Лесли Риис

Про коалу Ушастика, черепаху Сарли и Карроинги-эму

Про коалу Ушастика

ВЕСЕННИЕ ЛИСТЬЯ

Пришла та самая пора, когда деревья одеваются листвой: зеленые почки лопаются, и из них в сиреневой тени ветвей появляются красновато-коричневые, янтарные и рубиновые крохотные вестники весны. Наступает счастливейший на свете час рождения нежной, со сладким запахом листвы.

Ушастику было уже несколько месяцев от роду, когда он впервые высунул голову из материнской сумки. И… зажмурился Всё кругом блестело золотом. Он глянул вверх. Оказалось, что он высоко на дереве. Над головой сияло небо. А вокруг были ветки на которых, чуть дрожа, покачивались листья. Он посмотрел вниз. Ой даже голова закружилась – как далеко земля!

И он так напугался, что спрятался опять в сумку и не вылезал из нее целых два дня.

Но вот его охватило беспокойство. Ему вспомнились молоденькие листья, похожие на опущенные остриём вниз стрелочки их душистый аромат, и ужасно захотелось рассмотреть их поближе.

«Хватит сидеть в сумке», – сказал он себе. Ему надоело жить на одном молоке. Когда-то он был величиной всего с фасолину голый, слепой, беспомощный. А теперь стал пушистым, подвижным ростом в семь дюймов[1].

– Да, мама, пора мне выбираться из сумки!

К его удивлению, мать сама помогла ему вылезти. Но вскарабкаться на ветку не позволила.

– Нет, нет, – сказала она ему, – подожди. Ты ещё не готов к этому, сынок!

И, взяв на руки, прижала к груди, чтобы глаза его тем временем привыкли к свету, тело – к ветрам, а уши – к лесным звукам. С соседнего дерева, приветствуя появление нового обитателя леса, переливчато заголосили медоеды, застрекотала болтунья-сорока, захохотала кукабарра, затрещала трещотка.

Ушастик со страху вцепился в мать, но она вовсе не рассердилась. Мех у неё был густой, длинношёрстный, пушистый, а его пальчики были как раз приспособлены для хватания. Ушастику не терпелось сделать многое, но прежде всего попробовать на вкус те тёмно-красные листочки, что блестели на кончике веток. Но нет! Ещё несколько дней, когда он чувствовал голод, он должен был, засунув голову в материнскую сумку, довольствоваться молоком. А насытившись, развлекался, докучая своей матери тем, что лазил по ней – через голову по носу спускался на грудь, – цепко держась за её мех чёрными когтями.

Больше всего ему нравилось сидеть у неё на спине. Прямо дух захватывает, когда ты так высоко над веткой, на которой пристроилась мама!

Утомившись от миросозерцания, он принимался зевать: ему хотелось спать.

И тогда мать – её звали Пушистые Ушки – брала его на руки, и он засыпал, положив головку ей на грудь.

Но ни ночью, ни днём у них с мамой не бывало долгого сна. Не проходило и часа, как они просыпались от голода. Мать карабкалась дальше по ветке, пока не натыкалась на новый пучок сочных эвкалиптовых листьев. Лапкой она притягивала их к себе и с жадностью принималась жевать, начиная со стебля и оставляя нежную стрелку напоследок. Защёчные мешки помогали ей лучше пережёвывать пищу.

А юный Ушастик тем временем пристраивался у неё на спине и тоже пытался схватить листья. Мать следила, чтобы и ему кое-что досталось. Попадались не только молоденькие красновато-янтарные, нежные и сладкие на вкус стрелочки, которые ему нравились, а порой и прошлогодние, жёсткие, словно окостеневшие, какого-то серовато-зелёного цвета.

– Подожди, пока я сам начну срывать листья, – злился Ушастик. – Тогда буду есть только самые молоденькие!

– Тэч, тэч! – строго останавливала его мать и легонько шлёпала.

Вскоре Ушастик стал понимать, какое огромное дерево служит им убежищем. Теперь он ясно различал громадные, тянущиеся вверх сучья, с которых под палящими лучами солнца местами слезла кора, и голая, растрескавшаяся древесина казалась мёртвой на фоне яркого неба. А вот увидеть, что дерево это растёт на огромном полуострове, вдоль и поперёк изрезанном зелёными холмами и окаймлённом извилистой линией уходящих на многие мили вдаль песчаных пляжей и отвесных скал, он ещё не мог, как не мог и разглядеть бескрайние просторы сверкающего под солнцем океана, с грохотом обрушивающего на песчаный берег свои волны.

Но зато очень скоро всем своим существом он уловил, что нет для коал лучшей страны, чем та, где он родился, ибо от края до края она покрыта густыми лесами, в которых, теснясь, тянутся к свету своей пышной кроной эвкалипты.

Ушастик обнаружил, что на их дереве живут ещё три взрослых коалы. Самым большим и сильным был старый Лежебока, отец Ушастика. У Лежебоки было только два занятия: он либо ел, либо спал. А на спине каждой из двух других коал сидел свой малыш.

Однажды Ушастик увидел, что его отец проснулся, зевнул, огляделся по сторонам и вдруг одним прыжком перемахнул на другую ветку, в трёх футах ниже первой.

Ушастик был в восторге. Вот это прыжок!

– Вот если бы ты могла так прыгать! – сказал он на ухо матери, со спины которой так и не спешил слезть. – Но разве мамы что-нибудь умеют!

– Тэч! Тэч! Так уж и не умеют! – послышалось в ответ. И не успел Ушастик вцепиться в мамину шерсть острыми чёрными коготками, как уже летел по воздуху. На мгновение ему даже показалось, что он оторвался от мамы. Но мать спокойно опустилась на ветку в добрых шести футах[2] от той, где они сидели.

– З… здорово! – заикаясь, произнёс Ушастик. – А… а мне можно попробовать?

– Попробуешь, но не сейчас, – строго ответила мать. С тех пор, приметил Ушастик, его мать стала всё чаще перебираться с одной ветки на другую. Но делала она это вовсе не для развлечения. Она объяснила ему, что коалы, в отличие от наземных животных, мало двигаются. Когда живёшь высоко на дереве, любое движение связано с опасностью. Перебираться же с ветки на ветку приходится тогда, когда становится всё труднее и труднее найти вкусные листья. Наступало лето, яркое солнце пекло немилосердно, и большое дерево не могло спасти свою листву от его жгучих лучей.

К ночи после одного из таких жарких, безоблачных дней взрослые коалы стали проявлять всё большее беспокойство. Особенно энергичным, как ни странно, казался коала-отец. Обычно Лежебока сидел на самой верхней ветке, а нынче он поочерёдно спустился к каждой из своих трёх жён, чтобы сообщить им нечто важное.

– Хрр! Хрр! – ворчал он, издавая низкие, гортанные звуки. – Хфф! Хфф! Сегодня мы уходим с этого старого дерева и пойдём… хрр… хфф… на поиски нового!

Все были в сборе. Но, увы, планы не всегда сбываются. Когда сумерки окрасили ставшие совсем голыми ветви в ярко-розовый цвет, Пушистые Ушки, мама Ушастика, уловила внизу под деревом какой-то еле слышный звук. Будто кто-то тихо-тихо ступал по сухим листьям на земле.

Вглядевшись, Пушистые Ушки рассмотрела под тенистым кустом тёмно-зелёной медуницы рыжевато-коричневый хвост какого-то животного. Динго или лиса? И тот и другой были заклятыми врагами коал. И кто бы из них ни оказался там, внизу, они будут терпеливо ждать, не спустится ли с дерева какой-нибудь глупый малыш.

Пушистые Ушки знала, что на вершине камедного дерева коалы почти в безопасности, им страшен только орёл, а вот на земле…

О своих опасениях она поведала другим коалам, и Лежебока взялся следить сам, пока не заснул. На следующий день зверь опять сидел под кустом медуницы и, облизываясь, поглядывал вверх, надеясь, что кто-нибудь из коал спустится. Да, это была лиса.

И коалы не слезали с дерева ещё день, ещё ночь, и так целую неделю.

К тому времени листьев на дереве почти не осталось. Голым стояло оно и под звёздным ночным небом, и под безжалостно палящими лучами солнца. Коалы голодали. Ушастик плакал и просил есть.

Затем дня два лисы не было видно. Лежебока проснулся и решил, что пора отправляться в путь.

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ УШАСТИКА

Коалы поочерёдно спустились с большого дерева. Спускались они так, как обычно слезают мальчишки: прижавшись животом к стволу. Когда Пушистые Ушки сидела на ветке, она казалась уютным мохнатым клубочком со вторым клубочком поменьше на спине. А теперь выяснилось, что у неё сильные мускулистые передние лапы, которые она широко расставляла, цепляясь когтями за кору и легко скользя вниз по дереву. И задние лапы у неё тоже были на удивление длинные, хотя и короче передних.

В местах, где ствол был слишком отвесным и гладким, мама Ушастика высматривала, куда бы ей получше поставить лапку. На полпути у неё зачесалось в боку. Вот беда-то! Она остановилась, вонзила когти левой задней лапы глубоко в кору и, закинув правую, презабавно почесала ею левый бок.

Сидя у мамы на спине, юный Ушастик видел всё это, и ему тоже, конечно, захотелось почесаться. Вот он и потянулся одной из задних лап к мордочке, в то время как другой крепко вцепился в мать. К счастью, у коал суставы очень подвижны. Он дотянулся до того места, которое чесалось, и с удовольствием поскрёб его.

Наконец все коалы, что жили на большом дереве, очутились на земле и в полном безмолвии тронулись в путь по лесным тропам. Впереди, оглядываясь и озираясь, шёл отец Ушастика. Стояла ночь, но в темноте коалы видят еще лучше, чем днем. Тусклый свет луны серебрил листву, отбрасывая фантастические тени на сухую землю, или играл на глянцевитой поверхности буйно разросшегося папоротника. Коалы двигались неуклюже, на всех четырёх лапах, но, натыкаясь на пень, на ствол поверженного дерева или большой камень, приподымались на кривых задних лапах и, положив передние на дерево или камень, внимательно рассматривали, что именно лежит перед ними. А трое детёнышей тем временем цепко впивались в материнские спины.

Лежебока шёл впереди, вслушиваясь в шорох сухих листьев и травы, зорко высматривая, нет ли кого чужих, обнюхивая каждое дерево на пути. Вокруг теснились тенистые дубы; сучковатые, с острыми листьями камедные деревья; смоковницы с широкими, закруглёнными ветвями, чёрным стволом и глянцевитыми в лунном свете листьями; гладкие яблочные эвкалипты, растущие прямо из скал, и высокие шершавые серые эвкалипты. Но Лежебока почти не обращал на них внимания. Он искал камедное дерево с особым, не похожим на другие соком. Кроме того, нужно было найти дерево такой высоты, на которое было бы не под силу влезть другим Животным.

Поэтому его семейству пришлось порядочно попутешествовать. К счастью, лисы поблизости не было. В этой местности водились клещи, и лиса побоялась, что они заберутся ей в шубу. Но хоть лиса и убежала, других опасностей оставалось немало. Прямо перед носом у Лежебоки проползла, скользнув куда-то под чёрный пень, змея. Из-под чайного дерева зашипел варан, а потом откуда-то появились два кенгуру и запрыгали по тёмному подлеску.

Наконец Лежебока остановился и с ворчанием полез вверх по прямому толстому стволу. Он не очень беспокоился за своё семейство, зная, что все последуют за ним. В свете луны дерево казалось серебристым и таинственным, но глаза коал ясно его различали. Лежебока лез всё выше и выше, пока не добрался до первого разветвления футах в двадцати от земли. И вдруг, отчаянно напугав его, из веток, махая прозрачными крыльями, вылетел летяга. Наверху, где было совсем темно, прохладно и пахло эвкалиптом, Лежебока остановился, пожевал несколько листьев и, решив, что они вкусные, удовлетворённо заворчал.

Через полчаса три его жены одна за другой тоже добрались до дерева и устроились каждая на отдельной ветке на порядочном расстоянии друг от друга.

Обессилев от утомительного ночного перехода, мама Ушастика чуть пощипала листву и, откинувшись на спину, поудобнее уселась в развилке ветвей. Ушастик взобрался к ней на руки, и не успела блуждающая звёздочка дважды мигнуть, как мать и сын крепко заснули.

На новом месте Ушастик начал быстро расти. Листья этого дерева ему пришлись по вкусу. Иногда вместе с мамой он спускался вниз, и они рылись в коричневой земле у подножия ствола, отправляя в рот то кусочек глины, то камушек. Это было полезно для пищеварения.

Мама показала Ушастику, что, хотя первый и второй пальчики на каждой его лапке срослись, коготки на них были разделены. Из этих коготков получилась чудесная расчёска, которой можно было удалять из быстро густеющей шубки грязь и кусочки коры. И Ушастик каждый день чистил свою шерсть.

Его живо интересовали другие обитатели леса, и он задавал множество вопросов, пытаясь разузнать всё, что можно, про опоссумов, кенгуру, солдаток, бабочек, кукабарр, сорок, голубых крапивников, зябликов, гоанн, сцинков и сов. Он быстро понял, что птицы по природе своей – друзья коал, ибо они склёвывают тех насекомых, что тоже охочи до молодой листвы. Он вслушивался в неугомонный звон сидящих на камедных деревьях цикад, которые как безумные стрекотали именно в самые жаркие часы дня. Он расспрашивал у мамы и про коал; больше всего его занимало, почему у коал нет хвоста.

– Зачем коалам хвост? – рассеянно отвечала мама.

– Но у всех, кто живёт на деревьях, есть хвост, – упорствовал Ушастик.

– Вот как! У кого же, например?

– У кольцехвостых кускусов, у летающих опоссумов, у гоанн и у птиц.

– А тебе бы тоже хотелось… тэч… тэч… иметь хвост?

– Конечно. Им можно было бы держаться за ветки, правда, мама?

– Господи, неужели тебе мало твоих когтей? Только коалы из всех животных на свете могут хватать не только первым, но и вторым пальцем на каждой лапке. Спроси хоть у папы. Тэч!

Ушастик приставал со своими расспросами и к отцу, и к каждому встречному. Но никто не мог дать ему вразумительный ответ на вопрос, почему у коал нет хвоста.

Большинство обитателей дерева считало Ушастика очень смышлёным, но чересчур уж любопытным. Сам Ушастик тоже был о себе недурного мнения… но только до той поры, пока не приключилась с ним беда.

Ему уже было девять или десять месяцев от роду, а он по-прежнему большую часть времени проводил у матери на груди или на спине. И вот однажды он решился действовать самостоятельно. Мама заснула, Ушастик слез с её спины и пополз вверх по ветке, конец которой кудрявился гроздью махровых желтовато-белых цветов. Взрослым коалам очень нравились эти цветы, но никто из них ни разу не отважился добраться туда, где они росли.

Ушастик продвинулся вперёд на целый ярд[3], когда проснулась мать.

– Вернись! Сейчас же вернись!

Но Ушастик ничего не ответил и даже не оглянулся. Он упорно полз вперёд в полной уверенности, что доберётся до цветов. Зелёная гладкая ветка была здесь толщиной всего в три четверти дюйма и совсем прогнулась под тяжестью его тела.

Мать поползла было за ним, но очень скоро ей пришлось остановиться.

– Ушастик! Тэч, тэч! Вернись! Остановись! Ты слышишь, что я тебе говорю?

И вдруг Ушастику стало страшно. Горячий ветерок налетел на дерево, закачал его ветви, заиграл зелёной листвой. А до цветов, желтовато-белых, со сладким запахом, оставалось лишь несколько дюймов. Наверху было ярко-синее небо, а внизу головокружительно далеко – земля. Страшно или нет, но Ушастик решил продолжать свой путь. Он сделает то, что ему предстоит делать ещё много раз в жизни, – он рискнёт. Крепче вцепившись в тонкую ветку, он продвинулся ещё на шаг, и ветка, казалось, совсем прогнулась под ним. Он ещё не умел, как взрослые коалы, соразмерять свой вес с тяжестью, какую может выдержать ветка. А тут снова налетел ветер. Листья заволновались, затрепетали, буйным шелестом распугивая вокруг всё живое.

Он обернулся. Крак! Хрустнула под ним ветка.

Ушастик испуганно хрюкнул и вцепился в листья. Он услышал, как вскрикнула мама, почувствовал, как царапнул его по глазу сучок, и серым беспомощным комочком полетел вниз. Он успел лишь перевернуться и – плюх! – ударился оземь.

Несколько секунд он лежал неподвижно на сухой земле, раздумывая, не пришёл ли ему конец. Каруселью кружился над ним куст. Но у коал, к счастью, очень крепкие кости, особенно кости черепа. Ушастик, разумеется, ушибся, и пребольно, поцарапался, испачкался, но все его косточки были целы и невредимы. Он встал и заковылял к подножию дерева. И тут до него донеслись звуки. Это был голос его матери. И звучал он не очень ласково. Он взглянул вверх и увидел, что, перебирая лапками, с дерева спускается мама. Она схватила его на руки, он прижался к ней, и она быстро-быстро полезла наверх, не обращая внимания на то, что порой он стукается о ствол. Вскоре они очутились у себя на ветке.

Не говоря ни слова, мама повернула Ушастика к себе спиной, чтобы задать ему такую трёпку, какую, по её мнению, он заслужил. И как следует, не жалея собственной лапки, его нашлёпала. Со стороны это, наверное, выглядело смешно, но Ушастику было не до смеха. Он кричал и плакал, как маленький ребёнок.

Потом вдруг она перестала его шлёпать, позволила влезть к ней на спину, потянулась к листьям и безмятежно принялась их жевать. Она знала, что Ушастик получил хороший урок. Больше он никогда не упадёт с дерева.

ЛЕСНОЙ ПОЖАР

Детство Ушастика кончилось. Ему уже был почти год, да и весил он столько, что маме не под силу было таскать его на спине. Шерсть у него стала такой густой и пушистой, что казалось, будто по ветке ползёт мохнатый клубок. Круглые, как бусинки, коричневые глазки его не были опушены ресницами и из-за этого выглядели ещё более выпуклыми. Днём зрачки превращались в узенькую вертикальную щёлочку. А взгляд был ласковым, простодушным и беззаботным.

Самый кончик чёрного, похожего на резиновую кнопку носа, там, где находится перегородка между ноздрями, был розовым и мягким. Таким же мягким был его розовый серпообразный ротик, который постоянно жевал, сильными мерными движениями перетирая сочную листву, которая так же мерно исчезала. Ну и аппетит!

Теперь их семья из шести взрослых коал жила на нескольких деревьях. А иногда они размещались поровну на двух деревьях. Друг с другом они общались мало. Если представлялась возможность, перебирались с дерева на дерево, не ожидая, пока вся листва будет истреблена, что было крайне разумно, ибо оставить дерево совсем без листьев – значит погубить его. Если же уничтожено не слишком много зелени, это не только пойдёт дереву на пользу, но и сделает его крону на будущий год более густой.

Там, где деревья стоят тесно, коалы предпочитают перебираться с дерева на дерево, не спускаясь на землю. Так безопаснее.

Как только Ушастик научился передвигаться самостоятельно, он стал очень ловко лазить по деревьям. Он даже умел спускаться по нижней стороне толстого сука спиной вниз. Иногда в самый разгар такого передвижения, желая показать, что это совсем не трудно, он останавливался и начинал чесаться. Но теперь по слишком тонким для его веса веткам он уже больше никогда не лазил!

Лето выдалось безоблачное, и раскалённое докрасна солнце пекло немилосердно. Почти такой же оказалась и долгая осень. Трава обрела цвет ржаного хлеба и, как фольга, шуршала под ногами. Листья уныло свисали с деревьев, обратив к солнцу тыльную сторону, чтобы сохранить хоть часть живицы. Со стволов эвкалиптов облезала кора. Наземные животные, такие, как кенгуру и сине-языкие ящерицы, в изнеможении лежали в тени, если им удавалось её отыскать. Вместо ямок с водой в земле остались одни трещины.

Коалы знали, чего можно ждать от такой жары. В один прекрасный день, когда особенно пекло, старый Лежебока проснулся, поднял голову и принялся громко фыркать. Он возвещал об опасности. И все коалы, кто услышал его, навострили свои пушистые уши.

– Хрр! Хрр! – ворчал Лежебока. – Хрр! Слезайте с деревьев. Не теряйте времени, спасайтесь!

Ушастик огляделся и втянул в себя воздух. Как у всех коал, у него было острое чутьё. Пахло чем-то непривычным. Дым! Едкий, удушливый дым, напоённый чадом от жжёного эвкалиптового масла и запахом горелой листвы.

Вслед за матерью и двумя уже почти взрослыми братьями он начал поспешно спускаться с дерева.

Коалы двинулись в ту сторону, куда дул ветер. Но ходоки-то они были неважные. Вскоре их обогнали передвигающиеся огромными прыжками кенгуру, длиннохвостые попугаи, похожие на еле различимые в дыму разноцветные молнии, которые громко кричали на лету, испуганно мечущиеся среди кустов ящерицы и другие пресмыкающиеся. Инстинкт подсказывал им, что дым предвещает опасность. Для коал нет большей беды, чем лесной пожар.

Вскоре Ушастик потерял своих родных. Впервые он остался совершенно один и с громким плачем пробирался через кустарник, с трудом ступая кривыми лапами по сучьям, корням и сухой траве.

Ушастик шёл целый день и устал так, что ему казалось, он вот-вот упадёт. В лесу стало ещё жарче, припекало всё сильнее, и духота стояла нестерпимая; белый дым, гонимый ветром, всё густел. Ушастик уже задыхался.

И вдруг его ухо уловило новый звук: сзади что-то трещало. За ним гналось пламя лесного пожара. Вот-вот оно настигнет его.

Ушастик оглянулся и не мог оторвать взгляда от яростного блеска пожара, полыхавшего всего в нескольких шагах от него. Огонь прыгал с ветки на ветку и мчался по земле, разбрасывая по пути снопы оранжево-жёлтых искр. Все животные куда-то исчезли. Либо погибли в огне, либо оказались далеко впереди. Ушастик ещё раз огляделся. Он позабыл про всё и думал лишь о том, как бы взобраться на дерево. Он знал, что дерево всегда служит для коалы прибежищем.

В двадцати ярдах от него стояло стройное камышовое дерево. Оно росло прямо из расселины в скале. Ушастик взобрался на скалу, вонзил когти в ствол и полез вверх. Но не успел он одолеть и десяти футов, как дым и жара стали невыносимыми.

С громким рёвом налетело пламя на камышовое дерево. Листья сразу стали коричневыми и, корчась, треща и шипя, огненным дождём посыпались на землю. Секунда-другая – и пламя умчалось дальше, прочёсывая лес в поисках новых жертв для своей ненасытной огненной пасти.

