Он становился все более бурым, и вскоре сменился глиной, раскисшей, словно после недавнего дождя. Кое-где появились кустики чахлой растительности. Небо посерело, светила скрылись за грязной дымкой. Заметно похолодало, голый по пояс Демид покрылся гусиной кожей. Он чавкал ботинками по жирному месиву, стараясь не потерять след Табунщика.

Потом появились новые следы. Цепочки отпечатков трехпалых лап перпендикулярно подходили к следам Табунщика и тянулись за ним. Длина шага Табунщика становилась размашистей – Дема понял, что четыре твари, ходящие на двух трехпалых ногах, подкрались к Табунщику сзади, что Табунщик увидел их и побежал. Количество трехпалых следов становилось все больше – Дема не знал, как выглядели эти создания, но их собралось здесь не меньше десятка. Вероятно, вид их был не слишком приятным, если они заставили побежать даже громилу Табунщика.

Впрочем, преследование длилось недолго. Демид осмотрел площадку, где произошло настоящее побоище. Глина здесь была истоптана, повсюду валялись клочья красной шерсти, грязь смешалась с кровью и слизью буро-зеленого цвета, дающей тошнотворный запах. Может быть, Абаси убил несколько тварей, но трупов их здесь не осталось. Дальше следы Табунщика исчезли, остались только трехпалые отпечатки. Очевидно, преследователи понесли Табунщика на себе – живого или мертвого.

Демид шел вперед и держал в руках палку, на которую был намотан синий червь. Длинный шест из очень прочного и гладкого дерева. Не самое мощное оружие, учитывая многочисленных врагов, но все же лучше, чем голые руки.

Он двигался дальше, и мрак все больше сгущался вокруг него. Вскоре во мглистой дымке он рассмотрел высокий частокол из заостренных бревен. Через полчаса он уже был рядом с этой крепостью – примитивной, как любое сооружение дикарей.

Дема подкрался к открытому проходу и осторожно заглянул внутрь.

От ворот вглубь уходил узкий коридор, стены которого составляли все те же бревна. Складывалось впечатление, что все пространство внутри крепости было лабиринтом, запутанной сетью ходов, в которых кишмя кишели трехпалые – Дема явственно чуял их отвратительный запах.

Защитник медленно пробирался по коридору, высовывая голову за каждый поворот. Ждать пришлось недолго. Дема резко отпрянул, спрятавшись за стеной. За углом находился трехпалый – он стоял, повернувшись к Демиду спиной, покрытой длинной свалявшейся шерстью огненно-красного оттенка.

Дема развязал узел и опустил палку. Червь соскользнул с нее, скрывшись в глиняной жиже и медленно скользнул за угол в поисках близкой добычи. Демид услышал сдавленный крик и звук падающего тела. Он сделал шаг за поворот, и увидел трехпалого, сплетенного синим шнуром. Дозорный корчился на земле, пытаясь высвободиться из удушающих пут. Червь прижал свою головку к башке трехпалого и трепетал от удовольствия, утоляя голод.

Дема с размаху треснул шестом по голове трехпалого и тот затих. Теперь Защитник мог рассмотреть это существо. Больше всего оно напоминало прямоходящую гиену – ростом в метр, зверь обладал мощным сгорбленным туловищем, мускулистыми конечностями с пальцами, заканчивающимися кривыми когтями и коротким обрубленным хвостом. Голова монстра напоминала вурдалачью – приплюснутые огромные челюсти с зубами, не убирающимися в пасти, мясистые надбровные дуги, морщинистый черный лоб, перепончатые круглые ушки.

"Вот мразь, – брезгливо скривился Демид. – Фамильное сходство с волколаком несомненно. Если бы ты, Табунщик, превратился сейчас в зверя, победил бы на местном конкурсе красоты. Здорово! Мистер Гиена Острова Правосудия!"

Демид сжал пальцами синюю головку, снял червя с гиены и опустил на землю. Червь немедленно заскользил вперед и скрылся за углом. Когда Дема догнал его, тот уже обездвижил и лишил сознания следующего дозорного. Единственное, чего опасался Демид – что червь наестся и не захочет больше нападать на трехпалых. Но синий червяк был ненасытен – шибко, видать, проголодался.

Через некоторое время перед взором Демида появилась огромная башня из серого камня – таинственная и прекрасная. Не одно тысячелетие песок шлифовал ажурные стены, взметнувшиеся вверх на сотню метров. Конечно, ее возводили не те руки, что строили уродливый деревянный забор. Удивительно, как Демид не заметил это колоссальное сооружения раньше? В пустыне оно должно было виднеться на десятки километров вокруг.

Защитник сделал шаг назад и башня исчезла, словно растворилась в воздухе. Шаг вперед, и серая громада появилась снова. Дема внимательно посмотрел на землю – при каждом шаге он переступал через тонкую серебряную проволоку, едва выглядывавшую из земли.

Демид улыбнулся серебряной полоске, как старому другу. Серебро было его союзником, оно всегда помогало ему.

Демид опустился на корточки и провел пальцем по серебряной ниточке.

Огромный полосатый трехпалый, вылетевший из-за угла с сучковатой дубиной, остолбенел. Он увидел, как фигура человека медленно тает в воздухе.

Трехпалый поднял уродливую морду к небу и завыл. Добыча ускользнула от него.

Снова проклятые пауки Башни Снов оставили его без ужина.

ГЛАВА 18.

Вспышка мертвенно-голубого пламени разорвала полумрак, царивший в помещении. Стены озарились холодным отсветом, в мрачных нишах заплясали тени. В центре зала, в клубе ветвящихся молний, появился полупрозрачный силуэт человека. Запахло озоном, воздух сгустился до осязаемой плотности – фигура человека в серебристых штанах и грубых ботинках сделала шаг из огненного вихря и проявилась, словно голографическая проекция. В зале появился Демид.

Помещение, в которое он перенесся, представляло собою длинный и мрачный зал с низким потолком, прогибающимся вниз тупым продольным ребром, с серыми известняковыми стенами, изъеденными временем и покрытыми неприятным для человеческого глаза паукообразным орнаментом. С потолка свисали переплетающиеся седые космы. Коробов дотронулся до одной из них рукой и вздрогнул от отвращения. Это была паутина – ее липкое невесомое прикосновение пробудило в нем страхи, испытанные в детстве.

Зал пересекало несколько горизонтальных толстых балок – на манер каменных насестов. На них, перебирая членистыми лапами, шевелилась масса из бесчисленных мохнатых пауков – каждый размером с суповую тарелку. В глубине комнаты, у стены, на невысоком столбе сидело странное существо с гигантским паукообразным телом и почти человеческой головой. Глаза его, не мигая, смотрели на Демида из провалов серого черепа. Челюсти паука выглядели как четыре кривых кинжала, по их зазубренной поверхности стекали капли тягучей слизи. Круглое брюхо чудовища дышало, при каждом вздохе роговые пластины на нем раздвигались, обнажая нежную зеленоватую кожицу.

Рядом с монстром, на полу, сидел Табунщик, спрятав голову в колени. Он был опутан паутиной так, что Демид едва узнал его. Защитник сделал шаг вперед и пауки в комнате зашевелились все разом, издавая сухой шелест трущихся друг о друга тел.

– Человек… – Паук-король заговорил, челюсти его пришли в движение. Голос его был едва слышен – как дуновение далекого ветра. – Давно двуногие не появлялись здесь… Видно, большая беда пришла в ваш дом, если ты не побоялся придти в это место…

– Разрешите засвидетельствовать свое глубочайшее почтение! – Дема низко поклонился и изобразил нечто вроде реверанса. – Собственно говоря, я не собирался приходить сюда, просто дотронулся до какой-то проволоки…

– И прошел по Серебряному Пути. Это отклонение от Дороги Испытаний, и вы оба совершили его. Но ты, по крайней мере, не был агрессивен. Этот же двуногий, – паук толкнул лапой Табунщика и тот едва не свалился на пол, – вел себя невежливо. Когда он перенесся сюда, он был неукротим в своей ярости, не внимал разумным словам и пытался убить моих детей. Он заслуживает наказания, он останется здесь. Дальше ты пойдешь один.

– Подождите! Как же так? – Демид опешил. – Но он же мой противник! Наш спор должен быть разрешен, и я думаю, у меня есть шансы, чтобы выиграть это дело. Оставив меня без соперничающей стороны, вы можете нарушить ход нашего соревнования и лишить меня возможности получить справедливое решение суда.

– Ты глуп, человек… Можешь считать, что ты уже выиграл это дело. Я ни в грош не ставлю моральные принципы, которых придерживаются узколобые Судьи, что считают себя хозяевами в нашем Мире. Они назвали наш Мир Островом Правосудия и превратили его в арену для таких козявок, как ты и твой враг-Абаси. Что же, возможно, это забавно – наблюдать гладиаторские бои пришельцев из далеких миров и судить их по собственному разумению. Но я не люблю, когда вторгаются в мой дом и ведут себя при этом невежливо. Ты можешь идти, я не держу тебя. А этот дерзкий двуногий нам пригодится. Ты знаешь, наше меню очень однообразно. Я думаю, ты, как гурман, оценишь привлекательность этого сочного куска мяса.

– Нет. Он должен пойти со мной!

Если бы у паука были брови, они бы поползли на лоб от удивления. Но голый его череп был лишен всякой мимики. Паук приподнялся на лапах и соскочил на пол. Наверное, пауку было много веков, но двигался он быстро и бесшумно, прижавшись брюхом к полу и расставив мохнатые конечности на три метра. Демид не успел моргнуть глазом, как оказался лицом к лицу с королем пауков.

– Странно, но я готов тебе уступить, человек. Ты достоин уважения, и я сделаю тебе это одолжение. Но у меня есть свои принципы. Я отпущу Абаси только в том случае, если вы будете иметь равные стартовые условия. Ты согласен?

– Спасибо. Хотя я не совсем понимаю, что вы имеете в виду…

– В схватке с трехпалыми Фсьольнами твой противник получил кое-какие телесные повреждения. Теперь его шансы победить уменьшились по сравнению с твоими.

– Ага… – Демид лихорадочно пытался понять, в какую очередную гадость вляпался. – Хотя с другой стороны, если Табунщик пострадал, это его личные проблемы. Почему я должен отдуваться за него?

– Ты уходишь от ответа, человек.

– Похоже, у меня нет другого выбора?

– Выбор есть всегда. Ты можешь уйти один – я уже сказал тебе…

– Хорошо, создавайте ваши равные условия.

Что-то щелкнуло в голове Демида. Он собрался сказать совсем другое, полностью противоположное. Намеревался сказать, что уйдет один, что Табунщик вполне заслужил право стать бифштексом с кровью, и даже хотел пожелать приятного аппетита паукам, и даже улыбнуться с облегчением, но произнес именно эти слова, приведшие самого его в ужас.

– Я согласен, – повторил он. – Мы пойдем вдвоем с Абаси.

Что-то произошло с ним. Он поступал не так, как хотел поступить. Он поступал так, как должен был поступить.

– Твоя воля, человек…

Паук издал скрежещущий звук, и из ниши выступило существо, напоминающее паука-фалангу размером с хорошего кабана. В пасти его, снабженного четырьмя огромными черными челюстями, без труда уместилась бы голова Демида.

– Человек, положи свою руку ему в рот в знак согласия!

– Что?! Нет, я так не могу! Может быть, у него трупный яд на челюстях?

– Положи. Так нужно.

Демид сжал зубы, скривился в гримасе отвращения и осторожно просунул руку между кривыми роговыми пластинами. Челюсти немедленно захлопнулись. Демид дернул рукой – больно не было, но рука крепко держалась в своей ловушке.

– А теперь смотри, – король пауков обернулся назад. – Абаси, встань. Ты свободен. Цени благородство этого человека – ты поступил с ним гораздо хуже!

Табунщик замотал головой, стряхивая оцепенение. Он встал, и Демид побледнел, как смерть, увидев его правую руку. Кисть Табунщика была оторвана напрочь, рана уже затянулась багровым рубцом. Табунщик ухмылялся, прижимая обрубок руки к груди.

– Видишь, Дема, как не везет мне с конечностями? Просто беда! То ты мне руку отрубишь, то рыжие гиены кисть оттяпают. Сейчас ты поймешь на собственной шкуре, что это такое – остаться без руки. Вот она – цена гуманизма!

– Постойте… Нет, как же это? – Демид напряг руку и челюсти фаланги сжались сильнее. – Вы что, мне руку собираетесь отрубить? Я передумал! Черт с ним, с этим Табунщиком!

– Нет… – Паук поскреб лапой спину. – Передумать нельзя. Ты сделал свой выбор и будь достоин его! Не бойся, боли не будет. Почти.

– Нет!!! – завопил Демид. Он дернулся всем телом. Он повернулся к фаланге и врезал свободным кулаком ей по башке, промеж маленьких желтых глаз. В хитиновом черепе паука что-то хрустнуло. Рука Демида онемела. Фаланга мотнула головой с отвратительным чмокающим звуком, и Демид почувствовал, что руку его ничто не держит. Он сделал прыжок назад, поскользнулся и растянулся на спине. Он попытался пошевелить пальцами, но ничего не получилось. Он в ужасе посмотрел на свою правую руку – вместо кисти был размозженный обрубок, из которого хлестала кровь. Демид схватился здоровой рукой за кровоточащее запястье и завыл как раненый зверь.

– Ладно, парень, не расстраивайся, – Табунщик уже стоял рядом, в глазах его появилось нечто вроде сочувствия. – В конце концов, у тебя осталась еще одна рука. И две ноги. И я снова с тобой – ты ведь здорово скучал по мне, если решился на такое? Ну, посмотри, человечек, все уже прошло. Не плачь, детка!

И в самом деле, рана уже затянулась. Демид поднялся и вытер слезы, размазав по лицу кровь.

– Я объявляю, что вы свободны… – прошелестел паук. – Удачи вам, двуногие… Вот вам прощальный подарок – в мешке сем содержится немного еды, чтобы вы могли утолить голод в своем путешествии.

Паук извлек из темного угла сверток и передал его Защитнику. Он был соткан из ткани – невесомой, как паутина, но необычайно прочной. Демид не стал копаться в мешке. Что там могло быть? Сушеные мухи?

Он с трудом преодолел желание запустить идиотским подарком в паука и послать его подальше. Он изо всех сил напрягал мозги, пытаясь разобраться в местном дурацком этикете. И еще – он держался из последних сил, все меньше понимая, зачем это нужно.

Паук обманул его – откушенная рука болела отчаянно.

* * *

– Демид, я благодарен тебе, – церемонно произнес Абаси. – Хотя мне и не понятен твой поступок. Он не укладывается в элементарную логику.

Демид и Табунщик стояли в узком металлическом туннеле квадратного сечения – чуть выше человеческого роста.

– Иди к черту со своей логикой! – огрызнулся Демид. – Знал бы я, что мне руку из-за тебя оттяпают, оставил бы тебя гнить в этой дыре. Ну паук, ну сволочь! – Демид стукнул обрубком правой руки по стене, стена громыхнула. – Обвел меня вокруг пальца… И ты тоже – сволочь! Нечего мне тут дифирамбы петь. Как вот дальше теперь?

– Увидим… Что это за труба такая?

– Что-то типа коридора. По-моему, там в конце виден просвет.

– Ага, просвет в конце туннеля. А в этом просвете что-то движется. Что будет на этот раз? Загадки? Гиены? Бегемоты с крылышками?

Свет в конце туннеля исчез. На них в самом деле что-то надвигалось, перекрывая собою весь коридор. Воздух уплотнился, появился едкий запах – словно от тысячи раздавленных жуков-трупоедов. Путники едва различали друг друга в полумраке.

– По-моему, нас с тобой заткнули в этой пробирке, – сообщил Табунщик. – И пытаются раздавить.

– Ты думаешь? – Демид прищурился. – Скорее, нами в очередной раз собираются перекусить. И очень вероятно, что сейчас им это удастся…

Существо, которое медленно приближалось к ним, извиваясь и отталкиваясь от стен бесчисленными щетинистыми лапами, можно было сравнить с огромным червеобразным драконом, имеющим черную жучиную голову величиной с трехсотлитровую бочку. Жукодракон издавал низкое гудение, от которого вибрировали стены туннеля, челюсти его работали как шестерни механизма, перемалывая воздух. Страшно было подумать, что человек может попасть в эту дробилку. Чудовище двигалось медленно, Демид и Табунщик отступали шаг за шагом, пространство за их спинами становилось все меньше. Скоро они уперлись в шершавую каменную стену, через которую попали в этот туннель, перенесенные волей короля пауков. Табунщик застучал кулаками по стене.

– Эй, вы, откройте! Слышите?

– Нет, не откроют. – Демид задумался. – Здесь вообще нет двери. Мы телепортировались сюда. Ты помнишь, как называл это место паук? "Башня сновидений"… Может быть, мы спим, и не нужно ничего бояться?

– В таком случае можешь лезть к нему в глотку. Только чур ты первый.

Демид лихорадочно озирался в поисках какого-нибудь оружия. Здесь было пусто – только голые железные стены. Дема извлек из-за пояса сверток, подаренный пауком. Обычный мешочек… Демид пошарил уцелевшей рукой в мешке – действительно еда, что-то вроде галет. Какие-нибудь эльфийские хлебцы, черт бы их побрал. Лучше бы там была пластиковая взрывчатка и детонатор…. К мешку был пришит шнурок с двумя костяными шариками на конце. Демид в отчаянии дернул за шнурок, как за чеку гранаты, и запустил мешком прямо в пасть монстра, распахнувшуюся перед самым его носом…

Взрыв отбросил людей назад, впечатал их в стену. Черные ошметки взметнулись фонтаном на месте головы жука, забрызгав стены и людей кровью. Огромное тело чудовища забилось в конвульсиях, из обрубка туловища потекла едкая слизь, заливая ноги путников.

– Хорошо шарахнуло, – прохрипел Демид, задыхаясь от вони. Дышать было нечем. Труп монстра плотно закупорил проход, перекрыв доступ воздуха.

– Выходит, паук снабдил тебя оружием? Это была настоящая бомба!

– Нет, не так, – Демид понял что-то важное, и торопился сказать, пока не потерял сознание. – Это был просто мешок. С едой или с чем-то еще, но это не было бомбой. Просто я представил, что в руке у меня граната, и это сработало. В Башне Сновидений мы можем управлять материей, превращая одни предметы в другие по своему желанию…

– Допустим… Тогда надо поскорее убрать отсюда эту вонючку, пока мы не задохнулись.

– Я пробую… Давай сосредоточимся вместе, представим, что эта туша превращается во что-нибудь маленькое. Кирпич, например. Ну, давай!

Пленники уставились на жука. Табунщик что-то тихо шептал, по грязному лицу его тек пот, мышцы напряглись, словно он пытался сдвинуть с места груженый вагон. Демид опустился на колени в лужу слизи, вытянул руки перед собой и сконцентрировался. Минута проходила за минутой, но никаких изменений не происходило…

Табунщик захрипел, схватился за горло, осел на пол, цепляясь за стены. Из носа его хлынула кровь. Демид хрипло дышал, пытаясь втянуть в легкие последние остатки кислорода. "Вот и все… – мысль лениво проползла в голове. – Допрыгался Дема… Гори все синим пламенем!"

Из скрещенных рук Демида вырвалась ослепительная молния и ударила в груду мяса, перегородившую проход. Тело чудовища стало полупрозрачным, заколебалось на ветру, распадаясь на молекулы, и исчезло. Ледяной свежий воздух заполнил коридор и обжег легкие Демида. Демид зашелся в мучительном кашле и свалился на пол.

Табунщик зашевелился и приподнял голову.

– Что? Что случилось? Куда ты дел жука?

– Не знаю… – Демид пытался встать, опираясь на стену. – У меня получилось.

– Пойдем. Надо двигаться, пока еще какая-нибудь тварь не замуровала нас в этой трубе.

* * *

Демид глянул вниз и голова его закружилась – тоннель выступал из башни и обрывался над бездонной пропастью. Ни земли, ни забора-лабиринта внизу видно не было – только клубящийся туман. Напротив, метрах в двухстах, находилась ровная каменная площадка, расположенная на горе вровень с туннелем. Ее соединял с концом туннеля тонкий канат. Демид потрогал его рукой – канат был натянут слабо.

– Придется лезть. Эх, елки зеленые, и чего я не скормил тебя паукам, Абаси? Как вот теперь без руки-то? Попробуем… Расстояние не очень большое.

– Давай, давай. – Табунщик, как всегда, не спешил идти первым. – Не бойся, человек, я подстрахую. Я помню твою доброту. Больше пакостей тебе делать не буду, честное слово. На этом Острове, во всяком случае.

Демид знал средство, как не бояться высоты. Если повесить такой трос в полутора метрах от земли, человек проползет по нему спокойно, не думая о том, что может разбиться. Но стоит высоте завладеть его мыслями, и он постоянно будет помнить о том, что внизу – пропасть, бесконечная, как сама смерть. Он будет представлять, как мокрая от пота рука его соскальзывает, как ногти ломаются в попытке уцепиться за спасительный канат, как сердце колотится в полете – последнем в жизни… Демид усмехнулся, вытер руку о штаны и аккуратно спустил ноги вниз, обвив ими трос. Секунда, и он повис под канатом, уцепившись за него всеми конечностями. Правая рука, лишенная кисти, действовала как крюк. Демид медленно продвигался вперед ногами, и веревка скользила по сгибу покалеченной руки, натирая кожу до крови. Но Дема не думал об этом – он просто полз и полз.

Резкий рывок едва не сбросил Демида в пропасть – он попал в воздушную воронку. Воздух закручивался и устремлялся вниз бесшумно, но с неудержимой силой. Защитник повис на одной руке, бешеный шквал тянул его за ноги, словно шланг исполинского пылесоса.

– Табунщик, я падаю! Сделай что-нибудь!

– Сейчас, сейчас! – Табунщик засуетился, торопливо сполз с края туннеля и заскользил к Демиду. Двигался он ловко, гораздо быстрее, чем Демид. Веревка закачалась еще сильнее, Демид держался из последних сил. Наконец он почувствовал мощную руку Табунщика на своем запястье. Пальцы Демида разжались – у него больше не было сил, и он закачался над пропастью – Табунщик держал его здоровой рукой, обрубком другой зацепившись за канат.

– Табунщик, тяни вверх!

– Не могу! – Жилы на шее Табунщика вздулись, лицо побагровело. – У меня рука соскальзывает!

– Давай, давай! Еще немного!

– Не могу… Я сейчас сам свалюсь… Черт возьми!

Табунщик резко разжал пальцы и Демид полетел вниз, закручиваясь вокруг собственной оси по ходу течения воздушной спирали. Воронка, в которую он падал, приобрела видимые сужающиеся стенки, размалеванные розовыми и фиолетовыми расплывчатыми полосами. Страх неожиданно оставил Демида. Он вдруг улыбнулся, вспомнив, как Алиса падала в кроличью нору. Здесь, в этом мире, все было так же условно и призрачно, как и в Стране Чудес. Неожиданно Демид почувствовал уверенность, что с ним не случится ничего страшного. Он не знал, какие силы правили этим миром, но постоянно ощущал их присутствие – вначале отстраненно-наблюдательное, затем настороженное, а теперь в чем-то даже дружелюбное. "Интересно, – подумал он, – из чего сделаны стенки этой воронки? Будем считать, что из клубничного мороженого со сливками. И значит, сейчас я попаду в своего рода кафе, где десерт будет окружать меня со всех сторон. Я буду плавать во взбитом муссе и глотать его килограммами, потому что голоден, как Объедала…"

Демид так и не успел выяснить, из чего состояли аппетитные на вид стенки. Потому что когда он подлетел к самой узкой части воронки, она резко расширилась, выплюнула его вниз, спиной вперед и исчезла из виду. Дема снова падал, но вихрь исчез и он уже не крутился вокруг себя как игрушечная балерина. Далеко внизу он увидел землю в разрывах густого тумана, серую башню, возвышающуюся над облаками, огромную гору, вплотную подходящую к башне. Из башни черным карандашиком высовывался туннель, а между горой и туннелем едва виднелась ниточка каната, на которой барахталась маленькая фигурка – Табунщик.

"Вот значит как… Если я, пролетая мимо, попытаюсь уцепиться за канат, меня перережет пополам, нечего и пробовать. Если я промажу мимо него, то снова улечу в эту дурацкую воронку и снова совершу полный круг в пространстве. Так и буду летать, как спутник-сателлит вокруг планеты. Круговорот испытуемых в природе…"

Страх снова вернулся к нему – слишком мал был шанс попасть в двухсотметровую щелку и не разбиться о серый камень. Вот уже отвесная поверхность горы мелькнула у самого плеча, Дема сделал неуклюжее усилие, стараясь не удариться о канат…

И с размаху врезался во что-то мягкое, эластичное и невесомое, разом остановившее его полет. Ощущение было ужасное – Деме показалось, что половина сосудов полопалась в его теле, резко затормозившем на огромной скорости. Из носа потекла кровь. Демид слизнул соленую струйку с губы и осторожно открыл глаза. Он лежал на спине на одном уровне с канатом. Точнее, висел или парил, потому что никакой видимой опоры под ним не было. Тем не менее, он ощущал прочный субстрат, на котором лежало его тело. Канат, на котором висел Табунщик, находился от него метрах в трех. Неприятель Демида все еще был здесь. Болтался на одной руке, барахтался как лягушка, пытаясь не улететь в ту же воронку, что засосала Демида.

– Эй, Табунщик! Отпусти веревку, слышишь? Ничего с тобой не случится!

– Откуда ты взялся? – Табунщик ошарашенно уставился на Демида и сделал еще одну попытку подтянуться на одной руке. – Они что, летать тебя научили?

– Нет. Отпусти веревку, дурень! Сам поймешь.

Сведенные судорогой пальцы Табунщика соскользнули с веревки и он, кувыркаясь, полетел вниз. Демид улыбнулся и заложил руки за голову. Черная точка в небе над ним появилась минут через пять. Табунщик несся вниз как метеор, и Дема успел отскочить лишь в последнюю секунду – враг его шлепнулся точно в то же самое место, где только что приземлился он сам. Воронка стреляла с убийственной точностью.

ГЛАВА 19.

Демид и Табунщик прошли через арку, аккуратно выбитую в скале. Демид зажмурился от ослепительного света, заливавшего город. Перед ними открылась самая настоящая улица – широкая асфальтированная дорога, многоэтажные дома привычной российской архитектуры, зеленые деревья и газоны, заросшие цикорием и лебедой. Город был украшен красными флагами и транспарантами с бодрыми лозунгами. Прямо перед путниками реяло полотнище, огромные буквы на нем гласили: "ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ СОРЕВНОВАНИЙ!" Табунщик приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца.

– Нет, ты смотри, что творится! Это не Воронеж? Мне кажется, я здесь уже был. Вон, гляди, что написано: "Слава гордости отечественного спорта!" Анекдот, да и только!

– Да, как-то все слишком по-совковому, – хмуро заметил Демид. – Может быть, нас здесь покормят? Выдадут талоны на обед в диетической столовой?

– Вряд ли. Здесь слишком пусто. Ни одного человека, ни одной машины. Такая же иллюзия, как и все до этого.

Репродуктор на столбе хрипло прокашлялся и заиграл прокуренным басом марш "Прощание славянки". Из-за угла выкатился маленький лысый человечек в футболке с надписью "Динамо" и выцветших тренировочных штанах с отвисшими коленками. На груди у него болтался милицейский свисток. Человек бросился к путникам с рукопожатиями.

– Здравствуйте, товарищи! Приветствуем участников наших юбилейных соревнований! Извините, что задержался – как всегда, организационные неурядицы. Бюрократизм, понимаете ли! Товарищ Перфильев из райкома не уделяет должного внимания развитию физической культуры среди трудящихся масс. Но теперь все решено! Вы готовы?

– К чему? – поинтересовался Демид. Табунщик снисходительно рассматривал человечка, словно оценивая, достоин ли тот, чтобы открутить ему голову.

– К забегу! Да вы что, товарищи, не в курсе? Вы из какого общества?

– Я – из "Нетрудовых резервов". А вон тот битюг, – Дема кивнул на Табунщика, – из "Спиртака" приблудился.

– Понятно… – В желтых глазах человечка блеснула сумасшедшинка. – А я – Корнеев Энгельмар Владиленович. Ну, я думаю, приступим.

– А обед? Вы должны…

– Все там, там… – Человечек замахал рукой куда-то вдаль. – Обед на финише. Это уже другой район, стадион "Гидротехник". Это их компетенция!

Он провел на асфальте черту мелом и старательно нарисовал буквы "СТАРТ". Потом повернулся к соревнующимся спиной и пошел к красному ящику, на котором было написано: "Песок ЖЭО-14". Демид едва не расхохотался. Через дырку в штанах человечка высовывались два забавных поросячьих хвостика, каждый из которых вихлялся в собственном ритме. Табунщик потер руки.

– Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Демид. – Можно ли разорвать этого свиненка пополам, если дернуть за оба хвоста сразу? И зажарить. И съесть. Я угадал?

– Иди к черту, – огрызнулся Абаси. – Я жутко голоден.

– Потерпи немного. Ты же слышал – там нас покормят. В крайнем случае зайдем в магазин, стащим пару булочек.

Двухвостый тренер тем временем закончил возиться с замком на ящике, выдрав его с гвоздями, открыл крышку и извлек пулемет Дегтярева – огромный, заржавленный и облепленный песком. Он прижал его к животу и направил ствол на путников.

– Вот тебе и обед, – разочарованно произнес Абаси. – Ну и порядки здесь – что ни шаг, то неприятность.

– А мне кажется, это что-то вроде стартового пистолета…

Демид не успел договорить – из дула вырвалось ослепительное пламя и пули завжикали по асфальту у самых ног. Табунщик помчался по дороге, петляя, как заяц. Демид бросился за ним. Через полминуты советский двухвостый идиот с пулеметом остался далеко сзади. Он палил в небо, хохотал и оглашал улицу радостными криками: "Да здравствует спорт – посол дружбы и солидарности трудящихся! О спорт, ты – мир!!!"

– Что, так и будем бежать? – Табунщик снизил темп и Дема затрусил рядом. – Чего несемся, как оглашенные? Может быть, это соревнования по спортивной ходьбе, и мы с тобой нарушаем правила?

– Я бы предпочел водные лыжи – где-нибудь в бугском лимане. Впрочем, ты можешь идти потихоньку, Табунщик. А я побегу дальше. Я чую, что финиш уже недалеко.

– Нет уж, черта с два! – Табунщик прибавил ходу. – Похоже, что ты, человечек, стал чувствовать себя в этом дурном мире увереннее, чем я. Придется приглядывать за тобой до конца!

–…И вот они наконец-то показались на наших телеэкранах! – десятки громкоговорителей на столбах закаркали так, что заложило уши. – Наши доблестные рыцари беговой дорожки, слава отечественного спорта! Вот они бегут, и вы знаете, дорогие телезрители, складывается впечатление, что пройденные километры не оставили следа на их лицах – как всегда, решительных и настроенных на победу. Совсем немного осталось до стадиона. А там – последний рывок! Кто же из этих выдающихся спортсменов станет чемпионом? Кому достанется замечательная награда – волшебный ключ из драгметаллов, изготовленный умельцами нашего города? Мы знаем, что для этих людей наш ключ – не просто символ победы. Не только в переносном, но и буквальном смысле – это ключ к решению проблем выигравшего соревнование!

Табунщик засопел и увеличил скорость. Дема несся, отставая от него на полшага. Он был достаточно опытным бегуном и не спешил брать на себя бремя лидера.

Наверное, они действительно попали в другой район города, потому что все снова переменилось. Они бежали уже не по асфальту, а по древней дороге из базальтовых плит. Из трещин пробивалась жухлая трава. Бесчисленные конные повозки, сотни лет дребезжавшие по дороге, оставили в камне глубокие колеи. Дома по сторонам исчезли, сменившись оливковыми рощицами и идиллическими лугами, кое-где виднелись развалины известняковых строений с колоннами, живописно подпирающими небо. Путь их лежал, без сомнения, к циклопическому сооружению – точной копии римского Колизея, только мертвенно-черного цвета. Демид сморщился – от руин стадиона веяло могильным холодом. Но другого пути не было. К тому же над аркой входа реяло полотнище, римские буквы на котором гласили: "Si vis pacem, para bellum[56]".

Табунщик мчался как ракета. Огромное тело его забыло усталость, Абаси выжимал из него остатки силы, заставляя работать на износ. Демид отставал все больше, не в силах держать убийственный темп. Испытания последних дней, голод и дикая жажда навалились на него разом. Демиду казалось, что каждый шаг разрывает его мышцы, болью отдаваясь в позвоночнике, голове, иссушенных легких.

Они вбежали на растрескавшуюся дорожку стадиона. Впервые на Острове Демид увидел столько живых существ сразу. Все трибуны стадиона были заполнены обитателями Острова Правосудия. Большинство из них напоминало гигантских членистоногих, подобных богомолу-наблюдателю. Сверкающие всеми цветами радуги тела и металлические конечности самых невероятных конфигураций, маленькие головки, огромные челюсти, фасеточные вращающиеся глаза и веера антенн – все это шевелилось, монотонно раскачивалось в ритме неслышимой для человеческого уха музыки. Все они собрались здесь, чтобы насладиться финалом, развязкой соревнования. Защитник сжал зубы, напряг мышцы в последней попытке догнать врага. Но Табунщик опережал его уже на двадцать метров и не выказывал признаков усталости. В конце стадиона, перед темным прямоугольным входом в каменное помещение, была натянута красная ленточка. Табунщик сорвал ее и с ликующим воплем влетел внутрь.

Демид, волоча ноги, добрался до входа и прислонился к стене. Табунщик вскарабкался по выщербленным ступеням лестницы, схватил огромный ключ, сияющий золотом, и поднял его над головой.

– Ну что, человек? Не слышу аплодисментов! Теперь ты убедился в ничтожности человеческой природы? Я – победитель, и теперь ты уже не сможешь мне помешать там, в Среднем Мире. Ибо я – величайший из Абаси…

– Истец, вставьте ключ в замок! – Казалось, в этом звуке прогремели сами стены склепа. – И да свершится воля Высшего Правосудия!

Табунщик вставил ключ в скважину медной резной пластины, появившейся перед ним, оглянулся на Демида с торжествующей улыбкой и повернул ключ. Сноп ослепительных молний ударил в его тело, сбросив с лестницы. Абаси вспыхнул и заметался, словно живой факел, нечеловеческий вопль отразился эхом от черных стен. Горелая вонь заполнила помещение. Обугленный остов Табунщика рухнул на пол и рассыпался жирным прахом.

– Да свершится воля Правосудия… – Шелестящий голос раздался из угла и Защитник отпрянул, едва удержав равновесие. Знакомый паук-король сидел на серебряном столбе, облеченный в пурпурную мантию, ниспадающую до земли.

– Кто вы? – Демид снова почувствовал могучую силу, заставляющую его сердце биться сильнее. Теперь вся мощь сконцентрировалась в этом пауке – величественном, несмотря на все его уродство.

– Я – Судья… Один из Высших Судий сего Острова. Тяжба твоя закончена, человек.

– И каков же будет вердикт, господин судья? – Демид низко склонил голову.

– Высший суд внимательно изучил моральные принципы Истца и Ответчика. Он принял во внимание все обстоятельства, предшествовавшие поданию жалобы в суд, составил характерологические портреты Человека и Духа Тьмы, основываясь на представителях сторон, участвующих в тяжбе, как на типичных образцах своих племен. И вынес свое решение, в наибольшей степени отвечающее интересам существования Вселенной, созданной Творцом всего.

– Извините меня за скудоумие, Ваша Светлость. – Демид открыто поглядел в глаза пауку. – Стало быть, все? Абаси отправился в Средний Мир, как подобает победителю? А моя участь – быть распыленным на молекулы?

– Не спеши, человек. Табунщика, как ты его называешь, больше нет. Вот все, что осталось от его тела. – Паук показал на горстку пепла. – Моральные принципы Человека больше соответствуют Высшим Моральным Принципам, чем жестокие и крайне эгоистичные установки Духа Тьмы. Хотя человек тоже далек от идеала…

– Так, значит, я…

– Да, ты выиграл в тяжбе. Ты будешь возвращен в свой мир и вновь получишь свое тело – к тому же излеченное от необратимых повреждений, вызванных сильным ударом о твердую поверхность.

– Спасибо, спасибо огромное, господин судья! – Благодарность переполняла Демида, он просто не знал, как выразить ее. Не целовать же лапу этому пауку? – Поистине, ваша справедливость не знает границ!

– Не усердствуй в лести, человек… – В механическом голосе судьи появилось нечто, похожее на благожелательную насмешку. – Постарайся быть достоин высшего выбора там, в своем мире. Ибо лишь воля Творца движет нами, определяя все, что происходит во вселенной…

– Стало быть, Земля закрыта теперь для Духов Тьмы?

– Нет, это не так. Мы не в состоянии уничтожить Абаси или изгнать их в Мир Тьмы. Уничтожено лишь тело Табунщика, но Абаси подыщет себе новое, проходя стадии физического воплощения от животного к человеку и набирая силы.

– Но какой же тогда смысл во всех этих злоключениях, в вашем решении тяжбы?!

– Смысл есть во всем, что носит отпечаток воли Творца. Помни это, человек. Мы – лишь третейский суд, и не в состоянии непосредственно влиять на события, происходящие в других мирах. Но мы вынесли справедливое решение и сила Творца – на твоей стороне. Тысячелетия земного времени – лишь краткий вздох Создателя. Законы, управляющие вселенной, не рассчитаны на суету и поспешность. Не тщись увидеть немедленное наступление справедливости, но верь в то, что она наступит… Ибо ты – лишь орудие Творца, жалкая щепка в его величественной длани…

– А вы видели Бога? Творца, как вы его называете? – В Демиде смешалось жутковатое чувство прикосновения к тайне священного и простое детское любопытство.

– Нельзя увидеть Творца. Ибо он – мысль. – Голос Судьи приобрел торжественность. – Он везде – и нигде. Он неосязаем, но деяния его сдвигают солнца и мириады звезд, как легкие пушинки. Найди его в себе – ибо каждый из нас носит в себе частицу Создателя. Ее можно убить черными деяниями, но можно разжечь, подобно собственному солнцу! Иди, человек… Тебя ждет твой мир… И прими в дар этот талисман. Он вернется с тобой в твой мир и принесет тебе удачу, если ты сможешь им воспользоваться.

Паук вытянул лапу и Демид увидел маленькую серебряную безделушку. Она напоминала половинку разломленной пополам ажурной брошки. Дема зажал ее в кулаке и прижал к сердцу.

– Спасибо вам, милостивый судья! Но позвольте задать еще один вопрос, прежде чем я навсегда покину ваш Мир. Почему так странно вел себя Табунщик? Он же прекрасно понимал, что ему нужно было преподать себя на Острове Правосудия в самом выгодном свете, изобразить невинного агнца, неспособного на злодеяния? Но он словно с цепи сорвался! И я… Почему я помог освободить его – ценою собственной руки? Я же не хотел этого!

– Воздух… Воздух этого места – ка к наркотик правды. Он заставляет всех, кто попадает сюда извне, осуществлять самые скрытые свои побуждения. Потому-то мы и называемся Островом Правосудия…

Шепот паука навевал успокоительную дрему. Демид почувствовал, что ноги уже не держат его. Он медленно сполз на пол, закрыл глаза и погрузился в сон.

* * *

Дема открыл глаза. Темнота, холод… Жуткий холод. Он шевельнул рукой. Господи, правая кисть его была на месте! Пальцы как ни в чем не бывало схватились за покрывало, закрывающее Демида с головой и откинули его в сторону. В нос ударил сладковатый запах покойницкой. Дема лежал на каталке в окружении трупов, прикрытых простынями, в помещении, отделанном облупившейся кафельной плиткой. Демид был совершенно голый, он промерз до костей. Дема спрыгнул на пол и осмотрел себя при тусклом свете лампы. Он был в полном порядке! Никаких повреждений – словно только что на свет родился. И Ромб победно пульсировал над сердцем, едва не светясь в полумраке. А в кулаке была зажата брошка, подаренная пауком-судьей.

Дема заглянул в один из шкафов. Там были кучей свалены тряпки, заскорузлые от крови. Порывшись пять минут в одежде, снятой с покойников, он нашел более или менее приличные штаны с заплатками на коленках и женскую розовую кофту – размера шестидесятого. Стараясь не дышать, Дема напялил их на себя. Теперь он был похож на бомжа, но, по крайней мере, мог выйти на улицу.

Дема осторожно приоткрыл дверь. В конце коридора он обнаружил письменный стол, за ним дремал, уткнувшись носом в книгу, молодой человек полуинтеллигентной наружности. Демид прижался к стене, пытаясь обойти сторожа, но тот немедленно вскинул голову и близоруко уставился на Демида.

– Ты чего?

– Да я это… – забормотал Дема, придав себе как можно более пьяный вид. – Тут это… дело есть, м-мужик…

– Слушай, ты читать умеешь? – парень вскочил со стула.

– Н-ну, умею! – Дема гордо выпятил грудь.

– Там объявление написано для таких козлов, как ты: "Выдача и опознание с десяти до двух". Какого хрена ты в четыре ночи приперся?

– Ну, я это… Ошибся малость. А какое число-то сегодня?

– Еще спроси, какой год! Катись отсюда! – Сторож распахнул дверь и выкинул Дему на улицу, добавив ему для ускорения хорошего пинка. Дема не возражал. Воздух, напитанный благоуханием южной ночи, показался ему божественной эссенцией. Он стоял, раскинув руки, и улыбался. Теплый летний дождь омывал его лицо.

* * *

Лека лежала, зарывшись лицом в подушку. Она была в номере одна – Яну увезли в больницу, Анджела, с которой Лека весь вечер просидела за бутылкой, как обычно, где-то блудила по ночам. Лека напилась как свинья. Она уже забыла, что это такое – пить водку. Демка не пил, и она не пила вместе с ним – некогда было, и не хотелось. Но теперь, после его гибели, она не знала, чем можно убить горе, чудовищно распухшее в ней, вытеснившее из ее души все остальные чувства. Она обнаружила, что Демид составлял всю ее жизнь. И теперь в жизни этой не осталось ничего, кроме желания напиться до смерти.

– Ч-черт возьми… – Лека с трудом приподнялась. Кровать тут же взбрыкнула задними ногами и сбросила ее на пол. Какая-то сволочь уже полчаса стучала в дверь, чуть не срывая ее с петель. – Анжелка, наверное! Ключ не взял-ла, бестолочь жирная… Открывай теперь…

Лека на четвереньках добралась до двери, дотянулась до замка и повернула ручку. Темная фигура в светлом проеме нагнулась к ней и подхватила под мышки, не давая упасть. Человек протащил Леку в комнату и аккуратно усадил в кресло. Девчонка немедленно сложилась пополам и свалилась на пол ничком. Ее стошнило – от водки и от отвратительного запаха, волнами исходящего от мужчины.

Щелкнул выключатель, и ночник слабо осветил комнату. Человек нагнулся, повернул голову девушки и вытер ей лицо полотенцем.

– Демид… – Лека слабо улыбнулась. – Жаль, что ты умер… Я ведь так люблю тебя… Теперь ты будешь мне сниться, да?

– Лека, малыш… Зачем ты так напилась? Я жив.

– В-врешь. Ты умер. Ты разбился насмерть. Я с-сама видела. У тебя руки оторвались. Вот здесь. И здесь. Демка, знаешь, мне как жалко тебя! – Лека заплакала. – Ты умер! От тебя пахнет, как от трупа! Ой, как мне плохо…

– От тебя, между прочим, тоже пахнет не лучшим образом. – Демид нежно поднял девушку и положил ее на кровать. – Пойду, посмотрю твой апартамент. Ого, слушай, здесь ванна – будь здоров! Как бассейн. Я пошел мыться! Хочешь со мной?

– Я с покойниками не моюсь. – Лека, качаясь, встала у открытой двери ванной, наблюдая, как Демид запихивает свою одежду в корзину для грязного белья. – Демид, ты что, не шутишь? Ты вправду живой?!

– Конечно! Табунщик же объяснял тебе, дурочке маленькой, что меня нельзя убить, пока не узнаешь моего Имени. Но я не знаю его сам. Я безымянный, и потому бессмертный!

– Живой! – Лека с визгом бросилась на Демида и они шлепнулись в ванну, вытеснив из нее всю воду на пол по закону Архимеда. – Живой!!! Живой!!! Демка, милый! Живой! Ну ты и вонючка! С трупа, что ли, одежду снял?

– Я с живых одежду не снимаю, – пояснил Демид. – Я же не грабитель! Я чту Высшие Моральные Принципы!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДОБРО И ЗЛО СПЛЕЛИСЬ ВОЕДИНО

ГЛАВА 1.

Лека сидела на земле, обхватив руками колени. Вечерний сентябрьский ветерок нахально забрался за шиворот, и она плотнее запахнула полы телогрейки, сберегая остатки летнего тепла. Небо на горизонте раскрасилось неровными полосами. Солнце скрылось за багровым занавесом и медленно ползло в реку. Большое яблоко сорвалось с ветки, стукнулось о землю и подкатилось к ногам Леки. Она взяла зеленый плод и уже приоткрыла рот, собираясь вонзить зубы в его хрусткое тело… Рот ее наполнился слюной.

Лека сглотнула и запустила яблоком в забор.

– Антоновка, антоновка… Надоело! Кислятина. Слушай, Дем, а почему ты виноград не сажаешь? Или дыни? Их же можно вырастить здесь, только уметь нужно. Ты же у нас мичуринец!

Демид не ответил. Он стоял у верстака, старательно выглаживая доску длинным рубанком. Девушка взяла стружку, расправила ее кольца и вдохнула терпкий аромат. Стружка у Демы получалась замечательная – длинная, тонкая и белая, как бумага, она выходила из рубанка и ложилась Демиду под ноги светлым серпантином.

– Дем… – Лека подошла к Демиду и положила руку ему на плечо. – Странный ты человек, Дем. Денег у тебя до черта. А ты сидишь здесь, возишься по полчаса с каждой дощечкой. Так ведь и жизни не хватит строить эту веранду! Купи готовой рейки, или как там она называется. Плотников найми. Они тебе за два дня все сварганят.

– Вот именно, что сварганят! – Демид обернулся, вытер пот со лба и улыбнулся. Улыбка у него была неровная – левый угол рта поднимался вверх, а правый смущенно полз вниз, прячась в горькой складке. То же было и с бровями – левая бровь смешливо приподнималась домиком, а правая, пересеченная грубым побелевшим рубцом, оставалась неподвижной. Вид у Демида получался смущенный, беззащитный и Леке каждый раз хотелось прикоснуться рукой к лицу его, разгладить и стереть все следы разрушений, нанесенные уродующей секирой жизни.

Демид поднял рейку и нацелился вдоль нее прищуренным глазом, проверяя прямизну. Потом положил на верстак и провел по гладкой древесине пальцами.

– Пойдеть. Так Спиридоныч говаривает: "Пойдеть!", и этим все сказано. А еще он говорит: "Делай, как лучше, а как хуже – само получится". Ведь эти твои плотники – они что? Они только называют себя: "Мы, мол, плотняка! Мы все могем! Не обидим, хозяин, только магары выставляй!" Вот и пои их водкой, пока руки трястись не перестанут. Это уже не работа, Лека, это безобразие! Я должен каждую доску пощупать своими руками, выходить, приладить на место. Может быть, плотник я хреновский, неквалифицированный самоучка. Но, по крайней мере, я знаю – то, что я сделал, будет стоять сто лет и не развалится, не сгниет, не рухнет мне на голову. Потому что в каждую дощечку я вложил свою душу. Небольшую такую частицу души. Она смешалась с душою этого дерева, и дерево сие оценит мое старание и доброе к нему отношение. Оно отблагодарит меня, насколько это возможно.

– Вот как? – Лека засмеялась. – Но ведь это просто мертвая деревяшка, Дем! Может быть, у живых деревьев и есть души. Но то, что ты держишь в своих руках, давно умерло.

– Нет. – Лицо Демида странно озарилось. – Некая аура, отголосок божественного света, есть у любого предмета на свете – будь он в нашем понимании живым или нет. У камешка тоже она есть. Есть у облака, которое плывет над нашей головой, перестраивает свою форму и подает непонятные для человеческого разумения знаки. И уж конечно, есть у этой доски. Какое это дерево, Лека? Ты знаешь?

– Ну… – Лека задумалась, вспоминая, из какого дерева могут быть сделаны доски. – Может быть, береза? Какая разница, в конце концов?

– Каждая порода дерева имеет свой характер, милая моя. И из березы ты никогда не сделаешь рейку для обшивки. Береза – дерево светлое, спокойное, в печи она дает много жара, отдает нам тепло, что накопила в своей жизни. Но для поделок она годится плохо. Когда береза высыхает, то становится неподатливой и крепкой, как кость. Она коробится и изгибается, она так скручивает свои волокна, что ломаются даже топоры, а толстенные гвозди гнутся, как проволока. Она словно мстит за свою смерть. Или возьмем, к примеру, ель. При жизни – это мрачное, меланхоличное дерево, которое старается схватить тебя за ногу, или засадить сучком в глаз, когда ты продираешься сквозь ельник. Но только из ели получаются скрипки – самые лучшие скрипки, которые поют и заставляют нас плакать вместе с ними. Франтоватый красавец клен, оказывается, обладает твердым, несгибаемым характером. И древесина у него такая же – ценная древесина, между прочим. Столярные инструменты из нее делают. Можно, конечно, отнестись к этому чисто с утилитарной точки зрения. Мол, у данной породы дерева такая-то длина волокон, такая-то степень твердости и так далее. Только мне так неинтересно, Лека. Дерево нельзя загнать в строго научные рамки. Доверься ему, почувствуй каждый его сучок, и оно отблагодарит тебя.

– Здорово! – Лека любила, когда Демид начинал философствовать. Знал он, конечно, очень много, но не знание определяло его подход к окружающим его предметам и живым созданиям, а своеобразное, необычное мироощущение. – А про эту доску что скажешь?

– Это сосна. – Демид подкинул рейку на руке. – Сухая и звонкая. Дерево веселое, жизнерадостное и солнцелюбивое. Сквозь тень и прохладу леса тянется оно к свету, прямо к синему небу. Тонкое и прямое, такое дерево может достигать огромной высоты. Корабельные рощи – слышала о таких? Из сосен делали мачты для парусников, и быстрокрылые суда неслись сквозь шторма и океаны к неведомым землям, сдерживая напор рвущихся парусов… Ну а в плотняцком деле – это самая ходовая древесина. Легкая, прочная и удобная в обработке. Вот попробуй, строгни!

Лека с опаской взяла рубанок и попыталась провести им вдоль доски. Инструмент запнулся за сучок, запрыгал по доске, как заяц, и резко замер, врезавшись в дерево и вырубив щепку весьма приличных размеров. Дема покачал головой.

– Да ну тебя! – Лека с негодованием посмотрела на своего наставника. – Дуришь мне тут голову, а сам рубанок подсунул какой-то неправильный. Тупой, наверное!

– Это не рубанок, а шерхебель. Видишь, фаска у него такая полукруглая. – Дема выковыривал щепочкой стружку, забившую тонкую щель инструмента. – Им нужно спокойно работать – ты же не картошку роешь! Между прочим, железке этой не меньше ста лет. – Демид стукнул рубанок молотком и аккуратно извлек лезвие. – Она в Англии сделана, и кована вручную. Вот, видишь клеймо – двуспальный английский лева. Сталь здесь особая, наплавлена тонким слоем. Нынешние, фабричные рубанки этому и в подметки не годятся.

– Откуда у тебя эта любовь к старью? Небось, со слов Спиридоныча поешь? Тоже мне, учителя нашел! Такой же пьяница, как и все. Что ты вообще с деревом связываешься? Ведь двадцатый век на дворе! Свалил бы эту избушку и сделал себе нормальный дом из кирпича.

– Из какого кирпича? Из этого, что ли? – Демид наклонился и поднял кирпич, лежавший в углу. Выглядел тот, действительно, не самым лучшим образом – трещины пересекали его обожженную полопавшуюся поверхность во всех направлениях, угол отвалился. – Вот, Лека, это современный каленый кирпич. Не смотри, что он – в трещинах, дело не в красоте. Дело в том, как он сделан. Из красного кирпича раньше делали дома с любыми украшениями. Пилястры всякие, карнизы, узоры. И все из кирпича вытесывали – простым топором. И кирпич был такой, что давал это сделать. А попробуй тесануть этот… – Дема стукнул кирпич по торцу молотком и тот развалился на несколько неровных кусков. – Здесь глина не промешана, понимаешь? Слоями она идет. Ведь как раньше делали? Глину клали под навес на несколько дней. Кисла она там, замаривалась. А потом мяли ее ногами, ходили по ней, пока она не становилась совершенно однородной. А потом мастер брал руками здоровенный кусок этой глины, и – шлеп! Как тесто в квашню – кидал его в специальную форму. Потом верх снимал аккуратненько, – Демид изобразил, как подрезает верхушку, выпирающую из формы, – и в печь отправлял… Вот ты говоришь – сломать этот дом. А чем он тебе не нравится, Лека?

– Ну… – Лека замялась. – Я не говорю, что не нравится. Просто несовременный он какой-то. Вон, мох между бревен торчит. И воды нету.

– Это очень хороший дом, Леночка. – Демид аккуратно подоткнул сизую лохму мха, вылезшую из паза. – Сруб в самом деле на мох положен, и потому никакая гниль на него не нападет. Ведь этот дом поставлен был дедом моим, Баландиным Иваном Степанычем. И когда рубил он его, то не гнался, может быть, за особой красотой, но думал о том, что останется эта домина и детям его, и внукам, и правнукам. И сделан он с умом – видишь, верхний венец толще, чем нижний, закладной. И потому не вредит ему ни дождь, ни снег. В жару здесь всегда прохладно, а в холод – тепло. А запах какой живой в этом доме! Разве плохо тебе в нем спится?

– Отлично спится… – Лека подумала, что она и в самом деле спит здесь, как убитая, и сны ей снятся чудесные. – Слушай, а почему у деда твоего фамилия была другая? Разве он не Коробов был?

– Это был отец моей матери. Фамилия Коробов досталась мне от отчима. А отца своего настоящего так я и не видел никогда. И мама не рассказывала мне о нем. Умер он, мол, и все. Хотя, ты знаешь, когда она упоминала его, у нее свет такой в глазах появлялся особый. Наверное, все же он был хорошим человеком – мой неизвестный отец. Я вот припоминаю, что предшественник мой, покойный Алексей Петрович, делал какие-то намеки о тайне моего происхождения. И, что, вроде бы, догадывался он, кто мой отец. Да вот не сказал ничего толком. И спросить-то теперь не у кого.

– Как не у кого? Ведь мама твоя жива? Надо расспросить ее. Может быть, это поможет тебе разобраться в твоих секретах?

– Расспросить? – Демид грустно усмехнулся. – Боюсь, что ничего не получится. Она, конечно, расскажет тебе о лунном свете, снизошедшем на нее, или об апостоле Петре, или благостном влиянии аметиста. Она любит поговорить. Но ведь она малость того… В общем, вялотекущая шизофрения. Такой вот диагноз.

– Извини…

Лека опешила. Демид никогда не говорил о своих родителях, и Лека считала это вполне нормальным. Предки и есть предки – что с них взять? Скучные, обеспеченные люди, упорно пытающиеся втиснуть своих детей в собственные рамки. У Леки, например, отец был начальником какого-то охрененного концерна, сидел в огромном кабинете с вестибюлем и двумя секретаршами на двенадцатом этаже, домой приезжал часов в десять на черной "Волге" и сразу бросался к телефону – решать неотложные производственные проблемы. До часу ночи порой орал в трубку – на всю квартиру. Дурдом! Леку он любил по-своему: пытался вывести в люди. В школе медаль ей сделал, в институт запихнул без особых проблем. "Заканчивай институт, Леночка, устроим тебя за границу на самое лучшее место. Только учись, доченька". Как же, учись! Бедный папочка понятия не имел, в какие идиотские приключения заносила жизнь его разгильдяйку-дочь… Мамаша Леки, конечно, кое-что знала о беспутном образе жизни доченьки. Вечно лезла к ней со своими советами, пытаясь навести порядок в бедной голове Леки. Лека брыкалась, и потому вечно была с мамашей на ножах.

А вот Демушка ее маме сразу понравился. Маманя просто затащилась от Демида – ну ангел во плоти, и все тут! Да, Коробов умел произвести хорошее впечатление, если хотел… Знали бы ее несчастные родители, с каким монстром они ведут душевную беседу…

Лека улыбнулась, вспоминая первую встречу Демида и ее родителей. Обычно она припрятывала своих приятелей от предков – уж очень они придирчивы были, особенно мать. Никак не угодишь! У этого "волосы слишком длинные", у другого "пролетарская манера поведения", третий "ножом для фруктов за столом пользоваться не умеет". Можно подумать, что сами они – графы потомственные. Лека с наслаждением предвкушала, как пройдет первая очная ставка Демида и родителей. Она надеялась, что Дема выкинет какой-нибудь фортель, который поставит весь дом на уши и заставит ее родаков лопнуть от злости. На худой конец, Демид мог бы просидеть весь вечер в углу с таким видом, будто его заперли в сортире, и отделываться невнятным мычанием на вопросы. Обычно он так и поступал, если Лека затаскивала его в неподходящую к его идиотским запросам компанию. Но Дема превзошел все ожидания – он был мил, вежлив и упредителен, говорил немного, но до того умно, что родители таяли на глазах, а Лека боролась с желанием воткнуть Демиду под столом вилку в ногу, чтобы он с матом поскакал по комнате, круша эти чертовы торшеры, и кашпо, и всякие там уродские финтифлюшки.

Самое обидное было в том, что Лека прекрасно видела, почему Дема ведет себя так хорошо. Ему просто понравились ее родители!!! Лека никак не ожидала от него такого предательства. Неужели он не замечает гнусной привычки отца командовать и чувствовать себя правым всегда и во всем? Почему он поддакивает мамаше в ее идиотской трепотне о бионергетике и экстрасенсах? Лека отлично знала, что Демид на дух не переносит разговоров об этом. Лека едва высидела вечер. Она набросилась на Демида как разъяренная львица, едва они вышли из квартиры. "Коробов, ты – сволочь, подхалим! Ты что, идеального жениха из себя разыгрывал?" "А что, – лениво ответил Демид, – ты хотела бы, чтобы я нагадил на стол и растворился в клубах фиолетового дыма? Поверь мне, деточка, твои родители не худшие люди на свете, и они тебя любят. А это стоит немалого. Может быть, они скучноваты для твоей буйной натуры, слишком умны и приличны. Но это твои родители, милая, и им ты обязана не только своим появлением на свет, но и своим более или менее приличным генотипом. Если бы ты была потомственным алкоголиком и извилин в твоей черепной коробке было в два раза меньше, чем тебе досталось по наследству, я думаю, и запросы твои были бы поменьше. Но вот так тебе повезло, что родители твои – умные люди. Зря ты их терроризируешь. Впрочем, жизнь идет своим чередом. Когда-нибудь и ты перебесишься, научишься ценить добро, которое делают тебе твои близкие. У тебя будут свои собственные дети, которые будут называть тебя "Маменция" и презирать за то, что ты плохо осведомлена, какой же альбом выпустил на прошлой неделе суперпевец, любимец девочек Ричард Прыщов. Хорошие, добрые и просто нормальные родители – это здорово, Лека…"

Тогда Лека возмущенно фыркнула и пропустила нотации Демида мимо ушей. И лишь теперь до нее начал доходить смысл сказанных Демидом слов. Надо же, какая она дура! Прожила с человеком год, и ни разу толком не поинтересовалась, где его мама и как она себя чувствует! Нет, ну кто бы мог подумать? Лека деликатно кашлянула, подбирая слова для разговора.

– Дем, ну ты это… Не расстраивайся. Почему ты мне не говорил? Ведь это – не наследственное, да? Ты ведь нормальный человек?

– Нормальный? – Демид вытаращил на Леку глаза. – Это меня ты называешь нормальным? Да, конечно, я не шизофреник. Пока. Но, попробуй я рассказать какому-нибудь врачу что-нибудь из наших с тобой приключений, и меня живо упекут в психушку, и начнут накачивать аминазином в лошадиных дозах. Налицо жуткий паранойяльный бред и сверхценная идея. Это ж надо: я – носитель Великого Духа, защищающего наш мир от вторжения злобных и агрессивных Демонов Тьмы. Я – человек, побывавший в другом мире, не раз умиравший и восстававший из праха. Я – телепат и телекинетик, ясновидец и супермен! Тьфу! – Демид смачно харкнул под ноги. – Лека, ты, конечно, тоже девчонка сдвинутая, но все же скажи мне – все это и вправду было? Мне не приснилась вся эта дурь?

– Не знаю… – Лека грустно вздохнула. – Наверно, не приснилась. Откуда же тогда это? – Она оттянула засаленный ворот рубашки Демида и удостоверилась, что Ромб Защитника никуда не исчез. – Вот он, твой знак. Когда-то он был на мне, теперь снова на тебя перескочил. Хотя лучше бы все это было сном… Знаешь, когда я кололась, на меня еще и не такие глюки наезжали.

Она прижалась к Демиду и нашла губами пульсирующую ямку на его шее. Демид молча обнял ее за плечи.

– Дем… Знаешь, что я думаю? Ну да, случилась с нами всякая фигня… Но, может быть, все это кончилось? Ты ведь убил Табунщика, да? И ты вспомнил все, что хотел вспомнить. Конечно, ты немножечко ненормальный… Ну и что? Никто же об этом не знает, кроме меня. Никто тебя не трогает, никто не пытается убить. Живи себе спокойно, строй свою веранду. И все забудется.

– Я еще не вспомнил что-то важное, содержащее ключ к этой головоломке. Впрочем, дело не в этом. Лека, ты ведь и сама обладаешь даром видеть будущее. А ну-ка спроси себя, будет ли наше будущее спокойным?

– Нет, не будет… – Лека злилась на себя, но соврать не могла. Она чувствовала, что враждебные флюиды присутствуют в воздухе, раскрашивают облака в черный цвет, покалывают ее кожу злыми иголками.

– И как скоро в нашей с тобой жизни наступит полный кавардак?

– Скоро, очень скоро…

– То-то и оно…

ГЛАВА 2.

– Эй, пацан, иди сюда!

Игорь шмыгнул носом, голова его дернулась, пытаясь повернуться на голос, но он собрал волю в кулак и пошел дальше, не оглядываясь. Сердце его трепыхалось, весь он вспотел, и футболка противно прилипла к спине.

– Эй, шнырь! Считаю до полтора! Шмаляй сюда в темпе вальса!

Игорь шел дальше. За спиной раздались шаги. "Побежать? Нет уж, негодяи, не дождетесь! Надо записаться в секцию каратэ… И бить, бить эти похабные рожи в кровавое месиво! Господи, прости меня за грешные мысли…"

Толчок сзади, и Игорь полетел носом в пыль. Медленно поднялся, вытирая кровь с ободранного локтя. Так еще хуже – перемазался весь. Игорь ненавидел грязь.

Их было трое: два парня и девица, Любка из параллельного класса. "Надо же – шестнадцать лет, а плоть так и прет, греховно вылезает из тесного лифчика. И ноги, едва прикрытые сверху видимостью юбочки". Игорь подумал, что нечто подобное было и в блатные послевоенные времена: сальные ухмыляющиеся типчики в кепочках, ломаная папиросина "Казбек" в углу рта, украшенного золотыми фиксами, заточка из каленого напильника с наборной ручкой под полой пиджака…

Эти, конечно выглядели не так. Эти были современными, навороченными, крутыми качками. Не очень пока объемные, но уже рельефные мышцы, обтянутые майками с американскими надписями. Широченные зеленые штаны. Короткие прически "под табурет". "Жлобы… Дурацкие жлобы, развращенные легкой жизнью. Развращенные дурной телерекламой, дьяволом или черт еще знает кем. Или просто обычные урки образца девяностых? Почему кресты болтаются на их мускулистых шеях? Что общего у них с Богом? Вот этого, справа, я знаю – это Димка из радиоколледжа. По кличке "Швед". Надо же, и прозвища придумали себе какие-то заграничные. Наши имена их не устраивают…"

– А ты чо вытаращился-то? – Швед изобразил на лице недоумение. – Шары чего выставил? Тут зоопарк, что ли, я не понял? Или где?

– Я вот думаю, – Игорь слегка заикался от волнения, – Здоровый дух в здоровом теле – ведь так должно быть, правильно? Почему же у вас так не получается?

– Нет, ты понял, Витек, он, вроде того, намекает, что мы – козлы! – Намек Игоря, как ни странно, дошел до Шведа и он явно собрался пустить в ход кулаки. – Сучонок, бляха-муха, ты на кого зарыпаешься?..

– Погоди, Швед, – тот, кого назвали Витьком, выглядел спокойнее. Он лениво пережевывал резину, полагающуюся каждому обладателю здоровых зубов. – Ты зачем этого мальца позвал? Забыл, что ли?

– Ну, помню я… – Швед немного поостыл. – Слушай, Гоша, так тебя зовут, что ли? Мы вот тут поспорили с корешем: педик ты или нет? Он говорит, что ты – мужик, только недоносок. А я так думаю, что ты – голубой.

– Нет, конечно. С чего это ты взял? – Голос Игоря задрожал.

Нужно, конечно, было ответить: "Сам ты педик, козел вонючий!" И двинуть этого негодяя в челюсть. Чтобы он валялся в песке и сучил ногами.

– Да так, видно сразу… Дохлый ты какой-то. И странный. Патлы длинные. Что, думаешь, я не узнаю таких, как ты? С полпинка!

– Нет, я мужик, – сказал упрямо Гоша.

– Мужик! – хихикнула Любка, прикуривая длинную коричневую сигарету. – Мужичочек – тонкий стручочек!

– А докажи! – Швед презрительно окинул взглядом нескладную тощую фигуру Игоря. – Бабу оттянешь? – он кивнул в сторону Любки. – Пятьдесят баксов выкладывай, и час здорового секса. При свидетелях.

– Не буду я так! – Игоря аж затошнило.

– Ага! – Швед обрадовался. – Я ж тебе чего говорил, Витек? Педрила он! Самый натуральный! Я выиграл.

– Ну ладно. – Витек выплюнул жвачку под ноги Игорю. – Не хочешь Любку, не надо. Может, ты разборчивый какой? Мы проще сделаем. Слепишь нам "экса", и считаем, что ты мужик. И свободен.

– Не понял…

– Экстраприация, – объяснил Швед. – Слямзишь нам какую-нибудь хреновину в магазине, и дело закрыто. Или ты сосать предпочитаешь?

– Я не могу воровать…

– Спокойно, сынок. – Голос Витька стал покровительственным и даже добрым. – Мы же тебя не в "щипачи" зовем, в автобусе сумки шарить. Там действительно пилотаж нужен. А мы тебе предлагаем дело простое, как кусок пластилина. Вон, лабаз видишь? – Он ткнул пальцем в сторону универсама. – Там людей до хрена, а товарняк прямо на полках лежит. Бери – не хочу! Это только в первый раз страшно. Или тебе пионерская совесть не велит?

– Ладно. – Игорь согласился, словно в омут нырнул. Он не соображал уже ничего. Он только дико, до дрожи в коленях, боялся, что его "опустят". Обвинение в гомосексуализме – что может быть страшнее? Попробуй один раз не суметь доказать, что ты мужчина, и замажут на всю жизнь. – Я попробую. Только, если у меня получится, мы разойдемся миром? Навсегда.

– Ну, конечно, конечно, Игоречек. – Витек подмигнул Шведу. – Наше слово – могила!

"Сволочи! – подумал Игорь. – Ну почему мир устроен так несправедливо? Неужели нет человека, который мог бы встать на пути этой дряни и сказать: "Хватит! Отныне жизнь будет подчиняться законам Добра!" Боже мой, что я творю?"

– Пошли, – Швед уже пускал слюну от нетерпения. – Что ты тут конишь? Что стибришь – твое будет. Мы не жадные. Сам нас потом благодарить будешь!

* * *

Игорь медленно шел вдоль прилавков, сплошь уставленных всякими заграничными банками. Ноги стали ватными, сердце, казалось, вовсе перестало стучать, каждый вздох давался с трудом. Гоша посмотрел на свои руки. Нет, они не дрожали, они просто отказывались слушаться. Висели, как две тонкие плети ненужные бесполезные дрянные черт бы их побрал прости Господи болтались по сторонам умные тонкие руки не созданные для воровства. Игорь оглянулся. Любка в магазин не пошла – стояла где-то снаружи. Зато парочка подлецов болталась неподалеку. Швед сделал круглые глаза: "Чего тянешь, мол? Воруй и сваливай!" Витек лениво изучал надпись на пачке с крекерами.

Народу было немного, но Гоше казалось, что каждый человек сверлит его глазами, напряженно всматривается, чтобы, едва воришка сунет банку себе за пазуху, наброситься на него, навалиться всей толпой, жадной до зрелищ, с криком: "ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!" Игорь сделал судорожный вздох и взял банку с полки. "ВОР!!! ВОР!!! ВОР!!!"

