Луис Ривера

Matador поневоле

Перед каждым лежат десять тысяч дорог, ведущих за пределы круга.

Первый шаг по любой из них может стать последним.

Последний — приведет на порог вечности…

Стоять на месте — существовать.

Пойти по своему пути — умереть, чтобы жить.

Вырваться за границу круга — познать свет.

Во всем мире человеку принадлежит только одно — право выбора.

ГЛАВА 1

Тяжелые тучи ползли над самой землей. Северный ветер гнал их в сторону моря, словно пастух отару овец на тучное пастбище. Иногда он с остервенением сталкивал налитые дождем облака друг с другом, и тогда где-то на линии горизонта раздавались глухие раскаты грома. Небо на севере становилось светлее, изредка в разрывах туч мелькало тусклое осеннее солнце. Дождь, который шел, не переставая, три дня, прекратился.

По дороге, змеящейся через вересковый луг, неторопливо двигалось несколько фургонов. Измученные лошади оступались и скользили в раскисшей глине, то и дело заставляя закутанных в дорожные плащи возниц хрипло ругаться и натягивать поводья.

Унылую картину как нельзя лучше дополняли такие же минорные звуки: шелест ветра в зарослях вереска, скрип повозок, побрякивание кухонной утвари, притороченной к задникам фургонов, ленивые понукания возниц и над всем этим — полные почти человеческой тоски крики журавлей, стремящихся на юг.

В такие дни даже тому, кто сидит в теплом уютном доме, бывает невесело. Единственное, что спасает от уныния, — потрескивание огня в камине, бокал подогретого вина или стаканчик бренди и беседа со старым добрым приятелем. Если этого нет, то серая хмарь вползает в комнату через все щели, нагоняя хандру, заставляет припомнить все те ошибки, которые совершал в жизни, все упущенные возможности и незаслуженные обиды… А может быть, лица тех, кто давно и безвозвратно потерян. Она навевает мысли о бренности бытия и заставляет усомниться в том, что у этого короткого отрезка времени, который называется «жизнь», есть хоть какой-то смысл.

Да, в такие дни даже тому, кто сидит в теплом уютном доме, бывает невесело.

Что уж говорить о том, кто вынужден трястись в старом фургоне по распутице, ежась от холода и сырости? И вынужден не потому, что надо бежать от мора или войны. И не потому, что впереди какая-то важная цель. А лишь по той простой причине, что когда-то, быть может давным-давно, сделал своим домом дорогу. Дорогу ниоткуда в никуда. Дорогу с уже основательно позабытым началом и теряющимся в тумане концом.

Такому вечному скитальцу приходится и вовсе несладко в дни, когда сама природа впадает в меланхолию.

Рафи плотнее задернул полог фургона, чтобы не так дуло, и, нахохлившись, уставился невидящими глазами перед собой. Он не мог видеть безрадостного пейзажа вокруг, но настроение природы передалось и ему.

Почти год минул с того дня, когда он услышал пророчество цыганки. И за это время ничто из того, что она наговорила, не сбылось. Зрение не вернулось, старый друг не встретился… Рафи по-прежнему был артистом бродячего цирка. Бесконечные города, сменяющие друг друга, как картинки в волшебном фонаре, так же хаотично и бессмысленно; выступления перед азартно вопящей публикой, не способной по-настоящему понять, какой опасности подвергается слепой матадор, сражаясь со взрослыми быками. Долгие одинокие вечера в стороне от веселящихся у костра спутников; ночевки в полях, открытых всем ветрам. А между всем этим — бесконечная дорога. Скрип колес, тряска на ухабах, фырканье усталых лошадей; холод, зной, сырость, опять холод… И тьма вокруг.

Конечно, за этот год кое-что изменилось. Рафи больше не был клоуном, разменивающим свой талант на потеху толпе. Он стал знаменитостью. Еще бы, слепой матадор! Не балаганный шут, вступающий в «схватку» с дрессированным бычком. А самый настоящий эспада, убивающий торо-браво. Убивающий красиво и чисто, без всяких хитроумных трюков, необходимых, чтобы уменьшить риск для жизни.

Даже будучи слепым, он мог дать сто очков вперед многим из зрячих тореро. И знатоки боя быков после его выступления, сидя в харчевнях за кружкой вина, шумели о том, на что способен был бы этот парень, если бы мог видеть.

В тот памятный день, когда Рафи впервые убил быка, полагаясь лишь на чутье и слух, закончилась его карьера шута. И началось восхождение к вершине славы матадора. Постепенно о нем узнали во всех маленьких городах, лежащих в сотнях миль от столицы. Потом пришел черед арен покрупнее. На его выступления собиралась даже местная знать, не очень-то охочая до грубых развлечений простого люда. Но здесь было не балаганное представление, а истинная коррида — красивая и жестокая, такая, на которую не зазорно было посмотреть и чванливым донам и доньям.

И хотя цирк теперь процветал, а хозяин, подсчитывая по вечерам барыши, возносил благодарные молитвы небесам за то, что они надоумили его взять в труппу слепого юношу, жизнь самого Рафи почти не изменилась. У него появилась лишь одна привилегия — он жил один в фургоне, который раньше делил с Луисом. Все остальные артисты были вынуждены ютиться втроем, а то и вчетвером под одной крышей. Даже хозяин делил повозку со своей дочерью. Рафи же был избавлен от сомнительного удовольствия слушать рядом с собой чей-то заливистый храп.

На этом плоды, принесенные успехом у публики, заканчивались. Он ел из общего котла, делал ту работу по хозяйству, которую способен был делать, так же тренировался, когда не было выступлений, и так же отдайал большую часть заработанных денег хозяину.

Впрочем, ущемленным он себя не чувствовал. Слава, о которой он так мечтал в свое время, не вскружила ему голову. Он вообще ее не замечал. Порой Рафи казалось, что все аплодисменты и восторженный рев толпы к нему не имеют никакого отношения. Будто это другой человек показывал зрителям такую корриду, какой они никогда не видели раньше. Настоящий Рафи был в эти мгновения где-то далеко. Может быть, там, на берегу реки, близ родного городка. А может быть, в том городе, где погиб Луис и пророчествовала цыганка.

Так ему казалось совсем не потому, что он разочаровался в бое быков. Вовсе нет. Каждый раз, выходя на арену, он испытывал такой душевный подъем, что был готов сражаться с быком голыми руками. Но все же чего-то не хватало для того, чтобы поверить: все это происходит с ним, все это по-настоящему. Он не мог видеть. Стремительно набегающий торо, застывшие в напряженном ожидании развязки лица зрителей, песок арены, счастливые глаза Вероники, когда он убивал посвященного ей быка, — все это он должен был себе лишь представлять. Это были звуки и запахи, которые он вынужден был истолковывать, чтобы создать в уме картину происходящего.

А как можно чувствовать себя знаменитым, если тебя окружает тьма? Все равно прежде всего ощущаешь себя слепцом.

Каждый раз, когда он, разгоряченный после боя, возвращался в свой фургон и снимал промокшую от пота рубаху, ему хотелось плакать. Он был очень близок к тому, чтобы стать величайшим матадором, и бесконечно далек от того, чтобы чувствовать себя счастливым. И с каждой новой победой счастье удалялось еще на один шаг.

Временами он чувствовал себя человеком, скользящим по склону ледника прямо в пропасть. Зацепиться не за что, он беспомощно скребет ногтями твердый холодный лед, но постепенно сползает все ближе и ближе к краю бездны. Иногда это ему даже снилось. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, и бешено колотящимся сердцем.

И рядом не было никого, кто смог бы найти нужные слова, чтобы его поддержать. Не было никого, кто бросил бы ему веревку, за которую Рафи мог бы ухватиться и избежать падения.

Поначалу таким человеком пыталась стать Вероника. Но все ее попытки как-то сблизиться с Рафи и помочь ему, хотя бы как друг — Другу, натыкались на стену, которую юноша выстроил, отгородившись от внешнего мира. Он знал, что его боль и отчаяние сможет понять только тот, кто пережил подобное. Остальные, по его мнению, лишь выражали так или иначе свое сочувствие и жалость. А уж этого он никак не хотел.

В конце концов Вероника, к своему огорчению, была вынуждена отступиться. Тогда Рафи вздохнул с облегчением. Он остался один в своем мирке. В крошечном мирке, где царила вечная ночь. И для него это было меньшим из зол.

В этом мирке Рафи и прожил без малого год. Выходя из него только для того, чтобы убить очередного быка.

И вот теперь цирк держал путь в сторону столицы. Хозяин решил, что нужно ковать железо, пока оно горячо. Он хотел сорвать банк. А для этого Рафи должен был стать звездой не только в провинции, но и в самом большом и шумном городе страны.

— Сейчас или никогда, Рафи, — сказал он несколько дней назад, после очередного более чем успешного выступления матадора. — Ты в прекрасной форме. Слухи о тебе разнеслись по всей стране. Пора делать следующий шаг. Иначе ты так и останешься провинциальным тореро. Одним из тех, кто полжизни проводит в дороге, пытаясь заработать себе на кукурузную лепешку, а вторую половину — в кровати, медленно умирая от старых ран. Ты согласен?

— Мне все равно, — честно ответил тогда Рафи. — Если ты хочешь, чтобы я убил быка в столице — я сделаю это.

— Ну-ну, выше голову. Нельзя говорить о своем величайшем шансе — «Мне все равно». Если у тебя получится влюбить в себя столичную публику, можешь быть уверен, что больше тебе не придется заботиться о куске хлеба. Поверь мне, сотни матадоров могут только мечтать об этом, но их никто даже близко не подпустит к главной арене.

— Знаешь, разница между тьмой в деревне и тьмой в столице невелика. Да и быки одинаковы везде. Так что мне действительно все равно. Лучше бы я видел убитого мной быка в самой глухой деревне, чем ни черта не видеть в столице.

— Эх, — вздохнул хозяин, — поверь мне, ты здорово ошибаешься. Верни тебе сейчас господь зрение и отправь в глушь убивать никуда не годных быков, через дюжину дней ты начнешь жалеть о том, что так далек от столицы… А еще через месяц начнешь подумывать, что совершил не такую уж удачную сделку…

— Что ты в этом понимаешь? — устало спросил Рафи.

Он только с хозяином мог спокойно говорить о своей слепоте. Но всякий раз их разговор упирался в вопрос: «Что ты в этом понимаешь?». Рафи даже не допускал мысли, что в словах хозяина может быть какой-то здравый смысл. То есть здравый смысл, конечно, был… Но то был здравый смысл человека зрячего, которому не дано понять, что происходит в душе слепца. Вопрос «Что ты в этом понимаешь?» — был сигналом к окончанию спора. Последний аргумент Рафи. Аргумент, который хозяин до сих пор воспринимал как окончательный и безусловный. Но в тот раз получилось иначе— Хозяин не замолчал и не ушел к себе, как бывало раньше. Он сказал:

— В желаниях слепого я не понимаю ничего, Рафи. Но я кое-что понимаю в человеческой натуре. За то время, что я владею цирком, мне пришлось посмотреть на людей. На самых разных людей. Я знал богачей и бедняков, глупцов и мудрецов, убийц и праведников, прелюбодеев и верных семьянинов… Порой они были настолько разными, что казалось, будто это существа с разных уголков вселенной. Но всех объединяло одно. Знаешь, что, Рафи?

Матадор покачал головой.

— Они все считали, что, сложись их жизнь немного иначе, они были бы счастливее. Для полного счастья каждому из них чего-то не хватало. Иногда самой малости. Иногда от счастья их отделяла целая пропасть. Но каждый из них мечтал что-то изменить в своей жизни. «Вот тогда я был бы по-настоящему счастлив», — говорили они. Но даже если они получали то, что хотели, счастье оставалось где-то впереди. Этот как мираж в пустыне. Перед тобой озеро с прохладной чистой водой, но ты никогда не сможешь к нему приблизиться, как бы быстро ни бежал. Куда проще хлебнуть невкусной воды из фляжки… Понимаешь, о чем я?

— Хочешь сказать, что счастье — это всего лишь мираж?

— Не знаю, Рафи, — хозяин пожал плечами. — Может быть, и мираж— А может, и нет. Одно могу сказать точно: если и есть настоящее счастье, то оно не там, где люди его ищут.

— Что это значит?

Хозяин промолчал.

— Не знаешь? Или не хочешь говорить?

— Думай о том, чтобы хорошо выступить в столице, — шут встал. — Делай как следует то, что ты можешь сделать. И тогда, возможно, к тебе придут ответы на все вопросы.

С этими словами он ушел, а Рафи остался размышлять над тем, что сказал хозяин. Но как он ни ломал голову, ничего путного на ум не приходило. Сплошные недосказанности и загадки. Что в них толку?

В одном он был согласен с хозяином — его ждет столица. Там нужно выступить как следует. Нужно отработать честно и безупречно чисто. Так, как он может. И вовсе не для того, чтобы покорить столичную публику. Просто иначе все теряет смысл. Можно жить без глаз. Но как обойтись без единственного оправдания своего существования…

ГЛАВА 2

Столица Рафи не понравилась. Слишком много шума— Слишком много запахов. Суета, высокомерие, денежная деловитость… Для него, выросшего в тишине сонного городка, все это было настолько непривычно, что даже пугало. Он не отваживался ходить один по улицам этого города. Впрочем, он и отправился гулять только один раз. С ним пошла и Вероника. Она-то и вытащила его из гостиницы.

— Хватит валяться в кровати, лежебока, — заявила она, появившись на пороге его комнаты ранним утром.

Они въехали в город около полуночи. Измученные, голодные и продрогшие. Хозяин сразу нашел гостиницу. Он уж не раз бывал здесь и знал места, где можно остановиться на ночлег без серьезной угрозы для кошелька. Никто из артистов даже не стал ужинать. Все сразу разбрелись по своим комнатам и завалились спать. Рафи, как обычно, досталась отдельная комнатушка, больше напоминавшая прибранный на скорую руку чулан. Впрочем, ему было все равно. С тем же успехом он мог бы ночевать и во дворце. Разве что кровать там была бы мягче. Но не привыкшему к роскоши Рафи и жесткое, как булыжная мостовая, ложе показалось настоящей периной. Он уснул, едва голова коснулась валика, заменяющего подушку.

И вот уже утро…

— Эй, — позвала с порога Вероника. — Все на свете проспишь. Пойдем, я расскажу тебе про столицу.

Рафи не очень хотелось куда-либо идти. Последнее время он предпочитал либо тренироваться, либо сидеть в своем фургоне или комнате, если хозяин был настолько щедр, что устраивал его в постоялых домах. Но юноша по опыту знал, что спорить с Вероникой бесполезно. Коли она вбила себе что-нибудь в голову, лучше было сделать так, как она хочет.

Гуляли они недолго. Едва выйдя на первую же оживленную улицу, Рафи почувствовал, что сходит с ума от навалившихся на него запахов и звуков. Такого он не чувствовал даже на самых шумных ярмарках в тех городах, в которых ему доводилось бывать. Он сделал то, чего раньше никогда не делал, — осторожно взял Веронику за рукав. По тому, как напряглась ее рука, он понял, что она здорово удивилась. Но ему было все равно. Страх, который вдруг навалился на него, напомнил ему тот день, когда он отправился на поиски Марии, и ему пришлось выйти в родной город. Это был даже не страх, а самая настоящая паника.

С трудом подавляя дрожь в голосе, он сказал:

— Давай быстрее вернемся домой.

— Что-то не так? — спросила Вероника.

— Я устал, — неумело солгал он.

Девушка не стала больше задавать вопросов. Они кратчайшим путем вернулись в гостиницу, и Рафи просидел там два дня до выступления. Лишь когда темнело, он шел на задний дворик, чтобы немного потренироваться. Все остальное время он старался не выходить без крайней нужды из своей комнатушки.

Накануне выступления к нему зашел хозяин.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хорошо, — ответил Рафи, не вставая с кровати.

На самом деле он до сих пор чувствовал себя подавленным. Не было ни страха, ни волнения, которых он ожидал. Лишь тягостное чувство человека, попавшего в ловушку, но не знающего, как из нее выбраться. Он и сам не знал, почему это ощущение пришло. Вроде бы все было в порядке. Он был полон сил. Легкие раны, полученные за этот год (а без них в его деле было не обойтись) не беспокоили. Не было ничего такого, чем можно было объяснить это давящее, тягостное чувство. Конечно, если бы Рафи был честнее с самим собой и прислушался бы к себе, он понял бы в чем дело. Его пугал этот огромный город. Рафи воспринимал его, как живое существо, преследующее какие-то свои цели, непонятные простому человеку. Завтра он выйдет на бой. Но смотреть за его китэ будут не люди. Смотреть будет тысячеглазое чудовище. Равнодушное к маленькому человеку с капоте в руках, К его жизни и смерти… Не враждебное, но и не сочувствующее. Отстранение наблюдающее за разворачивающейся перед ним драмой.

Рафи почти физически ощущал на себе этот безразличный взгляд. И меньше всего ему хотелось умереть под этим взглядом. Если он погибнет в этой схватке, он будет простой букашкой, раздавленной грубым сапогом крестьянина.

В глубине души Рафи понимал, что эта подавленность — всего лишь результат понимания того, что его жизнь ни для кого в этом мире не представляет ценности. Только для него самого. В маленьких городах, когда он выступал на крошечных импровизированных аренах, отгороженных составленными в круг повозками, он знал. что каждое его движение, каждый его вдох значат для людей так же много, как их собственные. Он чувствовал их страх за жизнь матадора. И понимал, что его смерть никого не оставит равнодушным, В этом же громадном городе-чудовище, где каждый житель является лишь одной его чешуйкой, рассчитывать на сострадание не приходилось.

И даже если он добьется успеха, если слава его затмит славу всех предыдущих тореро, она ничего не будет значить в этом городе. Умри он на вершине своей славы — о нем забудут через несколько дней.

Как ни поверни, его смерть и его триумф никому здесь по-настоящему не нужны— Что так, что эдак, он будет лишь одной из чешуек.

Вот это сидящее глубоко внутри понимание и было причиной того, что Рафи ответил хозяину, что чувствует себя хорошо, и покривил душой. Ему хотелось оказаться сейчас в нескольких десятках миль от столицы.

— Мне не нравится, как ты выглядишь, — сказал хозяин.

Рафи пожал плечами. Со своим видом он ничего не мог поделать.

— Если тебя что-то беспокоит, скажи.

— И что ты сделаешь? Отменишь выступление?

На самом деле, Рафи не отказался бы от такого. Но об этом можно было только мечтать. Он не хотел себе в этом признаваться. Но желание избежать завтрашней корриды то и дело давало о себе знать. Кто-то назвал бы это дурным предчувствием. Но Рафи не верил в предчувствия.

— Нет, — ответил шут. — Сам понимаешь, выступление отменить я не могу. Мне огромного труда стоило договориться с устроителями завтрашней корриды, чтобы они позволили тебе выйти на арену. Но мне бы не хотелось, чтобы ты завтра наделал глупостей.

— Не волнуйся, не наделаю, — сказал Рафи, но уверенности в его тоне было меньше, чем хотелось бы хозяину.

— Думай только о быке. Забудь, что ты выступаешь в столице. Думай о быке.

— Я знаю, о чем мне думать.

— Нет, Рафи, мне кажется, что не знаешь. Сейчас твои мысли совсем не там, где им надо быть. Я это вижу. Ты озабочен не тем, как сделать свое дело. А тем, что тебе это может дать. Ты ведешь себя так, будто все уже закончилось. Забегаешь вперед… И опять начинаешь рисовать на песке. Это большая ошибка.

— Это не первый мой бой, — сказал Рафи. — Я знаю, что мне делать,

— Это твой первый бой в столице, — возразил хозяин. — И кто знает, как на тебя будет действовать город. Ты, наверное, и сам почувствовал, что он живой.

Рафи едва заметно вздрогнул. Хозяин словно прочитал его мысли.

— Я угадал?

Рафи промолчал.

— Кажется, угадал… Так вот, не дай ему сбить себя с толку, Рафи. Не дай задавить себя. Думай только о быке. Это тебе поможет. Если начнешь думать о том, кто на тебя смотрит, — ты покойник. На самом деле тебе предстоит сражаться в этот раз не с торо, а с городом. И со своим страхом перед ним. Но победить ты сможешь, только хорошо делая свое дело. А для этого ты должен думать о быке.

— Я понимаю, — тихо ответил матадор.

— Завтра все будет как всегда... И в то же время совершенно иначе. Хочешь ты того или нет, но завтра тебе предстоит первый раз выйти на арену. Да, Я не оговорился. Первый раз. Все, что было до этого, не в счет. Я хочу, чтобы ты был к этому готов.

— Ты слишком много говоришь, — усмехнулся Рафи. — Помни — я слепой. Мне все равно, где выступать. Я не буду видеть тех, кто придет посмотреть на меня. В этом смысле, что столица, что деревня — все едино.

Он лгал. Слова эти были сказаны, чтобы хоть немного успокоить самого себя. Хозяин это понял. Но решил не спорить. Разговорами делу не поможешь. Он знал это очень хорошо. Поэтому промолчал.

— Сколько у меня будет быков? — спросил Рафи, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей.

— Один.

— Почему не два, как всегда?

— Пока что для них ты не матадор. Ты клоун. Это еще одна вещь, о которой ты должен знать и помнить.

— Клоун? — Рафи настолько привык считать себя настоящим тореро, что и думать забыл о том, с чего начинал свой путь.

— Да. Они придут смотреть не на корриду. Они придут смотреть на слепого парня, у которого хватает храбрости или глупости выходить один на один с быком. Настоящие матадоры будут выступать после тебя.

— Я настоящий матадор, — зло сказал Рафи.

— Да. Ты это знаешь. Я это знаю. Но они — нет. Тебе придется убедить их в этом. Мало того, тебе нужно будет выступить так, чтобы после окончания корриды они помнили только о тебе, понимаешь? Если ты окажешься хуже, чем те, кто будет сражаться после тебя… Считай, что напрасно потратил время и силы. Завтра ты должен быть лучшим. Только тогда твое выступление будет иметь смысл. Это очень трудная задача.

—Да.

— Они должны забыть о том, что ты слепой. Слепота не будет оправданием, если ты совершишь ошибку. Они видели лучших из лучших. И не потерпят, если кто-то не оправдает их ожиданий…

— Я их ненавижу, — сказал вдруг Рафи.

Он и сам удивился, что эти слова слетели с языка.

— Не надо. Ты не должен их ненавидеть. Они всего лишь люди. Кто знает, как бы ты вел себя на их месте. Очень просто осуждать тех, кто равнодушно смотрит, как ты рискуешь жизнью ради их удовольствия. Но ведь ты сам выбрал эту дорогу, верно? Они тебя не заставляли. Ты не вправе требовать от них сочувствия. Это твой выбор, Рафи. Не сваливай ответственность за него на других.

— Я не сваливаю…

— Именно это ты и делаешь. Человеку всегда хочется получить награду за то, что он делает. Это свойство нашей натуры. Но мало кто помнит о том, что возможность делать то, что хочешь, — это и есть награда. Другой нет и быть не может. Мы все делаем свой выбор. Ты ведь не рассыпаешься в благодарностях перед хлебопеком или рыбаком. А ведь последний тоже постоянно рискует жизнью, выходя на утлом суденышке в океан… И все это для того, чтобы ты мог съесть на ужин жареного тунца. Многие говорят, что в этом мире нет справедливости. На самом деле они просто не хотят ее видеть. Справедливость в том, что каждый может идти своим путем. И получать то, что этот путь может ему предложить. Есть человек, и есть его путь. А благодарность других людей — это рисунок на песке. Никто никому ничего не должен, Рафи. Чем быстрее ты это поймешь, тем легче тебе будет идти своей дорогой. Перестань думать, что весь мир тебе обязан только потому, что ты хорошо играешь в собственные игры. Ты понял меня?

— Да. — сказал Рафи.

— Надеюсь. Мне бы не хотелось лишиться хорошего матадора из-за его собственной глупости.

— Не беспокойся за меня.

— Я беспокоюсь за себя. Не каждый день предоставляется возможность разбогатеть.

— Вот что тебя заботит...

— Как будто ты не знал.

— Знал, — тихо сказал Рафи.

— Ладно, перестань жалеть себя. Это тебе ничем не поможет. Наоборот… Думай о быке, Рафи. Всегда думай только о быке. Не о награде, а о том, что ты должен делать. Тогда сможешь выжить.

С этими словами хозяин цирка встал и вышел из комнаты.

Рафи еще долго лежал с открытыми глазами, прежде чем сон накрыл его тяжелым и душным покрывалом.

Ни долгий сон, ни вчерашний разговор с хозяином не смогли развеять тучи на душе у Рафи. Он проснулся с тяжелым сердцем и гудящей головой, будто после ночной попойки. И без всякого желания выходить сегодня на арену. Впервые с ним было такое. Даже тогда, после того, как бык по кличке Масть распорол ему бедро, и через неделю Рафи пришлось выступать снова, хотя кровь сочилась через повязку, даже тогда, проснувшись утром и почти не чувствуя ногу, он жаждал выйти на бой. И вышел. И тот бой стал одним из его лучших боев. Никто из зрителей даже не догадался, что матадор выступает с открытой раной. Об этом знали только артисты труппы. А Вероника порвала тогда свои любимые бусы, глядя на то, как Рафи раз за разом уводит торо в сторону здоровой ноги, сжимая побелевшие губы.

Но это было тогда. Сейчас Рафи не мог узнать сам себя. Его ожидала тяжелая, малоприятная работа. Не коррида, а простое забивание быка на мясобойне. Такое вот было у него чувство. Оно было настолько непривычным, что все утро Рафи провел в своей комнатушке, даже не выйдя в общий зал на завтрак, пытаясь справиться с этим гнетущим чувством.

Около полудня к нему заглянула Вероника.

— Как ты, матадор? — спросила она.

В ее голосе промелькнула тревога. Она раньше никогда не видела юношу таким подавленным. Он сидел на краю постели, опустив плечи и теребя в руках полотно мулеты.

— Все хорошо, — глухо ответил Рафи, прекрасно понимая, что тон его говорит об обратном.

— Эй, что-то я не верю тебе, — сказала девушка.

Она подошла к Рафи и села рядом. Он почувствовал тепло ее тела и слабый запах жимолости. Почему-то от Вероники всегда пахло жимолостью. Запах был зыбок, едва уловим. Наверное, человек зрячий даже не почувствовал бы его. Но Рафи мог различить его, когда девушка оказывалась совсем рядом. Однажды он спросил ее, почему от нее так пахнет. Вероника рассмеялась и сказала, что это ее новые духи. Рафи, конечно же, не поверил. За одну крошечную склянку духов, даже самых дешевых, можно было купить весь их цирк вместе с овсом для лошадей. Но продолжать расспросы не стал. Запах ему нравился, вернее, нравилась его неуловимость, а остальное Рафи мало интересовало. Постепенно он так привык к этому аромату, что почти перестал его замечать. Но запах этот, даже слабый намек на него, всегда как-то странно успокаивал молодого матадора, помогал собраться с мыслями, умиротворял. Так было всегда. Но не в этот раз.

Сегодня даже в запахе жимолости, исходящем от сидевшей рядом Вероники, Рафи уловил какую-то тревожную нотку.

— Что с тобой? — серьезно спросила Вероника.

— Не знаю… Голова болит немного.

— Перестань. Кого ты хочешь обмануть?

— Никого, — сказал Рафи. — Честно говоря, я сам не знаю, что со мной.

— Нервничаешь?

—Да нет.

Он вытянул вперед правую руку.

— Видишь, пальцы не дрожат.

Это было одним из элементов их полушутливого ритуала. Он появился год назад, сразу после того, как Рафи убил быка, поднявшего на рога Луиса и еще одного деревенского парня. Тогда Рафи перестал быть клоуном, а стал самым настоящим матадором. Перед первым боем Рафи в новом качестве Вероника зашла к нему в фургон и увидела, что тот никак не может завязать тесемки на куртке. Пальцы дрожали и не могли справиться с узлом. Она без слов подошла к матадору и помогла ему. После чего спросила:

«Как же ты собираешься сражаться? Мулета будет так трястись у тебя в руках, что бык просто сойдет с ума, не зная, куда ему бросаться».

Несмотря на волнение, Рафи отшутился: «Так я его и одолею. Просто сведу с ума».

«Как бы он тебя не свел в могилу, — сказала Вероника. — Перестань дергаться. Ты теперь матадор, а не шут. Шут бояться может. Тореро — нет. Ему просто нечего бояться. Даже если он умрет, он умрет, как матадор».

После этих слов руки Рафи дрожать перестали. Словно по волшебству.

Того быка он убил. Может быть, не так чисто и красиво, как мог бы, но все-таки убил. И после этого перед каждым боем Вероника проверяла, не дрожат ли у Рафи руки. Поначалу всерьез, потом лишь для того, чтобы не нарушать обычая. Они оба хорошо помнили, к чему привел такой пустяк, как нарушение устоявшегося ритуала. Память о гибели Луиса была свежа у обоих.

— Вижу, — сказала Вероника. — Но я так же хорошо вижу, что ты не в себе. Рассказывай, что случилось?

— Ничего не случилось. Честно. Сам не знаю… Мне очень не нравится этот город. Наверное, дело в этом. Просто не нравится город. Не нравится, что он сделал с людьми, живущими в нем. И, что хуже всего, мне чертовски не хочется выступать перед этими людьми… Понимаешь, мне кажется, что выступать я буду не перед людьми, а перед самим городом. Никак не могу от этой мысли отделаться. Кажется, что не услышу там ни криков, ни аплодисментов… ничего. Только звуки города. Что-то вроде завывания ветра в пустынных переулках да хлопанья ставен.

— Это вовсе не то, о чем ты должен сейчас думать.

— Знаю, — резко сказал Рафи. — Твой отец мне еще вчера говорил, о чем я должен думать. Но это не мысли. Это чувство. Или предчувствие — называй, как хочешь. Мысли я отогнать могу, но чувство…

— Все будет хорошо, Рафи, — Вероника осторожно взяла ладонь юноши. — Все будет хорошо. Я понимаю, о чем ты говоришь. У меня у самой такое чувство… Оно возникает каждый раз, когда я приезжаю сюда. Да, да, отец не говорил тебе? Мы уже выступали здесь. И знаешь, если бы у меня был выбор, я бы никогда не появлялась в столице. Есть здесь что-то нехорошее. Правда, порой кажется, что тут хозяин сам город, а не люди… В городках поменьше такого нет, верно?.

Рафи молча кивнул.

— Но это не должно сбивать тебя с толку. Поверь мне, когда ты выйдешь на арену, все пойдет так, как ты хочешь. Сначала, может, будет тяжеловато, но потом все будет в порядке. Так что не забивай себе голову этой ерундой. Ты справишься с городом, Рафи. Главное для тебя — бык. Одолеешь его — одолеешь и город.

— Я все это понимаю… Твой отец говорил то же самое. Но понимать — это одно. А вот чувствовать — совсем другое… А может, я просто устал?

— От чего?

—От быков, от себя… От всего.

— Нет, — уверенно сказала Вероника. — Ты не устал. Это город давит на тебя. Когда мы уедем отсюда, тебе станет легче.

— Не знаю, — покачал головой Рафи. — Тебе рано уставать, матадор. Я не хочу этого даже слышать. Сейчас у тебя есть отличный шанс покорить город городов. И если не раскиснешь, ты сделаешь это. А сдашься — потом будешь презирать сам себя. Когда тебе становится совсем плохо и хочется повернуть назад, подумай о том, что ты будешь думать о себе спустя несколько лет, если сделаешь это. Удивишься, сколько всего становится тебе по силам.

— Это тоже слова твоего отца?

— Нет. На этот раз мои… Всегда надо смотреть в будущее, даже если будущего нет. Точнее, на самого себя в этом будущем. И если тебе не нравится человек, которого ты видишь, значит, нужно убивать его прямо сейчас.

— Убивать?

— Конечно. Если не хочешь, чтобы через десять лет по миру ходило ничтожество, надо убивать его, едва оно поднимает в тебе голову. Каждый твой поступок сегодня делает тебя завтрашнего.

— А если сегодня стоит выбор: жить или умереть?

— Что ж, — сказала Вероника, — подумай о том, что ты скажешь себе через несколько лет, если сегодня предпочтешь выжить, при том, что остаться в живых — значит покрыть себя позором.

— Мне кажется, сейчас мы говорим не о том.

— Пожалуй.

— Со мной все в порядке, — сказал Рафи, но тут же поправился: — Будет в порядке.

— Я тоже так думаю. Не давай сбить себя с толку, и все. Думай о быке.

— Ты говоришь, как твой отец.

— Знаю. Но от этого смысл слов не меняется, верно?

—Да.

— Удачи тебе, матадор, — сказала Вероника. — Покажи мне еще раз свои руки.

Рафи вытянул руку вперед. Пальцы чуть подрагивали. Сам он этого не замечал. Это заметила Вероника. И тайком, будто он мог увидеть, перекрестила юношу.

ГЛАВА 3

Когда они подъезжали к главной арене города, Рафи показалось, что до него доносится шум моря. Словно волны, гонимые северным ветром, рокотали, разбиваясь о каменные утесы. Но это были не волны. Это был приглушенный расстоянием ропот многотысячной толпы. Никогда прежде Рафи не слышал ничего подобного.

«И не видел», — подумал он. Правда, на этот раз никакой горечи он не чувствовал. Даже наоборот, он, может быть впервые за все эти годы, был почти доволен, что не может увидеть то, что было источником шума. Слишком уж эти звуки напоминали тяжелое дыхание огромного чудовища. Казалось, прозрей он сейчас — и увидит перед собой живую, покрытую осклизлой чешуей громадину с тысячей глаз на уродливой голове и широко разинутой исполинской пастью, источающей смрадное дыхание и эти звуки, от которых кружилась голова.

В десятый раз за этот день Рафи пожалел, что поддался на увещевания хозяина и приехал в этот город. На черта ему, слепцу, слава и те деньги, которые она может принести? Что он будет с ними делать? У слепого не так много возможностей пороскошествовать в этой жизни. Мягкая постель и вкусная еда — вот, пожалуй, и все, что он может взять в качестве плодов славы. Шикарные особняки, красивые женщины, дорогое убранство комнат… Зачем ему это все, если он не может видеть? С тем же успехом он может провести ночь с самой некрасивой из женщин и получить свою порцию удовольствия. Ведь он не будет видеть ее уродства. Наоборот, для него она будет писаной красавицей. Да еще именно такой, которая абсолютно соответствует его вкусам. То же самое с домом… Любая лачуга может стать для него роскошным дворцом, лишь бы не текла крыша и не слишком дуло в щели…

И Рафи вдруг понял, что вся красота, которая ему доступна и которую никто не сможет у него отнять, — внутри. Женщина может уйти, дворец — сгореть, дорогая одежда запачкаться или порваться… но зато ничто не может случиться с его представлениями о том, что его окружает. Пусть это всего лишь иллюзия, его фантазии, но благодаря слепоте они становятся неуязвимыми. Уж в чем в чем, а в них он разочароваться не сможет. Настоящая, видимая красота бесконечно хрупка. Потерять ее проще, чем потерять прожитый день. Та же красота, что внутри, — может умереть только с ним.

Нельзя сказать, что эти мысли хоть в какой-то степени примирили его со своим увечьем, но юноша впервые почувствовал, что такое примирение возможно. Это одновременно напугало и пробудило слабую надежду— В конечном счете, человек, даже желая получить что-то конкретное, на самом деле просто хочет быть счастливым. И если счастье придет с неожиданной стороны — это тоже совсем неплохо.

Когда Рафи откинул плотный полог и вылез из повозки, рев толпы чуть не оглушил его. А ведь он еще даже не на арене. Что же будет твориться там? Он подумал, что запросто может не услышать быка за этим гулом. О том, что из этого может выйти, Рафи думать себе запретил.

Но по его бледному, как бумага, лицу хозяин понял, чего опасается матадор. Сам шут тоже только сейчас понял, чем может закончиться эта коррида. И это ему не понравилось. Все равно, что заткнуть Рафи уши. Лишить слепца того, что заменяет ему глаза… Верная смерть. С запоздалым раскаянием хозяин бродячего цирка понял, что, погнавшись за большими деньгами, может потерять все, что имеет сейчас. За последнее время слепой матадор принес ему столько денег, сколько он не видел уже много лет. И вот теперь из-за его собственной жадности благополучие находится под угрозой. Он занес нож над курицей, несущей ему золотые яйца. Конечно, ему было жаль и самого Рафи. Но дело есть дело, без риска ничего не получишь. Однако на этот раз риск был слишком велик…

На мгновение у хозяина мелькнула шальная мысль отказаться от этого боя. Послать всех к черту и увезти Рафи из этого города. Но представив себе, какие убытки он понесет, шут решил не делать этого. В конце концов, шанс есть всегда. Может быть, все еще закончится благополучно. Рафи уже не раз удивлял его. Почему бы ему не удивить всех снова?

Кое-как успокоив себя, хозяин подошел к Рафи.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — ответил юноша и облизнул пересохшие губы.

— Всего один бык. Ничего сложного. Только один бык.

— Я знаю… Очень шумно.

— Не слушай их, слушай быка.

— Я знаю. Но уж слишком громко… А ведь на арене никого нет. Представляю, что будет, когда начнется бой.

— Может быть, все будет не так просто, как раньше, не спорю… Но ведь это в конце концов всего лишь бык, Рафи. Ничего необычного. Простой бык. Наверняка не самый большой. Ты справишься. Не обращай на них внимания. Пусть себе орут. Слушай быка, и все будет хорошо.

Рафи кивнул и снова облизнул губы. Он был не слишком уверен в том, что все будет хорошо. Черт возьми, он совсем не был в этом уверен.