А что же сталось с Ушастиком? Его спасла расселина в скале у подножия камышового дерева. Увидев, что пламя летит прямо на него, он решил укрыться в расселине и с дерева камнем упал в неё.

Здесь, в проломе, ему был не страшен бушующий огонь.

Он долго лежал в забытьи. Шерсть его была опалена, нос стал сухим, как кора, а глаза слезились от едкого дыма.

Когда с наступлением сумерек он вылез из своего убежища, совсем чужим показался ему лес. Лишённый привычного зелёного убора и вечного шелеста листвы, он был гол и нем. Вокруг высились лишь чёрные стволы – они ещё дымились. И земля стала голой: ни травы, ни кустарника. И вся засыпана пеплом: белым, серым и мертвенно-чёрным. Резкий запах жжёной листвы и горелого масла наполнял ноздри Ушастика, причиняя ему жгучую боль. Стояла полная тишина, птицы и звери молчали.

Ушастик заплакал. Он почувствовал себя таким одиноким, и всё вокруг выглядело так чуждо и безнадёжно, что он не мог не заплакать. Даже на камедных деревьях не осталось ни одного листочка.

Он всё ещё продолжал плакать и, потеряв всякую надежду, прижался к почерневшему, растрескавшемуся стволу молодого дерева. Тогда его заметил человек в тяжёлых башмаках и грубых штанах. У человека в руках была корзина со старыми вещами. Осторожно прокладывая себе путь по белому горячему пеплу, оставшемуся от сожжённых деревьев, он возвращался домой на другую сторону полуострова. Он улыбался, испытывая жалость, удивление и радость одновременно, когда, оторвав Ушастика от ствола дерева, посадил его осторожно в свою корзину.

УШАСТИК НАХОДИТ СЕБЕ НОВЫЙ ДОМ

Поначалу Ушастик сопротивлялся и отбивался. Но вскоре одумался. Из корзины ему было не удрать, и он решил лежать спокойно и ждать, что будет.

Человеку пришлось проделать большой путь, оставив пожар далеко позади. Дом его находился в не тронутой огнём зоне. Коттедж окружали сад и ограда из ползучих толстокорых ветвей перечной мяты.

У мистера Андерсона было двое детей, близнецы. В его говоре нет-нет да слышались нотки урождённого шотландца, но дети его всю свою жизнь провели на этом полуострове. Войдя в дом, не выпуская из рук корзины, он крикнул:

– Джуди, Малькольм, вы где? Ну и страшный пожар разгулялся! Посмотрите-ка скорей, что я вам принёс!

Джуди на стареньком пианино разучивала гаммы, а Малькольм корпел над примерами из домашнего задания. Оба тут же подлетели к отцу.

– Что ты принёс, папа? Покажи – что? Мистер Андерсон достал из корзинки и посадил на пол полумёртвого от страха коалу.

– Ой, какой хорошенький! – восторженно завизжала Джуди. – Какой миленький!

– Чур, он мой! – заявил веснушчатый Малькольм, щёлкая пальцами над ухом нахохлившегося серого зверька и свистом подзывая его к себе.

– Подожди, подожди, – остановил его отец. – Нам придётся скрывать, что у нас живёт коала.

– А почему, папа?

– Никто не имеет права держать в доме коалу – таков закон, как вам известно.

– Значит, нам придётся его отдать? – надулся Малькольм.

– А вдруг у него здесь недалеко мама? – предположила Джуди. – Если его увезут в зоопарк или ещё куда-нибудь, он её навсегда потеряет.

– Может, ты и права, – задумчиво согласился отец. Вдруг коричневые глазки Ушастика заблестели, он поднялся на ноги и осмотрелся. Малькольм сделал шаг вперёд. Ему страшно хотелось взять зверька на руки, но он боялся: а вдруг укусит? Заметив Малькольма, Ушастик бросился на него. Мальчик попытался увернуться и обеими руками опёрся на открытую клавиатуру пианино. Раздался резкий, раздирающий уши звук. Но Ушастика это не остановило. Он кинулся Малькольму в ноги и, вонзив когти сначала в гольфы мальчика, а потом в его штаны, полез по нему вверх.

Малькольм завизжал от страха, а Джуди – от восторга. Ушастик полз вверх, но, к удивлению Малькольма, кусать его не собирался.

– Успокойся, – сказал отец. – Посмотрим, что он будет делать дальше.

– Всё это хорошо, папа, – возразил Малькольм, – но посмотри, во что превратились мои штаны! Что скажет мама?

Как раз в эту минуту в комнату вошла миссис Андерсон и действительно кое-что сказала…

Из того, что Ушастику довелось видеть за последние часы, Малькольм больше всего напоминал дерево. С перепугу он и принял мальчика за дерево. Только добравшись до плеча Малькольма, он понял, что ошибся. Но к этому времени и Малькольм сообразил оторвать его когти от своей рубашки и, гладя Ушастика, говорил:

– Хороший, хороший коала… Малькольм не будет тебя обижать.

Ещё долго Ушастик не мог оправиться от испуга. Потом он начал понимать, не сразу, конечно, что никто его не обидит. Ему будет здесь хорошо.

– Дадим ему попить, – предложил Малькольм, сажая Ушастика на стул.

– Глупый! – заверещала Джуди. – Ты что, не знаешь, что коалы не пьют воды? Говорят, слово «коала» означает «не пьющий воды».

– Тогда давай принесём ему листьев.

Дети побежали и нарвали с мятного дерева самых молодых листочков. Они разыскали ящик с верхом из проволочной сетки, поставили ящик в сарай и, положив в него листья, посадили туда зверька.

Прошло два дня, но Ушастик не дотрагивался до листьев. Джуди и Малькольм приносили ему всё новые и новые, но Ушастик, хоть и понюхал их, есть всё равно не стал и неподвижно лежал в ящике.

– Он погибнет, если не начнёт есть, – огорчённо сказала миссис Андерсон. – Может, дать ему молока?

Ко всеобщей радости, Ушастик, понюхав поставленное перед ним блюдце с молоком, принялся его пить или, скорее, жевать, потому что с тех пор, как он стал взрослым, он разучился пить.

Но очень скоро опять научился. Ежедневно он выпивал два больших блюдца молока. Прошла неделя, и семейство Андерсонов начало верить, что Ушастик выживет. Они решили оставить его у себя, по крайней мере до той поры, пока он не поправится окончательно и не окрепнет. Поэтому мистер Андерсон и Малькольм соорудили вокруг одного из мятных деревьев ограду из порожних бидонов из-под керосина (они были скользкие, и Ушастик не мог на них влезть) и посадили зверька на ветку. К их восторгу, коала, понюхав листья, принялся жевать.

– Теперь, – решила Джуди, – он может у нас остаться. Молоко и мятные листья – вот всё, что ему нужно.

Это было не совсем верно. Листья мятного дерева отнюдь не лучшая пища для коал. Раза два, когда ворота ограды из бидонов были открыты, Ушастик делал попытку убежать, но оба раза был задержан в саду на полпути. Тогда Ушастик решил использовать своё пребывание в доме Андерсонов наилучшим образом. По крайней мере, он попробует.

Он поправился, окреп, постепенно привязался к Андерсонам и легко узнавал их среди людей, которые приходили им полюбоваться.

Ушастик позволял Малькольму, Джуди и их родителям брать себя на руки и гладить. Только если его гладили против шерсти, он злился и мрачнел.

НА КРАЮ ГИБЕЛИ

Постепенно семейство Андерсонов так привязалось к Ушастику, что мысль о том, что придётся с ним расстаться, приводила их в уныние.

– Зачем спешить сообщать властям о нашем коале? – говорил мистер Андерсон. – Успеем сказать в следующем месяце. И дети подхватывали:

– Да, да, папа, в следующем месяце или через два месяца.

Ушастик научился сидеть у Джуди на плече и у Малькольма на голове. Он быстро осваивал всякие трюки: умел влезать на совершенно гладкий столб, а потом молниеносно спускаться с него винтом; научился сидеть за столом на высоком детском стульчике, а потом даже приучился не трогать молока с хлебом, пока ему не подвяжут нагрудничек. В сырые зимние ночи он теперь спал у кого-нибудь на постели, крепко прижав к себе игрушечного медведя.

Но большую часть времени Ушастик проводил па мятном дереве. Ему приносили из лесу свежие листья с камедных деревьев и клали их в банки из-под джема, привязанные к нижним ветвям. Ушастик поудобнее устраивался в развилке и обнюхивал каждый листок.

Иногда он ел листья с жадностью, в другой раз отвергал, даже не попробовав, что приводило Андерсонов в крайнее недоумение. Им страшно хотелось узнать, что же Ушастик любит больше всего. Загадка была непостижимой и порядком их тревожила.

Однажды Малькольм бродил по лесу, где на обгорелых деревьях и кустах стала появляться нежная бледно-зелёная листва. Домой он вернулся с охапкой свежих, круглой формы листьев, которые сорвал с поверженного пожаром синего эвкалипта.

«Вот это будет настоящее лакомство для Ушастика», – решил он. И более страшной ошибки не мог совершить.

Понюхав листья, Ушастик решил их попробовать. Они и впрямь таяли во рту. Но есть их нельзя – это он сразу понял. А Малькольм рассердился. Он так далеко ходил за ними!..

– Придётся тебе их есть, – сказал Малькольм, впервые по-настоящему разозлившись на Ушастика. – Больше ты ничего не получишь.

Итак, круглые молодые листочки остались на дереве. Спустя час Ушастику страшно захотелось есть. Он принялся хныкать и кричать, но поблизости никого не было. И, заглушив внутренний голос, твердивший ему, что эти листья есть нельзя, Ушастик с аппетитом сжевал их и поскорее проглотил.

В ту же ночь Ушастик заболел. Он лежал на ветке, и его била дрожь. Когда ему стало совсем плохо, он поднял голову и издал щёлкающий, вибрирующий низкий звук, сопровождаемый фырканьем, похожим на хрюканье. Малькольм услышал его и, выбежав во двор прямо в пижаме, унёс Ушастика в дом. Но Ушастику не нужна была ласка. Он царапал Малькольма, и тот поскорее положил его на ковёр. Вскоре вокруг него собралась вся семья.

На следующий день мистер Андерсон позвонил ветеринару, который жил довольно далеко от их дома. Доктор приехал, но, увидев, в каком состоянии Ушастик, с сомнением покачал головой.

– Боюсь, надежды нет, – сказал он.

– Но что случилось? – спросил мистер Андерсон.

– Покажите-ка мне ещё раз листья, которые вы давали ему.

Малькольм, двигаясь как во сне, принёс ему круглые молодые листочки.

– Понятно, – сказал доктор. – Это ювенильные листья.

– Ювенильные листья? – в один голос переспросили Малькольм и мистер Андерсон.

– Маленькие листочки, которые выбрасывает камедное дерево совсем молодым или когда у него начинают расти боковые побеги.

– Ну… ну и что здесь плохого? – спросил Малькольм, чувствуя себя виноватым.

– В них есть яд, вот и всё.

– Яд в камедных листьях? – Мистеру Андерсону это утверждение показалось нелепым.

– Синильная кислота, – ответил доктор. – Как вам известно, из нескольких сотен видов камедных деревьев лишь очень немногие годятся для коал. Но вам, наверное, неизвестно, что листья даже этих немногих видов не всегда съедобны. В определённое время года они вырабатывают ядовитую кислоту. Возможно, таким путём природа по-своему охраняет деревья. Что же касается ювенильных листьев, то они всегда опасны для коал.

Ещё доктор рассказал, что даже с одного дерева коалам нужны разные листья. Таким деревом может быть взрослый медвяный эвкалипт, серый эвкалипт, синий эвкалипт или красное камедное дерево. И коалы едят, чередуя то молодую листву, то старые листья, то даже кору с веток. А когда приходит пора, перебираются на другое дерево.

– Между прочим, известно ли вам, что, держа в доме коалу, вы нарушаете закон? – спросил доктор. Малькольм и Джуди побледнели.

– Почему? – спросил Малькольм.

– Потому что осталось очень мало коал. Представляете, что будет, если все люди захотят иметь у себя в доме коал и отправятся за ними в лес? Тогда на воле их совсем не будет.

Ветеринар уехал.

Андерсоны в растерянности смотрели друг на друга. Они поняли, что им придётся расстаться с их любимцем.

Дня через два Ушастику стало лучше. А Андерсоны не могли решить, чем его кормить.

В субботу Джуди, Малькольм и мистер Андерсон отправились в лес. Ушастик сидел в корзинке и не видел, куда его несут. Та часть леса, где был пожар, снова оделась нежной зеленью, хотя среди листвы то тут, то там проглядывали покрытые копотью стволы и обгорелые сучья. Стояла весна. Миновав заросшее лесными цветами и папоротником место, где когда-то, повинуясь ветру, пламя повернуло назад, Андерсоны очутились в густой роще пышных синих эвкалиптов, у подножия которых буйно разросся папоротник.

Малькольм вынул Ушастика из корзинки. На свету зверёк заморгал, потом не спеша огляделся.

Каждый из Андерсенов погладил его и поцеловал в пушистую головку. Затем мистер Андерсон взял его на руки и понёс к эвкалипту, который показался им самым лучшим из всех деревьев.

Сначала Ушастик не трогался с места, а затем медленно пополз вверх по гладкому серебристому стволу. В голове у него царила неразбериха. Он не понимал, куда лезет и зачем.

– До свиданья, – вздохнул Малькольм.

– Всего хорошего, – добавил мистер Андерсон.

Джуди ничего не сказала, но, когда она повернулась идти домой, ресницы у неё были мокрыми.

Ушастик был в полной растерянности. Он не умел жить один в лесу. Он привык, чтобы о нём заботились люди. Когда небо совсем заволокло облаками, он слез с дерева и заковылял в сторону дома Андерсонов.

И добрался бы до них в ту же ночь – обоняние у коал на удивление острое, – если бы не встретил в лесу двух мальчишек с ружьём, которым они и развлекались. Им не удалось убить кролика, поэтому они обрадовались, заметив среди деревьев ковыляющего на кривых лапах маленького пушистого коалу.

К счастью, Ушастик ещё раньше заметил ребят. Они чем-то ему не приглянулись, и он стал поспешно карабкаться вверх на дерево.

Он преодолел всего футов тридцать, когда мальчишки добрались до дерева. Один из них наставил дуло ружья на Ушастика и выстрелил. Пуля чуть не задела нос зверька. Прицелившись получше, мальчишка выстрелил вторично. На этот раз пуля проложила огненную дорожку в густой шерсти Ушастика. И он стал скорее карабкаться вверх, перебираясь с ветки на ветку. Тогда второй мальчишка потребовал дать ружьё ему. Он стрелял лучше.

Трудно поверить, что кому-нибудь захотелось лишить жизни такое безобидное, простодушное и милое существо, как коала. Мальчишки просто не подумали, они развлекались как умели. К счастью, в Ушастика не так-то легко было попасть. Серый круглый комочек почти слился с деревом и в свете сумерек был едва виден. Может, беда и произошла бы, если бы не дождь. Крупные холодные капли дождя застучали по листьям, косыми струйками побежали по папоротнику.

Ещё один выстрел – и ребята бросились домой.

В лесу стало тихо, и Ушастик вздохнул свободно. Но с дерева он слезать не собирался. Ему было там спокойнее, даже если эти листья и не окажутся подходящими для еды. Сплошная сетка дождя повисла над лесом, быстро стемнело. Дождь мочил шубку Ушастика, и прохладные ручейки, струясь по ветвям и стволам деревьев, поили пересохшую землю.

УШАСТИК – ГЛАВА СЕМЕЙСТВА

Ушастик не долго задержался на этом дереве. От мысли вернуться к Андерсенам он отказался. Если бы не ребята с ружьём, он бы вернулся, но теперь он несколько утратил доверие к людям. Ему трудно было им верить.

Внутренний голос шептал ему, что нужно идти дальше, попытаться отыскать других коал. Он уже плохо помнил своего отца Лежебоку, свою мать Пушистые Ушки и тех коал, с которым, и он вместе жил полгода назад.

Три ночи он бродил по лесу, ковыляя по земле от одного дерева к другому. Он держался настороже, приглядываясь и принюхиваясь, не появятся ли змея, лиса или человек, и застывал в неподвижности, если какая-нибудь ночная птица задевала его крылом. И всё время слушал, не раздастся ли где-нибудь знакомый голос коалы.

Если он уставал или был голоден, он снова влезал на синий эвкалипт. Ему было очень одиноко. Он не мог понять, куда делись люди и вещи, когда-то его окружавшие.

Ещё несколько дней и ночей он, грустный и одинокий, просидел на самой верхней ветви дерева, что росло на вершине холма. Перед ним чуть ли не до самого побережья простиралась роща пышных эвкалиптов. Днём медно-красное солнце превращало синюю гладь океана в сверкающее ослепительным блеском серебро, а на закате вода была испещрена золотисто-красными, розовыми, оранжевыми и янтарными бликами. Иногда холмы вдали тонули в длинных, тяжёлых облаках, которые, не торопясь, подобно огромным улиткам или медведям-ленивцам, наползали на глухую лесную чащу.

В любое другое время Ушастик, само олицетворение безмятежности, получил бы удовольствие от этой гармонии и безмолвия, но сейчас он был не в состоянии насладиться ими.

Он снова двинулся в путь и уже почти не надеялся когда-нибудь вновь увидеть, услышать или учуять коал, как вдруг однажды ночью на дереве, не очень высоко над землёй, заметил знакомое туловище и услышал фырканье. Он принялся разглядывать дерево. Ещё один коала, ещё один.

И сразу ему стало легче.

Он не полез на дерево, потому что знал, что его там не ждут. Ему было известно, что каждое семейство живёт обособленно и глава семьи вовсе не приветствует появление чужих коал-самцов.

Ушастик нашёл неподалёку высокое камедное дерево, на котором коал не было. Приятно возбуждённый соседством, он с аппетитом поел, отыскал себе ветку поудобнее, позевал и заснул.

Со своего дерева ему было видно, что творится на соседнем. Там жило с десяток зверьков. Крупный, толстый отец, две-три мамаши с детёнышами и две уже почти взрослых коалы-дочки.

Уже несколько недель Ушастик обитал на своём дереве или на других поблизости. Всё это были отличные деревья с гладкой корой и стволом, испещрённым сотнями похожих на картофелины наростов, что очень помогало взбираться вверх. На некоторых молодой листвы не было, зато на них красовались сотни цветочных бутонов, прикрытых розовато-зелёными колпачками, которые вот-вот должны были слететь, предоставив окружающим возможность любоваться круглыми зонтиками молочно-кремовых цветов.

«Вот это еда!» – восхищался Ушастик.

Внизу земля переливалась радугой всех оттенков и красок. Лохматые нити сассапарели обвивали поверженные деревья, украшая их маленькими лопатообразными листочками и пурпурными побегами. Белые гроздья дикого ломоноса огромными пауками висели на кустах, превращая их в непроходимые заросли. Всё кругом дышало бодростью, свежестью, сверкало яркостью красок, благоухало лесными запахами.

Однажды ночью Ушастик, которому надоело пребывать в состоянии ожидания, запел любовную песню. «Попробую», – решил он.

Слуху человека эта песня вовсе не показалась бы приятной, но молоденькая коала с соседнего дерева тотчас навострила свои пушистые ушки. Её эта песня очень заинтересовала.

«Приходи, моя пушистая красавица, – пел Ушастик. – На высоком зелёном дереве, залитом солнышком, слишком скучно одному. Что бы ни было суждено нам в дальнейшем, эта весна с её душистыми листочками – наша судьба».

Прошло ещё несколько ночей, и молоденькая коала не устояла перед фырканьем Ушастика.

Она осторожно спустилась со своего дерева, переваливаясь, прошла по заросшей кустарником земле до синего эвкалипта, на котором сидел Ушастик, и полезла наверх. Вот так Ушастик снова превратился в дикое животное и принялся ухаживать за своей подругой.

Бежали месяцы, шли годы. Ушастик вырос, стал бесстрашным, сильным, любил хорошо поесть и хорошо поспать. У него были четыре жены и шестеро детей: двое новорожденных и четверо больших.

Ушастик вообще-то был добродушным, но порой злился, а то и впадал в ярость. Раза два-три он вступал в единоборство с другими самцами, которые хотели занять его место. И дрался он отчаянно, пуская в ход зубы и когти.

Раз в два года у каждой из его жён рождался новый детёныш. И почти год уходил на то, чтобы младенец превратился в самостоятельное животное.

Коалы родятся в начале осени. Без чьей-либо помощи детёныш добирается до материнской сумки и живёт там целых шесть месяцев, пока его розовая кожа не покроется полностью шерстью и не разовьются как следует конечности.

Ушастик хоть и любил своих детей, но предпочитал держаться от них подальше и не участвовать в их воспитании. Порой малыш, цепляясь за мех, взбирался ему на спину, но очень быстро слезал и отправлялся на поиски матери. Коалы-самки, по-видимому, действительно получают удовольствие, когда нянчат и растят младенцев, причём они проявляют заботу не только о собственных, но и о чужих детях.

Однажды ночью в начале лета одна из подруг Ушастика слезла с дерева и пошла по лесу на поиски новых деревьев с более душистыми листьями.

Своего малыша она поручила заботам другой жены Ушастика. Ей, разумеется, было невдомёк, что незадолго до её похода люди проложили в этой стороне леса дорогу, на которую она вышла как раз в тот момент, когда из-за поворота вынырнула машина с горящими фарами. Бедняжка коала остановилась как вкопанная и уставилась на страшное чудовище, которое, приближаясь, слепило ей глаза. Шофёр попытался объехать зверька, но ему это не удалось.

Когда мать вовремя не вернулась, осиротевший малыш принялся горько плакать. И тогда другая самка посадила его к себе на спину вместе со своим детёнышем.

Иногда дули такие ветры, что дерево чуть не сгибалось пополам, а дождь, просекая длинные остроконечные листья, ручьями бежал по ветвям и стволам. Но коал это мало беспокоило. Они никогда не искали убежища в дупле или под большим суком. Им было очень хорошо в их излюбленной развилке среди ветвей. Они только прятали голову. А шерсть пусть дождь мочит. Она у них почти не пропускает воду.

В ясные дни Ушастика можно было видеть на самой верхушке дерева. На мордочке его было написано полнейшее спокойствие – словно он над чем-то глубоко задумался. А в действительности все мысли его были сосредоточены на собственном носе. Его обоняние можно назвать истинным чудом природы. Он мог на значительном расстоянии учуять дерево со съедобными листьями. Быть может, в одну прекрасную ночь коалы снова отправятся в путь в поисках нового пристанища. И знать, куда именно пойти, входило в обязанности Ушастика как главы семьи.

Инстинкт, унаследованный от предков, существовавших на земле миллионы лет назад, помогает умному коале распознать, на каком дереве растут самые вкусные листья и в какое время года их следует искать.

По запаху Ушастик мог определить и присутствие других коал.

