Михаил Петров

Гончаров попадает и притон

* * *

Соседу Юрке я позвонил еще в июне. Тогда же он и сообщил мне, что страсти вокруг оганяновского дела утихли и я могу смело возвращаться домой. Но прервать наше затянувшееся турне по России и странам СНГ удалось только в середине августа.

В родимый город я вернулся один, оставив Ленку на попечение многочисленной ярославской ее родни. Она активно сопротивлялась, но я многозначительно поднял палец: «Еще опасно», втайне мечтая отдохнуть от нашего долгого и жесткого общения.

Прибыл я в воскресенье и прямо с вокзала зашел к Юрке, забрал кота, выплатил причитающийся другу гонорар и поднялся на свой этаж. Весь косяк, начиная от пола, был утыкан квитанциями, предупреждениями, угрозами от ЖЭУ и прочая и прочая. Подобрав ядовитые листочки, я аккуратно порвал их на четыре части и сбросил в унитаз. Воду, слава Богу, не отключили, свет тоже. Только телефон молчал этакой египетской мумией. Но это даже хорошо, думал я, матеря про себя Юрку, который обещал аккуратно и вовремя оплачивать все мои коммунальные услуги.

Неожиданно громко заорал кот. Обследовав все углы и потайные места, не найдя при этом даже мышиного хвоста, он был разгневан. Впрочем, жрать хотел и я Поэтому, тщательно спрятав остатки оганяновского вознаграждения, я отправился в близлежащее кафе.

В два часа дня, когда рычащий кот дожирал сардельку, а я скручивал голову «Столичной», в дверь позвонили условным кодом.

– Ты, свинья, почему не заплатил за телефон? – едва открыв дверь, пошел я в наступление.

– Понимаешь, с бабками напряг…

– Не с бабками, а с бабами у тебя напряг, и с мозгами тоже. Заходи уж…

Состроив виноватую рожу, он протопал на кухню и уселся на мое место.

– Зато, Кот, гляди, чистота-то какая, каждую неделю убирался.

– Так я тебе и поверил, небось своих шлюх заставлял. Небось все постельное белье мне перепачкали.

– Кот, все простыни, наволочки добросовестно выстираны, тщательно выглажены, аккуратно сложены. Посмотри в шифоньере. А вообще, не рычи, самое главное я сделал точно и в срок – написанную тобой и тебя же компрометирующую записку я уничтожил.

– Ну, тогда наливай!

– Это мы могем. – Юрка воспрянул духом и приволок из комнаты два хрустальных стопарика. – Будем?

– Будем!

– Кот, а у меня к тебе дело, – зачавкав сарделькой, сообщил сосед.

– Шел бы ты… – поперхнулся я водкой. – От твоих дел разит моргом, как сивухой от этой «Столичной».

– Да нет, на этот раз дело пустяковое.

– Все! Допивай и топай домой.

– Как знаешь.

Проснулся я под вечер, с похмелья, но в хорошем настроении.

– А что, Константин Иваныч, – спросил я себя сам, – не сходить ли нам к нашей знакомой, тридцатилетней вдовушке Аннушке? Отчего же не сходить? Можно и сходить. Путь не дальний. Вдова веселая, детьми не обременена. Напитки первоклассные. Тело приятственное. Сходи, раб Божий Константин.

В девять вечера, постриженный и отмытый, в наилучшем фраке, я нажимал кнопку звонка, которой не касался больше года.

«Дурак, – подумал я запоздало, – а вдруг она успела выскочить замуж? Ладно, скажу, ошибся квартирой», – в последний момент, когда дверь уже открывалась, решил я.

Мои опасения оказались напрасными, потому что за двойной дверью гремела музыка, булькал хохот вперемежку с пьяными выкриками.

– Ба! Кто к нам пришел! – Полупьяная Анна орденом повисла на шее. – Котик мой милый, совсем меня забыл, – размазывая по моей морде тушь и губную помаду, причитала она. – Заходи, мой ненаглядный, всегда тебе рада. Сейчас всех выгоню.

– А ты, кажется, курвишься?

– А что делать, Котик, тоска зеленая: «Посмотрите, я больная, жить осталось мне так мало…»

– На таких больных еще жеребцов огуливать можно. Пропадешь ведь.

– Гляди, какой моралист. Вот взял бы да и женился, а то все вы сначала оттрахаете, а потом мораль читаете. Скоты.

Гуляли давно, долго и качественно. Варварски разделанный поросенок одним боком щерил ребра. Аккуратными горками прямо на скатерти лежала черная и красная икра. Веселилось три пары. Одного из парней я узнал сразу. Местный авторитет – Длинный Вован собственной персоной пожаловал в гости к моей старой знакомой. Интересно, в качестве кого? Если учесть, что из всех находящихся здесь дам Анна является самой привлекательной, то догадаться нетрудно.

– Дамы и господа, – зарезвилась хозяйка, – разрешите представить вам моего эпизодичного любовника, умного и бесстрашного сыщика, грозу преступников, Константина Ивановича Гончарова. Прошу любить и жаловать.

Пьяно захлопав в ладоши, две девки представились в унисон:

– Анжелика.

– Ангелина.

– Очень приятно! – лукаво заверил я.

– Вован я! – сообщил авторитет. – А это мои пацаны: Тузик и Билл. Присаживайтесь!

Видит Бог, присаживаться мне не хотелось, но иногда я бываю очень мягкотел, особенно когда рядом особа типа Анны и водка «Абсолют».

– Ну как дела? Все путем? – осведомился Длинный Вован после первой.

– А почему должно быть по-другому?

– Да хорош ты, мужик, тюльку гнать. Я в курсах. Помощь нужна?

– Благодарю вас, все прекрасно.

– А мне надо подсобить.

– Ничем не могу помочь, с делами я завязал.

– А если я попрошу лично?

– Я больше не работаю.

Почти двухметровая нескладная фигура, выбравшись из кресла, подошла ко мне.

– Иваныч, ты не подумай, там никакого криминала нет, а новую «девятку» я на тебя оформлю хоть завтра.

– Благодарю вас, но – нет. Извините, мне пора!

– Котик, ты что? – расстроилась Анна.

– Голова разболелась, как-нибудь в другой раз.

– Тузик, проводи Константина Ивановича.

– Не стоит.

Все-таки они настояли на своем. К подъезду меня доставили в роскошном «мерседесе».

Сидящий на скамейке Юрка курил. Он внимательно и понимающе следил, как я выбираюсь из мафиозного автомобиля.

– Решил прокатиться?

– Ага, перед сном проветриться.

– А ты знаешь, чья это машина?

– Без понятия, попросил подвезти, они и подвезли меня как левака.

– Ага, а денег не взяли.

– Да иди ты…

– Ну-ну.

– Гну-гну!

– Так и должно быть, случайный пассажир.

Спать я лег в самом наигнуснейшем состоянии.

* * *

Утром вскочил от острой боли в плече и дикого вопля над ухом. Голодный кот требовал жратвы. И он получил, сначала по морде, а потом – замерзшей сарделькой по хребту. С грохотом он катал ее по всей кухне, а я стоял перед сложной дилеммой: либо сначала умыться, а потом выпить полстакана водки, либо наоборот. Получилось наоборот. Настроение улучшилось настолько, что в кипятке я разогрел кошачий харч.

Телефон зазвонил резко и неожиданно.

«Кто и когда успел его включить? Еще нет и десяти, обычно на эту процедуру уходит неделя. И кто заплатил?»

В недоумении я снял трубку.

– Константин Иванович?

– Да.

– Доброе утро, Семушкин беспокоит, помните такого?

– Конечно же, Владимир Яковлевич.

Перед глазами сразу всплыло одутловатое, бесформенное лицо не слишком чистоплотного адвоката.

– Надеюсь, не разбудил вас?

– Нет, меня разбудили до вас.

– Вы позволите мне подняться к вам?

– Зачем?

– Я защищаю одного гражданина и в некотором роде своего начальника. Есть несколько моментов, где ваша помощь была бы желательна, за хорошую оплату, разумеется.

– Заходите. Откуда вы знаете мой адрес? – едва он вошел, спросил я.

– Помилуйте, Константин Иванович, вы становитесь нашей знаменитостью. Гончарова знает не только правоохранительный и криминальный мир, но и досужие кумушки, и дети дошкольного возраста. Вы позволите мне пройти?

Бегающие его глазки уже из передней прошарили всю квартиру, и он понял, что кабинетом мне служит кухня. Туда он и направился, бережно прижимая к груди старый кожаный портфель. Почему-то все входящие всегда садятся на мое личное, хозяйское место. Этот червяк тоже уселся на мой стул, обнюхал только что опорожненный стакан и укоризненно затряс бурлами.

– Ай-я-яй, Константин Иванович, негоже с утра-то, десяти еще нет, вы бы уж как-то после обеда, а то… С вашими-то мозгами да с вашей хваткой можно миллионером стать.

– Или получить пулю в лоб.

– Увы, такая наша работа.

– Моя, но не ваша.

– Согласен, согласен отчасти.

– Что вам нужно? Если вы пришли наставлять меня на путь истинный, то уходите, я буду завтракать.

– А вы завтракайте, не обращайте на меня внимания. Кушайте, а я тем временем сообщу вам некоторую информацию.

– Сообщайте, только покороче.

– Обязательно. Проживает в нашем городе некий гражданин Поляков Владимир Петрович…

– Местный авторитет по кличке Длинный Вован, крутой мафиози и миллионер, – уточнил я.

– Ну зачем вы так сразу. Он мой клиент и просит защиты.

– Вот и защищайте его хоть собственным задом, а меня увольте. Аудиенция окончена. Всего доброго.

– Выслушайте меня, дело совершенно иного окраса, чем вы думаете, а потом, вот…

Короткими пухлыми пальчиками с плоскими ногтями он извлек из портфеля какую-то гербовую бумажку с печатями и подвинул ее мне.

– Это справка-счет на автомобиль 2109, который сейчас стоит под вашими окнами. Стоит только вписать ваши данные, и автомобиль ваш.

Невольно я взглянул в окно. Там стояло это чудо цвета «мокрый асфальт».

– Рассказывайте, – неуверенно выдавил я, – жадность фраера сгубила.

– Две с половиной недели назад, а точнее, первого августа, в пятницу, а еще точнее, в ночь на субботу, исчезает брат Владимира Петровича Геннадий Петрович. Последний раз его видели в ресторане «Будь как дома»…

– Господи, да это же просто как куриное яйцо. Либо Длинный Гена кому-то задолжал и теперь скрывается, либо его замочила враждующая группировка. Неужели вам-то непонятно?

Он согласно закивал и, не спрашивая, закурил сигарету.

– Это и есть самый вероятный вариант, если бы не несколько «но».

– Прокомментируйте.

– Длинный Гена никому не был должен.

– Значит, должны были ему. Он начал требовать долг, и от него избавились.

– Нет. Долги взимают совершенно другие люди. И вообще, Гена Длинный в конторе Владимира Петровича не имел никакого веса. Так, нечто вроде мальчика на побегушках.

– Значит, это предупреждение самому Вовану.

– Когда предупреждают, то расстреливают на виду, в нашем случае труп Геннадия отсутствует вообще. Это первое, а второе – сейчас между группировками достигнуто официальное, задокументированное перемирие. А это, как вы понимаете, уже серьезно.

– Значит, скрывается, возможно, по личным причинам.

– И мне так казалось, но в этом случае Владимир Петрович был бы в курсе, однако он совершенно ничего не знает.

– Что же вы полагаете? Я должен искать этого самого Длинного Гену?

– Погодите, я не рассказал самого главного, из-за чего, собственно, сыр-бор.

– Я весь внимание!

– В ночь с шестого на седьмое ограблена квартира зубного техника Юшкевича, при этом сам он убит, причем зверски.

– Как?

– Палкой, колотушкой какой-то он изувечен так, что его череп напоминал раздавленное куриное яйцо.

– Он жил один?

– В тот момент один. Жена с дочерью, когда его месили, отдыхали на Капри.

– Это имеет какое-то отношение к Геннадию Полякову?

– Увы. Вся комната, где произошло убийство, залита кровью и заляпана отпечатками пальцев. Так же явно видны следы протектора башмаков.

– И следы эти принадлежат?..

– Да! Геннадию Петровичу Полякову.

– Отлично. Вот вам и весь ответ.

– Послушайте, Гончаров, не держите меня за идиота. Может быть, я несимпатичен вам, я многим неприятен, но в отсутствии профессионализма меня обвинить невозможно.

И тут я был полностью с ним согласен. Преступника он видел насквозь, впрочем, как и следователя, как и прокурора. Острый мозг его на пять ходов опережал мысль обвинителя, а логика и хорошо подвешенный язык заставляли судей выносить аховые приговоры. Его побаивались, относились брезгливо и за глаза называли Блевако.

– Нет, Владимир Яковлевич, чего-чего, а профессионализма у вас не отнять, но…

– Никаких «но». Во-первых, поляковской группировке это гребаное грабленое зубное золото совершенно без надобности, своего хватает. Добытого, между прочим, относительно легальным путем. Во-вторых, разбой, грабеж и убийства посторонних граждан идут вразрез с их негласным уставом. И в-третьих, чего ради Гена Длинный отбивал зубника, как кореец пуделя перед съедением. У него довольно богатый арсенал оружия со всевозможными глушителями. Пук, и зубник тихонько ложится кверху копытами с минимальной потерей крови. Там же устроили целый мясокомбинат.

– Будем считать, что я с вами согласен, убил не Геннадий.

– Конечно. Если бы я в этом сомневался хоть на йоту, то, не обращаясь к вам, провел бы процесс сам и, возможно, его выиграл бы.

– Не сомневаюсь. А виноватым оказался бы зубник, который по небрежности вместо гнилого зуба вытащил у убийцы всю челюсть.

– Возможно. Но пойдем дальше.

– Да, прощу вас. С вашего позволения? – Я опять нацедил себе полстакана.

– Не пейте по утрам, это одурманивает мозг.

– А по вечерам?

– Не в такой степени.

– Да вы, наверное, сами хотите, только лукавите.

– Упаси Бог, ни в коей мере.

– Никогда не бурчите под руку!

– Совсем себя не жалеете, Гончаров.

– Продолжайте, господин Плевако.

– Десять дней тому назад в нашем городе проживал гражданин Крутько, собиратель старинных и золотых монет, словом, нумизмат.

– А нынче он уехал?

– На тот свет, аналогично зубнику, при помощи уже известной дубины.

– Монеты исчезли?

– Естественно.

– И опять хозяин был один?

– Нет, на сей раз убийце пришлось поработать вдвойне. Он просчитался. Хотя жена и отдыхала на югах, это не означало, что свято место пусто. В кроватку нумизмата заплыла рыбка, которая вынырнула из нее в самый неподходящий момент. В тот самый, когда хозяйские мозги весело летали по комнате. Ее, рыбьи, он вышиб тоже.

– А соседи?

– Как всегда – «Ничего не вижу, ничего не слышу…», но тем не менее кто-то из них утром сообщил в милицию о ночном скандале в квартире нумизмата. Кто? Большой вопрос.

– А в первом случае?

– То же самое, кто-то из соседей – из автомата, инкогнито.

– Еще какие подробности?

– Любопытная деталь. Дверь подъезда зубного техника открыта днем и ночью, оно и ясно. Юшкевич вел прием на дому, и то, что он ночью открыл дверь квартиры, тоже объяснимо. Иногда он принимал с острой зубной болью даже ночью. Так говорят соседи. Не имея на то права, он тем не менее классно драл гнилые зубы. Здесь все понятно. Второй случай несколько своеобразен. Дело в том, что входная подъездная дверь нумизмата Крутько закрыта постоянно, и у каждого жильца свой ключ.

– Что из этого?

– Часов с восьми вечера замок вдруг сломался, а как потом выяснилось: секретка и механизм были щедро залиты раствором цемента и клея «Момент». То есть акция была запланирована, подъездная дверь всю ночь оставалась открытой.

– Допустим, но зачем нумизмат ночью открыл дверь незнакомцу, ведь взлома не было?

– Взлома не было. А открыл он дверь либо соседу, либо хорошо знакомому человеку.

– Который товарит его колотушкой по черепу.

– Да, и к колотушку эту убийца, как и в первом случае, бросает на месте преступления.

– И опять со следами и отпечатками Гениных пальчиков.

– Вы правы абсолютно.

– Абсолютный тут абсурд, господин Семушкин.

– Я рад, что вы поняли это, господин Гончаров.

– Какие действия предпринимают органы?

– Самые примитивные. Насели на Владимира Петровича и требуют с него брата. Если бы все было так, как они думают, уж мы бы нашли ходы и выходы. Но Геннадий действительно исчез.

– Кстати – как, поподробнее можно?

– Вы не возражаете, если вам об этом расскажет очевидец?

– Кто?

– Сам Владимир Петрович.

– Хорошо.

Вытащив из портфеля пейджер, он отправил сообщение хозяину. Через пару минут в дверь позвонили.

– Открывайте, – разрешил я, – только пусть войдет один, без свиты.

– Хорошо.

Вчерашняя долговязая фигура с окладистой бородкой, помаячив на пороге, двинулась на кухню. Одет он был в униформу: малиновый пиджак и зеленые брюки, на жестком белом воротнике сорочки распласталась черная бабочка, наколотая золотой булавкой.

– Ну ты че, Яковлевич, перетер?

– Да, Владимир Петрович, я ввел Константина Ивановича в суть дела.

– Ну и че? – Это уже относилось ко мне.

– Да ниче, – в тон ему ответил я. – У нас в деревне здоровкаются, даже когда идут до ветру.

– А-а-а, извиняюсь, здорово, Иваныч.

Он протянул длинную, костлявую, как смерть, руку.

– А по утрам водку пьют только аристократы…

– И дегенераты, – закончил я, подвигая ему полный стакан.

Хорошо, что он был туп, как жираф, не то бы непременно обиделся.

– Че звали-то, какие проблемы? – отодвигая стакан, спросил он.

– У меня проблем нет, насколько я знаю, они есть у вас.

– Ну да, ты с Яковлевичем договорился?

– Нет, а если будете тыкать, не договоримся вообще.

– Да ладно тебе, мужик.

– Это мое условие.

– Базара нет. «Вы» так «вы». Только не обижайтесь, если иногда забуду, я всех на «ты» зову.

– Ладно расскажи, когда, где и как ты в последний раз видел брата.

– Первого августа в кабаке «Будь как дома». А как видел? Да как вас сейчас. Мы туда вечером завалили. Я, Генка и еще две телки.

– Какие?

– Из нашей фирмы, Настя и Белка. У нее какой-то праздник был – то ли день рождения отца, то ли день его смерти. Посидели, отдохнули, хотели уже к Насте сваливать. У нее дача недалеко. Только смотрю, Тузика все нет и нет.

– Кто такой Тузик?

– Водила мой. Он привез нас и отпросился на пару часов, по своим делам. Я не против, когда дел нет. Сидим, ждем, пьем коньяк, шампанское. Мы-то в норме, а Генку повело, он с бодуна был. Начал девкам юбки задирать, трусы стаскивать. Я его вывел на свежий воздух, чтоб отошел немного, а сам вернулся в кабак.

– Как ты его оставил? Кто был с ним рядом?

– На пенек его посадил. Там пеньки такие, вроде стульев, а посередине большой пень, вместо стола. А вокруг никого не было, кроме Ленькиного джипа.

– А в зале много народу? Знакомые были?

– Откуда там много народу? Весь зал как твоя квартира. Шесть или восемь столиков. Кроме Ленькиной компании да нас, никого и не было.

– В каких вы отношениях?

– С кем? С Ленькой? Да ни в каких. У него свой бизнес, у меня свой.

– Какой бизнес у него?

– Шмотки из Турции подгоняет.

– Он не мог пойти на ограбление?

– Зачем, у него всего хватает. Две квартиры, дача, джип и «мерс». Стадо телок из двадцати продавщиц. Нет, не туда, начальник, клонишь, не в ту степь.

– Может, были еще посторонние, незнакомые?

– А туда посторонних не пускают, только проверенных, солидных клиентов.

– А вы каким бизнесом занимаетесь?

– Не боись, легальным, автозапчасти по России расталкиваем. Документы в порядке. Заполняю, что ли? – кивнул он на справку-счет.

– Да! – согласился я, потому что какая-то зацепочка у меня появилась.

– Давай, Яковлевич, оформляй, а то милиция меня с этим Генкой затрахала.

– Подождите, – остановил я, – оговорим условия.

– Какие еще условия?

– Если я нахожу вашего брата, но он мертв?

– Оставляешь «девятку» себе.

– Если он жив?

– Получаешь еще одну.

– Если после месяца работы я не нахожу ничего и никого?

– Если мне скажут, что ты действительно работал, то отдаю тебе прошлогоднюю «семерку».

– И кто же тебе скажет?

– Ты знаешь сам, и не думай, что я тупой и не заметил, как ты назвал меня дегенератом. Пользуйся. – Он пододвинул ко мне справку-счет и ключи. – Техпаспорт получишь сам. Пойдем, Яковлевич.

Они ушли, оставив мне тревогу, неуверенность и новенькую «девятку». Но пока она мне была без надобности. Пока мне нужен был приличный, вусмерть измазанный и мятый костюм интеллигентного бомжа.

Отгоняя машину на стоянку, я твердо решил, что прошлогодняя «семерка» мне не нужна.

По телефону-автомату через 09 я попытался выяснить телефон Крутько. После секундного замешательства справочная девочка испуганно ответила, что такой фамилии у них не значится. Все верно! Значит, он на собачке у моих бывших коллег, а связываться с ними не хотелось. Если Юрка уже не раззвонил, какой гость был у меня сегодня, то пока проявляться не стоит.

Легко и просто его адрес я узнал через общество нумизматов. Гражданин Крутько Александр Алексеевич проживал по улице Космонавтов в пятиэтажном «хрущевском» доме на втором этаже в третьем подъезде. Возле него, в кусточках, я и расположился. Неторопливо разрезал соленый огурец, разломил булку и, как приманку, на видном месте поставил чуть начатую бутылку.

Время шло, но поплавок оставался неподвижным. Такое со мной случалось впервые. Куда же подевались мои родные разговорчивые свидетели-алкаши? Прошел час, и никто не тронул моей наживки. А в довершение к моему невезению чумазый шестилетний карапуз приволок в кусты картонную коробку из-под телевизора и заявил:

– Ты, дядька-алкас, уходи отсюда! Мы с Натаской сисяс иглать будем.

– Играйте на здоровье.

– А ты месаес. Посол вон! Пьянь подзаболная!

На всякий случай, избегая конфронтации, я перебазировался на скамейку возле самого подъезда. Меня никто не замечал. Похмельные мужики проходили мимо, торопясь по своим сакраментальным делам. Одному я даже кивнул и показал на бутылку, но он отрицательно затряс нечесаной башкой.

А детская игра в кустах меж тем разгоралась, поневоле я прислушался.

– Где деньги? – звенел девчоночий голосок. – Опять пропил, ирод. Навязался на мою душу, чтоб ты сдох.

– Сто ты на меня орес? Лахудла! Ну выпил суть-суть! Слазу слать надо?

– Убирайся, где был. Иди к своей шлюхе.

– Заткнись, убью, сука!

Послышалось что-то похожее на шлепки. Они становились все громче и явственней. Взахлеб заверещала девчонка.

– Убью суку, завалю, как дядю Сасу, – входил в роль карапуз.

– А-а-а, я всем расскажу! Всем расскажу!

– Что ты рассказес?

– Как ты в замок кашу напихал! Все расскажу.

Опять послышались удары и громкий взаправдашний Наташкин рев. Я понял, что нужно вмешаться. Отогнув кусты, я за шиворот вытащил вредного карапуза. Теперь заверещал он, а из окна третьего этажа на меня посыпался отборный мат на вид благообразной старушки, видимо карапузовской бабушки. А его мамаша уже старательно охаживала меня ковровой выбивалкой.

– Чтоб вы все посдыхали, алкаши чертовы, жизни от вас нет. Мама! – заорала она старухе. – Вызывай милицию, чуть ребенка не убил. Погоди у меня, упрячу я тебя лет на пять, может, поумнеешь.

– В чем дело, гражданка?

Сивый парень в спортивном костюме показал милицейское удостоверение. Минуту назад он сидел на скамейке противоположного дома. Какой же я лопух, за домом слежка. И алкаши это прекрасно знали, потому и не заглотили моего живца. А я-то!… Глупеем, Гончаров, глупеем.

– Арестуйте его, товарищ милиционер, – визжала между тем баба, – он сына моего чуть не убил.

– Неправда, гражданка, он лишь оттащил его от девочки, которую ваш сын избивал всерьез.

– Да вы ничего не знаете!

– Я наблюдаю за ними давно. Гражданин, ваши документы.

– Отойдем, сержант, – буркнул я.

– Отойдем, только бутылочку с собой прихватите, придется составить акт.

С бутылкой, нарезанным огурцом, в грязном костюме, я шкандыбал впереди сержанта, проклиная себя за глупость и легкомыслие.

– Ваши документы, – дойдя до середины двора, потребовал мент.

– У меня их нет.

– Вот и отлично, сейчас бригаду вызовем, и до выяснения…

Из-под мышки он вытащил рацию.

– Погоди, сержант, две минуты.

– Ну?

Я начал снимать стоптанный башмак. Заинтересованный, он оставил рацию в покое.

– Что вы здесь делали?

– Наверное, то же, что и ты.

Из-под стельки башмака я извлек ламинированную лицензию, кстати, не продленную, а значит, и не действительную. Он старательно сверил фото с моей образиной, а на срок годности внимания не обратил.

– Гончаров? Это вы и есть? Много о вас слышал, но почему такой костюм, водка? Вы же бывший офицер, должны себя держать в рамках.

– Сержант, когда идут на охоту, не обязательно надевать смокинг.

– Я понял. Вы свободны, но доложить о вашем визите сюда я обязан.

– Ничего не имею против. Только просьба, сержант, там плачет девочка. Вот вам деньги, сходите и купите какую-нибудь шоколадку. А я тем временем постараюсь ее успокоить. Видно, до нее нет никому дела.

– Я на посту.

– Тогда успокойте ее вы, а я сбегаю в «комок».

Очевидно, в подобного рода делах сержант был неискушен, потому что после минутного замешательства решился на первый вариант.

– Только вы посматривайте за подъездом.

– Я для этого сюда и пришел.

Раздвинув кусты, я увидел ее. Забившись в угол картонной коробки, девочка горестно всхлипывала.

– Наташка, здорово, чего ревешь?

– Сла-а-вик побил. Он злой, он скотина, чтоб он сдох.

– Ну зачем же так сразу, а где мама?

– На работе, а папанька спит, с утра напился пьяным и спит.

– Ну ничего, сейчас дядя милиционер принесет тебе шоколадку.

– Мент поганый? – с ходу спросила она.

Я обалдел:

– Почему же поганый?

– Папанька всегда так говорит. А еще говорит – мусор поганый.

– Твой папа говорит плохо. А что за кашу пихал в замок тот мальчик, Славик?

– А это не он пихал, он только смотрел, а кашу из клизмы в замок выдавливал Сережа.

– Какой Сережа?

– Который газеты носит. Он думал, что мы не видим его, а мы со Славкой все видели и клизму потом взяли, когда он ее выбросил.

– А где она?

– Клизма? У меня в сумке.

– Подари ее мне.

– Не могу. Я дежурная медсестра.

– Ну и отлично. Я тебе дам денег на две новые клизмы. Мединструмент всегда должен быть новым. Держи. – Я протянул ей десятку и взамен получил грязно-желтую грушу с отбитым пластмассовым наконечником. Наташкин потенциальный пациент был бы только рад нашей сделке.

– А что это вы с клизмой делаете, гражданин Гончаров? – резко и подозрительно спросил склонившийся над нами сержант.

– Играем, – глупо ответил я.

– Ага, играем, – поддержала меня семилетняя бестия, крепко зажав в кулачке десятку. – Я сейчас дяденьке буду промывать кишечник.

– Вот как, – задумчиво протянул сержант. – На, девочка, держи свой шоколад, а с незнакомыми дяденьками больше не играй, хорошо?

– Хорошо.

– А вам бы, Гончаров, лучше уйти отсюда подобру-поздорову. Не нравится мне это. Попахивает чем-то.

– Поменяйте носки.

– Что?

– Сдачу оставьте себе, – уже в арке ответил я.

Отлично, везет же дуракам. С первого же раза и в яблочко. Жаль только одного: потери статуса инкогнито. Сержант накрыл меня сразу. Я уверен на все сто, что обо мне он доложит в первую очередь. И про девочку, и про шоколадку, и про клизму конечно же не забудет. Ну и черт с ним. Главное, начало положено. Я ухватил за хвостик какую-то мышку. К какой крысе она меня приведет, это уже вопрос.

В ближайшем почтовом отделении я нашел начальницу, унылую и сутулую, как жизнь старой девы.

– Добрый день, – приветливо поздоровался я.

– Что вам нужно? – бесцветно спросила она.

– Почтальон по имени Сергей.

– Он на сортировке, подождите.

– А может быть, я сам…

– Посторонним вход воспрещен, – бесстрастно и бескомпромиссно проговорила она, ни единым мускулом при этом не шевельнув.

Разбитной приблатненный пацанчик лет четырнадцати появился через десять минут. За собой он тащил сумку на колесиках, беременную разнообразной прессой.

– Пойди сюда, голубок, – грязно улыбаясь, поманил я его пальчиком. По тому, как он съежился, я понял, что взял в разговоре нужную тональность.

– Что тебе? – немного осмелев и обнаглев, подошел он ко мне, вихляясь. Ухватив парня за нос, я пригнул его к земле. Он загундосил, то ли жалуясь, то ли возмущаясь.

– Ты зачем замок испортил, гаденыш?

– Какой замок? Отпусти.

Отпустив сопливую носопырку, я ухватил малого за ухо и, медленно выворачивая, ласково спросил:

– Ты не знаешь какой?

– Не знаю. Отстань, больно.

– А будет еще больней, в камере всегда больней. Есть у нас сержант, дядя Коля, он любит делать больно плохим мальчикам. Сейчас пойдем к нему.

– Не надо, – захлюпал мальчишка.

– Тогда рассказывай, зачем испортил замок.

– Я ничего не знаю.

– Тогда пойдем. Дядя Коля тебя ждет не дождется. Колись, говнюк.

– Это не я. Я ничего не знаю.

– Кто знает?

– Не знаю!

– А этот клистир тоже не твой?

– Не мой.

– Только отпечатки пальцев на нем твои, усек, шелудивый? А в остальном с тобой разберутся в камере предварительного заключения. Может, девочку из тебя сделают. И выйдешь ты оттуда уже не Сергеем, а какой-нибудь Снежаной или Серафимой. Тебе как больше нравится?

– Никак, я все скажу, отпусти ухо.

Все-таки никудышный я психолог. Поверив ему, я отпустил ухо. Подскочив козлом, он еще в воздухе заработал ногами и задал бешеного стрекача. Гнаться за ним было бесполезно. «Ну да ничего, – успокоил я себя. – Не сегодня так завтра проявится, а ночью я наведаюсь к нему домой. С чисто превентивной целью».

На сегодня – все. Недовольный собой, я отправился к родному очагу и вечно голодному коту.

* * *

Это вошло в привычку, поднимаясь по лестнице, шагать тихо, а перед тем, как вставить ключ в дверь собственной квартиры, несколько секунд постоять молча. Вот и сейчас на несколько мгновений я затаился, слушая жизнь подъезда. Кажется, тихо. Открыв дверь, я вошел и остолбенел.

Прямо передо мной на низком стульчике в передней сидел полковник Ефимов.

– Вы как открыли дверь? – невольно вырвалось у меня.

– Было бы что открывать, а уж как? Это нетактично с вашей стороны – задавать подобные вопросы. Значит, клоун Гончаров снова на манеже. Значит, вновь меня ожидают ночные кошмарики? Но я думаю избежать этого. И знаешь как?

– Наложить запрет на мою деятельность, не пролонгировать лицензию.

– Умный ты, Гончаров, ну прямо как я в юности. Сколько времени?

– Шестой час.

– Ну и ладненько. Будем считать, что вечер я посвятил тебе.

– Благодарю вас, Алексей Николаевич. У меня для вас сюрприз.

– Начинается. И откуда ты свалился на мою седую голову?

– Осторожно, стульчик развалится, а сюрприз настоящий, его вам передал один наш знакомый.

Из тайничка я выудил массивный золотой перстень-печатку с вензелем «Ане» и протянул полковнику.

– Это что, взятка?

– Какая же это взятка, когда на перстне ваши инициалы. К, тому же вещь не моя, я просто выполняю поручение известного вам лица.

– Хорош, собака.

– Кто, мастер?

– Нет, изделие. Гляди-ка, как раз впору. Если от чистого сердца, то заберу.

– Носите на здоровье.

– Я чего пришел-то?..

– Вот и я думаю…

– Не хами, особенно старшим по званию.

– Да нет у меня никакого звания, полковник, отставной козы барабанщик.

– Вот и я думаю, не пора бы тебе пересмотреть свое поведение и место в обществе?

– А я уже пересмотрел и пришел к выводу, что я-то как раз на своем месте. Водку пить будете?

– Буду. Чего это ты сегодня ошивался возле дома Крутько?

– Да так, гулял, озоном дышал.

– Чего надышал?

– Ничего существенного. Зря день пропал.

– Не думаю. Серые «девятки» дарят не каждый день.

– Это не подарок, а оплата.

– Так вот откажись от нее, потому что лицензию мы тебе не продлим, если, конечно, не поумнеешь.

– Уже поумнел.

– Тогда рассказывай все, что знаешь и что успел вынюхать. Только коротко и конкретно.

Пришлось выложить все, что я знаю, начиная со вчерашнего вечера и кончая бегством четырнадцатилетнего оболтуса.

– Ну пацанчика-то мы словим, прямо сейчас.

Подвинув телефон, он набрал номер и выдал известные координаты почтальона.

– Звоните Гончарову. Я здесь жду. Оперативней! Отбой. Так что ты думаешь, Костя? Ты уверен, что три убийства подряд, совершенные одним почерком, не могли быть совершены Длинным Геной?

– Почти уверен.

– Но ведь кругом кровавые отпечатки его пальчиков, чуть ли не на потолке.

– Это тем более странно. Если он, конечно, не чокнулся. Но если бы он сошел с ума, то проявился бы обязательно.

– Я тоже так думаю. Сказать только боюсь.

Затрещал телефон, и полковник первым сдернул трубку. По мере того как его мозг всасывал информацию, физиономия его, словно мешок осьминога, меняла цвета.

– Что?.. Вы уверены?.. Когда.. Кто опознал?.. Ничего не трогайте, я выезжаю.

– Ну вот, – раздраженно бросив трубку, Ефимов допил остаток водки, – доигрался ты, Гончаров. Опять труп.

– Чей?

– Твоего почтаря.

– Где?

– В лесопосадке, едем.

Через двадцать минут мы стояли перед кучей веток, которыми был забросан труп мальчишки. На этот раз череп был расколот не колотушкой, а острием туристического топорика. Окровавленный, со множеством отпечатков, он лежал туг же. Удивительная забывчивость. Убийца прямо-таки делает рекламное объявление: «Не теряйте напрасно времени. Это сделал я, Длинный Гена».

