Виктор Пронин

Королевский удар

***

Был поздний теплый вечер, можно даже сказать, что за окном стояла душная летняя ночь, огней становилось все меньше, только на горизонте, как всегда, неустанно и ненасытно полыхали зарева металлургических гигантов. Зайцев и Ксенофонтов сидели в продавленных креслах перед низким столиком, на котором стояла подсохшая бутылка из-под пива и возвышались две небольшие горки рыбьей шелухи. Из этого можно было заключить, что сидели они давно, что переговорено между ними предостаточно, что пора уже, как говорится, и честь знать. Дверь на балкон они раскрыли и сидели в одних лишь штанах, сбросив рубашки на диван. Вот тут-то Зайцев и произнес слова, которые заставили их просидеть еще около часа.

– Вот сидишь ты, Ксенофонтов, – проговорил Зайцев с деланым равнодушием, – в этом загаженном котом кресле, и мысль у тебя сонная, вялая, и поза у тебя какая-то беспомощная, и взгляд блуждает по комнате в поисках подушки… А вот представь себе – раздается выстрел, пуля пробивает стекло и проносится в одном сантиметре от твоего виска. Что ты делаешь?

– Падаю на пол, ползу в прихожую и выключаю свет.

– Правильно. А потом?

– Запираю входную дверь еще на один замок и ползу к телефону.

– Зачем?

– Звонить тебе. Звать на место происшествия.

– Тоже ничего, – кивнул Зайцев. – Все правильно. А потом? Потом, когда ты бухнешься на свой лежак и уставишься бессонными глазами в темноту, о чем ты будешь думать? Что придет в твою непутевую голову?

– Мне станет любопытно – кто бы это мог выстрелить, чем и у кого я мог вызвать столь сильный гнев?

– И кого ты заподозришь в первую очередь?

– Конечно, тебя, Зайцев. И профессия у тебя безжалостная, и оружие есть, и меня знаешь лучше других. Значит, и оснований для подобного злодейства у тебя больше.

Зайцев взял бутылку, повертел ее перед глазами, посмотрел на свет сквозь зеленоватое стекло и, запрокинув голову, поднес ко рту горлышко, дожидаясь, пока одинокая капля пива преодолеет расстояние от самого дна до горлышка и сорвется ему в рот. Но капелька не торопилась, медленно ползла внутри бутылки, а добравшись до края, повисла, не в силах оторваться. Зайцев слизнул ее языком и поставил бутылку на стол.

– А теперь скажи, Ксенофонтов, как ты думаешь, почему я так поздно засиделся у тебя?

– Любишь меня безмерно, тебе нравится быть со мной, ты счастлив провести здесь вечерок, у тебя…

– Ошибаешься. Я жду звонка. Мне должны позвонить.

– Сюда? И что? Принесут пива?

– Нет, боюсь, пива не принесут.

В этот момент раздался телефонный звонок, Зайцев невозмутимо взял трубку и сказал:

– Слушаю.

Ксенофонтов смотрел на друга со смешанным выражением озадаченности и обиды – трубку должен был взять он, в конце концов, он у себя дома, а не в гостях у этого самоуверенного следователя.

– Ну что? – спросил Ксенофонтов, когда Зайцев, положив трубку, уставился невидящим взглядом в темноту ночи, озаряемую искусственными извержениями магмы на металлургическом заводе.

– Умер.

– Кто? – Сон отлетел от Ксенофонтова, как вспугнутый воробей.

– Вот я и говорю. – Зайцев, кажется, не услышал вопроса. – Стреляют в твое окно. И ты начинаешь думать – кто? И знаешь, к какому выводу приходишь?

Да, – ответил Ксенофонтов, поднимаясь с кресла и закрывая своей тенью столик с остатками пиршества. – Я прихожу к выводу, что это мог сделать кто угодно. Каждый человек, которого я знаю, которого когда-то знал и которого когда-либо узнаю. И происходит это не потому, что я испорчен, не потому, что всем успел напакостить, вовсе нет… Это происходит потому, что я не могу представить, как кто поймет самый невинный мой жест, слово, поступок. Я думаю, что это шутка, а она окажется смертельным оскорблением. Я полагаю, что задаю вопрос, а на самом деле показываю свое болезненное любопытство. Я прошу денег, а он думает, что требую. И так далее. И лишь когда мимо моего уха просвистит пуля, я начинаю оценивать свои деяния иначе. Это страшно, Зайцев, это неприятно и постыдно – обнаружить в своей душе столько подозрительности. Да, мы живем в мире дружеской всеядности, приятельской необязательности, мы прощаем мелкие обиды, срамные намеки, неотданные долги, но, когда происходит нечто серьезное, все это обрастает зловещим смыслом. И мы постигаем истинную свою сущность.

– Или сущность своих друзей, – негромко добавил Зайцев.

– Неважно, – с преувеличенной уверенностью заявил Ксенофонтов. – Хорошо то, что мы начинаем хоть что-то постигать! Значит, говоришь, умер?

– Да, у него почти не было шансов.

И… Кто же его? – осторожно спросил Ксенофонтов, опасаясь, что Зайцев услышит в его вопросе неуместную назойливость или же стремление узнать служебную тайну.

– А! – Зайцев махнул рукой. – Друзья, знакомые, приятели… Все, как обычно. Хорошо это или плохо, но убийства чаще всего совершают близкие люди. Уж коли у нас нынче гласность, скажу больше – почти всегда убийца и его жертва находятся в родственных отношениях, или же у них общие деловые интересы, или приятельские…

– Любовники?

– Да, и любовники. Все рядом, Ксенофонтов, все рядом.

– Но ведь тебя это должно радовать! Сужается круг подозреваемых, сокращаются сроки расследования, облегчается поиск, кривая раскрываемости резко растет вверх! Благодарности, премии, награды! А?

Так-то оно так, да не совсем… Понимаешь, и самое ближайшее окружение бывает довольно многочисленным, кроме того, возникают свои сложности… Нашел отпечатки пальцев? А они ничего не доказывают, этот человек бывал здесь постоянно. Кого-то видели входящим, выходящим из дома, а он действительно входил, выходил из этой двери, и делал это частенько. Существует много следов, которые в приложении к ближайшему окружению теряют свой смысл. Спрашиваю: ты ругался с покойником? Ругался, отвечает. И грозился, и водку с ним пил, и по морде его бил, когда эта морда еще живая была. Тот же мой клиент, умерший полчаса назад… Мы обшарили его квартиру, как никакую другую, нашли следы пребывания примерно дюжины человек – отпечатки пальцев, письма, записки, телефоны и так далее. Более того, нашли всю эту дюжину людей! Установили, что, кроме них, в доме никто не был! Что, кроме них, в доме никто и не мог быть! Что наверняка убийство совершил один из них! Но кто? – Зайцев беспомощно развел руками, опять заглянул в пустую бутылку и отставил ее в угол, чтоб не раздражала.

