Сазанович Елена Ивановна

Сад для бегонии

Eлена Сазанович

Сад для бегонии

(В повести использованы стихотворения Игоря Рыбалтовского и Сергея Трусевича)

Мысли о самоубийстве у меня возникли только спустя год после смерти матери. Тогда, пожалуй, я впервые по-настоящему задумалась о несправедливости мира. Об этом всегда по-настоящему задумываешься, когда судьба несправедлива именно к тебе. Немилости к другим всегда переживаются легче. Если переживаются вообще.

Я никогда не относилась к слабым. И даже эти чуждые мне мысли были далеко не признаком слабости. Они стали итогом безнадежности. Тупика. В который я угодила по воле судьбы. Целый год после смерти единственно дорогого мне человека я отчаянно боролась за существование. Отчаянно цеплялась за любую надежду. И иначе, как существованием, мою жизнь нельзя было назвать. И если я не рассчиталась с жизнью сразу же после ухода матери, то только потому, что я вообще не могла ни о чем думать. В моей голове было месиво из частичек прошлого. Из стандартных фраз и механических жестов настоящего. Из отрывочных мимолетных мыслей о будущем. В моем мозгу как бы захлопнулась дверца здравого смысла. И я даже не могла подумать о таком безрассудном поступке – покончить с собой. Потому что даже о таком безрассудном поступке нужно хоть капельку подумать.

Тогда я не могла думать вообще. На мир я смотрела словно сквозь завесу тумана. Словно сквозь дымчатые очки. Словно сквозь сновидения. Которые когда-нибудь обязательно должны закончиться. И тогда я вновь смогу двигаться, прекрасно зная, что я именно двигаюсь. Разговаривать, зная, о чем говорю. Думать, зная, что я думаю. Кушать, ощущая вкус пищи. Слушать и слышать. И, наконец, просто видеть окружающий мир таким, какой он есть. И не более и не менее. Просто видеть.

К реальности настоящего я вернулась только через год после этой ужасной трагедии. И первой четкой и разумной мыслью была мысль о самоубийстве. Я наконец логически осознала бессмысленность своего пребывания в мире. И поняла. Что мне до этого мира нет дела. Как и ему до меня. И лучшим выходом будет просто взять и уйти. Почти по-английски. Без лишних слов и прощаний. Впрочем. И прощаться мне было не с кем. Оставалась надежда. Что своих единственных близких людей я еще встречу. За гранью жизни. А если не встречу, то никогда уже не узнаю об этом.

И чтобы окончательно привести мысли в порядок и решиться на этот последний шаг. Я прямиком отправилась в тир.

Так было в детстве. Перед решением какой-либо важной проблемы. Или после неудачного ее разрешения. Я брала в руки оружие. Но тогда все было проще. Я бегала в свою спортивную школу, где тогда занималась. И стреляла. Стреляла. Стреляла. Я считалась лучшим стрелком нашей секции. Еще бы чуть-чуть – и мне светило будущее мастера спорта международного класса. Если бы не убили моего отца.

Мне в этот день исполнилось тринадцать. И мы с мамой в этот день не предчувствовали ничего дурного. Мы просто его ждали. И я была счастлива. Как никогда. Я была счастлива, что выросла вполне симпатичной девочкой. Что у меня красивое шелковое платье, которое совсем недавно мне из Лондона привезла мама. Я была счастлива. Что у меня такие родители. Самые лучшие в мире. Самые благородные. Интеллигентные и порядочные люди. Я безмерно гордилась своим отцом. Этим огромным сильнющим человеком. Майором милиции. Посвятившим свою жизнь борьбе со всякой мразью. И, несмотря на всю грязь, окружавшую его, всегда остающимся весельчаком и балагуром. Человеком. С которым так легко. И так спокойно. Он был гарантией нашего завтрашнего счастливого дня. Гарантией нашей безопасности. Нашего будущего.

Я безмерно гордилась своей матерью. Этой хрупкой. Мягкой. Удивительно красивой женщиной. Она была переводчиком. Она объездила полмира. И считала самой лучшей на свете землей – нашу. Она была гарантией духовности, доброты и честности. Присущей нашей стране. И нашей семье.

Я была счастлива. Что считаюсь лучшим стрелком в ДЮСШ. И возможно. Совсем скоро отравлюсь на международные соревнования. Пожалуй. Это невесомое состояние безмерного счастья было последним в моей жизни. Когда хотелось кружиться по комнате. Хохотать во весь голос. И петь. Обнимать со всей силы маму. И выбегать на балкон, ожидая, когда же наконец подъедет машина отца.

Я так и запомнила этот день своего тринадцатилетия. Сладкий запах только что начавшейся весны. Мы с мамой в одних легких платьицах на балконе. В обнимку, защищая друг друга от холода. И вглядываясь. Вглядываясь вдаль. Этот фрагмент моей жизни, словно фотография, застыл в памяти. И мне было бы гораздо легче жить, если бы я могла уничтожить этот снимок. Тогда бы я не знала, что такое счастье. И тогда мне было бы проще выжить.

Но судьба не прощает полного счастья. Его не прощают и люди. Но мы, по простоте души или по наивности, этого не знали. Мы наслаждались своим семейным уютом. Мы любили друг друга. И мы так любили жизнь. И тогда мы не знали, что за эту большую любовь к жизни, сама жизнь с нами и рассчитается. Но уже смертью…

И дни рождения мы считали личным. Интимным праздником для семьи. Исключительно для нашей неунывающей троицы. И в тот день, в день моего тринадцатилетия, мы с мамой ждали моего отца. И мама, как всегда, одела лучшее платье. И аккуратно уложила свои пышные волосы. Я, как всегда, расставляла тарелки и бокалы. Непременно что-нибудь разбивая. И кричала:

– Это обязательно к счастью!

И я уже знала, что совсем скоро приедет отец. И я брошусь ему на шею. А он закружит меня по комнате. И завалит подарками. А потом. Чуть подвыпив. Будет долго и шумно, очень экспрессивно и увлекательно, рассказывать о военных подвигах своего отца – моего деда. О себе отец никогда не любил рассказывать. А если и говорил. То мало и скупо. Но в остальном он был удивительный, талантливый рассказчик. И мы с мамой обожали его слушать. И просили повторить снова и снова. А потом мама обязательно будет петь под гитару. Прищурив свои большие зеленые глаза. И чуть склонив голову.

И у папы появятся на глазах слезы. А я буду сжимать свои кулаки, чтобы не разрыдаться вслух. В отличие от отца я боялась показывать свои чувства. Потому что была гораздо слабее его. Только по-настоящему сильный человек может позволить себе маленькие слабости. И не бояться их.

Мама всегда пела песни Константина Локарева. И мы любили эти песни. В них было столько душевной чистоты, столько обаяния и какой-то внутренней боли. Что, казалось, они были рождены вопреки этому бездушному. Холодному миру. И, казалось, автор каждой своей песней бросал вызов несправедливости и бесчестию.

У нас дома были все альбомы и магнитофонные записи этого талантливого музыканта и поэта. Я помню даже на барахолке купила майку с его трафаретным изображением. Хотя терпеть не могла ни барахолок, ни подобных вещичек. Но с этой майкой я никогда не расставалась.