– Что скажешь? – гневно пророкотал полковник.

– Это он, Сергей.

– И убили его из-за тебя, сукин ты сын, а не Гончаров. Спугнул зверя, и он этого малолетку пришил на всякий случай. Все, гуляй, и чтоб близко я тебя не видел!

Согласно кивнув, я поплелся к обводному шоссе. Именно там проскакивали редкие автомобили. Голосовал я минут сорок, пока наконец сердобольный частник или закаленный мышелов не подобрал меня. Домой я добрался в густых вязких сумерках.

* * *

Подъезд встретил меня запахом кошачьей мочи и кромешной темнотой. На ощупь, цепляясь за перила, я начал восхождение на родной четвертый этаж. На лестничном пролете от третьей площадки я вдруг оказался в невесомости. Черный космос с красными всполохами окружил меня. С бешеной скоростью я летел в нем, то и дело натыкаясь на метеориты, спутники и планеты. Легко и стремительно таранил их лбом. Они безмолвно рассыпались миллионами золотистых звездочек и огоньков, освобождая мне путь в дальнейший молниеподобный полет. Огромная базальтовая скала вдруг преградила мне путь. Остановиться или облететь ее я не мог. На всей скорости я врезался в нее головой и застонал от дикой всепроникающей боли.

Где я и что со мной? С трудом разлепив глаза, я увидел белый потолок с дорогой вычурной люстрой. Из пяти рожков горел только один, потому в комнате стоял полумрак. Пахло незнакомыми духами и псиной. Я попробовал чуть повернуть голову и вновь на какое-то время потерял сознание. Наверное, я вскрикнул, потому что, когда открыл глаза во второй раз, надо мной склонилось красивое женское лицо, обрамленное распущенными, чуть вьющимися волосами. Лицо склонялось все ниже и ниже, растворяя меня черными зрачками зеленых глаз. Эти глаза я уже где-то видел.

– Пить, – то ли прошипел, то ли прошептал я.

Кроваво-красный маникюр протер мои пересохшие губы влажной салфеткой. Потом ее руки коснулись головы, а перед глазами в глубоком вырезе халата появились две освобожденные резвящиеся титьки. Розовый сосок одной из них почти касался рта. Вытянув губы трубочкой, я плотно прижал его.

– Ого, мальчика потянуло на секс, – словно боясь спугнуть меня, констатировала женщина. – Значит, будет жить.

– Ты кто? – не выпуская соска, одним языком спросил я, чувствуя, как просыпается мое мужское начало вместе с головной болью.

– Твоя спасительница и соседка со второго этажа.

– Ты замужем? – лежа трупом, наглел я.

– Замужем, но мужа дома нет.

– Где он?

– Полгода уже по заграницам мотается.

– Полежи со мной.

– Тебе нельзя, у тебя сильное сотрясение, а возможно, и черепная трещина.

– Жалко! Мне очень хочется к тебе прижаться.

Тихонько засмеявшись, она сбросила халат и осторожно, боясь меня потревожить, легла под бок.

– Ого, это ты называешь просто полежать?

– А это не я, это он сам. Он всегда поступает помимо моей воли. А почему я голый?

– Я раздела тебя, когда притащила сюда. Ты был грязный, как черт. Пришлось тебя протирать влажным полотенцем и туалетной водой. Не двигайся, Господи. Дает же Бог людям. Не двигайся, я сама, только не помри, что я тогда делать буду.

Женщина изголодалась, впрочем, как и я. До утра продолжалось наше взаимное истязание, для меня оно периодически сменялось головной болью.

Под утро мы забылись, но ненадолго. Где-то в глубине квартиры послышался посторонний звук. Я, резко открыв глаза, напрягся, готовый тотчас же вскочить.

– Не волнуйся, – не открывая глаз, успокоила она. – Это Федор хулиганит, в холодильник полез.

– Какой еще Федор? У тебя сын?

– Нет.

– А кто он? Мужу доложит?

– Нет. Сейчас я тебя с ним познакомлю. Федор, иди сюда. Иди ко мне.

Послышались странные шаги какого-то непонятного существа. И вот уже над нами нависла громадная голова дога с красноватыми прожилками на белках глаз. Утробно рыкнув, он потянул одеяло.

– Отстань, пес, поди вон.

Недовольно буркнув, собака, словно подлодка в узком фарватере, начала разворачиваться.

– Между прочим, он тебя спас и гнал твоего лиходея до самой дороги.

Вот оно что. Вчерашнее мое приключение вспомнилось четко и подробно. Я поднимался по лестнице в кромешной тьме, и где-то после второго этажа меня долбанули по лбу.

– Как ты меня нашла?

– Мы с Федором собирались на прогулку. Я уже натянула на него намордник и пристегнула поводок, когда в подъезде раздался громкий и сухой выстрел. Открыв дверь, я осветила темноту. Ты лежал на спине с залитым кровью лицом, ноги находились на лестнице, ведущей вверх, а голова лежала на нашей площадке. Над тобой склонился высокий худой человек в темных очках, при бородке. В тот момент он поднимал дубинку, чтобы ударить тебя во второй раз.

Отпустив поводок, я подтолкнула Федора. Он сбил твоего лиходея с ног, но тот каким-то образом, перекувырнувшись через перила, оказался пролетом ниже и тут же бросился прочь. Первая дверь подъезда у нас открывается вовнутрь. К тому же она на пружине. Это и остановило Федора. Пока я спустилась и освободила ему путь, время было потеряно. И все же он нагнал его, когда тот садился в машину. Если бы не намордник, то твой убивец сидел бы в тюрьме. А так он только прокусил ему одежду и вырвал клок материи.

– Что?

– Вырвал клок материи.

– Где он? – Не реагируя на боль, я привстал.

– У меня.

– Покажи. – В натуральном костюме Адама я уже стоял в передней.

– Лежи, ненормальный, у тебя сотрясение. Там он, на трюмо.

– У меня не может быть сотрясения, – через минуту, разглядывая клок материи, сообщил я. – Для того чтобы иметь сотрясение мозга, нужно иметь мозг.

На моей ладони лежал кусок материи зеленого цвета. Именно в таких штанах вчера щеголял Длинный Вован. Какой же я идиот! Ведь все очень просто. Братишки договорились и действуют сообща. Опять меня втягивают в грязное дело, используя как ширму или марионетку.

– Тебя как зовут, милая женщина?

– Валентина.

– А меня…

– Константин Иванович Гончаров.

– Откуда тебе известно?

– Я давно тебя заприметила, так что в моей постели ты оказался не случайно, а кроме того, в твоих туфлях, если их можно так назвать, я нашла твое удостоверение и около миллиона рублей.

– Это тебе за хлопоты.

– Сволочь ты, хоть и Гончаров. Мне муж посылает в пять раз больше, так что я не бедствую.

– Извини, Валя. Скажи, в какую машину он сел?

– Светлый старенький «жигуленок», кажется, ноль первый.

– А кто был за рулем?

– Он сам и сел. Мне показалось, двигатель уже работал.

– Как он был одет?

– Малиновый костюм и зеленые штаны, которые и подрал отважный Федор.

– Его рост и возраст?

– Рост огромный, наверное, баскетболист, а вот про возраст сказать затрудняюсь. Все-таки было темновато.

– Цвет волос, тип лица?

– Короткая стрижка, это точно. А цвет, кажется, светлый. Насчет типа лица сказать ничего не могу. Оно было скрыто большими темными очками и бородкой. Бородка хоть и короткая, но закрывала ему всю нижнюю половину лица, но узнать его я бы, наверное, смогла.

– А где колотушка, он обычно бросает ее на месте преступления.

– Нет, он пытался бить ею Федора, а потом с ней и уехал.

– Хорошо, Валенька, что-то еще необычное было в его облике?

– Н-не знаю, хотя… Может быть… Не уверена…

– Рожай, Валенька, рожай.

– Не знаю, но показалось, что костюм у него какой-то странный.

– В смысле попугайского сочетания цветов красного и зеленого?

– Нет, он был какой-то неестественно блестящий. Хрустальный, что ли.

– Ясно, Валя-Валентина! Спасительница ты моя. Чем же тебя отблагодарить?

– Ты меня уже отблагодарил.

– Чем же?

– Тем, что остался жив.

– Да. Полковник Ефимов был бы другого мнения.

– Ну и дурак твой полковник. Ничего в мужиках не соображает. Иди ко мне на секундочку.

Секундочка растянулась на добрый час. Бессильные, мы выползли на кухню, где я согласился поменять окровавленный тюрбан бинта на сто пятьдесят «Белой лошади». Облив меня шипучей перекисью, Валентина занялась экзекуцией. Через десять минут, когда моя бестолковая голова была распеленута, она поднесла ко мне зеркало. То, что я увидел, на Гончарова походило мало. Кровоизлияние правого глаза плюс багровый синяк под ним венчала огромная кровоточащая шишка на лбу. Если учесть, что все это заплыло и застыло бесформенной парафиновой маской, то картина получится полной.

– Ну и рожа, – только и сказал я.

– Да уж такого я бы тебя не полюбила.

– Но ведь полюбила же.

– В счет бывшей внешности, – пеленая меня чистым бинтом, успокоила она.

– Откуда у тебя такой профессиональный медицинский навык?

– А я бывшая медсестра. Сестричка. Семь лет стажа, причем у хирургического стола. Ныне безработная.

– Тунеядка, значит.

– Нет, я просто отдала свое место женщине, которую кормить некому, а мне вполне хватает того, что высылает Борис.

– Похвально, а скажи мне, сестрица Валентина, тот блестящий костюм убивца не мог быть полиэтиленовым или целлофановым халатом или передником?

На секунду она прервала свое занятие, видимо взвешивая и прикидывая предположение.

– Н-не знаю, может быть. Но если это так, то это хорошо пригнанный халат, сделанный по мерке. Он не топорщился и, плотно не стягивая, прилегал к одежде. Готово. Теперь топай на рентген.

– А где мой гардероб?

– Твою ветошь я замочила, вечером постираю.

– А трусы, майку?

– Тоже.

– И как ты мыслишь мое дальнейшее передвижение по подъезду?

– Я могу подняться в твою квартиру и взять все необходимое.

– Нет, это опасно.

– Ты что, соседей испугался?

– Нет. У меня в квартире часто появляются нежелательные люди, причем без моего ведома. Идти нужно мне. Давай штаны, надену мокрые.

– Подожди, что-нибудь придумаем.

Через минуту она притащила комплект нижнего белья, спортивный костюм и легкие тапочки.

– Это что? Борины памперсы? Не надо.

– Ну и дурак. Это все новое, ни разу не надеванное.

– Ладно. Только позволь мне заплатить за все это.

– Если для тебя это принципиально, то плати.

Борины штанишки оказались мне большеватыми, а вот адидасовский костюмчик пришелся впору, как и тапочки.

– Ты еще придешь ко мне? – спросила она вроде безразлично, но где-то в глубине я уловил тревожное ожидание возможного отказа.

– Нет, приходи сегодня ты. Часов в десять вечера. Пока, милая моя сестрица Валентинушка.

Хлопнула дверь, и я оказался на площадке на месте вчерашнего несостоявшегося моего убийства. Подъезд еще не мыли, значит, кровь смыла Валентина, а жалко, можно было бы найти что-нибудь интересное. Теперь все стерто. Хотя нет. Поднявшись на целый пролет, я увидел то, что меня спасло и что являлось причиной звука, показавшегося Валентине выстрелом. Видимо, дубинка была велика и при ударе зацепилась за предпоследнюю ступеньку четвертого марша, ведущего на четвертый этаж. Благодаря этому обстоятельству я кормил сейчас кота и думал, сколько выпить водки. Существовало три варианта: сто граммов, сто пятьдесят или двести. Я остановился на втором. Три таблетки анальгина, запитые водкой, существенно подняли мой тонус и настроение. Я даже подарил коту половину своей пайки.

Что же делать, друг Гончаров? Сначала поинтересуемся, во что был одет Длинный Гена в момент исчезновения. Сверяясь со справочником, я набрал номер. Ответил сам хозяин, любезный до приторности.

– Семушкин слушает вас, Константин Иванович.

– Здравствуйте, Владимир Яковлевич. Кучеряво живем, телефоны дорогие имеем.

– А как же. Красиво жить не запретишь.

– И мерзко тоже. Вы бы мне детальки обсказали, а то вчера второпях-то забыли.

– Я весь внимание.

– Во что был одет Длинный Гена в момент исчезновения?

– Как говорит Владимир Петрович, в малиновый пиджак и зеленые брюки.

– Премного благодарен. А бородка у него имелась?

– А как же. Он решительно во всем подражал своему брату.

– А почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

– Помилуйте, но это вы так начали.

– Хитер бобер.

– Кто?

– Бобер.

– Да уж такой он зверь. Есть какие-то сдвиги?

– Скорее наметки.

– Ну, Бог вам в помощь.

– Спасибо. Еще вопрос. В джипе, что стоял у ресторана «Будь как дома», кто-нибудь находился?

– Этого я вам сказать не могу.

– Всего доброго.

Я положил трубку и крепко задумался. Зачем братьям Поляковым понадобилось идти на грабеж с убийством? Зачем им понадобилось дурачить милицию и меня, тем более заплатив мне бешеный гонорар? Ведь их финансовое положение блестяще, правда со слов Семушкина. Возможен вариант потемкинской деревни. Это нужно выяснить. А также необходимо узнать, нет ли синяка на заднице Длинного Вована.

Я вновь набрал номер. Ответила новая, незнакомая мне секретарша.

– Приемная слушает.

– Девушка, мне нужен Алексей Николаевич. Беспокоит его Гончаров.

– Сейчас попробую соединить.

– Ну что тебе? Все не можешь успокоиться?

– Сегодня ночью меня пытались укокошить.

– Жаль, что только пытались.

– Ага, дубинкой по лбу.

– Это другое дело. Ты запомнил его?

– Нет, но кое-что у меня есть.

– Опять дубинку на память оставил?

– Нет. Кусок своих штанов.

– Это уже интересней. Подъезжай.

– Не могу, говорю же, он меня по лбу дубинкой отоварил. Ходить не могу. И рожу всю разбомбило.

– Ладно, жди, приеду сам.

– Вам что, делать больше нечего?

– Не твое собачье дело. Жди, Пинкертон хренов. Может, врача нужно?

– Обойдусь пока.

– Ну жди.

* * *

Приехал он через полчаса, злой и потный. Уже с порога недовольно забухтел, но, увидя мою исковерканную физиономию, засмеялся радостно и от души.

– Хороша рожа. Прямо Ален Делон. Ну что у тебя? Рассказывай.

– Сотрясение мозга и моральный ущерб.

– Это ты с него взыщешь, если, конечно, он не добьет тебя в скором будущем. Я тогда буду хлопотать об его помиловании. К делу.

– Ночью, точнее поздним вечером, я возвращался домой. На лестнице было темно. Очевидно, он выкрутил лампочки заранее. На уровне второго этажа, чуть выше, он меня и нахлобучил. Я упал и потерял сознание. Он хотел меня добить, но вмешалась соседская собака, мраморный дог. Жаль, что он был в наморднике. Пес опрокинул его, но он как-то исхитрился перепрыгнуть на нижний пролет. Дверь захлопнулась перед носом пса. Пока хозяйка открывала, убивец уже садился в машину, причем за руль. Единственное, что добыл пес, это кусок его штанов. Вот он.

– Хм, зеленые штаны.

– Да, в таких же брюках исчез Длинный Гена, и в таких же брюках ходит его брат Владимир Петрович.

– А где же дубинка?

– Ею он оборонялся от собаки. С собой и увез.

– Ты так образно рассказываешь, будто сам все видел. По идее ты должен был быть без сознания.

– А я и был без сознания. Рассказываю со слов соседки, хозяйки моего пса-спасителя. Она и привела меня в чувство, оказала первую помощь.

– И оставила у себя ночевать. «Хорошо, что вдова все смогла пережить, пожалела меня…»

– Прекратите, всему есть предел.

– Конечно, и моему терпению тоже. Где живет эта баба?

– На втором этаже красная дверь, только не беспокойте ее. Я рассказал абсолютно все.

– Попробуем поверить. Что ты предлагаешь?

– Осмотреть задницу Владимира Полякова, проверить финансовое состояние фирмы.

– Ага, вот ты и пришел к моим выводам.

– Пока нет, но проверить необходимо. Также необходимо проверить, где был сам Вован во время четырех убийств. Но это я смогу сделать сам, если вы продлите мне удостоверение.

– Если ты будешь работать с нами в тесном контакте, ничего не утаивая, то я это сделаю. Сам поеду в управление.

– Конечно, когда я от вас что скрывал? Только совместная, коллективная работа может дать реальные, весомые результаты.

– Ну и жук же ты, Гончаров!

– Бобер!

– Какой бобер?

– Это я так. Сто граммов за мое воскрешение.

– Давай! Да закуски побольше, не завтракал сегодня. Снимок-то делал?

– Какой?

– Бестолковой своей башки.

– Нет.

– Собирайся, сейчас отвезу в нашу увэдэшную.

– Да зачем?

– Молчать, когда старший по чину разговаривает.

Через двадцать минут мы подъехали к УВД города.

– Полковник, а вдруг он откажет мне? Начальник новый, я его не знаю.

– Вот и хорошо. Для кого новый, а для меня старый. Ты язык-то больно при нем не распускай, хитрый лис, я его давно знаю. У себя? – кивнув на дверь, спросил он секретаршу.

– У себя, заходите.

Нам навстречу поднялся маленький человечек в штатском.

– Заходи, заходи, Николаевич, располагайся. Нина, три чашки кофе. Как твой злыдень с дубинкой поживает? Наверное, нам подключиться придется.

– Погоди чуток. Видишь мужика?

– Вижу, хоть бы представил.

– Константин Иванович Гончаров.

– Что-о-о?

– Собственной персоной, а на голове у него огромная шишка, последняя работа убийцы. Некачественно сработал, или череп у него патологически крепок.

– Так это и есть пресловутый Гончаров? – въедливо расспрашивал коротышка.

– Так точно, господин подполковник.

– И какого черта ты его сюда приволок?

– Познакомить тебя с ним. Да и ксиву ему продлить надо.

– Ксиву надо не продлить, а отобрать.

– Погоди, Саша, отобрать никогда не поздно. Он иногда нам здорово помогает. Сыщик-то он классный, а с кадрами у нас сейчас сам знаешь… С преступным миром он легко входит в контакт, всегда располагает нужными сведениями.

– Да мне его самодеятельность даже по рассказам уже в печенках сидит.

– Приручим, правда, капитан?

Я послушно кивнул, желая поскорее избавиться от бесцеремонного судилища.

– Вот видишь, он на мокрушника уже вышел.

– По-моему, наоборот. Мокрушник вышел на него.

– Не важно, главное, они встретились, и довольно продуктивно. Теперь мы знаем хотя бы внешние приметы преступника, и это благодаря Гончарову.

– А чего он, собственно, ввязался в это дело?

– Профессиональная жилка сыграла.

– А мне показалось, что сыграла тут любовь к автомобилям.

– Саша, новый девиз нашего государства гласит: не считай чужие деньги.

– Хороший девиз. Сильно он тебя погладил? – уже ко мне обратился подполковник.

– Достаточно, голова до сих пор трещит.

– Ты бы, Саша, распорядился, чтобы осмотрели его, вдруг тыква пробита.

– Ладно. Нина!

– Я слушаю вас, Александр Семенович.

– Отвези героя в поликлинику, пусть его Свиридов посмотрит. Скажи, я прислал. Давай свою ксиву.

Вместе с лицензией я скромно выложил право на ношение газового пистолета.

* * *

Хирург Свиридов оказался мужиком свирепым и резким. Первым делом он загнал меня в рентген-кабинет, потом велел медсестре сорвать с меня повязку, а мне сесть в кресло, чем-то напоминающее электрический стул. Пришлепав на мою голову полтора десятка датчиков, он углубился в экран монитора, по которому бежали, прыгали и тянулись какие-то кривые, прямые и волнообразные линии.

– Забинтуйте его. Как фамилия? Говори громче.

– Гончаров Константин Иванович. Что у меня?

– Член работать будет, а с головой сложнее. Сильное сотрясение. Тошнит?

– Подташнивает.

– Водки надо пить меньше, тогда и тошнить не будет. О чем сейчас думаешь?

– Выпить сто граммов и пойти с одним знакомым в баню, хорошо бы в парную.

– А оттуда на кладбище. Это я тебе гарантирую.

– Тогда в бассейн.

– Это уже легче, если без водки. А лучше тебе дней десять полежать в тишине и без волнений.

– Попробую.

– Выздоравливай. Примочки в аптеке!

– Спасибо.

Ефимов ждал меня в коридоре. Тревожно глядя, спросил:

– Ну как?

– Сказал, что член работать будет.

– Тогда все в порядке. Документы заберешь завтра здесь же у секретаря. Начальнику без особой надобности на глаза не рисуйся. Мужик хитрый и коварный. Штирлица вместе с Мюллером расколет. А я бы хотел раскрутить это дело сам.

– Есть шанс получить генерала?

– Но-но, ты не очень-то. Разговорился. Какие планы?

– Первым делом вместе с Длинным Вованом хочу посетить бассейн.

– Оригинально.

– Попутно узнаю, где он находился во время убийства. А вас попрошу выяснить, каково финансовое положение его фирмы.

– Лады. Докладывать мне лично.

– Хорошо. Но и к вам вопрос. Существовали ли личные связи между убитыми Крутько и Юшкевичем?

– Этого нам установить не удалось.

– А были ли контакты у Полякова с убитыми?

– Если и были, то в этом он не сознается.

– Зубник должен был вести журнал регистрации.

– Его не было.

– Странно.

– Мне тоже. Не прощаюсь, береги тыкву. Тебя подвезти?

– Не надо, хочу кое-что проверить.

Он уехал, а я расположился в скверике возле управления, собрался глубоко и плодотворно думать. Удавалось это с трудом, потому что до тошноты болела голова. И едва мысли выстраивались в стройную цепочку, образуя подобие версии, тут же и рассыпались под натиском этой самой боли.

Но начнем снова. С главного. Исчезнувший первого августа Длинный Гена уже через пять дней превращает зубного техника в отбивную котлету, зачем-то оставляя следы и отпечатки собственного пребывания в комнате убитого. Причем оставляет не случайно, не по неосторожности, а явно. Можно сказать, с рекламной целью. При этом пропадает журнал регистрации, но остается орудие убийства, дубинка (хорошо бы на нее взглянуть). Золотой запас зубника исчезает тоже, и тут есть над чем подумать. Насколько я представляю себе зубных врачей и протезистов, людей этих голыми руками не возьмешь. И конечно же их золотой телец на открытом месте не лежит, но запрятан глубоко и сокровенно. А значит, либо убийца тайник этот знал, либо под пыткой заставил Юшкевича о нем рассказать. А может быть… Такая мысль мне в голову пришла впервые, но отвязаться от нее я уже не мог. Вполне допустим и такой вариант, что металл и по сей день лежит в тайном месте, убийцей не обнаруженный. Это необходимо проверить.

Теперь продумаем вариант Крутько. Он аналогичен первому убийству, с той лишь разницей, что в нем замешана еще и женщина. Не повезло бедняжке. Но из этого может следовать то, что убийца не был близким знакомым нумизмата, ибо не знал о существовании любовницы, которая появилась, судя по всему, для него неожиданно. Однако в обоих случаях убийца знал, что на данный период его жертвы ведут холостяцкий образ жизни. И у обоих в доме находится крупный капиталец.

Еще момент, который я чуть было не упустил из виду. Насколько мне известно, нумизматы, как и прочие коллекционеры, скрупулезно ведут некий реестр-дневник, куда в тиши одиночества сладострастно вписывают свои новые реликвии. Когда, у кого и за сколько куплена или выменяна та либо иная монета. Где же он сейчас, этот самый дневник? И где, наконец, жены убитых? Были ли они на похоронах своих супругов? Какого черта возле подъезда Крутько вчера торчал сержант через десять дней после случившегося? Я похож на крота, что солнечным днем что-то ищет на футбольном поле. Никакой системы.

Офис коробейника Полякова охраняли два стандартных мальчика в непременном камуфляже. При виде меня они молча заслонили собою проход, ненароком демонстрируя массивные рукоятки пистолетов.

– Вам куда?

– Нам туда.

– Вам кого?

– Самого.!

– Владимир Петрович сейчас не принимает.

– Тогда мне нужен юрист Семушкин. Скажите, что пришел Гончаров.

– Санек, узнай. А вы присядьте пока. Там сигареты, минералка, пепси.

– Это же надо, сам Константин Иванович к нам пожаловал, – высовываясь из узкого бокового коридорчика, промурлыкал Блевако. – Почет и наше вам уважение. Мальчики, пропустите господина Гончарова. Сейчас и впредь всегда ему зеленый свет. Чем могу быть полезен, Константин Иванович? – пропуская меня в кабинет, медоточился Семушкин. – Какие-нибудь новости? Есть результаты?

– Нет, пока вопросы.

– Постараюсь помочь.

– Вам никогда не приходила в голову мысль, что убийц было двое?

– Нет, да и экспертизой установлено, что действовал один человек.

– Возможно, возможно. Скажите, братья Поляковы не были знакомы с убитыми лично?

– Этот вопрос следователь задавал нам не раз. Нет, нет и еще раз нет.

– Почему такая уверенность? Вы ведь не Поляков?

– Да, конечно. Стопроцентной уверенности у меня быть не может. Но в фирме я работаю два года и ни разу их имен не слышал. Ни в одном документе их фамилии не фигурировали.

– Но возможно, братья обращались ранее к Юшкевичу и Крутько по вопросам чисто личного характера. Например, установка коронки, моста? Или их объединяло хобби Крутько – нумизматика.

– Оставьте. У них лошадиные зубы, а нумизматическим объектом мог служить только доллар.

– Хорошо, кто ведет следствие?

– Официально прокуратура, следователь Кедров Сергей Анатольевич, а неофициально пытается пристроиться начальник милиции, зачем не знаю. Возомнил себя великим сыщиком.

– «Осел останется ослом…» Туп, как азиатский сурок…

Невольно я хмыкнул и, не желая заострять внимание на этом вопросе, переменил тему:

– Владимир Яковлевич, во всей этой истории или историях вы ничего не рассказали мне о супругах наших мертвецов.

– Банально. Жена Юшкевича, тридцатилетняя мадам Кати, явилась в день похорон прямо на кладбище, когда гроб уже закопали. С воем она упала на могилу и задрыгала голыми ляжками. Хватило ее минут на пять. На поминках она уже вовсю веселилась и пела скабрезные частушки.

– Кати? Она что, француженка?

– Ага, с Ивановского текстильного комбината. Катька Жукова, проститутка районного масштаба.

– Зачем же он женился на ней?

– Когда вам будет шестьдесят, такого вопроса вы не зададите.

– Наверное. Дочка у нее от Юшкевича?

– Вы посмотрите на нее сами, – сдерживая улыбку, ядовито посоветовал адвокат. – Тогда мои комментарии не понадобятся. Вот ее адрес, наверное, поговорить вам с ней будет полезно. Очень мне подозрительны подобные браки. К хорошему они не приводят. Кстати, во втором случае, в случае с Крутько, брак аналогичен. Тоже пятидесятилетний хрен, возжелав молодого мясца, привел в дом двадцатилетнюю девочку-шлюшечку. А та на похороны не явилась вообще. Приехала дней пять назад и сразу начала напрягать следователя на предмет богатейшей коллекции мужа. Вынь да положь ей мужнины сокровища. До генерального прокурора обещалась дойти.

– Во сколько оценивалась коллекция?

– Мне этим интересоваться непозволительно и нетактично, а вам стоит побывать в обществе нумизматов.

– Конечно. Могу ли я увидеть Владимира Полякова?

– Вне всякого сомнения, пойдемте. Извините, все не решаюсь спросить, почему у вас такое необычное лицо. Лоб забинтован…

– Потому что по нему вчера поздним вечером стукнули дубинкой, и, сдается мне, сделал это уже знакомый нам тип.

– Батюшки, могли ведь убить!

– Почему – могли? Почему во множественном числе? Вы только что уверяли, что убийца работает один? Значит, у вас есть какие-то основания?

– Ничего у меня нет, – резко оборвал юрист. – Просто с языка сорвалось, вот и все, идем к Владимиру Петровичу.

Странно, думал я, проходя мраморным коридором, странно, чтобы у адвоката с колоссальной практикой что-то просто так срывалось с языка.

– Кого я вижу… – протянул Длинный Вован, чуть оторвав тощий зад от кресла. – Ну и видок. Подходяще тебя обработали.

Он с удовольствием рассматривал мою физиономию, а я его брюки. Но как бы я ни ловчился, заглянуть ему за спину не мог. Однако, вне всякого сомнения, на нем красовались все те же вчерашние брюки цвета морской волны.

– И где это тебя так массировали?

– А то ты не знаешь.

– А что я тебе, ясновидец, Ванга какая-нибудь? Тогда бы я обошелся без твоей помощи. Где уделали?

– В собственном подъезде.

– А кто?

– Судя по описаниям, ты сам или твой братец, у тебя есть его фото?

– Значит, и ты в это поверил?

– Что же, по-твоему, я не должен верить своим глазам?

– Опиши внешность.

– У тебя есть темные очки?

– Есть.

– Надень, пожалуйста.

– Такие пойдут? – Он натянул раскосые солнцезащитные очки.

– Пойдут, теперь подойди к зеркалу и внимательно на себя посмотри.

– Ну и что? – Обернувшись к зеркалу, он продемонстрировал совершенно целые зеленые брюки.

– Ничего. Нападающий выглядел точно так.

– Ты мне брови не закручивай, а то действительно получишь в лоб, и не палкой, а кое-чем похуже.

– Топориком, например?

– Каким топориком, ты че, обкурился?

– Топориком, которым ты вчера раскроил череп четырнадцатилетнего пацана, когда понял, что он может расколоться.

– Мужик, тебе, наверное, вышибло мозги. Яковлевич, позови парней, пусть его вышвырнут на хрен.

– Подожди, Владимир Петрович. Я пока не сошел с ума, нападающий действительно был похож на тебя. Причем точно в таком же костюме.

– Абсурд. Во сколько это произошло?

– Часов в десять вечера, может, позже.

– Тогда я автоматом исключаюсь. В это время я отдыхал в загородном клубе. Вернулся в два ночи.

– Кто может подтвердить?

– Полтора десятка знакомых.

– Как мне их увидеть?

– Туда посторонних не пускают.

– Надеюсь, на сей раз сделаете исключение.

– Попробую, только смотри, чтобы об этом не узнала ни одна живая душа. Да сам с ума не сойди.

– Постараюсь. Ты сейчас сильно занят?

– Я всегда сильно занят и поэтому всегда свободен.

– Надо бы поехать в твой трактир «Будь как дома» и еще повидать водителя с джипа. Ну и в конце отдохнуть в какой-нибудь баньке или бассейне.

– Обширная программка, ничего не скажешь.

– Надо, Володя, надо. Сейчас я работаю в твоих интересах.

– Вижу, уже мокруху мне клеишь. Яковлевич, скажи Тузику, пусть берет Настю с Белкой и ждет нас в машине. С чего же начнем, великий сыщик? Клуб еще закрыт.

– Давай с трактира или с джипа.

– Правильно. Время обедать. И Ленька наверняка там.

На заднем сиденье «мерседеса» вальяжно расположились две стандартные девицы светлого окраса из личной бабатеки Длинного Вована. Туда же усадили и меня. Ляжка сидящей посередине Насти была стройна и красива. Вся она легко вдавилась в меня, благоухая ароматом дорогой парфюмерии, но после сегодняшней ночи это не возбуждало. То ли по причине черепно-мозговой травмы, то ли свежа была память о бурных, но осторожных ласках моей соседки Валентины.

Миновав пост ГАИ, мы вырвались из города и через зону отдыха понеслись к реке. Чуть не доехав до второго поста, «мерседес» свернул влево и покатил вниз. Через километр асфальт кончился, и мы резко и неожиданно выскочили на совершенно сказочную полянку с двухэтажным рубленым теремом. Возле высокого резного крыльца автомашина остановилась.

Нас встречали. Навстречу шла румяная девица в русском сарафане и бородатый парень в косоворотке.

– Здорово, Григорий. Здравствуй, Татьяна, как живете-можете?

– Твоими молитвами, Володя. Надолго к нам?

– Как получится. Отдохнем, в баньке попаримся, ну и так далее…

– Баньку какую приготовить: сауну с бассейном или…

– Сауну с бассейном, – тут же вмешался я, вспомнив наказ хирурга.

– А кушать где будете?

– Где будем бухать? – спросил меня Поляков.

– Не знаю, я здесь не бывал.

– Можно в большой горнице, можно в спальне, можно здесь на пеньках, а можно в бане.

– Мне все равно, было бы что…

– Тогда в бане. Гриша, Леня сегодня будет?

– Должен заехать. Вчера звонил, обещался. Пойду баньку затоплю. Отдыхайте пока. Таня, принеси квас, шампанское… Все, что надо.

– Можно вам помочь? – увязался я за хозяином.

– Да что вы! Там помощник не требуется, запалим форсунку, только и делов.

– Возьми его с собой, Гриша. Он хочет с тобой побазарить.

– Как скажете.

То, что они непочтительно называли баньками, оказалось целым банно-помывочным комбинатом. К обоим торцам большого стеклянного зала с бассейном примыкали две бани. Обычная и сауна. Одновременно в них могли смывать грех до тридцати человек.

– О чем вы хотели говорить? – протирая кафельный пол ресторана-предбанника, начал Григорий.

– Когда вы в последний раз видели Геннадия Полякова?

– В ночь с первого на второе, перед тем как он исчез.

– Где он находился?

– На пеньке сидел перед входом. Я собак выходил кормить, когда возвращался назад, его уже не было.

– Во что он был одет?

– Как всегда, малиновый пиджак и зеленые брюки.

– Он был один?

– Да, и хорошо поддавший. Сидел и что-то бубнил под нос. Вроде кому-то жаловался, но я ничего не расслышал. Да и не положено это.

– Сколько автомобилей стояло на площадке?

– Один джип Леонида Леонтьевича.

– Где был водитель?

– Здесь, в бане. С подругой. Леонид Леонтьевич не любит, когда водители вместе с ним парятся. Обычно они приходят после него.

– А где был «мерседес» Полякова?

– Не знаю, но перед входом его не было.

– Сколько времени вы кормили собак?

– Минут десять, не больше.

– Сколько в этот вечер у вас было гостей?

– Десять человек. Четверо с «мерседеса» и шестеро приехали на джипе. Плюс два водителя.

– В какое время вы кормили собак?

– Могу сказать с точностью. Когда я выходил из кухни с объедками, часы в баре пробили полночь..

– Значит, Длинный Гена исчез от полуночи до ноль десяти?

– Значит, так.

– Окрестности осматривали?

– Милиция прочесывала лес часа три. Говорят, безрезультатно. Ничего не нашли.