Буковки на красочной этикетке прыгали и разъезжались перед глазами. "В конце концов, я ничего еще не украл, я просто стою и читаю название. Вон дядька как вытаращился. Наверное, охранник. Сволочь усатая! Впрочем, у него работа такая. Это я – подонок последний, а не он. Господи, прости меня грешного…"

Игорь вспомнил, как давно, в социалистические времена, когда он был еще совсем пацаненком, были магазины самообслуживания, и на прилавках там лежали всякие плавленые сырки, масло, коробки дешевых конфет. Колбаса не лежала. С колбасой было туго, за ней люди давились в огромных очередях. Теперь все эти универсамы перестали заниматься ерундой, называемой самообслуживанием. Они давно поняли, что в мире существуют такие воришки, как Витек и Швед. Понастроили глухих прилавков, отгородились от покупателя тонированными стеклами, обвешанными датчиками, и обезопасили себя от кражи. Этот же магазин торговал на западный манер. Хозяином его был толстый араб, считающий себя американцем. Он завалил полки всякой всячиной с упаковками, раскрашенными во все цвета радуги. Он поставил на каждой полке аккуратные блестящие бумажки, на которых были такие цены, что челюсть отваливалась сама, а кулаки сжимались от желания схватить палку и лупить по этим чертовым китайским турецким немецким австрийским чертзнаеткаковским банкам. И он поставил охранников – по одному на каждые два прохода. Он ведь не дурак, этот араб-американец! Конечно, у Гоши был шанс схватить и спрятать упаковку, пока охранник несколько секунд находится за углом. И непременное условие – чтобы никто из покупателей в этот момент не смотрел на тебя. А потом с веселым спокойным лицом пройти мимо этого усача, делая вид, что предательски оттопыренная майка – вовсе не ворованная банка какой-то там идиотской фасоли, которую и в рот не возьмешь, а твоя собственная грыжа…

"Ну, давай! Никто на тебя не смотрит!"

Гоша вздохнул и поставил банку на место. Мертво волоча ноги, перешел в другой проход, заставленный красными и зелеными бутылочками с кетчупом и соусами. Мимо продефилировал Швед, кипящий от злости. "Бери, сука, пузырь и отлетаем, – прошипел он в самое ухо. – Две минуты, или я за себя не ручаюсь!" Игорь слепо оглянулся и схватил первую попавшуюся склянку. Две соседние бутылки повалились. Гоше показалось, что вся эта пирамида укупоренных банок баночек баночечек сейчас рухнет на пол со звоном, который разбудит все силы ада. Он дернул ворот футболки, оторвав пару пуговиц, и стал неуклюже запихивать соус за пазуху. Из-за угла появился охранник. Швед куда-то исчез, испарился.

Рука легла на плечо Игоря, он обернулся, оскалившись, как испуганный щенок, ожидая, что охранник сшибет его ударом с ног и поволочет прямо в тюрьму где его будут бить по почкам пытать мучить а потом бросят в вонючую камеру Игорь читал про тюрьму там насилуют таких пацанов как он а он даже не виноват ни в чем…

Перед Игорем стоял человек высокого роста, лет тридцати пяти. Это был не охранник, нет. У охранников не бывает таких добрых, понимающих синих глаз. Длинные рыжеватые волосы незнакомца падали на плечи. Аккуратная светлая бородка, усы, и удлиненный овал лица делали его похожим на Христа. Никогда Игорь не видел людей, столь олицетворяющих доброжелательность. У Игоря защипало в носу, он едва сдержался, чтобы не заплакать.

– Сын мой, – человек наклонил голову, заглядывая подростку в глаза, – Осознал ли ты греховность сего поступка, прежде чем совершить его? Ибо грех прост в совершении, но искупление его требует великого труда…

– Осознал я… – в Гоше откуда-то появились силы говорить с незнакомцем. – Я просил Господа не разрешить мне делать это, но так получилось…

– Не объясняй… – Длинными узловатыми пальцами мужчина извлек из-под гошиной майки кетчуп и вернул его на полку на виду у подходящего охранника. – Этот юноша пойдет со мной, – сказал он, прежде чем усатый успел открыть рот. – Да пребудет с вами благословение Господне. Творите добро, и не держите зла в сердце своем.

Он взял Гошу за руку и повел к выходу, сильно припадая на правую ногу.

– До свидания, отец Ираклий, – промямлил усач. – Вот только зря вы связываетесь с этой шпаной. Тюрьма по ним плачет, ей-богу! Горбатого могила исправит…

* * *

– Батюшка, позвольте вам все объяснить… – Игорь искал нужные слова. Хотя, какой в том был смысл? Этот человек не собирался обвинять его ни в чем. – Я не виноват…

Они вышли из магазина. Гоша бросил косой взгляд на злополучную парочку новых своих врагов, молчаливо подпиравших стену неподалеку.

– Не называй меня батюшкой, сын мой, – Ираклий улыбнулся. – "Батюшка" – обычное обращение православных к своим священникам. А я не являюсь представителем православного христианства. "Отец" – это слово более всеобъемлюще, оно не ставит тебя в зависимость от твоего наставника, оно только подчеркивает твое духовное родство с ним. Вне зависимости от твоих религиозных убеждений. А я привык считаться с убеждениями других.

– Хорошо, Отец… – Игорь кивнул головой. – Я просто хочу сказать, что мы с вами в небезопасности. Может быть, нам обратиться в милицию? Дело в том, что…

– Не объясняй, сын мой. Ты имеешь в виду тех двух негодяев? – Ираклий вытянул палец, открыто показывая на обидчиков Гоши. – Они принудили тебя к краже. И совершили, таким образом, насилие над твоей душой.

– Откуда вы знаете? – Гоша смотрел на человека, открыв рот.

– Мне ведомо многое в этом мире. Ты и в самом деле не виноват, и греха на тебе нет. Жаль, конечно, что ты не мог сопротивляться злу в одиночку. Но один человек слаб. Негодяи сбиваются в стаи. В стадности – их сила. Что же мешает нам, приверженцам добра, собраться в единую армию? Нам мешает индивидуализм. Эго – вот то, что мы ставим превыше всего! Мы лелеем свою исключительность, тонем в душещипательном солипсизме, а ублюдки, варвары разрушают культуру, дух нации, пользуясь нашей беззащитностью. Зло должно быть наказано! Более того, сын мой, зло должно быть убито! Истреблено до последнего своего зародыша! И лишь тогда спокойствие и гуманность воцарятся в мире людей.

Отец Ираклий говорил убежденно, спокойно, не повышая голоса, но в словах его чувствовалась такая твердая сила, что Игорь почувствовал желание немедленно найти неведомую Армию Добра, и вступить в нее, и сражаться до последней капли крови со всей мерзостью, что наполнила существование человеческое. Но в реальности пока происходило по-другому. Их было двое – слабый, не умеющий драться подросток, и мужчина – пусть жилистый, но хромой – против двоих накачанных парней, работающих кулаками, как молотобойцы.

– Как зовут тебя?

– Гоша. То есть Игорь.

– Не бойся, Игорь. Против любой силы есть сила. Пойдем.

Ираклий как будто нарочно выбрал путь мимо злополучной парочки. Он шел с отрешенным видом – наверное, суета греховной земной жизни не волновала его. И у Гоши на секунду появилась надежда, что парочка шакалов оставит его в покое.

– Эй ты, пацан! Куда намылился?

– Оставьте его в покое, – бросил через плечо Ираклий. – Это человек не вашего круга. Воровать и блудить – не его удел.

– Что, что ты сказал?! – Швед взорвался. – Ты, хиппи чертово! Вали отсюдова на хрен, ты нас уже достал! Нам с этим шкетом перебазарить надо.

– Ай-ай! – Ираклий покачал головой. – Как ты нехорошо говоришь, мальчик! Я, было, хотел простить тебя – в надежде на твое раскаяние. Но теперь я вижу, что ошибся. Ты, парень, не подлежишь перевоспитанию. Таких, как ты, нужно просто изолировать от общества – навсегда. Держать в железной клетке, ибо ты не заслуживаешь места среди людей.

– Слушай, Ирокез… – Витек оторвал свою спину от стены и выступил на шаг вперед. – Чего ты тут кипятишься? Ладно, забирай этого недоноска, если тебе такие мальчики нравятся. – Он похабно ухмыльнулся. – Но чтоб это было в последний раз! Ты бросай это дело – детишек тут отлавливать, мозги им пудрить. Я, может, не самая большая шишка в этом районе. Но предупреждаю – кое-кто из авторитетов тобой заинтересовался. Ты язык распускаешь не по делу, Ирокез. Мол, преступность и все такое. Не твоего ума это дело. Тебе что, не живется нормально? Ты в нашем омуте заканчивай шарить – неровен час, вторую ногу оторвать могут. А то и голову…

– Слышь, Витек, я засвечу ему? – Швед подпрыгивал от нетерпения. – Он ведь слов ни хрена не понимает. Давай подстрижем его, а? Чего он оброс тут, как поп?

– Отойди. – Ираклий отстранил Шведа, стоявшего на пути. Движение его было легким, но здоровенный парень не удержался на ногах и полетел на землю. Ираклий, не оглядываясь, заковылял своим путем.

– Стой, падла! – Игорь обернулся и похолодел от ужаса. Швед подлетел к Ираклию, в руке его сверкнул нож. Лицо Отца Ираклия брезгливо скривилось, он молниеносно отклонился от лезвия, схватил Шведа за запястье и выкрутил его быстрым, почти неуловимым движением. Швед побледнел, застыл, не в силах пошевелиться от боли.

– Ладно, ладно, папаша, отпусти… Ой, блин, ты клешню мне щас сломаешь! Озверел, что ли? Ну отпусти, я ведь так, попугать хотел! Витек, ну скажи ему!

– Слышь, хромой, отпусти его! – Глаза Витька медленно наливались кровью. – Я шутить не люблю. Братву нашу трогать – это западло! Знаешь, что за это бывает?

– Воздаю тебе за грехи твои, отрок. – Ираклий резко дернул рукой и запястье Шведа хрустнуло. Парень с визгом покатился на земле. Витек дернулся, но Ираклий вытянул руку и тот встал, как вкопанный.

– Так хочется увидеть, как наступит возмездие божие, – Ираклий недобро усмехнулся и Игорю стало не по себе. – Но знаешь, Виктор, я все же человек, и потому нетерпелив – хочу увидеть воздаяние за грехи людей своими глазами. Грешен, грешен, конечно… Но если у Бога не доходят руки до таких, как вы, почему бы мне не помочь ему? Только страданием можно искупить грехи свои – слезами и кровью! – Он поднял руку, просторный рукав сполз вниз и Игорь увидел уродливые рубцы, скручивающие кожу предплечья, как веревки. – Тебе повезло больше, Виктор. Я хром и не могу погнаться за тобой, чтобы отпустить и твои грехи тоже. Но если тебе не терпится получить взбучку, я к твоим услугам. Не знаю, как там насчет твоих "авторитетов", но на пятерых таких, как ты, у меня сил хватит.

– Швед, заткнись! – Витек явно испугался. – Нечего тут верещать, я же сказал – Ирокеза не трогать! А с тобой, хромой, – он глянул на Ираклия с ненавистью, – мы еще разберемся. Сам я, конечно, не буду. Это не мое дело. Но ты кое-кому из серьезных людей дорогу перешел. Так что и без меня управятся. Ты уже на мушке. Понял? Катись.

– Вот так-то, Игорь. – Ираклий снова улыбнулся. – Такие вот люди нынче пошли. Чуть что – за оружие. Грустно, грустно… Ну да пойдем. Нам худых людей бояться не пристало…

ГЛАВА 3.

Лю Дэань был некогда доктором в одной из южных провинций, и весьма преуспел в этом занятии. Но другой удел начертан был ему Нефритовым Императором, Владыкой Неба. И, как ни старался Лю охранить покой своей благочестивой жизни, следуя канонам совершенномудрого Конфуция, довелось ему познать учение Дао Дэ и встать на путь воина. Наставник его, земной блаженный Ван Дунган, чей род от корней самого Желтого Императора принадлежал к школе "Тайдисянь Мэнь" – "Хранителей Великого Земного Бессмертного", был возрадован успехами своего подопечного, ибо молодой Лю постигал воинское искусство с небывалым успехом. И немудрено то было – ведь Лю Дэань стал воплощенным на земле Великим Бессмертным, получив сей дар от ушедшего на небеса чужеземца из государства красноволосых.

Но едва молодой Лю превзошел первую степень мастерства, как пришлось ему столкнуться с могущественным Врагом. Был тот Враг не человеком и даже не лисом-оборотнем, но происхождение имел неизвестное даже мыслителям, объявшим истину. Предполагал учитель Ван, что суть Врага того была, так сказать, нетелесная, ибо принимать он мог совершенно разнообразные формы. То зверем прикинется ужасным, подобным крысе ростом с тигра, то змеей поползет, в сорок локтей длиной, то обезьяной непотребной скачет, как Сунь У-кун, могущественный обезьяний царь, и вытворяет всякие волшебные проказы, смущая умы людей и творя разнообразные бесчинства.

Часто Враг тот появлялся и в человеческом обличье – и каждый раз в новом. Вы только посмотрите: вот старец идет, хэшан[57] вида весьма благообразного. В монашеское одеяние облачен, в руке его посох железный. Всем готов услужить, каждому человеку слово доброе скажет, всем проповедует великое учение Будды, смирен и просветлен – ну просто Бодисатва[58], по земле шествующий! И собирает этот святой наставник изрядное количество учеников, и превозносят они его, как воплощенного Гаутаму[59]. И внимают ученики его речам, и познают высоту ученья ступень за ступенью с удивительной быстротой, и начинают творить необыкновенные чудеса: заимствуют жизненную силу у темного начала и наполняют им светлое начало, разводят в огне золотой лотос, овладевают философским камнем и исцеляют им слепых, способны одной только бамбуковой пикой повергнуть наземь двадцать семь врагов. Но только не спешите радоваться за этих людей! Достигли они мастерства, но нет в них истинного просветления, не вошли они, так сказать, в «праведный плод». Напротив, черны стали их души как деготь. И где бы ни появились они, там тут же начинаются несчастья у людей – и засуха, и болезни и смута, когда сосед идет войною на соседа.

То девицей прикинется вида опять же самого прекрасного. Скромна, как юный лотос, что розовеет в утренних каплях росы, глаз не поднимет, щеки румянцем нежным тронуты, как персик из чудесного сада феи Яшмового озера Си-Ванму. Воспылает любовью к ней какой-нибудь добродетельный господин весьма знатного рода, и зажжет, так сказать, красную брачную свечу. А она, как оборотень-лиса[60], изведет его зельем иссушающим, всю семью его погубит – и жен, и братьев, и стариков, и детей. Да попутно еще и людей развращает, особенно обращая свое ядовитое внимание на буддийских монахов, давших обет безбрачия.

Словом, творятся в провинции черные дела. Видит Лю Дэань деяния эти неблагодетельные, и печаль ложится на его сердце, как беспросветная ночь. И пытается он найти Врага этого, чтобы посмотреть в его глаза и увидеть "отражение духа", подобно тому, как Будда некогда поглядел в огненные глаза Сунь У-Куна, злонравственного Царя обезьян, восставшего против Неба. Но скрытен был Враг. Шел Лю по пятам его, но слышал только: "Был он здесь только вчера, но сегодня исчез, и нет следов его во всем уезде". Господин Лю крепче затягивал свой пояс, поправлял за спиной бамбуковые ножны с волшебным мечом Шанцин-цзянь, и снова направлял свои стопы по пути, так сказать, красного праха. А наставник его, старый Ван, следовал за ним, и удивлялся Лю при каждом разговоре, сколь много еще можно почерпнуть из колодези просветленной мудрости своего учителя-даоса.

Сказал тогда отшельник, что погоня их напрасна, ибо Враг нарочно избегает встречи, чтобы истощить жизненную силу Лю и поселить в душе воина сомнения. И нужно сделать хитрую приманку, которая неотразимо действует на всех Е-ча. То есть, он, конечно, имел в виду демонов, к коим причислял и Врага. А надо сказать, что блаженный Ван в совершенстве овладел не только "внутренней" алхимией, о которой хорошо осведомлен каждый даос, но и "внешней" алхимией – "вай дань", некогда объявленной ложной и во многом забытой. И превзошел он в этом самого Гэ Хуна. Снял он дом в городе, у самой площади, окружил его высокой оградой, чтоб не отвлекали мыслей его суета и шум, и постился десять дней, и боролся с демоном темного начала Инь в сердце своем. Когда же положительный дух его укрепился, а сердце освободилось от всяких возмущений, став, как яркая луна в пространстве, возжег он огонь под тигелем, и расплавил в нем свинец как тело врага, и ртуть, как сердце его, и смешал все с водой, как средоточение знака Цзы. И пар, вышедший из тигеля, принял форму облика-лица, похожего на маску обезьяны с тремя рогами. Потом добавил даос к этому, чтобы усилить темное начало Инь, два фэня высушенных самок тараканов, половину шэна корневища тутовника, пять видов вьетнамских пряностей, и семенники крысы, и чешую дракона, и семечко дерева Утун, и серу в мешочке из золотой парчи. И осуществил он девять плавок, чтобы усилить чистоту волшебного состава. И каждый раз добавлял он новые снадобья, всего числом тридцать семь, и кидал в тигель щепоть золотого порошка. Ибо известно, что серебро пугает демонов, но золото притягивает жадных Е-ча, как железо – магнитную иглу. Все это время Лю Дэань внимательно учился великому искусству, внимая кратким, но бездонно глубоким речам наставника.

Когда же пришел срок, взял Ван получившееся, и вылепил из него шлем, напоминающий полукруглый череп рогатой обезьяны. А кпереди от того шлема опускалось забрало с двумя отверстиями – как бы глазницами. Далее сделал он из рисовой соломы чучело трех локтей ростом, и надел ему на голову шлем-приманку. И произнес заклятие Патриарха Люя Дунбина, сокрушающего нечистую силу. И немедленно загорелись красным светом глаза чучела, и вселился в него Дух. Несомненно, это и был Враг, и попал он в ловушку. Хотел Дух тот немедленно освободиться из соломенного тела, чтобы произвести разрушения. Но даос стукнул его по лбу мухобойкой, заговоренной против чертей, и, пока Враг был лишен возможности действовать из-за сильной боли, нарисовал на шлеме иероглиф "запечатывание" красной киноварью. Таким образом, Дух был пойман, и не мог покинуть своего узилища, и предпринять действий против поймавших его.

Спросил тогда блаженный Ван об имени Духа. На что пленник ответствовал, что имя его – Ди Жэнь, что, как известно каждому, означает просто "Враг". Но учитель Ван упорствовал, желая узнать истинное имя Духа. На что Дух просто лишь рассмеялся, и издевался над ничтожеством даоса. Сказал он, что в Имени его заключена вся его сила, и, пока Имя сие остается тайным, люди не в состоянии нанести ему вред, какими бы могущественными они не были. Узрел в этом Лю Дэань родство со своей новой сущностью, потому что знал, что истинное Имя Тайдисяня, которое он держал в тайнице своего ума, также дает ему необычайные силы и власть над людьми и природой. Понял он, что Дух, назвавший себя Ди Жэнем, имеет одно происхождение с Великим Земным Бессмертным, и являет собой как бы злую его противоположность. "Имя! – вскричал он, – Открой мне свое Имя, Ди Жэнь, или ты никогда не обретешь свободы и навек будешь облачен в соломенное тело и жалкий свинцовый череп обезьяны!"

"О нет, – с насмешкой ответил Враг. – Ты слишком слаб еще, Мятежник. Я убил тело чужеземца-франка, которое принадлежало тебе прежде, но ты успел ускользнуть от меня. Ты нашел себе новое хорошее тело, ты прибег к помощи Хранителя, и даже заманил меня в этот жалкий сноп соломы, но не тщись, рассчитывая на то, что вырастишь персиковое дерево из семечка Утун. Ибо сила твоя незрела, и передо мной ты – как лисица перед белым тигром!"

Три дня и три ночи допрашивали Лю и Ван Духа, но тот упорствовал в своем нежелании говорить. И осыпал их бранью и насмешками. А на четвертый день даос Ван почувствовал, что появились большие беспорядки в циркуляции его жизненной пневмы, о которой так заботится каждый даос, и положительный дух его слабнет, превращаясь в отрицательного Инь-демона. И золотой свет отделился от его тела, подобно большому колесу, и никак не поддавался водворению обратно в исходную полость духа. Таким образом, жизненная сила Вана ослабла, а Колесо Закона замедлило свое вращение. Виноват в этом, конечно, был злонамеренный пленник Ди Жэнь. Он собрал все свои силы и сумел преодолеть магическое заклинание. Ван Дунган соединил силы сердца, духа и мысли и закрыл небесный затвор в своей макушке, дабы избежать вредоносного воздействия Врага. Но было поздно – искры вылетели из глаз рогатой обезьяны. Они пробежали по рисовой соломе и она вспыхнула в то же мгновение. Демон зло хохотал, когда Лю и Ван в страхе бежали из дома. Все постройки загорелись и образовали огромный костер, полыхающий до самого неба. Свинцовая маска расплавилась и Ди Жэнь полностью освободился из своей ловушки. Пламя принимало все более отчетливые очертания и скоро превратилось в ужасного великана в половину ли ростом, все части которого состояли из ярко-красного огня. Люди, которые скопились перед домом и глазели на пожар, закричали от ужаса. Имел тот великан две головы – одна была как у крысы, и острые зубы торчали у нее из пасти, как бамбуковые пики. Другая же голова была обезьяньей, у нее было три рога, она корчила непристойные физиономии и высовывала язык, раздвоенный, как у змеи. Рук же у этого демона было целых шесть, и в каждой он держал какое-то оружие, подобно Принцу Ночже, сыну небесного князя Вайсраваны. Вспомним, как это было: тут были и меч для казни чудовищ, и нож, и веревка, и пест для покорения, и разрисованный шар, и огненное колесо. Потрясая этим оружием, великан бросился вперед, и от каждого его прикосновения загоралось дерево, и от каждого шага земля тряслась и дрожала, а камни величиной с голову буйвола разлетались, словно мелкие песчинки.

Молодой Лю, однако, сохранил отвагу в сердце и хотел сражаться с великаном своим чудесным мечом. Но земной блаженный Ван вовсе не потерял своей могучей силы, с помощью которой мог совершать невиданные чудеса. Он взмахнул своим посохом, и в тот же миг руки его начали расти, превращаясь в крылья. Ноги преобразились в лапы с когтями, а деревянный посох – в клюв. Превратился даос в огромного орла, состоящего из водяных брызг. Вы только посмотрите:

Воистину, Небо не видело такого!

Словно Тигр наслал черные тучи,

А Дракон – ураган, срывающий крыши!

Крылом взмахнет – затмит золотого ворона[61],

Голову повернет – закроет яшмового зайца[62]:

Заслонил и солнце, и луну!

Сердце его несгибаемо, как железо,

А дух его, как орел, парит в воздухе.

Птица эта была настолько огромна, что налетела на огненного демона, как ястреб налетает на мышь. Пламя зашипело, столкнувшись с водой, и начало гаснуть. Но Враг-оборотень превратился в черную жабу с рогами на голове. Он прыгнул вверх и прошел сквозь водяные крылья орла безо всякого для себя вреда. Миг – и блаженный Ван оборотился журавлем с клювом из белого серебра. Он схватил мерзкую жабу, но не успел разорвать ее. Ибо Враг расхохотался и исчез вовсе, как горный туман растворяется под лучами утреннего солнца. Страх тут же вселился в сердца людей, видевших эту чудесную битву, и они с громкими криками разбежались в разные стороны. Сказал тогда Ван: "Не исчез вовсе враг, а вселился в одного из этих людей, и скрылся от нас на время в обычном человеческом обличье".

Лю был немало удивлен чудесными способностями своего святого наставника, ибо никогда не приходилось наблюдать ему воочию раких необыкновенных превращений. И просил он даоса научить его тому же. На что ответил ему старый Ван:

Загадка проста – разгадать ее сложно.

Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа.

Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным,

Он несет обман – и я обманул.

Ты смотришь глазами – они лгут тебе.

Посмотри душой – и узришь правду.

Как Прозревший увидел отражение духа,

Как Пань-гу[63], растворившийся во Вселенной,

Видит отражение земных деяний.

Молодой Лю пытался добиться от своего наставника разъяснений этой загадки, но даос замолчал, и не сказал больше ни слова. Понял тогда Дэань, что не готов он еще к познанию сущности Врага, не научился еще пользоваться своим Даром, и не достиг истинного совершенства. И снова удалились они к горе Маошань, и вновь вернулись от внешнего к внутреннему.

Пусть мысли приходят и уходят.

Наблюдайте за ними,

Не привязываясь и не цепляясь к ним.

Это правильный путь.

Просветление не приходит быстро,

Но оно ведет за собою Истину[64].

ГЛАВА 4.

Демид сидел перед телевизором в полудреме, борясь со сном. Ночью его снова начали посещать странные видения – он жил в теле Лю Дэаня, носителя Духа Мятежного в средневековом Китае. А может быть, некий посторонний разум нашептывал ему мистические сказки, прокручивая картинки эпохи Мин, как в кино. Иллюзии приходили к Демиду, едва он закрывал глаза, и отношение его к ним было двойственным. С одной стороны, ему было интересно наблюдать за жизнью Дэаня, он чувствовал себя родственным этому Защитнику – одному из его предшественников. Может быть, действительно существовало переселение душ, столь чтимое в индуизме и называемое реинкарнацией? Дема с трудом верил в реинкарнацию, как человек с традиционным европейским воспитанием. Он предпочел бы умереть раз и навсегда, чтобы не нести в своих грядущих жизнях искупление за грехи, совершенные в нынешней, не очень-то праведной жизни.

Так или иначе, он с удовольствием погружался в жизнь воина Лю, учась у него приемам боевого искусства и духовному самоочищению. С другой стороны, Демид с трудом возвращался к своему обычному, материальному существованию, восставая от сна. Раздвоение личности накладывало отпечаток на его существование – стоило ослабить контроль над собой, и он начинал бормотать по-китайски, с трудом понимал смысл слов и поступков окружающих его людей. Даже желудок его перестроился на китайский лад – обычная для русского человека пища ложилась внутри него неперевариваемым грузом, и лишь чашка риса и кусок вареной тыквы придавали телу легкость и уверенность в движениях.

"Это он – Дух Мятежный, – подумал Демид. – Он опять зашебуршился внутри моего сознания. Помнится, Нуклеус пообещал мне, что какая-то часть предыдущих воплощений может возродиться во мне в виде воспоминаний, и случиться это может в минуты тяжелых испытаний. Так оно и есть. Образ Лю Дэаня появился в моей продырявленной башке, когда я валялся без сознания в реанимации. А потом он пришел мне на помощь – когда я сражался с Табунщиком. Это он, великий фехтовальщик Лю, победил Табунщика – я не уверен, что смог бы проделать снова те умопомрачительные финты в бою на мечах. Стало быть, мне нужно готовиться к новым неприятностям. Дух Мятежный снова подсказывает мне: враг недалеко. Интересно, как он будет выглядеть на этот раз?

– Дем, смотри! – Лека, уже полчаса пытающаяся выловить в телевизоре хоть что-нибудь интересное, толкнула его локтем. – Ты спишь, что ли? Мужик интересно говорит, послушай!

Дема тряхнул головой и обрывки сна разлетелись в стороны. На экране восседали трое: известный городской журналист – маленький усатый человечек в больших квадратных очках, рыжий длинноволосый субъект со сломанной переносицей и отстраненным взглядом, и милицейский чиновник в ранге полковника.

– Который из них интересный?

– Вот этот, с патлами. Отец Ираклий называется. Священник, что ли? Такую речугу сейчас толкнул, я чуть со стула не свалилась.

– Да ну тебя, Лека. Спать я пойду.

– Нет, ты послушай, Дем! Это про преступность. Этот мент ему: "Не ваше, мол, это дело – с уголовниками бороться! Мы, милиция, делаем это профессионально." А Ираклий ему: "Ни хрена вы не делаете! И не сможете сделать, если каждый человек сам борьбу со злом не начнет. А преступность – это, мол, только часть великого зла, которое пожирает нашу мать-Россию". По-моему, правильно мужик говорит! Да ты слушай, Дем, они только начали.

– …Вот тут-то вы, извиняюсь, нарушаете, так сказать, правовые нормы, – продолжил между тем полковник в телевизоре. – Потому что если каждый будет, так сказать, бороться с преступностью подручными средствами, это что же выйдет? Анархия и беззаконие выйдет, я вам так скажу! Конечно, это замечательно, что вы пытаетесь содействовать Органам в недопущении преступности. Но что вы сделаете, поймавши, так сказать, правонарушителя? В конечном счете приведете его к нам же, в УВД. И в этом мы дадим вам положительную оценку…

– Боюсь, что вы не совсем поняли меня, господин Мочалов. – Отец Ираклий заговорил, и голос его был преисполнен спокойствия. – Мы вовсе не собираемся отлавливать уголовников и доставлять их, как вы изволили выразиться, в "органы". Это было бы проявлением чисто формального подхода, свойственного всей нашей системе в целом. Ну, поймаете вы тысячу, даже миллион преступников. Изолируете их от общества, пусть даже навсегда. Но новые миллионы преступников встанут на их место, займут освободившуюся нишу. Ибо суть нашего социума сейчас такова, что он воспитывает негодяев даже из молодых людей с первоначально неплохими задатками.

– Извините, извините! – Полковник, похоже, вошел во вкус жаркой словесной баталии. Журналист пытался что-то сказать, но был отодвинут в сторону молчаливым жестом. – То есть, вы что хотите сказать? Вы критику наводите на тех, кто сейчас выполняет трудную каждодневную работу. По стабилизации, так сказать. А это сейчас все умеют – ругать правительство, президента, милицию. Вот вы делайте что-нибудь конкретное, тогда вы будете иметь моральное право. Как мы делаем. Вот я вам приведу последние цифры…

– Не надо цифр. – Ираклий улыбнулся отнюдь не кротко. – Дело не в количественном увеличении или уменьшении показателей преступности на столько-то процентов. Изменения в нашем обществе может произвести только в корне иная морально-этическая концепция. И концепция эта отнюдь не нова! То, что я хочу предложить в качестве лекарства от социальных язв, старо, как мир. Ибо история человечества повторяет сама себя бесконечно. Россия в теперешнем своем состоянии являет собой типичный пример общества без идеала – без Бога, без царя и героя. Поверьте мне – человек, не верящий в добро, в какой бы форме оно не проявлялось, неизбежно приидет в объятия зла.

– Что-то очень уж неконкретно вы рассуждаете, уважаемый собеседник. – Полковник Мочалов удовлетворенно откинулся на спинку кресла. – Вот вы пойдете к преступнику на улице и будете говорить ему все это? И какой же толк от этого будет, так сказать? Пока вы ему проповедь свою говорить будете, он вас ведь и убить может! Они, знаете ли, церемониться не любят!

– Слова мои обращены не к преступникам. Да, есть среди них люди, способные оставить свою греховную стезю и встать на путь истинный. Но, простит меня Бог, я вовсе не собираюсь проповедовать среди отбросов общества. Моя аудитория – та морально неиспорченная часть российского общества, которая чувствует в себе призвание жить свободной, одухотворенной жизнью, призвание активно противодействовать злу, но не знает, как ей приложить силы в движении своем к добру. У этих людей нет вождя – человека, способного сплотить их воедино и научить их любить и поддерживать друг друга. Души их томимы ожиданием идеала – но кто может стать предметом для подражания в нынешней России? Бог православной церкви затерялся, отошел на второй план, заслоненный паутиной устаревших обрядов и бесконечными внутрицерковными дрязгами. Коммунистические боги, созданные за семь десятилетий правления большевиков, развенчаны и низведены до положения простых негодяев. Протестантские образцы христианства и прочие религии запада и востока, как ни странно, вызывают в душе российских граждан наибольший отклик, ибо еще не приелись, они удивляют и приманивают кажущейся своей новизной. Но помяните мое слово – спасение нашей родины никогда не приходило извне! Оно всегда зарождалось и росло в самой России. Здоровые ее силы собирались и восстанавливали порядок. Вспомните Козьму Минина – обывателя нашего города…

– Да, пожалуй, нужно признать, что во многом вы правы… – Полковник Мочалов посмотрел на отца Ираклия с интересом и уважением. Похоже, полковнику все больше нравился этот человек. Конечно, не все в его речи можно было уложить в строгие рамки закона, но милицейский чин пренебрег бы мелочами, заполучив такого могущественного союзника. Демид подумал, что негласная поддержка Ираклию со стороны властей обеспечена. – Патриотическое воспитание молодежи – вот что нам сейчас необходимо! Ведь вспомните, как раньше было: комсомол, ДОСААФ, пионерская игра "Зарница". Советский паренек с детства знал, что такое хорошо, и что такое плохо. А сейчас кому ему подражать? Ведь что ему вдалбливают, извиняюсь? Чтобы зарабатывать деньги, деньги, деньги… Любой ценой, так сказать! По телевидению, из прессы, даже в школе вот – сплошные нувориши в качестве примера для подражания. Это никуда не годится, я вам скажу!

– Да, да, именно так… – Отец Ираклий, кажется, остался доволен понятливостью своего собеседника.

– Ну что же, с вашего разрешения я покину вас. – Полковник грузно поднялся, уперевшись в стол красными кулаками. – Спасибо за беседу. Надеюсь, мы с вами еще встретимся…

Весь экран тут же заслонила усатая физиономия журналиста. Он сделал круглые глаза, доверительно глядя на телезрителей и поправил очки, норовящие сползти на кончик носа.

– Как видите, уважаемые телезрители, у нас в студии завязалась нелицеприятная, я бы сказал, но острая и интересная беседа. Да! Но вот полковник Мочалов покинул нас по служебной необходимости (Леке показалось, что журналист вздохнул с облегчением) и теперь мы имеем возможность подробнее выяснить, что же это за личность – отец Ираклий, о котором так много говорят в нашем городе.

Камера увеличила лицо Ираклия и Лека вздрогнула – глаза у того были такие же ненормальные, как у Демида – блекло-голубые, они впивались в собеседника ледяными буравами и вызывали легкое головокружение. Лека с трудом оторвала взгляд от экрана и повернулась к Демиду.

– Ну, что скажешь?

– Он – медиум. Возможно, медиум необычайной силы. Производит впечатление слегка свихнувшегося. Но мне кажется, что каждое его слово, каждый шаг хладнокровно рассчитан. Посмотрим, что он еще скажет.

– Александр Тимофеевич, – обратился журналист к Ираклию. – Вы не против, если я вас так назову? Ведь не секрет, что "отец Ираклий" – это псевдоним. А настоящее ваше имя – Александр Бондарев…

– Да, это мое мирское имя. – По лицу Ираклия пробежала тень. – Точнее, имя того человека, каковым я был до своего духовного перевоплощения. Но сейчас очень малое связывает меня с тем прежним Сашей Бондаревым. Может быть, он просто умер тогда, а я вышел из его тела, претерпев метаморфозу, как бабочка выходит на волю, разрывая жесткую оболочку куколки.

– Значит, вы считаете, что претерпели духовное перерождение?

– Да, несомненно.

– И каким же образом это произошло? Я знаю, что вашей жизни произошла большая трагедия… Кем вы были в прежней, если так можно выразиться, жизни?

– Всего лишь шофером, водителем-дальнобойщиком. Простым трудягой без особых амбиций. Единственное, пожалуй, чем наградила меня судьба – это недюжинной силой. В свое время я служил в воздушно-десантных войсках. Воевал в Афганистане. Немало моих друзей погибло там, полегло на предательских горных тропах. Но я выжил. И уверовал в то, что смогу собственными силами преодолеть любое жизненное препятствие. Вера в физическую силу, но не в силу духа – она-то и подвела меня…

– Это тогда вас прозвали Ирокезом?

– Нет. – Ираклий отстраненно улыбнулся. – Величали меня просто Шуриком. А Ирокез – это, очевидно, производное от имени Ираклий. Глупая кличка… Но все же позвольте мне вернуться к своему рассказу.

– Пожалуйста, пожалуйста!

– У водителей, перевозящих грузы на автопоездах, свои неписаные правила. Это опасная работа. Во все времена было немало охотников поживиться, заграбастать товар, который лежит в фурах. Я никогда не вникал в подробности механизма – кто сколько кому платит. Наше объединение имело негласный договор с людьми, которые взимали с нас регулярную дань. Так называемая "крыша" – понимаете, наверное, что означает такое словечко? Она и занималась обеспечением защиты от всяких залетных мздоимцев. Если что-то случалось в дороге с товаром, в том был недосмотр "крыши", и никто не предъявлял ко мне особых претензий.

Но мне хотелось свободы. Я произвел нехитрые подсчеты, и выяснил, что львиная доля моего заработка уплывает к захребетникам, пальцем о палец не ударяющим, чтобы заработать хоть копейку. Я решил, что если стану вольным дальнобойщиком, то смогу зарабатывать в три-четыре раза больше. И, может быть, у меня появится возможность не проводить за рулем пять-шесть суток в неделю без отдыха, возможность купить дом, о котором я так мечтал, возможность чаще видеть свою жену, которая была моложе меня на десять лет, и, естественно, не приходила в восторг от постоянных моих отлучек. Я купил "КАМаз" с прицепом и начал самостоятельную работу.

Я наивно рассчитывал, что если кто-то попытается шантажировать меня, то мне удастся откупиться мелочью. В самом деле, кто мог контролировать теперь мои доходы, если большая часть перевозок осуществлялась без оформления официальных бумаг? Это было выгодно и мне, и заказчику.

Но меня прижали очень быстро. Я выбился из системы, и многие люди, еще недавно называвшие меня своим другом, с завистью смотрели, как я работаю на свой, а не на чужой карман. Меня подставили… Меня взяли на мушку и обложили со всех сторон, как медведя в берлоге.

Сперва ко мне заявился плюгавенький человек в дорогом пиджачке и заявил, что берет меня под защиту, за что я должен платить ему ежемесячно. Сумму он назвал такую, что у меня потемнело в глазах. Даже вкалывая сорок восемь часов в сутки, я не заработал бы столько. Обычно криминальные структуры собирают со своих данников разумные суммы, чтобы не разрушать их бизнес. Могут даже дать денег, если сочтут, что потом вы сумеете принести им выгоду. Но со мной был особый случай – меня настойчиво пытались загнать в прежние рамки, ибо я приносил бывшим своим хозяевам немалый доход. Я вежливо объяснил этому человеку, что в защите не нуждаюсь, и выставил его за дверь.

Потом пришли трое. Эти выглядели солиднее и поигрывали пистолетами. Я просто не пустил их в дом. Они пробовали стрелять в дверь, но я вызвал милицию, и им пришлось ретироваться.

Я подлежал суровому наказанию. Убивать меня пока не собирались, но и меня, и мою машину предполагалось привести, мягко скажем, в нерабочее состояние. – Глаза Ираклия потемнели от гнева. – Они обогнали меня на "Форде", развернулись посреди дороги и бросили мне под колеса доску с гвоздями. На этот раз их было четверо и они были вооружены ломами. Один начал крушить мою машину, трое набросились на меня. Не знаю, переломал ли я им кости в той мере, в какой предполагалось переломать мне, но ни один из четверых не смог самостоятельно встать с земли… Каюсь, гнев помутил мой разум… – Отец Ираклий вздохнул. – Однако, "КАМаз" мой пострадал не менее этих негодяев. В ремонт у меня его брать отказались – шарахались от меня, как от чумного, и я чинил его потихонечку сам. А пока подлатал свой старенький "Москвич" и передвигался на нем. Этот-то "Москвич" едва не стал моим гробом…

Сперва я даже не понял, что происходит. Я ехал с женой на дачу. Слева меня начал обходить большой грузовик. Я посигналил ему – я хорошо знал этого водителя и считал его своим другом. Он улыбнулся и помахал мне рукой. А когда он уже заканчивал обгон, резко свернул вправо и ударил груженым прицепом мне в бок. – Лицо Ираклия покрылось испариной. – Машина моя улетела в кювет, несколько раз перевернулась, упала на бок, превратив мою жену, мою любимую глупую Любку, длинноногую красивую девчонку, в груду окровавленного мяса. А я остался жив… – Журналист заморгал, отворачиваясь от камеры, казалось, сейчас он разрыдается. У Леки тоже защипало в носу. – Я очнулся только через неделю, в больнице. У меня были сломаны ноги, нос, кожа с рук была содрана лохмотьями. Но я был жив. Жив! – Ираклий стукнул волосатым кулаком по столу и графин подпрыгнул.

– Но вы ведь знаете, кто вас столкнул в кювет? – осторожно начал журналист.

– Конечно, знаю. Но если вы думаете, что я буду мстить лично тем людишкам, которые убили мою жену и сделали меня калекой, то ошибаетесь. Мне нет до них дела. Если мечты мои осуществятся и добро восторжествует в дни моей жизни, их просто смоет в потоке подобных им нечистот. Да, я выжил. Но я восстал к жизни другим человеком! Десять дней я находился в состоянии между жизнью и смертью. И можете мне поверить, эти десять дней я помню во всех подробностях до сих пор!

– Да?! – Глаза журналиста загорелись в ожидании сенсации. – Вы что же, можете рассказать что-то о загробном, с позволения сказать, существовании?

– Ничего не скажу. – Ираклий угрюмо зыркнул в сторону журналиста и тот подавился недосказанным словом. – Уже и так достаточно понаписали врак о скитаниях душ, оторванных от тела. Тайна сия велика, и доступна она лишь посвященным. Придите в братство мое, и, если я удостоверюсь, что чисты вы душой достаточно, и жаждете добра истинного, причаститесь вы таинства сего…

Разговор замялся. Отец Ираклий резко перешел от нормальной речи к фантасмагорической терминологии. Корреспондент сидел и почесывал в затылке, размышляя, как повернуть беседу в более понятное русло.

– Да… Хмм… Это… Но все же, отец Ираклий, что вы можете сказать о сути своего духовного перерождения?

– Я почувствовал, что чувства мои обострились, заставляя меня воспринимать окружающий мир с новой, совершенно неизвестной мне доселе стороны. Тело мое было изломано, оно болело каждой мелкой своей частицей, но разум воспылал, подобно факелу в нощи. Я был прикован к постели, но все существо мое жаждало деятельности. Я уже не боялся смерти, я прошел через нее и сроднился с нею. Я не хотел более бороться с отдельными людьми как с мелкими носителями зла. Я захотел понять природу зла в целом и найти способ уничтожить его! Вот в чем отныне состояла моя единственная, столь желанная цель!

– Понятно, – сказал корреспондент с немалым облегчением, уловив новое возвращение к более или менее нормальному русскому языку. – Продолжайте, Александр!

– Тело мое, от природы живучее, быстро восстанавливало силы. Я же, словно запойный пьяница, ударился в чтение книг, пытаясь почерпнуть в них мудрость, найти ответы на мучившие меня вопросы. Я обнаружил, сколь много прошло мимо меня раньше, в суете бездуховной жизни. Я, никогда до того не веривший, обрел Бога как моральный абсолют! Только велениями божьими я мог мерить теперь все свои поступки. Но увы! Немало религиозных книг пришлось мне прочитать, все более убеждаясь, что светлый образ Бога единого размыт, заслонен, закидан тоннами шелухи, придуманной жрецами и священниками в целях личной выгоды за тысячелетия существования цивилизации. И в раздумьях, к какой же религии примкнуть, я вывел для себя простую истину – ни к какой! Ибо все они ложны в гораздо большей степени, чем истинны! Бог абстрактен. Твори зло, и он исчезнет вовсе… Но стоит тебе взять судьбу в свои руки, и начать созидать добро, взламывая сопротивление жалких приспешников греха, и Бог возродится во всем своем величии!!! Бог – это идея, моральный абсолют. Лишь добро, которое мы творим в жизни своей, воплощает его в материальной жизни! А посему принцип истинного добра я возвел не только основным принципом моей жизни, но и общим принципом, коему должно следовать все общество. Оно должно получить столь долгожданный идеал, и у него появится опора для движения к спасению душ человеческих.

– Вот как? – Журналист затеребил висячие усики. – Но как же вы возьмете на себя смелость определить, что есть добро и есть зло? Как вы сможете отделить их друг от друга, ведь добро и зло тесно переплелись в истории человечества? Все относительно…

– Нет. – Ираклий сжал кулаки. – Они, конечно, сплелись, но это не значит, что мы должны посыпать себе голову пеплом, не надеясь отделить зерна от плевел. Добро и зло не относительны – они абсолютны, как и сам Бог! Идея непротивления злу насилием мне глубоко чужда. Она отвратительна своим неприкрытым цинизмом, ибо отдает тысячи добродетельных беззащитных душ в жертву Дьяволу. Мы должны иметь силы для борьбы! Да, если хотите, это будет насилием! Насилием добра над злом, и не будет в мире насилия, столь угодного Богу, как это!

– Извините, отец Ираклий, но я нахожу определенное сходство между идеями, которые вы высказываете и побуждениями, которые заставляли выступать в великие походы крестоносцев средневековья. Да, сейчас христианство является одной из самых терпимых и миролюбивых религий, но в тот мрачный период оно имело довольно агрессивную окраску. Эти люди тоже не хотели сидеть, сложа руки. Они активно действовали в борьбе с врагами истинного Бога, как они тогда его себе представляли. Они проходили десятки тысяч верст, уничтожая всех непокорных на своем пути, убивая ни в чем неповинных сарацинов, арабов и евреев. А в Испании и других католических странах за чистоту веры боролась святая инквизиция. Она пытала еретиков на дыбе, жгла их на кострах. А ведь еретики, осмелюсь напомнить, были теми же христианами, только трактовавшими Новый Завет чуть иначе…

– Замечательно… – Отец Ираклий снисходительно улыбнулся. – Ваш экскурс в историю похвален, хотя мне не совсем понятны ваши аналогии… Что вы имеете в виду?

– Ну, как вам сказать? – Журналист замялся. – По-моему, это очевидно. Они боролись огнем и мечом за идеи, казавшиеся им высшими. И вы сейчас призываете сражаться со злом с именем Бога на устах.

– Знаете, сын мой… Крестовые походы, бесчинства инквизиции… – Ираклий задумчиво покачал головой, словно он был свидетелем этих событий и теперь вспоминал их. – Весьма неуместное сравнение. Но я не обижаюсь на вас, ибо вы не обучены зрить в корень сущего. Вы сопоставляете поверхностные описательные признаки и пытаетесь создать образец усредненного диалектического анализа, коему учили вас на вашем родном историко-филологическом факультете. Я ведь не ошибаюсь, вы учились на истфиле? – Журналист кивнул, как загипнотизированный. – Хотите, я объясню вам, в чем коренная суть отличия моего мировоззрения от любой религии, когда-либо существовавшей в мире? – Ираклий слегка подался вперед, страстный его взгляд прожег собеседника насквозь. – Я не гонюсь за фетишами! Христианство, магометанство, и, тем более, индуизм, и буддизм, и прочие широко известные религии – не более, чем оголтелый, ничем не прикрытый фетишизм! Я не хочу умалять достоинств этих религиозных миропостроений, но беда их в том, что содержа в основе своей алмаз ясной мысли, они вынуждены идти на поводу у стремления человека к обрядовости. Ибо так устроен человек толпы: чистая вера, начинающаяся как абстрактные умопостроения, не может удовлетворить его материальной необходимости потрогать изваяние Бога руками, спеть ему осанну громко вслух, выполнить бессмысленные, но утвердившиеся веками стадные обряды, и принести Богу жертвы, в какой форме бы это ни происходило. Скажи ему: "Просто верь в Бога, говори с ним в душе и не совершай грехов", и он останется глубоко неудовлетворен. Ибо верующему человеку необходимо, чтобы окружающие его видели, насколько он набожен, как истово и правильно соблюдает предписания, якобы исходящие от Бога. Стадный инстинкт заразителен – человек отучается предпринимать поступки, ведущие к истинному его духовному совершенствованию. Действуй, как говорит тебе жрец, делай, как делает толпа, и ты будешь благословлен Всевышним, очищен, прощен, и все грехи твои смоются, как бы страшны они не были. Вот тогда-то и выплывают на свет божий четвертование еретиков, сожжение ведьм, побивание камнями неверных, великие походы за гробом господним, паломничества в Медину и прочий фетишизм, как эрзац-наполнитель бездонной духовной пустоты! Истинная вера должна нести просветление, мы же наблюдаем лишь варварское ослепление человеков, превращающихся в подобие баранов…

– Отец Ираклий! – Журналист перебил собеседника, вид у него был ошарашенный. – Послушать вас, и можно решить, что имеешь дело с отъявленным атеистом…

– Ничего подобного! – Ираклий ткнул узловатым пальцем прямо в камеру. – Послушайте меня, жители несчастной, исстрадавшейся России, отвернувшиеся от Бога и желающие возвернуться к нему! Поймите меня, братья мои и сестры! Я лишь хочу вернуться к первоначальному смыслу Бога! Истинного Бога, добра одухотворенного, как бы его ни называли на разных языках! Горько мне слышать, как православные священники и заезжие протестанты честят друг друга на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях, а бритоголовые проповедники восточных божков торгуют размалеванными книгами в подземных переходах, обещая приобщение к нирване за одну неделю. Шелуха все это, дети мои, накипь все это и грех непотребный! Бог один, и добро одно, и зло одно, хоть и многолико оно, и умеет прикидываться невинным агнцем! Придите ко мне, страждущие добра, и найдете здесь опору – не молитвы, ни обряды, но просто друзей, могущих вас понять и поддержать в борьбе со злом…

– Так-так… – произнес Демид. – Не вижу в его идеях ничего нового. По сути это напоминает протестантизм архаичного типа – весьма агрессивный, да еще и с выпирающим монотеистическим стержнем, на который сей человек, как шашлык на вертел, насаживает свои лозунги. Но история религии перепробовала уже все возможные комбинации религиозных идей. Вряд ли он изобретет нечто свеженькое. Пожалуй, он соберет свой урожай фанатиков, будет проповедовать на площадях и по телевидению, поначалу будет пользоваться поддержкой местных властей, а, может быть кое-кого из меценатов средней руки. Потом превратится в фюрера очередной авторитарной секты, заставит бедных пацанов убить пару-тройку подвернувшихся под руку хулиганов, будет в гонении, но в конце концов угодит в тюрьму, где и угаснет его звезда, не оставив заметного следа в нашей истории. Это, конечно, при интенсивном развитии событий. А может быть, ничего такого и не будет – поговорит себе и остынет. Мало ли кто претендует на решение мировых проблем?

– А что, может быть, он прав? Нужно же кому-то бороться с уголовной дрянью, если милиция не может, – Лека даже раскраснелась от возмущения. – Почему ты сразу решил, что он – изувер такой? С виду приличный мужик, приятный даже. И умница – смотри, как он этого очкарика срезал! Я, может быть, даже присоединилась бы к нему. Теоретически, конечно.

– Почему? – Демид нахмурил брови. – Что-то в нем неуловимо напоминает еще одного "носителя добра" – твоего старого приятеля Германа Филинова.

– Ерунда! – Лека аж подпрыгнула на месте. – Что ты все своего Табунщика вспоминаешь? Ты же сам говорил, что он уже не воскреснет.

– В теле Филинова – да. Но изгнание его в Мир Тьмы не произошло, не забудь об этом. А этот зловредный Дух не таков, чтобы долго мотаться по Среднему Миру в бестелесном состоянии. Я достаточно хорошо пообщался с ним, чтобы усвоить, что он – большой сибарит и ценитель тех радостей, которые может дать ему хорошее человеческое тело. К тому же, смотри: этот отец Ираклий чудом выжил. Можно сказать, воскрес. И одновременно разительно изменилась его личность. Откуда в нем эта философская эрудиция, если в прошлом он обычный шоферюга? А по времени момент его перерождения, судя по всему, следует за моментом гибели тела Табунщика…

– Брось нести чушь, Демид! – заявила Лека. – Сейчас ты видишь Табунщика в любом человеке, который мало-мальски выделяется из среднего уровня. Ну сам подумай – с какой стати Духу Тьмы снова появляться в нашем городе, да еще вести себя так вызывающе – лезть к тебе прямо в телевизор? Он, небось, пришипился где-нибудь на другом конце света, и ведет себя тихо, набирает силу. Зачем ему влезать в искалеченное тело полусвихнувшегося проповедника?

– Может быть, может быть… – Демид вышагивал по комнате, заложив руки за спину. – Но в качестве рабочей гипотезы мое предположение принять можно. Ты что, думаешь, Абаси боится, что мы его обнаружим и снова начнем охоту на него? Да черта с два! Это я дрожу за свое тело – единственное и неповторимое. Дух Мятежный перейдет после моей гибели в другую телесную обитель – мне в этом утешения мало, я-то стану трупом! А Табунщик может менять тела как заблагорассудится, не теряя своей индивидуальности. Чего ему бояться? Помнишь, какой фокус он выкинул, перейдя в тело Эдварда? Помяни мое слово: зловредный Дух навяжет нам игру в открытую. Мы с тобой на виду, маскировка не имеет ни малейшего смысла! Но он тоже не желает прятаться – наши с тобой жизни не более чем миг в его бесконечном существовании. Мы не знаем его Имени – что мы можем ему сделать? А вот он может попытаться в очередной поймать нас на приманку и убить. Да, да, да…

– Может быть, тогда и не стоит клевать на этот крючок? Нужно держаться от него подальше. Размажут нас с тобой, Дема, как клопов по стенке.

– Нет, мы клюнем. Клюнем обязательно. Сядем на крюк глубоко, по самые жабры. Нам надо разобраться, что это за птица такая – Ираклий. Конечно, самим соваться необязательно. Подошлем к нему шпиона.

– Шпиона? – Лека хихикнула. – А где мы его найдем?

– На шпионской бирже труда! – Демид широко зевнул. – Спать пора! Что у тебя за дурная привычка – таращиться в телевизор до часу ночи?

ГЛАВА 5.

В ночном мраке все двигалось, мерно пульсировало в такт биению сердца. Игорю казалось, что прерывистые удары его сердца эхом отражаются от берез, смутно белеющих в тумане, от воды, накатывающей на берег, от облаков, разреженными полосами растянувшихся в невероятной дали и окрашенных полной луной в черный и желтый цвета.

Луна была идеально круглой – без малейшего изъяна. Казалось, она не испускает холодный свет, но вбирает его в себя – как дыра в небе, аккуратно вырезанная небесным точильщиком. Кто-то внимательно смотрел сквозь это окно за всем, происходящим на земле, и Игорь съежился от его пристального ледяного взгляда.

Игорь чувствовал в ночном шорохе присутствие странных существ – древних, почти забытых человеком: не животных, но и не людей. Все то, что считалось славянами мелкой лесной нечистью, с кем крестьянин привык обходиться со смешливой опаской, стекалось сейчас на поляну, привлеченное магической силой Ираклия. Как назывались они – лесовики, овинники, мары? Игорь не смел повернуть голову, оторвать взгляд от Ираклия, чтобы не выдать себя в толпе внимающих добру, но знал, что маленькие красные глазки существ, не отличимых в темноте от деревьев, буравят его голую спину, безошибочно выделяя среди прочих человеков. Игорь передернул плечами. Комары донимали его все сильнее. Он завидовал остальным, отдавшим себя проповеди без остатка и отключившимся от земных ощущений. Он хотел бы стать таким же, но боялся этого – мучительно, до колик в животе. Он не хотел убивать свою личность – пусть даже во имя великого добра.

Похоже, что он один испытывал неудобства этой прохладной сентябрьской ночью. Все прочие участники действа были полностью поглощены речью своего наставника. Они сидели на сырой траве, устремив на него жадные взгляды, не чувствуя ни холода, ни страха перед темнотой, ни стеснения, ни укусов назойливых насекомых. Собственные их "я" растворились, слившись в некую единую духовную сущность. Игорь физически ощущал, как облако их слепившихся воедино мыслей, ощущений и вожделений плывет по поляне вязким туманом, цепляясь за ветки низкого кустарника. Людей было так много, и так одиноко чувствовал себя Игорь – единственный не поддавшийся гипнотизирующему потоку слов Ираклия.

– …И что же есть добро, дети мои? Сложно ли понять это? Лучшие умы человечества пытались разгадать эту загадку, тысячи лет проходили в бесплодных мудрствованиях, но ответ так и не был найден. Почему? Потому что суть добра слишком проста, и сложные рассуждения не подобают ему. Является ли простота добром? Да! А сложность – не есть ли это проявление зла? Да, дети мои! Говорю вам – чем проще ваша жизнь, тем ближе она к добру истинному!

Ираклий возвышался на берегу, луна сияла прямо над его головой, остановив свое движение по небу. Черный силуэт вырисовывался в лунном свете с фантастической четкостью – то взмахивал полами-крыльями длинного плаща, как летучая мышь, то зябко кутался и вышагивал, припадая на правую ногу. Ираклий оставил свойственные ему длинные рассуждения. Он говорил короткими фразами, хриплый голос его вбивал истины в головы завороженных учеников, как гвозди. Огромная рыжая собака лежала у ног его – мрачный страж, готовый наброситься на любого, кто посмеет покуситься на хозяина. Игорю казалось, что она читает мысли людей и недовольно принюхивается, вычисляя чужака в охраняемом ею стаде.

– Является ли добром счастье? Да! Если человек счастлив, он добр, и если добро снизошло на него, он счастлив! Но что есть счастье? Скажи мне, сын мой, – Ираклий ткнул пальцем в подростка, сидевшего неподалеку, – прост ли ответ на этот вопрос?

– Прост, отец…

– О да, сын мой, ты не ошибся! Ответ прост, как и все истинные ответы в этом мире. Истина проста, и горе тому, кто пытается усложнить ее! Живет человек, он работает, он зарабатывает деньги, он покупает себе какие-то вещи. Он волнуется, совершая покупку – не окажется ли предмет его вожделения, на который он копил деньги, плохим. Но вот он приобретает его, он потирает руки, он сидит, вытянув ноги, и смотрит новый телевизор. Он доволен, ему кажется, что он счастлив! Но долговременно ли такое счастье? Нет, дети мои, нет! Ибо пройдет неделя, и ощущения от новизны покупки притупятся и исчезнут вовсе. Что же попытается сделать этот человек, чтобы вернуть себе утерянное счастье? Он будет стремиться к новому приобретению! Это как наркотик, дети мои! Все большие дозы потребуются ему для ложного самоудовлетворения, и все короче будут периоды его мнимого счастья. Видеомагнитофон, машина, богато обставленная квартира… Этот человек вступил в порочный круг и никогда ему уже не вырваться из когтей Диавола!

Конечно, человек сей может провести жизнь свою в довольстве и будет уверен, что сделал в жизни своей все правильно. Но, дети мои, говорю вам: если было так доселе, то теперь не получится так! Ибо придут в страну нашу, и на всю землю нашу невиданные несчастья! Вспомните, как чума нападала на благополучные города Европы и убивала всех на своем пути, не щадя ни стариков, ни младенцев! Вспомните, как беспощадная засуха обрекала народы на смерть, а огромные стаи саранчи сжирали посевы, неся голод и отчаяние! Веками, тысячелетиями выстраивались города, но землетрясения превращали их в пыль в считанные секунды, и пустыня наступала на очаги самодовольства и успокоенности, засыпая песком богатые дома и базарные площади. Человек восстал против природы, и она не простит ему этого! Он может мнить себя венцом создания, он может создавать могущественные оружия разрушения, он может вырубать деревья и уничтожать зверей, но никогда не остановить ему вращения Земли и бега Солнца. И потому говорю вам – великие потрясения были и придут еще не раз. И час их недалек – верьте мне! Что будет делать тогда этот человек, стоя на коленях у обломков разрушенного своего дома? Рыдать? Жалеть накопленного своего? Пытаться завести машину, для которой уже не будет бензина? Жалок его удел! А что будете делать вы, дети мои? Отвечу вам – вы будете хозяевами этой земли! Ибо я научу вас не стяжательству, а умению выжить в любых условиях! И когда рухнет все то, что зовется сейчас цивилизацией, вы возьмете все в свои руки, и понесете людям добро, но не зло! И новый мир будет лучше прежнего! Зло будет убито, и убит будет каждый, кто несет зло людям!

"Убивать?.. – Мысли в голове Игоря путались, сбиваемые потоком слов Ираклия, но он еще не потерял способности рассуждать. – Я не хочу никого убивать… Какое же это добро? Конечно, он здорово говорит, ярко. Основа у него, вроде бы, правильная. Но выводы из этого… Это просто страшно! Господи, во что я вляпался?.. Прости меня, Боже! Я больше никогда не приду сюда. Главное – не выдать себя. Наверное, я единственный сохранил здесь разум. Все остальные – в полной отключке".

Игорь прекрасно понимал, почему так случилось. Просто он не хлебнул мерзкого варева, которым Ираклий потчевал каждого приглашенного. Это было дурной пародией на причастие: всем, кто прибывал на поляну, Ираклий лично подносил деревянную ложку мутной теплой жидкости, резко пахнущей грибами. Заставлял выпить, говорил ободряющие слова о величии добра, когда новоприбывшего начинало тошнить от отвратительного горького пойла. Что это было за снадобье, Гоша не знал – видел только, что через пять минут зрачки того, кто проглотил отвар, расширялись, как черные дыры, он начинал шататься, как пьяный, и полностью терял чувствительность. Если бы Гоша когда-нибудь интересовался историей, он знал бы, что викинги древней Скандинавии пили перед боем настойку из мухоморов. Она придавала им отвагу, уничтожала всякую боль и заставляла беспрекословно подчиняться командиру.

Игорь пришел на собрание с тремя друзьями – такими же бледными худосочными подростками, как он сам. И видя, как друзья его преодолевают тошноту и начинают ловить кайф, он решил, что сам не поддастся ни в коем случае. Проглотив ложку ядовитого отвара, Гоша спешно удалился в кусты, засунул два пальца в рот и благополучно вывернул содержимое желудка на траву. Правда, голова его уже начала кружиться, а мир – расплываться перед глазами. Но он успел! Он мог трезво оценить происходящее.

И происходящее очень ему не нравилось.

Творилось здесь что-то странное, мистическое, необъяснимое никакими законами физики. "Гоша, ты как, на земле стоишь? – К Игорю подошел его приятель, Антон. – Мне кажется, я летаю…" Гоша поглядел на Антоху, закадычного своего друга, и обомлел. Тот двигался неестественно прямо, кожа его была бледной, почти полупрозрачной, взгляд – немигающим и отрешенным. Но главное – босые ноги Антона не оставляли следов на росистой траве, словно он и вправду висел на высоте несколько сантиметров над землей. "Гоша, я никогда не был таким, правда… Ведь это здорово? Ведь мы жили всю жизнь как дураки, правда? И не знали, какие мы на самом деле… – Язык Антона заплетался. Гоша ясно увидел, как в зрачках приятеля, на самом дне черных колодцев, появился сумасшедший рубиновый блеск. – Гош, ведь мы такие на самом деле… мы все можем, если захотим. Будем самыми могучими. Вот, смотри, что у меня еще получается… Крылья я отрастил. Сзади, за спиной прямо. Потрогай, Гош. – Антон повернулся, Игорь тупо ткнул рукой в его спину. Никаких крыльев там, разумеется, не было. – Здорово, правда Гош? Я всегда мечтал о таком. Как птица прямо!" – И Антон побежал по поляне, размахивая руками…

– Итак, что же есть счастье? – Ираклий заговорил громче и Гоша вышел из забытья. – Хотите знать истину – спросите у себя. Вы не можете лгать сейчас – место это священно и оно не позволит вам согрешить против истины. Вот ты, отрок, – он положил руку на голову подростка и тот медленно поднялся. – Расскажи нам о том времени, когда ты был счастлив.

– Это было… – Парень обвел взглядом поляну и лицо его озарилось инфантильной улыбкой. – Это в пионерском лагере было. Жарко было очень… Нам купаться не разрешали. Все нам запрещали, все! И я убежал в тихий час. На речку. И я купался сколько хотел. И еще… Еще там была там одна девчонка. Она очень мне нравилась! И никто нам не мешал. Никто! Мы в воде плескались прямо голыми. Она прямо трусы сняла, не забоялась. И я тогда…

– Хорошо, хорошо, – Ираклий прервал его. – Видите, дети мои, как просто настоящее счастье? Природа, любовь… И никаких людей, запрещающих, говорящих: "То тебе можно, а то – нельзя!" А ты, – он опустился рядом с красивой девушкой и нежно прикоснулся к ее щекам своими ладонями. – Что ты скажешь нам, Эля?

– Я его любила. Он такой симпатичный был… Я даже сидеть на занятиях спокойно не могла, все время на него оборачивалась. Он сперва смеялся надо мной. Говорят, у него много девчонок было. А потом случилось это… Все пили, только мы танцевали. И комната там пустая была, я сама его туда затащила. Он потом очень удивился, что он у меня первый. И он сказал мне, что у него на самом деле до этого с девчонками тоже никогда не было… Это правда. И мы с ним гуляли – всю зиму. Ну, конечно, спали, когда получалось. С ним здорово было! А потом появилась эта… – Девушка мотнула головой и шелковистые ее волосы разлетелись по плечам, обнажив полную, далеко не детскую грудь. – Она глаз на него положила, зараза. А ему чего-то нового хотелось. Парни, они все такие. Я просто с ума сходила. Вокруг меня другие так и вились. А я никак не могла его забыть. Мне просто хотелось ей отомстить. Какое право она имела… Гадина!

– Продолжай, Эля, – громко, интимно прошептал Ираклий.

– Они с этой девкой все в театры ходили, на тусовки какие-то. Она ведь вроде как художница была. Юное дарование, блин! Чем она его охмурила, понять не могу, он ведь нормальный простой парень был до этого. И вот я узнала, что у нее самой намечается выставка. Рисунки ее, то есть. Ну, я и пробралась туда накануне. Это ж в клубе каком-то дурацком было – ни охраны, ни чего еще. Прошла просто вечером, открыла дверь. А там три комнаты этой мазни, по стенам развешано. Я увидела – чуть не упала! Это ж надо, на кого променяли! Ни черта понять невозможно – кружочки какие-то, треугольники пестрые, как курица лапой. А если люди – то все синие, страшные, носы на бок свернуты. "Ладно, – думаю, – устрою я тут тебе художество!" Эх и повеселилась я тогда! Сперва рвала их просто, а потом надоело. Я ручку достала, и подрисовала кое-что этим уродцам. И написала все, что я думала. Я потом домой шла, и прямо подпрыгивала. Мне уже больше ничего не надо было! Мне даже этого парня уже не надо было – я свое получила. Вот это кайф был! Честно…

– Что-то мне не понравилось в твоем рассказе, милая… – задумчиво произнес Ираклий. – А, вот что: нельзя говорить слово "кайф". Это плохое слово, уродливое. Есть же простое русское слово "счастье". И это не просто слово, дети мои, это символ. Это то, ради чего мы живем. И, как видите, достичь его совсем просто. А что касается твоей маленькой мести, Эля… Ты была права, дочь моя. Полностью права. Эта негодяйка обидела тебя, и ты имела полное право отомстить ей. Не допускайте унижения себя, ибо вы лучшие, и если кто-то встал на вашем пути, он посягнул на лучшее. Да, вас обижали всю жизнь. Такова правда – большинство из вас слабы телом, слабы духом, вы не сумели найти себя в этой жизни, будучи вытеснены с лучших мест более наглыми и приспособляемыми людьми, готовыми переступить через дружбу, и через совесть, и через любовь ради наживы. Но говорю вам – вы найдете себя здесь. Нас мало сейчас, но будет все больше и больше! Вы будете поддерживать друг друга, и дух ваш окрепнет, и перестанете вы бояться врагов своих. Ибо я с вами, дети мои.

Игорь снова отвлекся от речи отца Ираклия, льющейся непрерывным потоком. Игорь скосил глаза на девушку, что сидела справа от него. При лунном свете ее обнаженная грудь белела ровным молочным светом. Гоша представил, что эти треугольнички незагорелой кожи, аккуратные розовые пирамидки совсем недавно закрывал купальник: девушка лежала на пляже, устремив в небо два упругих холмика, обтянутых сине-зеленой тканью. Теперь ничто не закрывало это чудо природы и Игорь мог свободно любоваться им.