— Кстати, — сказал шут, — после тебя будет выступать парень, у которого что-то не в порядке с ногой. Говорят, он здорово прихрамывает. Так что не тебе одному здесь будет трудно…

— Прихрамывает? — переспросил Рафи.

— Ну да. Удивляюсь, как он здесь выступает. Хромой матадор в столице — это…

— Подожди, подожди, — Рафи схватил хозяина за руку. — Как его зовут?

— Не знаю.

— Не Мигель?

— Откуда мне знать! Я не интересуюсь хромыми матадорами… А что, он твой знакомый?

Рафи пожал плечами.

— Я знавал одного тореро, который хромал. Но к тому времени он был уже бывшим матадором. С одной здоровой ногой от быка не побегаешь… Так что, когда мы познакомились, он оставил корриду. Хотя… Нет, скорее всего, это просто совпадение.

Но Рафи сам не верил в то, что говорил. В ушах его звучал голос цыганки. «Друга старого встретишь, да недолго вместе будете», — так, кажется, она сказала. Да, это ее слова. Неужели…

— Узнай, как его зовут, — сказал Рафи.

— Хорошо. — недоуменно ответил хозяин.

— Узнай как можно быстрее… Это очень важно.

— Да ты и сам можешь услышать его имя. После тебя сразу выступает он.

— Мне нужно сейчас. Понимаешь? До того как я выйду на эту чертову арену.

Шут с удивлением посмотрел на юношу. Лицо у того было белым как мел, незрячие глаза вытаращены больше обычного. Его трясло, как в лихорадке. Таким возбужденным хозяин его ни разу не видел.

— Ладно, постараюсь, — сказал шут. — Только давай сначала я отведу тебя туда, где ты сможешь переодеться. Поспеши, времени осталось совсем немного. Клоунада вот-вот начнется.

Они прошли вдоль конюшни к низкой, но почти такой же длинной, как конюшня, пристройке, где размещались лекарь, что-то вроде небольшой церквушки и обслуга и где было несколько комнат, отведенных для матадоров с их помощниками. Пока они шли. Рафи несколько раз уловил саркастические смешки у себя за спиной. Кто-то вполголоса проговорил:

— Ну и потеха будет сегодня. Калеки на арене…

В другой раз юноша не спустил бы человеку этих слов. Но сейчас оп лишь поморщился, как от горькой настойки, и ничего не сказал. Он думал только об одном— Если хромой матадор действительно Мигель — значит, цыганка говорила правду. Ее пророчество — это не бред больной старухи и не выдумка шарлатанки. А коли так, должно сбыться и все остальное.

Он сможет видеть.

Да, ведь это было частью предсказания. Сердце Рафи едва не выпрыгивало из груди. Он хотел верить в то, что все правда. И в то же время боялся в это поверить. Слишком много было разочарований. Слишком часто он оказывался в одном шаге от своей мечты, но вмешивалась безжалостная судьба и он оставался ни с чем.

Едва они оказались в комнатушке, пропахшей кислым потом и сыростью, он повернулся к шуту.

— Иди. Узнай его имя.

— Подожди, я должен помочь тебе одеться.

— Я справлюсь сам. Иди скорее.

— Да к чему такая спешка?

— Потом я тебе все расскажу. Ступай быстрее… Подожди. Если окажется, что его зовут Мигель, постарайся найти его до боя. Найдешь — спроси, знает ли… помнит ли он мальчика по имени Рафи.

— Может, все-таки…

— Иди же, — повторил Рафи.

Хозяин покачал головой, вздохнул и вышел из комнаты. В нем крепла уверенность, что он сделал большую ошибку, привезя в столицу свой цирк.

Оставшись один, Рафи нервно заходил взад-вперед по комнате. Ему нужно было успокоиться. Он прекрасно это понимал, но ничего не мог с собой поделать— Предстоящий бой отошел на второй план. В голове пульсировала только одна мысль — если это Мигель, предсказание сбывается. Если только это Мигель…

Рафи словно опять оказался в старом сарае перед заветным ящичком, в котором лежали его сокровища. Он был на пороге новой жизни, где-то там, на окраине маленького сонного городка, его ждал бродячий цирк. С ним он навсегда покинет ненавистный дом и отправится навстречу своей мечте.

Если только это Мигель…

Сколько прошло времени, Рафи не знал. Минуты тянулись невыносимо медленна Хозяин не возвращался.

Наконец, юноше удалось взять себя в руки. Предсказание предсказанием, но его ждет бык. А значит, нужно готовиться к бою. Рафи нашел брошенный прямо на пол узел с одеждой, развязал его и достал рубаху и куртку, в которых он обычно выступал. Это был не настоящий «костюм света». На него хозяин не хотел расщедриться. Но все же куртка была скроена как надо, пусть и сшита из дешевой материи и безо всяких украшений. Впрочем, Рафи было все равно. Увидеть свой костюм он не мог, а публика обычно была не слишком требовательна к внешнему виду матадора. Во всяком случае, в тех городах, где ему довелось выступать.

Рафи натянул рубаху, обмотал вокруг талии широкий пояс, похожий на шарф, сверху надел куртку. Потом нащупал в узелке монтеру. Оставалось только сменить грубые башмаки на туфли. Он делал это всегда в последнюю очередь. Больше заняться было нечем. Рафи сел на что-то вроде табурета, стоявшего, как он определил, у окна, и принялся ждать возвращения хозяина.

Его шаги юноша услышал издалека. Он вытер вспотевшие ладони о штаны.

Но когда дверь открылась, он даже не шелохнулся. Не пристало мужчине показывать свое волнение. Он и так уже вел себя, как взбалмошная женщина, когда только услышал о хромом матадоре. Хотя бы теперь нужно было побыть спокойным и степенным. — Ну что? — все-таки не выдержав, первым спросил Рафи, стараясь изо всех сил, чтобы его голос звучал ровно.

— Ты прав, его действительно зовут Мигель, — ответил хозяин.

— Видел его?

— Нет. Говорят, он ни с кем не хочет говорить до боя.

— Пообещай мне, что после корриды ты найдешь его. И приведешь ко мне… Или меня отведешь к нему. Все равно.

— Хорошо. Ты готов? Не пора ли надевать туфли?

— Пообещай.

— Обещаю. Давай заканчивай одеваться. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, чем когда бы то ни было, — честно ответил Рафи.

Шут в который раз за этот день лишь недоуменно покачал головой.

Спустя полчаса, уже стоя с плащом, намотанным на руку, у самых ворот, из которых ему предстояло выйти на арену, Рафи вдруг подумал, что, если сейчас победит бык, он так и умрет слепым. Страх окатил его ледяной волной.

Из-за гула толпы Рафи не слышал даже собственного дыхания. Хотя оно было тяжелым, сиплым, будто он только что одним махом взбежал на вершину горы. Пот стекал по лицу в три ручья. Колени противно подрагивали от напряжения и усталости, когда он замирал пред быком, чуть покачиваясь на носках.

Сколько Рафи помнил, это был самый тяжелый его поединок. И вовсе не потому, что ему попался какой-то особенный бык. Торо был нормальный. Не слишком хороший, но и далеко не плохой. Даже начинающий матадор с таким быком мог бы показать все свое искусство и сорвать раз-другоЙ аплодисменты. Начинающий зрячий матадор мог бы… Рафи удалось сделать больше. Публика только что не ревела от восторга. Хотя среди сидящих на каменных ступенях амфитеатра не все знали, что перед ними выступает слепой матадор.

Но сам Рафи знал, чего стоит его работа. Он был способен на большее. Но из-за этого шума он боялся лишний раз рисковать. Стоило быку пробежать на несколько шагов дальше, Рафи почти переставал слышать и чувствовать его. Несколько раз его спасли только выработанная за этот год сверхъестественная интуиция и накопленный опыт. Лишь благодаря им, плащ оказывался там, где он должен был оказаться. Со стороны это не было заметно. Но сам Рафи знал, что едва избежал гибели, И сдавленные проклятия вперемешку с молитвой то и дело слетали с его обескровленных губ.

Но главным все-таки было не то, что публика шумела сильнее обычного. Для матадора это являлось лишь слабым оправданием собственной чрезмерной осторожности. На самом деле (и Рафи никогда бы в этом не признался даже самому себе) он попросту боялся рисковать. Еще вчера он стал бы работать куда опаснее и стал бы кумиром за один вечер. Еще вчера… Потому что вчера он не знал о том, что предсказание цыганки начнет сбываться.

Вчера ему нечего было терять, кроме темноты вокруг. Но сегодня, сейчас, у него вдруг появилась надежда. Слабая, робкая, как запах жимолости, исходящий от Вероники, И она требовала от Рафи, чтобы он остался сегодня живым. Это не рокот толпы, это голос надежды заставлял его держаться подальше от быка. Подальше ровно настолько, чтобы гарантировать относительную безопасность, но в то же время чтобы это выглядело, как трусость.

Сам Рафи презирал себя за это малодушие. И чтобы хоть как-то оправдаться перед собой, он убедил себя в том, что не слышит быка— Но какая-то его часть, загнанная глубоко внутрь и запечатанная тысячей печатей, ликовала от осознания того, что ему ничто не грозит, пока он держится подальше от быка. Это была трусливая радость солдата, спрятавшегося во время атаки на дне окопа и избежавшего таким образом гибели.

Но ему так хотелось жить! Первый раз за многие годы. И он ничего не мог с собой поделать. Раз за разом вызывая быка на атаку, он держал плащ на несколько дюймов дальше, чем обычно. И каждый раз, пропуская быка сбоку от себя, отгибался чуть сильнее. Конечно, знатоки видели это— Люди же неискушенные принимали бой за чистую монету и вопили от восторга.

Но ни знатокам, ни простым зрителям, ни самому Рафи как-то не приходило в голову, что то, что он делает сейчас на арене, неплохо даже для того, кто видит. Для слепого же это просто чудо.

Когда бой закончился, Рафи сделал крут почета по арене под бурные аплодисменты зрителей. Теперь они не были для него многоглазым чудовищем. Обычные люди. Просто их слишком много, вот и все. Хотя чем больше людей собирается вместе, тем меньше в них остается человеческого. Но все это мало заботило Рафи. Он не мог дождаться, когда встретится с Мигелем. Он до сих пор боялся того, что все это окажется простым совпадением. Нелепым и горьким… И хотя в глубине души он знал, что никакое это не совпадение, что судьба действительно свела его со старым другом, выработанная годами привычка не ждать от жизни ничего хорошего заставляла его волноваться.

Когда он проходил по узкому проходу, ведущему от арены во внутренний дворик, где располагались все подсобные помещения, никто больше не смеялся ему вслед. Люди, стоящие здесь, знали, что это такое, когда на тебя несется разъяренный торо. Они привыкли преодолевать свой страх и уважали тех, кто поступает так же. Но у них в голове не укладывалось, как можно справиться с быком, не видя даже собственных рук. Поэтому Рафи, убивший быка с первого удара и не допустивший ни одной ошибки, хоть работавший и не безупречно, вызывал у них нечто вроде благоговения. Слепой матадор, кто бы мог подумать, — было написано у них на лицах. Но прочитать это Рафи не мог. Впрочем, тишина, которая окружала его, сама по себе говорила о многом

Но, черт возьми, даже это было сейчас неважно. В другой раз он насладился бы сполна этим молчаливым триумфом. Но не сейчас. Хозяин довел его до комнаты и помог стянуть пропахшую потом и кровью быка куртку. Шут был счастлив. Все прошло гладко. Курица, несущая золотые яйца, снесла увесистый бриллиант. Все-таки риск — не такая уж плохая штука…

— Молодец, — сказал он. — Ты молодец, Рафи. Слышал, что творилось на трибунах? Пусть меня возьмут черти, если добрая половина этих зевак не поверила в то, что у тебя глаза, как у сокола.

— Перестань, —устало ответил Рафи, опускаясь на табурет. — Сам знаешь, что я могу выступать лучше. Просто сегодня…

— Не говори ерунды, кто угодно нервничал бы, впервые выступая перед столичной публикой. Для первого раза это было отличное выступление. Не будь к себе слишком требовательным. Ты был очень неплох сегодня. Поверь мне.

Рафи снял рубаху и вытер ею мокрое лицо.

— Дай мне воды, — сказал он.

Юноша жадно припал к поданной хозяином фляге. Напившись, он утер губы и проговорил:

— Ты помнишь о своем обещании?

— Хромой матадор?

— Да. Найди его и скажи, что я хочу с ним встретиться.

— А чего его искать? Он сейчас на арене. Я же тебе говорил, что он выступает сразу после тебя.

— Черт, совсем вылетело из головы… Отведи меня, я хочу послушать, как он будет выступать.

— Тебе лучше немного отдохнуть. Все равно не услышишь ничего, кроме этих крикунов. Когда он закончит, я постараюсь привести его сюда…

— Я сказал, отведи меня туда, где я смогу послушать его бой. Не так уж много я прошу... Заработал ты сегодня гораздо больше, — добавил Рафи и усмехнулся.

Шут смутился. Раньше Рафи никогда так не улыбался.

— Хорошо. Накинь на себя что-нибудь и пошли. Спорить с таким упрямцем, как ты…

Шут не договорил. К нему вдруг вернулась уверенность, что сегодняшний день преподнесет ему не слишком приятный сюрприз.

Вскоре они снова были у забора, опоясывающего арену. К своему огорчению, Рафи не слышал ничего, кроме шума зрителей. Ничего, только накатывающие на утес волны… Лишь когда тореро подвел быка достаточно близко к тому краю арены, где стоял Рафи, юноша смог расслышать мягкий стук копыт по песку и свистящее дыхание торо. Впрочем, он мог представить картину боя, слушая только толпу. Она рассказывала о ходе боя ничуть не хуже, чем самый красноречивый рассказчик. Приветственные крики после хорошо проделанного пасе, ропот разочарования, если бык вел себя не так, как хотел матадор, вздох ужаса, когда рога проходили уж слишком близко, так, что казалось, они неминуемо заденут человека… К радости Рафи восторга было больше. Он радовался и переживал за своего старого друга, как за самого себя. Пожалуй, даже больше…

Наконец ликующий вопль толпы возвестил об окончании поединка. Бык был мертв.

— Веди меня быстрее к выходу с арены, — сказал Рафи, дергая за рукав шута.

Расталкивая людей, они протиснулись к проходу, где совсем недавно шел Рафи, а теперь должен был пройти Мигель.

Юноша привставал на цыпочки и крутил головой, будто бы мог что-то увидеть.

— Скажи мне, когда он будет поблизости, — попросил он шута.

Тот мрачно кивнул. Его интуиция, интуиция дельца, подсказывала ему, что если он и лишится своего лучшего артиста, то никак не по вине быка. Это произойдет как раз благодаря этому типу по имени Мигель…

Но Рафи не замечал сомнений хозяина, хотя давно уже научился угадывать настроение людей, находящихся рядом. Он дрожал от нетерпения, забыв о всех неписаных законах. Ему было плевать на то, что он ведет себя сейчас не как взрослый мужчина, а как простой деревенский мальчишка. Черт, да он и был сейчас тем деревенским мальчишкой, который каждое утро с замиранием сердца прислушивался, не раздадутся ли в лесной тишине упругие шаги его друга и учителя.

Он так хотел услышать эти шаги, что не заметил, как кто-то остановился рядом с ним. И лишь когда раздался знакомый чуть насмешливый голос, Рафи перестал подпрыгивать и замер, не в силах даже вздохнуть.

— Значит, ты все-таки добился своего, маленький матадор.

Рафи сам не заметил, как по его щекам побежали слезы.

ГЛАВА 4

Они сидели в гостинице, в комнате юноши. Был уже поздний вечер. Перед ними стоял накрытый стол. Но никто даже не притронулся к еде. Мигель лишь попивал легкое белое вино и время от времени раскуривал то и дело потухающую трубку из корня вишни. Рафи же, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни жажды, рассказывал о том, что случилось с ним после ухода Мигеля.

— Как же так могло случиться, Рафи? — горько спросил Мигель, когда юноша закончил свой рассказ. — Твои глаза…

Рафи лишь пожал плечами.

— Ты не пробовал обращаться к знахарям?

— Что они смогут сделать? Им под силу лишь лечить простуду и бородавки… Бесполезно. Все бесполезно, Мигель. Правда, теперь у меня есть надежда.

— Ты про цыганку?

— Да. Если и это окажется ложью…

— Но у тебя есть шанс.

— Да. Шанс есть.

— И все-таки ты молодец. Я видел тебя на арене… До меня еще полгода назад дошли слухи о слепом матадоре. Поначалу я не поверил. Знаешь, как это обычно бывает, людям нужны легенды. Мне казалось, что это одна из таких легенд… Слепой матадор, подумать только! Я-то знаю, что такое стоять перед быком. Не верил. Не верил, пока не увидел сегодня сам. Знаешь, это больше смахивает на чудо.

— Знаю, — ответил Рафи. — Мне уже не раз это говорили. Только я предпочел бы быть простым тореро, способным видеть. Быть легендой не так уж и хорошо, Мигель. Вовсе не весело…

— Ты прав. Ни к чему мои восторги… Я просто хочу, чтобы ты знал — из тебя получился очень хороший эспада. Будь у тебя глаза, ты мог бы стать лучшим.

— Это я тоже слышал. Давай не будем обо мне. Все равно ничего не изменится… Я рассказал тебе о себе. Теперь твоя очередь. Куда ты ушел тогда?

Мигель наполнил свою кружку вином и раскурил трубку. Некоторое время он сидел молча, выпуская облачка сизого дыма. Наконец, он заговорил, и рассказ его был скупым и коротким, как завершающий удар шпагой.

— Я отправился искать самого себя. Помнишь, о чем мы говорили тогда в роще?

Рафи кивнул Он мог бы повторить слово в слово все, что сказал ему Мигель за те несколько дней, что они провели вместе.

— Тогда я был разочаровавшимся в своем пути человеком. Мне нужно было или вернуть душу своему пути, или найти другой путь. Именно за этим я и ушел. У меня не было четкого направления, я просто шел, кула глядели глаза. Но, видимо, наши дороги проложены кем-то от сотворения мира. И свернуть с них не так-то просто. Ты придешь туда, куда должен прийти. Вот и я в конце концов нашел человека, благодаря которому смог вернуться на свой путь. Теперь я снова матадор.

Мигель вновь замолчал. Рафи ждал продолжения рассказа, но его не последовало. Мигель продолжал молчать так, словно сказал все, что хотел.

— Это все? — на всякий случай спросил Рафи.

—Да.

— Но что это за человек? Что он сделал такого, что ты снова стал выступать?..

— Он не делал ничего. Он лишь нашел нужные слова, чтобы я смог сделать то, что нужно. Понимаешь?

— Но кто он?

— Это неважно… Я не могу рассказывать о нем. Это его условие. Мне пришлось пообещать ему хранить в тайне все, что я увижу или услышу в его… в его логове.

— Логове?

—Да. Не знаю почему, но так и тянет назвать его жилище логовом. Так что не обижайся, Рафи, ничего рассказать о нем я не могу. Слово есть слово.

Рафи разочарованно замолк. Хотя он понимал, что обижаться глупо, все же не мог отделаться от этого чувства. Он рассказал о себе все. Даже про Марию и Веронику… Хотя это было очень личным. Он не стал ничего скрывать от человека, которого считал своим другом. А у того какие-то тайны.

— Ну-ну, — сказал Мигель, увидев, как изменилось лицо Рафи. — Я вижу, что ты все-таки обиделся. Не надо. Я бы очень хотел рассказать тебе все. Но это было бы нарушением клятвы. Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я стал клятвопреступником?

— Нет, — буркнул Рафи.

— Вот и хорошо. На самом деле, тебе вообще лучше ничего не знать о том человеке.

— Почему?

— Узнав, ты наверняка захочешь с ним встретиться. Но чем эта встреча может закончиться, не знает никто. Смерть — вполне возможный исход. Мне чертовски повезло, что я уцелел. И один бог ведает, чего мне это стоило… Знаешь, я даже не вполне уверен, что это человек,

Голос Мигеля прозвучал глухо. У Рафи по спине побежали мурашки от этого мрачного тона. Он понял, что Мигель не преувеличивает. Матадор действительно был на волосок от гибели. А может быть, и от чего-то пострашнее.

И все-таки одна мысль прочно засела в голове юноши. Если тот человек смог как-то помочь Мигелю, вероятно, он сможет сделать кое-что и для него, Рафи? В самом деле, почему бы нет? Нужно только побольше узнать об этой загадочной личности. Оставалось придумать, как вытянуть из Мигеля нужные сведения. Судя по всему, сделать это будет не очень легко.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал вдруг Мигель. — Вряд ли все так просто.

— Ты о чем? — спросил Рафи.

— О том, что ты сейчас ломаешь голову, как бы разузнать у меня об этом человеке, в надежде на то, что он тебе поможет. Так ведь? Об этом ты думаешь?

Рафи промолчал.

— Ладно, можешь не отвечать, и так все ясно. Не знаю, Рафи… Не знаю. Быть может, ты и прав, В смысле, вполне возможно, что он тебе помог бы. Мне кажется, что у него достаточно сил и знаний для этого. Но, как я тебе уже сказал, меня связывает данное слово. И это не просто обещание, поверь… Это гораздо больше. Я уверен, что от этого зависит моя жизнь. А может быть, и не только моя. Есть силы, с которыми лучше не шутить. Так что лучше поищи другой выход.

Рафи снова ничего не ответил. Слова Мигеля означали для него только одно. Ему придется отправиться на поиски этого человека самому. Как когда-то, кажется, уже тысячу лет назад, он отправился искать девушку по имени Мария. Тогда он был совсем один. Ему неоткуда было ждать помощи. Но он не отступил. Не отступит и теперь. Рафи скрипнул зубами. Не отступит. Пускай его единственный друг Мигель предал… да-да, предал его… Он все равно не отступит.

— Ты считаешь, что я поступаю неправильно? Несправедливо по отношению к тебе? — напрямик спросил Мигель.

Рафи подумал, что люди очень просто могут читать по его лицу, о чем он думает. Слепому сложно контролировать себя. Иногда это очень не нравилось юноше.

— Не совсем так, — ответил он. — Просто мне кажется, что…

— Что мое слово встало против нашей дружбы?

— Да, — прямо ответил Рафи. Ему надоело юлить.

— Подожди, — мягко сказал Мигель. — То, что тот человек может тебе помочь, — это всего лишь предположение, понимаешь? На самом деле. я в этом вовсе не уверен…

— Даже если есть один шанс из десяти тысяч, это уже очень и очень много для меня. Да что там говорить, для меня это все.

Теперь настала очередь Мигеля замолчать.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите, — сказал Рафи.

Это была Вероника. Она видела выступление Рафи, но не смогла поздравить его. И решила сделать это теперь. Впрочем, у нее была еще одна причина, чтобы навестить юношу. Ей до смерти хотелось познакомиться с человеком, о котором она столько слышала от Рафи.

— Ты очень хорошо выступил сегодня, — сказала она, положив руку на плечо юноши, — Молодец. Мы с отцом очень гордимся тобой. Правда, он очень хороший тореро?

Рафи понял, что Вероника обращается к Мигелю.

— Да, — ответил тот. — Он действительно очень хороший эспада. С тех пор как мы виделись в последний раз, он многому научился.

— Вы ведь тот самый Мигель, да? — спросила Вероника.

— Тот самый. А ты, прекрасная девушка? Как зовут тебя?

— Вероника.

— Рафи, почему ты ничего не говорил мне о том, что у тебя такая красавица-невеста?

— Она не моя невеста, — сказал покрасневший вдруг Рафи.

— Вот как? Ты, и правда, не его невеста?

— Нет. Чувствую, что он никогда не осмелится сделать мне предложение. Он смел только с быками, — весело ответила Вероника.

Рафи был готов провалиться сквозь землю. Он хорошо знал характер Мигеля и Вероники и вполне мог предположить, что эти милые шуточки — только начало. То ли еще будет… Надо бы сделать так, чтобы они поменьше встречались.

Матадор и девушка, видя смущение Рафи, рассмеялись.

— Ну-ну, Рафи, не надо краснеть, как девушка… — сказал Мигель, чем снова заставил Веронику расхохотаться.

— Перестаньте, — не выдержал юноша. — Нашли повод для веселья…

— Что же нам, сидеть такими же мрачными, как ты? От этого вечер не станет приятнее, — заметил Мигель.

— Куда уж приятнее, — невпопад буркнул Рафи. Его голова все еще была занята разговором, который неожиданно прервался с приходом Вероники.

— Он всегда такой мрачный? — спросил Мигель у девушки.

— Почти. Ни разу не видела, как он смеется, — серьезно ответила она.

— И даже ты не можешь его развеселить?

— Нет. Наоборот. Когда он слышит меня, становится еще мрачнее.

— Я догадываюсь, почему.

— Я тоже.

Они оба прыснули.

— Ну, хватит! — почти крикнул Рафи.

— Хорошо, хорошо, — борясь со смехом, сказала Вероника. — Мы больше не будем.

— Да, Рафи, мы больше не будем. Не обижайся…

— Мы просто хотели, чтобы тебе было весело.

— У вас получилось.

Все трое замолчали. Рафи почувствовал, что Вероника с Мигелем обменялись какими-то знаками. Но он не был в этом уверен, поэтому не сказал ни слова.

Мигель встал.

— Рафи, нам обоим пора отдохнуть. Честно говоря, я здорово устал сегодня… У нас еще будет время поговорить о том, что тебя волнует.

— Когда?

— Да хотя бы завтра.

— Обещаешь?

—Да.

— Ты не исчезнешь вдруг, как тогда?

— Нет. Можешь быть уверен. У меня здесь еще несколько боев. Так что мы с тобой еще поговорим. А сейчас ложись спать.

— Ты нашел, где остановиться?

— Я здесь уже десять дней, Рафи. Конечно, нашел. Не волнуйся, отдыхай. Завтра я найду тебя.

С этими словами матадор вышел из комнаты. Рафи остался с Вероникой.

— Что на тебя нашло? — спросила девушка. — Подумаешь, немного пошутили над тобой. У тебя очень веселый друг. А ты ведешь себя, как…

— Он тебе понравился?

—А что?

— Просто так… Интересно. Понравился?

—Да.

Рафи кивнул. Он и сам не знал, почему задал этот вопрос. И тем более не знал, радоваться тому, что Мигель понравился Веронике, или нет...

— Знаешь… Он знает человека, который мог бы помочь мне снова видеть.

— Правда? Он сам тебе это сказал?

— Не совсем так… То есть он не уверен, что тот человек сможет мне помочь. Но есть надежда.

— Что это за человек?

— Мигель не сказал мне.

— Почему?

— Он дал слово не говорить об этом.

— Странно. Неужели данное слово важнее, чем возможность помочь тебе? Он ведь твой друг.

— Но он еще и человек слова. Вот в чем проблема… Я не могу ставить его перед таким выбором, понимаешь? Он мой друг. И заставлять его нарушать слово я не должен. Но в то же время это мой шанс. Может быть, единственный в жизни. Больше такого может и не быть.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю… Лягу спать. Что еще остается?

— И все-таки ты должен попытаться… Хочешь, я помогу тебе? — спросила Вероника.

— Как?

— Поговорю с ним.

— Нет, не надо. Ничего это не даст. Слово есть слово… Ничего с этим не поделаешь.

— А если он вдруг решит помочь тебе и скажет, где можно найти того человека?

— Тогда я отправлюсь туда.

— Значит, ты уйдешь из цирка?

— Да, — ответил Рафи.

— И нам придется расстаться?

Рафи кивнул. Вероника встала и подошла к окну. До Рафи донесся запах жимолости.

— Ты огорчена?

— Н-нет, — сказала девушка. — Ни капельки. Я буду рада, если ты снова сможешь видеть.

— Правда?

— Конечно. Ты ведь все равно вернешься… Чтобы увидеть, наконец, какая я красивая, — сказала Вероника.

Но в ее голосе не было обычного веселья.

— Вернусь, — как эхо отозвался Рафи. — Только что об этом сейчас говорить? Не думаю, что Мигель расскажет мне о том человеке.

— Мне кажется, что, даже если он ничего тебе не расскажет, ты все равно уйдешь.

— Уйду, — после долгой паузы сказал Рафи.

И в этот миг понял, что решение принято. Что независимо от того, поможет ему Мигель или нет, ему совсем недолго осталось быть актером бродячего цирка.

ГЛАВА 5

На следующий день Рафи удалось поговорить с Мигелем только после того, как тот закончил свое выступление.

Он пришел заранее, чтобы послушать, как будет выступать его друг. Пришел вместе с Вероникой, которую было невозможно уговорить остаться дома.

Мигель выступал вторым, сразу после одного молодого никому не известного матадора, может быть, еще вчера выступавшего в новильяде. Для Рафи было загадкой, как такой неопытный тореро оказался на арене столицы. Хозяин цирка говорил, что здесь выступают только лучшие. Но эспада, который был сейчас на арене, не произвел бы никакого впечатления даже на деревенскую публику. Рафи и не надо было слышать того, что говорили рядом знатоки. Достаточно было послушать, как неровно атакует бык, как тореро заставляет его бросаться в разные стороны, будто сам не знает, что делать. Плохое выступление. Даже Вероника, предпочитавшая не критиковать матадоров, зная, какой это опасный труд, не выдержала и несколько раз фыркнула при виде особенно неуклюжего пасе.

Впрочем, Рафи отмечал все это по привычке. Он ждал выступления Мигеля. В прошлый раз у него не получилось как следует послушать его.

Наконец, объявили о выходе Мигеля. Вероника схватила Рафи за руку.

— Он очень красив. Почти не видно, что он хромает. Великолепно держится.

Это замечание почему-то неприятно кольнуло Рафи. Нет, он был рад за друга. Хорошо, что он так красив и почти не хромает. Но если бы это сказала не Вероника, а кто-нибудь другой, ему было бы куда приятнее.

Рафи отметил, что публика не очень-то радушно приветствует матадора. Наверное, еще плохо знает его, — рассудил юноша. Ему казалось, что Мигель должен быть лучшим из лучших на этой арене. Ему и в голову не приходило, что до сегодняшнего дня он ни разу не видел, каков Мигель в деле. И что его учитель и друг может быть и не слишком хорошим тореро.

Однако чем дольше Мигель находился на арене, тем сильнее Рафи удивлялся. Вроде бы бой шел, как надо. Рафи не мог на слух определить, где и как ошибается матадор. С быком творилось что-то странное, это так. А матадор, кажется, был очень даже неплох. Но то и дело по толпе пробегал недовольный ропот. Чувствовалось, что еще немного, и на песок арены полетят подушки, на которых сидели зрители.

— Что происходит? — спросил юноша у Вероники.

— Не понимаю, — ответила она. — Я ничего не понимаю… Такого я никогда не видела. Он делает что-то странное…

— Что? Что?

— Не знаю, как объяснить.

— Просто скажи, что ты видишь.

— Он даже на шаг не отходит от быка. Не отпускает его. Впечатление такое, что они приклеены друг другу…

— Как это возможно?

— Я не знаю, Рафи, говорю же тебе… Никогда такого не видела.

— Почему это не нравится им? — Рафи кивнул в сторону кричащих от оскорбления зрителей.

— Понимаешь… Это выглядит очень странно. Они не привыкли к такому. Не очень зрелищно… Не знаю, понравилось бы тебе.

Выступление Мигеля закончилось провалом. Единственное, что спасло матадора от окончательного освистывания, — то, как он убил быка. Его последний удар был настолько безупречен, что часть зрителей сменила гнев на милость и наградила тореро жидкими аплодисментами.

Рафи сидел красный, будто это он только что едва не опозорился на арене. Вероника тоже подавленно молчала.

— Ладно, — наконец, сказал юноша. — Отведи меня к нему.

На арене уже показывал свое мастерство другой тореро. Его публика встречала куда лучше.

Они нашли Мигеля на конюшне. Он беседовал о чем-то с рехонеадором[1], которому предстояло, судя по афишам, завершить сегодняшнее представление. Увидев Рафи и Веронику, Мигель закончил разговор и подошел к ним.

Рафи молчал, не зная, что сказать. Он чувствовал, что матадор вовсе не нуждается в утешении. От него не исходил запах поражения. Это немного сбило юношу с толку. Разговор начала Вероника.

— Привет, Мигель. Рада, что ты цел. Мы с Рафи специально пришли посмотреть на тебя…

— Спасибо. Если бы я знал, что вы придете, я посвятил бы этого быка тебе, красавица.

В голосе Мигеля Рафи тоже не уловил ни нотки горечи или неудовольствия. Похоже, тот действительно не понимал, что его выступление едва не провалилось. От этого Рафи стало неловко вдвойне. Мало того, что его друг оказался неважным тореро, он еще настолько самоуверен, если не глуп, что не понимает таких простых вещей.

— А ты, Рафи, почему такой грустный? Что-то не так? — спросил Мигель.

— Да нет, я не грустный… Все в порядке, — промямлил Рафи. — Поздравляю тебя. Быка ты убил очень хорошо.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал…

— Он слышит бой лучше, чем некоторые видят, — пояснила Вероника. — Ни одна мелочь от него не ускользает.

— Правда?

— Конечно… Иногда мне приходится просить у него, чтобы он пояснил мне некоторые моменты.

— И что ты скажешь о том, как я провел бой? — спросил Мигель.

— Быка ты убил хорошо. Даже очень хорошо, — уклончиво ответил Рафи.

— Быка — да. Но я спрашиваю не о последнем ударе. Что ты скажешь про бой вообще?

Мигель произнес это таким тоном, что Рафи засомневался — так ли уж наивен его друг. Похоже, он знал и понимал гораздо больше, чем казалось Рафи.

— Не знаю, — ответил после паузы юноша. — Ты вроде бы все делал правильно… Но бык вел себя странно. И зрители… Они были недовольны. Так я слышал. Но не могу понять, в чем здесь дело. Вероника сказала, что ты работал очень близко к быку… Слишком близко. И это не понравилось публике. Может быть, и так. Во всяком случае, успех сегодня обошел тебя стороной.

Сказав это, Рафи опустил голову. Ему неприятно было произносить все это. Неловко ученику критиковать своего учителя. Хотя для настоящего учителя лучшая награда, когда ученик в конце концов его превосходит.

Неожиданно Мигель весело рассмеялся.

— Ты действительно слышишь лучше, чем другие видят. К сожалению, — уже серьезно продолжил он, — ты слышишь то же самое, что и остальные. Лучше, но все-таки то же самое. Ну, ничего. У тебя все впереди.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Не беда. Когда мы встретились первый раз, ты тоже не все понял. Однако это не помешало тебе стать отличным тореро.

— Но может быть, ты объяснишь мне?

— Не здесь. Давайте найдем какой-нибудь уютный кабачок. Я бы не отказался сейчас от кружки хорошего вина.

— Вы возьмете с собой женщину? — напомнила о себе Вероника-

— Такую красотку? Конечно! — воскликнул Мигель. — Если Рафи не возражает.

— Чего уж там… — проворчал юноша.

Его не очень радовала перспектива превратиться в скором будущем в объект для дружеских шуток.

— Значит, ты считаешь, что мое выступление не имело успеха? — спросил Мигель.

Они сидели за грубо сколоченным столом в одном из дешевых кабачков, которых было так много на окраинах столицы. Людей пока было немного, но шум стоял такой, будто здесь собрались все жители города.

Перед ними стояли большой глиняный кувшин с красным вином и плоские тарелки с бандерильяс. Вероника не вмешивалась в разговор мужчин, отдавая должное мастерству местного повара. Мигель же с Рафи, наоборот, почти не притронулись к еде. Как и прошлым вечером, Мигель только пил вино и курил.

— Я не знаю, — ответил Рафи. — Мне показалось, что публика была недовольна… Ну да, твое выступление не имело успеха. Это так. Было бы глупо с этим спорить.

— Не собираюсь с этим спорить. Хочу только спросить, успеха у кого? У меня? У быка? Или у толпы?

— Как выступление может иметь успех у тебя или у быка? — удивился Рафи. — Конечно, я говорю о зрителях. Им не понравилось…

— А ты не думаешь, что я выхожу на арену лишь для себя и быка? Но никак не для других людей, которые… Для которых моя жизнь и моя смерть ничего не значат.

— Бой ради боя?

— Нет. Бой ради боя — это утешение тех, кто не может быть лучшим, но хочет быть вторым. Таким людям остается лишь убеждать себя и других в том, что им вовсе не нужна победа. Я же могу хоть завтра заставить публику реветь от восторга.

— Почему же ты этого не делаешь?

— Потому что это не моя дорога. В корриде три действующих лица. Матадор, бык и толпа. Каждый тореро, выходя на арену, должен решить, для кого он исполняет свой танец. Почти все делают это для толпы. Бык для них всего лишь инструмент, С его помощью они вовлекают в игру толпу. И получают то, чего им хочется больше всего, — одобрение, восторг, преклонение… Некоторые, их очень мало, ставят на первое место себя. Для меня же главное бык. Да, Рафи, бык. Помнишь, я говорил тебе тогда, в роще, что потерял себя? Превратил свой путь в ремесло? Это случилось как раз потому, что главным действующим лицом в корриде для меня была толпа. От того, как она отреагировала на то или иное мое движение, зависело все… Я пытался угодить ей. Старался предугадать и выполнить все ее желания. К чему это привело, ты знаешь.

Рафи кивнул. Он никак не мог понять, к чему клонит Мигель. Все сказанное матадором казалось ему слабой попыткой как-то оправдать свое неудачное выступление. Рафи катал шарики из хлеба и вполуха слушал друга.