Сухая жара жгла тело. Если бы не обострившаяся головная боль, это жжение казалось бы приятным. Напротив расположился Длинный Вован. Лежа на животе, он рекламно демонстрировал сухие идеальные ягодицы без малейшего намека на собачий прикус. Разочарованный, я поплелся в душ, а потом в бассейн. В хрустальной воде резвились две нагие наяды. Автоматически прикрыв ладонями стыд, я стоял на борту, не зная, что делать дальше.

– Дяденька, смелее, – хихикали блудницы. – Ну что же вы такой нерешительный?

– Голова болит, да и повязку не хочу мочить, – промямлил я.

– В нашем деле голова не требуется, а поверх бинтов у вас натянута резиновая шапочка.

– Ага, – поддержала ее подруга, – прямо на больную головку.

Прыгать я не стал, осторожно оберегая боль, тюленем сполз по трапу. Они как пираньи агрессивно на меня налетели, покусывая и пощипывая самые разнообразные места.

– Оставьте меня, ради Бога, – взмолился я искренне и серьезно, – как-нибудь в другой раз, сил нет, голова болит.

Со смехом они удрали в сауну, а я оказался в спокойной обстановке благоприятной водной среды, почувствовав, как головная боль потихоньку проходит. Пристроив голову на спине надувного лебедя, в полудреме прикидывал, куда мог подеваться Длинный Гена. Если предположить, что его братец и Григорий говорят правду, то остается два варианта. Во-первых, он мог пешком добраться до трассы и там, поймав левака, уехать в город. Уехать и не доехать. Или доехать и скрыться. Или же на полпути еще до дороги встретить Тузика и попросить довезти его до дому. Но тогда почему молчит Тузик?

И в том и в ином случае это легко проверить. Движение автомобилей по зоне отдыха ограничено, и оно контролируется двумя постами ГАИ в двухкилометровом промежутке.

Одевшись, я заглянул в комнату отдыха. На широкой ковровой тахте две хищницы-пираньи высасывали последние силы из Длинного Вована. В предсмертных судорогах костлявое его тело дергалось и колотилось. Широко открытый рот жадно ловил воздух, наполняя его звериным рычащим стоном.

– Помогай, Гончаров, – уже в конвульсиях прохрипел он.

– Некогда, дай машину на полчаса.

– За-а-бирай…

Больше слушать и смотреть я не решился, боясь быть насильно или добровольно втянутым в этот клубок человеческих тел.

Тузика я застал за некрасивым занятием. Через бинокль он разглядывал барахтающуюся на пляже парочку.

– Уважаешь? – насмешливо спросил я.

– Да нет, просто делать нечего.

– Твой хозяин мне машину на полчаса дал.

– Ну и езжай.

– Я не умею, свози, тут недалеко.

– Делать мне нечего. Ну да ладно, поехали.

Мне повезло: и на первом и на втором посту ГАИ дежурили те же бригады. Но, к моему великому сожалению; они не помнили одиноко идущего верзилу в тот день, первого августа.

– Поехали назад, – велел я водителю. – Тебя как зовут?

– Тузубай.

– А почему Тузиком кличут?

– Делать нечего.

– Тузубай, а для чего ты замочил Гену?

– …?

– Ага, когда ты возвращался к хозяину, то по дороге встретил Гену. Он попросил тебя отвезти его в город, а ты по пути его и пришил. Где труп?

– Что мне, делать нечего?..

– Шутка. Тузик, ты пляж разглядывал?

– Ну и что?

– Это хорошо. Скажи, от трактира вниз есть тропинка?

– Ну есть, только ей редко кто пользуется. Она крутая. Минут десять спускаться надо. Иногда хозяйка искупаться сходит, или из пляжников кто за «Фантой» приползет. Но тоже редко. Бар дорогой.

– А мог бы по ней идти Гена?

– Но он же в сиську был, шею б поломал. Ты сам прикинь, поймешь.

Прикидывая и матерясь, я улиткой полз по крутому склону тропинки, цепляясь за сучья, ветки и корневища. Пройти по ней даже трезвому человеку было непросто, что уж говорить о Длинном Гене, что, по свидетельству многих очевидцев, был пьян вдрызг.

Спускаясь, я размышлял. Но лучше бы я этого не делал. Запнувшись о коварную корягу, я полетел куда-то вниз. К черту на рога.

Очнулся я оттого, что в моем затылке прочно торчит огромный раскаленный гвоздь. А перед глазами плывет вибрирующая мутно-серая пелена. Кажется, такая атмосфера висит в приемной у Сатаны. И похоже, аудиенция вот-вот начнется.

Но рано я понадеялся. Постепенно туман развеялся, и прямо перед носом я сфокусировал красивый позолоченный колпачок дорогой авторучки. Как он сюда попал? И не мираж ли это? Я попробовал протянуть к нему руку и опять улетел в небытие.

Когда за мной пришли, я был уже в сознании. Тузик хотел тут же перевернуть меня на спину, но, услышав мой тихий мат, оставил в покое.

– Что же делать? – только и спросил он.

– Слушай сюда, – негромко, но внятно приказал я. – Поднимайся наверх, сооруди носилки. Возьми целлофановый пакет и пинцет. Потом подгони машину на пляж. Спускать меня будет легче, чем поднимать. А ты, Григорий, попробуй усадить меня на задницу. Очень больно лежать ногами вверх.

Перевернув, он кое-как придал мне сидячее положение. Во время этой процедуры меня вырвало – боль была адской. Я едва балансировал на грани новой потери сознания, зная, что это может закончиться печально. И все-таки я победил. Дождался Тузика с носилками и его долговязым шефом. Слава Богу, оценив обстановку, он вопросов не задавал, а попытался сразу водрузить меня на носилки.

– Подождите, – остановил я их, – где пинцет и пакет?

– Здесь, все принесли.

– Хорошо. Возле моей правой ноги лежит авторучка. Тузик, возьми ее пинцетом, не касаясь руками и аккуратно положи в пакетик. Хорошо. Теперь завяжи его, но воздух не спускай.

– Стой, – вдруг заорал Длинный Вован, – это же Генкин «паркер», я ему сам его дарил на Новый год. Как он тут оказался? Дай его сюда.

– Не лапай, – предупредил я. – Можешь стереть отпечатки.

– Почему? Это же его ручка, точно говорю. И отпечатки там его.

– Не сомневаюсь, но могут быть и не его.

– Да, ты прав.

К машине меня сносили долго и больно. Широкий «мерседес» шел плавно, заботливо качая меня, лежащего на заднем сиденье.

– Куда едем-то? – обернулся ко мне Вован.

– Домой.

– А может, лучше в больничку? Зелено-серый ты, Гончаров. Краше в гроб кладут. У меня в элитной больничке свой мужик есть. Нейрохирург. Я прикидываю, он тебе как раз нужен.

– Вези, – не желая помирать, согласился я. – А потом привезешь мне Николая Подвойко, эксперта из РОВД моего района. Достань его из-под земли. Только тихо. Кажется, у нас что-то получается.

– Все сделаю как надо. Притараню его живого или мертвого. Ты смотри только не помирай.

– Про нашу находку никому не говори и своих предупреди. Это в наших интересах. Если что, отдашь ручку Подвойко.

– Ежу понятно. Приехали, лежи, я схожу за санитарами и договорюсь с Самуилом Исааковичем.

Через пять минут он явился с двумя быками в белых халатах с жесткими носилками под мышкой.

– Исааковича пока нет, но я обо всем договорился с его шефом. Считай, тебе повезло, попал к лучшему хирургу лучшей больницы города. Тащите его в двадцать пятый кабинет. Да осторожней, балбесы. Коновалы, вам только быков кастрировать.

Куда я попал? Понять было трудно. То ли лаборатория, то ли операционная, то ли одноместная больничная палата. Кушетка жесткая, но удобная и широкая.

Результаты диагностики, проведенной тут же, оказались неутешительными, а в латинской транскрипции просто ужасающими. Из блиц-консилиума, проведенного у моего ложа, я понял, что повторно я сотряс свои мозги совершенно напрасно и, по медицинской логике, я должен был спокойно лежать абсолютным мертвецом. Но уж коли случился такой феноменальный факт, то я должен тихо, без движения, валяться десять дней. В ляжку мне засобачили несколько уколов, и я провалился в темную мягкую вату забытья.

* * *

То ли во сне, то ли наяву ко мне подходило множество знакомых и незнакомых людей. Кто-то с добрыми намерениями, они гладили меня по щеке, протирали влажными салфетками, осторожно поворачивали голову. Мне слышалось равномерное ласковое урчание, тихие щелчки и негромкий успокаивающий говор. Иногда появлялся длинный худой человек в темных очках с тяжелой бейсбольной битой. Почему-то он был в белом халате. Наверное, доктор. Но тогда почему он хочет меня убить? В полной темноте он замахивается на меня дубинкой. Я слышу громкий звук удара и кричу от ужаса и боли. Опять становится светло. Возле убийцы появляется женщина. В руках у нее шприц. Убийца говорит ей что-то резкое, поворачивается и уходит. Она согласно кивает головой и втыкает в мою ляжку иглу. Через несколько мгновений ни с чем не сравнимое блаженство заботливо берет меня в свои сказочные объятия. С высоты птичьего полета я наблюдаю за жизнью Земли. Я ясно вижу, как крутится планета, подставляя мне то один, то другой бок. Желтая, синяя и зеленая, она раскрашена во все мыслимые цвета. И разноцветные люди совершают разноцветные дела. Черные, белые, красные. Вскинулось к небу заминированное высотное здание, и сотни недвижимых людей лежат в руинах. Автоматная очередь, и человек, сломавшийся пополам, у ног автоматчика. Блеснул нож в руках насильника, и бьется в конвульсиях жертва, а нетерпеливый подонок уже выворачивает ее карманы. Но мне-то все равно, я уже не связан с тобой, проклятая Богом Земля. Я эфир. Я сама эйфория. Ангелы и святые окружают меня.

– Костя, Костенька, как же это ты? – спрашивает милый далекий голос, так давно ко мне не обращавшийся.

– Все хорошо, мама. У нас все хорошо. Где отец?

– Я приду к тебе завтра.

– Где отец?

– Я приду, и мы вместе к нему пойдем. Все будет хорошо, котенок.

Она целовала мой лоб, губы, и горячие слезы, родные и забытые, стекали по дорогому милому лицу.

– Достаточно, уходите, идет доктор, мне влетит!

Я очнулся, не сразу сообразив, что мой бред состоит из действительности. А плачущая женщина реальна и телесна, но, к сожалению, это не моя мать, да ей и невозможно оказаться здесь, в этой жизни, если десять лет назад вслед за отцом она покинула этот мир. Но кто же тогда эта плачущая женщина?

Я открыл глаза, что-то очень знакомое и желанное узнавал я в ее лице. Но что? Вполне вспомнить я этого не мог.

– Уходите скорее, он уже идет, – властно торопила медсестра.

– Подожди! – крикнул я, но даже сам не услышал своего голоса.

Незнакомка встала. Вошел длинный доктор, моя посетительница вздрогнула. Нет, мне не показалось, она именно вздрогнула.

– В чем дело? Почему посторонние?

– Простите меня, Самуил Исаакович, она на секундочку попросилась.

– Соня, это первое предупреждение. Гражданка, покиньте палату. Соня, да что с ней? На ней же лица нет. Быстро нашатырь и кардиограмму. Замерь давление.

– Нет, нет, не надо, – почти закричала женщина. – Оставьте меня. Не прикасайтесь.

Стремительно и испуганно она скрылась за дверью.

– Кто такая?

– Не знаю, доктор, я увидела ее уже перед палатой.

– Зачем ты ее пустила?

– Не знаю, она очень просила, плакала.

– Сколько она тебе заплатила?

– Нисколько… Хотя вот, крестик золотой с цепочкой. С себя сорвала и сунула в мой карман. Я сейчас хотела ей отдать.

– Можешь оставить его себе, ты уволена.

– Но… Самуил Исаакович… – захлюпала девица-сестрица, – куда же мне?

– Куда хочешь! В обычную клинику. В нашей ты оказалась случайно. Ты хоть знаешь, сколько стоит вот этот пациент с отбитыми мозгами? А вдруг бы с ним что-то случилось? Может быть, она сюда явилась, чтоб удушить его? Кто ее вообще пустил там, внизу?

– Не знаю.

– Пойди и узнай.

– Хорошо. Я все разузнаю.

Доктор подошел ко мне вплотную. Сквозь сомкнутые веки шестым чувством я следил за ним, почему-то интуитивно подозревая опасность. Хотя и подозрение это было абсурдно.

– Ну-с, что скажете, господин Гончаров?

– А вы? – не открывая глаз, ответил я вопросом.

– А я поздравляю вас с благополучным возвращением с того света и желаю как можно дольше не бывать там хотя бы потому, что удовольствие это дорогое.

– И сколько попросил Сатана за мой выкуп?

– Полтораста долларов в сутки.

– А сколько я пробыл у него в заложниках?

– Неделю. Точнее, шесть дней.

– Значит, я должен вам шесть «лимонов»?

– Немного больше, но за вас платят, не волнуйтесь.

– Кто?

– Для вас, как и для меня, это не важно.

– Док, мне, наверное, вредно волноваться.

– Волноваться вредно даже дятлу, а уж вам тем более.

– Давайте сделаем так, чтобы я не нервничал.

– Давайте.

– Не прогоняйте девчонку.

– Какую?

– Медсестру.

– Хм, она берет взятку у вашей… вашей…

– Сестры, – подсказал я первое, что пришло на ум.

– Да, у вашей сестры, а я должен этому потакать?

– Сестра у меня верующая, и предложить взятку предметами религиозного значения ей бы не пришло в голову. Скорее всего, моя сестра этим поступком хотела сказать: «Возлюби ближнего и будь милосердна».

«Во куда меня занесло!» – подумал я, сдерживая улыбку.

– А вы богослов или мозги еще не вполне в своей тарелке?

– Я смиренный блюститель нравственности и моральных догм.

– А в перерывах между проповедями ловите убийц и насильников, так? Отец Браун?

– Ничто мирское мне не чуждо.

– Ладно, уговорили. Сейчас снимем показатели датчиков, а там посмотрим. Соня, подключай аппаратуру. Проводим полное обследование. Рентген тоже.

– Вы меня идиотом сделаете.

– Успокойтесь, Гончаров, это безвредно, у нас немного другая аппаратура, чем в обычных больницах.

Через полчаса, закончив какие-то мудреные расчеты, он произнес вердикт:

– Вы будете здоровы, если еще дней десять – пятнадцать пролежите не двигаясь. Соня будет за вами постоянно ухаживать. Тебе понятно?

– Конечно, конечно, спасибо вам, Самуил Исаакович.

– Двадцать четыре часа в течение десяти дней ты пробудешь в этой палате, не спуская глаз с больного. Прием посетителей только с моего ведома. До завтра я с вами прощаюсь!

– Спасибо, доктор, но мне кажется, что вы вынесли слишком суровое наказание для Сони.

– А ей как кажется? Ответь, Соня.

– Ну что вы, огромное вам спасибо, вы очень добрый и хороший человек.

– Объясни это больному.

Дверь плотно и тихо закрылась, как будто ставя точку на моей неясной тревоге. Что-то тут не так. Тревога хоть и прошла, но пауза вопроса повисла в воздухе. Бесплотная, она казалась осязаемой.

Робко подойдя к изголовью, Соня разжала кулачок. На потной ладошке подрагивал пресловутый крестик, едва не стоивший медсестре увольнения.

– Возьмите, это ваше.

– Что на нем написано?

– «Спаси и сохрани».

– Вот и сохрани его.

– Но я не вправе.

– Это вопрос теологии и философии. Человек, который его тебе дал, наверное, очень хороший?

– А вы не видели ее?

– Видел, но не четко. Как будто во сне или в бреду. Расскажи мне, какая она?

– Высокая, светлая, глаза голубые…

– И волосы длинные, немного вьющиеся?

– Да, и она плакала.

Я закрыл глаза, и длинные золотистые волосы рассыпались надо мной золотым дождем. В комнате был полумрак, лишь один рожок причудливой люстры освещал нас.

– Валя! – невольно воскликнул я.

– Да, кажется, она так представилась.

– Кто еще приходил ко мне?

– Какой-то маленький носатый мужчина, назвался криминалистом. Он вам оставил записку. Зачитать?

– Да, пожалуйста.

– «Константин, на поверхности представленной мне перьевой авторучки фирмы „Паркер“ в конечной ее части, закрытой колпачком, мною обнаружены папиллярные линии, идентичные отпечаткам большого и указательного пальцев правой руки гражданина Полякова Геннадия Петровича, находящегося сейчас в розыске. Дактилоскопическая идентификация проведена соотносительно дактилоскопической карте Полякова Г. П. Других отпечатков не обнаружено. Костя, о результатах экспертизы я не распространялся, авторучку передал Полякову В. П., а записку Соне, она моя…»

– Ну, читайте дальше.

– Остальное не важно.

– И все-таки.

– «… Она моя дочь. Веди себя с ней без присущего тебе хамства. Выздоравливай! Подвойко».

– Значит, Софья Николаевна.

– Значит, да!

– А чего же вы папаню так невыгодно описали?

– Я не думала, что в записке он будет сообщать такие подробности нашего родства. А потом, у него действительно длинный нос и ростом не вышел.

– Больше никто мною не интересовался?

– Еще три раза приходил какой-то хмырь. Длинный и наглый, как ослиный член.

– Очень удачное сравнение, – подумав, одобрил я молоденькую сиделку.

– Ага, а наши доктора перед ним из шкуры вылезают. Особенно Самуил.

– Почему ты его не любишь?

– Почему не любят навозного жука?

– Но он же, говорят, врач высочайшей квалификации.

– Да, но это не мешает ему быть говнистым мужиком.

– Например?

– Не хочу я говорить. Зачем вам наши помои?

– Как знаешь. День-то который сегодня?

– Воскресенье, двадцать четвертое.

– А на часах?

– Шесть вечера. Вы, наверное, есть хотите? Тут все заготовлено. Шесть секунд, и ужин перед вами.

– Нет, Соня, есть я не хочу. А вот прогуляться был бы не против.

– Ну что вы, ни в коем случае.

– Соня, а по воскресеньям у вас всегда врачи работают?

– Нет, только дежурный хирург. А Самуил сегодня сам вызвался, хотя смена не его.

В голове у меня просветлело, но в душе появился дискомфорт. Почему? Объяснить я не мог. Может быть, тому виной внезапный испуг Валентины? Испуг при появлении хирурга. Или его собственное усиленное ко мне внимание. Какого черта, к примеру, он вызвался дежурить именно в воскресенье, когда в клинике почти никого нет. И зачем в качестве надсмотрщика приставил ко мне Соню? Не нравится мне все это, господин Гончаров. Ты как хочешь, а я, наверное, слиняю. Только как? В палате дежурит матерщинница медсестра. В коридоре можно напороться на Самуила, а при выходе наверняка поджидает охрана. Да и как, скажите на милость, голому человеку шагать по улицам освещенного города? Не поймут. А на мне из одежды только и есть, что белые больничные подштанники до колен.

Но смываться нужно хотя бы потому, что я напал на след Длинного Гены, который может привести меня во всякие интересные места. Например, назад в эту же больницу. Но это уже вопрос второстепенный, главное, как выбраться и во что облачиться? Сонечка – девушка красивая, стройная, высокая, моей примерно комплекции. Плечики, правда, узковаты, да и задница пошире моей будет. Туфельки без каблуков! Это она правильно придумала. На каблучках плохо, а вот с объемом стопы неувязка получается. На пару размеров моя лапка побольше будет. Ничего, подрежем задник. Намного хуже обстоит дело с волосяным покровом головы и ног. На голове у Сони их много, а я острижен наголо, зато растительность, покрывающая голень, у меня значительно выше и гуще. С прической мы решим вопрос элементарно. На лысую голову поглубже натянем белый хрустящий колпак. Халатик мне, бесспорно, придется впору, комбинация тоже, ну а трусики с лифчиком оставим хозяйке заодно с моими больничными панталонами. Волосатые ноги будем считать моим дамским невезением. Проблему экипировки можно считать решенной, правда, еще нужно получить согласие хозяйки. Но это попозже. Основной вопрос, вопрос выхода отсюда, остается открытым. Есть два пути. Один обычный, через дверь коридора и проходную. Он опасен, потому как незнакомая медсестра с волосатыми ногами сатира обязательно привлечет внимание. Остается окно. Я на втором этаже, но прыгать мне противопоказано. Значит…

– Сонечка, что-то щетина повылазила, колется, сил нет. Как бы мне побриться.

– Сейчас я вас побрею. Какой бритвой предпочитаете, электрической или безопасной?

– Безопасной, – прокрутив в голове еще один вариант, ответил я. – Только предпочитаю бриться сам.

Я привстал, собираясь идти в туалетную комнату.

– Ни в коем случае, побреетесь лежа.

– Но, Сонечка, я еще кое-куда хочу.

– Я все принесу в кровать.

– Я не смогу, не получится.

– Но раньше же получалось.

– Я же был трупом, без сознания.

– Даже не знаю, может, я выйду? Хотя мне и выходить-то нельзя. Я сейчас спрошу.

По селектору она вызвала дежурного врача.

– Чего там у тебя? – недовольно спросил хирург.

– Самуил Исаакович, у нас появилась проблема. Константин Иванович захотел в туалет.

– Что же, прикажешь мне подержать его над горшком? Дай ему судно и пусть справляется по-детски.

– Он не может при мне.

– А я вообще в судно не могу.

– Ладно, откати его в туалет и посади на унитаз, но смотри, если что случится, то… ты меня знаешь. Из палаты не выходи.

– Хорошо.

Торжественно, как генерала на параде, меня повезли в сортир. Я лежал серьезный и значительный, сознавая важность предстоящей мне миссии. Усадив меня на стульчак, Соня удалилась. Я защелкнул задвижку, намылил ноги и принялся ожесточенно сбривать шерсть.

– Что-то вы долго, – через пару минут забеспокоилась медсестричка.

– Будешь тут долго, – недовольно отозвался я, принимаясь за бритье физиономии.

Спустив воду, я открыл дверь и позволил ей войти.

– Вы что, успели побриться? Нельзя же…

– Все можно, если это не запрещено статьей закона. Голубушка, доставь мое бренное тело на место.

– Ну что там у вас? – захрипел селектор.

– Все нормально, он испражнился, – гордо ответила Соня.

– Ага, Самуил Исаакович, отлично, – бодро заверил я. – Стул – пальчики оближешь!

– Вот лежите и облизывайте, – хрюкнул селектор, отключаясь.

– Ну вот, дитя мое, похоже, нам с тобой предстоит долгое пребывание в этих стенах.

– Так нужно.

– Где ты намерена спать? Второй кровати я не вижу.

– Попозже я немного подремлю в кресле, когда шеф уснет.

– Конечно, еще не вечер. А вот я устал. Дай мне снотворного.

– Да, вам нужен покой. Вам таблетки или укол?

– Лучше укол. От таблеток толку мало.

– Не говорите так. У нас есть препараты активного действия. Очень дорогие. Вот, например, морферон. Две таблетки, и через пять-десять минут вы в полном улете, не разбудишь пушкой.

Перед моим носом она потрясла полупрозрачным пузырьком с очень нужным мне лекарством. Я протянул руку.

– Осторожнее, не рассыпьте.

Я понюхал розовые горошины драже и, с отвращением возвращая, выронил пару штук. Незамеченные, они закатились под покрывало.

– Нет, вонючие больно!

– Да вы что? Они вообще безвкусные.

– Не хочу, давай укол.

– Как хотите. – Она сломала ампулу, жадно всосав ее содержимое хищной иглой одноразового шприца. – Подставляйте ягодицу и готовьтесь часов на шесть уплыть в кайф.

– Отлично, Сонечка. Но сначала давай пожрать.

На столе-каталке она разложила несколько разновидностей каш, которые я не терплю с детства.

– Вам масла побольше? Молоко согреть?

– Молоко оставь, а кашу убери с глаз долой.

– Но что же вам?

– Чего-нибудь остренького, национального.

– Вам нельзя.

– А я хочу, соедините с врачом.

– Самуил Исаакович, он просит поесть.

– Пусть лопает.

– Но он просит острого, соленого.

– Значит, все нормально, выздоравливает. Дай зернистой икры, только немного, граммов сто, можно пару ломтиков мяса.

– Все сделаю.

Дурочка, она пошла к холодильнику, а я бросил в стакан молока две уже раздавленные таблетки снотворного, с тревогой ожидая окончания процесса их полного растворения. В хрустальных вазочках она приволокла икру и красную рыбу.

– Приятного аппетита, вам это разрешили.

– А что разрешено вам?

– Н-не знаю. Мы питаемся в нашем кафе внизу.

– А я хочу, чтобы вы составили мне компанию.

– У нас не принято.

– А я хочу, иначе я разнервничаюсь, и у меня заболит голова. Ну! Или я пожалуюсь на вас.

– Хорошо, сейчас что-нибудь принесу себе.

– Не нужно, здесь все есть, угощайтесь. Придвинув кресло, она потянулась за вазочкой с рыбой.

– Руки!

– Что? – удивленно зашлепала она накладными ресницами, ничего еще не понимая.

– Руки прочь! Уберите руки от еды больного.

– Но вы же сами… Вы же сказали. – Она была готова разреветься.

– Конечно сказал, – проворчал я, смягчаясь, – но я хотел, чтобы вы съели предназначенную мне кашу и молоко.

– Я их не люблю с детского сада.

– Я тоже. Но тем не менее ты заставляла меня их съесть. Теперь лопай сама, чтоб неповадно было. А если откажешься, то у меня поднимется давление и я пожалуюсь твоему врачу.

– Ладно, съем вашу кашу. Но я была о вас лучшего мнения.

– И выпьете молоко. Мне кажется, оно улучшает пищеварение.

Залпом она опрокинула сонное молоко и пододвинула тарелку с геркулесом.

Я с видимым удовольствием конструировал крохотные затейливые бутерброды и проглатывал их один за другим, наблюдая за действием моего снадобья. Через пять минут она зевнула. В первый раз. Второй раз ее челюсть открылась до самого желудка. Наконец, ложка выпала у нее из рук, измазав мой халат серой клейкой кашей.

Подождав еще несколько минут, я слез с кушетки, заголил Сонечкину задницу, аккуратно смазал спиртом верхнюю треть ягодицы и с удовольствием всадил в нее добрую половину иглы. Послушный поршень добросовестно закачал в мою сестричку пять кубиков дефицитного снотворного. (Прости, друг Подвойко, но иначе я не мог.)

Бережно раздев беззащитную мою сиделку, я осторожно перенес ее на свое место, тщательно укутав в простыню. Потом, скинув свои белые подштанники, натянул на себя голубую комбинацию и голубой халат медсестры. Получилось ничего. Я даже показался себе симпатичным. Вид портило полнейшее отсутствие титек и коротко остриженный череп, да еще босые желтые ступни. Но и с этим я вскоре справился. Оставался последний штрих. Полное отсутствие косметики. Поскольку я начисто был лишен дара художника, то ограничился тем, что, достав из Сониной сумочки сиреневую помаду, обильно намазал ею губы да еще основательно напудрил щеки и нос. Мне показалось, что выгляжу я безупречно. Правда, очень плохо смотрелись глубокие разрезы задников на туфлях, но и тут спас пластырь.

Разодрав надвое плотную портьеру, я начал пятиметровый спуск, моля только об одном, как бы опять не стукнуться котелком об асфальт. Я понимал, что этот удар будет последний, и уж никакой Исаак или сам Самуил мне не помогут. Когда спускаешься вниз по канату при помощи одних только рук, даже самый длинный халат задирается почти до пупа. Сонечка не страдала чопорностью, и поэтому легкий, короткий ее халатик был очень откровенен даже при обычной ходьбе. На уровне окна первого этажа я увидел двух курящих мужиков и пожалел, что снял свои больничные полукальсоны. Когда я надежно стоял на газоне, из их ушей все еще валил густой дым. Послав очумевшим курякам воздушный поцелуй, я легко потрусил за деревья к задней ограде больницы. Как в каждом уважающем себя заборе, здесь имелся пролом. Беспрепятственно миновав его, я оказался в незнакомом мне переулке без малейшего понятия, куда двигаться дальше. Время близилось к восьми, начинало смеркаться. В карманчиках Сониного халата, кроме знакомых мне лекарств и сугубо дамских безделиц, ничего не было. Слева от меня по шоссе примерно в полукилометре то и дело проносились машины. Вздохнув, я побрел туда. Туфли все же жали. Я запинался и хромал. Кажется, со спины у меня был вид пьяной девицы, потому что уже через пять-десять метров меня нагнал и нагло остановился «жигуленок». Из него высунулась усатая толстая рожа и предложила:

– Сестричка, вас подвезти?

Боясь спугнуть идиота, я молча кивнул в белой целомудренной шапочке.

– Тебя как зовут?

– Тсс. – Я приложил к губам палец, наконец-то сориентировавшись.

– Может, покатаемся? Кофе попьем, шампанского?

Опять я молча согласился, достал у него из-под козырька ручку и на ладони нацарапал: "В бар «Будь как дома».

Он уважительно посмотрел на меня, покачал головой и прибавил скорость.

Через пару километров его правая рука непроизвольно лежала на моем колене. Постепенно она продвигалась все выше и выше. Я невольно заржал, представив себе, какой сюрприз ждет его там. Водитель воспринял это как поощрение и, сально улыбаясь, продолжил атаку. Мне пришлось его осадить. Чтобы бесплатно добраться до места, трудно найти второго такого дурака. Несильно ударив нахала по руке, я показал ему язык.

После первого поста ГАИ я сделал знак остановиться, многозначительно кивнув на лесные заросли. Поспешно тормознув, он свернул в первую же пролысину и остановился, похотливо ожидая платы. Открыв дверцу, я радостно помахал ему на прощанье и углубился в кусты. Он догнал меня сразу. Хищно оскалив зубы, прошипел:

– Сука! Динамо крутишь? Сейчас ты у меня на… будешь крутиться. Нашла лоха! Ложись, шлюха.

Он попытался повалить меня. Меня, Константина Ивановича Гончарова. Повалить на холодную прелость листьев, да еще при этом старался разодрать чужой халатик. Видит Бог, такое терпеть было выше моих сил. Но поскольку резкие движения были мне противопоказаны, я ограничился тем, что резко ткнул ему пальцем в глаз, а потом, когда он по-медвежьи заорал, оголяя жирный кадык, я выключил звук ребром ладони по открытому горлу.

Если не считать трех пар, на пляже было пустынно. Они занимались собой, мало замечая мое присутствие. Откуда взялся этот хмырь, я толком не понял. Вынырнул откуда-то слева, где кончался пляж и лежала куча хвороста или выловленного топляка. В спортивном костюме, белобрысый и наглый, он стоял передо мной, бесцеремонно рассматривая мою узкобедрую и безгрудую фигуру.

– Сколько хочешь? – наконец спросил он.

– Чего?

– Ну не баксов же. Такую корягу только за дерево берут. Ну?

– А сколько дашь? – уловив суть, поинтересовался я.

– Ну, два чирика дам, если клиент найдется. Это за один раз.

– А ты тогда при чем?

– Закрой хавальник. Зачем я, тебе расскажут в морге. И вообще, старая лохань, вали отсюда. Не по кайфу ты. У меня тут двенадцатилетние работают. Я и им больше тридцатника не даю.

– Извини, парень, я согласна, – почувствовав дичь, взмолился я.

– То-то! А то стоишь, целку тянешь. Как зовут?

– Кого?

– Тебя?

– Констанция.

– Констанция, станция, – противно передразнил подонок. – Вот и будешь у меня «станцией», поняла, старая кляча? Кликуха у тебя теперь Станция.

– Хорошо. Но что я должна делать?

– Все, что захочет клиент, и без базара. Клиент всегда прав. Захочет лежа, будешь лежа, захочет стоя, будешь стоя. Захочет на дереве, повиснешь на дереве…

– Но я… так… сразу…

– А не сделаешь чего, пустим на котел, а потом паспорт попортим. Кто узнает, тебя вообще замочит.

– А сколько клиентов за ночь?

– По-разному. Чем больше, тем лучше. Иногда до тридцати мужиков бывает. Но редко. Обычно человек десять.

– А кто такие?

– Много спрашиваешь. Кто такие? Всякие: старые, молодые, черные, белые. Иногда на троих одну бабу берут, но и платят больше. А когда во все места, то вообще ништяк, только бабки успевай считать.

– Считать я умею.

– Это не твое дело. Твое дело вовремя встать раком. Поняла? А считаю я сам. Поутру выдаю получку. Сдельно, сколько выработала. Если попадешься и кроить будешь, на первый раз тебя все наши пацаны оттрахают при всех на виду. На второй раз посадим на иглу и будешь ты у бомжей глотать… бесплатно. Первых клиентов приведу. Потом ищи сама.

– За что же вам платить?

– За крышу. За то, что конура у тебя будет. За то, что пьяный садист тебя не убьет. За то, что жлоб клиент деньги заплатит. Зовут меня Курас. Это все, что ты должна знать. А теперь иди к телкам. Когда надо, я позову.

Веселая перспектива ожидает тебя, господин Гончаров. Как быть? Иду я в верном направлении. Несомненно, здесь бывал разыскиваемый мною Гена. Возможно, не один раз. И возможно, именно здесь теряются его следы. Отсюда и нужно начинать поиски. Как начинать, я примерно знал, но что мне делать? Как быть с моими потенциальными клиентами? Даже при всем моем желании помочь я им не смогу. Если только они не педики, тьфу, доразмышлялся. Час от часу не легче.

– Иди, чего стоишь-то, особое приглашение требуется?

– Я не знаю, куда идти.

– Зайдешь за кучу дров, там узнаешь.

За кучей дров скрывался небольшой песчаный пляж, совершенно неприметный со всех сторон – кроме реки. Функции пляжа он перестал выполнять давно. На нем вместо положенных грибков и павильончиков кверху брюхом лежало десятка полтора лодок. Под ними, возле них копошились неясные в сумраке фигуры. Кое-где вспыхивал приглушенный свет фонариков. Четыре катера, уткнувшись носами в песок, ограждали этот походный дом терпимости. Впрочем, совершенно замкнутым этот круг не был. Дальше по берегу метрах в пятидесяти стояло несколько автомашин, средства передвижения сутенеров, проституток или клиентов. У меня появился шанс. Правда, я не знал какой. Бесцельно я подошел к компании, что находилась возле одной из перевернутых лодок. На красном пледе расположились пять голых девок. Они пили водку и грызли кукурузу.

Крайняя проститутка с огромной задницей и совершенно детским лицом заметила меня первой.

– Эй, ты кто? Девочки, тут какая-то посторонняя шляется!

– Я не посторонняя. Я Констанция. Меня к вам Курас прислал.

– А, тогда топай дальше, к последней лодке, там у нас старухи кучкуются.

– А ты что, молодуха? – зло спросила невесть откуда появившаяся ночная фея моих лет. – Ты молодуха? В четырнадцать лет три раза сифон ловила. Блядешка вислозадая.

Нога у подошедшей женщины была сухая и спортивная, как и сама она, видимо ранее занимавшаяся спортом. И эта самая спортивная нога вдруг резко погрузилась в бок юной сифилитички. Завизжав свиньей, девка позвала на помощь.