– И никто не признался?

– Это самый дельный вопрос за весь сегодняшний вечер. – Зайцев соболезнующе посмотрел на друга и горько усмехнулся.

– Ну ты даешь! Распустил нюни, причитаешь, без конца заглядываешь в пустую бутылку, и только на основании этого я должен задавать тебе умные вопросы?! Мне, конечно, приятно, что ты столь высокого мнения обо мне, но всему есть пределы.

– И твоей проницательности тоже? – коварно спросил Зайцев.

– Может быть, и есть, – помялся Ксенофонтов. – Хотя мне они неизвестны.

– Ну, пошли. – Зайцев поднялся, взял с дивана свою рубашку. – Предоставлю тебе такую возможность – ощутить пределы собственной проницательности.

– Куда?

– На место происшествия.

– Ты хочешь сказать…

– Пошли, Ксенофонтов. Пошли. Сейчас удобное время. В той квартире наши ребята дежурят, заодно проверим их бдительность, посмотрим, как службу несут.

– А зачем они там?

Вдруг кто-то придет, позвонит, поинтересуется… Есть красивая легенда – будто убийцу тянет на место преступления. Мне, правда, не приходилось с подобным сталкиваться, но за ней не сплошная придумка, вдруг случается… Может, преступник впопыхах забыл какую-то улику и захочет ее устранить… Или вспомнит о чем-то таком, что заставит его вернуться… Вдруг!

Город был тих, пустые ночные улицы казались необычными, редкие машины проносились, будто старались куда-то успеть. Жара спала, и прохожие в этот поздний час попадались достаточно часто – люди, изможденные дневным зноем,– не спешили ложиться спать. Зайцев и Ксенофонтов пересекли большую площадь, проводили взглядом пустой грохочущий трамвай и углубились в небольшой переулок. На нагретых за день каменных ступеньках сидели старухи, под деревьями толкались парни с девушками, в освещенных окнах беспокойно маячили фигуры их мам и пап.

Войдя во двор, Зайцев и Ксенофонтов осмотрелись. Не заметив ничего подозрительного, вошли в подъезд. Чтобы не грохотать на весь дом, Зайцев не стал вызывать лифт, а быстро взбежал по ступенькам на третий этаж. Ксенофонтов с трудом поспел за ним, стараясь оглядеться, увидеть нечто такое, мимо чего следователь прошел с преступной небрежностью.

– Тише, – сказал Зайцев. – Мы на месте.

Он нажал кнопку звонка у обитой коричневой клеенкой двери. Некоторое время стояла тишина, потом дверь резко распахнулась и на площадку выскочили двое крепких ребят. Увидев Зайцева, оба смутились.

– А если бы нас было побольше? – спросил он.

– Успели бы кого-нибудь затащить в квартиру и запереться.

– Не знаю,, не знаю, – проворчал Зайцев, входя в коридор. Подождав, пока войдут все, он запер дверь. – Никого не было? Звонки? Сантехники? Почтальоны?

– Никого!

– Ладно… Разберемся. Отдыхайте.

Ксенофонтов прошел в комнату.

Книжный шкаф, диван, журнальный столик, два кресла. На стене небольшой коврик, чеканка или то, что ныне принято называть чеканкой – выдавленная на медной фольге женщина с мощным бюстом и длинным подолом. На столике Ксенофонтов увидел незаконченную партию в шашки. Он подошел, посмотрел позицию.

– Чей ход? – спросил он у оперативников, усевшихся в кресла.

– Ход черных.

– Тяжелый случай. – Ксенофонтов отошел к книжному шкафу, открыл дверцу, вынул один из альбомов, занимавших всю полку. Оказалось, марки. Они были и во втором, и в третьем альбоме.

– Да, это одна из версий, – сказал подошедший Зайцев. – Смотри, полтора десятка альбомов, и все марки. Ахнешь!

– А тут что стояло? – спросил Ксенофонтов, показывая на просвет между первым альбомом и боковой стенкой полки.

– Ничего не было.

– А как все произошло?

– Вот так же стояли кресла, на столике те же шашки…

– Я думал, они у вас входят в служебное обеспечение.

– Нет, это шашки хозяина, Мастихин его фамилия, – холодно пояснил Зайцев, почувствовав какое-то смутное беспокойство. Он помолчал с минуту, глядя на игроков, на доску, обернулся к книжному шкафу и лишь ПОТОМ, СЛОВНО ВСПОМНИВ О Ксенофонтове, продолжал: – На столике были еще пепельница, окурки и две пустые чашечки с остатками кофе. Хозяин так и остался сидеть в этом кресле. Человек, с которым он играл в шашки, в какой-то момент ахнул его по голове и был таков.

– А зачем он это сделал?

– Черт его знает! Что-то взял, наверно. Если бы у него было желание отомстить, свести счеты, рассчитаться за какую-то обиду, они не сидели бы в этих креслах, как старые добрые друзья?

– Хороший кофе пил Мастихин?

– Не понял? – нахмурился Зайцев.

– Кофе, спрашиваю, был хороший?

– Откуда мне знать! Меня он не угощал!

– Напрасно. А отпечатки пальцев, говоришь…

Дюжина разных отпечатков. Мы нашли всех их владельцев. Никто не отрицает, что бывал в этом доме, с хозяином беседовал на разные темы. Мастихин был большим охотником потрепаться за чашечкой кофе. И дотрепался. Установили, что в тот вечер здесь побывали несколько человек. Кто-то забежал на минутку, с кем-то он посидел час, два… Соседи, сослуживцы, родственники. Сосед тут один есть, отдохнул в свое время по двести шестой – хулиганство с поножовщиной. Взяли мы его, побеседовали, несколько суток беседовали… Пришлось отпустить. В общем, я вволю наговорился не с одним десятком человек.

– И глухо?

– Глухо.

– Фотографий не сделали?