У самца на белой пушистой грудке есть коричневое пятно, которое появляется в результате активной деятельности сальной железы и имеет свой особый запах. Когда коала лазает по деревьям, этим пятном он касается коры. Поэтому взрослое животное может по запаху определить, были ли здесь другие коалы и какие деревья они занимают.

У Ушастика теперь уже насчитывалось много детей и даже внуков. Он превратился в довольно крупного зверя с большой головой, постоянно торчащими вверх ушами, с большим, закруглённым книзу носом и дымчато-серой шубой. Он издавал глубокие, грудные звуки и громко фыркал. Как только его сыновья становились самостоятельными, Ушастик прогонял их с дерева. «Уходите, уходите, хрр-хрр! – ворчал он, и голос его был удивительно похож на голос старого Лежебоки. – Убирайтесь отсюда, заводите собственную семью! Хрр!» И сын уходил за десять, а то и двадцать миль и только там отыскивал подходящее для себя место или встречал других коал.

Беда состояла в том, что на полуострове, как и во всех остальных частях страны, люди всё больше и больше заселяли землю, распугивая коал и сгоняя их с излюбленных мест, поэтому зверьков становилось всё меньше.

Давно прошли те времена, когда человеку разрешалось убивать коал, чтобы торговать их шкурами. Тем не менее оставались нерешёнными ещё много других проблем.

Наступило время, когда Ушастик и его семья, живя в лесу, перестали чувствовать себя в безопасности.

СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ

Андерсены долго не могли утешиться, отпустив на волю своего любимца, и часто ходили в лес, мечтая встретить его. А возвращаясь домой, нередко думали, что вот, мол, сейчас они войдут в сад, а Ушастик сидит на дереве и ждёт их.

Но этой мечте не суждено было осуществиться.

Однажды вечером уже почти взрослые Малькольм и Джуди пошли на лекцию, которая читалась в зале местной общины. Заезжий лектор, энергичный и моложавый, оказался специалистом по коалам.

– Уверяю вас, леди и джентльмены, – говорил он, и голубые глаза его сверкали, – уверяю вас, девочки и мальчики, что на дальнейшее существование коал почти нет надежды, если не будет – причём безотлагательно – осуществлён один важный замысел. Неужели эти красивые и ласковые животные должны погибнуть? Навсегда исчезнуть с лица земли? И тем не менее это произойдёт, если мы с вами не создадим для них заповедники – большие лесные массивы, обнесённые оградой, куда не смогут проникнуть ни лиса, ни динго, ни собака, ни кошка, где можно будет посадить сотни любимых коалами медвяных, серых, красных, синих, болотных, капустных и яблочных эвкалиптов…

Лектор рассказал, что несколько таких заповедников уже создано, что коалы там отлично живут, и призвал всех, кому по душе эти зверьки, содействовать охране их существования.

Спустя полгода Джуди и Малькольму удалось побывать в одном из заповедников. Малькольм теперь стал широкоплечим, ростом почти шесть футов, а Джуди превратилась в совсем взрослую девицу. Она уже не визжала от восторга, как прежде. Но идя между рощицами кудрявых молодых деревьев, оба они думали только об Ушастике и не спускали глаз с сидящих на ветках коал. И всякий раз вот-вот готовы были воскликнуть: «Вот он, вот он, наш коала!»

А что же за это время произошло с Ушастиком?

За несколько месяцев до этого, в один прекрасный весенний день, Ушастик тихонько и почти совсем безмятежно покачивался на вершине серого эвкалипта неподалёку от побережья. На ярком солнце вода манила голубизной и прохладой. Со стороны маленького ручья, который, журча, бежал по камням, поднимались запахи цветов: ириса и фуксии, солнечной орхидеи и золотистого горошка, дикой розы и медуницы с крошечными трубочками цветов в окружении жёстких зеленовато-серых листочков. Вокруг кружились птицы и роились пчёлы. И Ушастик, сидя у себя на ветке, размышлял о судьбе своих подруг и детей.

Почему получилось так, что на его дереве не осталось ни одного коалы?

Он не знал, что незадолго до этого одна из его дочерей погибла в огне во время пожара, ибо была так ошеломлена и испугана, что не сумела, когда пламя приблизилось, уйти с дерева. А другая разбилась, когда большое дерево, на которое она влезла, свалили лесорубы. Две его жены зимой застудили лёгкие, и их тоже не стало.

И остальные коалы ушли от Ушастика глубже в лес, решив, наверное, что он недостаточно умен для главы семьи, хотя, разумеется, его никак нельзя было винить во всех этих бедах.

Ночью Ушастик отправился на поиски новой подруги. Хоть он и приметил, что по лесу, осматриваясь по сторонам, бродят люди, тем не менее решил попробовать отыскать подругу в полосе высоких деревьев вдоль моря. Он спустился со ствола и заковылял среди папоротника. В темноте шла какая-то возня: промелькнул не то кролик, не то опоссум, проползла ящерица. Ушастик уже миновал чайное дерево и синий эвкалипт, еле различимые во тьме, как вдруг произошло нечто ужасное! Остановившись на секунду, чтобы оглядеться, он опёрся передними лапами на гладкий пень, а заднюю левую поставил на что-то холодное, твёрдое и непонятное, и в тот же миг капкан захлопнулся. Острые зубы его безжалостно вонзились в лапу Ушастика. Громко крича от боли, он пытался выдернуть ногу, но не тут-то было. Лапа была сломана.

Всю ночь он в мучениях пролежал возле капкана. Лапа болела так, что он не мог даже думать.

Капкан ставили на кроликов. И утром, когда пришёл человек – Ушастик приподнял голову и застонал, – он лишь выругался, увидев в капкане коалу. И уже собрался прикончить Ушастика, как появился второй человек. Это был лесничий.

– Не сметь! – сказал он браконьеру. – Я заберу его с собой.

Ушастик очутился в машине, которую лесничий быстро погнал по лесной дороге, а потом в заповеднике, в лечебнице для коал.

Работавшие там люди любили коал и старались спасти жизнь заболевших или пострадавших при несчастных случаях животных. Ушастику было так плохо, что казалось, он никогда не поправится. Но врачи решили сделать всё возможное, чтобы сохранить ему жизнь.

Его посадили на резиновую подушку, из середины которой торчал деревянный столбик, и широко раздвинули ему задние лапы. Тогда передними он крепко ухватился за столбик. И врачи занялись его сломанной лапой. Сначала, не понимая, что с ним делают, он кусался и царапался, но операция скоро закончилась, и ему стало легче. Сломанную кость соединили, на лапу наложили лубок и плотно забинтовали.

Пока кость срасталась, ему не позволяли лазить по деревьям. По правде говоря, он вряд ли способен был этим заниматься.

Он сидел на земле или на специальной деревянной подставке и жевал листья серого эвкалипта.

Постепенно он стал замечать других коал. У одних были сломаны лапы, у других повреждён таз, у третьих травма головы. И оказалось, что не все коалы были похожи друг на друга. Были среди них и маленькие коалы из Куинсленда, обросшие густой шерстью, и крупные коалы из Виктории, в коричневых шубках с длинным и прямым ворсом, и дымчато-серые небольшие зверьки из различных частей Нью Саут Уэльса.

И все они были добрыми друзьями.

Ушастика кормили на славу. Вот тут-то он и припомнил, что и прежде люди желали ему добра, только они не знали, какая еда ему по вкусу.

Наконец боль в ноге утихла.

Он опустил лапу на землю, и оказалось, что может на ней стоять. А вскоре ему разрешили и лазить по деревьям в загоне для выздоравливающих, где специально были посажены деревья с самыми вкусными листьями.

Здесь и разыскали его Малькольм и Джуди. С самым деловым видом он сидел на нижней ветке и, ритмично работая сильными челюстями, энергично жевал. Близнецы не сомневались, что перед ними Ушастик: они бы узнали его везде. Если всмотреться попристальнее, то коалы вовсе не одинаковы.

– Здравствуй, маленький! – радостно закричала Джуди. Малькольм замахал шляпой.

– А вот и наш коала! Привет, старина!

Ласковый, простодушный взгляд коричневых глаз Ушастика обратился на близнецов. Конечно, он помнит эти голоса! Помнит! И эти розовые, обращённые к нему лица!

Ещё целых двадцать лет прожил Ушастик в заповеднике. Здесь у него всегда была вкусная еда, как в те далёкие дни, когда белый человек ещё не появился в лесу.

Шли годы, но Малькольм с Джуди по-прежнему навещали своего любимца. Он их узнавал. Коалы долго помнят тех, кто был с ними ласков. Ушастик позволял брать себя на руки, и ему очень нравилось, когда его гладили.

Были у Ушастика и новые жёны. Он выбирал их среди коал, когда-то тоже доставленных в заповедник либо со сломанной лапой, либо с воспалением лёгких. Рождались у него детёныши, постепенно коал становилось всё больше и больше, и можно было надеяться, что его потомки не переведутся на земле.

Порой, когда солнце озаряет своими ласковыми лучами пучки зелёных листьев, придавая особый блеск их острым янтарным или рубиновым кончикам, высоко на дереве можно видеть уютно устроившегося в развилке Ушастика, который сидит, подняв навстречу ветру крупную голову с квадратными ушами. Теперь это умиротворённый, добродушный старик, который прожил долгую и счастливую жизнь. Ему на долю выпало немало приключений, но он сумел одолеть все беды.

И вот он сидит, наслаждаясь запахами эвкалиптов, и вынюхивает, кто из коал с ним рядом, а кто далеко. Дерево под ним чуть колышется, в цветущей кроне его мечутся медоеды, а небо наверху отливает золотом.

Про Сарли, черепаху с Большого Барьерного рифа

КАКИЕ ОПАСНОСТИ ТАИТ РИФ

Когда Сарли появилась на свет, шёл проливной дождь. Капли шлёпались на тёплые, чистые, светло-зелёные воды, на мокрый песок взморья, на плоские береговые косы, на рыхлые песчаные бугры и лощины коралловых отмелей, на клубки водорослей, обрывки корней, пемзу и осколки раковин, рассеянные на песке у панданусовых пальм. Несмотря на дождь, день был знойный. Жаркий день середины января.

Первые мгновения, первые часы своей жизни маленькая Сарли, морская черепаха, провела в песке на глубине около трёх футов чуть выше линии самого высокого прилива, где песок всегда оставался влажным. Из-под верхнего щита Сарли выглядывали маленькие крепкие ласты длиною около двух дюймов и выпуклая головка. Сарли была тут не одна. Компанию ей составляли ещё по крайней мере двадцать пять братцев и сестёр.

Маленькой Сарли не терпелось выбраться из песка. Но какой-то внутренний голос надоумил её, что время ещё не пришло. Всего несколько часов назад она и её братья и сестры, сбросив с себя округлую мягкую скорлупу, вылупились из яиц, запрятанных глубоко во влажный песок. Своей тяжестью они давили скорлупу, спрессовывали песок, так что вокруг скоро образовалась просторная пещера, и, сбившись в кучу, толкаясь, ждали, чтобы скорее кончился дождь: ведь он прибивал песок, и песок мог стать твёрдым, точно цемент, тогда уж им сквозь него ни за что не пробиться. Сарли была очень рада, когда выбралась наконец из плотной скорлупы. Чем ясней она понимала, где находится, тем теснее ей там становилось, да притом другие такие же плотные яички громоздились сверху, снизу и с боков и давили на неё. Поэтому не мудрено, что, когда она наконец вырвалась из скорлупы в жёлтый песок, она вся была сплющена и сдавлена. Ей хотелось выбраться из песка: вот тогда можно будет по-настоящему распрямиться и вытянуться.

Но дождю суждено было задержать это освобождение. Так, вповалку, вперемешку, черепашьим детёнышам предстояло ждать, когда дождь кончится и жаркое солнце подсушит песок, чтобы он снова стал рыхлым и они могли выкарабкаться на поверхность. Прошёл день, за ним другой. К этому времени ещё десятка четыре черепашек вылупились и пробились в пещеру к тем, что родились раньше.

И на свет должны были появиться ещё детёныши.

Некоторые оказались даже нетерпеливее Сарли. Они поползли вверх сквозь толщу слежавшегося, сыплющегося ручейками, обваливающегося комьями песка, но внутренний голос, который всю жизнь будет уверенно вести Сарли, подсказал ей, что дневные светлые часы не лучшее время для выхода на поверхность. И Сарли ждала. Но не у всех внутренний голос был такой верный. И они выбрались на поверхность, на слепящий свет, и поползли к морю.

Было ясно, безоблачно. Десятки зорких, недремлющих чаек и олушей парили над сверкающей гладью вод и над взморьем. Птицы эти мигом увидали черепашьих детёнышей. С пронзительным криком, описывая крутую дугу, они точно белые молнии бросались на черепах, хватали их клювом и взмывали с ними ввысь.

Прошло несколько минут, и к воде заковыляла новая процессия исполненных надежды детёнышей. И опять пронзительно кричали птицы, опять хлопали крыльями и стремглав бросались вниз, и вот уже не осталось ни единой черепахи.

Сарли и некоторые её братья и сестры оставались в песке, и потому участь эта их миновала. А кое-кто высунул было нос наружу, но, испугавшись яркого света дня, поскорей снова спрятался. С наступлением темноты неугомонные птицы в последний раз обозрели берег и вернулись на ночь в свои гнёзда. Вот тогда-то рассыпчатый песок у панданусовых пальм заволновался, и из него появились Сарли и ещё десятка два маленьких черепах, готовых храбро встретить первую из великих опасностей, стоящих на их жизненном пути.

Усиленно работая всеми четырьмя ластами, они поползли к морю. Им не терпелось расстаться с песком. Было достаточно темно, хотя чем ближе они подползали к плещущим о берег волнам, тем ярче светили в небе звёзды и голубовато мерцал песок.

Но не все добрались до воды. Когда Сарли казалось, что путешествие по пескам уже подошло к концу, из влажной тьмы к ней вдруг протянулась чья-то клешня. То был большой краб, и как раз такое угощение он здесь и высматривал. Сарли мгновенно подалась в сторону, и краб одной громадной клешнёй ухватил её нерасторопного братца, а другой стал сдирать с него панцирь, торопясь добраться до нежного мяса.

Из тьмы выступили ещё крабы и быстро похватали других черепашьих детёнышей. Многие черепахи родились калеками: у кого вместо ласты была просто шишечка, у кого не хватало хвоста, у кого задняя ласта оказалась слишком короткой, и таких черепах крабам нетрудно было ловить. Сарли же, хоть и немного помятая, по крайней мере вылупилась целой. И теперь до поры до времени была в безопасности. Она добралась до чистой, прозрачной воды и уверенно поплыла.

После липучего песка, после тёплого ночного воздуха прохладные воды моря приятно освежали. Наконец-то она там, где ей положено быть. Море и есть её настоящий дом.

Сарли мерно взмахивала длинными передними ластами – вверх, вниз, вверх, вниз, а короткие задние ласты не гребли, но служили ей рулём. Она плыла всё дальше и дальше, ей и дела не было до её многочисленных братьев и сестёр, хотя кое-кто из них был совсем недалеко. Она не стала нырять под воду, но плыла поверху. Она плыла, сама не зная куда, над погружённым в воду рифом, радуясь каждому новому ощущению; но вот наконец её передние ласты устали, и она прилегла передохнуть под заросшим водорослями коралловым выступом и уснула, убаюканная негромким причмокиванием волн.

САРЛИ НЫРЯЕТ ПОД ВОДУ ЗА ОБЕДОМ

Три ночи подряд партии черепашьих детёнышей выбирались из песчаного укрытия и, как и Сарли, ползли к морю. Многие пали жертвами чаек, олушей, цапель да ещё крабов, так что у Сарли, которая сумела избегнуть их участи, были, видно, задатки выдающейся черепахи.

В следующие дни погибло ещё немало черепашьих детёнышей. Когда они проплывали под нависающими подводными карнизами и коралловыми выступами, крупные рыбы, вроде королевской, летрина и морвонга, кидались на незадачливых малышей и, как те ни отбивались, мигом заглатывали их, даже не сорвав панциря. Одна рыба заглатывала в час не меньше тридцати детёнышей.

Сарли очень быстро усвоила, что надо держаться подальше от выступов, нависающих над глубокими водами. Она научилась шарахаться или пускаться наутёк при малейшем намёке на опасность. И скоро наловчилась отыскивать плавучие островки водорослей и прятаться в них.

Однажды Сарли и ещё десятка два маленьких черепах плескались в коралловой лагуне, куда в иные часы крупные обитатели моря, вроде королевской рыбы, никак не могли проникнуть. Во время отлива пурпурные кораллы, окружающие лагуны зубчатой чащей, охраняли черепах от хищников. Тонкие водоросли покачивались на пронизанной солнцем воде, и среди раковин каури, точно огромные хризантемы, распустились два морских анемона. Серебристые рыбки в белых и коричневых или синих и золотых полосах сновали среди сверкающих коралловых ветвей. Рыбки эти уплывали в морскую глубь, а черепахи, распластав ласты, лежали на поверхности моря и либо спали, либо неслышно, лениво плавали. Сарли подолгу отдыхала, положив голову на коралловый бугорок. Самое удивительное, что черепашьим детёнышам вовсе не хотелось есть. Правда, знай они почему, они бы совсем не удивлялись.

Пока черепахи находились в яйце, они не использовали весь запас желтка, но, перед тем как им вылупиться, оставшийся желток всасывался в их тело. Вот почему первое время они не ощущали голода. Однако пища, которую они усвоили из желтка, была столь лёгкой, что нырять им пока было очень трудно.

Во время прилива коралловая заводь становилась доступной для всевозможных страшилищ, и Сарли, её братья и сестры храбро уплывали в тёмные просторы моря на поиски водорослей, в которых можно было бы укрыться.

Прошла неделя, и Сарли вдруг ощутила голод. Но это новое чувство обострило её зрение. Она лежала на поверхности моря и сквозь прозрачные, чистые воды глядела на дно. Большие глаза её видели отлично, и она уже различала цвета. Внизу под собой она заметила что-то розовое. Цвет был приятный, и Сарли захотелось подплыть поближе. Она опустила голову, глубоко загребла передними ластами и принялась отталкиваться задними.

К величайшей её радости, оказалось, что она нырнула таким образом вглубь. И она сильнее заработала ластами, держа путь к тому розовому, что так ей понравилось. Это был один из видов одностворчатого моллюска. Сарли потрогала его передней ластой, попробовала было куснуть, но он оказался твёрдым, и она только ещё острей ощутила голод.

Теперь она поплыла к кусту розовых кораллов, где светились и мерцали крохотные полипы и всевозможные существа со щупальцами. Взбудораженная своим первым подводным странствием, Сарли куснула было розовый коралл, но он оказался острым и колким. Она сунула нос в морской анемон, но усики лепестков защекотали её голову. Сарли вовсе это не понравилось, и она попятилась и отплыла.

А есть всё ещё было нечего!

Мимо лениво проплывала плоская рыбка, зелёная и светящаяся, точно изумрудный фонарик. Сарли бросилась на неё – рыбка вильнула в сторону и всё так же лениво поплыла дальше. Черепаху взяла досада: ведь рыбка эта, наверное, была бы отличным обедом. Интересно, почему раньше ей не хотелось ловить таких рыбок? Наконец она натолкнулась на что-то мягкое, на плотный, упругий и мягкий коралл густо-зелёного цвета. Но рот у Сарли был совсем крохотный, и кусать коралл она не смогла. Тут она почувствовала, что ей пора подышать, всплыла на поверхность, глотнула свежего воздуха и снова нырнула вглубь – прямо к нежной красноватой водоросли с молодыми побегами. Попробовала молодые побеги на вкус. Восхитительно!

ПОД ВОДОЙ СРЕДИ КОРАЛЛОВ

Красногубый летрин, весь чернильно-синий, с огненно-красными плавниками, глазами и пастью, стремительно вынесся из-под подводного рифа. И тотчас вода забурлила, рассекаемая яркими коралловыми рыбками, что в страхе кинулись врассыпную. Озадаченный летрин тотчас резко повернул и снова кинулся на добычу, на этот раз на маленькую рыбку в коричневых полосах. Рыбка проснулась и вильнула хвостиком. Разинув пасть, с горящими глазами, летрин кинулся за ней, но промахнулся и, вместо того чтобы заглотать её, только на мгновение прижал к побегу синего ветвистого коралла. Рыбка обмерла, а грозное чудовище, решив, что вовсе упустило добычу, ринулось дальше.

Сарли всё это видела. Она укрывалась в качающихся ветвях пышно разросшихся мягких кораллов, и летрин был ей не страшен. Теперь наконец настал её час. Быстро выплыв из укрытия, она куснула придавленную и лежавшую на боку рыбку. Ещё раз куснула за плавник. Крепко в него вцепилась и уже не выпускала.

К ней присоединились ещё три черепашьих детёныша. Оглушённая ударом летрина, рыбка так и не очнулась. Сарли и тройка её сотрапезников принялись пировать. Вчетвером им легче было есть. Зубов у Сарли, конечно, не было, но челюсти были крепкие, острые, а пасть – роговая, ребристая. Острыми челюстями она крепко хватала рыбку, потом отталкивала её от себя передними ластами и таким образом отрывала кусок и глотала его. Другие черепахи тоже старательно тянули по кусочку, а их толстые языки помогали проталкивать эти куски дальше.

Когда рыбка упала на дно лагуны, черепахи последовали за ней. Они легко могли есть и под водой. Если в рот попадала вода, они струёй выпускали её через нос. Время от времени то одна, то другая черепаха всплывала на поверхность и, выпустив струю воды и открытой пастью вдохнув свежего воздуха, снова ныряла на дно.

Пир продолжался до тех пор, пока от рыбы осталась только костистая голова да весь в острых шипах позвоночник. Юные черепахи бросили ненужный им скелет и поплыли каждая в своё убежище.

Полосатая рыбка пришлась Сарли по вкусу. Теперь она каждый день высматривала себе жертву. Иногда ей и самой удавалось поймать рыбку, а иногда она хватала ту, которую укусила, а потом бросила либо королевская рыба, либо ставридка. Однажды она поймала маленького краба, когда он плавал в море, а на другой день вцепилась челюстями в оранжевого рака-отшельника, когда он пытался залезть в пустую раковину моллюска. Нередко Сарли рылась носом в мягком песке и выкапывала креветку. Кроме того, иногда ей попадался малый гребешок: над ним явно стоило потрудиться, ибо, перемолов его своими зубчатыми челюстями, Сарли находила внутри сочную устрицу. Сарли росла медленно, но верно. За три недели она выросла всего на четверть дюйма. Но за полгода панцирь её достиг в длину четырёх дюймов.

Если Сарли не удавалось поймать рыбку или найти приятные на вкус водоросли, она не слишком огорчалась, ибо, хотя еда и доставляла ей удовольствие, она вполне могла обходиться без пищи целыми днями и даже неделями. А взрослые черепахи, как ей ещё только предстояло узнать, могут ничего не есть даже месяцами. Однако в этом щедром море, изобилующем всяческими опасностями, но зато и всяческой живностью, редко приходилось поститься.