– Помогите, убивают! Санек, помоги, девки убивают!

– Пойдемте отсюда.

Моя неожиданная подружка потащила меня прочь к той самой дальней лодке, где собирались дамы зрелого возраста и мировоззрения.

– Вы, кажется, новенькая.

– Как вам сказать…

– Понимаю. Здесь не принято задавать лишних вопросов. У всякого своя судьба и свои причины, заставившие нас очутиться здесь. Но всех нас, увы, роднит наша общая профессия – проституция. Стечение жизненных обстоятельств, скрещение судеб бывает столь разнообразным, что одних это приводит к славе, а других на панель. Присаживайтесь. Сейчас мы немного выпьем для смелости. Ведь вы впервые? Знакомьтесь: Вера, Татьяна и я, Элла.

– Констанция, – принимая стакан водки, представился я.

– Не волнуйтесь, Констанция, все будет хорошо.

– Ага, – прохрипела пьяная Вера, – все будет хорошо, просто отлично, когда тебе в рот насуют штук пять… Да выльют с пол-литра мужицкой дряни. Отлично!

– Татьяна, второй катер, третья полка! – приказал невидимый голос. – Быстро!

– Иду, чтоб у них у всех поотсохло! – Тяжко поднявшись, Татьяна скинула халат и нехотя поплелась к трапу.

– Не любит она свою работу, – огорченно посетовала Элла.

– А вы? – задал я откровенный вопрос.

– Работу надо любить, иначе она не приносит удовлетворения. А если так, то и дело делается спустя рукава. Значит, и клиент недоволен. Отсюда и заработок невелик. А при том, что клиенты предпочитают молоденьких шлюшек, которые ничего не умеют, нам приходится постоянно повышать свое мастерство. Хочешь, я дам тебе несколько рецептов и советов на случай, если у старого хрена этот предмет абсолютно атрофирован.

Не спрашивая согласия, она зашептала мне в ухо такие откровенные пакости, что даже мой развращенный ум и стаж взбунтовались.

– Элла, – меняя суперинтимную тему, спросил я, – а ты давно промышляешь на этом месте?

– С начала лета, скоро уж третий месяц будет, чего я только тут не перевидела – и толстых, и тонких. Кто только меня не драл, сколько мужиков через себя пропустила, представить трудно. Однажды меня вшестером всю ночь тарабанили, думала, с ума сойду.

– Позвала бы на помощь своего сутенера.

– Ты что, дура, такой кайф хоть раз в жизни попробовать надо. Это блаженство. Я в ту ночь полмиллиона заработала, сразу же дочке всяких шмоток к зиме поднакупила. Теперь и голова не болит.

– А сколько обычно зарабатываешь?

– Когда как. Когда густо, а когда и пусто. В среднем «штук» сто за ночь выходит.

– Тебе, случайно, не попадался высокий симпатичный клиент в малиновом пиджаке и зеленых брюках?

– Ой, рассмешила, ты знаешь, сколько их было, этих зеленых брюк? В месяц больше сотни. Я уже и не смотрю на них. Знаю только, у этого больше, а у того толще. Вот и вся мне разница.

– Да нет, этого бы ты запомнила. Высокий, под два метра роста, костлявый, с бородкой, блондин. Шикарный клиент с толстым лепнем. Вспомни, он с месяц назад здесь был. Молодой, лет тридцать.

– А чего он тебе? Муж, брат, кум, сват? Большой интерес имеешь?

– Как тебе сказать… Он мой постоянный партнер. Платил всегда хорошо и вдруг, прикинь, первого августа он исчез. Мы с ним вечером в кабаке балдели, там, наверху. Он вышел на пять минут – и все, с концами.

– Что ты лажу гонишь, сука драная, – вмешалась паяная Верка. – Элла, это она про Гену Длинного трекает. Щас описаюсь. Он ее постоянный партнер? Да он с тобой на одном гектаре… не сядет. Я балдею, Элка, во лажу вешает! Да ты хоть знаешь, кого он здесь в постоянку берет?

– Кого? – выражая полное недоумение, обозлился я.

– Кого, кого, – передразнила меня пьяная шлюха, – … моего. Ты че думаешь…

Договорить нам не дал грозный окрик сутенера-надсмотрщика.

– Развалились, коровы! Три машины подъехали, а вы задницы чешете, быстро наверх и эту новенькую Станцию с собой захватите. Все уже давно на станках бабки делают… Забастовку мне устроили. Еще раз увижу, отправлю к Жоре на воспитание.

– А кто такой Жора? – поднимаясь к подъехавшим машинам, поинтересовался я.

– Местный палач, – зло ответила Элла, – ему бы в Освенциме работать. Что он с нами вытворял! А теперь еще хуже стал.

– Почему стал?

– Мы ему в прошлом году член отрубили. Очень просто. Устроили темную, связали и топором под самый корень купировали.

– За что?

– Чтоб девчонок не уродовал. Придет к нам новенькая девчонка лет тринадцати-четырнадцати, он тут как тут, сразу к себе в каюту тащит. Заплатит ей или напоит до полусмерти и барабанит всю ночь. Одну насмерть задрал.

– И такое бывает? – невольно вздрогнув, спросил я.

– А ты попробовала бы, – усмехнулась Верка, – те, кто его знал, ни за что с ним не хотели, боялись!

– После него многие по месяцу встать не могли. Зверюга.

– Садист, что ли?

– Садистом он сейчас стал, когда отрубили его тридцатисантиметровую балду.

– Да, говорят, ты это классно сделала.

– Замолчи, Элка! Он же убьет меня. За Маринку я отомстила. Ты, Станция, тоже молчи. Жалко девчонку стало, она к утру умерла. Он ей там все разворотил, она и умерла. К утру. Вся каюта в крови, она громко кричала, все только посмеивались. Ничего, говорят, отлежится, через месяц еще захочет. Господи Боже мой, как она кричала, до сих пор слышу. Я б его там же убила. Потом глядим, он с якоря снялся и ушел к тому берегу. Мы с девками завели моторку, погоню устроили. Вслед еще один катер пошел. Прищучили мы его, только поздно. Маринку он уже успел утопить. Но что мы увидели в каюте… Вот тогда я и поклялась убить его. Устроили темную. Три подруги его держали, а у меня в руках топорик. Я должна была его обушком через покрывало ударить. Ну и ударила. Он упал. Девчонки разбежались, то ли струсили, то ли вида мертвеца испугались. Покрывало я сдернула, а он дышит. Только сознание потерял. Что делать? Добивать надо, а я не могу, рука не поднимается, точнее, не опускается. Замахнуться замахнулась и стою… не могу и все. Расстегнула ему ширинку, вытянула его кишку на всю длину и тут же на чурбачке рубанула. Кровь хлестнула. Я и отскочить не успела, как все колготки черные стали. От боли он очнулся, заорал, только я успела скрыться. Из-под лодки наблюдала, ждала, что кровью изойдет. Не дождалась. Он носовым платком обрубок перетянул, сел в машину и ходу. Успел до больницы.

– Почему же вы не заявили в милицию?

– Что толку? Маринку не воскресишь, а себе наделаешь кучу неприятностей. Да и он хоть как-то отомщен, лишился своей оглобли.

– Чего же теперь его бояться?

– Эх, Станция, совсем ты, видать, девушка. То, что раньше он делал своим хреном, теперь творит руками. С тем же результатом. Недели три тому назад он Галке все там вывернул. Едва удалось спасти. Чего это, девочки, на нас сегодня нет спроса? Хоть пару индюков словить надо.

– Стоп, это мой! – Элла заторопилась навстречу пожилому одноногому калеке.

В тусклом свете подфарников, опираясь на костыли, он тщетно высматривал минутную подругу, чтобы хоть на мгновение вернуть былую удаль. Старик был жалок и смешон.

– Бонжур, мадам, – донесся до нас его хриплый прокуренный голос, – позвольте ручку.

– Не кривляйся, Иннокентий, – ответила проститутка, – надолго пожаловал?

– Насколько позволят средства.

– Меня возьмешь?

– С превеликим удовольствием, моя девочка, но позволит ли мой бюджет? Хотя вы и бесценны, моя розочка, но сколько вы нынче стоите?

– Кеша, для вас, как всегда, пятьдесят «штук».

– Но, учитывая нашу давнюю старую дружбу, не могли бы вы немного уступить? К тому же я все делаю очень быстро.

– Ты же знаешь, что половину я отдаю хозяину… Ну, черт с тобой, поехали.

Тут же на капоте, не выпуская костылей, старик справил свои надобности. Освободившаяся потоптанная Элка побежала к реке смывать грехи.

– Лихо, – только и сказала Вера.

– А что ты хотела сказать насчет Гениной девушки? Кто она? Когда он с ней начал встречаться?

– Ревнуешь, мать. Глупо, в нашем деле особенно. Вижу, ревнуешь!

– Ревную и ничего не могу поделать. Скажи мне, кто она?

– Ха-ха-ха! – то ли засмеялась, то ли закашлялась проститутка. – Скажу, а что дашь?

– Сейчас у меня ничего нет, а вот завтра… Хотя постой. – В Сонином карманчике я нащупал пузырек с морфероном. – Верочка, ты как к психотропам относишься?

Она недоверчиво смотрела на меня, а заметив в моих руках препарат, цепко и жадно выхватила его.

– Морферон? Никогда еще не пробовала. Какое действие?

– Через пять минут улетаешь в сказочные дали. Новое, только что запатентованное средство. Берешь?

– Беру.

– Но?..

– Да вон она, Галка! Возле самой воды. В два смычка ее оттягивают! Ты сразу-то не подходи, подожди, пока кончат, а то схлопотать можно. Пока.

– Подожди! У тебя бабки есть?

– А что? В долг я не даю.

– У меня еще другой психотроп есть. Транквилизатор, тоже французский. Две таблетки, и ты хлопаешь ушами, как крыльями птица.

– Сколько?

– Сорок штук, и только для тебя. В аптеках его не сыщешь.

– Сколько?

– Я же тебе русским языком сказала, с рецептом не найти.

– Сколько оно действует? Продолжительность? Характер?

– Я же тебе сказал, это сон Шахерезады сроком на пять часов, причем безо всяких неприятных последствий.

– Держи. – Из внутреннего кармана трусиков она вытащила деньги. – Здесь полтинник, гуляй, лесбиянка.

– Какая лесбиянка, ты о чем?

– Все о том же, только лесбиянка, претендующая на мужскую роль, может машинально спутать глаголы «сказал» и «сказала». Теперь я поняла, кого ты ищешь. Ну будь здорова, Констанция-Константин.

– Да пошла ты в… Подстилка вонючая.

– Всего доброго, гомосексуалистка драная, мужик с влагалищем.

Плюнув под ноги, она сбежала вниз, а я со смехом подумал, что сегодня мне только и не хватает побывать в шкуре гермафродита.

Трио на берегу, кажется, исполняло последние такты. Осторожно обходя ревущие, кричащие и стонущие пары, я подбирался к Галке, не имея представления, с чего начать разговор. Подошел я к ним не вовремя, как раз к бурным заключительным аккордам коды.

– Галка, – негромко позвал я двадцатилетнюю рыжую и красивую девку, когда она выходила из воды.

– Ну Галка, и что? Кто ты такая, я уже знаю, сообщили. Для тебя я интереса не представляю. Лесбийская любовь не моя стихия. Ищи, милая, других.

– Да я не затем. Ширнуться хочешь?

– Хочу, но не с тобой. Поезжай на западный пляж, там твоих единомышленников из общества сексуальных меньшинств хоть ж… ешь, а мне не мешай работать.

– Ты чего болтаешься? – над ухом раздался гнусный голос подонка Кураса. – Хоть одного подцепила?

– На, подавись. – Я протянул ему Веркину купюру.

Он внимательно и долго ее рассматривал и мял.

– Еще понюхай, может, узнаешь, откуда ее достали.

– А ты мне тут базара не устраивай, а то…

Не договорив, мерзавец пошел дальше по кругу, собирая дань с проституток и их дружков. Галка стояла рядом. Набросив на плечи махровый халат, она нерешительно мялась, кажется желая продолжить разговор.

– Ну че, подруга, кольнемся? – продолжил я начатую мысль. – Отдохнем немного.

– Да в принципе можно. Бабок я ему сегодня до хрена отдала. Можно отвязаться. А у тебя че? Травка или порошок?

– И то и другое, но есть и покруче. В натуре вчера первый раз попробовала и поняла – полный финиш. Я читала характеристику – прикол. Я сама в одной больничке пашу, ну в такой, знаешь, для сверхновых русских. Короче, три дня назад закупил наш лекарь целую коробку. Таблетки выдает только сам и только под роспись, но я-то медсестра, а какая медсестра не об… доктора? Короче, насобирала я кое-чего. Идем?

– Куда? Давай здесь.

– Не, мы забалдеем, растащимся, и нас обшмонают. Ты знаешь, сколько стоит одна таблетка? Двадцать долларов. Вот так, коза.

– А кайф козырный?

– Мне теперь никакого порошка, никакой травки близко не надо, только эти французские таблетки.

– Уговорила, пойдем. Знаю тут одно местечко, только без глупостей. Начнешь меня облизывать, сразу крикну Кураса, и угодишь ты прямо к Жорику.

– Это который тебе матку вывернул? – пошел я на пробную провокацию и понял, что поспешил.

Она захлопнулась, как дверь сейфа, тихо, но капитально. Сразу сломавшись, тупо побрела к воде. Жалкая и вместе с тем до омерзения отвратительная.

– Ну, идем, что ли? – крикнул вдогонку, пытаясь грубостью исправить положение.

Но все было бесполезно. Наверное, ей казалось, что ее моральная и физическая неполноценность видна всем.

– Постой, дуреха. – Догнав ее у самой кромки воды, я преградил ей путь. – Послушай, Галка, я могу ему за тебя отомстить. Я сделаю так, что он совсем не захочет жить. Он будет лизать твои пятки, просить прощения при всех и у всех, кого обидел.

– Брехня! Он никого не боится. Он всегда вооружен. Он не человек! Да, я знаю, что и я не человек, но плохого никому и никогда не делала… Кроме себя и матери.

– Успокойся, пойдем в твое потайное место, там все и обговорим. И не бойся меня. Никакая я не лесбиянка, клянусь тебе. Придет время, и ты убедишься в этом сама.

– Ладно, идем, только осторожно, чтобы никто не видел. Это место знали только двое – я и Генка.

Если бы я был лошадью, то весь блядский пляж сейчас бы слышал, как у меня ухнула селезенка. Боясь спугнуть, не задавая больше вопросов, я послушно шел за ночной феей, чуть осветившей мне перспективу моего дела. Три сосны, упавшие внахлест, образовали нечто вроде шалаша, причем дальний и глубокий его угол был выстлан чем-то мягким и сухим. Это было тем более кстати, что у реки становилось холодно, а шелковая комбинация и легкий халатик грели весьма относительно.

В полной темноте, забившись в этот самый непродуваемый угол, мы тесно прижались, вколачивая друг в друга крупный, бивший нас озноб. Где-то сбоку щелкнул выключатель, и наша пещера осветилась слабым желтым светом подвесной «электромыши».

– Да у тебя тут полный комфорт? Прямо как в баре «Будь как дома».

Она вздрогнула, на минуту перестав дрожать, а после ее заколотило с новой силой. Она отстранилась от меня, настороженная, готовая ко всему.

– Ты там бывала?

– Приходилось, а что?

– Нет, ничего. Давай твои колеса.

– Держи.

– А сама?

– Нет, я только после тебя.

– Тебя как зовут?

– Констанция.

– Имя чудное. Ты первая их глотай, я только после тебя.

– Пожалуйста. – Упрятав две горошины под язык, я имитировал несколько глотательных движений, всем своим видом рисуя, что я на пути к блаженству. Однако повторять она не торопилась, видимо ожидая реакции моего организма.

– Пей, дуреха, чего боишься? Зачем мне тебя травить? Какой смысл? Дай чем-нибудь укрыться.

– Сейчас.

Наконец-то, проглотив таблетки, она протянула мне малиновый пиджак.

– Откуда он у тебя? – чувствуя, как начинает кружиться голова, безразлично спросил я.

– Да так, был у меня один знакомый. Оставил случайно.

– Кто это и когда?..

И тут я с ужасом обнаружил, что таблетки под языком растворились без следа, а значит, через пять минут растворюсь и я, отпустив только что выловленную рыбку.

– Кто и когда? – требовательно и пьяно повторил я.

– А тебе-то какое дело? – глупо улыбаясь, спросила проститутка. – Может, это мое личное дело и самая сокровенная тайна. Крутые колеса, я уже плыву.

– Как его зовут? Чучело, говори же.

– Ничего никому не скажу. Констанция, милая, он любит меня, а я его, а тебя он не любит. Он не любит костлявых баб. Ты же костлявая, а я мягонькая. Вот потрогай вот здесь и здесь. Приятно? Поцелуй меня, моя хорошая, ну поцелуй, пожалуйста, делай со мной все, что ты хотела, я тоже тебя лю-ю-блю… Ну давай, я разденусь вся.

– Заткнись, параститутка, – выворачивал я язык в необъятном небе, улетая в неотвратимом блаженстве.

– Зачем ты так, милая, – слюнявилась улетающая следом соседка. – Не надо, мы же обе проститутки, мы одной крови…

* * *

Из блаженного оцепенения меня вырвал истошный вопль. Еще не проснувшись, я открыл глаза и не сразу понял, что происходит. Прямо надо мной с широко распахнутыми глазами стояла полуголая женщина. Даже при сером свете раннего утра я уловил, куда направлен ее взгляд. А направлен он был именно туда, куда и должна смотреть баба, если, конечно, она настоящая. С этим все понятно, но почему такой ужас написан на ее физиономии, что страшного для себя она могла там увидеть?

Невольно я перевел свой взгляд на предмет, так испугавший ее. Убедившись, что все мое богатство в полном порядке, я спросил:

– Ты че орешь, никогда не видела?

– Но, Констанция, ты гермафродитка?

– Какая Констанция? – Наконец-то я все вспомнил и заржал сытым жеребцом. – Я-то Константин, а ты, дура, могла бы поправить халатик, а то и присесть на секундочку, эка невидаль для тебя. Что молчишь-то?

– Я испугалась.

– Как козел капусты. У тебя есть чего-нибудь пожрать?

– Под тобой ящик, там должно что-нибудь найтись.

Нагнувшись, я открыл крышку сундука и, запустив руку внутрь, вытащил кучу пакетов. При ближайшем рассмотрении это оказались презервативы.

– Ты меня этим хочешь накормить? Наверное, я похож на Жевастика?

– Ты похож на сбежавшего уголовника, убившего медсестру. Я ухожу.

– Стой. – Я откинул ее к раскрытому сундуку и для верности придавил коленом. – Нам с тобой есть о чем поговорить.

– Не надо, не убивай меня, я никому ничего о тебе не скажу, правда, не убивай, я боюсь! Хочешь, я возьму у тебя? Я хорошо беру, только не убивай. Давай, я сейчас, у меня классно получается, клиенты довольны…

– Тьфу ты, – я грязно выругался, – если б ты не напоминала о своих платных донорах, может быть, я и позволил бы тебе… А теперь слушай внимательно. Я буду задавать вопросы, а ты, умненькая девочка, должна мне все-все рассказывать. Если начнешь хитрить, то заберу тебя как свидетеля.

– Куда? – От страха она опять шлепнулась голой задницей в сундук. И это было очень кстати. Там что-то, звякнув, разбилось. Видимо, осколок воткнулся ей в рабочие зоны. Выскочив пробкой, она заметалась по крохотному шалашу, окрашивая зелень листвы в багрянец блудливой осени. Тоскливо подвывая, она скинула окровавленные плавки, силясь рассмотреть нанесенные травмы.

Проклиная всех чертей, вместе взятых, я повалил ее на низлежащее бревно задницей кверху и попробовал определить тяжесть ранения. В медицине я не силен, но понял сразу, что, кроме филейного мяса, ничего не повреждено. Порез оказался длинным, но неглубоким.

– Да не вой ты, не вой. Целы твои функциональные органы. Перевязать бы чем? Да промыть не мешает.

– В сундуке аптечка, там все есть: бинты, прокладки, дезинфицирующие растворы, спирт…

– Спи-и-ирт? Тогда мы тебя поставим на ноги сегодня.

Помогая фонариком, я вытащил все то, что, по моему мнению, могло пригодиться для операции.

– Как там у меня?

– Как у Мадонны.

– Нет, правда, большой будет шрам?

– Срам большой, а шрам должен исчезнуть, если ты зашьешь рану.

– Как?

– Иголкой с ниткой. Сейчас переоденемся и поковыляем к трассе, ты знаешь дорогу покороче?

Через два часа, в длинном малиновом пиджаке пропавшего Гены и в коротких широких Галкиных джинсах, я сидел в приемной травмпункта с нетерпением пастуха, поджидающего свою овечку.

– Вы ей кто будете? – спросил строгий травматолог.

– Друг, а что, пострадавшая иного мнения?

– Она говорит, что вы ее любовник!

– В современной лексике эти понятия тождественны.

– Умный больно.

– Умный, – согласился я.

– Тогда зачем ты ей жопу распорол?

– Захотел и распорол, я вообще маньяк-убийца! И фамилие мое Щикотило. Понял?

– Ты знаешь, какой диагноз вынесли бравому Швейку на призывном пункте?

– Нет.

– Идиот форменный.

– Рад стараться!

– Слушай, а ты всю ночь ее трахал? Все распухло.

– Рад стараться!

– Ну старайся, старайся, кобель! Сейчас она выйдет. Домой отвезешь, пусть хоть с утра отдохнет.

Такой роскоши ни себе, ни ей я позволить не мог, поэтому сразу же потащил ее в укромный уголок городского сада.

– Теперь говори, – твердо и непреклонно начал я, – все говори. Когда последний раз ты видела Геннадия?

– Ночью – с первого на второе. Он спустился к нам из того ресторана, весь ободранный, в крови и пьяный в стельку. Спрашиваю его: «Что случилось?» Говорит, что упал, споткнулся. Я его сразу утащила в нору, кое-как отмыла, привела в чувство. Потом он говорит, что ему пора возвращаться в ресторан, его там ждут. Я ему говорю: «Не ходи, темень кромешная, а подъем крутой, не дай Бог, шею сломаешь, уговори кого-нибудь из клиентов, чтобы тебя туда подвезли». Он согласился и ушел. Больше я его не видела. Остался только пиджак.

– Какие машины стояли на пляже? На чем он мог уехать?

– Не помню, но точно знаю, что стоял Жорин «жигуленок» и еще две-три машины.

– Ладно, езжай домой и не высовывай носа, пока я тебе не разрешу. Давай свой телефон.

– Какой грамотный, да кто ты такой? Зек несчастный, скажи спасибо, что я тебя в травмпункте не заложила. Ходит по пляжу, бесплатно баб разглядывает, а потом за кустиком онанирует. Видали таких.

«Господи, – подумал я, – бедный Гончаров, кем только не пришлось тебе побывать за последние четырнадцать часов. Каких только половых извращений ты не изведал, старый безобидный алкоголик».

– Ты вот что, шлюха речная. Во-первых, закрой свою поганую крикушку подгузником, во-вторых, закройся дома, не выходи даже за хлебом, и в-третьих, знай, что я хочу выручить тебя из беды, которая, кажется, повисла над тобой в связи с исчезновением Длинного Гены. Это все, что я могу сказать тебе на данный момент. А теперь давай твой телефон и пять «штук» на такси.

* * *

Во двор я входил с опаской, несмотря на раннее утро. Охота за мною была вполне возможна как со стороны убийцы, так и со стороны милиции. А возможно, и Длинный Вован с долговязым доктором устроили за мной слежку. Ох и не нравится мне этот сын Соломона. Нет, на убийцу он, пожалуй, не тянет, но мыслит он аналитически и безошибочно.

Недаром ковыряется в наших мозгах. Мыслит нешаблонно, изучить его, наверное, невозможно. Я поймал себя на мысли, что как-то пытаюсь привязать его к убийствам. Хотя никаких на то оснований не имею, кроме личной антипатии. Но ее можно засунуть в задний карман.

Еще один неприятный момент. Почему меня хотели убить? Кто мог знать, что я занялся делом Полякова? Во-первых, сам Поляков, его адвокат Семушкин, полковник Ефимов. И еще убитый по моей милости почтовый парнишка. Вот и весь тебе ответ. Самое вероятное, что отправной точкой явился именно он.

– Ты чего пригорюнился? – улыбаясь, навстречу мне шел Юрка. – Или переживаешь, что давно в лоб не получал?

– Нет, я переживаю за твою жену.

– И давно?.. Что у тебя за наряд?

– Давно, как только увидел вас вместе.

– Опять какую-нибудь пакость выдашь. Не надо.

– Не буду. В твоем департаменте мною интересовались?

– Не знаю. Не слышал. Ну ладно, я тороплюсь.

– Мы тоже, – завидя во дворе свою соседку-спасительницу, заторопился я.

Она сидела на скамейке спиной ко мне, а у ног ее лежала собака. Тот самый дог, которому я был весьма обязан. Уныла и грустна была его перебинтованная морда, и грустной казалась спина хозяйки.

Я осторожно тронул ее за плечо. Собака не реагировала, но хозяйка дернулась и сникла, словно налетела на неизбежность. Обернулась затравленно, будто ожидая удара, и… рассмеялась легко и свободно, разом сбросив гранитный гнет.

– Мамочки! Да ты никак из публичного дома. Ой, не могу. А штаны-то до колен, Федор, ты посмотри на его пиджак, ой, умора… а… ты…

Она побелела, непроизвольно прикрылась локтем, будто отстраняясь от удара. Я все понял.

– Успокойся, Валя, пойдем домой, я тебе все расскажу. Не бойся. Это не тот пиджак, хотя и очень похожий. Просто мне было нечего надеть. Пойдем, Валя.

Она поднялась, погладила пса, и тот, с трудом поднявшись, заковылял между нами.

– Что с ним?

– Потом расскажу. Не могу. Мне страшно.

Уже в доме она рухнула на диван и заревела – взахлеб и надолго. Псина свалилась тут же, тяжело дыша и вздрагивая. Я стоял дурак-дураком, не зная, что делать. Сбегав на кухню, принес ей воды и водки.

– Валя, милая, ну успокойся, выпей воды, а лучше водки. Расскажи, что случилось. Муж приехал?

– Если бы, – улыбнулась она сквозь слезы, – где твоя водка и вода, давай.

Поперхнувшись, она все же выпила половину бокала, судорожно заглатывая, запила водой. Потом откинулась на спину, закрыла глаза. Я допил остатки и сел рядом, гладя ее роскошные локоны. Наконец она заговорила, сначала с трудом, как человек, вновь переживающий кошмар.

– Мне страшно! Костя, мне по-настоящему страшно. Я раньше никогда не верила в разную чепуху типа предсказаний, предрешений, рока. Вся эта чушь мне казалась настолько абсурдной, что и думать-то о ней казалось нелепостью. У меня была вполне реальная, обеспеченная жизнь, с машиной, дачей, квартирой, порядочным мужем и прочим дерьмом. Мне казалось, что так и нужно жить уважающим себя людям. Периодически бывать на элитных презентациях. Периодически самой устраивать званые вечера. Налаживать контакты с нужными людьми, самой помогать людям, если они достойны того. Я тебя утомила, наверное.

– Нет, Валя, рассказывай.

– Принеси еще себе водки, а мне джина, о Господи, какая же проститутка тебя измазала этой помадой. Ты хоть в зеркало смотрелся?

– Нет, но на меня как-то необычно смотрели прохожие. А сосед, мент из нашего подъезда, вообще при виде меня чуть не лопнул со смеху.

– Это естественная реакция. Посмотрись-ка в зеркало.

Я подошел к зеркалу, и мне показалось, что серебряный оклад покорежило от отвращения.

На меня смотрел клоун-упырь, наголо стриженный, с огромными бесформенными губами фиолетового цвета. Белый заострившийся нос резким контрастом выпирал из красных впадин щек. Налитые кровью глаза только усугубляли впечатление. Да, выгляжу я неважно, хотя вчера в больничной палате, когда я накладывал Сонин грим, мое лицо казалось мне даже привлекательным. Воистину утро вечера мудренее.

С трудом убрав с физиономии всю эту гадость, я вернулся к своей нервной соседушке. Она лежала на спине, чуть порозовевшая и не такая сникшая. Вот что значит вовремя выпить сто граммов.

– «… А всего делов-то мне было, что? Напиться…» – процитировал я классика.

– Издеваешься? Не надо.

– И не думал, Валя. Жду продолжения о превратностях твоей судьбы.

– Так вот я и жила добропорядочной женой добропорядочного мужа, пока не переехали сюда, в ваш дом.

– Зачем было переезжать? Насколько я понял, ваши дела обстояли отлично.

– Да, поэтому он и поменял трехкомнатную квартиру на эту.

– На задрипанную трехкомнатную «хрущевку»?

– А ты ничего не заметил?

– Нет, я не любопытный.

– Ну и ладно. Дело не в этом. Дело в том, что зимой прошлого года я впервые увидела господина Гончарова, когда он мимо меня поднимался по лестнице.

– И сразу влюбилась, жестоко и неотвратимо.

– Возможно, я бы влюбилась в него уже тогда, но господин Гончаров поднимался к себе домой на четырех лапах, и он совершенно не заметил симпатичной женщины, которая в испуге шарахнулась от него – настолько, насколько позволяла ширина лестницы. Ты был омерзителен, как и твой дружок с первого этажа. Иногда вы напивались и на весь подъезд горланили «Мурку» и прочую муру.

– По-моему, к делу это не относится, – заметил я, покашливая, – покороче, лаконичней и по существу. У меня мало времени.

– Нет, относится, но я буду покороче, хотя и хотела рассказать тебе многое о себе и о нас. Ну да ладно. Ты, конечно, не помнишь тот промозглый вечер прошлого года, когда снег уже превратился в кашу, и идти по ней было трудно, а на душе был непроходимый мрак…

«Лирично докладывает, стерва», – подумал я, но вслух сказал:

– Валя, короче, я действительно тороплюсь.

– Хорошо. Я обогнала тебя недалеко от дома. Ты, как всегда, ничего не заметил.

В общем, было темно, и метров через двести два подонка потащили меня во двор. «Зачем, – спрашивала я, – шубу я и так вам отдам», а один из них, кавказец, мне ответил: «Мы сперва возьмем то, что под шубой». И тогда я поняла, что меня хотят изнасиловать. Пыталась крикнуть, но только пискнула. К горлу они приставили нож и заволокли в какой-то строительный вагончик. Они раздевали меня как кукурузу, сдергивая одежду профессионально и привычно. Я предлагала им деньги, золото, только бы оставили меня в покое. Подонки издевались, говорили, что все мое золото у меня между ног, а то, что висит на шее и в ушах, они заберут после. Мне стало безразлично, я поняла только одно: если они испачкают меня своей поганой спермой, жить я не смогу. Конец один. Пусть убивают. (И тогда я закричала. Правда, они тут же заткнули мне рот. Кто-то из них вытащил нож, но второй медлил, говорил, мол, все равно ее кончать, так дай я ее разок. Они навалились на меня вдвоем, и если бы не один парень, который неожиданно влетел в окно вагончика, то моя песенка была бы спета. Ты не знаешь этого парня?..

– Не надо, Валя, я все вспомнил. Значит, я спас соседку, а соседка спасла меня. Делов-то. Ты мне поконкретней. Или знаешь что, я сейчас переговорю с одним человеком по телефону, а потом продолжим, хорошо? Поцелуй меня!..

– Еще чего, шляешься где-то по проституткам, а меня тут чуть не убили. Если бы не Федор, то гулял бы ты, Гончаров, на моих похоронах. А вот Федору действительно досталось.

– Что? – Я отодвинул телефон. – Да излагай ты толком, а то в страдания ударилась.

– Я тебе все хотела рассказать, потому что нападение на меня – это логическое окончание начавшейся тогда истории. Хорошо, буду кратка, насколько это возможно. После того случая я влюбилась в тебя. Я и нож тот храню, который ты выбил у них. Часами я простаивала у окна, ожидая, когда ты выйдешь или зайдешь в подъезд. Я стала собирать о тебе сведения – из разговоров, слухов. Многое мне рассказал твой сосед Юра. А еще больше о тебе я узнала от людей, которым ты помог. Но не буду петь тебе дифирамбы. Ты этого не любишь либо делаешь вид, что не любишь. Начал ты мне, Костя, сниться по ночам. Причем настойчиво и не всегда приятно. Несколько раз, лежа под мужем, я назвала его Костей. Он обиделся и загулял. Теперь главное. Ты пропал. Исчез, как сквозь землю провалился. А до этого меня несколько дней мучили кошмары. Длинный тоннель с убегающими вниз рельсами. Зловоние. Ты бежишь по рельсам вверх, а навстречу тебе мчится поезд…

Я вздрогнул, вспомнив действительный случай, произошедший со мной весной прошлого года, когда я чудом ускользнул от верного транзита на тот свет.

– Кто тебе это рассказал? – хрипло потребовал я объяснений.

– Никто. А что, неужели такой случай был? – Она опять нахмурилась. – Значит, дело совсем плохо и нами действительно кто-то руководит. За день до твоего возвращения я ходила на рынок, и там стояла старуха нищенка. Я подала ей две тысячи, а она говорит мне: «Берегись, дочка, убьет он тебя. Убьет дубинкой. Голову береги». Я ей говорю: «О чем ты, бабушка?» А она отвечает: «Что знала, то сказала». Я ей еще деньги протягиваю: «Скажи, говорю, кто убьет?» Отвечает: «Кабы знала, доченька, обязательно бы сказала, за доброту добротой платят».

– Слушай, Валька, надоело мне слушать твои бредни. Психопатка ты, наверное.

– Я думала об этом. Но давай посмотрим на факты. Почему я вышла именно в тот момент, когда тебя били по башке?

– Удар услышала, вот и вышла.

– Я услышала, потому что собиралась выгуливать пса и стояла в передней. Обычно же в это время я нахожусь в дальней комнате, а пса вывожу раньше, когда еще светло. Подумай, ну похожа я на суеверную бабку? Ведь нет.

– Если постоянно занимать подобными мыслями ту малую толику мозгов, что есть в твоей красивой головке, то очень скоро будешь похожа.

– Костя, мне действительно страшно, не знаю почему. А вчера, когда я возвратилась от тебя из больницы, я подошла к окну, и мне показалось, что за мной наблюдает тип из канализационного колодца. Одет как водопроводчик, но это не водопроводчик.

Невольно я взглянул в окно и обалдел. На краю колодца сидел молодчик и с независимым видом курил, изредка бросая взгляды точно на наши окна. Хохотал я от души, радостно и с присвистом.

– Ты что, действительно мозги пошаливают?

– Валя, Валюша, хочешь комедию покажу бесплатно?

– Ну и тип! Меня чуть не убили, а он комедию…

– Вот сейчас мы твоего убийцу и словим. Поди сюда.

Она нехотя подошла к окну.

– Это он? – кивнул я на парня, что демонстративно начал посасывать вино прямо из горлышка, усиленно демонстрируя, что он-то и есть самый настоящий водопроводчик.