– Ты что, меня за дурака принимаешь! – Зайцев раскрыл папку и, вынув из нее черный пакет, протянул Ксенофонтову. – Полюбуйся.

Ксенофонтов сел на диван и принялся внимательно рассматривать снимки. Вот хозяин сидит, откинувшись в кресле. На лице застыли струи крови. Перед ним на столе шашечная доска, кофейные чашечки, окурки – все, как рассказал Зайцев. Вот еще один снимок, крупнее, вот такой же, но с другой стороны. Видно, фотограф встал на табуретку и сверху снял шашки, пепельницу, окурки, две пустые чашки, небольшой листок бумаги, испещренный цифрами. Все получилось довольно внятным – цифры, цветочки на блюдечках, даже подсохшие остатки кофе в чашечках.

– Вот видишь, – сказал Ксенофонтов, – по кофейной гуще можно погадать, узнать, что говорили жертве высшие силы за несколько минут до убийства… Подари фотку? – обратился он к Зайцеву.

– Какую?

– Вот эту, с потеками кофе.

– Возьми. – Зайцев недоуменно пожал плечами. – Погадать хочешь?

– Чего не бывает, вдруг удастся… А эти возвращаю. Они могут оказаться чрезвычайно полезными для следствия. Когда найдешь альбом с марками, обязательно покажи. Интересно все-таки посмотреть на картинки, из-за которых человека убили.

– Какой альбом? – насторожился Зайцев.

– Похищенный убийцей во время… – Неожиданно Ксенофонтов поднялся, прошел на кухню, словно озаренный какой-то догадкой, открыл холодильник и тут же разочарованно его захлопнул. – У меня мысль мелькнула, прямо пронзила всего… Я даже на месте усидеть не мог, когда эта мысль…

Господи! – простонал Зайцев. – Да что за мысль тебя посетила, скажи уже наконец!

– Я подумал – вдруг в холодильнике застоялась бутылка пива! Но там, кроме старого кефира и каких-то бумажных свертков…

– Ты говорил о каком-то альбоме, – напомнил Зайцев.

– А! Я и забыл… Ты все терялся в догадках – что пропало у этого гостеприимного хозяина… Альбом пропал. Наверно, с марками.

– У него альбомы пронумерованы, – заметил Зайцев. – И все на месте.

– Был еще один. Без номера. Он и толще других, и ростом пониже. Вот в нем, скорее всего, и хранились самые ценные марки. Мастихин, похоже, частенько любовался ими. И, чует мое сердце, показывал самым уважаемым гостям.

– А цвет? Ты и цвет альбома можешь назвать? – усмехнулся Зайцев.

– Конечно. Эти все зеленые, а тот был белесый. Скорее сероватый. Когда будешь искать, обрати внимание и на эту подробность.

Обращу, обращу, – пообещал Зайцев. – У тебя больше нет ко мне вопросов?

– Да у меня их и не было! Была просьба… насчет фотки. Ты ее удовлетворил. Я тебе очень благодарен. Теперь можно по домам, а? Ты не возражаешь?

Приятели вышли из квартиры, оперативники закрыли за ними дверь. На улице стало еще прохладнее, прохожие исчезли, и город казался совсем вымершим.

– А ты напрасно, старик, так пренебрежительно относишься к народным поверьям, – говорил Ксенофонтов, вышагивая чуть впереди Зайцева. Рубашка его была расстегнута почти до пояса, руки он сунул в карманы, на Зайцева поглядывал с некоторой снисходительностью. – Вот взять то же гадание на кофейной гуще… Я думаю, ваш следственный отдел и вся прокуратура немало преуспели бы в своей деятельности, если бы относились с большим уважением к этому способу добывания доказательств. Уж коли примета держится столетиями, значит, что-то в ней есть?

– Заткнись, – беззлобно ответил Зайцев.

– Хорошо. О кофейной гуще не буду.

Но вы хоть шашки отдавали на экспертизу? А то я смотрю, ваши ребята так отчаянно режутся… На них могли остаться отпечатки пальцев…

– На них были только пальцы Мастихина.

– Да? – удивился Ксенофонтов. – А как это объяснить? Ведь игроки касаются во время игры и черных, и белых шашек… Как могло случиться, что хозяин оставил свои отпечатки, а его противник не оставил?

– Протер, наверно, после того, как ударил по голове… – неуверенно проговорил Зайцев.

– А откуда ему знать, какие шашки протирать, а какие не следует? Ведь если бы протер их, то убрал бы отпечатки и хозяина…

– Значит, умудрился!

– Я вижу, ты еще слабо разобрался в этом деле, – заметил Ксенофонтов. – На месте твоего начальства я бы к тебе присмотрелся. Приглашаешь журналиста на место происшествия, рассчитываешь, что про тебя в газете напишут, прославят твою хватку, смекалку… А выясняется, что ни хватки, ни смекалки…

– Пока! – ответил Зайцев. – Мне сюда. Я бы что-нибудь ответил, но нет сил. Спать хочу, Ксенофонтов. Пока.

– Будь здоров, старик. Когда совсем запутаешься, позвони, может, слово какое скажу… Знаешь, кофейная гуща – тоже большое дело.

Прошло две недели. За это время Ксенофонтов съездил в одну командировку, потом в другую, так что у него не было возможности встретиться с другом, поговорить о загадочном преступлении. Зайцев все эти дни тоже не терял времени зря. Он установил, что из двенадцати человек, которые бывали в квартире Мастихина, семь наверняка в тот вечер там быть не могли. Вряд ли стоит подробно рассказывать о всех версиях, которые пришлось отработать следственной группе, о том, как Зайцев заинтересовался филателистами, посещал городские их сборища, как он подозревал соседа, захаживающего к Мастихину перекинуться в шашки, как его внимание привлек двоюродный брат Мастихина, неожиданно для всех купивший машину. Чтобы не злоупотреблять вниманием читателя, не провоцировать его и не потешаться над его доверчивостью, скажем сразу – версии оказались ложными и, надо отдать должное Зайцеву, он мужественно отказался от них.