Почти у каждого живого существа в возрасте Сарли, если оно обитает на суше, есть отец и мать, которые опекают своих детёнышей, учат добывать пропитание, распознавать врагов и спасаться от них. Но Сарли ни разу не задалась вопросом, где же её мать, и никогда не спрашивала об этом своих юных сородичей. Так она и проживёт на свете, никогда не повстречавшись со своей матерью, – разве что случайно, да и то не будет знать, что это и есть её мать. Ну, а отец был ей и вовсе неведом.

Шли месяцы, и Сарли очень похорошела. Многочисленные пластинки её панциря были всё больше коричневые, каштановые и золотистые, с бледно-жёлтыми полосами у стыков. Голова сверху была в цвет спины, а шея – зеленовато-синяя, и такие же ласты. Кожу на ластах и на голове испещряли перекрещивающиеся бороздки, и казалось, будто она вся в пятнах, как песок под солнцем в мелких прозрачных лагунах, где воды то наступают, то отступают.

Теперь Сарли сразу бросалась в глаза даже в изобилующем яркими красками мире кораллового рифа, а значит, от неё требовалась ещё большая осторожность, чем от какого-нибудь тускло-серого, незаметного создания вроде бородавчатой скорпионовой рыбы.

У Сарли были уши, но они ничем ей не помогали. Черепахи глухи; драгоценной способностью слышать они обладали в давние-давние времена, но потом утратили её, а уши так и остались. Зато зрение у Сарли было на редкость острое. Она видела не только формы, но и цвета, различала всевозможные оттенки и мало-помалу научилась распознавать многоцветные живые существа и растения, что населяли море вокруг.

Долгое время ей больше всего нравились кораллы. Порою они росли очень глубоко, но в прозрачной воде видны были так хорошо, словно до них было каких-нибудь фута два.

Кораллов было великое множество – васильково-синих ветвистых, раскидистых – целые леса. Щупальца полипов, составляющих колонию кораллов, подпрыгивали и трепетали, и казалось, всё вокруг полыхает холодным и ярким голубым пламенем. Кораллы эти были точно пламенеющие голубые пальцы, и пронзительная голубизна их ослепляла. Сарли нравилось неспешно плавать вокруг них, отдаваясь течению. Но были тут и ещё кораллы, других видов, других цветов, и было их многое множество.

Горчичные и жёлтые, изумрудные и серые, бледно-лиловые и розовые, красные, бледные коричневато-жёлтые и серовато-зелёные. Одни нежные, точно влажные волосы, и бледно окрашенные, – среди них прятались маленькие белые крабы, Сарли отыскивала их и быстро пожирала. Другие мягкие. Третьи жёсткие и хрупкие. Все они в изобилии населяли морское дно, похожие на цветы и листья, то кружевные, то напоминающие плоскую губку, податливые, как коровье вымя, и упругие, как резина. Были здесь кораллы круглые, точно подушечка для булавок, и разноцветные, с яркими вкраплениями, точно палитра художника, и все сплошь в гребнях и бороздах, и мозговидные, и веерные, и трубчатые.

Прелестные колонии кораллов походили на любовно ухоженный сад, полный цветов, кактусов и кустов. Иные тесно переплетались со своими соседями, но при этом не давили их и не душили, другие цвели пышно и свободно. И вдруг у края рифа все они исчезали из виду, уходили в густо-зелёную глубь – терялись в море, но не тонули.

Не мудрено, что Сарли любила плавать под водой в коралловых садах, где к тому же было вдоволь вкусных водорослей. Но даже это дивное царство красок понемногу наскучило Сарли. Ею овладело беспокойство.

АКУЛЫ БОЛЬШОГО БАРЬЕРНОГО РИФА

Всем своим существом Сарли жаждала приключений, жаждала отправиться в далёкое, захватывающее странствие и в пути испытать свои силы и выносливость.

Ей было уже около года, и тело её, если судить по длине карапакса, или спинного щита, достигало восьми дюймов. Жизнь била в ней ключом, и силы прибывали с каждым часом. Долгие месяцы она плавала в глубокой синей протоке к югу от того кораллового рифа, где появилась на свет. Теперь ей захотелось побывать у Большого Барьерного рифа. Она не раз видела, как оттуда возвращались взрослые черепахи.

Сарли предстояло проплыть тридцать или сорок миль – для молодой черепахи расстояние немалое. Но спешить ей было некуда:

время для того и существовало, чтобы им наслаждаться.

В один прекрасный, золотой от солнца день Сарли наконец отправилась в путь – к бескрайней синеве, туда, где раскинулся Тихий океан. И плыла без передышки долгие часы.

Назавтра она уже не так торопилась, отыскивая по дороге съедобные водоросли. Иногда она плыла под водой и каждые несколько минут поднималась глотнуть свежего воздуха, – конечно, если бы не путешествие, которое требовало много сил, она могла бы оставаться под водой и по часу.

Долго плыла Сарли по глубоким водам, и нигде под нею не было и следа привычных глазу кораллов. Куда ни глянь – со всех сторон только море да небо, пустынный, однообразный и странный мир. Вода здесь была тёмно-синяя, и в ней таились всевозможные чудовища.

На третий день мимо Сарли проплыл гигантский скат – плоская, треугольная рыбина, в десятки раз больше её самой. Существо на вид устрашающее, хотя, чего Сарли не знала, не очень для неё опасное.

На четвёртый день, лениво покачиваясь на волнах, Сарли с удивлением заметила, что в миле от неё в воздух взметнулась огромная струя воды.

А вслед за этим фонтаном вверх вскинулось чьё-то громадное тело и тотчас вновь ухнуло в море, и от этого места во все стороны пошли высокие волны. Сарли решила, что это, должно быть, кит. Неведомая тварь снова и снова подпрыгивала вверх, всё выше и выше, и тяжело шлёпалась в воду, а Сарли издали смотрела на неё.

На пятый день мимо Сарли проплыли две большущие рыбины, безобразные, с огромными жадными пастями. Появились и взрослые черепахи, они плыли куда быстрее Сарли.

Но самое интересное зрелище представилось её взору на шестой день. Случилось это в более мелких водах. Здесь резвилось стадо дюгоней – морских коров; они весело выскакивали из воды, иные при этом ластами прижимали к себе детёнышей.

Наконец вдали, там, где густая синева моря сходится с прозрачной синью неба, Сарли углядела высокую и острую коралловую скалу. Скала эта, точно часовой, стерегла горизонт. А потом Сарли увидела ещё такую скалу, и ещё, и ещё. То были гигантские темно-бурые обломки, оторванные во время чудовищных штормов от главного барьерного рифа и взгромождённые торчком на основании из отмерших кораллов.

К одному из таких вздыбленных обломков Сарли и направила свой путь. Теперь, когда долгое странствие подходило к концу, её переполняли волнение и любопытство. Вот впереди уже завиднелась белая тонкая линия прибоя. А Сарли всё плыла и плыла, и море становилось всё мельче и мельче. Вода из тёмно-синей обратилась в густо-зелёную. Потом посветлела, потом пожелтела.

Могучие круглые башни из кораллов поднимались как будто с самого дна, и, хотя до рифа было ещё очень далеко, сквозь на диво прозрачную воду Сарли видела его так хорошо, словно его освещали незримые светильники.

Когда длинные волны с Тихого океана накатывались на вы двинутые вперёд бастионы рифа, полоса прибоя становилась шире и длиннее. А позади бастионов, меж полосой прибоя и Сарли, всё было тихо и покойно. Когда Сарли доплыла до кораллового столба, он почти совсем обнажился: наступил час отлива.

Сарли отдохнула в каких-то водорослях, потом поплыла через риф.

Так долго она видела под собой одну только густую тьму, что бессчётное множество живых и ярких существ, снующих по песчаным отмелям и меж окаменевших кораллов, просто ошеломило её.

Вот показалась голова и нога с когтем рыжевато-коричневого морского паука, который пытался перевернуться на коралловом обломке, а вот, вытягивая большую плоскую ногу, медленно тащил по песку свою скользкую, округлую и удлинённую, точно дыня, раковину кузовок барьерных рифов.

Из потревоженных вод высовывались иглы морского ежа, а под солнцем в коралловой ванне, точно огромные моллюски, лениво растянулись трепанги. Сарли из любопытства сунулась было к одному, и навстречу ей тотчас метнулся пучок белых липких нитей. Сарли увернулась, а трепанг скоро сам запутался в своей липкой паутине.

Кто-то тронул заднюю ласту Сарли. Она быстро повернулась и оказалась нос к носу с юной черепахой примерно такой же величины, как она сама. Да ведь это же Сэппу, один из её братьев. Она не видела его с самого младенчества. Значит, Сэппу тоже приплыл сюда, на этот далёкий риф.

Сэппу обрадовался встрече и хотел показать Сарли красоты Большого Барьерного рифа. Но тут они заметили, что поодаль, где вода поглубже, поднялась какая-то суматоха.

Несколько взрослых черепах удирали во всю прыть, с силой колотя ластами по воде. У Сарли и Сэппу любопытство взяло верх над осторожностью, они подплыли ближе. И напрасно.

Переполох вызвала жадная стая тигровых акул. Острый нюх привёл акул к рифу, где двадцать пять крупных черепах неторопливо, со вкусом насыщались водорослями. Страх словно электрическим током пронзил черепах. Они мигом нырнули в глубину. Но зубастые акулы их настигали. Акулы плохо видят, зато отлично чуют жертву, и, круто сворачивая, стремительно рассекая воду, они гнались за черепахами.

И вот уже предводитель стаи ринулся на черепаху весом фунтов в шестьсот. Черепаха метнулась в сторону, нырнула, увернулась. Но как она ни старалась, где уж ей было состязаться с акулой в быстроте и ловкости! Как молния мелькнули три ряда страшных зубов, вонзились в заднюю ласту и мигом её отхватили. Черепаха в смертной муке нырнула глубже. Но акула, проглотив ласту, устремилась вслед. Она вцепилась зубами в панцирь. Однако панцирь был крепок, и акула только того и добилась, что под нажимом её зубов треснула одна из пластин с самого края. Тогда она вцепилась в другую ласту и откусила и её.

Черепахи ныряли и мчались кто куда.

Теперь бедняга Сарли уже поняла, как глупо было сюда соваться. Громадная хищница кинулась было к ней. Сарли отчаянно заработала ластами. По счастью, её спасло как раз то, что она была ещё так мала: мимо в ужасе метнулась тяжёлая взрослая черепаха, и акула, изогнувшись, устремилась за более крупной дичью.

Сарли поднялась глотнуть свежего воздуха, потом снова нырнула. И сразу же опрокинулась на спину – мимо мелькнула стая перепуганной макрели, которую настигала акула. Одни были целы, у других в боках зияли раны. Некоторые в изнеможении опрокидывались на спину, и акула тотчас заглатывала их. Сарли пришла в себя и кинулась в сторону. Она влетела в пышный куст водорослей, и оказалось, что Сэппу тоже здесь. В этих зарослях они и решили переждать тревогу.

Акулы исчезли так же внезапно, как и появились. Некоторые черепахи были мертвы, другие умирали, кто лишился сразу трёх ласт, кто – хвоста, у кого акулы отхватили полголовы. Вода покраснела от крови. Шесть довольно больших черепах акулы заглотали целиком, вместе с панцирями. Когда Сарли выбралась из леса водорослей, она вдруг ощутила острую боль. Болела одна из передних ласт. От неё отхвачен был небольшой кусочек. Вероятно, акула цапнула её мимоходом, но Сарли в панике ничего не заметила. А теперь ранка разболелась.

Сарли потёрла ласту о водоросль, потом об окаменевшие кораллы, но боль не утихала. Отметина эта теперь останется у неё навсегда.

Шли недели. Сэппу показал Сарли столько всевозможных красот и ей так всё понравилось, что она решила здесь остаться. Среди морских анемонов неподвижно лежали синие и красные морские звёзды. Маленькие безобидные куньи акулы с жёсткой крапчатой шкурой застенчиво прятали головы в узкие расщелины. Жили здесь и моллюски; раскрытые створки огромных раковин были у одних ярко-зелёные, у других коричневые в крапинку, а были и голубые, сверкающие, точно крылья бабочки.

Когда Сарли и Сэппу плыли над рифом, тяжёлые раковины одна за другой пускали высоко в воздух струю воды и захлопывали створки. Одна раковина осталась открытой. Сарли с любопытством уставилась на её пятнисто-зелёный верх, потом заглянула меж створок. И уже хотела было сунуть внутрь ласту, как вдруг – щёлк! – челюсти сердито захлопнулись.

В другой лагуне, поглубже, им попалась навстречу красная скорпена; она плыла медленно, величественно, её широкие плавники были усажены остриями.

Два дремавших на солнце шиповатых ската проснулись и поспешно скрылись в глубине. И тогда на коралловом выступе Сарли увидела уж совсем поразительную тварь – таких она ещё не встречала.

Неведомое существо спало на коралловой скале: глаза у него были точно пуговицы для ботинок, с тонкими чёрными щелями зрачков, два длинных слизистых щупальца присосались к скале дискообразными присосками, а ещё шесть обвились вокруг туловища; точно раздувшееся вялое пузо, оно вздымалось и опадало в лад дыханию чудовища, которому снились какие-то мерзкие сны. То был осьминог. Сарли и Сэппу проплыли мимо. Так же поступили и маленькие пёстрые рыбки.

Сарли нравилось смотреть, как они переливаются шёлком и серебром, когда петляют, устремляются то вверх, то вниз, проносятся мимо, изгибаются, планируют, покачивая хвостом, искусно гребя плавниками, вращая выпученными глазами. Их мерцающие тела сияли и сверкали при малейшем движении хвоста, служащего им рулём. Некоторые, казалось, сами источали свет, точно яркие фонарики – нежно-голубые, красные, жёлтые, серебристые.

По рыхлому дну лагун лихо бегали крабы, обдавая себя мокрым песком.

Каждый день Сарли видела что-то новое и неожиданное, а потом наступал час прилива, воды покрывали острозубый риф, и тогда уже ничто не нарушало бескрайнюю океанскую гладь.

ЗАСТИГНУТАЯ ВРАСПЛОХ

Миновало три года. Многое произошло в жизни Сарли за это время. Давно исчез Сэппу – должно быть, попал в зубы акуле. Не повезло ему. А что до Сарли, то, чем старше она становилась, тем менее опасны были для неё – или ей это только казалось – её многочисленные враги. Она была теперь около двух футов длиной. Роговые пластины на верхнем костном панцире потемнели, и сама кость становилась всё плотней и жёстче. Снизу тело её прикрывал другой широкий щит, и меж этими щитами выступали голова и ласты. Мало кому из обитателей океанских глубин приходила охота нападать на существо, закованное в такие непробиваемые латы.

К этому времени Сарли уже утратила вкус к рыбе и предпочитала теперь нежные побеги водорослей, растущих по кромке всевозможных рифов.

За три года она много странствовала. Иногда заплывала в открытое море, где на много миль вокруг не было ни островка земли, ни единого кораллового выступа. Иногда отправлялась вдоль Большого Барьерного рифа. Иногда наведывалась на свою родную отмель. Иногда плавала по глубоким протокам, за которыми высились другие незнакомые острова; гористые, поросшие лесом, они почти отвесно поднимались над полосой прибрежного песка и коралловыми рифами.

Когда Сарли исполнилось четыре года, ей впервые повстречалось существо, совсем не похожее на всех, кого она видела прежде в коралловых морях. Это была страшная встреча, ничего ужаснее ещё никогда не случалось в жизни Сарли, и произошло это на коралловом острове поздним летом.

На этой отмели бывали только птицы да морские жители, по крайней мере так думала Сарли. Черепахи любят солнце, погреться на солнышке – не слишком долго, а в меру – им полезно для здоровья, и кое у кого из черепах вошло в привычку вылезать в безмятежные тёплые дни на берег, и наслаждаться солнечными ваннами, и дремать у самой кромки воды. Нередко их будил прилив, а иногда внезапно раздавался тревожный крик глупыша, крачки или чайки, и черепахи со всей быстротой, на какую были способны, кидались в море.

Но в тот печальный день Сарли была застигнута врасплох.

Она дремала и видела сны, как вдруг ощутила на спине какую-то тяжесть. Она мигом проснулась и в тревоге заспешила к морю. Но сегодня она оказалась от воды дальше, чем обычно. А на спину, как раз посередине, давило что-то очень тяжёлое. Да ещё что-то сжимало верхний щит с боков.

Наконец Сарли разглядела, что же происходит. Повсюду сновали двуногие существа, смеялись, переговаривались, одобрительно покрикивали. У одних тела были тёмные, лишь отчасти прикрытые чем-то мутно-зелёным, у других – гладкие, розоватые, в каких-то ярких покровах. Все они перебегали с места на место, кричали и показывали пальцами на Сарли, которая мощными рывками продвигалась к воде.

Рядом с Сарли к воде двигалась ещё одна черепаха. На спине у неё плотно уселось темнокожее двуногое существо, скрестив ноги и ухватившись руками за панцирь. Такое же чудище, наверно, сидит и у неё самой на спине, догадалась Сарли.

Компания туристов сошла на берег с прогулочного катера, который покачивался на якоре неподалёку от берега. Катание на черепахах – сидя, стоя или став на колени – у таких туристов считается спортом. Дело нехитрое: оседлай черепаху да и кати на ней к морю.

Сарли охватил ужас. Изо всех сил гребя по песку ластами, она рывками продвигалась вперёд. Надо любой ценой избавиться от этого страшного бремени. Вот уже она у самой кромки, вот уже ласты коснулись воды. Если б только нырнуть – тогда она сбросит с себя двуногое чудище! Но теперь голову её упорно тянули назад. Стоя на коленях у неё на спине, вцепившись обеими руками в передний край панциря, человек всем телом откинулся назад, и Сарли поневоле приходилось задирать голову.

Как Сарли ни старалась, она не могла опустить голову и нырнуть, приходилось плыть поверху. Она заплыла далеко, чуть не на середину лагуны, как вдруг человек с воплем опрокинулся на бок, руки его разжались, и он упал в воду.

Почувствовав себя свободной, Сарли рванулась вперёд, нырнула и в мгновение ока очутилась на дне.

Неделю, а то и две она держалась подальше от песчаных отмелей. Солнечные ванны она принимала теперь на волнах – ляжет, распрямит ласты и дремлет. Но тут трудно было уберечься от грозных акул, и настал день, когда Сарли вновь отважилась ступить на песчаную отмель кораллового острова. Начался прилив. Только высокий прилив мог перенести её через риф.

День прошёл тихо и мирно, следующий тоже, и Сарли успокоилась. А успокаиваться было не время: в эту пору на островах полно туристов, и опасность снова застала её врасплох.

Сарли подрёмывала на солнце и вдруг почувствовала, что две руки тащат её, пытаются приподнять с одного боку. Она яростно отмахнулась ластами. Но руки вцепились крепко, не отпускали. Приподняли с одного бока и толкнули. Перед глазами пошли круги.

С глухим шумом Сарли тяжело упала на спину в сухой песок. Ласты молотили по воздуху, не находя опоры, голова приподнялась и снова упала. Весь мир перевернулся вверх дном. А сама она оказалась совершенно беспомощна.

Над нею высился голубой купол неба. Вокруг стояли люди и с любопытством глядели, как она перебирает в воздухе ластами. Они, кажется, были очень довольны, что опрокинули её.

– Готово, ребята, перевернули!

– А дальше что?

– Жалко, здесь поблизости нет консервного завода. А то перепало бы нам деньжат. Вон сколько черепах, да огромные, их только поймай, а опрокинуть не штука.

– Ловко придумано… Пошли, пора возвращаться на катер. И, помешкав ещё немного, все трое беспечно зашагали прочь. О Сарли они и думать забыли. Им и горя мало, что они оставили её, беспомощную, на спине, выше полосы прилива. Настало для Сарли жестокое испытание.

ЦИКЛОН, СОТВОРИВШИЙ ЧУДО

Сарли вертелась на спине то в одну сторону, то в другую, размалывая под собой сухой песок. С силой колотила передними ластами по грудному щиту. Но перевёрнутой на спину черепахе нечего надеяться на спасение.

Когда глаза Сарли привыкли к опрокинутому вверх дном миру, она различила стоящие в ряд панданусовые пальмы с лапчатыми, острыми, как лезвия, листьями, веером расходящимися от ветвей. Разглядела она и мерцающие казуарины, юбками ниспадающие до земли. Песок вокруг неё прошит был увядшими водорослями, корнями трав, пронизан мёртвыми раковинами и осколками кораллов. Берег отлого спускался к тёмно-синим водам лагуны. Глаза Сарли особенно хорошо различали эту синеву: ведь морская глубь – самое надёжное прибежище для черепах.

Но теперь… потрясённая Сарли вдруг сделала страшное открытие. Живительная синева теперь оказалась дальше, чем в тот час, когда Сарли вышла на берег, много дальше. Воды откатились, и между нею и морем пролегла безобразная серая полоса коралловых обломков, та часть рифа, которую она переплывала на пути к песчаной отмели.

Солнце садилось, пронзая остров лучистыми красно-золотыми стрелами, било Сарли в глаза, зажигало жаркий огонь в грудах песка, и каждая песчинка сверкала и искрилась.

Понемногу солнце скрылось за горами далёкого материка. Стаи птиц улетели на покой. Песчаную отмель затопила тьма. В тёмном высоком пологе неба проклёвывались звёзды.

Потом взошла луна – ярко светящийся шар морской губки, – воды моря отхлынули до предела и неторопливо покатились в обратный путь – к побережью!

А Сарли всё лежала на спине – отчаянно махала задними ластами, колотила передними по грудному щиту, изо всех сил стараясь перевернуться, но только покачивалась с боку на бок. Слишком много весу было в ней, и потому никак ей не удавалось перевернуться.

Прилив надвигался, вода уже покрыла серые коралловые пустоши, докатилась до песчаной банки, плеща, закручиваясь воронками, подбиралась к Сарли. И в Сарли снова встрепенулась надежда. Воды накатятся на неё – и она уплывёт с этой проклятой отмели. Но двуногие знали, что делали: они опрокинули её на спину там, куда прилив не достигает, даже самый высокий прилив, который бывает в полнолуние. Увы! Песок вокруг неё так и остался сухим, и ласковые, прохладные воды вновь откатились.

На следующий день было то же самое. Солнце палило во всю мочь, немилосердные лучи жгли беззащитное тело Сарли, слепили глаза. Её ласты бессильно повисли и лишь изредка ударяли по грудному щиту. И день снова кое-как переполз в ночь.

