Лев Пучков

Тигр в камуфляже

ЧАСТЬ 1

В ПРАВЕ НА ПАМЯТЬ — ОТКАЗАТЬ

ПРОЛОГ

—Обба-ба-утта. Ваа-хикка-алк-утта! Обба-ба… — негромко причитает шаман, макая метелку из сухих трав в грязную кастрюлю и опрыскивая пространство вокруг себя какой-то пахучей жидкостью. Раздаются едва слышимые удары бубна — раб Васька, сидя в углу хижины, ритмично постукивает рассохшейся оленьей кожей по коленке и затуманенным взглядом ловит каждое движение хозяина, боясь упустить момент, когда потребуется лупить изо всей силы. Пока же стараться особо не следует — идет подготовка к обряду, а значит, нужно лишь обозначать ритм, чтобы хозяин мог соответствующим образом настроиться на ритуальный транс.

Посреди хижины располагается очаг, выложенный из грубых камней прямо на земляном полу, — сейчас он под завязку забит свежими сосновыми поленьями, щедро присыпанными сверху смолистыми ветками и сушеными травами.

Васька зажег огонь минут пять назад — сырые деревяшки не успели еще заняться как следует и страшно чадят. Едкий белый дым, смешиваясь с пахучим фимиамом тлеющих трав и сосновых веток, нехотя возносится к прокопченному деревянному потолку, расплывается кудлатым облаком, которое неспешно ползет к приотворенной входной двери. Трубы в хижине нет — и не потому, что это слишком большая роскошь по здешним меркам. Для великого шамана всея Подкаменной, Нижней и Верхней Тунгуски поставить нормальную печку не проблема — денег хватит. Дело тут в другом. Сибирские таежные духи не любят печных труб — об этом с детства знает каждый тунгус. И хотя топить хижину по-черному очень неудобно и непрактично, шаман Тутол давно смирился с этим недостатком. Негоже служителю культа нарушать основные заповеди матери-тайги — не ровен час, обидятся духи и накажут отступника в назидание остальным чалдонам: не балуйте, ребята! Так что, пусть себе чадит очаг — хуже от этого никому не будет…

Полагаю, стоит на секунду прервать повествование и внести кое-какие коррективы — дабы с самых первых абзацев впечатлительные читатели не впадали в заблуждение и не путались в пространственно-временном континууме. На дворе стоит вторая половина последнего десятилетия двадцатого века. Последние годочки — вот-вот, и двадцать первый грянет. Помимо второй половины, на дворе стоит март месяц, не по-весеннему студеный и неласковый — зима старая косматая сволочь, не спешит сдаваться. А еще на дворе стоит — если выглянуть из маленького оконца кладовки, как раз видно — снегоход «Ямаха-3000», сверкающий под холодными лучами утреннего солнца ярко-желтыми боками и дымчатыми бликами тонированных стекол. На этом снегоходе полчаса назад прикатили в гости к Тутолу четверо с Большой земли — о-о-очень важные люди! Вернее сказать, не в гости, а по делу — проблемка у них, как раз из тех, что может разрешить только один Тутол. А еще вернее будет сказать, что прикатили трое. Четвертого они привезли с собой в стреноженном виде: он-то как раз и есть та самая проблемка, которую шаману предстоит разрешить — в обычном порядке.

Сейчас эти трое сидят на широкой скамье в почетном углу и внимательно наблюдают за процессом. Двое из них ужасно здоровы телесно — этакие шкафчики, лепленные на заказ в одном цехе по производству бандитской плоти: каменные подбородки, саженные плечи, сантиметровая щетина на квадратных черепах. Они даже одеты одинаково, в качественные кожаные куртки на меху и однообразные собольи шапки, которые держат сейчас на коленях. По всей видимости, то, что сейчас происходит, для них не в новинку: ребятишки лениво таращатся на шамана и позевывают. Третий от них здорово отличается — это маленький толстый живчик лет сорока, одетый в дорогое кашемировое пальто. Его жесткие черные кудряшки непослушно выбиваются из-под смешного лисьего треуха, — видимо, дядя впопыхах схватил первую попавшуюся шапку, собираясь в тайгу.

Кудряш заметно волнуется: он неотрывно следит за каждым движением Тутола и нервно вытирает вспотевшее лицо влажным носовым платком.

Четвертый «гость» лежит на приземистом топчане, сколоченном из листвяных плах. Это крупный немолодой мужчина в богатом костюме, порванном в нескольких местах по швам, и некогда белоснежной сорочке явно иноземного происхождения. В настоящий момент сорочка насквозь пропитана потом, однако совсем не по причине высокой температуры: легкий парок от дыхания собравшихся свидетельствует о том, что в помещении ненамного теплее, чем на улице. Просто этот самый четвертый намертво привязан к топчану кожаными ремнями, рот его пока что залеплен скотчем, и вообще — он явно в курсе того, что с ним собираются делать. И это ему страшно не нравится.

— Обба-ба-утта! Ваа-хикка-алк-утта! Обба-ба… — продолжает свое шаман, разбрызгивая вокруг себя пахучее варево и все более погружаясь в состояние ритуального транса. Бубен негромко постукивает — раб следит за правой рукой хозяина. Как только тот бросит на пол кастрюлю и метелку, надо успеть подтащить к нему берестяной короб с инструментом, подать два предмета и успеть одним прыжком занять исходную позицию, продолжая долбить рассохшейся кожей по коленке. Его место в процедуре строго определено, отклонений быть не может — иначе шаман превратит его в собаку. Так, по крайней мере, он говорит — будешь баловаться, сволочь, превращу в шелудивого пса. Будешь бегать в упряжке и жрать вонючую ворвань, пока не сдохнешь! Васька шаману верит — как можно сомневаться в правдивости такого большого колдуна? А потому и старается не упустить малейшего движения хозяина — не хочется бегать в упряжке…

— Что-то он мне не нравится, — негромко объявляет кашемировый. — Ну, обезьяна и обезьяна — смотреть противно… И грязный какой-то — фу! Еще занесет инфекцию, и окочурится наш… Тогда как? Вы такой вариант не предусмотрели?

— Не боись, братан, — хрипит один из «шкафов», тот, что постарше и помясистее. — Ты не смотри, что он такой стремный: дела делает — я те дам! Мы ж не первый год кантуемся — ни разу еще не подставил. Правда, до того тупые получаются эти — ну, которые того… короче, я те дам!

— Ну-ну, посмотрим, — недовольно бормочет кашемировый кудряш. — Если только все выйдет, это будет последний раз, когда вы… когда мы к нему обратились.

— Не понял, — удивляется старший «шкаф». — Почему так?

— Больно дорогой пациент, — поясняет кудряш, кивая в сторону распростертого на топчане пленника. — Нам уже не нужно будет никаких услуг подобного рода… ну, если все получится, конечно, — и суеверно сплевывает три раза через левое плечо.

Общаются они тихо, однако их разговор слышит посторонний. Он сидит за стенкой, в небольшом чулане и тоже наблюдает за процедурой. В стене чулана просверлены два отверстия — в одно вставлен объектив видеокамеры, бесстрастно фиксирующей ход событий, а ко второму посторонний периодически прижимает бесцветный глаз — смотрит. Этот небольшого росточка худосочный мужчинка с крупной плешивой головой не в первый раз присутствует при свершении древнего обряда и достаточно хорошо изучил ритуал. Поэтому он рассеянно наблюдает за ним, вовсе не рассчитывая почерпнуть для себя что-то новое, и мимолетно рассматривает «инвентарь», хранящийся в чулане. Кое-что из этих «аксессуаров» явно не соответствует рангу скромного шамана. Хотя бы эти связки выделанных собольих и норковых шкур, подвешенные к притолоке… По беглым подсчетам, их тут сотни три, не меньше. На стальных крючьях висят куски хорошо прокопченного мяса — что-то около центнера в общей сложности. И довершает коллекцию целый набор огнестрельного оружия: два карабина «Лось», «тулка» — вертикалка и совсем уж неуместный в прибежище древнего культа новехонький «ремингтон» со скользящим затвором. А, и еще рюкзак с патронами. Ай как нехорошо… Шаману не полагается есть мясо «детей» леса и тундры. Шаману не нужны ружья. Да и шкуры, по идее, он тоже не должен хранить у себя. Все, что приносят ему «прихожане», он должен добросовестно отдавать лесным духам — тут же, во время обряда, сжигать на костре, принося в жертву. А духи, в свою очередь, дают ему все, что требуется для отправления культа и существования на этой земле, и защищают от любых напастей. Об этом знает каждый тунгус, чукча, эвен… Шаман — это не просто кусок человечьей плоти, наделенный разумом и эмоциями. Это служитель культа, и он должен быть непорочен и свят — так полагается. Однако Тутол, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, оказался обычным человеком со всеми присущими ему слабостями и потребностями, правда, очень хитрым человеком. Посторонний гостит у шамана уже почти полтора месяца: прикинувшись профессором, собирающим народный фольклор, он всесторонне исследует прикладные аспекты некоторых реликтовых отправлений специфического характера. За это время «профессор» тщательно изучил не только то, что его интересует в первую очередь, но и детали быта аборигенского божка. Тутол привык к нему и не стесняется: «профессор» умеет расположить к себе особей определенного типа, как раз того, к разряду которых относится шаман. Впрочем, это легко объяснимо: посторонний действительно профессор. Только к фольклору он не имеет никакого отношения — это ширма. Посторонний — профессор медицины. А еще он очень осторожный и мнительный тип — судьба-злодейка приучила в любой момент быть готовым к неожиданностям. В том числе и малоприятным. Последняя фраза разговора кудрявого со старшим бандитом почему-то профессору страшно не понравилась. Недовольно нахмурившись, он с тревогой огляделся по сторонам, и взгляд его остановился на симпатичном «ремингтоне»…

— Обба-ба-утта! Ваа-хикка-алк-утта! Обба-ба… — Шаман, как заведенный, макает в кастрюлю свою метелку и опрыскивает все вокруг. У Тутола удивительно чуткий слух — он прекрасно слышит все, о чем говорят гости. И он не обижается — пусть себе болтают, невежественные дети асфальта, что в голову взбредет. Лишь бы деньги хорошие давали. Сам-то он, разумеется, не считает себя обезьяной — он великий хамненган, равного которому нет на тысячи верст вокруг.

Искусство его такое же древнее, как и сам культ шаманства, уходящий корнями в непроглядную мглу веков. Долгими зимними вечерами смотрит шаман телевизор — есть у него в кладовке, портативный, со спутниковой антенной, работает от бензинового «дырчика» — так что знает, как люди живут в других местах. Так вот, в других местах никто не умеет делать то, что без особого труда делает Тутол.

Со всех концов тайги к нему везут бесполезных людей: то ленивые, то буйные, а то попадаются такие злобные — похлеще лесного духа Тумбуя, что ночами забирается в чумы и похищает маленьких детей — жрать хочет. По просьбе лесных жителей Тутол делает из некачественных людей мункху — послушных воле хозяина рабов, которые не знают усталости и болезней. А еще они не могут вынашивать злых мыслей против окружающих, потому что у мункху вообще нет никаких мыслей.

Искусство это передается из поколения в поколение, и лесной народ пользуется им и поклоняется шаманам за столь полезное благодеяние. А в последнее время стали частенько приезжать белые люди, из города. У них там тоже навалом некачественных. Тутолу все равно — они платят хорошие деньги за мункху — пусть себе на здоровье таскают сколько влезет. И не так уж важно, что те, кого к нему привозят, все больше здоровые и холеные ребята — это его не касается. Это их, городские проблемы. Шаман никого не убивает, нет на нем греха. Что же до мункху, то он живет дольше, чем обычный человек, потому как гнев и ярость не точат его организм, а всякие болезни обходят стороной. Так что… И еще — искусство Тутола, как оказалось, это народный фольклор и самобытное творчество, и это очень интересует солидных белых людей с Большой земли. Вот уже полтора месяца здесь живет большой профессор, который прикатил специально, чтобы познакомиться с шаманом и написать про него книгу. И сейчас, поди, сидит в кладовке, снимает работу шамана на пленку. Может быть, скоро про него покажут передачу по телевизору…

— Обба-ба-утта! Ваа-хикка-алк-утта! Обба-ба… — Шаман бросает на пол кастрюлю с метелкой, срывает с лица распростертого на топчане мужика скотч и одновременно протягивает в сторону правую руку ладонью кверху. Раб подхватывает небольшой короб с инвентарем и, похлопывая бубном по голове, стремительно мчится к хозяину. Гости невольно улыбаются — со стороны Васькина поспешность кажется весьма комичной. Раб не обращает внимания — это не гостей превратят в собаку в случае какой-либо оплошности, а его. В протянутую руку хозяина он вкладывает берестяную воронку и тут же достает из короба пузырек размером с чернильницу, выточенный из кости какого-то большого животного. Тутол ловко вставляет воронку в освободившиеся уста пленника, одним движением большого пальца откупоривает «чернильницу» и вытряхивает ее содержимое в воронку. Мужчина на топчане пытается сопротивляться — яростно мычит и страшно напрягает дородное тело, силясь освободиться от пут. Однако тщетно — шаман знает свое дело. Продолжая вдавливать воронку в разверстый рот лежащего, он бросает «чернильницу» в короб и зажимает грязными пальцами нос жертвы.

Несчастный рвется, как раненый зверь, на лбу его от напряжения вздуваются вены.

Если бы энергия взгляда имела реальные физические параметры, шаман давно бы уже обуглился или вовсе разложился на атомы — бешеный взгляд поверженного жжет его морщинистое лицо огнем лютой ненависти и невыразимой душевной муки. Но Тутолу глубоко плевать на взгляды — он внимательно следит за кадыком своей жертвы и тонко ухмыляется одними губами. Сколько вас уже прошло через этот топчан — и всегда одно и то же. Дурак ты, парень! Тебе все равно нужно дышать. А чтобы дышать, придется эту гадость проглотить — по-другому никак… Наконец пленник не выдерживает: кадык его судорожно дергается и несколько раз подскакивает к подбородку. Готово.

Раб стремительно удаляется на свое место и продолжает отбивать ритм, теперь опять используя в качестве объекта взаимодействия со старой растрескавшейся кожей бубна свою коленку. Шаман некоторое время ждет, возобновляя свое негромкое «…обба-ба…», потом достает из короба инструмент и раскладывает в изголовье топчана. Наконец приговоренный закатывает глаза и перестает подавать видимые признаки жизни. Тутол оттягивает его веко, заглядывает в безжизненный зрачок и, удовлетворенно кивнув, берет старую опасную бритву с истончившимся от долгого пользования лезвием. Несколькими уверенными взмахами он удаляет волосы на передней левой четверти черепа жертвы, откладывает бритву в сторону и берет остро отточенное долото с костяной ручкой и небольшую киянку, сработанную из лиственницы.

— Черт!!! Черт… А он точно знает, что делает? — тихо шепчет кудряш, в бессчетный раз вытирая промокшим платком внезапно побледневшее лицо.

— У меня создается такое впечатление, что… в общем, мне кажется., что это отъявленный шарлатан… А?

— Не мешай, — досадливо отмахивается старший «шкаф». — Смотри, сейчас самое интересное начнется…

Приставив острие долота под небольшим углом к черепу жертвы, Тутол наносит несколько точных ударов киянкой. Раздается неприятный хруст, от которого гости синхронно морщатся, из образовавшегося подковообразного отверстия во все стороны брызжет кровь вперемешку с какой-то жидкостью — сначала обильно, затем, спустя буквально две секунды, медленно высачивающимися сгустками. Шаман ловко поддевает кость, и с видимым усилием вводит в отверстие отшлифованную палочку, на которой нанесены какие-то метки. Васька тотчас меняет ритм — теперь бубен стучит часто и тревожно. Загнав костяную палку до шестой метки, Тутол начинает читать заклинание. Вслушиваясь в эту тарабарщину, никто из гостей даже не пытается изобразить саркастическую ухмылку — они немигающе смотрят на старую желтую кость, кощунственно вторгшуюся в святая святых человеческого разума. Переживают. Шаман внутренне ухмыляется. Он прекрасно знает, что заклинание само по себе не имеет никакой силы и в строгой последовательности ритуала выполняет сугубо утилитарные функции: отсчет времени. Как только будет произнесено последнее слово, нужно быстро извлечь костяную палку, иначе вместо мункху получится обыкновенный дурачок. Тутол мог бы попросту пользоваться секундомером, он неоднократно засекал время, необходимое для наступления необратимых процессов, и с точностью до сотой доли секунды высчитал нужный период. Но… без заклинания не будет такого ошеломляющего впечатления. И потом — кто его знает, а вдруг какие-то духи и правда сверху наблюдают за действом? Так что пусть все будет по-прежнему: положено заклинание — получите…

Курчавый гость внезапно закатывает глаза и мягким кулем сползает с лавки. Бандиты, тихо чертыхаясь, подхватывают его и начинают приводить в чувство. Шаман, не моргнув глазом, дочитывает заклинание, резко выдергивает костяную палку и, надавив ею на вскрытый участок черепной кости, обильно поливает рану каким-то тягучим составом из небольшой берестяной бутылки.

Соединяясь с кровью, состав пенится и шипит, затем, спустя несколько секунд, застывает, образуя твердую желтоватую корку, похожую на янтарь. Тутол вновь оттягивает веко жертвы и долго изучает зрачок.

— Готово, однако, — флегматично объявляет он курчавому, успевшему прийти в себя и хватающему ртом воздух наподобие большой рыбины, выброшенной на сушу. — Можно забирать.

— Что… уже все? — «Кашемировый» болезненно морщится. — И никаких… никаких транквилизаторов, антибиотиков… А?

— Две луны надо лежать, — терпеливо поясняет Тутол, словно не расслышав его вопроса, и для убедительности тычет пальцем вверх. — Башка совсем заживет — можно работать выгонять. Они знают. — Он кивает в сторону бандитов.

Те подтверждают слова шамана, дружно кивнув квадратными черепами.

— Выходит, ничего ему колоть-вводить не надо… И он гарантированно не умрет? — Курчавый, похоже, все еще сомневается. — Верно?

— Да все нормально, братан, че ты переживаешь! — досадливо восклицает старший бандит. — Мы обо всем в курсе — как и чего. Никто еще не помер — проверено неоднократно! Я тебе отвечаю — все будет тип-топ.

— Очень хорошо, — соглашается наконец курчавый и, смущенно крякнув, показывает пальцем на Тутола и его раба:

— Давай… пристрелите этих.

— Не понял! — удивляется старший. — Ты че, в натуре — совсем? А дырки кто потом будет вертеть — ты?

— Шутит, — успокаивает его младший «шкаф». — Хорош прикалываться, рассчитайся с ним, и покатили. А то жрать уже охота.

Тутол улыбается. Гость набрался впечатлений и слегка переутомился от переживаний — эвон как нехорошо шутит. Надо забрать деньги и выпроводить его на свежий воздух, а то еще начнет буянить — такие случаи бывали.

— Они — свидетели. — Курчавый вновь тычет пальцем в сторону Тутола и Васьки. — А этот тип стоит такие бабки, — он переводит палец в сторону распростертого на топчане мужчины, — что вам и в самых смелых мечтах привидеться не могут. Получив их, мы уберем его, и все будет шито-крыто… А если его клан каким-то образом узнает, что с ним случилось на самом деле, всех нас будут очень долго распиливать на части. И не только нас… Кто поручится, что шаман не расскажет об этом случае, когда его начнут активно допрашивать умелые ребята? А в том, что они будут искать со всевозможным пристрастием, я ни капельки не сомневаюсь… Так что, ребята, делайте выводы.

Немного подумав, «шкафы» синхронно вытаскивают из плечевой кобуры пистолеты. Старший, нахмурясь, укоризненно пеняет «кашемировому»:

— А че ж ты раньше не сказал? Мы-то думали — обыкновенный лох, ну, фирмач там какой…

Тутол перестает улыбаться — бандиты медленно, как бы нехотя, поднимают стволы и целятся: старший в него, тот, что помладше, — в Ваську.

— Я никому не скажу, — бормочет шаман помертвевшими губами. — Клянусь всеми духами тайги — никому!

— Извини, дед, так получилось, — сокрушенно бормочет старший, взводя большим пальцем курок. — Ей-богу, вот так вот — не хотели… — Выстрелы получаются неожиданно громкими — пистолету положено стрелять гораздо тише. На глазах изумленного шамана бандитов отбрасывает назад — из огромных ран на груди хлещет кровь. Такие раны делает в теле большого зверя его «ремингтон», заряженный специальными патронами, на пулях которых Васька делает надфилем крестообразные надрезы. Только при чем здесь «ремингтон»?

— Хороший ствол, — замечает профессор, входя в хижину. Из ствола «ремингтона» в его руках струится легкий дымок. — Однако, дядька, я тебе жизнь спас… Давайте грузите зомби в снегоход и быстро собирайте шмотки — надо отсюда сваливать. А я пока с этим фруктом потолкую. — Он приближается к трясущемуся от страха курчавому и приставляет ствол к его лбу.

— Ну-ка, соколик, расскажи, что это за зверь такой и с чем его едят. — Профессор кивает на топчан, но, заметив, что Тутол застыл на месте в нерешительности, недовольно понукает его:

— Я тебе что сказал, старый пердун?

Хочешь еще немного пожить — собирайся, поедешь со мной. Я тебя спрячу и в обиду не дам. А ежели останешься — на тебя уже завтра красноярская братва охотиться будет. Ферштейн?

Тутол стряхивает оцепенение, дает команду Ваське — собрать самое необходимое — и начинает суетливо перемещаться по хижине, принимая участие в сборах. Проследив за движениями аборигенов, профессор удовлетворенно хмыкает и, уставив на трясущегося курчавого тяжелый взгляд, изрекает:

— Вот что, сокол… Ты, как сам понимаешь, не жилец. Но, если хочешь умереть быстро и безболезненно, расскажи-ка мне, что это за фрукт и как вы им собирались воспользоваться. И поживее, я тороплюсь…

1

Правый ус получился несимметричным. Припомнив о разности восприятия объекта в зависимости от перспективы, Иван отошел назад, посмотрел, запрокинув голову, — нет, заметно. Лениво чертыхнувшись, он промокнул рукавом выцветшей футболки вспотевший лоб, подковылял к стене и несколькими жирными штрихами подкорректировал оплошность: нарисовал вождю сплошные усы, щетинистые, что ваша обувная щетка, и хищно топорщащиеся во все стороны. Получилось довольно сносно, только теперь Отец Народов отчего-то стал похож на хрестоматийного героя Джигарханяна из фильма «Собака на сене». — Дюрер фуев, бля, — поругал себя Иван. — Веласкес, бля, недоделанный! Стоило с тебя за это наручники снимать… — и принялся методично выписывать детали сталинского френча, отгоняя надоедливых мух, липнущих к давно не мытому, пропотевшему насквозь телу, вполуха прислушиваясь к нездоровым шумам внутри хибары и вполсилы пытаясь припомнить, а какие же, собственно, были усы у Великого Палача — сплошные или с разделом посередке?

Живопись была его тайной и неосуществленной мечтой. В школьные годы у него получались довольно недурственные пейзажи и портреты — портреты особенно. Но это было черт знает как давно — лет пятнадцать назад, в эпоху тотального энтузиазма, предшествовавшего Великому Развалу. Тогда симпатичный юноша Ванечка Андреев, на вид вполне половозрелый мужчина в свои шестнадцать с половиной, всей душой отдавался искусству, сутками пропадая в изостудии поселкового Дома пионеров, и на полном серьезе помышлял после школы втихаря удрать в Суриковское (папашка, узурпатор, хотел, чтобы сын непременно стал офицером, и слышать не желал о чем-либо другом!). Сверстники Ивана, все как один здоровенные мужланы с избытком тестостерона, взращенные на экологически чистых сельских продуктах, уже давно пускали слюни на торчком стоявшие сиськи и мясистые ляжки своих сверстниц, активно дергались под Антонова на дискотеках, дрались с кем попало и под занавес задирали в ближайших кустах первую попавшуюся юбку. Ванечка же все свободное время пропадал в изостудии, до рези в глазах изощряясь в подборе палитры и углубленном изучении жизнеописаний классиков Возрождения и совершенно игнорируя похотливые взгляды и красноречивые вздохи руководительницы, вальяжной Зои Васильевны, недавно перешагнувшей бальзаковский рубеж и оттого, видимо, испытывающей страстное томление. Нет-нет, не подумайте плохого, Ванечка вовсе не был извращенцем-женоненавистником. В один прекрасный вечер он таки отпробовал зрелой плоти наставницы, расположив оную плоть прямо на первом попавшемся столе студии и с разбегу лишив себя невинности. А все из-за Мережковского: хитрющая Зоя Васильевна притащила в студию первый том «Воскресших богов» и намекнула юному дарованию, что у него есть шанс получить книжицу только после жаркого сплетения тел. Сплетение состоялось незамедлительно, после чего Иван тут же схватил заветный том и, на ходу подтягивая штаны, удрал нах хаус. На неделю наш парень выпал из обстановки — ни с кем не общался, никуда не ходил и ел что попало. И в другой прекрасный вечер Ванечка дал себя уговорить — спустя неделю после утраты невинности. Ну, сами понимаете, на сей раз предметом торга стал второй том «Воскресших богов».

Ударно поработав на столе, будущий Васнецов утащил книженцию и опять на неделю выпал. А еще через неделю выяснилось, что озабоченная дамочка оказалась недальновидной. Не догадалась в свое время обзавестись хорошей библиотекой, за что была сурово наказана: сладострастные стоны на столе более не тревожили своды изостудии.

— Некогда мне тут с вами фуйней страдать, Зоя Васильевна, — сурово заявил Ванечка, однозначно давая понять, что не намерен тратить силы на предмет, к великому искусству никакого отношения не имеющий. — Найдете мне про Ван Дейка что-нибудь — тогда поговорим. А пока — не мешайте творить.

Спустя некоторое время под большим нажимом отца Иван все же поступил в военное училище и с тех пор живопись забросил. Служба съедала все время без остатка, не было возможности даже семьей обзавестись, не то что с мольбертом возиться. Отпуска в их среде было принято проводить сообща где-нибудь в шумных публичных местах типа санаториев и домов отдыха, непременно с разухабистой гульбою, обильными возлияниями, сопровождавшимися добротными драками и активным совокуплением со всем подряд женопоголовьем, которое годилось для этого и пребывало в радиусе поражения оборонительной гранаты. Сами понимаете — ни о каких занятиях живописью в такой обстановке говорить не приходилось.

Так вот и получилось, что впервые за последние полтора десятка лет Ивану удалось заняться любимым делом именно сейчас, в плену у горских бандитов без конкретной политико-социальной ориентации, в просторечии именуемых «индейцами». Лет пять назад он уже сиживал у таких в заложниках, но тогда они «индейцами» не обзывались, да и рисовать там было негде и не на чем. А здесь — пожалуйста: хорошо беленная хибара из самана, куча разнокалиберных угольев из-под шашлыков, систематически употребляемых стражей, и плюс ко всему масса свободного времени, которое совершенно некуда девать. Правда, живописью это можно назвать с большущей натяжкой — скорее настенной росписью первобытного периода. Однако, как говорится, на безрыбье и рак рыба. С утра до ночи Иван на разные лады изгалялся над стенами хибары. Время летело быстро, часовые изыскам пленника не препятствовали, скорее наоборот. Вот позавчера он по заказу «индейцев» закончил портрет Президента на противоположной стене — те, обнаружив внешнее сходство с оригиналом, чрезвычайно обрадовались и с удовольствием метали в него ножи, пока на месте портрета не обнажилась свежая штукатурка. И вот теперь они с нетерпением ждут, когда же будет готов Отец Народов. Иван не особо торопится: пока что в хибаре вполне сносно можно ночевать, а что сделают эти одурманенные ребятишки со стеной при наличии портрета — черт его знает.

Патологическая «любовь» горцев к Великому Пахану — факт общедоступный, а вот выдержит ли мягкий саман автоматные очереди — пока что неизвестно.

Так и не вспомнив, какой конфигурации были усы у Отца Народов, Иван оставил бесплодные попытки и мрачно ухмыльнулся, отметив краем глаза, как из-за угла хибары выскочил Антуан — один из его соратников по плену.

Поддерживая одной рукой тяжеленные кандалы, парень подсеменил к живописцу и рухнул наземь рядом с ним, затравленно озираясь по сторонам. На лице молодого француза можно было прочесть крайнюю степень смятения.

— Что… опять? — мрачно поинтересовался Иван, с вялым любопытством прислушиваясь к приглушенным крикам, доносившимся из хибары.

Уловив вопросительную интонацию, Антуан нечленораздельно затараторил по-французски, оживленно размахивая руками и корча отчаянные гримасы. — Да заткнись ты, сам слышу, — раздраженно оборвал его Иван. Француз смолк и с затаенной надеждой принялся поедать Иванов профиль скорбным взглядом, от усердия приложив к бровям ладонь — чтобы ярящееся июньское светило не мешало созерцать спасителя.

— Ну че уставился? — возмущался Иван. — Я ж тебе сказал русским языком, лягушатник ты фуев, — не тронут они тебя! Ты только держись около меня — и все будет нормально. Доступно?

Француз жалко улыбнулся и развел руками. Ничего, конечно, ему не было доступно из Ивановой тирады — однако же убедительность интонации подействовала успокаивающе. Внезапно упав ниц перед своим защитником, Антуан попытался облобызать его грязную щиколотку, распухшую от кандалов.

— Но-но, придурок! — прикрикнул Иван. — Этого еще не хватало! Что за нация, блин, чуть что, сразу в ноги… Сиди где стоишь и сопи себе в две дырочки. Иди вон, лучше углей мне притащи. — Живописец красноречиво потыкал пальцем на кучку углей перед собой и указал на дальний угол двора, где стоял мангал, наполненный свежими головешками. Подобострастно кивнув, Антуан подхватил цепь и направился к мангалу. Глядя ему вслед, Иван покачал головой и неодобрительно поморщился.

В хибаре между тем происходила очередная ежедневная гнусность.

«Индейцы», курнув по обычаю после обеда анаши хором пользовали Жюльена, третьего пленника. Послушав некоторое время звуковое сопровождение процесса Иван сплюнул и перестал раскрашивать френч Вождя — настроение пропало. Подобрав неподъемную цепь кандалов, потащился к мангалу — помочь Антуану выбирать угли.

Жюльен, переводчик компании, в вопросах секса оказался подвержен творческому дуализму и предельной раскованности. Совмещая в холеном теле чувственность женщины и физиологию мужчины, этот зрелый француз, пресытясь утехами обычного секса, не прочь был вкусить любви однополой — дабы пополнить коллекцию ощущений… По крайней мере, так он пытался объяснить причину своего поведения Ивану, жалуясь по ночам на судьбу-злодейку, и просил не презирать его за грехопадение.

— Может, у вас и так это называется, — не соглашался Иван. — А у нас это называется просто — педерастия. Ну да ты не переживай, пидер — он тоже человек. Только ведь пока освободят, они тебя задолбают вусмерть. Ежели каждый день будут в шесть смычков понужать…

В принципе Жюльену можно было и посочувствовать — он впервые угодил в такую ситуацию и даже отдаленно не представлял себе, что за типы эти самые «индейцы». Вот и пал жертвой собственной неосведомленности в первый же день пребывания в плену.

Тогда к ним зашел красавчик Махмуд — долговязый волоокий мужлан, с благородным носом и роскошной шевелюрой. Он был младшим братом главаря банды и командовал охранниками. Усевшись на нары между французами, Махмуд приобнял их за плечи и начал ласково склонять к разврату, обещая за это хорошую еду и свою благосклонность.

Молоденький Антуан, водитель компании, по-русски не понимал ни слова. Он настороженно хлопал глазами, следя за непристойными жестами долговязого горца, и периодически сбрасывал его лапу со своего плеча. Зато Жюльен моментально дал себя охмурить — начал жеманно похихикивать и намекать совратителю, что неплохо было бы побрызгаться дезодорантом, а уже потом в гости идти…

«Ох ты, педрила! — подумал тогда Иван. — А я-то гляжу — весь из себя гладкий такой, холеный, цветастый платочек на шее, блин… Вот ведь угораздило в компанию с лидером попасть!»

— Слышь, мальчик, отвали-ка со своими пидерскими приколами, — сурово заявил Иван после того, как Махмуд, беседуя с Жюльеном и вроде бы шутя, ущипнул Антуана за задницу и тот, покраснев, как рак, начал озираться по сторонам в поисках какого-нибудь тяжелого предмета для защиты мужиковского достоинства. — А то скажу Артуру — огребешься пиз…лями по самые уши. Вали давай!

— Тывой нэ трогаит — сидет, малчат, бляд! — возмутился совратитель. — Я его насиловат нэ будит — сам хочит, значит, дает. Нэ хочит — ладна… — И тут же утащил Жюльена на улицу — подальше от бдительного ока сурового блюстителя нравов.

Слияние двух лун состоялось буквально через минуту — в небольшом вагончике, где жила охрана. Жюльен вручил Махмуду последний оставшийся у него презерватив, посоветовал воспользоваться вазелином и потребовал, чтобы совратитель как можно быстрее обзавелся необходимыми средствами контрацепции специальных кондиций — как раз для таких случаев. Махмуд за неимением вазелина воспользовался мылом, а презерватив проигнорировал, несмотря на отчаянные протесты второй половины тандема. По окончании процесса он торжественно объявил:

— Тэпэр ти — общаковий пидер. Всэ будит ибат и в рот дават… — и тут же позвал остальных «индейцев». Ловкие ребята умело взнуздали отчаянно сопротивлявшегося француза, отжарили его в хоровом исполнении, а презерватив, как это принято у таких типов, надули, разрисовали единственной обнаружившейся ручкой и повесили у входа.

Теперь они каждый день развлекались с Жюльеном после обеда — заходили в хибару пленников, раскладывали несчастного на нарах и пользовали вшестером, нимало не смущаясь его явным нежеланием участвовать в процедуре подобного рода. К страданиям физического плана (в последнее время у Жюльена сильно болел задний проход, воспалившийся ввиду частой и не совсем правильной эксплуатации) присовокуплялись муки душевные: во-первых, он страшно переживал, что по собственной оплошности попал в такое унизительное положение, во-вторых, ужасно боялся СПИДа…

— Раньше надо было думать, — сурово обрывал его Иван всякий раз, как только тот начинал жаловаться на судьбу. — А то жопой думаете, а потом хнычете! Дуализм, бля! Чувственность, мать твою так! — А красавчика Махмуда, с явным неравнодушием взиравшего на юного Антуана, сурово предупредил:

— Ежели пацана кто тронет — кранздец. Считай, то же самое будет, как если бы меня тронули… — после чего никто вроде бы не покушался на честь Антуана — по крайней мере, явных проявлений гомосексуального характера в его отношении не наблюдалось. Чуть позже вам станет понятно, отчего это «индейцы» не распространяли свои педерастические изыски на Ивана, пока же — пленникам пора обедать. «Индейцы» в полной мере насладились Жюльеновой плотью, покинули хибару и оставили там обычный гонорар за гомосековы услуги: оставшийся от собственного обеда шашлык и лаваш. Помимо этого, великодушный Махмуд наградил испуганно попятившегося при его приближении Антуана свернутым в трубочку «Плейбоем»:

— На, падрачи! Вечир Артур приезжат — новий привазит.

Недоуменно пожав плечами, Антуан вопросительно посмотрел на Ивана.

Тот отнял журнал, пролистал его, хмыкнул и не стал выбрасывать:

— Пусть будет. Может, действительно — подрочим как-нибудь, на досуге…

Вяло пожевав жесткое мясо и сыроватую лепешку с барского стола, пленники завалились подремать на оскверненный топчан: послеобеденная жара вполне к тому располагала. Французы моментально захрапели: Жюльен устал от переживаний и чрезмерной нагрузки, а юный Антуан вообще здоров был поспать — независимо от обстоятельств. Иван обнаружил довольно солидный чинарик, оставшийся от только что отзвучавшей оргии, и тщательно исследовал его: в «козьей ножке» была вполне приличная порция «шалы»[1]. Тихо порадовавшись такому подарку судьбы, Иван извлек из кармана спичинку, огрызок, коробка и через пять секунд уже вовсю наслаждался сладковатым приторным дымком, отвлеченно размышляя о проблемах насущных.

Сегодня одиннадцатый день их пребывания в плену. Срок вроде бы и незначительный — по обычным меркам. Одиннадцать дней в комфортабельной квартире с душем и хорошей пищей — это где-то далеко, в другом измерении. И чтобы понять разницу между этими двумя измерениями, недостаточно пообщаться с теми, кто был в плену, или посмотреть кадры видеохроники. Нужно все испытать самому: потаскать тяжеленные колодки, которые неимоверно натирают щиколотки — до инфицированных ран; питаться объедками со стола охраны; страдать от жары днем и замерзать на вонючих досках топчана по ночам; не мыться; клянчить у охранников лишний глоток воды — перечислять можно долго. Но самое главное — это страх. И еще — унизительное чувство полнейшей собственной беспомощности. Физические неудобства еще можно как-то вытерпеть, а вот страх и унижение вытерпеть очень трудно. Конечно, человек ко всему привыкает, это факт общеизвестный. Только для привыкания потребен определенный период, в течение которого прежние установки полноценно трансформируются в новые. А если тебе два десятка лет вдалбливали, что человек — это звучит гордо, а потом еще с десяток лет формировали психологию пса войны, смысл существования которого заключается в том, чтобы перехитрить, отловить и в конечном итоге загрызть врага любым способом, тут уж извините… За столь незначительный промежуток времени практически невозможно свыкнуться с мыслью, что этот самый враг, которого вроде бы надо грызть, гордо ходит рядом, помыкает тобой как хочет и в твоем присутствии безнаказанно творит невероятные мерзости. Именно поэтому вояки пуще адского пламени боятся плена и предпочитают ему героическую смерть на поле боя. Можно метко стрелять, вполне прилично руководить подразделением в бою — и тем самым заслужить репутацию бывалого бесстрашного воина. Но с достоинством вынести позор плена дано далеко не каждому. Это, если хотите, особый талант.

Иван как раз принадлежал к той немногочисленной категории, которая подобным талантом обладала. В плен он угодил второй раз в жизни и, как ни странно, шибко по этому поводу не переживал. Ну, угодил так угодил — что ж теперь… И что характерно — сейчас, как и впервые, он очутился здесь добровольно, никто его в бессознательном состоянии после контузии с поля боя не волок, и с госпитальной койки никто не стаскивал. Сам пошел.

— Счастье твое, капитан, что сейчас не сорок третий, — так пять лет назад высказался сквозь зубы старый особист, разбиравшийся с ним после первого пленения. — Вывел бы тебя, паскуду, на зады и грохнул к чертовой матери! И никакого суда!

— Зато пацанов сохранил, — невозмутимо возразил ему Иван. — Ты матерям их скажи, что я военный преступник. Матери их тебе в рожу плюнут, а мне в пояс поклонятся.

Вот и рассуди, кто из нас прав…

— Солдат на то и солдат, чтобы сражаться и умирать с оружием в руках за родину! — желчно взвился особист. — Сохранил… Дурак ты, капитан… С таким мировоззрением далеко не уедешь, можешь мне поверить. Так капитаном на пенсию и выйдешь. Ежели, конечно, не угрохают раньше…

Отчасти он, конечно, был прав. В свои тридцать два Иван все еще оставался капитаном, командиром группы — то есть занимал одну из начальных офицерских должностей в структуре подразделений спецназа. Все его уцелевшие однокашники, которых не списали в расход из-за увечий, давненько уже обрели вполне приличные места под солнцем и пользовались солидной репутацией. Жизнь спецназовца — непрерывная война. А на войне людишки растут очень даже быстро.

Некоторые Ивановы одногодки уже получили подполковников и полковников, а иные бросили войска и пошли в бандиты — там и работа полегче, и платят не в пример больше. Да и общественное положение бандита не идет ни в какое сравнение с резко упавшим за последние годы статусом офицера. Отряд, в котором служил Иван, возглавлял подполковник Т., в свое время учившийся с ним в одном училище, двумя курсами младше. Когда этот Т. пришел в спецназ зеленым лейтенантиком, Иван был уже командиром группы. Знакомые частенько пеняли ему на этот факт: вот, мол, все люди как люди, растут по графику, один ты непутевый. Он не обижался.

Полагал, что каждому на роду написано жить именно так, а не иначе, и, лениво передвигаясь (преимущественно на броне «бэтээра») по жизни, ждал, когда же настанет его звездный час. И не особенно расстраивался, что этим самым звездным часом пока что не пахло. Он прекрасно понимал, что виной всему был его скверный характер. Дважды наш герой сделал попытки жениться — но буквально через месяц жены сбегали от него, как говорится, с одним чемоданом. И не потому, что дурен собой был суженый или кондициями мужскими не вышел. Напротив, был Иван очень даже симпатичным малым: прекрасно сложен, крепко сшит, очами светел, бровями… как там, блин… ага — союзен бровями, вот. Но характер… оторви да брось.

Жена ему: «Сегодня, Ванечка, мы с тобой идем в гости к Жуковым — любилель там какой-то невъеименный», а Ванечка в ответ: «А в гробу я видал этот их любилель — у меня книга хорошая есть…» И как упрется на своем — хоть стой, хоть падай.

В общем, так и не удосужился нормальной семьей обзавестись — перебивался случайными связями, что, как известно, отнюдь не лучшим образом влияет на формирование характера и небезопасно в физиологическом аспекте. Даже боевую кличку Иван имел под стать своим манерам — а клички в среде спецназа, как известно, даются чрезвычайно метко и абсолютно адекватны сущности индивида.

Кличка была проста и незатейлива и досталась нашему герою от командира роты, который, отчаявшись в один прекрасный день переубедить своего подчиненного, в ярости вскричал: «Ну что ты уперся, как танк! Говорят ему — осади, сдай назад — так нет, рычит, ревет и продолжает напролом лезть… Танк ты и есть…»

Так и остался Иван по жизни Танком и, как ни странно, кличкой этой, не совсем уважительной и довольно двусмысленной для боевого офицера, дорожил. Мало того, всячески ее оправдывал, каждый раз подтверждая изначальную точность и справедливость характеристики командира. Пришла пора получать новую должность или звание, все идет как по писаному, и всего-то нужно: пару раз улыбнуться подобострастно да вовремя задницей вильнуть. Так нет — то не того, кого можно, не туда, куда потребно посылает, то зверем глядит, когда скромно взор потупить надобно, а то и вовсе — не тому, кому следует, норовит по черепу зарядить, а порой, бывает, и ногой… В общем — как нарочно. Да что там говорить: танк, он и есть танк…

В этот плен Иван угодил, как говорится, по собственному желанию.

Если пять лет назад, при первой сдаче в плен, сложилась критическая ситуация, когда от его решения зависела судьба десятка пацанов, то в данном случае ничего такого не было. Наверняка его боевые братья сидят сейчас где-нибудь в штабе группировки и в сердцах обзывают своенравного соратника самыми последними словами. И в общем-то есть за что…

Как и все нормальные пакости, эта история началась незаметно и как бы самопроизвольно, без чьих-либо потуг со стороны. Иван в тот день дежурил — возглавлял отделение сопровождения. Отделение сопровождения — это кучка смертников, которые гуляют на «бэтээре» или какой другой технике, помощнее, с различными членами и персонами высокого ранга, когда тем приспичит прошвырнуться по территории режима ЧП[2] или приграничной зоне. Почему смертников? Дело в том, что ратные людишки Кавказа — как боевики непримиримой оппозиции, так и просто неорганизованные «индейцы» — далеко не дебилы и знают толк в военном деле. Собственно на отделение сопровождения они покушаться ни в коем случае не станут: учены неоднократно горьким опытом и штопаной шкурой, что парни там тертые до невозможности и дерутся отчаянно. Так что, если отделение катит порожняком, бойцы могут дремать вполглаза — боевик десять раз подумает, прежде чем решится подставить задницу под пули только лишь из желания насладиться видом растерзанных трупов спецназовцев. Но если этой публике вдруг занадобился кто-то из членов или других шишек, которых охраняет отделение сопровождения, можете быть уверенными: операция по ликвидации или захвату нужной персоны будет обставлена по всем правилам военного искусства, с максимальным привлечением всех имеющихся сил и средств. То есть, чтобы свести на нуль процент риска, боевики выставят все, что имеют, самые симпатичные мины в самых неподходящих местах; многократно превосходящую живую силу: отделение снайперов с прикрытием и просто взвод головорезов, которые в первые десять секунд внезапного боя огневым шквалом гарантированно уничтожат все живое, что им противостоит. А потом осторожно приблизятся и неторопливо отпилят головы. На Кавказе всякая вещь чего-то стоит — испокон веков так заведено. Голова спецназовца тоже имеет определенную цену…

Итак, во главе отделения сопровождения Иван отвез в город очередного загулявшего члена и по приграничной дороге не спеша возвращался обратно, развернув башенные пулеметы в сторону демаркационной линии.

Возвращение ознаменовалось эмоциональным подъемом: в городе набрали пива, всамделишной астраханской воблы и всю дорогу бесхитростно радовались жизни.

Может, если бы не пиво, ничего бы и не случилось. Впрочем, если разобраться, пиво здесь ни при чем. Просто погода была нехорошая — жара, да и вообще весь тот день характеризовался целой цепочкой нарушений различных нормативных документов и требований командования…

— А ну, останови, Петро! — крикнул Иван водителю, почувствовав, как мочевой пузырь давит на нижний обрез разгрузки[3], и обратив внимание, что члены экипажа испытывают ту же надобность, не рискуя, однако, беспокоить командира просьбами столь несерьезного характера. Машина приняла вправо и встала на обочине раздолбанного шоссе.

— Перессать, хлопцы, — добродушно скомандовал Иван, спрыгивая с брони и подавая пример. Таким образом, было допущено первое нарушение: ввиду близости к границе на этом участке шоссе категорически запрещалось останавливаться, а в случае поломки старший колонны обязан был немедленно доложить в штаб группировки, откуда тотчас же мчалось подкрепление.

— Слышь, командир, — в «зеленке»! — пробормотал вдруг Олег Настин по кличке Шифер, прекратив застегивать ширинку и каменея лицом. Бойцы мгновенно разобрались вокруг «бэтээра» и насторожили уши. Прапорщик Настин отличался феноменальным слухом и не раз выручал соратников в экстремальной ситуации, предупреждая о внезапной опасности. С полминуты напряженно прислушивались — ничего. Редколесье, до первой линии чахлых кустов — расстояние довольно приличное, на значительном протяжении шоссе хороший круговой обзор. Нет, засаду в таких местах не делают.

— Померещилось, — буркнул Иван, соображая, как поступить: прыгнуть на броню и рвать отсюда, как предписывает инструкция, или заглушить мотор и разобраться. — Хотя нет — тебе ведь никогда не мерещится… А ну, Петро, глуши мотор!

Машина пару раз чихнула и смолкла. В наступившей тишине прислушивались еще буквально с десяток секунд — и правда, из «зеленки» доносился звук, похожий на стон.

— Двое со мной, остальные на прикрытии! — распорядился Иван, решительно направляясь в сторону кустов. И это было второе за тот день нарушение: инструкция предписывала преодолевать опасные места на повышенной скорости и ни в коем случае не производить осмотр подозрительных участков силами отделения сопровождения. Для этих целей назначались иные силы и средства по специальному расчету.

Углубившись в лес метров на двадцать, Иван обнаружил пятидверную белую «Ниву» с тонированными стеклами, на капоте которой сиротливо болтался шелковый флажок Франции. В салоне лежали двое связанных мужиков, рты их были запечатаны здоровенными кусками скотча.

— Я тащусь, зеленый, как ты ныряешь… — растерянно пробормотал Иван, сдвигая набок косынку и пытаясь сообразить, каким образом сюда попала машина, — ни одной свежей колеи, отходящей от шоссе, в радиусе двухсот метров он не обнаружил.

— Когда подъезжали, была колея, — разрешил его сомнения здоровяк Коба — глаз номер один в отделении сопровождения. — Метров за триста пятьдесят отсюда. Однако, командир, вон тот чего-то хочет. Смотри, как вьется…

Действительно, один из связанных, худощавый мужчина лет сорока, отчаянно извивался и испускал громогласное мычание. В глазах его стояли слезы.

— Рассказывай, — разрешил Иван, срывая скотч. А бойцы тем временем острым тесаком сноровисто лишили пленников пут. Рассказа не получилось.

Освобожденный худощавый моментально заблажил нечто нечленораздельное — по-русски он говорил из рук вон.

— Ну, тогда ты давай, — обратился Иван к седоватому крепышу средних лет, судя по виду, явно местному.

Крепыш, сезонный водила, лаконично сообщил: ездили в аэропорт встречать жену и падчерицу начальника. Начальник — вот он, управляющий филиалом французской компании, которая занимается строительством автодорог в республике.

Колонны дожидаться не стали, решили на двух машинах по-быстрому проскочить в город. Ну вот и проскочили… По всей видимости, злодеи имели конкретную «наколку» — засада была организована удручающе грамотно. Захват произошел буквально за считанные секунды: на шоссе, откуда ни возьмись, выскочила бежевая «шестерка», из нее выскочили четверо оружных хлопцев в масках, а дальше — как обычно. Забрали принадлежащий компании джип «Чероки», забрали жену начальника и ее шестнадцатилетнюю дочь, для комплекта прихватили также водителя-француза, двоюродного брата управляющего, и переводчика — француза тож. А их вот запихнули в «Ниву», связали, залепили рты и умчались восвояси, оставив записку, в которой указывалось место, куда необходимо явиться для переговоров о выкупе.

Вот она, записка, — Я тащусь, зеленый… — растерянно повторил Иван, пробежал глазами мятый листок, на котором корявыми буквами было нацарапано: «З КПП — нитралка», и попросил парней:

— Уберите-ка от меня этого, — кивнув на француза, пребывавшего явно в невменяемом состоянии: он отчаянно размахивал руками, беспрестанно цеплял Ивана за руку и в буквальном смысле орал в голос — вот-вот грыжу надорвет.

«Этого» упаковали в «Ниву» и сели по бокам, прижав каменными плечами, а Иван продолжал собирать информацию.

— Ваши? — напористо спросил шофера. — Только не ври — прибью!

— Соседи! — истово поморгав, сообщил тот. — Клянусь Аллахом, соседи! Наши разве такой сделает?

— «Духи»?[4].

— «Индейцы», — компетентно заявил шофер. — Точно, э «индейцы», бля буду!

— Будь, — разрешил Иван и не стал уточнять, отчего это он решил, что не «духи», а именно «индейцы» — каждый житель Пограничья легко различает эти две категории по целому ряду внешне неприметных признаков. — Когда они срулили? Время? Номера машины запомнили?

— Пятнадцат минута назад, — быстро сообщил водила, глянув на циферблат своих часов. — Точна — пятнадцат. Номер — нэт. Сабсэм нэт — бэз номер…

— Что-то ты мне не нравишься, груздь, — насупился Иван, вцепившись колючим взглядом в его бородатое лицо. — Какой-то ты весь из себя неконкретный… Соседи, говоришь? Ну-ну… Может, шлепнуть тебя без базара?

Погода сегодня вполне располагает…

— Пачиму хочиш? — встревожился крепыш, нервно дернув заросшим кадыком. — Все, э, все сказал, бляд! Пачиму хочиш?!

— Часы тебе оставили… рожу не набили, чистый, — начал перечислять Иван. — Тачку не забрали — взяли только машину компании. Соседские «индейцы», значит, поехали на ту сторону. А по шоссе до границы с соседями стоят два наших блокпоста. Вот они прям щас все бросили и пошли пропускать кортеж с заложниками! И еще: в записке не указано время встречи. Поди, погадай, когда заявляться к третьему КПП: через день, через месяц, через год? Это что значит, а?!

— Врэмя мало бил, — нашелся водила. — Он тарапыл… Патаму часы нэ брал, нэ бил… Он нэ асфалт ехал — грюнтовка на лес, э — точна грюнтовка!

Гаварыл — как развяжжищ — прихады на КПП! Клянус Аллахом, э — так бил, э, точна так!!! Началныкь спраси!

— Грунтовка, говоришь… — недоверчиво пробормотал Иван, окидывая его тяжелым взглядом. — Ладно, поглядим… Давай, выезжай на шоссе, там поговорим, — и трусцой припустил к дороге.

Пока общими усилиями вытаскивали «Ниву» из кустов и подгоняли к шоссе, Иван сидел на броне и изучал карту. Участок местности, на котором разворачивались события, он знал достаточно хорошо. Если этот мужик ничего не соврал и захватившие заложников «индейцы» действительно удрали по грунтовке, выписывающей солидную петлю по приграничному лесу, им придется затратить на это сомнительное удовольствие их достать минимум часа полтора. Это раз. А грунтовка здесь одна, и выходит она аккурат на стык между блокпостом наших ВВ и КПП национальной гвардии соседей — своеобразную нейтральную полосу. Это два.

Сообщить на блокпост? Авантюра. Грунтовка выныривает из леса у самого КПП гвардейцев. Вряд ли наши сунутся на нейтральную полосу, да еще к самому КПП без веских оснований — тут пограничным конфликтом пахнет. А и сунутся — ну, как никто из леса не приедет? И тогда вся группировка будет говорить, что Танк — не Танк вовсе, а самый натуральный пи…бол, который чуть было не подставил пацанов с блокпоста! Нет, этот вариант отпадает…

— Слышь, Петро… местность тут больно пересеченная, — поделился Иван своими соображениями с водителем «бэтээра». — Ежели по буеракам ломанемся, твоя кляча вытянет под шестьдесят?

— А то! — горделиво приосанился Петро и тут же внес коррективы:

— Токо вы, тыщ капитан, всю жопу отобьете. Ну, сами знаете, как оно — по колдоебинам… Кого-то ловим?

— Пока что думаем, — прищурившись, протянул Иван, наблюдая за телодвижениями возле «Нивы». — Думаем… Вот что… Смотри: за тем поворотом — грунтовка. Пятнадцать минут, ну, пусть будет двадцать для верности, так вот — двадцать минут назад по ней урулили две тачки: шестерочный «жигуль» и джип «Чероки». Свернуть им негде — будут выписывать всю эту загогулину. А длина загогулины что-то около сорока кэмэ. Достанем?

— Они в колонне идут? — деловито уточнил Петро. — Или могут порознь?

— О как! — озадаченно крякнул Иван, забираясь повыше: «Нива» выехала на дорогу, худощавый француз тотчас же подбежал к «бэтээру» и попытался вцепиться в Иванову кроссовку, умоляюще размахивая руками. — Да отойди, ты, рахит! Щупальца убери! Браты, ну-ка дайте ему спирта, а то от инфаркта помрет… Да-а-а, Петро, вот это ты задал задачу… Об этом я как-то не подумал… А ежели ориентироваться на «Чероки» — не достанем?

— Если новый — вряд ли, — сокрушенно вздохнул Петро.

— Он и по колдоебинам — дай боже… Полгода назад мы гнали один такой по степи — наркоту, падла, вез… Ушел, гад.

— А если ориентироваться только на «шестерку»?

— Сто пудов достанем — и под шестьдесят держать не надо будет, — уверенно заявил Петро. — По таким ухабам она тащиться будет — как я пешком, когда непьяный…

— Очень приятно. — Иван в нерешительности почесал голову под косынкой. Француз послушно стоял рядом и со смертной тоской во взоре уставился на его грозный профиль. Бойцы успели чуть ли не насильно влить бедолаге полстакана спирта пополам с теплой водой из фляжки — эта процедура возымела некоторый положительный эффект.

— Вы не должен мой помогать, — довольно вразумительно произнес он и тут же виновато пожал плечами:

— Террорист сказал: я сообщать полиция — он удаляет голова оба фемина… — Несчастный опять не выдержал и затряс плечами, размазывая слезы по грязному лицу:

— Вы — уходить! Немедленно! Я ехать на контрольный пункт!

— Тебя зовут-то как, паря? — ласково спросил Иван.

— Морис, — сквозь слезы пробормотал француз.

— Ну! А фамилия — часом, не Дрюон? — удивился подошедший к ним Шифер. — Родственник, что ль?

Француз вымученно улыбнулся и пожал плечами — в глазах его замерцал слабенький огонек надежды. Ловкие и лихие штукари на броне да при стволах, — чем черт не шутит, глядишь, и помогут…

— Короче, Морис, насчет полиции — это ты зря, — сообщил Иван. — Мы, конечно, не совсем полиция, однако… Короче — я тебе обещаю, что мы этих пиздронов[5] достанем. И не хорони — рановато еще. Они, пиздроны, всегда грозятся головы отрезать. Дурная привычка… — И зычно крикнул:

— Отделение — на броню!

Заводи, Петро, — а местному водиле пояснил:

— Поедем за супостатом. Хотите — догоняйте…

Через минуту «бэтээр» в хорошем темпе пылил по грунтовке, наподобие крейсера с разбегу ныряя в рытвины и ложбины, — десант так и подлетал, хватаясь за задницы.

Белая «Нива» стойко держалась метрах в трехстах — судя по всему, запуганный Иваном водила забыл о своих рессорах. Таким образом, было допущено третье за тот злополучный день нарушение, состоящее, в свою очередь, из трех отклонений: а) отделение сопровождения свернуло с маршрута; б) на свой страх и риск приступило к преследованию банды; в) не поставило об этом в известность руководство…

2

В необъятном кожаном кресле из дорогого кабинетного набора расслабленно полулежал мужик сорока восьми лет и вяло наслаждался жизнью.

Принцип Алмазного Пути, который проповедовали некоторые апологеты Преподобного Муна, предписывал не жить просто так, подобно влекомой ветром соринке, а каждый день, час, каждую секунду наслаждаться житием — тогда время, отведенное тебе на этом свете, не будет потрачено даром. С некоторых пор мужик с большим вниманием прислушивался к различным учениям аналогичного толка и даже пытался им следовать — в тех аспектах, которые казались ему приемлемыми. Аспект, касающийся Алмазного Пути, вне всякого сомнения, был для мужика очень даже приемлем, а потому он старался неукоснительно ему следовать. В настоящий момент он наслаждался покоем и комфортом, а для полноты ощущений употреблял сочную черешню, попутно тренируясь в меткости: лениво надувал щеки и с шумом выплевывал косточки, стараясь попадать в мусорную корзину, расположенную в трех метрах прямо по курсу, между двумя аналогичными креслами из того же набора.

Получалось довольно сносно — большая часть косточек попадала в корзину, громко ударяясь о пластмассовые стенки, и лишь незначительное количество ядрышек прилипало к шершавой коже кресел.

Если бы мужик встал и распрямился, можно было бы с легкостью определить, что от пола до макушки высота данного субъекта составляет что-то около метра пятидесяти с небольшим, голову он имеет обыкновение держать прямо, слегка вздернув квадратный, с ямочкой посредине подбородок, а маленькие, глубоко посаженные глазки его отчего-то тусклы и безразличны ко всему происходящему в обозримой видимости.

А вот ежели б он вдобавок снял свою белоснежную шелковую рубаху да выпростался из тончайших хэбэшных штанов… Нет-нет, не подумайте плохого, хулиганы вы этакие! Ничего, достойного пристального внимания, в штанах не имелось. Если бы описываемый господин разделся, можно было бы лишь страшно изумиться его чрезвычайной худобе и шерстистости да еще, пожалуй, с удивлением полюбоваться на килевидную грудь. Ах, что это была за грудь! Настоящая антропологическая редкость, раритет — такая грудинка встречается раз в пятилетку на семнадцать с половиной тысяч жителей даже Новой Зеландии — чего уж там говорить про какой-то заштатный Ложбинск, один из нескольких десятков областных центров, разбросанных по огромной территории Российской Федерации…

Однако в ближайшее время мужик-мужичонка не собирался освобождать кресло от присутствия своего тела, так же как и не намеревался разоблачаться — незачем было.

Дело в том, что перекидной календарь на большом кабинетном столе показывал субботу, стрелки антикварных часов, что на стене напротив и тикают мелодично, фиксировали половину одиннадцатого, и никаких забот на сегодняшний день не предвиделось. К тому же несмотря на то, что за окном стояла или висела — как вам будет угодно, — в общем, имела место июньская жара, вполне характерная для климатической зоны данного региона в данное время, в большом пришторенном и зажалюзенном кабинете уютно гудели сразу два кондиционера, и настенный термометр показывал всего 21 градус С.

А поскольку мужик вставать и раздеваться не собирался, тому, кто посмел бы в эту минуту войти в кабинет, удалось бы рассмотреть лишь мощную крупную голову с высоким лбом, очень естественно переходящим в необъятную загорелую плешь, которая матово отсвечивала в обрамлении жиденьких волосиков, более похожих на цыплячий пух.

Звали мужика Адольф Мирзоевич Пульман. Положение, которое он имел в обществе, формально именовалось звучно и весомо: заведующий областной психиатрической клиникой, расположенной в п. Приютное, пригороде Ложбинска, доктор наук, действительный член АН России, почетный член Британской АН и так далее и тому подобное — долго перечислять. Неформально же, так сказать — втуне, статус Пульмана обозначался очень скромно и простенько: пахан ложбинской братвы.

Не далее как полчаса назад он выслушал доклады всех своих сексотов, наличествовавших в криминальных структурах и около, и остался вполне доволен — дела обстояли самым наилучшим образом. Особенно обрадовало сообщение бригадира центральной группировки, которому в соавторстве с первым помощником Пульмана было поручено весьма деликатное и важное поручение, — оный бригадир докладывал, что все идет в соответствии с графиком и вскоре будут результаты.

Пульман, давно лелеявший смутные надежды на осуществление одного грандиозного плана собственной заготовки, с нетерпением ждал этих самых результатов. И теперь он с замиранием сердца прикидывал, какова будет масштабность виктории, одержанной его могучим интеллектом над житейскими неурядицами и проблемами суровой действительности. Правда, радость несколько омрачала невозможность вкусить эту викторию прямо с пылу с жару — с ходу, что называется: не далее как через два дня ожидалась ежегодная комиссия из Москвы, в связи с чем необходимо было совершить ряд ненужных телодвижений и оставить на некоторое время все личные дела — статус обязывал. Однако Адольфа Мирзоевича это особенно не расстраивало: долгие годы полунищенского безвестного существования приучили его к терпению и стойкости. Он умел ждать…

Итак, спешить было некуда, придумывать, чем развлечься во второй половине дня, пока было лень, а потому Пульман, как уже упоминалось выше, занимался делом, которое в последнее время сильно залюбил: наслаждался покоем и комфортом, употреблял черешню с попутной тренировкой в меткости и рассеянно размышлял о приятных вещах.

Всю свою сознательную жизнь он был психотерапевтом и потому прекрасно знал, что покой, комфорт и приятные мысли всячески способствуют душевному здоровью, а беспокойство, дискомфорт и тревожные раздумья — наоборот.

И как только образовывались подходящие предпосылки и условия, Адольф Мирзоевич старался проводить время именно таким образом — сохраняя душевное здоровье.

А здоровый дух, сами понимаете, в здоровом теле. Здоровое же тело было необходимо Адольфу Мирзоевичу для того, чтобы как можно чаще и подолгу вкушать все прелести нового образа жизни, доступного ему лишь с недавних пор.

Справедливости ради следует заметить, что доктор и ранее пытался сохранять душевное здоровье и размышлять отвлеченно о приятных вещах, но в те времена желанные покой и комфорт были в его жизни весьма относительными понятиями, а сами приятные думы, как правило, были представлены в виде сладких грез о несбыточном.

Судите сами — ну какой там комфорт и покой в однокомнатной хрущобе, где он проживал совместно с глуховатой и подслеповатой матерью, страдающей эпилептическими припадками?! Многие знают, что такое есть хрущоба — ужасное порождение эпохи застоя. А хрущоба Пульманов, ко всему прочему, находилась в рабочем районе Ложбинска, что весьма усугубляло ситуацию. Тонкие стены позволяли пребывать в курсе всех подробностей непрекращающейся вечно пьяной драмы жизни и быть косвенным ее соучастником. Слева кричит опоенный денатуратом престарелый сифилитик, совершенно случайно не попавший в реестр персональных пенсионеров и оттого безобразно буйствующий. Справа раздаются отчаянные вопли одинокой алкоголички, перемежающиеся с мощными ударами о стену и утробным мычанием: это она воспитывает троих сыночков — даунов, спонтанно зачатых в неподходящих условиях черт знает от кого и чуть ли не стоя рожденных в условиях, еще более не подходящих для свершения великого таинства появления новой жизни на свет божий. Потолок сотрясается от могучих прыжков дебила-переростка, вообразившего себя одним из героев Фенимора Купера и пытающегося минимум пять раз за сутки снять скальпы со своих сердобольных родителей-чернобыльцев, не пожелавших отдать чадо куда следует. Снизу в плиту перекрытия систематически долбит персональный пенсионер-бильярдист, лишившийся на старости лет рассудка на почве реформ, сожравших в одночасье все его сбережения, но по прихотливой воле судьбы не утративший ловкости рук и тяжеленного самшитового кия, которым он умерщвляет мух, предварительно заманивая их через распахнутую форточку тошнотворным смрадом лежалой говядины с опарышами…

Какой вообще, к чертовой бабушке, покой и комфорт можно обрести в современном российском городе, на шумных и грязных улицах, где всяк норовит либо обругать, либо толкнуть пребольно, а то и вовсе в репу зарядить за просто так: маленький, уродливый, беззащитный — так на тебе! Не путайся под ногами, сволота недоразвитая! Ну а в местах не столь шумных и немноголюдных искать покоя было весьма чревато: злые люди с развитыми мышцами и неразвитым интеллектом могли запросто раздеть донага или вообще ухайдокать — от нечего делать. Грустно, что и говорить…

Оставался, однако, еще один более-менее сносный вариант насчет помечтать в относительно спокойной обстановке: во время ночных дежурств в клинике. Да-да, пожалуй, в тот огрызок своей жизни Адольф Мирзоевич более всего любил ночные дежурства, когда он оставался в дурдоме самым старшим и наглухо запирался в ординаторской на третьем этаже, дабы избежать нежелательного вторжения извне. Ах, эти ночи-ноченьки… Они были поистине отдушиной в тягостном существовании обиженного судьбой Пульмана. До утра он возлежал на кушетке, щурясь на тускловатый свет ночника, и периодически мастурбировал ввиду какого-нибудь порножурнала, изредка вздрагивая от нечеловеческих вскриков особо буйных пациентов, содержащихся в изолированных палатах на первом этаже. Покой был весьма нестабильным: в любую минуту психи или пьяные санитары, а то и совокупно обе категории могли отмочить какую-нибудь непредсказуемую пакость, за что потом Пульману, как дежурному, пришлось бы отвечать перед строгим начальством.

В общем, в тот период Пульман мог только мечтать в неспокойной обстановке о несбыточных вещах — ни о чем хорошем и приятном, имевшем место в реальности, поразмышлять не представлялось возможным. Что хорошего могло быть в жизни маленького и уродливого психотерапевта, отягощенного дурной наследственностью, которому приходилось жить совместно с престарелой, больной матерью? Насчет этой самой пресловутой наследственности Адольф Мирзоевич узнал еще в раннем возрасте, когда соседские дети, злобные отродья, всячески третировали его духовно и телесно, обзывая, как полагается в таких случаях, «фашистской жертвой аборта». Дело в том, что мать маленького Адольфа, выселенная в Узбекистан поволжская немка, в свое время стала объектом сексуальных домогательств своего домовладельца Мирзо и вынуждена была делить с ним ложе — иначе никак не получалось выжить в ту нелегкую пору. Детей у них отчего-то не было, и это обстоятельство страшно удручало узбекских родственников, которые, в силу духовной недоразвитости, даже пытались пару раз лишить Марту (так звали мать Пульмана) здоровья и самой жизни. Спасаясь от преследования родственников, узбеко-немецкая чета дождалась периода относительной стабилизации экономики, оперативно срулила из солнечного северного Узбекистана и поселилась в Ложбинске. Со временем Мирзо, освоивший на чужбине профессию ассенизатора, благополучно спился от тоски по родине и даже обзавелся белой горячкой, а Марта стремительно захирела и из белокурой красавицы девицы превратилась в ворчливую бабищу, склонную к буйству во хмелю.

Так бы они и существовали в хрущобном алкогольном мороке и скорее всего безболезненно отошли бы в мир иной, не оставив после себя никакого следа, кроме неприятных воспоминаний соседей. Но случилось так, что в один прекрасный вечер престарелого Мирзо внезапно обуял невесть откуда свалившийся демон сладострастия, мирно спавший последние пятнадцать лет в проспиртованном организме ассенизатора. В очередной раз ужрамшись вдрызг в каком-то подвале, Мирзо возвратился домой, стремительно напал на ни о чем не подозревавшую Марту и, невзирая на яростное сопротивление последней, произвел удивительно длительный акт насильственного совокупления, сопровождаемый разухабистыми воплями на узбекском языке.

Как известно, природа не прощает таких выкрутасов в шестидесятилетнем возрасте, да еще после длительного алкогольного марафона.

Буквально на последней фрикции Мирзо страшно посинел и, дико вскрикнув, испустил дух, а Марта, обнаружив у себя между ног мертвеца, схлопотала первый в жизни эпилептический припадок. На этом, однако, причуды Провидения не окончились. Спустя некоторое время престарелая Марта с ужасом заметила, что у нее как-то непроизвольно начал расти живот…

Вот таким образом и появился на свет Адольф Мирзоевич — плод поздней страсти престарелого ассенизатора. Всеобщая неприязнь окружала его с раннего детства, и в зрелом возрасте положение нисколько не улучшилось. Отчасти это обстоятельство обуславливалось не столько уродством Адольфа Мирзоевича, сколько его скособоченным мироощущением, сформированным в виде своеобразной защитной реакции на тычки и пинки окружающего мира. Адольф Мирзоевич вполне искренне полагал себя пупом — уж если и не всей земли, то Ложбинской области всенепременно. Ведь он такой талантливый и одаренный, у него такое тонкое душевное устройство, такие скрытые силы внутри… да еще вдобавок ко всему он имел счастье родиться 21 апреля, а как известно, примерно в это же время некогда появились на свет такие потрясатели основ мироустройства, как Ленин и Гитлер. Так поклоняйтесь же и боготворите его за это, поскольку все вы, окружающие, быдло и серость за редким исключением! Что, не поклоняетесь?

Головастиком обзываете? Ну и фаллос вам в капюшон, вагину на голову — переживем как-нибудь (цитирую дословно: будучи медиком, Адольф Мирзоевич ругался именно так)!

В детстве он страстно мечтал стать наемным убийцей (слово «киллер» в те времена еще было не в авторитете) и прилежно посещал стрелковый кружок ДОСААФ, где достиг довольно высоких результатов. Маленький Адольф часто представлял себе, как станет взрослым и поубивает, к чертовой матери, всех злобных соседских пацанов — откуда-нибудь с крыши или из быстро несущейся машины, как показывали в кино. Но время шло, к числу соседских пацанов постепенно присоединялись другие члены общества, которые одинаково плохо относились к Адольфу, и вскоре он понял, что всех не перестреляешь — патронов не хватит. А потому постепенно оставил идею насчет наемного убийцы — она была нереальна. Для того чтобы наказать всех обидчиков и презирателей в полном объеме, требовались катаклизмы несколько иного масштаба…

Так и жил Адольф Мирзоевич, всех подряд презирая и презираемый почти что всеми. Особенно трагично складывались его отношения с прекрасной половиной мира сего. Одно время он был женат на своей пациентке, которая вроде бы благополучно прошла курс лечения и по графику была выписана из клиники как явно выздоравливающая особь.

Поскольку Пульман был ее лечащим врачом, эта дама его просто боготворила: ухаживала за ним, готовила ему пищу, стирала и вообще — всячески лелеяла благоверного и нечасто устраивала скандалы со свекровью, которая, как положено, невестку люто ненавидела.

Оказалось, однако, что, частично избавившись в достославном заведении от одного недуга, супруга Пульмана — звали ее Сильва — весьма странным образом обзавелась другой болячкой. Поначалу Адольф Мирзоевич посчитал за незаурядное проявление своих доселе скрытых мужских достоинств тот факт, что супружница его новоявленная при одном прикосновении худосочной психотерапевтической длани к ее дородному телу принималась сладко стонать и извиваться в эротической истоме. А уж когда дело доходило до раздвигания ног и первичного проникновения всего лишь на полфаллоса, Сильва начинала самозабвенно вопить и взбрыкивать, аки хорошая ковбойская лошадь на родео, пугая глуховатую свекровь и настораживая плохо звукоизолированных соседей. Данное обстоятельство Пульман открыл еще в ходе лечения Сильвы, развлекаясь с нею в ординаторской во время ночных дежурств. Это страшно льстило Адольфу Мирзоевичу — одно время он словно на крыльях парил, вознесясь над обыденностью мирской суеты и убедившись наконец на практике в своей исключительности.

Вскоре, однако, вся эта приятная история завершилась самым прозаическим образом. Возвращаясь как-то рано утром домой после ночного дежурства в клинике, Адольф Мирзоевич еще в подъезде услыхал хорошо знакомый самозабвенный вопль, сопровождаемый хоровым мычанием — весьма громогласным и настойчивым.

Птицей взлетев на свой этаж, психотерапевт с ужасом обнаружил, что супружницу его прямо на площадке чрезвычайно активно имеет в позиции №12 (см. учебник «Кама Сутры» для подготовительного отделения Набережночелнинской школы сутенеров, стр. 217) один из соседских даунов, при этом громогласно мыча и пуская слюни. Двое других даунов, почти так же громогласно мыча и радостно гыкая, исступленно мастурбировали, максимально приблизив огромные головы к сопрягающимся гениталиям коитусующихся — дабы в подробностях запечатлеть процесс и не упустить чего-нибудь особенно важного.

Приложив титанические усилия. Пульману удалось порушить позицию №12 и загнать выпавших из-под контроля даунов обратно в их берлогу. Сграбастав Сильву в охапку, Адольф Мирзоевич ввалился к себе домой и начал отчитывать ничего не понявшую маман, в процессе чего супружница вдруг напала на него и, дико вопя, пожелала тут же совокупиться как придется. Укротить сексапильную барышню Пульман сумел с огромным трудом — для этого пришлось четырежды хлобыстнуть милашку по репе электровафельницей, которая, будучи явно не предназначена для подобных операций, немедля сломалась.

Связав горемыку бельевой веревкой, Пульман немного поразмышлял и, тяжко вздохнув, вызвал бригаду скорой психиатрической помощи. И самолично препроводил Сильву обратно в Приютное.

В ходе обследования выяснилось, что у горячо любящей супруги психотерапевта наличествует вызванный опухолью мозга явно выраженный синдром гиперсексуальности, весьма часто встречающийся в рабоче-крестьянской среде и в просторечии именуемый не иначе как «бешенство матки». Возмущенный Пульман, будучи прекрасно осведомлен, чем может быть вызвано столь специфическое заболевание, быстро провел расследование в кругу своей компетенции и выяснил первопричину. Виновником оказался дурдомовский сантехник Панкрат — здоровенный недоразвитый мужлан из числа бывших пациентов клиники, обладавший звериной силой и огромным детородным органом. Панкрат сам признался, что часто и подолгу пользовал Сильву в своем подвальчике — совершенно добровольно и заимообразно.

Но в процессе использования сантехник раскладывал больную на трубах отопления, и, когда он входил в режим наибольшей амплитуды, Сильва с размаху билась головой о стену — очень неудобно, знаете ли, на этих паршивых трубах, держаться не за что. Вот и получилась опухоль мозга, вызвавшая соответствующее заболевание.

Скорбно взгрустнув о случившемся, Адольф Мирзоевич пристроил супругу куда положено и вновь зажил, как прежде, сделавшись еще более замкнутым и нетерпимым в отношениях с сослуживцами. Хорошие отношения у него были только с пациентами — психи за что-то любили маленького доктора, как утверждали злые языки, считали его равным себе по интеллекту. Вскоре после неудавшейся женитьбы психотерапевт решил реабилитироваться и предпринял непродуманную попытку вступить в интимные отношения с очередной выздоравливающей идиоткой Инночкой.

Эта дамочка, будучи не совсем в своем уме на момент начала активных действий, да вдобавок еще и пребывавшая в состоянии сильной алкогольной прострации, по простоте душевной нанесла Пульману тяжкую психическую травму, восторженно завопив при виде распаленного и совсем раздетого Адольфа Мирзоевича примерно следующее:

— Тюю-ю-ю!!! Який малэнький писюн! Такого я ще нэ бачила!

Хи-хи-хи…

Более Адольф Мирзоевич не предпринимал попыток сблизиться с представительницами прекрасного пола в практическом аспекте и довольствовался малым: в процессе ночных дежурств теоретически терзал на разные лады самых немыслимых красавиц, помогая своему воображению поочередно обеими руками.

Таким образом и продолжал бы существовать заштатный психотерапевт, никем не востребованный и всеми нелюбимый. Но однажды случилось то, что происходит, если верить статистике, пару раз в столетие на восемь с половиной миллионов индивидов…

В тот знаменательный вечер Адольф Мирзоевич был дежурным по клинике и, как обычно, занимался приятным времяпровождением на кушетке в ординаторской, наглухо запершись и для верности забаррикадировав дверь тяжелым креслом.

Полагаю, следует обратить ваше внимание на состояние атмосферы накануне и непосредственно во время того как, а также на ряд обстоятельств, казалось бы, никоим образом не связанных с последующими изменениями в жизни Пульмана.

Ориентировочно перед обедом над приютненскими пустошами сформировалось необычайно устойчивое марево, ветер утих, а комары совсем озверели — дело было в конце июля. Во второй половине дня над Приютным образовался мощный грозовой фронт, явно не собирающийся в ближайшее время никуда перемещаться.

Часам к семи вечера тучи настолько затянули небо, что, казалось, будто уже наступили сумерки и вот-вот на Приютное обрушится ночь со всеми сопутствующими факторами. К десяти часам вечера в воздухе стояла тягостная духота, почти ощутимая физически и со страшной силой давящая на сознание. А ровно в 22.30 вдруг прекратились всякие шумы и, как по команде, хором завыли окрест все имеющиеся в наличии собаки — будто по покойнику.

В клинике такое состояние атмосферы ознаменовалось сильным душевным волнением: тихопомешанные больные, склонные к меланхолии, принялись негромко рыдать и горестно стонать, а буйные, проявляя высокую моторную активность, начали отчаянно вопить и долбиться головами о стены своих обиталищ.

Медперсонал, оставшийся дежурить в этот вечер, особого внимания на отклонения в поведении пациентов не обратил, поскольку все это ему давненько обрыдло и воспринималось без особой эмоциональной окраски. Кроме того, накануне в клинике давали получку, и теперь все, кто пребывал в относительно здравом уме, занимались приятным делом — ударно вкушали водочку, пользуясь попустительством равнодушного к подобным порокам Пульмана.

Ближе к полуночи разразилась сухая гроза — молнии со страшной силой ухали и крякали, пронзая все видимое пространство над клиникой и прилегающими территориями и освещая окружающий ландшафт призрачным сиянием. Все благоразумные живые твари попрятались кто куда, дабы, не приведи господь, не зацепило ненароком.

В первом часу ночи Адольф Мирзоевич, запасшийся свежим номером «Пентхауса», при свете торшера успел теоретически во всех мыслимых позициях совокупиться с особо приглянувшейся ему ядреной мулаткой, вольготно распростершейся на медвежьей шкуре — самым занимательным местом прямо к объективу. В процессе этого увлекательного занятия психотерапевт шесть раз почти достиг пика наслаждения, в самый последний момент методически грамотно воздерживаясь от эякуляции.

Праздник всепоглощающего оргазма неотвратимо приближался — будучи весь покрыт обильным потом и страшно дрожа от возбуждения, Адольф Мирзоевич ринулся в атаку в седьмой раз и до того вошел в образ, что начал громко рычать наподобие пещерного медведя и заполошным шепотом грозить качественно исполненной фотографии: "Ууууррр, я тебя щас! Ааааррр!!! Рааастерзаю!!! Я тебе так засажу — у тебя позвоночник через жопу выскочит!!! Ууууххх, сволочь!!! На!

На! На! Получай!!!"

И — вот он, все ближе и ближе желанный миг победы, взлелеянный в процессе двухчасового кропотливого труда, еще несколько секунд, последние уверенные движения левой руки… И вдруг за окном, во дворе клиники, раздался пронзительный нечеловеческий крик, более похожий на предсмертный вопль хищника, не характерного для данного природного ареала.

Вообще-то к воплям пациентов Адольф Мирзоевич привык и, как уже говорилось выше, в таких случаях только вздрагивал. Однако таковые вопли, как правило, раздавались внутри клиники и частично глушились могучими стенами. В настоящий момент вопль прозвучал со двора. Это было мощным отклонением от нормы — Пульман вдруг мгновенно утратил эрекцию и потерял интерес к изображению в журнале. Испуганно метнувшись к окну, он всмотрелся в ночную мглу. При вспышках молний можно было с трудом разглядеть следующую картину: какой-то больной очень активно перемещался по территории двора, преследуемый двумя вяло передвигающимися санитарами.

Виртуозно выругавшись, Адольф Мирзоевич натянул штаны, со вздохом сожаления бросил взгляд на томившуюся от вожделения мулатку и, разблокировав дверь, покинул ординаторскую.

В процессе перемещения дежурного врача с третьего этажа на первый ситуация во дворе несколько изменилась. Больной успел скрыться из поля зрения, а запыхавшиеся санитары, благоухающие ядреным водочным перегаром, спотыкаясь непослушными языками через так-твою-мать, пояснили Адольфу Мирзоевичу, что неурочный бегун не кто иной, как клинический раритет: престарелый тихопомешанный Обтрухаэсас, сын латышского стрелка, сдуревший очень давно, еще до начала перестройки.

Оказалось, что тихопомешанный каким-то образом умудрился взломать дверь своей одиночной палаты и, ловко отоварив по ходу движения нерадивых санитаров, употреблявших в холле стационара винно-водочные изделия, благополучно удрал на улицу. А поскольку он социально опасен — надо ловить.

Несказанно удивленный тем, что латыш проявляет не свойственные своему профилю заболевания повышенную моторику и агрессию, Адольф Мирзоевич рысцой обогнул угол здания и припустил в направлении хоздвора. Виноватые санитары не замедлили присоединиться к начальнику, компенсируя утраченную координацию движений и отсутствие должной живости чрезвычайно воинственными криками.

Между тем гроза помаленьку набирала силу — разряды участились и начал накрапывать дождик.

Добравшись до здания котельной, Адольф Мирзоевич на пару секунд застопорился у мощных зарослей лопухов, примыкавших к ограждению двора, — и тут же был напуган до полусмерти: из кустов стремительно выбросился Обтрухаэсас, пронзительно гикнул на врача и, гигантским прыжком преодолев расстояние до трубы котельной, с обезьяньей ловкостью взвился вверх, едва касаясь конечностями скоб.

В этот момент к месту вознесения подтянулись пьяные санитары, и у подножия трубы, как и полагается в таких случаях, разразился затяжной консилиум по поводу направлений дальнейшей деятельности.

Санитар Фрол предложил сбегать домой за дробовиком — обещал, буде ему разрешат, в два приема подбить проклятого гада и тем самым решить проблему на корню. При этом Фрол горячо заверял Пульмана, что он весьма неслабый стрелок и, когда трезвый, запросто мочит влет любую птицу. Сейчас он, конечно, слегка поддатый, но это ничего — уж в сидячую-то мишень на таком расстоянии точно попадет!

Отказавшись от столь заманчивого предложения, Адольф Мирзоевич высказал мнение о целесообразности привлечения приютненской пожарной команды, у которой какая-то там хитрая лестница есть и вообще… И тут же был опровергнут вторым санитаром — Никифором.

— Ну ты даешь, старшой! Пожарники! Ха! Да они в это время уже не то что лыка не вяжут — огнетушитель принимают за члена экипажа! Пожарники…

Давай лучше электрокабель к трубе подтянем и клеммы на лестницу замкнем — он, педрила, сам спрыгнет!

Адольф Мирзоевич со смятением в душе отверг и это предложение, санитары же принялись горячо отстаивать свои проекты.

Так, в бесплодных спорах, прошло около десяти минут, дождь продолжал накрапывать, молнии грохотали со страшной силою, а на трубе произошли некоторые подвижки прогрессивного характера.

Посидев некоторое время на верхотуре и слегка промокнув, тихопомешанный слегка остыл и начал осознавать весь ужас своего положения — сверху донесся протяжный вой, полный глубокой скорби и потрясающей безысходности. За ним последовали причитания: "Снямитя мяня, робяты!!! Я сын латышского стрелка!!! Ооооуууйй!!! Мой отец вам свободу добывал, товарыщщы!!!

Снямитя!!! Ой бля — загнали на трубу!!! Загнали бальноххо!!! Пролетарии усех стран — единяйтеся!!! Ой, снямитя, а то щас рухну!!!" — и далее в таком же духе.

В некотором замешательстве почесав затылок, Адольф Мирзоевич взял себя в руки и довольно твердым голосом приказал Никифору лезть наверх и достать больного. Никифор отказываться не стал и довольно резво бросился на скобы, но уже с четвертой ступеньки сорвался вниз и вывихнул ногу.

Убедившись, что повреждение получено достаточно серьезное, он пришел в ярость и слезливо крикнул, задрав голову вверх:

— Ох ты ж, чмо епаное! И как это твоего долбаного папашку вовремя в расход не вывели вместе с собутыльниками?! Щас бы жили себе в объединенной Евразии! У-у-у, сволота! — И оборотивши лицо к дежурному врачу, решительно заявил:

— Не полезу больше! Пусть, в тризду, уволят, к гребаной маме!

Тогда Адольф Мирзоевич отправил на трубу Фрола. Фрол героически сдублировал попытку соратника, однако не смог подтянуться даже на вторую ступеньку: то ли, скотобаза, пьян оказался более чем положено, то ли вообще в тихий саботаж ударился — в темноте не разберешь.

— Алкаши куевы! — горестно резюмировал Пульман. Почесав затылок, он решился на отчаянный шаг — послал санитаров за брезентом и подмогой и, поплевав на ладошки, полез сам.

Между тем дождь усилился, скобы были скользкими, и пару раз психотерапевт едва не спикировал вниз, чудом удержавшись на трубе. Спустя три минуты горе-верхолаз с грехом пополам добрался до скрючившегося где-то посредине трубы больного и осторожно, как предписывает инструкция, начал ему внушать: хорош, дескать, выделываться, а давай-ка, милый, потихоньку, полегоньку…

Внимательно вслушиваясь в речь врача, больной стал понемногу успокаиваться и даже спустился на одну ступень. В этот момент Адольф Мирзоевич, желая подстраховать шизоида, слегка придержал его за щиколотку. Это было страшной ошибкой: утробно ойкнув, тот дернулся, как ударенный током, и заорал дурным голосом:

— Ойяяааа!!! Сбросить, падла, хош?! Угробить хош?! Ойяяааа!!!

Пусти, дяденька, пу-сти-и-и, бляааа!!!

От неожиданности Пульман еще крепче вцепился в лодыжку больного, но латыш начал отчаянно лягаться. Потеряв ориентацию, Адольф Мирзоевич сорвался ногами со ступеньки и завис, одной рукой держась за скользкую скобу, а другой прикрывая голову от активно лягавшего его сверху дегенерата.

К этому моменту санитары привели десятка полтора выздоравливающих идиотов и притащили с собой здоровенный кусок брезента — тент, сорванный впопыхах с дурдомовского «ЗИЛа».

Проявив недюжинную сноровку, Адольф Мирзоевич, ободренный наличием подмоги снизу, умудрился сместиться на одну ступень вниз и, оказавшись наконец вне досягаемости смертоносной ноги шизоида, прочно уцепился руками за скобу.

Слегка отдышавшись, он набрал в легкие побольше воздуха и уже собрался было вновь начать уговаривать пациента…

Но в этот миг где-то рядом оглушительно шарахнуло, да так, будто рванул полковой артиллерийский погреб. Двуязычная молния, причудливо изогнувшись, аки доисторический ящер, лупанула Пульмана прямо в темечко и, скользнув белой змеей по трубе, мгновенно ушла в землю…

3

Через полчаса немыслимой тряски метрах в трехстах спереди среди раскидистых кустов показалась корма бежевой «шестерки», медленно плетущейся по ухабистой грунтовке.

— Что и требовалось доказать, — раздувая ноздри в боевом азарте, пробурчал Иван и скомандовал:

— Всем под броню!

— Ты хотел сказать — «к бою!»? — поинтересовался несколько замешкавшийся Шифер, не пожелавший вместе с остальными укрываться в чреве «бэтээра».

— Я что хотел — сказал! — нарычал на помощника Иван, загоняя его увесистой оплеухой в люк, и, подавая пример, сам сполз на командирское место.

— Какой, в задницу, «к бою»! — недовольно поморщился он, оказавшись внутри. — Совсем квалификацию потеряли! Заложники ж, блин, — какой может быть бой? Мы им и так жопу намнем, без всякого боя, — и толкнул в бок водителя:

— А ну, Петро, наддай!

Петро тотчас же и наддал — машина быстро сократила дистанцию и приблизилась к «Жигулям» метров на пятьдесят. Теперь стало заметно, что перед «шестеркой» неспешно пылит джип, выдерживая дистанцию метров в двадцать. Из-за сплошного пылевого облака, поднимаемого впереди идущим транспортом, невозможно было точно определить, где размещаются заложники.

— А ну, Вовчик, посмотри в прицел, кто в «жигуле» сидит, — распорядился Иван, дернув за ногу наводчика-оператора, и, спохватившись, добавил:

— Только электроспуск выключи! А то еще нажмешь ненароком…

В этот момент грунтовка резко повернула вправо: те, что находились в «Чероки», судя по всему, заметили неожиданного попутчика. Джип взвыл наподобие раненого слона, резко рванул вперед и вскоре скрылся из виду.

— Бросили, уроды. — Иван снова дернул оператора за ногу. — Ну?!

— Наблюдаю в салоне два черепа, — флегматично докладывал Вовчик. — Один — шофер" второй — рядом… На баб вроде не похожи.

— Ну и ладушки, — угрюмо пробормотал Иван. — А ну, Петро, отправь этих козликов в ближайшие кустики. Только аккуратнее, смотри не задави насовсем!

Петро радостно придавил педаль акселератора к полику — машина зарычала, скакнула вперед, настигая «жигуль», и ощутимо долбанула левым передним колесом в задний бампер. «Шестерка», завизжав тормозами, развернулась поперек грунтовки и с треском вломилась в придорожные кусты, перевернувшись при этом на крышу.

— Стоять! — крикнул Иван. — А ну, браты, взяли! — и ломанулся наверх.

Спустя пятнадцать секунд на месте происшествия уже царила теплая деловая атмосфера: бойцы сноровисто обыскивали салон перевернутых «Жигулей» и распнутых неподалеку джигитов, не забывая изредка награждать их (джигитов, естественно, а не «Жигули» — техника-то тут при чем?) дружескими тычками и подзатыльниками, а между ними суетливо бегал француз, потрясая кулаками и выкрикивая проклятия. Иван сидел на корточках у покореженного заднего бампера «шестерки», курил «Петра» и нехорошо щурился, задумчиво рассматривая окровавленные физиономии пленников — оба джигита здорово побились в момент вынужденной остановки с переворотом и теперь выглядели совсем непрезентабельно.

Хорошо еще дисциплинированные попались, пристегнулись ремнями. Запросто ведь могли шеи поломать — летели они, дай боже!

— Чисто, — уныло доложил Шифер, когда тотальный обыск завершился и стало ясно, что результат вышел нулевой. — Совсем ничего… Может, подбросим? У меня тэтэшник левый есть — с последнего шмона завалялся…

— Детский сад, что ли? — недовольно буркнул Иван. — Подбросим…

Можешь вставить свой тэтэшник себе куда-нибудь… Ммм-да…

— Зачем машин ламал? — плаксиво крикнул один из пленников, сообразив, что выводить их в расход так вот сразу никто не собирается. — Ехал, ехал — раз! Ламал! Как тэпэр гост ехат?

— Рот закрой, пиздрон! — показательно оскалился Иван, приставляя ствол автомата ко лбу одного из задержанных. — Заложники где?! Стволы ваши где?! Маски?!

— Зачэм абижяиш! — пронзительно завизжал «индеец». — Какой, э, ружье? Ехал гост — на этот риспублыкь живет. Резан Мехматов завут, да! Дрюдьжба хател делат, да! Бастурма вызял! Щащлыкь э, хател, да! Пасматры — бастурма на мащин лижжит!

— Че пи…дишь, чмо! — не выдержал стоявший рядом с ним Шифер, пиная «индейца» по заднице. — В гости они ехали! Да вы ж сваливали отсюда!

Любой дурак враз определит, что вы сваливали, — аккурат к вашему долбаному КПП ехали! Мы ж вас в жопу стукнули с этой стороны! Скажи, командир?

— А ну, скажи адрес этого вашего Резана Мехматова, — как-то вяло поинтересовался Иван, отмахнувшись от возмущенного помощника: он уже успел оценить место происшествия глазами эксперта и прекрасно понимал, что после случившейся толкотни определить, откуда и куда ехали «Жигули», будет весьма проблематично.

— Хазрык, улыц Джавадова, дом два, — скороговоркой выпалил «индеец» и опять плаксиво протянул:

— Сматры, э — вэсь бастурма упал! Как гост ехат тэпэр?! — Неугомонный Шифер не поленился раскрыть ранее обнаруженную в салоне «шестерки» скороварку с герметично завинченной крышкой, в которой была резаная баранина в вине, и вывалил содержимое на землю.

— Хорош развлекаться, деятель! — процедил Иван и, озабоченно нахмурясь, без особой надежды обратился к французу:

— Посмотри — эти?

Морис присел на корточки, чтобы получше рассмотреть лица задержанных и в замешательстве пожал плечами. Тут приблизился местный водила, до сих пор сидевший в своей «Ниве», тоже посмотрел и сокрушенно развел руками:

— Он маска на голова бил, когда нападаль… Нэт, э — как узнат?

Мащин — точна, тот. Номер, бляд, нэт… Такой машин — многа…

Иван невнятно выругался. Нехорошо получалось. Ситуация из серии «влипли»…

Если бы ребятишки были сами по себе, можно было сдать их на ближайший фильтр[6] и шепнуть дежурному, что это — «индейцы» соседей. К утру от них гарантированно остались бы рожки да ножки. Но эти были членами банды, которых Иван собирался использовать для полного или частичного обмена на свежеумыкнутых заложников. В данном случае обычные методы не годились. Нужно было убедить посредника, который явится на переговоры, что «индейцы» полностью изобличены, сдали всех подряд подельщиков-соратников и принадлежность их к самой гнусной части горского люда является неоспоримым фактом — вот доказательства: оружие, маски, наркота и так далее и тому подобное. Короче — или страшный скандал с привлечением СМИ, или по-хорошему разменяемся. Такие истории случались неоднократно, примеров несть числа. Именно поэтому он с легким сердцем пустился в погоню, даже имея в виду, что одна из машин банды может оторваться и скрыться восвояси…

В данном случае доказательства отсутствовали начисто. Ни тебе оружия, ни наркотиков, ни контрабанды, ни каких-либо предметов, свидетельствующих о незаконном промысле. Жертвы похитителей не опознали — по вполне понятным причинам. Машина слишком типичная, номера нет. Зато имеется железное алиби. Наверняка в Хазрыке, на улице Джавадова дом два, сидит агент банды из местных и готов под присягой на Коране подтвердить, что ждал в гости этих ублюдков. Да уж… Или «индейцы» попались до невозможности хорошо организованные и тертые, или судьба в очередной раз повернулась к Ивану задом — поди, разберись…

— Вы оставаться — я ехать на контрольный пункт! — мужественно заявил француз, выпятив грудь, но тут же не выдержал и со слезами в голосе попенял Ивану:

— Я сразу сказал — вы не мешать! Как я теперь? Бандит теперь будет злой, что вы взял его люди!

— Я тебе сказал — помогу, значит, помогу, — раздраженно пробурчал Иван. — Стой где сидишь и слушай меня — все будет тип-топ! А ну, браты, грузите этих пиздронов в трюм.

С пленниками тут же поступили так, как это водится на войне, пусть и необъявленной: лишили обуви, завязали глаза, запихали в «бэтээр», затем связали руки в положении «за спиной» и спустили штаны до колен — на всякий пожарный. Проследив за погрузкой, Иван кивнул местному водиле:

— Заводи. Щас едем, — после чего подозвал Шифера и распорядился следующим образом:

— Я поеду с ними на «Ниве». Подкатите «бэтээр» метров на триста к «нейтралке» спрячете в зеленке. Сам и Коба поползете к дороге, заляжете в кустиках — меня страховать. Станцию не бери — зашумит, услышат…

Остальные — сидеть на «бэтээре», ждать сигнала. Вопросы?

— Какого сигнала? — оживленно шмыгнул носом Шифер.

— Да хер его знает! — Иван легкомысленно пожал плечами. — Но — если что, наверно, что-то будет. Посмотрим, короче. И гляди у меня, без самодеятельности!

— Не боись, командир, если что, всех в клочки порвем, «мама» сказать не успеют! — возбужденно пообещал Шифер.

— Вот этого-то как раз и не надо. — Иван показал на прощание своему помощнику кулак и пошел садиться в «Ниву»…

На «нейтралке» царило оживление. Трехсотметровый промежуток между КПП гвардейцев и блокпостом внутренних войск был тесно заставлен двумя рядами машин, владельцы которых желали проехать — одни на территорию республики, другие — к «соседям». Очередь двигалась медленно — и на КПП, и на блокпосту производили тщательный досмотр транспорта на предмет обнаружения запрещенных к провозу предметов. Вырулив с грунтовки на шоссе, «Нива» с трудом протиснулась между двумя «КамАЗами» и встала на обочине, метрах в ста от КПП.

— Я пойти туда, — нетерпеливо заявил Морис, потыкав пальцем в сторону контрольного пункта. — Бандит там ждет.

— Сидеть, мой красивый, — придержал его Иван, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье. — Не бог весть какая цаца — если ждет, то подойдет.

Француз насупился и нервно забарабанил пальцами по приборной панели. Иван неопределенно хмыкнул и принялся не спеша в очередной раз изучать этот парадокс, именуемый в официозе «субъектом Российской Федерации», а в просторечии обзываемый всеми, кто с этим явлением сталкивался, «системой ниппель». Что это за штука такая? Для тех, кто не в курсе, скажу: туда дуй, а оттуда — сами понимаете… «Соседи», декларативно нарекаемые нашими политиками «субъектом Федерации», плевать хотели на все федеральные законы и без всяких шуток считали себя суверенным государством, наделенным соответствующими правами и полномочиями. «Субъективного» у этой своеобразной республики было только то, что она наравне с остальными субъектами вовсю пользовалась российскими энергоносителями, дотациями, социальными выплатами и остальными благами донорского характера. На этом субъективность заканчивалась — далее шла непреклонная суверенность. У граждан «соседей» имелись два паспорта — общероссийский и свой, с претензией на общемировой стандарт. Любой обладатель двух паспортов, совершив преступление на территории России, мог смело мчаться на свою территорию и спокойно гулять там в свое удовольствие — выдачи правоохранительным органам России оттуда не было, так же как не было доступа представителям этих органов на суверенную землю. «Соседи» имели свои вооруженные силы, оставшиеся практически в неизменном виде со времен последней Кавказской войны, и слышать не хотели о чужом военном присутствии. Никакими правовыми актами данное положение не регламентировалось, но если бы наш «бэтээр» с блокпоста ВВ рискнул подъехать к КПП гвардейцев на сто метров — примерно на то место, где сейчас стояла «Нива» с французским флажком, — по нему немедленно открыли бы огонь из всех видов оружия, а потом неделю вопили бы на всю страну, что состоялась очередная провокация вконец оборзевших российских спецслужб.

Именно поэтому Иван принял все меры предосторожности, отправляясь на встречу с гипотетическим посредником. Малейшая оплошность грозила вылиться в громкий скандал, ничем не уступающий по масштабам очередной «военной провокации» да еще «международного характера», каковых в последнее время в приграничье было более чем достаточно…

— Бандит идет! — петухом всхлипнул француз, указав пальцем в сторону КПП, и схватился за дверную ручку, намереваясь выскочить из машины.

— Сидеть, я сказал! — рявкнул Иван, дернув его за плечо, и глянул в сторону контрольного пункта. Оттуда к ним по обочине шоссе размашистой походкой направлялся худощавый симпатичный горец средних лет, облаченный в ослепительно белые брюки и такую же рубаху. Горец цепким взглядом поедал французский флажок на капоте «Нивы» и недовольно хмурился.

— Оно еще хмурится… — язвительно процедил Иван. — Оно еще недовольство проявляет, блин… Ты на переговорах, француз, проявляй солидность. Че, по телевизору не видел, как послы на своих «стрелках» базарят?

Щеки надуй, типа тебе по барабану, пусть, падла, сам перед тобой жопой крутит!

— Мой не барабан совсем, — уныло твердил Морис. — Мой фемина — два, у бандит. Сердце мой — там…

— Ниче, порешаем щас, порешаем, — подбодрил его Иван, задраивая окно со своей стороны, и обратился к водителю:

— А ты, паря, подыми свое стекло и… ежели в историю влипнуть не хочешь — выдь, погуляй, пока мы калякать будем. Кто его знает, как оно обернется…

Водила сделал большие глаза, поднял стекло и стремительно покинул салон. В этот момент горец приблизился к «Ниве» и что-то спросил у него, силясь рассмотреть сквозь тонированные окна, кто находится внутри. Крепыш что-то ответил, кивнув на лобовое стекло, и торопливо отошел в сторону блокпоста.

Горец презрительно выпятил губы, рванул правую заднюю дверцу, просунул голову в салон и по-русски, чисто, без акцента, начал было:

— Я не понял? Что за дела, начальник…

— На зоне будет тебе начальник. — Иван схватил его за химок и рывком водворил в салон. — Дверь аккуратно прикрой, мой красивый, и — тихо. — Для убедительности он ткнул грязным компенсатором автомата в живот горца, одним движением показав, что палец плотно лежит на спусковом крючке, а сектор переводчика предохранителя пребывает в положении «Ав».

— Вот это ты попал, мужик! — криво ухмыльнулся пленник, узнав вконец перепуганного Мориса. Он спокойно захлопнул дверь, никак не реагируя на свежее пятно на рубашке. — С вояками связался, значит! Ну-ну… Значит, получишь головы своих баб — за плохое поведение. А я думал, миром все решим, поговорим как следует…

— Рот закрой и слушай, — вмешался Иван, несколько оскорбленный тем, что на него не обратили должного внимания. — Два твоих пиздрона у меня сидят — дали полный расклад по всей банде и готовы писать заявление о явке с повинной. Есть альтернатива. Ориентировочно через час ты нам привозишь заложников куда укажу. Делаем торжественный обмен и расходимся потихоньку каждый в свою сторону. Если нет, тогда мы тебя сейчас забираем с собой и кое-куда едем. А через два часа последует заявление для прессы и крутой репортаж с твоим участием — в присутствии твоих хлопцев. Вывозим вас по уши в дерьме — как два пальца обоссать… Вопросы?

— О как! — воскликнул горец и с интересом уставился на Ивана. — Так, значит… Ну-ну… Теперь меня слушай, капитан…

— С чего это ты взял, что я капитан? — обескураженно поинтересовался Иван. — Ты че — мое личное дело читал? Или у меня на лбу погоны приклеены?1 — У тебя на роже написано, что ты офицер спецназа, — спокойно пояснил горец. — Тебе за тридцать, а все катаешься старшим группы сопровождения… — Тут он кивнул в сторону француза:

— На этого ты напоролся, когда ехал мимо с отделением сопровождения, так?

— Ты хорошо осведомлен о некоторых особенностях жизни Пограничья, — с досадой признал Иван. — Давай к делу — нечего тут психэтюды разыгрывать!

— А щас — щас к делу, — согласился горец. — Секунду — закончу…

Так вот — ты катаешься с отделением сопровождения, а не в штабе сидишь. Значит, на майора еще не вытянул. Для старлея стар. Ваши в твоем возрасте уже подполковниками ходят… Вывод? Да ты просто недотепа, парень! Я сам бывший офицер спецназа, прекрасно знаю эту специфику. Я, кстати, тоже ушел из армии капитаном — но не потому, что полный дебил. Просто я — «черный». Ты же знаешь, как к «черным» относятся. А ты — натуральный олух. Вот сейчас влип ты — по самые…

— У тебя есть минута, чтобы сделать выбор, — оборвал красноречивого «коллегу» Иван. — Да — место и время. Нет — поедешь с нами.

Шевелись!

— Слушай — тебе какой интерес с этого дела? — неожиданно искренне заинтересовался кавказец. — У этого — ясно. Горе у него, близких украли. — Он кивнул на француза напряженно следившего за диалогом. — Я хочу на этом деле хорошие бабки получить. Работа такая… А ты? Ведь тебе-то не обломится ни копейки! Зачем ты влез?

— У тебя осталось двадцать секунд, — флегматично напомнил Иван и приказал Морису:

— Высунься — водилу позови. Щас едем до хаты.

— Не зови, — спокойно возразил горец. — Никуда вы не едете… У тебя, капитан, еще есть время все поправить. Еще не поздно…

— Время вышло, — отрезал Иван. — Ты решения не принял. Значит, мы едем к нам, гостем будешь, — и прикрикнул на застывшего в нерешительности француза:

— Ты кого слушаешь, лягушатник?! Я тебе сказал — водилу зови!

— На КПП смотри. — Сузив зрачки, горец приглашающим жестом протянул ладонь в сторону КПП. — И не торопись. Я в принципе не боюсь смерти… но пожить бы еще хотелось…

Иван посмотрел. По обеим сторонам контрольно-пропускного пункта стояли «восьмидесятки»[7], расположенные на некотором возвышении и зарытые, как полагается, по самые башни в бетонные блоки. Пулеметы вопреки требованиям техники безопасности были опущены и направлены аккурат на их «Ниву». На башне правого «бэтээра» сидел мужлан с биноклем, облаченный в военную форму, смотрел опять же в их сторону и держал в руке какую-то штуковину — судя по всему, радиостанцию.

— Во, блин, — одобрительно пробормотал Иван и тут же деловито внес поправку:

— Для левого наши полкорпуса — в перекрытом пространстве, «КамАЗ» загораживает.

— Зато у правого мы как на ладони. — Горец принял поправку. — И все мы теперь заложники. Я должен показаться из салона и сделать два креста. — Он сложил руки перед собой, показав, что имеет в виду. — Тогда — все в норме. А если крестов не будет… в этом случае любой, кто выйдет из машины, будет расстрелян. Если поедете без крестов, то же самое… Ну как тебе, капитан?

