Андрей Плеханов

Царь муравьев

Посвящаю моей жене Анне

Глупая доброта всегда рождает умную жестокость.

Джон Апдайк

Глава 1

Ночь, жарища – градусов тридцать, не меньше. Зима, батареи жарят на всю катушку. Невыносимая духота – из десяти больных в палате как минимум трое мочатся под себя, а остальные моются только по принуждению, раз в неделю. Форточку не откроешь – не положено, окна забраны толстыми решетками, словно в тюрьме. Впрочем, эта больница и есть разновидность тюрьмы. И я – узник в ней, заключенный в наблюдательной палате.

Надеюсь, не навечно. Очень надеюсь.

Невыносимо хочется заснуть и мучительно не спится. Встать, сходить в курилку? Ночью этого не разрешают, но мне, само собой, разрешат, я пользуюсь многочисленными поблажками. Нет, полежу еще – часа не прошло с тех пор, как я в очередной раз ходил туда, сидел на лавке перед черным ведром, и, откинувшись на стену, тупо таращился в потолок, покрытый желтыми разводами. И не курил, само, собой – не свойственна мне сия вредная привычка. Не поможет, только хуже будет – полезут воспоминания, растеребят душу. Попросить у медсестры снотворного? Нет, никаких таблеток. У меня на это особые причины, нельзя мне таблеток. Нельзя.

Большую часть жизни я провел в больнице. Только не подумайте, что я дохляк, мужик я здоровый и даже здоровенный. Просто я врач – профессия у меня такая. Во всяком случае, одна из моих профессий.

А вот сейчас сам стал пациентом. Хотя, смею заметить, могло быть и хуже. Есть места хуже, чем психбольница, много хуже. Например, тюрьма. Или кладбище.

Я лежу на койке у стены, ближе всех к открытой двери, под недреманным оком санитара. Место считается не самым лучшим, но меня устраивает – здесь есть хоть какое-то движение воздуха и малая толика кислорода. Подальше от раскаленных батарей.

Психи, наркоманы и алкоголики, мои товарищи по палате (тамбовский волк им товарищ!) все как один дрыхнут, храпят, стонут во сне, выводят рулады носами и шумно ворочаются с боку на бок. Хорошо им, просто позавидовать можно. Плевать им на жару с высокой колокольни, они напичканы лекарствами до бесчувствия. Один только я не могу позволить себе лекарств, поэтому маюсь ночью от тоски и бессонницы, засыпаю к утру, и до обеда дрыхну без задних ног, пушкой не разбудишь. Лучше бы наоборот – днем хоть книгу почитать можно, но что тут поделаешь – я «сова», существо мрака, для меня привычно бодрствовать ночью.

Чем я только не занимался по ночам в своей жизни… Дежурства в больнице – это еще цветочки. Расскажу, не поверите.

– Задавила, задавила! – вскрикивает псих на койке рядом со мной. – Автобус, машина! Задавила!

Задолбал. Орет раза три за ночь, и никакой аминазин ему не помогает.

Зовут его Петя. Фамилию указывать не буду в целях неразглашения врачебной тайны, да и кому нужна его фамилия. Просто сумасшедший Петя. Когда меня только привели в отделение для спокойных, в эту палату, он сразу подошел ко мне. Я сел на койку и стал озираться, недовольно оглядывая местный интерьер. А Петя, тощее и кривое чучело в поношенной пижаме (белая полоска – красная полоска) говорит мне:

– Это вы, Иосиф Семенович? Я сегодня шел по улице и видел как вас машина чикнула-задавила. Большая машина, автобус-запорожец. Задавила, чикнула, и все. Если бы я знал, что она вас задавит, я бы вас второй раз не родил.

Вот так и сказал.

А я сижу на кровати, тоскливо у меня на душе, оглядываю этот гадюшник и говорю:

– Я не Иосиф Семенович. Зовут меня Дмитрий Андреевич Бешенцев.

Меня и в самом деле так зовут, кстати. Будем знакомы. Не подумайте, что придумал я эту фамилию как псевдоним, досталась такая от рождения. Наверное, кто-то из моих предков имел плохой характер. У меня тоже характер не сахарный. Стараюсь держать себя в руках, но получается, увы, не всегда.

А ненормальный Петя раскачивается с ноги на ногу, руки его перебирают пуговицы на пижаме, глаза совершенно пустые, блекло-голубые, нос сломан в двух местах и неправильно сросся. И вот Петя продолжает свой словесный понос:

– Иосиф Семенович, я родился в русском городе Пенза, – говорит он. – Это было в 1820 году от начала Советской власти. Я вышел из живота своего отца, вот отсюдова, – он распахивает полы своего полосатого рубища и показывает пальцем на живот – худой и изрядно волосатый. – При этом чрево отца моего разорвалось, но больно ему не было, потому что отец мой – шофер Чумаков. И тогда я пошел по миру, но отец мой, шофер Чумаков, едет за мной на большой машине, и чикает-задавливает всех детей моих. И будет продолжаться так до тех пор, пока в автобусе отца моего не кончится бензин.

– А когда он кончится? – как бы наивно спрашиваю я.

– Никогда, – коротко и обреченно отвечает Петя. По виноватому его лицу блескуче пробегает слеза.

– Тогда вали отсюда, – резюмирую.

Как ни странно, Петя сразу же уходит, ложится на кровать и застывает в страдальческой позе, выставив коленки вверх под немыслимым углом. Я вздыхаю с облегчением и надеждой, что ни с кем из местных говорить больше не придется. Не тут-то было: подваливают сразу двое, по виду – явные уголовники.

– Земеля, закурить не найдется? – спрашивает один.

– Не курю.

– Все равно идем, побазарим.

Мы идем в курилку, садимся на лавочку и начинаем разговор. И тут же выясняется, что эта татуированная парочка – и впрямь уголовники, у каждого по две ходки в зону. Они воры («ворЫ», говорят они с ударением на последнем слоге). Слава богу, не убийцы, хотя кто их знает на самом деле. И не психи, это уже приятно. Хотя косят под психов – ну понятно для чего, чтобы избежать зоны.

Уголовную братию я не люблю, но не боюсь нисколько. Много мне с ними пришлось иметь дело, знаю, как с ними обращаться. Так что мы с ними вроде как коллеги.

Они рассказывают мне, что настоящих психов в нашей палате только трое. Еще трое – алконавты, от белой горячки отходят. А все остальные – уголовники и наркоманы, от зоны косят. В общем, милая компания собралась. А заведующий отделением, Григорий Давидович Касумян – мужик ничего, договориться с ним можно, но, само собой, за соответствующие и очень немаленькие бабки. Только тихо себя надо вести, права не качать, и медсестер за зады не лапать, а то в отделение для буйных переведут, а там хреново, там среди этих хроников самому шизануться – нечего делать.

Говорю, что я сам – врач. Жулики смотрят на меня с уважением.

– Тогда тебе вообще лафа. Чего ты вообще сюда полез? Без дурки разобраться не мог?

– Не мог. На воле меня бы замочили. Счастье мое, что сюда успел притыриться.

– За какие дела?

– За мутантов.

– Чего?

Жулики (обоих зовут Серегами), смотрят на меня с недоумением.

– В нашем городе полно мутантов, – объясняю я. – Они отличаются от обычных людей, но не светятся в открытую. И вообще про них почти никто не знает, а я знаю. Вот за это и пострадал.

– Так тебя сюда, что, мутанты упекли? – спрашивает один из Серег.

– Тут сложная ситуация, – уклоняюсь я от ответа. Не хочется говорить о подробностях.

– Я чо-то смотрел про мутантов, – говорит второй Серега. – Кино какое-то, «Люди Икс» или типа этого. Только мутотень все это, типа сказки. Не бывает такого в натуре.

– Еще как бывает, – говорю я. – Настанет день, и придут они править нами, и все тогда в мире станет по-новому. Мир возродится в объятиях проклятых. Вот тогда ты поверишь в них, Серега, ибо некуда будет деваться ни тебе, ни прочим простейшим.

– Все с тобой ясно, братишка, – Серега кидает окурок в ведро и поднимается на ноги. – Косишь ты под дурика, только коряво. Вот Петьку видел – там натуральная шиза, сразу видно. А твои мутанты-муданты здесь не проканают, Давидыча такой лажей не возьмешь, он лепила[1] опытный. Придумай чего другое.

Вот так-то, никто мне не верит. Впрочем, я и не стараюсь, чтобы поверили, просто изображаю психа, как умею.

***

А началось все с обычного ночного дежурства.

Работал я хирургом. Больница наша – относительно небольшая для почти миллионного города. Хирургическое отделение вполне приличное, реанимация на среднероссийском уровне… не буду придираться, бывает и хуже. И три раза в неделю – в понедельники, среды и субботы – мы дежурим по скорой помощи. Всех, с кем не удается справиться дома при помощи таблеток и инъекций, привозят к нам.

Я отработал в этой больнице немало лет после окончания института. Все эти годы оперировал каждый день, и не по разу в день (иногда – до шести раз). Операции проходили по большей части удачно (скажу по секрету, бывают случаи, когда оперировать удачно просто невозможно, есть только выбор: останется пациент инвалидом или умрет). Меня ценили, я закончил ординатуру, теоретически мог бы стать заведующим отделением… Кажется, шло к тому, что таковым я и стану, потому что опытные хирурги выпархивали из нашей больнички как перелетные птицы и отправлялись в места, подходящие для более комфортного существования. А потом вдруг уволился и я – в два дня, с нарушением трудового кодекса и кривой записью в трудовой книжке. Надоело безденежье, насмерть запилила жена, нервы щелкнули и сорвались как перетянутая тетива. Я ушел из врачей – как в омут нырнул, заполненный не водой, а бензином, спермой, водкой, гормональными препаратами и прочими острореактивными жидкостями. И утонул в этом омуте с головой.

Занялся бизнесом.

Если это можно назвать бизнесом… Лучше назвать это как-нибудь по-другому, например, по-матерному. Но я не матерюсь принципиально – на фоне большинства людей, у которых нецензурная отрыжка вылетает изо рта естественно, без малейших тормозов, моя персона смотрится анахронично.

Деньги, проклятые деньги… «Как хорошо было бы без них», – сказал писатель Александр Минчин. Без денег было бы хорошо, но нет, почему-то без них плохо, так плохо, что хуже не бывает, совсем ужасно. А когда денег вдруг становится больше, то все равно их мало. Их не хватает то хронически, то остро. Второе в чем-то даже лучше, потому что заставляет шевелиться и зарабатывать.

Моя бывшая женушка требовала немалых денег на поддержание своей жизнедеятельности. Вначале ее жизнедеятельность меня более чем устраивала, потом начала раздражать, а в конце, ближе к разводу, вызывала с трудом сдерживаемое бешенство.

Сейчас мне тридцать шесть лет, именно столько, ни больше, ни меньше. Кто-то скажет, что я уже старикан, кто-то позавидует моей молодости. Это не важно, важна разница в возрасте. Моя жена была моложе меня на одиннадцать лет, в этом все дело. Когда я женился, мне было двадцать девять лет, а ей восемнадцать. Когда мы начали с ней жить (спать с ней, умирать от любви друг к другу), ей было чуть больше шестнадцати. Не то что комплекс вины, нет. Просто я всегда нес за нее ответственность – опекал, вытирал нос, тер спинку в ванной, покупал ей все, вплоть до нижнего белья, выручал изо всяких кретинских передряг, в которые она любила и умела попадать. Кому-то нужна жена-мама. Мне – не нужна. Я люблю молоденьких девочек. Совсем молоденьких, инфантильных. Медленно, но неуклонно формирующийся Гумберт Гумберт[2] – вот кто я такой, прошу любить и жаловать. С каждым годом я становлюсь все больше Гумбертом Губертом – чем мне больше лет, и чем больше разница в возрасте между мной и теми девочками, которых я хочу.

Я не педофил, не маньяк и не насильник. Но со мной рядом должна быть тонкая девочка-подросток. Я не трону ее грубо, буду носить на руках, оберегать, и убью всякого, кто прикоснется к ней хоть пальцем. Я буду просыпаться ночью, приподниматься на локте и смотреть на нее, по-детски дышащую во сне, окутанную лунным светом, и чувствовать остро накатывающую, до слез, волну счастья, и не верить, что мне так повезло. И тихо прикасаться губами к щеке, боясь разбудить… И будить все равно – нечаянно, и убаюкивать, пока не заснет…

Именно такой была Любка, моя жена. Была…

До нее было немало девушек, но Любка настолько выделялась на их фоне, что я нарушил обет безбрачия и женился. Ни у кого из моих прежних подружек не было столь чистого личика, несущего печать неисправимой детской глупости, таких распахнутых настежь синих глаз, глядящих на мир с изумлением, такой доведенной до совершенства инфантильности, и такой неуемной нимфомании, неконтролирумого и бесстрашного желания заниматься любовью где угодно и когда угодно. Любку можно было назвать «Ее Величество Нимфетка» – угловатая долговязая фигурка, прелестная в своей незрелости, голенастые журавлиные ноги, маленькая грудь, не требующая лифчика, обгрызенные ногти, мальчишечья стрижка, потрясающая неграмотность и идиотский сленг восьмиклассницы. Я влюбился в Любку насмерть. Даже не помню, как познакомился с ней и что было в первые месяцы после знакомства – все эти дни и ночи мы пожирали друг друга и не могли насытиться. Время неслось с ревом, словно боевой истребитель. Едва я успевал проснуться утром в постели с ней, как снова оказывался в той же постели, опять же с ней, моей Любовью, но уже вечером. Я был по-настоящему счастлив, и она тоже. Я нашел то, что искал всю жизнь.

Мы поженились сразу, как только ей стукнуло восемнадцать. Можно, конечно, было расписаться на год раньше, но это стоило бы лишних хлопот и формальностей, а спешить не имело смысла. Мы и так знали, что никуда не уйдем друг от друга, потому что немыслимо было жить друг без друга, есть, дышать, мыться под душем, спать друг без друга. Наши родители благословили нас – мои с облегчением («Наконец-то наш балбес остепенился»), ее замечательные родители, сами ненамного старше меня – с уверенностью, что доверили дочь доброму и надежному человеку.

Так оно и было, я был относительно добрым и более-менее надежным. Был, пока не бросил медицинскую работу и не занялся всякой дрянью.

Любка росла. Росла уже не под присмотром родителей, а под моей опекой. Само собой, я старался быть правильным мужем, наставлял девочку на путь истинный. Мне достался чистый лист бумаги, и я должен был начертать на нем верные знаки. Иногда мне это удавалось, но не слишком часто. Как-то получалось, что черкал я на листе-Любке корявым и неразборчивым докторским почерком, и больше уповал на волю господню, чем на методичность в воспитании. Я оказался плохим учителем.

Предполагалось, что Любочка поступит в институт, почему-то медицинский (мало было ее родителям моего несчастливого примера). Не смогла, не потянула, головы не хватило: знаний в красивой любкиной головушке было на удивление мало. Конечно, можно было определить ее на платное обучение, но никто из нас этой платы не потянул бы. Поэтому пошли путем наименьшего сопротивления – решили поступать туда же, но на следующий год. В следующем году Любка, естественно, опять пролетела, еще через год история повторилась – как и положено, уже в виде не трагедии, а бессовестного фарса. Не помогали никакие репетиторы и курсы. Учиться Люба не хотела – активно, вплоть до ненависти. Все в жизни давалось ей легко, за красивые глазки, и любую попытку заставить ее выучить хоть что-нибудь она воспринимала как насилие и внешнюю агрессию. В конце концов я вздохнул и сдался…

Она, разумеется, мечтала о модельном бизнесе – теперь все девушки об этом грезят. Я запретил безоговорочно, даже слушать не стал, несмотря на вопли, слезы и сопли. Знаю я этот модельный бизнес. Может быть, кому-то из длинноногих моделей и удается избежать постели своих шефов, но Любке, в глазах которой написано жирным шрифтом «Хочу трахаться!», это сфера деятельности абсолютно противопоказана. Не хочу сказать, что она имела намерение изменять мне, я все еще был для нее любимым героем, настоящим мужчиной, несравнимым с ее прыщавыми сверстниками, но я вовсе не был уверен в умении и желании Любы сопротивляться сильным рукам и умелым уговорам. И поэтому нашел для нее работу, которая казалась мне подходящей и безопасной – пристроил в библиотеку.

Я думал, что для нее это самое то, поближе к литературе и интеллигентным людям – авось начитается умных книг и поумнеет. Зарплата, конечно, нищенская – на фоне библиотекарей даже я, со своими пятью-шестью тысячами рублей в месяц, смотрелся богачом. Зато чисто женский коллектив – никаких соблазнов, царство высокой морали, возвышенные нравы, этакий заповедник культуры…

Я ошибся, своими руками загнал девочку в змеепитомник. Интеллекта Любка не набралась, зато вдоволь пообщалась с кобрами, эфами и гадюками и прочими ядовитыми тварями женского пола. При этом, замечу, людьми милейшими на первый взгляд. Ну да, понятно – я был представителем мужского племени, и в моем присутствии они дружно выглядели как дворянки, с отличием окончившие институт благородных девиц и чудом уцелевшие в классовых битвах. Этакие нежно-кремовые орхидеи, цветущие на кучах пролетарского навоза. Однако, стоило бабенкам остаться наедине, они начинали грызться между собой – утонченно, с садистским удовольствием, так, как умеют это делать только несостоявшиеся филологи, забывшие язык лингвисты, неудачные историки и педагоги, до дрожи боящиеся школы.

Там было несколько неплохих дам. Были там и такие, не хочу мазать все беспросветно черной краской. Беда в том, что Любка плевать на них хотела. Она с удовольствием присоединилась к партии ядовитых стерв и начала перенимать их приемы – талантливо, без особого труда превосходя своих учителей. Еще раз повторю, что интеллектом Любка не блистала, но, как быстро выяснилось, житейской хитростью и умением встраиваться в любую обстановку черт ее не обидел. Приходя домой, милая женушка жаловалась на высокомерных уродин, что весь день пьют кровь из нее, юной беззащитной девушки. Любка тихо плакалась на моем плече, и я жалел ее, и гладил по стриженому, самому лучшему на свете затылку, и целовал холодные щеки, и утешал, не подозревая, что она уже «в авторитете» среди рафинированных библиотечных мымр. Что она поставила удар, и с каждым днем все более близка к тому, чтобы стать законченной кровопийцей.

Странно, правда? Что было бы, если бы я отдал ее не в библиотекари, а в продавцы? Может быть, девочка не испортилась бы, выросла другой? Вряд ли. Некий изъян существовал в ее душе всегда. Я не рассмотрел его, не мог рассмотреть, ослепленный не столько любовью, сколько лишающим разума физическим влечением. И была еще одна червоточина – на этот раз в моей собственной душе, в моем поведении. Я, привыкший считать себя обстоятельным и рассудительным, был по-своему инфантилен и туп. Я законсервировал в памяти образ девочки Любки – такой, какой она была до семнадцати. Я хотел быть вечным мужем-отцом по отношению к ней, вертел на жизненном проигрывателе одну и ту же мини-пластинку и не хотел ее менять. Желал вечно играть с любимым щенком, умиляться, глядя, как он валится на спинку и поднимает лапки, и как мило оскаливает свои малые острые зубки, и щекотать его теплое мягкое пузико…

Щеночек вырос, быстро превратился в матерую суку – куда быстрее, чем можно было предположить. И зубы у нее стали длинными и острыми, словно кинжалы. Не хочу винить Любу ни в чем – она просто стала собой. Стала тем, кем должна была стать от природы. Сказать, что это был урок мне – не сказать ничего. Скорее это можно было сравнить с бетонной плитой, свалившейся на голову, ведь я любил Любку, любил по-настоящему.

Я не сделал Любу несчастной – после развода она живет с мужиком на двадцать пять лет старше нее, дяденькой-бизнесменом – лысым, но в хорошей физической форме. Люба имеет все, что хочет, и не держит на меня зла. Но испортил ее именно я. Если бы я был настойчивее в попытках заставить ее получить образование, привить некие этические принципы, возможно, она стала бы другой, более правильной. Хотя что значит «правильный человек»? Каждый имеет на этот счет собственное мнение. Вероятно, мои собственные принципы были слишком размытыми, а жизненная позиция –аморфной (точнее сказать – бессовестно пофигистской). Вот и огреб я по маковке.

За «муки» на работе Любке полагалась моральная компенсация. Иногда это были походы в кино – увы, редко, потому что кино было лучшим из вариантов. Чаще всего мы ходили на дискотеки. Любка называла это словом «колбаситься». Дискотеки назывались «ночными клубами», но сути это не меняло. Суть была именно такова: мы ходили на дискотеки и там танцевали. Танцевала в основном моя женушка – любила она это занятие до самозабвения, а меня надолго не хватало. Не могу воспринимать в качестве музыки электронную бухотню, когда ритм монотонно вколачивается в уши подобно ударам автоматического молота. Бдым-бдым-бдым-бдым! (и так еще шестьсот строчек «бдым-бдым» подряд, безо всяких вариаций, а потом песня кончается, секундное полузатишье и агония танцпола, а потом шестьсот-семьсот строчек какого-нибудь к примеру, «бдыщь-бдыщь», и так далее, до посинения).

Музыкой для меня, выросшего на издыхании Советской империи, а потом во времена перестройки, были рок и блюз. И даже больше – блюз. Любка его терпеть не могла. Раз пять я притаскивал ее в каменный прокуренный подвал, где играли блюз – естественно, вживую, где пили пиво и жрали толстенные свиные отбивные и недожаренные телячьи бифштексы с кровью. Я лично знал всех людей, кто там присутствовал – и посетителей, и музыкантов, и чокался с ними кружками (пиво плескалось и плевалось пеной), и орал, потому что возможно было только орать друг другу в ухо, чтобы услышать хоть что-то. Мы танцевали допотопные танцы, придуманные по ту сторону Атлантики ровесниками наших отцов, топтались на деревянном скрипучем полу как стадо перекормленных слонов (ко мне это не относится, я слон поджарый, но, боже мой, как же толсты многие из моих ровесников…) и ловили откровенный общедружеский кайф. Временами мы убегали в подсобное помещение, чтобы затянуться сладкой травой – по случаю чьего-нибудь неизменно приключающегося дня рождения. В общем, это был праздник жизни – для всех, только не для Любки. Она не курила траву, не переносила пива, не могла слушать блюз. Ее тошнило, когда она смотрела на рок-н-ролльные телодвижения, кажущиеся нам крутыми и даже изящными. Ее тошнило все время, пока она находилась в блюз-клубе, она постоянно бегала отдышаться на свежий воздух, на мороз в маечке, неизменно простужалась и начинала сипеть. И вылечить ее мог, похоже, только попсовый ритм на танцполе, среди сотен медленно извивающихся и озаряемых синими вспышками подростков – то место, где долго не мог находиться я.

Странно устроена жизнь. Мы оба любили клубы, музыку и общение, но компоненты кайфа были у нас не то что разными, а даже противоположными.

Надо же, разница в возрасте всего одиннадцать лет, и такие различия во взглядах. Мы, старшие, полагаем себя настоящими, состоявшимися людьми. А они нас – анахроничными, не понимающими новой жизни занудами. При этом они почему-то постоянно просят у нас денег, потому что сами зарабатывать не умеют.

Похоже, я начал брюзжать по-стариковски. А ведь мне всего тридцать шесть. Нехорошо как-то с моей стороны, глупо как-то. Да и с чего мне жаловаться, все в моей жизни замечательно: я сижу в психушке, не будучи уверен, не окажусь ли я вскоре на том свете; я не знаю, жива ли моя любимая девушка (другая, совсем уже не Люба, рассказ об Евгении будет позже); я имею отличные шансы, что завтра поутру меня заберут из больницы и пристрелят спокойные люди в темно-серых костюмах.

Прошу прощения – мой рассказ про Любку слишком затянулся. Я ною и жалуюсь, и рассказываю про нее всякие гадости. Наверное, нужно было бы сказать про нее, что она умерла, что ее сбила машина, или зарезали какие-нибудь ублюдки, или она заболела неизлечимой формой рака. Тогда ее история закончилась бы сентиментально, вы бы всхлипнули, и я заплакал бы вместе с вами, и мы помянули бы Любу светло и облегченно. Но нет – она не умерла, живет счастливо, только вот детей пока не завела, но заведет, я не сомневаюсь. В какой-то мере ее жизнь оказалась более правильной, чем моя, хотя в то время, когда мы жили с ней, сказать такое никак было нельзя.

Я уже говорил, что не могу танцевать под электроклэш и прочий эсид-хаус, травмирующий барабанные перепонки. Я отрабатывал на танцполе минут двадцать, а потом бросал Любку и шел играть в бильярд. Она изображала, что немножко обижена, я делал вид, что мне чуть-чуть стыдно. На самом же деле мы наконец-то добирались до того, чего хотели действительно: я – до знакомых в бильярдной, пива и десятка партий в пул, она – до своей компании и танцев до упада. Она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Счастливой настолько, что я уже не был нужен ей – во всяком случае, до следующего утра.

Это сумасшествие продолжалось четыре года. По утрам я клевал носом, пытаясь не заснуть на операциях, не уронить внутрь разрезанного мною чрева скальпель или зажим. Думаю, вы не обрадовались бы, узнав, что вас оперирует хирург, который до трех ночи колбасился в ночном клубе, да и сам я не слишком радовался своему квелому состоянию. Я валился с ног и пытался урвать по десять-пятнадцать минут сна между операциями – на стуле, прямо в халате, содрав с себя только резиновые перчатки. И урывал. Медсестры относились ко мне с сочувствием; пожилые – потому что и не такое видывали; молодые – потому что знали, что у меня юная жена и я уделяю ей много внимания. По крайней мере, я не был алкоголиком, редко выпивал больше трех кружек пива за вечер, и утром от меня не тянуло перегаром. С хирургами-алкоголиками бывает куда больше проблем, чем со мной, ночным клубным гулякой – можете поверить.

Я знаю, о чем вы хотите спросить меня. «О чем ты думал?» – вот что вы спросите. Скажу вам просто: я не думал ни о чем. Не хотел видеть ничего, что меня не устраивало, потому и не видел. Женившись на Любке, я получил все, что хотел, и на этом мое развитие затормозилось. Подспудно я понимал, что вечно так продолжаться не может, что со временем все изменится и скрытые гнойники прорвутся, но всеми мыслимыми способами оттягивал время кризиса. Кому нравится быть больным?

То, что я уволился из больницы, было проявлением все того же комплекса Г. Гумберта, попыткой обмануть самого себя. После третьего выговора с предупреждением о неполном служебном соответствии (какая уж тут дальнейшая карьера, да и кому она нужна?) я пошел к главному врачу и сказал, что ухожу. Куда? Не важно. Есть места получше, сказал я. Главный был расстроен. Он был славным человеком, заботящимся о своих сотрудниках, насколько это было возможно, но в тот момент мне не до него. Я хотел отоспаться.

Хирургия – тяжелейшая работа. Если оперируешь по пять раз в день, то неизбежно натренировываешься – как спортсмен, год за годом нарезающий круги по стадиону. Во время несложных рутинных вмешательств, вроде аппендицита, сопоставления костных обломков или грыжесечения, не устаешь, потому что работаешь автоматически. Увы, человеческий организм – не машина, он плохо подлежит стандартизации, и никогда не знаешь, какие сюрпризы поджидают тебя в очередном теле, загруженном наркозом и недвижно распластанном на столе. Идешь на аппендицит и обнаруживаешь опухоль слепой кишки размером с кулак. Или, к примеру, делаешь репозицию у бабушки со старческим переломом шейки бедра, и в ходе операции нечаянно ломаешь хрупкую, отжившую свое кость еще в двух местах, и понимаешь, что бабуле уже никогда не встать на ноги. Всякое бывает… Не буду утомлять вас медицинскими подробностями.

Все бы ничего, если бы за такую работу достойно платили. Однако, платят сущие копейки, на жизнь не хватает хронически, и в конце концов в голове начинает крутиться навязчивая идея, что тебя не просто не уважают, а относятся оскорбительно. Конечно, большинство хирургов, как и другие врачи, выкручиваются – получают от пациентов денежные вознаграждения, не отказываются от подачек мясом, колбасой, коньяком и прочими твердыми и жидкими продуктами. Также врачи способствуют бесплатной госпитализации людей, не прописанных в городе (в основном – лиц кавказской и среднеазиатской национальностей), помогают детям обеспеченных людей уклоняться от армии, выписывают фальшивые справки, и много еще чего… Не укоряйте меня – я делал то же самое, но, увы, не слишком часто, потому что возможности для этого предоставлялись редко. Для того, чтобы иметь левый заработок, нужно работать в престижной клинике. В престижную больницу обращаются люди с достатком, они сразу настроены на то, что им придется платить. В крупных клиниках развита сеть официальных платных услуг, и в большинстве случаев ты спокойно посылаешь пациента за квитанцией, и не вздрагиваешь от малейшего шороха в ожидании того, что за тобой придут люди в синей форме, дабы схватить за руку и обвинить во взятке. В нашей же больничке лежат в основном «бесплатные» бабушки и дедушки, на которых государству наплевать.

Я мог бы мигрировать из своей клиники в более престижную, или даже частную – предложения были. Но вместо этого бросил медицину совсем – решил, что так будет проще и денежнее. А еще я устал. Устал за годы безотрывной пахоты без нормального сна.

Я ушел в бизнес, стал владельцем спортивного клуба. Вот так круто, сразу.

Не подумайте, что я накопил денег за годы медицинской работы – ни копейки не отложил. Все было по-другому: один из пациентов, которого я удачно прооперировал при множественных проникающих пулевых ранениях (говоря откровенно, вытащил его с того света), давно предлагал работать у него. Звали его Виктор Артемович Овчаренко, в криминальных кругах он был известен под кличкой «Некрасов». Кличка была дана в честь великого поэта, хотя у Некрасова и «Некрасова» не было ничего общего, кроме сочинения стихов, в случае Овчаренко – совершенно грубых и лагерных, с обилием ненормативной лексики. Вот типичный пример виршей Виктора, как сейчас его стишата помню:

А когда ты Катька

Сосала свой чинарик

Вспомнил как ты сука

Мне делала минет.

А когда я выйду

В гроб тогда ты ляжешь

Только вот я выйду

Через десять лет.

Такая вот народная лирика…

Во внутренних органах нашего города об Овчаренко не могли говорить спокойно, всегда присутствовало желание припаять ему очередную статью и посадить в тюрьму. Несмотря на открытую нелюбовь правоохранительных структур, Некрасов сидел только один раз, и то относительно недолго – четыре года в колонии общего режима. В последние годы он стремился к максимальной легализации своих грязных дел, и одним из проявлений этого стал мой спортивный клуб.

Клуб, именуемый «Здоровый Дух», не был ни закрытым, ни элитным. Теоретически, туда мог придти любой, заплатить за посещение и начать заниматься. Но стоило увидеть морды тех, кто тягал там штангу, бежал по дорожке, парился в сауне или плавал в бассейне, желание пропадало надолго, если не навсегда. «Здоровый дух» был известным местом накачки бандитов, а также их реабилитации после костоломных «разборок». Он существовал уже три года, и единственное, чего ему не хватало – хорошего врача. Таковым стал я, а заодно и «владельцем». Некрасов предложил, а я не смог отказаться. Да и не собирался отказываться – напротив, предложение мне очень понравилось. Клуб дали мне в своеобразный «бесплатный кредит» – через пять лет добросовестной работы я должен был стать действительным его владельцем. Некрасову не было не жалко такой мелочи, у него подобного добра было навалом, а вот хороший врач и костоправ нужен был для его ребяток позарез. Я согласился и пожалел об этом уже через месяц, однако проработал целых три года. Владельцем клуба так и не стал, и слава богу. Теперь я понимаю, что истинным хозяином такого заведения может быть только бандит.

Поначалу особых трудностей в новой работе не выявилось. В три часа пополудни я открывал зал, лениво наблюдал за бабушкой-уборщицей, моющей пол, вытирающей тренажеры и железки. Дальше лично контролировал смену воды в небольшом двадцатиметровом бассейне. Воду меняли каждый день, и вначале я недоумевал, почему так часто, но позже, когда влез в криминальные понятия, то понял, почему. Включал на разогрев электротехнику сауны и начинал ждать посетителей. Согласитесь – ничего трудного и сколько-нибудь обременительного, фартовая работенка. Более того, до пяти вечера, когда зал начинал заполняться людом, я занимался собственным здоровьем: крутил педали велотренажера, бегал по черной ленте беговой дорожки, совершал подход за подходом на тренажерах, и чувствовал, как с каждым днем укрепляются мои мышцы и становится выносливее сердечно-сосудистая система. Я добросовестно потел, а потом шел в душ и смывал трудовой пот, и нравился сам себе, когда разглядывал себя в зеркала, во множестве вмонтированные в стены. Я нравился себе, и все больше нравился Любке (в первую очередь, думаю, из-за резко выросшей зарплаты), и вполне нравился моим новым клиентам.

А вот мне они не нравились совсем. Но мое мнение (впрочем, как и раньше, как и всю мою дальнейшую жизнь) никого не интересовало.

Эти люди называли себя «люди». Слово «человек» означало в их устах вовсе не отношение к виду «гомо сапиенс», а принадлежность к криминальной среде. Особи некриминальные в этой среде людьми не считались, для них существовали такие понятия, как «лохи» и «фраера». Иногда «люди» называли себя «братвой», но редко, в состоянии подпития. Вы спросите, что делает пьяный человек в спортзале? Качается, скажу я вам. Тягает железо, с остервенением лупит боксерский мешок и, распарившись в стотридцатиградусной сауне, в полубесчувственном состоянии, голый, криво боком рушится в бассейн – охладиться. А теперь спросите: есть ли у такого человека шанс получить сердечный приступ или утонуть в том же бассейне? Есть, отвечу я вам, еще какой шанс! Море шансов, особенно если перед заходом в сауну, клиент закинулся «герычем», то есть пустил по вене дозу героина. Угадайте, кто должен спасти бедолагу, отстоять его жизнь в жестокой борьбе со смертью для дальнейшей успешной противоправной деятельности? Вы не ошиблись. Герой-спаситель – я.

Опять хочется выругаться, но не буду, нужно следовать принципам. Тогда, когда я работал «владельцем» клуба, я не ругался, и теперь, когда сижу в психушке, тем более не буду.

Треть моих посетителей была наркоманами. С ними было хлопотнее всего – алкоголики по сравнению с ними кажутся невинными агнцами. Алкоголиков была еще треть. Естественно, они не считали себя алконавтами, и даже намекать на это не стоило – можно сразу схлопотать по морде. Просто они напивались каждый день, зачастую прямо в спортзале, ну и делов-то? День был тяжелый, вот и вмазали, отдохнули. И завтрашний день будет тоже тяжелым, и завтра опять вмажем, отдохнем. А физкультура, бассейн, сауна – это ведь для здоровья, да? Поэтому, док, не дрейфь – спирт он ведь с потом выходит, да? Чо ты мне базар ведешь, что не выходит, если я тебе говорю, что выходит? Это я тебе сказал, а не кто… Ладно, док, кончай трендеть, пойдем лучше вмажем. Чо значит не будешь? Вискарь чистый, Джонни блин Вокер, ты такого в жизни не нюхал. Пойдем, док, накатим…

«Док» – так они меня звали. Естественно, от слова «доктор». Они знали, что я выходец из другого, лоховского мира, и не забывали об этом напомнить, но уважали меня. Я сумел себя правильно поставить.

Оставшаяся треть не пила и не употребляла наркотиков. Именно она и была, так сказать, элитой криминального народа. Алкаши и наркоманы были для них расходным материалом. Все наркоманы были молодыми парнями, и не заживались долго – мерли как мухи. Алкоголики, как водится, отличались куда большей живучестью, но после сорока в спортзал не ходили – здоровье не позволяло. А вот люди «элиты» заботились о себе по полной программе – боксом, бодибилдингом и прочими травмоопасными вещами не баловались, предпочитали беговую дорожку, велотренажер, сауну и бассейн. А еще им полагался массаж (у нас работали два отличных массажиста), иглорефлексотерапия (это пришлось освоить мне), магнитотерапия и даже, при желании, солярий.

Казалось, жить можно было припеваючи, но отчего-то я не припевал. Не нравились мне эти люди, и все тут. Можно сколько угодно романтизировать криминал, снимать всякие «Бригады» и «Бумеры», но тесное общение с уголовниками никакого удовольствия интеллигентному человеку не доставляет. В течение первого месяца я раз пять получил по физиономии за то, что ляпнул что-то не по «понятиям», и извинений, само собой, не дождался. И тогда я решил, что мне нужно научиться драться.

Возможности для этого были: при клубе существовал некий «кружок» боевых искусств, вел его бывший мастер спорта по самбо, неоднократно судимый и много сидевший Иван Дыряхин, по кличке Бритый. Был он, нужно заметить, не просто бритый, а лысый –квадратный тип с громадными лапищами, весь состоящий из мышц – не то что железных, а буквально вольфрамовых. Ваня Бритый отличался злым и вспыльчивым характером, людей не любил, по причине выбитых зубов говорил неразборчиво – в общем, в образцовые учителя не годился. Однако учил желающих – по личной просьбе Некрасова. Желающих, как вы понимаете, было немного, мало кому хотелось бегать и прыгать по залу, отжиматься, приседать и делать растяжку. Еще меньше хотелось отрабатывать друг на друге боевые приемы, выслушивая раздраженные крики Бритого, а временами и получать от него основательных тумаков за недостаточный энтузиазм. Однако человек пятнадцать посещали секцию регулярно – в основном молодые, только пришедшие в «бригаду» парни. Делали они это по настоянию все того же Некрасова. Настоянию, равному безоговорочному приказу.

Тяжело мне пришлось вначале… Когда-то, в студенческие годы, я занимался карате, тогда это было модно. Занимался без особого усердия, да и организм был куда моложе, легче все переносил. Теперь было по-другому: Бритый гонял нас жестоко, до белых кругов перед глазами, и заставлял бить в полную силу. Не убивали мы друг друга только потому, что были одинаково неумелыми (для умелых была отдельная секция, в другом спортзале, и с ними занимался нормальный тренер, не уголовник). На пару месяцев это избавило меня от посещения танцулек, Любка ходила на дискотеки без меня. Через два месяца я выбрался таки в ночной клуб, сорвался и избил троих наглых мордоворотов, тусующихся, оказывается, вокруг моей женушки, и предъявляющих на нее какие-то права. Меня загребли в ментовку, но я успел позвонить куда надо. Ребятки Некрасова приехали и забрали меня из участка, даже не заплатив денег, к разочарованию ментов. А потом мы вернулись домой, и Любка плакала и просила прощения, и мы занимались с ней любовью бешено, с остервенением. А на следующий день притащили троих избитых мною качков, кинули к моим ногам, положили мордами на пол и спросили, сам я их добью, или сделать это за меня. Я отпустил их, пальцем не тронул, чем заслужил неудовольствие ребяток Некрасова. Но к тому времени я уже мог выбирать, что мне делать, потому что за два месяца слегка научился драться. «Слегка» означало, что в спарринге я за пять минут укладывал любого парня из моей секции, а Бритый укладывал за полминуты меня – запросто, без вариантов. Это говорило о том, что определенные способности бойца у меня обнаружились, но учиться предстояло еще долго и тяжело.

Итак, я отработал на Некрасова два с половиной года. За это время я не стал матерым жуликом, так и остался доктором на контракте. Но насмотрелся, поверьте, всякого. У бандитов есть обычай время от времени устраивать разборки с применением всяких острых ножиков, и пальбой друг в друга, и просто интенсивным мордобоем. После такого действа, именуемого на их языке «стрелой», в больницы города попадает от пяти до тридцати разрезанных, поломанных и простреленных братков. Смерти при «стрелах», как ни странно, случаются нечасто, убийства уголовных авторитетов – отдельная отрасль экономики, и к ней я не имел отношения. А вот к покалеченным браткам отношение имел самое непосредственное. К ужасу своему, я быстро обнаружил, что пострадавшую при разборках молодежь привозят и складируют штабелями именно в моем спортзале. По высочайшему распоряжению Некрасова я стал проводить первичный врачебный осмотр, оказывать первую помощь и определять, кто уйдет на своих ногах, кто сможет вылечиться дома, без привлечения лишнего внимания, а кого нужно госпитализировать, и если такое необходимо, то в какую больницу и к какому врачу. Список врачей, обслуживающих ребяток Некрасова, я получил, с этим проблем не было. Проблемы были со мной. Меня постоянно дергали на работу, в спортивный клуб, ставший вдруг полевым госпиталем – и днем, и ночью. В это время междубандитские разборки в нашем городе перешли в стадию обострения – Некрасов рвался наверх, ему, само собой, все мешали, братва стреляла друг в друга, и за мной приезжали чуть ли не каждую ночь. Я начал уставать снова – больше, чем на нормальной больничной работе. Эти люди почему-то считали, что если я врач, то могу спасти их подстреленных коллег простым наложением рук, без посредства необходимых инструментов. Люди орали на меня, сочетая в своей речи вульгарные матюки и уголовную феню. Они пытались ударить меня, если им что-то не нравилось, а не нравилось им все. Через три месяца я дошел до ручки. Я пошел к Некрасову и сказал, что меня это не устраивает, что мы о таком не договаривались, и все такое прочее. Я бледнел, потел и нервничал – общаться с бандюком, когда он лежит на кроватке весь в дырках от выковырянных пуль, слабенький, весь в твоей власти, и когда он здоровый, на своем рабочем месте, весь в бандитских непонятных тебе условностях – это, как говорится, две большие разницы. Некрасов и бровью не повел – спросил, какие инструменты мне нужны, и сказал, что завтра все будет куплено (и было куплено, а вы сомневались?). Выдал мне третий сотовый телефон (к тому времени у меня было их уже два) – специально для связи с «правильными» врачами. И лениво сказал, что не добавит мне ни копейки бабок, что я и так до хрена получаю, а получал я тогда более чем достаточно, вы бы просто обзавидовались, если бы узнали, сколько. И еще заявил, чтобы я не дергался и работал свое дело, потому что если я не пойму, как мне сейчас хорошо, то завтра же пойму, как может быть плохо.

Я заткнулся и продолжил «работать свое дело». Не могу быть благодарным Некрасову: благодарность – душевная субстанция, и не подлежит рациональному контролю, но немалый жизненный опыт я приобрел именно благодаря ему. Это пригодилось, когда судьба моя начала выписывать хитрые коленца.

Дрянная была работенка. Бандиты и жулики – народ нервный, грубый, хорошего обхождения не понимают, наезжать на них надо умеючи, иначе хлопот не оберешься. Я старался вести себя правильно, но все же регулярно нарывался на неприятности. Один раз нарвался крупно: умер один парнишка, прямо в спортзале, я и сделать ничего не успел. Огнестрельное ранение головы, полбашки разворочено. Этим олухам нужно было везти его прямиком в нейрохирургию, а не в спортклуб, и то вряд ли бы успели. Принесли его, я кинулся со шприцом, но через минуту он перестал дышать. Он лежит на полу весь в крови, я стою рядом с ним на коленях, щупаю пульс – нет пульса. «Все, – говорю я, – умер парень». А у парня был брат – он, собственно, его и привез. Не знаю какой нрав был у покойного, я его вообще в первый раз видел, но вот у братца его, к сожалению оставшегося в живых (лучше бы его шлепнули), характер оказался препоганейший. Он устроил жуткую истерику. Если в истерику впадает какая-нибудь дамочка – тоже не подарок, но по крайней мере не опасно для вашей жизни. А когда начинает психовать амбал двухметрового роста, опасный, как медведь-гризли, это, скажу я вам, совсем плохо. Верзила по имени Егор никак не мог поверить, что его братишка покинул, образно выражаясь, земную юдоль, он хватал меня за грудки и требовал, чтобы я немедленно привел пацана в чувство. Обстановка в зале накалялась, присутствовало множество пьяных и расторможенных бандюков, единственный, кто казался адекватным – шеф «бригады» – начальник над Егором и всеми прочими. Он запретил везти убитого парня в больницу – мол, раз уж умер парняга, так чего светиться. Это довело Егора до ручки, он кинулся на меня с ножом. Естественно, я прибег к самообороне. Прежде чем нас успели растащить, я разбил ему морду в кровь. Ну да, сорвался я, не выдержал – достал меня сей отморозок хуже некуда. Непростительная ошибка с моей стороны.

Егор был не из тех, кто испытывает пиетет перед докторами. Я уже говорил, что для многих нынешних «клиентов» я был человеком третьего сорта, потому что упорно отказывался перенимать уголовные замашки. А для Егора стал врагом номер один – он твердо решил, что именно я угробил его братца. По идее, мне нужно было сразу пойти к Некрасову и доложиться: так мол и так, наезжает на меня человек без причины, и дело замяли бы «по понятиям». К сожалению, я пренебрег бандитскими условностями и поплатился – через три дня сам оказался в нейрохирургии с проломленной головой.

Повезло, что не убили. Отдубасили меня ночью, когда я возвращался из гаража домой. Поставил машину, все чин-чинарем, подхожу к подъезду. И тут эти пятеро. Егора, само собой, с ними не было, я видел этих жлобов впервые в жизни. Я оборонялся, свалил троих с ног, но два остальных оказались достаточно резвыми и умелыми. Огребли меня чем-то тяжелым по затылку. Дальше ничего не помню.

К счастью, обошлось без трепанации черепа, хотя мозговое кровоизлияние я все же словил. Я пролежал в больнице полтора месяца, а полностью оправился только через полгода. И еще потерял способность к обонянию.

Кроме затылка, мне сломали нос, но это полбеды. Есть такая костная пластинка, по-латински она называется «lamina cribrosa», «продырявленная». Сквозь нее от мозга отходят тонкие нити – обонятельные нервы. Они проходят через отверстия в пластинке и закачиваются чувствительными окончаниями в слизистой носовой полости. Так вот, при сильнейшем ударе пластинка сдвигается и разом перерезает все нити-нервы. Здорово? Именно это со мной и случилось. Обоняние в таком случае не восстанавливается никогда. Неприятно, конечно, но жить можно. Это вам не глаз лишиться.

А когда я вышел из больницы, то обнаружил, что лишился Любки. Дела у нас с ней в последние два года шли наперекосяк, ругались мы постоянно, ее любовь ко мне угасла и сменилась полным равнодушием. Деньги мои ее по-прежнему радовали, а вот я – нет. Не буду рассказывать подробности того, как мы с ней отдалялись друг от друга, как ругались и мирились, не хочу портить настроение ни вам, ни себе. Во всяком случае, в больницу ко мне она пришла всего раза три, а потом и вовсе перестала навещать. Дома я обнаружил пустоту – она забрала все свои вещи, а именно они составляли большую часть того, что заполняло комнаты. Созвонились, встретились в кафе… Она сказала: «Я подаю на развод». Я сказал: «Ладно, что ж тут поделать». Она сказала: «Не сердись, ладно?». Я не удержался, слезы потекли из глаз. «И как же ты будешь без моих денег?» – спросил. «Это не проблема, не беспокойся», – ответила Люба, и я понял, что она уже нашла кого-то с деньгами.

Очень тяжело мне тогда было, еле выбрался из депрессии. Родители помогли. Они всегда поддерживают меня, непутевого. Всегда. Дай вам бог таких родителей.

Подвожу итоги. Что дали мне три года работы с бандитами? Я научился драться. Я познал криминальный мир и усвоил, на чем стоит мир обычный, как бы не криминальный, но пропитанный дрянью всякого сорта как торт «Наполеон» – маслом и сгущенкой. Я разошелся с Любкой, потерял любовь. Тогда это казалось невыносимым, почти концом жизни, но в действительности передвинуло меня на очередную ступень, освободило в душе место для новой, настоящей любви.

Я отпахал на Некрасова два с половиной года, а потом ушел и снова стал работать хирургом в своей больнице. Вряд ли бы я «откололся» незатейливо, без разборок, без наездов и увечий, но помог случай. К Некрасову пришли сразу два врача – молодых, амбициозных, и без особых моральных предрассудков. Откровенно говоря, они были подонками – таких я не пустил бы и на порог больницы. Они были готовы делать все что угодно, никаких тормозов у них не наблюдалось. По воровским понятиям они возвышались надо мной, как облака над навозом. Некрасов, накопивший к тому времени ко мне кучу претензий, начал подумывать, как бы выдавить меня из «хозяев» спортзала, не прибегая к смертоубийству. Я облегчил его задачу – ушел сам, отказался от прав на владение клубом, заверил, что ни словом не обмолвлюсь о том, что знаю и что видел, сказал, что эта работа не для меня, что возвращаюсь на то место, что предназначено мне богом. Некрасов, как и многие уголовники – верующий человек. К сожалению, формальная вера в бога не мешает им воровать, грабить и убивать, для них главное – носить на груди огромный крест, дружить с каким-нибудь священником и временами с помпой посещать церковь, чтобы пожертвовать денег. Некрасов почесал в затылке, решил вдруг, что меня надо отпустить с миром, и отпустил.

Тогда я думал, что все плохое кончилось. Я ошибался, впереди меня ждало много увлекательных приключений.

Черт бы их побрал. Приключения хороши тогда, когда случаются не с тобой.

Глава 2

Все началось с обычного дежурства. Я вернулся в свою больницу на ставку хирурга, и сразу же выяснилось, что есть только работа ночного дежуранта. Это не испугало меня – напротив, обрадовало. К тому времени я окончательно стал ночной тварью. Дневной свет не убивал меня как вампира, всего лишь вгонял в сон, зато ночная тьма пробуждала и бодрила. В этом нет ничего мистического – миллионы людей в нашем мире являются «совами», и мучаются от того, что им надо пробуждаться в семь утра (а то и в пять, о боже!), реанимировать себя разными способами, включающими лошадиные дозы кофе, массаж ушных раковин и отвратительный ледяной душ. Они пробуждаются, пинками выгоняют себя из согретых постелей, обрекая одеяла и подушки на мертвецкий холод, и улитками ползут на работу, проклиная судьбу. Большая часть по-настоящему созидательных людей, коих я встречал, была «совами». Все подлизы без исключения – «совы». А вот мэры, чиновники, классные руководители, больничные регистраторы, вахтеры и прочие люди, прямо или косвенно регламентирующие нашу жизнь, как правило – «жаворонки». Они достигли видимости успеха благодаря тому, что встают раньше. Они бессовестно строят по ранжиру нас, «сов», и заставляют жить так, как удобно им. Это неспроста: «жаворонки» принижают нас и низводят до своего интеллектуального уровня. Уже в этом заложена великая несправедливость современного, помешанного на социальном и экономическом успехе общества, и следует задуматься над тем, как это исправить.

Чего стоит одна только пословица: «Кто рано встает, тому Бог подает». А тем, кто встает поздно, что – кукиш? Это дискриминация! Или вот еще по-английски: «Early to bed and early to rise, make the man healthy, wealthy and wise». Тьфу, даже переводить не буду бессовестный стишок, кто знает язык, сам переведет. И такому учат детей!

Я бы разделил людей на две расы: «совы» и «жаворонки», и дал им равные права, чего до сих пор не было. Люди борются, и небезуспешно, за права геев и лесбиянок. Скажу честно, что до сексуальных меньшинств мне нет дела, больше меня волнуют права «сов». Есть, конечно, и третья раса – подлизы, они же фрагранты. Но о них позже.

А теперь о том, что произошло в ту злосчастную ночь.

В три ночи «скорая» доставляет в приемный покой зверски избитого молодого человека. Его подобрали на улице, в луже крови, в бессознательном состоянии. Паспорта нет, документов – никаких. Выглядит так, словно упал с десятого этажа, а по пути зацепил все балконы. Но я опытным глазом определяю, что его отмутузили – насмотрелся я такого за свою жизнь. Совершенно непонятно, каким образом жизнь держится в его изувеченном теле: три открытых перелома, живописная картинка, острые концы костей торчат из мяса, и неизвестно сколько переломов закрытых. Лицо – всмятку, трудно даже назвать лицом то, что осталось. Живот вспорот сверху донизу и кишки вылезают наружу. В общем, понятно, что парня не просто побили, его убили, но почему-то не до конца. Что интересно, молодой человек одет весьма прилично, не какой-нибудь бомж: дорогущий костюм из тонкой шерсти, галстук из бутика, напрочь вымокший в крови, пижонские ботинки из натуральной змеиной кожи, в кошельке пять тысяч баксов (я заверял опись), и ведь не тронули деньги! А зачем же тогда убивали? Странные убийцы нынче пошли.

С бомжами легче – умрет вонючка, и дело с концом, никому он не нужен, в морг его, в сыру землицу или в анатомку, на запчасти разбирать, студентов учить. А вот у такого разодетого яппи, как сей почти-труп, завтра же объявится толпа крутых родственников: папа – директор крупной фирмы, мама – светская львица, герлфренд – топ-модель, и так далее. Тут нужно быть осторожным. И заработать, кстати, тоже можно неплохо, если человек вдруг выживет, и окажется, что спаситель его – я.

Только не выживет, гарантировано. Не бывает таких чудес, во всяком случае, я не видел. Опыт есть опыт. В большинстве случаев трудно сказать, как «поведет» себя пациент дальше – пойдет на поправку или решит сбежать на тот свет в течение считанных секунд. Но в таких случаях, как с этим хлопцем, все ясно сразу: готовый жмурик. Не ясно только одно: минута проходит за минутой, а он все еще жив.

Дальше все как обычно: тело – шлеп на каталку, трубку в трахею, бегом по коридору на рентген, потом в операционную. Я звоню в ординаторскую Сергею Иванычу, второму дежурному хирургу – вставай, Иваныч, хватит дрыхнуть, дел навалило – мало не покажется. Велю сестре будить анестезиологов. Облачаюсь в бахилы, фартук и все прочее, что хирургам положено, мою руки, а сам глубоко в душе надеюсь, что парень преставится раньше, чем мы начнем собирать его по кусочкам, потому что шансов у бедняги – считай, никаких, а работы как минимум часа на три-четыре, и какой работы… Руки-ноги – это ладно, до репозиции костей дело вряд ли сегодня дойдет, оставим на утро травматологам, пусть трудятся, их специализация. А вот на живот идти – это самое мое, потому что я полостной хирург. То, что я у парня в животе увидел, хоть и мельком, – дикий ужас. Как минимум четыре больших дыры в кишечнике, и в толстом и в тонком, полживота кала, перитонит гарантирован. Да какой ему перитонит, не доживет он до перитонита, у него, поди, крови-то меньше литра осталось…

В такие моменты я радуюсь, что потерял обоняние. Полагаю, вы знаете, что находится у людей в кишках. Запашок при подобных операциях убийственный, не все выдерживают. А я его не чувствую. Может быть, именно поэтому так быстро поднял свою квалификацию полостного хирурга. Отсутствие неприятных отвлекающих факторов способствует качественной работе.

Прибывает Иваныч, начинает мыться. Уважаю его. Сергей Иванович Лебедев – бывший военный врач, строгий, дисциплинированный, но мужик безусловно душевный, этого не отнимешь. Возрастом за пятьдесят, ростом на полголовы выше меня, худой, белесый от седины, усатый. Сильно «окает» – родом из глухой ветлужской деревеньки. Руки огромные, но именно хирургические, не лопатами – длиннющие узловатые пальцы, сила такая, что подкову согнет. В работе хирурга главное все-таки голова, если с ней слабовато, то никакие руки не помогут. Но такие конечности, как у Лебедева – дар божий, великолепное подспорье хорошим мозгам. Мы много оперировали с Иванычем по ночам, и когда пальцы мои уже начинали дрожать, он был сосредоточен и невозмутим. Лебедев рассказывал мне кое-что о своей работе в Афганистане, это впечатляет, начинаешь понимать, что наши условия – просто рай по сравнению с тем, что может быть на войне. Между прочим, Лебедев – не простой хирург, он доцент на военфаке в Медицинской академии – преподает, читает лекции и знает теорию так, как я никогда ее знать не буду. И все равно дежурит по ночам в нашей больнице, потому что у него дети, и внуки, и всем нужно денег, и всех нужно поставить на ноги, и нельзя идти ни на какую другую работу, кроме хирургической, потому что вот они – пальцы, нельзя их убить, испортить другим, огрубляющим трудом.

И, значит, все идет не так, как хотелось бы – то есть юноша наш все еще жив, и умирать не собирается, и мы «идем на живот». За то время, пока мы мылись, парня избавили от одежды (срезали ножницами одежду и сложили ее ошметки в специальные пакеты для следователей), обтерли тело стерильными сырыми салфетками, и выглядит он куда лучше, чем выглядел двадцать минут назад. Дышит пациент через трахеотомическую трубку, но дышит, как ни странно, самостоятельно, грудная клетка его вздымается и опускается ритмично, без особых проблем. Живот его похож на Хиросиму после бомбардировки, но артериальное давление на удивление приличное, совершенно не соответствующее тому, что видят мои глаза. Хлопец явно не собирается умирать, и значит, работать нам и работать. Не подумайте, что я лентяй и избегаю труда, вовсе нет, – напротив, мне становится интересно, мне уже хочется спасти его, довести до выздоровления, или хотя бы до прихода в сознание, задать пару вопросов и узнать, во-первых, кто его так отделал, и во-вторых, почему он такой неестественно живучий.

А Иваныч, уже в маске, протирает перчатки марлевым шариком, наклоняется над парнем, втягивает воздух ноздрями (вот же герой!), и говорит:

– От него пахнет.

– Угу, – киваю я головой. – Еще бы от него не пахло, представляю, какая там вонища. Ну, ты в курсе, что я запахов не чую…

– Вонища? – Лицо Иваныча закрыто бумажной маской, я вижу только удивленные глаза и кустистые брови, вздернутые над глазами. – Да нет, Дима, тут чем-то вроде одеколончика попахивает.

– Думаешь, он одеколона налопался? – спрашиваю.

Знакомое дело: бомжи, к примеру, не пьют водку, нет у них средств на сей недешевый продукт. Они употребляют стеклоочиститель, одеколон и медицинскую настойку боярышника, и разит порою от такого обитателя помойки, доставленного в приемный покой, ядреной смесью парфюма и пищевых отбросов. Но наш молодой человек явно принадлежит к когорте тех, кто употребляет дорогое пойло, от него должно пахнуть коньяком либо бурбоном. Если он вообще пьет, кстати.

– Нет, что-то другое, – говорит Иваныч, – похоже на масличный эфир. Пахнет от нашего пациента васильками, и весьма сильно.

– А почему именно васильками? – спрашиваю я удивленно. Для меня васильки всегда ассоциировались с Любкой из-за цвета ее глаз.

– Не знаю почему. Но мне кажется, что именно васильками.

– Ладно, начинаем. Пора оперировать василькового мальчика.

И мы приступаем. Как ни странно, умудряемся «сделать» живот за два часа. Порезы страшные, но сосуды почти не кровят, это здорово помогает в работе. Свертываемость крови идеальная, да и все идеальное – сердце работает без малейших сбоев, давление держится на уровне. Зашиваем кишечник, ставим дренажи и уходим из живота. Зашиваю две раны на лице – это недолго, всего восемь швов. Наша работа, похоже, сделана. Хлопца везут в реанимацию, и как уж он пойдет дальше, на поправку или в могилу, одному богу известно.

– Я бы дал ему пятьдесят процентов, – говорю.

– Выживет, – уверенно говорит Лебедев. – Очень здоровый мальчишка… был здоровым, пока не зарезали.

И Лебедев идет спать, да и я пытаюсь кемарить, сидя в кресле и вытянув ноги. Обычно не сплю на дежурстве, но на этот раз здорово устал.

В пять ночи (или уже утра?) звонят из реанимации. «Дмитрий Андреевич, подойдите, ваш больной похужел». Ладно, иду, смотрю. Парень, естественно, в отключке, но не так уж и плох, бывает хуже.

– Что не так? – спрашиваю.

– Гемоглобин очень низкий, почти критический, – отвечает реаниматор Володя, молоденький и не очень опытный, – надо кровь лить.

– Ну так лей ему кровушку, чего меня спрашивать, – говорю.

– Для гарантии спрашиваю.

– Гарантии чего?

– Что все правильно делаю.

– Такой гарантии тебе не даст никто и никогда, – говорю. – Вот вольешь ты больному кровь правильной группы, и резус соответствующий, и пробу сделаешь, и все прочее, а он возьмет и даст дуба. Расползется, к примеру, на твоих глазах в сиреневую лужу слизи, потому что он мутант и человеческой крови не переносит.

Это я пошутил так.

Володя хмыкает и идет переливать кровь, а я сажусь в ординаторской за компьютер и начинаю играть в «Героев». Спать расхотелось совсем.

Но только получается, что сглазил я пациента, потому что через десять минут Володя прибегает с вытаращенными глазами.

– Ты что, знал, что он – мутант? – кричит.

– В каком смысле?

– Иди посмотри, что случилось!

Бегу смотреть. Парень и вправду стал фиолетовым, синюшно-цианозным, вены вздулись, кровь течет из носа, рта и ушей. Кроме того, он корчится, хотя не должен – доза релаксантов влита изрядная. Давление падает, на кардиограмме – тахикардия под двести. В общем, видно, что совсем плохо больному.

Я тут же отключаю капельницу с кровью.

– Пробу делали?! – ору.

– Само собой, там полная совместимость была!

– Ладно, потом разберемся! Ставь гемодез быстрее, попытаемся его отмыть. И анализ свертываемости, живо!

– Уже делают, но и так ясно, что она гробанулась! Кровь течет как вода! В живот уже, как пить дать, полтора литра набежало.

Мы бегаем вокруг парня, пытаемся сделать хоть что-то, вводим лошадиные дозы разных препаратов, но ничего не помогает, парень корчится и агонизирует. Потом сердце его останавливается. Пытаемся запустить сердце электроразрядом – без толку…

– Готов, – говорю я через пять минут. – Вся работа насмарку, а ведь два часа его зашивали.

Володя бледен как смерть, перепуган – знает, что напортачил. И еще знает, что только от меня зависит, как преподнести произошедшее – как ЧП или как рядовое событие. Больные, знаете ли, в реанимации умирают довольно часто. Но, с другой стороны, такого, чтобы пациент скоропостижно скончался от обычного переливания крови, не бывает. Предварительная проба на совместимость – процедура несложная, и хорошо отлажена.

– Ты не виноват, – говорю я. – И не дергайся, Володь, у парнишки и так шансов почти не было. Запиши в историю все как было, я подпишусь вторым. Вскрытие покажет, что там случилось на самом деле. Кровь ты перелил ему по обоснованным показаниям, пробу сделал, так что не нервничай, все будет нормально.

Итак, труп увозят в морг, мы с Володей пьем чай (руки у него дрожат), и я думаю, что эта история закончилась.

Ничего подобного.

Утром сдаю смену, вызывают меня к главному. Там уже сидят Иваныч, Володя, сам главврач и еще два дяденьки. Дяденьки вполне обычные – в брюках и светлых рубашках с коротким рукавом, по причине июльской жары. Но глаза у них нехорошие – пристально-цепкие, изучающие, просто рентгены, а не глаза.

– Товарищи пришли из УВД, – говорит главный врач. – Они хотят прояснить некоторые вопросы. Надеюсь, вы не против.

– Нисколько, – говорю.

Я на сто процентов уверен, что пришли они по поводу нашего ночного пациента. Мне вообще бояться нечего, Иваныч тоже спокоен как удав, он всегда спокоен. Володька, само собой, трясется, а зря: больной умер не по всем правилам, но вины реаниматора в этом нет, а если и есть, то никто ее не докажет.

***

Беседа проходит в кабинете главного, но почему-то без его присутствия. Выгнали нашего главврача из собственного кабинета, а он даже не пикнул. Дяденьки задают вопросы, на бумаге ничего не пишут, только включенный диктофон лежит на столе.

Один из мужчин, представившийся как Валентин Валентинович Валяев (оригинально!), говорит:

– К нам поступила информация, что ночью в вашу больницу поступил гражданин с ранением брюшной полости, был прооперирован, и ночью же скончался.

– Есть такое, – соглашаюсь я. – Вы еще не установили его личность?

– Установили.

– И кто он?

– Об этом позже. Вы можете сказать, было ли там что-нибудь особенное, необычное?

– Да вроде ничего особенного. Хорошо одет был, при деньгах. Ну и, конечно, отделали его основательно. Удивительно, как вообще до больницы довезли, живучий был.

При слове «живучий» милиционеры переглядываются и слегка кивают друг другу круглыми головами.

– А запах какой от него был? – спрашивает второй, именем Архип Викторович Чемоданов (еще оригинальнее!).

– Ах да, запах… – Лебедев хмурит брови, как бы вспоминая. – Шел от него странный такой аромат, не совсем естественный для человека, но вполне приятный. Васильками от него пахло.

– Васильками? – служители закона снова многозначительно переглядываются. – Может, он какой-нибудь, к примеру, туалетной водой пользовался?

– От него прямо изнутри пахло, отсюда, – Иваныч показывает на живот. – Обычно от людей с обширным ранением кишечника пахнет совсем не так, я вас уверяю.

– Понятно. Ну что ж, отлично! – Валяев слегка улыбается, чувствуется, что он почему-то доволен. – А от чего он умер? Насколько мне известно, он скончался от переливания крови. Это так?

Володя розовеет и открывает рот, но я делаю жест рукой – молчи, мол, не вякай, сам все скажу.

– Это последствие большой полостной операции, – уверенно заявляю я. – Такое бывает, человек потерял много крови, и единственная возможность спасти его – гемотрансфузия. Однако, нужно учесть, что силы организма предельно истощены, гормональная и биохимическая система разлажены. И человек вдруг реагирует на обычное, сделанное по всем правилам переливание неадекватно. Он умирает, и мы ничего не успеваем сделать. Такое бывает, к сожалению.

Вру без зазрения совести. Наш пациент отреагировал на переливание чужой крови парадоксально – его собственная кровь потеряла свертываемость и потекла изо всех дыр и щелей, а при патологической реакции на переливание все бывает наоборот. Но я полагаю, что наши правоохранительные гости этого не знают, и ни к чему им это знать. Если углубляться в медицинские нюансы, против любого врача можно много чего нехорошего накопать.

– Ясно, – говорит Валяев и снова улыбается. – Вот, поглядите, – он достает из внутреннего кармана фотокарточку и показывает нам. – Это он, ваш пациент. Узнаете?

Со снимка на меня смотрит изумительно красивый парень – лет, наверное, восемнадцати. Ярко-зеленые глаза, светлые волосы, падающие мягкими прядями, улыбка, открывающая ровные белые зубы. Модель из глянцевого журнала, мальчик с обложки.

– Не узнаю, – признаюсь честно. – Вы не представляете, как его избили. Отек тканей лица, физиономия раздута как подушка. Нос сломан, половины зубов не хватает. Вы уверены, что это он?

– Он это, он, Игорь Варенцов. Тело уже опознано.

– И кто его так? И за что?

– Это предстоит выяснить следствию.

– А нам скажете, когда выясните?

– Может быть… – Валяев смотрит на меня с некоторой задумчивостью. – Вот что я хочу сказать вам: во первых, благодарим вас за помощь оперативной бригаде. Во-вторых, хочу предупредить, что о деле Варенцова рассказывать нельзя никому – ни друзьям, ни близким, ни знакомым, согласно закону о тайне ведения следствия. С вас будет взята подсписка о неразглашении. Сами понимаете, что это значит, люди вы, надеюсь, ответственные. И последнее: если случится, что в вашу больницу будут доставлены какие-либо пациенты, обладающие таким же странным запахом, как у Варенцова, вы обязаны немедленно позвонить нам. Номер телефона я вам оставлю. Позвонить и доложить немедленно.

– Так он что, необычный человек был, этот Варенцов? – спрашиваю.

– Можно сказать и так. Извините, у меня нет возможности обсуждать этот вопрос. Давайте подпишемся о неразглашении и закончим.

– Так точно, – говорю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы ёрнически встать навытяжку и отдать честь.

Глава 3

Со времени смерти Варенцова прошел месяц. Про суровый наказ В.В. Валяева я забыл моментально – какое мне было до этого дело? Сам я запахов не чувствовал, не приказывать же санитаркам обнюхивать каждого поступившего больного на предмет аромата васильков? Если бы господа из УВД потрудились объяснить, что произошло на самом деле, я, может быть, и заинтересовался бы. А так – нет. Я не слишком любопытен, годы работы с уголовными элементами отучили меня совать нос не в свое дело.

Время шло, день перетекал в ночь, ночь в день. Днями я отсыпался, ночами работал, и не могу сказать, что был недоволен. Метроном моей жизни ритмично отщелкивал дни и недели. Я, относительно свободный человек (никто из нас не может быть свободным полностью, к сожалению), проводил время так, как хотел, и ни на что не жаловался. Мне не хватало любви, хотя секс присутствовал регулярно. Снять подходящую девчонку на ночь не так трудно, можно сделать это почти бесплатно. То есть ты не платишь ей, она отдается тебе за интерес, за улыбку, за душевное тепло, за хорошо проведенное время, за умение говорить и прочие умения, которыми ты обладаешь, но покормить и напоить девушку в любом случае придется за свой счет. А любовь – нечто выше простого секса, и вот именно любви не было, хотя я старался влюбиться, мечтал об этом. Меня хотели многие – в качестве мужа. Я не хотел никого – в качестве жены. Никого из тех, кто встречался мне тогда. Я сильно ожегся на Любке, был весь в ожогах и не хотел ошибиться еще раз.

Я сентиментален. Я хотел истинного чувства, обоюдного и глубокого, и неизменно натыкался на противоречие, которое сам вырастил, выстроил своими руками, словно стену из прочно сцементированных кирпичей. К своим годам я стал слишком искусен в обольщении, научился улыбаться и говорить нужные слова, был физически развит, душевно опытен и не слишком уродлив. Глупые девушки клевали на меня как золотые рыбки, давались мне легко. Большинство моих глупых девушек были красивы, но мне не хотелось таких – глупых. Во всяком случае, не хотелось надолго, больше, чем на несколько ночей. Я хотел чего-то другого, носил в душе некий абстрактный идеал, но никто не соответствовал ему. Мой идеал был противоречив – обладал инфантильной внешностью подростка и умом зрелой женщины. Такое встречается крайне редко, только разве в любовных книжках. В книжках можно придумать и написать все, что угодно, и если у автора есть талант, то он заставит читателя поверить в свою сказку.

Как бывает с холостыми людьми моего возраста, я стал слишком разборчив. Дрянное качество. Во всяком случае, оно не приносило мне радости, только проблемы.

Однажды я увидел девушку, которая произвела на меня глубокое впечатление, если не сказать больше: запала в душу. Она была чем-то похожа на Любку, но, не поверите, еще лучше. На мгновение показалось, что это воплощение моего идеала. Всего на несколько мгновений, потому что кадр сменился и она пропала.

Я увидел ее по телевизору.

Я так и не понял, кем она была. Всего лишь лицо, мелькнувшее в деловой хронике нашего города. Меня словно током ударило, я оцепенел, слегка оглох и чуток ослеп, а она стояла и что-то говорила корреспонденту там, в хорошо отделанном офисе, при свете софитов, и я не помню, что говорила. Я только вдруг понял, что она – та, которую я ищу. Похожа на Любку, но лучше. Правильнее. Правильнее для меня.

Я запомнил ее прелестное полудетское личико, отложил его в памяти, словно сфотографировал. И, конечно, горько пожалел, что никогда не увижу эту девушку живьем.

Ждать пришлось недолго, я увидел ее всего лишь через два дня. Не сказать, что совсем живьем, скорее полумертвой. На очередном дежурстве прикатила скорая, и на носилках вперед ногами вынесли мой идеал, истекающий кровью.

Это была она, я сразу узнал ее. Те, кто избил девушку, каким-то образом почти не задели лицо, только пара царапин на лбу, хотя все остальное пострадало основательно. Девчонка умирала, дышала слабо, ее пульс едва прощупывался.

Что бы вы сделали на моем месте? Раскисли бы, предались соплям и чувствам? Лично я встрепенулся, зажал нервы в кулак, мобилизовался и начал работать так, как, кажется, не работал никогда в своей жизни. Мне нужно было ее спасти.

Опять всякие подробности, просто история болезни. А куда деваться? Если ты врач, то вся твоя жизнь – истории болезни людей, проходящих, проползающих и проносимых пред тобой. Толстые и тонкие папки, бесчисленные желтые разлинованные странички, разрисованные непонятными непосвященному взгляду синими буквами. Коряво подклеенные листы, облитые жидкостями разных цветов, обслюнявленные уставшими пальцами, обсмотренные устало моргающими глазами. Истории болезней, истории мук и страданий, хождения по кабинетам и неуверенности, и не так уж часто – истории выздоровления. Такова судьба. Врачей принято считать циниками, но никто не осознает, что внешний цинизм – лишь защита, необходимая оболочка, позволяющая выжить самому врачу.

Врачу тоже хочется выжить, и это не так просто.

Хотя встречается в медицинской жизни и забавное. Вот к примеру, на титульном листе любой истории болезни, в самой середине обложки, написано жирным шрифтом: «Доставлен в состоянии опьянения: 1 – алкогольного, 2 – наркотического». Так вот категорично. Это строки – первое, что бросается в глаза, даже если вы берете историю мэра или замгубернатора, или еще какого-нибудь известного человека. И сразу думаешь: в каком же именно состоянии он был доставлен? Что не так уж далеко от истины – я имею в виду алкоголизм, конечно. Наркомания среди политиков не встречается.

А еще помню начало анамнеза одной больной, доставленной нам из района: «Больную запырял бык». Супер! Больная, кстати, была такой комплекции, что сама могла запырять не то что быка, но даже носорога. Мы зашили ее и выписали через неделю.

Но, смею заметить, в тот час мне было вовсе не до шуток. Хотелось побыстрее узнать, что с девочкой, и можно ли ее спасти. Девушку отвезли в палату, раздели. Я с облегчением вздохнул, увидев, что проникающих ранений и открытых переломов нет (почему-то сразу вспомнил того парня, Варенцова). Вероятно, самой тяжелой травмой был удар по голове, из-за которого она потеряла сознание. И еще закрытый перелом левого предплечья, и здоровенный синяк на грудной клетке, и множественные ушибы. И кровью она, оказывается, не так уж истекала – рана в плече была глубокой, но из-за таких ран не умирают.

Итак, передо мной лежала красивая обнаженная девушка, и выглядела она куда лучше и здоровее, чем пять минут назад. Она выглядела как… Только не смейтесь, выглядела она как Любка, просто как родная ее сестрица. Лицо, конечно, другое, а вот фигурка тонкая, хрупкая, подросточья. Но в тот момент я вспоминал не Любку, а Игоря, именно его. Девушка не имела никаких документов, ее избили, и она слишком быстро приходила в себя.

Может быть, она тоже из породы необычных людей?

Будь у меня обоняние, я решил бы проблему просто – обнюхал ее, и дело с концом. А тут пришлось звать медсестру.

– От нее чем-нибудь пахнет? – спросил я медсестру Лену.

– Ну да, – сказала Лена, втягивая воздух ноздрями. – Духами пахнет, несильно так, но приятно.

– Васильками пахнет?

– А как пахнут васильки? Откуда я знаю?

– А изо рта как пахнет?

– Ну вот, буду я еще изо рта нюхать!

– Будешь, еще как будешь. Это важно для диагностического процесса. Давай!

Лена брезгливо склонилась над лицом девушки.

– А ничего, не противно. Такой же запах.

– Как и от тела?

– Да.

– Ага, спасибо, понятно. Везите ее в рентген, а потом в первое хирургическое, положите в изолятор.

– А в реанимацию не надо?

– Не надо, нет показаний.

Зря я сказал, что мне все понятно. На самом деле я так и не понял, пахнет от девушки парфюмерией или же тем самым специфическим ароматом. Но сразу решил, что в реанимации, где сегодня снова дежурит Володя, делать ей нечего. А вдруг у нее именно особенный запах, и он сразу позвонит этим двум пиджакам? Вовсе мне не хотелось, чтобы за девушкой пришли оперативные работники. Помнил я, как радовался Валяев, что Игорь Варенцов умер. Радовался он, радовался, точно говорю. Я решил положить девушку в свое отделение и понаблюдать. В конце концов, ко мне даже претензии предъявить нельзя – обоняния у меня нет!

Сделали рентген, мои предположения о переломах оправдались. Наложили гипс, сделали УЗИ – повреждений внутренних органов не обнаружилось. Отправили пациентку на второй этаж, в хирургическое отделение. И тут я крепко задумался, как лечить больную. Анализы у нее были неплохими, о переливании крови или плазмы речи не шло, но вот нужно ли лить внутривенно какие-то препараты? По идее – да, и много чего, но я боялся, что с ней может случиться нечто подобное тому, что произошло с Игорем. И не рискнул, назначил только внутримышечные инъекции и поставил в нос трубочки, подводящие кислород.

За ночь я подходил к девушке пять раз, и с каждым разом она выглядела все лучше. Давление нормализовалось, дыхание стало ровным, пульс наполнился. В сознание она, правда, не пришла, но тут я ничего сделать не мог – нужно было дождаться утренней консультации невропатолога, и при необходимости сделать томографию мозга.

В семь утра я счел, что мой хирург-сменщик уже восстал от сна, и не будет наглостью позвонить ему домой. Я позвонил и поменялся сменой. Он согласился, в тот день у него были проблемы то ли с кошкой, то ли с собакой, в общем, с какими-то животными. И таким образом, я остался в больнице еще на сутки. Я не хотел уходить от своей пациентки, тянуло к ней меня как магнитом. Я хотел полностью уточнить диагноз и убедиться, что с ней все будет в порядке.

Такой вот я добросовестный и заботливый врач, не всем такие попадаются.

В полвосьмого утра, перед тем, как сдавать смену, я сидел рядом с девушкой и держал ее за руку, гладил тонкие холодные пальцы. Пользовался беззащитностью пациентки, любовался ее бледным лицом. Ну точно мой идеал. Кому-то девушка показалась бы слишком худой, но вы уже знаете мои вкусы. Короткая мальчишечья стрижка, волосы темно-русые, с отдельными прядями, выкрашенными в розовый цвет. Большой рот, тонкие и бледные губы, нос средней длины, совершенной прямой формы (терпеть не могу курносых!).

Девушка вздохнула, открыла глаза и села в постели – так быстро, что я едва успел опустить руку. Одеяло свалилось вниз, оголив приятного размера грудки с розовыми сосками. Она посмотрела на меня, глаза ее оказались василькового цвета. Взгляд ее плыл, расширенные зрачки дрожали, она находилась в заторможенном состоянии.

– Вы в больнице, – сказал я, упреждая сакраментальный вопрос: «Где я?» – Вас привезли ночью, у вас сотрясение мозга и несколько переломов, вам надо лежать.

Я мягко уложил ее обратно. Она не сопротивлялась, только беззвучно двигала губами, пытаясь что-то сказать. Я придвинул ухо к самым ее губам и услышал:

– Пить…

Я снова усадил ее, поднес стакан с водой, она выпила половину его через соломинку – медленно, минуты за три. Все это время я придерживал ее за голую спинку, и не скажу, что мне было неприятно. Потом легла снова.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Женя… Евгения.

– Как вы себя чувствуете, Женя?

– Голова болит… Очень… – Из глаз ее вытекли слезы и я аккуратно вытер их марлевой салфеткой.

– Что с вами произошло? На вас кто-то напал?

– Ничего не помню…

– Скажите мне вашу фамилию.

– Степашина.

– Не родственница, случаем, нашего бывшего премьер-министра? – я улыбнулся.

– Нет.

– Скажите мне телефон ваших родственников, мы позвоним им.

– Не помню…

– Ладно, вспомните позже. Вы лежите, Женя, вставать не пытайтесь – упадете. Я пойду смену сдавать.

– Вы вернетесь?

– Да, обязательно. Вернусь очень скоро.

– Вы мой доктор?

– Да. Дмитрий Андреевич.

– Дмитрий Андреевич… – она заговорила чуть громче. – Пожалуйста, не говорите никому, что я здесь.

– Ну, голубушка, это невозможно! – я развел руками. – Все уже знают, что вы здесь.

– Кто – все?

– Как кто? Сестры, санитарки.

– А милиция знает?

– Знает, конечно. Вас нашли на улице, избитую, без документов. Милиция туда тоже наверняка выезжала.

– Наверняка или точно?

– Понятия не имею, не интересовался.

– Дмитрий Андреевич, не звоните в милицию, очень прошу.

– Хорошо, не буду звонить, – заверил я.

Я знал, что не позвоню. Хотя была вероятность, что оперативники могут появиться в больнице, чтобы задать девушке вопросы, но вряд ли это случится раньше, чем через пару дней, до того, как пациентка полностью придет в себя.

– Спасибо… – слабый шепот.

– Не за что.

***

Дальше все шло вполне обычно: Евгении сделали компьютерную томографию, потом ее проконсультировал невропатолог, сказал, что ничего страшного, за пару недель оправится, я пошел оперировать и проторчал за столом четыре часа. Затем навестил Женю, осмотрел ее еще раз, помял ей животик и остался доволен. Во-первых, животик был что надо, моей любимой плоской формы, во-вторых, ничего в нем не болело. Девушка шла на поправку раз в пять быстрее, чем было положено нормальному человеку. Ей уже выдали сорочку и халат, она дошла до туалета и обратно, поддерживаемая санитаркой. При таких темпах выздоровления через три дня в больнице ей будет делать просто нечего. И это хорошо, потому что через три дня закончится отпуск у Лебедева, он выйдет на работу и унюхает, что Женя – из тех, кем интересуется УВД.

Я уже не сомневался в этом, но Евгению, само собой, не спрашивал, боялся спугнуть. Мне хотелось не только вылечить ее, но и продолжить общение с ней после больницы. А она упорно отказывалась говорить о том, что с ней произошло, где она живет и есть ли у нее родственники. Видно было, что она хочет побыстрее сбежать, но возможности для этого пока не представлялось.

Тем не менее поговорили мы вполне душевно. Случилось это в одиннадцать вечера, когда я развязался с делами, умудрился поспать три часа в ординаторской, и наконец обрел толику свободного времени. Больные к тому времени угомонились и перестали бродить по коридору, в отделении установилась тишина. Я заглотил таблетку валерьянки, чтобы унять предательское волнение, взял упаковку зефира, коробку хороших шоколадных конфет, апельсинов, бананов и винограда, пакет сока – этого добра у нас хватает, больные дарят регулярно. Коньяк и портвейн тоже имелись в запасе, но я не стал их трогать – никогда не пью на работе. И пошел в изолятор.

Изолятор в нашем отделении – небольшая палата на одного пациента, самое место для тет-а-тета. Женя не спала. Перед сном ей полагалось вкатить успокоительного, но я не назначил – сами догадываетесь, почему.

Она сидела на кровати, обняв руками ноги и положив подбородок на колени, огромные глазищи блестели в свете ночника. В сердце у меня кольнуло – не мог я видеть ее спокойно.

– Как голова, не болит? – спросил я участливо.

– Ничего, уже почти не болит.

– А рука как? – я осторожно дотронулся до забинтованной и загипсованной руки.

– Все нормально.

– Хочешь чаю с конфетами?

– Очень хочу! – призналась она с неожиданной горячностью. – Я ужасная сладкоежка, могу зараз целую коробку слопать.

– Сейчас организую.

– Ой, спасибо!

Я принес горячий чайник и заварку. Она накинула халат и, кажется, даже причесалась (женщины всегда найдут способ привести внешность в порядок). Я убрал с тумбочки медицинский инвентарь и разложил на ей принесенную гастрономию.

– Вы такой хороший, Дмитрий Андреевич! – сказала Женя. – А почему вы еще не дома? Уже поздно.

– Я сегодня дежурю.

– Почему вы так обо мне заботитесь?

– Потому что хочу тебе помочь.

– Вы уже мне помогли.

– Ничем я тебе не помог. Ты попала в какие-то неприятности и ничего не хочешь мне говорить.

– Нет у меня никаких неприятностей, – заявила она. – Все нормально.

– Что нормально? То, что тебя избили? То, что у тебя переломы и сотрясение мозга?

– Ничего страшного, все пройдет.

– Да, конечно пройдет, с твоими-то способностями.

– Какими способностями?

– Заживает у тебя все неестественно быстро. Ты знаешь об этом?

– Не знаю. Откуда мне знать, я никогда ничем не болела. Давайте лучше чай пить.

Стали пить чай. Она набросилась на шоколад так, словно не ела лет сто. Перемазалась в зефире. Забавно было на нее смотреть, забавно и очень мило. Когда девушка красива, то все, что она делает, выглядит мило.

Я решил прервать допрос и поболтать на отвлеченные темы, понравиться, завоевать доверие. Как обычно, через некоторое время меня понесло. Язык мой подвешен будь здоров, два десятка смешных историй выучены наизусть и исполнение их отработано до артистизма. Через десять минут Женя вовсю смеялась, не забывая перемалывать виноград и бананы белыми зубками. Все шло по стандарту, и казалось, что завоевать ее совсем нетрудно. Но я знал, что это совсем не так, нутром чуял. Может быть, я ей нравился, но это не гарантировало, что через два дня она не убежит и не исчезнет из моей жизни навсегда. Все-таки она была особенным человеком, у нее была своя тайная жизнь. Я был для нее чужаком.

– Сколько тебе лет, Женя? – спросил я, вдоволь потешив ее историями.

– Двадцать во… – она замялась. – Двадцать один.

– Хотела сказать «двадцать восемь»? – Я наклонил голову и устремил на нее пристальный взгляд.

– Нет, двадцать один, правда. – Она слегка порозовела.

– А выглядишь лет на восемнадцать, если не меньше.

– А что, есть разница?

– Между восемнадцатью и двадцатью восьмью – есть.

– Да я же говорю: двадцать один мне.

– А сколько лет было Игорю Варенцову?

– Ну, где-то под тридцать, – ляпнула она не задумываясь, и тут же стушевалась. – Ой, а откуда вы Игоря знаете?

– Ты знаешь, где сейчас Игорь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Не знаю, давно его не видела.

– Врешь. Его убили, и ты не можешь об этом не знать.

Она поперхнулась виноградиной и закашлялась. Пришлось постучать ее по спине.

– Под тридцать, значит, ему было? – задумчиво произнес я. – А на фотографии выглядел как пацан. И ты выглядишь как десятиклассница, дорогуша. Хотя скорее всего тебе действительно двадцать восемь. И все это из-за вашей неестественной способности к регенерации.

– Неправда! – выкрикнула она, выставив перед собой ладони, защищаясь.

– Подожди, не перебивай. Знаешь, где умер Игорь? Здесь, в нашей больнице. Умер на моих глазах. Его привезли почти трупом, я зашивал его кишки два часа, и казалось, что он пойдет на поправку. А он взял и умер. Знаешь, почему? Потому что ему перелили кровь.

– Нельзя кровь, – прошептала она едва слышно, но я понял, прочитал по губам.

– А еще чего нельзя? Назначу тебе какое-нибудь лекарство, а ты нечаянно умрешь. Нам это надо?

– Все остальное можно, – пробормотала она, опустив голову и уставившись взглядом в пол. – Почему вы догадались, что я такая же, как Игорь? По запаху почувствовали?

– Я вообще не чую запахов. Когда-то мне проломили голову и я потерял обоняние.

– Откуда вы знаете про таких, как мы с Игорем?

– Сразу после смерти Варенцова в больницу пришли два типа из внутренних органов и велели сигнализировать обо всех пациентах, от которых пахнет васильками. Я не знаю, как от тебя пахнет, но то, с какой скоростью ты выздоравливаешь, наводит меня на определенные мысли.

– Сволочи! – Она сжала кулаки. – Это были уроды из «Чистилища». Вы ведь не позвоните им?

– Ни в коем случае. Что еще за «Чистилище»?

– Такая команда. Они входят в один из отделов УВД, но на самом деле сами по себе. Они преступники, убийцы. Они охотятся на нас, а мы даже не можем обратиться в милицию.

– Почему не можете?

– Потому что засветимся и в конце концов попадем в лапы все тех же чистильщиков.

– Вы – это кто?

– Подлизы.

– В каком смысле – подлизы?

– Чистильщики нас так называют.

– Почему они вас так прозвали?

– Не скажу, вы все равно не поймете.

– Уверена, что не пойму?

– Уверена! Потому что у вас нюха нету!

– А что, словами объяснить нельзя?

– Ничего я говорить не буду. Этого никто не должен знать, никто!

– Кто избил тебя и Игоря? Чистильщики?

– Нет, конечно. Чистильщики убили бы нас сразу, они не церемонятся.

– А кто же тогда?

– Не скажу!

– Женя, ты пойми, что находишься в большой опасности, – начал я увещевать терпеливо и осторожно. – Игорь умер, ты выжила только потому, что на тебя не наткнулись врачи, которые предупреждены о запахе. Я, можно сказать, спас тебя.

– Вы меня на самом деле спасли! Спасибо вам, Дмитрий Андреевич, но я не могу сказать вам ничего. Вы хороший человек, но не дай бог, чистильщики догадаются, что вы что-то знаете, и начнут раскручивать. Они из вас в два счета всю информацию вытянут, и пальцем пошевелить не успеете. Они это умеют.

– Что ты намерена делать дальше?

– Не знаю… – Она потерла лоб и удрученно покачала головой. – Мне нужно уйти как можно скорее, здесь меня застукают.

– Тебе есть куда уйти?

– Есть, – сказала она настолько фальшивым голосом, что в сердце моем снова кольнуло от жалости.

– Ты не умеешь врать, – тихо сказал я. – Идти тебе некуда, у тебя действительно большие проблемы.

– Это я не умею врать? – она глянула на меня с искренним недоумением. – Ах да, вы же без обоняния…

– А причем тут обоняние? – тут же заинтересовался я. Такой вот я проницательный, палец мне в рот не клади.

– Да не причем…

– Давай, выкладывай!

– Ничего не скажу! Вы что, следователь?

Ну вот, снова спугнул. Нужно поделикатнее.

Я взял конфету, одну из двух оставшихся, сел рядом с Женей, вплотную к ней, прижался к ней боком, чувствуя тепло ее тела, и сказал:

– Открой рот.

– Зачем?

– Открой.

Она открыла. Я положил на ее язык конфету и пальцем поднял вверх ее прелестный подбородок. Она начала жевать.

– Вкусно?

– Угу.

– Еще хочешь?

– Угу.

Я скормил ей с руки последнюю конфету. Прием нехитрый, но на нервных девушек действует расслабляюще.

– Не буду тебя больше расспрашивать ни о чем, – сказал я. – Хочу только предложить тебе конкретную помощь. У меня хорошая двухкомнатная квартира, я живу один. Если хочешь, поживи у меня, пока ситуация не разрулится. Обещаю, что приставать к тебе не буду, у тебя будет отдельная комната, и даже ключи тебе дам, проявлю высокое доверие. Кормежку тоже обещаю, кушай от пуза, обеспечу. Если согласишься, мы уйдем из больницы завтра утром, в восемь. Я оформлю историю болезни так, что никакие чистильщики никогда не догадаются, что ты здесь была. Даю тебе ночь на размышление.

– Я подумаю…

– Ну что же, думай. Спокойной ночи.

Я встал и пошел к двери. И уже выходя, услышал:

– Дмитрий Андреевич!

– Что? – я повернулся.

– Я согласна.

– Отлично.

Я кивнул и быстро выскочил в коридор, чтобы она не увидела моего лица, потому что на нем было написано идиотское счастье.

Получилось, о боже! Мне снова было о ком заботиться.

Если бы я мог, то пристегнул бы Женю к себе наручниками, чтобы она никуда не сбежала. Но спешить не стоило ни в коем случае. Девушка и так запугана насмерть, один неверный шаг – и все сорвется.

Подлизы, говорите? Что же, забавное название. Интересно узнать, что оно означает на самом деле.

Глава 4

Вы можете решить, что Женя досталась мне слишком легко. А еще вы непременно подумаете: как-то слишком просто девушка все выболтала. Вопрос стоит о жизни и смерти, она из породы каких-то особенных людей, на них охотятся, об этом нужно молчать, как партизану на допросе, а тут раз, и рассказала все первому встречному-поперечному…

Потому и рассказала, что смерть шла за ней по пятам, и положение ее было безвыходным. И проговорилась Женя, как выяснилось позже, не случайно, а намеренно, чтобы проверить мою способность работать мозгами. К тому же она почувствовала во мне заинтересованность, если не сказать больше. Подлизы все как один склонны к эмпатии – некому роду интуиции, сверхчувствительности, они воспринимают других людей тонко и в большинстве случаев безошибочно (в большинстве случаев, сказал я, но не всегда, увы, далеко не всегда).

А что касается того, что Женя мне досталась – вовсе не так. Тогда я думал, что до нашего с ней сближения осталось сделать лишь несколько шагов, и не представлял, насколько с ней будет сложно и даже мучительно.

Слава богу, что не представлял.

***

Утром я закрыл историю болезни Жени. Написал в эпикризе, что больная категорически отказалась от лечения, покинула отделение и выписана для дальнейшей терапии по месту жительства. Историю оформил на имя некоей Толстоноговой Елены Викторовны – так мы договорились с Женей. Чтобы концы в воду, стало быть. Проблем в этом не возникло – ни паспорта, ни страхового медполиса у пациентки не было, госпитализировали ее в экстренном порядке, пиши что хочешь. Правда, тогда я сам не был уверен, что ее настоящее имя – Евгения, но впоследствии выяснилось, что в этом она не соврала. Фамилию назвала чужую, не была она никакой Степашиной, но это не имеет особого значения. Имя для судьбы человека куда важнее, чем фамилия, имя определяет многое в характере. Фамилия значит гораздо меньше (если, конечно фамилия не специфическая, с особым смыслом – к примеру, Альтшуллер, Догоняйло, или, скажем, Стопудовищев).

Я сдал смену, мы с Женей выскользнули через черный ход, погрузились в мою «Хонду» (неплохая тачка, остатки былой роскоши) и поехали домой. Все шло по плану.

Женя вступила в квартиру как настороженный зверек, прошла словно кошка, мягко ступая босыми ногами по полу, заглянула в каждый уголок и, как мне показалось, обнюхала каждую стену. Видимо, осталась удовлетворена увиденным и унюханным. Деликатно осведомилась, где будет ее комната. Попросила полотенце перед тем, как идти в ванную. Я выдал ей не только полотенце, но и чистый халат, и тапочки… мог бы выдать и комплект женского белья, совершенно новый, но не решился – счел, что это может быть расценено как бестактность. В голове мелькнула мысль, что Женя выйдет сейчас из ванной, распахнет халатик, прижмется ко мне и все будет так, как я хочу… Мысль сия мелькнула, прямо скажем, весьма вяло и неуверенно. Девушка, еще вчера вечером казавшаяся доступной, с утра нацепила застывшую холодную маску. Так, как я хотел, то есть быстро и без лишних разговоров, явно не получалось.

А я не торопился. В конце концов, я обещал ей свободу от сексуальных домогательств. Пусть поживет здесь, привыкнет ко мне, перестанет бояться, поймет, какой я хороший, и тогда все получится все само собой. Я приручу этого зверька и оставлю у себя.

Женя вышла из ванной, ушла в свою комнату, закрылась там и не показывала носу до самого вечера. Я успел отоспаться, пообедать и поиграть на компьютере. К ее двери принципиально не подходил, не стучался – в конце концов, почему я должен навязываться? Ждал, пока она выйдет сама, хотя бы в туалет. А она не выходила.

В восемь вечера я не выдержал и деликатно побарабанил согнутым пальцем в дверь Жени.

– Да, пожалуйста, – отозвалась она. – Заходите.

Я вошел. Она сидела на софе точно в той же позе, что и в больничном изоляторе – руки обнимают ноги, подбородок на коленях. Грустное лицо белого мрамора, глазищи как у ночного лемура. Ничто в комнате не было тронуто – похоже, она просидела в безмолвии и неподвижности все эти часы.

– Пойдем пить чай, – сказал я.

– Спасибо, я не хочу.

– Ты вообще чего-нибудь хочешь? Захоти хоть чего, и я с удовольствием выполню твое желание.

– Дмитрий Андреевич, мне нужен компьютер с доступом в сеть. Очень нужен.

– Я дам тебе пользоваться своим компом. Но при одном условии.

– Каком?

– Будешь называть меня на «ты».

– Хорошо, Дмитрий Андреевич.

– И тогда уж, само собой, не Дмитрий Андреевич, а просто Дима.

– Ладно… Дмитрий.

Она упорно держала дистанцию. У нее это получалось.

Я все-таки заставил ее попить чаю, попутно скормил ей полкило фруктового мармелада (на этот раз, увы, не с руки). Любила она сладкое. А потом пошли осматривать комп. При виде моей старой машинки Женя недовольно нахмурилась, не смогла сдержать эмоций. Когда узнала, что модему уже шесть лет, искренне изумилась – не подозревала, что таким барахлом до сих пор пользуются. Оперативная система и прочий софт также не привели девушку в восторг. Она дотронулась пальцем до моего 14-дюймового монитора осторожно, словно он мог взорваться в любой момент, оставила на пыльном стекле блестящую дорожку.

– Дмитрий, ты не беспокойся, что я потрачу деньги на Интернет. Потрачу много, но все оплачу сама.

– А, пустяки, – махнул я рукой. – У тебя, небось, проблемы с деньгами…

– Это у тебя проблемы с деньгами. Ты же врач… – произнесла она таким тоном, каким можно было произнести «ты нищий». – У меня таких проблем нет. Я зайду в сеть и сниму столько, сколько мне нужно.

– И как ты их снимешь – по счету с карты? Не боишься, что твои враги засекут тебя? Счета в банках именные, с электронной подписью…

– Ты в этом ничего не понимаешь, – сказала она с неожиданной надменностью, морщинки нарисовались на секунду на ее лбу, и я снова увидел, что ей никак не двадцать один, куда больше ей. – Не волнуйся, я не дура и не дам себя засечь. Ты врач, твоя работа – медицина. А это, – она показала на экран, – моя работа. Я знаю, как и что делать.

– И кто ты по профессии?

– Не скажу.

– Почему?

– Нельзя.

Опять старая песенка. «Сами мы не местные, за нами охотится ЦРУ и КГБ, а также преследуют нас кровожадные сириусяне».

– Что ж, работай, – усмехнулся я. – Посмотрим, что ты наработаешь.

Следует признать, что в компьютерах я соображаю не то очень. Периодически играю в «Героев», залезаю в Интернет раза три в неделю, чтобы… В общем залезаю и всё, подробности опустим. Что касается компьютерных нюансов, то для меня это темный лес. Ну и что? Вовсе не повод, чтобы какой-то пигалице задирать передо мной нос.

А она говорит:

– Давайте перенесем компьютер в мою комнату.

Опять «давайте», опять на «вы». Ох, тяжело нам, мужчинам периода кризиса среднего возраста, молодое поколение так и норовит подчеркнуть нашу тяжкую безрадостную старость.

– Зачем, Жень? Работай здесь. Давай, входи в сеть. Посмотрю, чем ты там занимаешься. Надеюсь, ты не админ порносайта?

– Не админ. И ты не посмотришь. Извини, Дмитрий, ты обещал, что представишь мне нормальные условия. Обещал?

– Было дело.

– Дмитрий, можешь не кормить меня, не трать ни копейки. Я заплачу тебе, только скажи сколько, отдам деньги хоть завтра. Но комп мне очень нужен, и Интернет нужен. Очень нужно, поверь…

Вот так, о какой интимной связи после этого может идти речь? Юная беззащитная девушка на глазах превращается во все более опытную, и, как выясняется, не совсем бедную женщину. Она желает отдать мне деньги… Вот черт, не нравится мне такое. Я люблю, когда девушки от меня зависят, хотя бы чуть-чуть, и чем больше этого чуть-чуть, тем лучше. А красивая лапочка Женя уже начинает мной командовать, причем весьма безапелляционно.

– Мне лень, – заявил я. – Переносить комп в другую комнату – лень. Да и некуда там его ставить, там только тумбочка.

– Я сама перенесу, сама все сделаю. Пять минут займет.

Ничего не стоило согласиться, но я заупрямился – не люблю, когда мне диктуют условия.

– Валяй, работай, – сказал я, стараясь не выдать раздражение в голосе. – Махнемся комнатами: я буду спать там, а ты здесь. Пойдет?

– Да. Спасибо вам… тебе, Дмитрий…

Тихо-тихо сказала, чуть слышно. А сама уже воткнула глаза в монитор, едва дырки не сверлит взглядом в стекле, дождаться не может, когда уйду и оставлю ее светлость в покое.

Но я проявил характер – противный, настырный и неспешный. Сменил простыню и прочее белье на своей (а теперь – временно – ее) широкой двуспальной кровати, подготовил девочке постельку. Выбрал из стеллажа пару книг для чтения на ночь… выбирал, признаюсь, долго. Все это время она сидела в офисном кресле рядом с компом – снова приняла любимую позу, колени к подбородку, и застыла недвижно. Нравилась она мне такой очень, до головокружения нравилась, но я не показывал своего неравнодушия к ней ни единым жестом, ни случайным шевелением мимических мышц. Раз вот вы такие холодные, девушка Женечка, то и мы будем замороженными как камбала, такими же плоскими и неинтересными мы будем, а вы терпите, Женечка, терпим же мы вас…

Потом я ушел и свалился в постель в мрачнейшем настроении. Еле уснул в ту ночь. И так плохо сплю по ночам, а тут вдруг в соседней комнате, в пяти шагах, обитает такое глазастое девчоночье существо, а я, получается, даже поговорить с ней нормально не могу, не нужно этому существу ничего от меня, кроме моего компьютера. Это неправильно во всех отношениях.

Наконец я уснул – часиков в пять утра. Очень скоро, в семь запиликал мобильник, призывая восстать меня аки феникс из пепла для жизни и созидательного труда, с трудом я удержался от того, чтобы приговорить телефон к смерти и кинуть им в стену, но все же удержался. Просто выключил его, поднялся с дивана и надел трусы… Люблю спать голым, даже зимой, когда холодно, и когда совсем один в постели, тоже сплю без трусов, привычка у меня такая. Побрел в ванную, принял душ – более холодный, чем того бы хотелось, куда более… Сделал массаж ушных раковин, чтобы проснуться окончательно… И как бы невзначай, проходя мимо комнаты в которой обитала Женя, приоткрыл дверь.

Никак не ожидал, что моя гостья все еще не спит. Если она, также как я, была совой, ночной тварью, то именно в это время должна была спать безо всяких задних, а равно и передних ног. Я надеялся увидеть ее раскинувшейся на кровати, уставшей после ночных интернетовских трудов, бесчувственной, в сонной отключке, и все равно изумительно тонкой и красивой. Я не хотел до нее дотронуться, тронуть не хотел пальцем в тот ранноутренний час, увидеть лишь хотел, чтобы оставить вечный отпечаток на сетчатке, цветную фотографию на память. И по моему, мною же придуманному только что в душе сценарию, она должна была быть без одеяла – то ли вовсе забыть про него, то ли утерять его в процессе ночного брыканья длинными ножками, запинать и свалить одеяло грудой на пол.

Это чистейшей воды вуайеризм, то есть подглядывание, скажете вы, и окажетесь правы на триста процентов. Я люблю глазами, и уже в этом – полноценный мужик, потому что мужики, как известно, любят в первую очередь именно зрительными органами. Я люблю глазами, очень люблю, и Женя заслуживала того, чтобы ею услаждали зрение, больше всех остальных девушек, увиденных мною в жизни (а видел я девушек много, поверьте). Я уже видел Женю без одежды, но хотелось увидеть еще раз, потому что в тот момент она была больной, а сейчас, всего лишь через сутки, вдруг стала здоровой, и я уже забыл, какая она, и хотел вспомнить.

А случилось все наоборот – увидела голого меня она. Не совсем голого, вокруг бедер было обернуто полотенце. Оказывается, девушка вовсе не спала, она сидела перед монитором точно в такой же позе, в какой и вечером. Словно прошло всего пять минут, и не было ночи.

Она обернулась сразу, как я только открыл дверь, и сказала нежным своим голосочком:

– А, Дмитрий. Привет, входи.

Я зашел. Подлое полотенце сразу же попыталось свалиться, я едва успел придержать его рукой. Впрочем, Женю мой вид не смутил нисколько, более того, она уставилась на меня с определенным с интересом, даже, я бы сказал, оценивающе. А еще глубоко втянула воздух ноздрями, и, к удовольствию моему, не сморщилась недовольно. Вероятно, сравнивала меня с теми голыми мужиками, коих ей приходилось видеть прежде.

Я невольно втянул живот. Пузика у меня особого нет, к полноте не расположен, но все равно в тридцать шесть лет большинство мужчинок выглядят определенно хуже, чем в двадцать. Так устроена жизнь.

– Сколько ты весишь? – спросила она вдруг.

– Восемьдесят.

– Немало. А ведь совсем не толстый.

– Нужно, чтобы я был толстым?

– Ни за что! – фыркнула она. – Терпеть не могу жирных!

– А меня – можешь?

– Ты ничего… Восемьдесят кэгэ, и все – чистое мясо, никакого жира. Ты культурист, да? Качаешься?

– Плохо ты разбираешься в мужском мясе, – заявил я. – Если бы я был культуристом, при моем росте в сто восемьдесят я бы весил как минимум килограммов сто, а то и сто десять.

– У тебя отличные мышцы. Вообще, смотришься будь здоров, в одежде и не скажешь. Откуда такое?

Я хмыкнул. Она с детским удивлением обсуждала мою внешность, как будто в первый раз видела человека, занимающегося спортом.

– Вот, смотри, – я протянул руку, поднес ее к самому носу Жени. – Тебе это о чем-то говорит?

Слегка загорелая рука, костяшки выделяются на ней красными пятнами. «Кентос», типичные костяшки каратиста.

– Так, значит, ты драчун, Дмитрий? – Она покачала головой с некоторой задумчивостью. – Чем занимаешься? Карате, у-шу, айкидо?

– Вообще-то это бой без правил – смесь всего чего возможно, хотя больше самбо, чем бокса, – сказал я. – Но теперь я этим не занимаюсь, хирургу такое нельзя. Сломаешь палец, или хуже того, внутрисуставной перелом заработаешь, и конец головокружительной карьере нищего русского хирурга.

– А раньше почему занимался?

– Несколько лет я не работал в больнице.

– А кем работал?

– Так, бизнес… – туманно произнес я.

– А почему из бизнеса ушел?

– Жить захотелось.

– Понятно… Слушай, а сколько тебе лет?

– Тридцать шесть.

– Да? – Она удивленно округлила глаза. – По виду намного моложе. Лысеешь вот только сильно, и шерстка на груди седеть начала…

– Спасибо за комплимент. Ты тоже не выглядишь на свои двадцать восемь.

– Ну про меня-то понятно… – Она снова начала проговариваться, но вовремя спохватилась и замолчала.

– И что про тебя понятно?

– Ничего.

– Хватит конспирацию разводить! – разговор налаживался, и я снова принялся за следовательскую работу. – Мы уже выяснили, что подлизы выглядят моложе своего возраста.

– Ага, – безучастно произнесла она.

– А почему?

– По кочану.

– Не груби. Почему вас называют подлизами?

– Потому что они уроды.

– Кто уроды? Подлизы?

– Нет. Те, кто нас так называет.

– А кто вас так называет?

– Чистильщики.

Все вернулось на круги своя. Она начинает мне рассказывать то, что я уже и так знаю.

– А вы и вправду подлизываетесь?

– Еще как… – Она усмехнулась.

– А как это выглядит? Можно посмотреть?

– Хочешь, чтобы я к тебе подлизалась? – она кинула на меня странный взгляд, неприятный, не слишком подходящий ее ангельскому личику.

– Попробуй.

– Дим, не надо!

В первый раз она назвала меня Димой, а не Дмитрием, и можно было заликовать, и расценить это как шаг навстречу. Но интонация… Она произнесла свое «не надо» с такой внутренней болью, с таким отторжением, что я почти физически почувствовал, как ее ладони отталкивают меня. Сердце мое дало перебой, а щеки вспыхнули.

Словно неожиданная пощечина.

– Почему не надо? – пробормотал я голосом севшим, разочарованным, предательски выдающим мое неравнодушие к Жене.

– Нельзя. С тобой – нельзя.

– Почему?

– Я не могу тебе сказать. Извини…

Она опустила голову и закрыла лицо руками. Я оцепенело смотрел на нее. Сперва мне показалось, что она заплакала, и надежда на секунду ожила в моей душе – обнять, успокоить, прижать к себе, дотронуться губами до милого затылка, поцеловать в соленые от слез глаза, а дальше… И вдруг я понял, что она вовсе не плачет, просто не хочет видеть меня – пусть и накачанного, и не такого уж старого, но все равно неинтересного и мешающего. Мешающего сидеть за компьютером, смотреть в монитор, в миллион раз более привлекательный, чем моя персона. Просто сидит и ждет, когда я уйду.

Она была не такой, как все мои знакомые девушки. Совсем не такой, и я не мог понять – в чем.

Я повернулся и вышел.

Глава 5

Мы позавтракали вместе, молча, в гробовой тишине. Я не задавал вопросов, а Женя не утруждала себя даже произнесением слова «спасибо». Я сделал для нее два бутерброда с маслом и красной рыбой (семга, отличного качества, только вчера купленная), но она не стала их есть – представляете? Только понюхала, фыркнула едва слышно, по-хозяйски подошла к холодильнику, достала недогрызенную ей же шоколадку и съела ее – медленно, отламывая по кусочку длинными пальчиками, каждый из которых мне мучительно хотелось поцеловать. Потом я заявил, что ухожу на работу, и вернусь после шести, и оставил ей ключи. Пытался оставить денег, но она посмотрела на меня так, что я почувствовал себя полным кретином.

Пришел я на работу в пресквернейшем расположении духа. Хотел было даже наорать на медсестру, забывшую подготовить больного Семецкого к ректороманоскопии (обследование прямой кишки, перед ним положено несколько основательных клизм), но сдержался. Не могу сказать, что у меня стальные нервы, просто привык держать все в себе, не выплескивать на окружающих. Весьма распространенный психологический тип среди людей моего круга – полостных хирургов. Проведение жизни среди дерьма и разверстых кишок не способствует хорошему настроению, но спастись можно: нужно быть спокойным, вежливым, не психовать и относиться к людям как можно добрее. Перед вашими глазами сразу предстает образ, соответствующий установкам добродетельного христианина. Существует расхожее мнение, что люди, избывающие жизненный негатив внутри себя, растворяющие его внутри души, как фекалии в биотуалете, долго не живут, потому что сгорают, хватают инфаркт или инсульт и благополучно отправляются к праотцам в практически юном – скажем, пятидесятилетнем возрасте. А я думаю, все наоборот. На самом деле психопаты и истерические личности, с наслаждением отравляющие жизнь окружающим (и больше всего тем, кто от них зависит), живут недолго и некачественно. Непрерывные страдания и муки, в коих они проводят свое время, изнашивают их до срока. И на смертном одре вспомнить им нечего, кроме борьбы себя, любимого и несчастного, против остального мира, заселенного исключительно негодяями, подлецами и завистниками. Борьбы, не увенчавшейся успехом…

Однако, рабочий день прошел неплохо. Обход больных, всего лишь три операции, затем пять консультаций, одна из которых – осмотр жены владельца сети мебельных салонов, страдающей камнями в желчном пузыре – принесла мне желанную сотню баксов. Я отошел душой, подобрел и даже размяк. К тому же было на что кутить.

Почему я купил Жене именно лилии? Черт знает. Именно черт – все вопросы к нему.

Подвернулись они под руку – огромные, вычурные, голландские, белые с розовыми прожилочками, я и купил. Как они пахнут, я понятия не имел, но смотрелись здорово. К тому же продавщица уверяла, что стоять будут неделю, даже по жаре, а если каждый день обрезать стебли и добавлять в воду чуток аспирина и сахара, то и две недели.

Ну просто реанимация, скажу я вам, прямое сходство: оживление умирающего при помощи разнообразных растворов. Из-за этого я терпеть не могу покупать цветы, жалко мне их. Но Жене купил, нужно же было хоть что-то с Женей делать. Девушки – романтически устроенные существа, цветы действуют на них тонизирующе и приводят в хорошее настроение.

Я пришел к двери своей квартиры и позвонил. Пусть, думаю, Женя откроет мне сама. Пусть начинает чувствовать себя хозяйкой дома хотя бы в малой степени. Привыкает пусть.

Она долго возилась с ключом, наконец справилась, открыла и увидела меня – с вертикально поднятым огромным букетом цветов. Меня, сияющего, затарившегося на все жалкие сто баксов, что сегодня подарили. Идиот ты, Дима, скажете вы, и будете правы. Увы, влюбленные с катастрофической скоростью утрачивают мозговые функции. А влюблен я в тот вечер был на всю голову и на все сердце, не говоря уж об остальных частях тела.

– Это что? – сипло спросила Женя.

Показалось, что у нее перехватило дыхание, она даже рефлекторно приложила руку к горлу.

– Это тебе, – сказал я и протянул букет вперед. Аристократичные лепестки колыхнулись разом и дотронулись до носа девушки.

Она не ожидала от меня такого, не успела убежать, растерялась, я сделал свое дело слишком быстро. Бедная Женя не успела даже отвернуться, поэтому ее вырвало прямо на букет.

Замечательно, правда? Вы дарите красивой девушке цветы, а она на них блюет. Совершенно улетная сцена для какого-нибудь авангардного фильма. Если кто-то заинтересуется, прошу обращаться ко мне за авторскими правами. Успех у продвинутых критиков гарантирован.

Я опешил. Да, Женя – оригинальная девушка, в этом я уже убедился, но не настолько же… Это переходит некоторые границы, согласитесь. Так я и стоял, продолжая опешивать, то есть в полном мозговом ступоре, с облеванным букетом голландских цветочков в руках. А Женя резко повернулась и убежала в туалет.

Что мне было делать? Я пожал плечами и пошел к мусоропроводу. Букет никак не хотел влезать в это… не знаю, как называется коробка, которая там присобачена. Пришлось ломать стебли, вминать цветы внутрь руками. Скинулось в бетонную трубу только с третьего раза, при этом я весь перемазался в рвоте. Замечательно, просто обалдеть можно.

Такие дела.

А дальше я иду в квартиру. Сразу в ванную – отмывать руки. Ванная и туалет у меня раздельные, поэтому я мою руки и слышу, как тошнит Женю в соседнем помещении. Потом возвращаюсь в прихожую, забираю кульки с купленной едой, аккуратно положенные на лестничную площадку перед тем, как вручать букет, запираю дверь, устало вытираю пот со лба, смотрю на себя, усталого, в зеркало, качаю головой и не верю, что это происходит со мной.

Потом стучу в дверь туалета.

– Женечка, как ты там?

– Извини, Дим. Извини, пожалуйста…

Совсем не то, что я хочу слышать. Это я виноват перед ней, жутко виноват. Не знаю почему, но чувствую это всеми потрохами.

– Женька, открой.

– Подожди…

– Жень, что с тобой, солнышко? Ненормальная реакция на цветы?

– Подожди. Ой…

Снова неприятные звуки. Ей плохо, и я ничего не могу для нее сделать. Проще было, когда она была без сознания: тогда я делал то, что нужно, а она не могла этому сопротивляться.

– Жень, выходи.

– А ты… Ты убрал это ?

Слабый голосочек с той стороны туалетной двери. Слабый, но вполне достаточный, чтобы уловить в слове «это» неподдельное отвращение и даже ужас.

– Выкинул в мусоропровод. И руки помыл. Честно. Выходи.

Через минуту молчания щелкает замок, дверь открывается, и в образовавшемся просвете появляется осторожная несчастная рожица. Она смотрит на меня, убеждается, что в руках моих нет омерзительного букета, распахивает дверь и мышкой шмыгает в ванную.

– Дай мне полотенце, – голос оттуда.

Беру с полки чистое полотенце, иду к ванной, медленно открываю дверь, вижу голую, не прикрытую занавеской, стоящую в ванне ко мне спиной Женю, яростно, до красных полос на коже трущую себя моей мочалкой.

– Я повешу полотенце сюда, – говорю.

– Ага.

О господи, – думаю, – я так больше не могу, она сводит меня с ума!

– Потереть тебе спинку? – говорю.

– Нет, уйди! От тебя пахнет этим . Фу! Ты тоже помойся, сразу, а то мне плохо будет!

И я ухожу.

***

Не подумайте, что я совсем глуп, и не догадался, в чем дело: Жене пришелся не по нутру запах цветов. Понять это было несложно – ее обнюхивание моей квартиры, моих бутербродов, да и самого меня красноречиво свидетельствовало о том, что у девушки обостренное, патологическое обоняние. Бывают такие, я называю их люди-собаки. Знаю потому, что они не могут лежать в хирургическом отделении, сбегают оттуда на второй или третий день из-за специфических запахов. Знакомо такое.