Согласимся – это бывает не всегда. Не так уж редко случается, когда следователь, прекрасно зная, что версия слабовата, жидковата, хиловата, что не подтверждается она ни доказательствами, ни здравым смыслом, тем не менее за нее держится, надеясь лишь на невежество начальства да на его желание во что бы то ни стало видеть перед собой преступника в кратчайшее время. И он поставляет ему такого преступника, не очень-то сожалея о сломанной судьбе невинного человека. Знаем мы такие случаи, начитаны о них, наслышаны и поэтому, не вдаваясь в обсуждение, скажем сразу: наш Зайцев был другим следователем. Может быть, отчасти этим объясняется его слишком медленное продвижение по службе. Чего уж там, бывали, бывали мы свидетелями, когда добросовестное отношение к своим обязанностям отрицательно влияло на репутацию человека. О нем складывалось мнение как о неуживчивом, непочтительном, склонном к ссорам и конфликтам работнике. И через все это мы с вами прошли, дорогой читатель, и это можем оценить по шрамам на собственных шкурах. Возвращаясь из командировки, Ксенофонтов на каком-то полустанке купил несколько бутылок пива, привез их нетронутыми домой, поставил в холодильник и затаенно начал готовиться к встрече с любезным другом Зайцевым. Пиво, конечно, оказалось неважным – мутноватым и с осадком, но, господи! Когда и где нам было привыкнуть к пиву хорошему, к пиву душистому, прозрачному, с ясным золотистым цветом? Не видели мы такого пива, привыкнуть к нему не могли и потому вполне бываем счастливы, достав мутной жидкости, которую перед употреблением лучше не взбалтывать.

– Зайцев? – переспросил Ксенофонтов, услышав в трубке озабоченный голос друга. – Рад тебя слышать, старик! Как поживаешь?

– Да поживаю, – вздохнул Зайцев, настроенный, видимо, не столь восторженно.

– Ты его уже задержал?

– Да нет, тебя дожидался…

Это хорошо, что он избежал твоих стальных объятий, это просто здорово! Ты не представляешь, какую радостную весть ты мне сообщил!

– Что же это тебя так обрадовало? – В голосе Зайцева явно прозвучала досада.

– Если бы ты его задержал без меня, то мог бы и ошибиться, а за это нынче не хвалят, не то что раньше. А кроме того, я не смог бы показать тебе свои выдающиеся способности по части человеческой психики. Ты не представляешь, старик, как много я думал о нашем посещении квартиры несчастного Мастихина! И, знаешь, могу кое-чем поделиться.

– Чем же ты можешь поделиться? – спросил Зайцев с усталым безразличием.

– Во-первых, пивом. В моем холодильнике стоят три бутылки пива. Тебя это потрясло, сознавайся?

– Это самая большая радость, которую ты мог мне сообщить, – искренне сказал Зайцев и посмотрел на часы – он уже мог покинуть свой кабинет.

– Нет, старик, ошибаешься. Главное – то, что я могу тебе рассказать о преступнике. Теперь из дюжины подозреваемых ты его узнаешь наверняка.

Честно говоря, я рассчитывал на твою помощь, но, когда ты так спешно умотал в свои командировки, я понял, что надеяться на тебя так же бесполезно, как…

– Не надо заканчивать! – вскричал Ксенофонтов. – Не надо, старик. А то тебе будет стыдно. Приходи, старик. Я жду. Мы с тобой побеседуем немного, а потом ты пойдешь задерживать преступника. Предупреди своих ребят, чтоб не уходили, они могут нам понадобиться через часок-другой. Вдруг он вооружен, вдруг он зол и беспощаден, обладает чудовищной силой… Мало ли. Не обижайся на меня за отлучку, у всех нас своя работа, я, между прочим, собрал прекрасный материал для очерка о передовике кооперативного производства. Представляешь, мужик решил в одиночку…

– Скоро буду. – И Зайцев положил трубку, поскольку в кабинет входил прокурор и вести безответственный разговор при начальстве он не мог.

Когда Зайцев вошел в квартиру Ксенофонтова, на столике уже стояла запотевшая бутылка пива, рядом сверкали мокрыми боками два тонких стакана, а сам хозяин стоял у зеркала и громадными, чуть ли не портновскими ножницами подравнивал усы.

– Красиво, красиво, – снисходительно сказал Зайцев, сбрасывая с себя пиджак и не глядя бросая его куда-то в сторону стула, на дверь, на крючок, а может, он попросту выронил его на пол, не в силах больше выносить жару. С галстуком он поступил так же – снял и запустил его в кота. Упав в кресло, Зайцев налил в стакан пива, залпом выпил и, застонав от наслаждения, откинулся на спинку.

– Как съездил? – спросил он, не раскрывая глаз.

Ничего, старик, съездил, ничего… Значит, так, слушай внимательно. – Ксенофонтов тоже налил себе пива, пригубил его, опустив усы в пену, помолчал, отдавая должное этому полузапретному, полузабытому зелью. – Когда будешь делать обыск у злодея, который Мастихина порешил, обрати внимание на бутылочку канцелярского клея. У него должен быть клей. Невысокого такого качества клей, неудобная бутылочка, пробка с дыркой, а в ней кисточка, неприятная кисточка с потеками застывшего силикатного клея. Таким клеем сейчас мало кто пользуется, уж больно он отвратительный. Кроме нашей редакции, я его нигде не встречал. А что касается пива, то взял я его… Нет, ты не поверишь! Поезд на три минуты, всего на три минуты остановился в Синельникове. Я выскочил вдохнуть свежего воздуха-, и тут стоит тетенька, а у ее ног ящик пива, представляешь?! И там, в ящике, осталось всего три бутылки. Я их тут же хвать – и бежать. Тетенька за мной! Я в вагон, она за мной! И только в своем купе смог с ней расплатиться. Понимаешь, вышел на перрон, а денег при мне ни копейки. Пришлось пойти на столь противозаконный акт. Как ты думаешь, меня могли привлечь?

– Силикатный, говоришь? – Зайцев недоверчиво уставился на Ксенофонтова. – Ты уверен, что клей не казеиновый, не столярный, не бустилат? Именно силикатный?

– Да. Я ведь и бутылочку описал. А пробка пластмассовая, полупрозрачная… Ну? Усек?

Если бы я тебя не знал, – медленно проговорил Зайцев, – если бы я тебя не знал достаточно хорошо… Я мог бы подумать… Я бы попросту заподозрил, что ты… Но поскольку…

– И все-таки ты не знаешь меня достаточно хорошо! – самоуверенно заявил Ксенофонтов. – Если я опишу преступника, если я расскажу о том, что он говорил на допросах…

– Я его не знаю! – закричал Зайцев. – Как ты можешь знать, что он мне говорил на допросах?!