На третий день было совсем нечем дышать, хотя солнце и спряталось за облаками. Птицы в радостном волнении петляли над Сарли, громкими, пронзительными криками сзывали друзей и подруг, нетерпеливо поджидая часа, когда наконец можно будет накинуться на её мёртвое тело. Но хотя Сарли совсем пала духом, телом она была ещё крепка. Голод не слишком её мучил: ведь черепахи могут поститься неделями. А сердце, защищённое могучими пластинами, не сдавалось, продолжало биться даже и в этом новом, опрокинутом мире.

Прошло ещё два дня, а птицы всё не теряли надежды на пир.

После полудня налетел первый порыв ветра с дождём. Тучи чуть ли не касались деревьев. Дождь сбрызнул Сарли живой водой, и всё её существо встрепенулось. Она раскрыла рот навстречу живительной влаге. Весь вечер, всю ночь ветер дул не переставая.

Наутро шквальный ветер задул с другой стороны. Сарли посмотрела на далёкое море, которое отсвечивало угрюмым серо-зелёным блеском, точно чешуя дохлой рыбы, и увидела, что на берег надвигается иссиня-чёрная стена. Небо и океан слились. Их поглотила освещённая жёлтым, мерцающим светом тёмная стена, неотвратимо наступавшая на берег. Циклон! Сарли уже не раз встречалась с циклоном, но тогда она могла укрыться в спасительной глуби вод.

На остров снова налетел шквал. Крупные капли дождя заколотили по песчаному берегу, и тотчас к морю устремились тысячи ручейков. Пронзительно свистя и завывая, ветер мчался меж пизоний на плоском краю острова, раскачивал казуарины, панданусовые и кокосовые пальмы.

Мятущийся дождь окатил Сарли от хвоста до головы мокрым песком. Могучим порывом ветра её подхватило, отнесло на три фута вдоль побережья и вновь кинуло на спину. Каждый новый порыв был сильнее и длиннее предыдущего. И за каждым наступало пугающее, чреватое грозной опасностью затишье. Листья и даже ветви со свистом пролетали над Сарли, катились, неслись по берегу. Море вздымалось, вскипало серой пеной, обрушивало на риф огромные волны. Струи дождя били теперь не отвесно, а вкось, и уже в нескольких шагах за ними ничего не было видно.

Огромные обломанные ветви пизоний проносились над головой Сарли и падали в море. Кокосовую пальму вырвало вместе с корнями, и она распласталась на песке.

Буря бушевала долгие часы. Сарли ещё дважды подбрасывало вверх и несло вдоль берега. От рифа отрывало большие глыбы живых и мёртвых кораллов, волокло прочь, ставило стоймя. N дарами гигантских волн снесло громоздившиеся вдоль побережья валы из гальки вперемешку с обломками раковин кораблика и улитки-волчка – их обрушило в воду и они погребли под собой лимонно-зелёные и васильково-синие кораллы. Раковины съедобных моллюсков катило по берегу, точно обручи. Тонны песка перегоняло с места на место, так что менялись самые очертания острова.

Выше по берегу тысячи птиц – белоклювые глупыши, клино-хвостые буревестники и коричневые олуши – самоотверженно укрывали своих птенцов среди камней. Но сплошные потоки дождя били по острову и смывали птенцов в море. В воздухе стоял отчаянный птичий крик.

И тут произошло чудо. Подхлёстываемые и подгоняемые могучими, бешеными порывами ветра, кипучие волны нахлынули на берег и достигли границы самого высокого прилива. А потом, под напором разъярённого, вспененного океана, поднялись ещё на фут!

Сарли почувствовала, как вокруг её глубоко ушедшего в песок карапакса забурлила вода.

Она качнулась в одну сторону, в другую. Волна откатилась, и тотчас нахлынула другая. Скоро Сарли уже лежала в воде глубиной в два-три дюйма. А волны всё наступали, одна выше другой. Ласта Сарли коснулась пены, ударила по ней, подкинула вверх. И вот уже тело её потихоньку оторвалось от песка. На этот раз её поднимал уже не ветер, а вода.

Под вопли шквала на берег наступила новая волна. И когда хлынула обратно, взбаламученные воды сдвинули Сарли с места. Пронесли несколько дюймов. Новая волна продвинула её ещё немного, но перевернуть не смогла. Третья волна, четвёртая… и вдруг Сарли затянуло в кипящие, перемешанные с взбаламученным песком буруны прибоя.

Сарли возликовала.

И вот она перевернулась и плывёт к глубоким водам! Ласты двигаются с трудом, после каждых пяти-шести ударов волей-неволей надо приостановиться, перевести дух. Вокруг беснуется циклон, серые валы с белыми пенными гребнями обрушивают на неё удар за ударом. Но, измученная, обессилевшая, голодная, Сарли никогда ещё не была так счастлива. Медленно приблизилась она к водам, которые унесут её в глубины моря, и её переполнило блаженство.

ЭУЭТИ И РЫБА ПРИЛИПАЛА

Прошёл год, потом ещё полгода. Сарли странствовала по всему Большому Барьерному рифу.

Теперь она была владычица океана. Она достигла тридцати шести дюймов в длину и всё ещё росла, но уже полностью превзошла науку, как добывать пропитание, и почти полностью – как избегать встречи с врагами. Она знала, когда лучше всего лакомиться сочными тёмно-зелёными водорослями, что растут на обращённых к берегу сторонах коралловых рифов, защищённые ими от ударов волн. Знала, где всего безопаснее прятаться от хлещущих хвостов и свирепых челюстей акул.

Собственные её челюсти, хоть и мало приспособленные для нападения, были теперь очень мощные. В тех редких случаях, когда Сарли хотелось полакомиться рыбкой, она вцеплялась в белую мякоть перепуганного леща или мерлана, зажимала их между челюстями, как в тисках, отталкивая при этом свою жертву передними ластами, и так отрывала кусок за куском.

Случалось, одну рыбину пожирали сразу три или четыре черепахи: они тащили её каждая в свою сторону и тем помогали друг другу разорвать её.

На суше Сарли двигалась тяжело, неуклюже, зато когда она легко неторопливо плыла в тёплых, покойных водах, гребя передними ластами, на неё любо было смотреть. На большой глубине тело её становилось лёгким, как пушинка, и стоило Сарли чуть шевельнуть ластой, как оно тут же поворачивалось куда ей вздумается. Но, почуяв опасность, она неслась стрелой. К этому времени она оказалась в компании других зелёных черепах, и все вместе они жили под прикрытием Большого Барьерного рифа. Среди них был Эуэти, крупный самец, который стал проявлять к Сарли особенное внимание.

С виду он был очень похож на Сарли. Только хвост у него был совсем другой, и Эуэти очень им гордился. Хвост был вдвое длиннее, чем у Сарли, и высовывался далеко за пределы панциря; хвостик же Сарли был остроконечный, толстый и коротенький, он едва виднелся из-под панциря. Эуэти был красивый молодец, двенадцати лет от роду. На него не раз нападали акулы, но, сильный и храбрый, он всегда выходил из схватки победителем, и все сородичи им восхищались. Сарли он очень нравился.

На беду, им скоро предстояло расстаться, так как в здешних водах появились рыбаки. Они вышли на ловлю черепах, и был у них для этого свой, особый способ. Способ коварный, рассчитанный на то, чтобы не спугнуть робких и осторожных обитателей моря. Темнокожие ловцы знали, что ни Сарли, ни Эуэти, ни другие черепахи не испытывают неприязни к небольшой рыбе прилипале, и эта-то рыбка служила им приманкой.

Прилипала – самая ленивая жительница Большого Барьерного рифа, а быть может, самая хитрая. Ибо хотя она и любит странствовать, но предпочитает не тратить на это никаких усилий. На голове у неё есть присосок, и она присасывается им к черепахе, акуле или к любому другому крупному морскому жителю. Оторвать её совсем не просто. Прилипалы нередко присасывались и к панцирю Сарли, и, случалось, она подолгу возила их на себе.

Рыбаки ловили прилипалу, затягивали тугой петлей вокруг хвоста тонкую верёвку, сплетённую из волокон фигового дерева, а потом пускали в воду около каноэ, пока не доплывали до места, где водятся черепахи.

Едва завидев черепах, ловец подтягивал к себе прилипалу, ладонью натирал её присосок сухим песком, чтобы раздражить, и пускал рыбу в сторону ничего не подозревающей черепахи. Прилипала тотчас мчалась к ней и быстро присасывалась к излюбленному прибежищу – щиту черепахи.

Однажды томным весенним днём, когда море у острова было гладкое, точно шёлк, Эуэти почувствовал, что к его щиту присосалась прилипала. Это его ничуть не обеспокоило – ведь так бывало уже не раз. Но вдруг он ощутил слабый рывок и, встревоженный, мигом нырнул. Что это за рывок, откуда? Ведь нить, идущая от хвоста прилипалы к рыбакам в каноэ, ему была не видна.

Быстро, решительно, напрягая все силы, Эуэти поплыл прочь. А когда устал, вновь почувствовал, что его что-то сдерживает – едва заметно, но непрестанно. Ему пора уже было вдохнуть свежего воздуха. Рыбаки знали, что он должен вынырнуть, и скорчились на дне каноэ. Лодка, которая покачивалась на волнах, не встревожила Эуэти, как, несомненно, встревожили бы пассажиры. Он снова нырнул. И снова ощутил рывок – это верёвку чуть подтянули через борт следовавшего за ним каноэ. Прилипала присосалась крепко, от неё теперь не избавишься.

Уже несколько встревоженный, Эуэти решил, что вся беда в прилипале и надо от неё отделаться. Под ним раскинулся коралловый цветник – сад с купами жёстких рифовых, сиреневых, моз-говидных и синих ветвистых кораллов. Эуэти нырнул, перевернулся и потёрся о твёрдые кораллы. Надо думать, прилипала теперь отцепится! Но прилипала была вполне довольна своим местом, хотя ей и не нравилось, когда кораллы царапали её.

Прошёл час, другой. Темнокожие ловцы терпеливы. Эуэти, сам того не ведая, тащил утлое судёнышко уже целую милю. Теперь он почти привык к тому, что его движения сдерживает какая-то сила, и чаще поднимался к поверхности подышать. Один из таких подъёмов окажется для него роковым.

Когда Эуэти снова стал всплывать из прозрачно-зелёных тёплых вод, ловцы быстро и бесшумно подгребли к тому месту, где, по их расчётам, он должен был показаться. И едва он успел высунуть голову, как в воздухе просвистел гарпун и глубоко вонзился ему в плечо.

Точно громом поражённый, Эуэти в отчаянии нырнул, метнулся вправо, влево. Но теперь его удерживала не только прилипала, а ещё и крепкая верёвка, привязанная к гарпуну. Боль в плече была ужасна. Но хуже всякой боли был страх. И, подгоняемый страхом, Эуэти нёсся всё дальше и тащил за собой утлое судёнышко, пока не выбился из сил. Пора бы подняться и глотнуть свежего воздуха… или ещё подождать? Нет, нет, больше терпеть невозможно! Он вынырнул и тотчас был замечен зоркой командой каноэ; миг – ещё один гарпун просвистел в воздухе и вонзился в основание его хвоста. Теперь беднягу со всех сторон опутали верёвками. Участь его была решена.

Немного погодя его подтянули совсем близко к каноэ и ухватили за ласты. И так, на буксире, дотащили до берега. Едва несчастную черепаху выволокли из воды, прилипала сама отклеилась и была отправлена на своё место – на борту лодки, снаружи.

Так трагически Сарли потеряла своего друга.

САРЛИ ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Время шло, и Сарли забыла большого, храброго Эуэти. Жизнь дешева – таков уж закон моря. У Сарли появились новые друзья. И особенно искал её общества Уурли; он был примерно её лет, но, как ни странно, чуть меньше ростом. Наружность его немного портил только шрам на голове – след острых зубов акулы. Где только не побывала Сарли вместе с Уурли и другими черепахами! Из тихих лагун она уплывала в стремительные воды проток меж гористыми островами, по высоким склонам которых спускались зелёные отряды гибких сосен; из коралловых рощ и весёлых водорослевых садов она пускалась в бескрайние просторы открытого моря. И вот однажды, наслаждаясь безграничным привольем океана за сотни миль от суши, она пришла к важнейшему решению.

Внезапно и бесповоротно она поняла, что должна возвратиться на песчаную отмель, где когда-то появилась на свет. Или, если не удастся найти ту самую отмель, надо найти другую такую же.

Лето было в разгаре, вода тёплая, бодрящая. Совсем одна Сарли пустилась в путь к Большому Барьерному рифу, который будет первым привалом в её долгом плавании к заветному берегу. Она плыла ночь и день и всматривалась в даль, не завиднелись ли уже впереди могучие круглые башни и тонкая полоса бурунов, по которым она сразу поймёт, что Большой риф уже близко. На пути ей встречались акулы и манты, киты и бурые дельфины, но Сарли всё плыла и плыла, твердо зная, куда стремится, и лишь изредка останавливалась, чтобы пощипать водорослей.

Прошло несколько дней, и вот впереди замаячил долгожданный риф. Со стороны океана он был грозен. Гигантские валы устремлялись к нему из просторов Тихого океана и разбивались о белую стену кораллов, что во время отлива выступала из воды на фут или на два и отвесно уходила вниз, до самого дна. Это был наружный край Большого Барьерного рифа. На нём росли коричневые водоросли; их длинные пряди метались взад и вперёд в бурных волнах и выдерживали бешеный натиск едва ли не лучше, чем скалы. Сарли очень хотелось полакомиться этими водорослями, но от них следовало держаться подальше. Если её захватит бьющий в стену прибой, ей конец.

Она дождалась прилива. И тогда легко проплыла над стеной по зеленоватым водам и оказалась в синем море с внутренней стороны рифа. Воды здесь были спокойнее, чем в открытом море, но до отмели оставалось проплыть ещё миль тридцать. Одолеть их за один день было не под силу, да и незачем. Сарли предпочитала двигаться не спеша. В положенный срок она добралась до внутреннего рифа, за которым укрывалась белопесчаная отмель. Вплыла в плоскую лагуну и остановилась, увидав под собою ярко-синие побеги ветвистых кораллов.

Вот она, впереди, – заветная цель, песчаная отмель, к которой стремилась Сарли. Здесь она и положит свои первые яйца. Сознание важности этой миссии было всё так же властно, но час ещё не настал. Предвечернее солнце клонилось к горизонту. До полуночи можно отдыхать после долгого странствия. Когда Сарли направилась к берегу, в небе уже поднялась полная луна.

Сарли выбрала место, где песчаный берег полого поднимался к тёмным зарослям казуарин, панданусовых пальм и высоких пи-зоний, растущих по самой середине острова. Теперь под её ластами был плотный и мокрый серебристый песок. Пора было выбираться из воды. Сарли протянула вперёд передние ласты и, отталкиваясь задними, подтянулась. Так она продвинулась на несколько дюймов. Потом ещё раз и ещё.

Подтянувшись раз шесть, она дала себе передохнуть. И поползла дальше. Теперь она тащила тяжёлое своё тело уже по сухому песку. Немного погодя она снова остановилась, и у неё вырвался какой-то глухой свист, очень похожий на вздох. Ползти было тяжело. И дышать тоже. Из глаз у Сарли катились слезы, – на самом деле Сарли, что называется, обливалась потом, только он у черепах выделяется из глаз. Передние ласты вздымали сухой песок, он попадал Сарли в глаза и спекался. Это было очень неприятно.

Сарли передохнула и снова поползла. Она двигалась зигзагами, чтобы подъём был не так крут. Большое тело её, такое подвижное в воде, на суше стало грузным и неуклюжим. Оно оставляло в песке глубокие, неровные борозды. Но вот первый ряд казуарин уже совсем близко. Весь берег усыпан плетями сухих водорослей. Теперь граница самого высокого прилива осталась позади. Пожалуй, место подходящее. Сарли огляделась по сторонам – всё вокруг заливал голубоватый лунный свет.

Работая передними ластами точно совками, Сарли начала раскидывать рыхлый песок. Большую часть она откидывала за спину, потом давала передним ластам отдых, а задними сгребала отброшенный песок в кучу. Сухой песок копать нетрудно. Скоро Сарли на несколько дюймов ушла в ещё неглубокую впадину, которая посередине была мельче, чем впереди и сзади. Чуть покружилась и вновь принялась за работу. Яма становилась всё глубже, и Сарли погружалась в неё, пока спина её не оказалась почти вровень с поверхностью отмели; края панциря оперлись о кромки ямы и приняли на себя вес тела Сарли. Немного песку осыпалось ей на спину, наполовину прикрыв её. И вдруг Сарли замерла. Как быть? Ласты наткнулись на что-то твёрдое.

Она копнула снова, раз, другой – нет, не годится. Деловито выбралась из ямы, отползла ярда на два в сторону и снова принялась копать. Но и это место не подошло, ибо, когда она углубилась на шесть дюймов, сухой песок по краям обвалился и чуть не засыпал её. Тогда она в третий раз начала всё сначала.

Тут дело пошло лучше. На глубине нескольких дюймов песок оказался чуть сыроватым, как раз в меру. Немного влаги необходимо: она просочится сквозь яичную скорлупу и поможет детёнышам развиваться, а если песок чересчур сырой, яйца загниют и погибнут.

Теперь Сарли приготовилась вырыть углубление для яиц – вторую яму на дне большой, первой. Это была работа куда более тонкая. Лёжа в песочной яме, точно в круглой ванне, где негде повернуться, Сарли принялась копать под собой задними ластами. Сперва одной, потом другой ластой зачерпывала она влажный песок. Чем глубже становилась эта вторая ямка, тем трудней было выбрасывать наружу песок. И Сарли приподнялась, опираясь на передние ласты, чтобы дать задним свободу движения.

Погружая задние ласты поочерёдно в ямку, их приходилось сгибать и подворачивать внутрь. А уж там, в ямке, они разгибались и, точно заступ, с силой входили в песок и разрыхляли его. Тогда кончик ласты вновь подворачивался, образуя что-то вроде совка, которым она подбирала песок, и осторожно, тихонько поднимала его из ямки. И всё это Сарли проделывала так искусно, что не упала с живого совка ни единая песчинка. Быстрым взмахом она выбрасывала груз за край ямы.

Наконец-то можно класть яйца. Прошёл час, а может, и больше. В этот первый раз Сарли отложила сто тридцать яиц; все они громоздились друг на друге. И вот уже яма полна белых влажных шариков.

Сарли так была поглощена своим занятием, что и не заметила, как минула ночь. С тех пор как она подплыла к берегу, прошло три часа, и луна уже опускалась за резную листву панданусовых пальм. Пора было уходить. И Сарли начала засыпать гнездо, разравнивая и разглаживая песок задними ластами.

Всё ещё отбрасывая назад песок, Сарли медленно подвигалась вперёд, и на том месте, откуда она его брала, оказалось новое углубление. Сама того не зная, она замаскировала таким образом свои яйца: всякий вор почти наверняка примет эту обманную яму за настоящую и будет искать яйца именно здесь. Ну вот, дело сделано, и, пока не занялся рассвет, надо поспешить в глубокие воды.

Спускаться по берегу было куда легче, чем подниматься. Не приходилось делать зигзаги. Хвостик Сарли тащился сзади, чертил полосу меж следов, оставляемых ластами. Наконец-то она добралась до убывающих вод, здесь встретили её два самца и, оспаривая друг у друга право сопровождать её, поплыли вместе с ней в открытое море. Через две недели Сарли снова вернётся сюда класть яйца.

БЕРЕГИСЬ ОХОТНИКОВ ЗА ЧЕРЕПАХАМИ

Странные дела творились на песчаной отмели. Птицы снимались целыми стаями, с криком висели над островом. Шиповатые скаты бежали с острова.

В лагуне бросили якорь несколько судов. На недавно ещё пустынном острове застучали молотки, завизжали пилы, с кораблей сгружали доски, брёвна и железо.

Рядом с пизониями и кокосовыми пальмами появились навесы, и к небу поднимался дым от костров, на которых варили пищу.

Здесь строили консервную фабрику для обработки черепашьего мяса. Была середина лета – пора, когда в глухие часы лунных ночей черепахи выходят на берег класть яйца. Когда Сарли впервые клала яйца, на всём берегу, кроме неё, не было ни единой черепахи. А теперь, в начале января, множество их выходило на берег каждую ночь.

Когда Сарли в четвёртый раз вышла на берег, вверх карабкалось более полусотни черепах, и какая же там завязалась борьба из-за мест! Едва только Сарли нашла подходящее местечко и принялась копать, как на неё навалилась огромная неуклюжая черепаха, ещё больше её самой, и ей пришлось искать новое место. Ближайшая к воде часть берега была изрыта глубокими бороздами, а выше песок сплошь перекопан, исполосован, весь в ямах и влажных холмиках. Иные черепахи начинали по ошибке разрывать ямы с только что отложенными яйцами, и в рыхлом песке повсюду были рассыпаны белые влажные шарики, – поутру их жадно заглатывали чайки и крачки.

За лето Сарли десять раз возвращалась на песчаную отмель. И шесть раз клала от пятидесяти до ста пятидесяти яиц. А четыре раза класть не стала, видно, чуяла какую-то опасность.

Большинство черепах откладывали яйца выше границы самого высокого прилива. Но некоторым не удавалось исполнить свой материнский долг. Одна, например, с трудом вылезла на берег после встречи с акулой, еле перебирая изодранными ластами. Она была так слаба, что не могла вскарабкаться вверх и вырыла ямку у самой воды. Сарли, конечно, знала, да и раненая мать тоже, наверное, знала, что из яиц, положенных в такое гнездо, нечего ждать детёнышей: во время прилива здесь всё зальёт водой и яйца сгниют.

Людей, строивших фабрику, яйца не интересовали: им нужны были взрослые черепахи. И однажды тёплой и влажной тропической ночью они вышли на охоту. В два часа ночи спустились на отмель трое с жёлтыми фонарями в руках. Прежде всего надо было разыскать у воды зигзагообразные следы, ведущие вверх. И очень скоро один из охотников окликнул других:

– Эй, Джим, Том, один есть!

– Где?

– Да здесь. Совсем свежий. Похоже, она фунтов пятьсот потянет!

– Ах, чёрт, верно! Пошли по следу.

Осторожно, чтобы не спугнуть черепаху, они двинулись вверх. Но когда подошли к ней, бедняга так сосредоточенно клала яйца, что ничего не замечала вокруг. Они без труда перевернули её на спину, и теперь она лежала беспомощная и отчаянно колотила ластами по грудному щиту. В эту ночь ловцы перевернули ещё шесть черепах и так и оставили их лежать. А утром они снова пришли, чтобы забить их и подготовить для консервирования.

Далеко не все черепахи доставались им так легко. Одни, ещё издали учуяв шаги, спешили вниз и кидались в воду. Другие, оказавшись на берегу и уловив странные колебания воздуха, которые возникали, когда перевёрнутые черепахи хлопали ластами по щиту, чуяли неладное и возвращались в море. Иные, когда к ним прикасались человечьи руки, храбро защищались.