На самом деле предельно ясно: или ты хороший матадор, и тогда тебе не приходится молоть языком — твое выступление говорит само за себя. Или ты плохой матадор. В этом случае, чтобы оправдать себя в чужих глазах (да и в своих тоже), можно потратить тысячи слов, придумывая всякие нелепые теории. Но итог все равно один: ты так и останешься никудышным тореро. Третьего не дано. Рафи давно убедился в том, что, чем больше человек говорит, тем меньше он стоит на самом деле.

Ему самому не пришлось рассказывать кому-нибудь, почему он выступает так, а не иначе. Да что там, ему бы и в голову не пришло такое. Если можешь сделать лучше — пойди и сделай. Если не можешь — молчи. Вот и весь разговор. Вот и все, что мог бы сказать Рафи.

Поэтому-то путаные объяснения Мигеля были ему не очень интересны и чуть-чуть неприятны. Но он из вежливости и нежелания обижать друга внимательно слушал его. Вернее, делал вид, что слушает.

Однако Мигель все же не был глупцом. Он быстро понял что к чему и остановился на полуслове. За столом воцарилось неловкое молчание. Рафи с виноватым видом отодвинул хлебные катышки в сторону и опустил голову. Вероника, пытаясь сделать вид, что ничего не случилось, продолжала есть. Мигель же хмыкнул и в который раз раскурил трубку.

Некоторое время все трое молчали. Кабачок постепенно заполнялся людьми. Стало шумно. Рядом с их столом устроилась компания из нескольких мужчин. Простые рабочие, пришедшие после трудового дня пропустить по стаканчику вина и обсудить последние новости. Как выяснилось чуть позднее, когда мужчины подвыпили и стали говорить громче, все они были на сегодняшней корриде.

Несколько раз в их разговоре промелькнуло слово «хромой». Рафи понял, что они обсуждают выступление Мигеля. Ему опять стало неловко. Не хотелось, чтобы Мигель слышал, как его работу обсуждают другие.

— Не пора ли нам? — сказал Рафи. — Я что-то устал. Да и шумно здесь… Может, пойдем к нам в гостиницу?

— Я согласна, — поддержала его Вероника.

Она прекрасно поняла юношу.

— Скоро пойдем, — спокойно ответил Мигель. — Только допьем это вино.

— В гостинице я угощу тебя, — сказал Рафи.

— И в гостинице тоже выпьем. Куда ты спешишь? Время еще есть…

Рафи замолчал. Он понял, что Мигель все прекрасно слышит и не хочет, чтобы его уход был похож на бегство.

Мужчины за соседним столом повысили голоса. Юноше вдруг стало тревожно. Он почувствовал, что сегодняшний вечер мирно не закончится. Под столом Вероника нашла его руку и слега сжала. Ей тоже было не по себе. Мигель же как ни в чем не бывало подлил себе еще вина и выпустил облачко сизого дыма.

Наконец случилось то, что должно было случиться. Один из мужчин узнал в Мигеле того самого «хромого», которого так громко обсуждала компания. Громким театральным шепотом он сказал:

— Гляньте, вон сидит тот самый хромой трус.

Остальные мужчины как по команде замолчали. Рафи понял, что они уставились на Мигеля. А может быть, и не только на него. Если Вероника такая красивая, как все говорят, то и она наверняка могла приковать их внимание.

«Хромой трус»… Будь Рафи на месте Мигеля, к которому были обращены на самом деле эти слова, он, не раздумывая, призвал бы обидчиков к ответу. Но матадор, судя по всему, и не думал ни о чем подобном. Рафи услышал, как он сделал шумный глоток и со стуком поставил кружку на стол, а потом пыхнул трубочкой.

Юноша почувствовал, как кровь приливает к лицу. Неужели Мигель действительно трус? Мужчины, видимо, подумали так же. Один из них уже в полный голос произнес:

— Трус-то трус, а вон какую девчонку себе нашел.

— Да, хороша, — поддакнул другой.

Рафи наклонился к Веронике и тихо спросил:

— Сколько их?

— Пятеро, — одними губами ответила девушка.

Ей было не по себе. Хоть Вероника была и не робкого десятка, она хорошо знала, чем может закончиться такая ссора. В отличие от Рафи, она видела их грубые глупые лица, налитые пьяной удалью глаза и крепкие мозолистые руки.

— Мигель, давай уйдем… — сказала она вполголоса.

— Я еще не допил вино, — спокойно ответил матадор.

Рафи сидел, не зная, что делать. С одной стороны, ему хотелось встать и разбить об голову одного из грубиянов глиняную кружку. С другой — он прекрасно понимал, что за этот поступок придется отвечать сполна. И не ему, а Мигелю. Он со своей слепотой вряд ли будет хорошим помощником, когда компания ринется в драку.

— А он на самом деле трус, — мужчина, играющий роль заводилы, не унимался. — Пожалуй, трусу такая красотка не нужна. Возьмем-ка ее себе.

Мужчины одобрительно загоготали.

— Эй, красавица, хочешь посидеть за столом с настоящими мужчинами, а не с этим трусливым калекой?

Рука Рафи сама собой потянулась к тяжелой кружке. Но его остановил Мигель, положив сверху ладонь.

Дальше произошло то, чего Рафи никак не ожидал. На секунду вокруг их столика стало необычайно тихо. А потом он услышал, как компания пьяных удальцов поспешно встала со своих мест, грохоча стульями и бормоча что-то, отдаленно напоминавшее извинения, и направилась к выходу. И тут же зал ожил. Раздались голоса, стук сдвигающихся кружек, скрип столов и стульев, смех и брань.

— Что? Что случилось? — удивленно спросил Рафи.

— Ничего, — равнодушно ответил Мигель. — Я допил, наконец, это вино. Теперь можно идти…

Они вышли из кабака и всю дорогу до гостиницы прошли в полном молчании. Лишь у дверей, прощаясь, Мигель протянул Рафи руку и сказал:

— Если сможешь, приходи завтра на мое выступление, Только найди место у самой арены. Я подведу быка ближе к тебе, и, может быть, ты сможешь услышать то, чего не услышал сегодня.

— Хорошо, — ответил Рафи.

Вероника проводила юношу до двери его комнаты. Она была на редкость молчалива.

— Все-таки объясни мне, что случилось? Я ничего не понял.

— Я и сама не поняла.

— Но что ты видела?

— Да ничего, в общем… Он просто на них посмотрел. Даже не вставая с места. Посмотрел в их сторону и все.

— И все? — не поверил Рафи.

— Да. Просто посмотрел.

Все еще ничего не понимая, Рафи вошел в свою комнату и закрыл дверь. У него было ощущение, что сегодня он упустил что-то очень важное. Может быть, даже более важное, чем его мечта.

ГЛАВА 6

На следующий день Рафи снова пришел на выступление Мигеля. На этот раз он был один, без Вероники. И все повторилось. Недовольный гул, странное поведение быка, идеальный завершающий удар и жидкие аплодисменты в конце.

— Ну, как? — спросил потом матадор, найдя Рафи в толпе. — Теперь понял?

— Нет, — признался Рафи. — Бык ведет себя не так, как обычно. Но почему — не знаю.

— Бык ведет себя так, как я его прошу.

— Почему бы не попросить его делать то, что нравится публике?

— Это не нравится самому быку.

— Да? А то, что в конце ты убиваешь его, ему нравится?

— Вряд ли. Но я успеваю объяснить ему, что такая смерть — лучшее, что может у него быть. И он умирает спокойно, без всякого сожаления.

Рафи казалось, что Мигель шутит. Как можно что-то объяснить быку? Тем более внушить ему, что смерть на арене — вовсе не такая плохая штука?

— Ты говоришь серьезно? — спросил он.

— Куда уж серьезнее… Знаешь, тот человек помог мне в одном, но здорово помешал в другом. После встречи с ним я стал ужасно серьезным. Шутки мне даются с трудом.

— Все равно не могу этого понять.

— Не беда. Главное, что бык понимает…

Рафи хмыкнул.

— Скажи, что ты сделал вчера? Вероника сказала, что ты просто посмотрел на них.

— Ну да. Мне надоели их шутки, и я посмотрел на шутников.

— И все?

— И все.

— Никогда не поверю, что пятеро подвыпивших парней, желающих почесать кулаки, отказались от своей затеи только потому, что кто-то на них посмотрел.

— Однако ты сам был при этом.

— Забыл? Я не могу видеть.

— Хорошо. Я просто посмотрел на них. И все.

Рафи вздохнул. Он вдруг понял, насколько сильно изменился Мигель за то время, что они не виделись. Это был совершенно другой человек. Правда, он и раньше был странным. Но сейчас… Сейчас впечатление было такое, что он живет в каком-то другом мире, где царят совершенно не понятные простому человеку законы. Он словно прилетел с далеких звезд. Это и притягивало, и одновременно немного пугало.

Мигель словно прочитал его мысли.

— Я понимаю, тебе сейчас сложно все это понять. А может быть, это вовсе и не нужно. Но так или иначе, ничего объяснить тебе более понятно я не могу. Наверное, потому, что и сам не все до конца понимаю. Когда идешь по своему пути, входишь в странное взаимодействие с силами, которые человеку постичь не дано. Странным это взаимодействие я называю потому, что эти силы одновременно и подчиняются тебе, и подчиняют. Обычные люди этого не чувствуют…

— Хочешь сказать, что ты необычный человек?

— И да, и нет. От большинства меня отличает только то, что я постиг суть своего пути. Я нашел его сердце и принял его. Вот и все. Кажется, мелочь. Но эта мелочь позволяет мне делать то, чего другие делать не могут. Например, останавливать распоясавшихся хулиганов одним взглядом. Или делать на арене то, что нужно мне и быку, а не публике, до которой, если честно, мне и дела-то нет. Найдя свой путь и поверив в него, становишься свободным. А обретя свободу, получаешь в свое распоряжение помощь таких сил, по сравнению с которыми мощь всех государств мира — лишь детская хлопушка.

— И всему этому тебя научил тот человек? — Рафи почувствовал странное возбуждение.

— Он просто показал мне, что такое действительно возможно. Все остальное я сделал сам. Знаешь, вся трагедия человека в том, что он даже не подозревает, сколько всего от него скрывает окружающий мир. Мы видим лишь ничтожно малую его часть. Самую верхушку укрытой туманом горы. И даже не догадываемся, что кроме этой заснеженной вершины есть еще что-то. Не говоря уж о том, чтобы спуститься в этот туман. Нам вполне хватает того крошечного мирка, в котором мы живем, который понимаем и который считаем до конца изученным.

Мигель немного помолчал, думая о чем-то своем.

— Вот взять хотя бы корриду, — продолжил он. — Ты уверен, что знаешь о ней все только потому, что смог убить несколько десятков быков. Ты так же веришь, что, вернись к тебе зрение, ты станешь непобедимым тореро, имя которого люди запомнят надолго. Для тебя все просто и понятно… Все определенно. Вернее, было так до того момента, пока мы не встретились. Теперь ты послушал мое выступление, и у тебя внутри зреет сомнение. Может быть, ты этого пока не осознаешь, но оно растет, поверь мне. Ты столкнулся с чем-то новым в корриде. Ты не можешь дать этому определения. Но почти уверен в том, что тебе вот-вот откроется какая-то принципиально новая грань боя. Ведь согласись, несмотря на реакцию толпы, которую ты слышал, сказать, что я работаю из рук вон плохо — нельзя. Ты знаешь, что я работаю как-то необычно. Как именно, ты определить не можешь… И сейчас не смог бы, даже если бы видел. Заметь, необычно, но не неправильно. Не плохо, а просто не так, как все остальные считают нужным.

— На самом деле, я бы очень хотел это увидеть, — сказал Рафи.

— Может быть, еще увидишь.

— Не знаю. Ты ведь не хочешь мне сказать, где найти того человека. Цыганка сказала, что ты укажешь мне путь. Но, видно, она ошиблась. Я даже боюсь, что она ошиблась и насчет всего остального.

— Я дал слово…

— Да. Ты говорил.

— Если я его нарушу, это будет стоить мне жизни.

— Я не прошу тебя…

— Не просишь... Может быть, и так. Я просто хочу, чтобы ты это знал. С теми силами, о которых я тебе говорил, шутки плохи. Ты хочешь вступить с ними в игру. И я должен предупредить тебя.

—Никакой игры… — начал Рафи, но Мигель перебил его:

— Не говори то, во что сам не веришь. Я же знаю, что ты решил найти того человека во что бы то ни стало. Ты ни перед чем не остановишься. Но ты должен знать, чего это может стоить тебе и мне.

— Послушай… Я вовсе не хочу, чтобы ты нарушил свою клятву, а уж тем более погиб из-за меня. Поэтому обещаю тебе не возвращаться больше к этому разговору. — твердо сказал Рафи. — Но ведь если я сам отправлюсь искать его, ты будешь ни при чем. Верно? Ты и так сделал очень много. Рассказал о его существовании… За это я тебе благодарен. И понимаю, что требовал от тебя слишком многого. Больше я этого делать не буду. Ты идешь по своему пути, а я пойду по своему…

— Ты сказал то, что должен был сказать, Рафи. Но пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Ты отправишься в путь только после того, как мои выступления в столице закончатся. Мне осталось выйти на эту арену еще пять раз. И после пятого выступления ты пустишься в дорогу. Не раньше. Обещаешь?

— Я не понимаю…

— Не надо ничего понимать. Просто пообещай.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю. Я уеду только тогда, когда ты закончишь выступать в столице.

На этом они расстались в тот вечер.

Рафи добрел до гостиницы и, пробравшись в свою комнату, рухнул в постель. Мысли путались. Уже в который раз за эти дни у него было чувство, что он ходит кругами вокруг какого-то очень важного ответа, который может перевернуть всю его жизнь. Но как он ни ломал над этим голову, ничего толкового на ум не приходило. Все по-прежнему было в тумане.

Дверь в комнату открылась без стука. Рафи понял, что это хозяин. Только он один всегда входил без предупреждения и разрешения. До подобных условностей ему не было никакого дела.

Рафи сел.

— Ну что, — начал шут, прикрыв за собой дверь. — Не устал еще бездельничать?

Рафи пожал плечами. Непонятно было, куда клонит хозяин.

—Я договорился еще на три выступления. Публика хочет видеть тебя.

Юноша ничего не ответил.

— Ты рад? Это очень неплохое начало. И хорошие деньги.

— Да, — сказал Рафи.

— Мы пробудем здесь еще неделю. За это время ты трижды выйдешь на арену. Готов?

— Готов. Будто у меня есть выбор…

— Ну, выбор всегда есть.

Хозяин несколько раз прошелся по комнате. Рафи понял, что это было лишь начало разговора. Хозяин пришел не только для того, чтобы сообщить ему о новом контракте. И он оказался прав.

— Что это за хромой матадор, с которым ты проводишь все эти дни? — спросил шут.

— Мой давний друг… Когда я был мальчишкой, он дал мне несколько уроков. По-моему, я тебе уже рассказывал о нем.

— Ну да, ну да… Что-то такое припоминаю. Но мне кажется, что у тебя с ним какое-то дело… Дело, которое коснется и меня. Ладно, если говорить прямо, я подозреваю, что ты собираешься уйти из цирка. Это так?

Рафи услышал, что хозяин остановился прямо напротив него. Внезапно ему показалось, что сейчас повторится то, что произошло тогда, в сарайчике дяди, когда он заявил о своем намерении уйти. Ему захотелось зажмуриться, хотя это было бессмысленно.

Но хозяин лишь тяжело вздохнул и поиокал языком.

— Почему ты молчишь? — спросил он.

— Да. Я должен буду вас покинуть. Тебе об этом сказала Вероника?

— Нет. Эта девчонка ни во что не ставит проблемы своего отца, ЕЙ абсолютно все равно, как я буду зарабатывать деньги ей на наряды… Так значит, это правда… Почему ты хочешь это сделать? Тебе не хватает денег?

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чем? Тебе не нравится, как с тобой обращаются здесь? Ты считаешь, что достоин большего? Или, может быть, надоело убивать быков?

— Нет. Мне все нравится… Просто я должен найти одного человека.

— Что за человек? Где он живет? Мы могли бы отправиться туда вместе. Мне все равно, где давать представления…

— Не думаю, что это хорошая идея. Я не знаю, где искать его. Возможно, мне придется отправиться на другой конец света.

— Ты собираешься искать человека, даже толком не зная, где его можно найти?

—Да.

— У тебя должна быть очень серьезная причина для этого.

— Она есть.

— Не хочешь рассказать?

— Не могу. Потому, что сам толком не знаю.

— Отличное дело. Идти неизвестно куда, чтобы найти неизвестно что… Не валяй дурака, Рафи. Сейчас будущее в твоих руках. Если ты хорошо проведешь эти три боя, тебя здесь запомнят. Мы сможем приехать сюда на следующую фиесту. И тогда ты окончательно покоришь столицу. Деньги, слава… Рафи, все это у тебя будет. Неужели ты хочешь променять счастливую, богатую жизнь на какую-то не известную тебе самому ерунду?

— Счастливой жизни у меня не будет, если я останусь слепым.

— А что, тот человек может вернуть тебе зрение?

— На это есть небольшая надежда.

Шут снова заходил по комнате, что-то бормоча себе под нос.

— А ты убежден, что способность видеть принесет тебе счастье? — спросил он вдруг. — Помнишь, мы с тобой говорили о том, что такое счастье?

— Помню. Но это ничего не меняет.

— Как сказать. Посмотри на вещи реально. Сейчас ты слепой матадор. Такого люди еще не знали. И вряд ли кто-нибудь когда-нибудь сможет повторить то, что делаешь ты. Но если ты вдруг сможешь видеть, ты станешь одним из многих.

— Я стану лучшим, — возразил Рафи.

— Да. Но рано или поздно обязательно найдется тот, кто превзойдет тебя. А потом, придет тот, кто затмит славу предыдущего… И так до бесконечности. Ты станешь одним из многих, Рафи, не спорь с этим. Сейчас у тебя есть возможность стать легендой. Став зрячим, ты эту возможность упустишь. Мне кажется, тут есть над чем подумать.

— Хочешь сказать, что я могу стать либо слепой легендой, либо зрячей посредственностью?

— Ну, не посредственностью, конечно. Но о тебе вряд ли вспомнят через пятьдесят лет. Тебе выбирать.

Рафи потер лоб. Он никогда не думал об этом. В чем-то хозяин, безусловно, прав. Хороших матадоров не так уж и мало. И когда один из таких тореро уходит на покой, о нем довольно быстро забывают. Толпе всегда нужен кумир. Кто-то, о ком можно будет сочинять мифы… И он, Рафи, сейчас как нельзя лучше для этого подходит. Вопрос только, согласен ли он заплатить за это такую цену? Готов ли он обречь себя на вечную тьму ради того, чтобы стать легендой?

Впрочем, одернул себя Рафи, еще слишком рано задумываться об этом. Неизвестно, сможет ли он найти того человека, о котором говорил Мигель. А если даже и сможет, кто знает, поможет ли тот таинственный «волшебник» ему. В то же время, откажись он от поисков, останься в цирке, никто не даст гарантий, что в следующем же бою он не допустит роковой ошибки…

Нет, слишком много вопросов и сомнений. Слишком много… И не у кого спросить совета. Никто не сможет заглянуть в будущее. Хотя… Цыганка. Она ведь приоткрыла перед ним эту завесу. Рафи наморщил лоб, вспоминая слова гадалки. «Друга старого встретишь, да недолго вместе будете. Но он тебе путь укажет. Пойдешь по нему — больше потеряешь, чем найдешь. Не пойдешь — сам себе рад не будешь… Слепым тебе недолго быть осталось… Но уж лучше бы не прозревал. Берегись человека, на быка похожего. Смерть от него придет, если не убережешься…» — он словно услышал ее голос.

Итак… Друга он действительно встретил. И тот, кажется, указал ему путь. «Пойдешь по нему — больше потеряешь, чем найдешь. Не пойдешь — сам себе рад не будешь». Выходит, какой бы выбор он ни сделал, ничего хорошего его не ждет. В таком случае, остается лишь выбрать из двух зол меньшее.

Только вот как это сделать? Как определить, что ему принесет меньше разочарования, если не горя? Рафи понял, что запутался окончательно.

Голос хозяина вернул его к действительности.

— Я тебя не тороплю. Подумай как следует. Надеюсь, что ты все-таки проведешь эти бои? Не уедешь раньше? Если ты вдруг исчезнешь, я попаду в очень неловкое положение…

— Нет. До окончания фиесты я никуда не денусь. Можешь быть спокоен.

— Хорошо. Но ты все-таки подумай. Легенда или ничего, Рафи. За все надо платить. И цена никогда не бывает слишком высокой. Она всегда соответствует… Может быть, на первый взгляд это и не так, но проходят годы, и ты понимаешь, что жизнь не взяла ни одного лишнего песо. Думай, Рафи. Если решишь уйти — уходи. Я не буду мешать тебе. Дам денег, которые ты заработал за все это время. И вообще, помогу тебе, чем смогу. Но подумай, как следует.

— Хорошо, — ответил Рафи. И чуть помедлив, добавил: — Спасибо тебе. Ты сделал для меня гораздо больше, чем думаешь.

— Не благодари. Все, что я делал, я делал и для себя тоже.

С этими словами хозяин вышел из комнаты, оставив Рафи в одиночестве.

Юноша провел остаток вечера, никуда не выходя и ни с кем не разговаривая. Он снова и снова вспоминал слова Мигеля и хозяина. И чем больше он обо всем этом думал, тем дальше уходил от верного ответа па свои вопросы. Он плутал в лабиринте, но не мог найти даже намека на выход.

И от этого Рафи чувствовал себя совершенно одиноким и беспомощным.

Постепенно замерли звуки в гостинице. На улице тоже стало тихо. Над городом поднялась луна, которую Рафи не мог видеть. Город засыпал.

Но Рафи ворочался на своей жесткой постели, даже пе помышляя о сне. Он уже давно понял, что все равно не сможет прийти к какому-нибудь решению, но мысли продолжали тесниться у него в голове, лишая покоя.

Больше всего ему хотелось с кем-нибудь поговорить. Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя таким одиноким перед бездной выбора. Но обратиться было не к кому. Разве что Вероника... Но она куда-то пропала. Рафи целый день не слышал ее голоса.

В конце концов, он все-таки уснул. Но сон его был коротким и тревожным.

ГЛАВА 7

Несколько дней пролетели незаметно. Рафи постоянно был занят делом. Он или тренировался, или выступал, или слушал выступления Мигеля. Поговорить у них времени не было, но Рафи все равно приходил каждый раз, когда его друг выходил на арену.

Два выступления Рафи прошли одно лучше другого. Публика была в восторге. Слепой тореро делал на арене то, на что отваживался не каждый зрячий матадор.

О нем стали говорить. Каждый день люди приходили в гостиницу, где жил Рафи, чтобы встретиться лично со слепым храбрецом. Но, по просьбе юноши, хозяин никого не пускал к нему.

Однако все эти дни, независимо от того, занят был Рафи или отдыхал, тягостное предчувствие надвигающейся катастрофы не покидало его ни на минуту. Оно пришло в тот день, когда он пообещал Мигелю задержаться в городе до конца фиесты. Правда, тогда это было лишь маленькое облачко на чистом небосклоне. Но через несколько дней оно превратилось в мрачную грозовую тучу.

Рафи не мог найти этому предчувствию объяснения. Оно просто было, и все. Хотя к тому не было никаких видимых причин. Напротив, все шло очень хорошо. Рафи отлично выступал, хозяин был доволен, несмотря на возможность скорой разлуки, даже Вероника, которая знала больше, чем отец, была весела…

Но с каждым днем Рафи становился все мрачнее. Он старался не показывать виду, но обмануть Веронику все же не смог. Накануне последнего третьего выступления, когда Рафи мрачнее тучи ушел в свою комнату совсем рано, отказавшись от ужина, она пришла к нему.

— Эй, — сказала Вероника, войдя в темную комнату Рафи, — что-то ты сегодня совсем невесел… Что случилось?

— Ничего, — ответил он.

— Собираешься уходить?

— Не знаю. Наверное.

— Мигель сказал тебе что-нибудь?

— Ничего такого, что мне помогло бы.

— И куда ты хочешь отправиться?

— Даже не представляю.

— Как же ты собираешься искать этого человека?

Рафи молча пожал плечами.

— Как-нибудь.

— Как-нибудь… Не самый лучший план.

—Ну да.

— Знаешь, мне кажется, что решимость сама по себе вещь очень хорошая. Ее многим недостает. Но на одной решимости далеко не уйдешь. Какая бы ни была у тебя воля, каким бы твердым ни было твое решение, какой бы ни была благой цель, ты обречен на поражение, если не знаешь верного направления. Ты можешь закончить свои дни слепым бродягой.

— Я и так слепой бродяга.

— Ты матадор, — твердо сказала девушка. — Если бы ты знал хоть что-нибудь о том человеке, я бы сама собрала твою дорожную сумку. Но ты не знаешь ничего… Только в книгах человек отправляется в неизвестность и находит свое счастье. В жизни неизвестность не лучший ориентир. Ты можешь потерять все, не приобретя ничего взамен. Вернее, почти наверняка потеряешь. Какой смысл начинать битву, зная заранее, что нет шансов выиграть ее? Только для того, чтобы не сидеть сложа руки?

— И что ты посоветуешь? Спокойно жить во тьме дальше, радуясь тому, что у тебя есть, где спать и что есть?

— Нет. Сделать то, что делает полководец перед сражением. Перед тем, как повести свои полки в атаку, он должен узнать, где враг и что он из себя представляет.

— Но это невозможно!

— Тогда нужно подождать. Пока враг сам не раскроет себя…

— Можно прождать всю жизнь.

— Нет, Рафи. Ты узнал о существовании этого человека. И это произошло не просто так. Ничто не происходит просто так. Каждое событие имеет свой смысл, хотя он сразу может быть и не понятен. Тебе в руки дали конец ниточки. Ты можешь дернуть за нее изо всех сил и оборвать. Можешь отпустить, не зная, что с ним делать… Но если ты хочешь узнать, что находится на другом ее конце, тебе нужно потянуть за нее очень осторожно… Медленно и аккуратно распутать все узелки на ней, ни на секунду не выпуская эту ниточку из рук. Это единственный способ дойти до противоположного конца. Сделай так, и ты увидишь, что в итоге получишь то, что должен был получить.

— Но сколько времени на это уйдет… Может быть, годы… Может быть, вся жизнь…

— В твоих силах потратить это время правильно. Но вот на что ты совершенно неспособен — так это приблизить хоть на мгновение свою победу. Все случается не просто так. И все случается в свой срок. Начало и конец пути даны нам судьбой. Середина же пути — в наших руках.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я дочь шута,

— И что?

— Шуты, Рафи, настоящие шуты, — самые серьезные и знающие люди в мире. Ведь чтобы хорошо шутить, нужно быть на «ты» со многими истинами. Иначе рискуешь попасть пальцем в небо со своей шуткой…

— Никак не могу понять, когда ты говоришь серьезно, а когда смеешься, — проворчал Рафи.

— Зато мне не приходится ломать над этим голову. Ты-то за все время не пошутил ни разу. Не понимаю, как можно быть таким серьезным? Приговоренные к смертной казни и то веселее тебя, Рафи.

— Может быть. Если бы я мог видеть…

— Да, да… Знаменитое «если бы». Как же без него. Без этого величайшего утешения...

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать то, что сказала. Нет лучшего утешения для себя самого, чем слова «если бы». Ими можно оправдать все, что угодно. Но мы сейчас говорим не об этом. Тебе не стоит пускаться в путь, если ты даже не знаешь, в какую сторону идти. Ты рассказывал мне про девушку, ради которой покинул родной дом. Ты ведь так и не нашел ее. Хочешь повторить ту же ошибку?

— Во-первых, это не была ошибка… Я не нашел Марию, зато нашел вас,.. Тебя, твоего отца. Теперь я выступаю на самой большой арене страны. Кем бы я был, если бы остался тогда дома? Даже не хочу думать об этом. А во-вторых, та цыганка, помнишь? Она сказала, что Марии нет ни среди живых, ни среди мертвых. Поэтому я и не смог найти ее.

— Ни среди живых, ни среди мертвых? Что это значит? — удивленно спросила Вероника.

— Я и сам не понимаю… Еще одна загадка.

— Ты... Ты часто вспоминаешь о ней?

— Нет, — Рафи покачал головой. — Теперь уже нет. Иногда мне кажется, что ее вообще не было… Что это всего лишь моя фантазия. Какая-то тень…

Они помолчали.

— Ну, ладно, матадор, тебе нужно отдохнуть перед завтрашним боем. Последний бой в столице… Ты должен показать им все, на что способен. Чтобы тебя здесь запомнили надолго.

— Да… Твой отец сказал, что я могу стать легендой, — усмехнулся Рафи. — Если останусь слепым…

— Легендой? Может быть. Да, наверное, так и есть… Но ты не знаешь, что лучше, — быть слепой легендой или…

— Просто человеком, который может видеть.

— Да, именно это я и хотела сказать. Значит, перед тобой выбор?

— Ну да… Правда, после твоих слов я уже сомневаюсь и в том, что стоит куда-то спешить. Ничего не знаю, — Рафи опустил голову. — Все так сложно…

—Ты справишься.

— Надеюсь.

— Главное — не спеши. Помни, что ниточка может оборваться, если ты будешь неосторожен. А сейчас спокойной ночи, матадор.

— Спокойной ночи, — устало ответил Рафи.

Несмотря на разговор с Вероникой, мрачное предчувствие не покинуло его. Наоборот, уже засыпая, он вдруг понял, что именно завтра должно что-то произойти.

Но утро прошло как обычно. Рафи встал рано, позавтракал и провел несколько часов на заднем дворе гостиницы, в закрытом от любопытных глаз закутке, работая нал своими уже ставшими знаменитыми верониками и полуверониками. За этим занятием он почти перестал думать о своем предчувствии. В конце концов, все это может быть просто из-за усталости.

Его третий бой должен был состояться днем. Само по себе это говорило о многом. Днем в столице выступали только самые лучшие тореро, любимцы публики, на работу которых собирался посмотреть весь город. Вечер — время для неудачников и начинающих, еще не успевших себя проявить матадоров. Первые два боя Рафи провел как раз вечером, при свете многочисленных факелов. Самому Рафи было все равно, когда выступать, хотя он знал по разговорам других эспада, что сражаться вечером не только не слишком почетно, но еще и опасно. Намного опаснее, чем днем. Дрожащий, мечущийся свет факелов играл плохую шутку с тореро. Часто они принимали колебание тени за начало атаки быка и делали неверное движение. Для слепого Рафи это не было проблемой. Но все же, когда он узнал, что выступать его пригласили днем, он обрадовался. Это означало, что столица приняла его.

Перед самым боем, когда он сидел уже одетый и готовился к выходу, к нему заглянула Вероника.

— Ну-ка, покажи свои руки, тореро.

Рафи, улыбнувшись, протянул вперед руки. Пальцы не дрожали.

— Молодец, — сказала Вероника. — Покажи им всем! Мы с Мигелем будем болеть за тебя.

— Вы с Мигелем?

— Ну да.

В общем-то, ничего странного в том, что Мигель пришел взглянуть на него, не было. Он приходил каждый роз. Так же как и Вероника. Но всегда они были каждый сам по себе. И тут «мы», которое, непонятно почему, неприятно кольнуло Рафи. Он так и просидел до сигнала к выходу, размышляя над этим «мы». Вернее, над тоном, которым это было сказано.

Делая шаг из-за барьера на желтый песок арены, Рафи попытался выбросить все из головы. Но получилось у него плохо. Голос Вероники, звучавший в ушах, иногда заглушал стук копыт торо. Рафи представлял себе, как они сидят вдвоем, внимательно следя за каждым его пасе… И рука Мигеля мягко сжимает тонкие пальцы Вероники.

Из-за этих фантазий он пару раз чуть не пропустил момент атаки быка. Рога прошли на волосок от живота юноши. Но публика посчитала это желанием тореро показать особенно опасную работу и наградила храброго матадора долгими аплодисментами и подбадривающим «оле!». Сам же Рафи, чувствуя неприятный холодок внизу живота, огромным усилием воли заставил себя избавиться от посторонних мыслей. Не хватало еще быть поднятым на рога из-за глупых (или не таких уж и глупых?..) фантазий.

Он завершил бой настолько красиво, что зрители вскочили со своих мест и долго аплодировали стоя. Для слепого тореро это был настоящий триумф. Стоя над тушей убитого быка, в самом центре залитой послеполуденным солнцем арены, слушая восторженный рев толпы, которую еще совсем недавно презирал и побаивался, Рафи вдруг на миг почувствовал себя счастливым. Он не мог видеть. Но знал, что этот шум, так похожий на грохот штормового моря, означает одно: он, слепой юноша, простой деревенский паренек, становится легендой.

Вероника с Мигелем пришли к нему сразу после боя. Он сидел разгоряченный, в одной рубахе, и с закрытыми глазами снова и снова вспоминал свой триумф.

— Ты просто молодец, Рафи! — Вероника обняла его и поцеловала в щеку.

Аромат жимолости… Сердце Рафи забилось быстрее.

— Вероника права, — послышался голос Мигеля. — Отличное выступление. Они чуть с ума не сошли от восторга. В который раз тебе скажу: ты делаешь невозможное, маленький матадор.

Рафи показалось, что в голосе Мигеля мелькнула насмешка. Едва уловимая, скорее, легкий намек на нее. Но этого было достаточно, чтобы Рафи вернулся с небес на землю.

— Спасибо, — сухо сказал он.

— Правда, мне очень понравилось… Я забыл о том, что ты ничего не видишь. Почти безупречная работа.

— Почти?

— Конечно. Ты бы смог быть безупречным, если бы видел… Но безупречность не так уж и хороша, Рафи. В ней нет жизни.

— Опять твои загадки, — недовольно сказал юноша.

— Ты опять мрачнеешь, Рафи, — мягко произнесла Вероника. И добавила, обращаясь к Мигелю. — Он странный в последнее время.

— Да я вижу.

— Со мной все в порядке, — Рафи почувствовал, что начинает злиться. Это его удивило. Он никогда не думал, что сможет испытывать злость по отношению к своему другу и девушке, которая... которая была не просто другом. Так ему хотелось думать теперь, после того как она произнесла «мы с Мигелем».

Он не думал, что когда-нибудь сможет разозлиться на самых близких ему людей, но тем не менее разозлился. Вернее, он думал, что это злость. На самом деле, Рафи испытал чувство, неведомое ему до сих пор. Это была самая обыкновенная ревность, в которой он не мог признаться даже самому себе. Не мог осознать, что ревнует. И чтобы хоть как-то объяснить внезапное желание схватить Мигеля за лацканы и вытолкать вон из комнаты, чтобы тот оказался как можно дальше от Вероники, Рафи пришлось убедить себя, что он попросту разозлился. Так было проще и понятнее.

— Ну ладно, ладно, — примирительно сказал Мигель. — Все в порядке, так все в порядке. Я всего лишь хотел сказать, что ты здорово дрался. И нечего яриться из-за пустяков. Мы ведь друзья?

Мигель не утверждал. Он спрашивал. От него не укрылось, что между ним и юношей что-то произошло. Их отношения, которые были чем-то средним между дружбой и отношениями ученика и учителя, дали трещину. Первый раз он это почувствовал, когда отказался рассказать о том, где живет старик, открывший ему новый взгляд на мир. Постепенно маленькая трещинка разрасталась. Рафи был слишком занят собой и собственной слепотой, чтобы понять, о чем ему толковал Мигель. Но простое непонимание — это полбеды. Мигель чувствовал глухое упорное сопротивление со стороны Рафи. Сопротивление, основанное на возросшем самомнении юноши— Его сильно избаловал тот кусочек славы, который он успел завоевать. И вот теперь неприкрытое раздражение в голосе и обиженно поджатые губы.

— Ну, — повторил Мигель, — мы друзья? Или хлопки бездельников так вскружили тебе голову, что ты решил завести других друзей, которые будут без устали восхищаться тобой?

— Они не бездельники, — сказал Рафи. — Большая часть из них — честные трудяги, гнущие спину дни напролет. Не надо обижать людей только потому, что они не в восторге от тебя.

Мигель глубоко вздохнул.

— Хорошо. Они не бездельники, ты прав. Но речь сейчас не о них. Речь о нас. Мне бы не хотелось, чтобы наши отношения испортились из-за какого-нибудь пустяка.

— Из-за пустяка они не испортятся.

— Эй, — вмешалась в разговор Вероника. — Может быть, хватит вам обоим портить себе и мне настроение? Сегодня чудесный вечер, давайте пойдем куда-нибудь, где вдоволь вина и музыки. Я вам спою…

— Нет, — почти выкрикнул Рафи.

Поняв, что слишком резок, он добавил спокойнее:

— Я сегодня очень устал. Если хотите, идите без меня. Мне надо отдохнуть. Где твой отец, Вероника? Я хочу, чтобы он отвел меня в гостиницу.

— Это можем сделать мы, — сказала девушка.

— Лучше отправляйтесь по своим делам. Повеселитесь и за меня.

— Рафи, не валяй дурака, — сказал Мигель. — Мы проводим тебя. Вино никуда не убежит.

Упрямиться дальше было бы глупо. И подозрительно… Поэтому Рафи дал себя уговорить. Хотя больше всего на свете ему хотелось остаться сейчас одному.

— Хорошо. Если вы так хотите…

До гостиницы они дошли в полном молчании. Рафи чувствовал себя немного виноватым. Какая собака его укусила? Да, конечно, он устал после боя, у него были непростые дни до него, ему не нравилось то, что Мигель с Вероникой были слишком похожи на пару… Но все равно нужно было держать себя в руках, а не вести себя как глупый и капризный ребенок.