В ожидании отца мы, как всегда, включили магнитофон с последними записями Локарева. И низкий, мягкий, густой голос заполнил нашу комнату. Мы так заслушались, что сразу и не услышали телефонный звонок. Он был настолько некстати. Его звук был настолько слабый и бездарный. Что мы поначалу не обратили на него внимания. И когда он настойчиво повторился. Мы с мамой недоуменно переглянулись. Кроме отца мы никого не ждем. Кроме отца нам сегодня никто не нужен. А он скоро придет. Как и обещал. Без предварительного предупреждения. Как всегда. Он переступит порог нашего дома. Громко рассмеется вслух, показав свои безукоризненные белые зубы. И крикнет.

– Здесь проживают самые красивые женщины в мире? Король лесов и лугов велел им передать…

И опустит к нашим ногам корзину пестрых благоухающих цветов. И сладкий аромат разольется по всей квартире. И отец вновь приблизит весну.

Телефон по-прежнему настойчиво надрывался. И маме ничего не оставалось. Как выключить магнитофон. Оборвав певца на полуслове. И поднять трубку. Мама очень спокойно, тихо спросила.

– Да, алло. Я вас слушаю. Да, это я.

На этом фрагмент счастья в моей памяти обрывается. Потому что все последующие события я воспринимала уже в тумане, в дымке невероятного, невозможного.

Мама так и стояла, застыв на месте с поднятой трубкой в руке. И уже так же тихо, так же спокойно повторяла одно только слово:

– Нет, нет, нет…. Нет, нет, нет…

Я так и запомнила это «нет». На всю жизнь. Это «нет» в один миг перечеркнуло наше счастье. Наш дом. Наше будущее.

– Нет, нет, нет…

И мама так же медленно. Так же спокойно. По-моему еще спокойнее. Сползла на пол. И прикрыла глаза. И уже ничего не чувствовала. Это тоже своеобразная самозащита. Ничего не чувствовать хоть на некоторое время. Чтобы потом очнуться с надеждой. Что трагедия всего лишь приснилась.

Но это был не сон. Хотя все воспринималось именно так.

Если бы смерть отца воспринималась реально. Если бы мы с мамой ее по-настоящему осознали. Поверили в нее. Мы бы не выжили…

Так закончился мой день рождения. После которого наступила моя маленькая смерть…

И потом. Когда мы так же, ничего не соображая вернулись с похорон. Мама по инерции нажала на кнопку магнитофона. И низкий мягкий голос Локарева зазвучал с новой силой. Это была любимая песня отца. И помню, мама плавно повернула ко мне лицо. В миг постаревшее на несколько десятилетий. Слегка встряхнула в миг поседевшими волосами. И тихо произнесла.

– Сашенька, сейчас придет папа. Мы его подождем? Мы не будем без него начинать.

И она повернула голову к двери.

И я ей верила. Я верила. Что сейчас распахнется дверь. И на пороге появится отец с корзиной благоухающих цветов. И мы наконец-то начнем праздновать мой день рождения. Наша память остановилась только на том мгновении, когда мы его ждали. На этом остановилась и наша с мамой жизнь. И ничего иного мы воспринимать не хотели. И отказывались в иное верить.

Пожалуй, еще в то время нам с мамой помогли выжить песни Константина Локарева. И трагедия жизни воспринималась. Как данное. Неизбежное. Как обязательный знак судьбы. И я из дня в день включала его записи. И слушала… И песни его давно вышли из моды. И сам автор неизвестно куда пропал. Но частица его души. Мечущейся. Больной. Благородной. И прекрасной. Навсегда поселилась в нашем доме.

C этих пор моя потенциальная карьера стрелка завершилась. И я брала оружие в исключительные моменты. Когда мне было плохо. Когда я стояла перед решением важной проблемы. Или после неудачного ее завершения. Вот тогда я и бегала в тир. И стреляла, стреляла, стреляла. Всегда попадая в цель. Никогда не промахиваясь.

И сегодня. Спустя год после смерти матери. Когда я окончательно вышла из забытья. И всерьез задумалась о самоубийстве. Потому что могла уже думать. Я прямиком направилась в тир.

Дядя Гога, толстый грузин с пышными усами – хозяин тира – мне, как всегда, приветливо улыбнулся. И подмигнул.

– Ну что, Александра, вновь пришла меня разорить? И как ты умудряешься это делать? А ну-ка теперь попробуй.

И он прикрепил к щиту совсем маленькую мушку. Которую даже вооруженным взглядом можно было с трудом различить.

Я приложила ружье к плечу. Прицелилась. И не долго раздумывая. Выстрелила. Мушка отскочила в сторону.

– Ну и девчонка, – восхищенно выдохнул дядя Гога. – Такой талант пропадает зря. Глаз – алмаз. И рука тверда. Твоего самообладания хватит на десятерых. Если не больше.

Если бы дядя Гога знал. Что моего самообладания не хватает даже на меня. Если бы он знал, что совсем скоро его хватит только на то, чтобы умереть. И как жаль, что это придется сделать не с помощью револьвера. Здесь бы я уж точно не промахнулась.

И я, вновь перебивая свои мысли, принялась стрелять. Раз, два, три. И все в одну точку. Ни разу не промахнувшись.

Позади меня раздались громкие аплодисменты.

– Ай да, девчонка, – услышала я позади себя приятный мужской баритон. И резко обернулась. И отложила винтовку.

Передо мной стоял высокий мужчина лет тридцати пяти. Мягкий синий взгляд. Мягкая добрая улыбка. Зачесанные назад светлые волосы открывали большой лоб. Из-под длинного плаща выглядывал дорогой синий костюм и широкий шелковый галстук.

Его через чур интеллигентный. Аккуратный. Эстетский вид меня несколько смутил. И я машинально опустила голову, взглянув на свои рваные джинсы, кеды и футболку, на которой трафаретно и безвкусно улыбался мой кумир Константин Локарев. Выглядела я не самым лучшим образом. Я давно перестала обращать внимания на свой внешний вид. И не только из-за бедности. Просто, в сравнении со страшными событиями, которые мне пришлось пережить, остальное давно утратило смысл. И казалось настолько ничтожным и неоправданным. Что я даже удивлялась. Как люди могут думать о стольких незначительных вещах. Когда мир так несовершенен. Когда завтра для них может и не наступить.

И впервые за долгое время, глядя на этого симпатичного парня. Я смутилась. Он был словно пришельцем из другого мира. Мира. Где возможно думать о красивых вещах. Где возможно элегантно одеваться. Следить за манерами. И просто жить. Мне он понравился с первого взгляда. Внушил доверие и симпатию. Может быть, только потому, что я совсем одичала. Что мне не с кем было его сравнить.

Он продолжал улыбаться. Но его голубые глаза были вдумчивы и серьезны. Он не был похож на легкомысленного типа, готового приударить за любой юбкой. Да я и не походила на юбку, за которой мог приударить человек такого класса.

– Я восхищен вашей стрельбой, – наконец сказал он. – И мне даже немножечко стыдно и досадно. Что я, здоровый мужик, вообще не умею стрелять. А такая хрупкая молоденькая девчонка запросто выбивает «десятку». Неужели наше время настолько безобразно?

Я пожала плечами. И еле слышно пробормотала.