– Он, он, Костя! Мне кажется, что этот и ударил Федора.

– Тогда давай накажем его по справедливости, строго, но гуманно.

– Как?

– Быстро намочи юбку, взъерошь волосы и беги к нему с сумасшедшим криком, дескать, прорвало горячую воду. Пусть немедленно перекрывает вентиль, ну а потом беги назад и будем смотреть комедию.

Сделала она все точно и артистично. Визжа и размахивая руками, она объясняла обалдевшему парню, что, мол, кипяток прорвало, тыча пальцем то на дом, то в глубину люка. Открыв рот, он внимательно слушал. В финале Валентина постучала себя кулачком по лбу, запихала беднягу в колодец и вернулась довольная и возбужденная.

– Он тупой, ничего не соображает!

– Ну и отлично.

На кухне я открыл горячую воду. Поплевавшись, она зашипела и кончилась.

– Ну и чего ты добился?

– Сейчас увидишь. Где телефонный справочник? А… это нам и нужно. Але. Аварийная третьего участка? Кто у телефона? Мастер Данилов? Мудаки, какого черта вы там сидите? Возле шестого дома на вашем участке какой-то пьяный дурак ковыряется в трубах, а из соседнего люка Ниагарой свищет горячая вода! Если через три минуты не прибудете, звоню Егорову. Все!

– А кто такой Егоров? – уважительно спросила Валентина.

– Космонавт. Налей-ка мне чуть-чуть. Сейчас начнется.

Из дальней арки во двор влетела грязно-голубая будка аварийной службы. Из ее окошка грозно торчал двухметровый кусок толстой ржавой трубы. Сразу оценив ситуацию, автомобиль резко тормознул посреди двора. Бригада ремонтников, рассыпавшись веером, стратегически грамотно брала нужный колодец в «клещи». Еще ничего не понимающий парень, беспечно потягивающий винцо, изредка поглядывал на наши окна. Когда расстояние оказалось достаточным для броска, самый толстый мужик с огромным газовым ключом скомандовал: «Абордаж». И с воплем «Не уйдешь, гад!» слесаря скрутили, стараясь сделать ему побольней. Он извивался от боли, а Валя от смеха. Наконец пленному насовали по шее и лишь потом разрешили говорить. Мы ничего не слышали, но поняли, что он очень ругался, а в конце начал размахивать красным удостоверением.

Я набрал нужный номер и попросил начальника.

– Але, полковник Ефимов слушает.

– Доброе утро. Алексей Николаевич, беспокоит Гончаров. Ваш пост у моего подъезда снят. Извините.

– Что ты там мелешь? Где ты есть? Почему сбежал из больницы?

– Не понравилось мне там, да и действовать нужно было незамедлительно.

– Сукин ты сын. И что надействовал? Бабу в больнице раздел да пенис мужикам показал?

– Я не специально. Так получилось. А если вы будете ругаться, то я вам не расскажу интересненький момент и не покажу увлекательную вещицу.

– Вроде той, в больнице? Ладно, приезжай немедленно. А парня оставь на месте. Он и поставлен туда для безопасности твоей соседки. На нее может быть покушение, она видела преступника.

– Спасибо, уж было.

– Что?

– Покушение.

– Когда? – раздалась искусная матерная рулада.

– Вчера вечером.

– Немедленно приезжай, а Валеру – «сантехника» посади у нее на кухне. Все.

Через несколько минут раздался робкий звонок, и на пороге нарисовался незадачливый слесарь.

– Что вам угодно? – вежливо спросил я.

– Я… мне… Алексей Николаевич сказал., чтобы…

– Ах, помню, помню. Проходите. Валенька, проводи своего телохранителя на кухню и напои его молоком. Я жду тебя в комнате. Расскажешь, что случилось.

Когда она вернулась в комнату, я повторил:

– Что случилось?

– Меня чуть не укокошили. Я начала…

– Спокойно, Валя, отвечай только на мои вопросы. Коротко, но исчерпывающе.

– Хорошо. Вчера, выйдя от тебя из больницы, я была сама не своя.

– Почему?

– Н-не знаю. У меня возникло такое чувство, будто я просматриваю кадры давно забытого кино.

– Чем было вызвано это чувство? Откуда появилось такое ощущение?..

– Когда я начинаю говорить пространно, тебе это не нравится. А я ведь хочу в этом разобраться. Наверное, ты для меня не просто слушатель и не сыщик, а мое второе "я".

– Хорошо. Я не аналитик, поэтому подойдем к вопросу с другой стороны. Валя! Когда вошел хирург, ты испугалась, вздрогнула и даже отшатнулась. Почему?

– Я тоже над этим думала, но… не знаю.

– Может быть, он похож на кого-то из тех, с кем ты раньше встречалась?

– Не знаю.

– А может, именно с ним ты встречалась? Десять лет назад, пять, год? Или совсем недавно?

– Нет, вряд ли. Здесь проходит какая-то неуловимая, но фатальная связь.

– Хорошо. Что случилось потом?

– Я бродила до позднего вечера, часов до девяти. Мне хотелось побольше быть на людях. В открытых местах. Но в конце концов нужно было идти домой. Меня ждал пес. Я вывела его на прогулку. Обычно он удирает довольно далеко. А вчера его ко мне словно приклеили. Так, прижавшись боком друг к другу, мы и проходили с полчаса.

Этот парень, что сейчас сидит на кухне, казалось, все время наблюдает за мной.

– Он что, так и сидел в колодце до темноты? Олух.

– Нет, конечно. Стоял возле, будто кого-то поджидая и наблюдая за нами. Ну а потом самое ужасное. Мы вернулись домой. Я открыла дверь. Федор шел за мной, но вдруг уже в коридоре он резко прыгнул на мою спину, я услышала глухой удар и визг собаки, которая лежала на моей спине недвижимо. Захлопнулась дверь, и все затихло. Как видишь, Федор спас уже двух человек. Тебя и меня. А дальше?

– Не знаю. Но поторапливаться мне нужно. Охрана у тебя есть, хоть и хреновая, но все-таки… Жди вечером.

* * *

– Ну что, сыщик, допрыгался? – забубнил Ефимов, едва я вошел. – Уже и своих б… под удар подставляешь. Идиот.

– Лучше разберитесь со своими кадрами, приставленными охранять единственную свидетельницу.

– И разберусь, мало ему не покажется. А где ее хотели?

– Прямо в квартире, в десяти метрах от твоего соглядатая. И если бы не барбос, то у вас был бы еще один труп, не считая моего.

– Она его опять заметила.

– Нет, не успела зажечь свет в передней. Как финансовые дела Длинного Вована?

– А как его задница?

– На его ягодицы не садился даже комар. Брюки целы, если, конечно, у него их не несколько пар. Господин полковник, самое главное, удалось ли установить связи и знакомства Сергея-почтальона?

– Глухо. Месяц назад он приехал из деревни после школы и устроился дворником, за что и получил общагу. По совместительству подрабатывал разносчиком газет. В общаге дружбы ни с кем не водил. Баб не имел. Водку не пил.

– Но с кем-то его должны были видеть во дворе, возле почты, в общежитии.

– Не уверен. Скорее всего, заказ сломать замок был разовым и случайным. И исходил он от случайного или малознакомого человека, к которому он и побежал, когда ты, сукин сын, его спугнул. Вероятнее всего, почтарь стал шантажировать заказчика, за что и получил топориком по бестолковой голове. Ну а финансовые дела Полякова в полном порядке. Не слишком ли до хрена я тебе наговорил? А, Гончаров? Что скажешь ты, кроме того, как раздел медсестру? Кстати, как ты попал в эту больницу? Меня там не принимают, а какого-то алкаша деградированного устраивают с почетом.

– Всякий получает то, что заслуживает.

– Не хами, мерзавец. Что за интересную штучку ты мне хотел показать?

– Я ее уже показал и, более того, показываю.

– Опять хамишь?

– Нет. А где мои документы, вы обещали продлить.

– Ты тоже много чего обещал. А документы твои у меня под задницей. Причем там и останутся, если будешь себя так вести. Говори, что знаешь, а то…

– Ну вот, например, это! – отряхнул я малиновый пиджак.

– Что это? Какой-то драный зипун неприличного цвета, да еще сидит он на тебе… стой. Стой, Гончаров. Неужели?..

– В самом деле.

– Не врешь? Где взял? Кто дал?

– Документы мои под вашей задницей могут все рассказать.

– А ты уверен, что пиджак принадлежит Полякову?

– Почти, как и в том, что убийца был одет в аналогичный, но совершенно другой костюм.

– Где ты его взял?

– Где взял, где взял – купил. Я жду документы.

– На! – Из заднего кармана брюк он вытащил пластиковый пакет и перебросил его мне. – Теперь рассказывай, где Поляков, только не ври.

– Видите ли, пиджак я взял только вчера. В том месте, где Длинный Гена в последний раз был в злополучную ночь исчезновения. Теперь я должен кое-что выяснить, чтобы обо всем вам доложить подробно.

– Опять начал хвостом крутить?

– Нет, Алексей Николаевич. Как прослеживается линия знакомства Юшкевича, Крутько и Полякова?

– Так я тебе и сказал. Я выдаю всю информацию, а ты мне шиш! Не пойдет, братец.

– Я делаю это в ваших интересах. Если я укажу последнее известное нам место пребывания Длинного Гены, вы тут же командируете туда пару своих бестолковых сотрудников, и все пойдет прахом. Мне кажется, это необычный случай, и действовать нужно аккуратно.

– Заткнулся бы, аккуратист хренов. Ты очень аккуратно отправил почтового пацанчика на тот свет.

– Работает не просто грабитель и маньяк. Работает умный, извращенный тип. Самое лучшее, если бы вы выделили мне толкового, крепенького помощника.

– А сам остался в стороне.

– У вас и так достаточно дел. А он вас будет держать в курсе.

– Ладно, попробую. А что касается связей, то таковые имелись. Юшкевич и Крутько были знакомы, наверное, на почве драгметалла, а вот Поляков совершенно выпадает из их обоймы.

– Отсутствие результата тоже результат.

– Постоянно держи меня в курсе. Наверняка мой человек не будет посвящен во все подробности! Знаю тебя. Кстати, куда ему подойти?

– Сюда без формы, но с двумя парами наручников и пушкой.

– Ого! Дела, как видно, движутся.

– Контора пишет.

– И если эта контора мне выпишет еще один труп, то мы ее прикроем. Жди в приемной.

Обезьяноподобное существо в берете и камуфляжной форме явилось минут через десять. Оно было в ботинках, с дубинкой и требуемыми наручниками.

– Вы Гончаров Константин Иванович, – прогудел омоновец безразлично и беспредметно, потому что в приемной никого больше не было.

Я с интересом рассматривал этот продукт человеческой цивилизации. Подумал, что Ефимов сдержал слово только в одном вопросе – мужик был действительно крепенький, а в остальном…

– Я прапорщик Ухов, прислан в ваше распоряжение для совместных действий. Вот. – Он протянул ладонь-сковородку, я, хлопнув по ней, резко отдернул руку. – Что будем делать, Константин Иванович?

– Для начала снимем берет и куртку. Дубинку в штаны, наручники мне.

– Дык у меня только тельник. Я его давно стирал.

– Ты, Ухов, своим видом всех моих мошек распугаешь. У тебя что, ничего цивильного нет?

– Есть, но сказали, чтобы я через десять минут был здесь!

– Топай переодевайся, а через два часа жду тебя на первом посту ГАИ в зоне отдыха.

* * *

У подъезда Александра Алексеевича Крутько, как и в первый раз, карапуз со своей подругой Наташкой играли в домик. Замок отремонтировали, и дверь была заперта. Мне не оставалось ничего иного, как сесть на лавочку, поджидая, пока кто-нибудь выйдет или войдет в подъезд, да наблюдать за варварской игрой детей. Впрочем, ждать пришлось не очень долго. Щелкнул замок, и из открывшейся металлической двери выплыла мамаша карапуза. Помню, неделю назад она яростно выбивала из меня пыль. Несмотря на мой новый наряд, она тут же признала во мне детоубийцу.

– Ах ты, сволочь, развратник, извращенец, опять сюда приперся. Я же тебя насквозь вижу!

– Ну что вы, я здесь по делу.

– Знаем твои дела. Шоколадки, конфеточки, а потом ребенка в подвал! Да? Говори, маньяк. – Она уже трясла меня за грудки. – В подвал, да? В подвал?

– В подвал, – согласился я, – только не детей, а вас, мадам.

В ее выпученных глазах переваривалась неожиданная информация. И я добавил масла в огонь:

– А может быть, зайдем к вам? В койке удобнее, и беру я немного, особенно с таких дур.

– А-а-а, – истошно-торжествующе заорала она. – Попался, маньяк, люди, помогите, насилуют!

– Чего орешь, дура, второго такого случая в твоей жизни не будет, подумай.

Я проскочил в открытую дверь и защелкнул замок на собачку.

На втором этаже я отыскал квартиру Крутько и деликатно позвонил. Вполне изучив меня через глазок, дверь открыла наконец молоденькая блондинка в пеньюаре с сигаретой в зубах и пороком, написанным на физиономии.

– Здравствуйте, – поклонился я, – разрешите войти, если я не потревожу ваше горестное одиночество.

– А вы кто?

– Гончаров Константин, товарищ вашего покойного мужа, тоже нумизмат. Примите искренние соболезнования.

– Не принимаю, но заходи, Константин… э-э-э…

– Просто Костя.

– Отлично, милости прошу, просто Костя Гончаров, у меня небольшой девичник, так что ваше присутствие будет как нельзя более кстати. Меня зовут Римма.

Она откровенно подмигнула и чуть приоткрыла без того прозрачный пеньюар. На неутешную вдову она была не похожа.

Несмотря на полдень, в комнате, благодаря плотным шторам, стоял полумрак и витал волнующий запах женщины. На диване в черное закрытом платье сидела породистая красивая самка и через соломинку тянула коктейль. Она была постарше хозяйки и, пожалуй, попьянее.

– Костя, – представился я ей.

– А я Катька. Бросай, Костя, свои кости, – заржала она, довольная своим остроумием. – Наливай, – она кивнула на раскрытую змеиную пасть бара, – отдыхай.

– А где Жанка? – входя следом, спросила хозяйка.

– Пошла на кухню консерву открывать, мало ей того, что есть.

– Она ж на диете.

– Хрен ее знает. Хочу, говорит, лосося, и все тут. Дура баба.

– Ну, Костя, чем будете развлекать двух молодых симпатичных дам?

– Боюсь, что из меня плохой развлекалыцик.

– Не скажите. У любого мужчины есть нечто, чем можно развлечь даму. Не правда ли, Кэт?

– Не у всех, например, у моего эта развлекалка давно отсохла.

– А у моего была еще ничего. Вы слышали, Костя. Его тут замочили вместе с проститутками. Все бы ничего, да все монеты выгребли. Вы ведь знаете, какая у него была коллекция.

– Не совсем, Римма, Александр Алексеевич был человек скрытный. В основном интересовался коллекциями других.

– Да, тот еще жук. Но мне-то он сказал, что и детям и внукам достанется. Только вот детей у нас не предвиделось.

– А у меня есть дочка. Ее нужно воспитывать. А у моего козла из-под носа килограммов пять золота и платины увели. Что теперь делать?

– Работать пойдете, – успокоил я.

– Что-о-о? – в один голос взвыли вдовушки. – Работать? А что мы умеем, ты спросил? Мы кроме как… снимай штаны, покажем тебе наши университеты.

– Немного погодя, – мягко остановил я бурю негодования и страстей. – Сначала дела, а потом…

– Смотри, какой деловой. Римма, а где же Жанка?

– На кухне же, говорю тебе. Жанка, иди скорей, дело будет. Жанка!

– А ее там нет! – через минуту сообщила удивленная хозяйка.

– Стерва, смылась по-английски, – резюмировала Катерина, – это у нее бывает. Все боится себя скомпрометировать. Та еще шлюха. Так какие у тебя к нам дела?

– Девочки, после ограбления у Александра Алексеевича должен остаться реестр коллекции. Меня от имени всего общества нумизматов просили… в общем, мы просим вас, уважаемая Римма, хотя бы на время дать его нам.

– А где он?

– Я не знаю, но вам-то это должно быть известно.

– Да нет его, пустой шкаф, ни одной монеты не оставили. А так бы отдала совсем. На кой он мне.

– Жаль. Катерина, насколько мне известно ваш муж тоже вел журнал приема больных. Не могли бы вы…

– Могу, – ядовито улыбнулась женщина черном, – позвонить в милицию, чтобы там поинтересоваться, с каких это пор нумизматы интересуются клиентами зубного техника. Звони, Римма.

– Не стоит! – зло прервал я не в меру подозрительных вдов. – Я сам оттуда, вот мое удостоверение.

– Пшел вон. Без тебя тошно. Думали, нормальный мужик, а тут мент. Римма, открой ему дверь.

Бесславно выдворенный из квартиры, я стоял у подъезда, не зная, что делать дальше.

Выскочивший вслед за мной мужичонка трясущимися руками подсчитывал наличность. Судя по огорченной мятой его физиономии, денег явно не хватало.

– Добавить, что ли…

– А есть?

– У дяди Кости всегда есть. Сколько?

– Пять «штук» не хватает.

– Вот тебе десять, только возьми хорошую. Жду тебя у соседнего подъезда. Ты здесь живешь?

– Так точно, командир. Я мигом.

Кажется, я еще не дошел до нужного подъезда, когда ханурик вернулся с товаром, стаканом и десятком палых яблок. Все это он вывалил тут же на скамейке.

– Открывай, – распорядился я.

– Сей секунд, дядя Костя, а ты откуда?

– От верблюда. Похмеляться будем или глазки строить? Не могу, душа горит. Давай, ты первый.

Мужик выпил и срочно закосел. Чтобы поддержать компанию, то же проделал и я. Дружно хрумкая зелеными яблоками, мы проникались друг к другу симпатией. В знак уважения он протянул мне мятую сигарету, и я с благодарностью закурил, решая, с чего начать разговор. И начал:

– Тебя как зовут?

– Виктор Гусенков, инженер-информатор, временно не работающий.

– А я мент, и тоже не работающий.

– Время такое, – шевельнув ушами, резюмировал Виктор.

– Паскудное время, – поддержал я наметившийся диалог.

– Хреновое, кругом сплошной грабеж и разврат, – согласился он.

– И убийства! – накалял я тему.

– Во-во, и в нашем подъезде одного какого-то туза хрякнули, но это ничего, не все коту масленица.

– Да слышал. Колотушкой по балде, вроде и баба с ним была.

– Это не его. Его-то Римка-шлюха отдыхала где-то. Тоже небось не одна развлекалась. Но ей-то простительно. Молодая еще, а он…

– Так, может, это она его и замочила, надоел, старый хрен, она наняла кого-нибудь, и того…

– Нет, Костя, если бы так было, она б грустная ходила, а Римка гуляет, веселится у всех на виду. Не ее это рук дело. Я слышал…

– Что ты слышал? – уцепился я.

– Да так, ничего. Давай еще по единому.

– Об чем разговор, Виктор? Надо будет, еще возьмем, чего нам терять-то, безработным. Твое здоровьице. Фу… А когда его грохнули?

– Ночью, часа в два, я как раз с похмела маялся, когда ему позвонили в дверь.

– А откуда же ты мог слышать?

– Так я через стенку живу, слышно даже, как он выключателем щелкает, не говоря уж про звонок.

– Ну и что дальше?

– Чего дальше, протопал он к двери, чего-то пробубнил, дескать, кого черт принес, а она так сладенько ему, мол, открой, дядя Саша, твоя птичка прилетела.

– Врешь ты все, Виктор, не было никакой птички. А молотил его один мужик, сначала его, а потом и любовницу. Сходи еще за одной, – я протянул деньги, – да сходи в кулинарию, возьми нормальной закуски.

Мне нужно было побыть одному, чтобы переварить полученную неожиданную информацию. Дело это принимало совершенно иной, непонятный оборот. Из того, что я услышал, вырисовывались две не похожие друг на друга версии. Первая: Крутько был дома один, когда в дверь ему позвонили. Услышав знакомый женский голос, он открывает дверь, после чего получает в лоб. Женщина достает монеты и получает по лбу от своего сообщника. Могло быть так? Вполне. Но могло быть и иначе: звонок в дверь, Крутько лежит в постели с любовницей. Но на знакомый женский голос он все же открывает дверь и опять-таки получает дубиной. Потом таким же образом убийца расправляется с высунувшейся из спальни женщиной. А могло быть и так. Любовница Крутько, заранее договорившись с убийцей, проделывает старый и испытанный ход. Девочка заранее приходит к нумизмату, проводит с ним несколько приятных часов, а потом, слыша условный стук, впускает сообщника. Тот, сделав свое дело, решает, что лишний свидетель ему не нужен. Так и появляется раздетый женский труп. Три варианта. И если бы не моя тупость, один из них можно было бы отбросить хоть сейчас. Но, чтобы ознакомиться с протоколом осмотра и заключениями судмедэкспертизы, оказывается, господин Гончаров, нужен недюжинный ум.

– Вот, Константин, принес. Пирожки, колбаса, помидоры и шнапс. Все правильно?

– Неправильно.

– Почему? – обиделся информатор.

– Потому что та девка, которая назвалась птичкой, была одна, и она была любовницей твоего соседа. А убийца пришел позже.

– Вот уж нет. В двенадцать ночи, когда я ходил за пузырем, в дверь Крутько стучалась размалеванная девка, а наутро ее выносили мертвой. Я ее узнал. А в два часа ему звонила другая. После того как он ее впустил, все и началось.

– Что началось?

– Ну, стук, удары, падение мебели. Все, что бывает в таких случаях.

– Чего ж ты в милицию не позвонил?

– Телефона у меня нет. А утром позвонил. Из автомата.

– Как они уходили, ты слышал?

– Да, я под самой дверью стоял. Ушли они часа в три. Тихо прикрыли дверь и на цыпочках спустились вниз.

– Их было двое?

– Не меньше, они шептались.

– Чего ж сразу не сообщил о случившемся?

– Боялся…

– Куда они пошли, на чем уехали, как были одеты?

– Э-э, да ты, кажется, не безработный мент, а функционирующий? Спасибо за компанию, я пошел, и тебе я ничего не говорил. Тем более я действительно ничего не видел. В подъезде свет не горел. А окна моей квартиры выходят на улицу. Могу сказать, что на улице никто не появлялся, значит, они ушли через двор. Вот все, что я знал. И больше ко мне не цепляйся.

– И на том спасибо. Пузырь дарю тебе. Ты меня не видел, я тебя не слышал!

* * *

Ухов стоял на обочине, презрительно разглядывая тщедушных гаишников с автоматами.

– Привет, Ухов, – окликнул я его, выбираясь из «тачки», – тебя как зовут, а то Ухов да Ухов?

– А меня все так зовут, проще, имя-то не выговоришь, Максимилиан.

– Значит, просто Макс. Ну вот, оделся ты подобающе, вроде как на прогулку.

Он смущенно посмотрел на свои белые в обтяжку джинсы и трикотажную светлую майку. По-моему, он перестарался. Где в таком наряде можно спрятать пистолет и дубинку?

– Отлично, Макс, а оружие ты, конечно, оставил дома?

– Да нет, здесь оно, в машине, я подумал, вдруг понадобится «тачка».

– Ты хорошо подумал, но где же она?

– Тут, в кусточках, заныкал.

– Отлично. Спецоборудование, мигалки, надписи, все в порядке?

– Да нет, она собственная.

– Иногда думаешь, что человек беспробудно глуп, а он оказывается Эйнштейном. Это плохо, но когда наоборот, еще хуже.

– О чем вы, Константин Иванович? У меня сразу сложилось о вас наилучшее мнение.

– Да вот и я о том же. Но вперед, Ухов, нам предстоят грандиозные бои.

– С кем?

– С проститутками.

– Это мы уважаем.

Дойдя до уховской «шестерки», я скинул чужой малиновый пиджак, а Макс накинул куртку со всей причитающейся начинкой. Связку ключей бросил под сиденье. «На всякий случай, – пояснил он, – а гаишники предупреждены».

Потихоньку, стараясь не особо шуметь, мы вышли на Галкину берлогу. Отсюда был отлично виден весь сексодром, но пока что он был пуст, если не считать пяти-шести мужиков, что возились возле трех катеров, и одного возле открытого капота «Нивы». Вот он-то и привлек мое внимание в первую голову: во-первых, огромным ростом и мощным телосложением, а во-вторых, хозяйским видом, с которым он передвигался по территории. Если меня не подводил нюх, это и был садист и сексуальный маньяк Жорик. Жорик, который, возможно, видел, на какой машине уехал Гена Длинный.

– Макс, ты можешь не заснуть в этой конуре?

– Какие вопросы, шеф.

– Отлично. Ты видишь того типа возле «Нивы»?

– Абсолютно. Неприятный тип.

– Неприятный и злой. А когда ему ампутировали одну очень нужную конечность, стал вообще свирепым. Так вот, Макс, мне нужно с ним решить пару серьезных вопросов, ты уж посматривай, если что… Но учти, говорят, он вооружен.

– Я тоже! И тоже бываю сердит.

– Стреляй только в самой невкусной ситуации, когда другого выхода нет, и только по ногам. Он нужен живой. А если я начну мочиться, немедленно спускайся к нам. Возможно, придется его вязать. Один я с ним не справлюсь.

– Ясное дело. Ни пуха…

– Пошел…

– Взяв левее, я с шумом спускался вниз к пляжной дороге, всем своим видом показывая, что лицо я не опасное и в этих краях случайное. Метрах в десяти выше «Нивы» я выкатился на дорогу. Заинтересованный, Жора отложил ключ, невозмутимо за мной наблюдая.

– Здорово, земеля! – радостно заорал я, подходя к машине. – Закурить не будет, и пить хочу, умираю.

– Здорово, земеля, – ответил он, внимательно рассматривая меня пронзительными глазами хищника, – отчего ж не будет, возьми в машине.

– Да неловко как-то по чужим машинам шариться.

– А я тебе разрешаю, – он неприятно хихикнул, – хорошим людям я все разрешаю.

Хоть убей, не хотел я влезать в его авто, слишком свежа была в памяти история, когда меня, вот так же сунувшего нос в незнакомую машину, увезли черт знает куда.

– Ладно, пойду у ребят спрошу, – кивнул я на катера.

– Да погоди ты, недотрога интеллигент. На тебе сигареты, на тебе «Фанту». Кури, пей на здоровье. Тебя как зовут-то?

– Константин, а тебя?

– Жорой буду. – Он резко нырнул под капот, бзыкая гаечным ключом куда попало.

– Может, помочь, поддержать что-нибудь?

– Да нет, все уже готово. – Он захлопнул капот и тоже закурил. – А ты чего, Константин, в наши луга забрел? По случаю или по нужде? Места у нас особые!

– Какие еще особые? Пляж, он и в Африке пляж.

– Здесь, дорогуша, дешевый публичный дом под открытым небом. Понял?

– Ну да, я знаю, потому и пришел. Товарища ищу. В начале месяца сюда пошел и с концами.

– Что за товарищ?

– Может, знаете, Гена Длинный? Говорят, уехал на машине.

– Гену Длинного я знаю. Но давненько его не видел. Давно!

– А еще говорят, что ваша машина стояла рядом с той, на которой он уехал.

– И кто же это может говорить?

– Да люди разные.

– Хм, люди, они тебе не то скажут. Язык без костей, а длинный и отрубить можно.

Я невольно заржал, проводя аналогию, а он побелел, с трудом сдерживаясь.

– Чего ржешь-то? Пришел по делу, а ржешь, как лошадь.

– Так вы не помните, на какой машине в ту ночь уехал Гена?

– Ну помню! И что?

– Вы бы оказали неоценимую услугу мне и его брату, если бы назвали ее номер.

– Абсурд! Вы помните номер машины своего соседа?

– Нет, – признался я, шестым чувством понимая, что идет игра, в которой я пока проигрываю.

– На бежевой «шестерке» он уехал. За рулем был лысый высокий мужик, кажется, Слава. Он иногда здесь бывает. Но редко, примерно раз в месяц. Вот и все, что я могу сказать.

– Во что был одет Геннадий?

– Кажется, в белую рубашку, а брюки… Не помню. Надеюсь, моя информация вам поможет. И я попросил бы ее источник оставить в тени. До свидания. Вас подбросить?

– Нет, искупаюсь, отдохну.

– Всего наилучшего, не подцепите чего-нибудь.

Злобно урча, «Нива» пошла в гору. А я, раздевшись, с удовольствием бултыхнулся в воду. Плавать – это удовольствие, дарованное нам Творцом много-много лет назад, когда мы еще были головастиками. А еще большее удовольствие при этом думать о чем-нибудь приятном. Например, о Валентине, о ее добром Федоре. Но о них думать не получалось. В голову лезла мерзкая Жорина рожа. Что за тип? То, что он у меня пойдет под суд за убийство девчонки, это бесспорно, но это позже. Сейчас меня больше всего волновало его сегодняшнее поведение, с моей точки зрения совершенно непонятное. Если он врал, то зачем? Ведь он прекрасно понимал, что я буду еще ходить и ходить по пляжу, выспрашивая каждую девку, пока наконец не доберусь до истины. А если ему обо всем доложила Галина? Если он не врал, испугавшись меня, то что я имею? Ровным счетом ничего, эфемерную бежевую «шестерку» да мифического лысого мужика. Черт ногу сломит. А собственно, какой смысл ему говорить неправду? Ну уж очень он мне не понравился, глазки пронзительные, весь на нерве, хотя не хочет этого показать. Дурак ты, Гончаров, ну почему тебе должны все нравиться? Семушкин тебе не нравится. Нейрохирург не нравится, сексуальный убийца Жора тебе тоже не нравится. Ну все, Гончаров, сливай воду, доразмышлялся!

– Мужик, ты там водяным еще не стал? – окликнули меня с одного катера. – Битый час воду буравишь.

– Кайфую.

– Кайфуй, кайфуй, пока не отвалился…

– Мужики, а где Жорин катер?

– А черт его знает, он нам не докладывает. Иногда по неделе его нет. У него где-то есть берлога. То ли на островах, то ли на том берегу.

Растянувшись на песке, я наблюдал, как деловито, по-производственному, словно ткачихи к станкам собираются проститутки. Кто в одиночку, кто парами, на машинах и пешком, постепенно они заполняли пляж, разделяясь то ли на бригады, то ли на звенья. Иные же предпочитали индивидуальный метод.

Ко мне тащился вчерашний сутенер Курас, личность при свете еще более отвратительная.

– Че, мужик, отдыхаем?

– Отдыхаем!

– Ништяк, кого будешь?

– Тебя, кислодриста!

От такой невиданной наглости у него напрочь пропал голос.

– Аик… ик… ко… длу…

– Не кодлу, а падлу, тебя, значит, понял? От Жорика я. И заткни свою вонючую пасть, или я это сделаю сам. Пошел, мразь! Курас-п…

Не поднимаясь, я заехал ему пяткой в пасть, и, судя по его реакции, очень удачно. Согнувшись, он заюлил по песку под сдержанный хохоток своей паствы.

Я поднялся и спокойно пошел по пляжу, давая понять Максу, что все идет по плану. У знакомой лодки расположились мои вчерашние подруги, Верка и Элла.

– Пойдем, что ли? – кивнул я Верке.

– А повежливей нельзя?

– Повежливей пусть с тобой муж разговаривает. Сколько берешь?

– Сколько не жалко. Но за то, что ты уделал этого ублюдка, могу и бесплатно. Пойдем. – Она протянула руку, чтобы я помог ей встать.

Игнорируя светские манеры, я отвернулся, наблюдая закат.

– Хоть ты и хам, но я с тобой пойду.

– Куда?

– Есть у меня местечко, а ты не садист?

– Нет, идем.

– Элла, ты, если что, смотри! Я крикну. Пойдем, мой золотой, тут недалеко.

Ее любовное гнездышко было поплоше Галкиного и состояло из старой двухместной палатки, прикрытой ветками.

– А ты точно не садист? – спросила она уже у входа.

– Нет, я вчерашняя лесбиянка-медсестра, Констанция.

– Господи-и-и! – Она приготовилась сесть на сучковатое бревно. Этой возможности я ей не дал.

– Успокойся, мне нужно с тобой поговорить.

– Но ты же мужик?

– Уже сорок два года, могу это аргументировать.

– Не надо, так вижу. Зачем же вчерашний маскарад?

– Так получилось.

– Трахаться-то будем?

– В другой раз. Ты вчера мне кое-что рассказала про Жору.

– Нечего я не говорила, – испуганно затараторила она, – пьяная была. Вот и несла всякую чушь. Забудь.

– Ну и терпите дальше его издевательства. Я подумал, что ты хочешь отомстить за ту убитую им девочку. Отомстить за все надругательства над вами. Ошибся, извини. – Я сделал вид, что собираюсь уходить.

– Нет, погоди. Я… я… не знаю… Я боюсь.

– Успокойся, тебе ничего не нужно делать, кроме как поспрашивать девочек, на какой машине уехал Гена Длинный в ту ночь. Внешность водителя, желательно номер машины и имя владельца. Буду ждать твоих известий до утра по телефону… Только, пожалуйста, не вякай громко на весь пляж. До встречи по телефону.

– Подожди! Ты… точно уверен, что его упекут надолго?

– С вашей помощью, да.

– Подожди здесь, я схожу к одной девчонке, она должна была видеть. Подожди. Там, у меня в палатке, есть водка и кола. Жди.

Нижним краем солнечный диск коснулся горизонта, готовясь поставить жирную точку на сегодняшнем дне. Я заполз в палатку, выпил стакан водки и подумал, что Гончаров начинает вести жизнь альфонса. Вчера взял у проститутки пятьдесят пять тысяч, сегодня пью их водку, а завтра буду жрать их суп. Веселая перспектива.

Чуть слышный шорох раздался слева. Я насторожился, крепко сжимая горлышко бутылки.

– Константин Иванович, как вы?

– Черт, чего тебя сюда принесло? Знака я не подавал.

– Не подавали, но вы ушли из прямого зрения, а там сутенеры кучковаться начали. Нюхом чую, не к добру.

– Ладно, отобьемся. Но вряд ли они предпримут что-то серьезное. Жора еще не приехал?

– Нет. Я набросал его портретик, вроде похожий.

– Ну и отлично. Сиди там, где сидишь, только мышкой. Замри, она идет.

– Ой, Костя, – вползая в палатку, захныкала Верка, – чего-то мне не по себе.

– Что узнала?

– В общем, так. Ритка видела, как он садился в белый «жигуль» четвертой модели. Номеров она не знает, а вот за рулем была баба. Она сама его и позвала.

– Как?

– Где ты, говорит, так нализался? Поехали, отвезу домой. Он вроде брыкаться стал, а она ему: «Гена, садись, а то будут неприятности». Вот примерно такой разговор получился. Потом он сел и уехал с ней вместе… – Она оглянулась и зашептала: – Чего-то мне не по себе. Наши пастухи шепчутся, за мной было увязались. Я, правда, их прогнала, говорю, у меня клиент, но…

– Короче, дергаем отсюда, Вера, пока не поздно, и эту Ритку прихватим. Они видели, как ты с ней базарила?