— Очень даже ничего, — печально похвалил Иван. — Мы действительно заложники… Слушай, а если у тебя ненароком случится сердечный приступ… тогда как? Нам что тогда — жить в этой машине?

— Я совершенно здоров! — белозубо оскалился горец. — Приступ исключен… Но на всякий случай — если через час я не выйду из машины, сюда придет наряд гвардейцев и проверит… Не надо объяснять, что сто метров нейтралки от КПП — наша зона ответственности?

— Не надо, — согласился Иван. — Однако ты кто такой, «индеец»?

Отчего это гвардейцы тебя слушаются? Нет, я в курсе, что вы все заодно… но не до такой же степени!

— Я — Артур Бекбулатов, — скромно представился горец. — Командир отряда Национальной гвардии. Ну и по совместительству промышляю тут кое-чем — сам понимаешь… Давай, кстати, о деле — чего зря время терять!

— Наглый, как танк, — сокрушенно констатировал Иван. — Ничего не боится… Думаешь, тебе все вот так с рук сойдет? Да мы тебя на всю страну ославим, красивый ты мой! Тебя свои же соратники на площади расстреляют — за такой беспредел…

— Доказательств нет, — лениво зевнул Артур. — Кто тебе поверит, капитан? Я далек от мысли, что наша беседа записывается на диктофон — вы же торопились, недосуг было прихватить. А больше у тебя на меня ничего нет. Сейчас переговорю с французом, пройду сто метров — и можешь охотиться на меня всем вашим спецназом, вместе взятым. Так что — кушайте на здоровье!

— Спасибо, завтракал, — угрюмо ответил Иван и выложил свой козырь:

— Мои снайпера сидят тут неподалеку, в «зеленке», и внимательно наблюдают за событиями. Твои «индейцы» тоже сидят в моем «бэтээре». Напрасно ты недооцениваешь наш спецназ. Теперь я знаю, кто ты такой, так что…

— Тебе это не пригодится — можешь мне поверить, — беспечно отыгрался Артур. — И вообще ты тут лишний. Если хочешь облегчить положение вот этого дяди и его баб — отпусти моих парней. Я, так и быть, за это дело сотню штук баксов скину… А?

— Я не верю, что бойцы КПП получили команду стрелять по машине в тот момент, когда ты там сидишь. На самоубийцу ты не похож, — заметил Иван. — Но ты меня убедил что я лишний на этой вашей вечеринке. Так что пойду я потихоньку… Кстати, ты знаешь, сколько времени нужно наводчику, чтобы поменять сектор прицеливания башенных пулеметов?

— Э-э, погоди, ты чего? — забеспокоился вдруг Артур. — Ты что задумал, капитан?

— Сейчас я дам тебе по репе, и ты отключишься, — ласково пояснил Иван. — Француз заведет машину, она потихоньку тронется с места, в этот момент мы с ним выпрыгнем, нырнем под «КамАЗ» — и через секунду будем в кустиках с той стороны дороги. Пока твой мужик с рацией доложит обстановку экипажу левого «бэтээра», мы с Морисом как раз удалимся из его сектора. И посмотрим, как тебя разнесут в клочья твои гвардейцы. А если не разнесут, значит, ты соврал. Тогда мы вернемся в машину и отвезем тебя куда надо. Куда нам надо… Француз, заводи! — Иван ловко перехватил автомат и замахнулся для хлесткого удара прикладом.

— Стой! — злобно крикнул Артур, закрывая голову руками. — Верю!

Будем договариваться!

— Ладно, это всегда успеется, — быстро согласился Иван, опуская приклад и вновь направляя ствол в живот соседа. — Излагай твои условия.

— Ну, чтобы отпустить заложников за так, не может быть и речи — можешь меня прямо сейчас тут грохнуть. Это не только мой бизнес, меня за такие штуки не простят… — Теперь Артур смотрел на Ивана с уважением. — А ты молодец, капитан. Я бы с тобой поработал… Так вот, сначала был такой план — семьсот штук баксов. Мы расценки знаем — не впервой. Отдавайте моих людей — хорошо скошу. Допустим, двести штук. Итого — остается пол-"лимона". Нормально?

— Слово мужика? — ехидно осведомился Иван. — А как отдадим тебе «индейцев», опять накрутишь двести штук?

— Слово Артура Бекбулатова, — гордо поправил его собеседник. — Ты хорошо поработал, капитан, считай, двести штук для компании срубил. Они тебя за это должны…

— Мой компания готов платить миллион, — внезапно вмешался до сего момента молчавший Морис. — Только вы отдавать мой фемина — два. Пожалуйста! — Тут на глаза его навернулись слезы, он потащил из кармана носовой платок и с шумом высморкался.

— «Лимон» — это хорошо, — одобрил Артур. — Только ведь весь расчет как раз и строился на твоих бабах. За баб будешь беспокоиться и быстренько выдоишь из своей компании бабки. А если мы их отдадим, вы потом будете этот «лимон» год собирать. Нет, так не пойдет.

— Ты все испортил, индюк. — Иван угрюмо покачал головой. — Я ж тебе сказал — щеки надувай… — Я договаривать с президент компании. Он убеждать совет директоров. Группа эксперт приезжать — расследование. Банк переводить деньги. Я получать. Это дело долго. — У Мориса задрожали губы, и он всхлипнул. — Весь этот время… мой фемина — у бандит… Что он с ним делает?!

— Ну, это уж не мои проблемы, — лениво зевнул Артур. — Что делает… Жена твоя дочь родила, — значит, женщина. Обещаю, что девочку мои люди из нее делать не станут. — Он нехорошо хохотнул. — А вот насчет дочери — ничего обещать не могу. Сам понимаешь — горцы такие люди…

— Рот закрой, дебил, — злобно оскалился Иван. — Че ты несешь!

Морис их уже не слушал — худые плечи француза сотрясали безутешные рыдания. Дико было наблюдать за взрослым мужиком, плачущим, как дитя, — Иван невольно потянулся и погладил его по голове, промямлив что-то утешительное.

— Нет, насчет баб мы не договоримся, — продолжал Артур развивать свою мысль, никак не отреагировав на замечание Ивана. — Бабы — это наш гарант…

— Я сам… сам пойду! — сквозь слезы отчаянно воскликнул француз.

— Пусть я плен — фемина отпусти!

— Да ты совсем дурак, француз! — укоризненно сказал Артур. — А кто бабки будет добывать? Вот он, что ли? — Он ткнул указательным пальцем в сторону Ивана. — «Сам пойду…» Ты пойми — мы же не дураки. В этом деле весь расчет строится на том, чтобы кровно заинтересовать того, кто должен платить. Вот мы и заинтересовали. Да не хнычь ты, не мужик, что ли?

— Там молодой парень есть, родственник его, — вмешался Иван. — Чем тебе не интересант? Отпусти баб, командир, добром прошу!

— Нет, этот его родственник — не интересант, — упорствовал Артур.

— Что с мужиком станется? Да и двоюродный — брат-то… Не будет он рвать и метать за двоюродного. Вот если бы ты, капитан, пошел заместо баб — тогда другое дело. — Он возбужденно сверкнул глазами и подмигнул Ивану. — Тогда бы я, пожалуй, подумал. А что? Твои пацаны, пока ты у нас сидеть будешь, всю душу из этой конторы вытрясут — чтобы бабки побыстрее заплатили. Чем не гарант? — Он тонко рассмеялся, чрезвычайно довольный своей шуткой.

— Ага, все бросил и пошел, — проворчал Иван. — Всю жизнь ждал этого момента…

Неожиданно Морис перестал всхлипывать и уставился на него пронзительным немигающим взглядом. И столько боли было в этом взгляде, столько скрытой надежды, что Ивану стало не по себе.

— Че ты пялишься, рахит! — грубо прикрикнул он на француза. — Пялится он…

— Мой дети — все твой имя, — хрипло бормотал Морис. — Мой деньги — все твой. Дом на Парис — твой. Пожалуйста! Иди за фемина к бандит! Ты не… Ты не думать, что он там с ним делает?! Пожалуйста! — И вдруг он большим шурупом ввинтился между передними сиденьями, вцепился обеими руками в грязную Иванову кроссовку и принялся исступленно ее обцеловывать.

— Да еб… Ну-ка, бля… Да пошел ты, рахит! — возмутился Иван, силясь выдернуть ногу из цепких рук француза. — Щупальца убери! Все, все — уже иду!

— Далеко? — живо отреагировал Артур.

— В плен к тебе. Вместо его баб, — пробурчал Иван, выдернув, наконец, кроссовку из рук француза. — Вот ведь прицепился, зараза! Как клещ, блин…

— Не шутишь? — недоверчиво покосился на него Артур. — Офицер спецназа в плен? Добровольно?!

— Так точно — добровольно, в плен, — подтвердил Иван, избегая встречаться взглядом с глазами Мориса, загоревшимися огнем безумной радости. — Давай по-быстрому притащи его баб, я тебе отдаю твоих рахитов, садимся на твою тачку и едем…

— С трудом верится, — настороженно произнес Артур, поедая взглядом каменный Иванов профиль. — Что-то ты задумал, капитан…

— Да ну в задницу — какой тут «задумал»! — в сердцах воскликнул Иван. — Я отдаю тебе твоих пиздронов, ты отдаешь баб, я иду в комплект к его двоюродному брату и переводчику… а этот индюк, — кивок в сторону затаившего дыхание француза, — тем временем добывает тебе пятьсот штук баксов.

— Семьсот, — поправил Артур.

— Ты сам сказал — я за язык не тянул, — возмутился Иван. — Сказал — отдаете моих людей, двести штук сбрасываю. Слово дал… Или слово свое назад забираешь?

— Ладно, хрен с вами — согласен, — сдался Артур. — Давай обсудим порядок обмена…

Минут через сорок на небольшую полянку, примыкавшую к грунтовке и расположенную в километре от «нейтралки», выехал джип «Ниссан» и остановился метрах в пятидесяти от «бэтээра», возле которого рассредоточились бойцы отделения сопровождения. Из машины вышел Артур, помахал автоматом и весело крикнул:

— Капитан, иди погляди!

— Страховать, — привычно бросил Иван, положил автомат в траву и направился к джипу. Кого конкретно страховать, никто не понял: только что командир строго-настрого запретил стрелять в сторону машины с заложниками — что бы ни случилось.

В машине находились трое боевиков и женщины. Заглянув в салон, Иван моментально оценил обстановку: все боевики с автоматами плюс Артур — итого четыре ствола. Судя по всему, ребята выросли с оружием в руках и не страдают комплексом тотального гуманизма — это было написано на их наглых бородатых рожах. Помимо всего прочего, каждый из «индейцев», сидевших по обе стороны от женщин на заднем сиденье, держал в левой руке РГД-5[8], демонстративно надев кольцо выдернутой предохранительной чеки на мизинец.

— Ну, это уже перебор, — кивнул Иван на гранаты и внимательнее пригляделся к женщинам. Мамаша, хорошо сохранившаяся блондинка лет сорока, держалась молодцом, хотя блузка на ней была разорвана, а шею и выглядывающее из прорехи левое плечо украшали кровоподтеки. Дочь — точная копия матери, упакованная в джинсовый комбинезон, делала отчаянно круглые глаза. Лицо ее покраснело и припухло от недавних рыданий.

— От уроды, бля! Дегенераты фуеголовые! — с тихой ненавистью процедил Иван, поворачиваясь к Артуру. — Когда успели — на ходу, что ли?

Кастрировать вас надо, бля — поголовно…

— Ну я ж не могу за всем подряд уследить, — флегматично заявил Артур, не отреагировав на оскорбление. — Давай построй своих в шеренгу перед «бэтээром» — посчитаю.

— Даю. — Иван поднял вверх правую руку и звонко щелкнул пальцами.

Тотчас же из-под «бэтээра» и над ним возникли руки, сжимавшие автоматы. Ни одной головы. Башня чуть сдвинулась вправо и вернулась в исходное положение.

— Не понял, — нахмурился Артур. — Ты чего?

— Я построю бойцов в шеренгу перед «бэтээром», а ты их одной очередью срежешь, — деланно зевая, пояснил Иван. — Че ж я — дурнее паровоза?

Считай — руки все правые, левшей не держим.

— Ну-ну, — неодобрительно буркнул Артур и пальцем посчитал автоматы. — Посчитал — семь плюс ты. Плюс наводчик — в «бэтээре» сидит. Норма.

— Местность смотреть будешь? — поинтересовался Иван. Артур впился в него взглядом и с полминуты изучающе рассматривал, будто пытался что-то уяснить для себя. Наконец хмыкнул и покрутил головой.

— Не буду. Все путем.

— А если я договорился с пацанами с блокпоста? — хитро прищурился Иван. — Сидит сейчас отделение в кустиках — как баб отдашь, так и струканут.

Или моих парочка? Достаточно двух хороших снайперов…

— Хорош придуряться. — Артур снисходительно усмехнулся. — Я, прежде чем ехать, взял бинокль и посчитал людишек на блокпосту — там все на месте. А у тебя в отделении девять человек — вместе с тобой.

— Откуда дровишки? — недоверчиво прищурился Иван. — У тебя что — прямая связь со штабом группировки?

— Тоже мне — военная тайна! Да наши вас ежедневно по пять раз пересчитывают — от нечего делать. Хватит дурковать — работать давай. Моих орлов покажи.

Иван опять поднял руку вверх и показал два пальца. Из «бэтээра» высадили захваченных «индейцев» и поставили их на землю, поддерживая за штаны.

— Били? — лаконично поинтересовался Артур, рассмотрев окровавленные лица соратников.

— Сами, — в тон ответил Иван. — Машина перевернулась.

— Ладно, хрен с ними. — Артур поморщился. — Живы — и то хлеб.

Поехали, что ли?

— Поехали, — согласился Иван и помахал правой рукой. Двое бойцов подвели задержанных «индейцев» метров на двадцать и встали за ними, уперев стволы автоматов в спины.

— В сторону отойди, — распорядился Артур. — А то шустрый больно…

— Отхожу. — Иван попятился назад и остановился метрах в десяти от джипа. Артур что-то сказал боевикам, находящимся в салоне, те медленно вышли, извлекли пленниц и, крепко обняв их за талии, направились к середине полянки.

Когда объекты обмена оказались друг от друга на расстоянии нескольких шагов, Артур крикнул:

— Стой! — и протянул Ивану наручники:

— Давай, братишка… Руки за спину и повернись к лесу передом, а ко мне задом.

— Сначала пусть вставят чеки на место и согнут усики, — заупрямился Иван. — И отойдут от дам на пару шагов. Наручники — это всегда успеется.

Артур на секунду задумался, впиваясь взором в лицо оппонента, затем нервно глотнул, поднял автомат и, прицелившись Ивану в грудь, скомандовал:

— Чеки — на место! Отошли на два шага.

«Индейцы» послушно выполнили распоряжение: привели гранаты в безопасное состояние, отошли на два шага и тотчас же направили автоматы на женщин.

— Ручки, — напомнил Артур, бросая Ивану наручники — Давай, капитан, не упрямься…

Иван, тяжко вздохнув, поднял наручники и окольцевался в положении «руки за спину», повернувшись к Артуру спиной.

— Очень приятно, — облегченно вздохнул Артур. — А теперь — давай, на переднее сиденье. Давай!

— Те двое — автоматы на предохранители, кругом и потопали сюда, — скомандовал Иван. — Потом — можно и в машину.

— Ты уже в наручниках, капитан, а все командуешь! — нервно хохотнул Артур. — Не поздно ли?

— Пока я здесь — я командир, — тихо сказал Иван. — Лучше на «бэтээр» посмотри. — И громко откашлялся. Пулеметы «бэтээра» плавно поехали влево и остановились на Артуре.

— На предохранитель — ставь! — недовольно крикнул Артур. — Кругом!

Бегом марш!

«Индейцы» на середине полянки поставили автоматы на предохранители, развернулись и затрусили к джипу. Иван, удовлетворенно крякнув, приблизился к машине и забрался на переднее сиденье. В этот момент у «бэтээра» происходила трогательная сцена: обезумевший от радости Морис тискал своих вновь обретенных женщин, не обращая внимания на отрешенное лицо супруги и сдержанные рыдания падчерицы.

— Стой! — вдруг заорал Шифер, догоняя «индейцев». — Стой, базар есть!

— Не понял! — насторожился Артур. — Что за дела?

— Сказать кое-что надо, — жестом успокоил его помощник Ивана, показывая руки — автомат он оставил возле бэтээра. — Все путем, старшой, все путем… Я хотел намекнуть насчет режима содержания…

— Чего там намекать, — нахмурился Артур. — Если твой командир будет себя хорошо вести, сразу отпустим — как только бабки получим.

— Не, я не про то, я не про то, — скороговоркой зачастил Шифер. — Ты вот что, старшой… Имей в виду… Короче, мы все в курсе, ну, насчет ваших жопошных замашек…

— Ты чего несешь, малый? — Артур обиделся. — Помоев поел?

— Не-не, обидеть не хочу, — заверил Шифер. — Просто предупреждаю… Ну, насчет педерастии вашей… Короче, ежели командира кто хоть пальцем тронет, мы вам тотальный впопураз устроим…

— Тотальный чего? — удивился Артур. — Как сказал?

— Ну, знаешь, как пословица гласит: «в попу раз — не педераст», — протараторил Шифер. — Вон, у нас для такого дела свой грузин есть — большой охотник… — Тут Шифер обернулся к «бэтээру», махнув призывно рукой, крикнул:

— Правильно я говорю, Коба?! — и изобразил непристойный жест. От «бэтээра» дружно заржали, а здоровенный ставропольский грузин Загрия плотоядно зарычал и почесал волосатую грудь.

— Ну а воще, кроме шуток, ежели кто хоть пальцем командира тронет, мы потом каждого мужика, кто с вашей стороны приедет, будем того… опускать. И подробно pacсказывать, почему такое свинство приключилось. Будете вы республикой пидоров. Усек? — дополнил Шифер.

— Ну и шутки у твоего подчиненного, капитан, — насупился Артур, укоризненно посмотрев на Ивана. — Хоть сейчас стреляй…

— Это не шутки, старшой, — веско сказал Шифер. — Никого обидеть не хотел, просто предупреждаю. Ты сам бывший спец — прекрасно знаешь, что такое боевое братство. В общем, поверь мне на слово — так и будет.

Артур пристально посмотрел на прапора.

— Ладно, учтем, — пообещал он. — Никто вашего командира пальцем не тронет. Это я тебе отвечаю…

…Покурив «шалы», Иван воровато огляделся и извлек из кармана крохотный кусочек четырехгранного надфиля. Сев лицом к выходу, он скрестил ноги и принялся за свою обычную послеобеденную процедуру — обтачивание заклепок на кандалах. Заклепки были массивные, такие и нормальным напильником стачивать — целый день уйдет. А уж работать сантиметровым огрызком стершегося надфиля — натуральный мазохизм. Зачем он это делает, Иван и сам толком не знал. Даже если удастся в один прекрасный день расковаться (именно день — на ночь пленникам надевали наручники, что делало работу невозможной) и в одиночку перебить всю охрану, удрать отсюда все равно не получится. «Нычка» располагается у них на довольно приличном расстоянии от границы Республики — вокруг села, жители которых немедленно схватят непонятно откуда взявшегося славянина и сдадут куда надо. Или вообще пристрелят из первых попавшихся кустиков, а потом подойдут посмотреть, нет ли у него чего хорошего в карманах. Так что надежда на досрочное освобождение была призрачной и эфемерной. Тем не менее вот уже почти неделю Иван с маниакальным упорством стачивал заклепки — должно быть, все из-за своего упрямого характера. Обыскивали их ежедневно, но на крохотный кусок надфиля никто внимания не обращал — так он и лежал в кармане вместе с обломками спичинок, ничем от них неотличимый на ощупь. Надфиль выбросил Махмуд, предварительно разбив его молотком на мелкие кусочки. Ну кто мог предположить, что эти кусочки на что-то еще годны?

Ближе к вечеру подъехал Артур — забирать Жюльена на переговоры.

Через день он возил переводчика куда-то в село, где был телефон. Жюльен упрашивал заведующего филиалом побыстрее заплатить обещанный выкуп и, разумеется, пользуясь случаем, жаловался, что бандиты плохо с ним обращаются.

Как и предполагал прозорливый Артур, со сроками выкупа возникли небольшие проблемы — компания не слишком торопилась отдавать похитителям полмиллиона долларов. Управляющий говорил, что на счет филиала пока что перевели двести пятьдесят тысяч. Вторая половина вот-вот ожидается. Очевидно, руководство компании уповало на правоохранительные органы Республики или какую-то счастливую случайность. Только случайностей здесь не бывает — тем более счастливых. А правоохранительные органы, декларативно объявившие войну похитителям живого товара, на самом деле таковую войну вести не в состоянии. Не будешь же воевать со всем своим народом…

В этот раз вопреки обыкновению обычно веселый Артур был замкнут и угрюм. Приказав отвести Жюльена в свой «Ниссан», он зашел в хибару и жестом показал тенью следовавшему за ним Махмуду, что желает общаться с Иваном тет-а-тет. Махмуд послушно нацепил на Ивана наручники в положении «спереди», смачным пинком выгнал Антуана и удалился сам.

— Твои хлопцы совсем оборзели, капитан, — криво ухмыльнувшись, начал Артур, присаживаясь на краешек замызганных нар. — Представляешь: выследили сегодня меня, когда к «соседям» ездил, остановили тачку посреди дороги и потребовали, чтобы я немедленно тебя освободил. Как бандиты, честное слово!

— Сказали, что если не согласишься, то грохнут на месте? — хитро сощурившись, высказал предположение Иван. — А ты, конечно, заявил, что освободят вот-вот. Бабки, типа того, компания уже почти приготовила… А если ты через час не вернешься, то им привезут мою голову… Так?

— Угадал, — кивнул Артур. — Умница. Так и сказали. И я им насчет твоей головы так и сказал…

— А они поверили этим басням и отпустили тебя. И на прощание напомнили, что со мной нужно получше обращаться, а то всех подряд будут опускать, кто с вашей стороны приедет. Ага?

— Это не басни, капитан, — насупился Артур. — Ну не через час…

Но как только мои люди узнали бы, что со мной что-то случилось, все ваши три головы подбросили бы на блокпост — тут уже не до бабок…

— Видимо, соскучились мои хлопцы без меня. — Иван с хрустом потянулся. — Раньше-то они тебя не трогали — хотя пасли наверняка…

— Не соскучились — тут другое. — Артур вытащил из нагрудного кармана рубашки телеграфный бланк и протянул Ивану. — Вот, они просили передать…

Иван взял телеграмму скованными руками, недоуменно хмыкнул и пробежал глазами лаконичные строчки: «Умерла мать приезжай похороны 23» и подпись «тетя Даша». Перевернул листок — на обратной стороне отчетливая большая печать с орлом и стандартный оттиск с размашистой росписью: «Факт смерти гражданки Андреевой заверяю — военком п/п-к Караков».

Иван тупо покрутил головой — не поверил. Вновь прочитал, всматриваясь в каждую буковку. Пробормотал враз пересохшими губами:

— Какое… число какое — сегодня?

— Двадцать второе… Я вот что скажу, капитан… Ты хоть и враг, я тебе сочувствую. Прими соболезнования. То, что мы друг друга мочим, — это понятное дело. Но когда матери наши умирают — это горе, я знаю. Самое страшное горе…

Лицо Артура вдруг расплылось и утратило очертания — Иван хлюпнул носом и неловко полез окольцованными руками вытереть слезы. Артур начал что-то говорить, но он не слышал, потихоньку впадая в ступор. Мать — единственный человек в этом мире, который был ему близок и дорог. В последнее время он редко бывал дома — отчасти из-за специфики работы, отчасти из-за холостяцкой безалаберности. А может, еще и потому, что дома не нуждались в его помощи. Мать всегда отличалась железным здоровьем и даже после гибели отца легко управлялась с громоздким крестьянским хозяйством. В последний раз они виделись три года назад: Иван как раз попал в пору сенокоса и пришлось через «не хочу» помогать — куда денешься! Справились вдвоем, никого не приглашая, хотя накосить на три коровы — это вам не колбасу в буфете трескать. А под конец, когда скирдовали, мать заставила Ивана вскарабкаться наверх и за три часа в буквальном смысле загоняла навильником. Неделю потом отлеживался — все мышцы болели… Господи, да что ж такое стряслось, что заставило умереть такую жизнелюбивую и здоровую женщину, которой едва перевалило за полтинник? Несчастный случай? Или за эти три года она успела обзавестись каким-то не ведомым доселе недугом и все это время тихо угасала? А сыночек и не подозревал об этом — мотался себе по горам да в отпусках с девчатами развлекался…

— Да ты слушай, капитан! — толкнул его Артур. — Слушай чего говорю. Тебя ж касается!

Иван на краткий миг сосредоточился — лицо собеседника вновь обрело ясность, и стало понятно, о чем он говорит: половина суммы у них уже есть.

— В последний раз, когда разговаривали, они предлагали отдать половину за двоих своих сотрудников. Офицера, говорят, оставим пока, за него потом выплатим. Я, естественно, не согласился. Сейчас, думаю, можно по-другому раскинуть… В общем, я еду болтать с ними — добазаримся, чтобы, значит, тебя отпустить за полсуммы, а этих оставить. Я о тебе пекусь — потому как раньше тоже в спецах хаживал… Так что завтра вечерком, если все удачно ляжет, будешь уже…

— Какое сегодня? — перебил Иван, наморщив лоб и всматриваясь в телеграмму. — Число какое?

— Двадцать второе, — терпеливо повторил Артур. — День нашествия фашистских захватчиков… хотя тебе это по барабану…

— Поздно пришла, — сокрушенно пожал плечами Иван, кивая на телеграмму. — Че ж так поздно, а…

— Ну, сам знаешь — пришла в часть, пока уточнили твои координаты, пока переправили… Наоборот, очень даже оперативно сработали молодцы. Завтра, если все получится…

— Завтра никак не получается, — хрипло перебил Иван, уставясь пустым взглядом на телеграфный бланк. — Завтра уже хоронить будут — не успеваю…

— Ну что ж — такова судьба, капитан, — философски заметил Артур. — Печально, конечно… Однако ехать мне надо — хорош тут с тобой болтать. — Он поднялся с топчана и направился было к выходу.

— Вечером из Беслана борт летит. — Иван лихорадочно сверкнул глазами и вдруг, звякнув кандалами, неуклюже скакнул к Артуру, упал на колени, вцепился скованными руками в его щиколотку:

— Слышь… как брата прошу — отпусти! Щас отпусти — как раз успею на бесланский борт. Завтра к полудню дома буду. Слышь — как брата… — Да ты че — дурак, что ли? — округлил глаза Артур, силясь выдернуть ногу из цепких Ивановых рук. — Какой «отпусти», э?! А кто же мне тогда заплатит? На хера тогда вообще тебя брал?

— Похороны — завтра, — бесцветным голосом забубнил Иван. — Я тихо улечу — никто не узнает… А потом, если надо, обратно к тебе вернусь… Слышь — отпусти, а? Как брата прошу, слышь… Я тебе чем хочешь клянусь… Слышь — если завтра отпустишь, уже будет поздно… Борт — сегодня…

— Хорош дурковать! — раздраженно воскликнул Артур, выдирая ногу и пятясь к выходу. — Я ж тебе сказал — завтра. И то — при благоприятном раскладе.

Ну чего непонятно?

— Не отпускаешь? — потерянно прошептал Иван. — Не хочешь?

— Нет, не отпускаю, — отрезал Артур. — Я же сказал! Все — пошел я… Э-э, ты чего? Сердце, что ли?

Иван неожиданно ухватился руками за середину кандальной цепи и, широко расставив ноги, скрючился в позе готовящегося к броску борца сумо. И ритмично задышал, закрыв глаза. Прозорливый и предусмотрительный главарь «индейцев» на сей раз ошибся — с сердцем у капитана было все в порядке. Просто парень собирался поставить своеобразный рекорд для горских хибар закрытого типа, а это дело требовало определенной концентрации. Ритмично вдохнув десять раз, он вдруг разогнулся и рванул цепь кандалов вверх, напрягшись в нечеловеческом усилии.

— Да ты че — совсем сдурел, капитан? — воскликнул Артур, удивленно глядя на своего оскалившегося пленника — у того от напряжения на лбу проступили вены, а глаза в буквальном смысле вылезли из орбит. — Че ж ты ее рвешь, идиот, она ж железная! Ты брось это дело…

Чпок! Чпок! Изнасилованные накануне заклепки не выдержали и одновременно выскочили из колец — цепь оказалась в руках Ивана.

— Не отпускаешь — тогда я сам, — прохрипел он, крутанув тазом и приближаясь к Артуру. — Некогда мне тут с вами…

— Махмуд! — испуганно позвал Артур брата, рванув из плечевой кобуры изящный «ПСМ» с полированным затвором и наставляя его на пленника.

Мягко подшагнув, Иван завалился набок и мощно лягнул бывшего спеца стопой в грудь — Артур, подбросив пятки, впечатался спиной в стену, сильно ударился черепом и, закатив глаза, мягким кулем сполз на нары. «ПСМ» шмякнулся на пол.

— Ты мне и нужен, — прошептал Иван, поудобнее перехватывая цепь и вставая слева от входа.

Пригнув голову, в хибару торопливо полез красавчик Махмуд, со свету приставляя левую ладонь козырьком к бровям, а в правой держа автомат.

— А ты — нет, — выдохнул Иван, со всего маху угощая красавчика цепью по голове. Крупное тело грузно рухнуло на земляной пол и, пару раз дернув ногами, перестало подавать признаки жизни.

— Хорошо, — одобрил сам себя Иван, пощупав артерию на шее. — Минус один, — и, наблюдая за входом, принялся рыться в карманах убитого, отыскивая ключи от наручников.

Обнаружив искомое, он расстался с ненавистными браслетами и разогнул кольца на щиколотках. Затем запнул игрушечный пистолетик Артура под нары и, подхватив автомат Махмуда, двинулся к дверям, на ходу досылая патрон в патронник.

— Ну-ка — бегом в хибару, — тихо распорядился Иван, заметив скучающего неподалеку от входа Антуана. Француз, увидев автомат в руках соратника по плену, сделал круглые глаза. Иван грозно нахмурился и жестом показал, что неплохо было бы парню спрятаться — а то щас такое начнется! Антуан немедленно проникся, подхватил кандалы и усеменил в хибару. Пропустив его, Иван, крадучись, вышел во двор.

Четверо охранников сидели в беседке, расположенной на противоположном конце двора, и делали вид, что читают свежие газеты, привезенные Артуром, — в присутствии главаря банды никто не осмеливался играть в карты или развлекаться каким-то другим способом. Мгновенно оценив обстановку, Иван досадливо крякнул — отсутствие пятого «индейца» значительно осложняло ситуацию. Возникала также неудобственность несколько иного плана: аккурат за беседкой стоял Артуров джип. Надо было перемещаться, выбирая более удобный сектор обстрела, — джип Ивану был нужен.

Спрятав автомат за спину перпендикулярно земле, он приставными шагами двинулся влево, не сводя глаз с охранников. Оставалось еще метров пять до намеченной точки, когда один из «индейцев» посмотрел в его сторону и, толкнув локтем соседа, удивленно что-то воскликнул, указав пальцем на ноги пленника.

— Точно, нету кандалов, — со злостью подтвердил его догадку Иван, большой кошкой прыгая влево, и, оттолкнувшись в одно касание обеими ногами от земли, нырнул щучкой вперед, таким образом покрывая оставшееся до нужного места пространство. Выходить в полуприсед из кульбита он не стал — катастрофически не хватало времени. Шустрые «индейцы» в беседке успели вскочить на ноги и теперь щелкали предохранителями. Распластавшись на земле, Иван легонько повел стволом в их сторону, плотно вдавил металлический приклад «АКСУ» в плечо и нажал на спусковой крючок. Содержимое магазина, как положено, вылетело за три секунды:

«индейцы» завалились на стол, причем трое из них дисциплинированно застыли в неподвижности, а четвертый корчился в страшных судорогах, оглашая двор нечеловеческими криками.

— Щас, щас, братан, я быстро, — скороговоркой выпалил Иван, стартуя с места и мчась к беседке, — ленивый Махмуд таскал с собой только один магазин, присоединенный к автомату, не желая обременять себя лишней тяжестью.

Добравшись до первого попавшегося автомата, Иван поменял магазины и выстрелом в голову прекратил мучения смертельно раненного.

— Ну вот — минус пять, — констатировал Иван, присев за бортиком беседки и озираясь по сторонам. — Один остался…

В джипе кто-то тонко завыл. Иван подскочил к машине и рывком распахнул переднюю дверь, направив ствол в салон. На заднем сиденье скрючился Жюльен — переводчик трясся от страха и тихонько подвывал.

— Не зацепило? — брезгливо спросил Иван. — Да не вой — все в норме!

Жюльен в ответ помотал головой — нет, не зацепило.

— Пятый где? — деловито поинтересовался Иван. — «Индеец» еще один — где?!

— Туалет, — тихо прошептал Жюльен. — Он туалет… — Иван мгновенно развернулся и взглядом сосчитал автоматы в беседке. Пять стволов имело место — лишний, заботливо прислоненный к столбику, так и стоял, дожидаясь хозяина.

— Очень приятно, — похвалил Иван, направляясь к уборной, располагавшейся неподалеку от беседки.

— Руки за голову — выходи! — скомандовал он, подойдя к уборной на пять шагов. — Без шуток только — а то…

Дверь уборной тихонько скрипнула — во двор вышагнул пятый охранник, ненавидяще глядя на Ивана и не делая попыток приподнять сползающие штаны.

— Че ж ты, воин, весь бой в сральне просидел? — укоризненно попенял ему Иван. — Надо было выйти и умереть, как положено мужику… Штаны застегни! И пройди два шага вперед. Быстро! — «Индеец» все послушно исполнил.

Вскинув автомат, Иван короткой очередью перечеркнул жизнь последнего охранника и, поморщившись, пошел вновь менять магазины.

— Ты! Ты убил безоружного! — петушиным всхлипом прорезался Жюльен, вылезая из джипа. — Он не нес в себе угрозы! Ты что, не знаешь кодекса…

— Это бандит, — поправил Иван, рассовав по карманам магазины и направляясь к хибаре пленных. — Он грабил, убивал и насиловал. Я совершил правосудие — и только.

— Зачем тогда ты позвал его из туалета? — удивился Жюльен. — Стрелял бы через дверь — не надо было бы смотреть ему в глаза…

— Он бандит, но воин, — обернулся Иван. — И я — воин. Если у меня есть возможность не торопиться, я никогда не стану убивать воина в сортире.

Умереть на говне — это западло…

За то короткое время, что Иван отсутствовал, Артур успел прийти в себя — он сидел на корточках возле поверженного Махмуда, держался за голову и стонал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Пошли — не хер стонать, — пригласил Иван, надевая на левое запястье командира «индейцев» наручник. — Подвезешь меня до «нейтралки». Будешь хорошо себя вести, отпущу. Давай, пошли!

— Ты убил моего брата, капитан, — тихо выговорил Артур, скривив лицо в мучительной гримасе. — Ты представляешь, что ты сделал?

— Да, я убил… я вообще — всех убил, — признался Иван. — Я же тебя предупреждал — отпусти. Ты не отпустил. А мне некогда — надо в Беслан поспеть на вечерний борт. Пошли! — и дернул за наручник, поднимая Артура с земли.

— Ты представляешь, что ты наделал? — не унимался Артур. — Ты же теперь труп, капитан… Осталось тебе досидеть один день… Капитан, чтоб ты сдох, какой же ты дурак, а! Один день! Только один!!! Идиот… А теперь у тебя целый род в кровниках — ты понимаешь это? Весь род Бекбулатовых — твои кровники…

— Сочувствую, — равнодушно произнес Иван. — Роду вашему… Давай пошли, не хер тут мне сказки рассказывать, — и выволок Артура во двор.

— Никуда не пойду, — отказался главарь «индейцев», падая у входа на задницу и слабыми руками цепляясь за боковой косяк. — Мочи прямо здесь — хер ты от нас выберешься, придурок…

— Ты сильно ударился башкой, — озабоченно пробормотал Иван. — И ничего не соображаешь, братишка… Если я тебя грохну, как ваш род узнает, что я — их кровник? И потом. Если ты умрешь сейчас, то не сможешь мне отомстить. А я ведь вернусь скоро в ваши горы — так что… Ну, поехали?

— Что-то плохо мне, — секунду поразмышляв, Артур изменил тактику.

— Я с тобой поеду, только дай немного отдохнуть, а то…

— Все, надоел, — резко оборвал его Иван, пристегивая второй наручник на свое правое запястье, и волоком потащил возмущенно протестовавшего Артура к джипу. — Некогда мне тут с вами. Мне на бесланский борт успеть надобно…

4

Как ни странно, Адольф Мирзоевич почему-то не умер. Хотя, по идее, обязательно должен был отдать концы — не от удара молнией, так от последующего скотского обращения соратников по дурцеху. Как потом выяснилось, его доставили в приемный покой областной больницы только спустя три часа после происшествия: как обычно, сначала искали бензин для дурдомовского «ЗИЛа», затем искали водителя, потом — другого водителя, поскольку первый был совершенно неупотребим в профессиональном аспекте ввиду ударного поглощения спиртосодержащих продуктов. Затем, уже в палате интенсивной терапии, совершенно трезвые врачи долго не могли взять в толк: а что же, собственно говоря, случилось? По версии доставивших Пульмана санитаров, можно было предположить, что Адольф Мирзоевич пострадал то ли от удара молнии, то ли от удара ноги Обтрухаэсаса, то ли просто звезданулся с трубы — а может быть, все сразу, в совокупности. Так и не придя к консенсусу, врачи вынесли однозначный вердикт — не жилец как пить дать. Однако на всякий случай Пульмана реанимировали как придется и оставили в реапалате под системой — решили утром, на пересменке, посмотреть, что из этого получится.

Спустя пару часов наш герой пришел в себя и страшно удивился тому, что находится не там где положено. Так и не сообразив, что с ним случилось, психотерапевт успокоиться и законопослушно болеть дальше не пожелал, а, напротив, пришел в дикую ярость. Вооружившись штативом из-под капельницы, он грамотно и методично уничтожил оборудование палаты интенсивной терапии, выскочил в приемный покой и потребовал у дежурной сестры свой рабочий халат с выданной накануне зарплатой — иначе все! Старушка, заикаясь и бледнея, растерянно сообщила, что тем, которые в реапалате, не полагается ничего отдавать. В ответ больной замахнулся штативом и зарычал — несчастная мгновенно впала в сомнамбулическое состояние, остекленела взглядом и вернула требуемый предмет туалета, даже не удосужившись спросить — отчего именно только халат, а не всю одежду сразу. Завладев халатом, доктор, как был в одних труселях, промчался по коридорам клиники, повергнув пребывающий в полудреме персонал в состояние шока, и вырвался на улицу. Уже светало, дождь почти прекратился, и часа через три нужно было сдавать дежурство — начальство строго следило за соблюдением трудовой дисциплины. Поймав такси, Адольф Мирзоевич покатил в Приютное.

Прибыв на место, он отдал таксеру практически все, что у него было в карманах, — а оказалась там всего лишь четверть положенной суммы, остальные деньги куда-то исчезли. Однако на это обстоятельство Адольф Мирзоевич почему-то совсем не обратил внимания, зато очень обрадовался, узнав, что в клинике никто не пострадал за время его отсутствия, а вредоносный Обтрухаэсас, сволота чухонская, жив и здоров.

Оказалось, что в момент вхождения молнии в контакт с черепом психотерапевта шизоид козлом сиганул с трубы и, благополучно промазав мимо растянутого внизу брезента, приземлился в лопухах, насмерть зашибив дурдомовского пса Дуана, который там прятался от дождя. Как ни странно, сын латышского стрелка ничего себе не повредил — а ведь высота, согласитесь, весьма приличная, двенадцать метров все же, это вам не с крыльца звездануться!

Согласно показаниям очевидцев, латыш, проследив, как ударенный молнией дежурный врач шмякнулся на брезент, вдруг разом успокоился, облегченно вздохнул и, довольно хихикнув, промямлил: «Ну, то-то же…» — после чего самостоятельно удалился к себе в палату, где погрузился в совершенно здоровый сон. Против обыкновения санитары бить его не стали: то ли удивлены были чрезвычайной странностью происшествия, то ли просто забыли в суматохе.

Доложив утром заведующему клиникой о случившемся, Адольф Мирзоевич убыл на рейсовом автобусе домой, где принял душ и лег спать со спокойной совестью. Более никаких следов странного инцидента не запечатлелось в памяти народной, и событие это само по себе вроде бы никак не повлияло на ход истории.

О происшествии на трубе, конечно, немного посудачили в клинике, злобно высмеивая Пульмана как первостатейного недотепу и конченого неудачника. Однако ни руководство клиники, ни персонал областной больницы волну поднимать не стали. Это было просто возмутительно! Создавалось такое впечатление, будто в Ложбинской области чуть ли не ежедневно дежурных по дурдому дюбашит в темечко молния, тихопомешанные шизоиды без особых последствий сигают с высоты четырехэтажного дома, а доставленные в реапалату товарищи, получившие в общем-то совсем летальную травму, спустя пару часов как ни в чем не бывало убираются восвояси, ломая по ходу дела оборудование и изрыгая выражения из арсенала ненормативной лексики. А может, просто погода благоприятствовала всеобщему попустительству или хронические неплатежи, отнюдь не способствующие возрастанию служебного рвения, — одним словом, сенсации не получилось…

Пульман и сам особого значения тому, что с ним приключилось, не придал — единственное, что его огорчило, так это то обстоятельство, что за суматохой и хлопотами он забыл умыкнуть из дурдомовского пищеблока кусок мяса и буханку хлеба. Будучи дежурным, он всякий раз проделывал подобные фокусы, однако вовсе не потому, что был отъявленным крохобором — нет, что вы! Врачебная этика и гордость при этом акте частичного обездоливания скорбных рассудком где-то в глубине души психотерапевта отчаянно сопротивлялись такому гадкому деянию. Но зарплату врачам клиники давали раз в квартал, а то и реже, а кушать отчего-то хотелось ежедневно — и не по одному разу в сутки…

Проснувшись как раз к обеду, Пульман продрал глаза и спросил глуховатую маман:

— А почему это едой не пахнет? Обедать вроде бы пора!

— А ты ее принес, еду?! — нервно вскинулась Марта. — Получку где дел, сволочь?! Триста грамм гидрожира осталось — на, жри, паскуда!

Тут Пульман мгновенно вспомнил, что с ним произошло, и только теперь сообразил: еду купить не на что! Метнувшись по карманам своего неизобильного гардероба, Адольф Мирзоевич наскреб что-то около пятнадцати рублей и, не умываясь, отправился на близлежащий базар: на имеющиеся средства можно было приобрести пару кило картошки и буханку хлеба.

Неторопливо передвигаясь в направлении базара, Пульман отвлеченно размышлял о чем попало — ему почему-то и в голову не пришло проанализировать все странности недавнего происшествия, хотя оно того вполне заслуживало. Как образованный медик, Адольф Мирзоевич прекрасно понимал, что подобный удар молнии должен был завершиться летальным исходом — несть числа тому примеров в одних только хрестоматийных данных! Но сейчас его это совершенно не беспокоило.

В отличие от обычного своего состояния после ночного дежурства психотерапевт в тот день испытывал необычайный физиологический всплеск и бодрость духа — будто бы и не было бессонной ночи с дурацкими приключениями и последовавшего затем дневного сна, который, как правило, чреват был головной ломотой и суицидонаправленными измышлениями. Напротив, Адольфа Мирзоевича ни с того ни с сего вдруг обуяло прекрасное настроение — он даже фальшиво засвистал какой-то разухабистый мотивчик иноземного происхождения.

Добравшись до базара, Пульман не стал углубляться в людскую толчею, а купил у стоявшей на отшибе бабки пару кило мягкой оволосевшей картошки. Пока торгашка отмусоливала сдачу, доктор по причине хорошего настроения решил пошутить:

— А знаешь, бабка… Со вчерашнего дня новый указ Президента вышел: за то, что картошку тут продаешь, всю выручку должна плешивым отдавать.

А я — видишь — плешивый! Хи-хи… Так что — делай выводы, красавица моя!

Хи-хи…

Бабка вдруг перестала считать облупившиеся железяки, остекленела взглядом и, вытащив из передника ворох мятых купюр, молча протянула их покупателю.

Вздрогнув от неожиданности, Адольф Мирзоевич судорожно дернул острым кадыком, воровато оглянулся по сторонам, после чего забрал у старухи деньги, быстро засунул их в карман штанов и тут же торопливо удалился к базарному входу. На случившееся никто, похоже, не обратил внимания: остальные торговки были заняты покупателями, да и стояла бабуся на некотором удалении от общего ряда.

Какое-то время Пульман, весь мгновенно вспотевший от странного предчувствия, внимательно наблюдал за бабкой, добровольно расставшейся с выручкой, и соображал. Будучи психотерапевтом, он не избежал повального поветрия, с некоторых пор вошедшего в моду, и довольно долго увлекался разнообразными психическими процессами запредельного характера. О гипнозе он знал практически все, чем располагали доступные обществу источники информации.

Более того, в свое время Пульман неоднократно экспериментировал на пациентах, втуне горячо надеясь, что где-то у него внутри в самой глубине дремлет могучий гипнотический талант, который случается раз в столетие на пару континентов — дремлет и ждет своего часа, чтобы в один прекрасный момент с треском вырваться наружу и поразить всех наповал. Увы — надеждам не суждено было свершиться.

Летели дни за днями, проходили годы — талант не проявлялся никоим образом.

Придурковатые пациенты Адольфа Мирзоевича чихать хотели на его гипнотические потуги, несмотря на то, что психотерапевт в совершенстве изучил всевозможные методики и соответствующим образом пытался использовать обстановочные факторы: полумрак, успокаивающие тона, сандаловые свечи, музыку медитативного характера и так далее. Убедившись со временем в тщетности своих попыток, Пульман бросил это дело — к чему напрасные надежды? Только душу травить… И вот ни с того ни с сего совершенно левая бабушенция, безо всякой подготовки и потуг с его стороны, вдруг взяла и добровольно вломилась в гипнотическое состояние! Вот так номер… Сказать, что Адольф Мирзоевич был ошарашен — значит сильно поскромничать. Он был просто потрясен до глубины души и совершенно растерялся, даже отдаленно не предполагая, каким образом теперь нужно поступить.

Справившись с приступом удивления, доктор отер пот со лба и еще раз внимательно присмотрелся к бабке. Та, будто ничего не произошло, лузгала семечки и читала мятый «СПИД-Инфо». Черт! Что же это такое? Случайность? А если не случайность — тогда что?

Подавив волнение, он приблизился к старухе и тихо спросил:

— Ты меня помнишь, бабуся?

Бабуся оторвала взгляд от журнала, без малейшего интереса посмотрела на психотерапевта и огорошила:

— А то… Ты ж токо что у меня картошку брал! Как не помнить?

— Ага, понял. — Адольф Мирзоевич судорожно вздохнул. — А это… эмм… А сколько я тебе денег дал — помнишь?

— Дык — восемь рублев, — удивилась бабка. — У меня склероза нету, родимый, — ты что это?!

— А ты мне сколько отдала? — не унимался Пульман. — Сколько сдачи?

— Дык… всю выручку, что за полдня наторговала, — как ни в чем не бывало сообщила бабка — будто это были вовсе не ее деньги, кровно заработанные.

— Зачем же ты мне всю выручку отдала? — очень тихо спросил Адольф Мирзоевич. — Или не жалко?

— Дык — закон вышел! — Бабка сердито пожала плечами и нахмурилась.

— Указ президентский: всю выручку с картошки плешакам отдавать. А ты как раз и есть плешак. И вообще — чего ты ко мне приколупался, родимай? Шел бы себе…

— Хорошо, бабуся, — сдался Пульман. — Хорошо… Вот что, я сейчас отойду, а ты, как только я подойду к выходу, три раза хлопнешь в ладоши и тут же забудешь про наш с тобой разговор. А деньги ты потеряла. Ферштейн?

— Ладно, — спокойно согласилась бабка.

Пульман трусцой припустил к рыночным воротам и у входа воровато обернулся: бабка, провожавшая его пристальным взглядом, три раза хлопнула в ладоши и с видимым безразличием отвернулась. Спустя несколько секунд правая рука ее привычно скользнула в карман, и тут произошла метаморфоза: лицо торговки мгновенно приняло озабоченное выражение, она начала суетливо рыться в переднике, что-то причитая и горестно пожимая плечами.

— Ну-ну, — озадаченно пробормотал Пульман. — Чертовщина какая-то…

Отойдя подальше, он остановился и украдкой пересчитал добытые средства. Получилось немногим более двухсот новых рублей.

— А проверим-ка мы это дело, — недоверчиво буркнул себе под нос Адольф Мирзоевич, озирая окрестности в поисках очередного объекта воздействия.

Внимание психотерапевта привлек крайний в ряду ларек с импортной дребеденью, возле которого никого не было. Подойдя поближе, Пульман разглядел в окошке видимую треть смазливой молодой бабенки, которая от нечего делать пилила ногти.

Стараясь дышать как можно ровнее, Адольф Мирзоевич мелкими шажками начал приближаться к киоску, прогоняя в уме возможные последствия своего последующего действия.

— Ты одна, красуля? — затаив дыхание, поинтересовался он, приблизившись на дистанцию, исключающую отступление, и тут же мучительно покраснел: с барышнями, тем более молодыми и смазливыми, он разговаривать стеснялся, поскольку остро ощущал при этом свою неполноценность.

— Ну, одна, — грубо ответствовала барышня, одарив вопрошающего крайне недружелюбным взглядом. — Чо хочу?!

— Хочу, хочу, — уверил ее Пульман. — Ну-ка, быстренько… эмм…

На окошко нацепи табличку «Обед», а меня… эмм… впусти к себе. Живо! — Выговорив наконец эту мучительную тираду, Адольф Мирзоевич страшно напрягся и уж было изготовился заискивающе разулыбаться и немедленно драпануть — ведь эта особь с явно выраженными чертами рыночной хищницы от безобидной бабки сильно отличалась и вполне могла разродиться страшным скандалом с далеко простирающимися последствиями типа экстренного вызова плечистых пацанов из Центральной бригады или еще чего-нибудь в том же духе.

Особь на секунду задумалась, затем выставила табличку, сама, безо всякого дополнительного распоряжения, задернула шторки на окне и распахнула дверь, впуская гостя. Переступив через порог, Адольф Мирзоевич севшим от напряжения голосом прохрипел:

— А теперь запри дверь, красуля, — что было немедленно исполнено.

Обозрев интерьер. Пульман заметил, что у хищницы все в норме, как положено экземплярам данного разряда: грудь торчком, ноги от ушей и задница — в обхват.

— Эээ… ммм… — От волнения у него затряслись руки, а сердце забухало о грудную клетку мощными скачками, грозя в любой момент выскочить наружу. — Эмм… У тебя того… это… ну — венерические заболевания есть? Нету? — выдавил он через силу и покраснел — стыдно стало отчего-то.

— Ага, нету, — утвердительно кивнула барышня и не в тему добавила:

— Я с кем попало не трахаюсь — Вовец башку оторвет! Это у него моментом.

— Ага, ага… эмм… — Пульман пристукнул кулачком о прилавок. — А у тебя… эээ… того — сейчас месячных нету? — и не то чтобы покраснел, а даже побагровел от напряга.

— Нету месячных, — отозвалась барышня, в отличие от него ничуть не смутившись.

— Тогда вот что… Вот что… эмм… — Пульман наконец собрался с духом и теперь уже отчетливо выпалил:

— Я очень-очень — ну просто невероятно красивый и страшно сексапильный мужик! Два метра ростом, могучие плечи, огромный член — просто невероятно огромный! Я тот, о ком ты мечтала всю свою сознательную жизнь! Поняла? Я — твой идеал! И вот — я здесь… Ты поняла?

— Да, поняла, — прошептала барышня и вдруг тяжко задышала — прямо так, без перехода, словно ее три дня вхолостую ласкали по чем попало и не давали заполучить оргазм. Крепко вцепившись в худые психотерапевтические плечи, распаленная торгашка страстно прорычала:

— Любый мой! О-о-о-о! — и залепила узкий рот обольстителя смачным поцелуем, тут же принявшись тереться о Пульмана всеми своими ухищрениями.

— Ax… Ax… Ax… — еле высвободив рот, Пульман судорожно глотнул воздуха и с огромным трудом пристроил дамочку на прилавок — благо тот оказался совсем невысоким. — Щас-щас… щас… — Трясясь от возбуждения, Адольф Мирзоевич кое-как разоружил потный лобок извивающейся страдалицы и, изловчившись, с всамделишным рыком вставил свое малокалиберное орудие в огнедышащую расщелину, отметив мимоходом, что для первого раза получилось довольно сносно.

— У меня огромный — невероятно огромный член!!! Ты получаешь колоссальное удовольствие! Просто фантастическое удовольствие! Я самый страшный половой гигант — я просто маньяк! Я — тот, кого ты ждала всю жизнь! — заполошно выкрикнул он и быстро-быстро задергал тазиком — словно отбойный молоток заработал.

Буквально через пятнадцать с половиной секунд с момента проникновения последовала разрядка: Адольф Мирзоевич дернулся, будто ударенный током, сладострастно крякнул и обмяк. А хищница, пластично зажав его ногами, задушенно взревела:

— Ооооооаа-а-ауеее!!! Ах — ах — ax — оууу!!! Родимый мой! Я люблю тебя — люблю! О Чикатило ты мой! Чикатило… — и принялась исступленно обцеловывать адольфомирзоевическую мокрую плешь.

Испуганно вырвавшись из жарких объятий, Пульман недоуменно уставился на распоясавшуюся красавицу:

— Не понял! Кто-кто?

— Чикатилллааа!!! — томно протянула хищница и вновь потянулась к Пульману. — Я о тебе всю жизнь мечтала! Режь меня, души меня — я твоя!

— Но-но, полегче! — прикрикнул Пульман и опасливо отступил к двери, поспешно застегивая штаны. — Извращенка, блин… Ха! Все кончилось — нет никакого Чикатилы! Заправься — ничего не было у нас с тобой.

— Ладно, — покорно согласилась извращенка, томно улыбаясь и профессиональным жестом вытягивая откуда-то из-под прилавка запасные трусики. — У нас ничего не было…

Адольф Мирзоевич поморщился, вдыхая аромат распаренного женского тела. Сейчас это получилось раз в пять хуже, чем при виртуозных актах мастурбации. Только страшное возбуждение и почти моментальная разрядка — подлинного наслаждения не было вовсе.

«Так себе… Слабое подобие левой руки», — отметил про себя Пульман, а вслух сказал:

— Вот что, красотуля… Я сейчас отсюда выйду, а как закроется дверь, ты тут же забудешь, что здесь произошло. В общем, ты меня никогда в жизни не видела. Ферштейн?

— Ага, — согласилась барышня. — Я тебя не видела. Ферштейн.

— Ну и прекрасно, — пробормотал Адольф Мирзоевич и, немного посомневавшись, напихал в авоську с картошкой всяких дорогих нерусских дрянностей, что были на полках — сколько влезло. Затем выгреб из стола все имеющиеся в наличии деньги, рассовал их по карманам и покинул ларек.

Хлопнув дверью, он некоторое время постоял рядом, прислушиваясь к своим ощущениям, затем подошел к окошку и постучал. Шторки разъехались в стороны, табличка «Обед» исчезла, и в оконном проеме показалось смазливое надменное личико.

— Чего хочу? — высокомерно поинтересовалась продавщица, окинув невзрачную фигуру психотерапевта безразличным взором.

— Во бляха-муха! — восхитился Адольф Мирзоевич. — Прям Мона Лиза, мать твою так! Такая надменность, такая величавость…

— Чо хочу?! — с ноткой агрессии вопросила «надменность». — Говори или отваливай, чудик. Холодильника нет — напитки теплые.

Адольф Мирзоевич хотел было возразить, что насчет холодильника «красуля» явно врет — пару минут назад он больно стукался костистой задницей о ручку «Аристона», каким-то чудом втиснутого в тесное пространство ларька и исправно гудевшего. Но тут же сообразил, что по сценарию ему таких вещей знать не положено, и перешел к делу.

— А ты меня не припоминаешь, красуля? — хитро прищурившись, спросил он. — Ну-ка, присмотрись повнимательнее.

Продавщица некоторое время подозрительно рассматривала психотерапевта, затем неуверенно предположила:

— Ты не из РУОПА?

— Не-а! — Пульман лукаво подмигнул барышне. — А ты подумай хорошенько, подумай…

— К братве ты никаким боком… А! Ты кореш базаркома. Так? — почти утвердительно произнесла продавщица.

— А вот и нет! — опроверг ее Пульман и торжественно заявил:

— Я епарь-перехватчик! Ну что — не помнишь?

— Чего?! Епарь?! — Барышня вдруг побагровела и взорвалась заливистым хохотом, — видимо, сообщение Адольфа Мирзоевича о своей принадлежности к такому славному отряду мужской половины человечества выбило ее из колеи. — Ой-ха-ха-ха!!! Ой, умру! У меня на твой размер импортный призер есть — как раз с руками и ногами залезешь! Башка только и останется — такая тыква ни в один призер не поместится! Ха — епарь! — Вдоволь насмеявшись, хищница внезапно рассвирепела и сурово посоветовала самозванцу:

— Пошел отсюда, мудак, а то щас пацанов позову! Вали давай, недоделанный…

— Ну-ну, — загадочно усмехнулся Адольф Мирзоевич, ничуть не обидевшись, и действительно пошел. Пошел вон с базара, неизвестно кому бросив напоследок:

— Ничего… Теперь вы у меня все попляшете…

Собственно, с того дня все и началось. Будучи совсем неглупым от природы, психотерапевт первым делом внимательно изучил всю попавшуюся под руку литературу, так или иначе раскрывающую суть аномальных явлений, аналогичных тому, которое приключилось с ним. Разобравшись с теорией и всесторонне проанализировав ситуацию, он не стал приписывать свой внезапно свалившийся невесть откуда дар благодати божьей, а запросто увязал данный факт с ударом молнии — иного разумного объяснения в обозримой видимости не обнаружилось.

Покончив с теорией, Пульман взял отпуск за свой счет и что-то около месяца развлекался на разные лады, опробуя чудо на практике и систематизируя накапливаемую информацию. Получалось довольно сносно, если не учитывать маленький нюансик: чудо оказалось не стопроцентным. И хотя очень многие подопытные в самом начале контакта добросовестно впадали в гипнотическое состояние и делали все, что было приказано, но некоторые особи как мужеска, так и женска пола влиянию Пульмана не желали поддаваться вовсе. Данных товарищей Адольф Мирзоевич отклассифицировал как особым образом организованный отряд типов. Это были сильные волевые люди, привыкшие командовать другими и обладающие мощным морально-психологическим потенциалом, позволявшим им превалировать над остальными. К большому прискорбию, чаще всего именно эти товарищи сидели у рычагов управления обществом и своим нежеланием подвергаться охмурению со стороны психотерапевта пассивно мешали ему стремительно взлететь на самый верх лестницы благополучия. Несколько раз обмишулившись, он немного погоревал и через определенное время с начала своей исследовательской деятельности вывел систему отбора объектов воздействия и стал работать более тонко, с научным подходом. К счастью, в любом учреждении находились товарищи, легко впадающие в гипнотический транс, стоило новоявленному Кашпировскому глазом моргнуть. Оставалось лишь умело определить тип очередного подопытного и степень его внушаемости — а это Адольф Мирзоевич, слава богу, умел делать в совершенстве — недаром столько лет общался с шизоидами.

Решив, что развлекаться мелкими пакостями он будет беспредельно долго, Адольф Мирзоевич ошибся. Уже через два месяца ему наскучило пробавляться обкрадыванием ларьков, скоротечными совокуплениями с разнообразными дамами, поддающимися его влиянию, и вялотекущим улучшением своего общественного положения. За эти два месяца психотерапевт, манипулируя различными чиновниками, умудрился занять пост заместителя заведующего клиникой, переехал в трехкомнатную квартиру улучшенной планировки, пристроил глуховатую маман в привилегированный дом престарелых и все чаще стал подумывать о своем месте в обществе.

Надо было определиться в плане дальнейшего функционирования и наметить пути последующего продвижения по лестнице общественного положения. В процессе раздумий Пульман приобрел компьютер последней модификации, научился на нем работать и зарегистрировался в сети Интернета, рассудив, что для персоны вселенского масштаба, каковой он себя вполне искренне почитал, компьютер необходим как воздух: во всех зарубежных фильмах эти самые персоны то и дело чего-то там небрежно наяривали на клавиатуре — в перерывах между заседаниями сената, перестрелками и многочисленными любовными актами на лоне природы.

Кратко сойдясь с компьютером и получив доступ к сети, Адольф Мирзоевич начал накапливать информацию и систематизировать ее по различным категориям: прежде чем определиться в плане направления дальнейшей деятельности, он, будучи прагматиком, решил всесторонне изучить ситуацию, дабы не впасть в заблуждение и не пойти по ложному пути.

Не прибегая к помощи сильнодействующих нейролептиков и орудиям пыток, он за довольно короткий промежуток времени побывал везде, где только можно: вознесся наверх и прошелся там туда-сюда, походя узнав все, что требовалось, затем опустился на самое дно общества и вдоволь поползал там по темным закоулкам. Вскоре наш скромный психотерапевт обладал таким количеством информации, которое вряд ли по силам добыть десятку следственных бригад из самых серьезных ведомств. Все более-менее выдающиеся личности, проживающие в Ложбинске и его окрестностях, нашли место в памяти компьютера новоявленного исследователя — далее Ложбинской области его чаяния пока что не простирались, поскольку Пульман прекрасно осознавал правоту народной мудрости: не сразу Москва строилась, и всему свое время. Да, надо заметить, что Адольф Мирзоевич при сборе информации отдавал предпочтение фактам самого негативного характера: можете мне поверить, никто из господ, являющихся объектом его пристального внимания, совсем не обрадовался бы, узнав, что на них имеется такое вот однобокое досье нештатного свойства.

В процессе данной работы Адольф Мирзоевич с удивлением обнаружил, что ранее пребывал в неведении относительно ситуации, сложившейся в обществе.

До этого психотерапевт существовал в замкнутом узком мирке: дурдом, хрущоба, дорога туда — обратно. А тут перед ним открылись такие дебри! Вот уж права старая пословица, которая гласит: «меньше знаешь — лучше спишь». Страшные истины разверзлись перед исследователем, волею случая выкарабкавшимся из своего тесного мирка. Оказалось, например, что все, кто чего-то покупает в различных торговых учреждениях, исправно платят дань разномастному рэкету во всевозможных его проявлениях. Получалось — грубо, конечно, — что если бы этот рэкет аннулировать, то бутылка водки, палка колбасы или растаможенная иномарка, а также любой другой продукт общественного спроса стоили бы вполовину дешевле!

В Ложбинской области рэкет был представлен в виде хорошо организованных бригад, которые контролировали все имевшиеся в наличии «земли» и виды деятельности, где что-то продавали, перевозили, приобретали, а также удовлетворяли тем или иным способом какие-то пагубные страсти широких масс.

Иными словами, рэкет господствовал везде, где присутствовала любого рода деятельность, дававшая хоть какую-то прибыль.

Бригады состояли из неслабо вооруженных людей спортивного телосложения, которые обладали специфическими навыками, не желали трудиться в поте лица, но хотели хорошо жить. Эти товарищи, в свою очередь, содержали «крышу»: представителей правоохранительных органов, чиновников и деятелей разного уровня, от которых в этом мире что-то зависит. И так — по вертикали, от цветочного ларька и пайки анаши — до самого верха, куда и смотреть-то страшно, голова может закружиться! Поскольку бригады хорошо кормили чиновную «крышу», эта самая «крыша» была кровно заинтересована в их прилежном функционировании и неприкосновенности со стороны закона, а потому, сами понимаете, блюла интересы членов «бригад» и не давала их в обиду. Получался замкнутый круг: те зависели от этих и наоборот, а все они совокупно сосали кровь из народа, серой скотинки.

Данное обстоятельство поразило Адольфа Мирзоевича, и существующий порядок вещей показался ему чудовищно несправедливым и порочным. Выходило, что за деньги можно все купить и от всего откупиться. Закон, декларативно одинаковый для всех, на самом деле был суров только к народу, серой скотинке, — для привилегированной касты рэкетиров его не существовало вовсе.

Справедливости ради надо заметить, что изначально Адольф Мирзоевич отъявленным негодяем не был — даром, что маленький и вредный уродился.

Ознакомившись с хитросплетениями общественного уклада, имевшего место на настоящий момент, он глубоко возмутился и вознегодовал.

И, повозмущавшись вволю, скоропалительно решил бросить все силы и вновь обретенный талант на борьбу с существующим порядком вещей. Как водится у прагматиков, Пульман тут же начал разрабатывать план борьбы и продумывать методы его претворения в жизнь. Вскоре, однако, перед плановым борцом всплыло несколько ма-а-а-алень-ких нюансиков, которые поставили его в тупик, заставив переосмыслить первоначальный порыв, бывший скорее следствием всплеска здорового социального негодования, нежели проявлением жизненной позиции.

Во-первых, он безумно хотел быть лидером. Что с того, что он маленький и уродливый, — разве судьба не подбросила ему необычный дар, ставя тем самым в исключительное положение? История знавала немало случаев, когда товарищи с аналогичной антропометрией — и без всякого дополнительного таланта, между прочим, — становились значительными политическими фигурами мирового масштаба и некоторое время неплохо держались. А уж с талантом — сам бог велел!

Итак, Адольф Мирзоевич желал быть лидером. И не просто лидером, а самым-самым, сверх всяких понятий, короче — супер! Этого требовало его ущемленное самолюбие, которое предписывало каким-то образом компенсировать длительный моральный аут, в каковом психотерапевту пришлось пребывать большую часть сознательной жизни. Попрать все общественные понятия о ценностной значимости отдельно взятого индивида, как следует из исторической практики, можно было только в одном случае: необходимо было вознестись на невиданную высоту, где внешний вид не играет роли, а имеют значение только положение персоны и неограниченная власть над остальными особями низшего разряда.

Помимо этого, Адольф Мирзоевич страстно мечтал, чтобы его любили, благоговели перед ним, преклонялись и вполне искренне восхищались его исключительностью — следствием необычайной одаренности. Тут как раз, весьма некстати, банк «Империал» погнал по ящику очередной рекламный клип — помните, может быть, такой — про императора Конрада, который гордо ходит себе среди своих железных воинов — этакий всемогущий повелитель и судьбоносный тиран. Так вот — разгуливает он себе среди воинов, а из крепости выходят разнообразные телки в хорошей одежде: Конрад разрешил им с миром удалиться и затрать с собой самое ценное, что могут унести на себе. А они, дуры недоделанные, тащат на закорках травмированных мужиков в железяках. Представляете?!

Этот клип посеял в душе Адольфа Мирзоевича страшное смятение. Ему отчаянно захотелось быть таким, как этот Конрад: надменно гулять туда-сюда среди бесстрашных воинов, готовых по легкому мановению монаршей длани ринуться в атаку. Он неоднократно представлял себе, как бы смотрелся в роли Конрада.

Если приклеить парик и надеть туфли на высоких каблуках, получалось очень недурственно. Вот только с телками он поступил бы несколько иначе — не отпустил бы их на все четыре стороны, как это сделал туповатый и сентиментальный Конрад, растрогавшийся видом дворянок, прущих на себе мужей. О-о-о, Адольф Мирзоевич прекрасно знал, как следовало с этими дамами поступить! Он бы приказал им сложить травмированных мужиков штабелем у стен крепости, а самих загнал бы в свой лагерь на пару часиков и там всех этих герцогинь Гревских и иже с ними во всех ракурсах — оп-па-па!!! У-дя-дя-дя!!! А потом пусть себе берут своих мужиков и тащат куда захотят. Только без железяк — железяки он приказал бы снять. И телкам легче, и стране польза — металлолом… Вот таким лидером хотел быть Адольф Мирзоевич — могучим, отважным и горячо тотально любимым.

Во-вторых, как показывала историческая практика, для хорошей и продуктивной борьбы обязательно требовался солидный передовой отряд единомышленников, способный сплотить и повлечь за собой массы. Выйдя на это обстоятельство, Пульман здорово приуныл. Даже не будучи политологом, он прекрасно понимал, что создать такой передовой отряд в нынешних условиях никак не получится — будь ты хоть семи пядей во лбу и Владимир Ильич в квадрате. Все более-менее развитые и сильные товарищи пребывали по другую сторону баррикад; внушать им идею борьбы с ними же самими представлялось весьма проблематичным, а создавать передовой отряд из алкашей, дебилов, пенсионеров-маразматиков и затюрханных жизнью доходяг-трудоголиков Адольф Мирзоевич не желал, так как прекрасно понимал, что ничего хорошего из этого мероприятия не выйдет.

Не привыкший сдаваться сразу, психотерапевт проявил упорство и полез копать проблему вглубь и вширь. Только он это сделал. При детальном рассмотрении проблемы во всех наличествующих аспектах вырисовывалось единственно верное и совершенно абсурдное с точки зрения здравого смысла решение. Требовалось куда-то деть (насовсем) примерно треть населения, причем делать это нужно было в масштабе всей страны, поскольку в отдельно взятом административном районе такая локальная акция успеха не имела бы: соседское отребье моментально ломанулось бы на освободившийся участок.

Хорошенько поразмыслив, Адольф Мирзоевич пригорюнился. Будь у него в распоряжении даже целая банда аналогичных ему гипнотизеров — голов этак сотни в полторы, весь наклевывающийся объем работы они не потянули бы даже при наилучшем раскладе и всеобъемлющем энтузизизме.

Пригорюнившись, Пульман впал в состояние прострации и некоторое время хулиганил: отлавливал в разных местах новых русских, подпадающих под воздействие его чар, и заставлял их безобразничать: голяком отплясывать на морозе, орать непотребности и совокупляться прилюдно самыми изуверскими способами; разлаживал работу госучреждений и коммерческих структур, посылая в разные места Российской Федерации вагоны с навозом и мусором и что-то еще в том же духе — долго перечислять, что там наворотила буйная фантазия зарвавшегося психотерапевта. Все эти причуды изрядно взбудоражили общественность Ложбинска и слегка развлекли скучающих обывателей.

В процессе такого вот приятного времяпрепровождения Адольф Мирзоевич, скучавший долгими одинокими вечерами, прочел одну книгу, в которой набрел на избитую в общем-то мысль, никогда прежде ему в голову не приходившую.

Разумеется, нечто в этом роде он когда-то где-то слыхивал и даже читал, но не обращал внимания — как-то не до того было. На неделю Пульман залег дома, даже в клинику перестал ходить, и всесторонне обдумывал вновь открывшуюся истину, примеривая ее на себя. А мысль была такова: «…Если мафию нельзя победить, ее нужно возглавить…»

5

Проститься с матерью Иван все-таки не успел, хотя сделал все, что от него зависело, чтобы прибыть на похороны вовремя. Добрался до блокпоста он на удивление без приключений. Машину Артура, как выяснилось, на территории «соседей» знает каждая собака — никто не посмел остановить их для проверки, так и прошелестели зеленым ходом до самой «нейтралки». И на бесланский вечерний борт тоже попал — браты не дали в обиду: дали водки, дали денег на дорогу; бэтээр дали с группой сопровождения, чтобы домчали капитана с ветерком и припугнули кого надо на аэродроме; дали в рожу назойливому молодому особисту, который при появлении Ивана в родных пенатах моментально пристал к нему и стал задавать дурацкие вопросы… Но после посадки борта в российском порту пришлось добираться на перекладных, потому и не успел, опоздал буквально на несколько минут…

На кладбище была изрядная толпа. Иван, примчавшийся на такси из города, выгреб из кармана горсть бумажек, сунул шоферу, не глядя, и стал пробиваться к могиле, распихивая в стороны людские тела. Кто-то возмущался, кто-то удивленно охал — в основном расступались.

Гроб уже начали засыпать землей. Возле свежей могилы стояли какие-то незнакомые, хорошо одетые люди — явно не местные. Поп Василий уже собрался уходить — дело было сделано. Иван с ходу прыгнул в могилу, гулко ударив кроссовками о крышку гроба, припал всем телом к обитым крепом доскам и завыл дурным голосом.

Землю бросать перестали. Люди возле могилы тихо переговаривались.

— Что за придурок?

— Сын это — Иван…

— А что такой? Тощой, оборванный… Бомжует, что ли?

— Да не… Офицер. Все воюет… Не успел, бедолага.

— Да, докатилась армия… Ну, телеграмму дал бы — придержали бы чуток… Что — трудно, что ли, телеграмму дать было?

— Дак вот же…

— Молчать!!! — дико заорал Иван, задрав заплаканное лицо вверх. — Молчать, уррроды!!! Гвоздодер дайте! Бегом марш! Гвоздодер!

Те, наверху, не на шутку переполошились. Начали метаться по краям могилы — кто-то пытался вытащить его, цепляя веревкой, на которой только что опускали гроб, кто-то уговаривал не делать глупости…

— Гвоздодер! — непреклонно хрипел Иван, ловко вырвав веревку и бросив ее в могилу. — Крышку открою — посмотрю…

— Чего смотреть-то, дурень?! Ты в своем уме?!

— Посмотрю, как померла, — уперся Иван. — Знаю я эти запечатанные гробы… Цинк матери пришлют, она его хоронит, а потом сын с войны приходит…

Или вообще — черт знает что в цинке… Гвоздодер, я сказал!!!

— Святотатство, сынок, — свесилась вниз бородатая личина отца Василия. — Ну что ты в самом деле… Мамке твоей покою не будет… Чего смотреть? Вся деревня знает, как померла… Экспертизу делали — результат есть.

Несчастный случай, стало быть…

— Результат? — встрепенулся Иван. — Где результат?

— Пошли, покажу. — Поп поманил его пальчиком. — А ну, хлопцы, лопату дайте! Пошли, покажу результат, у нас тут все чин-чинарем…

Тут же кто-то протянул сверху лопату — Иван, поколебавшись, вцепился в черенок, и его в два смычка вытянули наружу.

— Показывай, — приказал Иван, таращась на попа пустыми глазами. — Где результат? — И крикнул стоявшим с лопатами могильщикам:

— Не засыпать, рахиты! Щас вернусь — если что, смотреть будем. Я сам экспертизу проведу! Не засыпать — смотрите у меня!

— Пошли, Ваня. — Поп приобнял парня за плечи и потащил с кладбища.

Потом, оглянувшись, подмигнул стоявшим у могилы — засыпайте, мол…

Обширный двор Иванова дома был заставлен столами, богато накрытыми персон на двести — не меньше. У столов суетились соседские бабки, не пожелавшие идти на кладбище: тут было дело поважнее — накрывать, хватать куски с блюд, втихаря пробовать водочку…

— Ты куда меня привел, поп? — подозрительно поинтересовался Иван, брезгливо морщась при виде стаи бабок. — Пошли результат смотреть!

— Да успеется, это у соседа, у Кольки-фелшара, — ласково пробормотал отец Василий, силком усаживая Ивана за стол. — Щас пойдем, погодь маленько… Пока толпа не налетела, быстренько помянем рабу божию Светлану — посемейному…

Иван встопорщился было, но поп уже набулькал в граненый стакан до краев, шепотнул скороговоркой, важно закатив глаза: «Грех, грех — что ты!» — и подтолкнул стакан к Ивану. Иван, не поморщившись, опрокинул теплую водку, закусил черным хлебом, вопросительно уставился на попа — тот манерно опорожнил небольшую стопочку и опять набулькал Ивану в стакан.

— Ты че мне наливаешь по стольку? — возмутился Иван. — Споить, что ли, хочешь? Сам стопариком…

— Мать-то — твоя, — благостно протянул поп. — Больше ж у тебя никого не осталось в целом свете — окромя дяди двоюродного. Но двоюродный — он и есть двоюродный… Давай! За упокой души рабы божьей Светланы — пусть земля будет пухом…

Иван опрокинул и второй стакан. Поп, хитро сверкнув глазами, взмахнул бородищей, перегнулся — достал большую миску с голубцами, услужливо пододвинул Ивану. Тот нехотя отковырнул кусок, отправил в рот — и процесс пошел. Организм вдруг сам, помимо воли, напомнил, что давно не питался как следует и так поступать с ним нельзя. Буквально за две минуты Иван расправился с голубцами — желудок страшно урчал, негодуя на столь неучтивое обращение.

Борода попа поплыла куда-то вбок, столы накренились — Иван вдруг потерянно улыбнулся, удивляясь неожиданно навалившемуся состоянию опьянения.

— А ведь я пьян, поп, — заплетающимся языком сообщил Иван. — Вот ведь… С двух стаканов утащило… Споил ты меня! А что — экспертиза?

— Тебе надо, надо тебе, — мудро проговорил отец Василий. — Немного расслабиться надо — а то смотри, совсем озверел, на людей бросаешься… Пошли к соседу — поговорим насчет экспертизы… если получится. — Встав из-за стола, он ухватил Ивана под локоть и повел к воротам, слегка придерживая — твердость походки воина была несколько утрачена.

— А что — дядя? — вдруг встрепенулся Иван. — Ты сказал — дядя?

Откуда дядя?

— С города дядя, — пояснил отец Василий. — А вон — как раз едут.

От кладбища к Иванову подворью неторопливо перемещалась толпа.

Впереди по дороге пылил джип «Чероки» с тонированными стеклами — кто-то важный не желал идти пешком, хотя расстояние было незначительным. Джип притормозил у ворот, из него вышли четверо: стройный блондин лет под сорок с испитым бледным лицом, за ним здоровенный хмурый мужлан средних лет, а к нему придаток — двое хлопцев с квадратными плечами, бритыми черепами и насквозь дегенератскими рожами — без проблеска.

Блондин подошел к Ивану и с ходу полез обниматься, бормоча что-то утешительное.

— Кто такой? — отстранился Иван, недовольно хмурясь. — Че надо?

— Дак — дядя, — суетливо пояснил отец Василий. — Вот он — дядя и есть.

— Я двоюродный брат Светкин — царствие небесное, — хлюпнул носом блондин. — Как узнал — все бросил, прикатил… Горе, в общем…

— Не знаю, — насупился Иван. — Не было никакого дяди сроду…

— Дядя Саша я, — упорствовал блондин. — Мы с тобой просто ни разу не виделись. Семьи наши, так получилось, во вражде жили. Ну, отец мой — Светкиного отца брат. Так получилось…

— Шел бы ты — дядя, — отмахнулся Иван, и, пошатнувшись, ухватился за рясу отца Василия. — Не до тебя — видишь…

— Побойся бога, Ванька! — возникла откуда-то вездесущая соседка — тетка Дарья. — Это ж он все и организовал-то! И похороны по первому разряду, и поминки на две сотни ртов… У Светки-то, царствие небесное, ни гроша не обнаружилось, когда случилось-то! Если б не он — что б мы делали-то?!

— Ладно, — пьяно согласился Иван, протягивая блондину руку. — Спасибо. Я того… потом отдам — за все, — и показал рукой на подворье, заставленное столами. — А сейчас мне кое-куда надо — с попом…

— Вот, познакомься, — «дядя» подтащил Ивана к здоровенному мужлану, — это мой друг… Леша, короче. Он помогал…

— Иван, — жеманно представился Иван, пожимая железную клешню здоровяка. — Иван, — и потянул было руку «шкафчикам», переминающимся за спиной Леши. «Шкафчики» растерянно переглянулись.

— Обойдутся, — буркнул Леша, оттирая от них Ивана. — Им не положено. И это… ну его в задницу — Леша… Зови меня как все — Вовец. Так проще. А теперь пошли, что ли, по стакашку пропустим.

— У меня тут дело — пока без меня. — Иван опять вцепился в поповскую рясу. — Вовец… Ага — запомнил. А я быстро — туда-обратно. Щас приду.

— Дашка, забирай! — скомандовал отец Василий, отцепляя от себя Ивана и передавая его тетке Дарье. — Поведи его к своему — пущай насчет экспертизы расскажет.

— Так ведь… А щас садиться будут! — с надрывом крикнула тетка Дарья. — Как же садиться?

— Сядут без тебя как-нибудь. — Поп взял «дядю Сашу» под руку и направился с ним к воротам. — Иди — я, что ль, должен твоего красавца в чувство приводить?!

— Теть Даш, ты не переживай, — поморщился Иван, оставшись на улице с отчаянно закручинившейся соседкой. — Я понимаю — дядя Коля, как обычно, ужратый в зюзю — пока в чувство приведешь, пока то да се… Ты это — Шарика в будку закрой и иди, я сам. Шарик не сдох еще?

— Жив, — досадливо ответила соседка, высматривая кого-то в приближающейся толпе. — Щас, погоди… Аниська! Аниська — а ну, бегом сюда!

От толпы отделилась молодая рыжая бабенка и опрометью бросилась к ним. Разглядев ее, Иван удивленно присвистнул:

— Ну! Вот так Аниська! Вот это вымахала — прям я не знаю…. — Забирай, веди домой, — распорядилась тетка Дарья, передавая Ивана, как эстафетную палочку. — Батьку приведи в чувство — пусть насчет экспертизы расскажет. А я побежала, — и с места рванула в ворота, не оставив дочери времени для возражений.

— Забирай! — возмущенно воскликнул Иван. — Че ж я — сам не могу, что ли, — и тут же покачнулся — слегка довело в сторону.

— Щас, щас, — суетливо прощебетала Аниська, ловко закидывая руку Ивана на плечо и таща его к соседнему дому. — Щас все сделаем, как надо. Стой, Шарика закрою, — и протиснулась в калитку, хватая за ошейник здоровенного ушастого кобеля, злобно рвущегося с цепи на Ивана.

— Не узнать тебя, Аниська, — бормотал Иван, пока деваха вела его в дом. — Три года назад ты того… совсем маленькая была, — отстранившись, он несколько секунд разглядывал свою провожатую, удивленно качая головой. Из голенастого подростка Аниська за три года сформировалась в приземистую грудастую бабенку.

— Восемнадцать лет как-никак, — деловито пояснила Аниська, заводя его в дом. — Период половой зрелости — это тебе не просто так!

— Период чего? — Иван опешил и смутился, но тут же его внимание переключилось на объект, более достойный внимания: на полу у дивана возлежал сам хозяин дома — деревенский фельдшер Николай. Нет, возлежал — это не совсем точно. Валялся, не подавая признаков жизни, — так будет вернее. — Очередной запой? — сочувственно пробормотал Иван, присаживаясь на диван. — По какому поводу?

— Мамку твою поминает. — Аниська уже вынырнула из прихожей с ведром воды в одной руке и коробкой нашатыря в другой. — Третий день — как случилось — не просыхая.

— Ясно, — понимающе протянул Иван. — Это по делу… Помочь?

— Тоже мне, помогальщик выискался! — Она кокетливо стрельнула в его сторону глазами и присела на корточки возле отца. — Сиди уж — сама…

После десятиминутной безуспешной возни стало ясно, что в данный момент процедура реанимации состояться не может — по вполне объективным причинам. Тело стало подавать признаки жизни — Аниська действовала весьма умело, выказывая богатый опыт в такого рода мероприятиях, — но голова отравленного алкоголем фельдшера напрочь отказывалась реагировать на любые раздражителе окружающего мира.

— Во-о-оодки, — исторгали синюшные губы предсмертный хрип. — Во-о-одочки-и-и… — и все — более никаких проявлений сознательного характера.

— Сволочь! — в отчаянии взвизгнула девушка, отирая вспотевший лоб ладошкой. — Господи, ну что за отец достался! Придется ждать до вечера, пока немного не проспится…

— Водка есть? — деловито осведомился Иван.

— А как же! С твоей кухни целый ящик вчерась спер, — бесхитростно призналась она. — Говорит — в холодильник… Холодильник у вас сломался — как тетя Света померла. Ой, прости!

— Тащи бутылку, — скомандовал Иван. — Будем как обычно — клин клином.

— Не получится, — уверенно возразила Аниська. — Дадим водки — опять отрубится. Проверенное дело.

— Тащи, я сказал! — прикрикнул Иван. — Много ты понимаешь… Мне результат нужен — до зарезу.

Аниська сбегала на двор, в летнюю кухню, притащила бутылку «Столичной».

— Подделка, — грамотно определил Иван, свинчивая крышку. — Нет оттиска от транспортерной ленты, и ярлык клеен сплошь — полосок нет. Ну да хрен с ним, покатит и так. — И, приподняв фельдшеру голову, приставил горлышко бутылки к разверстому в стоне рту. Хозяин дома тут же намертво присосался к горлышку, четырьмя мощными глотками ополовинил бутылку, довольно икнул — и опять впал в бессознательное состояние.

— От ты ж гад, дядь Коля. — Иван виновато покосился на Аниську. — Ну чего ж ты так, а?

— Теперь до утра — труп, — победоносно изрекла она, отбирая у Ивана бутылку. — Слушать надо, когда женщина говорит!

— Ну и что теперь делать, женщина? — потерянно спросил Иван. — Ты не в курсе, хоть приблизительно — что там экспертиза показала?

— Я в курсе, и не приблизительно, — Аниська скромно потупила глазки и присела на краешек дивана. — Батька мне все рассказал.

— Так че ж ты вола понужала?! — возмутился Иван. — и нахера нам этот труп оживлять было? Сразу бы сказала…

— Каждый товар имеет свою цену, Ванечка. — Она жеманно скривила губы. — Тайна — тоже товар. Так что…

— Не понял… Ты че хочешь, девушка?! — Иван презрительно сощурился. — Бабки? Ну так ты скажи — я тебе заплачу!

— Не надо так опошлять, Ванечка! — сердито воскликнула Аниська, вновь скромно потупила глазки и вдруг бесхитростно призналась:

— Замуж хочу — вот что…

— А-а-а, вот оно что! — ядовито протянул Иван. — Ну ты даешь, девушка… И ты, наверно, меня еще и любишь без памяти… Да? И в постельку уже не писаешься — большая…Ага?

— При чем здесь это? Не надо опошлять, Ванечка… Ты офицер, практически непьющий, зарабатываешь хорошо, симпатичный, дом у тебя — лучший на деревне, холостой… Или успел окрутиться где?

Ну что ж — резонно. На фоне всей этой деревенской пьяни он, видать, и правда самый завидный жених. Офицер, непьющий — практически… Хм…

Дом. Дом действительно на зависть всей деревне: отец его хорошо зарабатывал и почти полжизни положил на этот дом — один кирпич чего стоит. Более того, из десятка телефонов, имеющихся в деревне, один стоит у Андреевых — отец не пожалел денег, чтобы все было как у белых людей… Резонно…

— Нет, пока холостякую, — признался он, тяжело глядя на Аниську. — Пока… Только вот времечко ты выбрала для предложения не того… Понимаешь — горе у меня. Мать умерла.

— Понимаю, — скорбно вздохнула Аниська. — Только ведь и ты меня пойми — такой момент не всегда подвернется. Я о будущем думаю.

— «О будущем»! — передразнил Иван. — Я ж тебя не люблю, девушка!

Ты посмотри на себя… Через пять лет вконец обабишься, будешь этаким кругляшом по двору кренделя выписывать… А я люблю длинноногих и стройных. Поняла?

— А, это не беда. — Аниська беспечно махнула ладошкой. — Стерпится-слюбится… Ты ж постоянно в разъездах. Я буду хозяйство вести, детей растить, а ты мне будешь деньги присылать… А ежели где в городе какую лярву сгpeбешь — длинноногую, в кружевных трусиках, — так мне до одного места. Дело кобелиное, известное… Лишь бы трипаю домой не приволок — вот и все проблемы… Ну что — берешь замуж?

— Беру, — наотмашь бросил Иван. — Все равно, когда-то надо будет… Давай — рассказывай.

— Э, нет — так дело не пойдет, родной мой, — хитро погрозила пальчиком Аниська. — Я тебе все расскажу, а ты потом откажешься. Знаем мы вас… Давай сначала ребеночка заделаем, потом расскажу, — и вдруг полезла руками к его ширинке, принялась неумело расстегивать пуговицы.

— Да пошла ты, дура! — испуганно отстранился Иван, вскочив с дивана. — Совсем, что ли, сдурела? Похороны! Мать умерла! Не врубаешься?!

— Одна жизнь уходит, другая — начинается, — менторским тоном изрекла Аниська, протягивая к нему руку. — Тетя Света померла, а мы ребеночка сделаем — смерти назло… Иди ко мне, мой хороший…

— Пошла ты! — со злостью воскликнул Иван и, держась за стенку, поплелся к двери. — Я не настолько пьян, чтобы в такой момент вдуть первой попавшейся деревенской шлюхе! Тоже мне — тайна! Щас пойду и в первом же дворе все узнаю!

— Ага, иди, мой хороший, иди, — покорно произнесла Аниська ему в спину. — Только ведь никто ничего точно не знает, кроме меня и батьки. Они тебе такого понарасскажут — за голову возьмешься! Да, во дворы можешь не заходить.

Все у тебя — поминают. Они щас тебе расскажут — после пятого стакана… И еще, Ванечка… Я не шлюха. Я еще девочка, между прочим…

Он застопорился у входной двери. Опять резонно. На поминках он узнает кучу сплетен — не более того. Дрянь дело. Дрянь баба. Смышленая — не по годам.

— Сволочь ты, девочка, — горько резюмировал Иван, возвращаясь назад и расстегивая на ходу штаны. — Отца бы хоть постеснялась — вон он, отец-то…

— Да труп это, не отец. Пьянь болотная, — презрительно буркнула Аниська, поудобнее укладываясь на спину и задирая юбку: молочной белизной сверкнули мясистые ляжки, шарахнул по глазам нежно курчавившийся огненный треугольник. Она согнула ноги в коленях и, удерживая их руками, развела широко в стороны — на Ивана вопросительно уставилось бесстыдное женское естество, затаившееся под рыжими волосками.

— Дура ты, Аниська, — прохрипел Иван неожиданно севшим голосом, так и застыв на месте с приспущенными штанами. — Я это… Не мылся, почитай месяц — вонючий, как козел. Пьян я. Горе у меня… Ну, короче — не встанет щас у меня — я тебе отвечаю…

— Ну что ж ты на него наговариваешь? — проворковала Аниська, склонив голову набок и стрельнув глазами. — Вон какой — погляди! Давай — иди сюда…

Он опустил глаза и, к стыду своему, констатировал, что организм опять подвел его. Давненько организм не вкушал женской плоти, и теперь некоторый его фрагмент самовольно отреагировал, как положено в таких случаях, не спрашивая совета у левого полушария. В общем, эрекция место имела. Да и не просто эрекция, а — железобетонная, впору сваи забивать.

Стыдливо крякнув, Иван выпростался из штанов, глядя в сторону, взгромоздился меж широко разведенных Аниськиных бедер и с натугой, до упора вогнал непослушный фрагмент — куда природой предназначено. Аниська громко ойкнула. Иван на секунду замер, почувствовав, как с ходу пропорол какую-то тонкую упругую преграду и удивленно шепотнул:

— Да ты и впрямь того… Целка? Как так?

— Работай, работай — не отвлекайся, — болезненно морщась, пробормотала она. — Теперь уже не целка — все! Работай!

— Работаю, — послушался Иван, поудобнее вцепляясь в ядреные ягодицы — и пошел агрессивно дергать тазом, разрабатывая неосвоенную тесную расщелину…

Длительное воздержание, сами понимаете, не способствует продолжительности соития — даже на пьяную голову. Активно подергавшись с полминуты, Иван тихо зарычал и мстительно наполнил Аниськино нутро животворящей субстанцией. И отвалился в сторону, натягивая штаны.

— Ну вот и все — а ты боялся, — деловито заявила Аниська, словно занималась этим всю жизнь. Она одернула юбку и уселась рядом. — Теперь мы — муж и жена. Перед богом. Осталось зарегистрироваться… Когда регистрироваться пойдем?

— Когда хошь, — уставившись в стену, сказал Иван. — Теперь, если что и получится, будет даун, потому как спьяну… Давай — рассказывай…

Рассказывать, как оказалось, собственно, было нечего. Труп обнаружил поутру деревенский дурачок Мишка, частенько подъедавшийся у сердобольной матери Ивана. Обнаружил и побежал по соседям орать благим матом.

Вызвали участкового, тот вызвонил из города опергруппу с судмедэкспертом.

Свезли в город на экспертизу, а спустя малое время вернули обратно. Заключение — упала с крыльца и сломала шею. Все вроде бы чин чинарем, как говорит поп Василий. Никакого криминала, обычная бытовая травма с летальным исходом — справка есть. Но отец Аниськи, ездивший с опергруппой в город, по прибытии домой напился вдрызг и признался под пьяную руку дочери — под большим секретом, что дело тут не совсем чисто. За двадцать лет фельдшерской практики он всякого навидался. Короче… если соседка и упала с крыльца, то предварительно кто-то сломал ей шейные позвонки, резко дернув голову против часовой стрелки. Вот…

— Не понял! — взвился Иван. — А почему в таком случае в справке не указали истинную причину?

— Батька сказал — чтобы дело не заводить, — вздохнула Аниська. — Участковый всех подряд опросил — тишина. Посторонних не было в тот вечер в деревне. Говорит — дело дохлое, если искать. Ни в жизнь не найдешь. А дурачка подозревать — так все равно с него никакого спроса…

— Уроды. — Иван скрипнул зубами. — Вот уроды! Надо же, блин… А что дурак?

— Кричит что-то про демонов, глаза бешеные становятся. Кричит:

«Демон, демон — ликом черен…». Дурак, он и есть дурак…

— Выходит, органы мою мать списали по-тихому, — нехорошо прищурился Иван. — Так получается?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Че делать-то думаешь?

— Че делать… Щас один хер — бухие все. — Иван кивнул в сторону распростертого на полу фельдшера. — Завтра с утреца займусь. Участкового отловлю — допрошу. Вместе с твоим батькой. Бумагу заставлю написать. Это мы можем… Потом в город поеду — к начальнику милиции. Буду требовать, чтобы дело возбудили. Пусть эксгумацию делают, все как положено. А то я им тут такое устрою — похлеще Карабаха с Чечней. Это мы можем… Ладно, пошли к людям.

Посидим, помянем…

Их появление на поминках сенсации не вызвало. За то короткое время, что он отсутствовал, общество успело многократно употребить водочки и задушевно всплакнуть. Теперь публика уже оживленно перекрикивала друг друга, хохотала, принимались даже что-то напевать — негромко пока, однако многие уже не соображали, по какому поводу собрались.

Иван возмущаться не стал — скромно подсел с Аниськой за один из столов, куда его пригласил дядя. Опять со всеми поручкался — и с дегенератскими рожами, которым вроде бы не положено, — тоже, метнул подряд два стакана водки, закусил и сидел, уставясь в стол, поглаживаемый с одной стороны Аниськой и загружаемый с обратной стороны «дядей Сашей».

«Дядя» толковал о каких-то серьезных вещах, о чем-то горячо спорил с Аниськой. Иван некоторое время односложно отвечал на его вопросы, потом вдруг уловил, что речь идет о предмете, его интересующем, и напрягся.

Сконцентрировался, прислушался сквозь алкогольный морок…

— Не пущу — нам и здесь неплохо, — упорствовала Аниська. — Какие кавказцы? Это ж далеко!

— Это кажется, что далеко, — не сдавался «дядька». — А когда увидишь, что они рядом, — поздно будет. У нас всегда так — пока гром не грянет, мужик не перекрестится.

— Насчет чего это вы? — удивился Иван. — Какие кавказцы?

— Да ты все прослушал, — досадливо нахмурился «дядька». — Я говорю — уехать тебе пока надо. Ко мне — у меня дача за городом есть, там лес, тишина и все такое прочее… Понятно почему?

— Понятно, — мотнул головой Иван и подозрительно прищурился. — Че ж не понять-то… Я сразу смикитил, когда ты с собой этих бугаев притащил…

Дом забрать хотите?! Ишь, доброхоты выискались! Знаем мы такие приколы — сначала заплатили за все: похороны — поминки, туда-сюда. А потом — раз! — бабки отдавай, милый! А нету — дом отдай. А поздно! Дом Аниське отдаю — вот ей. — Он обнял свою подружку и пьяно чмокнул в щеку. — Попробуйте-ка, отберите у нее…

Вся деревня в топоры встанет! Да вам на танке отсюда не выбраться! — Иван привстал и гаркнул, подняв наполненный стакан:

— Верно я говорю, селяне?!

— А-а-а-а!!! О-о-о-о!!! — одобрительно заревело застолье — тотчас же несколько десятков стаканов взметнулось в гору. — Порубаем на хер! В клочки порвем! Давай — кого?! А-а-а-а!

— О! А вы говорите… — удовлетворенно констатировал Иван, садясь на лавку и поставив стакан на стол. — Так что — никуда не поеду я с вами. Хрен по всей морде — чтобы голова не качалась. Вопросы?

Вовец и «дядя Саша» переглянулись. Вовец пожал плечами и потащил из кармана плоскую бутылку коньяку. Поставил на стол, извлек шоколадку…

— Да при чем здесь дом? — удивленно воскликнул «дядя Саша». — Мне твой дом на хер не нужен — можешь спалить его к чертовой бабушке… О тебе забочусь ведь, дуралей… Я тут вращаюсь кое в каких кругах, кое-что знаю…

Короче, кавказцы тебя ищут. Ты вот только сегодня приехал, а мне уже позвонили и предупредили — могут быть инциденты… Теперь, надеюсь, понятно, почему тебе отсюда убраться надо? А он — «дом»! Ха! Ну, ты фрукт, парень… Короче, поехали, отдохнешь у меня — там безопасно… А?

— Хер его знает, дядя. — Иван недоверчиво пожал плечами, придвигая к себе стакан с водкой. — Ты знаешь — я этих ребят никогда особенно не боялся, даже будучи на их земле… А уж здесь, дома… Не, не поеду, — и потащил стакан ко рту.

— Погоди, мужик, хорош эту гадость глотать, — остановил его Вовец, свинчивая пробку с плоской бутылки. — Давай — вмажем по коньячку. Гарантирую — ты никогда такого коньяка не пробовал. Это «Багратион», специальный заказ из Кизляра, — и тут же плеснул в чистые стаканы, подвинул один к Ивану, зашуршал фольгой, разворачивая шоколадку.

— Мужики в поле пашут, братуха, — болезненно поморщился Иван, наблюдая за его пальцами. — И это… ты того — не шурши, а?

— Не понял! — грозно нахмурился Вовец. — Это я-то шуршу?! Да я за всю жизнь ни перед кем…

— Фольгой не шурши, — поправился Иван. — У меня на нее это… идио… идиосинкразия. Доступно?

— А-а-а — вона! — облегченно вздохнул Вовец, выбрасывая фольгу под стол. — В смысле, аллергия… А че так?

— Да так. — Иван опять поморщился. — Там у нас одно время было дело — «двухсотых» в фольгу заворачивали. Цинки кончились, ну и… В общем — не переношу.

— Ясно, — понимающе кивнул Вовец, подвигая к нему стакан с коньяком. — Ну давай — будем.

— Будь, — разрешил Иван, отвергая угощение и поднимая свой стакан с водкой. — А я как-нибудь так — водочкой, — и в три глотка осушил стакан.

Вовец опять переглянулся с «дядей Сашей», дождался, когда Иван запрокинет голову на последнем глотке и втихаря выплеснул свой стакан под стол.

«Дядя Саша» досадливо пожал плечами, а когда Иван аппетитно захрустел квашеной капустой, уточнил:

— Значит, решительно нет?

— Я сказал — нет, значит, нет, — махнул рукой Иван. — Все равно помирать когда-нибудь. Если меня эти гаврики дома достанут — значит, судьба такая. А прятаться от них я не стану.

— Ладно, — печально констатировал «дядя Саша», вытаскивая из кармана ручку и блокнот. — Вот, возьми. — Он черканул несколько цифр, вырвал из блокнота листок и протянул его Ивану. — Мы в городе переночуем — вот телефон.

Если вдруг что — звони туда. В любое время. Я скажу — там будут в курсе, — и поднялся из-за стола. За ним, как по команде, встали Вовец и его крепкоплечие дегенераты.

— Да остались бы у меня — места навалом. — Иван запоздало включил рефлекс гостеприимства, — Куда, на ночь глядя, блин… Комаров практически нет — я бы вам во дворе постелил, на свежем воздухе. Оставайтесь!

— Нет, там друг у нас, давно не видели, — пояснил «дядя». — Надо навестить да насчет тебя его просветить, чтобы, если что, помог… Так что — бывай пока. — И вся честная компания молча удалилась за ворота…

Далеко за полночь гульбище нехотя расползлось по домам. Кто не мог перемещаться самостоятельно, тех утащили под руки. Аниська что-то шепнула матери, та всполошила подружек, и под понукания и тычки поминающие очистили Иваново подворье. Пока бабки убирали со столов, Аниська сообщила Ивану, что еще с полудня топили баню — специально якобы в его честь, и потащила «новобрачного» мыться. Иван давненько не бывал в нормальной бане, а потому противиться не стал — безропотно покинул опустевшее застолье, дал себя раздеть и с благосклонностью принимал ухаживания Аниськи, которая купала его, как пятилетнего ребенка: терла колючей губкой, намыливала с ног до головы, водила под ручку в парилку и там неутомимо охаживала пахучим березовым веником, затем вытаскивала в предбанник и окатывала из ушата колодезной водицей — короче, полный комплекс банной благодати. К концу процедуры он несколько протрезвел и в благодарность за обслуживание исполнил супружеский долг: завалил распаренную невесту в предбаннике на скамью и со смаком засадил ей восстановившийся фрагмент организма. Аниська счастливо ойкнула и зажмурилась было, приготовившись потерпеть полминуты, но на этот раз так быстро не получилось: Иван трудился минимум минут пятнадцать, добросовестно взрыкивая и периодически меняя позы — жесткая скамья не способствовала монотонности процесса. Под конец «новобрачная» прониклась всей серьезностью мероприятия, стала поддавать тазом (имеется в виду наименование части тела, а не предмет помывочного инвентаря) и даже с десяток раз вполне правдоподобно вскрикнула с оргастическим оттенком… В общем, баня получилась то, что надо, — во всех аспектах.

Пока мылись, бабки все закончили и убрались восвояси. Столы трогать не стали — осталась куча всякой снеди и изрядное количество водки, которую хозяйственная тетка Дарья припрятала в погребе, — все равно завтра с утра полдеревни припрется опохмелиться.

Когда заходили в дом, Иван заметил какую-то темную фигуру, шевелившуюся в углу двора, возле дровяника.

— Забыли кого-то, — бросил он Аниське. — Может, довести до дому?

— А это Мишка-дурачок, — присмотрелась Аниська. — Идти некуда, вот и шатается меж двор… Он безобидный — пусть ночует. Тетя Света прикармливала его…

— Безобидный! — нехорошо нахмурился Иван. — Дать бы ему поленом по черепу… Хотя — хрен с ним. Пусть ночует…

Ближе к рассвету душную тишину июньской ночи нарушили крики чем-то встревоженного дурачка. Иван проснулся, сел на кровати и ошалело вытаращился на раскрытую форточку.

— Демон, демон! — блажил Мишка возле дровяника. — Ликом черен, страшен! Демон, а-а-а!

— Чтоб ты сдох, дебила кусок! — в сердцах воскликнул Иван и толкнул локтем Аниську, разметавшуюся во сне на широкой постели. — А ну, женщина, поди успокой придурка. Дай ему по черепу и выгони на хер. И принеси мне квасу — если остался.

Аниська сомнамбулой скользнула с кровати и, держась за стенку, послушно поплелась на выход, на ходу натягивая халат. Иван довольно почесал грудь и крякнул. А что — есть в супружеской жизни положительные моменты.

Женщина — то, женщина — се и так далее… Приятно, черт возьми!

Скрипнула входная дверь, спустя некоторое время со двора послышался тупой удар, крик — и тишина. Иван удовлетворенно хмыкнул — женщина старательная попалась, все распоряжения воспринимает буквально. Видимо, и впрямь навернула дураку по башке поленом… Вдруг он замер. Со двора раздался короткий Аниськин вскрик, затем невнятное мычание, перешедшее в хрип. В природе звуков определенного характера Иван разбирался прекрасно — жизнь заставила.

Так, как сейчас во дворе, мычит человек, которого душат.

Метнувшись к окну, он присел и, чуть отодвинув краешек занавески, выглянул во двор. В тусклом свете фонаря мелькнули какие-то тени — и исчезли. У дровяника можно было рассмотреть чернеющие силуэты двух недвижно распластавшихся тел.

— Я тащусь, зеленый… — ошеломленно пробормотал Иван, натягивая штаны. — Началось, что ли?

На цыпочках прокравшись к двери, он встал справа от косяка и прижался спиной к стене. Ой, как плохо! Не догадался осмотреться при дневном свете на предмет инвентаря — придется защищаться голыми руками. Три года прошло — где что лежит в доме. Припомнить трудновато… Иван принялся разминать запястья. Скрипнула дверь в сенцах. Ночной гость не торопился, — что-то около минуты прошло до того момента, как начала медленно растворяться дверь в прихожку. Иван сделал медленный вдох и поднял, правую руку, согнутую в локте, развернув корпус для сокрушительного удара.

Дверь открылась полностью — черная фигура медленно ступила в прихожку и замерла на месте. Иван весь обратился в слух: судя по хоровому учащенному дыханию, пришельцев было как минимум трое.

Фигура сделала два шага вперед, и на пороге возник следующий посетитель, выдерживая положенный интервал. Третий тихо сопел сзади — теперь Иван был уверен, что в сенцах больше никого не было.

Дождавшись, когда третий ступит на порог, Иван наотмашь рубанул ребром ладони, целя в горло. Таким ударом он запросто ломал на тренировке два огнеупорных кирпича, положенных один на другой. Третий, как подкошенный, рухнул на пол. Перепрыгнув через тело, Иван прыжком догнал второго, нащупал в темноте его плечи и одним резким движением свернул шею — отчетливо хрустнули позвонки.

Кошкой бросившись на первого, он словил в объятия пустоту и от неожиданности кубарем влетел в комнату, зацепив стул, с грохотом упавший на пол. Первого не было. Перекувыркнувшись в угол, Иван присел и затаил дыхание, пытаясь определить, где находится враг. В этот момент темноту внезапно прорезал узкий луч фонарика, загоревшегося в противоположном углу, — к фонарику прилагался ствол пистолета с глушителем. Иван успел распрямиться и принять влево — луч фонарика быстро нашарил его в темноте, и, как ни странно, глушитель слегка опустился.

«В ноги, гад! Живым хочет взять!» — мелькнуло в голове Ивана, а тело уже самостоятельно делало свое дело: высоко подпрыгнув, он пропустил под собой две пули, смачно впившиеся в стену, и кульбитом ушел вправо, выпадая из светового пятна.