У самых дверей гостиницы Мигель положил руку на плечо Рафи. Юноша едва заметно напрягся.

— Не держи на меня зла, — сказал матадор. — Ты действительно был сегодня очень хорош. Надеюсь, завтра придешь послушать, как буду выступать я. Завтра я собираюсь взорвать этот городишко. Они увидят такое, чего никогда не видели. Это будет мое последнее выступление. Больше я не намерен выходить на арену. Так что приходи обязательно, хорошо?

Рафи кивнул.

— Приду.

— К тому же… Мы с тобой не закончили наш разговор.

— Какой?

— О том старике.

— Старике?

—Да. Тот человек, который мне помог. Он стар настолько, что, кажется, должен был умереть лет сто назад.

— Мне показалось, что тот разговор мы закончили.

— Как знать… — задумчиво сказал Мигель.

Рафи почувствовал, что Вероника взяла матадора за руку. А может быть, ему просто показалось…

ГЛАВА 8

Уснуть Рафи не смог. Он лежал одетый, с открытыми глазами, заложив руки за голову, прислушиваясь к звукам, доносившимся с ночной улицы. Откуда-то слышался веселый смех и нестройное пение, под окном протопал патруль, следивший за порядком в городе во время фиесты, спустя какое-то время по булыжной мостовой простукали туфельки запоздалой красавицы…

Рафи подумал, что, если бы не его слепота, он и сам мог бы сейчас смеяться где-нибудь, выпив хорошего вина, петь песни, бродить по ночному городу с красоткой, уговаривая ее не спешить домой. Да что там, он мог бы просто лежать на теплой земле и смотреть на звезды… Но вместо всего этого — узкая жесткая кровать, одиночество и темнота. И даже стань он самым знаменитым матадором, ничего не изменится. Он также будет одинок в своей тьме. Не лучше ли иметь эти простые радости жизни, чем стать легендой, ожившим памятником самому себе? Что ему с того, что его имя будут помнить через несколько десятков лет? Годы своей жизни, единственной и такой короткой, он проведет, не изведав и сотой доли того, что знает обычный человек.

Нет, шут неправ. Нельзя жертвовать жизнью ради посмертной памяти о себе. Во всяком случае, не так, не из-за стремления к пустой славе. Слава — это такая же мелкая разменная монета, как богатство. Радоваться этому можно, но стремиться, принося в жертву самого себя, — нет.

Рафи больше не хотел быть легендой. Он хотел видеть звездное небо. И чувствовать тепло Вероники рядом и запах жимолости…

Словно в ответ на его мысли, в дверь тихо постучали.

Рафи приподнялся на локте.

— Это ты, Вероника?

Дверь открылась. Девушка, воровато оглянувшись, скользнула в темную комнату и прикрыла дверь.

— Если отец узнает… Тебе не поздоровится, — хихикнула она и присела рядом с Рафи.

— Я думал о тебе, — сказал юноша.

— Да? И что же ты думал? Надеюсь, только хорошее?

— Ну… — Рафи было очень трудно. Он никогда не говорил на подобные темы с девушками. — Я думал, что было бы хорошо видеть и быть с тобой. Понимаешь? Быть вместе… Ну… Как это сказать?..

Рафи мучительно краснел и заикался. Найти нужные слова оказалось очень непросто. Он даже не ожидал, что это будет так трудно.

— Я понимаю, Рафи, — тихо ответила Вероника. — Но… Как бы… В общем, давай просто будем друзьями, как раньше. Слишком поздно что-либо менять. Я долго ждала, когда ты, наконец, поймешь… Но ты не хотел… А сейчас уже поздно…

— Почему?

— Я полюбила Мигеля, — сказала Вероника.

Рафи показалось, что в него на всей скорости врезался торо. Хотя он и предполагал нечто подобное, услышать это от самой Вероники оказалось почти что неожиданностью.

Удар был настолько сокрушительным, что Рафи потерял дар речи.

— Поэтому я и пришла к тебе. Хочу попросить, чтобы ты не заставлял его нарушать слово. Ну, я про того человека. Он тебе говорил, что, если нарушит клятву, его жизнь будет в опасности?

Рафи машинально кивнул. Он плохо понимал, что она говорит. Просто уловил вопросительную интонацию.

— Я не хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь плохое. Прошу тебя, не спрашивай его ни о чем. Пожалуйста…

— А как же я? — Рафи с трудом разлепил пересохшие губы.

— Не знаю, — пожала плечами Вероника. — Мне очень жаль, но я не знаю, как быть тебе… Может быть, ты встретишь кого-нибудь другого, кто знает о том человеке… Может, найдешь его сам…

— Я не об этом… Как же я буду без тебя?

— Почему без меня? Я ведь не ухожу из цирка. И Мигель отправляется с нами… Отец не очень хотел брать его, но тот пообещал, что будет делать то, что нравится зрителям… Так что мы будем путешествовать вместе. Дружба останется дружбой…

— Я не хочу быть твоим другом. Вероника! Я хочу… Я хочу…

— Нет, — Вероника мягко накрыла руку Рафи ладонью. — Не надо. Слишком поздно… Да и ни к чему это.

— Но…

— Нет, — уже твердо ответила девушка. — Не делай того, о чем потом будет стыдно вспоминать. Ты же мужчина. Как ты можешь выпрашивать у женщины взаимность?

— Я не выпрашиваю, — тихо сказал Рафи.

Вероника была права, он вел себя недостойно. Но как же тяжело было сейчас оставаться спокойным… Ему хотелось кричать, плакать, умолять… Но этого он себе позволить не мог. Оставалось лишь дождаться, когда она уйдет. Потом можно будет дать волю чувствам. Но только когда он останется один. Один. На глаза Рафи набежали слезы. Он отвернулся, надеясь, что в темноте Вероника ничего не заметила.

— Ты права. Слишком поздно. Надеюсь, ты будешь счастлива с Мигелем, — произнося это, юноша изо всех сил старался, чтобы голос не дрожал. Кажется, получилось неплохо. Во всяком случае, Вероника облегченно вздохнула.

— Но мы ведь останемся друзьями?.. То есть… Ты не обижаешься?

— Нет.

— Вот и хороша Грустно, когда теряешь друга.

— Даже очень, — горько ответил Рафи.

— Ну ладно… Мне пора— Завтра ты придешь на выступление Мигеля?

— Не знаю…

— Ты же обещал.

— Тогда приду.

— Пойдем вместе?

— Хорошо.

— И ты не будешь ни о чем его спрашивать?

— Не буду, — сказал Рафи. Сейчас он был готов согласиться с чем угодно. Лишь бы скорее остаться одному. Он не был уверен, что сможет вытерпеть долго.

Наконец Вероника встала.

— Ну, спокойной ночи, матадор?

— Спокойной ночи.

Вероника постояла еще немного, словно хотела что-то сказать. Но потом передумала и быстро вышла из комнаты.

Когда дверь за ней закрылась, Рафи упал лицом в подушку.

Он пролежал неподвижно несколько часов. Со стороны могло показаться, что он умер.

Когда небо на востоке едва заметно посветлело, юноша оторвал лицо от подушки. Если бы кто-то увидел его в этот момент, он бы ужаснулся. Это не было лицо человека— Это была жуткая маска мертвеца, с пустыми, невидящими глазами.

Рафи заходил по комнате, натыкаясь на мебель. Он собрал все вещи, которые были здесь, в один узел. Узел получился совсем небольшим. Большая часть пожитков лежала в фургоне. Стараясь ступать как можно осторожнее, Рафи спустился вниз и вышел на задний двор. С трудом, потеряв немало времени, он нашел свой фургон и забрался внутрь. Чтобы собрать все нужное, ему потребовалось еще полчаса. Он торопился. Скоро должны были проснуться люди. Ему не хотелось, чтобы кто-то из цирка увидел, как он собирается.

Ему повезло. Он успел до того, как прислуга гостиницы продрала глаза.

Если бы дело было в деревне, уже весь двор был бы заполнен людьми. Но в городах встают куда позже. Поэтому никто не заметил молодого человека в дорожном плаще, с котомкой за плечами и посохом в руке, который в утренних сумерках выскользнул за ворота гостиницы.

Оказавшись на улице, Рафи глубоко вздохнул, помедлил несколько мгновений, потом удобнее пристроил на плечах лямки котомки и зашагал к окраине города.

В тишине спящего города постукивание посоха по булыжникам мостовой звучало тоскливо и призрачно.

ГЛАВА 9

Вскоре юноша догнал небольшой обоз из нескольких телег, на которых крестьяне везли из города все, что закупили на ярмарке, продав часть урожая. Торговля закончилась, и теперь они возвращались в родные деревни и села.

Рафи быстро договорился со старейшиной, чтобы они взяли его с собой. Выбраться из большого незнакомого города в одиночку было трудно. Он мог проплутать полдня, прежде чем добрался бы до границы города. Но ему хотелось к полудню оставить между собой и столицей как можно большее расстояние. Поэтому он, не торгуясь, заплатил крестьянам, сколько они запросили, забрался в телегу, сел на выстеленное соломой дно и плотнее закутался в плащ, спасаясь от утренней прохлады.

Теперь можно было подумать о том, что делать дальше. Правда, как ни пытался Рафи собраться с мыслями, ничего у него не получалось. Снова и снова он возвращался к ночному разговору с Вероникой. И каждый раз спрашивал себя, правильно ли он поступил, сбежав?

Но мог ли он остаться? И что бы он делал, если бы ему пришлось каждый день быть рядом с другом, который… который предал его? Да, именно предал.. И друг, и девушка… Девушка, которая была самым близким человеком все это время. Теперь они счастливы, а он обречен на одиночество и скитания. Ему просто не оставили выбора…

Куда же теперь? Странствование по миру даже для зрячего человека — серьезная проверка на прочность. Для слепца же это чудовищное испытание, которое запросто может убить. Нет, бродить по свету безо всякой цели нельзя. Рафи вовсе не хотел закончить свои дни нищим слепым бродягой где-нибудь на заброшенном постоялом дворе. Что же тогда? Самый простой способ — прибиться к другому бродячему цирку. Но стоило ли убегать, чтобы вернуться к прежней жизни?

Да, там не будет Вероники и Мигеля, но ему опять придется неизвестно сколько времени доказывать всем и каждому, на что он способен. А потом? Что будет потом, когда он станет слишком стар для того, чтобы убивать быков? Конечно, можно вернуться через какое-то время в столицу. Дождаться, пока уедет его цирк, найти кого-нибудь, кто будет устраивать его выступления, и постараться сделать то, о чем говорил хозяин. Стать знаменитостью, разбогатеть, а потом спокойно доживать свои дни в достатке.

У всех этих вариантов был один существенный недостаток. В каждом случае он останется слепым. Без всякой надежды на прозрение. Даже думать об этом было мучительно. Нет, матадором он больше не будет… Конечно, на первых порах придется как-то зарабатывать себе на хлеб. И делать это проще всего знакомым способом. Но главным теперь будет другое. Он должен разыскать того таинственного старика, о котором говорил Мигель.

Разыскать… Очень просто было принять это решение. Куда сложнее придумать, что для этого нужно делать. Непонятно было даже с чего начать. Ниточка, про которую говорила Вероника, оборвалась. у Рафи не осталось ни единой зацепки. Ничего, что могло бы указать верное направление.

Постепенно запахи и звуки города остались позади. Телеги тряслись теперь по проселочной дороге. Рафи то и дело подбрасывало на ухабах так, что вскоре разболелись отбитые о деревянные бортики бока. На одной особенно здоровой ямине его тряхнуло с такой силой, что он чуть не откусил себе язык. Зубы лязгнули, и в этот момент Рафи вдруг озарило.

Цыганка! Нужно сперва найти ту гадалку, которая предсказала ему встречу с Мигелем. Найти и поговорить с ней. Даже если она не знает того старика, она может подсказать, у кого еще можно спросить об этом.

Рафи удивился, как это раньше не пришло ему в голову. Ведь все так просто… Правда, никаких гарантий, что дело выгорит, нет. Но все же такой план лучше, чем отсутствие всякого плана. К тому же… А почему нет? Быть может, это и есть та самая нить. И он сделает правильно, если отправится в тот город, где живет цыганка. Да, решено, его путь лежит туда.

Приняв это решение, Рафи даже повеселел. Его не пугали трудности, с которыми он мог столкнуться на своем пути. Трудности страшны только тем, кто идет вперед, но постоянно оглядывается назад. Тот же, чье решение крепче стали, их не боится. Для него куда страшнее свернуть со своего пути.

Не теряя времени, Рафи выяснил у крестьян, куда они направляются. Услышав, что их родная деревня лежит как раз в той стороне, где находится нужный город, он окончательно воспрянул духом. Всего несколько дней пути — и он у пели. О том, что будет потом, Рафи не думал. Неизвестно ведь, что скажет ему цыганка. Так зачем строить далеко идущие планы? Зачем рисовать на песке? Сейчас у него есть четкая цель, есть план, как этой цели достичь. Значит, все в порядке. Большего ему было не нужно.

Он поудобнее устроился па дне телеги, чтобы не так биться ребрами о борта, и попытался уснуть. Все-таки у него была бессонная ночь. А силы ему скоро понадобятся.

Но сон не шел. Скрип телеги, тряска, грубые голоса крестьян, переговаривавшихся между собой, — все это мешало заснуть. Помаявшись, Рафи, наконец, сел.

— Что, парень, не спится? — спросил один из крестьян. Судя по голосу, он был уже немолод.

— Да, — ответил Рафи. — Трясет так, что и покойник воскреснет.

— Ничего. Ехать недолго. Завтра к полудню будем на месте.

— Надеюсь.

— А сам-то ты кто будешь?

— Я матадор.

Ответом ему был дружный хохот. Рафи пожал плечами. Он слишком часто сталкивался с такой реакцией на рассказ о том, чем зарабатывает на жизнь. Так что злиться давно перестал. В то же время лгать, чтобы избежать недоверия и насмешек, он не хотел.

— Нехорошо, — произнес тот же голос. — Мы тебе согласились помочь, а ты над нами шутки шутишь. Нехорошо.

— Я не шучу, — сказал Рафи. — Я действительно матадор. Да, слепой. Но меня многие знают.

— Как слепой может быть матадором? — спросил другой крестьянин, помоложе. — Против быка и зрячему-то непросто приходится. А уж слепому…

— Не веришь? — спокойно спросил Рафи.

— Нет, конечно.

— Нет, не верим, — подхватили остальные.

— Ваше дело.

— Эй, ты как с честными людьми разговариваешь? — резко сказал кто-то. Тотчас повисла напряженная тишина.

Рафи понял, что его сейчас могут очень даже просто высадить из телеги, и ему придется добираться до ближайшей деревни пешком. Заблудится он вряд ли, дорога куда-нибудь да приведет… Но идти на своих двоих неизвестно сколько миль очень уж не хотелось. К тому же было жаль уплаченных денег. Он решил попытаться решить дело миром.

— Я никого не хотел обидеть. Простите, если что не так сказал… Но я на самом деле тореро.

— Докажи.

— Как?

— Делом, — хором сказали крестьяне.

Один из них, видимо, самый старший, пояснил:

— Доберемся сегодня вечером до одной деревеньки. Там поблизости ganaderia[2]. Там выращивают хороших, свирепых торо. Ночью проберемся на ферму, и там, в загоне, ты покажешь, на что способен. Ночь тебе не помеха, так что вот так… Если то, что говорил, правда, я сам довезу тебя до города, который тебе нужен. И денег не возьму. Ну а если нет… Побатрачишь у меня...

— Это почему только у тебя, Пабло? — возмутились остальные крестьяне. — Над всеми смеялся, пускай у всех и батрачит!

— Что ж, — сказал Пабло. — Дело говорите. Слышь, матадор, ежели поймем, что шутки шутил с нами, год будешь на всю деревню работать. Согласен? Если нет — слазь сразу с телеги.

— Согласен, — ответил Рафи. — Но вы сами рискуете. Если нас поймают на ферме, всем придется несладко. Хозяева ох как не любят, когда их лишают хорошего быка. Сами же знаете, торо, увидевший человека с плащом до корриды, считается испорченным… Его уже никто не возьмет для боя.

— Знаем, знаем… Но ничего не попишешь… Денег на быка у нас нету. А проверить тебя страсть как хочется. Или — прочь с телеги, — добавил Пабло.

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему, — ответил Рафи.

Ему эта затея была не по душе. Если его поймают на ферме, неприятностей не избежать. Да еще каких неприятностей. Черт бы побрал этих крестьян! До чего же они глупы. Но ничего, он им покажет. В конце концов, если все пройдет удачно, он сможет добраться до города без всяких проблем. И в несколько раз быстрее, чем пешком или на перекладных. Так что сделка, может быть, не так уж и плоха. Но все же риск был велик…

Остаток пути Рафи провел в молчании. Крестьяне пытались поначалу втянуть его в разговор, но слепой отделывался сухими односложными ответами, и вскоре они, потеряв к нему интерес, занялись обсуждением урожая.

После полудня, когда спала жара, Рафи, наконец, уснул. Сон был коротким и очень беспокойным. Когда юноша проснулся, он почувствовал себя совершенно разбитым. Все тело болело, голова была налита свинцом. Проснувшись, Рафи не сразу понял, где находится. Тяжелый запах прелой соломы и древесной смолы, жесткая тряска, грубые незнакомые голоса… Лишь спустя несколько долгих минут он вспомнил свое ночное бегство и то, что его на это толкнуло. К плохому самочувствию прибавилось донельзя паршивое настроение.

Рафи перевернулся на бок и укрылся с головой плащом. Хотелось пить, но он не стал просить воды или вина у крестьян. У него не было ни малейшего желания разговаривать с ними. Пришла уверенность, что они втянули его в очень нехорошую историю. Он так и пролежал до конца дороги, мучаясь от жажды и терзаясь дурными предчувствиями.

Когда обоз, въехав в какую-то деревню, остановился, и крестьяне с шутками и смехом начали разгружать телеги, настроение у Рафи было мрачнее некуда.

Он нехотя вылез из телеги и встал рядом, не зная, куда идти. Крестьяне, не обращая на него внимания, занимались своими делами. Вскоре им предстояло вернуться в свои деревни, к семьям и суровому труду, поэтому каждый день, проведенный вне дома, они старались использовать с максимальной пользой. Вот и сейчас, наскоро расположившись на ночлег в единственном на всю деревню придорожном трактире, они занялись приготовлением к предстоящему ночному развлечению.

Рафи уже было собрался сам дойти до трактира и разыскать хозяина, но тут услышал рядом с собой голос Пабло.

— Ну что, матадор, переночуешь с нами, в общем зале? Или твоему изнеженному заду нужно что-нибудь помягче охапки соломы?

— Не нужно, — хмуро ответил Рафи.

— Отвести тебя?

— Да.

— Но ты помнишь наш уговор?

— Помню.

— Хорошо. Пошли, немного отдохнешь. Силы тебе понадобятся.

Крестьянин, хохотнув, взял Рафи за плечо и отвел в трактир. Там было шумно, дымно и, по— думал Рафи, наверняка грязно. Но он настолько устал, что охапка слежавшейся соломы, которая не тряслась и не качалась, а вела себя как самая обыкновенная солома, показалась ему самой настоящей периной. Он повалился на нее и, не дожидаясь ужина, уснул.

Поспать ему удалось часа два. Но они сделали чудо. Когда один из крестьян потряс юношу за плечо, тот проснулся сразу и почувствовал себя полностью отдохнувшим. Даже от мрачного настроения, с которым он прибыл в эту деревню, не осталось и следа. Он был полон сил и желания показать этим маловерам все, на что был действительно способен.

Крестьянин вывел Рафи из трактира. Юноша поежился от ночной свежести.

— Дайте мне вина, — сказал он.

Кто-то протянул ему флягу. Рафи сделал несколько глотков. Молодое ароматное вино заставило его проснуться окончательно. Да, теперь он был готов.

— Ну что, матадор, — подошел к нему Пабло. — Пора доказать, что ты не мелкий обманщик.

— Пора, пора, — почти весело ответил Рафи. — Пусть кто-нибудь захватит мои веши. Там мулета… Только вот шпаги у меня нет.

— Не беда. Не стоит убивать чужого быка. Мы попросту не расплатимся с хозяином…

— Вы не расплатитесь, даже если я его не убью. Бык, увидевший человека с плащом, для корриды мертв.

— Ну ладно. Все-таки испорченный бык обойдется нам дешевле в случае чего.

— Только учтите, денег у меня нет. Все, что было, я отдал вам за место в повозке.

— Да? — недоверчиво спросил крестьянин. — У тебя совсем ничего нет?

— Нет. Только одежда и мулета.

— Видать, ты не слишком удачливый матадор…

— Точно. Я бы сказал, что я самый невезучий матадор на свете, — невесело усмехнулся Рафи. — Ладно, хватит болтать, Пабло или как тебя там… Давайте быстрее покончим с этим

— Не торопись, дай нам растянуть удовольствие, — сказал крестьянин, но тем не менее приказал всем, желающим принять участие в ночной вылазке, пошевеливаться.

Им удалось прокрасться на ферму незаметно. Они быстро нашли просторный загон, в котором стоял, широко расставив передние ноги, потревоженный непрошенными гостями бык.

— Ну вот, — хриплым шепотом сказал Пабло, обдав Рафи перегаром и удушливым запахом чеснока. — Бык неплохой. Загон большой. Самое время показать, на что ты способен…

Как всегда перед боем, Рафи уточнил размеры площадки и где находится бык. Хотя, на самом деле, он уже давно мог обходиться без этих вопросов. Он чувствовал размеры арены и мог их назвать с точностью до дюйма. Не говоря уже о быке, о котором он мог рассказать все, едва услышав его дыхание. Но эти вопросы и ответы на них помогали ему собраться. Поэтому он всякий раз задавал их.

Рафи легко перемахнул через забор. Ему протянули мулету. Взяв ее, он подумал, что теперь никто не попросит его показать, не дрожат ли руки. При этой мысли он ощутил приступ такой острой тоски, что несколько мгновений не мог пошевелиться. Наконец, все прошло, и Рафи уверенно двинулся в центр загона.

Он выпрямился и чуть повел мулетой, привлекая внимание быка— Торо оказался либо чересчур тупым, либо чересчур умным. Он стоял и внимательно следил за этим странным человеком с тряпкой в руке. Рафи топнул ногой и негромко крикнул:

— Хей, торо!

Бык по-прежнему не трогался с места. Кто-то из крестьян тихонько свистнул.

Рафи снова позвал быка— Безрезультатно. Тот стоял как вкопанный. Рафи уже не раз сталкивался с такими нерешительными быками. Он прекрасно знал, чем закончится дело. Ему придется подойти почти вплотную к рогам и как следует подразнить торо не мулетой, а своим телом. Тогда тот бросится. И жизнь матадора будет полностью зависеть от его реакции. Малейшее промедление, и рога достанут тореро. Такое он тоже уже видел.

Так все и случилось. Бык бросился неожиданно, атакуя не мулету, а самого матадора. Рафи едва успел увернуться. Рог сделал прореху на рубахе. Торо пробежал несколько шагов и опять замер.

«Чертов лентяй», — подумал Рафи, идя на быка. Если тот так и будет себя вести, игра получится слишком рискованной. Но в глубине души юноша был рад этому. Ему хотелось сейчас настоящего тяжелого боя. Хотелось игры не с быком, а с самой смертью. Поэтому он шел на быка с холодной, яростной радостью. Внутри все кипело. Он забыл о том, где находится. Забыл, что выступает сейчас для каких-то нищих, глупых и жадных крестьян, желающих только того, чтобы он ошибся. Он забыл о том, что ему грозит, если вдруг кто-нибудь из работников фермы увидит, что здесь происходит. Он забыл обо всем. И жалел только, что не может видеть нацеленные на него рога. Сейчас ему хотелось этого, как никогда…

Постепенно бык вошел во вкус. Казалось, он понял, чего от него ждут. И теперь бросался в атаку охотно, вкладывая в каждый бросок всю свою мощь и слепое бешенство.

Крестьяне, которые поначалу посмеивались и перебрасывались шуточками, притихли. Ночную тишину нарушали только дробный топот копыт, тяжелое дыхание быка и шелест мулеты.

Так Рафи еще не выступал. В каждое движение он вкладывал всю свою боль и горечь, перековывая эти чувства в неукротимую ярость. Уже не бык бросался на него, а он на быка, попирая все законы и правила корриды. Творя что-то новое, чего никто и никогда еще не видел на арене. Матадор и бык словно поменялись ролями.

Рафи проводил свой лучший бой. По иронии судьбы, он проходил не на арене столицы, а в крошечной деревушке, и зрителей было человек семь. Но это не имело значения. Это был его лучший бой, и он понимал это. Он наслаждался каждым мгновением поединка, и, казалось, бык испытывал то же самое. Они существовали друг для друга, хотя были в этот момент заклятыми врагами.

И для Рафи неожиданно раскрылся истинный смысл слов Мигеля. Он не смог бы объяснить это. Все было на уровне чувств. Но внутренним разумом он постиг эту суть, постиг до конца, полностью, и безоговорочно поверил… Потом, чуть позже придет время, и он сможет выразить то, что понял словами. Но сейчас, стоя посреди загона и слушая приближающийся стук копыт, он просто чувствовал себя человеком, нашедшим несметные сокровища в подвале собственного дома.

Это чувство так захлестнуло его, что он не услышал предупредительный крик крестьян и не заметил, что его зрители вдруг поспешно покинули свои места и растворились в ночи. Как уже бывало много раз, мир перестал существовать для него. Во всей Вселенной остались только двое существ, связанных одной нитью, — он и роющий копытом землю торо-браво.

Поэтому двум всадникам с длинными затупленными пиками в руках пришлось трижды окликнуть его, прежде чем Рафи их услышал.

— А ну, иди сюда, сукин сын! — донеслось до него сквозь туман.

И как только это произошло, Рафи понял, что случилась беда. Его словно окатили холодной водой.

С трудом переводя дыхание, он подошел к забору. Бык остался у него за спиной, недоумевая, почему все так быстро и неожиданно закончилось.

— Давай, давай, перелезай, — проговорил один из всадников,

Его тон не сулил ничего хорошего. Рафи перелез через забор и тут же получил увесистый удар тупым концом пики в грудь. Он упал на землю, захлебываясь кашлем.

Всадники спешились. Рафи услышал скрип сапог над самым ухом, И в то же мгновение один из этих сапог врезался ему в бок.

Били его недолго, но жестоко. Эти люди знали толк в своем деле.

Когда Рафи смог лишь слабо стонать, один из них спешился и взвалил неподвижное тело юноши на лошадь. Его отвезли к хозяйственным постройкам, бросили в какой-то ветхий сарай и навесили снаружи замок.

Он упал лицом в груду какого-то полусгнившего тряпья и потерял сознание.

ГЛАВА 10

За ним пришли наутро. К этому времени он успел прийти в себя. Когда он очнулся, первым делом проверил, целы ли кости. Вроде все было в порядке. Ушибы болели, но это можно было терпеть. Он чувствовал, что один глаз заплыл, а нижняя губа распухла. Он представил себе, как, должно быть, выглядит со стороны, и горько усмехнулся. Рафи вспомнил о своей жизни в доме дяди. Там ему часто приходилось ощупывать себя в поисках переломов. Он словно вернулся на несколько лет назад.

Дверь сарая открылась. Рафи повернулся на звук. Судя по запаху, это был какой-то конюх. Вернее, двое. Возможно, те самые, которые отделали его. Рафи приготовился к тому, что его снова будут бить. Но вместо этого его схватили как щенка за воротник и рывком поставили на ноги.

— Давай, пошли к хозяину, он решит, что с тобой делать, — сказал один из конюхов, сопроводив слова толчком в спину.

Рафи запнулся обо что-то и растянулся на грязном полу. Тело пронзила боль. Все ушибы разом завопили. Постанывая, юноша кое-как поднялся.

— Давай, давай, хватит прикидываться!

Снова толчок. На этот раза юноша споткнулся о порог и ткнулся носом в траву с остатками росы.

— Ты что, не видишь, куда идешь?

— Не вижу, — ответил, поднимаясь Рафи.

— Не валяй дурака, парень, это тебе не поможет. Хозяин тебе задаст… Он терпеть не может придурков вроде тебя. Ты третий храбрец-самоучка за этот месяц. Три испорченных торо… Ох, достанется тебе! Давай, топай.

— Куда?

— Иди за мной. Карлос, запри дверь. — обратился к кому-то голос.

— Иди медленнее, — попросил Рафи. — Трава приглушает шаги… Я не хочу больше падать.

— Эй, ты что, слепой?

—Да.

— Слушай, Карлос, похоже, он действительно слепой как крот.

— Не может быть, — ответил второй конюх. — Я сам видел вчера, как он управлялся с Быстрым.

— Серьезно тебе говорю. Он не видит ничего.

— Ну и дела!..

— Вы долго будете удивляться? Отведите меня к вашему хозяину, — сказал Рафи. Говорить с разбитой губой было больно.

— Спешишь? Напрасно. Я бы на твоем месте не торопился. Ну ладно, пошли…

Конюх взял Рафи за плечо, и они направились к хозяину фермы. Ничего хорошего от этой встречи Рафи не ждал.

— Ну что, — начал хозяин фермы. — Загубил мне быка? Эй, куда ты смотришь? Смотри на меня…

— Хозяин, он слепой. Ничего не видит.

— Ты же сказал, что его поймали ночью, когда он забавлялся с мулетой.

— Да, это так. Но он действительно слеп…

— Это правда?

Рафи понял, что на этот раз обращаются к нему.

— Да, — ответил он. — Я слепой. И я загубил вашего быка. Бык, кстати, был неважный.

— Что ты говоришь? — хмыкнул хозяин. — Не понравился бык?.. Черт, да что я говорю… Ты ведь слепой. Как ты мог…

— Мог, — перебил его Рафи.

Ему все это смертельно надоело. Он чувствовал, что начинает злиться. По какой-то нелепой случайности он оказался втянут в эту историю, и теперь вынужден торчать здесь, избитый, отвечая на дурацкие вопросы. Куда уж лучше?..

— Мог, — повторил он. — Я матадор. Да, слепой матадор. Можешь верить, можешь — нет. Это твое дело.

— Хименес, — обратился хозяин к конюху, — это правда? Ты ничего не путаешь? Действительно этот парень был в загоне?

— Да, дон Мануэль, совершенно точно. Карлос может подтвердить. Я и сам не понимаю, как он мог так ловко управляться с быком…

— Ну-ка, расскажи, чего ради ты полез в мой загон? — спросил хозяин фермы у Рафи.

Тот коротко рассказал, как все было, про спор с крестьянами.

— Ну ладно, — протянул дон Мануэль и подошел вплотную к Рафи.

От него исходил такой же запах, как от его работников. Только чуть послабее.

— Матадор ты или нет, неважно. Из-за тебя я лишился быка. Если ты хоть какое-то отношение имеешь к корриде, должен знать, что хороший торо стоит дорого. Так что разговор, как понимаешь, пойдет у нас о деньгах.

— У меня нет денег… Все, что было, я отдал тем крестьянам, которые... Неважно, просто денег у меня нет. Ни песеты.

— Знакомая песня. Но тебе придется как-то их найти. Если ты думаешь, что мы в расчете только потому, что мои ребята отделали тебя, ты здорово ошибаешься… Я отправлю с тобой своего человека, и ты принесешь мне деньги. К полудню. Потом можешь отправляться на все четыре стороны.

— Я уже сказал, что у меня нет денег, — хмуро ответил Рафи.

— Ай-ай-ай… Что ж, придется тебе отработать их у меня. Это единственный выход.

— Я не могу задерживаться здесь надолго. Давай поступим так; я закончу одно дело, а потом вернусь и отдам тебе столько денег, сколько ты скажешь.

— А ты забавный малый, — весело сказал хозяин и вдруг резко и коротко ударил Рафи в живот.

Юноша рухнул на колени. «Сейчас начнется», — пронеслось у него в голове. Но новых ударов не последовало. Хозяин прошелся по комнате. Потом снова остановился напротив Рафи.

— Ну? Будешь дальше шутки шутить? — спросил он.

— Я не шутил, — прохрипел юноша.

— Значит, ты не шутник, а дурак. Тем хуже для тебя. Я не очень-то люблю первых — они все бездельники. Но вторых я не переношу на дух. От них одни неприятности… Вставай, парень. Вставай. И давай решим, какую работу ты будешь выполнять у меня.

— Я не буду ничего делать, — сказал Рафи, поднимаясь с колен. — Я предложил тебе выход. Ты отказался от денег… Как хочешь. Но работать на тебя я не буду.

Рафи ждал, что его опять начнут бить, и приготовился к этому. Но хозяин, видимо, не любил прибегать к физической силе лишний раз.

— Послушай, парень, я не хочу быть грубым с тобой. Во-первых, сам я не очень люблю грубость, а во-вторых, ты калека. А издеваться над калекой нехорошо. Так меня воспитали… Поэтому давай попробуем договориться.

— Я предложил…

— Я слышал, что ты предложил, — резко сказал хозяин. Потом добавил уже мягче: — Но это меня не устраивает. Я плохо тебя знаю, и у меня нет никаких оснований верить тебе. Кто знает, может быть, если я отпущу тебя сейчас, ты просто улизнешь и будешь потом посмеиваться над незадачливым фермером.

— Я дам слово...

— Ах, ах, ах… Как это благородно! — рассмеялся хозяин. — Я не знаю, стоит ли чего-нибудь твое слово. У меня нет привычки верить первому встречному. Так что тебе придется согласиться на мои условия. Все-таки как-никак, а это ты забрался в чужие владения и причинил ущерб. И ведь наверняка прекрасно знал, чем это может закончиться… Но полез. Теперь нужно отвечать за свои поступки… Как тебя зовут?

— Рафи.

— Нужно отвечать за свои поступки, Рафи, — продолжил хозяин. — Мы поступим по справедливости. Ты будешь выполнять работу, которую я тебе поручу. За это я буду честно платить тебе, как всем своим работникам. Не больше, но и не меньше… Ну и из этого жалованья я буду брать с тебя деньги за быка— По-моему, это очень справедливо. Как только вся сумма будет выплачена, ты свободен. Можешь отправляться по своим делам.

— И сколько времени для этого потребуется? — спросил Рафи. Естественно, такой вариант его не устраивал, но все же он понимал, что хозяин фермы абсолютно прав.

— Ну, все зависит от того, что ты можешь делать… И как будешь работать, разумеется. Впрочем, ты ведь слепой… Не думаю, что ты сможешь выполнять работу, за которую я плачу хорошие деньги… Думаю, тебе придется пробыть здесь около года. Может, поменьше, месяцев девять-десять.

—Это очень долго. Очень… Меня, и правда, ждет одно очень важное дело, — в голосе Рафи послышались умоляющие нотки.

— Все в твоих руках. Работай хорошо, и уедешь отсюда через полгода.

— Это тоже слишком большой срок…

— А что, ты хотел бы управиться за пару дней? Послушай, приятель, ты мне уже порядком надоел. Я с тобой потерял кучу времени. Пойми, что условия здесь диктую я, а ты только соглашаешься. У тебя нет выбора. Чем быстрее ты это поймешь, тем быстрее сможешь начать зарабатывать деньги на свое освобождение.

Рафи стоял, опустив голову, и лихорадочно соображал, как можно выкрутиться из этой истории. Хотя «выкрутиться» — не совсем то слово. Он не хотел выкручиваться. В конце концов, он не был каким-то проходимцем, не способным ответить за свой поступок. Он был матадором. И значит, он должен был найти способ решить дело миром, не задерживаясь на ферме слишком долго. Но ничего толкового в голову не приходило.

— Не грусти, — сказал хозяин. — Пожаловаться на несправедливость ты не можешь, а это очень неплохое утешение. Конечно, не для каждого, а для того, у кого в голове хоть что-то есть. Давай-ка решим, чем ты будешь заниматься. Что ты умеешь делать?

— Убивать быков, — ответил Рафи.

— Гм… А что-нибудь полезное можешь?

— Когда-то я мог много чего… Но теперь я матадор.

— Нет, приятель, — ласково сказал хозяин. — Ты теперь такой же простой работяга, как тот же Хименес, с которым ты уже имел несчастье познакомиться. Не испытывай мое терпение, скажи, что ты можешь делать?

— Не знаю, — опустил голову Рафи.

— Ну, что ж… Придется мне самому подумать. Вот забавно, а что может делать полезного на ферме слепой? М-да, задачка… Ты ведь даже навоз убирать не сможешь.

Рафи промолчал, хотя это стоило ему огромного труда. Навоз! Это говорят ему, матадору, которому рукоплескала столица! Чертов фермер. Чертовы крестьяне. Чертовы быки! Рафи скрипнул зубами.

— Злишься? — спросил хозяин, — Зря. Если бы ты мог делать что-нибудь полезное, и речи о навозе не было бы. Ладно, для начала отправлю тебя на кухню— Будешь помогать моей кухарке. Эта старая ведьма уже давно клянчит себе помощника на черную работу. Думаю, мыть посуду и чистить овоши ты сможешь. Так что пока поработаешь там. И давай сразу договоримся: ты ведешь себя как следует, а я честно плачу тебе жалованье. И в свой срок ты отправляешься дальше своей дорогой. Все по-честному. Как я уже говорил, тут правда на моей стороне. Вижу, что парень ты хороший, поэтому, если будешь молодцом, мы сможем пересмотреть условия.

— Как?

— Если докажешь, что ты человек надежный, я отпущу тебя за оставшимися деньгами под честное слово. Но, — добавил хозяин, увидев, как Рафи вскинул голову, — особенно не обольщайся. Тебе придется очень постараться, чтобы это случилось… Ну, по рукам?