– Время всегда зависит от людей. И это безобразие, к счастью. Легко поправимо. Просто я должна перестать стрелять. А заняться. К примеру. Музычкой или домашним хозяйством. А вам просто нужно поднапрячься и научиться стрелять. Вот и все.

– Действительно. Просто. И действительно поправимо, – он рассмеялся. У него был звонкий, открытый, подкупающий смех.

– Лучше было бы поправимо другое.

Я нахмурилась и отвела взгляд в сторону. Я чувствовала. Что не могу болтать о пустяках. Что давно разучилась. Как давно разучилась смеяться. И эта печать боли застыла на моем лице. И если пожилых людей эта печать даже красит. Говоря о мудрости и о силе человека, сумевшего многое пережить. То в мои двадцать эта боль на лице выглядела уродливой и комичной.

И я вновь смутилась. И мне захотелось сбежать. В свой дом. В свои четыре стены. Закрыться. На все замки. И вновь остаться одной. Там, где жили мы втроем. И кроме отца и матери мне никто не был нужен. И я никому не хотела быть обязанной. И ни перед кем не изображать беззаботность и очарование юности.

Но я почему-то стояла словно прикованная к одному месту. И смотрела себе под ноги. И молчала.

– Вас что-то мучит… – он уже не улыбался. Он прикоснулся ладонью к моему подбородку. И слегка приподнял мое лицо. И заглянул вглубь моих глаз. – Вам много пришлось пережить…

Я не отводила взгляд. Я уже не смущалась. На моем лице застыла презрительная ухмылка. Скорее всего я ее адресовала себе. Так тебе и надо, дурочка. Еще чуть-чуть. И ты бы расклеилась перед этим красавчиком. Разрыдалась на его плече. И поведала о своих горестях и бедах. Нет уж! Дудки! Это моя боль. Я пережила ее в одиночку. И с ней же уйду в другой мир. Где, может быть, встречусь со своими единственно близкими людьми. И только там поведаю о своей боли. И только там спрошу, почему оставили меня одну на земле. И за что.

Я резко убрала его руку от своего лица. И выскочила из тира. И почти бегом направилась к своему дому.

Он нагнал меня. И выдохнул, тяжело дыша от бега.

– Простите. Ради Бога. Я не хотел вас обидеть. Ради Бога, умоляю.

– Вам не за что просить у меня прощения. Лучше просто распрощаемся. В конце концов. Мы могли никогда не встретиться.

Он отрицательно покачал головой.

– Не знаю. Эта встреча была неизбежна. Если хотите – просто запланирована. И все равно случилась бы. Вы так похожи на свою мать…

Мое сердце на миг остановилось. Мои ноги отяжелели. Перед глазами поплыли ослепительно желтые круги.

– Я вас не понимаю, – прошептала я пересохшими губами. – Не понимаю…Мама… При чем тут мама?

– Я не мог вас раньше потревожить. Поймите, не мог. Вы должны были пережить эту трагедию. Привести мысли в порядок. Вначале вы должны были вернуться к жизни. И я понял, что теперь… Что теперь этот момент наступил.

– Какой момент? Я не понимаю! О чем вы! – я уже не шептала. Мой голос окреп. Сердце сильно билось. И я вцепилась в рукав плаща этого незнакомого человека.

– Момент… – протянул он. – Момент истины. Ведь вы хотите узнать правду. Не так ли?

– Я не знаю…

Он удивленно взметнул вверх свои светлые густые брови.

– Я думал, что все хотят знать правду.

– А я не знаю. Я уже для себя все решила. Как быть дальше. И теперь… Откуда мне знать, какой будет ваша правда. И зачем мне она. Моя правда здесь, – я постучала кулаком по груди. – Это боль. И я не хочу. Чтобы вы сделали мне больнее… Куда уж больнее…

Он покачал головой. Его синий взгляд стал печальным.

– Мне очень жаль. Конечно, можно ваши проблемы решить одним махом. Например, взять и застрелиться. Ведь вы прекрасный стрелок. Но… Но это никогда не поздно сделать. Неужели вы не хотите отомстить за людей. Дорогих вам. Неужели не хотите отомстить за себя?

– Что значит отомстить? Кому?

– Так значит вы хотите знать правду?

– Во всяком случае, вы правы в одном. Это никогда не поздно будет сделать… Идемте.

– К вам? – он искренне удивился. – Вы не боитесь остаться наедине с незнакомцем?

Его удивление. Непонимание. Было настолько смешным. Что я невольно улыбнулась. Сегодня я решила рассчитаться с жизнью. И при этом я еще должна кого-то бояться? Да за свою недолгую жизнь я столько испытала, что чувство страха для меня окончательно утратило первоначальный смысл. И я его не понимала.

Он прочитал мои мысли, и молча пошел рядом со мной.

Моя квартира выглядела опустошенной, невзрачной, почти бедной. Много вещей после смерти родных пришлось продать. И она напоминала квартиру холостяка. Еще не опустившегося. Но уже утратившего всякий интерес к уюту и вещам. Уют нужен дому. Свой дом я давно потеряла.

Единственное. Что еще было живым. Это цветущие на подоконнике бегонии. Как они умудрились выжить в моем мертвом доме…

Мой гость в своем дорогом безукоризненном костюме был здесь некстати. Но я уже не испытывала неловкости. Незачем было оправдываться. Моя жизнь никого не должна волновать. И я гордо, почти вызывающе, встряхнула головой. Это была всего лишь гордость несчастного человека. Не более. Но это было единственное. Что я сумела уберечь в целости и сохранности. Единственное. Что никто не смог бы у меня отнять.

Его звали Евгением. Он попросил называть его Женей. Хотя разница в возрасте была не такой уж и маленькой. Но я заметила, что он был из тех мужчин, которые не желают стареть. И фамильярным обращением пытаются оттянуть это время. Я уверена, что он и в семьдесят тоже будет просто Женей. Впрочем. Мне было все равно. Евгений он или Женя. И тем не менее я пожелала. Чтобы меня он называл не Сашей, Сашенькой или Сашкой. А на полную катушку – Александрой. Он улыбнулся моему заявлению. Он понял мой юношеский максимализм. Желание все делать наоборот. Несмотря на то, что на моем лице застыла совсем взрослая печать боли.

– Ну, хорошо, Александра. Тебя так назвали в честь твоего отца?

– Ну, не чужого же, – буркнула я.

– Ты варишь очень вкусный кофе, – он вновь попытался разрядить обстановку. И ему это вновь не удалось.

Кофе был отвратительный. Безвкусный. Совсем водяной. К тому же пахнущий ржавчиной, навеки прилипшей к моей турке.

– Давайте договоримся сразу – не лгать, – ответила я. – Иначе нам просто вообще нет смысла разговаривать. Если не хотите меня чем-то обидеть – лучше просто промолчите.

Он утвердительно кивнул.

– Ты мне нравишься, – откровенно признался он.

– Вы мне тоже, – не менее откровенно призналась я. – Иначе я бы не впустила вас в свой дом.

– Прекрасно. Это уже что-то. Нам будет легче разговаривать.

– Говорить будете вы, – поправила я Женю. – Я буду просто слушать.

Он вновь улыбнулся. Все-таки какая у него была располагающая улыбка! Я уже так никогда не научусь улыбаться.