Среди непокорных была и Сарли, которая теперь уже в третий раз встретилась с двуногими. Едва она вылезла на отмель и отползла на несколько ярдов от плещущих вод, к ней подбежали трое людей.

– Вот это красотка! Давай берись!

– Погляди на ту ласту, видишь? Кто-то оттяпал кусок!

– Не спешите, – сказал один. – Дождёмся подходящей минуты. Удобней переворачивать, когда она подтянется. Готовы? Взяли!

Все трое наклонились над Сарли. Она была большая и очень тяжёлая. Но едва их руки коснулись её панциря, она с силой взмахнула передними ластами. Каждая ласта заканчивалась острым, загнутым когтем, напоминавшим о той давней поре, когда у морских черепах были пальцы. Один коготь вонзился в руку главного охотника. Тот взвыл от боли, даже подпрыгнул, потом бешено выругался. Ухватился за раненую руку, злобно пнул Сарли ногой; двое других попятились.

Улучив минуту, Сарли повернула назад и, сильно взмахивая ластами, устремилась к воде. Двое охотников тщетно примеривались, как бы подхватить её под панцирь и при этом не подставить руки под удары острых когтей. Сарли выиграла сражение и ещё раз избежала смерти.

Шли недели. Сарли и ведать не ведала, сколько же крохотных большеголовых детёнышей вылупилось из сотен яиц, которые она отложила, а в скольких искра жизни так и не вспыхнула. Не ведала она и того, сколько её детёнышей выбралось из песчаного гнезда, скольким удалось не попасться чайкам, глупышам и крабам, избежать пасти королевских рыб, которые подстерегают новорождённых черепах, что ковыляют по берегу и шлёпаются в богатое кораллами море. Никогда она не увидит своих детёнышей, во всяком случае, не узнает их, да у неё и желания такого никогда не было – повстречаться с ними.

Шли годы. Сарли делалась всё тяжелей, круглей и больше, пока ей не исполнилось двенадцать лет. Тогда она перестала расти.

За эти годы след укуса на ласте – постоянное напоминание о самом грозном её враге, тигровой акуле, – тоже рос и становился шире. Но теперь, превратившись в поистине гигантскую черепаху, Сарли не слишком опасалась врагов – ведь её защищала самая прочная броня из всех, какие существуют в животном мире.

Верхний щит её полюбился шести морским уточкам; уточки – хитроумные моллюски – прилепились к нему, и Сарли долго носила их на себе по разным морям.

Несколько лет Сарли не клала яиц. А потом она вновь несколько раз кряду приплывала к плоскому, увенчанному пальмами островку, к песчаной отмели, и отложила шестьсот, а то и все восемьсот яиц.

И так, среди ветвистых синих кораллов и среди зарослей рифовых, сиреневых, мозговидных, гуттаперчевых и веерных кораллов, среди водорослей всевозможных видов, где, кроме черепашьих детёнышей, плавали крабы и стаи рыб, где было великое множество морских звёзд, трепангов, страшных бородавчаток, морских ежей, морских анемонов и раковин каури, продолжался вечно обновляющийся круговорот жизни.

И в бескрайних, бездонных океанских просторах, за стенами Большого Барьерного рифа, где плавали тигровые акулы и киты, жизнь тоже продолжалась. И Сарли, зелёная морская черепаха, дожила до преклонных лет, но, сколько именно лет прожила она на свете, не знает никто, ибо некому там было считать годы, да и тягаться с ней в долголетии, пожалуй, тоже никто не мог.

История Карроинги-эму

ВЫЛУПИЛИСЬ ПТЕНЦЫ

В тот день, когда вылупился из яйца Карроинги, ревел и бушевал ветер; песок, поднятый вихрем с земли, походил на высокие башни; порывы ветра ломали хрупкие ветки смоковницы; море бросало на берег свои брызги, а воющий шквал прибивал к самой земле траву.

Высиживал птенцов отец, во всяком случае большую часть времени.

Старый Бэрамул понимал всю важность этого занятия и только вначале разрешал матери делить с ним этот почётный долг, а потом уже сам высиживал четырнадцать оливково-зелёных яиц, собран ных вместе. Все яйца были правильной овальной формы, и острые концы их глядели в одну сторону.

Для страусов это было радостное зрелище – ровный круг из яиц, лежащих на траве в гнезде из веток.

Яйцам всё время нужно было тепло. Потому, наверное, Бэрамул так ревниво и оберегал их.

Во всяком случае, уже вскоре после того, как Кундэллу, мать эму, положила последнее яйцо, Бэрамул начал проявлять признаки беспокойства. Ночью он обегал вокруг гнезда, издавая глубокие гортанные крики и громко хлопая крыльями, затем возвращался не спеша назад, прогонял Кундэллу из гнезда и занимал её место.

Когда первый птенец пробил зелёную скорлупу, Бэрамул был явно очень взволнован и возбуждён. Он бил крыльями, сражаясь с сильными порывами ветра, и Кундэллу приходилось держаться на почтительном расстоянии от его когтей.

Затем эму-отец снова сел на яйца, укрыв дрожащего птенца от сильного ветра взъерошенными перьями. Только что вылупившийся птенец совсем не походил на своих родителей. Шея у него была короткая, а всё тело забавно покрывали коричневые и белые пятна. Хвоста у него не было.

Когда ветер стих, Бэрамул накормил новорождённого Карроинги травой и семенами, которые можно было достать, не вставая с гнезда.

Карроинги ел жадно. Как будто он знал, что вот-вот и второй птенец пробьёт себе дорогу сквозь яичную скорлупу, а за ним ещё и ещё один, и скоро вся крикливая семья станет громко требовать еды.

Так оно и случилось. За несколько дней вылупились из яиц все эму. Повсюду валялась разбитая скорлупа. Бэрамул старался накормить всех птенцов сам. И каждый раз, когда мать-эму хотела ему помочь, он угрожающе поворачивал в её сторону клюв.

Он устал и похудел.

К счастью, маленькие пушистые эму очень скоро сами научились работать своими клювами, отыскивать на земле подходящую еду и бегать по кругу на некрепких ещё ногах.

Только тогда гордый и заботливый Бэрамул нашёл время, чтобы поесть.

Место, где родился Карроинги, находилось неподалёку от широкого морского залива.

Освещённый солнцем, залив напоминал большую радугу. Тёмно-синяя блестящая поверхность воды переходила в бледно-голубую полосу, расположенную полукругом, а ближе к берегу – в прозрачно-зелёную и жёлтую. Затем шла слепяще-белая дуга песчаной отмели с чахлыми, погнутыми деревцами и небольшими холмами, покрытыми редким дёрном, а дальше – болотистая равнина, заросшая травой, куда эму так любили приходить, когда наставало время выводить птенцов.

В этих местах маленькие эму обычно бегали на своих тонких ногах, догоняя друг друга, весело и шумно сражаясь из-за сладких семян или сочных стеблей. Случалось, Бэрамул разнимал дерущихся ударом клюва; иногда он ловким движением рта ловил мотыльков и бросал их на землю для своих птенцов. Казалось, он хотел воспитывать птенцов один, без чьей-либо помощи, и, когда бы мать-эму ни появлялась, он гнал её прочь.

Временами Карроинги видел в отдалении других эму – отца и мать, а за ними и весь выводок. Иногда птенцов было всего пять, а иногда – пятнадцать. Встречались и подросшие эму, родившиеся в предыдущий сезон. Карроинги очень хотелось присоединиться к ним. Но не пришло ещё время, когда его семья могла влиться в стаю.

В пору, о которой рассказывает эта история, в тех местах ещё не было белых людей, и страусы могли свободно бегать и искать себе еду. Но старшие эму всегда были начеку: не вернутся ли сюда чёрные люди?

У эму было много врагов, и вскоре Карроинги пришлось изведать опасность встречи с ними.

На ночь Бэрамул обычно уводил птенцов под знакомое раскидистое фиговое дерево, куда доходил и шум прибоя. Фиговое дерево с его низко опущенными ветвями, на которых смутно вырисовывались тёмные пучки листьев, похожих формой на лодку, было надёжным укрытием от ветра и дождя. Птенцы подбирались к Бэ-рамулу под самый бок, а Кундэллу оставалась спать сидя, всегда на некотором расстоянии от них.

Если дул резкий ветер, как это часто бывает возле берега, родители эму вытягивали назад длинную шею и прятали голову в густых серо-коричневых перьях на спине.

В другое время они всегда держали голову высоко поднятой и только закрывали глаза.

Как-то вечером, когда пришла пора располагаться под фиговым деревом, Бэрамул забеспокоился. Он продолжал стоять, пристально вглядываясь в темнеющее пространство. Маленьким эму тоже было не по себе – остаться вдруг одним, без укрытия, на резком ветру.

Только Карроинги, старший из них, глядел во все глаза. Перед самыми сумерками он увидел высоко в небе двух больших птиц, летевших на распластанных крыльях, с опущенными головами, как будто они что-то высматривали на земле. Немного погодя он услышал странный треск веток и шелест листьев у вершины дерева.

Наконец Бэрамул сел на своё место, и птенцы тоже успокоились. Но на следующее утро, как только они принялись искать в траве еду, послышался глухой топот тяжёлых ног и тут же показалась бежавшая Кундэллу.

Всё семейство тотчас учуяло опасность, хотя никто ещё не мог понять, откуда она идёт. Бэрамул принял воинственную позу. Он взъерошил перья на шее, и откуда-то из глубины у него вырывались громкие, раскатистые хрипы. Он бегал по кругу. Перепуганные птенцы бросались то туда, то сюда, издавая тонкие, жалобные крики.

Вдруг два огромных острохвостых орла точно упали с неба: хищные клювы крючком, крылья раскрыты, когти рвут воздух, глаза прикованы к семейству эму.

С криком Кундэллу бросилась под укрытие фигового дерева.

Бэрамул ещё раз угрожающе захрипел, ударил о землю ногой и побежал.

В этот момент налетевшие орлы почти настигли его. Птенцы бросились бежать, рассыпавшись по кустарнику; они забивались в густую траву, куда угодно, припадали к земле своими вытянутыми шейками. Но орлы предвкушали настоящую поживу и хотели только самого большого эму – Бэрамула.

Бэрамул мчался через равнину, высоко поднимая ноги. Всё быстрее и быстрее… Его крылья ритмично рассекали воздух, шея была вытянута вперёд. Ещё быстрее и быстрее, пока скорость его не сравнялась со скоростью ветра.

Но орлы могли легко его обогнать. Один из них держался всего в нескольких футах от головы Бэрамула. В удобный момент он бросился вниз и ударил Бэрамула клювом в голову. Бэрамул почувствовал, как лопнула за ушами кожа, и вскрикнул от боли. Но рана была лёгкой, так как Бэрамул, заметив, что орёл падает вниз, внезапно уклонился в сторону и спас этим свою шею от смертельного удара.

Рванувшись вперёд, Бэрамул обогнал орла. Тогда два разбойника повернули обратно и набросились на птенцов. Карроинги увидел большую птицу, падающую прямо на него. Её холодные глаза кололи, будто стальное остриё. Карроинги кинулся в высокую траву. Орёл опустился ниже. Карроинги почувствовал, как жёсткие когти обхватывают его тело. Он пригнулся к самой земле, ползком, ползком, потом быстро вперёд и ушёл.

Орёл схватил менее проворного птенца, свернул ему шею ударом крючковатого клюва, поднял свою жертву и улетел.

Второй орёл тоже схватил пищавшего птенца и последовал за ним.

Всё было кончено в несколько секунд. Две сестры Карроинги погибли, а их отец чуть не лишился жизни.

НАЗАД К СТАЕ

Бэрамул и всё семейство были так встревожены нападением орлов, что хотели поскорее встретить стаю, чтобы тут же присоединиться к ней.

У многих эму к тому времени были птенцы, подросшие уже настолько, что свободно могли бегать в общей стае. А находиться со всеми было куда безопаснее.

Поэтому Бэрамул и Кундэллу соединились с одной парой взрослых эму, на следующий день к ним прибавилось ещё двое, а затем и восемь семейств.

Среди отцов эму царило возбуждение. Отец, который отвечал за двенадцать птенцов, казалось, слегка презирал своего соседа, которому удалось высидеть каких-то там восемь птенцов. И в то же время эти двое искоса поглядывали на исхудавшего Бэрамула, спрашивая друг друга, стоило ли столько вытерпеть ради неблагодарного потомства?

Матери эму держались спокойнее. В противоположность другим матерям, они считали своё дело законченным, как только снесли оливково-зелёные яйца.

Теперь, когда стая была уже собрана, молодых эму предоставили самим себе. Но им предстояло ещё многому научиться, а для этого нужно было время. Их шеи продолжали вытягиваться, ноги – укрепляться, а перья становились гуще.

Взрослые эму и кое-кто из подростков, родившихся ещё в прошлый сезон, учили младших всё видеть и слышать вокруг. Это было не так уж трудно, так как маленьких эму интересовало всё. Но одно дело научиться бегать по плоской прибрежной равнине, покрытой травой, и совсем другое – продираться через тёмный лес с толстыми стволами деревьев и кустами, встающими на каждом шагу, или же преодолевать крутые склоны, покрытые спутанными корнями растений.

Ещё одним занятием был туалет. Каждый молодой эму должен был научиться так вытягивать шею и поворачивать голову, чтобы уметь доставать любую часть тела и своим твердеющим, но всё ещё очень нежным клювом зарываться в перья и выщипывать их ритмичными движениями. В отличие от других птиц, у эму из каждой поры росло по два пера вместо одного.

Конечно, всем молодым эму хотелось скорее научиться по-настоящему бить крыльями, как это делали их родители, в особенности отцы, но только самым старшим это удавалось. У каждого подросшего эму на шее было что-то вроде мешочка из перьев, и, когда эму бежали, воздух с присвистом вырывался из этих мешочков, и это очень забавляло их.

Лето было в разгаре. Эму любили яркие косые лучи солнца, несмотря на то что солнце выжигало траву и высушивало болота, на которые птицы обычно приходили пить. Вскоре травяные семена в огромном количестве покрыли землю; появилось много кузнечиков, и Карроинги вместе со своими братьями и сестрами развлекался, охотясь за ними.

Наконец поспел и дикий инжир, и эму постоянно бродили под густыми, широкими кронами фиговых деревьев с их длинными серыми ветвями, склонявшимися до самой земли и предлагавшими свои маленькие круглые плоды, наполненные семенами. Плоды были тёмно-красные, как вино, красновато-коричневые и жёлтые, слегка пятнистые, а тёмно-зелёные листья, собранные в целые кусты, оттеняли их.

Наступил ежегодный праздник плодов.

К этому времени стая уже выросла до двадцати четырёх взрослых и подрастающих эму и большого числа птенцов.

Карроинги рос быстро и был сильный, сообразительный и быстроногий для своего возраста.

Когда он достиг двух футов, он стал очень похож на своих родителей. И только при внимательном сравнении можно было найти различие.

У Карроинги была тёмная пушистая шея, тогда как у его родителей она была голубая и почти без перьев. Очень много густых перьев росло и на верхней части ног Карроинги. Всё тело его покрывали короткие, спутанные перья ровного коричневого цвета, и только голова и шея были почти чёрными. Даже глаза его совсем не походили на ярко сверкающие карие глаза Бэрамула. Они были тёмные, как поверхность глубокого и затенённого пруда, цвет которого трудно определить. Там, где кончалась шея, виднелись короткие крылья, и время от времени он неуклюже размахивал ими.

И хотя Карроинги был ещё очень мал по сравнению со взрослыми эму, он уже не отставал от них в умении добывать себе пищу и научился бегать с большой скоростью, не разгоняясь, а срываясь прямо с места. Иногда у него бывали столкновения с другими молодыми эму из-за какого-нибудь особенно зрелого плода, и тогда они смешно и неловко сражались, стараясь отбить этот плод друг у друга.

Когда Карроинги уставал, он, подогнув колени, опускался на землю и лишь изредка приподнимался, чтобы подхватить клювом с земли что-либо съедобное. Но если вдруг по равнине разносился чей-нибудь клич – птицы, ящерицы или кенгуру, – он тут же вскидывал голову, чтобы всё видеть и слышать: рот его был полуоткрыт, голова поворачивалась в одну сторону, в другую, и он уже снова стоял на своих сильных ногах.

Но вот пришла пора дождей и сильных холодных ветров.

В день, когда была гроза, ливень и град, вожак стаи сильно заволновался. Он заметил на некотором расстоянии от стаи чёрного человека.

Чёрные люди были врагами стаи. Долгие месяцы они находились вдали от стаи, ловили рыбу, охотились или справляли свои странные обряды, рассказывали друг другу разные истории или собирали в травяные мешки съедобные травы и коренья. Но раз в два или три года они возвращались, чтобы охотиться на эму.

Чёрные люди, гибкие и ловкие, с огромной копной густых чёрных волос на голове и с зоркими глазами, знали много способов, как заманивать и ловить эму. Вожак стаи, проживший на свете вот уже тридцать лет, знал некоторые из этих ловушек и очень боялся людей.

Но кое-кто из молодых эму не придавал большого значения грозившей опасности.

Уверенные в себе, они отправились вперёд, считая более серьёзным делом розыск пищи на зиму.

Всё сложилось так, что беда, грозившая стае, стала неминуемой.

КАРРОИНГИ ТЕРЯЕТ ДРУЗЕЙ

В одно пасмурное утро двадцать эму спокойно паслись на открытом пространстве, как вдруг одна из птиц заметила очень странную картину.

Ярдах в трёхстах от стаи из высокой травы высунулись две голые чёрные ноги. Они торчали вверх и быстро-быстро двигались, как будто бежали по воздуху.

Молодая эму, приятельница Карроинги, была очень удивлена. Она уставилась на ноги. Другие эму тоже. Так они смотрели и смотрели, пока один эму не выкрикнул хрипло что-то, что, вероятно, должно было означать: «Не обращайте внимания! Вспомните, что говорил вожак!»

И молодые эму продолжали пастись среди цветов, а ноги продолжали бежать по воздуху. Но наконец приятельница Карроинги не выдержала. Взглянув несколько раз украдкой большими карими глазами на двигающиеся ноги, она захотела узнать, что же всё-таки это такое.

Высоко вскинув маленькую голову и забыв о всякой осторожности, она быстро побежала вперёд. По правде говоря, другие эму тоже были очень возбуждены и едва сдерживали себя, чтобы не последовать за ней.

Когда молодая эму была приблизительно в восемнадцати ярдах от мелькающих ног, она остановилась. Она не спускала с них глаз. Ноги продолжали свою работу. Тогда она начала ходить вокруг, всё сужая и сужая круги.

Вот тогда это и случилось. В одно мгновение ноги опустились на землю, а вместо них появилась голова и сильное обнажённое тело чёрного человека.

Взметнулась рука, копьё разрезало воздух, и смертельно раненная эму упала на землю. Стая в ужасе бросилась бежать через равнину, а со всех сторон с криками начали выскакивать чёрные люди.

В тот же день с убитой эму сняли шелковистые перья и опустили её в большую яму, слегка засыпав землёй и разложив сверху костёр. Когда птица испеклась, нетерпеливые рты набросились на сочное и вкусно пахнущее мясо и насладились им.

Через несколько дней случилось новое несчастье. На водопой эму обычно ходили к одному и тому же месту, и тропинка туда была хорошо протоптана. Один из красавцев эму, спускавшийся по этой тропинке, не заметил людей, притаившихся за невысокими кустами чайного дерева. Эму с удовольствием напился и поскакал обратно. Но тут вдруг раздались громкие крики и внезапно с разных сторон появились чёрные люди. Эму бросился вверх по тропе, надеясь спастись. Он не знал, что, пока он пил, люди протянули на его пути специальную сеть. Сеть была сплетена из тонких, но очень прочных стеблей и с обоих концов была прикреплена к деревянным шестам. С безумными глазами, крича и подпрыгивая, люди преследовали эму, пока он не влетел прямо в сеть и не запутался в ней безнадёжно.

Конечно, неправильно было бы думать, что людям всегда легко удавалось изловить эму. Птицы стали осторожнее, научились ещё быстрее бегать, и иногда проходил целый месяц, а ни одну из них не удавалось поймать.

Затем тяжкая судьба постигла ещё двух эму. Как могли эти бедные птицы знать, что чёрные люди подбросили листья и ветки питури в их чистый источник, из которого они обычно пили? Листья питури выделяют яд, поэтому, напившись такой воды, эму теряли равновесие, всё кружилось у них перед глазами, как будто они были пьяны. Шатаясь, они делали два-три шага, потом останавливались, бежать они не могли, и в таком состоянии их было очень легко убить.

Но вот настала очередь и Бэрамула.

В один жаркий, сухой день в безмятежной тишине раздался знакомый шум хлопающих крыльев. Птицы инстинктивным движением подняли головы, но вся стая стояла на месте – значит, шум исходил не от неё. И тут, оглянувшись по сторонам, Бэрамул вдруг увидел что-то странное, что очень быстро крутилось под деревом.

Это был большой шар или, вернее, круглый пучок, сделанный из хвостовых перьев эму – да, увы, эму. Из пучка свешивались вниз лоскуты красной тряпки. Перья и лоскуты безостановочно вертелись всего в четырёх футах от земли.

Бэрамул застыл в траве и всё глядел и глядел на этот шар. Он не видел, что к шару была привязана верёвка из человеческих волос, тянувшаяся вверх к ветке дерева, на которой спрятался голый человек с дротиком в руках.

Бэрамул не мог оторваться от этого чуда. Он сделал несколько шагов и остановился, громко хлопая крыльями. Вертящийся шар всё больше приковывал его внимание. Бэрамул подбежал ближе, а кое-кто из стаи на почтительном расстоянии последовал за ним.

С дерева опять раздался клич эму, которому превосходно научились подражать чёрные люди. Бэрамул ещё шагнул вперёд, вытянув шею и напряжённо оглядываясь по сторонам.

И вот он под самым деревом.

Сильный и ловкий человек с неистово бьющимся сердцем изо всех сил бросает острое копьё, и Бэрамул падает. Он бьёт крыльями и, громко крича, стучит по земле ногами, поднимая целые тучи пыли и травы.

О горе!.. Поражённые эму отступают назад. Но теперь ни один из чёрных людей не спешит убивать их. Тот, что бросил копьё, дрожит от радости, но остаётся в своём тайнике в ветвях дерева.

Что ещё он задумал?

Отбежав недалеко, эму останавливаются и оглядываются. Они не понимают поведения Бэрамула, который всё старается подняться на ноги и не может. Эму начинают возвращаться. Один из них вырывается вперёд, останавливается, опять бежит, желая узнать, почему у Бэрамула так странно взъерошены крылья и почему он перестал дышать.