Пока Женя мылась под душем, я посетил ее комнату. В смысле, комнату, которую я первоначально отвел ей, а не мою, в которой она обитала в последнюю ночь. И обнаружил там кое-что новое. Если точнее, новый компьютер.

Видимо, судьба у меня такая была в тот день – опешивать раз за разом. Удивить меня трудно, но как не удивиться, если ты всего на полдня уходишь на работу, а когда возвращаешься, видишь в своей квартире новейший компьютер с дорогущим цветным принтером-сканером-факсом впридачу, и картриджи для этого принтера свалены в углу картонной кучей, на первый взгляд – на полгода вперед. И стоит это чудо техники на многоэтажном шведском столе, занимающем почти треть комнаты. Как-то неожиданно, и, безусловно, круто.

Стало быть, Женя основательно прибарахлилась. Могла бы ограничиться ноутбуком, но вот не может жить без 22-дюймового плоского экрана от IBM, и внешнего модема от Zyxel, и всего прочего, положенного богатым людям, задирающим нос и не экономящим деньги.

А где тумбочка, кстати? – думаю. – Куда она, – думаю, – кстати, делась?

А Женя, нисколько не завернутая в полотенце, а продолжающая вытирать им волосы, и все еще без одежды, в этот момент входит в комнату, смотрит на меня, продолжающего опешивать, а точнее, просто остолбеневшего, морщит носик и говорит:

– Дим, иди в ванную, немедленно отмойся. И постирай все, что на тебе.

Директива такая. Да что там директива, просто ультиматум. Намек на то, что от меня густо воняет. Люди-собаки, что с них взять? По-своему несчастные природные создания.

Иду в ванную. Во-первых, отмываюсь. От лилий? Да, конечно, от них – не от себя же мне отмываться, я только утром принимал душ. Во-вторых, кидаю в стиральную машину все, что было на мне, и запускаю мотор. В-третьих, обнаруживаю, что забыл взять с собой чистые трусы (вот они, холостяцкие привычки), и полотенце. А то полотенце, что было, утащила Женя.

Выползаю из ванной мокрый, слегка лишь отряхнув брызги воды на пол, прикрывая срамное место рукой. Надеюсь, что Женя – в какой-то из комнат, и успею взять полотенце из шкафа в прихожей. Не тут-то было: Женя стоит напротив ванной, завернутая в зеленое махровое полотенце, и смотрит на меня лемурьими глазищами, и втягивает воздух носиком, пытаясь определить, хорошо ли я отмылся от непереносимой вони лилий. Я ойкаю и говорю:

– Извини, полотенце не взял…

– Возьми это, – говорит она, скручивает полотенце с себя и протягивает мне.

Думаете, я не взял?

***

Ничем это не кончилось. Ничем хорошим.

Случись на месте Жени другая девушка, мы бы уже сутки не вылезали из постели. А ей – хоть бы хны. Ходит передо мной периодически голая, невероятно красивая, соблазнительная не то что до головокружения, а просто до сноса крыши, и не хочет меня – настолько явно, что явнее не бывает. Показывает всем своим видом: даже прикосновение пальцем будет приравнено к изнасилованию пятнадцатой степени с дополнительными отягчающими обстоятельствами. Может, она лесбиянка? Да нет, не похоже. Терпеть не могу лесбиянок, насмотрелся на них в клубах, хватило мне. Просто она подлиза , которая почему-то то ли не хочет, то ли не может подлизываться ко мне.

Интересно, – думал я в тот момент, – я когда-нибудь узнаю, кто такие подлизы? Или не суждено?

Итак, я одеваюсь и иду в комнату к Жене – разбираться насчет компьютера. Она тоже оделась – сидит перед экраном в новых шортиках и обтягивающей маечке, и снова пялится в экран.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю.

– Ты про цветы? – она неохотно отрывает взгляд от компа и поворачивается ко мне. – Я не переношу запаха лилий.

– Я уже догадался. Но знаешь, милая, твоя непереносимость – что-то невероятное. Тебя всегда так тошнит от лилий?

– Нет, нет, просто я еще не совсем выздоровела. Не забывай, что у меня только что было сотрясение мозга.

– А еще какие запахи не выносишь?

– Много чего. Пионы, розы… Орхидеи ужасны, непереносимы! – Она брезгливо машет у носа рукой. – Всю парфюмерию терпеть не могу. Ты, кажется, не пользуешься дезодорантами?

– Теперь – нет.

– Что значит теперь?

– Перестал пользоваться, когда потерял обоняние. Понятия не имею, воняет от меня или нет. Поэтому моюсь регулярно, каждый день, мылом, и никто на мой запах не жалуется.

– Ты ничего так пахнешь, приятненько, – сообщает она. – Мыло я люблю.

– Спасибо за комплимент, – говорю несколько смущенно.

Тяжело иметь дело с людьми-собаками. Они знают о тебе что-то такое, о чем ты сам говорить не хочешь. Например, сколько кружек пива ты употребил вчера вечером. Или о том, что час назад имел секс. Или о том, что у тебя проблемы с желудком. И так далее. Они получают информацию, недоступную большинству других людей, и не имеют от этого ни малейшей выгоды, ни даже удовольствия – только дополнительные специфические страдания.

– Не за что, – говорит она. – Дим, ты не против, если я немножко поработаю?

Отвлекаю ее, значит, опять мешаю. Ладно, хоть за лилии простила, принцесса.

– Откуда вся эта роскошь? – Обвожу комнату рукою.

– Как откуда? Купила. Ты пользуешься интернет-магазинами?

– Нет, бог миловал.

– Зря, это удобно и совсем недорого. Там наценки меньше, чем в остальных местах. И привозят прямо на дом, никуда ходить не надо.

– Меня мало интересуют наценки. Я вообще плохо считаю деньги, не раз на этом горел. Сколько стоит то, что ты накупила?

– Около пяти тысяч евро, – говорит она скромненько.

– Ай, мама моя! – восклицаю я. – Да ты с ума сошла! На эти деньги можно всю комнату компьютерами уставить! Или тачку купить вполне приличную! Моя «Хонда» меньше стоит!

Ну и квартирантку я подцепил! Ни дня без сюрприза…

– Да, немножко потратилась, – она кивает головой. – Но не могла же я покупать тебе всякую дешевку. Это мой подарок тебе, Дима, все это твое. Ты не против, если я этим пока чуток попользуюсь? А когда уйду, все останется тебе. Кстати, завтра тебе протянут выделенную интернетовскую линию, а то эта как черепаха, работать невозможно… – Женя лукаво улыбается. – Должна же я как-то отблагодарить тебя за свое чудесное спасение?

И тут я буквально выпадаю в осадок. Никто никогда не делал мне таких дорогих подарков. Тем более – девочка, которая выглядит как десятиклассница. Кто она – дочка миллионера? Вполне возможный вариант… впрочем, нет. Будь она из элитной семьи, вела бы себя совсем по-другому, знаю я дочек из верхов, у которых вечные страдания из-за того, что бриллианты слишком мелкие. Значит, зарабатывает сама. Чем, этим вот Интернетом? Не очень-то верится. Или какой-нибудь криминальный бизнес, за то и пострадала? Вот уж это точно не соответствует – видел я бандюганов достаточно, в их обществе сожрут такую лапочку за пять минут, и косточек не оставят. Может, она проститутка? Нет, проститутки ныне столько не зарабатывают, да и прижимисты они, копят на будущее семейное счастье.

В самый раз встать в красивую позу и сказать, что, мол, Дмитрий Бешенцев не продается за подарки. И тогда все станет окончательно ясно, и вы поймете, что я клинический идиот, и не зря попал в психушку. Но я не полный идиот, хотя и страдаю помутнением рассудка от влюбленности. Поэтому такого не говорю, просто молчу, не знаю, что сказать.

– Почему ты молчишь? – спрашивает Женя. – Тебе не нравится мой подарок? – И кокетливо так закусывает нижнюю губку, свинюшка. Видит ведь, что я почти в нокауте, так еще и издевается.

– Спасибо тебе, Женечка, – сиплым голосом говорю я. – Подарок замечательный. Можно я тебя за него поцелую?

– Можно, – разрешает она, как мне кажется, без особого энтузиазма.

Я целую ее в губы. Поцелуем это назвать трудно – она снова холодна и зажата, ненадолго хватило ее улыбки и кажущегося ко мне расположения. И еще раз говорю:

– Спасибо.

– Пожалуйста.

И это означает: вали из комнаты и не мешай работать.

***

Что было дальше? Скажу сразу: ничего интересного. Всю неделю Женя сидела дома у компьютера – почти безвылазно, с перерывами только на еду. Я уходил на работу, возвращался, здоровался с ней, перебрасывался парой ничего не значащих фраз… Все попытки разговорить Женю натыкались на глухую стену. Думаю, если бы я предложил платить ей, как квартирантке, она согласилась бы безропотно – только бы отвязался. Она видела мое состояние, мою влюбленность, не могла не видеть, с ее-то эмпатией, но не реагировала никак. Я пытался напоить ее, угостить шампанским, но она категорически отказалась, сказала, что никогда не пьет алкоголя, что ей нельзя. Почему – опять не объяснила.

Я начал уставать от этого. Скажу откровенно: я привык к регулярной половой жизни. Пусть не каждый день, но хотя бы пару раз в неделю – и уж тогда до отвала, до полного насыщения, до безусловного обоюдного удовлетворения, когда можется еще, но уже не хочется. Проблем с подружками у меня не было. Не подумайте, что я развратник и ловелас (да нет, я все-таки ловелас, следует это признать, покаянно опустив голову, но вот точно не развратник… хотя кто знает?). Просто так я устроен. Не вижу в этом ничего плохого: я не покупаю любовь, всего лишь доставляю удовольствие милой девушке, и получаю при этом удовольствие сам, и беру при этом на себя определенные обязательства по обеспечению девушки всем минимально необходимым, да что там минимально, совсем не минимально… Хотя я совсем не богат, но девушка, с которой я тесно общаюсь, не должна думать в этот момент ни о чем и ни о ком, кроме меня.

Проще говоря, было у меня в то время несколько постоянных подружек. Несколько… хорошая такая цифра. Вы, наверное, подумали, что не меньше дюжины. Разочарую вас – их было две – постоянных. Непостоянные тоже были, случались постоянно, но о них умолчим, дабы не упрекать меня в легкомыслии.

Так вот, девушки мои звонили – и постоянные, и не очень, и спрашивали, куда я пропал, и предлагали меня навестить – со всеми вытекающими последствиями. Я очень хотел, чтобы меня навестили, и всем организмом жаждал вытекающих последствий, но вынужден был отказывать – бормотал какую-то неубедительную чепуху и обещал, что скоро, очень скоро, как только всё, так сразу…

А ведь мог бы и согласиться. В конце концов, с Женей у меня не было никаких договоренностей, обязательств и даже перспектив. Она была моей квартиранткой, и только. Она обитала на своей территории, я – на своей. Я мог бы пригласить одну из подружек и заняться с ней любовью в своей отдельно взятой комнате, имел на это полное право. Конечно, подружка могла выразить удивление по поводу присутствия в моем жилище Жени, но я бы отбоярился, сказал бы, что она – моя двоюродная сестра, и Женя подтвердила бы это, почему бы ей не подтвердить. И все прошло бы славно, и после апофеоза любви, сопровождающегося, как водится, громким скрипом дивана, пыхтением и даже, пардон, криками на всю квартиру, мы мирно пили бы втроем чай на кухне…

Нет, нет, конечно, так бы не вышло. Не сомневаюсь, что Женя подыграла бы мне в маленькой невинной лжи. Но также нисколько не сомневаюсь, что она ушла бы от меня после первого визита первой же подружки, потому что я нарушил бы тайну ее обитания. Это было для нее самым главным, я обещал ей, и должен был держать обещание. И пока я держал его, мог надеяться, что Женя будет жить у меня дальше. Я все еще мечтал наладить с ней отношения. Я хотел именно Женю, и никого больше, она одна без труда перевешивала всех моих подружек, вместе взятых.

Я все еще на что-то надеялся. Я здорово свихнулся на Жене, мне хотелось видеть ее каждую минуту, говорить с ней, слышать ее голос… Я спешил домой, уходил с работы раньше, чем обычно, уменьшил количество ночных дежурств. Увы, выманить Женю из комнаты было все труднее. Компьютер – единственное, что ее интересовало.

Евгения легко и непринужденно сломала мой алгоритм поведения с девушками. Все наработки, действующие до сих пор безотказно, дружно дали сбой и не действовали. Я топтался вокруг нее как неуклюжий медведь, громко сопел и вздыхал, а она не обращала на меня внимания.

Так прошла неделя. А потом Женя ушла из дома – выбралась в первый раз, и не вернулась.

Глава 6

Женя ушла из дома, и я не знал, где ее искать.

Возможно, она успела обзавестись сотовым телефоном, но я не знал его номер. Она ушла так, словно вышла на минутку, все осталось на месте – ее одежда, недоеденный зефир и недопитый чай, даже постель не заправила. Однако этой ночью она не вернулась. И в следующие две ночи – тоже.

Я не находил себе места, совсем не спал, лишился аппетита и похудел. Казалось бы, чего мне переживать: история с Женей закончилась, она никогда не обещала, что останется навсегда, вообще ничего не обещала. Она просто ушла из моей жизни, и все. Ушла, оставив мне шикарный подарок. Аллес, можно ставить точку, приглашать всех подружек по очереди и оптом, предаваться с ними любви и веселью, и наслаждаться жизнью.

А я лежал на ее диване, на ее простыне, страдая от того, что не могу слышать оставшегося от нее запаха. Пару раз включал ее комп, пытался понять по установленным программам и сохранившимся в браузере ссылкам, чем она занималась в сети, но так ничего и не понял. Вся личная информация Жени находилась на отдельном хард-диске (в этом навороченном компе их было аж три штуки, клянусь!), и была защищена паролем. Я не настолько силен в компьютерах, чтобы попытаться сломать код. Поэтому я просто лежал и ждал ее, Женю, моего человечка-собачку. Периодически я посещал спортзал, чтобы отвлечься, и молотил боксерский мешок, и спарринговал с кем-нибудь в ринге, довольно агрессивно, побеждал в те дни почти всегда. Но отвлекало это мало.

А потом я вдруг получил от нее сообщение на мобильник.

Было это так: я только что вернулся с операции. Во время операций – никаких сотовых, это не общее врачебное правило, но мое – точно. Отвлекает, мешает настрою. Вообще не люблю мобильники, да и телефоны в целом терпеть не могу. Побудьте с мое хирургом, и поймете, о чем речь. Раза два в неделю обязательно раздается звонок: «Дмитрий Андреевич, не могли бы вы подойти в третью операционную? Сложный случай, Василий Серафимович очень просит помочь». А Серафимыч – это наш главный врач Пахомов, Заслуженный врач Российской Федерации, между прочим. Я очень многим ему обязан, слишком многим, чтобы отказывать в просьбах – и приличным заработком обязан, и немалой независимостью в больнице, и командировками на симпозиумы в Германию и Голландию. Таким не разбрасываются. В третью операционную, говорите? Да сущая безделица! Мне вообще нечего делать, я совершенно свободен, ведь в момент звонка я всего лишь сижу с девушкой в кинотеатре, или лежу с ней (или на ней) в постели (час ночи), или, предположим, вкушаю в ресторанчике красную рыбу со своим другом-коллегой из Испании, или, скажем, жарю шашлык на даче с друзьями в ста километрах от города. Почему бы не подойти в третью операционную, а? И я скриплю зубами от неудовольствия, и говорю девушке, друзьям, шашлыку и тушеной в молоке с сельдереем семужке: извините, я должен отлучиться. Потом выползаю в ночную тьму, седлаю свою несчастную невыспавшуюся тачку и мчусь делать то, что единственно хорошо умею. Такова моя судьба.

Так вот, я вернулся с операции, последней запланированной на этот день, и вернулся в ординаторскую. Мобильник пискнул, напоминая о том, что кто-то прислал мне депешу. Я взял телефон и увидел сообщение:

«дим забери мня скрее пожлст!!!!!!!! горкого 26 17 быстр!!!!!! женя осторожно!!!!!!»

Орфография и пунктуация сохранены. Впрочем, в тот момент мне не было дела до опечаток. Женя, моя Женя! Она нашлась где-то на улице Горького.

Слово «осторожно» мне совершенно не понравилось. Будь ситуация иной, я прихватил бы с собой кого-нибудь из знакомых милиционеров, а у меня их, знакомых, – вагон и маленькая тележка, даже больше, чем знакомых бандитов. Но Женя панически боялась людей из УВД, и я не сомневался, что она имеет для этого веские причины.

Я отпросился у заведующего, сел в машину и помчался. Ехать до улицы Горького недолго, минут пятнадцать, но я спешил и долетел за десять. Все это время я лихорадочно обдумывал, что такое забыл, и что нужно бы еще сделать, чтобы операция по вызволению Жени прошла удачно. Я почему-то решил, что ее кто-то держит взаперти, и придется действовать силовыми методами, и иметь дело если не с бандюками, то как минимум с отморозками. И, как я не обмозговывал ситуацию, выходило, что все я делаю неправильно, не так, как нужно. Посему, когда я добрался до названной Женей квартиры, решил не напрягать голову, а разобраться на месте.

Позвонил, жду. Долго жду, минут пять, звоню снова и снова. Наконец, раздается голос с той стороны:

– Чего надо?

– Врач я, – говорю. – Скорую вызывали?

Тот, кто с другой стороны двери, смотрит в глазок и в самом деле видит врача, потому что я в белом халате. На людей сия спецодежда действует обезоруживающе. Угрожающе выглядит только один вид белохалатников – санитары из психушки, их стараются набирать крупных и крепких, с соответственно гранитными челюстями и чугунными кулаками. Хотя в нынешнее время это правило регулярно нарушается – берут всех подряд, и мозгляков, и алкоголиков. А зря, в психическом деле нужен особый подход.

– Никого я не вызывал, – сообщает обитатель квартиры. – Ошибка тут какая-то.

А я и не сопротивляюсь, мне и нужна ошибка.

– Молодой человек, откройте, пожалуйста, – говорю.

– Зачем? Я же сказал, что не вызывал!

Нервничать начинает. Да нет, нервничал с самого начала. Есть, значит, отчего бренчать нервами.

– Вам нужно расписаться, что не вызывали, – произношу я спокойным доброжелательным тоном. – У нас ложные вызовы бывают постоянно, ничего в этом особенного. Позвонит какой-нибудь хулиган-дурачок, назовет адрес соседей, чтобы досадить им. И мы едем… Поэтому, пожалуйста, откройте и распишитесь.

– Да ладно, не надо ничего расписываться! Не вызывали, и все! Базара нет.

– Хорошо, – я киваю головой и делаю вид, что собираюсь уходить, а тот, из-за двери, таращится на меня через глазок. – Милиция подъедет, разберется.

– Какая еще милиция? – голос становится почти истерическим.

– Постановление мэрии, – вру без малейшего стеснения. – С целью предотвращения ложных вызовов неотложной помощи и для экономии средств федерального медицинского страхования. Не расписались – разбирайтесь с милицией. Я им сообщу, через полчасика подъедут.

– Эй, подождите!

Щелкают замки, дверь открывается. Высовывается морда молодого человека – довольно крупная, раза в полтора шире моей.

– Доктор Панченко, – я вежливо прикладываю руку к сердцу, кланяюсь и улыбаюсь. – Кажется, вы сменили гнев на милость? Можно пройти?

– Ага, только быстро.

Прохожу. Квартира – в элитном, выстроенном три года назад доме, уже это обо многом говорит. Бедные здесь не живут, да и обычный средненький класс – тоже. Жилье для богатых.

Парню лет двадцать. Не толстый, не успел еще набрать лишнего жира, просто габаритный от природы. Да еще и качок – сто десять кило, не меньше, и бицепсы как дыни. Кулаки здоровенные, с характерными отметинами – единоборствами занимается. Никак не бандит, скорее, мажор – сынуля обеспеченных родителей. Белобрысый к тому же, отмечу. Люблю бить блондинов, сам не знаю, почему. Может быть потому, что сам я брюнет, к тому же активно лысеющий.

Если он – единственное препятствие на пути к моей Женечке, то препятствий нет.

Дверь он оставляет открытой – видимо, уверен, что выпроводит меня через полминуты. Это хорошо, потому что замки, само собой, сложные, и открываются только ключом, никаких защелок и собачек.

Прихожая размером чуть больше моей большой комнаты, много зеркал, на полу – ламинат. Дрянная штука, очень скользкая, драться на таком – никакого удовольствия. Впрочем, справимся… да о чем я вообще? Вроде, никто не собирается пока драться. Может, обойдется?

Я подхожу к высокой тумбочке, уютившейся между двух угловых зеркал, достаю из широких штанин чистый листок бумаги, кладу его на тумбочку и говорю:

– Ручка есть?

Козырный вопрос. Надо же, на самом деле, забыл я впопыхах ручку. Любой бы догадался, что что-то не так: врач скорой без ручки, чемоданчика, стетоскопа и медсестры – чистый нонсенс. А я-то думал, чего мне не хватает, умственный инвалид… Но парниша, похоже, видит врача скорой в первый раз в своей благополучной жизни, и, как говорится, усом не ведет.

– Ага, щас.

И исчезает в одной из комнат.

Длинный коридор идет вдаль, содержит шесть дверей, а потом поворачивает вправо, и что там, я не знаю. Значит, как минимум, шесть комнат. Да какая мне разница, сколько их здесь – комнат? Куда интереснее, сколько здесь людей. И где моя Женя, в конце концов?

Блондин возвращается очень быстро, и не один, а в компании. Увы, не в компании Жени. Его сопровождает долговязый хлыщ – такой же юный, нисколько не культурист, хотя и не обделенный природой внешностью. Два с малым метра, тонкие усики, взбитый над низким лбом кок а-ля пятидесятые, чистая белая кожа, длинная щель рта, правильный нос и глаза как у народного певца Киркорова Филиппа Бедросовича.

Красавчик, словом. По внешнему виду – взбудораженный и вообще на взводе. Как говорит мой приятель Вася Мидянин – будированный. Есть такое забавное слово. «Весьма будирован», – обычно говорит друг мой Мидянин.

Несет, значит, блондин ручку типа «Паркер», всю золотую. Ладно, пойдет, лишь бы писала.

– Чо надо? – кричит этот длинный и хватает меня за лацканы халата. – Ты чо сюда пришел, лепила?

О, какие слова мы знаем… Он еще и пьян, оказывается. Не понял, что пришел дяденька врач из скорой, и нужна дяденьке всего лишь расписка. Ну ладно, потерпи, мальчик. Недолго осталось… надеюсь.

Начинаю заводиться, но нужно держаться. Нужно.

– Ты чо, отпусти его! – гудит басом блондин. – Я же сказал: врач приехал.

Золотые слова. Парень врубился, не буду бить его сильно.

Аккуратно, интеллигентно отцепляю клешни долговязого от своей спецодежды, отодвигаюсь от парней на три шага и говорю:

– Где Женя? Давайте ее сюда, ребятки, и побыстрее.

– … … …! – орет длинный. (Я обещал не использовать в своем рассказе ненормативную лексику, и сдержу обещание, Буду оригиналом на фоне нынешних непрерывно матерящихся бытописателей). – Я же сказал тебе, …, …, а ты ни … не понял!

– Заткнись! – кричит в ответ блондин. – Зови братьев! Бегом! А я щас разберусь!

Ага, значит, здесь как минимум четверо. Пока не слишком много. Хотя кто знает, сколько на самом деле. Может, этих братьев – человек десять…

И этот здоровенный блондин сразу начинает бить меня. То есть он думает, что начинает бить, а на самом деле я начинаю обрабатывать его, и при этом думаю, как бы не убить до смерти, потому что это, сами понимаете, статья. Парень действительно чему-то учился, видно по траектории удара, но все остальное, кроме траектории, не годится ни к черту. Ни силы, ни работы ногами, ни скорости, ни защиты. Защиты у него вообще нет, не умеет он такого. Готов поспорить, что он платит за свое обучение немалые деньги. Неправильно это. У нас в стране странная прямая зависимость, не похожая на то, что имеет место в капиталистической Европе (в которой я бывал несколько раз и смею судить). У нас так: чем больше ты платишь, тем меньше шансов, что ты чему-то научишься. Возможно, это вытекает из нашего советского прошлого, в котором все было бесплатно. Когда студента дрючат и в какой-то степени унижают, он приучается работать и часто боготворит дрючащих его учителей. Это бесплатно со стороны студиозуса, но неизменно приносит положительный результат. Когда же, наоборот, обучаемый исправно платит за свое обучение, то получает дурацкую иллюзию, что за свои деньги может не делать ничего, не ходить на лекции, не сдавать полноценно экзамены и, проще говоря, не учиться. Результат, как правило, плачевный.

Парень, затеявший со мной драку, чему-то учился, но учился плохо. Не привык, что его дрючат, и потому халтурил. По мне он не попал ни разу, и двух моих ударов хватило ему с избытком. Бедолага рухнул на ламинат как подстреленный буйвол и сразу затих. Я обещал не бить его сильно, и не бил. Он удачно притворился полутрупом – вероятно, был не так глуп, и понял, что сегодня ничего хорошего для него уже не произойдет.

Через полминуты из комнат набежали остальные трое – долговязый и пара братцев. Слова «они мне не понравились» в данном случае не подойдут, потому что понравиться мне они не могли по умолчанию. Проблема в том, что братцы оказались куда круче блондина и долговязого, с явными бойцовскими навыками.

Они были однояйцовыми двойняшками. В смысле, не по одному яйцу на брата, а похожими друг на друга как две капли воды. Двухметровым ростом не отмечались, ниже меня, но сложение имели крепкое, не культуристское, а скорее каратистское. Ребятки были одеты только в трусы, и я мог по достоинству оценить их жилистый экстерьер. К сему добавлю, что были они азиатами – что-то типа китайцев или корейцев. Узкоглазенькие такие, аккуратные – парочка клонированных Джетов Ли.

Действовали парни слаженно – видимо, привыкли работать в паре. Навалились на меня с двух сторон, били в основном ногами – благо, в просторной прихожей места было более чем достаточно. Я поставил несколько удачных блоков, а потом пропустил сильный удар в живот, и сразу подсечку, и очутился на полу.

Дальше – обычная картина: вы лежите на земле, вас пинают ногами, вы крутитесь и пытаетесь уйти от ударов. Знаете такое? Вероятно, с вами такое бывало не раз. Не было? Ничего, будет еще, и вы пополните свой жизненный опыт незабываемыми ощущениями.

Долговязый не удержался и присоединился к экзекуции. Тут он совершил ошибку и облегчил мою задачу. Я без особого труда поймал его за лодыжку и свернул ее в болевом приеме. Парень завыл как сирена и свалился – естественно, прямо на меня, я подкорректировал траекторию. Я влепил ему кулаком в ухо – основательно, чтобы заглох и не дергался – не люблю, когда орут прямо в лицо, невежливо это. Он заглох. Некоторое время я орудовал долговязым, прикрываясь им от пинков. Потом решил, что достаточно, врезал хлопцу еще разочек для гарантии непротивления злу насилием, откинул его в сторону и одним движением перешел в вертикальную стойку.

Мне бы уйти в коридор – он поуже, работать братьям было бы не так удобно. Но я прикрывал дверь на лестничную площадку, не хотелось, чтобы ее заперли. Поэтому следующие две минуты прошли в довольно жестком спарринге. Ребятки запыхались (нечего махать нижними конечностями, руки человеку тоже на что-то даны), и действовали все менее эффективно. И все же братья оказались крепкими бойцами, упорно держались на ногах, хотя каждый из них словил уже по несколько моих джебов и крюков. Наконец один из них удачно подставил челюсть и отправился в нокаут. Второй сразу же закрылся, отступил в коридор и ушел в глухую защиту – понял, что одному ему со мной не справиться. Выглядел он куда менее аккуратно, чем несколько минут назад – из ноздрей его обильно текла кровь, попадала в рот, и он, фыркая, сплевывал ее на пол. Весьма неэстетично. Замечу, правда, что и сам я был грязноват –порванный мой халат украшали пятна чьей-то крови. Я надеялся, что не моей.

– Кто ты? – крикнул парень. – Зачем сюда приходишь? Уходи давай! Милиция вызывать буду!

Говорил он с иностранным акцентом. Вряд ли китайским – скорее, среднеазиатским.

– Мне нужна Женя, – сказал я. – Я заберу Женю и уйду. Понял?

– Не знаю никакой Женя! Уходи быстро! Ты не знаешь, куда пришел! Плохо тебе тут будет, совсем плохо!

– Это тебе будет плохо. – Я окинул взглядом помещение, убедился, что все, кого я приласкал, лежат недвижно и находятся без сознания, и сделал шаг вперед. Брат-2 сразу же двинулся назад, не в силах скрыть нежелание вступать со мной в близкий контакт. – Ты пойми, дружок, – продолжил я, – я хороший дяденька, и мне почти ничего не нужно. Ничего, кроме Жени. Я заберу ее и уйду. И будет тебе за это счастье…

– Кто такой Женя? У нас нет такой человек! Ты не туда попал, доктор врач! Нет Женя! Уходи, пожалюста!

Ничего себе выражение – «доктор врач». Забавно. Умеют же чурки выдавать отличные словосочетания – хоть в качестве сетевого ника их используй. Хотя лично я, когда брожу по интернетовским форумам, называю себя «Убийца в белом халате». Намек вовсе не на убийство, а на некоторое знание истории, и, следовательно, претензия на наличие интеллекта.

Что делать? Время идет, отщелкивает секунды безжалостно – так, что в ушах звенит. Хата богатая, мажорская, без сомнения обслуживается каким-то из охранных агентств. То, что до сих пор не вызвали охрану, говорит только об одном: Женя действительно здесь, эти ублюдки держат ее против воли и не хотят засветиться. Но дверь квартиры приоткрыта, шум своей дракой мы создали преизрядный, и в любой момент кто-то из соседей может заинтересоваться, что происходит. А я хочу справиться с ситуацией без привлечения милиции – так нужно Жене. Я по-прежнему думаю больше о ней, чем о себе.

И я говорю:

– Отдай мне девушку. Считаю до пяти, дальше будет хуже.

– Уходи давай! Нет здесь никакой девушка, совсем нет!

Вот же тупой. Или упрямый. Или, что вполне вероятно, они с братом – телохранители белобрысого и долговязого, мальчиков-мажоров. Поэтому хлопец выполняет рабочие обязанности и не выдает хозяев, совершающих преступные гадости. Впрочем, не важно, что именно. Мне некогда, ужасно некогда…

Я вырубил его. Не буду рассказывать как это случилось, ничего нет в этом интересного. Скажу только, что это заняло немного времени, потому что я спешил. И еще скажу, что мне чудом не сломали нос. Просто чудом.

Затем я вернулся в прихожую и прикрыл входную дверь, не защелкнув на замки. И пошел по коридору, открывая все двери.

Эта дверь не открылась, единственная была запертой. Я постучал в нее и крикнул:

– Женя? Ты там?

И уловил тихое, едва слышное:

– Да…

– Женя, ты можешь мне открыть?

– Нет…

– Почему?

– Не могу… Не могу встать…

Черт! Я побледнел от злости, сжал кулаки. Что эти подонки с ней сделали? Головы им поотрываю!

– Что с тобой, Женя? Тебе плохо?

– Да.

Дверь, как это часто случается с красивыми вещами, оказалась хлипкой. Я сокрушил филенку двумя ударами, выломал все, что мне мешало, и вошел в комнату. Женя лежала на кровати, прикрытая простыней, смотрела на меня грустно, глаза ее окружали багровые, начинающие желтеть синяки. Я подошел, приподнял простыню. Без одежды, и снова жестоко избитая. За что?

– За что тебя эти… сволочи?

– Не сейчас, – шепнула Женя, едва шевеля разбитыми губами, – потом расскажу. Ты можешь меня понести?

– Конечно, милая. Потерпи еще минутку, сейчас вернусь.

Я пулей вылетел из комнаты в прихожую, оглядел избитых. Все они слабо шевелились (кроме блондина, он играл роль пострадавшего наиболее правдоподобно, хотя досталось ему меньше всех), но боеспособными никак не выглядели. Я наклонился, цапнул ворот рубахи долговязого, приподнял его.

– Кто такая Женя? – спросил.

– Проститутка, – сказал он просто, и пожал плечами, возможно, удивляясь, что я, приехавший забрать девчонку, не знаю, кто она такая. – Классная шлюха, суперская, в жизни таких не видел…

Я не выдержал и ударил его еще раз. Он вырубился резко, на этот раз действительно потерял сознание. И я позавидовал ему, мне тоже захотелось уйти в астрал и не думать ни о чем.

Классная шлюха… Женя – проститутка. Это объясняло многое, почти все, в том числе и то, что она не хотела сблизиться со мной. Она была благодарна мне, но не могла отплатить мне тем, чем расплачивалась со своими клиентами – телом. Она воспринимала меня как нечто отличающееся от прочих самцов, нечто более высокое. И поэтому вместо себя подарила мне компьютер… Боже, почему мне так не везет?!

Я едва держался, чуть не всхлипывал, когда шел, чтобы забрать Женю прочь из проклятого места… Эти уроды расколотили мои мечты, расколошматили мои иллюзии – с размаху молотком по фарфоровой вазе. Я не плакал внешне, не было слез, но внутри рыдал как пятилетний ребенок, невзначай подглядевший, как его няня, любимая девятнадцатилетняя няня, лежит голая на маминой постели с его папой, тоже любимым, любимым папой, лежит и делает что-то такое вместе с ним, папой, и в этот момент ты понимаешь, что никому ты не нужен. Что у них – свое удовольствие, и им это важнее всего, а тебя отодвинули, поставили в угол лицом, чтоб не мешал и не подглядывал…

Любка изменяла мне, но делала все, чтобы я об этом не знал – хотя бы в этом берегла меня. И я был нужен ей, пока она не нашла своего банкира. А Жене я не был нужен совершенно, только разве для того, чтобы забрать ее из этого поганого логова. Я даже не мог упрекнуть ее в измене – о какой измене может идти речь? Мог только нести ее на руках и снова лечить, и снова ждать, когда она уйдет…

Женя немножко ожила, даже присела на кровати. Показала пальцем на свою правую ногу – колено распухло. Я потрогал его, она тихо вскрикнула от боли.

– Женя, у тебя есть какая-нибудь одежда?

– Не знаю. Нет, наверное. Эти все забрали.

Я снял халат и надел его на Женю. Застегнул на все пуговицы, коих после драки осталось две. Затем осторожно поднял девушку на руки и понес к выходу. Когда шел по прихожей, расталкивая ногами живописно валяющиеся тела, Женя вздрогнула и прижалась ко мне.

– Не бойся, – шепнул я. – Они сейчас смирные.

– Они не погонятся за нами?

– Ни за что, – заверил я.

Я промчался бегом вниз по лестнице, миновал подъезд. Слава богу, здесь был лишь электронный замок, а не консьержка, что ныне принято в престижных многоквартирных домах. Людей на улице было немного. Мужчину, выносящего на руках девушку в белом халате, не могли не заметить, но меня это мало заботило. Я сделал самое главное – нашел и забрал Женю.

Я не знал, кто эти четверо парней, как попала к ним Женя, и почему они так жестоко обошлись с ней. Но был уверен, что не увижу их больше никогда. Обращаться в милицию после того, что они сделали с бедной девочкой? Кому такое придет в голову? Подонки могли быть счастливы, что легко отделались.

Я пристроил Женечку на заднем сиденье, сел за руль и поехал, на этот раз не спеша, аккуратно, чтобы не растрясти несчастную избитую девушку. По пути заскочил в магазин, купил нелепый, но достаточно длинный сарафан, и заставил Женю одеть его. Она хотела ехать домой, и как можно быстрее, а я говорил, что нужно в больницу. Меня беспокоило ее колено: разрыв менисков, или, хуже того, перелом – дело серьезное. Тут даже на восстанавливаемость подлиз рассчитывать не приходится – срастется не так, и нога всю жизнь гнуться не будет.

Хорошо иметь в качестве заботливого опекуна врача высшей категории. Только Женя этого не ценила, или ценила не в должной мере. Она не хотела ехать в больницу, даже плакать начала. Говорила, что вздрюченные мною отморозки засекли меня, запомнили и поняли, откуда я, и немедленно бросятся в мою больницу. Я только качал головой: какие глупости, Женечка…

Я организовал все быстро – Женю положили на каталку и повезли к рентгенлаборанту. При этом она громко стучала зубами от страха – вспоминала недавнее пребывание в этой же больнице. Однако боялась зря – коленка ее была более или менее в порядке. Только ушиб, растяжение связок и отек мягких тканей – для подлизы сущая безделица.

И поэтому уже через сорок минут мы были дома. Женька лежала в ванной и отмокала, а я хлопотал на кухне, сооружая праздничный ужин. На душе у меня был совсем не праздник. Я вернул себе девочку Женю, и, значит, все проблемы, связанные с ней, вернулись, и осложнились из-за слов долговязого хлыща.

Проститутка… Боже, как мне не хотелось поднимать эту тему! Если бы Женя сказала за ужином: милый, прости, что я тебя так подставила, я больше никуда не уйду, и вообще люблю тебя, то я не стал бы лезть ей в душу и сделал вид, что все забыл. Но, конечно же, она так не сказала. Она не сказала даже «прости», снова принялась играть в молчанку.

Ну сами посудите, можно ли это назвать нормальным разговором? Тем более, разговором за праздничным ужином:

– Женя, рассказывай, что случилось.

– Да ничего…

Вы не упали с табуретки от этой фразы? Я чуть не упал. Ничего себе «ничего»!

– Так, дорогая! – произношу я свирепым тоном. – Имей ко мне хоть каплю уважения! Сперва ты уходишь из дома и пропадаешь, потом я вытаскиваю тебя из какого-то вертепа, снова лечу тебя, ношу тебя на руках, бегаю вокруг тебя и сдуваю пылинки. А ты относишься ко мне так, будто я что-то тебе должен…

– Ничего ты мне должен.

– То есть, ты ничего мне не скажешь? – говорю я, раскаляясь все сильнее и сильнее. – Обещала сказать, и не скажешь?

– Пока – нет.

– И когда же кончится это «пока»?

– Не знаю…

– Ну и свинья же ты, Женька!

Я поднимаю лицо к потолку, закрываю глаза руками, тру пальцами веки, и понимаю, как устал.

Мне хочется выгнать девчонку из дома, поставить в истории большую черную точку. Перечеркнуть неудавшийся роман, выкинуть Женю из головы и из сердца. Да, мне будет плохо, очень плохо, потому что я влюбился в нее по уши, и долго буду сам не свой. Но влюбленность – болезнь, а любая болезнь проходит, если ее правильно лечить. Или почти любая… Я снова стану встречаться со своими подружками, буду заниматься сексом каждый день, ходить в кино буду, и в ресторан, и даже напьюсь обязательно, и не раз напьюсь, а может, поеду куда-нибудь в Испанию, на Коста-Бланко, под ласковое средиземноморское солнышко, а то и на Сейшелы махну с самой лучшей из подружек. Продам помпезный компьютер, подаренный Женей, совершенно мне не нужный, и денег хватит на все, что угодно…

А еще я знаю, что не выгоню Женю ни за что. Впрочем, этого и не требуется, она уйдет сама, и у меня нет способа удержать ее.

– Ты неблагодарная свинья, – зло говорю я. – Ты привыкла использовать людей! Не думаю, что я – первый дурак в твоей жизни. Таких, как я, дураков, в твоей жизни было много, и будет еще больше. Тебе все дается легко. Ты относишься людям так же пренебрежительно, как ко мне, считаешь себя высшим существом. Мне очень хочется что-то для тебя сделать, но не думаю, что это возможно, потому что я бьюсь в тебя, как лбом в бетонную стену, и не вижу ни малейшей отдачи. Похоже, я не гожусь тебе даже в слуги.

Она молчит.

А потом я встаю и ухожу. Иду в свою комнату – страдать и мучиться.

Глава 7

Я лежал на кровати и пытался читать книгу. Потом в коридоре раздался крик и что-то тяжело упало, я немедленно вскочил и бросился на помощь. Женька лежала на полу, корчилась от боли и держалась за ногу. Бедная девочка, я оставил ее на кухне, не заботясь о том, что она не может ходить. И все же встала, пошла в комнату… не дошла совсем немного.

Я поднял ее, внес в комнату, опустил на разложенный диван. Какая же она тоненькая, легкая как пушинка. Подложил ей под голову подушку, осторожно провел пальцами по забинтованной коленке.

– Больно?

– Больно. – Женя скорчила несчастную рожицу. – Не переживай, Дим, все пройдет. Скоро пройдет…

– Почему ты не позвала меня?

– Не хотела мешать.

– Ты мне не мешаешь.

– Неправда, я тебе мешаю, жить не даю. – Она накрыла мою руку длинными своими пальчиками. – Не обижайся на меня, Дим, пожалуйста. Я скоро уйду. Вот поправлюсь, и сразу уйду.

– Я не хочу, чтобы ты уходила! – произнес я сдавленно, губы мои задрожали. – Совсем не хочу! Готов отдать все на свете, чтобы ты не уходила. Я люблю тебя, Женька! Я не могу без тебя! Неужели ты этого не видишь?

– Вижу, – шепнула она почти беззвучно. – Все я вижу.

Я опустился на колени, прижался лицом к ее животу. Под махровым халатом не было ничего, только теплое тело, вздрогнувшее при прикосновении и заметно от меня отстранившееся. Через халат я поцеловал ее плоский упругий живот и уловил, как сильно бьется ее сердце. Я закрыл глаза, не в силах произнести ни слова. Лучше бы она не вернулась – ей-богу, мне было бы легче. Я изнемогал от любви, душа моя болела мучительно и остро, словно обмотанная колючей проволокой.

Она погладила меня по голове.

– Дим, мне так неудобно.

Ну да, кто бы сомневался… Со мной ей всегда неудобно.

Я встал, собираясь выйти вон, но она схватила меня за руку.

– Ты не понял меня, Дим. Ложись сюда.

Я лег рядом с ней – осторожно, стараясь не дотрагиваться до больной ножки. На лицо Жени страшно было смотреть – сплошные кровоподтеки. Однако губы ее уже пришли в нормальное состояние – я ощутил это, когда она начала целовать меня. Не поцеловала, а именно начала целовать – долго, нежно, обхватив руками за шею…

Я не знал, что из этого последует, мне даже не сразу стало легче. Просто мы целовались взасос, а потом она лизала мои щеки и нос мокрым язычком, словно кошка, и я тоже облизывал ее, и голова кружилась, словно я падал во сне с десятого этажа. А затем я, словно ненароком, скользнул пальцами под ее халат и дотронулся до груди. Женя подалась вперед, и грудка уютно легла в мою ладонь.

Трудно описать, что я при этом почувствовал. Я держал в объятиях десятки девчонок, и с ними все происходило куда проще, безо всяких проблем. Но ощущения от них были совсем не те, даже не сравнить. От Жени било электрическим током. Пальцы мои двигались медленно, не спеша, потому что нельзя было спешить – каждая новая секунда приносила такое наслаждение, что хотелось кричать.

Она сама развязала пояс на халате, медленно высвободилась из рукавов. Я, все еще не веря, что мне дозволено, что богиня снизошла до меня, стащил с себя шорты и трусы одной рукой, извиваясь как угорь, не в силах оторвать другую руку от нежной кожи моей любимой.

– Подожди, – шепнула она, дотронувшись губами до моего уха. – Я не могу на спине, так больно. Подожди…

Она легла на бочок, повозилась немного, устраиваясь поудобнее. Я прикоснулся животом к ее гладкой спине, обнял сверху рукой. Ее попка упруго прижалась ко мне, и я, задыхаясь, почти теряя сознание, почувствовал, что сейчас взорвусь.

– Уже можно? – прошептал я.

– Ага…

***

А потом мы заснули – одновременно, в обнимку. Проснулся я ночью, от того, что проснулась она. Я сводил ее в туалет пописать, а потом мы еще раз совершили невероятное действо, священный обряд, который нельзя даже было назвать сексом, потому что обычный секс по сравнению с этим чудом казался бесчувственным и примитивным.

И ведь ничего, в сущности, не было особенного – простенькая поза, которую нельзя переменить, и осторожные движения, потому что по-другому не получалось – мешали больная ножка и ушибленные ребрышки. Чудо было в другом – в том, что рядом со мной была девушка, которую я любил так, как не любил никого никогда в своей жизни. Еще совсем недавно у меня не было ни малейшей надежды на счастье. И вот вдруг… Мой бедный язык не дает мне описать то, что я тогда пережил.

Настало утро. Я не стал будить Женю, тихо собрался и уполз на работу. Мне отчаянно хотелось позвонить шефу, сказать, что я плохо себя чувствую и беру больничный. Но долг есть долг, операции назначены, люди ждут, что я принесу им избавление. И, хотя заменить меня можно, все равно несколько операций неизбежно будут отложены. Так не пойдет.

В душе моей бушевал настоящий ураган – точнее, два смерча разных оттенков, крутящихся в противоположных направлениях. Первый – радостный, счастливый, переливающийся всеми цветами радуги. Второй – чернейший, мрачный, наполненный самыми тягостными подозрениями. Почему Женя разрешила мне любить себя? И разрешила ли? Может быть, просто откупилась самым простым способом? А почему бы и нет, чего ей стоило, если она действительно проститутка, и для нее это действо привычно и обыденно? На тебе, мальчик, побалуйся, успокойся и не плачь. А потом она все равно уйдет… Может быть, уйдет даже сегодня, пока я на работе…

Я даже хоел не оставлять Жене ключей от квартиры – пусть сидит дома. Но решил, что она может обидеться… и вообще, пока она не сказала ни слова о том, как ко мне относится, и рано мне предъявлять претензии. Кончилось тем, что я оставил ключи на обычном месте и ушел на работу в угрюмом настроении.

Днем, в перерывах между операциями, я не выдержал и позвонил домой. Зачем? Знал же, что она не подойдет к трубке. Само собой, не подошла. А может, ее уже нет дома, она уже покинула меня? Весь день я терзался душевными муками, отпросился на час пораньше и рванул домой, будучи уверен, что больше никогда не увижу милую мою Женечку.

Увидел. Женя была дома, и даже приковыляла в прихожую, чтобы встретить меня, и даже улыбнулась мне, и обняла меня, и поцеловала. Вот оно, счастье…

Она выздоравливала очень быстро – уже вовсю бродила по квартире, прихрамывая, как подбитый журавленок. А я повсюду таскался за ней, не мог оторваться. А потом сидел рядом с Женей, смотрел, как она работает на компьютере – на этот раз мне было позволено подсматривать, и ничего интересного там не оказалось –биржевые и финансовые дела, ничего я в этом не понимаю. Мне мучительно хотелось затащить ее в постель, но я никак не решался об этом сказать, болтал о чем-то несущественном, нес всякую чепуху и отвлекал Женьку от работы. В конце концов она оторвалась, повернулась ко мне и сказала:

– Ты просто дымишься.

– Ты о чем? – уточнил я.

– Хочешь меня трахнуть, – произнесла она незатейливо. – Просто сгораешь от желания.

– Откуда ты знаешь?

– Так… – Она помахала рукой перед носом. – Чувствую.

– Нечего тут чувствовать, – заявил я, почему-то изрядно порозовев. – Женечка, милая моя, я хочу тебя всегда, в любое время. Хотел с самой первой минуты, как только увидел.

– Так почему же не скажешь?

– А что, можно?

– Глупый вопрос. Конечно, можно.

– Но ведь раньше было нельзя…

– Кое-что переменилось.

– Что?

Я затаил дыхание. В глубине души я надеялся, что она скажет «Я люблю тебя, Дим», и тогда все встанет на свои места, и можно будет больше ничего не бояться, а просто потерять голову и свалиться в яму без дна, называющуюся любовью.

– Я привыкла к тебе, Дима, – сказала она, улыбаясь ровно и спокойно. – Ты хороший, заботливый. Ты мне нравишься.

И все?

Я был бы последним болваном, если бы начал давить на нее и выпрашивать ответное признание в любви. Для меня ее слов было более чем достаточно. Это я был влюблен, и, следовательно, болен, а она – нет. Да и вообще почему она, красивая юная лапочка, должна влюбляться в почти сорокалетнего лысеющего мужика? Я ей нравлюсь! Боже, какое счастье!!!

Я встал, подошел к Жене, наклонился, обнял ее сзади и поцеловал в макушку. И шепнул:

– Я тебя хочу. Сейчас.

– Иди в ванную.

Женя была маниакально чистоплотной. Даже маниакальнее, чем я. И я ничего не имел против.

***

Мы славно потрудились, и каждый раз (а разов, замечу, было несколько), я просто улетал – крышу от Женьки сносило напрочь. А потом мы лежали в постели, ничем не прикрытые, и смотрели в потолок. Все было замечательно. Но голова моя устроена неправильно – в самый счастливый момент в нее лезут гадкие мысли.

– Жень, ты от меня не уйдешь? – спросил я.

– Пока – нет.

– Что значит «пока»?

– Мне хорошо с тобой, Дим, но я не знаю, что будет дальше. Это зависит не от меня.

– А от кого?

– Извини, не могу сказать.

Опять двадцать пять. Ну что с ней сделать, чтобы разговорить, пытать каленым железом?

– Все в наших руках, – заявил я, – моих и твоих. Мы свободные люди, и в силах устроить свою судьбу так, как нам нужно. Только нужно быть откровенными друг с другом.

– Это ты свободен, а я нет.

– Почему ты не свободна?

– Ты сам знаешь.

– Потому что ты подлиза? – чуть не крикнул я. – Да?

– Да.

Вот так-то. Блаженное мое настроение улетучилось, я вскочил с кровати и нервно зашагал по комнате, не думая о своей наготе.

– Женя, пойми, что нельзя убегать от жизни! Я в курсе, что у тебя куча проблем, что на тебя кто-то там охотится, что ты вечно попадаешь во всякие передряги. И в то же время не знаю про тебя почти ничего! Я, смею заметить, человек со связями, в УВД у меня полно знакомых, в том числе на самом верху. Все твои проблемы можно решить! Я даже с мэром знаком, между прочим!

При слове «УВД» Женино лицо сморщилось в гримасе отвращения. При слове «мэр», как ни странно, тоже, еще раз.

– Не вздумай обращаться в милицию, – тихо произнесла она, оглянувшись, словно кто-то мог нас подслушивать. – Сунешься туда – считай, что убил меня своими руками.

– А куда соваться? – гаркнул я. – То, что сейчас происходит, меня совершенно не устраивает! Может быть, это устраивает тебя? Может, на самом деле все нормально, и я зря беспокоюсь?

– Нет, все ненормально. Ты даже не знаешь, насколько.

– Да я вообще ничего не знаю! Хоть кто-то тебе может помочь?

– Да. Другие подлизы.

– Так почему они не помогают?

– А сейчас и не нужно помогать, – заявила она, садясь на кровать. – Сейчас я с тобой, милый, и мне ничего не угрожает. Правда, Дим…

Назвала меня милым, и, как мне показалось, довольно искренне.

– Другие подлизы знают, что ты живешь у меня?

– Да, конечно. Ты не против этого?

– Нет, нисколько.

– Мы, подлизы, всегда все знаем друг о друге, – в голосе ее прозвучала такая любовь к неведомым мне подлизам, что я поневоле заревновал.

– Почему же подлизы не вытащили тебя из той берлоги? До этого ты жила у меня неделю, и тебе тоже ничего не угрожало. Почему ты ушла из дома? И вообще, что это за компания, из которой я тебя вытащил? Ты обещала рассказать, но бессовестно меня обманула!

– Дим, я не собиралась уходить! Мне хорошо с тобой… – Женя поднялась на ноги так порывисто, словно колено ее полностью выздоровело. Шагнула ко мне, обхватила тонкими руками, прижалась всем телом. – Мне всегда было хорошо с тобой, спасибо тебе, милый. Извини, что так долго к тебе привыкала, я не могу сразу… Прости…

Она уткнулась лицом мне в плечо, я гладил ее по голове. Минута прошла в сладком молчании. Я с трудом сдерживался от того, чтобы не повалить ее снова в постель.

– Ты вправду не собиралась уходить?

– Нет, нет. Просто нужно было появиться на работе, хоть на пять минуточек. Это с деньгами связано. Я пришла, а там сидит этот белобрысый боров, Гека. Как нарочно! Уже год его не видела, а тут на тебе… Сразу начал домогаться. Я его послала, само собой. Он ушел, я думала, что отстал. А они меня на улице подловили, запихнули в машину, и влили в меня стакан водки – сразу же, насильно. Я пыталась выплюнуть, и они меня избили. Сильно избили. А когда я выпью, то уже не могу…

Бедный мой журавленок! Мало я отделал тех жлобов, надо было руки им переломать за то, что с Женькой сделали.

– Чего ты не можешь, когда выпьешь?

– Так, ничего…

– Давай, рассказывай до конца!

– Когда я выпью, то не могу контролировать ситуацию, – произнесла она, четко выговаривая каждое слово. – Подлизам нельзя употреблять алкоголь, вообще нельзя. Никогда!

– И что же бывает с подлизами, когда они выпьют водки?

– Ты этого не поймешь.

– Почему?

– Потому что не чуешь запахов.

– Это как-то связано с запахами?

– В общем, да, – неохотно призналась она. – Давай не будем об этом, и так слишком много тебе сказала.

– Ну, я бы не сказал, что много. Очередная великая тайна?

– Да.

– Где ты работаешь? Это тоже тайна?

– В одном месте… – Она неопределенно помахала рукой. – Какая разница, где? Я там больше не работаю.

– Нет, на самом деле, где?

– Ну, в одной конторе… Дим, это на самом деле неинтересно.

– Очень даже интересно. Контора, значит? – Я набрался решимости, словно в ледяную воду прыгнул. – Знаешь, что мне сказал один из этих парней, тот долговязый пижон?

– Что он сказал? – голос Жени дрогнул.

– Что ты… В общем, девочка по вызову. Причем высокого класса.

Женя вырвалась из моих рук.

– Я не проститутка! – крикнула она, стукнув меня кулачками в грудь. – Я не проститутка, кто бы тебе чего не говорил! Не верь им! Понял?!

В ее голосе было искреннее возмущение, но не только… Я задел больную тему, и скрыть это Женя не могла, и значит, в словах долговязого могла быть доля правды.

Могла быть или была?

Женя накинула халат и встала у окна. Расстроил я ее, но что поделаешь, нужно все-таки было докопаться до истины. Поэтому я натянул трусы – для приличия, – и продолжил допрос.

– Женя, солнышко, не обижайся. Я всего лишь хочу помочь тебе.

– Я не обижаюсь, – промямлила она весьма неубедительно. В глазах ее стояли слезы.

– Нет, на самом деле, откуда у тебя такие деньги?

– Деньги – не проблема…

– Я уже слышал это от тебя! Где ты столько зарабатываешь?

– Я менеджер по сбыту! – крикнула она. – Устраивает тебя такое? Хороший грамотный менеджер!

– Менеджер по сбыту? – усмехнулся я. – Забавное словечко, даже не знаю толком, что это значит. Может, объяснишь мне, неучу?

– Ты, доктор Айболит… Ты вообще знаешь, что такое бизнес? Менеджер по сбыту – человек, который продает товары. Для него важно не только разбираться в финансовых вопросах, но и умение работать с людьми.

Лучше бы не объясняла. Я сразу помрачнел. Слово «бизнес» связано в моем представлении с бандюками и жуликами. Хотя… никаких менеджеров по сбыту в бандитских структурах не было и в помине.

– Если ты классный специалист, то почему так легко бросила работу? Карьеру не жалко ломать?

– Жалко, – Женя печально вздохнула. – Все неплохо складывалось, три года я там работала. Но жизнь дороже…

– Ты уволилась?

– Да, в тот день, когда меня зацапали эти свиньи… Но, в принципе, ничего страшного – найти хорошую работу не проблема. Похоже, уже нашла, – она показала на компьютер. – Можно зарабатывать неплохие деньги, не выходя из дома.

– Послушать, так для тебя все не проблема! Непонятно только, почему тебя регулярно избивают до полусмерти.

– Потому что фрагранты тоже люди, и тоже ошибаются, – буркнула она, опустив глаза.

И, хромая, вышла из комнаты.

Разговор, стало быть, закончился. Я узнал о Жене кое-что новое, хотя трудно было сказать, насколько можно было этому верить. Самым интересным словечком оказалось «фрагранты». Похоже, моя любительница конспирации снова проговорилась.

Теперь, по прошествии времени, я знаю, что проговаривалась Женя специально. Она выкладывала мне зацепки и информацию малыми порциями, но регулярно. Она не имела права выдавать секреты подлиз, отчаянно боялась делать это, и все же делала – правда, довольно своеобразно. Надеялась, что я догадаюсь сам, перекладывала ответственность на меня. Мол, ничего я ему не сказала, он собственной головой допетрил.

Мозгами приходилось шевелить отчаянно. Впрочем, я находил в этом некоторое удовольствие. В детстве я мечтал стать следователем, и определенные способности к дедукции у меня имелись.

Для начала я вспомнил телепередачу – ту, в которой впервые увидел Женю. Там она действительно была кем-то вроде секретарши: в костюмчике, в свете софитов, вся такая деловая. И даже – я вдруг вспомнил – в очках! Не темных, обычных. Поскольку зрение у Женьки было стопроцентным (стопроцентным у нее было все, что относилось к здоровью), значит, она носила на работе очки без диоптрий. Ничего странного, просто проявление делового стиля. Евгения выглядит слишком юной, намного моложе своего настоящего возраста, и ей поневоле приходится прикладывать усилия, чтобы выглядеть старше. Понятненько, вполне укладывается в версию того, что она – бизнес-леди.

Далее я занялся анализом слова «фрагранты», залез в Интернет и начал поиск. И тут же выяснил, что сие словечко имеет отношение скорее к животным, чем к людям. Еще точнее – к муравьям, пчелам и прочим общественным насекомым. Фрагрант – особь, которая пахнет, от латинского слова «благоуханный». Более того, пахнет эта особь не просто так, от нечего делать или от избытка насекомьих чувств, а целенаправленно – выделяет особые вещества, которые несут определенную информацию. И называются такие вещества феромонами.

О феромонах я слышал краем уха, но специально не интересовался. Теперь занялся их изучением. По феромонам насекомых информации нашлось море – оказывается, это особый язык, при помощи которого общаются муравьи, пчелы, термиты и прочие насекомые. А вот по феромонам людей… Тут все забивала назойливая реклама. Большая часть ссылок рекламировала «Духи с феромонами». Гарантировалось, что как вы только помажетесь этим чудодейственным парфюмом, представители противоположного пола будут слетаться на вас стаями, как бабочки ночью на фонарь. Обещалось, что все ваши проблемы с сексуальной привлекательностью немедленно исчезнут. Только успевай, значит, заниматься сексом и не забывай, дружок, о безопасности.

Я отнесся к этим духам с немалым скепсисом. Во-первых, если существуют такая парфюмерия, то почему у людей остаются проблемы с сексуальной привлекательностью? Во-вторых, в некоторых статьях, похожих на научные, утверждалось, что наличие феромонов у людей не доказано. В третьих, удалось выяснить, что основа загадочной добавки в духи – пот из подмышек. Фу! Вот вам и феромоны! Ни за что не стал бы использовать такую гадость.

«Фрагранты тоже люди», – сказала Женя. Теперь, зная суть, я бы перефразировал это несколько по-другому: «Люди тоже могут быть фрагрантами». Интересно, правда? Причем слово фрагрант Женя применила к самой себе. И я имел основания полагать, что фрагранты и подлизы – одно и то же.

Стало быть, они не только люди-собаки, но и люди-муравьи. Многообещающее сочетание…

Одно лишь слово объяснило мне многое. Пожалуй, даже слишком многое – скажете вы. Но ничего особенного здесь нет: подлизы берегут свои секреты так тщательно именно потому, что раскусить их при наличии определенной информации совсем несложно.

Итак, логично предположить, что люди-фрагранты не только особо чувствительны к запахам, но и сами могут выделять какие-то особые вещества… ну да, буду называть их феромонами, незачем заниматься изобретением новых терминов. Для производителей духов феромон – всего лишь примитивный сексуальный аромат, но если вернуться к насекомым, то информационный смысл, который несут феромоны, может быть самым различным. И человек, который может выделять запахи по своему желанию, получает инструмент воздействия на окружающих. Легче легкого понравиться любому настолько, что он станет податливым и с радостью выполнит твое желание.

Вот, значит, как подлизы подлизываются… «Ты не поймешь, потому что не чуешь запахов», – не раз говорила мне Женя. Я обижался, думал, что она закрывается, а она давала мне очевидную подсказку.

Нелегко ей было со мной, оказывается. Она привыкла иметь дело с людьми, чувствительными к запахам, а я оказался не таким. Что ж, тем больше вероятности, что она верит в искренность моих чувств – ведь я полюбил ее безо всяких феромонов. Просто полюбил.

Наступила глубокая ночь, я просидел за подаренным мне компьютером больше шести часов. Женя постоянно заходила в комнату и стояла у меня за спиной. Сперва деликатно намекала, что ей нужно работать, затем пыталась утащить меня от компа в постель, но не преуспела, затем затеяла небольшой скандал – мол, почему бы мне не пойти за свой компьютер, мне все равно на чем работать, а ей нужна нормальная машина. Скандал не получился, я не поддался на провокацию. Женя была не очень темпераментным, тихим и малоразговорчивым человечком, явным умением скандалить не обладала. И теперь я знал, почему. Зачем скандалить, если можно обаять любого человека нужным ароматом?

Любого, только не меня.

Весь вечер она ясно видела, какую информацию я изучаю. Я ничего не скрывал, слова «фрагрант», «феромоны», «аттрактант» и прочие висели на экране. Она все прекрасно понимала, но не обмолвилась на этот счет ни единым словом. А я не задавал новых вопросов. Мы как бы заключили временный договор о молчании, и условием его было то, что я докопаюсь до всего сам.

В час ночи Женька посетила меня в последний раз, поцеловала в ухо и пошла спать. А я ползал по сети еще часа два. А потом решил не будить девочку домогательствами, залег на диване в одиночку, но так и не смог заснуть почти до утра. Донимали меня разные мысли – например, о карьере подлиз. Точнее, об их личной эволюции.

Почему Женя так нервно, неадекватно реагирует на слово «проститутка»? Может быть, она все же когда-то была таковой? Представим девушку без особых средств к существованию, которая обнаружила у себя способность в считанные минуты свести с ума любого мужика. Воспользуется ли она ей? Предположим, воспользовалась. Есть ли ей в этом случае смысл стоять на панели или идти в притон? Ни малейшего смысла: она и так может взять лучшее, соблазнить какого-нибудь по-настоящему богатого мужчинку и получить за один раз денег столько, сколько и не слилось обычным шлюхам. А не проще ли при таких талантах очаровать до потери сознания какого-нибудь олигарха, выйти за него замуж и всю жизнь кататься как сыр в масле? Может, и проще, но вряд ли это подходит для Жени – она болезненно свободолюбива. Итак, какой вариант у нас получается? Проститутка высокого класса: она занимается «работой» не слишком часто, но если уж занимается, то за большие деньги…

«Классная шлюха, суперская, я в жизни таких не видел…» – слова побитого мною долговязого типа. Да уж, класснее не бывает…

Такие грустные размышления происходили в моей голове. Представив себя на месте фрагранта, я понял, что продажа тела –самый примитивный способ зарабатывания денег, первая ступенька в накоплении капитала. Правда, для того, чтобы шагнуть на следующую ступень, нужно научиться работать с запахами более тонко. Если, к примеру, ты хочешь убедить делового партнера купить крупную партию товара на выгодных тебе условиях, не стоит грубо давить на него запахом, вызывающим эрекцию и желание по-спринтерски домчаться до постели. Тем более, что партнер может оказаться одного с тобой пола (а большинство бизнесменов, замечу, мужики нормальной ориентации).

А феромоны – скажем, у насекомых, – бывают самые разные, какие угодно, на все случаи жизни. Релизеры, летающие в воздухе, и праймеры, передающиеся контактным путем. Аттрактанты, призывающие других особей, репелленты – отпугивающие, аррестанты – останавливающие, стимулянты – вызывающие активность (например, феромоны тревоги), детерренты – тормозящие реакцию. Афродизиаки вызывают половое возбуждение. Агрегационные феромоны стимулируют скопление насекомых, следовые феромоны предназначены для разметки территории и направляют движение особей.

Если у людей-фрагрантов существует подобное разнообразие, то им можно жить припеваючи. И если подлизы могут контролировать выделение феромонов, то логично предположить, что они совершенствуют свое искусство и проходят определенную личную эволюцию. В этом случае подняться от проститутки до высокооплачиваемого менеджера – далеко не предел, можно шагнуть куда выше. На самый, скажем так, Олимп.

Оставалось непонятным одно, самое главное: почему на подлиз охотятся и убивают? Что плохого они сделали тем, кто называет себя «чистильщиками»? Понятно, что сам факт существования фрагрантов неприятен для многих: подлизы встали выше обычных людей, получили инструмент нечестной конкуренции, позволяющий им обходить на вираже всех прочих. Но убивать-то зачем?

Это мне и предстояло выяснить.

Глава 8

Не выспался я основательно, и с некоторым ужасом думал о том, как буду оперировать. Но мне повезло – вставать к операционному столу в этот день не пришлось вообще, вместо этого я два часа красовался перед видеокамерами.

В нашу больницу собрался нагрянуть мэр, и главврач с самого утра вызвал меня к себе. Знал Серафимыч, что я лучшая кандидатура для того, чтобы представить лицо больницы. И не потому что красавчик я, физиономия у меня самая обычная, просто язык мой подвешен что надо.

А с мэром я и вправду был знаком, правда шапочно. Пожал ему руку, когда ходил в мэрию решать какой-то медицинский вопрос вместе с Серафимычем, в качестве моральной поддержки. Было это год назад. Наш мэр любит жать руки и мощно, во все зубы, улыбаться. Вряд ли он меня запомнил.

– В половине десятого приедет Николай Петрович Житник, – говорит главный. – Приедет обстоятельно, с телевидением. Обойдет всю больницу. Ты знаешь, Дима, что я перед камерами себя неловко чувствую, а ты у нас в этом деле хват. Назначаю тебя ответственным, и от операций на сегодня освобождаю.

Вот те раз… Я, значит, невыспавшийся, физиономия у меня помятая и основательно перекошенная, а тут мэр и телевидение. Ладно, придумаем что-нибудь, приведем себя в порядок, на это есть целый час.

– Как вы заманили его к нам, Василий Серафимович? – спрашиваю. – Больница у нас небольшая, что ему тут делать?

– Сам не догадываешься? Сейчас идет предвыборная компания, самый разгар. Через полтора месяца выборы мэра, вот Житник и работает усердно, посещает различные учреждения. Для нас это хорошо, кстати. Ты когда заявку на лапароскопическое оборудование подавал?

– Да уж больше чем полгода прошло.

– И как?

– Дохлый номер, никакого движения. В гордепартаменте говорят: денег нету и не будет. Сами, говорят, зарабатывайте.

– Вот и попробуем подтолкнуть этот вопрос, – Серафимыч смотрит на меня с хитрым ленинским прищуром. – Самое время – в предвыборных компаниях решаются многие проблемы.

– Так вы будете решать или я?

– Решать, само собой, буду я. А твое дело – преподнести товар лицом. То есть не столько себя, сколько мэра. Как это сейчас называется – шоу? Если Житнику сегодняшний визит понравится, то думаю, заявочку твою мы реализуем.

– Отлично! – говорю. – Все сделаем в лучшем виде.

***

Побегать мне, как ответственному, пришлось изрядно, сонливость как рукой сняло. Сперва прибыли три типа из службы безопасности мэрии, мы облазили подвалы и черные ходы. Все время они были недовольны и что-то бурчали, переговаривались между собой вполголоса, а меня раз за разом спрашивали, нельзя ли прекратить на сегодня прием больных. Я отвечал, что нельзя. Потом к центральному входу прибыли черный джип и «Волга», из них выгрузилось несколько сосредоточенных людей, их расставили в нужных местах. Затем приехали четыре микроавтобуса ведущих телекомпаний города, исторгли из чрев своих толпу репортеров, лица которых я до сих пор наблюдал только по телевизору. Телевизионщики галдели, суетились, бегали туда и сюда с камерами, софитами и треножниками, и не обращали на охрану ни малейшего внимания. И наконец, с опозданием на полчаса, прибыл эскорт иномарок, в том числе «Мерседес» мэра.

Я и в самом деле не знал, что мэр ведет избирательную компанию. Как-то мало я интересовался политикой, особенно местной – во-первых, некогда, а во-вторых, неинтересно. Но охранные меры главы города меня удивили. Все это показалось мне лишним и слишком дорогостоящим. Можно подумать, что на нашего Житника каждый день устраивается покушение. Интересно, сколько стоит содержать кучу ничего не делающих мордоворотов-секьюрити?

Николай Петрович Житник вылез из «Мерседеса» с довольно громким кряхтением. В самом деле, закряхтишь, если в тебе под два метра роста и весу не меньше ста пятидесяти. Отлично сшитый, идеально подогнанный костюм маскировал недостатки фигуры Житника, насколько их вообще можно было замаскировать. Я бы не стал голосовать за Житника, увидь его в первый раз. Мэр с таким пузом, со щеками гигантского хомяка, с астматической одышкой… Неправильно как-то. Может быть, он опытный хозяйственник, талантливый менеджер, прекрасный человек, но глава города должен быть еще и здоровым – мне, как доктору, вот так кажется. А перед нами носитель как минимум двух диагнозов: ожирение третьей степени и сердечная патология. Ладно, не мне, мелкой пташке, судить.

В общем, выполз наш мэр из машины, и немедленно приступил к рукопожатиям, сопровождаемым белозубой керамической улыбкой. И мне досталось, причем в числе первых. Моя не самая маленькая рука утонула в огромной лапище Николая Петровича словно ручка ребенка. Корпулентный такой мужчина.

Значит, дальше: Серафимыч ведет мэра по главному вестибюлю, говорит что-то, обводит вокруг рукою, а я мелко семеню по леву сторону. Ничего, само собой, не соображаю, да и не хочу соображать. Лень мне соображать, всю ночь мозгами проработал, устал. Надеюсь на вдохновение и автопилот. Вокруг нас быстрым шагом идут люди в черном, напряженно зыркают, крутят головами в ожидании потенциального нападения. Нападения, естественно, нет – откуда ему взяться в нашей больничке?

Потом до меня доходит, что главный предлагает мэру посидеть в его кабинете и попить чайку. Ну дает! С чем чайку, с сушками, как сам пьет? Впрочем, Житник реагирует на это на удивление адекватно, останавливается и говорит:

– Василий Серафимович, на какое время у нас назначена встреча с коллективом больницы?

– На половину одиннадцатого, Николай Петрович.

– Ага… – Житник смотрит на часы. – Значит, почти через час. Давайте не будем отвлекаться на чай, вы не против? Я думаю, нам нужно пройти по больнице, посмотреть, что у вас хорошего, а что, так сказать, плохого. Вы расскажете мне о ваших проблемах (явный упор на слове «мне»), и мы вместе подумаем, что можно сделать. А уважаемые товарищи с телевидения все это заснимут.

– Замечательно, Николай Петрович, – кивает головой Серафимыч. – Так и сделаем. Что бы вы хотели посмотреть?

– А что покажете, то и посмотрю, – мэр снова разражается высококачественной улыбкой.

– Тогда в хирургию. Начнем, как говорится, с приятного…

И Серафимыч увлекает Житника в мое отделение.

***

Летом я исполняю обязанности заведующего отделением, так как сам заведующий в отпуске.

Отделение наше лучшее в больнице, во всяком случае, самое красивое, отремонтированное по евростандарту. Ремонт произведен благодаря заведующему – Кириллу Фомичу Лаптеву, он у нас выдающийся специалист по работе с пациентами. Хирург, может, и не самый лучший, но вот администратор – будь здоров, умеет уговаривать обеспеченных пациентов оказать спонсорскую помощь больнице. И поэтому: подвесной потолок, светло-зеленые матовые стены, хорошая плитка на полу, пластиковые окна, кондиционеры. К сожалению, красота в коридоре – еще не все необходимое, и стоит это не так уж и дорого. А то, что действительно необходимо нам, хирургам, не по карману даже богатеньким клиентам. Я имею в виду лапароскопическое оборудование, мы давно о нем мечтаем.

Во всем мире давно так оперируют: вместо уродливого шрама на полживота – две-три аккуратных дырочки. И пациент встает на ноги на следующий день, а не через неделю-другую, и осложнений на порядок меньше. Но увы, самый дешевый комплект для лапароскопической операционной стоит миллионы рублей, и нам не по карману. Есть, конечно, государство со своими целевыми программами, периодически оно покупает всякие нужные и дорогие вещи, но достаются они всегда не нам, а большим больницам.

Надо работать, говорю я себе. Вот он мэр, перед тобой, бери его тепленьким, если сможешь. Выложись на всю катушку, дело того стоит…

Мы стоим перед открытыми дверями в операционную. Телевизионщики устанавливают камеры и освещение, Серафимыч говорит с Житником, сыплет специфическими медицинскими терминами. Нет, так нельзя, проще надо быть, понятнее.

– А вот, кстати, наш ведущий хирург, наша гордость, – говорит главный, и показывает на меня, – Дмитрий Андреевич Бешенцев, золотые, можно сказать, руки. Был на симпозиумах в Германии и Голландии. Лучшие больницы его переманивают к себе, а он не уходит, работает здесь.

Мэр поворачивается ко мне, смотрит на меня тепло и добро, словно я его лучший друг, и спрашивает:

– А почему не уходите, кстати? Там ведь лучше!

– Из чувства патриотизма, – говорю.

Не рассказывать же ему, что я несколько лет работал на бандитов, а когда ушел от них, пытался устроиться в престижные клиники, но везде уже знали о моей специфической работе и подпорченной репутации. Везде дали от ворот поворот, либо предложили такие условия, что пробиваться до приличного положения предстояло лет пять. И только в родной больнице приняли с распростертыми объятиями, потому что знали, чего я стою как хирург. Серафимыч открыл мне путь и дал зеленый свет. Нужно сказать, что я нисколько не обманул его ожиданий. И к тому времени, кстати, у меня было несколько хороших предложений, в том числе одно из Москвы, из института Блохина (ой, денежное место, скажу я вам!), но я отчаянно не хотел уходить из своей больницы.

Не то что я категорический антикарьерист, но вот не обычный карьерист – точно. Карьера, которой я хотел бы достигнуть, связана не с деньгами и высоким общественным положением, а с моральными принципами и внутренним удовлетворением. В нашей стране это вычурно, идеально и труднодостижимо. Впрочем, я и не спешу, впереди вся жизнь.

Вот я и говорю мэру:

– Я так думаю, Николай Петрович, что работать нужно уметь на любом месте. Уметь работать честно и добротно – так, как трудились наши деды и отцы – земские, а потом советские врачи. Не хныкать и перепархивать с места на место, а выстраивать благоприятную среду вокруг себя. Легко сваливать все неурядицы на обстоятельства, но обстоятельства будут всегда, и это не причина, чтобы бездействовать и ждать, когда на тебя свалится манна небесная. Мы делаем все, что можем, чтобы улучшить качество медицинской помощи населению именно здесь, в нашей больнице. Вот смотрите, Николай Петрович. Прошу…

Я веду мэра в операционную. Сейчас она пуста, но наши красивые медсестрички накидывают на Житника халат, помогают одеть бахилы и шапочку. Режим стерильности, этакий спектакль: смотрите насколько глубоко наш глава города вникает в проблемы здравоохранения. Показываю ему все наше относительно новое – оборудование, лазерный скальпель и прочую ерунду (каменный век, если признаться честно). Сообщаю, что у нас каждый год – по три изобретения и рацпредложения. Что мы являемся передовиками и каждый год увеличиваем количество и улучшаем качество. В общем, социализм, да и только.

– Ну ладно, это понятно, – говорит через некоторое время Житник. – А проблемы-то у вас есть?

– Еще какие проблемы, – говорю. – В условиях постоянного недофинансирования из городского бюджета мы никак не можем закупить аппаратуру для лапароскопических операций. Вы знаете, что это такое, Николай Петрович?

– Конечно, я в курсе, – говорит он. – Был на этой неделе в Первой больнице, и в Седьмой, имени Кукишева, там мне показывали.

– А вы знаете, Николай Петрович, что и в Первой, и в Седьмой имени Кукишева, и во всем городе практически не делают бесплатных лапароскопических операций? Хотя ФОМСом[3] они предусмотрены.

– А как же они делают?

– Да за денежки! За одну операцию пациент платит от пяти до тридцати тысяч рублей. И это значит, что для большинства пенсионеров и ветеранов такие операции недоступны.

– А им нужны такие операции?

– Еще как нужны! У нас в городе только для ветеранов Великой отечественной войны очередь на бесплатную лапароскопию – на полгода. Половина из них до операции просто не доживает. Про остальных, непривилегированных пенсионеров – просто молчу! А ведь эти люди всю жизнь трудились на благо страны, имеют право на качественную медицинскую помощь, предоставленную им законом о здравоохранении. И возможность для исправления этой несправедливости есть!

Мэр неожиданно задумывается. Закатил глаза под лоб, водит ими туда-сюда в некоторой отключке, шевелит губами, словно пересчитывая возможные политические дивиденды. Пауза длится несколько минут, все молчат. В операционной совсем не жарко, не то, что на улице, кондиционер дует на всю катушку, но обильная испарина выступает на одутловатом лице Житника. Не думаю, что это покажут по телевизору.

Наконец он пробуждается, устремляет на меня мутноватые серые глаза и говорит:

– И какая же это возможность, Дмитрий Андреевич?

– В Бюджете ФОМСа предусмотрена соответствующая статья. Но она не реализуется, потому что нет больницы, которая возьмется исполнять эти дорогостоящие услуги за счет общего страхования. Вернее, такая больница есть, и это – мы. Мы подали заявку в городской департамент здравоохранения уже полгода назад. Там четко сказано, что если нам поставят комплекс для лапароскопии, мы обязуемся делать в течение как минимум пяти лет только бесплатные операции, и закрыть в этом отношении потребность для города. Это очень выгодное предложение для города, поверьте, Николай Петрович. Никто сейчас на такое не пойдет, а мы идем, потому что понимаем, что народу это нужно. И что же? Нашу заявку не рассматривают. Аппаратура покупается по целевым программам и раздается богатым больницам, у которых и так этого добра навалом. Не догадываетесь, почему? Чиновники-бюрократы ждут от нас, извиняюсь, отката. Ждут, пока мы договоримся с ними и заплатим им немалую сумму. Можно бы сделать и так, но мы не на это не пойдем. Именно потому не пойдем, что мы честные граждане своей страны…

– Стоп, стоп! – Житник машет лапищей репортерам. – Остановить съемку!

Ну все, думаю, допрыгался. Нарезал правду-матку, нашинковал ее, как капусту, накидал как попало, испортил все дело. И Серафимыча, дурак, подставил.

А мэр смотрит на меня с интересом, и совсем не сердито, и довольно качает головой, и говорит:

– Дельная мысль, Дмитрий Андреевич, очень даже дельная. Я постараюсь вам помочь. В смысле, вашей больнице с аппаратурой. Эта проблема непростая, – он щелкает пальцами в многозначительном жесте, – но вполне решаемая. Но только нужно преподнести это немножко по-другому. Не нужно говорить про откат. Кто вам сказал про откат? Нет в нашем городе никакого отката. И вообще, мы успешно боремся с бюрократией, у нас по этому один из лучших показателей по России. Понятно?

– Понял, – бодро отвечаю я. И чувствую себя как рыбак, подцепивший на удочку вместо мелкой плотвицы сазана килограммов на семь. Добыча знатная, только вот леска натянута до предела – сейчас порвется, и уйдет заветная рыбина в глубины речные – навсегда, безвозвратно.

– Значит так: сейчас к вам подойдет Мария Сергеевна, мой пресс-секретарь, она вас слегка подкорректирует. Я пока прогуляюсь по больнице с Василием Серафимовичем, обсудим кое-что. Через полчаса подойду, и мы переснимем эпизод снова. Вы не против?

– Без вопросов, Николай Петрович!

Еще бы я был против!

Мэр удаляется, а ко мне подходит Мария Сергеевна. Никак не девочка для постели, чего я почему-то ожидал, совсем наоборот. Рост – чуть больше полутора метров, лет под пятьдесят, крысиная мордочка, вся в крупных веснушках. Удивительно некрасивый человечек для должности пресс-секретаря. Однако, как только тетка заговаривает, убеждаюсь, что она занимает верное место. Приятного тембра голос, замечательный, правильный русский язык, и притом – хорошее чувство юмора. Через пять минут я уже очарован ею.

Мы пишем мою речь на бумажке, я выучиваю ее наизусть, и репетиционно произношу раз пять. В речи – почти то же самое, что я только что сказал, но акценты несколько изменены, и сразу понятно, что все мною предложенное – инициатива мэра. Потом телевизионщики, в ожидании Житника, вываливаются из операционной и начинают мучить меня, несчастного. Оказывается, это называется «проходы». Они вешают на мою шею фонендоскоп (зачем, я никогда им не пользуюсь), заставляют идти по коридору – то быстро, то медленно, заходить в двери и выходить из них, разговаривать с пациентами, при этом умеренно жестикулируя (а как это – умеренно?). Потом ставят к столу, я беру скальпель и имитирую операцию. В общем, к приходу мэра я уже весь мокрый. Меня обтирают салфеткой, пудрят лицо, ставят в позу, рядом ставят Житника. Я уже проникся к нему пониманием и даже сочувствием: подвергаться каждый день таким испытаниям – нелегкая работенка. И, стало быть, я произношу выученную речь – два раза подряд, для дубля. Шпарю без запинки, с честным, красивым в своей вдохновенности и правоте русским лицом. И куча видеокамер смотрит на меня, записывает каждое движение и звук. Не то что неискренне говорю, вовсе нет, все практически честно. К тому же, не о себе радею, а о больнице. И при всем этом бесконечно благодарен тем людям, которые помогли организовать действо: молодцы, умеют!

Серафимыч показывает из-за спины телевизионщиков большой палец. Хорошо, мол, Дима!

А дальше – вообще комедия! Житник обнимает меня за плечи, говорит, что на таких, как я, врачах, русская земля держится. И еще сообщает, что в ближайшее время комплект аппаратуры будет закуплен для нашей больницы, и все ветераны города смогут лечиться у нас бесплатно, то есть за счет государственного медицинского страхования. Все улыбаются, и я сам скалюсь до спазма мимической мускулатуры. Улетел бы от счастья под потолок, но во-первых, меня придерживает гигантской лапищей мэр, во-вторых, как-то не до конца верится. Много чего нам уже обещали, но выполнять обещанное никто не торопится.

Ладно, увидим. Слава богу, спектакль сыгран.

Но, оказывается, сыгран не до конца. Далее следует общее собрание коллектива больницы, где Николай Петрович Житник рассказывает, какой он хороший, и почему именно за него нужно голосовать. При этом он три раза говорит о покупке лапароскопического оборудования для нас, и каждый раз у меня счастливо екает сердце (я сижу в зале, в первом ряду, вымолил себе это право, а ведь пытались посадить меня в президиум). Говорит мэр несложно, косит под простоватого и демократичного мужика, в общем, народу нравится. Еле его отпускают, без конца хлопают…

Все, думаю. Закончилось, отмаялся, сейчас уедет. Приятный, конечно, дяденька наш мэр оказался, но все же подальше от начальства, как можно дальше, поближе к кухне…

Ничего подобного: сразу же после собрания зовут меня в отдельную комнатку. А там – Житник, три его неприятных типа из охраны, и приятная Мария Сергеевна, и еще несколько человек. Все вытирают пот со лба и пьют холодную минералку без газа – никаких чаев, никакого спиртного. И тут Николай Петрович говорит без обиняков:

– Дмитрий Андреевич, хотите быть моим доверенным лицом?

– В каком смысле? – спрашиваю.

Вроде, сразу все понятно, чего тут спрашивать. Но вот поверьте, не хочется лезть в предвыборную кашу, мне и сегодняшнего дня хватило с избытком. Не мое это дело, совсем не мое.

Житник сидит без пиджака, ослабил галстук, из подмышек его по светло-голубой сорочке выступают темные пятна пота. Сейчас видно, насколько он на самом деле толст и нездоров. Я не испытываю к нему ни малейшей неприязни, и все же шел бы он подальше! Мне нужна от него только аппаратура. Только. Сам он не нужен мне совсем.

А Житник делает очередной глоток из чашки и продолжает:

– Дмитрий Андреевич, не думайте, что на вас будут взвалены какие-то непомерные хлопоты. Выступать перед избирателями вам придется раза два-три в неделю, не чаще. Речи, само собой, будут написаны для вас нашей командой. И через полтора месяца все это кончится. Нам очень нужны такие надежные и конструктивно мыслящие люди, как вы. Мария Сергеевна изложит вам условия оплаты.

– А что, за это еще и платят? – спрашиваю я, выглядя, очевидно, как дурачок.

– Разумеется, – Мария Сергеевна кивает головой, лицо ее серьезно. – Официально, правда, немного – около трех тысяч рублей в месяц. А неофициально, – она прикладывает палец к губам, – еще около тридцати тысяч рублей. В месяц. Конечно, если вы будет успешно работать. Если же Николай Петрович победит на выборах, а мы в этом не сомневаемся, то вы получите определенную премию, пока не могу точно сказать ее размер, ну и, конечно, немалые возможности для продвижения по служебной лестнице.

Тридцать три штуки в месяц. Практически ни за что. Умножаем на два, получается шестьдесят шесть. Плюс премия потом – неизвестно какая, но можно догадаться, что немаленькая. Хорошо живут доверенные лица мэров!

Просто сказка, и я каким-то чудом в нее попал.

– Я согласен, Николай Петрович, – говорю.

Ну ее, мою независимость. Тем более, всего на полтора месяца.

– Вот и отлично, – говорит Житник, тяжело поднимаясь на ноги (один из охраны услужливо придерживает его при этом за локоток, второй молниеносно подает пиджак). – Завтра к вам подъедут, Дмитрий Андреевич, все что надо подпишете. До свидания, приятно было познакомиться.

Мэр с привычным кряхтением всовывает верхние конечности в рукава пиджака, поворачивается и выходит из кабинета. И команда его – за ним. А я остаюсь.

Такие дела.

***

Потом мы пили чай с главным врачом. С баранками, как и положено. Вдвоем, без лишних ушей.

Сперва он похвалил меня за хорошо выполненную работу. Затем я сказал ему, что меня практически назначили доверенным лицом мэра. Физиономия Серафимыча от сей новости заметно перекосилась, видно было, что не доставило это ему никакого удовольствия.

– Ты согласился? – спросил он.

– Да. А что, нужно было отказываться?

– Отказываться, конечно, нельзя… – Серафимыч поскреб пальцами в жидковатой серебряной бороденке. – Хотя хорошего в этом мало. Ожидал я, что может такое произойти, но все-таки надеялся, что обойдется.

– Что такое, Василий Серафимович? Вы переживаете, что я стану занят, оперировать не буду? Да буду обязательно, передвину все на вечер, на ночные смены…

– Да не в этом дело, – главный махнул рукой.

– А в чем же?

– Да так… Ладно, ничего страшного, переживем.

Вот, еще один любитель секретов нашелся. Мало мне Женьки…

– Главное, чтобы они нам аппаратуру купили, – заговорил я горячо, хотя и не совсем внятно из-за недожеванной сушки. – Всего полтора месяца, Василий Серафимович! Зато построим лапароскопическую! По ФОМСу статью пробьем! Как люди станем работать, а не как троглодиты!

Серафимыч, старый и тертый жизнью, очень, кстати, высокоморальный человек, родом из старообрядцев, из заволжских кержаков, покачал головой и сказал невесело:

– Не знаю, не знаю… Ты хоть телевизор-то смотришь?

– Вы про что?

– Про Житника нашего. Вряд ли он выиграет. Есть один кандидат, который вовсю его опережает.

– Кто такой? – спросил я нервно, сразу настраиваясь против доселе неизвестного мне, но априорно нехорошего соперника МОЕГО мэра. Аппаратура мне была нужна, аппаратура! Житник ее пообещал. И любой, кто встанет на нашем священном пути, будет растоптан, уничтожен, и развеян по ветру.

– Сазонов. – Серафимыч многозначительно выпятил нижнюю губу. – Кандидат Сазонов. Он предприниматель, в политике недавно, но набирает популярность с каждым днем. Странный тип, весьма странный… Но все заслуживающие уважения люди говорят, что честный. Думаю, Сазонов будет следующим мэром.

– Ну и что? Полтора месяца, Василий Серафимович! За это время мы успеем сделать все, что нужно. Житник обещал…

– Он не будет делать ничего, пока не выиграет. Тебе, Дима, небось денег посулили? За то, что будешь доверенным лицом?

– Посулили, – признался я, опустив для приличия взгляд в пол.

– Эти деньги, скорее всего, тебе заплатят. А вот все остальные муниципальные программы будут урезаны, пока не закончится компания. И медицинские тоже. Слишком много денег на выборы уходит.

– Что же за гад такой этот Сазонов! – произнес я в сердцах. – Всю песню нам портит! Может, он тоже в больницу к нам приедет, мы и его уломаем?

– Нет, не приедет.

– Почему?

– На него недавно совершили покушение. Настоящее, не показное. Одного охранника убили, двоих ранили. И его самого ранили.

– Ага, помню, было что-то такое, – припомнил я. – Писали, по телевизору показывали. Так это на него было?

– На него. Поэтому Сазонов стал сейчас невероятно осторожен и редко появляется на людях. Но рейтинг его растет – у нас любят страдальцев. Впрочем, смотри телевизор сам, Дмитрий, сам получай информацию. Настоятельно советую. Тем более, ты у нас теперь стал общественным деятелем…

– Пока не стал, – уточнил я. – Есть еще время подумать.

Глава 9

Домой в тот день я вернулся рано, с мечтой немедленно завалиться в постель и заснуть – напомню, что ночь была бессонной. Женя никак не отреагировала на мой приход – уткнулась в монитор, даже головы не повернула.

– Привет, Жень! – приветствовал я ее бодрым голосом. – Как дела?

В ответ – молчание. Похоже, на меня обиделись. За что, интересно?

– Что случилось? – спросил я. – Что-то не так?

Молчит.

Я подошел к Женьке, положил руки на хрупкие ее плечики, поцеловал в макушку.

– Ну, в чем я виноват, милая? Признавайся, не мучай меня.

– Зачем ты обнимаешься с этой гадиной? – сипло произнесла Женя, продолжая смотреть в экран.

– Какой гадиной? – опешил я. – Давно не обнимался ни с кем, кроме тебя. Надеюсь, ты не себя имеешь в виду?

– Житник! Гадина! Ты сегодня с ним обнимался. Я смотрела новости, все видела!

Вот уж не подозревал, что Женя смотрит местные новости и интересуется политикой.

– Не обнимался я с ним! – заявил я. – Что я, баба что ли, чтобы с ним обниматься? Просто разговор шел о нашей аппаратуре, для больницы, понимаешь? Он обещал помочь, я толкнул правильную речь. Да что говорить, ты сама видела…

– Ты прогнулся под него! – Женя резким жестом сбросила мои руки, повернулась на кресле, окатила меня злым взглядом, как ведром ледяной воды. – Ты вел себя как последняя шестерка! Ты мужик или кто? От тебя до сих пор воняет потом Житника! Иди в ванную!

Упс… Моя Женя, оказывается, не только терпеть не может мэра, но и знает, как от него пахнет. Откуда, интересно?

Меня немедленно переклинило от ревности, и реакция последовала соответствующая.

– А по-моему, мэр у нас – неплохой человек, – заявил я. – Говорит и действует грамотно. Мы друг дружке явно понравились. Кстати, он зовет меня в доверенные лица и обещает отвалить за это кучу бабок, а дальше – блестящая служебная карьера…

Что тут случилось… Холодная, сдержанная в эмоциях Женька раскочегарилась в долю секунды – такой я ее никогда еще не видел. Она вскочила на ноги, цапнула меня за футболку и тряхнула с неожиданной силой – так, что зубы клацнули.

– Держись от этой сволочи подальше! – крикнула она. – Не вздумай помогать ему, ни за какие деньги! Он дрянь, дерьмо, самый гнусный человек в этом городе, понял?

– Что с тобой, милая? – спросил я. – Какая муха тебя укусила? Выпей холодной водички, успокойся…

Она не ответила. Толкнула меня так, что я едва не свалился с ног, и опрометью выскочила из комнаты. Колено ее, похоже, действовало совсем исправно.

Что тут делать? Я поплелся в ванную смывать с себя запах мэра. Дурдом, правда? Стоял под горячими струями, меланхолично намыливался и обдумывал, что эта шизня могла означать. Ничего, кроме того, что Женька когда-то переспала с Житником, в голову мне не приходило.

Стук в дверь, женин голос с той стороны:

– Открой!

Я открыл. Женя, все еще сердитая, откинула занавеску, осмотрела меня скептически, недовольно шмыгнула носом. Потом стянула маечку, сняла трусики и кинула в корзину для белья. И полезла под душ.

Она смыла с меня мыльную пену – сама, ладошками. Потом позволила мне намылить ее мочалкой. И все это молча, без единого слова. Наконец, я обнял ее, прижался всем телом, закрыл глаза. Мы стояли, безмолвно стискивая друг друга, вода стекала по нашей коже.

Наша кожа, ее и моя, общая. Я не мог не быть общим с Женей, уже не мог. Она еще могла, сопротивлялась, но ее тянуло ко мне неудержимо. Я чувствовал это, видел. Я не угодил сегодня моей богине, неделю назад она послала бы меня за такое преступление подальше безоговорочно, и я бегал бы за ней, и вымаливал прощение. Сегодня она пришла мириться сама.

– Прости, – шепнула она, спустя небольшую вечность.

– За что?

– Я накричала на тебя.

– Я не сержусь.

– Врешь, сердишься.

– Вру, сержусь.

– Ты милый, Дим, ты хороший. Не сердись.

Она поцеловала меня в губы – нежно, тихо, едва прикоснулась, но разряд тока прошил меня с головы до пяток.

– Объясни, что случилось, – шепнул я.

– Кого ты больше любишь – меня или мэра?

Вопрос стоило занести в книгу рекордов Гиннеса в качестве рекордсмена по степени идиотизма.

– Тебя, белочка, только тебя. Куда больше, чем мэра. Клянусь.

– Извини, я была не права. Но ты же ничего не знаешь.

– Это ты тонко заметила.

– Ты не будешь его доверенным лицом?

– Не буду. Я и сам не горел желанием, а уж при такой твоей реакции… Почему ты так ненавидишь Житника? Ты что с ним… это? Ну, сама понимаешь…

– Спала с ним – ты это имеешь в виду?! – Женька захохотала громко и искренне. – С этим старым гиппопотамом? Как тебе такое в голову пришло? Ты ненормальный, Димка, да?

– Откуда ты знаешь его запах? Я понимаю, что ты подлиза, человек-собака, и все такое. Но как ты могла уловить, что запах именно Житника?

– Приходилось с ним сталкиваться, – Женя брезгливо пожала плечами. – А запахи людей я помню так же, как ты их лица.

– А издавать запахи можешь? – я тут же зацепился за секретную тему.

– Все люди могут издавать запахи.

– Я имею в виду специальные запахи.

– Феромоны? – Женя отстранилась, посмотрела на меня внимательно, прикусив белыми зубками нижнюю губу. – По-моему, так ты их называешь?

– Они самые.

– Да, умею, – сказала Женя. Сказала жестко, воткнув в меня серьезный взгляд. – И все подлизы умеют. Только это вовсе не запахи. Человек не может уловить феромон как запах. И все равно феромоны действуют – подсознательно, но очень сильно.

– Это ваша тайна.

– Одна из наших тайн. – Женя коротко кивнула.

– А на меня феромоны совсем не действуют?

– Совсем. Я выяснила это сразу же, как только… Ну в общем, еще там, в больнице.

– Тебе это непривычно?

– Очень. – Женька прижалась ко мне гладкой щекой, руки ее заскользили по моему телу. – Зато я знаю, что нравлюсь тебе по-настоящему, без всяких уловок.

– «Нравишься» – не то слово! Я люблю тебя, белочка! Очень люблю!

– Я вижу, – улыбнулась она. – Заметно невооруженным глазом.

Я поднял ее на руки понес в постель – такой, как была, мокрой, из под душа. Потому что времени вытираться у меня не было. Просто ни минутки.

***

– Белочка, моя любимая белочка! – произнес я, ласково гладя Женю по спине. Она лежала на животе, отдыхала после любовного цунами.

– Белочка? – переспросила она. – Почему ты так меня называешь?

– Ты вся такая беленькая… Кстати, почему? Лето, все ходят коричневые как негры, а ты словно снегурочка. Не любишь загорать?

– Терпеть не могу, – Женька передернула плечами.

– Что, все подлизы не загорают?

– Ну, не все… Но многие.

– Вам это нельзя? Как алкоголь?

– Почему, можно. Только вредно загорать. Рак кожи можно заработать.

– Что, боишься рака, трусишка? – спросил я шутливо. – По-моему, тебе это не грозит – молода ты слишком.

Женя резко посерьезнела, помрачнела лицом.

– Дети тоже болеют раком, – заявила она. – Уж ты-то, врач, об этом знаешь.

– Но ты не ребенок.

– Дим, у меня был рак, – сказала вдруг Женя. – Когда мне было одиннадцать, я заболела. Нефробластома, рак почки. Я лечилась целый год.

Я разинул рот от удивления. Женечка не уставала поражать меня подробностями своей биографии.

– А потом? – спросил я.

– А потом выздоровела.

– Тебе делали операцию?

– Нет. Была неоперабельная форма, третья стадия. С метастазами.

– И что, только химиотерапия? – спросил я, изумленно качая головой.

– И лучевая еще. Я была лысая, представляешь? И вся в вот таких фиолетовых пятнах, – она показала пальцами нечто размером с пятак. – И ездила в инвалидном кресле, сама ходить не могла.

Ничего себе! Признаюсь, то, что она рассказала, звучало правдоподобно. Но какой смысл было ей врать, – тем более мне, врачу?

– Нефробластома третьей стадии – очень тяжелая болезнь, – заметил я. – Такое плохо лечится. Во всяком случае, шансов дожить без операции до теперешнего твоего возраста у тебя практически не было.

– Ладно, давай не будем об этом, – она, как всегда, резко свернула разговор. – Не хочется вспоминать.

– Вот почему ты боишься больниц?

– И поэтому тоже.

– Тебя лечили за границей?

– Почему ты так решил?

– Неоперабельная нефробластома. И ты выздоровела всего за год. У нас так не умеют. Во всяком случае, не умели в то время, когда тебе было одиннадцать.

– Значит, умели.

– В Москве?

– Нет, здесь, в нашем городе.

– В нашем? За год? Кто тебя лечил?

– Не скажу!

– Кто?!

– Дим, что ты опять прицепился? – промурлыкала Женя, переворачиваясь на спину и соблазнительно вытягиваясь на простыне. – Ну не хочется мне об этом сейчас говорить.

– А чего тебе сейчас хочется?

– Угадай с трех раз.

Я угадал с первого. И то, что случилось после угадывания, понравилось нам обоим.

Глава 10

Прошло несколько дней. У меня была Женя, и она отвечала мне взаимностью. Пожалуй, это можно было назвать больше, чем просто взаимностью, но я не форсировал события. Все и так шло хорошо, шло своим чередом.

Жизнь моя наладилась, я не ощущал грядущих угроз. А Женя ощущала.

– Тебе нужен еще один сотовый, – сказала она однажды вечером. – Для связи со мной.

– Без проблем, – отозвался я, – завтра же куплю. Только не очень дорогой, денег сейчас лишних нет…

– Не покупай ничего. – Она открыла ящик стола и достала мобильник – здоровенный, с мою ладонь величиной, такие, кажется, называются смартфонами. – На, Дим, это тебе.

– Спасибо, – пробормотал я растерянно и растроганно. – Спасибо, белочка. Продолжаешь делать мне шикарные подарки?

– Это не подарок, а необходимость. Телефон специальный, и связаться по нему можно только со мной.

– Только? А какой в этом смысл?

– Чтобы чистильщики не вышли на меня. С этого телефона невозможно отследить сигнал – он работает не через официального провайдера, а через отдельный компьютер. Сигнал закодирован и все время меняется.

– Какой компьютер? Твой?

– Нет, другой. Он находится в секретном, скажем так, месте.

– А обслуживает этот комп секретный человек. Да?

– Очень секретный!

– А еще этот человек – подлиза…

– Наверное… – Женя неопределенно хмыкнула.

– Почему ты опять вспомнила о чистильщиках?

– Попробуй о них забыть… Легко тебе, Дим, за тобой не охотятся.

– Думаешь, они могут на тебя выйти?

– Не думаю, знаю. Выйдут обязательно.

– И что тогда?

– Да все тогда, – Женя многозначительно чиркнула пальцем по горлу. – Меня больше не будет. Можешь обо мне забыть.

– Я тебя не отдам! – зло заявил я. – Всех на уши поставлю, убью всякого, кто тебя хоть пальцем тронет!

– Ничего ты не сможешь сделать.

– Ну хоть какой-то шанс у тебя есть? – взмолился я. – Неужели все так безнадежно?

– Ничто не безнадежно. Нужно продержаться полтора месяца, а дальше все пойдет как надо.

От этих «полутора месяцев» торкнуло в моем мозгу не по-детски. Догадался я сразу. Да и вы, наверное, догадались.

– Мэр? – спросил я. – Он во всем виноват?

– Он, – подтвердила она, нервно перекосив рот.

– Что ты хочешь сказать? Что он как-то причастен к чистильщикам?

– Он их хозяин.

– Ну зачем, скажи на милость, мэру большого города убивать своих граждан? – произнес я страдальчески, не надеясь уже на рациональное объяснение. – Это бред сивой кобылы!

– Где бред? Гошка Варенцов, привезенный в твою больницу – бред? Люди из УВД, конкретные чистильщики, которые завалились в твою больницу на следующий день – бред? Скажи-ка, милый, какие были их фамилии? Случайно, не Валяев и Мозжухин?

– Валяев и Чемоданов, – сказал я севшим голосом.

Энтузиазма у меня убавилось, хотя не могу сказать, что его было много до этого. Мой оптимизм истаял после слов Женьки почти до невидимости. Я понял, что спокойное время, такое короткое, кончается, и дальше придется туго. Что то, от чего не спит ночами Женя – не иллюзии, а жестокая реальность. К тому же реальность, о которой я ничего не знаю, и почти не имею шансов узнать.

Куда более вероятно так – пальцем по горлу. «Бритвой по горлу, и в колодец». И не мне, а Женьке. Потому что я – во всех отношениях нормальный человек, не какой-нибудь непонятный фрагрант-подлиза. И на меня не должны охотиться в нашем устоявшемся по бандитско-ментовским понятиям социуме: ну скажите, кому нужен приличный докторишка, пусть даже прошедший некоторую школу криминальной жизни и зачем-то научившийся работать кулаками? Кому он нужен, а? Только самому себе.

И еще в этот момент я остро осознал, что конченый я человек. Что жизнь моя переломилась, рухнула с грохотом, похоронила спокойствие под бетонно-тяжелыми обломками. Осознал вдруг, что жизнь Жени для меня действительно важнее моей собственной жизни, и, следовательно, десятков-сотен жизней людей, коих я не прооперирую, и не выдерну привычно с того света. Что я действительно живу больше не собой, а ей – странной девочкой-белочкой, выглядящей как десятиклассница, а на самом деле двадцати восьми лет (что тоже совсем немного, уверяю вас), и живу ею вовсе не потому, что она может выделять какие-то там непахнущие запахи. А потому лишь, что жить без нее не могу.

– Тебе повезло, Дим, – сказала Женя. – Повезло, что не было там Мозжухина. Это настоящий перфоратор, поверь мне. Он вбуривается в души как сверло, выбрызгивает мозги наружу – умело, без малейшего стеснения. Он изощренный ловец человеков, язвительный и жестокий. После десяти его слов чувствуешь себя изнасилованным десять раз.

Она вдруг заговорила другим языком – более богатым и образным, чем прежде, показала себя с новой стороны. Проявила ко мне новую степень доверия?

– Почему мэр на вас охотится?

– Он не хочет, чтобы подлизы жили в нашем городе. Он считает этот город своей собственностью – до последнего человека, до последней крысы с помойки, и уверен, что волен делать со своей собственностью все, что взбредет в голову.

– А в других городах есть подлизы?

– Нет. Единственное место в мире, где мы обитаем – наш город.

– Может быть, вам уйти в другой город? В какой-нибудь большой – в Нижний Новгород, к примеру, или в Питер, или даже в Москву. Там вы растворитесь в толпе народа, будете незаметны.

– Мы и так незаметны, – она упрямо тряхнула головой. – Нет, нет, мы не уйдем отсюда, это наш город! Пусть уйдет Житник!

– И все же, почему мэр старается убрать вас? – в очередной раз повторил я назойливый вопрос. – Вы перешли ему дорогу? У подлиз, если поглядеть объективно, есть преимущество в конкуренции. Может быть, подлизы нечестны в бизнесе, или, к примеру, в политике? И мэр старается устранить эту несправедливость – хоть и грязными способами?

– Ты не подозреваешь, насколько фрагранты справедливы и честны, – тихо сказала Женя, и странный огонек зажегся в ее глазах. – Фрагранты куда лучше всех остальных. Придет время, и люди узнают об этом.

Искра в ее глазах показалась мне фанатической.

Глава 11

Я узнал о прибытии Валяева и Мозжухина вовремя, еще до того, как они вошли в ординаторскую. Мне повезло, если, конечно, можно назвать везением ситуацию, когда по твою душу в больницу приходят люди из УВД.

Еще повезло в том, что приехали они в половине девятого утра, до операций. Поэтому, когда зазвонил мой новый сотовый, ничто не мешало мне приложить его к уху.

– Да, слушаю, – сказал я, не называя Женю по имени и соблюдая, таким образом, конспирацию.

– К тебе сейчас приедут чистильщики, – хриплой скороговоркой пробормотала Женька. – Спрячь телефон немедленно! Они не должны увидеть его!

– Ты дома?

– Уже нет.

– Где ты?

– Не могу сказать. Не дома. Они уже пришли в квартиру, я знаю.

– У тебя получится?..

«Получится удрать?» – хотел спросить я, но осекся. В ординаторской, кроме меня находилось еще несколько человек.

– Милый, не бойся, со мной все будет нормально. Я ушла вовремя, меня успели предупредить.

– Кто?

– Наши.

– Что мне делать?

– Скорее спрячь телефон.

– Это я уже понял. Дальше что делать?

– Ничего, сам все увидишь. Про меня они знают, так что тебе нет смысла увиливать. И ты не знаешь ничего такого, чего не знают чистильщики. Поэтому говори все хочешь, главное, постарайся сделать так, чтобы тебя отпустили. Если тебе предложат сотрудничество – соглашайся! Кайся во всем! Только чтоб тебя отпустили, Димка, милый! Не позволь им увезти тебя в свою контору, тебя там изувечат!

В голосе ее сквозил неподдельный страх. Страх за меня.

– Когда я тебя увижу? – спросил я, стараясь держать спокойный тон.

– Я тебя найду.

– Когда?

– Найду. Держись, милый, пожалуйста!

Связь оборвалась.

Ноги мои стали ватными. Вот оно, понеслось… Времени раскисать не было, я выбрался из ординаторской и пошел по коридору, с трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

Куда спрятать телефон? В сейф в кабинете заведующего? Там будут рыться в первую очередь. Засунуть в какой-нибудь из медицинских аппаратов? Займет много времени отвинчивать панели, да и ненадежно это. В туалете, прикрепить за сливным бачком? Очень смешно…

Ничего путного в голову мне так и не пришло. Я увидел группу людей в темных костюмах, двигающихся вдали по коридору, и немедленно свернул в изолятор – тот самый, в котором случилось наше первое с Женькой свидание. Теперь изолятор занимал тяжелый больной по фамилии Минкус, по имени-отчеству Марк Израилевич, диабетик весом в полтора центнера, довольно известный в городе деятель культуры – к сожалению, очень старый и потому не слишком богатый, несмотря на свое отчество. Пациент лежал на кровати без сознания, подключенный к ИВЛ[4], капельнице, системе мониторинга и прочим приспособлениям, не дающим ему естественным образом отойти к праотцам. Отяжелел он этой ночью, через день после операции на желудке, самое место ему было в реанимации, и именно туда он и должен был перекочевать сразу после утреннего обхода, просто я еще не успел написать переводной эпикриз. Рядом с Минкусом, как и положено, дежурила медсестра.

– Валя, – сказал я ей, – иди быстренько принеси мне шапочку, в ординаторской забыл.

И в самом деле забыл, а без шапки хирургам вроде как не положено. Валя выпорхнула из бокса, и я тут же сунул телефон под матрас. В надежде, что эта глыба человеческая его не раздавит.

Далее я немедленно покинул изолятор. Валя спешила мне навстречу, я взял у нее шапочку, сказал, что зайду попозже, и направился в ординаторскую. Там меня уже ждали.

Почему не вызвали к главному, как в прошлый раз? Решили брать на месте, тепленьким?

Их было трое, они встали и пошли мне навстречу. Я знал всех троих.

Первые двое – Валяев и Чемоданов, хмуро-деловитые, с укором в глазах – что же ты, мол, вытворяешь, Бешенцев, мы же тебя добром просили. Третий, высокий и худой, с редкими светлыми волосами, сероглазый, чуть старше меня, улыбался так радостно, словно соскучился по мне как по старому другу и не видел сто лет. А ведь виделись мы совсем недавно – он был одним из тех, кто сидел рядом с мэром, когда меня уговаривали стать доверенным лицом.

– Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! – сказал он хорошо поставленным баритоном и протянул мне руку – длиннопалую, бледную, но крепкую. – Возможно, вы меня помните. Зовут меня Степан Викторович Мозжухин.

Ага, вот он, главный гестаповец, к тому же из команды мэра. Что ж, все сходится. Будет бурить мне мозги, насиловать словами. Держись, Дима.

– Приятно познакомиться, – сказал я и пожал его руку.

– Вы не против, если мы найдем отдельное место для… э… небольшой беседы?

– Нисколько. Что-то случилось?

– Сейчас узнаете.

– Кабинет заведующего вас устроит?

– Курить там можно?

– Сам я не курю, но вы можете покурить, открою окно.

– Отлично! Пройдемте.

И впрямь отличное слово – «пройдемте». Сразу настраивает на нужный лад.

В кабинет зашли только Мозжухин и Валяев. Чемоданов остался снаружи – видимо, чтобы контролировать путь моего возможного бегства. Я решил, что Мозжухин, как и положено допрашивающему, устроится за письменным столом, но он показал на это место мне – садитесь, доктор. Сам Степан Викторович довольно вальяжно опустился в кресло напротив, закинул ногу на ногу и закурил «Мальборо». Валяев придвинул стул и сел сбоку, тяжело приземлился крепким милицейским задом.

Я открыл фрамугу и занял положенное мне место.

– Ну? – спросил Валяев. – Чего скажете?

– Извините, по какому поводу? – вежливо поинтересовался я.

– По поводу Нештаковой.

– Кто такая Нештакова?

– Нештакова Евгения Павловна. Возможно, она называла себя как-то по-другому.

Ага, вот значит какая настоящая фамилия у Женьки. Буду знать.

– Это кто? – снова переспросил я, невинно хлопая глазами.

– Женщина, которая живет с вами в одной квартире. Что вы о ней скажете?

– Она хорошая девочка, – сказал я. – Очень хорошая. Почему вы ей интересуетесь, позвольте узнать?

– Да потому что она подлиза, – без обиняков заявил Валяев. – Подлиза она, фрагрант. Думаю, теперь вы уже знаете, Дмитрий Андреевич, кто такие подлизы.

– Ну так, приблизительно… – я махнул рукой, отгоняя дым Мозжухина – поганец смолил мне прямо в лицо. – А вы охотитесь на подлиз, да? Вы ведь чистильщики?

– Тамбовский волк на них охотится, – проворчал Валяев. – Представляю, что она вам про нас наболтала. Сколько раз говорил шефу: надо снять секретность с фрагрантов, написать в прессе открыто, что они из себя представляют. Пусть все знают, кто такие подлизы на самом деле. А то порочат почем зря честное лицо правоохранительных органов, рассказывают про нас всякие ужасы. Так нет, нельзя, не положено. Видите ли, фрагранты – неполноценные люди, и мы не должны нарушать их анонимность, потому что они постр адают от негативно настроенного общества. Как, типа, с людьми больными СПИДом. Демократия, блин…

– Если подлизы – всего лишь больные, то почему вы уделяете им такое пристальное внимание? Может, их просто лечить надо?

– Жулики они, а не больные. Вы лучше скажите, Дмитрий Андреевич, почему вы нам не сообщили, когда Нештакова поступила в больницу? Вы же бумагу соответствующую подписали. С соответствующей, так сказать, мерой ответственности.

– А как я мог узнать, что она подлиза?

– Вы отлично знаете как: по запаху.

– Я не чую запахов. У меня была травма мозга, перебиты обонятельные нервы. Могу предоставить документы.

– Ладно, поверим. Тогда почему вы увезли Нештакову домой?

– Она понравилась мне, а я – ей. Мы стали жить вместе. Что в этом особенного?

– Да уж… – Валяев развязно усмехнулся. – Ничего в этом особенного нет. Чтобы подлиза не охмурила за пять минут того, кого ей надо – не бывает такого. Даже я один раз попался, когда не знал еще, кто такие фрагранты. На такие бабки тогда меня девчонка развела… Умеют они, суки.

– Не надо, Валентиныч, – перебил его Мозжухин. – Давай по делу.

– А по делу, значит, будет так: вы, гражданин Бешенцев, грубо нарушили свои юридические обязательства, поэтому вам придется проехать в отдел и там мы снимем с вас показания.

Внутри у меня все похолодело. «Не позволь себя увезти, тебя там изувечат» – так сказала Женька.

Не могу сказать, что боюсь милиционеров, за годы работы на бандитов я приобрел определенные симпатии к охранителям правопорядка. Но насчет чистильщиков Женя запугала меня основательно, и пока я не имел особых причин ей не верить.

– А потом что? Посадите? – спросил я.

– Ну зачем же? Подписку о невыезде дадите. Вызывать на допрос будем по мере необходимости.

– Я могу все рассказать здесь. Зачем куда-то ехать? У меня сейчас операции будут, больные ждут! – нервозность прорвалась в моем голосе.

– Что ж, рассказывайте, – Валяев усмехнулся – похоже, мой страх доставил ему удовольствие. – Где сейчас находится гражданка Нештакова?

– Дома. В смысле, в моей квартире.

– Там ее нет.

– Откуда вы знаете?

– Знаем.

– Тогда понятия не имею, где она. Может, в магазин пошла, или к подружке какой-нибудь.

– А вы знакомы с ее друзьями?

– Нет, не знаком.

– Вот видите, Дмитрий Андреевич, вы упорно не желаете говорить нам правду, – констатировал Валяев. – Придется все-таки проехать в отдел…

– Вы так и не объяснили в чем дело, – заявил я. – Женю в чем-то обвиняют? Почему я должен давать показания?

– Обвиняют ее, обвиняют. Все по закону.

– А в чем обвиняют?

– Проедем в отдел, там и объясним.

– Я отказываюсь ехать! Все вопросы можно решить здесь и сейчас. Если хотите, чтобы я приехал в ваш отдел, присылайте мне повестку.

– Повестку мы можем тебе хоть сейчас написать, – сказал Валяев, грубея голосом и резко переходя на «ты». – Я вот что тебе советую, доктор: поаккуратнее будь. Мы люди усталые, нервные, делами замотанные, злить нас не надо. Тебя никто пальцем не тронет, само собой. Хоть ты и напортачил, но видимо, в самом деле не знал, с кем имеешь дело. А Нештакова твоя – тот еще фрукт, поверь мне. Статья по ней плачет, и не одна. Давай, собирайся, и поехали. В твоих же интересах.

– Никуда я не поеду! Все, точка!

– Ну что с ним делать? – Валяев повернулся к Мозжухину, развел руками. – Силком поведем?

– Подожди, Валентин, – Мозжухин подал голос в первый раз за время разговора. – Дай-ка я сам с доктором побеседую. А ты пока выйди.

– Ты чего? – Валяев обиделся. А может, притворился, что обиделся.

– Ладно, перестань, Валентиныч. Ты знаешь чего.

– Ну, как скажешь… – протянул Валяев с некоторым разочарованием. – Кусаться будет – зови, поможем.

И покинул кабинет.