Выходя в полуприсед, Иван подхватил валявшийся на полу тяжелый стул и с размаху долбанул стрелка в корпус. Фонарик упал на пол и погас. Иван нащупал руку с пистолетом и немедленно вывернул ее на излом, по ходу дела добавив стрелку локтем в голову. Пистолет еще раз негромко тявкнул — стрелок вопреки ожиданиям не выпустил оружие. Чертыхнувшись, Иван дожал его руку — раздался треск ломаемой кости. Иван зажмурил глаза, ожидая услышать душераздирающий крик, но его не последовало. Стрелок, который по всем правилам должен был схлопотать болевой шок, как ни в чем не бывало, вцепился свободной рукой в его ногу и пытался свалить на пол.

— Да ты че, гад, робот, что ли?! — удивленно воскликнул Иван, со всей дури пиная стрелка коленом в лицо. Тот отлетел в угол и стал медленно подниматься. Нашарив на полу пистолет и фонарик, Иван отошел в противоположный угол. Полез было к выключателю, но передумал. Кто его знает, что там во дворе.

Включил фонарик и направил луч на странного стрелка. Мужик в черной спецовке и черной же маске, которую успела пропитать кровь, медленно шел на него, протягивая скрюченные пальцы.

— У тебя ж, падла, нос в пазухи ушел! — хрипло прошептал Иван. — Я ж тебя так долбанул… Ты ж, гад, должен был два раза сознание потерять… Ну че прешься?!

Стрелок не реагировал — он продолжал приближаться к Ивану.

Подпрыгнув, Иван нанес стопой сокрушительный удар в корпус. Стрелок отлетел назад, ударившись спиной о стену, и сел. Метнувшись к нему, Иван сорвал маску.

С лица, превратившегося в кровавое месиво, на него смотрели безучастные глаза, не выражавшие совершенно никаких эмоций. Если бы стрелок не шевелился, можно было бы сказать, что глаза принадлежат мертвецу…

— Да кто ж ты такой, мать твою?! — в отчаянии воскликнул Иван, наблюдая за врагом: посидев несколько секунд, тот восстановил дыхание, встал и вновь направился к нему, вытянув перед собой руки.

— Хватит, пожалуй, — неуверенно пробормотал Иван, отступая назад и поднимая ствол пистолета на уровень лица наступающего. — Еще шаг — башку разнесу. Стой, бля!

Стрелок не остановился, проигнорировав его предупреждение.

Почувствовав, как в груди шевельнулся комок какого-то непонятного, доселе не испытанного ужаса, Иван, глядя в бесстрастные глаза врага, нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла в щеку и вырвала с обратной стороны головы хороший кусок черепной кости — на стены обильно плеснуло кровью вперемешку с мозгами.

Стрелок продолжал движение. Иван в ужасе зажмурился и хотел было заорать во всю глотку… И в этот момент послышался мягкий стук — тело непонятного врага рухнуло на пол.

Осторожно приблизившись, Иван нащупал артерию на его шее. Пульс отсутствовал. Судорожно вздохнув, Иван метнулся в сенцы, нащупал на стене выключатель и погасил фонарь во дворе. Затем выскользнул за дверь и приставными шагами обошел двор, внимательно прислушиваясь. Тишина.

Аниська и дурачок были мертвы. Убедившись в этом, Иван бросился в баню и в куче своего грязного тряпья отыскал листок с телефоном. Затем побежал в дом, запер входную дверь и набрал номер.

Трубку подняли тотчас же — будто ждали. Иван не обратил на этот факт особого внимания и с ходу нарычал:

— Мне дядю Сашу. Быстро!

— Это я, Иван, — ответил голос. — Что там у тебя?

— У меня тут пять «двухсотых», — сообщил Иван. — Черт знает что…

— О как! — удивился «дядя». — Кавказцы?

— Черт его знает… Одного рассмотрел, но у него рожа расплющена — коленом долбанул…Вообще волос черный. Че делать-то, а?

— Так ты что — пятерых завалил? — с каким-то недоверием поинтересовался «дядя». — Ну ты даешь!

— Да нет — троих, — поправил Иван. — Двое наших — Аниська и этот… дурачок. Если б не он, черт его знает, как вышло бы… Че делать?

— Слушать старших надо! — досадливо воскликнул «дядя». — Че делать… Запрись, ляжь на пол и жди. Мы подъедем. Давай, держись там…

Минут через сорок во двор Иванова дома въехал джип «Чероки» и… катафалк, представленный симпатичным микроавтобусом марки «Форд». Прибыли «дядя», Вовец и двое здоровяков-дегенератов. И еще двое каких-то мужиков с металлическими чемоданами, на крышках которых были отштампованы красные кресты.

— Падай — уматываем отсюда, — буркнул Вовец, распахивая задние дверцы микроавтобуса, и кивнул на незнакомых мужиков. — Ребята тут приберут.

— В каком смысле — «падай»? — удивился Иван, обнаружив, что в катафалке стоит обитый бархатом новенький гроб с гостеприимно сдвинутой крышкой. — Сюда, что ли? Ты че — совсем?

— У них тут схвачено все, — подскочил дядя Саша, тыкая пальцем куда-то за ворота. — Машины тормозят и проверяют, потому такой маскарад… А гроб смотреть никто не будет.

— Ты хочешь сказать, что горцы повязаны с тутошними ментами? — недоверчиво спросил Иван, с явным недружелюбием посматривая на гроб. — Не слишком ли круто?

— Да, так и хочу сказать, — уверенно заявил «дядя». — Мы все выяснили вечерком, можешь не сомневаться. Вон как быстро они тебя нащупали…

Удивлен?

— Не особо, — пожал плечами Иван, укладываясь в гроб. — Эти все могут. Кроватка мне не нравится — вот что.

— Зато без помех выскочим за пределы области, — похабно подмигнул Вовец, закрывая крышку, и плохо пошутил:

— Спи спокойно, дорогой друг…

6

Адольф Мирзоевич, как уже упоминалось ранее, среди психов (пациентов то бишь) и до судьбоносного удара молнией пользовался авторитетом и любовью, вызывая тем самым удивление, а подчас и нескрываемое раздражение коллег. Вполне возможно, что с течением времени маленький уродец, разобравшись всесторонне в самых дремучих тайнах идиотской души, перенес бы эти знания на ближнее окружение за пределами дурдома — не дожидаясь никакого удара сверху.

В этом плане показателен один случай, оставшийся в памяти обитателей клиники ввиду своей нестандартности и чрезвычайности. Произошло это в самом начале врачебной карьеры Адольфа Мирзоевича, буквально спустя три месяца после окончания мединститута…

Да, надо заметить, что погода тогда тоже была не ахти: имел место ненастный осенний день, характеризующийся у многих пациентов клиники усугублением психических расстройств. Ага, и получку тогда тоже давали — аккурат перед обедом. А после обеда по недосмотру слегка нетрезвых санитаров буйнопомешанный Светозар Куньдякин сумел покинуть свою изолированную палату и вырвался во двор, радостно вопя и прыгая, аки половозрелый австралийский кенгуру в период гона.

Такие штуки в приютненском заведении происходили и ранее, хотя и нечасто — не стоит наговаривать на персонал. Однако обычно все эти пертурбации завершались тем, что псих, набегавшись по двору и до хрипоты наоравшись, совокупными усилиями санитаров и выздоравливающих пациентов бывал завернут в смиррубаху, неоднократно пнут в разные места и водворен обратно в узилище.

В данном же случае обычный сценарий несколько скособочился в сторону возрастания опасности для окружающих: чрезвычайно сильный телом Куньдякин ловко раскомплектовал пожарный щит возле котельной, перекрыв норматив для внештатного пожарного расчета в два с половиной раза, и, завладев огнетушителем ОХВП и топором на длинной рукоятке, стремительно вернулся в помещение клиники.

Ворвавшись в актовый зал, Светозар принялся исступленно, с рыком уничтожать портреты членов Политбюро, матерно выкрикивая лозунги антиправительственного характера. На возникновение в проеме сорванной с петель двери актового зала группы растерянных санитаров Куньдякин отреагировал довольно болезненно. Он технически безукоризненно привел в действие ОХВП, который по странному стечению обстоятельств оказался очень даже в рабочем состоянии, и поразил всех присутствующих как совершенством и безотказностью конструкции огнетушителя, так и мощной струей пены поносного колера — необычайной густоты и вонючести.

Успешно загадив помещение, буйнопомешанный утробно зарычал и запустил пустой баллон в группу деморализованных пенооблитых санитаров, нестандартный вид которых вызвал у него приступ дикого веселья. Затем, ухватив поудобнее топор, он прорвался в помещение столовой, где начал активно развлекаться крушением казенной мебели, мощно хекая и взвизгивая, как апачи на охоте.

Опомнившиеся санитары со смирительной рубашкой наперевес храбро бросились устранять источник деструктивного процесса, однако по причине несколько утраченной координации движений действия их получились несогласованными и малоэффективными. Светозар ловко вывернулся из нетрезвых объятий, выдернул рубашку из санитаровых рук, вскочил на стол и забросил ее на люстру (а потолки в приютненском дурдоме дюже высоки, вот так сразу с люстры что-либо достать практически невозможно). Затем псих мастерски изрубил стол в щепки, размахивая топором так интенсивно, что подступиться к нему было весьма проблематично.

Храбрые и сноровистые санитары, однако, не спасовали и вторично пошли на приступ, дружно навалившись всем скопом на разбушевавшегося буйнопомешанного. Им даже удалось выбить из его рук топор, но Куньдякин поднапрягся и, отряхнув нависших супротивников, вновь завладел утраченным было орудием уничтожения.

Однако изгаляться над мебелью дальше буйнопомешанный не счел целесообразным: его обуяла еще большая ненависть к блюстителям порядка.

Взревев, как вымерший диплодок (см. кадр № 2346 фильма «Парк Юрского периода»), Светозар что есть мочи размахнулся топором и скакнул к первому попавшемуся санитару, распростертому на полу среди обломков мебели. И быть бы кровопролитию, но… Нет, Саид ниоткуда не появился и не замочил негодяя, спокойно бросив «Стреляли». Просто в этот момент клиническую библиотеку покинул Пульман и спустился вниз — посмотреть, из-за чего это вышел такой шум. Мгновенно оценив обстановку, молодой враченыш бесстрашно встрял на нижней трети траектории движения топора, поднял руку вверх и внятно произнес:

— Тебя обозвали КОЗЛОМ! — Светозар на миг затормозил движение и прислушался. Убедившись, что буйнопомешанный обратил на него внимание, Пульман продолжил:

— Дядя! Один дебил обозвал тебя козлом! Да, вонючим козлом…

Некогда Светозар отбывал срок за уличную драку — тогда он был признан вполне вменяемым, хотя психическая ущербность его с той поры отнюдь не прогрессировала, оставаясь на прежнем уровне. Теперь в его помутненном сознании вдруг всплыла полученная в зоновский период прочная установка на обязательную реакцию уважающего себя зека, подвергшегося столь тяжкому оскорблению.

— КТО?!!! — дико вскричал Светозар, выпучив глаза и опустив топор — первоначальный объект расправы вдруг утратил свежесть и стал куда менее значимым, чем вновь объявившийся — гипотетический обзыватель-хамло, которого следовало немедля наказать самым жесточайшим образом. — Иде он?!!

— Пошли покажу. — Пульман трусцой припустил к выходу из столовой, маня за собой сумасшедшего. — Он на кухне гасится, сволочь! Говорит, что тебя и в рыло не ощущает!

Рыча от нетерпения, Светозар ломанулся на кухню, наступая на пятки маленького поводыря. С маршевой скоростью миновав варочный цех, Пульман сориентировал Куньдякина, указав на запертую дверь кладовой и заговорщицки подмигивая:

— Он там — в холодильник залез. Смеется над тобой, дядя! Ой как смеется, сволочь…

Издав очередной нечеловеческий вопль, Светозар тремя сокрушительными ударами уничтожил замок и, ворвавшись внутрь кладовой, распахнул настежь дверь промышленного холодильника. В камере мирно покоилась умерщвленная двенадцать часов назад здоровенная свинья, частично осмоленная и плохо выпотрошенная — дурдомовский обед назавтра. Свинская морда щерилась на Светозара издевательским оскалом, хитро прищурив мертвые глазки.

— ООООАААААрррр!!! — дико заорал Куньдякин и, ухвативши за окаменевшее ухо, с трудом выпростал наружу замороженную тушу вместе с оцинкованным лотком. С шумом рухнув на кафельный пол, свинина больно ударила Светозара по лодыжке, отчего ярость его удесятерилась.

— Так ты еще и лягаться, пидер!!! — задушенно прохрипел больной, заходясь от ненависти, и молча бросился на тушу примерно так же, как и в столовой, утробно хекая при каждом мощном ударе топора.

Я полагаю, не надо напоминать, что мороженое мясо плохо поддается разделке — это аксиома. Ударно потрудившись минут десять, Светозар расчленил свинью на несколько частей, бросил топор и сел в углу, удовлетворенно облизывая закровевшие ладони, умиротворенно приговаривая:

— Довыепывался, мудила! Ха! Мужика козлом обзывать…

В таком неопасном состоянии его приняли в нежные объятия поджидавшие у дверей кладовой санитары и аккуратно водворили в палату, не нанося обязательных в таких случаях физических оскорблений.

После этого случая за молодым врачом прочно закрепилась репутация знатока идиотской души и миротворца. А для себя Пульман сделал очень важный вывод: каким бы опасным и неуправляемым ни казался объект воздействия, всегда можно найти к нему соответствующий подход — необходимо только в нужный момент оказаться в надлежащем месте и проявить некоторую сноровку…

К тому моменту, когда наш новоявленный Вольф Мессинг вступил на тернистую тропу личной войны с существующим порядком вещей, криминальный мир Ложбинской области был представлен различными структурными категориями, из которых Пульмана заинтересовала одна — «новая» братва, которая правила бал в городе и окрестностях, точнее, две ее составляющие: группировки Центрального и Левопупыревского районов.

Группировка Центрального района, самая многочисленная и хорошо организованная, насчитывала что-то около 80 «быков» и состояла из шести «бригад», но именоваться в официозе группировкой отчего-то не желала, а по-прежнему обзывалась «Центральной бригадой» — очевидно, братве льстило суровое и прекрасное словосочетание, позаимствованное у идеологов коммунизма.

Бригада имела хороший кусок «земли» и вроде бы не имела оснований жаловаться на жизнь — она контролировала железнодорожный и автовокзалы; восемь приличных кабаков; центральный рынок; пару десятков забегаловок и все торговые учреждения частного характера, находящиеся в Центральном районе.

Руководил группировкой некто Алексей Анисимов по кличке Вовец — долговязый могучий мужычара лет сорока с избитым оспой печальным лицом профессионального киллера. Замечателен сей экземпляр был тем, что имел нестандартное чувство юмора, балансирующее на грани непонимания его окружающими; умненькую и миловидную дочь-хромоножку — вечную свою боль и невысказанную печаль (по дурости великой взял ее разок в младенчестве на «стрелку», где какой-то психопат прострелил ребенку правую коленную чашечку).

Психопата потом собирали по кусочкам, но лучше никому от этого не стало — Аленка на всю жизнь осталась калекой. Помимо вышеперечисленного, Вовец имел приличное состояние, сопоставимое с губернаторским, а вот жены не имел — застрелил под горячую руку парочку благоверных в незрелые годы, и теперь никто из прекрасных дам не желал повторить их участь. А еще Вовец имел странноватую на неискушенный взгляд свиту: его постоянно окружали несколько могучих атлетов с удивительной антропометрией, способных гнуть ломы и без особого труда рвать цепи. Несомненным достоинством бригадировой свиты являлось патологическое бесстрашие и феноменальная преданность хозяину. Эти два качества с лихвой компенсировали малю-ю-ю-сенький недостаток, присущий каждому представителю ближнего окружения Вовца: атлеты были ярко выраженными дегенератами и в свое время длительный период провели в небезызвестном вам приютненском дурдоме, где их с переменным успехом пытались привести в божеский вид.

Какими мотивами руководствовался Вовец, окружая себя уродами, никто интересоваться не рисковал. У всех на памяти был случай, когда один из залетных «смежников», не владеющий обстановкой, в процессе шумного застолья под пьяную руку зло посмеялся над кем-то из бригадировой свиты. Смежника никто более не имел счастья лицезреть в Ложбинске, а спустя три месяца после его исчезновения кто-то из братвы, ездивший по делам в суверенную Мордовию, под большим секретом сообщил узкому кругу соратников, что, оказывается, нетактичный смехуян отчего-то вдруг заделался пациентом Саранской психиатрической больницы, куда его поместили с многообещающим диагнозом: маниакально-депрессивный психоз, обусловленный непроходящим паническим страхом перед насильственным групповым актом анального секса. Такие вот страсти.

Сам же бригадир свою странную приверженность к идиотскому контингенту объяснял очень просто.

— Моя палата номер шесть… — ласково говаривал, бывало, Вовец, поглаживая по квадратным шишковатым черепам своих атлетов, радостно гыкавших в ответ и пускавших слюни в припадке щенячьей преданности. — Эти никогда не предадут и спину прикроют. Любого за меня порвут — как звать не спросят…

Левопупыревская группировка была вдвое меньше по численности, нежели Центральная бригада, — район, входящий в зону ее ответственности, был также во много раз меньше по площади, чем Центральный. Особенность данной территории заключалась в том, что на ней располагалась обширная зона отдыха: два парка с аттракционами, закусочными-бистро и павильонами игровых автоматов; речной вокзал с двумя лодочными станциями, а также китайская община, именуемая в простонародье Шанхаем.

Этот самый Шанхай, существовавший вроде бы сам по себе, тем не менее подчинялся (после ряда кровавых разборок) Левопупыревской группировке и давал солидную прибыль. В обороте Шанхайской дарк-индустрии числились такие заманчивые составляющие, как:

— китайская толкучка, располагавшаяся непосредственно в Шанхае;

— многочисленные «нычки», где можно было в интимной обстановке и за умеренную плату отпробовать цветных глюков:

— китайские малолетние проститутки чрезвычайно миниатюрного телосложения, пользовавшиеся большим cnpoсом у белого населения Ложбинской области;

— китайские же малолетние педерасты, имевшие ошеломляющий успех в среде богатых жопошников Ложбинска.

Вот такой замечательный район принадлежал Левопупыревской группировке, возглавлял которую некто Иегу-дейл Фуфайдеркало — этнический серб по кличке Засада.

В самостоятельном существовании Левопупыревского района явно прослеживалась двоякая историческая несправедливость. Дело в том, что ранее, лет этак пятнадцать назад, этого района, как, впрочем, и Правопупыревского, не было и в помине. Территория нынешнего Левопупыревского района — вся парковая зона и китайская община — входила в состав района Центрального, а ныне существующий Правопупыревский район, что на другом берегу Ложбинки, именовался Заречненским. Но вот случилось так, что какой-то яйцеголовый академик-историк откуда-то выкопал, что во время ВОВ уроженцы Ложбинска Никифор и Автандил Пупыревы, служившие в войсках НКВД, геройски пали на поле брани где-то под Можайском, грудью встав на пути несметных вражеских полчищ и навеки овеяв себя неувядаемой славой. Как только данный факт стал достоянием общественности, в наименованиях городского масштаба произошли трогательные изменения. Решением горсовета при участии ветеранов ВОВ часть Центрального района и Заречненский переименовали соответственно в Лево-и Правопупыревские, а на берегу Ложбинки, неподалеку от второй лодочной станции, воздвигли чугунный монумент.

Году этак в 1991-м тот же яйцеголовый академик вдруг откуда-то раскопал, что братья Пупыревы, оказывается, состояли в расстрельной команде и являлись чуть ли не первыми действующими лицами трагедии в Куропатах, а под Можайском их обоих застрелила из охотничьего ружья какая-то местная проститутка в процессе дикой оргии. На этом факте он состряпал целый научный труд, но отыграть обратно не вышло: горсовет, получив задокументированное подтверждение своей былой оплошности, отчего-то не пожелал менять названия — все осталось, как и было.

Вторая историческая несправедливость заключалась в том, что, несмотря на козни разнообразных яйцеголовых и происки горсовета, Левопупыревский район искони контролировался группировкой района Центрального, но предшественник Вовца — некто Фугас, умерший неестественной смертью холодной декабрьской ночью 1991 года, за две недели до своей кончины пролопушил филиал, включавший зону отдыха и Шанхай, и эти прекрасные составляющие как-то безболезненно и вроде бы самопроизвольно отошли под сень покровительства уже известного вам Засады, возникшего черт знает откуда на волне смутного времени.

Вовец, взваливший в начале 92 года на свои могучие плечи неподъемное бремя власти, пару раз пытался соорудить мелкомасштабные наезды на новоявленного узурпатора, однако, кроме нескольких трупов и откровенного психологического поражения в процессе последней «стрелки» с Засадой, ничего хорошего от этих мероприятий он не поимел. Засада был старше него на десяток лет, в отличие от большинства представителей «новой» братвы оттянул несколько сроков за солидные дела, имел огромный опыт работы с людьми и мощный интеллект.

А еще данный товарищ обладал безудержным обаянием, позволяющим за несколько минут общения расположить к себе кого угодно и буквально за месяц пребывания в Ложбинске стал вхож во все «лучшие дома» — то бишь катраны, притоны и так далее. В общем, не будь Вовец коренным выходцем из среды Ложбинского криминалитета и законным правопреемником Фугаса — ходить бы ему под Засадой.

Если вообще ходить… Тогда, в начале 92-го, нехорошо получилось: помимо всего прочего, после последней «стрелки» взбешенный Вовец загорелся желанием немедленно помститься. Вечером того же дня, крепко приняв на грудь для снятия стресса, Вовец со товарищи забрался на недавно ставшую сопредельной территорию и по старой памяти похозяйничал: разгромил к чертям собачьим две шашлычные; поджег павильон с игровыми автоматами, набил физиономии всем, кто не понравился, а под занавес самолично в извращенной форме изнасиловал новую чувиху Засады — Эльвиру, подвернувшуюся под руку (или еще там под какой фрагмент мужского организма) совершенно случайно.

После этого Засада опять пригласил Вовца на «стрелку»: хотел «раскинуть по понятием», поскольку адекватно ответить на произвол не мог — по причине неравного соотношения сил. Вовец, естественно, от приглашения отказался, более того, предупредил Засаду: ежели и быть «стрелке», то совсем не по «понятиям», и станет она последней кое для кого. Потому что, дескать, явится бригадир Центральной со всем кодланом и враз замесит к чертовой матери всю Засадину братву! В общем — нагрубил.

Спустя полчаса Вовцу позвонил смотрящий Малик (своего «вора» на тот момент в Ложбинске не было), предупредил за беспредел и велел назавтра явиться на сходняк. Как выяснилось, по прежнему месту обитания Засада пользовался мощным влиянием и авторитетом. Новоявленный хозяин Левопупыревского района не замедлил использовать старые связи: позвонил куда надо и все моментом разрешилось — система сработала безотказно.

Вовец сильно приуныл. Он совсем не ожидал, что блатные так резко «подпишутся» за Засаду — обычно они крайне редко вмешивались в дела «новой» братвы, предоставляя им возможность решать проблемы своими средствами. Никто ведь не считал нужным разобраться — что за личность этот пресловутый Засада, будь он неладен! Действовали по старому принципу — залетный, так и дави его кто как может. Анализируя причины утраты Левопупыревского района, Вовец вполне искренне полагал, что Фугас, старый маразматик, просто так филиал пролопушил — не счел нужным проследить Засадину роль в этой экспроприации. В итоге вышло все очень скверно — как всегда бывает при недооценке личности противника.

Глава Центральной группировки, естественно, мог наплевать на это дело и послать всех к чертовой матери — его бригада была самой мощной в городе и ни в чьей поддержке не нуждалась. В своем районе Вовец никого не опасался — тут все было схвачено. Но он прекрасно знал нравы «законников» старого закала и отчетливо сознавал, что после отказа явиться на сходняк жизнь его будет безрадостной и недолгой…

В назначенный час бригадир Центрального сидел на хате у Малика и угрюмо созерцал людей, набившихся в большую комнату, — на сходку прибыли представители всех бандитских группировок Ложбинска, Малик пригласил для наглядности. Разговор был вдумчивым и нелицеприятным, но не буду утомлять ваше внимание деталями: о процедурах подобного рода со знанием дела пишут сейчас практически все более-менее читаемые газеты. В общем, по делам и заслугам — если брать по «понятиям» — быть бы Вовцу вынесенным ногами вперед с той хаты, но… Но пострадавший Засада, ко всеобщему изумлению, вдруг ни с того ни с сего простил хама, заявив, что желает сосуществовать в мире и согласии, крови не желает, а во всем случившемся видит лишь ошибки молодости нового главы Центральной группировки — так сказать, детскую болезнь левизны. И даже отказался от кратности при определении расчета за нанесенный материальный ущерб…

Таким образом, инцидент был исчерпан, все стало на свои места, и оконфуженный перед всей ложбинской братвой Вовец получил возможность существовать в прежнем режиме, доказывая примерным поведением свою лояльность.

В последующем никто из «братвы» не беспредельничал по отношению друг к другу: одухотворенные печальным примером главы Центральной группировки, все взаимососуществовали более-менее миролюбиво…

Детально разобравшись в событиях четырехлетней давности, Пульман не спеша приступил к осуществлению своего плана. Разумеется, предпочтительнее было бы воздействовать на объект посредством гипноза, но увы: хмурый мужлан Вовец оказался из той категории, на представителей которой чары Адольфа Мирзоевича не распространялись. В этом гипнотизер убедился, подсев однажды к бригадиру в казино «Бузав», где тот коротал за рулеткой длинные зимние вечера.

Улучив минутку, Пульман приблизил уста к волосатому уху главы Центральной группировки и начал тихо внушать:

— Слушай меня внимательно. Я даю тебе установку (к тому моменту психотерапевт наловчился давать долговременные установки на порядок действий в различных ситуациях, и большинство подопытных успешно выполняли те или иные задания вне его присутствия: допустим, установка давалась такая — через три часа раздеться и попрыгать козлом, громко кудахтая и размахивая гениталиями)…

Даю установку… Даю установку…

Внезапно Вовец отреагировал совсем не так, как предполагалось.

Вместо того чтобы остекленеть взглядом и замереть, он звучно щелкнул пальцами и раздраженно приказал моментально возникшему за его спиной секьюрити из казиношной СБ:

— А ну-ка убери отсюда этого дебила, Борисыч! Он, сволота, мне сосредоточиться мешает…

От такого оборота Пульман слегка опешил, даже не догадался приказать секьюрити, чтобы его не трогали. И тут же был мгновенно вышвырнут из казино двумя сноровистыми ребятишками в бабочках. Вдогон стремительно скатывающемуся по ступенькам телу какой-то амбал с отвратной физиономией конченого дегенерата пропищал:

— Вовцу установка не нужна — пока обходимся пулеметами! Но ты телефончик оставь — мало ли…

— Ладно-ладно, козлята… — незлобиво проворчал Пульман, отряхивая от снега вышвырнутую следом дубленку и шапку — ушибся он не сильно и потому здорово не осерчал. Кроме того, инцидент окончательно подтвердил его теорию об избирательности воздействия на различные типы людей. Это был уже двенадцатый случай аналогичного характера, и закономерность прослеживалась очень легко — внушению не поддавались сильные, волевые натуры, привыкшие сами повелевать себе подобными и не из кабинета, а посредством личного контакта.

«Ничего, разберемся», — сам себе пообещал Адольф Мирзоевич, выходя из такси у своего дома, и, по установившейся в последнее время привычке, вкрадчиво сообщил таксисту:

— Уплачено — по двойному тарифу, — на что последний расплылся в благодарной улыбке и умчался в вечернюю мглу…

Второй раз Пульман подкатил к бригадиру Центрального три недели спустя, когда тот дремал в Шезлонге на бортике бассейна областного дворца спорта.

— Разговор есть, товарищ Анисимов, — заявил Адольф Мирзоевич, устраиваясь в шезлонге по соседству. — Обоюдоинтересный, между прочим.

Разлепив веки, бригадир нехотя скосил глаза на невесть откуда взявшегося чудика и лениво молвил с неожиданной витиеватостью:

— Есть ли необходимость упоминать затасканное изречение насчет тамбовского люпуса?

— Нет-нет, милейший, — поспешил его уверить Пульман. — Не стоит утруждать себя. Эмм… Мне больше нравится другое изречение: люпус энд люпус из фредщип.

Вовец приподнял голову и внимательно рассмотрел соседа.

— Ага. Где-то я тебя видел уже. Угу… И в тот раз, насколько помню, ты мне тоже не понравился.

— Это было в казино «Бузав» три недели назад, — неохотно сообщил Пульман. — Вы тогда… эмм… не очень любезно со мной обошлись, хотя я в принципе…

— А-а-а! — вспомнил Вовец. — Тебя тогда спустили с лестницы. Точно — спустили! Ты, кажется, какую-то установку предлагал, а она мине была без надобности… И сейчас твоя установка мине без надобности. Так что — вали отсюда пока у дворца спорта проблемы не возникли.

— Какие проблемы? — неприятно озаботился Адольф Мирзоевич. — Что за проблемы? Я вроде ничего такого пока… — Что значит «какие проблемы»? Утонешь в бассейне, придется всю воду менять, — пояснил Вовец, позевывая и вращая шеей. — А у них вечером тренировка ватерполистов… А, кстати, как тебя сюда пропустили? Там что — на выходе никого нет? — Бригадир озабоченно приподнялся на локте и обернулся к входной двери.

— Да там они, там, — успокоил его Пульман. — На месте твои аполлоны! Просто я экстрасенс и того — эмм… слегка их загипнотизировал.

— Ха! Ишь ты — экстрасекс! — с сомнением покачал головой бригадир.

— А чего ж меня не загипнотизируешь?

— Не хочу, — покривил душой Адольф Мирзоевич. — Ты мне в здравом уме потребен. И в твердой памяти.

— Ну-ну, — недоверчиво пробурчал бригадир. — Чего хочу?

— Что у вас за идиотская манера! — раздраженно поморщился Пульман.

— «Чего хочу, чего хочу…» Короче, я тебе вот что скажу… — Он вылез из шезлонга, приблизился к бригадирову ложу и торопливо забормотал, боясь, что его в любой момент могут прервать:

— В общем, я помогу тебе… помогу взять обратно под крыло Левопупыревский район. Он будет твой безраздельно — как и четыре года назад. Ферштейн? Взамен предлагаю сотрудничество. Ты будешь выполнять кое-какие мои поручения — ну, не сам, естественно, твое дело командовать… Ага. Чуть позже я с твоей помощью установлю контроль над всей этой вашей… ага — над братвой — вот. Над всей ложбинской братвой. Это будет фе-но-ме-наль-но!!! Это будет просто беспрецедентный случай, можешь мне поверить, ага… Я в общем-то на многое не претендую, просто хочу некоторым образом упорядочить… некоторым образом направить, ага… В общем, хочу быть кем-то типа верховного этого… эмм… — Тут психотерапевт запнулся и защелкал пальцами, пытаясь найти аналог в исторической практике.

Вовец моментально пришел к нему на помощь.

— Как Колчак, да? — невозмутимо подсказал он.

— Ну, это, конечно, сильно… Но, в принципе — да! Типа того, — согласился Пульман. — В общем, ты будешь моей правой рукой, заместителем, так сказать, ага… Гхм… кхм… — Адольф Мирзоевич прокашлялся и несколько сконфузился под пристальным взглядом бригадира. — А потом… Потом мы приберем к рукам все, что есть в этом городе: областную администрацию, правоохранительные органы, а там, глядишь… Что, я непонятно изъясняюсь? — окончательно смутился Пульман, разобравшись наконец в особенности странного взгляда своего собеседника. Вовец все это время смотрел на него не с интересом, как показалось психотерапевту с самого начала, и даже не со скрытым негодованием, чего вполне можно было ожидать… Он смотрел так, как смотрит посторонний врач на обделавшегося тяжелобольного, находящегося в ведомстве коллеги: с некоторым сожалением и презрительным участием, но без душевного надлома — не мое это! Это и не взгляд даже, а безоговорочный диагноз — уж в этом Адольф Мирзоевич знал толк…

— Ты это… Ты кто вообще такой? — тихо спросил бригадир. — Откуда выпал, болезный?

— Я-то?! — удивился Пульман. — Я этот… того… хм… — Тут он вдруг понял, что его параметры бригадиру ни о чем не говорят, и пожалел, что до сих пор не обзавелся титулом, безоговорочно обеспечивающим в нашем прогрессивном обществе уважение уже при одном лишь его упоминании, без каких-либо дополнительных ссылок: типа «вор», «бригадир», «депутат», «киллер», «губернатор» и так далее.

— Ну, психотерапевт я, — тяжело вздохнул Пульман. — А еще я заместитель заведующего клиникой — это вам не просто так! Потом, как уже говорилось, экстрасенс я… Пффф… Но, полагаю, не в титуле дело…

— Ты на себя посмотри, ремба засушенная! — укоризненно покачал головой бригадир. — Начитался Корецкого, да?! Ха! Деятель… А на пику за беспредел не хочешь? — И, перехватив недоумевающий взгляд собеседника, подвел итог:

— Короче, ясно с тобой… Мои дебилы там, в предбаннике, — они что, в натуре под гипнозом?

— Ну да, я же сказал, — подтвердил Пульман. — Я дал им установку… А что?

— Да просто неохота тебя собственноручно выбрасывать отсюда.

Может, от греха подальше сам уберешься, а?

— Да уйду я, конечно, уйдут, — с невыразимой горечью произнес Адольф Мирзоевич, впадая в отчаяние от того, то все его изыски разбились о твердолобость субъекта воздействия. — Уйду, блин… Но ты подумай — от чего отказываешься!

— Давай-давай, вали отседа! — Вовец выпростался наконец из шезлонга и грозно навис над Пульманом. — А то придется рекорд по подводному плаванию ставить, недоделанный ты мой. Пшел!

— Все, все — ухожу! — торопливо пробормотал Адольф Мирзоевич, опасливо пятясь к выходу. — Только вот телефончик. — Он извлек из кармана визитку и бросил ее на шезлонг, не осмеливаясь сокращать дистанцию. — Ежели тебя того — опять на этот… эмм… на сходняк потащат — позвони. Может, пригожусь! — И гордо удалился, проскользнув мимо застывших у входа здоровенных дегенератов, бросив им на прощание:

— Отомри…

В этом месте, если кино показывают, обычно начинается этакий заводной музон типа: ииииийэхты! Бац-бац-бац!!! — 120 ударов в минуту, на фоне полуэротического истошного вопля. Таким образом киношники дают понять непросвещенному зрителю, что ситуация закручивается в штопор и вот-вот грянет нечто особенно крутое и невероятное. Но это в кино. А в реальности тогда все вышло очень тихо, заурядно и как бы самопроизвольно…

7

Иван заштриховал небо, удалил альбом на расстояние вытянутой руки и внимательно всмотрелся в только что сработанный пейзаж. Получилось вполне сносно. Речная заводь, кусты, песчаный пляж — не хуже, чем у профессиональных малевщиков с изрядным опытом. Правда, прослеживался небольшой казус — кое-где песок был ничем не отличим от облаков и трудно было определить, где же, собственно, заканчивается твердь земная и начинаются небеса обетованные. И хотя с утра над пляжем действительно зависали пухлые облака, грозившие растолстеть в тучи, а простой карандаш не идет ни в какое сравнение с красками — но факт оставался фактом: ляп имел место.

— Глазури бы чуток, — огорченно отметил Иван, переворачивая страницу и разглаживая чистый лист. — Ластика нет… Посмотрел бы я на Васнецова, возьмись он пейзаж карандашом выписывать! Еще разок попробовать, что ли?

В усадьбе Вовца он скучал уже второй день. "Дядя Саша сказал, что первоначально хотел поселить племянника своей даче, но обстановка осложнилась — надо сначала , тщательно прощупать ситуацию, а пока в целях безопасности придется немного пожить у Леши. Чем занимается Леша, он не сказал, но и так было ясно. В усадьбе присутствовали как минимум восемь охранников — все, как и давешние два «шкафчика», дегенераты без малейшего проблеска. Дегенераты были вооружены и неустанно выписывали круги по обширным владениям Леши-бандита, словно надеялись отловить какого-нибудь вражеского диверсанта. Понятное дело — с такой охраной Ивану можно было ничего не опасаться. Вчера он весь день просидел в отведенной ему спальне, где имелся телевизор и санузел, как в гостинице. «Дядя» выдал ему комплект новой спортивной одежды — на первое время (из дома Ивана увезли в стареньких трениках) и сказал, что они за сутки полноценно разведают обстановку, а пока на улицу выходить не стоит — мало ли…

А сегодня Иван, воспользовавшись отсутствием хозяина и попечительства дяди, нарушил запрет и с утра пошел бродить по дому. В гостиной он обнаружил на полке запыленный альбом с детскими каракулями, в котором было мною неиспользованных страниц, нашел огрызок простого карандаша и отправился в дальний угол двора, выходивший на песчаный берег реки. Дегенераты его перемещениям не препятствовали, однако четверо тут же пристроились в хвост и расположились на некотором удалении. Изредка оборачиваясь, Иван мог лицезреть торчавшие в кустах бритые макушки. И хотя никто не говорил ему, что усадьбу нельзя покидать самостоятельно, он почему-то был уверен: если бы ему взбрело вдруг в голову переплыть речку, они обязательно воспрепятствовали бы этому необдуманному деянию. И возможно, с применением силы…

— А ты не из братвы, — раздался над самым ухом звонкий девичий голос. Иван от неожиданности вздрогнул и черканул карандашом жирный штрих по наполовину сработанному пейзажу. Рядом стояла очень молоденькая дамочка, облаченная в экономный купальник ядовито-желтого цвета. И была эта дамочка того… именно из той породы что так нравилась Ивану: длинноногая, большеглазая, упругая во всех положенных местах и вся из себя такая холеная — короче, чудо как хороша! Вот только цветную повязку натянула на правую ногу — это несколько портило впечатление.

— Бандиты не рисуют, — продолжила она свою мысль. — Папка сказал, что у нас гость, племянник дяди Саши… Но кто ты конкретно — не сказал.

— «Конкретно» я никто, — усмехнулся Иван. «Дядя» предупредил его, что у Леши имеется взбалмошная и непредсказуемая дочка, к которой категорически не рекомендуется подходить на пушечный выстрел. Якобы у нее какой-то там физический недостаток и Леша бережет ее пуще глаза. Может, в общем, моментом голову оторвать. Голова в принципе Ивану была нужна, но дамочка дюже понравилась…

— Сразу видно, что бандитская дочь, — пошутил Иван. — «Конкретно»!

Барышням совсем необязательно заимствовать словечки из донного лексикона.

Барышням приличествует вести себя чопорно и томно, дабы не прослыть ветреной натурой и не уронить достоинство… И почему это ты решила, что я не из братвы?

Может, я просто бандит, который любит рисовать?

— У них на это нет времени, — мудро заметила барышня, глядя на Ивана с явным любопытством. — Так что… А ты всегда так выражовываешься или это передо мной копытом бьешь?

— Бью, — честно признался Иван. — Вообще-то я из деревни — грубый и неотесанный. Нахватался вершков — вот и пытаюсь блеснуть перед прекрасной дамой…

— Познакомимся? — Барышня взяла в руки альбом и перелистнула страницу. — О! Неплохо, неплохо… Так что — насчет познакомиться?

— Боюсь, — откровенно признался Иван, тыча большим пальцем за спину. — Там в кустах сидят четыре дегенерата — они моментом настучат твоему папашке. А меня дядя предупредил, — но, уловив в глазах собеседницы плохо скрытое разочарование, он тут же дал задний ход:

— Да шутка, что ты, прям…

Иван Андреев. Офицер спецназа. Heудавшийся, правда, дальше капитана не вылез. А также неудавшийся художник. И вообще — неудачник. Довольна?

— Ага, довольна. — Барышня вернула альбом и представилась в свою очередь ему в тон:

— Аленка. Бандитская дочка. Студентка. Будущее светило психиатрии. Инвалид. — Умственного труда? — подхватил Иван, лукаво прищурившись. — Понятное дело в принципе. Сам в свое время грыз гранит науки… От сессии к сессии спишь, а потом две недели забиваешь голову всякой казуистикой… У меня была одна знакомая курсистка — так свихнулась, бедолага, аккурат после сессии.

В общем, сочувствую… Третий курс, полагаю — не так ли?

— Уже четвертый. И сессию я сдала, вчера был последний экзамен.

Теперь вот каникулы. — Она сделала неопределенный жест рукой в сторону реки и тихо добавила:

— И вот что… Я не умственного труда инвалид. Я просто инвалид.

Разницу улавливаешь?

— Улавливаю, — кивнул обалдевший Иван. — Но не вижу… В чем инвалидность? Наблюдаю перед собой наисимпатичнейшую дивчину… Или у меня со зрением нелады…

— У меня коленный протез, — слегка зарделась девушка, указав на правую ногу с повязкой. — Чашечки нет. Хромаю безбожно. Да и шрамы там. Папка все собирается свезти меня в Европу, пластику сделать — да все как-то недосуг…

— И только-то? — почему-то с облегчением усмехнулся Иван. — Я-то думал, действительно что серьезное…

— А это что — несерьезное?! — гневно сверкнула глазами Аленка. — Да ты понимаешь, что это такое — жить хромоножкой?!

— У меня одному приятелю обе ноги оторвало, — сказал Иван, бросая в воду камешек, обнаруженный в песке. — Так ничего — живет себе, в ус не дует.

Днем работает в фирме, вечером любит жену, да еще умудряется налево хаживать — скандалы как по расписанию, минимум раз в месяц…

— Твой приятель — мужик, — тяжело вздохнула Аленка. — Мужикам без разницы. А я женщина. Женщинам должны быть присущи грация, легкость, воздушность, если хочешь — чтобы понравиться привлекшему ее внимание мужчине.

Женщину ведь с первого взгляда оценивают по походке — от того, как она движется, зависит очень многое, если вообще не все. А как быть хромоножке?

Тьфу! Да что там — посмотри сам. — Она вдруг закусила губу и рванула с места — заковыляла по пляжу, приволакивая правую ногу, которая практически не гнулась.

Описав круг, с вызовом остановилась против Ивана и язвительно потребовала:

— А ну, художник, оцени! Легкость, грация, воздушность… Ну? Только не ври, не надо… Что ты испытываешь, глядя, как ковыляет хромоножка?

— Испытываю, испытываю… — Неожиданно для себя он растерялся.

Господи, ну что тут можно испытывать! Сострадание и жалость. Такая симпатичная девчонка — и такая чудовищная несправедливость! Ладно, была бы выходцем из трущоб — там на это дело никто не обращает внимания. А тут — можно сказать, сливки общества. Каково ей будет где-нибудь на званом балу, в потрясном наряде за пару сотен штук баксов — скорбно ковылять меж блестящих кавалеров и изнеженных капризных дам?..

— Не обидишься? — Он скорчил страдальческую гримасу. — Если действительно правду скажу?

— Говори. — Она презрительно фыркнула. — Чего обижаться — я и так знаю…

Иван поманил барышню пальчиком. Она склонилась к нему, и он, слегка приподнявшись, прошептал ей прямо в розовое ушко:

— Испытываю… непреодолимое желание разорвать в клочья твои желтые плавки, завалить прямо здесь, на пляжу, и засадить так, чтобы ноги судорогой свело. А потом драть тебя до вечера — пока не посинеешь…

Ух-х-х-х!!!

Шлеп! Аленка залепила ему звонкую пощечину, покраснела, как пожарный щит, и растерянно произнесла в нос:

— Дурак! Ты че… совсем дурак?

— Не совсем, — блаженно улыбнулся Иван, потирая мгновенно загоревшуюся щеку. — Так — местами… Но ты же обещала не обижаться. Почему-то все девушки, которые мне нравятся, страшные вруньи. Вот и ты тоже…

— Чудной ты! — Аленка уселась перед ним на песок, бережно отставляя в сторону правую ногу и глядя на собеседника с возрастающим интересом. — Я таких еще не встречала. Художники что — все такие странные?

— В чем странность? — искренне удивился Иван. — Стоит сказать человеку правду, как он тут же начинает к тебе относиться по-другому… И вот что: ты так не сиди. Я же ничего не сочиняю — ты мне действительно нравишься все больше с каждой секундой. Села тут в откровенной позе и издевается над мужиком! Я, между прочим, в таком состоянии вполне могу глупость совершить. Вот пойду сейчас в кустики — якобы пописать, завалю поочередно дебилов, а потом изнасилую тебя прямо не пляже… Тебя такой вариант устраивает?

Сделав круглые глаза, девушка поспешно поменяла позу и, повернувшись к Ивану боком, задорно попросила:

— Скажи еще что-нибудь?! Честное слово, со мной так никто никогда в жизни не разговаривал. Скажи?

— Я думаю! — усмехнулся Иван. — Попробовал бы кто так с тобой поговорить! Папка моментом головенку открутит… А вообще — на сегодня глупостей хватит. Давай лучше пока разойдемся — как-нибудь потом поболтаем. Мы с тобой и так превысили лимит приличия. — Он снова потыкал пальцем за плечо:

— Эти папке настучат — будет нам на орехи. А я не желаю, чтобы кто-то прервал наши отношения в самом начале… Хотелось бы еще маленько пообщаться — в более непринужденной обстановке.

— Точно, — неожиданно озаботилась Аленка, неловко вставая и отряхивая песок. — Давай встретимся в более непринужденной обстановке… Часов в пять папка приедет обедать, потом укатит до ночи. Ты, как стемнеет, приходи в подвал. Только так, чтобы дебилы не заметили. Придешь?

— В подвал? — Иван удивился. — У тебя что, в этих хоромах своей комнаты нет?

— Я живу в другой половине, — объяснила она. — Тебе придется спуститься из спальни в зал, пройти по коридору и подняться ко мне. А эти следят — двое всегда дежурят в коридоре. Они заметят любого, кто выйдет из дома или захочет перейти из половины в половину. И во дворе следят три пары. Муха не пролетит! А из твоей спальни можно тихонько спуститься в кухню — там есть второй вход в подвал. Правда, дверь заперта, но у меня есть ключ — как стемнеет, я ее открою. Придешь?

— А первый вход, стало быть, на твоей половине, — заключил Иван.

Аленка кивнула. — Однако в подвалах с прекрасными дамами я еще ни разу не встречался…

— У нас там маленький спортзал и сауна, — сообщила Аленка. — Зимой папка с корешами там в бильярд гоняют. А сейчас бильярд на веранде, так что никто лишний туда не припрется… Или боишься?

— Если мне назначает свидание такая леди и я заведомо уверен, что после оного свидания меня непременно кастрируют, — я все равно пойду, — зловещим шепотом произнес Иван. — Как стемнеет, буду на месте, сударыня, не сомневайтесь! А сейчас — уматывайте-ка отсюда, пока дегенераты не переполошились. — Он расположил на коленях альбом и углубился в эскиз, стараясь не смотреть, как «леди» ковыляет с пляжа…

После полудня облака, как и ожидалось, превратились в тучи, ветер утих, и в воздухе ощутимо зависла перспектива надвигающейся грозы. Часам к четырем приехал Вовец и позвал Ивана обедать. «Дяди Саши» не было, Вовец лаконично сообщил, что он занят — решает Ивановы проблемы. Аленка к обеду не вышла, а поскольку стол накрыли на две персоны, Иван сделал вывод, что отец и дочь живут обособленной жизнью, стараясь не задевать друг друга…

Темнеть начало часов в восемь — сгустившиеся тучи приблизили сумерки. К девяти во дворе усадьбы царил уже вполне приличный полумрак, начал потихоньку накрапывать дождь и заметно похолодало. Выглянув в окно, Иван заметил, что дегенераты попрятались от дождя кто куда, оценил это как добрый знак и потихоньку выскользнул из комнаты.

Крадучись, как нашкодивший котяра, наш парень спустился в кухню, быстренько нашел дверь в подвал и с сильно бьющимся сердцем оную толкнул.

Вообще-то имелось вполне справедливое опасение, что дверь окажется запертой — Аленка могла трактовать понятие «как стемнеет» буквально. И оно подтвердилось: дверь не открылась.

«Как стемнеет — будем брать», — решил Иван, нервно усмехнувшись.

Вообще-то до сего момента он воспринимал женщин исключительно в утилитарном аспекте. Не более чем удобный объект для снятия физиологического и эмоционального напряжения, — хотя подчас попадались такие лапочки, что можно было без оглядки жениться и томно прозябать всю жизнь под каблуком. К слову сказать, эти лапочки потом оказывались такими стервами, что хоть стой хоть падай…

Но вот сейчас он страшно волновался. И вовсе не потому, что дегенераты могли застукать в любой момент. Эта хромоножка понравилась суровому воину не только как агрегат для плотских утех. Когда она ковыляла с пляжа, он не выдержал и бросил вслед короткий взгляд. И пропал. Безысходно щемящее чувство охватило его, ничем не объяснимая тревога и непреодолимое желание схватить это существо в охапку, никогда не отпускать и защитить от всех превратностей сурового мира. Знаете, такое, наверно, бывает с каждым здоровым самцом, стремительно галопирующим по жизни и без оглядки оставляющим позади без боя сдавшиеся бастионы. Посмотрел разок в спину — и влип по самые уши…

— Как стемнеет, будем брать, — с каким-то разочарованием повторил он вслух, отступая от двери и прислушиваясь — нужно было по-быстрому возвращаться наверх.

В этот момент в замке щелкнул проворачиваемый ключ — дверь медленно приотворилась, и в образовавшемся пространстве показалось Аленкино личико.

— А… гхм-кхм, — смутился Иван. — А я уже тут — вот… Биополя, значит, того, — совпадают…

— Пошли, — тихо приказала девушка, пропуская его вниз, заперла дверь и, ухватив за локоть, потащила за собой.

В этом подвале было очень даже недурственно. Из окон, на три четверти утопленных в землю и забранных в бетонные короба, струился призрачный свет уходящего вечера, пока еще позволявший рассмотреть детали интерьера.

Половину помещения занимал спортзал: поролоновые маты в углу, кожаные груши, несколько фирменных тренажеров, железо… И довольно просторная площадка для бильярдного стола. Во второй половине подвала, отгороженной от спортзала кирпичной стеной, была оборудована сауна.

— Все у вас на замке, — выдал Иван, только чтобы нарушить неловкое молчание. Аленка достала из кармана шелкового халатика связку ключей и принялась отпирать массивную дубовую дверь сауны. — Прячете чего-то?

— Там напитки — в холодильнике, — пояснила хозяйка. — Если не запирать — дегенераты заберутся и выпьют. У нас два места, где спиртное есть: сауна и погреб. Папка всегда запирает. А ключи — у меня…

Холл сауны был похож на гостиную: отделанные мореным дубом стены и потолок, толстый ковер на полу, в углу «Хай Блэк тринитрон», двухкамерный холодильник, сервант с посудой, здоровенный стол, а вокруг него — несколько удобных кожаных кушеток и два массивных кресла — видимо, для основных. Короче, жить можно.

Заперев дверь, Аленка потянулась к выключателю на стене и торопливо затараторила:

— Сейчас чайку заварим, там в серванте варенье и конфеты есть…

— Стоять! — грозно шепотнул Иван, хватая ее за руку. — Про маскировку слыхала? Свет включишь — дегенераты во дворе увидят.

— А как же мы без света? — растерянно спросила она. — Сейчас стемнеет…

— А мы видели друг друга днем — этого достаточно, — успокоил ее Иван, притягивая к себе и сжимая в объятиях. При этом сердце нашего воина чуть не выскочило наружу от волнения. — Так что уж… как-нибудь без света… Иди ко мне!

— Погоди! — Аленка напряглась и уперлась руками ему в грудь. — Ты что? Хоть пообщаемся для приличия!

— Да какие там приличия, — задыхаясь, пробормотал Иван, хватая ее в охапку и силой укладывая на кожаную кушетку. — Сидеть и запинаться языком, ожидая, что вот-вот… Нет, так не пойдет.

— Я не хочу так! — возмущенно всхлипнула Аленка, деревенея всем телом, но он уже лихорадочно действовал: задрал халатик, потянул вниз трусики, одним рывком приспустил свои штаны до колен и, почувствовав вздыбившейся плотью обжигающее девичье лоно, страстно замычал, впиваясь поцелуем в Аленкины губы.

— Я… Я боюсь! — нервно вскрикнула Аленка, изо всех сил сжимая ноги. — Я еще не…

— Тихо! — притворно замер Иван. — Слышишь? — Она тоже замерла, повернула лицо к двери и на секунду выпустила ситуацию из-под контроля.

Воспользовавшись этим, Иван одним движением растолкал коленями неподатливые девичьи бедра в стороны, рванул мешавшую резинку трусиков и, счастливо застонав, неукротимо ворвался в желанные недра…

— Ты меня просто изнасиловал, — беззлобно констатировала Аленка спустя три минуты, когда он отзвучал в пароксизме буйного оргазма и улегся рядом на кушетке, крепко прижимая к груди предмет своего вожделения и счастливо покусывая оному предмету мочку уха. — Ай! Щекотно…

— Фантастика, — еле слышно прошептал Иван. — Такого со мной никогда еще не случалось…

— Врешь, наверно, — с придыханием промурлыкала Аленка, нежно поглаживая его щетинистую щеку. — У-у-у, колючий…

— Фантастика… — расслабленно продолжал Иван, вдыхая аромат девичьих волос. — Вторая целка за неделю… Надо же! Да у меня за всю жизнь…

— Что-о-о-о?! — взвилась Аленка, вырываясь из его объятий и соскакивая на пол. — Скотина! Да как ты смеешь! Ах ты, кобель тряпошный!

Скотина… Да я тебя пристрелю, как собаку, гад… — Она с плачем шарила по полу в поисках своих изнасилованных трусиков.

Только тут он сообразил, что сморозил глупость, бросился к предмету вожделения, схватил в охапку, обцеловал с ног до головы и принялся жарко объяснять, какие суровые условия подвигли его на скоротечную связь с несчастной Аниськой и что впоследствии с этой самой Аниськой стало. Короче, правду рассказал — умолчав лишь про эпизод в бане, посчитав данную подробность ненужной и оглашению не подлежащей.

Женская отходчивость и доброта были вполне присущи бандитской дочке: буквально через несколько минут Аленка уже жалостливо всхлипывала и, прижимая к груди его голову, по-бабьи причитала:

— Господи, Ванечка… Горе-то какое…

Помирившись, приступили к запоздалому соблюдению приличий: поставили ведерный электрический самовар, Аленка достала из холодильника коньяк, извлекла из серванта варенье и конфеты, и сели общаться — как положено было в самом начале, до того, как… А поскольку дистанция оказалась порушена и закономерного смущения не было и в помине, общение получилось весьма доверительным и чрезвычайно приятным.

Иван коротко поведал историю своей жизни, скупо остановившись на плене, и поделился планами на будущее. А в заключение сурово сообщил, без тени иронии:

— Я тебе, один умный вещь скажу, только ты не обижайся, ладно?

— Скажи, — насторожилась Аленка, чуть отодвинувшись в сторону.

— Я… в общем, я готов умереть за тебя, — выпалил Иван. — У меня были женщины, но вот так — первый раз. Только не смейся, ладно? Я еще днем, на пляже, увидел тебя — и знаешь, будто током ударило… Ты веришь в любовь с первого взгляда? Нет, я прекрасно понимаю, что не ровня тебе. Я нищий, и меня могут замочить в любой момент… Я тебя люблю, Аленка. Черт! Вот угораздило…

— Дурачок, — облегченно вздохнула Аленка, притягивая его к себе. — Иди ко мне — я вся твоя…

В этот раз Иван выдал на-гора весь запас нежности, скопившийся в потаенных уголках его очерствевшей души, и, почувствовав какую-то невиданную мужскую силу, думал, что будет бесконечно ласкать желанное тело, — но не тут-то было. Закипел проклятый самовар, собиравшийся с духом минут сорок, да так громко, что пришлось завершать упоительный акт любострастия серией моторных толчков и мчаться к розетке.

— Сволочь пузатая, — опустошенно попенял Иван самовару, выдернул шнур из розетки и присел на кушетку рядом с Аленкой. — Все испортил…

Пили чай, и теперь она подробно рассказывала о себе, а Иван, удивляясь невесть откуда взявшемуся терпению, с удовольствием слушал бесхитростную девичью болтовню и ласково поддакивал. При обычном раскладе он на дух не переносил бабьего трепа и безжалостно пресекал расчувствовавшихся подружек ленивым замечанием типа: «Че, самая умная, что ли? Хорош болтать — марш в койку!»

У Аленки, оказывается, тоже была заветная мечта. Только более приземленная и вполне осуществимая. Если Иван мог лишь тяжело вздыхать о своей несбывшейся судьбе живописца, то бандитская дочка планомерно продвигалась к намеченной цели и не сомневалась, что в скором времени ее достигнет. Она мечтала стать психоаналитиком. И не просто каким попало, а с мировым именем.

Она училась в мединституте и практически все свободное время проводила в психиатрической клинике, заведующий которой был лучшим другом ее отца.

— Странно, однако, — заметил Иван, прихлебывая ароматный «Липтон» из хрустального армуда. — Нет, ты не подумай плохого… но врач и бандит? Что за дружба?

— О, это не просто врач, — внушительно произнесла Аленка. — Это парень еще тот… профессор, доктор наук, академик — светило, в общем! Каждый месяц по заграницам мотается… — Аленка завистливо вздохнула — видимо, мысль о загранице давно не давала ей покоя. — Но самое главное — он в большом авторитете… Понимаешь?

— Еще бы, — согласился Иван. — Доктор наук — как не в авторитете.

Доктора просто так не дают…

— Да нет, я не про то! — досадливо воскликнула Аленка. — Его все наши бандиты боятся. «Доктор сказал — то-то… Значит, так и будет…»

Врубаешься? Погоняло у него — Доктор.

— «Погоняло», — передразнил Иван. — «Врубаешься»… Какой-то странный доктор. Что общего у врача с бандитами?

— Не знаю, — вздохнула Аленка. — Он и правда странноватый тип… К тому же уродец. Хотя это не важно, главное, разрешает мне в клинике заниматься.

У меня свободный доступ — в любое время могу ходить там везде… Ну, или почти везде…

Тут же Аленка поведала, чем это она занимается в клинике.

Оказывается, девчонка в течение длительного времени тщательно изучает природу психических отклонений и пытается составить свою собственную систему, которая в последующем ляжет в основу психологической школы нового типа. Отличной от той, что существует сейчас. Будущая ниспровергательница Фрейда штудирует все имеющиеся в наличии труды по психологии и ведет дневник наблюдений за некоторыми пациентами, представляющими особый интерес.

— Там есть, например, один дед — тунгус, — азартно рассказывала Аленка. — Очень сложный случай! Очень… Мания какая-то невообразимая — не подпадает ни под один стандарт. Аналогов нет. Я с ним уже два года вожусь — никак не могу разгадать природу заболевания. Его в принципе никто уже не лечит — просто живет, потому что на свободу нельзя отпускать. Да и не хочет он на свободу. Доктор его страшно уважает… Так вот, этот дед — настоящий шаман!

Представляешь? Он хоть и чокнутый, но все шаманские тайны знает. Один раз я болела гриппом — видел бы ты, как он за мной ухаживал! Вылечил за два дня — какими-то травами поил. Так привязался ко мне — говорит, что я его дочка…

Если два дня подряд отсутствую, прямо бесится — бегает по клинике, ищет…

— А почему именно психоаналитиком? — поинтересовался Иван. — Это ведь даже и не врач, а так — какое-то поветрие западное…

— Я в кино видела, — несколько смутилась Аленка. — Ну, там такой полумрак, уютная обстановка, а психоаналитик за столом сидит — красивый, важный… Клиент в кресле расслабился… Короче — ходить не надо. Не видно, что хромаешь…

— Господи, солнышко ты мое! — расчувствовался Иван, притягивая к себе свое сокровище. — Да плюнь ты на эту хромоту — я тебя на руках носить буду! Иди ко мне…

— Может, не будем пока? — робко возразила Аленка и бесхитростно призналась:

— Знаешь, у меня это… все там болит… немного побаливает…

— Гхм-кхм… прости, радость моя, — смущенно пробормотал Иван, в очередной раз удивляясь, откуда это у него берутся такие слова — в жизни так никому не говорил! — Это с непривычки… гхм-кхм… кстати, тебе бы надо сразу с марганцовкой… Иди-ка, красавица, быстренько… Знаешь, как правильно разбавлять?

— Ты что — меня совсем за идиотку принимаешь? — усмехнулась Аленка, вставая и направляясь к туалету. — Я же почти готовый медик…

Слышишь?!

Он застыл — снаружи послышалась какая-то возня и торопливые тяжелые шаги нескольких пар ног.

— Приплыли, — одними губами прошептала Аленка. — Папка бильярд тащит… Господи — вот дура-то? Не додумалась — дождик ведь… Если он нас с тобой здесь застукает — убьет не задумываясь. Он дикий…

— Уроды! — раздался сердитый голос Вовца. — Че — сами все додумались затащить? С перил брызгает — смотри, сукно сырое. У, уроды! — послышался звук тяжелой оплеухи, кто-то тонко взвизгнул.

— Не думаю, что он захочет попариться, — не теряя хладнокровия, высказался Иван.

— Баню греть — это долго. — Аленка с сомнением покачала толовой. — Приплыли, — повторила она. — Сейчас коньяка захочет, за ключами пошлет… Вот дура! — Она звонко шлепнула себя по лбу ладошкой.

— Тихо! — Иван прижал девчонку к груди и потрепал ее по волосам. — Если что — будем сматываться в темпе… Машина у вас где стоит?

— В гараж на ночь ставят все машины. Гараж запирают…

— Все-то у вас запирают, — озабоченно пробормотал Иван. — Тогда отпадает… Значит, если что — будем прорываться как придется. В лесу переночуем — там видно будет.

— Сыро в лесу. — Она зябко поежилась и жалобно протянула:

— До-о-о-ождик!

— Я в любом лесу — дома, — обнадежил ее Иван. — Спички есть, сигареты… Вон, кипа простыней чистых лежит, прихватим, костер разведем… Не боись, красавица, со мной не пропадешь…

— Глаз! Бегом к Аленке — ключи возьми, — распорядился Вовец, грохоча шарами — видимо, решил-таки поиграть на мокром сукне. — Щас, Жека, мы с тобой коньячка влупим для сугрева и сгоняем пару-десяток партеек… Погода — жуть!

— Убьет, — потерянно шепнула Аленка, сильнее прижимаясь к Ивану. — Что делать-то, Ванечка?

— Ключи вторые есть? — деловито поинтересовался Иван.

— Есть. У папки в кабинете, в шкафу лежат. Шкаф заперт. Ключ от шкафа у меня, — с некоторой надеждой произнесла Аленка. — А что?

— Очень приятно, — подбодрил ее Иван. — Не боись… Поедешь со мной в Новочеркасск?

— Я с тобой хоть на край света поеду, Ванечка… А потом, кстати, можно и вернуться — папка тосковать начнет… Но как ты собираешься отсюда выбраться? Ты же не вырубишь их всех — знаешь, какие здоровые эти дегенераты!

— «Не вырубишь»! — передразнил Иван. — Хм… Конечно, не вырублю.

Сейчас они тебя искать пойдут — всей кучей по всему подворью. А возможно — и меня заодно. Вовец останется в подвале один или вообще уйдет. Тогда и рванем.

Быстренько проскочим к речке, перемахнем на ту сторону и — пусть ищут. Ну как?

— Быстренько не получится, — накуксилась Аленка. — Ты, кажется, забыл… Я калека!

— Намотаю на пояс простыню, ты в нее вцепишься, и я тебя потащу…

«калека», тоже мне, — передразнил Иван. — Побежишь как миленькая — только пятки сверкать будут. Давай, кстати, собери-ка в кучу простыни, чтоб под рукой были.

А то еще замерзнешь…

В этот момент в спортзале звонко заверещал сотовый телефон.

Заговорщики замерли и как по команде припали к двери.

— Вовец, — коротко буркнул хозяин дома. — Здравствуйте, Доктор…

Нет, уже дома… А, погода хреновая… Все в норме… Да куда он денется — сидит у себя… Проводили? Ну и ладушки… Да что за спешка? Завтра с утреца привезу… Ну ладно — щас так щас… Что? Да на хрена мне этот ваш гробовоз! Че у меня — тачек нет, что ли? Ха! Конспирация… Ладно, присылайте… Конечно, лично отконвоирую, в лучшем виде… Не, нормальный пацан. Трех ваших тормозов завалил — любо-дорого. Я ему мысленно поаплодировал… Да, нормальный — наш парень. Только вот с матерью — того… Жалко пацана, блин. Сашка ваш, оболтус, перестарался маненько. Дядя херов… Ну, не знаю…

Дальнейшее Иван не слушал — он внезапно окаменел и выдохнул сквозь зубы:

— От чмо, а… А я-то, я-то…

— Что такое, Ванечка? — встревожилась Аленка. — Что-то случилось?

— Случилось, — горестно прошептал Иван. — Случилось так, что я, круглый идиот, на такую залипуху повелся… От идиот! Значит, этот долбаный дядя Саша — вовсе не дядя. Значит, это он… Ты фамилию его знаешь?

— Бабинов, — удивилась Аленка. — Знаю, естественно. Он — правая рука Доктора… Ты что — не знаешь фамилию своего дяди?

— Он мне такой же дядя, как папа Карло Дуремару молочный брат, — злобно прошипел Иван. — Он мать мою грохнул… Или подстроил — один хер… Ну все, девочка, поездка в Новочеркасск временно откладывается. Ты будешь жить в лесу, а я начну партизанскую войну… Где этот козел живет — знаешь?

— Нет, не знаю, — сокрушенно произнесла Аленка и тут же встрепенулась. — Но это не проблема… Не надо партизанской войны. Если мы отсюда выберемся, я все устрою.

— То есть? — удивился Иван. — Что ты устроишь?

— У меня один надежный товарищ есть — детектив частного сыскного агентства, — возбужденно зашептала Аленка. — Он запросто выследит этого Бабинова и выложит нам на блюдечке. У него, кстати, можно и деньги занять — в Новочеркасск ехать. Грохнем этого паразита и поедем… А?

— Бандитская дочка, — восхищенно пробормотал Иван. — «Грохнем»…

В этот момент Вовец закончил телефонный разговор и раздраженно наорал на кого-то:

— Ну че ты вылупился, урод? Я тебя за чем послал?

— Нету Аленки, — жалобно проблеял кто-то. — Всю комнату обыскал — пусто…

— Это Глаз, — прошептала Аленка с веселым ужасом. — Теперь начнется — держись…

— Что значит нету? — грозно спросил Вовец. — Она выходила, что ли?

— Нет, никуда не выходила, — испуганно ответил разноголосый хор. — У себя была!

— Во вторую половину не ходила? — как-то суетливо поинтересовался Вовец. — Отвечать!

— Нет, не ходила, — проблеял хор, — Мы смотрели…

— Глаз — бегом к Ивану, — тихо скомандовал Вовец. — Двадцать секунд — время пошло… Если что, уроды, всех кастрирую…

Иван нащупал свежие простыни, две связал узлом, обмотал вокруг пояса, остальные расправил, обмотал вокруг Аленки. Если придется ночевать в лесу — очень пригодятся. Он-то ладно, как-нибудь, а девчонке будет туговато…

— Нету Ивана, — доложил через пару минут жалобный голос. — Мы смотрели! Никто не выходил!

— Та-а-а-ак, — зловеще протянул Вовец. — Я вас, уродцы, не только кастрирую, но заставлю ваши собственные яйца жрать — в сыром виде… Все — искать Аленку и Ивана! Время — пять минут! Если не найдете… Бегом!!!

Снаружи послышался частый стук шагов — дегенераты опрометью бросились выполнять распоряжение.

— Аленка! — вдруг раздалось у самой двери, и наши любовники машинально отпрянули. — Аленка, я знаю, что ты здесь… Добром прошу — открой.

Открой, я сказал!

— Пора, — еле слышно шепнул Иван. — Он один остался. Сейчас откроем дверь, отберу у него ствол — и ходу. Открывай. Нет — сначала скажи, что открываешь, а потом…

— Ты отберешь у папки ствол? — удивилась Аленка. — Да ты представляешь себе, что он из себя стоит? Он тебя одним ударом убьет!

— Ты открывай — дальше мое дело, — уверенно прошептал Иван. — Посмотрим, кто кого стоит. Давай — верь мне, девочка… Ну!

— Сейчас, папка, открываю! — отчаянно прозвенел Аленкин голосок. — Сейчас… — Она вставила ключ в скважину и повернула на один оборот — снаружи немедленно последовал мощный рывок. — Сейчас! — пискнула Аленка, поворачивая ключ второй раз.

Иван отодвинул девчонку в сторону и замер в боевой стойке справа от двери, глядя в пол и прикрыв глаза ладонью.

Дверь распахнулась настежь — по глазам больно резанул яркий свет.

Послышалось нечто, похожее на рычание, — Вовец, держа в правой руке пистолет, по-хозяйски шагнул за порог и тихо выдохнул:

— Убью обоих…

Пару раз моргнув для адаптации, Иван успел сориентироваться в деталях, ухватил руку со стволом и рванул Вовца на себя, резко уходя вбок.

Могучее тело подалось вперед — Иван вывернул руку противника на рычаг, перехватывая пистолет, и добавил Вовцу инерции, сильно толкнув стопой в зад.

Бригадир с маху шлепнулся на пол и от досады взвыл.

— Посиди немного в баньке, тестюшка, — победно бормотнул Иван, выскакивая из бани, выдергивая за собой Аленку и хватаясь за дверную ручку:

— Запрем на всякий…

— Сзади! — тонко взвизгнула Аленка, в ужасе глядя Ивану за спину.

Бац! Рассмотреть, что к чему, он не успел — только краем глаза уловил, как из-за двери прилетела ручка массивного бильярдного кия и обрушилась ему на голову. Уже падая и теряя сознание, он сквозь мутную пелену сумел разглядеть, что за дверью стоит какой-то длинный субъект, сжимающий в руках кий.

— Лопухнулся, — деревенеющими губами прошептал Иван и провалился в небытие…

8

Спустя ровно сутки после незадавшегося общения маленького экстрасенса с бригадиром Центрального района в городе произошло ЧП: в своем доме был обнаружен приколотый ломиком к стене «смотрящий» Ложбинска — Малик.

Как это всегда случается в подобных ситуациях, никто ничего не видел и не слышал — прояснить картину злодеяния было весьма проблематично. Однако приближенный Малика, конченый наркоман Ремез вдруг ни к селу ни к городу брякнул, что, дескать, накануне «смотрящий» по телефону разговаривал с Вовцом и вроде бы условился о встрече.

— Точно ли разговаривал?! — пристрастно спросили суровые ребята с металлическими зубами — те, что заинтересованы были сильно. — В натуре ли добазарились о «стрелке»?!

— Да кто его знает? Вроде бы разговаривали… — с сомнением ответствовал обкумаренный Ремез. — Вроде бы добазарились… Сами понимаете — облом было прислушиваться, в натуре…

Ясно, короче. Разбирались сутки усердно — ничего хорошего не вырисовывалось. Вовец, понятное дело, от звонка наотрез отказался — не было, и все тут. В среде криминалитета презумпция невиновности трактуется весьма своеобразно и порой довольно двусмысленно — однако за руку ведь никто не поймал, значит, гуляй пока. Кому надо, затаили злобу, намотали на ус и сообщили куда следует.

А между тем через три дня после случившегося «изуверства» в Ложбинский СИЗО пришел этап из Москвы, в котором вроде бы ненароком оказался «центровой» «вор» — Калган. В последний раз Калган вот так же, этапом, появлялся в Ложбинске в далеком 1990 году, когда после смерти престарелого ложбинского «вора» Шаха возникла необходимость назначить преемника. Тогда он посидел с недельку в СИЗО и также, этапом, укатил обратно, словно в командировке побывал. И никто не удивился, отчего это простого с виду зэка прокатили на «Столыпине» туда-обратно за казенный кошт — это у нас в порядке вещей.

Весть о прибытии Калгана молниеносно облетела всех, кого касалась, и многие из «братвы» отчего-то задрожали мускулистыми задами — чуяли, грядет какая-то пакость несусветная.

Зады у «пацанов» оказались чрезвычайно чувствительными: пакость действительно грянула. Только не с той стороны, откуда ждали. И масштаб получился совсем иной.

Вышло так: Калгана на сей раз оставлять в СИЗО почему-то не сочли целесообразным и отправили плановым автодорожным караулом в ИТК-2. Автозак, благополучно подкатив к КПП «двойки», высадил его у двери «шлюза»… а дальше начались чудеса. Караул попрыгал обратно, автозак развернулся и был таков.

Бывалый зэк опешил — такого в его жизни еще не случалось. Даже в самых страшных снах не могло пригрезиться такого казуса: бросили возле зоны, без охраны, словно он и не рецидивист особо опасный, а какой-нибудь чмошный бесконвойник, никому не нужный и неинтересный!

Сильно озадаченный Калган некоторое время топтался у КПП и лихорадочно соображал: а что же предпринять? Удирать смысла не было — он тащил срок ради дела. А проситься в зону — вот смеху-то потом не оберешься! Прикол всероссийского масштаба — приходит «вор» на КПП и просит: пусти, вертухай, в зону… Ха!.. А зря, между прочим, не попросился. Очень скоренько подкатила к «двойке» «99» вишневого цвета без номеров, из нее выпростались трое могучих парней со стрижеными затылками и за десяток секунд забили «вора» насмерть…

Через некоторое время часовой КПП — старший прапорщик внутренней службы Турдыниязов, который все видел, сообщил сильно интересовавшимся ребятам с металлическими зубами, подкатившим на иномарках, что непосредственно перед началом акции между ее участниками состоялся короткий диалог. Якобы кто-то из избиенцев, гнусно ухмыляясь, громко ответил Калгану на его вопрос по существу:

«Привет тебе, старый пидер, от Ловца… то ли от Вовца» — черт его разберет, хорошенько не расслышал через стекло…

Начальника планового автодорожного караула, бросившего «вора» у КПП, на следующий день нашли в коллекторе с перерезанным горлом и многочисленными следами ожогов на теле — однако, сами понимаете, это отнюдь не прояснило ситуацию.

Целую неделю все заинтригованные лица напряженно выжидали, потея от страха, — случай аналогов не имел. Естественно, реакция пострадавшей стороны предвкушалась совершенно предсказуемая — война намечалась! Война между «блатными» и новой «братвой» — самый страшный вид современной междоусобицы в мире криминала.

Но вот неделя благополучно завершилась, а никто из верхнего воровского эшелона осчастливить своим посещением Ложбинск целесообразным не посчитал — бросили авторитеты оскверненный град на произвол судьбы. А в местный СИЗО с очередным этапом пришла малява: на ложбинской «братве» всероссийский «крест» — пока самолично не привезут в первопрестольную голову виновного с обстоятельными объяснялками по сути дела.

Некоторые в курсе, что такое «крест», а кто не знает, спросите компетентных товарищей — они подробно объяснят. По правде говоря, это очень нехорошая штука — можете мне поверить на слово, не напрягая сильно занятых ребят с металлическими зубами. Если на тебе «крест», нужно держаться от всех пенитенциарных учреждений как можно дальше. То есть в зону идти не просто не рекомендуется, а прямо-таки категорически противопоказано. В противном случае вам не поможет ни один проктолог в мире, даже самый лучший…

«Братва» ложбинская не на шутку переполошилась. Специфика образа жизни представителей данной категории состояла прежде всего в постоянной готовности схлопотать пулю в лоб или сесть в тюрьму. Но, выражаясь их языком, «заскочить на кичман» — это одно, а вот быть в готовности в любую секунду после этого «попасть на кукан» — совсем другое. Это, извините, совсем нехорошо — не по-мужиковски это!

Бригадиры собрались на нейтральной территории и обсудили ситуацию.

Вовцу единодушно выставили претензии: твоя, мол, картинка, друг ситный, два раза нарисовалась, значит, ответь! Либо докажи, что не верблюд, либо закажи малогабаритный контейнер, зарежься собственноручно и езжай в столицу. Хором за тебя страдать не желаем.

Вовец немного поотпирался, но ему моментально припомнили старые грехи и жестко предупредили: вот тебе трое суток сроку и карт-бланш. Разбирайся как хочешь, но результат должен быть…

Первым делом Вовец решил проверить своих пацанов — мало ли чего?

Начал с того, что велел доставить часового КПП, дежурившего в момент несвоевременной кончины Калгана. Когда «быки» притащили насмерть перепуганного мужика, которого уже допрашивали все кому не лень, бригадир посулил ему (цитирую дословно): «Либо башку оторву и в очко вставлю, либо награжу по-царски. В зависимости от результата…»

В установленное время старший прапорщик Турдыниязов сидел в холле загородной резиденции Вовца и с тревогой прислушивался к шуму за окном: в морозном воздухе стоял разноголосый гам съезжавшихся к усадьбе иномарок. Вскоре доложили, что все в сборе.

— Давай по трое, — возбужденно распорядился бригадир, потирая руки, и впился в опознанщика пристальным взором. Тут получился немалый конфуз: первая тройка состояла из приближенных Вовца, которые в день убийства «вора» безотлучно находились при бригадире, — именно эту тройку часовой с ходу и опознал.

— Они! Точно — они!!! — радостно закричал он, подавшись к бригадиру дородным телом. — Все сходится! Кожаны, собольи шапки, морды зверские, сами здоровые, как быки, — все в точности!!! Они это — избиенцы треклятые!!!

Умудренный горьким опытом бригадир вместо того, чтобы впадать в прострацию от столь неожиданного оборота, поступил несколько иначе: выгнал приближенных вон и велел всей группировке построиться во дворе в колонну по восемь. Затем, прихватив с собой часового КПП, вышел на улицу. И распорядился произвести опознание еще раз.

Вот тут несчастный часовой, что называется, выпал в осадок. Перед ним стройными рядами стояли восемьдесят мужиков примерно одинаковой шкафообразной комплекции, одетых в дорогие кожаные куртки на меху и шапки из соболя или норки. И у всех до единого «выраженье на лице» — как бы это помягче выразиться… в общем, даже отдаленно не подпадало под определение «симпатичное»!

Велев «быкам» разъезжаться, Вовец отпустил и часового — это был не свидетель. Предстояла нудная и малоперспективная оперативная работа. За трое суток Центральная группировка перевернула город и окрестности вверх дном, причем на сопредельных территориях никто не возмущался, все были в курсе, отчего такая кутерьма.

Между делом испортили матценностей не на одну штуку баксов, запытали до летального исхода пятерых подозрительных типов, пристрелили под горячую руку троих нервных и натворили еще кучу безобразий — все не перечислить. Результат был нулевой. Вишневых «99» в городе и окрестностях имелось несколько сотен, каждую из них кто угодно мог позаимствовать на время и снять номера, а любая троица в кожанках, дорогих шапках и со зверскими физиономиями вполне могла оказаться искомой: примерно четверть мужского населения Ложбинска в возрасте от 20 до 40 лет…

Когда до исхода отпущенных «братвой» трех суток осталось четыре часа, Вовец принял ванну, чисто побрился, облачился в свой любимый костюм и, положив перед собой на стол старенький «ТТ», который он предпочитал разным зарубежным штучкам-дрючкам, начал диктовать специально привезенному для такого случая нотариусу завещание. Сей документ получился очень коротким (снова цитирую дословно): «…Все, что принадлежит мне, оставляю своей дочери — Алене Алексеевне Анисимовой. Своей братве завещаю: кто мою дочь обидит — яйца оторвать и заставить паскуду сожрать в сыром виде. Детям от второго и третьего браков ничего не давать, потому как они получились дегенератами… Все — я сказал!»

В этот момент бригадиру доложили, что приперся какой-то чмошный головастик по фамилии Пульман и желает его немедленно видеть. Закончив диктовать завещание, Вовец внимательно его прочел, поставил закорючку и, выпроводив нотариуса, велел впустить этого… ну, как его там, блин. Пульмана, что ли.

Допущенный Пульман вошел нагло, без спроса расположился на диване и, сняв шапку, принялся промакивать платком вспотевшую плешь — упрел, сволочь, в прихожей.

— В общем-то я догадываюсь, зачем ты приперся, головастик. Опять будешь донимать меня своими дебильными заскоками, — задумчиво глядя на блестящую плешь своего визави, молвил бригадир. — Только ты опоздал, придурок несчастный, прикалываться более не придется… Я вот зачем велел тебя впустить — узнать хотел кое-что. Ты же, кажется, в дурдоме работаешь?

— Ну да, в психиатрической клинике, — поправил Пульман и спросил участливо:

— А почему такой замогильный тон? Пистолет на столе, костюм, бритый весь из себя… Вы что, сударь, стреляться собрались?

— А это не твое собачье дело, мудель недоразвитый, — печально ответствовал бригадир и скорбно вздохнул. — Ты мне вот что скажи… Психи, они же, говорят, другие измерения видят или слышат — космические голоса какие-то, фантомы… А?

— Ну-ну, — поощрительно буркнул Пульман. — Может, и так: видят, слышат… Живут, одним словом, в другом мире, отличном от нашего, нормального… А что?

— Так вот, — продолжил бригадир, — как ты думаешь, есть другая жизнь? Ну — когда тело уже ласты сдвинуло, душа или какая там другая субстанция того… она остается, или как?

— А-а-а! Вон оно что… — Адольф Мирзоевич ядовито осклабился и хихикнул:

— На духовное нас потянуло, видишь ли… Вечностью запахло! Ну-ну…

Он встал, снял все так же без спроса дубленку, бросил ее на диван и некоторое время расхаживал перед письменным столом, за которым расположился внимательно наблюдавший за его движениями бригадир. Впервые в жизни Адольф Мирзоевич почувствовал себя значимым и мудрым — величиной вселенского масштаба, что ли…

— Как бы это тебе попроще… эмм… В общем, то, что психи в своих снах или иллюзиях видят и слышат — всякие там голоса, знамения, видения якобы потусторонних миров, — все это не что иное, как отображение. Ферштейн?

Отображение реально существующего, нормального мира в их помраченном, исковерканном сознании. Не более того, батенька, не более… Поместить такого мессию в барокамеру, выключить в комнате свет — и спустя некоторое количество времени от его видений не останется и следа. Если только этот мессия не отдаст концы от обширного инфаркта. То есть в любом случае имеет место поступление какой-либо информации извне. Ну и, как следствие, получается либо моментальная, либо смещенная по фазе реакция идиотского сознания на данный раздражитель. В некоторых случаях она выражена в самых изощренных и непредсказуемых формах — отсюда и видения, знамения разные. Вот… — Психотерапевт развел руками и покачал головой, одарив Вовца отвратительной улыбкой.

— Значит, нет другой жизни? — грустно констатировал бригадир, легонько пристукнув по столу мощной ладонью. — А я почему-то полагал, что есть… Тогда бы не жалко и умирать… А вот… Вот пишут кое-где, болтают там, туда-сюда: жизнь после жизни, тоннель какой-то, шарик по тоннелю, голос в конце… А?

— Ну-у-у, дорогой ты мой! Слушай побольше всякую дрянь! — весело воскликнул Пульман и опять вольготно развалился на диване напротив письменного стола. — Это кто рассказывает-то? Кто пишет? Те, кто испытал клиническую смерть, — не спорю, нестандартное для организма состояние. Все элементарно объясняется, без всякой мистики: это просто реакция организма на превышение болевого порога или на другой насильственно привнесенный фактор… эмм… ну, допустим, фактор травматического характера. Я, кстати, тоже, было дело… эмм… — Тут Пульман на секунду замялся, спохватившись, что чуть было не сболтнул лишнего.

— Что «тоже»? — моментально вскинулся Вовец, и глаза его загорелись странной надеждой. — С тобой что — что-то такое… А?!

— Да нет, что ты! — торопливо поправился Пульман. — Что ты…

Просто я раньше тоже верил во все эти кудеси — пока не убедился на практике в обратном… Да, кстати! Вот эти самые рассказчики — они же все остались в живых. Угу — в живых. Побывали, так сказать, на пороге — и только. За порогом никто еще не был. Никто ведь не вернулся с того света после того, как мозг его умер, а тело истлело, и не поведал нам: что там и как на самом деле! Или тебе известны такие примеры?

— Ну а это… реинкарнация? — не сдавался Вовец. — Переселение душ и так далее? Ощущение, что такое с тобой уже когда-то было — хотя никогда быть не могло… Ведь целая религия на этом деле строится!

— Да чушь собачья! Коленный рефлекс, дежа вю! — Пульман легко взмахнул руками, моментом отмежевавшись от разнообразных пробуддистских концепций. — Это все сами людишки придумали, чтобы хоть как-то противостоять страху смерти. Ведь умирать-то страшно — ага?! Страшно, еще как страшно! Вот посмотри: ведь и свинья, и гусь, да любой таракан — все хотят жить, чего-то жрать и размножаться — помереть никто не желает. Матерью-природой так заложено.

Отсюда и концепции всякие… Бред все! Сознание живо, пока здравствует тело, — это аксиома. Остановились процессы в клетках, и все — хана, извиняюсь за выражение. Просто все! Никаких высших разумов и астральных субстанций…

— Значит, нет ничего такого? — переспросил внимательно слушавший бригадир.

— Ага — нет, — охотно подтвердил Пульман. — Совсем нет. Труп — куча дерьма — потом одни кости. Потом и они истлеют, — А как же… Как же вечные истины?! — не на шутку разволновался Вовец. — Ну, те, что из поколения в поколение? Вон — Пушкин, например? Давно ведь истлел, а до сих пор дух его с нами! До сих пор: «…я помню чудное мгновенье, передо мной…» А?!

— Оух-ха-ха-ха!!! бх-ха-ха-хррр… — Пульман расхохотался так, что даже всхрапнул на вдохе — до того рассмешил его витийствующий перед заготовленным «ТТ» бригадир. Расхохотался и поперхнулся, побагровел, бедолага.

— Чего это ты, а? Приступ, что ли? — поинтересовался Вовец недовольно — вдруг придется возиться с этим придурком.

— Да нет, милейший. — Доктор вытер слезы и покачал головой. — Какой, в задницу, приступ… Смешно просто. Вот ты — достаточно поживший, многое повидавший тип, бандит, угробивший, наверное, не один десяток людишек…

А такую чушь порешь — как пионер сталинской поры… Ммм-да. Пушкин жив в нашем сознании только лишь потому, что в свое время писал о вещах, сильно интересующих любого индивида, наделенного признаками пола. Человек по натуре своей страшно эгоистичен. Ему интересно лишь то, что сильно его задевает, образно выражаясь, проникает в самую душу. На остальное ему наплевать. Миллионы людей ушли в небытие с момента смерти поэта. Миллионы! Ты их помнишь? Вот ты, например, знаешь, что на днях дядя Вася, гравер, помер, а? Не знаешь и никогда о нем не вспомнишь — тебе до него нет никакого дела. А ведь на многих обелисках Ложбинского кладбища его рукой высечены эпитафии и данные о почивших… А вот ежели, к примеру, Пушкин писал бы не о любви и страсти, а, допустим, о том, на что всем наплевать? Ну представь себе — возьмись Александр Сергеевич вдруг описывать приключения дерьма? И не знал бы ты ничего о Пушкине, друг ситный!

Вечные истины! Ха! Человек смертен — вот вам истина! Если при жизни он не поднапрягся да не увековечил свое имя какими-то потугами, которые всех подряд задели и растревожили, о нем никто и не вспомнит. Плоть и кости сгниют, могилка сровняется с землей, потом это место спланируют экскаватором и построят на нем общественный сортир…

— Ну и козел же ты, — тихо констатировал Вовец. — Все опошлил, чмо… Я-то хотел перед смертью удостовериться, что дух мой не исчезнет бесследно, куда-то там попадет… Угу… Выходит, нет другой жизни.

— Нет, нету, — согласно покивал головой Адольф Мирзоевич, доставая платок и вновь протирая плешь. — Так что — брось стреляться, уважаемый товарищ Анисимов. Я в курсе всех твоих неурядиц и как раз пришел, чтобы вытащить тебя из дерьма. Только хочу предупредить — ты уж давай посерьезнее, без придури…

— Я могу пристрелить тебя, как собаку, — мрачно изрек Вовец. — Ты че, в натуре, не врубаешься, что это тупиковый базар?! Ну ладно, можешь ты моих дебилов гипнотизировать… Так ведь ты столько времени с дегенератами работал, наловчился с ними обращаться… Или ты мне всю «ложбинскую братву» загипнотизируешь? А потом поедешь в столицу и одним махом очаруешь центровой сходняк?! Тогда давай — делай! И кстати — что именно ты знаешь? И откуда? — Бригадир настороженно прищурился и погладил рукоять «ТТ».

— Ну, ладно. — Адольф Мирзоевич встал с дивана и, приблизившись к столу, постучал по нему кулачком, как бы призывая собеседника проявить максимум внимания. — Я прекрасно знаю, кто проткнул ломом Малика. Я еще прекраснее знаю, кто забил до смерти Калгана. Годится?

— О как, — недоверчиво блеснул глазами Вовец, внезапно вспотев лбом. — Ага! Ты ж ведь говоришь, что гипнотизер, бля… Ага, ага… А что?

Наверно, загипнотизировал какого-то идиота и кое-что выведал. Ну что — молоток!

Ну, давай, выкладывай!

— Это еще не все, — торжественно произнес Пульман. — Не все, дорогой ты мой! Это именно я организовал обе эти акции. Да не смотри так — я тебе точно говорю: я! Организовал, чтобы загнать тебя в тупик. А теперь…

— Ой, бля! Как ты мне надоел, дебила кусок! — болезненно поморщился бригадир, разочарованно качая головой. — Ты ж в такой час приперся, в такую торжественную и светлую минуту… Чего ты несешь, придурок? Я ж на тебя и пулю тратить не буду — одной рукой задушу! Я тебя щас…

— Но-но, приятель! — опасливо отстранился Пульман и поспешно добавил:

— Я готов предъявить доказательства — прямо сейчас. Я же просил — посерьезнее! Не надо думать, что все вокруг тебя — идиоты. Я могу доказать, что это не шутка.

— Можешь? — Бригадир выпростался из-за стола и приблизился к собеседнику.

Глядя немигающим взором на его огромные кулаки, Адольф Мирзоевич бесцветным голосом произнес:

— Клянусь своим здоровьем — могу. Если не докажу — можешь меня пристрелить. Как собаку.

— Ага, — вдруг согласился Вовец, отчего-то успокоившись. — Ты-то мне и нужен. Щас я позову пацана — мы все это запишем на диктофон, а потом кое-куда поедем и ты все это обрисуешь… Ага. — Бригадир задумчиво нахмурился и нехорошо цыкнул зубом. — Но сначала запишем. За-ши-бись… Только вот… голову тебе отрежут, — деловито присовокупил Вовец. — Угу… Голову надо на центровой сходняк отвезти.

Пульман слегка отстранился и жестом остановил его:

— Я бы на твоем месте не торопился, товарищ Анисимов. Тут кое-какие детали необходимо уточнить. А то больно интересная штуковина может получиться! Знаешь, как бывает: поспешишь — людей насмешишь.

— А я и не тороплюсь, — согласно кивнул Вовец, усаживаясь на место. — Куда уж теперь торопиться… Но только смотри — ежели врешь, гад, я тебя…

— Не вру, не вру, — успокоил его Пульман. — Куда уж мне врать — себе дороже!

— Ага, — поддержал Вовец. — Понятливый ты, головастик… Ну, давай излагай, психиатр.

— Психотерапевт, — поправил Пульман. — Бывший к тому же — теперь я заместитель заведующего клиникой.

— А, те же яйца, только в профиль, — небрежно махнул рукой бригадир. — Ты теперь вообще бывший — при любом раскладе. Труп, одним словом.

— Труп, говоришь? — неприятно прищурился Пульман. — При любом раскладе, говоришь?

— Ага, при любом, — согласно кивнул Вовец.

— Ну-ну, — зловеще ухмыльнулся Адольф Мирзоевич. — Значит, так.

Малика проткнул ломом твой человечек, некто Глазырин — «погоняло», как вы изволите выражаться, — Глаз. На этом… эмм… на «стреме» стоял при свершении этого гнусного злодеяния другой твой человечек — некто Карев, «погоняло» — Кара, фантазией, увы, господь вас не счел нужным наделить… Ага… Далее:

Калгана забили, опять же твои люди: Большой Егор, Пика и Епифан. Знакомые имена улавливаешь? Вижу-вижу — улавливаешь… А теперь — самое интересное, уважаемый господин Анисимов… Все эти мерзости они сотворили по твоему личному распоряжению…

Заметив, что лицо бригадира вытянулось от изумления, а пальцы правой руки шарят по столу, нащупывая рукоять «ТТ», Пульман поспешно добавил:

— Но-но, братан! Брата-ан! Не надо резких движений! Этих парней можно пытать, протестировать на полиграфе, даже, если шибко приспичит, вкатить инъекцию пентонала: они в любом случае покажут, что было именно так, как я сказал. Причем, прошу заметить, они в этом абсолютно уверены — никаких натяжек и легенд.

— Значит, ты в натуре… действительно гипнотизер, — тихо пробормотал Вовец, взяв в руку со стола пистолет. — Значит, в самом деле можешь…

— Ага, действительно, — подтвердил Пульман, опасливо поглядывая на оружие. — Только ты того… положи пистоль обратно! Не надо думать, что, если я внешне неказист, значит, и внутри совсем идиот! Если со мной что-то случится, у трех моих хороших знакомых есть кассеты с записями показаний твоих людей. Они отправят эти кассеты прямиком кому надо — то-то будет потеха! В жизни, сам понимаешь, всякое бывает… Вот я и застраховался на всякий случай.

— Так-так. — Вовец задумчиво почесал стволом начинающий седеть висок и предложил:

— Ну а вот… ежели, допустим, я буду тебя сильно пытать и заставлю сказать правду? Правду твою запишу на диктофон и потом предъявлю кому следует? У меня такие спецы есть — ты через две минуты с начала процедуры начнешь колоться, как в исповедальне. Как?

— Ну что ты, бригадир, прям как маленький! — криво ухмыльнулся Адольф Мирзоевич. — А я скажу, что это ты под пытками заставил меня сказать то, что тебе нужно. И потом: ну кто поверит? Ты посмотри на меня, посмотри! Ну разве можно поверить, что я — такой маленький, такой невзрачный, такой худющий… и вдруг! А?

— Да… складно излагаешь, сволота, — задумался Вовец. — Так-так… Так. — Он немного поразмышлял, мучительно морща лоб, затем нажал клавишу домофона на краю стола и распорядился:

— Жека! Ну-ка, быстренько — сыскать и доставить мне сюда этих — Большого Егора, Пику и Епифана. Потом заскочи в подвал, там Глаз и Кара шары гоняют — ко мне обоих, бегом! И еще — давай-ка возьми диктофон… хотя нет, ничего брать не надо. Давай ко мне этих — и мигом!

— Желаете очную ставку произвести, господин Анисимов? — язвительно поинтересовался Пульман, когда бригадир отпустил клавишу домофона и вновь повернулся к нему. — Так ведь они вам хором скажут, что ни разу в жизни меня не видели. И будут при этом совершенно искренни.

— Ничего я не желаю. — Вовец мрачно помотал головой. — Просто надо с пацанами кое о чем поболтать.

— Ну-ну, дело хозяйское. — Адольф Мирзоевич поудобнее устроился на диване и посмотрел на часы. — Выпить не дашь чего-нибудь?

— Ага — выпить тебе… Хочешь ужраться до поросячьего визга? — подозрительно прищурился бригадир. — Чтобы! не так страшно было? Не получится, красивый мой! Придется трезвым помирать.

— Зажал 50 грамм, да?! — Пульман скривился презрительно. — Ну и жлоб же ты! А еще — бригадир Центрального района… Звучит-то как!

— Хм! Жлоб… — Вовец в раздумье побарабанил пальцами по столу. — Жлоб… Ладно, хрен с тобой. 50 грамм налью — грех человека перед смертью обижать. — Не вставая с места, он протянул длинную руку к шкафу позади стола и извлек початую бутылку всамделишного на вид кизлярского «Багратиона», оттуда же достал фужер. Плеснув в него немного коньяку, бригадир ловко запустил фужер по полированной поверхности стола в сторону гостя: тому пришлось привскочить с дивана, чтобы успеть его подхватить. Живо опрокинув фужер, Адольф Мирзоевич довольно почмокал губами и вдруг, посмотрев в окно, зверски выпучил глаза, удивленно воскликнув при этом:

— Твою мать, а!

Вовец моментально схватил со стола пистолет и, отъехав в кресле за шкаф, мастерски развернулся к окну, изготовившись для стрельбы из положения «сидя в кресле из-за шкафа». Адольф Мирзоевич тем временем перегнулся через стол, ловко завладел бутылкой и, отскочив назад, быстренько засосал из горла грамм двести — не меньше. Поморщившись и утробно икнув, он поставил коньяк откуда взял, погрозил хозяину пальчиком и уселся обратно на диван.

— Ну ты, дегенерат! — недовольно начал было Вовец, но передумал и махнул рукой. — Впрочем, хрен с тобой… Ну-ка, пока не окосел, расскажи — чего ты там напридумывал?

— Извольте. — Пульман сладко зевнул и скрестил руки на груди, гордо выпятив подбородок. — Условия почти те же. Я, как вы выражаетесь… эмм… о! Отмазываю тебя. Отмазываю перед «братвой» — раз. Возвращаю тебе Левопупыревский район — два. Сколько у тебя тогда солдат будет?

— Чего? — удивился Вовец. — Каких солдат? Откуда?

— Ну этих… — Адольф Мирзоевич поморщился. — Как их там… А — «быков»! Сколько будет «быков»?

— А, вон что… Ну — стволов под сто двадцать. Да, где-то около того… Но это в том случае, если добровольно пойдут. Если залупятся — хрен его знает, что тогда вообще получится. Мочилово будет — ой-е-ей…

— Куда, в задницу, денутся с подводной лодки! — весело перебил бригадира Пульман и опять зевнул. — Далее. Я, как уже говорил, хочу быть хозяином в этом городе. Ты и твоя группировка будете моей рабсилой — на первых порах. Несколько позже мы подомнем остальной криминалитет. Если что — я разрешу любые проблемы: как это у вас говорят, «отмажу» всех подряд. Остальные, те, которые, как вы изволите выражаться «залупятся», просто будут того… короче, нейтрализованы самым тривиальным способом. Эхххх… — Тут Адольф Мирзоевич зевнул особенно протяжно и сказал:

— Я, с вашего позволения, милейший господин Анисимов, вздремну тут немного, пока вы там с этими… с крупнорогатыми своими общаться будете, — и растянулся на диване прямо в замокревших английских сапожках.

Вовец, хмыкнув неопределенно, брезгливо отер горлышко бутылки рукавом пиджака, извлек из шкафа еще один фужер и, наполнив его на треть, залпом опорожнил. Затем вновь хмыкнул, скрестил руки на груди и принялся сосредоточенно размышлять, изредка поглядывая на успевшего захрапеть визитера.

— Может, удавить, пока не поздно? — вслух спросил сам себя бригадир, Адольф Мирзоевич дернулся во сне и храпеть перестал.

— Нет, это всегда успеется, — решил Вовец. — Всякому овощу свое время…

В скором времени в дверь кто-то поскребся: возник порученец Жека и негромко доложил, что прибыли те, кого заказывали. Вовец встал из-за стола и скрипнул креслом, отчего Пульман проснулся.

— Сиди тут — я щас, — распорядился бригадир, направляясь к двери.

— Эмм… после беседы, если это вас не обременит, дражайший господин Анисимов, задержите ваших парней. Они мне будут нужны минуты на две, не более, — проворковал Пульман.

Злобно хмыкнув, Вовец пожал плечами и удалился. Он отсутствовал что-то около десяти минут — в течение этого времени Адольф Мирзоевич дремал вполглаза, не делая попыток приблизиться к двери и подслушать, что же там творится, хотя и поднимал заинтриговано правую бровь когда из соседней комнаты доносились обрывки фраз типа: «Ты сказал… В натуре, бля буду… Мы его… Сам же сказал… Железная отмазка…» И в таком духе далее.

По истечении десяти минут Вовец вернулся в кабинет. Был он изрядно взбудоражен и мрачен, покрытое оспинами гладко выбритое лицо напоминало пятнистую хоккейную маску.

Опустившись в кресло, он некоторое время смотрел в окно и нервно барабанил пальцами левой руки по столу, а правой поглаживал пистолетную рукоятку. Немного успокоившись, бригадир повернулся в кресле к Пульману, терпеливо скучавшему на диване.

— Вот — все повидал, — доверительно обратился он к собеседнику. — Буквально все! Но такого муделя, как ты, впервые в жизни встречаю… Ну и чего делать собираешься?

— Я бы хотел предупредить тебя, мой недальновидный друг. — Адольф Мирзоевич потянулся и встал, выставив в сторону Вовца указательный палец левой руки. — Ты убери ствол-то, убери… Я хочу тебя предупредить: помимо всего прочего, ты кровно заинтересован, чтобы я, не дай бог, внезапно не отдал концы.

Ферштейн?

Бригадир удивленно вскинул брови и открыл было рот, чтобы осведомиться у этого докторишки, отчего это он должен быть так заинтересован в сохранении его жизни, но тот помахал на него узкой ладошкой — заткнись, мол, и внимай с почтением!

— Так вот: шесть человечков из твоего окружения имеют установку…

Надеюсь, нет необходимости объяснять, что такое установка? Это не орудие какое или, допустим, пусковой комплекс…

— Угу, в курсе, — пробурчал Вовец. — Дальше излагай.

— Очень хорошо, — одобрил Пульман, напустив на себя значительный вид. — Итак, шесть товарищей из твоего окружения имеют установку: в случае моей гибели умертвить тебя любыми способами. Ферштейн? То есть они, конечно, тебя любят и преданы душой и телом… но, случись со мной что — извини, придется тебе умереть. Это у них получится — эмм… бессознательно, что ли…

Непроизвольно, безусловный рефлекс. Ферштейн?

— Это серьезно? — недоверчиво поинтересовался бригадир — Что — в натуре такие установки бывают? Че-то ты малость того — приврал для блезиру…

А?

— А ты попробуй — проверь, — загадочно улыбнулся Пульман, кивнув на пистолет. — Пух! И нет меня. А потом посмотришь — какие бывают установки.

Давай!

— Вот, блин, спасибо-хорошо! — возмущенно воскликнул бригадир, прочитав во взгляде собеседника нечто такое, что заставило поверить его словам.

— Нет — ну ты учудил, головастик! А если на тебя машина случайно наедет? Или оскользнешься в ванной? Нет, это ты залупил, гипнотизер, это ты чересчур!

— Я же сказал — ты кровно заинтересован в том, чтобы я жил, — невозмутимо пожал плечами Адольф Мирзоевич. — И кстати, меня зовут Адольф Мирзоевич. И я предпочитаю, чтобы ко мне обращались на «вы». — Пульман сделал многозначительную паузу — реакции не последовало. — Угу. Еще меня можно звать скромно и просто — «доктор». Ферштейн? Нет, я, конечно, степень не защищал — хотя это не проблема, но я же ведь подвизался на поприще медицины, так что уж будьте добры! Будьте добры, батенька…

— Ха! Доктор… — Вовец нехорошо цыкнул зубом, однако высказываться не стал. — Ну и что делать будем… Доктор?

— В общем, позвони, куда там надо. — Пульман изобразил в воздухе какой-то зигзаг и потыкал пальцем в сторону окна. — Скажи, что все в норме. И попроси перенести срок до завтра. А завтра пускай соберутся часиков в десять утра на этот… на что там у вас все подряд собираются — ну, типа совещания?

— Собираются, собираются — сходняк это называется. — Вовец нетерпеливо пристукнул по столу кулаком. — Дальше давай!

— Ага. Пусть соберутся на этот самый «сходняк». Скажи, что нашел виновника всех неприятностей. И завтра представишь его со всеми доказательствами. Вот, собственно, и все.

— Так-таки и все? — удивился бригадир. — И кто же этот виноватый?

— А кто тебе больше всего на свете мешает жить? — заговорщицки подмигнул Пульман. — Кто в свое время опозорил тебя перед всем криминалитетом и лишил лакомого куска?

— Вона!!! — Вовец криво ухмыльнулся и опять нехорошо цыкнул зубом — безо всякого почтения, сукин сын, цыкнул! — Ишь ты, недоделанный, куда замахнулся! От ты куда свои ручонки протянул! Хм… Однако твою квадратную головенку там моментом оторвут — глазом моргнуть не успеешь! Засада сам кого хошь загипнотизирует и в транс введет — это я тебе отвечаю! Думаешь — чего блатота под его дудку пляшет? Думаешь, просто так, да? Я вот живу и до сих пор удивляюсь: отчего это он в Ложбинске всех до кучи под себя не подмял?! Да уж…

Нет, ты, может быть, и умный, гипнотизер, однако… однако, ежели вас поставить рядышком, Засадина башка раза в два будет больше, чем твоя, — можешь мне поверить на слово! Ха! Деловая колбаса — Засаду захотел ущучить…

— Я еще раз попрошу обращаться ко мне на «вы», господин Анисимов, — очень спокойно сказал Адольф Мирзоевич, немигающим взором глядя на бригадира.

— Ты мне сейчас дай на две минуты своих этих… ну, быков — которые убийцы. Вот и все, что от тебя требуется. И завтра на этом вашем… эмм… на «сходняке» держись мужиком — не уписайся от напряжения. Гипнотизировать этого Засаду я не собираюсь. А по поводу большой головы… — Он потрогал ладошками свой плешивый череп и загадочно хмыкнул:

— Так вот — насчет большой головы. Размер черепа, мой дорогой друг, отнюдь не является определяющим критерием развитости интеллекта. Если бы мощь ума зависела от габаритов, тогда все мы были бы рабами слонов и китов. А между тем мы с вами держим в зоопарке первых и используем жир вторых. Ферштейн? И еще… Запомни хорошенько, не-вежда: любая голова, даже самая разумная, хороша лишь тогда, когда она прочно сочленена с телом посредством крепкой шеи…

9

— Бабинов… Бабинов… Ага… Ну и мерзкая же у вас харя, молодой челаэк! — задумчиво произнес Андрей, рассматривая в полированной поверхности письменного стола свое изуродованное отражение. — Бабинов… А фамилия у этого господина, я вам скажу, вообще чмошная — куда там моей харе!