Ираклий попросил всех раздеться до пояса перед проповедью. Впрочем, особой нужды в этом не было – под воздействием пьянящего зелья многие сами посрывали одежду и побросали ее как попало на поляне. Игорь, ежась, снял куртку, свитер, рубашку, майку (одевался-то по сезону!) и аккуратно повесил их на ветку. В этот момент он пожалел, что не выпил отвара – ледяной осенний ветер схватил его в свои клещи так, что стало больно дышать. Впрочем, это было не самым худшим последствием того, что Гоша избежал действия наркотика. Он скоро перестал ощущать холод, потому что все они – и парни, и девчонки, уселись на траве, тесно прижавшись друг к другу теплыми телами. Хуже всего было то, что Гоша необычайно возбудился. Девушка справа от него положила свою голову ему на плечо, а сзади еще какая-то девчонка обняла его руками и ногами, прижавшись к его спине голым животом, и грудью, и еще чем-то, о чем бедный девственник не мог даже подумать без головокружения. Слава богу, он не снял штаны, но пуговицы на ширинке уже трещали, готовые явить миру то, чего мальчик Гоша так стеснялся. При мысли о том, что эти красивые девчонки могут увидеть его голым (совсем-совсем!) он напрягался еще больше. Там, внизу, уже было больно, там все уперлось в ткань, так что Гошка ерзал и втягивал живот, но стеснялся (а еще больше – боялся) залезть рукой в штаны и поправить свое несчастное хозяйство.

Если бы сейчас Ираклий спросил его о счастье, он тоже наплел бы что-нибудь про девчонок. Хотя больше они доставляли ему неприятностей. Не смог бы он рассказать правды о том, как они гуляли с какой-нибудь Мариной, или, к примеру, Таней, как целовались в подъезде, как он повалил ее на кровать и залез под кофточку. Потому что не было этого. Никогда. Никогда!!! Гоша вздохнул и попытался отодвинуться от соседки справа, но она прижалась к нему еще теснее, и положила свою руку прямо на… Ой! Нет, она определенно знала, что делать! А может, и не знала, и даже не понимала, потому что смотрела на Ираклия, не отрывая взгляда, и рот приоткрыла, и дышала как-то странно. Наверное, Ираклий возбуждал ее своей проповедью не меньше, чем девушки возбуждали Гошу. Атмосфера на поляне становилась все более наэлектризованной. Гоша не раз читал в журналах, что фанатки на рок-концертах, глядя на своих кумиров, срывают трусики, размахивают лифчиками и возбуждаются до оргазма. Гоша всегда мечтал увидеть такое на концерте – ему бы плевать тогда было на музыку, он тихо стоял бы в стороне, и рассматривал бы голых девчонок. Но Гоше почему-то не везло. На концертах поп-музыки, на которые он ходил, девчонки ничего с себя не снимали. Только визжали и вскакивали на стулья. Что, конечно, было нечестно с их стороны.

А теперь было то, о чем он даже мечтать боялся. Все сидят голые, гладят друг дружку. И сам он сейчас…

Рука девушки скользнула ему прямо в штаны, и у Гоши все поплыло перед глазами. Он дернулся, подавшись вперед, и не смог сдержать стона. Что-то в нем лопнуло, что-то горячее брызнуло прямо в ладонь девчонки. Гоша уперся руками в землю, чтобы не свалиться. Он не знал, плохо ему было сейчас или хорошо. Но он никогда не ощущал такого раньше!

Девчонка медленно вытянула руку из брюк Гоши и провела языком по ладони – как кошка, облизывающаяся после сна. Игорь думал, что его стошнит, если он увидит, как глотают сперму. Но сейчас это зрелище понравилось ему. Напряжение его спало, он почувствовал приятную расслабленность. Он оглянулся вокруг. Никто уже не слушал проповедь. Мальчишки, девчонки с ума посходили, они словно пытались взять то, чего никак не могли получить в обычной своей жизни, окруженной запретами цивилизованного общества. Все их желания, спрятанные глубоко в подсознании, придавленные, спрессованные многолетним давлением, выплеснулись наружу горячей струей, как лава из взорвавшегося вулкана. Поляна превратилась в клубок шевелящихся тел. Сексом назвать это было трудно – не было здесь не любви, ни эротической изысканности, ни желания доставить удовольствие друг другу. Так спариваются животные – сводимые с ума запахом течки, готовые броситься в драку за право обладать самкой. Немедленно, немедленно, немедленно…

Ираклий уже не произносил речь, он ковылял вокруг своих взбесившихся учеников как хромой ворон, и довольно каркал,. Наверное, это все же было словами, но Игорь никогда не слыхал такого языка. Может быть, какие-то древние заклинания вылетали изо рта Ирокеза, заставляя быстрее двигаться вонзившихся друг в друга, мокрых от пота подростков.

Что-то мохнатое коснулось плеча Игоря, и он едва не взвизгнул, испуганно отпрянув. Но это был не леший. Собака Ираклия (кавказская овчарка – теперь Гоша вспомнил, как называется эта недружелюбная порода) дышала над самым его ухом, пуская слюни ему на плечо. Гоша застыл в ужасе. Наверное, один он еще остался в сидячем положении – в водовороте вздымающихся, накатывающихся и пенящихся бурунами волн голых рук, ног, спин, белых ягодиц, грудей, разметавшихся волос. Впрочем, нет! Был еще один парень – лет двадцати, довольно мощного сложения, с коротко стрижеными темными волосами. Он выглядел не таким юнцом, как все. Почему он сидел, положив голову на колени и с презрительной усмешкой наблюдал за картиной всеобщего сумасшествия? Он уже пресытился этим в своей жизни? Или так же, как Гоша, не поддался действию одуряющего отвара? Парень повернул свою голову к Гоше, улыбнулся, блеснув ровным рядом белых зубов, и подмигнул ему. Гоше стало страшно. Он придал своему взгляду бессмысленность, похотливо замычал и подался к девчонке, которая уже лежала на траве, запустив руку себе между ног. Девушка обхватила его руками, обвила спину его ногами, и он заскользил внутрь, все дальше и дальше. В самом деле – он уже готов был – в первый раз – побывать там – о Боже – там там там там там – ведь это так близко – и горячо – и мягко – и так кружится голова – но только нельзя остановиться если ты начал – туда туда туда туда туда до самого донышка…

Овчарка довольно принюхалась. От парня пахло так же, как и ото всех – острым запахом пота, вожделения и спермы. Парень дернулся и застонал. Овчарка мотнула рыжим лохматым хвостом, подбежала к хозяину и прижалась к его ногам.

– Мои… Слышишь, Арат? Теперь они мои, они уже не смогут оказаться от этой приманки! – Изуродованная рука гладила собаку по голове. – Кто докажет мне, что это не добро? Они получили то, что хотели, и снова придут ко мне за этим. И есть только один способ перевернуть все и сказать, что это есть зло. Лишь один способ: стать сильнее меня. Ибо только сила в нашем мире определяет правого…

Овчарка мотнула головой. Она боготворила этого человека. Он был прав всегда.

ГЛАВА 6.

Загадка проста – разгадать ее сложно.

Разум здесь не поможет – но лишь просветление духа.

Он бесплотен, как демон, и я стал бесплотным,

Он несет обман – и я обманул.

Ты смотришь глазами – они лгут тебе.

Посмотри душой – и узришь правду.

Как Прозревший увидел отражение духа,

Как Пань-гу, растворившийся во Вселенной,

Видит отражение земных деяний.

Лю Дэань, воин из южной провинции Поднебесной, без конца повторял слова своего учителя-даоса Вана, пытаясь постичь глубокий их смысл. Изучал он сутры Прозревшего – Будды. Вспоминал он деяния Пань-гу, первого человека, создавшего Вселенную и растворившегося в ее бесконечности. Но все это не приближало его к разгадке, потому что не достигал он истинного просветления. И поселились в душе его сомнения. Если учитель настолько мудр, почему он не поможет ученику своему постичь истину? Может быть, нет смысла в его загадке и не более это, чем игра слов? Обида затаилась в его сердце. И начал сомневаться он, что выбрал правильный путь, связав свою жизнь с учением Дао.

Вот что бывает даже с добродетельным человеком, если в сердце его поселятся шесть желаний и семь страстей. Дух его тогда теряет свою истинную чистоту, а в сердце разгорается дурной огонь. И кажется этому человеку, что здоров он, и силен, как никогда. Но помыслы его направлены уже не на познание Истины, а обращены к честолюбию и славе. Сказал некогда великий Будда: "Когда приходит слава, наступает смерть". Но об этом мы сейчас распространяться не будем.

Надо сказать, что к этому времени Враг господина Лю, назвавший себя Ди Жэнем, куда-то исчез, и совсем перестал бесчинствовать в провинции. Лю был уверен, что учитель Ван сумел победить Врага, и тот вернулся к себе в царство Тьмы, чтобы подвергнуться очередному перевоплощению. Поэтому он стал небрежно относиться к своим воинским занятиям, несмотря на укоры старого даоса. Он отказался снова уходить в горы, наоборот – снял себе дом в городе, и стал жить, ни в чем себе не отказывая.

А все дело в том, что открыл в себе господин Лю необыкновенный дар целителя. Больные и страждущие вскоре прослышали о том, что появился в уездном городе лекарь, который исцеляет самые страшные и неизлечимые хвори. И люди шли к нему днем и ночью. Многих везли на повозках, потому что сами они не могли не то что встать, но даже поднять руки. А тех, кто беднее, несли на руках их родственники. Доктор Лю принимал всех, и всех вылечивал. Причем делал это он весьма необычно. Когда больных скапливалось на заднем дворе довольно много, он выходил к ним, одетый в красный парчовый халат, на котором были пятью разными цветами вытканы драконы о четырех когтях. На голове его была высокая шапка с крылышками цикады – не хуже, чем у большого сановника из столицы! На каждом пальце – драгоценное кольцо. Богато выглядел господин Лю!

Доктор Лю даже не спрашивал, какая хворь гнетет его больного. Он мог определить это с закрытыми глазами, и никогда не ошибался. Слепым проводил он языком по векам, и они прозревали. Увечным накладывал руки на конечности, и сразу начинали они прыгать, как здоровые, и восславлять чудесного доктора, равных которому не знала вся Поднебесная со времен самого Бянь Цао. Раны сами заживали на глазах, лихорадка и желтизна выходили из страждущих, как дым из курильницы. Бывали и такие, кто был не в своем уме. Обращался тогда Лю Дэань к злым демонам, захватившим их сердца, произносил заклинания Патриарха Люя, и демоны оставляли несчастных. Злые эти духи пытались напасть на господина Лю, и осыпали его проклятиями. Но он разрубал их своим чудесным серебряным мечом, и они с ужасными стонами отправлялись в преисподнюю, навсегда покидая этот мир.

Мы-то с вами знаем, что этим даром Лю был обязан духу Великого Земного Бессмертного, который вселился в него и дал ему необыкновенные способности. Но сам Лю был уверен, что только его собственная необыкновенная мудрость и прозрение Истины позволяют ему творить чудеса. Учитель Ван покинул его, как-то уйдя на несколько дней, и не появлялся больше. Лю и не стал горевать. Он был только рад, что старый даос не досаждает ему более своими нравоучениями, не заставляет употреблять постную пищу и изнурять тело тяжелыми упражнениями. Заказал господин Лю доску из драгоценного дерева, покрытую черным лаком, и красными иероглифами был написан на той доске его девиз: "Три силы в одном слито. Одною рукой исцелит". Выкупил Лю усадьбу и перестроил ее, да так, что равных ей не было во всем городе. Вы только посмотрите:

Башня над воротами, под названием «Страж спокойствия». Зайди в ворота – и дух захватит от великолепия. Здесь и террасы, и беседки, и навесы – и все резьбою искусной украшено, и спрятано в прохладной тени кипарисов – есть где найти укромный уголок для размышлений и отдыха. Ручейки ласково журчат, сбегаясь к озеру, в котором лотосы нежно подняли золотые головки. С мостика «Небес синева» погляди в воду, и увидишь, как карпы радужными пятнами скользят в зеленых водорослях. Главный дом пятью флигелями окружен, и пять колонн на юг выходят, и пять в нем больших прохладных залов, а уж комнат, проходов и покоев – не счесть! А сад прекрасен так, что и описать невозможно! Вся Поднебесная вместилась здесь – и бамбук речных низин, и благоухающие персики долин запада, и горные сосны, и нежные сливы в цвету, бабочки порхают вокруг цветов, а синие ласточки играют, спускаясь до самой земли. Одним словом, воплощенный сад Матери Западных Царей!

Дни летели быстро, как листья падают с ивы – нет им числа, но глядишь, и все осыпались. Разбогател Лю и совсем забыл о своем истинном предназначении. Перестал он исцелять бедных, тех, кто не мог заплатить ему более двадцати лянов серебра. Слуги его гнали бедняков от ворот палками, говоря: "Подите прочь, оборванцы, овчины вонючие! Отдыхает господин Лю после обеда. Не таков он, чтобы на каждого голодранца дар свой растрачивать". Зато завел Лю дружбу со всеми сановниками из уездной управы. Особенно же в приятельских отношениях был с молодым Бэнем Лай-чжао. Высокой должности этот бездельник не занимал, зато приходился племянником Бэню Ши-сюю, начальнику гарнизона провинции. А потому ни к чему было молодому Бэню утруждать себя. Замолвит он словечко перед дядей, загнет, так сказать, ему записку, и глядишь – все улажено. Мздоимец выглядит честнейшим человеком, а преступник – чист, как вода весеннего ручья. Ну как не дружить с таким человеком? Все дни проводил господин Лю в увеселениях, пируя со своими друзьями. Но ведь недаром говорится:

Куда шальные деньги попадают,

Там, словно снег на солнце, и растают[65].

Вот как-то раз рано утром будит слуга господина Лю. "Пришел, – говорит, – какой-то старый монах, и требует, чтобы его пропустили. Пять наших молодцов с ним справиться не могут. Всех раскидал. Грозит заколдовать всех и превратить в рогатых жаб". Понял тогда Лю, что вернулся его наставник Ван, и велел пустить его в дом и отнестись с самым большим уважением.

Вошел тут даос в залу, скинул свой старый плащ и колпак, и все увидели, что это самый настоящий земной блаженный: лицом стар, но телом молод. Гибок, как лук, прям, как сосна. Погляди в глаза его и истинную чистоту познаешь. Низко склонился Лю перед своим учителем, и сказал, что несказанно рад он возвращению Вана, и приказал слугам накрыть стол самыми изысканными угощениями. Но монах выгнал слуг, и укорял Лю, что забыл тот истинную стезю свою в угоду богатстве и славе. Сказал он:

Забыл ты Неба светлое предназначенье,

Погряз ты в суете и развлеченьях,

Но все ж не тот коварен, кто заметен,

А тот, кто зло творит свое в секрете.

Души свой ворота отопри -

И Враг сидит в душе твоей – смотри…

Закричал тогда Лю: "Нет, чувак, ты оборзел в натуре! Достал ты уже меня со своими кретинскими наворотами! Только и слышу: "Враг, Враг, Враг!" Пора уже сменить пластинку. Нравится тебе быть даосом? Вина не пьешь, мяса не жрешь, только сидишь на коленках, и в небо пялишься – воображаешь, что самый умный! Подумаешь, Стивен Сигал нашелся! Я таким быть не собираюсь! И нечего мне тут песенки петь про своего Тайдисяня, все уши про него прожужжал! Знаю я все эти ваши даосские штучки-дрючки, фокусы с переодеваниями. Отвяжись, а? Будь другом. Если с деньгами у тебя проблемы – отвалю сколько надо. Только душу не морочь!…"

* * *

– Нет, так не пойдет.

Демид усмехнулся и отложил ручку. Он записывал содержание своих снов – в надежде разгадать смысл бесконечного китайского сериала, который, серия за серией, являлся ему по ночам. Получалось нечто вроде мистической хроники времен династии Мин. Дема хотел бы сделать язык своих героев более современным, у него уже в печенках сидели выспренние фразы. Но любое современное слово разрушало стиль повествования, и Демид пыхтел, тщательно подбирая цветистые выражения для своих героев.

– Так не пойдет!

Демид вырвал последнюю страницу и начал писать заново.

* * *

Закричал тогда Лю: "Чего хочешь ты от меня, старик? Да, не вышло из меня блаженного даоса, ибо не таков, очевидно мой путь! Не пытайся увещевать меня, потому что хозяин я свои словам, и не слеп, как недавно родившийся щенок. Я уважаю тебя, наставник Ван, и никогда не забуду, что сделал ты для меня. Но кажется мне, что нашел я теперь истинное место в своей жизни, и никто не может сказать мне, что не приношу я добра и спасения людям. Не зови меня с собой! Недаром говорят: "Если придерживаться законов, установленных властями, забьют до смерти, если же следовать законам Дао – помрешь с голоду. Придется одним ветром питаться"…

Отвечал ему даос, что тайны пути жизненного открыты ему самими Небесами. Но Лю возразил ему: "Четыре жизни было у меня. Первая жизнь неизвестна никому – как произошел я на свет, и как жил, пока не попал в дом Лю. В жизни второй существовал я как сын доктора Лю Цзюя, и вырос, и превзошел науку, и сам стал лекарем, и полюбил девушку по имени Цзинь. Третья жизнь наступила, когда начались беды мои и несчастья, и помог ты мне, и поверил я в то, что осенен Великим Земным Бессмертным. Не держу я зла на тебя, что изнурял ты мое тело, и иссушал ум мой загадками, на которые не давал ответа. Но кажется мне: истинная жизнь моя лишь четвертая – та, которая началась сейчас. Не хочу я быть Великим Бессмертным, не для меня этот удел! Все подвластно Небесам, и если не прав я, пусть Небеса меня и рассудят. Но не ты, человек Ван!"

Ничего не ответил Ван, и ушел себе восвояси. Лю был несказанно рад этому. Правда, Знак Великого Бессмертного по-прежнему украшал его грудь, но заметно потускнел, и Лю надеялся, что со временем он сойдет на нет и исчезнет вовсе. Лю стал жить припеваючи и был очень доволен своей жизнью.

В то время Император издал указ о проведении высших дворцовых экзаменов. Как это полагается по древнему обычаю, устроили очередной экзамен, чтобы отобрать достойных и ученых мужей для управления страной. И господин Лю вспомнил, что когда-то имел честолюбивые мечты поступить в Тан-И-Юань – Государственный Медицинский Приказ, и стать важным государственным чиновником. Теперь он был богат, но сановного чина не имел, а, стало быть, любой чиновник средней руки мог притеснить его, пользуясь своим положением. "Почему бы вам, господин Лю, не попытать счастья? – наперебой восклицали теперь его друзья и прихлебатели на пирушках. – Вон, какие неучи службу несут – как говорится, иероглиф "Минь" от знака "Гуй" отличить не могут. А уж вам-то, с вашей ученостью, с вашим, так сказать, даром, сами Небеса велели занять достойное место. Станете высоким сановником – может быть, и нас, ничтожных букашек, иногда вспомните…"

А надо сказать, что Лю давно уже не брал в руки книг, особенно конфуцианских, и порядком подзабыл все, чему учился. Решил он начать занятия, и знал, что придется ему немало потрудиться – потому что колодец знаний глубок, но легко иссякает в нем влага, если не предпринимать усилий. И – о, чудо! Едва открывал он застежки и доставал из футляра книгу Конфуция, "Учителя тысячи веков", или философа Чжао Цзы, или любой медицинский трактат, как тут же знал все, что там написано – как говорится, "уразумел он наконец безмерную безбрежность". И почувствовал он, что полностью готов к экзаменам в Императорском дворце, и был даже совершенно уверен в своих замечательных результатах. Поэтому последнюю неделю вместо занятий посвятил он пирам и увеселениям. "В последний раз попирую, – говорил он своим друзьям. – Кто знает, когда теперь отдохнуть удастся на важной государственной службе?"

Подошло время, и собрался он в дорогу. А путь предстоял неблизкий. Не одну тысячу ли предстояло проехать господину Лю и двум его молодцам-слугам до столицы, что лежала за горами на севере. К чести господина Лю, надобно отметить, что совершенно не боялся он предыдущих испытаний, и диких зверей, и разбойников, промышляющих на дорогах. Потому что мастер Лю, вдобавок к своей учености, был силен, как дракон, ловок, как барс, и увертлив, как мартышка. Все это дал ему учитель Ван, хоть и рассорился с ним Лю. Даже месяцы праздной жизни не изнежили закаленного тела Лю Дэаня, и, надо сказать, что не было в округе бойца, способного сразиться с ним на любом оружии. Взял с собой Лю серебряный меч Шанцин-цзянь, взял заветную шкатулку из драгоценного дерева, что досталась ему от умершего чужеземца, сели они на лошадей и пустились в путь.

Лю пребывал в хорошем настроении. Не чувствовал он грозовых туч над своей головой, и не сомневался в своем успешном будущем. Но, как говорится – от беды не убежишь. Ворота закроешь – беда с неба свалится. Плещется селезень в чистом озере. Шею гордо выгнул, синие перья растопырил. Хохолок у него из чистого золота, глаза – сапфир! И не ведает он, что уже спускается на него с небес ястреб с железными когтями. На все воля Небес, и из небесной книги судьбу свою не вычеркнешь – записана она в книге этой чудесной красной тушью. Как говорится, "пылинка только я…" Шесть живых миров существует – шесть кругов перевоплощений: круги ада, голодных духов, животных, демонов, человеческий и небесный. Легко в ад попасть, так сказать, "в гору Железной Ограды". Но чтобы попасть в небесный круг, и стать бессмертным, немало усилий надо приложить и вытерпеть тяжелые испытания, и истинного просветления достичь, и духом своим управлять научиться, и много добрых дел сделать для людей. И недаром сказано: "Если хочешь своего спасения, не делай того, что этому мешает".

Но если вы хотите узнать, что произошло с господином Лю потом, читайте дальше.

* * *

Демид захлопнул тетрадь, открыл ящик стола, положил рукопись на самое дно и прикрыл бумагами.

– А что было дальше? – пробормотал он. – Понятия не имею. Все это было так давно, но для меня – все это только будет. А будет ли? И было ли? Бог его знает…

ГЛАВА 7.

– Ну ты просто писатель. – Лека отложила тетрадь с историями про Лю Дэаня. – Здорово у тебя получается. И Лю этот мне нравится – такой же упрямый, как ты. Это ты с себя написал?

– Нет. С него.

– В самом деле, Дем, давай издадим твою книжку? Написать только более современным языком. С комментариями на каждой странице, чтобы понять хоть что-то можно было. Пойдет за милую душу.

– Ага, обязательно издам, – пообещал Демид. – Под псевдонимом Тайдисянь Д. Коробов. Никто не догадается, что это я.

– Ну а если серьезно? Тебе в самом деле все это снится?

– Снится? Да не снится мне! Просто я живу по ночам другой жизнью. Хотя, может быть, и не хотел бы этого.

– И какие выводы ты можешь сделать из этого? Ты же говорил, что это должно подвести тебя к разгадке?

– Пока никаких. Может быть, дальше что-то прояснится? Это не просто сны, Лека. Однажды я в самом деле стал мастером Лю. Наяву. Когда дрался с Табунщиком. Это спасло мне жизнь. Знаешь, часто мне хочется встретиться с господином Лю и задать ему вопросы – те, что так мучают меня. Но увы, он давно умер. Все, что мне осталось – наблюдать за его давно прошедшей жизнью и пытаться хоть что-нибудь понять.

* * *

Лека разглядывала фотографии в семейном альбоме Демида, а сам "хозяин семьи" что-то увлеченно паял, наполняя комнату вонючим дымом жженой канифоли.

– Дем, а вот это что?

– Не знаю.

– Ну Демочка! Милый мой, любимый мужчина! Оторви свою попочку от стула! Успеешь еще доломать свои приборы. Вот, посмотри, что это за фотография такая? Красиво очень.

– Это? – Демка прищурился. – Пейзаж какой-то. Этим фотографиям сто лет в обед. Их моя мама делала, когда меня еще на свете не было. Она туристкой была, активисткой и любителем-фотографом. Всю страну объездила. Романтика шестидесятых! В космос Терешкову запускают. А здесь, на земле – палатки, дым костра, "солнышко лесное". Физики и лирики. Ты представь, ведь она тогда была моложе, чем я сейчас! Тогда, наверное, будущее виделось кристально светлым… Коммунизм был на горизонте! Знаешь, какая у меня классная мама! Мы всегда с ней были друзьями. Да, настоящими друзьями! Никто не понимал меня так, как она. Но это все так… воспоминания детства. Теперь она сильно изменилась. Сама понимаешь, болезнь.

– А где она? В больнице? В приюте каком-нибудь?

– Ну что ты! – Демид скривился. – Неужели ты думаешь, что я такая скотина, чтобы отправить свою маму жить в психобольницу? Она с теткой моей живет, сестрой своей. Собственно говоря, и я там вырос. Эту-то квартиру я только два года назад купил. Представляешь, какая классная семейка у нас была – я, мамаша-одиночка, и тетка, которая никогда замужем не была. И обе – педагоги.

– Кошмар… Наверное, доставали тебя со страшной силой?

– Да нет. Говорю же тебе, мама всегда хорошо меня понимала. Вот тетка – да. Временами переносила на меня свои непомерные амбиции. Представляешь, даже в балет меня отдала. Полтора года я там промучился. Музыке пробовали учить, языкам всяким – английскому, испанскому. Отовсюду я сбегал, пока не занялся спортом. Тут-то я наконец понял, что это – мое. Хотя тетя Паша была недовольна. Она считала, что спорт, особенно борьба – это занятие для мужланов. Аристократкой, понимаешь ли, себя считала.

– Тетя Паша? – Лека хихикнула.

– Ну да. Павлина Ивановна. Классное имечко? Я, когда злился, так и называл ее – Павлина. Или просто Павлин. Представляешь, как человека припечатали? Говорят, имя, данное человеку, во многом определяет его характер. Тут это совпадало на сто процентов. Павлиниха была самая натуральная. Хвост веером и голос, как у курицы. Любила меня, правда, до безумия – по-своему. За это многое прощается.

– Понятно… И что же, мужиков совсем у вас не было в семье?

– Были. У меня ведь три отчима было – один за другим. Неплохие люди, между прочим. Одного я очень любил. Он погиб, когда мне шесть лет было. В горах разбился, сорвался в пропасть. Идиотская смерть, правда? Не понимаю я такой романтики. Может быть, я слишком прагматичен. Но, если у меня когда-нибудь дети будут, я буду беречь свою жизнь, как зеницу ока. Не ради себя – ради детей. Ведь им так плохо расти без отца. Нужно, чтоб папка был. Я ведь его папкой звал – не знал, что он не родной мне. А потом были еще "папы", но я и привыкнуть к ним не успевал – они уже уходили. Может быть, Павлина им не нравилась. А может, не могли смириться с тем, что для матери на первом месте всегда был я. Такие вот дела…

– Нестандартный ты человек, Демид, – сказала Лека. – Ты в меру прагматичен, немного консервативен, порою до тошноты осторожен. Не знай я тебя, по разговорам твоим подумала бы, что твой удел – сидеть дома и не высовываться. Жениться на какой-нибудь толстой бабе, шаркать по дому в мягких тапочках и выпивать рюмку водки перед ужином. А ты носишься на машине под сто шестьдесят, дерешься с кем попало, лазишь по стенам как лунатик, танцуешь как Фред Астор, копаешься в книгах, которые нормальные люди не читают. Ты не можешь сидеть спокойно, у тебя шило в заднице. Ты великий притворщик, Демид, но меня ты не обманешь! Я прекрасно знаю, что в следующую секунду ты опять взбрыкнешь и помчишься куда-нибудь, сломя голову. И меня потащишь за собою.

– Судьба такая, Леночка. На самом деле я именно такой, как ты описывала – в тапочках… Когда вся эта карусель кончится, я переберусь в свой домик в деревне, днем буду собирать колорадских жуков с картошки, а вечером бессмысленно таращиться в телевизор, меланхолически вздыхать и вспоминать тебя, милая. Потому что ты не сможешь жить с таким скучным человеком, как я, и уйдешь к какому-нибудь веселому, красивому и молодому. А мое сердце будет навек разбито, потому что я люблю только тебя…

– Ой, ой, старикашка какой нашелся! – Лека бросила альбом на диван, и фотографии веером рассыпались по покрывалу. Потом приподняла юбочку и шлепнулась Демиду на колени, едва не свалив его со стула. – Дем, я тебя тоже люблю! Правда-правда! Я тебя не брошу, ты только не выгоняй меня. Я, конечно, противная и привязчивая, но я без тебя жить не смогу.

Демид положил руки на гладкие бедра девушки и рывком придвинул ее к себе – так, что голова Леки откинулась назад. Лека закинула руки за спину и стащила через голову оранжевую маечку.

– Дем, а за что ты меня любишь?

– За то, что ты дезодорантами не пользуешься.

– И все? – Лека гневно нахмурила брови. – И это все, за что меня можно любить? Я немедленно бегу в магазин и покупаю литр духов. Нет, десять литров. Буду в них купаться!

– Не обижайся. Это действительно замечательное качество – ты любишь быть чистенькой. И пахнет именно тобой – так вкусно, что я сразу завожусь. Ты же знаешь, какое у меня обоняние – как у собаки. Может быть, для собаки это естественное состояние, но для меня это беда. Потная, три дня не мытая тетка поливает себя тремя сортами дезодорантов, двумя сортами французских духов и каким-нибудь супердорогим лосьоном и считает, что все балдеют от ее ароматов. А по-моему, тащит от нее, как от мыловаренной фабрики. Войдет в комнату – хоть топор вешай! Да еще и пытается понравиться – попой вертит, глазки строит. Попробуй, скажи такой, что ты на самом деле о ней думаешь… В обморок упадет, пожалуй. А ты еще удивляешься, милая, почему я шарахаюсь от большинства женщин. Именно поэтому! Я себе девушек всегда по запаху находил.

– Извращенец! – Лека провела острой голой грудкой по лицу Демида, Дема попытался поймать ее губами, но девушка быстро отодвинулась. – Я всегда говорила, что ты – из-вра-ще-нец!!! Слушай, а от Янки твоей как пахло? Ты же влюбился в нее по уши?

– У нее было два запаха. Свой собственный – слабый, еле различимый, нежно-цветочный. Он вызывал у меня не огненную страсть, но доброе, нежное желание погладить по светленькой, аккуратной головушке, прижаться к теплым мягким губам, провести щекой по животу, перевернуть вверх попкой и оттянуть вниз резиночку трусиков…

– Демочка, сладкий мой, заткнись, а? Издеваешься?

– Сама спросила. Но был у нее и другой запах – чужой, страшный. Какой-то животный, нечеловеческий. Он появлялся, когда в нее вселялся гнусный, тошнотворный Гоор-Гота. Тогда она превращалась в отвратительную ведьму. И когда я вижу Яну теперь, я сразу вспоминаю визжащий аромат козлиного мускуса. Я знаю, что передо мною стоит милая, замечательная девушка, искренне верующая в Бога, добрая, ни в чем не виноватая. Но я ничего не могу поделать с собой! Мне хочется зажать голову руками и бежать, куда глаза глядят. Это подсознательные ассоциации, Лека. Обоняние – более глубинное, неосознаваемое чувство, чем, например, зрение. Воспоминание запахов действует где-то в подкорке, оно сводит меня с ума, приводя в панику. Так что не переживай, Лека. Яна для меня – запретный плод. Я боюсь ее.

– Вот еще. Больно надо переживать! – Глаза Леки повлажнели. – Демик, Демик… – Она закусила губу. – Хорошо же тебе досталось, если даже ты начал бояться кого-то… Милый мой, не бойся никого, ладно? Я тебя вытащу, из любой ситуации, что бы с тобой не случилось. – Лека потянулась губами к лицу Демида.

– Подожди! – Демка рывком вскочил со стула, едва не сбросив девчонку на пол. – Это что такое?

– Ты что, с ума сошел? – Лека уже привыкла к дурацким взбрыкиваниям Демида, но сейчас боролась с искушением отвесить ему затрещину. – Что еще случилось?

– Вот это… – бормотал Демид, роясь в фотографиях на диване. – Я видел ее… Вот, вот она!

– Кто – она?

– Фотография. – Демид впился в пожелтевший снимок глазами. – Что это такое?

– Ты что, ослеп? Деревья какие-то, горы. Да тут тонна таких пейзажей.

– Что-нибудь тут написано? – Дема перевернул снимок обратной стороной, там выцветшими лиловыми чернилами было нацарапано одно слово – "Алтай ". – И это все? – Демид обследовал фотографию со всех сторон, даже посмотрел на просвет, словно там скрывалась карта неведомого клада. – Алтай… А какая часть Алтая? По-моему, он довольно большой…

– Да что ты привязался к этой фотке? – Лека начинала выходить из себя. Был у Демида такая дурная черта – он мог по часу заниматься мысленными умозаключениями, бормоча при этом совершенно бессмысленные обрывки фраз и не обращая внимания на бедную Леку, лопающуюся от любопытства. – Что ты нашел тут такого? Сосны, что ли, в какой-то знак складываются?

– Нет. Вот это! – Демид ткнул пальцем в черную точку. Точка находилась на скале, а скала занимала задний план обычного пейзажа осенней гористой местности. При желании можно было рассмотреть в снимке что-то необычное, вызывающее неосознанную тревогу. Ломаные линии ветвей, изогнувшиеся в невысказанной муке, мрачные клубящиеся облака, сгорбившиеся усталые горы, сглаженные тысячелетними ветрами. Но обратить внимание на эту дурацкую точку? Тем более, что снимок был некачественным, плохо промытым, желтые пятна фиксажа разъели его некогда глянцевую поверхность. Лека фыркнула.

– Слушай, поскобли это пятнышко ногтем, а? Может, это муха нагадила?

– Сама ты нагадила! Это вход в пещеру!

– Ага… – Лека ядовито улыбнулась. – А там – сокровиш-ша, драгоценности! Кучами лежат! Алмазы! Брульянты! Под ногами валяются!!! Видеомагнитофоны, лазерные проигрыватели, компьютеры "Макинтош"! Их спрятал туда великий пират Флинт в пятнадцатом веке! – Лека ходила по комнате, горланила и размахивала руками. – Специально для таких великих сыщиков, как мы с тобой!

– Ай-ай-ай, девушка, как некрасиво! – Демид укоризненно покачал головой. – Ходите по квартире голая – без лифчиков, можно сказать. Кричите что попало, старым умным людям не верите. Ну и ладно! Не хочете – и не надо. А я делом занят!

Он повернулся к Леке спиной, взял паяльник и начал задумчиво тыкать им в свои микросхемы. Снимок он поставил перед собой. Временами Дема бросал инструмент, таращился на фотографию, чесал в затылке и издавал невнятное бормотание:

– Ну да… То самое?.. Нет. Нет? А если… Но почему Алтай?.. Я-то думал… Надвинулись шершавыми боками… Алтай… Ладно, плюнь… Ну уж хрен вам, господа… Ладно, ладно, разберемся…

Лека не выдержала и ушла на кухню – готовить обед. Жрать этот мыслитель требовал регулярно.

* * *

– Знаешь, Лека, я хочу съездить кое-куда. – Демид стоял посреди комнаты, и укладывал фотографии охапками в "дипломат". – Вернусь поздно.

– Куда ты намылился?

– К маме. К маме я хочу съездить, понимаешь?

– А меня возьмешь?

– Тебя? – Дема озадаченно посмотрел на Леку.

– Ну да. Почему бы мне не познакомиться с твоей мамой?

– Я думал, что ты не горишь желанием общаться с чьими-либо родителями.

– Я хочу увидеть твою маму! Хочу понравиться ей!

– Ты хочешь понравиться? И как ты это сделаешь? Разобьешь окно? Наговоришь кучу гадостей?

– Глупости какие! Ты же понравился моим родителям. А чем я хуже? Я хорошо буду себя вести, честное слово.

– Ладно. – Демид покрутил на пальце ключи. – Я – в машине. Уезжаю через десять минут. Прособираешься дольше – пеняй на себя. И не напяливай на себя ничего вызывающего. Платьице какое-нибудь простое есть у тебя?

– Я – пулей! – Лека уже рылась в шкафу, и блузки, топы, трусики и рубашки вылетали оттуда, размахивая пестрыми крылышками. – Я мигом, Демка!

* * *

Дема нажал кнопку звонка и Лека снова удивилась сама себе. Она ужасно волновалась. К тому же это дурацкое платье… Руки неловко торчали из него, оборки на воротнике кололи шею, а ножки, ее гладкие загорелые ножки были прикрыты подолом ниже колена. А Демиду, похоже, наряд Ленки понравился. Он восхищенно причмокнул губами, когда она выпорхнула из подъезда – воздушное создание в шубке, из-под которой выглядывало атласное голубое платьице, украшенное кружевами, и затянутое шнурками сзади на талии, с какими-то немыслимыми рюшечками и воланчиками. Он даже не высказал всего, что думал по поводу ее получасовой задержки. Более того – он выскочил из машины, открыл дверцу, поддержал ее за руку, когда она садилась на переднее сиденье и поцеловал в раскрасневшуюся щечку. Ради такого стоило вытерпеть любые муки.

В подъезде воняло кошачьей мочой, штукатурка облупилась, а просторные лестничные клетки были забиты старым деревянным хламом. Дверь, в которую они позвонили, единственная выглядела здесь аккуратной – с добротной узорной филенкой, со звонком, не висящим на проводах, с чистым ковриком под ногами. "Наверное, Дема бывает здесь достаточно часто, – подумала Лека. – Вот уж не думала, что он заботливый сын… Интересно, как выглядит его мамочка?" Она представила морщинистую седую старуху в инвалидной коляске, с безумным взглядом. "Зачем в гости напросилась? О чем я буду с ней разговаривать? Дура я, дура".

Дверной глазок на секунду затемнился.

– Демочка, ты? – Пожилая женщина довольно высокого роста, в очках с толстыми стеклами, придававшими ей ученый и отстраненный вид, выглянула из двери. Волосы, подкрашенные в неестественный оттенок и взбитые до невероятной пышности, образовывали над головой голубой ореол. Женщина улыбнулась и вся ее мнимая величественность утонула в доброй застенчивой улыбке. – Ой, и девушка с тобой! Это Леночка, да? Проходите, проходите. – Она подала Леке и руку и произвела крепкое, почти мужское рукопожатие. – Паола Ивановна. ("Паола?!"). Так вот вы какая, Леночка! Демид нам много рассказывал про вас, какая вы красивая и замечательная. (Лека открыла рот от изумления). Очень, очень рада видеть вас! И платье у вас модное, очень, очень красивое! Вы где-то его покупали, или шили на заказ? ("В Венеции, в магазине второсортных товаров", – едва не ляпнула Лека). Вы уж извините, Леночка, у нас тут беспорядок. Соседи сверху опять пролили. – Она погрозила кому-то сухим кулачком. – Дема, хоть ты бы поговорил с этими пьяницами. Ведь это же совершенное безобразие! Они пьют водку, а за трубами не следят. Ведь нельзя же так!..

– Хорошо, хорошо, тетя Паша. – Демид выглядел озабоченно. – Поговорю с ними. Мама-то как?

– В последнее время хорошо. – Тетя Паша-Паола-Павлина перешла на громкий шепот. – Ведь когда ты уезжал тогда надолго, она беспокоилась очень. Спрашивала тебя все время, искала каждый день по всем комнатам. Телефон наберет, и разговаривает вроде бы с тобой по часу. Соседи по блокиратору уж и жалобу писали в домоуправление, телефон грозили отключить. Ну, да я уж рассказывала тебе! Я тогда Захара Моисеевича прямо на дом вызывала. Он сказал – депрессия, обострение, увеличил дозу анафренила. Ты уж не пропадай надолго, Демочка, не может она без тебя. Вот, как ты приехал, сразу улучшение наступило. Просто, можно сказать, совершенно нормальный человек.

– Все я понимаю, тетя Паша. Ну что же я могу поделать? – Демид устало вздохнул. – Дела у меня, дела.

– Ну, я пойду, маме скажу.

Тетка засеменила по длинному коридору. Лека с любопытством осматривалась. Да, квартирка была хоть куда – не меньше, чем у покойного профессора Подольского. Высокие потолки, большие двустворчатые двери, ведущие в три отдельные комнаты и кухню. Особой роскоши здесь не наблюдалось, но аккуратность и чистота царили во всем. Что удивило Леку больше всего – то, что в квартире легко дышалось. Здесь не было кислого старушечьего запаха, который царит в годами непроветриваемых помещениях. Сквозняк гулял по квартире свободно и никто не боялся его, не пытался удавить его плотно закрытыми форточками.

– Пойдем. – Демид взял Леку за руку и повел ее к материнской комнате. – Все будет хорошо – сама увидишь.

– Дема, Дема! Демочка! Сынок мой пришел! – Мама Демида сидела в большом плетеном кресле у раскрытой балконной двери. Лека сразу узнала ее – одно лицо с Демидом. Очень стройная женщина, и совсем не старая – с виду даже моложе своей сестрицы. Аккуратная светлая прическа, приятные черты некогда красивого лица, серые глаза – вполне нормальные, не такие пронзительные, как у Демида. Вот только голова ее слегка тряслась, и пальцы, украшенные старинными серебряными перстнями, совершали непроизвольные движения, непослушно теребя клубок черного шелкового шнура. – Здравствуй, милый! Ну, иди сюда. Что-то мне тяжело вставать сегодня. Очевидно, космос снова начинает воздействовать…

– Привет, мам. – Демид наклонился к ней, и она поцеловала его в щеку. – Ты замечательно выглядишь. Погода сегодня отличная на улице. Бабье лето. Может быть, погулять хочешь?

– Нет, нет… Сейчас нежелательно выходить на улицу. Ты же знаешь, Демид… Это прямое солнце, лучи его не должны попадать на кожу.

– Ну, какое солнце, мам? Осень на улице.

– Солнце – это золото! Его открытая энергия губительна для меня. Сила его яркая, кипучая, жадная, она переполняет мое существо и я чувствую, что во мне уже не хватает места для собственной души. Тонкие нити, соединяющие душу с телом, так непрочны, сыночек! Они могут оборваться… Куда лучше Луна – серебро. Ее тихий, спокойный свет целителен, он изгоняет из душ демонов вожделения, и сам Бог глядит на нас с Луны. Ты же помнишь, когда астронавты летали на Луну, они разговаривали с Богом. И когда Луна царит в небе, не закрытая тучами, я выхожу на балкон, читаю магическое заклинание и взлетаю в воздух… Я брожу по крышам вместе с кошками, этими самовлюбленными прислужницами лунного света, я так легка, что могу проходить даже по бельевым веревкам, не потревожив их своим весом. И дышится легко и свободно, даже когда туман выползает из низин. А лунники, эти маленькие озорники, высовываются из своих норок в кирпичных стенах, и машут мне тонкими белыми пальчиками.

"В ее словах нет ничего сумасшедшего, – подумала Лека. – Так говорят чудаки, верящие в волшебство, добрые феи в сказках. Она живет в сказочном, придуманном ею мире. Мир этот красив, добр и призрачен. Она ушла в него, спасается в нем от того, что не принимает ее душа. Но кто знает, что является настоящим – наш мир, реальный и страшный в своем безобразии, или мир, созданный ее фантазией? Попробуй мы рассказать кому-нибудь про наши злоключения с Абаси и Мятежником, про Мир Тьмы, нас бы тоже приняли за сумасшедших…"

Прямой солнечный свет действительно не попадал в комнату, приглушаясь тонкими занавесями. Зато было много разных растений – расположенные в высоких вазах и плетеных кашпо, они ползли вдоль окна вверх, сплетались зелеными стеблями, спускались вниз до пола, приветливо шевеля листьями при каждом дуновении ветерка из окна. Гроздья мелких цветов, в основном белых, издавали слабый жасминный аромат. Лека подумала, что никогда не видела комнаты, столь похожей на жилище феи. Это, наверное, Демка с его своеобразным вкусом и стремлению к приглушенности красок обустроил здесь все. Стены были светлыми – казалось, легкое сияние исходит от белых обоев с большими бледно-сиреневыми цветами. Высокий потолок был отделан по фризу простой геометрической лепниной – прямыми линиями, и только розетка люстры из молочного воздушного стекла, висящей на длинном шнуре, была выполнена в виде античных листьев.

Вся мебель в комнате, кроме громоздкого дубового шифоньера, была плетеной. Кресло, два высоких стула, круглый небольшой стол, даже подлокотники пузатенького мягкого дивана. Зато не было ни одного зеркала – Лека сразу отметила это, как оттенок, естественный для мистического места. Небольшая икона в серебряном окладе, ручной работы, но вполне современного вида, висела на стене, окруженная не иконостасом и лампадами, а все теми же свисающими растениями. Она изображала Богоматерь с младенцем-Иисусом.

А на противоположной стене находилась большая фотография Демида. Наверное, мама сама сделала ее, когда была еще в добром здравии, потому что Демке там было лет семь. У него была забавная, беззаботная и довольно круглая мордашка. Одет он был в клетчатый пижонский пиджачок с широченными лацканами, белую рубашку и галстучек с толстым узлом. Нет, не было в глазах этого, маленького Демида ни малейшего намека на то, кем станет он в будущем. Стоит себе толстый человечек в клетчатом костюмчике, держит в кулачке флажок с надписью "МИР-ТРУД-МАЙ!" и вполне доволен жизнью.

Лека словно заглянула в замочную скважину – а там человек, казалось бы, знакомый до мозга костей, сбросил свою личину и оказался совсем другим. Волна грустной нежности накатила на девушку. Ей казалось, что Демид всегда был таким, как сейчас – то серьезным, то насмешливым, то спокойным, как лед, то готовым взорваться, то заумным, то изображающим полного идиота, но неизменно становящимся твердым, как гранит, при приближении малейшей опасности. Казалось, что с самого детства он был необыкновенным ребенком, выделяющимся в толпе детей своим пугающе серьезным, недетским взглядом. И вот пожалуйста: Демка – обычный первоклассник, и на щеках у него румянец, и на носу царапина, и глазки – как две блестящие пуговки.

– Ты не один пришел, Дема? – Мария Ивановна прервала свои рассуждения и близоруко направила взгляд в сторону Леки, словно та стояла не в комнате, а в едва различимой дали. – Это – та девочка, Демид? Это Лека?

– Да.

Лека медленно пошла к окну. Ей казалось, что она плывет по воздуху, едва касаясь пола ногами. Голова ее кружилась. Она встала на колени и поцеловала морщинистую руку матери.

– Здравствуй, здравствуй, милая… Вот ты какая, Лека! Сильная и красивая девочка. Почему ты не приходила ко мне раньше? Я так хотела видеть тебя!

– Это – Лена. – Демид, похоже, растерялся и не знал что сказать. Девушка положила голову на колени старой фее, и та гладила ее по голове, перебирала ее темные шелковистые волосы дрожащими пальцами.

– Нет, Демид. Елена – это не ее имя. Ее зовут Лека. Имя человека не случайно. Ты знаешь, что такое "Лека", милая? Точнее, «Лекаэ». Это имя доброй дриады, белого лесного существа, хранительницы берез. Она живет в лесу, в древней березовой роще. Иногда она является заблудившимся путникам в виде белой девушки, перебегает от дерева к дереву и выводит их из чащобы. Ты твердый человек, Лека, но можешь быть и гибкой, как ветвь березы. Душа твоя светла, хотя и испещрена темными пятнами. Такова твоя судьба – характер твой двойственен, но не несет явного зла. Ты не боишься серебра? Хочешь, я научу тебя летать?

– Хочу… – Лека закрыла глаза. Ей казалось, что некая пустота, существовавшая в душе ее много лет, заполнилась. Эта пожилая женщина манила ее, звала в свой мир, и Леке не хотелось возвращаться обратно.

– Тогда я испытаю тебя. Встань, я хочу видеть тебя. – Лека медленно поднялась. – Отвечай на вопросы, только не раздумывай. Белое или желтое?

– Белое.

– Горячее или холодное?

– Теплое.

– Берилл или аметист?

– Аметист.

– Гранит или яшма?

– Гранит.

– Земля или воздух?

– Земля.

– Молоко или мед?

– Вода!

– Дракон или лисица?

– Лиса.

– Ты не сможешь летать, Лека. – Женщина грустно покачала головой. – Ты не сможешь, ибо стихия твоя земная, а не небесная. Демид мог бы летать, потому что ему подвластны все стихии. Но он не хочет этого. Демид, ты не хочешь этого?

– Нет, мам. – Демид выглядел устало и не очень-то довольно. Очевидно, слышал причуды своей матери тысячи раз и ее мистическое обаяние не действовало на него. – Мам, я кое-что принес тебе. Я хочу спросить тебя…

– Что, сынок?

– Вот. – Демид открыл кейс и вынул оттуда десяток фотографий. – Вот об этом что ты можешь сказать?

– Снимки какие-то… Это фотографии, Демочка.

– Я знаю, что это фотографии. Но ты же сама их делала, мама! В каком месте ты снимала? Где-то на Алтае…

– Я?.. – Мария Ивановна выглядела растерянно. – Я совсем не помню, сыночек. Я умела фотографировать? – Она вглядывалась в снимки, как будто видела их в первый раз. Пальцы ее тряслись сильнее, чем обычно. Вдруг она вскрикнула, словно обожглась, бросила фотографию на пол и закрыла лицо рукой. Лека побледнела – это был тот самый злополучный снимок, который привлек внимание Демида.

– Мама, что с тобой? Ты что-то почувствовала?

– Боже мой, какое страшное место… – Мария Ивановна неожиданно поднялась из кресла, и сделала несколько шагов к дивану, пытаясь уйти подальше от напугавшей ее фотографии. Демид подхватил мать под руки.

– Мама, мама, успокойся. – Ноги Марии Ивановны заплетались, вся она как-то резко обмякла и постарела лет на десять. – Это же просто снимок, мама! Что там такое на нем?

– Зачем ты принес ЭТО в мой дом, Дема? – Мария Ивановна присела на диван, неловко поджав ноги. Она говорила с трудом, словно ей не хватало воздуха. – Я не хочу, я не могу видеть ЭТОГО ! Зачем ты впутываешь меня в свои дела, Дема? Я стала слишком слаба…

– Мама, я не требую от тебя ничего. Успокойся. Скажи только, что ты видишь на этой фотографии. Что ты имеешь в виду?

– Я не могу сказать… – Мария Ивановна смотрела на Демида с ужасом. – ОНИ придут тогда, и схватят… Они узнают! Как я могу произнести такое? ОНИ ведь слышат все! Дема, как мог ты связаться с ЭТИМ ? Боже мой! Я же призывала тебя к осторожности! Я же просила, чтобы ты никому не открывал своих способностей…

– Ладно, ладно. – Демид сел в кресло и скрестил руки на груди. – Скажи только одно, мама: где и когда ты сделала этот снимок? Это просто гора – где-то на Алтае. Гора – а в ней маленькая дырка. Вход в какую-то пещеру?

– Зачем ты спрашиваешь, Демид? Ты же был там! Ты был в этой пещере!

– Я? Как я мог быть там?

– Ты был там прошлым летом. С тобой произошло что-то страшное. Ты убил волка, но и сам изменился. Ты вдруг почувствовал, что летишь! И тогда ты увидел это место. Вспомни, Демид!

– Мама! – Демид вскочил на ноги, глаза его источали голубой огонь. – Откуда ты знаешь это, мама?! Я же никогда тебе не говорил…

– Ты мой сын… Ты – мое продолжение, у тебя даже отца никогда не было. И я всегда чувствую все, что бы с тобой ни происходило! Я не могу понимать этого, все это слишком сложно для меня, но я вижу тебя всегда! Я не могу избавиться от этого, это сводит меня с ума! Но я вижу… Демид, милый мой сыночек! Я бы так хотела помочь тебе… Но сила моя кончилась. – Она тихо заплакала, и слезы побежали по ее состарившемуся лицу. – Я солгала тебе, Лека, прости меня, ради Бога. Я не могу летать сейчас. Не могу… Я могу только сидеть в этой комнате и пить таблетки, которые оглушают меня, отнимают мой разум. Я уже почти не слышу Космос. И лунники больше не приходят ко мне. Они боятся меня. Они ведь такие маленькие…

* * *

Демид, Лека и тетя Паша сидели на кухне. В чашках был чай, на блюде лежали пирожные, которые принес Демка. Но никто не прикасался к ним. Напряженная тишина повисла в воздухе.

Маму напоили реланиумом, тетя Паша успокаивала ее битый час, и в конце концов уложила спать. Теперь тетя Паша сидела с чопорным видом, поджав губы, и старалась не глядеть на Демида. Лека чувствовала себя ужасно неловко, словно она была виновницей всего, что случилась.

– Ну ладно, теть Паш… – Демид заискивающе посмотрел на Павлину. – Ну, такая вот я сволочь! Откуда ж я знал, что так выйдет? Ты уж прости нас, теть Паш…

Он взял теткину руку и нежно потерся об нее щекой. Павлина пыталась сохранить строгий вид, но холодность сползала с нее, словно со снеговика, попавшего под июльское солнышко.

– Дема, Дема… – Она погладила его по голове. – Когда ты исправишься? Женишься когда?

– Скоро, скоро, тетя…

– И на ком же? – Лека уязвленно вскинула брови.

– Увидим… Трудно нынче найти хорошую жену! Избалованы все! Ой, да ты что пинаешься-то, дьяволенок? Больно же!

Лека с размаху пихнула Демида коленом под столом. Трепач чертов! Позорит ее перед теткой!

– Вот, тетя, не даст мне она жениться! Ведь всех невест моих разогнала! Глаза любой выколет, стоит только в мою сторону посмотреть!

– Демид, перестань издеваться над Леной! – Глаза Павлины смотрели строго, увеличенные очками. – Леночка – очень хорошая девушка. Чем тебе не жена? Я внуков хочу, Дема!

Лека скромно опустила глазки.

– Да она же бандитка, теть Паш! Не смотри, что она овечкой прикидывается. И внуки будут такими же бандитами, хулиганами и безобразниками!

– Нет, в самом деле… Может быть, вам тесно в одной комнате? Переезжайте к нам, у нас места много. Или даже разменяем эту квартиру, если с нами жить не хотите…

– Потом, все потом… – Демид посерьезнел. – Нам с Лекой дело одно закончить надо. А потом уж – свадьбы, разводы и прочие приятные занятия. Вот ты лучше ответь мне на один вопрос, тетушка…

– Какой?

– Нет, ты пообещай, что ответишь.

– Ну как я могу, я же не знаю, о чем ты спросишь?

– Ну тогда и спрашивать не буду.

– Ладно, обещаю. – Тетку замучило любопытство. – Спрашивай.

– Теть Паш, ты ведь знала моего отца? Настоящего отца? Вы с мамой мне про него никогда не рассказывали.

– Знала. – Тетушка вздохнула. – Это был Петя. Петр Зиновьев.

– Ты знала! Правда? – Демид даже привскочил. – Кто он такой был, этот Петя? Космонавт? Герой Советского Союза? Или просто бомж?

– Я даже не знаю, Демид. Не знаю. Так много лет прошло. – Павлина вынула кружевной платочек и промокнула пот со лба. – Я плохо помню его, Дема. Да и видела его я всего несколько раз. Это был очень приятный молодой человек. Он создавал впечатление хорошего человека. Очень, очень хорошего. А твоя мама… Ты же знаешь, она была красивой девушкой. И влюбчивой. Меня это иногда пугало…

– Ну, рассказывай дальше. – Демид возил ногой по полу, издавая шелестящие звуки, и Лека знала – это признак крайнего его нетерпения.

– Мама познакомилась с ними где-то в Сибири. Да, я припоминаю! На Алтае, они ходили в горы с туристической группой. И вот эти двое стали иногда заходить к нам в гости. У них работа была какая то… Наверное, они шоферами работали, потому что по всей стране ездили. Хотя Петя не был похож на шофера. Он был очень интеллигентным человеком, всегда в галстуке приходил, цветы приносил. Очки у него были очень красивые – в золотой оправе, с темными стеклами. Он стихи сам писал, посвящал их твоей маме. И рисовал очень хорошо – просто как художник.

– Так он что, не один был, этот Петр?

– Да. Он с приятелем чаще всего приходил. Друг его был огромный такой мужчина, бородатый и веселый, мы его "Геологом" звали. На гитаре очень хорошо играл. Он на артиста Петренко похож был. Ну просто настоящий артист! Очень весело с ними было!

– Слушай, а как звали этого бородатого? Ты не припомнишь?

– Его? Кажется, Алеша. Да, да, именно так.

– Алексей Куваев? – Голос Демида осип, он долго кашлял, прежде чем смог выдавить из себя эти слова.

– Да, точно! А откуда ты знаешь его, Дема?

– Да так, приходилось встречаться… – Лека совсем уже не узнавала Демида. Он всегда великолепно контролировал себя. А сейчас – словно горсть блох ему за шиворот высыпали: дергал плечами, шаркал ногами по полу, лицо его покрылось неровными красными пятнами. – Тетя Паша, у тебя валерьянка есть?

– Есть. Что случилось, Демочка?

– Дай. И ничего не спрашивай, ладно? – Демид налил полную столовую ложку валерьянки, выпил, сморщился и вытер рот рукавом. Потом плюхнулся на табуретку и вытаращился на тетку.

– Дальше! – потребовал он.

– Что дальше?

– Ну, неужели ты не понимаешь? Что с отцом случилось?

– Ой, Демочка… – Павлина вздохнула. – Такая беда случилась… Настоящая трагедия. Убили его! – Тетя Паша снова полезла за платком. – Прямо около нашего дома убили. Они только ушли, поздно вечером, и вдруг Алексей прибегает – весь в крови. И говорит: "Милицию надо вызывать!" Мама заплакала тут же. Алеша не хотел маму пускать – туда, к Пете. Говорит: "Тебе лучше не смотреть". Но она вырвалась и побежала, она как сумасшедшая стала. Мы – за ней. А там такое… – Тетя Паша закрыла глаза рукой, голос ее стал совсем тихим. – Его прямо пополам перерубили, прости Господи. Как так можно? От плеча, как будто мечом… А Маша как увидела его… Она так закричала! И упала прямо на него, и обнимает, и пытается кровь стереть. И очки разбитые ему надевает, говорит что-то ему ласково, по волосам гладит. А он мертвый уж совсем… Надо бы поднять ее… А Алексей оцепенел, стоит бледный весь, и сделать ничего не может. А потом я услышала, что он Богу молится. Я в первый раз тогда услышала, как Богу молятся. Мы ведь все атеистками были. Комсомолками. Боже мой, Боже мой… Ведь Машенька так его любила, так любила…

Тетушка уткнулась лицом в платок и заплакала. Демид мрачно молчал. Лека поняла, что ей отчаянно хочется курить. Она бросила курить после встречи с Демой, но сейчас с удовольствием затянулась бы – хоть чем, хоть "Беломором". Демид налил себе остывшего чая, но не пил, уставившись на собственное изображение в чашке. Потом сделал маленький глоток и прокашлялся.

– Тетя Паша… Нашли убийцу?

– Нет, конечно. Сказали, что бандитское нападение. Но никого не нашли. Петю похоронили, но без Маши. Она сразу в больницу попала – нервное потрясение. Скоро она вышла, поправилась. И ты знаешь, Дема, она забыла Петю. Совсем забыла. И Алексея забыла – словно стерлось из памяти все это. А потом оказалось, что она беременна. Но она не помнила Петю, и я не решилась ей напоминать. Потом уже Маша придумала какую-то сказку, что, мол, апостол Петр к ней приходил. Отчество дала тебе Петрович. Верующей она стала, и странной немножко. А я… Я не напоминала ей об этом, решила, что так к лучшему. И тебе ничего не рассказывала. Машенька родила тебя, Демочка. А через год и замуж вышла. Я думала, что все наладилось в жизни. Да вот как все получилось… Тогда, видать, разум ее и повредился, но это только через много лет проявилось…

– Да… – Демид поднялся. – Извини, тетя Паша. Разбередили мы твою душу. Спасибо тебе. Мы пойдем, пожалуй?

* * *

– Знаешь, что единственное утешает меня в этой истории? – спросил Демид. Они сидели в машине, и Лека положила голову на его плечо.

– Что?

– Я боялся, что моим отцом окажется Алексей. Я почему-то думал, что он – мой отец… Я чувствовал, что между нами есть что-то родственное.

– А Петр, отец твой? Ты понял, кем он был?

– Да. Он был помощником Алексея, учеником Защитника. Как и ты, Лека. А убил его Агей. Конечно, Агей, колдун сволочной! Я знаю, что Алексей очень переживал эту смерть. И больше уже не находил учеников. Он страшно рисковал, работая в одиночку. Но он больше не хотел видеть, как гибнут люди, затянутые им в смертельную игру.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Демид. Не бойся, я не дам себя убить! Я не погибну.

– Дай Бог, дай Бог…

– Демид… Агея ведь убил ты? Получается, ты отмстил за своего отца?

– Получается, так. Но за тебя мне мстить не хочется. Я хочу видеть тебя живой. Милая моя! – Демид неожиданно повернулся к Леке, нежно провел рукой по ее лицу и посмотрел прямо в глаза. – Будь осторожна, солнышко! Если ты умрешь, я тоже сойду с ума…

ГЛАВА 8.

– Привет!

Игорь обернулся. Он сразу узнал парня, положившего руку ему на плечо. Тот, на которого он обратил внимание ночью на поляне. Тот самый здоровяк, не поддавшийся гипнозу Ираклия.

– Добрый вечер.

– Тебя как зовут?

– Гоша.

– А меня – Владислав. Владик. – Парень подал Игорю руку. Узкая гошина кисть утонула в мясистой ручище Владика, Игорь смущенно улыбнулся. Новый его знакомый выглядел внушительно. Куртка пятьдесят шестого размера плотно обтягивала круглые плечи, круглой была и голова с короткими темными волосами и оттопыренными ушами. Переносица была сломана и вдавлена посередине. Небольшие, почти немигающие глаза не имели определенного выражения. Нет, пожалуй, Гоша не выбрал бы такого человека себе в друзья. Откуда он вообще появился в этой компании? Такие, как он, обычно преуспевают в жизни. Крутые парни, крутые девочки, крутые машины, крутые дела…

– Ну и как тебе все это? – Толстые губы Владика расплылись в улыбке. Выглядел он вполне доброжелательно.

– Что – это?

– Ну, вся эта заваруха, которую Ирокез затеял? Всеобщий трах на поляне? Я упоролся! Все сношались, как кролики. И, главное, на утро никто ничего не помнит! И, опять же, никому не интересно, что все-таки там происходило! Помнят только, что кайф ловили и еще хотят. Готовы бегать за Ираклием хвостом, только бы он снова что-нибудь такое отчебучил.

– А ты что, отвар не пил, который отец Ираклий давал? – Игорь лихорадочно соображал, стоит ли доверять Владику.

– Бурду эту? Пил, чуть не сблевал. Только на меня она не подействовала совсем. Смотрю, все шатаются, как чумные, глаза по семь копеек. Ржачка, да? А потом вижу – один только ты сидишь нормальный, притворяешься, что тоже крыша поехала. Я сразу узрел, что ты в порядке. Можешь не отнекиваться. Не бойся, Ирокез тебя не засек. Ты как на бабенку залез, сразу стал, как все. Типа, кайф словил. В первый раз, что ли, трахался? Дергался как паралитик.

Игорь покраснел. Он вспомнил, как неудержимо потянуло его тогда в сон. А когда проснулся, все уже разошлись, один он валялся на поляне – голый, окоченевший, небрежно прикрытый чужими джинсами и чьей-то курткой (свою одежду он так и не нашел). Гоша до сих пор кашлял по ночам – простыл не на шутку. Ничего себе кайф!

– Знаешь, Гоша, ты все же поосторожнее будь. Кто знает, что у этого Ирокеза на уме? Не засвечивайся.

– Да я чего?.. А ты вот? Ты-то не боишься его?

– Не! – Владик опять улыбнулся. – Он ко мне подходит со своей псиной: «Ты чего, мол, не участвуешь?» А я ему: "А что с меня взять? Я – импотент на триста процентов. Я бы и рад, да не поднимается, хоть палку привязывай". Он и отвязался. Чего мне его бояться? Я ведь его в две секунды вырублю, если возбухать начнет. И собачонке его хвост вокруг шеи завяжу. Подумаешь, десантник выискался!

– А ты что – правда того…

– Импотент? Ага. Я вообще инвалид! Не смотри, что такой здоровый. Это все из-за анаболиков. Перекачался я малость гормонами. Все у меня полетело – и печенка, и это хозяйство. Вот здесь, на спине, знаешь какие гнойники были? Прямо под мышцами. Три раза резали, по поллитра гноищи откачивали. Мы ведь прямо в спину стероиды кололи, чтоб действовало лучше. Такие дозы зашарашивали – слона свалить можно. А потом оказалось, что мне анаболики вообще нельзя. Ребятки у нас и больше кололи – и ничего. А у меня предрасположенность какая-то слабая оказалась. Вот я и скопытился. Целый год по больницам мотался, всю душу вынули…

Гоша с трудом понимал, о чем говорит Владислав.

– Анаболики – это что? Это допинг такой? Тренер вас заставлял?

– Ну ты даешь! – Владик засмеялся. – Правда, что ли, не знаешь? Анаболики – это стероиды такие. Гормоны, короче. Ампулы, а в них водичка такая желтенькая – как масло. Их больным ослабленным колют. Только в маленьких дозах, конечно. А мы-то такие дозы впендюривали… Хотелось массу набрать побыстрее. Мышечную. Я же качался тогда. Ну, культуризмом, проще говоря, занимался.

– Культуризм?.. – Гоша вспомнил огромных, лоснящихся мужчин со страниц журналов. – Это как Шварценеггер?

– Ну да, и Шварц тоже. Подумаешь, Шварценеггер! Все только его и знают. Знаешь, какие классные культуристы есть! У меня вот Барри Де Мей кумиром был. Я просто тащился от него. У него рост как у меня. А фигура – просто отпад! Трицепсы, дельтовидки – вообще закачаешься! Или Ли Лабрада…

– И что, все на анаболиках сидят?

– Само собой. То есть, когда они массу наберут, в соревнованиях участвовать начинают, они стероиды уже не принимают. Там ведь допинг-контроль. Мочегонные пьют, чтобы гормоны из организма вывести. Два-три месяца, и ты чистенький, никаких следов анаболиков. А когда только начинаешь качаться, без этого не пойдет. Ну так, фигуру, конечно, выправишь. Но масса не пойдет.

– Понял… – Игорю, честно говоря, наплевать было на весь этот культуризм. – Слушай, Владик, а как ты к Ираклию-то попал?

– К Шурику-то? Его, между прочим, Сашей зовут на самом деле. У нас с ним особые отношения. Я вроде как его телохранитель. Я ведь знал его, когда он еще простым шоферюгой был. Мы в соседях с ним. Но раньше-то особо не контачили. Он шоферил себе, я по рынку шмонался.

– Что-что?

– Ну, на рынке я работал.

– Кем?

– Не кем, а чем. Этими вот кулаками. По рожам бил, да по почкам, если кто слов не понимал. Так-то я проходил там рубщиком мяса. Но в основном по мордам рубал. По рядам ходил, смотрел, чтоб платили все регулярно.

– Кому?

– Команде нашей. Ты что, не знаешь? Любой рынок, или киоск, к примеру, имеет свою "крышу". Мы с них бабки берем, мы же их и защищаем.

– Но это же рэкетом называется!.. – Гоша смотрел на Влада с некоторым ужасом. Впервые он видел так близко настоящего представителя криминального мира.

– Да ладно… Между прочим, мы их от беспредела защищаем. Если нас не будет, кто-нито другой щипать их будет. Да еще покруче, чем мы…

– Слушай, Владислав, а как же ты с Ираклием?.. Он ведь ненавидит этих… Ну, уголовников, одним словом.

– Правильно делает! Я их теперь тоже ненавижу! – Влад гордо выпятил грудь. – Сволочи! Когда я еще поздоровше был, так я им нужен был! А как печенку надорвал, на больницу пошел, так все на меня и положили… Друзья называются… Козлы вонючие! Я как поправился маленько, прихожу к директору. Говорю: "Работа нужна". А он: "Говорят, ты на инвалидку сел? Ты мне теперь не годишься. Тебя в живот стукни – и ты с копыт слетишь! Место твое занято". Я, было, в амбицию полез, но меня быстро уговорили. Два ребра сломали, суки! Ну, что делать-то? Я в коммерцию полез сдуру. Только там – не кулаками махать. Хотел на халяву разжиться. Ну, и кинули меня сразу.

– Куда кинули?

– Ну, обманули, значит. Подставили меня как последнего фраера. Я мясом пытался торговать. Вот представь: звонит тебе председатель колхоза. Говорит: есть мясо. Цена – просто смешная, копейки! Я ему: "Почему так дешево?" Он: "Мы это как падеж скота оформим. А сами нормальный скот забьем. Полтуши тебе – полтуши мне. Фифти-фифти". Ну, это дело хорошее! Ты приезжаешь к этому мужику. Он деньги вперед берет. Ты ему сдуру отваливаешь целую кучу бабок – у всех занял, у кого мог. Он тебя коньяком поит, в баню ведет. Мужик – лучше не бывает, с понятием мужик. Через час мы с ним – лучшие кореша. Он тебя по плечу хлопает: "Слушай, Владя, зачем тебе самому это мясо возить? Ты мне координаты оставь, я тебе доставлю все в лучшем виде. Транспорт – за мой счет". Ты, олух, соглашаешься, разомлел, уши развесил. Ну не жизнь – малина!