– Хорошо, Александра. Я просто спрошу. Скажи, если бы ты узнала имя человека, который виновен в смерти твоей матери. И, возможно, отца. Что бы ты сделала?

– Убила, – так же просто ответила я. И сама поразилась насколько естественно прозвучало это чудовищное слово. И чтобы убедиться, что я не ошиблась, вновь повторила. Но уже для себя.

– Да, убила. Я умею стрелять.

– Я это знаю.

– Что вы еще знаете?

– Я знаю имя человека, из-за которого ты потеряла все. Из-за которого ты осталась совсем одна. Из-за которого ты стала несчастной.

– Назовите его.

Он встал, приблизился к окну. Некоторое время молча вглядывался вдаль.

– Это не так просто, девочка, – он тут же осекся, назвав меня девочкой. Он знал, что мне это не понравится. Он знал, что это обращение может быть адресовано кому угодно. Только не мне.

– Это не так просто, Александра, – поправил он себя, – я не могу… Не имею права назвать тебе его имя. Это очень важное, высокопоставленное лицо. Он когда-то подставил твоего отца. Потом исхитрился влюбить в себя твою мать. Но она узнала правду. И не выдержала… Вот, – он вытащил из нагрудного кармана пиджака сложенный вчетверо листок. И протянул мне. Ты, надеюсь, узнаешь почерк своей матери.

Я как можно спокойнее взяла письмо. И все-таки не выдержала. Мои руки задрожали, когда я разворачивала его. На моих глазах выступили слезы. Да, я отлично знала почерк своей матери.

– Я не мог отдать тебе его раньше. Ты была не готова. Ты могла наделать массу глупостей. И теперь… Постарайся взять себя в руки. Постарайся спокойно его прочесть. Ты уже научилась быть сильной.

Я слегка кивнула, сглотнув слезы. И пробежала по письму. Я старалась читать его быстро. Я знала, маленькая остановка, пауза, желание обдумать фразу, могут привести меня к срыву. Я могла не выдержать. Закричать на всю комнату. Затопать ногами. Забиться головой о стену. Но мне нужно было сдерживать свои эмоции. Мне необходимо было узнать правду.

Это было письмо отчаявшегося человека, стоящего одной ногой в могиле. Человека, у которого не осталось ни одного шанса выжить. И даже такой шанс как я – исключался. И я впервые поняла свою мать, которая добровольно ушла из жизни. Не подумав. Какую жизнь она этим уготовила мне.

Ее не просто предали. Ее предал друг, которому она безгранично верила. Единственному. Кому она доверила свою жизнь после отца. Чтобы спастись и спасти меня. Но это было не спасение. Это был конец. Это было не просто предательство. Это было предательство человека. Который убил ее мужа. Став после этого ее другом. И любимым. Чтобы уже убить ее…

Мои мысли путались. Мой мозг отчаянно пытался вспомнить. Да, я помню, спустя три года после смерти отца мать полюбила. Не знаю, любила ли она по-настоящему или придумала эту любовь. Скорее всего – второе. Но в любом случае я не перечила этой любви. И в любом случае, мать перестала каждый вечер сидеть в оцепенении на одном месте. Неотрывно глядя на дверь. И шептать пересохшими губами:

– Сашенька, скоро придет твой отец. Без него не будем начинать праздник…

Только когда мать встретила другого человека. Она перестала ждать. Мне было не просто наблюдать за этим. Но гораздо больнее было видеть, что она ждет. Тем самым убеждая и меня, что отец жив. И что он придет, чтобы наконец отпраздновать мое тринадцатилетие. И после этого все пойдет своим чередом. Мы застыли во времени. И время застыло в нас. И только, когда мать вновь полюбила (или придумала эту любовь, какая разница?). Время вновь стало существовать для нас. Вновь приняло конкретную, движущуюся форму.

Вместе с матерью перестала ждать и я. И мы на время ожили. Но это была всего лишь передышка перед новой бедой, перед новым несчастьем. Но мы это не знали. Мы не знали, что всего лишь четырнадцать лет счастья было уготовано судьбой для нас троих. С момента моего зачатия до смерти отца. Всего лишь четырнадцать лет. Огромного, настоящего счастья. За которое нам пришлось заплатить сполна. Судьба не любит слишком счастливых. Она их уничтожает. Но это я знаю только теперь…

Окаменев, я сидела на одном месте. Сжимая в кулаке письмо. Мое лицо побледнело. Мои глаза были пусты. И слез уже не было. Слишком большая беда уже не вызывает слез. Потому что убивает все чувства. Для слез нужны чувства…

Женя приблизился вплотную ко мне. И протянул сигарету. Моя рука уже не дрожала, когда я прикуривала от его зажигалки. И мой голос уже не дрожал, когда я ему сказала.

– Мать не назвала в письме имя этого человека.

– Конечно, – тут же согласился он. – Их связь держалась в строгой тайне. И они оба соблюдали крайнюю осторожность. Он был не просто парнем с улицы. К тому же – женат. И они оба не хотели подвергать испытанию его репутацию. Об их отношениях знал только я.

– И только вы знали, что этот человек – убийца. И ничего не предприняли, – продолжила я за него.

– Нет, – твердо ответил Женя. – Об этом я узнал совсем недавно. В мои руки попали важные документы.

– В таком случае их можно обнародовать. И наказать виновного.

Он посмотрел на меня, как на маленькую. Снисходительно. Свысока. Многоопытный, много повидавший. искушенный мужчина. И я видела, как он хочет сказать: «Девочка…»

– Александра, – сказал он. – Я буду откровенен до конца. Конечно, мы можем обнародовать эти документы. Мы можем даже попытаться в открытую обвинить этого человека. Но я твердо убежден, в этой борьбе полетят только наши головы. Поверьте мне, я знаю, что говорю. Я связан с МВД. Я связан с политическими организациями. И я знаю. Чем может закончится это дело. Вам нельзя много знать. Иначе вы подвергнетесь страшному риску. И поэтому я не скажу ничего конкретного. Но это немало… Ваш отец погиб не от руки обычного уголовника. В его смерти замешаны влиятельные силы. Поверьте. И сейчас эти влиятельные силы у власти. Этого человека будут защищать. И сделать это будет не так уж трудно. Вы – никто. Вы – пешка. По сравнению с ним. Но даже если предположить самое невероятное. Что какой-нибудь честный Робин Гуд нам поверит. И займется всерьез этим делом. И даже на начальной стадии ему повезет. Поскольку поначалу никто не обратит внимания на тявканье этой моськи. Но потом… Потом, поверьте, будет совсем по-другому. Даже если придется собирать суд. К этому времени уже будут уничтожены все документы. Я до суда вряд ли доживу. Допустим, хоть это нереально, останетесь вы. И даже суд состоится. Ну и что? Чтобы заткнуть глотку общественности и правдолюбцам. Им бросят кость. И обвинят этого человека в каких-то незначительных махинациях. И засудят в лучшем случае на пару лет. Через год он попадет под амнистию… И вы уже вряд ли доживете до этой амнистии. А он переживет всех. Такие люди не умирают от руки закона.

– Но это не значит, что они не умирают вообще, – я стиснула зубы. И сжала кулаки. В уголках моих губ появились жесткие складки.