Настроение было… а впрочем, какое может быть настроение в половине девятого утра после затянувшейся далеко за полночь попойки наперегонки с мастерами винного дела? Настроения не было — похмелье имело место. А еще имели место проблемы, которые никак не желали уживаться в тяжелой голове с похмельным синдромом. А поскольку эти проблемы требовали безотлагательного решения, выход был один — загасить похмелье старым испытанным способом, рискуя тем самым вызвать страшное негодование шефа. Дед патологически ненавидел пьяниц и мог самого лучшего сотрудника подвергнуть длительной обструкции, а то и вовсе выгнать с работы, обнаружив оного сотрудника при исполнении обязанностей с запахом алкоголя. Но проблемы, проблемы…

Прокравшись к двери, Андрей воровато выглянул в коридор, затем метнулся к окну, распахнул форточку и раскрыл дорогой кейс из крокодиловой кожи. Достав из него бутылку пива, одним движением раскупорил ее о крышку стола, в шесть мощных глотков осушил, тару засунул в кейс, вылущил из пачки в рот два пластика «дирола» и снова уселся за стол, прислушиваясь к своим ощущениям.

Полегчало. Усиленно работая челюстями, Андрей придвинул к себе жиденькую стопку бумаг и начал просматривать дело. Так-так… Заведующий аптекобазой, человек вполне респектабельный, как и все большие жулики, желает избежать скандала и общественной огласки. А поскольку с аптекобазы бесследно исчезла приличная партия сильнодействующих нейролептиков, без скандала при проведении официального расследования никак не обойтись. Судя по всему, медикаменты спер кто-то из своих — такие же респектабельные ребятишки, склонные к масштабной клептомании. Имелся узкий круг лиц, на которых падало подозрение, но допрашивать их и вообще как-то намекать на причастность к пропаже категорически возбранялось. Следовало как можно корректнее проследить процесс исчезновения нейролептиков по маршруту база — неведомо куда и доложить о своих соображениях шефу. Дальнейшее — их домашнее дело, в ходе которого, как показывает практика, вполне могла образоваться пара-тройка неопознанных трупов со следами насильственной смерти…

Именно поэтому заведующий обратился к Старикову, чье частное детективное агентство на протяжении нескольких лет заслуженно пользовалось репутацией фирмы умеющей с честью выходить из самых щекотливых ситуаций криминального характера.

В общем, опять как всегда: поди туда, не знамо куда, найди то, не знамо что, а попробуй потревожь ненароком не того, кого следует, получишь от шефа по самое не хочу… И ведь совершенно не к чему прицепиться: беспокоить подозреваемых категорически запрещено, ходить на аптекобазу — тоже… Как же, спрашивается, получить искомую информацию, не контактируя с фигурантами и не посещая место происшествия? А это ваши проблемы, сударь, деньги вы за что получаете? Проблемы, проблемы… Вот Холмс, образец аналитического мышления.

Сюда бы его, сидельца лондонского. Наверняка бы уже слопал от безысходности ситуации свою любимую трубку и в припадке бессильной ярости дал бы Ватсону скрипкой по черепу…

Андрей в раздражении отодвинул листки с информацией, которую удалось наскрести, эта лабуда подождет, есть проблемы поважнее, и уставился на ходики, мерно тикавшие на противоположной стене.

— Ба-би-нов… Бабинов… Бабуинов — Бедуинов… Бабинов, — как заклинание бормотал он, мучительно пытаясь отыскать хвостик ассоциативной цепочки, которая отдельными звеньями тревожно позвякивала в его аналитическом устройстве и никак не желала собираться в кучу.

— Черт! Черт — не ребенок! — досадливо воскликнул Андрей. — Чего тебе не сидится? Вечно в приключения влезешь…

Данное восклицание адресовано было Аленке — бандитской дочке.

Позавчера она явилась вечером к нему домой и без обиняков поведала нечто из ряда вон. Ты вот, мол, рассказывал как-то про своего институтского однокашника — Бабинова, помнишь? Так вот, этот самый Бабинов — сволочь и проходимец, каких свет не видывал. Он якобы причастен к убийству матери одного славного парня — если вообще не самый главный организатор оного убийства. Нет-нет, доказательства отсутствуют напрочь. Но Ванечка («славный парень») так сказал, значит, аксиома — сомнению не подлежит. А обратилась к Андрею бандитская дочка по старой дружбе — у Ванечки сейчас проблемы, сам он расследованием заниматься не может. Он маленько того… не свободен, короче. Поэтому она решила попросить помощи у Андрея, заведомо зная, что он порядочный человек и не откажет в таком пустяковом деле…

— Что еще за Ванечка? — поинтересовался Андрей, задушив стародавнюю ревность, взметнувшуюся откуда-то из глубины души. — И что за дело?

Ванечка, оказывается, самый лучший человек во вселенной всей — чистый, светлый и весь из себя такой непорочный. А — художник он. Живописец.

Ангел, одним словом. А дело… Да, собственно, и нет пока никакого дела. Нужно приглядеться к деятельности Бабинова и найти на него компромат. Пока что свидетели обвинения ничем не располагают — кроме голословного утверждения Ванечки. Но тот факт, что темный и злобный Бабинов причастен к убийству матери светлого и чистого живописца, неоспорим.

— Почему, собственно, неоспорим? Что, есть все же какие-то конкретные улики? Ты что-то не договариваешь? — вяло поинтересовался Андрей — несмотря на то что фамилия старого знакомого вызывала и в его памяти архинеприятные ассоциации, он не торопился верить необоснованным обвинениям — профессиональная выучка не позволяла.

Нет, улик никаких. Но Ванечка же сказал! Врать он не может — светлый и чистый. Ага — еще отец… Нет, отец ничего такого конкретного не говорил, но своим поведением и недомолвками как раз и посеял подозрения по поводу господина Бабинова. И вообще — у нее есть некоторые сбережения, она все до копейки готова отдать, только бы Андрей взялся за эту проблему…

— Бабинов… Бабинов… Чтобы у тебя волосы внутрь проросли, Бабинов, — пожелал гипотетическому преступнику Андрей, доставая из письменного стола чистый лист бумаги. Выведя посреди него крупными буквами «Бабинов», он обвел фамилию безукоризненно правильным овалом и от овала провел в разные стороны с десяток черточек. Если он не увяжет личность этого предполагаемого негодяя с фактическими обстоятельствами, то наверняка подхватит добротную шизофрению. Черт! Что же в этой фамилии его настораживает? Позвякивают звенья, цепочка ассоциативная крутит хвостом, не дается в руки — откуда-то из глубины подсознания мощно пульсирует сигнал: неспроста! Разберись с этим делом, парень!

Разберись…

В 8.55 в кабинет заглянула Надежда, секретарша Старикова, и напомнила конторским голосом:

— Господин Мартынюк! Не забудьте — в 9.00 совещание у шефа.

— Уже, — болезненно поморщился Андрей. — Уже иду, — и, прихватив папку с бумагами, отправился в кабинет Старикова.

Ничего хорошего собравшиеся на совещание детективы не услышали.

Кратко пробежавшись по текущим делам, Дед (так за глаза сотрудники агентства величали шефа) двинул очередную ехидно-прочувствованную речь в адрес местных правоохранительных органов, которые вот уже год не могут изловить зловредную секту. Все скромно потупили взоры и напряженно застыли в ожидании оргвыводов — расправившись с органами, Дед обязательно переходил на своих подчиненных, иногда тыкая в глаза неутешительной конкретикой.

Все шло по апробированному и давно всем надоевшему сценарию.

Распаляясь по ходу речи, Дед, используя весьма замысловатые выражения, прошелся насчет генетических и психофизиологических данных местных дармоедов (имелись в виду ФСБ, РУОП, прокуратура и милиция). Далее следовали непременные сентенции об их, дармоедов, месте в госбюджете. В конечном итоге закономерно выходило, что дармоеды — вообще пережиток застоя, дурная привычка и атавизм. А их агентству предстоит доказать это. Иначе зачем тогда они получают такие деньги?

За каким чертом у каждого детектива свой кабинет? К чему целый воз аппаратуры, сеть Интернета, вагон оргтехники и так далее? Зачем? Чтобы некоторые бездельники… эмм… как Мартынюк, например, приходили на работу с красными глазами? Кстати, как там движется дело с аптекобазой? Что значит никак? Да вы вообще представляете себе!.. И в таком духе — по нарастающей.

В завершение разгрома следовал неизменный наказ руководства: искать. В любую свободную минуту, по ходу решения ежедневных проблем и вообще — день и ночь не покладая рук, и ног. Короче, найти эту гипотетическую секту — дело чести агентства. Это всем понятно? А где энтузизизм здоровый? Или кто-то думает иначе? Если кто думает иначе — пусть, не стесняясь, выскажется…

Естественно, иначе никто не думал. А если и думал, то высказываться не торопился. Благодаря способностям Старикова, его изворотливости и старым связям агентство не просто процветало, а, можно сказать, благоухало, аки розочка на куче несвежего навоза. Дед, надо отдать ему должное, платил очень хорошо, на ноги не наступал, давая определенную самостоятельность в ходе работы, и, что самое главное, стеной вставал за каждого своего сотрудника, если у того возникали трения с правопорядком (что происходило сплошь и рядом — исходя из специфики деятельности агентства).

И если Деду втемяшилось в голову, что именно его люди должны первыми выйти на след пресловутой секты, значит, нужно соответствовать…

Да, по поводу секты. Вот уже более года в Ложбинске происходят весьма странные явления. Люди пропадают. Которые насовсем, беззастенчиво списываются соответствующими органами в разряд «безвестно отсутствующих» — они никого шибко не интересуют, кроме родственников и близких. Но есть такие, которые после пропажи возвращаются в обычный круг общения — и ничем своего отсутствия объяснить не могут. Примерам несть числа. Пропал куда-то представитель Президента по региону — как в воду канул. Искали со всем усердием, объявили всероссийский розыск до истечения установленного времени — никаких следов. А спустя три недели этот самый представитель как ни в чем не бывало заявляется утречком в свой кабинет и на застывшие лица подчиненных делает круглые глаза. Три недели вычеркнуты из жизни, а он ничего не помнит.

Вчера, говорит, ушел с работы, а сегодня — вот он я. Какие три недели? Вы что — с ума все посходили? Жена с детьми дома про какие-то три недели со слезами на глазах талдычат, а тут вы теперь…

Не сказать, чтобы такие загадочные исчезновения косяком перли, однако периодически случались. И во всех эпизодах симптомы повторялись — никто ничего не помнил и поначалу считал окружающих сумасшедшими. Исчезновенцев обследовали врачи, но никаких отклонений не выявили, кроме разве что незначительных проявлений энцефалопатии, каковые случаются от перенапряжения у любого работника умственного труда. И поскольку вразумительных объяснений аномалии никто найти не сумел, взяли за основу две модные в последнее время версии: либо инопланетяне, либо какая-то зловредная секта. Правоохранительные органы, серьезно озабоченные данной проблемой, вариант с инопланетянами откинули как противоречащий здравому смыслу и остановились на секте, которая якобы для чего-то похищает людей, каким-то образом их использует в течение трех недель, затем отпускает. Как использует? Кто его знает. Проктолог смотрел — с анусами у потерпевших все в порядке. А зачем проктолог-то? А вот! К ужасу исчезновенцев, версия усугубилась весьма пакостной деталишкой. Секта, как утверждали слухи, была с явно выраженным педерастийным уклоном. Во всяком случае, среди временно пропадавших не было ни одной женщины. Ни одной! Только мужики. И, как правило, симпатичные — холеные, породистые, из верхних коридоров власти — там других и не держат. Значит, что? Вот то-то и оно! Попробуй после этого по телевидению выступи и прессе интервью дай! «…поведайте-ка телезрителям, что с вами происходило в течение тех трех недель, когда вы отсутствовали?! Где вы были? Что с вами делали?» Поди попробуй ответь!

Вот потому-то и занимала данная проблема умы всех, вместе взятых, правоохранительных органов, а вкупе с ними и агентство Старикова. Отыскать причину загадочных исчезновений хотели все — слишком высокие лавры были за это обещаны. Уже год по улицам города курсировали усиленные наряды милиции и дотошные патрули разнообразных общественных организаций. «Народные мстители», руководствуясь старым принципом «лучше сразу перестучать, чем потом достукивать», с утра до вечера грузили телефонные линии всех правоохранительных органов удивительно правдоподобными доносами о выявленных ими членах секты и пошаговой деятельности этих членов. Ловкие хлопцы с цепкими взглядами лазили где попало — обследовали подвалы, дачи, бойлерные, канализацию и другие неприличные места, куда хорошему человеку заходить незачем. А в случаях исчезновения особо важных персон вообще заваривалась невообразимая оперативно-розыскная вакханалия. Из столицы приезжали бригады для организации спецмероприятий, какие-то эксперты, ученые собаки в сопровождении всевозможных ясновидящих экстрасенсов-лозопроходимцев-рамковращателей и так далее и тому подобное.

Гипотетическая секта плевать хотела на все оперативно-следственные изыски. Время шло, никого не ловили, а ребята из верхних эшелонов периодически исчезали, а потом спокойненько возвращались без какого-либо алиби на срок отсутствия. Городская элита пребывала в состоянии легкой паники…

— Бабинов… Бабинов, блин… Бежит бабка, за ней банка — и так далее, — речитативом пропел Андрей, оказавшись у себя в кабинете и, уже особо не таясь, потащил из кейса вторую бутылку пива. Он привычным движением откупорил крышку, не торопясь осушил бутылку и почувствовал, что проклятое похмелье улетучилось без следа. Вот и славненько. Еще бы этого проклятого Бабинова куда-нибудь сплавить — вообще было бы здорово.

— Черт, не ребенок, — снова проворчал он, отправляя в рот очередной пластик «дирола» и, не удержавшись, заочно нахамил:

— Ванечка! Ха!

Светлый. И чистый. Живописец, одним словом… Небось педрила какой-нибудь полудохлый. Смотрит на нее и дрочит хилой дрожащей ручонкой. Глазки голубенькие, рот открыт, весь из себя такой нежненький — прямо исусик…

С Аленкой-хромоножкой у Андрея чуть было не получился роман.

Только тогда ему было тридцать три, а ей всего семнадцать — вот он и остановился вовремя. Поступил благоразумно, как подобает взвешенному мужчине, — никто теперь, спустя три года, не может его порицать за то, что поддался чувственному порыву, угу… Хотя, если быть откровенным, струсил он. Проявил здоровую цивилизованную трусость, удрал, как заяц, спасая свою шкуру.

Его родители живут в элитарном пригороде Ложбинска по соседству с усадьбой грозного бандитского предводителя Вовца. Три года назад Андрей отдыхал там на лоне природы, купался в Ложбинке и загорал целыми днями на берегу. А бандитская дочка тоже наладилась ходить на берег — она там читала. В одном купальнике. Андрюха парень видный — высокий, статный, мужественное лицо и все такое прочее. Прежде-то он на Аленку и внимания не обращал — мало ли их, голенастых подростков, рядом бегает… А тут вдруг увидел, что дочка бандитская — чудо как хороша, распустилась в этакий свежий бутончик. Правда вот сильно хромает при ходьбе да на правой коленке постоянно повязку носит. Зато душа у нее добрая и доверчивая — это Андрей сразу понял, — открытая всем подряд.

Немного пообщавшись, они нашли, что у них много общих интересов и очень скоро стали нравиться друг другу не только как соседи. Через неделю дело дошло до закономерного финала в позиции «лежа в кустиках на прибрежном песке».

Pacпаленный Андрей уже успел высосать весь нектар запрета с пухлых девичьих губ, намял до синяков упругие груди, и даже трусики стащил с хромоножки, несмотря на полученное предупреждение: «Смотри, папка узнает — голову ото-рвео-о-о-о-о!!!» — и забрался рукой в потаенную ложбинку, почувствовав при этом дикое возбуждение… Нет, зарычать наподобие тигра он не успел — и самую малость не успел произвести дефлорацию. В спину уперся холодный ствол, чья-то железная ручища схватила его за волосы и в буквальном смысле вздернула вверх — на что Андрюха высок ростом, а пятки его болтались сантиметрах в пяти над пляжным песком. Несколько секунд обладатель железной ручищи наслаждался истошным криком, испускаемым сыщиком, у которого голова раскалывалась от нестерпимой боли, затем отшвырнул его в сторону как котенка. Утерев слезы, Андрей увидел супостата — здоровенный мужлан два метра ростом, страшно сердитое лицо в оспинах, украшенное неизвестно откуда взявшимся аристократическим носом, — в общем, Вовец собственной персоной. Узнал-таки «папка»…

— Вечно ты за мной следишь!!! Вечно!!! Шагу ступить не даешь!!! — ожесточенно выкрикивала Аленка, поспешно натягивая трусишки и вся передергиваясь при этом от негодования. — Мне что, и в сортир без твоих наблюдателей нельзя сходить? Они и там шпионят за мной? Гад ты, а не отец! Гад!

— Марш домой, — мрачно процедил Вовец. — Чтоб духу твоего здесь не было!

— He пойду! Не пойду — хоть убей, гад! Убей — вон, пусть все смотрят! — плаксиво завизжала Аленка, замахнувшись на отца зажатым в руке лифчиком. Трое здоровенных бугаев, прибежавших вслед за Вовцом на пляж, высунули головы из кустов, но, увидев дочь бригадира почти что в неглиже, как по команде развернулись и встали к происходящему спинами.

— Отвернулись, уроды! — неистовствовала бригадирова дочка. — У, уроды! Чтоб вы все сдохли, стукачи проклятые! Стукачи! А может, у меня любовь?!

Я одна в нашем классе девочкой была! Позор! Нет, ну какой позор! Стукачи! Кто меня папке сдал?! Кто?! — Бросившись на первую попавшуюся спину, она принялась изо всех сил дубасить по ней кулачками. Спина напряглась и хранила мужественное молчание.

— Щас ремень возьму — будет тебе любовь, — грозно нахмурился Вовец, делая шаг вперед и отвешивая дочурке ручищей солидный поджопник. — Марш домой, я сказал! А то щас отстегаю при хахале — вся любовь и пройдет к чертовой матери. Бегом!

Видимо, угроза была нешуточной — Аленка, плача и причитая, ухромала в сторону усадьбы. А Вовец, приблизившись к незадачливому любовнику, ловко уронил его на живот, вставил ствол между ягодиц и тихо посоветовал:

— Ты, Андрюшка, того… Не по себе дерево рубишь… Хоть и сосед, но чтоб я тебя у твоих родаков более не видел. Есть хата в городе — живи. Яйца отрезать не буду — пожалею по-соседски. Щас дашь слово мужика, что больше к Аленке на пушечный выстрел не подойдешь. И все. Нет — стреляю в жопу. Ну! — и надавил на пистолет. Ствол начал протискиваться вместе с нейлоном плавок между плотно сжатыми ягодицами сыщика.

— Даю! — закричал Андрей. — Слово мужика!

— Ладно — верю. — Вовец тотчас же перестал давить стволом. — Нарушишь — сам знаешь, что будет. А щас — бегом отсюда! Это мой пляж — не хер загромождать…

С тех пор Андрей с Аленкой не встречался: в городе она без охраны не появлялась, а к родителям он ездить перестал. Уж коль дал слово мужика — держать надобно.

А позавчера, когда девушка уже уходила, он спросил в спину:

— А сама… как?

— Прекрасно, — через плечо бросила Аленка. — Пока… — И, не остановилась, пошла по лестнице вниз. Глядя на ее удаляющуюся спину, он вдруг почувствовал, что потерял в этой жизни что-то невероятно важное для себя. Нет, не сейчас, а тогда, три года назад…

…В 12.30 — аккурат за полчаса до обеда, по радио прервали трансляцию концерта, затем дикторша, неловко откашливаясь и запинаясь, довела до сведения жителей Ложбинска, что очередное загадочное исчезновение благополучно состоялось — не далее как позавчера вечером. На сей раз пропал заместитель начальника областного УФСБ подполковник Щетинкин. Разумеется, активно ведутся поиски. Дикторша также сообщила, что имеется непроверенная информация, будто бы накануне вечером кто-то видел, как подполковник заходил в подъезд готовящегося к сдаче дома № 6, расположенного в восьмом микрорайоне.

Информация проверяется…

— Народные мстители не спят! — съязвил Андрей, сладко потянувшись в предвкушении хорошего обеда. — Высоко сижу! Далеко гляжу! Ни фига не вижу…

— И вдруг осекся, пораженный странным совпадением. Звенья ассоциативной цепочки, никак не желавшие собираться в кучу, стремительно бросились друг к другу и мгновенно преобразовались в вопиющий факт.

— Бабинов… Бабинов, черт… Вот же недоумок! — крепко стукнул себя по голове Андрей и, достав ручку, спешно принялся пририсовывать кружочки к черточкам, тянущимися от овала на листке. — Ну не пьянь ли болотная, а? Вот недоумок…

Позавчера, часа через два после разговора с Аленкой, они с Колей Зленко, занимающим соседний кабинет, по плану шефа работали по «квадратам». То есть в порядке профилактики обходили отмеченные на карте Старикова участки на предмет поиска каких-либо следов гипотетической жизнедеятельности пресловутой секты похитителей.

В дом № 6 Андрей заходил один. А Коля пошел в расположенный неподалеку бар забивать столик — они решили немного расслабиться, время близилось к десяти вечера, и с местами могли возникнуть проблемы. Так вот — Андрей обошел все четыре подъезда новостройки и ничего подозрительного не обнаружил. Несколько домовитых мужиков мастерили в своих будущих квартирах какие-то прибамбасы, пользуясь возможностью по дешевке приобрести у строителей материалы. Два сторожа, хронические алкоголики, сидели во дворе в свежесоструганной детской беседке. Ничего такого особенного… Если не считать встречу с Бабиновым. Андрей поднимался по лестнице, а Бабинов, облаченный в спецовку, спускался вниз с ведром клея в руке, а за ним следовали двое строителей, тащившие на плечах здоровенный рулон линолеума. Встреча произошла на площадке между седьмым и шестым этажами и одинаково неприятно удивила как сыщика, так Бабинова. Нет, козни Аленки здесь ни при чем — в тот момент Андрей даже и не вспомнил о недавнем визите несостоявшейся возлюбленной.

В свое время Андрей учился в мединституте на одном курсе с Бабиновым, они даже приятельствовали. Бабинов был заводилой их частых совместных вечеринок — родители его довольно редко бывали дома, мотаясь по командировкам, и предоставляли квартиру в полное распоряжение единственного отпрыска.

В отличие от Андрея, отчисленного с последнего курса за безобразную драку, учиненную им на студенческом вечере, Бабинов благополучно получил красный диплом эскулапа, благодаря своему незаурядному обаянию втерся в ординатуру и через некоторое время уже вошел в состав исследовательской лаборатории профессора нейрохирургии Голохвастова, прославившегося на весь свет новациями в своей сфере. Андрей же заочно закончил юрфак пединститута, после чего сразу же пришел в агентство Старикова. Бывшие однокашники не встречались уже более десяти лет, но, по двухгодичной давности информации, имеющейся у Андрея, Бабинов процветал: имел кандидатскую степень, готовился стать доктором, читал курс лекций в альма-матер — и вообще парниша был на загляденье. Правда, гласила дурная молва, здорово прикладывался к бутылке, что, сами понимаете, Андрея совершенно не удивляло — сам такой.

То, что когда-то произошло между ними, уже почти забылось. Будь Андрей в то время постарше, ничего подобного не случилось бы. А что за история?

Да жениться он хотел. Самые серьезные имел намерения — ухаживал старомодно, года два, а то и поболее и, что удивительно, ни разу даже не переспал с предметом своих воздыханий. И вдруг в один прекрасный день его избранница — девушка, которой, казалось, лучше нет на всей земле, уравновешенная и предсказуемая на сто ходов вперед, выкинула такой невообразимый фортель, что хоть стой, хоть падай. Пала девушка — пала жертвой пресловутого обаяния его приятеля Бабинова.

Все было до того простенько и пошло, что и вспоминать не хочется… На том институтском вечере Бабинов, как обычно, изрядно поддал и, куражась, начал внушать своим приятелям, что ни одна женщина не стоит того, чтобы по ней вздыхать и долго ухаживать — как Андрюха, например. Потому что по природе своей все они ветрены и беспутны и при соответствующем подходе готовы перед первыми попавшимися штанами трусики снять. Главное — подход.

Развивая эту пьяную теорию, он приводил множество животрепещущих примеров, которые сводились к одному: неприступных женщин нет — есть мужики-недотепы.

— Ну вот скажи — чем отличается баба от фарфоровой статуэтки?! — приставал сей искушенный муж к Андрею. — Скажи?

— Понятия не имею. — Андрею почему-то весь этот треп страшно не нравился, он знал, что в подпитии Бабинов непредсказуем. — Хватит, пожалуй…

— Нет, коллега, это важно! Важно… Статуэтка падает, потом ломается. А баба? А баба сначала ломается, а потом падает…

В конце концов Казанова ложбинского розлива разошелся до того, что предложил в заклад ящик шампанского с тем, чтобы ему завязали глаза, покрутили в разные стороны, а он ткнет пальцем в пространство. Так вот — он обязуется в течение трех часов переспать с той дамой, на которую падет выбор, кем бы она ни была — хоть женой ректора! Нет — шампанское с него. Ну, естественно, разыграть спектакль нужно незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил. Погоготали, завязали, раскрутили — ткнули… Была ли то судьба или просто черт попутал — палец Бабинова указал на невесту Андрея. Сомнений быть не могло — она стояла у входа и разговаривала с двумя преподавателями. Мужчинами. Кроме нее, в радиусе десяти метров женщин не наблюдалось.

Компания, сколь ни была подшофе, дружно выразила сомнение по поводу успешного завершения мероприятия, прекрасно зная репутацию выбранной жертвы. Андрей стоял, как соляной столб.

Бабинов, надо отдать ему должное, будучи в курсе сердечных чувств и серьезности намерений Андрея, тут же по-джентельменски предложил переиграть.

Однако этим предложением Андрей был уязвлен в самых лучших юношеских порывах.

Неужели кто-то может подумать, что его невеста, такая чистая и непорочная, клюнет на подобную дичь? Совсем сдурели, что ли? Он с апломбом заявил Бабинову, что мешать ему не станет — заодно и проверит свою избранницу. Для чистоты эксперимента он подошел к девушке и, сославшись на нездоровье, объявил, что уходит домой, и вышел из зала, Бабинов тут же подскочил к растерянному объекту заговора, осыпал фонтаном пьяного остроумия, выдал на-гора весь запас нежности и обаяния, затанцевал, заболтал… В общем, вскоре они исчезли.

Андрей, спрятавшись за колонну у входа, проводил парочку внимательным взглядом, чувствуя, как в груди закипает ненависть к женщинам всего мира, вместе взятым, а заодно и к самому себе — за то, что участвует во всем этом идиотизме.

Он вернулся в зал. Вечер был в самом разгаре. Все танцевали, шутили, жизнь мерцала сполохами светомузыки, брызгала веселыми искрами стробоскопических зайчиков, била по ушам заводной мелодией очередного лихого танца… Сердце Андрея разрывалось на части. Что же он наделал! Разгоряченное алкоголем воображение услужливо рисовало самые мучительные картины того, что там сейчас происходит на квартире у Бабинова.

Часа через полтора организатор эксперимента вернулся на вечер — в гордом одиночестве. Андрей, побелевший как полотно, смотрел на него, ожидая приговора. На лице обольстителя блуждала блаженная улыбка, а взгляд был слегка затуманен. Достав связку ключей, он отделил от нее один и предложил любому, кто пожелает, прогуляться пару кварталов до его квартиры и засвидетельствовать перед почтенной публикой, что девушка… ах, извините, уже не девушка, так вот — что женщина спокойно спит в его постели. Всем довольна — претензий нет.

Желающих, к счастью, не оказалось. Все стояли молча в напряженном ожидании, переводя взгляды с победителя на Андрея, который, казалось, вот-вот упадет в обморок. Чтобы разрядить обстановку, Бабинов объявил, что и так может доказать неоспоримый факт своей победы. Похабно осклабясь, он сунул руку за пазуху и извлек кружевные женские трусики, запятнанные бледными кровяными потеками.

— И чего ж ты с ней два года делал, радость моя? — опрометчиво поинтересовался Бабинов у Андрея. — Я вдул — и чуть инфаркт от удивления не схлопотал…

Зря он так сказал. Андрей всегда слыл неслабым драчуном и тотчас же доказал это на деле. Взревев что-то нечленораздельное, он одним страшным ударом отправил совратителя в нокаут и принялся без разбора месить его ногами — пока не оттащили приятели.

Незадачливый Казанова после того достопамятного вечера две недели провалялся в больнице, Андрея же с треском вышибли из института. Причина ссоры, разумеется, не была предана огласке.

Вот такая была история… И вот почему, встретившись теперь на лестничной площадке после долгих лет разлуки, бывшие приятели почувствовали себя крайне неловко. Принужденно улыбнувшись, они, как по команде, спрятали руки за спины и перебросились парой ничего не значащих фраз. Андрей пробормотал, что он тут по служебной необходимости, а Бабинов — что благоустраивает свою квартиру — наконец-то получил от института трехкомнатную…

Проверить этот факт не составило особого труда. Это отняло у Андрея буквально две минуты — достаточно было позвонить в жилищно-бытовую комиссию института и назваться следователем Советского РОВД Приваловым (абсолютно мифическая фигура — сами понимаете). В комиссии его уведомили, что «институт дает квартиры только своим сотрудникам». Да, разумеется. Но позвольте — а что, Бабинов разве не… Вот-вот — как раз то самое «не». Уже более года как уволен за пьянство. И поделом. А сейчас, выходит, уголовка им интересуется!

Что ж — следовало ожидать, следовало…

— Линолеум, — вспомнил Андрей, доставая из кейса третью бутылку пива и мимоходом без сожаления, впрочем, констатируя, что обед сегодня пролетает далеко стороной. — А что же это вы, хлопчики, тащили? Ох, какой интересный линолеум…

За время работы в агентстве у Андрея выработалось особое чувство — нечто вроде нюха на криминал. И сейчас это чувство настойчиво кричало: вот оно!

ОНО! То самое гипотетическое НЕЧТО, которое безуспешно ищут представители всех правоохранительных органов области и вкупе с ними детективы ведомства Старикова. Окажись на месте Бабинова любой другой индивидуум, Андрей не колеблясь поделился бы своей версией с шефом. Тем более при наличии такой веской — прямо-таки вопиющей улики, каковой являлся факт нахождения Бабинова в предполагаемом месте исчезновения подполковника ФСБ. Плюс к тому: вранье про квартиру. И еще плюс: этот маскарад с клеем, рабочими и линолеумом. Карты ложились одна к одной — очко получалось. Да не простое, а в полном смысле золотое! Но!

Но в данном случае здорово осложняли дело личные отношения. Ведь многим известно, какую роль сыграл Бабинов в его судьбе, — шила в мешке не утаишь. Естественно, в ходе расследования всплывут все обстоятельства, так или иначе связанные с Бабиновым, — наряду с прочим непременно выяснится, что его поперли из института за пьянство. И, вполне возможно, в настоящий момент он влачит жалкое существование. А вдруг Андрей не прав? Вдруг окажется, что Бабинов с собутыльниками тривиально спер из нового дома рулон линолеума и ведро клея — и ничто иное его совершенно не интересовало?! Тогда все посвященные с полным основанием воспримут «наезд» на него Андрея как личную месть человека, таившего столько лет горькую обиду. А выступать в роли этакого неудачника, который пытается отомстить врагу не в период его процветания, и именно тогда, когда этот враг оступился и упал, — это уж извините! Это просто подлость — нет иного определения…

— Линолеум, — глубокомысленно произнес Андрей, допивая пиво. — Ну-ну… — и поздравил себя с тем, какой он неслабый аналитик и стратег.

Бабинов никуда не убежит. Если он каким-то образом связан с гипотетической сектой похитителей, Андрей его достанет — вне всякого сомнения. Кстати, что там Аленка наплела про своего парня? И как это воспринимать в свете вновь открывшихся обстоятельств?

— А займемся-ка мы этим дельцем, — решительно заявил сам себе Андрей и тут же представил, что произойдет, если он единолично расковыряет всю подноготную таинственных исчезновений. Все лавры, само собой, ему одному. Его умное аристократическое лицо на развороте газет и журналов, многочисленные интервью, проницательный взгляд в видеокамеру, предложения солидных агентств — возможно, столичных, а то и зарубежных — словом, полный переворот в жизни.

Сенсация и слава. А рыжая Зайцева сделает с ним передачу «Без галстука».

Ммм-да… Зайцеву он обожал…

— Размечтался, одноглазый. — Он прервал полет своей фантазии, криво ухмыльнулся и закрыл ладонью правый глаз. — Пошел работать — нехер тут сидеть и прожектировать…

Первым делом он вознамерился проверить квартиру Бабинова.

Полагаясь на информацию двухгодичной давности, Андрей взял за основу, что объект проживает один — родители давно переехали в небольшой приморский городок, — и решил действовать тотчас же. Прихватив необходимую экипировку, он вызвал такси и покинул агентство.

Минут через двадцать сыщик уже входил в подъезд дома № 24 по улице Комсомольской. Поднявшись на площадку третьего этажа, он прошмыгнул к двери с номером 6 и, выпав из зоны визуального контроля дверного глазка соседей, с минуту прослушивал квартиру, приставив к ригелю замка незамысловатый аппарат, предназначенный для восприятия определенного рода шумов. Признаки жизни отсутствовали. Конструкция аппарата была такова, что, даже если кто-то в этот момент спал бы с той стороны и очень тихо дышал во сне, чуткая мембрана уловила бы этот звук.

Убрав аппаратик в карман, Андрей достал электромагнитную отмычку для английских замков и приступил к работе. Вообще-то отмычка не являлась составной частью экипировки сотрудников агентства, Андрей попросту позаимствовал ее из своеобразного криминального запасника Деда, который за время своей деятельности насобирал кучу всякого хламья весьма специфической принадлежности и в конференц-зале художественно оформил все эти вещдоки под толстым витринным стеклом.

Минут пять, которые показались вечностью, Андрей возился с замком — практики явно не хватало. Когда он начал не на шутку нервничать, язычок ригеля наконец слабо щелкнул и провернулся…

Заперев за собой дверь, сыщик перевел дух. Положение явно недвусмысленное. Если его здесь застукают, это будет выглядеть как тривиальная квартирная кража. Поди потом докажи, что не верблюд!

Однако надо работать. Осторожно осматривая квартиру, Андрей с удивлением обнаружил в ней хаос и запустение во всех возможных проявлениях. Он неоднократно бывал здесь, но очень давно, в студенческие годы. Тогда тут царили роскошь и комфорт, сюда приятно было приходить, заведомо предвкушая атмосферу благожелательности и радушия хозяев.

Вот почему то, что он сейчас увидел, изрядно обескуражило его и насторожило. Повсюду пыль и паутина, вещи разбросаны, на кухне — гора грязной, заплесневелой посуды, источавшей тошнотворный смрад. В спальне имело место крепчайшее амбре, состоявшее из запаха застарелого пота и несвежих носков.

Унылый пейзаж гармонично дополняла неприбранная постель с грязным бельем…

Андрей тоже жил один. Из-за природной лености и безалаберности он с большой натяжкой мог считать себя чистоплотным — особенно в сфере домашнего хозяйства. Очевидно, и его однокомнатная квартира приобрела бы со временем подобный вид — он ее практически не убирал, довольствуясь постоянно ополаскиваемыми под краном ложкой, тарелкой и чашкой. Выручали подружки. Дамы, удостоившиеся чести посетить берлогу ложбинского Пинкертона, всплеснув руками и придя в полуобморочное состояние, первым делом принимались за генеральную уборку, а уж потом переходили к основной части визита, на которую, как правило, оставалось ничтожно малое количество сил и эмоций. После таких визитов в его жилище некоторое время сохранялся относительный порядок. Таким образом, прекрасный пол привносил положительные эмоции во все аспекты его жизни.

Состояние квартиры Бабинова наводило на мысли, что здесь обитает какой-то первобытный австралопитек. Или, наоборот, вообще никто не обитает. Еще можно было предположить, что хозяин настолько чем-то увлечен, что не уделяет дому совершенно никакого внимания, а женская рука не касалась всей этой дикости как минимум год…

В спальне стоял обшарпанный комод итальянского производства — жалкие остатки прежней роскоши. Порывшись в ящиках, Андрей среди прочей дряни обнаружил толстый пакет из светонепроницаемой бумаги, перетянутый резинкой.

Вскрыв его, он вытащил пачку фотографий. Перетасовал, просмотрел, хмыкнул… И вдруг почувствовал, как вспотела спина. Вспомнил, где видел эти улыбающиеся лица. Точнее, портреты — на первых полосах газет, под заголовком «Очередное загадочное исчезновение». На обороте каждой фотографии стояла дата и бессмысленный набор слов. Типа: «Тюльпан — шизофрения — эпатаж — Альбион» — такое, например, было написано на фотографии представителя Президента по региону.

— Ммм… Оуэмм… — только и промычал ошеломленный Андрей, так и не успев сообразить, какова подлинная ценность находки. Некогда было соображать — в этот момент в замке входной двери чуть слышно повернулся ключ.

Выскочив из спальни, Андрей лицом к лицу столкнулся с хозяином.

— Ну, прав я был — что сказать… — кисло улыбнулся бывший однокашник, достал из кармана небольшой баллончик и направил его на сыщика.

Струя чего-то едкого шибанула в нос — Андрей мгновенно утратил координацию и стал заваливаться набок. Панорама спланировала влево и вернуться обратно не пожелала. Сквозь дымчатые клубы тумана, возникшие откуда-то из небытия перед его расплывающимся взором, Андрей успел заметить, как Бабинов кивнул стоявшим за его спиной трем здоровенным мордоворотам и глухо произнес:

— Взяли его.

Тащите в машину…

10

Собравшиеся, как было условлено накануне, в 10 часов утра в банкетном зале ресторана «Джунгария» блатные авторитеты и представители бандитских группировок были вынуждены с полчаса томиться в ожидании. Опаздывав Засада. Без него никто не решался начинать сходняк: более ни с кем из «братвы» блатные разговаривать не желали — рылом не вышли, беспредельщики! Засада являлся своеобразным передаточным звеном: не будь его, давно бы уже «законники» резали «братву» разнообразными острыми предметами обихода, а «братва», в свою очередь, отстреливала бы из автоматического оружия «блатарей» где придется.

Кризис имел место — похлеще, пожалуй, Карибского, — он ощутимо завис в воздухе и давил на сознание. Сегодня, наконец, должен был решиться животрепещущий вопрос: как сосуществовать двум криминальным укладам Ложбинской области.

Глава Центральной группировки здорово нервничал. При входе в банкетный зал с него потребовали сдать оружие и не пропустили двух его «быков» — в то время как остальные, приглашенные на сходняк, восседали за длинным столом, имея обееручь телохранителей.

В принципе бригадир принял все возможные меры для обеспечения своей безопасности. На поясе у Вовца был пришпандорен небольшой радиопередатчик, адаптированный к частоте его пейджера. На улице, почти у самого входа в ресторан, в бригадировом «Чероки» остались четверо крепких ребятишек при малых стволах. А на дальних подступах, где-то у котельной, в микроавтобусе «Мицубиси» скучал резерв: десять «быков», облаченных в бронежилеты шестой степени зашиты и экипированных автоматическим оружием.

Накануне, разумеется, проводилась рекогносцировка и в деталях обговаривались все подробности предстоящих действий на случай мелкомасштабной уличной войны.

Десница Вовца — Жека, расположившись на правом переднем сиденье бригадирова «Чероки» с распахнутой дверцей, вытащил ноги на улицу и правой рукой оглаживал дремавший до поры на коленях «Кедр», а в левой держал бригадиров пейджер. И молил своего бандитского бога, чтобы сегодня этот пейджер молчал. А сам Вовец, восседая в банкетном зале, примерно так же напряженно ожидал появления Засады, избегая встречаться взглядом с окружающими, и от всей души желал себе, чтобы у маленького дегенерата со странной фамилией все получилось как надо. И совсем не потому, что он этому придурку вдруг ни с того ни с сего резко засимпатизировал — вовсе нет! Бригадир симпатизировал лишь самому себе и, достаточно терпимо относясь к существованию, помимо собственной, других умных голов, доверял лишь содержимому своего черепа. В настоящий момент это содержимое настырно подсказывало: если в случае чего бригадир и успеет пейджернуть своему резерву, то результаты этого пейджерства он, увы, вряд ли сможет лицезреть. Ловкие ребята, собравшиеся в банкетном зале, до момента вламывания группы захвата успеют десять раз пошинковать его могучее тело на мелкие кусочки — наподобие морковки для заправки.

В 10.35 в зале возник десница Засады — Жерар, здоровенный фиксатый мужлан с вечно небритой физиономией и тусклым взглядом мертвого пса. Вместе с ним просочились трое «быков» из бригады Левопупыревского района.

Присутствовавшие заметно оживились. Стоявшие на входе «быки» и молодые «блатные» (совместный караул) попытались было воспрепятствовать проникновению в зал неположенных, но Жерар им что-то тихо сказал, парни недоуменно пожали плечами и отступили. Кто-то из «блатных» закономерно поинтересовался: а где же сам Засада? Жерар вышел на средину зала и вежливо попросил внимания. Присутствовавшие слегка поутихли. Вовец страшно напрягся и незаметно сунул руку под стол, положив палец на кнопку передатчика. Сердце бригадира запрыгало с огромной амплитудой, отдаваясь в ягодицах, внезапно окаменевших и утративших чувство контакта с мягкой кожей стула.

Жерар обвел всех закостеневшим взглядом, набрал побольше воздуха в легкие и очень отчетливо произнес:

— Господа воры! Братаны! Гадом буду! Можете меня прям щас рассчитать за базар, но… но весь этот беспредел сотворил Засада…

Очень тихо стало в банкетном зале. Все, кроме Вовца, в буквальном смысле выпали в осадок и, ошарашенные таким невероятным поворотом событий, ожидали толковых объяснений. Вовец незаметно убрал руку с передатчика и вдруг ощутил, что, несмотря на довольно прохладную атмосферу банкетного зала, он моментом тотально вспотел — до зуда в паховых складках.

Дав собравшимся возможность оправиться от шока, Жерар стал неторопливо излагать суть дела. Оказалось, что Засада собственноручно порешил Малика: поставил на стреме троих своих «быков», зашел в дом, прихватив во дворе ржавый лом и… без разговоров саданул «смотрящего» в грудь, пригвоздив его страшным ударом к стене. Всем было прекрасно известно, что бригадир Левопупыревского района обладает невероятной физической силой, так что способ убийства ни у кого удивления не вызвал. Далее: выждав минут пять, Засада растолкал обкумаренного Ремеза и поднял хай, мимоходом обронив, что якобы накануне звонил Вовец и договаривался о встрече с Маликом. Ремез запомнил, что Вовец звонил Малику, а вот откуда он об этом узнал — забыл. Облом запоминать так много информации. «Быки», стоявшие на стреме, — вот они, те самые, что пришли сейчас вместе с Жераром.

Собравшиеся оживленно загудели — кто-то предложил послать за Ремезом, что и было немедля исполнено. Между тем Жерар продолжал повествование на тему: как вышла неурядица с Калганом.

Оказывается, Засада купил начальника планового автодорожного караула, транспортировавшего «вора» из СИЗО в ИТК-2, сообщив прапорщику, что якобы Калган желает погулять часок на воле, а с начальством, типа того, все утрясено. Начкар высадил, как было условлено, «вора» у КПП зоны и укатил восвояси. А чуть позже на «99» подкатили все те же трое «быков», что присутствовали при замачивании Малика, и забили «вора» насмерть. После чего Засада отловил начкара и самолично перерезал ему горло, предварительно потыкав в разные места раскаленным паяльником. Вот, собственно, и все.

Да… — с чего это Засада таким вот изуверским способом развлекался, Жерар, разумеется, не в курсе и дать вразумительные объяснения таким поступкам не может. Но доказательства налицо: вот «быки», что были на стреме у дома Малика, они же потом по приказу Засады ухайдакали «вора». Прибыли с покаянием и готовы все подтвердить. Сейчас подъедет Ремез, и если он не обкумарен, то скажет, как было на самом деле в истории с Маликом. Кроме того, Жерар на всякий случай привез с собой часового КПП, дежурившего в день неестественной кончины Калгана. Этот свидетель, по прихотливой воле судьбы оставшийся в живых после такого скандального дела, готов опознать избиенцев прямо сейчас — в обмен на гарантии личной неприкосновенности.

Через некоторое время подвезли Ремеза, почти что необкумаренного ввиду великой скорби по случаю утраты хозяина — правая рука Малика в точности до миллиметра подтвердил объяснялки Жерара, внезапно вспомнив, кто ему сказал про звонок Вовца «смотрящему» и при каких обстоятельствах сие произошло. Затем привели часового и пообещали, что его никто не тронет, если не будет врать.

Старший прапорщик, почему-то совершенно не смутившийся присутствием в столь изысканном обществе, недрогнувшей рукой указал на троих левопупыревских «быков», выстроившихся у стены, и возмущенно заявил: да вот же они, избиенцы треклятые!!! Кожаные куртки, норковые шапки, зверские хари — все как у тех!

Точь-в-точь! Они, короче, — вне всякого сомнения.

После этого Ремезу дали ширнуться на халяву и совместно с часовым выперли вон, а «быков» — убийц связали и заперли в подсобку, приставив к ним надежную охрану до окончания разбора. И конкретно приступили к Жерару: а почему это ты, тварь низкая, принял столь трепетное участие в расследовании деятельности Засады?! Ведь ты же его правая рука, лепший кореш, братан кровный — или кровавый, один черт! Зачем сдал братана? Ответь-ка перед людьми…

— Засада все это безобразие втемную делал, — ответствовал Жерар. — Об этих его делах знали только трое — они сейчас заперты в подсобке. Страдать ради шефа неохота — сам кругом виноват, пусть и кантуется как хочет. А еще — жить почему-то хочется! И очень сильно…

— Ну и где сам Засада? — поинтересовался кто-то из «братвы». — Свалил поди? А нам сейчас за него перед центровым сходняком ответ держать?!

Жерар как-то странно улыбнулся, подошел к окну и помахал рукой.

Спустя минуту в зал вошел еще один левопупыревский «бык» и водрузил на середину стола коробку из-под аэрогриля, красиво перевязанную шелковой тесемкой. Жерар, пару секунд помедлив, осторожно развязал тесемку и открыл крышку. Все присутствовавшие, привстав со своих мест, чтобы лучше видеть, дружно охнули и замерли — на что были пацаны пожившие и отвыкшие удивляться на своем веку. Из коробки на собравшихся злобно скалилась окровавленная голова Засады с выпученными глазами…

Вовца едва не вывернуло наизнанку: перекосился бригадир и надолго задержал дыхание — не от отвращения, нет! Жутко вдруг стало, страшно до одури.

Всплыл ни с того ни с сего перед мысленным взором образ жуткого гипнотизера — и отчего-то этот образ предстал бригадиру в кроваво-черном обрамлении, с рогами и неестественно светящимися глазами. А в сознании возникла фраза, произнесенная мимоходом страшным визитером: что-то типа «всякая голова хороша лишь тогда, когда она присобачена к туловищу посредством крепкой шеи…»

«Прав он был. Надо было посерьезнее к нему отнестись. Внешность обманчива. Зря прикалывался…» — запоздало подумал бригадир. А еще подумал Вовец, что, пожалуй, надо будет хорошенько поразмыслить над дальнейшей перспективой их совместной деятельности. Кто его знает — может, и нет никаких кассет с записью показаний загипнотизированных «быков»? Может, и установка убрать бригадира в случае безвременной кончины гипнотизеришки — не более чем наглый блеф? Нужно определиться конкретно: либо крепко подружиться с мерзким головастиком, либо… либо оторвать башку, пока не поздно…

Между тем, пока бригадир обдумывал план дальнейших действий и рассеянно принимал поздравления от сидящих рядом соратников, сходняк принял решение: отправить Жерара с «подарком» и тремя «быками» — убийцами под конвоем в первопрестольную. Его кореш и шеф — пусть он и ответит перед центровым сходняком…

Вот, собственно, и все. Вскоре Левопупыревский район без особых катаклизмов перешел под руководство Центральной бригады — за отсутствием альтернативы власти. «Центровые» авторитеты, хоть и сняли «крест» с ложбинской «братвы», но, по всей видимости, объяснениями Засадиного кореша не удовлетворились — Жерар в Ложбинск не вернулся.

Зато прибыл «вор» — Ахмед, дряхлый умненький старикашка, уставший от жизни и всех ее отвратительных проявлений. Новый глава «общины» вершить громкие дела не пожелал, а просто присматривал за обстановкой на предмет своевременного пресечения беспредела и собирал положенные взносы в воровской «общак».

Между тем Адольф Мирзоевич продолжал поэтапно осуществлять свой план восхождения на вершины общественного положения и довольно скоро — как-то исподволь и вроде бы без особых потуг — набрал соответствующий желаемому статусу вес (для прагматиков: не растолстел, а круче стал!). Через некоторое время после достопамятного сходняка в «Джунгарии» Пульман посетил по очереди каждого лидера районных преступных группировок и предъявил всем полный расклад по их делам не праведным — как просто противозаконным, так и по таким делищам, за которые свои же могли без разговоров удавить на месте. Сначала эти ловкие товарищи сильно приуныли и окрысились втуне — и, знаете ли, было от чего. Если ранее каждый был сам по себе князь в своем огороде, то сейчас злобный шантажер-головастик требовал беспрекословно ему подчиняться и ежемесячно отваливать 15 процентов прибыли из общего оборота: решил, видишь ли, крестным отцом заделаться, плешоган недоношенный! Ничего себе, заявочки! Но, что характерно, открыто никто не возбухал — очень уж веские аргументы имелись на руках у новоявленного узурпатора. Такие аргументы пахли кровью, и их нельзя было игнорировать — а потому пришлось выбирать из двух зол наименьшее.

Как и следовало ожидать, подспудные процессы место имели: на протяжении следующего месяца Адольфа Мирзоевича неоднократно пытались списать в расход. Отступлений от наработанного сценария не было: несколько раз элементарно стреляли из автоматов какие-то нехорошие люди на быстродвижущихся автомобилях без номеров; два раза взрывались машины доктора с только что принятыми на работу шоферами, а разок какой-то отчаянный умелец даже лупанул по его квартире из ПТУРСа.

Доктор остался жив-здоров, поскольку всякий раз бывал вовремя предупрежден своими невольными сексотами, имевшимися во всех группировках. Эти самые сексоты — плод его напряженной многодневной работы — имели установку информировать своего тайного хозяина обо всем, что могло бы нанести ущерб его жизни и здоровью.

Не слишком горюя по поводу утраты своих машин и разрушения квартиры, Пульман быстренько переехал в загородный особняк — ничуть не хуже, чем у своей правой руки Вовца, обзавелся «Линкольном» с пуленепробиваемыми стеклами и надежными телохранителями из соответствующих структур. Его неуязвимость вскоре стала вызывать в криминальной среде Ложбинска суеверные опасения. Поговаривали о какой-то странной силе мистического характера, которой он якобы обладал. Кроме того, два лидера преступных группировок, которые организовали вышеперечисленные акции, в одночасье были обнаружены удавленными в собственных спальнях, куда не то что постороннему — своим близким хода не было!

На груди у каждого из них нашли записки, исполненные одним и тем же почерком.

Текст записок вежливо предупреждал оставшихся в живых любителей закулисных интриг: «Ребята, давайте жить дружно!»

Чуть позже Пульман встретился с «вором» Ахмедом и договорился с ним о том, что он будет централизованно пополнять «общак». Не надо, мол, каждый раз нервничать и напоминать «братве», что настало время кассового сбора. Ахмед соотнесся с «центровыми», и после изучения личности новоявленного пахана из Москвы пришло добро. Лидерам же бандитских группировок Пульман сообщил, что освобождает их от общакового налога и стал ежемесячно сдавать Ахмеду половину той суммы, что ему платила «братва». В результате этого нововведения Адольф Мирзоевич заслужил благоволение «блатных»: поступления были регулярными и даже более солидными, нежели до того. Наряду с этим Пульман как-то неожиданно вырос в глазах «братвы»: никого почему-то не встревожил тот факт, что ежемесячно пришлось отстегивать по 15 процентов от прибыли, а вот тот факт, что Пульман-душка освободил всех от уплаты в «общак» (беспрецедентный случай по масштабам Федерации!), отчего-то всех подряд воодушевил.

Помимо всего прочего, Адольф Мирзоевич закрепил свой престиж ловкого «отмазчика»: поработав определенное время с некоторыми представителями властных структур, он мог без особых трудов аннулировать любое уголовное дело, не требуя за это отдельной платы. И для этого вовсе не обязательно было гипнотизировать всех подряд оперов, следователей и судей, среди которых, кстати, подавляющее большинство не подпадало под прямое воздействие его чар.

Нет, до таких мелочей Адольф Мирзоевич не опускался. Представители перечисленных категорий просто получали указание от своих начальников, которые, в свою очередь, получали команду откуда-то из верхних коридоров — порой совершенно немотивированную и абсурдную…

В течение двух последующих лет Пульман всячески приумножал достигнутое и активно работал локтями, стремясь вверх по лестнице общественного положения. Отладив отношения с представителями криминалитета, он взялся за упрочение своего социального статуса. Очень скоро он стал директором клиники и — как-то вроде между делом, походя, — защитил кандидатскую на весьма специфическую тему закрытого характера «Прикладные аспекты психопатологии и их влияние на формирование современного гражданина цивилизованного общества».

Рассмотреть в деталях все аспекты данного труда нам с вами вряд ли удастся, поскольку сами члены ученого совета РАН — товарищи далеко не глупые и повидавшие всякого на своем веку — мало что поняли из данной диссертации, настолько туманен и запутан оказался контекст. Суть диссертации сводилась к всестороннему обсасыванию кощунственной идеи, которая однозначно утверждала: в каждом внешне нормальном цивилизованном человеке до поры до времени дремлет маньяк. И генотип тут совершенно ни при чем: все зависит от условий среды обитания и стечения обстановочных факторов, которые, собственно, и вытаскивают из нашего порочного нутра разнообразных Чикатил и Женек-потрошителей. И каждый из здесь сидящих уважаемых ученых мужей, само собой, тоже маньяк. Только маскируется до поры до времени. Возмущенные члены ученого совета хотели было вытолкать взашей ниспровергателя основ, но ничего хорошего из этого не вышло: отвратительный головастик в каждом пункте своего пасквиля очень грамотно ссылался на ведущих специалистов современной зарубежной школы и через два абзаца на третий цитировал дядьку Зигмунда, не оставив иерархам ни одной лазейки для опровержения его доводов. Пришлось скрепя сердце дать кандидата. А куда денешься? Увы, не застой на дворе, когда можно было позвонить куда следует, и от нежелательного носителя чуждых идей не осталось бы и следа.

Заполучив степень и упрочив свое положение в обществе, Пульман останавливаться на достигнутом не пожелал. Казалось, что еще нужно недавнему изгою, который в столь короткий срок добился фантастических результатов буквально по всем направлениям? Судьба бросила к ногам маленького затюрханного психотерапевта все, о чем можно было только мечтать: огромные деньги и тайную власть, высокое положение в областной табели о рангах, блестящие перспективы на поприще научной карьеры… ан нет — в скором времени Адольфу Мирзоевичу показалось недостаточным то, что он уже имел. Он очень быстро забыл, что когда-то, проживая с больной матерью в однокомнатной хрущобе, читывал классиков и всякий раз возмущался алчностью разнообразных герцогов и князей, которые имели практически все и тем не менее то и дело затевали мерзкие заговоры в тайной борьбе за вроде бы никому не нужную корону. Он ругал их вслух, сидя с книгой в сортире долгими зимними вечерами: надо же, из-за какого-то символического украшения проливалось столько крови! И самое интересное — зачастую эти самые герцоги и князья, заколов и отравив всех подряд, в конечном итоге оставались с носом: где-нибудь ближе к эпилогу их обвиняли и отбирали все имущество, а корона им уже была не нужна, поскольку ее не на что было надевать.

— Дебилы! — возмущался маленький психотерапевт. — Дегенераты тупоголовые! Ну какого хера вам еще надо было, а? Пол-Франции у него в кармане, с королем ужинает и в мяч играет, с королевой спит, командует всеми войсками…

Нет, решительно не возьму в толк: на черта эта железяка понадобилась? Жил бы себе спокойно — никаких забот…

Вот в таком духе рассуждал Адольф Мирзоевич в бытность свою простым психотерапевтом без малейшего проблеска. Не подозревал он тогда, что жажда власти — страшная и неизлечимая болезнь и заразившийся ею обречен…

Итак, очень скоро новоявленного дона Корлеоне ложбинского масштаба собственное положение удовлетворять перестало. Хотелось чего-то большего.

Заполучив в свое распоряжение значительные денежные средства, Пульман пристрастился путешествовать — как просто по бескрайним просторам бывшего СССР, так и по различным заграницам. Чего он там хотел отыскать, Адольф Мирзоевич пока и сам толком не знал, но подспудно подозревал, что рано или поздно что-то такое невероятное и важное обнаружит. Памятуя о том, что «знание — сила», он неустанно коллекционировал всевозможные тайны и загадки, которыми так богата не исследованная нами часть жизненного пространства, ранее нам недоступная. На изыскания подобного рода новоиспеченного кандидата наук толкала еще и настоятельная необходимость каким-то образом облегчить свое настоящее положение. Это ведь только с виду все просто: раз! — поставил на колени преступный мир Ложбинска; два! — вскарабкался на вершину общественного положения в областном масштабе — и поживай себе припеваючи. На самом деле удержание завоеванного плацдарма требовало невероятных усилий физического и умственного плана, заставляло пребывать завоевателя в дичайшем психологическом напряжении на грани нервного срыва и отнимало практически все свободное время, не оставляя ни минуты для того, чтобы наслаждаться жизнью. Стоило Адольфу Мирзоевичу отлучиться куда-нибудь из области на пару недель — месяц, как объекты воздействия выпадали из-под контроля: сексоты переставали прилежно поставлять информацию обусловленному адресату, бригадиры поднимали головы и всерьез задумывались над смыслом жизни, ветреные чиновники из администрации принимались активно перекраивать ранее принятые решения, и так далее и тому подобное. Система тотального воздействия не желала прилежно функционировать без своего создателя и, таким образом, приковывала этого создателя к себе, делая его своим невольным рабом.

Отчаявшись бороться с фигурантами своей системы, Пульман вскоре обратился к проблеме зомбирования и за короткий срок изучил все имевшиеся в его распоряжении источники, так или иначе освещавшие данный вопрос. Не удовлетворившись только лишь теоретическими изысканиями, Адольф Мирзоевич пошел на изрядный риск и предпринял попытку исследовать интересующий его предмет на практике. Тут ему некоторым образом не повезло — судьба явно не спешила порадовать своего избранника легкой победой. При посещении благословенной прародины негров нашего исследователя чуть было не слопало на обед одно симпатичное племя, представители которого по страшному недоразумению не успели вкусить всех прелестей цивилизации и по старой памяти продолжали любить человечье мясо. Каким-то чудом выбравшись из этой передряги, Пульман резко закруглил свою экспедицию на Черный континент и возвращаться туда вновь не пожелал. В процессе следующей экспедиции аналогичного характера к деятельности Адольфа Мирзоевича внезапно проявил нездоровый интерес Интерпол — что, сами понимаете, отнюдь не способствовало продуктивности изысканий. Однако Интерпол — это еще полбеды! Одновременно с Интерполом жизнедеятельность Пульмана страшно заинтриговала местную охранку, которая не замедлила взять нашего психотерапевта в оборот. Били в этом заведении так сноровисто и доходчиво, что напрочь отбили у Адольфа Мирзоевича охоту когда-либо посещать и эту часть света. Ситуация в тот раз усугубилась до того, что одному знакомому — бывшему летчику-вертолетчику, бороздившему в свое время просторы Сибири, пришлось проявить гражданское мужество и спасать соотечественника от неминуемой смерти, рискуя своей репутацией. Оглохшего от побоев и потерявшего чувствительность Пульмана вывезли на родину в багаже, прокрутив в ящике дыры — как для собачонки. Однако, как гласит народная мудрость, худа без добра не бывает. Тот же самый летчик неосознанно надоумил Пульмана продолжить свои изыскания в более безопасном месте, заметив между делом, что на бескрайних просторах Сибири творятся подчас такие чудеса — дух захватывает! Есть, мол, разнообразные шаманы, способные в один момент из нормального человека соорудить нечто из ряда вон выходящее, и он якобы самолично общался с одним таким чудом природы — вот те крест!

Несколько оправившись от нервных потрясений, Адольф Мирзоевич вскоре уже вовсю исследовал в глухом уголке Восточной Сибири прикладные аспекты культовых обрядов одного шаманского рода. За этим занятием мы его и застали в самом начале повествования. Волею Провидения вышло так, что Пульману удалось заполучить в безраздельную личную собственность шамана Тутола с его уникальным мастерством, а в довесок — довольно приличную сумму, на которую покушалась «красноярская братва».

Появление Тутола в клинике ознаменовало начало нового витка жизнедеятельности Пульмана. Первыми результатами экспериментов Адольф Мирзоевич был в буквальном смысле ошеломлен. Зомби, или мункху, как их называл Тутол, первоначально превзошли все ожидания: они беспрекословно повиновались воле хозяина, не знали, что такое болезни, боль, страх, сострадание и сомнение, — одним словом, это были универсальные исполнители и солдаты, что называется, без страха и упрека.

Воодушевившись почином, Адольф Мирзоевич за короткий срок настрогал целый отряд таких исполнителей и вскоре вынужден был пожинать плоды своей поспешности. Во-первых, питомцы Тутола отличались от нормальных людей — как манерой поведения (вернее, полным отсутствием таковой), так и внешне.

Наряду с вышеперечисленными положительными качествами, делающими каждого из них универсальным солдатом, эти товарищи были весьма уязвимы в обычных житейских аспектах. Они полностью игнорировали все внешние раздражители и помехи, не имевшие никакого отношения к задаче, поставленной хозяином. Зомби мог попасть под машину, провалиться в канализационный люк, умереть от голода, запора или нехватки жидкости в организме — если хозяин не ставил ему конкретную задачу: следить за движением при переходе улицы, вовремя есть, пить, отправлять надобности и не падать в пресловутый люк. В этой связи невозможно не упомянуть один анекдотичный эпизод (если в данном случае уместно такое выражение), что имел место в практике психотерапевта.

Один из исполнителей был отряжен для слежки за интересующим Пульмана лицом. В задачу исполнителя входили довольно несложные функции: сидеть на чердаке соседнего дома и по телефону докладывать «диспетчеру» о любых перемещениях поднадзорного. Стояла августовская жара, вполне характерная для данного региона, и вот — пять дней товарищ докладывал, а потом вдруг перестал! — как ножом отрезало. Прибывший на место происшествия врач констатировал наличие трупа и выдал заключение: смерть наступила вследствие обезвоживания организма… Судите сами, сколь непросто было Адольфу Мирзоевичу управлять всем этим заторможенным воинством, большую часть которого приходилось выдавать за пациентов клиники.

Во-вторых, возникли определенные проблемы с самим Тутолом.

Чувствуя, что Адольф Мирзоевич некоторым образом от него зависит, шаман вскоре пообвык к клинической жизни и принялся разнообразными способами хулиганить. Он повадился ночами выбираться из клиники и путешествовать по окрестностям Ложбинска, собирая под медоточивым светом молодой луны корешки, травы, гадюк, болотных жаб и прочую гадость. Все эти ингредиенты были необходимы для изготовления разнообразных отваров, мазей и экстрактов, которые, как он утверждал, обладали чудодейственной силой и являлись непреложной составной частью его ремесла. А в одну прекрасную ночь вконец распоясавшийся шаман, прискучив добывать ядовитый инвентарь в розницу, забрался в областной террариум и с особым цинизмом спер оттуда несколько особо опасных экземпляров: троих гюрзей и двоих кобров. Нет, наверно, так три гюрзы и две кобры. Происшествие особого ажиотажа поначалу не вызвало, однако последствия не замедлили сказаться. Южные гады, как ни странно, не вымерли в нестандартных условиях, а, напротив, принялись весьма активно размножаться. Вскоре Тутол уже располагал целым серпентарием для своих нужд и на досуге даже занялся дрессурой.

Окончилась вся эта приятная история тем, что однажды в процессе посещения подземной лаборатории (оборудованной, кстати, первоначально для шаманских экспериментов) Пульмана цапнула за ногу пребывавшая в скверном расположении молоденькая гюрзочка Марина — еле откачали бедного доктора. Взбешенный Адольф Мирзоевич приказал немедля вывести в расход всех гадов, но было поздно: они вполне адаптировались к условиям клиники и в борьбе с крысами обзавелись отменными охотничьими навыками, позволявшими вовремя скрываться от преследователей. С той поры каждый обитатель клиники вынужден был соблюдать тщательную осторожность при перемещениях, а сам хозяин дурдома всякий раз вздрагивал, перешагивая через кабель аппаратуры.

В довесок ко всем хулиганским выходкам Тутол, как выяснилось впоследствии, поимел смелость весьма превратно трактовать принцип единоначалия в деле зомбирования. Все клиенты шамана с одинаковым успехом подчинялись как Адольфу Мирзоевичу, так и самому дыросозидателю. Сами понимаете — данное обстоятельство повергало подозрительного Пульмана в смятение и не давало спокойно спать.

Последовал очередной тур по Европам, в ходе которого доктор выискивал новые пути решения проблемы, приобретая по укоренившейся привычке все подряд попавшие в его поле зрения тайны и загадки. Ничего из того, что ему было необходимо на данном этапе, он не отыскал, но неожиданно напоролся на весьма грандиозный и столь же авантюрный проект мирового масштаба. Покрепче ухватив многообещающую тайну, Пульман, довольно урча, потащил ее к себе в берлогу — необходимо было всесторонне проанализировать информацию и определиться с направлением дальнейшей деятельности. А пока он отвлеченно рассуждал о возможности осуществления этого диковинного проекта, Судьба в очередной раз подбросила ему подарок: на этот раз в лице гениального врача Ложбинского института нейрохирургии, который успел к тому времени благополучно спиться от безысходной тоски по лучшему житию и был вышвырнут с работы. Адольф Мирзоевич вылечил бедолагу от запоя и предоставил в его распоряжение уникальные условия и средства для исследования. Спустя примерно год, истерзав кучу безвозвратно списывавшегося в расход человеческого материала, хирург выдал результат. Новый зомби практически ничем не отличался от нормального индивидуума и обладал всеми положительными качествами, присущими модели № 1. Это достижение положило начало новой эпохе в жизнедеятельности Пульмана. Теперь можно было развернуться вовсю — открывались новые перспективы и необозримые горизонты великих свершений.

Мечты недавнего безнадежно забитого жизнью психотерапевта постепенно претворялись в жизнь. Оставалось лишь немного поднапрячься и найти подходы к осуществлению грандиозного проекта, столь же завлекательного, сколь и фантастического — даже на первый взгляд. Масштабность деяния, однако, нимало его не смущала. Вам уже известно, насколько упорным в своем стремлении к поставленной цели был сей представитель рода человеческого…

11

Очнулся Иван в тесном пространстве и полной темноте. Хотел было заорать сдуру, вообразив, что пьяные селяне заживо его похоронили, затем вспомнил про катафалк и облегченно вздохнул. Значит, живем пока… Катафалк тихо завелся и двинулся с места. Раздался скрип ворот, чьи-то голоса, затем все стихло, и машина быстро набрала скорость.

— Крепкая башка, — похвалил себя Иван. — Очухался аккурат к началу путешествия… Однако прощай, Аленка, — не водись с лопухами…

Ехали долго. Сначала он пробовал сориентироваться по движению, считая повороты, потом, как и следовало ожидать, сбился и плюнул на это дело.

Попытавшись привести в порядок мысли и набросать хоть какую-то схему, объясняющую то странное положение, в которое он угодил, Иван перебрал все возможные варианты, и ничего хорошего из этого не получилось. Если бы весь этот ажиотаж заказали горцы, его давно бы уже шлепнули на месте и убрались бы восвояси: на худой конец, отрезали бы голову, чтобы предъявить кровникам в качестве вещественного доказательства. Значит, горцы отпадают — уже хорошо.

Сами братаны? Да он к ним — никаким боком. И почему тогда не шлепнули сразу?

Чего изгаляться понапрасну — виноват, получи… И вообще — за каким чертом вся эта дурацкая возня с убийством матери, имитацией нападения горцев на его дом и так далее и тому подобное? Ровным счетом ничего не ясно — без малейшего проблеска. Зачем он им нужен? Увы, на этот животрепещущий вопрос, занимавший его последние несколько дней, не то что не было ответа — не было даже мельчайшего намека на хоть сколько-нибудь разумное объяснение. Итак, оба вопроса — «зачем он им нужен?» и «кому это — им?» — не имели ни одного варианта ответов. Напоровшись на этот факт, Иван не стал впадать в панику и жечь нервные клетки в бессильной злобе. Зачем? Самое худшее, что ему грозит, — смерть. А этому зверю он неоднократно смотрел в глаза и, в отличие от обычных законопослушных граждан утратил естественное чувство страха перед ним. Нет, жить, конечно, хотелось, как и всем здоровым особям человечьего рода, — но не до такой степени, чтобы ежесекундно трястись и подвывать от ужаса в ожидании неминуемой гибели.

— Грохнут так грохнут, — размышлял он вслух. — Все равно помирать когда-нибудь придется. Какая разница — когда? — Искусственно ободрив себя подобным образом, он неожиданно успокоился и перестал терзаться глупыми вопросами тупикового характера, а начал думать об Аленке — о приятном всегда думается легче.

Наконец, притормозив, катафалк издал три коротких гудка.

Послышался скрежет открываемых ворот, машина проехала еще немного и остановилась окончательно. Мелодично скрипнули защелки, крышка Иванова ложа плавно отъехала в сторону.

О том, чтобы с ходу, без подготовки стартовать на рывок, по ходу дела замесив всех, кто попадется под руку, не могло быть и речи: от длительного пребывания в неподвижности грозный пленник временно утратил способность шевелиться и был беспомощен, как мертвецки пьяный среднестатистический ханыга.

Его бесцеремонно извлекли из гроба, отщелкнули один наручник, профессионально завели руки за спину и наручники опять защелкнули — на всякий случай. На голову намотали какую-то дрянную тряпку, пропахшую бензином.

— Токсикоманы фуевы, — беззлобно выразился Иван. — Я вам потом эту тряпицу в попу вставлю — всем подряд.

— Топай, давай, спецназ херов, — так же беззлобно распорядился Вовец. — Только смотри — без фокусов. Ты, падла, меня так достал, что стрелять хочется. А нам и так осталось с тобой общаться считанные секунды — так что не порти последних впечатлений…

— Бензин и амортизацию трансмиссии оплачивать не буду, — дурашливо предупредил Иван. — Круиз не заказывал, потому расходы нести не желаю.

Доступно?

— Не переживай, радость моя, — все расходы за счет бюро ритуальных услуг, — многообещающе пошутил Вовец. — Там тебя и переоденут.

— Ну-ну, — мрачно пробормотал Иван. — Ну, потопали, что ли, куда там? — И пошел, заботливо поддерживаемый под руки двумя сильными ребятишками.

Топали недолго: пару раз завернули, перелезли через какие-то трубы, затем спустились вниз — Иван насчитал шестнадцать ступенек. Миновали две двери — они гулко и мощно захлопнулись за спиной, свидетельствуя о своей очевидной массивности и надежности. Затем еще пятнадцать шагов по коридору, в котором каждый шаг отдавался гулким безнадежным эхом. Ясно — подвал или еще что-нибудь в том же духе.

С отвратительным скрежетом заскрипели ржавые петли.

Наручники сняли — тут же последовал ощутимый толчок в спину и лязг захлопываемой двери. С отвращением сорвав с головы тряпку, Иван огляделся. Он находился в небольшой комнате — вернее сказать, камере, едва освещаемой жиденьким пучком света, проникавшего сквозь небольшое оконце под самым потолком. Интерьер помещения был весьма незатейлив: узкий топчан, стол с железной крышкой, раковина с краном да стандартный «толчок» в углу — вот, собственно, и все удобства. Стол и топчан были намертво пришпандорены к бетонному полу — в этом Иван убедился, попытавшись сдвинуть их с места.

Завершал антураж здоровенный застекленный глазок, проверченный посреди массивной металлической двери… ан нет — тотчас же к этому глазку появилось приятное дополнение: чей-то нелюбопытный глаз, который, впрочем, через некоторое время исчез. Мягкие шаги по коридору — шесть туда, шесть обратно.

Соглядатай — вертухай. Все, как положено. Скукота!

— Однако бывало и хуже, — громко произнес Иван. — Зиндан, например, с клопами. Или сарай с гадюками. И ничего, не померли, блин. А кое-откуда даже бежали…

Шаги в коридоре неожиданно стихли: нелюбопытный глаз опять прилип к застекленному отверстию в двери. Он немигающе смотрел на пленника, как на какой-то неодушевленный предмет, не представляющий никакого интереса, но тем не менее требующий пристального внимания. От этого странного взгляда Ивану почему-то стало неуютно.

— Нет, насчет «бежали» — это перебор, братишка, — поспешил реабилитироваться Иван. — Куда, в задницу… Шутка! Закурить дашь — вообще лягу и не буду до утра беспокоить. Доступно?

Глаз не реагировал. Подойдя вплотную к двери, пленник с сомнением покачал головой и сдублировал попытку:

— Под дверью — щель. Как раз сигарета пролезет. Дядя хочет курить.

Нет курить — есть проблема: дядя будет буйствовать и нарушать общественный порядок. Есть курить — нет проблемы. Доступно?

Никакой реакции. Иван вдруг понял, отчего ему стало неуютно. Глаз не мог принадлежать человеку разумному. Во взгляде человека разумного — пусть даже невероятно выдержанного и психологически натасканного до крайней степени — обязательно должны отражаться какие-то проблески эмоций и искорки мысли. Этот глаз был мертвым. Ни единой эмоции, ни малейшего проблеска мысли. Он казался неотъемлемой частью бездушного механизма, функционирующего в специальном режиме, определенном жесткими рамками инструкций.

— Твою мать… — растерянно пробормотал Иван. — Опять, что ли? Где они вас берут, бля? Штампуют?.. Ну-ну, отвали! Никуда я не собираюсь. Поздно уже — отдыхать пора. И курить не хочу. — И он демонстративно пошел к топчану, на котором тут же развалился, изобразив томный отдых. Вскоре глаз отлип от отверстия в двери — раздались мерные шаги по коридору. Шесть туда — шесть обратно. Никаких отклонений.

— Робот, — констатировал Иван. — Зомби недоделанный…

Полежав несколько минут, он начал прислушиваться, пытаясь по характерным звукам определить, куда это он угодил. С улицы не доносилось ни малейшего шума. Свет падал на пол камеры от фонаря, ободок которого с трудом просматривался сквозь зарешеченное оконце под самым потолком.

От пола до оконца — немногим более двух метров. Металлическая мелкоячеистая решетка — черт знает из каких соображений: в оконце не протиснулся бы и ребенок. А что там — за окном? Ну-ка, ну-ка…

Медленно поднявшись с топчана, Иван, по-кошачьи ступая, приблизился к стене. Бесшумно подпрыгнуть, подтянуться, уцепившись пальцами за острый выступ подоконника, и заглянуть в оконце — все заняло у него не более двух секунд. За оконцем он не сумел рассмотреть ничего примечательного — разве что освещенный фонарем фрагмент высоченной бетонной стены с колючей проволокой поверху, в три ряда…

Секунду спустя едва ли не с большей поспешностью наш исследователь отпрянул назад и, не заметив как, оказался стоящим на топчане, прижавшись спиной к стенке.

За решеткой раздалось тихое шипение — вернее, злобный мелодичный свист.

Пленник судорожно вздохнул и отер мгновенно проступивший на лбу холодный пот.

— Вон вы как, дегенераты… — Он с ненавистью зыркнул на возникший в дверном отверстии глаз. — Хорошо, блин, что решетка мелкая! Ну, я вам это припомню как-нибудь…

С наружной стороны у окна что-то прошуршало, опять послышалось шипение, затем все смолкло.

Таким вот своеобразным способом: стремительно, веретеном сбоку, без предупреждения — могла атаковать только гюрза. С этими вредными гадинами Иван нередко сталкивался в горах солнечного Кавказа и достаточно хорошо изучил их скверные манеры. Однако, леший ее задери, как она могла оказаться здесь, в центре России, на территории региона, где никогда не было ничего страшнее ужей и полудохлых обленившихся гадюк?! Поистине — загадка природы…

Бессонная ночь не прибавила пленнику привлекательности. Он выглядел мрачно-помятым, его заросшее щетиной лицо, и в лучшие-то минуты не располагающее к откровенности, сейчас вообще не оставляло надежд на моментальное обретение душевного консенсуса с кем бы то ни было.

— Хочу есть, хочу мыться и… домой хочу, — выпалил Иван бесстрастной физиономии, что заглянула на рассвете в дверь камеры. — Никуда не пойду, пока не удовлетворите все запросы. Вопросы?

Физиономия реагировать на запросы не сочла нужным она моментально усугубилась баллончиком «Черемухи» и бесцветным голосом распорядилась:

— У тебя есть минута, чтобы надеть вот это. — В камеру влетели наручники и хромированные ножные кандалы. — Наручники — в положении «руки за спину». Не наденешь пускаю газ, — и дверь опять захлопнулась.

— Совсем офуели, зомби фуевы! — обиделся Иван. Чтоб я сам себя в кандалы заковал? Ну вы, блин, даете! — Однако же не замедлил выполнить распоряжение, памятуя о скверных манерах персонала. Убедившись, что пленник воспользовался предоставленными ему аксессуарами, в камеру вошли трое стандартных «шкафчиков» с безжизненными взглядами и придирчиво проверили, насколько надежны путы, лишающие Ивана подвижности. Затем ему на голову натянули лыжную шапку и куда-то потащили.

— А мне и в шапке нормально, — из вредности сообщил Иван, когда его завели в какое-то помещение, усадили на что-то мягкое и потащили шапку с головы. — Не дует, блин…

Осмотревшись, он обнаружил, что находится в просторном кабинете, расположенном в полуподвальном помещении — высокие сводчатые окна снаружи на три четверти закрывали бетонные короба. Верхние части окон, возвышавшиеся над поверхностью земли, были забраны решетками. Интерьер кабинета особым изыском не отличался, но и пенитенциарных мыслишек не навевал.

— Нет, не тюрьма, — решил Иван. — Скорее на больницу похоже, — и соизволил наконец обратить внимание на своего визави.

Сидящий напротив человек тоже некоторое время изучающе рассматривал пленника, затем как-то неопределенно хмыкнул и, как показалось Ивану, с некоторой долей презрения пожал плечами. Иван тоже ответно хмыкнул, но презрительно плечами пожимать пока что не стал: судя по тому, как доставившие его в кабинет заторможенные «шкафы» наблюдали за выражением лица хозяина кабинета, этот дядечка был здесь самым главным. А еще в Ивановом черепе — неоднократно битом и оттого чрезвычайно чувствительном к малейшему проявлению опасности — внезапно возникло странное подозрение. Показалось вдруг Ивану, что этот странный дядечка обладает неограниченной властью над этими тупоголовыми здоровяками и одним мановением мизинца может подвигнуть их на любые непредвиденные гадости.

— Я тоже рад вас видеть, — вяло сообщил Иван, прискучив дожидаться, когда с ним соизволят начать беседу.

— Доброе утро, милейший… эмм… Иван Николаевич. Приношу свои извинения за то, что пришлось вас стреножить. Это — чтобы вас не мучили дурные мыслишки насчет побега. То есть наслышаны о ваших выдающихся физических параметрах. Ага… Ну, без обиняков — к делу. Итак, вы — Иван Николаевич Андреев. Я ничего не путаю?

— Может быть, может быть, — хмуро пробормотал Иван. — А с кем имею честь, простите? А то как-то нехорошо получается — вы меня знаете, а я…

— Давайте сразу условимся, молодой человек, вопросы здесь задаю я, — прервал хозяин кабинета. — Во избежание каких-либо эксцессов. Ферштейн?

— В таком случае предупреждаю: без адвоката и представителя независимой прессы разговаривать с вами не буду, — твердо сказал Иван и неуверенно добавил:

— Поскольку состою на государственной службе и не собираюсь разглашать сведения, содержащие служебную тайну. Доступно?

— Фи-и-и… Какое неуместное позерство! Какой ненужный апломб, молодой человек… — Собеседник Ивана поднялся из глубокого кожаного кресла и принялся медленно расхаживать по кабинету, потирая ладошки. Роста он был гораздо ниже среднего, сухощав, ликом нехорош, плешив чрезвычайно и… короче, не буду вас интриговать и далее — Пульман это был. Адольф Мирзоевич собственной персоной. «Шкафчики» поедали хозяина мертвыми взорами, и тому вскоре это надоело — сделав отмашку от ширинки в направлении входной двери, он барственно распорядился:

— Прочь пошли! За дверью ждать! — «Шкафчики» дисциплинированно удалились, аккуратно притворив за собой дверь.

Иван несколько приободрился и повеселел. Если хозяин кабинета подойдет достаточно близко, можно будет молниеносно вскочить и одним ударом головы в переносицу завершить общение. А потом посмотреть, что из этого получится.

Заметив нездоровый проблеск в его глазах, Пульман нахмурился, удалился в противоположный конец кабинета и встал напротив окна, чтобы уличный свет мешал его рассматривать.

— Удивительно слышать от… эмм… от пса войны столь витиеватую речь, — язвительно пробормотал Адольф Мирзоевич. — Не думал, что вас в ваших собачниках натаскивают политесу.

Воровато оглянувшись на дверь, Иван немедленно отреагировал:

— Пошел в зад, рахит. Не буду с тобой базарить — я ж тебе, блядь такая, сразу сказал!

— А вот это зря, — укоризненно покачал головой Пульман. — Давайте будем продолжать на «вы» — что-то не припомню, когда это мы с вами на брудершафт… Угу… Чего выделываться-то? Мне нужна от вас информация сугубо конфиденциального характера. Она сама по себе практически ничего не стоит: не содержит государственной или военной тайны и не представляет ни малейшего интереса для разведок иностранных держав. Кстати, чего это вы такого знаете, что можно держать в тайне? Вы меня интригуете… Ну, а если не хотите по-хорошему, я вам предоставлю альтернативу. — Он подошел к столу с продолговатой стеклянной крышкой, на нем в упорядоченной последовательности располагались весьма странные аксессуары: щипцы, пилки, всевозможных форм потускневшие ножи из какого-то странного металла и еще какие-то инструменты, предназначения которых Иван сначала не понял.

— Надо ли объяснять, что это не инструментарий дантиста? — Пульман нехорошо передернулся и ласково улыбнулся. — Эту замечательную коллекцию пыточного инвентаря я приобрел по случаю на аукционе в Милане. А в нагрузку приобрел уникальный манускрипт на латыни — руководство пользователя, составленное — представьте себе! — личным камер-пажом небезызвестного Франческо Сфорца… Как вы думаете, сколько сия диковинка стоит? Ммм-да, вижу, что не думаете — воображения не хватает… Ну так вот — все у меня есть: коллекция, руководство… а вот попрактиковаться пока что не доводилось. Не было, знаете ли, охотников — все как-то сами, добровольно… Ферштейн?

Иван внимательно посмотрел на хозяина кабинета, затем перевел взгляд на зловеще поблескивавшие инструменты. И сразу расхотелось выделываться: на некоторых железяках явственно угадывались какие-то странные разводы и зловещие пятна. Он вдруг почувствовал, как по позвоночнику пробежала неприятная дрожь. Кто его знает, чего можно ожидать от этого плешеголового дегенерата! На патологического садиста вроде не похож, но внешность настолько отталкивающая, что можно подразумевать все что угодно… Нет, не стоит выделываться — однозначно.

— Не надо практиковаться, — хмуро пробормотал Иван. — Я уж как-нибудь так… пешком постою. Готов сотрудничать — при одном условии.

— С удовольствием выслушаю ваше условие, — без всякого удовольствия согласился Пульман. — Излагайте.

— Кто. Убил. Мою. Мать, — раздельно проговорил Иван, пристально глядя на закамуфлированного оконным светом хозяина кабинета. — И — кто дал команду. Ну?

— Ну да, разумеется, следовало ожидать… Я, батенька, здесь совершенно ни при чем, — с каким-то даже облегчением заявил Пульман. — Совершенно… Вот вы — офицер. В вашем распоряжении находятся солдаты, которые выполняют ваши команды. Так?

— Ну, допустим, — согласился Иван, настороженно прищурившись. — Дальше?

— Представьте себе — война. Вы даете команду своим солдатам — занять какое-нибудь село, в котором засели эти… эмм… боевики. Вы же при этом не приказываете им по ходу дела вырезать под корень мирных жителей?

Женщин, детей, стариков?.. А?

— Не приказываю, — подтвердил Иван, предчувствуя подвох. — Но на войне как на войне — всякое случается…

— Вы хотите сказать, что…

— Вы меня правильно поняли, — перебил Пульман. — Совершенно правильно. Я дал команду исполнителям — доставить вас ко мне любым способом.

Что там случилось с вашей матерью — понятия не имею. Они мне о способах осуществления моего распоряжения не докладывали. Я просто дал им ваши координаты и сказал: «Мне нужен этот человек». На этом мои функции закончились — далее они сами. Так что — можете, когда отсюда выйдете, продолжать свою вендетту — сколько влезет. Меня она не касается. Если кто-то из этих тупоголовых придурков напортачил — пусть отвечают. Еще вопросы?

— Значит, это мой долбаный дядька, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Иван. — И этот его кореш — не менее долбаный Вовец. Так?

— Вы можете поймать их и пытать — любыми способами, — поспешил добавить Пульман. — Они вам под любыми пытками подтвердят, что к убийству вашей матери я не имею никакого отношения. Удовлетворены?

— Буду удовлетворен, когда поймаю и попытаю, — глубокомысленно заметил Иван. — Пытать я умею, так что… Ладно, давайте — валяйте, чего вы там хотели?

— Ну вот и чудесно. — Пульман удовлетворенно потер ладошки. — Итак, вы — Иван Николаевич Андреев, командир группы специального назначения, приехали в отпуск — так сказать, почтить память усопшей матери…

— Без «так сказать», — набычился Иван. — К делу давайте — чего тут прелюдии разводить!

— К делу так к делу, — покорно согласился хозяин кабинета. — Итак, летом 1993 года вы со своим подразделением выполняли какие-то там задачи в районе пограничного конфликта между двумя республиками на Северном Кавказе.

Было дело?

— Я всю свою сознательную жизнь выполнял какие-то там задачи — и именно на Кавказе, — криво усмехнулся Иван. — И всегда — со своим подразделением. В частном порядке меня туда на аркане не затащишь. Ну, разумеется, лето 1993-го — не исключение… Да — хочу заявить: связей, порочащих меня, не имел. Боеприпасы и оружие не продавал. Мирных жителей не расстреливал…

— Тихо, тихо, дорогой мой, — не надо резвиться! — Пульман недовольно поморщился, резким жестом маленькой ладошки давая понять, что отнюдь не одобряет Иванова неожиданного красноречия. — Итак, история гласит, что 16 августа 1993 года вы попали в плен к боевикам и провели там четверо суток.

Расскажите, пожалуйста, поподробнее об этом эпизоде.

Иван несколько опешил. О таких страничках биографии ни один военный рассказывать не спешит — независимо от обстоятельств попадания в плен и степени своего личного мужества при этом постыдном происшествии…

В тот день он с отделением выехал на несложную операцию — освобождение заложника. Даже это слишком громко сказано — операция… Нужно было просто прокатиться в поселок на границе противоборствующих республик — забрать пастуха, которого «соседи» захватили неделю назад, а сейчас согласились обменять на своего боевика, по пьяному делу заплутавшего в горах и угодившего прямым ходом в лапы бойцов войскового блокпоста на перевале.

В общем — прогулка. Никаких посредников, представителей ОБСЕ — сугубо добровольное «соседское» дело. Взяли этого самого боевика, посадили его в «бэтээр» и покатили. И, как это частенько случается с чужаками, второпях немного оплошали — перепутали населенные пункты. Приехали, одним словом, в точно такой же по виду поселок, только с малю-ю-юсенькой разницей — располагался он по другую сторону границы, на территории «соседей». Надо отдать боевикам должное: они тщательно вели наблюдение за подступами к своим населенным пунктам и не замедлили в полном объеме воспользоваться оплошностью военных.

При въезде в поселок «бэтээр» внезапно окружила толпа женщин и детей. Пришлось остановиться — не давить же мирное население! Как только остановились, в солдат тотчас же полетели камни — все, в том числе и Иван, ловко попрятались под броню и начали совещаться — как жить дальше. А далее все покатилось по отработанному сценарию: пока совещались, откуда-то возникли боевики, по-хозяйски вскарабкались на броню и начали чудить. Двое просунули в неосмотрительно оставленные открытыми люки оборонительные гранаты с выдернутыми чеками и предложили альтернативу. Либо Иван со товарищи выкладывают оружие на броню и, не делая резких движений, выбираются по одному, либо… либо сами понимаете — что. Присутствие в трюме своего соратника ни капельки их не смутило — если надо, заявили они, пусть помирает во благо великой идеи газавата…

В тот раз Иван пошел на компромисс с уставом и понятиями воинского долга — почему-то хотелось жить самому и сохранить десяток молодых жизней своих подчиненных. Одним словом, сдался он, без всяких условий и гарантий — под «честное пионерское» боевиков. А те, обрадованные легкой победой, шибко куражиться не стали: попинали всех подряд самую малость, затем солдат раздели до трусов и отправили в пешем порядке обратно. Ивана же, как особо важную птицу, отвели в какой-то сарай и держали там четверо суток, а сами между тем вели переговоры насчет его обмена на двоих своих сотоварищей, томившихся в одной из тюрем кавказского региона вот уже более полутора лет…

— И чем вы там занимались? — прервал ровный ход повествования Пульман. — С кем общались, кого видели, каким образом общались?

— Как чем занимался? — искренне удивился Иван и тут же невесть отчего развеселился. — Ха! Ну вы даете… Чем может человек в плену заниматься?

С утра до вечера любовался этими харями, а они, хари то есть, прикалывались от скуки как бог на душу положит… Они вообще-то все подряд веселые ребятишки, с развитым чувством юмора. Все с шутками, прибаутками. Каждое утро выводили к скале, читали приговор — именем Конфедерации Горских Народов, и — та-та-та-та!

— пару-тройку очередей поверх головы. Расстрел, короче, имитировали.

Боеприпасов у них навалом было — вот и… А так, в общем, довольно сносно. Там у них один студент-востоковед был, так тот, гад, вообще прописал мне курс лечения методом восточной медицины. Посмотрел в глаза, пощупал печень: как у вас тут, говорит, запущено все! Ага — и прописал. Говорит, за все время своего существования я сожрал столько шлаков и токсинов, что теперь и за пятилетку не выведешь. Ну и предоставил мне на эти четверо суток прекрасную возможность обходиться без всех этих вредоносных шлаков и радионуклидов — здоровей, короче, не хочу!

Заметив недоумевающий взгляд своего собеседника, Иван счел нужным пояснить:

— Ну че — непонятно, что ли? Жрать, короче, не давали. Только воду. Жлобы, блин…

— Зачем вы мне все это рассказываете? — недовольно нахмурился Пульман. — Меня совершенно не интересует, как с вами там обращались! Вы мне лучше скажите — эмм… Там, в этом сарае, кроме вас, был еще кто-нибудь? Я не имею в виду боевиков, сами понимаете… Пленные там еще были?

— Насчет пленных — не знаю. А кроме меня, там еще один мужик лежал — раненый. На носилках, в углу. Странный тип, я вам доложу, этот мужик… был.

— Был?! — напрягся Пульман. — Вы сказали — был? Что с ним произошло?

— Ну, как вам сказать… Так получилось, что этот самый сарай, в котором я сидел, — единственное приличное место, где можно содержать охраняемый контингент. Прочные стены, вокруг высокий забор. Подступы хорошо просматриваются… В общем, значительно облегчается задача наблюдения для часовых…

— Да прекратите вы меня спецификой пичкать! — возмутился Пульман — было заметно, что он изводится от нетерпения, слушая Ивана. — Про мужика! Про мужика давайте!

— Даю про мужика, — согласился Иван. — Когда меня посадили в сарай, он уже там лежал. Потом, спустя некоторое время, выяснилось, что его случайно ранили боевики. А может, не случайно — черт его знает. Но, в общем, получилось так, что ехал он себе по делам через пограничную зону — придурок!

Нашел, где кататься! — ага, ехал себе, а у боевиков там пост — что-то типа КПП.

Дальше — просто и скучно до безобразия. Часовой КПП дал отмашку, этот фрукт — ноль внимания. Часовой дал очередь по колесам. Одна дурная пуля срикошетила — и амбец.

— Ам… чего?

— Ну, хана, короче. Пуля в голову попала. Пока разобрались, что к чему, пока сообщили куда следует, он почти двое суток в сарае лежал без медпомощи.

— А что было потом?

— Со мной?

— Да ну, при чем здесь вы! С этим — с мужиком!

— А-а-а…Моя судьба, выходит, вас интересует постольку-поскольку. Ну-ну… А с мужиком было так. — Иван с деланной обидой надул губы и не без ехидства сообщил высокопарным слогом:

— Не могу утверждать, что это достоверный факт — увы, слухи настолько противоречивы, что… В общем, когда меня обменяли, наши рассказывали, что машина, которая перевозила этого дядю в долину, вроде бы наекрякнулась. Так что…

— Машина — чего? — Пульман привскочил с подоконника. — Что с машиной случилось?

— В пропасть свалилась. — Ивану надоело интриговать собеседника. — Насовсем. А может, помог кто свалиться чтобы, значит, за немца не отвечать.

Все, кто в машине были, — сами понимаете…

— Черт!!! Черт!!! — нервно вскрикнул Адольф Мирзоевич и в отчаянии стукнул кулачком по подоконнику. — Столько трудов, столько затрат — псу под хвост… Черт! Надо же, а…

— Да ладно вам убиваться, — успокоил его Иван, украдкой усмехнувшись — до того наивными показались ему потуги этого странного человечка возвратить к жизни эпизод пятилетней давности, не имеющий вроде бы никакого значения. — Немцем больше, немцем меньше…

— Немцем? — только сейчас Пульман, похоже, расслышал и зацепился за последнее слово, и в глазах его загорелась какая-то непонятная надежда. — Вы сказали — немцем? Вы что, разговаривали с ним?

— Да как я мог с ним разговаривать? — вскинулся Иван. — Он же без сознания лежал. То есть никакой был в невменяемом состоянии, бредил все.

— А вы не можете… — Пульман защелкал пальцами. — Не можете припомнить — пусть приблизительно — содержание этого… эмм… бреда?

— Эка вы хватили! — Иван не выдержал и рассмеялся. — Ну, вы даете… Он же на немецком бредил. Это я по отдельным фразам понял — в кино, помню, слышал… В школе и училище я английский проходил, и то могу только «руки вверх» и «кто командир вашего подразделения». А вы говорите! Просто он одну фразу повторял особенно часто, как заведенный. Будто боялся, что она помрет вместе с ним и никто ее не услышит, ага… Какие-то цифры там были — «айн» точно было, остальное — черт его знает…

— Значит, вы говорите… говорите, что он в бреду часто повторял эту фразу… фразу с цифрами… А? — По вкрадчивости тона можно было предположить, что хозяин кабинета очень хочет получить положительный ответ.

Было также заметно, что он внутренне страшно напрягся — как кошка перед прыжком. Да, кошка, этакая маленькая, плешивая, вероломная тварюга. Черт его знает, что там повторял этот немец — столько времени прошло… Подыграть?

— Ага. Всю дорогу повторял эту самую долбаную фразу — до смерти надоел. Бубнит, сволочь, и бубнит — я еще, помню, хотел ему башку открутить, чтобы жить не мешал…

— Угу-угу… Ну вот и прекрасно! Вот и отлично! — Пульман возбужденно потер ладошки, скорчил отвратительную гримасу, которая, по всей видимости, означала улыбку торжества, покинул свое безопасное место и забегал по кабинету. Похоже, придумал что-то, сволота!

— Что «прекрасно»? — кисло поинтересовался Иван. — Что «отлично»?

Может, собираетесь пытать меня до тех пор, пока я не заговорю по-немецки? И желательно, конечно, на берлинском диалекте, да? А потом будете пытать, пока я не вспомню эту самую дурацкую фразу с цифрами… Так?

— Да нет, мой юный друг! — Пульман игриво подмигнул «юному другу», чего ему, наверное, делать не следовало — так страшно перекособочилось его и без того непрезентабельное зеркало души. — При чем тут — пытать! Вы сами мне все расскажете — безо всякого нажима. Если только ничего не врете — насчет фразы с цифрами.

— Зачем мне врать? — криво ухмыльнулся Иван. — Смысла нет… А вот — как это я вам расскажу то, чего не смог запомнить пять лет назад… Ну уж, извините — это вы того… Загибаете. Как вы вообще себе это представляете?

— Да просто все! Элементарно. — Хозяин кабинета вдруг совершенно успокоился и заговорил наставническим тоном:

— Видите ли, я специалист в этой области. Никаких проблем, как говорится… Просто угощу вас кое-какими медикаментами, практически безвредными для организма, настрою соответствующим образом, введу в гипнотический сон — и вы воспроизведете не только фразу, которая меня интересует, но и все, что я посчитаю нужным узнать из вашего «черного ящика» — независимо от срока давности. Мне, собственно, нужна только эта самая дурацкая фраза с цифрами… эмм… а потом, если все получится, я вас того… домой отпущу.

— Хм… домой! — Иван недоверчиво усмехнулся, однако высказываться пока что не стал, а осторожно поинтересовался:

— И это все, что вас интересует?

— Да, все, — подтвердил Пульман, деловито роясь в стенном шкафу со стеклянными дверцами. — Более мне от вас ничего не требуется. Или вы воображаете себя невесть какой важной персоной, которую похитили черт знает для чего? Ха! Для чего можно похитить нашего среднестатистического военного, а, батенька? Хи-хи-хи…

— Так какого хрена? — возмутилась «персона» и даже как будто обиделась. — За каким чертом вся эта свистопляска, блин?! Инсценировки всякие, бутафория: змеи, катафалк, зомби… Честное слово, у меня такое впечатление что я связался с подпольной организацией дебилов!

— Интересно… По поводу зомби… — напрягся Пульман. — Почему вы решили, что контактировали именно с зомби? Может, это были обыкновенные обкуренные бандиты?

— А то я не отличу обкуренного бандита от зомби! — проворчал Иван.

— Скажете, тоже… И вообще — такую кашу вы здесь заварили, хоть стой хоть падай! Не проще ли было прикатить ко мне и сказать: «Парень, в твоей башке содержится кое-какая информашка, которая нам нужна позарез. На тебе бабки, а нам дай побаловаться с твоей башкой пару часиков…» Я бы вам за штуку баксов все эти хитрости выложил — без всяких там зомби и остальных приколов…

— Мне все же интересно, как это вы отличаете зомби от обкуренного бандита, — упрямо набычился Пульман. — Вы что — ежедневно с ними общаетесь? Или как?

— Глаза, — пояснил Иван. — У них глаза мертвые. У наркомана просто зрачки расширены и реакция замедленная — тормозит он неимоверно, но проявляет эмоции, чувства. А у этих — ничего такого… ну… в общем, как роботы они, точно говорю. Неживые, какие-то…

— Ну что ж — ценное наблюдение, — задумчиво пробормотал Пульман, достав наконец из шкафа какую-то коробку. — Глаза — это не проблема. Достаточно надеть черные очки — и все будет в норме. Ну а вообще, конечно — есть отличия, есть… А насчет бутафории… Отпуск у вас, насколько мне известно, намечался где-то в конце года. Дело настолько срочное, что ждать столько времени я не могу. Достать вас с Кавказа другим путем — уж не взыщите, никак не получалось.

Ну не терминаторы мы! Так что, как это ни кощунственно звучит, смерть матери — единственное обстоятельство, которое наверняка выдернуло бы вас из обычного жизненного круга. Выходит, мои исполнители — не совсем дураки… И хватит об этом — вот, возьмите. — Он раскрыл коробку и протянул Ивану две конусообразные розовые пилюли:

— Глотайте, не стесняйтесь. Это всего лишь обыкновенный нейролептик — для буйных, — пошутил Пульман, пряча глаза от источающего ненависть Иванова взгляда. — Не волнуйтесь — травить вас не в моих интересах…

…Придя в себя, Иван понял, что находится все в том же странном заведении, в той же камере, куда его заключили с самого начала. Мутило. С трудом поднявшись с топчана, он кое-как добрался до входной двери. Привалившись к железяке спиной, помотал головой, пытаясь обрести ясность панорамы. Перед глазами медленно парили мириады белых, медленно исчезающих мошек. Тело — ватное, движения тоже медленные и до чрезвычайности вялые. Отчаянно напрягшись, Иван вдруг вспомнил, что с ним произошло накануне. Вспомнил и разозлился — вяло так, будто вдрызг пьяный мужик, который угодил ногой в ведро с помоями и без посторонней помощи не может оттуда выкарабкаться. Сволочь плешивая! Ну погоди, головастик, придет время, когда в твоем доме будет играть музыка Шопена…

— Эй, кто-нибудь… — Он попытался изобразить командный голос, но ничего не вышло, получился задушенный петушиный всхлип. Тишина… Он начал размеренно стучать кулаком по гулкой двери. Застекленный глазок моментально усугубился нелюбопытным глазом с той стороны — Иван стучать не перестал.

Немного погодя послышались неспешные тяжелые шаги в коридоре. Дверь со скрежетом распахнулась. С той стороны застыли давешние трое мордоворотов с мертвыми глазами.

— А-а-а, зомби, блин… — чему-то обрадовался Иван. — Хочу провести пр… прфф… тьфу! Брифинг хочу провести, мать вашу так! Тема — варварское обращение с российским офицером во вражеских застенках! — И сделал два неверных шага, намереваясь выйти в коридор. Зря сделал. Возможно, по поводу брифинга эти особи были и не в курсе, а вот насчет линии охраны имели вполне конкретное понятие. Едва он оказался в коридоре, один из охранников — тот, что оказался поближе, — неожиданно провел мощный свинг в правую челюсть расслабленного узника.

Иван аккуратно влетел назад в камеру и замертво рухнул на бетонный пол. Теперь перед глазами плавали уже не мошки, а целые сонмы созвездий, причудливо меняя окраску и структуру. А еще — три коротко стриженных головы с мертвыми глазами, которые пристально смотрели на пленника, не проявляя ни малейшего любопытства.

Вставать не хотелось. Проводить брифинг — тоже.

— У-у-ублюдки! — простонал Иван, чувствуя, как закипают слезы — так стало вдруг жаль себя. — А вот я этот ваш публичный дом — под корень… — Но тут же, сообразив, что в настоящий момент сие заманчивое мероприятие неосуществимо, слезно попенял охранникам:

— Да ну, в задницу! Что у вас — совсем мозги атрофировались? Брифинг — это совсем не то, что вы там себе думаете… И кстати, убогие… Передайте своему плешогану, что я хочу с ним пообщаться. Скучно мне чего-то. — Убогие не шевельнулись. Иван счел нужным поправиться:

— Хочу дать вашему шеф важную информацию! Ну?!

Убогие, услышав о гипотетической важной информации, моментально захлопнули дверь и удалились.

За пленником пришли минут через пятнадцать. Наручники и кандалы в этот раз надевать не стали: очевидно плешивый головастик прекрасно знал, какое действие оказывают его хитрые пилюли на человечий организм. Боле того — никто не счел целесообразным надевать на глаз пленника повязку. Ивана этот фактик вовсе не обрадовал, а, скорее, насторожил.

Когда его вывели из подвала, он вяло осмотрелся. П-образное здание в три этажа, довоенной постройки. Окна во всех трех этажах забраны решетками, окрашенными в белый цвет. Просторный двор, аккуратно засаженный зеленью; на ровных, как по линеечке, клумбах — мрачноватые однотонные анютины глазки фиолетового цвета. А вокруг всей этой казенной благодати — высокая, метра три, бетонная стена с колючей проволокой поверху, в три ряда.

Пленника завели за угол дома и по асфальтированной аллейке потащили в глубину то ли сада, то ли парка — Иван не разобрал: непослушная голова моталась в такт быстрым шагам, глаза не успевали фиксировать расплывчатые очертания окружающих предметов. Остановились у широкого приземистого строения, обмазанного известью и на первый взгляд похожего на гараж.

Открыв одну из дверей, охранники затащили Ивана в небольшую комнату, обитую деревянными панелями. Интерьер оставлял желать лучшего: допотопный продавленный диван из кожзаменителя, перед ним — обшарпанный стол — вот, собственно, и все. На стене — дрянная картинка эпохи застоя: то ли колхозник с большим молотком, то ли доярка с тупым огромным серпом — не разобрать. Иван пьяно ухмыльнулся, пытаясь рассмотреть картинку и хотел было уже прокомментировать сюжет, но в этот момент один из охранников нажал невидимую кнопку в стене: фрагмент деревянной панели с тихим жужжанием отъехал в сторону, обнажая чрево освещенной изнутри кабины лифта, куда его немедленно втолкнули. Стена с тихим шипением установилась на место, а кабина плавно ухнула вниз.

— Во, бляди! — восхитился Иван. — Лифт! Ловко устроили, рахиты…

Лифт медленно скользил вниз. По скорости движения можно было определить, что остановился он на небольшой глубине — пара-тройка этажей ниже уровня поверхности. Лифт остановился, дверь тихо отъехала в сторону, пропуская их в длинный, освещенный безжизненными лампами дневного света коридор с низким сводчатым потолком.

Пройдя несколько шагов, конвой остановился перед массивной дверью, обитой войлоком. Дверь распахнулась — Ивана втащили в неожиданно просторное, с высоким потолком, помещение.

Здесь царил идеальный порядок. Стены, пол и потолок были выкрашены в отливающий тусклым блеском белый цвет. По стенам — стеллажи с аппаратурой, стойки с ретортами, колбами, какие-то матовые стеклянные футляры черт знает с чем. Иван подумал, что не шибко-то и удивится, увидев в одном из таких футляров чью-нибудь голову.

Посреди помещения располагалось нечто, напоминающее кресло стоматолога, — Иван сиживал на таком, когда ему выдирали зуб, давно, в школе еще.

При первом же взгляде на эту штуковину Иван почему-то почувствовал, что от нее исходит какая-то опасность. Почувствовал и застопорился в проходе между стеллажами — не пожелал идти дальше.