Через пару дней звонят тебе с базы. "Ваше мясо уже месяц здесь болтается! Приезжайте, забирайте, а то выкинем!" Ни хрена себе! Я – руки в ноги, лечу на базу. А там… ну, падаль самая натуральная висит. Мясо уже с костей слезает, отваливается кусками. Вонища – как в морге!

Игоря затошнило. Но почему-то он продолжал терпеливо слушать Владика. А тот уже едва не прыгал от возбуждения, размахивал кулаками и брызгал слюной.

– Сволочи, подставили меня! Я беру это мясо, весь в дерьме, сам чуть не блюю. Кидаю его в овраг – куда еще? И мчусь в этот хренов колхоз! Где этот председатель, сейчас урою его, козла! А мне: "Ты что, парень, очумел? Вот наш председатель". Совсем другой человек, оказывается! Понимаешь? А про того, кому я бабки отстегнул, никто и не слыхивал. Ну ладно, думаю, сейчас я тут наведу шухер! Еду в город, прихожу в свою бывшую команду. А там смотрят на меня все ласково, с сочувствием. "Что, мол, кинули тебя, Владечка? Документы-то хоть есть?" "Какие документы, на хрен! Все на честном слове!" "Тогда извини, братан, мы для тебя ничего сделать не можем. А денежки занятые будь добр отдать. А то мы тебя на счетчик поставим". Я же по глазам вижу – все знают! Они же меня и кинули, паскуды! Разыграли спектакль для одного актера! Тоска смертная! Откуда мне теперь деньги взять, если я из обоймы выпал? Вот я стою на лестничной клетке, смотрю на потолок и думаю: "Вот, сейчас возьму веревку, накину на эту трубу, и головой в петлю! И будет мне хорошо! Все проблемы тогда решатся…"

Тут как раз Шурик мимо идет. Он как поломался, из больницы вышел, чудной какой-то стал. Жена у него погибла, тоже понять можно. Он тогда вроде как в религию ударился. И вот подходит он ко мне и говорит: "Не вешайся, парень, ты еще будешь королем. А все враги твои, от которых ты страдания терпишь, будут валяться у твоих ног и лизать твои ботинки". Я как услышал это, меня оторопь взяла. Он ведь как прямо насквозь меня видит, и все мысли мои читает! Я стою, ни слова сказать не могу. А он берет меня за руку и ведет к себе. Веришь или нет, я первым был, кого он из дерьма вытащил. Все дела мои он уладил – уж и не знаю, как. За пару дней. Я тогда просто молился на него…

– А сейчас что? – Гоша нервничал все сильнее. – Почему ты рассказываешь все это мне, Владислав? Чем я заслужил твое доверие? Слушай, у меня и так сумбур в голове…

– Не бойся. Просто ты не поддался – значит, ты такой же, как я. Чужой в этой компании. Да-да, братишка! Понимаешь, сначала все было так хорошо! Ираклий много говорил со мной, и я переменился. Я в Бога начал верить! Я душой как-то чище стал. А теперь я не понимаю его – то ли он колдун, то ли фашист? Эти разговоры его о том, что зло надо убить. Тренировки эти конкретные – он же армию настоящую себе сколачивает! И оргия эта на поляне… Я ведь соврал тебе, что мне смешно было. На самом деле я чуть концы не отдал от страха. Я и так еле-еле от дерьма отмазался. И для чего? Чтобы в новое дерьмо влезть? Не верю я Ирокезу этому ни на грош. Он ведь уже начинает вас науськивать – на уголовников, на нерусских. И эти мальчики и девочки, которых он делает своими бойцами, пойдут за него хоть куда. А их всех поубивают! Это же мафия, Гоша! Разве можно ее трогать? Поверь мне, я всю эту кухню знаю!

– Что же делать?.. – Ноги у Гоши подкашивались. Он так устал от этих приключений! Только нашел хорошего человека, только поверил ему, как тот превратился в настоящего монстра.

– Пока – ничего! – Влад ткнул указательным пальцем в гошину грудь. – Ты понял? Ты ничего не знаешь, ни о чем не догадываешься, мы с тобой вообще ни о чем не говорили. Выкинь даже эти мысли из головы – если он и вправду читает мысли, он тебя быстро вычислит. А я пока покумекаю… Не ссы, и не такое было. Где наша не пропадала!

* * *

Тренировка еще не началась – ждали Владислава. Оказалось, сегодня он был тренером. Гоша ходил уже на третье занятие, и каждый раз был новый тренер. Постоянно менялся и состав группы занимающихся. Ираклий тасовал учеников, как карты в колоде, не давая им привыкнуть друг к другу. После каждой тренировки Гоша едва доползал до дома – так болели все члены его тела. Тем не менее он находил некое удовольствие в этих занятиях – пожалуй, это было самым лучшим из того, что заставлял их делать отец Ираклий. Он чувствовал, как его мышцы, никогда не знавшие тяжелой работы, меняются, приспосабливаются, словно вспоминают программу, заложенную в них природой. Били здесь Гошу безо всякой жалости, и он бил так же, вкладывая в удары всю невыплеснутую годами ярость. Пока их спасало то, что все они были слабы, хилы, и не могли причинить друг другу серьезных увечий. Но что будет, когда силы их укрепятся? Гоша старался не думать об этом.

Владик, гонявший учеников перед отработкой боевых приемов по залу без малого час, недовольно хмурился. Наконец он подошел к парочке подростков, катавшихся по полу и с хрипом мутузивших друг друга кулаками, схватил за плечи и швырнул в разные стороны, как котят.

– Стоп, стоп, так не пойдет! – Он громко захлопал в ладоши. – Ну-ка, все прекратили! Идите сюда!

Народ медленно подползал к центру зала. Многие уже хлюпали разбитыми в кровь носами. Ободранные колени и локти, фингалы под глазами… Влад осмотрел свое общипанное войско и плюнул под ноги.

– Что за идиот учил вас до этого?

– Это Сергей Сергеевич, – подал голос Гоша. – На прошлом занятии вел. Усатый такой, из школы милиции. Говорил, в полную силу бить надо, чтобы к боли привыкнуть.

– Ну и козел! – Влад презрительно скривился. – Пока вы тут к боли привыкнете, вы же друг дружку покалечите, идиоты! Ну-ка, бей меня! – Он ткнул пальцем в одного из парней – высокого и жилистого, с лицом, изъеденным прыщами. – Давай! Руками, ногами – чем хочешь!

Парень начал нерешительно – боялся, что получит сдачи. Но через полминуты обнаружил, что Влад и не думает нападать на него. Владислав флегматично уходил от ударов, отклоняя голову так, что кулак противника не доходил до его носа сантиметров на десять. Парень оживился и усилил натиск, замолотил кулаками неумело, но агрессивно. Впрочем, без особого результата. Владислав двигался с плавностью и быстротой, удивительной для его большого вальковатого тела. Он уходил с линии атаки и оказывался сбоку, а то и сзади соперника. Парень дышал тяжело, пот лил с него градом, капая с кончика красного носа, украшенного фурункулом. В конце концов, Владик сделал неуловимое движение, парень перелетел через его ногу, перевернулся через голову и шлепнулся на мат.

– Такого ваш Сергей Сергеич вам не показывал?

– Нет… – зашумел народец.

– Значит, опять он козел! – заключил Владик. – Значит, так: пока защищаться не научитесь, нечего вам тут рожи друг другу портить. Построились все в шахматном порядке! Быстро, быстро! Вот, это – самый простой блок, называется аге-уке. Рука вверх пошла! Медленнее, медленнее…

Владик знал свое дело. Нельзя сказать, что он был добр и нежен со своими учениками. Но, по крайней мере, он придерживался добротной методики обучения. Игорь краем уха слышал о ката – комплексах упражнений в каратэ. Что-то подобное они сейчас и разучивали.

– Ити, ни, сан, си, го, роко… – Влад ходил по залу и считал по-японски, с ухмылкой глядя на своих корявых учеников. Тонкие ножки, болтающиеся ручонки – было над чем посмеяться. Игорь постоянно пытался поймать взгляд Владика – не подаст ли тот какой-нибудь знак лично ему? Но Влад даже не глядел на Гошу.

Внезапно Игорь ощутил, что по телу пробежал его электрический разряд, заставляя сердце судорожно сжаться. Знакомое было ощущение. Гоша посмотрел на дверь. Ну да, конечно – его светлость Ираклий стоял в проеме, прислонившись к косяку. Лохматая псина Ирокеза немедленно побежала по рядам учеников, по-хозяйски принюхиваясь к каждому. Ребята заулыбались, движения их сбились с ритма. Они были счастливы видеть своего кумира. Ираклий появлялся почти на каждой тренировке, зорко следя за боевым духом своих подопечных. Он создавал свою маленькую армию, и бойцы его должны были твердо знать, ради чего укрепляют свое тело и терпят неудобства.

Гоша прилепил к лицу вымученную улыбку. "Ну все, блин, сейчас начнется идеологическая накачка! Фюрер чертов!"

– Приветствую вас, солдаты добра! – Отец Ираклий взмахнул рукой. – Дети мои, я счастлив видеть вас здесь – в добром здравии и добром расположении духа. Вы не забыли, что есть конечная цель в нашем движении к добру?

– Победа! – гаркнули ученики хором и Гоша открыл рот вместе с ними. Ответы были заучены давно, и ежедневная перекличка, прямолинейная, как пионерская речевка, не давала возможности впасть в губительные раздумья. Все было ясно и просто, все вопросы давно были решены Ираклием, ответы выверены в словесных формулах и вбиты в головы учеников.

– Что сделаем мы со злом?

– Убьем!

– Что сделаем мы с врагами добра?

– Уничтожим!

– Да, да, дети мои! Но не воспринимайте эти слова чересчур буквально. Ибо многих, способных еще повернуться к добру, мы не убьем, но направим на путь истинный. Мы ведь добры, не так ли? Мы лишь уничтожим ростки зла в душе их! И они пойдут с нами! Но есть такие враги, которых нельзя исправить! Они – порождение зла, они – зло воплощенное, и как бы невинны они не казались, нет им пощады! Кто это?

– Вьеты!

– А еще?

– Турки!

– А еще?

– Урки!

"Вьеты…" – Игорь тихо вздохнул. Почему-то урки, то есть уголовники, стояли у Ираклия только третьими в списке врагов. На втором месте были "турки" – так отец Ираклий величал всех выходцев с юга, в основном кавказцев. А на первом месте неизменно стояли "вьеты". Проще говоря, вьетнамцы.

Почему Ирокез так ненавидел именно их? Игорь не находил ответа на этот вопрос. Вьетнамцев в их городе осталось совсем немного. Когда-то их было действительно – пруд пруди. Автозавод «ГАЗ» пригласил их по соглашению с социалистической родиной, и та с удовольствием отдала задарма излишек голодной рабочей силы. Вьетнамцы – маленькие, аккуратные и узкоглазые человечки, жили своей изолированной жизнью – по десять человек в тесных комнатах обшарпанных общежитий. Работали за копейки, не спорили с начальством, а после рабочей смены бегали по магазинам и покупали кастрюли. Гоша почему-то так и запомнил вьетнамцев – все время с кастрюлями. Где только они их брали? Алюминиевые, огромные, по десять штук на каждого. Говорят, вьеты переправляли их на родину и выплавляли там из них деньги. Чушь какая! Потом вьеты появились и на рынке – торговали там дешевыми шмотками и кедами из белых тряпочек. Их гоняли все, кому не лень – и милиция, и местные бандитские громилы. Вьетнамцы терпели все. Говорят, кого-то они там зарезали, наркотиками торговали… Гоша не верил в это. Ему было жаль этих людей. Если уж в России им было лучше, чем во Вьетнаме, каково же жилось там, на востоке?

А потом социализм кончился. Кончилось и соглашение о работе. Узкоглазых рабочих стали бесцеремонно выпихивать на родину. "Езжайте-ка, мол, ребяты-демократы, к себе домой. Нам самим работы не хватает!" И опустели общежития. В городе осталось лишь десятка три вьетов – сумевших зарекомендовать себя незаменимыми специалистами, или успевших оформить брак с русскими женами, или просто скрывавшихся от высылки (попробуй, отличи их одного от другого!) Какой вред они могли принести Ирокезу?

Ираклий ненавидел всех "желтых". Гоша вспомнил, как на первое занятие к ним прибился один случайный парень. Звали парнишку Володя, был он корейцем – правда, лишь наполовину. Но внешность унаследовал довольно типичную – не спутаешь. Когда Ираклий пожаловал на тренировку и увидел его, аж побледнел. Сдержался, правда. Вежливо выпроводил бедного Вовку на улицу, а потом полчаса распространялся о том, какие сволочи "Вьеты". Ничего конкретного, конечно, не сказал. Опять громкие фразы: "Они несут зло, они дети зла, они губят культуру нашей нации, они грызут ваши души, как желтые личинки навозных мух", и всякое такое подобное. Когда Ираклий входил в раж, он извергал из себя потоки слов, брызгал слюной и размахивал руками. Игорю он был противен до тошноты. Но другие ученики слушали его, открыв рты, впитывая каждое его слово, словно губка.

"Я так больше не могу, – решил Гоша. – Мне нужно посоветоваться с кем-то. Иначе этот монстр раскусит и убьет меня, либо сделает таким же бемозглым идиотом, как все его солдаты. Боже праведный, подскажи мне, что делать"…

ГЛАВА 9.

Господин Лю медленно ехал по пути, ведущем в Преисподнюю. То есть он и двое его слуг считали, что путешествуют в столицу Империи. Лю Дэань собирался сдать государственные экзамены и стать высоким чиновником. Он уже предвкушал почести и славу, и богатство. Но по-другому было записано в книге судеб. Недаром говорят: "Счастье изменчиво, как погода". Но о том, что произошло с господином Лю, слушайте дальше.

Нелегок был их путь. Наступила шестая луна – самое жаркое время года. Лю и его спутники обливались потом – хоть выжми, а лошади их едва волочили ноги. Не будем описывать сушь, которую пересекали путники. Лучше сделал это поэт:

Жары повелитель бичует дракона огня,

Багровым румянцем пылающий облак расцвел,

Висит неподвижно круг солнечный над головой,

Мир будто опущен в дымящий, бурлящий котел,

Сгорела вся зелень пяти изумрудных вершин,

Громадные волны испиты Владыкою вод.

Когда ж Поднебесную зной перестанет терзать?

Когда ж ветерком освежающим снова пахнет?[66]

"Откуда такая жара? – удивлялись слуги господина Лю. – На нашем веку не было еще такой! Что за несчастье – только собрались мы в путь, и, кажется, весь огонь Ада выплеснулся на эту обожженную землю!" Все живое попряталось, редкие дома, которые попадались им на пути, были совсем пусты, словно жители покинули их много лет назад. Местность стала совсем темной, словно была посыпана черным прахом. Только раскаленный зонт солнца висел в воздухе – казалось, он мог расплавить все пять элементов природы.

Путники прятались днем в тени деревьев, лишившихся листвы, а двигались ночью. Но, как известно, ночь – не самое лучшее время для путешествий по пустынным местам. Дикие звери, и тигры, и оборотни, и голодные духи просыпаются ночью и рыскают в поисках добычи.

На пути своем приблизились они к горе Пэн Шань – Горе Навеса. Прозвали так эту гору, потому что был на ней каменный выступ, а под выступом была пещера, а в ней уже три века обитал оборотень – Белый Тигр. Это зловредное чудовище за три века совсем опустошило окрестности и сожрало всех людей в округе. А как известно, когда тигр съедает человека, душа его не успокаивается, но становится бесом и служит тигру. Поэтому этот оборотень ходил всегда не один, а был окружен целым полчищем духов. Поистине, жалка участь неуспокоенных, загубленных душ! Все жаждут они покинуть своего хозяина-оборотня и попасть в Преисподнюю, где великие и справедливые Десять Судий Смерти расценят их судьбу и направят в Колесо Превращения, где, в соответствии с их земными деяниями, будут они снова воплощены в земной юдоли. И только тот, кто убьет тигра, может освободить эти плененные души.

Была глубокая ночь, двадцать восемь созвездий и Небесная река[67] ярко сияли на небе, когда господин Лю и его слуги подъехали к страшной горе. Тогда подул ужасный западный ветер, и Белый Тигр выскочил из пещеры во всем своем грозном величии. Вы только посмотрите:

Черный смерч ураганный,

Лохматая белая шерсть свисает до земли,

Словно Инь и Ян в великом начале слились,

Чудовищу дав силу исполинскую,

Что не имеет равной в шести кругах воплощенья!

Хвост его – нефритовая змея в десять чи длиною!

Что говорить об остальном?

Пасть его, как кузнечная жаровня,

Клыки, как зазубренные кривые мечи,

Когти, как золотые кинжалы!

Рев его, как гром с запада,

Камни огромные обрушивает, как пушинки!

Когда господин Лю увидел тигра, он сразу понял, что это не простой зверь. Своим чудесным зрением, которому подвластно было не только сущее во плоти, но и бестелесное, увидел он бесчисленное количество бесов, что окружало чудовище. И догадался он, что это Эгуи – неуспокоенные души людей. Тигр-оборотень набросился на него, и хотел разорвать своими клыками. Но господин Лю выхватил из ножен свой чудесный меч и громко воскликнул:

– Ах ты грязная тварь! Как смеешь ты безобразничать и нападать на добродетельных путников! А ну-ка, испробуй моего меча!

И вот у подножия горы завязалась невиданная битва. Господин Лю, что говорится, не из рисовой бумаги был сделан. Но и Белый Тигр был далеко не слаб. Раз за разом накатывал он на воина Лю, как волна прилива, и увертывался, как обезьяна, и наносил страшные удары, и его ядовитая хвост-змея грозно шипела и извергала рубиновое пламя, смешанное с ядом.

Прошла ночь, и наступил день, а потом и день прошел, но сражение все продолжалось, и никто не мог победить. И почувствовал тогда Лю, что начал он уставать. А силы чудовища нисколько не уменьшались. Понял тогда воин, что черпает свою силу оборотень из тех духов, что прислуживают ему. И воззвал Лю к этим неуспокоенным душам, убеждая их перестать служить своему недобродетельному хозяину. Громко произнес он заклинания Грома Громового, побивающие нечистую силу, и начертал талисманный знак в воздухе своим чудесным мечом. И в тот же миг души оторвались от Духа Тигра и с радостными воплями, прославляя своего избавителя, полетели в Преисподнюю, где с ними поступили в соответствии с законами Высшей Справедливости, записанными в золотой книге, что хранится на Небесах.

Тигр-оборотень сразу же потерял большую часть своей силы и почувствовал слабость в теле. А господин Лю бросился на него и одним ударом отрубил ядовитый хвост. А затем хотел отрубить и голову, чтобы безбоязненно продолжать свое путешествие, не опасаясь мести Духа Тигра. Но Тигр внезапно присмирел и взмолился, умоляя пощадить ему жизнь.

– Кто ты? – закричал он. – Кто ты, великий воин, что сумел победить меня? Дух Утренней звезды или сам Полководец Пяти Дорог, сошедший из своего небесного обиталища?

– Я – простой доктор, путешествующий в столицу, чтобы предстать перед очами великого Императора, – отвечал Лю Дэань. – Но не в силах я был терпеть беспорядков, которые ты, нечестивец, учинил в этом уезде и потому решил восстановить благодать и спокойствие.

– Не может быть такого, – возопил оборотень, – ибо лишь рука бессмертного способна нанести мне вред! Послушай меня, неизвестный, что расскажу я о своей судьбе. Был некогда я небесным блаженным, помощником Духа звезды Земного Исхода. Но однажды на небесном Персиковом Пиру напился я пьян, похвалялся своею силою и разбил вазу, которую особенно любил Нефритовый Император. За это ужасное преступление повелел он дать мне восемьсот тридцать ударов бамбуковыми палками, отправил меня в нижний мир и превратил в тигра-оборотня. Я озлобился, и вместо того, чтобы вести праведную жизнь и заслужить себе прощение, пожирал невинных людей и порабощал их души, превращая в бесов. Получил я однажды откровение: победить меня может только один из Духов Тьмы, известных своим могуществом и свирепостью. Потому-то был я спокоен: ведь известно, что Духи Тьмы давно заперты в своей пещере за великие прегрешения и не могут покинуть своего узилища. Но ты победил меня, великий воин! Стало быть, случилось невероятное? Заклятие, запечатавшее демонов Тьмы в Колодце Черного Глаза, преодолено, и вы, Духи Тьмы, вырвались на свободу?

– Я ничего не знаю о Духах Тьмы – отвечал Лю Дэань. – Но сдается мне, что Враг мой, с которым мне приходилось сражаться, и который был побежден могущественным волшебником-даосом, был одним из этих демонов! А ну-ка, мясницкая лохань, расскажи мне о них!

Оборотень ничего не хотел рассказывать об этих могущественных Духах, ибо боялся их больше, чем своего победителя. Но Лю тогда пообещал превратить его в бессмертного воробья, и отдать коршуну с медным клювом, который будет терзать его столько веков, сколько лет существуют созвездия северного и южного неба. Тигр испугался не на шутку. Он сказал, что с удовольствием рассказал бы воину о Темных Демонах, но ему мало что известно. Знает он лишь, что Духи Тьмы были хозяевами в нижнем мире давным-давно, когда его самого еще не было на свете. Были они коварны и неуловимы, обладали секретами семидесяти двух превращений, и были так сильны в своей бестелесности, что вся армия Владыки Неба не могла справиться с ними. Не признавали они небесной благодати, и беспорядки, которые творили они на земле, сводили на нет все усилия Божеств по соблюдению законов Высшей Справедливости. Но объявился среди этих демонов один, кто признал власть Неба. Восстал он тогда против своих злобных собратьев, и заточил их в бездонном колодце, и запечатал Врата неведомым никому заклятием. С тех пор в мир сошла великая благодать Небес и Три Учения начали распространяться беспрепятственно.

Господин Лю почувствовал необыкновенную заинтересованность и стал расспрашивать, где же находится этот чудесный колодец. На что оборотень отвечал:

– Местоположение это – одна из величайших тайн! Никому она неизвестна. Слыхал лишь я, что находится он в горе, которая называется "Ди-ша Му Шань", что означает "Глаз Дьявола". А находится эта гора за тысячи ли на севере, где люди жестоки, воинственны и угрюмы, ибо не почитают Небес, а молятся местным земным и горным духам. И есть лишь один трактат, где указывается, как найти этот колодец. Называется этот трактат "Пентоу Шу" – "Каменная Книга" и хранится, говорят, у самого Императора Поднебесной. Но никто из ныне живущих не читал ее!

Больше тигр не сказал ничего интересного, и молил господина Лю не отрубать ему голову. Господин же Лю глубоко задумался. Потому что то, что поведал ему зловредный оборотень, заставило его вспомнить забытые загадки даоса Вана и по-новому взглянуть на них.

Потом он хлопнул себя по лбу, и это было признаком, что озарение посетило его. Но никому он не сказал ни слова, и сохранил все свои открытия в сокровищнице своего ума. Перед тем, как уезжать, он все же отрубил тигру голову и это было справедливой платой за совершенные тем прегрешения. А потом Лю и его путники отправились в дальнейший путь.

Слуги были удивлены неплохим воинским искусством своего почтенного доктора. Они считали, что он, как и большинство лекарей, может только исцелять болячки, и пить рисовое вино, и похваляться перед друзьями своими красивыми одеждами и богатыми украшениями. А тут вдруг победил такое грозное чудовище! Слуги только покачивали головами и говорили: "Ай да доктор наш! Не так-то прост он! Как говорится, белый нож воткнул, красный вынул. Вот и узнай, каков человек, пока беда не придет!"

Не будем долго рассказывать о том, как господин Лю и двое его верных спутников добирались в столицу. Путь их был нелегок, и немало приключений пришлось еще перенести. Скоро вышли они из местности, опустошенной тигром-людоедом. И жара стала меньше, и природа как бы веселее и ласковее. Разве что только разбойники изредка докучали путникам, нападая на них и пытаясь отнять у них деньги, а то и убить. Господин Лю, преисполненный добродетели и терпения, обращался к ним со смиренным словом, пытаясь наставить на путь Истины. И только после того, как грабители упорствовали в своем нежелании бросить опасный и неправедный путь, который они избрали, господин Лю убивал их. И то каждый раз со вздохом сожаления и с надеждой на то, что, пройдя муки очищения Преисподней и Колесо Превращения, они возродятся в новом обличье – гораздо лучшем, чем нынешнее. Воистину, доброта и справедливость господина Лю не знали себе равных!

Конечно, слава шла впереди добродетельного доктора Лю. На пути своем он проповедовал учение совершенномудрого наставника Кун-цзы, без устали повторяя его заповеди. Он исцелял больных и утешал обездоленных, обещая им небесное блаженство. Он беседовал с буддийскими монахами и потрясал их глубиной своих суждений и бездонностью просветления. Он встречался с даосами и они утверждали, что он достиг такого познания Дао дэ, что стал настоящим земным бессмертным. Поистине, не было ни одного человека на его пути, который не был бы восхищен господином Лю!

Слухи о том, что к столице приближается великий исцелитель, достигли самого императорского двора. Сам яснонебесный Император, чьим девизом в ту пору было "Возвышение правоначалия", милостиво пожелал увидеть такого святого человека, хотя многие завистники и недостойные лжецы, коих так много всегда кормится у трона, отговаривали его от этого. И потому, едва Лю Дэань явился в Тан-И-Юань – Медицинский приказ, он тут же получил повеление явиться на следующий день на высочайшую аудиенцию.

Надобно сказать, что в душе господина Лю происходило в те дни немалое смятение. Дух Тайдисяня, который жил в его разуме, не являясь между тем хозяином, но как бы, скорее, гостем, проявлял большое беспокойство. Он вовсе не радовался тому, что Лю Дэань стал таким известным в Империи. Он, как и всегда, мечтал творить свои добрые деяния втайне. Он беседовал с господином Лю и говорил ему: "Люди, которые гонятся за выгодой и славой, только губят себя. Ведь получить высокий титул – все равно, что с закрытыми глазами броситься в объятия тигра. А принять чьи-либо благодеяния не лучше, чем положить змею в собственный рукав". Но молодой Лю Дэань был вовсе не таков, чтобы прозябать в безвестности за южными горами. "Уймись, беспокойный Дух, – говорил он. – Ветер еще не подул, а тебе уже дождь мерещится. Что толку прятать в рукаве свой чудесный дар, если я могу осчастливить тысячи людей?! А богатство и высокие должности – это лишь ограда, которая защитит мой благодетельный дар от посягательства завистников". Тайдисянь не соглашался с ним, но не мог ничего поделать, потому что был только Духом. Так и вступил Лю Дэань в императорский дворец – не побежденный ни людьми, ни Духом, во всем своем величии и смиренной, непревзойденной мудрости.

Что толку описывать прием высочайшего правителя? Недостойный язык не в силах выразить того великолепия, что открылось глазам потрясенного доктора Лю. Доброта и величие Юй-ди, Нефритового Императора, справедливость и строгость Шан-ди, Небесного императора и прозорливость Хуан-ди, Желтого императора, соединились в немеркнущем Императоре Поднебесной! Восседает он на ложе девяти драконов, обтянутом узорной парчой. Взор его вдаль устремлен, повелительный и грозный. Желтый халат расшит красными драконами, пояс божественным нефритом украшен. С навеса императорской шапки свисают впереди двенадцать шнуров с нефритовыми шариками. Держит он в руке белую дщицу в золотой оправе. Чиновники его окружают, превосходящие всех смертных талантами. Они в стихосложении себе равных не знают, в живописании и каллиграфии искусны, постигли премудрости всех "трех учений", "девять течений" досконально изучили. Драгоценные опахала навевают в Золотой зале благодатный аромат сандала. Жемчужный занавес колышется, взвиваясь к расписной балке потолка. И тысячи лет не хватит, чтобы описать великолепие божественного Сына Неба!

Смиренный доктор Лю, не смея поднять глаз, приблизился к красным ступеням, воздев руки, совершил пять коленопреклонений, трижды коснулся лбом пола и с благоговейным трепетом поднес владыке свое скромное прошение.

И божественный Император был так милостив, что сам заговорил с ничтожным лекарем. Он даже пригласил его на трапезу и беседовал о великом учении Конфуция, о тайнах врачебного искусства и законах Небес. Более того, он пожелал убедиться во врачебном искусстве Лю, и господин Лю сразу же вылечил его от разлития желчи, коим государь страдал уже много лет. Немеркнущий владыка был в восторге от волшебного дара господина Лю и пожаловал его богатыми подарками.

Нечего и говорить, что после этого господин Лю без особого труда сдал государственные экзамены и стал высоким сановником. Причем, владыка издал особый указ, по которому Лю Дэань мог исцелять только членов императорской семьи, и самых высокопоставленных чиновников, да и то только по особому разрешению всемилостивого Императора…

* * *

– Все, хватит! – Демид отложил рукопись. – Голова уже кругом идет от великих деяний господина Лю!

Дема встал и подошел к окну. Первый снег падал на город и тут же таял. Бледные кляксы незрелых снежных хлопьев прилеплялись к стеклу, вылетая из наружного мрака, и сползали вниз бесцветными водяными дорожками.

– Пожалуй, этого я Ленке не покажу. – Демид скомкал лист и щелкнул зажигалкой. – "Колодец Черного Глаза"… Это я оставлю для себя. Хотя этого мало. Слишком мало! Мятежник, почему ты не спешишь? Ты так уверен в своей победе?

ГЛАВА 10.

День был убийственно холодным. Собственно говоря, день так и не наступил – серые сумерки проглотили его и переварили в своей бесцветной утробе. Сумерки – призрачные, как туман, разжиженные унылыми бесконечными каплями дождя, растворили утро и день, и незаметно перешли в вечер. Чья-то рука на небе медленно повернула ручку настройки – дома, и улицы, и деревья, и люди, бывшие просто серыми безо всяких оттенков, стали черно-желтыми – окрасились в цвета ночи и фонарей. Водяная пыль, висящая в воздухе, образовала колеблющиеся ореолы вокруг уличных ламп. Лека задернула занавеску и отвернулась от окна.

"Промозглый холод, – подумала она. – Промозглый – очень подходящее слово. Сырость проникает до мозга костей, она вымывает все мысли и желания. И снаружи, и внутри тебя – какая-то бессмысленная слякоть, зыбкая, как кисель, забытый на неделю в холодильнике…"

Заведение, в котором сидели Лека и Демид, было довольно уютным. Во всяком случае, оно было противоположностью мерзости, царившей на улице. Холод скребся в стекла, но не мог ворваться внутрь. В кафе было ровно восемь столиков – и над каждым на длинном шнуре свисала бронзовая лампа, бросая светлый круг на скатерть. Стойки бара почему-то не было, зато имелось окошечко, отделанное мореным дубом, в которое можно было заглянуть и увидеть, как повар, он же бармен, ловко орудует лопаткой, обжаривая колбаски в кипящем масле.

Демид пригласил сегодня Леку на прогулку, и она, конечно, согласилась. Это было так непохоже на него. Во-первых, Демид не любил гулять. Во-вторых, Демид не любил гулять с Лекой. Собственно говоря, это не было признаком плохого отношения именно к Леке. Просто этому негодяю было жалко времени на "пустое времяпрепровождение". Обидно… В-третьих, в дождь Демид вообще не высовывался из дома. Если уж очень было нужно – ездил на машине. Кажется, у него и зонтика-то не было.

А в четвертых, Демид не пил. Во всяком случае, Лека не видела, чтобы он получал от этого удовольствие. А теперь он цедил уже третью кружку пива, утонув носом в белой пене. "Бр-р-р! – Лека передернула плечами. – В такую холодрыгу пить пиво… "Кто хлещет в жару портвейн – кто не греет пива зимой – кто плюется как верблюд… Это – гопники!"

Сама она заказала бокал горячего грога с корицей, и с мускатом, и еще с какими-то там пахучими пряностями. От ее чашки шел ароматный пар, и Лека наконец-то почувствовала, что согревается. Вот только в самой серединке чашки подло плавал большой кружок, вырезанный из яблока. Он мешал отхлебывать, ложечки почему-то не дали, а вставать и идти за ложкой Леке было лень.

Помаявшись минут пять, Лека бесцеремонно выудила яблоко пальцами и кинула его в пепельницу. Бородатый парень за соседним столиком при этом хихикнул, подмигнул ей и показал большой палец. Лека отвернулась от приставалы. Он выглядел довольно неопрятно и имел весьма внушительный живот. А толстых Лека не любила.

Их было пятеро за соседним столом – двое парней и три девчонки. Беглого взгляда на эту компанию было достаточно, чтобы определить их как байкеров. То есть, говоря по-нашему, мотоциклистов. Тех, что гоняют по ночному городу на "Хондах" и "Сузуки", и мечтают о настоящем "Харлее", пусть даже допотопном и дымящем, как керосинка. Они дают себе звериные клички и считают себя самыми крутыми парнями в округе. Оба мужика были в косынках и бородах, кожаных штанах и куртках, оснащенных таким количеством молний, что казалось – расстегни их все, и одежда развалится на маленькие черные кусочки. Девицы хихикали, и Лека не могла сказать про них ничего определенного, кроме того, что это девицы сидят с байкерами и хихикают.

Вначале они вели себя довольно тихо. Но, по мере того, как пиво и водка вливались в их бездонные желудки, они чувствовали все больший прилив энергии. Они искали взглядами кого-нибудь, к кому можно было бы прицепиться. Демид в качестве объекта для приставаний был малопригоден – с его разбитыми красными руками, обшарпанной физиономией и отстраненным взглядом, устремленным в кружку. А вот Лека вызывала у толстяка определенный интерес. Он бросал на нее плотоядные взгляды, пока она, потихоньку двигаясь вместе со стулом, не повернулась к нему спиной.

Честно говоря, ей было скучно.

– Дем, а Дем?

– Ну? – Демид поднял глаза, словно в первый раз вспомнив о существовании своей подружки.

– Почему ты притащил меня сюда? Тут нечего делать. Совершенно нечего!

– Пиво. – Демид блаженно закатил глаза. – Здесь хорошее пиво, милая. Оно австрийское, свежее, нефильтрованное. Не какое-нибудь пастеризованное, из банок.

– Что хорошего в пиве? – Лека скривила физиономию, словно проглотила пилюлю. – Горькое оно. Нет, вот бывает такое темное пиво, оно хоть вкусное. "Бархатное", что ли?

– Не-а, не надо нам темного! – Демид снова отхлебнул из кружки и зажмурился от удовольствия. – Настоящее пиво – оно светлое, легкое. Квинтэссенция хорошего настроения.

– Странно, правда, Дем? – Лека покачивала свою чашку, глядя, как темные окружности сбегаются и разбегаются в густой жидкости. – Ты – и пиво… Никогда бы не подумала.

– Я не люблю водку, – сказал Демид. – Она дурманит голову, но легче от нее не становится. Вино? Я выпил его немало, но тоже в нем разочаровался. А вот пиво люблю! Во всяком случае, любил в своей прошлой жизни. Пока не случилось все это. Ты знаешь, Лека, я так соскучился по своему прежнему, нормальному существованию! Я решил, что если немедленно не сорвусь и не отведаю пивка, то сойду с ума. Хочешь, я поведаю тебе сокровенное свое желание? Когда вся эта фигня кончится, я буду выпивать каждый день по кружке пива – прямо вот здесь, в этом ресторанчике. Или дома – у меня в холодильнике будет стоять десять, нет, двадцать сортов пива. Или просто по пути с работы я буду подходить к "чапку", стоять в очереди среди шоферов и небритых мужиков и с дрожью в руках получать свою поллитровую банку, воняющую воблой, с разведенным "Жигулевским", в которое добавили стирального порошка для крепости…

– Чувак, да ты просто поэт! – Толстый бородач, оказывается, уже минуту стоял рядом, уставившись на Демида маленькими мутными глазками. – Нет, это ты клево сказал. Значит, "стирального порошка для крепости?" Байкер рыгнул, покачнулся и оперся на спинку стула здоровенной лапой. На тыльной стороне его кисти была цветная татуировка – голая девчонка сидела на огромной черепахе, широко расставив ноги. Вместо глаз у черепахи были фары, из которых выходили пучки желтого света. Все это обрамляла английская надпись готическим шрифтом, исполненная с таким количеством орфографических ошибок, что Лека даже не смогла ее перевести.

– Клево, правда? – Толстый дыхнул Леке в лицо густым перегаром. – На мне таких картинок – как в Третьяковской галерее. Даже на жопе есть. Посмотреть не хочешь?

– Черепаха – символ супружеской неверности у китайцев, – задумчиво изрек Дема, рассматривая пиво в кружке. – Соответствует европейскому рогоносцу. Изображение черепахи считалось крайне неприличным для мужчин. Так что, парнишка, в Китай тебе с этой кичевой мазней лучше не ездить – не поймут.

– Че-во? – Байкер хлопал глазками, пытаясь понять, достаточно ли сильно его оскорбили, чтобы ввязаться в драку с этим неприятным типом. – Слушай, женщина, твой мэн, наверно, слишком ученый. У него, наверное, и мозг есть? – За соседним столом одобрительно захохотали. – Токо знаешь, он скучный какой-то. Поехали с нами, мотанемся? У нас Тайгер сегодня вечеринку забабахает. Знаешь, крутняк какой! У него хата забубенная – три этажа, бассейн там, все при деле. Отпад! Ты не бойся нас, мы мирные!

– Не езди с ним, Лека. – Демид снова влез в разговор. – Далеко не укатишь. У него тарахтелка сегодня колеса откинет.

– Ты, доцент хренов! – Толстый грохнул кулаком по столу, приятель его вскочил с места, в воздухе запахло скандалом. – Тебе слов не давали! Ну-ка, выйдем, поговорим. Об Китае.

– Тише, тише, дядя! – Демид медленно повернул голову и уставился на бородача блеклым взглядом. – Морду набить мне успеешь. А вот о Китае поговорим. А ну-ка, скажи, у тебя "байк" какой?

– "Лайнинг" – Бородач гордо выпятил грудь. – Охрененная тачка! Ты, чувак, такую и в голубых мечтах не видел. Сто пятьдесят жмет – как на месте стоит!

– Вот-вот, – в глазах Демы появилась печаль. – Жалко мне этого парня, ей-богу. "Лайнинг эс джи 750 Эф". Он же "Чанг-Янг". Китайская модель, довольно дешевая, хотя и сделанная под фирму. И крайне ненадежная! Зря ты продал свой "Урал", парень. Мотоцикл, конечно, был не престижный, но верный и простой. А на этом "Лайнинге" шваркнешься ты в канаву, и полетит душа твоя на тот свет. Мой совет – продай его, и побыстрее.

– Нет, вы слышали? – Бородач растерянно обернулся к своим друзьям, словно Демид вывернул на свет божий тайны, не подлежащие разглашению. – Ну и козел, чего буровит-то? Да ты бы хоть понимал чего в технике!.. Там новьё все, все с Японии!

– Да ладно, – усмехнулся Дема. – С Японии там только наклейки. Думаешь, обляпал свою тачку с головы до ног финтифлюшками, она и повезет тебя как "Ямаха"? Ты что позавчера делал? Подшипник из передней ступицы выпрессовывал?

– А ты откуда знаешь?.. – Уши толстяка вспыхнули рубиновым огнем, голова втянулась в плечи. Лека ни черта не понимала в этой технической галиматье, но, судя по всему, Демид угодил в самое больное место. – Ну, да. И что с того?

– А я скажу тебе, что. Дело даже не в том, что ступица в твоем якобы новом байке полетела через месяц. И не в том, что ты, дурень, сунул туда подшипник от "Явы", хотя тебя предупреждали, что они не сопрягаются. А дело в том, что ты – жмот! Тебе же Рыжий предлагал хорошую выколотку? Нет, денег ему, видите ли жалко – решил сэкономить! Чем ты выпрессовывал подшипник – старой монтажкой? А в результате разбил посадочное гнездо, и перекосил все к чертовой матери! Тебя и так уже мотает из стороны в сторону – на шоссе не умещаешься. А не будешь слушать умных людей, точно тебе говорю – поймаешь столб и станет на свете одним идиотом меньше.

Лека засмеялась. По части любой техники переспорить Коробова было невозможно. Собственно говоря, настоящим технарем он не был – образования не имел. Просто он относился ко всем машинам, мотоциклам и прочей механике, как к живым существам. Иногда он признавался Леке, что его паранормальные способности в отношении "механических существ" простираются дальше, чем в отношении созданий одушевленных. Демид, человек прагматичный, извлекал из этого выгоду. Со всех концов города, да и из более отдаленных мест тянулись к нему владельцы закашлявших, захромавших, дымящих и увечных машин. Автомобили, подлежащие осмотру, собирались на платной стоянке неподалеку от деминого дома. Демид называл себя просто "диагностом". Он вылезал утром на площадку в запачканной телогрейке и медленно двигался вдоль ряда машин. Он выслушивал стетоскопом двигатели, ощупывал привода и подвески черными от масла руками, залезал под капот с головой, пытаясь открутить вожделенную гайку или достать щупом оборванный провод. Но все это было чистейшей воды бутафорией – Дема честно отрабатывал свой хлеб, создавая видимость тщательного осмотра. На самом деле он знал причины неисправности сразу – стоило ему только подойти к машине и нежно погладить ее рукой, как больного ребенка. Демид не боялся отпугнуть клиентуру. Он прекрасно знал, что работа у него будет всегда – пока существуют на свете машины, и пока они ломаются. Но он знал человеческую психологию, да и просто не хотел пугать людей своими ненормальными способностями. Повозившись с машиной минут пять, Демид называл источник неисправности. Он не ошибался никогда.

"Затормаживается неравномерно? Вправо уводит? Говоришь, тормоза смотрел? Тормоза тут не причем. У тебя правый сайлент-блок полетел. Втулки уж друг об дружку трутся. Меняй, меняй, не жмоться, а то всю резину сотрешь".

"У тебя что? Бензин жрет? Нет, карбюратор регулировать без толку. Свечи смени. Ну и что, что фирма "Бош"? На бошевских свечах 14 тысяч полагается ездить, а ты уже 30 накрутил. Дел-то на копейки!"

"Геннадий Николаевич, вынужден вас огорчить. Коробка передач полетела полностью. На вашем "Форде" коробка автоматическая. Я же предупреждал вас – если буксируете дальше, чем на двадцать километров, вывешивайте задние колеса! А вы проехались восемьдесят, да еще с большой скоростью. Ставьте новую КПП. Эту реанимировать бесполезно. Знаю, знаю, ну что же тут поделать! Россия – не Америка. Привет сынишке".

Брал с клиентов Демид относительно немного, но денег хватало – час работы в день приносил Деме две месячных зарплаты преподавателя университета. В лотерею Демид больше не выигрывал – счел это занятие слишком небезопасным.

– …Слышь, приятель! – второй мотоциклист оттеснил плечом ошалевшего толстяка и придвинулся к Демиду. – А про мою тачку что скажешь? Может, там тоже чего не в порядке?

– Ничего, – бросил Демид и снова уставился в кружку. – Катайся пока. Да, вот еще! Тут тебе из Риги "ВМW R80R" предлагают. Не бери. Мотоцикл этот убит насмерть, металлолом.

Байкеры удалились за свой столик. Вид у них был ошарашенный – словно они воочию увидели мотоциклетного мессию, сошедшего с небес на землю. Шуму от них стало еще больше – толстяк что-то орал, оправдываясь и показывая пальцем на Демида, а приятель наседал на него, пытаясь схватить за грудки. Девицы скисли и хихикать перестали.

– Слушай, Дем, – негромко сказала Лека. – Они меня уже достали! Давай выкинем их отсюда, или сами уйдем. У меня уже башка трещит.

– Подожди. – Глаза Демида стали неожиданно ясными. – Представление еще не началось, все это только прелюдия. Сейчас сюда придут трое молодых людей, тогда и начнется самое интересное. Они этим мотоциклистам рога пообломают. Только вряд ли это доставит тебе удовольствие.

* * *

Дверь открылась, и в кафе вошли трое, впустив за собой холод. Дверь захлопнулась за ними, но холод остался. Он исходил от этих людей – молчаливых и одетых в черную одежду. Потому что троица была из "АРДО".

"АРДО" – гласили белые угловатые буквы на красном фоне. Нашивки украшали рукава парней. Лека уже знала: "АРДО" сокращенно означает "Армия Добра". И ничего хорошего это не предвещало.

В городе многие люди носили военизированную форму: милиция, ОМОН, инкассаторы, таможенники, всякие там охранники. Они бывали хорошими и плохими, грустными и веселыми, злыми и добрыми. Молодые люди из "АРДО" были все одинаковыми. Улыбка никогда не появлялась на их лицах, и это придавало им всем одинаковый, заторможенный и даже металлический оттенок. Они были серьезны, вежливы, подтянуты, они выполняли какую-то определенную функцию, но Лека очень сомневалась, что это можно было назвать добром. Какое же может добро, если люди не улыбаются? Единственный, кто улыбался много и ласково, был отец Ираклий, духовный лидер Армии Добра. Теперь он появлялся на экране все чаще, и каждый раз в компании высокопоставленных лиц. Похоже, что идеи, которые он проповедовал, находили в их сердцах если не горячий отклик, то безусловное одобрение. Ну в какой цивилизованной стране разрешили бы свободно расхаживать по улицам молодчикам из полувоенной религиозной секты, да еще и вооруженным? Конечно, вооружены они были не ахти как – милицейскими резиновыми дубинками, да и вели себя в основном смирно – присматривали за порядком, что-то вроде ДНД. Многие в городе приветствовали появление АРДО, как долгожданное избавление от разгулявшейся преступности. В самом деле, на улицах стало немного спокойнее. Правда, АРДовцы боролись пока с правонарушителями относительно безобидными – мелкими воришками, хулиганами-подростками, пьяницами. Бомжи, толпами слоняющиеся по вокзалам и подземным переходам, куда-то исчезли. Ираклий на манер Кашпировского гипнотизировал телезрителей взглядом, а перед каждой его проповедью старушки во все голоса рассказывали, какие замечательные ребятишки в АРДО, как они помогли перейти через улицу, как починили свет, как спасли от хулиганов, как сдали противного бомжа в милицию… Ну просто Тимур и его команда!

Леку тошнило от этого. Она пыталась выключить телевизор всякий раз, когда Ирокез появлялся на экране и начинал глаголить: "Рад видеть вас, братья и сестры мои! Да пребудет с вами благоволение Божие…" Но Демид не давал ей сделать этого. Он внимательно вслушивался в каждое слово отца Ираклия, вглядывался в его глаза, изучая, как противника перед боем. Смешно сказать, но Демид всерьез решил, что Ираклий – новая личина Табунщика! Вот чудак-то!

Трое солдат АРДО (так они называли себя сами – "солдаты") расположились за единственным свободным столиком в углу, заказали кофе и молча пили его, не разговаривая друг с другом и пристально разглядывая посетителей. Ребята как ребята – лет по двадцать, вполне симпатичные. Любители пива, притихшие было при появлении АРДовцев, снова оживились и перестали обращать на них внимание.

– Лека, знаешь, что? – Демид наклонился к девушке и зашептал ей в ухо. – Эти АРДы – настоящие фашисты! Они еще покажут всем, почем фунт лиха!

– Да ладно, Дем! – Лека посмотрела на Демида, как на больного, одержимого навязчивой идеей. – Чего ты привязался к ним? Нормальные ребятишки. Играют в справедливость, задурил Ирокез им головы. Фашисты… Скажешь тоже!

– Лека, я серьезно тебе говорю! Посмотри на их лица. Они уже не способны мыслить самостоятельно. Это зомби. У них в башке не осталось никаких мотиваций, кроме послушания своему фюреру. Прикажи он им – они и убивать начнут.

– Отвяжись.

– Люди уже начали погибать… Вьетнамцы… Помнишь, я показывал тебе заметки в газете? Кто-то убивает вьетнамцев на автозаводе. Их убили люди Ирокеза.

Лека вспомнила – действительно, недавно произошло несколько странных убийств – четверых вьетнамцев забили до смерти. Но ведь вьетов лупили всегда – и до Ираклия, и до АРДО. И не только вьетнамцев, но и всех прочих нерусских. Наверное, Демочка все же перебрал пива с отвычки.

– Ага, понятно! – Лека язвительно улыбнулась. – Попробуем применить дедуктивный метод Шерлока Холмса. Картина вырисовывается жуткая: злой дух Абаси, вселившись в отца Ираклия, зондирует сны несчастного Демика. Он врывается в эти сны без спроса и видит, что все они нашпигованы косоглазыми китайцами – желтыми, как сливочное масло. А поскольку Ираклий разумом слабоват и не в состоянии отличить китайцев от вьетнамцев, он начинает преследовать бедных маленьких вьетов и убивать их почем зря! Слушай, почему бы нам с тобой не создать общество защиты вьетнамцев? Ты – председатель, я коммерческий директор…

– …Если в кране нет воды, значит выпили АРДы! – хриплый рев донесся с соседнего столика. Бородатый мотоциклист, оказывается, перенес огонь своего веселья на мальчиков из АРДО. – Э-эй, соколы Ирокеза! Приветствую вас, дети мои! – Он вскочил и вытянул руку вперед в нацистском приветствии. – Так, у вас, что ли, полагается? "Дойчес зольдатен, унтерофицирен, нихт капитулирен…"

Он затянул песенку на немецком языке, отчаянно коверкая слова. Бармен вышел из боковой двери и что-то тихо сказал ребятам из Армии Добра. Один из них кивнул, поднялся и направился к расшумевшемуся байкеру.

– Ты нарушаешь порядок! – слова АРДовца прозвучали в притихшем кафе твердо и отчетливо. – Веди себя спокойно, или я накажу тебя!

– Накажешь? – Бородатый расхохотался. – Попу мне напорешь? Ой, мамочка! Держите меня сто мужиков, мне страшно! Слушай, ты, соплеглот! Клал я с прибором на Ирокеза вашего, и на всех вас, и на тебя лично!

Смачный плевок вылетел изо рта бородатого и шлепнулся на высокий шнурованный ботинок солдата, начищенный до зеркального блеска. Ни один мускул не дрогнул на лице АРДа. Он спокойно извлек из-за пояса свою дубинку и проверил ее на изгиб, словно проверяя, достаточно ли она крепка, чтобы с первого раза сбить с ног распоясавшегося хулигана.

– Эй ты, щенок, ты меня своей палочкой не пугай! – Бородач, покачиваясь, принял боксерскую стойку, кулаки его выглядели весьма внушительно. – Я таких, как ты…

АРД отправил его в нокаут одним ударом, бородач не успел и шевельнуть пальцем. Секунду он шатался, выпучив глаза, на лице его, словно проявляясь на фотографии, вспухала багровая полоса. А потом рухнул на стол. Пивные кружки полетели на пол, девчонки с визгом вскочили. Второй байкер с ревом схватил тяжелый дубовый стул и пошел в атаку. Двое солдат, сидевших за столом, молча переглянулись и зашагали на помощь к своему приятелю, на ходу доставая дубинки.

Лека видела такую мясорубку только в кино. Стул, которым пробовал закрываться ошалевший мотоциклист, искрошили в щепки в считанные секунды. Нарушителя спокойствия оглушили по голове, а потом прислонили к стенке вместе со своим толстым приятелем, харкавшим кровью, и начали методично избивать. Дубинки взлетали и опускались с чмокающим звуком. АРДы работали как машины, безжалостно и хладнокровно.

– Палачи! Сволочи! Вы же убьете их! – Одна из девиц повисла на руке солдата. – Звери! – Парень стряхнул ее на пол как пушинку, а потом – Лека не поверила своим глазам – наклонился и вытянул дубинкой вдоль спины. Черное обтягивающее платье девушки лопнуло, а АРД продолжал экзекуцию, как будто перед ним была не беззащитная девушка, а закоренелый преступник десяти пудов весом. Девчонка корчилась на полу вся в крови, закрывая голову руками, от одежды ее остались одни клочки.

– Демид, я так не могу! – Лека вскочила, и, не помня себя, запустила кружкой в голову одного из АРДов. Удар пришелся точно в висок, голова парня мотнулась и он медленно осел на пол. А Лека уже мчалась вперед. Двое оставшихся немедленно повернулись к ней. Лека с разбегу взлетела в воздух, метя ногой в голову одного из парней. Но АРД отклонился молниеносным движением, за которым чувствовались месяцы тренировок. И тут же дубинка его въехала в живот Леки, переломив девчонку пополам.

Демид удивленно поднял брови. Выглядело все это очень профессионально. Слишком профессионально. Ребятишки, оказывается, были натренированы будь здоров.

АРД не дал Леке упасть. Он перехватил ее рукой за плечо и прижал к стене. Другой солдат размахнулся, собираясь отвесить ей хороший удар. Но Лека, пребывающая, казалось бы, в полубессознательном состоянии, среагировала моментально. Она вытянула руки и дубинка застряла между ее скрещенными предплечьями, потеряв всю энергию своего удара. Быстрое, почти незаметное глазу движение, и АРД лишился оружия. Лека прижала обеими руками кисть противника, вцепившуюся ей в плечо, и сделала резкий выпад в сторону, выкрутив его руку. АРД перекувыркнулся через голову и грохнулся на живот. Лека заломила руку его за спину, схватила за волосы и треснула лбом об пол. Парень затих.

Все это заняло секунду. Лека повернула голову и увидела глаза третьего солдата – прозрачные и хладнокровные. Ни тени испуга не было в этих глазах. Ни тени жалости, ни тени размышления. Кованый его ботинок с хрустом влетел в ребра Леки. Девушка задохнулась и полетела по полу, сшибая на своем пути стулья. Дикая боль штопором вкрутилась в ее сознание, и мир померк.

Солдат Добра медленно шел к нарушительнице спокойствия, лежащей на полушатенке лет 18-22 среднего роста грацильного сложения степень физического развития высокая степень нанесенного физического ущерба средняя подлежит наказанию подлежит наказанию подлежит наказанию … Его не волновало, что случилось с его собратьями-солдатами, что представляет собой девушка, которую он собирался наказать, кто будет расхлебывать всю эту кашу, грузить покалеченных на носилки, накладывать шины на их сломанные конечности, писать объяснения в милиции. Перед ним был субъект, нарушивший порядок. И его необходимо было наказать. Отпустить ему грехи во имя и именем грядущего Добра.

Он наклонился и поднял дубинку с пола. Затем схватил скатерть и сдернул ее со стола, со звоном свалив всю посуду. Мысль пришла ему в голову – наказуемую нужно положить на стол тогда ему не придется наклоняться ему будет удобнее и он сможет лучше выполнить свое дело маленькое дело частицу большого дела . Что-то похожее на удовлетворение шевельнулось в его душе. Все, что было на пользу Добру, воплощало Добро в этой жизни. Отец Ираклий похвалил бы его.

Он схватил девушку за шею и бедро и кинул ее на стол. Она оказалась очень легкой – удивительно, как такой хрупкий объект смог оказать столь значительное сопротивление. Солдат не собирался сильно наказывать ее. Десять ударов – вполне достаточно. Плохо убивать людей. Достаточно выбить из них зло, и они поймут, что больше так поступать не стоит.

"УБЕЙ ЕЕ ", – неожиданно услышал он голос. Не узнать этот голос было нельзя. Отец Ираклий, это он разговаривал с солдатом. Солдат не удивился. Ираклий всегда был со своими детьми. Он всегда знал, что они делают. Он всегда был здесь, в голове, как частица Добра, вживленная в душу. И он никогда не ошибался. А потому не ошибались его дети, выполняя его приказы.

"УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. УБЕЙ ЕЕ. НЕМЕДЛЕННО. ЭТО НЕИСПРАВИМЫЙ ВРАГ ДОБРА. ПОДЛЕЖИТ УНИЧТОЖЕНИЮ. УБЕЙ ". – Солдат еще не убивал людей, но знал, как это делается. Всего один удар палкой – вот сюда, по незащищенному горлу. Он поднял свое оружие. – "УБЕЙ ЗЛО, СЫН МОЙ ".

Резкий рывок – и дубинка вылетела из его рук. Еще рывок, и сильная рука развернула солдата лицом к молодому человеку. Солдат дернулся, пытаясь с ходу атаковать незнакомца, но из серых глаз чужака исходила такой парализующий импульс, что руки парня невольно разжались, голова его закружилась, и он пошатнулся, оперевшись на стол. Такие же странные глаза у Ираклия нет не такие этот человек похож на Ираклия но является его полной противоположностью если Ираклий воплощенное Добро значит этот воплощенное зло убить его скорее но почему же не слушаются руки…

– Стой спокойно и не двигайся, – сказал Демид. Он подошел к Леке и прижался ухом к ее груди. – Бедная глупая девочка… Вечно ты подставляешь голову под тумаки, которые причитаются мне. Драться я тебя научил, а вот осторожности – нет. – Он стащил через голову свитер и подложил девушке под голову. – Потерпи еще минутку.

В кафе уже никого не было, кроме участников побоища – испуганные посетители давно разбежались. Милиция, разумеется, не спешила, и Демид догадывался, почему.

– Эй, иди сюда! – Он поманил пальцем посеревшего от страха бармена. – Что, приятель, испугался? Не ожидал такого? Сейчас ты мне кое-что расскажешь…

* * *

Лека открыла глаза. Она лежала в своей постели, а Демид сидел рядом и внимательно глядел на нее.

– Ожила, – констатировал он. – Как самочувствие?

– Вроде бы ничего. – Лека осторожно приподнялась, ожидая, что боль вопьется иглой в сломанные ребра. – Да нет, в самом деле ничего. Я думала, он мне все кости сломает!

– Два ребра треснули, – сообщил Демид. – Я подлечил тебя немножко. Но в следующий раз, если опять полезешь, как самоубийца, под дубинки, все оставлю, как есть. Ходи тогда в гипсе.

– Дем, ну ведь нельзя же так! Они бы забили их насмерть!

– Оказывается, нет. Я побеседовал по душам с барменом и узнал кое-что интересное. АРДы вовсе не убивают людей, они только исправляют их. Понимаешь, ИСПРАВЛЯЮТ! В головы их вбито, что они таким образом наставляют людей на путь истинный. Ну конечно, правильно! Они же носители Добра! Я думаю, этим идиотам-мотоциклистам больше не захочется так веселиться в присутствии АРДО.

– А что с этими байкерами стало? Ты увел их оттуда?

– Шутишь? Тебя еле успел утащить, пока менты не нагрянули. Знаешь, что я выяснил? Этот патруль АРДО появился там не случайно! Его вызвал бармен! Понимаешь, что это означает?

– Что?

– Кто раньше не допускал беспредела в таких ресторанчиках? "Крыша"! Мафики, одним словом. Хозяева заведения платили им, а те разбирались в сомнительных случаях. А теперь – АРДО! Он вытесняет уголовников с насиженных мест! Я не знаю, берет ли Ирокез с этих заведений деньги, как раньше брали бандиты? Думаю, что нет. Для него важнее вытеснить криминальный элемент, заставить его почувствовать, что земля шатается под ногами. Ведь это же настоящая война, Лека, – пока тихая, незаметная глазу. Ты прекрасно сама знаешь хозяев этой жизни. Они предпочитают оставаться в тени, но ни за что просто так не отдадут жирный кусок, который привыкли получать от владельцев кафе, киосков, магазинов, платных стоянок. Одно мне непонятно – почему они терпят вторжение АРДО в их священные владения?

– А милиция? Она знает об этом? Эти АРДы бьют людей до полусмерти! Неужели никто не бьет тревогу?

– Тут все шито-крыто. – Демид невесело улыбнулся. – Ничего противозаконного не происходит, милая. Видела, как ОМОН преступников задерживает? Лупят им по почкам, пока те сознание не потеряют. Кого волнует, что человек потом месяц кровью мочится? Общество защищается от преступности и имеет право на определенные карательные меры. Так и АРДО – что-то вроде Добровольной Народной Дружины. Они производят профилактику преступлений, пресекают нарушения общественного порядка. Задерживают правонарушителей, сдают их в ту же самую милицию. И протокол составляют – все, как полагается. И в протоколе указано, что нарушитель оказал ожесточенное сопротивление, вследствие чего к нему были применены вынужденные меры… Менты и АРДО работают в тандеме, и, уверяю тебя, большая часть милиции уверена, что делается это ради спасения общества. Здесь нет никакой коррупции – я думаю, что Ираклию плевать на деньги. Он не дает взяток и не берет на лапу. Так что пока обиженная сторона только одна – преступные элементы.

– Послушать тебя, так все просто замечательно! Армия Добра теснит преступников, с УВД не конфликтует, против властей не выступает! Подумаешь, помяли физиономии паре-тройке хулиганов – ну так для пользы дела! Что же ты так на этого Ирокеза окрысился? Может быть, в самом деле, не лезть на рожон, и АРДО наведет порядок в городе?

– Нет. – Демид мрачно уставился на Леку. – Милиция не понимает, что сама себе яму роет. Пройдет немного времени – и она станет уже не нужна. Настоящим хозяином станет Ираклий. И вот тут-то все вспомнят, что такое мрачные времена. Только трудно уже будет изменить что-то. Потому что люди, которые пришли к нему в секту, уже не способны совершать собственные поступки. Они, как бараны, пойдут на смерть за него – сперва против уголовников, а потом против еретиков и врагов Добра, против армии, против любого, на кого укажет Ираклий.

– Ну ты уж прямо такую мрачную картину нарисовал! – Лека поежилась. – Россия все же большая – всех в секту не заманишь. Подумаешь, мелкий фюрер местного масштаба! Ты же сам предрекал, что ему крылышки пообрывают и в тюрягу упекут. Помнишь?

– Это было бы возможно, если бы он был просто человеком. Но, помяни мое слово, крылышки ему обрывать придется нам с тобой.

ГЛАВА 11.

– Игорек, ну что с тобой происходит?

– Ничего, мам. Все нормально. – Гоша сжал губы и повернулся к стене, неуклюже свернувшись длинным своим телом.

Ирина Петровна с болью посмотрела на сына. Снова предчувствие беды сжало ее сердце. Что-то непонятное творилось с ее Игоречком, всегда таким добрым и чувствительным, отзывчивым к ласке. Эта секция карате, в которую он ходил уже полтора месяца… Ирина Петровна что-то слышала про нее. Отец Ираклий, новоявленный проповедник – он призывал бороться с преступностью, его добрый понимающий взгляд был везде – на плакатах, глядящих со стен, в экране телевизора, на газетных фотографиях. Он обещал научить людей Добру. Но Ирина Петровна не верила ему. Откуда эта отчужденность, эта раздражительность, завладевшие ее сыном? Она не видела в Гоше перемен к лучшему. Пусть кто-то другой борется со злом, но почему это должен делать ее Игоречек? Страшные синяки, разбитые в кровь костяшки пальцев, сухой кашель, мучающий его по ночам – вот награда, которую он получал за свои усердные занятия.

Ирина Петровна горько вздохнула.

– Игорь, мы должны с тобой серьезно поговорить.

– Я не хочу, мам. – Гоша даже не повернулся на голос матери. – Я спать хочу. Все нормально, мам, не волнуйся.

– Ну как же я могу не волноваться? – Ирина Петровна едва сдерживала слезы. – Ведь ты – мой сын, Игорь! Ты хороший, добрый человек. Зачем тебе эта секта? Ты что, не знаешь, чем это кончается? Ты газеты читал? Про Белое Братство – они же все сумасшедшие! Они как зомби, это психическое кодирование! Или вот – Аум Синрике. Они тоже говорили о том, что несут добро и успокоение, а сами людей газом травили. Игорь, ты слышишь меня?

Звонок деликатно тренькнул из прихожей. Ирина Петровна, шаркая шлепанцами, подошла к двери и заглянула в глазок. Это был Демид, сосед по лестничной клетке.

– Демид, добрый вечер! – Ирина Петровна расплылась в улыбке. Дема Коробов определенно был хорошим человеком. Неизменно улыбчивый и вежливый, он всегда был готов придти на помощь соседям. Старушки на лавочке любили перемывать подробности жизни Демида: и с мафией-то он связанный, и в квартире-то у него стреляли, все стеклы побили, батюшки-светы, и с девицей-то он своей живет нерасписанный, и в трусах зимой бегает, стыдно аж. И вообще, не по зарплате живет, это хоть и не видно, но умному человеку завсегда понятно. Но Ирине Петровне Демид был симпатичен – стоило ему улыбнуться, и от него шла такая волна дружелюбности, что могла растопить любое заледеневшее от житейских передряг сердце.

– Ирина Петровна, а Гоша дома?

– Дома Игоречек.

– Я вот попросить хотел… Шкаф мне нужно передвинуть. Игорь не поможет?

– Конечно, конечно! – Ирина Петровна засеменила по коридору. "Господи, может попросить Демида поговорить с Игорьком? Совсем ведь пропадает парень!"

– Игорь, вставай! Демид к тебе пришел.

* * *

Игорь знал Демида уже два года – с тех пор, как Дема купил квартиру в их подъезде и переехал сюда. Коробов был личностью притягательной и магнетической, он нравился людям, хотя, казалось бы, не прикладывал к этому особых усилий. И уже поэтому Игорь сторонился его. Игорь не хотел быть как все. Не хотел, как бабочка, лететь на свет дружелюбной души Демида. Казалось бы, так просто – зайти вечером к Деме под случайным предлогом, попить чайку, поболтать о жизни, и – о, как это было нужно Гоше – попросить о помощи! И не было ничего труднее этого. Гоша знал, что Демид не мог не воздействовать на людей, оставлять их такими, какими они были до встречи с ним. А Гоша хотел остаться самим собой! Прав был Ираклий: собственное "Я" – вот что ставил превыше всего Игорь и такие же, как он, пойманные Ираклием в капкан.

На этот раз отступать было некуда. Игорь сам загнал себя в ловушку, и не видел выхода. Сердце его отторгало Ираклия, но он вынужден был тупо следовать воле Армии Добра, боясь обнаружить свою отличность от других.

Демид пришел за его душой . Игорь не сомневался в этом. Удивительно, как много сильных личностей желали заполучить его маленькую, измученную душу и тощее, долговязое тело в качестве вынужденного приложения к душе. Демид находился на одной из чаш весов, которые уравновешивали жизнь, а на другой чаше сидел Ираклий. Демид был противоположен Ираклию, и в то же время похож на него. Кто из них двоих был Богом, кто Дьяволом? Пожалуй, оба они были дьяволами. Ведь демонов в мире, как известно, бессчетное число, в отличие от Бога, который один, но так не любит вмешиваться в дела людские…

Дом стоял окнами к шоссе и Гоша уже привык к неумолкающему рявканью моторов, раздраженных светофорами. Но в квартире Демида стояла необычная тишина. Звуки ударялись об оконные стекла, не могли преодолеть их и падали вниз, кружась как снежинки. В комнате было свежо – словно в сосновом лесу. Игорь поймал себя на странном ощущении – будто он уже полчаса бредет по туманному лабиринту, ежесекундно меняющему свои очертания, хотя не сделал еще и пары шагов по комнате. Демид едва виднелся – там, вдали. Он сидел в кресле и смутно улыбался сквозь дымку, плывущую сиреневыми полосами…

Игорь помотал головой и видения отступили. Комната как комната. Заставлена стильной пластиковой мебелью. Кажется больше, чем есть – эффект удачно расположенных зеркал и картин на стенах. Куча телевизоров – нет, не телевизоров – дисплеев. Аппаратура. Странное, однако, местечко…

– Садись. – Четкий голос Демида прозвучал в тишине неожиданным диссонансом. – Садись, Игорь. Чаю хочешь?

– Спасибо. Собственно говоря… – Гоша уже приготовил какие-то слова, что он спешит, что ему некогда, поэтому ему нужно быстро подвинуть мебель и уходить, что он не против помочь, но вот срочные дела, что ему… – Спасибо. – Гоша, не веря сам себе, обнаружил, что медленно опускается на стул.

Демид пристально посмотрел в глаза подростка. Впервые Гоша видел так близко лицо Демида, и оно оказалось совсем не таким, каким он воспринимал его раньше. Оно оказалось довольно изуродованным. Шрам на лбу, до половины уничтоживший бровь; шрам на щеке, делающий лицо асимметричным; разорванная и неровно сросшаяся верхняя губа, искривляющая улыбку. Как ни странно, эти отметины не превращали лицо Демида в подобие уголовных физиономий. Потому что существовали только глаза. Серые глаза, вместившие в себя все то, что когда-либо знал Игорь, то, чего он не знал и не узнает никогда – все, что существовало, существует и будет существовать во Вселенной.

– Ты удивлен?

– Удивлен? Чему? – Игорь охрип, тщедушные слова его растворились в воздухе, едва сорвавшись с губ. Он настороженно уставился на Демида.

– Я пригласил тебя… Сам понимаешь, не для того, чтобы двигать шкаф. Я просто хочу помочь тебе.

– Помочь? – Игорь скривился в недетской усмешке. – Все хотят мне помочь. А получается только хуже… Кому теперь верить? И во что верить? Чем больше человек обещает, тем больше вероятности, что он предаст тебя. Теперь твоя очередь обещать, Демид? Да?

– Ты просил о помощи.