– Да.

– Пойдем. Макс, страхуй.

– Нет вопросов.

– А это кто? – пуще прежнего затряслась Верка.

– Свои, идем.

Шесть сутенеров поджидали возле моей одежды. Гнусные их улыбочки ничего хорошего Гончарову не обещали.

– Забирай Ритку и поднимайтесь к ГАИ. Там в кустах стоит «шестерка». Ждите там, – успел я шепнуть Верке.

– А вот и шнырек появился. Ну-ка иди сюда, медсестричка. Пацаны, че вижу. У нее за ночь хрен вырос.

– А титьки пропали.

– Отдайте одежду, – как можно спокойней посоветовал я, – ребята, не надо скандала. Все еще впереди.

– Он, сука, еще угрожает.

– Толян, тащи его в кусты, там разбираловка будет.

– А че ты очкуешь, давай при б… устроим.

– А вдруг замочим?

– Ну и че? Будут молчать, как овцы.

– Клиентов полно.

Я понимал, что идет обычный сеанс запугивания и ничего конкретного они предпринимать не будут, пока не получат на то разрешение свыше, то есть от Жоры. Но Жоры не было, а подонки были трусоваты. Поэтому, действуя спокойно, без резких движений, можно вполне обойтись словесно-матерным поносом.

– Слушай сюда, хорьки. Завтра я приеду с Жорой, и каждый из вас будет лизать мне жопу. По очереди и в драку.

– Че, крутой, да?

– Чего-то Жора нам про тебя не…

Слева стоящий парень сделал обманный блатной выпад, целясь в глаза… Я-то понимал, что он не ударит, но сработал инстинкт и старые тренировки. Со сломанной рукой парень корчился на песке, оглушая пляж дикими воплями.

– Да он мент, братва! – завизжал самый истеричный. – Мочи его!

Они успели ударить меня раза три. А потом появился Макс. Такое я видел только в кино. Он успокоился только тогда, когда все шестеро аккуратными шпалами, поскуливая и повизгивая, лежали на земле.

– Пойдем, Константин Иванович, время позднее. Зря вы бучу затеяли. Они бы потявкали, да и перестали, а то вон чего получилось. У двоих ножи выбил.

Мы уходили под вопросительное молчание проституток, не знавших, как себя вести дальше. То ли мы становились их новыми хозяевами, то ли произошла обычная драка.

Ритка с Верой стояли возле машины и со страхом глядели на Ухова.

– Что, девчоночки, похолодало? – открывая дверцу, пошутил он. – Садитесь, чай, не июль месяц.

– Что нам теперь делать, Константин?

– Либо поменять профиль работы, либо место работы, но в любом случае я вам не советую высовываться из дому хотя бы неделю. Дайте свои телефоны, они мне могут пригодиться, только не врите. Один черт, я вас найду. И не дурите, не вздумайте просить прощения у дяди Жоры. Это будет самая большая ошибка вашей заблудшей молодости.

Мы развезли их по домам, и на прощанье каждая протянула мне визитную карточку. Вот так-то, брат Гончаров, надо жить. У бывшего капитана МВД визитки нет, а у подзаборной шлюхи есть. Отлично, Константин!

– Теперь куда? Вам домой?

– Нет, Макс, давай к Ефимову. Как ты думаешь, он на работе или дома?

– Черт его знает, на него как нападет. То строго по звонку уматывает, а то и ночует там.

* * *

В одиннадцатом часу вечера, когда жители города готовятся отходить ко сну, доблестный полковник Ефимов все еще контролировал криминогенную обстановку района. Уткнувшись в болото сводок и рапортов, он черпал сведения, анализировал и пил черный кофе без коньяка. Наш приход, видимо, доставил ему удовольствие, потому что он, с явным отвращением отодвинув от себя всю бумажную информацию, грозно обратился к нам:

– Сукины дети, где вас на хренах носило?

– По пляжам, Алексей Николаевич, – ответил Ухов.

– Я не тебя спрашиваю, а вот этого, с больной головой.

– Действительно по пляжам, а точнее – по проституткам.

– Ухов, опять драку устроил? На лбу ссадина.

– Полковник, это моя вина, – покаялся я. – Но иначе было нельзя.

– Ну и что вы подцепили у своих проституток?

– По порядку или конкретно?

– Ты, Ухов, посиди здесь, попей кофе, съешь бутерброд, а мы с твоим «начальником» зайдем в тайную комнату. И нечего лыбиться. Кажется, лейтенанта хотел! Сиди и жри, пока я добрый. Будут звонки, позовешь.

Вязанкой хвороста в сейф полетели документы, и полковник пропустил меня в святая святых – «опочивальню». Собственно, ничего необычного. Комната отдыха была скромнее кабинета. Мягкий уголок, холодильник, телевизор и ковер, да еще сверху небольшой подвесной шкафчик.

– Располагайся, где тебе удобнее, и рассказывай по порядку. Если что, буду задавать вопросы.

– По существу дела могу сообщить следующее: разыскиваемый нами Геннадий Поляков в двадцать четыре часа первого августа вышел из ресторана «Будь как дома» и спустился на пляж к проституткам. По дороге он упал, сильно испачкал пиджак и выронил авторучку «Паркер», которая была подобрана мною девятнадцатого августа.

– Где она?

– Отпечатки с нее сняты, они принадлежат только Геннадию Полякову. Ручка возвращена брату.

– Сукин ты сын, продолжай.

– Далее Геннадий Поляков вступает в контакт со знакомой проституткой по имени Галя, которая советует ему не подниматься вновь по крутой тропе, а попросить кого-нибудь отвезти его на машине вокруг. Он случайно оставляет у нее свой пиджак, который вы видели, и подходит к нескольким стоящим неподалеку машинам. За рулем одной из них, «ВАЗ-2104», сидит знакомая женщина, она и предлагает Геннадию отвезти его домой. Он садится в машину и с тех пор на пляже не появился больше ни разу. Любопытная деталь. Опрошенный мною свидетель Жора утверждает, что уехал он не на четвертой, а на шестой модели «ВАЗа».

Далее. Еще до посещения пляжа я побывал у вдовы Крутько. С нею, кстати, находились еще две женщины, одна из них вдова Юшкевича, Катерина. Вдовы чуть ли не плясали от радости от своих горьких потерь. Третья женщина, не желая компрометировать себя, смылась сразу же после моего появления.

Но самое главное не в этом. После того как меня оттуда выставили, я имел задушевный и доверительный разговор с одним почтенным господином, соседом Крутько. Так вот, он сообщает следующее: в двенадцать часов ночи восьмого августа он отправился за необходимой ему покупкой. И в это время в дверь Крутько стучалась женщина, которую утром он увидел уже мертвой.

Далее господин этот успешно потребил приобретенный продукт, но его было недостаточно. Потому он и ходил из угла в угол, слушая зов организма и жизнь дома.

В два часа ночи он услышал, как в дверь соседа Крутько вновь кто-то звонит и женский голос просит: «Открой, дядя Саша, твоя птичка прилетела». Крутько открыл, об остальном вы знаете лучше меня. Улетели птички через час, причем в сторону двора. У меня все!

– Неплохо. Выпей!

– У меня вопрос.

– Задавай, ты это заслужил.

– Что за девка находилась в постели Крутько в ту ночь? Не могла ли она открыть дверь?

– Проверяли. Девка его старых знакомых. Лечила зубы у Юшкевича, а тот, видно, по немощности передал ее Крутько. Да и пальчики на замках только самого Александра Крутько. Что ты сам-то про все это думаешь?

– Да ничего, мозги враскорячку. Если предположить, что грабитель и убийца Геннадий Поляков, то не вижу мотива. Зачем это ему – когда фирма процветает. Деньги есть. Да и убивал бы он по-другому. Пулей или в крайнем случае ножом. А тут же…

– Согласен, по отзывам, он спокойный, неглупый парень.

– А почему он отыграл у вас пальчики?

– Пацаном еще попался на краже автодеталей. Нет, отпечатки его.

– Может быть, они нанесены искусственно?

– А что, это мысль. Но зачем подставлять именно его? Не проще ли просто надеть перчатки?.. М-да… Я что думаю. Давай по чуть-чуть.

– С превеликим удовольствием, господин полковник. Как там страж моей соседки, еще не трахнул ее?

– Не знаю, недавно звонили, все в порядке.

– Значит, трахнул.

– Ну и хрен с ними, главное, чтобы она цела была. Она единственная свидетельница, видевшая убийцу. Я вот что думаю. Ты говорил, что Поляков Геннадий уехал на «четверке». А какого цвета?

– Кажется, белого.

– Белого? Это уже интересней. Слушай-ка, проедем в наш гараж, есть там один любопытный экспонат.

– Какой?

– Поехали, увидишь.

– Алексей Николаевич, – уже в дороге вспомнил я, – а как идут дела у следователя Кедрова из прокуратуры?

– Меня на сей счет не просвещают, а только требуют дополнительные материалы. Ну вот и приехали, выходи. Дежурный, открой пятый бокс да вруби полный свет.

Со скрежетом поехала железная дверь, и вспыхнул свет, открывая четыре стоящих там автомобиля. К одному из них, белому «жигуленку» четвертой модели, и направился Ефимов.

– Ты мне сюрприз – я тебе сюрприз, садись!

Взгромоздившись на водительское сиденье, полковник запустил движок. Я сидел рядом, уже предполагая какую-то пакость. Выехав во двор и загадочно улыбнувшись, он пояснил:

– Машина эта числилась в угоне с тридцать первого июля. А нашлась неделю назад. Причем нашлась очень интересным образом. Один из наших сотрудников на своем личном авто ехал по трассе, мало заботясь о какой-то угнанной «четверке». Тем более прошло больше трех недель, и по всем законам она должна уже быть разобрана или угнана в Африку.

Едет себе майор и в ус не дует, держит километров сто, и тут эта самая «четверка» лениво пошла на обгон. Все нормально, все как положено. Но вдруг пассажирка, девчонка, сидящая на твоем месте, затряслась в падучей, да так, что, казалось, машина вот-вот развалится. Примерно таким вот образом.

Это были последние слова, которые я слышал. Меня затрясло так, будто в задницу мне вставили перфоратор, а к макушке подвели десять тысяч вольт.

Когда я очнулся, довольный полковник протягивал мне плоскую фляжку с коньяком.

– Ну, как тебе сюрприз? Выпей.

– Дурак ты, Ефимов, законченный. Пошел на…

– Ну извини, Гончаров, не думал, что будет такой глубокий шок. Минут пятнадцать ты отдыхал.

Обессиленный, я вывалился из машины и лег тут же на асфальт, собираясь с мыслями и силами. Да, на подобную пакость не пошел бы даже я.

– Ну, майор видит такое дело, прижимает «четверку» к обочине, – как ни в чем не бывало продолжает Ефимов, – вытаскивает испуганного парня из-за руля, а тот и сам ничего понять не может. Девчонка в шоке. Майор в растерянности. Вызывает гаишников. Те их вместе с машиной прямо сюда. Установили – «жигуль» ворованный, запищали от радости. Пацанчика с девчонкой в клетку, потом к ответу. Выясняется следующее, дней за пять до этого бродили они по лесу километрах в трех от мусорной свалки. Смотрят, стоит автомобиль прямо в чаще и без намордника. А вокруг никого. Понаблюдали они за ним день, два, три. Никого вокруг. Ну и решил тут пацанчик, его Валерой зовут, решил он обзавестись собственной машиной, тем более дверь не заперта, ключи в замке торчат. Первый день они по лесу покатались. Все нормально. Поставили на место. А поутру решили заправить дармового коня. Выехали на трассу. Все нормально. Двигатель урчит, колеса крутятся. Девчонка веселится. И тут вдруг началось. Девчонка как скаженная затряслась, парень испугался и на газ. Ну а остальное ты знаешь.

Я к чему это рассказываю, не пляжная ли это «четверка», что увезла Длинного Гену?

– Думаю, что она, – хмуро ответил я. – А почему хозяину не вернули?

– Во-первых, он отдыхает где-то в Турциях, во-вторых, жена говорит, что никаких электрошоков на автомобиле установлено не было, а в-третьих, если машину вели и установили подобную мудистику, значит, предполагалось какое-то преступление. Видимо, так оно и есть. Тем более обычно ставят один электрошок, его вполне хватает, а тут вляпано два, можно и убить.

– Что вы и хотели со мной сделать! Дайте выпить, – попросил я полковника, усаживаясь за руль. – Где кнопка-то?

– Под педалью сцепления. Удобно. Что на завтра планируешь?

– Еще раз встретиться с Семушкиным, если ничего нового до этого не случится.

– И что нового ты от него хочешь получить?

– Не знаю. Но если Гену убивают или где-то прячут, значит, это кому-то нужно. А в крысиной норе всегда больше крыс, чем на улице.

– Логично. Тебе Ухов завтра нужен?

– Не мешало бы и эту крысоловку тоже.

– Но она ж в угоне. Тебя первый же гаишник зацапает.

– Я номера перекину. Их у тебя вон сколько. С любого рыдвана снимай.

– Ладно, перевинчивай, опять, чую, неприятностей от тебя наберется море. Это же вещдок, а ты на нем разъезжать будешь.

– То-то и оно. Хочу я на ней одного мужичка прокатить.

– Личная месть?

– Нет, думаю, что он к этому автомобилю причастен.

– Вот как, и кто же он?

– Пока не знаю. Прокачу нескольких, посмотрю, как реагируют. А Ухов чтоб сзади на подстраховке висел.

– Если он будет с тобой, то и номера менять нет нужды.

– Резонно. Ладно, я поехал. В восемь утра пусть Ухов ждет меня здесь.

– Погоди, ты, как приедешь, моего паренька отправь домой, а то загостился.

– Ладно.

– Стой. Тебе, может, рацию дать?

– На кой она? В ней, кроме верблюжьего хрюканья, ничего не слышно. Привет, полковник.

Полковник показал кулак.

* * *

Наверное, это был самый правильный вечер, проведенный мною за последние полтора года. Бросив «адскую» машину прямо возле подъезда, я влетел на второй этаж и условным сигналом объявил, что Гончаров явился. Мы с почестями проводили телохранителя, и я забыл, что живу двумя этажами выше. Я по достоинству оценил приготовленную для меня ванну с благовониями и ароматами.

Из ванны я поднялся легкий и благоухающий, как ангел, но мысль, посетившая меня, была нечестива. Валентину я ухватил прямо в передней, когда она несла мне очередные мужнины подгузники. Около часа пес укоризненно наблюдал за нашим бесстыдством, слегка покачивая головой и пуская длинную прозрачную слюну.

Потом, едва живые, не удосужившись даже прикрыться простынями, прямо на полу мы пили замечательный кагор, закусывая его поцелуями. А потом настала ночь, черная в своем безумстве и солнечная в нашем счастье.

– Что будем делать, Кот? – задала она извечно глупый бабий вопрос рано утром.

– Трахаться, – оптимистично ответил я, одеваясь.

– А когда наши приедут? Твоя жена и мой муж? Что тогда?

– Поженим их!

– Костя, ты все шутишь, а я тебя люблю.

– Брось, Валька. Любовь штука проходящая. Константная величина есть деньги, а они есть у твоего мужа.

– Но и ты Константин, а значит, и ты величина постоянная. Я люблю тебя, слышишь? Позови меня, и я брошу эту чертову двухэтажную квартиру, уйду к тебе…

– К пустому холодильнику и шелудивому коту. Нет, Валюшка, тебе все быстро надоест, и мы потихоньку, разлюбив друг друга, станем сварливы и противны. Подмечая друг в друге малейшую погрешность, вскоре мы станем врагами.

– Я люблю тебя, дурак, как ты не можешь этого понять.

– Могу. И люблю тебя не меньше, милая Валя, у нас есть еще немного времени. Давай безжалостно пить друг друга. До полного финиша, чтоб без остатка…

Замурлыкал телефон, и я автоматически про тянул руку.

– Стой, я сама, вдруг это…

– Вот видишь, Валюшка… это жизнь. Инстинкт самосохранения.

– Бери трубку! – крикнула она с вызовом. – Бери, и сразу ставим крест на прошлом.

– Нет. – Я протянул ей телефон. – Ответь, потом решим.

– Але, я слушаю… Да… Он только что зашел. Тебе, кажется, какой-то начальник.

– Гончаров слушает.

– Слушай, Костя, слушай! У меня для тебя еще один сюрприз.

– Какой?

– Ты знаешь, где новая мусорная свалка?

– Приблизительно.

– Подъезжай, там и лежит наш подарок. Мы тоже едем.

А я уже знал, какой «подарок» могли найти на мусорке. Поэтому, хмуро одевшись, я бросил Валентине:

– Дверь никому не открывай. Ни знакомым, ни незнакомым. Ни женщинам, ни мужчинам, ни даже детям. Сиди и прижми попу. Я позвоню условно.

– Что-то случилось?

– Случилось, – буркнул я уже в дверях.

* * *

Милицейский «уазик» и ефимовскую «Ниву» я повстречал на повороте к свалке. Он хмуро махнул рукой, предлагая следовать за ними.

У южного борта свалки тарахтел бульдозер. Именно туда мы и направились.

Бульдозерист и два пьяных рабочих встретили нас молча.

Слюнявя кончики сигарет, они усердно курили.

– Где? – спросил Ефимов.

– Там, – кивнули мужики, – за бульдозером.

– Кто первым его заметил?

– Я, – нехотя промямлил небритый лысоватый мужичонка.

– Пойдем с нами.

– Нет, я его уже видел и больше не хочу.

– Где твои документы? – поставил точку на «не хочу» Ефимов.

Труп, вернее, то, что осталось от трупа за двадцать пять дней гниения, выглядел не лучшим образом. Бесспорно было одно: на нем были зеленые штаны и некогда белая рубашка. Как и тот мужичонка, смотреть я больше не захотел. Отошел за бульдозер. Там приятно пахло выхлопом солярки, горячим маслом. Труповозка и медэксперты прибыли одновременно. Доблестные милицейские работники безоговорочно уступили место вновь прибывшим. Преодолевая тошноту, я вновь поперся к трупу.

– Ребята, хорошенько посмотрите на его пальцы на кисти.

– А че на них смотреть, если их нет. Похоже, их отрезали, во, гляди, на надкостничной ткани порезы.

– Что и требовалось доказать! – вслух подумал я, подходя к Ефимову.

– Чего ты там бормочешь? – прогнусавил полковник в носовой платок.

– Лапы-то ему отрезали, а потом выкинули. Перчаточки, значит, смастерили, а самого Длинного Гену за ненадобностью сюда. Думали, вовсе с концами. А он взял и вылез на свет Божий.

– Ну и что нам это дает, великий сыщик?

– Пока то, что ни техника, ни нумизмата с любовницей, ни пацана с почты он не убивал.

– Ну и что? Об этом ты талдычишь уже десять дней.

– Кому-то хочется, чтобы все думали, что Гена жив до сих пор.

– А кому это хочется?

– А вот об этом, мой полковник, я постараюсь сегодня узнать. Где мой верный Ухов?

– Там, где ты сказал.

Санитары тащили брезент гнилого мяса к машине, следователь пытал бульдозериста, а в сером небе каркали вороны, возмущаясь нашим нахальным воровством.

Все было так, как и должно было быть. Не было только главного – коренных жителей этого дома. На них канареечный цвет милицейского «уазика» действует так же, как свет на вурдалака. Наверняка сейчас пар двадцать глаз внимательно наблюдают за нашими действиями. Ждут, болезные, когда же уберется этот чужой, враждебный им элемент.

– Господин полковник, разрешите обратиться?

– Чего тебе?

– Вот деньги. Пусть Ухов возьмет две-три бутылки водки и едет сюда, только в штатском. И еще, пока ничего не сообщайте Полякову.

– Право первой ночи? – ухмыльнулся Ефимов. – Некрасиво.

– Нет, если он будет знать заранее, тогда не сработает внезапное появление «четверки».

– Я тебя понял, но это от меня не зависит. Это уже вопрос опознания трупа.

– Но о том, что это Поляков Геннадий, пока знаем только мы. Ладно. Пусть Ухов ждет меня здесь. Через полчаса я подъеду.

Я давно не сидел за рулем, и гнать, как гнал, да еще на ворованной машине, было чистым безумием. Но Бог не выдал, свинья не съела. Я подрулил к самому офису, несмотря на гневные, протестующие окрики охранников.

– Мальчики, спокойно, мне срочно нужен Поляков.

– А ты кто такой?

– Передайте, что его ждет Гончаров по срочному делу, очень срочному. Жду в машине.

– Прямо пойдет он к твоей машине, раскатал губу.

– А это не твое трезорское дело. Тебе сказано передать – передай.

– А ты вылазь тогда. Колек, обшмонай его.

– На, держи газовый пистолет, больше ничего нет.

Вован выскочил сразу, будто поджидая меня. На машину он не обратил никакого внимания.

– Что случилось, Иваныч?

– Да вот, твою «девятку» обменял на «четверку».

Он мельком скользнул по машине, совершенно на нее не реагируя.

– Ты че, серьезно?

– Садись, поехали.

– Мне некогда.

– Это срочно. Садись, в дороге все объясню. Это серьезнее, чем можно предположить.

– Генку убили? Нашли тело?

– Еще серьезнее, садись. Ты мне платишь, я работаю на тебя.

– Сейчас. Тузик, где Тузик?

– Поехали на этой. Тузик твой тоже может быть опасен. Пойми, тебя обложили.

– Едем.

Он плюхнулся на переднее, пассажирское место, и я окончательно понял, что автомобиль ему не знаком.

– Вован, будем говорить серьезно. Не перебивай. Следы твоего брата привели меня на пляж, где работают проститутки. Там я нашел его малиновый пиджак.

– Где он?

– Сейчас увидишь, только не перебивай. Этот пиджак я нашел у одной проститутки, но она, судя по всему, ни при чем. Она привела тогда Генку в божеский вид и посоветовала подняться в трактир не пешком, а на машине. Он подошел к стоянке и попросил подвезти его. И тогда какая-то женщина, окликнув его по имени, предложила свои услуги. Он сел в «четверку» на то самое место, где сидишь ты. И машина эта была та же самая, сейчас ты на ней едешь.

– Господи, но чья она?

– Она в угоне с тридцатого июля. То есть ее угоняли не для продажи, а для того, чтобы на ней увезти твоего брата. Под твоим сиденьем установлено два электрошока. Очевидно, его сначала парализовали, а уж потом… Но давай-ка отвлечемся.

– Что значит – отвлечемся? Он жив?

– Не знаю. Давай поговорим о тебе и о твоей фирме. Кто, кроме тебя, имеет в банке право второй подписи?

– Генка.

– Значит, если ты умрешь, то право будет иметь твой брат и… Кого он приблизит, как ты думаешь?

– Думаю, он остановит свой выбор на Семушкине, сам-то он в бизнесе ни черта не смыслит.

– А твой личный капитал, как распределится он?

– Половину ребенку, а половина Генке, такое условие подписано.

– Теперь прорабатываем второй вариант. Погибает твой брат, кого предпочтешь ты?

– В смысле?..

– Кому доверишь право второй подписи?

– Своему экономисту.

– А что получится с личными сбережениями брата?

– Они целиком отходят мне. У нас никого больше нет.

– Мой тебе совет. Не отдавай право подписи своему экономисту. Ни под каким видом.

– А с какой стати? Да я и не смогу это сделать, пока жив Генка.

– Гена мертв. Все, приехали. Выходи.

– Как мертв, он же убийца?

– Нет, он не мог быть убийцей, потому как сам был убит в ту ночь второго августа.

– Но отпечатки, следы крови. Кругом отпечатки его пальцев. Меня же затрахала ваша милиция. Говорили, что я скрываю убийцу.

– Но ведь ты в это не верил.

– А факты, улики, куда деться? Я уже начал верить.

– Зря, но выходи, приехали.

– Что это, какая-то свалка.

– Свалка. Здесь и нашли твоего брата мертвым.

– Когда?

– Сегодня.

– Кто?

– Вот те ребята. Подойди к ним. Скажи хоть спасибо или что… Потом мы с тобой еще обговорим детали.

Окаменев, как на ходулях, Вован подошел к бульдозеру. Мужики, чуя дармовую выпивку, засуетились, принялись наперебой описывать процесс обнаружения и состояние трупа.

– Константин Иванович, я здесь, – тронул меня за плечо Макс. – Ваше поручение выполнил. Все в машине.

– Ты пиджак не оставил?

– Нет, на заднем сиденье валяется. Что предстоит сегодня?

– Сейчас решим.

Вован по-прежнему тупо смотрел в землю, словно до него не доходил смысл сказанного. А по обширному мусорному полю уже тут и там, словно сурки, сновали человеческие фигурки, собирая, сортируя, выбрасывая или складируя понравившееся барахло.

Пора и мне было браться за работу.

– Владимир Петрович, время не ждет, – окликнул я застывшую долговязую фигуру.

И он так же, беспрекословно повинуясь, на деревянных ногах поплелся к нам. По дороге остановился, выложил на гусеницу денежный пресс и поклонился куда-то в глубь мусора. Стакан водки я держал наготове. Не думал я, что этот циник полупреступник так расквасится. Мне казалось, он отреагирует спокойнее.

– Держи, Вован, помяни брата.

– Да, да, конечно.

Захлебываясь, он выпил стакан, вылив остатки в мусор.

– Устрою я поминки, они у меня слезами кровавыми умоются. Найди их, Гончаров. В долгу не останусь.

– Об этом поговорим часа через два. Сейчас езжай в свой трактир и жди меня там. И запомни, никаких подписей. Макс, отвези его в тот ресторанчик и следи. Никуда ни на шаг от него не отходи. Будет просить водки, выбирай бутылку из кладовой сам, но много не давай. Я приеду через час-полтора. Здесь надо поболтаться.

Ефимов расщедрился и прислал аж пять бутылок. Батон колбасы и три булки хлеба. В придачу я забрал у Макса вчерашний набросок портрета Жоры. Некрасивое это занятие – при помощи водки выуживать информацию у людей и без того ущербных, Богом обиженных. Но действует практически безотказно.

Первой подошла женщина неопределенных лет, одетая в обноски с определенным запахом, унылая и с явной грустью в глазах.

– Покойничка поминаете?

– Поминаю, сестра, – смиренно согласился я.

– А кем ему будете-то?

– Дядюшкой.

– А не нальете стаканчик, я б тоже помянула.

– Отчего же не налить, помянуть – дело святое.

Она, манерно отставив мизинчик, разом хряпнула сто пятьдесят и не спеша, с достоинством удалилась. И тут на меня, как на Бастилию, двинулась невесть откуда взявшаяся толпа. Да не хватило бы и пяти ящиков! Поэтому я поспешно закрылся в машине, через стекло выбирая информатора действительно знающего. Десятка полтора бродяг терлись вокруг машины, словно под ней лежала самая вкусная корочка сыру. Наконец до моих ушей дошел нужный мне разговор.

– Ты че, вообще, что ли? – говорил он.

– А я тебе говорю, точно она, – доказывала женщина.

– Иди ты! Станет он второй раз приезжать?

– Да я и номера-то помню: сорок восемь сорок пять.

– Это ты сейчас увидела.

– Мудак, как я их могу увидеть, когда сбоку стою. Зайди и проверь.

– Точно. Галка, давай-ка отсюда!

– А мужик-то не тот.

– Да. Тот постарше был.

С независимым видом я вышел из машины. Парочка отпрянула. Я не торопясь открыл капот и бесцельно подергал свечи, проверил масло, открыл радиатор и засунул туда палец. Парочка осмелела, подошла поближе, стараясь заглянуть поглубже вовнутрь салона, где на заднем сиденье рефлекторным раздражителем лежало четыре пузыря водки.

– Выпить хотите? – спросил я как можно обыденней.

– Еще чего? – заартачился мужик.

– Не хотите – не надо, – послушно согласился я, захлопывая капот. – А то племянника помянули бы. Убили его здесь. Вот на этой машине привезли и убили.

– Я же тебе говорила, что та самая машина, а ты… Можно и помянуть.

– Ну, садитесь тогда. – Я открыл дверцу.

– Нет, может быть, лучше к нам зайдем?

– Куда? Куда к вам? – спросил я, искренне ошарашенный.

– Это недалеко, как раз в том месте, где закопали вашего племянника.

– Ну, вы идите, а я за вами поеду.

Метров через сто они остановились, приглашая меня следовать за ними. Только куда, я так и не понял. Но все-таки вышел и наконец сообразил, о каком жилище шла речь. В яме глубиной метра полтора на куске рубероида стояли два платяных шкафа. Сдвинуты они были задними стенками, а сверху тоже прикрыты рубероидом. Фантастика!

– Заходите, – любезно пригласили радушные хозяева.

– Да ведь мы там не поместимся.

– Не скажите, мы вшестером помещались и даже спали.

– Нет уж, садитесь лучше в машину.

С опаской, но они все-таки влезли на заднее сиденье, и я тут же пожалел о своем гостеприимстве. Удушливый смрад, казалось, навечно овладел салоном. Я поспешно откупорил приманку, влил в них по полбутылки, после чего предложил прогуляться.

– Расскажите мне все о последних минутах жизни моего племяша.

– Ну че рассказывать, вон там его зарыли, даже не зарыли, закидали всякой всячиной. Знали, что там «КамАЗы» – мусоровозы разгружаются. Так оно и было, на следующий день его засыпали так, что не докопаться. А три дня назад бульдозер пришел, стал разравнивать кучи, вот он и вылез.

– А кто его привез?

– Двое, мужик да баба. Галка услышала шум и меня разбудила. Я выглянул. Гляжу, подъехала эта машина и связанного мужика из кабины, значит, вытаскивают.

– С какого сиденья?

– С переднего. А он живой еще, значит, слазить не хочет, тогда мужик его чем-то по голове стукнул, он и вывалился. Они его к фарам подтащили. Фары не шибко горели, не ярко. Тут баба говорит, дескать, давай скорей, утро скоро. Мужик достал ножик и начал ему, значит, руку отрезать. Он как закричит. Не надо, мол, я все сделаю, буду слушаться. А баба говорит, мол, что ты нам мертвый нужен.

– Не так она сказала, – вмешалась Галка. – Она сказала: «Мертвец, ты еще будешь жить!» Ну а потом, само собой, мужик его убил.

– Как?

– Он ему голову резко крутнул. Говорит, чтоб крови меньше было. Баба тогда засмеялась и говорит: «Крови, дядюшка, еще много будет». Мужчина, а можно нам еще выпить?

– Да-да, конечно, – с готовностью побежал я к машине, схватил бутылку водки, булку хлеба и батон колбасы. – Вот ешьте, пейте, только сначала дорасскажите.

– А че дорассказывать-то? Опять мужик стал у него руки отрезать.

– Как?

– Почти от локтя, кожу подрезал и осторожно, значит, как будто кроличью шкурку сдирал, содрал до пальца, а потом всю руку с костями отрезал.

– Кисть, что ли?

– Во-во, кисть. Говорит бабе: «Остальное дома сделаю, аккуратно надо, чтоб не порвалась». Отрезал он одну, положил в полиэтиленовый мешок и отдал бабе, а та, довольная, смеется, говорит: «Золотые мои рученьки». Потом, значит, вторую точно так же отрезал и тоже в пакетик положил. Говорит бабе: «Принеси воды, чтобы кровь смыть».

– Нет, – опять вмешалась Галка, – сначала они его закопали, а только потом он стал мыть руки. Она ему из канистры поливает и спрашивает: «А полезут ли, рука-то у него побольше». Он ей отвечает, у меня, дескать, все полезет. Ну а потом они уехали, а мы всю ночь не спали. Теперь можно выпить?

– Пейте, конечно, только скажите, не этот ли мужик был?

Я достал Максов набросок.

– Нет, что вы, это какой-то бандюга, а тот был человек интеллигентный.

– А девушка какая была? Блондинка, брюнетка, толстая, тонкая, высокая, низкая, как была одета?

– Они оба были в черных блестящих костюмах. А на головах у них были черные резиновые шапочки. Росту были одинакового, может, мужик чуть повыше. Ну где-то как вы. Да и комплекции такой же.

– Какого возраста был мужик?

– Лет пятьдесят, может, чуть поболе, а бабе лет тридцать. Вот так.

– Больше вам ничего не запомнилось?

– Нет, ну… Вот туфли еще они с него сняли.

– И все?

– Сейчас мы выпьем, может, еще чего вспомним, можно?

– Можно, конечно.

Та информация, что я от них получил, стоила еще две бутылки. Поэтому я терпеливо ждал, когда их желудки станут полны, а мозги веселы. Выпив бутылку и сожрав еще полбатона колбасы, они недвусмысленно посматривали на оставшуюся и, по их мнению, ненужную мне водку. Я был не против.

– Ну, что-нибудь еще вспомнили?

– Да как сказать. Вот Галка бычок подобрала, хотела его выкурить, но я отобрал, на всякий случай, значит. Может, думаю, пригодится. Бычок тот баба выбросила. Хороший бычок. Его еще курить и курить можно. Я у Галки его отобрал и в мешочек полиэтиленовый определил. Человек-то я с понятием.

Язык его потихоньку начал заплетаться, как и он сам, а вот подруга, как ни странно, держалась. Видно, пить начала недавно. Бычок, безусловно, стоил двух бутылок водки, о чем я им и сообщил. Торг состоялся, и довольные стороны засим расстались.

Отъехав с полкилометра от кладбища мусора, я остановился, обдумывая ситуацию и полученную только что информацию.

Что мы имеем? Двух убийц, это бесспорно, а возможно, и трех, потому что способ убийства Гены совершенно иной, чем в остальных случаях. К тому же перчатки, судя по рассказам бомжей, предназначались какому-то третьему лицу. И он их с успехом использовал во всех известных убийствах. Но не золото техника или монеты нумизмата были основной целью бандитов. Эта серия преступлений имела совершенно иную нагрузку. А именно: внушить Вовану, что Генка жив и нет никакого основания бить тревогу по поводу дальнейшей судьбы фирмы. Как, впрочем, и по поводу своей собственной. Но для чего такая временная оттяжка? Наверное, Поляков проводит какую-то крупную финансовую операцию и они ждут ее завершения. Очевидно, банду возглавляет экономист. Кому, как не ему, детально известно состояние и сроки выполнения договоров. С этим мы решили. Второе: мужик, который свернул Генину шею, а потом аккуратно снял с него перчатки – поносить. Причем сдирал кожу хладнокровно и профессионально. Кто он? Это может быть врач, причем врач-хирург, или патологоанатом, или мясник, или… или нейрохирург. Отлично, Константин. Недаром он тебе не понравился. Да и Валентина что-то похожее плела, правда, со своей точки зрения. Но это уже детали. Теперь третье: девица, что увезла Геннадия на верную смерть. Кем она может быть? Да кем угодно, начиная от Генкиной бляди и кончая дочкой министра. Но баба она, безусловно, циничная и рисковая. Причем посвящена во все тонкости черного мероприятия. Еще мы знаем о ней то, что курит она сигареты «Салем» и пользуется темной, почти коричневой, губной помадой, фильтр не прикусывает. Совершенно равнодушна к кровавым зрелищам, или даже, наоборот, они доставляют ей удовольствие. Прагматичная и перспективная девочка, яркий продукт сегодняшнего дня. И еще знаем то, что она назвала вивисектора дядюшкой. Это, возможно, и хохма, но на всякий случай запомним это. Она знакома с садистом Жорой, иначе какой смысл ему выгораживать ее и давать мне ложные ориентиры… Просто знакомы или… Скорее всего, Жора хоть краешком, да вхож в их банду. Убийства Юшкевича, Крутько и его любовницы совершены с поразительным садизмом, а Жора, судя по рассказам проституток, как раз и является садистом. Итак, что мы имеем? Если исходить из моих умозаключений, двух из четырех членов банды я знаю в лицо. Это нейрохирург Самуил Исаакович и урезанный Жора. Экономиста вычислить несложно. А вот кто эта девка? Но думаю, они расскажут сами.