Двое из охранников ловко подхватили пленника и попытались с ходу усадить в кресло. С первой попытки не получилось: Иван уперся, растопырив руки и ноги и крестообразно застряв на подлокотниках. Его все-таки втиснули, заломав, в объятия кресла, затянули на руках и ногах широкие синтетические ремни, по-видимому специально предназначенные для этих целей.

Пару раз вяло рванувшись, Иван затих. Вскоре откуда-то возник плешивый головастик. Плотоядно улыбаясь, он уселся верхом на небольшой табурет с колесиками и, смешно отталкиваясь ногами, вплотную подъехал к распростертому в кресле пленнику.

— Всем привет, — буднично произнес он. — Предвосхищая ваши вопросы, спешу заверить — больше я вас тиранить не буду. Это последнее испытание, после которого я вас того… эмм… отпущу, короче. Сейчас подойдет один товарищ, мы быстренько вас обработаем — и делу конец.

— А я уж подумал, что вы меня прописали при вашем учреждении. — Криво ухмыльнувшись, Иван хотел было уже выложить этому мерзкому коротышке все, что он о нем думает, разумеется, непечатными оборотами, но передумал. Наткнулся вдруг на настороженный колючий взгляд — взгляд маленького хищного зверя, который сквозь прутья решетки смотрит на посетителя зоопарка и раздумывает: укусить его за руку или взять ненормативное лакомство…

Коротышка сполз с табурета и, пробормотав:

— Сейчас все узнаете, я вам тут кое-что расскажу… — принялся расхаживать перед креслом, поглядывая на часы и собираясь с мыслями.

— Что узнаю? — заорал (вернее, сделал попытку заорать) озверевший Иван. — Опять будете меня пилюлями пичкать? Хотите наркоманом сделать, а потом состряпать крутой репортаж «Российские офицеры — наркоманы!». Скандал в прессе и все такое прочее… Да?

— Вы страдаете манией величия, — презрительно скривился Пульман. — При чем здесь — скандал в прессе? Я вообще на дух не переношу все эти пресс-конференции, брифинги… — При упоминании о брифингах Иван болезненно поморщился. — Нет-нет, сокол мой сизокрылый… У меня в отношении вас совсем другие планы.

Тут он уставился на Ивана, буравя узника своими бусинками, в которых тот с удивлением уловил какой-то сумасшедше-ликующий огонек. Этакую нездоровую искорку…

— Знаете, если объект достаточно интересен мне, я ему, как правило, всегда рассказываю, что его ожидает, — заявил он. — Вот и вам… Вам я тоже расскажу…

— Может, не стоит? — Ивана совсем не воодушевляла перспектива быть посвященным в какие-то каверзы не вполне понятного характера. — Я уж как-нибудь так… пешком постою. Меньше знаешь — лучше спишь.

— Да нет уж — расскажу. — Пульман беспечно отмахнулся от его протеста. — Мне это доставляет какое-то странное удовольствие — даже сам не понимаю, отчего так… Ну, а у вас… У вас просто нет выбора — вы даже уши не в состоянии зажать. Руки заняты.

— Ну — валяйте, — покорился Иван. — А потом башку отрежете? В знак благодарности?

— Что вы, право, — ласково прокудахтал Пульман. — Ваша голова мне еще пригодится… Эмм… Так вот. Один мой приятель — весьма перспективный нейрохирург — придумал очень забавную штучку. Собственно, придумал все я, но, надо признаться, в нейрохирургии я полный профан… А он просто развил мою мысль, апробировал многократно на практике — и знаете, получилось очень даже недурственно. Не буду распинаться — вы ведь тоже профан, — но спешу заверить, что получилось гениальное открытие, равного которому, насколько мне известно, мировая наука пока что не знала. Нет, были жалкие потуги добиться чего-то в этом роде, но — увы… А у нас все получилось просто потрясающе. Но, с другой стороны — мы применяли весьма нестандартные методы, да и база у нас для испытаний — практически без ограничений'… эмм…

— Короче, Склифосовский, — вяло перебил его Иван. — Чего вы там напридумывали? «Олвейз» с турбонаддувом? Или «Тампакс» с реактивными крылышками?

— Короче так короче. — Хозяин кабинета ничуть не обиделся. — Суть такова: на голове отдельно взятой особи, в определенном месте, пробивается дырочка. Ма-а-а-аленькая такая дырень. Затем специалист производит с мозгом кое-какие манипуляции, используя лазерный скальпель — вот он, родимый. — Тут Пульман приблизился к приспособлению конической формы на штативе, от которого отходил толстый пучок с разноцветными проводами, отечески обнял его и погладил по матово отсвечивающей поверхности. — Мне, знаете ли, стоило определенного труда заполучить сие чудо техники. Ну да не в этом дело… в общем, после некоторых манипуляций с серым веществом в голове человечка происходят необратимые процессы. Человек становится роботом, способным действовать по заданной программе. Зомби то бишь, как вы изволили заметить… Ключом к программе является своеобразный код — набор слов, который вводится в подсознание через определенное время после операции.

— Класс, — одобрил Иван, как-то зябко поежившись. — Навертел кучу дырок — и на тебе, взвод биороботов… Или — рота. Только ведь, я полагаю, эти зомби потом помрут в одночасье. Я про такие штуки читывал — они, эти самые зомби, в романах всегда имеют свойство заплетать ласты в самый неподходящий момент. Да и тупые они — ужас! Вон, ваши охранники — тормоз на тормозе сидит и тормозом погоняет.

— Большинство особей из моего персонала обработаны несколько иным способом, — поспешно пояснил Пульман. — Более допотопным, я бы сказал…

Функции их весьма ограниченны, и к самостоятельному существованию они совершенно непригодны. Я уже говорил, что, прежде чем добиться конечного результата, мы довольно долго экспериментировали… В общем, можете мне поверить на слово: последняя модификация зомби, которая получилась в лабораторных условиях, ничем совершенно от обычного человека не отличается.

Со-вер-шен-но! Ферштейн?

— А як же, — мотнул головой Иван, отчего-то внезапно ободрившись.

— Вполне. Однако мне эта сказка ужас как не нравится. Уж если вы рассказываете мне про все это, значит, насколько я понял, хотите….

— Не надо впадать в панику, — недовольно поморщился Пульман. — Поздно. Назад уже никак… Вы лучше послушайте дальше. Итак, вам ввели код, функции вашего грецкого ореха полностью восстановились… А потом вам кто-нибудь звонит по телефону, произносит этот самый код и приказывает: подите туда-то и укокошьте того-то. А потом про все забудьте.

— И что — пойду, укокошу и забуду? Вот так вот — раз-два, взяли…

Да?

— Никаких проблем! — с нескрываемым торжеством воскликнул Пульман.

— Пойдете как миленький. А потом покушаете мороженого и ляжете спать. И никаких излишних угрызений совести — вы просто ничего не будете помнить. Ну и как вам?

— Ненаучная фантастика. — Иван неопределенно пожал плечами. — Верится с трудом.

— Это ничего, — обнадежил хозяин кабинета. — Привыкнете. Самое главное — никаких отличий от обычного человечка. Едва заметный шрам на голове — при наличии волос его практически невозможно обнаружить даже в ходе пристального осмотра. Вот тут у меня кудесник один есть — так тот, когда черепа долбит, такие страшные шрамы оставляет — за версту видно. А лазером — любо-дорого. Это очень важно… Так вот — до того как мы разработали этот новый способ, я прибегал к даче элементарных установок — с обычным погружением пациента в гипнотическое состояние. Это было очень ненадежно и требовало колоссальных психофизиологических нагрузок с моей стороны. Во-первых, далеко не все в равной степени подвержены гипнотическому воздействию. А те, кто подвержен, требуют постоянного внимания и корректировки поведения — упустишь кого, так сразу начинает коленца выбрасывать… Во-вторых, любой хороший специалист, приведя твоего пациента в необходимое состояние, может произвести раскодирование — это делается элементарно, дорогой мой…

— Не надо деталей, — поморщился Иван — действие вчерашних пилюль постепенно проходило, вместе с тем начала слегка побаливать голова. — И так ясно, что дырявить башку гораздо продуктивнее, чем просто чары наводить…

Только для чего это вам? Вы что — готовитесь к ограблению штатовского Резервного банка?

— Да ну, что за бред. — Адольф Мирзоевич презрительно махнул ладошкой. — Какой, в задницу, банк… Власть я люблю. Власть, батенька, явление страшно заразительное. Единожды вкусив, бросить неимоверно трудно. Вот как вы думаете — кто у нас в области имеет самый больший вес?

— Как у всех — губернатор, — не моргнув глазом, выдал Иван. — Ну, или, может, вор в законе, который общак держит. А на худой конец — глава самой боеспособной и крупной бандгруппировки. Вот хотя бы Вовец… Нет, Вовец не потянет — судя по всему, он под вами ходит… Значит, губернатор. Так?

— Не так, — скромно потупился Пульман. — В этой области я самый главный. Как скажу, так и будет. Вот она — власть. И знаете, я ведь совсем недавно стал тем, кем являюсь. А до этого был простым психотерапевтом — без малейшего намека на улучшение положения. Маленький, гаденький, противный такой… да сами видите — вот он я. Что может заставить окружающих уважать и бояться такого типа? Да страх, естественно, деньги невероятные, мощный интеллект — в общем, обычные составляющие власти. Вот так, друг мой…

— Ясно с вами, — несколько обескураженно пробормотал Иван. — Навертели дыр и теперь рулите всеми как хотите. Собираетесь, наверно, расти в масштабах? На общероссийский рынок, по-видимому, желаете выбираться. А то — нет движения, нет и жизни… Не так ли?

— Да так, конечно, так, — согласился Пульман, улыбнувшись догадливости и видимой покорности собеседника. — Но насчет общероссийского масштаба — пока рановато… Пока у меня трудности с самим процессом. Ну, в самом деле: не могу же я хватать всех подряд и оперировать?! Тут обыкновенного офицера спецназа пришлось добывать ценой напряжения всех имеющихся сил и средств, кровавыми потугами… А представьте, что будет, ежели я, допустим, выкраду кого из аппарата Президента?! Да и потом: нерентабельное это предприятие. Они там в последнее время меняются как перчатки. Этак и разориться можно, если всех подряд зомбировать, по графику… Нет, у меня несколько иные планы.

— А ну да, ну да, конечно, — с заметной ехидцей поддержал Иван. — Проще, естественно, самому президентом стать — чтобы не ковыряться с этими, которых как перчатки. Только я даже отдаленно не представляю себе — как это у вас получится. Выборы, господин хороший, выборы… Вы же не сможете навертеть дыр в головах ста пятидесяти миллионов избирателей? Пупок развяжется! А без этого, хороший мой, у вас столько времени уйдет, чтобы нарисоваться как следует да завоевать неистовую любовь телезрителей — как раз помрете от старости. Или вы, между делом, и эликсир молодости изобрели до кучи?

— Для человека, которому через полчаса вопреки его воле будут делать операцию на мозге, вы ведете себя слишком игриво, — протокольным голосом осадил своего собеседника Пульман, — видимо, обиделся чуток. — Или вам настолько осточертела жизнь, что все равно?

— Вы мне ничего не соврали — насчет процедуры зомбирования? — деловито уточнил Иван. — Зомби последнего поколения ничем не отличается от нормального человека… Верно?

— Не соврал, — насторожился Пульман. — А что, собственно…

— А то, — беспечно перебил Иван. — Вы меня выпустите отсюда, отпуск мой закончится, и я опять укачу в горы. Так что не знаю, за каким бритым лобком вам втемяшилось в башку меня зазомбировать, но добывать меня вам придется, ой, как трудно! Не проще, чем в этот раз. Чего ж бояться? Или вы будете мне башку долбить без наркоза?

— Не буду, — отрицательно покачал головой Пульман. — Я рад, что вы так философски воспринимаете неизбежность судьбы… Но, дорогой мой, именно в этих горах вы мне и понадобитесь — так что напрасно ухмыляетесь…

— А зачем я вам в этих горах? — недоумевающе воскликнул Иван. — Руду добывать?

— Давайте по порядку, — остановил его Пульман мановением узкой ладошки. — Давайте по порядку… Итак, сразу оговоримся — президентом я быть не желаю. Слишком хлопотно и ненадежно. Я вам назову конечную цель, только вы не смейтесь. На первый взгляд эта теория выглядит вполне невероятной — если не знать подоплеки. А вы пока не знаете… Ну что — смеяться не будете?

— Да не буду, не буду, — пообещал Иван и тут же криво ухмыльнулся.

— И потом, вам-то что — буду я смеяться или нет? Я пленник, вы господин…

— Даже между садистом и жертвой на определенном этапе устанавливаются своеобразные доверительные отношения, — проникновенно изрек Пульман. — Я же — отнюдь не садист… А в вас я вижу интересного собеседника — несмотря на внешнюю твердолобость и показное солдафонство, вы мне чем-то импонируете…

— Увы, не могу ответить вам тем же, — чистосердечно признался Иван. — Ну, рассказывайте — чем вы там хотите стать. Смеяться не буду — обещаю.

— Хочу создать общество нового типа, — простенько сообщил Адольф Мирзоевич. — Маниакальная одержимость и фобии здесь ни при чем — отчетливо отдаю себе отчет, что дело непомерно трудное и практически не осуществимое в обычном режиме. Хочу попробовать… Общество прогрессивного типа, во главе которого буду стоять я — иначе не стоило бы и затеваться. — Он украдкой скосил глаза на собеседника — Иван и глазом не моргнул. — Так вот: первым делом проведу тщательную селекцию. В последнее время на нашем шарике развелось слишком много лишних. Вы не находите?

— Опасная теория! — осторожно высказался Иван. — Такое мы уже проходили! А кого вы имеете в виду под «лишними»?

— Нет, я не по расовому признаку, — успокоил его Пульман. — Фашизм тут ни при чем. Расы каждые нужны, расы каждые важны… Видите ли, в последнее время развелось много уродов. Много калек. Пенсионеров и стариков, никому не нужных, пруд пруди, на оплату пенсии уходит чуть ли не половина валового дохода… Наркоманов, этих… эмм… отморозков, бомжей и прочей шпаны всякой — по улице не пройдешь. Семьдесят процентов контингента пенитенциарных учреждений исправлению не подлежит — этих сразу нужно к ногтю. И вообще я считал, пользуясь закрытой статистикой: более трети населения — лишние. Представляете?

Итак — первым делом уничтожаются все лишние — это немногим более трети ныне живущего населения нашего шарика…

— Придется третью мировую развязывать, — с деланным сочувствием вздохнул Иван, крепясь, чтобы не высказаться по существу. — С использованием ядерного оружия… Столько народу вот так вот сразу — никак не получится угрохать!

— Это уже детали, — беспечно отмахнулся Пульман. — Я все давно продумал — это не проблема. Это просто на первый взгляд кажется таким глобальным и трудновыполнимым, а на деле все будет зависеть от расторопности исполнителей на местах. С исполнителями же вопросов не будет — можете мне поверить… Итак — в ходе первоочередных мероприятий по селекции у нас осталось две трети населения. Что мы с ними делаем?

— А действительно — что? — Иван загорелся нездоровым любопытством.

— Всем подряд вертите дыры?

— Никаких дыр. — Пульман опять махнул ладошкой. — Оставшихся мы делим на две категории: управление — сливки, господствующий класс — и технический персонал… Так называемые… рабы. Сфера обслуживания, сельское хозяйство, производство — и так далее. Вот этот второй класс — большинство — придется обрабатывать, правильно вы заметили. Но не дыроверчением, а несколько иным способом, радикально отличным от оперативного вмешательства, — позже я остановлюсь… Так вот: господствующий класс — класс интеллекта, отобранный с особым тщанием, будет развиваться, пользуясь всеми достижениями цивилизации и самосовершенствуясь, а рабы — сами понимаете, будут усердно вкалывать на благо элиты. И представьте себе, они будут счастливы… Потому что им оставят три естественные природные потребности: жить, жрать и размножаться. Удовлетворяя их, они не будут стремиться к чему-либо большему. Ферштейн?

— Ага, как скотина в хлеву. — От негодования у Ивана задрожали скулы. — Пожрал, поработал, схлопотал оргазм — и живи себе. Бетховен, Чайковский, Сервантес, Лорка, Возрождение все до кучи — в унитаз… Нормально!

Ничего не скажешь — перспектива…

— Бетховен! Лорка! Ха! Да я вижу, вы там, в горах, отстали от жизни, — желчно процедил Пульман. — Вы посмотрите вокруг. Посмотрите! Что с Россией сделалось?! Даун на дауне сидит и дауном погоняет. А сидит тот даун в подъезде, с кирпичом в одной руке и пакетом с «Моментом» на голове. Сейчас надышится, пожрет, долбанет по голове подвернувшегося под руку прохожего и пойдет — засадит даунессе из соседнего подъезда, чтобы наплодить еще кучу даунов… Тьфу! Да я буду просто благодетелем человечества, я уверен в этом.

Все просто — должны быть рабы и элита. Мир уже знавал подобную систему общежития. Правда, там вредные рабы периодически восставали и мочили, как у нас выражаются, своих хозяев. А мои — не будут. Им как-то недосуг будет…

— Неубедительно, — досадливо поморщился Иван. — Как вы себе представляете все это? Дыры всем вы не навертите — при всем желании… Хотя, вы там что-то о каком-то новом методе упомянули. Не желаете поделиться?

— Отчего же, — охотно согласился Пульман. — Я вас к тому и подвожу… Итак — о главном. Во время Второй мировой войны известный немецкий исследователь — некто Вольфгаузен — величайший физик, химик, хирург, психолог, короче, Леонардо двадцатого века, изобрел уникальный аппарат. С его помощью абсолютно безо всякого хирургического вмешательства можно воздействовать на человеческую психику: как избирательно, индивидуально, так сказать, так и тотально, на огромном расстоянии и на значительной площади. Принцип действия — вкратце — основан на создании переменного магнитного поля определенных параметров. Посредством такого поля можно сделать все, что угодно: заставить отдельно взятого жизнерадостного индивида совершить суицид сразу после прекрасного обеда и последующего за этим совокупления с писаной красавицей или же повернуть штыки армии противника на своего, законно избранного президента…

Ферштейн?

— Читал, — презрительно усмехнулся Иван. — У Незнанского, кажется… Да, у него — что-то типа генератора психотронной энергии. Или психотропной…

— Не то, — презрительно скривился Пульман. — Я все, что у нас есть по этому профилю, проштудировал. Жалкие потуги, батенька, жалкие потуги… Так вот — об изобретении Вольфгаузена знали избранные. Эту тайну я купил за большие деньги у одного большого мужика в Европе. Получилось так, что волей случая этот самый Вольф не смог сам сконструировать и опробовать свое детище: из-за неразвитой техники своего времени и отсутствия необходимых материалов. Он мыслил с опережением в полвека, а время, сами понимаете, не спешит угнаться за причудами гениев. Ну, к примеру: в числе всяких прочих диковин, потребных для создания аппарата, дяде Вольфу нужна была такая безделица вроде бы, как пленка из платины и углерода, снятая с кобальто-марганцевого слоя, выращенного на искусственном сапфире… А? — Глаза Пульмана загорелись че истовым торжеством.

— А что — не было? — простецки поинтересовался Иван. — Тонкая, да?

— Тонкая! — язвительно пробормотал Пульман. — Ну о-о-очень тонкая!

И — не было, естественно. Ни десятилетие спустя, ни пару десятилетий.

— А сейчас, значит, есть, — мудро заключил Иван. — Ясненько.

— Сейчас много чего есть, — подмигнул ему Пульман. — Много… Ну, а тогда, в сорок третьем, проект существовал только на бумаге. И вот тогда, в этом самом сорок третьем, дяде Вольфу зачем-то понадобилось в частном порядке вылететь на своем самолете в Иран. Не догадываетесь зачем? А впрочем, это отдельная история — она мне вряд ли понадобится, хотя при случае я с удовольствием куплю и эту тайну… Так вот зря он тогда потащился в Тегеран — зря. Где-то над горами Кавказа самолет потерпел катастрофу. Весь экипаж погиб — чудес, сами понимаете, не бывает. А он свои документы всегда возил с собой — в специально оборудованном несгораемом сейфе, способном без повреждений побывать в эпицентре взрыва ракеты средней дальности. Можно не сомневаться, что проект аппарата до сих пор лежит себе где-то в горах Кавказа — никому не нужный и невостребованный… Ммм-да…

— И найти его не составляет для вас никакого труда, — скромно пошутил Иван. — Всего-то делов: прочесать Кавказ вдоль и поперек. Четыре дивизии альпинистов, пара миллиардов баксов и полвека времени. Не проблема… А придется вам еще армию нанимать — для охраны. В последнее время на Кавказе развелось много вредных, которые никого к себе не пускают. Без армии не получится — никак.

— Не так давно доктор Шеффер — последний из ассистентов Вольфгаузена, оставшийся в живых, вышел на след этой авиакатастрофы. — Пульман стоически проигнорировал Иванову эскападу. — Каким образом — понятия не имею, это загадка даже для меня. Но он обнаружил точнейшие координаты места падения самолета… А теперь насчет вас… Немец, которого вы пять лет назад видели в плену, — Шеффер, собственной персоной. Фраза, которую он непрерывно повторял в бреду, — координаты падения самолета, вершина одной из гор Кавказского хребта.

Координаты оставляют большие надежды: местечко больно безлюдное, высокогорье, угу… В общем, как вы уже догадались, эту замечательную, информацию пятилетней давности мне без особого труда удалось извлечь из потаенных уголков вашей памяти. Плясать от радости я не стал — не так воспитан. Но — потрясен до глубины души. И полон самых радужных надежд. Огромное вам спасибо. Огромное.

— Фантастика, — обалдел Иван. — Столько времени прошло! Неужели все, что вы мне рассказывали насчет этого самого аппарата, — правда?

— Понятия не имею. — Пульман легкомысленно пожал плечами. — Все великие дела, как показывает историческая практика, в зачаточном состоянии выглядели в высшей степени авантюрными и несерьезными мероприятиями. Та же самая практика показывает, что при зарождении оных дел трезвомыслящие обыватели от души потешались над энтузиастами, рискнувшими переступить за грань дозволенного… Вот и вы сейчас — несмотря на то что не отошли еще от действия полученного накануне нейролептика, потешаетесь надо мной — даже перспектива предстоящей операции вас не удерживает от этого…

— Насчет операции, — вскинулся Иван. — Я все хорошо продумал… В общем, незачем мне башку дырявить. Вы сказали, что собираетесь воспользоваться моими услугами… Так вот — я буду сотрудничать с вами и так, добровольно.

Денег немного дадите?

— Поздно, батенька, — скучным голосом проскрипел Пульман, посмотрев в очередной раз на часы. — Вы уже застряли по самые уши — ходу назад нет. Я же сразу сказал… Во-первых, ваше серое вещество содержит ужасный секрет, делиться которым с кем бы то ни было я не считаю нужным. В последнее время этих охотников за секретами развелось — ужас! Шеффер вышел на след авиакатастрофы, я вышел на след Шеффера и без особого труда отследил эпизод вашего с ним контакта — не важно, что одностороннего и не вполне осознанного.

Кто поручится, что никто, кроме меня, не ищет этот секрет? На рынке информации сейчас страшный кризис — за такие тайны могут одним махом голову оторвать. — Он зачем-то повращал шеей и болезненно поморщился. — Во-вторых… Я прекрасно раскусил ваш психотип, молодой человек. Вы хитрая и чрезвычайно своенравная особь. Если я вас отпущу просто так, вы тотчас же вильнете хвостом и начнете строить козни. И потом — вы чересчур много знаете, чтобы вас отпускать просто так. А услугами вашими мы непременно воспользуемся. Непременно — дайте срок…

Да, кстати — вот и наше запаздывающее светило головотяпства…

Иван повернул голову вправо. В дверях кабинета стоял его «дядя» — Александр Иванович.

— Во как! — вяло удивился Иван. — Значит, ты и есть тут главный дыродел? Ну, дядя… И не совестно? Племяннику башку сверлить… Как-никак — родная кровь! Или по барабану? Мамашку угробил, теперь сыночка… А?

— Хуже тебе от этого не будет, — с философским спокойствием заметил «дядя» (разумеется, это был Бабинов), натягивая халат. — Пока не будет… — Он взял со стеллажа маску с резиновым шлангом, на конце которого был небольшой баллон. — И потом… Если есть альтернатива: заполучить дыру в башке или быть умерщвленным, полагаю, выбирать не приходится. — Он прижал маску к лицу «племянника» и повернул вентиль на горловине баллона.

Острая струя чего-то резкого ударила Ивану в нос. Стеллажи с аппаратурой поплыли куда-то в разные стороны. Все вокруг начало медленно погружаться в белый туман. Последнее, что он запомнил сквозь дымчатую пелену, мягким покрывалом обволакивающую сознание, были слова «дяди»:

— Ну вот, шеф… Можете вычеркнуть эту страничку из своей жизни. А сейчас — нервных прошу удалиться! И, кстати, распорядитесь — пусть приготовят сыщика. Пока вдохновение есть, и ему дырочку сооружу…

ЧАСТЬ 2

ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ?

1

Вечерний Ростов Адольфу Мирзоевичу понравился. Точнее, это он понравился сам себе в вечернем Ростове. Спустившись с трапа самолета, он с ходу купил новый телефонный справочник, затем налегке (багажа он не брал) прокрался через шумный аэровокзал, кишащий нахальными нехорошими людишками, отхватил первого попавшегося таксера, не торгуясь бросил: "Гостиница «Ростов» — и таким образом убежал от опасностей чуждого города, которым вредные детективщики в последнее время пристрастились пугать на ночь глядя законопослушных россиян.

В гостинице «Ростов» Пульмана уже ждал заказанный по телефону люкс, который приятно обрадовал стерильной чистотой, свежим накрахмаленным бельем и тонким ароматом хорошего дезодоранта. Заказав ужин в номер, Адольф Мирзоевич переоделся в спортивный костюм и принялся выписывать в блокнот интересующие его телефонные номера.

Через пять минут в блокноте красовалась внушительная колонка цифр с необходимыми пометками, и доктор задумался, не решаясь, с чего начать.

Пока все получалось как по писаному, что слегка радовало, но вместе с тем и настораживало. Из читаной литературы Адольф Мирзоевич знал, что любое грандиозное мероприятие вселенского масштаба просто так, с кондачка, не осуществляется: оно настоятельно требует многих жертв и невыносимо тяжелой работы до кровавого пота. Нигде не писали, что авантюрист пришел с улицы, махнул рукой и все моментально упали к его стоптанным башмакам, умоляя проходимца сей же момент натянуть на плешь корону…

В Ростове располагалось управление командующего Северо-Кавказским округом внутренних войск, в составе которого находилась часть, где служил Иван, — основной фигурант операции, несколько претенциозно обозванной Пульманом «Всеобщее влияние». Адольфу Мирзоевичу предстояло решить ряд организационных вопросов в сфере, касающейся Ивана, и негласно собрать кое-какую информацию о начальствующих лицах округа, способных оказать содействие в намечавшемся мероприятии. Он не сомневался, что за сутки управится со всеми делами и завтра ночью сможет убыть обратно в родные пенаты…

Пока он размышлял, в гостиничном ресторане соорудили заказанный им ужин, состоящий из двух видов икры, ветчины, маринованных говяжьих языков и на вид вполне настоящего виски «Белая лошадь» — все это вскоре вкатила в номер на тележке весьма симпатичная дамочка в голубой униформе и кружевном передничке.

Обозрев провизию, Адольф Мирзоевич удовлетворенно крякнул, затем перевел взгляд на дамочку — и опять крякнул: длинноногая стройная блондинка лет тридцати пяти была вполне еще свежей и не утратила прелести форм.

— В Ростове самые красивые женщины, — медленно произнес Пульман нейтральную фразу, вцепляясь взглядом в ее лицо и на всякий случай лучезарно улыбаясь. — А настоящие мужчины всегда ценят красивых женщин… Я верно говорю?

— Вы верно говорите, — механически выговорила дамочка, опустив руки по швам. — В Ростове самые красивые женщины. А настоящие мужчины, всегда ценят красивых женщин.

— Я тебе страшно нравлюсь, красотка, — закрепился Пульман, поднимаясь с кресла и подходя к ней. — Ты меня хочешь.

— Вы мне страшно нравитесь, — повторила дамочка — щеки ее как-то с ходу покраснели, а в глазах загорелся жгучий огонек. — Я вас хочу.

— Ну и славненько — все как обычно, — удовлетворенно констатировал Адольф Мирзоевич, по-хозяйски запуская руку дамочке в трусики на предмет выяснения готовности к определенного рода процедуре. — Давай — дверь на ключ и быстренько раздевайся…

Со сновидениями у Ивана всегда были проблемы. С начала военной карьеры ему не снилось ничего хорошего: то какие-то полуразложившиеся трупы, подмигивающие пустыми глазницами, то злобные бородатые хари с желтыми зубами и неугасимым огнем ненависти в глазах, то совершенно дикая чертовщина, не имеющая права на существование в реальности… Этот сон тоже красотой и изяществом не отличался — вдобавок ко всему он еще имел запах. И какой запах!

Снился Ивану какой-то странный дед в неописуемом одеянии из шкур и дерюги. Его маленькое морщинистое личико имело цвет моченого яблока и покрыто было какой-то странной цветной татуировкой, не имеющей никакого отношения к цивилизованному миру. Усугублялось сие безобразие жиденькой засаленной бороденкой, засаленными же волосами, небрежно связанными в пучок на затылке, и хитрющими раскосыми глазками.

Дед бормотал что-то нечленораздельное и переливал из пластмассовой бутылки из-под пепси в небольшую кастрюльку отвратно воняющий напиток. Напиток шипел и пенился — будто сердился на деда. Запах был такой, словно какой-то вредный хулиган поджарил на костре из автомобильной шины одномоментно с десяток дохлых крыс и целый взвод болотных жаб.

— Никого нет, — хитро подмигнул Ивану дед и потащил из-за пазухи явно украденную где-то в процедурном кабинете кишку от кружки Эсмарха. — Мункху ночью сторожит — сейчас никого нет. Ключ спер, дверь открыл — все дела. Девка Аленка просила выручать. Выручаю…

Тут дед заправил один конец кишки в кастрюльку, кастрюльку эту поднял над головой, а второй конец кишки без спроса, силком, вставил Ивану в рот, протиснув сквозь сжатые зубы.

— Глотай, однако, солдат! — скомандовал дед, больно ухватив Ивана за щеки и надавил, разжимая стиснутые зубы. — Глотай — совсем как мертвый будешь. Сутки спать будешь — никто не разбудит. Потом встанешь — будет хорошо, всю ночь хорошо — бодрый будешь. Потом будет маненько поздно слова в голову загонять — получится плохой мункху. Большой профессор не знает, а Тутол знает… Две луны зайдет — совсем мункху пройдет…

Иван страшно напрягся, однако дедова рука железной клешней сдавила щеки, разжимая зубы. В горло медленными толчками полилась горькая жидкость, издающая невероятное зловоние. Иван пару раз дернулся всем телом и неожиданно расслабился — накатила горячая волна какого-то сладкого морока, в которой помраченное сознание свернулось в клубок и быстро растворилось без остатка…

Придя в себя, он обнаружил, что находится в большой белой палате.

Два сводчатых окна были занавешены светло-зелеными шторами, сквозь которые просвечивали жирные тени решеток…

Кроме него, в палате находился еще один человек, недвижно лежавший на соседней кровати. Голова человека была плотно забинтована марлевой повязкой, которая образовывала внушительный кокон. Посмотрев на соседа, Иван тотчас же ощупал свой череп и убедился, что и у него аналогичный кокон присутствует.

Боль, тупая и ноющая, не отпускала — создавалось такое впечатление, что кто-то по пьяному делу наехал на его многострадальный череп асфальтоукладчиком, но не расплющил до конца, как замышлял, а так — прокатился разок краешком и скрылся с места происшествия.

— Эй… братуха! Слышишь меня? — позвал он вполголоса. От усилия боль толчком ударила откуда-то изнутри и жаркой волной расплылась по черепной коробке. Сосед в ответ невнятно простонал что-то, указав пальцем на свою повязку, и затих, слабо махнув рукой, — отвяжись, мол, не до тебя.

— Болит? — не унимался Иван — тяга к общению была сильнее боли. — Тебя что — тоже прооперировали? — Никакой реакции. Иван немного помолчал, соображая, и вдруг содрогнулся. Черт подери! Прооперировали! Несмотря на ватную слабость во всем теле, мышцы страшно напряглись. Он помнит, что его прооперировали… Да, он все прекрасно помнит. Значит, головастик с «дядей» еще не успели ввести код и дать команду забыть все к чертовой матери. Что это значит? Сколько времени прошло с момента операции? Если верить россказням головастика, код необходимо вводить в течение какого-то определенного времени… А если это время пройдет — тогда что? Черт! Столько вопросов — и ни одного ответа… Однако в любом случае он жив, он все помнит и… может с некоторыми потугами действовать.

Мысль постепенно оформилась и приобрела довольно отчетливые очертания. Так, так… так. Вырубить первого кто войдет в палату, переодеться и рвануть отсюда — куда глаза глядят. Нет, не куда глядят, а конкретно — за пределы этой дурацкой области. Здесь, судя по всему, у товарищей все схвачено — никаких шансов на успех. И нужно обязательно прихватить с собой этого парнишу — соседа по палате. В одиночку доказать что-либо в компетентных органах будет очень проблематично, можно и в психушку загреметь — уж больно вся эта история на бред сумасшедшего смахивает. А вдвоем — уже проще. Двоим быстрее поверят: случаев массового психоза на одной почве, как утверждает статистика, гораздо меньше…

Титаническими усилиями загнав боль в глубь своего железного организма, Иван поднялся с кровати и вдруг обнаружил, что совершенно гол. Мало смутившись этим странным обстоятельством, он замотался в простыню, приблизился к двери и осторожно подергал за ручку. Массивная и крепкая дверь, как и следовало ожидать, была заперта. Ну что ж… Остается ждать и полагаться на волю Провидения…

Подойдя к лежащему на койке, Иван настырно поинтересовался:

— Эй, братуха… Ты как — перемещаться можешь? — Братуха, болезненно поморщившись, медленно повернулся и приподнялся на локте, другой рукой держась за голову.

— Слушай… Шел бы ты себе, а? Че те надо, болезный?

— Да я бы шел, я бы шел! — Иван обрадовался наметившемуся контакту. — Но, понимаешь, эти пиздроны не дают… Давай, говорят, зомби из тебя соорудим… — и неожиданно осердился:

— Слушай — тут, блин, такой раскрут говенный намечается, а он — «шел бы»!!! Возьми себя в руки, блин! Или хочешь зомби ходить? Да в конце концов — ты че, не мужик, что ли?!

Подозреваемый в немужестве, вымученно улыбнувшись краешком рта, посмотрел на сердитого собеседника с внезапно проявившимся интересом.

— Ну… мужик. И что?

— Тебя тоже прооперировали — так?

— Дурные вопросы задавать изволите, коллега… Что — не похоже?

— Похоже. А по какому поводу? Или так — в порядке очереди?

Собеседник Ивана опять дрогнул уголками губ — похоже, назойливый сосед в чалме вызывал у него нерадужные эмоции.

— Ты кто? — тихо спросил он.

— Я-то? Ну… Иван. Офицер спецназа, — добавил Иван с некоторой помпой, чтобы этот тип не подумал, будто ему в палату подбросили какую-то дрянь, предварительно замотав в бинты. — А еще я художник. Неудавшийся, правда…

— Все, можешь не продолжать, — неожиданно прервал сосед. — Ясно с тобой… Ха! «Ванечка»! Светлый. И чистый… Вот так ни хера себе — живописец!

Ммм-да… Ты Аленкин друг?

— Откуда знаешь? — насторожился Иван. — Ты че — из бандитов?

— Да я сюда влетел, между прочим, как раз из-за тебя, — сосед посмотрел на него неприязненно. — Аленка попросила поискать что-нибудь на Бабинова, я полез к нему в квартиру, а он, сволочь, оказывается, вел меня… И вот — я здесь.

— А — так ты тот самый сыщик! — вяло обрадовался Иван. — Фантастика!

— Сыщик-прыщик, — угрюмо процедил сосед. — Лопухнулся на таком простейшем деле — негласный осмотр квартиры… И совсем не разделяю твоей радости, парень. Если б не ты, я бы спокойно сидел сейчас дома и попивал пивко.

И башка была бы целой. Кстати — меня Андрей зовут.

— Иван, — машинально пробормотал Иван и тут же поправился:

— Хотя говорил уже, ага… Значит, этот мой «дядя» Саша — главный дыродел. Если б мать моя, царствие небесное, знала, что у нее такой «братец» растет где-то, наверно, все бросила бы, поехала и удавила бы гада в колыбели!

— Я бы такого «дядю» в унитазе утопил, — живо поддержал его Андрей. — А он тебе точно дядя? Вы с ним и не похожи ни капельки. И потом — я его давно знаю, козла, вроде не было у него на стороне родственников.

— Да лажа все это, — угрюмо буркнул Иван. — «Дядя»! Как только выберусь отсюда, сразу откручу ему башку. Кстати — насчет «выберусь»… Есть мысли?

— Есть цветные глюки, — горько усмехнулся Андрей. — Изрядно вонючие притом. В виде нечесаного узкоглазого деда с помойной кастрюлей. И кишкой…

— Это не глюки. — У Ивана загорелись глаза. — Это шаман! Аленка рассказывала. Я тоже думал — сон, блин… Очень хорошо! Он нам дал какое-то снадобье и сказал, что будем сутки спать как убитые. Еще он сказал, что… ммм… что код вводить после этого будет поздно — получится плохой мункху.

Зомби, значит, плохой, ага…

— А две луны зайдет — мункху совсем пройдет, — подхватил Андрей. — Знаешь, хоть это и шарлатанство чистейшей воды, но… некоторым образом обнадеживает. Получается, Аленка о нас позаботилась. Вернее, о тебе.

— Хорош делиться, братуха! — остановил его Иван. — Мы теперь вместе — ты и я. Давай, пока при памяти, быстренько думать — как рвать будем.

— Насчет — «пока при памяти» — это ты хорошо сказал, — глубокомысленно заметил Андрей. — Я не думаю, что нам позволят валяться тут и лелеять надежды. Судя по всему, эти ребятки уже озабочены тем, что мы сутки не приходим в сознание — это отклонение от нормы, если верить бреду шамана. Так что — дергаться вряд ли стоит. Но я же сказал, — насчет двух лун — обнадеживает. Надо полагать, скоро нас закодируют. Но через некоторое время мы все самопроизвольно вспомним — «плохой мункху», сам понимаешь…

— А если не прав шаман? — насторожился Иван. — Вдруг какая-нибудь нестыковка? Нет, давай все же, пока при памяти, попробуем свалить. Где мы находимся — ты в курсе?

— Поселок Приютное, психушка. Мы сюда на практику ездили, когда я еще студентом был… Я в мединституте некоторое время учился. Гхм-кхм… Ну, натурально — глухомань. До города минут сорок езды, вокруг лесополосы и поля.

Рядом кладбище, при нем — бюро ритуальных услуг. И — ни души кругом. Сам поселок в паре километров отсюда.

— Да, веселенькое местечко! Кладбище, бюро ритуальных услуг, катафалк…

— При чем здесь катафалк? — удивился Андрей.

— Да так — к слову пришлось, — уклончиво ответил Иван. — Значит, так. Мы хоть и слабенькие после операции, но совсем не хилые ребятишки. Я, например, чувствую себя вполне сносно, чтобы убить между делом какого-нибудь зомбированного гада. А ты?

— Эйфория, — пояснил Андрей. — Шаман говорил, что некоторое время мы будем чувствовать себя хорошо. Эта его дрянь, по всей видимости, имеет такой эффект… обманчивый несколько.

— Да и черт с ним, — беспечно отмахнулся Иван. — Короче, как стемнеет, ждем, рубим первого, кто зайдет в палату, — если будут двое, рубим двоих…

— Если будет трое — троих, и так до роты, — язвительно продолжил Андрей. — Ловкий ты парень — что и говорить. Только ведь против фактов не попрешь, мой юный друг. Если увязать деятельность Пульмана и твоего «дяди» со всеми исчезновениями, проще сразу застрелиться. Стреляться не из чего — стало быть, повеситься. Вот на этих простынях.

— С какими еще исчезновениями? — снова насторожился Иван. — Я что-то не знаю?

— Ты многого не знаешь, — хмыкнул Андрей. — Зато хочешь сразу все сделать. Что ж — бывает… Короче, у нас за последний год временно пропадали практически все более-менее значимые фигуры областного масштаба. Недельки на три. Потом возвращались — а где были, не помнят. Думали — секта. Теперь-то мне ясно, что стало с этими товарищами. А тебе?

— Похоже, у вас в области любят вертеть дыры в черепах, — съехидничал Иван. — И как это влияет на наш план?

— Допустим, нам удастся отсюда вырваться — в чем я сильно сомневаюсь, — рассуждал Андрей. — Постараемся удрать за пределы области — это тоже та еще авантюра. Ну, хорошо — удрали. Приперлись, даже, допустим, в столицу. И пошли в компетентные органы.

— Лучше в ФСБ, — вставил Иван. — По-моему, это по их части. И какого-нибудь честного депутата найти — обязательно! Без депутата — никак.

— Договорились, — согласился Андрей. — Пошли мы в ФСБ, нашли честного депутата, все рассказали. Нам поверили и не посчитали, что мы с тобой безнадежные больные… А дальше через свои каналы эти ребята полезли проверять клинику в целом и Пульмана с Бабиновым в частности. Но ведь в областном масштабе все каналы — дырявые, и в прямом и в переносном смысле. Как только с ними возникнет контакт сверху, мы с тобой приплыли — это я тебе как старший товарищ гарантирую. Поверь мне, я ведь занимаюсь оперативной работой не первый год, и точно так же, как и ты, хочу свалить отсюда. Какой мне смысл сочинять?

Веришь?

Иван поразмышлял и сник, не найдя, что возразить. Сыщик был прав — шансы на успех в данном мероприятии практически отсутствовали. И хотя вздорный характер спецназовца не позволял мириться с очевидными фактами, он переживал молча, поскольку разумных доводов против аргументов соседа в настоящий момент не было. А было налицо лишь негодование и скорбь по поводу не правильного и несправедливого мироустройства. Надежда, эта извечная утешительница страждущих, уплывала куда-то налево, судорожно ловя ртом воздух и вяло шевеля дряблыми ногами. Однако по мере того как капитан все более мрачнел и хмурился, его сосед, зацепившись за какую-то мысль, сосредоточенно соображал. И вскоре удовлетворенно крякнул и похлопал себя по коленке, привлекая внимание товарища по несчастью:

— Мысль есть.

— Взять заложников и объявиться? — немедленно отреагировал Иван. — Не получается — думал уже. Многих факторов не хватает.

— Да, это сильно. — Андрей сочувственно поморщился. — Это круто!

Это от дырки в черепе — не иначе… Но мысль другая. Надо оставить памятку.

— Какую еще памятку? Для беспамятных? — Уязвленный Иван попытался ехидно скаламбурить.

— Ага — точно. Ты не кипи — послушай. Памятку для самих себя — то есть для Андрея и Ивана со стерилизованной памятью. Страховку на случай, если шаман оказался не прав. Не понял? Нужно описать, что с нами произошло в этих стенах. Так описать, чтобы потом, прочитав, можно было поверить… Спрятать послание и вынести с собой на волю. Мысль понятна?

— Чем писать? На чем писать? — деловито ухватился Иван, еще не понимая до конца, куда он клонит.

— Ты, кроме «Муму» и строевого устава, читал что-нибудь вообще?

Ну, из художественной литературы? — вкрадчиво поинтересовался Андрей. — Романы исторические, например? Вот-вот, вижу, в твоих не исковерканных борьбой мысли глазах появляется нездоровый проблеск. Уже лучше, уже лучше… Ну чем же писать голым узникам, лишенным всего на свете? Кровью, естественно! Найди здесь какую-нибудь острую штуковину, — хотя бы торчащую шляпку гвоздя, — порежься и хоть обпишись с ног до головы в свое удовольствие. Правда, есть опасность инфицировать ранку — ну да ничего, придется рискнуть. Кто не рискует, тот ходит зомби. Мысль ясна?

— На чем писать? — повторился Иван. — У нас, кроме бинтов на черепах, ничего нет.

— Вот на них, родимых, и писать. — Андрей прикрыл глаза. — Сейчас, естественно, не стоит — в любой момент могут впереться…

— Перевязка, — с сомнением буркнул Иван. — Черт знает, сколько нас здесь продержат. Наверняка будут перевязывать. И — на хер все твои памятки, в мусорное ведро.

— Палата прохладная, бинты свежие, — не сдавался детектив. — Мы не потеем, не дергаемся — лежим себе. Суток трое точно не будут перевязывать — это же не повязка на руке. Есть вполне реальная надежда, что нас отсюда выкинут в течение этих трех суток и оставят под врачебным надзором дома. Закодированные мы не опасны — сам понимаешь. И вообще — чего это я тебя уговариваю? Не хочешь — лежи себе и просто так жди. А памятка — хоть мизерный, но шанс.

— Можно попробовать, — согласился Иван. — Если день перележим, ночью вряд ли будут беспокоить — они же не совсем треснутые. Наверно, ночью отдыхают где-нибудь. Давай текст сочинять.

— Я сейчас тебя научу, как симулировать бессознательное состояние, — оживился Андрей. — Как-никак, несостоявшийся медик. Если до конца дня удачно притворимся, что не пришли в себя, ночью все у нас получится. Во дворе фонари, шторку отодвинем — света будет вполне достаточно. А сочинять — всегда успеется…

Не прошло и получаса, как палату посетил Бабинов в сопровождении каких-то врачей — судя по разговору, не причастных к его опытам. Речь шла о черепно-мозговых травмах, о буйнопомешанных, которые без должного контроля так и норовят, паразиты, свернуть себе шею или размозжить голову. Вот, пожалуйста, — наглядный пример. Убедившись, что пациенты так и не пришли в себя, их оставили в покое.

В оставшееся время дня друзья по несчастью успели выспаться.

Проснулись они почти одновременно, с наступлением сумерек, при этом оба чувствовали себя значительно лучше, чем утром. Немного поболтали, не покидая кроватей, — берегли силы.

Когда на Приютное опустились сиреневые сумерки и во дворе клиники зажглись галогеновые фонари, дверь в палату бесшумно растворилась. Узники замерли, вполглаза наблюдая за вошедшим. Это был один из стандартных пульмановских «шкафов» — высоченный, с выдающейся антропометрией и мертвыми глазами. Впрочем, рассмотреть в темноте выражение глаз не представлялось возможным — зомби выдавало поведение. Заперев дверь на ключ, он положил его в карман брюк, уселся на табурет возле двери и застыл, как истукан, совершенно не шевелясь, глядя в пространство перед собой. В общем, обосновался надолго.

«Пи…ец, приплыли, — уныло подумал Андрей. — Эта утварь, по всей видимости, спать не обучена. Написали! Молодец Пульман — все-то ты продумал…»

"Нехорошо, — лихорадочно соображал Иван. — Больно здоровый пацан.

Надо, конечно, рубить. Но ежели рубить — тогда обязательно потом сваливать придется. И хватит ли сил? Зомби… Болевые ощущения сведены к нулю. Значит, рубить насмерть. Нехорошо! Вот шуму-то будет, когда сражаться учнем — вся клиника сбежится…"

В тягостном ожидании протянулись несколько часов. Сумерки переросли в полноценную ночь, за окном утихли вечерние шумы клиники… У пленников уже давно затекли от неподвижного лежания все члены и окончательно иссяк запас терпения. А зомби продолжал пребывать все в той же позе — голову не склонил, не расслабился — робот, да и только!

«Ну и достал ты меня, башка дырявая, — злобно подумал Иван. — Что ж с тобой делать?.. А ежели упасть на пол и посмотреть, как оно себя вести будет? А ну — раз, два, взяли!»

Он протяжно замычал, невнятно что-то бормоча, начал переворачиваться на другой бок и неловко упал с кровати. Ударившись о пол, сгруппировался на левом боку и начал слабо и протяжно стонать. Интересно, что у этого дебила заложено в программе? Нажать на кнопку тревожной сигнализации или предпринять какие-то иные действия, адекватные ситуации?

Охранник молча поднялся со своего места и приблизился купавшему.

Немного постояв над ним, он нагнулся, по всей видимости, чтобы поднять больного…

Хрясть! Иван изо всех сил ударил его наотмашь ребром ладони в услужливо подставленное горло и, неуклюже кувыркнувшись, вышел в полуприсед — при этом в голове словно граната разорвалась.

Зомби булькнул, ухватился руками за горло и со стуком упал на колени. Раздавленное горло, вмятое к шейным позвонкам, не обеспечивало доступа воздуха в легкие, и мощное тело задергалось в судорогах.

На Ивана накатила волна отчаяния — совсем недавно он, будучи в нормальном состоянии, точно таким же ударом убил одного из зомби наповал, перебив ему горло и сломав шейные позвонки. Медленно прицелившись, как во время тренировки по разбиванию твердых предметов, спецназовец нанес охраннику рубящий удар под основание черепа, перебивая шейные позвонки, которые хрустнули так громко, что, казалось, слышно было на всю клинику.

Рухнув на пол, гигант в последний раз булькнул, выбил ногами конвульсивную дробь — и затих…

Победитель, пошатываясь на ватных ногах, подшаркал к окну.

Распахнул форточку, жадно вдохнул успевший остыть ночной воздух. Нехорошо! Это — один. А сколько их там, снаружи? Нет, в таком состоянии удирать отсюда будет очень проблематично. Чертов шаман! Обещал ведь, сволочь, что ночью они будут чувствовать себя хорошо… Ничего себе — хорошо!

Андрей едва успел свесить ноги с кровати — батальная сцена заняла едва ли десяток секунд, — подошел к лежащему, ощупал, чисто механически приложил палец к запястью.

— Пульс отсутствует, — констатировал недоучившийся медик. — Один — ноль… И что теперь?

— Минус один, — хрипло пробормотал Иван.

— Не понял? — удивился Андрей. — В смысле — минус один?

— Я так веду отсчет в бою, — пояснил Иван. — Минус один… обыщи-ка его — на предмет колюще-режущих… Может, кстати, и ручка найдется…

Ручка не нашлась — зачем зомби ручка? Помимо ключа от входной двери и носового платка в нагрудном кармане тенниски обнаружился миниатюрный уоки-токи и перочинный нож.

— А если с ним кто-нибудь свяжется? — запоздало встревожился Андрей, с опаской положив передатчик на табурет.

— Не думаю, — успокоил его Иван, аккуратно отодвигая штору. — Скорее всего это он должен был сообщить, если что… Освещение устраивает?

Сыщик кивнул — яркие фонари во дворе вполне сносно освещали примерно треть палаты. Усадив Ивана на кровать возле окна, Андрей осторожно размотал повязку на три четверти и, поморщившись, надрезал себе левое плечо.

— Будет сепсис — убей всех моих врагов, — через силу пошутил он, обмакивая малое лезвие ножа в кровь, сочившуюся из ранки, и аккуратно выводя на бинтах какие-то каракули.

— Обязательно, — серьезно пообещал Иван и поинтересовался:

— У тебя почерк разборчивый? А то давай до конца отмотаем…

— Не стоит… Черт его знает, что там… А почерк у меня прекрасный — глянешь, и все понятно.

Через несколько минут Андрей закончил писать, дал каракулям просохнуть и сноровисто привел повязку в прежний вид. Туже самую операцию проделал со своими бинтами — теперь Иван писал, под диктовку.

— Тур наискось, тур по контуру, — ворчливо пробормотал Андрей, когда Иван принялся заматывать его повязку.

— Не боись, сыщик, — незлобиво огрызнулся капитан. — Я за свою войну столько черепов перевязал — тебе и не снилось… Все, теперь надо сваливать. Ты готов к подвигу?

Насчет подвига сыщик ответить был не готов, но тут же принялся раздевать убиенного врага, брезгливо морщась в темноте палаты. С грехом пополам экипировались. Опытный Иван, проявив солдатскую смекалку, завладел штанами охранника, которые оказались ему настолько велики, что возникла необходимость проделывать в ремне дыру. Андрею в качестве штанов пришлось использовать тенниску пострадавшего, которую он закрепил на бедрах полоской материи, отрезанной от простыни.

— Кино про немцев, — мрачно пошутил Иван, обозрев соратника. — Шоу дыроголовое…

Открыв дверь изъятым у охранника ключом, они выскользнули в залитый светом коридор. Постояли, прислушиваясь, адаптируя зрение. Откуда-то снизу доносились истошные эротические вопли в женском исполнении и настойчивый мужской рев… Крадучись, проскользнули по коридору, спустились по лестнице, ведущей в вестибюль на первом этаже. И едва не напоролись на дюжего вида санитаров, которые удобно расположились в креслах по обе стороны дверей, ведущих в вестибюль с лестницы второго этажа, и молча созерцали по видику тяжелую порнуху. Прямо перед дверью, между креслами, стоял массивный столик, уставленный пивными бутылками. Имел место весьма ощутимый аромат, состоящий из крепчайшего запаха табака и свежего пивного перегара.

Пленники попятились и распластались за дверью, прилипнув к стене.

— Хорошо придумали, — еле слышно прошептал Иван. — Даже если уснут, со второго этажа никто не пройдет — налетит на столик, бутылки зазвенят.

Молодцы… Это не мункху — те на работе не пьют. И не курят. Нам легче — щас рубим…

— «Рубим»! — испуганно шепотнул Андрей, выглядывая из-за его плеча. — Да они нас в три секунды утопчут! Ты посмотри, какие дяди…

— А мы не собираемся с ними сражаться — мы ж не в форме, — успокоил его Иван. — Посмотри внимательно: три бутылки на столе — полные.

Берешь правого. На счет «три» аккуратно — цап бутылку и бьешь его в висок.

Смотри только — не по кумполу, а в висок! Усек?

— Усек. — Андрей нервно сглотнул. — А если он не вырубится?

Удавит, на хер…

— Я буду рядом, — ободрил Иван. — Ну, давай на три счета: раз, два, три!!!

В два прыжка спецназовец покрыл расстояние, отделяющее его от левого стража, и, резко крутанув корпусом, перегнулся через стол и саданул его кулаком в висок.

В этот момент Андрей, как и было ведено, ухватил со стола бутылку пива, но в висок бить не стал, а угостил своего клиента со всего маху сверху по макушке. Бутылка удивительно легко разлетелась вдребезги — противник мощно дернулся из кресла, взревев, как раненый бык, на миг Андрею показалось — сейчас удавит!

Возможно, так оно бы и случилось, если бы не подоспел Иван. Он прыгнул коленями на стол, сметая бутылки на пол — кулак офицера спецназа, опустившийся на переносицу недобитого, положил конец дальнейшим поползновениям санитара к самостоятельности.

Слегка отдышавшись, они быстро обследовали поле битвы. Обнаружив у одного из сторожей связку ключей, бросились к входной двери. Около минуты ушло на то, чтобы подобрать нужный ключ. Открыв дверь, выбрались на улицу, стекли с крыльца подобно теням, притаились за ровно подстриженным шпалером декоративного кустарника. Замерли, прислушиваясь… Где-то занудно взлаивала собака, трещали цикады. Сирена не вопила, не бегала поднятая по тревоге охрана — тишина…

Медленно, озираясь по сторонам, двинулись вдоль стены здания, прижимаясь спинами к шероховатому кирпичу. Обогнув корпус клиники, оказались на широкой аллее, ведущей к воротам. Ворота, массивные, двустворчатые, варенные из листового железа, оказались заперты на огромный амбарный замок, хорошо различимый в свете фонарей с того места, где находились пленники.

У ворот, в застекленной будке, освещенной лампой дневного света, сидели двое — судя по жестам, играли в карты. Временами доносились бессвязные обрывки разговора и смех.

— Так, значит, — начал было Иван, но Андрей прервал его:

— Слышь, светлый и чистый… там, за зданием, гараж. Пошли, прогуляемся. Что-то мне не климатит двигать отсюда без транспорта.

Прокравшись к гаражу, они затаились у невысокого заборчика. Все двери боксов были наглухо закрыты. Единственным транспортом, попавшим в их поле зрения, оказался… катафалк — старый знакомый, мирно почивавший пол навесом с краю.

— А чтоб тебе, бля… — Ивана так и разобрало. — Твою мать, а! У них что — других средств передвижения не водится?!

— Это, по всей видимости, соседей. — Андрей удивленно покосился на соратника. — Хранить негде, что ли… А чем тебе не машина?

— У меня идиосинкразия на катафалки. — мрачно пробормотал Иван. — С некоторых пор…

Они подошли к микроавтобусу, внимательно осмотрели его со всех сторон. Андрей открыл крышку бензобака, зачем-то понюхал и неуверенно сообщил:

— Вроде есть.

Иван, которому явно не по душе был сей вид транспорта, в нерешительности стоял рядом, соображая, не попробовать ли на всякий случай вскрыть одну из дверей гаража.

— Чего скучаешь, спец? — с наигранной бодрецой бросил Андрей. — Ты в машинах должен шарить — вас вроде учат…

— Ага, учат. — Иван решился наконец и подошел к водительскому месту. — Все свободное от службы время рассекаем на катафалках — для прикола…

Двери оказались запертыми. Хозяева явно не желали поощрять несанкционированных поездок на своем гробовозе.

— А как же мы без ключа? — озабоченно поинтересовался Андрей, наблюдая за его действиями. — Нет, я в курсе, что там какие-то проводки можно замкнуть… А вообще-то я, честно говоря, в авто ни бум-бум… — признался он, несколько смутившись, — ему представлялось, что настоящий сыщик должен с закрытыми глазами разбираться в любой технике. А как же тогда лихие погони, гонки наперегонки и стрельба на ходу?! Он покосился на напарника — не повредил ли сей досадный фактик его репутации?

Ивану, однако, было не до того. Сосредоточенно сопя, он выдавливал ветровое стекло. Выдавил. Открыл дверь, шмыгнул за руль, щелкнул блокировкой, впуская Андрея.

Несколько минут поковырявшись, спецназовец подцепил замок ножом и соединил провода зажигания…

В ночной тишине звук внезапно заработавшего мотора прозвучал как взрыв. От неожиданности беглецы синхронно втянули головы в плечи.

— Ну, выноси, родимая, — нежно прошептал Иван обычную шоферскую присказку, трогая машину с места. Вырулили на аллею, медленно подкатили к воротам. Заметив приближение автомобиля, из будки вышли двое — те самые, что в картишки перекидывались. Потягиваясь, вразвалочку приблизились к катафалку.

— И куда это тебя хрен понес на ночь глядя? Опять, бля… — начал было один и осекся, увидев Ивана.

— Федь! Ты гля… — Договорить он не успел — спецназовец сшиб его дверью, белоголовой змеей выскользнул наружу и для верности пару раз долбанул сверху ногой в лицо — парень притих и поползновений к двигательной активности не предпринимал.

Второй против ожидания среагировал весьма быстро и ломанулся к будке. Догоняя, Иван подсек его, с размаху прыгнул коленями на спину и по инерции два раза коротко саданул кулаком в затылок, хотя явно можно было обойтись и без этого — страж ворот с недвусмысленным хрустом угостился грудной клеткой о бордюр и мгновенно отключился. В это время Андрей забрался в будку, стащил висевшую на гвозде связку ключей и заспешил к воротам.

Еще через пару минут беглецы уговорили тяжелые запоры и выбросили в кусты ненужный уже замок. Вот она, свобода! Радостно зарычав, катафалк рванул на волю…

2

Он не мог определить, сколько времени прошло с момента катастрофы — внутренние биочасы, пощадив психику, сгладили ясность и отчетливость восприятия временного фактора, и данный вопрос как-то самопроизвольно отодвинулся на второй план. Сама катастрофа с течением времени также стала восприниматься как нечто зыбкое и эфемерное: в сознании навсегда запечатлелись лишь отрывочные воспоминания, более похожие на сон… Яркая вспышка, возникшая при столкновении самолета с вершиной горы, страшный удар, какой-то невероятный жар, на секунду охвативший все тело…

За пару секунд до того, как самолет врезался в заснеженную вершину горы, внезапно возникшую из косматого облака спереди по курсу, Себастьян предал хозяина и бросил его на произвол судьбы. Нет, не из-за того, что сволочью оказался — всей душой предан был родному дядьке молоденький немчик, едва успевший разменять второй десяток. Тело подвело. Это тело долго учили всячески себя сохранять и выживать в любых условиях. Времени было совсем мало, арийское сознание не успело включиться и приказать телу гордо умереть рядом с великим родственником. За пару секунд до столкновения Себастьян, слепо повинуясь заложенным в его молодой организм устойчивым инстинктам диверсанта, успел рывком распахнуть аварийный люк, у которого сидел, и выбросил свое тело из машины…

…Придя в себя, он обнаружил, что лежит посреди вогнутого, как чаша, ледника, на склоне горы. Чуть выше — метрах в пятидесяти, почти что у самой вершины, виднелся полностью ушедший в снег обугленный остов самолета.

Он вяло пошевелился и ощутил, что его хитрое тело, пожелавшее жить в самый неподходящий момент, схватило такую дозу ушибов и переломов, что наглухо заблокировало систему чувственного восприятия. Боли не было. Вообще не было никаких ощущений — снежная пустыня вокруг и клочья косматого жирного тумана.

Он подумал, что, возможно, уже умер. Вспомнил вдруг, что видел момент катастрофы как будто откуда-то со стороны, сверху: столкновение, яркая вспышка, разлетающиеся в разные стороны горящие обломки… И собственное тело, ударяющееся бессчетное количество раз о наклонную каменистую грань и скользящее по склону во впадину… Затем — черный провал небытия.

И вот… Значит, он остался жив. Выпал из несущегося со скоростью 200 км в час «Фокке-Вульфа», шмякнулся о слежавшийся до бетонной твердости снег с высоты что-то около двух десятков метров и даже не пострадал от разлетающихся во все стороны горящих обломков самолета…

— Чудеса! — прохрипел юный диверсант разбитыми губами. Теперь надо встать и провести рекогносцировку на предмет дальнейших действий. Как только он об этом подумал и шевельнул руками, чтобы приподняться, реальность моментально напомнила, что чудес в нашем мире не бывает: включилась система чувственного восприятия.

Обычно более сильная боль заглушает слабую: если у вас невыносимо болит зуб, попробуйте ради интереса сломать берцовую кость — есть гарантия, что на определенное время про зуб вы забудете. В случае с Себастьяном второстепенной боли не было. Одна общая, непроходящая боль, окутывающая все тело плотным коконом, рвущая на части разбитую голову, вгрызающаяся ненасытной гиеной в воспаленный мозг…

Диверсант напряг все силы, пытаясь свалиться в транс, спасающий организм от перегрузки, но не вышло — злобная гиена железными челюстями пожирала все его естество, вгрызаясь все глубже и глубже, не желая отпускать…

Он тонко завыл от отчаяния, понимая, что не в силах справиться с этой прожорливой тварью, задрожал всем телом и вновь провалился в черную пропасть небытия…

…Многие наши сограждане, доверяясь опыту синематографа и господину Абдуллаеву, воспевшему в своих произведениях невероятные приключения суперагента Интерпола Дронго, рисуют некий обобщенный образ представителя этой организации международного сыска. Примерно так: высокий, атлетически сложенный блондин с пронзительным взглядом холодно-голубых глаз, раскованными манерами салонного льва, который непринужденно ведет себя в обществе, с ходу, без подготовки покоряет женские сердца и между делом способен хладнокровно пристрелить любого, предварительно извинившись за доставленные хлопоты (или убить одним отточенным ударом, а потом пойти докушать лангуста и заодно поцеловать ручку даме убитого).

Или так: жгучий красавец брюнет под метр девяносто, отменный стрелок извсех положений, онже-мастер-рукопашник, суперэлектронщик-компьютерщик с железными нервами, по ходу повествования лихо разбивающий вдребезги роскошные авто, он же — непревзойденный психолог-аналитик, полиглот и так далее и тому подобное. Но! Как и первый тип, непременно должен страшно нравиться всем подряд нормальным женщинам (которым не нравится — те психопатки и патологические злодейки, и он, естественно, тонко чувствует это!).

Несомненно, с такими парнями гораздо интереснее совместно переживать невероятные приключения на экране или по ходу чтения понравившейся вам книги. Увы, мне, увы — коль скоро у читателя сложилось столь устойчивое мнение по поводу личности славных агентов Интерпола, придется просить прощения за разочарование и несбывшиеся надежды…

Около полудня в растекающейся по перрону толпе пассажиров прибывшего в Ложбинск московского скорого неспешно шагал невзрачного вида коренастый мужичонка: метр семьдесят, лет тридцати пяти — сорока, русый, курносый, с начинающей проклевываться плешью, бесцветными глазами и развалистой походкой законченного провинциала. Тип, совершенно ничем не примечательный среди разношерстной публики и похожий примерно на четверть мужепоголовья средней полосы России. Одет этот субъект был также непримечательно, к тому же имел весьма помятое после душной вагонной ночи лицо, единственной особенностью которого было, пожалуй, лишь то, что оно практически не имело морщин, кроме как на лбу, а также ритуальных мешков под глазами. В общем, слесарь-столяр, агроном, не до конца опустившийся служащий заготконторы, какой-нибудь половинчатый алкаш. Совок — полноценный, без скидок.

Звали его Руслан Владимирович Тюленев, и по легенде он выступал в роли затрапезного слесаря депо станции Москва-Сортировочная Павла Сидоровича Ануфриева. Европейское отделение Интерпола, отправляя его в очередной раз в Россию, не посчитало необходимым соорудить ему красивую «крышу», под которой обычно развлекаются на страницах романов крутые суперагенты, в круговерти опасных похождений подчас позабывшие свое настоящее имя, — личину заурядного слесаря Руслан выбрал сам, руководствуясь рядом обстоятельств.

Тюленев не был классным рукопашником, способным выписывать замысловатые пируэты ногами над черепами обезумевших от страха врагов. Не был он и снайпером, с завязанными глазами стреляющим на звук из любых положений; о саперном деле также имел самое поверхностное представление — на уровне спецшколы, которую окончил пятнадцать лет назад. Он обладал лишь необходимыми навыками самозащиты без оружия. Впрочем, с какого бока подойти к пистолету — тоже знал. Но пользоваться этими навыками ему не приходилось вот уже более десяти лет, поскольку он работал совсем по другому профилю, требующему безграничного терпения, предельной собранности и всестороннего знания психологии особей определенного разряда.

Тюленев был одним из лучших специалистов Европейского бюро по русским ОПГ (организованным преступным группировкам), или, говоря проще, по русской мафии, которая в последнее время не давала покоя почтенному ведомству международного сыска. Более десяти лет он всесторонне изучал нравы и обычаи уголовного мира, выплеснувшего из России за бугор далеко не самых тупоголовых своих представителей, разновидности блатной музыки и несколько раз сиживал по делу в различных пенитенциарных учреждениях, как европейских, так и российских, — в общей сложности, если посчитать, получалось что-то около полутора годков.

Лихие приключения в планы Руслана не входили: ему предстояло заниматься нудной и неблагодарной работой, заключающейся в сборе и анализе информации об интересующем руководство субъекте и своевременной передаче ее по установленному каналу связи — не более того. Да и при необходимости быть готовым к глубокому и длительному внедрению в «среду обитания» клиента.

— Ну а если не удастся прощупать его снаружи, придется тебе организовать небольшие трения с законом, — по-домашнему просто сообщил на инструктаже директор бюро. — Сядешь на некоторое время — пособираешь информацию и выйдешь. Тебе не привыкать…

Да, ему не привыкать было к роли зэка. И все же он надеялся обойтись без подобных крайностей, моля бога, чтобы разрабатываемый объект оказался самым обыкновенным «новым русским», а не глубоко законспирированным злодеем, влияющим на оргпреступность целой области и выходящим на международный уровень, — а именно таковым его заочно почитали занимавшиеся этим делом коллеги Руслана. Это ведь легко сказать: сядешь. Для человека, который, сидя в кабинете, читал отчеты и слушал рассказы «специалистов», «некоторое время» на зоне — пустой звук. Руслан же на своей шкуре испытал, что это такое — «некоторое время» во враждебной среде, которая ни на секунду не позволяет расслабиться и отдохнуть от страшного напряжения…

Личность Пульмана интересовала Интерпол почти три года. Ничего такого противозаконного данный господин вроде бы и не делал, но вел себя не совсем прилично. Он довольно часто посещал страны Европы и активно скупал… тайны. То есть сведения конфиденциального характера, по какой-то причине не успевшие стать достоянием широких масс. Нет, стратегические секреты и сведения государственной важности его, как правило, не интересовали. Этот психотерапевт почему-то собирал тайны, относящиеся скорее к сфере компетенции историков, археологов или членов определенных семей — тех, которых эти сведения непосредственно касались. Отдельные фрагменты его тайно-собирательской деятельности, которые удалось отследить Европейскому бюро, между собой никоим образом не сочетались и подтверждали справедливые опасения, что круг интересов сего господина чрезвычайно широк и не имеет каких-то определенных критериев.

Скажем, координаты запасного бункера Гитлера в Беларуси, который до сих пор не обнаружен; истории болезней и посмертные заключения (читай: справки о смерти) троих членов династии Габсбургов, писанные якобы их придворным лекарем и обнаруженные в наши дни сотрудником музея; потрепанный дневник, авторство коего приписывалось Миклухо-Маклаю; достовернейшее месторасположение пресловутого города Обезьян в Индии; неопубликованные тетради Леонардо — и так далее и тому подобное, — за все эти сомнительные ценности Пульман платил хорошие деньги.

Побаловавшись таким образом что-то около года, простой российский врач заинтересовал Интерпол и с другой стороны, угодив в один прекрасный день в нехорошую компанию на Гаити. Это была кровожадная секта колдунов, европейский филиал которой давно разрабатывала организация международного сыска. Пульмана взяли было под пристальное наблюдение, но тамошняя охранка удивительно быстро упрятала любопытного парня в свои подвалы, откуда он куда-то пропал и таким образом на некоторое время выпал из поля зрения Интерпола.

Появившись в Европе в очередной раз, назойливый тайноискатель уже перестал нравиться международным сыскарям как просто любопытствующий индивид, поскольку неожиданно завладел загадкой стратегического характера, над которой давно и безуспешно бились лучшие умы разнообразных спецслужб. Примечательно, что последний человек, непосредственно связанный с этой загадкой, пропал в горах Кавказа пять лет назад при смутно прослеживающихся обстоятельствах, а родственник его, предположительно, единственный носитель секрета, сразу по отбытии Пульмана из Европы покончил с собой без видимых причин.

Тщательная проверка личности доктора, которой занялось Российское отделение Интерпола, дала весьма противоречивые результаты: в официозе этот типчик имел самые положительные характеристики и являлся чуть ли не светилом психиатрии. При этом не имел никаких официальных дополнительных доходов, получал более чем скромную зарплату, что, однако, не мешало ему держать счета в добром десятке европейских банков и систематически путешествовать по заграницам, ни в чем себе не отказывая.

Без соответствующих санкций проверить счета представлялось весьма проблематичным, а потому Российскому отделению было поручено произвести полную разработку вредного докторишки, которая увенчалась полным провалом: Российское отделение развело руками и доложило, что никаких данных, хотя бы в какой-то степени освещающих вторую сторону жизни Пульмана, откопать не удалось. В связи с этим вырисовывались две версии: либо все товарищи из русского отделения получили огромные взятки и молчат; либо простой врач сумел создать в административном районе своего проживания мощную и тщательно отлаженную криминальную систему по типу якудзы, исключающую утечку какой-либо информации негативного характера. И то и другое противоречило логике и выглядело полным абсурдом, вот почему Интерпол, не страдавший от излишней любви ко всякого рода проявлениям алогичного характера, принял решение направить в регион пребывания Пульмана своего секретного агента со специальной миссией…

Легализоваться в России без помощи сотрудников русского отделения Интерпола не представлялось возможным, а поскольку истинный характер миссии Тюленева для московских коллег должен был оставаться тайной, имелась вполне правдоподобная и простая версия: агент прибыл разрабатывать одного из представителей российского криминалитета, проживающего в столице.

— Мне нужен труп, — заявил Руслан, когда встал вопрос о разработке легенды, под которой он собирался функционировать в Москве. — Желательно не бывавший при жизни в местах не столь отдаленных, но проходящий по учетам, как имевший контакты с вашими подопечными.

— Это большой риск, — недовольно заметил директор филиала. — Москва — большая деревня. Полезешь в люди или залетишь на «хату» — моментально отыщутся хлопцы, которые знавали труп несколько в ином качестве… гхм… когда он таковым еще не был. Сам влетишь и меня подставишь. Почему нормальную легенду не обеспечил?

— Покажи мне картотеку, я постараюсь выбрать хороший труп — без лишних знакомых и родственников, — успокоил его Руслан. — Насчет «людей» — можешь не волноваться, ты меня, кажется, не первый год знаешь. Далее — я не собираюсь торчать здесь, а хочу покататься по Подмосковью, так что вероятность нежелательной встречи резко уменьшается. Ну а вообще надо будет аккуратненько оживить этот труп и внимательно посмотреть — не мелькает ли где слева его дактокарта. На всякий случай. Вдруг действительно на «хату» попаду?

— Это очень проблематично и громоздко, — накуксился директор, который действительно знал Тюленева не первый год и был в курсе, что этот агент наделен особыми полномочиями, обязующими филиал оказывать ему любую посильную помощь. — Начнем с малого: как я, по-твоему, вымараю твоего трупа из книги записи актов гражданского состояния? Далее…

— Не надо продолжать, — не слишком вежливо прервал его Руслан. — Это вы тут живете, а не я. Вы умные, а я только приехал. Так что — ваши проблемы…

Из полутора сотен клиентов, умерщвленных в разное время и состоящих на учете в Российском отделении, Тюленев отобрал треть. Далее свобода выбора заканчивалась — лишь один из них был уроженцем Ложбинской области. Павел Ануфриев покинул родительский дом в шестнадцатилетнем возрасте — убежал в столицу в поисках хорошей жизни и поступил в техникум, после чего безвыездно проживал в Москве. Он проходил по учету лишь как подозреваемый соучастник ограбления нескольких коммерческих представительств, и потому вопрос с дактокартой отпал. В разделе «родственники» значилась троюродная тетка по материнской линии, в настоящий момент проживающая под Ложбинском — в пригородном поселке с оптимистичным названием Солнечный. Остальные благополучно отдали концы, не дождавшись счастливых времен полной политико-экономической стабилизации. Возраст тетки обнадеживал — в следующем году она собиралась разменять седьмой десяток и таким образом на роль ярой разоблачительницы самозванца годилась очень слабо…

— Если только не померла уже, — саркастически хмыкнул Руслан, тщательно ознакомившись с данными. — Тогда придется изображать скорбь по почившей и таскать цветочки на кладбище!

Как только все необходимые документы были готовы и Руслан убедился в том, что труп частично «ожил», он (агент, естественно, а не труп!) сообщил коллегам, что отправляется в круиз по Подмосковью, и ближайшим поездом укатил в Ложбинск…

Итак, среднестатистический совок, похожий на четверть мужепоголовья средней полосы России, выбрался из толпы на перроне и направился к автостоянке. Время близилось к обеду. Обреченно махнув рукой на забитый пассажирской плотью экспресс с героически зависшими в дверях дядьками, которые, разинув от напруги рты, судорожно цеплялись за что попало, наш объект внимания почесал затылок, молвил растерянно:

— Провинция… Черт бы ее подрал, — и уныло поплелся на стоянку частников.

Изрядно поторговавшись, сговорился с древним водителем потрепанного «410» за стольник до Солнечного. Обладатели приличных авто с ходу просили двести, а этот согласился, и то лишь потому, что «откатал зорьку» и как раз направлялся в соседнее с Солнечным Троицкое.

Немного подождав, не будет ли еще попутчиков, с грехом пополам двинулись. Очень скоро пассажир пожалел, что рискнул воспользоваться услугами столь выдающегося образца отечественного автомобилестроения. Передвижение ветхой лайбы сопровождалось ужасающим воем грозящего скоропостижно развалиться двигателя, ритмичными хлопками незакрывающегося багажника и душераздирающими взвизгами цеплявшего каждую колдобину днища.

— Слышь, дед, неужели к тебе кто-то еще садится? — досадливо поинтересовался Руслан, с трудом перекрикивая звуковое сопровождение. — Она ж в любой момент развалиться может!

— Не нравится — слазь, — насупился дед и, выдержав паузу, подозрительно спросил:

— А ты к кому — в Солнечный? Я сам Троицкий, почитай, всех в Солнечном знаю.

— К Софье Петровне Федоровой! — прокричал пассажир в ответ. — Племяш. Вот — в гости еду.

— А-а-а! Теть Сони, продавщицы! Ясно… — Дед мимоходом взглянул на попутчика и с сомнением помотал головой. — А я тебя чтой-то не припоминаю, лазутчик… Ты чей будешь?

— Ануфриева Сидора сын! Я давно у вас не был — тебя вот тоже не помню… А тетя Соня до сих пор торгует? Она ж старенькая!

— Торгует — что ей станется… Давно не был, говоришь? Значит, многое не знаешь! — Дед, оставив свои подозрения, начал вдохновенно орать последние новости и вскоре выдал на-гора кучу информации самого разнообразного свойства. К концу пути пассажир пребывал в состоянии полнейшей осведомленности относительно самых интимных сторон здешней жизни, которые его совершенно не касались.

Высаживая клиента в пункте назначения, владелец авто-чуда назвал свой адрес и пригласил забегать на пузырек. От денег, однако, отказываться не стал — бизнес, он и в Африке бизнес.

Тетка Соня, экстренно вызванная из магазина соседскими пацанами, сначала повела себя нехорошо — долго не желала узнавать племянника.

Подслеповато щуря бесцветные глаза, она прикладывала к уху ладошку и по несколько раз переспрашивала данные, подтверждавшие идентичность приезжего ануфриевскому роду.

— У вас тут что — всеобщая шпиономания? — досадливо пробурчал Руслан. — В кои-то веки родственная душа пожаловала, так нет — все выспрашиваете да пытаете…

Посомневавшись еще какое-то время, бабка наконец решила признать племянника — заохала, запричитала, прослезилась даже — так, оказывается, обрадовалась. Что не помешало ей вскользь поинтересоваться, имеет ли племяш наличность и не собирается ли, часом, вскарабкаться на ее многострадальную дряблую шею.

Узнав, что он ненадолго: навестить родные края, отдохнуть на природе, расслабиться, так сказать, да и материально чуток поддержать родственницу, бабуська чрезвычайно возрадовалась и окончательно успокоилась.

Тут Руслан приступил к последнему этапу знакомства, который, как оказалось, следовало без переходного периода поставить во главу углу: извлеченные из объемной дорожной сумки подарки, припасенные как раз для такого случая — шаль, конфеты, духи и бесхитростная бижутерия — с буйной силой всколыхнули чувство родственной приязни и укрепили его бесповоротно.

— Пашок! Пашенька! — нежно зашептала бабка, крепко обнимая «племянника» и с любопытством поглядывая через его плечо на сумку, из которой были извлечены подарки. — Совсем как батянька твой, царствие небесное. Добрый да чуткий…

Руслан одними губами ухмыльнулся — судя по материалам дела, папенька Павла был конченым алкашом, дебоширом и всячески терроризировал близких — именно поэтому родное чадо удрало в Москву в поисках лучшей жизни. В данный момент, однако, вспоминать сие было неуместно — сами понимаете.

Немного дав остынуть всплеску родственной любви, бабка сделала деловое лицо и без обиняков перешла к административной части:

— Располагайся как дома, отдыхай. У нас тут хорошо. В сарае есть старый самогонный аппарат — если занадобится…

— Помилуй бог, тетя Соня — вы что? — искренне удивился Руслан. — На дворе девяносто восьмой, кто ж сейчас гонит? Сами в магазине работаете — наверняка водки завались…

— То-то и видно — давненько ты из города не вылазил, — погрозила пальцем тетя Соня и зачастила скороговоркой:

— У нас, почитай, всем зарплату сахаром дают — вот и гонют. Денег-то нема на нее, родимую… В общем, пока отдыхаешь да расслабляешься, поправишь мне забор, крышу подлатаешь, колодец сгнил, черт бы его побрал, а денег нема на новый сруб… Или ты по бабам намылился? Так у нас тута никого нету — одни старики остались, да «новые» эти наезжают — вон, на отшибе, дач понастроили…

— Я обязательно вам помогу, — успокоил ее Руслан. — Вы мне только баньку затопите и идите работать — я тут сам…

После непродолжительного наставления относительно некоторых особенностей домашнего хозяйства, настоятельно необходимых для отбившегося от рук горожанина, бабка затопила баню и отбыла в магазин, прихватив с собой подарки — не иначе как похвастать перед подружками.

Руслан вскарабкался на прогнивший колодезный сруб, приложил ладонь к бровям и обозрел округу. Дом стоял на бугре, и обзор был просто великолепный — не в плане изящества архитектуры, а в смысле прекрасной просматриваемости местности. Серые, покосившиеся от времени домишки, окружавшие усадьбу тети Сони, глаз не радовали и наводили на самые грустные мысли о бренности человечьего бытия. Новехонькие дачи, пристроившиеся к окраине поселка аккуратной шеренгой, выглядели здесь чужеродными элементами, наглядно подчеркивающими нищету и ненужность забытых детей эпохи социализма. Вот они — хозяева жизни. Остальные — быдло и серость…

— Вот ты и легализовался, Рустик, — угрюмо поздравил сам себя агент. — С сельской жизнью тебя, старик…

3

На ночные звонки Пульман реагировал болезненно. Став большим человеком, он строил свою жизнедеятельность таким образом, чтобы все дела завершались к 18.00. После указанного часа никто не имел права беспокоить доктора — окружение прекрасно знало это правило и остерегалось его нарушать без крайне уважительных причин. Таковых причин могло быть две: либо безотлагательное сообщение о готовящемся покушении на жизнь «обожаемого» властелина, либо чудовищный провал какого-нибудь крайне важного мероприятия, чреватый непредсказуемыми последствиями.

Поэтому когда в роскошном люксе гостиницы «Ростов» во втором часу ночи раздалась препротивная телефонная трель, Адольф Мирзоевич привскочил на кровати и ощутил, что сердце бешено колотится о грудную клетку, обещая в любой момент выпрыгнуть наружу. Номер телефона в ростовском люксе знал только Бабинов, а звонить он мог лишь при крайнем осложнении ситуации.

Медленно встав с кровати, Пульман не спеша отправился к холодильнику, игнорируя настойчивую трель, достал бутылку минералки, наполнил стакан и медленными глотками осушил его. Сердце бухать перестало — Адольф Мирзоевич стремительно прокрутил в своем уникальном аналитическом устройстве все возможные варианты осложнений, остановился на трех самых пакостных и пришел к выводу, что все они вполне разрешимы.

— Здравствуй, Саша, — буднично произнес он в трубку. — И не совестно тебе будить шефа среди ночи, а? Ты что, сам этих придурков отловить не в состоянии?

На том конце что-то булькнуло, затем абонент прокашлялся и задал дурной вопрос:

— Откуда вы знаете?! Вам что, уже сообщили?!

— Значит, аннулировали персонального охранника, обидели двух санитаров, обидели двух вратарей… — перечислил Пульман, демонстративно позевывая в трубку. — Так-так… Ага, и смылись на катафалке. Остальной транспорт в боксах под замками… Давно?

— Вы меня иногда просто пугаете, патрон, — мрачно изрек Бабинов. — Звонить вам никто не мог — телефон знаю только я… Черт! Что там у вас вместо головы?!

— Я задал вопрос, — сухо напомнил Адольф Мирзоевич. — Давно?

— Минут двадцать назад. Один из вратарей очнулся и позвонил мне.

— Что ты предпринял? — озабоченно поинтересовался Пульман. — Надеюсь, ты позвонил мне сразу после сообщения? — В голосе доктора внезапно прозвучали металлические нотки.

— Конечно, конечно! — торопливо заверил Бабинов. — Сразу… Вот сейчас думаю в милицию позвонить, на посты ГАИ…

— Не правильно думаешь, — мягко оборвал его Пульман. — Ты еще афиши расклей по всему городу — удрали два психа… Вот что — ты дай-ка мне телефоны нашего приятеля номер 24. Потом положи трубочку, позвони в клинику, узнай, в каком виде они удрали. А потом успокойся, выйди из дома и из автомата позвони номеру 24. Только голос измени. И серьезно пошути с ним: скажи, что удрали двое носителей госсекрета. Обрисуй их и придумай что-нибудь убедительное, чтобы он заинтересовался. Усваиваешь? Затем поднимайся домой, найди номера… эмм… номера стационарных постов ГАИ: того, что на нашей трассе при въезде в город и второго — на границе области с другого конца по нашей трассе. У тебя на все про все десять минут. Затем звонишь мне и сообщаешь результат. Яволь?

— Может, вы мне дадите его код, и я сам поставлю задачу? — предложил Бабинов, явно не желавший заниматься перечисленными импровизациями. — Было бы проще и быстрее…

— Не дури, Сашенька. — Пульман повысил голос. — Мы же распределили сферы полномочий! Эта ситуация — не повод для попытки прорваться в мою сферу. Я не люблю такие вещи. Все — жду…

Ровно через десять минут Бабинов позвонил вновь и неуверенным голосом доложил, что сделал все как велели. Номер 24 заинтересовался. А как там дальше получится — черт его знает…

— А что такой грустный? — подбодрил помощника Пульман. — Тебя что-то смущает?

— Я не уверен, что мы делаем все правильно, — потерянно сообщил тот. — Откуда вы, например, знаете, что их остановят на одном из указанных вами постов? Они вполне могут…

— Расслабься, коллега. — Доктор снисходительно зевнул. — Если их не остановят — значит, я полный идиот. Ты лучше езжай в клинику и жди — тебе их скоро подвезут. Коды ты знаешь. Введешь немедленно, посмотришь результат и потом сообщишь мне. Только не раньше девяти утра! Ты меня понял? Ночью звонить только в том случае, если что-то не заладится. И вообще — последний раз пред упреждаю насчет ночных звонков. Накажу…

Если вы, уважаемый читатель, обладаете богатым воображением и можете хотя бы на секунду предположить, что вид катафалка, несущегося с приличной скоростью по ночному шоссе, вызывает теплые чувства у работников ГАИ, вы здорово ошибаетесь.

Несмотря на отчаянное бибиканье и непечатную мегафонную ругань, беглецы без остановки миновали первый попавшийся пост на загородном шоссе и через пару кило метров выскочили прямиком к шлагбауму.

Очевидно, к несчастью для них и к чести ГАИ, на первом посту не спали, да и радиостанция у них работала прекрасно.

За шлагбаумом стояли в ряд три машины с мигалками, испускавшими призрачные голубые блики. За ними напряженно застыли несколько вооруженных автоматами парней в бронежилетах, надетых на милицейскую форму.

— Пи…ец, приплыли, — сумрачно бросил Андрей. — Будем прорываться?

— Не по-людски получается, — процедил Иван. — У нас только один гроб, а понадобится два… Ты че, парень! Ну куда, на хер, прорываться?! Давай вылезай не спеша, да покажи им ручки сначала…

— Инспектор ГАИ Поляков, — представился коренастый капитан. С удивлением рассмотрев задержанных, он криво ухмыльнулся, демонстрируя отлично пригнанные вставные металлические зубы, хорошо различимые в свете фар — Оба-на!

Никак на маскарад собрались, соколики?!

Покосившись на патрульных, осматривавших салон микроавтобуса, Андрей, приблизившись к капитану вплотную, ловко сорвал с него фуражку, крикнул:

— Братан! Дай я тебя поцелую! — ухватил за шею и впился взглядом в наголо обритый, шишковатый череп. Капитан уперся и начал вырываться, тотчас же подскочили два автоматчика и угостили сыщика пинками, отбрасывая его назад.

— Че, совсем навернулся? — злобно прошипел Иван. — Пристрелят щас — и всех делов.

— Чистый капитан, — удовлетворенно пробормотал сыщик, морщась от боли. — Шрама не видать.

— Гроб в салоне, — доложил в этот момент один из группы досмотра.

— Больше ничего нет — чисто.

— Бухие, что ли? — недовольно поинтересовался капитан. — Откуда вы такие взялись?

Андрей понизил голос до хриплого шепота и сообщил, тревожно озираясь по сторонам:

— Нам необходимо срочно переговорить с начальником УФСБ соседней области — это дело в его компетенции. Дело государственной важности, может, даже общеевропейского масштаба… Короче, телефон нам надо. И побыстрее!

Капитан переглянулся с остальными сотрудниками.

— О как! Ну, ежели такое общеевропейское дело, на хера вам тогда соседний фээсбэшник? Может, сразу куда повыше, а?

— Да, это было бы, конечно, лучше, лучше бы было, — волнуясь, скороговоркой пробормотал Андрей, оглядываясь на нехорошо ухмылявшегося Ивана.

— Но нам нельзя терять ни минуты — это очень, очень срочно! Пожалуйста, дайте нам телефон! Или отвезите…

— А-а-а, срочно, значит! — почему-то обрадовался капитан и не преминул блеснуть богатым чувством юмора:

— Срочно… Тогда я вас немедленно доставлю в штаб-квартиру Интерпола — пойдет? Сейчас маршем до аэропорта, колонной в составе трех патрульных машин и катафалком во главе… Заправляться будем в пути! Из аэропорта — прямым спецрейсом в Москву. Переодеваться, естественно, не будете, иначе мы престо ну никак не поспеем… Ха-ха ax!!! — Поляков не додержал рефрен до конца и от души заржал, в очередной раз демонстрируя отличную продукцию местного дантиста. Сотрудники с удовольствием его поддержали.

— Ну все, кэп, ты мне надоел, — мрачно буркнул Иван решив попробовать зайти с другого боку. — Тебе что, погоны жмут? Давай телефон бегом, а то завтра будешь вольным гражданином.

— Ой-ей-ей, какие мы грозные! — глумливо прокудахтал капитан, с интересом наблюдая, как Иван подтягивает огромные штаны. — Такие грозные, что аж из штанцов выпадаем… Вы что, второго Чикатилу отловили?

— Мы вышли на след секты, которая терроризирует всю область! — с пафосом воскликнул Андрей, решив, что хуже от этого не будет. — Это все, что можем тебе сообщить. Остальная информация — не для твоих больших ушей. Понял, нет? Телефон, давай!

Наверно, он напрасно ввернул насчет ушей — у каждого человека есть свои маленькие слабости и не стоит акцентировать на них внимание.

— Заткнись, урод! — свистящим шепотом процедил инспектор — улыбка тотчас же слетела с его физиономии, обнажив неприятную личину начальственного хамства. — Щас проколем черепки да прикопаем где-нибудь неподалеку — и в гробу я видал ваши выкрутасы!

Повисла гнетущая пауза. Андрей, собиравшийся было возмутиться, вовремя обуздал свой порыв и затих, стиснув зубы. Расклад явно не в их пользу — сейчас все зависит от этого обритого милицейского вельможи.

Капитан несколько секунд давил тяжелым взглядом этих долбаных полуголых, затем решил, что пауза затягивается, и хмуро проворчал:

— Развелось вас в последнее время… Все свои вшивые операции втихаря проводите, мать вашу… Ну ничего, ничего — разберемся… А вы, случаем, того — не из психушки удрали?

Иван понимающе улыбнулся — он уже догадался, что гаишник принял их за сотрудников ФСБ, и не собирался убеждать его в обратном — пусть пребывает в приятном заблуждении, это им только на руку.

— Пошутили и хватит, капитан, — весомо сказал он. — Сам прекрасно знаешь, откуда мы — так что не надо лишних слов. Я посчитал — мы тут уже семь минут торчим. А чего торчим, капитан? Мы же не на прогулке!

— Ладно, поехали. Там разберемся. — Гаишник многозначительно переглянулся с напарниками — те кивнули и моментально окольцевали беглецов наручниками. Иван невозмутимо предоставил в их пользование свои запястья, заметив при этом Андрею, что роптать нет смысла и следует положиться на волю судьбы. Тот возмутился и выдал сентенцию, что, дескать, судьба — это такая штуковина, которую человек делает своими руками. А как ее делать, если у тебя скованы руки?

Поляков, внимательно прислушивающийся к разговору, отозвал в сторону двух своих с автоматами и что-то им сказал. Вероятнее всего, велел быть начеку и в случае чего — пресекать все подряд.

Дорогой Андрей несколько успокоился и решил брать пример с Ивана — его соратник был, на удивление, хладнокровен и не сделал ни одного ненужного движения. Быстро проглотив хорошую порцию ночного шоссе, колонна вскоре подкатила к стационарному посту ГАИ на въезде в город.

В помещении пленников усадили на скамью, где уже дремал какой-то пьяный нарушитель ПДД, обильно пуская слюну на разодранную рубаху.

— Звоните. — Поляков кивнул на пульт, у которого сидел дежурный. — Скажите, он соединит с кем надо.

— Информация содержит служебную тайну, — быстро сориентировался Иван. — Пусть все выйдут из этого помещения. Или отведи нас в отдельный кабинет. У тебя же есть кабинет?

— А в попу вас не поцеловать? — возмущенно воскликнул инспектор. — Отдельный кабинет…

— Мы тебе орден дадим — за оказание содействия при проведении операции, — ласково подмигнул Андрей. — Кроме шуток! А всего-то делов — дай пообщаться с руководством с глазу на глаз… Ну?

— Не нукай — не запряг! — Поляков направился к двери. — Хрен с вами — пущу в кабинет. Помните мою доброту!

В кабинете инспектора было неуютно и казенно. Шкаф, стол, три стула и громоздкий желтый сейф — вот, собственно, и весь интерьер. Андрей уселся за стол и с минуту изучал лежащий под стеклом список абонентов. Затем посмотрел на Ивана — тот неопределенно пожал плечами. Оба понятия не имели, куда им сейчас нужно позвонить.

— Есть дежурный по УФСБ. — Андрей неуверенно потыкал пальцем в стекло. — Может, звякнем, попросим, чтобы соединил с управлением соседней области?

— Ага, и он все бросит и побежит соединять, — ехидно прищурился Иван. — Только с кем он соединит — мы с тобой понятия не имеем… Может, прямиком с Пульманом…

— Предложения?

— Никуда, на хер, не звонить. Посидим здесь еще пару минут, выйдем морды тяпкой — и привет. Попросим, чтобы сообщил на соседние посты — чтобы не останавливали, и покатим себе дальше. К утру будем в соседнем областном центре…

— Позвонили? — ласково поинтересовалась инспекторская физиономия, появляясь в проеме внезапно приотворившейся двери.

Соратники от неожиданности вздрогнули, переглянулись и хором, не сговариваясь, протянули:

— Угу…

— Очень хорошо! — Инспектор вошел в кабинет, но дверь за собой почему-то не прикрыл — в проеме виднелись два автоматчика, притаившиеся у косяков. — И мне позвонили. Ваши. Интересовались.

— Наши?! — дрогнувшим голосом воскликнул Андрей, а Иван деловито уточнил:

— Насчет чего интересовались?

— Спрашивали — не проезжал ли случаем микроавтобус похоронного бюро, а на нем двое странных типов, — подмигнул капитан. — Я говорю — туточки они. Просили обождать — щас подъедут. — Капитан извлек из кобуры «ПМ», взвел курок и медленно опустился на стул у двери, красноречиво мотнув стволом в сторону задержанных.

— Обижаешь, начальник, — нервно пробормотал Андрей, кивая на ствол:

— Что за фокусы?

— А то! — рявкнул капитан, мгновенно леденея физиономией. — Я ж сразу подумал — психи! И точно… Просили постеречь пока. Я вас постерегу, дебилы! Шаг в сторону — башку прострелю!

— Ну-ка, ну-ка — что тебе такого порассказали? — иронично поинтересовался Иван, крепко сжимая при этом локоть Андрея — сыщик порывался вскочить со стула и что-то закричать. — Может, ты нас с кем-то спутал? И потом — ты что, все еще по старой памяти трепещешь перед каждым начальником из ФСБ?

«Просили постеречь»! Ты че — сторожевой пес, что ли?

— Вас трудно спутать, дебилы, — весело зевнул инспектор. — Так что… И почему ты решил, что это кто-то из ФСБ? Звонил, между прочим, представитель президента по региону. Сейчас подъедет, так что сидите тихонько.

Услышав про представителя, Андрей тоскливо всхлипнул и в отчаянии взглянул на Ивана. Спецназовец значения этого всхлипа не понял и неопределенно пожал плечами — ему-то было абсолютно безразлично, кто сейчас подъедет. Кроме Андрея и Аленки, все остальные в этих краях были для него врагами — а особой разницы между врагами он не видел, — всех их надо перехитрить, предвосхитить и замочить при первой же подвернувшейся возможности. Просто и доступно…

Минут через пятнадцать в дежурку вошел стройный мужчина средних лет, весьма привлекательной наружности — аккуратная стрижка, с проседью благородной виски, чистая кожа, твердый приветливый взгляд — в общем, не алкаш какой и проходимец, а вполне импозантный дядя, которому вполне можно доверять.

Сопровождали его два здоровенных «пацана» в малиновых пиджаках, под которыми явно что-то топорщилось.

— Где мы можем пообщаться? — осведомился вошедший, здороваясь за руку с выскочившим навстречу инспектором.

— Вот, пожалуйста, в мой кабинет, — резво засуетился Поляков. — Прошу! Может, этих пока выведем, а мои ребята постерегут?

Пройдя в кабинет, важный гость уселся за стол с противоположной стороны от задержанных, брезгливо оглядел потускневшую полированную поверхность с какими-то подозрительными белесоватыми пятнами и осторожно положил на нее холеные загорелые руки. С двух сторон рядом, как по команде, встали пиджаки.

— Кто вам сказал, что я собираюсь общаться с вами? — Он сонно зевнул и сделал капитану, опустившему было квадратный зад на стул у двери, небрежный жест холеной дланью — дескать, «изыди». — Я хочу поговорить с нашими… эмм… с нашими приятелями. Оставьте нас на несколько минут.

Инспектор от удивления щелкнул челюстью, как-то по-новому взглянул на задержанных и поспешно ретировался, прикрыв за собой дверь.

— Мне звонит среди ночи какой-то идиот и сообщает, что из нашей областной клиники убежали двое мерзавцев, — тихо сообщил представитель, вглядываясь в лица задержанных, и пристукнул ладонью по столу, — которые не столь повредились рассудком, сколь больны страшным недугом, именуемым в соответствующих кругах «избыточная доза информации»… И дает ваше описание. Я проверяю — оказывается, не совсем идиот. Оказывается, задержали… А еще этот «некто» сообщает, что информация касается какого-то заговора против государственной власти, в котором замешаны местные органы правоохраны и так далее… Понятно, почему я примчался среди ночи, чтобы пообщаться с вами?

— Тутол, — облегченно вздохнул Иван и радостно подмигнул Андрею. — Больше некому. Ну Аленка, ну клизма… Живем, братуха!

— Меня настораживает ряд моментов, — тревожно пробормотал Андрей, пытливо всматриваясь в респектабельного представителя. — Почему эти уроды не сообщили о нашем побеге в милицию, не обзвонили посты ГАИ и так далее?

Обязательно должны были позвонить… Далее — вы, господин Домашов, был такой период, отсутствовали где-то три недели, а потом не могли объяснить причины своего отсутствия… Что вы можете сказать по этому поводу?

— Вам что за дело? — лениво зевнул представитель, но взгляда не отвел, смотрел твердо. — Обычные сплетни, как вокруг любого политика!

— Ответьте, пожалуйста, — уперся Андрей. — Для нас это важно — чтобы исключить недомолвки… Иначе ничего не скажем.

— На вид я хорош, не правда ли? — неожиданно похвалился представитель. — Статный, стройный, представительный… А?

— Есть такое дело, — удивленно согласился Андрей. Иван хмыкнул и неодобрительно покрутил головой: совсем недавно ему с таким вот «хорошим» пришлось девять дней спать на одних нарах в плену у горцев.

— А между тем… — Тут представитель несколько замялся и смущенно развел руками, покосившись на своих спутников в малиновых пиджаках. — …Я только вам по секрету скажу, но чтоб больше — никому! В общем, проходил курс лечения от алкоголизма — у доктора Назаралиева… Что ж тут объяснять еще?

Андрей крякнул — действительно, причина вполне убедительная для того, чтобы пропасть на три недели, а потом ходить и удивляться… И хотя в принципе можно было бы заготовить какое-нибудь респектабельное алиби, однако… однако чего только в жизни не бывает!

— Итак, я вас внимательно слушаю, — проговорил представитель мягким, располагающим к доверию голосом. Андрей прислушался к его интонации — человек с таким голосом просто органически не в состоянии причинить кому-то зло.

Дополняя друг друга, беглецы в подробностях принялись описывать свои злоключения, через раз повторяя, что никакие это не шутки, а полный беспредел, который остановить под силу только чрезвычайно крутому и бесстрашному парню, в гробу видавшему все авторитеты области, вместе взятые (предполагалось, что представитель расчувствуется, все бросит и немедля впряжется помогать нашим славным ребятам).

На последней четверти повествования в дверь постучали, боком протиснулся квадратный бритый череп Полякова и медоточивым голосом доложил:

— Там вас спрашивают — у нас или нет… Я сказал, что вы у меня в кабинете.

Опять небрежное «изыди» — череп благолепно смежил веки и поспешно ретировался. Андрей тут же нахмурился, привстал с места и несколько раз мотнул головой в сторону двери:

— Это они, они!!! — Лицо его выражало крайнюю степень озабоченности и тревоги. — Видите! Нет — вы видите?! Они уже знают, что мы здесь и что вы — с нами! Видите, какая оперативность!

— Че ты орешь! — тихо поправил соратника Иван. — Мало ли кто может представителю звонить — он занятой человек…

— Действительно, молодой человек, что вы так волнуетесь? — Представитель королевским жестом пригласил не беспокоиться:

— Вы же со мной!

Все — ваши злоключения кончились. Давайте дальше…

Не дожидаясь, пока Андрей успокоится, Иван вкратце завершил рассказ и вопросительно уставился на представителя. Тот на некоторое время задумался и начал озабоченно потирать ладошки.

— Ммм-да… Однако! Однако… Все, что вы тут рассказали, конечно, очень интересно и злободневно… Хи-хи… Зомби, злодеи… Гхм-кхм… Но, знаете ли… Эмм… Очень того… Не правдоподобно. Это — у НАС? Нет, если бы это где-нибудь в Москве, я бы понял… Там, знаете ли, такое случается — волосы на голове дыбом становятся… Но у НАС?! В нашей области?! Очень, очень не правдоподобно… Вы что ж — хотите сказать, что любой государственный чиновник — и я в том числе… Ха! Нет, ну вы даете…

Он умолк на полуслове, на миг задумался… И тут, в повисшей тишине, злобно зазвонил телефон на столе инспектора. Нет, ничего особенного в том, что у инспектора ГАИ звонит телефон — пусть даже ночью, — не было. Может, по делу кто… Только у Андрея вдруг почему-то нехорошо кольнуло в сердце, дурное предчувствие накатило волной холодного, раздирающего душу страха… Он посмотрел на Ивана — соратник на звонок никак не отреагировал, сидел молча и внимательно наблюдал за выражением лица представителя.

Тот снял трубку и с недовольной гримасой положил обратно на рычажки. Через несколько секунд телефон зазвонил вновь. Домашов крякнул, досадливо пожал плечами и потянулся к трубке.

Тут нервы Андрея не выдержали. Вскочив со стула, он рухнул боком на стол и попытался выдернуть телефонный аппарат из-под нависшей ладони представителя — с окольцованными за спиной руками это получилось из рук вон.

Пиджаки среагировали моментально, метнулись, водворили прыгуна на место, в назидание ткнули кулаком под ложечку и надавили ручищами на плечи, не давая вскочить вновь.

— Не берите! Трубку не берите… — отчаянно завопил Андрей. — Это ОНИ!!! ОНИ!!! Они вас…

— Да успокойтесь вы! — раздраженно прикрикнул на сыщика представитель. — Все под контролем — здесь я, — и, не отрывая взгляда от застывшего в маске отчаяния лица Андрея, поднес трубку к уху.

— Слушаю! Да, Домашов… Кто?.. Это мне ничего не говорит… Что вы несете?! Что значит — «не перебивайте»?!. Вы знаете, с кем говорите?!. Нет, вы что — психопат?.. Что? Ладно — излагайте… — Внезапно он осекся и окаменел лицом. — Понял, все будет сделано! — ответил он через минуту невидимому абоненту и положил трубку.

Андрей с ужасом смотрел на чиновника, как на неотвратимо надвигавшуюся смерть. Иван, напротив, созерцал представителя с каким-то нездоровым любопытством, словно примеривал данную ситуацию на себя — только отвлеченно, понарошку как-то…

— Ну что, хлопцы, — будничным тоном заявил представитель, вставая со стула и направляясь к двери. — Прогуляемся в одно местечко, — и кинул через плечо пиджакам:

— Возьмите их…

Упирающихся пленников без особого труда выволокли на улицу — пиджаки были дюже здоровы и хорошо знали свое дело. Возле крыльца стояли два «ДЭУ-Эспейро», в один из которых упаковали беглецов, затем представитель сообщил куда-то отлучавшемуся инспектору:

— Этих психопатов я забираю с собой, майор. Документально отражать не надо — сами разберемся…

— Вы ошиблись, я капитан, — взволнованно отрапортовал Поляков, которого факт умыкновения двух задержанных совершенно не обеспокоил, а вот неожиданное повышение приятно озаботило.

— Я очень редко ошибаюсь… майор, — многозначительно сказал представитель и бросил водителю:

— В Приютное…

4

Придя в себя, Себастьян обнаружил, что лежит на грубо сколоченных нарах, застланных шерстяной ворсистой материей. Нары располагались в углу просторной пещеры, посреди которой возвышался выложенный из камней очаг. В очаге горел огонь, вокруг, на чурбаках, сидели четверо мужчин и тихо разговаривали на незнакомом языке.

Он шевельнулся, прислушиваясь к своим ощущениям: обе голени и правая рука были упакованы в лубки, ребра сдавлены чем-то жестким, голова туго перетянута толстым слоем материи. Места переломов ныли, но тотальная боль, вгрызавшаяся в голову ненасытной гиеной, прошла.

Люди у очага заметили, что раненый пришел в себя, и неспешно к нему приблизились.

— Я ученый, — пробормотал по-английски Себастьян. — Миссия профессора Вольфгаузена. Катастрофа…

Мужчины опять переглянулись и пожали плечами. Были они бородаты, одеты в папахи и бурки, за поясами — кинжалы в богато отделанных металлом ножнах. Себастьян уловил краем глаза какое-то шевеление в дальнем углу пещеры, затем послышался плач грудного ребенка. Он напряг зрение — над детской люлькой возилась женщина.