– Я? – Игорь нервно сжался в уголке огромного кресла. – Тебя я ни о чем не просил…

– Тебе отчаянно нужна помощь, Игорь. И никто не сможет помочь тебе. Даже если ты залезешь с головой под одеяло, и будешь внушать себе, что все это – сон, Ираклий сожрет твою душу. Перемелет ее жерновами! Вечные муки ада – ты этого хочешь?

– Тьфу! – Гошу передернуло и он сделал попытку подняться. Нечего ему было делать в этом доме. – Ты говоришь точно такими же словами, как ОН. Вы как братья с ним! Два сумасшедших, возомнивших себя спасителями! Нет уж, с меня и одного новоявленного мессии хватит! Сам разберусь как-нибудь!

Маленькая, но сильная рука легла на плечо Гоши и заставила его сесть. Гоша повернулся и встретился со взглядом больших зеленых глаз – удивительно живых и ярких в этом тихом и сумрачном месте. Девушка улыбнулась и провела по губам острым розовым язычком – как кошка, поймавшая воробья. Да, она была похожа на большую кошку – короткие и блестящие темные волосы, черное трико, обтягивающее длинные ноги, тонкую талию, аккуратную круглую грудь. Лицо ее имело не совсем правильные, слегка монголоидные черты – короткий нос, широко расставленные глаза, круглые ушки с приросшими мочками. Но Игорь никогда не видел лица прекраснее. Игорь вспыхнул – он не раз видел эту девушку мельком на лестнице, но еще чаще она являлась к нему во снах. "Любовница Демида ", – пустым эхом пронеслось в голове Игоря. НЕ ЕГО девушка, столь желанная и столь недосягаемая. Он вдруг почувствовал, что она читает его мысли, но не стал их скрывать. «Да да да я хочу тебя, – подумал он. – Боюсь и хочу тебя странная девушка кошка». Сейчас она мало походила на человека – скорее на духа, грациозное лесное создание, что мерещится путнику в ночном лесу, освещенном призрачным мерцанием звезд. «Девушка кошка мне кажется что ты больше похожа на друга чем этот зачем ты связалась с ним?»

Лека молча опустилась на колени перед Игорем, взяла его руку и погладила пальцы. Боль, не утихающая в разбитых суставах Игоря, встрепенулась и исчезла, оставив место блаженному теплу.

– А он красивый мальчик… – девушка повернулась к Демиду. – Зачем ты напугал его, Дема? Хочешь превзойти Ирокеза красноречием? – Она повернулась к Гоше. – Не бойся Демида, он хороший. Он даже не сумасшедший, только притворяется им. Как тебя зовут?

– Игорь.

– Игорь… Ты такой славный. Ты любишь сказки, Игорь?

– Ненавижу! – Гоша стиснул зубы, пытаясь преодолеть влечение к соблазнительной кошке, мурлыкающей у его ног. Он не должен верить никому. Никому больше! – Я уже наслушался сказок! По горло сыт всякой брехней! – Гоша распалял злость в своей душе, но получалось плохо. – Я, пожалуй, пойду.

– Вот он какой! – Девушка легла на диван, томно вытянулась на нем, обвив ноги друг вокруг друга. Она была удивительно гибка – казалось, у нее нет суставов. – Это и есть твой шпион, Дем?

– Да. – Демида наблюдал за происходящим издалека, отстраненно, слегка прищурившись, словно прикидывая, как лучше расставить на доске фигурки игроков.

– Похоже, он не горит желанием на тебя работать. Может быть, поищешь другого?

– Нет, другой не подойдет. Игорь – наш человек…

– Не ваш я! – Гоша вскочил. – Не ваш! Я – ничей! Я сам по себе! Вам даже лень слово лишнее сказать, объяснить, чего вы от меня хотите! Наверное, я слишком мелкая вошь, чтобы вы интересовались моими собственными желаниями. Но мне плевать на все эти тайны, любопытство меня не замучит. Работать с вами я не собираюсь, что бы вы ни имели под этим в виду.

– Подожди, подожди, Гоша! – Лека торопливо вскочила с дивана. – Ты же ненавидишь Ирокеза. Мы тоже против него. Нам нужен помощник…

– Не надо, Лека, – устало сказал Демид. – Не нужен мне помощник. И шпион в рядах Ираклия не нужен. Совершенно не нужен. Я и так прекрасно знаю, что он вытворяет – каждый его шаг. Я просто хотел спасти тебя, парень. Видишь ли, людям свойственно питать иллюзии, и каждому хочется ощутить себя в роли спасителя. Сколько раз я, самонадеянный зазнайка, уже претендовал на эту роль, и каждый раз получал щелчок по носу. Знаешь, Гоша, дело даже не в том, что ты мой сосед, и я слышу твои мысли сквозь стену. Если бы ты был обычным человеком, я не стал бы пытаться вытащить тебя, несмотря даже на наше соседство. Ты был бы обречен. Счастье твое, но, может, и беда, что ты невосприимчив к гипнозу. Поэтому ты не превратился в безмозглого робота, как прочие бараны Ирокеза. Но нейтралитет тебе сохранить не удастся. Ты ведь знаешь о патрулях АРДО?

– Ну, да.

– Ты уже в списке. Завтра тебе выдадут форму и ты отправишься бить резиновой дубинкой всех, кто не вписывается в стереотипы Ирокеза. Может быть, тебе повезет и ты не забьешь никого до смерти. Повезет, и не выдашь своего подозрительного мягкосердечия к врагам Добра. Но это ненадолго, поверь. Основные сюрпризы Ирокеза еще впереди. Армия – это армия. Солдаты обязаны воевать. И война будет очень скоро.

– И что же мне делать?

– Ничего. Можешь идти.

– Демид… Прости меня. – Гоше стало страшно. Он вдруг почувствовал, что душа его ожила. – Ты же хотел мне помочь, Демид… Извини, что я брыкался, как козел. Я совсем запутался. Тебе хорошо, ты что-то понимаешь во всей этой катавасии. А я кто? Я – пешка… Я не хочу убивать людей!

– Я помог тебе уже тем, что предупредил. Пожалуй, у тебя только один выход: уехать из города далеко-далеко, не сказав никому, даже матери. Хотя… Если Ираклий – тот, кого я в нем подозреваю, он найдет тебя без труда в любой части света. Может получиться даже хуже. Своим бегством ты выдашь себя. А ЭТОТ не любит отпускать свои жертвы.

– Я останусь здесь.

– Ладно… Лека, дай ему кольцо.

Лека подошла к Гоше и надела ему на палец тонкое белое колечко – тусклое, ничем не примечательное. Игорь увидел, что такие же кольца имеются на руках Леки и Демида.

– Спасибо. Оно защитит меня?

– Не только тебя. Оно может спасти многих, если у нас что-то получится. Замотай палец бинтом. Ираклий не должен видеть его, он не любит серебра.

– Слушай, Демид. У нас есть еще один парень – такой же, как я, неподдавшийся. Он бывший жулик, но, по-моему, неплохой. Ему можно доверять. К тому же, он в близких отношениях с Ираклием. Хотя и разочаровался в нем.

– Посмотрим… Может быть, позже мы встретимся с ним. А сейчас иди. Дай тебе Бог удачи.

* * *

– Демид, знаешь, кто тебе звонил? – Лека выглядела встревоженно.

– Кто?

– Крот!

– Что же, этого следовало ожидать. Хотя не могу сказать, что в восторге от этого.

– Он приедет сейчас. Голос у него был взвинченный.

– Неудивительно. Слыхала, что случилось? Кафе его сожгли.

– Да ты что! – Лека открыла рот. – Но это же невозможно! Там охрана такая – на танке не подъедешь!

– Насчет танка не знаю. А подъехали на БМП, и из огнеметов по кафе, из огнеметов! Представляешь картинку? Костер до неба, стекла плавятся, машины взрываются, и хрен подойдешь к этому броневику! Братва ведь не привыкла с армией сражаться. Постреляла бээмпэшка и покатила себе. А Крот остался с кучей головешек. Десять человек его погибло.

– Значит, армия против уголовников пошла? А как же закон? Они же не имеют права – вот так, огнеметами.

– Ага, армия… Армия Добра. А законов на войне не существует, милая. Никогда наши официальные структуры не пойдут на такой открытый террор. А АРДО – пожалуйста! Поэтому дать ей любое оружие – и пусть лупит криминальную шушеру! Кто разберется? А официально то, что произошло – это так, мелкие разборки уголовников. Ты же каждый день про них в газетах читаешь.

– Крот их в порошок сотрет, – уверенно сказала Лека.

– Ты думаешь?

Демид недобро усмехнулся.

* * *

Дема не сказал бы, что Кротов выглядел взвинчено. Мрачно – да. Но Крот всегда выглядел мрачно. В конце концов, потеря этой кафешки, стоявшей на отдаленном шоссе, не была для него значительной, он вполне мог купить десяток других. Дело было в другом.

– Здорово. – Крот сунул Демиду огромную лапу.

– Привет.

– Слыхал?

– Да уж… Говорят, дым из самой Москвы виден был.

– Ладно прикалываться-то! Люди погибли, между прочим. И Сиварь, твой знакомый, между прочим, тоже. Пулю ему прямо в башку влепили.

– Ну и хрен с ним, – сказал Демид, – дерьма не жалко. Ты что, из-за Сиваря сюда приехал?

– Поговорить надо. – Крот выразительно глянул на Леку. – Без лишних ушей.

– Ты тогда своих тоже убери. – Демид кивнул на трех хлопцев, загромоздивших своими квадратными телами всю прихожую. – Сколько в подъезде там? Еще пятеро? Всех соседей мне напугают.

– Двое останутся.

– Убирай, убирай всех, ничего с тобой не случится. Со мной одним ты в большей безопасности, чем со взводом своих тупорылых броненосцев. У меня от них несварение желудка.

– Ладно. – Крот показал ребятишкам два пальца, потом один, и сделал им такое движение, как будто крутится колесо. "Оставить одну машину, в ней – двое человек, ждать у подъезда", – понял Демид. Прихожая освободилась.

* * *

– Слушай, Демид, за тобой должок. Я тебя, вроде как от смерти спас – зимой, когда башку тебе продырявили.

– Хорошо, пускай будет так. – Демид не стал напоминать о том, что он заплатил за свое лечение полновесными долларами, и о том, сколько раз Крот ставил его на грань смерти – чего стоили только поход в логово Султана и нападение на Демида киллеров. Сейчас это не имело особого значения. Крот пришел сам, и они говорили на равных. Значит, Кротов все же имел что-то в голове и мог правильно сопоставить связь событий.

– Вот, пришел к тебе за помощью… – Крот развел руками. – Знаю, знаю, что работать ты на меня не будешь. Но хоть совет-то дашь? Я даже бабок тебе за него не предлагаю. Потому что просто по-человечески… Помоги, Дем!

"По-человечески? – подумал Демид. – Я знаю, Крот, что ты лично убил шесть человек. Хоть на секунду мелькнула в твоей башке мысль о том, что будет с их детьми, женами, матерьми? Когда ты выколачивал деньги из своих клиентов, сдирая с них последние подштанники, интересовало ли тебя, сколько крови и пота они потратили, чтобы заработать эти деньги? Для тебя в мире существует только один человек – ты сам. Все остальные – только что-то вроде низших позвоночных, разделяющихся на подвиды в зависимости от степени их полезности для тебя. И знаешь, что самое забавное, Крот? Я помогу тебе сейчас. Потому что Ираклий – хуже тебя в миллион раз. Но радости тебе, Крот, от этого не будет".

– А что такое? – Демид слегка наклонил голову, брови его участливо поднялись. – Дело-то обычное. На тебя наехали, ты на них наедь. Покажи, кто в городе хозяин. Я тут причем? Своих громил не хватает?

– Мои тут без толку. – Крот закурил, руки его дрожали. – Да и вообще все без толку. Здесь и военные, и менты – все в одну кучу завязаны, а я с ними воевать не собираюсь. Я с ментами всегда по понятиям разбирался – платил, кому сколько нужно. А сейчас как свихнулись все! Я ж не идиот, вижу, кто всех за ниточки дергает – Ирокез! Этот, как его там… отец Ираклий, скотина недорезанная! Не добили его в свое время, когда он еще Сашкой Бондаревым назывался. Знал бы я, что так получится – всю больницу, где он отлеживался, взорвал бы на хрен! Это ж надо, какая тварь из него получилась…

– Ну так убей эту тварь. Я возражать не буду.

– Да как его убьешь? – Крот стукнул кулаком по колену. – Именно, что тварь это, а не человек!

– В каком смысле – не человек?

– Слушай, Демид, – Крот уставился Демиду в глаза. – Ты меня за фраера не держи, а? У меня ведь высшего образования нету, мне никто не объяснял, что колдунов быть не может, потому что наука не велела. Я человек простой. Если я вижу, что этот урод – ведьмак, я прямо так и говорю. Нежить и есть нежить! Он ведь умер тогда, этот Бондарев. Совсем умер! Так, для приличия его пару дней в реанимации пару дней продержали, и уж совсем отключать собирались, чего на труп зря башли тратить? Я знаю, у меня там свои люди были! А он вдруг взял и ожил! Бляха-муха! "Ну ладно, – думаю. – Два раза не вешают". Взял, и оставил его в покое. "Все равно инвалид полный, – думаю. – Вреда от него не будет". А тут вон что получилось!

– Ведьмак, говоришь? – Демид прищурился. – По мне, хоть Антихрист. Я тут при чем?

– Как причем? Ты только один таких нежитей убивать и можешь.

– С чего ты так решил?

– Потому что знаю. Сыча ведь ты замочил?

Дема едва не подпрыгнул на месте. Похоже, про то, что он убил Агея-Сыча, скоро будет знать весь город.

– Какого Сыча? Что ты плетешь-то?

– Агея, – деловито объяснил Крот и снова полез за сигаретой. – Да не дрожи ты тут. Никто об этом не знает. Хотя, вижу, что в точку попал – по тому, как глазки у тебя забегали. Это мой собственный вывод. С Агеем какие-то отношения у тебя были? Были. Девчонку вы канадскую поделить не могли. Потом оба вы куда-то пропали. Потом ты один появляешься, весь сам не свой. Ну, а раз два таких колдуна, как вы с Агейкой, схлестнулись, ежу понятно – один копыта откинет. Выжил ты – значит, Агея ты замочил. К тому же ты помоложе, а Агей совсем старый стал.

– Бр-р-р! – Демид помотал головой. – Что, я, по-твоему, колдун? И откуда ты Агея знаешь?

– А кто ж его не знал? Знаешь, кто был Сыч? Вор в законе, да такой, каких мало бывает. В "авторитеты" крестили его в новосибирской тюрьме аж в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году. И попробовали бы не крестить, он бы полтюряги перебил. Это ж знаешь, какой убивец был? Равных ему в "мокром деле" не было. Людей убивать – для него даже не профессия, а удовольствие было. Если уж он на кого глаз клал, на том можно было крест ставить. Хоть в бронированный сейф запирай – голову отрежет. А сам он заговоренный был – и от пули, и от ножа. Как и ты, кстати. Убить его, считай, совсем невозможно было. Сколько раз пытались!

А вообще-то, он колдун был, этот Сыч. Да что там колдун, сам черт! Об этом все урки знали. Он, похоже, и в тюрьму-то сел, чтобы поразвлечься. Что ему тюряга?! Когда надоело, исчез в одночасье, как сквозь каменную стену просочился. Все его боялись до колик. Он, представляешь, однокамернику своему руку отпилил и съел. Просто так, ради развлечения!

Лет пятнадцать назад приходилось мне с Сычом встречаться. Старик-стариком, но страшный… Никогда не забуду. А уж рассказов о нем на зоне наслушался – думал в штаны наложу, если встречусь. И вот, представляешь, прошлым летом появляется Сыч снова в нашем городе. Все думали, что он уж сдох давно, мразь такая. А он идет прямиком ко мне, и говорит: Ты, Крот, должен для меня одну бабенку скрасть – у Демки Коробова. А нето жизни тебе не будет. Не в службу, а в дружбу".

Ни хера себе, дружба, думаю! Два колдуна между собой разбираются, а я отдуваться должен! Я ведь к этому времени давно понял, что ты, Динамит, тоже из ведьмацкой братии. Тебе ж у Султана в спину в упор стреляли, я точно знаю. А не убили. Колдун ты, Демид, это уж как пить дать. Когда тебя подружка твоя с простреленной башкой привезла, я только усмехнулся. "Этот, – думаю, – выживет. Его только серебряной пулей убить можно". И точно! У тебя ведь в затылке дырка была – два пальца засунуть можно…

– По твоим словам я не лучше Агея! – Демид обиженно оттопырил губу. – Может, я у тебя тоже сейчас руку отпиливать буду?

– Не знаю, что уж вы там между собой не поделили, – проворчал Крот. – Но за то, что Сыча ухлопал, спасибо. И вообще, человек ты приличный – правильной, можно сказать, морали. А потому Ираклий должен быть тебе враг, он-то больше на Агея смахивает. Я, конечно, урка грязный, руки у меня по локоть в крови, такому ангелу, как ты, может быть, и связываться бы со мной не пристало. Но, кто вас там знает, колдунов-ангелов? Может, и пригожусь я для чего-нибудь? У нас ведь тоже в запасе кое-что есть. Наши бы давно уже войну развязали. Да только я говорю: "Погодьте, ребята. С Динамитом пошептаться надо, без него не пойдет".

– Да, сильно вас припекло, если ты сам ко мне пришел! – Демид встал и пошел по комнате, расправляя затекшую спину. – Ираклий, конечно – это моя забота. Но ты правильно сделал, что здесь появился. Глядишь, крови меньше будет. Лишнего говорить я тебе пока не буду. Умный ты, как Шерлок Холмс, о чем нужно, сам догадаешься. Одно только скажу – пока своих молодцев на войну не заряжай, хуже только сделаешь. Потерпи, недолго еще осталось. А когда надо будет, я тебя извещу. Расскажу подробно, что и как сделать.

– Ну, смотри… Тебе виднее.

– Можешь мне поверить. Хоть и не люблю я вас… что уж там скрывать? Но Ирокез еще хуже. Выбирать не приходится.

ГЛАВА 12.

Мало кто из простых смертных достигал таких высот, каких удостоился господин Лю. Он занял место при императорском дворе, которое только и подобало такому великому лекарю, как Просвещенный Лю Дэань. Однако успокоение и умиротворенность так и не пришли в его душу. Год проходил за годом, но чувствовал он себя все более несчастным. Всепожирающий огонь охватил его естество и не давал ему покоя ни днем, ни ночью. И имя тому огню было – Тайдисянь, Великий Земной Бессмертный. Дух, без позволения вселившийся в Лю Дэаня, без конца укорял несчастного доктора в том, что тот погряз в роскоши и услаждении собственной утробы, что удалился от великих дел, что предназначены были ему Небесами, что перестал преследовать Врага, позволив тому творить в Поднебесной свои козни. Напоминал он ему добродетельные слова:

Суть веры постигает только тот,

Кто от роду прозреньем наделен;

Заботами да бренной суетой

Себя опутать не позволит он.

Не зря зовут подвижниками тех,

Кто в соблюдении обетов строг.

Обыкновенный, смертный человек

Стать просветленным очень редко мог…

Досуг за чтеньем он проводит

И древних познает деянья,

Чужая тупость и бездарность

Рождают в нем негодованье.

Придворные льстецы извечно

Несут лишь смуту и раздоры.

Познавший тайну жить уходит

Туда, где воды есть да горы[68].

И в самом деле, господин Лю нередко со светлыми слезами вспоминал то время, когда жили они с наставником Ваном в пустынных горах и обращались мыслью своей только к высшему. Теперь же окружали его люди, посвящающие все свое время коварным интригам и погоне за богатством. Но господин Лю страшился покинуть императорский двор, потому что боялся мести всесильного Сына Неба. К тому же, вынашивал Лю некий определенный план, и не мог уйти ранее, чем доведет его до конца. Недаром Совершенномудрый Кун-цзы некогда сказал о благородном человеке: "Приступая к делу, он полон осторожности и со своей любовью к построению планов добивается успеха".

Но недолго Лю пришлось сомневаться и делать свой выбор. Неспокойно было в Империи. Давно уже разбойник Ли Цзы-чэн оставил крестьянский труд и поднял на смуту голодную чернь. Город за городом, провинцию за провинцией захватывала его армия, вооруженная лучше, чем гвардия самого Владыки. Небеса отвернули свой взор от последнего императора династии Мин, а значит, дни его были сочтены. Словно железный дракон, извергающий пламя, промчался по столице. Дворцы знати были разорены, дома горели как солома. Господин Лю не надеялся, что новый правитель сохранит ему жизнь, несмотря даже на его чудесный дар исцелителя. Говорили, что Светоч Справедливости, так именовали теперь бунтовщика Ли, принародно казнил богатых притеснителей и раздавал неимущим земли и сокровища. Поэтому господин Лю облачился в драную хламиду буддийского монаха, сбрил волосы, вымазал лицо сажей, сбросил туфли и босым побрел прочь. Он нес лишь меч и чудесные серебряные предметы, обернутые в грязную ткань, чтоб скрыть их от жадного взгляда грабителей. Никто не узнал его. Ему не было жаль нажитого. Напротив, с каждым шагом чувствовал он себя все спокойнее и радостнее. И Тайдисянь ликовал в сознании его, будто вырвался на свободу. Но ликованию его суждено было скоро угаснуть.

Ибо, прежде чем покинуть Столицу, Лю Дэань направил свои стопы к небольшому буддийскому храму, что стоял у южной стены. Тайдисянь встревожился и звал Лю немедленно уходить из города, но господин Лю непреклонно двигался к монастырю Лотосовой Сутры. Строения монастыря были объяты пламенем, но Лю не обращал на огонь внимания. Вспомним, как описывал великий У Чэн-энь пожар "Храма созерцания бодисатвы Гуаньинь". И здесь было нечто подобное:

Все тонуло в клубящемся черном дыму,

Только пламя порой языками вздымалось,

Прорезая над миром нависшую тьму, -

И на небе звезды ни одной не осталось.

Словно в пламени, «Жизни Начало» бурлит,

Бог огня передал ему силу стихии,

И Суйжэнь свое дерево снова сверлит,

Чтобы порохом вспыхнули ветки сухие.

Так огонь разгорелся, что в злобе тупой

Уничтожил священные статуи даже,

И в притворе восточном, собравшись толпой,

Ждали гибели верной несчастные стражи…[69]

* * *

…Все вокруг полыхало, как в адской пропасти. "Страшно ли мне? – подумал Лю. – Наверное, нет. Страшнее всего будет, если годы, что я провел во дворце Императора, вынужденный лечить его глупых наложниц от капризов и похотливых чиновников от дурных болезней, пропали даром. Нет, не может быть так! Небеса всегда покровительствовали мне. Какая жалость, что этот жалкий бунтовщик, рабское отродье Ли Цзы-чен, так поспешил! Еще две недели – и Книга была бы уже в моих руках!"

– Лю, образумься! – Голос Тайдисяня, тусклый, как звук "деревянной рыбы"[70], снова проснулся в его голове. – Это обман! Ты не найдешь в этой книге ничего, что приблизит тебя к разгадке тайн. Белый Тигр, который рассказал тебе о книге, был лишь одним из воплощений Врага! Неужели ты, просвещенный человек, познавший мудрость веков, поверил глупой сказке про «Помощника Духа Звезды утреннего исхода»? Такой должности никогда не существовало среди даосских бессмертных! Воистину говорится: каким умным ни будь, но помани сладкой лестью, и разум потеряешь!

– Благородного мужа можно обмануть, – ответил ему Лю Дэань словами Конфуция, – но сделать из него глупца нельзя. Знающий не сомневается, человечный не тревожится, смелый не боится. Я хочу сделать лишь то, что хочу, и ничего более. А потому прошу вас, почтенный Тайдисянь, не препятствовать мне, или даже помочь, если то возможно.

Тайдисянь не ответил, но Лю показалось, что он свирепо зашевелился – в исходной полости духа, за межбровьем, где он пребывал незваным гостем. Тем не менее он замолчал и более не произносил ни слова.

"Несомненно, в этом заключена высшая мудрость Небес, – подумал Лю. – Тайдисянь не может повелевать мне, а может лишь дать силу и наставлять советами. И это определенно подтверждает то, что он не принадлежит к истинным блаженным небожителям, каким бы великим и обоготворенным себя не считал. Шесть путей существуют в земном мире – пути небожителей, людей, асур, голодных духов, животных, ада. Несомненно, Тайдисянь принадлежит к голодным духам. Ведь я смог убить Белого Тигра, а, значит, Тайдисянь является таким же Демоном Тьмы, как и Враг, Ди Жень! Кажется, я начал разгадывать твою загадку, учитель Ван! Но, если Тайдисянь принадлежит к голодным духам, значит, по происхождению он стоит НИЖЕ ЧЕЛОВЕКА! И я должен приказывать ему, а не он мне!..

* * *

…Господин Лю довольно уверенно двигался между горящих строений монастыря. Ловкости ему было не занимать. Вокруг еще бегали монахи, пытаясь спасти свои пожитки. Раздетые, они с воплями и рыданиями разбрасывали тлеющий уголь и бессмысленно перетаскивали с места на место медные котлы. Но господин Лю не обращал на них внимания. Путь его лежал в библиотеку монастыря.

Она была открыта, но пожар чудесным образом еще не охватил это строение, словно волшебный колпак небесного князя Гуан-моу защищал его от огня. Лю Дэань, поспешая, вошел внутрь. Тысячи книг, упрятанные в футляры из шелка, и драгоценной кожи, и кости, и простой бумаги, были здесь. Но господин Лю не трогал их. Он сразу же направил свой путь к ларцу из грубого камня, что стоял у северной стены. Ларец этот напоминал простой валун, и непонятно было, где имеется у него крышка, и как ее можно открыть.

Однако это и было то, что искал Лю. Для него камень этот был ценнее всех сокровищ на свете. И если бы он мог бы взвалить его на спину, он взвалил бы его и побежал прочь. Но это не принесло бы ему успеха. Потому что только Знающий мог открыть ларец. А Лю Дэань и был тем Знающим.

Он не спешил. Он помнил, как важно тщательно подготовить ритуал.

Он принес жертвы и сделал это по всем правилам, и не спешил, хотя снаружи бушевало пламя.

Затем он возложил себе на голову громоносный обруч, надел на голову даосскую шапку, взял меч в правую руку, а в левую руку – живого воробья, и произнес заклинание:

– Великий Нефритовый Владыка, обитающий в Небесах! Ясный дух Великого Начала! Всемогущие духи всех восьми стран света! Помогите мне обрести себя! Обращаюсь с мольбой ко всем девяти небесам и прошу: духи Гандхарвы и святые из Ташасаваны! Ниспошлите мне чудесный талисман – книгу книг, сокрытую в этом ларце! Величайший и проницательнейший дух созвездия Большого Ковша! Покарайте оборотней, обуздайте нечисть, уничтожьте несметные рати демонов-злодеев! Заклинаю вас, духи Срединных гор! Изреките Слово изначальное, драгоценное! Пять Великих гор и восемь морей, внемлите борьбе! Свяжите руки Владыке Демонов! Да исчезнет зло и воцарится вовеки добро!

После чего он разжал руку и выпустил на волю воробья.

– Отпустил на волю душу живую, – сказал он. – Так и ты отдай мне книгу, камень.

Верхняя часть ларца сдвинулась как бы сама собою. Лю опустил руки в ларец и достал оттуда футляр из тонких пластин божественного нефрита. Книга, которая содержалась в этом футляре, была довольно небольшой. Лю Дэань сразу развернул свиток. Шелк, на котором он был написан, был очень древним, но сохранился хорошо. Но Лю Дэань не успел прочитать, что там было написано. Потому что пламя ворвалось в библиотеку и охватило ее в одно мгновение. Чудесная книга тоже загорелась, и Лю успел спасти только обрывок – самый конец ее. Выхода не было – огонь метался со всех сторон, и искры его, казалось, достигали девятого неба. Господин Лю почувствовал себя очень плохо. Дышать ему было совершенно нечем, и он, так сказать, впал в беспамятство. Но он все же успел почувствовать, как чья-то сильная рука подхватила его и несет прочь…

ГЛАВА 13.

Тучи сгущались над городом – мрачные, грязно-фиолетовые, с рваными краями. Заканчивался октябрь – не самое подходящее время для грозовых туч. Однако они клубились в небе, заслоняя свет, нервно меняли очертания и поблескивали молниями – еще небольшими, не доходящими до земли. Может быть Демид был прав, и небо действительно подавало знаки людям, предупреждало их о грядущих потрясениях? Но человек был слеп и не замечал этого. Демид же знал о неприятностях безо всяких туч. Он, как всегда, знал очень много, но опять ничего не объяснял Леке.

Демид все так же рыскал ночью по городу. Лека подумала, что он стал похож на паука, озабоченно и деловито занятого своим ремеслом – плетением паутины. Демид, как паучок, выпускал конец тонкой нити, прилеплял его к углу какого-нибудь дома, и неторопливо полз, таща за собой вытягивающуюся паутинку, прикрепляя ее к стенам, деревьям, мусорным ящикам, машинам, заснувшим на обочине. Никто не мог видеть этой сети, опоясавшей весь город. Но люди задевали за призрачные нити, в голове Демида звонил колокольчик, и он знал, когда, что и с кем происходит. Он терпеливо ждал добычи.

– Дем, это произойдет сегодня? – Лека напросилась в спутники Демиду и он согласился – сегодня почему-то даже охотно. Было удивительно тепло для поздней осени, и они молча бродили по закоулкам, едва освещенным фонарями.

– Не ручаюсь, что это будет то самое "ЭТО ", которое ты имеешь в виду. Но что-то, конечно, произойдет. Каждый день происходит что-то – иногда незначительное, иногда – очень важное, и ты говоришь себе: «Вот это – то самое, чего ты ждал всю жизнь, то, что перевернет твою судьбу, с чего начнется отсчет нового». Но проходит день, неделя, год, и ты забываешь об этом событии, как о минутной мелочи, очередной ступеньке, звене в бесконечной цепи, по которой ты карабкаешься на небо. Ты ползешь и ползешь по ней в надежде, что осталось еще немного. А когда доползаешь – видишь, что конец этой цепи – и есть, собственно говоря, конец твоей жизни. Есть такая штука, которая расставляет все по своим местам: смерть. Тогда лишь становится ясно, куда ты полз – вверх или вниз. На небо или в преисподнюю.

– Как всегда, несколько туманно, – сказала Лека. – Но в целом понятно. И чересчур прямолинейно. Почему ты решил, что есть только путь вверх или вниз? По-моему…

Демид не дал ей договорить. Он остановился как вкопанный, прижался спиной к стене, а левой рукой отодвинул Леку – так, что затылок ее со звоном стукнулся о кирпич, а челюсти клацнули, прикусив язык. Лека собралась негодующе завопить, но осеклась. Они скрылись в нише, и Демид осторожно выглядывал наружу. Леке стало ужасно любопытно.

– Дем, что там такое? Можно, я погляжу?

– Гляди, – великодушно разрешил Демид. – Вон, видишь, человек идет?

– Да. – Лека увидела ссутулившуюся фигурку, медленно удаляющуюся от них. – Это вьетнамец, что ли? Вьет?

– Похоже.

– Я думала, их уже всех перебили.

– Иди вперед. – Демид махнул рукой. – Иди за ним, метрах в тридцати. А я пойду за тобой. Если потеряешь меня из виду – не бойся, я не отстану. Только не упусти его!

– А…

– Давай! – Демид толкнул Леку в плечо. – Потом разговаривать будем.

* * *

Это на самом деле был вьет. Он был одет в ситцевый пуховик и забавный картуз, семенящая походка выдавала в нем немолодого человека. Как оказался он на улице в такой поздний час, да еще и в этой части города, где вьетнамцы не жили? Лека улавливала обрывки его мыслей, растаскиваемые ветром. "Ням, тям, сям, – подумала она. – Ну и язык дурацкий! Одни междометия". Присутствия Демида она не ощущала. Но надеялась, что он где-то неподалеку. Она чувствовала себя неловко – как актер, которому не объяснили роль и наспех вытолкнули на сцену.

АРДО. Пятеро вынырнули из подворотни. Пять мрачных парней с дубинками – четкие силуэты в черной ночи. Один из них бросил безразличный взгляд на Леку, что-то коротко сказал своим собратьям и пошел к ней. Оставшаяся четверка, цокая подкованными ботинками, направилась дальше – за вьетом.

– Добрый вечер. – АРД, естественно, был вежлив – как автоответчик. – Разрешите, я провожу вас? Сейчас половина первого ночи, и это время небезопасно. На вас может быть совершено нападение криминальными элементами.

– Спасибо. – Лека едва сдерживала желание дотронуться до АРДа и убедиться, что он – живой человек. – Извините, я припозднилась. Но порядка не нарушаю, ей-богу. Мне туда. – Она махнула рукой вдоль улицы, где в тумане исчезала фигура вьета и догоняющих его солдат. – Пойдемте.

– Туда нельзя, – настойчиво произнес молодой человек. – В том направлении произошло криминальное происшествие. На этой улице. Там очень опасно. Патруль вызвали, сейчас он возьмет обстановку под контроль. А я провожу вас к трамваю. Он еще ходит.

– Хорошо, – сказала Лека. – Нельзя, так нельзя. Да мне идти-то недалеко. Вот здесь пройдем, проходным двором. Проводи меня, а то мне страшно.

Она схватила парня за рукав и потащила его в первую же попавшуюся подворотню. Лека страшно спешила, боясь упустить вьетнамца, и потому удар ее получился неловким. Парень отлетел к стене, зубы его лязгнули с металлическим звуком, но с катушек не съехал. Глаза его остались холодными – без тени удивления.

– Стой на месте, – тихо сказал он. Из разбитой губы его потекла струйка крови. – Не двигайся, не пытайся ударить меня. Это бесполезно, и это усугубит твою вину. Вытяни руки перед собой. – Ладонь его скользнула к наручникам, висевшим на поясе.

– Ага… – Лека испуганно кивнула. – Слушай, парень, а может, отпустишь меня? Извини, а? Я пошутила. – Она робко вытянула руки перед собой. – Я хорошая, правда. А ты симпатичный…

Руки ее взметнулись вверх, но парень успел быстрее. Реакция его была потрясающей. Лека уже видела, насколько быстры АРДы. Он перехватил ее кисти перед самым своим горлом и дернул на себя, сжав запястья стальными клещами. И тут же получил удар коленом в промежность. Глаза его остекленели, пальцы медленно разжались и он сполз по стене, беззвучно открыв рот.

– Нет, все-таки ты не человек, – заметила Лека, пристегивая его наручниками к трубе. – Нормальный мужик заорал бы и сразу за яйца схватился. А ты… Наверное, у тебя там отсохло все.

Лека высунула голову за угол и чертыхнулась. АРДы, конечно, уже догнали восточного человечка. Там, в конце улицы, они стояли и разговаривали с ним. Может быть, они пытались увести его с собой, чтобы не убивать на открытом месте? Лека, согнувшись в три погибели, чуть ли не на четвереньках, двинулась к ним, стараясь не высовываться из тени. Наконец она нашла себе место за мусорным контейнером – шагах в двадцати от вьета и солдат. Отличный наблюдательный пункт. Даже если бы АРДы обладали собачьим обонянием, они бы не учуяли ее, настолько сильный аромат стоял здесь. Тухлая рыба, гнилые капустные кочаны и прочие неповторимые миазмы, заставляющие желудок бедной девушки пожалеть о съеденном ужине. Ноги Леки медленно погружались в коричневую жижу сомнительного происхождения.

"Если я полезу драться с четырьмя этими фашистами, – сказала себе Лека, – они меня убьют. – Это бесспорный факт, я уже знаю, как работают эти бестии. Но если Коробов, гнида персидская, не появится здесь через минуту, я пойду разбираться с ними. Потому что тонуть в вонючем гнилье я не собираюсь".

Один из АРДов положил руку на плечо вьетнамца, и тут же отлетел в сторону, упал как подкошенный. Конечности АРДов немедленно пришли в движение, замолотили дубинками с четкостью механизмов. Картина была ирреальной – Лека не слышала ни звука, а черные силуэты боевиков вырисовывались на фоне желтого света, как марионетки в театре теней. Не было только силуэта жертвы. "Наверно, старика уже вырубили, – подумала Лека. – Я опоздала".

Вдруг она снова увидела вьета, он стоял на другой стороне улицы. АРДы заметили его тоже – бросились всей оравой. Старик и не думал убегать. Просто он стал ниже, почти распластался по земле. Двигался он медленно, очень медленно – как змея, еще не очнувшаяся от спячки. Он ускользал от налетающих на него черных коршунов лишь тогда, когда столкновение казалось неминуемым, он плыл по замысловатой траектории, вычерчивая узор, понятный одному лишь змеиному богу.

Один из АРДов взлетел вдруг в воздух и переломился пополам, словно в живот ему ударили бревном. Он шлепнулся на четвереньки, попытался встать, снова упал и затих. Другой споткнулся о ногу вьетнамца – едва задел ее, но почему-то не мог остановиться и бежал, размахивая руками, пока не въехал головой в стену. На ногах остался лишь один, последний АРД. Нормальный человек давно испугался бы и убежал, поняв, с кем столкнулся. Но в этом не чувствовалось ни малейшего испуга. АРД отбросил дубинку в сторону и в руке его блеснул нож. Орудовал он им умело, хотя и несколько механистично. Казалось, лезвие уже почти вошло в живот вьета, но старик выкинул вперед руки, и солдат отлетел метров на семь. Лека покачала головой.

– Туйшоу, – пробормотала она. – Туйшоу в чистом виде. Но каков старикашка! – Ей еще не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь применял этот прием с такой силой.

Собственно говоря, делать больше было нечего. Восточный человечек поклонился каждому из своих противников, валяющемуся в полной отключке, а потом – Лека не поверила своим глазам – сел по-турецки прямо на сырой асфальт, опустил руки на колени и замер.

– Ну, что скажешь? – шепот раздался у самого уха Леки и она едва не вскрикнула.

– Что, что? Видишь, в гнилье по колено стою, тебя дожидаюсь. Провоняла вся как бомжиха. А твой старичок, похоже, в защите не нуждается.

– Что ты скажешь о его стиле?

– "Багуа-чжан[71]", школа змеи. Это козе понятно.

– Похоже, но не то. Это нечто особенное – что-то более древнее и естественное, чем "Багуа", и доведенное до изумительного совершенства. К тому же, он двигается не по кругу. И локоть выставляет наружу. Это не характерно…

– Дем, ты совсем сбрендил? Лучшего места, чем помойка, для диспута не придумал? Давай уж прямо в мусорный бак залезем…

– Черт возьми! – Демид вскочил. Лека ясно увидела, что один из АРДов, ожив, медленно вытаскивает из-за пазухи пистолет непослушными пальцами. "Пистолет… – мелькнуло в ее голове. – Откуда у АРДа пистолет? У них не должно быть…"

Парень уже прицелился в неподвижную фигуру вьетнамца. Демид мчался к АРДу огромными прыжками. Гром выстрела слился с ударом Демида и заглушил его. Пуля разнесла вдребезги кирпич над самой головой вьета. Парень опрокинулся на спину и затих. Демид подул на ушибленный кулак, наподдал ногою пистолет и тот утонул в открытом люке.

Вьет даже не пошевелился.

– Уаньшан хао, пхэн'еу, [72] – сказал Демид.

Старик открыл глаза. Посмотрел на Демида с изумлением и даже некоторым страхом. Вскочил на ноги и отвесил Демиду три быстрых, но глубоких поклона.

– Нимэнь хао, сеньшэн! – он заговорил на своем тарабарском языке и Демид, похоже, понимал его. – Нинь хуэй шо хань-юй ма? [73]

– Уо хуэй шо… [74]

– Нинь цзяо шэмма минцза? [75]

– Демид. Демид Коробов.

– Жэньши нинь, уо хэнь гао-син! – Старичок снова начал улыбаться и раскланиваться, словно встретил не Демида, а известного артиста и собирался взять у него автограф. – Каньцзян нинь… [76]

– Салам алейкум. – Лека давно уже стояла рядом и ей надоело слушать эту белиберду. Могли бы обратить внимание и на нее. – Слушай, Дем, как там на вьетнамском "добрый вечер"?

– Я не вьетнам, – сказал человек на русском языке. – Я – хань. Китаи. Добрый вечьер, госпожа. – Он склонился, скрестив ладони на груди.

– Ага, китаец. – Лека хрипло засмеялась. – Вы уж меня простите, вечно я китайцев и вьетнамцев путаю. Дурдом, правда?

* * *

Леке пришлось идти ночевать к родителям. Это было очень обидно. Подумаешь, китаец какой-то старый появился! Ночевать ему негде! Нет, если разобраться по справедливости, Демид – свинья. Свинь-я! Взял и выпинул ее из дому. Господин китаец мог бы и на раскладушке в кухне поспать, в конце концов!

Лека брюзжала под нос, направляясь на лужайку, где они с Демой обычно занимались по утрам. Небольшая такая площадка в овраге, заросшем осинами, за гаражами, неподалеку от деминого дома. Лека была уверена, что Демид уже там. Он наверняка слюни глотал от нетерпения, от желания выведать поскорее, что же это за школа такая таинственная у китайца.

Конечно, они уже были там. Китаец в холщовой куртке с веревочками вместо пуговиц, в широких брюках и синих тапочках (за пазухой, что ли, таскал свою униформу?) И Демид в тренировочных штанах с обвисшими коленками, штормовке и старой лыжной шапочке, изъеденной молью. Лека почему-то не торопилась спускаться. Она стояла, спрятавшись за огромным тополем, наклонившимся над площадкой, и наблюдала сверху.

Они разговаривали негромко, и Лека не могла разобрать ни одного слова. Китаец что-то объяснял Демиду, медленно проводя открытыми ладонями перед его лицом. Дема стоял, нахохлившись, и глубоко запустив руки в карманы.

Минута – и они разошлись в разные углы поляны. Демид начал стягивать штормовку и Лека поняла, что сейчас начнется поединок. "Кто победит? – Лека почувствовала азарт. – Ставлю три к одному, что Дема его заделает. Нет, два к одному. Китаец тоже тот еще… Впрочем, черт его знает. Надеюсь, они не переломают друг другу кости".

Китаец сложил ручки на груди и отвесил Демиду три низких поклона, почти касаясь земли своей козлиной бородкой. Демка тоже поклонился, весьма неуклюже. Потом сделал несколько разминочных прыжков, помолотил руками воздух и пошел на соперника.

Лека знала, что Дема ничего не делает случайно, но на сей раз действовал он довольно странно. Он тупо двигался на китайца, не принимая никакой стойки, и больше напоминал футболиста на разминке, чем мастера У-шу. Пытался пинуть своего противника. И никак не мог попасть по нему.

Китаец передвигался в низкой стойке, ни секунды не оставаясь на месте. Казалось, у него не было суставов, так медленно и плавно перемещались все части его тела. Все двигалось одновременно, перетекало как аморфная масса, лишь создающая видимость телесной оболочки.

Старик крутанулся волчком, упираясь кулаками в землю, и подсек лодыжки Демида ногой сзади. Демид подлетел вверх тормашками и неуклюже шлепнулся на спину. "Нет, все же это "Багуа-чжан", – решила Лека. – Все признаки: стойка – ниже не бывает, прямо по земле ползает. На Демида не смотрит – глазки закатил, будто двести грамм принял. И постановка рук типичная – "Дань хуан чжань" – так, кажется, это называется? Любимый стиль Демида. Только сейчас Дема выглядит дилетантом. Старик сильнее. Он, наверное, глава какой-нибудь школы. Пожалуй, я поставлю на старикашку. Два к одному".

Дема медленно поднялся, отряхивая землю со спины. Физиономия его была обалделой и перепуганной. Выглядел он как пятиклассник-отличник, которому неожиданно влепили кол и вывели за ухо из класса. Лека усмехнулась и покачала головой. Она знала, что представление только начинается.

Демид завизжал, заухал, запрыгал вокруг соперника, согнувшись, как шимпанзе. Он размахивал руками, кидал в противника листьями, скалился и скакал на четвереньках.

"Школа пьяной обезьяны", – назовем это безобразие так. – Лека выполняла роли спортивного комментатора и зрителя в одном лице. – Или, лучше, "Школа Демы Коробова, изображающего пьяную обезьяну в тщетной надежде обескуражить некоего китайца, мастера внутреннего стиля".

Коробов продолжал бесноваться. Неожиданно он перелетел через своего соперника и оказался у него за спиной. Резкий толчок двумя руками – и китаец полетел носом в землю.

"Один-один. Неплохо, Демид. Озадачь его. Он таких мудаков, как ты, еще не видал".

Демид с быстротой белки вскарабкался на дерево и прыгнул сверху на поверженного соперника. Тот молниеносно увернулся, Дема шлепнулся в грязь, "как мешок с… Ну, будем считать, с навозом. Что ж ты делаешь, клоун? Это уже не У-шу, это цирк какой-то!" И получил удар в лицо – быстрый, неотразимый. Вернее, почти получил. Потому что Демид успел. Это было невероятно – все равно, что схватить на лету пулю. Кулак противника врезался в открытую ладонь Демида, как в стальную пластину. В ту же секунду ладони Демида прилипли к руке китайца, Демид вскочил, нога его прочертила в воздухе черную дугу и уперлась в ухо желтого человечка. Китаец застыл в неустойчивом положении, распятый и растянутый руками и ногами Демида. Лека знала – малейшее движение, и шейные позвонки деминого противника хрустнут и разлетятся.

"Поймал. Ты поймал его, Демид!"

Голова китайца все больше отклонялась к его плечу, занимая совсем уж неестественное положение. "Дем, ты что, с ума сошел? Ты же убьешь его!" Лека похолодела. На секунду ей показалось, что она слышит треск ломающейся шеи. Кто знает, что за поединок она сейчас наблюдала? Почему она решила, что все китайцы – обязательно друзья и союзники Демида? Может быть, этот был помощником врага? Или даже самим врагом в китайском обличье?

Демид медленно опустил ногу, отошел на пять шагов и с шипящим звуком принял боевую стойку. Китаец стоял на месте и массировал шею. Потом тоже зашипел, подобно гусю, расставил ноги и вытянул руки перед собой, скрючив пальцы, как птичьи лапы. Поединок возобновился. Они кружили друг против друга, выполняя древний ритуальный танец. Китаец все так же походил на змею – но уже не медлительную, едва очнувшуюся от спячки, а на встревоженную, стремящуюся любой ценой выжить, оборониться от ястреба. Выпады его стали резкими, стремительными, почти незаметными глазу. Демид двигался по кругу, и, казалось, не обращал особого внимания на противника, будучи больше занят правильным соблюдением своего комплекса.

Лека вдруг осознала, что не спустится на лужайку. Она была лишней там, где два человека разговаривали на древнем языке жестов. Лека ощутила укол ревности – узкоглазый пришелец вытеснил ее из сердца Демида безо всяких усилий, занял то место, которое по праву предназначалось ему. Она поняла, что может потерять Демида навсегда. И ничего не может сделать с этим – потому что не она, и даже не Демид расставлял фишки в этой игре. Игре без названия и без правил.

* * *

– Благодарю вас, шифу[77] Ван, – сказал Демид. – Вы преподали мне хороший урок. Школа ваша восхитительна, мне никогда не приходилось встречаться с такой. Умение ваше достойно изумления и высшей похвалы. Надеюсь, вы можете научить еще многому своего смиренного ученика, если, конечно, удостоите меня чести называться вашим учеником…

– Мне нечему учить вас, господин Коробов. – Ван и Демид разговаривали на китайском языке и это прозвучало, как "Кхоробоф сеньшэн". – Конечно, техника ваша не так отточена, как того требуют каноны истинного мастерства, вы смешиваете приемы из разных школ и течений, и придаете слишком большое значение внешней эффектности, уделяя малое внутренней силе. Однако гармония ваша соизмерена и изумительна. Потому что питается она не только вашей собственной внутренней "ци", но и некоей жизненной пневмой, привносимой извне. Вернее, не извне, но все же вырабатываемой не вами и от вас не зависящей.

– Что вы имеете в виду, шифу Ван? – Демид знал китайский достаточно хорошо. Вернее, он знал его так же, как Лю Дэань, потому что частица души китайского защитника Лю, поселившаяся в нем с тех времен, когда он вышел из комы, воспринимала этот язык совершенно естественным образом – безо всякого перевода. Правда, не любой современный китаец, говорящий на "Байхуа" – самом распространенном китайском диалекте, понял бы их. Потому что Лю говорил на южнокитайском, да еще и довольно архаичном языке – все же несколько веков отделяло его от нынешнего дня. – Извне, но все же не извне?.. Боюсь, что я не понял.

– Все очень просто, Кхоробоф сеньшэн. Я имею в виду Духа, который расположился в вашей исходной полости цзы цяо, вот здесь. – Китаец деликатно дотронулся пальцем до точки между деминых бровей, и Демид почувствовал толчок изнутри головы – что-то отозвалось на приветствие Вана. – Вы никогда не изучали углубленно даосскую йогу, господин Коробов. Вы не делаете ни малейших усилий по распределению своей жизненной "ци" по каналам тела и по небесным кругам – большому и малому. Вы даже не знаете, как делать это. Тем не менее ваша пневма движется в строгом соответствии с высшими законами Дао, так, как если бы вы были земным блаженным и достигли бессмертия на земле. Ваше дыхание бессмертно, ваша киноварная пилюля изготовлена и не знает себе равных, быстрый и медленный огни находятся в состоянии изумительного равновесия, ваше Колесо Закона самовращается и вряд ли есть человеческая сила, способная нарушить это движение. Для человека, не объявшего Истину, все это осталось бы сокрытым. Но для меня – нет. Потому что я – Ван Вэй, Хранитель школы "Тайдисянь Мэнь". Вам это о чем-нибудь говорит?

– Нет. Ни о чем.

– Это означает: "Врата Великого Земного Бессмертного".

– Да-да. Очень интересное название.

– Господин… Мне кажется, мы теряем время.

– "Когда яркая луна с юго-запада освещает дорогу, бессмертие растягивает свою бесконечную тропу". Так, кажется, говорится в великом трактате Цуй Сюнь Пянь? – произнес Демид. Губы его растянулись в лукавой усмешке, но глаза оставались холодными. – Куда спешить мне, если я, по твоим словам, бессмертен? – Фигура Демида, казалось, стала выше, бросив на маленького Хранителя мрачную тень. Ледяной ветер налетел на поляну, срывая последние бурые листья с деревьев и швыряя их в лица.

– Времени осталось мало, Тайдисянь, – пробормотал человечек. – Враг силен, и коварен, как никогда. Ты даже не сможешь распознать его в толпе. Я нашел тебя, пройдя полмира. И я должен помочь тебе убить Ди Жэня – для этого я рожден.

– "Пусть мысли приходят и уходят. Наблюдайте за ними, не привязываясь и не цепляясь к ним. Это правильный путь. Все привязанности ведут к смерти…" – Не так ли, Ван Вэй? Это слова одного из твоих предшественников. Хранителя Вана Дунгуна. Он ведь ушел от воина Лю?! Он так и не объяснил ему своих загадок, и оставил беззащитным перед Врагом? Лю Дэань показался ему слишком несовершенным… Ты точно так же боишься человеческих привязанностей? Если да, то нам с тобой не по пути. Может быть, я и бессмертный, но я прежде всего человек! Я знаю, что такое любовь, и дружба, и предательство. Я никогда не смотрел на людей как на жалких букашек только из-за того, что являю собой идеальное орудие уничтожения, из-за того, что могу убить любого. Если хочешь быть мне другом, Ван, оставайся – я буду рад этому. Если ты пришел учить меня как лучше убивать людей – уходи. И никогда, слышишь, никогда не называй меня Тайдисянем! Мое имя – Демид. Не думаю, что это звучит хуже.

– Да, Демид. – сказал Ван. Он поднял глаза и улыбнулся.

ГЛАВА 14.

Наконец-то Лека получила возможность рассмотреть китайца вблизи. Не таким уж и стариком он оказался. Впрочем, она затруднилась бы назвать его возраст. Его скуластое, типично монголоидное лицо было гладким и чистым, как у молодого человека, движения – легкими и естественными, несмотря на некоторую сутулость фигуры. Но глаза… Им было лет сто – этим коричневым бездонным провалам под кустистыми седыми бровями. Невозможно было поймать взгляд Вана. Ван смотрел сквозь собеседника, и было непонятно, разговаривает он с тобой или витает мыслью где-то в заоблачной дали, где, как известно, проживают даосские небесные достопочтимые.

Ван говорил по-русски, хотя и не очень ровно. Мысли свои выражал настолько туманно, что мудреные рассуждения Демида казались в сравнении с ними детской азбукой. Тем не менее Лека, измученная любопытством, приставала к китайцу, пытаясь выведать, кто он такой и откуда взялся. Ван при каждом ее вопросе моргал, и на минуту сосредотачивался, вежливо отвлекаясь от заоблачных блужданий и спускаясь на бренную землю. Он сидел на полу, скрестив ноги, и пытался медитировать – вот уже второй час. И все это время Лека не давала ему покоя.

– Ван, так ты прямо из самого Китая приехал?

– Где?

– Из самого Китая приехал, говорю?

– Из Китаи? Нет, не из оттуда. Давно… Приехаль из Британии. Ландон. Там жиль.

– Из Англии? Так ты что, англичанин?

– Нет, я – хань, китаец. Ландон жиль. Давно-давно.

– Ты в Лондоне живешь?

– Йес. Уо гао кхэ-янь гун-цзо.

– Ван, ты перепутал! – Лека невольно перешла на ор, ей постоянно казалось, что она разговаривает с глухим. – Это Демид знает китайский! А я – не знаю! Совсем! Слышишь?! Я же тебе сто раз говорила! Что ты сказал, переведи!

– Не надо громко вопить, – китаец мило улыбнулся. – Я сказаль, что я – научный работник. Sciense[78]. Я – магистр. Ландонский университи.

– Вот как… Значит, ты научный работник, как и Дема. Он крыс режет. А ты чем занимаешься?

– History[79]. Преподаваю. Лингвистика, анализ. Очень много языков знаю. Хобби такой имею. Хинди, спаниш, немеськи, португиз, руски. Хорошо говорю!

– Ты думаешь? – Лека усмехнулась. – Может, мы на английский перейдем? Я немножко умею…

– Нет. Мне нужен разговорный прэктис. Я ошен быстро учусь.

– Тогда учись, хватит на коленках сидеть! Пойдем, погуляем. Я тебе такую классную экскурсию проведу – закачаешься! А можно куда-нибудь в кафешку завалиться. Что это такое – в Россию приехал, да так ее и не повидаешь?

– Мне нелься выходить, – сказал Ван. – Слуги Ди Жэня знают, что я там, и будут хотеть меня убивать. К тому же, "Кафешька" – это не Россия, Я был в России. В Хаба-лофусыкэ.

– Где-где?

– По-руски Хабаровска. Но мы звали его Хаба-лофусыкэ. Мы валили лес, кушаль один раз в день, и мечталь вернутся домой. Это быль советско-китайски дружба. Я быль историк, но плохо изучал Мао. Я больше воз интерестин в древний история. Я плохо стремился к гунчаньчжуи. И меня послали воспитываться – в Сибирь, на лесоповал. Там со мной быль другие люди, такие как я – слишком умный для светлое будущее. Но когда я вернулся в Китай, там уже был гунчаньчжуи.

– Что?

– Гунчаньчжуи – коммунизм. Культурная революсия. И таким, как я, там быль только одно место – копать траншеи. Или умирать. Или стать хун-вэйбин. Но я не хотель делать революсия. У каждого есть свой Дао, путь. И этот Дао быль не мой. И я решил, что мне хватит. Мне было трудно уйти. Страшно держать за хвост тигра, но еще страшнее отпустить его. Я хотель остаться в Китай, научиться жить так. Но меня снова схватиль хун-вэйбины. Они сели меня в тюрму, уже в третий раз. Я мог сидеть многие дни, и питаться мало, но это только делало пользу. Но они не даваль мне укрепять дух. Они разрушали Дао. Я должен быль читать Мао. Мао, Мао, Мао – от сна до сна! И я поняль, что становлюсь от этого… Ну, как это сказать? Полный дурак! И тогда я ушел.

– Ты сбежал? Из тюрьмы? Это было так просто?

– Нет. Для низкого человека это нельзя. Но я уже познал истину, я мог ломать стену тремя ударами "туй". И я сломаль. Они стреляли, хотели взять. Трое, потом шесть. Но я решил уйти. Убил их всех, и три собак. А потом я ушель и спряталься.

– Убил… – Китаец выглядел так безобидно, но Лека верила – он мог убить. – Где же ты скрылся? По-моему, там одни маоисты правоверные. Не выдали тебя?

– Всякий хань есть… – глазки Вана прищурились и впервые в них появилось что-то, что отдаленно можно было назвать человеческим чувством. – Жэнь до – ди шао[80]. А люди – много хороших. Я ушел в юг. А потом – в Сянган. Хонконг, по-руски. А потом ездил во всем мире. Я искаль.

– Ван Вэй – это ты в Англии стал так называться? Это псевдоним? "One way" – "один путь". А "путь" – это "Дао". Я правильно перевела?

– Нет. Я всегда был Ван Вэй. "Вэй" – это очень высокая гора. Горы дают ясность ума. А "Ван" – это мой син, фамилия. Ван – это самый частый фамилия в Китае. "Ван" – это князь. Но мой син пишется другим ероглиф. Это значит "Широкая вода". Как океан – нельзя увидеть, нельзя объять, нельзя понять, можно только просветлеть…

– Ну, нашел?

– Где?

– Нашел то, что искал? – Леке надоело ходить вокруг да около. Тайдисяня своего нашел?

– Какой Сянь? – Расширенные зрачки Вана вдруг сжались в иголочные отверстия, и Леку едва не отбросило от этого кинжального взгляда. – Сянь – на небе!

– Земной Сянь! Не тот, который в облаках кайф ловит, а наш, обычный Великий Земной Бессмертный. Вот какой! Который сидит у Демы в башке, и не дает жить ему спокойно! Ну что ты на меня так смотришь? Я все знаю прекрасно. Ты – Хранитель, Демид – Защитник! А я – ученик Демы, тупой, как сибирский валенок! Ираклий – Ди Жэнь, Враг. Все четверо собрались! Может, "пульку" распишем по такому случаю? На четверых?

– Бу чжидао[81], – буркнул Ван. И замолчал.

* * *

"Пятерка" нырнула в мрачный переулок и затормозила около джипа – новенького, хотя и изрядно заляпанного грязью. Дверь джипа открылась, оттуда вышел человек и, оглянувшись, нырнул в "жигули".

– Здорово, – Демид пожал Кроту руку. – Значит так, Степаныч, слушай. Своих соберешь в Волчьем Логу, на машинах. Вроде, как сходка. Прикажи, чтоб пушки не брали. Они все равно притащат, я знаю. Но чем меньше стволов, тем лучше – чтоб крови поменьше было. Завтра, с шести вечера.

– Лады. Мочить кого?

– Нет. Я хочу по мирной все устроить. Мне только он нужен, Ираклий. Пойми, все на нем завязано. А он туда придет, он клюнет.

– Значит, мы – приманка? – Крот недобро усмехнулся во мраке, блеснув золотыми коронками.

– Значит, так. Дело добровольное. Хочешь – играй по-своему.

– Ладно, сделаю… – Крот с кряхтением начал вытаскивать свое длинное тело из "жигуля".

– Крот, подожди! – Демид не знал, что руководило им в эту минуту, но он почувствовал, что в душе его появилась капля сочувствия к этому уголовнику. В конце концов, нельзя предавать своих союзников. – Крот, сам не приезжай туда. Найди какой-нибудь повод, и не приезжай. Убьют!

– Увидим.

* * *

– Алло, это Игорь? – Демид звонил из телефона-автомата. – Привет. Да, завтра. В шесть. Где договорились. Да мне неважно, сколько человек. Главное, чтоб ОН был. Ты уж постарайся. Да. Да. Сам волнуюсь, можешь представить? А куда деваться?

* * *

– Владик, завтра, – сказал Игорь. – В Волчьем Логу. Ты знаешь, где это?

– Да. Это на Западном шоссе. Хреновое местечко. Во сколько?

– В шесть.

– Ясно… Ладно, Ираклия извещу.

– Думаешь, сам поедет?

– Железно! Если он туда армию больше чем из пятидесяти человек потащит, то и сам должен быть – контролировать своих баранов. Они же без него не могут – как без наркоты.

– Владик, мне страшно. Получится ли?

– Что получится?

– Ираклия раздавить.

– Конечно, получится! – уверенно сказал Владик. – Только знаешь, ничего твой Демид этим не добьется.

– Почему?

– Одним козлом больше, другим козлом меньше… Козлиный мир от этого не переменится. Иногда, ей-богу, хочется всех людей поубивать.

– Злой ты, Владик!

– Добренькие долго не живут…

* * *

– Завтра, – шепнул Ираклий, наклонившись к своей собаке. – Завтра, Арат, завтра…

Рыжий пес лизнул его руку и преданно поглядел в глаза.

* * *

– Ну давай, выкладывай свой коварный план, – сказала Лека.

– Все шутишь? – Демид глянул недовольно. – Посмотрю я, как ты завтра шутить будешь.

Их было трое в комнате – Демид, Лека и Гоша. Китаец не присутствовал – Дема старательно прятал его от чужого взгляда. Демид нервничал, хотя старался не выдавать этого, Леку тоже бил колотун. "Завтра, завтра…" Она вспомнила, как они сражались с Табунщиком, и руки ее вспотели. "Так-то вот… Сегодня сидим, разговариваем, а завтра, может, и в живых нас не будет. Есть ведь предел везучести. Табунщик хоть один был. А у этого – целая орда! Блин, жить-то как хочется…"

– Нас трое, – сказал Демид. – Мы составим три вершины магического треугольника. Игорь, ты знаешь, что это такое?

– Ага. – Кажется, из всех троих Гоша был самым спокойным. Он свято, младенчески верил в могущество Демида и полностью полагался на него. – Равнобедренный треугольник, а в середине глаз. Это знак Сатаны.

– Правильно. И на месте этого глаза должен оказаться Ираклий.

– А когда глазок моргнет, мы его и выколем, – встряла Лека.

– Заткнись! – рявкнул Демид, вскочил, и Лека отпрянула в сторону, думая, что он съездит ей по физиономии. Демид минуту шагал по комнате, сцепив руки за спиной и справляясь с раздражением, которое лезло из него как вскипевшее молоко. Потом сел, стараясь не глядеть на Леку.

– Повторяю, Гоша. Твоя задача – стоять в полутора метрах от Ирокеза, у него за спиной. Куда бы он ни шел, что бы ни делал – следуй за ним как привязанный. Там будут происходить мерзкие вещи… да что там говорить, ты уж не маленький. Но ты должен выстоять. Поставь своего друга Владика сзади себя – если он парень здоровый, пусть обороняет твой тыл. А мы с этой… – Коробов угрюмо зыркнул на Леку, – с этой гадюкой будем пробиваться к тебе. Народу там будет до черта. Надеюсь, стрелять будут не сильно – будет давка, в давке сильно не стреляют. Смотри только, чтоб ребра тебе не переломали. Когда мы подойдем к Ираклию достаточно близко, чтобы образовался равнобедренный треугольник, он будет пойман. Три наших кольца образуют преграду, усиленную вербальной формулой. Ну, проще говоря, заклинанием. А дальше мы уже будем действовать сами.

– Как?

– Это уже технические детали, – уклончиво сказал Демид.

– Демид, скажи мне. – Игорь был очень серьезен. – Я должен знать. Вдруг я не выдержу этого? Ты должен быть уверен во мне.

– Ладно. Слушай. Вот эта язва, – Дема кивнул на Леку, – кидает серебряную цепочку. Надеюсь, она не промахнется. Я выхватываю серебряный меч и отрубаю Ирокезу голову. А потом беру осиновый кол и протыкаю его сердце.

– Но ведь… – Игорь побледнел, как смерть, казалось, он с трудом преодолевает тошноту. – Я не думал, что его надо будет убивать, к тому же таким диким образом… Он что, вампир?

– Я не знаю, существуют ли вампиры, лично не встречал. Можешь мне поверить, что большинство людей, проткнутые за историю христианства осиновыми колами в могилах, не были ни вампирами, ни колдунами. Это просто человеческие суеверия. Но этот заслуживает и смерти, и осинового кола. Такова воля Божья.

– Хорошо. – Игорь опустил голову. – Пусть исполнится воля Господа.

* * *

– Демид, – спросила Лека, когда они остались одни, – что ты говорил про заклинание? Ты что, узнал Имя Духа и надеешься его убить?

– Нет. Увы, нет. Имени я не знаю, и поэтому, если повезет, уничтожу только теперешнюю его телесную оболочку. То есть Ирокеза.

– Какой смысл?

– Смысл? Наверное, в том и есть смысл жизни Защитника – расправляться с телесными оболочками Абаси, не давать ему слишком долго находиться в одном теле, не давать окрепнуть. Ты сама видишь – оставили мы в покое Ираклия, и вот результат. Целый город, считай, в его власти. Ждать, пока он всю страну превратит в зомби?

– И сколько же будет продолжаться такая игра?

– Сколько угодно. Может быть, десять лет, а может, и все триста. Я ведь, как выяснилось, временно бессмертен. Пока Абаси не сможет убить меня и Духу Мятежному не придется переселяться в другое тело. Или пока я не вычислю его Имя и не смогу изгнать его в Мир Тьмы. Правда, тогда появится следующий Абаси и мне придется разбираться уже с ним. Такая вот игра, милая моя…

– И что же, нет никакого другого выхода?

– Есть: принять цианистый калий и безнадежно испортить этим свое тело. Тогда Дух Мятежный перескочит в тебя, и разбирайся с ним сама. А для меня все неприятности будут позади. Одно только удручает – что я уже не смогу напиться по случаю своего освобождения. Собственно говоря, это главная причина, которая удерживает меня от такого шага.

– Спасибо, Дема! – тепло сказала Лека. – Ты – настоящий друг.

ГЛАВА 15.

Волчий Лог был дурным местом – причем, дурным настолько, что, знай об этом люди, они обходили бы его стороной за десять верст. Но людей интересовали только деньги, поэтому они расчистили в мрачной болотистой чаще большую поляну, засыпали ее щебнем, заасфальтировали, поставили пару дощатых шалашиков, столы и бетонный параллелепипед под названием "Шашлыки". И все потому, что десять веков спустя после жертвенного заклания Виры в ста метрах от Волчьего Лога пролегло Московское Шоссе, по которому день и ночь машины мчались в столицу. Все было рассчитано правильно: когда человек, держащий левую руку на руле, а правую на колене своей подружки, начинал ощущать неясные позывы в желудке, еще не оформившиеся в чувство голода, он видел на дороге щит, гласящий: "ГОРЯЧИЕ ШАШЛЫКИ. 100 м", и понимал, куда ему нужно свернуть.

Вира была тринадцатилетней девочкой – маленькой, но уже красивой. Длинные волосы ее были подобны черному шелку, большие карие глаза блестели от слез, и это делало ее еще прекраснее. Человек по имени Рясте поставил ее на колени и снял с глаз повязку. Она увидела небольшую наковальню, тигель, молотки из настоящего железа. Вира в первый раз видела такое – жители в их лесных краях не умели обрабатывать металл. Ножи, топоры и прочую бронзовую утварь привозили высокие люди с низовьев Большой Реки и обменивали на мед, шкуры, глиняную посуду. Рясте умел делать ножи сам, а потому слыл колдуном. Мирные жители деревни боялись его.

Мать продала ее. В семье, кроме Виры, было одиннадцать ртов, а есть было нечего. С тех пор как зимой погиб Эрвя-паи, отец Виры, становилось все голоднее. Запас зерна кончился совсем, а до нового урожая было еще долго. Вире просто не повезло, она первая подвернулась под руку матери, когда пришел Рясте и сказал, что хочет купить девочку. К тому же Вира была не такой тощей, как остальные – она часто бегала по лесу и знала, какие корешки можно есть ранней весной. Это понравилось Рясте. Рясте был добр – он дал за девочку хорошую цену. Он даже снял с девочки одежду и отдал матери – достанется младшим сестрам. Потом запихнул голую, плачущую Виру в кожаный мешок, от которого пахло зверем, закинул за плечо и пошел. Он был очень силен – этот огромный человек. Недаром его звали Рясте – "Волк".

– Рясте, что ты хочешь делать?

Рясте снял с себя всю одежду, и Вира с облегчением подумала, что может быть, он просто собирается спать с ней? Она еще ни разу не спала с мужчиной, хотя лоно ее уже начало покрываться темными волосами, а грудь округлилась. Она не раз видела, как взрослые делают это. Она легла на спину и раздвинула ноги.

– Тебя еще не испортили? – спросил Рясте.

– Нет.

– Посмотрим… – Рясте опустился на колени и засунул палец между ног Виры так, что она вскрикнула. – Да, похоже. Это хорошо.

– Рясте, тебе нужна женщина? Я могу быть хорошей хозяйкой.