– Ты мог не записать его слова в протокол, потому что к делу не относились, – тихо проговорил Ксенофонтов, – но если ты припомнишь ваш разговор, тебе сразу откроется, кто убийца. Вот возьми, она мне больше не нужна. – Протянув длинную свою руку, Ксенофонтов взял с письменного стола папку, вынул из нее фотографию и бросил на стол перед Зайцевым. – А то начальник спросит у тебя – где фотка, а тебе и сказать будет нечего. А так ты сразу – вот фотка. И он тебя похвалит.

Зайцев взял фотографию и уставился в нее, будто видел в первый раз. Да, на ней был стол, шашечная доска, окурки в пепельнице, чашки с потеками застывшего кофе, листок с колонками цифр и… И все.

– Может быть, ее увеличить? – предложил Зайцев.

– Фотку? Зачем? Нового ничего не появится. Здесь и так много чего видать…

Ксенофонтов взял пустую бутылку, вышел на кухню и через минуту вернулся с полной, только что вынутой из холодильника. Он щедро налил пива Зайцеву, остальное вылил в свой стакан, отпил, помолчал.

– Слушай меня внимательно, – сказал он серьезно. – Буду говорить о преступнике. Может быть, тебе чего и сгодится. Скажи, из твоих подозреваемых никто не спрашивал разрешения уехать, отлучиться на какое-то время?

– Кто-то говорил… – неуверенно сказал Зайцев.

– Припомни. Кто-то мог пожаловаться на денежные затруднения. Небольшие, преодолимые, но все-таки затруднения. Было?

– Да они все жалуются, что денег нет!

А кто-то жалуется не так, как все. Настойчивее. Невиннее. С какой-то целью. Я сам все время напоминаю тебе, что у меня нет денег, но вовсе не для того, чтобы ты мне трояк одолжил. Я знаю, что у тебя нет трояка, который бы ты мог мне вот так легко и просто дать на несколько дней. Дальше. Пошли своих ребят по химчисткам – нет ли среди их клиентов последнего месяца одного из тех, кого ты подозреваешь.

– Думаешь, в крови перемазался и понес отмывать?

– Фу, как грубо! Одежду с кровавыми пятнами он ни за что не понесет. Для этого надо быть круглым дураком. Проверь, старик, проверь. Если это добавится к клею, к разговору о необходимости поехать в отпуск или в гости, к жалобам на безденежье… А если все это упадет на одного человека…

– Понимаешь, Ксенофонтов, твои намеки не убеждают.

– Это, старик, твое личное дело. Сейчас я тебе расскажу о нем самом, о преступлении. А ты уж постарайся узнать его среди прочих. Так вот… Убийство не было совершено неожиданно. Оно тщательно подготовлено, продумано, предусмотрены мельчайшие детали. Совершил убийство человек слабый, трусливый, подловатый.

– Такое совершить – и слабый?

– Да, старик, да. Он трус. И большой нахал. Он может оскорбить человека, но тут же отступить, извиниться. Сам понимаешь, это будет вынужденное извинение. Он жаден. Поговори с подозреваемыми, пусть каждый припомнит самого скупого – большинство назовет его. Этот человек склонен составлять большие планы, мечтать о свершениях, о собственном процветании, но при первых, даже отдаленных трудностях, опасностях тут же от всего отказывается. Припомни, кто разговаривал с тобой нагло, бесцеремонно, пытался сломать тебя и тут же каялся, пояснял, что его не так поняли, или еще что-то в этом роде. Среди твоих клиентов должен быть такой человек. Есть?

– Кажется, есть… Но у него надежное алиби…

Перепроверь. Затевая преступление, он в основном думал о путях отступления, о том, как замаскировать следы, отвести подозрение. Живет он подчеркнуто скромно, у него могут быть потертыми штанишки, залатанным воротничок рубашки, но проверь, не стоит ли он в очереди на машину или кооперативную квартиру. Люди обычно скрывают свою бедность, а у него она на виду. У него могут быть заискивающие манеры на работе и хамские – дома. Он суеверен, верит в приметы. Более того, идет повсюду и пытается разгадать скрытый смысл этих таинственных знаков.

– Так, – крякнул Зайцев.

– Возраст… Ему за тридцать пять. Скорее всего, он худощав, всегда гладко выбрит, разговорчив. Говорит в основном о пустяках. Погода, моды, цены, судебные очерки в газетах, вчерашняя передача по телевидению и так далее. Трамвайная болтовня. На большее он не решается. Его не назовешь любимцем дам, и вообще у него с женщинами отношения сложные. Это пока все, Зайцев.

Ксенофонтов устало поднялся, словно все сказанное потребовало от него больших физических усилий, прошел на кухню.

– Это последняя, – сказал он, вернувшись и поставив бутылку посредине стола.

Зайцев взял фотографию, посмотрел на нее, повернул вверх ногами, поставил набок, поднял глаза на Ксенофонтова, снова обратил свой взор к кофейным чашкам, шашечной доске, окуркам.

– И все, что ты сказал, – здесь? – Зайцев ткнул пальцем в снимок.

– Там даже больше того, что я сказал.

– Если подтвердится половина… Я уйду со своей работы.

– Ты не сделаешь этого, Зайцев! – воскликнул Ксенофонтов. – Это будет ошибка. Пусть я потряс твое воображение, но разве я смог бы что-то увидеть, узнать, нащупать, не расскажи ты мне об этом преступлении, не покажи квартиру, не подари эту фотку! Да грош мне цена в базарный день!

– Хватит. – Зайцев поморщился. – Не уйду. Но, боюсь, на этот раз ты погорячился.

– Не без этого, старик! – расхохотался Ксенофонтов. – Но так хотелось выглядеть в твоих глазах получше! Прости великодушно. Еще пивка?

– Нет. Хватит. Мне пора.

Зайцев поднялся, одернул рубашку, подтянул брюки. И сразу в нем что-то неуловимо изменилось. Перед Ксенофонтовым стоял не просто друг, с которым приятно выпить по стакану пива, перед ним стоял служитель правосудия, который узнал важные сведения и готов выполнить свой долг. Он пожал Ксенофонтову руку и вышел, не проронив больше ни слова.