— Я не есть солдат, — пробормотал гость по-русски. — Я ученый.

Самолет — катастрофа. Я — не есть враг. Вы мне — помогать. Я вам — хорошо платить.

Бородачи снова переглянулись и как-то странно улыбнулись разом, обнажив великолепные зубы. Себастьян напрягся. Кроме родного, он довольно сносно владел английским и русским языками — далее его лингвистические способности не распространялись. Как объясниться с незнакомцами, которые, судя по всему, кроме горского наречия, ничего более не понимают?

— Нам высе равно, кито ты, — заговорил вдруг один из бородачей, ужасно коверкая русский:

— Ты — гост. Сыпи, атдихай. Зыдэс я хазаин — Советы нэт. Ми тэбэ никому не отдат…

Себастьян поправлялся медленно. Почти месяц он лежал на топчане, пребывая в плену глиняных лубков и жесткого корсета из ивовых прутьев. Женщина — звали ее Абише — ухаживала за больным с ловкостью заправской медсестры: вовремя подсовывала под него узкий жестяной таз, а когда возникала необходимость, беззастенчиво мыла несчастного, не обращая внимания на его смущение.

За это время Себастьян, обладавший выраженной склонностью к постижению тайн чуждой речи, научился понимать язык горцев и произносить нехитрые фразы, необходимые в общении. Мужчины целыми днями спали, играли в кости и ели — с питанием проблем не было. Иногда они на несколько дней отлучались и возвращались обратно, пригоняя украденных в долине овец. Из их разговоров Себастьян понял, что родственный клан Мушаевых — отец, мать и четверо сыновей, — скрывается от властей и поэтому ведет уединенный образ жизни. Впрочем, четвертый сын ни от кого не скрывался — он сучил ножками в плетеной из прутьев люльке и жизнерадостно пускал пузыри. Ему были абсолютно безразличны проблемы взрослых — даже на свое имя и будущее предназначение он никак не реагировал:

«Саид — ты настоящий джигит! Смотри, отец кладет тебе в люльку кинжал — расти мужчиной!» Холодная сталь колола нежные ручки ребенка, он недовольно кряхтел, но не орал — действительно, мужчина… Еще Себастьян узнал, что на многие десятки километров вокруг нет ни единой живой души — высокогорная пустыня была надежным укрытием для горских изгоев.

Хозяева ни о чем не спрашивали больного гостя. Один раз сказал — кто такой, — этого вполне достаточно. Как-то раз глава семьи принес двенадцатикратный бинокль и отдал его Себастьяну, сообщив, что обнаружил его неподалеку от места падения самолета. Затем спросил разрешения взять из обломков самолета какие-то железяки для домашней надобности. Себастьян страшно напрягся, сказал, что дарит самолет хозяевам — но не весь, а то, что рассыпалось по склону. Остов, вмерзший в снег, трогать не надо — заминировано.

Что такое заминировано? Граната — знаешь? Да. Вот — очень много гранат в одном месте, а проводок от них торчит так, что любой может зацепиться и взорваться.

Как только он поправится, сразу же разминирует остов, и можно будет забирать…

Мушаев-старший долго и внимательно смотрел на немца, затем хитро улыбнулся и сказал по-горски:

— Ты — настоящий волк. — Вопросов он больше не задавал — гордость не позволила. И бинокль никто из горцев себе не взял — у них и без того было прекрасное зрение, не нуждающееся в услугах каких-то глупых стекол…

Как только Себастьян окреп и убедился, что кости благополучно срослись, он отблагодарил хозяев по полной мерке. В одну ненастную ночь он зарезал всех обитателей пещеры — и женщину тоже, — оставив в живых лишь ребенка. Ребенок ничего не понимал, а потому не представлял опасности. Поступил так Себастьян вовсе не потому, что был изощренным садистом или патологическим убийцей. Просто он искренне любил своего дядю, заменившего ему отца, и свято почитал его волю.

— Если со мной что-нибудь случится, уничтожь эти бумаги, сынок, — так сказал дядя с полгода назад, в один из тихих вечеров, когда они с племянником коротали время за кружкой пива у камина. — Уничтожь все, что так или иначе связано с этим проектом… Ты понимаешь? Сантиментам здесь не место.

Потому что это страшное оружие, и если оно попадет в руки проходимцев — последствия будут ужасающими…

Будучи правой рукой Вольфгаузена, молодой диверсант прекрасно знал, о чем идет речь. Семья абреков Мушаевых ни в коей мере не была виновата в том, что члены ее стали свидетелями авиакатастрофы и таким образом прикоснулись к страшной тайне. Они были славными людьми и хорошо отнеслись к гостю — Себастьян в долгу не остался. Он похоронил тела убитых в соответствии с мусульманским обрядом, — накануне диверсант попросил Абише подробно рассказать порядок его отправления (бедная женщина даже в самых смелых фантазиях не могла предположить, для чего гость интересуется самыми незначительными деталями ритуала), — на это ушел целый день, поскольку снег возле пещеры имел плотность льда и очень плохо поддавался обработке. На следующее утро диверсант взял люльку с маленьким Саидом, замотал ребенка в бурку и отнес на высокогорное пастбище, располагавшееся гораздо ниже пещеры абреков. Было еще одно пастбище, которое находилось гораздо ближе к пещере, но там жили одни мужики и две старые бабки. А на этом — дальнем — три молодые женщины. Младенцу нужна молодая женщина, она может заменить ему мать… Путешествие заняло почти весь день — поздним вечером диверсант кусочком угля написал по-русски на распашонке ребенка «Саид», поставил люльку у ворот крайней сакли и стремительно удрал — откуда-то приперлись любопытные здоровенные псы и захотели с ним познакомиться.

Поднявшись в пещеру, Себастьян немного отдохнул и с первыми лучами солнца отправился к месту падения самолета. Оказавшись на вершине горы, он понял, что не в состоянии исполнить последнюю волю Вольфгаузена. Вершина была девственно чиста и пустынна — пока горцы его выхаживали, природа сделала свое дело. Остов самолета был похоронен под толстенным слоем слежавшегося снега, плотного, как лед. Накануне Себастьян затратил титанические усилия, выдалбливая в этом снегу четыре небольших отверстия, чтобы похоронить горцев. Диверсант мгновенно просчитал намечавшийся объем работы и понял, что труд будет вечным: он в гордом одиночестве будет с утра до вечера орудовать киркой, пытаясь добраться до остова самолета, а ночами ветер забросает отрытую траншею пригоршнями снега, и вечно сырые кудлатые тучи напитают этот снег влагой, и к утру он превратится в лед… Что ж — есть другой способ выполнить последнюю волю дяди. С большим миром юного диверсанта ничего не связывает — единственный родной человек, который любил его и берег от превратностей судьбы, погиб. Все просто — нужно остаться в этой пещере и охранять место катастрофы от посторонних. Он молод и здоров, имеет хорошие навыки обитания в любых условиях и умеет профессионально убивать. Пока он жив — никто не сможет добраться до дядиного смертоносного проекта…

Голова слегка побаливала. Общее состояние оставляло желать лучшего — донимал зуд бритого черепа под изрядно надоевшей повязкой. Солнце палило с бездонного июньского неба, испепеляя неполитую зелень, плавило мысли…

— Чтоб я сдох, блин… Может, не ждать, пока приедут — снять повязку, в задницу — и всех делов? Пиздрон, блин, недоделанный… — вяло ругался Иван, сидя на крыльце «дядиной» дачи и лениво жмурясь на солнце. — Спецназ, блин… Духи не ухайдакали, так сам приложился! Неделя из отпуска вон!

У-у-у, блин…

Он отчетливо помнил, как упал с крыльца, не успел сгруппироваться и ударился об оградку клумбы. Что было потом, Иван, как ни старался, припомнить не мог — вплоть до того момента, когда пришел в сознание и обнаружил, что лежит на диване в холле «дядиной» дачи. Это было вчера. Судя по всему, травма достаточно серьезная — почти неделю он провалялся без памяти. «Дядя» хотел положить его в стационар, сказал, что последствия могут быть самые непредсказуемые — вплоть до полной амнезии. Но Иван на дух не переносил больничные учреждения и отказался категорически. Лучше потерять память, чем валяться в душной палате и слушать жалобы заезженных судьбой пациентов, которые (пациенты, естественно, а не жалобы!) ко всему прочему воняют потом и носками.

«Дядя» разрешил остаться на даче, но предупредил, что он должен большее время суток лежать неподвижно и вставать только в крайнем случае.

Дачка была ничего себе — возвели ее совсем недавно, пристроили в аккуратную шеренгу «новых русских» вилл на краю поселка Солнечный и обнесли высоким забором, чтобы оградить обитателей от завистливых глаз простых смертных. Теперь она во всех углах благоухала ароматом свежего дерева и радовала глаз новеньким кирпичом и уложенной с математической точностью красной черепицей. Правда, кондиционеры не успели врезать, но на такие мелочи Иван внимания не обращал. Заботило другое. Ему предстояло в конце отпуска возвратиться домой, чтобы забрать документы, а у соседей могли возникнуть вопросы: несчастная Аниська и дурачок Мишка до сих пор значились в категории «безвестно отсутствующих», как, впрочем, и сам Иван (сведения, добытые «дядей Сашей» по своим каналам). Ребята «дядиного» приятеля — крутого парня Вовца — упрятали трупы, но ситуацию упрятать никому не под силу — на людской роток не накинешь платок. Этот крутой парень Вовец, кстати, вчера смотрел на него с нескрываемым удивлением. Ивану было стыдно. Наверно, «дядя» описал его своему приятелю, как супермена и пса войны, прошедшего все круги ада. А этот пес, черт его задери, взял и звезданулся с крыльца — есть чему поудивляться… Да, надо крепко подумать, что сказать соседям. Или попросить «дядю», чтобы отрядил гонца за документами. Хотя совестно просить — и так по уши в долгу…

Вторая проблема, которая беспокоила Ивана, — цветные глюки. Такого с ним ранее никогда не случалось. Это ж надо так башкой шарахнуться! Всю ночь чудятся какие-то странные жлобы с мертвыми глазами, голенькая девчонка-хромоножка, которая кажется до боли знакомой и родной, катафалк, бархатный гроб, какой-то милицейский капитан с железными зубами… Тьфу! Надо будет пожаловаться «дяде Саше» — может, обследование пройти, пока есть возможность на халяву…

За воротами послышался шум подъехавшего авто, затем три коротких сигнала. Иван неспешно — как рекомендовал дядя — приблизился к воротам и распахнул калитку. Из белого «рафика» с красной полосой вышла симпатичная дородная дама средних лет, облаченная в белый халат, и начальственно представилась:

— Фельдшер Петрова. Александр Иванович попросил заехать, сделать вам перевязку.

— Ну, слава яйцам! — обрадованно пробормотал Иван, делая приглашающий жест. — Прошу. Вы пока распаковывайтесь, — он кивнул на пузатый баул в руках фельдшерицы, — а я сбегаю в одно место…

— А вот бегать вам нельзя, — строго осудила женщина в белом. — Александр Иванович сказал — полный покой. Куда это вы бегать собрались?

— Ладно, ладно, — смущенно согласился Иван, провожая врачиху в дом — он собирался проскочить в летний душ и наскоро сполоснуться, поскольку почувствовал вдруг, что нехорошо пахнет. Интересно, когда он мылся в последний раз? Вчера — точно не мылся…

Они вошли в дом. Иван расположился на диване, смущенно улыбаясь и украдкой кося на большую аппетитную попу врачихи, распаковывающей баул на столе, — по жаркой погоде халат был надет на голое тело, трусики просвечивали сквозь тонкую ткань, и попа волнительно подрагивала при каждом движении женщины.

— Ох, е-мое! — не удержавшись, всхлипнул Иван, ощутивший, что своевольный фрагмент его организма начал функционировать самостоятельно.

— Что с вами? — озабоченно поинтересовалась фельдшерица. — Голова болит?

— Ничего… — процедил Иван сквозь зубы. — Так…

— Приступим, — бархатным голосом пропела фельдшер Петрова и разрезала ножницами узел на его повязке, ненароком наклонившись и явив взору воина объемные полушария, откровенно выпирающие из-под тесного халатика, который, по всей видимости, был ушит еще в те времена, когда его хозяйке диета не требовалась. У Ивана томительно заныло в желудке, к горлу подкатил комок…

— Нет, я так не могу, — хрипло прошептал он. — Что вы делаете сегодня вечером?

— О! — удивленно воскликнула обладательница полушарий и, бросив заниматься головой пациента, с любопытством уставилась на встопорщенность в районе его причинного места. — У вас, мальчик, судя по всему, было длительное воздержание?

— Очень длительное, — признался Иван, смущенно потупив взор. — Видите — мне стыдно, а он — что хочет, то и делает…

— Ну что ж тут стыдного? — философски заметила врачиха. — Вопрос легко разрешим. Сто рублей — и мы моментально устраним эту неприятность. Мррр?

— Сто? — мучительно покраснел Иван — у него не было ни копейки, дядя забыл выдать за хлопотами.

— Ну, такому красавчику я бы и так дала, — бесстыдно заявила фельдшерица, по-своему истолковав его смущение. — Но у вас-то, «новых», денег куры не клюют, а мне они не лишние, так что… Мррр?

— Ага, — сглотнув вязкую слюну, согласился Иван, а пакостные руки уже залезли под халатик, вцепились в прохладные массивные бедра и тянули вниз резинку трусиков. — Ага!

— Не торопись, красивый мой! — с придыханием пробормотала врачиха.

— Тебе головку нельзя опускать — мы стоя… — И тут же повернулась к Ивану задом, закинула на спину халат, приспустила трусики и призывно изогнулась, упираясь руками в край стола.

— А-ха! — страстно выдохнул Иван, пристраиваясь сзади и со страшным возбуждением вгоняя свой распаленный фрагмент куда природой предназначено. — А-ха! — И погнал стремительно, мертвой хваткой вцепившись в ее бедра, резкими рывками вздергивая на себя пухлые булки.

Через минуту последовала бурная разрядка — Иван, не стесняясь, от души крикнул и, отвалившись от мясистого лакомства, рухнул на диван.

— Полегчало? — кокетливо стрельнула глазами врачиха, быстро заправившись и приняв прежний начальственный вид.

— А-ха, — расслабленно протянул Иван, поправляя штаны. — Я тебя люблю, крошка.

— Ну, это необязательно, — наставительно сообщила врачиха, вновь подступая к его голове и разматывая повязку. — Мы, врачи, лечим не только медикаментами. Положительный стресс — это как раз то, чего зачастую так не хватает пациенту, — и как бы ненароком задела пациента за плечо самовольно выскользнувшей из выреза халатика сисей. Иван, несмотря на только что отзвучавший оргазм, вновь почувствовал сладкое томление и плотоядно улыбнулся.

— Ой, кровь! — пронзительно взвизгнула фельдшер Петрова. — На повязке — кровь!

Томление стало пропадать — ему на смену пришло легкое раздражение.

Эка голос у сударушки препротивный!

— Где кровь? Откуда кровь? — лениво поинтересовался Иван, делая попытку приподняться с дивана. Фельдшерица с неженской силой усадила его обратно, отмотала бинты до конца и принялась осматривать рану.

— Странно, шрам в порядке, не кровоточит. Защитная пленка тут — целая вроде… Может, ударился где?

— Да нет, нигде не ударялся, — начал оправдываться Иван. — Я вообще смирный, не прыгаю, не скачу…

— Смирный! — сварливо пробурчала фельдшер Петрова, выбрасывая бинты в пластмассовый контейнер для мусора, стоявший у двери, и неожиданно нагрубила — вроде бы шуткой:

— Конь застоялый — вот ты кто. Ему лежать надо, а он — туда же, кобелино…

Ивану взгрустнулось. Остатки томления как рукой сняло: оказалось, что все это — мираж, цветные глюки, типа тех, ночных, эротический бред ушибленного сознания, обусловленный избытком гормонов…

— Значит, так, слушай внимательно, — начальственным тоном заявила фельдшерица. — Еще неделю не двигаться точнее, не делать резких движений, — она глумливо подмигнула ему, — голову не мочить, рану не трогать, не засорять, сидеть дома. Алкоголь — ни в коем разе, даже пиво. Я живу здесь, в поселке — Александр Иванович поручил мне приглядывать за тобой. Завтра опять заеду. Давай рассчитаемся.

Последняя фраза прозвучала так обыденно, что Ивану стало неловко.

— Это… у меня сейчас денег нету, — покаянно признался он. — Я тебе потом…

— Э-э, ты че несешь?! — сердито воскликнула врачиха. — Думаешь, я так тебе и поверила? «Денег нет»! Ха! Нет, вы посмотрите на него!

— У меня деньги в другом месте — не здесь, — поправился Иван. — Ты скажи адрес — я тебе вечерком занесу. Здесь же рядом… А за задержку добавлю еще полтинник. Лады?

— Да… кобелино, — осуждающе покачала головой фельдшер Петрова. — Не хватало еще, чтобы ты ко мне домой заявился и с мужем столкнулся. Завтра заеду — отдашь. Покеда!

Проводив фельдшерицу, Иван вернулся в дом и долго сидел на диване — переживал. На душе было гадко — будто кто-то прошелся по ней грязными сапогами. Потрогал рану на голове — она была покрыта толстым слоем какого-то пластичного материала, похожего на целлулоид.

— Если фуй в голове — медицина бессильна, — огорченно констатировал Иван, дал себе команду прекратить переживать и решил заняться делом. — Однако бабки нужны. Даже курить нету — кончилось. А позвоним-ка мы «дяде», поклянчим денег…

Присев к телефону, он вытащил из кармана бумажку и набрал номер.

Дядя вручил ему список из четырех номеров, по которым можно было звонить в случае необходимости — к каждому ряду цифр прилагалось коротенькое пояснение, кому данный номер принадлежит.

Автоответчик домашнего телефона вежливо сообщил, что хозяин на работе, и посоветовал оставить сообщение. Оставлять Иван ничего не стал, а следующие два номера ему не понравились — это были телефоны клиники. Оставался последний номер, рядом с которым была приписка: «Леха Анисимов — в первой половине дня».

Ага — Леха Анисимов, это крутой приятель «дяди», он же Вовец.

Немного посоображав, Иван звонить не стал, а открыл телефонный справочник и нашел требуемую фамилию, номер и адрес: п. Троицкое, 25.

Набрав 09, Иван мужественным голосом спросил:

— Красавица, Троицкое далеко от Солнечного?

— Что за вопросы, гражданин? — удивилась красавица. — Вы что, не местный?

— Есть такое дело, — смиренно признался Иван. — Вопрос жизни или смерти — помогите хорошему парню!

— Вы где? — деловито поинтересовалась телефонщица.

— В Солнечном.

— Поезжайте по трассе к городу, через пять километров будет указатель. Это на берегу реки — пригородная зона. Все?

— Спасибо, родная, я тебя целую во все места, — сладкозвучно заверил Иван — на том конце провода раздался заинтригованный смешок, но Иван оперативно хлопнул трубку, буркнув:

— Шутка! — пошел во двор, прихватив по дороге контейнер с мусором — после завтрака и вчерашнего ужина образовалась изрядная куча отходов.

Выйдя за ворота, он направился к бетонированной площадке, на которой стояли аккуратные мусорные баки, крашенные в оранжевый цвет, опустошил контейнер и вернулся во двор. Теперь нужно было заняться транспортным средством. Обходя утром владения «дяди», он обнаружил в предбаннике ни разу не опробованной еще сауны новенький велосипед, который никто пока что не удосужился даже отрегулировать. Видимо, «дядя» хотел начать правильную жизнь — париться, кататься среди напоенных солнечным золотом полей на велике и отдыхать от суеты городской. Но суета пока не отпускала — не до дачи было занятому «дяде».

Подкрутив болты, Иван протер остатки смазки, накачал колеса, не найдя никакого иного головного убора, соорудил себе чепчик из старой газеты и решительно покинул «дядины» угодья, направившись по узенькому шоссе в сторону трассы…

В лесополосе, метрах в пятидесяти от «новорусского» «дачного ряда», стояла красная «99» с тонированными стеклам и. В салоне дремали двое крепеньких, но не особо крупных парней, третий сидел на капоте и молча созерцал подступы к даче Бабинова. Как только младой велосипедист отъехал от ворот на двадцать метров, наблюдатель достал из нагрудного кармана мобильный телефон, отщелкал номер и бесстрастным голосом доложил:

— Объект покинул усадьбу. На велосипеде. Движется в сторону трассы.

— Инструкция наблюдателю, параграф четвертый, — лениво ответил абонент и отключился. Наблюдатель достал из салона пакет и шустро полез на дерево. Повозившись там с минуту, он спустился, завел машину, вырулил из-за куста на шоссе и направился вслед за Иваном, держа дистанцию не менее 60 метров .

Со стороны поселка показался шаромыга, облаченный в засаленный комбез, проводил «99» внимательным взглядом, осмотрелся по сторонам и трусцой припустил к аккуратной «новорусской» мусорке. В роли шаромыги выступал не кто иной, как агент Интерпола Руслан Тюленев, и никаких приятных случайностей в последовательности событии не было.

Руслан жил в поселке уже пятый день, успел освоиться и подсобрать кое-какую информацию, доступную стороннему доброжелателю. Ничего особенного выяснить не удалось — так, круг общения и наибольшей приязни господина Пульмана и кое-какие данные по обитателям данного круга. Радовало лишь то обстоятельство, что неподалеку от места его временной дислокации располагалась новостроенная дача Бабинова, входящего в круг, и можно было надеяться извлечь из этого расположения какие-нибудь грядущие выгоды.

Далее — Руслан от нечего делать вечерком периодически забирался на колодезный сруб и любопытствовал в сторону симпатичной бабиновской дачи посредством электронного бинокля из портативного дорожного набора, закамуфлированного под органайзер и некоторые другие туристические аксессуары, внешне выглядевшие вполне безобидно. Ничего такого особенного агент увидеть не рассчитывал, поскольку роль Бабинова в жизнедеятельности доктора пока что определить не сумел. Но на таких вот дачках распоясавшиеся ребятки иногда активно отдыхают групповым порядком, это само по себе в определенной стадии мероприятия является весьма занимательным явлением, а ничто человеческое агенту не было чуждо.

Так вот, никто там не отдыхал с надрывом, вчера под вечер привезли какого-то парня, оставили одного на даче и выставили напротив в лесополосе суточный пост наблюдения численностью в три физиономии. Это обстоятельство чрезвычайно заинтересовало агента, и он перешел на пошаговое суточное наблюдение, позволявшее с определенной степенью надежности держать объект под контролем.

Мусор, вынесенный из усадьбы Бабинова, заинтересовал агента вполне закономерно — люди зачастую выбрасывают такие улики или вещественные доказательства, которые являются для специалиста кладезем информации, недоступным простому обывателю. Покопавшись в мусорном баке № 16 (на каждую дачу полагался персональный бак), шаромыга кое-что оттуда достал и убыл в направлении поселка, чрезвычайно довольный собой. В сторону лесополосы, откуда совсем недавно сорвался пост наблюдения, агент даже не посмотрел. А зря — возможно, его наметанный глаз обнаружил бы нездоровый проблеск объектива видеокамеры, пристроенной к одному из деревьев на штативе и направленной в сторону дома Бабинова…

…Поначалу нарушителя режима донимали многочисленные заплаты в старой шоссейке и пыль, поднимаемая шипованными колесами велосипеда — неприятные ощущения в черепной коробке от этих составляющих дорожного неуюта значительно усилились, и даже возникло желание бросить все к чертовой матери и вернуться обратно.

Довольно скоро, однако, велосипедун выехал на обочину трассы, где стал двигаться быстро и равномерно в направлении города, приятно обдуваемый встречным ветерком. Редкие машины пролетали мимо с хорошей скоростью, солнышко ласково сияло, шлаки не переполняли тренированный организм воина, избыточный эякулят не рвался наружу, — через некоторое время Иван пришел в хорошее расположение духа и даже засвистал что-то оптимистическое. Все-таки жизнь — чертовски приятная штука, если ты относительно молод и отчасти здоров!

Примерно на половине пути велоездун был обогнан гаишным «жигулем» с мигалкой, нелепо испускавшей тусклые в ослепительных лучах солнца проблески.

— Ишь, пиздроны, — осуждающе пробормотал Иван. — Днем с мигалкой ездят, выделываются, блин…

Сидящий рядом с водителем капитан рассеянно скользнул взглядом по его фигуре, отвернулся было и вдруг, пристально посмотрев еще раз, сказал что-то шоферу. Машина, скрежетнув тормозами, приняла на обочину и остановилась.

Капитан, выбравшись из «жигуля», широко расставил ноги, фундаментально утверждаясь раскорякой на Ивановом пути.

«Чего ему надо? — неприязненно подумал Иван, которому лицо капитана показалось смутно знакомым. — Кто такой?»

— Здорово, псих! — радостно осклабился носитель восьми звезд, демонстрируя хорошо пригнанные вставные зубы. — Ну как — разобрался, представитель? Наручники, кстати, не вернули. Нехорошо!

— Вы меня с кем-то путаете. Обознались, наверно… — Иван тяжело уставился на капитана, усиленно пытаясь найти в своих воспоминаниях аналог имевшемуся перед глазами образу. Черт! Проклятая травма…

— Ну-ну, не дури, псих! — обиделся капитан. — Я что, по-твоему, башкой стукнулся? Тебя трудно не запомнить! Ха! Надо же — представитель психами занимается… У вас там что — опыты какие-то?

— Какие опыты? Какой представитель? — удивленно возвысил голос Иван. — Ты что, парень, — у стенки спал? Так иди в кустики, вздрочни — оно и не будет на мозги давить…

— Ты че быкуешь, псих?! — со спокойным презрением процедил капитан, подходя к Ивану вплотную и обдавая его крепким запахом чеснока. — Совсем с головой не дружишь? Не надо дурковать, паря, ваш катафалк и прикольный прикид вся смена запомнила! Тебе по легенде положено ласково улыбаться и делать вид, что ты меня любишь, как папу… Ну че ты быкуешь? Ниче не помнишь, да? И психушку не помнишь? И катафалк? И второго психа с забинтованной башкой?

— Ты мне надоел, кэп, — грозно пробурчал Иван. — Я такого тормоза первый раз встречаю — точно тебе говорю. А я, между прочим, тоже капитан и потому могу тебе прогноз дать — майором ты никогда не будешь… — Он хотел было сказать «потому что тебе за дурной характер обязательно скоро башку открутят», но сдержался, и вышла многозначительная пауза, которую капитан истолковал по-своему.

— Ладно, псих… — примирительно буркнул инспектор, отступая в сторону и отводя глаза. — Если вы там у себя химичите, это ваши дела… Только на этой дороге я хозяин — я, капитан Поляков! Ты понял?! Ты запомни это хорошенько. И подумай крепко, прежде чем в следующий раз маскарады разводить…

Знаешь, бывают такие, которые нервные, а стоят на посту при оружии… Шмальнут ненароком — и пи…ец всем вашим маскарадам! Бывай… — и пошел садиться в машину, на прощание одарив Ивана весьма красноречивым взглядом…

Следуя дорожному знаку, Иван свернул на шоссе, ведущее к реке, по берегам которой живописно раскинулись добротные усадьбы, и вскоре остановился у ворот, на которых висела массивная медная плита, скромно и незатейливо оповещающая всех любопытных: «Бригадир Центрального района».

Подивившись про себя такой личной скромности «дядиного» крутого приятеля, Иван позвонил и, прислонив велосипед к кирпичному забору, стал ждать.

Дверь открыл отвратительной наружности короткий атлет, который удивленно вытаращился на Ивана и от неожиданности даже икнул.

— Мне товарища Анисимова надо — по личному вопросу, — быстро сообщил Иван, неприятно озаботившись такой реакцией на свое появление. — Скажи — племянник Александра Ивановича приехал, на минутку.

Атлет повел себя в высшей степени странно: отступил на три шага назад, профессионально выдернул из плечевой кобуры внушительных размеров пистолет, наставил его на Ивана и неожиданно писклявым голосом крикнул в уоки-токи, торчавший из нагрудного кармана:

— Вовец! Иван здесь! Тебя хочет! Че делать?

«Сумасшедший, — с некоторой тревогой подумал Иван, удивленный тем, что атлет знает его имя. — „Дядя“ что, растрепался о моем боевом прошлом и они теперь думают, что я — военный маньяк?»

Через минуту примчался Леша-Вовец, облаченный в шорты, потный, но тоже с пистолетом на изготовку. Из-за спины бригадира выглядывали три настороженные дегенератские физиономии. Ивану стало грустно — что жизнь с людьми делает?

— Здорово, братуха! — задушевно воскликнул воин, протягивая бандиту руку и широко улыбаясь. — У вас тут что — военных не любят?

— У нас всяких не любят, — с каким-то сомнением буркнул Вовец, внимательно рассматривая Ивана — точь-в-точь, как вчера. — Че-то случилось?

— У меня бабки кончились. — Иван перешел к делу. — «Дядя» далеко, а ты рядом. Вот — хочу взаймы попросить…

— Как узнал, что я рядом? — настороженно спросил Вовец. — «Дядя» сказал?

— А телефонный справочник на что? — удивился Иван. — Ну ты даешь, Леха…

— Вовец, — поправил бригадир, отпуская дегенератов барственным жестом, но не делая попытки пригласить Ивана войти во двор. — Я ж сказал — зови меня Вовец, так проще… Сколько тебе надо?

— «Лимон», — по старой привычке брякнул Иван и, заметив, как у собеседника нехорошо сощурились глаза, поспешил заверить:

— Да я отдам, ты не думай… Вот как «дядя» подъедет, возьму у него — сразу и отдам. А то ни копья — даже курить не на что купить…

— Много просишь, — угрюмо пробасил Вовец. — Много… Откуда у твоего дяди такие бабки? И че ты с «лимоном» собираешься делать? Кстати, тебе в баксах или в рублях? А то с валютного снимать — самому ехать надо, а я щас качаюсь…

— Понял, — сообразил Иван. — Извини, притормозил — забыл, с кем дело имею. Мне надо тысячу рублей — новыми. На расходы. Дашь? Я отдам потом, ты не думай…

— Тю, е… — расслабился Вовец. — Это я тормоз! Ну, братуха, — че за дела? «Отдам»… Я думал, тебе деньги надо. А это не деньги. Глаз!

Тотчас же подскочил короткий атлет, тот, что встречал Ивана, и подобострастно уставился на хозяина.

— Бегом в дом — притащи мой бумажник. Минута времени. Время пошло!

— Атлет сорвался с места и стремглав полетел к дому. Иван с любопытством заглянул во двор, успел рассмотреть обширные владения бригадира, плавно переходящие в речной пляж, а на пляжу том… Он поморгал и затаил дыхание. Под развесистым деревом на скамейке сидела девчонка в купальнике, читала книжку и цедила что-то через соломинку из высокого стакана. На правой ноге девчонки была цветная повязка, при виде которой у Ивана как-то нехорошо похолодело в желудке, а в горле застрял тоскливый комок.

— Это кто там? — хрипло спросил Иван, силясь заглянуть через плечо Вовца, — хозяин дома, заметив его взгляд, развернулся в дверном проеме и загородил собой девчонку. — У вас что — гостей в дом пускать не принято?

— Глаз! — нервно крикнул Вовец, сверля Иванов профиль острым взглядом и не сдвигаясь с места. — Это моя дочка. Она больная… эмм… на посторонних реагирует болезненно… Вот. Поэтому никого не пускаем. Ты извини, братуха…

— Да ладно, чего там, — потерянно пробормотал Иван, отступая назад и мучительно пытаясь сообразить, где он видел эту девчонку. — Я на минутку…

Тут вовремя подоспел атлет, стремглав подлетел к хозяину, держа на вытянутой руке кожаный бумажник и впиваясь глазами в свои часы. Вовец, не глядя на циферблат, отвесил атлету мощную затрещину — тот пискнул жалобно и скрылся.

Не глядя выхватив из бумажника толстую пачку розовых купюр, бригадир протянул деньги Ивану и торопливо сказал:

— На, братуха, отдавать не надо. Это не деньги. Ты на чем?

— А вот — на нем. — Иван показал на прислоненный к забору велосипед. Вовец выглянул из двери, удивился и предложил:

— Щас скажу — тебя подбросят. Ты извини, так получилось…

— Ничего, — рассеянно пробормотал Иван, садясь на велосипед. — Я понимаю. А подбрасывать не надо — прогуляюсь. Спасибо за помощь…

Оставшееся время дня он провел праздно — пил пиво вопреки требованиям режима, смотрел видак и боролся сам с собой. Сомнения одолевали.

Насчет дежа вю он слыхал, но представлял себе данное явление весьма абстрактно.

За время военной карьеры его неоднократно били по голове, причем весьма сильно — не просто так баловались. И контузии были… Но такого — никогда. Цветные глюки…

Одолеваемый сомнениями, Иван вышел во двор покурить. Сел на крылечке, затянулся, выпустил колечко и только сейчас заметил, как вокруг хорошо. Приволье, зелень, воздух напоен ароматами трав — никакой войны, тебе.

Живи, короче, да радуйся…

— С цветными глюками, — вслух пробормотал Иван и страшно огорчился тому, что все испортил.

Уже смеркалось. Длиннющие тени от предметов, еще более вытягиваясь, сползались в общую кучу, покрывая вечер серым одеялом загустевшего за день зноя, который через некоторое время должен сдать вахту ночной прохладе.

В поселке начали зажигаться огни, был слышен монотонный шум сельского вечера, который через пару часов должен был респектабельно вылиться в тихую лунную ночь, лишь изредка нарушаемую сварливым лаем поселковых пустобрехов да страшными вскриками опоенного некачественным самогоном сторожа сельмага…

Иван вздрогнул и застыл как изваяние. Из-за дома неслышно вышел какой-то невзрачный мужичонка, замер, прижавшись спиной к забору, и, приложив палец к губам, поманил воина пальчиком.

— Однако, — охрипшим голосом просипел Иван. — Опять?

Мужичонка продолжал манить, делая знаки — мол, не шуми, иди сюда.

Иван крепко зажмурился, больно ущипнул себя за ляжку, поморщился, опять разжмурился — видение не исчезало.

— Ты кто? — зловещим шепотом спросил Иван, встав и осторожно приближаясь к незнакомцу.

— Оружия нет, — пояснил тот, похлопав себя по одежонке. — Я безвредный. Только, ради бога, не шуми — за дачей следят. Иди ближе.

Иван подошел к нему вплотную и застыл в боевой стойке, поедая мужичонку взглядом и одновременно периферийным зрением контролируя обстановку вокруг. Если что — одним ударом в череп. Бойцом мужик не выглядит, видимых признаков вооружения нет…

— Я твой друг, — веско прошептал незнакомец. — Ты поможешь мне, я помогу тебе…

— А если я не захочу тебе помогать? — капризно предположил Иван. — Что тогда?

— Куда ты денешься, парень! — тихо воскликнул мужик с какой-то веселой злостью. — За тебя уже все решили — ты винтик. Ты вчера был с чалмой.

Где она? — Он показал на голову Ивана.

— Бинты? — уточнил Иван. — А, ясно… Сняли сегодня, выкинул на помойку. А что?

— Они? — Мужичонка вытащил из кармана аккуратно свернутые бинты.

Иван пожал плечами — в самом деле, они же не подписаны! Чем отличаются его бинты от миллионов таких же?!

— Читай, — лаконично распорядился мужик. Иван с опаской взял рулон. На марлевом полотне отчетливо проступали мелко и коряво писанные бурые строки: «Мать — убийство — Бабинов. Меня изъяли. Психклиника. Приютное. Гараж — прихожка — панель — кнопка — лифт. Подземная лаборатория-операционная. Бабинов не дядя — он хирург, делает зомби. Операция — закодировали. Код знает Пульман, возможно, Бабинов. Сыщик Андрей Мартынюк — тоже операция. Мы вместе. Мы удерем отсюда — если получится. Я встречался с Шеффером, Пульман вытащил из памяти координаты катастрофы Вольфгаузена. Ищет его бумаги. Пульман — главарь. Все шишки в области — операция, закодированы. Я — зомби. Вспомни, Ван…» — Последняя буква расплылась пятном.

— Бред какой-то, — ошарашенно пробормотал Иван. — Это что — моя повязка?

— Твоя, — уверенно подтвердил мужик. — Я сегодня полдня с этой твоей повязкой разбирался — чуть шизу не схлопотал. Зато почти все разложил по полочкам. Тебе повезло — теперь мы вдвоем.

— Я не знаю, могу ли я… — неуверенно промямлил Иван. — Может, ты мне объяснишь, что это за…

— Обязательно объясню, — пообещал мужик, — Только давай тихо перелезем через забор и на карачках по овсу пойдем ко мне домой — тут рядом. За дачей следят, и я не уверен, что в доме не понатыканы «уши». Давай — иди за мной. — И крадучись двинулся вдоль забора за дом…

5

— Мне все это страшно не нравится. — Бабинов нервно дернул щекой и полез за сигаретой, хотя обычно остерегался дымить в присутствии некурящего Пульмана. — Сначала побег, потом этот шаромыга, который чего-то вынюхивает у моей дачи… Заметьте — до сих пор у нас все шло просто великолепно, ни единого осложнения. А как только вы начали разрабатывать этот сверхсомнительный проект, сразу начались неприятности. У нас и так все есть — чего еще вам не хватает?

Может, бросить, пока не поздно… Вы, кстати, не уточнили — это мент, частный детектив или… или кто похуже? — Бабинов потыкал пальцем в сторону экрана телевизора, на котором видеопауза зафиксировала сосредоточенно застывшего над мусорным баком Руслана Тюленева.

Пульман рассеянно улыбался и цедил через соломинку апельсиновый сок из высокого стакана, наблюдая в окно кабинета, как выздоравливающие дебилы под присмотром санитаров пропалывают клумбы во дворе клиники. Он пробыл в Ростове ровно сутки — этого времени вполне достало, чтобы решить все вопросы, касающиеся Ивана и предстоящего визита в район предполагаемой катастрофы.

Сейчас он наслаждался покоем, рассеянно слушал помощника и втуне, про себя, тихонько радовался.

Судьба словно услышала его опасения по поводу подозрительной легкости и безболезненности в осуществлении, как справедливо заметил хирург, этого сверхсомнительного и авантюрного проекта. Услышала и подкинула первые трудности, каковых, как следует из исторической практики, на всем протяжении пути к желанной великой цели должно быть изрядное количество. Трудности Адольф Мирзоевич любил, поскольку их преодоление приносило ему заслуженное удовлетворение результатами работы и ощущение своей исключительности — далеко не каждый индивидуум способен побороть все свои трудности и выйти победителем из поединка с вредной девкой по имени Судьба. То обстоятельство, что в ходе осуществления проекта начали явственно ощущаться шероховатости, радовало еще и по другой причине: это значило, что Пульман не тянул пустышку, а действительно зацепил нечто важное. Да, вне всякого сомнения, господин, запечатленный на видеопленке, забрался в мусорный бак не из простого житейского любопытства. Он изображал шаромыгу и сыграл довольно прилично — видимо, имеет большой опыт в подобного рода делах. Но он не учел, что рискнул противостоять мастеру психоанализа. Мастер расколупал противника на три счета. Первое. Подавляющее большинство селян не шарят по помойке — все на виду друг у друга, гордость не позволяет. Второе. Ежели кто и шарит, то исключительно в поисках бутылок, которые выкидывают «новые». Свидетельство обвинения: в баках была целая куча бутылок, но шаромыга ни одной не взял. Третье и, пожалуй, самое главное: на площадке стоит, как минимум, полтора десятка баков, но «шаромыга» залез именно в бабиновский, не уделив никакого внимания остальным, а между тем мусоровоз должен был подъехать только на следующий день, и, с точки зрения настоящего шаромыга, в баках было чем поживиться. То, что «шаромыга» из поселка, а не пришлый, было очевидно — из Солнечного в город можно пробраться лишь по шоссе, проходящему мимо вельможных дач. Стало быть, он пришел из поселка, шоссе проигнорировал, вернулся обратно — откуда пришел…

— Неприятности — это когда у тебя нечего жрать, — глубокомысленно заметил Пульман. — Да — нечего жрать, а ты не можешь достать еды, потому как слаб телом, чтобы заняться бандитизмом, и хил интеллектом, чтобы придумать что-нибудь стоящее. Вот это — неприятности. А то, что имеем мы на сегодняшний день, — это нюансы, коллега… И прекрати курить — тебе кто разрешал? ..Нюансы — это просто дополнительная работа, не более того. А работы мы никогда не боялись… Так что сегодня поедешь отдыхать на дачу.

— Не понял? — Бабинов приоткрыл окно и выкинул сигарету в клумбу — к ней тотчас же бросился какой-то ловкий идиот, схватил и скрылся в кустах. — Я хотел сегодня и завтра ударно поработать в лаборатории…

— Я навел справки. — Адольф Мирзоевич проигнорировал его слова. — В поселке с неделю назад появился посторонний — некто Ануфриев, племянник одной из жительниц Солнечного. Естественно, дал задание проверить его нашему номеру семь. По их картотеке не числится. Утром я позвонил номеру двадцать восемь — завтра мы будем иметь информацию по банку данных Российского отделения Интерпола. Но вообще-то я сильно сомневаюсь, что дело зашло так далеко…

Короче, поезжай, поживи пару дней — ты мне здесь пока не нужен. Разберись. Если тебе покажется, что этот пресловутый Ануфриев пытается подбить клинья к нашему парню, резко не реагируй. Посмотри ему в глаза, пообщайся. Ты у меня умничка — сразу все поймешь. Хотелось бы не спугнуть раньше времени, узнать, что он такое и кого представляет… Ну а если он тебе сильно не понравится, привези ко мне — я с удовольствием с ним побеседую. Да, и прихвати с собой пару бойцов — мало ли…

В час дня Андрей повязал галстук, надел пиджак, шляпу и критически осмотрел себя в зеркало. На улице стояла жара, так что в шляпе и галстуке он смотрелся по меньшей мере странно. Но Андрей не без оснований считал себя интеллигентом, а интеллигенту с лысым черепом путешествовать по кварталам, где его знает каждая собака, категорически противопоказано. Носить же шляпу поверх джинсов и тенниски — это и вовсе извращение.

— Может, дома пообедать? — с сомнением посоветовался он со своим отражением. Отражение изобразило страдальческую гримасу, явно не соглашаясь с таким диким предположением. Детектив никогда не обедал дома — он пунктуально посещал полюбившееся ему кафе, заведующим которого был его одноклассник Макс.

Макс иногда пользовался услугами Андрея и кормил его чуть ли не бесплатно, хотя средства позволяли сыщику питаться по обычным расценкам любого приличного ресторана.

Выйдя на улицу, Андрей обнаружил, что его ожидают: у подъезда нетерпеливо слонялся молодой человек выше среднего роста, атлетического телосложения, облаченный в дурацкую тинейджерячью бейсболку с дырками для доступа воздуха. На несколько скуластом, не лишенном приятности лице выделялись ошалелые, с чертовщинкой, зеленые глаза, которые в буквальном смысле принялись его пожирать.

«Где-то я его видел, — встревоженно мелькнуло в голове сыщика. — Где? Черт его знает… Киллер? Нет, вокруг люди, не должно… А потом, почему киллер — и ко мне? Я никому вроде бы дорогу не перешел, загадочных секретов не обнаруживал… Нет, вряд ли… Клиент, наверно».

Незнакомец коротко кивнул Андрею и без предисловий спросил:

— Ты точно Мартынюк? Андрей Владимирович? "Ишь, какой резкий пацан! — неодобрительно подумал Андрей. — Верно, бандит. Только прикинут почему-то бедновато — не по «понятиям». Видимо, из «отморозков».

— Так что?! — нетерпеливо поторопил «отморозок».

— Может быть, может быть, — солидно ответил Андрей. — А зачем тебе именно «точно»? У тебя ко мне что — дело?

— Ага, дело. — Парень осмотрелся по сторонам и начал беспокойно растирать левое запястье. — Очень серьезное дело, братишка. Удели мне минут пять — не пожалеешь.

— Я сейчас на больничном. А в настоящий момент у меня обед. Во время обеда делами не занимаюсь. Если очень нужно, подожди недельку — я выйду, придешь в контору и пообщаемся.

— Я тебя очень прошу! Это крайне важно и не только для меня. Всего лишь пять минут — и тебе все станет ясно. Итак? — Он нехорошо дернул левой бровью, и глаза его внезапно наполнились сильно концентрированным ультрамарином.

Это «итак» несколько охладило пыл Андрея. "Нет, явно не «отморозок», — решил он. — «Отморозки» так не выражовываются. А кто?

Какой-нибудь ревнивый муж? Еще хуже — это такая публика, как пристанет, ни за что не отвяжется!"

— Ладно… Я обедаю в кафе «Раб желудка». Отсюда — пятнадцать минут, если идти не торопясь. Можешь прогуляться со мной и по ходу изложить суть своего дела. Большим временем я не располагаю. Устраивает?

— Ага, устраивает. — «Муж» заметно обрадовался и несколько расслабился.

Двинулись в сторону кафе. Парень представился:

— Иван Андреев. Офицер. В отпуске. Заранее предупреждаю — не торопись возмущаться, если тебе в моем рассказе что-то покажется странным. А тебе точно покажется…

Андрей поморщился. Ну вот! Сейчас начнется: я думаю, что она спит с тем-то, мне кажется, что у нее там-то дружок… Черт бы побрал всех этих рогоносцев, вместе взятых! Каким местом думают, когда их под венец тащат?

— Ты совсем недавно получил травму, — неожиданно огорошил «муж». — Я прав?

— Во как! — удивился Андрей. — Ну, получил… А какое отношение это имеет к твоему делу?

— Просто знаю, — скромно сообщил собеседник. — В общем, я прав — коню понятно. При каких обстоятельствах ты получил травму?

— Но позвольте, юноша! — возмутился Андрей. — Какой-то вы странный… Насчет допроса мы, кажется, не договаривались. Какое отношение моя травма имеет к твоему делу?!

— К нашему делу, — безапелляционно заявил собеседник, по-хулигански надув щеку и с резким звуком выпустив воздух изо рта. — Имеет, имеет — не сомневайся.

— Ах, к «нашему» делу! — ядовито ухмыльнулся сыщик. — А мы, значитца, уже с тобой договорчик подмахнули… А?

— Не надо иронизировать, — сурово нахмурился «муж», настороженно оглядываясь. — Договор за нас подписали другие. И самое неприятное — эти пиздроны даже не удосужились спросить нашего согласия… Кстати, за нами «хвоста» нет?

— Кто не удосужился? — несколько оживился Андрей. — Как-как?

— Пиздроны — это такие плохие люди, — пояснил парень, опять воровато оглядываясь по сторонам. — Мочить, короче, надо, но пока руки не доходят. Ничего — мы это поправим… Как насчет «хвоста»?

— Нет никакого «хвоста», — машинально ответил Андрей и встревоженно подумал: «Странный тип. Может, шизик? Только этого мне не хватало!» — а вслух произнес как можно мягче:

— Не знаю даже, почему это я должен перед тобой отчитываться. — Но тут он заметил, как посуровело лицо спутника, и решил судьбу не испытывать. Кто его знает, что у этого типа на уме?

— Что ж — если это имеет отношение к «нашему» делу — извольте: поскользнулся в подъезде, ударился головой о батарею, результат — черепно-мозговая травма.

Устраивает?

— Надо же, блин! — с какой-то издевкой воскликнул собеседник. — Во дают, а! Нет, ты подумай — даже не потрудились посимпатичнее версию соорудить!

Пиздроны… И что-то около недели ты, естественно, провалялся в больнице. Ага?

Андрею на миг стало неудобно, что он не может предложить «мужу» нечто более весомое, типа кровавой групповой драки со стрельбой, спонтанно возникшей в процессе преследования особо опасных преступников, разоблаченных детективным агентством.

— Ничего я не сооружал, — с обидой буркнул он. — Упал, ударился, очнулся в больнице. Вчера выписали. Сейчас на больничном — отдыхаю. Судимостей нет. Взятки не беру. Потому что не дают…

— А повязку? — не обращая внимания на его иронию, напористо продолжал собеседник. — Бинты что, сняли там же, в больнице?

Андрей на минуту задумался, затем потерянно пробормотал:

— Извини — как ты сказал тебя зовут?

— Иван я, — тяжело вздохнул парень. — Иван. Что с повязкой?

— Послушай, Иван… А ты уверен, что тебе так уж необходима эта информация? Может, не стоит?

— Да нужна, нужна! — Парень начал терять терпение. — И не мне нужна, а тебе — я уже пять минут твержу!

— Ладно, — согласился Андрей с обреченным видом. — Сняли бинты, конечно. Вчера, перед тем как отправить домой, медсестра сняла. Куда она их дела, тоже имеет значение?

— Представь себе, имеет, — заверил Иван. — Но это уже так — детали. А когда снимала бинты, ничего медсестра не сказала?

— А-а-а! Так там были брильянты! — не удержался, спаясничал сыщик.

— А медсестра, блядь такая, их уперла… Да?!

— Прекрати, Андрюха! — угрожающе воскликнул Иван. — Прекрати!

— Прекратил, — серьезно сказал сыщик. Понял вдруг, что просто так, скуки ради, не станет человек приставать с дурацкими на первый взгляд вопросами. Откуда он знает такие подробности? — Сестра сказала, что на бинтах кровь. А ее там быть не должно — во-первых, шрам зарубцевался, во-вторых, там защитная пленка.

— Ага, все сходится, — оживленно потер ладони Иван и как-то даже просветлел ликом. — А теперь слушай и не перебивай — дурные вопросы будешь задавать потом. — И он подробно изложил версию, представленную накануне Русланом Тюленевым, не преминув добавить свои соображения о странных совпадениях, цветных галлюцинациях и прочих нестыковках последних дней.

Сначала Андрей решил, что парень спятил. Чертовщина какая-то! Но в этой чертовщине проскальзывали явно настораживающие и недвусмысленные факты, от которых нельзя было отмахнуться. Да и ясность изложения не позволяла предположить, что говорит сумасшедший.

— Я понимаю, смахивает на бред сумасшедшего, — спокойно заметил Иван, закончив повествование. — Можно эксперимент провести — если есть желание.

Думаю, удастся на сто процентов. Телефон нужен… — И он пояснил, в чем состоит суть эксперимента.

Между тем они приблизились к кафе, над входом в которое красовалась весьма занимательная вывеска в виде герба. Под верхним обрезом готическими буквами было выведено «Раб желудка», а в центре был изображен пожилой, унылого вида гражданин с негрским лицом, прикованный за тощую лодыжку огромной цепью к огромному же, анатомически правильно нарисованному желудку, выкрашенному почему-то в ядовито-зеленый цвет.

— Авангард! — восхищенно оценил Иван, отчего-то приободрившись при виде вывески. — Понимаю… — Дегенерация, — поправил Андрей, по-хозяйски распахивая дверь и гостеприимным жестом приглашая спутника войти. — Шутка пьяного идиота. Прошу!

Войдя в холл с мягко журчащим кондиционером и стандартными кадкофикусами, детектив поздоровался со швейцаром, почтительно приподнявшимся со стула, и повел Ивана по коридорчику, уходящему куда-то влево.

— Заведующий тутошний — мой кент, — пояснил Андрей. — Позвоним от него. Кстати, с твоим дядей я достаточно хорошо знаком — сволочь еще та…

Завернув пару раз, наши герои подошли к двери с табличкой «Заведующий».

Андрей без стука распахнул дверь, пропуская Ивана вперед.

Заведующий был занят. Он полулежал в массивном кресле, будучи оседлан длинноногой девицей, у которой юбка была задрана до подмышек. Девица сосредоточенно подпрыгивала, виляя тазом, и неискренне стонала. Подержанные ягодицы глянцевито подрагивали, шоркая по несколько неудачно приспущенным штанишкам хозяина кабинета.

— Развели тут блядство, понимаешь! — гнусаво крикнул Андрей.

Подталкивая засмущавшегося Ивана в спину, он буднично бросил хозяину:

— У меня дело, Максик. Ты бы не мог со своей кобылкой отъехать в соседнюю комнату?

Заведующий — тучный мужик, выглядевший гораздо старше своих лет, бесцеремонно согнал девицу, которая, ничуть не смутившись присутствием посторонних, спокойно одернула юбку и покинула кабинет, успев состроить Ивану глазки. Вслед за ней, придерживая штаны и тоже ни капельки не возмутившись, выплыл хозяин кабинета, всем своим видом выражая покорность суровой судьбе.

— Так, значит. — Андрей присел за стол и вытащил из ящика телефонный справочник. — Поляков, говоришь… — Он полистал справочник, нашел номер, набрал. Инспектор, как ни странно, оказался на месте.

— Капитан Поляков.

— Добрый день. Вас беспокоит… эмм… начальник отделения психиатрической клиники Дятлов.

— Ну, — недружелюбно буркнул инспектор. — И что дальше?

— Видите ли, эмм… я бы хотел выяснить кое-какие обстоятельства недавно случившегося у нас происшествия. Дело в том, что наши два пациента, эмм… Ну, понимаете, делом заинтересовался сам представитель… Вы понимаете?

— Сыщик замер — Иван сказал про инспектора, про то, что оный инспектор упомянул какого-то представителя. Представителя чего или кого — было совершенно неясно.

Сейчас капитан спросит «какого представителя?» и придется бросать трубку. А вдруг у него стоит определитель? То-то придется Максу покрутить жирной задницей!

— А-а-а! Это те клоуны, на катафалке?! — заметно оживился инспектор. — Один еще вместо штанов какую-то тенниску нацепил… Значит, все-таки психи! Психи, да?

— В общем, да… Видите ли, я провожу административное расследование происшествия и хочу, если это, конечно, вас не затруднит, чтобы вы коротко описали эти события.

— Да сколько угодно! — охотно откликнулся инспектор — очевидно, скандальчик, нарушивший однообразные будни гаишника, изрядно развлек его и позабавил. Подробно, смакуя каждую деталь и безбожно привирая на ходу, он описал события злополучной ночи. В конце повествования капитан посетовал, что представитель Президента — вроде бы большой и умный дядя, попался на такую идиотскую залипуху.

Андрей, ошеломленно уставившись на Ивана, держал трубку в руке, несколько на отлете, не в силах проронить ни слова.

— Алло! — вдохновенно орал Поляков. — Вы что молчите — записываете, что ли?

— Да-да, записываю. — Сыщик усилием воли взял себя в руки. — А эмм… другие очевидцы там присутствовали?

— Да вы что, сомневаетесь? Вся смена там была! Приезжайте к нам сегодня — они как раз все заступили. Они вам такого понарасскажут! А что — от представителя вам сильно влетело? Небось за такую залипуху кому-то пинка под зад дали?

Андрей смущенно прокашлялся.

— Ну, это не суть важно… Вот тут мне подсказывают — кое-что не совпадает… Вы внешность их можете описать?

— Обижаете! — возмутился Поляков. — Не совпадает… Один — чуть выше среднего, коренастый, лет тридцать, глаза зеленые. Я, кстати, его вчера встретил — он мне прогнал, будто он капитан. Его что — уже выпустили? Или опять удрал?

— Он в отпуске, — брякнул Андрей первое, что в голову взбрело, и мучительно покраснел. — Эмм… мы, знаете ли, иногда даем пациентам отпуск… ну, тем, конечно, которые поправляются. Вот…

— О блин! — страшно удивился инспектор. — Психа — в отпуск?! Ну вы там даете! А впрочем, это ваши дела. Так вот — второй: постарше, длинный, худощавый, вместо штанов какая-то тенниска — ну, сразу ясно — идиот! Да, еще у него в верхнем ряду два зуба золотых — справа… — Андрей машинально потрогал языком золотые коронки у себя во рту и нервно выдохнул. — И оба — с повязками на голове, — закруглился Поляков. — Ну разве не скажешь, что чокнутые? Нет, прав я был…

— Спасибо, — хрипло пробормотал сыщик. — Вы нам очень, очень помогли, спасибо…

— Да ничего — пожалуйста. — Очевидно, Поляков на том конце провода злорадно усмехнулся:

— В следующий раз получше изолируйте своих психов, а то пристрелит кто ненароком… Все у вас?

— Да, спасибо, — поблагодарил Андрей. — Спасибо, товарищ майор.

— Ха! Майор! — язвительно буркнул Поляков. — С вами получишь, пожалуй… — и положил трубку.

Несколько минут Андрей переваривал полученную информацию — Иван не мешал. Затем сыщик потер переносицу и потерянно поинтересовался:

— Ну и что теперь? Что там предлагает твой мужик из Интерпола?

— Я скоро уеду, — признался Иван и слегка засмущался, будто бросал недавнего напарника на произвол судьбы. — Ну, я сказал тебе, почему так… А вы с ним останетесь. В общем, от тебя требуется примерно следующее…

6

Время текло незаметно. Себастьян не считал дни — незачем было. Он жил в пещере, некогда облюбованной семьей Мушаевых, несколько переоборудовав интерьер: завалил вход камнями, оставив узкий лаз, достаточный для того, чтобы человек мог протиснуться через него ползком. Снаружи лаз был совершенно незаметен — в обычное время диверсант приваливал его здоровенным булыжником.

Таким образом, никто не мог напасть врасплох и убить стража Вершины.

Ежедневно он выходил на разведку — обследовал местность на предмет выявления следов нежелательных посетителей, которые могли бы попытаться залезть на вершину горы. Следов не было — в течение многих лет никто не пожелал навестить Себастьяна и доставить ему хлопоты. На десятки километров вокруг простиралась каменная пустыня, разбавленная лишь несколькими высокогорными пастбищами, на которых уединенно проживали дремучие скотоводческие кланы.

Памятуя о старом добром правиле «Не гадь в собственном доме», диверсант почти никогда не обижал «соседей». Для пополнения запасов провианта он периодически спускался в предгорье и крал овец. Это было сопряжено с довольно значительными трудностями — горцы хорошо охраняли свое мясо и шерсть.

На выпасе и в кошаре — всюду нежное овечье мясо окружали здоровенные свирепые волкодавы и зоркие глаза, отягощенные стволами с картечью. Стволы имели обыкновение стрелять с удивительной меткостью даже в полной темноте — на звук, что называется, а волкодавы обладали отменным чутьем, позволявшим определить приближение вора за версту. Эти факторы заставляли диверсанта приспосабливаться к условиям существования и придумывать разнообразные ухищрения. Несколько раз его драли волкодавы, на теле остались многочисленные шрамы от картечин, вылетавших из пастушьих ружей, — но в конечном итоге Себастьян приобрел все повадки хитрого и опасного зверя, против которого крепкие клыки, собачий нюх и меткий глаз стрелка бессильны. Он стал частью этой природы, ее естественным фрагментом, не подлежащим отторжению…

Однажды ранней весной, возвращаясь из очередного рейда в предгорье, Себастьян наткнулся на троих волчат, непредусмотрительно оставленных матерью в норе, — видимо, волчица пошла раздобыть провианта для чад и удалилась на значительное расстояние.

Щенята были еще совсем беспомощные, но тем не менее вели себя очень храбро: отчаянно бросались на руку диверсанта и на полном серьезе пытались загрызть палец, которым Себастьян их дразнил. Растроганный поведением пушистого воинства, он покормил зверьков свежим овечьим мясом, обрел с ними душевный консенсус и пару часов провел возле норы, развлекаясь с живыми игрушками. Закончилось сие приятное времяпровождение весьма трагически — вернулась мамаша и без разговоров напала на непрошеного гостя. В первую же секунду схватки разъяренная мать прокусила ему до костей предплечье руки, державшей кинжал, — человек выронил оружие и вынужден был драться со зверем на равных: поднимать кинжал не было времени. Вредная фурия чуть не задрала диверсанта насмерть — в последний момент тот изловчился и сомкнул крепкие челюсти на ее шее, зарычал по-звериному и в буквальном смысле перегрыз врагу горло.

После той памятной встречи Себастьян недели две отлеживался в своем логове — долго заживали раны, полученные в драке с волчицей. Щенят он забрал с собой — оставшись без матери, они были обречены на скорую смерть.

Когда звери подросли, диверсант стал брать их с собой в рейды. Волки очень быстро переняли повадки человека — вместе оказалось гораздо легче и безопаснее охотиться. Теперь Себастьяну не нужно было придумывать разнообразные ухищрения, чтобы перехитрить волкодавов и пастухов предгорья. Звери выскакивали ночью как черт из преисподней и оттягивали все внимание на себя — тем временем диверсант спокойно задирал нескольких овец и убирался восвояси.

К концу года выявилась небольшая проблемка: троица оказалась неоднородной в половом отношении. Себастьян поначалу не обратил на это внимания, но вскоре выяснилось, что у него в пещере живут два кобеля и сучка: у сучки началась течка, а кобели принялись ежедневно драться друг с другом за преимущественное право обладания дамой. Спустя два месяца на свет появились пятеро волчат, которых Себастьян, незаметно для матери, прозорливо выбросил по одному в ущелье — пока глаза не открыли. Волкопоголовье следовало регулировать, иначе в скором времени образовалась бы большая стая, справиться с которой ему было бы не под силу. Нет, так поступать он будет не всегда — настанет день, когда стареющим серым потребуется замена. Тогда он оставит в живых очередной приплод и будет учить его уму-разуму…

Шли годы. Диверсант существовал в размеренном ритме, не требующем напряжения интеллекта и исключающем проникновение извне каких-либо деструктивных факторов психологического характера. Все, что нужно, он добывал с помощью своих серых соратников. Трое первых, некогда отнятых у матери, со временем одряхлели и как-то незаметно сдохли. Себастьян не обратил на этот факт никакого внимания — рядом подрастала следующая смена из ежегодного приплода.

К людям диверсанта не тянуло. Со временем он оброс густыми рыжими волосами, отвык разговаривать и вообще одичал, общаясь только с хищниками.

Иногда он спускался к высокогорной точке, куда в свое время отнес люльку с ребенком. Не то чтобы любопытство одолевало, а так — какое-то странное чувство сопричастности заставляло интересоваться судьбой маленького Саида. Себастьян выбирал дни, когда ветер дул из ущелья в сторону пастбища — в такие моменты чуткие сторожевые псы не могли уловить его запах, и он подолгу сидел в кустах, наблюдая за жизнью скотоводов.

Горцы не отвергли невесть откуда свалившееся дитя. Саид рос здоровым парнем и пользовался любовью семьи наравне с законнорожденными детьми.

А время шло, летело время… Вскоре маленький горец вырос в большого симпатичного мужика и привез из предгорья красавицу жену. Когда у них родился первенец, Себастьян на неделю забросил все дела и неподвижно лежал на краю плато, принюхиваясь к запахам жилья, до рези в глазах всматриваясь в старенький бинокль — старался уловить черты лица новорожденного, которого мать часто выносила погулять на свежий воздух. Цикл жизни не прервался. Вырос младенец, оставленный в живых человеком, безжалостно вырезавшим его род. Появился другой младенец… Диверсант чувствовал свою сопричастность с этой ниточкой Судьбы.

Эти люди не были для него чужими… В очерствевшей дикой душе шевелились какие-то странные чувства, ранее никогда не испытанные. Что это за чувства, он понять не мог, не было рядом человека, который сумел бы объяснить двуногому хищнику, что стая не в состоянии заменить человеку семью — сердце его навсегда остается с людьми…

Руслан лежал на фуфайке, забравшись в высокий овес с тыльной стороны дачи Бабинова, посматривал на часы и лениво прогонял варианты экстренного реверсирования. Он не сомневался, что в самое ближайшее время одним из таких вариантов предстоит воспользоваться. Агент чувствовал, что на каком-то этапе своей непродолжительной деятельности в данном регионе он допустил ошибки.

В установленное время сыщик Андрей не находился дома, ожидая, как было условлено, его звонка — Руслан проторчал полтора часа на окраине города у телефонной будки, безуспешно пытаясь дозвониться. Трубку никто не брал. Иван тоже в установленное время не перелез через забор. Две неурядицы подряд — это уже никак не может быть случайностью. Это значит, что противник необычайно чуток и мгновенно реагирует на малейшую попытку войти с ним в эвентуальный контакт. А спугнуть его ни в коем случае нельзя — Руслан и так уже раскопал достаточно, чтобы дать работу целой армии специалистов. Теперь в принципе остается осуществить доводку Ивана, привязать к нему круглосуточную службу наблюдения и ждать. В любом случае, как бы ни сложилась ситуация, Пульман в конечном итоге будет действовать через этого парня. Черт — где его угораздило лопухнуться? Вроде бы действовал с предельной осторожностью, слишком не высовывался…

Когда начало темнеть, с той стороны дачи заурчал мотор автомобиля.

Руслан впился взглядом в небольшой промежуток между соседними дачами. Звук работающего двигателя ушелестел в направлении поселка — ничего между дачами не промелькнуло. Агент насторожился. Странно… Спустя минуту через забор перелез Иван и на получетвереньках припустил к тому месту, где его поджидал Тюленев.

Агент облегченно вздохнул и слегка поругал себя за мнительность.

— Как дела? — лениво поинтересовался он, когда запыхавшийся спецназовец плюхнулся рядом с ним на фуфайку и воровато осмотрелся по сторонам.

— Три проблемы, — мрачно буркнул Иван. — Приперся «дядька» из города — говорит, решил пару деньков отдохнуть на даче. Все это время базары разводил — говорун, блин… А к «дядьке» — бесплатное приложение: два каких-то «шкафа», по-моему, по голове трахнутые. Ни слова не говорят, сидят себе на диване и пялятся в телевизор. «Дядька» сказал, что это того… ну, психи, типа.

Он их вывез исследовать на досуге. Вот, блин, работенка!

— Когда это он успел? — удивился Руслан. — Я здесь сижу два часа — никто к даче не подъезжал.

— Он не два — часа три назад прикатил, — пояснил Иван. — Кстати, спрашивал, не пробовал ли кто из жителей поселка установить со мной контакт.

— Ну и? — Руслан приподнял бровь.

— Естественно, нет, — развел руками Иван. — Какие могут быть контакты?

— Очень приятно, — похвалил агент. — Однако я так понял, что у нас с тобой совсем мало времени. Ты, по-видимому, пошел в сортир и сиганул сюда, верно?

— Неверно, — ухмыльнулся Иван. — «Дядька» забрал своих жлобов, сели все на тачку и укатили в поселок к кому-то. Сказал, на часок-другой.

— К кому — не сказал? — на всякий случай поинтересовался Руслан — что-то ему не понравилось в этих вечерних вояжах.

— Не-а, — отрицательно помотал головой Иван. — А я и не интересовался…

— Ладно, давай быстро обжуем ситуацию. — Агент перешел к делу. — Итак — по основным позициям. Имеем плохого парня Пульмана, который обнаружил весьма странный и противоречивый секрет…

— Продырявил черепа всем более-менее значимым людям в области и беспредельничает тут как душа пожелает, — живо подхватил Иван. — Ага?

— Нет, черепа и область тут ни при чем, — возразил Руслан. — Это ваше, сугубо внутреннее дело, им потом займутся ваши правоохранительные органы.

Главное сейчас — позволить господину Пульману добраться до секрета. Под нашим чутким руководством, естественно. Что это значит для нас с тобой?

— Ни хера себе — «внутреннее дело»! — обиделся Иван. — Ну ты даешь, агент! А может быть, как раз бумаги сумасшедшего ученого — ваше внешнее дело?! А самое главное — то, что этот рахит натворил здесь, в области?

— Вольфгаузен не был сумасшедшим, ты вчера невнимательно слушал, — поправил его Руслан. — Он был просто гений. Так по крайней мере считают выдающиеся умы Европы… Мы имеем в лице Пульмана источник страшной опасности.

Этот авантюрист, как ты правильно заметил, оказался настолько умен и удачлив, что самостоятельно, без чьей-либо помощи, сумел прибрать к рукам целую область.

Если он завладеет бумагами Вольфгаузена, то сумеет претворить его проект…

Страшно подумать, что тогда произойдет. Это будет примерно то же, что ядерная война. С той только разницей, что межконтинентальным ракетам агрессора можно противопоставить комплекс противоракетной обороны. А этому проекту, коль скоро он осуществится, ничего противопоставить нельзя… Теперь понятно, почему нас не интересуют ваши областные неурядицы? Они мелочь, пшик по сравнению с тем, что может произойти. В этой связи я задаю вопрос: что это значит для нас с тобой? Нет, надо сформулировать несколько иначе: что мы с тобой — конкретно ты и я, значим для успешной разработки этой операции?

— Наверно, много, — нерешительно пожал плечами Иван. — Мы, наверно, основные фигуранты — так, кажется, у вас принято выражаться… Так?

— Мыслишь верно, коллега, но не совсем точно, — одобрил Руслан. — Мы с тобой — самое главное звено в этой операции. Не будет нас — всем привет. К чему, как ты полагаешь, такая прелюдия? Вместо того чтобы сразу, в лоб, выдать — так-то и так-то?

— Понятно, чтобы глупостей не наделать, — уверенно сказал Иван. И уже менее уверенно добавил — с некоторым оттенком досады:

— Больно на сказочку все это смахивает! Агенты международные, судьбоносные проекты какие-то… Бред сивой кобылы, короче. У тебя есть гарантии, что этот самый проект Вольфгаузена — не липа? Вымысел охотников за секретами? Ты же сам вчера сказал — Пульман гоняется за разнообразными тайнами, независимо от их калибра и свежести. А может, это — очередная утка, на которую и он сам в числе прочих охотно клюнул?

А у нас между тем есть конкретный результат: в области сидит пиздрон, которого мы можем взять за яйца прямо сейчас. И никаких проблем! Скажи, что я не прав?

— Не прав, — не задумываясь, сердито выдал Руслан. — В корне не прав. Если ты такой упертый, я тебе аллегорию нарисую, чтоб доходчивее было…

Вот смотри — если у вас на территории детского санатория найдут минное поле времен Второй мировой и вызовут саперов, как они себя поведут? Скажут: «Ребята, не хер делать, кататься тут к вам! Система старая — провода от времени сгнили, мины отсырели — и потому не опасна, вы ее присыпьте землицей и ножками утрамбуйте, чтоб не мешала ходить…» Или бросят все и помчатся сломя голову эвакуировать детишек да разминировать с великой осторожностью?! Ну, скажи!

— Убедительно, — усмехнулся Иван. — И доходчиво. В общем, если все это окажется липой, получится, что десятки людей столько времени страдали фуйней и тянули пустышку… А мы с тобой, выходит, саперы?

— Ну нет, брат, — неожиданно улыбнулся Руслан. — Саперы подтянутся позднее, мы их зря не беспокоим пока. Если следовать аллегории до конца, я — это тот внимательный товарищ, который первым обнаружил минное поле, но пока что не успел никому о нем сообщить. А ты — проводок, который к нему ведет. Убери внимательного товарища, обрежь проводок — и минное поле останется на месте, саперы не приедут. Не вызвал потому что их никто — вот в чем беда…

— Беречься надо? — уловил Иван. — Так бы сразу и сказал, а то развел тут… Ясно все.

— Обязательно беречься, — строго сказал Руслан. — рожон ни в коем случае не лезть… Ты давай-ка убирайся отсюда в Новочеркасск. У тебя когда отпуск заканчивается?

— Десять плюс шесть на дорогу. — Иван загнул пальцы. — Так… пять дней осталось. Да, можно сваливать — ничего более меня тут не держит. Завтра перед обедом сверну «дяде» башку и поеду, пожалуй. Как раз в полтретьего московский убывает.

— Зачем башку? — забеспокоился Руслан. — Мы так не договаривались!

— В записях на повязке сказано, что мою мать убил он, — жестко отрубил Иван.

— В записях сказано, что он как-то связан с убийством. А что конкретно он — не сказано. Когда до конца разберемся с проектом Вольфгаузена, тогда пожалуйста — можешь его публично расстрелять. А пока — ни в коем случае!

Ты что, хочешь сорвать операцию?

— Ты же сам сказал вчера, что они меня могут в любой момент «обнулить», — вскинулся Иван. — В смысле — стерилизовать память. Тогда я опять все забуду, а этот козлик будет пастись как ни в чем не бывало…

— А я на что? — искренне обиделся Руслан. — Ты за кого меня принимаешь? Ну ты даешь, военный! Давай-ка, чтобы не было кривотолков, еще раз расставим все точки над "i" и разойдемся по-хорошему. Пока не началось…

Подходя к подворью тети Сони, Тюленев заметил стоявшую неподалеку машину. Марки разобрать не сумел, но в жиденьком свете восходящей луны автомобиль зловеще бликовал стеклами, и это отчего-то страшно не понравилось агенту.

— Началось, что ли? — пробормотал он. — Не рановато ли?

Во дворе его встретила «тетка» и обрадовала:

— Там к тебе гость. Почитай, полчаса уже дожидается. Говорит, по делу.

В комнате Руслана сидел Бабинов и делал вид, что с увлечением читает «Семь дней».

— Я Бабинов, — отрекомендовался гость, как только Руслан вошел. — В некотором роде сосед. Вот, наслышан… что у нас в поселке появился слесарь… профессионал, так сказать. Гхм… В общем, работенку хочу предложить — у меня в сауне надо санузел доделать, так, может, вы возьметесь? За хорошее вознаграждение, естественно. — И впился рыбьим взглядом в лицо Руслана.

«Так вот ты какой, пятнистый олень! — весело подумал агент. — Ишь как смотрит — словно буравит. Ну, смотри, родной мой, смотри… Только версию ты соорудил из рук вон. Бедолага — сидел и ждал, когда в поселок пожалует слесарь и сделает тебе санузел. Что — в Ложбинске все слесари вымерли одним махом? Вот гусь…»

— Вы не думайте — я хорошо заплачу. — Бабинов истолковал затянувшуюся паузу по-своему. — Я умею ценить труд… профессионалов… — И опять впился взглядом, сволочь.

«И где же ты, друг ситный, нарисовался?» — мысленно попенял себе Руслан, а вслух произнес, на блатной манер растягивая слова:

— Бабки — это, конечно, ништяк. Но знаешь, братуха, я тут отдыхаю.

В кои-то веки рванул из города на природу! А ты хочешь, чтобы я в свой отпуск вкалывал? Не, не пойдет — ты извини… А с бабками у меня без проблем — я зарабатываю ништяк. Так что…

— Значит, никак? — неожиданно быстро сдался Бабинов. — Жаль… А я думал — хороший слесарь, по-соседски… Ну, извините тогда, что побеспокоил, — и, встав с дивана, направился к выходу.

«Все? — удивленно подумал Руслан, провожая гостя к калитке. — Никаких вопросов, никаких предложений… За каким чертом ты тогда приперся, парень?»

— А вы до какого у нас отдыхаете? — спросил Бабинов, уже выходя из калитки. — В смысле — может, зайдете, посмотрите сантехнику, подскажете что…

А? А то сейчас такой период — все хорошие мастера в заказах, никто не хочет браться… Так зайдете?

«Нет, поздновато ты решил свою куцую версию подправить», — подумал Руслан и решительно заявил:

— Я же сказал — отдыхаю. Никаких консультаций. До свидания… — и захлопнул за гостем калитку.

За оградой мягко заурчал двигатель — вскоре его шум затих в конце улицы.

Потоптавшись у калитки, агент вернулся к крыльцу, присел на ступеньку, закурил. Тревожно, однако. До сеанса связи осталось четыре дня.

Посредник должен заказать с ним переговоры из Москвы и по закрытой линии получить кодированную информацию, которая в наушниках любого специалиста службы прослушивания прозвучит как предсмертный комариный писк. Пик! — и привет, держите доклад на двадцать четыре листа. В его портативном дорожном наборе имелось шифровальное устройство, настроенное на его личный код. Все продумано, все взвешено… Но за это время может произойти все что угодно. У любопытных ребятишек могут не выдержать нервы — тогда они сочтут нецелесообразным «водить» агента и примутся активно его устранять. А это нехорошо — Руслан страшно не любил, когда его пытались устранять. Характер, что ли, такой… Да, разумеется, если в установленный срок он не прибудет на переговоры, в Ложбинск будет экстренно направлена группа специалистов для выяснения причин происшествия, не позволившего ему своевременно законтачить с руководством. Это, разумеется, обнадеживает, но, как известно, «мертвые молчат» — не нами придумано. А если учесть, что вероломные «благожелатели» могут на всякий случай еще раз стерилизовать память Ивана, ситуация вообще становится тупиковой. А может, ну их к лешему? Рвануть завтра в обед в столицу, отсидеться в Московском отделении до сеанса связи, передать все, а уже потом — вернуться и продолжать наблюдение за Пульманом со товарищи… Интересная мысль, интересная…

В размышлениях прошло достаточно много времени.

Лунный диск с отгрызенным краешком, подобравшийся к зениту, выскакивал на непродолжительные промежутки в прорехи между облаками и распространял вокруг изжелта-бледное свечение. Было тихо. Лениво тявкали собаки, скучавшие на подворьях. Легкие дуновения ночного ветерка с едва слышным шелестом перебирали высокие стебли прошлогоднего бурьяна, обильно покрывавшего пространство возле жестяной изгороди, отделявшей огород тети Сони от соседского.

Внезапно эти заросли привлекли внимание Руслана.

В призрачном свете луны рассмотреть детали пейзажа было весьма затруднительно — виднелся лишь нечеткий силуэт сортира, затаившегося среди бурьяна. Разумеется, увидеть что-либо, скрытое в гуще прошлогодней травы, не представлялось возможным… однако Руслана вдруг, как-то с размаху, охватило знакомое чувство опасности — ощущение, которое выработалось за долгие годы оперативной работы, когда жизнь твоя часто зависит именно от умения предугадать следующее действие оппонента, предвосхитить его следующий шаг…

Труднопередаваемое ощущение, от которого дыхание становится прерывистым, начинают непроизвольно потеть ладони и противно сводит от напряжения левую бровь…

В кустах кто-то был — теперь он мог сказать это с твердой определенностью. И этот кто-то внимательно наблюдал за каждым его движением — он ощущал это каждой клеточкой своего тела. Ну и сволочь ты, Бабинов! Что — до завтрашнего вечера не мог подождать?!

Однако нужно было что-то предпринимать — не сидеть же на крыльце без движения до самого утра! К тому же кто его знает, каковы намерения того, кто там скрывается? Или, может, их там двое и так далее? Если за ним просто наблюдают, на всякий случай, это одно, это вполне приемлемо. Наблюдайте себе на здоровье — от этого еще никто не умер. А если не просто наблюдают? В сортир-то он пойдет в любом случае — тут они верно рассчитали…

Руслан еще с минуту размышлял, производя в уме нехитрые расчеты.

Изгородь жестяная — это очень хорошо, сортир тоже жестью обит — правда, проржавевшей, но тем не менее. А бурьян сухой как порох — это вообще прекрасно.

Он встал, потянулся, разминая мышцы. Зашел в сени. Из пачки старых газет, лежавших стопкой на подоконнике, взял несколько штук, скомкал изрядный кокон. В середину запихал большую коробку хозяйственных спичек.

Вышел на улицу. На секунду присел у крыльца, рядом с валявшейся на земле толкушкой для корма поросятам. Аккуратно заправил толкушку сзади, за пояс брюк. Получилось не совсем элегантно, зато спереди не заметно, и, если слегка придерживать рукой, можно вполне сносно перемещаться, Не торопясь, поднялся, направился в сторону туалета. Сердце в груди сильно стучало о ребра — вот-вот выпрыгнет. Он досадливо стиснул зубы: столько лет уже занимается работой, связанной с напряжением и риском, а все никак не может привыкнуть к ощущению опасности. Хорошо операм-практикам — те развлекаются физическими упражнениями в уличных условиях чуть ли не каждый день, отсюда навыки, автоматизм… А когда привыкаешь к тесному пространству камеры и на сто ходов вперед просчитываешь поведение разрабатываемого преступника, который спит рядом и делится с тобой сигаретой, — тут умение бить влет и стрелять навскидку без надобности, в таком деле требуется несколько иное искусство…

Не дойдя до бурьяна шагов пять, Тюленев остановился, вытащил из коробки на ощупь несколько спичинок, чиркнул о боковину, быстро, пока не успели разгореться, сунул их обратно. Судорожно обмял кокон и зашвырнул вспыхнувший сверток в середину кустов.

— Счастливо погреться, мужики! — Он отскочил за ствол тополя и встал с толкушкой на изготовку — милости просим! Даже если гости со стволами, выскочив из пламени в темноту, они будут некоторое время слепы…

Высохший бурьян занялся мгновенно. Через минуту горел весь участок возле изгороди — желтое пламя жадно лизало жестяные бока сортира. Еще через десять секунд из зарослей во двор шагнули две объятые пламенем фигуры. Именно шагнули! Не голосили отчаянно, не метались, как положено заживо горящему человеку. Они не издавали ни единого звука. Горели и молчали. И неотвратимо приближались к стоявшему за деревом Руслану — словно чуяли его.

Руслан непроизвольно помотал головой, отгоняя волну внезапно охватившей его слабости. Это что ж такое?! Глухонемые? Так мычать должны, черт бы вас побрал! А если толкушкой по башке?!

Прыгнул в сторону — перпендикулярно курсу наступавших. Тщательно рассчитывая силу удара, опустил толстый конец толкушки на голову одного, чуть сместился — хрясть! Аккуратно навернул до затылку второму. Отпрыгнул опять за тополь — посмотреть, не объявится ли подмога.

Подмоги не было — но, как ни странно, воздействие ударным инструментом не оказало должного профилактического эффекта. Агрессоры лишь слегка покачнулись, — постояв некоторое время на месте, они развернулись и пошли к тополю.

Руслан почувствовал, что его охватывает доселе не испытанный суеверный ужас — дико взвыв, он прыгнул навстречу наступавшим и поочередно обрушил на их головы свое неэстетичное орудие, на этот раз вложив в удары всю силу.

Оба нападавших рухнули на землю. Закопошились и начали медленно подниматься. Нет, это уже было слишком… Подскочив к ним, агент принялся исступленно молотить толкушкой, выкрикивая что-то нечленораздельное, отскакивая, бросаясь вновь — его всецело захватила какая-то странная животная ярость…

Придя в себя, он обнаружил, что сидит, привалившись спиной к тополю. Вокруг раздавались какие-то крики — соседи всполошились. Тетя Соня, подслеповато щурясь, голосила на крыльце. Завывала милицейская машина — блики мигалки медленно приближались к ануфриевскому подворью. Догорал бурьян. В свете костра можно было различить две бесформенные кучи. Тяжкий смрад горелого мяса и свежей крови будоражил сознание, придавал происходящему какую-то мистическую окраску. Агент облизнул пересохшие губы и почувствовал солоноватый привкус.

Ощупал себя — он весь был в чем-то липком и остро пахнущем.

— Вот это ты влип, Рустик, — тревожно пробормотал он, глядя на калитку, которая, распахнувшись, впустила во двор несколько фигур в милицейской форме. — Вот это влип…

7

Адольф Мирзоевич медленно расхаживал по кабинету и фальшиво мурлыкал под нос какую-то мелодию. В кожаных креслах восседали двое его подручных — Бабинов и Вовец.

Бригадир Центрального с невозмутимым видом пил сок и наблюдал за телодвижениями шефа. Пульману Вовец всегда нравился: он являл собой наглядный образчик неутомимого бойца, который привык рвать куски у Судьбы из-под носа и выворачиваться ужом из любой, самой безвыходной ситуации. Этот здоровенный, уверенный в себе мужлан воплощал в себе все то, чего так не хватало в жизни ему самому. Богатырская стать, невероятная физическая сила, благосклонность женщин, наконец, просто удачливость… Дела Вовца, как обычно, были в полном ажуре — поводов для волнений не возникало. Хирург же был мрачен — он видел мир сквозь призму приобретенного в запойный период пессимизма и исправляться никоим образом не желал. Любую трудность на пути к поставленной цели Бабинов воспринимал как личное оскорбление и повод для того, чтобы досрочно сойти с дистанции.

"А ведь пропадет без меня, — неожиданно подумал Пульман, наблюдая за хирургом. — Вот не станет меня — или опять запьет, или какую-нибудь варварскую глупость совершит в очередном припадке меланхолии… А какой талант!

Да в Штатах его бы на золотом лимузине возили под охраной батальона спецназа!

Что водка с людьми делает…"

— Такое простое мероприятие завалил, — покаянно пробормотал Бабинов, не выдержав повисшей в кабинете тишины. — Пристрелите меня, шеф, я никуда не годен. Я вам только обуза…

— Глупости болтаешь, коллега, — мягко оборвал помощника Пульман. — Отсутствие результата — тоже результат. Теперь мы по крайней мере в курсе, что этот типчик из себя представляет. Леха, что он из себя представляет?

— Это не слесарь, — поделился своими соображениями Вовец. — Иван в свое время уходил троих ваших тормозов. Двоих руками убил, одного — пулей. Этот тоже — двоих руками убил. И шашлык из них сделал. Одной породы с Иваном. И вообще — сказали бы мне, я вам привез бы этого шустряка, за полчаса бы узнали, что он за гусь…

Пульман пристально посмотрел на бригадира — тот не выдержал и отвел любопытный взгляд. Вовец не был посвящен в суть проекта «Всеобщее влияние» — о нем знали лишь Пульман и Бабинов. Скандальчик, вылившийся в буйную сцену с двумя обожженными обезображенными трупами и арестом Ануфриева, замять не удалось — уже через полчаса об этом знали все милицейские сержанты, а наутро — и досужие пенсионеры, заседавшие на лавках у подъездов. Адольф Мирзоевич горел желанием наорать на Бабинова и дать ему подзатыльник, но сдерживался — вдруг этот меланхолик и правда пойдет и вскроется! Ценность хирурга в другом…

— Я навел справки, — скучным голосом продолжил Пульман. — Нигде по картотекам этот парень не проходит. Его данными пару лет назад интересовался Интерпол… — Заметив удивленный взгляд Вовца, Адольф Мирзоевич пояснил:

— У меня там знакомых нет, Леха, не удивляйся! Просто есть людишки, которые имеют туда доступ и кое-чем мне обязаны… Гхм… Так вот — пару лет назад его разрабатывали, что называется, но… Но тут небольшая закавыка, ребята… Я почему-то думаю, что он представляет какую-то могущественную спецслужбу, о которой мы ничего не знаем. И знаете, отчего такие выводы? — Пульман сделал небольшую паузу, акцентируя внимание собеседников, затем тихо сообщил:

— Его нет, ребятки.

— То есть как это «нет»? — уточнил Вовец. — Ксива липовая? На вымышленную фамилию?

— Нет, документы у него в порядке, — покачал головой Пульман и печально улыбнулся:

— Он умер, ребятки. Два года назад. И теперь нам предстоит расколоть этот труп…

Отдохнувший за время часового послеобеденного сна, Андрей встал с уверенностью, что сегодня до исхода дня размотает основную часть клубка, который подбросил ему Иван. В принципе этот парень не оперативник, одичал маленько в горах, ему городская жизнь со всеми ее ухищрениями представляется непролазными джунглями, поэтому он не в состоянии объективно оценивать ситуацию. Возможно, на самом деле не так все страшно, как кажется.

Позвонив в агентство, детектив сказал, что прикован к постели судорожными болями в затылке и потому вряд ли сегодня сможет прийти: пока он гулял, звонил шеф и оставил на автоответчике сообщение — просил выйти на полдня, поработать с бумагами. Для вящей убедительности пришлось соврать, что возили на процедуры в поликлинику, и общаться с шефом через силу, вяло и с хрипотцой — Стариков, мужичара старой закваски, весьма болезненно реагировал, когда его люди без уважительных причин отлынивали от работы. В понятии шефа, уважительными причинами могли быть лишь смерть, тяжкое увечье и бесповоротное психическое расстройство.

Наскоро умывшись, Андрей оделся опять же несоответственно погоде — под шляпу, сунул в карман миниатюрный «Кодак», заряженный тридцатишестикадровой пленкой, критически оглядел себя в зеркало и вышел из квартиры. Купив в киоске на углу пачку «Парламента», сыщик с удовольствием закурил и, расхаживая под железной крышей пустынной остановки, начал прикидывать, в какой последовательности лучше претворять в жизнь свой план. Последовательность в принципе годилась любая, поскольку все пункты плана имели относительно самостоятельный характер и друг от друга не зависели. Вот он, план: а) навести справки о жизнедеятельности Бабинова — желательно в подробностях; б) разузнать через свои каналы в городском отделе здравоохранения, каким образом заведующий психклиникой таковым стал, и вообще — собрать в кучу все, что удастся про этого зловредного Пульмана наскрести по сусекам; в) выяснить, опять же через свои каналы, в областной поликлинике, сколько людей за последние полгода получили черепно-мозговые травмы; г) смотаться в Приютное и попробовать отыскать кое-какие детали, подтверждающие достоверность Ивановых сказок (это для себя — личное, так сказать); в) и последнее — нужно управиться к 19.00, а затем сесть в засаду у телефона — должен звонить загадочный агент Интерпола, кратко осведомиться о результатах и назначить на завтра встречу.

Вот, собственно, и все… Немного поразмыслив, сыщик вдруг вспомнил, что испытывает судорожные боли в затылке и потому прикован к постели.

То есть в городе делать ему нечего — запросто можно нарваться на шефа или кого-нибудь из его неформальных стукачей. Обругав себя за тугодумие, Андрей с грустью констатировал, что ничего хорошего для дядьки из Интерпола он до вечера не сделает, а может лишь поработать на себя — то есть смотаться в Приютное и с часок погулять там во всех возможных недозволенных местах.

До Приютного он добрался сравнительно быстро — обеденный час пик миновал, и автобус шустро прошелестел мимо всех пустых остановок, высадив его через сорок минут в конечном пункте.

Обогнув здание автовокзала, Андрей направился по тропинке в сторону клиники, корпус которой выглядывал из-за макушек деревьев в полутора километрах от остановки.

О том, чтобы попасть на территорию клиники официальным порядком, не могло быть и речи. Если сказки Ивана хотя бы на пятьдесят процентов соответствуют действительности, его, Андрея, должны здесь помнить. Это значит, что встреча с обитателями сего достославного заведения не будет носить того оттенка добросердечности и приязни, который интеллигентный детектив так ценил в отношениях между людьми.

Руководствуясь вышеизложенным, он решил осмотреть клинику снаружи и попытаться проникнуть на территорию через задний двор, дабы полюбопытствовать на таинственный гараж, в котором, как утверждал Иван, находится лифт в подземную лабораторию.

Клиника удобно расположилась в центре небольшого лиственного массива, вокруг которого простирались поля, изредка пересекаемые неровными нитками лесополос. От ворот в обе стороны уходил высокий бетонный забор с колючей проволокой поверху. Сам поселок располагался на основательном удалении.

Никто не хотел жить рядом с домом скорби.

Да, мрачноватое местечко… Особенно если знаешь, что за лесным массивом, сразу за тыльной стороной клиники, находится огромное старое кладбище, на котором вот уже много лет никого не хоронят — немногочисленные посетители бывают здесь только в День поминовения… Андрей, будучи студентом мединститута, проходил в этой клинике практику, но это было давно, и в тот период его интересовал отнюдь не план хозяйственного двора, а нечто более мягкое и нежное. Сейчас он, как ни напрягал память, не мог припомнить конфигурацию и особенности территории. Что ж, придется прогуляться вдоль забора — может быть, отыщется какая-нибудь лазейка или удобное для наблюдения местечко.

Осторожно продираясь сквозь обильно растущие у забора кусты, он принялся искать хоть какое-то подобие тропинки. Увы, такового не наблюдалось — через пятнадцать минут сыщик выбился из сил, порядком оцарапался и вспотел. Ко всему прочему, начали донимать комары, до поры до времени сидевшие в засаде, прячась в кустах от дневного солнца. Почуяв присутствие распаренного тела, они покинули свои укрытия и нестройным косяком ринулись в атаку, мгновенно повергнув исследователя в состояние легкой паники.

В общем, Андрей уже почти пожалел о своей затее, как вдруг напоролся на железную дверь в заборе, запертую на ржавый висячий замок. От двери в сторону старого кладбища, оградка которого просматривалась сквозь густые заросли боярышника, уходила едва заметная тропинка — судя по нетронутым зарослям лишайника, по ней давненько никто не ходил.

Андрей замер, прислушался. Стояла тишина, изредка нарушаемая слабым подобием ветерка, который пытался заигрывать с листьями деревьев. Со двора клиники не доносилось ни звука… Внезапно ему стало как-то не по себе.

Близость кладбища, непролазные заросли, тишина — ни одной живой души кругом.

Идеальные условия, чтобы без последствий аннулировать докучливого наблюдателя.

Может, где-то в кустах затаилась камера, а невидимый враг смотрит сейчас на экран и думает, что с ним делать — затравить буйными психопатами или просто пристрелить…

— Расслабься, шпион, возьми себя в руки, — вполголоса приказал себе Андрей. — Надо же, еще на территорию не забрался, а уже — мандраж! Тоже мне — начитался детективов, всюду враги мерещатся…

Высказавшись подобным образом, он извлек из кармана перочинный нож со множеством приспособлений, осмотрелся и принялся ковыряться в заржавленном замке, поминутно прекращая работу и прислушиваясь. Замок недолго сопротивлялся его слесарным изыскам — уже через пару минут, ржаво крякнув, он раскрылся, выскользнул из проушин и шмякнулся на землю, мстительно ударив Андрея по ноге.

Осторожно потянув на себя пронзительно заскрипевшую дверь, сыщик скакнул на территорию врага и тут же грациозно присел на получетвереньки. Он хорошо помнил, что точно так же делали крутые герои американских боевиков — со стороны это смотрелось очень даже впечатляюще. Правда, в мускулистых руках героев обычно имелись крупнокалиберные пулеметы, да и враги злобные палили с нескольких направлений, — но такие мелочи Андрей в расчет не брал — у каждого свои проблемы.

Он посидел, внимательно осматривая ландшафт, чутко поводя ушами.

Тихо было. У забора, так же как и снаружи, в изобилии росли кусты. Заросшая лопухами тропинка вела к длинному приземистому строению. Дальнейшую панораму заслоняли мелкие деревья.

Крадучись, Андрей направился к строению. Обойдя его сзади, засел в кустах. Скорее всего это складское помещение или гараж. Так-так… Он сместился по кустам, миновал торец постройки — точно, гараж. Несколько больших, двустворчатых жестяных дверей, запертых, по-видимому, изнутри. Одна — маленькая, деревянная. Рядом с гаражом, под навесом, стоял, поблескивая тонированными стеклами, катафалк. Андрей вздрогнул — чем-то ему эта единица транспорта не понравилась.

В несколько прыжков доскочив до маленькой двери, осторожно потянул за ручку и заглянул в помещение. Пусто. Небольшая комнатка, обитая деревянными панелями. Дрянная картинка на стене. Он набрал в грудь побольше воздуха и шмыгнул внутрь. Свет, проникавший снаружи через небольшое оконце, не давал возможности хорошо рассмотреть стены. Облокотившись о косяк, Андрей цепким взглядом ощупывал панели, пытаясь обнаружить какое-либо подобие кнопки или рычага. Внезапно его внимание привлекло пятно, похожее на не очень качественно зашлифованный сучок. Облизнув разом пересохшие от волнения губы, сыщик осторожно нажал на это пятно пальцем. Послышалось мягкое жужжание — панель неслышно отъехала в сторону, открывая взору затаившего дыхание исследователя доступ в чрево лифта.

Он осторожно выглянул на улицу — никого. Прикрыл входную дверь, вошел в кабину, несколько секунд изучал внутреннее убранство. Обычный лифт, как во всех высотных домах, — пластик под орех, уголки из рифленого алюминия.

Только панель управления другая — всего две кнопки. Нажал ту, на которой была изображена толстая стрелка, указывающая вниз. Панель с тихим шипением встала на место, закрывая вход, и лифт плавно ухнул в пропасть. Через несколько секунд лифт стал, панель отъехала в сторону. Андрей высунул голову в длинный коридор, освещенный лампами дневного света. В конце коридора находилась обитая войлоком дверь стандартных размеров.

Несколько секунд он размышлял — стоит ли идти и любопытствовать, что там за дверью. Вроде бы и не надо — прав Иван. Гараж — кнопка в панели — лифт — за дверью наверняка та самая лаборатория-операционная. К тому же имеется риск напороться на кого-нибудь из нехороших дядек…

— А жалеть потом не будешь? — вкрадчиво зашептал бес любопытства.

— Рядом был и не посмотрел — что там… Да там, может быть, и нет сейчас никого!

Андрей чертыхнулся, почесал затылок… двинулся на цыпочках по коридору, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра. Добравшись до таинственной двери, с минуту стоял возле нее, всматриваясь в обивку и шевеля ушами — пытался интуитивно определить, есть ли с той стороны кто-нибудь.

Интуиция впала в ступор и молчала. Тяжело вздохнув, он осторожно потянул за ручку — дверь скрипнула и приоткрылась на треть. Андрей метнулся к лифту, заскочил в него, приложил на всякий случай палец к кнопке со стрелкой вверх, осторожно выставил четверть головы и один глаз в коридор — стал наблюдать.

Прошло полминуты — никаких признаков агрессии. Вновь прокравшись к двери, сыщик окончательно распахнул ее, замер на несколько секунд в проеме, затем вошел внутрь. Ярко освещенная комната неожиданно огромных размеров была заставлена стеллажами, на которых располагалась медицинская аппаратура. Повсюду — стерильный пластик и совершенная чистота. Посреди комнаты стояло кресло, похожее на стоматологическое, только более массивное и оборудованное шарнирами, позволявшими как угодно видоизменять его конфигурацию. С кресла свисали какие-то ремни.

Андрей извлек фотоаппарат и сделал несколько снимков, запечатлев стеллажи, кресло и все прочее, что попало в объектив. Обойдя комнату по часовой стрелке, сыщик решил, что пора убираться восвояси, — он увидел все, что требовалось для подтверждения Ивановых сказок, и даже более. Внезапно, когда наш шпион уже собирался ретироваться, взгляд его упал на ширму, стоявшую в углу, которая была частично загорожена стеллажом с аппаратурой, — именно поэтому при первом беглом осмотре она выпала из поля зрения.

Протиснувшись за стеллаж, он отодвинул ширму. Ничего особенного здесь не было: небольшая железная дверь в стене и фрагмент офисного набора — удобное кожаное кресло на колесиках, однотумбовый письменный стол, компьютер и вращающаяся этажерка с какими-то бумагами.

Далее наш детектив проделал совершенно нехитрую процедуру, пожалуй, чисто автоматически, нежели в расчете на какой-либо эффект: присел у стола, пошарил ладонью под крышкой, извлек последовательно все три ящика, уложил их на пол и заглянул в тумбу. В верхней грани тумбы была утоплена большая круглая кнопка, а к боковине кто-то приклеил солидным куском скотча толстый конверт из светонепроницаемой бумаги.

Отдирая его, Андрей неловко нажал локтем на кнопку — послышалось легкое жужжание, и железная дверь в стене поползла в сторону. Он замер.

Тишина… Дверь вела в коридор, тускло освещенный откуда-то снаружи — заглянув в него, Андрей обнаружил, что это узкий тоннель длиной около двадцати метров, который заканчивался ступеньками, ведущими вверх. Ступеньки были освещены источником естественного происхождения — Андрей мгновенно прикинул в уме расположение лаборатории и сделал вывод, что этот резервный ход ведет за пределы клиники, скорее всего к кладбищу.

— Молодцы, ребятки, — похвалил детектив, — ловко устроились… — Он вскрыл конверт и заглянул внутрь — там было несколько десятков листков плотной бумаги. Вытянул наугад один — в верхнем левом углу была приклеена небольшая фотография тучного мужика средних лет, практически лысого. Ниже напечатано: «Гасанов Гейдар Алигусейн-оглы — зав. Аптекобазой. Ул. Кубанская, 17; дом.: 2-72-10, раб.: 5-35-16; 14.09.97; Норсульфазол — Карина — дно — Аль-Халед — бурдюк…» И все.

Андрея прошиб холодный пот. Он вдруг перестал соображать, где находится, сел на пол и, засунув правый мизинец под верхнюю губу, тупо уставился на листок с данными.

Выходит, это не бред сумасшедшего. Тогда все это просто чудовищное недоразумение — иначе никак не назовешь… Почему? Почему маленькую кучку негодяев не отловила давным-давно мощная машина правоохраны? Неужели все так просто?! Конкретный живой человек, его неповторимый интеллект, многообразие эмоций, непостижимый спектр психических особенностей… И все это втиснуто в какую-то идиотскую, совершенно нелогичную фразу…

Он вывалил все листки с данными на пол, сгруппировал по несколько штук, чтобы были видны надписи, и сфотографировал каждую группу — итого получилось восемнадцать кадров. Затем уложил листки в конверт, конверт аккуратно приклеил обратно, поставил на место ящики, вдавил кнопку — дверь аккуратно встала на место.

Бегло окинув взглядом помещение, он убедился, что вроде бы ничего не нарушил, и вдруг, к своему ужасу, заметил над входной дверью небольшую пластиковую коробку, посредине которой беззвучно мигал сиреневый глазок.

Значит, все время, что он находился здесь, работала сигнализация!!! Андрей почувствовал, что корни волос на его недавно бритом черепе напряглись и обрели жесткость стальных пластин. Бросил взгляд на часы — он машинально засек время, когда вошел в лабораторию. В принципе пробыл здесь он совсем немного, поскольку все делал с лихорадочной поспешностью. Может, пронесет?

Вернувшись к столу, открыл верхний ящик, нащупал кнопку, нажал — железная дверь за стеллажом услужливо отъехала в сторону, открывая вход в тоннель. Сноп света в конце тоннеля звал к себе — двадцать шагов, и ты свободен!

Андрей опять совершил насилие над личностью — вернулся к входной двери, прислушался и осторожно толкнул ее. Дверь распахнулась. В коридоре, сложив руки на груди, стояли трое здоровенных мужланов — каждый ростом, как он, но шире раза в три. Бесстрастные лица, глаза какие-то мертвые…

— Ты в западне, — бесцветным голосом сообщил тот, что стоял спереди, и направил на детектива внушительного вида пистолет. — У тебя есть пять секунд, чтобы лечь на пол подошвами ко мне, и положить перед собой оружие.

При попытке выйти — стреляю. Ложись!

Черт — вот это влип! Да каждый из этих горилл и без пистолета убьет его одним ударом! Андрей попятился, метнулся ко второй двери — охранники молча направились следом за ним, совершенно не проявляя обязательных в таких случаях эмоций — никто не орал тревожно, не грозил просто шли, и все.

Влетев в тоннель, Андрей бросился к спасительным ступенькам и краем глаза зафиксировал изменение ситуации. Троица почему-то застыла у двери — в тоннель они не пошли. Их поведение ему страшно не понравилось — одна было уже поздно что-либо исправлять. Когда до ступенек осталось метра три, что-то треснуло под ногами, словно старый лист ватмана, пол резко провалился. Громко вскрикнув, сыщик рухнул вниз. Далеко, впрочем, не улетел — пол находился на уровне глаз. Гамма ощущений менялась как в калейдоскопе — еще не успев опомниться от страха перед падением, он почувствовал, что его ноги, обутые в плетеные модельные туфли, угодили во что-то скользкое, упругое, шевелящееся… потянуло гнилью, плесенью, болотом каким-то. Раздалось яростное шипение, и сыщик ощутил один за другим три довольно сильных удара в правую ногу Ужасный вопль, полный страха, омерзения и боли одно временно, раздался под сводами подземелья.

Не заметив как, Андрей выскочил из западни, подвывая от ужаса, бросился к выходу, ориентируясь на свет, ярким пятном мелькавший впереди. Он продрался сквозь заросли и упал на спину возле одной из могил — выход из подземелья вел на кладбище.

Судорожными движениями засучив брючину, Андрей увидел на голени две маленькие красные точки, отстоящие друг от друга миллиметров на двадцать.

Такие же точки имелись на икре — всего три пары. Тут сработали навыки недоучившегося медика — он сорвал брючный ремень, подложил под него носовой платок и туго перетянул правую ногу выше колена. Дрожащими руками извлек перочинный нож, прокалив его в пламени зажигалки, и сделал крестообразные надрезы в местах укусов. Затем, стиснув зубы, поднялся и быстро захромал в сторону трассы. Нога быстро немела, одновременно начал деревенеть корень языка, сознание потихонечку обволакивало красной пеленой, на фоне которой отчетливо проступала фраза, как на праздничном транспаранте, выполненная белой краской:

"Ты не успеешь, сыщик! Ты умрешь здесь — на заброшенном кладбище! И поделом!

Такова участь всех бездарей и лопухов…"

8

Однажды Себастьян задержался на ночь у небольшого села, расположенного на том месте, где много лет назад было высокогорное пастбище, хозяева которого приютили сироту Саида. Сантименты здесь ни при чем — старый диверсант просто немного не угадал, и непогода, приближение которой он чувствовал своими многочисленными переломами, грянула немного раньше, застав его в самом начале подъема.

Шел тяжелый проливной дождь. Решив переждать ненастье у села, он отыскал в знакомом ландшафте горного склона довольно объемное углубление, похожее на небольшую пещеру. Пристроив туда баранью тушу и мешок из шкур, наполненный уворованной в предгорье мукой, старый диверсант удобно спрятался от дождя и с удовольствием созерцал картину разыгравшегося ненастья, наслаждаясь сухостью и относительным теплом своего убежища. В этот раз он был один. Когда он уходил в дальние рейды, серые братья оставались дома — они неуютно чувствовали себя на чужой территории и становились практически не управляемыми вдали от своего обжитого района.

Себастьян смотрел на выхватываемые из темноты всплесками сиреневых молний крыши домов и размышлял. После того как он сорвался пять лет назад в горную речку, не рассчитав прыжок, и провалялся целый месяц с воспалением легких, он приучился рассуждать о странностях этого мира. Кстати, он чуть не умер в тот раз — болезнь протекала тяжело, не было сил сходить в предгорье и украсть у людей лекарство. Он раскладывал кусочки овечьего сыра в сырых углах пещеры, чтобы получить плесень, но волки ночью съедали сыр, и, хотя он страшно ругал их и обещал, как поправится, удавить, это не помогало. Наконец серые разбойники поняли, что их старшему худо, и в одну прекрасную ночь притащили Себастьяну свежезадранного молодого волкодава. Диверсант обнаружил за правым ухом собачьего трупа корону — так метили своих псов люди нижнего села. Поругав серых, Себастьян натопил собачьего жира, из шкуры сделал себе душегрейку и вскоре быстро пошел на поправку…

Так вот — старый диверсант сидел в уютной пещере, любовался на непогоду и размышлял о странных перемене в окружающем его мире.