Все, допрыгался я? Хорошего следователя сменил плохой? Сейчас этот блондинистый садист начнет препарировать мои несчастные мозги зазубренным скальпелем?

Мозжухин начал с того, что затушил едва начатую сигарету в пепельнице – превратил ее в закорючку, похожую на знак вопроса. Затем достал из кармана «Дирол», кинул подушечку в широкий зубастый рот, пожевал минуту – все совершенно безмолвно. Извлек жвачку изо рта, внимательно оглядел… Я ждал. Решил даже было, что сейчас он воткнет жвачку мне в глаз – для продуктивного начала допроса. Но Мозжухин отправил белый комок вслед за сигаретой в пепельницу, вздохнул и сказал:

– Зря я это, наверное, Дмитрий Андреевич?

– Чего зря?

– Резинку жевал. Вы ведь запахов не чувствуете, и вам все равно, как от меня пахнет.

– Абсолютно. Меня другое интересует: можно ли как-нибудь без поездки в ваш отдел? Прямо тут все решить.

– Вы так боитесь поехать в отдел, Дмитрий Андреевич? Почему?

– Да просто слишком много дел. Пять операций на сегодня назначено. Пять! – Я показал растопыренную пятерню. – Вы представляете, что это такое? Все операции плановые, больные ждут их уже давно, готовятся. Томятся, мучаются, нервничают. Они прошли предварительное обследование, а это, скажу я вам, тоже не подарок. Всем им сделано по две клизмы вчера вечером и сегодня утром. Все они не ели почти сутки. Если я поеду с вами сейчас, операции будут отменены, вы это понимаете? А завтра – три плановых операции, и это значит, что из сегодняшних непрооперированных я смогу взять завтра только двоих. А остальных придется раскидать до конца недели, и все это время они опять-таки будут нервничать и терять годы жизни. Да что вам говорить, у вас у самих работа – не сахар, я знаю отлично, у меня хватает друзей в милиции. Я совершенно не понимаю, зачем тащить меня на допрос с самого утра! Этот ваш Валяев – он, извините, тупой какой-то, не понимает, с кем имеет дело. Но вы, мне кажется, не такой…

Я резко замолчал. Меня, как всегда, понесло – начал говорить красиво и горячо, еще и комплимент попытался отвесить. Хватит, нужно знать меру. Убедительная речь не должна перетекать в подобие застольного разговора, когда люди, еще час назад ненавидевшие друг друга, после поллитры на душу населения начинают объяснять, как они друг друга любят.

Вовремя я прервался, потому что Мозжухин раскусил меня в два счета. Он улыбнулся, покачал головой и сказал:

– А ведь врете вы, Дмитрий Андреевич. Вы достаточно умелый врун – я видел это, когда мы приезжали в больницу с Житником, и вы талантливо глаголили перед камерой. Врете не из корысти, следует это отметить, а из любви к ближним. Но это не делает вашу эмоциональную, и, я бы даже сказал, артистическую речь более правдивой. Вы не просто выгораживаете девушку, которую любите, но страстно мечтаете, чтобы мы, чужеродные для больницы элементы, поскорее ушли и оставили вас в покое. Так ведь?

– Допустим, так, – холодно согласился я. – Что вытекает из этого?

– Хотите немножко информации? Мне кажется, что вы из тех людей, которые хотят все знать.

– Информации о чем?

– О ком, – уточнил Мозжухин. – О вашей Жене, разумеется. О Евгении Нештаковой – красивой девочке-подлизе.

– Хочу.

Слово вывалилось из меня тяжелым булыжником, как я ни пытался его сдержать. Я и вправду очень хотел знать. Слишком хотел.

– И при этом не поехать в наш отдел?

– Именно так.

– Понятно… – Мозжухин потянулся было за сигаретой, но вдруг передумал – вероятно, из показного уважения к тому, что я не курю. – Ладно, попробуем обойтись без поездки к нам. Но вы должны понимать, что в любом случае вы должны оказать нам определенное содействие.

– В чем? В поимке Жени?

– А вы против этого?

– Конечно, против. А вы как думали?

– А если мы пойдем вам навстречу, то будете с нами сотрудничать?

– В каком смысле – навстречу?

– Очень просто: мы отдадим вам Евгению, не тронем ее. Слава богу, она не такой отпетый жулик, как некоторые ее приятели-фрагранты. А вы, Дмитрий Андреевич, отдадите нам прочих подлиз. Они интересуют нас куда больше, чем Нештакова.

– И как же я их вам отдам? Я представления не имею, кто они такие и где их искать.

– Думаю, скоро узнаете.

– А я так не думаю.

– Опять вы за свое, Дмитрий! Какая разница, что вы думаете? Важно сейчас только одно: согласны вы с моим предложением или нет?

– И что будет, если соглашусь?

– Когда вы узнаете место пребывания какого-нибудь из подлиз, немедленно позвоните нам и сообщите.

– А если не позвоню и не сообщу? Арестуете меня?

– Арестовать вас мы не имеем не малейшего права, да и желания такого нет. Но тогда пострадает Женя. Вы же этого не хотите?

Я озадаченно почесал в затылке. То, что мне предлагали, звучало соблазнительно: заложу какого-нибудь подлизу – и все, от Женьки отвяжутся. Конечно, это похоже на предательство. Но с другой стороны, какое это предательство? К подлизам, в отличие от Жени, я не испытывал никакой симпатии. Чего мне их жалеть? Если они преступники, так пусть получают по заслугам.

Снова вспомнились слова Жени: «Если тебе предложат сотрудничество – соглашайся! Только чтобы тебя отпустили!» Словно индульгенция, выписанная на совершение греха.

– Я согласен, – сказал я. – Но вы точно не тронете Женю? Как это у вас получится? Может быть, на нее уже заведено уголовное дело?

– Получится. Мы много чего умеем, и к информаторам нашим относимся с пониманием, платим им за сотрудничество добром.

– Каким добром? Деньгами?

– Как правило – нет. – Мозжухин усмехнулся. – А вы и денег за это хотите?

– Нет, что вы, просто интересуюсь.

– Ну что, по рукам?

– По рукам.

Я перегнулся через стол, Мозжухин привстал с кресла. Мы произвели короткое, но энергичное рукопожатие.

– Никаких бумажек подписывать не надо? – спросил я.

– Ничего не надо. Верим на слово.

– Точно верите?

– А куда деваться? У нас что, другой выход есть? Поверьте, Дмитрий Андреевич, работенка – врагу не пожелаешь. Бегаешь за жуликами день и ночь с высунутым языком, а берешь их, и никаких внятных улик. И через пару дней они снова на свободе.

– А вы ничего, Степан Викторович, – признался я, – нормальный интеллигентный человек. Вы представлялись мне куда более страшным.

– Небось со слов Жени? – Мозжухин покачал головой. – Представляю, что она вам наговорила.

– Она сказала, что чистильщики охотятся на подлиз. Хватают их, волокут в свой отдел и там убивают. И что организатором этого беспредела является не кто иной, как наш мэр Житник.

– Боже помилуй, какая чушь! – Мозжухин воздел руки к небу. – Кто их убивает? Как такое вообще возможно в цивилизованном обществе? Сейчас, слава богу, не тридцать седьмой год! Просто мы пытаемся контролировать действия фрагрантов, чтобы они не распоясывались. Может быть, вы знаете о том, что в советское время экстрасенсы – настоящие, конечно, а не шарлатаны, – давали расписку, что не будут пользоваться своими уникальными способностями для противоправных дел. И не пользовались. А если нарушали закон, то попадали под суд. Подлизы, насколько вы понимаете, куда круче экстрасенсов. И беседы с ними проведены, неоднократные, и подписки взяты о предупреждении об уголовной ответственности. И все равно подлизы занимаются незаконными делами. Они видите ли, считают себя высшей кастой, стоящей над законом, а нас, правоохранительные органы – душителями их прав и свобод. Но если разобраться, суть их деяний проста – проституция и мошенничество. Больше они ничего толком не умеют, да и зачем им что-то уметь, если у них такие своеобразные… э… таланты.

– Женя говорила, что она – менеджер по сбыту, что занимается бизнесом.

– Каким бизнесом?

– Да разве от нее что-то узнаешь? Слова лишнего не скажет, сплошные секреты.

– А потому и не говорит, что не хочет признаваться в своей истинной деятельности. Да, у подлиз есть бизнес, но он сплошь теневой и нечистоплотный. Они умелые посредники в перепродаже всего, чего угодно, только вот налогов почему-то не платят. И заявления о мошенничестве поступают на них постоянно.

– Есть тут одна проблема, Степан Викторович, – сказал я. – Женя очень боится вас, людей из УВД. Боится смертельно, и всерьез утверждает, что подлиз убивают. И, знаете, ее страхи выглядят совершенно искренними. Мне кажется, что я неплохо разбираюсь в людях, в том числе и их эмоциях.

– Скорее всего, так оно и есть – боится она всерьез. – Во взгляде Степана Викторовича появилось неожиданное сочувствие. – К сожалению, должен сказать, что подлизы – не совсем… э… нормальные люди. По-медицински это называется манией преследования. – Он постучал пальцем по лбу. – Они, конечно, не шизофреники, никак нет, но вот психопаты – точно. По-своему несчастные люди.

– Откуда фрагранты вообще взялись?

– Даже не знаю, как вам сказать… – Мозжухин замялся. – В общем-то, эти сведения засекречены.

– Ага, понятно, – догадался я. – Подлизы по сути своей – мутанты. Наверняка они являются жертвами каких-нибудь военных экспериментов, проводившихся лет пятнадцать назад.

– Военные не имеют к подлизам никакого отношения.

– Почему же тогда все так засекречено? И почему о фрагрантах не знает никто в мире? Такой феномен давно должен был выплыть на поверхность. Нет, тут все-таки что-то военное. Не лукавьте, Степан Викторович, давайте играть честно. Вы обещали мне информацию.

– Играть? – Мозжухин хохотнул. – Нравитесь вы мне, Дмитрий Андреевич, своей наивностью. Играть, это ж надо! Какие тут игры… Ладно, раз обещал, то приоткрою вам краешек завесы. Да, подлизы – своего рода жертвы обстоятельств. Всем им в свое время был введен специальный препарат, именно он вызвал те мутации, которыми они так ловко пользуются. Но это не имеет отношения к военным экспериментам, как вы изволили выразиться. Знаете что такое нелегальное использование неапробированных медицинских препаратов?

– Лично не сталкивался, – сказал я. – Зачем это нужно, если апробированных лекарств – тонны, и каждый день появляются новые, только успевай в них разбираться.

– Считайте, что столкнулись. Жил когда-то в нашем городе некий деятель, доктор медицинских наук. Имени его называть не буду, хотя возможно вы о нем слышали. Лечил, смею заметить, детей. Лечил вполне официально, в государственной клинике…

Я уже начал догадываться. «Нефробластома, рак почки. Лечилась целый год». Я кашлянул в кулак, стараясь скрыть волнение.

– Что-то вы побледнели, Дмитрий Андреевич, – заметил Мозжухин.

– Да так, ничего, – я махнул рукой. – Вы продолжайте, пожалуйста. Интересно все-таки – тем более мне, врачу.

– Так вот, этот профессор врачевал еще и нелегально. И замечу, за большие деньги. Очень большие.

– Что случилось с профессором? Он жив?

– Умер, – веско сказал Мозжухин. – Одиннадцать лет назад.

– Своей смертью?

– Своей. Правда, на зоне, в колонии общего режима. Когда все это дело вскрылось, получил он три года за незаконное занятие частной медицинской практикой. Но до конца срока не дожил, просидел чуть больше года. Только не думайте, что его убили или что-то в этом роде. Скончался от инфаркта в возрасте шестидесяти двух лет. Не так уж и мало пожил на этом свете.

– А каков состав его волшебного препарата?

– Это неизвестно никому.

– Как-то не верится, – заявил я. – Сами представьте: лекарство уникальное, вылечивает от рака практически всех, и не так уж при этом важны мутагенные эффекты – жизнь дороже. Это же огромные деньжищи! Неужели те, кто допрашивал профессора при следствии, не нашли способа выдавить из него информацию?

– О побочных эффектах тогда ничего не было известно, – уточнил Мозжухин. – Подлизы тогда еще не стали подлизами, или, возможно, скрывали свои новообретенные способности. Следствие сделало все, что могло, чтобы получить технологию производства лекарства. Профессор не сильно сопротивлялся, передал следствию все соответствующие бумаги с документацией на препарат. Их отправили на экспертизу – помнится, в Москву, в какой-то профильный институт. Ну, вы знаете нашу волокиту и бюрократию. Когда выяснилось, что то, что он передал – чистейшей воды, извините, туфта, его уже не было в живых. Возможно, препарат можно было бы довести до ума, сделать чистым, избавить от побочных эффектов, но теперь уже поздно.

– А подлизы? Они не знают состава препарата?

– Шутите? – Мозжухин усмехнулся. – Откуда дети могут знать химическую формулу того, что им вводится? Тем более вводится нелегально, под видом обычного лекарства.

– А какое отношение имеет к этому мэр?

– Да никакого. Причем тут он? О подлизах он, конечно, знает, как знает обо всем в городе. Но для него они – мелкие вошки, не более.

– Но ведь именно он приказал создать ваш отдел – «Чистилище».

– Обычный набор лживых басен, которым подлизы пичкают всех, к кому обращаются за поддержкой. – Мозжухин иронически покачал головой. – Ладно, просвещу. Во-первых, дорогой Дмитрий Андреевич, мэр не может приказать создать подразделение УВД – это прерогатива как минимум начальника ГУВД области. Во-вторых, никакого «Чистилища» не существует – название это придумано подлизами, а слово «чистильщики», думаю, взято ими из какого-то американского фильма. В-третьих, наш отдел создан не для борьбы с несчастными фрагрантами, страдающими одновременно манией величия и манией преследования, а для общих, вполне прозаических целей. Экономические преступления, – Мозжухин начал загибать пальцы, – преступления в сфере средств электронных коммуникаций, мошенничество и вымогательство с применением современных технологий. И наконец, организация проституции при помощи Интернета – такое, если вы не в курсе, сейчас очень распространено. Как видите, ни наркотиков, ни разбоя, ни грабежа – у нас своя технологическая специфика, и свои цели. Точно такие же отделы имеются в ГУВД всех областей России и являются, по существу, стандартными штатными подразделениями. Нам все равно, является ли мошенник подлизой – для нас все одинаковы. Проблема лишь в том, что подлизы являются мошенниками либо проститутками. Являются все как один – не знаю среди них ни одного приличного человека. Некоторые из них – мошенники весьма высокого ранга, и подловить таких нам крайне трудно. Сами понимаете, почему: защита у них своеобразная, мозги пудрят так специфически, что хоть в противогазе с ними общайся.

Вот так вышиб Мозжухин у меня из-под ног землю. Ничто из того, что он говорил, не противоречило фактам.

И все же чувствовал я себя отвратительно. Совсем мне не хотелось знать такое про Женьку. Только про нее не хотелось – на остальных подлиз, если честно, было мне наплевать. Или стало наплевать.

– А кто убил Игоря Варенцова? – я еще пытался защищаться. Хотел даже было спросить: «Случайно, не вы его убили?», но вовремя спохватился. После всего, что я узнал, это выглядело бы по-идиотски.

– Игорь был проституткой мужского пола, – сказал Мозжухин, – дорогостоящим мальчиком по вызову. Таких часто называют «эскортом», но основные свои деньги они зарабатывают не появлением с дамой в ресторанах, а все-таки, пардон, в постели – своим, пардон, членом. А бывает, что и в постели с мужчиной – богатых гомосексуалистов, желающих развлечься с красивым мальчиком, в нашем городе хватает. А как Варенцов выглядел, вы видели на фотографии. Как и большинство подлиз – человек красоты необычной.

– Так кто все-таки его убил? И за что?

– Да ни за что, представьте себе. Мы поймали тех, кто это сделал: два алкаша, оба неоднократно судимые. Шел себе мальчик из ресторана под руку с дамочкой – мадам настояла на пешей прогулке, хотя подлизы ходить ночью по городу категорически не любят. Не дошел. Подвалили к ним два забулдыги, оба с ножами – деньги отнимать. Варенцов, как и положено фрагранту, пугнул их отталкивающим феромоном. А вместо этого алкаши озверели, впали в состояние агрессивного аффекта и набросились на него. Дамочка убежала, а что сделали с Варенцовым, вы сами видели.

– Стало быть, неправильно его феромон сработал?

– Именно так. Не догадываетесь, почему?

– Потому что эти двое были пьяными?

– Наоборот – потому что пьяным был Варенцов. Не то что бы много, но все же выпил в ресторане. Вы знаете, что подлизам нельзя употреблять алкоголь?

– Знаю, – нехотя признался я.

– По показаниям дамочки, она заставила парня выпить коньяка, не смог он отказаться. Очевидно, рассчитывал, что по пути все выветрится. Но вот не выветрилось. Он потерял над собой контроль и не смог отпугнуть грабителей – напротив, фактически заставил их себя убить.

«Фрагранты тоже ошибаются».

Интересно, как Женя ошиблась, когда ее привезли избитой в больницу? Как мошенница? Или все же как проститутка?

– В общем, все понятно, – грустно подытожил я. – Один только вопрос неясен.

– Какой же?

– Ваши сотрудники приехали в больницу и обязали нас сообщать о всех случаях поступления фрагрантов. Для чего?

– Потому что среди подлиз есть несколько человек в розыске, они обвиняются в серьезных преступлениях, и наш отдел ими занимается. Как видите, все просто. Непросто только одно – найти их. Фрагранты умело маскируются, постоянно меняют внешность. Мы используем все методы, чтобы поймать преступников – вас это удивляет?

– Уже нет. И все же, почему с нас взяли подписку о неразглашении? Почему сведения о фрагрантах засекречены?

– А что будет, если о них узнают? – спросил в ответ Мозжухин. – Вы можете такое представить?

Я представил, и мне стало страшно. Во всяком случае, страшно за Женьку. Покоя ей больше не было бы никогда.

– Жуть, – сказал я. – Им не позавидуешь.

– Вот именно. Честно говоря, подлизы должны быть благодарны нам за то, что мы охраняем тайну их существования. Но дождаться от них благодарности… Эх!.. – Мозжухин досадливо махнул рукой. – Ладно, Дмитрий Андреевич, давайте закругляться. Надеюсь, мы друг друга поняли.

– Я тоже надеюсь, – сказал я.

***

Как только троица ментов покинула отделение, я сразу же помчался в изолятор. И обнаружил, что он пуст. Сунул руку под обмоченный матрас, потом приподнял его. Телефона не было. Обыскал весь изолятор, прочесал на четвереньках пол – бесполезно.

– Где Минкус? – проорал я, врываясь в ординаторскую. – Куда делся?!

– В окно выпрыгнул, – съязвил хирург Колобков. – Болеть ему надоело.

– Где он, спрашиваю?!

– В реанимации он, где еще ему быть.

– Когда успели перевести?

– Полчаса назад.

– Так эпикриза же не было!

– Я написал. Ждать, пока ты с милицией беседуешь, времени не было. Он бы загнулся, а нам это надо? Пусть дает дуба там, где положено.

Мне следовало немедленно мчаться в реанимацию и искать телефон там, но я не успел. Прибежала медсестра Валя.

– Дмитрий Андреевич! Срочно во вторую операционную! Очень срочно!

– Что там еще?

– Сергей Иванович зовет! Там проблемы, пациент сильно закровил.

– Какой пациент?

– Семецкий.

Господи, вечные проблемы с этим Семецким! Все у него не как у людей: то ректоскопию не вовремя сделают, то упадет на ровном месте, то таблетки не те слопает, старый маразматик. Теперь вот закровил. Восемьдесят лет ему, сто раз уже умирал, да все никак не помрет до конца. Просто Кощей Бессмертный какой-то.

Ладно, пошел я в операционную. Провозились мы с Лебедевым три с половиной часа, вытаскивали Семецкого с того света. Не вытащили. Только поставили дренажи, только вышли из живота и вздохнули с облегчением, как произошла остановка сердца и упорхнула душа деда на небеса. Говоря честно, давно пора. Сколько можно умирать и воскресать, пора и честь знать.

А дальше бегом на следующую операцию. И еще на одну… Так и проработал я до шести вечера. И про женин телефон вспомнил только дома. Можно, конечно, было вернуться на работу и сходить в реанимацию, но сил не осталось совершенно.

А в квартире моей побывали. Достаточно деликатно побывали, не грубо, но все же следы присутствия чужаков остались: сдвинутые предметы, не тот порядок бумаг на столе.

Свиньи! Кто это? Чистильщики, конечно – кто же еще?

Вот тебе и честные методы работы: в дом вломились без ордера, не потрудились, чтобы замести следы своего пребывания. Сплошное свинство.

Я попытался включить женин компьютер, он не работал. Я отвинтил боковую панель и заглянул внутрь. Винчестеров не было – ни одного из трех.

Винчестеры могла вынуть сама Женя, даже при спешке – для нее это дело одной минуты. Но почему крышка привинчена обратно? Женька никогда этого не делала – как и у многих профессиональных сетевиков, комп ее всегда выглядел полуразобранным.

Ладно… Будем надеяться, что чистильщики не смогут взломать женину защиту.

Что мне оставалось делать? Да ничего. Даже поужинать толком не смог – еда в рот не лезла. Плюхнулся на диван, вытянул ноги и включил телевизор, местные новости – узнать, что там нового про Житника и Сазонова.

К этому времени я уже немного представлял, кто такой Сазонов – по совету Серафимыча стал регулярно смотреть телеящик и даже читать городские газеты.

Предвыборная компания была в самом разгаре, поэтому физиономии Житника и Сазонова мелькали на каждом шагу. Нынешний мэр вещал о том, какой хороший он, Житник, как много он сделал для города, и как много еще сделает, и какой нехороший Сазонов – неопытный хозяйственник и, по имеющимся проверенным фактам – нечистоплотный человек, связанный с криминальными структурами. Один из заместителей мэра регулярно называл Сазонова «одноруким бандитом», и я не мог понять, почему. Иван Алексеевич Сазонов выглядел гораздо лучше Житника – лет меньше сорока, аккуратный, спортивного сложения, правда, совершенно лысый, но с приятными чертами лица. Говорил он не так бойко, как Житник, но всегда по делу. Личности своего противника уделял не так уж и много внимания, больше занимался анализом теперешнего состояния нашего города – донельзя, по его словам, запущенного. Говорил о необходимых инвестициях, о возможности быстро и грамотно исправить ситуацию, о ЖКХ, о производстве, о поддержке малого и среднего бизнеса, о социальных проблемах и так далее. В общем, производил впечатление куда более умелого хозяйственника, чем критикующий его обрюзгший Житник.

Судить о действительном рейтинге кандидатов не представлялось возможным, ибо зависел он от того, чью сторону представляло данное средство массовой информации. Большая часть местных газет и телеканалов ратовала за Житника – прославляли его неумеренно, безвкусно, рекламировали так, что тошно становилось. Как это блюдо готовится, я уже видел, когда мэр посещал нашу больницу. Количество СМИ, поддерживающих Сазонова, было куда меньшим, но слова их звучали весомее, потому что они представляли центр и ссылались на Москву. Региональные выпуски «Комсомольской правды» и «Московского комсомольца», местные передачи «Вестей» деликатно и ненавязчиво намекали на поддержку Сазонова крупным бизнесом и политиками высшего ранга, и в это хотелось верить.

Все просто: Сазонов мне нравился, а Житник – нет. Хотя, по большому счету, мне было все равно. Не верил я, что кто-то из политиков, как бы ни были убедительны его обещания, может переменить нашу жизнь к лучшему.

Так вот я лежал и таращился в телевизор, потом читал книгу, не в силах заснуть, и все ждал, ждал, ждал, когда позвонит Женя. Ну да, я прошляпил ее специальный мобильник, но ведь она может позвонить и на обычный мой телефон. Чего ей стоит?

Она не звонила.

Глава 12

Наутро я сразу отправился в реанимацию, и обнаружил, что Минкуса нет и там.

Я гонялся за Минкусом неуспешно, он все время успевал куда-то перебраться – сначала в реанимацию, теперь в морг. Скончался еще вчера, около семи пополудни. Правильно сделал коллега Колобков, что вовремя перевел его из отделения. Впрочем, теперь меня занимала другая проблема: где телефон?

Я опросил всех. Все ссылались на то, что вчерашняя смена уже сменилась (прошу прощения за тавтологию). Никому ни про какой телефон нечего не было известно.

И пошел я работать… Руки привычно делали свое дело, а вот голова думала всякие неправильные мысли, никак не могла от них избавиться. Мысли, естественно, крутились вокруг Женьки. Я говорил себе, что отношения наши в последнее время стали замечательными, что я ей нужен, что она сама позвонила и предупредила меня, и обещала, что мы скоро увидимся. Но сам как-то не верил в хорошее. Как скоро увидимся? Я хотел видеть ее прямо сейчас, задыхался без нее. И увидимся ли вообще? Почему она не объявляется – знает ведь, что я не могу без нее…

Я мучился, но все же надеялся, что муки скоро закончатся. Зря надеялся. Не позвонила Женя ни в этот день, ни в следующий. Я бродил по квартире как зомби, вечером сгонял в магазин, купил две бутылки вермута и попытался напиться, чего не делал уже сто лет. Даже этого не смог. Наверное, женькино неприятие алкоголя каким-то образом передалось мне – стакан «Букета Молдавии» влез в меня с трудом, а потом я побежал в туалет метать харчи. Прямо скажем, никакого удовольствия…

А на третий день мобильник нашелся. Позвонил заведующий реанимацией Саша Гужев: «Дим, ты искал сотовый?» «Да!!!» (вопль на все отделение). «Тут чего-то такое нашлось. Заглянешь?» «Лечу!!!»

Я примчался в реанимацию как ненормальный – потный и всклокоченный. По пути страшно боялся, что телефон будет не тот. Зря боялся. Он, он самый!

– Откуда он взялся? – спросил я, нежно прижимая смартфон к щеке и лаская его пальцами.

– Родственники Минкуса сейчас принесли.

– А что телефон у них делал?

– Ничего не делал. Санитарка, которая в ту смену работала, сказала, что сотовый принесли сюда вместе с Минкусом – решили, что его, значит. Потом, когда он помер, дочка его пришла вещи забирать, и мобилу тоже забрала. А сегодня она приходит и говорит: вот, телефон какой-то странный, на телефон не похожий, и не работает, и явно не папин, может, перепутали чего? Ну, я сразу про тебя и вспомнил, позвонил.

– Спасибо тебе, Саша!

– Не за что.

Я немедленно выбрался на улицу и отошел подальше от входа – в наш околобольничный парк. Затем произвел комбинацию действий – ту, которой научила меня Женя, и не имеющую ничего общего с обычным набором номера. Все это время боялся дышать, чтоб не спугнуть удачу…

Получилось! На экране высветилось сообщение о связи. Я набрал пароль и прижал телефон к уху. И услышал заспанный серебряный голосочек – самый любимый в мире.

– Алло…

– Женечка! – громко зашептал я. – Белочка! Это я, Дмитрий! Я!

– Ты? – В голосе ее прозвучало безмерное удивление, словно она никак не ожидала, что именно я могу позвонить с подаренного ею мне телефона. – Откуда ты? Можешь говорить свободно?

– Все тип-топ, – сказал я. Вы, конечно, сразу догадались, что фраза сия была условленной, и означала, что никто, к примеру, чистильщики, не стоит у меня над душой. – А ты как, милая?

– Все тип-топ.

– Голос у тебя недовольный. Я разбудил тебя?

– Разбудил. Но не в этом дело.

– А в чем? Что-то не так? Почему ты не звонила?

– Я? Да я тебе десять раз в день звонила! Кто-то брал трубку, но ответить, само собой, не мог. Чего ты там напортачил?

– Да ничего… – Я замялся, даже покраснел. – Потом все объясню.

– Телефон не попал никому в руки?

– Нет, что ты!

– Не ври! – крикнула она. – У кого он был?

– У мертвого пациента. У одного еврея.

– Это он пытался мне ответить? Мертвый еврей? Очень оригинально.

– Нет, наверное, его дочь.

– Ты свинтус, – сказала Женя. – И еще лузер. Понял?

– Понял. Я свинтус и лузер. А еще я очень тебя люблю. Когда мы с тобой увидимся?

– Скоро.

– Как скоро? Женечка, – взмолился я, – ты же знаешь, как мне без тебя плохо! Позволь мне взглянуть на тебя хоть одним глазком!

– Пожалуйста. Смотри.

Прошла пара секунд, и на экране появилась фотография, сделанная камерой смартфона – такого же, как и у меня. Женька сидела на кровати, в белых трусиках и желтой маечке, и показывала мне язык.

– Ну, как я тебе?

– Одной фотки мало.

– Прислать еще?

– Пришли мне себя, живьем.

– Ладно, – сдалась моя ненаглядная. – Когда у тебя отпуск? И насколько?

– Через две недели. На полтора месяца.

– Значит, увидимся через две недели. Зато мы будем вместе все эти полтора месяца, обещаю.

Мне следовало заорать от счастья, но я взвыл от горя.

– Почему? Я не протяну две недели, повешусь от тоски!

– Не повесишься.

– Повешусь! Утоплюсь! Скинусь с десятого этажа! Почему мы должны ждать? Я не могу больше!

– Милый, ну что ты? – в голосе ее появилась нежность. – Я тоже по тебе скучаю, очень-очень, места себе не нахожу. Все наши говорят, что на мне лица нет.

– Кто такие наши?

– Ты знаешь, кто.

Понятно кто – гнусные подлизы, жулики и проститутки. Украли мою белочку и не разрешают с ней видеться.

– Черт возьми, почему надо ждать две недели? – снова спросил я, не скрывая злости.

– Потому что я не могу появиться у тебя дома, за тобой постоянно следят.

– Кто следит?

– Все следят: и наши, и чистильщики.

– Да плевать мне на всех!

– А мне – нет. Слушай дальше: пока будешь ходить на работу, не сможешь со мной видеться. Но как только возьмешь отпуск, мы сделаем так, что ты как бы исчезнешь из города. Уедешь, к примеру, на юг. А на самом деле будешь со мной. Ты не против?

– Против! Я хочу исчезнуть сейчас, прямо сегодня!

– А отпуск?

– Я возьму отпуск!

– Сегодня?

– Ну, не знаю… – Я замялся. – Давай с завтрашнего дня.

– Это трудно – перенести отпуск?

– Раз плюнуть, – бодро соврал я. – А может быть, нам с тобой и вправду уехать из города? Двинуть в Крым, или даже за границу.

– Не получится.

– Почему?

– Скоро узнаешь.

– Я могу тебе перезвонить, Женечка?

– Сколько угодно, только чтобы никого рядом не было.

– Ежу понятно…

***

Окрыленный, и в то же время озадаченный, я двинулся к главному врачу. То что легко звучало на словах, на деле казалось почти неосуществимым. Передвинуть отпуск в разгаре лета, в нашей больнице, да еще мне, практически незаменимому…

«Незаменимых людей нет», – сказал я себе и решительно вошел к Серафимычу.

Главный едва с кресла не упал, когда услышал, что мне нужно срочно уйти в отпуск. «А кто за тебя работать будет? – осведомился он. – Нет уж, извини, дорогой. Когда выйдет Лаптев, тогда ты и уйдешь – как и положено, через две недели».

Не помню, как я его уламывал – все вокруг плыло как в горячечном бреду… Я говорил, говорил и говорил, порою, кажется, даже кричал и бил себя кулаками в грудь. Обещал, что найду Лаптева, вызвоню его хоть на краю света и упрошу поменяться злосчастными двумя неделями отпуска. Объяснял, что мне нежданно-негаданно досталась бесплатная (!) путевка то ли на Байкал, то ли на Миссисипи, то ли в Антарктиду, я мечтал о ней всю жизнь, и если не поеду, то повешусь, утоплюсь, а потом прыгну с десятого этажа. Пытался упасть на колени… В общем вел себя настолько экзальтированно, что главный решил, что я двинулся рассудком, и мне впрямь не помешает отдых.

Серафимыч позвонил Лаптеву, выловил его по сотовому. Лаптев сидел на даче – точнее, лежал вверх толстым пузом в гамаке, пил холодный квас, наслаждался жизнью и ничегошеньки не делал. Естественно, он категорически отказался выходить на работу. Тогда я взялся за дело сам, позвонил этому бездельнику и тунеядцу и начал его неистово обрабатывать. Говорил, что… Впрочем, вы уже знаете, какую чушь я нес в тот день, не буду повторяться. Лаптев прерывал разговор три или четыре раза, но в конце концов я сломал его сопротивление, обещав подарить пять редких монет (Лаптев – заядлый нумизмат, а у меня осталась от покойного деда пригоршня древних медных денежек, совершенно мне не нужных). На этом, считай, дело было сделано. Серафимыч подмахнул заявление с явным облегчением. Он избавился от сбрендившего меня на полтора месяца, и с завтрашнего дня я мог лететь куда угодно, хоть на Луну.

Я вприпрыжку побежал в парк, позвонил Жене и сообщил ей о навалившемся счастье. «Готовься, – крикнул я ей, – сегодня вечером увидимся!» «Ага», – сказала она.

Рабочий день прошел в беспамятстве. Я оперировал автоматически, не приходя в сознание. Один раз мне даже показалось, что снова копаюсь в животе Семецкого… может, он снова воскрес? Он такой, он умеет… Последнюю операцию все же переложил на Колобкова – понял, что если не уйду из больницы немедленно, то точно кого-нибудь прирежу насмерть. И уехал домой. Немедленно.

Дома я выпил двести граммов того же «Букета Молдавии» – на этот раз вермут улегся в желудке отменно и подействовал как надо – поверг в состояние эйфории. Потом переговорил с Женей, она рассказала, что и как мне следует делать. «Ты что, выпил?» – спросила она под конец разговора. «Ты даже через телефон запахи чуешь?!» – изумился я. «Нет, просто у тебя язык заплетается. Чтобы вечером был как стеклышко!» «Слушаюсь, Ваше Сиятельство!»

Затем я позвонил заместителю директора железнодорожных касс (как вы уже догадались, моему пациенту) и попросил помочь. Мне были нужны билеты в Краснодар, на сегодняшний вечер. Немедленно купить билеты на юг в разгар лета – разновидность волшебства. Однако замдиректора сказал, что не проблема, чтобы я подъезжал, хотя придется немножко доплатить. Через час я уже стоял на вокзале и держал в руках билеты, обошедшиеся в два раза выше своей стоимости, и без того немалой (купе повышенной комфортности). Потом звякнул родителям и сказал, что срочно уезжаю по горящей путевке на Черное море, времени зайти и попрощаться, увы, нет, пусть не волнуются, все со мной будет в порядке. Еще через час я позвонил в дверь соседке. Объяснил ей, что уезжаю в Краснодар надолго, на месяц или полтора, дал ей ключи, чтобы поливала цветы и присматривала за квартирой. Сказал, что в Краснодаре у меня живут дядя и тетя, и куча очаровательных двоюродных сестер, у них отличная двухэтажная фазенда за городом, тонны винограда и груды фруктов, и вообще, пора как следует отдохнуть, пос етить Сочи, а может, и до Абхазии добраться, до Сухуми – говорят, сейчас там снова спокойно и море чистое. Соседка, бедная пенсионерка, всплескивала руками и искренне мне завидовала. А уж как я сам себе завидовал! Мне просто не верилось, что я в отпуске, и уже этой ночью увижу мою любимую девушку…

***

Я ездил на юга много раз – в молодые годы бывал в Крыму и на Черноморском побережье Кавказа; будучи женат на Любке, позволял себе уже большее – Испанию, Грецию и Египет. Но сейчас, собирая сумку в дорогу, вспоминал почему-то именно первую свою поездку на море, в Сухуми…

Это было давным-давно, в начале девяностых, в последние месяцы перед войной между Абхазией и Грузией. С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Угадайте, что я делал там в это напряженное время? Отдыхал я там, хотя и своеобразно. Сейчас расскажу.

Началось путешествие не очень весело: поезд с разбитыми стеклами покинул слякоть и стужу конца российского сентября, сырой ветер из окон продул нас до костей, заставил надеть все, что было в чемоданах, и совершить путешествие до вагона проводников в поисках спиртного. В этом поезде кавказские проводники и русские проводницы жили все вместе, скопом, в специальном вагоне с целыми окнами – половина стекол была заменена толстой фанерой, что создавало относительную непробиваемость и даже некоторый уют. Жили проводники в своем вагоне безвылазно; в их головы не приходила самая мысль о том, что можно покинуть безопасное место и пройти по составу, дабы выяснить, не убили ли лихие люди обитателей поезда, не задубели ли пассажиры насмерть, и не хочется ли им чаю в стаканах с подстаканниками. Те, кому приспичило, сами шли к проводникам – как мы с Андрюхой Голубевым. А нам приспичило, мы именно задубели, наскребли денег на водку, и потому ползли через тамбуры, цепляясь за все, что попадало под руку. Похоже, непорядок был не только с окнами, но и с и ходовой частью – мотало вагоны нещадно; казалось, еще момент, и сорвемся под откос. Андрюха Голубев был не просто толстым – был он крупным, студенистым, и когда взмахивал правою рукою, то долго тряслась и дрожала холодцом левая. При том он совсем не был слабым; под его жиром, как ни странно, жили и мышцы, и то, как Андрюха при необходимости сдвигал неподъемные предметы, вызывало у меня любопытство исследователя природных феноменов. К тому же Голубев, девятнадцати лет от роду, был парнем на редкость бесстрашным – в нынешнее время таких зовут безбашенными. Работал он в своем уездном городке начинающим грабителем, две недели назад попал под подозрение и подписал у следователя подписку о невыезде, после чего немедленно пошел и купил путевку в Сухуми. Решил, что стоит погреться перед неминуемой отсидкой и хоть раз искупаться в Черном море. Последствия наглого побега от стражей закона, в силу безбашенности, волновали Андрюху мало. Он вообще редко пользовался мозгами.

Значит, добрались мы до заветного вагона проводников. Голубев Андрюха бахнул в дверь кулачищем, потому что дверь была заперта. Бахнул еще раз… Если бы бахнул в третий, погнул бы железо, но дверь поспешно приотворилась, и оттуда показался нос нерусской конфигурации.

– Слушай, кацо, зачем так стучишь? – спросил нос. – Нэ надо так стучать, милыцыю вызову.

В жизни не слышал настолько смешной фразы. Вот он, ситуативный юмор в чистом виде.

– Водки надо, – грубо и прямо сказал Андрюха. – Водка есть? Очень надо. Бабло есть.

Нос принюхался, и, кажется, не обнаружил ничего подозрительного.

– Водка? – переспросил он. – Водка нэт.

– А чего есть?

– Чача ест. Харошый чача.

Голубев глянул на меня вопросительно – он, дитя русской провинции, не знал, что такое чача. Я знал, одобрительно кивнул Голубеву.

– Ладно, давай чачу, – добродушно сказал Андрюха и дернул дверь за ручку, без труда вытянув наружу обладателя носа – некрупного грузина в усах, телогрейке, семейных трусах и тапочках. В руке проводника обнаружился вдруг нож, но Андрей показал ему кулак размером с дыню «колхозница», и дядька решил вести себя гостеприимно. Мы пошли вдоль вагона. Пахло неприятно (тогда я еще чувствовал запахи), воняло носками и сивушным перегаром. На полках лежали люди разного пола в нижнем белье, при нашем приближении они натягивали на себя простыни. В этом вагоне, в отличие от нашего, было жарко: топилась печка-буржуйка, и окна, как я уже упоминал, не имели дыр. Носатый довел нас до противоположной торцовой стены, повернул треугольный ключ и открыл дверцы встроенного шкапа.

– Вот, – произнес он, не скрывая гордости, – самый луччий чача, чыстый виноград, сам дэлал, да! Как слеза рэбёнка!

В стене блистал нержавеющей сталью большой прямоугольный бак с краником снизу. На кранике висела жирная мутная капля, качалась из стороны в сторону, никак не могла сорваться, несмотря на отчаянное вихляние поезда. Явственно тянуло самогоном.

– Сколько? – лаконично спросил я.

– Руп пятьдесят за поллитра.

– Давай три.

– Поллитра?

– Литра.

– Бутылька принес?

– Нету.

– В канистру налью. Пойдет?

– Почем канистра?

– Даром подарю! Потому что ты харошый человэк, сразу вижу! – Грузин сложил пальцы щепотью и поднял вверх – очевидно, это означало степень того, насколько я хорош.

Мы взяли три литра в отмытую канистру из-под машинного масла и вернулись в наш вагон. Кроме нас, там обитало два десятка человек, в основном девиц и женщин из нашего же города – тургруппа, соблазнившаяся дешевизной путевок. После первого стакана меня выбрали старостой группы, хотя я сопротивлялся. Закуски оказалось столько, что я обожрался. Чача отдавала птичьим пометом, но била наповал. Полночи орали народные советские песни, кто-то из девчонок приставал ко мне, и небезуспешно, потом я, слава богу, уплыл в небытие.

Проснулся в полдень. Из окон тянуло теплом, жизнь неуклонно налаживалась, несмотря на боль в чугунной голове. А на следующее утро в наши окна заглянуло море. Я видел его в первый раз в жизни. Огромное, оно лежало неподвижно, упираясь одним краем в каменистый берег, другим в горизонт, и солнце отскакивало от него ослепительными бликами. Все мы дружно встали у окон, держались за поручни и смотрели, не могли оторваться взглядом от моря, и от каменистых гряд, временами его загораживающих, и от игрушечных корабликов, плывущих далеко-далеко. Через несколько часов возник сухумский вокзал, пыльный и жаркий, с ободранными пальмами и разморенными платанами. Мы приехали.

Там было много славного и доброго, в предвоенном Сухуми, провинциальном и простодушном, не изуродованном еще обрушенными домами и воронками от взрывов. Все ждали войны, много говорили о ней, но как-то несерьезно, словно в предвкушении игры в нарды. Никто не думал о том, что может проиграть – ни грузины, ни абхазы. Хотя, честно говоря, разница между теми и другими была для меня неочевидна и даже непонятна.

Стакан белого вина стоил одиннадцать копеек, и наливали его прямо в магазине, из высокого латунного крана. Если ты давал двадцать копеек, сдачи не возвращали; если давал десять – благодушно прощали недоимку. Голубев был относительно богат – во всяком случае, по сравнению со мной, студентом мединститута. Видимо, кое-что из награбленного в родном городке задержалось в его карманах. Потому он предпочитал вино за тридцать копеек – розовое или красное, очень ароматное и сладкое. Его наливали из трехлитровых банок сухумские бабушки, поголовно обряженные в черные платки и длинные сатиновые юбки. Андрюха выпивал свой стакан медленно, чванно, отставив мизинец. Потом выпивал второй стакан, а третий отдавал мне – полностью, с барского стола. Я не отказывался.

Еще Андрюха воровал. Воровал постоянно, в магазинах и на рынке, хотя не было в том никакой необходимости. Он прятал в карманы фиолетовый инжир, и тот мялся в лепешки, оставляя на брюках сочные влажные пятна. Он совал за пазуху блестящие черные баклажаны, и выкидывал их в урну через два квартала, потому что баклажаны нужно готовить, а готовить Голубев не умел. В книжном магазине он спер пять книг на грузинском языке, но так и не смог ответить на вопрос, для чего они могут пригодиться, хотя бы теоретически. Лишне говорить, что мы не знали ни одной грузинской буквы – ни я, ни Голубев.

Андрюха был отпетым клептоманом. Мне кажется, многие видели, чем он занимается, но не обращали на это особого внимания: развлекается забавный толстяк, и ладно. Один лишь раз Голубев попался – когда полез на двухметровую каменную стену, чтобы нарвать лимончиков, соблазнительно свешивающихся сверху. Пока он пыхтел, полностью отрешившись от действительности и подтягивал бегемочью свою тушу вверх сантиметр за сантиметром, хозяин дома вышел прогуляться, держа на поводу кавказскую овчарку. Пес гавкнул негромко, но раскатисто, и Андрюха вмиг преодолел оставшееся расстояние, оказался на гребне стены, равномерно перевесившись с нее с обеих сторон, как гигантский надутый матрас. Дышал он при этом тяжело и шумно, словно пять спринтеров в один микрофон. Стене, вероятно, было не меньше сотни лет, но я вдруг осознал, что этот день может оказаться для нее последним – мелкие камешки так и сыпались на дорогу, а крупные вздрагивали в такт ударам андрюхиного сердца.

– Э, – сказал хозяин, – показав на моего товарища, – что он там дэлает, а?

– Похоже, лежит, – предположил я.

– Э, а зачем лежит, а?

– Отдыхает, наверное. Видишь, как устал?

– Эй! – крикнул пожилой грузин, приложив руки ко рту, словно его отделяла от Голубева сотня метров. – Ты варавать хатэл, да? Лимон варавать?

– Нет, – астматически просипел Андрюха. – Просто шел мимо. И собаки вашей испугался.

– Э, а зачем ты шел по моему забору? Нормальный человэк там не ходит! Вот, смотри, сабак у меня хороший, меня не ест, его не ест, – грузин ткнул в меня пальцем. – Хароший сабак. Ест только варышек. Слезай!

– Не слезу.

– Значит, ты варышка, да?

– Я лимонов хотел! – с детской обидой выкрикнул Голубев. – Что вам, жалко?

– Мне жалко? – удивился грузин; никто не умеет удивляться так искренне, как жители Сухуми, если их вдруг обвиняют в жадности. – Эй, мальчик, – обратился он ко мне, – я сейчас иду домой, и двер будет открытый. – Идите туда оба, чай будем пить, лимон будет скоко хочэш. А на забор больше не лазь, да. Люди могут нэ понять, у нас так не делают!

Я с трудом стянул Андрюху со стены, он отдавил при этом себе все яйца и разорвал штаны. И вскоре мы пили чай с хозяином – Звали его, как сейчас помню, Нукри Цицихвая. Лимонов действительно было сколько хочешь (большая часть их просто гнила, валяясь на земле во дворе вперемешку с зелеными незрелыми мандаринами), а еще было вино, а потом домашний коньяк, а потом просто чача, но чача очень хорошая, куда лучше, чем в поезде. Нукри Ипполитович говорил, что он мингрел, и не боится войны, потому что он не грузин и не абхаз, и ни те, ни другие его не тронут… Дядюшку Нукри убили в первую же военную зиму, и жену его убили, старую Джульетту Александровну, и сына Николая, учителя математики в местной школе – я узнал об этом, когда заехал в Сухуми из Сочи три года назад. А на месте дома, в котором обитали мы с Андрюхой, я нашел артиллерийскую воронку, глубокую и уродливую, заваленную строительным мусором. Воистину, не ведают люди, что творят…

В том Сухуми обитали не только добрые люди. Если бы жили только добрые – не случилось бы войны.

Ходить по улицам кавказского города, теплого, даже жаркого по сентябрю, было довольно опасно. И особенно опасно, если идти с русской девушкой. Вы, наверное, догадываетесь, что именно с девушками ходили мы с Голубевым Андрюхой, и ходили часто, потому что девушек в нашей туристической группе было много. Они почитали за удовольствие пройтись с нами, поскольку что прогулка в одиночестве часто превращалась в совершенную пытку. Нам постоянно приходилось вступаться за девушек – им было жарко, и совершали они прогулки в шортах, кои по тем бедным временам чаще всего состояли из обрезанных по самые розовые ягодицы старых джинсов, с пикантною бахромою понизу. При виде столь непристойных одежд старые жительницы Сухуми картинно плевали на растрескавшийся асфальт, подбирали длинные юбки и мелким шагом переходили на другую сторону улицы. Местная мужская молодежь, дружно сидевшая на корточках вдоль фасадов зданий, громко и дружно сглатывала слюну, поднималась в полный рост и подходила с целью познакомиться. Я не имел ничего против. Большинство местных были безобидными – даже я, медицинский студент, имевший, впрочем, крепкое строение тела, твердый взгляд и первый детско-юношеский разряд по самбо, мог успокоить их, переведя разговор в неагрессивное русло. В последнюю предвоенную осень русских в Сухуми было особенно мало, немногие отважились приехать, и те, кто приехал, уже по этой причине заслуживали особого уважения. Разговор с парнями чаще всего заканчивался тем, что нас с Андрюхой, и наших девушек (иногда их количество, выгуливаемое одновременно, доходило до шести), приглашали попробовать какого-нибудь невообразимо вкусного вина, и резали на наших глазах барашка, и расходились мы ближе к утру, причем большинство девчонок, по приблизительному выражению Довлатова, «уезжали отдохнувши». По общему, замечу, и обоюдному согласию.

Увы, так было не всегда. Когда я видел, что глаза парня, враскачку приближающегося ко мне, не карие, не зеленые и не голубые (что случается среди грузин и абхазов не так уж и редко), а цвета мутной мочи, я понимал, что в очередной раз напоролся на обдолбанного наркомана.

Наркоманы меня тогда достали. В то время мне было всего лишь двадцать один, чуть больше, чем Голубеву Андрюхе. Дешевых наркотиков дрянного качества было в Сухуми пруд пруди, но никому из нашей группы не приходило в голову их пробовать – хватало и вина. А местные отморозки курили и ширялись вовсю. Заговаривать им зубы было бесполезно, пытаться отбиться силой – еще бесполезнее, потому что они всегда шастали толпой. Убежать удавалось, потому как бегали торчки[5] неохотно и медленно. На четвертый день пребывания в Сухуми меня чиркнули по животу ножом – сам виноват, бродил по дальней набережной вечером в одиночестве. Именно чиркнули, не выпустили кишки – слава богу, я проявил прыть, удачно среагировал и поспешно ретировался. Добрался до дома весь в крови. Глава семьи, именем Нугзар, осмотрел мою царапину, выслушал историю, и произнес несколько грузинских слов – громких и злых. Затем позвал старшего сына Зураба и дал указание:

– Дарагой, скажи рэбятам, где нэ надо ходить, а то им там плохо сдэлают. Пусть на бумага запишут и всегда глядят, куда идут.

Рыжий Зураб объяснял долго и обстоятельно. Сюда – можно, а сюда не надо. Здесь – только днем, а вот сюда – вообще ни ногой. Я терпеливо записывал: улица Тархнишвили, улица Аргун, улица Кирова, улица Эшба, улица Чачуа, улица Услара… Много там было разных улиц, плохих и хороших. Больше, замечу, было все же хороших. Через две недели мы вполне адаптировались к жизни в Сухуми. А потом уехали.

Почему я вспомнил именно ту поездку, ведь не светило нам сейчас с Женей ни Черное море, ни море вообще? Наверное, из-за тревоги, которая не оставляла меня ни на минуту, острым ножом вспарывая эйфорию. Не ангелы-хранители, а черти из преисподней невидимо сновали вокруг меня, и терпеливо дожидались, пока я вляпаюсь в приключения по самую маковку.

Глава 13

«Главное – пересечь границы области, – сказала Женька. – Чистильщики проводят тебя до поезда, не сомневайся. Но в соседние области они не суются, потому что подлиз там нет. Выйдешь на вокзале в Новоспасском, там тебя подхватят наши». «А как я их узнаю?» «Они сами тебя узнают. Не волнуйся, Дим, все будет нормально. Главное, не делай глупостей. И не пей, ради бога».

Не пей вина, Гертруда…

Значит, за мной вели слежку представители обеих сторон. Очень, знаете ли, приятно… Я пытался увидеть кого-нибудь из следящих – когда выходил из дома, и на улице, и на вокзале. Подозрительными мне казались все люди в радиусе двухсот метров, включая младенцев в колясках. Но я так и не увидел никого, о ком мог бы сказать определенно: вот это – шпик. Неопытен я в таких делах.

В двадцать три ноль пять я сел в поезд, отправляющийся в Краснодар. Меня сопровождала пара сотен потных и хлопотливых мужчин и женщин, все как один они были похожи на обычных пассажиров, что делало их еще более подозрительными. Но я не нервничал, нет. Я спокойно занял свое место на верхней полке, повернулся к стенке и стал ждать.

Через два часа, когда поезд остановился на станции Новоспасское, все обитатели купе крепко спали. Я покинул поезд в гордом одиночестве и пошел по ночному перрону, небрежно помахивая дорожной сумкой. Добрался до вокзального здания, обогнул его и вышел на небольшую площадь. Дневная жара спала, уступила место освежающему ветерку. На площади стояли несколько автомобилей, в том числе три иномарки. Я выбрал лично для себя длинную черную «БМВ», понравилась она мне. Загадал, что именно в нем меня повезут к Жене – с комфортом, с приятной музыкой, с баночкой холодного пива в руке… Нет, пива нельзя, черт с ним, с пивом, обойдемся.

Тут же ко мне подвалила пара местных таксистов. Куда, мол, едем? Никуда, сказал я. Меня должны встретить прямо сейчас, я так сказал…

Таксисты пожали плечами, закурили и вернулись к своим машинам, я остался ждать. Ждал долго, прошло десять минут, потом двадцать… «БМВ» уехал… Ветер уже не казался приятным, я ежился, покрывался мурашками и жалел, что не надел свитер, и никак не мог себя заставить надеть его, зачем, ведь сейчас за мной приедут…

Через полчаса, когда я уже собрался идти куда-нибудь за угол звонить Жене и скандалить, на площадь вырулил УАЗик весьма потрепанного вида. Из него вылез усатый молодой человек в военной форме и направился прямым ходом ко мне.

Что еще такое? Чистильщики? И здесь достали?

– Старший лейтенант Рыкало, – военный коротко отдал честь. – Ваши документики, пожалуйста.

Я молча, безропотно достал из сумки паспорт и протянул ему. О чем тут говорить? Я ничегошеньки не нарушаю, чист перед законом как слеза. В крайнем случае – отстал от поезда на Краснодар, за это не задерживают.

– Бешенцев Дмитрий Андреевич? – уточнил парень.

– Он самый.

– Держите. – Рыкало вернул мне паспорт. – Пойдемте.

– Куда?

– Со мной.

– Зачем?

Он усмехнулся, провел пальцем по светлым усам, и произнес негромко, но отчетливо:

– Все тип-топ, Дима. Поехали, ты ждешь именно нас.

Сердце мое радостно подпрыгнуло. Свершилось! Меня нашли!

Мой отпуск наконец-то начался.

***

Я немало размышлял о том, где подлизы могут прятаться от чистильщиков. Придумывал самые разные варианты, и все они казались мне либо ненадежными, либо фантастическими. Представьте, к примеру, заброшенный завод, переоборудованный фрагрантами под секретную базу, связанный с десятками километров городских подземелий – непременный атрибут стандартного голливудского боевика. В нашем городе такая база никак не сможет существовать, потому что заброшенных производств – раз-два и обчелся. Такое логово вычислят быстро, накроют сразу же, и возьмут подлиз как миленьких, всех сразу. Да и подземелий в нашем городе подходящих нет, даже метро никак не построят.

Честно говоря, я не представлял, как можно спрятаться от чистильщиков – Женя основательно напугала меня, и даже после того, как я познакомился с интеллигентным Мозжухиным, они представлялись мне вездесущими и сверхосведомленными. Но, с другой стороны, спрятаться в городе можно где угодно, хоть в обычной квартире, наподобие того, как Женя скрывалась у меня. Внешне подлизы ничем не отличаются от обычных людей, только разве что красотой, но красота – вещь исправимая с помощью макияжа и всяческой бутафории. Не проявляй способности фрагранта, не охмуряй людей феромонами, и живи себе спокойно. Хотя все не так просто. Откуда чистильщики узнали, что Женя живет у меня? Кто их навел?

Вопросы роились в моей бедной голове, и я надеялся, что скоро узнаю ответы.

Я все-таки заснул. Ехали мы долго, больше четырех часов. Вернулись в нашу область и покатили дальше, понятия не имею куда. Свернули с магистрального шоссе и поскакали (иначе не скажешь) по плохой дороге. В машине, кроме старлея Рыкало, ехал еще один военный, такой же молоденький, неразговорчивый и вооруженный автоматом. Пару раз нас останавливали, в эти моменты я просыпался. Рыкало выходил, прикладывал руку к кургузой зеленой кепочке, предъявлял документы и что-то говорил. Потом мы продолжали путь. Трясло немилосердно, и в конце концов я улегся на заднем сиденье, поджав ноги. Никто не возражал.

Проснулся я от лая собак, поднял голову, протер глаза. Начало светать, время подходило к пяти утра. Выглянул в окно. Два солдата держали на поводках рвущихся овчарок, еще один, заспанный и довольно расхристанный, с ремнем «на яйцах», открывал ворота, украшенные белой надписью: «СТОЙ! ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН! ОХРАНЯЕМАЯ ЗОНА».

Ничего себе! Секретная база фрагрантов все-таки существует, и охраняется военными? И Управление Внутренних Дел об этом не знает? Никогда в такое не поверю!

Мы высадили парня с автоматом, он остался у ворот. УАЗ натужно газанул, проехал через ворота и покатил, петляя между бесконечными заборами из серых досок, поверх которых шли ряды колючей проволоки. Дорога стала еще хуже.

– Где мы? – спросил я, подпрыгивая на сиденье с каждой выбоиной и клацая зубами.

– На зоне, – отозвался Рыкало.

– На какой?

– На обычной. Исправительная колония строгого режима.

Вот те раз… Попал я таки на зону, допрыгался. Видок вокруг, скажем прямо, унылый. И настроение соответствующее.

Тонны винограда, горы фруктов, фазенда, море… Где они? Вероятно, где-то намного южнее. Очень намного – там, где живет моя несуществующая тетя.

– А что мы делаем на зоне? – спросил я расстроенным голосом.

– Как что? Ганс позвонил, сказал забрать тебя, отвезти к Жене. Вот мы и выполняем.

– Какой Ганс?

– Как какой? Обычный. Ганс он и есть Ганс. Ты что, не знаешь его?

– Не знаю.

– Ну ты даешь, чудак! – старлей коротко хохотнул. – Ганса все знают.

– А я не знаю!

– Ладно, узнаешь еще…

– А что Женя здесь, на зоне, делает?

– Тебя ждет, что еще? Ты что думаешь, ее посадили, срок дали? – Рыкало заржал снова. – Не дрейфь, Дима, здесь не сама зона еще. Поселок при колонии, персонал здесь живет. В режимную зону ни ты, ни Женька не попадете, никто вас туда не пустит.

– А как Женя сюда попала?

– Ганс велел ей приехать, вот и приехала.

Опять Ганс. Всем управляет таинственный Ганс. Может быть, он – главный фрагрант? Спросить у старлея? Хотя кто знает, подлиза ли этот Рыкало, и знает ли он вообще что-нибудь о подлизах? Внешне, во всяком случае, на фрагранта не похож – так себе, обычный солдафон. Нет, о подлизах лучше помалкивать.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Слава. Ярослав, если точнее.

– Ты тут обитаешь, Ярослав?

– Ага, зэков охраняю.

– Женат?

– Нет пока.

– А чего так?

– Да не на ком тут жениться. Телки все местные раскормлены как свиньи, смотреть страшно. Они, между прочим, тоже зэков стерегут. Стоят в бушлатах на вышках, с автоматами. Мужиков тут нормальных мало, все алкоголики, пьют с утра до вечера. Приходится баб брать на службу.

– И что, стреляют?

– Кто?

– Бабы на вышках.

– А чего же, стреляют, если надо, – флегматично сообщил Рыкало. – Редко, конечно. Колония у нас богатая, отсюда обычно не бегут, наоборот, попасть все сюда хотят.

– Почему богатая? Грев с воли идет?

– Грев – это не наше дело, – недовольно заявил Ярослав. – Может, жулики и подкармливают друг друга, меня это мало интересует. Производство у нас хорошее мебельное, вот отсюда и деньги. Зэка все при деле, бузят от этого меньше, да и бабки сами зарабатывают. Церковь недавно достроили. Вот, смотри, какая красавица! – в голосе его прозвучала то ли гордость, то ли ирония – трудно было разобрать в туманном предутреннем сумраке.

Я сам уже увидел церковь в окно. Она представляла собой огромную рубленую избу, крашенную в ярко-лимонный цвет. Из восьмискатной ее крыши торчал длинный четверик, увенчанный пузатой восьмиугольной луковкой, еще выше – кованый крест. Большое крыльцо с узорными перилами и затейливые наличники на окнах отливали интенсивной морской бирюзой. Тонированные стекла сияли как зеркала. Передо мной находился образец тюремного творчества – исполненный, однако, с любовью и тщанием. О трепетном отношении уголовников к религии я уже говорил…

– Батюшка есть? – спросил я.

– Своего нет. Из райцентра три раза в неделю приезжает на службы. Ничего такой поп, поет душевно.

– А ты в церковь ходишь?

– Очень редко.

– Отчего же?

– Да оттого, что буддист я! – заявил Рыкало. – Если зэкам нравится, пусть они и ходят. Мне их рожи на зоне надоели до смерти, еще в церкви их разглядывать… Я лучше видюшник посмотрю в свободное время, комедию какую. Хоть поржать можно!

Рыкало решительно не был похож на подлизу, хотя и вызывал у меня определенную симпатию. Вертухай-буддист, это ж надо! Чего только в жизни не увидишь…

Мы проехали мимо зоны, проплюхали вдоль поселка, по улице, застроенной двухэтажными кирпичными коробками на удивление убогого и неухоженного вида. На одной из них было написано «Гостиница», и сердце мое екнуло – не в этом ли жалком домишке доведется встретиться с Женей? Но нет, мы миновали улицу и сам поселок, и очутились в месте, застроенном вполне приличными частными домами. По большей части они выглядели обычно для русской деревни – бревенчатые, основательные, обшитые вагонкой, некоторые – с большими мансардами. Попалась даже пара каменных двухэтажных, со встроенными гаражами, с балконами и спутниковыми антеннами – не коттеджей, конечно, но с претензией.

– Кто здесь живет? – поинтересовался я.

– Начальство наше.

– А у вас его много?

– Хватает.

– Я смотрю, денежек у них достаточно.

– А то! – Ярослав хмыкнул – не скептически, скорее, удовлетворенно. – Платят нормально, деньги здесь девать особо некуда. Если бабки не пропивать, то можно отгрохать приличный дом. Рабочая сила, считай, халявная. Зэки за досрочное освобождение построят тебе все что угодно. Они, конечно, жулики, работать не любят. Но есть мастера на зоне, есть – убийцы, в основном. Бытовые убийцы, алкаши – напились, тюкнули топором жену, или собутыльника, или еще кого. Профессиональных воров лучше не приглашать – руки у них под строительство не заточены. Да и не надо им это.

– А ты – пропиваешь?

– Вообще не пью, ни капли, – отрезал Рыкало. – Вредно это для здоровья.

Ага-ага… Может, все-таки он подлиза? Подозрительно это как-то – непьющий офицер на зоне.

– А ты построил свой дом, Ярослав?

– Построил. Сейчас увидишь.

Увидел очень скоро. Через пару минут минуту мы свернули за угол, подъехали к воротам и остановились. Фигурные ворота были из черного железа ручной ковки, красивая ограда сложена из серого базальта и красного гранита. За оградой высилось трехэтажное строение, назвать его коттеджем можно было уже без натяжки. Дом скорее западный, чем русский, явно не на одну семью, модерновой архитектуры, с пластиковыми рамами и черепичной крышей. Сразу за коттеджем лежало сонное озеро, за ним тянулся хмурой полосой лес, сизые полосы рассветного тумана плыли над водой. Красивая картинка, почти идиллическая. Странно она смотрелась после унылых зоновских заборов и скособоченных двухэтажек поселка.

– Это все твое? – растерянно спросил я.

– Ну почему? Батя мой здесь живет, мамаша, сестра моя и брательник. Народу хватает. Всего, значится, четыре семьи.

– А кто твой батя?

– Полковник Рыкало. Начальник колонии.

– Он тоже не пьет? – почему-то спросил я.

– Завязал. Раньше квасил изрядно.

– Так ты, стало быть, сын начальника колонии?

– Стало быть, да.

– Понятно… А Женя где?

– Здесь Женя, у меня живет. Славная девчонка, хорошо с ней.

Фраза «у меня живет» кольнула в самое сердце. Я сразу представил: Женя – невеста этого усатого крепыша, вполне, как выясняется, обеспеченного и неплохо пристроенного папой-полковником. А меня она притащила сюда, чтобы показать, как обстоят дела на самом деле.

«Дим, я должна тебе все объяснить. Только ты не обижайся»…

– Чего скуксился, Димитрий? – Рыкало открыл дверцу и ловко выпрыгнул из машины. – Вылазь, пошли в дом. Женька тебя ждет – не дождется. Решил, небось, что я на нее какие-то виды имею?

– А что, не имеешь?

– Не имею.

– И как вы познакомились?

– Через Ганса, естественно.

Опять таинственный Ганс. Крутой, неизвестный мне босс. Большая шишка.

Мы зашли в дом сбоку. Ярослав приложил палец к губам: тихо, мол, народ еще спит. Разулись в просторном холле, поднялись по лестнице на второй этаж. Сердце мое сладко ныло в предчувствии встречи, ноги подкашивались. Я еще не верил, что все обойдется без подвохов, что действительно увижу Женечку живой и невредимой.

Жилье Ярослава представляло собой отдельную квартиру немалой площади. Из прихожей мы попали в обширную гостиную, кажущуюся пустынной, потому что мебели в ней почти не было, только диван, пара кресел и журнальный столик. И огромный плоский телевизор, окруженный высокими колонками. И камин из красного кирпича. Вероятно, именно здесь Ярослав коротал вечера в одиночестве, у домашнего кинотеатра, глядя, как он выразился, «видюшник».

– Садись, Дим, – он показал рукой на диван. – Сейчас приведу твою Женьку.

– Может, не будить ее? Пусть поспит.

– Садись, сказал! – рыкнул он начальственным голосом. – Жди здесь, не ходи никуда.

И удалился вдаль по темному коридору.

Вот где, значит, одно из мест, где можно притаиться подлизе. Да, в такой глуши, да еще и защищенной строгим режимом, можно спрятать не один десяток людей – при наличии доброй воли со стороны начальника колонии.

Хотя, с другой стороны, что здесь подлизам делать? Только прятаться, пережидать неприятности. Вряд ли они, идеально приспособленные к городу «проститутки и жулики», смогут долго просуществовать в глухом захолустье и не зачахнуть от провинциальной скуки.

Спустя несколько минут я услышал топоток легких ног по паркету. Женя, лесная белочка, бежала босиком по паркету, вытянув вперед руки, сияя в полумраке улыбкой. В длинной белой сорочке, развевающейся на бегу – этакое привиденьице. Я попытался вскочить, но она прыгнула на меня как обезьянка, обхватила руками и ногами и повалила обратно на диван.

Я не успел сказать ни слова. Она целовала меня исступленно, закрыла мой рот сухими после сна губами, пила меня, словно я был влагой, могущей утолить ее жажду. Высасывала меня, как проголодавшаяся паучиха, мяла кожу мою тонкими сильными пальцами, царапала острыми коготками. Я извивался и корчился я под ней, меня снова било разрядами тока.

Следующий момент, выхваченный вспышкой из мрака: мы стоим под душем, она трет меня мочалкой – патологическая чистюля, енот-полоскун. Мне уже много легче, накопленное уже выплеснулось из меня в нее, а может, и не раз выплеснулось, но я не помню, было ли это, и если было, то как. И я говорю…

Не помню, что я тогда говорил – вероятно, какую-нибудь чушь. Влюбленные катастрофически глупеют. Влюбленные насмерть – теряют разум напрочь. Лучше не описывать бред, который они несут.

И наконец я просыпаюсь.

Луч солнца пробивается сквозь тонкую щель между тяжелыми зелеными шторами, разрезает комнату как бритвенное лезвие, пылинки совершают в нем хаотический танец, медленно кружат, опускаются, поднимаются и опускаются снова. Мы лежим с Женькой под одним одеялом. Я не вижу ее, она накрылась с головой, но чувствую ее худенькое девчоночье тело. Тощее тельце с выпирающими косточками, любимый мой скелетик. Она облепила меня со всех сторон сразу – не знаю, как ей это удается – сразу со всех сторон, как длиннорукий гиббон. Она спит, я слышу ее размеренное дыхание, и все равно держится за меня изо всех сил, цепко, почти больно. Словно детеныш какого-нибудь животного, которого таскают по ветвям, и который всегда, даже во сне, боится отцепиться, упасть и разбиться до смерти.

– Белочка, – шепчу я тихо, почти беззвучно. – Моя родная…

В моих долгих скитаниях я обрел место. И место это не имеет никакой географической привязки. Оно – не «где». Оно – «с кем».

С ней, с Женькой. Где бы это ни было.

Глава 14

Завтрак мы благополучно проспали. Валялись бы в постели и дальше, несмотря на сосущую пустоту в желудке. Не получилось: в полдень Слава деликатно постучал в дверь и позвал обедать.

Пока мы одевались, я пытался задать Жене вопросы, но она отнекивалась: «Потом, сейчас некогда, Славка ждет». То, что она соскучилась по мне, не сделало ее более разговорчивой.

Ярослав ждал нас в гостиной, смотрел какой-то боевик, положив ноги на журнальный столик, грохотало из колонок не тише, чем в настоящем кинотеатре. Мы спустились по лестнице и перешли в другой подъезд дома. Здесь, на первом этаже, обнаружилась большая столовая. Не общепитовская, разумеется, а семейная, но размером не меньше общепитовской, и уверяю вас, куда более изысканная, декорированная под охотничий зал. Я видел нечто подобное в одном из замков Германии, и тем более удивительно было увидеть такое в российской глуши. Тот, кто придумал и выстроил интерьер, обладал хорошим вкусом. Стены, облицованные камнем, имитировали средневековую кладку. Бурые, грубо обтесанные деревянные балки потолка выглядели так, словно им лет четыреста, не меньше. На стенах висели головы оленей, кабанов и сайгаков (видимо, хозяин охотился не только в окрестных лесах, но и в местах дальних), а также рога разного размера – от мелких косуль до огромных лосей. А еще четверть стены закрывал зелено-коричневый, выцветший от времени гобелен с изображением псовой охоты. Древние гравюры – тоже на тему охоты. Медные охотничьи рожки, ряды старинных ружей на деревянных подставках (безусловно, не настоящие, копии, но ничуть от этого не менее красивые). И огромный камин. Да нет, не просто камин, а то, что по-английски называется «fireplace» – монументальное сооружение с плоским каменным полом, массивной деревянной полкой сверху, чугунной узорной решеткой внизу, закопченными плитами задней стенки и почерневшими от дыма гипсовыми фигурами сирен по бокам. В таком камине можно развести настоящий костер и поджарить на вертеле барана или кабанчика. Сооружение помпезное, не экономичное – только успевай подкидывать дрова, а жара все равно не будет, все уйдет в трубу. Но здесь, в этом зале, файеплейс выглядел торжественно – сразу представилось, как вечером, в полумраке, горят в нем поленья, и красные отсветы пляшут на лицах людей, свершающих трапезу.

Скажу прямо, я обалдел. Можно свыкнуться с тем, что начальники исправительных колоний живут на широкую ногу, но дело было вовсе не в богатстве, а во вкусе. Конечно, можно взять альбом с фотографиями и попытаться скопировать охотничий зал в собственном коттедже. Но вряд ли это удастся – получится, скорее всего, кич и подделка. Для того, чтобы это выглядело красиво и в то же время естественно, нужен профессиональный дизайнер.

Подумаешь, дизайнер, скажете вы, интерьерных дизайнеров сейчас как собак нерезаных!

Вы не видели заборы зоны, скажу я вам. И поселок околозоновский не видели, и саму ауру этого места не чувствовали – хмурую, душную, пропитанную несвободой и унижением людей, обитающих здесь. Коттедж начальника колонии Рыкало резко диссонировал со всем остальным. Если бы я увидел в его столовой резные деревянные доски, типичный зэковский art-skill, то не удивился бы ничуть. Насмотрелся я на такое, пока работал у Некрасова. Да и мне самому не раз дарили образчики подобного искусства. Большие нарды – дерево липы, зачем-то выкрашенное морилкой, светлая резьба, смотрится аляповато. Разворачиваем нарды, что мы видим? На каждой половине сидит представитель среднезиатской национальности, оба в халатах, шароварах, пышных тюрбанах и бородах. Нарисованы яркими анилиновыми красками, очерчены тушью, покрыты лаком. Качество рисунка – примерно на уровне пятиклассника, но есть и нечто оригинальное, некий криминальный колорит. Оба среднеазиата сидят босые, пальцы веером – как на руках, так и на ногах. Распальцовка в четыре конечности. Супер! Или еще один пример: подаренный мне с зоны журнальный столик – если заглянете в гости, то увидите сей экспонат собственными глазами. Опять же морилка, опять же лак. Так вот, столешница длиной в метр сделана всего из двух досок – сосновых, сырых, только что с лесопилки. А что нам стоит стол построить? Сколотили, присобачили круглые ножки на роликах, слегка отстрогали, чуток полачили. Что случилось с досками через пару месяцев? Вы догадались правильно, они лопнули. Столешницу пересекла пара трещин, в них можно засунуть палец. Стол при этом перекосило, перекоробило так, что он стал похож на хромую собаку, одна из его ног не достает до земли сантиметров на пять, я подкладываю под нее пару томов медицинской энциклопедии, чтобы журналы с журнального стола не сваливались.

Так вот, я стоял посреди столовой, и разглядывал окружающее великолепие с разинутым ртом. И при этом меня не оставляли смутные подозрения. Мнилось мне, что к этому островку цивилизации посреди тюремной вотчины приложили руки подлизы. А почему бы и нет? Если остальные фрагранты – такие же тонко чувствующие эмпатики, как Женя, они должны стремиться жить в обстановке, соответствующей их эстетическим запросам…

Ну вот, понесло меня, как обычно. Я не знал ничего, кроме того, что Женя живет здесь, в доме начальника колонии. Но я уже начал обдумывать ситуацию, не слишком надеясь, что Женька расскажет мне правду. И, кажется, больше фантазировал, чем анализировал – обстановка тому способствовала.

– Эй, ты чего, Дим? – Женя дернула меня за рукав. – Тебя словно поленом по башке угостили.

– Да так, ничего… Красиво тут.

– Да, нормально.

– Ничего себе нормально! Кто все это сделал?

– Они сами и сделали.

– Кто – они?

– Рыкалы.

– Своими руками? – усомнился я.

– В основном Полина работала, – уточнила Женя. – Сестра Славки.

– А кто она по профессии?

– Архитектор.

– Ага, тогда понятно. А почему она живет тут? Работа у нее, наверное, в городе?

– Сейчас же лето, отпуск. А обычно – в городе. Кстати, сейчас ее здесь нет, к сожалению.

– Почему к сожалению?

– Тебе приятно было бы с ней познакомиться. Она в твоем вкусе, – Женя подмигнула мне.

– То есть, как ты?

– Даже лучше.

– Лучше тебя не бывает, – уверенно заявил я.

Наш разговор был прерван четой Рыкал-старших. Тучный мужчина в полковничьей форме вышел из задней двери столовой и направился к нам, улыбаясь при этом во весь рот и широко раскинув руки. За ним степенно шагала сухая высокая женщина в длинном платье. Полковник достиг нас и заключил в объятья Женьку – она утонула с головой в его медвежьих лапах. Затем Рыкало повернулся ко мне и протянул руку.

– Дима, – скромно сказал я.

– Александр Пантелеевич, – представился Рыкало. – Как у нас вам тут, Дима?

– У вас мне тут замечательно.

– Это правильно, места у нас хорошие! – Александр Пантелеевич дружески хлопнул меня по плечу, отчего я присел и с трудом удержался на ногах. – А это, значится, моя супруга – Варвара Тимофеевна. Учительница, значится. Немецкий язык в нашей школе преподает. И историю с географией.

Супруга аккуратно улыбнулась, кивнула головой и сказала:

– Очень приятно, Дмитрий. Будьте как дома.

На языке моем вертелись десятки вопросов, очень хотелось узнать, как Женя попала в эту своеобразную семью, и каким образом задействован в этом таинственный Ганс. Но, разумеется, я прикусил язык. Всему свое время, в том числе и вопросам.

– Прошу к столу! – хозяин дома гостеприимно простер руку. – Отобедаем, чем бог послал.

Стол, стоявший в середине зала, мог запросто вместить два десятка человек – деревянный, бурый, с позеленевшими бронзовыми заклепками – под старину. И еще: стол был девственно пуст, ни малейших признаков обеда на его поверхности не наблюдалось. Бог в этот день, как мне показалось, оказался скуповат. Однако Александр Пантелеевич без малейшего смущения отодвинул один из стульев – тяжелый, с высокой спинкой и бархатной подушкой, и уселся на него с видом совершенно довольным, расставив крепкие военные ляжки. Рядом села Варвара Тимофеевна, скромно сложила руки на коленях. Женя, нисколько не тушуясь, обогнула стол и села ровно напротив Варвары Тимофеевны. Все, что оставалось мне – приземлиться на место против начальника колонии.

– Вы, Митя, пьете какое-нибудь вино? – обратился ко мне Рыкало. – Или, к примеру, водочку предпочитаете?

Я думал ровно секунду.

– Не пью я алкоголя, Александр Пантелеевич. Не любитель, знаете ли. Вот водички холодной выпил бы, или квасу.

Варвара Тимофеевна посмотрела на меня с педагогическим одобрением. Женька бросила косой взгляд и скептически хмыкнула. А Рыкало пригладил пальцем пышные усы и степенно произнес:

– Значит, правильный вы человек, Митя. У нас в семье, знаете ли, царит культ трезвости. И вина у нас даже нет – это я вас спросил ради интереса, а то, если бы захотели, пришлось бы отказать. Только не подумайте, что трезвый я по идеологическим соображениям. Алкоголик я, значится, хронический. Лечился десять лет назад, а то бы, наверное, не было меня уже в живых. И с тех пор – ни капли в рот. И я, и все мои близкие.

Такие вот сразу подробности.

– Это, наверное, способствует служебной карьере? – спросил я. – Непьющие офицеры в вашем кругу деятельности, как мне кажется, встречаются редко.

– Да ничего подобного! Наоборот, важная компонента успеха в нашем деле – выпить в нужное время с нужным человеком. И ведь не просто выпить, а напиться, извиняюсь, в зюзю. – Полковник посмотрел на часы, недовольно покачал головой. – Но я эту тенденцию переломил. Как только стал начальником ИК[6], сразу завел правило: напился на работе – катись на все четыре стороны. Восемь человек выгнал, в том числе одного подполковника, довел меня до белого каления, алкаш, хотя дело свое знал. Меня, значится, уж и в ГУФСИН[7] по области вызывали, и упрашивали, и склоняли по-всякому, но я на своем настоял. И вот результат: наша колония – лучшая по экономическим показателям в области.

– Поздравляю, – глупо сказал я, ничего более умного в голову не пришло.

– Да где же обед?! – Рыкало в очередной раз посмотрел на часы. – У меня через час совещание! Что там Алёнка, спит, что ли? Иди, мать, подгони ее, дай ей хороший тычок в холку.

– Давайте я сбегаю, Алексанпантелеич, – встрепенулась Женя. – Может, случилось у нее там чего? Помогу ей.

– Ну давай, – разрешил Рыкало, начальственно махнув толстыми пальцами. – А то даже перед гостем неудобно.

Ага… Я, значится, гость, а Женька, значится, нет. Мне стало немножко завидно. Я захотел быть своим здесь, в этом чудном месте. По-настоящему своим.

Меня часто приглашают в отдаленные медвежьи углы нашего края. Благодарные пациенты приглашают, и родственники благодарных пациентов – тоже. Зовут на далекие охотничьи заимки, на речки в глуши, где немерено комаров, но еще больше – окуней и щук, зовут на пасеки в тихой деревне и в престижные загородные дома, где есть отличные бильярдные столы – играй сколько хочешь. А я соглашаюсь редко… да что там, почти никогда не соглашаюсь. Обижаю при этом пациентов, но не могу по-другому. По натуре своей я городской обитатель, куда естественнее чувствую себя в Барселоне или в Кельне, чем в лесной скособочившейся избушке. И к тому же дела, дела… Опять же, нужно беречь пальцы. Пальцы хорошего хирурга – сродни пальцам скрипача, его гордость, его забота и боль. Не дай бог засадить большую занозу под ноготь – неделю не сможешь работать полноценно. Не приведи господь натереть мозоли веслами или топором – кожа рук одеревенеет и потеряет чувствительность. Когда я работал на Некрасова, мог позволить себе всякое – молотить по мордам спарринг-партнеров, отжиматься на кулаках и бить в мешок с песком. Теперь для меня такое – табу. Снова табу.

Легкая Женечка вспорхнула со стула и умчалась куда-то. Рыкало снова глянул на часы.

– Значится, вы, Дмитрий, хирург? – спросил он.

– Хирург.

– Хреновая у вас работа, – заявил вдруг он. – В смысле, тяжелая. Я бы такой не захотел.

– Ну что же, каждому свое. Я бы, например, не стал работать начальником исправительной колонии.

– А я бы – хирургом. Насмотрелся я на ваше дело… – Варвара Тимофеевна предупредительно ткнула Рыкало острым локтем в ребра, но он лишь дернул плечом. – Дай сказать, Варя. Ребенок у меня заболел, понимаете? Сколько лет назад это было, а все равно сердце болит, как ножом по нему режут. Саркома оказалась. Ребенок – понимаете, Митя, и вдруг саркома Юинга, – полковник четко выговорил медицинские слова. – Сперва я верить не хотел, потом плакал слезами. Целый год в больнице, операций три штуки было. Я тогда перед хирургами чуть ли не на коленях ползал: спасите мое чадо, ребеночка моего любимого, все деньги отдам, все что угодно для вас сделаю. А они… Что они могли сделать? Тяжелая стадия, говорят, операция не помогает. Тогда я злился на вас, хирургов, а теперь уже понимаю вас…

Александр Пантелеевич налился кровью, густо побагровел. Лишний вес, гипертония, подступающая старость, нервная работа. И такие воспоминания, не добавляющие здоровья… Он был старше меня всего-то лет на десять, но выглядел старше на двадцать. Плохо быть бывшим алкоголиком.

Та история с больным ребенком все же закончилась хорошо, в этом я был уверен. Потому что Женя жила в доме Рыкало, и история ее была похожа на историю его ребенка. Ребенка Александра Пантелеевича вылечили, и ребенок стал фрагрантом. Именно фрагрантом – как-то не поворачивается язык назвать «подлизой» здоровенного усатого мужика, офицера, охраняющего заключенных, явно не проститутку и не жулика, и даже не красавчика. Ярослав Рыкало – фрагрант, теперь я в этом не сомневался. И поэтому он укрывает здесь Женьку, по приказу таинственного Ганса – тоже, предположительно, фрагранта.

Вот какой я догадливый. Развит не по годам.

– Саш, успокойся! – произнесла Варвара Тимофеевна строгим голосом. – Выпей таблетку!

Полковник дрожащей лапищей достал из кармана тубус с нитроглицерином и отправил капсулу под язык. Ага, значит, еще и стенокардия. Нет, жизнь начальников исправительных колоний никак не назовешь легкой и здоровой. Хирургам, возможно, даже получше живется.

Ситуацию исправили Женечка и Аленка. Они появились из задней двери столовой, катя перед собой никелированную тележку со всякой снедью. Еды на ней было столько, что я с трудом преодолел желание вскочить на ноги и помочь девушкам. Но все же сдержался, понял вдруг, что это будет нарушением семейного этикета, и вслед за мною побежит Варвара Тимофеевна, а за ней и сам полковник, что совсем нежелательно. Поэтому я смиренно остался сидеть, и с некоторым ужасом наблюдал, как на стол ставится супница объемом с полведра, с лежащими в ней кусками свинины размером в кулак, а за ней выкладываются тарелки с закусками, которыми можно накормить полроты солдат – нарезанная тонкими ломтиками красная рыба, и осетрина, и копченая колбаса четырех сортов, и буженина, и ветчина, и еще какое-то мясо, коего я не любитель, и потому в нем не разбираюсь. Потом добавилась рыба в кляре, фаршированная щука, завернутая в собственную клетчатую кожицу, желтые сыры, паштеты горкой на блюдечке, яйца пашот, салат оливье, соленые огурцы и помидоры. Оливки черные и зеленые, с воткнутыми в них зубочистками. Сопливые маринованные маслята. Я только успел подумать о том, что не хватает чего-нибудь экзотического, к примеру, авокадо, как появилось и авокадо. И все это – только закуска. Ай, бедный мой желудок, привыкший к аскезе! Я слежу за своим весом, не могу позволить себе растолстеть. Того, что было поставлено на стол, мне хватило бы на полмесяца. Не говоря уж о том, что многое из этого ассортимента я просто не могу себе позволить купить.

В этом доме не пили алкогольных напитков. Зато как славно и много кушали!

Теперь я начал понимать доселе мне незнакомую Алену – то ли повариху, то ли домработницу. Я не удивился, что она задержалась с обедом к полудню – работы у нее было действительно много. Тычка в холку она определенно не заслужила – напротив, ее можно было назвать героем труда.

Алена сноровисто ставила на стол харчи. Особой изысканности в сервировке не наблюдалось – нечто в российском провинциальном стиле. Пока она работала, я мог рассмотреть ее. Судя по габаритам, была она из местных девок – тех самых, которых не любил Ярослав из-за раскормленности. Поменьше центнера, но ненамного. Выглядела, кстати, неплохо, за счет молодости – лет около двадцати пяти. Розовое платьице в обтяжку, фартучек с белыми кружевами, полные ручки-ножки, тугие щечки, голубые глаза навыкат, белокурые завитые локоны а-ля Гретхен. В общем, не в моем вкусе. Но во вкусе большинства местных мужчин – можно ручаться.

На первое были замечательные щи – с чесночком, капустой, и возможно, даже с крапивой. Я попытался вмешаться: пожалуйста, налейте мне поменьше, столько не съем. Алена бросила на меня суровый взгляд – мол, мужик ты или нет, и налила с горкой. Если учесть немалый размер тарелки, то передо мной стоял дневной рацион. Я вздохнул и приступил к поеданию.

Полковник Рыкало кушал с завидным гастрономическим энтузиазмом. После каждых трех ложек супа он подцеплял вилкой колбаску, или грибочек, или другую закуску, и кидал в губастый рот. Варвара Тимофеевна хлебала супчик деликатно, не спеша, не то что аристократично, но вполне интеллигентно. Хитрая Женька налила себе щей сама, поэтому порция ее оказалась в три раза меньше моей. Расправилась она с супом в два счета, и теперь, в ожидании Алены, умчавшейся за вторым блюдом, не спеша разбиралась с тем самым авокадо, ковыряла его чайной ложечкой.

– Ошень вкушно. Невероятно вкушно! – прошамкал я, продавливая слова сквозь прожевываемый кусище мяса. – Ваша Алена – наштояшшая маштерица. Она повар, да?

– Зэчка она, – уточнил Рыкало. – Сожителя своего убила. А так вообще-то повар. Два года ей еще сидеть, но, думаю, освободим досрочно. За примерное, значится, поведение.

– Сожителя убила? – я чуть не подавился, представил как Алена разрывает тщедушного мужичка могучими руками. – И как вы держите ее в доме? Не боитесь, что она кого-нибудь убьет?

– Не убьет, – уверенно заявил полковник, натыкая на вилку сразу три ломтика семги. – Обычная девка она, на строгий режим попала только по бедности и глупости, потому что хорошего адвоката у ее не было. Сожитель ейный был в два раза старше ее, естественно, алкаш, две отсидки за кражу. Работала она с утра до ночи, а он пропивал все, что было в доме, и бил ее до полусмерти каждый день – надо же было ему хоть чем-то заняться. Вот, она, значится, и не выдержала один раз – взяла сковородку с огня, да начала защищаться. Голову ему разбила, да еще и ожоги на нем были, поэтому приписали: «С особой жестокостью». А так бы получила общий режим, была бы уже на свободе. Хорошая бабенка, старательная, только вот судьба у нее невезучая.

– Так у вас что, женская колония?

– Нет, она с соседней ИК, с женской. Тамошний начальник мне ее лично отрядил.

– Она у вас бесплатно работает?

Александр Пантелеевич отложил ложку, посмотрел на меня пристально и усмехнулся в усы.

– А вы, Митя, человек въедливый, все знать желаете. Ладно, скажу: расконвоированная она – числится в своей ИК, но живет здесь. Работает, конечно, не за деньги, а за списание срока. И поверьте мне, любой зэка позавидует ей белой завистью. Но не любого я взял бы в свой дом. Редко встречаются заключенные, которым можно действительно доверять.

– Не сбежит она отсюда?

– Сбежит? – Рыкало покачал головой. – А вы бы сбежали на ее месте?

– Нет, – честно признался я.

– То-то и оно…

На второе подали дичь – тушеного с овощами тетерева. Мне казалось, что я объелся супом насмерть, но, когда увидел лакомую дичинку, ощутил новый приступ чревоугодия. Когда уже начал изнемогать от съеденного, примчался Ярослав.

– Батя, маманя, извините, что опоздал, – сказал он, быстрым шагом входя в зал. – Разбирался там с одним шустрым в третьем отряде… – Он окинул стол голодным взглядом. – Не все еще съели? Супец остался?

– Осталось чуть-чуть, – ответил батя (супа между тем оставалось еще тарелок на десять). – Садись, сынок, покушай с нами, стариками.

Слава сел и приступил к трапезе – не так жадно, как отец его, но с изрядным аппетитом. Я смотрел на него во все глаза – все-таки он был первым подлизой, которого я видел после разговора с Мозжухиным. Пытался представить, как он выделяет феромоны, чтобы разобраться с зэками, но почему-то не представлялось. Ярослав Рыкало выглядел вполне обычным молодым человеком. Единственное, что привлекало внимание – он все время шмыгал. Принюхивался, глубоко втягивал воздух ноздрями. Прямо как Женька.

Да, у подлиз свои особенности.

Потом был десерт из лесных ягод. Меня заставили его «попробовать», то есть съесть полную чашку. В результате после безалкогольного обеда я чувствовал себя так, словно тяпнул полный стакан водки. Кровь отлила от мозга к желудку – практически вся.

Я предпочел бы снова пойти поспать, но Женя заставила меня прогуляться. Заявила, что спать после обеда вредно, можно растолстеть. Я не возражал – с Женей я пошел бы и на край света, мне не хотелось расставаться с ней даже на секунду.

Прежде всего она намазала меня какой-то гадостью от комаров. И сама намазалась.

– Зачем ты мажешься? – спросил я ее. Ты можешь отгонять комаров собственным репеллентом.

– Ты чего, сбрендил? – Она постучала пальцем по лбу.

– Нет, в самом деле. Разве не можешь? Ты же фрагрант.

– Ты сильно преувеличиваешь мои возможности.

– Какие возможности? В отношении комаров?

– В отношении людей тоже. Все не так просто.

Мы вышли из задней калитки сада и не спеша побрели к озеру. Комаров и в самом деле хватало, они звенели над ухом, но кусать не отваживались. День выдался жаркий, солнце слепило вовсю, самое время для купания. Народу, однако, почти не было – только рыболов с удочкой сидел в лодке посреди озера, да несколько загорелых дочерна мальчишек плескались у берега вдалеке.

– Будешь купаться? – спросил я.

– Нет, не буду.

– Почему?

– Не хочу. Пойдем лучше малину собирать. Около леса ягод полно. Лесные, мелкие, но очень вкусные.

– Пойдем, – согласился я, хотя ягод мне совершенно не хотелось. Почему бы не согласиться?

Мы продолжили неторопливый моцион вдоль озера, по узкой, на одного человека, тропинке в траве. Женя шла впереди, я смотрел, как двигаются ее упругие ягодицы, обтянутые джинсами, как изгибается при каждом шаге узкая спина, и мне хотелось повалить ее прямо здесь, в заросли лопухов и лебеды. Повалить и зацеловать. На большее меня, каюсь, не хватило бы, после обеда чувствовал я себя дурновато. Нельзя столько есть, нельзя.

– Значит, чистильщики тебя отпустили? – спросила Женя на ходу, не оборачиваясь.

– Ага, особых проблем не возникло.

– Небось, предложили сотрудничество?

– Предложили.

– И ты согласился?

– Согласился. Ты же сама сказала: соглашайся.

– Тебе повезло, легко отделался.

– По-моему, ты преувеличиваешь кровожадность и опасность чистильщиков, – заявил я. – Они обычные менты. А Мозжухин, которого ты расписала чуть ли не как исчадие ада, вообще приятный мужик. Рассказал мне кое-что про подлиз.

Женя резко остановилась и повернулась, я едва не налетел на нее. В глазах ее сверкнули гневные сполохи.

– И что тебе рассказал этот приятный человек?

– Что подлизы – жертвы обстоятельств. Все они в прошлом – дети, больные раком. Им ввели какой-то препарат, и они изменились. Это так, Жень?

– Допустим, так. Еще что сказал?

– Что все фрагранты – либо проститутки, либо мошенники, – выпалил я.

Не хотелось мне это говорить это, но вопрос созрел – болезненный, как нарыв, и нужно было поскорее с ним покончить.

– Ты в это веришь?

– Как я могу верить или не верить, если не знаком ни с одним подлизой, кроме тебя?

– А я кто, по-твоему? – Она уперла руку в бок, зло прищурила глаза. – Проститутка или мошенник?

– Ни то ни другое. Ну что ты, Жень?

– Да ничего я! Все, что говорил тебе этот урод – ложь!

– Его слова показались мне достаточно убедительными.

– Значит, и ты урод! Или дебил!

Женя развернулась и быстро зашагала по тропинке. Некоторое время я стоял и смотрел, как она удаляется. Потом поплелся вслед.

Женечка действовала в своем фирменном стиле: как только речь шла о подлизах, громко захлопывала дверь перед моим носом. Облаяла ни за что ни про что, дебилом назвала.

Скорее всего, в словах Мозжухина имелась доля правды – вот в чем была причина жениного поведения. «А потому и не говорит, не хочет признаваться в истинной своей деятельности».

Ну как еще с ней разговаривать? Я не знал.

Мы обогнули озеро. Женя добралась до леса куда раньше меня – я еле тащился, страдая от тяжести в желудке. И на сердце стало совсем нехорошо – от жары, от обиды, от пережитых в последние дни тревог. Бухало сердце бестолково, невпопад, то слишком быстро, то невыносимо медленно, каждый удар его отзывался звоном в голове и слабостью в ногах.

Женя остановилась у кустов, начала обрывать ягоды и кидать их в прелестный свой рот. А я почувствовал, что дальше идти не могу. Лег на бок прямо на тропинке, в тени березы, свернулся крючком и закрыл глаза.

Зачем я так мучаюсь? – думал я лежа. – И сколько буду мучаться дальше? Да, я подыхаю без девочки Жени, жить не могу без нее, подсел на девочку, как на наркотик. Да, она завязана с фрагрантами деловыми отношениями, или отношениями криминальными, или еще чем-то там, черт его знает. Да, за подлизами охотятся чистильщики – конечно, я не верю в то, что они убивают подлиз, и кто бы в такое поверил, но от этого ничуть не легче. А между тем ситуацию можно разрешить простейшим образом. Фрагранты, результат случая, появились в нашем городе, живут только здесь, и нигде их больше нет. И чистильщики действуют только в нашей области. Нам с Женей нужно уехать, и ее оставят в покое. Не люблю суетливую Москву, но ничего, привыкну. Приму предложение из института Блохина, перееду в столицу вместе с Женей. Продам квартиру здесь – глядишь, на однокомнатную в Москве хватит – пусть не на самую хорошую, пусть на окраине, пусть… Женя найдет работу, с ее способностями это не проблема… хотя нет, пусть лучше научится обходиться без подлизовских заморочек, от них одни неприятности. Пусть живет как нормальный человек. И все будет хорошо, поженимся, нарожаем деток… Кстати, будут ли они фрагрантами?

Нежные пальцы провели по моим волосам, я открыл глаза. Женя сидела рядом со мной на корточках, джинсовые ее коленки почти упирались в мой нос. Губы и руки Женьки были фиолетово-красными от малины. Наверное, и пахло от нее малиной. Наверное… Я не знал, так ли это. Не мог узнать, лишенный нюха.

– Что с тобой, милый?

– Помираю, – проскрипел я.

– От чего, милый?

– Сердце болит.

– Старенький ты у меня, больной. – Женя заботливо повернула меня на спину, расстегнула клетчатую мою рубашку, встала на колени и приложилась ушком к груди – сердце при этом дало очередной перебой. – Ой, слушай, на самом деле стучит как-то не так.

– Аритмия.

– Это что?

– Ничего хорошего. Противная штука.

– И давно она у тебя?

– Никогда не было. В первый раз.

– А почему появилась?

– Из-за тебя, белочка. Из-за тебя.

– Ты так из-за меня переживаешь?

– Ты даже представить не можешь, как я переживаю. И насколько я тебя люблю.

Женя виновато вздохнула. Легла рядом со мной, обняла, закинула на меня согнутую ногу. Она всегда спала со мной в такой позе, крепко держалась за меня во сне, прижималась, просто прилипала горячей кожей, постоянно дрыгая при этом ногами. Ей было удобно, чего не скажешь обо мне – попробуй, усни, когда на тебе лежит такая изумительная девочка, да еще и брыкается. Уснуть было трудно, но я не спихивал Женю, не отодвигался, не поворачивался к ней спиной. Я лежал в темноте с отрытыми глазами и млел от удовольствия. Спящая Женя проявляла ко мне такую степень доверия, какой никогда не было у Жени бодрствующей. Во сне она была моей, только моей. Не подлизой, просто человеком.

– Прости меня, – шепнула она, уткнувшись носом в ухо. – Я соврала тебе. На самом деле ты не урод и не дебил. Ты хороший и умный.

– Спасибо, приму к сведению…

– Нет, правда, прости. Я сорвалась, мне тяжело сейчас…

– Тебе со мной плохо? А с кем же тогда хорошо? С подлизами?

Она приподнялась на вытянутых руках, нависла надо мной, закрыв головой небо. Губы ее, испачканные кровавым соком, выглядели почти по-вампирски. Нежное личико перекосилось в грустной гримасе. Опять. Я так редко видел ее не грустной…

– Чего ты хочешь, Дим? Ты сам знаешь?

– Знаю. И ты знаешь, чего я хочу. Хочу, чтобы ты всегда была со мной. Просто со мной, как обычный человек, безо всяких приключений, без секретов и уловок, без таинственных подлиз и зловещих чистильщиков. Жень, давай уедем в Москву! Там предлагают хорошую работу – отличная больница, одна из лучших в стране. Если я буду работать там, все твои проблемы мы решим за неделю, на самом высшем уровне. Чистильщики тебя потеряют навсегда – гарантирую. Поехали?

– Так не получится, – ответила она, не задумываясь. – Дим, поверь, я тоже хочу по-нормальному. И ты прав: если я уеду из города, чистильщикам больше дела до меня не будет. Но так нельзя. Нельзя, Дим!

– Почему?

В миллионный раз я задал этот вопрос, нисколько не рассчитывая на ответ. И, похоже, для Жени настало подходящее время, чтобы резко обрубить разговор. У нее всегда получалось это умело.

– Ты не понимаешь… – Женя села на траву, помотала головой, устало закрыла глаза ладонями. – Все так непросто… Я совершаю преступление каждый раз, когда говорю тебе хоть что-то о подлизах. Нельзя этого делать, нельзя, нельзя! – Она в отчаянии стукнула кулаком по земле. – И все равно я пробалтываюсь, рассказала тебе уже слишком много, даже не представляешь, сколько! А тебе всегда мало, мало, мало! Ты злишься на меня, и самому тебе от этого плохо. Так и получается: с одной стороны – ты, с другой – мои друзья, самые близкие, единственные, на кого я могу рассчитывать. Я мечусь между тобою и ними. Я не могу больше так, я не знаю, что делать…

– Почему преступление? И против кого преступление? Против ведомственной инструкции УВД, которая держит существование фрагрантов в секрете?

– Преступление против нас, подлиз. И УВД тут не причем. Чистильщики – не просто менты, они отморозки, убийцы. В любом случае нет никакой инструкции, никаких официальных приказов, касающихся подлиз. Все, что говорил тебе Мозжухин – ложь. Им нужно только одно: чтобы нас не было. И если мы будем болтать лишку, то так и случится – нас не будет.

– Кто придумал вашу конспирацию? Кто превратил подлиз в несчастных нелегалов, вывел их из-под закона?

– Ганс. Он лучше всех знает, что делать.

Лицо Жени неожиданно озарилось и приобрело некий оттенок фанатизма. Слово «Ганс» приподняло уголки жениных губ в улыбке и заставило ее глаза просиять так, что мне стало страшно. Подобное выражение появлялось в застойное время на рожицах пионеров при слове «Ленин». «Вступая в ряды всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, торжественно клянусь жить, учиться и бороться…»

Ганс… Это ж надо, какое немецкое имечко. Э, да не фашисты ли эти подлизы, не полувоенная ли тоталитарная секта? Может быть, примером им служит не Ленин и даже не Сталин, а сволочной Гитлер, очередная его реинкарнация местного производства? Тогда понятно, почему их так рьяно не любят российские правоохранительные органы.

– Кто такой Ганс? – спросил я. – Ваш фюрер, да? Тебе не кажется, что он играет подлизами, как марионетками? «Ганс велел, Ганс приказал»…

– Не надо о нем так, пожалуйста. – Женя потянулась вперед и нежно коснулась губами моей щеки. – Ты хороший, Дима. И Ганс хороший.

– Лучше меня?

– Ну как можно сравнивать?

– Лучше меня в постели?

– Фу, какую чушь ты несешь! – Евгения брезгливо фыркнула, отдвинулась. – Откуда я знаю, какой он в постели? Да и причем тут это вообще? Ганс, он, как это сказать… – Она задумчиво наморщила лоб, помахала пальцами. – Он выше всего этого. Вот так.

– Импотент? Педераст? – с готовностью предположил я.

– Перестань фиглярничать! Ты познакомишься с Гансом, и он тебе понравится.

– Он фрагрант?

Женя молчала почти минуту, раздумывала, стоит ли выдавать очередную информацию, и без того очевидную. И наконец решилась.

– Да. Можешь считать, что Ганс – главный подлиза.

– А если я лично попрошу Ганса отпустить тебя, дам ему гарантию, что с тобой все будет в порядке? Тогда он разрешит тебе уехать в Москву?

– Можно не спрашивать, Ганс никого не держит, у нас все добровольно. Но я сама не поеду.

– Почему? (господи, как я сам себе надоел с этим вопросом!)

– Жаль, что мы не познакомились с тобой пару лет назад, тогда все было намного проще. А сейчас нас загнали в угол, в городе идет война.

– Между подлизами и чистильщиками?

– Не совсем так, – Женя покачала головой. – Точнее, совсем не так.

– А между кем?

– Скоро узнаешь.

– И какое отношение имеешь к этой войне ты, хрупкое создание?

– Самое непосредственное. Можешь считать, что я – один самых крутых бойцов.

Прозвучало патетически, сразу вспомнились слова Мозжухина о мании величия подлиз, совмещенной с манией преследования. И еще в голову пришли толкинисты и прочие ролевики, с их карикатурно-сказочной, никогда не кончающейся борьбой Добра против Зла (именно так, с заглавных букв). Может, и сейчас речь шла о подобной «войне»?

– Значит, скоро ты снова бросишь меня? – спросил я. – Снова исчезнешь, растворишься в городе и будешь героически воевать с кем-то, кого я не знаю? Типа, «подпольный обком действует»…

Женька протянула руку и крепко стиснула мои пальцы. Шмыгнула носом – сильнее, чем обычно.

– Я хочу чтобы ты был с нами, – проговорила она, почему-то глядя в землю. – Будешь работать с нами? Если, конечно, Ганс разрешит.

Я пожал плечами. Совсем мне не понравилось это «если Ганс разрешит». Хотя «работать» звучало куда лучше, чем «воевать».

– Буду, белочка. Считай меня своим личным телохранителем.

Она подняла голову и улыбнулась – как мне показалось, с облегчением. Неужели она думала, что я откажусь?

– С телохранителями не спят.

– Спят, спят, милая. Еще как спят…

Глава 15

Когда мы вернулись, я помог Жене притащить в нашу комнату компьютер, только что купленный и привезенный – вы не поверите, той же самой модели, что она подарила мне. Интересно, кому она оставит в подарок этот – Ярославу? Скорее всего, да. Моя богатая девочка отмечала места своего временного обитания свежекупленными компьютерами – метила территорию. Я спросил, почему бы ей не обзавестись ноутбуком? Она лишь презрительно скривила губы и фыркнула.

Интернет здесь, в лесной глуши, тоже работал. Правда, не выделенная линия, а обычная телефонная, но Женьку устраивала и такая. Она с ходу бросилась в бой, забыв о моем существовании. Что мне оставалось делать? Я упал в постель и отрубился.

Проснулся часа через два. Женечка, кто бы сомневался, сидела перед монитором, не отрывая взгляда.

– Что делаем? – поинтересовался я.

– Работаем, – коротко бросила Женя.

– Деньги зарабатываем?

– В том числе.

Я встал – голый, как обычно после сна, обнял Женю сзади, прижался к ней, поцеловал в ухо. Она слегка дернула плечом – не мешай, мол, противный, сейчас не время, родина в опасности. На экране шла программа для монтажа видеоклипов, куча окон, все сплошь на английском языке. Ничего я в этом не понимал, просто ничегошеньки.

– Как ты зарабатываешь через Интернет? – спросил я. – Через сеть феромоны не действуют. Как же ты обольщаешь своих клиентов?

– А так и зарабатываю, – Женя неохотно оторвалась от компьютера. – Причем тут феромоны? Подлизы не только пахучие, но и умные – ты этого не заметил?

– Да, было у меня такое подозрение… А как же тогда Ярослав? Насколько понимаю, он тоже подлиза. Тоже болел раком, Александр Пантелеевич рассказал об этом. И вот торчит здесь, в медвежьем углу, дослужился только до старлея. Как-то не создает он впечатление выдающегося интеллектуала.

– А Славка – не подлиза, – заявила Женя.

– Да ты что? – удивился я. – Но ведь Пантелеич говорил, что он болел! Саркома у него была…

– Не у него, у Полины.

– Какой Полины?

– Ну я же тебе говорила: Полина, сестра славкина, архитектор. Ничего ты не помнишь, бестолочь. Она и столовую построила, и вообще весь этот дом.

– Так она подлиза?

– Ну да!

– А все остальные Рыкалы?

– Нет.

– А они знают о том, что вы с Полиной – подлизы?

– Конечно! А иначе – как бы Ганс им доверял?

– Понятно… – Я насупился и отошел в сторону. – Значит, Рыкалам вы доверяете, а мне – нет.

Женечка встала, улыбнулась мне, окатила меня, бесштанного, нежным взглядом – всего, с головы до ног, положила руки на мои плечи.

– Я тебе доверяю, – шепнула она, – и это самое главное. Не обижайся, все прошли через это.

– Кто – все?

– Обычные люди, которые знают про подлиз, и любят нас. Таких людей много, без них бы мы не выжили. Они помогают нам, а мы поднимаем их. Такое, знаешь, небольшое сплоченное сообщество. У тебя есть шанс стать нашим человеком.

– Всего лишь шанс? – я нашел новый повод для обиды. – А могут и не принять, выгнать, запретить мне видеть тебя?

– Могут, бывало и такое. Но очень редко, потому что подлизы не открываются плохим людям. Я выбрала тебя, и значит, ты хороший.

Она не сказала «люблю», все еще избегала этого слова. Возможно, она не имела права полюбить меня без разрешения своего конспиративного сообщества. Но мне хватило и слов «я выбрала тебя». Я обхватил девочку, стиснул так, что затрещали тонкие косточки. Целовал ее минут пять, а может, десять. Нет, никак не десять – через десять минут мы давно уже лежали в постели, я лежал на Женьке, двигался между ее длиннющих согнутых ног, и делал то, что так люблю и умею делать, и она делала то же, причем с не меньшим умением и любовью, чем я. Здорово у нас получалось.

А когда кончилось, и она, как обычно, лежала, обвив меня со всех сторон, как лиана обвивает дерево, и собиралась заснуть, я спросил:

– А это хорошо – быть вашим человеком?

– Лучше не бывает, милый.

– И как скоро это случится?

– Не знаю, милый. Боюсь, что слишком скоро.

– Почему боишься?

– Потому что война…

***

Ужин мы благополучно проспали – впрочем, после обеденного обжорства в нем не было никакой необходимости. А завтрак я принес Женьке в постель. Проснулся в жуткую рань, часов в одиннадцать утра, осторожно перелез через Женю, спящую с краю. Она спала так красиво… Всегда выставляла из-под одеяла девчоночью свою попку – небольшую, но и не то что совсем маленькую, изящно вылепленную природой… в общем, в самый раз. Я поцеловал эту попку – не хотел будить белочку, но не выдержал, поцеловал, и не один раз… но не разбудил, кстати. Затем натянул шорты и отправился обследовать апартаменты.

Ярослава в квартире не обнаружилось – вероятно, он давно ушел на работу, в отличие от нас, тунеядцев. Зато нашлась отличная кухня – площадью метров в двадцать, отделанная со вкусом, как и все в доме. А в кухне – холодильник. А в холодильнике – сыр, колбаса и молоко, соленые огурцы и разнообразная зелень. В хлебнице лежал, как вы уже, наверное, догадались, хлеб. Но вы никогда не ели такого хлеба, ручаюсь! Коврига домашней выпечки – само совершенство! Бурая хрустящая корка, белая мякоть, вся в больших неровных дырках. Я не стал резать хлеб, а наломал руками – безумно приятно было ощущать его мягкость. Без малейшего стеснения экспроприировал из холодильника кучу сыров и колбас, накромсал их большими неровными кусками. Нож был огромным, охотничьим, таким без труда можно было зарезать лося, или, к примеру, кабана; и так здорово, так естественно было не резать колбасу тонкими ломтиками, а рубать ее грубо и азартно, как врага на скаку кавалерийской шашкой. Кофию не обнаружилось, ну и ладно. Я люблю кофе, а вот Женька его терпеть не может – вероятно, из-за сильного запаха. Зато имелся чай – обычный, безо всяких наворотов. Я заварил его в чайничке. Пока чай заваривался, я соорудил из нарубленного и наломанного мною провианта гигантские бутерброды, добавил на них майонеза, украсил солеными огурцами и петрушкой. Обливался при этом слюной, но утерпел, не откусил ни кусочка, потому что хотел есть только вместе с Женей, ничего я без нее не хотел делать. Нашел поднос (на этой кухне все, что нужно, находилось словно по мановению волшебной палочки… все, кроме кофе), навалил на поднос еду, поставил чайник и чашки, и потащил к Женьке. Жрать.

Да, мы не ели, именно жрали мы. Навалились на завтрак так неистово, будто не кормили нас вчера раблезиански-гипертрофированным обедом, а целый день морили голодом. Женька громко чавкала, запихивая в рот сразу по половине бутерброда, и проливала чай, оставляя на простыне коричневые пятна. Она всегда ела жадно и быстро, и все равно это выглядело красиво – как и всё, что делают красивые девочки. А после того, как наелись, мы делали любовь (выражение такое дурацкое, но забавное, в прямом переводе с английского). Потом Женька отправилась в душ, и я не вынес пятиминутной разлуки, попросился потереть ей спинку, и потер ей спинку и все остальное, и мы делали любовь еще раз. В общем, с самого утра жизни моей можно было отчаянно позавидовать. Какие там Канары, зачем они вообще нужны? Здесь, в комфортабельном домище рядом с тюремной зоной, у меня было все, для того чтобы быть счастливым. В сущности, нужно мне было совсем мало – только Женька, только ее синие глаза, бесконечно длинные ее руки и ноги, узкий ее живот, маленькие грудки и все ее остальное. По жизни я достаточно избалованный человек, люблю удобства и чистоту, но, кажется, с Женей я был бы счастлив везде, кроме, разве, электрического стула. Боже, какое это было чистое удовольствие…

Через час, слегка придя в сознание, я обнаружил, что мы сидим в гостиной и смотрим телевизор. Как ни странно, те самые городские новости, которые я начал регулярно просматривать после встречи с мэром Житником.

Кто включил эту лживую предвыборную бредятину? Я, по привычке? Но почему тогда Женечка глядит в телевизор с таким интересом, прикусив нижнюю губу, не отрывая взгляда, словно сидит перед монитором ненаглядного компьютера?

И вдруг я вспоминаю то, что произошло давным-давно – пять минут назад. Как Женя посмотрела на часы и бросила все, даже компьютер свой бросила, и потащила меня за руку смотреть эти самые новости. Включила телеящик, плюхнулась на диван и замерла в нетерпеливом ожидании, с пультом в руке.

Житник, опять он, ненавидимый Женей и всеми подлизами. Выглядит прилично, даже похудел – пришлось, видимо, сделать усилие ради повышения рейтинга. Вещает с экрана, окруженный тщательно подобранными представителями трудового народа и городскими бюрократами высокого ранга. Надпись внизу гласит, что встреча с избирателями происходит на телевизионном заводе. И мэр, значится, говорит красиво, как по бумажке:

– Города как люди – они живы до тех пор, пока их любят, пока о них заботятся. Наш город переживал разные времена – его разоряло и сжигало монгольское иго, потом наступали времена благополучия, снова сменяющиеся бедами. Премьер-министр Столыпин лично оделил город наш своим вниманием, положил в основание сиротского приюта первый кирпич…

– Какой же ты урод! Этим кирпичом тебе бы по башке! – сдавленно шипит при этом Женя, подавшись вперед и не обращая на меня никакого внимания. Определенно, нынешний мэр для нее куда интереснее моей жалкой персоны.

– Потом пришла революция, – продолжает Житник, не обращая ни малейшего внимания на Женю, – в Гражданскую войну наш город переходил из рук в руки то красных, то белых четырнадцать раз! Это внесено в книгу рекордов Гиннеса. Ну а дальше были времена сталинского режима, хрущевского волюнтаризма, брежневского застоя и горбачевской перестройки. Ставились разные эксперименты на людях и обществе, но город наш все равно как бы выживал. Потому что он древний, городишко наш, и как бы взирает на все свысока, со своей, типа, колокольни… И вообще, блин, напрягали наш город вообще как попало, и все кому не лень, но результата не добились, потому что гражданин наш мудёр изрядно, палец, как говорится, в задницу ему не запихивай – откусит…

Мэра куда-то понесло. Причем резко, и очень не туда. В последних предложениях стиль его переменился, перешел из отрепетированного газетного в откровенный уличный жаргон. Что там, на съемочной площадке, случилось? Телевизионные слуги уронили ватман с речью, написанной крупными буквами, а Житник остановиться не может, несет отсебятину? Молодцы ребята, одобряю. Но как такое может попасть в трансляцию? Это же не прямой эфир, а обычные новости, где все обработано и подано в наилучшем для мэра виде. Или все же прямой?

Мы с Женечкой сидим перед телевизором. Житник несет чушь – чем дальше, тем несусветнее. Я мелко хихикаю, потому что смешно: такое впечатление, что вместо окончательной версии телеканал запичужил зачем-то отснятую репетицию. А Женя тем временем недовольно морщится, шепчет беззвучно, нервно сжимает пальчиками пульт, словно пытается переключить мэра на нечто, подходящее ей. И, не поверите, мэр вдруг переключается!

– Блин! – говорит Житник. – Ребятки, не снимайте пока, перерывчик устроим. Чо-то хреново мне сегодня. – Он достает носовой платок и начинает обтирать мокрое от пота лицо.

Молодой, вероятно, журналистский голос раздается из-за кадра:

– Что, Николай Петрович, поддали вчера?

– А вот этого не надо! – Житник свирепо сдвигает мохнатые брови и грозит пальцем. – Мне, между прочим, вообще пить нельзя, сердечник я потому что. Сердце ни к черту! – Пресс-секретарь Мария Сергеевна тут же услужливо подносит мэру запотевший бокал холодного пива – ничего себе! – и он выпивает его залпом. – Но вчера вмазали основательно, этого не отрицаю, – мэр облегченно отдувается – вставило, видать, пиво с бодуна. – Гагичев из Москвы приезжал, председатель комитета из Госдумы, обещал поддержку. Ну, мы лучший ресторан сняли, стол накрыли, коньячок, виски, икорка, осетр целиковый, то-се, все как положено. Ну вы же знаете этих москвичей – пока с ними не напьешься в зюзю, пальцем для тебя не пошевельнут. Ну и надрались все как свиньи… Теперь вот страдаю. С утра еле вообще проснулся – хоть на инвалидность подавай…

– Да, да!!! – Женька бьет кулаком по коленке и злорадно хохочет. – На тебе, боров! Так тебе!

Я гляжу на Женю с некоторым удивлением. Знаю, что не любит она мэра, но все же… Странная ситуация, более чем странная.