Прошло какое-то время, друзья почти не виделись, разве что мимоходом останавливались у пивной бочки, но бочки оказались переоборудованными под квас, а квас почему-то варить перестали, так что для встречи не было ни места, ни повода. К тому же у Ксенофонтова появилась личная жизнь – в редакцию на стажировку прислали выпускницу факультета журналистики, и она оказалась настолько толковой, что Ксенофонтов просто не мог оставить ее ни на минуту, особенно после рабочего дня. Его суждения о жизни она воспринимала заинтересованно и, главное, с полным сочувствием. Дело дошло до того, что Ксенофонтов, сам того от себя не ожидая, однажды утром сволок свои кресла в соседний подвал, где сантехник взялся их перетянуть. Но тот сделал это столь халтурно, что Ксенофонтов ободрал новую ткань, сам перетянул ее, лишь после этого решился показать будущей журналистке свое жилье. И, надо сказать, его жилье ей очень понравилось, настолько, что она даже не хотела уходить, но уйти пришлось, поскольку наступило утро и пора было опять приниматься за стажировку.

Зайцева тоже не было в городе – умотал куда-то по делам службы. Ксенофонтов, узнав об этом, лишь удовлетворенно кивнул. Следователь явно помешал бы успешной стажировке, а Ксенофонтов не смог бы уделить журналистке столько внимания, столько она заслуживала. После завершения стажировки она уехала в свой город, и Ксенофонтову ничего не оставалось делать, как взять отпуск и отправиться вслед за ней, против чего она не возражала, более того, даже приветствовала его решение, встретила его на вокзале, издали увидев его в толпе пассажиров, что было, в общем-то, нетрудно, учитывая его рост.

Едва возмужавший и слегка похудевший Ксенофонтов вошел в свою квартиру, едва успел принести кота от соседей, раздался телефонный звонок и недовольный голос Зайцева спросил:

– Явился не запылился?

– Старик! – вскричал Ксенофонтов. – Жив?

– Сейчас буду, – сказал Зайцев и положил трубку.

Он вошел, пожал Ксенофонтову руку своей маленькой, сухой ладошкой, похлопал по спине чуть пониже лопаток, поскольку до лопаток не дотягивался, внимательно осмотрел обновленные кресла.

– Скоро опять придет?

– Кто? – Ксенофонтов сделал большие глаза.

– Не надо. – Зайцев досадливо махнул рукой. – Мы тоже тут кой-чему научились, кой-чего замечаем… И занавесочки на кухне, и креслица, и подсохшие цветочки в вазочке… Не меня же ты ждал с этими цветочками… – Он расстегнул портфель, вынул две бутылки пива и поставил на столик. Сам сел в кресло. В позе его чувствовалось нетерпеливое ожидание. – Неси стаканы, совсем умом тронулся! Раньше, Ксенофонтов, ты лучше соображал – стоило только пиву появиться на столе…

– Что делать, старик, что делать… Последнее время в основном мороженое ел… А как ты узнал, что я дома? – спросил Ксенофонтов, вернувшись из кухни со стаканами. – Неужели каждый час все эти дни звонил?

Позвонил в редакцию, и мне сказали, что завтра утром тебе положено быть на службе. Вот и все. Проходил по проспекту и увидел, что окно светится. Я, правда, не был уверен, что услышу из трубки мужской голос… Но обошлось. Я услышал.

– Ты, наверно, хочешь узнать про эту девушку? Прекрасная журналистка! Ты не представляешь, как быстро она схватывает…

– Так это она тебя схватила?

– Похоже на то, старик, похоже на то… Да, ты задержал убийцу?

– С ним все в порядке.

– Клей нашел?

– Бутылочку не нашел, но клей в доме был, на стекле письменного стола капельки остались. Бутылочку выбросил, а капельки остались. Так что силикатный, конторский, как его там еще называют, клей обнаружен. Серый альбом, о котором ты беспокоился, он успел уничтожить, а вот марки нашлись.

– Химчистка? – напомнил Ксенофонтов.

– Отметился он и в химчистке.

– А тип? Что он за тип? Мне самое важное'– просек ли я его как характер?

– Процентов на девяносто. – Зайцев вынул из портфеля и положил на стол снимок, над которым месяца два назад колдовал Ксенофонтов. – Я слушаю.

Ксенофонтов помолчал, потом, словно вспомнив, открыл бутылку, но наливать не стал, поставил на стол.

– Зайцев, ты играешь в шашки?

– Шашки? Нет. Я люблю в уголки.

– Напрасно. Надо играть в шашки. Это не просто игра, не просто фишки-шишки, это модель человеческой психологии. Шахматы хороши как игра, но как модель – не годятся. Они слишком многозначны сами по себе, многое зависит от класса игрока, а здесь все нагляднее. Не проще, нет, нагляднее. Тебе обязательно надо научиться играть в шашки. И тогда раскрывать преступления ты будешь играючи. Но скажи, как ты его все-таки дожал? Ведь то, что я сказал, это только предчувствия…

– Хорошо, что это ты понимаешь, – солидно кивнул Зайцев. – Он очень настаивал на своем алиби. Ну просто все сводил к тому, что был в другом месте, с другими людьми и так далее. И я начал разматывать алиби.

– Оно лопнуло?

– Да. И он сразу спекся.

– Я ведь предупреждал, что почти вся подготовка к преступлению свелась именно к заметанию следов.

– Помню. Итак, слушай. Клей. Как ты сообразил про клей?

– Ха! Это самый простой вопрос. – Ксенофонтов пренебрежительно фыркнул. – Ты сам сказал, что на шашках были отпечатки пальцев только Мастихина. Так? Если бы преступник взялся уничтожать отпечатки, он бы стер и пальцы хозяина. А они на месте. Вывод – он не оставлял своих отпечатков. Как? Перчатки отпадают – ведь они пили кофе, беседовали, играли в шашки. Он прикидывался своим, да что там прикидывался, он был своим.

– Да, они были давно знакомы.

Он не мог провести вечер с хозяином, оставаясь в резиновых перчатках, верно? Может, перебинтовал руки? Тогда какие гости, какие игры – сиди дома и зализывай раны. Преступник мог пользоваться только подручными средствами. Самое простое решение – клей. Мой вывод – он смазал пальцы клеем. Для этого годится только силикатный, или его еще называют конторским. При высыхании этот клей делается прозрачным, на пальцах его не видно. Если бы он знал, бедолага, какие следы он оставляет, не оставляя отпечатков! Протри он чашки и шашки, протри дверные ручки и все предметы, которых касался, – он бы ушел. Не оставив следов, он наследил.

– Альбом? Почему ты решил, что он взял альбом?