– Возможно я говорю шокирующие вас вещи…

– Меня уже давно ничего не шокирует, – резко прервала я его. – Вы разговариваете не с девчонкой из пансиона для благородных девиц. Вы разговариваете с человеком. Который верит в справедливость мира настолько же, насколько этот мир справедлив на самом деле.

– Я рад, что вы меня понимаете…

– Да нет, черт побери! Как раз вас я абсолютно не понимаю! Вы говорите о возмездии. О справедливой мести. Но… Но при этом не желаете назвать имя человека. Который заслуживает смерти! Мне что, от отчаяния стрелять в воздух! Так при этом я могу нечаянно попасть в птицу! А мне бы не хотелось стрелять в живое… В Божье творение…

– И тем не менее вы не раздумывая можете убить человека.

Я покачала головой.

– Этот человек далеко не Божье творение. Скорее – дьявольское. И даже если я не права. Я готова отвечать за убийство. Но пусть вначале поплатиться он. Только так я смогу расплатиться за смерть своих родителей. Назовите мне его имя, – почти приказала я Жене.

– Нет, – отрезал он. – Я не имею права. Вы можете натворить много глупостей. Вы эмоциональны. Вы импульсивны. Если я сейчас назову его имя. Бог знает, доживете ли вы до сегодняшнего вечера. Вы же непременно начнете куда-то мчаться, звонить, стучаться во все кабинеты. Вы же не усидите на одном месте. Вы перестанете себя контролировать. И потом… Есть еще одно «но». Вы же не убийца. Вы просто человек. Женщина. Которая при определенном стечении обстоятельств готова на преступление. И когда я назову имя этого человека… Вы вряд ли сможете его убить. Вы просто не доживете до убийства. Вы попытаетесь воззвать к его совести. Порядочности. Чести. И прочее. Вы сделаете попытку урегулировать все другим путем. Разве не так? Но этот путь просто приведет вас к гибели. Вот и все. Вы этого хотите? Вы по-прежнему желаете, чтобы я назвал его имя?

Я задумалась. Он был, пожалуй, прав. Я боялась знать. Я бы непременно стала планировать это преступление. И в итоге бы от него отказалась. Передо мной был бы живой человек. Со своими слабостями. Со своею судьбой. У которого есть жена, может быть – дети. Я не профессиональный убийца. Я бы совершила массу ошибок. И на этом пути наверняка сломала бы себе голову. Нет. Женя прав. Мне нельзя знать это имя. Я не должна смотреть в глаза человеку, которого хочу уничтожить. Я просто его должна уничтожить. И только потом встретиться где-то там. За пределами нашей жизни со своими родителями. И им сказать.

– Может быть, я была не права. Но я сделала все, что могла. Чтобы за вас отомстить. Если бы это сделал закон. Я бы никогда не посмела убить. Но закон никогда не был на стороне нашей семьи. Следовательно его вообще не существовало.

– Вы по-прежнему хотите узнать его имя, Александра? – повторил свой вопрос Женя, неотрывно глядя в мои глаза.

– Нет, – тихо ответила я. – Но… Но с какой стати я вам должна верить?

– Вы мне ничего не должны. Как и я – вам. Мы можем сейчас же разойтись в разные стороны. И никогда больше не встретиться… Я исполнил свой долг. Я наконец решился вам сказать правду…

– Ах, только не говорите мне, ради Бога, о долге! – я непроизвольно повысила голос. И не потому. Что меня раздражал Женя. Мне он по-прежнему нравился. Меня раздражало. Что сейчас мне нужно на что-то решиться. Я давно отвыкла принимать решения. – Ради Бога, Женя! Я в жизни не поверю. Что вы пришли ко мне с благотворительной миссией. Наверняка, вам просто нужно убрать неугодного вам человека. И вы хотите это сделать моими руками…

– Не будьте смешной, Александра, – он вновь посмотрел на меня, как на маленькую. И мне это понравилось. Я так давно не чувствовала себя ребенком. Мое детство закончилось в тринадцать лет… – Вы, как ребенок, Александра. Если бы мне нужно было бы кого-то убрать, уж поверьте. Я не шел бы на такой нелепый риск. Прибегая к помощи какой-то девчонки… И потом… Я же вам говорю. Я ни на чем не настаиваю. Вам решать. Мое дело – рассказать правду. Исключительно ради памяти вашей матери. Я к ней очень хорошо относился. Мы познакомились с ней в Лондоне. Она покупала платье для девочки. Она улыбнулась мне и сказала, что это ко дню рождения. Помню, такое воздушное. Васильковое платье. Не очень модное. Но очень изящное. Наверно, для вас…

Я до боли стиснула виски. Мне стало трудно дышать. И он понял. Что совершил ошибку.

Словно желая исправить свою вину. И заглушить мою боль. Женя резко надавил на кнопку магнитофона. И низкий густой бас Локарева разбил тишину.

И мне вновь стало легче. Мне вновь показалось, что я не одна. Пока есть песни Локарева. Которые любили мои родители. Я не могла быть одна. Потому что это значит, что еще существует мир. Где живут по законам совести, правды, любви.

– Старые записи, – перебил голос певца Женя. – Давно забытые песни. Кому теперь это нужно? Но мне они очень нравятся. А вам, Александра?

Мне? Разве я могу объяснить, что они для меня значат. Разве это возможно? Рассказать, что эти песни звучали четырнадцать лет, когда мы так были счастливы. И потом… Разве возможно рассказать. Что эти песни звучали. Когда все разрушилось в один миг. И эти песни выжили и помогли выжить нам с мамой. И потом – мне…

– Вам они нравятся, Александра?

Я смогла только кивнуть. Объяснять не имело смысла. Не всегда можно объяснить счастье и боль.

– М-да, – неопределенно протянул Женя. И затушил сигарету. И протянул мне руку. – Я был не прав, Александра. Не нужно было все это… Приходить, объяснять. Были правы именно вы. Не всегда нужна правда. Чаще она только мешает. До свидания, Александра. Ты еще научишься улыбаться.

Он собирался уходить. Но я со всей силы сжала его ладонь. Я его не отпускала. Он удивленно взметнул брови.

– Возможно, – прохрипела я. – Возможно, я еще научусь улыбаться. Но только тогда. Когда освобожусь от всего этого… Помогите мне… Пожалуйста, помогите…

Он вздохнул. Приблизился вновь к окну. И, глядя вдаль, заговорил…

И потом. Когда за Женей захлопнулась дверь. Я так же приблизилась к окну. И долго смотрела ему вслед. И вновь все было, как во сне. Когда нет сил думать. Есть силы только смотреть.

Широкие уверенные шаги Жени. Распахнутый плащ, развевающийся на ветру. Спутанные светлые волосы. Дымок от прикуренной сигареты. На повороте от дома – женщина. Удивительно красивая. Тоже. Из другого мира. Который я никогда не узнаю. Мира, где возможно так элегантно одеваться. Иметь такие ухоженные руки. Такие роскошные черные пышные волосы. Нарочито небрежно выбивающиеся из-под широкополой белой шляпы. Такую открытую белозубую улыбку. Такие уверенные жесты. И такое неприкрытое. Откровенное желание. Жить в этом мире. И любить этот мир.