– Николай Петрович, – снова закадровый голос, – надо бы доснять материал. Через полчаса встреча на автобусном, народ там ждет.

– Блин… – Житник тяжело мотает головой. – Затрахали эти встречи, народ этот… Все затрахало! Но куда деваться… Марусь, дай-ка еще пива, и продолжим.

– Может не надо, Николай Петрович? – робко спрашивает Мария Сергеевна. – Лишку не будет?

– Давай, сказал! – орет Житник. – Не видишь, человек болеет!

Мэр выбулькивает перед камерой подряд два стакана – жадно, обливаясь пивом и вздрагивая плечами. Взгляд его становится мутным – как у Ельцина в худшие его годы. Развозит Житника просто на глазах – сразу видно, что если человек и не пьет сейчас регулярно, то в свое время был изрядным поклонником Бахуса. Пониженная толерантность к алкоголю – красноречивый признак.

– Всё, – дает он отмашку рукой, – на сегодня всё. На автобусный не поедем. И щас снимать тоже хватит. Нарежете материала из того что есть, вы умеете.

– Ну, Николай Петрович! Ну мало же! Скажите еще хоть на две минуты. Мы вам все написали, только прочитайте!

– Я те сказал – всё, значит всё! – хрипит Житник. – Пацан, блин… За что вам деньги платят? Не видишь, нездоров я сегодня! С такой физиономией лучше перед людями не светиться. Завтра оклемаюсь, съездим на автобусный и куда надо. Подождут, никуда не денутся…

– Мо-лод-цы!!! – громко, ликующе произносит Женя. – Все задвинули как надо!

И тут мэр исчезает с экрана и появляется физиономия телеведущего. Выражение – как у приговоренного к расстрелу. Дяденька открывает рот, словно рыба, выброшенная на песок, и долго не может ничего сказать. Наконец, мямлит, что телеканал приносит извинения, что каким-то образом произошла ошибка, и в эфир пошел неподготовленный материал, и что виновные будут наказаны, и так далее…

Женя ловит откровенный кайф. Давно не видел ее такой счастливой.

И я говорю:

– Это ваша работа?.

– Наша, – без уверток соглашается Женя. – И даже во многом моя.

– И как вам это удалось?

– Журналисты отсняли, как Житник с бодуна несет чушь, откровенничает и пьет пиво – все как есть. Тут, кстати, ничего особенного – такого материала у новостных каналов навалом, только в эфир он, сам понимаешь, не идет. Тем более, этот канал получает бабки от команды Житника.

– И вы купили этот материал?

– Нет, никто бы нам его не продал – кому охота с работы вылететь? Мы его нагло сперли. Хакнули защиту, влезли в локальную сеть телеканала и скачали все, что нужно. Потом ребятки переслали материал мне, я смонтировала ролик, отослала обратно ребятам, они запулили его в эфир. И, пока шел ролик, устроили небольшой программный сбой на канале, чтобы остановить было нельзя. Результат ты только что видел.

– Сложно такое устроить?

– Смотря для кого. – Женя загадочно улыбается. – Для нас – не так уж и трудно. Защита на этом канале слабая, с хакерами они никогда не сталкивались. Вот теперь напоролись.

– И зачем вам это нужно? Из простой мести к Житнику?

– Он не должен быть мэром, его нужно свалить.

– Думаешь, такие дурацкие хохмы, как эта, помогут?

– Надеюсь… В любом случае, я ничего не решаю.

– А кто решает? Ганс? – легко догадался я.

– Ага.

Ох уж этот Ганс… Заочно он не нравился мне все больше. Житник был мне противен, нисколько не было его жалко, но то, что я увидел сейчас, никак нельзя назвать чистой работой. Черный пиар, грязища. И моя Женечка участвовала в этом.

Глава 16

Ярослав разбудил нас часа в три ночи. Раздался стук в дверь, я приподнялся на локте, пытаясь вырваться из обволакивающего сна. Женька пихнула меня – лежи, мол, – вскочила с кровати так резво, словно ждала этого стука всю ночь, накинула халатик, бесшумно скользнула к двери и исчезла.

Я включил настольную лампу. Тяжело приходил я в себя, тер пальцами веки и растерянно оглядывался. Только что здесь была моя девочка, и вот ее нет, пуста ее половина постели. Где она? Куда ее забрали? И зачем? Ведь она должна быть здесь, спать рядом со мной, прижиматься горячим своим телом. Я не мог без нее, чувствовал себя так, словно полумертвый больной, из вен которого разом выдернули все капельницы, лишив оживляющих лекарств. Плохо было мне. В голову лезли всякие неприятные мысли: сейчас снова заберут мою белочку, оставят меня без нее, и снова ничего не объяснят… Что за жизнь…

А потом Женька вернулась, и я просиял, разулыбался, хотя она была весьма серьезна. Протянул даже руки, попытался затащить ее в постель, но она хлопнула меня по пальцам и заявила:

– Вставай, хватит валяться.

Потом мы ехали на славкином «УАЗе». Ехали долго, почти три часа, и снова мотало нас на выбоинах, и подбрасывало до потолка, но это не мешало спать ни мне, ни Женьке. Продрыхли мы всю дорогу и очухались уже в городе. Так-то вот: оборвались мои загородные каникулы, едва начавшись. Жаль.

– Подъезжаем! – крикнул Ярослав. – Просыпайтесь, сони!

Я глянул в окно. Машина ползла по окраине города, терпеливо объезжая ямы – асфальт выглядел так, словно подвергся артиллерийскому обстрелу. Я никогда не был в этом районе – похоже, местечко сие было из тех, где деревянные халупы местных обитателей постепенно скупаются богатыми людьми на предмет улучшения жилплощади. Соответственно, там и сям над ветхими деревенскими домишками возвышались современные коттеджи – выглядело это эклектично и даже забавно. Мы зарулили в глухой переулок, и через двести метров уперлись в высокие ворота. В обе стороны, насколько хватало взгляда, шла кирпичная ограда высотой в два моих роста – глухая, неприступная, мрачная в рассветном тумане. И колючая проволока поверху. С той стороны ограды возвышалась будка охранника. Что, городской филиал зоны строгого режима?

– Опять зона? – осведомился я.

– Ага, – отозвался Ярослав.

– И кто тут сидит? Жулики?

– Тут не сидят, а живут. И люди богатые, между прочим. Это вип-зона. Сейчас сам увидишь.

Створы ворота разъехались, появился заспанный квадратный тип в фуражке и синей форме, с пистолетной кобурой на поясе. Слава махнул пропуском, охранник махнул рукой: проезжай. Мы проехали, и словно попали в другую страну.

Целая улица двухэтажных коттеджей – красивых, фасонистых, выстроенных по индивидуальным авторским проектам. Каждый из них стоил как вся моя зарплата за десять жизней. И дорога стала отличной, гладкой – хоть на скейтборде катайся. Перед каждым домом имелся небольшой садик – я видел такие в Голландии. А вот в России не видел, и не ожидал увидеть, потому что зима в нашей стране куда холоднее, чем в Нидерландах.

Сейчас объясню: когда идешь по небольшим городам Голландии, вдоль двух-трехэтажных домов, выстроенных из серого, бурого или желтого кирпича, то хочется остановиться у каждого из них, и долго разглядывать, разинув рот. Дома красивы, но достаточно однотипны – либо старина, либо современность, выполненная точь-в-точь под старину. В Амстердаме все по-другому, но бог с ним, с Амстердамом, я говорю о небольших городках – Ситтарде, Хелейене, Маастрихте, Хеерлене и им подобным. У каждой входной двери здесь находится небольшой садик, точнее, открытое пространство, засаженное чем-то невообразимым. Голландцы помешаны на растениях, они любят их всем сердцем, а растения, похоже, всем сердцем любят голландцев, поэтому то, что получается в результате их обоюдной любви, радует глаз и душу. Не раз, выйдя ранним утром, я наблюдал, как хозяева дома подстригают листочки и веточки на скульптурах, выполненных из кустов, выпалывают лишние травинки, и, стоя на коленях, моют щеткой плитки тротуара перед домом. При этом, замечу, ни у кого из местных прохожих не возникает желания наложить кучу дерьма в гранитный фонтан, нарвать охапку чужих цветов или спереть бронзовую скульптуру (что, согласитесь, так естественно). Через неделю хождения по Нидерландам просто подпрыгиваешь от радости, когда видишь недостаточно аккуратно подстриженное деревце или кучку мусора диаметром в десять сантиметров, и сразу хватаешься за фотоаппарат – и у них, и у них бывают безобразия!

Со свойственным мне любопытством я интересовался, каким образом тропические с виду растения выживают в условиях суровой нидерландской зимы. В результате узнал, что:

а) все растения – адаптированные, подвергшиеся многолетней селекции и неестественному отбору;

б) в самую суровую нидерландскую зиму температура всего лишь пару раз опускается ниже нуля;

в) если совсем холодно, к примеру, ниже плюс пяти, растения покрывают специальной пленкой.

Так вот, в вип-зоне, в которой мы оказались, были именно голландские садики – ухоженные, экзотические и донельзя красивые. Я сразу оценил полезность стены, окружающей зону – попади сюда кто-либо из местных люмпенов, и вся красота была бы изгажена просто из чувства классовой ненависти. Как справляются с русской зимой, я выяснил позже (скажу сразу, чтобы не возвращаться к этой теме: половина растений акклиматизирована для России, вторую же половину с наступлением холодом вынимают из земли, они растут в специальных контейнерах, и переносят в помещение).

Конечно, место мне понравилось. Человек я небогатый, но лишен классовых предрассудков. Если бы вдруг я стал буржуем (а кто знает, чего в жизни не случается?), то хотел бы жить именно в таком месте. Тратить большие деньги на красоту незазорно – куда лучше, чем выкидывать их на Лазурном берегу, совместно со стадом пьяных русских нуворишей, поливая друг друга шампанским за тысячу долларов бутылка.

Дом, к которому мы подъехали, смотрелся на фоне остальных коттеджей относительно скромно, не отличался выдающимися размерами, но все же человек двадцать могли бы жить в нем комфортно, не ощущая тесноты. Автомобиль остановился, мы покинули его и пошли к крыльцу. Позвонили. Открыл дверь молодой человек – хмурый и несколько помятый со сна, но настолько красивенький, что я сразу решил: он подлиза. Лицо его показалось мне знакомым. Он молча кивнул головой и повел нас по коридору, показал нашу с Женей комнату и сразу испарился. Мы попрощались с Ярославом и снова легли спать – словно снотворным нас напоили…

Долго спать не пришлось. Через три часа протрубили подъем.

***

– Значит, ты и есть доктор Бешенцев? – спросил парень.

– Ага, тот самый, – я кивнул головой. – А ты кто?

– Я – Родион, – парень протянул руку. – Родион Агрба.

В словах «Родион Агрба» звучала претензия на немедленное узнавание и некоторое утомление от избытка популярности. Так можно было произнести «Я – Борис Немцов». Или: «Я – Филипп Киркоров». Парень и вправду напоминал обоих названных личностей – высоченный, здоровенный, черные кудри, южные глаза навыкат, короткий нос, пухлые губы, смазливая внешность. Увы, не в моем вкусе. К тому же, ни имя его, ни фамилия ничего мне не говорили, кроме того, что человек, похоже, был родом из Абхазии. Говорил он, впрочем, без малейшего акцента.

– Сам Родион Агрба?! – немедленно восхитился я. – Вот это да! Видел по телевизору твои скульптуры! Гениально, чувак! Бетховен по сравнению с тобой просто бездарь!

– Перестань, Дим! – Женя ткнула меня кулачком в бок. – Ты на самом деле не знаешь, кто такой Родик?

– Не знаю, – я виновато развел руками. – Дремуч и неграмотен-с.

– Рекламу «Левиса» по телеку видел? – спросил Родион. – Где мужик преступника джинсами связывает и несет на плече. Это я там.

– Преступник, что ли?

– Нет, мужик.

– Ага… – Я припомнил что-то такое. – Честно говоря, терпеть не могу рекламу. Извини…

– Реклама – двигатель прогресса! – глубокомысленно изрек Агрба. – К тому же, за нее платят хорошие бабки.

– Значит, ты живешь так хорошо благодаря рекламе?

– Не только. Дел разных хватает.

– И какие же дела приносят столь значительный доход? Можно полюбопытствовать?

– А ты еще не знаешь? – Родион бросил взгляд на Женю, Женя отрицательно помотала головой.

– Дима не в курсе.

– Ладно, объясню…

Мы сидели в гостиной. По дизайну зал в точности напоминал гостиную Ярослава, наводя на мысль о том, что к нему приложила руку Полина, сестра Славы – возможно, она, как архитектор, обслуживала многих подлиз. Родион Агрба сидел в кресле во фривольной позе, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Он был гол по пояс. Стесняться, впрочем, парню было нечего – его накачанный атлетический торс сделал бы честь любому гимнасту. Мы с Женей скромно притулились на диванчике, Женя при этом почему-то вцепилась в мою коленку, словно боялась, что я сбегу. Она заметно нервничала, и я не мог понять, почему.

– Я – подлиза, – без обиняков заявил Родион. – Ты уже знаешь, что это такое. У подлиз много всяких дел, но сейчас я скажу только об одном: мы ищем пропавших людей. И находим.

– Интересное занятие, – заметил я. – Значит, у вас частное сыскное агентство?

– Нет никакого агентства. Есть только несколько наших людей, которые умеют это делать. Вернее, было. Раньше нас было четверо, но Игоря и Алину убили, – Родион тяжело вздохнул. – Игорь умер в твоей больнице, ты сам руку к этому приложил.

– Я не виноват, – пробормотал я, – кто же знал, что ему кровь нельзя переливать…

– Ладно, не дергайся, мы знаем, что ты не виноват. А Алинку застрелили чистильщики. – Родион удрученно покачал головой. – На прошлой неделе это случилось. Я даже не смог сходить на ее похороны, нельзя мне сейчас засвечиваться. И осталось нас, сыскарей, только двое – я и Женя.

– Нужно кого-то разыскать?

– Нужно. Очень нужно.

Теперь я понял, почему нервничает Евгения, и разволновался сам, аж руки затряслись. «Алинку застрелили чистильщики», – Агрба произнес эту фразу обыденно, но сразу поверилось, что он не врет. Значит, «правда» Мозжухина все же оказалась ложью. И, стало быть, Женя боится не зря – ее могут убить так же, как любого из подлиз, без суда и следствия.

– Подожди, Родион! – торопливо проговорил я. – Чистильщики знают, что ты подлиза?

– Знают, я давно в их списке.

– И про Женьку они знают! И это значит, что никаким сыском вам заниматься нельзя! Вам вообще нельзя выходить на улицу! Удивительно, что до сих пор вы живы. Я не понимаю, что происходит: за тобой идет охота, а ты в рекламе снимаешься, живешь в собственном коттедже, в вип-зоне, где все люди на виду…

– Это не мой коттедж, не заработал я еще на такой. А в своей квартире не появлялся уже месяцев пять – так же, как и все фрагранты. Мы прячемся у надежных людей и постоянно перебираемся с места на место. А что касается рекламы – снялся я в ней полгода назад, тогда на нас еще не начали охоту. Сейчас, конечно, не рискнул бы…

– И все равно, вам сейчас не до бизнеса – тем более, сам говоришь, что из четверых осталось только двое. Сидеть вам надо в подполе, и не высовываться. А еще лучше – уехать из города. Неужели не понятно? Попытаетесь срубить бабок, а вместо этого лишитесь жизни…

– Это не бизнес, – глухо произнесла Женя. – Ганс дал задание: мы должны найти человека. И мы его найдем. Деньги тут не причем.

– Ага, опять Ганс! – я разъяренно вскочил на ноги. – Да о чем он вообще думает, этот ваш фюрер? Вас спасать надо, убирать из города, а он держит вас здесь, да еще и эксплуатирует!

– Прекрати, Дим!

– Что прекрати?! Только и слышу от тебя: «прекрати», «перестань»!

– Психовать прекрати, – прогудел со своего кресла здоровяк Агрба. – Если бы не Ганс, всех подлиз давно бы в живых не было – я тебе слово даю. Кто его не слушался – тот давно уже в могиле. Он нас как своих детей воспитал, научил жизни. Еще раз Ганса фюрером назовешь – вышвырну тебя отсюда на хрен. А сейчас заткнись, сядь и слушай. Радуйся и гордись, что мы берем тебя в дело, а будешь выпендриваться – катись колбасой, и больше нас не увидишь. Понял, доктор?

Разговаривал Родион грубо и высокомерно, да и смотреть на него было противно. Кулаки мои зачесались – очень захотелось поставить эту «суперзвезду» на место, отправить все сто его килограммов мышц в нокаут одним правильным ударом. Однако я послушно и безмолвно опустился на диван. Не та была ситуация, чтобы лезть на рожон. Угроза лишиться Жени охладила мой пыл в долю секунды.

– Значит, объясняю суть дела, – Родион поднялся из кресла и зашагал по комнате. – Похищен подросток, Денис Сухарев, четырнадцати лет от роду. Папаша его – Петр Сухарев, известный бизнесмен, владелец двух птицефабрик, нескольких антикварных магазинов и чего-то еще там. За мальчишку, само собой, требуют выкуп. Милиция в курсе, но что они могут сделать? Вот такая у нас интересная работа. Надо найти, где находится парень.

– И освободить?

Родион посмотрел на меня, как на идиота.

– Ты у нас воин-освободитель? – осведомился он. – В десанте, случаем, не служил? Если служил, признайся честно, тогда забракую тебя сразу.

– Вообще в армии не служил.

– Это радует. Пару лет назад работали мы с одним бывшим спецназовцем: амбал такой, весил как носорог, мозгов меньше даже, чем у носорога, зато самомнение выше крыши. Завалил нам все дело, чуть на тот свет не отправились по его милости…

– Почему Сухарев не заплатит выкуп? – вмешалась Женя. – У него что, денег не хватает?

– Денег у него до дьявола. Они и требуют всего-то десять тысяч баксов.

– Всего?! – Женя усомнилась. – Как-то странно это звучит, непрофессионально.

– Вот именно. Догадываешься, чем это попахивает?

– Догадываюсь… Некроманты руку приложили?

– Не исключено. Может, конечно, и новые какие-нибудь уроды объявились. А может, имитация похищения. Это предстоит выяснить именно нам.

– Некромантов мне в прошлый раз хватило. – Женя с омерзением передернула плечами. – Их же вроде повязали всех…

– Да как их повяжешь? Их же сотни в городе, и каждый день новые появляются. Пока этот гребаный Житник в городе хозяйничает, никогда порядку не будет…

Я вертел головой, глядя то на Женьку, то на Родиона. Некроманты, это ж надо… Сотни некромантов в нашем городе… Похоже, сбываются мои предположения о том, что придется участвовать в надуманной игрушечной войне. Кто там еще будет участвовать – огры-маги? Драконы и гоблины? Сейчас мне выдадут деревянный меч, обклеенный золоченой фольгой, щит из гофрированного картона и шутовской шлем, и отправят воевать со Злом? Нет, лучше так: со ЗЛОМ– жирными и заглавными буквами. Ха-ха.

– Все гораздо хуже, доктор, чем ты думаешь, – заявил вдруг Родион, словно прочитав мои мысли. – Пусть тебя не смущает слово «некромант». Наши местные некроманты – не компьютерные геймеры, не группа толкинистов, и даже не секта поклонников Сатаны. Это вообще не группа и не секта. Это абсолютные отморозки, доктор, вот что я тебе скажу. Это наркоманы, сидящие, как правило, на маковой соломе. Причем, соломе дешевой и некачественной – почему-то в наш город везут в основном такую, прямиком из Афганистана, мужественно оккупированного долбаными Штатами Америки и как бы приведенного ими в порядок. Маковую соломку варят и получают бурду, называемую «черное», ее-то и вводят в вену. У соломки сорта «Заргун» два побочных эффекта: во-первых, человек подсаживается на наркотик в полтора раза быстрее, чем, к примеру, при соломке из Ферганы, во-вторых, через полгода сидения на игле у человека начисто пропадает инстинкт самосохранения. Человек, употребляющий «Заргун», превращается в овощ меньше, чем за три года – печень, сердце и мозги вышибает начисто. К сожалению, прожить эти три года он старается так, чтобы ему не было мучительно скучно. А скучно ему почти всегда – кроме тех часов, когда идет непосредственный приход от «черного».

– И что, эти некроманты специализируются на похищении детей?

– Я бы так не сказал. Делают они все то же, что и обычные уголовники – воруют, мошенничают, занимаются вымогательством. Только делают это по своему – совершенно безбашенно и непредсказуемо. С нормальными бандитами работать куда легче. А некроманта легче застрелить, чем доказать ему что дважды два – четыре.

– Откуда ты так хорошо разбираешься в этих вопросах? Ты бывший наркоман?

– Я бывший сотрудник РУБОПа[8]. Служил в милиции, уволился в чине капитана.

– Капитана? – усомнился я. – Когда ты успел дослужиться?

– Успел.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать пять. Я – один из самых старых подлиз.

Ого, практически мой ровесник. А выглядит лет на десять моложе меня.

– Ты хорошо сохранился, – заметил я.

– Это тебя удивляет? – Родион криво усмехнулся.

– Да нет, ты же подлиза. И какая онкология у тебя была в детстве, позволь поинтересоваться?

– Уже не в детстве. Семь лет назад – рак печени. Тогда же меня и списали из УВД. В те времена я весил пятьдесят килограммов, и больше был похож на высохшую воблу, чем на живого человека.

– Семь лет назад?! – я не поверил своим ушам. – Не может такого быть! Когда ты стал подлизой?

– Тогда же и стал, что тут непонятного.

– Но ведь профессор умер десять лет назад!!! – взвыл я в полном недоумении.

– Какой профессор?

– Как какой? Тот, кто изобрел препарат для лечения рака! И умер он в тюрьме, и рецепта лекарства после него не осталось!!! Как же тебя вылечили?

– Кто тебе сказал про профессора? – холодно осведомился Родион. – Уж не Мозжухин ли?

– Мозжухин.

– Понятно… Дам тебе хороший совет, доктор: никогда не верь чистильщикам. Они гадкие люди – все время врут.

– Так был профессор или нет?

– Ну, был, – Родион неохотно кивнул.

– И препарат он изобрел? И лечил им людей? И вылечивал? А люди превращались во фрагрантов?

– Ну, типа, да, – согласился Родион еще неохотнее.

– Так чего же мне наврал Мозжухин?!

– Много чего наврал. Ладно, хватит об этом, – Родион свернул тему без малейших угрызений совести. – Ты, Дмитрий, пока не наш человек. Вернее, не совсем еще наш. Посмотрим, как ты себя поведешь, тогда, может, и расскажем тебе кое-что интересное. А пока вернемся к нашему делу. Жень, как там твоя Маруська, жива еще?

– Жива. Старая, конечно, – почти десять лет ей стукнуло. Но выглядит вполне ничего.

– Ты можешь ее забрать? Или придется искать другую?

– Могу. Она у мамы.

– Не засветимся? За мамой следят?

– Следят, конечно. Но заберем.

Интересно, что это за Маруська, старая в десять лет? – подумал я. – Кошка или собака? Имя, вроде бы, больше подходит для кошки.

– Кошка? – спросил я.

– Ага, – согласилась Женя, ничуть не удивившись моей выдающейся проницательности. – Я позвоню маме, она отвезет Маруську тете Клаве, тетя Клава отдаст Маруську Лёнчику. Лёнчик привезет Маруську сюда.

– Сколько времени это займет?

– Часа три.

– Долго… Быстрее не получится?

– Быстрее нельзя – можно зацепить хвост. Сам знаешь.

– Ладно, – проворчал Родион. – Иди звони прямо сейчас. Как только привезут – сразу едем к Сухаревым. Они нас ждут с нетерпением.

– А чистильщики в курсе? За Сухаревыми они наблюдают?

– Конечно, нет! – Родион произвел рукой выразительный кавказский жест. – Неужели ты думаешь, что Ганс может нас подставить?

– Нет, я так не думаю, – отрезала Женя – как мне показалось, довольно нервно. Затем она поднялась на ноги и покинула гостиную. Я пытался последовать за ней, но Родион остановил меня. Положил тяжелую ручищу на плечо и посадил обратно на диван, придвинул кресло ближе ко мне, плюхнулся в него и уставился немигающим взглядом.

Минут пять прошло в молчании. Я ждал, пока он скажет хоть что-нибудь – начинать разговор самому мне как-то не хотелось. А он таращился на меня – разглядывал, оценивал, и вид у него был такой, словно не очень я ему нравлюсь, подсунули ему второсортный товар. Впрочем, обоюдно – Родион не нравился мне.

– Что у вас с Женей? – наконец спросил он.

– А ты не знаешь?

– Кое-что знаю… Сам скажи.

– Я ее люблю.

– Это понятно! – Родион раздраженно махнул рукой. – Все Женьку любят. Пять минут общения с Женечкой, и любой мужик в ауте. Бабенки, впрочем, тоже, в ауте – все как одна готовы ради Жени сменить ориентацию и предаться лесбосу. Ты мне скажи, что на самом деле.

– Я люблю ее на самом деле. А если ты имеешь в виду это, – я дотронулся пальцем до носа, – если думаешь, что я полюбил ее как подлизу, то ошибаешься. У меня перебиты нервы, запахов я не чувствую совсем.

– Да ты что?! – Родион хлопнул ладонями по коленям, изумился вполне искренне. – А я-то думаю: что с тобой не так? И Женька, поросенок, ничего мне не сказала – наверное, подколоть решила. То-то, гляжу, смотришь ты на меня волком, и ни на какие дела не ведешься.

– А на что я должен вестись?

– Как на что? – Родион пожал плечами. – На феромоны. Ты знаешь, что это такое? Только не говори, что не знаешь, доктор.

– Знаю, это средство общения у насекомых.

– Совершенно верно! – Родион вдруг расцвел в улыбке. – А ты ничего, Дмитрий – умный, соображаешь! Женя говорила, что ты как Шерлок Холмс – сам до всего доходишь, только кинь тебе намек. Это хорошо, правильно.

– Что же тут правильного? – вяло поинтересовался я. – Правильно то, что можно ничего мне не говорить – думай, мол, сам, доктор? По мне, так это совсем не правильно. Тем более теперь, когда вы взяли меня в дело. Я до сих пор не разобрался, кто врет больше – чистильщики, или вы, подлизы. А врете вы много и изощренно. Вот представь, что придем мы к этим Сухаревым, или еще куда-нибудь, и я ляпну что-то не то – не из вредительства, а по незнанию. И что тогда делать?

– А что ты уже знаешь?

– Да практически ничего.

– Ладно, поставлю вопрос по-другому. – Родион удобнее устроился в кресле, сложил руки на груди. – Что ты думаешь о фрагрантах?

– Думаю, фрагрантам живется легко и хорошо, – заявил я. – Если, конечно, никто из окружающих не догадывается, что в их общество затесался человек с уникальными возможностями. А что, на самом деле: захотел – влюбил в себя любого, захотел – отпугнул, захотел – вызвал любую эмоцию. Любую – страх, эйфорию, ярость, ревность, или, к примеру, желание беззаветно трудиться на благо родной фирмы без выходных и перерывов на обед.

– Это ты круто загнул – насчет желания трудиться.

– Но ведь у пчел и муравьев именно так: трудятся они всю свою короткую жизнь, пока не сдохнут. И феромоны подстегивают эту их главную мотивацию.

– У насекомых все отлажено миллионами лет эволюции, – мудро заметил Родион.

– А у подлиз – нет?

– У подлиз творится черт знает что, – невесело признался Родион. – Вот представь, что ты – муравей. Трудился в своей колонии, горя не знал, таскал в дом всякие веточки, тлей доил, как положено, корм собирал, и так далее. И вдруг забрел в чужой муравейник. Там вроде бы все то же самое, но сожрали тебя немедленно, в два счета расчленили на мелкие кусочки. Как они тебя, чужака, распознали?

– По запаху? – предположил я.

– По феромонам, – уточнил Родион. – А это намного сложнее, чем просто запахи. Ты правильно сказал: это средство общения. Проще говоря, особый язык. Если не умеешь говорить на чужом языке, то, как только ты откроешь рот, тебя сразу определят как иностранца. И в обществе, где иностранцев не терпят – убьют, не задумываясь.

– Я думал, вы умеете регулировать свои феромоны.

– Это очень сложно, Дмитрий. – Родион устало покачал головой. – Очень непросто, клянусь тебе. Научиться говорить на японском, ей-богу, легче. Потому что есть учебники японского языка, а учебника человеческих феромонов нет. Это происходит на бессознательном уровне, Дмитрий. Поначалу, когда ты только что стал подлизой, это непредсказуемо и дико опасно. Представь: ты избавился от рака, воскрес как Христос, вернулся с того света, наслаждаешься каждой секундой своего бытия, своего здоровья, и представить не можешь, какие кошмары ждут тебя в новой жизни. Потому что каждая твоя мысль, каждая эмоция, твое отношение к каждому человеку теперь сопровождается неожиданным выбросом гнусных, ненужных тебе, непонятных феромонов. Ты думаешь, что у девочки, которая стоит рядом с тобой в автобусе, приятная попка, а она вдруг начинает при всех, не стесняясь, лезть тебе в ширинку, и слюнявить губами твое ухо, и шептать тебе, что хочет, чтобы ты трахнул ее прямо сейчас, прямо здесь, на полу. Приятно? Ничего приятного, скажу я тебе, доктор – страшно не столько за себя, сколько за девочку, потому что ей пятнадцать лет и она явно сошла с ума. Ты думаешь, что с удовольствием дал бы уроду в магазине в рыло, потому что он пьян, мерзок, агрессивен и опасен, а он вдруг отвлекается от продавщицы и переключает свою агрессию на тебя, начинает махать кулаками как мельница, и ты, слабый еще, не оправившийся после болезни, получаешь в глаз и падаешь затылком на пол, и снова оказываешься в больнице – с трещиной в черепе. И так каждый день. Ты, новоявленный подлиза, можешь унюхать феромоны свои и чужие – странные, новые, будоражащие запахи, означающие непонятно что. Другие, обычные люди чуют их тоже, но не осознают этого – просто начинают реагировать автоматически и теряют над собой контроль. Они вдруг превращаются в насекомых, доктор. Они либо любят тебя сверх меры, либо пытаются убить. И тогда ты понимаешь, что жизнь твоя превратилась в ад. Если ты пытаешься спокойно пройти по улице, не обращая внимания ни на кого, все равно на тебя оборачивается каждый третий – стоит, глазеет с открытым ртом, он что-то почуял, хотя и не знает, что. И ты уже не можешь заставить себя выйти на улицу – торчишь дома днями и неделями, и заказываешь себе еду по телефону и через Интернет. Ты не понимаешь, что происходит. Ты питаешься уже второй месяц только пиццей, берешь ее у разносчика через едва приоткрытую дверь. Жена от тебя ушла, и дети ушли с радостью, потому что ты стал невыносим, и деньги кончились, и жрать уже не на что…

Я опустил голову и закрыл глаза руками, ком застрял в моем горле. Теперь я наконец понял, отчего Женя, несчастная девочка, любит компьютер больше, чем людей. Почему она не рассказывала мне об этом, почему? Я думал, что у подлиз все намного проще.

– И как вы с этим справляетесь? – спросил я.

– Справились. Большинство – справились. Кто не смог справиться, тот умер. Справились большинство, больше половины. Ганс научил нас, как это делать.

– Как вы нашли Ганса?

– Это он нашел нас. Он искал подлиз по всему городу, находил нас нюхом, нянчился с каждым. Никто не заставлял его. Он сам нас отыскивал, вынимал из петли, выхаживал, отогревал, утешал и учил жить. Каждого из нас, терпеливо – из года в год. А ты назвал его фюрером, доктор.

– Извини, я не знал. – Я воздел руки к небу. – Я ничего не знаю, Родион! – крикнул я в отчаянии. – Меня уже тошнит от догадок, устал я догадываться! А вы кормите меня микроскопическими дозами информации, как с чайной ложечки!

– Ты, доктор, подожди носом хлюпать. – Агрба цапнул меня за воротник рубашки и подтащил к себе. – Все интересное только начинается. Женьки боишься лишиться? Считаешь нас надменными выскочками? Я научу тебя любить всех подлиз, потому что можно либо любить нас всех, либо никого. Понял, док?

В этот момент красавчик Родион растворился, растаял, сквозь его смазливые черты грубо выпер облик бывшего мента – жесткого, изрядно битого жизнью, и безусловно умного. И вдруг я понял, что никогда не пошлю его в нокаут – не хватит ни сил, ни умения. Да и не хотелось мне больше этого.

Он определенно становился симпатичен мне.

Странно – такой человек не мог понравиться мне изначально, по умолчанию. И все же начал нравиться.

А все из-за Женьки – достала она меня своей скрытностью. Зная ее, я предполагал, что остальные подлизы будут еще более конспиративными и неразговорчивыми. А Родион вдруг взял, да и вывалил на меня ворох информации.

К этому времени я видел мир сквозь призму Жени – стеклянный треугольник, постоянно переворачивающийся и расщепляющий белый солнечный цвет на радужные оттенки, искажающий все, делающий картину реальности расплывчатой и хаотичной.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Я отчаянно хотел знать. Знать, где сидит эта сволочь фазан. Хотел найти его, поймать, и выщипать радужный его хвост, заслоняющий солнце. Узнать хотел всю правду.

– Ты узнаешь все, – сказал Родион. – Узнаешь, если заслужишь этого.

Я молча кивнул.

Глава 17

Пока ждали торжественного прибытия кошки, времени зря не теряли. Родион затеял гримировать меня, а потом устроил краткий курс ликвидации безграмотности моей безграмотной личности.

Происходило это так:

– Ну что, доктор, какую личину желаешь принять? – деловито спросил Родион, стиснув мой подбородок, поворачивая лицо мое во все стороны и внимательно его рассматривая. – Дешевый материалец, – бормотал он, – усредненная российская рожа, за что тебя девки любят? Какая борода тебе больше нравится – длинная, очень длинная, или вообще до пояса? Какой цвет волос предпочитаешь – блондинистый, рыжий, или, к примеру, фиолетовый?

– Фиолетовый.

– Нету такого. Заделаем тебя блондином.

– А тебя?

– Меня тоже.

Я не спрашивал, зачем мы гримируемся – и так было понятно. Теперь, когда я попал в сумасшедшую компанию фрагрантов, до самого конца отпуска мне было не суждено выходить на улицу в природном обличье. Честно говоря, не очень-то верилось, что столь быстрый маскарад может сделать человека неузнаваемым. Но, когда я глянул в зеркало спустя всего лишь десять минут, не узнал себя совершенно. Дмитрий Бешенцев, брюнет от природы, напоминал теперь некоего норвежского шкипера – лохматая рыжеватая борода без усов, пшеничный чуб, падающий на лоб, пыльные космы на ушах, заветренная красная кожа. Не хватало только дымящейся трубки в зубах, и штурвала, сжатого в татуированных верхних конечностях.

– Ну как? – спросил Родион, любуясь своей работой.

– Ужасно. Никогда не думал, что могу выглядеть таким уродом.

– Еще и не таким можешь, гарантирую. В следующий раз разрисую тебя под папуаса.

– Ага. Выглядеть, как папуас – самый верный способ не привлекать внимания в нашем городе.

– Ты Женьку еще не видел, – загадочно заметил Агрба.

Женя гримировалась самостоятельно, запершись в ванной. Когда она вышла в гостиную и увидела меня в бороде, захохотала как ненормальная. Никогда не видел, чтобы она так смеялась. Она показывала на меня пальцем и корчилась от смеха. А я чуть не упал в обморок, увидев, что она сделала с собой.

Действительно, как изменить до неузнаваемости внешность девушки? Бороду ей не приклеишь. Женька решила проблему просто и радикально – прилепила себе нос. Боже, что это был за шнобель! Позже, когда я привык к новому жениному лицу, он перестал казаться мне таким уродливым и неестественным, но в тот момент нос ее поверг меня в состояние шока. Он торчал из лица на полметра вперед, горбатый и острый, как клюв тукана. Жанна Агузарова, Жан Рено и Сирано де Бержерак были по сравнению с Женькой просто безносыми, достойную конкуренцию ей мог составить разве что Буратино. К тому же на голове Жени сидела копна черных завитых кудряшек – уже не белочка, а крашеный ваксой пудель кавказской национальности. На верхней губе Жени отчетливо выделялась темная полоска – усики… э… уточняю – женские усики. Отвратительно!

Так мы и провели минут пять – она в громком ржании, я – в беззвучном ужасе. Родион наблюдал за нами терпеливо, как нянька за расшалившимися малышами в детском саду. В конце концов ему надоело, он подошел к Женьке и похлопал ее по спине. Каждый из хлопков был замаскированным увесистым тумаком – не знаю, как выдержала их хрупкая девочка. После пяти ударов Женя закашлялась, перестала смеяться и попыталась упасть на пол, но Родион не дал – нежно подхватил ее на руки и усадил на диван.

– Вы хотите сказать, что я плохо поработал? – осведомился он. – В чем причина вашего истерического смеха, мадемуазель?

– Да нет, ничего, – просипела Женя, все еще задыхаясь. – Просто непривычно как-то.

– А ты чего шары выкатил? – Родик повернулся ко мне. – Хочешь сказать, что этот милый носик не идет твоей подружке?

– Отличный носик, – отозвался я, начиная отходить от шока. – Надеюсь, на ночь она его отклеит?

– Боишься, что заклюет? Хочешь, и тебе такой присобачим, будете клеваться обоюдно.

– Нет, спасибо! – Я изобразил руками магические пассы, отгоняющие злых демонов. – Родион, тебе не кажется, что это опасно? Такая карикатурная внешность слишком бросается в глаза.

– Карикатурная? – Родион покачал головой. – Ты ошибаешься, док. Вот, глянь.

Он извлек из кармана своих широченных штанов компьютер-наладонник, потыкал в него палочкой и повернул ко мне. Я увидел фотографию: женщина знойной южной внешности, в больших дымчатых очках – то ли армянка, то ли азербайджанка. В принципе – ничего особенного, таких можно увидеть на улице сколько угодно.

Это была фотография Жени – в том же гриме, что и сейчас.

– Ты просто не привык, – сказал Родик. – Поэтому вы и загримировались заранее – сидите, привыкайте друг к другу. Для нас сейчас важно, чтобы мы были максимально не похожи на самих себя. Пусть мы будем выглядеть как уроды – ну и что? Главное – не выглядеть красавчиками. Наружка чистильщиков не дремлет – уверяю тебя, док. Пусть они нас не узнают – больше ничего нам и не надо.

– А ты как замаскируешься?

– Да очень просто.

Родион просунул пальцы под виски с обеих сторон, с легким треском отлепил волосы и кинул парик на журнальный столик.

Он оказался не бритым, нет. Был он совершенно лысым. Круглый загорелый череп блестел крупными каплями пота. Без плейбойских кудрей Родион окончательно утратил гламурный глянец, и стал похож, с голым торсом своим, вкупе с рельефными бицепсами-трицепсами-трапециусами, на боксера-профессионала. И даже на мулата стал похож.

– Агрба – абхазская фамилия? – спросил я.

– Ага, но вообще-то я русский.

– Да ну? – я с трудом удержался от того, чтобы не хохотнуть. Хохотнешь тут, пожалуй… Я немножко умею драться, но с таким габаритным дяденькой можно соревноваться только в скорости бега.

– В паспорте записано, что русский. Отец – абхаз, но я его в жизни не видел. Родился я в нашем городе, и вырос здесь. Мама – само собой, русская. В Абхазии ни разу не был, не довелось как-то, хотя очень хочется. Побываю еще, когда с местными делами разберемся… Вот в Чечне был – аж три раза.

– Понравилось?

– Дерьмо, – Родион сплюнул набок, без стеснения харкнул на пол. – Говорят, сейчас там получше стало, навели видимость порядка, но как-то не верится. Когда я там был, то творилось черт знает что. Иногда по ночам вспоминается – не заснешь…

– Почему ты лысый?

– Сам догадайся, доктор.

– Химиотерапия?

– Она самая.

– Но обычно волосы восстанавливаются, вырастают снова.

– Не у всех док, не у всех. – Родион ухмыльнулся, и морщинки нарисовались в углах его глаз. – Бабенкам легче, – он показал на Женю, – среди девчонок-фрагрантов полностью лысых только пять. А вот мужики-фрагранты – лысые два из трех.

– А еще с чем у вас проблемы?

– У нас? – Агрба хмыкнул. – Ты, док, похоже, не в ту профессию пошел – хирургом работать. Тебе бы в следователи… Вопросов слишком много задаешь, и не просто так, а раскручиваешь по логической цепочке. Так не пойдет. Со мной – не пойдет. Понял?

– Понял.

– Хорошо, что ты понятливый. А если хочешь узнать о наших проблемах, то скажу коротко: наша главная проблема – это Житник. Ты, конечно, уже это знаешь, но не поленюсь сказать еще раз. Представь, что мэр твоего города дал личное секретное распоряжение убивать на месте всех хирургов-брюнетов в возрасте от тридцати до сорока лет, и создал для этого отдел в УВД. Как ты такое воспримешь?

– Как абсолютный бред.

– И мы так же восприняли. Но когда убили многих из нас, то поняли, что не бред это, и не шутка, и даже не постмодернизм. Реальность это, вот что.

– Мозжухин сказал мне, что никакого «Чистилища» не существует и не может существовать, согласно российским законам.

– Официально не существует. Есть отдел УВД, занимающийся преступлениями в сфере высоких технологий – совершенно штатный и стандартный. Но внутри этого отдела по распоряжению нашего начальника УВД области выделена группа, состоящая из восьми оперов и двух следователей. Они и есть «Чистилище» – охотники на фрагрантов. Все они имеют исключительно поганую репутацию среди своих коллег-увэдэшников, потому что никакой нормальный мент на такую грязную работу не согласится. По этой же причине немалое количество людей из УВД болеет за нас, и своевременно информируют нас о действиях чистильщиков. Это смягчает ситуацию.

– За что Житник на вас так ополчился? Должна быть конкретная причина, не может быть, чтобы случилось это просто так, ради шизофренической прихоти.

– Причина есть.

– Какая?

– Пока не скажу.

– Ладно, тогда скажи, какое отношение имеет то дело, в котором мы сейчас участвуем, к Житнику?

– Самое прямое. Мы спасем пацана, Сухарев будет безмерно благодарен Гансу, и присоединится к тем богатым людям, которые работают против Житника. И друзей своих присоединит, а у него их немало. И вероятность свалить Житника станет еще больше.

– Но ведь она и сейчас очень большая.

– Ты думаешь, она на пустом месте появилась, эта вероятность? Это результат нашей огромной работы.

– Так может не стоит гробиться сейчас, когда уже почти все решено? Не стоит подставлять свои задницы?

– Стоит, док, стоит.

– Из-за чего?

– Из-за мальчишки, нужно его спасти.

– Он что, твой родственник?

– Считай, что теперь стал родственником – и мне, и Жене, и тебе. Ты должен болеть за него всем сердцем. Каждый раз, когда мы, сыскари-подлизы, начинаем новое дело, нам нужно настроиться. Пусть даже тот, кого мы ищем, подонок и негодяй, мы должны полюбить его как родного, иначе ничего у нас не выйдет. Только так можно подключиться к волне того, кого мы разыскиваем.

– У меня так не получится, – заявил я. – Пусть это даже не ради денег, но вот не могу я полюбить кого-то по заказу. Даже несчастного похищенного мальчика.

– И все же ты его полюбишь! – Родион мотнул головой, нисколько не сомневаясь в собственных словах. – Парень попал в дрянную историю, и если не поможем мы, никто его не спасет.

– Давай, рассказывай, что там за история.

– Ты знаешь, что такое киднеппинг?

– Знаю, конечно. Не вчера на свет родился.

– А что такое стереотипный киднеппинг, знаешь?

– Ну, наверное, легкий вариант похищения детей. Ребенка похищают с целью выкупа, требуют за него деньги, получают свои бабки, и дитя возвращается к родителям. Или нет, наверное, даже еще стереотипнее: преступников хватает милиция, или, скажем, полиция, и сажает их в тюрягу. Как в кино.

– Ни то ни другое. Стереотипный киднеппинг – когда похищенных детей убивают. Вот так, доктор, это самый тяжелый вариант похищения ребенка. В сорока процентах случаев жертв стереотипных киднеппингов убивают. Больше того, по некоторым данным похитители убивают в таких случаях более семидесяти процентов детей во время первых трех часов похищения. Более половины жертв стереотипных похищений подвергаются сексуальному насилию. Основными жертвами таких киднеппингов становятся подростки. И знаешь, почему похищенных подростков убивают, хотя их родители готовы выложиться до последней копейки, чтобы выкупить свое ненаглядное чадо?

– Потому что подростки сопротивляются? – предложил я первое, что пришло в голову.

– Да нет.

– А почему же?

– А потому, что те, кто совершает стереотипный киднеппинг – ненормальные. – Родион покрутил пальцем в виске. – Шизофреники, наркоманы, педофилы и извращенцы. Им нужны не деньги, их мотивация – убийство, жестокие пытки, изощренное насилие. Теперь ты понимаешь, почему мы так тревожимся о судьбе Дениса?

– По какой причине ты решил, что сейчас мы имеем дело со стереотипным киднеппингом? Только потому, что за мальчишку затребовали слишком мало денег?

– Не только это, тут много всего. То, что речь идет не о банальном выкупе, можно понять по простой причине: сумму затребовали небольшую, отец Дениса может выложить ее без труда, но парень все еще не возвращен. Сухарев-старший согласился на все сразу, но похитители третий день подряд переносят сроки обмена и меняют условия. Почему, док? Может, ты объяснишь, почему они тянут?

– Ужасно все это звучит, – согласился я. – Может быть, парня уже нет в живых?

– Вполне вероятно, но я все же надеюсь, что его пока не убили. Потому что он мальчик, а не девчонка, а убивают чаще девушек. Хотя, кто знает, чего ждать от некромантов? У них мозги сварены наркотиками.

– Почему ты зациклился на некромантах? Дениса мог похитить кто угодно.

– Потому что Сухарев борется с наркоманией. Я имею в виду папашу Дениса.

– Борется? – усомнился я. – На кой ляд ему это нужно?

– Ни на кой, просто так. По-твоему что, богатый человек может только пропивать свои деньги на Канарах?

– По-моему, так, – я кивнул головой. – Приходилось мне иметь дело с бизнесменами, и немало. Там все сплошь уголовники, многие ширяются наркотой. Скорее, они станут вкладывать деньги в наркотики, чем препятствовать их распространению.

– Не все такие. Больше тебе скажу: если бы Сухарев был таким, мы не стали бы ему помогать – подлизы с уголовной шушерой не водятся.

– А Мозжухин сказал, что вы все сплошь жулики.

– Ага, жулики, – Родион осклабился. – А Мозжухин – ангел небесный… Ладно, док, слушай дальше. Сухарев, между прочим, бывший школьный учитель – человек непростой, испорченный деньгами, но с нормальными моральными принципами. Он основал программу «Чистая жизнь» и вложил огромные суммы в то, чтобы перекрыть наркотрафик в нашем городе. И даже добился в этом определенных успехов. Вот, видимо, и перешел кое-кому дорогу.

– И как же он реализовывает свою программу? Вообще-то это дело милиции – ловить наркодельцов.

– Именно с милицией он и сотрудничает – с ОБНОН[9]ом и всеми прочими. Все совершенно официально: его фонд дает деньги УВД и следит за целевым использованием средств. ОБНОН отчитывается об использовании спонсорской помощи и эффективности результатов.

– Если у него такие тесные связи с милицией, зачем он обратился к вам?

– К нам обратилась милиция. Неофициально, конечно. И попросила помочь Сухареву.

Я изумленно открыл рот, запутался к тому времени уже насмерть.

– Милиция? – спросил я. – Ты что-то врешь, брат. Я знаю, что вы, подлизы, шарахаетесь от ментов, как черт от ладана. И что, как только любой мент видит подлизу, он тут же звонит чистильщикам, те приезжают и расстреливают подлиз из крупнокалиберных пулеметов.

– Менты разные бывают. Я сам – бывший мент, не забывай. Значит, объясняю сразу, чтобы потом вопросов не было: в квартире Сухаревых сидит, как и положено в таких случаях, сотрудник РУБОПа. Зовут его Антон Руденко, мой старый приятель, и он не выдаст нас ни в коем случае. Антон – тертый мужик, он быстро понял, что дело плохо, что пацана похитили, чтобы заставить Сухарева свернуть свою программу, и скорее всего убьют, чтобы придавить Сухарева окончательно. Руденко нашел меня, я связался с Гансом, Ганс вызвал к себе Сухарева и имел с ним большой разговор, суть которого излагать сейчас не буду. После этого Ганс дал добро на работу нам с Женей.

– Ганс вызвал к себе Сухарева? – недоуменно переспросил я. – Он настолько крут?

– Именно так. Один из самых крутых людей в нашем городе.

– Кто же он такой, ваш Ганс? Какой-нибудь большой чиновник?

– Пока нет. Он просто бизнесмен.

Странно прозвучало это «пока»… Пока нет, но скоро будет?

– Родик, там точно все нормально, на квартире? – подала голос Женя. – Чистильщики не пронюхают?

– Антон знает, что я – фрагрант, – сказал Родион. – И он лично знаком с Гансом. Он полностью наш человек. Охрана там такая, что чистильщики за километр к дому не подойдут, так что будь спокойна.

В этот момент в дверь позвонили. Как оказалось, привезли кошку Марусю.

И через час мы уже были в доме Сухаревых.

Глава 18

Жили Сухаревы не в коттедже, чего я ожидал. Правда, квартира их, огромная, двухуровневая, с застекленной мансардой, стоила не меньше, чем коттедж, а может и больше. Находилась она в центре города, в элитном, недавно построенном доме. Наверное, вы сразу вспомнили место, где держали в заточении Женю. Вы угадали: Сухаревы проживали совсем неподалеку, на той же улице Горького, всего лишь через два дома. Я поежился от неприятных воспоминаний, когда мы подъезжали к месту. Женя не отреагировала никак.

Стекла нашей «Тойоты» были тонированы до черноты. За рулем сидел Родион. Был он загримирован – ну конечно, под усато-бородатого блондина – смех, да и только. Мы с Женей разместились на задних местах, Женя держала на руках Маруську – довольно старую и вялую, персидской породы. Серая шерсть лезла из кошки клочьями, поэтому я испытывал некоторую брезгливость и старался держаться от нее подальше. Женя задумчиво гладила животное по голове, животное громко, с перебоями урчало, издавая звук старого неисправного водопровода.

– Для чего вам кошка? – поинтересовался я.

– Вместо собаки.

– А для чего собака?

– Как для чего? – удивилась Женя. – Чтобы след брать.

– А она и вправду берет?

– Нет, конечно. Кошек на такое не натаскаешь.

– Так почему бы вам не взять собаку?

– Да не нужны нам ни кошки, ни собаки! – Женю начала раздражать моя непонятливость. – Мы сами след берем, сами! – Она громко шмыгнула носом. – На то мы и фрагранты. Но для этого нужно все обнюхать. Подозрительно, когда люди ползают на четвереньках и обнюхивают помещение. Поэтому нужно какое-нибудь животное – оно как бы берет след, а мы его как бы сопровождаем. Мы работали с собаками, но с ними одни неприятности – они ненормально реагируют на подлиз, лают, кусаются, кидаются на кого попало, просто с ума сходят. Вот и перешли в конце концов на кошку. Сам увидишь, как она работает.

– Дрессированная?

– Не то слово! Куклачев[10] просто отдыхает.

***

У подъезда нас уже встречали. Девушка, доставившая нас на лифте на пятый этаж, была домработницей или гувернанткой. Улыбалась вежливо, говорила: «Сюда, пожалуйста», показывая рукой – куда, и больше ни слова. Лестничная площадке в этом доме была размером с половину моей квартиры, на ней росли пальмы и фикусы в кадках, цветы висели на стенах. Красивенько так, даже со вкусом. Затем мы очутились в прихожей и столпились там странной компанией – трое ряженых уродцев и одна не менее уродливая кошка. К нам вышел молодой человек лет под тридцать – крепкого сложения, с суровым ответственным взглядом. Голубую рубашку его перепоясывали ремни, на левом боку висела кобура.

– Привет, я капитан Руденко из РУБОПа, – сказал молодой человек и пожал по очереди руки всем, кроме кошки. – Прежде чем вы встретитесь с родителями мальчика, я хотел бы с вами побеседовать с глазу на глаз, чтобы не ляпнули чего лишнего.

– Кто тут может ляпнуть лишнего?.. – начал было Родион. Руденко показал глазами на меня, и сразу стало ясно, кто здесь самый неопытный, и, может быть даже лишний.

Я, естественно, бровью не повел. Все правильно: если хотят, чтобы я не напортачил, пусть возятся со мной и объясняют все как можно тщательнее.

Мы прошли в гостиную. На столе располагалась какая-то аппаратура – вероятно, подслушивающая и записывающая. Пиджак капитана висел на спинке стула. Он надел пиджак, хотя было довольно жарко, подошел к окну, слегка раздвинул жалюзи и выглянул на улицу. Потом уселся на стул, положил руки на колени, слегка подался вперед и уставился взглядом, само собой, на меня.

– Похищения детей случаются в нашем городе от десяти до пятнадцати раз в год, – начал он. – В половине случаев это ерунда, внутрисемейные разборки – разведенный отец забрал ребенка из детского сада без разрешения матери, такие ситуации мы разрешаем за несколько часов. Еще один-два случая, когда детей крадут, чтобы изнасиловать и убить, денег в этом случае не требуют. То есть тоже не наш случай. И наконец, все остальное – киднеппинг с целью получения выкупа. Согласно приказа, этими делами занимается РУБОП. В прошлом году наше управление вело двенадцать дел по киднеппингу, из них благополучно прошло восемь, в смысле – дети остались в живых, преступники были задержаны в десяти случаях, что можно считать удовлетворительным результатом…

Все это я уже знал, не было в этом ничего интересного… Капитан говорил и говорил, а я терпеливо ожидал чего-то нового.

– Но вот вам два необычных случая в течение последних двух лет, – наконец-то произнес Руденко и я сразу же насторожил уши. – Полтора года назад похитили девочку пятнадцати лет, затребовали по телефону выкуп в семь тысяч долларов. Отец – владелец крупной фирмы по сотовой связи. Родители хотели отдать деньги сразу, в милицию не обращались. Сделка не состоялась, преступники ждали еще два дня, а затем увеличили сумму до ста тысяч. Родители обратились в РУБОП, были приняты все соответствующие меры. Похитители позвонили и заявили, что им известно, что родители связались с милицией, и будут за это наказаны. Увеличили выкуп до полумиллиона, и дали на передачу выкупа пять часов, иначе обещали: «Вернем вам девчонку, нарубленную по частям». К счастью, во время последнего звонка удалось зафиксировать местоположение сотового телефона. Преступников накрыли в частном доме в поселке Гнилуха. Дом этот был наркоманским притоном, в нем находилось пятнадцать молодых мужчин и женщин в возрасте до двадцати лет. Там же была и похищенная девочка, обколотая героином до состояния комы. К счастью, девочка выжила, но ей пришлось долго лечиться у психиатра и нарколога.

– Некроманты? – предположил я.

– Да, – кивнул капитан. – Эти наркоманы заявили в показаниях, что составляют группировку «Некроманты», и целью похищения ребенка была справедливая борьба с дороговизной сотовой связи. Чушь собачья, сами понимаете. Ну, разобрались мы с ними, получили они соответствующие срока, большинство отправили на принудительное лечение. Вроде, все успокоилось. И вот, пять месяцев назад, новое ЧП: похищен мальчик десяти лет. – Руденко поднял указательный палец. – На этот раз – сын Горелова, начальника областного ОБНОНа! Сперва затребовали небольшой выкуп, затем увеличили его во много раз. Неделю нас мурыжили, все время меняли условия, мы с ног сбились. А потом позвонили и заявили, что денег им не нужно, что они – «Некроманты-2» и борются за легализацию наркотических средств. И что мальчик мертв. Указали место… – Капитан откашлялся в кулак, удрученно покачал головой – не сгладились, видать, до сих пор переживания. – Действительно, в указанном месте, на окраине города, был обнаружен закопанный в землю труп ребенка. Причем экспертиза показала, что закопали его живым. Отец получил инфаркт и уволился из УВД по состоянию здоровья, теперь на третьей группе инвалидности. Преступников не поймали. Мы пытались привлечь прежних «Некромантов» для следственно-оперативных мероприятий, благо, все они только начали отсидку, но все как один показали, что к новым «Некромантам» они не имеют никакого отношения, и связи с ними не имеют.

Некоторое время в гостиной стояла тишина. Потом капитан Руденко поднялся на ноги и оперся руками о стол, широко растопырив крепкие пальцы.

– Такие дела, – подытожил он. – Надеюсь, теперешняя ситуация стала вам ясной, Дмитрий Андреевич? Выкуп пока требуют небольшой, но преступники тянут время, и это говорит о том, что скоро они начнут менять условия. И отец ребенка – известный в городе борец с распространением наркотиков… Все складывается один к одному. Какие-нибудь «Некроманты-3». Скоро узнаем…

– Можно вопрос Родиону? – спросил я.

– Давай.

– Можно говорить откровенно? – я постучал себя пальцем по носу.

– Про подлиз? – Родик усмехнулся. – При Антоне – можешь. Не вздумай только при Сухареве проболтаться.

– Вы с Женей говорили, что уже имели дело с «Некромантами». Когда это было?

– В первом из случаев. Антон сказал, что засекли телефон. Но не сказал, что привлекли нас. Ты был когда-нибудь в поселке Гнилуха?

– Нет. Чего я забыл в этом гадюшнике?

– Место действительно гнусное – наркоманских притонов там как грибов. Мы вынюхали девчонку. Гоша Варенцов, мир его праху, лично ее вынюхал – чутье у него было лучше, чем у спаниеля.

– А второго парня почему не вынюхали?

– Ситуация изменилась. Полтора года назад не было еще чистильщиков, и никто на нас не охотился. Подлизы жили спокойно… относительно, конечно. Антон привлек нас к розыску, и никто был не против. А когда украли пацана, все переменилось – за нами уже вовсю охотились. И чистильщики, само собой, были в курсе похищения – ну как же, сын самого начальника ОБНОНа, все УВД на уши поставили. Мы не могли участвовать в этом никоим образом. И вот чем это кончилось: мальчишку живым в землю зарыли.

– А теперь чистильщики не в курсе?

– Пока не в курсе, – твердо заявил Руденко. – Я переговорил с Петровым, и он сделал так, что про это дело в РУБОПе знаем только я и он. Ну, еще Конягин, но, Родик, ты сам знаешь, в каких он контрах с «Чистилищем». Он скорее удавится, чем палец о палец для них ударит.

Я понятия не имел, кто такие Петров и Конягин. Вдаваться в подробности не стал – все равно бы мне ничего не рассказали.

– Что дальше? – уточнил я.

– Дальше встречаемся с родителями, – сказал Родион. – Тебе, доктор, такое указание: язык проглоти и притворись немым. Все понято?

– Так точно, шеф.

Родион решительно брал дело в свои могучие руки.

***

Мы поднялись на следующий этаж по просторной лестнице с дубовыми перилами. В центре этажа находился просторный холл со стеклянной крышей, предзакатные лучи солнца пробивались через сине-зеленые витражи и расплющивались цветными пятнами на мраморном полу. В кресле сидела женщина лет чуть больше сорока – в длинном темном платье, стройная, красивая, ухоженная, но совершенно убитая горем. Взгляд у нее был как у породистой собаки, всю жизнь балуемой хозяевами, и вдруг приговоренной к избиению палками и загнанной в угол. При виде нас она сразу же поднялась и поспешила вперед, сложив руки на груди в умоляющем жесте.

– Ну что, что там, Антон Иванович? – спросила она сорванным голосом.

– Это специалисты, которых мы привлекаем к расследованию, – сообщил Руденко. – Подчеркиваю еще раз: привлекаем совершенно неофициально, и никто об этом знать не должен.

– Они согласны?

– Да.

– О боже! – Сухарева приложила ладони ко лбу и в изнеможении закрыла глаза. – Ах, извините, господа, сейчас я побеспокою Петра Арсеньевича. Сейчас…

Она почти побежала по длинному коридору и пропала за одной из дверей. Потом появилась снова и поманила нас за собой.

– Пойдемте в кабинет к Петру Арсеньевичу, господа. Прошу вас!

Комната, в которой мы оказались, площадью метров в тридцать, действительно была кабинетом. Вот живут же люди… Книжные шкафы, уставленные бурыми кожаными фолиантами, картины маслом на стенах – все настоящее, старинное. У плотно зашторенного окна, за массивным дубовым столом восседал в свете настольной лампы сам хозяин – лет, пожалуй, около пятидесяти. Увидев нас, он поднялся – не спеша, с достоинством. Повел вокруг рукой и сказал:

– Присаживайтесь, господа.

О том, чтобы обменяться с нами рукопожатиями, не было и речи. Этакий новый аристократ – полная противоположность новорусским бандитам, с коими я имел дело до сих пор. Многие из них были богаче Сухарева, некоторые делали усилия, чтобы усвоить относительно приличные манеры, но ни один Сухареву в подметки не годился по внешней утонченности и по холодности взгляда. Сухарев встречал нас в черной пиджачной тройке, при галстуке с булавкой, не хватало только монокля в глазу. Вместо монокля имели место очки в золотой оправе, изготовленные явно не в ближайшем отделении оптики. Теперь я понял, почему Руденко одел пиджак и застегнул его на все пуговицы. Сами мы, как я уже говорил, выглядели довольно-таки нелепым образом, но Родиона нисколько это не смущало. За спиной его маячил таинственный Ганс, который мог вызывать к себе для разборки даже такого сухаря, как Сухарев.

Мы присели на стулья, стоящие вдоль стены и обитые красным плюшем, остался стоять только капитан Руденко.

– Лидия Сергеевна, – представил он нам маму Дениса. – А это Иван, – он показал на Родиона, – Эдуард, – ткнул пальцем в меня, – и Лали Ашотовна,– (то есть Женя, как вы догадались сами). – Они профессионалы в области освобождения заложников.

– Я думаю, вы в курсе ситуации, господа. Какие будут вопросы?

– Петр Арсеньевич, – заговорил Родион, – нам хотелось бы знать, соблюдались ли адекватные меры по безопасности ребенка?

– Что вы имеете в виду? – отозвался Сухарев довольно нервно. Судя по всему, был затронут больной вопрос.

– Была ли у Дениса личная охрана? Привозил ли его в школу и обратно личный шофер?

– Нет. Денис учится в математическом лицее, отсюда до нашего дома – десять минут ходьбы. Мы не рекомендуем ему пользоваться общественным транспортом, и поэтому он ходит пешком.

– Но, Петр Арсеньевич, вы должны понимать, что это небезопасно для подростка, сына… э… очень обеспеченных родителей – ходить по улице пешком.

– Так-так… – Сухарев побарабанил пальцами по столу. – И что же вы предлагаете? Чтобы ему, большому парню, акселерату баскетбольного роста, вообще на улицу не показываться – только из-за того, что родители его богаты? Но так ведь он совсем жизни знать не будет! Знаете ли, нам вовсе не хочется, чтобы сын вырос тепличным существом. Он должен жить как нормальный человек, и учиться добиваться своего, – Сухарев сжал кулаки, и стало ясно, что уж он-то добиваться своего умеет.

– Разрешите сказать, – вмешалась Лидия Сергеевна. – Раньше мы жили далеко от школы, за городом, Дениса возил в школу шофер, и всех это устраивало. Но потом мальчик стал стесняться – девочек в их школе встречают из школы, но вот для мальчиков-старшеклассников это как-то не принято. И мы специально купили квартиру здесь, рядом с лицеем. Мы потратили много денег, но не это главное. Нам казалось, что это лучшее решение проблемы для Дениски – ходить пешком…

– Ладно, понятно. Тогда вот еще вопрос: как у Дениса с поведением? Не употребляет ли он спиртные напитки? Не курит ли? Случаев употребления наркотиков не было?

– Мой сын ведет здоровый жизни, – натужно произнес Сухарев. – У него разряд по теннису! И никаких наркотиков в моем доме вообще быть не может – неужели вы не понимаете этого после всего того, что я сделал для города, для всей области, в конце концов?

– Дениска – очень добрый и хороший мальчик, – добавила мамаша.

Родион осклабился фирменной своей кривой усмешкой, фыркнул. Медленно покачал головой.

– Мне кажется, вы так ничего и не осознали, – сказал он, глядя на Сухарева исподлобья, даже со злостью глядя. – У вас похитили сына – единственного, любимого. Вы знаете ситуацию – дело необычное, и убить его могут в любой момент. Зачем вы врете, а? Вам не стыдно? Что для вас важнее – мнимая репутация или жизнь сына? Как вы будете жить, если его убьют? Дальше деньги зарабатывать? Для чего вам нужны будут эти деньги, если вы не спасете Дениса?

Я обомлел от наглости Агрбы. Сухарев-старший позеленел, увеличился в размерах, словно жаба, надутая через соломинку через заднепроходное отверстие. Думаю, он давно отвык от подобного обхождения. Казалось, еще секунду, и его разорвет, забрызгает всех нас ядом и слизью, а может быть, и уничтожит ядерным взрывом.

– Петр, подожди, – смущенно, почти задыхаясь, прошептала Лидия Сергеевна. – Мне кажется, господам нужно сказать. Им нужно знать все – вдруг это как-то поможет…

– Непременно поможет, – заверил Родион, переглянувшись с Женей. Интересно, по поводу чего это они переглядывались?

– Вот сама и рассказывай, – досадливо махнул Сухарев. – Дожили до жизни, называется…

– В общем, Дениска курит. Я не раз заставала его с сигаретой, ругала, но сами понимаете – переходный возраст, нелегкий и ранимый характер. На него так трудно воздействовать – он сразу замыкается.

– Драть его надо было, говорил я тебе! – заявил Сухарев. – Ранимый характер… Да зарвался наш ненаглядный отпрыск, чего уж там скрывать. Давай, мать, излагай все полностью!

Женя с Родионом снова бросили друг на друга понятливые взгляды и удовлетворенно кивнули – прямо как пара чистильщиков, разбиравшихся со смертью Игоря Варенцова. И в точности как тогда, я всей шкурой почувствовал подвох.

И тут Лидию Сергеевну понесло. Она рассказала, что в последний год Денис был невыносимо груб, что возвращался из школы никак не через десять минут, а минимум часа через три, а то и вовсе к ночи, что часто не ночевал дома, постоянно требовал все больше денег, а когда его наказывали и лишали карманных расходов, откровенно подворовывал. Что ходил на дискотеки и вечеринки, и всегда после этого от него пахло алкоголем…

– И не только алкоголем, – невесело добавил глава семейства. – Травкой от него потягивало, марихуаной. Уж я-то знаю, сам курил когда-то вовсю, подсел на эту дрянь, а потом и кокс[11] нюхать начал, лечиться пришлось. Одно к другому ведет – нельзя начинать с анаши, плохо кончишь…

И тут я все понял!

Кто еще десять минут назад мог подумать, что чопорный и скрытный Сухарев расколется в том, что сам когда-то был наркоманом?! Без сомнения, в этом и состояла его причина нынешней ненависти к наркотикам. Да и словоизвержение Лидии Сергеевны выглядело не слишком естественно – словно сыворотку правды ей вкатили.

А ведь на самом деле вкатили. В первый раз я вживую увидел, как работают подлизы. Интересно, как называется феромон, вызывающий у окружающих приступ доверчивости и желания выложить все как на духу? Даже капитана Руденко невольно зацепило – он все время пытался встрять в разговор и поведать о том, как некогда собирался то ли дать, то ли взять взятку. К счастью, слова ему не дали.

Развезло бедолаг. Только мне все было нипочем. А чего нам, безносым?

– Спасибо, в основном все понятно, – Родион резко прервал разговор. – Теперь перейдем к следующему вопросу, не менее важному. Есть ли у ребенка компьютер?

– Само собой, – Сухарев кивнул. – Как же современному человеку без компьютера?

– А доступ в Интернет?

– Разумеется, есть.

– Ограниченный?

– Ограниченный.

– Практически нет, – вздохнув, сказала мама Дениса.

– Что значит «практически»? – заорал Сухарев, окончательно утратив хладнокровие.

– А как его ограничишь?

– Ведь я просил тебя, Лида, я предупреждал тебя! – Сухарев страдальчески воздел руки к небу. – Ты видишь, что меня целый день нет дома, все время дела, прихожу только ночью и падаю от усталости! Неужели ты не могла проконтролировать хотя бы этот вопрос?! Ты же знаешь, что Денис свихнут на этом чертовом Интернете, торчит в нем как зомби, постоянно, день и ночь! Я работаю на износ, обеспечиваю вас всем, ни в чем отказа не знаете, так неужели нельзя было решить хоть такую малость?! Черт возьми! – Он грохнул кулаками по столешнице с такой силой, что лампа подпрыгнула.

Сухарева побледнела и опустила глаза, не в силах смотреть на мужа. Родион задел действительно болезненную тему.

– Нам нужно посмотреть его компьютер, – Женя произнесла первые свои слова за весь вечер.

– Да-да, пожалуйста, – засуетилась Лидия Сергеевна. – Пойдемте, я вам покажу.

Пока мы двигались цепочкой за Сухаревой к комнате Дениса, Агрба тихо спросил Антона:

– Ты еще не смотрел его комп?

– Нет.

– Почему?

– Не разрешили, – капитан пожал плечами. – Попробуй, уломай этого сурового папашу.

– Но мы же уломали.

– Так то вы. Сравнил…

И я еще раз убедился, что догадки мои верны.

В месте обитания Дениса царил жуткий беспорядок, кажущийся невероятным на фоне общей вылизанности квартиры. Стены были увешаны постерами с изображением рок-звезд, часть плакатов была грубо сорвана, и скотч содрал обои до дыр. Незастеленная кровать, на подушке – грязная футболка. Письменный стол, заваленный горой компакт-дисков, учебников и тетрадок вперемешку с яркими журналами, посвященными компьютерным играм. На полу – россыпь носков, джинсов, оберток от шоколада, разобранных гантелей и шелухи от семечек. Только компьютерный стол с аппаратурой выглядел относительно чисто.

– Н-да… – протянул Родион. – Как-то здесь неприбрано.

– Понимаете, – засуетилась Лидия Сергеевна, поднимая одежду с пола, – Денис был против того, чтобы уборщица трогала его вещи, и мы договорились, что он будет наводить порядок сам. Но не всегда он выполняет это требование, мальчику некогда, много учебы…

Судя по захламленности комнаты, я бы заменил слова «не всегда» на «никогда». Сразу вспомнилось из мультика: «Был на квартиру налет? К нам приходил бегемот?» В этой семье давали сыну много поблажек. Слишком много.

– А когда Дениска пропал, – продолжила Сухарева, – мы ничего не стали трогать. Антон Иванович сказал, чтобы все оставить как есть, потому что могут быть улики…

– Это он правильно сказал, – заметил Родион. – Вы лучше ничего не трогайте, Лидия Сергеевна. Лали, включай компьютер.

Лали, то есть Женя, нажала на кнопку, и на экране высветилось требование ввести пароль.

– Вы знаете пароль? – спросила Женя.

– Нет, – ответила Лидия Сергеевна с некоторым испугом. – Что, совсем ничего сделать не удастся?

– Это «биосовский» пароль, – заявила Женя. – Если стоит только он, то работы на пять минут. Вы не возражаете, если я залезу в системный блок?

– Да-да, пожалуйста.

– Надеюсь, вы ничего не сломаете? – сухо спросил Сухарев.

Женя не ответила, лишь хмыкнула и пожала плечами. Выключила комп, в считанные секунды отвинтила боковую панель, полезла внутрь и вытащила какую-то электронную фиговину.

– Это батарейка, – показала она фиговину почему-то мне. – Через две минуты я воткну ее обратно, и «биосовского» пароля уже не будет.

Я понятливо кивнул головой. Как говорится: «Век живи, век учись». Хотя вот, к примеру, китайцы говорят: «Век живи, дураком помрешь». Ну так это ж китайцы…

На этот раз «Винда» загрузилась без малейших проблем. Женя оседлала стул, воткнулась взглядом в монитор и забегала пальцами по клавиатуре с азартом охотника. Как мне это было знакомо! Она постоянно изменяла мне с компьютерами – каждый раз с новым. И я немножко ревновал. Я хотел, чтобы она принадлежала только мне.

– Вхожу в сеть, – сообщила Женя. Мама Дениса сжала кулачки у груди и вздохнула. Может быть, она надеялась, что мы выковырнем ее блудного сына прямо из Интернета?

– Лали… э… Ашотовна, я должен кое-что уточнить, – Сухарев подошел к Жене и навис над ней, глядя на экран. – Здесь нет свободного доступа ко всем ресурсам. Когда ставили сеть, я попросил мастера поставить фильтр на всякие сомнительные сайты… ну, вы понимаете, какие. Каждый раз, когда вы пытаетесь куда-то зайти, компьютер запрашивает разрешение у центрального сервера.

– Нет тут никаких фильтров, – заявила Женя. – Убрать их из настройки браузера – ерундовая задача, и Денис это сделал. Вот, пожалуйста, смотрите, – она ткнула пальцем на изображение.

Я и сам уже видел. На черном фоне светился белый, мастерски нарисованный череп, его пересекала алая, готическим шрифтом, надпись: «НЕКРОМАНТЫ ПРИДУТ ЗА ТОБОЙ».

– Самая затребованная ссылка Дениса, – заметила Женя. – Антон Иваныч, будем заходить? Не засветимся?

– Куда деваться? – Капитан развел руками. – Заходите, Лали Ашотовна.

Женя кликнула мышкой, черный фон сменился густо-синим, и по экрану поползли слова: «Некроманты, ядущие плоть живых, приветствуют тебя, брат Сталгрим!»

– Что еще за Сталгрим такой? – ворчливо поинтересовался Сухарев.

– Это ваш сын. Точнее, его ник, то есть его имя на этом сайте.

– Почему вы так решили?

– Это закрытый сайт. Без регистрации на него не войдешь, а регистрируют, насколько я понимаю, тоже не каждого. От нас не потребовали пароля – значит, установлен допуск посетителей по IP-адресу.

– Понятно. Ну и зачем же нам эти некроманты? Какой-то клуб любителей компьютерных игр?

– «Некроманты» – клуб похитителей подростков, – негромко сказал Родион.

– Вы шутите? Хотите сказать, что это те самые непойманные «Некроманты», которые убили сына Горелова? Но как же они тогда могут открыто вывешивать свой сайт в сети? Ведь их же вычислят, найдут и арестуют.

– Может, те, а может и какие-нибудь другие. Если вы зададите в Интернете поиск по некромантам, то получите несколько десятков тысяч ссылок, и почти все они бут посвящены фэнтези, геймерам и ролевикам. Если даже не полениться и проверить все ссылки, и отобрать из них пару десятков подозрительных сайтов, вряд ли что-то это даст. Вот, к примеру, этот сайт – он лежит на каком-нибудь бесплатном хосте, типа «народ.ру», и владелец главного доменного имени понятия не имеет, кто именно завел на его ресурсе очередной небольшой сайт, один из тысяч.

– Тогда повторяю свой вопрос: зачем нам нужен именно этот сайт?

– Сейчас посмотрим, с кем общался в сети ваш сын.

Женя уже смотрела. Влезла в форум и читала постинги прошлой недели – один за другим.

Я тоже подошел ближе к экрану – интересно, все-таки. В последние дни перед похищением Денис, он же Сталгрим, общался в сети довольно активно. Обсуждали, как и следовало ожидать, в основном компьютерные игры, какие-то там «*» , о которых я и слыхом не слыхивал. Содержание постингов было для меня неясным, написаны они были на диком геймерском сленге, с кучей орфографических ошибок – как мне показалось, нарочитых. И все же о наркотиках речь там не шла. Непонятно, какую рыбу ловила Женя в столь мутной воде.

Однако она знала свое дело – работала с энтузиазмом, что-то копировала в текстовые файлы, перемещалась с сайта на сайт и временами удовлетворенно потирала руки. В конце концов, вышла из сети и распечатала пару страниц на принтере.

– Это список ников, то есть сетевых кличек тех, с кем Денис общался чаще всего, – она отдала страницы родителям. – Посмотрите, никто из них вам, случайно, не знаком?

Сухаревы уставились на листы бумаги, изучали его долго и тщательно, удрученно качали головами.

– Нет, – в конце концов промолвил Петр Арсеньевич. – Никого не знаю. Ну и имена: Нихлатак, Дартсоул, Иксион… Напридумывают же такое!

– И я не знаю никого, – виновато сказала Лидия Сергеевна.

– У Дениса был сотовый телефон? – спросил Родион.

– Конечно у него есть сотовый, – Сухарев удивился странному вопросу. А я еще раз подметил одну особенность: Родион всегда говорил о Денисе в прошедшем времени, а Сухаревы – во времени настоящем, словно он здесь, в доме, и в любой момент может войти в комнату. – Денис хорошо разбирается в мобильных телефонах, часто меняет модели.

– Извините, его телефон пропал вместе с ним?

– Да.

– А какие-нибудь старые телефоны остались?

– Не знаю, надо посмотреть. Лидочка, где старые телефоны могут храниться?

– Наверное, здесь, – Лидия Сергеевна выдвинула первый попавшийся ящик стола, покраснела и сразу задвинула обратно – он был доверху набит порнографическими журналами. Во втором ящике обнаружился открытый блок «Парламента» и пяток пустых пивных банок – они загремели, Сухарева покраснела еще сильнее и опасливо оглянулась на мужа. К счастью, в третьем ящике не обнаружилось пакетов с наркотиками и шприцов – он лишь был набит под завязку всяким мальчишеским хламом. На самом верху хлама лежал мобильный «Самсунг» – с виду совершенно новый.

– Давайте, – Родион протянул руку. – О, даже заряженный! Посмотрим, что в телефонной книжке. Ага, вот вам пожалуйста: И Нихлатак, и Иксион, и Визлоук. Выходит, Денис с данными личностями не только через Интернет общался. Интересно, интересно…

– И что, мы им прямо сейчас позвоним? – задыхаясь от волнения, спросила Лидия Сергеевна.

– Ну что вы, ни в коем случае! Антон Иваныч, держите, – Родион отдал телефон капитану. – Сможете проверить номера прямо отсюда, не запрашивая УВД?

– Нет вопросов.

– Идите, проверьте. Эти три ника, да и остальные телефончики тоже не помешает.

– Через пятнадцать минут будет готово.

Руденко покинул нас – очевидно, спустился на нижний этаж к своей аппаратуре. С денисовым компьютером закончили, и, как оказалось, наступило время для спектакля с кошкой.

Все это время Маруська лежала в углу, свернувшись калачиком, и не подавала признаков жизни – мне показалось даже, что таки умерла от старости. Но нет – когда Женя подняла ее и поставила на лапы, подняла хвост трубой, мяукнула и довольно резво побежала по комнате, совершая зигзаги и опустив голову, словно собака, берущая след.

– Нам уже сообщили, что у вас необычная кошка, – сказал Сухарев. – Позвольте полюбопытствовать, что она делает?

– Запоминает запах Дениса, и остальные запахи тоже, – сказал Родион.

– Это может пригодиться?

– Еще как!

Евгения опустилась на четвереньки и поползла вслед за Маруськой, останавливаясь на каждом месте, где кошка проявила интерес к чему-либо. Выглядело это не то что забавно, а просто по-идиотски. Кроме носа и парика, Женька дополнила имидж парой грудей футбольного размера и ягодицами изрядного объема, выпирающими из-под длинной юбки. Когда она двигалась на четырех конечностях, вся бутафория комически колыхалась, и я с трудом сдерживался, чтобы не заржать непристойно, во все горло. Сухаревы, нужно сказать, смотрели на происходящее безо всякого недоумения, твердо верили в наш профессионализм. А во что им еще оставалось верить?

Маруська нырнула под кровать и затаилась там. Женя ждала ее около минуты, потом распласталась на полу и начала шарить под кроватью рукой. Выудила сперва кошку, успевшую задремать, потом – бежевый джемпер на молнии, некогда, вероятно, красивый, но теперь покрытый пылью – не то что слоем, а просто седыми космами. Лидия Сергеевна снова покраснела.

– Ой, Лали Ашотовна, – сказала она, – давайте его сюда, я в стирку отправлю.

– А вот как раз и не надо, – Женя принюхалась к джемперу – на этот раз явно, без стеснения, и чихнула от пыли. – Он нам нужен именно в таком виде.

Затем она бесцеремонно тряхнула джемпером и комната наполнилась густым облаком, напоминающим пустынный самум. Чихнули все дружно, включая меня и кошку. Кошка к тому же недовольно рявкнула и пулей вылетела за дверь.

Заверещал телефон. Петр Арсеньевич извлек из кармана мобильник и приложил к уху.

– Да, Антон Иванович. Да?! Бегу, немедленно бегу!

– Что, они звонят? – выдохнула Лидия Сергеевна.

– Да, они! – крикнул Сухарев, выскакивая из комнаты.

Мы гурьбой скатились по лестнице вслед за Петром Арсеньевичем, решившим, кажется, поставить рекорд по бегу на короткие дистанции. Взволнованный Руденко ждал нас у своей аппаратуры. Он приложил палец к губам, призывая к молчанию, взял с телефонного аппарата трубку и передал Сухареву.

– Я слушаю, – сказал Сухарев.

– Это папаша Дениса? – спросил мужской голос. Мы услышали его, потому что он негромко транслировался из колонки.

– Да, это я. Как Денис, с ним все в порядке?

– Ну как тебе сказать, папаша… Нормально с ним, в общем-то. Но вот только ты сам прикинь, как себя чувствует пацан, привязанный к стулу. Хреново ему, в общем-то – ни погулять, ни книжку почитать, ни мамку увидеть. Так что ты там давай, думай насчет бабок.

– Что тут думать? – Сухарев напрягся, лицо его исказилось от злости, чувствовалось, что ему отчаянно хочется заорать, и все же он сдерживался. – Мы же договорились! Завтра я положу в условное место десять тысяч долларов, и вы скажете мне, где забрать Дениса.

– Мы передумали, папаша.

– Боже… – Сухарев вытер пот со лба носовым платком, руки его заметно тряслись. – Ну чего вы еще хотите, чего?

– Бабок больше надо. Десять штук – это сопли. Ты чел богатый, сам понимаешь, что десять штук – несерьезно.

– Сколько нужно?

– Сто.

– Чего – сто?

– Сто тыщ баксов.

Сухарев уже собрался сказать «да», открыл уже рот для этого, он и миллион бы им отдал, если бы потребовали, но Родион сунул ему под нос записку, которую срочно накарябал ручкой на бумаге. Сухарев пробежал ее глазами и понимающе кивнул.

– Послушайте, – сказал он, – сто тысяч – это большая сумма. Очень большая, даже для меня. Мне нужно кое-что подсчитать.

– Чего там считать, папаш? Сто штук и есть сто штук. Отдаешь их – получаешь своего сопляка живым. Не отдаешь – тоже получишь, только нарезанным на куски. Понял?

Родион показал Сухареву две открытые пятерни, Сухарев снова мотнул головой.

– Десять минут, – сказал он. – Позвоните мне всего лишь через десять минут, и мы обо всем договоримся. Я обещаю. В моих интересах – забрать Дениса как можно быстрее. В ваших интересах – получить деньги. Мы договоримся.

– Ну ладно… А сто двадцать штук потянешь?

– Возможно. Позвоните через десять минут, и скажу вам все точно.

– Жди, папаша. Позвоню.

Отбой сигнала.

Сухарев на негнущихся ногах доковылял до дивана и рухнул. Лидия Сергеевна немедленно захлопотала вокруг него, запахло валидолом.

– Как вы, Петр Арсеньевич? – спросил Родион. – Сейчас ведь позвонят снова. Говорить сможете?

– Ничего, ничего… Справлюсь.

– Соглашайтесь на любые суммы в пределах, скажем, двухсот тысяч. Больше не надо – могут заподозрить неладное. Постарайтесь уговорить их отдать Дениса сегодня же, или, на худой конец, завтра. А если начнут оттягивать сроки…

– А что, такое может быть?

– К сожалению, может. Так вот, если начнут тянуть, вам нужно сделать очень важную вещь. Скажите, что не верите, что с Денисом все в порядке, и что вы должны убедиться в этом лично. И что вы передадите им свитер, вот этот самый, – Родион поднял кофту, найденную под диваном. – Денис оденет свитер, они сфотографируют его, или произведут видеосъемку, и передадут фотографию или кассету нам. Можно переслать по Интернету. Только после этого вы отдадите им деньги.

– А зачем это, не проще ли обойтись без лишних условий?

– Так нужно.

– Это не навредит мальчику?

– Это может спасти ему жизнь. Поверьте, мы знаем, что делаем.

– Но как же мы передадим им свитер?

– Вы сами договоритесь, как. Извините, Петр Арсеньевич, но это ваше дело. Постарайтесь взять себя в руки и говорить спокойно и деловито.

– Да-да, я постараюсь.

Язык мой чесался от желания спросить, зачем свитер нужен на самом деле. Но я, само собой, молчал.

Телефон зазвонил.

– Да, я слушаю, – сказал Сухарев. Страшно на него было смотреть – стоял он смертельно бледный, едва не падал. Однако голос, нужно отдать должное, звучал ровно.

– Ну ты чего, надумал насчет ста пятидесяти штук, папаша?

– Вы же говорили – сто двадцать…

– Сто пятьдесят, папаша, сто пятьдесят. Дети нынче дорого стоят – времена такие.

– И Дениса верните сегодня же.

– Через три дня, папаша, раньше не получится.

– Почему?! – взвыл Сухарев.

– По кочану. Ты там не вякай, понял, фраер? Как скажем тебе, так и будет.

Родион развел руками, грустно покачал головой – мол, предупреждал я, что к этому идет. Мама-Сухарева беззвучно заплакала.

– Я дам сто шестьдесят, – помолчав некоторое время, произнес Сухарев. – Больше не могу, поверьте, но сто шестьдесят тысяч дам. Только с одним условием.

– Ты чо, папаш? – голос в трубке коротко хохотнул. – Какие, на хрен, условия? Ты вообще понимаешь, что если чо не так, так мы твоего придурочного пацана зарежем в секунду, чо он нам, твой пацан…

– Вот этого я и боюсь. Я хочу убедиться, что Денис жив.

– Да жив он, говорю тебе. Кончай базар не по делу.

– Я хочу увидеть его… живым. – Сухарев не удержался и всхлипнул. – Пришлите мне его фотографию.

– По Интернету, чтоль? – похититель догадался без малейшего труда.

– Да. Сегодня же.

– Ну ладно, щелкнем, пришлем. Жди фотографиев.

– Сейчас скажу электронный адрес…

– Не надо, знаем мы твой адрес.

– И еще вот что: Денис должен быть в свитере, который я вам передам.

– Что еще за хрень? У тебя крышу сносит, папаша?

– Откуда я знаю, когда вы сделали фотографию? Может, еще вчера, а на самом деле убили его… – Сухарев всхлипнул снова. – Если вы сфотографируете Дениса в этом свитере, я буду уверен…

– Достал ты, – констатировал голос. – Ментов на нас навести хочешь, да?

– Нет, я же обещал вам…

– Да ладно, все вы обещаете… Подожди, подумаю. Позвоню еще.

И бросил трубку.

– Ну что, засек? – повернулся Родион к Руденко, возившемуся у аппаратуры.

– По базе не значится. Незарегистрированный сотовый, и при каждом разговоре новый. Туго сейчас с этим стало, левые сим-карты не регистрируют тысячами.

– Почему они отодвигают сроки? – страдальчески произнес Сухарев. – Какой в этом смысл? Может быть, Дениса в самом деле уже нет?..

– Он жив, – уверенно сказал Родион. – Теперь понятно, что жив. Просто они действуют не спеша – боятся провала, страхуются.

– Они уже догадались, что мы обратились в милицию?

– Они знают об этом, можете не сомневаться.

– Откуда?

– Знают.

Снова запиликал телефон.

– Значит так, папаша! – Голос попер навязчиво, нагло. – Мы знаем, что у тебя на хате сидит мент Руденко. Если бы не он, все было проще – так ему и передай. А еще передай, что если он будет рыпаться и лезть не в свое дело, пацан умрет из-за него. Понял?

– Понял…

– А теперь слушай насчет свитера. Мы возьмем его – специально, чтобы посмотреть, не кинешь ли ты подлянку, мандовошку какую. Передавать будешь один, безо всяких мусоров. А наши люди будут смотреть. И если заметят рядом хоть одного легавого – все, хана твоему сопляку, расчебраним его и скормим собакам. Я сам лично скормлю. Въехал?

– Да, – прошептал Сухарев, вздрагивая всем телом, мелко трясясь губами и пальцами. Трубка едва не падала из его рук.

Никогда я не видел, чтобы настолько крутого бизнесмена так сокрушительно сломали и деморализовали – меньше, чем за час. Это было похоже на бой Кличко-младшего с Сандерсом. Только что Владимир был полон сил, приплясывал и не сомневался в победе, и вот вдруг резко сдал, опустил руки, ослабел ногами, забыл навыки, приобретенные в ходе многолетнего превосходства над противниками, словил очередной удар в челюсть и бессознательной тушей рухнул на ковер, разбрызгав в стороны капли горячего пота. Уноси готовенького…

Не подумайте, что я злорадствовал хотя бы в малейшей степени. Напротив – проняло меня до озноба, я был готов положить жизнь за то, чтобы выручить мальчика. И не ради парня, коего я, вопреки прогнозу Родиона, так пока и не полюбил – не нашел пока, за что. Ради Петра Арсеньевича. Он любил чадо свое истово, искренне, истинно, без фальши. Если бы ему предложили взойти на эшафот и положить голову на плаху, чтобы сына отпустили из плена, он бы так и сделал. Я начал понимать, почему он затеял борьбу с наркотиками – не ради показухи, нет. Сухарев, несмотря на внешнюю закрытость и чопорность, оказался настоящим человеком. Он жил ради сыновей, сыновей многих людей. И, как часто случается, утерял собственного сына, пропустил сквозь пальцы как песок.

Когда я понял, что он испытывает, острейшим ножом резануло по сердцу. Я, балбес-ловелас, достигший среднего возраста, не имел до сих пор ни детей, ни семейных обязательств. Этот человек достиг всего, и у него забрали сына. У него вышибли из-под ног землю, как у приговоренного к повешению выбивают из-под ног табуретку.

Я поклялся тогда, что мы вернем Сухареву сына. И что у меня тоже будет сын или дочка, все у меня будет. Легче легкого было клясться… Но я клялся честно, ей-богу.

Подлизы зацепили меня душевно. Я не подозревал, что зацепили, и понятия не имел, что это в действительности значит. Просто я проникся сердцем к сухарю Сухареву, и увидел, что он – хороший человек, стоящий одной ногой на краю пропасти, а другую ногу занесший над пропастью – еще сантиметр вперед, и равновесие окончательно нарушится, и кувыркаться вниз полкилометра, теряя по пути части тела, разбрасывая их на прокорм падальщикам. Я захотел схватить его за руку, чтобы не разбился.

Во что превратился мой романтический отпуск? Почему я стою в чьей-то квартире, занимаюсь не своим делом и сочувствую чужому человеку? Может, феромоны подлиз все же начали влиять на меня, пробились сквозь отмершие нюхательные нервы?

Нет, нет, это был именно я. Я настоящий, такой, какой есть.

Я сделал шаг вперед и крепко сжал запястье Сухарева.

– Держитесь, – шепнул я почти беззвучно. – Держитесь, Петр Арсеньевич.

Они посмотрел на меня и горько улыбнулся. Чуть кивнул головой. Понял, зачем я нужен здесь.

– Ждем тебя через час, – надменно произнес голос из колонки. Приедешь на машине на площадь Лермонтова и встанешь у «Макдональдса». Будешь один, за рулем. Мы звякнем тебе на мобилу и скажем, куда ехать дальше.

Руденко и Агрба одновременно показали Петру Арсеньевичу большие пальцы: отлично, мол. Я тоже почему-то обрадовался.

– Я не вожу автомобиль, – сказал Сухарев, в голосе его прозвучала паника. – У меня даже прав нет. Может быть, какой-то другой вариант?

– Блин… А как же ты ездишь?

– С шофером.

– Хорошо вам, богатым. Наворовали народных денег… Ладно, давай с шофером, – согласился похититель неожиданно легко. – Только никакого оружия.

– Само собой!

– И прихватишь с собой двадцать штук баксов. Как задаток. Только чтобы без фальшака и стрема. Никаких меток на бабках чтобы не было. Иначе – кирдык и тебе, и пацану.

– Понятно.

– Все, пока. Через час на Лермонтова. Стой и жди.

– Я сделаю все, что нужно, – сказал Сухарев, и посмотрел при этом почему-то на меня. Я одобрительно моргнул, и вытянул кулак вверх в старом испанском жесте. ЎNo pasarбn! [12]

Не пройдут они. Пусть даже не надеются.

На этом связь оборвалась.

Глава 19

Родион с Сухаревым уехали в восемь вечера, и мы рассчитывали, что дело займет не более двух часов. Но вернулись они только в час ночи. Не буду описывать, как мы переживали это время, поберегу ваши нервы. Еще вчера я не знал, кто такие Агрба и Сухарев, еще несколько часов назад мне не нравился ни тот, ни другой, а теперь я не находил себе места и дико переживал по поводу того, что никак не могу им помочь.

А ведь я просился, сразу же предложил себя в качестве шофера. Родик лишь усмехнулся – понятно, что шофером стал именно он. Мне пришла в голову идиотская мысль: на всякий случай спрятать меня в багажнике, но, к счастью, я не осмелился ее высказать и не дал повода усомниться в нашем профессионализме.

Первой сдалась Лидия Сергеевна, нервы ее истощились до предела, и это оказало ей определенную услугу – в десять вечера она ослабела окончательно, извинилась, ушла в спальню полежать и заснула мертвецким сном. Женя, кажется, переживала меньше всех, была на сто процентов уверена в способности Агрбы выкрутиться из любой ситуации. Посему она попросила разрешения воспользоваться компьютером Дениса, якобы для дальнейшего получения информации, удалилась в его комнату и засела с обычными своими брокерскими делами – за уши не оторвешь. Мы остались вдвоем с Антоном. Я попробовал затеять беседу, но разговор не клеился – капитан Руденко отчаянно не доверял мне, а я берег свое инкогнито и не мог сказать ни слова о себе. В конце концов выход нашелся. В комнате, которую нам отвели для отдыха, стоял книжный шкаф – всего один, но боже, какие же замечательные книги наполняли его! Никакой попсы, сплошь исторические издания. Возможно, Сухарев, когда был учителем, преподавал историю. Я выбрал книгу по истории папства, лег на кровать и погрузился в чтение. Лежать было неудобно, мешали парик и борода, и все же через полчаса я заснул. Ничто не усыпляет так быстро и надежно, как научные книги про Римских Пап – рекомендую тем, кто страдает бессонницей.

Разбудила меня Женя.

– Пойдем, – сказала она. – Они приехали.

Я вскочил на удивление резво, чуть парик не потерял. Поправляя на ходу элементы маскировки, мы поспешили в штабной холл. Сухарева, однако, не застали, он сразу ушел к себе. Ну и слава богу – у Родиона появилась возможность поведать нам новости, не прибегая к конспирации.

Вот что он рассказал:

– Значит, приехали мы на Лермонтова, встали у «Макдональдса». Открыли передние окна, чтоб видно было, кто в салоне. Сидим, ждем. Полчаса ждем, час. По нулям, никто не звонит. Сухарев, понятно, дергается: «Может, они мой мобильный не знают?» Я ему: «Спокойно, Петр Арсеньевич, наше дело – ждать». Еще полчаса прошло, народу вокруг шныряет полно – попробуй, определи, кто за нами наблюдает. Тут подходит один тип, во всем черном – джинсах, рубашке, очках. «Открывай заднюю дверь, – говорит, – посмотрю, чего у вас там». Открываю, смотрит. «Багажник открой». Открыл, показал. «Ладно, поехали». Сухарев: «Зачем куда-то ехать, давайте я вам прямо сейчас свитер отдам». Тот: «Заткнись, чмо! Поехали». Садится, значит, сзади меня. «Давай на Прудниковское шоссе». Еду, куда сказал. Едем долго, больше часа, из города уже выехали. Где-то на шестьдесят пятом километре говорит: «Направо поверни». Ну, съехали прямо в лес, асфальт кончился, грунтовка началась. «Стой, вылазьте оба из машины». Вылезли. «Встать к дереву, спиной ко мне, руки поднять». В руке у него пушка, «Макар» – типа, вооружен парень до зубов и очень опасен. Было желание треснуть его по шее и прихватить с собой, побеседовать по душам. Но, сами понимаете, сейчас это совершенно ни к чему, все дело так можно угробить. Встали, обыскал он нас. «Давайте, что привезли», – говорит. Даем ему пакет с джемпером и пачку денег. Деньги пересчитал прямо при нас, фонариком просветил – не фальшивые ли. Похоже, остался доволен. «Валите», – говорит. «Может, вас подвезти?» – спрашивает Арсентьич. Этот, значит, осклабился: «Чо, непонятки пошли? Говорю вам: валите отсюда в темпе, и на шоссе не останавливайтесь». Ну, мы сели и уехали. Вот и все дела.

– Так он что, до города шестьдесят километров пешком пойдет? – наивно спросил я.

– Ну, щас! Машина его подберет, козе понятно. Там шоссе петлю делает, скорее всего он по грунтовке на другую сторону леса вышел, там метров пятьсот всего.

– И для чего все это затевалось?

– Обнюхал я его, – сообщил Родион. – Вот для чего. Полюбовался на хмыря, насладился его ароматами и получил определенную информацию.

– И какую же?

– Он наркоман. Раскумаренный[13] – не на полную катушку, не до улета, но все же достаточно для кайфа. Он опийный наркоман, но не героинщик – колется самопальной «черняшкой» сорта «Заргун» – знаю я этот запах, ни с чем не спутаю. Зубы у парня коричневые, да и мало что от них осталось – одни пеньки торчат. Знаешь, о чем это говорит, доктор?

– О чем?

– Этот торчок уже минимум полтора года на маке сидит. Кальциевый обмен у них нарушается – вот что характерно.

– И что это значит?

– Да много чего значит. Денис в руках у наркоманов, и очень вероятно, что именно у «Некромантов».

– Если это «Некроманты», почему они не выдвигают требований, как в прошлый раз? Я имею в виду легализацию наркотиков и все такое.

– В прошлый раз они выдвинули лозунги уже после того, как убили мальчишку. Типа, терять уже нечего, почему бы не повеселиться? Сейчас пока молчат, но не факт, что не начнут снова заниматься гадостями. Надеюсь, что не начнут. Бабок мы им немало дали, сейчас они ширнутся по полной дозе и успокоятся.

– Зря мы им дали денег. Уколются и начнут куролесить.

– Не знаешь ты наркоманов, док. Все наоборот: опийные нарки куролесят только тогда, когда дозу ищут, когда ломать их начинает. А когда вмажутся – вялые и заторможенные, по своему счастливые.

– Ну ладно, хоть так. Значит, Денису пока ничего не угрожает?

– Еще как угрожает!

– Ничего не понимаю! – Я досадливо хлопнул ладонью по колену. – Значит, если они не подколотые – плохо! Если подколотые – тоже плохо! Где логика?

– А нету у них никакой логики, – заявил Руденко. – Потому что это наркоманы, им нельзя доверять, с ними невозможно иметь дело. Особенно с теми, кто сидит на «Заргуне».

– Тот, который звонил, производил впечатление нормального, – заметил я.

– Ага, как же… Сейчас он нормальный, а через час его переклинит, и он схватится за нож. А может быть и так: он более-менее соображает, а остальные уже с катушек съехали – все они находятся на разных стадиях деградации. Если что-то не так с дозой, то лаются друг с другом непрестанно. Ширяются вместе, но если дойдет дело до конфликта, то каждый сам за себя. Думаю, в прошлый раз мальчишку убили именно из-за разборок в группе.

– А вообще, странно это, – сказал Родион. – Наркоманы налицо, а почерк в целом не наркоманский.

– Ага, – Антон кивнул. – Мы это еще в прошлый раз обсуждали.

– И чего же тут не наркоманского? – поинтересовался я.

– То, как они действуют – слишком четко и организованно. Откуда у безмозглых нарков, сидящих на дешевейшей маковой соломе, грамотная организация? И похищение детей для них нехарактерно, да и убийства не характерны. Они мелкие жулики, но не киднепперы и не убийцы.

– Еще раз тебе говорю, – заявил Родион, – у «Некромантов» есть лидер – не опийный наркоман, а, к примеру, кокаинист, он ими и командует. У кокаинистов голова будь здоров работает, пока крышу не снесет.

– Всякое может быть.

– И что дальше? – поинтересовался я.

– На сегодня пока все. Иди спи, доктор.

– А завтра что будет?

– Увидишь…

***

Резкий щелчок. Обрыв пленки. Смена кадра.

Мы снова куда-то едем, снова закрытые окна и тихое, прорывающееся сквозь тонированные стекла шуршание шин по асфальту, подпрыгивание машины на русских горках, почему-то постоянно возникающих посреди асфальта. Я вдруг проснулся, хотя просыпался уже сегодня, и, кажется, отказался от завтрака, и дошел до автомобиля собственными ножками, и упал в него, и сразу снова заснул. Слева ко мне привалилась сладко дрыхнущая Женька, справа – не менее сладко сопящий незнакомый торчок. Я пихнул незнакомца, что за панибратство – класть мне голову на плечо? Он сонно заморгал и проснулся.

Почему я решил, что этот парень – наркоман? Да просто выглядел он так. Лет ему было около двадцати пяти, и большую часть этих лет он, похоже, вел крайне нездоровый образ жизни. Не просто тощий, а весь высушенный и мумифицированный, хоть в каирский музей отправляй в качестве экспоната. Редкие светлые волосики на голове, лицо сжатое с боков, словно прищемили его во младенчестве дверью, кожа по-упыриному бледная, унылый висячий нос. Уши оттопыреные, и, в противовес общей анемичности – багрово-красные. На молодом человеке, несмотря на летнюю жару, была темно-коричневая толстовка с длинными рукавами. Ну да, похоже на наркомана – они никогда не выходят на улицу в футболках, потому что на исколотые их руки без страха не взглянешь.

– Ты кто? – шепнул я, стараясь не разбудить Женю.

– Джеф Мулькин[14] , – шепнул он в ответ.

– А на самом деле?

– Вася. Зови Мулькиным, я привык.

– Вася – наш человек, – подал голос с водительского места Родион. – Сразу, чтобы неясности не было, говорю, что он фрагрант.

– Подлиза? – усомнился я. – Как-то ты это… Не слишком хорошо выглядишь для подлизы.

– Болел я, – коротко сообщил Мулькин, грустно вздохнув для достоверности.

– Понятно… Чем болел, раком?

– Гнилые вопросы гонишь, чел.

– Врач я. Профессиональный интерес.

– Нет, не раком.

– Как не раком? – опешил я. – Но ты же подлиза!

– Наркоман он бывший, – сообщил Родион, почему-то в его голосе звучало явное удовольствие. – Мы его вылечили, он завязал. Ну и, понятно, стал фрагрантом, братом нашим стал. Хороший человек Джеф Мулькин, наш спец по борьбе с наркоманией, пьянством, табакокурением и прочими социальными пороками.

– Непонятно. Если он подлиза, то почему такой… мягко скажем, не очень красивый?

– Ты еще не видел, каким он уродом раньше был! – беззастенчиво хохотнул Агрба. – Когда тащился по улице, все от него под лавки прятались, дети заиками становились, пенсионеры в обморок падали, милиция за табельное оружие хваталась и стреляла на поражение! Сейчас он просто Том Круз и Джонни Депп в одном лице. Кр-р-расавчик Мулькин!

– И чем вы его вылечили?

– Ну, этим самым… Которым лечим…

– Чем именно?

– А ты не в курсе?

– Именно в курсе. Появление подлиз – результат воздействия некого противоракового препарата. Придумал его профессор, которого давно нет в живых. И препарата этого тоже уже не существует. Правильно?

– Абсолютно.

– Так чем же вы вылечили Джефа Мулькина? – зло заорал я, разбудив таки Женю. – Кто мне мозги пудрит насчет препарата – чистильщики или вы?

– Все врут, – назидательно произнес Родик. – Не верь никому, Дима, и будет тебе за это счастье. Мир сей наполнен ложью и несправедливостью, и будет так, пока правит им Диавол, враг душ человеческих.

– Нет, на самом деле?

Родион перестроился в правый ряд, подрулил к тротуару и остановился.

– А на самом деле, – сказал он, – нет у нас сейчас времени, док, чтобы это дело обсуждать. Потому что уже десять утра, дрыхли вы слишком долго, и есть у нас другое дело, куда более важное и срочное. Значит, так: объясняю ситуацию, даю вводную, просьба не хлопать ушами, слушать сюда внимательно и не разевать без нужды хлебало. Пока вы с Женей изволили почивать, мы с Антохой допросили мадам Сухареву на предмет личностей, записанных в денисовой телефонной книжке. Номера пробили по базе, выяснили, кому они принадлежат. Интересным оказался только один тип, Лидия Сергеевна его узнала – тот, кто проходит под кличкой «Нихлатак». На самом деле зовут его Константин Пилипенко, девятнадцати лет от роду, более известен по кличке «Костыль». Он приятель Дениса по прежней школе, старше Дениса, но они корешились, и до сих пор дружбу поддерживают. Сухарева даже снимок его нашла. Вот, можете полюбоваться.

Родион протянул нам фотографию. Денис стоял там рядом с другим хлопцем, таким же долговязым, как он сам. И хлопец, и Денис были одеты по металлической моде – черные банданы, майки с оскаленными черепами и алыми молниями, напульсники с шипами, и все прочие причиндалы. Физиономии у обоих были никак не улыбчивыми – напротив, надменными, слегка презрительными – как-бы-крутыми. Ну, понятно… я тоже в свое время был любителем тяжелого рока, пока не остепенился и не подсел на старый добрый блюз.

– Переверни карточку, – сказал Агрба.

Я перевернул фотку. На обороте ее было написано корявым полудетским почерком: «Некроманты рулят!!!»

– Ого! – Я присвистнул. – Чей почерк?

– Дениса. Мать узнала.

– Так что, Денис знаком с «Некромантами»?

– Дурацкий вопрос, док, ставлю тебе за умственную деятельность двойку. Конечно, знаком, если он – зарегистрированный пользователь их сайта.

– Но какой смысл тогда им похищать его? И тем более убивать, если он для них свой?

– Чуть получше, доктор, прибавляю к твоей двойке маленький плюсик. Теоретически, это может быть мнимым похищением: пацан решил расколоть предков на бабки, договорился с корешами, изобразил киднеппинг, и сидит сейчас на чьей-то хате довольный, пьет пиво, грызет семечки, рубится вволю в компьютер, и ждет, пока глупые родаки притаранят требуемую сумму. Ты что на этот счет думаешь, Джеф?

– Не, не фуфлыжное это дело, – мотнув головой, сказал Вася. – Во-первых, пацану предки и так до фига лавэ[15] отстегивали, проблем с этим не было, зачем ему? Во-вторых, он же своего папашу знает, какой тот чел въедливый, и должен просечь, что на такой беспонтовой мазе его не кинешь. Ну и, в третьих, Денис вроде не дебил, в лицее учится, а там слабоумных не держат. А фуфло с похищением себя самого двигать – это для крезовых только, – Вася постучал согнутой костяшкой по лбу. – Разматываются такие дела в два счета, нормальный чел на такое не подпишется.

Выражался Мулькин весьма своеобразно, речь его, нашпигованная жаргонизмами, поставила бы в тупик любого иностранца, изучавшего русский язык на примере Толстого и Достоевского. Я же, как невольный специалист по бандитскому арго, в свою очередь отметил, что лексикон его отличается от современной блатной фени. В корявом словарном наборе Мулькина присутствовала щедрая примесь наркоманских терминов. Кстати, Джеф, как и я, не матерился – за период последующего общения я не услышал от него ни одного нецензурного слова, что, без сомнения, свидетельствовало о его искреннем перевоспитании и правильном выборе нового жизненного пути.

– Ладно, рассказываю дальше, – продол жил Родион. – Значит, Денис переехал, перешел из обычной школы в элитную, но связи со старыми дружками у него остались. Ладно, проверяем Константина Пилипенко по нашим каналам. Опа, есть приводы в милицию! Четыре привода: антиобщественное поведение, хулиганство и употребление наркотиков.

– На чем его замели? – деловито осведомился Мулькин.

– На анаше.

– Продавал?

– Нет, я же говорю – употребление. Курил только.

– Дело завели?

– Нет, не с чего было. При нем была только ракета[16], и то одна на четверых.

– Понятно.

– Вот такие дела, – Родион уставился на меня в привычной своей пронзительной манере. – А теперь я скажу кое-что лично тебе, док. Когда мы узнали, что наш объект Костя наркоманит, то спешно собрались, погрузили тебя и Женю, невменяемых от сна, в тачку, и поехали за Джефом. Любите вы поспать с утречка, ничего не скажешь. Антон остался на квартире у Сухаревых. Поскольку Джеф живет за городом, заняла наша поездка почти три часа. Надеюсь, ты успешно выспался, док, и голова твоя варит адекватно, потому что главными действующими лицами в следующие полчаса станете Джеф и ты.

– Голова работает, – заверил я. – А что делать?

– Что делать, что делать? Чернышевский нашелся, блин, – проворчал Агрба. – Видишь, дальше по улице аптека, – ткнул он пальцем в окно. – Идёте с Джефом туда, находите Пилипенко – там он обычно тусуется. Джеф ведет с парнем разговор, ты молчишь, по сторонам осматриваешься, рот не открываешь. Дальше увидим по обстоятельствам.

– И зачем я там нужен?

– Сам я пойти не могу – засветился уже раз на этом пятаке, узнать могут. Будешь прикрывать. Всякие инциденты могут быть – нарики, они, знаешь, иногда ненормально себя ведут, наброситься могут, если что-то не так им показалось. Вот и защитишь Джефа, если что. Слышал я краем уха, что у нас дяденька здоровый, чуть ли не чемпион мира по борьбе нанайских мальчиков.

– Без проблем, шеф. В глаз кому дать – всегда пожалуйста.

– Приступай к выполнению поставленной задачи.

– Есть, шеф!

Мы вышли и двинулись вдоль по тротуару. Я по-прежнему был в дурацком парике и бороде – их переодели и переклеили по-новой, но снять, увы, не разрешили. Мулькин шествовал в природном своем обличье, весьма запоминающемся, но, очевидно, соответствующем ситуации. Шествовал он, надо сказать, весьма своеобразно – руки и ноги его изгибались в суставах неестественно, и даже карикатурно, как если бы марионетку кто-то дергал сверху за веревочки, причем кто-то не слишком умелый.

– А почему ловим парня именно здесь? – спросил я. – Что тут за место?

– Драгу[17] видишь? Пипл перед ней пасется с самого утряка.

– Ага.

– Это «Тимка». Ну, улица Тимирязева, отсюда название. Тут с советских времен наркоши кучкуются. Раньше по фуфлыжным теркам[18] эфедрин брали, здесь легче всего было его найти. Теперь терки уже не нужны – всегда полно барыг[19], которые тебе все что хочешь продадут – хоть колеса, хоть стекло[20], хоть один дозняк, хоть пять кило, лишь бы лавэ было.

– Откуда они берут?

– А это драга социальная. Здесь пенсионеры затариваются, им государство на халяву выдает кучу всякой химии – чистяк, трамадол, радик, феназепам, бешенку, барбамил, марцифаль, димедрол, и все такое прочее. Ну, ты знаешь, что это за шайбы, ты сам доктор. Каждую неделю рецепт им положен, просто Клондайк какой-то. А потом бабульки все это дело наркошам пуляют. Типа, жить им тоже на что-то надо. Ты, доктор, вообще по жизни торчков встречал?

– Да постоянно. Тромбофлебит, сепсис, подкожные абсцессы. И интоксикация, само собой, гепатит, энцефалопатия и прочие побочные маленькие радости. Достали уже наркоманы, если честно. Денег на их лечение уходит море, а толку никакого. Выйдет из больницы, и через два часа уже снова вмазанный.

– Ага, я сам раз пять на койку попадал. Веняки совсем немазовые[21] стали, как струну[22] не воткнешь, все мимо дует. Каждый раз думал – сдохну. Спасибо подлизам, сняли с иглы, а то бы давно дуба дал.

– Чем кололся?

– Винтовой[23] я был.

– Скажи честно, чем они тебя вылечили?

– Не скажу, брат, не скажу. – Мулькин покачал головой. – Не велено мне базарить не по делу. Будешь себя правильно вести – все сам узнаешь.

– Ладно…

Народу возле аптеки было немного, и никак они не походили ни на наркоманов, ни на людей, продающих наркотики. Так, обычные прохожие, на минуту задержавшиеся у аптеки, говорящие по сотовым телефонам, или просто во внутренних раздумьях прислонившиеся к дереву. Мулькин не смутился ни на минуту – бодро доковылял до парня лет двадцати, разглядывающего аптечную витрину, и спросил:

– Начальник, колеса есть?

Впрямую так начал.

Парень окинул взглядом нас с Джефом. Видом Джефа остался, кажется, доволен. Моим видом, похоже, не очень.

– Сам ищу, – сказал он и попытался отвернуться.

– Не гони, начальник. – Мулькин осклабился, продемонстрировав гнилые зубы, никак не приличествующие фрагранту. – Свои мы, проблем не будет.

– Бабло есть?

– Хватает.

– Чего надо?

– А чего есть?

– Марфуша, герасим, кока.

– Не, не пойдет. Я только по колесам торчу. Ракетный двигатель есть?

Я понятия не имел, что имелось под «ракетным двигателем», но на парня эти слова произвели сильное впечатление. Он хмыкнул, почесал пятерней в затылке и задумался.

– Ну, чего? – нетерпеливо спросил Мулькин.

– Ты откуда взялся, чел? Не с Москвы, случаем?

– Ну, с Москвы. А чего?

– В первый раз слышу, что «писипи» [24] у аптеки спрашивают. У нас и нет его, считай, в городе. Экзотика, разве что только в клубе каком найти можно – не сейчас, понятно, а ночью.

– А мне сейчас надо.

– Извиняюсь… – Парень развел руками. – Чего нет, того нет. Возьми лучше чек[25] – не хуже «писипишки» двинет. Качество гарантирую, самый белый, чище не бывает. Пакистанский, через негров получен.

– Не, подожди, – Мулькин махнул перед собой костлявой лапкой. – Я вот слышал, тут один чел тусуется, Костыль у него погоняло. Что он, типа, по редкой отраве работает, и по «пыли» в том числе.

– Ну да, бывает тут Костыль. Но только «пыли» и у него нет, говорю тебе. Добром советую: возьми чек, у меня недорого.

– Как найти Костыля? – упрямо заныл Мулькин. – «Пыль» мне надо, сечешь? Я по «пыли» прохожу, хреново мне без нее, кумар ломовой. Бабла выше крыши, с этим без проблем, только «пыли» надо. Найди мне Костыля, кент, я и тебе забашляю – ничего не жалко, только найди.

– Да нет у него «писипи»… А, ладно, – парень махнул рукой, – сейчас попробую прозвониться.

Он набрал номер на сотовом.

– Костян? Привет. Ты где? Ага. Тут один чел товар ищет. Интересный, да. Тебя хочет. Мы подойдем? Давай, сейчас будем.

– Ну, чего?

– Пошли.

***

Шли недолго: свернули на боковую улочку, потом в подворотню, и оказались в небольшом глухом дворике –необитаемом, судя по виду полуразваленного деревянного домишки, примыкающего ко двору. Пилипенко ждал нас.

– Привет, – наш парень и Костыль картинно хлопнулись ладонями. – Вот, людей тебе привел. «Писипиху» ищут.

– «Писипи»? – Костя прищурился. – Вы откуда, народ? Из Москвы, что ли?

Опять тот же вопрос. Похоже, местные наркодилеры уверены, что москвичи все как один подсажены на наркотик, коряво именуемый «писипи».

– Из Электростали я, – уточнил Мулькин. – Там у нас «пыль» в ходу, из Москвы ее тягают. И дешевая еще она. И торкает крепко.

– А у нас – редкая и дорогая.

– Плевать, я забашляю.

– Вечером будет, часиков в двенадцать.

– Да разве это вечер?! – взвыл Джеф. – Это уже ночь – в двенадцать-то! У меня отходняк, воткнуть надо быстрее, а то вообще кранты придут! Что у вас за город дурацкий – с утра «пыли» не купить!