Надо изучать снимки, которые делаешь на месте преступления, Зайцев. Тогда тебе не придется задавать эти любительские вопросы. В шкафу, где стоят пронумерованные альбомы, у самой стенки остался небольшой, в два-три пальца просвет. А все остальные альбомы стоят вплотную. Я тебе об этом говорил. Ясно, что недавно там стоял еще один альбом. И если присмотреться, то можно увидеть, что на заусенцах полки осталась полоса от частого вынимания этого альбома. Наши мебельщики еще не достигли, слава богу, высших мировых показателей по качеству, их продукция оставляет желать лучшего. Мельчайшие ворсинки на необработанном дереве топорщатся, покрытые лаком, они окаменевают, и получается наждак. Там не только клеенка альбома обдерется, там куски твоей кожи останутся. Жалко, что ты ничего по дому не делаешь, не занимаешься полезным трудом, а то бы ты многое узнал для своей деятельности. Тебя, старик, сбило с толку то обстоятельство, что все пронумерованные альбомы на месте. А самые ценные марки хранились в том, без номера. Его-то убийца и прихватил.

– Химчистка, – напомнил Зайцев.

Он трус. Совершив убийство, несколько дней находился в шоке. В шоковое состояние приходят все преступники, и, зная это и не уверенные в том, что ведут себя нормально, они хотят на какое-то время скрыться, чтобы не выдать себя ненароком. Если бы на его одежде остались следы крови, он бы, не задумываясь, уничтожил свои штанишки, трусишки, подштанники. Но они остались незапятнанными. И он стал бояться невидимых – вдруг на нем остался запах кофе, ворсинки кресла, да мало ли что там еще! Нам незачем перечислять его страхи. Он заметал следы. Видимые и невидимые. Поэтому он наверняка простирал рубашку, в которой был, продраил туфли, а костюм мог попросту отнести в химчистку.

– Теперь о нем самом, – сказал Зайцев. – Хотя все это кажется мне высосанным из пальца…

Ты его взял? Взял. Клей, химчистка и желание уехать – подтвердилось? Подтвердилось. Знаешь, в чем твоя слабость, Зайцев? Это не только твоя беда, это наша общая беда. Ты замечаешь лишь что-то очень реальное, вроде отпечатков пальцев, потеков крови, раскроенной головы, а вещи более тонкие кажутся тебе ненадежными и двусмысленными. Мы вообще привыкли откликаться только на нечто зримое, грубое, весомое. Если нас матом пошлют – понимаем. Если нас не узнали на улице – считаем это случайностью. Если нам скажут, что у девушки обалденные коленки, нам это доступно, мы это принимаем. Но если скажут, что коленки у нее как антоновские яблоки, – мы недоверчиво улыбнемся, вот точь-в-точь как ты сейчас. Грубые мы, Зайцев, невежественные и заскорузлые. Ты никогда не обращал внимания, как наши отечественные люди разговаривают друг с другом на работе? Ругаются. Общение сводится к ругани. Орут в голос. С матом и без, с топанием ног и потрясанием кулаков! Стоит одному усомниться в правоте другого, и он бежит к начальству жаловаться, пишет заявление, донос, анонимку. Как-то спрашиваю у ответственного секретаря – из-за чего вы ругались? Ругались? – удивляется. Ничего подобного. Мы согласовывали, какой материал ставить на газетную полосу. Все очень быстро и мило решили… Вот скажи, что тебе мешает искренне восхититься, похвалить меня, впасть в восторг? Нет, ты сидишь и снисходительно улыбаешься. Давай-давай, дескать, что ты там еще наплетешь… Это при том, что ты убедился в моей правоте.

– Обиделся?

– Упаси боже! – Ксенофонтов замахал руками. – Видишь, как получается… Стоило мне заговорить в другом тоне – доверительно, мягко, с этакой грустинкой… И ты сбит с толку, ты озадачен, не обиделся ли я…

Ксенофонтов поднялся, взял с полки маленькую коробочку с шашками и сложенную вдвое картонку с клетками. Расставив шашки, сделал приглашающий жест рукой:

– Твой ход.

– Последний раз я играл лет десять назад в колхозе, куда нас посылали кукурузу собирать. Так что…

– Этого вполне достаточно. Ходи!

Поколебавшись, Зайцев двинул влево крайнюю правую шашку, чтобы следующим ходом снова прижать ее к краю доски.

– С тобой все ясно! – Ксенофонтов откинулся на спинку кресла. – У тебя здоровое тщеславие, ты обладаешь способностью пренебречь опасностью, переступить через собственное самолюбие, когда вынуждают обстоятельства. В то же время ты достаточно трезв и понимаешь, что неустанная забота о собственном достоинстве – дурь собачья. Тебе не откажешь в чувстве юмора, ты готов посмеяться над собой, но не станешь потворствовать этому постоянно. Ты можешь рискнуть, даже зная, что своего не добьешься. Тебе не откажешь в великодушии, ты готов уступить, то есть твоя гордость в разумных пределах.

– Остановись! – воскликнул ошарашенный Зайцев. – Из чего ты это взял?!

– Из твоего хода.

Ты хочешь сказать, что я полностью раскрыл себя, двинув эту несчастную шашку? Что же ты узнаешь, если мы сыграем всю партию?

– Я буду знать о тебе все. Смотри… Ты согласился играть, зная, что проиграешь, но предупредил – давно не играл, да и играть, в общем-то, не умеешь. Эту шашку ты двинул, стремясь продержаться дольше, вызвать меня на ошибку. От игры не отказался – проигрыша не боишься, понимая, что силен в другом. Но в то же время и не сделал хода открытого, ведущего к схватке, значит, в тебе теплилась надежда на выигрыш. И так далее.

– Ксенофонтов! – торжественно произнес Зайцев. – Ты опасный человек.

– Я знаю, – кивнул Ксенофонтов. – Помнишь эту записку с цифрами, которая осталась на столике рядом с шашечной доской? Ты знаешь, что это за цифры?

– Есть предположение, что…

Не трудись. Это запись шашечной партии. Знаешь, как они записываются? 17-24, 45-52 и так далее. Все клетки доски пронумерованы, и в записи указывается лишь, с какой на какую передвигается шашка. Я несколько раз просмотрел всю партию, последнюю партию, сыгранную Мастихиным в своей жизни. Мне стали ясны и он, и его убийца. Тот играл плохо, Мастихин с ним не столько играл, сколько игрался.