Все это хорошо, господин Гончаров, твои рассуждения мне нравятся самому. Только вот вещественных доказательств у тебя, прямо скажем, не густо. А значит, и все твои умозаключения не стоят кошачьего хвоста. Можно, конечно, привлечь бомжей и проституток в качестве свидетелей, но совершенно непредсказуемо, как они себя поведут в ходе следствия. А с другой стороны, почему именно я должен искать эти самые доказательства? Достаточно того, что я сделал как для Полякова, так и для Ефимова. Первому я указал, откуда следует ждать неприятностей, снял с него подозрения, отыскал (правда, не я) труп брата, более того, могу назвать убийц, хотя бы одного. Но он ли это? Впрочем, сейчас проверим. Для Ефимова тоже сделал немало.

* * *

К элитной больнице я подъехал осторожно и машину приткнул между забором особняка и чьим-то гаражом. Подъехать-то я подъехал, а вот что делать дальше? Как попасть в элитную клинику, да еще незамеченным? Дырка в заборе, слава Богу, цела. А возле бокового хозяйственного входа копошились маляры. Три мужика и две женщины, это уже легче. Наметив одного из них, я подал ему знак подойти. Лениво и нехотя он подошел, продувая головку пульверизатора.

– Что хочешь?

– Ничего, хочу спросить, что вы там красите?

– А ты что, госприемка?

– Не, я просто так. А выпить хочешь?

– Конечно, если нальешь.

– Вот тебе двадцать «штук», скоро обед. Сам выпьешь.

– Спасибо. Выпью за твое здоровье. Ну, я пошел.

– Э, мужик, погоди, чего вы там красите?

– Стены на лестницах. И не красим, а делаем «шубу».

– Хочешь еще сто «штук»?

– Конечно, если дашь.

– Дай на полчаса свою робу.

– А я голый останусь?

– Мое пока наденешь.

– Только на полчаса. Пока я до магазина прогуляюсь.

Чумазый, в извести, цементе, мраморной крошке и еще черт знает в чем, я через пять минут поднимался по хозлестнице на третий этаж. Кажется, там был кабинет Самуила Исааковича. Навстречу спускалась санитарка, толстенная баба лет под пятьдесят.

– Девушка, как мне найти Самуила Исааковича?

– По какому делу?

– Работаем мы у вас, а у меня проблемы личного характера.

– Он обедает.

– Тогда я подожду.

– Только переоденьтесь. Кабинет триста пятый.

– Спасибо, кисанька.

– Не болей, котеночек.

– А он долго обедает?

– С полчаса кушает.

– Ну и ладно. – Я поплелся вниз, но как только санитарка скрылась из поля зрения, махом оказался на третьем этаже. Глубоко надвинув солдатскую панаму, я нагло шагал по стерильному коридору, крытому ковровой дорожкой.

Дверь триста пятого оказалась запертой. Мне не оставалось ничего другого, как воспользоваться фомкой, времени было мало, и действовать приходилось наверняка. Платяной шкаф, пиджак, карманы. Есть. Водительское удостоверение и билет члена клуба нумизматов. Ха-ха. Со злости я забрал и то и другое. Мне хотелось еще остаться и смотреть, смотреть, щупать, нюхать, узнавать, чем живет этот старый злобный урод. Но можно было испортить все. Лучше яйцо в руке, чем на дереве.

Я уже шел по коридору, когда меня окликнул женский голос. Никак не реагируя, я быстро спустился вниз, предвидя, что сейчас начнется погоня. Дожидаться мужика я уже не мог, тут же помчался к машине. Отъезжая, я заметил, как несколько человек выскочили на крыльцо.

Свалка была на месте. Исправно тарахтел бульдозер. В его тени на спецовках громко храпело трио, видимо основательно обмыв сегодняшнюю находку. Мои подопечные бомжики тоже спали, уютно расположившись каждый в своем шкафу. Стоило большого труда их растолкать. Они поначалу очень осерчали, но, сообразив, что перед ними стоит живая выпивка, встретили меня радостно и задушевно. Когда я объяснил им суть дела, мужик, сделав озабоченное лицо, почесал под мышкой и глубокомысленно изрек:

– Это надо смотреть. Тут дело серьезное.

– Все серьезное лежит в машине.

Пошатываясь, он поднялся. Я уже хотел подниматься наверх, когда заметил еще одну очень серьезную штуку. А именно: в измазанную жиром разделочную доску был воткнут вивисекционный скальпель.

– Это я возьму тоже! – кивнул я на нож.

– Можно тоже, но дороже, – выдал свежую прибаутку алчный бомж.

На солнце он внимательно осмотрел все фотографии, так же внимательно пересчитал пять бутылок водки и позвал бомжиху.

– Конечно он! Он вот этим самым ножом и отрезал ему руки. Точно говорю.

– Да я не спорю, – подтвердил мужик, – только за ножик-то добавить надо. Вещь все-таки!

Я протянул им сотенную и, уезжая, посоветовал:

– Вы бы, дамы и господа, убрались отсюда куда подальше хоть на время – на месяц, на два. А если вы мне понадобитесь, то я через вашу почту сообщу, дескать, дядя Костя хочет видеть тетю Галю и…

– Дядю Сашу! Меня Сашей зовут.

– Ну вот и договорились. Сегодня же поменяйте офис.

«Теперь и гадать не надо, – думал я, укладывая стрелку на 120, – теперь можно сказать, „девятка“ моя. Как отреагирует Вован на такое сообщение? Сейчас заеду к Вале, а потом прямым ходом в трактир. Эх, Валя, Валентина, и что же мне с тобой делать? Приедет Ленка, скандал устроит. А впрочем, откуда она узнает? Хотя узнает. Такие вещи узнаются сами собой. Помимо нашего желания».

Я уже собирался позвонить в дверь Валентининой квартиры, когда неясный шорох сверху заставил меня насторожиться. Это среди белого-то дня. Что дальше будет? На цыпочках по стеночке я поднялся на пролет. Прислушался. Точно, кто-то затаился и чего-то ждет. Уж не меня ли? Так же осторожно я продолжал восхождение, задерживаясь на каждой ступеньке по пять секунд. И вот, когда я ступил на третий этаж, на меня с грохотом и матом понеслось что-то тяжелое и громоздкое. Инстинктивно пригнувшись, я упал. Человек пролетел мимо, воткнувшись головой в дверь квартиры.

– Батюшки, кто к нам в гости пожаловал? Сам дядя Жора с дубинкой и плохими намерениями.

Я повернул его голову. Она была в крови. Небольшой лоскут кожи навис над бровями. Но был он жив, хотя и без сознания. Интересно, на кого охотился он сегодня? На Валю или на меня? Наручники я оставил в машине, но без присмотра этого дьявола оставлять нельзя, даже если он без сознания. Колотушка у него что надо, вероятно, залита свинцом. За шиворот я потащил этого монстра вниз. Возле Валиной квартиры условно позвонил. Открыв дверь, она несколько минут просто стояла и смотрела то на мою малярскую одежду, то на «дичь». Федор реагировал иначе. Сразу почуяв старого врага, он изготовился к прыжку.

– Ну, что стоишь? – не выдержал я.

– Муж пришел домой?

– Ну, пришел!

– Муж убил большого мамонта?

– Еще не убил.

– У нас будет много мяса. Муж, дай дубину.

– На, и позвони Ефимову, пусть приезжают и забирают. Это убийца, тебе знакомый. Звони быстро.

– Он просит тебя подойти к телефону, – через минуту сообщила Валя.

– Скажи, не могу, держу его, пусть немедленно приезжает.

– Сказал, сейчас выедет, а ты где такой прикид оторвал?

– Потом расскажу, потащу его вниз, наручники накину. Жди, часа через два приеду.

Хорошо, что в нашем подъезде мало квартир, не то бы меня заподозрили в чем-то нехорошем.

Когда я цеплял второе кольцо наручников за турник, Жора стал подавать признаки жизни в виде легкого похрюкиванья, которое в конце концов перешло в бессильный злобный мат. Ну не мог я отказать себе в удовольствии. Хоть вы меня режьте, хоть бейте. Изловчившись, с размаху въехал ему меж ног.

– Тебя, Жора, теперь на зоне самого топтать будут, за всех девчонок, что ты покалечил, за каждую по сорок раз.

– Ты что ж с человеком делаешь, изверг, нехристь?

– Дык ен раньше в ментовке работал, обучили, – обсуждали мое несанкционированное поведение дворовые бабули.

– Ага, а теперь еще с миллионершей связался, вообще распустился. Михайловна, звони в милицию, убьет ведь человека, при детях убьет.

Наконец в арке показался милицейский «уазик». Но, к великому сожалению двора, в него запихали не меня, а жертву.

– Кто это? – спросил незнакомый лейтенант.

– Тот, кто замочил зубника и нумизмата с любовницей, а возможно, и парнишку с почты.

– Вам Александр Николаевич велел немедленно явиться.

– Мне некогда, дорогой, передавай ему привет и вот эти права. Это права человека, который второго августа убил Геннадия Полякова. Пойдем, я отдам тебе кое-какие вещдоки.

Из бардачка я вытащил скальпель и окурок сигареты.

– Этим ножом нейрохирург отрезал Полякову руки, а сигарету курила в это время ассистирующая девица, на поиски которой я отправляюсь. Честь имею!

«Ну и Гончаров! Ну ты даешь! Двоих, считай, сдал. Осталось двое», – думал я, выезжая со двора.

На обочине отчаянно голосовала стройная блондинка.

«Если по пути, подвезу, – подумал я, притормаживая. – Господи, да ведь это моя очаровательная Аннушка».

– Кот, ты? – не меньше меня удивилась старая знакомая. – Вот так встреча, а ты, я гляжу, и «тачку» приобрел?

– А как ты думала?

– Подбрось до вокзала, опаздываю.

– Это можно. Тем более – по пути. Как живешь?

– Все тебя жду, сокола ясного.

– Ну, не очень-то и ждешь. Были у вас, видели!

– А что остается бедной женщине. Костя, там в тупичке туалет, сверни на секундочку. Не могу.

– Только для вас, мадам, – галантно ответил я, сворачивая в правый тупик и подъезжая к общественному нужнику. – Вам сюда?

– Конечно, – ответила она, и меня затрясло, как всех чертей, вместе взятых, а в конце резкий удар парализовал меня надолго.

В себя я пришел, когда, уже связанный, сидел на пассажирском сиденье, а за рулем восседала моя старая добрая знакомая Анна, знойная женщина сорока неполных лет. Нет, Гончаров, болван ты неисправимый, и прав был доктор травматологии, назвав тебя идиотом форменным. Сиди вот теперь и решай сложную задачу: сразу тебя укокошат или сначала перчатки снимут, как Гене Полякову. И будешь ты какое-то время числиться опасным преступником-маньяком. «Вот непруха, а какой чудесный вечер был». Да, вечер вчера действительно удался. Очевидно, судьба напоследок решила сделать мне прекрасный подарок. А эти дятлы из РОВД, машину осматривали… сволочи, лень было под водительское сиденье заглянуть? Ведь коту ясно, если машина оснащена такими сюрпризами, то они находятся под каждым сиденьем. Кому-то ясно, а вот Константину Ивановичу это стало понятно только сейчас. Иначе бы Ефимов еще вчера сплясал мне танец с саблями. Стоп, Котик, думай, умненький. Кнопка-то где-то здесь, с этого сиденья меня вырубила старая шлюха.

Машина мчалась по хорошей проселочной дороге, никто нас не обгонял, а редкие встречные автомобили равнодушно проносились мимо. Я тихонечко перебирал ступнями. В надежде найти эту чертову кнопку, мой последний шанс. Чуть левее, чуть правее. Где-то должен быть заветный бугорок. Слава Богу, ноги она не связала.

– Ты не сучи ножками, не сучи, Котик, отключила я систему. Так что успокойся, сиди смирно и наслаждайся жизнью.

Я молчал, не желая давать лишнего повода этой потаскухе для веселья. Интересно, кто она? Экономист вовановской фирмы или та девка, что увезла Генку Длинного на смерть? Если это она, то находиться рядом с ней уж вовсе неприятно. Пусть уж Анна будет экономистом, решил я и немного успокоился. Всегда приятнее думать о лучшем варианте.

– Хочу помочиться, – официально заявил я.

– Писай, Котик, под себя, – посоветовала старая сволочь.

– Уже было!

– Что?

– Похожая ситуация, когда меня вот так же привязанного везли убивать.

– И ты не вынес из этого никакого урока? Мне искренне тебя жаль. Но думаю, тебе больше уроки не понадобятся.

«Если она отключила систему электрошока, то я с ней справиться могу, если потихоньку освободить руки», – подумал я и начал осуществлять свой план.

– Дай сигарету, старая калоша.

– А повежливей нельзя?

– Не заслуживаешь.

– Тогда и сигареты ты не заслуживаешь.

– Хорошо! Маленькая моя, дай своему Котику тютюню.

– Это другое дело.

Из сумочки она вытащила пачку сигарет, и мне стало совсем тоскливо, потому что на ней было написано «Салем», одну из этих «салемов» она воткнула мне в рот. Чиркнула зажигалкой и дала прикурить.

– Когда полтора года назад меня везли вот так же спеленутого, то давали выпить.

– У меня нету.

– А у меня есть, потому что я, запасливый и умный сыщик, предвидел, в какую дальнюю дорогу мне придется отправиться. Будь добра, заинька, в багажнике между канистрой и запаской лежат две бутылочки «Столичной». Так ты уж, птичка, предоставь мне одну.

– Перебьешься, не сорок первый.

– Это хорошо, что не сорок первый.

– Почему?

– Потому, что сорок первого она застрелила.

– Все веселишься, Гончаров.

– Ага. Под глазами мешки со смешками. Весело!

– Ладно, – саданула она по тормозам, – налью я тебе.

– Конечно, как в доброй старой Франции, приговоренному к казни полагался стакан водки.

Когда она вышла из машины, я сделал пару резких выпадов, но – увы. Скручен я был основательно, со знанием дела. Пришлось довольствоваться стаканом водки и куском гнусной жевательной резины.

– А далеко нам еще ехать?

– Доедем – узнаешь.

– Золотце, но я действительно хочу в туалет.

– Давай под себя.

– Слушай, Анна, перестань дурачиться, у меня сейчас там все лопнет.

– Это твои проблемы. Писай в водочную бутылку.

– Дура, там же водка.

– Вылей.

– Останови. Я сначала ее выпью, а уж потом…

– Ты как маленький, будто в санаторий едешь, – досадливо проскрипела тварь, но остановилась.

– Наливай.

– На, пей уже, и дело с концом.

– Развяжи руки.

– Вот на это ты меня не купишь! Достаточно тебя изучила.

– Но как же я… чем?..

– Успокойся, я сама расстегну твои штаны. Не привыкать. Так что ни тебе, ни мне стесняться не придется. Господи, где ты такие брюки нашел? Все в извести, грязные.

– У твоего дядюшки одолжил, доставай, что ли.

– У какого дядюшки?

– У твоего Шмуля Исааковича. Сейчас-то его уже повязали.

– Ты плохо думаешь о его умственных способностях. Он еще пару часов назад покинул негостеприимный город.

– То-то оставил документы в своем кабинете.

– А зачем они ему? Другие есть. Скоро ты с ним встретишься, Котик. Не думаю, чтобы эта встреча доставила тебе радость.

Да, похоже, и тут тебя накололи, великий сыщик Гончаров.

– Слушай, Анна, расстегивай скорее, а то сейчас…

Она нагнулась, стараясь поудобнее ухватиться за ширинку, и это был мой шанс, возможно последний. Резко закинув ей за шею правую ногу, левым коленом я ударил в голову. Она ойкнула и на секунду потеряла сознание. Но уже через мгновение начала судорожно выдергивать бестолковую голову из моих ножниц. Прихвачена она была капитально, и тут я не волновался. Другой вопрос мучил меня, что делать дальше? То ли сразу сломать ей шею, то ли подождать до другого раза. Изловчившись, она вцепилась зубами в мою левую ляжку. Я легонько придавил основание ее черепа, и она обмякла. Но от боли укуса у меня потекло. Ну и черт с ней, она того заслуживала. Я даже мстительно улыбнулся, когда она протестующе что-то забубнила, находясь под моей задницей.

Но что делать мне? Если раньше хоть какой-то транспорт шел навстречу, то теперь проселок вымер совершенно. А ведь не исключен момент, что на горизонте покажется кто-то из их банды, тот же нейрохирург, и вот тогда уж мне никаких шансов оставлено не будет. Думай, Гончаров, ты ведь ужасно умный!

Руки у меня были связаны позади, через спинку сиденья. И к сиденью же был приторочен торс. На свободе оставались только голова и ноги, но ноги были заняты важным делом, они держали преступницу. Если сломать ей шею, то выбираться мне будет значительно легче, но убивать ее почету-то не хотелось. Отпустить – было равнозначно самоубийству.

– Ну что будем делать, амазонка хренова?

– Отпусти, – невнятно и глухо ответила она.

– Чтобы ты, как и хотела, доставила меня до своего дядюшки-изверга? Нет, не пойдет, Анетта, Жанетта, Бабетта… Жанетта? О-ля-ля. Аннушка, так ты и есть та самая Жанна, гостившая у веселых вдов и так незаметно исчезнувшая, когда заслышала голос старого приятеля? Ну и дурак же твой старый приятель! Чем ты меня связала? – Я немного сдавил ножницы.

– Колготками!

– Скотина, своими вонючими коготками ты связала чистые руки Гончарова.

– Они новые. – Ее руки, точнее, ее правая рука вдруг пришла в движение, и она попробовала поднять мой мужской дух.

– А вот этого не нужно, – охладил я ее доброе начало и опять придавил череп. – Не лапай, не твое, а лучше протяни свою шаловливую ручонку мне за спину и постарайся развязать узел. Если ты это сделаешь, то тебе будет не так больно.

Она не пошевелила и пальцем.

– Пойми, милая, в противном случае мне придется сломать тебе шею, старая шлюха, вот так. – Я резко дернул левой ногой, и она заорала. А когда пришла в себя, потянулась к узлу.

Ковырялась она вечность, как мог, я помогал ей. В конце концов руки мои были свободны, а остальное было делом техники. Ее же колготками я перевязывал Анну долго и старательно, не забыв про ее длинные ноги.

– Костя, – ныла она, не очень веря в успех, – отпусти меня, и на этом поставим точку. Ты не увидишь меня, я не увижу тебя.

– Нет, Аннушка, нет, голубушка. Уж больно отменная стерва из тебя получилась. Говорил тебе, скурвишься, а ты, оказывается, уже.

– Костя, я тебе дам денег, очень много денег.

– Вот как, а откуда?

– У меня есть! Я провела ряд сделок за спиной у Полякова и всю прибыль оставила себе.

– Каким же образом? – заинтересовался я, запуская двигатель.

– Я у него работаю экономистом. Всегда нахожусь в курсе событий. Иногда, искусственно отбив у него клиента, проворачивала операцию сама, используя подпись Длинного Гены. А иногда, и чаще всего, работала с наличкой. Это очень удобно.

– Зачем же было убирать Гену, если он так послушно помогал тебе?

– Это первое время он был послушен, а потом стал требовать равный процент, что для меня оказалось нерентабельным. Когда я ему об этом сказала, он вообще стал шантажировать меня, предупредив, что сообщит брату.

– Как же вы могли снимать бабки, чтобы Длинный Вован об этом не знал?

– У Гены тоже был счет, на него мы и оформляли.

– Тогда какой смысл было вообще работать с Владимиром?

– Во-первых, только у него был допуск к дешевым, полулегальным запчастям, а во-вторых, огромная сеть реализации, из которой я и вылавливала мелкую рыбешку, а мне это порядком стало надоедать. Более того, он уже что-то начал подозревать, и мне срочно нужно было заиметь право второй подписи. Она обуславливается нашим уставом.

– Логично, но исполнено неаккуратно. Зачем вам нужны были посторонние жертвы в лице Крутько и Юшкевича?

– Во-первых, создать иллюзию, что Гена еще жив.

– Для чего?

– Чтобы обеспечить полную нашу непричастность к его убийству. Во-вторых, оттянуть время до окончания незаконной сделки, которую сейчас совершает Вован. Моя подпись там была бы лишней, и, в-третьих, самое главное, дядюшка имел личный зуб на Крутько и Юшкевича. Последний подставил его при сделке с золотом, а первый основательно нагрел на уникальных раритетных монетах. Так что каждый получил то, что он хотел.

– И та крутьковская потаскушка, и тот почтовый мальчишка? – Не выдержав, я отвесил ей основательную оплеуху.

Замолчав, она заскучала, но через пару километров заныла с новой силой, видимо на что-то еще надеясь.

– Ну, сдашь ты меня в свою ментовку, ну, осудят меня, дадут немножко, если вообще дадут. Адвокатов я хороших найму. В общем, считай, отделаюсь легким испугом, а вот с тобой мои ребята разберутся круто. Заруби себе на носу.

– А почему ты считаешь, что я везу тебя в ментовку?

– А куда?

– Я тебя, болезная, везу к Длинному Вовану, и мне кажется, для его судилища адвокат не потребуется. Как ты думаешь?

Безумным зайцем в ее глазах запрыгал страх.

– Это невозможно, так не делается в цивилизованном обществе.

– В цивилизованном обществе по ночам не бьют Гончарова колотушкой по голове, не прячут четвертованные трупы сослуживцев на помойках.

– Костя, у меня счет в швейцарском банке.

– Напишешь заявление управляющему, чтобы перевел его на тот свет, будешь чертям за газ платить.

– За какой газ, что ты мелешь?

– Для подогрева котла.

– Дурак, я хотела тебе предложить…

– Не надо.

– Я хотела…

– Я не хочу.

– Женись на мне. Уедем из этой проклятой страны…

– … И заживем мы с тобой, несравненная моя Аннушка, душа в душу.

– Конечно.

– Не могу, твой жених тебя уже ждет.

– Кто?

– Черт с большими рогами и ухватом.

– Останови. Мне по нужде надо.

– Это уже было, не обезьянничай. Двух рыбок на одного червяка не поймаешь. Потерпи, уже подъезжаем.

Действительно, я выруливал на трассу зоны отдыха, где, как надеялся, еще ждали Ухов с Поляковым.

* * *

Около шести вечера я остановился у резного высокого крыльца ресторанчика и был неприятно удивлен отсутствием уховской «шестерки».

Проверив надежность узлов фиксации моей пленницы, я поднялся в ресторанчик. Если не считать хозяина Гриши, он был совершенно пуст.

– Привет, старик, а где гости? – с порога начал я.

– Сегодня нас никто не заказывал.

– А как же Владимир Петрович, он должен был ждать меня здесь.

– С утра он был с каким-то мужиком, но часов в двенадцать за ними приехал Самуил Исаакович, и они уехали.

– Но почему?

– Он сказал, что Жанна попала в аварию и положение очень серьезное. А почему у вас штаны мокрые?

– Бывает. – Я чесал подбородок и думал о том, что глупости людской предела нет.

– Я дам вам другие брюки?..

– Давай, – автоматом ответил я, не зная, что делать дальше.

– Недавно Жора приходил, тоже спрашивал, – подавая мне брюки и рубашку, сообщил трактирщик.

– Кого? – еще недопонимая, спросил я.

– Жора спрашивал Владимира Петровича или вас. Спросил, где Жанна, я сказал, что она попала в аварию.

– Что-о-о? – дошло наконец до меня, и опрометью я выскочил за дверь.

«Четверка», уже закончив разворот, уходила в сторону трассы. Это был конец. Бессильно взвыв, я сел на ступеньки. Дальнейшее я предвидел.

– У тебя есть телефон? – вновь входя в зал, спросил я хозяина.

– Есть, но он почему-то не работает уже часа два.

– После того как побывал Жора?

– Да, где-то так.

– А машина у тебя есть?

– Да, за банькой.

– Ключи.

– Да вы что? Она новая, я не могу, нужна доверенность…

– Ключи, или я разобью тебе витрину вместе с твоей мордой. Быстро ключи!

Он молча положил связку. Со стойки я схватил недопитую бутылку коньяку и прямо на ходу ее прикончил.

– Вы бы хоть штаны свои зассанные переодели, – трусил следом трактирщик.

– Некогда!

Конечно же машина не заводилась. Открыв капот, я убедился, что там не хватает одной маленькой детальки, называется она трамблер. Это крах. Недооценил я Жорины мозги и изворотливость. Здорово просчитался.

Полтора километра словно во сне плелся я до шоссе, где остановил машину. Доехав до дома, я несколько секунд постоял перед дверью, прислушиваясь. Кажется, меня никто не ждал. На условный сигнал Валентина не ответила. Молчал и пес. Поднявшись домой, я первым делом помылся и переоделся. Позвонил Ефимову.

– Ну что, Алексей Николаевич? Как здоровьице?

– Гончаров? Ты где? Немедленно ко мне.

– Некогда мне с вами разговаривать. Как вы могли упустить Жору?

– Пока мудак лейтенант ходил за лимонадом, он удавил водителя, сломал наручники и смылся.

– Вы так красочно говорите, будто при этом присутствовали.

– Тело шофера, сержанта Манина, нашли в лесопосадке недалеко от того места, где был обнаружен почтальон. Машина стояла в полукилометре, а остальное не трудно представить.

– Где Владимир Поляков? Где нейрохирург, где Ухов?

– Где обещанная тобой девка?

– Не нашел, – соврал я. – Александр Николаевич, нужно немедленно задержать «четверку», номер сорок восемь – сорок пять.

– Тоже лопухнулся, и… Ухова провели за ухо. Сейчас сидит в дежурке и рвет волосы, но я оторву ему не только волосы. Приезжай.

– Некогда мне. Перезвоню через десять минут. Отбой.

Одевался я основательно, в камуфляжную куртку сунул газовый «комбат» и «Макаров», разрешения на который я не имел. Туда же поместился фонарик, штык-нож и газовый баллончик. Подумав, я намотал на себя десять метров прочного капронового троса. Кастет и диктофон заложил в карман штанов. Шварценеггер, да и только. Что-то не нравилось мне молчание, царившее за Валиной дверью. Прихватив связку отмычек, я спустился двумя этажами ниже и вновь попытался достучаться, Бесполезно. С замком, который попроще, я возился недолго, отодвинул язычок, и дверь гостеприимно открылась, следов борьбы не было. Был только пятнистый дог Федор, неудобно лежащий в кухне на полу с перерезанным горлом. Слава Богу, самой Валентины не было, а это оставляло надежду, что она еще жива. Записка, которую я нашел приколотой к обратной стороне двери, подтверждала это. Почерком много пишущего человека на ней значилось: «Если хотите оставить свою бабу в живых, не дергайтесь! С уважением, Дядя».

Опять я набрал номер Ефимова.

– Ефимов слушает.

– Алексей Николаевич, новая неприятность, похитили Валентину, ту самую, соседку. Высылайте бригаду.

– Езжай сюда.

– Некогда мне. Пусть Ухов ждет меня на пляже, он знает на каком. Только никаких хвостов и никакой слежки. Дважды вы мне уже подгадили, давайте на этом остановимся.

– Если ты… – Он не договорил, потому что мне это надоело и я положил трубку.

– Давай остановимся! – прогудел низкий утробный голос, и в мой затылок уперся холодный, отвратительный ствол.

«Господин Гончаров, сколько ошибок можно сделать за день? С твоими мозгами до бесконечности».

– Руки, подонок! – Ствол уперся сильнее.

– Какие вопросы, шеф! – Я задрал лапы кверху. – Для вас завсегда пожалуйста и с превеликим нашим удовольствием!

Голос был незнакомый, по крайней мере, он не принадлежал ни Жоре, ни хирургу, поэтому я не знал, как себя вести. А тип тем временем чистил мои карманы, методично вытаскивая так хорошо уложенный арсенал.

– Где Валентина? – хрипло спросил он наконец.

– Это я и сам хотел бы знать.

– Зачем пса зарезали?

– Тоже не знаю, но, вероятно, для того, чтобы утащить Валентину.

– Кто ты есть?

– Константин Иванович Гончаров.

– А-а-а, Костя, Костик – это про тебя пела ночами Валька, когда я ее трахал. Приятно познакомиться. Поверни рыло-то.

Холеный сорокапятилетний мужик смотрел на меня в упор, холодно и испытующе.

– И что ты здесь делаешь, Константин Иванович Гончаров, ну…

– Я зашел и увидел то же, что видите вы.

– Но я зашел в собственный дом. Ах, вероятно, у вас тоже уже появились некоторые права за время моего отсутствия? Ну и как тебе Валентина? Отлично работает бедрами, не правда ли?

Не согласиться с этим я не мог, поэтому просто промолчал.

– Но где же сама виновница нашего приятного знакомства?

– Я же говорю, ее похитили, и я вызвал милицию, а мне нужно идти.

– Ну зачем же так торопиться?

– Ее нужно искать, с ней может произойти самое страшное.

– Не велика потеря. Переживем горюшко, да, братан? Давай-ка выпьем за передачу… другой методике эксплуатации.

– Давай, только быстрее. Сейчас милиция прибудет.

– Отлично, мы и им нальем. «У Джона денег хватит, Джон Грей за всех заплатит», – ерничал он, разливая коньяк.

Милицейская бригада явилась, едва мы успели выпить. Замыкающим шел полковник, его только не недоставало. Собрав свой арсенал, я готовился ужом ускользнуть между дверью и его толстым брюхом.

– А это кто? – притиснув меня своей тушей к косяку, вопросил Ефимов.

– Муж похищенной Валентины, только что приехал и хотел продырявить мою голову. Спасибо вам, вовремя подъехали.

– Мне кажется, мы несколько поторопились.

– Алексей Николаевич, мне уже нужно быть на месте.

– Поехали. Ребята, вы сделайте как надо, а хозяина в отдел.

– Вы что, с ума сошли? Я только что из Финляндии, мне отдохнуть нужно.

– У нас вам предложат чистые простыни, куриный бульон и обслуживание по самому высочайшему уровню. Едем, Гончаров.

Когда мы подъехали, уховская «шестерка» уже стояла на пляже как раз на том месте, где позавчера находилась Жорина «Нива». Сексуально-пляжная тусовка шла полным ходом. К нам подскочил дежурный сутенер и предложил обширный ассортимент. Полковник крякнул, готовясь заехать ему по сопатке. Но я вовремя наступил ему на ногу. Кажется, он понял, что драться сегодня не стоит, поэтому ограничился лишь легким дамским матом.

– Ну и что вы думаете делать?

– Искать. Большая просьба не мешать нам. Некоторые их повадки мы уже знаем. Как только зацепим след, сразу же сообщим.

– Ладно. Если что, звоните домой, вот мой телефон. А вот тебе рация, личная, она не хрипит и не хрюкает. Постарайся исправить ошибки.

– Чьи? – ядовито спросил я на прощанье.

– Наши, – согласился полковник, запуская мотор. – У меня фляжка со спиртом есть, дать?

– Не надо, до свидания.

Ухов сидел в машине, с интересом наблюдая пляжные откровения. Увидев меня, он неловко открыл дверцу и пригласил в салон.

– Ну и как они тебя обули? – садясь, начал я допрос.

– Как пацана. В трактир, где мы вас ждали, прибежал какой-то доктор и с порога закричал, что Жанна попала в аварию, находится в тяжелом состоянии и нужно немедленно к ней ехать. Вован сел в машину к доктору, а я поехал следом. Приехали в больницу…

– В элитную?

– Нет, в городскую, обычную. Они вылезли из машины и зашли в здание четвертого корпуса хирургии – и все… Прождал я их час, полтора – никого. Спрашиваю в регистратуре, где такие-то, а они отвечают, что в корпус не поднимались, просто прошли под лестницу и вышли черным ходом. Я туда. Спрашиваю больных, тех, которые ходячие: «Таких-то не видели?» Отвечают, что видели, они, говорят, часа полтора тому назад сели в «скорую помощь» и уехали. Я прождал еще пару часов и понял, что меня кинули. Что будем делать, Константин Иванович?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Я тоже пока не знаю. Попробуем начать с нуля. К тебе девки подходили?

– С десяток, всех на хрен послал. Некоторые меня узнавали, сами шарахались.

– Вот это плохо. А наших старых приятельниц ты не заметил?

– Нет, кажется, они ушли в подполье.

– Ты катером управлять можешь?

– Смотря каким.

– Ну хотя бы одним из тех, что сейчас стоят у берега.

– С этим-то! С полоборота. С ними моя бабушка справится.

– Уже хорошо. А как тебе эта блондинка, что вертится вокруг?

– Нормальная шлюха.

– Я тоже так думаю. Девушка, – окликнул я ее, открыв дверцу.

– Что вы хотели?

– Пригласить вас в нашу компанию.

– С удовольствием, подружка нужна? Или мне одной?

– Пока заползай одна, там посмотрим.

Веселенькой бабочкой она впорхнула в салон.

– Тебя как зовут, дитя природы?

– Геля. А сколько вы заплатите?

– А тебе сколько лет?

– Четырнадцать. Я дорого стою.

– Сколько же ты стоишь?

– Если на всю ночь, то сто тысяч. Если меня будете трахать вдвоем, то сто пятьдесят. Устраивает? Если нет, то я пойду.

– А если не на всю ночь, а на часок-другой?

– Полтинник с каждого, жратва и выпивка.

– Геля, вот тебе полтинник, трахать мы тебя не будем, только скажи, кто тут самый главный, кроме Жоры?

– Да вы менты! Отстаньте, пустите. Нет, не скажу.

– Макс, заводи, отвезем ее в РОВД и официально зарегистрируем как проститутку. Узнаем, кто ее дерет, и намотаем ему срок за растление малолетних.

– Не надо, пожалуйста, я скажу.

– Вот и умница! Говори.

– Саиджон.

– А каких девочек пасет этот Саиджон?

– Ну, разных. Вон Санька лежит свободная…

– Отлично. Позови-ка нам эту Саньку.

– А деньги?

– Бери, ты же заработала.

Через пять минут пухленькая Санька сидела в кабине.

– Я готова, мальчики. Вы вдвоем будете? Тариф у меня такой же, как у Гели. Мы на всю ночь?

– Конечно. Чего мелочиться. Договорись с катером.

– Катер на всю ночь, это очень дорого.

– Не дороже денег. Договаривайся.

– А где еда, выпивка?

– Сейчас привезем. Договаривайся. Макс, надевай свой камуфляж со всеми атрибутами.