– Не бухти, – Костя задумчиво нахмурил брови. – Подожди, сейчас звякну одному челу.

– Вот, видишь! – Джеф выхватил из портмоне деньги и замахал ими перед носом Константина. – Три сотки баксов, и все твое! Три косых! Только найди мне «пыли», найди, кент! Потому что крайняк, как надо!

Пилипенко молча заграбастал доллары и сунул их в карман. Затем повернулся и пошел к зарослям крапивы, произрастающим у забора. К уху он прижимал мобильный телефон.

– Эй, ты мне тоже бабок обещал, – немедленно оживился наш парень.

– На тебе, – Мулькин небрежно сунул ему пятьдесят рублей. – И вали отсюда, дальше сами разберемся.

– Ты чо, вообще? За такие деньги я и не чихну…

– Щас ты чихнешь, – мрачно пообещал Джеф. – Дай ему в нос, – скомандовал он мне. – Разрешаю.

А чего я? Мне сказали – подчиняться Мулькину, я делаю то, что велено. Немедленно врезал парню, не без удовольствия даже. Барыга проклятый, продает отраву нашим детям! Он пытался уклониться, но не успел. Не упал, правда, не слишком крепко я его зацепил.

– Вот как, значит? – сказал. Вытер кровь рукавом и пошел восвояси, постоянно оглядываясь.

– Вали в темпе! – крикнул ему вслед Мулькин. Я набычился и принял боксерскую стойку. Парень не выдержал и побежал.

– А вы резвые, – заметил подходящий Костыль. – Типа, крутые, что ли?

– Не гони, начальник. Все нормально будет, не борзей только. Нашел «пыль»?

– Нашел.

– Когда будет?

– Через час.

– Не пойдет, гони бабло обратно.

– Нет, я железно говорю: через час сюда притаранят! – Плата за наркотик была немалой, и Пилипенко отчаянно не хотелось расставаться с деньгами.

– Вертай лавэ, сказал! За час я сам «пыль» найду, и воткнусь, и пойду по приходу. Некогда мне ждать!

– Где ты найдешь?

– Найду, будь спок.

– Лады, – сдался Костыль, – пойдем прогуляемся. Заглянем в одно местечко и возьмем товар сразу.

– Далеко идти?

– Десять минут.

– Пошли, быстрее только. Трубы горят!

И мы двинулись в обратном направлении. Когда проходили мимо аптеки, стукнутый мной парень что-то говорил группе сотоварищей, показывал на меня пальцем, но до активных действий не дошло – похоже, Костыль был тут в авторитете. В это же время Мулькин звонил по мобильнику и что-то неразборчиво бормотал. Видимо, говорил он с Родионом, потому что, когда мы проходили мимо нашей «Тойоты», все правые дверцы открылись разом. Из задней двери, как черт из табакерки, выскочил Агрба, заграбастал Костыля и молниеносно нырнул с добычей обратно в салон – словно муравьиный лев, хватающий жертву из песчаной воронки.

– Вася – вперед, Диман – назад! – проорал он.

Джеф тут же шмыгнул на переднее сиденье и захлопнул дверь. Я стоял несколько секунд в оцепенении, потом вышел из ступора и плюхнулся на положенное место. Костыль оказался зажатым между мною и Родионом, машина немедленно сорвалась с места, заложила круг, развернувшись по дороге, и полетела на скорости больше сотни, хотя никто и не думал нас преследовать.

– Эй, подруга, потише! – скомандовал Родион Жене, сидевшей за рулем. – Ты чего, на «Формуле-1», что ли, Шумахером заделалась?

– Пардон, – отозвалась Женя – как всегда, немногословно. Скорость, впрочем, сбавила до положенной.

– Ну, гражданин Пилипенко, попал ты с потрохами! – злорадно гаркнул Родион. – Барыга ты у нас, значит? Отравой торгуешь? Тебе ведь восемнадцать есть уже? Даже больше? Все, нарисуем срок по полной!

Костыль сидел красный, потный, злой донельзя, но, к моему удивлению, нисколько не испуганный.

– Вы кто такие? – спросил он, болезненно крутя шеей, помятой Родионом. – Чего себе позволяете? Вы понимаете, что это на статью тянет – то, что вы сейчас делаете?

– Что тянет?

– Похищение человека.

– А кто говорит, что тебя похищают?

– Я говорю.

– Ты грамотный, что ли?

– Грамотный до безобразия. Знаете что, ребята: выпустите меня прямо сейчас, и обещаю, что обойдется без гнилых разборок. Если у вас есть предъява – найдете меня нормально, без шухера, потолкуете с моей крышей, и все будет тихо, как у правильных людей.

– А если мы милиция? Это тебе в голову не приходит, шкет сопливый?

– Не похожи вы на милицию.

– Мало ли кто на кого не похож?

– Тогда документики, пожалуйста, товарищи милиционеры.

– Вот тебе документ. – Родион распахнул перед носом Костыля красную книжечку – совершенно убедительного вида, со всеми печатями, и в то же время бессовестно фальшивую, потому что там была вклеена фотография Родиона в гриме, и было написано: «Сергеев Анатолий Александрович».

– И что вы мне шьете? – осведомился Пилипенко.

– Понятно что: по двести двадцать восьмой статье пойдешь – незаконное хранение и сбыт наркотических средств.

– Да вы что? – Костыль хлопнул себя по коленям как бы с искренним изумлением. – Вот ведь как, а? Это кто вам такое фуфло гонит, что я с наркотой дело имею?

– Вот эти двое, – Родик показал на меня и Мулькина Джефа.

– Они пошутили, не было ничего такого.

– Ты повел их покупать фенциклидин.

– Я? Да что вы, товарищ! Я просто прикололся над этими несчастными. Я и названия-то такого не знаю: фен… фен… как вы сказали?

– А деньги у них зачем взял?

– Тоже для прикола. Сейчас верну.

– Давай сюда.

– Без проблем. – Извиваясь, парень вытащил купюры из кармана джинсов, отдал Агрбе. – Все, больше вопросов нет?

– И сколько он будет так вилять? – поинтересовался я.

– Да сколько угодно, – сказал Родион. – При себе, естественно, у него ничего нет, и быть не может – товар держится на специальной хате, и на место доставляется по мере надобности, упаковками по одной дозе. Вены у него тоже чистые, потому что он не колется, а всего лишь плановой[26]. Даже если мы запишем разговор с ним на диктофон, суд не примет это в качестве доказательства. И, наконец, задержали мы его незаконно. В общем, у нас никаких шансов посадить его по двести двадцать восьмой, а вот он нам при желании подлянку кинуть может.

– Вот именно! – воскликнул парнишка, радостно оживившись от признаний «мента». – Знаете что, начальники, хватит прикалываться! Высадите меня прямо здесь, и я пойду. Обещаю, что никому не стукану, дело замнем. Пойдет?

– Останови, – сказал Родион Жене. – Нет, не здесь, чуть подальше.

Я глянул в окно, ехали мы по каким-то трущобам. Встречаются у нас на окраине города удивительно мрачные и неприветливые места – хоть кино ужасов в них снимай. Мы как раз проезжали мимо заброшенного кладбища – его начали переделывать под парк, сносить надгробья, но деньги в администрации то ли почему-то кончились, то ли зачем-то разворовались, и все осталось в жутком безобразии – искореженные кресты и разбитые памятники, мраморные, бетонные и железные, лежали кучами, полузаваленные высохшими сучьями гигантских тополей. Конечно, у меня, твердого материалиста, не было мыслей, что из разворошенных могил могут вылезти покойники, чтобы побродить по землице и подышать свежим воздухом, но не хотел бы я оказаться здесь ночью. Да и днем здесь было исключительно неуютно. Когда мы вылезли из машины, сотни ворон поднялись с ветвей, взмыли в небо с оглушительным карканьем. Кроны высоченных деревьев сплелись высоко вверху и закрыли солнечный свет. Лебеда, полынь и крапива выросли в человеческий рост.

Костыль что-то заподозрил, нервно заерзал. Поздно метаться – Агрба выволок его за шиворот, и, бешено сопя, свирепо вращая налитыми кровью бычьими глазищами, поволок по тропке, уходящей в глухие заросли. Спектакль, стало быть, только начинался. Я поспешил за ними, отбивать парнишку, если понадобится – Родик выглядел так, словно съехал с катушек и собрался порешить Костыля на месте. Джеф Мулькин пристроился сзади и не спеша шкандыбал (извините, более подходящего слова не нашлось) буратиньей своей походкой. Женя осталась в машине.

Костыль завопил – отчаянно, тонким голосом. Я вылетел из зарослей на поляну. Посреди утоптанной травы находились горелые следы костра – очевидно, мертвецы и зомби устраивали здесь по ночам пикнички. Пилипенко лежал в золе и сучил ногами, Родион держал его за перекрученный, впившийся в горло воротник, пистолет в ручище Родиона смотрел в лоб Костыля.

– Не стреляйте, не стреляйте! – визжал парень.

– Значит, ничего тебе не будет? – орал Родион. – Торгуешь отравой, мразь, и смеешься над милицией? Прикалываешься, значит, тварюга?

– Не стреляйте, пожалуйста! Пожалуйста!

– Перестань, – я положил Родиону руку на плечо.

– Отвяжись, не мешай!

– Ты сейчас задушишь его!

– Пожалуйста… – прохрипел Костыль из последних сил. – Отпустите… Я ничего…

Родион разжал пальцы, и голова Пилипенко стукнулась о землю. Парень лежал и тяжело дышал, из носа его текла кровь.

– Значит, ничего мы тебе сделать не можем? – спросил Агрба в некоторой задумчивости. – Это кто тебе такое сказал – дружки-наркоманы? Нашел кого слушать… Я могу сделать с тобой все, что угодно. Понимаешь, вонючка, я могу насовать тебе наркоты полные карманы, насыпать их порошком доверху, и пришить любую статью по сбыту, какую мне захочется. Могу двинуть тебя абсолютно шизовым, специально сваренным раствором – таким, что «винт» по сравнению с ним покажется дистиллированной водой, и ты сядешь на иглу по самые жабры, и откинешь копыта через полгода. Только зачем мне такая возня нужна, а? Лучше я изобью тебя, переломаю кости все до единой, насую в твой лживый рот земли, и ты подохнешь прямо здесь, прямо сейчас! Я закопаю тебя, сучонок, в любой могиле на этом погосте – сам себе яму руками выкопаешь! И никто ничего не узнает! Кому ты нужен, торчок гнилой?

Выглядело это отвратительно – милицейский произвол и насилие над личностью. Но я вдруг успокоился, понял, что ничего плохого с хлопцем не произойдет, потому что Агрба не был при исполнении обязанностей, он лишь играл роль плохого мента. И играл вполне талантливо.

– Чего вы хотите? Чего? – Пилипенко зарыдал, закрыв лицо руками. – Чтобы я на своих стучал, да? Чтобы хату вам сдал с товаром, да? Но я не знаю, где она, реально не знаю! У меня только номер ихней мобилы есть!

– Нас другое интересует. Ты знаешь, кто похитил Дениса Сухарева?

– Похитили?! – Костик поднял заплаканное лицо, обвел нас растерянным взглядом. – Как – похитили? Кто?

Он и в самом деле не знал. Родион и Джеф, несомненно, поняли это по какому-нибудь специфическому запаху, а я почуял просто так – то ли телепатически, то ли еще как.

– Думаю, его похитили «Некроманты», – сказал Родион.

– «Некроманты»?! – взвыл Константин. – О нет, только не это! Уроды! Я же им говорил…

– Что ты им говорил? – Родион цапнул парня за грудки, рывком поднял на ноги. – Кому говорил?

– Да так, никому…

– Ты общался с «Некромантами»? Знаешь их лично?

– Нет, не знаю…

– Ясно, вопросов больше нет. Пойдем.

– Куда?

– Могилу будешь рыть. Надоел ты, найду кого-нибудь поумнее и поразговорчивее. А тебя закопаю.

– Нет, подождите!

– И сколько ждать?

– Я реально не знаю никого из «Некромантов» живьем! Никто их реально не видел! У них сайт есть, вот многие пацаны туда и ходят. Обсуждаем там всякое, прикалываемся… Откуда я знаю, кто этот сайт держит? Может, тетка его держит какая старая, лет сорока, которая реально отравы никогда не пробовала?

– Противно с тобой говорить, – Родион покачал головой. – Ну чего ты опять виляешь, чего? Твоего приятеля украли, убить его могут в любой момент, мы пытаемся его спасти. А ты хитришь как пятиклассник, врешь мне глупо и неумело. Неужели тебе Дениса совсем не жалко?

– Жалко. Дэн – клевый пацан.

– Кто такие «Некроманты»? Говори все, что знаешь.

– А мне ничего за это не будет?

– От кого?

– От «Некромантов».

– Ты хочешь, чтобы я дал тебе такие гарантии? – Агрба усмехнулся. – Ты совсем тупой, парень?

– Не, я в смысле, если вы этих «Некромантов» заметёте, то вы им не скажете реально, что я их подставил?

– Само собой. Кончай чушь нести, по делу давай.

– В общем, говорю только то, что слышал от одного торчка. Он говорил, что «Некроманты» – это команда таких отвязных нарков, кучкуются они на кайф-базаре[27] где-то в Гнилухе, и вмазываются афганской «черняшкой». Но реально нет там настоящей команды, потому что мрут они быстро, а есть один какой-то супер, который над ними пахан. Вот он все дело и мутит. Типа, борется за то, чтобы наркота продавалась свободно, и сайт держит назло ментам. Зовут этого супера «Трупак», и он, типа, умирал уже не раз, и воскресал обратно, и ничего его не берет, даже смерть. Еще я слышал, что Трупак не сидит на обычной отраве, а придумал для себя какую-то спецовую химию, и варит только для себя, потому что нормального чела эта бомба убивает на месте. Вот и все.

– Как зовут человека, который рассказал тебе это?

– Ледяной.

– А на самом деле?

– Не знаю, реально. Ледяной и есть Ледяной.

– Откуда он знает про «Некромантов»?

– Говорил, что он и сам был «Некромантом». Потом посадили его за что-то, лечился, сидел. Недавно вышел на волю.

– Если сведения о «Некромантах» настолько секретные, почему он тебе их выболтал?

– А у него тряска была дикая, когда он у меня дозу покупал. Вмазаться ему негде было, на обычный кайф-базар идти он не хотел, боялся, что «Некроманты» найдут его и зарежут. Он вообще всего боялся – подсел на измену[28], думал что все его убить хотят. Ну, он мне бабок подогнал побольше, я повел его к себе домой ширнуться – у меня как раз предки на дачу свалили. Ширнулся, раскумарило его, приход пошел, и понес языком чесать. Что, мол, Трупак такой, Трупак сякой, что скоро он весь город под себя возьмет, и спастись от него невозможно.

– Где найти этого Ледяного?

– Не знаю, честно. Я еще пару раз его на «Тимке» видел, но где живет, не знаю.

– Я знаю Ледяного, – сказал Джеф. – Был когда-то такой торчок. Прозвони-ка его.

Родион связался по сотовому с кем-то, очевидно с Руденко, бросил ему пару фраз. Потом махнул рукой:

– Пошли.

– Куда? – Костыль снова затрясся. – В могилу?

– В могилу ты и без нас попадешь, – сурово произнес Родион. – Окажешься там скоро, если будешь употреблять наркотики и продавать их. А сейчас мы припрячем тебя на правильной хате. Посидишь там, пока не найдем Дениса, чтобы не наболтал ты никому ничего лишнего. Возражений нет?

– Нет, начальник…

Глава 20

Мы выгрузили Пилипенко довольно скоро, сдали его на хранение паре молодых людей, обитающих на окраине в обычном деревенском доме, и я еще раз подумал о том, насколько разнообразны могут быть места, где прячутся подлизы. И двинулись дальше. Родион сменил Женю за рулем – водила она машину, скажем прямо, не очень хорошо.

– Антон прозвонил Ледяного, – сообщил Родик. – Не поверите, господа, но он в самом деле из компании «Некромантов», осужденных при первом киднеппинге. Причем сидеть ему еще оставалось полтора года.

– Сбежал? – предположил я.

– Нет, такой не сбежит: человек он сколовшийся, физически ослабленный. Родители его подсуетились, дали, похоже, кому положено в лапу, и освободили сыночка очень даже досрочно. Родители у Ледяного не бедные – держат несколько обувных магазинов в Краснознаменском районе. А вот сынуля непутевый оказался. Григорий Романчук, двадцать три года, по кличке, соответственно, Ледяной.

– Мы сможем его найти?

– Сделаем все, что можно, чтобы отыскать, и как можно скорее. Из шкуры вон вылезем, потому что времени у нас очень мало. То, что Пилипенко рассказал о Трупаке, звучит исключительно нехорошо: сидит эта тварь, похоже, на каком-то галлюциногенном наркотике, воображает себя сверхчеловеком и пупом земли. Интеллект у таких наркоманов страдает не шибко – он, к примеру, вполне может быть хорошим программистом, держать и модерировать сайт, чего не дождешься от завзятого героинщика. Но с психикой у таких типов дела обстоят хуже некуда – плохо они ладят с реальностью, вот в чем беда. То добры без меры, то в считанные секунды сходят с ума, хватаются за нож и режут всех, кто под руку попадется. Похоже, в прошлый раз похищенный мальчик именно под такую раздачу попал.

– Почему ты так грубо наезжал на Костыля? – вопрос долго вертелся на языке, и время для него пришло. – Разве нельзя было воспользоваться феромонами, сделать мальчишку разговорчивым? Обязательно нужно пистолетом размахивать? Для крутости, да?

Родион засмеялся, Джеф Мулькин посмотрел на меня, как на идиота, Женя, как ей и положено, фыркнула с легким оттенком раздражения. Некоторое время Агрба молчал, затем сказал:

– Доктор, ты ничего не знаешь о подлизах, несешь всякую чушь.

Я не стал в очередной раз возмущаться и качать права, лишь коротко произнес:

– Расскажи, узнаю.

– Конечно, можно воспользоваться феромонами, но не всегда, док, не всегда. Если фрагрант выпил алкоголя – нельзя. Если сам он трезв, но имеет дело с пьяным или наркоманом – нельзя ни в коем случае, результаты могут быть непредсказуемыми. Если человек болеет вирусными инфекциями – никаких феромонов! И много еще всяких «нельзя». Если сильный ветер или мороз – без толку и пытаться, не проймет. Если помещение закрытое, душное – с крайней осторожностью, а то всех начнет колбасить и плющить, как это случилось недавно с Сухаревыми и Антоном. Вот так-то, брат Дима, такие дела.

– Ясно… Куда мы сейчас едем?

– К родителям Романчука.

– Думаешь, они так просто отдадут сына?

– Если он у них – отдадут. Все непросто, док, но отдадут, куда денутся… Я один пойду, вам светиться нельзя.

– Родик, давай я все-таки с тобой, – предложила Женя. – Можешь не справиться.

– С ума сошла – в таком-то виде? Что ты им скажешь? Что ты – полномочный агент грузинской службы госбезопасности? Тебя с лестницы спустят!

– Давай я пойду, – встрял я.

– Заткнитесь все! – заорал Агрба. – Русских слов не понимаете? Сказал же: сам пойду и все сделаю!

Тут вы, конечно, решили, что самонадеянность непременно подведет Родиона Агрбу, и мы всей компанией попадем в новые приключения. Я тоже так решил – безо всякого, замечу, удовольствия. Интересно читать о чужих авантюрах – с распальцовкой, мордобитием, перестрелками и прочей атрибутикой криминального жанра, но участвовать в этом самому – никакого удовольствия.

Я ошибся, все прошло на удивление гладко. Через десять минут Родион, милейше улыбаясь, вывел под локоток тощего молодого человека в толстых очках, услужливо распахнул перед ним дверцу и сказал:

– Садитесь, Григорий Афанасьевич. Не волнуйтесь, мы займем у вас всего лишь полчасика, не больше. Буквально пара вопросов – поверьте, это очень важно для следствия!

Вот каким вежливым мог быть при желании Родион Агрба, бывший рубоповец. Впрочем, его обходительного поведения хватило до ближайшего кладбища – того самого, на котором только что с применением насильственных методов допрашивали Константина Пилипенко. Очень скоро мы снова стояли недалеко от заброшенных могил, и я наблюдал через открытую дверь «Тойоты», как неистово и бешено Агрба волочит за шиворот свою новую жертву сквозь поросль лебеды и крапивы.

– Пойдем, Джеф, – сказал я.

– Пойдем, доктор, – сказал Джеф.

Мы пошли не спеша – начали уже привыкать. Крик Ледяного, леденящий душу, доносился издалека – казалось, что его режут, вешают, пинают ногами и насилуют одновременно. Мы с Мулькиным синхронно пожали плечами, знали уже, что увидим.

Именно это и увидели. Распростертое на поляне, корчащееся тело Ледяного. Пистолет, приставленный к его лбу. Бычий корпус Агрбы, нависающий над членистоногой скелетиной Романчука.

– Тварюга, вонючка, дерьмо лагерное!!! – хрипло, как бы на нервном срыве, орал Родион. – Ты хоть понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю?! Насыплю тебе полные карманы отравы, накидаю порошка доверху, и пойдешь чалить по новой! Хана тебе, торчок! Запихну снова на зону, и маляву вслед кину, чтобы задвинули тебе в очко лом до самых гланд!

Я вздохнул. Хорошо иметь Агрбу в союзниках, но не дай бог заиметь подобного типа во врагах.

Вроде бы, Родион занимался сейчас правильным делом. То, как он это делал, не нравилось мне категорически, и в то же время я понимал, что другого выхода у нас нет – малейшее промедление могло стоить Денису жизни. К тому же Ледяного уже допрашивали насчет «Некромантов», и не добились ничего. Теперь следовало действовать куда жестче, чем в прошлом.

Родион мог позволить себе действовать жестко, потому что он уже не был ментом, был он замаскированным подлизой, то бишь жуликом без совести и уважения к закону. В этот момент я невольно вспомнил Мозжухина, и еще раз подумал, что ни на шаг не приблизился к разгадке того, хорошие подлизы или все же плохие.

Наконец Агрба, вдоволь натешившись, отпустил парня. Тот пополз на четвереньках, близоруко нашаривая в траве очки. Нашел окуляры, водрузил их на нос, размазал рукавом кровь по лицу.

– Ты понял, что тебе хана? – в очередной раз осведомился Родион.

– Я освободился законно, все документы в порядке, – просипел Ледяной. – И сейчас не ширяюсь, в полной завязке. Хочу стать нормальным, понимаете? Что вы можете мне пришить?

– Пришить можем что угодно. Сам знаешь, как это делается.

– Зачем вам это нужно? Что вы вообще от меня хотите?

– Вот это уже другой разговор, – Родион одобрительно кивнул. – Мы именно хотим от тебя кое-чего, дружочек. И надеемся, что ты будешь вести себя правильно.

– Что значит правильно?

– Ты нам кое-что расскажешь. И тогда мы тебя отпустим. И все будут довольны.

– Вряд ли я вам чем-то помогу. Я ни с кем не общаюсь, не вижусь ни с кем из моего прошлого. Мне это больше не нужно, мне хватило, понимаете? Хватило досыта! – Григорий провел пальцем по горлу. – Я не видел никого из них со времени суда.

Гриша Романчук создавал впечатление приличного, довольно хрупкого и в целом культурного человека, несмотря на свое бывшее наркоманство и отсидку в исправительной колонии. Мне хотелось вмешаться, сказать Родиону: «Отстань от парня, видишь, он завязал искренне». Будь мы в другой ситуации, так бы и сделал. Но теперь я ждал, помнил о другом парне, куда более юном и беспомощном, жизнь которого, ускользающую в колодец смерти, мы судорожно, бегом, пытались зацепить и вытащить на поверхность. Помнил о Денисе Сухареве.

– Ты ширяешься, – заявил Агрба, хищно втянув воздух волосатыми ноздрями. – Я чую, что ты ширяешься, знаю это. Могу рассказать подробнее: ты завязал с «черняшкой», давно завязал, и все время, пока сидел на зоне, не вмазывался ничем – переломался, перетерпел, а потом вспоминал наркотические свои годы как страшный сон, и уверен был, что никогда такое не повторится. Ты ходил в церковь, был активистом и зарабатывал досрочное освобождение. Но когда вышел на волю, укололся… – Родион задумался, уставившись в небо, словно вычитывая там тайные знаки. – Ага… месяц назад ты пустил дозу по вене, в первый раз после долгого перерыва. Вмазался чистым морфием – среди наркоманов, ходят дурацкие легенды, что от «чистяка» подсадки не бывает. И сидел на морфии две недели. А потом перешел на героин…

– Хватит! – истерически завизжал Ледяной. – Достали, суки! Все про меня знаете, да? Следите за мной, в затылок дышите, да? Ну и что мне пошьете, что? Фашисты, гэбуха гребаная! Думаете, я хотел колоться? Да я те полтора года, что на зоне тянул, дышал, считай, свежим воздухом! А сюда вернулся – и опять то же дерьмо! Не хочу я колоться, честно! Что мне делать? Ну что?

– Кто тебя снова подсадил на иглу? – спросил Родион, наклонившись над парнем.

– Какая разница?

– Разница большая. Интересная, я бы сказал, разница.

– Идите все на хрен, суки!!!

– Мальчик, не надо нам тут так делать пальцами, – Родион надменно усмехнулся, изогнув толстые красные губы. – Не надо нам тут соплями брызгать, никому твои чувства не нужны. Отвечай конкретно, по делу: когда ты в последний раз видел Трупака? Где его найти?

Родион говорил неторопливо, веско, выглядел спокойно, вроде бы смирил свое желание продолжать физическое насилие. Но я чувствовал, что сдерживается он с трудом. Он сжимал и разжимал кулаки, разминая пальцы, хрустел костяшками, щека его едва заметно дергалась. Внутри его все кипело. Он искренне переживал за мальчишку Дениса – от всей души, ни за какие деньги нельзя так заставить переживать. И в этом переживании, стало быть, проявлял себя как хороший человек. Хороший, добрый? Какое там… Признаюсь честно, давно я не видел человека настолько страшного. Если бы для спасения Дениса нужно было пристрелить Ледяного на месте, он сделал бы это не задумываясь. Во всяком случае, так это выглядело.

Почему? Ведь Родион никогда не видел Дениса живьем, парнишка был для него лишь, выражаясь по-милицейски, объектом оперативной разработки. Только из-за того, что Романчук – наркоман, а Дениса велел спасти таинственный и всемогущий Ганс? Неужели приказ Ганса был для Родиона достаточным стимулом, чтобы полюбить украденного пацана Дениса как собственного сына?

Выходило, что именно так.

А то, что Ледяной снова подсел на иглу, сомнения не вызывало, я вдруг увидел это сам. До сих пор мне приходилось наблюдал наркоманов, распростертых на больничной кровати, полуживых, корчащихся в ломках, пылающих в горячке сепсиса. Сейчас передо мной был наркоман «раскумаренный» – находящегося под небольшой дозой, не валящей с ног, но все же делающий его облик и поведение неестественными. Острые, словно прорезанные бритвой морщины, опущенные от носа к углам рта, делали лицо его растрескавшимся, как терракотовая ваза. Серые сальные волосы – расческа не прикасалась к ним пару недель. Говорил он странно: неморгающие глаза, и при этом быстро движущийся, выплевывающий слова рот. И бледный язык, постоянно облизывающий нижнюю губу – словно раздвоенный язык змеи, выкидываемый змеёю каждые несколько секунд. Известно, зачем это нужно змее – таким образом она получает информацию. Но для чего это нужно наркоману?

Ни для чего. Просто они хотят что-то сказать, произнести нечто важное, но не могут. Мы наблюдаем глазами их непроизнесенные слова. Если хватит интуиции, можно угадать непроизнесенное.

Так же делают глубокие старики. Языки их белы, обложены налетом. Они похожи на наркоманов, есть между ними и наркоманами общее – болезнь, пропитавшая тело, как ядовитая жидкость губку. Старые люди ощупывают языком нижнюю свою губу, чтобы убедиться, что до сих пор живы.

В этот момент я вдруг захотел Женю. Захотел раздеть ее, захотел прижаться к ней, заняться любовью с ней захотел, чтобы убедиться, что до сих пор жив… Жени не было здесь, на поляне, она сидела в машине и ждала, пока Родион доломает Ледяного. Наверное, она не сомневалась в этом.

А Родион сомневался. Он нервничал, и изо всех сил старался не показать этого.

– Где найти Трупака? – снова спросил он.

– Я же сказал вам, что не знаю! – крикнул Романчук. – Может, его уже и в живых нет?! С тех пор, как я видел эту тварь, прошло несколько лет! Это жуткий гад, абсолютный псих! Может, он уже горит в аду, а?

– Опять врешь, – напряженно произнес Агрба. – Ты видел Трупака не так давно. Именно он снова посадил тебя на иглу.

– Не видел я Трупака!!!

– Трупак опять украл ребенка, мальчишку четырнадцати лет. У нас есть веские основания полагать, что Трупак может поступить с ним так же, как при прошлом похищении – убить. Что ты скажешь об этом?

– Ну что я могу сказать, что? Когда это случилось, я уже мотал срок. Все было без меня.

– Ладно, вот тебе еще вопрос: в похищении девочки Трупак участвовал?

– Нет! Вы это и так знаете. Всех нас тогда повязали, а его с нами не было…

– Понятно. Не хочешь, значит, говорить правду. Что ж, поговорим по-другому.

Родион шагнул к Ледяному, цапнул его за шкирку и подтащил к поваленному дереву, лежащему на краю поляны. Повернул руку Ледяного ладонью вверх и с размаху всадил в нее нож, пригвоздив к стволу.

Романчук истошно завопил. Я вздрогнул и сжал зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не вмешаться. Нож, торчащий из кисти Ледяного, был тонким и длинным, как стилет – уголовники называют такой «шилом». Он вошел точно между костей – как врач, я знал, что значительных повреждений рана не вызовет. Но боль Ледяной чувствовал нестерпимую, в этом сомневаться не приходилось.

– Трупак участвовал в похищении девочки?! – проорал Агрба.

– Да!!!

– Он организовал похищение?

– Да!!!

– Почему его тогда не арестовали?

– Он ушел! Он всегда чует опасность, все заранее знает!

– Ты видел его после того, как освободился?

– Нет! Ей-богу, не видел!

– Нечестный ответ, – Родион положил руку на рукоять ножа и резко качнул ее, Ледяной тонко завизжал от боли. – Попробуй еще раз, дружок.

– Да, видел!!!

– Ты знаешь, где найти его? – Снова нажим на «шило», и новый вопль Ледяного.

– Да, да, знаю!!!

– Где?

– В Гнилухе. Там у «Некромантов» кайф-базар.

– Это я и без тебя знаю. Дом показать можешь?

– Могу.

– Уф-ф… – Родион стер ладонью пот, обильно выступивший на лице. – Слава богу, раскололся… Почему ты не сказал сразу, дурень? Сказал бы сразу, было бы у тебя одной дыркой меньше.

– Трупак… – задыхаясь, прошептал Ледяной. – Вы не представляете, какой он… Он двинутый по фазе, но мозгами соображает, как академик. Очень крутой. Сунетесь к нему – всех вас замочит.

– И взвод спецназа замочит? – Родион поднял брови в деланном удивлении.

– Легко!

– Ладно, увидим…

Родион легко, двумя пальцами, выдернул нож из несчастной лапки Романчука, тот даже завопить не успел. Затем достал из кармана упаковку с кровоостанавливающим комплектом и кинул мне:

– Залепи парнишку. Он нам еще понадобится.

Я осмотрел сквозную дыру в руке. Кровь оттуда почти не текла, удар был поразительно профессиональным: в средней части кисти, изобилующей сосудами и сухожилиями, где расстояние между костями всего лишь несколько миллиметров, не было задето ничего, кроме мышц. Интересно, где Родион научился этому? В Чечне? Или на каких-нибудь спецкурсах по особо эффективным методам допроса?

– Тебе повезло, – зачем-то сказал я Ледяному, обматывая его бинтом. – Обычно он отрубает таким придуркам, как ты, пальцы. А может и пенис отрезать. Ты знаешь, что такое пенис?

– Знаю…

– Не шути с ним, он очень злой. Будь откровеннее, и выживешь. Не ври ему, он всегда чувствует ложь.

Родион одобрительно кивнул. Похоже, я делал все правильно.

Зачем я влез в спектакль, начал подыгрывать Родиону? Сам не знаю. Не испытывал я к Ледяному ни малейшей неприязни, наоборот, жаль его было от всей души. И то, что мальчонка Денис Сухарев без малейшего труда перевешивал Григория Романчука на весах человеческой ценности, всего лишь из-за богатства и социальной иерархии его родителей, тоже не нравилось мне нисколько. Мы живем в скотском, несправедливом мире. И все же хочется верить, что существует некий установившийся порядок, хотя бы иллюзия стабильности. Агрба разрушал эту иллюзию бессовестно и цинично.

Родион не держал зла на продырявленного им торчка, просто использовал его, холодно и расчетливо, не задумываясь о личных ощущениях гуманоидной особи, коей втыкают насквозь в ладонь острый нож. Именно это беспокоило меня больше всего. Подлизы, похоже, не слишком уважали обычных людей, считали их существами низшего сорта. Я был обычным, и, стало быть, низшим.

– Пойдем, – сказал Агрба, – сдадим Гришу на хранение. У нас еще много работы сегодня.

Глава 21

Мы не промчались и пары километров, когда запиликал сотовый. Родион ответил на звонок, выслушал информацию и помрачнел.

– Вот дела! Кажется, приехали… – Агрба резко вырулил вправо и причалил к обочине. – Выходим все, кроме этого, – показал он на Ледяного. – Сиди здесь, дружок, и не вздумай оригинальничать. Будешь совать руки куда не следует – шкуру сдеру.

Гриша посмотрел на замотанную бинтом руку и покорно кивнул. Безобразничать он явно не собирался.

Мы выбрались наружу, Родион нажал на кнопку пульта и замки «Тойоты» защелкнулись.

– Слушайте сюда, люди, – сказал Родион. – Случилась ужасная вещь, ситуация обострилась до крайности. «Некроманты» прислали Сухареву фоту – на ней Денис в том самом свитере, который мы ему передали: сидит, показывает руки. И без пальца.

– Черт! – Женя подняла кулаки в жесте отчаяния. – Началось! Говорила тебе: медленно работаем, сорвется Трупак!

– Ничего не понимаю! – заявил я. – Без какого пальца?

– Денису отрубили палец, – глухо сказал Родион. – Большой палец на правой руке. Сглазил ты, доктор: сказал Ледяному, что он может пальцев лишиться, а пострадал наш Денис. Похоже, барыги у аптеки засекли, что мы зацапали Пилипенко, донесли «Некромантам», и последовали карательные меры. Мало того, что покалечили мальчишку, они снова требуют легализации наркотиков!

– Дурдом! – я не поверил собственным ушам. – Кто им легализует наркотики? Президент? И из-за кого? Из-за украденного школьника?

– Брат, это куда хуже, чем дурдом, – хмуро сказал Джеф. – Легализация наркоты – кривая маза, не нужно никому такое дело, особенно барыгам, они же первые через нее и пострадают. Просто у Трупака снова крышу сносит, вот в чем проблема. Бабло, по большому счету, ему не очень нужно, он на своей химии и так тыщи гребет. Он поиздеваться хочет. Славы хочет, чтобы снова об нем все говорили и боялись его все – не менты, конечно, плевать ему на ментов, а свои чтоб шарахались и уважали за безбашенность. Если мы Дениса за несколько часов не найдем – труба пацану, закопают его в земельку живым, как в прошлый раз было. По делу говорю тебе, брат.

– Да, похоже, так, – согласился Родион. – Шансов выжить у Дениса с каждой минутой все меньше. Времени нет, придется вытаскивать парня. Вытащим его сами.

– Вы с ума сошли! – возопил я. – Родион, ты же говорил, что мы не будем туда соваться, что не наше это дело! С чем бы к ним пойдем – с одной твоей пушкой, и с «шилом» твоим? Ведь поляжем все ни за что ни про что! Давай, связывайся с Антоном, вызывай ОМОН, или РУБОП, или что там положено, отдадим им Ледяного, пусть наведет профессионалов на хату, и умываем руки.

– Это мы с тобой профессионалы, – веско сказал Агрба. – Я – профессионал, Женя – профессионал, и Джеф профессионал, и ты, док теперь тоже профессионал. Назвался груздем? Тебе не надо лезть в кузов, ты давно уже там, на самом донце. Кто-то шелестел мне в уши, что ты умеешь драться. Посмотрим, как ты это делаешь.

Тут мне надо было бы героически выпятить грудь, выставить вперед нижнюю челюсть, принять боевую стойку, произвести пару движений, имитирующих хуки, джебы, удары в печень, апперкоты и прочие боксерские штучки. И крикнуть по-молодецки: «Вперед, шеф, мы превратим их в лепешку!» Но почему-то не крикнул я, не кричалось как-то. Я отчаянно мандражировал, нутром чувствовал, что ничего хорошего от предстоящей операции ждать не приходится. И особенно боялся за Женю. Нельзя ей было соваться в дурацкую, беззаконную и никоим образом не подготовленную авантюру. В заварухе ее могли не то что прибить, а даже и убить.

– Отдадим Ледяного РУБОПу, и все будет нормально, – повторил я. – Ледяной покажет им дом, они возьмут «Некромантов» и освободят мальчишку. Все, наше дело сделано.

– Ничего не сделано! А если Ледяной врет? Никакой гарантии, что он говорит правду! Наркоманам доверять нельзя. Пойдут ребятки брать «Некромантов», а он наведет их не на ту хату. И все тогда, пиши пропало! В Гнилухе три сотни домов, и в двух десятках из них – наркоманские притоны. Половина – цыгане, вторая половина – торчки и отморозки славянской национальности. Стоит тебе вломиться в первый дом, и все остальные сразу будут предупреждены. Раньше мальчишки между хатами бегали, а теперь просто по сотовому предупреждают. Технический прогресс, мать его за ногу…

– Тогда я тем более не понимаю, в чем наше преимущество перед милицией.

– В этом, – Родион, кто бы сомневался, показал на свой нос. – Кофту мы зря Денису передавали, что ли?

– Ты хочешь сказать, что сможешь вынюхать кофту с улицы? – Я недоуменно покачал головой. – Ври, да не завирайся. А если Денис в подвале сидит? Тогда его и служебная собака не вынюхает, не то что ты.

– Джемпер не просто пахнет, он меченый. Ты прав: если бы он пах только Денисом, наши шансы были бы ничтожны. Но мы опрыскали джемпер специальным составом. Для обычных людей этот запах не чувствуется, а для нас он – как путеводная дорожка. Он очень стойкий, сохраняется неделями. Не хочу сказать, что учуять его будет легко, тяжелая работенка, но будем надеяться на удачу.

– Ну, вынюхаете его, и что дальше?

– Брать будем.

– Может быть, все-таки связаться с милицией? Мы вынюхаем, а они пусть делают все остальное.

– Нет, нельзя.

– Почему?!

– Во-первых, потому что мало времени, – Родион загнул палец. – Как только мы найдем Дениса, освобождать его нужно будет немедленно – нас засекут, переполошатся, и время пойдет на минуты. Во-вторых, – Родион загнул второй палец, – Антон подозревает, что чистильщики просекли, что мы побывали на квартире у Сухаревых и занимаемся их делом. Поэтому, стоит только нам позвать РУБОП, тут же появятся и чистильщики, и хана нам тогда, да и Денису хана, потому что вся операция завалится. Нет у нас особого выбора, док. Просто нет.

– Ясно… – Я тяжело вздохнул. – Может, Женю с собой брать не будем, сами справимся?

– Без тебя мы, может, и справимся, извини за откровенность. А вот без Жени – никак. Она у нас главный нюхальщик.

– Понятно говоришь…

***

Время поджимало, но все же мы не полезли в пекло сломя голову. Нужно отдать должное Родиону: дело свое он знал, и уделил подготовке достаточно внимания. Сперва мы отправились в дом, где «на хранении» находился Костыль. Там снова сменили внешность, перегримировались. Теперь мы стали похожи на длиннопатлых торчков – неухоженных и несвежих. Женю избавили от бержераковского носа и переодели в мужчину, налепили ей жиденькие усики и козлиную бороденку. Я избегал на нее смотреть: по моему мнению, девушка, переодетая в мужчину, выглядит так же нелепо и безобразно, как мужик, переодетый в тетку. Впрочем, бутафория была сработана профессионально, и со стороны Женя смотрелась как парнишка, истощенный на почве употребления всяческой отравы.

Кроме того, мы усилили личный состав – к нам присоединился еще один подлиза. Звали его Рафис, сокращенно Раф, был он татарином лет двадцати пяти, сухощавым и жилистым. Судя по мозолям на костяшках рук и свороченному набок носу, парень имел основательное представление о науке избиения людей, что, конечно, тоже было очень кстати.

Итак, три боевые единицы: Родион, Рафис и я, ваш скромный слуга, доктор врач Бешенцев. Нюхательная единица: Женя. Дополнительная единица, консультант по делам торчков: Джеф Мулькин. Гриша Ледяной не в счет, от него только и жди гадостей. Такая вот оперативная группа для освобождения заложника. Честно говоря, не очень убедительно.

Наверное, я бы не так боялся, если бы мне не прожужжали все уши про дикого, безбашенного и непобедимого Трупака. Я мысленно представлял его: нечто двухметровое в черных кожаных штанах, бугрящееся мускулами, в правой руке окровавленный зазубренный тесак, в левой руке обрез с дымящимся стволом, на черепе вздыбленный панковский гребень, на морде оскаленная пластиковая маска, басистый рык голодного лева. В общем, странно работало мое воображение. Откуда у наркомана мускулы? И рык откуда у него, скажите? Он такой же торчок, как и все, только более умный и активный. Не надо нас пугать, мы и сами злые. Нам поперек дороги не вставай, затопчем!

Пока я успокаивал себя, «Тойота» подрулила к окраине, напоминающей больше деревню, чем город. Вы сами видели нечто подобное: почерневшие деревянные домишки, скособоченные заборы, лебеда-крапива в огородах, многогорбая дорога из высохшей глины. Деревня дураков, пакостное место. Некоторые местности обладают нехорошей аурой, идущей, как утверждают геологи, из глубинных тектонических разломов, и даже если на место это придвинется цивилизация, наползет мегаполис, и будет построен на сем месте гостиничный комплекс о пятидесяти этажах, или, к примеру, торговый центр со стеклянными лифтами, не будет им ни счастья, не удачи. Неспроста эта деревня называлась Гнилухой со времен монгольского нашествия.

– Сейчас мы – торчки, – объяснил Родион. – Машину кидаем здесь, бредем по Гнилухе понуро и неприкаянно, в поисках дозы. Тут таких страдающих личностей – хоть отбавляй. Внимание, конечно, на нас обратят, но если не будем выпендриваться, внимание не слишком пристальное. Григорий ведет нас к дому. Если я почувствую, что мы напали на след, скажу об этом. Тебе, парень, – повернулся он к Ледяному, – в этом случае лучше всего отчаливать собственным ходом, и потихоньку, не вздумай побежать. А мы, как говорится, будем действовать по обстоятельствам.

Пошли понуро, как положено. Ледяной вел нас по деревне, вел долго, и окружающая обстановка менялась на глазах. Появились вдруг основательные дома из красного и белого кирпича, окруженные высокими заборами. «Цыгане, – пробормотал Джеф, – разжирели на народном горе». Потом крепкие дома кончились, по сторонам снова возникли развалюхи. И тут мы остановились.

– Здесь, – сказал Ледяной, показав взглядом на деревянный дом метрах в ста от нас, чуть приличнее и выше остальных. – Ближе не пойду, а то засвечусь по полной. Все, мне можно уходить, да?

– Погоди, сейчас проверим. Док и Джеф, идёте с Женей туда и разговариваете с местными обитателями. Женя нюхает, Джеф ведет базар, док на прикрытии, язык не распускает. Мы ждем здесь. Возвращаетесь, докладываете обстановку. Все понятно?

– Все.

– Пахнет, – негромко сказала Женя, когда мы подошли к калитке. – Варят «черняшку» и еще что-то эфедриновое. Это наркоманская хата.

– А денисов свитер не чуешь? – спросил я.

– Нет.

– Может, не то место?

– Откуда я знаю?

– Ну-ка, заткнулись оба! – цыкнул на нас Мулькин.

С той стороны калитки угрюмо паслась здоровенная лохматая псина размером с собаку Баскервилей. Почему-то она не гавкала, косилась на нас молча – видимо, боялась отпугнуть лаем добычу. Ждала, когда мы пересечем охраняемую границу, чтобы сбить с ног, резко лишить жизни и приступить к поеданию.

– Не дергайтесь, – сказал Мулькин, – здесь волкодавы в каждом дворе. Сейчас позовем хозяев, побазарим.

Ограда дома была прочной. На калитке, сваренной из грубой железной арматуры, имелся электрический звонок. Мулькин позвонил. Минут через пять из-за задней стороны избы появился человек, не спеша поковылял к нам. Остановился метрах в двух, потрепал животное по холке, обратил на нас мутный недовольный взгляд.

– Ну, чего?

– Солому надо, – сказал Мулькин.

– Какую, на хрен, солому? Валите отсюдова на хрен, собаку спущу.

– Пять стаканов, – сказал Мулькин, извлекая из-за пазухи пригоршню невероятно мятых денег. – У вас чего, «Заргун»?

– А чего надо? Герасима, что ли, хочешь?

– У вас «Заргун»? – настойчиво переспросил Мулькин. – На герыча – откуда бабки?

– Ну да.

– Давай, нормально. Почем?

– Как обычно.

– Он пойдет и возьмет, – Мулькин ткнул пальцем в Женю. – У вас нормально все, без закидонов?

– Все нормально. Только никуда он не пойдет, щас сам принесу.

– А я сказал, он пойдет! – Мулькин визгливо повысил голос. – Пойдет, и принесет, и посмотрит, что вы там толкаете! Толкают всякое фуфло, вторяки[29] всякие, затрахали уже! А если нет, то пойдем дальше, без вас обойдемся.

– Ладно, пусть он сходит, – неожиданно легко согласился человек – видимо, субтильный «он», то есть Женя, не вызывал ощущения опасности. – А насчет фуфла ты гонишь, не толкаем мы фуфло, все у нас чисто. Бабки сюда, – он протянул руку, Джеф положил деньги на его ладонь.

Женя открыла калитку и пошла по дорожке. Овчарка дернулась вперед, глухо взревела, торчок проявил неожиданную прыть, успел схватить ее за ошейник и удержал, едва не свалившись с ног. Подтащил к конуре, прищелкнул поводок на карабин и потрусил за Женей.

Боже, как я перепугался в этот момент! Не за себя перепугался, за Женю. Проклял Родиона, и Джефа, и уж, конечно, всемогущую сволочь Ганса! Не задумываясь, они запихнули девушку в наркоманский притон – в одиночку, безо всякой страховки. Уроды! Я дернулся было, чтобы пойти вслед за Женей, но Джеф схватил меня за руку.

– Спокойно, – сказал он. – С ума спрыгнул? Стой здесь и не дергайся, на нас из окна толпа таращится.

Я начал ждать. Ожидание заняло вечность – минут пять, не меньше.

Потом появилась Женечка. В сопровождении все той же помятой личности она шла по огороду, прижимая к груди желтый пластиковый кулек. Вышла из калитки и молча побрела к Родиону и Рафу, ни слова не сказала. Впрочем, это логично – как ей говорить-то, с ее высоким тонким голоском? Интересно, произнесла ли она там, в хате, хоть звук? Вряд ли, только разве что шепотом.

– Ну что? – спросил Родион, когда мы собрались все вместе.

– Денис там, – сказала Женя. – в одной из комнат. Там всего две комнаты, а еще коридор и кухня.

– Ты уверена?

– Насчет комнат?

– Насчет Дениса.

– Сто процентов.

– Можешь сваливать, и держи рот на замке, – сказал Родион Ледяному. – Если скажешь кому-то хоть пару слов, считай, что ты умер.

Ледяной ретировался, панически оглядываясь на ходу – боялся, очевидно, что мы можем передумать.

– Трупака не видела? – как бы невзначай спросил Родион Женю.

– Видела.

– Серьезно? Почему ты думаешь, что это он?

– Он самый. Пришел на меня полюбоваться – ненадолго, на пару секунд. Я отвернулась, чтобы меня не узнал.

– Он тебя знает?!

– Да. И ты его знаешь. Трупак – это Мухин.

– Быть такого не может! – едва не заорал Родион. – Мишку Мухина убили три года назад!

– Значит, не убили.

– Я точно знаю, что убили!

– Ты его хоронил? Видел тело?

– Нет, но… Я знаю точно.

– Это Мухин, без вариантов, – повторила Женя. – Он живой, он колется какой-то химией, и это меняет все дело.

– Мухин колется? Ты в своем уме? Нет, ты все-таки обозналась!

– Ты достал меня! – заявила Женя, зло сверкнув глазами. – Говорю тебе, Трупак – это Майк Мухин, бывший наш дружок, вроде бы покойный, а на самом деле живой! И это объясняет многое, практически все!

– Да… – Агрба почесал лысый затылок сквозь парик. – Хорошо мы попали… Он точно тебя не узнал?

– Уверена. Если бы узнал – неужели бы живой выпустил?

– Как он выглядит?

– Как ненормальный. Он задвинут дозой чего-то похожего на кокаин, но внутривенного. Мощный какой-то стимулятор. Похоже, Пилипенко сказал правду: Мухин варит для себя что-то особенное.

– Да уж… – Родион хмыкнул. – Если фрагрант изобрел для себя наркотик, это точно что-то выдающееся.

– Так что, – вмешался я, – этот ваш Трупак Мухин – подлиза?

– Если Женя не обозналась, то да. Лучше бы она ошиблась. Майк Мухин был гнилым типом, с ним всегда были проблемы. Никто не заплакал, когда узнали, что он погиб. Но, как выясняется, погиб не до конца.

– Подлизы не переносят алкоголя и табака, – заявил я. – Как же получается, что они употребляют наркотики?

– Не употребляют, в том-то и дело. Даже речи не может быть о том, чтобы подлизам колоться наркотой. Никто из нас не пробовал наркотики, страшно подумать, что они могут сделать с организмом фрагранта.

– А Трупак, значит, колется. И ничего, живой.

– Живой? – Родион с сомнением покачал головой. – Прозвище у него неподходящее для живого: «Трупак».

– Ну не труп же он, в самом деле?

– А кто его знает…

– Бр-р! – Я передернул плечами. – Кончай жуть нагонять, и без того страшно. Лучше скажи, что делать будем?

– Как что? Идем забирать Дениса. Прямо сейчас.

– Там такая псина! Она не даст нам войти.

– Собачки испугался? – Агрба бросил на меня снисходительный взгляд. – Ладно, собачку возьму на себя. Женя, иди к машине. И сразу рули сюда, к этому дому, чем быстрей, тем лучше.

Женя двинулась к «Тойоте», мы остались втроем.

– А они не всполошатся, когда машину увидят? – забеспокоился я.

– Еще как всполошатся, только поздно будет. Через пять минут мы будем в доме. Еще через несколько минут должны вытащить Дениса, прыгнуть в тачку и уехать. Единственный наш шанс – сделать все так быстро, чтобы никто хлебало не успел разинуть.

– Сумеем?

– Увидим… – Родион пожал плечами.

Скоро в конце улицы показался наш автомобиль. Родион шумно вдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Все, идем! – сказал он. – Раф – первым, я – вторым, док третьим. Джеф, останешься здесь, с Женей.

И мы пошли.

***

Последующие минуты растянулись для меня в мучительные часы – время размазалось, казалось, что я двигаюсь в воздухе, сгустившемся до состояния студня. Я плохо понимал, что происходит, голова кружилась, руки и ноги едва слушались. Рафис и Родион, напротив, действовали как автоматы, четко и рационально, не задумываясь ни на миг.

Почему я так перепугался? Ведь совсем недавно я героически вызволил Женю из негодяйской квартиры, отлупил при этом кучу здоровенных парней, и при этом ни капли не мандражировал. Здесь было все по-другому, вот почему. Аура опасности окружала притон плотным коконом, я физически ощущал ее прикосновение – ледяное, бросающее в дрожь. Когда я ехал вызволять Женю, то не чувствовал ничего, кроме азартной злости, уверен был, что справлюсь с любым на своем пути, и, едва увидел перед собой дверь элитной квартиры, укрепился в своей уверенности. Те, кто похитил Женю, хотя и были подонками, соблюдали условные приличия в обычной своей жизни. От обитателей наркоманской хибары, особенно от Трупака, условностей ждать не приходилось. Нас запросто могли перестрелять еще до того, как мы войдем в дом.

Первым выстрелил Родион – всадил две пули в собаку, с ревом бросившуюся к ограде, продырявил ее огромную голову. Собака еще падала на землю, когда Рафис пинком распахнул калитку и понесся по тропинке. Мы с Родионом побежали вслед. Раф летел как молния, скорость его сделала бы честь любому спринтеру, он очень спешил. И он успел. Когда я завернул за угол, задняя дверь дома была открыта, а на крыльце валялся в сломанной позе тот торчок, который выходил к нам – должно быть, дежурный менеджер по продажам. Родион на скаку перепрыгнул его и скрылся в проеме. Я сжал кулаки… о боже, как мне не хотелось входить внутрь! И все же вошел.

Не увидел ни Рафа, ни Родиона. Не успел увидеть ничего, потому что на меня напали. Двое. Сложения парни были дохлого, но в руках держали бейсбольные биты, и я сразу же получил по плечу и по спине. Я даже не ощутил боли, боль пришла потом, а тогда лишь отрезвел, словно окатили ведром холодной воды. Так что в какой-то мере я был благодарен торчкам – они привели меня в чувство, за что немедленно поплатились. Дракой я бы это не назвал – одного я сшиб на пол жесткой подсечкой, у второго вырвал биту из рук, и тут же отоварил этой же битой по башке – не до деликатности в тот момент было. Потом наклонился и отоварил второго, причем весьма результативно. И наконец огляделся.

Я находился в коридоре – не длинном, но довольно широком, обшитом старой покоробившейся фанерой. Вдоль стены шел стеллаж, заставленный трехлитровыми банками, пустыми и пыльными. Здесь было дьявольски много мух – черных, жирных, наглых. Они ползали по грязному, почти непрозрачному стеклу перекошенного оконца, жужжащими стаями роились в воздухе и облепляли людей, лежащих на полу. Людей было четверо – кроме тех, кого уложил я, еще двое. Двое, уложенные до меня, выглядели мертвыми – во всяком случае, лежали они в темно-красных лужах, и кровь продолжала медленно вытекать из их тел.

Я пару раз взмахнул битой, приноровляясь к новому для меня оружию, осторожно заглянул сквозь приоткрытую дверь в комнату и увидел Рафиса.

Рафис стоял ко мне боком, бледный и мокрый от пота. Он судорожно дышал, к виску его был приставлен ствол пистолета. Пистолет держал долговязый детина, лысый, голый по пояс, в узких штанах из ткани, отливающей золотом, в пижонских сапогах-казаках на высоком каблуке. Я не видел его лица, зато во всех подробностях мог разглядеть спину – худую, с выступающими ребрами и торчащими позвонками, в то же время сильную, жилистую, даже мускулистую.

Передо мной стоял Трупак собственной персоной, я в этом не сомневался.

Комната имела немалую площадь, квадратов под двадцать, но мебели в ней не было совсем. Половину комнаты устилали матрасы, покрытые пожелтевшими от пота и грязи простынями. На матрасах лежали люди мужского и женского пола – числом шесть. Сразу было видно, что лежат они не под кайфом, вмазавшись «черняшкой» и ожидая прихода. Позы их красноречиво свидетельствовали, что каждого из них несколько раз ударили по голове и прочим частям тела. Рафис и Родион работали меньше, чем минуту, но потрудились от души. Но Раф все-таки прокололся, Трупак оказался ему не по зубам. Трупак поймал его.

– Мухин, кончай! – раздался из соседней комнаты голос Родиона. – Отпусти Рафа! Он же твой брат, Майк! Ты наш брат, Майк, не забывай об этом!

– Вот мои братья и сестры – они лежат, вы избили их безо всякой жалости! – проскрежетал Мухин. – Вы не братья мне, подлизы, смрадные черви! Вы нелюди – такие же, как и те, на кого вы работаете. Все вы сдохнете! Много ли вас еще осталось в живых, насекомые, что притворяются человеками?

Голос его не был зловещим, подобающим истинному порождению ада, вовсе нет. Я бы скорее назвал это болезнью голосовых связок – нарушением растяжимости, связанной с постоянным вдыханием едких паров. Так или иначе, голос звучал как синтезированный, словно Трупак в самом деле перестал быть живым и превратился в нечто вроде киборга.

– Майк, не доставай меня! – снова заорал Родион. – Не надо меня злить, я человек южный, злой! Я тебя не тронул – хотел бы, пришиб бы на месте. Я забираю мальчишку, а ты отпускаешь Рафика! И мы расходимся!

– Я сейчас убью его! А потом тебя! А потом мальчишку!

– Ты идиот! Если что-то случится с Рафом, развешаю твои кишки по всему дому! Ты у меня на мушке, кретин! Псих, параноик! Говорил же Ганс, что тебя надо убрать, что бесполезно с тобой нянчиться. Ты вовремя сбежал!

– Все вы умрете! И Ганс умрет, он достоин смерти более вас всех, и могила – дом его. Я найду его сам и убью его…

Препирательства продолжались, и я не знал, что делать. Сквозь щель не была видна дверь во вторую комнату, но я понял, что она открыта, и там находятся Родион и Денис, и Родик целится в Мухина. Патовая ситуация. Патовая для всех, кроме Рафиса. Малейшее неверное движение, и душа его отправится на тот свет через здоровенную дыру в черепе.

И тут кто-то дотронулся до меня. Я едва не заорал, дернулся в сторону, взмахнул битой. Слава богу, не ударил. Джеф Мулькин стоял рядом со мной и прижимал палец к губам – тихо, мол, доктор, без паники.

– Что делать? – шепнул я беззвучно.

Мулькин не стал шептать, он разыграл пантомиму. Взял биту, изобразил пару карикатурно-осторожных шагов по полу и легонько стукнул деревяшкой по своему затылку. А дальше показал пальцем на меня – мол, тебе делать все это, доктор.

Я замотал головой: нет, нет! Джеф кивнул головой и прикрыл глаза: да, доктор, да, твоя это работа.

Вот зачем я был здесь нужен, вот в чем заключалась моя роль: сыграть последний оглушительный аккорд, отпечатать финальную точку на лысом затылке Трупака. А как же профессионализм Родиона и Рафиса? Если не справились они, то смогу ли я? К примеру, выдам себя скрипом двери или половицы под ногой, и подпишу тем самым смертный приговор Рафису…

Тьфу ты, слишком много мыслей! Я вдруг понял, что почти успокоился, и еще через пару секунд успокоюсь излишне, до полного оцепенения. И потому не стал ждать. Медленно приоткрыл дверь – петли явили идеальную бесшумность, словно их смазали полчаса назад. На цыпочках, не дыша, скользнул вперед, и обрушил дубинку на затылок, обтянутый желтой кожей.

Рафис увидел меня еще до удара, и немедленно начал двигаться. Это спасло его жизнь, но помешало мне вырубить Мухина. Словно в замедленном кино, увидел я, как рука Рафа скользит вверх и бьет по пистолету, сдвигая его наружу, как голова Рафа уходит в противоположную сторону, как вздрагивает и поднимается ствол, как кувыркается в воздухе кусок уха Рафиса, вырванный выстрелом, и вслед за ним выплескивается кровавый фонтанчик. И только после этого – тупой удар твердого дерева в кость. Рафис сдвинул Трупака с точки равновесия, и я промазал, ударил битой вскользь. Трупак упал на пол, но не оглушенно, а собранно, держа пистолет перед собой. Снова шарахнул выстрел, и я невольно зажмурился. Когда открыл глаза, пистолет уже валялся у моих ног, Родион с размаху молотил Мухина кулачищами, а Рафис медленно оседал на пол, держась за грудь, между пальцами его просачивалась кровь.

Мулькин шмыгнул в дверь и захлопотал вокруг Рафиса. Родион вышиб из Трупака способность к сопротивлению и связывал его руки за спиной ремнем, вытащенным из джинсов одного из торчков. А я стоял, тупо вертел головой и беспомощно хлопал глазами.

– Забери в той комнате Дениса, – крикнул Агрба, – и неси его в машину! Бегом, док, бегом!

Неси… Что значит «неси»? Он тоже ранен?

И я, значит, вбегаю в соседнюю комнату. Тут стоит кое-какая мебель – комод, стол с парой компьютеров, диван и кровать. На кровати, свернувшись клубком, лежит подросток, я с трудом узнаю в нем Дениса. Правая рука перемотана бинтом. Тормошу его за плечо, он не реагирует. Пульс прощупывается четко – по крайней мере, жив. Скорее всего, ему вкатили дозу, чтобы вел себя тихо и не мешал честным наркоманам ширяться. Я пытаюсь приподнять парня и вскрикиваю. Левое плечо простреливает резкой болью – удар битой, полученный несколько минут назад, напоминает о себе. И как я потащу этого ребеночка, ростом выше меня? Да уж потащу как-нибудь, деваться некуда. Присаживаюсь, подсовываю правую руку под спину Дениса, левую – под голенастые его коленки, поднимаюсь, скрипя зубами – взял вес. Разворачиваюсь и иду к двери, быстро перебирая ногами. Тяжести пацан относительно небольшой, килограммов шестьдесят пять, как полтора мешка картошки, но вот в левое мое плечо словно шуруп ввинчивают… шурупец длиной в полметра. Перелом? Что за глупости, Дима? Если перелом, не шел бы ты так бодренько, не удержал бы пацана. Небольшая травма мышц и связок, малюсенькая такая травмочка. А ты идешь шустро, почти бежишь, не уронить только, а то потом уже не поднимешь на руки, придется тащить по земле волоком… А, вот уже и машина, передняя дверь распахивается мне навстречу. Приплыли!

– Женька, привет… – говорю свистящим, хрипящим шепотом, сваливая ношу на переднее сиденье.

Вот ведь дела: не курю, а дыхалка никуда не годится. Редко тренируюсь, редко. Пора снова бегать по утрам. Бегать от чистильщиков? Жизнь твоя переменилась, Дима. Совсем переменилась, и никак не к лучшему.

– Димка, – бледная как смерть Женя почему-то тоже шепчет, – получилось, да?

– Получилось.

– Я очень боялась за тебя, Дим.

– Я в порядке.

– Я знаю.

Даже не спросил, почему знает, и так понятно. Чует все своим шпионским носом, как всегда.

– Дерьмецом от меня жидким не попахивает? – спрашиваю. – Кажется, я обгадился.

– Ты молодец, милый, я не сомневалась в тебе.

– Чего за меня переживать, я шел в хвосте. А Рафика ранили.

– Он фрагрант, с ним все будет нормально, все зарастет быстро. А ты не фрагрант. Хорошо, что тебя не зацепили.

И снова я чувствую жалость к себе со стороны Жени, и в то же время отношение как к человеку сорта не то что совсем низкого, но низковатого. Ну правильно, на мне не зарастет, меня надо жалеть и беречь.

Слава богу, нет времени предаваться мыслям – из дома спешит Мулькин, помогает идти Рафису. Раф с трудом перебирает ногами, держится, хотя и из последних сил. Я распахиваю заднюю дверцу, поворачиваюсь к дому и не верю глазам: из калитки выходит громила Агрба и несет на плече громилу Трупака. Легко так несет – ну да, натренировался носить преступников на плече, пока в рекламе снимался. Честно говоря, я думал, что Родион убьет Мухина на месте, обольет избу бензином и спалит весь кайф-базар к чертям свинячьим. В его способности сделать это я не сомневался. Но нет, оставил наркоманов валяться, а Трупака прихватил с собой. Есть, значит, в этом резон, Родион ничего просто так не делает.

И куда мы уместимся? «Тойота», конечно, машинка немалая, но семь человек для нее многовато. Особенно, если учесть, что три из них находятся в тяжелом состоянии.

Родион решает проблему быстро: открывает багажник и кидает туда связанного Трупака. Именно кидает – грубо и даже зло, и захлопывает крышку. Затем, опять же без особой деликатности, хватает Дениса и переваливает его на заднее сиденье. Сам по-командирски садится вперед.

– Чего ждешь, док? – интересуется он. – Такси подано, извольте садиться, пора уматывать.

Я влезаю назад, под Дениса, он оказывается у меня на коленях, я держу его бережно, такова моя роль – опекать Дениса. Машина трогается с места. Ехать неудобно, и мне, замечу, неудобнее всех. Но я не ропщу. Я счастлив, что все закончилось. Счастлив дико, безумно, мне хочется орать, прыгать и плясать. Вот он, пацан Сухарев-младший, сидит у меня на ручках, мотает головой, невнятно мычит, изо рта его струйкой течет слюна. Живой! Мы нашли его, и даже освободили, и скрутили Трупака, и все это лишь ценою ранения Рафиса, которое для подлизы – как комариный укус. Все кончилось! Все! Все!!! Никто нас не преследует, вся Гнилуха вымерла, даже куры попрятались. Я их понимаю, я бы на их месте тоже попрятался, потому что машина несется как дурная, прыгая на выбоинах, не обращая внимания ни на что.

Я не верю, что все это произошло, и прошло так удачно. Мне отчаянно хочется напиться на радостях, хотя знаю, что Женя не позволит. Решаю, что все равно напьюсь. В конце концов, я не подлиза, мне можно.

А Родион тем временем звонит по своему смартфону.

– Антон, – говорит он громко, – можешь нас поздравить! И себя можешь поздравить, и особенно Сухаревых. Денис у нас. Да, да! Просто совсем у нас, целиком и полностью! Живой. Ну, не совсем здоровый, вкатили ему в вену отравы… ничего, отойдет, я гарантирую. Что значит «какого хрена»? Верти в погоне новую дырку, и давай без претензий – знаешь, не люблю я этих дел, брат. Да, понял. Пацана привезут на Чернышевского-15 через час, там его и заберете. Чистильщики? Хрен с ними, меня там не будет, а с тех, кто привезет, спрашивать без толку. Да, говорю тебе! Через вторые руки, само собой. Через третьи? Нет, брат, это лишнее. Да, и еще, самое главное: быстро высылай группу захвата в Гнилуху. Улица Сорокина, 22. Там наркопритон, и именно «Некроманты», они самые. Мы их отмудохали основательно, но вы не тяните, а то очухаются и расползутся. Нет, огнестрельного вроде не осталось, я три ствола оттуда вынес, потом тебе отдам. Да отдам, сказал, зачем мне нужны левые пушки? Дверь снаружи я гвоздями заколотил, не удивляйся, сам понимаешь – так надежнее. Они все будут валить на своего пахана, на некоего Трупака. Так вот, Антон, ты его не ищи, считай, что нет его. Все, отбой, разбирайся с делом.

Некоторое время едем в тишине, потом телефон Родиона звонит. Агрба передергивает могучими плечами столь нервно, что машину качает из стороны в сторону.

– Да, Антон! Да. Да, Трупак у нас! Нет, не отдам. Слушай, брат, не гни пальцы, я же сказал: Дениса вернем, притон берите, он ваш, а Трупак мой. Все, отвяжись… Да успокойся ты, чудак, не будет больше никаких «Некромантов», кончились они, все на Трупаке было завязано. Сейчас не буду объяснять, попозже. Не буду ничего объяснять. Не лезь, не твое это дело. Сказал же, не лезь! Не зли меня, я человек южный, злой! Все!!!

Родион отключает телефон и раздраженно шваркает его на приборную панель.

– Достал Антоха! – заявляет он. – Все для них сделали, на тарелочке им все выложили. Так нет, отдай им Трупака! Оборзели вконец!

– А почему бы не отдать? – вякаю я, заранее содрогаясь, предчувствуя, какого заряда молнии ударят сейчас в меня, нежного и хрупкого.

– И ты туда же? – ледяным тоном осведомляется Родион. – Любопытство заело?

– Почему Трупака не отдашь в РУБОП? – повторяю я отважно. – Как они без Трупака дело расследовать будут?

– Не мои проблемы, пусть расследуют как хотят. Мухин наш, и разберемся мы с ним сами.

– Что значит «наш»? Бывший подлиза?

– Бывших подлиз не бывает. Подлизами становятся пожизненно. Бывший подлиза – мертвый подлиза.

– И как вы разберетесь с Мухиным? Подлечите, утешите, погладите по головке и выпустите куролесить дальше?

– С чего ты так решил?

– Вы ставите подлиз выше остальных людей. Неважно, что Мухин совершил преступление – украл ребенка, искалечил его, а в предыдущую жертву убил. Он ВАШ, он фрагрант, и вы покроете его по всем статьям.

– Ничего ты не знаешь. Отвяжись.

– Скажи мне, и я буду знать.

– Я отдам его Гансу.

– И что с ним сделает Ганс?

– Ганс знает, что делать.

– Нет, в самом деле, что?

– Отвяжись, сказал!

– Ганс убьет Мухина, – произносит вдруг Женя. – Ты имеешь право знать, Дим. Не думай, что Ганс жестокий, но выхода нет: если мы отдадим Трупака ментам, его убьют чистильщики, но перед этим вытащат информацию о подлизах, много информации. Вылечить Мухина нельзя – он употреблял какие-то препараты, и теперь испорчен напрочь. Он не сможет жить ни среди обычных людей, ни среди подлиз. Можно держать его всю жизнь в подвале, взаперти, но это негуманно. Куда гуманнее просто убить его.

«Испорчен напрочь»… Сильно сказано. Сказано как о механизме, а не как о человеке. Гуманное убийство без суда и следствия как метод решения проблемы. Вот он какой – добрый и заботливый Ганс…

Больше я не задаю вопросов. Расхотелось спрашивать.

По пути мы едва разъезжаемся с двумя бешено мчащимися белыми «Газелями». Они взвывают пронзительными гудками и скрываются за поворотом.

– Ага, поехал «СОБР», – удовлетворенно замечает Родион. – Пошли собирать объедки. Забавная картинка будет – жаль, посмотреть нельзя.

– Почему ты думаешь, что это «СОБР»? Никаких опознавательных знаков нет.

– Они это, они. А вот и чистильщики вслед пилят, – показывает Родион на черную «Волгу». – Только опоздали поганцы, мы им не достанемся. Сегодня не достанемся.

Спокойно так говорит, а у меня мурашки по спине бегут.

Мы выезжаем за город по второстепенной дороге, чтобы не проезжать пост ГИБДД. Останавливаемся через пару километров, возле джипа, притулившегося на обочине.

– Док, иди и отдай им Дениса, – командует Родион.

– Ты уверен, что это те, кто нам нужен?

– Уверен.

К счастью, нести парня в этот раз не приходится. Десять шагов до джипа он делает сам – шатко, тяжело, опираясь на меня. И даже прижимается по пути к моему уху сухими растрескавшимися губами. «Спасибо», – шепчет он. Меня пронимает почти до слез, и я жалею, что не смогу увидеть, как его встречают родители. Мы сделали великую работу. Конечно, я сыграл при этом самую незначительную роль, но сыграл же.

Два господина крепкой комплекции выскакивают из машины, бережно принимают Дениса, сажают его в чрево салона, и тут же укатывают на всех парах.

Вот и все, конец истории. Я стою, смотрю вслед удаляющемуся автомобилю и качаю головой.

– Поехали, док! – кричит Родион.

– Куда?

– Домой. Закатим пирушку, обмоем.

– А Трупака куда?

– Сдадим по пути в камеру хранения.

– Поехали…

Глава 22

Обмыл я это дело, надо сказать, основательно. Родион выдал мне бутылку бомбейского рома – бурого, остро-пряного, и крепкого, как пойло капитана Флинта. Такие вот мне выпали премиальные. Никто не препятствовал употреблению алкоголя. Женя, Родион и Мулькин дружно пили вместе со мной – само собой, не ром, а минералку и апельсиновый сок. При этом поглядывали на меня со нисхождением: вот, мол, глупый человечек, травит себя ужасной гадостью, и не понимает, насколько это вредно. Я думал, что уговорю всю бутылку, никак не мог расслабиться и придти в себя, но двести граммов свалили меня с ног лучше, чем горсть снотворных таблеток. Я поплыл, меня под ручки отвели в постель и положили отдыхать.

Проснулся на следующий день, часов в одиннадцать утра. Основательно выспался, и чувствовал себя на удивление бодро, только вот есть хотелось до смерти. Жени рядом не было, и снова я испугался: а вдруг и не будет больше, вдруг отправили ее на какое-нибудь новое сверхважное, суперсекретное задание, а я не оправдал доверия, и вытурят меня обратно в обычную жизнь, пожизненно, без права свиданий и переписки.

Родион пугал меня своей брутальностью и все же я относился к нему с уважением, и с интересом, и даже некоторой завистью – попробуйте не позавидовать такому. Мулькин нравился мне безусловно; несмотря на специфическую манеру выражаться и наркоманскую наружность, не читалось в нем ничего подлого, и глаза его, умные и добрые, с лихвой компенсировали недостатки внешности – скорее криминальной, чем плебейской. Про Женю говорить не будем, и так понятно, насколько я любил ее. Рафиса я видел недолго, но не мог предъявить к нему ни малейших претензий – он походил на хорошего человека гораздо более, чем на плохого. Выходило так, что все мне нравились встреченные в жизни подлизы. Да что там нравились, порождали откровенное желание подружиться. Даже Родион, вначале вызывавший отторжение, в полпрыжка преодолел моральный барьер и широко, по-барски расположился в моей душе, заняв в ней на удивление обширную территорию.

Я человек вполне обаятельный. Обаятельный автоматически, иногда даже лишку – не хвастаюсь, просто констатирую факт. Скажу больше: я страдаю от непроизвольного обаяния. Число людей, которые хотят со мною подружиться и пообщаться, во много раз превышает личные мои потребности. Интеллигентный человек с хорошо подвешенным языком, в то же время достаточно повидавший в жизни, создает у окружающих людей иллюзию, что ничего не стоит усадить его с собой за стол, напоить и втянуть в многочасовой разговор. А потом начинаются обиды. Человек (то есть я) вдруг оказывается практически непьющим, и неприлично мало едящим, и немногословным, и даже нервным. Он (я) то и дело бегает в туалет, чтобы хоть на короткий миг насладиться отсутствием чужих слов, и трет лоб, и утомленно закрывает пальцами глаза, и отчаянно мечтает сбежать, оказаться дома в любимой непроницаемой тишине, молча почитать книжку, лежа на диване, почти не шевелясь, потому что устал двигаться, и наконец заснуть, и увидеть хороший сон.

Сейчас роли переменились. Я сам оказался в роли надоеды, изо всех сил подлизываясь к подлизам. Они стали нужны мне больше, чем я им. Такой статус был для меня непривычен, почти непереносим. Я предпочел бы остаться в роли всеобщего любимца, холодно отталкивая надоедливых прилипал… но вот сам, раз за разом, задавал подлизам вопросы, лез в их тайную жизнь, и злился, обижался до детских слез, когда меня посылали подальше, объясняя, что не дорос еще.

В тот момент, лежа на кровати в одиночестве, я спросил себя: чего ты хочешь, Дима? Может быть, все дело в том, что ты не определился, и всячески избегаешь определенности? А ведь выбор, который ты имеешь, прост, как двоичный код.

Вариант первый: ты по-прежнему ставишь свою личность на высшее место в мире, все остальное вторично по отношению к тебе, доктору врачу Бешенцеву – даже Женя. Все остальное – лишь разновидность иллюзии, причудившаяся тебе в процессе сна, или бодрствования… какая, в сущности, разница? И ты можешь дальше тешить свое эго, и быть одиночкой всегда, даже любя Женю. И тогда тебя благополучно вышибут из масонского сообщества подлиз, дадут прощального пинка, и можешь забыть о неприятном навсегда. Проблемы подлиз да останутся с подлизами, аминь, говорю я. Найти новую девочку, подходящую твоим педофильским запросам, найти самую красивую девочку в этом городе, и целовать ее, и гладить, и заниматься с ней любовью, и делать вид, что любишь, даже жениться на ней, и не забывать всю жизнь ни на минуту, что задушил настоящую любовь собственными руками, задавил холодно и расчетливо, как ядовитую гадину. Возможно ли такое? Наверное, возможно, если отнесешься к душей своей, как ко врагу своему, отмолотишь ее молотком как отбивную и изжаришь в сухарях, дабы убить окончательно…

Боже, за что мне такое? Почему никогда не получается так, как хочется? Почему этот мир ненавидит меня? В чем я виноват, почему не заслужил должного? Боже милостивый, да святится имя твое во веки веков! Прояви ко мне хоть каплю жалости, чего тебе стоит?

Вариант второй: поднять лапки и отдаться подлизам, стать их слугою, одним из преданных слуг их. Понятно, что, несмотря на гонения, фрагранты мнят себя новыми людьми, высшими существами, стоящими над обычными человечками – жалкими и примитивными. Поклясться в лояльности, облобызать туфлю их Папы, стать лояльным по-настоящему – и душой, и телом. И тогда воздастся тебе. Получишь право видеть королеву свою Евгению каждый день, или почти каждый, быть любимым ее пажем, спать с ней, доставлять ей телесные удовольствия, даже оберегать ее (ведь пажи не только прислуживают, но и оберегают королев ценою собственной жизни, собственной свободы, никто не отнимал у них этих обязанностей). И никогда не стать настоящим подлизой, не войти в круг избранных.

Хотел ли я сам стать подлизой? Если честно – не отказался бы. Это решило бы многие проблемы, потому что вместе с изменением биохимических процессов, наверное, изменилось бы и сознание, я утерял бы свой гипертрофированный индивидуализм. «Они насекомые», – сказал о фрагрантах Трупак. А если так, то Ганс – их матка. Отношение подлиз к Гансу – такое же, как у муравьев к матке-царице. Можно не думать о том, правильны его приказы или нет: он приказал, и значит, нужно делать именно так. Матка всегда права.

Только этот путь был для меня отрезан. Потому что профессор умер, и лекарства, делающего фрагрантом, больше не существовало.

Я опоздал. Я не мог стать подлизой, мог стать только слугой.

Люди-муравьи… Само по себе это предполагает что-то недостойное, примитивное. В конце концов, кто такие мураши – мелкие суетливые твари, беготню коих мы не замечаем под ногами. Но что будет, если муравьи приобретут интеллект? Кем они тогда могут стать? И что будет, если люди уподобятся муравьям, добавив к своему интеллекту язык запахов, а к общественной иерархии – подчинение, основанное на подсознании?

Я не знал.

Я открыл глаза и увидел Женю, стоящую у кровати. Я не сразу узнал ее – волосы были собраны на темени в клубок на китайский манер и закреплены тремя длинными шпильками черного дерева. На Жене было кимоно из блестящего голубого шелка, широкий пояс оборачивал талию. Длинные рукава полностью закрывали руки.

– Что мне делать, милая? – спросил я ее. – У меня два пути. В одном случае я становлюсь слугой, в другом – теряю тебя. Как поступить, чтобы всегда быть с тобой, и остаться в то же время свободным?

– Ты не прав, господин сердца моего, – произнесла она хрустальным своим голоском. – Не прав, рассуждая только о двух путях выбора. Путей бесконечное множество, и ни один из них не является верным. В мире нет ничего, что стоит на месте, и все сущее непрерывно проходит перерождение. Есть мельчайшие семена – попадая в воду, они соединяются в перепончатую ткань; на грани с сушей приобретают покров лягушки; на горах и холмах становятся подорожником. Подорожник, обретя удобрение от гнилого, становится растением воронья нога. Корни вороньей ноги превращаются в земляных и древесных червей, а листья – в бабочек, бабочки также изменяются и становятся насекомыми. Когда насекомые родятся у соляного поля, то будто сбрасывают кожу и называются цюйдо. Цюйдо через тысячу дней превращается в птицу. Слюна птицы становится сыми , а сыми превращается в насекомое илу в пищевом уксусе, а от него – в насекомое хуанхуан пищевого уксуса, а от него в насекомое цзюю . Насекомое моужуй порождает вошь на тыквах. Растение янси , соединяясь со старым бамбуком, не дававшим ростков, порождает темную собаку, темная собака – барса, барс – лошадь, лошадь – человека. Человек же снова уходит в мельчайшие семена. Вся тьма вещей выходит из мельчайших семян и в них же возвращается.

Я не поверил своим ушам: немногословная Женя выдала вдруг речь, преисполненную тайного смысла. Смысла, которого я не в состоянии был понять.

– Что сие значит? – спросил я. – Ты говоришь загадками, мой яшмовый персик.

– Так сказал Чжуанцзы[30] об обретении печали и радости в жизни. Все мы умрем и родимся снова. Нет смысла рассуждать об истинной свободе, потому что ее не существует. Слуга хорошего человека может чувствовать себя радостнее, чем бесконечно свободный нищий без денег и крова. Если ты любишь меня, и видишь меня перед собою, в этом и есть твое счастье.

Я встал с постели, обнял Женю, прижался губами к ее щеке, провел рукой вдоль спины и остановился на бедре. Гладкий шелк казался прохладным на ощупь.

– Я люблю тебя, Женя, – шепнул я. – Я счастлив, что ты со мною. Но не могу перестать бояться, что нас разлучат, и выставят меня за дверь, как слугу, не угодившего хозяину. Понимаешь?

– Не бойся. Сегодня ты увидишь того, кого ты называешь хозяином. Ты узнаешь, насколько он хорош и добр, и сомнения уйдут из твоего сердца.

– Я увижу Ганса?

– Да. Он готов увидеть тебя.

– Почему сегодня ты так странно разговариваешь?

– Потому что читала хорошую книгу. – Женя подняла руку, широкий рукав сполз вниз, и я увидел в ее пальчиках маленький, карманного формата томик, обтянутый черным дерматином. – Почитай Чжуанцзы, мой нефритовый повелитель, и откроется тебе многое.

Я взял книжицу и прижал ее к сердцу.

– Спасибо, белочка, подарок воистину чудесен. Давно ты увлекаешься этим?

– Давно, лет десять.

– Ты умничка.

– Да, милый, кто бы сомневался. Собирайся, Ганс ждет тебя.

– А как насчет завтрака?

– Думаю, Ганс накормит тебя досыта.

Прозвучало двусмысленно…

***

Я надеялся, что со мною пойдут Женя и Родион, или хотя бы кто-то из них, потому что я нервничал. Боялся, что не пойму Ганса, что он не поймет меня – он представлялся мне кем-то вроде инопланетянина, я совсем не был уверен, что удастся найти с ним общий язык. А взаимопонимание с Гансом нужно было мне позарез, сами понимаете почему.

Из-за Жени.

Увы, надежды мои оказались напрасными. Евгения вывела меня из дому, чуть подтолкнула в плечо и сказала:

– Иди.

– А ты?

– Я не пойду.

– Почему?

– Иди, и ничего не бойся.

Я вышел за ворота. Там меня ждал Мулькин – один-одинешенек. Я обрадовался, увидев его.

– Привет, Джеф. – Где тачка, на чем поедем?

– Нет тачки, поедем на ногах.

– Далеко?

– Рядом.

Ганс, оказывается, обитал на той же улице, что и Родион. Мы шли по вип-зоне мимо коттеджей – навороченных, супернавороченных, и навороченных настолько, что эпитетов не подберешь, и я думал: сколько же подлиз обитает здесь в действительности, и почему чистильщики не разворошат их осиное гнездо – неужели до сих пор его не обнаружили?

Домов через двадцать Мулькин остановился.

– Пришли. Дальше сам.

Что сказать про этот коттедж? Два этажа, закругленная ротонда, черепичная крыша, высокий глухой забор из декоративных блоков. Чуть поменьше своих соседей, и явно без лишней вычурности.

Джеф позвонил. Через минуту ворота поднялись, явив нам миловидную девчушку лет шестнадцати, довольно пухленькую, глазастую и розовощекую, в низко сидящих джинсовых шортах и короткой белой маечке, открывающей пупок со вколотым в него серебряным колечком. Лифчика под майкой не было, и мне это понравилось. Не люблю, когда под малюсенький топик пытаются втиснуть бюстгальтер, и лямки торчат в разные стороны. Чего там скрывать, не понимаю! Если грудь красивая, и есть что показать, то и нужно показывать, а не делать вид, что что-то прячешь.

Интересно, сколько на самом деле лет было этой симпатичной подлизке? Двадцать пять? Тридцать три? Сорок восемь?

– Дмитрий Андреевич?

– Он самый.

– Очень приятно. Добро пожаловать.

Мы пошли к дому, Мулькин остался за воротами. Девушка шла по дорожке впереди меня, покачивая бедрами. Была она чистенькой и свежей, и я понял, что ей действительно шестнадцать лет, не больше. А может, и пятнадцать.

– Простите, как вас зовут? – окликнул я ее.

Она остановилась и повернулась, улыбнулась открыто, совсем по-детски. Верхние ее зубы пересекала цепочка стоматологических брекетов.

– Маша.

– Вы дочка Ганса?

– Ага.

Она открыла дверь, я вошел и сразу увидел Ганса.

Он стоял, прислонившись к стене в дальнем конце просторной прихожей. Лысый мужчина средних лет, крепкого сложения, в бежевой льняной рубахе не по размеру, длиной чуть ли не до колена, в выцветших джинсах, босой, руки сложены на груди. Хитрый прищур глаз, ироническая полуулыбка, легкая небритость, уши, торчащие в стороны. Приятный такой мужчинка – не Брюс Виллис, конечно, но есть что-то общее.

Я чуть не упал, когда увидел его. Ну почему я сразу не догадался, кто такой Ганс, ведь все факты говорили об этом! Плохой я сыщик, плохой. На моем месте вы бы давно догадались. Да вы и догадались уже, верно?

Я смущенно почесал в затылке и сказал:

– Добрый день, Иван Алексеевич.

Передо мной стоял Сазонов – кандидат в мэры, главный конкурент нынешнего мэра Житника. Неужто все так просто? Неужели Житник убивает подлиз только из-за того, что человек, собирающийся сменить его на государственном посту – главный подлиза?

А почему бы и нет?

– Привет, Дмитрий, – Сазонов отлепился от стены, сделал несколько шагов вперед и протянул мне руку. Пожатие его было энергичным, рука сильной и сухой. – Добро пожаловать в главный вертеп подлиз!

Вы не поверите, он протянул мне левую руку. А я, естественно, правую – пришлось ее вывернуть, чтобы ладони встретились Рукопожатие получилось неловким, словно Ганс имел целью скрутить меня и кинуть на пол. Что за черт? Я слишком ничтожен, чтобы здороваться со мной по-человечески?

Я кинул взгляд на правую руку Сазонова, и понял. Кисть ее была розовой, гладкой, без малейших изъянов. И еще она была искусственной, неживой, как у манекена.

– Простите за любопытство, Иван Алексеевич, что у вас с рукой?

– То же, что и у прочих подлиз. Онкология в детстве, саркома. Досюда мне руку отрезали, – он показал на середину предплечья. – Еще повезло, что не больше.

– Сочувствую…

Теперь я понял, почему Сазонова величали в мэрии «одноруким бандитом». Еще одна подсказка, на которую я не обратил в свое время внимание. Да и как мог обратить, не увидев Ганса живьем?

– Не откажешься от легкого ланча, Дима?

– Сочту за честь.

Мы поднялись на второй этаж, расположились в гостиной. Здесь был накрыт низенький стол, на нем стояли блюда японской кухни – супчик «какитама дзиру» с яичными хлопьями, жареная рыба с восточной лапшой, и, само собой, «нигири-дзуси», классические суши, не какие-нибудь роллы в зеленой шкурке, а шарики из риса, увенчанные кусочками сырой рыбы и креветками. В общем, вполне обычный набор – уверен, что вы едите такое каждую неделю в каком-нибудь из излюбленных вами ресторанчиков. Я разболтал в соевом соусе комок васаби, взял суши рукой, проигнорировав палочки (мужчинам можно, этикет позволяет), сказал «Итадакимасу», то есть «Приятного аппетита», отправил суши целиком в рот и принялся с аппетитом жевать. Вкусно было очень. Интересно, кто это готовит – сам Ганс или Маша? А может, в ресторане заказывают, с доставкой на дом?

– Проголодался? – спросил Ганс.

– Угу. Честно говоря, не успел позавтракать.

– Долго спишь…

– Вмазал вчера рома с устатку, – признался я. – Отмечали нашу маленькую победу.

– Ничего себе маленькую! Ты не представляешь, чего вы добились, освободив Дениса! Результат этой операции можно сопоставить с торговой сделкой на сотни миллионов рублей.

Не понравились мне его слова, совсем не понравились.

– Стало быть, вы все на деньги меряете, Иван Алексеевич? Мне кажется, похищение ребенка – случай особый. Говорить при этом о полученной прибыли – бессовестно и цинично.

– А я не говорю о прибыли. – усмехнулся Ганс. – Не получил за это ни копейки, и не получу, хотя Сухарев предлагал мне немалую сумму. Денег у меня и так хватает, речь идет о другом. Сухарев и люди, с которыми он делает бизнес, друзья его и партнеры – весьма своеобразное деловое сообщество, у них интересная идеология. Они прошли через то же, что и все мы, бизнесмены, выросшие после Перестройки – сотрудничество с криминалитетом, «крыша». Но времена изменились, Сухарев и компания отошли от криминальных структур. Они активно воздействуют на жизнь города. Петр Арсеньевич, как ты уже знаешь, борется с наркотиками. Один из его друзей строит спортзалы для детей, другой – покупает аппаратуру для больниц (тут я, само собой, сразу навострил уши), еще один выделяет средства Университету – организовывает стажировку студентов в Европе. В то же время группировка Сухарева слишком лояльно относится к нашему градоначальнику, к Житнику. Меня это не устраивает категорически. Сухарев и его партнеры – честные и креативные люди, и, значит, они должны быть со мной, а не с продажным Житником. Теперь эти люди – мои. Я не подписывал с ними специального договора, но голову даю на отсечение, что они поддержат меня. Это стоит многого, Дмитрий, очень многого!

Я подавился-таки супом, кусок соевого сыра пошел не в то горло. Отложил ложку в сторону и прокашлялся в кулак.

– Что же получается, Иван Алексеевич? – спросил я. – Выходит, похищение Дениса было вам выгодно? Со стороны можно заподозрить, что вы его это похищение и заказали. Извините, конечно…

– Извиняю… – Сазонов нахмурился, задумчиво уставился в окно, помолчал минуту. – Неприятно слышать от тебя такие слова. Ты сам участвовал в деле, знаешь, как непросто было найти Дениса. Если это был спектакль, срежиссированный мною, то почему я не дал Родиону координаты притона «Некромантов»? Думаешь, я спокойно сидел в своем кабинете, перевалив дело на вашу компанию? Ситуация развивалась по самому непредсказуемому варианту, парнишка мог погибнуть в любой момент. Какую выгоду я обрел бы с его смертью? Моя репутация висела на волоске, все пошло бы в тартарары.

– Не понимаю вас, – оборвал я его бесцеремонно. – Выгода, репутация… О чем вы говорите? Это же глупый пацаненок четырнадцати лет! Неужели ваши политические дивиденды важнее, чем его жизнь?

– Ладно, расскажу тебе кое-что, если ты так настырен, – заявил Ганс. – Мухин похитил Дениса не для того, чтобы в очередной раз развлечься. Это заказное похищение, и цель его – устрашение Петра Сухарева. Мухину хорошо заплатили, и деньги Сухарева ему были не нужны. Знаешь, что это означает?

– Догадываюсь… Дениса убили бы в любом случае.

– Именно так. Вы успели вовремя – вот что главное. Именно его жизнь. Дивиденды, конечно, имеют место, но я взялся бы за это дело, даже если бы Денис был сыном дворника!

Ай, как красиво мы говорим… «Я взялся бы за это дело»… Что-то я не заметил особого участия Ганса в деле. Да и насчет «сына дворника» имелись у меня большие сомнения.

– Кто заказал похищение? – спросил я. – Может, сам Житник?

– Не ерничай, причем тут Житник? Бандитских структур в нашем городе более чем достаточно. Мухину заплатил за похищение один из людей, контролирующих продажу наркотиков. Имя его не назову, оно тебе ничего не скажет.

– Откуда вы это узнали?

– От Мухина. Он пытался корчить из себя невменямого, но мы его быстро разговорили.

– И что вы с ним сделали?

– В каком смысле?

– В прямом. Что вы с ним сделали? Только давайте без вранья – кажется, я заслужил право на информацию.

– Мухин мертв, – жестко сказал Ганс. – Если желаешь подробностей, они таковы: этой ночью ему выстрелили в голову и закопали там, где никто не найдет тело. Мухин уже три года числится в мертвых, так что мы лишь устранили юридическое несоответствие. И справедливость тоже восстановили, что тоже немаловажно. Или ты хотел бы оставить в живых этого подонка?

– Пожалуй, нет.

Как ни странно, разговор об убийстве Мухина не убавил моего аппетита. Я в два счета прикончил суп и приступил к поеданию рыбы и лапши, их хватило с лихвой, чтобы насытиться. Потом сделал большой глоток минеральной воды, не удержался, удовлетворенно рыгнул и произнес:

– Готисо-сама дэсита. Благодарю вас, Иван Алексеевич-сан, за угощение.

– Эстетствуешь? – заметил Ганс. – Почему ты упорно обращаешься ко мне на «вы»? Фрагранты называют друг друга на «ты» – так у нас принято.

– Но ведь я не фрагрант.

– Да, действительно… Но это не препятствие.

– Нет уж, Иван Алексеевич, позвольте, я останусь с вами на «вы». Так мне удобнее.

– Ладно, как хочешь.

– Вы мне лучше скажите, Иван Алексеевич, правда ли то, что чистильщики убивают подлиз?

– Чистая правда.

– Я разговаривал с Мозжухиным, и он утверждал обратное.

– А, Мозжухин… – Ганс махнул рукой. – Не советую тебе иметь с ним дела. Лжет он ловко и умело, но проблема не в этом. Мозжухин – исключительно опасный тип, без совести и малейших моральных принципов. Теперь ты знаешь о подлизах слишком много, и вряд ли он станет с тобой нянчиться. Если попадешь в лапы к чистильщикам, тебя будут пытать, пока не вытащат всю информацию. А потом, скорее всего, прикончат, чтобы не оставлять свидетеля.

– Дико звучит. Работники УВД убивают людей – неужели такое может остаться незамеченным?

– Может. И ты знаешь, почему: потому что фрагранты не могут заявить об этом во всеуслышание. Обычные люди опасны для нас не менее, чем убийцы в погонах из «Чистилища». «Чистилище» было создано недавно, полгода назад. А подлиз убивали всегда, убивали обычные люди, убивали, не контролируя себя и не осознавая, что происходит.

– Состояние агрессивного аффекта?

– Оно самое. Пока мы не можем рассекретить свое существование, время для этого не пришло. И потому мы – безответная добыча для чистильщиков.

– Почему Житник охотится на подлиз? Неужели только из-за того, что вы, Иван Алексеевич, претендуете на его место?

– В принципе, да. Житник – тупая тварь, связанная с криминалитетом, он привык действовать по-бандитски, и питает иллюзии, что, если перебить подлиз, все в нашем городе останется по-старому.

– А это не так?

– Не так. Во-первых, нас не уничтожишь – сам видишь, как мы научились прятаться и огрызаться. Я мог бы отдать приказ, и всех чистильщиков перестреляли бы в течение недели. Но сам понимаешь, что после этого начнется – милиционеров убивать нельзя, они у нас в ранге неприкасаемых. В войне, которая начнется после этого, мы не выживем. Во-вторых, здоровый бизнес, который появился в нашем городе, и которому банда Житника не дает нормально развиваться, давно мечтает свалить его.

– И, само собой, все здоровые бизнесмены поддерживают вас? – Я пытался удержаться от иронии, но не смог. Ганс был склонен к самолюбованию – ну как не подковырнуть такого? – Прогрессивные силы города подняли вас, Иван Алексеевич, как знамя грядущей демократии и всеобщего процветания, и торжественно ведут к победе?

– Опять остришь? – Сазонов усмехнулся, напомнив мне вдруг Родиона – что-то общее было в их надменных улыбках. – Все не так просто, Дима. Все настолько не просто, что ты даже представить не можешь. Житник – опытный демагог, умелый популист, на него работают большинство средств массовой информации. Среди финансовых лидеров нашей области немало людей, которые поддерживают Житника, либо сами не прочь занять место мэра. Я лишь один из многих. К тому же я – фрагрант, привыкший жить в тени, отвратительно чувствующий себя под светом софитов и взглядом миллионов глаз. Я насилую себя, из кожи вон лезу, чтобы стать градоначальником. При этом ограничен в методах – из принципа не делаю ничего такого, что можно назвать выходящим за рамки закона. Тебе, наверное, кажется, что я уже достиг успеха, и должность мэра у меня в кармане. Нет, Дима, нет! Могут фальсифицировать результаты, могут выдвинуть ложное обвинение и арестовать за неделю до выборов, могут, в конце концов, исхитриться убить меня, о чем они давно мечтают. Все может быть! Но я хочу, чтобы ты знал главное: я делаю это не ради себя, не ради власти и богатства. Я хочу, чтобы фрагранты смогли жить нормальной жизнью! И чтобы обычные люди получили то, что могут дать им фрагранты – здоровье, красоту, душевную гармонию…

Ганс говорил красиво и убедительно. Мне хотелось верить ему, очень хотелось – ведь старался он, в конечном счете, ради моей Женьки, и уже за это можно было встать перед ним на колени. Но он врал. Не все в его пламенной речи было правдой.

«Из принципа не делаю ничего такого, что можно назвать выходящим за рамки закона». Ага-ага. Я только что провел два дня, наблюдая, как бесчинствует горячий человек Родион Агрба. Неужели господин Сазонов не знает, какими методами действуют его подчиненные? Разрешите не поверить. А еще он отдал приказ убить Михаила Мухина, гражданина Российской Федерации. Понятно, что действует Ганс в сложных обстоятельствах, за ним самим шествует смерть, примериваясь, как половчее отхватить башку косой. Но врать-то зачем?

Мне хотелось верить в то, что цели Ганса гуманны, но все же он был главарем собственной небольшой мафии и пытался расширить сферы ее влияния, поставив над всем городом. Это нельзя было замаскировать никакими словами.

– Иван Алексеевич, – перебил я его снова, слушать предвыборную агитацию совершенно не хотелось, не для этого я сюда пришел. – Подлизы обожают вас, ваши действия для них непререкаемы. Почему? Мне показалось, что, когда речь идет о вас, подлизы в некоторой степени теряют разум, и счастливы подчиняться, что бы вы им ни приказали. Может быть, вы воздействуете на них обонятельно?

На этот раз Сазонов засмеялся. Смех его оказался приятным, так смеются люди умные и открытые – раскатистое «ха-ха-ха» громко прозвучало в гостиной и отразилось от стен. Сазонов даже слегка прослезился, и вытер глаза пальцами здоровой руки.

– Шутник ты, Дима, – наконец сказал он. – Родион говорил мне, что ты шутник. Это хорошо. Люди без чувства юмора вызывают у меня подозрение.

– Что смешное я сказал?

– Да так, ничего…

– Опять двадцать пять! Только и слышу от подлиз туманные намеки непонятно на что. Вы тоже не верите мне, да? Считаете, что я шпионю в пользу обычных людей, мечтаю разузнать секреты несчастных подлиз, чтобы выдать их со всеми потрохами?

– Ладно, давай всерьез. Я знаю, как ты относишься к Жене, и это дает надежду на твою полную лояльность к фрагрантам. Ты пойми, мы не можем ошибиться, приняв в наш круг человека, способного на измену.

– Понимаю.

– Ты клянешься быть преданным фрагрантам до самой смерти?

– Клянусь! – сказал я искренне, отринув вдруг сомнения.

– Дело в Жене? Только ради нее ты готов переломить себя, изменить всю свою жизнь?

– Не только. Я стараюсь полюбить всех подлиз, но они слишком скрытны, я до сих пор не могу понять, что они из себя представляют. Вы можете мне помочь, Иван?

– Попробую.

Ганс поднялся на ноги, подошел к тумбочке с телевизором, взял пульт, вставил диск в DVD-проигрыватель. На экране появилась фотография.

В носу моем защипало, на глаза навернулись слезы. Я становлюсь болезненно сентиментальным, когда дело касается Жени. А на экране была именно она – юная, моложе, чем сейчас, почти ребенок. В окружении других девчонок и парней она сидела около лесного костра и задорно хохотала. И все смеялись, и выглядели донельзя счастливыми. Я ощутил боль в сердце, острую зависть, что не могу сидеть вместе с ними, смеяться с ними, глядеть на них, красивых, просто разглядывать, и радоваться от этого. Их юное счастье осталось в далеком прошлом, я опоздал.

– Снимок сделан десять лет назад, – сказал Ганс. – Есть в нашей области заброшенная деревенька под названием Шубино, в двухстах верстах от города. В те годы я стал человеком уже достаточно обеспеченным, бизнес мой связан с производством строительных материалов. Я купил в Шубино дюжину домов – все избы, оставшиеся в приличном состоянии. Провел электричество, пробурил скважину для воды. И привез туда тех подлиз, которых мне удалось найти и уговорить – всего сто пятнадцать человек.

– Зачем?

– Здесь, на фотографии, одиннадцать ребят. Четверых из них уже нет в живых. Если бы я не вывез тогда подлиз из города, погибли бы все.

– От чего?

– Их бы убили.

– Чистильщики?

– Не валяй дурака, чистильщиков тогда не было. Дети, вылеченные от рака профессором Григорьевым, получившие чудесный дар регенерации и особо тонкое обоняние, оказались плохо приспособлены к жизни среди обычных людей. Они не подозревали, что их эмоции сопровождаются выбросом феромонов. Феромоны нельзя почувствовать подобно запахам, воздействие происходит на подсознательном уровне. Излеченные детишки вдруг обнаружили, что их желания стали исполняться с необыкновенной легкостью – стоило попросить чего-нибудь, и окружающие люди спешили купить им всяких вкусностей, или дать денег на кино, или поставить пятерку на уроке, или уступить место в переполненном автобусе. Ты знаешь, как быстро дети учатся всему – хорошему и плохому. Многие из детей, вылеченных Григорьевым, интуитивно нащупали, как правильно подлизываться. Не всем это удалось – многих убили, потому что вместо феромона-аттрактива они выделяли стимулянт агрессии, вызывающий неконтролируемый аффект. Но и те, кто научился вызывать у людей химическую симпатию, ежечасно рисковали ошибиться, потому что на выброс феромонов воздействуют десятки факторов. Подлизы не знали о том, что являются мутантами, и гибли один за другим.

Это развилось не сразу. Способность выделять феромоны появляется у фрагрантов спустя четыре-пять лет после лечения препаратом. Поскольку я был самым старым из фрагрантов, то первым прошел через преобразование. По образованию я химик, закончил химфак университета, и это помогло понять то, что со мною происходит. К тому же я добрался до доктора Григорьева, к тому времени он уже находился под следствием. Я сумел встретиться с ним до того, как его посадили, и получил бесценную информацию о том, что именно было введено в кровь детей под именем противоракового препарата.

– Стало быть, вам известен состав этого лекарства?! – воскликнул я, вскочив на ноги в необычайном волнении.

– Известен.

– И его можно воспроизвести?!

– Без малейших проблем.

– Так вот почему Агрба стал подлизой уже после смерти профессора!

– Именно поэтому. И не он один. Но не будем опережать события, вернемся к тому, что происходило десять лет назад…

Мне хотелось наорать на господина Сазонова: какого черта он столько лет скрывает панацею от рака, способную исцелить миллионы безнадежных больных, почему не сделает ее достоянием человечества? Но я понимал сложность ситуации: избавившись от онкологического заболевания, пациент неизбежно становится мутантом. А жизнь подлиз непроста – это уже не нужно доказывать.

Поэтому я смиренно сел на стул. Что за глупая идея – орать на человека, который открывает тебе великие секреты?

– Я спасал их, – продолжил Ганс. – Спасал несчастных подростков. Способность подлиз выделять феромоны развивалась, но это делало их жизнь все более и более опасной. Они не имели понятия, что с ними происходит, почему до сих пор все давалось так легко, а теперь каждый встречный норовит на них наброситься. Кто-то должен был научить их жить. К тому времени я знал о феромонах более чем достаточно. Возраст подлиз, которых я привез в Шубино, был от одиннадцати до двадцати лет – довольно разношерстная компания. Мне тогда было тридцать, я был успешно женат, дочке моей исполнилось пять годиков. Я взял жену и дочь в деревню с собой.

– Ваша дочь – подлиза?

– Разумеется. Все дети фрагрантов унаследовали способности родителей.

– Даже если фрагрант – только один из родителей?

– Да. Дети-фрагранты, которых я привез в Шубино, были запуганы и деморализованы, жизнь их превратилась в ад. Многие боялись выходить из дома, не делали этого месяцами, бросили школу и состояли на учете у психиатра. Я забрал их из семей – это было непросто, мне помогло применение феромонов, к этому времени я научился ими пользоваться. Официально наша коммуна была оформлена как летний лагерь для трудных подростков, поэтому пришлось найти пятерых преподавателей и психолога. Подбирал я их тщательно, платить им, с учетом специфики, пришлось немало, но в выборе не ошибся – они стали первыми обычными людьми, узнавшими о существовании фрагрантов, и остаются верными нам до сих пор.

Слайды на экране начали меняться. Я увидел, как ребятишки красят дома и строгают доски, занимаются с преподавателями, соревнуются в стрельбе из лука, купаются и загорают. Бросилось в глаза то, что многие мальчишки были лысыми, несмотря на юный возраст. Выглядели все довольными и безмятежными, никак нельзя было сказать, что им пришлось перенести в жизни так много трудностей.

– Это было поистине счастливое время, – со вздохом сказал Ганс. – Подлизы никоим образом не походили на трудных подростков, справлялся я с ними без особого труда. Выявилась одна особенность: фрагранты распознают друг друга на подсознательном уровне и относятся к себе подобным с искренней любовью. С обычными людьми мои подшефные могли собачиться сколько угодно, но ссор между собой, поверь, у них практически не было. К тому же я обнаружил удивительное, переходящее всякие разумные границы доверие к моей скромной персоне. Мне не нужно было принуждать делать что-либо, любой мой приказ выполнялся с радостью и энтузиазмом. Я стал для подлиз не просто старшим товарищем, а кумиром, объектом для поклонения и подражания. Некоторые, самые младшие, крутились вокруг меня целый день, ожидая, что я изволю дать приказание, пусть даже самое дурацкое. Мне не нравилось это, я боялся, что излишняя привязанность может сослужить ребятишкам плохую службу, что они не смогут существовать без меня, когда вернутся в город. Но время показало, что это не так. Детки мои выросли, научились жить самостоятельно. И вот сейчас снова пришлось стать боссом подлиз – так уж повернулись обстоятельства.

– Вы как муравьиная матка, Иван Алексеевич, – заметил я.

– Что? – удивился Ганс. – Странное сравнение, даже обидное, я бы сказал.

– Да-да, именно матка, ничего обидного тут нет. Может быть, вам это не так заметно, но взаимоотношения в сообществе подлиз – необычные, не совсем человеческие. Тут присутствует мощный подсознательный компонент. Во внутренние отношения подлиз неизбежно вмешивается влияние феромонов. А ведь это особый язык, присущий не людям, а насекомым. Конечно, нельзя низводить подлиз до уровня муравьев, пчел и термитов, об этом не может быть речи. Интеллект фрагрантов, насколько я уже убедился, превосходит уровень обычных людей – могу предположить, что это связано с регенеративными процессами в головном мозгу. И все же в том, как безусловно подчиняются вам все подлизы, усматривается нечто иррациональное, подобное тому, как общественные насекомые подчиняются приказам матки, дабы успешно текла жизнь колонии.

– Вижу, ты изрядный любитель энтомологии, – заметил Ганс.

– Поневоле, Иван Алексеевич, поневоле. Станешь энтомологом, если твоя любимая девушка – рабочая муравьиная особь…

– В твоих рассуждениях есть доля истины. То, что все подлизы привязаны ко мне, определено на генетическом уровне. Хочешь знать, почему?

– Мечтаю, Иван Алексеевич. Откройте великую тайну.

– В каждом фрагранте течет толика моей крови.

– В каком смысле?

– В прямом. Я был первым пациентом, которого Илья Борисович Григорьев исцелил при помощи своего препарата. Случилось это давно, в восемьдесят втором году, и было мне тогда семнадцать лет. Я лежал в областном онкодиспансере. Мне отрезали руку, я проходил курсы лучевой терапии один за другим, но ничего не помогало. Само собой, я мало понимал в том, чем и как меня лечат, я вообще плохо соображал тогда, находился в затуманенном состоянии между жизнью и смертью. Метастазы распространились по всему организму, я умирал. И тогда Григорьев, мой лечащий врач, сообщил родителям, что есть возможность прибегнуть к новому, не до конца проверенному средству. Он предупредил о большом риске, но родители согласились, и я согласился, выбора у нас не было. И знаешь, Дима, я пошел на поправку! Это казалось невероятным, но уже через месяц я стал похож на человека, еще через месяц меня выписали, а спустя полгода обследование показало, что я полностью здоров – если не считать, конечно, того, что остался без руки.

– Григорьев, насколько я догадываюсь, взял за лечение большие деньги?

– Ни копейки. Он возился со мной день и ночь, пылинки с меня сдувал, сидел у кровати часами, перевел в отдельную палату, брал бесчисленное количество анализов. Тогда я еще не знал, что он проводит научные эксперименты, отрабатывает на мне новую методику. Не знал… – Ганс задумчиво потер лысину. – Я выздоровел, и обнаружил, что не только избавился от саркомы, но и поумнел. В школе я никогда не блистал оценками, к тому же пропустил последний класс из-за болезни. А тут добился разрешения остаться на второй год, успешно закончил школу и без труда поступил в университет. Я считал, что болезни в моей жизни закончились. Илья Борисович не забывал меня, регулярно появлялся в нашем доме. Родители мои боготворили его, да и сам я относился к Григорьеву как к спасителю, не отказывал ему ни в каких просьбах. А просьб было немало – раз в три месяца Илья Борисович вызывал меня в клинику и проводил полное обследование. Он аргументировал это тем, что я – уникальный пациент, и мой опыт поможет спасти тысячи детей. К тому времени Григорьев стал доктором наук и перебрался из взрослого онкодиспансера в детскую областную больницу. Угадай, что случилось дальше?

– Счастье длилось недолго, – предположил я. – Через четыре года у вас начались проблемы, связанные с выработкой феромонов.

– Мне повезло: способности фрагранта проявились только через пять лет после лечения. К этому времени мне было двадцать два года, я заканчивал университет и оформлял документы для поступления в аспирантуру. Возможно, моя склонность к химической науке была связана с необычно чутким обонянием – нос мой работал не хуже спектрометра, большинство химикатов я мог определить по запаху, не прибегая к аппаратуре. Мне пришлось начинать с нуля, но я знал, какую методику применить – человеческие феромоны успешно выявляются методом газовой спектрохроматометрии. Не стоило особых трудов договориться, чтобы оставаться на кафедре на ночь и работать на аппаратуре. Мне удалось идентифицировать полтора десятка основных аттрактантов, репеллентов и стимулянтов. При помощи тренировок по методу обратной связи я научился регулировать выделение феромонов. Я сумел избежать основных проблем подлиз, потому что вовремя научился, как с ними справляться. Обнаруживал свои новые способности и осваивал их по мере возникновения. Разумеется, я никому не говорил о результатах исследований – понимал, что если станет известно о моем феномене, то покоя мне не будет никогда. Не говорил никому, кроме профессора Григорьева.

– Вы думали, что являетесь единственным фрагрантом?

– Как тебе сказать… Конечно, я понимал, что причина моих способностей – антираковый препарат. Я встречался с Григорьевым, много раз пытался узнать у него формулу, но он отказывал наотрез. Утверждал, что препарат оказался неэффективным, что мое исцеление – результат случая, что препарат восстановил иммунную систему только лишь из-за моих индивидуальных особенностей, и на остальных пациентов не действует.

– Вы верили ему?

– Не верил. Когда-то Илья Борисович казался мне чудесным человеком, бескорыстным кудесником с добрейшей душой. Теперь я видел, что он лжив, склонен к бесконечным интригам и патологически жаден. Я не имел прямой информации о том, что Григорьев берет с пациентов деньги, но не сомневался в этом. Я предупредил его об изменениях, которые могут возникнуть в организме тех, кого он лечит, он отговорился дежурными фразами. В стране царил хаос, можно было вытворять все, что угодно, не боясь контроля. Сейчас я знаю, что с восемьдесят седьмого по девяносто третий год Григорьев лечил детей от рака, нелегально применяя свой препарат. Несколько сотен детей прошло через его руки. Все они стали подлизами.

– Несколько сотен? – переспросил я. – Но вы же сказали, что подлиз было всего сто пятнадцать.

– Сто пятнадцать – те, кого я сумел отвезти в Шубино. Всего действию препарата Григорьева подверглись триста восемь человек, эта цифра известна мне точно. Большей части из них ныне нет в живых. А всех тех, кто выжил, я знаю лично. Долгое время существовали фрагранты, находившиеся вне нашего сообщества, мы называли их «дикими подлизами», большая часть их была проститутками женского и мужского пола. Сейчас их осталось не больше десятка. Вот так-то, Дмитрий – препарат вылечил детей от рака, но сделал их жизнь в человеческом социуме смертельно опасной.

– Что было дальше?

– В 1993 году на профессора завели уголовное дело. К этому времени стали наводить видимость порядка в медицине, началась лицензионная деятельность. Комиссия, которая пришла в онкологическое отделение Григорьева, обнаружила, что значительная часть юных пациентов лечится неапробированными медикаментами, и родители их платят за это огромные деньги. Возможно, профессору удалось бы скрыть свою деятельность, но коллеги сдали его с потрохами – благодаря жадности и гадкому характеру Илья Борисович обзавелся неописуемым количеством врагов среди персонала клиники. Григорьева арестовали через четыре дня после возбуждения дела. За это время он успел встретиться со мной.

– И что он сказал?

– Много чего сказал. Григорьев умудрялся сочетать в себе корыстолюбие и искреннюю, фанатичную веру в бога. В тот раз его пробило именно на религиозные чувства. Он позвонил мне и упросил немедленно придти к нему домой. При встрече рыдал, рвал волосы на голове, каялся в грехах и просил бога наказать его. Не могу сказать, что это произвело на меня большое впечатление, куда интереснее была информация, которую он поведал.

– Он наконец-то дал вам формулу препарата?

– Еще проще. Он сказал, где найти препарат.

– И где же его найти?

– Вот здесь. – Ганс ткнул пальцем в сгиб локтя, – внутри меня. Как говорится, «все свое ношу с собой». Потому что никакого препарата не существует! Таинственный эликсир Григорьева – это моя кровь, и кровь любого из подлиз.

– И как же ей, пардон, пользоваться?

– Очень просто. Берем двести кубиков крови любого из подлиз. Переливаем ее любому обычному человеку – медленно, в течение трех часов, чтобы не убить. Через пять минут человек теряет сознание и впадает в кому, температура его тела поднимается до сорока градусов. Через два дня он приходит в себя. И он уже фрагрант – со всеми вытекающими последствиями. Риск есть, и риск немалый – два-три человека из десяти не переносит процесс мутации и погибает. Но те, кто выжил, могут уже не задумываться о большинстве человеческих болезней – их иммунная система стоит на страже организма, как цербер.

– А группа крови имеет значение?

– Не имеет.

– Что, значит, просто берем кровь подлизы и прямо фигачим ее в вену?

– Просто берем и прямо фигачим, – Ганс кивнул головой.

Сказать, что я изумился – не сказать ничего. Непостижимым образом я умудрился не свалиться со стула, но в голове моей начался неописуемый свистопляс. Если вы не дипломированный врач, вам не понять, о чем речь. То, что поведал мне Сазонов, нарушало все мыслимые законы медицины.

– Быть такого не может! – вскричал я. – Если ввести не ту группу, сразу пойдет гемолиз, разрушение эритроцитов…

– Совершенно верно, именно гемолиз и происходит. Но организм начинает вырабатывать новые кровяные тельца – теперь уже по новому типу, характерному для фрагрантов. Через два дня весь состав крови меняется.

– Это чушь! Антинаучная фантастика!