В стране гор уже давно шла война. Люди, еще совсем недавно радовавшиеся при встрече друг с другом, стали врагами. Они по ночам подкрадывались к селам, исподтишка стреляли, угоняли скот, порой объединялись в группы и тогда приходили днем — грабить, насиловать, убивать… Много лет назад он притащил сюда Саида, не думая, что подбрасывает ребенка людям другой национальности, к которой не принадлежал родовой клан младенца. Они все были для него одинаковыми — горцы, и только… Теперь многое изменилось. Саид вырос в семье чужого народа. В этой же семье вырос и возмужал его сын. Хорошо, что они не знают, что являются теперь для вскормившего их народа врагами по национальной принадлежности…

Купив билет на московский поезд, убывающий в 14.30, Иван уложил «дипломат» с нехитрыми пожитками в камеру хранения и, чтобы как-то убить время, отправился гулять по городу. Башку «дяде» он не открутил — послушался Руслана.

О том, что случилось с самим Русланом, он не знал, хотя ночью сквозь сон слышал какие-то крики в поселке. Бабинов, где-то блуждавший почти всю ночь, приехал под утро разбитый и злой, сказал, что гулянка не удалась. Якобы к телкам, у которых они гуляли, приперлись какие-то ухажеры, начались длительные пьяные разборки, которые в конечном итоге закономерно трансформировались в безобразную драку, а в довершение всех бед у кого-то по соседству загорелся сарай. На внезапно возникшее у Ивана желание убыть к месту службы «дядя» отреагировал болезненно, но «племянник» напомнил, что истекает срок отпуска, опаздывать никак нельзя, и Бабинов, слегка пожурив «родственника» за неблагодарность, отстегнул ему с барского плеча три тысячи новыми рублями, а также почти новый «дипломат». Провожать не поехал — сославшись на какие-то срочные дела, выпил чашку кофе и укатил в город, пообещав прислать машину.

— А как же психи? — удивился Иван, не заметив нигде давешних двоих «шкафчиков» с тупыми рожами.

Бабинов некоторое время изучающе смотрел на «племянника», затем пожал плечами и буркнул:

— А я их отправил обратно, — не потрудившись объяснить, на чем и когда отправил…

Достопримечательностей в городе было немного. Точнее, они практически отсутствовали, если не считать достопримечательностью изрядное скопление мусора в тех местах, где даже в российских городах подобного типа его обычно периодически убирают. Зато была «зона отдыха»: много заброшенных скверов, загаженных большими неприятными птицами и забытых как городской администрацией, так и приличными людьми. В этих скверах по вечерам собиралось так называемое «отребье», в застойные годы именуемое «советской молодежью».

Данное шаткое составляющее социальной структуры общества в темное время суток в этих самых сквериках занималось зачатием очередного поколения даунов и дегенератов, глушило спиртное, курило черт знает что и хуже, отравляя сознание окружающих немузыкальными криками, в коих сквозила беспросветная тоска по иного рода развлечениям, недоступным для бывшей «советской молодежи».

А днем там не было никого, кроме редких представителей другого, не менее архаичного сословия, которые трясущимися руками разливали по замусоленным стаканам добытое с утра для утоления вчерашней жажды. Остальные представители различных сословных прослоек в «зоне отдыха» не появлялись.

После недолгого раздумья Иван направился именно туда, чтобы побродить в одиночестве на свежем воздухе и поразмышлять без риска встретиться с товарищами, которых он видеть не желал. Прощание с «дядей» воину не понравилось. Насчет «психов», невесть куда пропавших, он, по-видимому, спросил зря — в прощальным взгляде «дяди» можно было прочитать плохо скрытую угрозу.

Иван до сих пор не верил, что его отпустили просто так. Агент сказал, что эти господа, желая подстраховаться, могут вторично стерилизовать его память. И хотя, если верить агенту, процедура это совершенно безболезненная, Ивану почему-то страшно не хотелось, чтобы кто-то его «стерилизовал». Не нравилось ему это слово — пахло от него бессонными госпитальными ночами, криками раненых и хирургическими инструментами…

Иван перелез через оградку с выломанными штакетинами и медленно побрел по длиннющей асфальтированной аллее, заваленной мусором. Итак, задача № 1: убраться побыстрее в милый солдатскому сердцу Новочеркасск, пока «дядечка» со своим покровителем не озаботились навести порядок в его многострадальном черепе. В Новочеркасске его ни одна сволочь не достанет — пусть попробуют подойти к их общаге на расстояние наиболее действительного огня из автомата и посмотрят, что из этого получится! Задача № 2… Впрочем, для того чтобы перейти к ней, нужно успешно выполнить задачу № 1. И главное — чтобы агенту повезло. Потому что, если агенту не повезет, произойдет весьма занятная история. Занятная потому, что Ивану никто не поверит, буде ему вдруг в голову взбредет искать правду — даже при поддержке сыщика Андрея, который, кстати, неведомо куда запропастился. Кто поверит, что в областном центре орудует банда маньяков, у которой в руках практически все рычаги управления. Да, орудует и творит все, что им заблагорассудится. Никто и не почешется. У всех свои проблемы: семья, дом, дача, машина, невыплаченные долги, ревнивые любовницы, склонные к разложению дети…

Иван перебрался еще через один заборчик и пошлепал по следующей бесконечной аллее, в конце которой мрачно возвышалась какая-то каменная скульптура.

А вообще-то, на его взгляд, очень уж это похоже на репетицию.

Маленький макет большой психологической войны. Или психической… Психотронной, психотропной, психогенной… Хотя в принципе это даже войной-то назвать по большому счету нельзя. Все делают то, что надо этой гниде Пульману. И даже не подозревают об этом. Пришел домой, выпил чашку кофе, получил по телефону команду, спустился этажом ниже и укокошил лучшего друга. Или брата. Вообще — кого угодно. И — обратно, домой, смотреть телевизор, спариваться с любимой женщиной, не вспоминая ни о чем. Ну очень удобно!

А если удастся увеличить масштабы? Ну хотя бы в этой, богом обделенной и без этого долбаного Пульмана стране?

Сосредоточенно размышляя, Иван некоторое время пинал подвернувшуюся под ногу банку из-под немецкого пива. Допинал до черной гранитной плиты и остановился. Банка с мягким щелчком ударилась жестяным боком о гранит, отскочив недалеко, упала на пожухлую траву. Иван поднял глаза.

Помотав головой, перевел взгляд на банку. На лице его медленно отразилась гамма эмоций: сначала тупая, жалкая улыбка, переходящая в недоумевающую гримасу, затем сердитая сосредоточенность в изломе лобных морщин, и последнее — скорбное выражение, которое бывает у человека, когда он теряет нечто особенно ценное…

Банка из-под немецкого пива, лежавшая в траве, секунду назад отскочила от гранитного основания монумента, стоявшего на центральной аллее сквера. Это был памятник жителям Ложбинска, погибшим во Второй мировой войне, которую у нас принято именовать Великой Отечественной.

А вон и табличка «Сквер героев войны»… Этот сквер давненько не убирался, — видимо, городской администрацией так и не были найдены средства на наведение порядка.

Суровый гранитный солдат сиротливо торчал на грязной, забитой мусором пустынной аллее, понуро уставившись на свой автомат, который сжимали сильные жилистые руки. Его непокрытую голову украшало громадное сероватое пятно с потеками, которое оставили разнокалиберные представители птичьего племени.

Иван постоял немного рядом, на миг забыв о своих проблемах, силясь разобраться во внезапно нахлынувших чувствах. Почему-то стало жалко себя — не гранитного солдата, не кого-нибудь другого, несправедливо обиженного, а именно себя. Горячий комок подступил к горлу. Стиснув зубы, он несколько раз стукнул кулаком по раскрытой ладони, сильно стукнул, так, что стало больно. Потом поднял банку из-под пива, размахнувшись забросил ее подальше от солдата и, не оглядываясь, быстро пошел прочь, глухо бормоча невнятные ругательства. Если бы попался кто сейчас с толстой рожей да в хорошем прикиде — набил бы лицо и, возможно, ногами… Колокол в местном кремле пробил час. Занятый своими сумбурными рассуждениями, Иван не заметил, как выбрался из зоны отдыха и подошел к корпусу мединститута с тыльной стороны.

Мединститут стоял на набережной, в тихом, укромном месте. Иван немного поглазел на обшарпанную краску стен, небольшой дворик и удручающего вида доску над входом, на которой было написано: «Кафедра судебной медицины».

Эта доска его неприятно поразила. Он знал, что именно на кафедре судебной медицины вскрывают «криминальные» трупы. Что это — совпадение? Почему ноги вынесли его из парковой зоны именно сюда? Надо же — нашел местечко для прогулок!

К подъезду медленно подкатил микроавтобус «Скорой помощи». Из микроавтобуса вышел мужик в белом халате и, по-хозяйски что-то крикнув в распахнутую дверь кафедры, пошел куда-то за угол. Вышел водила «рафика» — стал открывать задние дверцы машины. В это же время подъехал милицейский «уазик», из которого вылезли двое усталого вида парней в штатском и никуда не пошли — встали у микроавтобуса.

Иван решил подойти поближе — совершенно бесцельно, из чувства праздного любопытства.

Из салона стали вытаскивать носилки — к водителю, вылезшему из микроавтобуса, присоединился какой-то тип, явно тутошний. Тут же из-за дверей кафедры выплыл толстый врач в зеленом комбинезоне и бахилах, попросил у парней в штатском сигарету, жадно затянулся, всматриваясь в носилки.

Сначала показались ноги. Сразу бросилось в глаза, что правая нога, выпирающая из разрезанной брючины, больше похожа на багровое, с синюшными пятнами, бревно средней толщины. Эк его вздуло!

Когда носилки извлекли целиком, у Ивана нехорошо дернулся правый глаз, а на лбу проступил холодный пот. На носилках лежал Андрей.

Черт! Только вчера он с ним разговаривал, и тот был живой-здоровый — по крайней мере неплохо выглядел для человека, не так давно перенесшего черепно-мозговую травму. Неужели «дядечка» со своим шефом, чтоб им провалиться?!

— Что с ним? — Иван метнулся к парням в штатском. — Когда это случилось?

— А ты кто? — моментально прицепился один из них — белобрысый крепыш в белой футболке. — Тебе какое дело?

— Друг я, — хрипло пробормотал Иван, не отводя взгляда от медленно вползающих в двери кафедры носилок с телом. — Приехал погостить к родне, а его… — тут только он сообразил, что вчерашняя встреча с сыщиком может вовлечь его в какую-нибудь следственную процедуру, участвовать в которой в настоящий момент ему было совершенно противопоказано, — а его так и не встретил. В прошлом году виделись в последний раз. Вот как вышло-то, блин…

— Друг, значит… — Белобрысый подозрительно прищурился. — А в этом году, говоришь, не встречались… Угу. Ну что — нашли его возле шоссе, в Приютном. Лежал себе спокойно почти сутки, а все мимо проезжали — нормально…

— Что с ним? — повторился Иван. — И почему — сутки. Откуда известно?

— Что с ним, что с ним… — брюзгливо пробормотал белобрысый. — Ничего особенного — помер маненько. Вон, эксперта на место возили. Три змеиных укуса в одну ногу. Щас вскроют, скажут, чего конкретно.

— Так он что, в яму со змеями угодил? — глуповато поинтересовался Иван. — Вроде сейчас не сезон…

— Точно — не сезон, — подхватил белобрысый. — А потому сюда и привезли. Надо еще разобраться с этими змеями. Доктор говорит — похоже, как будто гюрза укусила. Нет — три гюрзы. Или одна, но три раза. И — о-о-оччень здоровая. А у нас в области сроду не было таких змей. Может, его держал кто, а гюрза кусала тем временем. Так что, парень, шел бы ты отсюда, пока не потащили протокол подписывать.

— Какой протокол? — встревожился Иван. — Чего я такого…

— Шутит, — мягко вмешался второй в штатском. — Не слушай его — опознание проводится близкими родственниками, а при их отсутствии — просто близкими. Но ты вправду иди — не до тебя сейчас.

— Все — пошел, — согласился Иван и действительно быстро пошел прочь от этого мрачноватого места.

— А ты адресок-то оставь! — спохватился белобрысый. — Может, мы тебя привлечем как свидетеля — мало ли как сложится!

— Ага — все бросил и пошел адресок оставлять, — угрюмо пробормотал Иван, поглядывая на часы и не сбавляя шага — пора было отправляться на вокзал.

— Чтобы вы потом сообщили Пульману, что я знаком с сыщиком? Нет уж, ребятки, дудки. Одного ухайдакали — хватит вам пока. У меня другие планы…

9

Пульман придирчиво осмотрел все закоулки дачи Бабинова на предмет обнаружения спиртных напитков, в аптечке ванной комнаты нашел бутылку «Хлебной»

Довганя и, поставив компромат на стол, с довольным видом уселся на диван.

Мгновенно поскучневший хозяин дачи, сидевший в кресле напротив, съежился в размерах и уставился в стену — он клялся страшной клятвой, что как минимум год даже не посмотрит на спиртное. В противном случае шеф обещал отдать его на растерзание Тутолу. Шутка, конечно, но… у Пульмана грань между шуткой и серьезными намерениями была очень зыбкой и слабо ощущаемой.

— Это Иван… — по-детски хлюпнув носом, оправдывался Александр Иванович. — От него осталось… Вот.

— Ага, конечно, — быстро согласился Адольф Мирзоевич. — Конечно, это Иван… Но если я замечу, что ты начал пить… ну, ты наверняка помнишь, что я тебе обещал.

— Я не буду пить, — стараясь придать своему голосу твердость, пообещал Бабинов. — Клянусь своим здоровьем.

— Верю, — опять согласился Пульман. — Дай бог тебе здоровья — живи сто лет… я хочу тебе напомнить, что ты гениальный хирург. Ты меня понял?

Гениальнейший! В мире таких, как ты, нет — и это не метафора. То есть ты не обязан быть хорошим администратором, командиром, руководителем — это моя прерогатива. Ты меня понял?

— Понял, — кивнул Бабинов. — Я вас прекрасно понял…

Тон помощника Пульману не понравился. Сеанс психореабилитации желаемого результата не дал. Склонный к пессимизму Бабинов тяжко переживал каждый свой промах и становился в такие минуты просто несносен. Что ж — у мастера психоанализа был еще один козырь в борьбе за превентивную оптимизацию умонастроения первого помощника. Видимость руководства ответственной операцией, которая на самом деле в руководителе такого рода вовсе не нуждалась.

— Лехина «наседка» дала определенный результат по Ануфриеву, — ровным голосом сообщил Пульман, рассматривая топографическую картинку на изъятой бутылке. — Вот его выводы: парень — опытный сиделец, хорошо знает блатной мир, пользуется уважением, чуть ли не авторитет. Спокоен, как удав, ни одного «косяка не упорол» — цитирую дословно. Настолько уверен в себе, что не пользуется услугами опытных защитников — довольствуется общественным.

— Значит, ваши опасения насчет его принадлежности к какой-то странной и могущественной спецслужбе оказались беспочвенными? — с некоторой надеждой высказался Бабинов — даже глаза загорелись. — Значит, ничего особенного… А?

— Я сказал — это выводы «наседки», — терпеливо прикрыл глаза Пульман. — Теперь — мои выводы… Я уже говорил, Саша, — он умер. Сведения подтвердились по всем параметрам — он действительно умер. Теперь обобщаем: под легендой Ануфриева работает какой-то опытный мужчинка, для которого уложить человека — раз плюнуть, тюрьма — дом родной, торопиться ему некуда, и, как ни странно, у него хорошее настроение. А еще он успел за рекордно короткий срок обработать сыщика, который забрался в нашу лабораторию, прохвост этакий, но зачем-то упал в яму, самолично изготовленную Тутолом…

— Вы думаете, сыщика он обработал? — встрепенулся Бабинов.

— Нет, сыщик посмотрел по телевизору сеанс какого-нибудь экстрасенса, у него от этого моментально зарубцевались спайки в мозгах, и он тут же помчался выяснять, что у нас под клиникой! — не выдержав, язвительно выдал Пульман. — Ты думай, что говоришь!

— Да я просто подумал — вдруг накладка какая-нибудь… Вдруг он и с Иваном успел, а мы недоглядели… — потерянно пробормотал Бабинов. Пульман тут же пожалел, что не сдержался, и дал задний ход:

— Не переживай, это не твои проблемы… С Иваном — еще не поздно, это легко поправить. А насчет этого лже-Ануфриева… В общем, вывод мой вот: это действительно агент какой-то спецслужбы. Опасен чрезвычайно. Уникально то, что мы взяли его в стадии «наведения мостов», как выражается наш симпатичный Леха. Я тщательно проверил по всем своим каналам, да и «наружка», что за ним следила, донесла: он пока что не передавал никакой информации. Сеанс связи у него запланирован на завтра.

— Вы меня опять пугаете. Он что, сам вам сказал этом?

— Элементарно, Ватсон, — подмигнул Бабинову шеф. — На главпочтамте обнаружилась телеграмма до востребования на имя Ануфриева.

Вызывает его Москва на переговоры. Кто может трупа вызывать на переговоры, родной мой?! Я проконсультировался со специалистами — есть возможность с помощью специальной аппаратуры зашифровать любого объема информацию и передать ее в кодированном виде по телефону — в форме коротенького сигнала. Я не вдавался в подробности, но специалисты стоящие, и верить им можно. Те же специалисты утверждают, что якобы существует масса закрытых каналов связи, которые практически невозможно прослушать.

— В общем, мы вытаскиваем его из тюряги, обрабатываем, и… — высказал предположение Бабинов, но шеф небрежным жестом оборвал его и будничным тоном объявил::

— Мы его просто убираем. Никаких побегов.

— Разве мы не хотим узнать, какую он организацию представляет и что им о нас известно?! — удивился Бабинов. — Ну, убьем этого — они пришлют другого… Я категорически вас не понимаю, доктор!

— У нас очень мало времени, — пояснил Пульман. — Я продумывал вариант тихого побега. Громкий, сам понимаешь, нам ни к чему… Так вот — ничего не получается. Мы же не работаем с низами. Для организации побега нужно подготовить несколько сотрудников соответствующего учреждения — нет, на эту трихомундию у нас времени. Мы уже настолько близки к завершающей стадий проекта, что долгие развороты противников для нас не являются серьезной помехой. Пока они там расчухают, в чем дело, да пришлют другого — будет поздно.

Так что — дерзай, Саша.. Даю тебе возможность реабилитироваться.

— В смысле? — насторожился Бабинов. — Что вы этим хотите сказать?

— Организуешь акцию устранения этого лже-Ануфриева, — простенько сообщил Пульман. — Я тебе дам исполнителя — не делай круглые глаза! Очень недурственного исполнителя! Но для начала ты сделаешь еще кое-что…

В следственном изоляторе Руслан устроился сравнительно неплохо. Он хорошо «зашел в хату» — помогли навыки нескольких прежних «сидений», да и статья, которую инкриминировали агенту, у обитателей общей камеры вызывала закономерное уважение. Сосед по шконке слева оказался типичным «бакланом», некоторым образом причастным к сфере авторитетов уголовного мира, и изо всех сил старался изображать бывалого блатного. Зато сосед через проход — молчаливый рассудительный зэк, хорошо знакомый с тюремным миром, показался Руслану типичной «наседкой» — по ряду едва уловимых признаков, недоступных пониманию простого обывателя. Так оно и вышло — спустя двое суток «наседку» куда-то перевели, даже не потрудившись предъявить вескую причину. Но агент вел себя прилично, и «наседка» ничего хорошего своим хозяевам сообщить не имел — в этом Руслан был уверен..

С адвокатом ему тоже вроде бы повезло. Низкорослый, крепкого сложения мужичонка с классической плешью и одутловатым запойным лицом с первого взгляда внушал уверенность в благополучном исходе дела. От него, казалось, исходили ощутимые флюиды компетентности и доброжелательности, весь вид его как бы говорил: «Ты обязательно пожалеешь, что связался со мной, парень! Уж я-то тебя засажу на все сто — будь уверен!»

Детально разобравшись во всех тонкостях дела, адвокат вынес утешительный вердикт, каковой и сообщил Руслану при первой же беседе:

— Полтора, максимум два года общего режима. Очень недурственно, учитывая тяжесть преступления…

Агент несколько приуныл. По европейским меркам, он действовал в пределах необходимой обороны и мог рассчитывать на полную реабилитацию. Ну и что с того, что трупы расколошматил? Состояние аффекта — будьте добры…

Адвокат также не видел ничего предосудительного в действиях подзащитного. Но в его интерпретации, а значит, и в представлении будущих участников уголовного процесса, деяние Руслана выглядело совсем иначе.

— Они, сволочи, видят картину так: двое подвыпивших сильно мужиков забрались в твои кусты — перепутали двор, возможно… Ты их сначала поджег — обдуманно, естественно, преднамеренно: приготовил газеты, спички, рассчитал все… Потом оглушил дубиной и мочалил, что есть дури, пока мясо не получилось… Но мы-то знаем, что все это ты делал в состоянии сильнейшего аффекта! Ты же просто слесарь ранее не судим, единоборствами не занимался…

Сегодня вечером повезут на следственный эксперимент — покажешь им, что ты был в аффекте весь… Верно, голубчик?

— Ага, верно, — уныло согласился Руслан. — А что — экспертиза показала, что они были в состоянии опьянения? Вы смотрели акт?

— Обязательно показала! А акт… А зачем смотреть — у меня тут все подвязано. Мужики сказали — было опьянение. Но на суде акт будет — ты не сомневайся…

На просьбу поделиться последними городскими новостями адвокат наплел кучу небылиц, среди которых одна страшно заинтересовала агента. Эта новость касалась покусанного змеями до летального состояния частного детектива Андрея Мартынюка…

После ухода адвоката Руслан уныло проанализировал ситуацию. Плохо дело… Сыщик моментально выбыл из игры. Иван, судя по всему, будет вторично стерилизован. Однако оперативно работают господин Пульман и его команда! А самое грустное — они наверняка раскусили его подлинную сущность. Иначе к чему этот концерт с ночными посетителями? Теперь остается ожидать, когда они примутся за него. Что это будет? Вот ведь занятно… Нет, совсем стирать скорее всего не станут — он для них интересен. Наверняка попытаются организовать изъятие, прооперируют и, вполне возможно, будут использовать в своих целях.

Чрезвычайный агент Интерпола — зомби… Интересно, интересно… Хотя нельзя исключать и нулевой вариант. Это гораздо проще и эффективнее — если у них нет времени на разработку акции изъятия и есть желание побыстрее избавиться от неожиданного наблюдателя, они вполне могут остановиться на этом решении. А это уж вообще — проще пареной репы. При попытке к бегству. При нападении на конвой.

Или сунут в камеру с зомби, который в условленный час, часиков этак в пять утра, когда всем спится хорошо, удавит потихонечку. Агент тоже человек — он обязательно должен когда-нибудь уснуть, несмотря на силу воли и тренировку…

В общем, вывод напрашивался один — уматывать отсюда побыстрее и любыми доступными способами.

«И чего ж ты, идиот, не уехал в Москву днем раньше? — попенял себе мысленно Руслан. — Глубокой разработки тебе, видишь ли, захотелось, сокол ты мой сизокрылый…» Однако как уматывать? Бежать из СИЗО? Абсурд полнейший.

Для осуществления столь беспрецедентного акта потребуется перебить всю дежурную службу, завладеть ключами… и насколько далеко от изолятора получится потом отбежать? В пределах административного района, все силы правоохраны которого мгновенно будут подняты на ноги? Нет, этот вариант — для слабоумных.

Остается только один шанс, да и то тускловатый такой, призрачный.

Попытаться удрать, когда повезут на следственный эксперимент. Сегодня вечером…

На место происшествия выехали в 21.00, чтобы не торопясь добраться до Солнечного и подготовиться должным образом к детальному воспроизведению событий той роковой ночи. Как и ожидал Руслан, конвой был более чем достаточным.

Когда подследственного ввели в помещение для обыска, там кроме ДПНСИ[9] и двух корпусных находились еще пять человек. Непосредственный начальник всего мероприятия — следователь, двое ассистентов в гражданке — тоже сотрудники, и двое крепких сержантов из подразделения по конвоированию.

Бюрократические формальности, необходимые при передаче подследственного, и поверхностный шмон заняли не более пяти минут.

После этого агента приковали за руку к дюжему сержанту. Миновав три двери, вышли на свежий воздух. После затхлого смрада изолятора душный июньский вечер показался Руслану желанной прохладой, напоенной божественными ароматами. Глуповато улыбаясь, он прошествовал к милицейскому «уазику», на заднее сиденье которого и был посажен совместно с сержантом. Рядом, с другой стороны, втиснулся второй страж с лычками. Следователь уселся на переднее сиденье рядом с водителем, ассистенты разместились во втором патрульном «уазике»…

Спустя полчаса кавалькада в составе двух патрульных машин притормозила у подворья тети Сони. Хозяйка, предупрежденная заранее, уже стояла у калитки, демонстративно шмыгая носом и утирая концом платка глаза, всем своим несчастным видом показывая, как она сочувствует «племяннику».

Узника ухищрения «тетки» совершенно не занимали. Он, разбуженный свежим воздухом, теперь лихорадочно перебирал все возможные варианты действий, просматривая каждый на несколько ходов вперед, и тут же отметал их, как нереальные или трудновыполнимые. Изъяны в системе охраны использовать нетрудно.

Уйти из-под опеки конвоя, затаиться, изменить внешность, попробовать прорваться за пределы области… Все это довольно-таки непросто, но вполне выполнимо.

Однако было в данной ситуации одно маленькое «но», которым ни в коем случае нельзя пренебрегать. Руслан достаточно хорошо изучил потенциальные возможности противника, чтобы не опасаться каких-то непредвиденных каверз с его стороны.

Пульман, конечно, профан в оперативном искусстве, но для профана действует очень уж грамотно, черт его задери… Кроме того, он великолепный психолог, данный фактор нельзя не учитывать… Значит, он наверняка рассчитывает, что агент попытается бежать. Более того, не надо быть специалистом, чтобы предположить: самый благоприятный для побега момент — это следственный эксперимент. Получается, что на каком-то этапе этой процедуры Руслана поджидает сюрприз.

Сюрпризов агент страшно не любил. И предпочитал предвосхищать их за полхода до того как — пока что это удавалось, агент остался жив при всей опасности своей профессии и ни разу не завалил ни одного мероприятия.

Что же это будет? Случайная пуля в череп и последующие затем путаные объяснения следователя или кого-нибудь из охраны насчет попытки нападения? Авария на обратном пути и инсценировка неудавшегося побега, который пресекла опять же пуля охранника? Или что? Интересно, интересно…

Между тем во дворе шла подготовка к проведению эксперимента.

Следователь с ассистентами вешали трехламповую переноску, что-то высчитывали, промеряли расстояния, иногда задавали вопросы — Руслан рассеянно отвечал…

Странное чувство охватывало его. Несопоставимость пространственно-временных параметров. Ты сидишь на крылечке, во дворе того самого дома, где некоторое время назад был свободен, пользовался всеми благами этой свободы, строил планы… А сейчас ты прикован за руку к потному сержанту, от которого пахнет селедкой и свежим пивным перегаром. И ты уже не волен распоряжаться своей судьбой — за тебя это делают другие…

«Интересно, интересно, — подумал Руслан. — Если я все правильно предугадал… Каким образом Пульман собирается управлять ситуацией в данном случае? Если даже предположить, что кто-то из группы сопровождения — тем паче, сам следователь — зомби… Телефона здесь нет, сотовые у сопровождения отсутствуют. Рация в патрульном „уазике“? Отпадает — прослушивается десятками посторонних ушей. А дать установку на опережение, ориентируясь исключительно по времени — чистейшей воды авантюра. Пульман имеет стопроцентную гарантию, что здесь строго по минутам ничего делаться не будет. Обязательно что-то забарахлит, кто-то опоздает — в общем, как обычно в этой стране! Чертов Пульман! Чего же ты придумал такое, что я не в состоянии предугадать?»

— А это еще что такое? — непроизвольно пробормотал Руслан, почувствовав, как нехорошо заныло в груди. У калитки, деликатно скрипнув тормозами, остановилась черная «ГАЗ-31», вся утыканная антеннами. Копошившиеся во дворе следователь с ассистентами недоуменно уставились на машину, а сержанты разом приняли стойку «смирно» — Руслану также пришлось вскочить вместе с прикованным стражем.

Из «Волги» степенно вышел моложавый полковник милиции в красивой фуражке и пошел через калитку прямиком к крыльцу, бросив снисходительно сержантам:

— Вольно, орлы…

За полковником следовал… Бабинов.

Полковник подозвал следователя — тот бросил аршин и поспешно подскочил. По этой поспешности можно было сделать вывод, что полковник — шишка еще та, которую все здесь слушаются с пол-оборота. Должно быть, начальник оперативного отдела РУОП, или УВД, или замначальника УВД — никак не меньше.

Полковник негромко сказал что-то на ухо следователю и красноречиво потыкал пальцем в сторону подследственного. Агент уловил достаточно громко сказанное словцо — «очняк». Следователь страшно удивился, сделал круглые глаза и с полминуты смотрел на Руслана с каким-то новым, неподдельным интересом.

«Тыкать пальцем — нехорошо, — потерянно подумал Руслан. — Однако приплыли, кажется… И что ж ему этот хлыщ там наплел? Какой, к черту, „очняк“?»

— С тобой хочет конфиденциально побеседовать замначальника УВД, — негромко сообщил следователь, подойдя к Руслану. — Смотри там, без глупостей…

— И бросил сержанту:

— Перекуй его.

Сержант, прикованный к Руслану, недоуменно пожал плечами, отсоединился, замкнул второй наручник на левом запястье подследственного и передал ключ полковнику, который к этому моменту также зашел на крыльцо.

— Проходите в дом, — вежливо пригласил полковник, слегка подталкивая Руслана в спину. — Я отниму у вас буквально пять минут, Александр Иванович! Не стесняйтесь — заходите. Остальные побудьте во дворе — мы быстро…

— «Не стесняйтесь»! — потерянно передразнил Руслан, заходя в прихожую. — Ну вы даете, хлопчики… Ну вы… — Он лихорадочно соображал.

Оставалось совсем немного времени — буквально считанные секунды. Заорать, что ли? Дескать, спасите, люди добрые, этот ваш полковник — зомби!!! Посмеются только — скажут, спятил от сидения в душегубке… Черт, что же делать-то?! А если полковника — ногой в пах, Бабинова — аналогично, потом ключики… Хотя тоже отпадает — полковник здоров, не пьян, как в дверь вошли, сразу взял дистанцию три шага и держит… Не лопух, короче, — дураку ясно. Надо было при входе, когда в спину подталкивал… Черт! А что же делать-то? Ведь сейчас, пожалуй, убивать будут, Рустик — думай, мать твою!!!"

Пропустив полковника с Русланом в прихожую, Бабинов запер входную дверь на крючок и бочком присел на подоконник, поддев занавеску, чтобы не видно было с улицы. Поманил к себе пальчиком полковника — тот послушно приблизился.

Хирург склонился к его уху и начал что-то нашептывать — полковник согласно кивал головой и мертвыми глазами смотрел на Руслана, медленно расстегивая китель.

Руслан отсутствующим взглядом, по инерции, обшарил каждую деталь обстановки. Ничего подходящего. Ничего у него нет! В заначке под половицей портативный сканер и электроаппликатор — такими штуковинами не убивают. Хорошо операм-практикам — те и ногами могут удавить при надобности, и придумать что-нибудь стоящее в режиме жесткого цейтнота… Так-так… А ну-ка, ну-ка…

Цепкий взгляд агента остановился на старенькой этажерке, приткнувшейся в углу прихожей. На средней полке стояла небольшая, с отломанной крышкой шкатулка сталинской эпохи, оклеенная ракушкой. Шкатулка была наполнена разнокалиберными пуговицами. Не сказать, чтобы тетя Соня страдала клептоманией, но на пуговицы у нее определенно был бзик. Где найдет, обязательно в дом тащит — и не важно, что не в комплекте и использованию не подлежат. Вот и сейчас лежит на самом верху ярко-красная, стеклянная, с латунным ободком. Наверняка одна-единственная в поселке, отлетевшая с какого-нибудь клоунского пиджака…

Рядом со шкатулкой стоял на две трети выдавленный тюбик репеллента «Редэт». Именно стоял — тетя Соня аккуратно подвернула выдавленную часть так, что тюбик можно было поставить на попа, и теперь он был даже и не совсем на тюбик похож. А на что?! На что-то уж точно…. Так, есть, кажется… Пусть блеф и бутафория — когда человек тонет, он, как известно, и за соломинку хватается…

Руслан чуть-чуть передвинулся к этажерке, развернулся к ней спиной, приподнялся на носках. Мертвый взгляд полковника переместился вместе с ним, последняя пуговица на кителе расстегнулась. Пальцами скованных за спиной рук агент нащупал стеклянную пуговицу с латунным ободком, крепко зажал ее в пальцах, отступил вправо. Начал медленно дышать по системе, выгоняя адреналин: два коротких вдоха, как бы принюхиваясь, затем медленный глубокий выдох животом, до прилипания желудка к позвоночнику. Сейчас ему понадобится олимпийское спокойствие и все умение воздействовать на объект силой внушения.

Бабинов закончил инструктаж. Полковник достал из плечевой кобуры симпатичный «вальтер» — явно не табельный, дослал патрон и медленно поднял пистолет, удерживая правую руку согнутой в локте.

— Вот и все, мистер Бонд, — мудро смежив веки, объявил Бабинов, крутя на пальце колечко с ключом от наручников — отобрал у полковника. — Честно говоря, я был против твоего устранения. Хотелось в твоей башке поковыряться, посмотреть — может, провода там вместо мозгов. — Он коротко хохотнул — чувствовалось, парень нервничает. — Полковник завалит тебя при попытке к нападению. Ты же сильный мужик — вон каких здоровенных парней укокошил.

— Я вам кое-что хотел сообщить напоследок, господин Бабинов, — ровным голосом, с некоторой даже ленцой произнес Руслан, пытаясь встретиться взглядом с хирургом. — У меня тут одна штуковина имеется…

— Нет-нет, не стоит даже пытаться, — поморщился Бабинов, отводя глаза в сторону — не желал в гляделки играть! — Ты уже труп, так что стой спокойно, вспоминай лучшие моменты жизни. Просто интересно с трупом разговаривать… Скажи что-нибудь глупое: типа — да здравствует Интерпол! Или — хай живе ЦРУ — откуда ты там взялся? Ну?

Руслан максимально расслабился — надежда на благоприятный исход увеличилась пропорционально проявившемуся внесколькихштрихах непрофессионализму руководителя акции. Странный ты парень, Пульман! Послал хирурга рулить устранением профессионала. Что за блажь? Мало, что Бабинов уже завалил одну простейшую акцию? Он, ко всему прочему, еще и неуравновешенный тип — нельзя травмировать психику такого товарища присутствием при «живом ликвиде»!

Ну кто же болтает с жертвой, если не стоит задача допросить ее перед устранением? Этак только в кино делают — в жизни все проще, зашел, замкнул дверь — шлеп! — и привет. Никаких трогательных сцен…

— У меня рак… Это не членистоногое — это болезнь, — Руслан насмешливо подмигнул Бабинову. — А вы, мальчик мой, страшно фраернулись.

Привели меня в дом, где я жил целую неделю. Посмотрите-ка, что у меня в руках.

— Агент аккуратно повернулся боком, не выпуская из поля зрения отягощенного стволом полковника и показал Бабинову сжатый в пальцах скованных рук предмет. — Это дистанционный взрыватель. Вы же прекрасно знаете, кто я и какую организацию представляю. Неужто вы могли предположить, что нас отправляют на дело с пустыми руками? — Руслан осуждающе покачал головой, внимательно наблюдая за реакцией Бабинова. Таковой пока что не последовало: хирург, по-детски приоткрыв рот, не мигая смотрел на пуговицу и часто моргал.

— Так вот, примите мои соболезнования по поводу вашей некомпетентности. — Обретя вдруг уверенность, Руслан примеривался к окну: рама хлипкая, одинарная, если что, можно в два прыжка — один к окну, второй — головой вперед, во двор. Там люди, стрелять через окно вряд ли посмеют — не совсем же идиоты… — Любой сопливый опер знает, что, прежде чем впускать специалиста моего класса в помещение, где он некоторое время находился ранее, необходимо изъять из этого помещения все мало-мальски подозрительные предметы.

Но шеф-то ваш. Пульман, мог и предупредить! Такой вот досадный промах! — Тут Руслан издевательски расхохотался. Смех приговоренного к смерти вывел Бабинова из состояния прострации. Он нервно дернул кадыком и деланно небрежным тоном прикрикнул на агента:

— Ты чего несешь, идиот?! Думаешь, я тебе верю? Да ни грамма! Да ты сейчас…

— Прекратите валять дурака — поздно, — небрежно оборвал хирурга Руслан. — Я сказал уже, что у меня рак. Не надо удивляться — на такие задания у нас посылают сотрудников, которые обречены. Или приговоренных, или больных…

Именно поэтому они ничего не боятся и выполняют задание до конца!

Это патетическое «до конца» с фанатичным блеском в глазах получилось явно наигранным — Руслану самому не понравилось. Но на Бабинова произвело должное впечатление — хирург вздрогнул, и в глазах его появились первые проблески страха.

— У меня рак желудка. Я должен умереть ориентировочно через месяц… — Руслан замолк на несколько секунд, изображая болезненную гримасу и наблюдая, как воспримет новость хирург. Тот воспринял. Руслан продолжал:

— В предметы нашей экипировки входит комплект взрывных устройств огромной мощности, закамуфлированных под предметы обихода той страны, в которой приходится работать. Вот этот тюбик, например, — он указал глазами на стоявший на полке «Редэт», — целую неделю монтировали на ядерном полигоне в штате Невада. И все-таки, несмотря на высокий уровень технологии, не сумели воспроизвести с подлинной точностью. Посмотрите, он выглядит несколько необычно — не правда ли?

Хирург машинально кивнул головой, завороженно глядя на тюбик, как на ядовитую змею. Некоторое время страх и недоверие боролись в нем. Наконец страх победил — сам шеф сказал, что этот тип чрезвычайно опасен. А шефу Бабинов привык верить.

— И что теперь? — глухо спросил он, перестав крутить на пальце ключ от наручников.

— Лично вы мне абсолютно не нужны, — заявил Руслан. — Таких хирургов у нас много. То, что вы делаете, не более чем топорная работа — методы, знаете ли, давненько устарели…

Лицо Бабинова вытянулось от удивления. Пульман говорил совсем другое — он часто ездит в Европу и в курсе новостей науки! Неужели он его обманывал?

— А мне шеф ваш нужен. — Руслан решил действовать немного резче, пока хирург не выпал из-под контроля. — Сейчас мы поедем с вами к нему. Вас я по дороге отпущу — если будете себя хорошо вести. А Пульмана взорву к чертовой матери. Кстати, давайте закругляться — долго болтаем. Возьмите этот тюбик.

— ???

— Возьмите, возьмите — сам по себе он совершенно безвреден. Пока я не нажму на контакт взрывателя. — Агент красноречиво покрутил за спиной кистью руки, удерживавшей пуговицу, и, заметив, что Бабинов испытывает страшные сомнения, добавил металла в голос:

— Да быстрее, черт подери! В конце концов, я с таким же успехом могу включить взрыватель прямо сейчас и даже тогда, когда вы отойдете на пару десятков шагов. Берите! И не вздумайте выбросить в окно — радиус действия 200 метров . Это значит, что после взрыва здесь останется огромная воронка, выжженная земля и облако радиоактивного пепла. Я начинаю нервничать, и от этого у меня начинаются боли! — Тут агент весьма натуралистично подкатил глаза, сморщив лицо в страшной гримасе. — Если боли усилятся, я не смогу контролировать свои действия, а ведь пальцы мои сжимают взрыватель! Бабинов, не дурите! Если не желаете спасти своего шефа путем собственной гибели, делайте, что я говорю!

Бабинов приблизился к этажерке и осторожно взял тюбик, не отрывая от него взгляда.

— Смелее! — подбодрил агент. — А теперь положите в карман вашей рубашки и застегните клапан. Да не дрожите вы так, черт подери! Устройство может сдетонировать, если вы его уроните, — я уже активировал взрыватель!

Бабинов медленно сунул тюбик в карман и застегнул клапан. Выглядел в этот момент он как посетитель серпентария, которому по недосмотру персонала за пазуху залезла раздраженная кобра.

— А теперь поднимите половицу. — Агент прошел в угол прихожей и указал носком ноги, какую именно половицу поднять. Бабинов поддел дощечку ключом от наручников и, извлек оттуда небольшой сверток, в котором хранились портативный сканер и аппликатор.

— Держите при себе — и не ударяйте о твердые предметы… Мы едем в клинику, — распорядился Руслан, направляясь к двери. — Вы, я и ваш полковник-зомби. Он вас слушается или выполняет только команды Пульмана?

— Слушается, — машинально подтвердил Бабинов и обреченно распорядился:

— Иди, скажи своим, что ты на полчасика заберешь арестованного.

Без охраны, естественно.

Полковник сунул пистолет под мышку, застегнул китель и на несколько секунд застыл без движения — на лице его отразилась напряженная работа мысли. Руслан внутренне ухмыльнулся — банда дилетантов! «Без охраны»…

Интересно, как полковник объяснит подчиненным свой странный поступок? Забрать подследственного с эксперимента: «…мы на полчасика прогуляемся, а вы посидите тут пока — охраны не надо…»Ха!

Они вышли во двор. Полковник поманил следователя — тот быстро приблизился.

— Я на полчасика заберу арестованного, — металлическим голосом сообщил полковник. — Охраны не надо — сам, а вы тут пока посидите — скоро привезу, — и пошел к калитке, небрежно махнув рукой своему водителю, рванувшему было вслед за хозяином:

— Оставайся — сам порулю.

Бабинов с Русланом двинулись следом за полковником — агент напряженно втянул голову в шею, ожидая, что сейчас следователь возмутится и начнет закономерно протестовать. Ни один начальник не имеет права пренебрегать процессуальной самостоятельностью следователя — тем более так грубо нарушая требования регламентирующих документов.

Никто не возмущался. Шушуканье между ассистентами и следователем место имело — агент различил несколько слов, долетевших вслед, в числе коих были такие заманчивые и многообещающие глаголы, как: «зацепил», «расколол», «на понт взял» и «опустил ниже плинтуса»…

Минут через двадцать езды по ночному шоссе агент сказал Бабинову, чтобы тот дал команду полковнику остановиться. Бабинов дал.

Вышли. Стояла душная летняя ночь, вполне чреватая утренним дождиком. Еще месяц — и на осень пойдет, почему-то подумал Руслан. Тогда в СИЗО будет немного полегче…

Шоссе, нагретое за день, пахло смесью резины и битума. В придорожных кустах беспечно потрескивали сверчки. Хорошо потрескивали, гады, уютно так — по-особенному приятно после того, как чудом избежал неотвратимой гибели…

— Отомкните наручники, — распорядился Руслан. — Только аккуратнее, пожалуйста, если еще пожить хотите…

Требование тут же было исполнено. Руслан забрал наручники и ключ себе, с удовольствием растер затекшие кисти, продолжая удерживать пресловутую пуговицу, за которой внимательно следил Бабинов, обеспокоенно вытягивавший шею, когда рука с «взрывателем» выпала из пучка света от фар «Волги».

— А неплохо устроились. — Руслан подошел вплотную к Бабинову и, забрав свой сверток, небрежно бросил его в салон машины, затем кивнул в сторону неподвижно замершего на месте полковника. — Полковники у вас по струнке ходят, все влиятельные лица безоговорочно слушаются… Захотел это — пожалуйста!

Захотел то — еще пожалуйста! Нормально… Скажите полковнику — пусть топает пешком в Солнечный. Он нам больше не понадобится: я сам недурственно вожу машину, а следствие по моему делу закончено. Когда дотопает до своих, пусть вспомнит, что я бежал, захватив вас заложником. Вперед!

Через минуту полковник послушно потопал по шоссе в направлении Солнечного. Бабинов проводил его тоскливым взглядом и мрачно уставился на агента.

— Идите-ка сюда, доктор. — Руслан отошел от шоссе метров на пятнадцать в сторону, к березовой роще, одиноко стоявшей близ дороги. — Да не бойтесь — слово джентльмена, не сделаю вам ничего неприличного! Хотя стоило бы, пожалуй, за все ваши выкрутасы. Протяните руки вперед, так… — Бабинов, поспешивший выполнить распоряжение, слегка ударился лбом о гладкий ствол довольно крупного дерева, инстинктивно обнял его, и в ту же секунду раздалось клацанье защелкнутых на его запястьях наручников.

— Готово. Извините, за некоторую бестактность, но… в общем, я решил оставить вас здесь. — Руслан на секунду задумался, затем проверил наручники на хирурге, потрепал его по щеке. — Да, оставить… На хрен вы мне нужны? Живите в березовой роще — кормите комаров. Потопал я, пожалуй…

— Не двигайтесь! Вы потеряли взрыватель!!! — зловеще прошептал хирург — в тоне его звучал неподдельный ужас.

— Не понял? — удивился Руслан, останавливаясь.

— Вы одной рукой щупали наручники, другой — пошлепали меня по щеке… У вас в руках его нет… — с надрывом прохрипел Бабинов. — Здесь темно!

Вы что, уронили взрыватель?

— А, вот оно что! — Руслан издевательски усмехнулся. — Я действительно уронил — как только пистолет ушел в поселок, этот долбаный взрыватель стал нам не нужен… Короче, я передумал ехать к вашему шефу. Я успел заочно изучить его очень хорошо — вот уж кто не поддался бы на такую детскую провокацию! Эх, Бабинов, Бабинов… Ну кто тебе сказал, мальчик мой, что у спецагентов международного сыска во всех углах пачками валяется взрывчатка? Ты что, смотришь преимущественно американские боевики?! Там врут все — ты не верь. Мы же не террористы какие, в конце концов. А потом — если даже рассуждать только в рамках здравого смысла, без ссылки на профессиональные аспекты: ужель ты веришь, что в наполовину выдавленном тюбике может находиться вещество, способное превратить в пар все живое в радиусе 200 метров ? Ну, Бабинов… А по поводу рака сообщаю: каждый сотрудник нашей организации по физическим параметрам подбирается примерно так же, как кандидаты в отряд космонавтов. Ты, к примеру, не пробовал гулять по джунглям в одиночку, имея при себе только десантный нож? Не надо стонать — я знаю, что не пробовал… А по поводу комаров я пошутил — в твоем нагрудном кармане находится хорошее средство от комаров. Ты не был в Невинномысске? Чудесный город! Тамошний комбинат бытовой химии выпускает различные сорта такого рода взрывчатки. Если изловчишься, можешь натереться и с переменным успехом провести ночь. А шефу своему передай — он труп. Пусть закажет себе гроб. Все — бывай. — И агент направился к «Волге».

— Убью!!! Козел, бля, убью!!! — истошно заорал Бабинов, постигший весь трагикомизм дурацкого положения, в которое по своей доверчивости угодил. — Вернись, сними наручники — поговорим! Мы тебе бабки дадим — сколько хочешь…

Вернись!!!

— Вернулся. — Агент покопался в салоне «Волги» и действительно вернулся обратно. — Извини, старик, забыл совсем. — Он сноровисто запихал в рот пленника грязное солдатское полотенце, утрамбовал, на ощупь проверил результат своей работы, остался доволен и трусцой припустил к машине. Спустя несколько секунд заурчал двигатель, «Волга» плавно тронулась с места и поехала в сторону города.

Трудно описать выражение глаз Бабинова и вообще его состояние, которое вскоре закономерно вылилось в безобразное буйство, отягощенное пинанием невинной древесины и крепкими ударами черепа о предмет объятий. Вся эта процедура сопровождалась неистовым скорбным мычанием, впрочем, никому не слышным — глухомань…

10

Гроза постепенно утихала. Последние порывы ветра еще некоторое время настырно цеплялись за окрестные скалы, как пьяный дебошир, которого волокут за ноги из ресторана.

Наступил рассвет. Струйки мутной воды извилисто спешили к подножию горы, образуя в разных местах изрядные лужи. О том, чтобы преодолеть гряду по обычному пути, не могло быть и речи. Мокрая глина, пластами отставая от базальтового монолита, красно-бурым месивом покрывала весь склон. Придется идти в обход села, к другому, более пологому склону.

Взвалив свою ношу на плечи, старый диверсант не спеша тронулся в путь. Через полчаса он обогнул село и начал взбираться по южному склону, сравнительно более удобному для подъема.

Поднявшись над селом метров на пятнадцать, Себастьян остановился в зарослях вереска и окинул взглядом открывшуюся панораму. Несколько десятков домишек и вагончиков-бытовок, стиснутые в замкнутом пространстве склонами кратерообразной каменной гряды, были ему хорошо знакомы. На протяжении многих лет он наблюдал за этим селом, подслушивал разговоры горцев и видел, как строили в свое время каждый домик, помнит, когда притащили из предгорья тот или иной вагончик. Вон, кирпичного цвета, стоящий несколько на отшибе — там живет приемный отец Саида, такой же старик, как и он сам.

Сейчас у деда гостят молодожены: сын Саида Аюб и его жена Айна.

Они недавно поднялись сюда из долины к старейшине рода, чтобы оказать знаки внимания и немного подбодрить старика.

Увлекшись созерцанием панорамы «родного» села, старый диверсант не сразу заметил, что обстановка несколько изменилась. Со стороны перевала показались три БТР-80 без опознавательных знаков. Они медленно и почти бесшумно, с интервалом в пятьдесят метров, спускались к селу со стороны границы.

Себастьян замер в недоумении и потащил из мешка бинокль. До сих пор никто так пристально не интересовался «его» селом. Были обстрелы, вороватые очереди в ночи, не причинявшие особого вреда, как и везде. В других местах случалось: налеты, бои местного значения, захваты территории. Но здесь? В этом труднодоступном и никому не нужном горном селе? Странно…

Между тем, миновав седловину, бронетранспортеры расположились треугольником — таким образом, что все постройки оказались в секторе обстрела.

Из люков сноровисто повыскакивали бородатые парни в разномастном камуфляже и рассыпались по окраине, оцепив село полукольцом, — было их человек тридцать.

Что-то знакомое всколыхнулось в памяти старого диверсанта. Что-то, давно ушедшее в небытие… Тактика действий карательных отрядов СС? Однако… В смекалке камуфляжным парням не откажешь. Дорога, ведущая из предгорья в село, размыта, помощь в кратчайшие сроки не ожидается — минимум два часа. Раннее утро, все отдыхают после ненастной бессонной ночи. В селе практически отсутствуют вооруженные мужчины — активное сопротивление исключено… Что же здесь будет? Неужели сейчас, спустя десятки лет, старый диверсант увидит миниатюрную модель грандиозных карательных операций прошедшей великой войны?!

Себастьян не испытывал предрасположения ни к одной из сторон. Они все были для него одинаковые — горцы, и только… Но удивительно и странно было наблюдать в этом тихом горном краю ТАКОЕ…

На поезд Иван чуть не опоздал. Нужно было забрать «дипломат» из камеры хранения, которую именно в этот момент закрыли в связи с поимкой какого-то бича. Бич спрятал от собратьев по ремеслу две бутылки водки в камеру хранения, здраво рассудив, что лучше потратить незначительную сумму, добытую попрошайничеством, нежели рисковать, таская с собой такое добро. Спрятать-то спрятал, а комбинацию цифр забыл — вот и получился маленький ажиотаж, весьма разнообразивший постные будни сотрудников ЛОМА…

Как обычно, поезд уходил в Москву полупустой. Иван оказался в купе один — попутчиков в ближайшие четыре часа не ожидалось. Он осмотрел апартаменты, достал из «дипломата» спортивный костюм, переоделся. Разложил на столе нехитрые пожитки, пересчитал наличность — вместе с деньгами Вовца получалось что-то около восьми тысяч.

— Да ты у нас буржуй, парень! — удивился Иван. Таких денег он отродясь в руках не держал. — Хорошо с мерзавцами работать. Вот только башку продырявили, а так ничего, можно…

Уставившись в окно, он некоторое время попереживал по поводу Андрея, но скорбь была недолгой. Сыщика он практически не знал — чужой человек.

Жалко, конечно, парня, но увы — на войне как на войне. Придет время, и Пульмана с Бабиновым постигнет сия печальная участь. А оно обязательно придет — Руслан свое дело туго знает, да и он, Иван, каким-то чудом ускользнул из рук горячо обожаемого «дядечки» без дополнительной процедуры стерилизации. Так что не стоит впадать в уныние. Интересно, а если бы Пульман с «дядей» удосужились на прощание убрать из его памяти все, что касалось их деятельности? Что тогда?

Хотя в принципе любой из них может подкараулить его где-нибудь и произнести код… Код. Из головы все не шел случай с забытым бичом кодом камеры хранения.

Бывает же так! Вот бы Пульман с «дядей» забыли его код! То-то была бы потеха.

Встречает его «дядя» посреди улицы и с ходу что-нибудь начинает буровить, типа:

«подшипник-котлета — эмм… ой, забыл дальше!» — а Иван обаятельно улыбается и со всей дури «дядечке» — бац! — по репе. Тот на карачки, а Иван пристраивается сзади и погнал пинками по улице, смачными такими, расшлепистыми, пока все мозги не вышибет через жопу. Красота!

Насладившись мысленной местью, он попытался представить себе, что сделали эти подонки с его мозгом. Как это так вообще получается — чтобы мозг мог функционировать в двух режимах? Ходит весь день нормальный человек, улыбается всем подряд, а вечером ему по телефону какой-то шизик пробормотал код и человек становится убийцей… Черт-те что и сбоку бантик!

Напрягшись, Иван постарался припомнить картинки и муляжи из курса школьной анатомии: мозг просто так, мозг в разрезе, строение коры и так далее.

Однако предательница память не желала восстанавливать фрагменты давно забытой школьной программы. Вместо этого она представила другую картину, восьмилетней давности, навечно впечатавшуюся в сознание и являющуюся порой в ночных кошмарах. Услужливо явила перед мысленным взором, расцветив богатыми красками, панорамно приблизив детали пейзажа…

Их высадили в седловине, укрытой с трех сторон пологими склонами чужих корявых кряжей. Иван, прапорщик-фельдшер и девять бойцов. Специальный расчет из 11 человек. Задание было несложное. Этой ночью в течение получаса застава внутренних войск, расположенная на границе двух республик, подвергалась обстрелу. До сего момента на данном участке границы происходили лишь мелкие стычки, не вызывавшие особых опасений у коменданта особого района. Однако по интенсивности ночного огневого контакта можно было предположить, что в налете участвовали как минимум полтора десятка хорошо вооруженных боевиков. Многовато для обычного ночного баловства.

Необходимо было выяснить, имеет ли место передислокация мобильного отряда, и если да — каковы его цели на данном участке, вооружение, численность и вообще… Что понимал под этим самым «вообще» начальник разведки особого района, можно было только догадываться. Но на инструктаже перед операциями это «вообще» всегда присутствовало. А ты понимай его как хочешь…

До заставы часа полтора карабкаться вдоль границы — ближе пилоты сесть отказались, сославшись на то, что десятикилометровый радиус находится в зоне возможных действий боевиков. Пешком дотопаете — рядышком тут! Разумеется, такое расстояние с неба кажется мизерным, но с летчиками не поспоришь — сказано высадить в квадрате 36-45, высадили. Попробуй, повозникай — в следующий раз вообще нарочно сядут на самом краю квадрата, по инструкции они правы, а тебе придется пилить пешедралом полдня…

— Потопали, что ли… — вяло махнул рукой Иван, двинувшись вперед.

О том, чтобы построить расчет в боевой порядок, он не позаботился — все отработано до мелочей, каждый боец знает свое место и маневр и вообще — надоело! Домой охота. В горах всегда охота домой — это симптоматично. Если неохота — значит, ты наполовину труп и становишься опасен для окружающих…

Несмотря на то что расчет передвигался по «своей» территории, Иван осторожно переставлял ноги, внимательно осматривая грунт, чтобы ненароком не напороться на противопехотную мину или вовремя заметить отсвечивающую на солнце проволоку, один конец которой примотан к колышку, а второй — к предохранительной чеке оборонительной гранаты. Всякое случается в горах. Парни из-за границы любят пакостить на чужой территории. А можно схлопотать неприятность и без них — в это время суток гюрзы, свернувшись калачиком, принимают солнечные ванны на проплешинах горной породы. Зазеваешься, наступишь на такое вот пестрое колечко — и получишь треугольной головкой под коленку. И не важно, что у фельдшера есть «Антигюрзин» — даже при самой своевременной и квалифицированной помощи обеспечена длительная дисквалификация…

Никаких рейдов, естественно, Иван проводить не собирался.

Начальнику разведки задачу поставить — раз плюнуть. Провести рейд, да желательно ночной, засечь огневые точки, определить тип и численность отряда, выяснить степень подготовки, вооружение и вообще… Ха! Вот все бросил и пошел с утра до вечера рейд проводить. Начальник разведки, конечно, парень ничего, но, если что случится, цинковый гроб в транспортировочном ящике родственникам повезет не он, а Иван — неоднократно проверено. Три раза сплюнул через левое плечо, перекрестился суеверно…

Иван собирался отдохнуть. Расслабиться, дать пацанам отоспаться. А всю необходимую информацию можно собрать, посидев на первом посту заставы. А что не видно с поста — расспросить местных пастухов. Они лучше любого разведчика осведомлены обо всем, что творится по обе стороны от границы.

Начальник заставы — свой парень, однокашник, учились на одном курсе Новосибирского училища. Если надо, поклянется своей задницей, что Иван со своими хлопцами все три ночи, отпущенные на операцию (слово-то какое громкое!), не ели, не спали, на брюхе бороздили заграницу.

В общем, Иван аккуратно переставлял ноги, медленно сокращая расстояние до заставы, и предвкушал, как они с начальником заставы будут гонять чаи в вагончике и перебирать по косточкам курсантское житье-бытье. Или покрепче чего — долина с виноградниками под боком. Скорее бы добраться, раздеться да прыгнуть в проржавевшую бочку с родниковой водой, что не успевает нагреться за день — до того она здесь холодна и прозрачна…

Когда до заставы осталось километра полтора, идущий впереди метрах в двадцати сержант Титов рявкнул: «К бою!!!» Иван не успел стряхнуть раздумчивое оцепенение, как уже лежал, плотно вжимаясь в породу, — тело, битое и ломанное не только на матах в спортзале, автоматически, независимо от сознания, делало то, что положено.

Метрах в десяти спереди лупанула тугая струя свинца, вышибая фонтанчики каменного крошева, затем еще одна, еще… Осторожно развернулся вправо, поднял голову ровно настолько, чтобы видеть пространство перед собой.

Стрельба внезапно прекратилась.

— Или оборзели вконец, или солнечный удар… — со злым недоумением пробормотал Иван. Стреляли издалека — до кустов, из которых вели огонь, было что-то около пятисот метров. Когда делают засаду, то подпускают врага на максимально короткое расстояние и обрушивают на его голову огневой шквал — до полного уничтожения. А еще — если совсем уж хорошие ребята — мины ставят направленного действия. Взрыв, крики раненых, сумятица, обязательные четыре магазина из пяти-шести стволов — и можно оружие собирать, делать контрольные выстрелы.

А тут — стреляли так, будто отпугивали. Нечего, мол, шариться где попало, убирайтесь к чертовой матери.

— Совсем оборзели, рахиты! — осуждающе прошептал Иван и негромко скомандовал:

— Перекличка!

Через три секунды отозвался последний в цепи — все целы и никто не ранен.

— Наблюдать, приготовиться! — скомандовал Иван, хотя в этом не было необходимости — все и так знают, что делать. Привычка — командир должен командовать, на то он и командир. Однако что делать с этими оборзевшими стрелками-любителями? Сидят они по склону выше, можно сказать, на господствующей высоте, и, что характерно, на своей территории, метрах в ста пятидесяти от демаркационной линии. С их позиции каждое движение бойцов Ивана просматривается прекрасно — кто встанет, запросто схлопочет пулю. Можно, разумеется, сползти вниз и таким образом выпасть из сектора обстрела… Но чтобы спецназ уползал на карачках от каких-то ублюдков? Не поймет ведь никто — бойцам потом в глаза смотреть стыдно будет. Остается ждать подмоги с заставы.

На заставе, естественно, кипеж. Вертушку видели, знают, что после ночного обстрела спецов пришлют — как всегда делается в подобных случаях. Слышимость в горах великолепная. Значит, сто процентов, что начальник заставы, услышав стрельбу на маршруте движения расчета, прыгнет на «бэтээр» и прикатит сюда.

Буквально минут через десять. Так что не будем пороть горячку и восстанавливать в деталях подвиг Матросова — черт знает, сколько их там в «зеленке» и какое у них вооружение…

Когда минут через пять вдали послышался рокот приближающегося «бэтээра», Иван мстительно улыбнулся и скомандовал:

— А ну-ка, хлопцы, по «зеленке», откуда нас обтрухали… — помедлил чуть, давая бойцам разобрать сектора. — Короткими, полмагазина — ОГОНЬ!!!

Воздух вспорол сухой перестук автоматных очередей — привычно ударило по перепонкам, оглушая на несколько секунд. Отзвучали полмагазина с нашей стороны — из «зеленки», видимо осердившись на строптивых гостей, открыли беспорядочный огонь, сразу с нескольких точек. Точки Иван считать не стал — пригнув голову, несколько секунд матерился, проверяя, нет ли песка в стволе.

Рассмотрел возникший метрах в двухстах ниже по склону надвигающийся силуэт «бэтээра», заорал:

— Сосредоточенным, пол-БК… МОЧИ!!!

Что тут началось! Бойцы Ивана, реабилитируясь за пятнадцатиминутное унижение, начали прицельно лупить по вспышкам. Это они могут. Огонь из десятка стволов по фронту, да еще прицельный — штука малоприятная для тех, кто с той стороны. Иван и сам не удержался — короткими очередями выстрочил два магазина — нате!

Сзади раздавался надрывный рокот — из седловины нехотя, сердито ворча, полз «бэтээр». Начальник заставы — Иван знал, что в экстренных ситуациях он сам сидит за пулеметами, не доверяет наводчику, — издали сориентировавшись по вспышкам в «зеленке», развернул башню и всадил веером из обоих пулеметов по позициям боевиков.

Да уж… Парень дело туго знает! Не хотел бы Иван оказаться на месте незадачливых агрессоров, решивших так неловко пугануть спецназовцев.

Очереди из тяжелых пулеметов методично и ровно прошивали пространство в пятистах метрах спереди, выкашивая кусты и кроша камни. Щелк!

Пауза — «бэтээр» ползет дальше, пулеметы молчат — наводчик меняет коробки.

Бойцы Ивана, сориентировавшись без команды, в этот момент начали строчить как заведенные. Миновав цепь спецов, железная коробка поползла дальше, вновь выплевывая свинец из двух башенных пулеметов — теперь уже более прицельно, короткими экономными очередями.

— В колонну по два — за «бэтээром»!!! — рявкнул Иван и, вскочив, бросился вперед, в несколько прыжков настигая медленно поднимающуюся по склону машину. Бойцы мгновенно пристроились за кормой, прижавшись друг к другу так, что спереди возможность поражения была практически исключена — ну разве что из «ПТУРСа» по броне саданут сверху — тогда осколками побьет. Только нету у них «ПТУРСа» — иначе давно бы уже влупили.

Добравшись до места, остановились. «Бэтээр» прекратил стрелять — ответного огня со стороны боевиков не было. Из люка выпростался чумазый однокашник Ивана, вконец обалдевший от грохота, — шлемофон, придурок, забыл в суматохе натянуть! Соскользнув к Ивану, полез обниматься и, отчаянно крича — оглох, бедолага, минимум на неделю, — нелицеприятно прошелся по адресу боевиков и членов их семей.

Разбились по секторам, сторожась, поводя стволами, пошли осматривать местность. Шестерых обнаружили почти сразу — на незначительном удалении друг от друга. Застывшие в неестественных позах, уродливо искореженные тела, мало напоминающие тела людей, даже умерших неестественной смертью.

Мясо… Иван мимоходом досадливо поморщился, рассматривая трупы, в голову пришла неуместная мысль: интересно, тот, кто придумал калибр 14, 5 мм, — он представлял себе, какие следы в человечьем теле будут оставлять его пули?

Седьмой неожиданно вывалился из кустов, перевернулся на спину и захрипел, пуская кровавую пену, зажимая руками живот. Находящийся рядом сержант Титов испуганно отпрянул, резко вскинув автомат. Увидев, что раненый доходит, опустил ствол.

Угасающим взглядом боевик зацепился за сержанта и вдруг, скорчив лицо в отчаянной гримасе, поманил Титова окровавленной рукой, сунув вторую руку за пазуху.

Сержант наклонился к умирающему — может, передать что-то хочет?

— Э, Тит, а ну не лезь к нему! От этих ублюдков всего… — начал было Иван, направляясь в ту сторону, и вдруг заорал страшным голосом:

— ЛОЖИСЬ!!! ВСЕ!!! — и бросился на землю, стараясь вдавить каждый сантиметр своего тела в каменистый грунт.

Слабеющей рукой боевик вытащил из-за пазухи гранату с разогнутыми на запале усиками и, успев вырвать чеку, обессиленно выронил ребристый цилиндрик на землю.

«Ф-1». Разлет осколков — двести метров. Рвануло так, что на секунду Иван перестал соображать. Однако в следующую секунду ноги уже сами несли его туда, где лежало тело Титова. Еще не видя, что с ним произошло, командир уже знал, что сержанту ничем помочь нельзя. Поздно. Споткнувшись, Иван упал и пополз на коленях вперед, яростно матерясь, бормоча навзрыд:

— Тит, блядь ты такая!!! Какого же фуя ты к нему полез, сволота?!

Ты че это наделал, тварь такая…

Вот тут он и увидел мозг. Тот самый, который впоследствии частенько посещал его в сновидениях, каждый раз в самых разных измерениях и формах.

Осколком сержанту снесло верхнюю часть черепа — аккуратно, как бритвой срезало. А мозг остался почти цел. Теперь он поблескивал сквозь кровавую кашицу, студенисто подрагивая в такт судорогам конвульсивно дергавшегося, живого еще тела…

…Обрывая нить воспоминаний, Иван зябко передернул плечами и потряс головой. Вот привязалось!

Колеса убаюкивающе постукивали, навевая дремоту. Поезд, замедляя ход, подъезжал к первой на пути следования станции. Иван вновь знобко передернул плечами, решительно встал и пошел в тамбур, прихватив сигареты.

Проводник, явно пренебрегая мерами безопасности, высунулся из двери тамбура почти наполовину, наблюдая по ходу поезда. Обернулся на стук двери, мотнул головой в сторону приближающейся станции:

— Ремонтное! Стоянка пять минут. Если есть желание, можно кости размять…

Поезд плавно остановился возле небольшого перрона, которого хватило на три вагона, — тому, в котором ехал Иван, не досталось. Одноэтажное здание вокзала, более похожее на пивной ларек, вокруг несколько пожеванных акаций, покрытых густым слоем пыли. Несколько запыхавшихся пассажиров, прощаясь с провожающими, торопливо грузились в вагоны.

Иван, разминая суставы, немного походил возле водоразборной колонки, уже взялся было за поручни, чтобы пройти в тамбур, как вдруг услышал, что его окликнули.

Обернулся. В нескольких шагах от него стоял «дядька» — господин Бабинов собственной персоной. Стоял и пристально смотрел, буравя тяжелым взглядом. Краем глаза Иван уловил, что по перрону к ним медленно едет машина «Скорой помощи». Сердце вдруг сдавила чья-то ледяная рука, страшно стало — как никогда в жизни!

— Проводить решил… Забыл тебе кое-что сказать, «племянничек»…

Ты у нас такой впечатлительный, такой ранимый — нельзя просто так отпускать…

— медленно, нараспев проговаривая каждое слово, сладко защебетал «дядечка» — словно хотел загипнотизировать Ивана. И, надо сказать, это ему почти удалось.

Иван впал в состояние оцепенения и не двигался с места, глядя на «дядю».

— А теперь слушай внимательно, мальчик мой. Шарки — Маркс — Крюшон… — Тут Бабинов не выдержал и воровато оглянулся на «Скорую», что подъехала вплотную. Ненадолго оглянулся — на полсекунды всего. Но этого было достаточно, чтобы Иван выпал из-под контроля. Слушать далее неблагодарный «племянник» не пожелал. Зажав уши руками и не по-джентльменски лягнув ногой «дядечку» в пах, витязь спецназа шустро развернулся и бросился в вагон.

Тут, однако, перед ним возникла весьма серьезная дилемма: чтобы забраться в вагон, нужно было ухватиться за поручни — увы, не на перроне действие происходило, а рядом, на полтора метра ниже! А чтобы ухватиться за поручни, ну вот хоть убейте, просто необходимо было отпустить уши!

На мгновение воин замешкался — решал дилемму. Этого было достаточно, чтобы выскочившие из «Скорой» трое здоровяков в белых халатах, которым Бабинов что-то пронзительно крикнул, попрыгали с перрона на землю и повисли на Ивановых ногах.

Секунду повисев, воина оторвали от спасительного тамбура и, ухватив мертвыми зажимами за четыре конечности, прижали к стенке перрона, слегка придушив при этом. «Дядя» в это время, прыгая рядом на корточках и морщась от боли, вводил в курс недоумевающего проводника:

— Больной он. Эпилептик. Ну очень опасен — может буйствовать!

Сейчас я ему лекарство введу, и тогда езжайте спокойно — больше не будет, — и направился к Ивану.

— Фу ты господи! — удивленно и несколько испуганно пробормотал служитель чугунной трассы. — А с виду и не скажешь… во дела!

— Да они на вид все нормальные! — ласково пояснил Бабинов, извлекая из кармана шприц и сноровисто вводя иглу в вену на руке Ивана. — Наследие чеченской войны — что ты хочешь! Но все будет нормально — я тебе обещаю, — и начал что-то нашептывать «буйному» на ухо…

11

Пульман медленно расхаживал по кабинету, изредка бросая тяжелые взгляды на согбенную в кресле фигуру своего помощника. Бабинов имел прежалкий вид и вызывал трепетное сочувствие, но Пульман больше всего на свете желал сейчас удавить своего протеже собственными руками. Господи, вот ведь достался помощничек! Да у него на лбу написано — «НЕУДАЧНИК». И три восклицательных знака… Весь в грязи — под утро душная ночь разродилась коротким проливным дождем, — распухший от укусов комаров — он так и не сумел воспользоваться мазью, — неудавшийся организатор устранения агента был найден в шесть часов утра колхозным пастухом Федором, точнее, его собакой Цапфой.

Плохо воспитанная собака поступила скверно. Очевидно, в знак протеста против ужасного ветеринарного обслуживания в области, Цапфа успела до появления Федора со стадом в клочья изодрать штаны хирурга и несколько раз укусила за то, откуда ноги растут. В данный момент ТО сильно опухло и изрядно болело.

— Ничего, обработаем, проколем вакцину — через три дня как новый будешь, — еле сдерживаясь, успокоил помощника Пульман. — Не переживай — это я виноват…

Бабинов смотрел затравленно. Нет, ну действительно — руки у парня только под скальпель заточены, что ни поручишь, обязательно завалит!

— Убейте меня, доктор! — плаксиво протянул хирург. — Я вам обуза — все порчу… Теперь он наверняка уйдет, если уже не сделал этого… И тогда — все! Все!!! Надо же — титанический труд, столько нервов вложено — все псу под хвост! Мы обречены — через три дня сюда нагрянет отряд спецназа ЦРУ или Интерпола! Мы за это время не успеем ничего предпринять! Все!!!

Пульман мерно дышал, зажимая одну ноздрю пальцем, и смотрел в окно. Отчасти он был согласен с помощником — если Ануфриев действительно не наемник одной из коррумпированных структур, а спецагент какого-нибудь международного ведомства, последствия могут быть самыми ужасными. Однако сетовать на жестокость судьбы было не в его правилах. Он привык с ней бороться и побеждать.

— Расслабься, коллега, — подышав, успокоил он Бабинова. — Три дня… Три дня у нас есть для организации экспедиции. Забудь об этом парне — считай, его больше нет. Он не мог никуда убраться из области — это гарантированно. Я распорядился, чтобы о нем позаботились наши подконтрольные.

Его портреты розданы каждому милиционеру. При обнаружении его немедленно ликвидируют и поставят меня об этом в известность. Ты отдыхай — не думай ни о чем. А я займусь подготовкой экипировки. Кстати, каковы шансы у наших альпинистов?

— Нормальные шансы. — Бабинов перестал всхлипывать. Когда дело касалось его прерогативы, он преображался. — Я вам гарантирую, что все они могут прекрасно работать — операции прошли успешно. А что?

— Ничего, — ласково пробормотал Пульман. — Если все получится, скоро нам предстоит проверить их в деле…

Руслан гнал «Волгу» по пустынному ночному шоссе, направляясь в сторону города. Изредка мелькали огни встречных машин. По счастью, на этом участке трассы не было ни одного патруля или поста ГАИ.

Машинально насвистывая навязчивую мелодию «Таганки», агент сосредоточенно размышлял. Пока полковник не дошел до Солнечного, он в безопасности. Относительной, конечно, но все-таки… Нужно немного поспешить, чтобы все получилось, как задумал. У агента был план. План грандиозный, можно даже сказать — невероятный и полуфантастический. Но тут такой раскрут попер — чем дальше в лес, тем своя рубашка ближе к телу… Каждое звено этого плана было необычайно зыбким и выглядело весьма расплывчато даже при поверхностном рассмотрении, однако Руслан делал ставку именно на нелепость и даже абсурдность своей идеи. И еще один нюанс — у него просто не было иного выхода. Через десять — пятнадцать минут все силы правоохраны области будут подняты по тревоге, вступит в действие план «перехват», и его будет искать каждый патрульный наряд.

И самое неприятное — определенно известно, что с ним сделают, когда найдут…

Лежа в СИЗО на шконке, сутками без сна, Руслан вполуха слушал треп молодого «баклана», сразу же проникшегося к соседу безоговорочным уважением.

Уважение было закономерным: еще до появления Руслана в камере «радио» донесло, что взяли «залетного», который голыми руками замочил двух амбалов. Вот и «втирал» «баклан» молчаливому соседу, игнорируя «понятия», — хотел показаться крутым и всамделишным бандитом.

Из пропасти разнообразной информации агент чисто автоматически, не предполагая тогда, зачем это ему понадобится, вычленил следующее:

Оказывается, он, Руслан, здорово похож на «смотрящего» «десятки»

(ИТК № 10 строгого режима) Кассира. Только Кассир, в отличие от Руслана, обладает жесткой щеточкой усов, которые, по словам «баклана», делают его гораздо солиднее.

Замечателен этот Кассир был тем, что «оттащил» три срока за вооруженный грабеж и определенное количество времени назад был правой рукой «смотрящего» Ложбинска — Малика. Жил как хотел, имел трехэтажный особняк, отряд исполнителей, умопомрачительный гарем и весьма вольно толковал воровской закон.

Но вот случились перемены, и в жизни блатного авторитета наступила черная полоса. Малика убили нехорошие люди, вместо него в Ложбинске стал заправлять делами «общины» старый «вор» Ахмед, который недвусмысленно намекнул Кассиру — не по «закону» живешь, бродяга! Кассир было плюнул на это дело и послал нового «вора» подальше, но Ахмед имел вес в «центровом» сходняке, и пришлось экстренно подлаживаться под него, поскольку дело грозило обернуться нешуточной разборкой со всеми вытекающими последствиями.

На очередной сходке Кассир поклялся в любви к «вору» и обещал свято блюсти «закон» — жить хотел. Ахмед облобызал собрата по ремеслу и явил принародно великую «милость».

— На «десятке» завалили «смотрящего» Фрола, — сообщил он, мудро прикрывая глаза и перебирая янтарные четки. — Там рогометы быкуют — этак недолго и до беспредела. Хочу поставить туда стоящего авторитета «смотрящим», чтобы порядок навел. Возьмешь малый срок, пойдешь в десант. Прихвати с собой парочку пацанов покрепче — поначалу, пока бардак, могут в суматохе на перо поставить…

Сходка тут же моментально одобрила решение «вора»: никто из блатных авторитетов идти на зону не хотел — времена не те. Пришлось Кассиру, затаив лютую злобу, повиноваться. Хоть времена и не те, но, откажись он тогда, не ушел бы с хаты Ахмеда своими ногами…

И вот — Кассир уже третий год «торчит». Порядок навел на «десятке» железной рукой, держит зону как положено. Но, хотя житье «смотрящего» и обставлено по-царски — спит отдельно в каптерке, кушает деликатесы с воли, вся зона, включая администрацию, перед ним на цырлах ходит — несмотря на все эти дела, тоскует Кассир страшно. Выходило, по словам «баклана», что ест Кассира хандра по воле, женщинам и разгульной веселой жизни, которую испохабил походя какой-то дряхлый старикашка, засадив здорового мужика за казенные ворота…

Много лишнего поведал словоохотливый «баклан» из жизни «смотрящего» «десятки»: и в каком бараке он проживает, и в каком отряде, и как перебросы ему доставляют ежедневно — даже про бабу на Новый год к праздничному столу рассказал, которую якобы лично ДПНК привел для Кассира — история вообще фантастическая… Сам «баклан» совсем недавно «откинулся» с этой «десятки», но не успел как следует отдохнуть — опять замели. На этот раз за хулиганство в общественном месте.

Далее повествование «баклана» приняло пародийный характер: он долго рассказывал про «хозяина» «десятки» — бывшего афганца, страшно крутого и ненавидящего алкашей, — особливо тех, кто на службе употребляет. «Погоняло» у него еще то — Волк. Долго передразнивал «баклан» повадки и любимые словечки «хозяина»: всех нерусских якобы Казбеками обзывает, в обращении к нарушителям суров и беспощаден, — перечислил, какими эпитетами он таковых награждает, матерщинник ужасный, а любимое словечко у него — «жопа»… Но самое главное — «хозяин» здорово похож на Кассира. Такой же русый, курносый, едва намечающаяся плешь на голове — только без усов.

— Выходит, ты, дядя, тоже похож на «хозяина», — сделал вывод «баклан» и сам удивился. — И на Кассира ты похож… Чудеса! Может, вы родственники все втроем, а?

Руслан хотел было оборвать словоохотливого соседа, поскольку это уже был «гнилой базар». Нельзя равнять блатного авторитета и «мента» — тем более в родственники определять. За такие штуки с десяток лет назад моментом бы «баклана» «на перо поставили». Но времена изменились, нет сейчас законников старой закалки, что могли бы привлечь к ответу «за базар» — вот и «бакланит» кто как хочет… Вместо этого Руслан не поленился и объяснил соседу теорию о схожем типе людей, так называемом неприметном «сером» среднестатистическом «совке». Таких в средней полосе России чуть ли не четверть — похожих друг на друга. И еще объяснил, что не внешность определяет основные индивидуальные особенности человека, а его манера поведения, стиль речи, привычки и т. д. и т. п.

Схема действия возникла случайно, когда Руслан перебирал все возможные варианты. Сначала он даже посмеялся над явной абсурдностью промелькнувшей мысли и принялся просчитывать ситуацию далее. Но спустя некоторое время вновь возвратился к этому варианту и решил — вот оно! Потому, что так быть не может — это просто нелепица какая-то. А значит, никто из тех, кто его будет искать, не задумается всерьез над возможностью осуществления подобной дичи…

Агент въехал в город. Некоторое время пробирался по кривым нешироким улочкам, с опаской останавливаясь перед каждым перекрестком. План «Перехват», коль скоро таковой ввели в действие, осуществлялся весьма скверно — патрули не наводнили улицы, машины с сиренами не шмыгали туда-сюда… Осторожно миновав центр, минут через двадцать добрался до пригорода. Выбрав улицу потемнее, загнал машину в тупик за гаражами, огляделся по сторонам и быстрым шагом направился к окраине.

Через полчаса Руслан подошел к расположению части Внутренних войск, некогда осуществлявшей охрану и конвоирование осужденных и подследственных. Теперь здесь размещалась оперативная бригада.

Часть ничего особенного собой не представляла — участок территории с казармами и служебными помещениями, огороженный двухметровым забором из кирпича с натянутой поверху в один пакет «егозой»[10].

Тыльная сторона забора, окаймляющего территорию в/ч, являла собой ограждение внешней запретной зоны ИТК № 10. Строили в незапамятные времена, тогда все конвойные части находились на балансе УИТУ[11], о передаче функций еще никто и думать не смел, и потому планировали расположение именно таким образом, чтобы материал сэкономить и создать удобство для боеготовности резервной группы подразделения.

Руслан остановился метрах в двадцати от КПП части, неподалеку от глухой стены двухэтажного здания котельной. Огляделся по сторонам, прислушался… Тишина. Он вскарабкался на развесистый тополь, росший возле котельной. Устроившись поудобнее, несколько минут внимательно изучал особенности расположения объекта. Достаточно хорошо представляя себе структуру и организацию службы в/ч подобного рода (в свое время тщательно штудировал необходимые положения), агент воспроизвел в памяти детали.

Из числа командования назначается офицер, который должен контролировать выполнение подразделениями распорядка и проверять службу караулов — так называемый «ответственный». Но у каждого свои проблемы, поэтому, если нет усиления, назначенный обычно «отвечает» до полуночи, потом садится на штабную машину и катит домой. В каждом подразделении — по одному дежурному офицеру либо прапорщику. Тоже «ответственные», только рангом пониже. Те либо проверяют службу, либо занимаются полезными делами: спят без задних ног, играют на деньги в «секу» либо совместно уничтожают изъятые у солдат спиртные напитки.

Остаются дежурный по части и его помощник. Согласно инструкции, помощник должен в это время отдыхать лежа (спать), а дежурный — бодрствовать.

Здание КПП с большими витринными окнами. Интересно, умелец, который замастырил такие окна, он ранее аквариумами не увлекался? Вся дежурная служба как на ладони! Очевидно, специально для таких, как Руслан. Этакий образчик деммышления: у нас от вас секретов нету, смотрите сколько влезет!

Сквозь огромное стекло хорошо просматривался кудрявый капитан с повязкой на левой руке. В углу дежурки — спящий солдат, по всей видимости, посыльный. Очень хорошо. Теперь остается определить систему охраны, чтобы не напороться на часовых.

Чуть поодаль от КПП, слева, вдоль забора — двухэтажное здание. Над входом золотыми буквами на красной табличке, подсвеченной фонарем: ШТАБ В/Ч…

Света нет ни в одном окне. Нормально. Однако, если в вестибюле имеется знамя или комната для хранения оружия, там обязательно должен быть часовой. Парень с ружьем — серьезная помеха, если он не спит и не сошел с поста. А также должен быть запасной выход с другой стороны — положено по правилам пожарной безопасности.

Ну, с богом! Агент соскользнул с тополя и двинулся вдоль стены.

Метров через пятьдесят он наткнулся на участок стены, где «егоза» была натянута намного выше верхней линии ограждения. Подпрыгнул, ухватился руками за штырь, на котором крепилась колючка, подтянулся. Осторожно забросив ногу на забор, носком кроссовки приподнял нижнюю часть пакета, затем, стараясь не оцарапаться, просочился в этот зазор и спрыгнул с внутренней стороны.

Приблизившись к штабу, он продрался сквозь декоративные кусты и, слегка пригнувшись, двинулся вдоль стены здания.

Возле крайнего в первом этаже окна резко отпрянул в сторону и распластался рядом с подоконником. Слышался негромкий разговор, смех. Сбоку, из-под маскировочной шторы, пробивалась полоска света. Агент осторожно заглянул в щелку. Панели коммутационных устройств, кусок пульта… Очевидно, АТС. Двое солдат, по пояс голые, потные — это называется «форма-2», на боевом дежурстве категорически противопоказана. Чуть поодаль — третий, с автоматом меж колен и штык-ножом на ремне. Вот ты где, часовой! Все трое пили чай, непринужденно болтали. Порядок во Внутренних войсках! Спасибо, хлопцы, никого глушить не будем…

Руслан быстро, не таясь, прошел вдоль ко входу. Дверь — нараспашку. Он прокрался через вестибюль и в несколько прыжков взлетел по лестнице на второй этаж. Прислушался, пребывая в готовности в любую секунду рвануть обратно. Тишина…

В коридоре горел яркий свет — несколько плафонов по четыре неоновые лампы. По обеим сторонам — ряд дверей с табличками. Выбрал ближайшую к запасному выходу, с табличкой «Майор СПОТЫКАЧ О.Е.». Ну, извини, товарищ Спотыкач, ты не виноват, что начальник «десятки» — тоже майор.

Вытащив из кармана отвертку, предусмотрительно захваченную из бардачка «Волги», агент принялся сосредоточенно ковыряться в замке. Как и ожидалось, замок был старым, с расхлябанным язычком, который взломщик довольно скоро отжал в недра двери. Осторожно проскользнул в кабинет. Свет включать не было необходимости — кабинет достаточно хорошо освещался фонарем с улицы, через незашторенное окно.

Интерьер был прост и незатейлив. Два стола буквой "Т", металлический шкаф для хранения бумаг, два стула, платяной шкаф в углу и узкая солдатская кровать с голым матрацем. Наша служба и опасна и трудна — видимо, парню приходится иногда ночевать на работе.

Руслан распахнул дверцы шкафа, на ощупь перебрал вещи, которые там находились. Шинели, бушлат, плащ — не то, жарковато… Вот то, что надо, — полевое х/б. Более ничего нет. Здесь же, внизу, ботинки с высокими берцами. Не ахти, конечно, но, увы, — чем богаты. Интересно — «хозяин» «десятки» ходит в камуфляже или как? Вроде бы общего образца, сейчас все таскают. Впрочем, выбора нет — приходится пользоваться тем, что имеется под рукой.

Он быстро переоделся, зашнуровал ботинки, оказавшиеся на размер больше. Не беда, сгодится. Связал свою одежду в узел, сунул под мышку. Вроде все — можно уходить.

В это мгновение по коридору тяжело затопали — будто что-то тащили.

Остановились напротив двери. Какое-то сопение, невнятные ругательства. О замочную скважину громко заскреб ключ.

Руслан с бешено колотящимся сердцем отступил от двери назад, затравленно оглянулся по сторонам. Влип!!!

— Анекдот! — злобно прошептал он, забираясь в шкаф и аккуратно прикрывая дверные створки. Тут опять сюрприз — левая дверца шкафа до конца закрываться не желала. Оставалась небольшая щель. Нет — точно влип. Руслан стал лихорадочно соображать, что делать, когда его обнаружат в шкафу.

Между тем ругань за дверью становилась все интенсивнее. Судя по разговору, присутствовали двое.

— Мать твою так, может, ключ не тот?

— У него в кармане был!

— Ну, крути еще, заеба грешная!

— Кручу — не поддается!

— Руки у тебя под х… заточены — вот и не поддается, бляха-муха!

Ну, толкни — может, и не заперто…

— Точно, не заперто!

— А че ж ты мне мозги е…шь, скотобаза? Заноси, бля! — Дверь распахнулась, сквозь щель Руслан увидел, что в кабинет ввалились трое. Точнее двое — дежурный по части и посыльный. Третий ввалиться сам не мог по той причине, что находился в состоянии, которое принято именовать «в дупель». Или «вдрызг». В общем, как бы ни именовать — его тащили. Причем весьма непочтительно — за руки и за ноги. Нечто одутловато-багровомордое, мертвецки пьяное, в погонах майора.

— Грузи на кровать, бля!

Погрузили. Солдат утер пот со лба, ухмыльнулся:

— Крепко спотыкнулся товарищ майор!

— Ладно, хорошо болтать, бля! С кем не бывает… — заступился за мертвецки пьяное дежурный. — Напомни завтра, чтобы разбудил в 7.30 — на доклад командиру…

И, бросив багровомордое на произвол судьбы, покинули кабинет. Свет оставили включенным. Когда шаги затихли, Руслан выбрался из шкафа.

Майор на кровати не подавал признаков жизни, если за таковые не считать стойкое зловоние, составляющими которого являлись ужасный водочный перегар, терпкий плотный духан, исходивший от плотно сбитого тела майора, и ни с чем не сравнимый аромат хорошо выдержанных носков.

Извини, Спотыкач, ну никак не припоминается, носят офицеры внутренней службы камуфляж или нет. Тяжко вздохнув, Руслан, брезгливо морщась, принялся раздевать майора. Тот не препятствовал — недосуг… Быстро переодевшись, он повесил полевую форму в шкаф, положив на полку все, что было в карманах рубашки майора. Свои пожитки уложил в обнаруженную у кровати сумку «кенгуру», надел на пояс. Затем осторожно выглянул в коридор — никого…

Проходя мимо стенда с документацией, поинтересовался: на графике с надписью «Учет служебной нагрузки офицеров управления» в графе с сегодняшним, нет — уже вчерашним числом, напротив фамилии Спотыкач стоял жирный крест. Aгa — вот это ты нагрузился, майор…

Через десять минут агент вышел к КПП жилой и смежной с ней производственной зоны ИТК-10. Подойдя к двери, некоторое время постоял, сосредоточиваясь, вспоминая, что рассказывал про «хозяина» «баклан», и мысленно репетируя диалог. Актерское мастерство являлось непреложной составной частью профессии — Руслану неоднократно приходилось играть разнообразные роли в ходе выполнения заданий. Тем не менее он малость нервничал — данный случай был очень уж необычным и аналогов не имел. Ну, пошел…

Нажал на кнопку звонка. Никакой реакции. Немного переждав, еще раз нажал. Спустя несколько секунд, как-то нехотя, зажужжал электромеханический замок — дверь щелкнула и подалась назад. Толкнув ее, агент вошел в шлюз. За двойным стеклом с пропущенной между рамами толстой решеткой сидел расстегнутый до пупа молодой уроженец какой-то южной республики. Увидев, кто явился, уроженец в панике вскочил, разинул рот и начал стремительно застегиваться.

— Спишь, блядь, жопа! — грозно нахмурился Руслан. — Казбек фуев!

Полчаса звоню — никакой реакции!

— Ныкак нэт, тыщ маер!!! — испуганно всхлипнул уроженец, застегнувшись до конца и прижимая руки по швам. — Какой спищ? Сабсэм нэ спищ — слюжьба!

— Обстановка?

— Нармальны! Переброс нэт, расканвойны — высе прищел, атметил — нармальны!

— Ладно, хер с тобой — живи, — разрешил Руслан, подходя ко второй двери, ведущей в зону. — Начкара не зови. И попробуй только предупреди ДПНК, что я пришел, — жопу на части порву! Ты меня понял, Казбек?

— Так тощщна, тыщ маер! — Уроженец расплылся в подобострастной улыбке, одной рукой отдавая честь, а второй нажимая на кнопку, отпирающую дверь в зону.

— Уффф! Первый акт прошел нормально… — Руслан пошел по дорожке, ведущей в жилую зону, озираясь по сторонам. В локальной зоне никого не было.

Вот еще проблема — как теперь попасть в жилую? Так и так придется тревожить ДПНК. Ан нет — предупредил-таки Казбек: у калитки маячила дородная фигура в фуражке, с повязкой на рукаве.

— Товарищ майор, за время несения службы в жилой зоне происшествий не случилось. Вечерняя проверка проведена, все люди налицо. Начальник наряда старший прапорщик Шмончев… — Красные, испуганно моргающие, глубоко запавшие глаза, явно ощутимый аромат легкого перегара сквозь резкий запах мятной жвачки, но доклад четкий, как из пулемета. Эка фамилия у тебя, малый — как будто специально под зону заточена… А у них тут, судя по всему, паника — Волк явился на ночь глядя! ДПНК не прибежал с докладом — видимо, совсем хороший. Что ж — тем лучше.

— Пошли, пройдемся — может, найдем чего, — лениво распорядился Руслан. — Или кого… Пьянствуете небось? Тебя кто предупредил, что я пришел?

ДПНК позвонил?

— Никак нет, товарищ майор! — искренне соврал начальник наряда. — Я просто обход делал, смотрю — вы…

Обойдя несколько помещений, лже-Волк и Шмончев приблизились к бараку третьего отряда — того самого, в котором имел честь размещаться «смотрящий» зоны Кассир. В зоне стояла мертвая тишина, изредка нарушаемая взвякиванием по громкой связи часового-оператора, будившего не докладывающих вовремя часовых.

Зашли внутрь. Сидящий на подоконнике дневальный — дородный, ушлого вида нерусский мужлан с лицом конченого растлителя малолетних, выпучил глаза, вскочил и разинул было пасть, обнажив великолепную вставную челюсть из хорошего металла.

— Стоять, Казбек, — задрочу! — грозно нахмурился Руслан. — Я и так знаю, что у вас все в порядке — иначе бы уже жопу всем порвал на части…

Кассир у себя?

— Читает, товарищ майор, — подобострастно вмешался Шмончев. — Они до утра читают — днем, один хер, спят… Хотите общаться?

— Ага, хочу, — признался Руслан, слегка удивившись.

Так, значит, грозный Волк частенько общается с блатным авторитетом — и ни у кого это не вызывает удивления. Да, отстал он от жизни. По воровскому «закону» «смотрящий» должен избегать конфиденциального общения с «хозяином», «кумом» и так далее — это «западло». Разве что, по делам «общины» — в случае крайней необходимости, и то — в присутствии свидетелей от «общины». Времена меняются…

— Ты иди, службу неси, я поболтаю с ним, — распорядился Руслан, уверенно направляясь в сторону каптерки — помещения для зэков не страдают разнообразием дизайна, одного беглого взгляда бывалому «сидельцу» было достаточно, чтобы разобраться, что здесь, где и для чего. — Иди, иди — потом проводишь.

Шмончев с величайшей готовностью удалился, на ходу прихватив под локоток дневального, и, протащив его до двери, жарко нашептал чего-то на ухо.

Мужлан понимающе закивал черепом, бодро постукивая себя по коленкам.

«Хозяин» неспешно дошагал до двери каптерки, остановился рядом, делая вид, что рассматривает стенды, сосредотачиваясь.

Пока все идет хорошо. Даже слишком хорошо — гладко как-то… В каждом звене спонтанно разродившегося плана имелись чудовищные проценты провала, которые чудом удалось миновать. Слава стране, в которой на работе любят на халяву заложить за воротник! Попробовал бы он отмочить такой ляп в Штатах! Часовой обязательно оказался бы на месте, замок кабинета не открылся бы простой отверткой, часовой КПП обязательно потребовал бы пропуск. И не так уж он похож на этого самого Волка, если разобраться как следует. И вряд ли Волк шастает по ночам в мятой потной рубашке на размер больше, да еще украшенный трехдневной щетиной!

Руслан постучал в дверь, обернувшись при этом. Дневальный со скучающим видом стоял у подоконника в противоположном конце коридора и смотрел в окно.

— Какого? — послышался из-за двери недовольный голос.

— Хозяин! Отчиняй! — начальственно пробасил Руслан. Дверь распахнулась. Ох ты! Действительно — похож. Только чуть выше и помясистее. Лицо полнее. Щеточка жестких усов. Холодный наглый взгляд. Авторитет.

— Какие люди без охраны! Не спится, хозяин? — надменно, с расстановкой, взгляд не отводит. — Чем обязан?

— Разговор есть, — Руслан кивнул в сторону дневального. — Без лишних ушей.

— Прошу! — Широкий жест — дескать, я хозяин здесь, а ты мой гость, хоть и обзываешься «хозяином». И никаких сомнений в правильности своей линии поведения. Значит, наплевать «смотрящему», что завтра вся зона будет знать — авторитет что-то «тер» с «хозяином» при закрытых дверях.

Да, времена меняются…

Руслан прошел в каптерку, закрыл за собой дверь. Осмотрелся.

Повсюду идеальный порядок. В стеллажах аккуратно разложены серые мешки, робы висят. Письменный стол, покрытый толстым, аккуратно резанным стеклом. Под стеклом — целая коллекция картинок с обнаженными красотками в разнообразных позах. Агент уселся в мягкое кожаное полукресло, стоящее перед столом. Откуда такое в зоне? Специально, что ли, привезли? На краю стола — раскрытая книга.

Посмотрел обложку — История дипломатии, том 1, редакция Потемкина, 1941 года.

Ну, фрукт! Поднял взгляд — Кассир, привалившись к стеллажу, скрестив руки на груди, смотрел явно недружелюбно.

— Хочешь недельку на воле погулять? — с ходу простенько поинтересовался Руслан, пристально глядя в глаза своему визави.

По лицу Кассира, хранившего до этого момента каменное выражение, начала медленно расползаться недобрая усмешка.

— Ты че, хозяин? — почти шепотом протянул авторитет. — Совсем ебанулся от перегрузки? Ты че несешь? Зона план делает? Делает. Беспредела нету? Нету. Че тебе еще надо, а? Ты где слышал, чтобы «смотрящий» ссучился? Щас свистну — завтра зона встанет. Погоны сымут и пинка под жопу дадут — не посмотрят, что крутой. А как погоны сымут — моментом на пику влетишь. Должников у тебя — как мандовошек на вокзальной проститутке. Да ты совсем…

— Я не хозяин. — Руслан решил прекратить опасный «базар». — Только не ори и не делай круглые глаза, ладно? Я такой же хозяин, как и ты. На, смотри… — агент расстегнул рубашку и обнажил грудь.

Это была авантюра на грани фола. «Баклан» в СИЗО рассказывал, как пять лет назад, во время ликвидации бунта на «десятке», нынешнего «хозяина» один зэк полоснул по груди работающей бензопилой. Тогда он еще «хозяином» не был, а был командиром отряда спецназа — по чину полагалось прыгать в самое пекло. От плотного общения с лесозаготовительным инвентарем у Волка остался страшный шрам — от соска до соска. Все блатные города об этом инциденте прекрасно знали — да и Волк не скрывал своей «памятки», частенько играл на зоновской спортплощадке в волейбол по пояс голый…

Было одно маленькое «но». «Баклан» мог запросто приврать для красного словца. А мог просто, без задней мысли, пересказать слышанную где-то на этапе одну из обычных зоновских легенд, не имеющих, как правило, реальных оснований. Тогда красноречивый элемент стриптиза будет воспринят «смотрящим» ну о-о-очень недвусмысленно! Однако времени на словоизвержения не было — приходилось начинать сразу с туза…

— Бля буду — ниче не понял! — враз охрипшим голосом просипел Кассир после минутной паузы. — Ты кто?

— В Солнечном слесарь недавно двух мужиков уложил — слыхал?

— Ну… И что?

— Что ему светит?

— Два года. Превышение — больше не дадут… И что?

— А те мужики, царствие небесное, — люди Доктора. Ты про Доктора слыхал?

— Кто про Доктора не слышал? Значит, амбец этому фраеру — мочканут его в ближайшее время, коль докторских бойцов завалил…

— Вот и я про то же… Я и есть тот мужик, что завалил докторских людишек.

— Гонишь, дядя! Тот фраер торчит в СИЗО…

— Я свалил со следственного эксперимента, залез в воинскую часть, переоделся в форму и прошел сюда — под видом «хозяина». Мне надо недельку пересидеть, пока шухер уляжется. Ты похож на меня, я на тебя, оба мы похожи на «хозяина». Ты сейчас сбреешь усы, выйдешь на волю — и гуляй недельку. Я пока тобой побуду. Потом поменяемся — я скажу, как… что скажешь?

— Нет, так не бывает … — вымученно пробормотал Кассир и умолк надолго. Лоб его отчего-то вдруг вспотел, пальцы начали дрожать, взгляд затуманился — все выдавало напряженную работу мысли. Руслан не мешал — еще бы!

Ситуация-то просто фантастическая, ни один изощренный ум зоновских сидельцев не додумается сочинить такую хитрую байку — засмеют, скажут, вранье это все…

— Значит, говоришь, завалил двух «быков»… Рванул с эксперимента… И залез в зону, — угрюмо перечислял Кассир. — Угу, угу…

Слушай, откуда ты взялся — такой? Ты авторитет?

— Я просто слесарь, а по совместительству — психолог, — скромно признался Руслан. — Ну, сидел некоторое время, оттащил пятерик… Сейчас я влетел по-крупному и хочу, как ни странно, остаться в живых. Вот и пришлось покрутить задницей, чтобы с пера соскочить. Я хороший артист — владею искусством перевоплощения. В СИЗО про тебя много говорят… Я подумал, что ты не откажешься погулять недельку на воле. И мне заодно поможешь. Ну как?

— Как, как… — передразнил Кассир, с нескрываемым интересом рассматривая Руслана. — Ну, ты даешь, братишка… Ну, ты учудил, я тебе скажу… Если б мне кто рассказал…

— У нас не очень много времени, Кассир, — невежливо перебил Руслан. — Ты скажи — «да» и сбривай усы. И быстро придумаем, как жить будем… следующую неделю. Или скажи — «нет», и я пойду отсюда, буду искать другой выход.

— А если ты косяка упорол, фраерок?! — хищно прищурился Кассир. — Щас я тебя повяжу, шепну кому надо и тебя прямиком к Доктору свезут, а? Ты такой расклад не продумал?

— Все продумал, — твердо ответил Руслан. — С Доктором ты не дружишь. Ты человек чести — я знаю. Тебе хочется на волю — я тебе даю неделю.

Решай — только побыстрее.

Авторитет отвернулся и долго смотрел в сторону. Чувствовалось, что его одолевают сомнения. Насчет «человека чести» Руслан ввернул не просто так, был в этом тонкий расчет. Чувствовал, что дело сдвинулось с мертвой точки и близится к благополучному завершению.

— Ладно, попробуем… Как потом меняться будем? — деловито осведомился Кассир. Руслан несколько секунд смотрел в пол — боялся выдать внутреннее ликование.

— Очень просто. Погуляешь, оденешься майором и зайдешь в зону — под видом Волка. А я выйду — как сейчас… Только тут одна проблемка — завтра все будут знать, что Волк ночью в зону заходил, с тобой беседовал… «Кум» может дурные вопросы «хозяину» задать… Тогда как?

— Что за дела творятся… — с каким-то веселым негодованием пробормотал Кассир. — Захотел человек — зашел в зону, захотел — вышел…

Ннн-да… Нет, Волку вопросов никто не задает — зверь. Все шугаются его. Он «кума» один раз за какие-то дела биллиардным кием отпиздил. Тоже вопросы задавал… Не, не в этом суть. У тебя картинки есть?

— В смысле — татуировки? Нету. А что? У тебя я тоже не наблюдаю.

— Смотри. — Кассир резким движением сдернул футболку — на обоих плечах и на груди Руслан рассмотрел хорошо выполненные тюремные символы. — Тебе придется всю неделю одетым ходить. А вдруг где засветишься? И потом — ты, хоть и срок оттащил, ничего из тутошних дел не знаешь… Я щас шепну своим пацанам — что к чему, они поддержку дадут, конечно, но вообще-то стремно…

— Насчет татуировок — не проблема. — Агент достал из поясной сумки сканер, включил его и провел возле левого плеча авторитета. Затем извлек аппликатор, присоединил к нему сканер и, сняв рубашку, приложил рабочую поверхность к своему плечу. — Полюбуйся.

— О как! — удивился Кассир. — Как так получается?

— Сканер — аппликатор — водостойкая краска, — кратко пояснил Руслан, между делом сканируя второе плечо авторитета. — Смыть можно только ацетоносодержащим растворителем. Да это детские игрушки — на Западе давно такими штуковинами балуются.

— На Западе… — ворчливо пробормотал Кассир, следя за манипуляциями агента. — Чую, дядя, ты не просто честный фраер… Ты кто, а?

Поколись — блядь буду, никому не впалю!

— Слесарь я, — тихо ответил Руслан, заканчивая приводить свою грудь «в порядок». — И давай не будем об этом. Зови своих пацанов — перетрем и разбегаться будем. Времени нет.

— Слона и Занозу ко мне!! — высунувшись из каптерки, повелительно крикнул авторитет. Тотчас же раздался частый стукоток башмаков дневального, припустившего в спальное помещение.

— Санчасть у вас работает? — поинтересовался Руслан, наблюдая, как авторитет готовит бритвенные принадлежности к процедуре уничтожения усов.

— Да ты че, дядя, мысли читаешь? — Кассир на миг замер, глядя в зеркало на отражение агента. — Я только продумал эту комбинашку… Насчет драки, а?

— Нет, пусть будет правдоподобно, — поправил Руслан. — Кто ж со «смотрящим» драться полезет? Или тебе своих пацанов не жаль? Или у вас законам — грош цена? Кто на авторитета руку поднял, когда авторитет прав, — помереть должен. А если авторитет не прав — на правилку его, на сходняк… не так?

— Так, — несколько смущенно согласился Кассир и непредумышленно скаламбурил:

— Хотя у нас давно на закон положили — и кому положено и кому не положено… В этой зоне закон — это я. Как скажу, так и будет. А вообще, конечно… Ты что предлагаешь?

— Ты ханки пережрал, буйствовать начал — пацаны тебя утихомирить пытались, ты их поломал маленько, сам башкой треснулся, — деловито пояснил Руслан. — Вот… Все вместе в санчасть поднялись. Или на больничку… Больничка в городе есть?

— Есть больничка, — подтвердил авторитет, сбривая правый ус и бросая на робкий стук в дверь: «Заходи, пацаны!». — На «двойке» больничка. Там у меня все подвязано — пацаны в курсе. Но ханку я давненько уже не потребляю — я ж не враг своему здоровью. У меня тут три пузыря есть — так что нажрался водки и забыковал. Нормально… А то тебя тут, даже при пацанах, моментом расколют — люди ж не дураки… Так мы и сделаем — и все будет путем.

Проигнорировав ошеломленные взгляды «пацанов» — двух кряжистых дядек под два метра, с ручищами-граблями и саженными плечами, Кассир аккуратно сбрил левый ус и прокомментировал сие деяние:

— А насчет усов — пацаны слушок пустят. Почта-де пришла. Я тут не так давно зарок давал — если завалят одного суку, сбрею усы. Насчет достоверности ты не беспокойся — седня выйду, завтра сам его и похороню… Так, а вы че застыли, пацаны? — Обратив наконец внимание на своих подручных, которые, разинув рты, смотрели на двух голых по пояс Кассиров с одинаковыми татуировками, о чем-то мирно беседующих, авторитет не удержался и довольно заржал. Отсмеявшисъ, он сделал серьезное лицо и приступил к краткому инструктажу:

— В общем, пацаны, надо будет делать так…

Через десять минут начальник наряда Шмончев проводил «хозяина» до КПП и облегченно вздохнул, когда дверь, ведущая из зоны в шлюз, защелкнулась за ним с металлическим скрежетом. А еще через полчаса ДПНК позвонил начальнику караула и нетрезвым встревоженным голосом наорал в трубку:

— Экстренный вызывай — быстро! Троих тяжелых на больничку… И это — того! Чтоб автозак был чистый, бля, — самого Кассира повезут…

12

…Прозвучала гортанная команда. Загрохотало, словно где-то рванула каменная лавина — на село обрушился свинцовый град. Люди, залегшие в цепи, сосредоточенно били из автоматов — неторопливо, как гвозди вколачивали, примериваясь поудобнее. Бухали сверхскоростными кувалдами тяжелые пулеметы бронетранспортеров, разнося в клочья ветхие постройки из соломы и глины, прошивая насквозь стены дюралевых и жестяных вагончиков. Стоял невообразимый шум — казалось, ад сместился на землю.