– И это тоже можно увидеть? – усомнился Зайцев.

– Это самое простое. Сейчас мы сыграем их партию. А вот колонка цифр – это ходы Мастихина. Все уверенные, все окончательные. Кстати, записи партии вел именно он. Вот ходы убийцы. Пошел, записал, тут же следует вычерк, другая запись. То есть Мастихин позволял ему брать ходы назад, позволял поискать, очевидно, подсказывал, предупреждал об опасности. Вот убийца делает отчаянный ход, который можно назвать наглым. Если его замысел удастся, то он выигрывает три шашки. Мастихин находит противоядие. – Ксенофонтов быстро сделал несколько ходов. – Смотри… Мастихин делает вроде бы невинный ход дальней шашкой… И как ведет себя убийца? Он настаивает на своем первоначальном замысле? Нет. Он бросается в кусты. Отказывается от своего замысла. Делает перестраховочный ход, когда опасности еще нет, когда она никак еще не проявилась.

И тут же этот ход зачеркнут. Мастихин ему говорит – чего ты испугался, у тебя все не так уж плохо… И тот делает ход чуть активнее, он опять согласен на свой замысел – если его будут поддерживать, убеждать в его же правоте… Мастихин опять находит хороший ход, и убийца в панике начинает серию разменов, заранее зная, что они ему невыгодны, что у него не хватает одной шашки… И так далее. Кстати, игра у них прервалась в положении, очень напоминающем позицию, известную под названием «Королевский удар». Смотри! Смотри! Здесь Мастихин отдает одну шашку, потом еще одну, потом третью, а получая ход, снимает у убийцы семь шашек и вдобавок делает дамку. Королевский I удар. Но нанести его он не успел. Помешал убийца. Его удар не назовешь королевским, но что делать, в жизни часто последнее слово остается за кочергой, поленом, утюгом… Да, а чем он его ударил?

– Подсвечником.

– Хороший был подсвечник?

– Хороший. Сейчас таких не делают.

– Подари! – попросил Ксенофонтов.

Пока это вещественное доказательство, потом появятся наследники… Поговорю с ними…

– Если бы ты знал, как мне хочется на память об этом удивительном расследовании оставить у себя какую-нибудь нетленную вещь… А подсвечник – моя давняя мечта. Когда у нас выключат в доме свет, а выключают его частенько, все у них что-то перегорает, я зажгу свечку и буду писать потрясающие очерки о передовиках производства при свече…

– А почему ты решил, что убийца суеверен?

– Посмотри, кофейная гуща не только в чашках, но и в блюдечках. О чем это говорит?

– – Наверно, о том, что кофе был налит с верхом… Вот и пролился… А что, это имеет значение?

– Боже! – Ксенофонтов встал, воздел руки вверх и, коснувшись пальцами потолка, снова рухнул в кресло. – С кем приходится коротать лучшие часы жизни! За что?! Неужели нельзя было послать мне в качестве собутыльника человека хоть мало-мальски… Представь – кофе хозяин приготовил на кухне, разлил в чашечки, принес в комнату, поставил на стол, оба прихлебывают, передвигают шашки, о чем-то говорят… Время идет. И гуща через край политься никак не может, она уже давно осела на дно. А здесь на блюдечке черные сгустки кофейной гущи. О чем это говорит? Не отвечай, не расстраивай меня. Он гадал. На кофейной гуще.

– Кто гадал?'– спросил Зайцев несколько ошарашенно.

– Убийца.

– А почему именно он? Может быть, хозяин гадал?

– Нет. Обе чашки стоят с одного края стола. Когда убийца выпил свой кофе, он тут же поставил на блюдце чашку вверх дном. Ты хоть знаешь, как гадают на кофейной гуще?

– Полагаешь, я должен это знать? – обиженно спросил Зайцев.

– Не знаешь. Это плохо. Когда на дне остается гуща, чашку переворачиваешь, проходит время, гуща стекает по стенкам вниз. Потом в потеках на стенках пытаешься увидеть какие-то осмысленные изображения. Женское тело, например, бутылку пива, орден… И по этим картинкам, придуманным или взаправду появившимся, ты судишь о своем будущем.

Но что делает убийца дальше? Он придвигает к себе чашку Мастихина и гадает на него.

Зайцев снова углубился в снимок. Вынув из кармана лупу, он принялся рассматривать увеличенные изображения шашек, кофейной гущи, словно надеялся увидеть скрытые изображения, позволившие Ксенофонтову так много узнать о преступнике. Потом, словно удостоверившись в чем-то, сунул лупу в карман, а снимок положил в папку.

– Нет, – сказал Зайцев, – так работать нельзя. Это все рассуждения. А вот пойти к человеку в дом, обыскать, задержать… А если он еще и сопротивляется. Без нас тоже не обойтись.

– А, ты все об этом снимке. – Ксенофонтов неохотно отвлекся от каких-то своих дум. – Знаешь, я сейчас увлекаюсь другими фотками. Вот посмотри. – Он взял с полки и протянул Зайцеву несколько фотографий. Заинтересованный Зайцев взял снимки и тут же разочарованно посмотрел на Ксенофонтова. – Да, старик, да… Это она стажировалась у нас…

– Как прошла стажировка?

Прекрасно. Она нашла в себе силы произнести слова, на которые никак не решишься ты… Она сказала: – «Я многому у тебя научилась, Ксенофонтов».

– Я многому у тебя научился, Ксенофонтов, – сказал Зайцев без улыбки.

– Всегда рад помочь правосудию, – тоже серьезно проговорил Ксенофонтов. – А теперь дуй за пивом..

– Где же я его сейчас возьму?

– Придется тебе, старик, злоупотребить служебным положением. Конфискуй у кого-нибудь. Ведь это для вашего брата раз плюнуть. С черного хода зайди. Тебя уважат, вот увидишь. Покажи им свое удостоверение – они перед тобой будут ящик тащить прямо сюда, на девятый этаж, и даже денег не возьмут.

– Ты переоцениваешь мои возможности, – скромно заметил Зайцев, поднимаясь. – Да! А почему ты решил, что у него неважные отношения с женщинами?

– Скупой, трусливый, завистливый… Женщины все это чуют на расстоянии. Так же как великодушие, душевную, материальную щедрость… Возьми меня, например…

– Я скоро вернусь! – крикнул Зайцев уже с площадки и захлопнул дверь.

Content

Виктор Пронин
Королевский удар

***