– Послушай, Дима, – мягко произнес Ганс, – я не доказываю тебе, что египетские пирамиды построили инопланетяне, что в подземельях Москвы обитает цивилизация разумных крыс, а обитатели Шамбалы владеют телекинезом и перемещаются силой мысли. Мы говорим о реальных вещах, которые существуют в действительности и подтверждены лабораторными исследованиями. Кровь фрагрантов обладает особыми свойствами. Я изучал ее под микроскопом – эритроциты меньше по размерам, количество тромбоцитов и лейкоцитов в полтора раза больше, чем у обычных людей. Конечно, биологические характеристики подлиз следует изучить пристально, до тончайших нюансов, но это станет возможным только тогда, когда о нашем существовании станет известно всему миру. Надеюсь, скоро так и будет. А пока на нас охотятся, как на зверей.

– Вот, значит, как Родион и Джеф стали подлизами?

– Именно так: им ввели кровь подлиз.

– Полагаю, чудесный дар достался им не за красивые глазки? Вряд ли вы станете превращать во фрагрантов всех, кого попало. Они доказали свою лояльность подлизам, и заслужили право стать совершенными людьми. Так?

– Для Мулькина – почти что так. Он знал о существовании подлиз и действовал в нашей группе поддержки. Но кровь подлиз ввели ему только тогда, когда он ввел себе передоз и впал в кому. Когда он очнулся, уже не был наркоманом.

– Значит, ваша кровь еще и от наркомании лечит? А от чего она не исцеляет?

– От подлости, – усмехнулся Ганс. – Не избавляет от жадности, трусости, жестокости и прочих человеческих пороков. Может даже усилить их, как это было с Мухиным. Поэтому мы тщательно выбираем тех, кому дается возможность стать фрагрантом.

– А какова история Родиона?

– Он не знал про подлиз ничего. За него попросил его бывший шеф, подполковник милиции, сам не подлиза, но наш преданный друг. Я решился не сразу – две недели изучал все материалы про Агрбу, пока не убедился, что он достоин занять место среди нас. Родион умирал от рака, мы спасли его. И, как ты сам видел, не просчитались.

– Да уж… – хмыкнул я. – Родик – выдающаяся личность. А меня вот, к примеру, можете сделать подлизой?

– Запросто – главное, чтобы организм справился. Но ты уверен, что это нужно? Подумай: весь мир для тебя изменится, ты уже не будешь таким, как прежде. Никогда не будешь чувствовать себя в безопасности и обретешь зависимость от других подлиз. Ты, кажется, очень ценишь личную свободу?

– Сам не знаю, – признался я. – Хочется обрести физическое совершенство, но в то же время как-то страшновато.

– Дима, не мучайся в раздумьях, – произнес Иван Алексеевич с неожиданным сочувствием. – Не важно, что ты не фрагрант, главное, что ты веришь нам, что ты в нашей компании. Присмотрись, привыкни. Тебе еще многое предстоит узнать.

– Хочу узнать кое-что прямо сейчас. Меня интересуют некоторые специфические аспекты. Каким образом Григорьев создал препарат? Как он узнал, что ваша кровь целебна?

– Она не была целебной, таковой ее сделал доктор. В те годы он экспериментировал с собаками, вводил им канцерогены – вещества, вызывающие рак. Собаки дохли десятками, но в конце концов доктор отобрал несколько особей, наиболее устойчивых к раку. Из плазмы их крови он изготовил сложную смесь иммуноглобулинов, которая вызывала обратное развитие злокачественных опухолей у других собак – само по себе это уже было замечательным достижением. Потом Григорьев начал апробировать «собачий» препарат на людях – разумеется, нелегально. Он мог бы получить официальное разрешение на эксперименты, но это отняло бы несколько лет, и к работе неизбежно подключились бы другие ученые. Григорьев боялся этого до дрожи – хотел, чтобы открытие принадлежало ему одному. «Собачий» препарат улучшал результаты стандартной химиотерапии, хотя в чистом виде рак не вылечивал. И тут случилось чудо: появился первый пациент, которого препарат излечил.

– И этим пациентом были вы.

– Именно. Григорьев дотошно изучил мою кровь и пришел в изумление: кровь изменила состав во всех своих компонентах. Собачьи иммуноглобулины не просто уничтожили опухоль и метастазы, они переделали иммунную систему, наложились на мои индивидуальные биохимические особенности, и заставили организм мутировать.

– Повезло доктору, – заявил я.

– Мне повезло не меньше, – заметил Ганс. – Григорьев продолжил эксперименты, и на сей раз в его руках было нечто намного более ценное, чем иммуноглобулины собак – моя кровь. Когда я выздоровел, он брал ее в больших количествах. Я выступал в качестве добровольного донора, да что там донора, в качестве дойной коровы, но это не приносило вреда – благодаря регенеративным способностям объем крови восстанавливался в считанные часы. Сперва профессор пошел по проторенному пути – выделил из плазмы фракцию иммуноглобулинов и перелил ее нескольким больным. Пациенты выздоровели, мало того, их кровь обрела те же свойства, что и у меня, предоставив Григорьеву новых доноров. Результат оказался впечатляющим, но имел существенный недостаток: переработка крови требовала значительных средств. Доктор решил рискнуть – ввел больному плазму, освобожденную от эритроцитов, но не разделенную на фракции. Результат оказался настолько же успешен! В конце концов, Григорьев дошел до логического конца: влил пациенту, безнадежному, которому нечего было терять, мою кровь в чистом виде. Начался интенсивный гемолиз, больной впал в кому, и доктор уже было решил, что потеряет его, но через два дня пациент ожил и начал выздоравливать. Дальнейшие эксперименты не имели смысла. Случайным образом доктор Григорьев вывел новую породу людей, невосприимчивых к раку, кровь которых является самым целебным препаратом в мире.

– И начал делать на этом подпольный бизнес.

– Увы, начал.

– Вот скотина! – не удержался я. – Неужели он всерьез считал, что сможет удержать все это в тайне?

– Перед арестом Илья Борисович клялся мне, что все годы непрестанно думал, как огласить результаты своих исследований, но не находил для этого возможности. Напортачил наш милейший профессор столько, что в любом случае ему светил немалый срок. Он вынашивал в душе идеалистические планы – сменить имя и уйти от мира в глухой сибирский монастырь (я уже говорил, насколько Григорьев стал религиозен под конец жизни), и оттуда анонимно известить научную общественность о появлении людей с целебной кровью. Слава богу, он не сделал этого – фрагранты пострадали бы от такого идиотизма неизбежно и фатально. Впрочем, вряд ли Илья Борисович выкинул бы этакий кунштюк – он был слишком привычен к комфорту. Быть грешником и ненавидеть себя было для него куда удобнее, чем перестать совершать грехи.

– И все-таки допрыгался профессор, посадили его. Скажите-ка мне, Иван Алексеевич, почему столь морально слабый тип, как Григорьев, умудрился не выдать секрет? Почему его не раскололи на дорпросах?

– Потому что я обещал освободить его из тюрьмы, если он не расскажет никому о фрагрантах.

– Даже так? Освободить?

– Именно так, не меньше. Григорьев держался на следствии отлично, врал умело и убедительно – что-что, а это он умел. К тому же его адвокат консультировался со мной по каждому вопросу. Замечу, что адвокат у Ильи Борисовича был высшего класса. Страшная судьба оказалась у профессора: ни семьи, ни любви, ни свободы. Единственное, на что осталось потратить накопленные деньги к концу его жизни – на дорогого адвоката из Москвы.

– Вы действительно смогли бы освободить Григорьева из заключения? – поинтересовался я.

– Он получил минимальный срок, этого мы добились. Дать ему условное, к сожалению, не получилось. Но шло все неплохо, и Григорьев уже готовился выйти на свободу досрочно. Он не дожил до этого трех месяцев – умер от инфаркта.

– На самом деле инфаркт?

– На самом. Вероятно, ты думаешь, что его убили? И больше того – виноват в этом лично я, потому что никто, кроме меня, не был заинтересован в его смерти?

– Так и думаю, – признался я.

– Григорьев умер сам, хотя жил в достаточно комфортных условиях – на зоне общего режима, недалеко от города, при местном здравпункте.

– И что профессора ждало, если бы его освободили? Вы убили бы его – как Мухина?

Ганс посмотрел на меня с некоторым раздражением и постучал пальцем по лбу.

– Дима, у тебя голова не в порядке. Зачем нам его освобождать, если хотим убить? Куда проще убить на зоне. Знаешь, что я хотел с ним сделать?

– Что?

– Перелить ему свою кровь и сделать подлизой. Чтобы знал, каково это – быть фрагрантом. Чтобы стал связан с нами круговой порукой, и никогда уже не проболтался.

– А сейчас бы вы такое сделали?

– Сейчас – нет, – твердо сказал Сазонов. – Тогда еще были надежды, что все подлизы становятся хорошими, переделываются в моральном плане, что лечится не только тело, но и душа. Теперь таких иллюзий нет.

– И поэтому вы убиваете неправильных подлиз?

– Бывает…

– А обычных людей?

– Обычных – нет. Мы не имеем на это права.

– Отчего же? – холодно поинтересовался я.

– Я уже говорил, что мы стараемся действовать в рамках закона.

– По-вашему, убийство Мухина – в рамках закона?!

– По законам обычных людей – нет. Но Мухин деградировал и превратился в чудовище. Нашей обязанностью было избавить общество от него.

– Чье общество – подлиз, или обычных людей?

– Общество в целом.

– Стало быть, в отношении подлиз вы наделяете себя правом казнить и миловать? – гневно воскликнул я. – Кто дал вам такое право?

– Мы действуем в интересах всех людей – не важно, фрагранты они, или нет. Сейчас люди убивают нас, но скоро это закончится. И тогда подлизы будут иметь явные преимущества перед прочими – ты не можешь с этим не согласиться. Мы придем к власти не для того, чтобы принизить обычных людей – наоборот, мы дадим им шанс на новую, более качественную и здоровую жизнь. И мы должны дать им гарантии безопасности. Опасность, как ни странно, исходит в первую очередь от нас, фрагрантов. Если я позволю остаться в живых такому выродку, как Трупак, кто-нибудь из подлиз захочет последовать его примеру.

– И что, все подлизы знают о том, что Трупака убили?

– Все.

– Жесткая у вас дисциплина, – заметил я. – Почти что военная.

– Во время войны должна существовать военная дисциплина. В будущем все станет иначе.

– И что же ждет нас в будущем? Новая диктатура?

– Никакой диктатуры – в ней не будет необходимости. Ты уже знаешь об особом отношении фрагрантов друг к другу. Если все люди станут фрагрантами, в мире не останется ни войн, ни обмана, ни жестокости.

– Вы полагаете, что все люди смогут стать фрагрантами?

– Все – нет. Но большинство сможет, и станет, – твердо сказал Ганс.

– А остальных куда? В расход?

– Разумеется нет, – Ганс глянул на меня недоуменно. – Не путай меня со Сталиным, я приверженец демократии. Думаю, большинство людей сами захотят стать фрагрантами, когда увидят, какие преимущества это дает. А те, кто не захотят… что ж, это их выбор, таких будет немного, и с каждым десятилетием все меньше и меньше – никто еще не отменял ни болезней, ни смерти. Со временем человечество изменится генетически. Людей станет меньше, но жить они будут лучше и дольше. Трудно сказать, каков срок жизни подлизы. С учетом регенерации – возможно, полторы сотни лет. А то и больше.

– Вы утопист, Иван Алексеевич! – заявил я. – Да вас просто отстреляют! Кто даст придти к власти небольшой группке мутантов, кому это нужно? Теперь я начинаю понимать мотивации Житника. Может быть, он не имеет точной информации о подлизах, но чувствует опасность, исходящую от вас – не только для его личного благополучия, но и для общего существующего жизнеустройства. Это, если хотите, сопротивление неандертальца гомо сапиенсу. Я читал, что наши обезьянистые предки вымерли не сами по себе, что неандертальцев перебили именно кроманьонцы – кремневыми топорами по волосатым башкам. Но не думаю, что неандертальцы отдавали свои жизни безропотно.

– Потому-то нам нельзя спешить, нужно действовать холодно и расчетливо. Начнем с этого города. Житник – мелкая сошка, с ним мы справимся. В масштабах страны возникнут проблемы куда сложнее…

Вот так – «в масштабах страны», и никак не меньше.

Я мог бы подумать, что передо мной находится очередной киношный маньяк, вынашивающий планы порабощения мира. Но Иван Сазонов никак не походил на маньяка – он был прагматиком до мозга костей, решал свои задачи спокойно и рационально, как опытный управленец. Наверное, из него должен получиться отличный мэр.

Зазвонил сотовый. Ганс полминуты слушал, ничего почти не отвечая, только кивал головой. Потом дал отбой и сказал:

– Извини, Дима, мне срочно нужно ехать. Надеюсь, наша встреча не стала для тебя крайне неприятной.

– Эк вы витиевато выразились! – усмехнулся я. – Очень приятная встреча, отдельное спасибо за обед. Можно еще один вопросик задать, последний?

– Давай, только быстро.

– Почему вас Гансом зовут?

– Это еще с детства. Я в немецкой школе учился, у нас всех такие клички были, производные от имен. Ну, ты понимаешь: Иван – Иоганн – Ганс.

– Ага, ясно. А вот еще…

– Все, пора! – Сазонов нетерпеливо глянул на часы. – Маша, проводи гостя! – крикнул он и быстрым шагом вышел из гостиной.

Аудиенция закончилась. Ганс накормил меня почти досыта.

Почти.

Глава 23

В психбольнице время обеда, я сижу за столом в компании с двумя жуликами и одним нарком аном, вожу алюминиевой ложкой по тарелке. Завтрак я, как всегда, проспал, и еле дожил до обеда, так хотелось есть. Зверский аппетит – это хорошо, потому что без него съесть то, чем здесь кормят, весьма затруднительно. На первое – бульон с макаронами. Вероятно, именно из этих макарон он и сварен, потому что ни малейших признаков мяса, или, скажем, курицы, в сей водице не наблюдается. Хоть бы кубиков бульонных накидали, жмоты… На второе – картофельное пюре и мясное суфле. Судя по всему, делают его так: крадут из мяса все, что стоит украсть, а остальное, то есть жилы, хрящи и шкуру, перемалывают в мясорубке, добавляют толику желатина, чтобы держался кусок, не разваливался в тарелке. И я это ем – куда деваться, не от голода же помирать.

Большинству пациентов в нашей палате родственники носят передачи, тем психобольной народ и кормится. Мне за три недели не принесли ни одной. Странно, почему? Женя не оставила бы меня в беде, но я не знаю, что с ней, жива ли она. Даже думать об этом не хочется – в голову приходят самые страшные мысли. И, главное: уж родители-то никак не могли про меня забыть. Почему нет никаких вестей из внешнего мира? Кто-то решил уморить меня до смерти, и крадет мои передачи? Я пытался выяснить это у своего лечащего врача, даже скандалил – не слишком громко, чтобы не угодить в отделение для буйных. Само собой, не выяснил ничего. Круговой заговор молчания, все против меня.

Не думайте, что я настолько беспомощен. Я нашел способ позвонить маме и папе. Звонил им не раз – и из ординаторской, пользуясь расположением симпатичной медсестрицы Оленьки, и с сотового, заначенного одним из Серег (вообще-то средства мобильной связи у нас запрещены, потому что многие из лежащих в палате находятся под следствием). Звонил я родителям много раз, и днем и ночью пытался дозвониться, но результат был неизменен: никто не брал трубку. Бесконечные длинные гудки – как весть с того света, поднимающая волосы дыбом.

Думаете, говорю красивые слова? Не до красивости, ей-богу. Вы не знаете моих родителей. Они за меня не то что грудью станут – стену прошибут кремлевскую, дойдут до губернатора, до министра, до президента дойдут, случись что со мной. Мама и папа были со мной в самые тяжелые моменты непутевой моей жизни, держали за руку, когда я валялся в реанимации после травмы черепушки, кормили с ложечки, когда я не хотел жить после того, как бросила меня любимая моя Любка. То, что стариков моих не было дома, подтверждало самые худшие предчувствия.

Обложили меня со всех сторон, чтобы добить? Ерунда, глупость несусветная… Меня не нужно обкладывать, я не матерый волчара, способный улизнуть от охотников и броситься со спины. Убить меня – раз плюнуть, им это неинтересно. Они делают по-другому. Им нужно растоптать меня, вынудить терзаться душой, заставить не спать ночами, питаться всякой дрянью, не знать ничего о близких своих, о любимой своей, плакать в тощую больничную подушку, скрести в бессильной злобе ногтями зеленую больничную стену. Психушка – идеальный вариант обламывания гордецов, химического растворения неугодной личности. Здесь ты бесправен полностью, какие бы мнимые поблажки тебе ни давали. Бесправен не так, как в тюрьме. В тюрьме ты – зверь, преступник, но дееспособный, имеющий право (порою иллюзорное, но все же право) доказать при помощи адвоката свою невиновность. В психушке ты больной. Если ведешь себя тихо, делаешь то, что положено, то получаешь шанс на снисхождение, смягчение диагноза и досрочный выход на волю. Если возмущаешься, проявляешь рациональный ход мыслей и свободомыслие – подтверждаешь тем свое несомненное сумасшествие и опасность для общества. Это означает увеличение дозы лекарств и продление срока заключения. Здесь бесполезно доказывать что-либо докторам. Они – вершители судеб, творцы и боги. Добрые боги, повелевающие нами, психами, исцеляющие нас, безнадежных. Страшные боги.

Я допиваю кисель и думаю: как хорошо то, что дожил до этого обеда. Мог бы и не дожить.

Лечащий врач Максим Олегович утверждает, что у меня бред преследования. Мягонько так говорит: мол, не волнуйтесь, коллега, никто не хочет вас убить, как вы могли такое подумать, вас все очень любят и уважают, полечим вас немножко, вылечим окончательно и непоправимо, выйдете на свободу с ясной душой и снова будете резать своих пациентов. Но я-то понимаю: мания преследования означает шизофрению и параноидальный бред, пожизненное клеймо, и запрет работать хирургом… да что там хирургом, вообще врачом. В дворники, значит, идти? Не хочу быть дворником! Писатель Веллер хотел, а я не хочу. Да и он, думаю, не хотел, просто притворялся. Стал известным писателем – куда лучше, чем дворником, согласитесь.

Что же такое сделать, чтобы меня выпустили из больницы? Прямо сейчас выписали, немедленно, и дали возможность узнать, что происходит на самом деле, дали самому разобраться со своими проблемами.

Ничего в голову не приходит, хотя мозги работают ясно, в отличие от мозгов большинства моих сопалатников. Они безропотно глотают таблетки, а я выплевываю лекарства в унитаз. Это не так просто: сестра собственноручно кладет пилюли в мой рот, дает запить водой и следит, чтобы проглотил. Я проглотил их в первый день – целые сутки был дурной, словно употребил поллитра самогона. Теперь же умело, в долю секунды переправляю таблетки языком за нижнюю губу (только не в серединку, видно будет, вправо и вниз их нужно запихивать, потренируйтесь, если есть время, вдруг пригодится), дисциплинированно, даже с энтузиазмом запиваю водой, и стараюсь побыстрее исчезнуть с сестринских и санитарских глаз долой. От таблеток нужно избавиться в течение одной-двух минут – дальше оболочка растворяется и химия начинает всасываться прямо в слизистую рта. Ощущения, скажу прямо, не самые приятные.

Уколов мне, к счастью, не делают. От них-то уж не отвертишься, будь любезен подставить задницу, если велят – иначе набегут санитары и скрутят без жалости. Есть подозрения, что за меня еще не принялись всерьез – присматриваются, ожидают приказа сверху. И что-то подсказывает мне, что долго этого приказа ждать не придется.

Здорово я попал. Женька, где ты, почему не вытащишь меня отсюда? Как мне не хватает тебя, милая…

Обед закончился. Тоска. Пытаюсь сыграть в шахматы с одним из Серег (с тем, у кого заначен сотовый, – неплохой парень, хоть и уголовник). Играю едва ли не в десятый раз в жизни, неожиданно начинаю выигрывать, и жутко пугаюсь. А вдруг кто-то из психиатрических стражей заметит, насколько я адекватно соображаю? И доложит наверх, и увеличат мне дозу, и усилят контроль? Нет, я не такой дурак, чтобы выиграть. В несколько кретинских ходов безнадежно порчу позицию, с облегчением проигрываю. Серега простодушно радуется, потирает руки, предлагает продолжить, но я, естественно, отказываюсь. Иду из столовой в палату, падаю на койку, лицом в подушку, отворачиваюсь к стене и снова вспоминаю, вспоминаю…

Возвращаюсь мыслями к разговору с Сазоновым. Как я отнесся к тому, что узнал в тот день? Как ни странно, довольно спокойно. Наверное, был готов к тому, что услышал.

Да, существует тайная иерархическая система, собирающаяся захватить власть в городе и начать переделывать обычных людей по образу своему и подобию. Испугало ли меня это? Нет. Месяцем раньше испугало бы, теперь же я знал слишком много, чтобы впадать в панику. Подлизы были ничуть не хуже, чем обычные люди, а во многом и лучше.

К тому времени мне нужно было сделать только одно: окончательный выбор. Быть с подлизами или с «обычными». Я выбрал подлиз. В сущности, выбора у меня не было, и Ганс знал это. Женя стала цепью, намертво приковавшей меня к касте фрагрантов.

С другой стороны, у меня была возможность наблюдать, кто победит – подлизы или их враги. В случае победы подлиз я бы стал избранным, фрагрантом, и навсегда избавился бы от болячек, а заодно и от сомнений. А в случае их поражения… Единственное, что мне тогда нужно было бы сделать – скрыться вместе с Женей из города. Если Сазонов не победит на выборах, подлизам придется удирать из города со всех ног – Житник перебьет их всех до единого, найдет для этого силы и средства.

Спешить, в сущности, было некуда – так мне тогда казалось. Иллюзии, иллюзии… Они убаюкивают человека, чтобы ударить поддых – неожиданно и подло.

До выборов мэра оставалось чуть больше месяца. Ганс мог бы отправить на это время подлиз в подполье, не подвергать риску своих питомцев, дабы сохранить их драгоценные жизни. Но Ганс посылал подлиз на новые и новые дела, не давая им расслабиться ни днем, ни ночью. Почему? Потому что знал, что в любое время может наплодить сотни новых фрагрантов взамен убитых?

Вряд ли. Я увидел в Сазонове искреннюю любовь к своим питомцам, сомневаться в этом не приходилось. Скорее всего, дело было в самих фрагрантах – они рвались в бой, были готовы умереть за своего кумира, и Гансу оставалось только направлять их деятельность в полезное для себя русло.

И я был нисколько не против, поверьте. В те дни я участвовал в приключениях – таких, каких никогда не увидел бы в обыденной жизни. Мы совершали невероятные вещи, все сходило нам с рук. Я убедился в том, что слова Мозжухина о криминальности подлиз во многом правдивы. Но, замечу, криминальность фрагрантов имеет особое качество, отличное от грубой работы Некрасова и подобных ему уголовников. Фрагрантов нельзя назвать ни ворами, ни грабителями, ни даже настоящими преступниками. Они – чистой воды авантюристы, лелеющие в своих действиях артистическую утонченность и романтический флер. Они не нарушают закон впрямую – скорее, скользят по его грани, занимаются этаким фигурным катанием, вытягивая деньги из тех, кто скопил избыток капитала не самыми праведными методами. Вы скажете, что это банально, слишком похоже на Робина Гуда и последовавших за ним благородных мошенников разных эпох и народов. В чем-то вы правы. Но я не волен распоряжаться ни действиями подлиз, ни их мотивациями, только описываю то, что видел. Так живут фрагранты, в этом суть их своеобразных удовольствий.

Интересно, что будет, когда в этом мире останутся только подлизы? Когда не останется «обычных», и подлизам не с кем будет развлекаться, как сытой кошке с полузадушенной мышью?

Подлизы обманывают «обычных» не из корысти. Они действуют скорее из-за любви к игре, желания почувствовать выброс адреналина в кровь, и, увы, часто – чтобы в очередной раз посмеяться над забавными и беспомощными «обычными». Я играл на стороне подлиз, но испытывал двоякое чувство. С одной стороны, я был «обычным», и порою обидно было наблюдать, как при помощи феромонов подлизы морочат голову моим братьям по крови. С другой стороны, я вошел в круг избранных, мое место в красивом будущем было обеспечено, платиновый жетон в зал для вип-персон висел на моей шее на позолоченной цепочке… Я уже почти стал фрагрантом, фрагранты улыбались мне, узнавали меня, я нравился им, стал для них своим.

Мы с Женей продолжали жить в одном доме с Родионом. Насколько я уяснил, улица, на которой находился наш коттедж, полностью принадлежала Сазонову. Она была отгорожена от внешнего мира глухой стеной, и прорваться на нее посторонним людям без применения оружия нечего было и пытаться. Бояться здесь было нечего и подлизы разгуливали по улице среди бела дня пешком и без грима. Знали ли об этом чистильщики? Наверняка знали. Теоретически, «Чистилище» могло организовать рейд и попытаться захватить фрагрантов, обитающих в коттеджах. Практически им это вряд ли удалось бы. Возможно, подлизы получили бы сигнал с пропускного пункта и в мгновение ока покинули улицу через подземный ход (таковой существовал, я сам его видел). Но еще более вероятно, что подлизы организовали бы огневое сопротивление и перебили чистильщиков. Многие питомцы Ганса, как вы уже убедились, были бойцами высокого класса, умелыми и агрессивными. Думаю, люди из «Чистилища» понимали, что соваться в осиное гнездо подлиз – обрекать себя на смерть.

Время моего отпуска текло быстро. Я участвовал в разных авантюрах, постоянно перемещался с Женей по городу и области. Агрба редко осчастливливал нас своим присутствием, мы не участвовали вместе с ним больше ни в одной операции. Периодически я наблюдал Родиона по телевизору, он мелькал рядом с Сазоновым, на заднем плане, в незамаскированном обличье лысого громилы – занимался охраной кандидата в мэры.

Зато Джефа Мулькина мы видели постоянно. В эти дни Петр Сухарев громогласно заявил о поддержке кандидата Сазонова, и не менее громогласно о том, что город с попустительства мэра Житника поражен наркоманией, и пришла пора бороться с этим злом. Мы приняли участие в борьбе. Не уверен, что это было вполне легально – выглядело сие как народное движение против наркоторговцев, участвовало в нем некое общество «Чистый город», большая часть членов которого была накачанными молодцами с повадками бывших десантников. Милиция появлялась поздно – только тогда, когда очередной притон уже был раскурочен в щепки, обитатели его жестоко избиты, а «чистогородцы» исчезли с места погрома. Вела себя милиция спокойно и лояльно, «чистогородцев» не трогала, несмотря на громкие вопли прессы о нарушении законности. Не буду вдаваться в подробности, скажу только одно: прежде чем начался разгром «кайф-базаров», мы втроем – Мулькин, Женя и я – прошли пешком много километров по окраинам города, вынюхали десятки притонов, посетили некоторые из них и нанесли все на карту.

Бойцы «Чистого города» не были подлизами, большинство из них были обычными парнями, недавно вернувшимися из армии и не замеченными в связях с криминалом. Им неплохо платили – думаю, из средств Сухарева и компании. Но руководили всей компанией три фрагранта, дюжие молодцы Роджер, Михан и Майор (не буду называть их истинные имена и фамилии). Мы обсуждали с ними планы боевых действий. Ганс активно превращает в подлиз бывших офицеров российской армии. Нетрудно догадаться, зачем.

Все подлизы, с которыми я познакомился, были хорошими людьми – порою жесткими, часто немногословными и скрытными, но никогда – подлыми, жадными и тупыми. Ганс выбирал из человеческого материала самое лучшее.

Ему было из чего выбирать.

***

Больше всего из пережитого в те дни запомнилась элитная вечеринка в старинном трехэтажном особняке, в самом центре города.

Я не хотел туда идти – боялся, особенно после того, как Женя заявила, что мы пойдем без грима. Когда я сказал, что я не желаю идти, моя принцесса лишь холодно пожала плечами и сообщила, что пойдет одна – еще раз дала понять, что нужна мне куда больше, чем я ей. Само собой, я немедленно собрался ехать. Женечка повела меня к гардеробу и выдала белую сорочку с воротничком-стойкой, галстук-бабочку, смокинг и брюки – настолько отутюженные, что, казалось, об их стрелки можно порезаться. И впридачу – коробку с черными лаковыми туфлями. Я решил было, что дорогущий инвентарь взят напрокат, но Женя без обиняков заявила, что купила это специально для меня в хорошем бутике, что это ее маленький подарок. Я, как и положено, обалдел, даже не сумел как следует поблагодарить – пробормотал какую-то чепуху. Впрочем, вряд ли Жене была интересна моя благодарность – я был ее любимой игрушкой, и наряжать меня было законным правом владелицы. Она помогла мне одеться, потому что я не мог справиться даже с рубашкой – пуговиц там было немереное количество, запонки я держал в руках впервые в жизни, и смокинг с непривычки сидел наперекосяк. В свою очередь, я помог ей – застегнул молнию на очаровательной спинке. Одеяние Евгении было поистине шикарным, не представляю, сколько такое могло стоить. Не какое-нибудь набившее оскомину «маленькое черное платье», но наряд «от кутюр» из зеленого шелка, с декольте спереди, широкой юбкой, длинной и складчатой, со стразами, кружевами и отделкой маленькими камешками, сверкающими как бриллианты. В первый раз я увидел Женю в макияже, в бальном платье и туфельках. Она вертелась перед зеркалом и оправляла складки, не обращая на меня внимания. Я снова понял, что не стою и ее мизинца.

– Тебе не нравится, милый? Ты чем-то расстроен? – Женя повернулась, мгновенно уловив мое настроение, как и всегда.

– Нет, белочка, что ты! Просто голова кружится от твоей красоты. Я не понимаю, почему ты живешь со мной, жалким старым уродцем…

– Зато я понимаю. – Она лукаво улыбнулась.

– Почему?

– Это великий секрет! – Она приложила пальчик к губам.

– Поведай его мне! – Я с трудом удержался от того, чтобы встать на колени.

– Не сейчас, милый.

– Но когда же, когда? – Я театрально заломил руки в невысказанном страдании.

– Сегодня. Этим вечером я скажу тебе все.

– Уже вечер! Можно говорить!

– Не спеши, господин сердца моего. Как говорил Чжуанцзы, «Великое – мало, длинное – коротко, далекое – близко».

– Повинуюсь, госпожа…

***

Можно было ожидать, что нас доставят в особняк в помпезном авто – «Бентли», «Крайслере», или хотя бы в «Мерседесе». К счастью, такого не произошло, а то бы я чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Отвезли нас на обычной «Волге» довольно потасканного вида, Женечка в сверкающем наряде смотрелась внутри нее нелепо, впрочем, как и я в смокинге. Нас высадили у черного хода и Женя быстро юркнула в дверь. Я попытался последовать за ней, но два плечистых амбала сноровисто перегородили дорогу.

– Простите, вам нельзя.

Вот тебе и светский раут – даже на порог не пускают.

– Он со мной! – крикнула из коридора Женя. – Он есть в списке!

– Фамилия?

– Бешенцев, – буркнул я, подозревая, что в список меня внести забыли, и втайне даже надеясь на это.

Один из охранников достал компьютер-наладонник, пробежал глазами по экрану и преобразился в лице, засветился от доброжелательности.

– Добрый вечер, Дмитрий Андреевич! Рады видеть вас у нас в гостях! Извините за накладку – мы видим вас впервые. Добро пожаловать, хорошего вам отдыха! Проходите.

Я прошел. Женя подхватила меня под ручку и быстро повела по коридору – мрачному, тускло освещенному лампами, имитирующими свечи. Доски старого дубового пола поскрипывали под ногами.

– Дим, прекрати мандражировать! – горячо зашептала она мне в ухо. – Никто тебя здесь не съест! Богатых будет полным-полно, но не вздумай изображать перед ними бедного родственника. Они ничуть не лучше и не умнее тебя. Ты у меня самый лучший! Ты бывал за границей, отлично говоришь по-английски, образован, умен, эрудирован, красив…

– Даже красив? – усомнился я, тоже шепотом.

– Даже. А что, есть в этом сомнения?

– Есть, еще какие.

– Дурачок ты!

– А только что говорила, что умный…

– Ты умный дурачок! Для меня ты – самый красивый.

– А для других?

– Какое мне до них дело?

Я вдруг подумал в тот момент, насколько права Женя в своем привычном пренебрежении к мнению окружающих. На самом деле, какое дело мне до других, если я только что услышал от нее слова: «Ты у меня самый лучший!» Все в этом мире относительно. Даже Женя, пришло мне в голову, может быть, не так красива, как мне кажется, просто так я ее воспринимаю. А на самом деле – девица лет под тридцать, выглядящая как голенастый журавль. Для многих, любящих пышные формы, она плоская, пресная и бесцветная. А для меня – само совершенство.

Женя внешне похожа на Любку, и в тоже время отличается от нее во всем. Люба предъявляла себя громко – носила туфли на высоченных каблуках, хотя и так была немалого роста. Цокала каблуками, топала ими так, что слышно было за версту. Меня это раздражало, как и любовь ее к громкой музыке и вечно орущему телевизору, особенно в конце нашей с ней совместной жизни раздражало, просто выводило из себя. Женя – совсем не такая. Тихая она, Женечка. Хотя и прорывается в ней временами резкость – особенно, увы, в отношении ко мне, но все же трудно представить ее грохочущей каблуками, привлекающей к себе внимание окружающих. Она предпочитает бесшумные кроссовки, какие-нибудь тапочки, или, в случае необходимости – туфли на низком каблуке. Почему она такая? Из-за необходимости подлиз действовать исподтишка, быть незаметными и не высовываться? Да нет, вряд ли. Подлизы бывают разными, какими угодно – и шумными, и развязными, мало чем отличаются в этом от обычных людей. Просто Женя так вот устроена. И это меня более чем устраивает.

В тот вечер Женя переменилась, показала себя во всем великолепии. Это и стало причиной моего испуга. Я снова понял, что могу потерять ее в любой момент, и никак не мог справиться с собственным страхом.

Коридор повернул направо и неожиданно кончился, вывел нас на ярко освещенную площадку перед широкой мраморной лестницей. Появились официанты в черных сюртуках, озабоченно снующие с подносами по ступеням вверх и вниз. Сверху поплыли звуки музыки – к счастью, не русской попсы, и не классики, которую я тоже не слишком люблю. Играл биг-бэнд, большой джазовый оркестр, звучала медленная песня Фрэнка Синатры, она действовала умиротворенно, успокаивающе. Мы степенно поднялись на второй этаж и оказались в большом, да нет, что там большом – просто огромном зале. Белые колонны, высокий потолок с ажурной лепниной и росписью, на стенах – классические картины маслом, на окнах – тяжелая плюшевая драпировка с золочеными шнурами. Народу присутствовало немало, около сотни человек, но они казались немногочисленными, занимая лишь малую часть пространства и теряясь за рядами колонн. Несколько пар неторопливо кружились в танце у эстрады, остальные сидели на старинных пузатых диванчиках, стояли у столов, накрытых а-ля-фуршет, бродили по зале под ручку, переговариваясь, куря сигары и потягивая шампанское из бокалов на тонких ножках.

Едва войдя в двери, мы были немедленно захвачены в плен энергичным распорядителем лет пятидесяти пяти – высокого роста, в длинной ливрее, с цилиндром на голове, в пышных английских бакенбардах, длинноносых башмаках с медными пряжками и, не поверите, с моноклем в глазу. Он подскочил к нам, скользя по паркету кожаными подошвами, и сложил руки на груди, как бы задыхаясь от восторга. Лицо его, с мясистым носом и слегка обвисшими щеками, выразило совершеннейшее умиление.

– Ах, Евгения Павловна! – воскликнул он густым, хорошо поставленным басом, сделавшим бы честь оперному певцу. – До чего же приятно видеть вас, Евгения Павловна, и вашего прекрасного спутника! Дмитрий Андреевич, если не ошибаюсь? – распорядитель приподнял цилиндр и склонил передо мною голову с преувеличенной вежливостью.

Издевается? Да нет, забавный дядька. Наверное, бывший актер. А может, и не бывший, а действующий – подрабатывает «на елках».

– Так точно, – изрек я. – Дмитрий Андреевич Бешенцев, доктор врач. Имею счастие служить хирургом городской больницы.

– Ах, как же это приятно! – распорядитель вплеснул огромными руками и смахнул с моего атласного лацкана несуществующую пылинку. – Позвольте сказать, Дмитрий Андреевич…

– Полно вам, Фома Никитич, – произнесла Женя с напускной сердитостью, – опять будете говорить мне комплименты…

– Нет уж, позвольте! – горячо вскричал Фома Никитич, устремив в небо палец. – Не каждый день выпадает мне, старику, сердечное счастье лицезреть душеньку Евгению Павловну! Простите за наглость, Дмитрий Андреевич, но вы не имеете никакого права не согласиться, что таких прелестных фемин, как Евгения Павловна, природа доселе никогда не создавала!

– Отчего же, охотно соглашусь, – я сдержанно кивнул. – Евгения Павловна – самая прекрасная женщина на свете. – Тут я манерно махнул правой рукой. – Намедни наблюдал, как несколько воробьев пали на тротуар, сраженные насмерть неземной красотой ея. Впрочем, приходилось мне видеть, как падали при подобных обстоятельствах и более крупные особи, в том числе голуби, тетерева, и даже, не поверите, совы-сипухи, редкие ночные пернатые, ныне почти не водящиеся в нашей губернии.

Фома Никитич нутряно крякнул и оглядел меня с уважением, найдя в персоне моей достойную отзывчивость своему фанфаронству. Женя фыркнула, сжала мой локоть пальчиками, и сказала:

– Пойдемте же, право! Мы с Димой ужасно голодны, и хотели бы немедленно съесть чего-нибудь вкусного.

И повлекла меня за собой, присев перед распорядителем в легком книксене, как бы говоря этим: «Отвяжитесь, мосье старый клоун, прискучили вы со своими шутками!»

Меня же, однако, минутная беседа с Фомой Никитичем привела в неплохое расположение духа, ободрила, и почему-то уверила в том, что ко мне не отнесутся в этом обществе как к плебею. Априорно, да. Именно так – априорно. Если вы не знаете, что это за слово, загляните в энциклопедию.

Увы, бодрого настроения хватило ненадолго. Дальше появились десятки лиц – улыбающихся фальшиво и искренне, незнакомых и знакомых по телевизионным хроникам, мужских и женских, женских и мужских. Лица наплывали одно за другим, и туловища выплывали вместе с ними, наряженные в дорогие (как у меня) смокинги и невероятно дорогие (как у Жени) платья. Женечка представляла меня, нисколько не скрывая ни имени моего, ни фамилии, ни даже отчества. Я вежливо кивал, старался улыбаться, говорил какие-то слова, иногда даже шутил – все время неудачно, но почему-то все смеялись в ответ. Богато выглядящие мужчины один за другим подходили к Жене и лобызали ее ручку, а некоторые непринужденно прикладывались к ее плечику, чем вызывали у меня желание ревниво ударить их по лицу. Чтобы привести нервы в порядок, я то и дело пил коньяк (ненавижу «брют», а полусладкого шампанского здесь не было), и в результате меньше через час почувствовал, что изрядно пьян. Это нисколько не расслабило меня – напротив, желание уйти лишь усилилось.

Люди, окружавшие меня, не были плохими. Но они были чужими, не о чем было с ними говорить. В жизни мне периодически приходится видеть представителей высшего света, все они – мои пациенты, и тема для разговора существует адекватная, практически неисчерпаемая – их болезни. Эти же, в зале, все поголовно выглядели настолько здоровыми, что хотелось заразить их птичьим гриппом или хотя бы дизентерией.

Вдруг я увидел Агрбу. Он шел к нам не спеша, вперевалочку, смотрясь в смокинге довольно нелепо… впрочем, не так уж и нелепо, скорее непривычно. Красавчик Родион улыбался во все зубы, лысина его блестела в ярком свете. Крепко пожал мою руку.

– Какими судьбами? – поинтересовался я.

– Вот, позвали чайку попить, – скромно сказал Родион. – Наконец-то нашел время оторваться от трудов тяжких, повидаться со старыми друзьями.

– И много тут твоих друзей?

– Есть немножко.

– А подлизы здесь есть?

– Не меньше двух десятков.

Я оглянулся, обвел зал взглядом, пытаясь узнать, кто из присутствующих – фрагранты. Определить это было решительно невозможно – каждый человек моложе сорока лет мог оказаться подлизой.

– А ты не боишься, что вас накроют здесь чистильщики – всех скопом?

– Чистильщиков больше нет. В честь этого события и затеяна тусовочка. Празднуем небольшую победу.

– Как нет? – я недоуменно помотал головой. – Их что, всех убили?

– Зачем убили? Расформировали «Чистилище». Хорошие дела, док!

– По какой причине расформировали?

– На Житника надавили, и очень сильно. Открытым текстом заявили, что если он немедленно не распустит группу, то после смещения с поста загремит в тюрьму вместе с начальником областного УВД.

– А почему раньше ему такого не сказали?

– Они не знали о чистильщиках.

– Кто – они?

– Те, кто сказали.

– Кончай валять дурака, Родик. Кто надавил на Житника?

– Большие люди из Москвы.

– Если они узнали о чистильщиках, стало быть, узнали и о подлизах. Так ведь?

– Не совсем так. Ганс поведал им информацию о «Чистилище», не раскрывая наших главных секретов. Подлизам рано объявлять миру о своем существовании. Очень рано, Дима, да и ни к чему это. Ганс завоевывает популярность не потому, что он фрагрант, а потому, что человек дела. Те, кто реально заправляет делами в городе, долго присматривались к нему. Сам понимаешь, поменять мэра – не любовницу сменить, дело государственной важности. За последние три недели произошел настоящий перелом, и то, что мы спасли мальчонку Сухарева, весьма поспособствовало этому. Все дружно бросили Житника и толпой побежали записываться в друзья Сазонова. Все хотят попасть в его команду, на прием к нему не пробиться. Вокруг Житника образовалась изрядная пустота. Сам виноват, никто не мешал ему быть нормальным градоначальником, думать не только о своем кармане, но и о людях.

– Вот как все просто, оказывается… – Я усмехнулся. – А Сазонов будет думать о людях?

– А ты сомневаешься? – Ганс глянул на меня недобро, улыбка его превратилась в злой оскал. – Ты же сам встречался с ним, разговаривал. Ты сам видел, какой он охренительный человек! Да таких людей – один на миллион! Что-то не понимаю я тебя, док – мозги у тебя вроде бы есть, и душа есть, отчего же тогда недоверие такое? Такое впечатление, что ты постоянно ждешь от Ганса какой-нибудь подлости…

– Ладно, не кипятись! – Я хлопнул Родиона по плечу. – Замечательный Ганс человек, кто бы спорил. Я дал ему клятву быть преданным подлизам до самой смерти.

– Искренне поклялся?

– Родион, перестань! Как я мог еще поклясться, если не искренне?

– Кто тебя знает…

– Ты меня знаешь! – крикнул я, и люди, стоящие неподалеку, невольно обернулись на голос. – И она знает, – я показал пальцем на Женю, – и все ваши, с кем я имел дело, отлично знают, как я к вам отношусь! Мне что, кровью дать расписку в лояльности?

– Тише, тише! – Родион скорчил примирительную гримасу. – Ладно, док, извини. Все нормально.

Вот так со всеми подлизами. Каждого из них можно грубо облаять, даже матюками обложить – бровью не поведет, не обидится, настолько уверен в своем личном совершенстве. Но стоит хотя бы полунамеком задеть Его Превосходительство Ганса, как любой фрагрант тут же встает на дыбы, начинает бить копытами и пускать пену. Говорю я вам: все тут непросто. Есть у них душевная и умственная зависимость от Ганса, есть.

Интересно, что случится, если Ганс умрет? Они выберут себе нового Суперподлизу и будут преданно смотреть ему в рот? Или все же избавятся от муравьиных комплексов и станут свободными индивидуумами?

Трудно сказать. Увидим. Может быть, я даже доживу до этого – если повезет.

– А сам Сазонов? – спросил я. – Он не придет сюда, в эту роскошную залу, не осчастливит нас своим присутствием?

– Нет. Боже упаси от такого, ни к чему это сейчас. Он почти не появляется на людях, там, где в него могут выстрелить. Либо в доме своем бывает, либо в приемной, где охраняют его по полной программе.

– Что-то не заметил я в доме охраны.

– Потому и не заметил, что охрана хорошая, – заверил Агрба. – За последние полгода в Сазонова стреляли три раза.

– Я слышал об одном покушении.

– Три, – Родион показал мне три пальца. – При первом убили шесть человек. Положили из автомата, из банального армейского «Калаша», а Ганс выжил только потому, что фрагрант. В Ганса попали тогда пять пуль, но через месяц он снова был в строю. Ты бы поставил его на ноги, док?

– Черт знает, – откровенно сказал я. – Через месяц… сложные ты условия ставишь. Пять пулевых ранений… Проникающие были?

– Все в грудную клетку, половина навылет. И две пули в сердечную сумку. Как оно там у вас называется?

– Перикард. Не могу сказать, смог ли бы я его вытянуть. Звучит список очень плохо. С таким набором ран чаще всего умирают на месте, и везти в больницу ни к чему.

– Так вот, после первого покушения мы резко перешли на осадное положение, при следующих инцидентах действовали четко и грамотно, поэтому мало кто о них знает. А нам, сам понимаешь, лишний раз о себе рассказывать не хочется.

– Ладно, недолго осталось, – сказал я, пытаясь перевести разговор в более приятное русло. – Скоро выборы.

– Выборы, говоришь? – Родион тяжело вздохнул, и я вдруг увидел, насколько он устал, как измучен не прекращающейся ни на час работой. – Да, конечно, выборы… Все, док, пока, дай лапу. Вряд ли ты увидишь меня до выборов – меняю хату, да и отпуск твой скоро кончится. До встречи, сестренка, – он поцеловал Женю в щечку. – Берегите себя.

И ушел.

***

А мы все бродили по залу, постоянно останавливаясь, чтобы побеседовать с очередными людьми. Я продолжал накачиваться коньяком, вливал его в себя, хотя алкоголь с трудом лез в горло. Мне становилось все скучнее и тоскливее. В конце концов, после очередной беспредметной и бесконечной болтовни об акциях некоего нефтяного предприятия, я наклонился к ушку Жени и прошептал:

– Я больше не могу, плохо мне. Давай уйдем.

– Давай, – неожиданно легко согласилась Женя. – От тебя тянет перегаром, еще немножко, и упадешь.

– Я плохой?

– Ты самый лучший. Просто ты не привык.

– А привыкать обязательно?

– Я не настаиваю. Не хочешь – не привыкай, твое дело.

Типичная Женина фраза. Означала она приблизительно следующее: «Постель у нас общая, а в остальном у каждого – личная свобода. Ты, Дима, ограниченный, не можешь догнать меня по уровню, но я воспринимаю это спокойно, потому что ты милый и не доставляешь мне неприятностей».

Типичная фраза для подлиз. К обычным людям они относятся со снисхождением и некоторой жалостью… я бы назвал ее высокомерной, хотя сами подлизы так не считают.

– Идем домой? – спросил я в надежде, имея в виду именно постель.

– Нет, пока не домой.

– Ну вот… А куда?

– Сейчас узнаешь.

Она опять играла мною – одной из любимых ее игрушек. Может быть, я был даже лучше компьютера. И я снова был не против. В первый раз за всю жизнь я позволил девушке доминировать в наших отношениях. Случись это с какой-либо другой особью женского пола, я без промедления послал бы ее к черту. Но Женя отличалась от всех девушек на свете – во всяком случае, для меня. И единственный способ прекратить ее игры был только один – расстаться с ней.

О чем я и помыслить не мог.

Ее холодные пальчики проскользнули меж моих узловатых пальцев, несколько отвыкших к тому времени от хирургической работы. Женя крепко схватила меня за руку и потянула к выходу из залы. По пути нам снова встретился клоун Фома Никитич, довольно нетрезвый, утерявший в ходе вечеринки цилиндр (вероятно, предназначенный, чтобы доставать оттуда кроликов за горячие бело-розовые уши). Он широко расставил верхние конечности, и шатаясь из стороны в строну, с криком: «Куда же вы, душа моя Женечка?!», преградил путь. Я с трудом сдержался от того, чтобы сказать распорядителю резкие слова. К счастью, сдержался, в этом мне помогла Женя – она на короткий миг приникла к его волосатому уху и что-то туда шепнула. Клоун на мгновение стал еще более багровокожим, чем был до этого, потом довольно кивнул, притронулся к щеке Жени в ласкающем жесте, а затем, вы не поверите, с размаху шлепнул меня по заднице.

Вот вам и распорядитель, вот вам элитный раут. Сплошное пьянство и хамство.

– Дмитрий, – сказал этот паяц, – ты похож на хорошего человека, сегодня ты мне понравился, дружок. Но ты новый человек для нас, и хочу тебя предупредить: если ты сделаешь Женечке хоть что-то плохое, я лично сделаю тебе тепель-тапель. Убью тебя кочергой по башке. Ты понял?

– Договорились, Фома Никитич, – сказал я, леденея лицом от нанесенной обиды, и все же держа себя в руках, как подобает достойному человеку. – Счастливо оставаться, Фома Никитич! Не ешьте много жареного и сладкого, не употребляйте копченостей и плохого вина – это вредно, поскольку может вызвать разлитие желчи. Не забудьте принимать поливитамины. Adios! [31]

– Оревуар! – отозвался Фома Никитич, приложил руку к сердцу и низко поклонился. – Берегите Женечку, слушайтесь прекраснейшего Ивана Алексеевича, и будет вам за то счастие!

Вот же придурок!

Хотя был в этом какой-то подвох. Возможно, я только что участвовал в очередном розыгрыше. Как только мы выскользнули из дверей, я шепнул Жене:

– Уж не подлиза ли сей Фома Никитич?

– Увы, нет. Мы предлагали ему, но он отказался. Сказал, что поздно уже – судьба ему дожить свой век «обычным». А вообще он старый наш друг и покровитель.

– Покровитель? Что ты имеешь в виду?

– Он владелец этого дома. Он устроил эту вечеринку.

Женя назвала фамилию Фомы Никитича. Моя нижняя челюсть немедленно упала, и рот некоторое время находился в приоткрытом положении. Я сразу вспомнил лицо из газетных фотографий, мысленно удалив парик и приклеенные бакенбарды. Как я сразу не узнал его?! История о том, что тебя шмякнул ладонью по заднице лично финансовый олигарх Дрыгайлов, достойна для рассказа будущим детям, но не факт, что они поверят. Мало ли что несет тщеславный папаша?

Тем временем мы быстро шли, почти бежали по длинным коридорам, нисколько не собираясь покидать здания, наоборот, вовлекаясь все более вглубь его. Женя, несомненно, бывала в особняке много раз и знала, куда идет. Пальцы ее стали горячими, лицо раскраснелось, да и сердце внутри меня стучало быстро, словно колеса экспресса, несущегося по рельсам. Нас с Женей ждало что-то интересное.

Очередная авантюра?

Нет, авантюрой это не назовешь. Такое уже бывало у нас с Женей многажды, и каждый раз я предвкушал это с некоторым изумлением, ощущая, как потрескивают в воздухе малые грозовые разряды. С ней это всегда было по особенному – иначе она не умела. Она ничего не изобретала, просто истинные ее чувства, обычно замаскированные, в эти моменты начинали вырываться синими молниями, били наповал, доставляя удовольствие, несравнимое ни с чем.

Мы достигли лифта и поднялись на этаж выше. За секунды путешествия в подъемнике Женька успела довести меня поцелуем почти до потери сознания – много ли надо пьяному доктору? Я выбрел из лифта с чудовищной эрекцией, тесноватые брюки мои едва не лопались, а я был готов лопнуть куда быстрее брюк. Она спешно повела меня вдоль полумрачного коридора с рядами дверей по обе стороны. Остановилась вдруг, к великому моему облегчению, сноровисто отомкнула замок латунным ключиком, дотащила меня до широкой кровати и опрокинула на нее, толкнув в грудь. Расстегнула мой ремень, одним движением стянула штаны и трусы до колен. Потом стянула свои трусики вместе с колготками, как змея сбрасывает кожу, только встократ быстрее, и оказалась сверху, во всей одежде, кроме, разумеется, трусиков и колготок, брошенных ею прочь одним комком.

Тут я и лопнул.

Не ждите быстрого конца сцены, это всего лишь начало. Начало удовольствия, продолжившегося в душевой, в которую я таинственным образом переместился через несколько секунд вместе с моей девочкой, вдруг полностью избавившейся от одежд, как, впрочем, и я. Решительно не помню, как снимал смокинг и рубашку – возможно, они имели специальные механические приспособления, и отстрелились сами собой. Под струями воды я начал трезветь, и понял, что могу кончить еще раз, а может, еще и не раз. Что я и сделал – там, в душе.

А потом мы снова оказались в комнате, при неярком свете настольной лампы. Женя распяла меня на кровати, усевшись на животе моем и удерживая расставленные руки за запястья. Она совершала медленные нежные движения, пытаясь заставить меня совершить хоть что-нибудь еще. Тщетно. Я опустошился полностью, иссяк, как колодец в пустыне.

– Помнишь, сегодня я обещала тебе что-то сказать? – проговорила она негромко.

– Помню, белочка.

– Дим, я люблю тебя. Люблю.

О боже! Я-то думал, что никогда не услышу от нее этих слов – самых простых в мире, и самых желанных. Я ничего не сказал в ответ – просто дотянулся до нее губами и поцеловал.

Женя села в постели рядом, согнув ноги и оперевшись на руку. Она молча смотрела на меня, я – на нее.

Она сказала, что любит меня. Сказала в первый раз. И я знал, что это правда. Женя любила меня искренне, я видел это, чувствовал всей душой. Я хорошо изучил язык ее тела и лица. Она не притворялась, чтобы сделать мне приятное. Она любила.

Женя принадлежала к касте фрагрантов, ставящих себя выше обычных людей, и милостиво разрешающих «обычным» прислуживать себе. Вначале она относилась ко мне именно так – как фрагрант к «обычному». Потом ее высокомерие сменилось на снисхождение, со временем появился интерес. И наконец я дождался того, на что когда-то не смел и надеяться.

Женя не изменилась, но за время нашего с ней общения она раскрылась, и теперь я видел ее совершенно иной. Внутренний ее мир был устроен намного сложнее, чем казалось сначала, и все еще оставался для меня загадкой. Мне предстояло сделать немало открытий в его исследовании и познании. И это было воистину прекрасно.

– Я люблю тебя, белочка, – прошептал я.

Меня ждало счастливое будущее.

Глава 24

Счастье кончилось очень быстро, через неделю – вместе с моим отпуском.

Я «вернулся с юга» и пошел на работу. Перешел на легальное, со всех сторон просматриваемое положение. Это означало, что я не увижу Женю, пока Ганс не победит на выборах. Правда, чистильщиков официально распустили, но на следующий день после роспуска их группы двоих подлиз застрелили на улице. Убийцы работали по-прежнему, может быть, уже не на перепуганного на Житника, а сами на себя, по инерции ненависти.

Конечно, я мог уволиться из больницы. Я хотел поступить именно так, очень хотел, потому что не представлял себе жизни без Жени. Но Женя убедила меня не увольняться. Она плакала, говорила, что ей будет без меня ужасно плохо, что этот месяц был лучшим в ее жизни. Но все равно мне нельзя увольняться ни в коем случае, нужно работать как обычно, потому что до выборов осталось лишь десять дней, и Сазонов победит, и все решится, и подлизам можно будет жить нормально.

– А если Ганс не победит? – спросил я ее, внутренне содрогаясь от такой возможности.

– Тогда мы уедем из города, все до единого, и начнем сначала на новом месте. Место уже выбрано, и документы подготовлены – ты знаешь, как Ганс все просчитывает. И те «обычные», кто нас любит, уедут вместе с нами – кто захочет, конечно. Ты уедешь?

– Да, конечно! – я схватил Женю за руки, стиснул их в волнении. – Как ты можешь думать, что я оставлю тебя? Поеду за тобой хоть на край света – хоть в Сибирь, хоть на каторгу!

– Не настраивайся на это. Ганс победит. Ты же хочешь, чтобы он победил?

– Странный вопрос. Очень хочу.

– Почему ты поклялся в верности подлизам? Только из-за меня?

– Из-за всех вас. Родион, Джеф, Михан, Ася, Майор, Полина… Я искренне люблю вас.

– А Ганс? Почему ты его не упомянул?

Я пожал плечами и промолчал.

– Почему ты не доверяешь Гансу? – с болью в голосе спросила Женя.

– Он отличается от остальных фрагрантов.

– Ничем не отличается! – Женя гневно топнула ножкой. – Он отличный человек!

– Может быть, может быть…

В тот момент я не стал развивать вслух свою теорию о муравьях и матке-царице, потому что увидел фанатизм в глазах Жени и понял, что она не станет меня слушать. Я жил среди подлиз, но не был подлизой. Ганс воздействовал на подлиз даже на расстоянии, а на меня это не действовало никак.

Я вспомнил слова Ганса: «Подлизами станут большинство, но не все». Я еще не стал, и у меня оставалось право на особое мнение.

***

Два дня я жил как в бреду – казалось, у меня вырвали сердце и всунули вместо него мертвую студенистую медузу. Я не мог ни на чем сосредоточиться, все валилось из рук, не мог есть, и только без конца пил холодную минеральную воду. В больнице было легче, работа отвлекала – я не брал сложных операций, боялся угробить пациентов, но стандартные вмешательства выполнял вполне сносно, на автопилоте. А дома становилось совсем плохо – я лежал на диване и тупо пялился в потолок, вспоминая Женьку и умирая от желания немедленно увидеть ее. Конечно, я несколько раз звонил Жене по «спецтелефону» и вел с ней разговоры, но от этого становилось только хуже – на второй день я не выдержал, начал рыдать в трубку как последняя размазня, и она тоже заплакала, и начала утешать меня словно ребенка, а я извинялся перед ней… Боже… После этого я принял снотворное, запил его полустаканом коньяка, повалился в кровать, не снимая одежды, и проспал пятнадцать часов подряд.

Проснулся с головной болью, с ноющей спиной, и в то же время с ощущением странного облегчения. Что-то перегорело в душе, и сердце снова начало стучать как положено. Я вдруг осознал, что ничего фатального не происходит, что я жив-здоров, и Женечка тоже, и нужно всего лишь переждать, и, кстати, не так уж долго. Нужно везти себя по-мужски и не позориться перед Женей неврастеническим поведением – ей и так нелегко. Я принял душ, одел все чистое и лучшее, в первый раз после возвращения из отпуска вывел машину из гаража и отправился на работу. Мне предстояла ночная смена.

Дел оказалось невпроворот, и я принялся за них с энтузиазмом. Бегал по отделению и по всей больнице, осматривал пациентов, решал текущие проблемы и чувствовал, что выздоравливаю. Не от любви, конечно же – выздоравливать от нее я вовсе не собирался, но от сопутствующего помрачения рассудка. К полночи я расправился с основной работой и счел возможным пойти в ординаторскую, чтобы выпить чаю с небольшой горой бутербродов – вспомнил, что толком не питался два дня подряд.

Чистильщики пришли этой ночью. Пришли безо всякого предупреждения, застали меня врасплох – я-то по простоте душевной надеялся, что никогда больше не увижу их.

Я вошел в ординаторскую и увидел сладкую парочку – Мозжухина и Валяева. Они вольготно расположились за моим письменным столом с двух сторон, пили мой чай и ели мои бутерброды. Не только убийцы, но еще и наглецы. Первым моим желанием было убежать со всех ног и спрятаться. Но куда можно было убежать?

– А, доктор врач Бешенцев! – крикнул Мозжухин, подняв руку. – Заходи, заходи, скотина! Не стесняйся, вошь лобковая! Будь как дома!

А с чего он сразу на «ты», ведь мы же, кажется, до сих пор были на «вы»? И к чему такие неприятные эпитеты? И откуда, кстати, он знает специфическое выражение «доктор врач»?

Я прошел. Остановился в паре метров от чистильщиков, сцепил перед собою руки.

– Чем обязан, господа?

– А ты не жнаешь? – малоразборчиво спросил Валяев, пережевывая бутерброд с форелью. – Тупой штал, недогадливый, да? – Он вытянул пальцами изо рта тонкую рыбью косточку и кинул ее на пол.

– Не имею представления, – сказал я, стараясь держаться твердо. Предательская сиплость все же клокотнула в голосе.

– Объясни ему, Валентиныч, – скомандовал Мозжухин.

Валяев припал к чашке, шумно проглотил остатки бутерброда, встал, шагнул ко мне и коротко, без замаха, ударил.

Попал. Мог бы и не попасть – не настолько я неопытен, чтобы не понять, что он собирается делать, и не успеть увернуться. Валяев мог нарваться на ответный удар и даже отправиться в нокаут – думаю, это не составило бы труда. Но я все же подставился – не слишком жестко, но достаточно убедительно.

Нужно было, чтобы они спустили пар, почувствовали себя хозяевами. А вот мне распускать руки не стоило. Жить, знаете ли, очень хотелось. Хоть я и не был подлизой, застрелить меня могли без малейших угрызений совести.

Поэтому я пролетел через половину ординаторской и с грохотом свалился на пол, успев сшибить по пути пару стульев. Валяев мог гордиться своим ударом.

– За что? – простонал я. – Как вы смеете?

– За все хорошее, – заявил Валяев, нависая надо мной и попахивая перегарчиком – оказывается, впридачу ко всему он был еще изрядно нетрезв. – Мы же предупреждали тебя. Добром предупреждали. А ты чего творишь?

– Чего я творю?

– Вставай, придурок.

Я встал и плюхнулся на диван, тяжело дыша и старательно изображая полуобморочное состояние.

Мозжухин закинул ногу на ногу, закурил сигарету и выдохнул дым высоко в воздух.

– Ты, кажется, кое-что должен нам, доктор?

– Что я вам должен? Деньги?

– Бешенцев, хватит ломать комедию… – Мозжухин скорчил брезгливую физиономию. – Ты должен нам информацию, вот что. Информацию о подлизах. Где она? Почему ты не позвонил нам, как обещал?

– Зачем вам информация? «Чистилища» больше не существует, группа распущена. Не пора ли вам успокоиться и перестать убивать людей? В конце концов, подумайте о себе, о собственном будущем. Что с вами будет, когда Сазонов станет мэром?

– Думаю, он прикажет нас ликвидировать, – холодно отчеканил Мозжухин. – Надеюсь, ты не питаешь иллюзий, что Ганс – воплощение гуманности, ангел небесный, неспособный к насилию? И что подлизы – невинные овечки, безропотно идущие на убой?

– Не питаю. И тем более не понимаю, что вы делаете сейчас в моем кабинете. Вы знаете, что я под защитой Ганса. Случись что со мной – он вам головы оторвет!

– Головы нам оторвут и так, – сказал Мозжухин, задумчиво рассматривая сигарету. – А может, не оторвут. И скорее всего не оторвут, потому что фрагранты пока, слава богу, не всесильны, и в другом городе им нас не достать – взаимоподдержку работников УВД еще никто не отменял. Не думаю, что ты, Дима, что-то значишь для Сазонова. Ты для него расходный материал. Для него, кстати, большинство подлиз – тоже расходный материал, за исключением двух десятков наиболее приближенных. А уж ты-то, «обычный»… Тьфу! – Мозжухин картинно плюнул на пол. – Мы пришли, Дима, чтобы рассказать тебе кое-что интересное.

– Ни к чему это. Уходите!

– Это ты зря, доктор врач. Ты любопытный донельзя, особенно в том, что касается подлиз. Они ведь поведали тебе кое-какие свои секреты?

– Ничего мне не поведали.

– Ладно, ладно! – Мозжухин махнул рукой. – Не буду вытягивать из тебя секреты подлиз – о них я знаю побольше твоего. Я тебе о другом расскажу. Тебя ждет безумно увлекательнаю история, доктор Дима. История о том, как похитили одну своеобразную девушку, и как некий убийца в белом халате помчался ее спасать, и нанес при этом тяжкие телесные повреждения четырем молодым людям, и что из этого последовало. Согласись, звучит интригующе.

Я не ответил.

– Молчание – знак согласия, – заметил Мозжухин. – Значит, слушай, доктор, историю одного уголовного дела, пока не заведенного, но завести его – раз плюнуть. Дело обстоит так: некий мужчина обманным путем проникает в квартиру 17 дома номер 26 по улице Горького. Через две минуты он избивает хозяина квартиры, отправляет его на пол, обеспечив качественное сотрясение мозга. Потом вступает в драку с гостем хозяина и двумя его охранниками, ломает им ребра и носовые перегородки, что зафиксировано документально, потом наносит вред интерьеру помещения и покидает квартиру. Перечислить статьи, которые тебе припаяют на суде?

– Не надо, – пробурчал я. – Эти ублюдки похитили девушку, избили ее и изнасиловали. Они никогда не подадут в суд. Вы обещали мне интересную историю, господин Мозжухин, так будьте добры, рассказывайте о том, что действительно интересно.

– Знаешь, какая фамилия у того блондинчика, хозяина квартиры?

– Какая?

– Петров. Слышал когда-нибудь такую?

– Ни разу в жизни. Не может у человека быть такой фамилии. Он что, инопланетянин?

– Кончай куражиться, доктор. Поскольку ты политически малограмотный, то просвещу: одного из наших вице-мэров зовут Леонид Афанасьевич Петров. А сыночек его – Герман Леонидович, естественно, Петров, по прозвищу Гека. Теперь понятнее?

– Понятно… Гнать надо таких вице-мэров, если сыновей воспитать не могут. И мэров таких гнать в шею, если у них вице-мэры такие.

– Слушай дальше, доктор, – продолжил Мозжухин, проигнорировав мою реплику. – Не так давно, около года назад, Женечка Нештакова развела Геку Петрова на приличные бабки, извини за уголовную терминологию. Развела, опять же прошу прощения, втемную, как последнего лоха, охмурила неземными ароматами, пообещала кое-что, – Мозжухин похлопал себя по промежности, обтянутой тесными ментовскими брюками, – и не расплатилась – ни деньгами, ни, пардон, плотскими услугами. Тогда Гека не знал, что Нештакова – подлиза. Он только лишь обнаружил, что утратил на пару дней контроль над собой, и потерял за это же время двадцать пять тысяч долларов, нажитых непосильным трудом биржевого спекулянта. Причем юридически все было оформлено идеально – комар носу не подточит. У фрагрантов по-другому не бывает, они жулики опытные, даже по-своему талантливые – ты имел возможность убедиться в этом. Гека понял, что развели его грамотно, что деньги придется списать как невосполнимые потери, и обращаться в такой ситуации к отцу или друзьям – только себя позорить. Естественно, Герман обиделся и затаил зло. А спустя несколько месяцев началась катавасия с Сазоновым. Малоизвестный бизнесмен выставил себя в качестве кандидата в градоначальники, и понесся вверх со скоростью баллистической ракеты. Команда мэра ухватилась за свои насиженные кресла, и обнаружила, что кресла шатаются и грозят выскользнуть из-под их объемистых седалищ. Житник дал команду разобраться с проблемой. Дал команду, скажу тебе по секрету, лично мне. До этого я не знал о фрагрантах ничего. Через месяц разработки узнал много занимательного – это кстати, доктор, к вопросу о пресловутой идеальной конспирации подлиз. Я пришел к Житнику и рассказал все, что узнал. Он дал команду: «Мочить гадов!» Так было создано «Чистилище».

Мозжухин говорил легко, красиво, остроумно, покачивал ногою, размахивал в воздухе сигаретой. Мне становилось хуже и хуже с каждым его словом. Он непринужденно выкладывал тайную информацию, за которую можно было дать немалые тюремные сроки десяткам людей, облеченных высшей властью.

Зачем он это делал? Зачем?

– Вы отвлекаетесь, – перебил я Мозжухина на полуслове. – Прошу вернуться к ситуации с Петровым-младшим.

– Нет проблем, – легко согласился чистильщик. – В один прекрасный день Петров-старший, употребив при общении с любимым сыном пару стаканов коньяка, рассказал тому про отвратительных фрагрантов, идущих походом против Житника и прочих бюрократических столпов нашего славного города. И тогда Гера, несмотря на природную туповатость, смог совершить достаточные мозговые усилия и вычислить, что девица Женя, экспроприировавшая у него двадцать пять тысяч баксов, – чистой воды подлиза. Он понял, каким образом его кинули. И Гека поклялся – замечу, он рассказал мне это сам при откровенном разговоре, – что найдет подлизу Нештакову, и вставит ей по самые жабры, и будет насиловать и всячески обижать, пока девица сия не умрет от неестественной смерти. Гека полагал, что это сойдет ему с рук. Догадываешься, почему?

– Почему?

– Включи голову, доктор. Все просто. Гека узнал, что Житник объявил фрагрантов вне закона, хоть, замечу, и неофициально. Тем самым мэр развязал руки не только чистильщикам, но и криминальным личностям, перманентно страдающим от жульничества подлиз…

– Вы убить меня хотите? – тихо спросил я.

– В каком смысле? – осведомился Мозжухин и снова полез в пачку за сигаретой.

– Вы пришли сюда, в больницу… – Я вскочил на ноги, глубоко вдохнул, рванул пуговицу на халате, воздуха не хватало на самом деле. – Пришли, чтобы унизить меня. Унизить перед смертью, да? Я спасаю людей! Вытягиваю их с того света, выдергиваю с того конца моста, потому что срок их еще не пришел, и душа моя чует, что шансы их не исчерпаны, и, значит, они должны жить. Это тяжелая работа. Утомительная работа, господа, но это мое дело! Бог определил мне это место, ткнул в него пальцем, и я буду стоять на нем, пока держат ноги! А что делаете вы? Вы убиваете! Лишаете жизни прекрасных людей! И почему? Лишь из-за того, что жирный продажный Житник не хочет лишаться своего кресла? О чем мне говорить с вами? Если вы хотите убить меня, то убейте! А если нет, то уходите немедленно! Вон отсюда!

Я указал на дверь.

– Красиво говоришь, доктор, – ледяным тоном произнес Мозжухин. – Ну да, конечно, ты и твои дружки-подлизы – посланники Господа на земле, а мы, мусора из бывшего «Чистилища» – демоны из преисподней, грязные и вонючие. Кто бы спорил? Только рвать пуговицы ни к чему – если бы тебя хотели убить, убили бы давно. Счастье твое, что ты не фрагрант, а то бы я лично тебя в расход пустил, заразу такую. Сядь и дослушай без истерик. Понял?

Я сел. При этом почему-то подумал, что и сам бы пустил Мозжухина в расход. Или, к примеру, прооперировал – как-нибудь неудачно, с летальным исходом.

– Подлизы долго не уходили в подполье, – продолжил чистильщик, – и причиной тому был всем известный Ваня Сазонов. Охота наша шла успешно, мы убивали фрагрантов одного за другим, но Гансу, видите ли, было удобнее, чтобы его слуги могли действовать среди бела дня. И только когда мы отстреляли два десятка паразитов, Ганс спохватился. Король понял, что может остаться без свиты, с голой задницей. Он дал отмашку, и подлизы попрятались по конспиративным квартирам, залегли на матрасы, ну чисто как в «Крестном отце», в первой серии. Случилось это за неделю до того, как тебе в больницу привезли Нештакову. И примерно в это же время Гека Петров сумел отыскать Евгению. Она неосторожно нарисовалась на телевидении, и он вычислил ее место работы. Ну а дальше ты многое знаешь сам. Она работала с пьяным клиентом, напоролась на неконтролируемый аффект, огребла по полной программе и угодила на больничную койку. Ты втюрился в нее и увез к себе на квартиру. Сидела бы девочка тихо, не высовывалась, и все бы обошлось. Нет, ей приспичило съездить на работу, чтобы уволиться официально и забрать трудовую книжку. Ребятки Геки дежурили у ее офиса день и ночь. Они засекли прибытие Нештаковой, и через десять минут Гека прибыл во всеоружии. Брали Женечку по правилам боевого искусства: все нападавшие были в армейских противогазах – отлично помогает против феромонов. Схватили девушку на улице, запихнули в машину, и тут же влили в ее нежный ротик стакан водки. Обезвредили гадюку-подлизу, вырвали ядовитые зубы…

Я сжал кулаки. Спокойно, Дима, еще спокойнее… Желание ударить Мозжухина так естественно и оправданно, но нужно держаться. Тебя нагло провоцируют. Не дождутся.

– Что дальше? – глухо спросил я.

– Через несколько дней Нештакова выкрала на несколько минут телефон одного из охранников и отправила тебе сообщение. Ты приехал и забрал ее. Повезло, Дима, что тебя не убили… впрочем, возможно, повезло этим мудакам, что ты не оставил их на всю жизнь калеками. Хочешь узнать, что произошло дальше?

– Мечтаю.

– Битый по башке Гека терпел четыре дня, мужественно боролся с головокружением и болями в черепушке. Он ужасно боялся, что высокопоставленный папаша узнает о произошедшем, поэтому не обращался к врачу. Но в конце концов рухнул без сознания на улице, когда сделал вылазку за сигаретами, и был доставлен скорой помощью в дежурную больницу. Естественно, Петров-старший немедленно оказался около его койки и учинил допрос. Гека пробовал отпираться, нес чепуху об таинственном грабителе, но папаша его не таков, чтобы оставлять подобные дела без внимания. Разъяренный Леонид Афанасьевич ворвался в квартиру блудного сына и обнаружил там следы сражения в виде разбитых зеркал, раскуроченной мебели и двух основательно измордованных охранников, которые, кстати, сразу же подверглись позорной процедуре увольнения. Затем Петров вызвал меня и еще нескольких соответствующих товарищей. Мы прибыли со служебной собакой, натасканной на обнаружение фрагрантов – так, на всякий случай. Собака сразу же взбеленилась. Выявилось настоящее ЧП: в доме сына вице-мэра побывала подлиза! Что она там делала – шпионила? Петров помчался в больницу и начал раскалывать Геку по полной программе. Для справки: комплекцию папаша имеет богатырскую, сынок по сравнению с ним – мелкий куренок. Так вот, на моих глазах Петров-старший так двинул Петрову-младшему по раскормленной морде, что добавил еще дней пять больничного режима. Гека зарыдал и выложил все как на духу – про Женю, про кидалово, про противогазы, про водку и про таинственного доктора. Не думай, что мы прозванивали тебя по компьютерной базе, Дима, ни к чему это было. Я понял, что нашкодил именно ты, через две минуты разговора с Гекой, да и любой бы на моем месте догадался. Еще через пять минут мои ребятки галопом мчались на твою квартиру. И все же эта тварь, Нештакова, успела уйти.

– Она не тварь…

– Тварь она, тварь! Ничуть не лучше, чем Ганс, или, к примеру, Агрба, по которому давно тюрьма плачет. Все подлизы – гнусные твари! Они допустили тебя в свой круг, милостиво разрешили стать прислужником, и ты тешишь себя иллюзиями, что стал равным им. Ничего подобного! Различия между фрагрантами и обычными людьми гораздо больше, чем, к примеру, между людьми разной национальности и вероисповедания. Это нелюди, нечисть, воплотившаяся из самых страшных кошмаров!

– Можно рассматривать фрагрантов как новый биологический вид, – заявил я. – Они могут вывести человечество на новую ступень эволюции.

– Могут? – Мозжухин криво усмехнулся. – Подлизы много чего могут, да вряд ли сделают. Зачем им что-то делать? Им и так сытно и удобно. Ты понятия не имеешь о степени их презрения к «обычным». Тебя убаюкали красивой сказкой, доктор.

– Может случиться так, что все люди станут фрагрантами, и тогда мир переменится к лучшему.

– Да ну, доктор, брось ты! – Мозжухин фыркнул. – Прекрасные люди, говоришь? А я вот что тебе скажу: фрагранты – паразиты, идеально приспособленные для того, чтобы сосать кровь из человеческого общества. Они жируют, выманивая блага у людей, неспособных им противостоять. В теперешнем своем виде они могут паразитировать до бесконечности. Более того – их вождь, Ганс, скоро придет к власти, похоже, его уже не остановить. И ты – один из тех дурачков-людишек, которые этому способствуют.

Я мог бы сказать, что Ганс мне самому не нравится. Но Мозжухин не нравился мне в стократ больше, поэтому я заявил:

– Сазонов ставит перед собой гуманные цели. Наш город обретет в его лице достойного мэра, и это очевидно большинству избирателей…

– Да ни черта ты не понимаешь! – Мозжухин все-таки вышел из себя, вскочил на ноги, побагровел лицом. – Житник, конечно, дрянь редкостная, но он тут уже не при чем – его песня спета. Дело именно в подлизах! Это враги рода человеческого! Нельзя их пускать к власти! Думаешь, я подчинился бы приказу Житника и стал так просто убивать людей? Да ни за что! Я сам понял, что фрагрантов нужно уничтожать, – Мозжухин ударил себя кулаком в грудь, – понял, когда разобрался, кто они такие. Уничтожить всех до единого! Иначе они уничтожат нас!

– И как же они нас уничтожат? – осведомился я. – Убьют? Устроят массовые расстрелы?

– Переделают в себе подобных тварей!

– По-вашему, это уничтожение?

– По-моему, да! Я лучше умру, чем стану подлизой! И многие решат так же – не захотят превращаться из нормальных людей в нюхачей, тупо подчиняющихся своему фюреру. Что с ними сделают, а, доктор? Ты не задавал себе такой вопрос?

«А те, кто не захотят… что ж, это их выбор, их будет немного, и с каждым десятилетием все меньше и меньше – никто еще не отменял ни болезней, ни смерти», – вспомнил я слова Ганса.

Бр-р-р… Голова моя шла кругом – правда Ганса и правда Мозжухина вступили в противодействие, и обе не выглядели правдиво – скорее, были умело вылепленными концентратами лжи. Я знал о подлизах почти все, но в то же время не мог понять самого важного, что помогло бы мне перестать мучиться душой и занять определенную позицию.

В одном лишь я был твердо уверен: мне пришла повестка с того света. Собирайся, доктор врач, с вещами на выход! Я открыто спросил Мозжухина, собирается ли он меня убить, он отбрехался, но это не снимало проблемы. За полчаса он превратил меня из относительно нейтрального человека в опасного свидетеля, знающего слишком много о чистильщиках. Мозжухин был дико зол, он продолжал охоту на подлиз, несмотря на запрет сверху, и теперь я лучше понимал его мотивации. Мозжухин был ненормальным – а кем еще можно быть, если организовываешь массовые убийства людей – без суда и следствия, в обычном городе, в мирное время? Мозжухин питался личной ненавистью к подлизам, был одержим маниакальной идеей, и ничто не могло остановить его.

Конечно, я был лишь пешкой в чужой игре, но ведь едят и пешек. Жрут пешек за милую душу, если не могут добраться до короля! Интересно, меня убьют прямо здесь? Нет, вряд ли. чистильщики засветились в больнице, в случае инцидента их быстро вычислят. Да и вряд ли им захочется лишиться удовольствия охоты на человека. Пристрелят где-нибудь на улице – их фирменный стиль…

Мозжухин словно читал мои мысли. Нужно признать, психологом он был опытным.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал он. – Небось, дрожишь от мысли, что я тебя шлепну? Даже не надейся. Ты человек, а людей я не убиваю. Можешь считать меня исчадием ада, но суть проста: я отстреливаю нечисть. Я санитар леса, уничтожаю всякую гниль. Ты предатель, но пока ты остаешься человеком, я тебя не трону. Но не приведи тебе господь стать подлизой – сразу попадешь ко мне на мушку. Я подлиз нутром чую, понял?

– Понял, – буркнул я.

– Все, бывай. Увидишь кого из фрагрантов – передай, что я доберусь до них, сколько бы их ни было, и где бы ни прятались. И я не один такой, нас немало, и мы знаем свое дело, не сомневайся. Конечно, ты можешь позвонить куда следует и заявить на нас, но это не даст ничего. Фрагранты выходят из подполья, а мы, чистильщики, уходим в тень – теперь наша очередь. Прятаться мы умеем не хуже подлиз, и кусаемся будь здоров. Война не закончилась, доктор Дима, война только началась. И когда тебе предложат превратиться в подлизу, подумай сто раз, прежде чем согласиться.

– Я не стану подлизой, – спокойно ответил я. – Но при этом никогда не сделаю подлизам плохого. Я дал им клятву в верности, и поклялся искренне, от всего сердца. Так и знайте.

– Из-за Жени?

– Из-за всех подлиз.

– И из-за Ганса?

– Ганс лучше вас.

– То есть меньшая сволочь, чем мы?

– Приблизительно так.

– Но почему же ты не хочешь стать подлизой?

– Просто не хочу. Каждому свое. Я согласен быть слугой, а не хозяином – при этом как-то меньше ответственности.

Мозжухин захохотал. Смеялся он долго, и довольно истерично, и даже вытирал ладонью набежавшую слезу, и Валяев зачем-то подхохатывал ему в тон.

– А ты хитрый жук, Дима, – сказал Мозжухин, вдоволь нахохотавшись. – Ох, хитрый! – Он погрозил мне пальцем. – Хочешь и конфетку съесть, и в дерьме не заляпаться. Ну ладно, живи. Увидишь, что из этого получится, очень скоро увидишь. И это будет совсем не так, как ты представляешь.

– Поживем – увидим…

Они ушли, оставив меня в глубокой душевной тревоге.

«Увидишь, что из этого получится»…

***

Конечно, я немедленно позвонил Жене. Звонил ей раз сто и каждый раз шептал: «Отзовись, пожалуйста! Услышь меня, милая!»

Она не ответила, не откликнулась на панический мой зов. Можно было списать это на позднее время – около полуночи. Вот уж вряд ли, именно в это время сова Женька вела наиболее активную жизнь. Может быть, она была на каком-то очередном задании, и это поселяло в сердце моем еще большую ревность. С кем была моя Женечка сейчас, в эту минуту? Что она делала? Говорила некоему нужному человеку приятные для него слова? Гладила его пальцами по щеке – пусть даже неискренне, пусть лишь ради достижения очередной цели, поставленной Гансом? Я уже видел такое, и нисколько не ревновал, потому что допущен был присутствовать лично, и знал, для чего это необходимо, и даже получал определенное удовольствие, наблюдая актерскую игру Жени, подкрепленную сводящими с ума, неуловимыми феромонами.

Тогда это было по-другому. Тогда я был там, рядом с ней. Теперь мы существовали по отдельности, и я не мог ни докричаться, ни дозвониться, мог лишь беззвучно открывать рот – «Услышь меня, Женька!» – и не слышать ответа.

Не вычеркнет ли она меня из списка приближенных – надменная подлиза? Что ей стоит?

Мозжухин бросил слова свои подобно семенам, и они немедленно проросли, дали острые ядовитые стрелки. Пробуравили сердце мое.

«Отзовись, пожалуйста!»

Ответа не было.

Я позвонил Родиону, и Рафису, и Майору, и другим подлизам, чьи номера мне дозволили записать в смартфон. Молчали все, дружно. Молчали громко – так, что уши закладывало. Я остался один в этом мире. Нет, не совсем один, со мной остался Мозжухин – где-то рядом он ждал, пока я выйду из больницы, чтобы наказать меня.

Я ничего не значил для него, я не был фрагрантом, полноценным объектом охоты. Но я вовсе не был уверен в его словах. «Пока ты остаешься человеком, я тебя не трону». Таким фанатикам, как Мозжухин, верят только идиоты. Он ждал меня снаружи. Где-то ждал – терпеливо, стряхивая пепел в открытое окно автомобиля, может быть, даже задремывал временами, оставляя следить своего напарника. Пара пуль в сторону смердящего куска мяса, расплата за предательство – небольшое, но все же удовольствие.

Никто из подлиз не хотел отозваться, спасти меня. У них были свои дела, не до меня им было.

Они бросили меня? Мозжухин прав?

Я всегда стремился к независимости, хотя бы к ее видимости. Теперь не осталось даже видимости, ни малейших иллюзий. Я оказался в полной зависимости от клана, созданного Гансом. Целый месяц они оберегали меня, а теперь вдруг оставили. Решили выкинуть за ненадобностью, сдать на утилизацию?

Вы можете сказать, что у меня появились признаки шизофренического бреда. Но вот представьте себя на моем месте. Представили?

В тот момент я негодовал, ненавидел подлиз. За последний месяц фрагранты основательно разбаловали меня, опекая, держа на всем готовеньком и показывая интересные сценки из скрытой своей жизни. Теперь мне предстояло решать свои проблемы самостоятельно.

Тревожные раздумья были прерваны очередным поступившим пациентом. Скорая доставила молодого человека, переломанного везде, где только можно. Только не подумайте, что он был фрагрантом – это уже слишком похоже на фарс. Парень был основательно пьян, даже в сознании, бормотал что-то, несмотря на то, что свалился с пожарной лестницы с уровня четвертого этажа, выходя с чердака за добавкой спиртного. Пришлось приняться ремонтом, штопкой и художественным вышиванием. Работа заняла полтора часа, и умотался я настолько, что сразу же после окончания операции рухнул на диван за шкафом в ординаторской, и проспал до восьми утра. Не могу сказать, что мне снились чистильщики. Ничего мне не снилось.

В восемь пришел Сергей Иваныч Лебедев и разбудил меня. Я сходил на утреннюю конференцию, вяло отсидел ее, сдал смену. Настала пора идти домой, но я никак не мог себя заставить покинуть спасительные стены больницы. Казалось, что стоит выйти на улицу, и демоны-чистильщики с адским ревом набросятся со всех сторон. Поэтому, когда Иваныч заикнулся о том, что нужен ассистент на сложной операции, я согласился немедленно. Потом не спеша перекусил в столовой, некоторое время послонялся по отделению… Никто не ждал меня дома. Даже кота, или, к примеру, аквариумных рыбок я так и не завел. Мне было страшно возвращаться домой, сидеть там в одиночестве, тосковать по Жене и думать о том, что меня придут убивать. Поэтому я решил, что сегодня домой не вернусь. Взял сотовый и начал методично обзванивать друзей, в надежде, что кто-нибудь из них окажется дома.

Дома оказался Миша Панков – не самый близкий мой друг, но приятный человек, таможенник в чине капитана. Он страшно обрадовался, прокричал, что мы не виделись, наверно, сто лет, что он в отпуске, что жена его и дети на югах, что он сидит один, как сыч в дупле, пьет в одиночку шикарный вискарь, закусывает обалденной буженинкой и венгерскими огурчиками, играет сам с собой в нарды, и ждет не дождется, когда позвонит хоть какая-нибудь паршивая собака. Собакой, стало быть, оказался я, и был немедленно захвачен в плен. Миша – знатный бильярдист, мы тут же договорились идти играть в «Бизон», но перед этим я дал клятву заехать к нему в гости, чтобы тяпнуть того самого шотландского вискаря, конфискованного как контрафактный товар в количестве двадцати бутылок.

Все это более чем устраивало меня. Миша живет в ведомственном доме, большую часть обитателей которого составляют сотрудники таможенной службы и ФСБ. К тому же сам Панков – не робкого десятка человек, мастер спорта по самбо, мы познакомились с ним на тренировке. В уме я немедленно построил план: еще теснее подружиться с Михаилом и жить в его квартире – во всяком случае, до тех пор, пока не объявятся подло бросившие меня фрагранты. Виски, конечно, был осложняющим моментом, за время жизни с Женей я основательно отвык от алкоголя, но надеялся как-нибудь справиться.

Я вышел из больницы, добрел до парковки и огляделся. Ни души не было вокруг, только ряд пустых автомобилей, дремлющих в ожидании хозяина. Стоял замечательный день сентября – из тех дней, в которые даже в пыльном городе воздух становится прозрачным, и дышится необычайно легко. В такие дни кончается нудный осенний дождь, и после холодных ночей приходит неожиданное, последнее в году, и оттого особенно ласковое тепло. Ветви боярышника нависали над машиной, желтые листья устилали капот и крышу – пришлось достать щетку и смести их. Я вдруг расслабился и размягчел душой. Представил бодрячка Мишу с кием в руках – ох, разделаю я его сегодня под орех… Или он меня, какая разница… Представил милую Женечку, всегда немного грустную – только один раз в жизни мы играли с ней в бильярд, в русскую пирамиду, и она разнесла меня в пух и прах… Неспешно сел в машину, провел пальцем по приборной доске и оставил дорожку в осевшей пыли – целый месяц я не вытирал ее. Ничего, вычистим машинку, помоем ее до блеска. Только не сегодня, конечно. Сегодня мне предстоит бильярд, толика горячительных напитков и беспечная мужская болтовня – лучшее средство, чтобы утишить душевную боль.

И никаких чистильщиков. Я сказал – никаких!

Я выехал с больничной территории и свернул вправо на Кузнецкое шоссе. И увидел в Зеркало, что синий «Форд» лениво отчалил от обочины, поехал за мной.

С какой стати я решил, что он за мной? По многорядному шоссе ехали одновременно десятки машин, мчались по всем полосам, обгоняя друг друга. Может быть, все они были частью гигантского плана по отлову и уничтожению доктора Бешенцева? Маразм, скажете вы. Но подозрительность снова захватила мое взбудораженное сознание, я никак не мог отвязаться от мысли, что меня преследуют, более того, был уверен в этом. Я промчался по шоссе пять километров на приличной скорости, обогнал десяток автомобилей, то и дело перестраиваясь из ряда в ряд, и все время «Форд» держался в двух-трех машинах от меня.

Я посмотрел на часы – еще один подарок Жени. На этот раз она не секретничала – прямо сказала, чтобы я носил часы, не снимая, потому что они улавливают мой пульс, и ежели таковой, не дай бог, прервется, сигнал тревоги будет немедленно передан на пульт, и подлизы узнают, что со мной что-то случилось. Вот радость-то – лишиться пульса… Я сбавил скорость и еще раз попытался дозвониться по всем номерам смартфона. Пусто-пусто. Куда подевались проклятые подлизы?! Пришла мысль снять часы и обозначить тем самым, что со мной что-то уже случилось. Нет уж, если они могут запеленговать часы, то лучше сделать это не на трассе, по которой я двигаюсь со скоростью девяносто километров в час, а там, где может произойти действительно что-то серьезное.

Я подпустил «Форд» близко, настолько, чтобы рассмотреть его номер. Потом продиктовал номер на автоответчик Жене и рассказал о ситуации. А затем нагло вывернул в левый ряд, подрезав при этом пару машин, и встал перед светофором. Как только загорелся зеленый, я резво развернулся на перекрестке и дал газу. «Форд» вдруг потерялся и я облегченно вздохнул. Увы, надежда скоро померкла – синий капот снова замаячил сзади, сперва далеко, потом все ближе и ближе. Я забыл о гаишниках и отчаянно маневрировал, пытаясь оторваться, но водитель «Форда» был классом много выше меня. Через пару минут он плотно сел мне на хвост, уже не пытаясь прятаться.

Лучше бы меня остановило ГАИ. А еще можно было притормозить у какого-нибудь милицейского поста и попросить помощи. Но я был уверен, что в этом случае гарантированно попал бы в лапы чистильщиков. В конце концов, они все еще действующие сотрудники УВД, с соответствующими документами, и им куда проще объяснить милиционерам на посту, что я – находящийся в розыске преступник, чем мне, что я удираю от несуществующих в природе чистильщиков, убивающих никому не известных фрагрантов.

Остаться бы мне на магистрали… Нет, я начал петлять, надеясь на знание боковых улочек. Можно подумать, что мои преследователи знали их хуже. Пронесся по Абрикосовой, свернул на Виноградную, нырнул под «кирпич» на Тенистую. И уперся носом в стройку. Все, приехали.

Есть такой знак: «Тупик». И есть такая птица – тупик. Это про меня. Я, тупица, не заметил этот знак.

Из всех тупиков в городе этот был самый тупиковым. Недаром его назвали Тенистым – лучи солнца сюда почти не попадали. Здесь была какая-то складская территория, переулок представлял собою коридор длиной в двести метров, такой узкий, что не развернешься на машине, только задним ходом пятиться. Склады равнодушно повернулись к переулку серыми кирпичными задами высотой в пять метров – ни единой двери, ни одного окна. Торец улочки перегораживала высокая глухая ограда из оцинкованного профиля, поверху шел ряд колючей проволоки – жиденький, но вполне достаточный, чтобы разодрать руки в клочья. А на ограде было написано большими корявыми буквами:

«Строительство объекта ведет ООО ЖБКМПРМОНТАЖ 123-456. Проезд закрыт. Объезд по ул. Виноградной».

Спасибо, благодетели, объяснили!

Я рывком врубил заднюю скорость – вдруг успею. Проехал почти весь тупик, обливаясь потом и отчаянно сжав зубы. Не успел – выезд перекрыл знакомый синий силуэт. Тонированные стекла «Форда» медленно поползли вниз.

Надо было протаранить его сходу в бок, откинуть и попытаться вырваться. Но я топнул по тормозам и встал как вкопанный. Вот они, проклятые рефлексы – слишком много я ремонтировал людей, пострадавших от ДТП, чтобы самому стать таковым. Охота подошла к финальной стадии, я сам загнал себя в ловушку. Пришла пора снимать часы.

Я сорвал часы и сунул их в карман джинсов – пусть не регистрируют пульс, но все же будут при мне, обозначают каким-то образом мое местонахождение. Потом вытащил из кармана смартфон. Куда его? Он не должен попасть в лапы чистильщиков. Нащупал нишу сбоку от центральной колонки – там, где выходит сопло отопителя, и втиснул в темноту. А потом открыл дверь, вышел и вразвалку пошел к «Форду».

Тянуть время, тянуть. Может быть, случится чудо, разверзнутся небеса, и фрагранты, встревоженные сигналом часов, упадут с неба на парашютах, на бэтменских крыльях, на нитях человека-паука. Может быть, они успеют спасти меня, пока я заговариваю зубы чистильщикам?

Чуда не случилось. Из «Форда» лениво, не спеша, вылезли два человека – один худой и длинный, другой толстый и короткий, оба в черных спецназовских масках с прорезями для глаз – морд не видно. Оба с пистолетами.

Тут, вероятно, вы решите, что я начал проявлять чудеса героизма – с каратистским криком прыгнул в воздух, сшиб ногами обоих одновременно, перемахнул через машину, за грудки вытащил шофера, кинул его на асфальт, закрутил руки за спину и сурово проорал: «Ну, сволочь, говори, кто вас послал?»

Ничего такого не случилось. Я покрылся липким потом и ноги стали ватными. Я даже слова вымолвить не мог, лишь тупо глядел в их глаза. Они подняли пистолеты и начали стрелять.

Все произошло очень быстро, в доли секунды. Я поднял руки и закрыл голову руками. Первая пуля вонзилась в плечо, ожгла острой болью. Еще помню удар в живот – тоже от пули, но куда более сильный, словно бревном саданули. Даже помню, как упал набок.

Больше не помню ничего.

Глава 25

Ах, Женя, я гуляю по Парижу! И Женя гуляет вместе со мной, держит меня под ручку. Женя в длинной плиссированной юбке, клетчатом жакете, на голове ее бордовая беретка, сдвинутая на бок; стройные ножки Жени, обутые в желтые теннисные туфли, мягко ступают по булыжной мостовой Монмартра. Толпа течет вокруг нас, людей несчетное количество, они стараются не задевать друг друга, но все равно мимолетно соприкасаются локтями. Люди улыбаются, щелкают фотоаппаратами, ежеминутно наводят друг на друга любопытствующие глазки фото– и видеокамер. Звучит французская, английская, голландская, русская, венгерская, японская, индийская речь. А еще играет шарманка – маленькая вертлявая француженка устроила на площади представление. Она похожа на обезьянку, она в кепи, в красной атласной рубахе, черных брючках с наружными карманами, обшитыми белой строчкой, в черном жилете и высоких армейских ботинках. Она крутит ручку, лента вползает в массивный ящик и звучит механическая мелодия, вызывает ностальгию по ушедшему веку. Француженка поет громко и картаво, подражает Эдит Пиаф. А может, и не подражает. Все француженки похожи на Пиаф, когда поют по-французски, громко и картаво. Все, кроме Патрисии Каас, к ней это не относится, но не думаю, что Каас будет выступать на площади с шарманкой – мадемуазель поет блюзы в больших концертных залах.

Середина октября, в Москве первый обильный снегопад, водители еще не успели переобуть свои машины в шипованую резину, и потому бьются друг о друга как пасхальные яйца – чья скорлупка не расколотилась, тот выиграл. А здесь, на Монмартре, плюс двадцать один по Цельсию. Я снял пиджак, повесил его на руку, остался в рубашке, и все равно мне жарко. Живут же буржуи!

На Монпарнасе стоит высоченный небоскреб, блестящий черным стеклом. Не помню, как он называется, помню только, что в нем двести с лишним метров высоты. Вчера мы с Женькой забрались на самую его крышу, на обзорную площадку. Там дул сильный ветер, солнце слепило глаза, и я цеплялся за ограду, боялся свалиться вниз, хотя свалиться никак не было возможно, даже если постараться. С детства боюсь высоты. «Видишь, видишь? – спрашивала Женечка, и показывала пальцем на игрушечные белые домики, усеявшие поле зрения до самого горизонта, тонущего в сизой дымке смога. – Вот Сена, вон остров Сите, а там Нотр-Дам. А вон Дом Инвалидов! А вот этот здоровенный прямоугольник – Лувр! Видишь, Дим?» Я подслеповато щурился и видел, и кивал головой.

Это было вчера, а теперь мы стоим на Монмартре, самой высокой горе Парижа, спиной к белой базилике Сакре-Кёр, и смотрим на этот самый небоскреб сверху. Он на самом деле высок – торчит из города как толстый черный карандаш, и кажется, что его можно сшибить щелчком. А чуть ближе тонким пиком выступает игрушечная Эйфелева башня. Хочется выломать ее из макета города, положить в карман и увезти домой на память. Когда смотришь на огромный город с горы, кажешься себе великаном. На самом деле ты лишь точка – одна из сотен точек-людей, хаотично перемещающихся по площадке перед Сакре-Кёр. С Эйфелевой башни тебя трудно рассмотреть даже в бинокль.

На Эйфелеву мы так и не залезли – я заявил, что с меня достаточно головокружительных высот, а Женя, оказывается, уже побывала там. Я думал, что покажу ей Париж, но именно она показывает мне город, и рассказывает, и для меня все раскрывается по-новому, не так, как в прошлый раз. Потому что я не знаю французского, просто ни бум-бум, а Женька, как выяснилось, свободно чирикает по-французски, да и по-английски – куда лучше меня. Память у подлиз работает будь здоров, это всем известно. Можно только позавидовать.

Интересно, а мэр Парижа уже стал фрагрантом, или не удостоен пока великой чести? Трудно сказать. Думаю, даже Женя этого не знает. Хотя среди финансовой олигархии Франции подлиз полным-полно (Ганс работает, не покладая рук), фрагранты все еще не афишируют свою принадлежность к избранным. Ксенофобия, зависть обычных человеков к высшим существам – то, с чем подлизам приходится сталкиваться на каждом шагу. Казалось бы, все так просто: приди в любое региональное отделение «Sazonoff’s Remedy Inc.», заполни анкеты, пройди собеседование и бесплатное медицинское обследование, и, будь ты хоть королем, хоть нищим, имеешь полноценный шанс получить инъекцию волшебного эликсира, и стать идеально здоровым. Казалось бы, все равны…

Некоторые равнее прочих, это очевидно. И преимущество состоит далеко не в богатстве – Ivan Sazonoff давно стал мультимиллиардером и деньги волнуют его меньше всего. Главное – интеллектуальные показатели и генетическое здоровье испытуемого. Старательно декларируется то, что фрагранты ничем не отличаются от обычных людей, они всего лишь пациенты, получившие по медицинским показаниям доступ к новому фармакологическому препарату – эффективному, но далеко не безопасному. Действительно, известны десятки случаев, когда пациенты, даже успешно прошедшие тесты, умирали после инъекции в течение нескольких часов. Против Сазонова подавали сотни судебных исков – он либо выигрывал их, либо оплачивал без малейшего для себя урона. Потому что миллионы людей, отобранных по его методике и ставших подлизами, составляют основу гигантской финансовой империи, не имеющей государственных границ.

Они не рабы Ганса. Они даже свободнее обычных людей, потому что могут не задумываться ни о здоровье, ни о хлебе насущном – братья по крови поддержат их в любом начинании, выдадут беспроцентный кредит и помогут наладить дело. И все же никто из них не скажет открыто на улице: «Я – фрагрант». Потому что из тех, кто приходит в отделения «Sazonoff’s Remedy Inc.», тесты проходят не более пятнадцати процентов. Остальным остается только завидовать.

Я – не подлиза. Не подумайте, что не прошел тесты, мне даже не нужно их проходить. Ганс лично предложил мне стать фрагрантом, – из уважения, как ветерану «боевых событий», предшествовавших его выборам. Но я отказался. Трудно сказать, почему. Наверное, слова Мозжухина все еще сидят в моей многажды травмированной черепушке.

Сколько подлиз сейчас гуляет в толпе возле нас? Понятия ни имею. А вот Женя чует каждого из них. Подлизы вынюхивают друг друга моментально, но никогда не подают вида, что узнали, если находятся в публичном месте. Их время еще не пришло, пока они не стали господствующим биологическим видом и вынуждены вести себя скромно. Но станут, сомневаться в этом не приходится. Фрагранты не спешат. Им нельзя спешить, чтобы не поставить на дыбы остальное человечество. Подлизы врастают в общество незаметно, и столь же незаметно переделывают его.

Мы с Женей поселились в гостинице на северо-западе Парижа, недалеко от аэропорта Шарль-де-Голль. Добираться оттуда до центра далеко, сперва на электричке, потом на метро. Зато там дешевле – в самом Париже цены на номера заоблачные. Если учесть, что гостиницу нам оплачивают, то выбирать не приходится. Впрочем, жаловаться не на что: отель маленький, но современный и удивительно удобный. Отделка безлично-офисная – то, что у нас в России гордо называют «евроремонтом». В небольшой комнатке – двуспальная кровать, занимающая большую ее часть, комод, телевизор на кронштейне в углу, окно во всю стену, закрытое жалюзи темно-зеленого цвета. Курить нельзя, но мы и так не курим. Нам обоим очень нравится санузел. Это треугольник из пластика, намертво вдвинутый в угол комнаты – кремовый снаружи и ярко-оранжевый внутри. В нем умещается умывальник, унитаз и душ, хлещущий сразу со всех сторон. И еще в кабинке прекрасно умещаемся мы с Женей – конечно, лечь там негде, но ложиться ни к чему – мы делаем то, что нам нравится, стоя, прямо под теплыми струями воды. Очень экзотично, по сравнению с обычным домашним душем – в десять раз лучше. Если не верите – прихватите свою любимую девушку, езжайте в Париж, снимите номер на окраине, в отеле «Relais Premiere Classe», и немедленно в душевую. Немедленно! Ваша девушка будет в восторге, ручаюсь, и вы тоже. Если кабинка немного разболтана и покачивается при движениях, то вероятно, это та самая, где мы с Женькой провели немало приятных минут. Наша с ней работа. Мы старались.

Еще не наступили сумерки. Мы с Евгенией спускаемся с Монмартра, держась за руки, многие оглядываются на нас и почему-то отворачиваются – наверное, мы выглядим невыносимо счастливыми. Каждые несколько минут к нам пристают местные негры. Негры смотрятся живописно – кожа у них иссиня-черная, одежды цветасты, на голове копна дредов – ямайских косичек, на узловатых пальцах – множество железных колец. Я не расист, к неграм отношусь спокойно. Монмартрские негры были бы ничего, если бы не доставали так сильно. Они очень хотят ваших денег, и готовы их заработать. Некоторые продают дамские сумочки, но таких немного. Имеются также наперсточники на французский манер – в руках у них три пластиковых стаканчика, и шарики куда больше, чем на бескрайних просторах России, а в остальном все тот же обман трудового населения. Большая часть негров предлагают дернуть за веревочку. Я наблюдал за процессом со стороны, но так ничего и не понял, потому что не знаю языка. Дернул за веревку – плати бабки. Все честно. Я дергать не стал, хотя предлагали раз сто. Денег у нас Женькой предостаточно, но не люблю тунеядцев любого сорта. «Get lost, guys! [32] » – говорю я им. Они делают вид, что не понимают.

Кто финансирует нашу поездку в столицу солнечной Франции? Я так и не разобрался. Ясно, что оплата идет по линии фрагрантов, но за что, за красивые глазки? Женя уверяла, что мы едем по делам, и действительно на второй день мы зашли в какой-то офис в Дефансе – для этого пришлось пройти через тройную охрану и подняться на лифте на сто пятый этаж. Дело заняло минут десять : Евгения перебросилась парой слов с носатым мосье, подписала несколько бумаг и получила компьютерную распечатку, которую довольно небрежно сунула в свой рюкзачок. И ради этого нам выписали командировку на неделю с солидными суточными?!

Хорошо быть подлизой, что и говорить. Или, к примеру, любимым человеком подлизы – как я. Любимым человеком даже лучше: меньше знаешь – дольше живешь.

– Сколько раз ты была в Париже? – спрашиваю Женю.

– Пять, – она показывает открытую ладошку с растопыренными пальцами.

Я хмыкаю и затыкаюсь. Куда нам, простолюдинам, до фрагрантских аристократок? На языке вертится вопрос: с кем она здесь была, не могла же такая красивая девушка жить одна? Но лучше не спрашивать – вдруг ответит? Женя неохотно рассказывает мне о прошлом, лишнего слова из нее клещами не вытянешь. Да я и не хочу знать о тех, кто был до меня, потому что ревную к ним мучительно и безысходно. Лучше не знать.

Женька любит меня, хотя я не подлиза. Значит, я самый лучший. Во веки веков, аминь.

Мы доходим до знаменитой Пляс Пигаль – в реальности ободранной и непрезентабельной, садимся на автобус и едем к центру. Скоро начнет смеркаться, и, значит, пора подумать об обеде (то есть, в переводе на русский язык, об ужине). Сегодня, как и вчера, Женя тащит меня в Латинский Квартал, это ее любимое место. А я даже не подозревал о его существовании, когда был в Париже раньше. Нас, русских докторов вывезли с симпозиума в Германии во Францию на один день, и все время мы куда-то мчались с высунутыми языками: Эйфелева башня, вид снизу, Сена, вид сверху, квартал Дефанс, вид издалека, Лувр, вид сбоку, Нотр-дам-де-Пари, вид изнутри, Триумфальная арка и Елисейские поля, вид из автобуса, из безнадежной автомобильной пробки. Большую часть дня заняло путешествие в автобусе туда и обратно. И после этого я хотел рассказать Жене о Париже? Смешно.

Вчера мы обедали (ужинали) в тайском ресторане, и я пришел в совершеннейший восторг – обожаю восточноазиатскую кухню. Сегодня Женечка обещала накормить меня в настоящем французском ресторанчике – маленьком, весьма дорогом, но именно настоящем. Я слабо брыкался, пускал слюни, вспоминая вчерашнее восточное пиршество, но Женя строго сказала, что мы во Франции, и поэтому должны есть французское, а вот когда будем в Тайланде, тогда уж от пуза наедимся тайским. Самая мысль о возможном посещении Тайланда привела меня в доброе расположение духа, и я согласился.

Мы идем по Латинскому Кварталу. В средние века это место было густо населено студентами, обучались они на латинском языке, отсюда и название. Помните: «На французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете». Музыка – Тухманов, слова – из вагантов. Когда я был маленьким, то думал, что «Вагантов» – это фамилия, а «Из» – это сокращенное имя Изя. Ну да ладно… Речь в песне идет именно о той части Парижа, по которой мы сейчас не спеша шествуем. Именно не спеша. Время подходит к семи вечера, в желудке возмутительно пусто. Это для меня, малоежки, пусто, а уж у обжоры Женьки там наверняка космический вакуум. Однако маленькая злодейка ведет меня куда-то совсем не туда. Подводит к магазину, витрины которого заставлены не сырами, колбасами и паштетами, а книгами, совершенно несъедобными с виду. Далее между нами происходит диалог – небольшой, но энергичный, подогреваемый чувством голода:

– Дим, ты здесь был?

– Миллион раз. Пойдем дальше.

– Врешь, ты не был здесь никогда.

– Ну хорошо, не был. Тут едят?

– Тут читают.

– Давай поедим, а потом вернемся и будем читать сколько влезет.

– Надо сходить сейчас. Пока мы будем кушать, она закроется.

– Кто – она?

– Лавка Шекспира.

Тут я замечаю, что поверху магазинчика написано корявыми буквами: «ShakespeareandCompanyAntiquarianBooks»[33] . Вполне по-нашему, то есть по-английски. Такое даже я понимаю.

– Жень, если тебе так приспичило, заглянем в ближайший бар, скушаем по паре бутербродов, обретем сил на час-другой, и тогда уже пойдем смотреть книжки.

– Нет, никаких бутербродов, испортим весь вечер! Во французский ресторан нужно приходить голодным как волк.

– Там так ужасно кормят? Если не умираешь от голода, съесть это невозможно?

– Перестань, там кормят офигительно. Я заказала столик, и нас ждут через час. Если придешь раньше, будешь топтаться у дверей. Я специально оставила час, чтобы зайти в эту лавку. Ты идешь?

– Нет!

– Ладно, если не хочешь, не надо, можешь погулять по окрестностям. Я выйду через сорок пять минут. Если потеряешься, вызвоню тебя. Оревуар!

Она меня вызвонит… Смартфоны подлиз отлично работают в любой части света – не исключено, что даже в Антарктиде. К тому же совершенно бесплатно. Конечно, кто-то оплачивает это, но я не подлиза, мне всякие тонкости знать не положено. Пользуюсь телефоном на халяву и нисколько не возражаю.

Женя делает шаг к магазину и оборачивается. И говорит:

– Очень люблю эту лавку. Каждый раз, когда бываю в Париже, сижу здесь часами. А ты глупый, Дим. Глупый и упрямый.

Я молчу – упрямый так упрямый. В конце концов, я мужик и хочу жрать! Сколько можно таскать меня как болонку на поводке? Вали, милая, в свою антикварную лавку! Давай, вали! Что ты там читаешь – Овидия в подлиннике? Иди, рыскай по магазину, а я немедленно посещу бар и употреблю сандвич длиною в полметра, и запью его литром местного пива. Когда через сорок пять минут мы встретимся, я буду добрым и пушистым. Таким же глупым, как и раньше, но, вероятно, уже не таким упрямым.

Дверь в лавку – массивная, старинная, украшенная черными чугунными узорами. Женя поворачивает ручку и скрывается внутри, я вздыхаю с некоторым облегчением.

Оглядываюсь. По ту сторону Сены – вездесущий Собор Парижской Богоматери, вид слева, мы натыкаемся на него по пять раз в день, куда бы ни шли. Прямо передо мной – деревце неизвестной южной породы, с гладким лоснящимся стволом, растущее почему-то прямо через скамейку. Я нахожусь на самой окраине Латинского Квартала, сзади от меня на парковке расположились два десятка мотоциклов и мопедов, называемых здесь скутерами, и ни одной машины. Оно понятно: по узким улочкам квартала на нормальном автомобиле протиснуться трудно, разве что на игрушечном двухместном «Смарте», автомобильном огрызке, кургузом детище глобализации. Направо уходят узкие средневековые улицы. В приступающих сумерках мягко загораются вывески баров – их неисчислимое множество. Цены, конечно, кусаются… Достаю из кармана мятые купюры и пригоршню металлических евро. Сколько тут? Насчитываю полторы сотни. Никаких проблем – можно сидеть в обычном заведении не то что сорок пять минут, а хоть до самого утра. Вперед, Дима?

А как же лавка Шекспира? Женя там одна. Что она делает? Общается с друзьями-подлизами, местом сборища которых сей магазинчик является? Пьет чай с владельцем лавки, носатейшим аборигеном по имени, предположим, Пьер, и обсуждает, какой дурачок ее русский бойфренд, променявший самое уютное место в Париже на вульгарный бар? Или просто бредет вдоль полок, задумчиво проводит пальчиками по кожаным спинам старых фолиантов? И думает о чем-то, о чем угодно, о ком угодно, только не обо мне, потому что я в случае необходимости я отыщусь моментально, прибегу на цырлах, стоит лишь нажать кнопку телефона…

«Я очень люблю эту лавку. Каждый раз, когда бываю в Париже, сижу здесь часами. А ты глупый, Дим…»

Боже, какой я дурак! Судьба дала мне лучшую девушку в мире, а я постоянно брыкаюсь, пытаюсь стать выше ее, показать, кто в доме хозяин. Пора понять, что никогда я не буду хозяином. Мы равны, и каждый из нас – достойный и состоявшийся человек. Я хочу, чтобы она стала моей женой, мечтаю, что у нас родятся дети. Но, чтобы она согласилась на это, мне нужно переделать себя, а не ее. Внешне Женя чем-то похожа на Любку, но внутренне – ничего общего. Разница между ними – как между ограненным топазом и стеклянной подделкой.

Минуту назад я был готов отдать за пиво все свои деньги. Минуту спустя: даже если некий шейх Аравии отдаст мне все свои сбережения, не пойду ни в какой бар. Хочу к Жене.

Не потому что я переменчивый. А потому, что периодически начинаю думать посредством головы. Именно это сейчас и происходит.

Спешу в лавку Шекспира. Попутно вспоминаю, читал ли я что-либо из произведений великого автора. Выясняется, что практически ничего, кроме пары сонетов в школьном детстве, на факультативе по литературе. Ничего, вся жизнь впереди – прямо сейчас куплю и прочитаю. В оригинале. А вот возьму и пойму, что там написано – что я, хуже других?

Вхожу в лавку. В салоне ни одного покупателя, кроме меня. Магазин как магазин – стандартные сувениры и аляповатые хипповые «фенечки» на витрине; полки, уставленные разноцветными томиками книг современных авторов. Как принято на Западе, в основном в мягких обложках – нечего дом захламлять, прочитай и выброси. А где же антикварные книги? Где дух Шекспира? И где, кстати, Женя?

– Месью, – говорю пожилому продавцу на чистейшем английском, – вы не видели здесь девушку? Такую… э… в длинной юбке и шапке на голове?

Показываю на голову, чтоб понятнее было. Вдруг не поймет, чурка нерусский?

– А, Женья! – восклицает продавец. – Мадемуазель Женья?

– Йес, Женя.

– Она там, там, – он говорит на английском, но с таким акцентом, что понимаю его с трудом. – Там, дальше, – он машет опущенными пальцами в типично французском жесте. – Туда, и право, и верх! Там, где все!

– Гран мерси! – прикладываю руку к сердцу и кланяюсь. Месью улыбается в ответ во весь рот, вместо половины передних зубов – черные дыры. Звериный оскал капитализма? Или старый хиппарь экономит на зубной страховке? Седые волосы до плеч, короткая бороденка, наряд как у индейца из племени сиу. Скорее всего, экономит. Зубы не обладают для него духовной ценностью, не способствуют утолщению кундалини. Что ж, каждому свое.

Иду «туда и право». Кто такие «все», кстати? Пустят ли меня ко «всем»? Или, не воспользовавшись возможностью вовремя придти вместе с Женей, я буду распознан как чужой и вежливо спущен с лестницы?

Появляются люди, и вместе с ними изменяется интерьер. Исчезает равнодушный лоск современности, обстановка становится почти домашней… пожалуй, живи я во Франции, а не в России, воспринял бы ее совсем как домашнюю. В таком доме мог бы жить какой-то местный интеллигентный старикан, помешанный на книгах, и, само собой, с левой резьбой. В западной Европе, замечу, большая часть старой интеллигенции – леваки, чуть ли не марксисты. Не хлебнули они в свое время прелестей недоразвитого социализма, в отличие от нас. Надо мной нависает низкий потолок, оклеенный пожелтевшей бумагой, частично оторвавшейся и свисающей вниз лохмотьями. Тусклые конические лампочки без абажуров. Стены представляют собой простенькие, без стекол, стеллажи, сплошь уставленные книгами. Книги идут до самого потолка. Они, по сути дела, не антикварные, просто устаревшие – по оформлению видно, что большая часть их издана в шестидесятые-восьмидесятые годы. Все названия на французском языке – мне недоступны. Ладно, ладно… Вверх уходит лестница, исполненная в стиле, обычном для жилых домов Европы – настолько крутая, что перила идут почти вертикально, а ступеньки не шире пятнадцати сантиметров. Когда пробираешься по такому сооружению, то прикладываешь немалые физические усилия, что само по себе полезно для тренировки сердечно-сосудистой системы.