Через минуту огонь разом, словно по команде, прекратился. Как будто эхо стрельбы, из построек раздавались крики боли и ужаса, стоны, проклятия, плач детей. Словно спохватившись, село стало огрызаться — прозвучало несколько разрозненных ружейных выстрелов. Спустя еще две минуты боевики по команде старшего вновь открыли огонь — на этот раз по тем строениям, откуда раздавались ружейные выстрелы. И снова ровно через минуту огонь прекратился.

Ответных выстрелов больше не было.

Из-за левофлангового «бэтээра» поднялся командир боевиков. Стоял он во весь рост, не опасаясь, чувствовал, что стрелять больше некому. Поднял вверх правую руку, сжатую в кулак. Немного выждав, махнул в направлении села.

Боевики двинулись вперед, крадучись, перебежками. Сначала в строгом порядке: первые номера, затем, с интервалом в 20-25 метров — вторые, третьи…

Приблизившись к линии построек вплотную, наступающие убедились, что их никто не встречает огнем, смешались в толпу и с криками, улюлюканьем бросились к жилищам. Командир что-то кричал, злобно потрясая автоматом. Бесполезно. В секунду дисциплинированный и сплоченный перед лицом опасности отряд, почувствовав безнаказанность и отсутствие сопротивления, превратился в неуправляемое стадо.

И тут, резко вспоров воздух, в упор, оглушительно саданула автоматная очередь во весь магазин. Чуть ли не с десяток боевиков застыли в нелепых позах, как застигла смерть, — лежать на пятачке, метрах в пятнадцати от вагончика, где ночевали молодожены. Еще четверо, судорожно изгибаясь в грязи, издавали страшные, нечеловеческие крики. Буквально за несколько секунд отряд лишился трети своих бойцов.

На мгновение всех будто парализовало. Однако — надо отдать им должное — боевики опомнились, на удивление, быстро — чувствовалось, что вид смерти этим людям не в новинку. Они вновь превратились в боеспособный, послушный воле командира отряд. Прозвучало несколько отрывистых команд — шустро заняв безопасные позиции, боевики принялись прицельно долбить по вагончику, в стенах которого мгновенно появились дыры…

Дед молодоженов — старый абрек, понимал толк в войне. Низ вагончика, залитый цементом, смешанным с каменной крошкой и заложенный снаружи мешками с песком, служил бруствером окопу, который предусмотрительный горец выдолбил, услышав первый выстрел на границе — в самом начале пограничного конфликта. На окоп дед затащил вагончик, специально для этого нанимал трактор с предгорья. Пол вагончика был выложен листовым железом в несколько слоев и опять же залит раствором с каменной крошкой, сантиметров на тридцать. Оставались только пять по периметру бойниц размером не более пехотной лопатки. Лаз, выдолбленный в полу, намертво запирался изнутри на винтовую задвижку.

Когда началась стрельба, дед и его внук Аюб с молодой женой быстро спустились в убежище. Аюб — бывший офицер спецназа ВДВ, два года воевавший в Афганистане, теперь командовал отрядом самообороны, который в настоящий момент перекрывал ущелье на границе, на значительном удалении от этого села.

Разумеется, отправляясь в гости к деду, он прихватил свой автомат с боекомплектом. Плюс дед — хоть и старый, но опытный вояка со своим ветхозаветным карамультуком… Можно было не сомневаться, что они продержатся в своем укрытии сколько угодно, даже если лупить по вагончику из противотанковых гранатометов…

Об этом командир боевиков знал прекрасно — посты наблюдения вот уже три дня внимательно следили за селом. И о том, что в селе практически не осталось никого, кто может носить оружие, он тоже знал. И о том, что отряд, которым командует Аюб, находится далеко и не сможет вовремя прийти на помощь, и о том, что поблизости нет ни одного войскового блокпоста или заставы…

Командир боевиков вообще много знал. Более десяти лет назад он учился в одном училище с этим человеком, грамотно уложившим одной очередью целую кучу его людей, — учился на одном курсе, в одном взводе, в одном отделении. Да что там в отделении! Они учились в одной школе в предгорье, в одном классе, сидели за одной партой. А летом приезжали в свои села, расположенные по разные стороны демаркационной линии (тогда об этом никто не задумывался), и все время проводили вместе. Они были друзьями — такими друзьями, чьи отношения порой гораздо крепче, чем родственные узы. Молодая жена Аюба, тоже выросшая в этом горном селе, которое сейчас стало плацдармом, бегала за медом к матери Артура, командира боевиков, легко перескакивала через границу, даже не зная о ее существовании. Не было тогда границы…

Обо всем этом, естественно, Себастьян знать не мог. Но он прекрасно знал, что эти двое выросли вместе и похожи они, как две половинки яблока. А между тем один из них сидел под вагончиком, держа на прицеле второго, в то время как этот второй сосредоточенно размышлял — как бы ему достать первого…

Стрельба прекратилась. Командир стоял во весь рост, не опасаясь получить пулю, — между тем его бойцы тщательно маскировались, памятуя о печальной судьбе своих соратников, неосмотрительно смешавших ряды на пятачке.

Подумав, командир выкрикнул гортанную фразу, очертив указательным пальцем левой руки круг в горизонтальной плоскости, затем указал на пятачок перед вагончиком, где лежали сраженные внезапной очередью бородачи.

Боевики тотчас же разбежались в разные стороны, пригибаясь и прячась за постройками. А вскоре они уже возвращались обратно, толкая впереди себя оставшихся в живых жителей села. Это были женщины и дети, да трое стариков, практически все — раненые.

Понемногу пятачок заполнялся. Оставшихся в живых жителей села вместе с детьми оказалось чуть более двух десятков. Они жались друг к другу, полуживые от страха, измазанные в крови, с ужасом глядя на оскаленные в боевом азарте лица бородачей. Боевики радовались — командир придумал хорошую шутку.

Стонали раненые. Плакали испуганные пальбой, не понимавшие сути происходящего дети. Истошно визжа, заходился взахлеб мальчишка лет четырех-пяти, раненный в ногу. Мать, боясь навлечь гнев боевиков, зажимала ему рот рукой — он бессильно кусал эту руку, слабея от боли и задыхаясь.

По данному командиром знаку боевики окружили толпу полукольцом, направив на женщин и детей стволы автоматов.

— Аюб! Ай, Аюб! Ты хорошо меня слышишь? — крикнул командир на горском наречии, которое хорошо понимал Себастьян. — Это я, Артур, твой брат кровный… Слышишь?

— Я прекрасно слышу тебя, тень дерьма больной собаки… не надрывайся, — раздался в ответ искаженный перекрытием раскатистый голос Аюба. — Мой брат Артур умер в этих горах — нет его… А ты — шакал. Что хочешь, шакал?

— Вылезай, поговорим! — деланно бодрым тоном предложил Артур. — Что нам делить? Ты крутой, и я крутой — разойдемся по-хорошему… Вылезай, вина выпьем — ты же знаешь, у меня лоза лучше, чем в вашем селе… Ай, Аюб?!

— А-а-а, так ты ко мне в гости пришел! А я и не понял… — Аюб немного помолчал, затем продолжил:

— Я понял, чего ты хочешь. Если ты мужчина, ты этого не сделаешь… Слушай — ты же первый начал! Ты убил моих людей, я убил твоих — мы квиты… Отпусти всех, уходи — я не буду стрелять в спину. Потом встретимся где-нибудь в горах, при других обстоятельствах, поговорим…

Командир боевиков язвительно ухмыльнулся:

— Ай, Аюб, много болтаешь! Боишься, что ли? Шесть лет назад я тебе часы подарил на день рождения — штурманские. Они у тебя сохранились?

— Сохранились, что с ними сделается. — мрачно ответил Аюб. — Подойди ближе, я тебе их через бойницу выкину — забирай! Стрелять не буду — не бойся.

— Ради Аллаха! Оставь их себе! Подарки обратно не забираю, а тебе они сейчас пригодятся… Я тебе даю три минуты. Как заканчиваем болтать, у тебя будет три минуты на размышление. По истечении этого времени вы, все трое, должны будете сдаться. Обещаю по старой дружбе сохранить тебе и твоей жене жизнь. Матерью клянусь — вы останетесь в живых! — Последняя фраза прозвучала с каким-то надрывом. Как бы через силу… Создавалось такое впечатление, что все, что Артур сейчас делает, происходит вопреки его воле, под давлением какой-то неуправляемой, страшной стихии.

— Сдавайся, брат, — хрипло повторил свою просьбу Артур. — Если нет — через три минуты я дам команду убить их всех. — Он махнул рукой в сторону женщин и детей.

Повисла томительная пауза…

— Зачем же я тебе нужен, если ты не собираешься меня убивать? — с недоверчивым презрением спросил Аюб. — Ты что, хочешь просто обнять меня, а?

— Да ты совсем не патриот, Аюб! — Командир боевиков натужно расхохотался. — Ты что, за дурака меня держишь? Как я могу отходить, имея в тылу такого парня, как ты? Ведь ты одной очередью уложил целое мое отделение…

Забыл, чему нас учил полковник Пестов на ТСП?[12] У тебя всегда «отлично» было по этому предмету! Ну, Аюб, не ожидал… подумай об этих людях: если ты не вылезешь через три минуты, их кровь ляжет на твои плечи несмываемым пятном позора! И вообще — хватит болтать… Время пошло!

Задрожала, натягиваясь, тонкая струнка молчания. Аюб, глядя через бойницу на застывшую фигуру Артура с часами в руках, потерянно качал головой.

Фигура вдруг стала расплываться, теряя четкие контуры, ее заволокло чем-то серым… Черт — слезы, что ли? Мужчина не должен плакать…

В училище Артур был командиром его отделения. Вот так же на утренних тренировках при выполнении нормативов он снимал часы с запястья, брал их в левую руку, строил начальственную гримасу и командирским голосом давал отсчет, делая перед последним словом положенную паузу… Как недавно, кажется, это было! Но вот кто-то дал общий отсчет, и все смешалось в страшной круговерти, понеслось черт знает куда…

«Время пошло!» Его бывший командир отделения, бывший кровный брат опять дает отсчет на выполнение норматива. Только оценка будет другая… О Аллах — куда ты смотришь?!

Три минуты подошли к концу. Командир боевиков громко дал команду своим людям — приготовиться к стрельбе. В толпе началась паника, истошно заголосили женщины…

Медленно открылась продырявленная дверь вагончика. Перед выходом упал автомат, разгрузка с магазинами и гранатами, наконец, глухо лязгнув о дюралевую обшивку, неловко шмякнулось длинное ружье старого горца. Немного погодя на улицу вышли Аюб, его жена Айна и дед.

Артур отдал команду — трое боевиков с опаской приблизились к Аюбу и начали сноровисто связывать его сорванной в ближайшем дворе бельевой веревкой. Бывший спецназовец не сопротивлялся — стоял понуро, мрачно глядя на Артура. Крепко связав руки, Аюба подвели к большой кряжистой айве, росшей неподалеку от вагончика, и тоже веревкой намертво прикрутили к стволу.

— Я хочу тебе кое-то показать… брат… Мой отец к тебе очень хорошо относился… Ты помнишь моего отца, брат? Конечно, помнишь — я знаю…

Помнишь, когда мы были пацанами, ты сломал черешню в нашем саду — забрался на нее, она и треснула… Тогда отец отлупцевал меня, а тебя не тронул. Ты тогда кричал как резаный: «Не бей его, дядя Салим! Это я…» Помнишь? Не отворачивайся — ты прекрасно знаешь, что случилось… нету дяди Салима. Ваши убили его! А жену мою помнишь? Помнишь девчонку Зейнаб, с длинными косами? Не вороти рожу — сюда смотреть!!! — Голос Артура сорвался на хриплый шепот, невыразимая горечь слышалась в нем, слезы ярости застыли в глазах весельчака командира. — Да, это ты тоже знаешь. Ваши изнасиловали, убили ее… А знаешь, как ее убили?! У нее лица не было — камнем размозжили… — Руки командира начали трястись, он задергал губами, не выдержал — отвернулся… — И ты ждешь, что после всего этого я обниму тебя? А, брат?! — Последнее слово он прокричал срывающимся от рыданий голосом. Согнулся у ног Аюба, обхватил руками голову, с минуту раскачивался, глухо мыча. Затем распрямился и сухо бросил:

— Я не хочу жалости… Я хочу тебе показать, как это было, брат… — Артур обернулся к пятерым боевикам, стоявшим рядом, и махнул рукой в сторону жены Аюба:

— А ну — сделайте ее… Так, чтобы орала, чтоб все видели… Быстро!

Пятеро, похабно ухмыляясь, вразвалку двинулись к женщине.

Вскрикнув, Айна побежала, спотыкаясь о валявшиеся на земле трупы. Бородачи припустили за ней, улюлюкая и азартно покрикивая. Настигли, уронили подножкой, поволокли, заламывая руки, обратно. Втащили на пятачок перед вагончиком, повалили на землю напротив Аюба, рядом с залитым кровью трупом одного из своих.

Она извивалась в их руках, кусаясь, как маленький зверек, попавший в лапы охотника. Один из бандитов размахнулся и залепил женщине смачную затрещину — голова ее мотнулась вбок, и она затихла, судорожно хватая ртом воздух. Двое сноровисто разорвали в клочья ее блузку, стащили юбку. Сверкнуло молочной белизной, неожиданной для женщин этой местности, молодое упругое тело, пригнутые к груди колени, крутая линия бедер.

— Эх, хороша, сучка! — завистливо крикнул кто-то из толпы вояк. — Ух, я бы ее…

Между тем один боец сел с размаху на лицо Айны, придавив его к земле, и стал жестоко мять, щипать небольшие твердые груди. Другой трясущимися руками приспустил свои штаны и навалился сверху, стараясь ухватить ее ноги под колени. Айна страшно напряглась, изо всех сил сжимая бедра. Насильник, нервно выругавшись, немного отстранился, сильно ударил жертву кулаком в живот — женщина обмякла. Бородач, вильнув тазом, резко раздвинул ее ноги, ухватил их под коленками, согнул, всей тяжестью навалился, стал ерзать волосатым задом, что-то злобно бормоча — вот так вот, с ходу, не получалось. Освободил одну руку, полез ею через бедро задыхавшейся женщины, покопался немного, затем, на секунду выгнувшись дугой, принялся резко дергать тазом, яростно рыча…

В ужасе застыла толпа. Страшно кричал Аюб, намертво привязанный к дереву, бился головой о шершавый ствол, кусая до крови помертвевшие губы. Дед его, рванувшийся было вперед, был сбит с ног мощным ударом в пах…

Артур неотрывно следил за ритмичными движениями боевика, насиловавшего Айну. Вскоре тот крикнул, стиснув зубы, и перестал дергаться, издавая удовлетворенное мычание, судорожно вздрагивая волосатым задом. Его место тут же занял другой…

Где-то громыхнул, преодолевая звуковой барьер, пассажирский лайнер. Где-то в эту минуту решались судьбы человечества, заседали конференции, проходили презентации новейших технологий, дети в школах слушали, затаив дыхание, о прекрасной любви Ромео и Джульетты…

А здесь, под бездонно-чистым небом гор, прямо перед мужем, на глазах всего села зверски показательно насиловали семнадцатилетнюю женщину, женщиной-то ставшую две недели назад, еще недавно прятавшую в портфель тряпичную куклу перед уходом в школу…

— Что? — недовольно спросил Артур, заметив, что четвертый боевик, пристроившийся было между ног Айны, в растерянности оглянулся на него и полез застегивать штаны. — Тебе что — особое приглашение нужно?

— Она не дышит, — почему-то шепотом сказал боевик и столкнул того, кто все это время сидел на голове женщины. — Умерла…

Артур приблизился и несколько секунд всматривался в нагое тело, все в кровоподтеках, безжизненно распластавшееся на земле. Лицо женщины посинело, между растрескавшихся губ торчал крепко прикушенный, почерневший кончик языка.

— Ну, извини, брат… — обернулся Артур к Аюбу, который висел на веревках в полусознательном состоянии, качая окровавленной головой, разбитой о ствол дерева и издавая протяжные стоны. — Твоей жене не хватило воздуха — бывает! А теперь — давайте деда.

Боевики подтащили старика к привязанному Аюбу, поставили рядом с деревом. Дед что-то бормотал про себя, бездумно глядя на небо, иногда поднимая руки и вопросительно восклицая — должно быть, беседовал с Аллахом, полагая после пережитого, что уже находится ТАМ…

Артур что-то буркнул молодому лысому парню, стоявшему за его спиной. Тот криво ухмыльнулся, повесил автомат на плечо и достал из ножен тяжелый длинный тесак.

— Ай, Аюб! Подними глаза, брат! — Артур подергал Аюба за волосы.

Тот открыл глаза, глядя перед собой мутным взором. — Посмотри — вот дед, старейшина твоего рода. Отца твоего, жаль, нет здесь, но ничего, и этот сойдет… Давай!

— Хек-кк… — лысый оскалил зубы, резко махнул тесаком. Кровь фонтаном брызнула в лицо Аюба, дико закричали женщины. Немного постояв в том положении, в котором его застиг удар, обезглавленное тело старика упало к ногам опозоренного мужа.

Артур подошел вплотную к Аюбу, взял его за волосы, приподнял лицо вверх. Некоторое время пристально всматривался — старался уловить выражение потухших глаз своего бывшего кровного брата. Как будто хотел постичь, какова глубина его скорби, равна ли величина страданий его собственным…

— Программа выполнена, брат, — устало процедил командир боевиков.

— Теперь все. Мы уходим. Но знаешь — эта война будет длиться долго, возможно, вечно. — Он подошел к толпе и погладил по голове раненого пацана, который от боли потерял сознание и теперь, казалось, мирно спал на руках у матери. — Кто поручится, что вот это милое дитя, которое сейчас пока ничего не соображает, не вырастет в свирепого волка и не будет стрелять в нас? Или ставить мины на наших дорогах? Да никто! Никто не поручится — скорее наоборот… Нельзя оставлять корни сорняков. На благодатной почве они, как правило, дают прекрасные всходы… Оружие к бою!!!

Боевики суетливо разобрались в цепь. Клацнули затворы. Единый крик ужаса застыл на губах обреченных.

— ОГОНЬ!!!

Через несколько секунд все было кончено. Несколько человек, перешагивая через неподвижные тела, сноровисто достреливали тех, кто подавал признаки жизни.

— По машинам! — крикнул Артур, проследив за результатами работы своей команды.

Убедившись, что его люди побежали к заурчавшим «бэтээрам», командир подошел к Аюбу, склонился к бессильно повисшему на веревках бывшему другу и выдернул из ножен узкий кинжал с красиво инкрустированным лезвием.

— Я обещал оставить тебя и твою жену в живых, брат… — тихо прошептал он, приставив острие лезвия к груди Аюба. — Знаешь, я тебе соврал… я тебя уважаю, потому не могу оставить в живых. Ты воин. Как ты будешь жить после такого позора? А самоубийство — великий грех, Аллах не простит… Прощай!

Лезвие кинжала медленно вошло в тело воина. Он вздрогнул, широко открыл глаза, всматриваясь в лицо врага, — и затих…

Себастьян, провожая взглядом силуэты трех «бэтээров», уплывавших в сторону границы, пытался разобраться в своих чувствах. Сердце старого диверсанта мучительно ныло — такое с ним случилось впервые за последние несколько десятков лет. Он давно уже забыл, что такое ненависть, и теперь не мог понять, какой же зверь рвет изнутри его грудь и режет когтями глаза, которые от этого страшно слезятся… Немного посидев, он прислушался к своим ощущениям: зверь в груди несколько поутих, но продолжал ворчать, беспокойно ворочаться. Надо выпустить его, дать ему волю. Иначе он сожрет изнутри стража горы, а ему еще нужно немного пожить, охраняя свою страшную тайну…

— Значит так, Андреев… Отряд твой неделю как перекинули. Вот в этот район. — Командир бригады ткнул пальцем в карту Северного Кавказа, висящую рядом на стене. — Лучше гор могут быть только горы — сам понимаешь… Да, извини, соболезную твоему горю. Там с тобой особист хотел переболтать — зайди.

Пока отдыхай, завтра утром борт туда будет — улетишь. Давай двигай, некогда мне тут с тобой…

На следующий день, к полудню, проболтавшись три с половиной часа в чреве транспортника, Иван уже разминал ноги на плывущем от жары асфальте аэродромного поля.

Все оборудование «порта» составляли несколько бетонных полос, пересекавших асфальтовое море, присевшая от зноя в кусты радиолокационная будка да четыре дежурных «М-24» с безжизненно повисшими лопастями.

Солнце медленно подбиралось к зениту, злобно жаря все подряд. В бездонном небе ни облачка, тишина, давящая с непривычки на перепонки… Жарища!

Скорее бы осень, черт ее задери.

Вдалеке сквозь синее марево величественно и грозно высились горы.

Отодрав чемодан от асфальта, Иван поплелся прочь с поля, глядя через левое плечо на горный ландшафт. Лучше гор могут быть только горы, чтоб им провалиться…

Прибыв в комендатуру особого района, он с изумлением обнаружил там командира своего отряда. Обычно тот всегда находился с основной группой действующих подразделений и всячески избегал общения с различного рода начальниками, волею случая временно исполняющими должности в комендатурах.

— Здорово, Вань! — Он радостно обнял Ивана, по-медвежьи облапив, нагудел в ухо слова соболезнования, затем с сердитым весельем буркнул:

— Чего вылупился? Не ожидал? Теперь — только так. Все распоряжения получаем лично в руки, по радио ничего важного не передают. Какой-то спец у них там невъе…ный завелся — радиоперехват идет страшенный. Вся информация — на ветер! Ну вот и решили — черт с ним, бензином-керосином, режим секретности дороже. Вчера вон прилетал, чтобы получить новую меню-раскладку на месяц, сегодня еще за каким-то фуем… Дурдом! Ладно, посиди пока здесь, я на совещание. Потом тебя на вертушке доброшу, прямо к твоим…

Вернулся он минут через двадцать, озадаченно посматривая на Ивана.

Пока шли к машине и потом, по дороге к аэродрому, получился вот такой разговор:

— Ты, это… В отпуске с командующим группировкой не встречался?

— Было дело, — солидно брякнул Иван, ласково глядя на командира, — он любил этого, толкового парня, бывшего некогда под его началом и волей судьбы выбившегося теперь в подполковники. — Вовец его зовут. Группировка, я тебе скажу, — офуеть! Весь Центральный район Ложбинска держат, — и, доверительно наклонившись к уху командира, добавил:

— Дядя мой — его лепший корень. Так что…

— Чтоб ты сдох, Танк херов! — сердито прикрикнул командир. — Я ему про командующего временной группировкой в особом районе толкую, а он…

Встречался, нет?

— Не-а, — лениво отказался Иван. — На хер он мне…

— Та-а-ак… А с окружным командованием… встречался?

— Один раз — когда на должность назначали, второй — когда за ростовский кабак хотели уволить… ну, ты помнишь. А что — может, меня в управление округа забирают? На полковничью должность? Так я — прям щас!

Глядишь, опять тобой командовать буду.

— Молчи, несчастный! На пенсию капитаном пойдешь. А может, ты с кем из ГУК ВВ знаком, а?

— Слушай, Игореха, вот ты вопросы задаешь! — грустно усмехнулся Иван. — Если б я имел таких знакомых, неужели шарился бы по горам? Кому я, на хер, нужен, кроме тебя… А что такое?

— Да как тебе сказать… — Командир немного задумался, как бы огорошить поощутимее, — любил сильные эффекты. — В общем, так. Недавно в одном местечке по эту сторону границы супротивные боевики целое село расстреляли. А там не было ни застав, ни постов — высоко, да и точка больно оторвана. Рядом, по другую сторону, гора и перевал. Туда только из предгорья добираться часа три. Но не это главное. С той стороны границы — прекрасный обзор, подходы — батальоном по фронту наступай! Попробуй кого напротив поставь — шарахнут сверху, и привет… Если в наглую попрут, грустно будет — пока там помощь подоспеет снизу. И вертушкам скрытно не подобраться — от нас к ним ландшафт снизу вверх идет, собьют — как не фуй делать…

— Ну и что? — безразлично вставил Иван.

— Да то… ты же знаешь требование командования — стопроцентный охват всех узловых пунктов, особенно перевалов. Так вот, до этого разведка докладывала, что соприкосновения там нету. Ну, договорились, естественно, с начальником разведки и местными властями… Дескать, неприступная стена, никак не подобраться, никаких застав не надо. А когда это село расстреляли — кипеж поднялся. Где, говорят, вы были, долбаные внутренние войска? Комбата оперативного — в его зону ответственности входило это долбаное местечко — хотят под суд отдать — стрелочника ищут, сам понимаешь… Общественность взвилась — обстановку нагнетают. Да ты, наверно, в отпуске по телику видал — репортаж отгрохали на полчаса…

— Ну и что дальше? — все так же безучастно поинтересовался Иван — так, чтобы разговор поддержать.

— Да что, что… Местные ребятишки там отряд скомплектовали — хотят супостатов зубами грызть. Между ними пока что буфер влепили — стоит там усиленная рота оперативного батальона. Ага… А вот сейчас комендант района ставит мне задачу — отправляй туда группу Андреева в полном составе. Я ему — ты че, парень, трехнулся совсем? Когда это спецназ на заставе стоял? А он — дескать, личное распоряжение командующего группировкой. Конкретно Андреева, мать его так… Дескать, там злоба людская кипит, нужен надежный живой щит, чтобы междоусобица не вылилась в настоящую войну. Нужен спецназ — простые бойцы недостаточно психологически подготовлены. А Андреев — самый опытный и проверенный офицер.

— А ты? — несколько оживился Иван.

— А я: он в плену побывал недавно, мать схоронил… Может, там кое-кого расстрелять не правильно, ага. Не — я че, не правильно сказал?

— А он?

— Мня, говорит, не е…ет. Распоряжение командующего — и точка.

Все вопросы к нему.

— Ну и что?

— Как «что»? Место там больно гиблое, Вань! — Командир сокрушенно махнул рукой, вылезая из «уазика», — они подъехали к забору аэродромного поля.

— Хуже некуда. Был я там. Село как на дне ямы, если по карте смотреть, выступ получается от нас. на их территории. Со всех сторон, кроме тыла, чужая земля.

Хуже места на этой границе нет — я тебе точно говорю. И — самое главное — за спиной у тебя будет целый отряд кровников, которые лязгают зубами от злости.

Твоя задача — не допустить войны. Ты — буфер, понял? Ладно, если эти уроды из-за границы шалить начнут — тебе не впервой… А ежели кровники полезут через твои позиции на перевал? Что будешь делать?

— Приданные есть? — деловито поинтересовался Иван.

— Обязательно! — несколько удивился командир. — Приданные… Два минометных расчета, два СПГ[13], пять ходячих «бэтээров» — все от оперативного, с людями, тебе остается… Я тебя спрашиваю, что будешь делать, если в один прекрасный момент тутошние мужики наплюют на твое военное присутствие и через твою голову на перевал полезут? Ты же не будешь стрелять в них!

— Нет, не буду — на данный момент они как бы свои, — сочно зевнул Иван и без улыбки добавил:

— Я поддержу их огнем приданных средств — пусть лезут…

— Тьфу!!! Придурок! — Командир в сердцах витиевато выругался и почти что с ненавистью посмотрел на Ивана. — Тебя что, в отпуске по тыкве долбанули? Шлепаешь черт знает что — слушать противно! Пошли садиться…

Они подошли к вертолету, пригибаясь и щуря глаза — лопасти уже молотили вовсю. Через пять минут внизу потянулся однообразный горный ландшафт, изредка приправленный, как пятнами зеленки, редкими кустами и рощицами небольших деревьев.

В вертолете командир немного успокоился:

— Я тебя выкину, полечу к нашим — в райцентр. Твои в предгорье стоят, отдыхают. Сегодня должны были ночной рейд делать — отменяется. Два часа на сборы, на броню — и вперед. Оперативники тебя там как манну небесную ждут — уже в курсе, комендант сказал их комбату — ну, которого под суд хотят. К вечеру должен быть там. — Он передал Ивану карту с обозначенными на ней маршрутом движения и пунктом новой дислокации группы. — Держи. Вообще-то там одна дорога, не заблудишься. Смотри — не выделывайся, я тебя прошу. Главное — людей сохранить…

— Да что ты меня хоронишь, командир! — перебил Иван, которому надоело выслушивать нравоучения. — Все будет как обычно — никуда я не денусь…

— Да ты ж придурошный, я знаю! — обреченно махнул рукой командир.

— Чую, вот попомни мои слова — что-то там у тебя будет мерзопакостное, ей-богу… Ладно, ты сегодня выдвигайся, завтра я буду у тебя — там на месте все проточкуем. Да, кстати, я завтра вплотную не подлечу, в километре ниже села сяду. Сам знаешь… Коробочку навстречу вышлешь, с охраной для вертушки…

Минут через сорок шасси коснулись каменистого грунта, неподалеку от большого села, раскинувшегося в предгорье . Здесь Ивана уже ждали…

13

Пульман сидел за столом и лучился флюидами доброжелательности.

Недоумевающий Бабинов в перемазанной спецовке — он руководил бригадой, грузившей на «КамАЗ» инвентарь экспедиции, и не пренебрегал личным примером, — вызванный с хозяйственного двора, с любопытством поглядывал на шефа.

— Сегодня вечерком тронемся, — сладко зевнул Пульман. — Так что поторопись, Сашок…

— Не понял? — удивился Бабинов. — А Ануфриев? Мы же ждем результатов розыска!

— Уже — нет, — веско сказал Пульман. — Я тебя потому и позвал, чтобы твою пессимистическую душонку привести в состояние легкой эйфории. Итак — подвожу итог первого этапа нашего фантастического проекта: «племянничек» твой благополучно укатил и уже вовсю торчит там где надо — об этом я позаботился; сыщик Андрей весьма несвоевременно увлекся герпетологией — результат, увы, наиплачевный; координаты катастрофы мы имеем, имеем команду профессиональных альпинистов — правда, с продырявленными черепами, но не суть важно, имеем весь необходимый инвентарь и разрешение на исследовательские работы в пределах Второй Республики Северного Кавказа; и последнее… нашего Бонда укокошил замначальника УВД при попытке нападения… Представляешь? Вот наглец — будучи в розыске, напал, сволочь, на полковника милиции — с особым цинизмом, я бы сказал! Нет, как тебе это нравится?

Бабинов с восхищением, смешанным с каким-то животным ужасом, уставился на шефа и некоторое время не в состоянии был произнести ни слова.

Наконец он справился с собой и хрипло пробормотал:

— Я это… я не понимаю этого, Доктор… Как мог этот цэрэушник — такая прожженная бестия, напороться на вашего полковника? Тем более после того, как этот самый полковник пытался его убить — под моим руководством… Да он его после этого за версту должен был обходить! Нет, это просто фантастика какая-то… Вы признайтесь — вы это… не инопланетянин?! — Последний вопрос был задан как будто даже без намека на шутку.

— Я просто гений, — скромно потупился Пульман. — Придется тебе с этим смириться, Саша. А теперь иди, поторопи своих роботов — вечером выезжаем…

…В столице Второй Республики надолго не задержались.

Пунктуальность и поистине фантастические организаторские способности Пульмана творили чудеса. На поиски проводника и получение продовольствия ушло буквально полдня, а прибыли в обед, так что к вечеру экспедиция была готова выдвигаться в предгорье.

Тут прибежал запыхавшийся сотрудник республиканского отделения РАН и сообщил, что забыли соблюсти одну малю-ю-юсенькую формальность. Оказывается, за суетой забыли испросить санкцию коменданта особого района на беспрепятственное перемещение экспедиции по территории республики. А без оной, увы, в горах сейчас делать нечего — просто-напросто не пропустят разбросанные в изобилии по всей республике войсковые посты и заставы. Не пропустят, задержат и посадят на фильтр, где рядом будут сидеть злые аборигены, которых охраняют не менее злые спецназовцы.

Пульман страшно обиделся, но пошел куда сказали. С получением необходимой бумаженции, как ни странно, проблем не возникло. Появились они совершенно неожиданно при ознакомлении с пунктами инструкции, которую тут же, в комендатуре, специально для экспедиции сфабриковали буквально за восемь минут.

Она гласила: "Экспедиция обязана строжайшим образом выполнять следующие правила:

— Перемещаться только в светлое время суток;

— Каждые три часа сообщать о своем местонахождении;

— Разбивать лагерь и ночевать только под охраной постов и застав;

— Не пересекать границу между Второй и Первой Республиками;

— Произвести за свой счет вакцинацию иммуноглобулином личного состава 14, 15, 16, 17-й застав (всего — 112 человек);

— Не принимать участия в митингах, манифестациях, уличных шествиях и групповых нарушениях общественного порядка…"

Если предпоследний пункт инструкции вызвал в душе Пульмана просто закономерное негодование, то последний поверг его в состояние шока. Он долго морщил брови и шевелил губами, напрягая могучее воображение и пытаясь представить себе, где это в горах могут проводиться подобные мероприятия. Не представил. И подумал, что, очевидно, большая часть офицеров внутренних войск — законченные авангардисты и остро нуждаются в услугах психиатра.

На пререкания с властью сил уже не было. А поскольку смеркалось (см. пункт № 1 инструкции), пришлось устраиваться на ночлег, загнав в глубь организма тоскливую злобу на режим. Вдобавок ко всему пропал проводник — приват-доцент Бибикуев, бесплатно выделенный республиканским отделением РАН.

— Ушел! — пояснил местный мент, довольно сносно владеющий русским разговорным.

— Совсем ушел? — неприятно озаботился Пульман, обеспокоенный печальной перспективой остаться без проводника.

— Нэт, дарагой… — успокоил мент. — Чут-чут ушел — в госты.

Завтра принэсут…

За несколько дней, проведенных «на больничке», Руслан потихонечку вошел в курс многих дел и особенностей зоновской жизни. Мелкие нюансы, о которых предостерегал Кассир, удалось более-менее гладко обойти посредством временной изоляции лжесмотрящего от «народа». Лежа на больничной койке, Руслан вполсилы исполнял обязанности Кассира, которые состояли в наложении санкций на «малевки» из «десятки», каким-то чудесным образом ежедневно приходившие «на больничку» — межзонная «почта» работала с исправностью правительственного телеграфа. С миром Руслан практически не общался, с ним в палате постоянно «лежали» Слон и Заноза — «пацаны» Кассира, добросовестно разбившие в кровь головы. «Пацаны» практически всем и заправляли — стерегли Руслана, как сторожевые псы, не давали общаться с больничным праздным людом (авторитету нездоровится — не хер беспокоить!) и подсказывали, как правильно наложить резолюцию на ту или иную «малевку». Помощь была очень кстати — Руслан, давненько не бывавший на зоне, в буквальном смысле выпал в осадок от грубого попирания «законов» и «понятий», ставшего в последнее время чуть ли не закономерностью.

Дня через три Заноза после прогулки вернулся мрачный, вручил Руслану томик Пушкина и сообщил:

— Влетели мы — по самые уши. Завалили Кассира…

Оказалось, что новость поступила официальным путем, и никто на нее не отреагировал. Просто в обеденных новостях по местному радио передали: находившийся в розыске Павел Ануфриев вчера был убит при попытке нападения на замначальника УВД полковника Егорова. Вот это — действительно залепуха!

— Долежим, на зону спустят — враз тебя расколют, — согласился с Занозой Слон. — Авторитеты друг друга нюхом чуют — он на тебя только разок посмотрит и сразу смикитит — че-то лажей пахнет! А через тебя и нам пизда придет! Рвать тебе надо… Кассир…

Агент некоторое время размышлял — действительно, грустно… Как это авторитета угораздило напороться на полковника? Не иначе — общие дела какие-то… Однако надо серьезно подумать — как жить дальше, время пока что есть…

— А это зачем? — Он кивнул на томик Пушкина.

Я стихами не увлекаюсь…

— Это тебе дачка с воли, — пожал плечами Заноза. Переброс взяли мужики — там, помимо сигарет и ширева, эта книжонка была, в пакет завернута, на пакете написано: «Кассиру», а в книжонке — малявка. Открой, малявка внутри.

Руслан открыл, взял небольшой клочок бумаги, развернул его и обмер… Это был индивидуальный шифр группы прикрытия, назначенный на два месяца — то есть на период проведения операции. Открыв двадцать шестую страницу, Руслан сопоставил ряд цифр на бумажке с буквами в стихотворных строках и прочел: «14.07.98 — с 1.00 до 2.00 ожидай за бараком у калитки в локальную зону. Ахилл…»

Ахилл — старший группы прикрытия, которая должна была прибыть в регион в случае непредвиденных осложнений. Черт! Да это просто фантастика — так оперативно сработали… Подавив бурю эмоций, охватившую его при про-чтении этого коротенького сообщения, Руслан поинтересовался:

— Сегодня какое?

— Тринадцатое, — ответил Слон. — А что?

— Правильно вы сказали — насчет «дергать», — одобрил Руслан. — Вот сегодня вечером и рвану… Чего рты разинули?

— Ты в побег ходил когда-нибудь? — после продолжительной немой сцены поинтересовался Заноза. — Ты в курсе, что это значит — подготовить хороший «рывок»? Это, бля, целая операция — я те отвечаю! Минимум неделя нужна и куча бабок…

— Это не ваши проблемы, хлопцы, — не совсем вежливо прервал его Руслан. — Это моя забота — подготовка, бабки… Вы мне организуйте, чтобы я вышел в локальную зону сегодня ночью, остальное — мои дела…

…В первом часу ночи на шоссе, неподалеку от караульного помещения ИТК-2 остановился «ГАЗ-53» с прицепом — желтым бочонком с красноречивой надписью «ПИВО». Остановку сопровождали хлопанье капота, непечатные громкие ругательства и хорошо слышимые пинки по скатам.

Из караульного дворика осторожно выглянул сержант-контрактник, полюбовался с минуту, плотоядно облизнулся и предложил:

— Может, помощь нужна, братишка?

Водитель выпрямился на бампере, посмотрел в сторону сержанта и смачно сплюнул на дорогу. Свет фонаря падал на засаленную спецовку довоенного образца и нечесаную белобрысую голову.

— Какая, на хер, от вас помощь, дармоеды! У вас что — полон двор механиков?

— А есть, есть механики! — заискивающе улыбаясь, заверил сержант.

— Щас крикну… — и скрылся, даже не закрыв за собой калитку. Белобрысый водила оценивающе глянул, покрутил головой и, согнувшись над мотором, произвел ряд быстрых манипуляций.

Спустя минуту из двери караульного дворика выскочил толстый прапорщик с пистолетом на заднице и засеменил к машине, на ходу скидывая рубашку, — сержант, неотступно следующий сзади, подхватил ее. Ого! Никак сам начкар?

— Я механик, — шмыгнув носом, сообщил прапорщик и деловито осведомился:

— Ты на пивзавод или оттуда?

— Заправился, — буркнул белобрысый. — Теперь на точку не успеваю.

Ночной пивняк за мостом знаешь?

— А как же! — бодро прогудел прапорщик, громоздко взбираясь на бампер и отпихивая локтем водилу. — А ну, отлезь, а то до утра будешь торчать, пиво прокиснет… Ха! Шутка…

Покопавшись в моторе, прапорщик извлек две свечи, посмотрел их на свет фонаря и сунул сержанту:

— Дуй в зону, в гараже найди Михалыча. Скажи — две такие же, только новые. Вопросы?

— Нету. — Сержант исчез за калиткой. Прапорщик, хитро прищурившись, подмигнул белобрысому:

— Пиво разбавил уже?

— На точке разбавляют. У меня — целяк, — угрюмо буркнул водила и, тяжко вздохнув, поинтересовался:

— Сколько просишь?

— Две свечи — два ведра. — Прапорщик опять подмигнул. — А?

— Офуел? Двадцать литров ядреного пива за две свечки? Ну, парень, ты загнул…

— Дело хозяйское. — Прапорщик тяжело спрыгнул с бампера и пошел к калитке, улыбаясь в пшеничные усы. — Иди — поищи, может, где дешевле найдешь… в час ночи, в десяти километрах от города… ага… Как раз к утру и привезешь свое пиво…

— От блядь, паразит! — от души выругался водила и крикнул в жирную спину:

— Да стой ты! Че ж делать-то… Договорились!

Спустя десять минут сержант притащил свечи, прапорщик уделил двигателю три минуты внимания, и тот в благодарность за заботу завелся с полоборота, равномерно гудя и взрыкивая. Послушав суровую песнь металла, прапорщик скомандовал сержанту:

— Два ведра — быстро!

Сержант никуда не побежал: хлопнул в ладоши и взревел как раненый слон:

— Ведра!!!

Тут же из калитки, будто сидел в засаде, выскочил шустрый парень с погонами рядового, с ведрами в руках.

— Ну, не взыщи, командир! — миролюбиво прогудел прапорщик, с удовольствием поглаживая холодный бочкин бок и наблюдая, как белобрысый с недовольной гримасой на лице наполняет ведра из крана на торце. — Тут не стоимость свеч учитывается, а их реальная надобность в данный момент времени.

Одно дело, кабы на базаре, а совсем другое — в час ночи, за городом… А?

— Да хрен с вами — переживем, — недовольно пробурчал белобрысый, незаметно вытряхивая в каждое ведро содержимое двух небольших пакетиков, припрятанных в рукаве спецовки. — По такой жаре пивка попить — святое дело…

Ночь. Тишина. Зона спит. Изредка раздается недовольный голос, усиленный динамиками:

— Четвертый, четве-е-ертый… че не докладываешь? Оператору лень вызывать пост по телефону — вякает по громкой. Последний вяк — где-то в начале второго. И — молчок.

Спустя десять минут мимо зоны медленно проехал «КамАЗ», метрах в ста, в тени забора, заглушил двигатель.

Из «КамАЗа» вышли трое, направились к караульному помещению.

Коренастый мужик лет сорока застыл у двери КПП. Блондин — давешний «пивовоз» и худощавый лысый малый неопределенной внешности остановились перед калиткой караульного дворика. Немного помедлив, лысый нажал на кнопку звонка. В ночной тишине, отчетливо слышимая где-то в недрах караулки, раздалась прерывистая трель. Никто не вышел. Чуть переждав, лысый опять нажал на кнопку. Снова — никакой реакции. Блондин отошел шагов на десять, бросил камень в будку часового-оператора, расположенную на крыше караульного помещения. Камень звонко отскочил от фанерного щита, шлепнулся на залитую битумом крышу. Ноль внимания.

Безобразие!

Блондин подошел к забору вплотную. Лысый легко вскарабкался ему на плечи, достал из кармана плоскогубцы, махом перекусил несколько нитей системы обнаружения поверх забора. Изнутри караулки зажужжал зуммер сигнала. Несколько секунд ожидания — никакой реакции.

Лысый кошкой махнул через забор, отворил калитку, впуская блондина. Они бесшумно просочились в караульное помещение.

Караул спал. Кто где, вповалку, рядом покоились пустые кружки.

Возглавляли этот апофеоз попустительства и наплевательского отношения к Уставу боевой службы два ведра — одно совсем пустое, второе — наполненное на две трети пивом.

Оглядевшись, отключили в комнате начальника караула пульт датчиков блокировки, издающий полузадушенный писк. Дверь в комнату часового КПП оказалась открытой — еще одно нарушение.

Быстро разобравшись с кнопками, отворили дверь шлюза, впуская коренастого в зону. Тот в несколько прыжков доскочил до калитки, ведущей из локальной в жилую зону. Калитка оказалась заперта. Коренастый вернулся в шлюз, захлопнул за собой дверь, что-то сказал через зарешеченное оконце лысому. Тот выскочил во дворик, птицей вспорхнул на крышу. Толкнул дверь в операторскую — заперто. Примерившись, резко ударил ногой — дверь ввалилась внутрь.

Часовой спал, уткнувшись носом в пульт, рядом стояла большущая кружка. Горело несколько лампочек, высвечивающих номера постов, расположенных по периметру, разноголосо и тревожно пищали сигналы — часовые горели желанием доложить обстановку.

Лысый начал нажимать правой рукой на все кнопки подряд, пальцем левой постукивая по микрофону. Наконец снаружи раздался частый стукоток. Есть!

Передохнул несколько секунд, прокашлялся и сонным голосом заканючил в микрофон:

— Начальник наряда — подойдите к КПП, начкар просит… — Повторил.

Выскочил к операторской, слетел вниз, зашел в помещение.

Недовольный начальник наряда контролеров медленно, вразвалку, приблизился к КПП, покручивая на пальце связку ключей. Опять начкар что-нибудь клянчить будет! То свечи им подавай, то еще чего… Вот народ — прорва!

Нажал кнопку звонка. Загудел электромеханический замок. Толкнул дверь. Успел мельком разглядеть какого-то коренастого мужика в шлюзе — тот смотрел куда-то за спину контролера, словно проверяя, не идет ли кто за ним.

Хотел удивиться — кто такой? Не дали. Коренастый, дружелюбно улыбаясь, завалился вправо, подшагнул и, как лошадь копытом, с маху саданул контролера ногой в лицо. Прапорщик ахнуть не успел — мир погрузился в беспроглядную тьму.

Коренастый забрал ключи, метнулся к калитке. Поковырявшись, открыл ее.

— Рустик! Рустик! Хорош загорать, пошли отсюда!

Из-за барака навстречу выскочил Руслан. Пристально посмотрел на коренастого — узнал!

— Здорово, Ахилл! — бросился обниматься, на ходу спросил торопливо:

— Как калитку открыли? Она ж на пульт ДПНК замыкается! Вы что, уложили там всех, что ли?

Из рупора, установленного на крыше здания ДПНК, тут же немедленно последовал ответ — нет, мол, не уложили: чей-то визгливый голос спросонок недовольно осведомился:

— Закурнаев, ты че калитку растопырил? Закрывай, на хер — не проходной двор!

— О! Двинули отсюда — сейчас кипеж начнется, — со знанием дела заметил Руслан, увлекая коренастого к КПП.

Проскочили шлюз, захлопнув за собой двери. Вытащили бессознательного Закурнаева на улицу, уложили в тени забора — не сразу и найдут. Из двери караульного дворика выскочили лысый с блондином.

Еще через минуту вся четверка уже мчалась на «КамАЗе» в темноту, внимательно всматриваясь во встречные огоньки машин на пустынном шоссе.

— Хорошо, что давно не брился, — заметил коренастый, нащупав в полумраке кабины шершавый подбородок Руслана. — На новом паспорте ты — с усиками…

14

Вечерело. Звуки становились протяжнее, продолжительнее, длиннее ложились тени. Солнце медленно скатывалось вниз, окрашивая искаженную линию горизонта в суматошный пурпур. Дневная жара постепенно стекала в ущелье, унося с собой последние краски и без того небогатой цветами серой горной долины.

Как обычно, под вечер собрались в тесной компашке начальников — перекинуться в картишки, обсудить дела. Каждый командир отделения в отряде был родственником Артура по различным линиям, поэтому командир не любил долго находиться в этой компании — нечего панибратство разводить. Кроме того, с каждым днем родственники все настойчивее требовали решительных действий и не понимали медлительности предводителя. Нет, акция накануне была проведена блестяще, что и говорить — молодец командир… Но кровник рода — там, внизу.

Его несколько раз видели в бинокль на постах наблюдения. Чего ждать? Скатиться нахрапом с горы и перемочить всех к чертовой матери — сил хватит…

Наслушавшись высокопарных разговоров о боевой доблести и былой славе каждого командира, Артур сослался на занятость и покинул компанию — демонстративно отправился проверять посты.

Изменений не было, часовые несли службу бдительно, так как прекрасно знали — за сон на посту каждый будет сурово наказан. Дозорные с дальней точки над перевалом доложили, что на войсковой заставе все спокойно — в рейд никто не собирается.

Пройдя между постами, Артур уселся на плоский каменный выступ и принялся наблюдать. Прямо перед ним, как на ладони, только гораздо ниже — словно на дне чаши, лежало село соседей. Бывшее село…

Тускло посверкивали едва различимые огоньки заставы — военные расположились далеко, не достать отсюда из снайперской винтовки. Мертвенный свет восходящей луны оттенял пятна искореженных вагончиков, мазанок. Если присмотреться повнимательнее, до рези в глазах, линия далеких жилищ сливалась в одно продолговатое пятно, похожее на труп с пригнутыми к груди коленями. На женский труп. Если не отгонять прочно засевшее в мозгу видение, село похоже на труп жены Аюба…

Да, это дело его рук — нечего ссылаться на миссию, уготованную судьбой. Соседи убили его отца и жену, капитан Андреев убил его брата. Славный с виду офицер, который Артуру был очень даже симпатичен…

— В рейд никто не собирается… — задумчиво пробормотал Артур, глядя на нижнее село. — Ничего, подождем…

Готовя акцию устрашения, командир отряда не надеялся на такой результат. Он следил за бывшим кровным братом, «пас» его, чтобы отомстить за кровь отца и жены. О том, что отряд, в котором служит проклятый Иван, перебросили в этот район, Артур тоже знал, но не предполагал, что сюда, на место мертвого села, поставят именно его подразделение. Судьба распорядилась так, что Иван сейчас здесь — внизу. Днем его можно хорошо рассмотреть через двадцатичетырехкратный электронный бинокль американского производства — командир заставы не шибко-то и хоронится, прекрасно зная, что снайперу его не достать: отсюда до заставы более двух километров, а ближе подходить небезопасно. Поэтому Артур не отводит отряд в глубь республики — ждет, когда кровник начнет лазить по округе и подставит себя. А начнет лазить он очень скоро — командир боевиков приготовил несколько сюрпризов, разгадывать которые спецназовцы большие охотники. Так что зря ропщут недалекие родственники — командиры отделений. За позициями заставы притаился отряд самообороны соседей — это довольно внушительная сила. Они только и ждут, когда Артур совершит ошибку и полезет на их землю — тогда навалятся скопом и перебьют всех до единого.

Командиры отделений Артура — храбрые и умелые воины, но совершенно безграмотные стратеги, их не обучали ратному искусству в военных училищах. Хотя Артур им все наглядно объяснял, они никак не могут понять, что правильно укрытое в горных складках подразделение спецназа да плюс полсотни головорезов-соседей — это отнюдь не беззащитное село, которое они взяли с ходу. Ничего — у них есть умный предводитель, который не даст совершить ошибку и в конце концов хитростью получит голову кровника…

В ущелье, тоскливо начиная с самой низкой ноты и постепенно забираясь вверх, раздался вой. Артур зябко поежился. Лето пролетит быстро, Наступит осень. Волки переберутся поближе к пастбищам… Вообще-то еще рановато для волков. А почему вой? Может, будет ранняя осень? Он передернул плечами от какого-то неприятного чувства, внезапно нахлынувшего. Загадочны ночи в горах, полны необъяснимой тревоги, какой-то первобытной жути…

Вой, добравшись до визга, внезапно оборвался. Повисла гнетущая тишина. Артур нервно усмехнулся, снимая автомат с предохранителя.

Глупость какая! Если кому из его боевиков рассказать, что их бесстрашный командир боится волков, он бы здорово посмеялся. А тем не менее это было именно так — Артур панически боялся волков. Точнее, даже и не волков — это был мистический страх перед чем-то потусторонним, необъяснимым, во что трудно поверить, пока не столкнешься с этим сам.

Когда он был еще малышом, отец взял его с собой на дальнее пастбище, расположенное у подножия высокой горы — неподалеку отсюда. Стояла поздняя осень, все отары уже откочевали в предгорье — пастухи боялись, что могут обрушиться внезапные снегопады и затянувшееся ненастье отрежет путь в долину. Ночи становились длиннее, под утро, когда рассвет начинал раскрашивать все вокруг в разнообразные оттенки алого цвета, на кошме, в которую отец заворачивал маленького Артура на ночь, проступала серебристая изморозь. Отец Артура всегда оттягивал возвращение отары на зимовье до самого последнего момента: он прекрасно знал, что каждый день, проведенный глубокой осенью на пастбище, будет потом равен неделе ранней весной, когда ввалятся овечьи бока и шерсть начнет отставать комками, до самой кожи.

В одну из таких осенних ночей на отару набросилась стая. Серые тени мчались кругами, отбивая по одной, походя задирая и унося овец во тьму.

Стадо, истошно блея, жалось к крохотному клочку костра, к человеку. Жалобно скулили, прижавшись к ногам отца, две здоровенные кавказские овчарки — два недопеска, впервые в жизни почуявшие страшный запах серых.

Отец гневно кричал, выпалил из двустволки оба заряда, потерял где-то в темноте котомку с патронами, затем, видя тщетность своих усилий, бессильно опустил руки и заплакал. Вот тогда и появился ОН… Рыжий призрак гор, которым из поколения в поколение стращали друг друга пастухи, тот самый, что появлялся иногда в окружении волков и брал из пастушьего добра то, что ему нужно. Трудно сейчас, спустя столько лет, сказать — явь это была либо просто галлюцинация, созданная взбудораженным сознанием, — но ОН возник из тьмы, бесшумно, как призрак, рыжий, большой и страшный. ОН схватил что-то у костра, — как потом оказалось, пропала отцовская котомка с патронами, — затем перерезал горло двум овцам, взвалил их на спину и так же бесшумно растворился во тьме.

Потом, спустя многие годы, Артур, каждый раз вспоминая об этой ночи, невольно содрогался. Внезапно возникший мистический страх сохранился в памяти на всю жизнь в форме чего-то запредельного: призрачные серые тени, оскаленные пасти, мерцающие в темноте глаза и жуткая рыжая фигура, двигавшаяся совершенно бесшумно…

Вой опять возник в пропасти ночной мглы — на этот раз, как показалось Артуру, гораздо ближе. Создавалось такое впечатление, что волк или несколько неотвратимо приближаются к тому месту, где он сейчас сидел.

Командир боевиков встал, оцепенело глядя в темноту, в ту сторону, откуда приближался звук. Ему вдруг стало жутко, зябко как-то… Стряхнув оцепенение, повернул голову к огням своего лагеря, прислушался — хорошо различимые в ночной тиши, доносились звуки нормальной жизни: приглушенный говор, смех, позвякивание посуды.

Да ну, что за чертовщина! Это просто нервы расшатаны — вот и мерещится… Слева, в сотне метров — пост, четверо вооруженных парней. Примерно на таком же расстоянии справа — еще один. Если что — достаточно только крикнуть.

Поста нет только со стороны ущелья, откуда доносится этот ужасный вой. Там охранять нечего — со дна ущелья может подняться только классный альпинист в соответствующем снаряжении. Или горный козел — при огромном напряжении сил и сноровки. Хотя зачем козлу карабкаться по почти отвесной скале туда, где обитают люди?

Правда, в стене ущелья есть небольшая дыра, русло высыхающего летом ручья, но по нему с большим трудом пролезет только ребенок.

Артур вспомнил, как они с Аюбом, будучи десятилетними пацанами, на спор спускались в ущелье по этому руслу, преодолевая панический страх, — вот-вот тесные стенки сомкнутся и навсегда задавят в своих каменных объятиях!

Черт! Проклятый Аюб — никуда от тебя не деться… А по руслу действительно сейчас может пролезть только ребенок. Или собака. Или…

Вой раздался в третий раз — теперь совсем близко. Ужас ледяной рукой сдавил сердце Артура. Он хотел было побежать к посту, но не смог — ноги внезапно сделались ватными, Хотел крикнуть истошно — бесполезно, голос отказывался повиноваться рассудку.

Луна, минуту назад скрытая мглистым облаком, показалась вновь, озарив окрестности мерцающим безжизненным светом.

Внезапно какое-то чувство, помимо воли, как удар извне, заставило Артура бросить взгляд назад. На противоположной стене ущелья, совсем близко, метрах в трехстах, стояла неподвижная черная фигура.

О Аллах! Неужели часовые ее не видят?! Холодный могильный ужас исходил от этой фигуры — сердце Артура зашлось в бешеных скачках, горячая волна ударила в голову.

Страшным, нечеловеческим усилием воли он отвел взгляд от ЭТОГО и увидел… То, что командир боевиков увидел, уже не испугало его — только мутнеющее сознание зафиксировало: навстречу, бесшумно стелясь по редкой траве, стремительно неслись три серые тени.

Безжалостные фосфоресцирующие глаза, испускающие всепоглощающую энергию ненависти — потусторонний фантом из Бездны.

И последнее, что выхватило угасающее сознание из этой жизни, — страшная улыбка клыкастой белозубой пасти…

Солнце палило нещадно. Преломляясь о вершины окрестных гор, лучи причудливо искажали панораму, заретушированную синей дымкой, создавая порой поразительные оптические эффекты, похожие на цветные галлюцинации.

Иван возлежал на крыше вагончика, поглощая дозу ультрафиолета, недополученную в отпуске. Лениво поднял голову, оглядываясь — красота!

Проклятая дыра, чтоб ей провалиться! Днем — пекло, а ночью запросто можно простыть…

Цветные глюки, к счастью, более его не преследовали. Проснувшись как-то в обед (он ложился спать с первыми лучами солнца), Иван вдруг вспомнил все, что с ним произошло. Он прочел на своем веку достаточно книг, видел множество фильмов, где герой или героиня почему-то теряют память, а потом внезапно ее обретают вновь. И в момент обретения этой самой памяти они испытывают невероятное потрясение. Слезы, буйный восторг, стенания на фоне грохочущих молний и проливного дождя. Герой, обычно весь мокрый, кулаком грозит стихии или валяется в грязи под стволом вражьего пистолета, с блуждающей улыбкой на одухотворенном лице — но с памятью.

Ничего такого с ним не произошло. Он просто проснулся, потянулся, ощутил, что все прекрасно помнит, и с каким-то злорадным удовлетворением буркнул:

— Ну, спасибо, шаман… Теперь, рахиты, я буду вашей мамой. А сися у меня одна, так что сосать будете по очереди…

Положение заставы было незавидным. Сверху, за перевалом, — отряд соседей, возможно, тот самый, что расстрелял село, где сейчас стояла застава.

Вопреки логике, отряд не отходил в глубь Первой Республики — как будто чего-то ждал. Наблюдатели боевиков сидели в двух километрах от заставы и активно следили за прилегающей местностью.

— И чего вам надо, придурки? — в очередной раз проворчал Иван, откладывая бинокль в сторону и переворачиваясь на спину — пузо тоже хочет своей дозы радиации. — Шли бы вы, пока не началось…

На расстояние снайперского выстрела никто из соседей не приближался, мины из-за бугра не швыряли — это обнадеживало. Похоже, там у них толковый командир, знающий тактику, — не подставляет зря своих людей, не беспокоит почем зря войсковиков. С другой стороны, затянувшееся молчание супротивника настораживало — не уходят, таятся, значит, чего-то замышляют.

Чего?!

— Ты скажи, ты скажи, че те надо, че те надо… — лениво протянул Иван и три раза хлопнул ладонью по жестяной крыше — тут же над срезом крыши возникла смуглая рука, протянувшая командиру фляжку с родниковой водой.

Напившись, капитан вернул фляжку и вновь попытался уснуть. Однако тут же вспомнил, что в 13.00 предстоит очередная встреча со старейшинами и командованием отряда самообороны, расстроился и окончательно расхотел спать.

Ежедневно его терроризировали местные мужики из отряда самообороны, затаившегося в километре ниже заставы. В первый же день, как только он принял участок от нервного комбата оперативной бригады, готового стрелять в любого, кто не славянин, к заставе подогнали нулячий джип «Чероки».

Весь салон был забит десятилитровыми оплетенными бутылками с залитыми сургучом горлышками.

— Это — лучший коньяк на Кавказе, — важно пояснил глава Совета старейшин, прибывший на переговоры с новым начальником заставы. — Ему семьдесят лет. Он нигде не продается, ты понял, начальник?! Нигде! Одна бутылка стоит полмашины вот этой… Это тебе, начальник, машина и коньяк — все тебе.

Документы на машину оформлены — бери, твое, все законно.

— Подарки люблю, — ни капельки не смутившись, бодро гаркнул Иван.

Он провел на Кавказе много лет и прекрасно знал — важность просьбы, что последует за вручением подарка, будет вполне эквивалентна ценности подношения.

— Чем я могу вам помочь?

— Ты знаешь, начальник, через границу здесь, кроме как через этот перевал, никак не перейти, — с ходу приступил к делу глава Совета старейшин. — Горы кругом. Ты перевал держишь. Там — смотри, э! — сидят эти твари, что расстреляли это село. Пусти нас туда… И все! Машина, коньяк — все твое.

— Это — чужая территория, у Первой Республики — суверенитет, — терпеливо стал объяснять Иван. — Нельзя вам туда. У меня приказ — обеспечить буфер… И почем вы знаете, что это именно те люди, которые расстреляли село?

Там может быть кто угодно…

— Эти козлы в любой момент могут отойти в глубь территории! — занервничал глава. — Тогда мы их никогда уже не достанем… Слушай — всем святым тебя заклинаю — пусти! Мы того начальника уламывали — не хотел. Тебя тоже уламываем… Но ты смотри — терпение человеческое не вечно! Смотри, когда-нибудь оно кончится, и мы сами, без твоего разрешения, полезем на перевал… Смотри!!!

— Я посмотрю, — пообещал Иван. — Посмотрю, как вы полезете. Снизу вверх, двумя взводами, на хорошо укрепленные позиции роты. На минометы, зенитную установку, тяжелые пулеметы и так далее… Ага… Короче! Дистанция — километр. Считать умеете? Кто сократит дистанцию — огонь на поражение. На переговоры — не более пяти человек, без оружия, не чаще одного раза в сутки.

Все, разговор окончен…

Это была первая попытка общения. Ежедневно она возобновлялась — местные товарищи с маниакальной настойчивостью пытались убедить Ивана принять машину и пустить их на перевал…

Из-за мазанки, которая своей наполовину обваленной стеной прикрывала командирский «бэтээр», вылез всклокоченный со сна радист.

— Тыщ капитан! Донец передал, что к вечеру к нам будет какая-то экспедиция — научная. Список передал — я записал. Будут работать на местности, в пределах республики. Велел к границе не пускать, на заставу — тоже. Пусть, говорит, ниже нас располагаются, на линии отряда самообороны. И — никаких контактов.

— Ага, — хмуро ответил Иван, почесывая пузо. — Ты его в задницу послал?

— Никак нет! — Веснушчатая харя расплылась в хитрой улыбке. — Это не радист был — помощник коменданта сам лично разговаривал. Он вас вызвал, чтобы подошли. Я вашим голосом обстановку доложил — вы же спите, сказали, жопу порвете…

— Довыеживаешься когда-нибудь… Ладно, хер с тобой… Из вагончика немедленно выскочил заместитель Ивана — лейтенант Серега Луков.

— Командир! Это ж класс! Там, возможно, телки будут! Нет — точно будут! Какая ж экспедиция без баб? — Луков испустил плотоядное рычание, закатив глаза и пару раз неприлично дернул тазом. — Давай их в нашем вагончике разместим, а, Вань?

— Вот ты тормоз, Серый, — вяло отозвался Иван. — Бабы в лагере? Да ты епанулся совсем… На пушечный выстрел не подпущу! Иди готовься к воспитательной работе. На оперативном информировании прочитаешь лекцию: «О вреде беспорядочных половых связей в условиях высокогорья». Вопросы?

— Да ты че, Вань?! — Луков удивленно вытаращился на командира. — Мы ж в боевых условиях! Какая лекция?!

— Молчать, лейтенант! Выполнять распоряжение — бегом! — сам не зная, что на него нашло, скомандовал Иван. Луков, обиженно засопев, исчез в вагончике. Командир, удрученный своим внезапно испортившимся настроением, свернул матрац и сполз вниз.

Экспедиция прибыла под вечер. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив все вокруг в пожарные цвета, когда внизу показался тентованный «КамАЗ».

Натужно урча, он еще долго карабкался по серпантину вверх и подобрался к лагерю, когда сероватые сумерки начали заполнять лощины сгустками темноты.

Иван встречал гостей, спустившись от расположения заставы метров на сто пятьдесят. Он решил, что ближе экспедицию не подпустит, мало ли чего у них там — бабы, водка… Хоть и верил командир в своих парней, но твердо придерживался принципа, который вдолбили в офицерское сознание еще с курсантских времен. Принцип был прост и незыблем: куда солдата ни целуй, везде — жопа.

Поравнявшись с Иваном, «КамАЗ» остановился. Распахнув дверь, из кабины на грунт спрыгнул маленький уродливый человечишка, с непропорционально огромной плешивой башкой. У Ивана томительно засосало под ложечкой, он с огромным трудом поборол охватившее его бешенство, затвердел лицом и остался стоять на месте, внешне совершенно безразличный к происходящему.

— Начальник экспедиции, профессор Пульман. — Человечишка протянул Ивану руку, пытливо всматриваясь в его лицо — мешали блики кровавого заката, Иван расчетливо стоял спиной к падающему за горизонт солнцу. — У нас для вас сюрприз, юноша… Саша!

Из кабины полез Бабинов. Иван изобразил радостное удивление и воскликнул:

— Дядя Саша? Ты как здесь?

Обнялись. «Дядя Саша» сообщил, что он помощник начальника экспедиции.

— Бабы, водка есть? — деловито поинтересовался Иван.

— Никакой водки, — заверил Пульман. — Никаких баб. Нас десять человек, все мужчины. Да, да, я знаю — по списку одиннадцать. Доцента одного потеряли в предгорье — пьянствует, сволочь, где-то. А теперь, молодой человек, послушайте меня внимательно… — Пульман сделал паузу — Иван страшно напрягся, лихорадочно соображая: убить козла одним ударом или попробовать судьбу на прочность? Шаман обещал… Черт! Он сдержался — решил попробовать…

— Шарки — Маркс — Крюшон — Железо — Софья… — вкрадчиво, медоточивым голосом проворковал Пульман. — Ты будешь слушать меня и выполнять все распоряжения. Я…

— Ты засунешь этот код себе в жопу, — торжественно провозгласил Иван, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться от охватившего его буйного восторга. — И будешь пока что вычерпывать дерьмо в солдатском сортире. Пока дядя Руслан не прикатит сюда и не распорядится, что с тобой делать…

Сказать, что Пульман и Бабинов были поражены, значит сильно поскромничать. Психотерапевт застыл как вкопанный, медленно качая башкой и впиваясь взглядом в лицо Ивана — словно собирался отчаянно крикнуть:

— Нет, этого не может быть!!!

А «дядя» разинул рот и начал медленно покачиваться — вот-вот грохнется в обморок. Иван снял автомат с предохранителя, наставил на супостатов и пообещал «дядечке»:

— А тебя, рахит, я буду пытать. А потом, когда скажешь, кто убил мою мать, отдам тебя горцам и шепну, что ты — шпион соседей — тех, что за перевалом сидят… Луков! А ну, кто там — ко мне!!!

Со стороны лагеря стремительно стартовал с десяток бойцов, из числа наблюдавших за приездом экспедиции — подскочили и застыли рядом в охотничьей стойке, поедая командира преданными взглядами. Лейтенант солидно подходил сзади, тоже, однако, торопясь — любопытство пересиливало недавнюю обиду.

— «КамАЗ» прошмонать до винтика, людей раздеть, все отобрать, опять одеть — и под замок в погреб, приставить караул. Имущество… Хм, имущество… Растащат ведь, пиздроны. Имущество перегрузить в новый «бэтээр» на левом фланге, люки задраить, опечатать моей печатью, сдать под охрану шестому посту. Вопросы?

— Мы их арестовываем? — удивился Луков. — Гхм… А если кто из них захочет выйти из погреба?

— Огонь на поражение, — спокойно ответил Иван и добавил, с удовлетворением наблюдая отчаяние на лицах супостатов:

— Это — государственные преступники, за голову каждого орден дадут. Все — выполнять…

15

Отыскать республиканское отделение РАН не составило особого труда.

Первый же гражданин, к которому обратились, подробно объяснил, как добраться по требуемому адресу.

Гораздо сложнее было выяснить дальнейшую судьбу экспедиции Пульмана. В регистрационном отделе, куда их направили при входе, Руслану и его соратникам долго и нудно втолковывали, что такие сведения являются государственной тайной, достоянием республики и свободной передаче ни в коем случае не подлежат.

Около полутора часов ушло на бесплодное хождение по кабинетам, уговоры, увещевания различных должностных лиц — все тщетно.

— К Шакуеву поезжайте, — советовали агентам в каждом кабинете. — Это заведующий департаментом науки и образования. Даст команду — все данные предоставим. А так — ни в коем случае, что вы!

В одном кабинете воспользовались телефоном и попробовали созвониться с этим самым департаментом. Шакуев оказался страшно занят — нужно было записываться на прием за три недели…

Да, судя по всему, с гостайнами в стенах данного учреждения обращаться умели.

Раздосадованные и отчаявшиеся агенты вышли в пустынный вестибюль и присели на прожженный окурками кожаный диванчик — обсудить положение. Некоторое время они обменивались мнениями, но увы — пока что ничего толкового не вырисовывалось. Раскрываться в республике — значило поставить операцию под угрозу срыва.

А как собирать информацию, пребывая на положении частных лиц?

Когда поток идей иссяк, все уныло приумолкли. Внезапно Ахилл, рассеянно оглядывавший вестибюль, впился взглядом в одну точку. Некоторое время он беззвучно шевелил губами, затем неожиданно, как-то наотмашь, зашелся в длительном приступе икающего смеха.

Остальные уставились на него с недоумением: Руслан настойчиво начал интересоваться, что случилось, а лысый профессиональными движениями потрогал лоб и пощупал пульс смехуяна.

Тот, скорчившись от смеха, отмахнулся от них и, продолжая икать, ткнул пальцем на противоположную стену. Там висела огромная карта Северного Кавказа, надпись на которой гласила: «Научно-исследовательские экспедиции республиканского отделения РАН — 1998 год».

1998 год, по всей видимости, был чрезвычайно суров и тяжел для республиканской науки — на карте была обозначена флажками всего одна экспедиция. Внизу под картой был прикреплен листок с подробным описанием маршрута экспедиции профессора Пульмана, а также ее научные цели и план работы…

Прошатавшись до обеда в поисках транспорта для перемещения по маршруту движения экспедиции, группа в полном составе явилась в привокзальный ресторан с мухами и запахом давно умершей коровы. Судьба явно не баловала агентов отсутствием трудностей. Автобусы и другой транспорт в ту сторону не ходили. Все сообщения с высокогорными поселками осуществлялись посредством личной инициативы местных жителей, а в данный момент, как назло, ехать туда никто не собирался — незачем было. Вдобавок ко всему на любой выход автоединицы из столицы республики требовалось письменное разрешение коменданта особого района. Аналогичное же разрешение требовалось для пребывания в районе ЧП лиц, не имеющих местной прописки.

Подобных документов у них не было, так же как и не было времени на их добычу. Обычная схема с угоном нужной транспортной единицы и скрытым выдвижением в обусловленный район в данном случае не срабатывала ввиду жесткого пропускного режима и армейских постов, в изобилии понатыканных на подступах к столице республики.

Пообедав, троица вышла из ресторанчика в привокзальный парк с чахлыми акациями и ароматом древней мочи. У выхода из парка ее поджидала новая неприятность в лице коренастого капитана в камуфляже израильского производства для зимних районов, на который почему-то были пришпандорены обычные желтые звезды с повседневной формы. Выражение физиономии должностного лица не давало повода заподозрить его в дружелюбных намерениях.

— Помощник коменданта капитан Федоров, — приложив руку к берету, представился он. — Я сегодня вас наблюдаю в самых разных местах, где не положено, весь день. А ну, предъявите документы на предмет отождествления личности!

Выяснив, что документов на право пребывания в особом районе у них не имеется, а приехали они, чтобы навестить друга Руслана, с которым они якобы проходили срочную на Дальнем Востоке, капитан расплылся в плотоядной улыбке и вкрадчиво скомандовал:

— А ну — бегом вон в ту машину!

У ворот стоял армейский «66» с тентованным кузовом. Рядом лениво прохаживались трое солдат с автоматами. Тяжко вздохнув, агенты забрались в кузов — день переставал быть томным.

После недолгой езды машина остановилась у обшарпанного здания комендатуры. В недалеком прошлом здесь размещалась администрация республиканской скотобазы, о чем красноречиво свидетельствовала вывеска при входе во двор, изображавшая какое-то мистическое животное — помесь ихтиозавра и буйвола с могучими клыками.

Задержанных подвели к кабинету, на двери которого на листе ватмана было написано от руки: «Комендант особого района п/п-к Протас Н.В.».

Комендант — упитанный, багроволицый, с бойкими глазами — кричал что-то по телефону. Дождавшись, когда он закончит кричать, капитан с недружелюбным лицом доложил:

— Вот. С утра весь день шарахаются по городу, где не положено, вынюхивают. Документов на право пребывания в особом районе нету.

Бегло просмотрев паспорта задержанных, комендант поинтересовался, какова цель прибытия. Выслушав объяснения насчет друга Руслана, который живет в дальнем селе, чиновник нахмурился.

— В заложники захотели? В наемники захотели? Я вас задерживаю… до полного выяснения действительности наличия этого вашего Вугара Новрузова.

Такой поворот дела весьма обескуражил путешественников. Они начали наперебой увещевать своего заточителя, призывая к гуманности, ссылаясь на отсутствие времени и недвусмысленно намекая, что в долгу не останутся.

В конце концов власть имущий крикун рявкнул:

— Я думаю, торг здесь неуместен! Тут процессом командую я, понятно вам?!

Пленников постыдно выдворили из кабинета. Когда их проводили под окнами крикуна, они имели удовольствие слышать обрывки беседы сурового задержателя с кем-то по телефону:

— Да, да, за месяц первое задержание! Да, да, сразу трое. Очень, очень шустрые и небезопасные! Дикие гуси — не иначе… Ну вот, а вы говорили, разведка ни к черту…

Помещение для временно задержанных представляло собой старый каменный сарай, который располагался аккурат против окон кабинета коменданта, метрах в десяти от здания.

Весь остаток дня приунывшие пленники имели возможность благодаря выдающейся силе легких Протаса Н.В. прослушивать его служебные разговоры по телефону, из которых, ввиду обилия специфических терминов и сугубо армейских афоризмов, больше половины они не поняли.

Тем не менее к концу дня агенты были в курсе всех событий, творившихся в районе ЧП…

С утра изрядно помятых и невыспавшихся путешественников вывели умываться и справлять естественные надобности. Затем покормили — это была какая-то трудноусвояемая бурда, именуемая конвоем армейской пищей.

Даже многоопытный Руслан, накоротке знакомый с тюремной баландой, отпробовав жуткого варева, был ввергнут в состояние легкого шока.

— Вам что… все время вот ЭТО дают? — тихо спросил он солдата, который пришел забирать посуду.

— Ага, это, — сыто рыгнул краснощекий крепыш. — А что?

— И вы это едите?

— Не-а! Че мы — идиоты, что ли? Мы этим задержанных кормим, а сами шашлык едим — вон, ресторан под боком…

Они едва успели опомниться от завтрака, а их уже поджидал следующий удар. С утра комендант и его помощник укатили по делам. Старшим по комендатуре остался начальник караула — сержант.

Он вывел пленников во двор, всучил им веники, лопату с трухлявым черенком и приказал произвести генеральную уборку двора. Когда возмущенные мастера международного сыска попытались было выразить свое несогласие со столь вопиющим нарушением прав человека, юный солдафон коротко пояснил, что на них таковые права не распространяются. Потому как они из разряда человеков временно выбыли, поскольку задержаны за нарушение режима ЧП и переведены в разряд подозреваемых черт знает в чем. А если будут возмущаться, он шепнет коменданту и тогда их отдадут на фильтр. А там их будут держать до тридцати суток — по закону и там очень скверно, одни аборигены, славян — никого… И вообще им явили великую милость, оставив в комендатуре, только потому, что они славяне.

Радуйтесь, в общем…

Уныло разобрав матбазу, незадачливые фрондеры разбрелись по двору, который, по всей видимости, не убирался с момента закладки фундамента скотобазы, а может быть, и раньше.

— С утра — и до ворот! — распорядился сержант, с небывалой легкостью совместив пространственно-временные параметры. Это предвещало несколько дней каторжной работы…

В час дня приехали комендант с помощником, прошли в кабинет.

Некоторое время оттуда долетали обрывки разговора о каких-то женщинах, рыбалке, намечавшейся пересменке… Минут через пятнадцать пронзительно затрезвонил телефон. Руслан, пристроившийся подметать под самыми окнами, навострил уши и подошел поближе. Разговор неожиданно оказался очень даже интригующим.

— Не может быть! — с ходу начал орать Протас. — От кого?

Правительства?! Да я отвечаю тут за каждый клочок земли… Есть… При чем здесь мои погоны? Есть… так точно… При чем здесь трибунал, товарищ генерал?

Почему не доложили? Так сами не знали… Есть… Есть… — Он бросил трубку и потерянно сообщил помощнику:

— Вот это жопа, Валера… Вот это… Нет, ты представляешь? Командующий группировкой звонит. Мне — командующий. Врубаешься?

А я, как дурак… Короче, сегодня утром, в семь часов, подразделение спецназа, которым командует этот долбаный Андреев, при поддержке местного отряда самообороны, с боем прорвалось через границу… Нет, это жопа… Ага, и двинулись в глубь территории соседей. Сейчас они засели у подножия горы Шах-Тагат, бой ведут. Соседи, говорит, заявили протест по всей форме, а он, командующий то бишь, ни в одном глазу… Никто, падлы, не доложил — они там уже полдня развлекаются, а я тут… Че делать-то, а?

— Работать будем, — невозмутимо отозвался помощник. — Щас побегу к связистам, вызвоню командира отряда — пусть собирает подразделения, выдвигается. Сам подыму резерв, тоже туда двинусь. Часа через четыре будем… А вам надо лететь на место происшествия — положено…

— Зачем на место? — затравленно воскликнул Протас. — Чего я там смогу сделать? Там же бой!

— Да уж придется, — буркнул помощник. — Иначе под суд отдадут — сто пудов… Так что летчикам звоните, пусть вертушку готовят. А я побежал к связистам. Удачи!

Выскочив из здания, капитан пробежал через двор и исчез за воротами. Протас уже ругался по телефону с командиром экипажа, требуя немедленной подготовки к вылету.

Руслан осмотрелся. Вот оно как вышло-то… Ситуация выскочила из-под контроля. Итак, что мы имеем? Трое часовых собрались возле колонки и оживленно обсуждали случившееся — разговор Протаса слышал весь двор.

Руслан вплотную подошел к окну кабинета, осторожно заглянул внутрь. Протас, сняв повседневную форму прыгал на одной ноге, вдевая вторую в штанину камуфляжа. Рядом, на диване, лежали бронежилет, камуфляжная куртка и портупея с кобурой, в которой топорщился пистолет.

Руслан зашел за угол здания, выпал из поля зрения скучившихся конвоиров и помахал метелкой, привлекая внимание. Напарники, работавшие в разных концах двора, уставились на него. Руслан ткнул себя в грудь, показал на здание, затем потыкал в сторону каждого из них и махнул рукой за угол — в сторону конвоя. Агенты понятливо кивнули и, делая вид, что усердно работают, начали медленно приближаться к колонке, образуя вокруг конвоя своеобразный треугольник.

Пока они проделывали эти незамысловатые маневры на местности, Руслан незаметно проскользнул в здание. Приоткрыв дверь кабинета, он осторожно заглянул внутрь. Протас стоял, согнувшись, спиной к двери, и зашнуровывал ботинки, тихо матеря спецов, устроивших ему такое вот приятное времяпровождение.

Когда ему в затылок уперся ствол пистолета и вкрадчивый голос произнес: «Тихо, мальчик…» — он на секунду застыл, затем резко разогнулся и бросился к дивану, не обращая внимания на то, что его еще два раза крепко ткнули стволом в висок, схватил портупею — пистолета в кобуре, естественно, не было.

— Ты? А… — Комендант, не в силах произнести фразу, потыкал пальцем в сторону пистолета в руке Руслана.

— У меня как раз не было пистолета — так что пришлось взять твой, — объяснил Тюленев. — А ты, видать, непуганый идиот. Если бы в тебя хоть раз стреляли, ты бы так не резвился под стволом, придурок. Может, хочешь попробовать? — Он прицелился в ногу подполковника и сощурил правый глаз.

Несколько уязвленный Протас совсем не испугался и вдруг отреагировал весьма своеобразно, возвысив голос более, чем положено простофиле, у которого отобрали оружие:

— Ты! Отдай пистолет! Он с патронами! Он за мной закреплен! У каждого должен быть свой пистолет!

Руслан немедленно шагнул вперед и сурово пнул крикуна в печень, отчего тот скрючился, скорчил страдальческую гримасу и осел на пол.

— Слушай внимательно и запоминай, идиот. — Руслан приставил ствол к виску коменданта и больно надавил:

— Мы — специальная секретная группа с особой миссией. Имеем неограниченные полномочия. Будешь мешать — пристрелю, как собаку. Поможешь — вытащу тебя из той передряги, о которой ты разговаривал с командующим по телефону…

Подполковник удивленно вытаращил глаза и с сомнением покрутил головой:

— Откуда ты знаешь? Ты кто…

— Рот закрой и слушай. — Руслан опять надавил стволом на его висок. — Сейчас мы едем на аэродром и вместе летим на место происшествия. По дороге я тебя введу в курс дела. Если без команды рот откроешь — пристрелю.

Пошел!

Они вышли во двор, где уже поджидал заведенный «уазик».

Водитель-солдат, положив автомат на соседнее сиденье, листал какой-то журнал.

Подойдя к машине с правой стороны, Руслан три раза громко хлопнул в ладоши, сунул пистолет за пояс, и, схватив с сиденья автомат, направил его на водителя, щелкнув предохранителем.

— К машине! Руки за голову!

Водитель, изумленно уставившись на невесть откуда взявшегося агрессора, медленно выполз из машины, не забыв, однако, спросить у коменданта:

— Чего это, а? — на что Протас неопределенно пожал плечами.

Между тем агенты быстренько разоружили конвоиров, даже не нанося неизбежные в таких случаях побои. Коренастый Ахилл прыгнул к двоим, выдернул из их рук автоматы и легонько оттолкнул оторопевших солдат, отчего те сели на задницы. То же самое лысый проделал с третьим. Сержант где-то спал — искать его не стали, а караул заперли в сарай, где недавно томились сами.

— Оружие нам понадобится на время операции, — пояснил Руслан коменданту. — Потом отдадим — слово офицера.

«Слово офицера» неожиданно благоприятно подействовало на Протаса — он безропотно уселся на переднее сиденье, дождался, пока агрессоры разместятся сзади, и буркнул водиле:

— На аэродром…

16

Обычно «день» Ивана складывался следующим образом: всю ночь он шарился меж постов, с первыми лучами солнца сдавал смену заместителю, принимал «ванну» (прыгал в бочку с родниковой водой и немедленно выскакивал с диким криком, после чего досуха растирался полотенцем) и ложился спать.

В этот раз отдохнуть ему не дали. Едва он провалился в царство Морфея, как был разбужен страшным грохотом. Вскочил, заправился, схватил автомат, кувырком выскочил из вагончика и свалился в траншею — еще не проснувшись толком, на получетвереньках засеменил к первому посту на правом фланге — там повыше, хороший обзор. Со всех сторон бухало и визжало — рвались фугасные мины, стрельба из всех видов оружия слилась в единый мощный рокот, безжалостно давивший на перепонки.

Добравшись до первого поста, Иван осторожно высунул голову над бруствером, осмотрелся. Со стороны перевала на заставу обрушивался шквал огня.

Из-за гребня мерно бухали минометы — ничем не достать, разве что лупить вслепую из своих двух стодвадцатимиллиметровок — корректировщика нет!

— Совсем навернулись? — пробормотал Иван, не слыша себя. — Или у них там переворот? Сидели-сидели — вдруг, нате вам!

На позициях заставы постепенно налаживался обычный боевой бардак, на этот раз усугубленный некоторыми нюансами. Бойцы прочно сидели на позициях, хорошо укрывшись, и без паники вели огонь каждый в своем секторе по расчету — это радовало. А между бойцами постепенно вклинивались «волосатики» из местного отряда самообороны, самовольно подтягиваясь снизу, падая в траншею и с ходу вступая в бой.

Иван досадливо крякнул — воспрепятствовать несанкционированной поддержке нельзя, люди уже вломились в огневую суматоху, из которой вырвать человека может только смерть. Посмотрел на часы, прикинул, сколько времени понадобится приданным средствам, чтобы развернуться и побаловать врага огневой мощью. Что-то опаздывают… Только подумал, как тут же заговорила зушка. Иван повел биноклем в ту сторону и выругался в отчаянии: зушкой управлял какой-то расхристанный «волосатик», самозабвенно орущий что-то в боевом экстазе — он очень толково размещал огонь по фронту, плотно накрывая вспыхивающие на перевале огоньки, а командир расчета, сержант, сидел рядом за перископом и корректировал работу отставного мастера-зенитчика.

— Совсем от рук офуели! — заорал Иван, ударяя кулаком по брустверу, и тут же пригнулся от нового грохота, перекрывшего канонаду, — это одновременно вступили в бой расчеты минометов и СПГ-9, а за ними, сориентировавшись наконец в секторах, башенные пулеметы БТР.

Шквал огня со стороны перевала резко утух — теперь было очевидно, что незадачливым агрессорам приходится туго.

— А вы как думали, рахиты! — заорал Иван. — Мои приданные вам всю жопу разнесут! Какого хера лезли?

— Командир — надо на «бэтээре» проскочить по левому флангу за бугор, наебнуть их минометы!!! — захрипел на ухо Ивану свалившийся невесть откуда в траншею командир отряда самообороны, взбудораженно сверкая глазами и раздувая ноздри. — Не ссы, не спалят — прижмем огоньком, проскочим… А?! А лучше на двух — вернее будет!

— Пошел ты! — крикнул в ответ Иван. — Сто пудов спалят… Блядь, это что такое?! Это кто, блядь, разрешил?!

С левого фланга заставы стартовал «бэтээр» — тот самый, в который накануне сгрузили имущество экспедиции и сдали под охрану шестому посту. Новая машина легко проутюжила каменистую осыпь перед позициями заставы и скоренько поперла вверх по краешку полосы огня, развернув башню вправо и экономно изрыгая из обоих пулеметов короткие очереди.

— Командир — профессор съебался! — В окоп свалился чумазый Луков, обалдевший от грохота. — Вместе со всей экспедицией! И расчет «бэтээра» прихватил!

— Че ты несешь?! — страшно оскалился Иван, сгребая лейтенанта за бронежилет и подтягивая к себе. — Как это — съебался?! Как это — расчет?! Он же, тварь, под oxpaной!

— Не знаю! — жалобно взвыл Луков, не решаясь встретиться взглядом с командиром. — Весь шестой пост — будто обкурились… Валяются в окопе и прутся с пальца — меня увидели, как начали ржать! Может, он дал им чего?

— Спалят, на хер! — тоскливо прошептал Иван, наблюдая, как зеленый жук быстро лезет к перевалу. — Бля буду — спалят… пи-да-ра-сы!!! И пацанов вместе с ними. Вот что, Серый, я беру отделение, беру «бэтээр» — и за ними. А ты — руководи боем. Хотя фуля тут руководить — оно само…

— Стремно в одну коробку гнать! — убежденно крикнул командир отряда самообороны. — Обязательно спалят! А ты по ту сторону не лазил — местность не знаешь! Погнали на двух «бэтээрах» — твой расчет и я с мужиками на одном, а ты со своими пацанами — на втором! Я первым пойду — я тут каждый камушек знаю! Погнали, командир, я тебе дело говорю!

— Ну, хер с тобой! — недолго размышляя, согласился Иван. — Теперь уж — один хер… Погнали!

Через пять минут два «бэтээра» стартовали из своих окопов и по левому флангу побежали в гору. Лихие гранатометчики противника не сочли целесообразным почтить их своим вниманием — как-то недосуг было. Пологий скат перевала, на котором неосмотрительно расположились боевики, превратился в ад, в котором не было времени думать о преобладающем поражении бронированных целей — выжить бы…

В вертолете Руслан в самых доступных выражениях объяснил Протасу суть дела:

— Там находится группа международных террористов — это именно они заварили всю кашу. Мы давно за ними следим. Если б ты нас вчера не повязал — ничего бы этого не было. А сейчас они наворотят дел — за десять лет потом не расхлебаешь! А с тебя погоны снимут — это железно! И под суд пойдешь как пить дать!

Успокоенный Протас откровенно загрустил. Он не хотел под суд. Без погон тоже не хотел — до пенсии оставалось не так уж много.

Во попал! Прослужить все время на паркете, под железной рукой всесильного покровителя, а тут… Ничего себе — подышал горным воздухом! Попил коньячку! Тут уж никакой покровитель не поможет…

Руслан, заметив, что клиент дошел до кондиции, счел нужным прояснить ситуацию:

— Ну ты не больно-то расстраивайся. Если поможешь и операция пройдет успешно, может, еще и орден дадут. От тебя требуется только выполнять мои распоряжения. Усек?

Вертолет медленно, как казалось, продвигался к точке, указанной на карте, предусмотрительно отобранной у коменданта. Сам комендант немного приободрился и даже начал задавать вопросы по существу. В частности, его интересовало, какую цель преследуют террористы — зачем рванули через границу и для чего им гора. И еще — что ему делать?!

Услышав, что на горе находится тщательно законспирированная сверхмощная станция спутниковой связи и террористы хотят с ее помощью уничтожить систему ПРО НАТО, Протас удовлетворенно закивал головой. Что такое какой-то пограничный конфликт и гибель нескольких десятков человек по сравнению с таким катаклизмом? Тьфу — пылинка, никто и не вспомнит, ежели вдруг случится на самом деле террористам осуществить своп планы. Когда же ему сообщили, что всю операцию проделает группа Руслана, а от него потребуется только переправить их потом в столицу Второй Республики, комендант и вовсе воспрял духом.

Через сорок минут вертолет вплотную приблизился к месту событий.

Еще издали можно было заметить, что у подножия горы идет бой. Красные ниточки многочисленных трасс пронизывали все пространство у южного склона. С обеих сторон то и дело поднимались долго не оседающие клубы пыли от разрывов мин.

Судя по всему, значительный перевес в огневой мощи был на стороне осаждающих — разрывов на позициях засевших у горы было больше, жирно чадили два подбитых «бэтээра» — третий забрался в какую-то природную впадину и пока что был цел — по крайней мере, так казалось сверху.

— Что творится! Прям как в кино! — остолбенело проблеял Протас, прильнувший к иллюминатору. Такого он еще не видел. Зачарованно созерцая панораму сражения, комендант вдруг изменился в лице: впереди, по курсу движения вертолета, пролетело несколько ленточек-трасс.

— Это что они… По НАМ?! Твою мать… Заворачивай!!! Заворачивай, я сказал!!! — В нем вдруг проснулся командирский рык. Не обращая внимания на то, что дверь в кабину закрыта и экипаж его слышать не может, Протас отчаянно командовал поворачивать назад.

Руслан, легонько саданув крикуна в поддых, посоветовал открыть дверь и дать команду экипажу, чтобы облетели гору с другой стороны. Но пилоты и сами сориентировались — заложив крутой вираж, вертолет резко пошел вверх и двинулся вокруг горы.

Поднимаясь над северным склоном к вершине, они увидели прямо перед собой, возле довольно большого, по всей видимости, свежевырытого котлована, копошащиеся в снегу фигурки.

— Вот они — террористы! — взволнованно заорал Протас, пытаясь выхватить у сидящего рядом коренастого автомат. — Да мочите же, чего ж вы!!! — Коренастый молча саданул крикуна в живот и усадил на скамейку.

— Молчать! На этом твоя деятельность пока прекращается! — крикнул Руслан, протискиваясь к двери. — Дай команду пилотам — пусть посадят машину в ста метрах выше этой компании… Ну, хлопцы. — Он обернулся к своим. — Я вас прошу — этот козел нам нужен живым…

Через два с половиной часа с начала восхождения идущий первым в связке альпинист, неловко оступившись, сорвался вниз и завис на стропе, раскачиваясь над пропастью.

Второй изо всех сил вцепился в каменистый склон, удерживая висящего. Было ясно, что долго ему не продержаться — еще пара минут, и он сорвется, и тогда вся связка полетит вниз.

— Ну вот, началось, — досадливо поморщился Пульман. — Нет, как тебе это нравится? — Он обернулся к побледневшему Бабинову, с ужасом наблюдавшему за маятникообразными покачиваниями сорвавшегося.

— Не к добру, патрон… — побелевшими губами процедил хирург. — Сначала этот рыжий, теперь вот это…

— Прекрати каркать! — резко оборвал его Пульман. — Рыжий…

Обыкновенный пастух, одичавший в горах! А это… А ну, внимание — передать по цепи: второму обрезать стропу. Быстро!

Команда молниеносно проследовала наверх. Через несколько секунд второй номер перерезал стропу и стал первым — бывший первый камнем полетел в пропасть, без крика, с глухим чавканьем ударяясь о каменные выступы.

— Все — пошли, пошли! — подбодрил Пульман и неторопливо полез вперед. Рыжий… Когда они только начали восхождение, откуда ни возьмись, из какой-то щели выскочил косматый рыжий мужик и, напрягшись в титаническом усилии, попытался столкнуть на группу огромный валун. Не растерявшийся Пульман метким выстрелом из карабина уложил рыжего. Подошел посмотреть — при ближайшем рассмотрении мертвый мужик оказался весьма колоритным экземпляром и не совсем рыжим. Это был какой-то древний горец, с длиннющими, совершенно седыми волосами и огненно-рыжей бородой до пояса. Внимательно всмотревшись в его лицо, Пульман несколько смутился — убитого никак нельзя было отнести к какому-либо племени коренных народов Кавказа. Если бы они находились в другом месте, доктор дал бы голову на отсечение, что дед — представитель арийской расы. Эта странная несуразность заронила в его душу какие-то смутные подозрения, которые по пути отнюдь не рассеивались…

Через пять часов восхождения вершина была покорена. Более никто не сорвался, и вообще — благодаря мастерству альпинистов восхождение прошло весьма удачно. Опасения Пульмана начали рассеиваться. Если бы не Бабинов, все было бы вообще прекрасно. Но этот конченый пессимист действовал доктору на нервы. Всю дорогу хирург тяжко вздыхал, смотрел тоскливо и на каждом привале ощупывал рюкзаки у двух идущих перед ними альпинистов. В рюкзаках хранилось несколько десятков квадратных метров шелка и дюралевые штыри — дельтапланы. По окончании операции Пульман с помощником намеревались бросить альпинистов на произвол судьбы и смыться с вершины на дельтапланах. Этот неизбежный и пока что далекий момент больше всего пугал Бабинова. Когда они тренировались, стартуя с холмов под Ложбинском, у хирурга, в отличие от Пульмана, получалось из рук вон — он отчаянно трусил и впадал в панику, хотя высота там была мизерная. Теперь же перспектива спускаться на дельтаплане с высоченной горы давила на сознание Бабинова с такой силой, что он был готов в любой момент упасть в обморок, страшно раздражая своим состоянием патрона…

Вершина представляла собой покатое плато размером в два футбольных поля, покрытое слежавшимся, твердым как дерево снегом.

В некоторых местах виднелись вогнутые воронки, как бы проталины, на дне которых был лед, прозрачный как стекло.

Прозвучала команда — отдыхать. Несмотря на страшную усталость, Бабинов, вооружившись ледорубом, отправился осматривать местность. Побродив минут десять, он вернулся к шефу, который, счастливо жмурясь, уже прихлебывал дымящийся кофе, заваренный на пламени керосинового примуса.

— Ничего нет, — уныло доложил Бабинов, плюхаясь рядом с ним на снег. — Ни малейшего следа. Его сильно занесло снегом?

— Занесло — не то слово. — Пульман снова с наслаждением отхлебнул кофе. — Он просто утонул. Поэтому его и в пропасть не стащило — несмотря на сильные ветра.

— Нам предстоит колоссальная работа, — мрачно заключил Бабинов. — Да уж… Просканировать вею эту огромную площадку…

— Зачем всю? — удивился Пульман, передавая кружку помощнику. — Зная предполагаемое направление движения самолета, мы можем с достаточной точностью определить точку столкновения. Таким образом исключаем из района поиска три четверти площади вершины. А в оставшемся секторе прозвоним всю зону по полосам — часа за полтора. Пей давай, да присоединяйся — я пошел… — Он извлек из сумки, висящей через плечо, небольшую пластмассовую коробку, надел наушники, взял в руки щуп с проволочной петлей на конце и отправился на поиски.

Допив кофе, Бабинов достал свой металлоискатель и присоединился к шефу.

Минут через двадцать у него в наушниках раздался четкий сигнал. От неожиданности доморощенный сапер даже подпрыгнул. И тут же буйно возликовал:

— Доктор!!! Это я, я!!! Это я нашел…

Определив контур предполагаемого остова самолета, Пульман дал команду, альпинистам — бурить шурфы, рвать тротиловыми шашками и выгребать из образовавшейся ямы снежное крошево.

Благодаря сноровке альпинистов и большому запасу взрывчатки дело двигалось споро. Через два часа адского напряжения из-под льдин показался довольно неплохо сохранившийся, обугленный и измятый остов самолета.

Даже невозмутимый Пульман на этот раз не смог сдержать нахлынувших чувств. Он дико завопил, принялся отплясывать на месте, затем схватил в обнимку Бабинова и заорал в экстазе:

— Я гений!!! Я все предугадал, Сашка! Это был не фантом — вот он, вот он!!! У-у-у-у…

Еще через полчаса остов был тщательно очищен от снега. Осмотр быстро дал результат — в пассажирском отделении очень скоро обнаружили небольшой несгораемый сейф, страшно тяжелый и, казалось, совершенно монолитный.

Пульман уже не орал — он охрип, затих и горящими, как два прожектора, глазами уставился на находку.

— Ты знаешь — я почему-то не верю… — тихо сказал он Бабинову, осторожно расплющивая по едва заметной щели между дверкой и корпусом брусок пластита. — Знаешь — ожидание события всегда лучше самого события. Не верю, и все… Я, простой психотерапевт, сам, своими руками… — Тут он не сдержался, задрожал губами, шмыгнул носом… Потом справился с собой, воткнул в пластит капсюль-детонатор с отрезком огнепроводного шнура, извлек из кармана зажигалку и на минуту задумался.

Как долго и кропотливо готовился он к этой минуте. Целый год штудировал немецкий, чтобы лично, не доверяя никому, прочитать строки, писанные великим ученым. Осваивал этот проклятый дельтаплан — ради одного только прыжка с горы, потратил на это дело уйму времени. Наконец, у хорошего сапера брал уроки обращения с пластиковой взрывчаткой, чтобы рассчитать все до миллиметра, чтобы не повредить документы. И — вот она, эта минута… Неужели все получится?

Неужели он действительно избранник судьбы и тайна аппарата — в его руках?!

— Ну, с богом. — Суеверно перекрестившись, Пульман Подпалил огнепроводный шнур и отошел в сторону. Раздался хлопок взрыва — крышка, зловеще крякнув, отлетела на пару метров, обнажив чрево сейфа.

Бабинов рванулся было к сейфу — и тут Пульман страшно крикнул:

— Стоять!!!

Хирург замер на месте.

— Это мое, Саша… — хрипло пробормотал Доктор. — Не лезь — я должен сам…

Немного постояв, он судорожно вздохнул, прошептал опять:

— Ну, с богом… — и приблизился к сейфу. Внутри лежала толстая тетрадка. Больше там ничего не было. Опустившись на колени. Пульман с чувством подступающего к горлу страха дрожащими руками достал тетрадь, начал листать…

Чертежи не могут вместиться в такой малый объем — не может быть, чтобы все было в одной тетради… Листая хорошо сохранившиеся страницы из плотной бумаги.

Пульман пробегал глазами дневник Вольфгаузена: дата, несколько строчек, — пунктуально, день за днем. Дневник был датирован 1943 годом, всего было заполнено восемнадцать страниц, по пять-шесть дней на каждой. Долистав до последней заполненной страницы, психотерапевт, пристально всматриваясь — у Вольфгаузена был очень мелкий почерк, — прочел последнюю запись: "…Опять болела печень. Шеффер советует прекратить пить пиво — говорит, вредно…

Сегодня я принял окончательное решение. Этот чудовищный проект не имеет права на существование. Концлагеря и камеры смерти, конечно, все это отвратительно…

Но мое детище — это просто геноцид против всего человечества. Нет, я не могу принять на свои плечи такую ношу. Сжег все чертежи и пояснительные записки в камине. Теперь я могу спокойно доживать оставшийся короткий отрезок времени со спокойной совестью, не вздрагивая от мысли, что буду проклят человечеством…"

— Знаешь, Саша… Этот старый идиот жестоко обманул меня, — бесцветным голосом, едва слышно произнес Пульман и вдруг, упав на спину, дико захохотал, хрипло кашляя в коротких промежутках между взрывами истерического смеха.

— Что с вами, доктор? — испуганно Спросил Бабинов. — Вам плохо?

Может, инъекцию?

— А у тебя с собой есть стрихнин? — отсмеявшись, поинтересовался Пульман. — Если есть — давай, в самый раз…

Распаковав мешок с дельтапланом, он начал сноровисто собирать аппарат. Когда все было готово, он с полным безразличием посмотрел на сникшего Бабинова, готового в любой момент упасть в обморок, и бросил:

— Собирай свой — чего сидишь? Судьба расстреляла нас в упор — надо покориться. Собирайся. Меня всю дорогу мучили дурные предчувствия — началось с появления этого рыжего. Я не удивлюсь, если он был членом экипажа Вольфгаузена, чудом оставшимся в живых после катастрофы… Я также не удивлюсь, если сейчас из-за этого бугра, — он кивнул в сторону верхушки горы и мертво ухмыльнулся, — если сейчас оттуда выскочат агенты Интерпола и заорут: "Стой, Пульман!

Сдавайся"… Черт — что это?!

Словно в подтверждение его слов, снизу, слева, рывком, из кудлатых облаков выскочил вертолет. Пульман с Бабиновым разинули рты и застыли соляными столбами.

Вертолет на несколько секунд завис над котлованом, поднимая пургу, потом медленно опустился на площадку метрах в ста над ними. Не успели шасси коснуться поверхности, из салона один за другим выскочили четверо с автоматами и побежали вниз, направляясь прямо к ним.

Пульман первым опомнился от неожиданности. Сильно оттолкнув Бабинова, который в шоке вцепился в рукав его пуховика, он ухватился за нижнюю перекладину рамы дельтаплана и понесся скачками вниз по склону.

Четверо в один голос истошно заорали:

— Стой!!! Пульман — стой!!! — При этом двое из них сноровисто вскинули оружие, прицелились и влупили из автоматов — нагнавший их сзади мужик, в котором Бабинов с ужасом узнал «почившего» Ануфриева, толкнул соратников и те, чертыхаясь, упали на снег.

— Не стрелять! — крикнул «покойник». — Пульман, гад, стой! Куда ты, на хер, денешься!

Не обращая внимания на крики, Пульман стремительно несся вниз.

Через несколько секунд он уже скользил по воздуху над самой поверхностью склона, неудобно зависнув на раме и пытаясь зацепить за пояс свисавший с верха трапеции ремень с карабином.

Внезапно он кувыркнулся вперед, на секунду завис, держась одной рукой за перекладину — дельтаплан резко бросило в сторону, оторвало от горы.

Пальцы доктора разжались. Дико крича, он камнем рухнул вниз, в пропасть…

ЭПИЛОГ

"…Вчера в первой половине дня в районе особого режима чрезвычайного положения на Северном Кавказе произошел крупнейший за последний год пограничный конфликт.

Подразделение специального назначения Внутренних войск Министерства внутренних дел России, при поддержке незаконного вооруженного формирования (НВФ) Конфедерации Горских Народов Кавказа в боевом порядке пересекло административную границу Первой Республики и вступило в бой с отрядом вооруженных сил республики, заняв позиции у подножия горы Шах-Тагат.

К исходу дня позиции подразделения ВВ МВД РФ были захвачены подтянутыми к району боестолкновения отрядами Национальной гвардии Первой Республики. С обеих сторон имеются многочисленные жертвы.

Командование временной группировки федеральных сил, осуществляющих контроль за соблюдением режима чрезвычайного положения в особом районе, категорически отрицает свою причастность к данной акции и утверждает, что это очередная провокация происламски настроенных экстремистских кругов Первой Республики.

Причины случившегося выяснить пока что не удалось, поскольку командир подразделения внутренних войск пропал без вести, а оставшиеся в живых военнослужащие и члены НВФ не могут дать вразумительных объяснений.

Проводится дальнейшее расследование обстоятельств инцидента…"

Примечания

1

В местном диалекте — то же, что и анаша (жарг.).

2

Чрезвычайное положение.

3

Разгрузочный жилет (жарг.).

4

Дурное наследие Афгана и РЧВ (русско-чеченской войны 1994-1996 гг.): всех организованных боевиков независимо от национальной принадлежности наши вояки на Кавказе обзывают «духами» (жарг.).

5

Так у Ивана в части командир обзывает плохих людей — ну и, естественно, остальные тоже обезьянничают.

6

Фильтр-пункт. Нехорошее место для задержанных по подозрению в чем-то на территории режима ЧП. Там сидят сотрудники ОВД и ФСБ и с утра до вечера выясняют личности подозреваемых, а также проводят дознание. Сами понимаете: сотрудники — представители того народа, на земле которого находится фильтр.

7

БТР-80 — неплохая машина с двумя двигунами на соляре и двумя пулеметами: 14, 5 мм КПВТ и 7, 62 мм ПКТ. Если влупить сразу из двух стволов, да со ста метров, да патронами с пулей БЗТ или Б-32, — «Ниву» в клочки разнесет.

8

Ручная осколочная граната — разлет осколков 25 метров .

9

Дежурный помощник начальника следственного изолятора.

10

Колючая проволока.

11

Управление исправительно-трудовых учреждений.

12

Тактико-специальная подготовка — предмет обучения в военном училище.

13

Станковый противотанковый гранатомет.

Content

Лев Пучков
Тигр в камуфляже

ЧАСТЬ 1 В ПРАВЕ НА ПАМЯТЬ — ОТКАЗАТЬ

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЧАСТЬ 2 ЗАПАСНОЙ ВАРИАНТ?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ЭПИЛОГ

Примечания