Рафи кивнул. Больше ему ничего не оставалось.

С этого дня Рафи пришлось сменить мулету на половую тряпку, а шпагу — на кухонный нож.

Кухарка, которая носила красивое имя Кармен, действительно оказалась, как тут же убедился Рафи, старой ведьмой.

Когда кто-то из работников фермы привел его на кухню и, ухмыляясь от уха до уха, сказал старухе, что привел ей долгожданного помощника, она чуть не обварила обоих кипятком. Таких визгов и ругательств Рафи не слышал даже от проституток из самых бедных кварталов.

— Нашли, кого прислать! — завывала она, в то же время деловито громыхая кастрюлями. — Он же собственного носа не видит! Прикажете мне еще и за этим калекой присматривать, чтобы не напакостил мне тут?

Провожатый Рафи пытался что-то возразить, но все попытки закончились тем, что старуха пообещала подсыпать лично ему в тарелку крысиного яда, если он сейчас же не уберется с глаз долой. Что провожатый с превеликим удовольствием и сделал, оставив Рафи наедине с этой фурией.

Кухарка сразу окрестила его кротовьим выродком и сообщила, что при первой же его оплошности она собственноручно выльет ему за шиворот какое-нибудь кипящее варево.

В общем, начало новой жизни Рафи было многообещающим.

Первое время он жил словно во сне. Ему не верилось, что он из-за собственной глупости и гордости оказался в таком плачевном положении. Подумать только, он, Рафи, — помощник кухарки! Это попросту не укладывалось в голове. Поэтому он лишь тупо выполнял распоряжения старухи Кармен, не всегда даже отдавая себе отчет в своих действиях. И лишь по чистой случайности он ни разу за эти дни не допустил ни одной ошибки, так что даже въедливой старухе было не к чему прицепиться.

Он мыл посуду, носил воду и дрова, разжигал печь, чистил овощи, кормил объедками свиней. Словом, выполнял всю самую черную работу. Но Рафи казалось, что все это делает не он, а кто-то другой. Лишь на исходе первого месяца он начал свыкаться с мыслью, что его новая жизнь — реальность, от которой никуда не денешься.

К этому времени он уже успел завоевать некое подобие симпатии у Кармен, познакомиться поближе с остальными работниками фермы и научиться хорошо чистить репу и морковь. А главное, перестал чувствовать себя жестоко обманутым судьбой в очередной раз. Нельзя сказать, что он смирился со своим положением. Но все же осознание того, что жаловаться на несправедливость он не может, было.

В самом деле, он прекрасно знал, что за взрослого торо хозяин фермы мог получить неплохие деньги. И он, Рафи, по сути лишил его честно заработанных денег только из-за желания доказать первым встречным, что он хороший тореро. Послушайся он тогда голоса рассудка и откажись от этой затеи, ничего этого не случилось бы. Но он пошел на поводу у собственного тщеславия и гордыни. И теперь получает по заслугам.

Нет, у него не было обиды на хозяина фермы, которого все рабочие за глаза называли просто Мануэль. Рафи быстро понял, что этого человека любят и уважают и что избиение нарушителя спокойствия было продиктовано исключительно желанием конюхов защитить интересы хозяина. Хименес и Карлос вскоре извинились перед Рафи, чем окончательно убедили его в том, что он попал не в компанию мучителей и рабовладельцев, а к совершенно нормальным людям, живущим по суровым, но справедливым законам.

Конечно, все это не делало его пребывание на ферме счастливым. Но все же несколько облегчало его участь пленника, каковым он себя считал.

Когда пришла пора получать первое жалованье, хозяин позвал его к себе. Рафи нашел дом дона Мануэля самостоятельно. Вообще, все очень быстро поняли, что этот слепой юноша практически ни в чем не уступает людям с нормальным зрением. И никого уже не удивляло, что он в свое время выходил на арену.

— Ну что, Рафи, — сказал дон Мануэль, когда юноша появился на пороге его кабинета. — Как мы и договаривались, деньги я тебе плачу точно в срок. То есть забираю их себе точно в срок. Кармен отзывается о тебе хорошо. Честно говоря, на моей памяти это в первый раз… Так что если будешь и дальше так же хорошо работать, я найду тебе другое занятие. Более подходящее…

— Какое, например?

—Скоро приезжает мой младший сын. Он учился в столице, но, видать, наука не идет ему впрок. Этот негодник, видите ли, хочет быть тореро, поэтому и палец о палец не ударил, чтобы хоть чему-нибудь полезному научиться…

Дон Мануэль вздохнул. Рафи понял, что он очень любит сына. Только странно, что он вдруг заговорил о нем. Никто на ферме и словом не обмолвился, что у хозяина есть дети.

— Ну вот, — продолжил дон Мануэль после паузы. — Ты мог бы дать ему несколько уроков… Разумеется, после того как покажешь мне, что ты за тореро.

— Почему ты не отдашь его в школу матадоров? В столипе его быстро научили бы бою быков, — спросил Рафи.

— Я не очень-то доверяю всяким там школам. Их интересуют только деньги. А на кону будет стоять жизнь моего сына. К тому же… Я еще надеюсь отговорить его. Ты покажешь ему пару приемов, а там ему, может, и надоест это занятие. Или я придумаю, как его отговорить… В общем, нужно просто сделать вид, что ты его учишь. За это я буду платить тебе больше, чем сейчас,

— Но, мне кажется...

— Тебе ничего не должно казаться. Впрочем, об этом еще рано говорить. Отправляйся пока обратно на кухню, Рафи, а через месяц посмотрим. Считай, что первый взнос за быка сделан.

Следующий месяц пролетел еще быстрее. Старая кухарка не давала Рафи ни минуты покоя, награждая его за это, впрочем, лакомыми кусками с хозяйского стола и тем, что вместо «кротовьего выродка» называла его теперь просто «сынок».

Постепенно Рафи разузнал очень много о хозяине. Кармен работала на кухне, еще когда ферма принадлежала деду Мануэля. Правда, тогда она была совсем маленькой девочкой, помогающей по хозяйству кухарке. Она-то и рассказала Рафи, что старший сын хозяина тоже был тореро. Вернее, хотел им стать. Но отец воспротивился этому. Он мечтал, чтобы старший сын помогал ему управлять фермой, а потом, со временем, взял бы это дело целиком в свои руки. Но парень был упрямый и однажды, после особенно сильной ссоры, сбежал из дома. Тогда ему было пятнадцать.

Для Мануэля это был настоящий удар. Уже потом, спустя несколько лет, до него дошли слухи о том, что его сын стал-таки матадором. Причем, как утверждали люди, видевшие его на арене, очень неплохим. Но это не произвело на отца никакого впечатления. Он был по-прежнему обижен на сына, который пошел против родительской воли. Отец возлагал теперь все надежды на младшего. Но и тот, похоже, не горел желанием разводить быков. Хотя, как рассудительно сказала Кармен, мальчишеские мечты могут так и остаться мечтами, если отец вовремя возьмет в руки ремень. Рафи в этом сомневался, но благоразумно промолчал. Несмотря на «сынка» и усиленное питание, спорить со старухой он побаивался.

Время шло. День сменяла ночь, затем опять приходил день, который был точным повторением предыдущего. Рафи работал от зари до зари, ел, спал. И старался ни о чем не думать. Без конца мусолить вопрос, что будет, когда он найдет цыганку (а в том, что он рано или поздно ее найдет, Рафи не сомневался), было бесполезно. Он не был уверен, что она вообще сможет ему хоть чем-нибудь помочь.

Бежать с фермы он передумал давно. Поначалу такие мысли приходили в голову, но он понимал, что это был бы бесчестный поступок. Все-таки между работой в доме дяди, вернее, тем, что за ней стояло, и его нынешним положением была пропасть. Там правда была на его стороне, что бы он ни сделал. Но здесь… Здесь Рафи был вовсе не уверен в своей правоте. А если не уверен в том, что ты абсолютно прав, лучше ничего не делать. Потому что жить дальше с памятью о том, что поступил однажды не так, как должно, — не слишком приятное занятие. Рафи вовсе не хотел, чтобы ему было стыдно хотя бы за один день своей жизни.

Часто он вспоминал Веронику и Мигеля. Но старался гнать от себя эти воспоминания. Ничего, кроме горечи, они не приносили. А Рафи был не из тех людей, которые обожают горевать. Тот, кому приходилось много страдать, относится к своему горю без всякого уважения, старается подальше задвинуть его в тайник души и не выпускать. Любят свое страдание и себя в страдании лишь те, кто не знает, что такое настоящее горе.

Иногда Рафи думал и о хозяине цирка, который, по сути, много сделал для него. Гораздо больше, чем кто-либо. Рафи было жаль, что он исчез, не попрощавшись с ним— Наверное, стоило бы… Но тогда он просто не смог найти в себе сил, дождаться утра и уйти, как полагается. Рафи решил, что обязательно попытается потом найти его. Хотя бы для того, чтобы извиниться.

Так прошел месяц. Потом еще один. Для Рафи ничего не менялось. Он работал на кухне, выполняя приказы старой Кармен и терпя ее придирки, понемногу отрабатывал деньги, которые был должен… И ждал. Ждал, когда, наконец, сможет отправиться в путь. Каждый день, проведенный во тьме, ложился тяжелым грузом на его сердце. Теперь, когда забрезжила хоть призрачная, но все же надежда, было так трудно сидеть сложа руки, не предпринимая ничего, чтобы осуществить свою мечту.

Несколько раз Рафи пытался поговорить с хозяином, чтобы получить другую работу, за которую тот платил бы больше. Но дон Мануэль твердил одно — подожди…

Лишь спустя три месяца после их последнего разговора хозяин вызвал Рафи к себе.

— Ну что, — сказал он, — хочешь уйти с кухни?

— Конечно, — ответил юноша.

— Кармен будет жалеть.

Они рассмеялись. Оба хорошо представляли себе, в каких выражениях старая кухарка может выразить свое сожаление.

— Хорошо, — оборвал смех дон Мануэль. — Приехал мой сын. Я бы хотел, чтобы ты с ним познакомился. И, если получится, подружился…

— Зачем?

— Ты хочешь отработать свой долг и получить свободу?

— Хочу.

— Тогда к чему лишние вопросы? Если тебе удастся сойтись с ним поближе, ты сможешь правильно объяснить ему, что такое коррида. Авось он выбросит из головы идею быть матадором. Если же этого не случится… Тогда ты дашь ему несколько уроков. Только учти, речь идет о жизни моего сына. Так что учи как следует.

— Но… — Рафи не хотел говорить этого, но должен был, потому что не имел ни малейшего желания хоть в чем-то обманывать этого человека. — Но как ты можешь доверять мне учить твоего сына бою быков? Ведь я слепой…

— Я кое-что разузнал о тебе, Рафи. В столице помнят твои выступления. Надежные люди сказали мне, что таких тореро, как ты, — поискать. Если ты мог убивать быков, то найдешь способ и обучить этому. Конечно, я мог бы нанять и другого тореро… Но учиться всегда лучше у того, кто может делать чудеса. Ну, возьмешься?

— Возьмусь, — кивнул Рафи. — Но что, если он откажется от своей идеи?

— Тогда я буду считать, что ты выплатил мне весь долг за быка. И ты сможешь отправиться по своим делам. По рукам?

—Да.

— Тогда пошли, познакомлю тебя со своим сыном.

ГЛАВА 11

Сына хозяина фермы звали Мигель. Когда Рафи услышал это имя, не смог сдержать возглас удивления. Но больше ничего схожего со своим другом Рафи не заметил. Этот Мигель был тихим, молчаливым юношей, прохладно вежливым. У него была привычка подолгу думать над каждым своим словом, поэтому говорил он медленно и всегда очень коротко.

Сначала Рафи показалось, что хоть как-то сблизиться с этим парнем будет невозможно. Но постепенно он понял, что то, что он принял за высокомерие, смешанное с нелюдимостью, — на деле всего лишь робость человека, привыкшего жить под властью собственного отца.

Как только разобрался в этом, дело пошло на лад. Он сам не ожидал от себя, что обладает способностями педагога. Однако уже через неделю их ежедневного общения, Мигель более чем охотно болтал с Рафи, видимо, увидев в нем человека, разделяющего целиком и полностью его интересы.

Оказалось, он тоже слышал про Рафи и даже был один раз на его выступлении. На самом последнем, как понял Рафи из восторженного рассказа Мигеля. Эта слава Рафи тоже была причиной, по которой Мигель был так робок в начале их знакомства.

На кухне Рафи больше не появлялся. Кармен была, конечно, в ярости, но это уже не пугало молодого матадора. Теперь он был вне пределов ее досягаемости. Правда, если они вдруг встречались днем, она тут же вспоминала «кротовьего выродка».

Свободное время Рафи проводил либо в беседах с Мигелем, либо тренируясь в каком-нибудь скрытом от любопытных глаз месте. Он по-прежнему не любил, когда на него смотрели вне арены. Однажды Мигель попробовал притаиться, чтобы понаблюдать за тренировкой матадора, но Рафи без труда почувствовал его присутствие и сказал, что, если поймает его еще раз за этим занятием, ни о каком обучении тот может больше не думать. Сказано это было тихо и очень вежливо, но Мигель уловил в этом спокойствии такую подавленную ярость, что ретировался, даже не извинившись. После этого он даже не пытался делать что-то без разрешения Рафи.

Сказалось изменение статуса и на жизненных условиях Рафи. Ему как учителю отвели небольшую комнату во флигеле дома. Обедал он теперь не с остальными работниками, а за хозяйским столом. И вообще, пожаловаться на жизнь никак не мог. Даже в цирке, когда он был на вершине славы, к нему не относились с таким уважением.

Это было приятно, но не больше. Рафи все равно не собирался задерживаться на ферме дольше, чем это будет нужно, чтобы полностью погасить свой долг. И всеми силами старался приблизить этот день.

Когда он счел, что уже достаточно хорошо изучил Мигеля, у них состоялся первый разговор, касающийся непосредственно корриды. Конечно, они и раньше говорили об этом, но Рафи старался отделываться ничего не значащими словами и замечаниями. Теперь же, по его мнению, настало время поговорить об этом всерьез— В этом ему помог сам Мигель, который и начал этот разговор.

Они сидели на крыльце дома, наслаждаясь погожим днем.

— Когда ты начнешь учить меня? — спросил Мигель. — Уже столько времени прошло… Отец сказал, что ты покажешь мне хотя бы основные приемы. А ты только отшучиваешься… Ты считаешь, что из меня не выйдет хорошего тореро?

— Выйдет из тебя матадор или нет, может показать только бык. Я не знаю, Мигель. Знаешь, когда я был мальчишкой, один человек сказал мне, что научить чему-то нельзя. Можно только научиться…

— Я не понимаю.

— Если ты чего-то очень хочешь, тебе вовсе не обязательно искать того, кто тебе поможет этого добиться. Надо действовать самому. Тебе уже пятнадцать… Я убил своего первого быка, когда был на три года моложе, чем ты сейчас. Убил, хотя меня никто не учил это делать.

— Хочешь сказать, что я должен попросить у отца быка и сразиться с ним?

Рафи промолчал. Он и сам не знал, к чему сказал Мигелю все это. Это его озадачило. Учитель должен знать ответы на все вопросы. Или уметь их быстро находить. У него же самого вопросов было куда больше, чем ответов. Рафи начал сомневаться в том, что справится со своей задачей. Конечно, можно было поступить проще — просто показать парню несколько пасе да рассказать пару хитростей. Но он понимал, что это будет предательством по отношению к Мигелю, да и к его отцу тоже. Его самого предавали — это было, но сам он предавать не хотел. Поэтому, прежде чем ответить Мигелю, он долго молчал, обдумывая свой ответ.

— Нет, — сказал он наконец. — Тебе не нужно убивать быка. Просто я хочу, чтобы ты знал: все, что я тебе покажу, не будет стоить и песеты, пока ты не выйдешь один на один с быком. Только он сможет чему-то тебя научить. Я же могу лишь подготовить тебя к твоему первому уроку. И еще… Твой старший брат… Только ты не обижайся, хорошо? Твой старший брат поступил так, как человек, действительно желающий добиться своего, понимаешь? Я не призываю тебя убегать из дома… Просто хочу, чтобы ты понял разницу между «учить» и «учиться». Я уверен, что он стал хорошим матадором.

— Мой старший брат, — усмехнулся Мигель, — думал только о себе. Ему было наплевать на отца… Я так поступать не хочу. Мечта мечтой, но есть еще такая вещь, как долг.

— Я согласен. Но речь не о том, что хорошо, а что плохо. Как нужно поступать, а как лучше не делать… Пойми, я говорю лишь о различии между действиями человека, который учится сам, и действиями того, кто хочет, чтобы его научили. Твой брат учился сам. Не дожидаясь учителя… Кстати, как его зовут?

— Кого?

— Твоего старшего брата?

— Так же, как и меня, — Мигель. Нас так назвали в честь деда. У нас в роду все Мигели и Мануэли. Если у меня будут сыновья, я их назову в честь их деда. Так принято у нас в…

— Подожди, — оборвал его Рафи. — Твой старший брат — Мигель?

— Ну да. Что в этом особенного? Имя как имя… Почему ты побледнел? Ты его знаешь?

— Я знавал матадора, которого зовут именно так. Но не уверен, что это твой брат… Да нет, конечно же, не он. Сколько твоему брату сейчас должно быть лет?

— Наверное, около тридцати… Он ушел, еще когда я был маленьким Плохо его помню. Он был очень веселым. Вот единственное, что мне запомнилось. Всегда шутил…

Рафи потер виски. Нет, не может быть… Он просто не верил в такие совпадения. Хотя разум говорил ему, что очень многое сходится. Если это и простое совпадение, то оно чертовски смахивает на чудо. Рафи попытался вспомнить, говорил ли когда-нибудь Мигель, что у него есть младший брат. Нет, кажется, не говорил. Впрочем, он вообще избегал разговоров о своей семье и своем прошлом. Так что это ничего не значит. Или значит?

— Но что мы все о моем брате? — сказал Мигель. — Я не хочу поступать с отцом, как он. И точка. Ты будешь учить меня?

— Буду, — ответил Рафи. — Принеси-ка мою мулету.

С этого дня Рафи начал обучать Мигеля искусству матадора, рассудив, что трудности учения подействуют куда лучше, чем всякие рассказы об ужасах корриды.

Каждое утро на рассвете он поднимал Мигеля, и они отправлялись на задний двор, где матадор снова и снова заставлял своего ученика выполнять одни и те же движения. Как когда-то давным-давно его самого заставлял это делать его учитель.

Мигель был послушным учеником. Но Рафи чувствовал, что ему не хватает самого главного — страсти. Мигель прилежно выполнял все указания, стараясь, чтобы каждое движение было безупречным, но делал это так, словно зазубривает скучный урок.

Время от времени дон Мануэль интересовался успехами сына. Но Рафи каждый раз лишь качал головой. Он уже понял, что из Мигеля вряд ли выйдет хороший тореро. Но чтобы юноша сам понял это, ему нужно было хоть раз выйти против настоящего быка. А это был смертельный риск. И Рафи это знал— Как знал и то, что упорство ученика может не иссякнуть и через десять лет.

Однажды, когда они отдыхали после очередного занятия, Рафи спросил:

— Мигель, а ты можешь мне сказать, почему ты захотел стать матадором?

— Ну… Это ведь так красиво…

— Да? А ты когда-нибудь видел, как из распоротого живота вываливаются кишки? И пока матадора несут с арены, кому-нибудь приходится идти рядом и нести их в руках. Скользкий сизый комок кишок в руках позеленевшего от впечатлений человека. Вот что такое коррида, Мигель. А еще блохи, ползающие в редкой шерсти на брюхе убитого быка. Они копошатся там, как муравьи в муравейнике…

— Зачем ты мне это говоришь? Думаешь, меня это испугает?

— Нет. Я хочу, чтобы ты понял еще одну вещь. Только когда смотришь со стороны, у тебя есть шанс увидеть красоту. Когда подходишь поближе, от красоты не остается и следа. Если ты ищешь в корриде красоту — лучше наблюдай за боем, с трибуны.

— Хорошо. А почему ты стал матадором?

— А вот этого я тебе сказать не могу.

— Почему?

— Потому что настоящую любовь и настоящую страсть нельзя объяснить словами. Это можно лишь чувствовать.

— Но я чувствую…

— Не думаю. Если бы у тебя все было всерьез, ты бы пожал плечами в ответ на мой вопрос. И это был бы самый лучший ответ.

— Напрасно ты так говоришь…

— Мы сделаем вот что, — решился вдруг Рафи. — Завтра ты выйдешь против быка, Я рассказал тебе все, что знал. Пришла пора тебе самому поучиться у торо. Он куда лучший учитель, чем я.

— Здорово! — воскликнул Мигель.

Рафи уловил в этом радостном возгласе фальшивую нотку, но говорить ничего не стал. Как ни странно, слова гораздо чаще бывают бесполезны, чем думают люди.

— Но… Это будет новильо? — осторожно спросил Мигель.

— Нет, — резко ответил Рафи. — Это будет настоящий торо. И я прослежу, чтобы твой отец не подпилил ему рога.

— Но ведь я еще ничего толком не умею… — запротестовал Мигель. — Все тореро сначала пробуют силы на новильо…

— Я не пробовал.

— Это же опасно…

— А ты как думал?

— Боюсь, что отец не позволит мне, — сделал последнюю попытку несчастный Мигель.

— Позволит. Можешь мне верить. Я знаю, как уговорить его.

С этими словами Рафи встал и, не слушая больше возражений юноши, пошел искать Мануэля.

— Ты с ума сошел, — сказал хозяин фермы, когда Рафи изложил свою просьбу. — Он же мальчишка. К тому же ты сам мне говорил, что у него неважно получается управляться с мулетой.

— Будет куда хуже, если он потратит лучшие годы своей жизни на то, что на самом деле ему не нужно. Бык вряд ли убьет его. А запоздалое разочарование сделает это наверняка.

— По мне лучше разочаровавшийся, но живой сын. Одного я уже потерял. Пусть хоть второй останется со мной.

— Ты пытаешься распорядиться тем, что тебе не принадлежит. Он хочет быть матадором. Вернее, думает, что хочет. Дай ему возможность самому убедиться, что из этой затеи ничего не выйдет. Не заставляй его впустую тратить часть жизни. К тому же я буду рядом. Бык не убьет его, обещаю. Разве что испугает. Если все так, как я думаю, на этом карьера матадора для твоего сына закончится. И ты получишь его целиком.

— Неужели нет другого способа добиться этого?

— Нет. И когда я говорю «нет», значит, действительно такого способа не существует. Я знаю корриду, знаю быков и знаю твоего сына. Из него не выйдет тореро. Но доказать ему это можно только так. Не волнуйся, — мягко сказал Рафи. — Я не брошу его одного.

— Но почему ты не хочешь дать ему новильо?

— Это будет убийство, дон Мануэль, как ты не понимаешь? С молодым бычком он, может быть, справится. Но тогда рано или поздно придет день, когда он выйдет против взрослого быка. А меня может не оказаться рядом. И бык его прикончит. Обязательно. А если не прикончит, то в конце жизни Мигель поймет, что занимал чужое место. Точнее, он будет это знать все время. Но только перед смертью поймет, почему счастливые дни в его жизни можно пересчитать по пальцам. Исправлять что-либо будет уже поздно. Он умрет разочаровавшимся… А что может быть хуже, когда на смертном одре понимаешь, что прожил чужую жизнь? Неужели ты пожелаешь такую участь своему сыну? Сейчас все можно изменить. Ты можешь сделать сына счастливым. Не отказывайся от этого.

— Хорошо, — после долгого молчания сказал дон Мануэль. — Считай, что ты меня уговорил. Но учти, если бык покалечит или убьет его... Ты пожалеешь, что черт занес тебя однажды на мою ферму.

— Напрасно ты так, — с упреком сказал Рафи.

— Ладно. Иди, я распоряжусь насчет быка. Когда он должен быть готов?

— Завтра утром, — ответил Рафи.

Слова отдались эхом в пустой комнате. Рафи не мог видеть, но почувствовал, как вздрогнул Мануэль.

Рафи прекрасно понимал, что рискует. Он мог положиться лишь на себя, на свой опыт и чутье. Если слух его подведет, сын Мануэля может погибнуть. Но другого выхода он не видел. То есть он мог, конечно, потратить еще несколько лет своей жизни на то, чтобы поразвлекать Мигеля и его отца, пока тем не надоест играть в эти игры. Но это была бы слишком большая жертва. Даже если бы ему не надо было спешить к цыганке, даже если бы он мог видеть и у него не было бы никакой цели в жизни, это была бы слишком большая роскошь. А в его положении это становилось настоящим расточительством. Поэтому Рафи и решил рискнуть. Он понимал, что это не очень хорошее решение. Что Мигель может стать жертвой его, Рафи, интересов. Но из двух зол надо было выбирать то, у которого меньше возможностей испортить жизнь.

Вечером, накануне испытания Мигеля, Рафи еще как следует взвесил свой план. Вроде бы предусмотрено все. Хотя он прекрасно знал, что, едва начинается бой, все планы летят к черту.

Так, сомневаясь в правильности своего решения, он уснул.

Рано утром он разбудил Мигеля, и они вместе отправились к дальнему загону, где их ждал бык. Несмотря на ранний час, их уже поджидали дон Мануэль и еще несколько работников фермы, Рафи узнал голос Хименеса.

Это Рафи не понравилось. Он подошел к хозяину.

— Что они здесь делают? — спросил он, кивнув в ту сторону, откуда доносились голоса.

— Они пришли помочь. Оттащить быка или отвлечь его...

— Глупость. В случае чего, с быком я и один справлюсь. А зрители заставят Мигеля нервничать.

— Я не могу их прогнать, — сказал дон Мануэль.

— Почему?

— Ты все-таки слепой. Можешь не успеть…

— Я помню, что слепой. Можешь поверить, такие вещи не забываются. Но лишние люди — это плохо для Мигеля.

— Они никуда не уйдут, — твердо сказал хозяин.

Рафи пожал плечами.

— Дело твое. Я предупредил. Парень начнет дергаться и наделает ошибок. Вот все, чего ты добьешься.

— Они никуда не уйдут, — повторил дон Мануэль.

Рафи снова пожал плечами и позвал:

— Мигель, подойди сюда, пожалуйста.

— Что?

Голос у юноши дрожал от волнения. Во всяком случае, Рафи надеялся, что от волнения. А не от страха.

— Ты в порядке? — спросил Рафи.

—Да.

— Ты видишь быка?

— Конечно.

— Как он тебе?

— Он огромный. Никогда не думал, что быки бывают такими большими… Отец специально нашел для меня самого крупного?

— Нет. Я думаю, что на самом деле он выбрал самого маленького. Просто с трибуны все быки кажутся небольшими. И справиться с ними может и ребенок… На арене все немножко по-другому. Впрочем, ты скоро сам все поймешь. Главное — не бойся. Помни, что я рядом.

— Зачем отец позвал сюда рабочих?

— Для твоей безопасности.

— Мне это не нравится.

— Не волнуйся. Не слушай никого, кроме меня. Не подходи слишком близко к быку. Тебе не нужно производить впечатление на публику. Если он собьет тебя с ног, не пытайся встать. Постарайся развернуться так, чтобы можно было отпихнуть его морду ногами. Не поворачивайся к нему боком, если окажешься на земле.

— Черт, — слабо сказал Мигель. — Мне кажется, что я еще не готов. Ты уверен, что научил меня всему?

— Всему, чему мог. Остальному научит бык. Если хочешь, можешь отказаться от боя. Но учти, что тогда тебе придется вообще отказаться от идеи стать тореро.

— Почему? Я могу потренироваться еще немного, а когда пойму, что готов, вот тогда…

—Ты никогда не будешь готов, Мигель. Маленький трус, живущий в тебе, найдет целую кучу отговорок и через год, и через пять. У тебя есть один выход — расправиться с ним сейчас. Раз и навсегда.

— Это не трусость. Это осторожность и здравый смысл.

— Осторожным будь на арене, а не перед тем, как на нее выйти. Я не собираюсь тебя уговаривать. Или ты убиваешь сегодня этого быка, или я ухожу, а ты ищешь себе другого учителя.

— Разве отец тебя так просто отпустит?

Рафи поморщился. Ему напомнили, что он здесь всего лишь пленник и должник. Он не ожидал таких слов от Мигеля, и потому они были вдвойне неприятны.

Он приблизился вплотную к юноше и схватил его за руку так, что тот ойкнул.

— Послушай меня внимательно. Коррида и смерть — понятия неразделимые. Это не игрушки. Если ты хочешь просто нравиться девушкам, для этого есть более простые и безопасные способы. Матадор должен нести смерть и уметь ее принимать. Там, — Рафи кивнул в сторону загона, где хрипло мычал бык, — одного из вас ждет смерть. И ее нельзя избежать. Она уже там, в самом центре арены, и не собирается уходить с пустыми руками… Так будет всегда. Смерть всегда будет рядом с тобой, как только ты окажешься на арене. Будешь ты готов или нет — неважно. Ей это безразлично. В этом круге она собирает свой урожай. И тот, кто в него входит, принимает правила этой игры… Это ее территория. Так при чем здесь твой отец? Он что, сможет договориться и со смертью? Ты сам захотел пойти по этой дороге. Тебя никто не заставлял брать в руки мулету. Так какого черта ты вспомнил про своего папочку? Думаешь, он тебе будет сопли мулетой вытирать?

Рафи нарочно говорил грубо. Он должен был наставить Мигеля проявить себя. Все, что было в Мигеле плохого и хорошего, должно было показаться сейчас, все без утайки, во всей своей полноте. Причем понять это должны не только окружающие, но прежде всего сам Мигель. Сегодня должны были разрушиться все его иллюзии. Сегодня он должен был узнать себе цену и поверить в нее. Поэтому Рафи не стеснялся в выражениях.

— Ну? — сурово спросил он. — Ты готов?

— Готов, — нехотя ответил Мигель.

— Помни все, что я тебе говорил. Будь осторожен. И я очень тебя прошу… Никогда не прикрывайся больше своим отцом. На арене он тебе ничем не сможет помочь. Поэтому не надейся на него.

— Я понял, — сказал Мигель. — Извини меня. Я действительно говорил, как избалованный ребенок. Хотя… Знаешь, мне кажется, что я и есть избалованный ребенок, играющий в игры, смысла которых не понимает.

— Хорошо, что ты это понял сейчас… Очень хорошо. Это сохранит тебе жизнь. Ладно, иди… Бык уже заждался тебя.

Мигель зашел за ограду загона.

Рафи подошел вплотную к низкому ограждению, держа наготове капоте. Рядом встал дон Мануэль.

— И все-таки мне кажется, что это была плохая идея, — сказал он.

— Скажи своим людям, чтобы встали с разных сторон загона и не шумели. Мне нужна тишина. И не бойся. В конце концов, твой сын — мужчина.

— Тебе легко говорить… — проворчал хозяин фермы.

Рафи услышал, как Мигель тонко крикнул:

— Торо! Хью! Хью!

Бык не заставил себя уговаривать. Он бросился решительно, будто хотел одним ударом покончить со странным человеком, дразнившим его.

Рафи обратился в слух. Он почти не дышал, чтобы не упустить ни одной, даже самой незначительной детали боя. Он понимал, что от него сейчас зависит очень многое. Жизнь юноши по имени Мигель.

Несмотря на его предупреждение, рабочие, стоявшие вокруг загона, после первой же удачной вероники начали бурно выражать свои эмоции. Им казалось, что они делают доброе дело, подбадривая громкими криками сына их хозяина.

Рафи стиснул зубы. Дураки. Они не понимают, что оказывают ему медвежью услугу. Он толкнул в бок хозяина.

— Скажи, чтобы они заткнулись.

Дон Мануэль крикнул, но это не возымело на распаленных мужчин никакого действия. Крики стихли лишь на несколько мгновений.

Рафи крепко зажмурился, как бывало всегда, когда ему нужно было как следует сосредоточиться. Почему он так делал, для него самого было загадкой. Зачем слепому закрывать глаза? Но это всегда помогало. Он очень надеялся, что поможет и сейчас. Если бы только не эти крики… Ему казалось, что они оглушают его даже больше, чем рев трибун на столичной арене. Впрочем, тогда от него не зависела чужая жизнь.

— Черт, он боится… — услышал он рядом шепот хозяина, — Он чертовски боится этого быка. Надо прекращать. Рафи, надо остановить это.

— Все идет как надо. Я слышу, что он боится. Это хорошо. Это очень хорошо…

— Но, Рафи…

— Молчи. Не мешай мне.

Бык был очень послушным. Он делал именно то, чего от него добивался матадор. С этой стороны никаких сюрпризов ждать не приходилось. Но вот Мигель заставлял Рафи то и дело морщиться, как от зубной боли. Он делал ошибку за ошибкой. Удивительно, как бык еще не наказал его. Рафи понял, что это представление действительно пора прекращать. Судя по суматошным движениям Мигеля, в которых не было и намека на правильные, выверенные пасе матадора, парень просто умирал от страха. Что ж, это хороший урок. Рафи был почти уверен, что юноша уже десять раз раскаялся в своем желании стать тореро.

Он взялся за жердь ограждения и занес ногу, чтобы одним прыжком оказаться по ту сторону ограды. Он уведет быка в сторону, и Мигель сможет спокойно покинуть загон. Чтобы потом навсегда забыть о корриде.

Рафи уже почти коснулся земли, когда Мигель вдруг оступился и упал на спину. Видеть этого Рафи не мог, но по тревожным выкрикам и стуку падающего тела понял, что матадор на земле.

— Не вставай! — крикнул он, разворачивая капоте.

Рафи знал, что человек, лежащий на земле, сейчас выпал из поля зрения быка. И тот стоит сейчас, широко расставив ноги и пытаясь сообразить, что произошло. Есть несколько секунд, чтобы привлечь внимание быка к себе…

В этот момент произошло то, чего он боялся больше всего. Один из работников, молодой парень, недавно принятый на работу, но уже успевший зарекомендовать себя как человек, у которого руки думают вперед головы, закричал: «Торо! Торо!» — и замахал неким подобием мулеты. Этого Рафи тоже видеть не мог, но он слышал крик и слышал, как бык сорвался с места, атакуя новую жертву.

Рафи отчаянно заорал, но было поздно, бык не обращал на него внимания, его занимал только человек, стоявший впереди.

Рафи похолодел. Он понял, что сейчас будет. Парень не переставал звать быка и дразнить его мулетой. Бык мчался прямо на него, как огромное ядро, выпущенное из гигантской пушки. А между ними, прямо на пути торо, пытался подняться на ноги перепуганный до смерти Мигель.

Бык даже не заметил препятствия. Его мощная грудь со страшной силой ударила сумевшего сесть Мигеля в лицо и опрокинула навзничь, а заднее копыто врезалось в голову человека, раздавив ее, как гнилую тыкву.

Мигель умер мгновенно, даже не поняв, что же произошло.

В грянувшей тишине было слышно, как рога торо с треском вошли в толстую жердь забора. Один рог сломался. Но на это никто не обратил внимания. Взгляды стоявших вокруг загона людей были обращены на распростертое на земле тело. Там, где должна была быть голова, виднелось красно-серое месиво.

Рафи, как подкошенный, рухнул на колени.

ГЛАВА 12

— Ты убил его, — сказал дон Мануэль. — Если бы твоя смерть могла мне вернуть моего мальчика, я бы, не задумываясь, убил тебя. Но это ничего не изменит. Мигель мертв. Уходи. Уходи, и пусть тебя преследует мысль, что ты виноват в смерти моего сына.

Рафи стоял перед ним, опустив голову, судорожно сжимая в руках дорожную сумку. Больше всего ему хотелось сейчас, чтобы дон Мануэль вышел из себя и взял его жизнь в обмен на жизнь Мигеля. Но он знал, что этого не будет. Ему действительно предстоит жить с этим ужасным чувством. Он виновен в смерти человека. И пусть в этой смерти была не только его вина, но именно он заставил Мигеля выйти на бой. Поэтому не имеет значения, что тот парень вмешался так не вовремя. Как не имеет значения и то, что сам хозяин не послушал его совета и оставил рабочих глазеть на поединок. Все это неважно. Главный виновник он — Рафи. И от этого никуда не денешься.

Слова, которые сказал ему сейчас хозяин, — это были первые слова, обращенные к нему после смерти Мигеля. Хотя после этого ужасного события минуло уже десять дней. Мигеля похоронили и оплакали. На свежей могиле уже пробилась трава.

— Что ты стоишь? Уходи немедленно. Я не могу видеть тебя.

С этими словами, больше похожими на рыдание, дон Мануэль резко развернулся и пошел к дому. Рафи долго слушал его удаляющиеся шаги. Если бы он мог сейчас умереть!

Но он был жив и чувствовал на лице мягкий теплый ветерок, и запах свежескошенной травы на лугу, слышал далекий звон колокола, доносившийся из деревни, которая лежала в стороне от фермы… Он был жив. И свободен. Но что делать теперь со своей жизнью и свободой, он не знал.

Рафи медленно, словно во сне, вскинул на плечо сумку и побрел прочь. Ветерок высушил слезу, бежавшую по щеке.

Он шел без всякой цели, следуя прихотливым изгибам стелющейся под ногами дороги. Ему было все равно, куда она ведет. Он шел без остановок. механически сворачивая на обочину, чтобы пропустить какую-нибудь крестьянскую телегу, а потом снова возвращался на пыльную дорогу. Иногда его окликали. Но он даже не поворачивал головы.

Он шел весь день. К вечеру, когда ноги попросту перестали его слушаться, он свернул с дороги и заночевал прямо в открытом поле. Наутро Рафи продолжил свой путь. Он почти не ел и не отдыхал, словно решил убить себя усталостью.