Тут летит ещё одна стрела, и любопытную птицу постигает та же участь, что и Бэрамула.

УОРРИ

Так Карроинги потерял отца.

Среди убитых эму были ещё две его сестры и два брата.

Когда стая увидела, сколько из её числа убито коварными людьми, все решили, что пора менять пастбище. И они покинули приморскую равнину с сочной травой. Никогда уж больше не придётся им лакомиться круглыми плодами фиговых деревьев, так как они росли только на побережье.

На длинных, неуклюжих ногах эму покрыли всю бесконечную широкую равнину и добрались наконец до гор. Некоторые из них протоптали себе тропу сквозь каменистые ущелья, усеянные родниками и заросшие пёстрыми папоротниковыми деревьями, лаврами и кедровым лесом.

Тут было хорошо и передохнуть, поесть ягод и выпить холодной, освежающей воды из прозрачного источника. Но жить постоянно здесь было нельзя: неровность почвы, постоянные сумерки и ледяной ветер, пронизывающий ущелье, заставляли эму спешить всё дальше и дальше.

Они взбирались по склонам до высоких бесплодных вершин и там пробивали себе дорогу вдоль острых хребтов, больно ушибаясь и раня при этом о твёрдые камни ноги. Но вот после долгих недель пути они очутились на заросшем травой плато, вдали от своего прежнего пастбища.

Опять наступила зима, а с нею и свадебный сезон эму. Шли дожди с градом.

Взрослые эму разделились на пары, прихватив с собою и малышей.

Бэрамул был убит, и поэтому Кундэллу одна присматривала за шестью птенцами, оставшимися у неё. Карроинги – самый старший и самый большой – помогал ей. Когда снова пришло лето, эму объединились в стаю и все вместе бродили по холмистым равнинам.

На этот раз им не удалось воспользоваться ежегодным урожаем инжира. Но там было много другой еды. Правда, иногда эму глотали и то, что едва ли можно было назвать едой, например металлические болты или гвозди, случайно оброненные землемерами или дорожными рабочими. Такие штуки, конечно, не переваривались и оставались у эму в желудке, но, как видно, не причиняли им зла.

И вот однажды Карроинги сделал настоящее открытие. Полный восторга, он поспешил скорее сообщить о нём всей стае.

Эму последовали за ним через многие мили ветреного пространства, пока Карроинги не остановился перед маленьким деревом с узкими, длинными листьями. На фоне листьев ярко выделялись красные плоды около дюйма в окружности.

Кундэллу насторожилась: фрукты могли оказаться ядовитыми. Но кое-кто из голодных молодых эму уже принялся срывать их с дерева. Кундэллу сама тоже попробовала один. Снаружи он оказался сочным и мягким, но внутри была большая морщинистая круглая косточка.

Предстоял выбор: то ли совсем отказаться от плодов, то ли глотать их вместе с косточкой. Кундэллу предпочла глотать их с косточкой. А молодые эму уже и сами решили прибавить квондонг к своему и без того разнообразному меню и с удовольствием продолжали рвать плоды с соседних деревьев.

После того как Карроинги открыл квондонг, он стал очень популярен в стае. Его начали уважать даже старшие эму: они считали, что он подаёт большие надежды.

Чёрных людей эму больше не встречали – те ушли далеко на север. Но стали появляться белые люди – они возделывали землю и повсюду пасли стада овец.

Как-то утром вожак стаи, сильный, крепкий самец, наскочил на двух белых людей, рубивших высокое красное дерево. Несколько недель спустя Карроинги своими глазами увидел группу белых людей, строивших железную дорогу. Люди только смотрели на птиц, иногда прогоняли их, но не делали попыток их поймать.

Так продолжалось в течение трёх лет. Эму жили спокойно, а Карроинги тем временем из подростка превратился в великолепную взрослую птицу. Голова его возвышалась на уровне пяти футов и даже выше и сидела на длинной и гладкой шее, покрытой голубой кожей. Глаза у него были удивительно большие, светло-карие, с тёмными зрачками. На его чёрном, твёрдом, слегка загнутом клюве виднелись большие ноздри. Его ноги были сильны и красивы; до колен они были без перьев, их покрывало что-то вроде чешуи. Из трёх пальцев на ноге средний был самым длинным, толстым, выдающимся вперёд, с острым, крючковатым когтем. Но лучшим украшением Карроинги был пышный покров из перьев, шевелящихся на ветру. На спине вдоль позвоночника перья распадались надвое и мягко спускались направо и налево. На широкой спине перья были чёрные, с едва заметным блеском; на нижней части шеи они неожиданно переходили в серые и даже белые, а по бокам в пёстрые, бронзово-коричневые с чёрными и светло-кремовыми пятнами. Когда ветер поднимал верхний покров, взору открывался толстый слой причудливо завитых перьев, похожих на старые, пожелтевшие кружева.

Снова приближалась зима, и Карроинги, ставший уже взрослым, начал испытывать какое-то странное волнение. Ему всё время хотелось показывать свою удаль перед эму-самками. С огромной скоростью пересекал он гладкую равнину, до предела выбрасывая вперёд свои сильные ноги и с ликующим криком обгоняя других эму. Он бил ногами, кричал, хлопал крыльями, танцевал, балансировал на одной ноге, взъерошивал на шее перья, задирал кверху голову или же так выворачивал её, что почти свёртывал себе шею.

С особенным усердием он проделывал всё это после знакомства с молодой Уорри. Уорри была очень польщена. Ей нравился Карроинги, и в ответ она издавала гортанные звуки и хрипы.

Когда стая снова начала делиться на пары, никто не удивился, что Карроинги и Уорри вместе отправились устраивать гнездо.

ПЕЧАЛЬНАЯ СУДЬБА ПЕРВОЙ КЛАДКИ

Была тихая холодная июльская ночь. В морозной вышине светила луна; сотни звёзд, будто осколки хрусталя, сверкали на тёмном небе. Ночной воздух над затихшим кустарником был таким прозрачным, что контуры деревьев и кустов вырисовывались совсем ясно, как будто вы смотрели на них сквозь тёмные очки. Тени деревьев казались огромными чудовищами. Снежный иней, толстым слоем покрывавший траву, белел и сверкал спокойным блеском; дождевые лужицы на пнях замёрзли. Вся местность казалась скованной холодом. Из застывшей тишины, так долго лишённой каких-либо звуков, рождённых зверем или насекомым, птицей или человеком, вдруг донёсся слабый крик. Это был призывный крик. Он всё приближался, затем послышался равномерный топот ног и ритмичное похлопыванье тяжёлых крыльев, словно сухая трава шелестела на ветру. Это был Карроинги, в глубокую ночь нёсшийся через заросшую кустарником равнину, чтобы сообщить всем, что он стал отцом. Отцом восемнадцати овальных яиц!

Это была рекордная кладка, и Карроинги как будто понимал это. Бывали случаи, когда в гнезде эму высиживалось даже двадцать шесть яиц, но это лишь когда одним гнездом пользовались одновременно две матери. У птиц, которых Карроинги созвал посмотреть на него с Уорри, такая кладка вызвала восхищение. Яйца были большие, тонкая скорлупа была совсем прозрачной и зернистой.

Уорри продолжала сидеть на своём временном гнезде, сделанном из мягких трав и древесной коры, а Карроинги рвался в ночную равнину, желая со всеми поделиться своим счастьем. Тем временем все уважающие себя эму продолжали спать под голыми сливовыми деревьями. Шум его крыльев наконец разбудил и рассердил одного из отцов семейства. Это не смутило Карроинги – он был готов к бою. Мужская сила, энергия и гордость взыграли в нём, и он готов был вызвать на состязание или на борьбу хоть весь свет.

Вдруг из прозрачного лунного света перед ним выросла угрожающая тёмная фигура. По неистовому биению крыльев Карроинги узнал, кто это: вожак стаи. Карроинги остановился. Он уже чувствовал себя менее уверенно.

На эту встречу он не рассчитывал – вожак считался неутомимым борцом. Но отступать было поздно.

Вожак приближался огромными скачками. В двенадцати ярдах он остановился и уставился на Карроинги; его карие глаза метали грозные молнии. Затем он бросился на Карроинги, Карроинги – на него. Подпрыгнув высоко в воздух, они сцепились своими длинными крючковатыми пальцами. Карроинги получил удар в бедро и тут же нанёс ответный удар по крылу вожака. Потом последовал ещё более сильный удар, сотни мелких перьев полетели от Карроинги, и что-то подсказало ему, что лучше отступить.

Продолжая бить крыльями, Карроинги вернулся к своему гнезду. Здесь он утешил своё раненое самолюбие, прогнав бедную Уорри с гнезда. Он сам уселся на него, но перед этим осторожно повернул клювом все восемнадцать яиц.

К сожалению, Карроинги недолго пришлось гордиться, что он отец такого большого числа прекрасных яиц.

В течение трёх лет белые поселенцы не трогали эму, за исключением нескольких раз, когда они были просто вынуждены гнаться за птицами верхом, так как эму слишком близко подбирались к их посевам и домашнему скоту.

Но вот один из поселенцев сделал как-то открытие, очень печальное для эму.

Птицы часто останавливались и смотрели на сухощавых, будто поседевших от солнца людей, объезжавших на тощих лошадях равнину. Как хороши эти животные, называемые лошадьми, думали эму, наблюдая ритмичную игру их мускулов под золотисто-коричневой или же серой блестящей кожей. Во всяком случае, бегали они почти так же быстро, как эму. Вот поэтому-то, хотя эму и были очень любопытны, они старались держаться на значительном расстоянии от всадников.

В один прекрасный день, когда Карроинги спокойно сидел на своих восемнадцати яйцах, его слух вдруг уловил быстро нарастающий шум. Уорри не было поблизости: она ушла на поиски пищи. Гнездо было расположено среди низких дубков возле заболоченной части равнины, и Карроинги надеялся, что его не заметят. У него были все основания рассчитывать на это, так как расцветка эму была защитной и сливалась с цветом деревьев и травы. Этим природа как бы помогала эму укрываться от врагов. Оставаясь совершенно спокойным, Карроинги приник к земле, вытянув длинную шею и приложив голову к самой траве; глаза и уши его были на страже.

Стук копыт быстро приближался. Одна лошадь или две?

Зимний день кончался. Белый туман повис над землёй, и тёмные силуэты ближних дубков, кривых и сучковатых, казались как бы выгравированными на светлом фоне неба. Далеко впереди равнина незаметно сливалась со взметнувшейся вверх громадой серых облаков.

Каждый нерв, каждый мускул Карроинги был напряжён. Он всё ещё надеялся, что стук копыт вдруг начнёт удаляться. Но нет! Он приближался прямо к нему. Карроинги в страхе прижался к земле. Когда лошадиное цоканье раздалось всего в нескольких ярдах от него, сердце его отчаянно заколотилось. С пронзительным криком вскочил он на ноги и бросился бежать.

Двое людей натянули поводья, чтобы успокоить испугавшихся лошадей.

– Вот гнездо, Билл!

– Посмотри-ка на чудака, спасающего свою жизнь!

– Ну и кладка!

Карроинги остановился в сорока ярдах от людей и беспокойно глядел на них. Пока один из всадников следил за ним, другой соскочил с гнедой лошади и быстро сложил в сумку из-под сахара все яйца.

Затем оба ускакали прочь.

Гневу Карроинги не было предела, когда он обнаружил, что все до одного яйца украдены. Вернувшаяся Уорри была совершенно потрясена, она никак не могла понять, что же случилось. Оба не знали, что делать. Хотя бы пять, четыре, даже два яйца оставили им!

Ни одного!

Люди слишком полюбили страусиные яйца. Один из них, тот, которого звали Билл, высчитал, что в одном страусином яйце столько же содержимого, сколько в восьми куриных.

– При этом они вкусны! – сказал он китайскому повару на буррингской ферме. – Пожалуй, они слишком остры, но для омлета или кекса вполне годятся. Попробуйте-ка их!

Повар воспользовался его советом и убедился, что из страусиных яиц получается прекрасная закуска, если их запечь с сыром. Только предварительно с них надо было снять слой жира после того, как они пролежат ночь в миске, без скорлупы.

Но всё это, конечно, не было утешением для Карроинги и Уорри, которые потеряли свой первый выводок.

КАРРОИНГИ – ВОЖАК

На следующий год эму перенесли место кладки яиц на много миль в глубь страны. Поселения людей быстро разрастались, и эму стали мешать им. Некоторые фермеры огородили большие пространства для выгона овец. Другие вспахали узкие участки плодородной земли, кое-где перемежавшиеся серым песком, и засеяли их пшеницей или овсом.

Чтобы не оказаться вдруг в плену за изгородью, эму пришлось отступить на нетронутые ещё земли, где добывать пищу стало очень трудно.

К тому времени, когда Уорри была готова сделать вторую кладку, эму оказались на большом болоте. За узкой полосой высоких хинных деревьев, будто одетых в лохмотья, которые развевались по ветру, тянулось четверть мили водяного пространства. Глубина его была в несколько футов. Посередине этого озера находилось три или четыре болотистых островка, покрытых чайными деревьями и травой. Бросившись в заросшую гростником воду, Карроинги и Уорри доплыли до одного из этих островков, обошли его со всех сторон и решили, что это прекрасное и безопасное место для выведения птенцов.

Сырость не тревожила их, и они могли быть спокойны, что в таком месте люди уж не доберутся до их гнезда. Будучи по природе своей хорошими пловцами, эму в любой момент могли вернуться на берег.

Там Карроинги и Уорри сделали наспех гнездо из травы и сучьев, расположив их таким образом, чтобы яйца не могли раскатиться в разные стороны. Уорри снесла двенадцать яиц. И спустя семь или восемь недель их семейство могло уже насчитывать десять птенцов.

Почему десять? Да потому, что двоих отнял у них воздушный разбойник.

В один из редких дней, когда Уорри наконец было разрешено посидеть на яйцах, перед её глазами промелькнула чья-то тень. На неясном фоне деревьев она заметила птицу. Это был черногрудый сарыч, о котором её предупреждал ещё отец.

Сарыч вдруг опустился на землю. Приблизительно в семи ярдах от гнезда лежал небольшой круглый камень. Переваливаясь с ноги на ногу, сарыч подошёл к нему и захватил когтями. Что он задумал? Любопытство сменилось страхом в сердце Уорри.

А сарыч уже шёл прямо к Уорри, волоча за собой камень. Вдруг он неистово и угрожающе захлопал крыльями. Уорри не выдержала, с громким «Уа-а-а-аш!» она сорвалась с гнезда и убежала прочь.

Сарыч продолжал ковылять к гнезду. Когда он добрался до первого, ещё сохранившего тепло яйца, он поднял ногу и бросил камень прямо на толстую зелёную скорлупу. Скорлупа треснула, обнажив нежную светло-зелёную внутреннюю стенку. Сарыч поднял камень и бросил его опять. Трещина разошлась. Не обращая внимания на Уорри, которая стояла совсем недалеко, сарыч принялся высасывать яйцо.

Он уже покончил со вторым яйцом, когда прибежал Карроинги. С сердитым хлопаньем крыльев Карроинги бросился на сарыча и прогнал его…

Велика была радость родителей, когда на их маленьком островке начали вылупляться птенцы. Десять восхитительных малюток, которые жалобно пищат и просят есть! Уорри и Карроинги просто не знали, откуда взять столько имён для них всех. Наконец они выбрали: Подди, Уорри, Петта, Карри, Бёрри, Ког, Вурон, Путга, Гура и Булу.

Когда птенцы подросли настолько, что могли уже доплывать до берега, всё семейство покинуло своё надёжное, но, пожалуй, слишком сырое убежище и выбралось на более широкие просторы.

В следующую зиму Уорри не делала кладки. К этому времени стая ушла ещё на пятьдесят миль от болота.

В течение многих месяцев не было ни одного дождя, и земля совсем обнажилась. От травы остались одни корни, так что, когда они проходили по ней, они поднимали в воздух клубы удушающей ныли. Вихри размельчённой земли носились над равниной. Небо казалось неестественно жёлтым от медного солнца. Пыль толстым слоем лежала на листьях эвкалипта. Почву сдуло даже с корней деревьев, и они стояли высокие, голые и уродливые. Урожай квон-донга погиб, и лишь несколько плодов созрело на немногих кустах.

Наряд Карроинги и Уорри представлял теперь грустное зрелище: они похудели, измучились, перья у них все спутались и часто выпадали. Эму, так же как и другие птицы и звери, умирали от голода; их тела оставались лежать на земле и служили пищей чёрным воронам. И в этот год Уорри не снесла ни одного яйца.

Наконец засуха кончилась, и проливные дожди превратили коричневую, засохшую равнину в огромное волнующееся зелёное море.

Фермеры были столь же счастливы, сколь и исконные жители равнины, но счастье их поубавилось, когда они обнаружили, что эму снесли их изгороди и потоптали кое-где посевы пшеницы.

Так шли годы, пока наконец Карроинги не стал отцом стольких птенцов, что и сам не мог их сосчитать. Знакомство с врагами научило Карроинги и Уорри многим хитростям, с помощью которых они с успехом высиживали свои яйца.

Например, вот такая. Сделав гнездо, Уорри сносила в него только одно яйцо. На следующий день она выбирала место в каких-нибудь семидесяти пяти ярдах от него, под кустом, и клала туда ещё одно яйцо. На третий день она переходила на новое место, тоже поблизости, и сносила следующее яйцо. И так до тех пор, пока не заканчивала всю кладку. Тем временем Карроинги внимательно следил за всеми яйцами, бодрствуя и днём и ночью. Расположение яиц таким образом давало надежду, что если какой-нибудь враг, например орёл, спустится на гнездо, то ему удастся захватить только одно яйцо, а не всю кладку.

Но яйца надо было ещё высиживать. Поэтому, когда кладка была закончена, Карроинги и Уорри с помощью клюва и когтей катили по земле одно за другим все яйца по направлению к гнезду, пока они все не собирались там в плотную овальную группу. Настало время, когда Карроинги почти перестал узнавать, кто из стройных подросших эму его отпрыск, а кто нет. Стая выросла уже до двухсот птиц, и Карроинги был среди самых сильных и наиболее уважаемых её вожаков. Поэтому оказалось достаточно одного маленького случая, чтобы он выдвинулся вперёд.

Злейшими врагами эму были динго – хищные и отвратительные животные. Только за последние несколько лет, когда эму были вынуждены уходить всё дальше и дальше в глубь страны, эти жёлтые собаки погубили многих из них. Всё чаще стали они забираться ночью в страусиные гнёзда, хватали острыми зубами испуганную птицу и одним ударом сворачивали ей шею. К тому же дикие собаки постоянно крали неосторожных птенцов.

Наконец Карроинги дал им отпор. Это случилось однажды вечером, когда солнце отдавало свои последние лучи и на равнину, словно покрывало из перьев, опускалась темнота.

Карроинги сидел на гнезде, собрав под собою весь последний свой выводок. Когда пышнохвостый динго со всей силой набросился на Карроинги и вцепился ему в шею, эму поднялся, захлопал крыльями и отпрянул в сторону. Но вместо того чтобы броситься бежать, как этого ожидал динго, Карроинги приготовился к бою. Он был взбешён.

Тонконогие пушистые птенцы с писком и криком разбежались в разные стороны, ища укрытия под покровом темноты.

Динго приник к земле, готовый к прыжку; жёлтые клыки его оскалились. Карроинги откинул назад голову и подпрыгнул на три фута в воздух, выбросив вперёд правую ногу, вооружённую сильным когтистым средним пальцем. Но динго рванулся в сторону, и острый коготь эму только слегка задел его ногу. Взвыв от злобы и недоумения, динго снова бросился на Карроинги, но в награду получил лишь ворох перьев из его крыла себе прямо в рот.

Собака упала и тут же повернулась на бок. Карроинги снова подпрыгнул, его тяжёлая ступня опустилась на извивавшегося динго, нанеся ему в бок рану в восемь дюймов длиной и в четыре глубиной. С душераздирающим воем динго потащился прочь и замертво упал на землю.

У Карроинги и раньше было несколько успешных схваток с другими самцами-эму, двоих он даже убил. Когда же разнеслась весть о его великолепной и нежданной победе над динго, поверженный труп которого каждый мог увидеть и обнюхать, эму с радостью признали Карроинги своим вожаком.

ВЫСТРЕЛ НА РАВНИНЕ

Но царствование Карроинги было недолгим.

На вязкой песчаной равнине, куда эму вынуждены были теперь отступить, прожить становилось всё труднее. Только сливовые деревья угощали их своими кислыми сочными плодами, основная же еда – трава – оставалась маленькой и худосочной. Засухи повторялись. Бесплодная равнина покрылась трещинами и обнажила свою гранитную основу. Стало трудно по ней ходить. Кое-где земля была усеяна острыми камнями, в которых, как в гладких костях черепа, отражалось солнце. Чтобы добыть себе воду, эму приходилось долго и упорно копать в расселинах между скалами или в растрескавшейся от долгой засухи земле. Жёлтый, обжигающий свет безжалостно палил серые деревья, похожие на огородные чучела, с увядшими узкими листьями. Обращённые своими вершинами к солнцу, они словно бы просили у него пощады.

Это была страна без тени.

Лишь океан густого, мерцающего тумана колыхался под немилосердным небом. Песок, и кустарник, и даже само небо казались выгоревшими до мертвенно-жёлтого цвета под постоянными лучами солнца.

Там, далеко, возле причудливой серо-голубой стены холмов, лежали богатые земли. Но уже проложили железную дорогу, и год от года там росли поселения белых людей, так что наконец все плодородные участки оказались огороженными. На сочных лугах, где когда-то безмятежно паслись эму, теперь колыхались сотни акров зелёной или налитой пшеницы, и лёгкий ветерок, играя, волновал её, вызывая рябь.

На некоторых огороженных участках между оставшимися ещё серыми могучими стволами хинных деревьев росла свежая трава. Здесь теснились стада овец, разбредавшихся, чтобы пощипать траву, пока их ягнята бегали и резвились. В других загонах ещё продолжали выжигать траву, готовя землю под пашню, и столбы голубого дыма поднимались там вверх. Так постепенно страна теряла естественный облик, всё больше давал о себе знать человек, наведший здесь свой порядок.

Страх перед белым человеком, перед его быстроногими конями, перед всеми проявлениями власти заставлял эму держаться на почтительном расстоянии от этих мест. Но эму видели много еды на землях, по которым они когда-то спокойно разгуливали, поэтому голод и любопытство толкали их туда, и они неуверенными прыжками подбирались к наиболее удалённым участкам возделанных полей.

Когда же на их пути оказывалась вдруг проволочная изгородь, за которой лежали ноля сладкой зелёной пшеницы или овса, они все вместе налегали на неё и отбрасывали в сторону или же разрывали её. Попав на поле, эму забывали уже о всякой опасности. Они с жадностью глотали сочные зёрна. Их тяжёлые, крепкие ноги и широкие туловища скашивали при этом целые полосы нежных колосьев, губя многие акры посевов.