Она поцеловала Женю в губы. И они вместе скрылись за поворотом. Только для них шумела зеленая листва. Сверкали лучи солнца в соседних окнах. Только для них существовало лето. Я такую жизнь никогда не узнаю. И лето для меня уже давно не наступает. И уже не наступит…

А потом, опять же. Как во сне. Я забралась с ногами на скрипучий диван. И пустым взглядом смотрела на фотографию. На которой смеялись мы втроем – мама, папа и я. Я не помню. Что нас тогда рассмешило. По-моему, лысый фотограф. Который сверкал золотыми передними зубами и шепелявил:

– Улыбочку! Улыбнитесь, молодые люди. Вы так прекрасны.

И мы хохотали во весь голос. И он обижался.

– Ну, почему вы смеетесь? Я же просил просто улыбнуться.

И мы вновь хохотали. И ему ничего не оставалось, как именно такими нас и запечатлеть навеки… И кто придумал такое дурацкое слово – навеки. Если вечность – это миф. И неужели я когда-то так могла хохотать? И неужели на фотографии – это я? Да. Это я. И теперь меня нет. Так о чем мне жалеть? Если лета никогда уже для меня не наступит. И если я никогда не смогу так улыбаться, как Женя и его черноволосая подруга.

Мои пальцы нащупали холодную сталь револьвера, оставленного Женей. Стоит только нажать на курок. И все будет кончено. Оружие меня никогда еще не подводило. Стоит только нажать на курок. И не нужно будет терзать себя мыслями об возмездии. И несправедливости жизни и смерти. Стоит только нажать на курок. И я уйду. Почти по-английски. Так никому и не сказав «Прощай». Потому что прощаться мне не с кем. Разве что с воспоминаниями. Которые причиняют мне только боль. Я не хочу больше боли. Я от нее устала. И я не смогу к ней привыкнуть. И единственный способ избавиться от нее – это уйти самой.

Мои мысли перебил телефонный звонок. Я вздрогнула. Я очнулась. Но я уже не боялась телефонного звонка. Если после смерти отца я всегда со страхом смотрела на звенящий аппарат. Потому что ждала от него только плохого. То теперь мне нечего было бояться. Я свое отбоялась. Мне больше не кого было терять.

Телефонный звонок был очень некстати. Чуть позже – и он бы уже трезвонил для мертвого человека. Который бы никогда не смог ответить. Но я пока еще была жива. И я удивилась. Последний год я почти ни с кем не общалась. Я порвала всякие знакомства. Я была разлучена с нормальным внешним миром. И в моем доме давно царила тишина.

Но я еще была жива. И поэтому восприняла звонок как знак. Перед последним окончательным решением. И я подняла трубку. И мой голос прозвучал словно издалека. Приглушенно и тихо.

– Алло. Да, я вас слушаю. Алло.

– Бегония! Ты что ли! Как здорово, что это ты! – звонкий, до боли знакомый голос. Голос, который не предвещает беды. Который помогает от нее уйти.

И я его узнала. Ну, конечно! Бегонией меня называл только он. Как давно я не слышала этот голос. И, услышав, облегченно вздохнула. И швырнула револьвер на диван. Он мне мешал. Он выглядел глупо в моей руке. Когда я отвечала по телефону человеку. Единственному, кого еще мне было приятно слышать. И о котором я сумела забыть.

– Санька! Почему ты молчишь! Ты меня узнала! Алло! Это я…

– Конечно, узнала, Ромка. Конечно, узнала.

Я не могла не узнать человека. Единственного, кому я еще была нужна. Когда осталась совсем одна. Рома Романков. В классе все его звали Ромкой. Рыженький, веснушчатый, лопоухий. На редкость смешной и шустренький. Ромка. Немножко двоечник, немножко хулиган. Душа на распашку. Все относились к нему с легким презрением. С откровенной снисходительностью. Как к парню, у которого, судя по его безродности, нет достойного прошлого. Нет достойного настоящего. И, уж конечно, не может быть достойного будущего.

Я к нему не относилась никак. Я его просто не замечала. Мой круг знакомств был совершенно иным. Интеллектуальным, немножко эстетным. С налетом небрежного высокомерия. Присущего всем деткам из почтенных семей. Я не скажу, что этот круг мне нравился. Но меня он вполне устраивал. Во всяком случае там можно было завести непринужденную беседу о литературе, музыке, театре. И во всяком случае там уже каждый знал, что его будущее обеспечено. И если не каждый с уверенностью мог сказать, кем он станет. Но то что обязательно кем-то станет – это было очевидным. Что никак нельзя было сказать о Ромке. И ему подобных.

Ромке я нравилась давно. Но я это никогда не знала. А если бы и узнала, то непременно бы удивилась. На что он может рассчитывать, этот лопоухий оборванец? Но Ромка ни на что и не рассчитывал. Я ему нравилась издалека. Как красивый, нарядный манекен, на который он может смотреть только через стекло. Восхищаться им. Но не более.

И хотя я несколько отличалась от своих приятелей и подружек. Поскольку в моей семье было не принято высокомерно относиться к людям. К какому бы классу они не принадлежали. И было принято уважать любую личность. И пытаться понять любого. Я все же не заводила иных знакомств. Мне было проще крутиться именно в этом эстетском кругу всезнаек и отличников. Чистюль и моралистов. И я не могла предположить, что в один миг и так легко все моралисты и чистюли. Эстеты и интеллектуалы. Отвернуться от меня. От моей беды. Испугавшись за свои шкуры. Испугавшись слез и разочарований. Испугавшись краха надежд. Они еще больше замкнулись в себе. Они еще больше завязли в своем пустословии. В своих принципах. Чванстве. Тем самым пытаясь доказать себе и другим, что у них сложится все по-другому. У них сложится все прекрасно. В отличие от меня. Дважды в одну воронку снаряд не попадает. И если этот снаряд выбрал нашу семью, пусть в нашей семье и останется. Им незачем подставлять свои головы. Их головы пригодятся для более высоких целей.

И я осталась совсем одна. И я никак не ожидала, что единственным, кто попытается протянуть мне руку помощи, окажется Ромка. Ромка, о существовании которого я начисто забыла.

Он явился ко мне внезапно. На следующий день после похорон матери. Помню, было очень душно. И запах от венков, цветов, свеч никак не проветривался. Впрочем, по-моему, я тогда и не собиралась проветривать комнату. Я хотела оставить все, как есть.

Я сидела на полу, на корточках, обхватив коленки руками. Я давно уже не плакала. Мои мысли и чувства окаменели. И не было места слезам.

Он долго звонил в дверь. Но я не открывала. Мне некого было больше ждать. И тогда он вошел. Помню. Я даже нашла силы удивиться. Потому что помнила. Что запирала дверь на ключ. Но я ничего не спросила. Я не могла разговаривать. Комок слов застрял в горле. И я медленно подняла голову и посмотрела на Ромку. По-моему, я поначалу его не узнала.

– Санька, – тихо сказал он. – Ты извини… Там было заперто, но я умею открывать двери отмычкой. Я сделал это… Ну, в общем, я просто за тебя испугался.

Я смотрела на него бессмысленным взглядом. И молчала. И машинально пыталась вспомнить, как его зовут.

Он извиняюще улыбнулся. И протянул руку.

– Это я, Ромка. Ну, скажи, что ты меня узнаешь. Ну, пожалуйста. Ну, пожалуйста, встань, Саня. Я прошу тебя.