Следующую ночь он тоже провел под открытым небом. И еще одну, и еще. Он шел много дней. Разбитые, стертые ноги болели. Одежда превратилась в покрытые коркой дорожной грязи лохмотья. Он похудел так, что был похож на скелет, поднятый из могилы каким-то сумасшедшим некромантом. Скелет, лишенный разума и чувств. Наделенный лишь волей идти вперед, механически переставляя ноги.

Рафи потерял счет времени. Он вообще забыл о том, что время существует. Он брел в кромешной темноте, не замечая пройденного расстояния. Он жил в каком-то ином измерении, где нет пространства и времени, а есть только темнота и тупая боль в груди. Если бы его спросили, какая сила гонит его вперед, он не знал бы, что ответить.

Но это не было бегством. Как не был этот путь и стремлением к чему-то. Словом, он шел просто потому, что шел.

Лето подошло к концу. Хотя днем солнце грело еще по-летнему, по ночам становилось прохладно. Близились дожди. Но Рафи и это оставляло равнодушным. Он знал, что ни дождь, ни холод не остановят его. Ничто не остановит его, пока он сам не поймет, что пришло время остановиться. Правда, он сильно сомневался, что этот миг когда-нибудь наступит. Проще всего было бы умереть так, в дороге. Просто в один прекрасный момент сделать шаг в бездну… Или уснуть в поле, вдыхая густой аромат луговых трав, и уже не проснуться. Но день сменяла ночь, а следом за ней приходил новый день, и Рафи встречал еще один рассвет в своей жизни, устало передвигая ноги.

Однако ничто в этом мире не может длиться бесконечно. Все рано или поздно подходит к своей последней черте, за которой лежит небытие. Неважно, о чем идет речь, о человеке или его пути. Все заканчивается.

Однажды закончились и скитания Рафи. А может быть, наоборот, в этот день они и начались.

Это случилось в самом конце августа, когда несмотря на жару в воздухе особенно явственно чувствовалось приближение осенних холодов. Это был едва уловимый запах осени, который можно почувствовать, только если не прислушиваться к нему.

Рафи шагал по бесконечной дороге, тяжело опираясь на свой посох. И вдруг он уловил в воздухе что-то еще. Какой-то запах, который он уже ощущал в прошлом, когда был актером бродячего цирка. Запах и звук, напоминающий отдаленные раскаты грома.

Рафи остановился, силясь вспомнить, когда и где он уже слышал и чувствовал нечто похожее. Это было нелегко. Он словно всплывал с огромной глубины или пробуждался от глубокого мрачного сна. Долго и мучительно…

Наконец, он узнал и этот запах, и этот далекий рокот. Море. Соленый терпкий запах морской соли и водорослей. Шум прибоя. Он был недалеко от моря. Возможно, в нескольких милях…

Постояв немного в сомнениях, Рафи двинулся на рокот волн. Впервые за все это время он испытал что-то, похожее на эмоции. Ему захотелось выйти на морской берег и опустить ладони в воду.

Он пошел. Сначала медленно, будто сомневался, а нужно ли ему это на самом деле. Потом, по мере того как он приближался к морю, шаги его становились тверже и быстрее. Под конец, когда он уже слышал крики чаек и чувствовал на лице дуновение влажного соленого ветра, он почти бежал. Он прекратил свой бег, когда прибрежная волна коснулась его ног. Тогда он сел на мокрый песок и подставил лицо прохладным брызгам.

В этот миг Рафи понял, что его блуждания во тьме закончились. И он сумел простить себя за смерть Мигеля. А еще за бегство. И за зависть к другому Мигелю, Другу, которого полюбила Вероника. Он простил себя за все. И он простил своего дядю, лишившего его возможности видеть этот мир, простил хозяина цирка, заставившего быть его клоуном на потеху толпе, простил Марию, бросившую его, простил Мануэля, из-за которого на его совесть тяжким грузом легла смерть Мигеля. Он простил всех, от кого терпел обиды, всех, кто смеялся над его слепотой. Он попрощался со всеми быками, которых убивал. И простил тех быков, которые убивали его друзей…

Рафи лег на спину. Мягкие теплые волны накатывали на него, смывая пыль дорог и усталость. Смывая все его прошлое, все обиды, унижения, боль, страдания, надежды и мечты. К нему снова пришли мысли о смерти. Но это уже не было мрачное, тягостное желание умереть, чтобы сбросить с плеч неподъемный груз вины. Нет, теперь мысли о смерти принесли уютный покой. Он хотел посмотреть ей в лицо, как в глаза лучшему другу. И чтобы она мягко взяла его за руку и попела по серебряной тропинке лунного света в далекую прекрасную страну, где он обретет покой и умиротворение.

Он лежал на спине, и слезы, катящиеся по щекам, смешивались с морской водой. Но он даже не замечал, что плачет. Лишь чувствовал, что очищается от всей тяжести, скопившейся на душе за эти годы. Прежний Рафи умирал. Растворялся в чистой морской воде и солнечном свете…

Его нашли на закате рыбаки, возвращавшиеся домой с дневным уловом. Маленькая лодка шла вдоль самого берега, когда один из них вдруг увидел на песке в полосе прибоя неподвижно лежавшего человека.

Сначала рыбаки хотели пройти мимо. Дома их ждали жены и дети, горячее вино и ужин. Возиться с каким-то незнакомцем, к тому же, может быть, мертвым у них не было ни времени, ни желания.

Лодка уже миновала то место, где лежал Рафи, когда один из рыбаков, что постарше, все-таки переложил руль на другую сторону. Молодой что-то недовольно проворчал, но спорить не стал. Море хорошо учит людей не оставлять другого в беде. Ведь завтра твоя лодка может дать течь. Поэтому, приблизившись к берегу, рыбаки убрали косой парус и взялись за весла.

Лодка соскользнула с волны и с мягким шуршанием выползла на песок. Рыбаки подошли к распростертому человеку.

Тот, что постарше, склонился над Рафи.

— Жив? — спросил молодой.

— Кажется, дышит. Бродяга. Хотя одежда не дешевая. Пообносился… И здорово исхудал. Но живой.

— И что будем с ним делать? В лодке мало места. Да и лишний рот… Рыбы в этом году совсем немного, чтобы кормить какого-то бродягу.

— Не бросать же его здесь, — возразил старик. — А в лодке место найдется.

— Ну и бери его себе.

— И возьму. Помоги мне перетащить его в лодку.

— То-то старуха твоя обрадуется, — сказал молодой рыбак, беря бесчувственного Рафи за ноги.

— Не твоя забота, — хмуро ответил старик.

Они положили Рафи в лодку, прямо на влажно поблескивающие в лучах солнца, пахнущие рыбой и водорослями сети, и взялись за весла.

В этот момент Рафи на мгновение пришел в себя. Он услышал плеск воды прямо рядом с собой, над самым ухом, ощутил легкое покачивание и резкий запах сырой рыбы. Где-то поблизости пронзительно кричала чайка. «Где я?» — пронеслось у него в голове, прежде чем он снова впал в забытье.

Рафи очнулся только на следующий день. Он лежал в каком-то помещении, снаружи слышался шум волн и крики чаек. Совсем рядом за тонкой стеной кто-то гремел чем-то железным. Воздух в помещении был застоявшимся, все вокруг пропахло рыбой.

Он лежал в углу на куче какого-то тряпья. Он чувствовал себя настолько слабым, что не смог бы поднести и ложку ко рту. Но слабость приятная, какой она бывает тогда, когда в болезни наступил перелом и дело пошло на поправку. Хотелось есть. С улицы до него донесся слабый запах копченой рыбы.

Рафи приподнялся на локте. Потом сел. Голова закружилась.

«Где же я?» — подумал он.

Он помнил только, как пришел на берег моря. На этом воспоминания обрывались.

Кряхтя, он поднялся на ноги. Голова закружилась с новой силой. Он протянул руку и коснулся теплой шершавой стены. Похоже, что это простая бревенчатая хижина. Он обошел ее по кругу, не отпуская стены. Пару раз споткнулся обо что-то. Наконец, он добрался до двери. Она была закрыта, но не заперта.

Рафи толкнул дверь и вышел на улицу. В лицо ударил свежий морской ветер. Рафи вдохнул его полной грудью.

— Ну что, очнулся?

От неожиданности Рафи подпрыгнул. Голос раздался совсем рядом. Странно, что он не услышал и не почувствовал здесь присутствия человека. Ему казалось, что он совершенно один.

Голос, как он определил, принадлежал старой женщине. Очень старой.

— Что молчишь? Или глухой?

— Нет, не глухой, — ответил Рафи. — Очнулся. Где я?

— Где-где, сам не видишь, что ли?

— Нет, не вижу. Я не глухой, я слепой.

— Ох, ты, — выдохнула старуха. — То-то я думаю, глядишь как-то странно. Как сквозь меня. Вон оно как, значит…

— Так где я?

— Известно где. На море. Это рыбацкая деревня. Рыбаки здесь живут.

— Как я здесь оказался?

—Тебя приволок мой муженек… Хорошенький улов, нечего сказать, — ворчливо заметила она.

Рафи невольно усмехнулся. Ему вспомнилась старая Кармен.

— Ну, — сказала старуха, — есть поди хочешь?

—Хочу, — признался Рафи.

— Ладно… Проходи в хижину. Сейчас дам тебе чего-нибудь. На особенно сытное угощение не рассчитывай. Рыба вся ушла куда-то… Сами едва концы с концами сводим.

Рафи не заставил себя упрашивать дважды. Он был готов съесть быка.

Вместо этого ему досталась какая-то крошечная рыбешка, состоящая, кажется, из одних костей, и что-то вроде вареных водорослей. Рафи проглотил это одним махом. Он не собирался привередничать. Старуха заметила это и не преминула отметить:

—Ого! Слепой-то слепой, а аппетит, как у волка.

Рафи не понял, как можно сравнивать того и другого, но благоразумно промолчал.

— А где ваш муж? — спросил он вместо этого.

— В море. Где ему быть? Может, хоть сегодня повезет. Сам-то ты откуда? И вообще, кто такой?

— Я… — начал было Рафи, но осекся.

Сказать, что он матадор? Нет, этого он говорить не хотел. Прислушавшись к себе, он вдруг понял, что не хочет больше убивать быков. Что-то закончилось в его жизни, когда он стоял над телом молодого Мигеля, Какая-то часть его умерла тогда. И еще, когда он бродил по дорогам… Матадор по имени Рафи ушел. Кажется, навсегда. Остался просто слепой юноша Рафи. Без прошлого, без будущего. С одним странным настоящим.

Поэтому Рафи просто ответил;

— Я слепой. Слепой бродяга.

— А каким ветром сюда занесло? В такую-то глушь?

— Не знаю. Шел, шел да и дошел. Вообще-то, я одного человека ищу.

— Что за человек?

— Не знаю… Может, колдун, может, просто знахарь… Мне сказали, что он может вернуть мне зрение. Вот я и пустился на поиски.

— Давно ищешь?

— Давно, — вздохнул Рафи. — Очень давно.

— Ну-ну, — пробормотала старуха. — Как хоть звать-то?

— Кого, этого человека?

— Да нет, дурья башка, тебя как звать?

— Рафи.

— Просто Рафи?

—Да.

— Ну, а меня зови Мария.

При этом имени Рафи вздрогнул.

— Чего это тебя перекосило всего? — недовольно спросила старуха.

— Да нет, ничего… Когда-то давно я знал одну девушку. Ее тоже звали Мария.

— А-а-а… — протянула старуха и, хихикнув, добавила; — Ну, я даже давным-давно была старухой. Так что это не я, можешь не дергаться так.

Рафи против воли улыбнулся. Эта шутка странным образом заставила его проникнуться симпатией к этой старой женщине.

— А старика моего зовут Хуан.

— Когда он вернется?

— На закате.

— Скоро закат?

— Ой, забыла, что не видишь… Скоро, скоро… Солнце уже над горизонтом. А зачем он так тебе нужен?

— Просто хочу поблагодарить. Он ведь меня спас.

— Любит он спасать. Лучше бы рыбу так ловил, как всяких бродяг.

— Что, много кого из моря вылавливал?

— Да какое там море! — старуха махнула рукой. Рафи почувствовал легкое движение воздуха перед лицом. — Все на берегу находил. Вон как тебя. Как будто медом у нас здесь намазано. Не успеем одного выходить да отправить восвояси, тут же другой объявляется.

Такая прямота немного задела Рафи, но он быстро понял, что старуха сказала это не со зла. Без всякой задней мысли. Простая добрая женщина, которая говорит то, что думает, не предполагая, что ее слова могут кого-то обидеть. С тем же успехом она могла жаловаться на плохую погоду. Просто потому, что хочется о чем-нибудь поговорить.

Поговорить?

— А много домов в вашей деревне? — спросил Рафи.

— В самой-то деревне восемь дворов. Да только мы со стариком на самом отшибе живем. До самой деревни почти час на лодке идти.

— То есть вокруг никого нет?

— А что, тебе кто-то нужен?

— Да нет, — Рафи пожал плечами. — Просто интересно. А кого ваш муж на берегу находил?

— Да оборванцев полумертвых вроде тебя. Одного-то сынишка еще наш нашел…

— У вас есть сын?

— Был, — голос старухи дрогнул. — Был, море себе взяло. Хороший был мальчик. Не говорил только… Так вот он и нашел первого. Привел в дом. А тот ничегошеньки не помнил. Ни кто, ни откуда… Я, когда тебя увидела, подумала, что у тебя тоже память отшибло.

— И что с ним стало? Он вспомнил что-нибудь?

— А кто ж его знает! Ушел в море, и все. Что с ним сталось, не знаю… Да и никто, наверное, не знает, кроме него самого.

— Сам в море ушел? Он что, был моряком?

— Да нет, куда там… На веслах-то сидеть поначалу не мог. Старик всему научил да отправил.

— Зачем?

— Душу искать, — буднично ответила старуха.

— Как это?

— Ох, и любопытный ты! 0б этом со старика спрашивай. Ежели он отвечать захочет. Мое дело — рыбу чистить да стряпать. В эти дела я не лезу. Не женского ума это дело.

— А второй?

— Что второй?

— Ну, ты сказала, что еще кто-то к вам сюда попал.

— Слушай, а тебе-то зачем?

— Просто интересно, — ответил Рафи,

— Интересно девкам под юбки заглядывать, — вдруг резко сказала старуха.

Рафи опешил.

— Что рот открыл? И так много чего тебе рассказала. Как бы от старика не попало. Если хочешь что узнать, с ним говори. Только учти, он у меня малость не в себе. Может и разозлиться, если будешь много вопросов задавать. Любопытных он страсть как не любит. И то правда, чего вас любить? Все ходите, выспрашиваете… Помогай вам всем…

Старуха с кряхтением поднялась и принялась греметь мисками, убирая со стола. Наводя порядок, она не переставала ворчать.

— Всем помогай. Нам бы кто помог… Живем только тем, что море дарит. А дарит оно что-то не очень… Бывает, по несколько дней на одном хлебе сидим. И вы тут… Лишние рты. И чего только старый дурак с вами возится? Ума не приложу. Ладно бы отблагодарили чем. Так ведь не дождешься… Дела свои поправят—и фьють! Только их и видали. Особливо хромой был хорош. Все ходил да, вроде тебя, выспрашивал, выспрашивал... Чего выспрашивал? Не знаю. Да только в один прекрасный день ушел, даже спасибо не сказал. Мол, спасибо тебе, Мария, за то, что кормила, поила да не гнала…

— Подожди, — вскинулся Рафи. — Ты говоришь, хромой?

— Тьфу ты! Вот ведь болтунья старая! Совсем из ума выжила. Не говорила я тебе ничего.

— Ты же сама только что сказала…

— А ну! — сурово крикнула старуха. — Ничего я тебе не говорила. А ты ничего не слышал. Ясно тебе?

Рафи промолчал. Он был слишком взбудоражен, чтобы расслышать последние слова женщины.

Хромой. Она ясно сказала — хромой.. Не Мигель ли это был? А главное, уж не к тому ли старику попал он, Рафи?

Конечно, конечно, хромых людей не так уж и мало. Это мог быть кто угодно… Но таинственность, которую напустила старуха… Почему она не хочет говорить о тех людях? Почему так боится своего мужа?

Все это было загадочно и странно. Рафи чувствовал, что не просто так оказался на этом пустынном берегу. Что-то его ждет здесь. Хорошее или плохое — неизвестно. Но что-то ждет. Это так же точно, как то, что он не убьет больше ни одного быка.

— Я пойду на берег, — сказал Рафи.

Ему захотелось побыть одному.

— Иди, иди… Дорогу-то найдешь?

Рафи усмехнулся.

— Найду.

Он вышел из хижины. Неторопливо добрел до самой кромки воды, нашел подходящий камень и сел на него. У самых ног шелестело море.

Рафи представил себе слепящее солнце, блики на ярко-синей воде, на которые, наверное, больно смотреть, холодные брызги на лице, когда лодка скулой встречает волну, свежий, упругий ветер и постепенно удаляющийся берег за кормой. Он представил себе это настолько четко, будто когда-то уже видел эту картину. Но он никогда не был на море. Лишь путешествуя с цирком, несколько раз выступал в приморских городках. Но никогда не выходил на берег. Всегда было не до этого. Нужно было готовиться к бою, потом отдыхать от боя…

Он подумал о том, как много всего упустил в этой жизни. Что принесла ему коррида? Краткий миг славы? Деньги? Пьянящую радость, которую дает чувство победы? Да, конечно, все это было. Но разве это важнее, чем несколько мгновений, проведенных в одиночестве на берегу моря? Разве это важнее, чем вкус мягких губ любимой? Или важнее, чем плечо друга в трудную минуту?

Нет. Конечно, нет. Тогда почему он так легко отказался от всего этого ради бессмысленной погони за возможностью убивать быков? Почему? Чего он добился тем, что не проиграл ни одного боя?

Луис мертв. Юный Мигель мертв. Вероника ушла к его другу потому, что он даже не замечал ее, поглощенный только мыслью о быках. Он потерял друга. И не только из-за Вероники. А если быть совсем честным, то и вовсе не из-за этого. Из-за собственной гордыни. И, пожалуй, зависти…

Коррида. Все благодаря ей. Не будь этого неуемного пустого стремления убивать быков, не было бы и всего этого.

Черт, да ведь он и зрение потерял из-за того, что хотел стать матадором!

С другой стороны, подумал Рафи, не встань он на этот путь, он бы не встретил ни Марию, ни Веронику, ни Мигеля… Ни одного из тех людей, с которыми свела его судьба за эти годы.

Так в чем же дело? Где ошибка?

Этого Рафи не знал. Вернее, где-то в глубине души была догадка. Ее слабая, неуловимая тень. Но зацепиться за нее он не мог.

Рафи вздохнул. Слишком многого он лишился в этой жизни. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь наверстать упущенное…

«Ни одного быка больше», — сказал он себе. Ни одного убийства. Он мог бы стать легендой, но отказался от этого. Отказался, когда, гонимый обидой, ушел из столицы. И это был, пожалуй, один из самых правильных поступков. Теперь он был укорен в этом. Если бы только не юный Мигель… Искупить эту вину он не сможет никогда. Хотя исправить другие ошибки будет тоже очень непросто. Но он посвятит свою жизнь этому. Пусть даже не сможет видеть. Пусть навсегда останется одиноким бродягой. Он постарается исправить все. И, кто знает, может быть, когда-нибудь и смерть Мигеля будет оплачена по счету.

Рафи вздохнул и вышел из оцепенения.

И снова со временем происходили какие-то чудеса. Рафи казалось, что он только-только вышел на берег, но вдруг понял, что над морем уже опустилась ночь. Он отличал ночь от дня, хотя не мог видеть. У ночи свои запахи и свои звуки. Ошибиться трудно.

Ночь была ясной и тихой. Ветер, устав за день, стих и лишь шепот волн нарушал безмолвие, окружавшее Рафи. Он представил себе, как море блестит в лунном свете. Наверное, это должно быть очень красиво. Он пожалел, что не может этого видеть. Вот еще то, ради чего стоит жить… Просто сидеть в ночной тишине и любоваться лунной дорожкой на воде… Если бы только он мог видеть!

Однако уже ночь, а старик так и не появлялся. Может быть, он вернулся настолько тихо, что погруженный в свои мысли Рафи просто этого не заметил? Юноша торопливо поднялся с камня.

По памяти он нашел дорогу к хижине. Там было тихо. Рафи мог поклясться, что в ней никого нет. Ни старика, ни его жены. И было еще что-то очень странное… Что-то неправильное было в этой хижине. Настолько неправильное, что не укладывалось в голове и пугало одновременно.

Рафи немного постоял на пороге, пытаясь понять, что же это за неправильность. Наконец его осенило. Он не чувствовал ни одного запаха. Когда он говорил со старухой, здесь пахло солью, старым деревом, плесенью, отсыревшими тряпками, разделанной рыбой, золой… да много чем. Целая симфония запахов. Теперь от них не осталось и следа. Они исчезли, как исчезает пыль со стекла, по которому провели мокрой тряпкой.

Он принюхался. Чем-то он напоминал сейчас охотничью собаку, пытающуюся взять след. Ничего. Даже намека на запах нет. Более того, ничем не пахло от него самого. Рафи давно уже знал, что от каждого человека пахнет по-своему. Сколько людей, столько и запахов… К своему он привык и замечал его редко. Но все же если хотел, то мог уловить и его. Но сейчас… Он поднес к носу руку. С тем же успехом он мог нюхать камень. Или стекло.

Кожа покрылась мурашками. Рафи стало неуютно в этой хижине. До сих пор он не сталкивался ни с чем подобным.

Осторожно, ощупью он прошел на середину комнаты. Ничего не изменилось. Здесь тоже ничем не пахло.

Рафи нашарил рукой табурет, пододвинул его к себе и сел. Он был растерян. Что делать — совершенно неясно. Хозяев нет. Будто они ушли, прихватив с собой вместо домашней утвари запахи.

Он ущипнул себя за бедро. Больно. Впрочем, повода сомневаться в реальности происходящего не было. Все так же шумело море. Ветер трепал порванную промасленную бумагу на окнах...

Но запахов не было. И хозяев не было. Он один в рыбацкой хижине. Вполне возможно, что до ближайшего человеческого жилья несколько миль по каменистому берегу.

Само собой, из-за такого пустяка, как одинокая ночевка в незнакомом месте, Рафи не стал бы волноваться. Ему не раз приходилось ночевать вдалеке от людей. Но здесь все было иначе. Хижина словно была кусочком какого-то чужого, незнакомого мира. Чем-то, не укладывающимся в реальность, к которой привык Рафи. Будто в этом месте проходила щель между разными мирами. Или он наткнулся на дверь, ведущую в другое измерение. Словом, Рафи мог поручиться, что это вовсе не простая рыбацкая хижина. Что бы ему ни говорил рассудок, он не мог отделаться от чувства, что это вовсе не простая рыбацкая хижина, черт ее подери!

Спокойно сидеть в этом месте становилось все труднее. Кожа Рафи покрылась мурашками.

Он порывисто встал, опрокинув табурет. Тот упал с грохотом, заставившим Рафи вздрогнуть. Как будто кто-то сбросил с большой высоты на булыжную мостовую бочку с камнями. Лоб Рафи покрылся испариной.

Проклятое место!

Рафи рванулся было к выходу из хижины, думая, что там, на берегу, он будет в безопасности. Но споткнулся обо что-то и упал, разбив колени и локти. Он вскочил на ноги, уже чувствуя, как подступает паника. Сделав еще два шага, он снова упал, на этот раз до крови прикусив губу. Рафи снова встал, но через несколько шагов наткнулся на глухую стену. Странно, он был уверен, что дверь должна быть здесь. За годы слепоты у него выработалась превосходная простраяственная намять, которая никогда до этого не подводила его.

Он прошел немного в сторону, касаясь стены рукой. Сначала в одну сторону, потом в другую. Никакого намека на дверь. Сплошная стена. Причем, как показалось Рафи, это были вовсе не те необработанные бревна, которые он трогал днем. Хорошо оструганные и плотно подогнанные друг к другу доски.

Чувствуя, что сходит с ума, Рафи медленно, шаг за шагом обошел по периметру всю комнату. Ни двери, ни окна. Ровная, чуть шершавая стена. И по-прежнему ни одного запаха.

Рафи попытался еще раз. Бесполезно. Выхода из хижины, или что это было, он не нашел. Юноша тяжело опустился на пол и привалился к стене. Он был пленником этого странного места. Пленником… Если не жертвой.

Впервые за много лет он почувствовал, как холодные липкие пальцы ужаса сжимают его сердце. Такого не было, даже когда он выходил на арену. Там было волнение, но не страх. Здесь же все наоборот.

Рафи облизнул пересохшие губы. Надо было что-то делать. Но что? Что может сделать слепой в комнате без выхода?

Он встал на четвереньки и принялся шарить руками по полу. Он хотел найти что-нибудь острое. Нож для разделки рыбы, топор, наконечник гарпуна, или что еще может быть в хижине рыбака... Как назло ничего под руку не попадалось. Только опилки и мелкий мусор. Единственное, чего добился Рафи, так это того, что засохшая рыбная косточка впилась в ладонь. Ругаясь, он вытащил кость из руки и поднес ранку к губам.

Выхода не было. Рафи понял, что любые его попытки выбраться отсюда бесполезны. Они ни к чему не приведут.

Но, может быть, днем все опять встанет на свои места? Рыбацкая хижина станет рыбацкой хижиной и ничем иным? Утро. Надо дождаться утра. Это все, что ему остается.

Он снова прислонился спиной к стене и постарался успокоиться. Если ничего сделать нельзя, нужно хотя бы попытаться сохранить спокойствие. Оно помогало ему на арене, когда он слышал приближающийся топот копыт и знал, что одно неверное движение означает смерть. Спокойствие поможет и сейчас. Обязательно поможет.

Время шло. Постепенно сердце Рафи перестало колотиться о ребра. Он сидел в полной тишине, лишенной запахов, и медленно считал вдохи и выдохи. Ничего не происходило. Через некоторое время его начало клонить в сон. Он устроился поудобнее, насколько это было возможно, и закрыл глаза.

Ему показалось, что он уснул. Глубоко и крепко. Но в то же время он прекрасно слышал, что происходит вокруг.

Рядом, над самым ухом, раздался тихий голос.

— Зачем ты здесь?

Если бы Рафи не спал, он подскочил бы до потолка. Но в этом состоянии полусна-полуяви он мог лишь слушать и понимать, что говорят ему. Он попытался повернуть голову, но это ему не удалось. Словно она была приклеена к стене. Или он был погружен в какой-то густой вязкий кисель, в котором, однако, существовала возможность дышать.

— Зачем ты здесь? — повторил голос.

Рафи не мог понять, кому он принадлежал. Мужчине или женщине, вообще непохоже было, чтобы так мог говорить человек. Он открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвалось невразумительное бульканье.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил голос.

Рафи неимоверным усилием удалось все-таки повернуть голову туда, откуда доносился голос. Но тут же вопрос прозвучал совсем с другой стороны.

— Что ты хочешь от меня?

— Ничего. Кто ты? — одними губами сказал Рафи. Звука собственного голоса он не услышал.

— Ты искал меня.

Непонятно было, спрашивает голос или утверждает.

— Кто ты? — спросил юноша.

— Что тебе нужно от меня, матадор?

— Я не знаю, кто ты. Как я могу знать, что мне от тебя нужно? — все так же одними губами возразил Рафи.

Он по-прежнему не знал, сон это или реальность. Но старался мыслить здраво. Пока ему это удавалось.

— Я тот, кого ты искал. Зачем?

Тот, кого он искал… Неужели старик, о котором говорил Мигель? Очень похоже. Еще днем, разговаривая со старухой, Рафи предположил это. Но тогда у него не было уверенности. Сейчас он был почти убежден в этом— Если только все происходящее не сон.

— Я хочу снова видеть, — сказал он, не слыша своего голоса. — Я всего лишь хочу видеть. Видеть!

Наверное, он кричал. Но в том густом киселе, в который превратился воздух, из его горла не вырвалось ни единого звука.

— Я хочу видеть! Видеть!!!

ГЛАВА 13

— Видеть!!!

— Эй, что с тобой? Что ты так кричишь?

Над ухом голос старухи. Встревоженный, но заботливый и мягкий. На лбу чья-то прохладная рука... Наверное, рука Марии. Старой Марии…

Рафи открыл глаза и рывком сел на постели.

— Ну ты и орать! Перепугал нас со стариком, — сказала старуха.

Ничего не понимая, Рафи повертел головой. Запахи. Да, они вернулись… И звуки…

Неужели это был всего лишь сон?

— Что со мной? — спросил он.

— Откуда мне знать. Приснилась поди страсть какая-нибудь.

— Я спал?

— Ну да, уснул вчера, как убитый. Добудиться не могла. Так и спал одетый. Под утро начал что-то бормотать. Потом закричал. Я тебя пыталась разбудить, но ты ничего не слышал… Кричал и кричал. Жуть.

Значит, это был сон. Рафи не знал, смеяться ему или плакать. Сон, всего лишь сон. Ничего удивительного. Он был настолько поглощен мыслями о старике, который ему поможет обрести зрение, что тот ему приснился.

Странным было только то, что он совершенно не помнил, как заснул. Рафи попытался восстановить в памяти цепочку вчерашних событий. Сначала он до темноты сидел на берегу в ожидании старика. Тот так и не появился. Рафи отправился в хижину. И едва вошел туда, сразу почувствовал, что куда-то пропали все запахи. Видимо, это было начало сна. Но когда же он все-таки лег и закрыл глаза? Когда? Там, на берегу? Или сам берег ему тоже приснился?

Рафи почувствовал, что голова у него идет кругом.

— Ну что, пришел в себя? — спросила жена рыбака. — Хочешь есть?

Рафи покачал головой. Ему было не до еды.

— Скажи, а твой муж вчера вернулся? — спросил он.

— Конечно. Куда же ему деться? Море-то сейчас спокойное. Пришел, родимый… Только что без улова, — ворчливо добавила она.

— Я уснул до того, как он пришел?

— Не помню, — ответила старуха.

Рафи показалось, что она все прекрасно помнит, но по какой-то причине не хочет говорить. Может быть, это было всего лишь его предположение. Но в последнее время он привык доверять своим чувствам куда больше, чем голосу разума.

Старуха говорила уж слишком гладко. Будто заранее выучила текст.

— Как ты можешь не помнить, заснул я до прихода твоего мужа или после?

— Как, как… Так. Делать мне больше нечего, как только ерунду всякую запоминать. Ох, говорила я ему, чтобы всяких проходимцев не волок домой. Одни неприятности от вас Ну что ты сидишь, будто тебя по голове мешком с отрубями стукнули? Если есть не хочешь, иди погуляй. Погода хорошая… А мне домом заняться надо. Ты только под ногами мешаться будешь. Давай, давай, иди.

Она почти силой подняла Рафи с постели и вытолкала на улицу. Он, как вчера, нашел подходящий камень на самом берегу и сел на него. Ему вдруг вспомнилось, как он сидел вот так же, на большом валуне, там, в родном городке, на берегу быстрой реки. И как к нему пришла первый раз Мария.

Мария... Что же имела в виду цыганка, когда говорила, что ее нет ни среди живых, ни среди мертвых? Как было бы хорошо сейчас снова услышать ее голос! Снова почувствовать рядом человека, которому можешь довериться. Рафи нагнулся взять горсть отшлифованной морем и годами гальки, и принялся неторопливо кидать маленькие камешки в воду. Они падали без всякого всплеска. Шум волн заглушал его.

Что же делать дальше? У Рафи не было никаких мыслей на этот счет. Со старой жизнью он распрощался. А вот новой как-то не успел заиметь. Он не хотел больше убивать быков. Но что он хотел делать? Как он мог заработать себе на хлеб? Куда идти? К какой цели стремиться?

Цыганка? Затея найти гадалку, чтобы разузнать у нее о таинственном старике, о котором говорил Мигель, показалась вдруг Рафи пустой. Там, в столице, он обманывал себя, чтобы найти хоть какой-то смысл в ее словах. Что сможет сказать простая цыганка? Да и почему она должна быть именно там, где они встречались? Цыгане — народ кочевой. На одном месте не задерживаются надолго. И не знают границ… Где теперь ее искать? Может быть, на другом конце света? С тем же успехом можно искать и старика.

Нет, определенно, идти некуда. Все ремесла, которыми он овладел, когда был мальчишкой, требовали глаз. Конечно, он мог бы стать и слепым кузнецом, и слепым кожевником, и слепым крестьянином… Раз уж смог стать слепым тореро. Но Рафи понимал, что быть матадором он смог лишь благодаря тому, что этот путь был его страстью. Его жизнью… Это помогло ему преодолеть слепоту. Но к труду кузнеца он ничего, кроме уважения, не испытывал. Чего он добьется на этом пути?..

Как ни крути, а делать ему совершенно нечего. Пустота позади, пустота впереди. Мало отказаться от своего прошлого. Мало завоевать свободу от него. Куда важнее знать, для чего нужна эта свобода. Как можно ею распорядиться. Вот этого Рафи как раз и не знал. Он был в положении человека, заблудившегося в пустыне и изнемогающего от жажды, которому неожиданно дали горсть золотых монет. Само по себе золото — вещь ценная. Но что с ним можно сделать в пустыне, где даже за гору золота не раздобудешь и глотка воды?

Рафи решил все-таки дождаться старика и поговорить с ним. Пусть это вовсе не тот человек, о котором говорил Мигель. Но, быть может, ему нужен помощник в лодку. Рафи показалось не самым худшим вариантом какое-то время побыть здесь. Приобщиться к нелегкому труду рыбака. Тем более что с простой работой матроса он мог бы справиться и без глаз. Во всяком случае, Рафи на это надеялся.

Пожить здесь недолго, помогая старику, чтобы не быть нахлебником, а потом наверняка придет решение. Оно всегда приходит, если его правильно ждать. Рафи был в этом уверен.

Он сидел на нагретом шершавом валуне, пока голод не погнал его обратно к хижине. Судя по тому, как усилился ветер, и стало холодать, близился вечер. Сегодня Рафи решил быть особенно внимательным, чтобы не заснуть и поговорить с рыбаком.

Хотя… А спал ли он вчера?

Старуха что-то скрывает. Но как это проверить?

Обреченно Рафи подумал, что запутался во всем окончательно. И в самом себе, и в том, что происходит вокруг. Огромное количество вопросов и ни одного ответа.

Он горько усмехнулся. Все-таки убивать быков было очень просто.

Подходя к хижине, он невольно замедлил шаги. Что, если сейчас произойдет то же самое, что и вчера? Ему вовсе не хотелось повторения вчерашнего кошмара. Все еще опасаясь, он взялся за ручку двери.

— Ага, пришел… — недовольный голос старухи убедил его в том, что все в порядке. — Что, проголодался небось?

— Честно говоря, да, — признался Рафи и облегченно вздохнул.

Запахи были. От одного из них у него потекли слюнки. Пахло жареной рыбой. Свежей морской жареной рыбой. А еще луком и чесноком. Похоже, старуха только-только закончила готовить. Будто специально к его приходу.

— Что стоишь? Проходи, садись. Сейчас тебя накормлю. Потом, глядишь, и старик объявится. Не видал его? Лодка с косым парусом… На парусе большая заплатка. Не видел?

— Я слепой, — сказал Рафи, усаживаясь за стол.

— Да ну! — удивилась старуха.

Рафи передернуло. Аппетит куда-то улетучился. Тем не менее он подвинул к себе миску и отломил кусок кукурузной лепешки.

— Ты что, не помнишь? Я же говорил еще вчера…

— Нет, не помню. У старых людей память, знаешь, какая?

— Это-то можно было запомнить, — буркнул Рафи.

— Ну-ну… А ты откуда знаешь, что слепой?

Рафи чуть не подавился куском лепешки.

— Что значит, откуда знаю? Я же ничего не вижу. Темнота вокруг. Что это, по-твоему? Не слепота?

— И меня не видишь? — недоверчиво спросила старуха.

— Конечно, нет! Что за глупый вопрос…

Рафи положил в рот сочный кусочек рыбы.

— И рыбу, которая перед тобой, не видишь? — не унималась женщина.

— Нет, — с набитым ртом ответил юноша.

— Вон оно как… Значит, старика моего тоже не видел? Парус заштопанный… Косой. Не видал? Он с востока должен идти…

Рафи не знал, что думать. Что это, глупая шутка? Или просто глупость? Но вчера… Вчера она себя так не вела. Он был точно уверен, что сказал ей о своей слепоте. Как только очнулся, сказал. Или это у него что-то с памятью?

— Ну ладно, не видал, так не видал. Ешь, ешь…

За окном послышались грузные шаги. Потом дверь с громким скрипом распахнулась, и шаги раздались уже в хижине.

Рафи обернулся с набитым ртом. Он понял, что это пришел хозяин дома.

Тот молча бросил что-то в дальний угол хижины, подошел к столу и сел напротив Рафи. Старуха поставила на стол вторую миску и, как определил Рафи по запаху, кувшин с вином. Судя по всему, вино было очень даже неплохое. Удивительно, откуда оно в такой глуши. Но вслух, разумеется, спрашивать не стал, рассудив, что это не его дело.

Хотя с какой стороны посмотреть. Сомнений нет, он оказался в очень странном месте. И люди, которые окружали его в данный момент, тоже были со странностями. Во всяком случае, старуха.

Думая обо всем этом, Рафи доел свою рыбу и немного отодвинулся от стола. Ему хотелось выпить немного вина, но налить его себе без разрешения хозяев он не решился.