Через три секунды я уже на втором этаже – взлетел ловко, даже не держась за перила. Передо мной небольшой залец со столом, за которым расположены две невзрачных девицы в очках – сидят и читают, водят пальчиками по строчкам, беззвучно шевелят губами. Читают, похоже, не на родном своем языке, производят усилия ума. Вижу в стене коридора нишу – низкую, ровно в сидячий рост человека, крышей для нее служат полки, уставленные толстенными фолиантами. Страшно подумать, что будет, если они рухнут, потому что ниша представляет собою крохотный рабочий кабинет – здесь есть полочка, на которой стоит допотопная печатная машинка, и колченогий стул со вмятой красной подушкой, и настольная лампа, довольно ярко освещающая клетушку. Повинуясь внезапному порыву, сгибаюсь в три погибели и втискиваю в игрушечный кабинетец свое тело, сдавшее вдруг непомерно долговязым. Из машинки торчит лист, я бью пальцами по клавишам с латинскими буквами, а потом бросаю взгляд на сам лист…

Ниже бессмысленного набора букв, только что настуканного мною, написано:

«Darling Dima! I am waiting for you in the forth room. Don’t be silly.

Love, Eugenia.» [34]

От неожиданности я резко выпрямляюсь и бью темечком в полку-потолок. Зажмуриваюсь в ожидании, что центнеры осыпавшихся томов немедленно погребут меня под собой… Кажется, обошлось.

Выбираюсь на четвереньках. Два молодых красивых араба в клетчатых рубахах навыпуск следят за моими телодвижениями, улыбаясь настолько белозубо, словно сошли со стоматологической рекламы. «И разбивается на части, вооруженный до зубов, внезапно выпрыгнув из пасти рекламы пасты для зубов» [35]. Один из них протягивает руку и помогает мне подняться. Говорит при этом что-то по-французски. «Мерси! – говорю я. – Мерси боку! Шерше ля фам! Се ля ви! Оревуар!»

Квадратный вход ведет дальше, над ним на белой бумаге написано большими черными буквами: «Benotinhospitabletostrangerslesttheybeangelsindisguise». Будь я знатоком Шекспира, непременно воскликнул бы: «А, так это же наш старина Вильям, фраза из его пиесы „Перикл, князь тирский“! Но я не знаток Шекспира, поэтому ничего не восклицаю, а с трудом перевожу: „Не будь негостеприимным к незнакомцам, дабы им не быть ангелами в маскировке“. Бред какой-то… Иду дальше, в этот самый проход. Там должна быть четвертая комната. Всего лишь четвертая, а не, к примеру, четыреста сорок восьмая. Там ждет меня Евгения – мастерица загадок.

Иду влево, в глаза бросается плакатик: «Русский район». Прямо так и написано. Стоят книги – наши, советские. Глянцевый Лермонтов, строго-дерматиновый Пушкин, потрепанный Василий Белов. И, конечно, Ленин – почему-то на английском. Много тут чего есть, нет только Жени. Пробираюсь еще через два зала и наконец-то нахожу ее. Она сидит на низком диванчике, покрытом цветастым лоскутным одеялом, и читает толстенный том. Рядом сидит светло-коричневый парень в бородке и тюрбанчике и нашептывает Женьке что-то на ухо. Что, подлизы и в Индии появились? Или это местный, парижский сикх?

Для меня есть место на диване. Я приземляюсь.

– Ты ждала меня, милая? – спрашиваю.

– Привет, – Женя целует меня в щеку.

– Привьет, Дьима, мьеня зовут Ратур, – здоровается индус, протягивая руку. Я вяло отвечаю на пожатие, не интересуюсь, почему он умеет говорить по-русски и откуда знает мое имя. Ну, знает, и бог с ним.

Женя, оказывается, изучает подшивку журналов «National geographic» двадцатилетней давности. Смотрю на часы – еще минут тридцать здесь торчать, не меньше. И ничего тут нет экстраординарного – ни тайного сборища подлиз, ни шпионской сходки, просто библиотека. Поэтому я нахожу книгу на индийском языке и начинаю ее листать. Судя по пикантным картинкам – «Кама-сутра». Довольно занятная акробатика.

– Дьима, ти знаешь индийски? – спрашивает Ратур.

– Ни уха ни рыла.

– Извини, я не поняль.

– Не знаю я индийского. Это «Кама-сутра», да?

– Нет, это «Самара Хасиа Биака», учьебник секса. Ты любишь секс, Дьима?

– Я фанат секса, профессионал высшего разряда. – Женя реагирует на мои слова, бросает взгляд, почему-то скептический, и снова утыкается в журнал. – Вот эта поза как называется? – я показываю пальцем на картинку. – «Золотой пестик, смазанный вазелином, входит в нефритовую вазу снизу»? Примерно так?

– Перестань, Дим! – говорит Женя. Люди в зале оглядываются на нас, но мне плевать. Я хочу еды и секса – немедленно, и побольше. И пива хочу. Я грубое животное мужеского пола. Самец.

– Нет, это «кейра» и «нарвасадата» вместе, «полет орла», – терпеливо объясняет Ратур. – Очень сложный позишен. Такое могут делять только йога. Если ты хочешь так делять с твой дьевушка, вам надо соблюдать нияму, acaну, пpaнaяму, пpaтьяxapу и дxapaну.

– Да уж…

На картинке голый юноша стоит, широко расставив ноги, и не менее голая девица пышных восточных форм делает стойку на руках. Про остальные подробности позиции деликатно умолчу. Хоть я профессионал секса (и нечего смотреть на меня так скептически!), кажется мне, что подобная гимнастика вряд ли может доставить удовольствие. Впрочем, индусам виднее.

Ставлю книжку обратно на полку – вредно смотреть такое на голодный желудок. Наклоняюсь к Жениному ушку и шепчу:

– Я русский жеребец. Хочу тебя прямо сейчас!

– Мужчина, называющийся «Жеребцом», – шепчет в ответ Женя, – хорош собой, его тело восприимчиво к женской ласке, а член длинен. В любовном акте он тороплив и неаккуратен, самолюбив и неблагодарен. Его предпочитают рабыни, но не принцессы. «Кама-сутра», глава «Типы мужчин».

Я поперхиваюсь. Вот и разговаривай с такой ходячей энциклопедией. Что я могу процитировать ей в ответ? Отрывок из поэмы «Бородино»? «Скажи-ка, дядя, ведь недаром?..»

– Ладно, ладно, принцесса, – бормочу я. – Вот ужо доберемся до дома, тогда посмотрим, кто у нас тороплив и неблагодарен…

– Все, пойдем кушать! – Женя поднимается на ноги. – Так и не дал мне почитать, негодяй!

Я на седьмом небе от счастья.

***

Ресторанчик занимает два этажа узкого, в три окна, дома, втиснутого между такими же узкими старыми домами. Нам достается столик в углу, у самой входной двери. Интерьер напоминает дешевую забегаловку советских времен: корявые деревянные столы, грубо оштукатуренная стена, крашенная ярко-желтой масляной краской, ряд веселеньких кафельных плиток в цветочек – точно таких же, как в туалете моей покойной бабушки. Народу, однако – полным-полно. На черных досках мелом написано меню – само собой, на языке Александра Дюма. К нам подходит мадам лет шестидесяти с гаком, вся в морщинах, но вполне французистая, с гонором во взгляде. Женя делает заказ: луковый суп, достаточно прожаренный бифштекс, отварной картофель, овощи. Ничего особенного.

– Что тебе взять на десерт? – спрашивает Женя. – Мороженое?

– Только не мороженое, – сиплю я, еще не отошел от недавней простуды. – Есть тут что-нибудь не холодное? Как в тайском ресторане – помнишь, личжи в сиропе?

– Тут не тайский ресторан. – Женя поворачивается к мадам и начинает что-то выяснять, физиономия мадам делается еще более брюзгливой. – Ага, Дим, не холодный десерт только один – «Семулю».

– Давай «Семулю».

– Ты уверен, что будешь его есть? – во взгляде Женьки появляется таинственная лукавинка.

– Оно ядовитое?

– Это нежное суфле под клюквенным сиропом. Во всяком случае, здесь так написано, – Женя показывает пальчиком в меню.

– Пойдет! И пива закажи!

– Может, вина?

– Пива, пива! У меня от их красного сухого сразу изжога.

Приносят пиво. Через полчаса, когда наконец-то доставляют суп в горшочках, я уже влил в себя две кружки и слегка осоловел – в хорошем смысле этого нехорошего слова. Луковый суп вкусный. Ну, вы знаете, что это такое – ели, вероятно, не раз, когда бывали во Франции. Бурый бульончик, в нем плавают размокшие куски поджаренного хлеба и нити расплавленного сыра. «Достаточно прожаренный» бифштекс – как всегда, полусырой, так тут принято, но есть можно. И, наконец, приносят это самое «Семулю» в фаянсовой плошечке. Я в ажитации размахиваю чайною ложкой, готовлюсь вкусить нежнейшего суфле. Разгребаю клюквенный сироп и вкушаю. Физиономия моя вытягивается в откровенном недоумении.

– Что-то знакомое, – говорю. – Специфический вкус, но не могу определить точно.

– Вкусно? – Женя хитро прикусывает нижнюю губу.

– Дрянь. Редкостная гадость.

– Хочешь узнать, что это такое?

– Не отказался бы.

– Даю подсказку. По-английски сие блюдо называется «Semolina». Не знаешь такого слова?

– Нет, с ходу не переведу.

– Посмотри в словаре.

– Лезу в словарь и смотрю. «Semolina– манная каша», – значится в словаре. Все, оказывается, просто. Душенька Евгения Павловна подколола меня умело и изощренно.

С детства ненавижу манную кашу, и Женька знает это. Бифштекс просится из желудка обратно. Вот ведь кобра подколодная!

– Это месть за плохое поведение в лавке? – спрашиваю я тихо, но напряженно. – Травануть меня решила, да? Вывезти на родину в гробике?

– От манной каши никто еще не умирал.

– Я буду первым!

– Ну прости, Димочка! – Она нежно гладит меня по руке. – Я больше не буду. Правда-правда!

Ну как тут не простить? Да я и не злюсь, только притворяюсь.

Злюсь я на Женьку только в одном случае – если ее долго нет со мной. Не могу без нее. Ужасно быть настолько зависимым от кого-либо, но что я могу поделать? Она – мой кислород, моя пища и питье мое. Когда она рядом, я спокоен и мыслю вполне здраво. Когда ее нет – начинаю сходить с ума.

Я болен Женей, и знаю, что болезнь эту не вылечить.

***

Вечер, ничуть не испорченный клюквенной манкой, продолжается замечательно. Мы выходим из ресторана, вокруг горят сотни неоновых вывесок и толпы народа перемещаются по улицам Латинского Квартала, блаженно ловя парижский кайф – особый, отличающийся, к примеру, от амстердамского, или мюнхенского, или питерского. Заметно похолодало; я одеваю пиджак, Женя накидывает кофточку. Мы заходим в магазин и покупаем пять кусочков разных сыров; ловкий продавец отрезает их от сырных полукругов – огромных, ноздреватых, размером с автомобильное колесо. Пробуем каждый из сортов прямо на улице, рядом с магазином, и находим, что сыры превосходны, лучше даже тех, что пришлось мне пробовать в Германии и Голландии. В качестве компенсации за моральный урон Женя соглашается заглянуть на полчасика в суши-бар, там я быстро и жадно сжираю два подноса обожаемых мною нигири-дзуси с сырой рыбой, гребешками, осьминогами и икрой морского ежа. Женечка подперла щеку ладошкой и смотрит на меня с умилением, как на любимого щенка, уплетающего корм из миски. Выпиваю несколько чашечек сакэ, залпом, одну за другой – повышаю градус. Сакэ, как всегда, теплое и гадкое на вкус, но количество компенсирует качество, и становится мне совсем хорошо.

А если бы я был подлизой? Вот ужас-то! Хочется выпить, а нельзя. Нет уж, обойдемся…

Пожилой гитарист играет на небольшой площади. Он сидит у стены на колонке, усиливающей звук, он весь в черном, играет профессионально, с драйвом, заменяет собою целый оркестр, но не поет. Зато поют люди, выстроившиеся на площади широким кольцом. Поют нестройно, но с энтузиазмом, и Женька подпевает хрустальным своим голосочком, очень красиво подпевает, так бы всю жизнь и слушал, и мне завидно, потому что не знаю слов. Хотя песни все знакомы – «Энджи» Хендрикса, и «Сатисфэкшэн» Роллингов, и «Эль кондор паса» сами знаете кого (попробуйте только заявить, что не знаете), и, кто бы сомневался, непременный «Отель Калифорния», заезженный насмерть, и все равно звучащий здесь, в подступающей ночи Франции, волшебно и упоительно. Когда вернусь домой, найду слова всех песен и выучу их наизусть. Почему Женя знает, а я нет? Это несправедливо!

А потом становится слишком поздно, и нельзя допустить, чтобы сбежала последняя электричка, потому что денег на такси почему-то совсем не осталось. И мы с Женей спешим на метро, а потом на вокзал. Ехать на поезде минут сорок, и Женька всю дорогу спит, навалившись на мое плечо, мерно сопит носиком, и я тоже мог бы уснуть, но не спится – чувствую себя тревожно. В окнах проносятся вереницы желтых огней, лишь изредка меняясь полной чернотой. Электричка действительно последняя, и потому народу в ней преизрядно, заняты все сидячие места в вагоне. Белых парижан здесь нет, откуда им взяться в столь позднее время, большую часть пассажиров представляют мусульмане. Извините, что говорю так прямо – мусульмане. Ничего не имею против людей, исповедующих ислам, это их дело, не мое. Однако вагон наполняют именно мусульмане – алжирцы, марокканцы, турки, египтяне и палестинцы, ныне граждане свободной Франции. В основном молодежь – круглолицые девушки в белых платках-хиджабах и горячие парни в спортивных ветровках и обтягивающих джинсах. Парни слишком горячие, на мой взгляд. Орут на арабском так, что уши закладывает, размахивают руками и постоянно косятся на нас с Женей. Словно зарезать хотят…

И я почему-то снова вспоминаю Абхазию, Сухуми. Вспоминаю наркомана, ковылявшего впереди шайки ненормальных выродков. Я хотел обойти их, но мне не дали. Этот тип махнул длинным ножом, сделал широкое движение поперек, и я даже не столько отпрыгнул назад, сколько втянул живот – резко, аж до самого позвоночника, до белых кругов в глазах. Острое лезвие вспороло рубашку, но я не почувствовал боли. Видимо, уже тогда во мне жил боец, потому что в следующую долю секунды я выстрелил в выродка странным, новым для меня ударом. Возможно, я видел этот прием в каком-то из китайских фильмов об У-шу, появившихся тогда в изобилии, и применил его прежде, чем успел подумать. Обе мои руки ударили одновременно: левая ладонь в нос, правая ладонь в сердце. Парень был накачан опиумом до бесчувствия, до общей анестезии, и удар кулаком вряд ли задержал бы его надолго. Но мой удар вышиб из него дух, он пролетел два метра и сшиб спиною нескольких поганцев, шедших за ним. Я тоже не удержался на ногах и повалился на землю. И сразу же вскочил, повернулся и побежал. Они преследовали меня недолго – опиум не придает сил, напротив, расслабляет. Через минуту я был весь в крови – она пропитала рубашку и стекала в джинсы. Через десять минут, едва не теряя сознания, я притащился домой. Оказалось, что ничего страшного, лишь глубокий порез на коже. До сих пор там остался бледный рубец, пересекающий живот.

А сейчас я сижу в удобном кресле, еду по цивилизованной Франции, вдоволь нагулявшись по Парижу, вкусив улыбок и дружелюбия. Но мне снова страшно, словно кто-то из экзальтированных южан держит за спиной нож, предназначенный лично для меня.

Что за глупости, право… До конца поездки не происходит ничего плохого. Объявляют нашу станцию, синие полосы за окнами превращаются в мягкие неоновые вывески. Женя просыпается, сонно хлопает глазками, принюхивается по подлизьей привычке и пытается подняться на ноги. Я придерживаю ее рукой – подожди, милая. Мы выходим последними. Предупредительно пропускаю вперед всех остальных – не люблю, когда кто-то идет за спиной.

Ночной пригород кажется промозглым мосле комфортного тепла вагона. Воздух сырой – не дождь, просто мелкие частицы тумана садятся на лицо и делают его влажным. До нашего отеля чуть меньше полутора тысяч шагов. Мы с Женей остаемся в одиночестве – десятки людей, прибывших вместе с нами, устремляются вперед и исчезают со странной поспешностью. Впрочем, чего удивляться – поздно, слишком поздно, давно пора спать. Туман стелется над перроном сизыми полосами.

– Здорово сегодня было, – говорю я. – Спасибо, Жень, ты славно все устроила…

– Нет, не славно, – шепчет она. – Дым. Ты чуешь дым?

Она проводит рукою вокруг себя и сизые струйки тумана проплывают между ее пальцами.

– Это не дым, Женечка, всего лишь туман.

– Это дым! – говорит она нервно и громко. – Что-то не так, нам нельзя в гостиницу! Давай уедем!

– На чем? Поездов не будет до утра. И такси нет – смотри, ни одной тачки на стоянке. Здесь тебе не Россия. Белочка, ты еще не проснулась, вот и кажутся тебе всякие глупости. Пойдем домой!

– Должны быть тачки! – хрипло шепчет она в самое мое ухо. – На улице ни одной машины! Почему?

– Откуда я знаю? – начинаю выходить из себя. – Может, по французским правилам им не положено стоять около ночью станции? Не морочь голову, Жень. Пойдем, я спать хочу!

Тяну Женьку за руку. Она не то что сопротивляется, но идет неохотно, вздрагивает на ходу, шмыгает носом и водит глазами, кажущимися в полумраке неестественно огромными. И сам я начинаю нервничать, хотя и не подаю виду.

Издалека доносится невнятный шум, из-за перекрестка мелькают короткие оранжевые отблески. Плевать на все! Дайте мне мою гостиницу, дайте мою постель, дайте мою Женьку в моей постели, под моим одеялом. Мы заснем, и проснемся утром, и утренний свет вернет все на место, изгонит ночных призраков. Мы проснемся, и снова будем спокойны и счастливы, и вернем себе душевную гармонию.

Мы доходим до перекрестка, поворачиваем направо и резко тормозим, испуганно оцепеневаем на месте. Женины коготки больно вцепляются в мою руку.

Здесь настоящий ад. Нестерпимый жар опаляет лица. Черные клубы дыма подпрыгивают, поднимаются вверх, стелются вдоль асфальта и стен, раздираемые на части ветром. Алые языки огня с ревом вырываются из окон автомобилей, стоящих вдоль тротуара.

Это не просто пожар – в огонь воплотилась агрессия людей, разжегших его, и потому он особенно яростен и неукротим. Улица, в конце которой стоит наша гостиница, выглядит так, словно подверглась напалмовой атаке. Атака началась совсем недавно, минут пятнадцать назад – вполне вероятно, что парни не просто орали в электричке всю дорогу, но обсуждали, с каким кайфом будут жечь машины зажравшихся французских буржуа. Впереди, метрах в пятидесяти от нас, горячие североафриканцы с удовольствием бьют стекла машин железными трубами, кидают в салоны бутылки с зажигательной смесью – огненный фестиваль в самом разгаре. Слева, совсем рядом, на улицу вливаются топочущие шеренги людей в черном, в блестящих круглых шлемах, с прозрачными щитами, с дубинками и прочим оружием – то ли жандармы, то ли полицейский спецназ, кто их разберет.

Женя приходит в себя, оживает и пытается оттащить меня прочь. Но я, любопытный болван, не могу сделать ни шага – стою и глазею. Многое я повидал в жизни, но такой фейерверк вижу впервые.

Еще позавчера мы слышали по телевизору, что два «подростка арабского происхождения», (политкорректненько так сказано), воровавшие стройматериалы на складе, «думая, что их преследуют полицейские», (ну просто верх деликатности!), пытались укрыться на трансформаторной подстанции и были убиты током высокого напряжения. Пришибло пацанов насмерть. Вероятно, об электрическом токе хлопцы имели самое приблизительное представление, и полагали, что провода под напряжением не более опасны, чем все прочее металлическое, что они воруют привычно и ежедневно. Вчера Женя мрачно сообщила мне, что эмигранты озверели, собрались жадною толпой и начали жечь машины в городке Клиши-су-Буа. Я, естественно, и бровью не повел. Подумаешь, Клиши-су-Буа, что это такое – Клиши-су-Буа, дался нам этот Клиши-су-Буа! Париж в тот день выглядел не менее дружелюбно и благовоспитанно, чем в дни предыдущие, а название городка звучало так, словно находился он на краю света, где-нибудь на южном побережье Тасмании. Я был твердо уверен, что во Франции с нами не случится ничего нехорошего, просто не может случиться. Кто такие французы, в конце концов? В прошлом, во времена Наполеона Бонапарта, они что-то из себя представляли, хотя и получили по зубам от нас, русских. Ко времени фашизма франки размякли уже более чем изрядно, и были завоеваны Рейхом в считанные недели. А уж теперь-то, в нынешние благодатные времена… По сравнению с Россией обитатели Франции кажутся мягкотелыми и неспособными к малейшему сопротивлению.

И вот те на: если не коренные французы, то пришлые обитатели способны черт знает на что. Дались им эти несчастные машины… И почему здесь, у нас ведь совсем не Клиши-су-Буа? И как, в конце концов, мы попадем в гостиницу?

Тем временем служители закона добегают до хулиганов и начинают резво работать дубинками. У «лиц арабского происхождения» нет ни малейшего намерения поднимать лапки – они скучились толпой и ощетинились палками. В жандармов летят камни, раздаются выстрелы. Двое полицейских падают, остальные закрываются щитами. К нам подходит офицер и что-то говорит – резко, недовольно, по-французски. Женя отвечает испуганным голосочком. Офицер снова рявкает и показывает влево рукой в белой перчатке.

– Он говорит, чтобы мы шли на шоссе к аэропорту и садились в автобус, – переводит Женя.

– Какой еще автобус? А гостиница?

– Они пригнали автобусы, будут эвакуировать жителей со всей улицы. Говорит, что два дома уже подожгли.

– У нас в номере деньги, документы…

– Ты совсем ничего не понимаешь, идиот? – кричит Женька. – Не попадешь ты сейчас в гостиницу! А вот под пулю или под камень – запросто! Давай шевелись!

– Давай, пошёль! – поддакивает офицер по-русски. – C'mon, move your ass, fellow!!! Mach schnell! [36]

О, сколь много языков умеет сей достойный муж…

Я понятия не имею, где находится шоссе, но Женя, похоже, что-то уяснила из разъяснений полицейского. Она тащит меня за руку, мы почти бежим. Сперва нам попадаются группы жандармов, и Женя перекрикивается с ними на ходу. Потом улицы совершенно пустеют. Проходит пять минут, десять – вот уж нее думал, что это будет так далеко… Может, Женя заблудилась?

– Похоже, я потеряла дорогу, – виновато говорит она и останавливается. – Что делать?

– Спросить у кого-нибудь нужно.

– У кого? У этих?..

Под «этими» подразумевается кучка местных, азартно выруливающих из-за угла. На лица натянуты черные маски с прорезями, в руках обрезки труб и бейсбольные биты, и в самых дурных их намерениях сомневаться не приходится. Но мы же не жандармы, мы мирное население, с какой стати они должны нас трогать?

– Давай подождем! – громко шепчет Женя. – Пусть пройдут мимо!

Как же, проходят… Двигаются прямо к нам, их человек пятнадцать. Эх, город Сухуми, не зря ты мне вспоминался! Один из толпы подходит к нам вплотную, глаза в прорези маски мутно-желтые. Он поднимает дробовик и нацеливает прямо мне в голову.

– … … …! – говорит он что-то на гортанном языке – похоже, арабском.

– … … …, – отвечает Женя на французском, и, естественно, я не понимаю ни слова.

– … … …! – парень тоже переходит на французский. – … … …?

– … … …!!! – в голосе Женьки появляется ярость. – … … …, урод дебильный (последние слова произнесены по-русски).

– … …? – парень переводит ствол на Женю и снова говорит по-арабски. – … …!!!

Мое сердце бешено колотится у самой глотки. Если этот кретин не уберет пушку от девочки, я размажу его, натру об асфальт, как морковку…

– Спокойно, Женя, не нарывайся, – бормочу я. – Hey, hey, calm down! – я обращаюсь к парню и примирительно выставляю вперед ладони. – We do not touch you, you do not touch us! Take your gun off her head, OK? [37]

– Окей? – хрипло смеется парень, глаза его становятся совсем сумасшедшими. – Окей, пигги-янки! Гоу хоум, бай-бай!

И он стреляет – сначала в Женю, потом в меня. В меня не попадает, я успеваю первым, пока он передергивает затвор. Хватаюсь за теплый ствол, выстрел уходит в воздух, бью гаденыша коленом в промежность и он падает, оставив пушку в моих руках. Толпа на полсекунды замирает, потом движется вперед. Я посылаю патрон в казенник и сразу стреляю – не целясь, в упор. Один урод валится, готов. Снова перезаряжаю, снова стреляю. Похоже, огнестрельного оружия у них больше нет, потому что все дружно поворачиваются спинами и драпают. Выстрел им вдогонку – сволочи, сволочи, поубивал бы всех! Падаю на колени рядом с Женей, бережно поднимаю ее голову. Лицо ее посечено красными дырками, кровь заливает его, но не это самое страшное. Кучный заряд дроби попал в глаз, и глаза больше нет. Нет прекрасного глаза моей милой белочки… Но ведь она подлиза, она не такая как все, она выживет, выживет!!! Пальцы мои скользят вниз, нащупывают жилку на ее шее. Пульса нет… Давлю сильнее, пытаясь уловить хотя бы слабый трепет артерии, хватаюсь за запястье, подношу ухо к губам Женьки…

Женька умерла. Женьку убили.

И я тоже умер, нет больше смысла жить. Проверяю, сколько патронов в магазине. Два. Один мне, но я еще не завершил дела на земле. Тот, кто убил Женьку, медленно пятится от меня, отталкиваясь ногами, тихо воет от ужаса. Шагаю вперед и бью его прикладом в лоб. Он рушится затылком на землю, но еще в сознании, сучит ногами, гад, хрипит чего-то по-своему, по-гадски. На улицу вылетает полицейская машина, громко орет сиреной, мигает разноцветными огнями. Из машины вываливаются люди, бегут ко мне, кричат… Пошли вон, раньше надо было приезжать. Вы мне не помешаете.

Втыкаю ствол в глаз выродка и стреляю. Он дергается всем телом и затихает.

Как несправедливо дать ему умереть так легко! Но что я могу сделать, что? Меня уже окружили и держат на мушке. меня сбивают с ног и защелкивают за спиной наручники.

Глава 26

Пытался ли я проснуться до этого, вывалиться из обволакивающих иллюзий и вернуться в реальность – холодную до озноба, наполненную тупой болью, разлитой по всему телу? Может и было такое, теперь уже не вспомнить, никогда не вспомнить… Я держу в памяти только последнее видение – Франция, Париж, Монмартр, манная каша, горящие машины, смерть Жени…

Я открываю глаза и вижу Женю. Женю.

Ночь, опять ночь. Приглушенный свет настольной лампы откуда-то сбоку. Надо мною белый больничный потолок – вижу его мутно, он расплывается и дрожит. Лицо Жени вырисовывается вполне четко.

– Что, Дим? Попить тебе? – Женя дотрагивается до моего лба тонкими пальцами.

– Женя, Женечка…

– Попить хочешь?

– Белочка… Ты живая, белочка…

– Будешь пить или нет?

– Буду.

Она приподнимает мою голову и поит из стакана, а не из поилки с длинным носиком – значит, дела мои не так уж и плохи. Падаю обратно на подушку, медленно ощупываю тело – сплошные повязки, правая рука не двигается, в гипсе, но чувствует все. Я жив, и Женька жива. Она здесь, рядом со мной. Вероятно, я в раю, и ангелы прячутся где-то в ординаторской, коротают время за игрой в медицинские карты.

– Где я? В реанимации?

– Уже нет. Утром перевели сюда, в отделение.

– Какая больница? Моя?

– Нет, наша. Здесь лучше.

– У вас есть своя больница?

– Теперь есть.

– Что значит «теперь»?

– Скоро узнаешь.

– Что вообще случилось?

– Я уже рассказывала, Дим.

– Ничего не помню.

– Я расскажу, а ты опять все забудешь?

– Теперь не забуду.

– Ты вернулся? Вернулся совсем?

– Насовсем. Навсегда. Обещаю.

Она наклоняется надо мной и целует – осторожно, в щеку.

– Бородатый, колючий! – она улыбается.

Трогаю лицо – и в самом деле отросла бородка.

– Давно я так валяюсь?

– Больше недели.

– Сколько во мне дырок?

– Точно не помню. Больше десяти.

– А в голове?

– В голову не попали, тебе повезло.

– Это называется повезло?

– Наши запеленговали тебя и помчались на выручку. Опоздали бы секунд на десять – было бы поздно.

– А так – не поздно?

– Я имею в виду – совсем поздно. Всех, кто в тебя стрелял, положили на месте. Ни одного в живых не оставили, можешь быть доволен. Впрочем, они сами нарвались, никто не просил их лезть.

– Значит, Мозжухина больше нет? – сиплю я.

– К сожалению, Мозжухин жив.

– Почему?!

– Его там не было.

– Разве это были не чистильщики?

– Нет, конечно, – говорит Женя с некоторым удивлением. – Я же говорила, кто в тебя стрелял.

– Да не помню я!

– Напоминаю еще раз: тебя пытались убить Алексей Паченов и Самвел Сардарян.

– Спасибо за напоминание, милая, – я слабо улыбаюсь. – Кто это такие, не уточнишь?

– Помнишь, как ты вытаскивал меня из квартиры Геки Петрова?

– Разве такое забудешь?

– Дружок Геки, тот длинный – Леха Паченов, мажор и неврастеник. Он сильно обиделся, когда ты избил его. Он пытался тебя найти, но ты вовремя ушел в подполье. Скорее всего, информацию о тебе ему слили чистильщики – сами они, вроде, убивают только фрагрантов, и решили устранить тебя чужими руками. Сардарян – известный бандюга, находится в федеральном розыске… вернее, находился. Леха заплатил ему за твое устранение. Все организовал Сардарян, но Паченов не смог отказаться от удовольствия самому поучаствовать в охоте. Так все и произошло.

– Ай, спасибо! – бормочу я. – Значит, как только я вышел на работу, сразу лишился вашего покровительства, да? Ко мне приходит гнусный Мозжухин и угрожает, потом попадаю на мушку ко всяким отморозкам, и все это время не могу дозвониться ни до тебя, ни до кого из вас. Ладно, я понимаю, что Гансу я нужен, как собаке пятая нога, но ты-то, Женя…

– Я не виновата, – Женя краснеет и отводит взгляд. – Так получилось.

– «Не виноватая я, не виноватая я»! Слышал я такую песенку!

– Не злись, Дим, пожалуйста! Когда на тебя напали, я была в Питере.

– Ну и что? Хочешь сказать, что твой смартфон не держит связь в Питере?

– Держит. Но у меня не было смартфона.

– Почему?!

– Так было нужно.

– О господи… – я устало вздыхаю. – Когда же наконец Ганса выберут в мэры и ваша чертова секретность закончится?

– Его уже выбрали, – говорит Женя, и вспыхивает радостно. – Все, Дим, Сазонов победил! Все мы победили!

– Что? – я не верю собственным ушам. – Когда победил?

– Вчера.

– Какое сегодня число?

– Второе октября.

– Вот это да… – Я чешу здоровой рукой в обмотанном бинтами затылке. – Значит, я пропустил самое интересное…

– Самое интересное впереди.

– Для кого интересное?

– Для тебя.

– Мне-то какое дело? Я же не фрагрант, я «обычный», и значит, неполноценный, и в любой момент тебе могут приказать бросить меня, и ты уйдешь, потому что Ганс важнее для тебя в миллион раз…

– Ты – фрагрант, – тихо говорит Женя.

– Что, не понял! – ору я, и пытаюсь сесть в кровати, но тело не слушается.

– Тише, милый, не кричи, всю больницу разбудишь. Теперь ты фрагрант. Тебе перелили кровь.

– Чью кровь? Ганса?

– Мою кровь.

– Но ты же была в Питере!

– Я прилетела немедленно. В конце концов, какая разница, чья кровь? Главное, что ты стал нашим. Совсем нашим. Ты же всегда об этом мечтал…

– Никогда я этого не хотел! Я даже самому Гансу отказал, когда он предлагал… – вдруг вспоминаю, что происходило это во сне, и осекаюсь. – Я не хочу быть подлизой, обманывать людей феромонами, притворяться «обычным» и в то же время презирать тех, кто не фрагрант. Не хочу быть бойцовой шавкой вашего Ганса…

Женька закрывает мои губы рукой, бесцеремонно затыкает рот, пользуясь моей физической слабостью.

– У нас не было выбора, – говорит она. – Точнее, у тебя не было. Тебя не удивляет то, что пролежал в коме так долго – даже после того, как в вены твои влили кровь подлиз?

Рот закрыт жениной ладошкой, поэтому я лишь мотаю головой и мычу что-то неопределенное.

– Ты почти умер, Дим. Тебя нашпиговали пулями так, что живого места не осталось. Ты умер бы там, на месте, если бы Майор с командой опоздали хоть чуть-чуть. – Она убирает руку с моего лица. – Ты не прожил бы и полдня в любой больнице – любой, кроме нашей. – Женя скорбно качает головой. – Извини, я соврала: первая кровь, которую тебе перелили, была не моя, а Майора – я просто не успевала. Ты ведь не имеешь ничего против Майора, милый? Но крови Майора оказалось недостаточно – он стал подлизой совсем недавно, и плазма действует слабо – всего лишь не дала тебе умереть сразу же. Первая операция продолжалась шесть часов, за это время прилетела я. Знаешь, сколько тебе перелили моей крови?

– Сколько?

– Больше трех литров. Лили порцию одну за другой, и только на третий день появилась слабая надежда, что ты выживешь. И вот теперь у тебя уже хватает сил орать на меня и возмущаться, что тебя выдернули с того света.

– Три литра… – шепчу я. – Боже… Как ты выдержала, бедненькая?

– Как-то выдержала… – Темное облако появляется в ее бездонно-синих глазах. – Главное, что ты жив. Если бы надо было отдать тебе всю мою кровь, я отдала бы. Все бы тебе отдала – почки, сердце… Все… Я так боялась, что ты умрешь…

Она закрывает глаза руками и плачет. Из моих глаз тоже текут слезы. Мне нужно сказать что-то, сказать немедленно, но не могу –слова куда-то делись, и ком встал в горле колючим ежом, едва позволяя вдохнуть.

Я могу спросить, почему ей пришлось отдать большую часть своей крови[38] , ведь любой фрагрант пришел бы на помощь без малейших возражений. Но и так знаю – почему.

Потому что она любит. Меня. Она.

Именно ее любовь спасла меня – безнадежного, уже вычеркнутого из списков живых. Не плазма, белки и клетки крови, а нематериальная субстанция, в которую, однако, верят даже самые прожженные материалисты. Лучшие врачи бились за мою жизнь, но не это было главным для Жени. Она исполняла свой обряд, молилась за меня и надеялась…

– Спасибо, белочка, – шепчу я тихо, едва слышно.

Она убирает руки от лица и улыбается сквозь слезы.

– Ты была когда-нибудь в Париже, Женя?

– Пять раз.

– Ты знаешь, что такое «семулю»?

– Манная каша.

– Ее подают в качестве десерта?

– Да, под клюквенным сиропом. Ужасная гадость.

– А лавка Шекспира? Ты любишь там бывать?

– Обожаю. Ты тоже?

– Не был там ни разу в жизни.

– Откуда ты про нее знаешь?

– Ты показала мне ее.

– Когда?

– Недавно, только что, во сне. Во сне мы были с тобой в Париже, бродили по Монмартру, залезали на небоскреб, обедали в Латинском Квартале…

– Как забавно…

– Ни капли не забавно! Скорее волшебно, необъяснимо! Я был в Париже один раз, всего несколько часов, не видел там и десятой части того, что увидел во сне. Ты знакомила меня с Парижем, рассказывала мне обо всем, что знаешь, и я уверен, что все те места, которые ты показала, существуют в реальности. Как такое может быть?

– Ты стал подлизой.

– И что? Вдобавок еще и телепатом? Это уж слишком!

– Нет, нет. Просто… как это объяснить… вместе с моей кровью тебе передалась и какая-то часть моих чувств. Ганс говорит, что это генетическая память. Теперь мы связаны с тобой очень тесно. Ты будешь чувствовать, что происходит со мной, а я – что с тобой.

– А что с Гансом происходит, буду чувствовать?

– Немножко. Ведь в тебе есть часть его крови.

– И буду слушаться его беспрекословно?

– Не говори глупостей. Опять ты за свое…

– Значит, я стал подлизой? Но почему не чувствую ничего нового, особенного? Я даже запахов не чую, как не чуял и раньше!

– Все это начнет проявляться не скоро – через месяцы, годы. А обоняние… Я не уверена, что оно вообще у тебя появится. Я говорила с доктором Тихомировым, который тебя лечит. Он говорит, что перерезанные обонятельные нервы не могут восстановиться – даже у фрагрантов.

– Значит, я навсегда останусь дефектным муравьем, не чующим феромонов?

– Кто знает? – она пожимает плечами. – Время покажет…

Глава 27

Теперь вы знаете обо мне действительно много, почти все. Знаете то, что я все-таки стал подлизой, хотя и не по своей воле. Знаете, как меня убили, и как я воскрес. Знаете, что я сижу в сумасшедшем доме. Единственное, чего не знаете – как я в попал в сию юдоль скорби. Точнее, за что попал.

Иногда мне кажется, что я напортачил банально и примитивно, что, если бы встал в тот злополучный день с другой ноги, посмотрел бы с утра по телевизору другие новости, съел бы за завтраком другой бутерброд, ничего плохого не случилось бы. Но так кажется мне все реже и реже. По ночам, не в силах заснуть, я взлетаю над городом, оплетенном липкой паутиной, озираю картину с высоты, и мучительно убеждаюсь: все, что произошло – часть большого плана, направленного не только против меня. Я – всего лишь муха, глупо приклеившаяся к крученой ленте, предназначенной для глупых мух.

Я путался под ногами слишком навязчиво, протестовал слишком громко, вел себя нестандартно для подлизы. Вел себя нагло. Вот и допрыгался.

Мой лечащий врач Максим Олегович утверждает, что у меня невроз средней степени тяжести. Говорит, что привести меня в порядок – раз плюнуть, но отпустить на волю пока никак невозможно.

– Сами понимаете, Дмитрий Андреевич, золотой мой коллега, нужно понаблюдать вас. Понаблюдать как следует – вам ведь не нужно, чтобы снова случилось чего-нибудь неправильное, неожиданное, потому что выкрутиться в следующий раз будет куда труднее. И опять же, вы знаете этих деятелей из УВД – они стоят за нашими спинами как церберы. Нужно, чтобы прошло достаточное время, и тогда они успокоятся, отстанут – поверьте моему опыту. Передач нет, говорите? Но это же не проблема! Составьте списочек продуктов, и вам принесут сегодня же к обеду. Что значит – нет денег? О каких деньгах речь, Дмитрий Андреевич? Я почел бы за честь купить все это для вас за свой счет, но вы прекрасно знаете: тот, кто пристроил вас в наше отделение, отставил мне вот такую безделушку, – Максим Олегович показывает мне карту «Голден виза». – Не понимаю, почему вы так упорствуете, Дмитрий Андреевич?

– Не надо мне ничего, – бурчу. – Скину пару килограммов на ваших несъедобных харчах – хоть какая-то польза будет.

«Тот, кто меня сюда пристроил». Подразумевается, что по отношению ко мне совершено великое благодеяние – еще бы, две недели в психушке куда лучше, чем суд и тюрьма. Но я не испытываю никакой благодарности к своему «благодетелю». Я ненавижу его. И не верю в обещанные две недели. Меня будут держать здесь долго – столько, что я действительно сойду с ума. Потому что я дефектный муравей, а таким, по насекомьим правилам, откусывают головы.

Докторское словоблудие знакомо до последней буквы – я сам врач, и знаю, как заговаривать зубы больным – для их же, как принято считать, блага. Пусть мои пациенты не психи, а аппендицитники, флегмонозники, прободные язвенники, сложные раковые, изрезанные вдоль и поперек, истекающие гноем, нашпигованные под завязку не аминазином и прочими нейролептиками, а антибиотиками, фурацилином, гепарином, с трубками в почечных лоханках, дренажами из марли и трубок, – годится все что угодно, лишь бы бедняга выжил. Пусть. Принцип един – что в нашей стране, что в других странах, с докторами из которых я общался. Во всем виноват Гиппократ со своей клятвой, гуманной и в то же время глубоко иллюзорной – люди в древние времена питались иллюзиями ничуть не меньше, чем во времена нынешние, плодящие иллюзии, выстраивающие их этаж за этажом в новую вавилонскую башню. Хотите знать, в чем суть? Что же, скажу вам: больной, если он действительно тяжел, и находится практически в могиле, должен знать о своей болезни как можно меньше. Иначе вдобавок к помирающему организму у него поедет крыша, и тогда быстрым росчерком пера выписывай ему билет в туннель. Имеется в виду тот самый туннель, в конце которого свет.

Свет тот видели многие, но немногие вернулись, чтобы поведать о нем нам, несведущим. Я, к примеру, не видел ни туннеля, ни люминесцентных ламп, его освещающих, но видел Париж. Париж мне понравился, но еще больше понравилось то, что я вернулся. Я предпочел бы настоящий Париж тому, реанимационному. Я до сих пор рад, что вернулся, и не собираюсь снова подыхать. И сходить с ума, кстати, тоже.

Я еще побываю в Париже, вместе с Женькой, и пройду по Монмартру, и она нежно дотронется губами до моей щеки в кафе «Le Pre Grill». Все это будет, и жизнь обретет смысл. Все будет, если я не сойду с ума этой ночью, и не убьют меня в дни ближайшие. Если же будут убивать, то клянусь сдержаться, и не психовать, и не быть героем, и не пытаться прихватить на тот свет никого из людей, назначенных в мои ликвидаторы. Довольно бунтовать.

Был очень простой способ остаться по эту сторону линии, разрезавшей мир глубокой трещиной – не любить Женьку. Но ты полюбил ее, доктор врач Бешенцев. Поэтому не жалуйся – ни на кого и никогда. Время для жалоб кончилось. Просто живи и надейся. У тебя осталось немало секунд, и минут, и часов, а может, и дней. Тебе дали много. Так улыбнись, и вспомни то хорошее, что было. Было. Было же…

Очень трудно удержаться на грани здравого смысла, день изо дня пребывая в психушке. Особенно, если знаешь, что ИХ глаза следят за тобой ежесекундно.

Когда доктор Максим Олегович говорит об «обычном неврозе», он неумело лукавит, не делая скидок на мое медицинское образование. Ведь мелькают в его речи слова «бред преследования». И это обо мне. И это значит: шизофрения. Не просто диагноз, но ДИАГНОЗ.

Это ложь! Нет у меня ни бреда преследования, ни малейшей шизофрении, ни зачаточной даже паранойи. Просто обложили меня так плотно, что невозможно этого не заметить.

К примеру сегодня: пришли эти двое в синих курточках и начали морить тараканов. Насекомых, в самом деле, в нашей психушке хоть отбавляй, и я нисколько не против, чтобы морить их современными ядами, считающимися для людей безвредными. Но зачем ковырять для этого штукатурку? Особенно рядом с моей кроватью?

Нас, небуйных психов, выгнали из отделения всех поголовно. Сперва собрали в столовой, потом построили и повели гулять. Гуляли мы, замечу, почти три часа – до тошноты. Тошно гулять, если нечем заняться. А когда вернулись, никакой химией в палатах не пахло.

Тараканов, правда, действительно стало поменьше, но дело не в них. Главное другое: я замечаю рядом со своей кроватью отколупнутый кусок штукатурки. Неровная такая дырка, размером с ноготь, и довольно глубокая. Зачем ее сделали? Долбили, чтобы достать таракана? Они же не дятлы… В жизни не видел такой подозрительной дырки.

Я взбиваю подушку, ложусь поверх покрывала и притворяюсь, что читаю книгу. Очень удачно притворяюсь – всякий, поглядев на меня, решит, что я действительно читаю. На самом же деле произвожу в уме сложные манипуляции. Чтобы дело прошло удачно, нужно взять любое число от четырех до девяти, умножить его на двадцать, потом прибавить сто двадцать четыре и поделить то, что получилось, пополам. У вас получится определенная цифра. Дальше вы должны ее реализовать – половину от цифры раз шмыгнуть носом (держать при этом руку на правом колене), а вторую половину – клацнуть зубами, только тихо, чтобы те, кто за вами наблюдает, не заметили. Затем нужно произнести шепотом:

I khow a fourth

It will free me quickly

If foes should bind me fast

With strong chains,

A chant that makes

Fetters spring from the feet,

Bonds burst from the hands. [39]

После этого все ваши враги ослепнут – ненадолго, на полчаса. То есть они будут видеть вас, но для них вы будете лежать и тупо таращиться в книгу, что бы ни делали на самом деле.

А на самом деле я откладываю книжку, поворачиваюсь лицом к стене и внимательно смотрю на дыру в штукатурке.

Она глубокая. Что там внутри – непонятно. Беру зажигалку, зажигаю огонек и пытаюсь осветить глубину. Вроде бы ничего, штукатурка как штукатурка, серая, ничего не блестит.

Дудки, меня не проведешь! Я-то знаю, что там внутри. Видеокамера! Только специальная – такая, какую обычным взглядом не определишь.

Я достаю жвачку, сую в рот сразу четыре подушечки, разжевываю и залепляю дыру – умело, так, что снаружи и не поймешь, что видеокамера залеплена.

Думаете, я на самом деле сошел с ума? Да нет, просто развлекаюсь, убиваю время. Кривляюсь, можно сказать. Научился всяким глупостям от соседей-психов, от них и не такому научишься.

Теперь можно спокойно полежать, подумать о жизни и о том, что со мной произошло.

***

После прихода к власти Ганса-Сазонова передо мной открылись радужные перспективы. Конечно, никто не предложил мне должность директора городского департамента здравоохранения, да и не было смысла предлагать. Не мое это дело – людьми руководить, мой удел – стоять за операционным столом. Однако всего лишь через три недели после выздоровления я покинул свою больницу и перешел на работу в клинику куда более богатую, если не сказать роскошную – в ту самую, в которой меня реанимировали и поставили на ноги. Элитная больница, совмещенная с санаторным комплексом, расположенная в бору под названием «Сосновый рай», на берегу чистейшего лесного озера, в получасе езды от города. Все это великолепие в целом называется «Клиника жизни». Кто ее владелец? Михаил Константинович Благовещенский, известный в городе эндокринолог, доктор медицинских наук. Конечно же, фрагрант.

Вы можете назвать мои действия предательством, ведь до этого я много разглагольствовал о патриотизме, о том, что нужно трудиться на месте, кое дано тебе богом, о долге своем перед главврачом Серафимычем и так далее. Не совсем так, друзья мои. С родной больницей я рассчитался сполна. Моими стараниями она получила столько современного оборудования, в том числе и лапароскопического, сколько не получала за последние лет двадцать. Руки мои чесались от желания поскорее опробовать новую аппаратуру, но так и не дошли до нее. На работу ко мне приехала весьма представительная делегация – Женя, Майор и даже Агрба собственной персоной.

– Собирайся, док, – немногословно сказал Родион. – Поехали.

– Куда?

– Увидишь.

Хотя меня лечили в «Клинике жизни», я толком не видел ее, прикованный к кровати. Теперь же меня вел по комплексу лично Благовещенский, породистый профессор лет пятидесяти, выглядящий, как и положено подлизе, не больше, чем на сорок, хотя и с длинною бородою. Он неторопливо шествовал по отделениям, оперблоку, лабораторной службе, и показывал свои владения. Глаза мои полезли на лоб, рот открылся от изумления и не думал закрываться. Такого я не видел даже в Германии.

«Клиника жизни» существовала уже около двух лет, но я никогда не слышал о ней. Немудрено: официально она открылась только после победы Сазонова на выборах. А до этого полуразрушенный санаторий, купленный Благовещенским (а точнее, сообществом фрагрантов), перестраивался с первого кирпича до последнего. Не знаю, как они отбивались в последние месяцы от чистильщиков – многое в истории с «Чистилищем» так и осталось для меня неясным. Но факт в том, что уже почти год больница вовсю работала, обслуживая подлиз и их приближенных. Теперь же, когда Ганс стал мэром, клиника распахнула свои двери для всех. Точнее, для всех тех, кто обладает толстым кошельком. Уточняю: очень-очень толстым.

Иногда я представлял такой больнично-санаторный комплекс в мечтах, теперь увидел мечту воочию. «Клиника жизни» не просто лечила – давала гарантию выздоровления любому пациенту, даже самому безнадежному. К переливанию фрагрантской крови, как сразу заявил мне Благовещенский, прибегали лишь в крайних случаях, даже при онкологических болезнях. Это требовалось редко: все здесь было на самом высоком уровне – и оборудование, и врачи. Не буду подробно рассказывать о больнице, красивом парке и уютных санаторных коттеджах. В сущности, ничего экстраординарного – элитная клиника для богатых, построенная по европейскому образцу. И все же нечто особенное присутствовало.

– В настоящее время клиника заполнена на сто процентов, – сказал Михаил Константинович, когда мы закончили обход и сели пить чай в его кабинете. – Около трети пациентов составляют иностранцы. Мы могли бы отдать им половину мест, это выгодно, но имеются некоторые нюансы, которые необходимо учитывать. Очередь в наш комплекс расписана уже на два года, и вместить больше мы просто не в состоянии. Тем не менее через две недели мы начнем лечить определенный контингент больных – совершенно бесплатно, даже не задействуя средства ФОМСа. Для этого достраивается отдельный трехэтажный корпус, – профессор ткнул ручкой в макет здания, стоящий на столе. – Он уже почти готов к эксплуатации.

– Бесплатно? – я удивленно покачал головой. – Вы представляете, чем это грозит? Вас затопит людской волной, Михаил Константинович! Это все равно что бесплатная путевка в рай! Тысячи пациентов будут осаждать вашу клинику днем и ночью, рыдать, клянчить, просить, показывать свои культи и язвы, и обливать вас грязью на каждом перекрестке, в каждой газете и телепередаче, если вы им откажете. А отказывать придется большинству – клиника не резиновая. Вам это надо? Зачем ломать элитный статус больницы – тихий и надежный?

– Вы правы, Дмитрий Андреевич, – Благовещенский улыбнулся, провел пальцами по длинной волнистой бороде, приличествующей скорее священнику, чем врачу. – Нас ждут определенные трудности, но на то и существуют проблемы, чтобы их решать. Вы ведь встречались с Иваном Алексеевичем? Беседовали?

– Беседовал…

«Мы придем к власти не для того, чтобы принизить обычных людей – наоборот, мы дадим им шанс на новую, более качественную и здоровую жизнь», – вспомнил я слова Ганса. Вот и свершилось – Сазонов пришел к власти. Стало быть, пришло время выполнять благие обещания?

– Не сомневаюсь, что Иван Алексеевич говорил вам о целях фрагрантов – прежде всего, о наведении общественного порядка и улучшении здоровья людей.

– Он много чего говорил. Хотелось бы верить в искренность его целей…

– Не только его целей, Дмитрий Андреевич! – воскликнул профессор. – Мы говорим о НАШИХ целях! Вы фрагрант, и отлично понимаете, что не может быть программы действий одного отдельного взятого Сазонова, может быть только наша общая программа. Сообщество фрагрантов – единый организм, связанный тысячами физических и духовных нитей, и радеющий не только о своих, но и о каждом «обычном», о человечестве в целом!

Ага, и этот тоже заговорил красиво. Однако, должен заметить, в глазах Благовещенского не появилось искр фанатизма, в голосе не прозвучало даже намека на пафос. Говорил он уверенно, не сомневаясь в каждом своем слове. Он нравился мне. Мне хотелось верить ему… да что там говорить, я просто верил ему, безо всяких дополнительных условий.

Да что же такое происходило со мной?! Почему мне были так симпатичны все подлизы, почему я находил с ними контакт и не чувствовал с их стороны ни намека на предательство – более того, получал от общения с ними откровенное удовольствие? И в то же время отторгал Ганса – активно, изо всех сил, на уровне душевной аллергии, хотя не было для того никаких видимых причин?

Потому что он отдал приказ убить Трупака? Да нет, конечно же не поэтому… я и сам отдал бы такой приказ, будь на месте Ганса.

Почему, почему?

Я не знал.

Черт с ним, с Гансом! Я стал подлизой, и ничего не изменилось. Я остался независим от него, и, значит, сказки о безусловной зависимости подлиз от Ганса были придуманы именно мною. Стоило избавиться от навязчивой идеи, и попытаться сосредоточиться на том человеке, который сидел рядом со мной, неторопливо потягивая зеленый чай из фарфоровой чашечки. Он, в отличие от Ганса, не пытался звать меня на «ты», никогда не говорил «подлиза», но только лишь «фрагрант», он находился на самой верхушке иерархической системы подлиз, и в то же время был гораздо больше похож на «обычного», чем на подлизу. Очень интересный тип. Возможно, мой будущий шеф. Во всяком случае, я хотел бы этого.

Я сделал глоток из чашечки, для успокоения. Терпеть не могу зеленый чай, предпочитаю черный, но этот был какой-то особенный, со вкусом то ли жасмина, то ли лотоса, вполне приятный. Он успокаивал душу.

Я наклонил голову к чашке и сделал глубокий вдох. Не почувствовал, как всегда, ничего.

– Приятно пахнет? – осведомился Михаил Константинович. – Чай называется «Лунцзин», собран в провинции Шаньдун, привез его мне его мой китайский коллега, специалист по иглорефлексотерапии.

– Не знаю. Когда-то мне основательно стукнули по голове, и царство запахов навсегда захлопнуло для меня дверь.

– Лямина криброза? – Брови Благовещенского взмыли вверх в неподдельном ужасе. – Вы вообще не чуете запахов, Дмитрий Андреевич?

– Вообще, – сказал я горько. – Я хотел бы, понимаете?.. Дело не в феромонах, совсем нет. Я хотел бы услышать запах моей любимой девушки, Жени. И я никогда не услышу его. Вы знаете Женю Нештакову?

– Конечно, кто же не знает Женю? – Благовещенский уже не огладил бороду, но грубо собрал конец ее в кулак и дернул, явно приводя себя в чувство. – Женя, да… – он махнул рукой возле лба, словно отгоняя лишние чувства. – Кто вам сказал, коллега, что обонятельные нервы не регенерируют?

– Женя. А ей – нейрохирург Тихомиров.

– Ах, Тихомиров…

– И что?

– Ладно, не будем об этом.

– Что значит – не будем?

– Обонятельные нервы иногда регенерируют, – сказал Благовещенский, почему-то довольно напряженно. – Но не у всех и не всегда. Давайте закроем эту тему, Дмитрий Андреевич, возвращаться к ней в течение ближайшего месяца не имеет смысла, поверьте. Вернемся к теме нашего нового корпуса. – Он снова ткнул ручкой в макет на столе – так резко, что едва не проткнул картон насквозь. – Вы догадываетесь, кого мы будем лечить там – БЕСПЛАТНО?

– Детская онкология, – без малейших раздумий заявил я. – Ибо, когда возвращаешься на круги своя, начать необходимо с круга первого, дабы не нарушилось равновесие сфер земных и небесных. Душа профессора Кондратьева до сих пор жарится в аду на огромной сковородке; между тем, без него не появилось бы никаких подлиз, начиная с Ганса. Душа Кондратьева вопиет с того света о прощении, недаром он стал так религиозен к концу жизни – предчувствовал свой уход, позорный и жалкий. Теперь вы построили лучший детский раковый корпус в этой стране, а, может быть, и во всем мире – во искупление грехов Кондратьева. Но войти в эти врата сможет не каждый, а выйти – тем более. Потому что каждый из детей, кто претерпит и спасется, неминуемо станет мутантом. И будет вынужден жить не так, как обычные люди – по иным, не вполне человеческим законам. Скажите, Михаил Константинович, какие критерии в выборе будущих пациентов для вас важнее: тяжесть их медицинского состояния или же некие показатели лояльности сообществу подлиз?

– Я, к вашему сведению, фрагрант относительно недавний, – сообщил Благовещенский. – Трех лет не прошло после того, как меня собрали по частям после автомобильной катастрофы и позволили выжить – по настоятельной просьбе моей племянницы, влиятельной фрагрантки с многолетним стажем. Я еще не умею пользоваться феромонами, и непроизвольное их выделение доставляет мне больше неприятностей, чем хоть сколько-нибудь заметную пользу. Но положение мое завидно по сравнению с вами, Дмитрий Андреевич. Вы – совсем недавний фрагрант, только что, с позволения сказать, приобщенный к высшей касте. Только что инициированный. Смею предположить, что в голове вашей творится абсолютный сумбур – вы понимаете, что жить так, как вы жили доселе, больше не удастся, а как жить по-новому, не имеете ни малейшего понятия.

– Приблизительно так, – согласился я.

– Вы ненавидите Ганса.

– Нет, – произнес я настолько голосом настолько лживым, что не поверил бы сам себе, будь даже абсолютным тупицей. – За что мне его ненавидеть?

– Вы его ненавидите, – профессор утвердительно кивнул головой, – и не одиноки в этом. Многие из нас, новоявленных фрагрантов, когда-то терпеть не могли Ганса. Сообщество фрагрантов разделено на две половины. Первая часть, теперь уже меньшая по численности – это, так сказать, «первичные» фрагранты – те, кого детьми вылечил от рака Кондратьев, и кого Сазонов воспитывал в летней коммуне. Причины их тесной привязанности к Гансу объяснять не нужно – здесь и любовь, и благодарность учителю, и особенности феромонного общения, ставшие за многие годы устоявшимися рефлексами. Вторая половина – те, кто стал фрагрантом по самым разным причинам: кто-то из-за тяжелой болезни, кто-то по личному желанию. Все «вторичные» фрагранты прошли тщательную проверку на моральные качества. Лишь некоторые из «вторичных» имеют достаточный стаж, и уже «дозрели», научились владеть языком феромонов. И многие из «вторичных», особенно те, которые до своей инициации не были знакомы с фрагрантами, приходили в ужас и негодование, узнав особенности функционирования фрагрантского «муравейника»…

Я слушал Благовещенского и жмурился от удовольствия – как кот, получивший в качестве лакомства порцию рыбки. В кои-то веки высокопоставленный подлиза соизволил заговорить со мной откровенно и назвать вещи своими именами. Профессор был отлично образован, глубоко разбирался в вопросе и использовал адекватную терминологию, похожую на ту, которую я придумал сам для себя. «Высшая каста», «Феромонное общение», «Язык феромонов», и, наконец, как логическое завершение всего и вся – «Муравейник». Женя и прочие подлизы приходили в немедленную ярость, стоило хотя бы намеком сравнить их с насекомыми. Михаил Константинович понимал, что язык феромонов не является человеческим, но нисколько не комплексовал по этому поводу – он лишь изучал явление и делал прагматические выводы.

– …Не думайте, что фрагранты не осознают истинных причин своей привязанности к Гансу, основанной на подсознательном уровне, – продолжал тем временем мой собеседник. – Пока вы сами не стали фрагрантом, вам не открывали многих секретов, и даже постоянно искажали информацию. Но теперь все изменилось, теперь вы – НАШ, и должны знать все, чтобы, извините, элементарно выжить. Иван Алексеевич лично попросил меня поговорить с вами.

– Попросил или приказал? – уточнил я.

– А есть какая-то разница?

– Для меня – есть!

– А для меня – нет. – Профессор долил в чайник кипятка и набулькал себе новую чашку напитка, ставшего уже почти бесцветным. – Я мог бы спросить вас, Дмитрий Андреевич, о ваших проблемах, но не буду спрашивать. Лучше изложу их сам.

– Вы настолько о них осведомлены? Имеете на меня подробное досье?

– Кое-что знаю, но дело не в этом. Когда-то я сам прошел через подобные душевные мучения, и ваше нынешнее состояние хорошо мне знакомо.

– Вы справились с этим?

– Справился.

– Здорово. Завидую вам, Михаил Константинович.

– Да, мне можно позавидовать, потому что справиться было нелегко. Для этого потребовалось выполнить большую работу – прежде всего, по самовоспитанию, по перелому всех устоявшихся жизненных стереотипов. Вы готовы к такой работе, коллега?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Не хочется мне ничего менять. Не хочу подчиняться ни Гансу, ни его муравьиной иерархии. Хочу, чтобы меня с Женей оставили в покое, дали возможность спокойно жить и работать. Что будет, если я продолжу жить как обычный человек?

– Вы погибнете, – без тени сомнения произнес Благовещенский. – Не сейчас, но года через три-четыре – точно. А может, и раньше.

– Ганс прикажет меня убить?

– Убить? Вас? – Профессор приподнял правую бровь, словно оценивая, достоин ли я такого приказа Ганса. – Конечно, нет, вы же не преступник, вы достойный человек. Но через определенное время у вас начнется выброс феромонов, непроизвольно сопровождающий каждую эмоцию, и кончится это тем, что вас разорвет на улице толпа озверевших людей, совершенно себя не контролирующих.

– Но три-то года у меня есть!

– Есть. И вы должны потратить их не впустую.

– То есть я должен немедленно начинать трудиться на благо подлиз в целом и Ганса в частности?

– Да, безусловно.

– И тогда заработаю право на методику овладения языком феромонов? И ко мне приставят учителя, и, когда пробьет час «Ч», я буду готов стать суперчеловекомуравьем?

– Вы удивительно догадливы, Дмитрий Андреевич. С вами приятно иметь дело.

– Послушайте, вы обещали, что расскажете о моих проблемах. Не сказали до сих пор ни слова.

– Извольте, скажу. Главная проблема в том, что вы находитесь вне круга феромонного общения. Вы в некотором роде глухи и слепы, и ваш дискомфорт в общении с фрагрантами вполне объясним. Иван Сазонов на самом деле является чем-то вроде матки, царицы, возглавляющей наш муравейник. Но, поскольку он у нас мужского пола, пожалуй, я буду называть его Царем. Царем муравьев, если точнее. Он успешный, обаятельный мужчина, обладающий недюжинным интеллектом, бульдожьей деловой хваткой и жестким характером. В то же время он абсолютно гуманен, ставит главной своей задачей улучшение человеческого общества, не ворует и не берет взяток – даже не из-за того, что у нет для этого необходимости, а из-за моральных принципов. Словом, перед нами – идеальный политик, к счастью людей, обитающих в нашем городе.

– Ну и?.. – доспросил я. – Почему же мне так не нравится идеальный царь муравьев? Вы обещали объяснить.

– Ганс безусловно авторитарен. Он ставит благие цели, но не удосуживается разъяснять своим солдатам, для чего производится то или иное действие. Его приказы часто кажутся абсурдными, но не выполнять их нельзя… просто нельзя, потому что если откажешься от выполнения – значит, ты больной – возможно, подлежащий лечению, а может быть, даже и устранению, как негодный и забракованный. Ганс, один из богатейших людей в городе, находящийся в лучах известности, заставляет жить в условиях жесточайшей конспирации более трех тысяч людей – либо принадлежащих к его «муравейнику», либо обслуживающих «муравейник». И, наконец, самое главное: ваша любимая девушка, Женя Нештакова, – тут профессор шмыгнул носом и зачем-то опять дернул себя за бороду, – принадлежит больше Гансу, чем вам. Нет, конечно, она не имеет с Сазоновым интимных связей, об этом речи не идет, но стоит ему издалека, неслышно для вас, позвать ее, и она исчезает – надолго, неизвестно куда, без объяснения причин. Это – ваша главная причина ненависти к Гансу. Я прав?

– Правы, – пробормотал я, опустив глаза.

Мне нужно было сказать еще что-то, но что? Благовещенский бесцеремонно раздел меня донага, с моего же собственного соизволения. И почему он так нервно вел себя, когда говорил о Жене? Нет, просто интересно…

– Как вы относитесь к Жене? – спросил я. – Мне кажется, вы к ней не совсем равнодушны. Извините…

– Я люблю Женьку, обожаю, – быстро проговорил профессор, – уткнувшись взглядом в чашку. – Она – свет в моем окне. Если бы не она, меня давно не было бы в живых. Женька, я просто не могу без нее жить…

Вот черт! Этого только не хватало!

– Значит, мы с вами соперники? – осторожно начал я тему, которую вовсе не хотелось трогать. – В таком случае хочу сразу сказать…

– Не говорите ничего, Дмитрий! – Благовещенский поднял руку. – Помните, я говорил вам про автомобильное столкновение, в котором едва выжил? Меня спасли, да… Успели, благодаря моей племяннице, Женечке. Она замолвила за меня слово Гансу, ей разрешили, она дала мне свою кровь, много больше литра. Но ведь там, в машине, был не только я! Там была вся моя семья! Жена, дочь, сын… Степка был за рулем… Ну почему я не сел сам, дурак самоуверенный, я бы успел вывернуть, а ему было всего шестнадцать, он и вел-то машину пятый раз в жизни! Степка влетел в этот чертов «КАМАЗ», и все погибли сразу, их не спасла бы никакая волшебная кровь, а я сидел сзади, читал документы и меня выкинуло через заднее стекло…

Благовещенский снова шмыгнул – на этот раз откровенно замаргивая слезы. Потом вытер глаза сгибом локтя, рукавом пиджака, совсем не по-профессорски, по-простецки. Мне хотелось броситься к нему, хоть как-то утешить, попросить прощения – неизвестно за что…

– Ужасный рок преследовал нашу семью, – глухо продолжил Михаил Константинович. – Сперва болела Женька: рак почки, печень, под завязку нашпигованная метастазами… Ее спасло чудо. Я понятия не имел, что это же чудо много лет спустя спасет самого меня. Через три года разбились на машине родители Жени – моя сестра, Машенька, и женин отец, Паша. Какой был чудесный мужик Паша… Женька – вся в него, такие же у нее глаза, такая же умница… Мы похоронили их, и Женечка переселилась к нам. Она стала мне как дочь. Знал ли я, что спустя лишь несколько лет то же самое случится с моей собственной семьей, и Женя останется единственной моей дочерью… С тех пор я не могу ездить на автомобиле. То есть иногда приходится, но всегда боюсь – безумно, до колик. Эта клиника – спасение для меня. Я живу здесь, в «Сосновом раю», и крайне редко выбираюсь за его пределы. Я получил новую жизнь, и знаю, на что стоит ее потратить. Можно сопротивляться стилю руководства Ганса, но за все годы я не увидел ни одного его действия, которое можно было бы назвать бесчестным. Думаю, я ответил на ваши вопросы, Дмитрий.

– Мы с вами одной крови – вы и я, – тихо произнес я. – Жениной крови. Она спасла нас обоих.

– «Мы с тобой одной крови, ты и я», – так точнее. – Благовещенский поднялся в полный рост и протянул мне руку – тонкую, длиннопалую, аристократическую. – Я мог бы сказать тебе многое, Дмитрий. Например, что уважаю выбор Жени и вижу, что ты неплохой человек, хоть и не без некоторых особенностей. Или совсем другое: что я размажу тебя, убью без колебаний, если ты сделаешь Жене что-то плохое. Но не скажу ни того, ни другого, потому что ты уже слышал это от других фрагрантов, и сколько же можно повторяться? Давай лучше сделаем две действительно полезные вещи. Первое: перейдем на «ты», потому что так положено между фрагрантами. И второе: ты перейдешь на работу в мою клинику, потому что я хочу видеть тебя каждый день – и как хорошего хирурга, и как будущего мужа моей Жени. Я буду держать тебя под контролем – предупреждаю сразу. Но выбора у тебя нет – либо согласишься, либо пойдешь на все четыре стороны, чтобы наслаждаться мнимой свободой, и навсегда лишишься возможности общения с фрагрантами, в том числе с Женей.

И я кивнул головой.

А вы бы не кивнули? Или вопрос более точный: а чем бы кивнули вы?

Все вопросы о Гансе отпали сами собой. У меня появился новый шеф, и нравился он мне куда больше, чем господин Сазонов. Я был готов подчиняться Благовещенскому – сразу, и даже с удовольствием. По-настоящему хорошие шефы, знаете ли, встречаются не так часто. Под ногами не валяются.

А Ганс – он был так далеко и высоко… Чуть ниже, чем президент Российской Федерации. Какое, право, мне было до него дело?

Глава 28

Мы основательно задержались, и открыли детский онкологический корпус только через полтора месяца, в середине декабря. Эти шесть недель были наполнены для меня действием – плотным, забивающим под завязку каждый час и каждую минуту. Я не жалею о каждой из этих минут – бывает в жизни время, когда ощущение счастья становится настолько осязаемым, что можно резать его ножом и намазывать на хлеб вместо масла. И нет в мире еды вкуснее.

Женька жила со мной. Нам не дали отдельный коттедж, да и не был он нам нужен – небольшая двухкомнатная квартирка в корпусе для медперсонала стала нашим семейным гнездышком. Она была совершенно пустой, когда мы впервые ступили внутрь, крепко держась за руки. Кошка Маруська переступила порог первой и по-хозяйски побежала вдоль стен, обнюхивая углы. Не смейтесь, пожалуйста, в предвкушении повтора – именно повтор сюжета случился к ближайшему вечеру, и я совершенно не возражал против него. Грузовик привез два компьютерных стола, два навороченных, кто бы сомневался, компьютера – со всеми сопутствующими прибамбасами, один двуспальный диван, газовую плиту и небольшой, но вполне приятный кухонный гарнитур. Рабочие, матерно крича, затащили все на наш второй этаж и немедленно, отодвинув меня грубыми плечами, подключили все, что положено. Всего лишь час я колдовал на кухне, сооружая блюдо из рыбы, запеченной с зеленой фасолью, горошком, луком и майонезом, а Женька, привычно уподобившись зомби, сидела, вперив взгляд в оба монитора сразу. Пальцы ее порхали по клавиатуре и двигали мышь с такой энергией, что от несчастного электронного устройства исходил красный лазерный дым.

А потом мы лежали на двуспальном диване. Он был обтянут натуральной кожей и слегка попахивал мебельным цехом, но обладал замечательной упругостью, и нисколько не мешал делать нам то, что мы делали. Даже помогал.

Жизнь продолжала неуклонно налаживаться.

Иногда Женя пропадала – как всегда, без объяснения причин, но, слава богу, ненадолго, дня на два, не больше. Я справлялся с ее отсутствием без особых мук, потому что работы у меня было хоть отбавляй. Три раза мотался в Москву и один раз в Калининград. Оборудование мы закупали в Германии. Здесь можно было бы вставить замечательную историю, что нас с Женей послали в командировку в Дюссельдорф, и мы нашли денечек, чтобы удрать в Париж, и как следует погулять по нему, и посетить тот самый ресторанчик, поесть в нем недожаренных бифштексов и пресловутой манной кашки… Увы, истории не будет, потому что ничего такого не случилось. Впрочем, платили мне теперь столько, что к Рождеству я мог бы позволить себе поездку во Францию за собственный счет. Что, кстати, и планировал.

На фоне предельной занятости я нашел-таки время познакомить Женю с родителями. При этом заявил, что Женечка – моя невеста, и мы скоро поженимся. Вредная Женька молчала почти весь вечер, только кивала головой в такт непрерывному щебетанию мамаши и басовитому гудению отца. Тем не менее очаровала родителей до невозможности. А как еще могло быть?

Я женился бы на ней немедленно, безо всякой пышной свадьбы – к чему излишества? Но Женя заявила, что свадьба будет, и такая, как положено – в том самом особняке, принадлежащем олигарху Дрыгайлову, в присутствии важных персон, и всех наших лучших друзей, и с костюмированным балом. И состояться она может только в следующем году, в мае, потому что так положено. Что я мог противопоставить ультимативному «так положено»? Заставить объяснить причину? Бесполезно, я уже знал это по собственному опыту. Да и какая мне разница, в конце концов? Может быть, подлизы роятся только в мае, подчиняясь своим биологическим особенностям? Положено, так положено…

А потом я снова увидел Ганса.

Не очень-то хотелось его видеть, мне и без него прекрасно жилось. Но пришлось. Случилось это при открытии нового онкологического корпуса.

Помните помпезное посещение Житником моей старой больницы? Вот уж мерзкий спектакль… Я надеялся, что на этот раз ничего подобного не случится: подлизы привыкли жить незаметно, не высовываться, ни к чему им шумиха и свет софитов. Ничего подобного, Ганс устроил грандиозное шоу. Понаехали корреспонденты со всего города, со всей страны, со всего мира. Слава всевышнему, я не участвовал в его организации никоим образом – и без меня нашлась орава профессиональных шоумейкеров. Я всего лишь стоял на улице, с краю толпы, слушающей торжественные речи и наблюдающей танцы юных талантов. А потом сидел в зале, в самом заднем ряду, и терпеливо пережидал, когда кончится вакханалия превозношения «Клиники жизни», и фондов, ее спонсирующих, и лично Сазонова Ивана Алексеевича. Оценивая ситуацию объективно, я не мог не признать, что с точки зрения пиара все было сработано профессионально, и неминуемо должно было принести фрагрантам дивиденды – и политические, и финансовые. Но меня терзал страх: каждый миг я боялся, что вдруг вскочит на ноги какой-нибудь разоблачитель и закричит, обратив лицо свое к ближайшей телекамере: «А знаете ли вы, с кем имеете дело? Шайка нелюдей-подлиз покупает нас с потрохами, чтобы заполучить наших детей, чтобы переделать их в себе подобных мутантов! Боритесь, люди, или скоро нас не останется! Убивайте подлиз везде, где их увидите, чтобы очистить землю от нечисти!»

Ганс вывел нас из тени, но вовсе не начал играть открыто. Слово «фрагрант» по-прежнему осталось табуированным, доступным лишь посвященным. Как такое было возможным? Каким образом Гансу удавалось сохранять тонкую мембрану секретности, готовую прорваться при малейшем движении любого из посвященных в тайну?

Я догадывался, как.

Житник умер быстро. Не пережил политического поражения и скончался через две недели после выборов от обширного инфаркта, что было совсем неудивительно, учитывая его тучную комплекцию, нездоровый образ жизни и изношенное сердце. Умер в считанные минуты, даже до больницы не довезли. Не было ни малейших оснований подозревать, что Ганс приложил к этому руку.

Его убил Ганс – я нискол ько в этом не сомневаюсь.

Не верите? Думаете, прав мой врач Максим Олегович? Думаете, у меня паранойяльный бред и мания преследования, я вижу зловещие фигуры киллеров там, где их нет и быть не может? Ну-ну, вам лучше знать… Но есть проблема: месяц, прошедший после выборов, не пережили многие люди, уже знакомые вам. Прилагаю траурный список:

1. Мозжухин Степан Викторович, подполковник МВД РФ. Убит ножом. Смертельное ранение в сердце нанесено мужчиной 20-25 лет на улице Чичерина, рядом с выходом из магазина «Мода». Мужчина успел скрыться, имеется его словесное описание и фоторобот, ведется следствие.

2. Валяев Валентин Валентинович, капитан МВД РФ. Покончил жизнь самоубийством, прыгнув с крыши шестнадцатиэтажного дома. Оставил предсмертную записку, в которой просит никого не винить в своей смерти.

3. Чемоданов Архип Викторович, старший лейтенант МВД РФ. Найден повешенным в подвале дома номер 17 на улице Рокоссовского. Предположительная причина смерти – самоубийство. Предсмертная записка написана чернильной ручкой, размокла в воде, содержание ее уточняется.

4. Петров Леонид Афанасьевич, экс-вице-мэр. Утонул в бассейне на собственной даче. Вышел купаться в три часа ночи, температура воды в это время была пять градусов по Цельсию. Удивительно, что не оставил никакой записки…

5. Петров Герман Леонидович, предприниматель. Погиб в результате неосторожного обращения с личным охотничьим оружием. Чистил заряженное ружье, нечаянно выстрелил себе в лицо – в ту самую ночь, когда утонул его отец.

6,7. Братья Ким Сергей Викторович и Виктор Викторович – те самые братцы-охранники, у которых я выиграл в честном бою. Умерли в реанимации областного токсикологического центра. Диагноз: передозировка наркотиков амфетаминового ряда. Вы не видели этих жилистых корейских волчат… Если бы увидели хоть раз, ни за что бы не поверили, что такие могут торчать на первитине. Клянусь.

Пожалуй, на этом список закончу. Я показал лишь верхушку айсберга – то, что выглядит для меня наиболее очевидным. Возможно, кому-либо из чистильщиков и людей, знавших об их существовании, удалось выжить. Удалось лишь в том случае, если они успели быстро добежать до Сибири и более отдаленных краев России, и затеряться в глуши. Конечно, кто-то из спасшихся мог бы вынырнуть на поверхность и громко объявить, что, мол, во всем виноваты подлизы. Пока такого не случилось. Никто из тех, кто спасся, не хочет подписывать себе смертный приговор. Они прекрасно понимают, что подлизы выиграли не только выборы в этом городе. Подлизы выиграли эту страну. И это лишь первая их победа в череде многих…

«Всех, кто в тебя стрелял, положили на месте. Ни одного в живых не оставили, можешь быть доволен», – не так давно сказала Женя. Ну да, кто бы сомневался… Ганс всемерно заботился о человеколюбии, справедливости и правопорядке. Только методы, которыми он этого достигал, пугали меня.

У Ганса давно были готовы собственные чистильщики – натасканные, матерые, владеющие феромонами, не чета житниковским. Теперь пришло их время.

Впрочем, самому мне не пристало бояться и даже роптать. Прихотливая судьба вытолкнула меня в высшее общество, одарила защитой и любовью подлиз. Я сам стал фрагрантом. О чем мне было беспокоиться?

Вернусь к событиям того дня. Я сидел в заднем ряду, страдальчески ждал, когда кончится праздничное мероприятие, а заодно подслушивал двух англоязычных иностранцев, вполголоса обсуждавших интересные дела слева от меня.

– Говорю тебе, Андре, «Клиника жизни» – лишь часть медицинской суперкорпорации, и она финансируется хитрозадыми немцами, – говорил один из них, с голландским «окающим» акцентом. – В Европе и Америке все устоялось давно и беспросветно, рынок медицинского оборудования пришел в состояние стагнации. Единственный способ переломить ситуацию – строить клиники высшего разряда на территории третьих стран. Во-первых, медики самой высокой квалификации получают здесь невероятно малую зарплату. Во-вторых, аренда земли стоит здесь сущие центы – русские даже не подозревают об истинной стоимости земли в этом прекрасном сосновом лесу. Наконец, в третьих странах можно применять препараты, запрещенные в ЕЭС – высокоэффективные, хотя в чем-то токсичные, кто бы спорил. Представляешь, эти дураки-бюрократы из Нидерландской фармакологической комиссии запретили даже баралгин! И что мне делать, когда камни идут из почек – колоть опиум? Наркотики – можно, а баралгин нельзя – существует ли большая глупость?! От опиума становишься дурным, а толку никакого, камни даже не думают шевелиться, хоть на операционный стол ложись. Каждый раз, когда уезжаю из России, вывожу с собой килограмм баралгина в ампулах – и для себя, и для моих друзей, таких же бедолаг с камнями в почках. Раздаю им почти бесплатно, семь-десять евро за ампулу, а захотел бы взять полсотни за упаковку, взял бы без труда.

– Ничего подобного, дорогой Робби, – возражал второй, лысоватый, носоватый, с аккуратно выстриженной бородкой, грассирующий – скорее всего, француз. – Смотри глубже, дружок Робби, я все тебе объясню. Речь идет об универсальном лекарстве от рака. Оно придумано русскими давно, еще в конце восьмидесятых, и действует практически безотказно. У Андропова был секретный план: выстроить сеть онкологических клиник по всему Советскому Союзу и лечить пациентов со всего мира за относительно небольшие деньги. Но он не успел: умер, потом пришел Горбачев, начал свою Перестройку, все благие планы упали в бездонный колодец и утонули. Потому что Горби не знал об этом волшебном средстве – оно было глубоко засекречено КГБ, и не доступно даже генеральному секретарю.

– Но зачем Андропову нужно было лечить иностранцев за небольшую плату? – возмутился голландец Робби. – Он что, не умел считать деньги?

– Дело не в этом, Робби. Просто лекарство переделывает людей. Всякий, кто пройдет лечение, избавится от рака, но станет коммунистом. В этом все дело, Робби, я знаю точно, у меня достоверная информация, я отдал за нее кучу денег.

– Андре, извини, но тебе слили тухлятину! У нас говорят так: ты купил прокисшее пиво по цене вина.

– С какой стати, Робби?

– Как с какой? Черт возьми! Я лично знаю два десятка людей из Европы, которые прошли лечение в «Клинике жизни», и вылечились, и довольны на сто процентов, и готовы рекомендовать эту клинику любому из своих друзей. И никто из них не стал коммунистом! Никто, ты слышишь, Андре!

– Не спеши, Робби! Побочное действие препарата проявляется не сразу, а через три-четыре года. Помяни мое слово: скоро нас ждет совсем другая жизнь, потому что наши могущественные стариканы, избавившиеся в России от своих карцином, проснутся не только молодыми, но и безнадежно левыми. И тогда держись! То, что делается у нас во Франции – только начало! Русские клянутся, что отказались от коммунизма и стали нормальными людьми. Русские вошли в большую восьмерку и рассуждают о нашей энергобезопасности, но они лгут, клянусь тебе! У них свои планы, и только теперь, при Путине, они начали по-настоящему осуществлять их. Русские возьмут наших старых банкиров, издыхающих от рака и прочих болезней, вылечат их, сделают моложе на тридцать лет, и заставят работать на себя. Стариканы сделают что угодно, чтобы заполучить исцеление. И вот тогда мы поплачем!

Они перешли границу шепота и начали говорить в полный голос. Я не знал, то ли смеяться, то ли плакать над бредом, который они несли. Потому что была в нем доля правды.

Секретность подлиз была весьма своеобразной: она допускала утечку информации, но искажала ее до неузнаваемости. При этом я сам ничего не знал о масштабах экспансии, намечаемой Гансом, мог только догадываться.

Ганс работал умело и тонко. Когда он был кандидатом в мэры, можно было смеяться над его фантастическими планами, но теперь они начали реализовываться. И идти против его команды было все равно что брести по горло в водяном потоке, движущемся со скоростью курьерского поезда. Снесет, утопит в два счета.

Хотел ли я идти против течения? Конечно же, нет! Даже знать лишнего уже не хотел – наелся информацией досыта. Я получил замечательное место – место рабочего муравья в самом процветающем муравейнике леса. Я четко знал свои функции, мне не приходилось заботиться о своей безопасности и беспокоиться о будущем. И со мной была Женя. Она была незыблемым камнем, на который я мог опереться, чтобы не снесло течением.

Иностранцы вели глупые разговоры справа от меня, а слева сидела Женька, и держала руку свою на моей руке. Она слышала их треп ничуть не хуже меня, но почти не реагировала. Лишь улыбалась едва заметно, когда Андре или Робби выдавали особенно дурацкие перлы.

Она поддержала меня – пришла на это шоу. Могла и не придти – у нее было полно своих дел. И за это я был благодарен ей.

Я так и не знал до сих пор, чем в действительности занималась Женя. Но понимал, что она является одной из высших подлиз.

Смешно говорить о демократии, к примеру, у муравьев или пчел. У них своя иерархия, куда более простая и логичная, чем любое демократическое общество – ни тебе парламента, ни правительства, ни суда и прочих надстроек. В иерархии подлиз я занимал место в самом низу пирамиды – как неофит, еще не доказавший свою преданность годами верной службы. А Женя была одной из высших, как и многие из «первичных» подлиз. Мы жили с ней, спали с ней, собирались пожениться, и не было в этом ни малейшей дисгармонии. Потому что я знал: пройдут годы, и мы станем с Женей равными по статусу. Люди, в отличие от муравьев, живут долго. А фрагранты – даже очень долго…

Церемония вдруг закончилась. Именно вдруг – я так увлекся собственными мыслями, что отключился от окружающего мира, и тут все встали и начали хлопать. Аплодисменты, как и положено, перетекли в овации, я тоже оторвал задницу от стула и произвел несколько хлопков в ладоши, выражая устроителям мероприятия благодарность за окончание мероприятия. В дальнейшие мои планы входило немедленно улизнуть домой, прихватив с собою Женьку, и заняться с ней чем-нибудь действительно полезным для души и тела, потому что работы ни у нее, ни у меня сегодня не намечалось.

Не повезло. На выходе из зала нас перехватил некий мужчинка в черном костюме, уцепил под локоточки и увлек за собою, приговаривая: «Женя, Дима, не вздумайте удрать! Иван Лексеич собирает всех наших, и будет сильно расстроен, если не увидит ваших прекрасных мордашек в столь замечательный день!» Судя по обращению на «ты» и особенностям сленга, незнакомец был махровым подлизой. Мы почти бегом пересекли огромный холл, заполненный людьми, жующими фуршетные бутербродики, пьющими вино и выдающими тем свою принадлежность к «обычным»; затем поднялись на лифте на третий этаж и нырнули в длинный, хорошо уже мне знакомый коридор. В том же направлении двигались группки фрагрантов, все спешили, летели на неслышимый зов Ганса. «Сюда, сюда!» – призывно размахивал руками у одной из дверей Майор – человек, которого я всегда был рад видеть. Мы впорхнули внутрь и оказались в лекционном зале, наспех переоборудованном под зал банкетный.

Забавное получилось зрелище: зал был предназначен для лекций и для просмотра фильмов – столы уходили вверх полукруглым амфитеатром, и именно на них, на белых матерчатых салфетках, были разложены одноразовые тарелки с разнообразными, весьма аппетитными кушаньями, и стояли всякие напитки – само собой, безалкогольные. Внизу, в президиуме перед экраном, были сдвинуты два стола, и за ними сидело несколько человек. Среди них – мэр Сазонов и профессор Благовещенский. Прочих я не знал лично, хотя лица их были мне в чем-то знакомы.

Мы с Женей разыскали два свободных места в шестом ряду – большинство столов уже были заняты. Немедленно налили апельсинового сока, Женька вонзила зубки в бутерброд с сыром, я же, как всегда, предпочел семгу. Мы жевали жадно и с удовольствием запивали, наши друзья с разных рядов отыскивали нас взглядами, приветно махали руками, и мы кивали им в ответ. Через три минуты доступ в зал прекратился и Майор закрыл двери на ключ.

Поднялся на ноги Ганс. В руке, вознесенной высоко над головой, он держал хрустальный бокал с минеральной водой.

– Приветствую вас, мои дорогие! – микрофон раскатисто разнес его голос по залу. – Сегодня у нас особый день! Некоторые уже знают, в чем его особенность, многие еще не в курсе, но сей недочет сейчас будет исправлен. Предоставляю слово истинному виновнику торжества – замечательному нашему Мише Благовещенскому!

Как это мило, по-фрагрантски – назвать профессора Мишей…

Ганс выпил воду одним глотком – залихватски, словно тяпнул водки, шлепнулся в кресло и закинул ногу на ногу. Профессор встал, откашлялся и скрутил бороду в кулаке. Выглядел Благовещенский, в отличие от сияющего Ганса, весьма озабоченно.

– Мы, фрагранты, выходим на всеобщее обозрение, – начал он. – От этого никуда не деться, но делать это нужно крайне осторожно и продуманно. Обычным людям рано знать о нашем существовании. Более того: окончательная легализация фрагрантов станет возможна только тогда, когда мы будем полностью контролировать ситуацию в политике и силовых структурах, а до этого пройдут еще многие годы. Также напомню важнейший постулат: каждый фрагрант должен помнить, что нашей главной целью является не собственное процветание, а благополучие всех людей. Всех! Речь не идет о том, чтобы переделать все человечество во фрагрантов, хотя, вероятно, в отдаленном будущем именно так и случится. Речь идет не об революции, а об эволюции – не слишком быстрой и максимально безопасной. И тут перед нами встает новая проблема: мы становимся слишком заметны. Финансовые компании и фирмы, принадлежащие фрагрантам и нашим друзьям из «обычных», контролируют большую часть рынка в нашем городе и области. Замечу, что значительного передела собственности не произошло – большая часть владельцев предприятий либо стала нашими близкими друзьями, благодаря особой помощи, оказанной нами, либо целиком и полностью поддерживает разумную и взвешенную политику, проводимую нашим мэром.

В зале захлопали. Ганс встал и поклонился, приложив руку к сердцу.

– Все, что я сказал, для вас не ново, – продолжил профессор. – Как видим, в экономике и финансах у фрагрантов особых трудностей не возникает. Но есть специфическая область, в которую мы должны направить новые силы – политический пиар. Думаю, всем вам известно, что это такое.

Благовещенский прервался и посмотрел на Ганса. Ганс довольно кивнул головой: продолжай, мол, Миша.

Странно, почему сей доклад делал доктор медицины, а не сам Сазонов, главный фрагрантский спец по политике? Впрочем, выяснилось это довольно скоро.

– Методы политической рекламы во всем мире приблизительно одинаковы, – сказал профессор. – Финансовые олигархи вкладывают в партии большие деньги – взамен на поддержку своих интересов в бизнесе. Депутаты обещают тем, кто за них голосует, все что угодно, вплоть до манны небесной. Однако они не спешат выполнять обещания, данные избирателям – куда больше заняты собственным обогащением и лоббированием интересов тех, кто их спонсирует. Такая избирательная политика малоэффективна и не устраивает нас. Мы не хотим присоединяться к лидирующим партиям – в них давно поделены все командные высоты, и вряд ли кто-то уступит место по своей воле. Мы не будем проводить в парламент нескольких независимых депутатов – их голоса не решат ничего. В то же время мы намерены заняться широкой благотворительной деятельностью, и не хотим, чтобы она осталась незамеченной. Нам нужно, чтобы люди в этой стране знали о нас, любили нас за то, что мы для них делаем, и в то же время не подозревали о существовании фрагрантов, считали нас «обычными». Как решить эту непростую задачу? Мы долго анализировали ситуацию, и наметили путь ее осуществления. В чем фрагранты могут проявить себя наиболее ярко, чтобы завоевать народную любовь? Ответ несложен – в медицине. Мы построим филиалы «Клиники жизни» по всей стране. Половина мест в больницах и санаториях останется платной – это необходимо не только для зарабатывания денег, но и для престижного статуса клиники. Вторая же половина будет обслуживать население бесплатно. И основной упор в бесплатном лечении будет сделан на детей. Думаю, вам не нужно объяснять, почему. – Благовещенский кашлянул в кулак. – Пожалуй, я сказал все, что хотел. Благодарю за внимание.

Профессор сел, с облегчением вздохнул и промокнул вспотевший лоб платком.

В зале повисла недоуменная тишина. В самом деле, Благовещенский прервал свою речь неожиданно, даже как-то бессовестно, не удовлетворив любопытства присутствующих. Ну, откроем мы клиники, ну полюбит нас народ – понятное дело. А дальше что?

Ганс поднялся на ноги.

– Я предоставляю слово Николаю Никифоровичу Лисачеву, – сказал он. – Он живет и работает в Москве, но любезно согласился переселиться в наш город, ибо для него здесь появилось много работы. Давай, Николай, говори.

Ганс назвал гостя из Москвы на «ты» – стало быть, Лисачев тоже был подлизой. Лисачев встал, и я наконец-то узнал его физиономию, обрамленную аккуратной светлой бородкой. Известный политтехнолог, близкий к партии власти и команде самого президента. Ого, высокого полета птица залетела в нашу сеть! Впрочем, планы Ганса вполне соответствовали таким масштабам.

– Я – фрагрант, – без обиняков заявил Лисачев. – Или, как некоторые говорят в вашем городе, подлиза. Забавное словечко… Как ни странно, оно вполне соответствует теперешнему моменту. Нам предстоит как следует подлизаться, и я – один из тех, кто будет руководить этим процессом. Феромоны – вещь хорошая, если, конечно, уметь ими пользоваться. Вот я, к примеру, не умею, не научился еще, да и всю жизнь прекрасно обходился и без них. С экрана телевизора, сами понимаете, феромонами никому голову не задуришь. И ни к чему это – дурить головы, сколько можно? Пусть болтают те, кто к этому привык, а мы займемся реальным делом. Создание сети благотворительных клиник – только первый этап, и он наиболее выигрышен в плане имиджа. Все лавры за столь доброе дело должны достаться нам! Кто наши конкуренты? Существующая система здравоохранения? Возможно, чиновники высшего звена, участвующие в распределении государственных и страховых средств, будут ставить нам палки в колеса, но мы с этим справимся, я вас уверяю. Партия власти? Тоже не конкуренты. Пусть себе правят, они нисколько нам не мешают, мы договоримся с ними без труда – сразу же, как только придет для этого время. У нас другая проблема: мы хотим выглядеть добрыми, славными и всеми любимыми, но как это сделать, если нас официально не существует?! Мы лишь группа странных людей, мы питаем самые благие намерения, но отчаянно боимся, что о нас узнают. Что нам делать, что?

Лисачев оперся рукою о стол, прищурил глаза и устремил взгляд, как мне показалось, именно на меня. Впрочем, это же показалось не одному десятку подлиз в зале.

– Создать партию! – крикнул я. То же самое одновременно крикнуло еще несколько голосов.

– Партию? – переспросил хитрющий Лисачев, как бы недоумевая от нашей глупости. – Да зачем же нам партия? Что мы будем с ней делать? Участвовать во всеобщем спектакле для умиротворения дураков, именуемом выборами? Профессор только что объяснил вам, что это неэффективное разбазаривание средств. – Лисачев сделал паузу, недолгую, но многозначительную. – Хотя в чем-то вы правы, друзья мои, – он поднял указательный палец и помахал им перед носом. – Нам нужно обозначить себя, позиционировать себя грамотно и абсолютно определенно, чтобы никто не спутал нас ни с кем другим! И вот как мы это сделаем…

«Создадим всемирную корпорацию «Sazonoff’s Remedy Inc.», – чуть было не ляпнул я. Но, конечно же, не ляпнул. Мало ли что может привидеться, когда валяешься в коме в реанимации?

– Все здесь знают доктора Рошаля? – громко спросил Лисачев. – Думаю, все! Более того – его знают все люди в нашей стране! Ни один человек в стране не скажет, что Леонид Михайлович Рошаль преследовал какие-либо корыстные цели, когда лез в бандитское пекло и вел переговоры с выродками, захватившими людей в театральном центре на Дубровке. Никому не придет в голову мысль, что доктор Рошаль думает о личной выгоде, когда спорит с нынешним министром здравоохранения или лезет в юридическое дело о захвате заложников в Беслане. Доктор Рошаль – воплощенная совесть России, идеальная харизматическая личность. Его обожают миллионы людей всех классов и сословий – и интеллигенция, и голытьба, не привыкшая работать, но все еще видящая советские сны о социальном равенстве. Леонид Рошаль – известный и влиятельный человек, член Общественной палаты Российской Федерации. Почему бы ему не создать свою партию, а? Да потому что потому что он понимает, что, создав партию, растворится в ней и увязнет с головой в ежедневных политических дрязгах. Сохраняя свою индивидуальность, он имеет куда большие шансы быть увиденным и услышанным, в том числе первыми лицами нашего государства!

Я начал понимать, куда клонит Лисачев. Единственное, что меня безусловно радовало, то что НАШИМ, фрагрантским Рошалем никогда не смог бы стать я. Никто не предложил бы мою кандидатуру, а если бы предложил, я пришиб бы его на месте, несмотря на мир, любовь и прочие штучки-дрючки.

– Мы создадим не партию, а общественный благотворительный фонд! – провозгласил Лисачев. – И возглавит его доктор медицинских наук Благовещенский! – При этих словах все взгляды обратились на профессора, и тот снова полез за носовым платком, чтобы вытереть пот. – Вы могли бы спросить, почему фонд возглавит не наш лидер Иван Сазонов, но думаю, ответ вам и так понятен. Давайте же поприветствуем Михаила Константиновича – будущую совесть великой России!

Все дружно вскочили и начали хлопать, свистеть и орать всякие слова. И я тоже хлопал, свистел и орал. Я был по-настоящему счастлив. Благовещенский поднялся на ноги и раскланивался – как мне показалось, довольно смущенно, но с достоинством.

Не встал только Ганс. Он тоже аплодировал, но при этом сидел, положив ногу на ногу, и качал в воздухе носком начищенного до блеска ботинка.

Все шло по его сценарию.

Глава 29

Общественный фонд, придуманный Лисачевым, назвали «Благовест» – разумеется, в честь Благовещенского. По-моему, звучало это довольно смешно, однако никто не думал смеяться. Вначале пиаровская раскрутка «Благовеста» шла неспешно, но два события изменили все в корне.

Сперва случилось страшное землетрясение в Дагестане, и многие врачи из «Клиники жизни», в том числе и ваш покорный слуга, отправились на помощь. Неделю мы провели в Дагестане. Я не вылезал из палаточного госпиталя – раненых было очень много, трудиться приходилось день и ночь. А Благовещенский не вылезал из телевизора, даже с президентом успел пообщаться и, кажется, подружиться. Кроме того, мы привезли в Махачкалу два трейлера с новейшим оборудованием и подарили их местным больницам. О фонде «Благовест» говорили много, в том числе в зарубежных новостях – я сам видел, у нас была спутниковая «тарелка».

Через месяц террористы захватили в Москве детский сад и затребовали для переговоров Благовещенского. Это настолько напоминало историю с доктором Рошалем, что можно было заподозрить фарс и бессовестную инсценировку. Ничего подобного: теракт был самым настоящим, детсад нашпиговали взрывчаткой до самой крыши. Я видел, как тряслись поджилки у бедняги профессора, когда он собирался в Москву. Михаил Константинович был замечательным человеком, не зря Лисачев назначил его в народные любимцы, но вот героем он не был, и опыта переговоров с бандитами не имел не малейшего. Однако дело прошло настолько удачно, что можно было назвать его чудом. После первых же переговоров террористы отпустили всех детей и самого Благовещенского! Потом спецназ начал штурм, в ходе которого здание, само собой, взорвалось, не оставив в живых ни одного преступника. Ни один заложник не пострадал.

Об этом я могу рассказать вам достаточно подробно. Сам Михаил Константинович молчал о произошедшем как рыба, но дружок мой Майор, летавший в составе нашей команды в Москву, кое-чем поделился. Благовещенский вошел в здание детсада не один, он катил перед собою в инвалидном кресле безногую мусульманскую девушку – якобы, одну из его пациенток. Официальная информация гласила, что некогда она пострадала от террористов, и ее рассказ, и ее несчастный вид должны были разжалобить бандитов – что, фактически, и произошло. На самом же деле девушке было далеко за тридцать лет, была она не только мусульманкой, но и чистейшей воды подлизой. Ноги ей ампутировали еще в детстве – сами догадываетесь, из-за онкологического заболевания. Одна из «первичных» подлиз, она великолепно владела языком феромонов. Рисковали ли они с профессором? Невероятно рисковали, скажу я вам. За такие подвиги нужно ордена давать! Террористы были пьяными – не в стельку, но основательно, к тому же многие из них были «вмазаны» наркотиками. Чтобы контролировать их реакцию на феромоны, нужно было проявить высший пилотаж. Девушка справилась, хотя переговоры шли полтора часа. Сразу же после беседы она потеряла сознание и профессор вынес ее на руках. Майор сказал, что она наизусть читала суры из Корана, и под конец переговоров некоторые из бандитов стояли на коленях, молились вместе с ней и рыдали. Удивительно, что она не заставила их сдаться. Впрочем, сдача террористов вряд ли входила в чьи-либо планы – террористы хороши только мертвые.

Вот такое экстраординарное, но, в общем-то, типичное для фрагрантов дело. Орден профессору почему-то не дали, но известен он стал не меньше, чем доктор Рошаль. Место в Общественной палате РФ просто плакало по нему.

А я жил спокойно. В мои обязанности не входило высовываться на широкую публику, вот я и не высовывался. Освоил эндоскопическую технику и вовсю оперировал богатеньких пациентов, в том числе иностранцев. Удалял им всякие ненужные для организма штуки, вроде опухолей, грыж, аппендиксов и желчных пузырей, забитых камнями. Конечно же, движимый долгом врача и внутренним благородством, я пытался перевестись на самый трудный участок – в детскую онкологию. Но меня туда не пустили. Благовещенский объяснил, почему. Не из-за того даже, что я не детский хирург, а потому, что в детском отделении «Клиники жизни» почти не делают операций, применяют современные и щадящие методы лечения.

Вот как, значит… Я сделал из этого прямые выводы. Дело покойного доктора Григорьева не пропало – в раковом корпусе нашей клиники вовсю переливали больным детям подлизью кровушку. Готовили новые ряды фрагрантов.

Почему именно детям, да еще тяжелобольным, первым предоставлялось право стать совершенными людьми? Кроме проявлений гуманности, тут нетрудно уловить особую логику. Эти дети навсегда сохранят благодарность и верность своим спасителям, и, когда вырастут, будут уже сформировавшимися фрагрантами, владеющими языком феромонов. Не зря Благовещенский произнес фразу: «Основной упор в бесплатном лечении будет сделан на детей. Думаю, вам не нужно объяснять, почему». Да уж, чего тут объяснять?..

Я не переживал по этому поводу – привык уже к тому, что сам стал фрагрантом, и к тому, что все люди когда-то станут фрагрантами. У меня была отличная работа, я жил с любимой девушкой, и был твердо уверен, что все неприятности в моей жизни закончились. Очень радовало то, как у Жени сложились отношения с моими родителями. Мы часто ходили к ним в гости, и они заглядывали к нам, и искренне восхищались нашей парой, только вот вопросами о свадьбе и внуках замучили. Не объяснишь же им, что у подлиз особые брачные порядки, и просто так в ЗАГС не побежишь. Однажды Женя призналась мне, что любит моих родителей так же как своих, погибших, и я совершенно растаял, едва не зарыдал от счастья. Такой вот я сентиментальный…

Кстати, оба моих родителя быстро оказались на работе в фонде «Благовест». Я не только не прикладывал к этому усилий, но даже был против – хотел, чтобы мои близкие держались подальше от всего, к чему имеет отношение Ганс. Однако, оказывается, его высочество Сазонов лично позвонил маме и папе, наговорил кучу слов, какой я у них замечательный, и предложил им, пенсионерам, непыльную работенку в газете фонда. Вряд ли можно было этого избежать. Ганс считал необходимым контролировать не только подлиз, но и все их окружение.

***

Я не часто выезжал из «Соснового рая» – здесь было все, что нужно для жизни. И каждый раз, когда бывал в городе, удивлялся переменам. Прошла осень, наступила зима, но на улицах почти не было снега. Улицы словно вылизали – складывалось впечатление, что не только дворники регулярно убирают мусор, но и жители отучились от скверной привычки бросать под ноги всякую дрянь. Я ставил машину на парковку и гулял по городу пешком – удовольствие того стоило. Начало зимы стояло теплым, я неспешно бродил по знакомым улочкам и порою не узнавал их. Иногда мне казалось, что я не в России, а снова где-то в Голландии. За месяцы осени успели положить новый асфальт на большинстве дорог, а в центре города вымостили их камнем. Фасады старых домов, еще недавно изъеденные лишайными язвами, были аккуратно отштукатурены и покрашены. Канули в вечность покосившиеся заборы из черных гнилых досок, их заменили ажурные ограды литого чугуна. Заметно меньше стало аляповатой рекламы, совершенно исчезли полотняные растяжки, бултыхающиеся на ветру там и сям. На транспортных развязках, вечно забитых автомобильными пробками, шло строительство эстакад. Новый мэр знал свое дело.

Еще более удивительным было то, что почти не встречались пьяные. Я уже знал про драконовские меры, введенные против появления в пьяном виде в общественных местах. Неугомонный Ганс построил два новых вытрезвителя, а за открытую бутылку или банку пива в руке на улице полагался штраф в пятьсот рублей. Знал я и другое, известное немногим – всем, кто попадал в вытрезвитель, под видом физиопроцедур проводилось кодирование. По сути, это было противозаконным лечением без согласия больного, однако на поверхность сей волюнтаризм не выплывал. Дело в том, что кодированный алкоголик бросал пить не сразу – он лишь усваивал, что надираться следует дома, и пьяным на улицу нельзя выходить ни в коем случае. Через пару недель тяга к выпивке начинала ослабевать. Половина из кодированных начисто бросала пить через пару месяцев, а еще половина переходила к умеренному употреблению алкоголя, несравнимому с прежним.

Интересно, сколько подлиз жило в нашем городе, и сколько новых появлялось с каждым днем? Немного, в общем-то, по сравнению с абсолютным большинством «обычных». Но, даже будучи в меньшинстве, фрагранты уверенно наводили свои порядки, и сопротивляться им было невозможно. Попробуй, посопротивляйся, если тебе дают феромонную установку, действующую на подсознание. Собрали к примеру всех жильцов подъезда, объявили им: «Мы сделали вам ремонт, на стенах больше не писать, на пол не гадить, мусор не бросать!» И все, не будут гадить, сами не зная почему. Здорово, скажете? Ужасно, скажете? Я и сам не знаю, здорово это или ужасно. Знаю только, что никогда не видел свой родной город таким чистым и красивым.

Порою мне чудилось, что город наш превращается в гигантскую колонию муравьев. Когда-то я смотрел фильм про муравьев-листорезов. Оказывается, их колония – самоорганизующаяся система, сложная и упорядоченная. Здесь есть разделение на касты, и каждый занят своим делом. Одни муравьи вырезают из листьев аккуратные кружочки и таскают их в подземные хранилища. Другие выращивают на этой биомассе съедобные грибы. Третьи кормят личинок, муравьи-солдаты охраняют муравейник, ну и так далее… И, конечно, главная особь – матка. Не подумайте, что она просто так лежит, пожирает пищу и рожает тысячи яиц одно за другим. Она управляет всем царством, используя неслышимый язык феромонов.

И все же нельзя сравнивать муравейник с городом, управляемым фрагрантами. Фрагранты не насекомые, фрагранты – люди. Они совершеннее обычных людей, и глядя со стороны, кажется, что будущее за ними, будущее лежит уже безропотно в их кармане. Только вот справятся ли подлизы с будущим? Я не склонен разделять напористый оптимизм Ганса, не склонен ни на йоту. Генетика – сложная штука, и неизвестно, как полимутагенный синдром, вызванный экспериментами профессора Григорьева, поведет себя в дальнейшем. Вполне вероятно, что через несколько поколений фрагранты утратят феноменальные способности и вернутся к нормальному человеческому генотипу. Также возможно, что фрагранты вымрут, оставив потомство, неспособное к продолжению рода. И еще неприятный момент: при скрещивании фрагрантов с «обычными» возможен ряд дополнительных вторичных мутаций, и во что это выльется в конечном результате, не предскажет сам господь бог. Я стараюсь не думать об этом – в конце концов, я не профессиональный генетик, я лишь хирург.

Можно строить на этот счет сотни теорий. Если хотите, стройте сами, я не буду. Знаю лишь одно: жизнь покажет. Жизнь не моя, жизнь наших детей.

Я желаю им добра, дай бог, чтобы у них получилось. Получилось так, чтобы не угробить при этом остальное человечество.

***

Как видите, все шло совсем неплохо. Но счастье не бывает вечным. Равновесие нарушилось не сразу. Первый удар я нанес по нему сам, когда открыто поцапался с Гансом.

Это случилось ночью, звонок Благовещенского поднял меня из постели.

– Дмитрий, живо в шестую операционную! Бегом!

– Что-то случилось, Михаил Константинович? – я так и не научился называть профессора на «ты» и обходиться без отчества.

– Случилось, еще как случилось!

– Что там? – сонно пробормотала Женя.

Что я мог ей ответить? Я и сам не знал.

Шел второй час ночи. Перед входом в хирургический корпус меня остановили два незнакомых мордоворота в милицейской форме, обыскали и потребовали пропуск. Я предъявил, они сверились со списком и пропустили. Происходило что-то нештатное – людей из УВД на территории клиники не жаловали, предпочитали собственную охрану, состоящую в основном из подлиз. Далее я попытался промчаться по коридору, но был немедленно схвачен очередной парочкой дюжих ментов – хорошо хоть на пол не бросили, руки не выкрутили. Опять затребовали пропуск… Короче, пока добрался до оперблока, проверили меня раза четыре.

В ординаторской сидел Благовещенский, крайне невеселый – бледно-серого цвета. Также присутствовало шесть человек из высшего руководства области, я знал их лица по газетам и телевидению – тоже все бледные-серые. И был Ганс, вполне из себя розовый.

– Федор Николаевич попал в автомобильную аварию, – тихо произнес профессор, глядя на мою оцепеневшую физиономию. – Случай очень тяжелый. Сейчас в операционной Ледяев и Иванько, сделали трепанацию черепа, но там еще обширный разрыв кишечника. Это твоя специализация, Дмитрий. Иди в шестую, тебя ждут.

– Дима, я не говорю тебе: постарайся справиться, – добавил Ганс. – Я говорю: справься. Сам понимаешь…

О да, еще бы я не понимал! К имени-отчеству Федор Николаевич прилагалась фамилия Галактионов. И фамилия эта принадлежала нашему губернатору.

Так-так… В числе моих последних пациентов были бывший сенатор США, известная французская актриса и министр из Индии. Но во внутренностях главного человека нашей области я еще не копался. Ручаюсь что для Ганса они были важны куда более, чем, к примеру, кишки президента Соединенных Штатов Америки.

Впрочем, думаю, что президент США вряд может попасть в аварию, подобную случившейся. Это вам не коржиком за телевизором поперхнуться до полусмерти, или навернуться с велосипеда, что так характерно для Джоржа Буша-младшенького. Русские боссы любят адреналин, их хобби – ездить на диких скоростях на машинах, летать на вертолетах в неподходящую погоду, всегда в вечной спешке – никому, по большому счету, не нужной. Всегда спешить и в конечном счете героически разбиваться всмятку.

В предбаннике меня живо переодели, продезинфицировали, и я шагнул в операционную. В атмосфере витало паническое настроение, его было видно даже по спинам хирургов у стола. Я приблизился вплотную, коротко буркнул слова приветствия. Ледяев сосредоточенно ремонтировал голову губернатора, Иванько по локти торчал в животе. Живот, замечу, был преизрядных размеров, немногим меньше, чем у Житника. Под маской я не мог наблюдать выражение лица Иванько, но глаза у него были такие… Видно было, что ему отчаянно хочется вынуть руки из разверстого чрева, сказать: «Все, что мог, я уже совершил», и уйти – быстро, не оборачиваясь.

Однако губернатор – это, знаете ли, не обычный пациент. В борьбе за его жизнь положено совершать не просто подвиги, а чудеса. И главным кудесником, похоже, предстояло стать мне.

– Он фрагрант? – первым делом спросил я.

– Шутишь?

– Шучу.

– Шутник, блин…

Ясно, что Галактионов не был подлизой – и по возрасту, превышавшему шестьдесят, и по бегемочьей комплекции. Хотя мужиком он был неплохим, я испытывал к нему симпатию, и это несколько увеличивало его шансы на выживание. К примеру, если бы я оперировал Житника, он не прожил бы и пяти минут, даже если бы речь шла об удалении бородавки.

– Как его угораздило?

– Ехали на «Волге», – начал объяснять Ледяев, – скорость под сто семьдесят. В машине три человека – Галактионов, шофер, и еще один из областных боссов. Губернатор на переднем месте, и не пристегнут, паразит… (тут мне показалось, что Ледяеву хотелось плюнуть на раскуроченную черепушку Галактионова, только маска мешала). Мчались в районе Ртищевского заказника – с охоты возвращались. И тут на дорогу выбежала корова.

– Корова? – усомнился я. – В лесу? Ночью? Может, лось?

– Точно говорю тебе – корова! Водитель протаранил ее, улетел с дороги и со всей дури вписался в дерево. Сам – насмерть тут же, тому, кто сзади сидел, практически ничего – так, пара переломов. А губернатор пробил лобовое стекло, вылетел из машины и умудрился насадиться брюхом на сук. С субдуральной гематомой я разобрался, хотя часть височной доли пришлось резецировать. Если выживет, как минимум полгода будет на дурака походить, такое восстанавливается долго. А что в кишках – пусть тебе Леша расскажет.

– Хреново тут, – пробасил Леша Иванько, лысый крепыш, один из «первичных» подлиз, известный в городе полостной хирург. – Значит, уточняю: Федор Николаич вылетел через лобешник, далеко не улетел, потому что машина въехала капотом прямо под здоровенный обломленный сук. Федор Николаич насадился на эту деревяшку весьма основательно. Разрыв – от грудины до таза. В кашу все – и желудок, и тонкий кишечник, и поперечная ободочная, и сигма, и мочевой пузырь. Селезенка кровила, я ее уже удалил, но сам понимаешь, селезенка – не проблема. Проблема в том, что шить тут практически нечего – сплошные лохмотья и кал.

– Почки, аорта, сердце?

– Ничего не тронуто – повезло. Но от этого ничуть не легче.

– Ну и чего?

– А ты не знаешь, чего? Половину дыр я зашил, какие можно было. Теперь дренажей наставим не меньше шести штук, стенты в мочеточники, и в реанимацию. Пусть течет все наружу, посадим на антибиотики и будем ждать – может, выживет.

– И как ты думаешь? Выживет?

– Нет, конечно. Сердце плохое, атеросклероз, да еще и череп пробит. Дня три, может, протянет, если очень стараться будем.

– Дай-ка я сам посмотрю…

Леша с облегчением вынул окровавленные конечности из губернатора, я суеверно перекрестился и полез в живот. Там было как в неприличном анекдоте: не просто ужас, а «ужас, ужас, ужас»! Каловые массы Леша уже вычерпал, спасибо ему, от крови кишки относительно отмыл, восстановил крупные сосуды и прижег мелкие. Зашил несколько дыр и наметил места для дренажей. Все правильно… Почти правильно.

– Вот от сих до сих, – показал я, – уберем немедленно. Большая часть перфораций на коротком отрезке тонкой кишки. Вырезать и сшить. Будет у губернатора кишечник на полтора метра короче, а у нас проблем – в два раза меньше. С желудком нечего церемониться – уберем его, ничего тут уже не спасешь. В поперечной ободочной всего одна дыра. Зря ты ее заштопал – шов не выдержит и будем качать жижу литрами. Разошьем и поставим дренаж, вернемся сюда через пару недель, не раньше. Сигма и прямая целые – сказочное везение! Мочевой ты не доделал, – я зацепил тонкую щепку, торчащую из мочевого пузыря, и вытащил ее, остановив фонтанчик крови пальцем. – Не так уж и порван, слава богу. Сейчас наложим шов, проведем ревизию через цистоскоп, заодно поставим стенты. Мочеточники точно целые?

– Сам смотри…

– Не надо гонора, Леш! Давай по делу!

– Даю гарантию. Проверил от и до, не сифонят.

– Значит, все не так уж и плохо.

– Да ладно ты… Оптимист нашелся!

– Оптимист? – я качнул головой. – Тут еще часа на четыре работы. Ты как, продержишься?

– Час еще простою, не больше – честно предупреждаю. А лучше меняй меня сразу.

– Кого рекомендуешь на смену?

– Подоляна.

– Я его почти не знаю.

– Вот заодно и узнаешь.

– Даешь на него гарантию?

– Он классный хирург – говорю точно. Не хуже тебя. В Краснодаре на него разве что не молились. Ну а что этот выживет, – Иванько ткнул пальцем в губернатора, – кто тебе даст такую гарантию? Небесная канцелярия не даст. Разве что Ганс – он у нас главный спец по чудесам…

***

Подолян не подвел, хотя и преподнес мне несколько сюрпризов. Во-первых, он не был фрагрантом (хотя, само собой, знал о подлизах все, что положено). Во-вторых, он был гинекологом, что не мешало ему оперировать кишечник поистине виртуозно. В-третьих, он был хохлом. Я почему-то решил, что Подолян – армянская фамилия, ан нет. Оказывается, чисто украинская фамилия, да и выглядел Игорь Подолян так, что хоть сейчас вставляй его в картину «Казацьки дохтура пишут письмо министру здравоохранения» – в качестве того дохтура, который кажет министру большую фигу и при этом имеет бицепсы, как у культуриста.

Не подумайте, что я имею что-то против армян. Если бы Подолян оказался армянином, я бы нисколько не возражал. Главное – он был отличным хирургом.

Мы управились за два с половиной часа, и эти часы показались мне сущим адом. Хирурги – исполнители операции, скульпторы, работающие на живом материале. А вокруг бегают, суетятся и делают свою работу люди, следящие, чтобы живой материал не стал за считанные минуты материалом мертвым. Кому нужен мертвый губернатор? Разве что могильным червям. За время операции сердце Галактионова останавливалось три раза, и запускали его каждый раз с немалым трудом. В третий раз вскрыли грудную клетку, и кардиохирург Блинов проводил прямой массаж сердца, то есть сжимал его собственной дланью, пока оно не начало биться самостоятельно.