Мало того, некоторые эму, утолив голод, начинали чувствовать в себе желание порезвиться. Они ломали изгороди, окружавшие загоны овец, вклинивались в стада и разгоняли овец в разные стороны. Они гонялись за ягнятами и уводили их от матерей, так что те не могли уже снова найти их, и ягнята погибали. Эму пили воду из запруд, отгоняя от них жаждущих овец.

Иногда всё это прерывалось выстрелом, если какой-нибудь фермер замечал, что творилось на его земле, и спешил туда верхом на лошади. Эму бросались от него прочь и мчались с невероятной быстротой.

И вот настал день, когда несколько фермеров собрались на одном из отдалённых участков возделанной земли. Было много разговоров о том, что же предпринять. Один молодой фермер стоял за то, чтобы вообще истребить всех эму.

– Ну, это уж слишком, – возразил ему другой.

– Я сказал то, что считал нужным, – настаивал первый фермер, высокий парень с веснушчатым лицом. – Лучше б их вовсе не было! Если так будет продолжаться, я останусь без гроша! Этих паразитов надо уничтожить раз и навсегда.

– Полегче, полегче! – сказал третий фермер, старик с трубкой во рту. – В этом году они действительно много бед понаделали. Но ведь до сих пор они так не вредили.

– И не забывай, что эму поедают саранчу! А эти паразиты ещё пострашнее будут, – прибавила жена одного из фермеров.

– Да в этот сезон и саранчи-то вовсе не было! – фыркнул веснушчатый парень.

– Зато на следующий год может быть, – сказал старик, потягивая трубку. – Если мы перестреляем всех эму, неизвестно ещё, что скажет правительство. В конце концов, они ведь под защитой закона.

– Не потерплю я такого закона! – заявил веснушчатый фермер. – Мы должны заставить изменить его. Или добиться разрешения, чтобы его обойти. Говорю же вам, я и так потерял уже сотни фунтов! Половины урожая и трети ягнят как не бывало. Я не могу терпеть этого дольше!

– Правильно, правильно! – вмешались ещё трое.

– Очень жаль, – сказал старик. – Благородные птицы… Видеть горько, как их будут убивать. Ведь зачем-то они были созданы природой!

Но что бы ни сказал ещё старик, ничто уже не могло изменить решения фермеров.

– Почему бы просто не попугать их? – попытался всё же уговорить он.

– Потому что это бесполезно. Они всегда возвращаются и приводят с собой дружков и приятелей, – возразил высокий молодой фермер. – Да к тому же, говорят, в некоторых местах они занесли семена колючего кактуса. Скоро они и сюда их принесут! Хватит с нас жалкой болтовни. Пора приняться за дело!

И вот спустя три недели была назначена облава. Съехались почти все фермеры, даже из самых отдалённых мест.

Некоторые привели с собой своих сыновей, гуртовщиков, объездчиков и стригальщиков.

Пятьдесят всадников выехали «на охоту», каждый с карабином или ружьём.

После трёхчасовой езды возле самого дальнего загона на земле веснушчатого парня была назначена остановка. Головной всадник различил далеко впереди на фоне изломанной линии крутых холмов одного-единственного эму. Бинокли тут же были наведены и план составлен.

Десять всадников сомкнутым строем в форме дуги отправились на юг, пятнадцать – на север. Остальные устремились прямо к далёкой стене холмов, растянувшись по равнине, как пальцы раскрытого кулака. По плану, ничего не подозревавшие эму должны были оказаться вдруг отрезанными с трёх сторон и прижатыми к высоким скалам, встававшим у них за спиной.

Карроинги как вожак большой стаи был всегда настороже и первым почуял опасность. Птицы щипали траву на площадке в одну-две квадратные мили. Среди них многие были сыновьями, дочерьми и внуками Карроинги. Изгородь была сломана в нескольких местах. Подняв голову, Карроинги вдруг увидел всадника, бесшумно приближавшегося к нему. За всадником по пятам неслышно бежала собака.

Как и все эму, Карроинги был очень любопытен. Он бы так и продолжал смотреть на всадника, пока тот не оказался бы всего в ста ярдах от него, если бы тут же не заметил второго человека на лошади, вынырнувшего следом за первым из-под тени деревьев, а дальше, слева от него, – ещё двоих.

Карроинги решил – пора бежать!

Он забил крыльями, подпрыгнул, откинул назад голову и бросился вперёд. Хлопанье крыльев, означавшее сигнал тревоги, услышали другие эму, и вскоре уже два десятка их спасалось бегством. Но всадники тоже пустились в галоп, окружая эму со всех сторон. И каждый раз, когда кто-нибудь из эму хотел прорваться в ту или в другую сторону, ему приходилось отступать.

Число эму росло, росла и их растерянность, пока наконец вся эта сбившаяся и кружащая на одном месте масса страусиных перьев и мяса не оказалась безнадёжно прижатой к круто поднимавшейся горной стене.

Некоторые эму пытались вскарабкаться на высокие камни или осыпающиеся скалы, но падали назад. Паника охватила всех. В диком смятении эму наскакивали друг на друга, пуская в ход твёрдые когти, кричали и хлопали крыльями.

Лучше не рассказывать о том зрелище, какое предстало после того, как выстрел за выстрелом разрезали лесной полуденный воздух и эму один за другим попадали на землю, образовав одну неподвижную груду перьев. Среди них была и уже очень старая Кундэллу – мать Карроинги.

Но не все эму сдались без отчаянной борьбы. Многие вообще не сдались.

Вырвавшись наконец из рокового круга, они бросились бежать в разные стороны.

Сам Карроинги спасся, бесстрашно продравшись между двумя всадниками. Собрав последние силы, он пустился по зелёному плато, примыкавшему к высокому скалистому барьеру. Четыре всадника погнались за ним. Двое придерживали надрывавшихся от лая псов. Вот-вот всадники готовы были припереть Карроинги к одному из выступов скалы. Но Карроинги мчался дальше. Он знал, что свобода находилась всего лишь в миле отсюда, где лес надёжно укроет его.

Но не знал он, какую ловушку готовят ему белые люди. Ещё раньше они получили специальное задание поймать именно такую прекрасную птицу.

Недалеко впереди показалась изгородь, как будто бежавшая ему навстречу. Вылезшие из орбит глаза Карроинги не увидели, как люди зацепили одну из перекладин изгороди, чтобы поднять её. Ход шириною с ворота был открыт.

Карроинги до отказа вытянул шею, рванулся ещё вперёд. Что бы там ни было, он пройдёт туда!

Но когда он достиг отверстия в изгороди, его испуганные глаза не успели заметить, что земля за нею была вся изрыта. И даже если бы он и заметил это, он всё равно не успел бы приостановить свой бег, хотя бы и перед очевидной опасностью. Одна ступня его с разбегу опустилась на ровный покров взрыхлённой земли и листьев и тут же увязла в них. Следующий шаг ещё подтолкнул его, ноги Карроинги подкосились, и, пробив перекрытие, он упал в яму глубиною в пять футов.

В тот же миг четверо всадников оказались у западни.

Карроинги, потрясённый и разбитый, приник к земле и зарыл в перья голову, тщетно надеясь, что его не заметят.

Но раздался ликующий возглас:

– Вот он! Вяжите его! Вяжите!

И петля была наброшена на голову Карроинги, когда он лишь на мгновение приподнял её.

Он почувствовал, как верёвка стягивает его шею, и попробовал подняться, чтобы сбросить её. Но один из людей, очень смелый, спрыгнул в яму позади эму и ухватился обеими руками за его крылья.

Крепко схваченный и зажатый со всех сторон в узкой яме, Карроинги пытался брыкаться, но верёвки, тут же накинутые ему на ноги, свалили его.

– Вот это птица! – сказал один из преследователей. – Да это настоящий царь эму! Видели, какие скачки он делал? Вот это ноги!

– Надеюсь, они будут довольны, получив такую птицу! – сказал второй. – Ни один зверинец не мог бы желать лучшей!

ЗА СТАЛЬНОЙ РЕШЁТКОЙ

Карроинги зевнул, широко открыв рот. Снова закрыл его. Он подумал: пройтись, что ли, до конца дворика? Сотни раз он уже проделывал этот путь – нет, тысячу! – а что ещё ему было здесь делать? Хоть бы муха села на засохшее чайное дерево, тогда бы он развлёкся, ловя её.

Карроинги высоко и грациозно поднял свою трёхпалую ногу. Он не спешил. Не стоило давать волю естественному желанию ходить огромными шагами – тогда он слишком быстро достигнет конца дворика. Он взобрался на покрытый гравием холм, обошёл слева свою миску с водой и, лишь на миг ускорив шаг, достиг уже цели.

Его встретила стальная решётка высотою в шесть футов. Чайное дерево росло здесь, но, сколько ни вглядывались быстрые карие глаза Карроинги, мухи они так и не нашли на дереве. Ну что ж, опять назад. Он зевнул, обнажив большой ярко-розовый рот.

В соседней клетке послышалось движение. Там находился его двоюродный брат – африканский страус. Он высоко взмахивал крыльями. Карроинги не мог так: ведь у него не было крыльев или, вернее, были, но такие маленькие, что со стороны они были лишь едва заметны. Конечно, он не мог ими по-настоящему размахивать. Но зато у него на каждой ступне было по три пальца против двух у его африканского сородича. Да ещё пятка, которой у того не было и в помине.

Достигнув высокой и толстой решётки, разделявшей их загоны, Карроинги так вытянул шею, что клюв его прошёл между стальными прутьями.

Другой страус, в последний раз взмахнув крыльями, сделал то же, и они в течение нескольких секунд с удовольствием тёрлись друг о друга клювами, сохраняя полное молчание.

По другую сторону дворика Карроинги в этом небольшом зоопарке жил ещё один его брат – казуар. В его загоне было больше деревьев, потому что казуар очень любил тень и прохладу, тогда как Карроинги нравилось солнце. Блестящее жемчужно-чёрное оперение и мозолистый гребешок на голове казуара соответствовали его степенным привычкам. Он жил сам по себе, не вмешиваясь в чужие дела.

Карроинги снова поднялся на холм, расположенный в его дворике. Вернулся обратно. Остановился, чтобы попить из корытца: опустил клюв в свежую воду, потом запрокинул голову, чтобы вода могла медленно пройти в горло.

И когда он проделывал это, мысли его незаметно перенеслись к дням далёкого прошлого – к картинам, потускневшим со временем, хотя болезненная радость, сопровождавшая эти воспоминания, была жива, как и прежде. Воспоминания заволокли сознание Карроинги, как запах дыма от горящего эвкалипта, голубой спиралью подымающегося вверх, одновременно едкого и сладкого, пахучего и въедающегося в ноздри и в память…

Где-то сейчас все его друзья по стае? И все его дети от стольких свадебных сезонов?… Это были такие далёкие времена и такая далёкая жизнь! Жизнь, полная опасностей, и перемен, и неожиданных удач. Леса, холмистые равнины и горы – всё, всё постепенно стиралось в памяти и исчезало…

Карроинги поднял голову, повернул её в одну сторону, в другую, вытянув свою длинную, покрытую голубой кожей шею. Калитка в дальнем конце дворика отворилась. Вошёл человек с ведром и тяжёлой метлой в руках. На нём была потрёпанная соломенная шляпа. Из ведра он вылил жидкую овсяную кашу. Затем пошёл в конец дворика и принялся подметать, громко насвистывая.

Сторож был добрым человеком, и Карроинги не боялся его. Через глубокие круглые ушные отверстия, прикрытые короткими чёрными перышками, торчащими, будто подстриженные волосы, на светло-голубой шее, Карроинги внимательно прислушивался ко всему.

Вдруг глаза Карроинги заметили какой-то незнакомый предмет. Что-то ярко-красное. Оно находилось за двориком, там, где проходили посетители.

Карроинги почувствовал нестерпимое любопытство. Он должен узнать, что это такое! Вот оно там зашевелилось, запрыгало в воздухе…

Карроинги сделал шаг вперёд. В этот самый момент что-то предостерегающе дрогнуло в нём, будто смутное воспоминание, что когда-то вот такое же необузданное любопытство погубило многих его сородичей.

Красный предмет поднимался вверх и вниз, и Каррс-инги больше не мог сдерживаться. С горящими глазами и вытянутой вперёд шеей он сбежал с холма.

За двориком стояли женщина и две маленькие девочки. У девочек были длинные косы; на плечах женщины лежала меховая накидка, в руках у неё была муфта. Одна из девочек держала красный воздушный шар. Карроинги положил голову на изгородь и не сводил глаз с шара. Девочки были в восторге.

– Мама, посмотри, – сказала девочка поменьше, – он подошёл, чтобы поговорить с нами.

– Какие у него красивые глаза! – сказала другая, та, что держала в руке воздушный шар. – Они такие коричневые и блестящие, как настоящий чайник!

Мать засмеялась. Одна из девочек бросила через решётку жёлтое яблоко, другая – леденец и бисквиты. Карроинги тут же нагнулся, съел бисквиты, леденец не тронул, а яблоко, прежде чем проглотить, разломил клювом на кусочки. Когда-то он не был таким разборчивым и не задумываясь съел бы всё, что бы ему ни дали, но беззаботная жизнь сделала его более привередливым и капризным.

Девочки ушли, унеся с собой красный воздушный шар. Появились другие посетители. Много их проходило группами и в одиночку. Они останавливались, обменивались замечаниями, смеялись, задавали друг другу вопросы и бросали через решётку кусочки еды.

Так тянулось весь день, пока Карроинги совсем не выбивался из сил. Все эти люди были так похожи один на другого! Вот уже десять месяцев, как Карроинги каждый день смотрел на них, а они – на него. Наконец-то звонок! Люди тут же забывали про птиц и зверей и спешили скорее из зоопарка, разъезжаясь кто в колясках, а кто верхом.

Когда солнце садилось, деревья темнели, и только на вершинах ещё горел свет заката. Через дворик Карроинги протягивались длинные тени от стальной решётки. В голубоватой дымке едва вырисовывались очертания других клеток и загонов.

Карроинги опустился на длинные, лишённые перьев ноги, чтобы его тяжёлое тело могло отдохнуть на земле.

Наступила ночь, и воспоминания, то грустные, то ласковые, близкие и ранящие сердце, обступили Карроинги. Картины прежних лет, самые разнообразные и сбивчивые, теснились в его сознании: большие, тяжёлые ноги эму, пересекающие широкую равнину; Уорри; прохладная вода, в которой плавали до дрожи; сражения с соперниками или с коварными динго; старый Бэрамул; фиговые деревья, трава, солнце, обжигающее спину; сладкие капли бурой воды из прудков; ветры, гром и рваные облака; выводки нетерпеливых птенцов; Кундэллу; страшный враг – сарыч; цокот лошадиных копыт; танцующие чёрные фигуры, шар из перьев; снова цокот лошадиных копыт, чувство ужасного, щемящего страха, когда листья под ногами оседают и ты куда-то проваливаешься…

Серо-голубые веки постепенно смежались, чтобы глаза могли отдохнуть… Карроинги спал.

СНОВА ВОЖАК

Было ещё очень рано, едва рассвело. За стеной дворика послышался шум. Необычный шум. Большой жёлтый грузовик остановился у решётки. Из него выскочило несколько человек с верёвками в руках. Они открыли ворота дворика, в котором жил Карроинги. И ворота и сама земля были ещё влажными от росы, поблёскивавшей в розовых лучах утренней зари.

Если бы с пришедшими людьми не было знакомого сторожа, Карроинги совсем бы испугался. Он и так побежал. Сторож позвал его, потом засвистел. Карроинги бегал из одного конца дворика в другой. Люди подошли к нему ближе, и сторожу наконец удалось схватить его сзади за крылья.

Второй раз в жизни верёвка обвилась вокруг шеи Карроинги, она обхватила и его ноги, крепко стянув их.

– Ну, ну, не бойся, старина!

Карроинги слышал успокаивающий голос сторожа, самый тон его, – слова для него, конечно, ничего не значили.

– Не бойся, старина! Мы тебя не обидим. Просто ты переезжаешь в другой зверинец. Говорят, для нас ты слишком хорош. Тебя хотят теперь устроить в большом городе.

– И хотят заплатить за это большие деньги! – добавил один из людей.

Немного погодя Карроинги уже стоял в грузовике, в открытом кузове с очень высокими стенками. Верёвки с него сняли.

Машина быстро неслась по усыпанной гравием дороге. Через щели между стенками кузова Карроинги видел перешёптывающиеся эвкалиптовые леса, тянувшиеся по обеим сторонам дороги, и клубы серой пыли, вздымаемой грузовиком.

Что с ним происходит? Неизвестность мучила, пугала его. Он так долго жил в зверинце маленького, тихого городка, где из месяца в месяц видишь и делаешь почти всё одно и то же, что эта внезапная перемена потрясла его. Неважно, что его ждёт впереди. Он хочет обратно, за надёжную стальную решётку зоопарка! Правда, там скучно, но зато спокойно.

Наступило утро. Леса кончились, уступив место широким равнинам, переходящим где-то там, вдали, в невысокие холмы, одетые деревьями. В самой дальней точке, куда только могли достать глаза Карроинги, эта цепь холмов казалась серо-зелёной в туманной дымке влажного воздуха. Там было ещё сыро и холодно. А ближе косые лучи солнца пробились уже сквозь густые кроны эвкалипта, ярус за ярусом, и осветили их дрожащие тонкие листья, такие яркие и золотые на фоне тёмной массы деревьев, голубоватых стволов и веток.

Возле самой дороги и на милю от неё росла трава, ровная и низкая, едва поднимавшаяся над землёй. До ближайшего города было далеко. Карроинги пугало одиночество. О, как бы он хотел снова оказаться за стальной решёткой с длинными и холодными прутьями вокруг него!

Машина уносила Карроинги всё дальше. Он повернул голову и стал смотреть вперёд. Вдруг его острые глаза заметили что-то, от чего сердце его заколотилось ещё сильнее.

Немного опередив машину, вдоль свободной, усыпанной гравием дороги бежала небольшая стая эму. Грузовик быстро её нагонял. С вытянутыми вперёд шеями, делая огромные шаги, они двигались двумя рядами по обеим сторонам дороги.

Карроинги не сводил с них глаз. Он мог уже смутно различить топот тяжёлых ног эму. Немного погодя ему показалось, что он слышит шум крыльев, работающих в ритм движению.

Карроинги всё смотрел, с каждой минутой возбуждение его росло. Что за чувства вся эта картина всколыхнула в нём! Он уже видел себя среди них, он хотел бежать с ними! Но ведь он был пленником, запертым в машине. Каждый нерв, каждый мускул его рвался на свободу. Его глаза горели.

И вот машина почти поравнялась со стаей. Но не обогнала её.

Шофёр не прочь был бы оставить птиц позади, но эму как будто совсем не боялись машины, им даже нравилось играть в преследование. Им приятно было показывать свою выносливость и умение так быстро бегать. Они не боялись бежать даже перед самой машиной. Проходили миля за милей, а эму всё продолжали свою игру.

Карроинги стало не по себе. Распушив перья на шее, он начал громко бить крыльями. Всё громче и громче. Он поднимал одну ногу, другую, топал ими, наконец принялся танцевать на крохотной площадке грузовика. Удар за ударом сыпались на деревянное дно кузова.

Один из эму сквозь шум мотора различил хлопанье крыльев своего собрата. И тут же Карроинги услышал ответное биение крыльев. Теперь он уже едва сдерживал себя.

Дорога испортилась, стала неровной, и двое людей, сидевших в кабине, забеспокоились: их пугало поведение птицы там, наверху. В окошечко они могли наблюдать её странное волнение.

– Может быть, лучше остановить машину? – сказал шофёр. – Этих птиц нам не обогнать.

– Прибавь скорость!

– И так на пределе!

Вот тут-то всё и случилось.

Одна из птиц чем-то напомнила Карроинги его старую подругу – Уорри. Она вырвалась из общего ряда бегущих эму и неслась перед самым носом машины. Мгновение – и она уже на дороге. С криками и проклятьем шофёр быстро повернул руль, чтобы обойти огромную птицу, но повернул слишком круто: машина чуть не съехала в канаву. Он повернул руль обратно, и грузовик врезался в глубокий ров, вырытый по другую сторону дороги.

Тормоза неистово заскрипели, машина опрокинулась набок, а свободные колёса с огромной скоростью всё продолжали вращаться.

Обоих мужчин выбросило прямо в кустарник. Собрав все силы, Карроинги пролетел немного по воздуху и тяжело опустился на хвост.

Пробежав сто ярдов вдоль дороги, стая эму остановилась и обернулась.

Карроинги поднялся на ноги. Такого полёта он в жизни не проделывал! Деревья, небо, равнина – всё шло кругами у него в глазах. На земле он различал вывалившихся из машины людей. Опрокинутый грузовик выглядел каким-то чудовищем. Карроинги поднял одну ногу, другую. Ну да, он цел! Ушибленный хвост болел. Казалось, всё горит у него внутри. Кругом земля была усыпана его перьями. Но вот он пришёл в себя и увидел недалеко на дороге эму, стоящих с открытыми ртами и с изумлением глядящих на случившееся.

Карроинги высоко подпрыгнул, рванулся вперёд и побежал. Он прорезался сквозь стаю, повернул в сторону от дороги и бросился через равнину, увлекая за собою пятнадцать самых больших эму.

Шофёр грузовика, весь в синяках, приподнялся и с удивлением огляделся кругом. Потом помог встать своему спутнику. Потирая лбы, с тоской глядели они на тонкую, быстро удаляющуюся серую ленточку, которая становилась всё меньше и меньше на фоне янтарных от солнца холмов.

А Карроинги, счастливый, уже через минуту бежал с той же скоростью, что и в былые времена.

Он снова чувствовал себя совершенно счастливым, во второй раз в жизни! Не каждая птица может мечтать о таком счастье. Он едва понимал, что происходит, но какой-то внутренний голос заставлял его верить в себя и подсказывал ему верную дорогу к свободе. Его мускулы обмякли, но были достаточно сильны для столь недолгого пробега. Он уже не боялся кустов, и ему не хотелось обратно за стальную решётку!

Именно в этот решающий момент бегства птицы снова почувствовали в нём вожака.

Ощущения прежних дней жгучей радостью наполнили всё его существо.

Он громко хлопал крыльями, глотал мчащийся навстречу воздух и прислушивался, как он поёт в его взъерошенных перьях.

Примечания

1

Дюйм – мера длины, равная 2,5 см.

2

Фут – мера длины, равная примерно 30,5 см.

3

Ярд – мера длины, равная 91 см.

Content

Лесли Риис
Про коалу Ушастика, черепаху Сарли и Карроинги-эму

Про коалу Ушастика

Про Сарли, черепаху с Большого Барьерного рифа

История Карроинги-эму

Примечания