Через полчаса с двумя пакетами выпивки и закуски мы грузились на борт. Когда все было готово к отплытию, хозяин катера затребовал «лимон». И это было верхом наглости.

– Чего? – не понял Макс.

– «Лимон», – повторил наглец. – Пятьсот сейчас и пятьсот потом.

– Нет проблем, – перебил я и протянул внуку Флинта требуемую сумму, заранее зная, что в конце пути ее придется конфисковать.

– Ну вот теперь все окей, отдаем концы, – пересчитывая деньги, заурчал довольный шкипер.

– Далеко путь держите? – стоя на трапе, спросил нас высокий черный парень с усиками.

– На норд-зюйд-вест-ост, – ответил я, готовясь к пакостям.

– Нормально. Смотрите с девочкой поаккуратней, чтоб целой вернули, а то…

– А ты кто такой? – подбираясь поближе, спросил я.

– Ее защитник. Если что, то…

– Пастух, что ли? Тогда мы тебе сразу бабки отстегнем. Мы на целую ночь. Сколько?

– Это можно. Давайте сто «штук».

– Нет проблем, держи.

– А вы нормальные мужики, я позавчера подумал, что вы менты, а вы просто…

Договорить он не успел, выбив из-под его ног трап, я за ремень втащил его на носовую палубу, где резко и тихо вырубил до лучших времен.

– Вы что сделали? Это же Саиджон. Заводи свою лохань, отбываем.

– Я не тронусь с места. Вы знаете, кого затащили на палубу?

– Не знаем и тебе не советуем. Заводи, выдра речная.

– Ни за что.

– Макс, объясни человеку, а то он русский язык не понимает.

– А сейчас поймет. Вы только девчонку в каюту отведите, чтобы не смотрела.

Пока я цацкался с дрожащей испуганной проституткой, пока я объяснял ей, что мы хорошие дяди и ничего плохого с ней не случится, ровно замолотил дизель и катер нехотя отошел от причала. С носовой палубы я стащил уже приходящего в сознание сутенера вниз и здесь прочно привязал к поручням. В рулевом отсеке перевязанный колбасой речной волк лежал на спине и бездумными стеклянными глазами смотрел вверх.

– Макс, а ты его не того… Что-то цвет его лица мне не нравится. Хорошо бы нам без трупов обойтись. Ефимов трупы не любит.

– Не волнуйтесь, Константин Иванович! У меня, как в аптеке, передозировка исключена. Как тот хмырь?

– Очухался, начал мычать.

– Куда нам двигаться?

– Вверх по течению. Поднимись километра на два и где-нибудь приткни катер.

– Это опасно. Я не знаю берега. Так куда же нам?

– Пока не знаю. Но сейчас спрошу. Дай-ка свою дубинку.

Я вернулся вовремя. Блудливая девка развязывала своему сутенеру последний узел. Он шипел злобой и матом.

– Оставь его, девочка, иди в рулевую рубку.

– Она никуда не пойдет. Слышишь ты, мент поганый. Ты еще у меня будешь… Козел вонючий.

– Иди, Саня, сейчас дяди разговаривать будут.

– Санька, сучка, стой здесь, или тобой займется Жора.

Девчонка стояла в нерешительности, не зная, что делать. Наконец, выбрав правильное решение, она заревела и смылась в каюту.

– Ну что, Саиджон, как разговаривать будем? Вежливо или по-мужски?

– По-мужски ты у меня разговаривать больше не будешь. На берегу я тебя лично оттрахаю. Понял, сука легавая?

– Значит, будем разговаривать вежливо. – Несильно, но хлестко я оттянул его вдоль хребта.

Я и не ожидал, что он так заверещит. А визжал он с такой силой, что, казалось, слышит вся «великая река». Пришлось заткнуть его динамик куском поролона. Еще два удара, и он стоял на коленях, умоляюще задрав кверху связанные руки. Я вытащил кляп.

– Ну вот. Я же знал, что Саиджон умный мальчик и давно хочет сказать дяде Косте пару слов.

– Чего хочешь?

– Где сейчас Жора? Где его нора?

– Не знаю. – Он испуганно вжался в борт.

– А ты хорошенько подумай. Наверняка ты у него там был.

– Нет, нет, ничего не знаю, никогда у него не был, честное слово.

– Рассмешил ты меня, Саиджон. Твоим честным словом только задницы вашим шлюхам подтирать. Вот мое слово посущественней. – Я легонько ткнул его в солнечное сплетение. Покрутившись волчком, он заявил:

– Это беспредел. Когда вернемся на берег, я буду жаловаться. Вы бандиты.

– А ты в этом уверен?

– В чем? – насторожился сутенер.

– В том, что ты вернешься на берег.

– A как же, почему не вернусь? – в полной растерянности залепетал он. – Почему не вернусь?..

– Да так, разные вещи случаются. Река широкая, вода глубокая, тяжел камень, на дно тянет. Много ненайденных людишек стоят сейчас на дне «великой реки» с грузиком, привязанным к ногам. Курить хочешь?

Сумерки сгустились. Макс зажег бортовые огни, один из них острой точкой заплясал в испуганных глазах сутенера.

– Что, что вы хотите сказать?

– Только то, что уже сказал. Курить хочешь, может быть, выпить?

– Нет, вы сошли с ума, у меня жена, дочка…

– Я тебе не собираюсь читать мораль, гнида, но там, в каюте, сидит Санька. Она тоже чья-то дочь. Девчонка, которую убил твой любимый Жора, тоже была чьей-то дочерью. Ну, хватит аналогий. Или ты сейчас же говоришь мне, где Жорина берлога, или я отправляю тебя за борт.

– Нет, я ничего не знаю, поверьте мне. Не знаю.

– Чего он не знает? – поинтересовался подошедший Макс.

– Я не знаю, где находится Жора, где находится его цех.

– О, так, значит, целый цех, – удивился Ухов. – Ну тогда сейчас узнаешь. Вы позволите мне, Константин Иванович? У меня многие душманы, не знающие русского языка, вдруг начинали вполне сносно лопотать. А вы пока пройдите в рубку, там наш капитан очухался. Я пристегнул его к рулю, но мало ли…

Наш бравый шкипер совершенно потерял лоск. Прикованный к рулю, он мокрой курицей телепался по сиденью, кое-как держа катер по курсу.

– Как дела, флибустьер? – Я бодро похлопал его по плечу. – Так держать.

– Вы у меня еще пожалеете, – со слабой угрозой прогундосил он. – Я Жоре все расскажу.

– Такой момент я тебе предоставлю, а пока гони бабки, которые ты получил от меня на берегу.

От негодования он готов был задохнуться:

– Это… это… мои деньги!

– Были мои, стали твоими, а теперь вновь обрели старого хозяина. – Философствуя, я вытащил у него из кармана полный бумажник и удобно расположил его у себя на груди. – Это грабеж. Это…

Договорить он не успел. С кормы раздался пронзительный, почти смертный вопль. Он так же резко оборвался, как и возник. Мой капитан замолчал и претензий больше не предъявлял. Тяжело, враскорячку в рубку вошел сутенер. Молча, белея болью, он уселся в правое кресло.

– Ну вот, Константин Иванович, лоцман вспомнил маршрут. Можно перекурить?

– Как там девчонка?

– Наблюдала через щелку и, кажется, осталась вполне довольна увиденным, а вообще она в стельку пьяна.

– Как долго нам добираться до места?

– С полчаса вверх по реке. Вы правильно выбрали направление старта. Но это не остров, а противоположный берег. Даже не берег… В общем, сами увидите.

– Он лапши не накидал?

– Вряд ли, при такой боли невозможно вранье.

– Верю. Орал он, как стадо буйволов.

– Не может быть. Я сразу перекрыл ему кислород.

* * *

– Это здесь! – глухо сообщил Саиджон, тыча пальцем куда-то влево.

По левому от нас берегу высилась крутая стена известковых обнажений. На высоте примерно двадцати метров от воды на монолите явственно чернело овальное пятно. У самого берега поднимался частокол кустарника, торчали редкие деревья.

Видимо, там прятался катер или катера Жоры.

– Идем еще пару километров вверх, – решил Ухов. – Потом вырубаем движок и потихоньку подплываем к ним.

– Нет, – категорически возразил я. – Пристанем в километре выше и пойдем пешком через верх, луна ясная, не сорвемся.

– Ты, гнида, сверху тропинка есть?

– Я не знаю. Мы пользовались только нижней.

– И давно у него эта нора?

– Не знаю. Я впервые побывал там год назад.

– Второй выход есть?

– Не знаю.

– Конечно есть, Макс. Дышать-то ему хочется. Какая глубина пещеры?

– Метров пятьдесят основной зал, метров десять – комнаты.

– Ладно, пристаем, пора, – приказал я, ощутив нервную возбуждающую дрожь. Она всегда возникает у меня в самой неподходящей ситуации.

Ломаясь, затрещали кусты, и катер уткнулся в заросли. До суши оставалась пара метров, там же росла березка.

– Шкипер, давай сюда все свои взрывпакеты и вообще все, что взрывается, – категорически заявил Ухов, тряхнув рулевого за шиворот.

– У меня ничего нет.

– Если ты, гнида голубая, не расколешься через полминуты, я просто тебя кастрирую.

Из-за голенища ботинка он выдернул короткий широкий штык. Развернув кресло, вспорол капитанские штаны.

– Ну, считаю до трех: раз…

– Возьмите там, под нижней полкой, слева.

– Иваныч, вытаскивай все, что там есть, а я их хорошенько перевяжу, потом перетащим на корму.

Кроме десятка взрывпакетов, в тайничке я обнаружил одну гранату и ракетницу с шестью патронами. Все это хозяйство я сложил в холщовый мешок, размышляя, что же делать теперь с лежащей рядом пьяной девочкой. Оставлять ее просто так опасно. Она уже это показала. Стащить на берег и привязать к березе? Заедят мураши. Не придумав ничего путного, я просто привязал ее к полке.

Упакованными бандеролями в рубке лежали серьезные и молчаливые пленники. Перетащив одного из них на корму и там привязав к решетке, мы сошли на берег. Надежно закрепив чальный трос, минуту помолчали.

– Ну, вперед, что ли?

– Вперед, Ухов, и вверх!

Место для подъема мы выбрали удобное. Во-первых, нас не могли заметить из карстовой пещеры. Во-вторых, склон был не очень крутым. И в-третьих, достаточно было кустарника, за который мы цеплялись руками, ногами и зубами. Луна шпарила в полную силу, поэтому сто метров подъема мы преодолели достаточно быстро. Теперь пора сворачивать и идти параллельно склону. Вот здесь-то и начались трудности. На известковой крошке крутого склона нога постоянно скользила и подворачивалась. Ухов в своих десантских ботинках и с афганским опытом, казалось, не замечал этого, а я несколько раз зависал на грани свободного полета. Как назло, кончился кустарник, и цепляться теперь можно было только за воздух или собственный нос. Прошли мы всего-то метров сто, а известняк все круче и круче дыбился в небо. Если так будет продолжаться дальше, то никуда мы не дойдем, разве что кубарем до воды.

– Иваныч, давай в связку, – наконец-то понял Ухов, и я с готовностью отмотал ему пять метров капронового троса.

– Как думаешь, Макс, дойдем?

– А почему не дойдем? Дойдем потихоньку. Вы сумку выбросьте, а пакеты рассуем по карманам. Легче будет.

Еще бы не легче. Как будто я этого не знал. Молчал только, стыдясь своей беспомощности. Ну и эта легкость была недолгой. Мне уже казалось, что мы идем по отвесной стене, неизвестно чем и за что цепляясь.

– Иваныч, сейчас спускаемся метров на девять, кажется, я унюхал тропу.

– Дай-то Бог тебе здоровья, друг Ухов, а то я совсем расклеился.

– Еще чего, но идти надо, главное теперь – не торопиться. Тропу могут охранять.

– Вряд ли. Скорей всего, он думает, что неуязвим, а тем более ночью. Завтра начнет выдвигать ультиматумы, а ночь наша.

Мы уже прошли половину пути, когда тропа начала раздваиваться. Одна уходила вниз, а другая забиралась кверху.

– Вы, Константин Иванович, идите вниз, и метров через двести – двести пятьдесят отдохните, подождите меня, пока я смотаюсь посмотрю, что там у него наверху. Буду примерно через час, полтора.

Остановиться мне пришлось гораздо раньше. Я едва успел заметить, что тропинка кончилась и следующий мой шаг ведет к прадедушке в бездну. Внимательно осмотревшись, я понял, что тропинка порушена искусственно. Метров на пять простирался полный провал, а дальше и чуть ниже тропа начиналась вновь. И вверх и вниз известняк в этом месте падал совершенно отвесно. Если обходить участок, то надо это делать гораздо раньше, примерно там, где мы разделились с Максом. Но потеряется время, и неизвестно, какая рельефная картина ждет нас там. Наличие десятиметрового троса дает нам большое преимущество. Только как его использовать, если нет ни костылей, ни молотка, да и стук его наверняка будет слышен. Кроме того, размах амплитуды вряд ли окажется достаточным, чтобы достичь желаемого карниза.

Думай, Гончаров, если орлом летать не можешь, то уж улиткой попытайся. Известняк – камень покладистый, дырку проковырять можно и ножом. Но что туда воткнешь, если нет костылей? В общем, ничего подходящего, кроме собственного… нет. Есть еще бестолковая голова, но она здесь не пригодится. Одному в такой ситуации делать нечего. Хочешь не хочешь, а ждать Макса предстоит в бездействии. Правда, можно думать. О чем? Например, о том, что начало разрушенной тропинки лежит метром ниже. И если расположить ось маятника над окончанием тропинки на высоте полутора-двух метров, то при длине троса в десять и даже восемь метров теоретически вполне возможно достичь начала тропы. Но это теоретически или в цирке. А здесь этот воздушный номер, скорее всего, окончится печально. В лучшем случае я размажу рожу по известняку. Да и как укрепить эту самую ось?

По тропинке кто-то спускался, но кто? Для Ухова рановато, значит… На всякий случай я вытащил пистолет, снял с предохранителя и вжался в стену.

– Иваныч, спокойно, все свои, – предупреждающе заговорил Макс, – как дела, какие проблемы?

– Тропа окончилась, обрыв метров пять. Что делать? Можно попытаться способом маятника, только надо что-то вбить на высоту человеческого роста, но один я не смог бы.

– А что мы вобьем на высоту человеческого роста?

– Не знаю, Макс.

– Я тоже, поэтому мы пойдем другим путем. Какая длина веревки?

– Десять метров.

– Отлично, метров пять есть у меня. Приступаем! Сверлим два отверстия глубиною в штык. Прямо здесь, на карнизе, на расстоянии метра одно от другого и как можно ближе к стене.

Через полчаса два отверстия глубиною двадцать пять сантиметров были готовы. В одно из них Ухов вставил собственный штык, а в другое резиновую дубинку. Обмотав их тросом в виде восьмерки, из середины вытащил петлю.

– Это для вас, Иваныч, во мне девяносто, в вас восемьдесят плюс две хоть и хлипкие, но страховки. Должны выдержать, еще и бордюрчик будет тормозить. Только не давайте гнуться дубинке, а то петля соскользнет. Травиться буду сам, вы, главное, хорошо упритесь в бортик. Все, я пошел.

Он начал спуск, а я с ужасом думал, что будет, если я не удержу этого парня. Кажется, даже на пятках, которыми я упирался в известняк, у меня выступил пот.

– Все не так плохо, Иваныч. Стена только кажется отвесной, вполне можно передвигаться. Как там дела?

– Нормально, Макс, только меньше резких движений.

– Это и филину понятно. Работаем дальше.

Я сидел, упираясь спиной в стену, а локтем придерживая резиновую дубинку. Страховочная петля проходила между ног и фиксировалась на поясе. Я старался как можно равномернее распределить нагрузку. Пока все шло нормально. Неожиданно резкий рывок троса нарушил шаткий баланс, из-под левой ноги поехал жидкий бордюрчик, и вес пришелся на правую пятку. Я немного ослабил петлю, давая большее напряжение на резиновую дубинку и клинок, тем временем постарался найти новую опору для левой ноги.

– Извини, Иваныч, сорвался, как у тебя?

– Держу, но будь осторожнее.

– Держи, осталось немного. Приготовься, сейчас буду закидывать крюк.

Со звоном стукнулась о камень железяка, но, не зацепившись, полетела вниз. Страховку вновь сильно дернуло, но на этот раз все наши нехитрые крепления не дрогнули.

Только с четвертой попытки кошка за что-то зацепилась, и постепенно натяжение стало слабеть. Но я знал, что в любой момент Максов крюк может слететь, и тогда сильный рывок страховочного троса может выдернуть меня, словно морковку, вместе с дубинкой и штыком. Казалось, секунды растянулись в часы, и этому напряжению нервов и троса не будет конца. По мере того как поднимался Ухов, я укорачивал висящий между нами трос. Наконец его голова и руки показались из-под карниза, еще секунда, и он весь стоял на тропе. А меня забила крупная неуемная дрожь.

– Привет, Иваныч, – спокойно, как в буфете, произнес он. – Ты как?

– Отлично, только трясет всего.

– Ничего, передохни.

– Ага, сейчас нож с дубинкой вытащу…

– Вытаскивай, а я гляну, где зацепиться.

Руки дергало, как после месячного запоя. Колени бились друг о друга. Да, скалолаз из тебя, Гончаров, не ахти.

Но и трястись уже хватит. В карстовой пещере сидят два человека, которых в любой момент могут убить. Один из них твой заказчик, а другой – женщина, которая тебе нравится. Понял! Отлично.

– Иваныч, нам крупно повезло. Они делали заколы вручную и одно долото оставили на полпути. Ни туда, ни сюда, но держится прочно, я трос зафиксировал, спускайся, шести метров хватит, остальное я убираю.

Натянулся канат, подтягивая меня к самому обрыву. Инстинктивно я упирался, цепляясь за стены, но грубый матерный окрик Ухова успокоил, и, зажмурив глаза, я пошел за бордюр, стараясь держать трос в полный натяг. Шага четыре мне, кажется, это удалось, а потом я полетел, как и предполагал, переворачиваясь вокруг своей оси и размазывая о склон рожу. В конце концов я болтался прямо над Уховым, который, тихо матерясь, вытаскивал меня на тропу.

– Ё-мое, Иваныч, ты же весь фейс попортил. Сейчас я. Задери пока рукав.

В плечо он всадил мне укол, а физиономию обработал каким-то сверхболезненным аэрозолем.

– Теперь все в порядке, можно идти. Уже не долго.

– А что там на верхней тропе?

– Там второй выход, который я заминировал. Если они туда сунутся, дырку тут же завалит. Дорога у них теперь одна, только вниз.

Хоть и долго, но до входа в пещеру мы добрались без приключений. Перед ее устьем тропа расширялась, образуя широкую площадку. Отсюда же змеилась вниз тропинка.

Вдруг Ухов, идущий впереди, замер и поднял руку. Остановился и я. Явственно послышалось чье-то заунывное пение, и доносилось оно из пещеры. Свет луны туда не попадал, поэтому, кто поет, сказать мы не могли, а что поет, после долгого прослушивания наконец поняли. Тоскливо и тягуче в нос гнусавил одинокий наркоман: «Сиреневый туман над нами проплывает».

– Иваныч, на счет «три» врубаем фонарик. Приготовь оружие, есть? Считаю: раз… два… три…

Два резких луча уткнулись в массивные деревянные ворота и полуголого обкуренного парня, сидящего перед ними. Он почти не реагировал на нас.

– Вырубаем свет. Здорово, кентяра! – подойдя вплотную, растормошил его Ухов.

– А-а-а, па-а-ацаны, ништяк, давай раскумаримся, все путем. Телки есть, ханка есть, ништяк, пацаны.

– Что с ним делать? – спросил я.

– Сейчас вколю ему обезболивающее, часов на шесть он труп. Че, пацан, травкой балуешься? Давай я тебе еще вкачу. Посвети, Иваныч.

– Давай, братан! – Наркоман доверчиво протянул худую исколотую руку. Перехватив плечо, Макс точненько всадил ему иглу маленького пластмассового шприца.

– Ништяк, пацан?

– Кайф.

– Где Жора?

– Кайфует.

– Один?

– Ништяк, с телками. Я отпадаю.

– Как дверь открыть?

– Я покажу.

– Все, Иваныч, толку с него больше не будет. Попробуем сами.

Сквозь плотно закрытые створы ворот сочился довольно яркий свет. Ничего похожего на замочную скважину не наблюдалось. Значит, просто закрывались изнутри на засов. Мы спрятали ненужные теперь фонари. Я попытался потянуть дверь на себя. Неохотно, со скрипом, она подалась. В пещере слышался неясный гул и мелькали тени. Переглянувшись с Максом, мы поняли друг друга. С пронзительным ослиным ором, размахивая двумя парами пистолетов, мы ворвались в пещеру.

– Стоять, ни с места! Стреляем на поражение!

– Шаг влево, шаг вправо, – добавил я и рассмеялся.

Господи, что за жуткое зрелище нам открылось. Кому мы грозили? В кого хотели стрелять? Десяток уже убитых наркотиком девчонок мутными, хаотичными тенями бродили по пещере, тыкаясь о неровный дощатый пол. Что-то бормотали, обращаясь не то к подругам, не то к призракам, рожденным их больным воображением. Трое парнишек такого же возраста варили в большом котле свое адское зелье. Еще человек шесть лежали на огромном общем топчане, бессмысленно таращась в потолок. В белой известковой пещере по-настоящему жила только Смерть. И на нее работали и молились эти дети, совершенно уже потерявшие рассудок. Они, вероятно, уже ничего не ели, хотя на грубо сколоченном столе лежали вареная картошка, хлеб и соленые огурцы. Две девчонки – кошмар! – были беременны. Скелеты, обтянутые кожей, с огромными животами. Передвигались они с трудом, для равновесия откинув назад спины. Одетые, голые, полуголые, но одинаково обреченные, все они были жертвами подонка Жоры. Я повернулся к Ухову, и это было тоже страшно. Сорокалетний мужик, прошедший Афган, побывавший в Чечне, плакал.

– Спокойно, Макс, займемся делом. Девочка, – обратился я к одной из обитательниц пещеры, – а где дядя Жора?

– Дядя Жора? Хи-хи, поцелуй меня, хи-хи, тогда скажу, хи-хи.

Нагнувшись, я поцеловал ее в лоб, она хитро посмотрела на меня и взяла за руку.

– А ты больше ничего от меня не хочешь, а? Я сексуальна, хи-хи.

– Потом, детка. Покажи, где дядя Жора.

– Дядя Жора? О, дядя Жора, мужчина моей мечты.

– Где же он?

– Дядя Жора, он та-а-ам, – указала она худым, как прутик, пальчиком на левую металлическую дверь.

– Что будем делать, Ухов? Взрывать опасно, весь этот ад может накрыть.

– Может, это и к лучшему? Скажу потом себе, приснилось, – и все.

– Что с тобой, Ухов? Там два человека, которых нам необходимо спасти. Из-за чего мы карабкались черт знает куда, рискуя жизнями.

– В том-то и дело. Из-за чего? Из-за чего Афганистан? Из-за чего Чечня, – сорвался, бесновато вращая белками глаз, Ухов. – Из-за чего или кого эти обреченные ребятишки?

– Успокойся, Макс, что-то еще можно исправить.

– Жизнь – не часы, ее не исправишь. Пойдем!

Дверь была бронирована примерно десятимиллиметровым металлом. Ее можно было только взорвать, рискуя обрушить кровлю и заживо похоронить несчастных. Ни звука не было слышно изнутри, но звериным чутьем я знал: Жора там.

– Ладно, Иваныч, работаем. Иди на их катер. Там наверняка сидит дежурный, который в случае опасности дает сигнал. Первым делом убери его, только тихо. А потом эвакуируй детей. Я пока поколдую над дверью, сдается мне, что она двойная с тремя ригелями, верх, низ и боковой. Работаем.

Чертовски это неприятная штука – на фоне белой стены спускаться в черноту, неизвестно куда. Сам ты просматриваешься великолепно. Поэтому маскироваться я не стал, наоборот, врубив фонарь, пошел в открытую, насвистывая бравую песню тореадора. Катер я заметил, когда до него осталось метров десять. Почти сразу же на нем зажегся прожектор.

– Выруби, дурак! – крикнул я, кое-как прячась в кустах.

Прожектор погас, и виноватый голос спросил:

– Это вы, дядя Жанны?

– Нет, тетя Жопы, давай трап.

– Сейчас. Что-то случилось?

С чернеющего борта упал трап.

– Парень с девкой, – сообщил я, забираясь на корму.

– Осторожнее, здесь перекладина, давайте руку.

Руку я ему подал и даже позволил ему помочь миновать эту самую перекладину, а потом резко, с хрустом и со вкусом выломал плечевой сустав. Он даже не понял, в чем дело, только слабо пискнул и потерял сознание. Ничего подходящего под рукой не оказалось, и я забил его звуковое устройство грязной брезентовой рукавицей. Осмотрев катер, я пришел к выводу, что парень на борту один.

Вдоль открытой задней палубы на всю длину проходила скамья, а под ней металлический ящик со всевозможным хламом. Именно туда я и погрузил невнимательного дозорного. В накладные ушки продел и закрутил болт.

– Ухов, – доложил я, вернувшись, – катер обезврежен. Как у тебя?

– Работаю потихоньку, – спокойно ответил он, и это было замечательно. Его психоз прошел.

– Какие сложности?

– Никаких. Давай сюда свои взрывпакеты и гранату. Патроны от ракетницы я тоже привяжу. Уводи детей и возвращайся.

Трудное занятие – собрать два десятка лишенных разума людей. Я нашел свою старую знакомую, видимо, она добавила.

– Тебя как зовут, детка?

– Леля! А ты Черный птиц с длинными красными ногтями и красным клювом?

– Нет, Леля, я просто человек.

– Врешь, ты каждый день приходишь за мной, Черный птиц, и хочешь забрать меня в малиновое небо. Я давно жду тебя. Я готова.

– Вот и отлично, забираем всех и летим на небо. Давайте все свяжемся одной веревкой и вместе улетим.

– Давай, только не обмани меня, Черный птиц. Я буду первая.

– Хорошо, Леля.

Запястье у нее было не толще кошачьей лапки, и на нем я затянул первый узел. Дальше пошло хуже. Тех, кто хотел лететь, оказалось больше десятка, еще пятерых я связал сонных. А трое парней и две девчонки оказались сверхагрессивными. Девчонок я все-таки привязал с применением силы, а парни сопротивлялись отчаянно, пришлось мне их вырубить. Когда я привязывал первого, Леля заголосила:

– Черный птиц, Черный птиц, он хочет тебя убить, оглянись.

Я вовремя отскочил, один из уже привязанных парней кинулся на меня с ножом.

– Спасибо, Леля.

– Ты мой друг, Черный птиц. И никто тебя у меня забрать не может.

Веселая перспектива, подумал я, перетягивая последнего парня. Парня можно было нести на одной руке. Но началось самое ответственное. Как спустить по узкой тропке толпу связанных одной веревкой, но лишенных координации наркоманов?

– Макс, если я их выставлю за ворота и плотно закрою? Может быть, этого достаточно?

– Может быть! Да, иначе они у тебя все посыплются вниз.

Раскрыв ворота пошире, я вытолкал все скопище обтянутых кожей скелетов и капитально закрылся изнутри. Начинался самый опасный момент нашей операции, самый опасный и непредсказуемый.

– Ты готов, Ухов?

– Я готов, а ты?

– Тоже. Где спрячемся? Может быть, в нише?

– А больше негде. Только спрячусь я, а ты выйдешь за ворота.

– Только с тобой вместе.

– А кто запалит заряды? Шнура у меня нет, а отсюда, из ниши, я выстрелю по ним из ракетницы.

– Нет, я останусь с тобой.

– Конечно, только тогда нас обоих оглушит взрывом, а сволочи спокойно смоются. Константин, это не геройство. Это рациональный подход к делу. Пока я очухаюсь, ты закрепишь наши позиции. Все, начинаем работать. Ворота можно не закрывать, все равно распахнет взрыв. Постарайся отвести наркоманов за первый уступ, там безопасней. Иди. Если что, то… Иди.

Тумаками и подзатыльниками я загнал свое стадо за основной портал устья пещеры. Вне часами показались секунды.

Ухнула гора, выплевывая из карстовой пасти красную слюну огня. Забалдела, заблеяла моя отара. А я был уже там – внутри. Натыкаясь на известковые обломки, в нише я нашел Ухова. Он сидел, прислонившись к стене, и глупо вращал глазами. Жив, а это самое главное. Теперь работаю, как говорит Макс, я один. Дверь оторвало, а точнее, отогнуло только наполовину. В нижней ее части образовался достаточно большой треугольный проход. Я уже влезал туда, когда где-то наверху рвануло опять. Наступила кромешная тьма. Видимо, последний взрыв вывел из строя динамо-машину. В коридорчике, где я оказался, находилась деревянная дверь, превращенная теперь в груду щепок. За нею вверх поднимались ступени, которые вновь упирались в дверь, сорванную теперь с петель. За ней находилась большая уютная комната с мягкой мебелью. На широкой софе лежала Валя с открытыми глазами и крохотными точками зрачков. Рядом на тумбе лежали два пустых шприца и один полный. У противоположной стены, улыбаясь, балдел Длинный Вован. Улетать он начал недавно, поэтому полного экстаза еще не добился. Комната кончалась узким крутым коридорчиком, в котором и лежали подонки. Хирург был без сознания. А Анна с Жорой на манер китайских болванчиков покачивали и трясли головами.

– Ну что, Иваныч, как дела?

– Нормально, Макс, вот только Жора еще шевелится, думаю, его надо загасить. Мало ли… взрыв, стукнулся человек головой об угол, и насмерть.

– Нет, Константин, он у меня подохнет, находясь в полном разуме и сознании. А этих двоих можно загасить. Особенно перчаточника. Нейрохирург, клятва Гиппократа, сволочь! Вон уже моргалки зашевелились. Двоих вяжем и в комнату. А Жорик пусть здесь побудет.

– Не возражаю. Только хирурга с Анной уже ждет Ефимов.

– Привезем трупы. Какая ему разница. Да, в общем, как хочешь, но с тем зверем говорить буду я.

Защелкнув браслеты, мы перетащили их в комнату. Вован входил в полный штопор. Валентина начала потихоньку оживать. Появился слабый румянец и восстановилось дыхание.

– Макс, я схожу заведу назад наркоманов.

– Они уже без тебя вернулись. Для них это трагедия. Мы лишили их последней радости. Теперь у них начинаются черные дни с красными птицами.

Вспомнив Лелю, я невольно вздрогнул. Какие-то смысловые накладки преследуют меня во всей этой истории. Сначала Валентинины фатальные бредни, теперь Черный птиц, несложно сойти с ума, если не выпить граммов двести водки.

– Ухов, а не выпить ли нам водочки?

– Я немного попозже, когда управлюсь.

– А может, ну его, пускай с ним суды разбираются.

– Чтобы завтра он оказался на свободе и ходил среди нас? Чтобы ехал в одном автобусе со мной или с им изувеченной девчонкой? Чтобы вновь сажал на иглу малолеток, а потом ковырялся в их кишках своими погаными лапами? Чтобы опять неизвестно куда исчезали люди? Нет, Гончаров. Я не палач, не моралист, но с такой нечистью жить под одним небом не собираюсь.

– Тогда поторопись, а то скоро рассвет.

– Торопиться в этом деле не надо. Ты этих гавриков в общий зал отведи, чтобы без свидетелей.

– Попробую! Владимир Петрович, ты меня узнаешь?

– Базара нет, ты Гончаров.

– Хорошо, нам надо идти домой.

– Как скажешь, начальник.

– Сейчас заберем Валентину и двинем.

– Нет проблем, такой кайф…

– Иди сам, спускайся по лестнице до зала, а там я тебя догоню.

Валентину я донес на руках. Хирурга стащил волоком, а добрую старую знакомую Анну спустил на пинках. Она пострадала меньше всех и уже через пятнадцать минут пыталась рекламировать мне средиземноморские пляжи. Вторым пришел в себя хирург. Его песня не отличалась оригинальностью.

– Молодой человек, не нужно забывать то, что я лечил и вылечил вас, как и тысячи других больных. Многим людям я вернул жизнь. Я врач, а гуманней этой профессии быть ничего не может. Я надеюсь, мы поймем друг друга. И при определенном вознаграждении…

– Будем дальше скручивать головы и отрезать руки. Кстати, почтового мальчишку зарубили – не ваша работа?

– Упаси меня Бог, что вы, этот эпизод целиком на совести маньяка и садиста Жоры. Это уже не человек, животное в человеческом обличье. Таких нужно судить и расстреливать.

Он смотрел на меня своими черными, навыкате глазами, и я терял волю. Да, я начинал внутренне соглашаться с ним. Наваждение.

– Молодой человек, таких докторов, как я, считанные единицы. Меня с радостью возьмет любая страна, и я принесу людям много, очень много добра. Я прошу вас, отпустите меня прямо сейчас, прямо отсюда. Больше вы меня не увидите, но определенные суммы денег будут поступать на ваш счет ежемесячно.

– Заткнись! – заорал я, тряся головой, освобождаясь от наваждения, потому что был уже внутренне готов отпустить его.

– Но послушайте…

Договорить я ему не дал, щедро спрыснул его нервно-паралитическим газом.

Белый и спокойный вернулся Макс. Отвел меня в сторону:

– Знаете, Константин Иванович, при попытке к бегству Жора сорвался с сорокаметровой высоты и разбился насмерть. Его тело сейчас находится недалеко от катера.

– Конечно, я сам был этому свидетелем, а теперь не пора ли вызывать Ефимова.

– Пора, но как?

– Он дал свою рацию.

– Абсурд, мы в городе на расстоянии пяти-шести километров уже ничего не слышим, а тут…

– Будем добираться сами.

* * *

В шесть часов утра два переполненных катера ткнулись носами в знакомый, но сейчас безлюдный пляж. Через полчаса к ним подъехали два канареечных «уазика» и милицейский автобус. Чуть позже прибыла труповозка, забравшая разбитое тело Жоры. Наркоманов упаковали в автобус, а остальных рассовали по «уазикам». Мы остались вчетвером. Ухов подогнал машину почти к самому катеру, и Валентина, шатаясь, кое-как добрела до нас. Вован, все еще под хорошим кайфом, уселся впереди.

К нашему дому мы подъехали в семь часов. Измученную Валентину я поддерживал за талию. Возле своей квартиры она остановилась, рассеянно ища ключ.

– Потом, Валя, поднимемся ко мне. Помоешься, отдохнешь, – все не решался я сказать ей о приезде мужа.

С трудом она помылась и, вконец обессиленная, рухнула на диван.

– Что же они со мной сделали, что это, сон?

– Ничего не было, Валя, Валентина. Забудь.

– Да! Ничего не было: «Валя, Валентина, что с тобой теперь, белая палата, крашеная дверь…»

Только к вечеру она кое-как пришла в себя. В девять вечера мы легли спать, а через десять минут открылась дверь. На пороге стояла Ленка.

Content

Михаил Петров
Гончаров попадает и притон

* * *