Здоровье у меня крепкое, но, когда я вывалился из операционной, содрав с себя шапку, маску, перчатки, халат и бахилы, то не прошел и десяти шагов. Голова закружилась, я зашатался и тяжело приземлился на кожаную банкетку в коридоре. Перед глазами все плыло и качалось. В жизни не участвовал в столь тяжелой операции… Мимо меня провезли на каталке тушу губернатора – в реанимацию его, любезного, черт его дери, любезного, в реанимацию его… Потом подошел Гоша Подолян, уже почти родной после совместной работы, но все равно ужасно расплывчатый… спросил, нужна ли помощь, и я гордый, всегда самостоятельный, едва нашел сил сказать, что нужна. Он дотащил меня до комнаты отдыха медперсонала и аккуратно уложил на диван. Потом притащил бутылку коньяка, тяпнул рюмку сам, занюхал лимоном, и спросил, не хочу я ли с устатку? Смешной мужик, коньяк предлагает… знает же, что я подлиза. Он, наверное, жмет в спортзале штангу, каждый его палец толщиной в полтора моих, и все равно он прекрасный хирург и любимый женщинами гинеколог. Может, все дело в толщине пальцев?..

Я уже спал.

***

Разбудил меня Сазонов – не прошло и трех часов с тех пор, как я уплыл в царство Морфея. Безжалостный Ганс затеребил меня за плечо и спросил:

– Как ты, Дима?

И вы спрашиваете после этого: есть ли у людей совесть?

Я обвел комнату безумным невыспавшимся взглядом. На столе стояла пустая бутылка от коньяка – очевидно, полностью выпитая Игорем, а также валялись корки от лимона – вероятно, полностью съеденного им же. Самого Подоляна не было. Был Ганс. Опять был.

– Как Галактионов? – спросил я в ответ.

– Жив.

– Отлично. Можно, я посплю еще часок?

– Нельзя.

– Почему? Я свое дело сделал.

– Что ты сделал – дал ему отсрочку на пару дней? А нам нужен здоровый, хорошо соображающий губернатор Галактионов!

– Иван Алексеевич, я вам не господь бог! Того Федора Николаевича, которого вы знаете, больше не увидите. То, что он выживет, вполне вероятно – даю ему процентов тридцать, даже сорок, не меньше. Но он будет глубоким инвалидом. Пролежит в больнице месяца четыре, а то и полгода, перенесет еще кучу операций. И даже если встанет на ноги, то соображать будет очень плохо. Правая половина тела навсегда останется парализованной, потому что мозг тяжело травмирован. И ЭТО вы называете губернатором?! Он хороший человек, мне его искренне жалко, хотелось бы, чтоб выжил… Но губернатора вам придется подыскивать нового. Вы, вроде бы, специалист по адекватному подбору кадров…

– А я не хочу нового, – напряженно произнес Ганс. – Галактионов – любимчик нашего президента, личный его приятель. Если мы спасем Федора Николаевича и поставим его на ноги, то считай, президент у нас в кармане…

– Да причем тут президент?! – я в ярости вскочил с дивана. – Иван Алексеевич, чего вы от меня хотите? Я не Иисус Христос, не могу воскрешать наложением рук! Я же не суюсь в вашу политику, так какого черта вы лезете в хирургию, в которой ничего не соображаете…

– Во-первых, не Иван Алексеевич, а Иван!!! – заорал Ганс мне в лицо. – И зови меня на «ты», иначе не буду тебе доверять – бзик у меня такой! А, во-вторых, ты прекрасно знаешь, как его поставить на ноги: так же, как поставили тебя, когда на тебе живого места не было! Доволен, тем что жив? Для тебя это естественно? Друзья-подлизы не дали тебе сдохнуть – ах да, это их моральный долг перед доктором Бешенцевым, лучшим другом фрагрантов, геройским вызволителем Жени Нештаковой из бандитских лап… А Галактионов пускай катится на тот свет, Ганс сделает нам нового губернатора, ему это раз плюнуть! Так, да?

– Ты хочешь перелить губернатору фрагрантскую кровь? – завопил я, на этот раз без труда перейдя барьер обращения на «ты». – Так зачем же спрашиваешь у меня разрешения? В чем проблема? Крови у вас не хватает? У вас ее хоть залейся! Галактионов слишком стар, чтобы стать подлизой? Я не специалист по омоложению! Он может откинуть копыта в ходе воскрешения? Никто не обвинит вас в этом, потому что он и так, считай, на том свете! Чего тебе от меня нужно?!

Ганс, нужно отметить, неплохо владел нервами. Он отвернулся, подошел к двери, подергал ручку, затем повернул защелку и запер замок. Постоял некоторое время молча, остывая, сгорбив плечи, и даже по лысому его затылку я видел, как мучительно и напряженно он размышляет. Наконец, повернулся ко мне и окатил ледяным взглядом.

– С тобой непросто, Дима, – сказал он. – Ты не совсем нормальный, не зря у тебя такая фамилия – Бешенцев. Уточняю: для «обычного» ты вполне нормален, но в рамки фрагранта вписываешься плохо.

– Я – дефектный муравей?

– Дефектный, – согласился Ганс. – Одна из причин этого лежит на поверхности – у тебя нет обоняния, ты не понимаешь даже основ нашего языка. Я был против того, чтобы сделать тебя фрагрантом, но Женя настояла. А я, увы, не могу сопротивляться ее требованиям.

– Она была твоей любовницей? – спросил я, сжимая кулаки в ожидании отвратительного для меня ответа.

– Никогда, – холодно сказал Ганс. – И никогда не будет.

– Почему же ты согласился?

– Женя – особый человек. Особый фрагрант, если точнее.

– Что это значит?

– Когда-нибудь узнаешь сам.

– Не соизволишь объяснить?

– И не подумаю, – надменно ответил Ганс.

– Почему?

– Потому что ты тоже необычный фрагрант. Вместе с Женей вы составляете гремучую парочку, что-то вроде бинарной взрывчатки. Не стоит смешивать взрывчатые ингредиенты раньше времени. Тем более, не следует втыкать детонаторы куда попало – разнесет все в клочья, никто не уцелеет.

– Ты хочешь избавиться от меня?

– Хочу, и избавлюсь.

– Убьешь, как Мухина?

– Дурачок ты, – усмехнулся Ганс. – Малейшего представления не имеешь, каким сокровищем являетесь вы с Женькой. Убить вас – все равно что выкинуть драгоценный изумруд в болото. С тебя стоило бы сдувать пылинки, но ты, чертов индивидуалист, не дашь заключить себя под опеку, и, тем более, под жесткий контроль. Поэтому живи, как живешь – авось повезет, и дотянешь до самопознания и гармонии.

– Знаешь, за что я не люблю тебя, Иван?

– Знаю, знаю. Я говорю загадками, и научил этому всех наших, включая твою ненаглядную девочку Женю.

– А она знает, в чем дело?

– Пока нет. Скоро узнает.

– И скажет мне?

– Вряд ли.

– Но ведь она любит меня…

– Любит, – кивнул Ганс. – Любит искренне, а любовь подлизы – более сильная привязанность, чем любовь «обычных». Она тебя выбрала, а не ты ее – помни об этом. Но не жди от нее информации – она не скажет больше того, что разрешу ей я, потому что так устроены фрагранты, так они воспитаны. Я царь этого муравейника, и все здесь будет так, как скажу я.

– Чего ты хочешь от меня сейчас, Царь муравьев?

– Твоей крови.

– Всей?

– Два литра, не больше. Ты нужен мне живым.

– Чтобы перелить кровь Галактионову?

– Я потрясен твоей интуицией, доктор.

– Почему именно моя кровь? Я же «недавний» подлиза! Благовещенский говорил, что чем больше стаж у фрагранта, тем целебнее его кровь.

– Нужна кровь не только твоя. Нужна кровь Жени, и моя кровь, и кровь многих из «первичных» фрагрантов. Благовещенский сказал тебе неправду: дело не в стаже подлизы, а в качестве его крови.

Ага, значит, и профессор врет. Господи, можно ли найти среди подлиз хоть одного не лжеца?

– Моя кровь – качественная? – спросил я.

– Очень качественная. Правда, необходимо учесть один нюанс: у тебя нет своей крови. Теперь в тебе течет только кровь Жени, и ни капли своей. А если точнее – моя кровь. Не всех фрагрантов бог одарил такой милостью, лишь десять процентов из подлиз начинают воспроизводить мою кровь в точности; у остальных – нечто среднее между собственной и мутировавшей. Такого состава достаточно, чтобы фенотипически[40] стать полноценным фрагрантом, включая овладение языком феромонов. Но лечить такой кровью нельзя – толку не будет.

– Именно поэтому Женька настаивала, чтобы меня лечили ее кровью?

– Именно. Она надеялась, что ты воспроизведешь ее кровь и войдешь в эти десять процентов – так сказать, в высшую касту.

– И я вошел? – спросил я в робкой, почти несбыточной надежде.

– Нет, Дмитрий. – Слова Ганса прозвучали как приговор. – Ты воспроизвел кровь Жени, и теперь у тебя царская, самая качественная кровь. Но ты не вошел ни в какую касту. По сути, ты остался «обычным», неполноценным, потому что не слышишь запахов. Ты всего лишь донор, Дима. Твоя кровь – драгоценность, но сам ты не сможешь ужиться в сообществе фрагрантов.

– Смею заметить, что я прекрасно уживаюсь со всеми фрагрантами, кроме тебя.

– Ты не уживаешься со мной, и это перечеркивает все, – жестко сказал Ганс.

– По-моему, до сих пор мы находились с тобой в нейтральных отношениях…

– Ты терпеть меня не можешь, и мне это известно.

– Откуда? Профессор Благовещенский донес?

– Михаил тут не при чем, мне не нужны информаторы, я все узнаю сам. Я ясно вижу, что ты – бунтарь и разрушитель. Ты мыслишь рационально, но, когда тебе кажется, что посягают на твою личную свободу, то теряешь разум и начинаешь совершать дурацкие поступки. Сообщество фрагрантов – не коммуна хиппи, запомни это, Дмитрий! Нет здесь вольницы! Я здесь главный, и главнее меня быть не может. Как ты изволил про себя выразиться… – Сазонов прищурился, – «дефектный муравей»? Забавно, но точно.

– Крови моей хочешь? – крикнул я в запале. – Два литра? Да хоть десять литров! Хоть целую ванну моей кровищи! Одно только объясни: зачем вам нужно реанимировать умирающего старикана? Неужели на его место нет достойной кандидатуры?

– Пока нет. Мы не можем слишком быстро убирать «обычных» и заменять их фрагрантами. Более того: нам необычайно выгодно сделать фрагрантом действующего губернатора, к тому же записать в актив его чудесное исцеление в «Клинике жизни».

– Это ты организовал автокатострофу? – спросил я, хотя очень не хотелось спрашивать.

– Что ты имеешь в виду? – Ганс недовольно скривился.

– Корова. Там, в заказнике, ночью на дорогу выбежала корова. Тебе это не кажется странным?

– Нисколько. Милиция уже разобралась – корова принадлежала одному из егерей. Он не уследил, не закрыл ворота, она вышла из загона и добрела до шоссе.

– Загон зимой? – ехидно переспросил я. – Это что, особая арктическая корова, которая ночует зимой на улице? Лучше скажи, сколько ты заплатил егерю. И вообще, жив ли он?

– Жив. Слушай, Дима, ты парень догадливый, но безмерно болтливый. Неужели ты не понимаешь, что такие вопросы нельзя задавать лично мне? И никому их нельзя задавать! Ты наглец, пользуешься тем, что Женька ткнула в тебя пальцем и сказала: «Диму не трогать, Дима мой!» И мы прыгаем вокруг тебя, наглеца, ни черта не понимающего и не желающего понимать, и ублажаем тебя, выскочку, лишь бы только Жене было хорошо…

– Кто такая Женя?! – завопил я. – Почему она так важна для вас? Она зарабатывает для вас кучу денег, да?

– Ты тупица, Бешенцев! С тобой противно разговаривать!

– Что, угадал я? Угадал?

– Ни на полпроцента. Воображаешь себя великим следователем, но не видишь истины, ни малейшего ее следа.

– Что я должен увидеть?

– Увидеть нас – фрагрантов. Увидеть и понять.

– Я понял вас уже давно! Вы – авторитарное общество, воображающее себя великим и избранным! И во главе подлиз – суперфюрер Ганс! Вы кладете асфальт, ремонтируете подъезды, превращаете город в конфетку. Запрещаете «обычным» пить водку и курить, отвращая их от свиноподобного состояния. Но у вас нет ни малейших моральных ограничений – ни по отношению к «обычным», ни по отношению к своим! Люди для тебя, Ганс – расходный материал, не больше чем муравьи, которых можно вытоптать полмиллиона, и наплодить еще миллион! За вами долго охотились, и вы победили. Остался ли в живых хоть один чистильщик? Сомневаюсь. Также не уверен, что жив хоть кто-то, знавший о чистильщиках. Убить губернатора – нечего делать! Воскресить губернатора – раз плюнуть! Да, я дефектный, будь я полноценным, давно бы нюхнул твоих феромончиков, рухнул бы на четвереньки, да давай лобызать твои туфли! Ах, Ганс, разлюбезный, разлюбимый, светило ты наше, царь глупых мурашей! Но вот не получается так! Потому что я, как любой «обычный», получаю большую часть информации через глаза и уши, а не через нос. И тебе легче убить меня, чем заставить поверить в то, что ты святой!

– Знаешь, я передумал! – зло заявил Ганс, наставив на меня розовую фальшивую кисть. – Надоело мне с тобой нянчиться, обойдемся без твоей крови! Пошел вон из клиники, живи как хочешь! Вон отсюда!

И тут я совершил идиотский поступок – шагнул вперед и попытался схватить Ганса за грудки. Он машинально выставил вперед правую руку, я вцепился в нее, дернул, что-то лопнуло, и в моих пальцах остался протез.

Я стоял и обалдело таращился на искусственную руку, хранящую тепло тела Ганса. Таращился, впрочем, недолго – Сазонов коротко, без размаха, въехал левым кулаком мне в челюсть и я рухнул как подкошенный.

Ганс нагнулся, поднял протез, отлетевший в сторону, и сунул его в карман пиджака. Затем уселся на кушетку и закинул ногу на ногу. Я возился на полу и никак не мог встать – нокаут был качественным, вполне профессиональным.

– Тяжело вас воспитывать, – произнес он спокойным голосом, спокойным настолько, словно ничего не произошло. – Иногда приходится прибегать к испытанным методам дедушки Макаренко. Ведь знаешь, поганец, что не могу я тебя выгнать – по той простой причине, что ты фрагрант. Вот и позволяешь себе наглость. Может быть, ты такой сверхиндивидуалист, что не можешь терпеть ни малейшего насилия над своей личностью? Черта с два! Ты не лидер, ты рабочая лошадка, всего лишь способный исполнитель. Когда-то безропотно ходил под бандитами, и под медицинским начальством, а когда пришло время, смотрел в рот Родиону – делал все, что он тебе приказывал, и не проявлял ни малейшей инициативы. И сейчас ты спорил со мной только из-за глупейшей ревности. Если бы я сказал, что губернатор свое отработал, и можно спокойно отключать его от ИВЛ, ты набросился бы на меня, доказывая, что нужно немедленно перелить ему кровь подлиз. Ты ревнуешь меня. Ревнуешь к Жене, к остальным подлизам. Ревнуешь по-дурацки, как закомплексованный подросток. Мне действительно противно иметь с тобой дело. Сейчас – противно. Но я терпелив, я подожду, пока ты изменишься.

– Не изменюсь! – прохрипел я, вытирая кровь с губ.

– Изменишься, изменишься. Все в этом мире изменится.

– И что же ты хочешь изменить?

– Я же говорю: все.

– А смысл в этом есть?

– Тебе нравится существующий порядок в мире?

– Да ничего, все вроде нормально…

Опять во мне заговорило чувство противоречия. А может, обывательский конформизм. На самом деле: у меня было все, чего мне хотелось. К чему устраивать глобальный кавардак, переделывать все по-новому? Кто знает, к чему это приведет?

– И что же нормально? – поинтересовался Сазонов. – То, что мы качаем в диких количествах нефть и продаем ее на запад? То, что вырубаем леса и загаживаем воду? То, что бесконечное потребление заменяет нам самосовершенствование? То, что цивилизованная раса вырождается на глазах, и ее вытесняют дикари с юга? И куда же идут наши нефтяные денежки? Идут на то, чтобы избранной тысяче нуворишей поехать в Куршавель и на Лазурный берег, обмазать морды свои икрой, облить своих шлюх самым дорогим шампанским с макушки до пяток? Мы делаем это на глазах у уставшего цивилизованного человечества, и гордимся – вот мы, русские пришли! Шли, шли, и пришли! Тебе нет дела до наших свиней, Дима? А мне есть! Потому что люди не должны становиться свиньями!

– Ты что, коммунист? Слыхали мы такие слова… Геннадий Андреич Зюганов, случаем, не записался еще в подлизы?

– Я не коммунист, даже не социалист. Мы, фрагранты – новые. В принципе новые.

– Ага, новые… А идеи все те же: совершить революцию, захватить мосты, почту, телеграф и что-то там еще, все отнять и поделить. И сразу станет всем хорошо…

– Никаких революций, – Ганс усмехнулся. – Новая революция не даст ничего, как и раньше не дала, и не могла дать. Романтика Троцкого выгнали из страны, заменили его супер-Лениным, потом супер-Сталиным, потом супер-Хрущевым, супер-Брежневым и прочими супербюрократами. Ты, кажется, любитель поговорить о насекомых, Дима? Так вот, советские коммунисты вылепили самый гигантский улей на земле…

– Об этом я и говорю! А теперь ты строишь муравейник, еще более гигантский, судя по твоим планам! И чем это лучше? Мы только сделали первые шаги в современное общество, осваиваем рыночную экономику, встраиваемся в Европу…

– Перестань! – Ганс раздраженно махнул пустым рукавом, лишенным протеза. – Европа становится похожа на Америку – миллионы сытых бюргеров, работающих лишь челюстями и отвыкших думать головой. И мы мчимся туда же, задрав штаны, и нас охотно пускают в приличное общество, потому что у нас есть нефть и газ. А что будет, когда они закончатся? Нынешняя цивилизация создает вид процветания, но сгнила почти до самого дна – стоит лишь толкнуть, и все рухнет. Только нельзя толкать, потому что под обломками мало кто выживет. Выживут самые неузкоспецилизированные – индийцы, африканцы, и, вероятно, китайцы, а благополучный запад утонет в собственном дерьме, разом лишившись не только электроники, но и вообще энергоснабжения. Вымрут как динозавры, которых шарахнуло астероидом. Нам такое не подойдет.

– А что вам подойдет?

– Только эволюция. Изменения в первую очередь на биологическом уровне, и только затем – в экономике. В нашем мире создано много прекрасного и полезного, и мы не собираемся выкидывать сокровища на свалку. Нужно лишь вычистить гниль.

– Думаешь, тебе это дадут сделать?

– Не мне, а всем нам, фрагрантам. Мы – новая раса, и мы победим.

– Нас просто растопчут! Неужели «обычные» без сопротивления отдадут контроль над обществом?

– Пока нас еще можно растоптать, но лет через пять-десять это станет невозможным, помяни мое слово. Потому что сделать «обычного» фрагрантом – несложно. Новая кровь подлиз подобна заразной инфекции, но не вредной, а полезной, несущей человеку добро и здоровье…

Я сидел на полу, слушал слова Сазонова, и думал, думал, думал… Ганс недоговаривал многое – мне, «бунтарю и разрушителю», говорить о некоторых фактах было преждевременно и опасно. Но я и сам представлял, что ждет человечество в перспективе. Новая биологическая раса, значит. Понятно… Она смоет грязь, наслоившуюся за последние века – от церковной реформации до провалившегося по всем статьям социализма. Она исправит огрехи человечества, избавится как от непрерывно возникающего в мире авторитаризма, так и от охлократии, примитивной и бездумной власти толпы. Доминирование главной особи в «муравейнике» и проистекающая из этого новая иерархия будет восприниматься уже совсем по-другому, без обид и претензий каждой низшей особи на «демократию». Подлизы переделают людей, поглотят их, ассимилируют и сделают фрагрантами. И настанет новый порядок.

С точки зрения истории – ничего особенного. Сколько великих империй, стоявших незыблемо века и тысячелетия, рухнули под напором «новых» людей, появившихся, казалось бы, неизвестно откуда? Что написал бы на сей счет уважаемый мною историк Лев Николаевич Гумилев, будь он жив спустя сотни лет, ретроспективно обозревая нашу эволюцию? Наверное, что-нибудь подобное: «Этнос фрагрантов, возникший в начале XXI века в России, находился в фазе подъема, необычно быстро перешедшей в акматическую фазу. Меньше, чем за пятьдесят лет фрагранты установили контроль над большинством государств, изменив их идеологию и социальный строй»…

В век научно-технического прогресса все делается на удивление быстро. Кажется, только вчера некий модельер выдумал купальник «бикини», едва закрывающий девичье тело, и католическая церковь выступила категорически против, и протестанты были против, о мусульманах просто молчу, они до сих пор против женщин в принципе. А теперь многие девушки предпочитают бегать по пляжу вовсе без лифчиков, и даже без трусов, и никакая церковь не в силах запретить сие безобразие, благословленное самой природой. Потому что то, что естественно, то не постыдно.

Думаю, что всесторонне образованный Иван Сазонов прекрасно знал теорию Гумилева. У Ганса не было ни малейших оснований ждать, пока пройдут триста лет, предписанных для смены фазы мудрым Львом Николаевичем. Все переменилось со времени жизни Гумилева, и продолжало меняться еще быстрее. Не нужно даже смены поколений – ее заменит смена крови.

Умный Ганс выразился на удивление точно: новая раса, и ни в коем случае не новый биологический вид. Потому что скрещиваются подлизы и «обычные» без малейших проблем, и производят потомство – не только жизнеспособное, но и превосходящее своих родителей по многим признакам. И это значит: фрагранты и «обычные» принадлежат к одному биологическому виду.

И мне, как представителю медицины, было куда интереснее, что произойдет с нами, подлизами, в биологическом отношении, чем то, как мы скрутим генеральных директоров финансовых корпораций и прочую олигархию.

Кровь в на моем подбородке уже свернулась и высохла. Я проверил пальцем зубы – ни один из них не шатался после столь сокрушительного апперкота. Я стал фрагрантом, со всеми вытекающими последствиями. Мои десны восстанавливались с удивительной скоростью, любой профессиональный боксер мог мне позавидовать.

Я поднялся на ноги и обнаружил, что ничего не болит. Кроме души – болела она довольно заметно, как фурункул, из которого выпустили гной и наспех залепили пластырем.

– Прости меня, Иван… Ганс, – пробормотал я, опустив глаза в пол. – Ты прав, Ганс, мне надо быть умнее и уступчивее. И я буду таким, буду стараться изо всех сил.

– Я прощаю тебя, – произнес Ганс, и я не уловил в его голосе ни нотки сочувствия, только холодный рационализм. – Ты слеп и глух, Дима. Я надеюсь, что время исправит твои недостатки. Нельзя жестоко наказывать глупых кусачих щенков – из них могут получиться хорошие рабочие особи, даже друзья. Но если еще раз потеряешь голову, наказание последует немедленно, и не покажется тебе малым!

Был позыв поднять руки в жесте безоговорочной капитуляции. Но, конечно же, я не так не поступил – это выглядело бы по-фиглярски. А я не хотел снова раздражать Ганса, не хотел сердить его, и просто боялся. Он пришел, чтобы сломать меня, и сломал без особых усилий. Зря я его недооценивал. «Щенок» – Ганс выразился точно. По сравнению с ним я был щенком.

Хотя… Он сказал, что я – драгоценность. В чем, интересно? Спрашивать об этом не имело ни малейшего смысла – не ответил и не ответит.

– Спасибо, Ганс, – сказал я. – Еще раз прошу прощения.

Ганс достал левой рукой из кармана протез правой руки. Повернулся спиной и пошел прочь из комнаты. И, уже выходя через дверь, помахал мне протезом. Беззвучно, не оборачиваясь, без объяснений.

Мы расстались врагами. Не знаю почему, но я чувствовал это.

Я изгадил все, что только можно, и никакие извинения не могли искупить мою вину. Я болтался на ниточке, и только от Ганса зависело – перерезать ее или нет.

***

Я собрался рассказать Жене обо всем в тот же вечер, признаться в своей глупости и попросить совета. Но она не пришла домой. Не пришла и на следующий день. Это было лишь малым наказанием, но тогда я не осознавал этого. Мне повезло, что я был до предела занят. За два дня губернатору сделали еще три операции, и я участвовал в них, и отдал ему два литра своей крови – скажу прямо, это было не слишком приятной процедурой, хотя восстановился я уже через пару дней.

Я искупал вину своей кровью.

Глава 30

Губернатор выжил. Женя вернулась только через неделю, сердитая и неразговорчивая. Конечно, она знала о нашей ссоре с Гансом. Кровь для губернатора, насколько я понял, она не сдавала, где была – так и не объяснила. «Так, дела всякие». Достойный ответ человеку, с которым живешь и за которого собираешься замуж.

Я стал неврастеником чуть больше, чем раньше. Лучше сказать: «еще больше, чем раньше». Откровенно говоря, сравнивать меня прежнего, до «расстрела», и теперешнего язык не поворачивался. Подлизья кровь, текущая в моих венах, должна была сделать меня устойчивым существом, но я этого не чувствовал. Наоборот, любой пустяк легко выбивал меня из колеи.

Я заласкал Женю до полуобморока, закормил ее конфетами с руки до обжорства, отмыл в душе до красных пятен на коже, залюбил в постели до потери сознания. И моя снегурочка оттаяла. Она действительно любила меня, – если уж об этом сказал сам Ганс, то сомневаться не приходилось. Но она не была полностью моей – отдавалась мне телом и душой, но мыслями была где-то на стороне, в запретной зоне, соваться в которую мне не дозволялось.

Она безвылазно жила дома целых десять дней, и каждый из этих дней был наполнен счастьем. А когда собралась уезжать, заплакала.

Случилось это, как всегда, неожиданно. Вечером зазвонил ее телефон, Женя сказала в него: «Да, да, да, да, да». А потом села на кровать, спрятала лицо в руках, и слезы полились сквозь ее пальцы.

Я сел рядом, обнял ее за плечи, прижался губами к теплой шее. Женька плакала сначала тихо, затем зарыдала громко, почти в истерике. Сердце мое словно полосовали острой бритвой, я не знал, что делать. Знал лишь, что все равно она ничего не объяснит, не скажет лишнего слова. Вообще ничего не скажет.

Раньше моя девочка была специалистом добывания денег посредством электронной сети; это не доставляло мне особого удовольствия, но я привык. В последние месяцы, похоже, она стала кем-то вроде спецагента. К компьютеру почти не подходила – спала после командировок целые сутки, часами безмолвно отмокала в ванне, или гуляла со мной под ручку по сосновому бору, не произнося почти не слова. После каждой из отлучек я находил на ее теле красные полосы – следы царапин, заживших быстро, как и положено подлизам. Что происходило с Женькой? Чем она занималась?

Война в нашем городе закончилась. Неугомонный Ганс начал новую войну?

– Белочка, – шепнул я тихо, почти беззвучно, – не плачь. Что случилось?

– Мне нужно уехать.

– Надолго?

– Надолго.

– Почему ты плачешь?

– Из-за тебя.

– Я сделал что-то не так?

– Нет… Просто там мне будет плохо без тебя.

– Где – там?

– Далеко. Не могу сказать…

– Скажи.

– Нет, нельзя!

– Это несправедливо! Почему они не могут послать меня вместе с тобой? Они же знают, что такое любовь фрагрантов, как подлизы привязываются друг к другу. Я мог бы принести там пользу… не знаю, какую… не важно, в любом месте для меня найдется работа! Скажи Гансу, чтобы он послал нас вместе!

– Я говорила, он против. Говорит, что твое место здесь.

– Мое место – рядом с тобой!

– Димка, я тебя люблю! – крикнула она, повернулась ко мне, оторвала руки от лица, глаза ее покраснели от слез. – Прости меня, пожалуйста!

– За что?

– За то, что влюбилась в тебя, присушила тебя, втянула во все это! Я не принесла тебе ничего хорошего!

– Ты принесла самое лучшее, что есть в мире. Принесла себя.

– Если бы не я, твоя жизнь была бы совсем другой, нормальной!

– Мне не нужно другой жизни. Ты – моя жизнь!

– А если я исчезну навсегда?

– Тогда и я исчезну.

– Куда?

– Да никуда. Просто умру, убью себя. Смерть не так страшна, я навидался ее достаточно. Есть много безболезненных способов. Короткий прыжок, и ты на том свете. Жить без тебя – вот что действительно страшно.

– Не делай глупостей, Дим, прошу тебя! – она заломила руки в жесте отчаяния. – Дождись меня, пожалуйста!

– И насколько же ты исчезнешь? – поинтересовался я холодно, на самом же деле кипя внутренне.

– Не знаю. Недели на две. Может, на три.

– О боже! И опять до тебя не дозвониться?

– Извини… Связи не будет, это запрещено.

– Белочка, я буду ждать тебя сколько угодно! Только помни что я у тебя есть. Не забывай меня!

– Да что ты?! – она обхватила меня за шею. – Не слушай никого, Димка! – горячо зашептала она мне в ухо. – Ты самый лучший! Только не доставай Ганса, умоляю тебя! Держись от него как можно дальше!

– Достал меня этот урод! – заявил я. – Пусть сам держится от меня подальше!

– Ганс не урод! Просто вы не можете найти с ним общий язык.

– Ничего себе просто… Какой язык? Язык феромонов?

– Причем тут феромоны? Обычный человеческий язык. Ты ведешь себя с ним как глупый мальчишка! Нельзя себя так вести!

– Спасибо, это я уже слышал – от самого Ганса.

– Почему ты постоянно цепляешься к нему?

– Ты знаешь, почему – из-за тебя. Из-за того, что он владеет тобой как личной вещью. Откуда у тебя столько царапин, Женька? Куда тебя посылают? Что ты там делаешь?

– Пока не могу сказать.

– Пока?

– Да, пока. – Женя вдруг оживилась, на лице ее появилась слабая, неуверенная улыбка. – Если все получится, то, может быть, в следующий раз мы поедем туда вместе. Там еще очень много работы, но… Нет, я не могу тебе сказать! Ты должен верить, что у нас с тобой все будет хорошо!

– А я не верю!

– Ты должен, должен!

– Никому я ничего не должен!

– Ты должен мне!

Наш разговор был прерван звонком в дверь. Женя помчалась открывать, но я опередил ее – очень было интересно, кто пришел забирать ее в столь позднее время.

Я открыл дверь, на лестничной площадке стоял Агрба. Вот уж кого не ожидал встретить – не видел его сто лет.

– Привет, док, – он протянул руку. – Какой-то ты встрепанный. Не спится?

– Уснешь тут с вами, – проворчал я. – Значит, именно ты забираешь Женьку?

– Именно.

– И куда?

– Пока не скажу.

Опять «пока»… Черт бы побрал всех подлиз!

– Ты поедешь вместе с ней?

– Поеду.

– И будешь с ней там все время?

– С первой до последней минуты.

– Обещаешь охранять ее?

– Само собой, док. Не мандражируй, все будет нормально, – Родик улыбнулся пиратской своей улыбкой, шутливо ударил меня в бок. Я с трудом удержался, чтобы не ответить в полную силу.

В первый раз случилось, что за Женей кто-то приехал. Обычно она исчезала незаметно, в то время, когда я находился на работе. И я не знал, радоваться появлению Агрбы или тревожиться. С одной стороны, я доверял Родиону и уважал его – встречайся мы почаще, могли бы стать близкими друзьями. С другой стороны, задания, достающиеся ему, всегда были рисковыми, экстремальными. И, значит, Жене грозила там настоящая опасность.

– Это далеко? – спросил я, не рассчитывая получить ответ.

– Совсем рядом. Куда ближе, чем Австралия.

– Хохмач, блин…

– Не психуй, у каждого – своя работа. У Жени своя, у тебя твоя.

– У меня есть шансы сменить место работы? Можно написать заявление на имя Сазонова Ивана Алексеевича? Попрошу, чтобы меня послали на спецзадание вместе с Женей и с тобой. Возможно такое?

– Не валяй дурака, Дима. И не трогай Ганса, даже не попадайся ему на глаза. Тебе осталось перетерпеть немного, несколько месяцев, и ты узнаешь все, что тебе положено. Но ты бьешь копытами и бросаешься с кулаками на хороших людей. Напрасно, док! Ты гробишь свою репутацию. Мы все знаем цену твоим рукам. Но если руками управляет долбанутая голова, мало кто захочет иметь дело с таким человеком.

– Я не знаю, что мне делать, – удрученно сказал я. – Не знаю, Родик!

– Работай. Оперируй. Жди Женю. Оставь в покое боксерский мешок – размолотишь себе пальцы, а злости не убавится. Вместо этого ходи в бассейн – три раза в неделю, плавай по полторы тысячи метров, будешь красив и победителен. От лысины, правда, не помогает, но от всего прочего – запросто. И думай больше о воде, чем об огне.

– Я попробую, спасибо за совет…

– Это не совет, а приказ. Пойдем, Женя.

Женя поцеловала меня в щеку. Она оделась достаточно легко для зимы и не взяла с собой ровным счетом ничего, даже маленькой сумки.

– Держись, милый, – шепнула она. – Будь молодцом.

– Пока, – ответил я. – Пока.

Глава 31

Я снова остался один. На работе особых проблем не наблюдалось – честно говоря, пребывание в клинике было самым лучшим временем, и я старался проводить в больнице как можно больше времени. Начал осваивать пластическую хирургию – три врача в нашем стационаре с энтузиазмом вспахивали сию специфическую ниву, но количество заказов превышало разумные пределы. Как и велел Родион, я перестал ходить в боксерский зал и взял абонемент в бассейн. Что там полтора километра – я плавал часами, до изнеможения, и все время старался думать о воде, воде, чертовой воде, холодной и мокрой… Но, конечно же, мысли мои постоянно переключались на Женю. По утрам я еще и бегал. Вечерами смотрел кино или рыбачил на озере. Рыбешка попадалась мелкая, но кошке Маруське на ужин хватало. Почти идиллический, здоровый образ жизни…

Хватило меня ровно на две недели. Потом навалилась чернейшая тоска.

Я знал, что беспокоиться пока рано – Женя дала мне сроку три недели. И все равно потерял сон, покой, аппетит, силы, и все остальное, что можно потерять. Пытался обзвонить всех знакомых подлиз, кто мог что-то знать. Не отозвались ни Мулькин, ни Майор, ни Полина; говорить о Жене и Родионе не имело смысла – их номера перестали существовать, просто исчезли.

Тогда я решил выспросить что-то у Благовещенского – как-никак, он приходился Жене ближайшим родственником, и наверняка был в курсе происходящего.

Благовещенский меня удивил. Несмотря на то, что профессор стал звездой национального масштаба, это не помешало нашим отношениям – они остались близкими и доверительными. На сей раз я обнаружил, что шеф начал скрываться от меня. Секретарша неизменно отвечала, что Михаил Константинович вышел из кабинета, уехал из клиники, что у него важная встреча в городе, и так далее. На четвертый день я отодвинул плечом секретаршу, пытавшуюся перекрыть мне дорогу, открыл дверь и шагнул в кабинет.

Благовещенский был на месте, сидел за своим столом, обложенный кипой бумаг. Глянул на меня, как показалось, с некоторым страхом.

– Добрый день, Михаил Константинович! Извините, что отрываю вас от дел.

– Привет, Дмитрий. – Благовещенский махнул рукой. – Извини, я страшно занят.

– Можно с вами поговорить?

– Думаю, сейчас вряд ли получится. – Он начал рассеянно перелистывать блокнот. – Дел очень много накопилось. Давай, запишу тебя на следующий четверг. Ага, вот свободное времечко, в семнадцать тридцать…

– Думаете, Женя к этому времени уже вернется?

– Причем тут Женя? Я думал, ты по рабочему вопросу…

– Как это причем Женя? – я не заорал, хотя очень этого хотелось. – Ее нет уже почти три недели, и вы о ней не беспокоитесь?

– Беспокоюсь, – сказал шеф. – Я всегда о ней беспокоюсь, тебе ли об этом не знать.

– С ней все в порядке?

– Думаю, что да.

Ничего себе! «Думаю, что да»! Хорош ответ, а?!

– То есть точно вы не знаете?

– Точно не знаю, – профессор кивнул, растрепанная борода его мотнулась. – Но ведь Женя там не одна. Ее прикрывают вполне надежно.

«Вполне»! Что это значит? То есть, если ее убьют, будут очень сожалеть об ошибке, и говорить, что всякое бывает?

– Кто ее прикрывает? Агрба?

– Там работает большая бригада – не меньше двадцати фрагрантов, а также наши доверенные люди – в общей сложности около сотни человек. А может, и две сотни. Я пока не имею свежей информации.

– А кто имеет информацию?

– Перестань, Дмитрий! Может быть, ты хочешь напасть на меня, как на Ивана? Ударить меня?

– Я хочу узнать только одно: где Женя?

– В командировке.

– Где именно?

– Прекрати, прошу тебя! – Профессор стукнул жилистым кулаком по столу. – Ты же знаешь, что я ничего тебе не скажу! И знаешь, почему! Потому что ты психически неуравновешен, склонен к импульсивным поступкам. Мне страшно за Женю, но не из-за того, что она где-то в командировке, а потому, что она выбрала тебя! Она любит только тебя и слышать не хочет о других! А ты ненавидишь Ганса! Более того, ты напал на Ганса! Как ты мог, как у тебя рука поднялась? Ты увечишь свою жизнь, Дмитрий! Ты давно знал бы все, если бы не вел себя столь по-дурацки! Неужели ты не можешь успокоиться, понять, что ты не в компании бандитов, а в обществе здравомыслящих людей, детально рассчитывающих каждый свой поступок? Да, мы постоянно рискуем, такова нынешняя ситуация, и Женя находится на острие риска. А ты… Ты благополучно отсиживаешься в глубинке.

– Я просил отправить меня вместе с Женей! Они даже не захотели слушать.

– Никто не пойдет на это, и виноват только ты! Ты ведешь себя как идиот, расшатываешь тем самым работу, проделанную сотнями людей. Огромную работу, предназначенную для того, чтобы Женечка могла безопасно исполнять то, что ей предназначено! Чего ты хочешь знать – когда Женя вернется? Я сам не знаю! Может, через неделю, а может, через два месяца! Там все очень непросто… Я сам ужасно беспокоюсь! Все, все, хватит!.. – Профессор яростно дернул себя за бороду, побагровел лицом. – Больше я ничего тебе не скажу! Иди, иди… Занимайся своим делом! Каждый должен заниматься своим делом, и тогда все будет в порядке…

Я вылетел из кабинета, едва не сшибив дверью секретаршу. И отправился в бассейн – поплавать, охладиться. Хотя сказать по правде, мне хотелось утопиться.

***

Я знаю, что вы обо мне думаете. «Ну и дурачок ты, Дима!» – думаете вы. И это ты хвалился крепкими нервами? Хвастун ты, к тому же, значит. Тебя приняли в хорошую компанию, дали отличную работу и большую зарплату. К девушке твоей, отправленной на секретную миссию, приставили сотню помощников. А ты дергаешься, как ненормальный, не находишь себе места, и никакие доводы на тебя не действуют. Мэра города пытался избить, это ж надо… Самое место тебе в психушке! Ну, рассказывай, фрукт, что ты там еще натворил, будет над чем посмеяться…

Не смейтесь надо мной, пожалуйста. На город опять свалилась ночь, в психбольнице полумрак, и я снова лежу на койке под протертым до дыр пододеяльником – колючее одеяло скомкано и валяется в ногах. Гляжу на отблеск желтой лампы на шершавых стенах и не могу сомкнуть глаз. Все кончается, подходит к логическому завершению. Я слышу, как их машина подъезжает к воротам больницы, как открываются одна за другой двери, как мерно стучат кожаные подошвы их ботинок по рассохшимся половицам госпитальных коридоров. Они идут за мной жесткой сосредоточенной вереницей – всего лишь одно из тысяч их дел, не должное занять много времени. Может быть, нет уже в живых Жени, и некому защитить меня, замолвить за меня словечко. Я стал совсем не нужен, совсем никому. Меня выведут из больницы и пустят в расход.

Я не нужен нигде, даже на больничной койке.

Они идут.

***

После разговора с Благовещенским я непостижимым образом продержался еще неделю. Все это время оживал только тогда, когда появлялся в своем отделении. Спасало то, что почти все пациенты были старичками-европейцами, и много приходилось болтать по-английски, по-испански, порою вворачивать словечки по-немецки и даже по-голландски, хотя то, что я знал по-голландски, было сплошь ненормативной лексикой. Но когда я возвращался домой, в темную и пустую квартиру, где только кошка жалась к моим ногам и просила очередной порции рыбы, депрессия накатывала на меня двадцатиметровым цунами и топила с головой, поднимала вверх ногами и с размаху шмякала о стену.

Я начал употреблять алкоголь. Сначала пил потихоньку, в крошечных дозах, но и это действовало с отвычки убийственно, валило с ног и приносило блаженные часы бесчувственного, без кошмаров, сна. Я знал, что подлизам нельзя спиртного, потому что они начинают выделять какие-то ненормальные феромоны… Но что я знал о феромонах? К тому же, тяпнув виски, я не выходил из дома, а сразу же принимал душ, и голым падал в постель, навалив на себя два одеяла, и прятал голову между двумя подушками.

Виски в моей квартире было полным-полно – впору напоить роту ирландских солдат. Само собой, я не купил ни бутылки. Всего лишь подарки от иностранных пациентов. Наше начальство смотрело на это сквозь пальцы – ясно, что нормальный подлиза пить спиртное не будет.

Я был ненормальным подлизой. И вообще я становился все более ненормальным. И Женя не возвращалась, чтобы спасти меня. И ответ на вопрос, когда она вернется, и вернется ли вообще, мог дать только Ганс, к которому мне было строжайше запрещено подходить ближе, чем на сто тысяч километров.

Я выживал из последних сил. Пил все больше и больше – заливал из горла сразу по полбутыли «Блювокера», а потом, через час, вторую половину бутыли. И, не поверите, по утру от меня даже не пахло – фрагрантский организм перерабатывал всю спирто-торфяную дрянь без остатка. Я перестал доползать до постели, спал голым прямо на полу, на расстеленном одеяле, и кошка согревала меня своим тощим облезающим тельцем. По утрам я находил время, чтобы кое-как побриться, позавтракать бутербродами с рыбой и запить их горчайшим черным чаем. Перестал ходить в бассейн и в лес, забросил рыбалку – надоело все до смерти. Мне казалось, что я умираю. Я жил за гранью нервного срыва – двигался, питался, делал свою работу автоматически, как зомби. Даже алкоголь перестал приносить облегчение – только лишь временное забытье, пустое и беспросветно черное.

Ганс предупредил меня о том, что влюбленные подлизы не могут долго жить друг без друга. Я умирал здесь, а что было с моей Женькой там, в неведомом далеком месте? Может быть, ей было еще хуже, чем мне?

Доза моя все увеличивалась, а алкоголь не кончался. Виски, водка, коньяк, текила, всякая экзотика вроде абсента, кальвадоса и мескаля. И в конце концов случилось то, что неизбежно должно было случиться. Я напился до такой степени, что потерял всякий контроль.

С утра. Если хочешь угодить в большие неприятности, лучше напиваться с самого утра – рекомендую. Со времени ухода Жени прошло ровно пять недель. Я отметил эту дату достойно – встал с пола в восемь утра, метким пинком послал кошку в верхний угол ворот, схватил рукою бутылку кальвадоса, и, слегка закрутив, вылил ее содержимое себе в глотку.

В десять меня ждала первая операция – богатая дамочка из Венгрии заплатила, чтобы я переделал ее бюст. Чтобы ушил восьмой размер ее молочных желез до четвертого, уменьшил ареолы в полтора раза, и произвел то, что называется «лифтингом», то есть переместил соски вверх и сделал грудь бабушки возрастом под шестьдесят относительно похожей на упругие грудки калифорнийских силиконовых старлеток. Раз плюнуть, в общем-то, полтора часа работы.

Дамочка меня не дождалась, я занялся куда более важными делами. Шатаясь, добрался до второй бутылки кальвадоса, ополовинил; шатаясь еще больше, дошел до двери, открыл ее, запер за собою и побрел куда-то.

Минут за десять я дошел до своей машины (обычно это занимало в два раза меньше времени). Плюхнулся на сиденье, завел двигатель и поехал.

Какие-то остатки разума еще обитали во мне, поэтому, криво допилив до окраины города, я причалил к обочине, поставил машину на сигнализацию и начал ловить такси. Понял, очевидно, что не смогу проехать мимо первого попавшегося автоинспектора.

Пять автолюбителей отказались сажать меня в тачку, настолько ужасно от меня пахло. Они дергали носом, быстро закрывали стекло и еще быстрее уезжали. Шестой согласился. Он был профессиональным таксистом, на крыше его «Волги» стоял желтый фонарь в клеточку. Видимо, он привык ко всему.

– Куда?

– В мэрию.

– Что, работаешь там? – водила, видимо, решил продемонстрировать чувство юмора.

– Я лучший приятель мэра, – развязно заявил я, густо дыша перегаром.

– К мэрии не подъедешь ближе, чем на километр. Вокруг пешеходные зоны и менты на каждом шагу.

– Плевать! Вези, докуда можно! Дальше сам дойду!

– На четвереньках?

– Не твое дело! – гаркнул я. – Как надо, так и дойду!

– Деньги вперед.

– Сколько?

– Пятьсот.

Я вытащил из кармана джинсов кипу смятых бумажек, выловил из нее пятисотку и молча шлепнул на приборную панель.

Поехали. По пути я дремал. Не стоило столько пить с утра. Не стоило пить вообще – я же подлиза. Этот тип за рулем мог войти в состояние неконтролируемой агрессии и пришибить меня монтажкой во сне.

Не пришиб, повезло. Хотя лучше бы пришиб. Меньше бы я мучился впоследствии.

Есть в русских селеньях пешеходные улицы – вроде Арбата в Москве и Большой Покровки в Нижнем Новгороде. Замечательное изобретение. На западе я почему-то такого не замечал – даже на узких улочках Монмартра, где и велосипедисту развернуться проблема, вплотную к домам припаркованы маленькие машинки неизвестной в России породы, длиною чуть больше крупного сенбернара, – выведенные, видимо специально для передвижения по Монмартру и прочим подобным местам. А в нашем областном городе – пожалуйста, все для вас, люди! В самом центре города – широченная улица, где не ездят машины. Там есть не только где развернуться, но даже где упасть и валяться. Долго, правда, не проваляешься – придет ближайший мент, попинает тебя носком ботинка на предмет живости, наклонится и обнюхает, дабы определить степень алкогольного опьянения, и уже через полчаса ты будешь обслужен сотрудниками медвытрезвителя, заботливо поддерживаемого мэром Сазоновым. Про вытрезвители, кажется, я уже рассказывал, не буду повторяться.

Я здорово нахрюкался, но вовсе не собирался падать, и тем более валяться. Внутри меня кипело все – и подлизья кровь, и лимфа, и адреналин, и даже мозги кипели, скворчали и плевались жиром, словно их жарили на сковородке. Соображали мозги на удивление неплохо, но как-то отдельно от меня. Пустились, образно говоря, в собственное плавание. Поэтому я, совершенно себя не контролируя, остановился у одного из лотков, торгующих всякой китайской непотребщиной, и купил сумку для ноутбука. Вы видели такие – синенькая, за семьсот пятьдесят рублей, с ремнем через плечо, с молниями, которые перестают работать через неделю, и с липучками, которые не работают сразу, и с надписью «Kristyan Deor». Китайцы пишут по-французски так же смешно, как и по-русски. Самая дешевая сумка – четырнадцатидюймовый ноутбук входит туда спокойно, а пятнадцатидюймовый влезает посредством основательного удара кулака, после чего сумка становится ощутимо больше, а комп как бы меньше. Но я не собирался таскать в сумке компьютер – вернее, мозги мои, ставшие временно самостоятельными, имели на этот счет собственные планы. Мозги подтащили меня к следующему лоточному развалу и купили три толстенных тома какой-то энциклопедии. Книги легли в кейс, заняли его весь, и весили вместе не меньше чем полпуда.

Зачем я это сделал? Сам не знаю. Невидимые черти, хитро подмигивая друг другу, раскатывали передо мною ковровую дорожку к психбольнице, и я шагал по ней – едва покачиваясь, но в целом достаточно бодро.

Я шел к Гансу – выпрашивать для себя Женьку. Я уже не мог больше жить без нее – перегорел, как лампочка. Я был готов к тому, что меня вывинтят и разобьют, но лелеял надежду хотя бы вспыхнуть перед тем, как перегореть окончательно.

Здоровяки-охранники в пропускной мэрии были фрагрантами. Они унюхали меня в долю секунды, поняли, что я подлиза, до ушей налившийся алкоголем.

– Стоять! – крикнул один из них, крупный представитель человеческой породы, верхней челюстью напоминавший боксера Фрейзера, нижней челюстью – боксера Тайсона, а лбом и ушами – то ли Шрека, то ли боксера Валуева, что, в принципе, выглядит одинаково. – Встань к стене и подними руки, брат! Ничего не делай, прошу тебя! Просто встань и подними руки!

Вот так-то, он назвал меня братом. Он боялся навредить мне, хотел лишь успокоить, обезвредить и отправить в специальное место для лечения подлиз, перебравших спиртного. Скорее всего – в «Клинику жизни». В то место, откуда я только что прибыл. Хе-хе… Привет трудящимся медицинского фронта!

У охранника был пистолет, висел в кожаной кобуре, но он не сделал попытки дотронуться до оружия. Он жалел меня, – подлизу, брата, берег меня, хотя мог свернуть мне шею как цыпленку, голыми руками. Со мной надлежало обращаться особым образом. Второй охранник немедленно кинулся к входной двери и закрыл ее на тяжелую латунную задвижку. Очевидно, я был не первым спятившим фрагрантом, вламывавшимся в мэрию, и эта парочка действовала по особой инструкции. Стекла были зеркальными, и вряд ли кто-то с улицы мог увидеть, что происходит в небольшом пропускном пункте. Мы решали внутренние проблемы подлиз. Вернее, должны были решить…

Охранник шагнул ко мне, и я ударил его сумкой, выглядевшей безобидно. Ударил тяжело, настолько сильно, что сам испугался – не убил ли… Ничего, подлизы живучие. Хрястнул с размаху по лицу – все боксерские черты разом оплыли, и парень рухнул на пол гранитным монолитом, воткнувшись затылком в деревянную стойку. Второй охранник что-то заорал, потянулся за пистолетом… Поздно. Я перемахнул через примитивную никелированную вертушку и метнулся в коридор, налево, в спринтерском стиле преодолел тридцать метров и свернул на лестницу.

Вот, значит, зачем я бегал по лесу по вечерам. Не зря тренировался.

Я никогда не был на приеме у Ганса, но отлично представлял, где находится приемная градоначальника, потому что год назад ходил утрясать какой-то больничный вопрос вместе с главврачом Серафимычем. Было это еще во времена Житника, мы топтались в коридоре три часа, прежде чем нас соизволили допустить до мэра, хотя записаны были заблаговременно. В общем, было время изучить интерьер и запомнить обстановку. Вопрос, естественно, не решили – Житник пообещал сделать все возможно, и, кто бы сомневался, не сделал ничего. Обстановка такая: третий этаж четырехэтажного здания, левое крыло, лестничные пролеты и все коридоры застланы широкими зелеными коврами. Это хорошо – не споткнешься на бегу.

Я покинул лестницу и побежал по коридору. По пути попадалось ужасно много народа, я бежал и расталкивал людей руками, и ручаюсь, что большая часть из них не удержалась на ногах и отбила себе мягкие места. Прошу прощения, я не со зла, просто спешил…

И вдруг я увидел Сазонова.

В его кабинет я не попал бы никогда. Не думаю, что бодигардия состояла там всего лишь из двух растяп, подобных обиженных мною на входе – по части личной охраны Ганс всегда был на высоте. Случилось так, что мэр выходил из кабинета, разговаривая сразу с несколькими людьми – судя по хорошим костюмам, с высокопоставленными чиновниками. Ганс задержался в коридоре, стоял ко мне спиной, но я узнал его по спортивной фигуре и лысому, блестящему в свете ламп затылку. Через несколько секунд я уронил вокруг себя всех оставшихся посетителей мэрии, сделал последний прыжок к Сазонову, обхватил его спереди рукою, вцепившись в лацканы пиджака, а угол кейса воткнул между лопаток, имитируя некое оружие – то ли пистолет, то ли гранотомет, то ли еще что помощнее, вроде атомной бомбы.

– Иван Алексеич, – просипел я с большим трудом, поскольку в горле совершенно пересохло от бега, – поговорить нужно! Пройдемте в кабинет! И прошу вас, не делайте резких движений, могу выстрелить…

Наступила всеобщая тишина – все в коридоре замерли, а чиновники в костюмах дружно побледнели. Тишину прервал Ганс – громко втянул воздух ноздрями и чихнул.

Думаю, он понял про меня все. То, что я напился, и что именно пил, и даже какая энциклопедия лежит в моем кейсе. Он не был суперменом, вовсе нет. Просто натренированные фрагранты настолько превосходят в обонянии обычных людей, насколько обычные люди превосходят кротов в зрении.

При этом к кротам – никаких претензий, они по-своему замечательны.

– Дима, Дима… – произнес мэр ласково, почти нежно. – Тебя же простили не приходить сюда! Родион и Женя умоляли тебя! А ты что делаешь? Напился с утра, как свинья… Ты же знаешь, что тебе нельзя пить! Зачем ты гробишь себя, зачем? Уберите его, у него нет оружия…

Последние слова были обращены уже не ко мне, а к охранникам. Выглядывая из-за плеча Ганса, я увидел движения двоих из «пиджачных», стоявших в коридоре. Оказывается, они вовсе не были чиновниками. Один из них быстро шагнул вперед и разогнул мою руку, обхватившую Ганса. Разогнул легко, словно пластилиновую, выдернул Ганса из моих объятий и задвинул за свою широченную спину. Второй, небольшого роста, ниже меня почти на голову, кулаком вышиб из рук моих кейс – удар был настолько силен, что пальцы разом потеряли чувствительность. Следующий удар угодил в скулу – я пытался увернуться, но не успел, потерял сознание сразу же.

Меня убрали.

Глава 32

Дальше – хуже.

Очухался я на кушетке, в месте, которое показалось мне больничной палатой. Показалось ненадолго. Я обвел помещение расплывающимся взглядом, и обнаружил, что кроме самой кушетки и капельницы, воткнутой в мою вену, все остальное никак не соответствует госпитальной обстановке. Я лежал в «обезьяннике», в камере предварительного заключения. Других заключенных не было, но рядом сидел на стуле квадратный дяденька, мирно отвалившись на спинку – тот, что закрыл собой Ганса при нападении. Смотрел он на меня без всякого, прямо скажем, удовольствия. Не как на преступника, скорее как на кучу навоза.

– Очухался? – осведомился он.

Я не ответил.

Во время моего недавнего прошлого воскрешения точно так же рядом на стульчике сидела Женечка – милый мой ангел-хранитель, несущий добрые вести… Сей крепкозадый муж нисколько не был мне приятен, скорее противен. Я закрыл глаза, чтобы его не видеть.

– Зовут меня Вадим, – пробасил парень. – Я фрагрант, чтобы не было вопросов, понятно? У тебя, доктор, большие проблемы: ты напал на Ганса во второй раз. Сам представляешь, что это значит?

Еще бы не представлять… Первый закон империи подлиз: «Его Высочество Ганс неприкосновенен». Закон второй: «Ганс великодушен, и может простить первую обиду, особенно если ты несешь в жилах своих царскую кровь и являешься ценным донором». Но похоже, мне крышка: доноров можно наделать сколько хочешь, и время становится все более терпимым к мелким обстоятельствам. Мелким, вроде меня.

Я продолжал молчать. Если этому шкафу со встроенным интеллектом есть что сказать – пусть говорит.

– Знаешь, был такой китайский мудрец – Чжуанцзы, – произнес говорящий шкаф Вадим. – И знаешь, что он сказал? «Вся тьма вещей выходит из мельчайших семян и в них же возвращается». Я долго думал над этим. Смысл обдумывал, понимаешь? – он щелкнул пальцами. – Смысл должен быть! И я все понял! Мы делаем детей, они появляются из мельчайших сперматозоидов, кстати. И всякие другие вещи делаем – ну, из дерева, из железа, или так далее. И все равно ничто не живет вечно – проживает свой срок и обращается в прах, рассыпается пылью, понятно? Поэтому не имеет смысла дергаться впустую, воображать из себя что-то великое, типа круче всех. Все мы родились из пыли, и обратимся обратно в пыль. Нам дан небольшой срок, чтобы стать человеком, чтобы показать, что мы действительно чего-то можем, представляем из себя что-то стоящее. И если в это короткое время мы не обожаем себя до смерти и не гадим при этом на бошки всем другим, а реально ищем тех, кто нас понимает, и находим, то становимся сильнее, усек? Мы должны становиться сильнее, такова наша судьба. У «обычных» все вразнобой, так у них принято. А мы, подлизы, цепляемся лапками друг за друга, как рой пчел, въехал? Тогда все идет по-другому. Ганс, ведь он же кто, он гений! А ты, доктор, думаешь, что гений – ты? Ты?! Да вот хрен тебе! Дурак ты, вот ты кто! Чем ты доказал свое совершенство? Хоть на полпальца изобразил, что ты выше пыли? Ничем не изобразил! Мне жалко тебя, доктор. Ты будешь строить иллюзии в свои больных мозгах, всегда будешь строить, и будешь говорить себе, что ты больше, чем есть…

Меня дернуло меня при слове «Чжуанцзы», я судорожно сжался всем телом, словно двести двадцать вольт сквозь меня пропустили. А Вадик продолжал нести свой бред, содержащий, как ни странно, некоторую долю смысла.

Чжуанцзы, любимый китайский философ Женьки. Она дала мне маленькую книжку в черном дерматине, и я выучил ее едва не наизусть.

Причиной всего был Ганс. Он любил старых китайских философов, переведенных еще в советские и досоветские времена. Он раздавал книжки любимым своим ученикам, чтобы они могли усвоить мудрость древних. Вот почему Женька цитировала давно умерших китайских умников. И я мог сделать нечто подобное, но не цитировал, потому что безнадежно опоздал. Не успел дозреть до полноценного фрагранта, слишком быстро вышел из-под контроля.

– Слушай, Вадим, – спросил я, открыв наконец-то глаза. – Может быть ты знаешь, где Женя?

– Какая Женя? Нештакова?

– Ага. Женя.

– Не знаю. А если и бы знал, то не сказал бы. У тебя крыша поехала, дружок. Тебе нельзя говорить лишнего.

– И куда меня теперь, в расход? Как Мухина, Трупака?

– Как Мухина? – Вадик криво усмехнулся. – А знаешь, кто конкретно убил его? Хочешь знать?

– Ты?

– Не-а. Мишку Мухина конкретно пристрелил Мулькин. Пистолет ему в башку, – Вадик приставил указательный палец ко лбу, – и бабах! Мозги вылетели через затылок, я сам видел.

– Джеф? Быть такого не может!

– Может, еще как может. А знаешь, почему именно Мулькин?

– Почему?

– Потому что Мулькин и Мухин когда-то были друзья – не разлей водой. И, значит, когда стало ясно, что Мухина надо убирать, Ганс выбрал именно Мулькина. «Пристрели, – говорит, – этого кретина, чтобы не мучился, исполни гуманное дело».

– А что Джеф?

– Да ничего, головой кивнул только. Вывезли Мухина за город, грохнули и сожгли тело. Фактически это уже не Мухин был, а самый натуральный Трупак. От мозгов у него мало чего осталось – все наркотиками сжег.

– И кто же будет убивать меня? – поинтересовался я. – Кто-то из моих близких – такой у Ганса порядок? Агрба, Майор? Или снова Джефа привлечете?

– Тебя? Убивать? – Вадим хохотнул. – Лечить тебя надо, а не убивать. Тебе вообще-то статья светит за то что ты в мэрии натворил. Ну, нахулиганил, на мэра напал, кучу народа обидел, на пол уронил – это еще пустяк, на пятнадцать суток потянет, в крайнем случае на полгода условного. Но ведь ты Володьку Марьина чуть не убил! Перелом носа, ушиб мозга, всякая другая фигня. Его сейчас в «Клинике жизни» выхаживают, еле довезли. Трепанацию черепа делали. Тебя чему в институте учили – людей калечить? Это уже серьезная статья, доктор, и условным наказанием вряд ли отделаешься, понял? Если, конечно, мы не заступимся.

– А вы заступитесь? – спросил я, внутренне кляня себя за малодушие. Голос мой дрогнул.

– А ты как думаешь? – Вадим глянул на меня с откровенным презрением.

– Не знаю… Думаю, нет.

– Так вот, знай: заступимся, потому что мы своих не бросаем, правило у нас такое. Ганс сказал: никакой тюрьмы. В ИВС[41] тебя посадить – значит, убить сразу же. Нервы у тебя не в порядке, психовать начнешь, поцапаешься с кем-нибудь, и придушат тебя урки в первую же ночь. Но дело твое так просто не замнешь: засветился ты здорово, в мэрии пресса была, сфотографировали твои выкрутасы, даже на камеру сняли. Во всех новостях твою пьяную физиономию показали. Поэтому придется тебе, дружок, идти в психушку. Чего, по моему мнению, ты в самый заслуживаешь.

– Надолго?

– Точно не знаю, я в этих вопросах не спец. Думаю, недельки на две.

Вы не представляете, как я обрадовался! Вот это избавление! Две недели, и я на свободе, после всего того, что натворил…

Я понял ничтожность своих претензий к Гансу. Я был для него никем, отвратительным скандалистом, неконтролируемым психопатом. И все равно он заботился обо мне так же, как об остальных подлизах.

– Вадим… – громко зашептал я, смахивая с глаз наворачивающиеся слезы. – Передай Гансу… Пожалуйста, передай, что я очень ему благодарен! Очень! Я не знаю, что на меня нашло, я просто напился… Я только хотел знать, где Женя! Правда…

– Ладно, чего уж там, передам, – вальяжно сказал Вадим. – Ты давай, браток, лечись правильно, руки больше не распускай, и, глядишь, все наладится.

Так я оказался в психбольнице.

***

Какие там две недели… Торчу здесь уже больше месяца. Больше двух месяцев не видел Женю, не разговаривал с родителями и друзьями. Лекарств стараюсь не принимать, но все чаще ловлю себя на мысли, что действительно схожу с ума. Может быть прав мой лечащий врач, и у меня самая настоящая мания преследования? Может быть, нет в мире никаких фрагрантов, и я придумал все сам?

Я согласился бы, чтобы подлиз не было – с одним только исключением. Женя, пусть она будет. Иначе какой тогда смысл в моей жизни?

Но Ганс существует, никуда он не делся. Ежедневно лицезрею его обаятельную физиономию в новостях – не только городских, но и центральных. Вот мэр Сазонов начинает поголовную диспансеризацию детей по всей области, как в лучшие советские времена, а исцеленный губернатор Галактионов жмет ему левую руку и улыбается – похудевший, помолодевший на десять лет, весь новенький, словно только что купленный в самом дорогом бутике. Сколько влили в него «царской» кровушки? Литров двадцать, не меньше, из них два моих. Еще картинка: И.А. Сазонов выступает на форуме в Давосе, на отличном английском языке рассказывает об экономических успехах нашего города, за полгода увеличившем поступления в бюджет в четыре раза. Вот он же в Венгрии в качестве почетного гостя: торжественно перерезает ленточку филиала «Клиники жизни»; проф. Благовещенский, почему-то беспросветно мрачный, стоит рядом, теребит в руках папку с бумагами, бороду его укоротили до приличных размеров. У меня сразу колет в сердце: почему так невесел мой шеф? Что-то совсем плохое с Женей? Хотя куда уж хуже – за два месяца она ни разу не подала свой нежный голосок. А у Ганса все отлично – вот он под ручку с самим президентом РФ, оба в спортивных костюмах, гуляют где-то под Сочи по асфальтированной дорожке в сопровождении личных собак. Иван Алексеевич умело втирает президенту что-то насчет национального проекта здорового образа жизни, финансируемого общественным фондом «Благовест». Интересно, хочет ли Ганс стать следующим президентом? Готов поклясться, что нет. Во первых, следующий президент РФ, считай, уже назначен, во-вторых, эта роль не для Ганса. Он царь муравьев, а не «обычных». «Обычные» непослушны и непредсказуемы, и манипулировать их действиями приходится через обширную сеть фрагрантов. Сеть, из которой меня бесцеремонно выкинули, посчитав профнепригодным.

Наконец телевизор выключают, и нас, психов, разгоняют по палатам. Мои снотворные пилюли выплюнуты в унитаз, поэтому сна не предвидится. Я лежу в полудреме, и то ли галлюцинирую, то ли продолжаю сходить с ума. Представляю, как Ганс лично приходит сюда, в палату, вместе с Женей, и говорит: «Прощаю тебя, Дима». И я плачу от облегчения, и с усердием целую его руки – и настоящую, и искусственную, и бросаю взгляды на Женю, не имея представления, разрешено мне будет до нее дотронуться, или уже нет, уже никогда…

Если Ганс ставил целью сломать меня, то он своего добился. Я готов сделать все, что он прикажет. Единственное, к чему никогда не буду готов – лишиться Жени.

Как ни странно, именно то, что я ничего не знаю о Жене, заставляет меня держаться на плаву. Я не знаю конца этого триллера и терпеливо жду развязки, до последнего надеюсь на лучшее. Я не то что притерпелся – скорее, душа моя свернулась, застыла в состоянии анабиоза. Я жду финала – хоть какого-нибудь.

Известно, что надежда умирает последней. Каково это – когда она умирает? Думаю, ничего хорошего.

Сегодня за мной придут. Они еще далеко, но я слышу их шаги. Они идут, я жду и сжимаю кулаки в предчувствии конца.

Я сделал все, что мог, чтобы ускорить этот процесс. Рискнул всем, бросил карты на стол – жалкие полукозыри, неубедительные, оборванные со всех сторон. Два дня назад я нагло запер ординаторскую (она закрывается на ключ, и я обзавелся им), и остался тет-а-тет с лечащим врачом Максимом Олеговичем. И сказал ему несколько фраз.

Максим Олегович не фрагрант – я знаю точно. Но он из команды подлиз, в этом я тоже нисколько не сомневаюсь, иначе и быть не может. За все время, что я провел в психушке, я ни разу не упомянул в его присутствии о подлизах, потому что понимал, что молчание о сей тайне – одно из главных правил.

Однако два дня назад я решил, что тянуть резину больше не имеет смысла. Дождался, когда остальные доктора вышли из ординаторской, скользнул внутрь и запер дверь ключом.

Максим Олегович стоял у шкафа, рылся в медицинских книгах. Для того, чтобы вызвать санитаров, ему нужно было сделать два шага и нажать на кнопку, находящуюся под столом. Через полминуты меня бы вынесли в смирительной рубашке, и я не стал бы сопротивляться – к чему тратить силы? Максим Олегович не сделал ничего. Он стоял и внимательно смотрел на меня сквозь тонкие линзы очков.

– Максим Олегович, – начал я, – буквально два слова…

– Ну-ну, коллега, я жду.

– Конечно, вы знаете, кто такие фрагранты.

– Фрагранты? – переспросил он, поправив очки на переносице. – Нет, извините, это слово мне совершенно незнакомо.

– Неправда, вы знаете! Я не хочу обсуждать это сейчас. Я всего лишь хочу сказать, хочу сказать… – Слова давно были заготовлены, но произнести их было так трудно… – Максим Олегович, я прошу вас передать кому-нибудь из фрагрантов, что я больше не могу находиться в вашей клинике. Я готов, понимаете?

– На что вы готовы? – спросил доктор, нахмурившись. – Дмитрий Андреевич, я вас не понимаю…

– Все вы понимаете! Если меня хотят убить – пусть убивают немедленно, сколько же можно мучить? Если намерены простить меня и как-либо использовать, то пусть делают это как можно быстрее! Я очень прошу вас, Максим Олегович! Неужели вы сами не видите, что я не ваш клиент, что мне нечего делать здесь? Только вы можете мне помочь! Проявите человеческое милосердие, пожалуйста!

Своеобразно, должно быть, звучал наш разговор со стороны. «Если меня хотят убить – пусть убивают немедленно!» Чистейшая патология, полное подтверждение диагноза у пациента, то есть у меня – особенно вкупе с запертой дверью и манерой разговора. Однако доктор не спешил бросаться к спасительной кнопке. Он не боялся меня. Он опустил голову и напряженно размышлял.

– Что вы скажете, Максим Олегович?

– Ничего, пока ничего…

– Что мне делать?

– Идите в палату.

– Что?

– Я говорю: идите в палату! – доктор повысил голос. – И кстати, после того, как откроете ординаторскую, отдайте мне ключ, вам он совершенно ни к чему!

Я открыл дверь, положил ключ на стол и молча вышел.

Я получил лишь один ответ на свои вопросы: мой лечащий врач работает на подлиз. Но последствия нашего разговора были абсолютно непредсказуемы.

Казнить нельзя помиловать. Возьмите ручку и поставьте запятую в том месте, которое вам нравится. Финал в этом случае можно не читать. Будем считать, что вы оказались мудрее финала.

Глава 33

Я просыпаюсь от того, что меня теребят за плечо. Всю ночь я промучился, выслушивая несуществующие шаги, и не дождался их. И, как обычно, в конце концов отрубился, и проспал завтрак.

Все как обычно, кроме того, что расталкивает меня Максим Олегович собственной персоной.

И он говорит:

– Дмитрий Андреевич, просыпайтесь. За вами придут минут через пятнадцать., собирайте вещи.

Я хочу спросить доктора, кто именно за мной придет, но пока сонно промаргиваюсь, он исчезает. Больше я не увижу его никогда.

Вот и всё, думаю я, за мной сейчас придут. Придут, сволочи. Так долго заставили мучиться – не могли придти раньше? Всё, всё, конец рассказа. Финал подкрался незаметно.

Я вяло и бестолково кидаю свои вещи в два больших целлофановых пакета – понимаю, что мне они больше не понадобятся. Протягиваю пакеты двум корешам-Серегам – вдруг что-то из этого хлама им пригодится. Сереги принимают пакеты, улыбаются, блестят металлическими зубами, говорят какие-то слова, но я не понимаю ничего. Петя коряво торчит из угла, теребит пуговицы, беззвучно говорит об отце шофере Чумакове. Я с головой утонул в омуте, вырытым мною лично, заполненном мутной жижей, отходами моей умственной жизнедеятельности. Плохо мне, совсем плохо. Я, как ни странно, привык к психушке, и страшно ее покидать, не ведая, что будет дальше. Я механически одеваю джинсы, рубашку, свитер и дубленку, принесенные услужливым, почему-то испуганным санитаром. Молча бреду за ним по коридору, ставшему уже почти родным. Чудится, что воняет хлоркой, лекарствами, мужским потом и сигаретным дымом. Чудится, конечно. Я не доживу до того дня, когда восстановится мое обоняние.

За мной пришли днем. Почему-то это кажется мне зловещим знаком.

Я ждал их ночью. Я – сова, и ночь для меня лучше дня.

***

В вестибюле гостиницы ждут два типа в синих лыжных куртках. Высокие, худые, спортивные, блондинистые. Глаза-ледышки, никаких эмоций на каменных лицах. Очень они мне не нравятся. Я даже не уверен, что они подлизы – разучился распознавать фрагрантов за недели, проведенные в дурке взаперти.

Я хотел бы увидеть кого-то мало-мальски знакомого. Даже Вадима – я и ему бы обрадовался. А эти два типчика – знаете, кого они мне напоминают? Чистильщиков. Только они новые чистильщики. Чистильщики Ганса.

– Добрый день, – говорю.

– Где вещи? – не здороваясь, спрашивает один. Сдались им эти вещи…

– Нету, – говорю. – Не нажил. Гол, как сокол, последнюю рубаху до дыр сносил.

– Хохмить будем? – интересуется второй. – Так и не выбили из тебя дурь?

– Скорее, вбили, – отвечаю. – Но вы не бойтесь, я не буйный, бросаться не буду. Гарантирую.

– Вижу, что не будешь, – говорит первый, при этом громко шмыгает носом, и я убеждаюсь, что он подлиза. – Поехали.

– Куда?

– По пути расскажем.

– Ладно, поехали…

Мы выходим на морозец, идем по территории больницы. Эти двое идут впереди, даже не оглядываются – то ли уверены, что я не смогу сбежать, то ли им глубоко наплевать на меня. Скорее всего, и то и другое. За воротами стоит машина – я едва не падаю, когда вижу ее. Стою, открыв рот, и тупо таращусь.

Моя «Хонда».

– Антон, – коротко говорит один из них, тот что повыше, и тыкает пальцем себя в грудь. – А это – Валера, – показывает на другого. – Тачку водить не разучился?

– Что, мне сразу за руль?

– Это уж как пожелаешь.

Смотрю на свои руки – они трясутся так, словно я неделю пил самогон с утра до ночи. Антон тоже смотрит и тоже понимает.

– Да, доктор, шофером тебе сегодня не быть – расшибешься не вовремя. Ладно, сам сяду. Держи документы – без прав лучше не ездить, сам понимаешь.

Он достает из внутреннего кармана водительские права и два паспорта – мой, обычный, и заграничный – почему-то новенький, только что оформленный. Я чуть не роняю все это в снег – так дрожат руки.

Зачем они пригнали мою машину? Что значит: «расшибешься не вовремя»? А когда вовремя? Сейчас меня посадят в «Хонду», отвезут куда-нибудь на окраину, придушат и столкнут вместе с машиной в овраг, изобразив автокатастрофу? Но для чего тогда новый загранпаспорт? На языке моем крутятся сразу два вопроса: «Вы меня убивать везете?» и «Зачем вы сделали мне новый загранпаспорт»? Выбираю вопрос второй, как более нейтральный.

– Зачем сделали новый загранпаспорт? – спрашиваю.

– А у тебя старый через полгода кончается, – объясняет Валера. – «Шенген» с таким не оформят.

Открываю паспорт, там стоит виза месячной давности в Нидерланды. Красивая такая, на всю страницу, зеленая, сверкающая, голографическая. Ага… Это означает, что меня отправляют почетным послом фрагрантов в Голландию, в Амстердам. Предположение сие звучит настолько нелепо, что я немедленно выпаливаю оставшийся вопрос:

– Вы меня убивать везете?

И тут я достаю эту каменнолицую парочку, они ухмыляются и издают короткое ржание. Интересные все-таки люди – подлизы. Проще всего рассмешить их вопросом о смерти – проверено. Может быть, потому, что подсознательно они считают себя близкими к бессмертию, думают, что смерть, однажды коснувшаяся их, отступила навсегда?

– Значит так, – говорит Антон. – Сегодня тебя убивать не будут. И вообще не будут. Поэтому расслабься, Дима, и прекрати трястись, как паралитик. Не все так просто, тебя ждут кое-какие сюрпризы, и мы кое-что тебе сейчас расскажем – сами, лично. Но для этого надо сесть в эту старую тачку, и нежненько так поехать, потому что время не терпит. Ты понял, брат? Или все-таки сорвешься, попытаешься удрать, побежишь через сугробы, петляя как заяц, в надежде, что пуля-дура пройдет мимо?

Острит, кривляется. Я молча открываю заднюю дверцу и залезаю в салон. Валера садится рядом со мной. Антон еще раз ухмыляется и занимает место водителя.

Мы едем. Я получил неплохие вести, но мне все равно исключительно нехорошо. Я отвык от повадок подлиз, говорящих на языке недомолвок. Мне кажется, что в психушке было легче. Там я был в авторитете, теперь я снова никто. Эти двое сделают со мной то, что положено сделать – то, что предписано Гансом – хорошее или плохое, одному богу известно. И я не в силах изменить ничего. Я снова недочеловек.

– Мне тридцать пять лет, почти столько же, как и тебе, – говорит Валера, который выглядит куда меньше, чем на тридцать. – Ты понимаешь, что это значит: я один из первых подлиз. Я не могу читать твои мысли, но легко читаю язык твоих запахов. Конечно, тебе не помешало бы принять душ, но дело не в этом. Ты дико мандражируешь, Дима. Ты боишься до смерти всего: и нас с Антоном, и Ганса, и неизвестности, и даже свободы, на которую ты наконец-то попал. Если бы ты был нормальным фрагрантом, я успокоил бы тебя за несколько минут, послал бы особый сигнал, ты учуял бы его и расслабился, даже получил кайф. Но ты, считай, безносый. Поэтому попытаюсь успокоить тебя словами.

– Попытайся…

– Мы везем тебя к родителям. Твоим родителям.

– Они живы?

– С ними все в порядке, – отвечает Валера. – Сразу предупреждаю твой второй дурацкий вопрос: их не сделали подлизами, и они ничего не знают о фрагрантах, хотя работают в нашей фирме. И не должны узнать. Это понятно?

– Слушай, Валера, ты все-таки послал мне этот свой сигнал? Попытался успокоить?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Я что-то такое чувствую…

– Не может быть!

– Наверное, это самообман… – Я закрываю глаза и тру веки ладонями. – Но мне на самом деле легче. Словно сто грамм виски принял.

– Почему речь об алкоголе? Уж не собираешься ли ты напиться, брат?

– Боже упаси!

– Ты на самом деле что-то чувствуешь?

– Не знаю… Показалось, наверное.

– Покажи руки.

Я протягиваю вперед пальцы, они не дрожат, замерли твердо и уверенно. Мне вполне можно доверить скальпель.

– Да, интересно… – замечает Валерий. – Но давай оставим эту тему, времени мало. Скоро будем у твоих, и нужно тебя проинструктировать.

– Инструктируй.

– Ты не был в психушке. Был в Голландии, у своего приятеля профессора Дика Крумхорна. Ты отдыхал там целый месяц, оттягивался в полный рост, облазил всю Европу. И сейчас только что вернулся, едешь из аэропорта. Мы с Антоном, твои друзья, подогнали тачку и везем тебя к родителям. По-моему, все просто.

– Просто? – переспрашиваю я. – У вас всегда все просто, черт вас подери! Все продумано так, чтобы ложь выглядела максимально правдивой. Но как ты объяснишь моим старикам, что я не говорил с ними по телефону целый месяц? Такое не объяснишь никак!

– Ты говорил с ними.

– Как?!

– По телефону, само собой. Как же еще? – Валерий изображает недоумение. – Ты же был в Голландии!

– Я был в психбольнице! – взрываюсь я. – И уж поверь, я нашел способ позвонить родителям! Звонил им сто раз, и никто ни разу не подошел! И сотовые их не отвечали!

– Успокойся, Дима…

– Блин, у тебя-то самого родители есть? Ты понимаешь, как я переживал? Что с ними было?

– Им поменяли все номера, и мобильные в том числе. Ты звонил в пустоту.

– И как же я тогда с ними говорил?

– Вместо тебя говорил другой человек. Твоим голосом. Сделать такое – легче легкого.

– И что он говорил?

– Все что положено. Куда вы ездили с Диком, как оттягивались, и все такое прочее. Радостные впечатления и фонтан эмоций.

– А я торчал в это время в психушке!

– Да.

– Боже… – Я откидываюсь на спинку сиденья в изнеможении. – Как вы меня опустили…

– Опустили, – Валерий утвердительно кивает головой. – Тебе еще повезло. Могло быть хуже, намного хуже.

– Ты вообще представляешь, каково это – торчать в дурке, медленно сходить с ума, зная что ты здоров? Видеть эти дебильные рожи, делать вид, что ты глотаешь таблетки, и выплевывать их в унитаз?

– Не знаю, – заявляет Валерий, – и знать не хочу. В меня стреляли четыре раза, и два раза почти убили. Ты знаешь кто – чистильщики. Вальку Валяева я скинул с крыши собственными руками, а ведь пять лет мы сидели за соседними столами – он капитан милиции, я старший лейтенант, оба опера. Я перешагнул через это, потому что так было нужно. Но дурку я не заслужил!

– А я заслужил?!

– Еще как!

– Из-за кого же? Из-за Ганса? Он ваш кукольник, играет вами, живыми марионетками, услаждает собственные извращенные фантазии, а вы рыдаете от счастья и умиления, подчиняясь ему!

– Ганс тут не причем.

– Как не причем?

– А вот так, не причем. Говорю тебе.

– А кто причем?

– Во всем виноват Чубайс, – произносит Валера неподражаемо ельцинским голосом, и я вдруг думаю, что именно он мог говорить с моими старичками моим голосом, почему бы и нет? – Дима, у тебя вроде бы есть мозги, неужели ты не можешь понять самого главного?

– Что главное? Объясни.

– Сядь спокойно и слушай.

– Сижу и слушаю.

Я опускаю руки на колени, расслабляюсь, физиономия моя, уже начинающая болеть от нервных спазмов лицевой мускулатуры, оплывает, как большая парафиновая свеча. Мне снова становится легче.

Я не полюбил Валеру, совсем не полюбил. Он чужой. Но он как-то воздействует на меня, почти усыпляет за считанные минуты. Я качаюсь на качелях между необузданным гневом и теплым кайфом. И сейчас снова пошла волна расслабления.

– Слушай, – произносит Валерий. – Никто не должен знать о фрагрантах – это и есть главное. Пройдет какое-то время, немало времени, и человечество осознает, что произошла необратимая мутация, случилось то, чего уже не повернуть вспять. Что мы знаем о глобальных мутациях? Почти ничего – в том, что касается прошлого. Разделение человечества на расы – вот тебе очевидный ряд мутаций. Но ведь были и другие… Они происходят постоянно, какие-то из них оказываются полезными, какие-то вредными – не мне объяснять это, доктор. Нынешний подросток-акселерат может переломить средневекового рыцаря через коленку, потому что в том было лишь полтора метра роста. Может быть, и христианство было глобальной мутацией, а последующее разделение христианства на ветви – мутациями вторичными? Кто это знает, немногие ученые-биологи уделили толику внимания тем событиям, которые переворачивали всю земную историю. Но ты, Дмитрий, должен осознать очевидный факт: ты сам мутант, подлиза. Ну да, конечно, как истый интеллигент, ты мучаешься сомнениями: хорошие фрагранты или плохие, стоит ли им позволить завладеть миром, или безопаснее истребить их, чтобы не допустить неприятных неожиданностей – к примеру, падения доллара или бессмысленности содержания огромных армий? У меня таких сомнений нет. Фрагранты – не гигантские муравьи и не пчелы, осененные разумом. Фрагранты – люди, всего лишь люди, стоящие на более высокой стадии эволюции. Может быть, те самые люди, которые по-настоящему вырвутся в космос и заселят другие планеты. Те самые, которые перестанут бесконтрольно плодиться и бессовестно убивать все живое на Земле. Мы уже есть, Дима, мы пришли. Но нас бесконечно мало, и мир, который нам предстоит заселить и перестроить, хочет убить нас. Каждое наше неосторожное слово может вызвать лавину, как крик в горах, может погрести нас, похоронить быстро и безнадежно. Ты этого хочешь?

– Нет, не хочу, – бормочу тихо, пряча лицо в ладонях. – Кожа моя пылает, я не знаю, что со мной. Валерий не просто говорит – он обрабатывает меня интенсивно, добивает с обеих рук, как боксер противника, прижав к канатам. Я уже в нокауте, стою на коленях, но мне совсем не больно, мне сладко и вдруг многое становится ясным, и хочется плакать от этой ясности. Валерий говорит как Ганс – тот словно вещает сквозь него, как через репродуктор, но это нисколько не коробит меня. – Где Женька? – прорывается моя самая страшная боль, мой нарыв. – Отдайте мне Женю, пожалуйста! Я не могу без нее жить!

– А что делаешь ты?! – продолжает Валерий, не обращая внимания на мой вопрос. – Напиваешься, прибегаешь в мэрию и начинаешь в присутствии прессы орать о фрагрантах! И потом еще предъявляешь претензии, что тебя не убили, а всего лишь отправили на перевоспитание…

– Я ничего не говорил там о фрагрантах!

– Просто не успел, тебя снесли на месте. А ведь проговорился бы – я в этом уверен, и все уверены! До сих пор я лично не знаю, что делать с тобой, док. Нет никакой гарантии, что ты не свихнешься снова, не сопьешься, и не вылезешь в том месте, где тебя не ждут.

– Никому-то я не нужен, – горько говорю я, и слезы все-таки выбегают из глаз, горячими дорожками ползут по щекам. – Жени нет… Я знаю почему. Она отказалась от меня, поняла свою ошибку – я никогда не усвою язык феромонов, хотя хотел бы узнать его. Я дефектный, у меня нет обоняния. Конечно, подлизы завоюют этот мир, куда мир денется? Только, скорее всего, людей, лишенных нюха, будут в будущем сбрасывать со скалы, как спартанцы выкидывали в море не понравившихся им младенцев.

Отдадим должное Валерию: он умеет не слышать, если не хочет. Я эмоционален в своей болтливости, но Валера – мастер разговорного жанра, пожалуй, покруче меня. Он говорит то, что должен сказать, говорит умело, и его не свернешь с колеи, как ни старайся. Он управляет моими эмоциями. Я вторичен.

И он говорит:

– Было голосование.

– Что? – переспрашиваю я, моментально переключившись на новую, столь важную фразу.

– Было голосование, – холодно повторяет Валера, вбивает второй гвоздь в мою голову. Я весь в его власти.

Почему едва заметно пахнет лавандой? Определенно, в чертовой психушке меня свели с ума. Мне постоянно кажется, что я чую запахи.

– Какое голосование?

– Очень простое. Решали, что с тобой делать.

– Кто решал?

– Многие. Большая часть подлиз, живущих в нашем городе.

– И что?

– Почти все проголосовали за тебя. Тебя любят, Дима. Несмотря на то, что ты псих.

– А ты?

– Я голосовал за.

– Я же никогда не был с тобой знаком!

– Зато я знаю тебя. Не удивляйся, я знаю всех фрагрантов, таковы мои обязанности.

– А Ганс?

– Он был за тебя. Он отправил тебя в психушку, и имел на это полное право. Но он был тем, кто сказал свое слово перед голосованием. Возможно, если бы не это, тебя не было бы сейчас в живых. Тебя любят, но любовь не всегда сильнее, чем холодный расчет. Ты опасен, Дмитрий.

– А Женя?

– Ее не было на голосовании.

– Почему?!

– Не могу сказать.

– Скажи! Пожалуйста, скажи!

– Она была далеко.

– Где?

– Извини, Дима, не обо всем могу говорить. – Валерий качает головой. – Скажу тебе только одно, брат: если бы она была там, то проголосовала бы за тебя, не сомневайся. Она любит тебя, очень любит. Я тебе завидую.

– Брат! – я хватаю его за плечо. – Где Женя, где?

– Извини, не скажу. Не имею права…

***

И вот я рядом с квартирой, в которой вырос. Две комнаты – когда-то в одной обитал я, в другой – родители. Некоторое время я жил в своей комнате не один, а с Любкой, сперва просто любимой девочкой, потом женой. Потом мы сняли жилье, еще позже, когда я начал работать на Некрасова, купил ту квартиренку, в коей обитаю и поныне. В которой довольно долго жил с Женей… А сейчас уже и не знаю, где живу… Есть моя собственная квартира, есть служебная квартира в Сосновом раю… Нигде я не был уже больше месяца, нигде, кроме больницы для умалишенных. Понятия не имею, осталось ли что-то у меня за душой. Машину пригнали, но бог с машиной, вот про Женю я так ничего и не смог узнать от Валерия. Меня проинструктировали, зарядили нужным порядком действий, булавки торчат из моей головы, как из матерчатой башки Страшилы. Я стою у двери и жму на звонок. Я должен изображать успешного врача, только что вернувшегося из Нидерландов – целый месяц я оттягивался там в отпуске. А на самом деле меня только что наспех выдернули из психушки, и я понятия не имею, смогу ли удержаться, чтобы не зарыдать, увидев лицо мамы. Я снова утонул в кошмарах.

Зачем меня так грубо сломали, зачем? Если бы тот же Валера, нормальный умный мужик, поговорил бы со мной сразу после нападения на Ганса, я понял бы все и так, сразу, безо всякой психбольницы…

Ничего бы я не понял. Я и сейчас не понимаю ни черта.

Мама открывает дверь и бросается меня обнимать.

– Димочка, Димочка! Как ты там в своих Европах?

– Да нормально, мам… Я же звонил…

– А худой какой стал! Ты что, не ел там совсем ничего? И где чемоданы?

– Ребятки забрали, сразу домой закинули, – заученно бубню я. – Только подарки вам прихватил, – поднимаю пакет с фарфоровыми бело-синими безделушками, купленными Антоном и Валерой в магазине сувениров. Папа стоит поодаль в коридоре, весь светится от счастья, окруженный вздыбившимся нимбом седых волос, словно ангел-пенсионер. Улыбается. Машу ему рукой. Сердце ухает где-то в животе. Все кажется нереальным.

– Проходи, Димочка! – воркочет мама. – Чаю хочешь?

– Хочу.

– Проходи, сейчас все расскажешь. И Женечка сейчас придет. Только что звонила, минут через двадцать будет. Очень по тебе соскучилась…

И тут я начинаю сползать по стенке.

А вы бы не сползли?

Театр абсурда.

***

Я пью чай и жду Женю. Попутно говорю что-то о Европе – на полном автомате, сам не понимаю, что за чушь несу. Двадцать минут ползут долго. Наконец раздается звонок в дверь, я срываюсь с табуретки и галопом несусь в прихожую.

Открываю. В двери стоит Женя.

Я едва узнаю ее: волосы ее отрасли, они почему-то черного цвета, гладко зачесаны и собраны сзади в хвост. Она в военной камуфляжной форме, в высоких шнурованных ботинках. На щеке у Женьки – длинный розовый шрам, заживший, но все равно заметный и очень страшный. А сзади Жени стоят два амбала – тоже в камуфляже, и с автоматами Калашникова.

Ничего себе встреча после долгой разлуки. Моя любимая лично пришла арестовать меня?

А она делает шаг вперед, виснет у меня на шее, и целует взасос. А потом быстро впихивает в прихожую и захлопывает за собой дверь. Амбалы остаются на лестничной клетке – родители, к счастью, не успевают их заметить. Вот они, старички мои, уже набежали, целуют Женьку и радуются. Хорошо им радоваться… А мне снова становится жутко. Что ждет меня дальше, что?

– Мама, папа! – громко говорю я. – Извините, но нам с Женей нужно поговорить! Позвольте нам поболтать пять минут наедине!

Я хватаю Женю за руку и тащу ее в свою комнату. Бывшую свою – уже давно это папин кабинет. Женя входит в комнату, вырывает свою тонкую ручку из моей сведенной судорогой клешни и плашмя падает на диван, даже не сняв ботинок.

– Ох, как я умоталась! – говорит она.

– Что все это значит?

– Что именно?

– Ну, все это… Вся чертовщина, которая произошла за эти два месяца. Или ты не обратила внимания, что мы не виделись с тобой так долго?

– Я помнила о тебе каждую секунду.

– Ты по-прежнему… – Я сбиваюсь, мне трудно говорить… – Ты любишь меня, Женя?

– Люблю. Ты – моя жизнь! Иди сюда, милый! – она призывно протягивает руки и улыбается. У нее не хватает переднего зуба, он сломан у самого корня – я почувствовал это уже тогда, когда целовался.

У меня возникает желание – мучительное, постыдное, едва преодолимое. Мне хочется ударить ее. Не просто ударить – как следует избить. Месяц я умирал без нее и пил как сапожник. Еще месяц торчал в психушке без надежды на помилование. Все это время я не слышал от нее ни звука. А теперь она лежит на папином диване в ботинках и тянет ко мне ручонки. Как будто ничего не произошло. Иди сюда, мой плюшевый мишка, я по тебе соскучилась…

– Ты знаешь, что я провел больше месяца в психушке? – тихо спрашиваю я, сжимая кулаки. На мое перекошенное лицо лучше не смотреть – ничего, кроме ненависти, на нем не написано.

Женя бледнеет, глаза ее расширяются. Она вскакивает на ноги, но сохраняет дистанцию – видит, что не стоит подходить ко мне близко.

– Дима, что случилось?!

– Ты оглохла, да? Говорю тебе: меня посадили в психбольницу. Я вышел оттуда только полтора часа назад.

– Тебя? В психбольницу? – она ошарашенно крутит головой. – Невероятно!

– Ты ничего об этом не знала?! – ору я.

– Ничего! Говорили, что с тобой все в порядке! Как ты туда угодил?

– Я не верю тебе! Ты все знаешь!

– Прекрати орать! Как ты попал в психушку?

И тут я понимаю, что придется сказать правду. Правду очень неприятную – и для меня, и для Жени. И никаких шансов утаить ее нет.

– Я напал на Ганса, – бормочу. – Пришел в мэрию… Чуть не убил охранника. Мне грозила статья. Они сказали, что я проторчу в дурке всего две недели, но гнобили меня там до бесконечности…

– О господи! – Ноги Жени подкашиваются, она рушится на диван и обхватывает голову руками. – Мы же просили тебя не трогать Ганса! Почему ты упрямый как осел? Почему не понимаешь простых слов?

– А ты не догадываешься? По-моему, несложно понять, почему! Ну, давай, прояви свою выдающуюся интуицию!

– Из-за меня? – спрашивает она.

– Конечно, из-за тебя! Я не могу без тебя жить! Совершенно не могу! Ты же знаешь это, Женька! Я только хотел спросить у Ганса, где ты находишься…

– Ты, случайно, не выпил перед этим, дорогой? – спрашивает Женя, и я вижу по ее лицу, что она уже все понимает, но молит бога, чтобы обошлось.

– Напился в хлам и пошел бить морды. Набил их немереное количество.

– О боже! Ты с ума сошел! – она бьет кулаком по дивану.

– Спасибо, дорогая! Еще как сошел! Полностью съехал с катушек. За это и огреб по полной программе. Но, может быть, мы вернемся к первопричине? Не соизволишь ли объяснить, где была все это время и почему не позвонила мне разу?

– Пока не могу, извини…

– Ах, ну да, конечно! – я воздеваю руки к потолку. – Кто бы сомневался? Когда-то я не был подлизой, и никто не объяснял мне ничего по этой причине. Потом мне дьявольски повезло – меня грохнули почти до смерти, пришлось перелить кровь, сделать меня фрагрантом, и тогда мне начали кое-что рассказывать – так, чуть-чуть, чтобы не проболтался чужим людям. А потом мою любимую девушку забрали без объяснения причин, и довели меня тем до безумия. И, когда я, наконец, совершил величайшее из преступлений – напал на Царя муравьев, то проголосовали и великодушно помиловали: вместо того, чтобы убить, отправили на перевоспитание в психиатрическую больницу, где я стал законченным параноиком. Отлично, Женечка? Ты довольна своим женихом? Можешь молчать и дальше – ты убедилась, что я никогда не стану полноценным фрагрантом. Тебе, подлизе царской крови, стоит подыскать себе подходящую пару…

Никогда не думал что Женя, хрупкая девочка, умеет драться. Но, похоже, кто-то учил ее этому в последние месяцы. Потому что я не успеваю закончить свою тираду – она вскакивает и бьет мне в морду достаточно чувствительным крюком. Я немножко пошатнулся, да. Если бы она сделала это раз десять подряд, то, вероятно, я медленно уселся бы в нокдаун. Но и одного удара достаточно, чтобы заставить меня заткнуться и ощутить вкус крови во рту.

– Замолчи! – шипит она. – Прошу тебя, замолчи!

А я и так молчу – сказал уже все, что хотел. Все это называется «встреча любимых». А ведь люблю ее ничуть не меньше, чем раньше, только вот сердце болит, словно раскаленной спицей его проткнули.

Она снова плюхается на диван. Некоторое время трет виски, собирается с мыслями, не в силах сказать ни слова. Потом отчаянно бьет ладонями по коже дивана, отрешаясь от всего. Диван отзывается гулко, басисто, словно большой оркестровый барабан. Женька поднимает глаза, и лицо ее наискось разрезает кривая улыбка, продолженная новым шрамом – как след от удара сабли.

– Ерунда это все, – говорит она. – Мне ужасно жаль, что так произошло, Дим. Но ты можешь простить меня, и простишь. И я могу, и я прощу. Потому что мы с тобой созданы друг для друга, созданы богом друг для друга, и ничего с этим не поделаешь. Это судьба. Я ничего не знала о тебе больше двух месяцев, но ведь и ты ничего не знал обо мне. Это была не жизнь… Ты сказал, как ты мучился, но поверь, я мучилась не меньше! Жизнь только начинается, Дим. Мне наконец-то разрешили, и я пришла, чтобы забрать тебя отсюда. Забрать навсегда.

– Куда?

– Скоро узнаешь.

– Как скоро?

– Не больше часа. Тебе нужно попрощаться с родителями. Если захочешь, через некоторое время они переедут к тебе – туда, куда мы с тобой уедем. Если захочешь… Но в любом случае, в этот город ты не вернешься никогда. Никогда, понимаешь?

– Куда мы уедем? В другую страну? На другую планету?

– Я же сказала: потерпи! Скоро узнаешь все.

– Я люблю этот город! Это мой город!

– Больше не твой. У тебя будет собственный город.

– Мне не нужен собственный! Я хочу остаться в этом!

– Значит, ты не останешься со мной! – жестко говорит Женя. – Это – город Ганса, его муравейник. Ты не можешь ужиться с Гансом – это понятно всем. Неужели Ганс волнует тебя больше, чем я?

Я падаю на колени и раздвигаю ноги Жени. Камуфляжные брюки в грязных пятнах, их не стирали давным-давно. Что случилось с моей патологической чистюлей Женей? Я провожу пальцами по штанинам и чую под ними толстые шерстяные рейтузы. Жене жарко, она потеет, терпеть не может потеть, как и все подлизы, но терпит – ради меня.

Она приехала в спешке, нисколько не озаботившись тем, чтобы принять приятный для меня облик. Она всегда была жесткой, а сейчас стала еще и грубой, солдатом женского рода.

Где была? Что делала? Кто спал с нею?

– Ни с кем не спала, – отвечает она легко, и я не удивляюсь, ибо способность подлиз читать язык запахов сродни телепатии. – Два месяца с лишним – ни с кем. От тебя жутко воняет, Дим. Сразу подумала: что за жуткий запах? Теперь знаю: воняет психбольницей. Ты не начал там курить?

– Не начал. Хочешь отправить меня в ванную?

– Мечтаю. Тебя прокурили десять тысяч мужиков.

– Всего два. Их звали Серегами.

– Плевать на них, это в прошлом. Нужно спешить, нас ждут.

– Кто ждет? Твои амбалы на лестнице?

– Не амбалы, друзья. Наша с тобой охрана.

– Охрана от кого?

– От всех. Все еще считаешь себя суперменом? Думаешь, что можешь справиться с любым?

– Уже нет.

– Слава богу! Кажется, ты поумнел.

– Какое там поумнел? Меня разломали на щепки и сделали сумасшедшим.

– Никто тебя не сломал! В тебе есть стержень, и ты справишься. Хватит распускать сопли! Мужик ты, в конце концов, или нет? Да, Ганс наказал тебя – он это умеет. Да, я ничего об этом не знала – мне ничего не говорили, потому что если бы узнала, то бросила бы все и помчалась выручать тебя. Но это уже в прошлом. Нас ждет куча дел…

– Мы едем на войну? – осведомляюсь я.

– Не совсем…

Хорошенькие слова: «не совсем». Не совсем война – это как?

– Откуда этот шрам? – я провожу пальцами по ее щеке.

– Пустяки. Уберем его, когда время найдется.

– А зуб? Кто его сломал?

– Перестань, Дим! – Она глядит на часы. – Все, идем к родителям. Будем прощаться.

– И что я им скажу?

– Что нас с тобой посылают в долгую командировку.

– Ага! Вот, значит, и я дождался.

– Ты мечтал поехать в командировку вместе со мной. Твои мечты сбываются.

Что я могу возразить Жене? Она права – как, впрочем, и всегда.

Не Ганс сломал меня. Сломала Женя – теперь это становится очевидным. Можно продолжить наш разговор – я могу обвинить ее, что когда-то она купила меня за деньги, потом приворожила любовью, затем оставила без себя, как наркомана без наркотика и отдала на «воспитание» Гансу. Она использовала меня, когда я был ей нужен, много раз бросала, когда находились вещи поважнее, и вот теперь снова приехала – похоже, я опять понадобился.

Конечно, я молчу. Говорить тяжелые слова не имеет ни малейшего смысла. Я не могу жить без Жени, и это главный факт, определяющий устройство вселенной. Она вернулась, и я снова могу дышать. Все остальное не важно.

У моей хрупкой девочки характер из самой прочной стали. И все, что мне остается делать – подчиниться ей.

Я нисколько не против.

Финал

Мы стоим на лесной поляне. Непонятно, почему Ганс выбрал именно это место, в двадцати километрах от города, недалеко от аэропорта. Но у Ганса своя логика, не мое дело – пытаться вникнуть в нее.

Я в новой, только что выданной мне дубленке и меховой шапке с опущенными ушами – на улице минус пятнадцать, не меньше. И в валенках, кстати – берегут меня. Ганс в лыжной куртке и кепчонке, даже без перчаток – похоже, мороз ему не страшен. Валера и Антон тоже здесь – хлопочут у мангала, готовят шашлык. Сизоватый дым плывет низко над сугробами. Огромные ели оберегают наши тайны, обступили поляну, их темные лапы утонули в тяжелом снегу. Где-то вдали надрывно, истерически кричит сойка, и никак не может заткнуться.

– Никаких обид, надеюсь? – спрашивает Ганс.

– Трудно сказать… – Мне жарко в ушанке, я медленно стягиваю ее с головы, мну в руках. – Трудно… Я виноват, Ганс. Ради бога, прости меня за то, что я натворил. Теперь многое видится по-другому. Но обида есть. Можно ведь было по-человечески, а? Дело даже не в психушке. Ты ударил по самому больному, что у меня есть: отнял Женю. Неужели трудно было объяснить, куда вы ее дели, хоть полслова сказать? Я и сейчас этого не знаю. Да, мы плохо ладим с тобой, но почему ты не прислал мне того же Валеру? Я понял его сразу же. Зачем нужно было меня держать в психушке так долго?

– Нельзя было спешить, Дмитрий. Нельзя.

– «Нельзя» – твое любимое слово! Почему? Ты хотел доломать меня до состояния полной невменяемости?

– Что, доломал?

– Похоже, нет, – говорю не без некоторой внутренней гордости, хотя годиться совершенно нечем.

– Вначале я хотел тебя убить, – заявляет вдруг Ганс откровенно. – Ты не плохой, нет! Но ты – особый случай, Дима. Фрагрант без обоняния – это калека! Все равно что космонавт без рук и ног – абсолютный нонсенс, первый случай в нашей практике, постоянный источник неразрешимых проблем. Многие считали, что тебя нужно убрать. Твоих друзей не было в городе, остальным ты нравился, но они считали, что исправить тебя невозможно. Ты застрял на грани между фрагрантом и «обычным». И тогда я созвал большое голосование и убедил большинство, что ты должен жить. Ты можешь меня ненавидеть. Больше того: ты должен меня ненавидеть, потому что я распоряжаюсь твоей судьбой. Но ты должен знать: я очень ценю тебя. Более того: я верю в тебя.

– Во что ты веришь? Во что во мне вообще можно верить?

– В это, – Ганс дотрагивается пальцем до своего носа.

– Конкретно можешь объяснить?

– Обоняние. Оно восстановится, и ты станешь полноценным.

– О чем ты говоришь? Перерезанные обонятельные нервы не восстанавливаются никогда!

– Кто тебе это сказал?

– Тихомиров. Нейрохирург.

– Из «Клиники жизни»? Тот, который тебя лечил?

– Ага.

– Много он понимает, этот Тихомиров… Он даже не фрагрант. У тебя будет все, Дима.

– Что будет?! – ору я и кидаю шапку в снег. – Что?

– Вот это, – Ганс снова проводит пальцем по переносице. – Уже начало появляться, а через годик, надеюсь, восстановится полностью.

– И тогда я стану супермуравьем, да? Со мной больше не будет проблем?

– Ты станешь человеком.

– Не стану! Не хочу!

– Женя! – кричит Иван и машет рукою. – Женя, иди сюда!

Все время, пока мы разговариваем, а вернее, гавкаем друг на друга с Гансом, Женя сидит в огромном черном джипе со своими камуфляжными амбалами-охранниками-приятелями. Она спит, откинувшись головой на спинку – я вижу это сквозь тонированные стекла, потому что до джипа всего пять шагов. Двигатель машины работает, и, должно быть, там внутри тепло. А мне – так просто жарко, горячо, несмотря на минус пятнадцать. Я раскалился как печка, пот льет с меня ручьем, бежит струйкой по спине.

Совершенно не моя реакция. Реакция навеянная, навязанная – так же было, когда я говорил с Валерой. Но я не верю в это. Ганс не обдурит меня, фигушки! Я безносый, и феромоны для меня – ничто. Я глубоко втягиваю воздух ноздрями и не чувствую ни малейшего запаха.

Ганс тем временем добирается до джипа, открывает дверь и тормошит Женьку. Что-то говорит Женьке на ухо и выносит ее на руках. Женя заспанно моргает, вид у нее безумно усталый. Она во власти снов, и сны эти, похоже, не слишком приятные.

А Ганс Сазонов ставит ее на ноги, ботинками в снег. На Женьке никакой зимней одежды, даже пятнистую свою куртку она сбросила, только грязная майка с разводами пота из-под мышек. И Ганс хватает меня за стриженый затылок и с размаху прижимает к Жениной груди.

– Нюхай, – командует он. – Нюхай сильнее, придурок! Фома неверующий! Ты меня достал, доктор! Нюхай!

И я снова шмыгаю носом. И слышу явный запах васильков.

Я не слышал его сто лет, даже не помню, каков он. И вдруг понимаю, что это именно он – настоящий запах фрагрантов, перебивающий их пот и все прочие запахи. Запах подлизы в забытье, не контролирующего себя – спящего, или, не дай бог, умирающего.

Но Женька не умирает, она просто никак не проснется. Топчется на месте, хватает меня за шею, чтобы не упасть. Расширенные зрачки ее плавают из стороны в сторону.

– Я учуял тебя, – шепчу ей на ухо.

– Что?

– Я знаю, как от тебя пахнет.

– Как?

– Хорошо пахнет. Не как от людей. Как от цветочка.

– Отлично. Дим, можно, я пойду спать дальше? Умоталась до смерти…

– Ты что, не понимаешь? У меня восстанавливается обоняние!

– Я не сомневалась, что это скоро произойдет.

– Но Тихомиров…

– Пошел он к чертям. Он даже не фрагрант…

Почему все подлизы так любят говорить словами Ганса?

Наш разговор прерывает монотонное гудение мотора. Из прогалины между деревьями выруливает еще одно черное джипище – побольше даже, чем женино. Чешет прямо по нетронутому снегу, все ему нипочем. Наконец, останавливается рядом с нами. Передние двери открываются разом, и наружу вываливаются Родион и Мулькин в клубах пара.

Опа!

– Привет, док, – коротко говорит Агрба, обросший основательной кавказской бородой. Он захватывает меня борцовским приемом и придушивает ручищей за шею – слегка, не до смерти. Поздоровался, значит.

Мулькин сует мне свою птичью лапку для рукопожатия. И говорит Гансу:

– Иван, пора отваливать, в темпе! Ты все объяснил Диме?

– Еще не успел.

– Ты чо, вообще? – Джеф крутит пальцем у виска. – Тебе же русским языком сказали: со временем вообще кранты! Самолет стоит под парами, люди ждут, бабки крутятся! Нас просто не поймут!

Вот тебе и субординация. Мелкий Мулькин без стеснения наезжает на мэра города, а тот лишь розовеет от смущения.

– Извини, Вась…

– Чего извини? Я, что ли, ему объяснять буду? – Джеф тычет в меня пальцем. – Давай, три минуты на базар и отваливаем.

– Даже шашлыка не попробуете?

– Кто готовил шашлык? – встревает Агрба.

– Валера.

– Тогда пойдет. Киньте нам пару-тройку шампуров, слопаем по дороге – два дня уже ничего толком не ели. Извини, Ганс, но со временем реальный кирдык. Давай, быстро объясняй все доктору.

И Ганс говорит:

– Мы не уживемся с тобой в одном городе, Дима. Придется тебе уехать.

– Я в курсе. Вместе с Женей, надеюсь?

– Разумеется. И не только с ней. Родион, Джеф, Полина, Майор… С тобой уедет немало наших – тех, кого ты успел узнать и полюбить.

– И в чем же причина этого? Только во мне?

– В тебе – в последнюю очередь. – Ганс усмехается и качает головой. – Причина такая: применяя излюбленную тобой энтомологическую терминологию, пора начинать роиться. Вы – не первый рой подлиз, но один из первых. Через несколько часов будете на месте. Выбирай, какой город тебе нравится?

– Париж, – наугад брякаю я.

Все дружно ржут, даже Женя окончательно проснулась и смеется. Умею я рассмешить, если захочу.

– Не угадал, – говорит Ганс, – совсем не угадал. Проси что-нибудь поближе и поменьше.

– Кончай издеваться! Говори, куда нас отправишь.

– Поедешь в Сухуми.

– Сухуми?! – я не верю своим ушам, застарелый кошмар выплывает как продолжение моих коматозных снов. – Почему именно Сухуми?

– Потому что там курорт, Черное море, отличная природа. Уже больше месяца там в горах строится филиал «Клиники жизни». И руководителем этого филиала будет доктор Бешенцев. Знаешь такого? Редкостный чудила, но по-своему неплох. Пора ему проявить себя в деле.

– Но это же не Россия, это Абхазия!

– Спасибо за информацию. А зачем тебе Россия? Мы начинаем работать по всему миру.

– Да грузины же нас задавят!

– Грузины? – снова все хохочут. – Слушай, дарагой, – Сазонов говорит с кавказским акцентом, – как ты думаешь, что эти люди дэлали там два мэсяца, а? – он показывает на Женю, Родиона, Джефа. – Они там дурака валяли, да? С грузинами будет все хорошо, я тебе гарантирую! Сухуми – идеальное место для нас. Там легче всего зацепиться – город небольшой, до сих пор лежит в развалинах и ждет настоящего хозяина. Надеюсь, через пару лет вы сделаете из него конфетку. Мы поможем.

– Но я был там! Там же до черта наркотиков!

– Не мне учить тебя, как бороться с наркотиками. Вот тебе специалист по борьбе с отравой, – Ганс хлопает по плечу Мулькина. – Разберетесь на месте. Езжай в Абхазию, Дмитрий, я дал тебе шикарную команду. Надеюсь, ты не будешь воевать с новым своим шефом? Меня там не будет, но без главного фрагранта не обойтись – сам понимаешь. Как ты называл меня – муравьиной маткой? Теперь у вас будет своя колония, и своя матка. Не догадываешься, кто будет этим человеком?

Догадаться нетрудно. Я смотрю на бородатого здоровяка Агрбу. Не важно, что он вырос не на Кавказе. Идеальная кандидатура – абхаз, воевал в Чечне, про бойцовские качества просто молчу. Не удивлюсь, если скоро он станет мэром Сухуми. Начать с хорошего госпиталя, дать людям работу, решить вопросы с Грузией и Россией. Через год лояльность населения будет обеспечена. А работы действительно навалом – привести в порядок десятки санаториев и домов отдыха, восстановить инфраструктуру и туристический бизнес. Вот почему выбрана Абхазия – все заточено под Родиона. А я – лишь в придачу. Надеюсь, окажусь полезным. Во всяком случае, сделаю все для этого…

– Поздравляю, – протягиваю руку Родиону.

– С чем?

– С должностью шефа.

– Это не я, – Агрба ухмыляется как карибский пират, у него тоже не хватает переднего зуба. – Не угадал, док.

– А кто же? – я прихожу в искреннее недоумение. – Мулькин, что ли? Или, может, Майор?

– Она, – Родион показывает на Женьку, – твоя ненаглядная невеста. Она и есть новая матка. А я – как всегда, шеф охраны, на большее не претендую. Женя у нас царских кровей, да и ты, говорят, тоже. Вот и получится из вас отличная парочка. А теперь поехали, док. Кажется, все тебе объяснили. Пора, работы невпроворот.

Он поворачивается и вразвалку идет к своей машине, Мулькин семенит за ним, Валера с Антоном упаковывают шашлыки и прочий закусон нам в дорогу. Я смотрю на Женю, она невинно хлопает глазами, словно ничего не случилось.

Я осторожно дотрагиваюсь губами до щеки Жени, целую ее шрам. Закрываю глаза и снова чувствую, как пахнет васильками.

Эта история закончилась, начинается новая. Кто знает, какой она будет?

Думаю, Женя знает.

От автора:

Выражаю огромную благодарность моим друзьям из разных стран (Россия, Украина, Белоруссия, Киргизия), помогавшим при подготовке романа. А именно: профессору И.Г. Терентьеву, Алану Кубатиеву, Василию Мидянину, Александру Зоричу, Сергею Лифанову, Валерию Барабанову и Дмитрию Погодину.

Примечания

1

Лепила – врач (угол.жарг.). Здесь и дальше примечания автора.

2

Гумберт Гумберт – персонаж романа В. Набокова «Лолита».

3

ФОМС – фонд обязательного медицинского страхования.

4

ИВЛ – система искусственной вентиляции легких.

5

Торчок – наркоман (жарг.).

6

ИК – исправительная колония.

7

ГУФСИН – главное управление федеральной службы исполнения наказаний.

8

РУБОП – региональное управление по борьбе с организованной преступностью

9

ОБНОН – отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

10

Юрий Куклачев – известный российский дрессировщик кошек.

11

Кокс – кокаин (жарг.).

12

Они не пройдут! (исп.).

13

Раскумаренный – употребивший наркотик (жарг.).

14

«Джеф», «Мулька» – жаргонные названия наркотика, изготовленного кустарным способом из эфедрина.

15

Лавэ – деньги (жарг.).

16

Ракета – сигарета с коноплей (жарг.).

17

Драга – аптека (жарг.).

18

Фуфлыжная терка – подделанный медицинский рецепт (жарг.).

19

Барыга – продавец наркотика (жарг.).

20

Колеса, шайбы – таблетки. Стекло – ампулы (жарг.).

21

Веняк немазовый – вена, в которую нельзя сделать инъекцию (жарг.).

22

Струна – игла шприца (жарг.).

23

Винтовой – наркоман, употребляющий «винт», первитин, наркотик эфедринового ряда.

24

PCP, «Ангельская пыль», «Ракетный двигатель» – названия фенциклидина, сильного синтетического наркотика, обычно добавляемого в сигареты с табаком или марихуаной.

25

Чек – сверток с одной дозой героина.

26

Плановой – человек, курящий анашу (жарг.).

27

Кайф-базар – притон наркоманов (жарг.).

28

«Измена» – тревожное состояние после приема наркотика (жарг.).

29

«Вторяк» – вторично используемая, вываренная маковая солома (жарг.).

30

Чжуанцзы – китайский философ, IV в. до н.э.

31

С Богом! (исп.).

32

Отвалите, ребятки! (англ.).

33

Антикварные книги, Шекспир и компания (англ.).

34

Дима, дорогуша! Жду тебя в четвертой комнате. Не будь глупеньким. Люблю, Евгения. (англ.).

35

Доктор Бешенцев цитирует Е. Евтушенко.

36

Давай, двигай задницей, приятель! (англ.). Поторопись! (нем.).

37

Эй, эй, успокойся! Мы не трогаем вас, вы не трогаете нас. Убери пушку от ее головы, о’кей? (англ.).

38

В организме взрослого человека содержится 4-5 литров крови, и отдать три литра за несколько дней – задача заведомо невыполнимая. Кроветворная система фрагрантов имеет уникальные восстановительные способности, но еще более вероятно, что в это время Евгении переливали кровь других фрагрантов.

39

Я знаю четвертое

Это освободит меня быстро

Если противники заковали меня

Мощными цепями,

Я спою и спадут с ног кандалы,

Разорвутся узы с запястий.

(«Четвертое заклинание Одина» из «Старшей Эдды») Перевод с английского.

40

Фенотип – совокупность всех признаков и свойств организма, сформировавшихся в процессе его индивидуального развития.

41

ИВС – тюремный изолятор временного содержания.

Content

Андрей Плеханов
Царь муравьев

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Финал

Примечания