Я медленно, так же машинально, поднялась.

– Зачем ты здесь, – выдавила я из себя. Помню, я с трудом произносила слова. И боялась слов. Слова обязывали меня воспринимать окружающий мир. Я же хотела остаться в своем. Где уже нет слов, нет чувств и нет слез. Где можно бесконечно долго сидеть на корточках с остекленелым взглядом. И просто молчать. И ни о чем не думать. Мысли тоже приносили мне боль.

– Ну скажи, Санька. Что я могу для тебя сделать? Чем могу помочь? Ну, пожалуйста, скажи, я тебя умоляю, – не отставал Ромка. И помню, мне так понравилось, что он не выражал соболезнований. Которые в любом случае кажутся фальшивыми. Потому что их выражают те. С кем не приключилось беды. Те, которые на беду могут смотреть только со стороны. И в душе радоваться. Что они не на моем месте.

Ромка не выражал соболезнований. Не разглагольствовал о бренностях нашей жизни. И не философствовал о превратностях судьбы. По-моему, он не умел это делать. Он был проще, естественней и наивней. И понимал. Что словом беде не поможешь. И это понимание шло не от ума. А скорее от его бесхитростной, почти детской души. Поэтому я его не прогнала. Поэтому он мне не мешал. Он просто был.

– Ну, ответь, Санька, что я могу для тебя сделать?

Разве можно было что-то для меня тогда сделать? И я посмотрела на засохшую бегонию, стоящую на подоконнике. Первый раз она засохла незадолго до смерти отца. И мы думали. Что она погибла. И уже не поливали этот мертвый цветок. Но неожиданно спустя неделю она ожила. Расцвела. Окрепла. И на ней появились крупные розовые цветки с зеленой завязью. Второй раз она стала засыхать незадолго до смерти матери. Листья стали молниеносно чернеть. Стебель согнулся. И мы вновь ее решили не поливать. Но это уже не помогло. Бегония окончательно погибла. Она словно чувствовала, что в доме не осталось живой души. Следовательно и жить было незачем.

Помню. Я приблизилась к мертвому растению. Пальцем приподняла скрючившийся ствол. И внимательно посмотрела на Ромку. Не знаю почему. Но я тогда сказала.

– Принеси мне, Ромка, бегонию.

И он не удивился. Он ободряюще кивнул. И скрылся за дверью.

Через полчаса на моем подоконнике стоял горшок с цветущим растением. Пышущим здоровьем и силой. С сочными, густо развлетвленными стеблями. С бархатистыми темно-зелеными и бордовыми листьями. В которых запутались, как огоньки, красно-розовые цветки.

– Это особый вид бегонии, – торжественно произнес Ромка. – Она называется – вечноцветущая. Она теперь никогда не засохнет. И будет у тебя цвести вечно. Ты мне веришь, Саня?

Я пожала плечами. Я уже не знала, что такое вера.

А на следующий день на моем подоконнике красовалось еще одно растение. И Ромка загадочно улыбался.

– А это бегония диадема. Видишь, у нее крупные цветки, беловато-розовые. А листья… Ну, посмотри же, Санька. Они цвета оливок, а по краям серебристые. Красиво, правда?

Я пожала плечами. Я уже не понимала красивое.

Но Ромка не отчаивался. И на следующий день торжественно преподнес еще одно цветущее растение.

– Бегония королевская! Самая прекрасная бегония в мире! Знаешь почему? Потому что она похожа на тебя, Саня. Листья – изумруд. И на них – серебристые пятна. Словно королевская корона. Ты как королева, Саня. Это правда…

Я пожала плечами. Я уже не понимала, где правда.

Но Ромку я никогда не прогоняла. И мои подоконники постепенно превращались в цветущий сад из бегоний. Они были разных видов. Разных цветов. Я и не знала. Что на свете существует столько разных бегоний. Я так и запомнила те дни одиночества. Пульсирующая боль в саду цветущих бегоний.

И о жизни мне напоминал только Ромка. Он оказался удивительным парнем. Он умел все. Он меня кормил. Он убирал. Он починил плиту и магнитофон. И вновь зазвучали песни Локарева. И он, как и я. Восхищался этими песнями.

– Здорово, – выдыхал он, – вот это парень. Знаешь, Санька, даже жить не страшно. И умирать тем более. Когда есть такие классные парни.

Ромка простыми. Бесхитростными словами порой выражал самые мудрые мысли. И его простые понятия не шли ни в какое сравнение ни с какими высокопарными, грамотно выстроенными, доведенными до логического абсурда. Фразами моих бывших приятелей и подружек.

Я тогда говорила мало. Хотя умела красиво говорить. Ромка говорил много. Хотя красиво говорить не умел. Мы удачно дополняли друг друга. И ни кто иной как Ромка мне помог выжить в первое время. Он словоблудием. Словоохотливостью. Словно пытался заглушить мою боль. Перебить мое одиночество. И ему это почти удавалось. И воспринимала я только его и цветущий сад из бегоний.

– Ты представляешь, Санька. Эти бегонии обитают в самых затененных местах, в расщелинах скал, на старых деревьях и корнях. Представляешь. В мертвом царстве выживают такие цветы! По-моему, они специально там живут. Чтобы доказать всем, что смерти не бывает. Даже если все на свете умрет. Кто-нибудь обязательно выживет. И даже в самой безнадежной ситуации можно раскопать вот такую бегонию. Потому что, Санька, смерть победит не может…

– Может, – тихо, но уверенно ответила я.

– Не-а, – Ромка встряхнул своей рыжей шевелюрой. – Знаешь, я вообще никогда не знал родителей. И никогда их не видел. У меня была только старая тетка. Но… Но у меня есть фотки родичей. Я смотрю на них. И время словно оживает. И мне кажется. Я не один. Знаешь, Санька, у тебя есть гораздо большее. Если есть воспоминания…

– Не надо! – крикнула я. – Прошу тебя! Не надо!

Он съежился. Стал меньше ростом. Его взгляд потух. И мне его стало искренне жаль. Что я в сущности знала об этом парне? И разве ему легче моего? Но тогда я не в силах была принять на себя и чужую боль.

Он смотрел на меня влюбленным взглядом. Но так и не сказал о любви. Он не умел говорить красивые слова. И по-прежнему считал меня королевой. На которую можно только смотреть. Которой можно только любоваться. Но которая никогда не снизойдет до него. Потому что у него нет на это права.

– До свидания, моя Бегония. Цветущая в расщелинах скал, – вместо слов любви сказал он. Довольно красиво сказал. На сей раз это ему удалось. – Не грусти. Завтра я принесу тебе еще один цветок. Бегония желтая называется. В твоем саду еще нет такого цветка.

Я испуганно вздрогнула. Неприятное предчувствие кольнуло в моей груди.

– Нет, пожалуйста, не приноси. Не надо больше бегоний. Прошу тебя. Не надо…

Бегонию желтую он так и не принес. Потому что не пришел сам. И я вновь осталась одна. Наедине со своей болью, цветущей в саду из бегоний.