Рясте накинул на себя большую волчью шкуру. Вира знала – это была шкура Отца Волков, огромного седого зверя, который загрыз не одного человека в их селении, и считался духом-оборотнем. Рясте убил его прошлым летом. По слухам, он впитал всю силу Отца Волков и имел власть над лесными созданиями.

– Сейчас я сделаю нож, – сказал он. – Я выкую хороший бронзовый нож. А потом мне надо закалить его. Да.

Вира снова заплакала. Она знала, что могут означать эти слова. Но она не могла убежать, потому что Рясте привязал ее к дереву. Она не могла помолиться Богу, потому что племя Мором, к которому она принадлежала, еще не знало Бога. Они поклонялись духам деревьев в священных рощах, но здесь не было ни одной березы, с духом которой – смешливой белой девушкой – дружила Вира. Здесь были только мрачные ели и осины – с корнями, подточенными хлюпающим и вздыхающим болотом. Поэтому Вира могла только плакать и дрожать от страха и холода.

– Я хочу стать волком, – сказал Рясте. – В прошлый раз у меня почти получилось, но та девчонка оказалась испорченной. А теперь должно получиться. Эти ножи, – он поднял вверх два кинжала, дымящихся и покрытых окалиной, – станут моими клыками. Здесь у меня нет врага, нет человека, который посмел бы встать на моем пути. Но я знаю, что враг мой придет сюда через тысячи лун. Он придет в надежде совершить свое дело. И пусть это проклятое место накажет его! Пусть!

Он встал сзади девушки и рывком поднял на ноги. Затем наклонил ее над уродливым глиняным сосудом, схватив за волосы так, что голова ее запрокинулась.

– Баар сузи, баар элати, вейс абазиит, – прошептал он.

Вира захрипела и забилась в его руках, когда он перерезал ей горло раскаленным ножом. Кровь шипела, крутилась шариками на почерневшем металле и стекала в чашу. Колдун внимательно следил, чтобы ни одна драгоценная капля не упала на землю. Когда агония закончилась, он взял труп за ноги, и перевернул над сосудом, как забитую свинью. Он хотел всю ее кровь.

Он почувствовал, как голоден. Он не ел уже десять дней, готовясь к инициации. Он схватил жбан и начал жадно пить красную дымящуюся жидкость. Руки его дрожали, кровь выплескивалась на его грудь, смывая черные знаки, начертанные дегтем. Потом размазал кровь по телу, вычерпывая последние слизистые сгустки из чаши. Кожа его чесалась все сильнее. Колдун, извиваясь от нестерпимого зуда, сбросил волчью шкуру в костер, и удушливый черный дым заполнил воздух. Рясте закашлялся. Он почти уже потерял рассудок, но одна мысль еще оставалась в его голове: "Должен… Да… Успеть…" Оборотень наклонился над распростертым телом девочки и схватил ее за волосы. Голова ее отделилась от туловища, глаза моргнули и пронзительно уставились на колдуна.

– Хщрйй… Брррг… Врррийй! – колдун пытался что-то сказать, но уже не мог, потому что челюсти его вытянулись, зубы выросли и заострились, не убираясь в зловонной пасти, уши сместились вверх и стали остроконечными. Кожа на спине оборотня полопалась клочьями и серый грязный мех пополз вдоль позвоночника, как взбесившийся лишайник. Пальцы превратились в когтистые лапы. Голова Виры упала и покатилась по земле, щелкая челюстями. Волк припал мордой к земле и завыл – яростно и безутешно…

* * *

Теперь уже никто не помнил, почему это место называлось Волчьим Логом. Никому не было дела, откуда взялось название, идущее со времен древних финнов и повторенное предками вятичей, появившихся здесь вскоре после жертвенного заклания Виры. Когда бульдозер, разравнивавший кучи щебня, проехал над местом, где лежали кости убитой девочки, он содрогнулся всем своим металлическим телом и заглох. Из двигателя его клубами повалил дым, а водитель вывалился из кабины, держась за живот, кашляя и отчаянно матерясь. Кости девочки, сложенные в форме зловещего знака "Пийан", сдвинулись от толчка, и сила древнего проклятия уменьшилась. Но не исчезла вовсе.

Проклятие древнего оборотня было погребено под полуметровым слоем гравия и асфальта. Нынешние люди ведать о нем не ведали, а узнали бы – только посмеялись. Поэтому, когда какой-нибудь подвыпивший весельчак, неосторожно вставший над полуистлевшими костями в восточном углу площадки, падал на землю в корчах, изрыгал непонятные слова, и его начинало рвать кровью, это приписывалось неумеренному количеству выпитого спирта-ректификата, подкрашенного чаем и выдаваемого здесь за коньяк. Скорая помощь увозила пострадавшего с диагнозом "острое алкогольное отравление" и через неделю он приходил в себя. А слава дурного места? Что ж, это не повод, чтобы сворачивать дело, приносящее хороший доход.

* * *

– Тэрик, ты не знаешь, какого хрена мы здесь торчим?

– Черт его знает… Крот так приказал, ничего не объяснил. В шесть быть, оружия не брать. Я бы лично сюда не поехал, поганое тут место. Мишка здесь месяц назад отравился – три дня кровью блевал.

– Ага, я слышал. Да у них всю дорогу так – то один с копыт слетит, то другой. Травят людей дерьмом почем зря. Разобраться бы с этими шашлычниками – вконец оборзели! Говорят, у них крыша хорошая…

– Да какая крыша? Все тот же Крот. Его земля.

– Кроту тоже на яйца можно наступить. Вон, забегаловку его пожгли – ничего, проглотил.

– Это ты зря. Крот ничего так не спустит. Молчит, молчит, а потом всех собак спустит – мало не покажется.

– Это ведь мы с тобой – собаки, Тэрик. Нам с тобой бошки подставлять. Если твой кумпол продырявят, кто по тебе плакать будет?

– Да ладно, Монах, чо ты дрейфишь-то? В первый раз, что ли? Вон, смотри, какая кодла привалила. Все наши, наверное, тут. Это кто там на "мерсе" выруливает?

– Этот? – Монах близоруко прищурился. – Кажись, Кока… Ну точно он! Рулила хренов! Тачку воткнуть как следует не может! Поддатый, что ли, как всегда?

Половина площадки была уже забита машинами – иномарками всех мастей. Они стояли как попало, перегораживая выезд друг другу. У фартовых людей не было принято парковать машину по правилам, экономить место и притираться к соседу, рискуя ободрать себе крыло. Автомобили влетали на площадку на бешеной скорости и с визгом тормозили на последнем сантиметре. Дверцы их распахивались, обдавая морозный воздух клубами пара, оттуда вылезали парни квадратного сложения и долго хлопали друг друга по кожаным плечам, гогоча и отпуская соленые шуточки. Шли погреться к костру. Никто из них не знал, зачем Крот пригнал их сюда.

– Ого, вот это сходняк! Не, я спускаю кипятком, в натуре! Каблук, здорово! А ваши что, тоже здесь?

– Ага. – Каблук, обжигаясь, жевал полусырой-полуобугленный шашлык. – Крот с Бачей какую-то задумку поимели. Вся бригада Бачи сюда привалила.

Избач, или, как его запросто величали, Бача, был паханом более мелкого масштаба, чем Крот. Но Крот имел с ним дело чаще, чем с другими. Насколько было известно, Избач был одним из немногих людей, которому Крот доверял. Вот и сейчас он пригласил его команду на подмогу. Непонятно только, зачем. Шашлык жрать? В "козла" резаться?

– Знаешь, что я думаю, – парень перешел на полушепот. – АРДов пора мочить. Вот в чем дело! Я не знаю, чего Крот с Бачей раньше тянули? Мы ж их за три дня перещелкаем, фраеров сучьих. Только свистни!

– Увидим… Гляди, сам Крот едет!

"Джип-чероки", хорошо известный в городе, остановился у самого края площадки, развернулся и вырубил фары. "С Избачом приехал!" – тут же поползли слухи. Однако паханы не спешили вылезать из машины и объяснять текущую задачу своим бойцам. Они тихо беседовали в машине и чего-то ждали.

Нельзя сказать, чтобы это было не по правилам. "Авторитеты" вовсе не обязаны были отчитываться в своих действиях всякой мелкой сошке – они отдавали им часть навара, брали на себя грев, разборки с ментами и прочие административно-хозяйственные дела, и этого было достаточно. Но народ, собравшийся на поляне, мерз, скучал, нервничал из-за отложенных дел, а главное, пребывал в затянувшейся неосведомленности, и потому роптал вполголоса. К тому же многие ощущали все нарастающую тревогу – казалось, нечто мрачное, ужасное, чуждое человеку приближается к Волчьему Логу, заставляя вздрагивать землю при каждом своем шаге, заслоняя звезды вполнеба своим призрачным сгорбленным силуэтом.

* * *

– СТОЯТЬ ВСЕМ НА МЕСТЕ ОТОЙТИ ОТ МАШИН РУКИ ЗА ГОЛОВУ!!! – монотонный безжизненный голос, тысячекратно усиленный мегафонами, проревел, ударил палкой по барабанным перепонкам. – НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ РУКИ ЗА ГОЛОВУ ПОВТОРЯЮ НЕ ДВИГАТЬСЯ НЕ ПРИМЕНЯТЬ ОРУЖИЕ… – Звук грохотал со всех сторон: казалось, деревья гнутся под его шквальным натиском. И со всех сторон площадки вспыхнули прожекторы, ослепив людей, обнажив их во всей незащищенности.

Оцепенение, страх – все это не заняло и нескольких секунд. Площадка пришла в движение, забурлила темными телами, взвыла сиренами автомобилей, направила свет своих, пусть слабых, фар, в сияющую галогеном ночь. Парни бросились на землю, покатились по снегу, ища прикрытия за металлическими стенами своих верных машин. Пули завжикали по асфальту, впились в дверцы автомобилей, оставляя рваные отверстия.

– Пушки, пушки тяни! – пролетело над головами. – Менты, козлы паскудные! Наханучились! Индус, ты куда калган выставил? Спрячь бошку-то, лягаши сегодня пухлые, враз отстрелят. Дрон, ты тоже пушку заначил? По прожекторам стреляй, да! Зенки им отстрелим – хрен они нас достанут!

Как ни странно, появление врага только разрядило обстановку. Большинство из этих стриженых парней не раз имели дело с "фараонами" – для них это было привычнее, чем сидеть в темноте и ждать неизвестно кого. Случись такое несколько месяцев назад, никто и не подумал бы сопротивляться. Подумаешь – очередной ментовский рейд! У ментов своя работа, их тоже понять можно. Втихаря выкинули бы ножи в сугроб: ношение оружия – дело подсудное. Послушно встали бы лицом к машинам, подняв руки за голову. Дали бы себя обшарить, лениво переругиваясь с фараонами. Получили бы дубинкой по спине – для порядку. Сдали бы документы, гурьбой влезли бы в милицейский автобус, обмениваясь беззлобными матюками. А на следующий день вышли бы из отделения по причине общего отсутствия криминальных улик – кто-то с фингалом под глазом, а кто-то и без малейшего урона. Не возбухать лишнего – и все будет в ажуре! Это и дураку понятно.

Но теперь ситуация изменилась. Менты совсем оборзели и перестали признавать какие-либо правила. Они хватали "братву" по поводу и без повода, били их в месиво, пока те не начинали мочиться кровью, шили им безумные срока – "был бы человек, а статья найдется". АРДы вытеснили уголовников с насиженных мест и посадили на сухпаек. Теперь уже нельзя было без опаски наехать на самого задрипанного лавочника – через полчаса его лабаз был оцеплен мрачными солдатами в черном, а незадачливых рэкетиров тащили в ИВС. Это была война – и окончательно ее объявили, когда разгромили и сожгли любимое кафе Крота. Уголовники перешли на "нелегалку", все труды Крота и прочих авторитетов по налаживанию мирной жизни пошли прахом.

Прожектор вспыхнул в последний раз и погас, стекло со звоном осыпалось на землю. Один – и еще один – прожектора слепли, погашенные выстрелами. Кольцо сияющего света, окружающее поляну, зачернело разрывами. Минута – и последний фонарь закрыл свой ослепительный глаз. Теперь только фары автомобилей освещали площадку, глядя в лицо невидимому противнику.

– Что, змеи, заткнулись? Подавили вам чичи? – торжествовать было рано, но парням очень хотелось верить, что удастся вырваться из удушающего круга.

Черная лава хлынула со всех сторон. Люди-автоматы в черной униформе, с красно-белыми нашивками на рукавах шли шеренга за шеренгой, топот их подкованных башмаков сливался в ритмичный грохот. Их было много, очень много. Как тени, выныривали они из-за деревьев, и двигались вперед, с дубинками наизготове.

– Мать честная, так это же АРДы, стрекозлы юные! Тимур и его команда! – Выстрелы прекратились, "братва" с гоготом повскакивала в полный рост. – Не, ты смотри, буром идут! Ну, пионеры, держись! Ща мы вам понавтыкаем!

Народ повалил из-за прикрытий, засучивая рукава. Кастеты тускло блеснули на пудовых кулаках. Огромный верзила, стриженный наголо, вылетел в центр площадки, срывая на ходу куртку.

– Кока, вмажь им!

– Кока, сильно не бей! Десяток положишь – остальные сами свалят!

– Ща! – Кока блестел золотыми фиксами, наслаждаясь всеобщим вниманием. – Ща, козелки-моргалики, клыки вам поснимаю! Ща, Ардюшник весь урою! Налью вам, как богатым, писуны ментовские! Вот те "борьба с преступностью"! – он с размаху ударил в лицо первого подбежавшего солдата и тот рухнул на землю. – Вот те мясная! – Второй АРД не успел даже взмахнуть рукой. – Вот те…

Сразу четыре дубинки опустились на голову Коки и проломили ее, как целлулоидный шарик. Молчаливая, сопящая черная орда пронеслась по телу Коки, размазав его по асфальту, и врубилась в толпу "качков". Солдат Армии Добра было больше, но "братва" превосходила вчерашних подростков по бойцовским качествам неизмеримо. Впрочем, трудно было сказать, кто одержит верх в этой бурлящей массе. Кастеты, дубинки, ножи – ничто не оставалось без дела в хрипящем ненавистью месиве.

* * *

– Вот, значит, как, – медленно произнес Избач. – Вот для чего, значит, ты нас позвал, Крот. Хвост ты нам приделал, ментягу на нас навел… Нехорошо, брат. Нехорошо…

– Бача, не бухти. – Крот напряженно глядел в лобовое стекло, кулаки его мучительно чесались от желания вылететь из машины и убить, убить, убить пару-тройку сучонков Ираклия. Он вспомнил бунт на Замаевской зоне – крики, выстрелы, тупые удары, лай собак, хриплое пыхтение и лужи черной ночной крови. Нет, тогда ему не было так страшно, как сейчас. Жуткий, выворачивающий мозги ужас накатил на него, и он знал только один способ преодолеть его – смешаться с этой толпой и бить, бить, бить…

– Крот, слышь? – Избач цедил слова сквозь зубы, – я слыхал, что ты ссучился? Что с легавыми ля-ля ведешь? Что ж ты делаешь, стукач?

– За слова свои отвечаешь? – Крот резко повернулся к Избачу и почувствовал, как в бок уперся ствол. Избач выразительно щелкнул предохранителем.

– Мои слова при мне. А вот ты, с-сукадла фараонская, сейчас за все ответишь. Не дергайся, фигарь. Одно только скажи. Ты ведь вроде как другом мне был! Я хоть раз тебя предал? За что же ты меня так? Ну ладно, своих людей ты подставил, Иуда. А моих-то фартовых за что заложил? Своих мало показалось? Выслужиться захотел? Они на пырло за тебя пошли, а теперь порешат их всех на месте.

– Не крути понты, Бача. – Крот старался говорить спокойно, забыть о пистолете, прижавшемся к ребрам. – С ментами я связан не больше тебя, не в них дело. Ты сам знаешь, кто сейчас над легавыми паханит – Ирокез. Он все прибрал к рукам. Я хочу выманить Ирокеза. У меня человек на стороне сидит, киллер. Как Ирокез здесь засветится – он берет его на мушку. И мочит. Без Ирокеза вся эта орда – так, стадо лапшевое…

– Уши мне не топчи, а? – усмехнулся Избач. – Где он, Ирокез-то твой? С таким, как ты, стукачом, разговаривать – и то в падлу будет! Вылазь из машины!

– Я сказал: не бухти, Бача…

– Вылазь, сказал! Тварюга! Не хочу машину гадить твоей сучьей кровью!

– Ладно, ладно… – Крот медленно отодвинулся, щелкнул ручкой двери. Примирительно поднял руки. И обрушил их на круглую лысую голову Избача.

Крот не услышал выстрела, просто его выкинуло из машины. Он лежал на снегу, хватая ртом воздух. Раскаленный свинец тек по его кишкам, вдох застрял посреди глотки. Крот провел рукой по животу и пальцы его стали липкими.

Он попытался встать, опираясь рукой о землю, и упал. Снова попытался выпрямить ноги, ставшие вдруг чужими, и снова ткнулся носом в снег. Поднял голову – из машины, шатаясь, вылез полуоглушенный Избач, пистолет в его руках прыгал, непослушно вилял дулом.

– Бача, – прохрипел Крот, выплюнув сгусток крови. – Ты, козел, брось пушку…

Вспышка – последнее, что увидел в своей жизни Крот. Он опрокинулся на спину и брезгливая гримаса закостенела на его лице. Кровавое пятно медленно поползло по снегу, превращая его в алую губку.

ГЛАВА 16.

Крота убили, – сказал Демид. – Предупреждал же я его – не суйся! Хотя это уже не имеет никакого значения – он дерьмово избыл свою дерьмовую карму. Может быть, в следующей жизни он превратится в настоящего крота, будет рыть землю, жрать червей и отмолит свои грехи у Господа?

– Тебе не жалко Крота? – спросила Лека.

– Нет.

– А мне жалко. Не знаю, почему. Он, конечно, гадил тебе много раз. Но все же и помог.

– Мне детишек жалко, АРДов.

– АРДов?! – Лека взорвалась. – Да чего их жалеть-то, фашистов этих? Это же нелюди, зверье!

– Это люди, Лека! Люди! Вспомни, что говорил Ираклий, когда выступал по телевизору: "Моя аудитория – морально неиспорченная часть общества, люди, которые тянутся к Добру". Понимаешь, это были действительно были хорошие ребята – умные и глупые, смешливые и унылые, со своими комплексами и несбывшимися надеждами, но чистые душой. В этом, наверное, состоит особый смысл для Духа Тьмы – он не любит второй сорт, он берет самое лучшее. И превращает в полное дерьмо. Вспомни Табунщика – как он уродовал ребятишек. Агей – прицепился к милой, доброй, набожной Янке и превратил ее в ведьму. Это характерный стиль…

– И что же теперь с ними будет?

– Не знаю… Хотелось бы верить, что, когда Ираклий будет устранен, они вернутся к нормальному существованию. Может быть, сейчас они находятся под воздействием гипноза, и когда источник зомбирующего влияния исчезнет, они снова станут обычными людьми. Хочется верить… Но боюсь, что это не так. Ты сама прекрасно знаешь, что никакое вторжение в человеческую душу не проходит бесследно. Увы, все, что я пока могу сделать – это постараться вышибить Абаси из тела Ираклия.

– Убить Ирокеза, проще говоря.

– Да.

– Думаешь, получится?

– Надеюсь…

Они стояли в ста шагах от площадки, на которой развернулось побоище. Рассмотреть что-либо там было трудно без бинокля, оснащенного прибором ночного видения. Но Демид не нуждался в таком приборе, в темноте он видел лучше, чем днем.

Выглядели Лека и Дема весьма экстравагантно. Коробов раздобыл откуда-то костюмы полярников – по его утверждению, такие носили в Антарктиде. Меховые штаны и куртки, унты выше колена, огромные лохматые шапки с ушами, завязанными под подбородком. Кроме того, прилагалась шерстяная трикотажная тряпочка, закрывающая лицо снизу до самых глаз. Романтика романтикой, но когда Лека увидела этот мохнатый прикид, она сразу поняла, что сварится в нем живьем. Демид заставил ее влезть во все это безобразие только после длительной ругани. Правда, теперь, когда они уже больше часа стояли в полной тьме по колено в снегу, боясь пошевелиться, она поняла, что он был прав. Во всяком случае, особой жары она не ощущала. Кроме того, им предстояло прорубаться через толпу дерущихся насмерть людей, и она понимала, что толстая меховая шкура, усиленная жилетом из пуленепробиваемого кевлара, окажется совсем нелишней, если кто-то вздумает угостить ее дубинкой, или, хуже того, ножом. Нет, молодец все-таки Коробов! Голова у него на месте.

– Дем! – Лека устала переминаться с ноги на ногу в снегу. Скорей бы уж… – Де-ем! Не пора еще?

– Подожди. – Демид повернулся к ней. В маске с прорезями для глаз и мечом за спиной он выглядел как эскимосский вариант черепашки-ниндзя. – Ираклий выглянет на свет божий, тогда и пойдем.

– Ты думаешь, он появится?

– Обязательно! Он здесь, я чувствую его. "Качки" бьют АРДов в хвост и в гриву. И поэтому ему придется выйти на площадку, чтобы взять своих солдат под контроль и прибавить им мощи. Я даже знаю, куда он выйдет. Вон, тот угол, где столов нет, – Демид показал направление пальцем. – Видишь?

– А почему именно туда?

– Этот угол – средоточие черной силы, что царит уже тысячу лет в Волчьем Логе. Там, под асфальтом – кости жертвы.

– Жертвы?

– Да. Останки ребенка, который был убит в угоду местному демону. Труп его был положен определенным образом – так, что потом, когда остались только кости, получился магический знак проклятия. Когда-то здесь жили древние финны, предки нынешних марийцев и мордвы. Они были лесными людьми, далекими от цивилизации. Они чувствовали природу, общались с духами деревьев, рек, холмов. И колдуны их обладали изощренной магией, сила которой не слабеет со временем.

– Гляди… – Лека схватила Демида за рукав. Высокая фигура возникла из тьмы и заковыляла к заколдованному углу, ее сопровождало человек десять. И Игорь с Владом были среди них.

– Да, это он! Пора двигать! Быстрее, как можно быстрее! У нас с тобой не больше трех минут!

– Дем, подожди…

Но Демид уже мчался к поляне – несся, как метеор. Лека никогда не видела, чтоб люди бегали так быстро по столь глубокому снегу. Она бросилась за ним и сразу же свалилась, упала на четвереньки и ударилась лицом в обледенелую корку. Чертыхаясь, выбралась из снежной ловушки и побежала – нет, пошла, поплелась вперед, высоко поднимая ноги и переставляя их неуклюже, как ходули.

"Три минуты! Ч-черт! Да тут и полчаса не хватит…" Морозный воздух до крови обдирал легкие, Лека выкладывала все силы, и когда припорошенный край асфальта показался из-за кустов, ей показалось, что самое страшное уже позади, что ничего не может быть хуже этого дикого движения по пояс в снегу. Краем глаза она отметила, что Демид уже ворвался мохнатой бестией в толпу, протаранил себе дорогу, не обращая внимания на людей, падающих по обе стороны от него. Лека дышала как загнанный зверь, красные круги расплывались перед ее глазами. Кто-то набросился на нее – АРД или "качок" – не все ли равно? Она нырнула вниз, не думая о том, что делает, парень перелетел через нее, неуклюже шлепнулся о землю, она бросилась дальше, отмахнулась от двоих с дубинками – оружие одного из них осталось у нее в руке – сальная ухмыляющаяся физиономия – окровавленный нож в окровавленной руке – дубинкой по морде – вперед – вперед – ох-х ты – что ж ты делаешь, паскуда – кастетом в ребра – очень больно – сломал бы, если б не спасжилет – я его убила, наверно… Вот тебе – с дороги – куда ж ты лезешь, идиот – я тебя не трогала… Для вашей же пользы… Лека двигалась вперед вперед вперед вперед, раскидывая людей и раздавая тычки, и толпа то раздвигалась перед ней, то наваливалась орущими размахивающими стреляющими красномордыми плюющими кровью. Она не видела Демида. Она не видела Ираклия, но знала, что движется к нему. Что-то тащило ее вперед словно магнит, и стоило остановиться на секунду, как ноги начинали вытанцовывать нервную дробь, требуя продолжения пути.

Внезапно два тонких лучика вышли из ее руки. Два прерывистых сиреневых лучика выскользнули из кольца, скрытого под перчаткой, дрогнули и пропали. И это означало, что два таких же кольца находятся неподалеку.

Толпа вдруг кончилась. Лека продралась сквозь строй дерущихся и вывалилась в вакуум пустого морозного пространства. И сразу увидела – в первый раз живьем, а не в телевизоре – его. Ираклий стоял, вытянув вперед руки, вперив взгляд сумасшедших голубых глаз в толпу – воплощение дьявольской силы, вырвавшейся на волю из тысячелетнего заключения. Он был гораздо выше, чем представляла себе Лека, и гораздо уродливее. Рыжие его волосы, обычно ухоженные, спутались в колтун. Сломанный нос, впавшие щеки, густые, начинающие седеть брови, губы, растянувшиеся в напряженном оскале. Нет, не был он теперь похож на Христа – скорей на демона, выпихнутого из преисподней, и кое-как, наспех, приведенного в подобие человека.

Всего два человека было рядом с Ираклием. Лека едва не вскрикнула от радости – это были Игорь и еще какой-то крепыш – очевидно, Владислав. Огромная кавказская овчарка сидела у ног Ираклия. Странная тишина повисла над этим уголком площадки – словно невидимый щит упал с небес и отделил их от беснующегося стада людей.

Появился Демид – словно материализовался из воздуха. И кольцо на руке Леки тут же завибрировало, начав свою работу. Тонкие сияющие линии соединили руки Демида, Леки и Игоря. Ираклий оказался в центре треугольника. Во рту у Леки пересохло – дрожь от кольца распространилась по всему ее телу – так, что начали стучать зубы. Ей показалось – еще немного, и она развалится на части, расколотая магическим резонансом.

– Эй, вы! – Ираклий каркнул раздраженно, как ворон, которого спугнули с падали. – Вы кто? Уйдите отсюда, вы мне мешаете!

– Ты что, не узнал меня? – Голос Демида едва прошелестел, искаженный маской. – Я думал, ты узнаешь меня в любом обличье.

– Быстрее! – гнев перекосил физиономию Ирокеза. – Я работаю! Вы мне мешаете! Быстро излагайте, чего вы хотите! И отойдите с линии Силы! Что вы за фокусы тут показываете? Это что, лазер? Я вас в порошок сотру!

– Не разыгрывай простака, Ираклий. Ты еще не наигрался? Пора тебе освежиться. Сменить телесную оболочку.

– Что-о? Нет, я не понимаю, откуда здесь взялся этот шизофреник в костюме Папанина? Молодой человек, у вас с головой все в порядке? Подождите… Вы из госбезопасности, может быть? Меня предупредили, что должны присутствовать два сотрудника. Но к чему этот идиотский маскарад? Назовите пароль…

– Кончай с ним, Демид, – сказала Лека. – Мало он тебе голову дурил? Вспомни Табунщика…

– Нет, что-то не так. – Лека не могла видеть лицо Демида, но знала, что по нему пробежала тень сомнения. – Он не такой.

– Не все ли равно! – заорала Лека. – Он что, недостаточно дерьма успел навалять? Ты посмотри, что он из мальчишек сделал? Нормальный человек может такое?

– Арат, фасс! – Ираклий медленно пятился назад! – Фасс! Возьми их! Разорви их! Арат, кому я сказал!!!

Рыжая псина и не думала выполнять приказ своего хозяина. Собака лениво зевнула, высунув розовый язык, и легла на снег, положив голову на лапы.

Ираклий продолжал отступать, пока не уперся спиной в Игоря. Гоша толкнул его руками. Ирокез полетел вперед, но все же удержал равновесие, уперевшись палкой в землю. Взгляд его затравленно заметался, глаза потеряли гипнотизирующую силу, превратившись в две блеклые пуговицы. Ираклий быстро, боком, как хромой краб, заковылял в сторону, добрался до магической светящейся преграды – Лека затаила дыхание, ожидая, что запретная линия перережет Ирокеза пополам, или, на худой конец, отбросит его назад. Но тот, казалось, и не заметил луча, проскочил преграду без малейшего вреда для себя и с треском начал продираться сквозь кусты.

– Стой, скотина! – Лека стряхнула с себя оцепенение. – Стой, Табунщик! Демид, ну что же ты?..

– Не надо. – Демид схватил ее за рукав. – Оставь его. Я же сказал тебе – это НЕ ТО .

– Как же так! Ради чего все это затевалось? Ты что, хочешь сказать, что он – не тот, за кем мы охотились?

– Не совсем так… Подожди, Лека, не мельтеши… Я, кажется, начинаю понимать…

* * *

– Конечно, этоНЕ ТО , – сказала собака. – Ты обознался немножко, Дема, как, впрочем, и обычно. Вечно ты ошибаешься. ОН – это Я !

* * *

Лека взвизгнула и подскочила на месте. Пес поднялся на лапы, довольный произведенным эффектом. Демид медленно завел руку за голову и взялся за рукоять меча, висевшего у него за спиной.

– Ну-ну! И сразу – за оружие! – Пес выглядел вполне доброжелательно, не было в его облике ничего дьявольского, даже мистического. Голос его был низким, приятным баритоном, напоминая голос Табунщика. И шел он не из пасти – челюсти даже не двигались, – а откуда-то извне. – Ираклий, конечно, тоже не ангел! Но только извини, сладкий мой Защитничек, сценарий все же мой. И Сила моя. И игра моя, и идеологическая разработка тоже моя. Ты должен оценить изящество моих теогностических построений, Демид, ты всегда интересовался этим. Дух Тьмы в теле собаки – это не ново. Старый, жалкий трюк, которым можно обмануть только такого простака, как ты. Но Армия Добра!.. Вот работа, достойная истинного творца! Посмотри на этих ребятишек – это не твоя одна-единственная ученица, жалкая в своей неучености. Мои солдаты – как муравьи. Пусть каждый из них в отдельности безмозгл, приучен выполнять только какую-то определенную задачу, но все вместе они составляют отлаженный механизм, сверхсущество, супермозг, с которым не справится ни один человек на свете. И центр этого существа – я! Ты опоздал, Мятежник. Не думай, что если моих солдатов разобьют здесь эти идиоты в кожаных куртках, моей Армии наступит конец. Стоит мне пожелать – и весь город, за исключением двух-трех десятков скрытых паранормов, не поддающихся гипнозу, станет моей армией! Знаешь, что? Убей-ка Ираклия – доведи свое дело до конца. Я дарю его тебе. Отведи душу, снеси ему голову – сплеча, по-молодецки! Может быть, мне действительно пора освежиться – подыскать себе новое тело?

– Пошлый болтун, – сказал Демид. – Теперь я узнаю тебя – по словесному поносу. Ладно, времени нет. Обсуждай свои достижения с братцами-Духами в своем аду.

Он выхватил меч из ножен. Собака с воем метнулась в сторону, но опоздала – серебряная радуга разрезала мрак и вдавила шею пса в землю. Собачья голова покатилась по снегу, беззвучно разинув пасть, а рыжее лохматое тело забилось в агонии. Леку замутило, она отвернулась и сорвала тряпку с лица. Игорь, бледный и мокрый от пота, схватился за живот и его стошнило. Один только Влад, казалось, был доволен представлением.

– Ловко ты ей башку оттяпал, – сказал он. – Слушай, я не я, если я что-нибудь понимаю. Это правда она разговаривала? Или это очередной ирокезовский прикол?

– Сейчас увидим. Нервы у тебя крепкие? – Защитник извлек из-за спины деревянный кол, заточенный, как копье.

– Ты что, шашлык из нее будешь делать? – Владу было очень весело. – Как китайцы, да? Они собак все время жрут, я сам видел.

– Заткни фонтан. – Демид ногой отвел лапу пса и с размаху всадил кол – туда, где у собак должно находиться сердце. Сгусток буреющей крови выплеснулся из обрубка шеи, задние лапы в последний раз лягнули воздух. И все.

– И все? – пробормотал Демид. – И это – все?

– А чо ты хотел? – полюбопытствовал Влад. – Чтоб она танец станцевала? Не, шизнутые вы тут все. Ладно, кончай садизм, и так уж все блюют, – он показал на Игоря, стоящего на коленях. – Пойду я, пожалуй. Смываться надо. Ментов здесь – выше крыши.

– Подожди, подожди, – сказал Демид. – Кажется, я понимаю. Иди-ка сюда, парень.

– Не пойду я к тебе! – Влад отступил на два шага. – Иди ты к черту! Потроха мне еще порежешь, псих! Вон у тебя ножичек какой! – Меч Демида пульсировал в темноте холодным светом. – У него что, лампочка там внутри, что ли? Чо он горит-то?

– В самом деле? Что это он… Своих закладывать? – Демид сделал неожиданный выпад мечом. Он проткнул бы Влада насквозь, но тот ушел в сторону с немыслимой скоростью, выхватив из-за пояса невидимое оружие. Шанцин-да ударился о пустоту со звоном и высек из нее сноп искр.

– Табунщик!!! – заорала Лека. – Это он!

Она лихорадочно искала в карманах мехового комбинезона цепочку и не могла найти. Владислав уже опомнился – орудовал мечом-невидимкой, нанося удар за ударом. Демид отступал медленно, лаконично, без лишних движений, парируя атаки врага.

Владислав-Абаси разошелся не на шутку. Он перемещался так быстро, что силуэт его потерял четкость и превратился в туманную фигуру, ежесекундно появляющуюся то справа, то слева, то спереди, то сзади от Защитника. Звон стоял как в кузнице, искры сыпались во все стороны. Демид, однако, выглядел совершенно спокойно. Клинок его уже пару раз дотронулся до тела суетливого врага и первая кровь оросила снег.

Демид нырнул в сторону, заставив противника промахнуться, и резко ударил его кулаком в ухо – хотя мог бы спокойно отрубить голову. Владислав вскрикнул от боли, пошатнулся, потеряв темп, но удержался на ногах. Он снова бросился вперед, но Защитник ударил своим оружием плашмя по клинку. Удар был так силен, что Абаси согнулся, едва удержав меч в руках. Демид подпрыгнул в воздух и оглушительным ударом ноги в голову снес Влада на землю. Парень покатился на земле. Череп его треснул, но выбить жизнь из носителя Духа Тьмы было не так-то просто.

Демид медленно шел к врагу. Влад, моргая от крови, заливавшей глаза, отползал от него на спине, извиваясь, как червь. Свой невидимый клинок он выставил перед собой.

Звон серебра – и меч-невидимка вылетел из рук Абаси. Еще мгновение – и новый удар ногой в лицо. Влад выгнулся дугой, уперевшись затылком в землю, перевернулся несколько раз и затих.

"Вот и все, – подумала Лека. – Он уже не встанет".

Влад застонал, задвигал руками и ногами. С третьей попытки он встал на четвереньки и пополз к Защитнику. Правая нога его волочилась как неживая, руки подкашивались, он то и дело падал в снег лицом, превратившимся в сплошной синяк. Демид молча стоял и смотрел на него. Владислав обнял его за ногу, пытаясь подняться. Кровь из его разбитого лица текла по мохнатым унтам Демида.

– Ты прекрасен, Мятежник, – прошептал он. – О, дьявол, как ты великолепен! Ты просто воплощенное божество!

– Встань, Абаси. – Демид дернул ногой. – Меня уже тошнит от твоих ужимок.

– Нет, нет. Я не осмелюсь! Как можно стоять в присутствии такого великого воина…

– Демид, я больше не могу! – Лека почувствовала, что отвращение к этой лицемерной нежити разорвет сейчас ее на клочки. – Кончай это!

– Да, да! – снова захрипел демон. – Кончай это, Дема. Отруби мне голову, выпей мою кровь, проткни сердце мое…

– Заткнись. Слушай, тварь! Скажи мне только одно – почему ты поддался мне?

– Потому что хочу, чтоб ты убил меня! Пожалуйста, пожалуйста, великий! Мне так больно! Прекрати мои мучения! Погибнуть от твоей руки – что может быть лучше?

– Пошел вон! – Демид наклонился, схватил Абаси за грудки и кинул его в сугроб. – Катись отсюда, чучело, мудак дешевый! Козел, комедиант! Все твои великие умопостроения – дерьмо! Они не стоят и минуты жизни человека! Придумаешь что-нибудь получше – тогда и приходи. Может быть, я достаточно зауважаю тебя, чтоб испачкать об тебя руки…

Владислав побежал на всех четырех конечностях, вскидывая задом, взвизгивая и хихикая, оставляя на сугробах кровавые пятна.

– Клоун… – пробормотал Демид. – Я тебя достану, паршивец. Не думай, что я – полный идиот…

– Демид, он же уйдет! – Лека уже ничего не понимала. – Надо добить его! Демид!!!

Демид не слышал ее.

ГЛАВА 17.

Чернота вокруг Демида не была однородной. Глаза ничего не могли сообщить ему, но внутреннее зрение его вспомнило, и он увидел, как плиты Ничего, субстанции, из которых состоит Нечто, мерно смещаются, скользят по прослойкам времени в ритме, определенным законами, неподвластными человеку. Homo Sapiens, в нынешней своей рациональности, вооруженный физикой и всеохватывающей теорией Эйнштейна, видел в этой черноте только космос, Ничто, пространство, не содержащее атомов. Он был слишком Sapiens, чтобы увидеть Нечто. Нечто не менее разумное, чем сам человек, бесчувственное по его понятиям, но в тысячу раз более чувствительное, чем он. Не знающее, что такое любопытство, но пожирающее информацию, как хлеб. Нечто обитало здесь, Нечто обитало везде. Оно знало о присутствии Демида – более того, оно знало все, чем был Демид в прошлом, что станет с ним в будущем, слизывало его мысли естественно и непринужденно, как масло с бутерброда, и отдавало их, не исказив, но добавив свой оттенок – едва уловимый, сладковатый, как аромат цветочных духов.

Оно не было радо появлению человека, как не было и расстроено. Оно было просто вежливо – избрав это человеческое чувство из десятков человеческих чувств и создав некий эквивалент, подобный ему. Демид был знаком с ним, и он узнал его. Как узнавал всегда – и год, и сто, и тысячу лет назад – и каждый раз это было впервые, и каждый раз у него перехватывало дыхание, и сердце испуганно вздрагивало, когда он понимал, что нет у него ни сердца, ни дыхания. Есть только чернота – столь осмысленная и наполненная, что дотронуться до нее – все равно что ткнуть пальцами в чьи-то глаза.

– Ты здесь? – послал Демид свой мысленный вопрос.

– Да.

Голос, ответивший ему, был слишком политональным, чтобы принадлежать человеку. Он не содержал эмоций – пожалуй, его можно было бы назвать механическим, если бы не фантасмагорическое смешение обертонов, переплетение музыкального и хаотического начал, превращающее простое "да" в целую вселенную. Это звучало так, как если бы "да" сказала одновременно тысяча граммофонов, играющих на разных скоростях.

– Я рад, что ты вернулся. Правда, рад. Я тут чертовски запутался. – Демид подумал, что его речь звучит слишком жалостливо для человека, владеющего Силой, но это действительно было так. – Ты бросил меня в самый неподходящий момент и теперь я уже сам не знаю, что происходит. Я надеюсь только на интуицию, но она меня все время подводит.

– Потому что это интуиция человека.

– Чем она плоха?

– Дух думает по-другому. Есть знание и есть чувство. Ты доверяешь своему чувству там, где необходимо настоящее знание. И строишь сложную систему анализа там, где нужно лишь почувствовать.

– Почему ты бросил меня? Это было нечестно с твоей стороны.

"Подло, – подумал Демид. – Это было просто подло. Наверное, правду говорил Табунщик, и ты – такая же бездушная скотина, как и все прочие Духи Тьмы".

– Ты не убил сейчас. Ты отпустил его. Почему? – собеседник игнорировал вопрос Демида. Это было не слишком вежливо, но кто знает – может быть, одно то, что Дух разговаривал с ним, было уже проявлением вежливости, сравнимым с самыми щедрыми дарами мира?

– Мне надоело. Сколько я могу убивать людей?

– Он не был человеком.

– Был! Все они человеки – и Яна, и Эдвард, и Ираклий. Пусть их личное "я" было скручено, связано, изгнано в самый дальний угол сознания, но они не были мертвы! Их можно было спасти и я сделал это!

– Ты не спас их. Они отравлены навсегда.

– Нет. Ты лжешь.

– Ложь – человеческая категория. А я – не человек.

– Даже машина может лгать. Правда и ложь – это как единица и ноль. Либо есть достоверная информация, либо ее нет.

– В тонких мирах все не так.

– Но я живу в обычном мире! Да, здесь у нас все неоднозначно! Если одного человека пятьдесят людей назовут козлом, а пятьдесят – воплощенным божеством, кто из них прав? Но когда человек умирает, и душа его покидает тело, и тело его разлагается, и ты уже никогда не сможешь поговорить с ним – разве только во сне – это уже СМЕРТЬ. И она однозначна, как ноль. Как бублик, в котором есть дыра, ведущая на тот свет. Может быть, душа его попадет куда-то еще. В Ад, или Рай, или Чистилище. Но он уже не вернется сюда таким, каким был, и не посмотрит тебе в глаза.

– Какое дело тебе до смерти, Демид? Ты не подвластен ей, пока я с тобой.

– Зато ей подвластны другие. И я не хочу убивать людей – пускай даже тела их захвачены Духом.

– Чего же ты хочешь?

– Я? Хочу того же, что и ты. Уничтожить твоего братца – Духа Тьмы. И не пускать больше Абаси на Землю. Может быть, попытаться закрыть Врата навсегда.

– Да, ты хочешь этого. Но ты хочешь этого по-другому. Хочешь этого как человек.

– Но я же человек! Я не могу иначе!

– Как человек – не можешь. Но у тебя есть путь, чтобы изменить это.

– Нет, нет. Я хочу остаться человеком.

– Ты доволен тем, как обошелся с тобой Абаси?

– Он унизил меня. Он ублюдок! С каким удовольствием я бы плюнул ему в душу! Он смеется надо мной, он играет со мной, как кот с полупарализованной мышью, получает удовольствие от жалких моих попыток изменить хоть что-нибудь. Но что я могу сделать? Как я могу унизить Духа? Я могу сделать что угодно с его телесной оболочкой, могу изуродовать ее, могу даже убить. Но этим я нанесу урон только своей душе. А это дерьмо будет только хихикать и потирать свои бестелесные ручки. Слушай, как можно унизить Абаси, как пинуть его в яйца? Может быть, ты знаешь, как это сделать?

– Это очень просто. Стань Духом, и ты поймешь.

– Опять ты лжешь, Мятежник. Я старался, из кожи вон лез, чтобы соответствовать ноше, которую ты бесцеременно взвалил на мои плечи. Я принял твои условия, я стал твоим слугой, я переступил через свою гордость и мироощущение, чтобы стать машиной для убийства Духов!

– Ничего подобного! Ты сопротивлялся, как мог. Единственное, о чем ты заботился – чтобы остаться самим собой. Да, ты научился мелким магическим фокусам, овладел в полной мере своим человеческим телом, измененным моим присутствием. Ты изучил книги в попытке получить знание. Ты стал достаточно сильным, чтобы считать себя выше любого человека из ныне живущих. Но всего этого недостаточно, чтобы нанести хотя бы незначительную царапину Духу Тьмы. Ты вел двойную игру – тебе просто понравилось быть сверхчеловеком, признайся? Почему же ты недоволен, что Абаси лишь унизил тебя? Он мог бы содрать с тебя шкуру живьем, и ты ничего не смог бы поделать…

– А ты? Разве твое поведение можно назвать последовательным? Почему ты заставил забыть меня Имя? Почему отобрал у меня Нуклеус и серебряный крест? Почему снял защиту, когда Лека выстрелила мне в голову? Я вышел из строя надолго, я едва не стал жертвой Абаси. Только чудо спасло меня, и тебя вместе со мной!

– Это было необходимо. Нужно было, чтобы ты вылупился из яйца.

– Что?!

– Когда ты получил зачатки силы от Алексея, ты был словно эмбрион, зародыш, туго свернутый внутри яйца. Твое существование в то время можно было назвать полубессознательным. Потом ты подрос, разорвал оболочки, и обнаружил, что являешься птенцом – пушистым, уверенным в том, что белая скорлупа, которая окружает тебя со всех сторон, и есть весь мир – конечный, как любая сфера, теплый и вполне удобный для проживания. Но мир твой треснул, разлетелся вдребезги, как скорлупа под ботинком, и ты понял, что существует холодный воздух, которым надо дышать, еда, за которую надо драться с другими птенцами, враги, от которых нужно спасаться. А кроме того, существуют создания, стоящие над тобой, которые решают – жить тебе дальше или вариться в супе.

– И что же, великий хозяин? Как ты решишь мою судьбу?

– Ты сам решишь ее. К сожалению, я не могу быть твоим хозяином, полностью уничтожив твое сознание и завладев твоей телесной оболочкой.

– Ты бы хотел этого?

– Да. – Мятежника нельзя было упрекнуть в неоткровенности. – Это решило бы многие проблемы. Наверное, тогда я навсегда закрыл бы Врата и остался бы жить навечно в обличье человека, меняя тела раз в несколько сот лет. Но удар Нокки-Тексатля, Первого Из Пожирателей, убил во мне такую способность. И теперь я способен только дать тебе выбор.

– Ты не спрашивал моего согласия, когда отнял у меня Имя и атрибуты!

– Ты сам отнял их у себя. И Имя, и Крест, и Нуклеус – вещи, не подчиняющиеся законам материального мира. Они могут только создать видимость материальности. Но суть их – магия.

– Что такое магия? Каждый волен толковать это слово по собственному разумению.

– Магия – то, что рождается на стыке. Цветной мир лишен собственной магии, электроны вращаются здесь вокруг ядер, атомы составляют молекулы, самая огромная гора на планете состоит из того же вещества, что и ничтожный камень у тебя под ногами. Люди достаточно хорошо познали законы Цветного Мира, описали его в безошибочных формулах физики и математических тождествах. Здесь нет места чудесам: любое волшебство можно распотрошить, разложить по полочкам, и повторить в качестве научного эксперимента. Но иногда так случается, что призрачная мембрана, отделяющая Тонкие Миры от Мира Цветного, рвется. И тогда на свет божий рождаются артефакты – предметы, находящиеся сразу в двух вселенных и подчиняющиеся законам то одного, то другого мира в зависимости от желания существа, управляющего ими. И тогда еле заметный выдох может превратиться в ураган, заставляющий моря выплескиваться из своих берегов, а слово, сказанное в нужный час, оденет тело человека в броню и сделает его неуязвимым.

– И эти артефакты ушли обратно в Мир Тьмы?

– Нет. Просто ты изгнал из себя способность воспринимать их – внутренне ты решил, что Имя, Крест, Нуклеус – твои враги. Вспомни, что ты сделал с Ядром?

– Выкинул его в окно. Но я… Мне кажется, что я доброжелательно был настроен к Нуклеусу. Я думал, что он вернется ко мне. Почему же тогда не пропали Меч, Тинснейк, серебряные зеркала и кольца?

– Это артефакты низшего порядка, они не обладают разумом в общедоступном понимании этого слова – только Силой. И легко могут потерять силу, если взявший их попытается применить их против их назначения.

– Вот, значит, как, – пробормотал Демид. – Снова я все дело испортил. Слушай, Мятежник, почему ты вернулся? Если я настолько безнадежен и упрям, как осел, зачем тебе терять время со мной?

– Потому что сделать то, что нужно, можешь только ты. Я знаю тебя достаточно, чтобы смириться с твоим упрямством, и не напрасно столетия ждал твоего нового прихода. Наступило время, пришла пора. Перелом в тебе произошел.

– Какой перелом?

Вопрос повис в воздухе, но Демид сам знал ответ на него. Да, он изменился, он переступил через порог жестокости. Враг Мятежника стал теперь и его врагом! Демид заложил бы свою душу – хоть Дьяволу, хоть Мятежнику, лишь бы узнать способ, как добраться до настоящей субстанции Абаси и запустить свои зубы в его нежную, не защищенную человеческой плотью шею. Он хотел растоптать врага, унизить его собственной беспомощностью и убить, вкусив полную сладость триумфа.

– Пора, – сказал Мятежник. – Надо доделать то, что ты не доделал в Пекине, Лю Дэань. Теперь Ключ Судьи в твоих руках, и ты имеешь шанс. Отбрось сомнения, вытяни руку.

– Подожди… – светлое пятно появилось посреди мрака и ослепило Демида, превратив в пылающий огонь его сетчатку. – Подожди! Что ты сказал? Что я не доделал? Я не мог…

– Вытяни руку. – Голос стал намного слабее, он удалялся, растворяясь в бесконечном пространстве. – Вытяни руку. Ты готов…

Демид не мог пошевелить и пальцем. Но он захотел. Где-то там, в Цветном Мире, на Земле, в Волчьем Логе, тело его протянуло руку и разжало пальцы. Оно тянулось рукою через тысячелетия войн и примирений, через миллионы километров дорог, замешенных жидкой грязью, оно пронзало тысячи сознаний, надежд, вожделений и скрытых надежд в ожидании дара.

И камень лег на эту ладонь. Теплый, несмотря на лютый мороз.

***Демид открыл глаза. Нуклеус лежал в его руке.

ГЛАВА 18.

Демид уехал со своим китайцем, а Леку оставил в городе – следить за событиями. Ерундой это было, конечно. "Следить за событиями!" – сказал тоже… Причину нашел, чтобы отвязаться.

Демид сильно изменился после той ночи, когда разгромили Ираклия. И раньше на него, бывало, находили периоды суровости, но он быстро отходил, снова начинал улыбаться и отпускать свои шуточки, за которые Лека могла простить ему все, что угодно. Теперь же началось настоящее великое оледенение. Наверное, меховой костюм все же не спас Демида от холода той ночью, душа его замерзла и никак не могла оттаять. Пожалуй, то, что Демид уехал, было даже лучше – Леке не нужно было глядеть в его неподвижные глаза. Она сидела на диване, свернувшись калачиком и вспоминала того Дему, которого любила – умного, взрывоопасного, и очень доброго, несмотря на напускную суровость.

– Демка, Демка… – Лека взяла в руки фотографию, сделанную в Венеции. Там, на снимке, Демид хохотал во все горло, облапив Леку, одетую в костюм Жозефины. Сам Демид был облачен в клетчатое трико Арлекина, шутовской колпак с бубенчиками сполз ему на ухо. Шпиль средневекового собора подпирал небо, площадь Сан Марко была вымощена каменными плитами и белые голуби ходили по ним, собирая хлебные крошки. Лека вздохнула.

– Демка. Я потеряю тебя, да? Навсегда? Я не вписалась в твою игру, не оправдала надежд… Да, да, да. – Она поставила фотографию на стол, на глаза ее навернулись слезы. – Но ты ведь любишь меня, да, Демид? Ты всегда возвращался ко мне после своих свинских похождений. Ты хороший, Демка, не притворяйся, что ты – плохой. Просто ты бережешь меня. Только какой в этом толк? Если ты погибнешь, что за жизнь у меня будет?

Она уже копалась в ящиках стола и обнаружила завещание, составленное Демидом и заверенное нотариусом. Там говорилось, что эта квартира и вся собственность в случае смерти Демида Коробова переходит в собственность Прохоровой Елены Николаевны. Это можно было рассматривать как проявление преданности Демида, но Лека проплакала над злосчастным завещанием полдня. Она никогда не задумывалась о таких вещах. Смерть всегда бродила рядом – уродливая сестра жизни, такая же естественная и неизбежная, как и сама жизнь. Не раз проносилась она мимо Леки – не подкрадывалась тихо, но топала подкованными сапожищами так, что каждый шаг ее отдавался провалом в сердце. Она задевала девушку Леку своим грубым плащом, сотканным из волос самоубийц, она обдавала ее смрадом могильных ям, бросала на нее косой равнодушный взгляд. И забирала кого-то другого. Лека пока не значилась в ее списке.

Демид говорил, что стал временно бессмертным. Странно это, правда? Бессмертный – и временно. Демид небрежно отпихнул смерть, но и жизнь отодвинулась вместе с нею. Он поднялся высоко, но душа его все менее напоминала душу живого человека. Он не был высокомерен, не стремился к славе и богатству. Для людей, которые знали его не так хорошо, как Лека, он почти не переменился. Но она знала его глубже. И ей было больно видеть, как его замечательная душа, чувствительная и ранимая, покрывается броней, выкованной из бесцветной, но непроницаемой субстанции, названия которой человеческий разум не знал.

Лека подошла к вороху изрезанных газет на столе. Она следила за событиями в городе. Немало интересного было в том водовороте, что гулял сейчас по городу, затягивая в свою бурлящую воронку людей, причастных к Армии Добра, уголовников, милицейских и гражданских чиновников. Вездесущие и всезнающие журналисты, еще недавно певшие осанну отцу Ираклию – грозе криминального мира, с удовольствием копались в нагромождениях грязнейшего мусора, выплывшего на поверхность. Знатоки сверхъестественного бродили по месту последнего сражения с бионергетическими рамками. Рамки послушно вращались в их руках, неопровержимо показывая следы пребывания летающих тарелок, инопланетян, необузданных полтергейстов и темных сил. Отец Ираклий, снова ставший Александром Бондаревым, сидел в следственном изоляторе и обвинялся в создании полуфашистской религиозной секты, в убийствах, хищении значительных денежных средств и подкупе должностных лиц. Мальчики и девочки, еще недавно бывшие грозными АРДами, разбрелись по домам, многие из них нуждались в психиатрической помощи. Мафия восстанавливала утраченный контроль в своем теневом царстве и делила опустевшие участки. Все возвращалось к естественному порядку.

– Надо прогуляться, – бодро сказала Лека. – Хватит киснуть здесь! Ничего изменить все равно я не смогу. Буду топать по хрустящему снегу – вся такая румяная, красотулечка! Пойду к друзьям – они всегда рады меня видеть. И напьюсь к свиньям собачьим!

Вместо этого она пошла к холодильнику, достала оттуда четыре полузасохших эклера и жевала их один за другим, пока ее не начало тошнить. А потом села у окна и уставилась на снег, бессмысленно мелькающий за стеклом.

ГЛАВА 19.

Господин Лю Дэань был чудесным образом спасен из пламени пожара монастыря Лотосовой Сутры. И сделал это никто иной, как сам Ван Дунгун, старик-даос, бывший некогда наставником Лю. Теперь Ван был не один, а путешествовал с ним отрок, фамилия которого была Бо, а монашеское имя – Цзюэ-ин, что значило "просвещенность и разум". Надобно сказать, что Лю был весьма рад видеть своего старого учителя, и отнесся к нему с должным почтением, несмотря на их размолвку в прошлом. Господин Лю был немало удивлен увидеть пожилого наставника, потому что считал, что Ван давно уже, так сказать, стал былью среди живущих, и занял свое место на небесах среди прочих небесных блаженных. Но Ван сказал, что все эти годы он втайне наблюдал за жизнью господина Лю. Таково было предначертание Вана – он был Хранителем школы Великого Земного Бессмертного, и, как бы того не желал, не мог далеко уйти от Тайдисяня.

Господин Лю показал Вану спасенный им обрывок "Каменной Книги". Сам Лю не мог прочитать его, потому что он был написан так давно, что иероглифы имели начертание, совершенно ему неизвестное. Они больше походили на рисунки. Однако Ван, к удивлению доктора, прочел эту рукопись без труда. Он сказал, что там указано местонахождение горы "Глаз Дьявола", где, по преданию, Великий Земной Бессмертный запечатал Демонов Тьмы в бездонном каменном колодце.

Лю Дэань был весьма обрадован таким знанием и хотел немедленно выступить в поход к волшебной горе. Но Ван сказал, что сейчас это вряд ли возможно. Лю со вздохом сожаления был вынужден согласиться с ним. В самом деле – многие тысячи ли отделяли их от северных гор, где находился Колодец Черного Глаза. И земли, что предстояло им пройти, были под властью манчжуров и монголов – исконных врагов обитателей Поднебесной. Только с хорошо вооруженным отрядом, и имея большие богатства для выкупа, можно было рискнуть совершить такое путешествие. Потому господин Лю смирился с отсрочкой похода, но все же оставил мысль о нем в тайнике своей души.

Наставник Ван сказал, что теперь все силы нужно употребить на борьбу с Врагом. Лю и сам знал это, потому что Тайдисянь не раз призывал его к этому. Лю знал теперь, что Ди Жэнь – это Демон Тьмы, сумевший покинуть свою узницу и принявший человеческое обличье. Более того, знал он, что человек, под именем которого скрывается Враг, служит сейчас тысячником в войске манчжурского императора Абахая. А потому Лю снова изменил свою внешность, став воином, и подался на службу к бунтовщику Ли Цзы-чэну, объявившему себя новым владыкой Поднебесной. Он надеялся встретиться в бою с Врагом и поразить того в честном поединке.

Лю Дэань был храбрым воином, и в ратном искусстве не знал себе равных. А потому он быстро продвинулся по службе и стал десятником, а потом и сотником. И всюду его сопровождал новый ученик – Бо Цзюэ-ин. Отрок Бо был очень способным, сильным и умным не по годам. Кроме того, он мог читать мысли, и потому противнику было очень трудно поразить его мечом – Бо упреждал каждое движение того, кто на него нападал, и смело отрубал ему голову своей острой секирой.

Но судьбе господина Лю, втайне стремившегося к спокойствию и созерцанию, так и не суждено было стать постоянной. Не зря учитель Кун-цзы говорил: "Добиваться для народа справедливости, чтить демонов и духов, но к ним не приближаться – это и может называться знанием". Лю Дэань слишком приблизился к демонам, и путь его был обречен на беспокойство и тревоги. Он, как и прежде, хотел бы избавиться от Тайдисяня в своей обители разума, но знал, что можно сделать это только вместе со своей смертью.

Тем не менее он уже достаточно поднаторел во всяких колдовских чудесах и совершенно не боялся встречи с Ди Жэнем, надеясь превзойти того своим магическим умением.

Небеса сурово наказали бунтовщика Ли Цзы-чэна за то, что он поднял руку на самого императора Китая, облеченного, как известно, на власть самим Небом. К тому же самозваный император успел рассориться с генералом У Сань-гуем из-за любимой наложницы этого полководца. У Сань-гуй вступил в переговоры с манчжурами. А потому армия манчжуров без особого труда вступила в Пекин – столицу Поднебесной. Они посадили на трон малолетнего правителя Шуньчжи и объявили начало новой династии Цин…

* * *

– Уф-ф… – Демид озадаченно посмотрел на изгрызенный карандаш. – Кто же знал, что быть писателем – такая трудная работа? У меня уже какой-то учебник истории получается. Ли Цзы-чэн, У Сань-гуй, Шуньчжи… Похоже, нужно обуздать себя, писать как можно короче. Так мне и десяти лет не хватит, чтобы описать историю господина Лю. А времени осталось так мало…

* * *

…Не будем говорить о том, сколько злоключений пришлось вынести Лю Дэаню в многочисленных битвах и сражениях под разными знаменами. Пять лет уже шел он по пути воина. Не раз встречался он с Врагом, и как-то раз даже сумел убить его. Но что толку – умерло только тело Ди Жэня, дух же его отыскал себе новое вместилище и продолжал свои козни с удвоенной силой.

Убедился господин Лю – ему не удастся победить Врага, пока он не узнает его Имени. Но как открыть Имя, он не знал. И, стало быть, находился в затруднительном положении.

И тогда Лю Дэань окончательно утвердился в своем решении. Он решил совершить тайное путешествие к горе "Глаз Дьявола" и запечатать Врата Тьмы навсегда.

Но он не успел сделать этого. Потому что, когда он поведал о своем намерении ученику своему, молодому воину Бо, между ними разгорелся горячий спор. Цзюэ-ин доказывал, что Врата нужно оставить в покое, а время употребить на открытие Имени Врага. Лю Дэань настаивал на своем решении. В конце концов молодой Бо настолько разгорячился, что выхватил свою смертоносную секиру и набросился на Лю Дэаня.

Воин Лю не имел себе равных в фехтовании. Но он не учел того, что большую часть его силы и умения давал ему Тайдисянь. А без него господин Лю по-прежнему был обычным человеком средних лет, довольно полным и рыхлым.

Дух Великого Земного Бессмертного неожиданно выпорхнул из головы господина Лю и без особых затруднений вселился в ратника Бо Цзюэ-ина.

И господин Лю сразу же почувствовал великую слабость. Он даже не в силах был держать меч.

Бо Цзюэ-ин сразу же бросил свое грозное оружие и подхватил на руки учителя Лю. Но дни господина Лю были сочтены. Он впал в тяжелую лихорадку, не в силах перенести ухода Тайдисяня. Всю жизнь Лю Дэань мечтал, чтобы Дух Великого Земного Бессмертного покинул его. Но теперь, когда он снова стал обычным человеком, все болезни и раны, что накопились в теле его за эти годы, набросились на него разом и подвергли мучительному уничтожению, как стая одичавших псов разрывает отбившуюся от стада овцу.

Господин Лю Дэань, сорока одного года от роду, скончался на следующий день и был похоронен своим скорбящим учеником с соблюдением всех ритуалов.

А господин Бо Цзюэ-ин совершил еще немало славных подвигов и убил Ди Жэня. Но новый Демон Тьмы покинул свой колодец и начал свое существование под Небесами. Ибо история эта повторяется бесконечно.

Но об этом сейчас мы говорить не будем.

* * *

– Так-то вот! – сказал Демид сам себе. – Здесь мы поставим большую жирную точку. Тайдисянь покинул тело Лю Дэаня и переселился в новую, молодую, не испорченную самолюбием и лишними мыслями телесную оболочку. Выводы напрашиваются сами собой. Не очень-то веселые выводы, надо сказать. Но путь мне остается только один. Introibo ad altare diaboli. [82]

ГЛАВА 20.

"Удивительно, – подумал Демид, – как интеллектуальный, образованнейший человек может создать впечатление олигофрена, если говорит на языке, который плохо знает". Имел он в виду, конечно, Вана Вэя. Китаец все еще порывался говорить на русском ("Мине нужен прэктис, я отшень быстро учусь"), но серьезность дел, которые они обсуждали, заставила перейти их на китайский. Это было также довольно затруднительно – Лю Дэань, у которого Демид почерпнул свой лексикон, понятия не имел о многих вещах, которые казались совершенно естественными в конце двадцатого века. Но дело двигалось – зародыш плана появился в голове Демида и набирал вес медленно, но неумолимо.

Ван Вэй не соврал Леке – он действительно был магистром наук, уникальным специалистом в области истории, восточной философии, лингвистики и многих других наук. Но Демида больше интересовали не те знания, которые доктор Вэй вбивал в головы своих английских студентов. Хранитель знал то, что не выложил бы человеку, не посвященному в существование Великого Земного Бессмертного, даже под страхом пыток. Он нес Знание, накопленное тысячами лет существования своей закрытой школы. Ни один иероглиф не доверил бумаге тайн борьбы Тайдисяня с Духами Тьмы за тысячи лет. Истории эти, повествующие о периодическом появлении Тайдисяня в Поднебесной, и отголоски жития его за пределами Империи, передавались членами семейного клана из уст в уста, и Ван Вэй знал их наизусть. Удивительно, как много могло уместиться в его маленькой лысой голове. Информацию оттуда можно было черпать томами – как из энциклопедии. Но все это значило не столь много в сравнении с личностью самого Вана. Только теперь Демид понял, что значит шифу – китайский наставник. Можно было прочесть тысячи книг, изучить десятки языков и потратить многие годы в попытках разгадать загадки, преподносимые жизнью. Но в маленьких коричневых глазках учителя можно было прочитать ответ на любой вопрос. Для этого нужно было не знание, но лишь озарение и понимание.

– Мир стар, – сказал Ван. Он сидел на тахте, скрестив ноги. Дема оседлал стул, повернув его спинкой вперед и внимательно смотрел на китайца. – Мир очень стар. История повторяла себя уже не тысячи – миллионы раз. Все загадки разрешены, но каждый человек, который задумался над истиной, снова ставит их для себя. Вы, европейцы, слишком лелеете свою индивидуальность. Каждый из вас хочет найти все разгадки сам, тешит себя надеждами, что придумает что-то новое, и его Путь будет оригинальным, отличным от других. Годы проходят в бесплодных поисках – и что? Повторив бесконечные ошибки прошлых поколений, этот человек приходит к результату, который уже тысячи раз повторялся другими, шедшими по Пути до него.

– Согласен, – сказал Демид. – У нас слишком мало времени, чтобы отвергать опыт шедших до нас и пытаться нащупать свою тропу. Но где он, этот опыт? Где книга, в которой написано, как вычислить Имя Врага? Где карта, на которой крестиком помечено нахождение Врат? Где рецепт, как заткнуть эти Врата? Я думаю, что если бы Тайдисянь знал ответы на эти вопросы, он бы уже давно закрыл проход из Мира Тьмы окончательно.

– Не спеши, – Ван огладил руками бородку. – Если существуют Имя, и Врата, и способ, как остановить истечение вредоносных демонов, то существует и ответ на твои вопросы. Ты задал вопросы, Демид, и позволь мне теперь обратиться к пустоте. Может быть, просветление придет ко мне и продвинет нас еще на шаг в познании Дао.

Старик положил руки на колени ладонями вверх и закрыл глаза. Демид знал, что беспокоить его сейчас бесполезно – Вэй стал бездумен и безжизнен как сухое дерево, дыхание его едва различалось. Демид, с его паранормальным зрением, увидел, как из точки Цзы Цяо за межбровьем Хранителя вышел тонкий луч желтого света. Он протянулся в воздухе на длину ладони и замер, торча изо лба даоса словно карандаш. Из солнечного сплетения вылетел небольшой оранжевый шарик, расщепился на три дуги, которые вращались в воздухе все быстрее, пока не превратились в сплошную окружность, сияющую алым кровавым светом. Кольцо это поднялось до уровня головы Вана и слилось со светом, исходящим изо лба его, в единый круг – ровный и белый. Демид знал, что видит "сущностную природу" даоса. То, что христиане называют душой, отделилось от его тела и вошло в тонкий мир, окружающий любого из нас всегда и везде. Демид вспомнил слова Вана – другого Вана, который был наставником Лю и являлся предком Вана нынешнего:

"Без тела нельзя достичь Дао.

Но с телом никогда нельзя осуществить Истину".

Они находились на даче, доставшейся Демиду в наследство от Алексея, в комнате, служившей Алексею лабораторией. Здесь, на столе, некогда стоял компьютер. Демид считал его тогда гениальным творением Алексея, но на деле электронный Внутренний Мир оказался лишь игрушкой, созданной Нуклеусом по прихоти Защитника – управляемым отражением мыслей разумного кристалла и ничем более.

Комната эта и поныне сохраняла таинственную ауру прежнего своего обитателя. Приборы и аппараты в большинстве своем были размонтированы и перенесены Демидом в его городскую квартиру. Сейфы, помеченные непонятными знаками (Демид так и не сумел расшифровать их) были пусты. И лишь несколько картин по-прежнему висело на стенах. В лаборатории они казались неуместными, но теперь, когда комната освободилась от переплетения проводов и нагромождения мониторов, посылающих тревожные импульсы, картины оказались магнитами, привлекающими внимание.

Демид встал и пошел вдоль стен. Все картины принадлежали кисти одного и того же человека и были выполнены в манере, которую можно было назвать гиперреализмом. Демиду приходилось видеть подобные картины, такая техника живописи процветала с начала семидесятых годов, и считалась одним из ответвлений постмодернизма. Однако эти полотна, судя по состоянию краски, были выполнены не менее века назад – еще одна загадка в череде бесчисленных тайн, оставленных Алексеем. Кто рисовал их, кто накладывал мазок за мазком столь тщательно, что картина теряла фактуру и превращалась в подобие фотографии? Реализм фотоснимка не шел ни в какое сравнение с невероятным, фантастическим реализмом этих холстов. Каждая черточка жила здесь своей жизнью – казалось, Демид просто смотрел сквозь тончайшую пленку на предметы, существующие в реальности. Портрет Иисуса Христа выглядел так, словно художник писал его с натуры. Фрукты и виноград на натюрморте были столь живыми и аппетитными, что рот Демида заполнился слюной. Два похожих пейзажа представляли собой изображение одного и того же места днем и ночью. При свете солнца все здесь лучилось радостью и чистотой – деревья редкого леса, умытое дождем небо, горы, выглядывающие из-под шапок облаков. Ночью же все было покрыто мраком – настолько густым, что, лишь внимательно вглядевшись, можно было рассмотреть очертания кустов и деревьев. Зато звезды сияли во всем своем великолепии – Орел все так же гнался за Лебедем по дымке Млечного пути, как и миллионы лет назад, Стрелец натягивал лук, а Близнецы танцевали свой, только им понятный танец…

* * *

…Демид не поверил своим глазам. Звезды в нарисованном небе раздвинулись и в россыпи светлых точек появился черный провал, напоминающий по очертаниям человеческую голову. Демид протянул руку и дотронулся до матовой поверхности картины. Рывок, и рука его ушла в провал – что-то там, в пустоте, дернуло за пальцы, позвало к себе. Дыры, как таковой, не было – просто рука Демида заканчивалась сейчас на уровне локтя, – там, где начинался холст.