Хозяин дома ел молча, шумно сопя и чавкая. Старуха чем-то громыхала в другом конце хижины. Гостя словно не существовало. Рафи почувствовал себя неуютно.

Наконец, хозяин закончил есть и закурил трубку. Послышалось журчание наливаемого в стакан вина. Рафи непроизвольно сглотнул слюну. Вино пахло волшебно. Он не встречал такого даже в столице. Рыбак все понял и налил стакан Рафи.

— Спасибо, — сказал юноша и сделал большой глоток.

Вино действительно было потрясающим.

— Отличное вино, — сказал Рафи.

— Угу, — хмыкнул рыбак, попыхивая трубкой,

За столом снова воцарилось молчание. Хозяин дома, видимо, был не из разговорчивых, а старуха побаивалась говорить без разрешения мужа. Во всяком случае, Рафи рассудил так. Сам он тоже решил помолчать. Гость не должен начинать разговор первым. Пускай заговорит сперва хозяин.

Но хозяин как раз и не торопился открывать рот. Он спокойно курил, пил вино, больше не предлагая Рафи, и молчал. Юноша снова, уже в который раз за эти два дня, растерялся и не знал, что делать. Что-то ему подсказывало, что даже заговори он сам, хозяин отделается чем-нибудь вроде «угу», и разговор на этом закончится. Но выйти из-за стола и просто лечь спать тоже не годилось.

Оставалось только сидеть и ждать. Что, в общем-то, Рафи и делал. Сколько времени прошло в молчании, юноша не знал. Время тянулось медленно, как всегда, когда заняться решительно нечем, но очень хочется что-то сделать. Когда его терпение уже было готово вот-вот лопнуть, старик вдруг подал голос.

— Ладно, — устало сказал рыбак, — завтра пойдешь со мной в море. А сейчас пора спать. Отдохни хорошенько — завтра тебе понадобятся силы.

Не обращая внимания на Рафи, потерявшего от изумления дар речи, хозяин дома встал из-за стола и протопал в другой конец хижины. Меньше чем через минуту послышался его храп.

К Рафи подошла женщина. С грохотом и ворчанием она начала убирать со стола. Видимо, ее нисколько не заботило, что в двух шагах спит уставший муж.

— Чего сидишь? — сказала она, вытирая что-то перед носом Рафи грязной вонючей тряпкой. — Думаешь, еще винца нальют? Ошибаешься. Иди спать. Слышал? Тебе завтра придется тяжеленько. В море с непривычки всегда тяжеленько.

Рафи машинально встал. Старуха взяла его за руку и отвела к постели.

— Ложись и спи. И попробуй только опять перебудить всех своими криками. Ночевать будешь тогда на улице.

Рафи долго лежал без сна. Старуха закончила уборку, дунула на что-то — то ли на снечу, то ли на масляную лампу — и долго ворочалась с боку на бок, кряхтя и продолжая что-то ворчать. Храп старика грозил разрушить тонкие стены хижины.

Но не это мешало Рафи уснуть. У него в ушах до сих пор звучали слова старого рыбака. Особенно тон, которым они были произнесены. Он сказал это так, будто Рафи был его собственностью. Даже дон Мануэль не позволял себе так разговаривать с ним. Хотя у него было на то куда больше оснований.

Рыбак все решил за него. И даже не спросил, нравится ли ему такое решение.

Это возмутило Рафи больше всего. За те годы, что он был матадором, он привык к другому обращению. Во всяком случае, его спрашивали, прежде чем распорядиться часами его жизни.

О том, зачем он понадобился старику в море, Рафи даже не задумался. Слишком сильным было его негодование и удивление, чтобы думать о подобных вещах.

Если прежний юноша Рафи в нем и умер, то матадор еще жил где-то в глубине души. 0б этом Рафи тоже не подумал. Он так и уснул, возмущаясь.

Рыбак разбудил его затемно. Он грубо тряхнул его за плечо и сказал:

— Вставай. Пора.

И, больше не говоря ни слова, вышел из хижины.

Рафи потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно проснуться и вспомнить, где он находится. В памяти всплыл вчерашний разговор (если это можно было назвать разговором) с хозяином дома. Недовольно скривившись, Рафи встал с постели. Ему хотелось послать рыбака и его чудаковатую жену к черту.

Но вместо этого он оделся и вышел на улицу. Удержала его от грубости одна простая мысль — идти ему все равно некуда.

На берегу юноша остановился и беспомощно завертел головой, пытаясь понять, в какой стороне находится лодка рыбака. Тот даже не удосужился подать голос, чтобы Рафи мог сориентироваться.

Чертов старик, подумал Рафи. Он постоял еще немного, прислушиваясь и принюхиваясь. Но за шумом моря ничего услышать не удалось. Соленый же ветер перебивал все запахи. Рафи наугад сделал несколько шагов в сторону. Ничего. Он развернулся и пошел в обратную сторону. Никаких признаков лодки.

Уже еле сдерживая злость, он еще раз прошел по берегу в одну и в другую сторону. Единственным результатом было то, что он забыл, в какой стороне находится хижина.

— Черт тебя подери, — наконец не выдержал он. — Скажи, где ты? Ты что, не видишь, я слепой!

— Слепой?! Вот те на! — послышалось совсем рядом, буквально в двух шагах от разъяренного Рафи. — То-то я смотрю, ты странно ходишь.

— Вы что, издеваетесь надо мной? — Рафи был вне себя. Оказывается, он бродил все это время рядом с лодкой. Нужно было лишь сделать пару шагов в сторону.

— Почему? — невозмутимо спросил старик. — Откуда мне знать, что ты слепой? Ты мне этого не говорил.

— А так не заметно?

— В том-то и дело, что нет.

— Хватит валять дурака! Ты сказал, что я должен выйти с тобой в море. Мог бы хоть помочь мне найти эту чертову лодку!

— Ты ее уже нашел.

— Так помоги мне забраться в нее! Я уже весь вымок!

— Забирайся сам. Ничего сложного тут нет. Да и не девица ведь ты, чтобы я тебе руку подавал. Хватайся за борт и залезай. И поторопись, скоро начнется прилив.

Первым побуждением Рафи было развернуться и уйти, но он снова подумал о том, что идти ему некуда. Скрипя зубами, он нашарил борт лодки и ухватился за него. Влезть в лодку, раскачивающуюся на волнах, оказалось непростым делом. Стоило Рафи схватиться за борт второй рукой и подтянуться, ноги тут же ушли под днище лодки и прилипли к нему. Юноша выпрямил руки, нащупал ногами дно и повторил попытку. Она закончилась так же плачевно.

Чертыхаясь и захлебываясь, ему все же удалось, наконец, забраться в лодку. Мокрый, обессилевший, он упал на дно. От ярости, душившей его, не осталось и следа. На нее попросту не осталось сил.

Пока он лежал, пытаясь отдышаться, рыбак отпихнул лодку от берега, зашел, продолжая ее толкать, в воду и, лишь когда та дошла ему до пояса, одним быстрым движением перебросил тело через борт.

Старик сидел на веслах, пока они отошли достаточно далеко от берега, чтобы поставить парус. Едва серый кусок материи наполнился ветром, лодка рванулась вперед.

Все это время Рафи лежал на носу лодки среди каких-то снастей. Он уже давно отдышался и лежал просто потому, что не знал, что ему делать. Старик молчал и, видимо, прекрасно управлялся с лодкой без посторонней помощи. Так что юноше не оставалось ничего другого, как лежать и прислушиваться к тому, как плещется за бортом, в нескольких дюймах от него, морская вода.

Они долго плыли навстречу солнцу. Оба молчали. Рафи гадал, зачем он понадобился старику. О чем думал сам рыбак, Рафи, конечно же, не знал. Так в полном молчании прошел примерно час. Рафи подумал, что, наверное, берег уже скрылся из виду и теперь их окружает только море. Бесстрастное, безмолвное море. Тоже, если вдуматься, совершенно другой мир.

Рыбак начал готовить снасти. И тут он обошелся без помощи Рафи. Юноша лишь отодвинулся чуть в сторону, чтобы не мешать старику.

Когда солнце доползло до зенита и начало скатываться вниз, к западу, старик прервал ловлю. Они немного поели. Потом рыбак закурил свою трубочку и привалился спиной к мачте. Лодка медленно дрейфовала, подчиняясь воле волн. Рафи подумал, что сейчас самое время задать пару вопросов старику.

— Зачем ты взял меня с собой? — спросил он.

— Тебе нравится море? — вопросом на вопрос ответил старый рыбак.

— Откуда мне знать? Я никогда его не видел. Я рос среди гор. А путешествовать начал, уже когда ослеп.

— Ну а сейчас? Посмотри вокруг. Неужели оно не прекрасно?

— Эй, ты смеешься надо мной? Я же тебе сказал, что не могу видеть.

— Я тебе не верю.

— Это твое дело. Можешь не верить, только не задавай мне глупых вопросов.

Рафи поймал себя на том, что не сердится на этого старого рыбака. То ли устал это делать, то ли так на него подействовало окружавшее их ярко-синее безмолвие…

Ярко-синее? Рафи провел рукой по лбу. Откуда он взял, что море сейчас ярко-синее? Он знал это. Но откуда? Кто ему рассказывал, каким бывает море ясным днем в конце лета?

— Я бы не задавал глупых вопросов, если бы ты не давал глупых ответов. Впрочем, это твое дело. Нравится думать, что слепой, — думай.

— Что ты такое говоришь? Как я могу думать иначе, если я действительно не вижу?

— А зачем тебе понадобилось слепнуть? Не мог придумать ничего умнее, чтобы не убивать быков?

— Что? — у Рафи закружилась голова.

Откуда старик знает о его прошлой жизни? Ведь он ничего не говорил ни ему, ни его жене… К Рафи вновь вернулась уверенность в том, что все здесь далеко не так просто, как казалось на первый взгляд. На всякий случай, чтобы лишний раз убедиться в реальности происходящего, он перегнулся через борт и опустил руку в воду. Вода была прохладной и мокрой. По-настоящему мокрой. Такой, какой и должна быть вода. Мокрее некуда. У лодки она не казалась ярко-синей. Она была…

Светло-бирюзовой. Чуть мутной из-за цветущих водорослей.

Рафи испуганно отпрянул и завертел головой. Нет. Вокруг была чернота. Но перед внутренним взором была ясная картина — его собственная рука, преломленная водой.

Сердце бешено заколотилось. Здесь было какое-то колдовство. Абсолютно точно. Колдовство. И проделал все этот старик, сидящий на корме лодки.

— Ты так не дергайся, — спокойно сказал рыбак. — А то перевернемся. До берега отсюда далековато.

— Скажи, откуда ты узнал про быков? И что значат твои слова? Как это понять, зачем мне понадобилось слепнуть? Разве человек может ослепнуть только потому, что ему это было нужно?

— Бой быков не очень-то хорошо научил тебя выдержке. Ты засыпал меня вопросами, как какая-нибудь легкомысленная девица. Начни с чего-нибудь одного. Правда, не обещаю, что отвечу тебе. И уж совсем не обещаю, что ты поймешь мой ответ…

— Откуда ты узнал, что я был матадором?

— Ты и сейчас матадор. Ты думаешь иначе, но сильно заблуждаешься. Тебе еще доведется убивать. Я вижу это по твоему лицу. Ты не из тех, кто так просто отказывается от возможности поиграть жизнью. Своей или чужой — неважно.

— Ты не ответил…

— И не буду. Я ведь не спрашиваю, как ты нашел меня… Потому что и так это знаю, — неожиданно добавил старик и расхохотался.

— Ты… Тот самый человек, о котором мне рассказывал Мигель?

— Откуда мне знать, про кого рассказывал тебе какой-то там Мигель? — в голосе рыбака было столько фальши, что Рафи растерялся окончательно.

Было совершенно непонятно, в какую игру играет этот старик.

— Твоя жена сказала мне, что к тебе приходил хромой человек. Это так?

— Почему ты спрашиваешь об этом? Тебе виднее, говорила моя жена что-нибудь про хромого или нет.

— Я не спрашиваю, говорила ли мне об этом твоя жена. Я спрашиваю, приходил ли к тебе хромой человек?

— А-а, — протянул старик. — Так бы и говорил. Совсем меня сбил с толку. Так что ты хотел узнать?

Рафи в отчаянии замолчал. Этот рыбак просто водит его за нос. Причем делает это, даже не пытаясь скрыть своих намерений. Как будто нарочно хочет вывести Рафи из себя.

Юноше потребовалось приложить усилие, чтобы не вспылить. Хотя, если говорить честно, усилие было не очень-то большим. Куда лучше его остудил страх. Страх перед этим странным человеком.

— Ты не хочешь отвечать мне? — спросил он.

— Хочу, — серьезно ответил рыбак. — Но не сейчас.

— А когда?

— Когда ты перестанешь прикидываться слепым.

— Но я не прикидываюсь!

— Ну, тебе виднее… Тогда я вообще ничего не смогу тебе рассказать. Толку-то слепому что-то говорить?.. Ого, ветер меняется. Пора ставить парус. Пойдем теперь на север. Может, там рыбы будет больше…

Не обращая больше внимания на Рафи, рыбак поставил парус и сел на руль. Больше он не проронил ни слова. Рафи оставалось только вцепиться в борт, чтобы не позволить ненужным словам вырваться. Он знал, что может очень пожалеть о сказанном.

День тянулся невыносимо долго. Рафи казалось, что солнце устало от собственного зноя и решило устроить себе сиесту. А старик, похоже, и не помышлял о возвращении. Они уходили все дальше и дальше в море, оседлав крупный косяк рыбы.

Рафи сидел, слушая шум волн, плеск воды о борт лодки и шелест ветра в снастях. Он попытался поразмышлять над тем, что ему сказал рыбак. Но мысли сонно расползались в разные стороны и ни одну из них было не ухватить.

Он не заметил, как уснул.

Из-за облаков выглянула луна, и на небе зажглись первые звезды. Ночь была необычайно ласкова. Волны бережно подхватывали лодку и плавно опускали вниз, словно старались не потревожить спящего в ней человека.

Рафи спал и видел во сне покачивающуюся на волнах лодку и фигурку человека в ней. Он словно парил над ней. Невысоко, едва не задевая мачту. Но во сне он знал, что, если захочет, сможет подняться выше. Даже к самым звездам, усеявшим бездонное небо.

Чувство свободы и полета было настолько прекрасным, что Рафи радостно засмеялся. А самое главное — он мог видеть! Последнее время его сны были такими же черными, как и реальная жизнь. В этих снах были лишь звуки и запахи.

В этом сне он видел светло-желтую, почти белую луну, призрачно поблескивавшую в лунном свете гладь моря, тонкую серую полоску на горизонте, там, где должно было взойти солнце… Все это он видел настолько ясно, что казалось, мог пересчитать все волны и разглядеть кратеры на луне.

Ему не хотелось просыпаться. Он был готов парить так вечно. Стать белой чайкой и взмывать в предрассветное небо каждое утро, чтобы на вечерней заре находить одинокие рыбацкие лодки и указывать им путь к берегу…

Проснулся Рафи от ясного ощущения, что он один в лодке. Он провел по лицу рукой. Оно было мокрым. Непонятно, от слез или от морских брызг. На мгновение во всех подробностях вспомнился виденный только что сон. И то чувство, которое он испытал в нем.

Но эйфория мгновенно сменилась глухой тревогой. Он не чувствовал запаха рыбака. Пахло морем, просмоленным деревом, свежепойманной рыбой… Но запаха человека не было. И не было ощущения присутствия в лодке кого-нибудь, помимо самого Рафи. Срывающимся голосом он тихо позвал:

— Эй, Хуан… Ты здесь?

Ответом ему было хлопанье крыльев неподалеку. И все. Только шумно вздыхало море, да волны плескались за бортом.

— Хуан! — громче сказал Рафи. — Ты спишь?

Молчание.

Рафи плеснул в лицо забортной водой, изо всех сил надеясь, что это просто продолжение сна.

—Старик! Хватит шутить! Ответь мне!—он почти кричал.

Шелест ветра в снастях.

Рафи, забыв, где находится, вскочил на ноги. Лодка угрожающе закачалась. Юноша упал на колени и схватился за борт. Сердце билось где-то у самого горла.

— Старик!!! — завопил Рафи во всю мощь легких.

Он на четвереньках пополз в корму, пытаясь убедить себя, что сейчас вот-вот наткнется на рыбака.

Лодка была пуста. Рафи нашарил сети и мотки лесы, мелкую выпотрошенную рыбу, приготовленную в качестве приманки. Он нащупал весла, бечеву, смотанную в бухту, мешок с едой, еще какие-то тряпки… Но старика в лодке не было.

— Старик!!!

Голос его разнесся далеко над спящим морем.

Рафи сел и закрыл лицо руками. Потом вдруг вскинулся. В голову пришла спасительная мысль — что, если старик просто решил его попугать? И сейчас сидит себе тихонько в воде, придерживаясь за борт лодки и посмеивается над ним?

Не теряя ни секунды, Рафи стал проверять свою догадку. Он быстро прополз всю лодку, держа ладонь на планшире. Ничего. Только гладкое дерево. Ни веревки, перекинутой через борт, ни руки.

Он замер, прислушиваясь, не раздастся ли в стороне всплеск. Но море хранило молчание.

Рафи замер в тихом ужасе. Он один посреди моря! Один. Слепой и не умеющий управляться с лодкой. Чертов старик бросил его одного на верную смерть.

Даже если ему удастся поставить парус, это ничего не даст. Он может несколько дней плыть вдоль берега, не видя его. И в конце концов попросту умрет от жажды и голода. Но даже до берега нужно сначала доплыть. Они провели в море целый день. И большую часть времени шли под парусом при хорошем ветре. Между лодкой и берегом сейчас, наверное, не один десяток миль. Причем, где этот берег, совершенно непонятно.

Даже если бы Рафи мог видеть, это мало помогло бы ему. Он не умел ориентироваться по звездам. Там, на суше, его всегда вело чутье. Он улавливал запахи и звуки, которые подсказывали ему, где человеческое жилье и в какой стороне его может поджидать опасность. В море же он был абсолютно беспомощен, что с глазами, что без.

В отчаянии Рафи снова закричал.

Никакого ответа.

Юноша привалился к борту Он был обречен.

Он впервые был в открытом море. От черной бездны его отделяла лишь пара дюймов просмоленного дерева. И никто не придет на помощь. Ему остается просто умереть. Либо от жажды, либо, если вдруг случится шторм, утонуть. Как бы то ни было, смерть неминуема. Он умрет. Бесславно, безвестно... Никто не узнает, что одной жизнью в мире стало меньше. Все будут жить, как жили, а он будет лежать на морском дне под толщей воды.

Рафи горько пожалел, что сбежал тогда из столицы. Черт, он мог бы умереть матадором. На самой большой арене страны. В расцвете сил и славы. На глазах у тысяч людей, которые надолго запомнили бы его гибель. А может быть, кто-то и пожалел бы о нем. О такой смерти можно только мечтать! Умереть в бою…

И на что он променял такую замечательную смерть? На бесславную кончину в полном одиночестве... И все из-за собственной глупости.

Море тяжело вздохнуло, словно могло прочитать его мысли.

Он почувствовал себя маленьким и беспомощным. Море может сыграть с ним любую шутку. А он ничего не сможет сделать. Совершенно ничего. Это не коррида, где его жизнь была почти целиком в его руках. Там, на арене, он сам вершил свою судьбу. Здесь же он способен лишь безропотно принять уготованную ему участь. Даже у быка больше шансов прожить остаток жизни так, как он хочет…

В шелесте ветра и плеске волн Рафи слышалось что-то враждебное и мрачное.

Он позвал старика еще раз. Впрочем, без всякой надежды.

Отчаяние сдавило грудь так, что стало трудно дышать. Он словно посмотрел в глаза смерти. Пустые глазницы выбеленного черепа. Он и раньше заглядывал ей в лицо. Но никогда оно не было таким ужасным.

Если бы он мог видеть! Тогда был бы хоть какой-то шанс. Он мог бы идти по солнцу… Рано или поздно обязательно куда-нибудь пришел бы. Да даже если и не нашел бы он земли, по крайней мере, умер бы не как бык на скотобойне. Он умер бы, сражаясь. Сражаясь со стихией и самим собой. Все-таки достойная смерть…

Но что толку мечтать. Он не видит. Он так и умрет слепым. Слепым, никому не нужным и не способным даже побороться за свою жизнь.

Рафи заколотил руками по дну лодки. Страх словно лишил его разума. Он, не обращая внимания на резкую качку, вскочил на ноги и заметался взад-вперед по лодке, рискуя в любой миг вывалиться за борт.

Он не думал об этом. Он вообще ни о чем не думал. И не чувствовал ничего, кроме животного ужаса и ярости. С его побелевших губ срывались какие-то нечленораздельные вопли. Он размахивал руками, брызгал слюной, топал ногами… И кричал, кричал, кричал…

Он бесновался, пока вдруг чья-то холодная рука стальной хваткой не сжала его сердце. Тогда он замер, вытаращив невидящие глаза и, резко вскрикнув последний раз, рухнул как подкошенный на деревянный настил лодки.

ГЛАВА 14

Яркий свет резанул по глазам. Как бритва. Резко и безжалостно. Это было похоже на вспышку невыносимой боли. Вернее, это и была вспышка невыносимой боли. Ослепительный свет. Ослепляющая боль. И полное непонимание происходящего.

Рафи закричал и прикрыл глаза руками. Свет… Но этого не может быть! Рафи осторожно отнял руки от лица. Очень медленно приоткрыл глаза. Снова слепящая вспышка. Но уже не такая болезненная. Он открыл глаза пошире.

Молочно-белый свет перед глазами немного потускнел. Сквозь него начали проступать очертания лодки, граница между небом и морем…

Рафи опять зажмурился. Потом открыл глаза.

Ничего не исчезло. Он видел лодку, видел море, видел солнце, поднявшееся над горизонтом… Он видел...

Еще боясь, сомневаясь, уговаривая себя, что это всего лишь сон и рано радоваться, он несколько раз моргнул. Потом сильно ущипнул себя за руку, плеснул в лицо водой. Словом, проделал все то, что может проделать человек, дабы убедиться в том, что все, происходящее с ним, не сон.

Окончательно в себя его привел голос старика.

— Ну что, не надоело еще?

Рафи подпрыгнул как ужаленный.

Старик был в лодке. Он сидел как ни в чем не бывало в корме, на своем обычном месте, и пристально смотрел на Рафи.

— Я не сплю?.. Я не умер? — спросил Рафи и голос его дрогнул.

— Нет. Ты не спишь и не умер.

— Но я… Я вижу?

— Ну да.

— Но как?

— Ты всегда мог видеть. Ты не был по-настоящему слепым, матадор по имени Рафи.

— Что ты такое говоришь? Я на самом деле ничего не видел…

— Не видел не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Ты смертельно испугался своего первого быка. Помнишь тогда, на площади родного городка?.. Ты убил того быка, но внутри все вопило от ужаса. И этот пережитый ужас запомнился тебе. Но ты был слишком упрям, чтобы прислушаться к нему. Ты был слишком упрям, чтобы отказаться от своей мечты, от того пути, который выбрал, еще не зная себя. Тогда страх перед опущенными рогами набегающего на тебя быка нашел способ остановить тебя. Выбрав удобный момент, он превратился в слепоту. На самом деле, те побои, на которые ты все списал, не могли лишить тебя зрения. Они лишь облегчили задачу твоему ужасу перед быками. И на какое-то время это остановило тебя. А потом... Потом та часть твоего «я», которая упрямо продолжала мечтать о пути тореро, нашла способ как обойти страх перед быком. Правда, теперь ей было легче. Ты не мог видеть рогов. И потому было намного проще этот страх преодолеть… Так вот эта половинка тебя придумала девушку по имени Мария… Да-да, цыганка сказала тебе, что этой девушки нет ни среди живых, ни среди мертвых. Потому что ее вообще никогда не существовало, этой Марии. Это был ты сам. Та часть тебя, которая жила мечтой о корриде. И она в итоге заставила тебя выйти на арену. Ты вбил себе в голову, что хочешь стать матадором. И ты стал им. Но даже не подозревал, что путь, который ты выбрал, не создан для тебя. Или ты не создан для него, можешь понимать, как хочешь…

— Но я опять стал видеть… Почему? Что ты сделал? — Рафи не мог поверить услышанному.

— Ничего. Ровным счетом ничего. Ты сделал все сам, когда решил, что больше не будешь убивать быков. Слепота тебе больше была не нужна. В ней отпала нужда… Мне оставалось лишь заставить тебя понять, что зрение тебе куда нужнее, чем то, что давала слепота. И мне это удалось, как видишь.

— А что же мне давала слепота?

— Возможность не делать того, чего на самом деле ты делать не хотел.

— Я плохо понимаю, что ты говоришь…

— Ты всегда был не слишком понятливым, Рафи. Но это не беда. Ты еще слишком молод. Пройдут годы, и ты, возможно, поймешь самое главное.

— Что?

— Весь мир — это ты сам.

— Что это значит?

— Всему свое время. Сейчас было бы бесполезно тебе что-нибудь объяснять. Ты просто не готов это понять, а уж тем более принять. Сейчас для тебя намного важнее понять, как ты будешь жить дальше. Это очень непростой вопрос. Перед тобой открыты все дороги. Но выбрать придется одну. И если ты сделаешь еще одну ошибку, времени исправить ее потом может просто не быть.

Рафи сглотнул и посмотрел по сторонам. Море вокруг действительно было ярко-синим, с широкими полосами бирюзовой воды там, где глубина была поменьше. Бледно-голубое небо и яркий, но какой-то размытый диск солнца… Старая лодка из потемневшего от времени дерева, большой косой парус с заплаткой посередине… Старик на корме, крупный, с большими сильными руками и выбеленными волосами, спадающими на загорелый до черноты лоб. Он все это видел. Видел ясно и отчетливо, как в том сне, когда он парил над лодкой. И еще он видел кружащую неподалеку чайку. Очень большую и ослепительно белую…

— Нам пора возвращаться, — сказал старик, перекладывая руль на другую сторону.

— Подожди… Значит, ты тот самый человек, о котором говорил Мигель?

— Может быть, да. А может, и нет. Для твоего друга я был другим… Если ты расскажешь ему о том, что ты видел и слышал здесь, он не поймет. Для него все было иначе здесь.

— Но кто ты?

— Я... — старик выдержал долгую паузу. — Я старый рыбак, как видишь.

— Но ведь это не так… То есть… ты не простой рыбак, так ведь?

— Каждый из нас не прост. И вовсе необязательно, что он есть то, что видят другие. В тебе все видели слепого матадора. На самом деле ты был юношей, до смерти боящимся быков и закрывающим глаза, чтобы не видеть их.

— Но я был хорошим тореро, — обиженно возразил Рафи.

— Ага. Хорошим для тех, кто на тебя смотрел. Но что самому тебе дал бой быков? Что он дал людям, которые окружали тебя? Твои дядя до сих пор казнит себя за то, что покалечил тебя. Из-за этого он спился и постепенно разорился. Его дети разъехались кто куда, бросив пьяницу-отца одного. Медленно умирать от пьянства и мук совести. Правда, он отчасти заслужил это... Вероника любила тебя, но ты никак не ответил на ее любовь. И ей пришлось убедить себя в том, что с Мигелем она будет счастлива. Но убедить себя в том, что ты счастлив, и быть счастливым на самом деле — это разные вещи... Она уже начала это понимать. Скоро поймет это окончательно и уйдет от него. Уйдет, еще не зная, что носит его ребенка. А когда узнает, будет слишком поздно что-либо менять. Отец, хозяин цирка, не простит ей этого. Мигель только что узнал, что лишился младшего брата. Что слепой матадор по имени Рафи заставил того выйти против взрослого быка. Заставил, зная, что у этого юноши нет никаких шансов одолеть торо. Да, ты был хорошим матадором, Рафи. Очень хорошим. Матадором поневоле. Только вспомни, что истинное значение слова матадор — убийца. Не знаю, стоит ли этим гордиться...

Рафи подавленно молчал. У него не было оправданий. Не было даже желания оправдываться. Все, что сказал сейчас старый рыбак, — это не было абсолютной новостью для Рафи. Конечно, он не мог знать о таких подробностях, как беременность Вероники. Но еще тогда, когда он бродил по дорогам без всякой цели, он понимал, что явился причиной многих несчастий других людей. Он знал, что старик прав во всем...

Но что можно было сделать теперь? Как исправить свои ошибки? Как загладить свою вину перед этими людьми? Да и не поздно ли уже что-то исправлять?..

Теперь Рафи уже не испытывал такой жгучей радости от того, что снова мог видеть. Груз вины оказался слишком тяжелым. Настолько тяжелым, что темная глубина за бортом вдруг настойчиво поманила Рафи к себе.

— Что мне делать теперь? — Рафи беспомощно посмотрел на старика.

— Это твоя забота.

— Но можно ли еще что-то исправить?

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами рыбак. — Какое мне дело до этого?

— Я тебя прошу, скажи мне!

— Зачем? Что ты хочешь изменить? Ты снова видишь, это тебя не устраивает?

— Не в этом дело... Как я смогу жить дальше, зная, что причинил горе стольким людям?

— Ну, это не совсем так. Горе ты не причинял. Ты был лишь одной из причин. Во многом они были виноваты сами. Если ты не хочешь причинять другим горе, Рафи, тебе надо уходить в пустыню. Потому что стоит только линиям двух судеб пересечься, — и никто не поручится, что одна судьба не станет причиной страданий в другой. Люди так созданы, что поневоле могут причинять горе другим. Даже против своего желания... Ты ведь ничего не сделал нарочно, верно? Ты просто жил и делал то, что считал нужным. Откуда тебе было знать, как все повернется? Один человек — это просто жизнь. Два человека — это жизнь, полная страданий. Так-то... Тебе остается либо принять это как должное, либо уйти от людей. Исправить или изменить хоть что-то ты не в силах. Человек не может изменять законы мира. Тебе опять предстоит сделать выбор. Каким он будет — зависит только от тебя. Я тебе ничем помочь не могу. И не хочу.

Рафи опустил голову, глядя, как за бортом лодки колышутся волны. На некоторых были белые шапочки пены. Ветер немного усилился. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась водная гладь.

Пустыня. Бескрайняя, безжалостная, безжизненная... Пустыня. Это слово о чем-то напоминало Рафи. С чем-то оно было связано... С каким-то рассказом... Рафи наморщил лоб, пытаясь вспомнить. Усилие было мучительным. У него заболела голова...

Да, конечно! Мария рассказывала ему о человеке, который жил в пустыне и ловил змей. Змеелов. Человек, который выбрал одиночество.

Но как же Мария могла это рассказывать, если она, судя по словам старика, всего лишь его фантазия? Фантом, который создало его сознание... То есть получается, что эту историю он придумал сам.

Впрочем, так ли это важно? Старик прав, ему нужно сделать выбор.

Но Рафи понимал, что сейчас ничего решить он не сможет. Сначала он должен попытаться исправить хоть что-нибудь. Вернуться домой, чтобы снять с дяди груз вины. Увидеть Мигеля, чтобы хоть как-то объяснить смерть его младшего брата и извиниться, если уж больше он ничего сделать не способен. И, конечно же, найти Веронику. Просто посмотреть ей в глаза... А что будет дальше... Это будет зависеть от нее тоже.

Да, прежде чем что-то решать, он просто обязан отдать свои долги. Иначе, каким бы его решение ни было, он не сможет жить спокойно. А потом... Потом он вернется сюда, на берег моря, и спросит у этого прекрасного чудовища совета.

Но сейчас ему нужно отправляться в путь. Вернуться и закрыть свои счета.

— Ну что ж, может быть, ты и прав, — сказал старик.

— Ты о чем?

— О твоем желании вернуться.

— Откуда ты… Хотя да. Я понимаю… Ты считаешь, что это правильное решение?

— Нет. Оно не может быть правильным или неправильным— Любое решение, которое мы принимаем, — это всего лишь одна из тысячи равноценных возможностей. Ты не можешь сделать правильный выбор. Ты можешь только поверить в свой выбор. И принять его. Понимаешь, в чем дело… — старик задумчиво почесал в затылке. — Линия твоей судьбы уже давно нарисована. Причем во множестве вариантов. Где-то сейчас юноша Рафи, который не стал спорить много лет назад со своим дядей, а просто лег спать, наплакавшись вдоволь, живет в родном городе, воспитывает сына и любит свою жену, такую же простую крестьянку, как и он сам. Еще один Рафи попросту не вышел в тот памятный день на арену. Теперь он мертв. Погиб на войне, на которую отправился для того, чтобы доказать самому себе, что он не трус— И так до бесконечности. Поэтому такого понятия, как правильный выбор, в этом мире попросту не существует. Ты всего лишь переходишь с одной линии судьбы на другую. В то время как другой Рафи принимает другое решение и оказывается на твоем месте. Вот и все… С рождением человека рождается новая плоскость реальности. Сначала на ней находится только один мир. Потом, с каждым твоим решением, количество миров растет. Так что появляется на свет один Рафи, а умирают уже сотни, если не тысячи…

На горизонте показалась тонкая полоска суши. Ветер быстро гнал лодку к ней. Рафи не отрываясь смотрел, как приближается берег. Он нарастал стремительно. Вскоре уже можно было разглядеть острые скалы, далекий лес, разбросанные чуть в стороне хижины рыбацкой деревни… Наконец, Рафи смог разглядеть одинокий домик, стоящий на небольшой, выдававшейся в море косе. Желтый песок, серые камни и черный домик, из трубы которого поднималась тонкая струйка дыма...

Все, что сказал ему старик, казалось чем-то бесконечно далеким. Когда-нибудь он обязательно попробует разобраться в этом. Когда-нибудь… Но не сейчас. Сейчас нужно было подумать о том, как разыскать всех тех, перед кем он виноват.

У него снова была цель. Цель, которая придаст его жизни смысл. Цель, которая будет его путеводной звездой.

Рафи стало легко и спокойно. В конце концов, подумал он, неважно, куда ты идешь и зачем. Важно, что есть что-то, заставляющее тебя делать следующий шаг.

ГЛАВА 15

И снова перед ним лежала дорога. Он шел легко и быстро, улыбаясь всему, что видел на своем пути.

Рафи хотелось кричать всем, что он видит жухлую траву вдоль обочины, грязные лужи, облетающую с деревьев листву, поля спелой пшеницы, стада коров, пасущихся на скудеющих лугах. Небо, затянутое низкими облаками, радовало его так же, как радовали косые струи дождя. Он был счастлив. Счастлив, несмотря на то что не ел уже несколько дней, несмотря на то что залатанная старухой одежда снова прохудилась.

Он проходил теми же местами, которыми шел летом. Тогда он был слепым. Это было еще в прошлой жизни. Теперь все было иначе. Рафи казалось, что все прошлые годы — это один долгий сон. Ему не хотелось его вспоминать. Он стал другим человеком. И был рад этому.

Он больше не вспоминал о быках и о славе. Старик прав: на этом пути он познал больше горестей, чем радости. Так стоило ли жалеть об этой дороге? Дороги, для которой он не был создан. Он больше не будет убивать быков. Этого достаточно. И он не позволит, чтобы из-за него страдали люди. Это не так уж и много. Но не так уж и мало, если действительно стараться сделать это. Сделать честно и без увиливаний перед собой.

Его путь лежал в родной городок. Он снова хотел увидеть его кривые грязные улочки, пройти ими к старой, полуразрушенной стене и дальше, по размытой недавними дождями дороге к виноградникам и оливковым рощам, зеленеющим вдоль берегов реки. Да, несмотря на то что его детство нельзя было назвать счастливым, он хотел снова увидеть этот маленький городок в устье быстрой реки, где родился.

И он спешил туда. Спешил, как только мог. Где-то он шел пешком, где-то, когда получалось, ехал на крестьянских телегах, заполнивших в это время все дороги, развозя по городам плоды крестьянских трудов.

Рафи знал, что разговор с дядей будет непростым. Но с ним он обязательно должен встретиться. Хотя бы для того, чтобы тот провел остаток своих дней в мире с самим собой. Конечно, как сказал рыбак, дядя сам во многом виноват. Но Рафи больше не держал на него зла. Побои и издевательства — все это далеко в прошлом. И теперь пришла пора простить. Ибо не простив, нельзя начать новую жизнь. Прошлое будет тянуть тебя назад. Это тоже сказал старик. Но Рафи и сам мог додуматься до этой простой истины.

Поэтому он спешил туда, где прошло его детство. И еще потому, что хотел снова прийти на ту поляну, где все началось. Вернуться к истокам. Потому что история должна заканчиваться там, где она начиналась. Только тогда будет поставлена настоящая точка.

Когда вдалеке показался шпиль часовни его города, Рафи почувствовал, как у него защекотало в горле. Он не ожидал, что встреча с прошлым окажет на него такое действие. Ему пришлось остановиться и присесть на придорожный камень, чтобы немного успокоиться.

Дом, в котором он жил, обветшал. Было видно, что о нем уже давно никто не заботится. Покосившийся забор, заросший сорняками сад. Зрелище было удручающим. Рафи толкнул калитку, которая жалобно заскрипела. Дорожка, ведущая к дому, тоже заросла травой. Дом был абсолютно не похож на тот, каким помнил его Рафи. Дядя всегда отличался трудолюбием и домовитостью, Сорняки в саду! Виданное ли дело…

Рафи постучал в обшарпанную дверь дома. Ему никто не ответил.

Неужели опоздал? — подумал Рафи.

Но, обойдя дом, он увидел на заднем дворе какого-то человека, строгающего длинным ножом палку. Рафи подошел поближе и замер, не веря своим глазам. Да, сомнений не было — перед ним сидел его дядя. Но каким он стал!