Демид сделал шаг назад и извлек руку обратно. Кисть его стала полупрозрачной, словно была сделана из матового зеленоватого стекла. Ни сосудов, ни костей не было видно – только пульсация холодного потустороннего света. Огненные червячки электрических разрядов пробегали между пальцами и покусывали кожу. Свечение медленно распространялось вверх – к локтю – к плечу – перешло на грудь и волной покатилось вверх и вниз. Ноги Демида оторвались от пола и он медленно поднялся в воздух.

"Куда идти? – он еще не сделал выбор. – Какое время дня предпочтительнее?" Солнечный пейзаж манил его – где-то в его подсознании он олицетворял место, в котором он мог почувствовать себя счастливым. Демид наклонил голову и ступил на траву, приветливо подавшуюся к нему под действием летнего ветерка. Легкий щелчок, и невидимая пленка, ограничивающая Средний Мир, пропустила его и разошлась радужными пятнами.

* * *

Демид сидел на пригорке. Ядро он поставил перед собой на пенек. Впервые он общался с Ядром вот так – сохраняя видимость реального существования, а не будучи выдран с корнями из собственного тела и размазан сознанием в чуждой ему разумной пустоте. Нуклеус изменился внешне – камень напоминал теперь формой человеческую голову с несколько оттопыренными ушами (точная копия черной дыры на соседней картине), с едва обозначенными ямками глаз и рта.

– Привет, Нуклеус. Ты соскучился по мне? Куда ты меня затащил?

– Мы в мире, где враг не сможет нас услышать.

– Другой мир? И что он из себя представляет?

– Это картина, и ничего более. Картина, созданная художником Иваном Яузой.

– Яуза? Никогда не слышал о таком.

– Он не стремился к известности. Живописец – лишь одна из многочисленных ипостасей этой многосторонней и необычной личности.

– Расскажи о нем.

– Нет, о нем позже. У нас слишком мало времени, нам нужно закончить разговор. Я хочу рассказать тебе то, что может навести тебя на след в твоих поисках. Но сперва я должен увериться в окончательности твоего выбора.

– Я же сказал тебе – я согласен. Хотя, видит Бог, только под давлением чрезвычайных обстоятельств я иду на такой шаг…

– Упрямые вы, христиане, – в голосе Ядра, лишенном интонаций. не слышалось недовольства, он просто констатировал факт. – С христианами всегда возникало много проблем. Лучшими Защитниками всегда были китайцы. Они привыкли подчиняться. Они не задают лишних вопросов. Они спокойно воспринимают доминирование высшего сознания над их человеческой личностью.

– А Лю Дэань? Помнишь такого? По-моему, он не очень-то спешил придти в объятия великого Духа Мятежного? Он сопротивлялся как мог.

– Это неудивительно – ваши характеры почти идентичны. Потому что Лю Дэань и ты, Демид – в сущности, один и тот же человек.

– Вот как? – Демид покачал головой. – Значит, реинкарнация все же существует?

– Иногда – да.

– Иногда? В каком смысле?

– Большинство духов, дающих человеку сознание – тех духов, что вы называете человеческими душами, слабы и недолговечны. Они рождаются вместе с человеком, проходят вместе с ним земную фазу существования, а после его смерти отправляются в тонкие миры. Они непригодны для многократного использования – переходы из тонких миров в Средний Мир и обратно разрушают их нежную субстанцию. Но существуют особо стойкие души – отмеченные, как выразился бы ты, печатью Бога. Они живут миллионы лет – со времени появления первых людей. Они умирают вместе с телами, и возрождаются снова – в новых людях. И люди такие необычны по человеческим понятиям. Дух их стоек и мало подвержен земным влияниям. Кроме того, они обладают способностями, которые ты называешь паранормальными. У тебя – именно такая душа, Демид. Прочная.

– Защитники… Они были такими людьми?

– Да, само собой. Безусловно, все. Таким человеком был и твой отец – Петр Зиновьев. Он же – Иван Яуза. Он же – отшельник Никодим. Защитник, ставший наставником и вдохновителем Алексея, твоего предшественника.

– Что? – Демид вскочил. – А я-то считал… Я думал, что Петр – ученик Алексея! Он же был таким молоденьким, этот Петя Зиновьев! Ты обманываешь меня, Нуклеус! Не могло быть так!

– Отец Никодим прожил на свете сто пятьдесят два года, и все это время он выглядел так молодо – на те двадцать три года, когда он получил дар Защитника. Иногда он напоминал старца, потому что борода его доставала до колен. Иногда он носил эспаньолку и синий бархатный берет, вращаясь среди богемы. Он нес людям учение Божие и изнурял тело аскезой, он писал стихи и картины, сводящие с ума, он очаровывал дам высшего света и дрался на дуэлях с их разгневанными мужьями. Он сражался в рядах Белой Армии и шел на дно в барже, затопленной большевиками, вместе с сотнями других пленных офицеров. Он сидел в лагерях. И был убит Агеем, так и не увидев твоего появления на свет.

– Он надоел тебе? Почему ты разрешил убить его?

– Мне не может надоесть кто-либо. Я не человек и не испытываю эмоций, сходных с человеческими. Его убил не я, а Гоор-Гота. Просто убил – так получилось.

– Просто?.. Просто так не бывает. Ты позволил Гоор-Готе убить его! Так же, как позволил убить Алексея, когда нашел для своих игрищ более подходящую кандидатуру – меня.

– Демид… – голос Ядра зазвенел, отразившись бесчисленным эхо в пространстве мира-картины. – Я никогда не давил на тебя, Демид. Я предоставил тебе возможности для собственного развития. Согласись, ты никогда бы не познал столько нового, будучи обычным человеком. Точно так же существовали и остальные Защитники – я давал им все, что было в моих силах. Будь моя воля, я не позволил бы им умереть никогда. Но есть судьба, Демид. Я не всесилен, я не в состоянии замедлить колесо судьбы и придать ему обратный ход. Есть силы, стоящие выше меня. А потому поговорим о живых – о тебе, Демид. Ты считаешь свою карму избытой? Ты собрался умереть, погибнуть от руки Духа Тьмы?

– Нет. Конечно, нет. Я люблю жизнь. Я хочу жить дальше.

– В таком случае ты должен направить все свои силы на победу над Духом Тьмы. Над тем, кого ты называешь Табунщиком. Он оказался намного сильнее, чем мог я предположить вначале. Его проделки с Армией Добра – тому свидетельство.

– Почему же эта Армия так легко развалилась?

– Это была лишь разминка, проба пера. Для Духа Тьмы даже сотня лет – краткий миг. Он не спешит, он набирает силы и продумывает свою игру.

– В чьем же теле все-таки присутствовал Абаси? Теле Ираклия? Теле Владислава? Или в туловище дурной рыжей собаки?

– Во всех этих телах одновременно. Ты забыл добавить к этому списку еще три сотни тел АРДов – все они контролировались Духом Тьмы. Искусство расчленять свой дух на сотню и более частей присуще не каждому Абаси. Более того, это явление – очень редкое, и наводит меня на мысль, что мы имеем дело с одним из рода Баал – князей Мира Тьмы.

– Баал-Зебул, Баал-Пеор, Баал-Иал и прочая?

– Да.

– Но это значит, что мы знаем первую половинку Имени Духа?

– Возможно. Но мы можем и ошибиться. А ошибаться нельзя: заклинание, изгоняющее Духа, можно произнести только один раз.

– Каково это заклинание?

– Ты слышал его, и не забудешь уже никогда. Оно очень просто, нужно лишь вставить в него Имя твоего врага. Он не уйдет сразу, но станет уязвим. И как его убить окончательно, ты уже знаешь…

Земля дрогнула, гулкий звук ударил по ушам и растворился в небе. Облака тревожно заметались, принимая оттенок сырого мяса.

– Нужно уходить отсюда, – нервно произнес Нуклеус. – Этот Мир закроется через несколько минут. Навсегда.

– И что тогда случится с нами?

– Об этом лучше не думать.

– Но ты еще не сказал мне ничего существенного.

– Я сказал тебе много больше, чем собирался сказать. Пройдет немало времени, прежде чем ты сумеешь осмыслить мои слова. Но самое главное: ты сохранил Цинн?

– Что?!

– Цинн, серебряный знак, похожий на половинку брошки. Его дал тебе судья Острова Правосудия. Это артефакт высшего порядка.

– Да. Он здесь.

– Покажи его Вану, когда он выйдет из транса.

– Врата… Слушай, Нуклеус, что ты знаешь о местонахождении Врат?

– Ничего.

Из облаков, с хлюпающим звуком сталкивающихся в небе, упали первые капли алого цвета. Демид поднес к лицу руку, на ней шевелилась теплая клякса.

– Кровь?

– Немедленно уходи! – в голосе Ядра появился оттенок ужаса. – Смерть – не самое худшее, что бывает в таких мирах…

– Скажи мне про Врата! Ты должен знать что-то…

– Уходи, безумец!

Рев, шедший из-за гор, казавшийся только что далеким как вчерашнее эхо, вдруг надвинулся сплошной стеной, сдавил грудную клетку так, что вздох застрял в горле колючим ежом. Кровавый дождь хлынул, как из ведра. Деревья на пути существа, несущегося к Защитнику со скоростью поезда, ломались, как хворост. Демид не мог видеть эту тварь – лишь кровавый ливень, стекая по ее спине, грубо обрисовывал очертания зверя. Демид уже видел, как закрываются тонкие миры – он вспомнил разрушение Внутреннего Мира. Поэтому он не стал откладывать. Он схватил Ядро липкими пальцами и прыгнул в светлый квадрат, мерцающий за его спиной.

* * *

На руках Демида была кровь. Впрочем, это была его собственная кровь, которую он стер с лица, расцарапанного при падении. И это являлось единственным последствием поспешного бегства из мира картины, если не считать того, что солнечного пейзажа больше не было. Оба пейзажа стали ночными – абсолютно одинаковыми.

"Мир закрылся – подумал Дема. – А что будет, если начнет закрываться картина, на которой изображен Христос? Иисус превратится в Дьявола? В чешуйчатого демона, истекающего вонючей слизью? Господи, прости меня за нечестивые мысли".

Ван открыл глаза.

– Демид, – сказал он, – в скитаниях моих мне открылось множество необычных знаний. Они слишком сложны, чтобы истолковать их однозначно. Мне нужен ключ.

– Вот он. – Демид расстегнул ворот рубашки, достал мешочек из кожи, висевший у него на шее, и извлек из него серебряную безделушку. – Это что-нибудь говорит тебе, шифу Ван?

– Это китайская брошь, Цинн. Ее сделал хороший мастер. Давно не видел такой тонкой работы. – Ван держал Цинн на вытянутой ладони. – Сплетение серебряных нитей изображает гору. Но в узоре этом я могу различить несколько иероглифов.

– Это ключ от Имени Врага, насколько я понимаю. Во всяком случае, мне его вручили в качестве медали, когда я обыграл Табунщика в соревнованиях, которые назывались "Бега кроликов по Высшим Моральным Принципам".

– Это иероглифы Сянь, Дао, Мынь и Шэнь. Возможно, в отломленной верхушке броши были еще какие-то знаки… Если сложить их в определенном порядке, то получится "Дух ворот, охраняющих Опасный Путь".

– Непонятно, какое отношение китайские иероглифы могут иметь к Острову Правосудия?

– Такое же, как и все, что связано с именем Духа Мятежного. История говорит, что большая часть событий, произошедших с ним и большая часть его земных воплощений имели место на священной земле Поднебесной. Может быть, тебя уязвляет такой синоцентризм, но поверь мне, что это так…

– Я знаю, что это так. И даже знаю, почему Тайдисянь так любит китайцев. – Демид улыбнулся. – Вернемся к нашим догадкам. Что это за "Опасный Путь"?

– Сянь Дао – путь, ведущий умерших в преисподнюю, в подземное Царство тьмы, что находится в руках владыки Янь-вана[83].

– Ого! – Демид удовлетворенно покачал головой. – Тебе это ничего не напоминает? А Дух ворот… Может быть, назовем его Духом Врат? Врат в Мир Тьмы?

– Может быть. Но, честно говоря, Мыньшэни – духи-стражи ворот, вряд ли имеют отношение непосредственно к нашему врагу. Это традиционная мифология. Любой мальчишка из китайской деревни скажет тебе, что такое Мыньшэнь, и даже покажет. Это лишь два обожествленных полководца, Цинь-Шу-бао и Ху Цзин-дэ, которых рисуют в Китае на створках дверей и ворот с незапамятных времен. По преданиям, императору Тай-цзуну династии Тан сильно досаждали бесы. И эти два бесстрашных воина встали у ворот его в полном вооружении…

Демид слушал Вана, обратившемуся к излюбленному предмету – истории и, кажется, забыл о своей роли Хранителя. Слушал и не слышал его. Он держал в мыслях словечко "Сяньдаомыньшень". Поворачивал его по-всякому, гладил, подкидывал и рассматривал со всех сторон. Но как ни крути, на Имя Духа оно похоже не было. Ни по фонетике, ни по чрезмерной свой длине, ни по ощущениям, которое вызывало истинное Имя где-то в глубине сознания Демида.

– Слушай, – Демид не очень-то вежливо прервал лекцию доктора Вана. – Что из себя могут представлять Врата? Может быть, они вообще нематериальны? Они же ведут в тонкий мир, как можно их увидеть? Ведь нельзя увидеть вход в Рай или в Ад? Хотя я думаю, что души умерших людей не испытывают особых проблем с обнаружением такого входа – ведь они подчиняются уже законам духа, а не материи…

Ван Вэй замолчал надолго и Демид подумал, не слишком ли сильно он оскорбил старого китайца невниманием к его речи? Но когда учитель Ван заговорил, ни малейшего намека на обиду не было в его словах.

– Ты можешь увидеть Врата так же легко, как видишь эти картины.

– Картины? – Демид оглянулся. Откуда старик мог узнать, что рисунки эти имеют отношение к другим мирам?

– Может быть, Врата эти действительно нематериальны – со стороны, обращенной к Миру Тьмы. Но та сторона их, которая повернута к материальному миру, в котором мы имеем счастье пребывать, должна быть подвластной нашим органам чувств. Трудно сказать, как именно будут они выглядеть. Но это не так важно, если бы будем знать, что это – именно те Врата, и будем знать, как их закрыть.

– Учитель… А может быть, эти Врата тоже находятся в Китае, если уж так тесно все с ним связано? В каком-нибудь храме? Например, в Тибете? Там же, если я не ошибаюсь, центр всяких магических сил?

– Нет, только не в Тибете, – Похоже, предположение Демида не доставило Вану никакого удовольствия.

– Почему?

– Тибет – это средоточие светлых сил.

– Ну и что? Для кого-то это свет, а для кого-то – тьма. Добро и зло всегда ходят рука об руку, разве ты забыл?

– Это отражение диалектического анализа в твоем мышлении, Демид. Оно не поможет тебе расставить явления мира по своим местам. – Старик недовольно взглянул на Защитника. – Но в мысли твоей все же есть зерно истины. Столь малое, что лишь зрелый ум способен уловить эту малую частицу в нагромождении ложного.

– Ты имеешь в виду свой ум, конечно?

– Да. – Это не было проявлением нескромности китайца. Просто он действительно так думал. – При надлежащем уходе зерно твое прорастет и даст свои всходы.

– Поконкретнее, пожалуйста.

– Я должен посоветоваться со своим коллегой, доктором философии Робертом Цзяо.

– Что, еще один приверженец великого Дао?

– Нет. Он буддист, и один из лучших специалистов в мире в области учения Прозревшего. Никто не знает историю Тибета лучше его.

– Он что, из одной китайской тюрьмы с тобой бежал?

– Нет. Роберт никогда не был в Китае.

– Ага., понятно. Он монах-заочник. Состоит с Буддой в личной переписке.

– Не вкладывай зла в свои шутки. – Ван посмотрел на Демида и едва заметная улыбка приподняла его брови. – Потому что зло может само подшутить над тобой. Недаром сказано: "Добрые слова находят ответ за тысячу ли, дурные слова встречают отпор за тысячу ли".

– Не сердись, шифу Ван. – Демид и не подозревал, что до старика доходят его подколки. – Как можно связаться с твоим доктором Цзяо?

– Очень просто – мы вернемся домой и позвоним ему по телефону. Я думаю, он будет счастлив оказать мне эту маленькую услугу. Думаю, на следующий день он перезвонит нам и удовлетворит мое любопытство.

– Замечательно. И где же живет этот почтенный доктор?

– О, это не имеет значения! Чаще всего он бывает в Сиднее или Лиме. Иногда – в Сиэтле. Думаю – два-три звонка, и мы найдем его.

– Однако… – Демиду осталось только развести руками. – Я дам тебе подсказку. «Каменная книга» – «Пентоу шу». Ты никогда не слыхал о такой?

– Нет.

– Пускай твой Цзяо попробует найти то, что от нее осталось. Если у него получится, у нас появится шанс. Очень немалый шанс, я думаю.

ГЛАВА 21.

– ДЕМИД, ГОТОВ ЛИ ТЫ ?! – Голос Нуклеуса гремел, как тысяча медных валторн – оркестр музыкантов, никогда не знавших нот.

– Да, я готов.

– ТЫ ДОЛЖЕН ЗНАТЬ, КАКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ВЫЗОВЕТ ТВОЙ ШАГ…

– Я знаю, Нуклеус.

– ТЫ ДОЛЖЕН ПРИНЯТЬ МЕНЯ. ПРИНЯТЬ БЕЗОГОВОРОЧНО, БЕЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ В ДУШЕ.

– Да, да.

– Я ДОЛЖЕН ВОЙТИ В ТВОЕ СЕРДЦЕ. ВЕСЬ, БЕЗ ОСТАТКА.

– Я знаю, как это сделать.

– ТОГДА НЕ БУДЕМ ТЕРЯТЬ ВРЕМЕНИ!

* * *

Ключ повернулся в замке. Лека уже знала, кто это. Дом тихо вздохнул, приветствуя хозяина. Как долго отсутствовал он? Год? Месяц? Неделю? Наверное, всего несколько дней. Но Леке они показались тысячелетием – тягучим и бессмысленным, как ожидание без надежды.

– Демид… – Лека вышла в прихожую, где Демид и его молчаливый желтолицый спутник отряхивали от снега одежду. – Демид, милый! Как я соскучилась!

– Да.. – лицо Демида исказилось в попытке изобразить улыбку. – Да.

– Дема… Ты поздороваешься со мной?

– Да, здравствуй, – последнее слово Демид почти прошептал. Лека наконец поняла, почему ее бьет дрожь. Холод, который заполнил квартиру, шел не через открытую дверь. Источником жуткой, пробирающей до костей стужи был Демид. А может быть, и то , что она продолжала считать Демидом, не в силах поверить в самое страшное.

– Дема, что с тобой? – Лека сделала шаг и дотронулась до лица его. Кожа его была безжизненно ледяной. Лека почувствовала, как тепло жизни улетучивается из ее пальцев, жадно впитываясь сквозь телесную оболочку Защитника.

– Да, да, замерз. Холодно на улице. – Демид деликатно, но настойчиво отодвинул ее и прошел в комнату. Снег, припорошивший его лицо, не таял.

– Дем, чаю поставить? Горячего! – Лека бросилась вслед ему.

– Нет, не надо. – Демид небрежно смахнул со стола кипу газетных вырезок, которую так тщательно собирала Лека – для него! Лека закусила губу. Она была слишком ошарашена, чтобы заплакать сейчас. Она знала, конечно знала, что это произойдет – будущее было открыто для нее. Но все ее существо протестовало против этого знания. Лека не помнила будущего, как люди забывают прошлое, несущее тяжелые воспоминания. Тяжелый крест – знать, когда умрет твой любимый человек, и быть не в силах помешать этому.

Девушка оглянулась. Китаец смотрел на нее с печалью. Он тоже был виновником этого и она прочитала в его глазах: "Прости".

– Это просто судьба, и ничего более, – сказал Ван.

– Леккка… – Девушка вздрогнула – настолько этот бесцветный голос напомнил ей хриплое шипение Демида тогда, в ту предновогоднюю ночь, когда она прострелила ему голову. Чуть меньше года прошло с тех пор. Ощущение несчастья, так нескоро выветрившееся из ее души, снова пронизало ее с головы до ног. – Лекка. Ты должна… уйти.

– Куда? Почему ты гонишь меня?

– Я делаю эт-то ради тебя.

– Все, что я хочу – быть рядом с тобой. Ты не можешь отнять все, что у меня есть, ради меня самой! Демид! Это противоречит…

– Я вссе равно уйду. Орел догнал Лебедя, и судья дал мне… Дал мне Цинннн. Луч-чник… пустил сстрелу. Близнецы должны бытть разлучены. Быть разлучены. Разлученнны…

– Демид, не притворяйся сумасшедшим! Ты все равно не выгонишь меня!

– Ладно. Оссставайся. Хоття. Это. Не доста. Доставитт…

– Демид пытался еще что-то сказать, но язык окончательно перестал его слушаться. Он махнул рукой.

Ван побежал на его зов, как послушный пес. "Может быть, потому я и выпала из игры, – подумала Лека. – Я никогда не умела быть настолько покорной. Я хотела бы стать рабыней, но у меня не получится. Жаль, правда жаль. Я хотела бы служить этому существу, но умею лишь драться за него".

Старик суетливо открыл чемоданчик и достал сверток из желтой рисовой бумаги, испещренной красными иероглифами. Он встал на колени, склонив голову почти до пола, и протянул сверток Защитнику.

– Ссамм, – Демид отвел его руку.

Китаец зашуршал бумагой, извлекая содержимое. Восемь черных фигурок бережно поставил он на пол. Восемь маленьких пузатых человечков с закрытыми глазами. Восемь Небесных Достопочтимых – Ба Сянь[84]. Лека сразу узнала их. Они сидели в медитативной позе – со скрещенными ногами, с ладонями, обращенными вверх. И у каждого из головы, из черной аккуратной шапочки, торчал маленький фитиль.

Демид схватился за восьмигранную столешницу из черного дерева – Лека так любила этот аккуратный столик – и с треском отломал ножки. Китаец тем временем чертил на полу восковыми красками круг. Он провел внутри окружности волнистую линию и разделил ее на две половины. Инь и Ян – Лека узнала этот рисунок. Две фигуры уместились в круге – темное и светлое начала, женское и мужское. Потом Ван приступил к изображению Багуа – триграмм[85]. Он рисовал их разными цветами, соблюдая традиционное расположение соответственно сторонам света. «Ли, Кунь, Дуй, Цянь, Кань, Гэнь…» – бормотал старик. Разноцветные полоски возникали под его руками как лепестки круга, заключающего смысл всего сущего во Вселенной. Демид положил черную восьмиугольную доску в центр круга. Лека даже не заметила, когда он успел переодеться. Теперь на нем были полотняные бурые штаны и длинная рубаха, желтый пояс, на ногах – синие китайские тапочки с белыми подошвами. Голову его венчала даосская шапка – низкий цилиндр с укрепленной поперечно черной деревянной дощечкой. Защитник достал из чемодана серебряные пластинки, столь знакомые Леке, и выложил из них на круге серебряный ромб. А потом поднял голову и уставился на девушку.

– Дай мне Аттрибутт, – прошипел он.

– Какой атрибут?

Лека прекрасно догадывалась, о чем говорит Защитник. Но ей так не хотелось расставаться с этой цепочкой – хоть ее мог оставить Демид на память о себе?

– Дай. Мне нужны всссе Аттрибуты. Верни. – Демид встал и пошел к Леке, глаза его светились в полумраке ледяным пламенем.

– Нет!

Демид поднял руку и зашевелил пальцами, словно скручивал нить. Тинснейк вдруг ожил. Он вытянул из кармана свое змеистое тело и прыгнул на ладонь Защитника – Лека не успела даже моргнуть.

– Этто мое… – Демид заковылял обратно к кругу. Китаец уже закончил расставлять свечи-фигурки на триграммах. Демид схватился за кольца Тинснейка и вытянул его в руках. Лека вскрикнула, и вопль ее слился с визгом боли и ужаса живой серебряной цепочки. Кольца оторвались со звуком лопнувшей струны и Демид кинул их в Круг. Силой бога нужно было обладать, чтобы разорвать эту магическую цепь, неподвластную законам земли. Но Леку волновало сейчас не это. Демид только что убил ее друга – убил, не задумавшись ни на секунду.

– Он не можетт быть другом, – просипел Демид, не оглядываясь. – Это просто артттефаккт. Этто не убийство, вcсего лишь cuppositio materialis[86].

Лека молча глотала слезы. Что она могла возразить этому существу?

Демид встал на колени и начал раскладывать цепочку на серебряном четырехугольнике, тщательно восстанавливая орнамент Ромба Защитника. Сумерки сожрали остатки света за окном, и Хранитель зажег свечи. Нервное пламя свечей не придало уюта комнате. Тени бродили по стенам, метались, не находя покоя. Облачка пара, выдыхаемые людьми, не растворялись в воздухе, а медленно опускались на пол и жались к ногам. Лека никогда не думала, что это будет так страшно. Дух Мятежный столько раз заверял их, что является носителем добра и света. Откуда же эта могильная стужа, высасывающая остатки тепла из ее ослабевшего тела?

Демид закончил свою работу. Серебряная, мерцающая в свете огней имитация Ромба поражала своим великолепием. И несовершенством – без креста в средней части она выглядела плоско и беззащитно.

– Пора. – Демид извлек из ножен, висевших у него за спиной, меч. – Аттрибуты должны занятть… занятть ссвое мессто. – Он отрезал прядь волос со лба и положил его в центр ромба. А потом быстрым движением провел ладонью по лезвию меча.

Кровь зашипела и отскочила от белого металла. Она упала на серебро ромба и впиталась в него – вся, без остатка.

И тогда

Через зеркальные пластины, приподняв их

Приподняв серебряные звенья цепи

Разрезав узор но не разрушив его сделав его еще совершеннее

Устремившись концами своими на север юг восток запад

На знаки Кань Ли Чжень Дуй

Собрав в центре своем силу четырех сторон света

Объединив в себе отрицательную природу-жизненность и положительную жизнь-жизненность

Слив в один поток лунный свет и золотое сияние

Появился крест

КРЕСТ

– Ккресстт, – прошипел Демид.

– Крест, – как эхо, отозвался Хранитель.

– Крест… – изумленно прошептала девушка.

Она никогда не видела этот чудесный талисман, но Демид рассказывал ей о его силе, и защитных свойствах, и о непонятном исчезновении. Из всех магических атрибутов, что передавались от одного Защитника к другому, этот был самым главным.

Демид бережно взял Крест в руки и вытянул перед собой в вытянутых ладонях.

– …Должны соединитться… – губы его шевелились, издавая едва слышные звуки. – …Соединиться… – Он опустил руки, но серебряный крест так и остался висеть в воздухе, медленно поворачиваясь вдоль оси.

– Сю ли цзянь? [87]– спросил старик. Демид беззвучно кивнул головой.

Китаец вынул из рукава некий предмет, встал на колени и протянул его Демиду, склонив голову. Это был кинжал из древней бронзы – потемневшей, покрытой зелеными пятнами окислов. Короткое треугольное лезвие его имело две грани разной длины – одна из них была проточена только на половину клинка.

Демид развязал пояс, сделал движение плечами и рубаха его упала на пол. Потом он взял кинжал, медленно поднес к груди, преодолевая невидимое сопротивление, и вонзил клинок себе в грудь, прямо в центр Ромба.

Первое, что пришло в голову Леке: "Нельзя. Нельзя резать себя таким грязным, нестерильным ножом. Может быть заражение крови". Она мотнула головой, отгоняя дурацкую мысль и продолжала смотреть, как Защитник ведет кинжалом вдоль креста на коже.

Крови почти не было. Был только разрез – ровный и даже красивый. Демид положил нож на пол, взял серебряный Крест и приложил его к ране. Крест медленно втянулся в разрез и исчез. Тело Демида поглотило артефакт – как будто никогда его и не было.

Демид вытянул руку вверх ладонью и на ней появился камень – словно выкристаллизовался из воздуха. Ядро. Демид упоминал о нем лишь невзначай, но девушка сразу узнала его. Защитник сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Минута тянулась за минутой.

* * *

– Нуклеус… – тело Демида разрывалось от боли, но он не спешил закончить с церемонией и положить конец своим мукам. – Ты доволен, Нуклеус?

– Я жду, Человек. Ты не закончил дело.

– Ты должен сказать мне… Должен сказать еще одно.

– Когда мы станем едины, ты узнаешь все. Поспеши.

– Имя. Я хочу знать твое Имя.

– АН-ТИРИТА. – Имя это влилось в сознание Демида просто и естественно, заняло там место, всегда для него предназначавшееся. Но голод, терзавший Защитника, не стал меньше.

– Нет, этого мне мало! Я хочу знать твое прежнее Имя. То, которое ты носил до того, как изменил Миру Тьмы.

– Я же говорил тебе : Кергши. Меня звали Кергши.

– Это только половина правды. Это вторая половина твоего прежнего имени. Какова была первая половина?

– Я не помню ее.

– Лжешь! Ты лжешь, Мятежник. Скажи мне, или я прерву инициацию. Я найду в себе силы!

* * *

Что-то происходило не так. Что-то нарушило ход церемонии. Демид по прежнему не произносил ни слова, но Лека видела, что в нем происходит внутренняя борьба. Лицо его исказилось от боли, пальцы дрожали, словно камень жег ему руку, но он не мог избавиться от него.

* * *

– Ну, называй! У моего терпения тоже есть предел!

– Кииг. Это имя рода, к которому я некогда принадлежал.

– Кииг?

– Да.

– Надеюсь, ты не солгал. Ты слишком много лжешь мне, Мятежник. Это не делает тебе чести.

* * *

Глаза Демида открылись. Он посмотрел на Ядро и в первый раз в его глазах появилось нечто, похожее на раздумье.

– Демид, не делай этого, – проговорила Лека скороговоркой. – Не убивай себя. Плевать ему на тебя. Вспомни слова Табунщика!

– Поздно, – сказал Демид. – Слишком поздно.

Камень сам сорвался с его руки. Он ударил в грудь Демида как пушечное ядро – так, что кровь выплеснулась фонтаном. Он жадно вгрызся в плоть человека, работая своими каменными выступами-ушами, как буравом. И утонул, бесследно исчез, не оставив ни пятнышка на коже.

Лека ожидала, что произойдет нечто ужасное. Что Демид превратится в камень, или в какое-нибудь отвратительное чудовище. Но ничего не случилось. Напротив, кожа Демида, до этого фосфорически бледная, начала приобретать живой, розовый оттенок. В комнате стало заметно теплее. Свечи-фигурки догорали одна за другой. Демид потянулся так, что захрустели все суставы, и поднялся на ноги.

– Конец первого акта, – сказал он. – Ван, включи свет, пожалуйста. Голос Демида был ровным, все еще тихим, но не было в нем уже змеиного свиста. Глаза его подернулись поволокой легкого кайфа, облегчения после долгой муки. Леке было знакомо такое – Демид выглядел как наркоман, который пустил по вене дозу.

– Теперь тебе хорошо, Демид?

– Да.

– Или ты уже не Демид? Ты только притворяешься Демидом, Мятежный Дух или как тебя там? Что ты сделал с моим Демой? Упаковал его для длительного хранения? Или просто убил?

– Ничего со мной не случилось. Перестань нервничать, Лека. Я просто немного перестроился.

– Немного?! Ничего себе! Ты что, забыл, что я вижу тебя насквозь? Я вижу твои мысли, твою ауру, твою душу, твое сердце. От прежнего Демида там остались только жалкие следы! – Лека сжала кулаки, она готова была наброситься на Демида.

– Это не так. Но у меня нет времени и желания разубеждать тебя, глупая девчонка. – В голосе Демида

(Демида ?)

появился налет высокомерия. – Можешь думать, как тебе заблагорассудится. В любом случае, дела наши здесь закончены. Ван, нам пора! Не забудь взять все то, что я тебе перечислил.

– Демид, – взмолилась Лека, – возьми меня с собой! Ну пожалуйста! Тебе трудно будет без моей помощи!

– Лека… – многовековая, нечеловеческая усталость проступила в глазах Защитника. – Мне очень жаль. Помнишь, мы говорили о том, что мы лишь актеры в чужой игре? В этом спектакле есть место только для двух исполнителей. И я хочу доиграть его до конца. Я слишком долго ждал финала, чтобы портить его непредусмотренными репликами. Кроме того, я хочу, чтобы ты осталась жива. Я рассчитываю, что мы с тобой увидим еще много хороших дней… Ты нужна мне, Лека. Но здесь, а не там.

– Подожди… – Лека торопилась – китаец уже заканчивал упаковывать вещи в два огромных баула, каждый из которых был сравним по размерам с самим Ваном. – Демид, дело даже не во мне! Дело в Силе, которой я обладаю! Ты забыл о ней? Без меня ты станешь вдвое слабее.

– Сила? – Властный взгляд Защитника придавил Леку. – У тебя не будет больше Силы. Я заберу ее.

– Что? Что за чушь ты несешь, Дем?

– Я заберу твою Силу, – сказал Защитник. – Ты станешь обычным человеком – ты ведь всегда этого хотела? Впрочем, твои желания особого значения не имеют. Я заберу Силу и у своей матери – Сила ее огромна, но она не умеет пользоваться ею. Я заберу Силу у всех людей, которые ей обладают. Они потеряют свои способности паранормов. Они станут просто людьми. Они не знают о том, что когда-то были бессмертными духами. И теперь, может быть, не узнают никогда. Сила их послужит мне – пора отдавать долги!

– Значит, на земле больше не будет чудес? – Лека почему-то поверила, что Демид может сделать это.

– Будут. Все это временно. Я заберу Силу людей лишь на время. Мое человеческое тело слишком жалко и немощно, чтобы долго удерживать такую ношу. И когда наступит развязка, все станет на свои места. – Демид горько усмехнулся. – Те, кто наделен Силой, снова смогут использовать ее, чтобы дурачить людей, показывать магические фокусы и насылать порчу.

– Развязка… Ты ведь справишься с ним, Демид?

– Не исключен и такой вариант.

Демид прошелся по комнате. Мощь, исходящая от него, заставляла стулья испуганно отпрыгивать в сторону. Дом притих в ожидании, не узнавая своего хозяина.

– Ван, ты готов?

– Да, Тай… Демид.

– Ну что же, мне кажется, прощание затянулось.

– И это ты называешь прощанием? – горько спросила Лека. – Вспомни, сколько раз мы говорили о том, что будет, когда все это кончится…

– А чего бы ты хотела – слез, горячих объятий? Последнего "прости" при тревожном свете луны?

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – выпалила Лека. – На Германа, на Табунщика.

– Ты ошибаешься, – сказал Демид.

И улыбнулся – ровно, ослепительно, показав безупречно белые зубы.

Улыбка его больше не была кривой.

ГЛАВА 22.

– Ван, ты дозвонился до своего коллеги Цзяо? – спросил Демид.

– Да, я нашел его в Бомбее.

– И сколько же звонков пришлось тебе сделать?

– Сейчас уточню. – Даос извлек из кармана бумажку, испещренную аккуратными стенографическими знаками. – Всего девять звонков. Не так много…

– Да… – Демид поскреб пятерней затылок. – Ладно, не будем о грустном. – Ты узнал что-нибудь?

– Да.

– "Пентоу шу"?

– Да.

– Невероятно! – Демид привскочил на месте. – Это просто невероятно! Сотни лет люди искали эту книгу, совершали мистические обряды, чтобы божества были благосклонны и позволили им прочитать ее. А теперь – несколько дней, несколько звонков – и все готово!

– Теперь эта книга – лишь обрывок обгоревшего шелка. Она хранится в запасниках Национального Музея в Сиэтле, и содержимое ее занесено в компьютерную память. Так что ты можешь узнать ее содержимое, и никакие духи тебе в том не помешают.

– И что же там?

– Там все, что нам нужно. Все, что мы хотели знать. ЭТО находится на Алтае.

– Я знаю это и без тебя. Не стоило тратить такие огромные деньги, чтобы…

– Тебе жалко денег, Демид? – Китаец удивленно покачал головой. – Это не похоже на тебя. Я оплачу эти расходы.

– Послушай, Ван, давай не будем терять время на мелочные разборки. Ты что, собираешься облазить все горы Алтая, заглядывая в каждую мало-мальски стоящую дыру? Я уже битый час пытаюсь выудить из тебя что-нибудь стоящее. Что сообщил тебе Роберт Цзяо?

– Вот. – Ван открыл чемоданчик и достал длинный лист бумаги. Черные значки выстроились на нем вертикальными столбцами. – Это пришло по факсу. Хочешь прочитать?

– Читай сам. – Демид изумленно уставился на листок. – Это что за чертовщина такая? Это даже на иероглифы не похоже! Рисунки детские какие-то! Твой приятель Цзяо что, китайского не знает?

– Это древнекитайская письменность. Этот документ написан за сотни лет до нашей эры, но понять его не так уж сложно. Вот смотри, графема "чжень" – она обозначает "человек" и изображает стоящую фигурку. Вот знак "ши" – "воин". Он не слишком отличается от теперешнего…

– Перестань терять время, Ван! Читай быстрее!

Ван нацепил на нос очки и, водя пальцем по бумаге, монотонно забубнил:

– …И говорил он: «Можно ли познать неведомое, но я познал! Прошел по следам Духа и увидел следы его». И увидеть следы его можно было лишь с Горы Девятого неба, что выше всех пяти вершин. И каждый шаг Духа был три ли длиною и сделал он всего тысячу шагов. И избрал он место то в старых северных горах, ибо противоположность тому месту опускалась в Южное Море. И заточил братьев своих. Спросил Полководец Бессмертного: «Провинны ли те духи?» Бессмертный ответил: «Провинны, ибо хотели всего и не довольствовались малым». Тогда и Полководец сказал: «Провинны». Сел он на облако, и поднялся во Дворец, где засвидетельствовал почтение Духу Полярной звезды, четырем небесным правителям, духам Девяти планет, зенита и восьми стран света, двадцати восьми созвездий и остальным обитателям звезд и Небесной Реки…

– Хватит. – Демид встал и положил руку на бумагу. Пока хватит. Мифология, конечно интересная, но меня интересует только цифра. Три тысячи ли – сколько это будет километров?

– Две тысячи триста четыре километра, – сказал Ван, подсчитав столбиком на бумажке. – Приблизительно, конечно.

– Что такое Гора Девятого неба?

– Я думаю, что имеется в виду гора, достигающая самых высоких небесных сфер. Может быть, это Чомолунгма?

– Джомолунгма? Я тоже так думаю. Но почему Алтай?

– Я не собираюсь искать ответ на этот вопрос, – сказал Ван, – я просто воспринимаю это как данность. У тебя еще будет время обдумать это – если останешься в живых.

– Ну хорошо, хорошо! – нетерпеливо сказал Демид и вынул из дипломата подробную геодезическую карту. – Давай циркуль, Ван. Конечно, не самое удачное решение – лезть в начале зимы в Алтайские горы. Будем уповать на везение.

ГЛАВА 23.

– Вот мы и на месте, – сказал Демид.

Это были первые его слова за сегодняшний день. Первые слова с тех пор, как они вышли из расщелины, заметенной снегом, в которой им пришлось спать этой ночью – вернее, пытаться заснуть, потому что буран резвился над горами – то разгонялся до скорости самолета и скидывал глыбы с вершин, то ломал вековые деревья, как прошлогодний хворост, то вздымал в воздух тонны снега и обрушивал их на лагерь закоченевших до костей путников, засыпая их костерок, и без того совсем не дающий тепла.

К утру ураган неожиданно стих. Демид поднялся и молча стал одевать лыжи, хотя тучи еще не развеялись и свет едва пробивался сквозь свинцовую завесу неба. Старик Ван выглядел так, словно целиком превратился в ледяную глыбу. Бородка его покрылась прозрачной коростой, усы торчали неподвижными сосульками. Демид уже решил, что его придется поливать горячей водой из чайника, чтобы разморозить, но китаец зашевелился, заморгал и, шатаясь, встал на ноги. Сил разговаривать у них не было. Дема молча показал Вану плоскую бутылку со спиртом. Китаец помотал головой, борясь задубевшими пальцами с застежками лыжных креплений. Демид пожал плечами и сделал два аккуратных глотка из горлышка.

Наверное, нужно было позавтракать, но Демид спешил. Он знал – только движение может спасти их после такой ночи. Разогреть, разогнать кровь по обмороженным конечностям. Старик тоже знал это. Поэтому он взвалил на спину рюкзак, уменьшивший свой объем в два раза за последние пять дней, и побрел за Защитником.

Пять дней назад они в последний раз ночевали в человеческом жилище, в зимовье старого охотника Кайши. Кайша был так же стар, как Ван, походил на него своим желтым скуластым лицом и невыразительными узкими глазами. Он принял нежданных гостей без удивления, только покачал головой, когда они ввалились в дверь – обмороженные, едва живые, похожие на медведей-шатунов в своих косматых полярных комбинезонах.

– Однако, не время сейчас по горам идти, – сказал он, когда Ван и Демид переоделись, согрели у огня ноги и сели за стол. – Шибко плохой время, однако. Бурхан злой нынче. Зачем идешь?

– Вот. – Демид достал измятую фотографию из-за пазухи и ткнул почерневшим пальцем в темное пятно на скале. – Сюда идем.

– Плохой место. – Кайша сворачивал козью ножку. Руки его дрожали и махра бурыми крошками сыпалась на стол. – Шибко плохой. Не ходи, дурак. Сдохнешь там.

– Ты знаешь это место?

– Все его знают. "Шайтанов глаз". Умный человек туда не ходит. Дурак ходит. И мрет. Пять человек мерло прошлый лето. Дурак-ки… – Охотник выпустил клуб горького дыма. – А зимой? Не знаю, чтоб кто ходил. Зимой там и зверь не бывает.

– И все-таки один человек туда прошел, – сказал Демид. – Месяц назад. Он не заходил к тебе?

– Нет, никто не шел. – В глазах Кайши появился страх. – Зачем так говоришь? Никто туда не ходит.

– Врешь! – Демид перевесился через стол и схватил старика за грудки. – Ты охотник, Кайша? Я тоже охотник! Я не люблю, когда от меня скрывают мою добычу! Говори, или я из тебя дух вышибу!

– Не бей, – забормотал старик. – Не бей, парень! Я все скажу. Я тебе правда говорил, что не человек! Это не человек был!

– А кто же?

– Шайтан… Сам шайтан! – Лицо охотника скривилось от ужаса. – Он не велел мне говорить!

– Ты уже сказал! Как он выглядел?

– Как мертвяк. Он как мертвяк был…

– Как труп?

– Да! Он замерз совсем, как лед. На нем одежда был совсем мало. Как летом. Штаны и рубашка. И ботинка. Шапка – нет! Варежка – нет! Шуба – нет! А он смеялся. Много смеялся…

– Да, далеко наш Владик забрался, – сказал Демид. – Он сказал тебе, как его зовут?

– Нет, он совсем недолго был. Он не хотел отмерзнуть. Он, когда у печки сел, портиться начал.

– Как?

– Ну, как мясо морозят? В снег кладешь, чтоб не портилось. А как отморзать начнет, кушать надо, а то спортится. Он у печки сел, со мной говорил. Из него вода пошла. А потом рука отпала. Совсем.

– Рука отвалилась?

– Да. Вот тута. – Кайша показал на кисть. – На пол рука упала. Он смеялся только – скоро, говорил, весь развалюсь. Ноги только не потерять. Идти надо. Говорю тебе, это мертвяк был.

– Да, веселенькие дела. – Демид сделал большой глоток красного чая и закашлялся. – Ван, давай спать ложиться. Нам отдохнуть надо. И согреться. А то пока дойдем, сами в мертвяков превратимся…

– Парень! – в глазах Кайши неожиданно появилось нечто, напоминающее сочувствие. – Через перевал пойдешь, узел на веревке завяжи. Бурхану.

– Кто такой Бурхан?

– Бурхан, он там… – Охотник показал пальцем вверх. – Завяжи, а то не пропустит. Бурхан – он сердитый шибко…

* * *

За пять последних дней граница между жизнью и смертью и вправду перестала существовать для Вана. Демиду было легче. Наверное, если бы он заледенел и превратился в живой труп, наподобие Влада, он все равно так же упорно прокладывал бы лыжню к своей цели. Тайдисянь, который сидел в нем, справился бы и с мертвым телом. Но Демид вовсе не собирался умирать. Он действовал как существо, покорившееся Духу Мятежника, но Ван чувствовал, что где-то в глубине души Демид сохранил каплю человеческого. Он все еще любил свое тело и собирался вернуться домой – непонятно как, неведомым образом. Ван не говорил с ним об этом, но надеялся, что это так. Потому что только это давало небольшой шанс выжить и ему, человеку Вану Вэю.

Демид неплохо подготовился к экспедиции. Вопреки ожиданиям Вана, они не сразу бросились в погоню за Абаси. Демид почти неделю колесил по Москве, закупая то, что считал нужным. С таким снаряжением можно было бы дойти и до Северного полюса. Но судьба играла против них. А может быть, это могущественный Абаси вредил им, с усмешкой наблюдал за сотни километров за их жалким барахтаньем в снегу и наслаждался своей растущей силой. Казалась, сама природа восстала против Демида и Вана. Температура редко поднималась выше тридцати пяти градусов мороза, пурга превращалась в настоящий ураган, лишь чудом не скидывая их в пропасть Коварные трещины, заметенные снегом, разверстывались под их ногами. Самонадувающаяся палатка, призванная спасать от холода, не выдержала и трех дней – ткань ее расползлась, изъеденная морозом как молью. Демид, грязно ругаясь, бросил ее в лесу. Из батарей электроподогревателей спальных мешков потекла едкая кислота, и им едва удалось спасти сами мешки, ставшие с тех пор слишком холодными для алтайских ночей. Консервы – самые лучшие, на которые Демид не пожалел денег, оказались омерзительной тухлятиной. Ван переносил беды молча. Было бы удивительно, если бы они бодрым шагом, сытые и согретые, преодолели этот путь. Путь к Вратам.

– Путь… – сказал однажды Демид, с отвращением понюхав содержимое очередной банки и запустив ею в сугроб. – Раньше он казался мне великим и триумфальным. Тысячи лет прошли, прежде чем человек смог расшифровать путь к Вратам. Тысячи людей сложили свои головы, хоть на малый шаг приблизившись к этой разгадке. Мы сумели определить местонахождение Врат. Мы с тобой великие люди, Ван, хотя никто и не догадывается об этом. А теперь… Ты знаешь, пожалуй, я назову его "Тухлый Путь". Мне кажется, что весь воздух пропитан смрадом разлагающегося мяса. И чем ближе мы с тобой подходим, тем эта вонь сильнее. Мы с тобой бредем по колено в снегу. Но я все время ловлю себя на мысли, что мы по колено в дерьме!

Мысли Вана были совсем другими. Он вообще сомневался, что на таком морозе можно было чувствовать какой-нибудь запах. Может быть Демид, с его собачьим обонянием, и чувствовал что-то. Старик Ван брел по белой пустыне, безразлично переставляя ноги, и вспоминал прошлое.

* * *

Два дня назад Демид торжественно извлек из рюкзака бутылку замерзшего шампанского и сунул ее отогреваться к костру.

– Праздник, – сказал он. – Сегодня у меня праздник. Сегодня мне стукнуло тридцать. Черт возьми, никогда не думал, что буду отмечать свой тридцатник в таких условиях. Прошлый день рождения встретил в больничной постели, с пробитой башкой. Теперь вот коченеем, как жмурики. Держу пари, что это шампанское будет иметь вкус козлиной мочи. Ладно, хоть спирт здесь не портится. Слушай, Ван, а сколько тебе лет?

– Семьдесят, – сказал Ван.

– Ого! – Дема присвистнул. – А день рождения когда?

– Сегодня.

* * *

Ван Вэй и Демид Коробов родились в один день. Только Ван – на сорок лет раньше. И вот уже почти двадцать восемь лет прошло с тех пор, как он покинул свою родину. Ван Вэй, как истинный китаец, любил конкретность. Он прекрасно помнил даты – когда родился, когда стал учеником Школы, когда в первый раз влюбился (даосам, в отличие от буддистов, любовь не противопоказана), когда стал главой Школы после ранней смерти отца. И когда пришли коммунисты.

Это было в 1949-м, тогда ему было 24 года. Он был далеко не юнец, хотя для даоса этот возраст – лишь начало самопознания. Вэя не волновала политика. Южная провинция Гуандун, где жил его род многие века, видела уже не одну смену власти. Одна династия сменяла другую – маньчжуры, англичане, снова манчжуры, французы, гоминьдановцы, японцы, снова гоминьдановцы – много было всяких правителей. Но в жизни рода Ванов мало что менялось. Род его был достаточно могущественен, чтобы не зависеть от правителей и достаточно богат, чтобы не участвовать в очередном восстании голодной черни за "Пин" – справедливость и равенство. Род Ванов издревна владел секретами средств, увеличивающих мужскую силу и это было залогом их спокойного существования. Когда пришли эти, называющие себя Освободительной Армией, Ван Вэй отнесся к ним спокойно. Коммунисты тоже могут потерять мужскую силу. Тогда они придут к Ванам и будут уважать их. И все останется как прежде.

Ван Вэй ошибся. Ошибка эта дорого стоила ему. Он остался последним из рода Ванов, последним Хранителем Школы. Он выжил только потому, что сумел убежать из Китая. Остальных Ванов убили. Затравили и расстреляли, потому что у Ванов было отвратительное качество, начисто закрывающее им дорогу в коммунистическое завтра – они не умели перевоспитываться.

"Последний из Ванов… – подумал Ван. – Может ли статься так, что и Коробов станет последним из Защитников? Что он сможет закрыть Врата? Или нам суждено погибнуть обоим, и открыть дорогу для Демонов Тьмы?"

Вначале все шло неплохо. Власть в уезде сменилась, но люди остались прежними. Они так же выращивали рис, пекли лепешки, ловили рыбу, женились, рожали детей, болели и умирали. Вера в хорошего правителя, без которой не мог жить обитатель Поднебесной, была восстановлена. Войны больше не было. Не было, правда, и Императора, но за последние десятилетия китайцы привыкли и к этому. Было нечто, называвшееся КПК[88], оно находилось далеко в Пекине и пока не вмешивалось в жизнь южан. Был новый местный правитель, он носил новый титул «ганьбу», звали его товарищ Чжан, и он регулярно заходил в лавку Ванов за снадобьями. А Ван Вэй изучал книги и готовился к поступлению в университет. Он был очень умен – этот молодой Ван. Он должен был продолжить дело Хранителей – превзойти науки, произвести на свет сына-наследника, и, может быть, если к тому будут благосклонны Небеса, встретиться с самим Тайдисянем и помочь ему в борьбе с извечным Врагом.

Но однажды товарищ Чжан пришел не один. Он привел с собой десять молодых людей, которых Ван знал не с самой лучшей стороны, и которые теперь были активистами КПК. Чжан сказал, что Ваны являются вредными элементами, что они несут в массы ядовитые семена религии Дао и тем препятствуют движению народа к светлому коммунистическому будущему согласно великому учению Ленина-Сталина, продолженного великим Мао с учетом китайской специфики. Ван Вэй никогда не читал таких философов. Он был образованным человеком, он наизусть знал книги великих китайских мыслителей. Никто из них не говорил, что вера – это яд.

"Со времен императора У-Ди конфуцианство, даосизм и буддизм существуют одновременно, и на протяжении веков народ чтит их, – сказал тогда Ван. – Еще в древности говорили, что нет ничего выше, чем эти три религии. Их нельзя ни уничтожить, ни забыть". – Это были не его слова, и Ван думал, что Чжан склонится перед мудростью тысячелетий. Но Чжан только презрительно хмыкнул и арестовал Вана.

Вана отпустили через неделю, и он счел этот инцидент проявлением неприязни Чжана к нему лично. А потому не стал откладывать и уехал в Гуанчжоу. Он думал, что в главном городе провинции должны руководить умные люди.

Скоро он убедился, что это не так. Правда, если у власти встали люди, имевшие странные, непонятные Вану понятия о порядочности и добродетели (позже он узнал, что это называется "Коммунистической моралью"), то в университете все же преобладали люди умные. Ван поступил в университет и стал заниматься китайской филологией, стараясь не обращать внимания на те вызывающие изумление новшества, что потрясали Китай до самого основания.

Когда Ван Вэй закончил университет, он был одним из лучших молодых ученых Китая в своей области. И на нем намертво висели ярлыки "буржуазного уклониста" и "религиозного реставратора", не дающие ему ни возможности продолжать занятия наукой, ни даже получить работу. Седой профессор Ши Сяньян, который учил еще его отца, вызвал Вана к себе в кабинет.

"Товарищ Ван, – сказал он грустно. – Я высоко оцениваю ваши способности и стремление к познаниям. Я рад бы помочь вам, но что я могу сделать? Вы знаете, что по постановлению ЦК КПК начата решительная борьба с "правыми уклонистами". И не далее, как вчера, я сам был подвергнут бескомпромиссной чистке и назван мелкобуржуазным прихвостнем. Я не знаю, что это такое – наверное, слишком стар, чтобы усвоить новые термины, тем более, если они меняются с каждым днем. Но я хочу дать вам совет: уезжайте. Уезжайте как можно дальше. Потому что здесь будет все хуже и хуже. Не надейтесь на разум. Его больше нет…"

И молодой ученый Ван, знавший историю Поднебесной в тысячу раз лучше, чем все ЦК КПК, вместе взятое, записался в бригаду лесорубов. Она уезжала в СССР. "Большому Брату" требовалась рабочая сила. Руки Вана могли делать любую работу. Он был невероятно вынослив – как и любой, прошедший Школу. Он слыхал, что в СССР произошли перемены. Умер великий Сталин, и говорили, что дышать в Союзе стало легче. И он поехал валить лес в Сибирь.

Пожалуй, это было действительно было лучше, чем жить в Китае с красным цитатником Мао у сердца. В бригаде обнаружилось немало умных и достойных людей. Конечно, и здесь был свой ганьбу, следивший как сторожевой пес, чтобы великое учение не выветрилось из их мозгов. Но что такое было выучить сотню цитат Мао по сравнению с безбрежной мудростью древних канонов, носимых Ваном в голове? Конечно, работа была нечеловечески тяжелой, кормили плохо, денег не платили вовсе. Но небеса были открыты и здесь – не слишком отличаясь от небес Китая. Даос Ван мог совершенствовать свой дух – по ночам, когда все спали. И он с радостью убеждался, что дух его крепнет с каждым месяцем. И Истины открывались ему в просветлении. Он мог назвать то голодное время счастливым – и так было на самом деле.

Вести с Родины приходили все более удручающие. Великий Кормчий решил воплотить в жизнь новую идею, перед гениальностью которой меркли и Луна, и Солнце. Идея называлась "Большой Скачок" и была призвана незамедлительно обогнать все остальные страны, не причастившиеся ослепительному учению Мао. Результаты "скачка" проявились довольно быстро. Товарищи Вана рассказывали ему на ухо, что люди в Поднебесной умирают от голода прямо на улицах, что лучшие умы отправлены на перевоспитание – копать канавы и выплавлять железо в печах, наспех построенных во дворах. Сердце Вана сжималось от таких слов. Он не узнавал свою родину и боялся возвращения туда.

Но вернуться пришлось. Отношения КНР и СССР быстро портились. Даже видавший виды Советский Союз недовольно качал головой, наблюдая неописуемые эксперименты Мао Цзэдуна. И однажды ночью всю бригаду спешно погрузили в вагоны и отправили домой.

Ван Вэй проехал через весь Китай и добрался до своей провинции. И тут, к неописуемому для себя удивлению, получил работу. Его вызвали к высокому чиновнику и без обиняков назначили руководителем кафедры в родном университете – на место профессора Ши, недавно усопшего (в процессе перевоспитания). Впрочем, радоваться тут было нечему. В университете просто некому было работать. Первый этап "Четырех Чисток" вымел всех преподавателей, определив их, как "праволевацких перерожденцев". Не успел Ван начать работу, как грянул и второй этап. Тут он не понаслышке узнал, что такое "Четыре чистки" в полном объеме – политическая, идеологическая, экономическая и организационная. "Самокритикой" он занимался без должного усердия, и был отправлен в деревню – на перевоспитание трудящимся массам. К немалому своему облегчению.

Еще не раз он путешествовал между вымирающей от голода деревней и городом – Партия то возвращала его в университет, то снова отправляла в исправительные лагеря для кадровых работников. Самая страшная беда в его жизни застала его на должности декана факультета. И называлась эта беда "Великая Пролетарская Культурная Революция". Он хорошо помнил и эту дату – май 1966 года.

Наверное, Ван Вэй был действительно хорошим ученым, если власти не могли обойтись без его преподавательского таланта. Его не выгоняли из университета, но жизнь его превратилась в настоящий кошмар. Теперь он назывался "каппутистом" (то есть "идущим по капиталистическому пути"). Цзаофани – молодые стервецы, именующие себя "революционными бунтарями", били стекла в его кабинете, а во всех коридорах были развешаны погромные дацзыбао – полоски бумаги, гласящие: «Пусть Ван Вэй полностью признается в своем преступлении против Партии!» «Пусть убийца Ван Вэй раскроет свое черное антипартийное сердце и расскажет о своих гнусных планах по религиозному отравлению трудящихся масс!» Хунвэйбины (эти ничем не отличались от цзаофаней, но назывались почему-то по-другому) однажды ночью выволокли его из дома, избили до полусмерти и бросили в тюремную камеру. Ван мог бы без труда перебить весь этот отряд обезумевших мальчишек, но он боялся изменить Дао. Он все еще надеялся на лучшее.

Надежда умерла в его сердце в тюрьме. Когда в камеру, где и так было столько народа, что невозможно было даже сесть, втолкнули Даху – его соседа из деревни. Даху сказал ему, что оба младших брата Вана застрелены при попытке сопротивления революционным массам.

Тогда Вэй заплакал в первый и в последний раз в жизни. Он понял, что остался последним из Хранителей. И что ему придется переступить через убийство, чтобы сохранить Школу. А Школа была для него превыше всего.

Он ушел этой же ночью. Он без труда сломал хлипкую стену тюрьмы-времянки, сделанную из сырцового кирпича. Мало кто последовал за ним. Люди знали, что им негде скрыться от недремлющего ока Великой Партии. Но Ван верил, что сумеет уйти. Он сделал свой выбор, и это было самым трудным. Остальное мало занимало его мысли.

Он не задумывался той ночью, когда убивал людей и сторожевых псов. Он просто прокладывал себе путь. Он мог быть невидимым, как пустота, бесшумным, как тень, быстрым, как змея. Через неделю он уже был в Гонконге. Печаль навсегда поселилась в его глазах, но сердце так и не стало каменным.

Потому что он остался даосом.

* * *

– Ван, ты еще не умер? – Демид тряс его за плечи. – Оторвись от своих заоблачных блужданий! Мы пришли. Это Глаз Шайтана! Ты понял?

– Да, – сказал Ван. – Это отверстие ведет ко Вратам.

– Дальше я пойду один. Ты можешь возвращаться, Ван.

Ван стоял молча. Он не спрашивал, зачем Защитнику нужно было тащить его сюда, на край света. Он думал о том, что Тайдисянь оказался совсем не таким, как представлял его себе Ван долгими бессонными ночами. Служение Великому Земному Бессмертному – ничего не было выше этого. Но что дал Великий Земной Бессмертный Вану? Ничего. Ничего, что он мог бы поместить в сокровищницу своей души и сказать: "Вот это является добродетелью – такой, какой не может обладать смертный человек". Может быть, Тайдисянь являлся благим началом, подвластным одним Небесам. Но он не был человеком, хотя и прятался в человеческом обличье. Он был Духом – холодным и бесстрастным, как камень. Мог ли Ван назвать это разочарованием? Нет. Все было так, как только и могло быть, и Ван не в силах был изменить что-либо. И ему оставалось только болезненно щуриться на ледяном ветру и думать о пути домой – еще более трудном, чем путь сюда.

– Я подожду, – сказал Ван.

– Я могу не вернуться.

– Я знаю.

– Сколько ты будешь ждать меня? Неделю? Месяц? Ты замерзнешь, Хранитель. Кто знает, может быть, мое место – там, в этой пещере, рядом с Вратами? Может быть, там мне легче будет контролировать моих злобных братьев-Духов? И я проведу там тысячелетия?

– Ты можешь оставаться там хоть навечно, Тайдисянь, – сказал Ван. – Я буду ждать не тебя. Буду ждать Демида.

– Дело твое… – Защитник равнодушно взглянул на старика и бросил рюкзак в снег.

ГЛАВА 24.

Скала была высотой около полусотни метров. Ее серая поверхность, почти вертикальная, была изъедена трещинами. Но Демид не собирался, как альпинист, карабкаться по ней, вбивая клинья в неподатливый камень. Он размотал конец длинной веревки, которую принес с собой. С пятой попытки ему удалось зацепиться крюком-кошкой за край круглого отверстия, находившегося на высоте десяти метров. Он подергал веревку, проверяя ее прочность, и полез вверх, упираясь ногами в скалу.

Путь его близился к концу. Новые ощущения захлестывали Демида. Но они не были новыми для того, кто сидел внутри него. Тот, кто командовал теперь Демидом, бывал здесь тысячи раз. Он вспоминал каждый выступ, каждую трещину на скале. С каждым шагом приближался он к дому, который давно стал для него ненавистным, который он предпочел бы забыть раз и навсегда. К осиному гнезду, обитатели которого жалили его раз за разом – порою почти до смерти. Он страшился этого пути. Он не знал, почему снова идет туда. Все его существо протестовало против этого. Но он упорно перебирал руками своей телесной оболочки и переставлял ноги – шаг за шагом.

Демид уцепился руками за каменный выступ, подтянулся и перевалил тело на площадку, с которой начинался путь внутри горы. Теперь он лежал и отдыхал.

Здесь было тепло. Демид переоделся еще там, внизу, снял меховую одежду и надел куртку и штаны из бурой холстины, что были на нем во время обряда инициации. Он не знал, почему сделал это – просто знал, что так нужно. Желтый пояс оказался таким длинным, что Демид обернул его вокруг талии пять раз. За поясом сзади висели бамбуковые ножны с серебряным мечом. Больше Демид не взял ничего.

Может быть, это не было еще другим миром, но это не было уже и тем миром, откуда пришел Демид. Словно невидимый занавес задернулся за Защитником, когда он проник в отверстие горы. Здесь все было не так, как снаружи. Здесь не было зимы. Не было света и тьмы – только ровный полумрак, не утомляющий глаз. Пространство тоже вело себя странно – Демид видел равнину, извилистую дорогу, мощенную неровными каменными плитами и неясный силуэт исполинского сооружения вдали. Он знал, что все это не могло уместиться внутри небольшой скалы. Он уже видел подобное в призрачных мирах, с которыми ему приходилось сталкиваться.

"Что, уже Мир Тьмы? – подумал Демид. – Нет, вряд ли. – Он просто не мог представить себе Мир Тьмы как что-то материальное – жуткое, разъеденное тоской место. – Если бы я очутился там, торжествующие, голодные, вопящие Духи уже налетели бы на меня и разорвали на миллион частей".

Демид встал, стряхнул с одежды остатки снега, быстро тающие в душном тепле пещеры, и пошел вперед.

То, что неясно маячило в серой полудреме далекого тумана, постепенно обретало очертания: замок, огромная каменная крепость цвета тысячелетней седины. Демид сразу вспомнил Башню Сновидений. Демид ничего не мог сказать об архитектуре этого сооружения, как нельзя ничего сказать об архитектуре утесов, причудливо изгрызенных ветрами и превращенных ими в базальтовое кружево. Замок этот не был создан природой, но человеческая рука также не была приложена к его созданию. Только Дух мог придумать такое сооружение – вычурное, величественное и нагоняющее смертную тоску.

Надсадное, однообразное позвякивание Демид услышал еще издалека. Источником звуков было четвероногое существо, копошившееся у входа и прикованное к стене длинной ржавой цепью. Когда Демид подошел совсем близко, существо оставило свои попытки выдернуть цепь из стены, встало в полный рост и повернулось к Демиду.

Это была Яна.

– Привет, Яна, – сказал Демид.

– Да, – сказала Яна. – Это ты. Ты сильно изменился. Но все же это ты, Демид.

– Ты тоже изменилась.

Прежний Демид, наверное, закричал бы от ужаса. Но этот стоял и спокойно смотрел на Яну. Яна походила на четвероногого паука. Голова ее была головой Яны – красивая, милая, даже не обезображенная ведьминскими чертами. Голова прикреплялась к круглому черному туловищу, покрытому редкими жесткими волосами. Руки и ноги еще сохраняли человекоподобность, но были безобразно расставлены в стороны, так что брюхо почти лежало на земле.

– Кто это над тобой так потрудился?

– Потрудился? – В глазах Яны полыхнул гнев. – Всегда ты подберешь подходящее словечко! Тебя бы так изуродовали!

– Кто это сделал?

– Это он, Хозяин. – Яна сделала несколько неуклюжих шагов и цепь зазвенела. – Господи! Я думала, что все уже кончилось! Я забыла все, как страшный сон. И вот теперь снова… Зачем, зачем ему понадобилось делать это?

– Это намек, – сказал Демид. – Вполне выдержанный в стиле Духа Тьмы.

– Что – намек?

– Намек – это ты. Я думаю, Абаси решил показать мне, какое я ничтожество. Что все, что я сделал для тебя, можно уничтожить в считанные минуты.

– Так это все из-за тебя? Из-за тебя эти мучения? Из-за тебя я должна узнать, что такое ад, еще не умерев?! – Яна орала, брызгая слюной, и прекрасная головка ее, изуродованная гневом, качалась на членистой шее.

– Прекрати, Яна. Я не просил его делать это.

– Извини. – Голос Яны стал вкрадчивым. – Теперь ты пришел, и это – самое главное. Демочка, милый, ты ведь освободишь меня?

– Не сейчас. – Демид потер лоб. Что-то ему все это напоминало, но он никак не мог понять, что. – Потом, потом, Яна. Надо разобраться с существенным.

– Так я для тебя – несущественное?!!! – Яна снова вопила так, что у Защитника закладывало уши. – Негодяй!!! Немедленно сними меня с цепи!!! Скотина!!! Тебе плевать на меня, да?! Стой, куда ты уходишь?

Демид повернулся и пошел ко входу. Он слышал, как существо рванулось вперед и натянуло цепь, пытаясь добраться до него, но не оглянулся.

– Будь ты проклят!!! – прозвучало ему вслед. – Ты – не Демид! Демид не мог бы так поступить! Ты – дешевая подделка!..

* * *

Внутренность замка представляла собой анфиладу чередующихся залов – столь высоких, что потолки терялись в слабо светящемся тумане. Демид шел вперед и эхо шагов было его единственным спутником. Он ожидал, что все залы будут похожи на гроты, но это было не так. Каждое помещение было отделано в собственном, неповторимом стиле. Великолепие всех дворцов человечества переместилось в сей замок. Мраморные коринфские колонны и бассейн с золотым дном римской термы сменялся стрельчатыми арками, витражами и деревянными статуями католических святых, надменно выглядывающих из ниш. Один из залов в точности повторял храм Луньмэнь – статуи, колонны и барельефы были высечены прямо в скале. Демид шел быстро, равнодушным взглядом скользя по стенам, украшенным картинами лучших художников. Здесь не было человека, и это делало бессмысленным всю роскошь и великолепие – бессмысленным, как грим на лице покойника.

Звуки появились откуда-то издали, они дробились балконами и выступами стен, гасли в коврах, устилающих пол, и разлетались в бесконечном пространстве залов. Демид шел вперед и мелодия, исполняемая хором, звучала все яснее, триумфально заполняя замок. "Ода к радости, – подумал Демид, – Бетховен посвятил ее Наполеону. Нетрудно догадаться, какому Наполеону она посвящена сейчас".

Зал, в котором находился Абаси, был совсем небольшим. Камин играл здесь языками пламени, и факелы горели на стенах, давая спокойный, уютный свет. На стенах висели гобелены с изображением псовой охоты. Длинный дубовый стол был накрыт – яства здесь не были изысканными, в основном жареная дичь, но рот Демида сразу заполнился слюной. В конце стола сидел человек и держал в руке золотой кубок.

– Приветствую тебя, мой мятежный собрат! – Человек поднял чашу и багровое вино плеснулось из нее на скатерть. – Можешь поверить, я скучал по тебе. С возвращением домой тебя, Мятежник! Поздравляю! Я вижу, тебе в первый раз удалось полностью взять под контроль свою телесную оболочку? Это прогресс, несомненный прогресс!

– Привет, Табунщик, – сказал Защитник. – Он мог предположить, что Абаси снова сменит тело – мерзлый труп Владислава вряд ли мог удовлетворить эстетическим запросам Духа Тьмы. Но никак не ожидал увидеть Табунщика – тело Германа Филинова давно лежало в земле и его ели черви.

– Как ты сделал это? – Демид похлопал себя рукой по груди. – Неплохое туловище, ты любил его больше других. Как тебе удалось вернуть его?

– О, это пустячок! – Табунщик улыбнулся и зубы его блеснули ровным рядом. – Я научу тебя этому. Конечно, если ты не будешь делать глупостей. Когда-то ты умел вытворять фокусы и поинтереснее, Кергши. Жаль, что ты не помнишь того славного времени. Времени до Мятежа. Знаешь, я не ожидал, что ты отважишься на такую опасную штуку, как Мятеж. Идея давно носилась в воздухе – я думаю, что многие Духи Тьмы, гораздо сильнее тебя, хотели бы этого – закрыть Врата для остальных своих собратьев и остаться единоличными игроками на земле. Но никто, кроме тебя, не додумался до такого приема – СМЕНИТЬ ИМЯ ! Только это сделало тебя неуязвимым для остальных Абаси. Может быть, ты научишь меня, как сделать это? Тогда мы сможем остаться здесь вдвоем. Тебе будет не так скучно, к тому же вдвоем мы будем невероятно сильны. Никто больше не сможет вырваться из Врат и помешать нам развлекаться.

– Вот как? – Защитник склонил голову набок и задумчиво посмотрел на Табунщика. – Ты знаешь, это очень дорогой товар – смена Имени. Что ты мне можешь предложить за него?

– Ты прекрасно знаешь, что. Память твоя повреждена. Когда ты сражался с великим Нокки-Тексатлем, Первым Из Пожирателей, пытаясь изгнать его в Мир Тьмы, он вышиб из тебя самые существенные знания об Абаси. С тех пор ты стал неполноценным Духом, Кергши. Каким-то образом ты частично восстановил свою память, хотя все мы считали, что ты станешь полным идиотом после удара Молотом Забвения.

– Не зови меня Кергши, у меня есть другое Имя. Все было очень просто, Табунщик. Я подстраховался, создал артефакт высшего порядка, в который вложил основную информацию. Он переживает мои телесные оболочки, и новые тела, снизведенные до уровня "идиота", как ты изволил выразиться, быстро восстанавливают знания и набирают силу, когда входят с ним в контакт. Да, я лишен всеобщей памяти, но мне это и не нужно. Я перехитрил вас.

– Зачем ты рассказываешь мне это, Мятежник?

– Я думаю, со временем ты поймешь сам, почему. Ты, конечно, догадываешься, что каждый из Абаси, когда я припирал его к стенке, предлагал мне дружбу, и сотрудничество, и любовь, и все, что угодно. Сотни раз я уже слышал ваши лживые соблазнения, но до сих пор не слышал ничего, что убедило бы меня не отрубить врагу голову и не отправить Дух его обратно в гнилой Мир Тьмы. Что еще ты можешь предложить мне?

– Во-первых, ты не сможешь отправить меня в Мир Тьмы, потому что не знаешь моего Имени. Но у тебя есть вероятность когда-нибудь узнать его, а поэтому я предпочитаю договориться с тобой сейчас, пока ты не имеешь козырей на руках. Как видишь, я тоже откровенен с тобой. Я не являюсь поборником Мира Тьмы. Он надоел мне, я не собираюсь возвращаться туда никогда, гори он в аду! Ты был прав, когда запер ублюдков-Абаси в этом черном мешке – большего они не заслуживают. Но я-то не таков, Мятежник! Я не хочу разрушать Цветной Мир. Я уже говорил тебе об этом…

– Я помню. Все еще пытаешься мне доказать, что ты – мальчик-паинька? Я уже достаточно насмотрелся на твои художества, чтобы понять, что ты из себя представляешь. Это все, что ты мне хочешь сказать?

– Врата. – Табунщик вцепился в баранью лопатку и жир потек по его рукам. – Врата, – сказал он с чавканьем. – Я покажу тебе, где Врата, и закроешь их окончательно. Разве это слабый аргумент?

– Я и так знаю, где Врата, – Демид почувствовал, что пальцы его предательски дрожат. – Я ведь неспроста пришел сюда, Табунщик. Я проделал большую работу, чтобы определить их местонахождение.

– Дерьмо это, а не работа. – Герман продолжал поглощать еду так жадно, словно не ел неделю. – Где они, твои Врата? Ты понятия не имеешь, как они выглядят. Может быть, они находятся в ночном горшке под моей кроватью? Или в анальном отверстии статуи бога Кепенопфу? Или в клюве вот этой куропатки, которую я сейчас сожру? Ищи, Мятежник, если тебе не лень, могу выдать тебе тонну золотой парчи, чтобы затыкать ей любую дырку, которая покажется тебе подозрительной. Но можешь быть уверен, что Врат ты не найдешь. Об этом я позабочусь.

– Я подумаю, – сказал Защитник. – Время у меня есть.

– Думай, думай. Только не помри от голода. Не хочешь разделить со мной трапезу? Я гостеприимен нынче.

Демид сел на стул и откинулся на высокую спинку.

– Давай, – сказал он. – Кто прислуживает тебе за столом? Может быть, ты сам готовил все это?

– Почему же? – Табунщик вытер холеные руки об одежду и хлопнул в ладоши. – Сейчас я познакомлю тебя со своим слугой. Очень исполнительный раб, смею заметить!

Человек, который немедленно появился у стола и захлопотал, сметая огрызки, был знаком Демиду.

Алексей, это был он. Алексей Петрович Куваев.

* * *

– Ну, каков? – Табунщик подмигнул Демиду. – Не думай, что это копия. Он и есть. Твой учитель Алексей Куваев. Ты же знаешь, дух его не умер, так что никакого труда не составило вернуть его на землю и восстановить телесную оболочку. Конечно, поначалу он был очень строптив. Пришлось много поработать, пока он не понял, кто здесь хозяин.

Демид увидел свежие рубцы и кровоподтеки, избороздившие лицо Алексея. Петрович прятал глаза, стараясь не смотреть в лицо бывшему своему ученику.

– Алексей… – Гнев захлестнул душу Демида, он едва сдержался, чтобы не запустить в Алексея тяжелым металлическим блюдом. – Как ты смог опуститься до такого? Ты, на которого я едва не молился? Ты, который не захотел стать рабом даже Духа Мятежного? Теперь вылизываешь тарелки за этой нежитью?

– Можешь говорить, Петрович, – милостиво махнул рукой Табунщик. – Объясни ему, как ничтожен человек, лишившийся поддержки Духа Тьмы. Может быть, тогда он почувствует себя в твоей шкуре?

– Я ничего не могу сделать, – глухо произнес Алексей. – Я ненавижу его, но он дал мне новую жизнь. Он ничуть не лучше и не хуже Духа Мятежного. По крайней мере, он еще не предавал меня так, как ты, Мятежник. Тебя я ненавижу больше.

– Я такая же жертва Мятежника, как и ты, Алексей. Ты что, забыл, как я сопротивлялся тому, чтобы стать Защитником?

– Ты не Демид! – Алексей резко повернулся к Защитнику и глаза его яростно сверкнули. – Я любил Демида, но ты – не он! Ты – Кергши. Ты убил Демида – так же, как убил тысячи людей до него. Ты обманул их, поманив иллюзией всевластия и бессмертия, и выкинул на помойку их души, когда настал черед найти себе новое тело!

Алексей набросился на Защитника, как разъяренный медведь. Он раздавил бы его в своих железных тисках, но Демид змеей вильнул в сторону и наотмашь ударил Алексея по голове тяжелым блюдом. Фаянсовое блюдо разлетелось на осколки, Петрович свалился на пол.

– Вот видишь, каковы они, старые друзья? – Герман флегматично ковырял зубочисткой во рту. – Убить готовы, если заподозрят, что ты получил выгоду большую, чем они. Я предлагаю тебе свою дружбу бескорыстно, ибо то, что ты можешь дать мне, в тысячу раз меньше того, чем обладаю я. Ты уже перестал быть человеком, дружище. Так что оставь свои атавистические эмоции и подумай о деле.

Алексей поднялся, и медленно поплелся прочь, приложив руки к разбитой голове.

– Каков наглец! – заметил Табунщик. – У меня их тут целая коллекция – твоих бывших друзей и недругов. И все обладают отвратительным характером. Все пытаются сохранить свои идеалы – бессмысленные и ненужные до отвращения. Иногда я жалею, что связался с ними, но до твоего прихода я решил их сохранить. Все же ты любил когда-то многих из них. А будешь себя неправильно вести – снова убью их. Удивительно, но все эти оживленные твари удивительно цепко держатся за свое жалкое существования. Они вовсе не хотят снова умирать!

ГЛАВА 25.

Первым, кого встретил Демид в своих блужданиях по замку, был Олег. Он выглядел так же, как всегда – маленький человечек с мокрыми руками и сломанным носом, в глазах которого застыло неукротимое желание немедленно напиться.

– Олег, ты? Что ты делаешь здесь? Ты разве умер?

– Да. – Олег шмыгнул носом. – ТАМ я сдох, слава Богу. Жизнь там превратилась в полное дерьмо, и во многом благодаря тебе.

– Это я убил тебя?

– Нет. К сожалению. Если бы ты пристукнул меня тогда, я бы хоть имел полные доказательства, что ты – сволочь последняя. А так… Я просто упился, заснул под забором и меня пырнули ножом, чтобы снять дешевые часы. Идиотская смерть.

– Ты все еще считаешь меня виновным во всем?

– Конечно! Единственное положительное влияние, которое ты оказал на мою судьбу – то, что из-за тебя я загремел после смерти в этот охренительно помпезный сарай. По крайней мере, жратвы и выпивки здесь – навалом. И никакого похмелья – пей литрами, пока башка не отключится. Хозяин – мужик хороший, в отличие от тебя. Только вот никак не выпрошу у него для себя Ирку. "Не померла она еще, – говорит. – Не могу живого человека сюда перетащить". Скорей бы она сдохла, что ли! Скучно одному квасить.

– А ты что, один здесь? Твой Хозяин сказал мне, что в замке, кроме тебя, должно быть еще полно народу.

– Не знаю. Никого пока не встречал. Скучища смертная.

"Сразу две неувязки, – подумал Демид. – Ладно, возьмем их на заметку".

* * *

Следующим был профессор Подольский. Естественно, он находился в библиотеке. Сидел там, обложенный фолиантами по макушку и ловил кайф от общения с книгами. Он явно меньше страдал от отсутствия людей, чем Олег.

– Господи, Демид! – всплеснул старикан руками. – Значит, вы тоже… Мягко выражаясь, почили в бозе. Какая жалость! Вам бы еще жить да жить…

– Виктор Сергеевич, вы что, хотите сказать, что я умер?

– Ну да, разумеется. Если вы оказались здесь, в раю, значит, ваше тело прекратило, так сказать, свое бренное существование.

– И это вы называете раем? – Демид обвел рукой огромное помещение, заставленное бесконечными шкафами с книгами.

– Да. А почему бы и нет? Знаете, Демид, наверное, рай – для каждого человека свой. Люди ведь созданы по-разному. А рай – место, где должны осуществляться самые потаенные, самые несбыточные желания. Для кого-то это разливанное море вина, для кого-то – толпы красивых, жаждущих любви женщин, для кого-то – серафимы в белых хламидах, поющие религиозные псалмы. А для меня рай – вот такой! Я долго не мог понять, куда я попал. Я бродил по сему загадочному замку, пока не встретил Хозяина и не изложил ему свои сокровенные мечты. Он был так добр – обаятельное и совершенное божество. Он просто воплощение Бога! Все мы находимся в плену стереотипов. Мы уже не можем представить себе Бога не так, как нам предписано господствующей религией. Но в самом деле, почему мой Бог должен выглядеть стариком в длинном белом балахоне, с седой бородой до пояса и сияющим венцом над головой? Если я попадаю, мягко выражаясь, на тот свет и встречаю там красивого молодого человека с хорошими манерами, который выслушивает меня с любовью и пониманием, почему я должен убеждать себя, что он – не Бог, по той лишь причине, что он не соответствует стереотипам? Я счастлив, Демид. Я откровенно счастлив! Здесь, в этой библиотеке, находятся все сокровища, которые созданы человеческим гением! Тома, разрушенные временем, погибшие в пламени Александрийской библиотеки, похороненные в земле и уничтоженные святой инквизицией мрачного средневековья! Здесь я могу найти все, что бы ни пожелал! Более того, я могу прочитать книгу, написанную на любом языке, даже если я не знал его никогда дотоле! Докажите мне, что это – не рай…

"Пожалуй, я не буду говорить ему, что его бог – то же существо, что лишило его жизни, – подумал Демид. – Иллюзии оказались для него раем. Зачем я буду разрушать их? Я не нужен ему, он нашел свое место. Интересно, найду ли я здесь человека, которому я был бы нужен?"

– Виктор Сергеевич, позвольте, я задам вам вопрос.

– Да-да, конечно!

– Скажите, куда вы попали, когда… когда умерли? Вы помните что-нибудь?

– Нет. Я сразу попал сюда, в это место. – Голос профессора был совершенно уверенным.

"Еще одна неувязка. И это очень похоже на… Впрочем, пока рано делать выводы".

Демид повернулся и вышел из библиотеки.

* * *

"Кого я встречу следующим? Пожалуй, Крота. Он надлежащим образом мертв и многого не успел сказать мне при жизни. Эй, Табунщик, я готов! Давай Крота!"

Помещение, в котором обитал Крот, было превращено в огромный спотртзал. Даже запах здесь стоял обычный для спортзала – резина и пот. Крот, в одних трусах, молотил кулачищами боксерскую грушу. Демид отметил, что выглядит Кротов замечательно. От раны в животе остался лишь маленький белый рубец. Крот подтянулся, мышцы так и перекатывались под его кожей.

– Ого, Динамит! – Крот так и подпрыгнул на месте. – Вот ни хрена себе! Значит, теперь и ты на него работаешь? Здорово! А то я уж с тоски сам с собой разговаривать начал! Слушай, ты не в курсе, когда мы отсюда двинем?

– Ты надеешься покинуть это место?

– Верняк! Я вроде оклемался достаточно. Пора делом заняться.

– Каким делом?

– А что, Хозяин тебе не говорил? – Крот посмотрел на Демида с подозрением. – Дело он большое затевает. Поначалу, может, поснимать кой-кого придется, но потом башли большие пойдут. Не дрефь, Дема! Я всегда говорил, что мы с тобой сработаемся. Ираклия ты расчебранил на кусочки, я знаю! За это ты молодец!

– Откуда ты знаешь про Ираклия?

– Ну, он мне сказал. Хозяин. Говорил, башку ты Ирокезу оттяпал. И все сделал, как надо. Так что нам в самый раз вернуться и порядок навести. Там, небось, братву мою без меня совсем прижали. Ты не в курсе?

– Прижали, прижали, – сказал Демид. – Значит, живой ты, Степаныч? И не умирал совсем?

– А как же? – Крот шлепнул себя по животу. – Вот, видишь, какую дыру Бача мне нарисовал? До кишок меня раскатил. Только я живучий, Дема. Уж думал, совсем душа на тот свет отъехала. Да нет! Очухиваюсь – а я тут, в этом месте. И дыра в пузе уже затянулась. Это он меня спас, Хозяин. Я на него работать буду. Нравится он мне, с понятием мужик. Понимает, что такие, как я, на дороге не валяются!

– Ага, – кивнул Демид.

Он вспомнил окровавленный, скрючившийся на снегу труп Крота. Вспомнил похороны Крота, на которые съехалось полгорода бывших друзей и прихлебателей. ЭТОТ Кротов не знал, что он мертв. Не знал, что Хозяин, так великодушно вытянувший его с того света и ненавистный Ирокез – лишь разные обличья одного и того же существа. Демид не стал растолковывать Кроту, что к чему. В этом не было ни малейшего смысла.

* * *

Замок и в самом деле был полон людей, но каждый из них являлся только поодиночке. У Демида уже кружилась голова от разговоров. Жильцы замка, выуженные из закоулков деминой памяти – давно умершие, забытые, любимые, ненавистные и почти незнакомые, – появлялись из полумрака, хватали его за одежду, если он молча пытался пройти мимо. Они жаждали разговора с ним, признавались в любви и бросали ему в лицо обвинения – страшные в своей правдивости. Демид шел под каменным градом давно похороненных воспоминаний, разгребал ногами проклятия, как осеннюю листву. Никогда не думал он, что причинил столько горя людям, которые верили в него. Когда-то он любил их, но теперь они были для него лишь ожившими тенями. Все они боготворили Хозяина, давшего им новую жизнь. "Хозяин, Хозяин, Хозяин…" – звучало в ушах Демида. Не было в мире существа добрее и человечнее Хозяина. Защитник встряхивал головой, отгонял наваждение, и мрачно брел вперед. Он знал, что ему было нужно. Но тот, кого он искал, никак не попадался на его пути. Только он мог разрешить его сомнения.

– Алексей, – бормотал Защитник. – Где ты? Что решил ты для себя?

Дема нашел Алексея в кухне. Петрович и вправду подвизался у Табунщика в должности повара – стоял в клубах пара, окруженный шипящими от жира сковородами и ловко орудовал огромным ножом, разрубая на доске тушки куропаток.

– Ну, как тебе новое амплуа? – Защитник скрестил руки на груди и прислонился к стене. – Так и будешь кромсать дичь? Или присоединишься к Табунщику в его новом крестовом походе?

– А почему бы и нет? – Алексей воткнул нож в доску и вытер руки о фартук. – Не думай, что у меня совсем нет выбора. Снова умереть – не такая уж плохая развязка для игры, в которой я проиграл по всем статьям. Не вижу смысла снова отправляться на тот свет. Я еще многое сумею сделать для людей.

– Под командой Табунщика? – Защитник усмехнулся. – Чего же стоила твоя борьба? Ради чего столько лет ты охотился за Духом Тьмы? Чтобы поднять лапки?

– Я охотился за другим Абаси, – пробурчал Алексей. – За Гоор-Готом, Сычом чертовым. И в конце концов выкинул его из Среднего Мира. С Табунщиком я не воевал никогда. Это уже твоя работа, Мятежник. Табунщик устраивает меня.

– Почему?

– Он не так уж и плох, этот Табунщик. Он не хуже тебя, Мятежник. А может быть, в чем-то и лучше. Почему ты присвоил себе право быть единственным Духом Тьмы на земле? Табунщик – такой же, как ты. Вы похожи друг на друга как братья. Вы оба – лживые твари, готовые предать любого, кто не вписывается в ваши грандиозные планы. Оба относитесь к людям как к живым игрушкам, не имеющим права на собственную жизнь. Но у обоих вас есть одно качество, которое позволяет мне примириться с вами – вы дьявольски умны. Достаточно умны, чтобы понять, что малая игра может доставить удовольствие, а большая игра может уничтожить все игрушки и оставить вас без любимого развлечения. А поэтому я уверен, что вред для человечества, который вы несете, можно свести к минимуму. Лучше, если вас будет двое. Вы будете делать вид, что сотрудничаете и даже дружите, но ваше время будет уходить на мелкие интриги и козни против друга. Вы не позволите другим Абаси выйти из Мира Тьмы и вмешаться в ваши авантюры. И чаши будут уравновешены. Как бы то ни было, чаши должны быть уравновешены. Равновесие добра и зла – где каждый из вас будет и добром, и злом. Потому что один лишь Бог сможет отделить козлищ от агнцев.

– Ты прав, – сказал Защитник. – Да, ты безусловно прав. Спасибо тебе, Алексей. Даже здесь, в этом дурацком мирке, ты сумел помочь мне.

* * *

– Ну что, Мятежник, не принял еще решение? – Табунщик сидел и грел ноги у камина. – Конечно, спешить нам некуда, но мне все же жаль терять время. Столько удовольствий ждет нас в Цветном Мире! Какой смысл сидеть в этом мрачном замке и оттягивать то, что неизбежно?

– Чего ты хочешь от меня, Абаси?

– Я хочу, чтобы ты стал моим союзником. Разве разговоры с воскресшими не убедили тебя? Разве не уверился ты, как просто стать богом в этом мире, жаждущем увидеть бога воочию?

– В этих разговорах я нашел мало удовольствия. Я никогда не стремился стать богом.

– Ты стремился к этому всегда, Дух Мятежный. И ты уже стал богом! Разве Тайдисянь – не божество? Пускай он являлся предметом поклонения лишь для малой, избранной части людей, но он имеет все признаки высшего существа. Теперь тебе не будет нужды скрывать свое божественное начало. Позволь себе стать тем, кем ты являешься на самом деле, и ты убедишься – только такое существование является естественным для тебя. Я не тщеславен, Мятежник, я даже не претендую на роль младшего божества. Я еще не насладился теми прелестями, которые дает существование в обличье обычного человека. Но ты… Когда я верну тебе память, ты сможешь познать все, что может предоставить тебе вселенная. Бессмертие – опасная штука, Мятежник. Оно станет твоим проклятием, если ты замкнешься в фазе мелочного человеческого существования. Пройдут десятки, сотни лет, и ты обнаружишь, что твое человеческое тело, которое ты пока еще так любишь, стало для тебя тюрьмой. Свифтовский струльдбург покажется беззаботным юнцом-оптимистом в сравнении с тобой. Ты будешь пытаться вырваться из этого круга, но выхода не будет. Потому что для Духа, лишенного памяти, есть только один выход – смерть. И ты снова будешь умирать с каждым своим телом, и терять с ним всю свою накопленную силу, и снова возрождаться в новой телесной оболочке – медленно и мучительно. И в этот момент, когда ты будешь беззащитен, Мятежник, я найду и убью тебя. Убью за одно то, что ты отверг величайший дар Памяти. Слабым нет места в этом мире. Ты предпочитаешь остаться слабым? Что ж, это твое дело. Но помни – в этом случае я буду беспощаден.

– Абаси… – Защитник говорил медленно, голос его был искажен сомнением. – Подожди, Абаси, не подстегивай меня. Я уже принял решение. Но, чтобы убедиться в его правильности, мне нужно увидеть еще одного человека. Сколько времени тебе понадобится, чтобы оживить его? Он умер давно, еще до моего рождения. И я никогда не видел его. Сумеешь ли ты…

– Не беспокойся. – Губы Табунщика растянулись в дружелюбно-снисходительной усмешке. – Я знал, что ты захочешь увидеть его, и заранее озаботился о том, чтобы вернуть его с того света. Пусть это будет моим подарком тебе – в знак самых благих моих намерений. Он действительно интересный человек. И теперь он – мой лучший друг, смею заметить! Только помни – большие надежды приводят к большим разочарованиям!

Табунщик вышел из зала и помчался по коридорам своим легким шагом. Демид едва успевал за ним. "Это будет мастерская, – подумал он. – Мастерская художника начала века. А обитатель этой мастерской будет одет в синий бархатный балахон, на шее его будет черный галстух, а на носу – пенсне без шнурка. И если будет именно так, то я прав в своих выводах!"

– Иван Дмитриевич, к вам гость! – провозгласил Табунщик, входя в большую мастерскую. Стены ее были увешаны незаконченными картинами, на полу в живописном беспорядке валялись раздавленные тюбики краски и высохшие кисти. Колонны, увитые гипсовыми листьями, овоидные арки и асимметричные, причудливые ниши стен представляли собой кричащие образцы русского модерна. Человек стоял за огромным мольбертом и Демид мог видеть только его ноги в полосатых брюках, почти закрытые длинным балахоном из синего бархата.

– Да-да, Герман Феоктистович, проходите! Всегда рад вас видеть! Кого привели вы на этот раз? Живописную цыганку? Борца французского стиля? Обитателя ночлежки с Большой Рождественской? – Художник сделал шаг из-за своего укрытия и Демид увидел молодого человека в пенсне и маленькой светлой бородкой. Он был красив. Демид понял, почему женщины высшего света отдавались ему с такой страстью. Длинные светлые волосы художника ниспадали на плечи, фигура поражала изяществом и внутренней силой.

– Добрый день… – произнес художник растерянно. Глубоко посаженные серые глаза вцепились в Демида так, что тот не выдержал и опустил взгляд. – С кем имею честь?..

– Я думаю, представление излишне. – Табунщик стоял, сложив руки на груди и явно наслаждался сценой. – Отец и сын! Трогательная встреча через тридцать с лишним лет после смерти первого и через месяц после метаморфозы последнего!

– Отец, ты? – Демид не слышал слов Табунщика. Он осторожно дотронулся до руки Яузы. – Отец… Я даже не знаю, что тебе сказать. Я так хотел увидеть тебя…

– Я тоже хотел увидеть тебя. – В молодых глазах Яузы жила привычная боль. – Увы… Боюсь, что я опоздал.

– Опоздал? Что ты хочешь этим сказать? Я же Демид, твой сын. Вот он – я, стою перед тобой! Почему ты смотришь на меня как на покойника?

– Я скорблю, – сказал Яуза. – Я скорблю по своему сыну. Ты сожрал его, Мятежник! Ты отдал меня Гоор-Готе, когда убедился, что я уже неспособен создавать картины-миры. Я слишком долго засиделся на этом свете. Я был плохо приспособлен для этого века – суматошного и неромантичного. И ты позволил Агею убить меня, а сам перебрался в Алексея. А теперь ты сожрал моего сына, ты смотришь на меня его глазами, и пытаешься вызвать во мне любовь к тебе? Я любил тебя, Мятежник… Но теперь мне нет до тебя дела. У меня теперь новый Хозяин. И он вернул мне мой чудесный дар! С ним вдвоем мы сможем сделать то, что никогда бы не сделали с тобой. Ты был слишком скрытен, ты не доверял самому себе. Ты пытался переиграть самого, а это всегда приводит к поражению…

– Что же мне делать сейчас? – Демид перебил Яузу, голос его стал высок и резок, казалось, еще мгновение, и он набросится на художника с кулаками. – Все вы обвиняете меня! Я так много сделал для вас! А сейчас вы плюете мне в лицо и заявляете, что я вас предал! Скажи тогда, что мне делать?

– Согласись с Германом, стань его союзником. То, что он предлагает – единственный выход для тебя! – Демид краем глаза увидел, как шевелятся губы Табунщика. Он шептал слова, и Иван Яуза повторял их, как марионетка . – Открой ему свой секрет, и он поможет возродиться тебе во всей своей силе…

"Вот наконец-то свершилось, – подумал Демид. – Я поймал тебя за яйца, Табунщик! Пока ты об этом не знаешь, но скоро завизжишь как кастрированный боров. Ты будешь вторым в моей коллекции. Вторым после Агея. Вторым, но не последним!"

– Подожди, подожди, Иван. – Голос Защитника неожиданно стал мягким и вкрадчивым. – В каком году ты родился?

– Какое это имеет значение? – Яуза явно был смущен. – Много лет прошло с тех пор. Это было… Это было в тысяча восемьсот пятнадцатом году.

– Неправда! Ты появился на свет в тысяча восемьсот двенадцатом, в год начала Отечественной войны. Ты всегда помнил эту дату, ты не мог ее забыть!

– К чему это? – Яуза устало махнул рукой. – Ты просто пытаешься сгладить горечь поражения, Мятежник. Твои булавочные уколы…

– Не спеши, Абаси. – Демид резко повернулся к Табунщику. – Если твой Яуза и вправду человек, пусть сам отвечает на вопросы. – Он зашагал по мастерской, расшвыривая попадающиеся под ноги кисти, художник провожал его недоуменным взглядом. – Скажи, Иван, ты и вправду – гениальный живописец?

– Гениальность – понятие относительное. Во всяком случае, я достиг немалого искусства…

– В изображении живых и неживых предметов? – Демид язвительно засмеялся. – Ты никогда не рисовал ящериц, Яуза?

– Не помню. Возможно, рисовал. К чему эти вопросы?

– У меня был один приятель, Альфредо – тоже гениальный художник. Он здорово рисовал ящериц. Представляешь, они бегали, как живые!

"ЗАМОЛЧИ!!! – завопил голос внутри Демида. – ЗАЧЕМ ТЫ ВЫДАЕШЬ МОИ СЕКРЕТЫ?!"

"Заткнись, Мятежник. По-моему, у вас с Табунщиком секреты одинаковые. Наверное, ему будет интересно кое-что узнать про тебя".

«ТЫ СОШЕЛ С УМА! ЭТО НЕПОПРАВИМАЯ ОШИБКА!»

"Заткнись. Ты уже сделал свои ошибки. Теперь – моя очередь".

– Как-то раз мне удалось побывать в одном месте, Табунщик, – сказал Демид. – Очень интересном месте! Оно называлось Внутренний Мир.

"ЗАМОЛЧИ, ПРЕДАТЕЛЬ! – снова завопил внутренний голос. – Я СОТРУ ТЕБЯ В ПОРОШОК!"

"Уймись, Ан-Тирита, – подумал Демид. – Иначе Табунщик немедленно узнает твое Имя. Я произнесу его вслух, и ты отправишься в Мир Тьмы. Просто, правда?"

Внутренний голос затих.

– Итак, Табунщик, я очутился во Внутреннем Мире. Поистине, это место можно было назвать раем! Все самые потаенные желания, которые мог иметь человек, осуществлялись там с необыкновенной легкостью. Мир этот был населен различными созданиями – людьми и фантастическими монстрами. Они охотно общались со мной, они были очень разговорчивы. И знаешь, Табунщик, какая у них была характерная особенность? Они могли встречаться со мной только поодиночке! Они не могли видеть друг друга. У меня складывалось впечатление, что все это – продукты создания одного и того же думающего существа. Один и тот же человек, только обряженный в маски разных персонажей. Тебе это что-нибудь напоминает?

– Свои догадки я оставлю на потом, – Табунщик стоял невозмутимо, глядя на Демида из-под полуприкрытых век. – Продолжай, я давно не слышал сказок.

– Этот Внутренний Мир находился в компьютере – обычной на вид персоналке. Там была куча приспособлений, подобных тем, что применяются в компьютерных играх. Ты знаешь, что такое виртуальная реальность?

– Знаю, – раздраженно сказал Табунщик, – видел я такие игрушки.

– Я был потрясен! Самые лучшие компьютеры мира в подметки не годились этой электронной коробке. Он был устроен как-то необычно, но я не вдавался в технические подробности. Я просто наслаждался тем, что мог дать мне этот фантастический мир. Ощущения, которые он создавал, были совершенно реальными! Я боготворил гениального программиста, который создал это чудо. И программистом этим, как я считал, был Алексей…

Одна из колонн дрогнула и начала оплывать, как свеча. За ней другая – и потолок медленно потек вниз, не покрываясь трещинами, как следовало бы ожидать от камня, а становясь аморфным и полупрозрачным. Табунщик щелкнул пальцами, пробормотал несколько слов и зал немедленно вернулся в свое первоначальное состояние.

– Держись, Абаси, – сказал Демид. – Не теряй контроля над замком, я еще не все рассказал. – Он иронично посмотрел на потолок и покачал головой. – Я был в недоумении: как мог Алексей, не имеющий какого-либо образования, тем более технического, создать настолько совершенную машину? Я проследил становление его как программиста, я даже нашел человека, который учил его азам компьютерного дела. Я блуждал по Внутреннему Миру, пытаясь найти ключ к загадкам, которые Алексей расставил во множестве на моем пути. И в конце концов я расставил все по своим местам. Я совершенно уверился в том, что именно Алексей сумел создать это чудо – Внутренний Мир. В конце концов, почему бы Алексею – человеку, природные способности которого были тысячекратно усилены поселившимся в нем Духом Тьмы, не справиться с такой сверхзадачей? Но я жестоко обманулся, и это едва не стоило мне жизни. Ты догадываешься, почему, Табунщик?

– Нет. И у меня нет ни малейшего желания догадываться…

– Внутренний Мир не был компьютерной системой! И Алексей не имел к его созданию почти никакого отношения. Внутренний Мир был ловушкой! Такой же ловушкой для Алексея, как и для меня! Он был тем, что вы, Абаси, называете тонким миром. Знаешь, что случилось с этим тонким мирком в один прекрасный момент?

– Он закрылся, – сказал Яуза.

– Именно так. Тогда я еще не знал свойств искусственно созданных тонких миров – тех, что созданы не Творцом, а Духами. Не знал, как они непрочны и как легко могут самоуничтожиться при малейшем выведении из равновесия. Я грубо расшатал сами основы Внутреннего Мира, и он лопнул, взорвался ко всем чертям, едва не похоронив мою душу под своими обломками. Яуза, если ты имеешь хоть малейшее представление о том, какие картины создавал твой реальный прототип, ты должен знать, какие жуткие монстры появляются в таких мирах перед их разрушением…

– Сон разума порождает чудовищ, – пробормотал художник.

– Все, довольно! – Табунщик ударил по столу кулаком. – Хватит, Мятежник, я устал выслушивать свои бредни! Я понял лишь одно – ты по-прежнему собираешься оставаться моим злейшим врагом. Что же, тогда я начинаю войну! И первым, что я сделаю, будет смерть всех людей, воскрешенных мною здесь. Я вижу, что ты не бросил своих пережиточных человеческих чувств – любви, привязанности, тупой веры в благие деяния. Я убью этих людей! Пускай они умрут перед тобой один за другим в страшных мучениях! И ты не в силах будешь помешать мне!

– Фу, – Демид сморщил брезгливую физиономию. – Опять твоя тяга к дешевой патетике, Табунщик. Ты что, фильмов ужасов насмотрелся? Пожалуйста, я не против – давай, устраивай утро стрелецкой казни! Уничтожай своих кукол-фантомов! Вешай их, сжигай, проворачивай в мясорубке. К настоящим людям они имеют не больше отношения, чем отражения в осколке старого зеркала. Я давно уже понял, что представляет собой этот захламленный замок. Это тонкий мирок, созданный тобой – и ничего более! Помпезные, безвкусные декорации, неприкаянные, дебильные фантомы, жалкие в своей схематичности. И этим ты пытаешься соблазнить меня?

– Демид, – в глазах Ивана Яузы отразился ужас. – Что ты говоришь такое? Я же отец твой?! Отец!!! Как ты можешь так бездушно бросить мня в пасть этому негодяю?

– Ага, только недавно ты заявлял, что я – не твой сын, а Табунщик – надежный и хороший друг. Теперь снова все поменялось местами? Знаешь что, Абаси? – Демид повернулся к Табунщику. – Я не вижу ни малейшей причины, по которой мог бы оттягивать твое изгнание в Мир Тьмы. Ты мне просто неинтересен. Ты плохой режиссер и бездарный актер. От Духа Тьмы можно было ожидать и большего!

– А ты – плохой игрок в покер, Мятежник! – Табунщик улыбнулся так самодовольно, что Демиду захотелось засветить ему в глаз – как простому человеческому наглецу. – У тебя на руках шваль, но ты делаешь вид, что держишь "флэш-ройял"! Ну, где там твои короли и дамы? Выкладывай их!

– У меня на руках один туз, – сказал Демид. – Но его вполне достаточно, чтобы ты поставил на кон свою голову. Потому что это – твое Имя!

– Блеф! – Абаси плюнул под ноги. – Тухлый блеф! Может, согласимся на пересдачу? Или останемся при своих?

– Вот. – Демид бережно развязал матерчатый мешочек, висевший у него на груди и достал серебряную брошку. – Это тебе ни о чем не говорит?

– Цинн! – Глаза Табунщика полезли из орбит! – Настоящий Цинн! Откуда он у тебя?

– Мне дал его паук-судья. Ты, правда, уже не мог видеть этого, потому что вылетел с Острова Правосудия. Но ты ведь проиграл тогда, Абаси! Такие вещи безнаказанно не проходят.

– Подумаешь, паук. – Абаси попытался скорчить презрительную физиономию, но серебряный блеск Цинна рождал ужас в его глазах. – Выкинь эту безделушку. Что здесь? Иероглифы какие-то?

– "Сяньдао мыньшень", – сказал Защитник, – такие вот китайские словечки. Они не имели бы особого значения, если бы я не знал языка обитателей Тьмы. Но теперь я слился с Духом Мятежным, и снова знаю этот язык. Я перевел это слово. И оно звучит как АМИКААТЕМЬЯ.

Демид произнес это слово негромко. Но Имя это разорвалось в замке Табунщика как водородная бомба, разом разрушив основу, придающую иллюзорному миру видимость существования.

Все в замке пришло в движение. Ураганный ветер с воем заметался по залам, срывая со стен ковры и картины, сметая мебель, статуи, обломки колонн в кучи мусора. Каменные глыбы величиной с трехэтажный дом начали рушиться с заоблачного потолка, падали на голову Демида с ревом реактивных снарядов. Странные твари с паническими воплями проносились мимо него и гибли под оседающими стенами. Демид стоял спокойно и наблюдал, как сворачивается замок иллюзий. Бежать из этого гибнущего мирка ему было некуда.

* * *

– ЧЕЛОВЕК, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! – голос Мятежника снова прорезался в сознании Защитника. – ТЫ, МАЛЕНЬКОЕ БЕЗМОЗГЛОЕ СУЩЕСТВО, КАК ТЫ ПОСМЕЛ?!

– Извини, Ан-Тирита, я не вижу причин для твоего недовольства. Я действую планомерно и хладнокровно. Я собираюсь выкинуть Абаси из нашего мира к чертовой матери. Разве ты не стремишься к тому же?

– НЕТ! ВОВСЕ НЕТ! Я ИЗГНАЛ ТЫСЯЧИ АБАСИ ИЗ ЦВЕТНОГО МИРА, НО ЭТОГО Я СОБИРАЛСЯ ПОЩАДИТЬ. ТЫ ВМЕШАЛСЯ В МОИ ПЛАНЫ, МУРАВЕЙ. НО ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО. Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ!

– Что, решил пожалеть своего братца? Соскучился по нему? Ни хрена ты не исправишь! Поцелуй его в последний раз!

– Я УБЬЮ ТЕБЯ, ЧЕЛОВЕЧИШКА! ВЫЖГУ ТВОЙ МОЗГ ДОТЛА…

– Не-а, – лениво подумал Демид. – Ничего у тебя не получится.

– ЖАЛКАЯ КОЗЯВКА! ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ?

– Попробуй, и убедишься. – Демид передернул плечами. Снова становилось холодно. – Мы еще побеседуем с тобой, Кергши. За тобой должок, и не один. Но сперва я вышибу мозги из твоего ублюдочного братца.

Что-то завозилось в груди и в голове Демида – не очень-то приятно, но слишком слабо, чтобы нанести ему вред. Защитник глубоко вздохнул и сделал шаг вперед.

ГЛАВА 26.

– Ба, кого я вижу! Владик! Не слишком много от тебя осталось! Говорят, твоими запчастями усыпан весь путь сюда. Вот к чему приводит поспешность!

Замок исчез начисто. Впрочем, исчезло и все колоссальное внутреннее пространство пещеры. Теперь она больше напоминала кубический грот с неровными стенами, и каждая сторона куба была не более пяти метров. Пожалуй, здесь было бы трудно устроить хорошее сражение на мечах без риска вывалиться наружу через Глаз Шайтана. Но Дема вовсе не собирался драться с кучей мерзлого мяса, которую представлял собой Владислав. Удивительно, почему Абаси не подобрал на своем пути какое-нибудь более подходящее тело, а предпочитал оживлять этот труп? Кисть правой руки была оторвана, и из обрубка предплечья неряшливо торчали желтые кости. Кожа половины лица была сорвана и болталась лоскутом, скрутившимся от холода в трубку. Дыра внушительных размеров проходила через грудную клетку – ребра были вмяты в давно остановившееся сердце чудовищным ударом. Казалось, еще пара шагов, и труп этот развалится на составные части.

– Фу! – Даже привычного к всякой мерзости Демида замутило. – Я-то думал, ты – эстет, Амикаатемья. А ты некрофил и неряха! Как ты умудрился так запустить это туловище? Тебе впору отыскивать подходящий гроб!

– Медведь… – Закостеневшие губы Влада не шевелились, но голос был достаточно отчетливым. – На меня напал медведь. У меня уже не было времени искать новое тело. Ты приближался.

– Вот и все, я приблизился вполне достаточно. Знаешь, Абаси, как долго я мечтал об этом! Как хотел плюнуть в твою настоящую, нечеловеческую физиономию! Как мечтал растоптать тебя, увидеть настоящее твое унижение. Но теперь мне все равно. Я устал, Амикаатемья. Поэтому я просто произнесу заклинание.

– Ты не сможешь составить его. – Труп попытался отстраниться от Защитника, при этом пара пальцев отвалилась и со стуком упала на лед. – Амикаатемья – это не все. Ты не знаешь родового имени.

– Почему же? Знаю – такое же, как у твоего братца. Он пытался обмануть меня, утверждая, что ты – Баал. Но я-то знаю, что ты – Обманщик! Такой же Обманщик, как и твой братец Кергши. А Обманщик звучит как КИИГ! Таково название вашего рода, братья-иллюзионисты?

Неподвижное лицо мертвеца не могло выразить никаких эмоций. Но где-то в глубине помутневших немигающих глаз Демид сумел прочитать обреченность. Смертный приговор был подписан, и у Амикаатемьи не было сил сопротивляться ему.

– ДЕН ГААР ДЕН, ТЭЭН ВАЛАС! – произнес Демид. Каждое слово его отражалось эхом от стен пещеры и носилось маленькой торпедой, пока не попадало прямо в заледеневшее сердце врага. – КИИГ АМИКААТЕМЬЯ ВИЙЕРУСТА!!!

Полная тишина. Защитник стоял, ожидая от Абаси хоть каких-то действий. Но тот, казалось, уже покинул свое тело. Демид извлек из ножен свой меч и снес голову Абаси. Влад свалился неподвижной ледяной глыбой, как статуя, сброшенная с пьедестала. Демид достал из-за спины бамбуковые ножны и заострил их мечом на манер кола. Он ожидал, что пробуравить замерзшую грудную клетку будет стоить больших усилий. Но дерево вошло в дыру, услужливо подготовленную неизвестным медведем, как в масло. Метаморфозы начали происходить с телом, но Демид смотрел на них без особого интереса. Он уже видел такое. Еще одно дело ожидало его, и он не был уверен в его успехе.

«Увижу ли я отражение Духа? – Демид вытер испарину со лба. – Только это даст мне шанс»…

И он увидел. Серый дымок, в который превратилось тело ящера, неожиданно изменил направление и втянулся в каменную воронку – обычное углубление в стене. Меч Шанцин-да, решив, очевидно, закончить земные труды, также превращался в облачко серебристого пара и втягивался во Врата. Близость Тьмы разрушительно действовала на артефакты, созданные Духами.

Демид достал из кармана кусок мела и шагнул к стене.

***

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ЧЕЛОВЕК? – Ан-Тирита безмолвствовал все то время, пока Демид расправлялся с его братом. Но теперь в его голосе, обычно лишенном модуляций, появились какие-то новые оттенки – то ли панического ужаса, то ли крайнего гнева.

– Украшаю ваш улей. – Демид сосредоточенно рисовал пентаграмму[89] вокруг Врат. Пользовался при этом рулеткой, тщательно измеряя каждую грань. Он знал – неправильно нарисованная пентаграмма может принести больше вреда, чем пользы. – Когда-то ты выпархивал из этого улья, Кергши, пчелка моя разлюбезная, в поисках добычи. И остальные пчелки выпархивали вместе с тобой. Но, если ты обратил внимание, на улице уже зима. И пчелкам пора спать!

– ЧТО ТЫ РИСУЕШЬ?

– Это пентаграмма. Хитрая такая штуковина для запечатывания демонов. Тебе нравится? По-моему, красиво!

Демид отступил на шаг и довольно кивнул головой.

– Умница я! – сказал он. – Просто настоящий живописец! Папа Никодим был бы мной доволен. Жаль, что нам не пришлось встретиться по-настоящему.

– ТЫ ХОЧЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА?

– Ты удивительно догадлив, Ан-Тирита. Я просто потрясен твоими умственными способностями! Скажи, существовал ли хоть один Защитник, который не мечтал бы сделать это?

– ОДНОЙ МЕЧТЫ МАЛО. НУЖНО ЗНАТЬ, ГДЕ НАХОДЯТСЯ ВРАТА.

– Я думаю, что я не первый Защитник, который вычислил их местонахождение. Уверен, что и Яуза, и Алексей успели сделать это. Они были здесь, они видели Глаз Шайтана собственными глазами. И Лю Дэань знал, он прочитал "Каменную книгу"! Но ты не дал им сделать это. Ты не был заинтересован в том, чтобы заткнуть эту дыру! Не был!!! Ты менял Защитников, когда они начинали понимать твои намерения слишком хорошо.

– ДА, ЭТО ТАК. НО ТЫ ТОЖЕ НЕ СУМЕЕШЬ ЗАКРЫТЬ ВРАТА. НУЖНО ЗНАТЬ, КАК СДЕЛАТЬ ЭТО. ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПРИМЕНИТЬ ДРЕВНЕЕ ЗАКЛИНАНИЕ ДЛЯ ЗАПЕЧАТЫВАНИЯ ДЕМОНОВ? ЭТО ПРОСТО СМЕШНО!

– Я знаю, как сделать это, – сказал Демид. – Это очень просто. Я заткну дыру Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Дух завопил в голове Демида так громко, что мозги его сплющились ударной волной и размазались по стенкам черепа. – НЕТ!!! ЭТО НЕВЕРНО!!!

– Слушай, Ан-Тирита… – Голова Демида раскалывалась от боли, горячая змейка крови выползла из уха. – Если ты еще раз так заорешь, то позавидуешь своему братцу-Табунщику. Я знаю, как доставить тебе боль в тысячу раз более сильную. Потрудись разговаривать со мной вежливо.

– Демид… — голос стих почти до шепота. – Я объясню, в чем твоя ошибка. Нуклеус – всего лишь артефакт. Он слишком слаб, чтобы удержать Духов Тьмы. И спустя совсем непродолжительное время они вырвутся на свободу. Все! Все разом! Ты представляешь, что это будет означать для людей?

– Знаю. – Демид все еще морщился. – Без тебя Ядро – простой булыжник. Потому тебе придется отправиться вместе с ним. Я вовсе не собираюсь таскать тебя в моей бедной башке всю жизнь. Пускай эта жизнь будет простой, не бессмертной, но все же это будет моя жизнь. По-моему, здесь, во Вратах, тебе самое подходящее место, Ан-Тирита. Я заткну Врата не просто Нуклеусом. Я заткну их тобой .

– Нет, так не будет . – Ан-Тирита, казалось, совсем успокоился. – Я не хотел связываться с тобой, Демид. Дух твой слишком непокорен, и с каждым новым воплощением он становится все более своенравным. Твой предшественник, китаец Лю, едва не поставил под угрозу все мое существование. Тогда я пообещал себе больше не связываться с тобой. Но обстоятельства сложились не в мою пользу. Мне понадобились сильные тело и дух – по-настоящему сильные. И я снова обратился к тебе. Ты сделал свое дело, Демид, но ты переступил черту, дальше которой я не могу позволить тебе идти. Пришло время исправлять ошибки. Сейчас я покину тебя, Демид, и перейду в китайца Вана. Он неподалеку, он все еще ждет. А ты… Извини, Демид, ты умрешь. Я сожалею, правда.

– Сожалеет он… – пробормотал Дема. – Нет, вы видели таких изуверов? Таких наглых, самоуверенных Духов? Тупых настолько, что никак не могут отказаться от иллюзии собственного всесилия?

Он, насвистывая, принялся обводить свою пентаграмму фосфоресцирующей краской. Что-то вязко шебуршилось в его черепе – словно мозговой паразит, добравшийся до центральных извилин. Но Демида мало беспокоила эта возня. Его бедная, продырявленная пулей голова видала и не такое.

Врата вели себя беспокойно. Звуки, доносящиеся оттуда, не нравились Демиду. Сперва это было просто тихим царапаньем, потом далекие гулкие удары сотрясли камень. Кто-то пытался вырваться на свободу. Демид не знал, сколько времени должно пройти, прежде, чем очередной Дух протиснется сквозь узкое отверстие в глубине воронки, но надеялся, что успеет закупорить эту дыру до наступления настоящих неприятностей. Пока это было лишь дырой. Дырой в конце небольшого углубления. Демид мог при желании достать до отверстия рукой, но у него не было такого желания. Дыра была опасной. Она была не черной, как того можно было бы ожидать от простого отверстия в конце темного туннеля. Она была слепой . Такое впечатление, что кто-то вырезал кусочек картинки из поля зрения Демида – на том месте, где находилось отверстие. Там было что-то, что он не мог увидеть человеческими глазами. Нечто, стоящее по ту сторону понимания, по ту сторону бытия. По ту сторону света.

– Что ты сделал, человек? – голос Мятежника звучал глухо и растерянно. – Почему мне не удается ничего сделать с тобой?

– Все очень просто, – ответил Демид. – Просто я сильнее .

– Сильнее? Как такое может быть?

– Понятия не имею. – Демид уже заканчивал свою работу. – Но это так. Научный факт. Наверное, ты слишком стар, Мятежник. Ты слишком давно мотаешься здесь, в Цветном Мире, вдалеке от своей родной Тьмы. Ты растерял всю свою энергию и силу. У тебя нет определенной цели. К тому же этот удар Молотом Забвения… Знаешь, старые черепно-мозговые травмы даром не проходят. Я думаю, это тихое местечко тебе вполне подойдет.

– Перестань шутить, Демид, дело обстоит слишком серьезно! Неужели ты хочешь вернуться к простому человеческому существованию после того, что я тебе дал? Мы можем остаться друзьями. Союзниками, в конце концов! Я изготовлю другой Нуклеус – в тысячу раз сильнее этого! Мы закроем врата Тьмы. Ты только мельком увидел все те чудеса, которые может предоставить тебе дружба со мной. Теперь ты познаешь их полностью!

– Знаешь, кто ты, Ан-Тирита? Ты обманщик! Все, кто знал тебя близко, отзывались о тебе исключительно нехорошо, и я не имею основания им не доверять. Ты сменил Имя, но как был обманщиком, так им и остался. Знаешь, пожалуй, за что я тебе благодарен? Ты рассказал мне, что душа моя бессмертна. Пускай я состарюсь, как обычный человек. Но, когда я буду умирать, мне приятно будет думать, что после меня останется нечто . И, когда это нечто возродится в другом человеке, пусть даже через несколько столетий, он будет таким же непутевым разгильдяем, как и я!

Отверстие врат стало видимым на долю секунды. Оно проявилось, как пятно бледного молочного оттенка, и снова исчезло. Из Врат вылетел небольшой смерч. Он поднял пыль, но она не осела на землю, а осталась висеть в воздухе в виде небольшого продолговатого щупальца. Пылинки и маленькие камешки плясали в нем, смещались в беспорядочно-осмысленном движении. Щупальце-протуберанец медленно двигалось вперед, нащупывая путь и вбирая в себя весь мусор, что попадался на пути.

"Пора, – подумал Демид. – Уже пора. Пресвятая Богородица, не хотелось бы мне, чтобы этот червяк дотронулся до меня!"

Он достал из-за пояса перочинный нож, острый, как бритва, и провел по груди ладонью.

Нуклеус был здесь, недалеко – твердый желвак прямо под расплывшимся красным ромбом. Демид, стиснув зубы, стараясь не закричать от боли, воткнул нож в кожу и услышал хруст лезвия по камню. Нуклеус, весь в крови, выпал в его ладонь. Ядро родилось в муках из человеческого тела – в очередной, в бесчисленный раз. И в последний.

– Все, Ан-Тирита, пора. Займи место в этом камне. К сожалению, я не знаю подходящего заклинания, чтобы красиво обставить твой уход. Но сам понимаешь, сейчас не до церемоний. – Демид кивнул на черные протуберанцы, которые все активнее выплескивались из Врат, поднимая в воздух камни уже величиной с кулак. – Если хочешь, я поставлю свечку за твое здравие – когда выберусь отсюда.

– Ты дурак, человечек. – Голос Духа стал совсем неровным, он шипел, булькал и захлебывался. – Да, ты стал сильнее меня. Но ничто заставит меня покинуть твое сознание. Ты не сможешь причинить мне вред, не уничтожив при этом самого себя! Немедленно убираемся отсюда! Через пять минут вся эта пещера будет заполнена летающими камнями!

– Ах ты наглец! – Демид подбросил Ядро на ладони. – Я, можно сказать, облагодетельствовал его – нашел ему тихую, спокойную работу сторожем Врат, а он еще брыкается! Ну ладно, Ан-Тирита. Слушай, что я сделаю, если ты не образумишься сейчас же. Я отправлю тебя прямиком в ад!!!

– ЧТО ?

– Да-да! Ты забыл, что я знаю заклинание, изгоняющее Абаси? Ты забыл, что я знаю твое истинное Имя? Я просто соединю их и произнесу вслух. Я думаю, что этого будет достаточно, чтобы ты вернулся в свое первоначальное бестелесное состояние и эта адская дыра засосала тебя, как пылесос. Удивляюсь, почему это не пришло в голову никому раньше?

Щупальце Мрака уже ползло по полу и почти дотянулось до Демида. Он отступил на шаг назад и размахнулся, вытянув руку с Нуклеусом.

– НЕТ!!! – Визг в голове достиг невыносимой высоты. – НЕТ!!! ТЫ НЕ СДЕЛАЕШЬ ЭТОГО!!! Я НЕ ХОЧУ ТУДА!!!

– ДЕН ГААР ДЕН… – произнес Демид.

Маленькая бомба разорвалась в его голове. Бесплотное создание, уютно жившее в его сознании полтора года, соскальзывало с поверхности его мозга, визжало и барахталось в попытке уцепиться. Острые когти прочертили по извилинам Демида, оставляя кровавые полосы. Демид захрипел, свалился на колени и схватился рукой за голову. Глаза его залило кровью – там, изнутри сознания. Он едва различал контуры Врат и думал только об одном – не выпустить из рук Нуклеус.

– ТЭЭН ВАЛАС… – Невидимые нити, соединяющие два разума – человека и Духа, натянулись до предела. Демид вдруг понял – еще мгновение, и дьявольское существо, как на буксире, вытянет сквозь лопнувший череп его мозги, и глаза, и спинной мозг вместе с позвоночником, вывернет его наизнанку фонтаном окровавленных внутренностей. Ядро в руке разогрелось как камень из жаровни.

– АН-… – Демид едва шевельнул губами. Нити лопнули. Нечеловеческий вопль достиг предела и оборвался на самой высокой ноте. Ан-Тирита, кувыркаясь в своей мерцающей ауре, вылетел из тела человека – сразу из всех пор его кожи, и ввинтился штопором в маленький камень, зажатый в руке. Нуклеус стал невероятно тяжелым. Демид уловил запах горелого мяса – он уже не чувствовал боли в руке, но Ядро раскалилось докрасна. Бешеные вихри вокруг Врат размахивали двухметровыми щупальцами, языки пламени вырывались, как из жерла маленького вулкана. Стук с той стороны превратился в бешеные удары исполинского молота. Трещина расколола стену сверху донизу. Демид последним усилием поднялся во весь рост и швырнул Ядро в топку.

– Голодный Дух стоит ниже человека, – произнес Демид. – И обязан подчиняться ему. Так предопределено Небом.

Ядро воткнулось в дыру и плотно заткнуло его. Оно словно было создано для этого отверстия. Оно вжалось в него, уцепилось ушками своими за выступы в камне и замерло. И наступила тишина. Неправдоподобная тишина.

– На месте, – сказал Демид. – Теперь ты – на месте, тварь.

* * *

Пустота была внутри него. Большая часть того, чем он был последние полтора года, вылетела из него вместе с этим камнем. Он понял, как мало и жалко его собственное человеческое существо. Как медленно двигаются мысли, как тусклы и размыты краски окружающего мира, как болит тело, перемолотое тисками недель без отдыха. Он снова слышал, видел, осязал и обонял как человек, и ему показалось, что он ослеп и оглох. Руки его дрожали, ноги подкашивались. Демид медленно опустился на пол и прислонился к стене. Он хватал воздух судорожными глотками, сердце бухало медленно, но каждый его удар заставлял болезненно вздрагивать все тело.

– Ван! – крикнул Демид. – Силы в его голосе не было, но криком назвать это все же можно было. – Иди сюда! Ван!

"Вот, значит, как это бывает, – подумал он. – Я вернулся. Вернулся".

* * *

– Ван! – на этот раз получилось совсем тихо. "Еще двадцать минут, – подумал Демид. – Еще двадцать минут, и я засну. Жаль, спирта с собой не взял. Так и не успею напиться в честь осуществления…"

* * *

– Демид! – кто-то тормошил его за плечо. Дема открыл глаза и вяло посмотрел на китайца.

– Ван… – сказал он. – Привет, Ван. А я вернулся! Представляешь? Спирт есть?

– Демид! – залопотал Ван по-русски. – Ты живой! Там Кайша пришель. Люди пришель. Помогать будут. Я решиль смотреть… Они ждут там…

– Спирт у тебя есть? – захрипел Демид. – Спирт! – Он схватил китайца за грудки. – Наливай, Ваня! Я вернулся! Ты понял, я вернулся! Это я, Демид Коробов! Не веришь?

Китаец усмехнулся, стащил мохнатую рукавицу и вынул из-за пазухи плоскую бутылку.

– Русски пьяннаца Кхоробоф, – сказал он. – Я зналь, что ты вернешься!

Примечания

1

Извините! (англ.)

2

Помогите мне, пожалуйста. Я не говорю по-русски. (англ.)

3

Вы говорите по-английски? (англ.)

4

Да! Просто не знаю: что делать. Эта проклятая машина… Ненавижу ее! Она все время глохнет. Что-то случилось с зажиганием. Со станцией автосервиса можно как-нибудь связаться? (англ.)

5

Извините. Я – Демид, лучший бегун и худший механик в этой деревне (англ.)

6

Ой, простите! Я – Джейн. Извините, я на самом деле испугалась. Я могу вам заплатить. Я американка… (англ.)

7

Не спеши, Джейн. Мой английский плох, я с трудом тебя понимаю. Давай попробуем починить твою машинку (англ.)

8

Похоже, стартер барахлит. У тебя есть ручка для завода машины? Ключи? Инструменты? (англ.)

9

Боюсь, что нет. Я оставила их дома. (англ.)

10

О, как у вас это получается?(англ.)

11

Это волшебство такое. (англ.) – Фраза из кинофильма "Горец".

12

Извините, я доставила вам столько хлопот. Спасибо за все, что вы для меня сделали. Даже не знаю, как вас вас отблагодарить. Может быть… (англ.)

13

Джейн, тебе надо ехать. Ты замечательная девушка, но мне кажется, что это место не очень-то подходит для разговора. Поезжай и всего хорошего!(англ.)

14

Спасибо вам огромное, Демид! Как вас найти? Я бы хотела подарить вам кое-что на память.(англ.)

15

Вот мой телефон. Да, зря ты ненавидишь свою машину. Мне кажется, это очень несчастное создание. (англ.)

16

Охранник. (англ.)

17

Природное (англ.)

18

Русский обычай (англ.)

19

Кумар – наркотическое похмелье (жарг.)

20

"Хопчик" – сигарета с анашой (жарг).

21

Синтетический наркотик.

22

Групповой секс (жарг).

23

Первитин, "винт" – дешевый синтетический наркотик с сильным галюциногенным и возбуждающим эффектом.

24

Самодельный наркотик из эфедрина.

25

"Приход" – начало действия наркотика (жарг).

26

"IQ" – интеллектуальный коэффициент (англ.)

27

Игра закончена (англ.)

28

Итак, возьмем… (лат).

29

Мандрагора (лат).

30

Название ядовитого гриба.

31

Всякая тварь… грустна после соития (лат.)

32

"Оловянная змея" (англ.)

33

Не понимаю (кит).

34

Речь идет о конце династии Мин (17 век), предшествовавшей завоеванию Китая манчжурами..

35

"Билет в один конец" – название песни группы "Эрапшн".

36

Кун-цзы – Китайское имя Конфуция, великого философа древности (551-479 гг. до н.э.) Создал учение, ставшее впоследствии государственной религией и нравственно-этической основой большинства императорских династий Китая. Основными принципами конфуцианства были почитание старших, гуманность, справедливость и честность. В наставлениях Конфуция проповедовалось строгое подчинение подданных правителю, детей родителям и жены мужу. Как религиозное учение, конфуцианство проповедовало культ предков и придерживалось традиционной древнекитайской религии, где почитались многочисленные духи природы (боги), занимающие различные места в сложной иерархии. Во главе всей иерархической лестницы находилось Небо с верховным божеством (Шан-Ди ). Император считался Сыном Неба, представителем его на земле и обладал Мандатом Неба (тянь-мин ), дававшим ему неограниченную власть в Поднебесной (Китайской империи). Таким образом, конфуцианство поддерживало традиционное для средневекового Китая государственное устройство с огромным аппаратом государственных чиновников. Каждый поступающий на государственную должность должен был сдать экзамены, состоящие главным образом в блестящем овладении конфуцианскими канонами, которые надлежало выучить наизусть.

37

Даосизм (учение Дао), буддизм и конфуцианство являлись тремя основными религиями в истории Китая. Несмотря на значительные различия, за столетия своего формирования эти религии имеют значительные следы взаимопроникновения и влияния традиционного китайского образа мышления. Например, буддизм, пришедший из Индии в начале нашей эры, сформировался как "Чань-буддизм", позаимствовав многие идеи из предшествовавших ему даосизма и конфуцианства. В описываемую эпоху для народной китайской мифологии было характерно смешение всех трех религий. В обыденной жизни большинство китайцев приносили дары самым различным божествам и духам, повинуясь скорее традиции, а не истинному религиозному чувству.

38

Куда ты идешь? (кит.)

39

Ничего не поделаешь, приходится… (кит.)

40

Семени (кит.)

41

"Полынь" и "любовь" звучат по-китайски одинаково – "ай".

42

В старом Китае обычно девочки (а в бедных семьях – и мальчики) именовались просто в порядке появления на свет в семье. Такое имя-числительное прибавлялось к фамилии. Отсюда – Цзянь Третья.

43

Стихи в переводе Г. Ярославцева ("ЦЗИНЬ, ПИН, МЭЙ", 1977 г.)

44

Рисовое вино пьют в Китае подогретым, из кувшинов, изготовленных на манер чайника.

45

Даосизм ("Учение Дао",Дао Дэ цзя ) – национальная религия Китая, ведущая происхождение, как и конфуцианство, из древнекитайской религии. Дао ("Путь") – это абсолют, естественное первоначало, дающее движение всему сущему и породившее весь мир. Даосизм – это сложная система, состоящая из следующих основных элементов: Вера в богов и духов, обитающих на Небе во главе с Нефритовым Императором (см. Конфуцианство), а также в воздухе, на земле, в воде, в горах, и т.д. Вся жизнь человека зависит от этих духов, и он может избегать воздействия злых и получать помощь от добрых. Философская основа: человек должен стремиться к самопознанию и покою. Истинный покой наступает при возвращении на путь Дао. Достигнуть этого можно путем слияния с природой, уходом от всего искуственного, прекращением борьбы ("недеяние" – "у-вэй ").Теория бессмертия: считалось: что любой человек может достичь бессмертия, посредством "выплавления" в своем организме "пилюли бессмертия" посредством сочетания энергии ци и семени цзин . Это достигалось особым питанием, системой дыхательно-медитативных комплексов, особой сексуальной техникой, гимнастическими упражнениями (давшими начало внутренним школам У-шу – нэй-цзя ). Первой степенью бессмертия овладевали блаженные, не успевшие достичь бессмертия при жизни, но воскресшие после жизни, Они могли посредством магии совершать разнообразные чудеса (как описываемый монах)

46

Нажми любую кнопку и откинешь копыта (жарг. англ.)

47

Согласно даооскому культу "бессмертных" (сянь ) выделяют три типа бессмертных: "Небесные бессмертные (достопочтимые)" – (тянь сянь ) – вознесшиеся на на Небеса и живущие как боги; "Земные бессмертные" – (ди сянь ), живущие в фантастических "счастливых землях" и "славных горах"; блаженные, должные воскреснуть после смерти (ши цзе сянь ) – такие, как монах Ван Дунгун.

48

Ли – мера длины, около половины километра.

49

Лао Цзы – философ, основавший учение Дао (VI – V вв. до н.э.)

50

Джейн, помогите мне, пожалуйста! Он хочет арестовать меня, не знаю почему! Скажите ему… (англ.).

51

Очень благодарна вам (англ.).

52

Что за тупой ублюдок этот легавый (англ.).

53

Подиум (жарг.)

54

Шоу для толстяков.

55

"Киноварное поле" (дань-тянь ) – область ниже пупка, где, по медитативной технике даосов, соредотачивается жизненная сила.

56

"Хочешь мира – готовься к войне" (лат.)

57

Хэшан – буддийский монах (кит.)

58

Бодисатва – человек, достигший высшей степени святости в буддизме.

59

Гаутама – одно из имен Будды.

60

В китайской мифологии лисы часто являются оборотнями, способными превращаться в людей и высасывать из людей жизненные силы, сводить их с ума.

61

Китайский символ солнца.

62

Китайский символ луны.

63

Пань-гу – по преданию первый человек, создавший Вселенную.

64

Строки из даооского трактата "Дань Цзин", Перевод Е.Торчинова.

65

Стихи в переводе Г. Ярославцева ("ЦЗИНЬ, ПИН, МЭЙ", 1977 г.)

66

Стихи в переводе Г. Ярославцева ("ЦЗИНЬ, ПИН, МЭЙ", 1977 г.)

67

Млечный путь.

68

Стихи в переводе Г. Ярославцева ("ЦЗИНЬ, ПИН, МЭЙ", 1977 г.)

69

Стихи в обработке В.Гордеева (У Чэн-энь. "Путешествие на запад" 1994 г.)

70

Деревянная рыба (муюй ) – буддийский интрумент, представляюший собой полую деревянную голову рыбы, по которой бьют колотушкой.

71

Один из "внутренних стилей" (нэй-цзя ), уходящий корнями к даосским учениям I – III веков, основанный не на применении силы, а на циркуляции и выбросе энергии (ци ).

72

Добрый вечер, друг . (кит.)

73

Здравствуйте, господин! Вы говорите по-китайски? (кит.)

74

Говорю. (кит.)

75

Как вас зовут? (кит.)

76

Очень приятно познакомиться! Рад… (кит.)

77

Учитель (кит.)

78

Наука (англ.)

79

История (англ.)

80

Земли мало – людей много (кит.)

81

Не понимаю (кит.)

82

Иду к жертвеннику Диавола. (лат.)

83

Янь-ван (Яньло) – князь Преисподней в китайской мифологии.

84

Ба сянь – восемь бессмертных даосской мифологии, которые покровительствуют разным ремеслам, чудесам и магии.

85

Восемь триграмм – восемь различных комбинаций сплошных и прерывистых горизонтальных линий, отражающих древнекитайское видение устройства мира.

86

Подмена предмета (лат.)

87

Название китайского короткого прямого кинжала.

88

Коммунистическая Партия Китая.

89

Один из главных знаков европейской оккультной мистики.

Content

Андрей Плеханов
Бессмертный мятежник
(Демид-1)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧУЖАЯ ИГРА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11.

ГЛАВА 12.

ГЛАВА 13.

ГЛАВА 14.

ГЛАВА 15.

ГЛАВА 16.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗНАК ВОЛКА

ГЛАВА 1.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 3.

ГЛАВА 4.

ГЛАВА 5.

ГЛАВА 6.

ГЛАВА 7.

ГЛАВА 8.

ГЛАВА 9.

ГЛАВА 10.

ГЛАВА 11.

ГЛАВА 12.

ГЛАВА 13.

ГЛАВА 14.

ГЛАВА 15.

ГЛАВА 16.

ГЛАВА 17.

ГЛАВА 18.

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 21.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДУХ БЕЗЫМЯННЫЙ

ГЛАВА 1.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 3.

ГЛАВА 4.

ГЛАВА 5.

ГЛАВА 6.

ГЛАВА 7.

ГЛАВА 8.

ГЛАВА 9.

ГЛАВА 10.

ГЛАВА 11.

ГЛАВА 12.

ГЛАВА 13.

ГЛАВА 14.

ГЛАВА 15.

ГЛАВА 16.

ГЛАВА 17.

ГЛАВА 18.

ГЛАВА 19.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ДОБРО И ЗЛО СПЛЕЛИСЬ ВОЕДИНО

ГЛАВА 1.

ГЛАВА 2.

ГЛАВА 3.

ГЛАВА 4.

ГЛАВА 5.

ГЛАВА 6.

ГЛАВА 7.

ГЛАВА 8.

ГЛАВА 9.

ГЛАВА 10.

ГЛАВА 11.

ГЛАВА 12.

ГЛАВА 13.

ГЛАВА 14.

ГЛАВА 15.

ГЛАВА 16.

ГЛАВА 17.

ГЛАВА 18.

ГЛАВА 19.

ГЛАВА 20.

ГЛАВА 21.

ГЛАВА 22.

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 24.

ГЛАВА 25.

ГЛАВА 26.

Примечания