Впечатление было такое, что он постарел лет на тридцать. Дряблые щеки землистого цвета колыхались в такт движениям руки, под глазами набрякли мешки, лицо было одутловатым, обрюзгшим… Мясистый, весь в красных прожилках нос, тонул во всех этих складках, мешочках и припухлостях. Седые неопрятные космы падали на глаза, и дядя нервно отбрасывал их трясущейся рукой. Сам он как-то ссохся, ссутулился, будто все эти годы таскал на плечах неподъемный груз.

Рафи остановился в нескольких шагах, пытаясь прийти в себя от изумления, смешанного с брезгливой жалостью.

Дядя, почувствовав, что кто-то стоит рядом, поднял голову и прищурил мутные слезящиеся глаза.

— Чего тебе? — спросил он.

Голос тоже изменился. Это был уже не тот бас, от которого когда-то Рафи кидало в дрожь. Он больше напоминал блеяние старенького барана.

— Здравствуй, дядя. Это я, Рафи, — сказал юноша.

— Какой еще Рафи? Что тебе здесь нужно? Если пришел попрошайничать, ты ошибся домом. Мне и самому не помешала бы пара песет.

— Дядя, я Рафи, твой племянник. Ты что, не помнишь меня?

— Племянник? — дядя наморщил лоб.

Тут лицо его начало расплываться в улыбке. Правда, жуликоватости в ней было намного больше, чем радости.

— Ах, ну конечно! Племянник... Да-да, я тебя не узнал. Плохо вижу в последнее время... Ты уж извини. Как дела?

— У меня все хорошо, дядя. Скажи лучше, как ты? Я вижу, что не очень хорошо, да?

— Ну не так чтобы совсем плохо. Живу помаленьку...

— Знаешь, я пришел, чтобы сказать тебе, что я снова могу видеть. И еще... Я не держу на тебя зла. Могу я помочь тебе чем-нибудь?

— Зла? Ну да, конечно... Не держи на меня зла... Племянник.

— Меня зовут Рафи.

— Ну да, я помню, помню. Послушай, ты хотел мне помочь...

— Да, дядя, всем, чем могу.

— У тебя не найдется песеты-другой? У меня совсем туго с деньгами последнее время. А эти собаки Родригесы не хотят больше давать мне в долг. Черт бы их побрал! Ты не одолжишь, а?

Дядя смотрел на Рафи, как побитая собака, выпрашивающая прощения у хозяина. Рафи было больно видеть это.

— Извини, но у меня у самого нет денег... Я не ел уже несколько дней. Спешил к тебе...

— Ну хоть одну монету? Неужели ты откажешь старику? Одну маленькую монетку... Пожалуйста. Я тебе отдам. Честное слово. Немного поправлю свои дела и тут же отдам. Могу даже с процентами.

— Дядя, — Рафи начал жалеть, что пришел сюда. — Дядя, у меня правда нет денег...

—А хочешь, я продам тебе... Продам хорошие башмаки? Хочешь? Всего за две песеты. Они совсем целые. Почти новые... Ну, хорошо, за одну песету. Купи, а? Так дешево ты нигде не купишь такие хорошие башмаки. Они будут тебе впору.

Все это дядя выпалил скороговоркой, будто уже не раз произносил эти слова. Он сказал это, совершенно не меняя интонации. Словно читал молитву.

— У меня нет денег. Я не вру. Будь хоть сколько-нибудь, я бы отдал все тебе, можешь не сомневаться. Но у меня пустые карманы, Я очень долго бродяжничал и давно истратил все, что заработал...

— Совсем нет денег? — потухшим голосом переспросил мужчина.

— Совсем.

Дядя пожевал губами, провел по обструганной палке ладонью и вдруг заорал так, что лицо вмиг стало таким же красным, как нос.

— Проваливай отсюда! Мне не нужны всякие проходимцы в моем доме! Пошел вон! Давай-давай, топай! А не то пожалеешь, что зашел в эти ворота!

Рафи изумленно смотрел на это мгновенное превращение и не мог понять, что к чему.

— Ну что стоишь? — дядя поднялся со своего места и угрожающе двинулся на Рафи. — Я говорю, пошел вон отсюда, бродяга!

— Дядя, ты что? Это же я, Рафи, твой племянник!

— Нету у меня никаких племянников и никогда не было!

Дядя толкнул Рафи в грудь. До юноши донесся резкий запах перегара.

— Пошел вон!

— Успокойся, я ухожу. — сказал Рафи, делая шаг назад.

Он по-прежнему ничего не понимал.

— Так давай уходи быстрее! Нечего надоедать честным людям! Уходи, не то собак спущу!

Никаких собак Рафи не видел, но попятился быстрее.

— Иди прочь и даже не думай возвращаться!

Рафи выскочил за забор, слыша, как надрывается на заднем дворе дядя.

— Если еще раз тебя увижу, пеняй на себя, мерзкий бродяга!

Юноша немного постоял на пыльной дороге. Он пытался понять, в чем же дело? Ответ, который напрашивался сам собой, ему очень не понравился. Похоже, его дядя тронулся. Непонятно из-за чего, непонятно как… Но с головой у него точно что-то случилось. Что-то очень нехорошее. И возможно, даже наверняка, не последнюю роль в этом сыграл он, Рафи.

И судя по всему, помочь уже ничем нельзя. Даже если бы у Рафи было желание что-то сделать для этого человека, он ничего не смог бы придумать. Все, что нужно дяде, — деньги, чтобы купить вино. Никакие уговоры не помогут ему преодолеть эту привычку. Если даже сыновья оставили его...

Рафи тряхнул головой. Ему оставалось только уйти отсюда. Уйти и постараться забыть о том, что он здесь увидел. Все, что мог сделать, он, похоже, сделал. Дальнейшее пребывание здесь никому не нужно.

С тяжелым сердцем юноша пошел прочь от дома, в котором вырос. Больше в родных краях его ничего не держало. Осталось только сходить в ту рощу, где он встретил Мигеля. Что он там будет делать, Рафи не знал. Он решил, что сперва придет туда. И если это было ему действительно нужно, он найдет, что делать.

Быстрым шагом он направился к своей цели, на ходу подмечая, как изменился его городок и те места, которые его окружали. Город разрастался. Там, где раньше росли виноградники, теперь стояли новенькие дома. Через реку был перекинут настоящий каменный мост, а не пара связанных бревен, как несколько лет назад...

Исчезла и роща. Не совсем, кое-что осталось. Крошечный пятачок, который можно было обежать кругом и даже не запыхаться. На том месте, где была поляна, на которой Рафи проводил все свободное от работы время, теперь стояла аккуратная таверна.

Сам не зная зачем, он зашел туда. Зал оказался совсем небольшим, но чистым и уютным, словно трактир стоял на центральной улице столицы, а не в маленьком городке: ни коптящих масляных ламп, ни вечно пьяных грязнуль-попрошаек, ни бегающих по полу крыс — этих непременных атрибутов всякого дешевого кабака. И массивные столы, и низкие тяжелые резные стулья, и небольшая темная стойка у стены — все было совершенно новым, как будто только-только вышло из-под рубанка столяра. В воздухе носился запах свежей деревянной стружки и еще сена, которым был выстлан пол. В углу, в большом очаге, ярко горел огонь, над которым висел большой котел с каким-то аппетитно пахнущим варевом. Рафи проглотил слюну.

— Чем могу служить? — словно из ниоткуда возник хозяин таверны, маленький упругий толстячок с розовыми щеками.

— Да ничем, к сожалению... Я просто жил в этом городе когда-то. Вернулся после нескольких лет отсутствия. Хожу, смотрю, как все изменилось.

— Может, стаканчик вина?

— Нет, спасибо. У меня нет денег, — смущенно ответил Рафи.

— Понятно, — лицо хозяина потускнело.

— Раньше здесь была оливковая роща...

— Ага.

— Жалко деревья.

— Нет, не жалко. Никто бы не стал вырубать оливковую рощу просто так. Деревья подхватили какую-то заразу несколько лет назад. Почти все погибли. Те, что остались здоровыми, мы не тронули.

— Все равно жаль... Я любил эту рощу. Здесь было красиво.

— Что да, то да. Может, все-таки стаканчик? У меня все недорого.

— Нет, спасибо.

— Вы случайно не матадор? — прищурился хозяин.

— С чего вы взяли?

— У меня глаз наметанный. Манера держаться, осанка... Тореро вижу за милю. У нас уже давно не было хорошей корриды. Я и подумал, что если вы пришли к нам, чтобы выступить, я мог бы угостить вас в долг.

— Нет, — ответил Рафи. — Я пришел просто посмотреть, что стало с городом, в котором рос. Вот и все.

— Жаль, жаль... Здесь бы вам хорошо заплатили. Хорошего боя я не помню с тех пор, как лет семь назад один бык поднял на рога матадора. Так вы не поверите, на арену выскочил мальчишка и убил этого быка. Мальчонке было лет двенадцать. Худющий! Но быка убил так, что некоторым взрослым матадорам поучиться...

— Вот как? — спокойно сказал Рафи.

— Не верите? По глазам вижу, что не верите. Зря, спросите у любого старожила. Все помнят того мальчишку. Говорят, что он сразу после этого боя ослеп. Но продолжал убивать быков. Представляете? Совсем недавно его видели в столице. Он там выступал на главной арене.

— Не может быть, — сказал Рафи.

— Честное слово! Я бы дорого дал за то, чтобы посмотреть на такой бой. Подумать только, слепой матадор!

Хозяин всплеснул пухлыми ладошками. Рафи стоял и не знал, что сказать. Было странно слышать рассказы о самом себе. Странно, но приятно.

Рафи подумал, что его прошлые победы все-таки не забылись. И наверное, забудутся не скоро. Хозяин цирка в чем-то был прав. Если бы он продолжил убивать быков вслепую, он действительно стал бы легендой. На мгновение ему стало жаль, что он отказался от этого. Но он тут же вспомнил погибшего Мигеля, Веронику, своего дядю на заднем дворе дома, с обструганной палкой в руках. Л еще вспомнил рассвет в море, который он видел, ночное небо над полями, прелесть простого лугового цветка после дождя... Нет, его решение было правильным. Лучше быть зрячим бродягой, чем слепой легендой, причиняющей близким горе. Намного лучше.

— Да, —сказал он — Слепой матадор — это действительно что-то особенное. Наверное... Ну, мне, пожалуй, пора.

— Точно не хотите вина?

— Нет, спасибо.

— И точно не хотите выступить здесь?

— Нет.

— Жаль. Вы второй матадор в городе, который почему-то отказывается выступать. Видно, чем-то наш город не угодил вашему брату, — разочарованно сказал пухлый любитель корриды.

— Второй матадор? Что, сюда заходил еще один?

— Что значит заходил? Он и сейчас заходит. Странный тип, — понизив голос, сказал хозяин таверны.—Мне кажется, он кого-то поджидает здесь. Каждый день приходит сюда. Причем аккурат во время сиесты... Уже с неделю здесь ошивается. Сядет за самый дальний столик и сидит. Ничего не ест, только вино цедит да курит... И все высматривает. Кого высматривает? Кому из местных в голову придет во время сиесты в моей таверне сидеть? Есть места и попрохладнее... Ой, ну что-то заболтался я с вами, уж извините. Народу мало последнее время. Иной раз и словом перекинуться не с кем. Тот-то тип не больно разговорчив...

Весь этот монолог Рафи пропустил мимо ушей. Неужели это Мигель? Специально пришел сюда, чтобы встретиться с ним? Или просто совпадение? Это было просто проверить.

— Скажите, этот человек прихрамывает?

— Что? А-а… Вроде есть немного.

— Вы уверены, что он матадор?

— У меня глаз наметанный, — повторил хозяин, надуваясь от важности.

Решение пришло мгновенно.

— Ничего, если я посижу здесь немного? Мне кажется, что этот человек может дожидаться здесь меня…

— Вас? — хозяин округлил глаза.

— Ну да. Мы с ним старые приятели. Если это, конечно, тот, о ком я думаю. Я дождусь его, и если это он, мы выпьем у вас не один кувшинчик вина. И съедим все, что есть у вас в кладовых. Мой приятель — человек не бедный.

— Это видно… Ну что ж, ждите, — пожал плечами толстяк. — По мне так хорошо было бы, окажись он вашим знакомым. Может, тогда перестанет сюда ходить да зыркать по сторонам. Меня это нервирует…

С этими словами хозяин отправился заниматься своими делами.

Рафи уселся за столик в дальнем конце зала и принялся ждать. Время тянулось убийственно медленно. Из котла пахло так, что желудок у Рафи сходил с ума. Он подумал было попросить у хозяина чего-нибудь поесть, в расчете на то, что Мигель расплатится, но потом решил этого не делать. Во-первых, тот человек мог оказаться вовсе не Мигелем. А во-вторых… Во-вторых, неизвестно, зачем он ждал здесь Рафи. Может быть, он все же был сыном Мануэля и, следовательно, старшим братом юного Мигеля.

Рафи потуже затянул пояс, надвинул на глаза шляпу и поудобнее устроился на стуле. Он решил немного вздремнуть. Когда спишь, есть хочется гораздо меньше. Это он понял пару дней назад.

Но заснуть не получалось. Было слишком жарко. И слишком вкусно пахло из котла. Рафи вздохнул и открыл глаза.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге таверны возник человек. Рафи узнал его сразу, несмотря на то что лицо у того было закрыто широкими полями шляпы. И несмотря на то что Рафи не видел своего друга почти семь лет. Оказалось, тот почти не изменился. Он был таким же изящным и статным, как и в те годы, когда Рафи был мальчишкой с рубашкой в руках вместо мулеты.

Это был Мигель. Его бывший друг.

Рафи поднялся из-за стола и громко сказал:

— Здравствуй, Мигель. Зачем ты искал меня?

Матадор снял шляпу и пристально посмотрел на Рафи. Потом медленно, чуть прихрамывая, подошел к нему и встал напротив. Мужчин разделял стол.

— Здравствуй, Рафи. Я вижу, ты все-таки нашел старика. Поздравляю. А искал я тебя… Ты и сам знаешь, зачем.

— Твой брат? — спросил Рафи.

— Да. Ты убил его, — сказал Мигель, глядя ему в глаза.

Рафи отвел взгляд.

— Ты знаешь, что это не так.

— Нет, это именно так. Если бы ты не заставил его выйти против взрослого быка, он был бы сейчас жив. Он не хотел этого боя. Отец тоже не хотел. Но ты настоял. Зачем?

Рафи опустился на стул. Худшие его опасения подтвердились.

Мигель сел напротив и положил шляпу на стол перед собой. Он ничего не говорил, ожидая ответа на свой вопрос. Но Рафи молчал.

— Зачем ты это сделал?

— Тебе не понять, — тихо сказал Рафи.

— Я постараюсь, — без тени улыбки ответил Мигель. — Я жду. Мы были друзьями, и я хочу. чтобы ты объяснил мне все. Другого я уже давно убил бы.

— Я всего лишь хотел, чтобы он убедился сам…

— Убедился в чем?

— В том, что из него не выйдет матадора.

— Тебе это удалось, — криво усмехнулся Мигель.

В зале появился хозяин. Он подкатился к мужчинам и согнулся в некоем подобии учтивого поклона.

— Приветствую вас, — сказал он, обращаясь к Мигелю. — Смотрю, вы дождались своего друга? Желаете отметить встречу?

— Еще как, — мрачно ответил матадор. — Принеси нам вина.

— И все? Ваш приятель намеревался съесть все, что найдется у меня в кладовке, — хохотнул хозяин.

— Я уже не голоден, — сказал Рафи.

— Да? Очень жаль, — выпятил губу толстяк.

— Принеси вина. И не мешай нам, — сказал Мигель и отвернулся от хозяина-

Тот постоял немного, надеясь, что гости передумают, но, видя выражение их лиц, понял, что ему и правда лучше убраться подобру-поздорову.

— Прости меня,—сказал Рафи и посмотрел на Мигеля.

Тот промолчал.

— Я сам хотел найти тебя.

— Зачем?

— Чтобы попросить прощения.

— Ты знал, что это мой брат?

— Догадывался.

— И все равно послал его на верную смерть?

— Нет. Он бы не умер, если бы твой отец не был так упрям, — твердо сказал Рафи. — Ты знаешь, что я был хорошим матадором. Если бы не тот парень… Впрочем, наверное, рассказывать тебе это бесполезно.

— Бесполезно.

— Я так и думал… Хорошо, чего ты хочешь? Что я должен сделать, чтобы загладить свою вину?

— Извини, Рафи, — грустно сказал Мигель. — Мне придется убить тебя.

Рафи удивленно посмотрел на друга. Тот не шутил. Взгляд Мигеля был тверд и суров. Он уже вынес приговор и был намерен привести его в исполнение. Чего бы ему это ни стоило.

— Послушай… — начал Рафи, но Мигель остановил его жестом.

— Честно говоря, я не очень хочу делать это. Ты был моим другом. И был мне гораздо ближе, чем брат, которого я не видел очень давно… Так давно, что даже не помню, как он выглядел. Мне не хочется тебя убивать… Но у меня нет выхода. Наш род хоть и не слишком знатен, но у него есть свой кодекс чести. Смерть родственника не должна остаться безнаказанной… Это правило нерушимо. И я должен ему подчиняться, хочу я этого или нет. И потом… Он, черт побери, был совсем мальчишкой, а ты выставил его против взрослого быка!

Мигель ударил рукой по столу так, что тот жалобно скрипнул.

— Он был мужчиной, — возразил Рафи. — Я убил первого быка, когда мне было двенадцать. Он справился бы, если бы не струсил. Я научил его всему, что знал сам…

— Я тебе верю, — снова перебил его Мигель. — Но это ничего не меняет. Я должен отомстить за смерть своего брата.

— Почему же твой отец, дон Мануэль, не убил меня?

Мигель пожал плечами.

— Я не знаю. Может быть, он просто потерял голову от горя. Мигель был его единственной надеждой, после того как я сбежал из дома. Не знаю… Но это неважно, Рафи. Если честно, мне чертовски жаль, что так получилось.

Они помолчали. Хозяин принес кувшин вина и налил два стакана. Мигель взял свой и отпил глоток. Рафи последовал его примеру. Вино тут же ударило в голову. Он немного захмелел. Ему снова чертовски захотелось есть. Но после этого разговора он бы скорее умер с голоду, чем взял деньги у Мигеля. Рафи одним глотком допил вино и поставил стакан на стол.

— Что с Вероникой? — спросил он.

— Не знаю. Она просто ушла. Однажды утром я проснулся, а ее не было рядом. Вот и все.

— Ты не пытался ее искать?

— Нет. Если женщина ушла, значит, она этого хотела. Какой толк искать ее? Я думаю, что она все-таки любила тебя. Но ты был слишком занят быками.

— Да. Старик мне сказал это… Да я и сам понял со временем. Ты не знаешь, где она может быть?

— Нет. Наверное, уехала со своим цирком.

— Ты же сам собирался ехать с ними?

— Мы передумали с Вероникой. Ее отец уговаривал нас, но мы решили остаться в столице.

— Понятно. Знаешь, старик сказал мне, что у нее будет от тебя ребенок.

Мигель едва заметно побледнел, но ничего не сказал.

— Тебя это не заботит? — спросил Рафи.

— Это мое дело.

— Ну да. Конечно. Ты любишь ее?

— Да, — сказал Мигель и глотнул вина. — Но это тоже тебя не касается.

— Я понимаю… Просто рыбак сказал, что…

— Неважно, что сказал рыбак, Рафи. Это мое дело, и я сам решу, как поступить. Скажи, когда ты хочешь умереть?

Рафи передернуло.

— Я вообще не хочу умирать. Может, ты все-таки одумаешься?

— Говорю же, это не зависит от моих желаний. Я просто обязан это сделать, и точка. Решай, сегодня или завтра на рассвете?

— И все же…

— Решай!

— Сегодня, — устало сказал Рафи и добавил: — К завтрашнему утру я могу умереть сам. От голода.

Мигель промолчал, думая о чем-то своем.

— И как ты хочешь отомстить за брата? — поинтересовался Рафи.

— Мы будем драться на дуэли.

— Эй, ты забыл? Я простой крестьянский парень. А ты — кабальеро. Какая может быть дуэль?

— Ничего. Мы будем драться, как два равных друг другу тореро. Ты все-таки мой друг. Так что на время забудем о неравенстве. К тому же никто ничего не узнает.

— Я не умею фехтовать.

— Это твоя забота.

— Благородно.

— Сейчас не время для шуток. Я же сказал, что мне очень не нравится то, что я должен сделать.

— Так не делай!

— Не могу. Это сильнее меня.

— Тогда черт с тобой! — не выдержал Рафи. — Черт с тобой! Пошли, покончим с этим. Но учти, я не дам просто заколоть себя, как бык на бойне.

— Не сомневаюсь, — серьезно ответил Мигель.

Они стояли на берегу реки. На том самом месте, где когда-то любил сидеть слепой Рафи и где к нему пришла в первый раз девушка по имени Мария.

Здесь ничего не изменилось. Река шумела точно так же. И ветер шелестел в кронах деревьев.

Рафи закрыл на секунду глаза. Ему показалось, что вот-вот раздадутся тихие шаги, и он услышит голос Марии.

Но вместо этого он услышал вопрос Мигеля.

— Ты готов?

Рафи со вздохом открыл глаза. Напротив него стоял его друг. В одной рубахе, с обнаженной шпагой в руке. Настоящей шпагой, а не той, которая предназначена для убийства быков. Эта была сделана, чтобы отнимать жизнь у людей. У самого Рафи была точно такая же. Он подумал, что все это смахивает на плохой сон.

— Я готов, — ответил он. — Но прошу тебя в последний раз… Не делай этого. Кто бы из нас не умер сейчас, оставшийся в живых будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Может быть, — сказал Мигель, задумчиво разглядывая свой клинок. — Но у меня нет выхода. Я говорил тебе это уже тысячу раз. Если бы была хоть малейшая возможность избежать этого, я не упустил бы ее. Но такой возможности нет. Я много думал об этом. Ее нет, Рафи. Лично я прощаю тебе смерть моего младшего брата. Но мой род этого простить не может.

Рафи подбросил на руке шпагу. Она была тяжелее, чем та, с которой он привык иметь дело. Он подумал, что никогда не убивал людей. И что, возможно, это будет вовсе непросто. Хотя вряд ли будет проще, если Мигель убьет его.

Рафи уже понял, что все уговоры бесполезны. Один из них должен будет остаться на берегу этой реки навсегда. Почему так случилось? — снова и снова задавал он себе вопрос. И не находил ответа. Ирония судьбы… Рок. Вот все, что приходило ему в голову.

Он вспомнил слова старика. И подумал, что независимо от того, чем закончится этот бой, в другом мире другой Рафи обязательно найдет Веронику. От этой мысли стало немного легче.

— Вставай в позицию, — сказал ему Мигель.

— Я не хочу драться с тобой. Понимаешь ты зто? Не хочу! Ты, черт возьми, мой друг и первый учитель… Как я могу сражаться с тобой?

Рафи был готов бросить шпагу.

— Не валяй дурака, — сказал Мигель. — Если мы встретились здесь… Если все так сложилось, значит, это зачем-то нужно. Просто так такие вещи не случаются. Не тешь себя мыслью, что это какая-то ошибка. У судьбы не бывает ошибок. Кто знает, может быть, именно мне суждено умереть здесь. Если так, то я готов. Это будет значить, что мое время вышло. То же самое ты должен сказать и себе. И потом… Лучше уж умереть так, в бою, от руки друга, чем от грязного рога в твоем животе, на глазах у сотен зевак.

— Мне смерть от быка не грозит. Я больше не хочу быть матадором. Не хочу убивать быков.

— Вот как?

—Да.

— Жаль. Ты был хорошим тореро. Но мы отвлеклись. Вставай в позицию. И… Прощай, Рафи.

— Прощай, Мигель, — тихо сказал Рафи, поднимая шпагу.

Схватка была короткой. Куда короче, чем бой с быком. Рафи даже толком не понял, что произошло. Только что раздавался ожесточенный звон стали, и вдруг все стихло. А его шпага торчала из тела Мигеля, войдя в него по самую рукоять. Рука, привыкшая убивать одним ударом быка, даже не почувствовала сопротивления человеческой плоти.

Мигель был мертв еще до того, как его тело тяжело рухнуло на жухлую осеннюю траву.

Лишь когда совсем стемнело, Рафи заставил себя убрать руку с холодного лба Мигеля и подняться с колен.

Он, словно во сне, добрел до своего дома. Дядя спал пьяным сном прямо на крыльце. Рафи осторожно прошел на задний двор, нашел в покосившемся сарае кирку и лопату, взвалил инструменты на плечо и вернулся на место дуэли. Он не мог оставить тело друга гнить на берегу.

Когда взошла луна, могила была готова. Рафи положил в нее Мигеля. Постоял немного, глядя на бледное лицо мертвеца, бывшего совсем недавно его другом, а потом, ни слова не говоря, быстро засыпал могилу землей.

Рассвет застал его в пути.

ГЛАВА 16

Он возвращался. Возвращался туда, откуда начал свой путь, в надежде на то, что ему удастся отдать долги. Возвращался, признав свое поражение. Старик был прав, ничего исправить нельзя. Он попытался, но сделал только хуже. Наверное, он, и правда, создан для одиночества. В пустыню, вот куда ему нужно было бежать с самого начала. В пустыню…

Он лишь боялся, не слишком ли поздно. После того как он увидел, что стало с дядей. После того как он убил своего друга. Не слишком ли поздно после всего этого мечтать о спасении...

Рафи спешил. Он шел днем и ночью, стараясь не останавливаться лишний раз на отдых. Он питался тем, что удавалось выпросить в придорожных трактирах или у случайных попутчиков. Спал, где придется, хотя ночи уже были холодные.

Все время его неотступно преследовали мысли о Веронике. Больше всего на свете ему хотелось увидеть ее. Но он боялся, что эта встреча принесет новые страдания ей. Мигелю такая встреча принесла смерть. Рафи даже боялся подумать, что может произойти с Вероникой— Хотя это стоило ему огромных усилий, он решил отказаться от идеи увидеть девушку.

Как он скажет ей, что убил отца ее ребенка? Как он скажет ей, что должен уйти навсегда? Как он посмотрит ей в глаза после того, что с ней случилось из-за его черствости? Нет, этот долг он не сможет вернуть. Для блага самой же Вероники…

Это случилось на восьмой день пути. Рафи шагал весь день. Близился вечер. Похолодало. Пора было искать место для ночлега, Рафи хотел найти какой-нибудь стог сена или старый заброшенный сарай, где можно было бы укрыться от ветра и дождя. Он как раз миновал одну деревеньку и надеялся найти что-нибудь подходящее для ночевки поблизости.

Выйдя из-за поворота, он увидел впереди разбитый прямо посреди поля небольшой лагерь. Несколько шатров, повозки, составленные в круг, большой костер, вокруг которого сидели люди. Это было то, что нужно. Он уже не раз встречал в пути цыган или бродячие цирки. И всегда эти люди радушно принимали его.

Он поспешил к костру. Подойдя ближе, он понял, что это очередной цыганский табор, остановившийся на ночлег.

Через полчаса Рафи уже сидел у огня, держа в руке лепешку и почти пустую миску вареной чечевицы, и рассказывал цыганам, что за деревни и города лежат дальше, в той стороне, откуда он пришел. Язык от усталости, сытости и тепла еле ворочался. Но цыгане попались не в меру болтливые и любопытные, и Рафи оставалось только терпеливо ждать, когда им, наконец, надоест пытать гостя, и они отпустят его спять.

По его расчетам, к берегу моря он должен был выйти завтра к вечеру. Переночует прямо там, среди камней, а наутро отправится на поиски хижины рыбака. А потом… Потом он отправится туда, где больше не сможет причинять людям горе.

Но это все завтра. А сейчас он протягивал руки к весело потрескивающему костру и отвечал на бесконечные вопросы цыган. Когда ему показалось, что поток вопросов начал иссякать, он услышал позади себя тихий голос, который заставил его вздрогнуть.

— Ну что, красавец, не зря тогда расстался со своими денежками?

Рафи резко обернулся. Да, это была та самая цыганка. Она улыбнулась, обнажив редкие зубы.

— Видишь, я же говорила, что мы еще встретимся.

— Да… Ты много чего говорила, гадалка, — ответил Рафи.

— Хочешь, еще погадаю? Вижу, что вопросов и сомнений у тебя много. Может, и помогу чем. Погадать?

— Заплатить я тебе не смогу.

— Да знаю, знаю… Ничего, потом отдашь, когда будет с чего. Хотя ох как не скоро это случится… Ладно, за красивые глаза погадаю,

— Ну, тогда давай, — Рафи протянул руку.

— Пошли в шатер. Здесь я вижу плохо.

Она поманила за собой Рафи. Она вошли в шатер. Рафи показалось, что он вернулся назад во времени. Его окружили уже знакомые запахи. Пахло какими-то травами, плохо выделанными шкурами и пылью. Рафи подумал, что до сих пор больше полагается на свой нюх, чем на глаза. Впрочем, в шатре было темно, как в брюхе большой рыбины.

Цыганка зажгла масляную лампу, которая тут же невыносимо зачадила. Потом гадалка подожгла пучок сухих трав, отчего по шатру расползся терпкий незнакомый Рафи запах, от которого слегка закружилась голова.

— Садись, — сказала женщина.

Рафи послушно опустился на ковер напротив цыганки. Та взяла его руку и начала пристально вглядываться в рисунок линий на ладони. Рафи терпеливо ждал, что она скажет. Ждать пришлось долго. Несколько раз цыганка принималась что-то бормотать на незнакомом Рафи языке, вставала, зажигала новые травы, снова брала его ладонь в руки и водила над ней тлеющим пучком.

Наконец, она глубоко вздохнула, отпустила ладонь Рафи и утерла пот со лба.

— Ну, — нетерпеливо спросил он. — Что ты там увидела?

Цыганка помолчала, глядя на огонек лампы. Потом встала, порылась в сундучке, вытащила тонкую трубочку, неторопливо набила ее табаком, прикурила и несколько раз глубоко затянулась, пуская колечки дыма. И только тогда заговорила.

— Вижу, тяжело тебе пришлось... Не стала я в твое будущее заглядывать.

— Почему?

— Да ни к чему это. Все самое главное в тебе сейчас сидит. В путь собрался? Думаешь убежать от себя?

— Не от себя, от людей.

— От людей не бегают. Бегают от себя.

— Ну, пусть так…

— Беда твоя в том, что себя-то прощать так и не научился. А без этого и в пустыне счастлив не будешь. Себя полюбить сперва надо. А потом уже о других думать. Старый черт мог бы тебе это сказать. Да только дождешься от него доброго дела. Люди для него, что твои муравьи…

— Ты знаешь рыбака?

— Как не знать… Сколько народу загубил… К нему за счастьем приходят, а он все правды добивается. Вот и ты… Стал видеть, а что толку? Все равно видишь-то не дальше собственного носа. А он даже не озаботился тебе самое простое объяснить.

— Что это за самое простое?

— Да то. Пока на прошлое смотришь, вся жизнь мимо пройдет.

— Но я должен был вернуться, чтобы…

— Ничего ты не должен. Вот вернулся, а что получил? Уходишь — уходи. Остаешься — оставайся. Сомнения, Рафи, еще никого до добра не доводили. Сомнениями делу не поможешь. Решил уйти — уходи. И даже не оглядывайся. Так всем лучше будет. А ты все задом пятишься. Вот и падаешь. Старый черт говорил ведь тебе, что как бы ни решил — все едино правильно будет?

— Говорил. Да, как видно, ошибся…

— С чего это вдруг?

— Мое решение до добра не довело.

— А кто тебе сказал, что правильно — это значит хорошо? Правильно, Рафи, это когда ты что-то решил и сделал без всяких сомнений и оглядок. Вот тогда, что бы ни получилось — все будет верно, значит, так силы посильнее тебя распорядились. Освободишься от сомнений — перестанешь ошибаться. Так-то. В этом мире все, что тебе дано, — это свобода выбирать и следовать своему выбору. И принимать то, что получилось. Больше ничего у человека нету. А ты все думаешь, как бы поглаже да полегче жить, как бы всех довольными оставить. Не будет этого. Пора уж понять. Правильно — вовсе не значит, что все рады будут. Правильно — это иногда и больно. Иногда и страшно... Ничего тут не поделаешь. Мир не для твоей радости создавался. И не для того, чтобы жил счастливо. Мир сам по себе, а ты сам по себе. И по-другому не будет. Так что избавляйся от сомнений, Рафи. Решил — делай, а там, что бы ни получилось, все правильно будет.

— И то, что я своего друга убил, — тоже правильно? — спросил Рафи.

— Это он решил, что должен с тобой драться. Решил и сделал. А раз умер — значит, для него это правильно было. Мир так решил.

— А дядя?

— Он, как и ты, сомневался все. Вот и получил не жизнь, а недоразумение сплошное. Потому что с оглядкой жил.

— А Вероника?

— Так она посчастливее тебя будет. Ребенок ей в радость.

— Но старик сказал…

— Ой, что мужчина о женском счастье знатьможет? Слушай ты его… Я как женщина тебе говорю: хорошо ей. Трудно, но хорошо. Вот если ты придешь, сомневаться ее заставишь. Тогда даже я не могу сказать, чем дело закончится. Ну, ладно, хватит болтать. Время уже позднее. Тебе спать пора, если хочешь завтра к морю выйти. Помни, Рафи, никогда не сомневайся. Сомнения людей больше погубили, чем глупость. От них все беды.

— Но…

— Все, ничего не хочу больше слушать. Если чего не понял, так еще успеешь. Долгий путь у тебя впереди.

— Подожди, — торопливо сказал Рафи, видя, что старая цыганка встала, — ты говорила в прошлый раз про человека, похожего на быка… Кто это? Почему я его не встретил?

— А-а… Помню, как же… Увидишь ты его. Обязательно. В Мертвом городе.

— Где?

— Я же говорю, долгий путь у тебя. Еще много чего случится. Твоя первая жизнь закончилась. Вторая еще даже не началась. Так что не спеши. Главное — забудь о сомнениях. От них все зло.

С этими словами цыганка мягко, но настойчиво вытолкала Рафи из шатра.

Старик, прищурившись, смотрел на бескрайнюю синь, расстилавшуюся перед ним. Он думал о своем, и Рафи терпеливо ждал, когда рыбак что-нибудь скажет на прощание.

Они стояли около снаряженной, готовой к долгому плаванию лодки. Жена старика хлопотала около коптильни, разделывая рыбу.

С моря дул свежий ветер. Было прохладно, и Рафи плотнее запахнул свою латаную-перелатанную куртку.

— Тяжеловато тебе будет при таком ветре, — задумчиво сказал старик.

— Ничего, справлюсь. Я не припомню ни дня, когда мне приходилось бы легко…

Старик кивнул и снова замолчал.

Рафи окинул взглядом пустынный берег. Неподалеку по песку бродили чайки. Рафи подумал, что погода скоро испортится окончательно. Надо было поторапливаться.

— Что будешь делать в пустыне? — спросил старик, будто не заглядывал только что в будущее Рафи.

— Жить, — просто ответил Рафи.

Он не задумывался об этом. Просто следовал своему выбору. Как и говорила старая цыганка, без всяких сомнений. Сомнения и вопросы остались позади. Его ждала новая жизнь. Ее он хотел прожить так, чтобы ни один прожитый день не заставлял сомневаться.

Старик молчал. Рафи понял по его лицу, что он ждет другого ответа.

— Я буду ловить змей, — весело сказал он. — Они не такие сильные, как быки, но неприятностей от них может быть не меньше.

Рыбак кивнул.

— Только учти, — сказал он. — Кем бы ты ни был, матадором или змееловом, ты — это не твое дело. И не то, что ты имеешь. Ты — это ты. Независимо от того, чем зарабатываешь на хлеб. Не повторяй своих же ошибок.

— Не повторю, будь спокоен.

— Знаю, что не повторишь, — проворчал старик. — Новых наделаешь, это точно.

— Ничего, — легко сказал Рафи, — Я буду ошибаться, не сомневаясь.

— Ну-ну... Ладно, тебе пора. Прощай, Матадор.

— Прощай, Рыбак. Спасибо тебе.

Рафи забрался в лодку и взялся за весла.

Когда лопасти весел погрузились в воду и берег начал медленно удаляться, Рафи в последний раз почувствовал легкий укол сожаления. Все в его жизни оказалось не так, как он хотел. Но исправить что-либо было уже невозможно.

И тогда он подумал, что там, среди бескрайних песков, он может начать все сначала. Он не бежит от себя, он спешит навстречу себе. И то, какой будет эта встреча и что она ему принесет, зависит только от него. Тяжелый груз, давивший на его плечи все это время, вдруг, в один миг, растаял. Рафи счастливо рассмеялся и налег на весла.

Он бросил прощальный взгляд на полоску берега и увидел, как с громкими торжествующими криками взмыла в небо ослепительно белая стая чаек.

* * *

Человек шел медленно, внимательно глядя под ноги. Несколько раз он останавливался и присаживался на корточки, что-то рассматривая. Непонятно было, что он хочет найти в песке.

Солнце палило нещадно. От раскаленного песка поднималось марево, все живое попряталось от жгучих лучей. Только человек в выцветшем широком плаще упрямо брел вперед. Капюшон полностью скрывал его лицо. За плечами у человека болтался небольшой мешок. В руке был шест с рогатиной на конце…

Примечания

1

Рехонеадор сражается с быком, сидя на лошади, в стиле португальских кавальеро.

2

Ферма, на которой разводят быков для корриды.

Content

Луис Ривера
Matador поневоле

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

Примечания