Мне пришлось продать многое из вещей. Чтобы просто жить. И я легко освобождалась от них. Мне они мешали. Но с бегониями я так и не рассталась. Хотя часто забывала про них. Мало ухаживала и редко поливала. Но они вопреки всему жили в моем доме. Вопреки всему сад из бегоний пышно цвел в мертвом. Сильно затемненном царстве. В расщелинах скал…

И сегодня я вновь услышала это, до боли родное, уже почти позабытое:

– Бегония, ты что ли? Почему ты молчишь? Твой сад еще жив? – кричал он в телефонную трубку.

– Жив, Ромка, почему-то еще жив.

– Я же тебе говорил. Что-нибудь да обязательно выживет.

Он прав. Что-нибудь обязательно выживет. И даже если бы я незадолго до телефонного звонка решилась на единственный выстрел. Сад из бегоний вопреки всему продолжал бы цвести. И Ромка застал бы этот цветущий сад…

– Где ты пропадал, Ромка? Мне тебя так не хватало…

– Это правда, Саня?

– Это правда.

– Значит, я не совершил ошибки. Я оставил тебе эти цветы. Они напоминали обо мне.

– Но это не значит, что они тебя заменили. Лучше было бы, если бы ты взял меня с собой. Где ты был, Ромка?

– В затененном месте, в расщелинах скал. Там даже не растут бегонии. Но там все равно можно выжить. Я не мог тебя с собой взять. Эти места не для королевы Бегонии.

– О, Боже! – выдохнула я. – О, Боже! Как я сразу не догадалась! Ромка, тебя посадили! Но… Но за что?! Ответь мне. За что?!

Впрочем. я могла и не спрашивать. Я все поняла.

– Это бегонии, Ромка?

– Не надо об этом, прошу тебя, не надо…

– Но почему ты мне ничего не сказал! Я бы… Я бы могла помочь тебе! Я бы дала показания… Я бы…

– Не говори ерунды, Саша. Сад из бегоний для одной Королевы стоит свободы. Нет. Он стоит гораздо большего…

– Ох, Ромка, что ты делаешь со своей жизнью…

– Нет, Саша, что ты делаешь со своею жизнью. Ответь, что? Я же продолжаю любить жизнь. Верить людям. Даже там… Даже там я умудрился найти друзей. Мне нравиться жить, Саша. Потому что сейчас лето. Потому что я опять свободен. Даже более, чем свободен. Я в отличие от других уже знаю, что такое свобода. И тем она прекрасней. Я счастлив. Что на свете живет самая красивая девушка в мире. Похожая на королеву. Которую я совсем скоро увижу. Я рад. Что на свете существуют бегонии. Которые умудряются жить в мертвом царстве. Я рад. Что у меня есть фотки родителей. Которых я никогда не видел. Но знаю. Что они были и любили меня. И это уже не мало. Но ты… Ты. Саша. Что ты делаешь со своей жизнью? И об этом я хочу с тобой поскорее поговорить.

– Ты так повзрослел, Ромка.

– В этом ты сможешь совсем скоро убедиться. Я сейчас приеду. С одной маленькой бегонией. Она называется Гоэгская. Фу ты, какое дурацкое название. Язык сломишь…

– Нет! – выкрикнула я. – Нет, пожалуйста, не надо.

Он расхохотался в трубку.

– Не волнуйся, королева. Я не стану ее воровать. К тому же все продавщицы цветочных магазинов меня знают, как облупленного. Не стану им доставлять удовольствие… Я просто сорву тебе маленький цветочек с клумбы. Это же вполне невинное занятие, правда? Один цветочек с городской клумбы для хорошенькой девушки. Думаю меня простят…

– Нет, пожалуйста, не надо, – как заученный текст повторяла я. – Не надо… Мне нужно уйти. Меня сегодня не будет…

Я почти не лгала. Мне нужно было во что бы то ни стало принять решение. Чтобы уйти. И выхода было всего два. Уйти из жизни. Или уйти. Чтобы уничтожить другую жизнь. И эти два выхода были страшны. И мне так захотелось поделиться своими страхами с Ромкой. Но я сдержалась. Один раз он уже пытался помочь мне ценой собственной свободы. Я не хочу. Чтобы он помогал мне теперь ценой жизни. Он не заслужил такого.

– Ты чего-то боишься, Санька? – прочитал он мои мысли. Он и впрямь повзрослел.

– Нет, что ты! – как можно веселее ответила я. И тут же добавила. Сознательно подталкивая его к ответу. Ответу. Который мне так был нужен сегодня. – Просто… Я вот думаю… Я думаю. Что жизнь действительно не так уж дурна. Особенно, если смириться. И научиться просто смотреть и на лето. И на цветы. И на поступки друзей и врагов. Смотреть – и все. И принимать все. Как есть…

– Нет, Саня, это же не кино. Чем и хороша жизнь. Что в ней можно и давать сдачи. И защищаться. И защищать. В отличие от киношек.

– Спасибо, Ромка.

– За что?

– За твой звонок. И еще за бегонии.

– Когда мы увидимся?

– Завтра. Обязательно – завтра. Как-нибудь да увидимся.

И наспех записав на обрывке бумаги новый адрес Ромки. Зная наверняка. Что он мне не пригодится. Я бросила трубку.

Звонок Ромки действительно был для меня знаком. После него я окончательно убедилась, что мне нужно делать. И я взглянула на револьвер. Жизнь и впрямь не так уж дурна. И можно выжить даже в мертвом царстве на расщелинах скал. Но нужно еще научиться давать сдачи. Я прекрасно знала. Что никто не имеет права распоряжаться жизнью. Ни своей. Ни чужой. Это право неба. Но только не право земли. И нарушив этот закон, можно здорово поплатиться. Но я была уже готова платить. Но вначале нужно было, чтобы заплатили мне. Сполна. Потому что никто не имел права распоряжаться и жизнью моих родителей. И моей жизнью тоже.

Сегодня я буду впервые стрелять в живую мишень. И если бы мне сказали лет десять назад, что судьба меня заставит стрелять в человека. Я бы никогда не притронулась к оружию. Я бы попыталась хоть этим изменить будущее. Но, к сожалению, мы не в силах изменять будущее. Но будущее в силах изменить нас.

Я приблизилась к зеркалу. Осунувшееся. Бледное лицо. Синяки под глазами. Дрожащие потрескавшиеся губы. И все-таки еще королева. Потому что еще – королевские волосы. Длинные. Пышные. Густые. Слегка рыжеватые. Слегка золотистые. Совсем как у мамы.

«Мне приснилось

Золото волос…»

Так кажется пел Локарев.

А от отца – высокий лоб. И волевой. Чуть заостренный к низу подбородок.

«Я молюсь на вас,

Сила и воля…»

Так кажется пел Локарев.

До свидания, Королева Бегония. Ты уже вряд ли расцветешь в расщелинах скал. Хотя, говорят, бегонии и там выживают. И цветут вопреки смерти и темноте. Но это, похоже, не про меня.

Я беру ножницы. Зажимаю волосы между указательным и средним пальцами. Натягиваю вниз. И безжалостно обрезаю. До свидания, Королева Бегония. Больше нет королевы. На меня из зеркала смотрит худенький плоский подросток. В рваных джинсах, кедах с развязанными шнурками. И в маечке с безвкусным изображением любимого певца. До свидания, Королева Бегония. Мне тебя ни капельки не жаль. Только ты умела принимать решения, стреляя и стреляя по мишени. Мальчишка-сорванец теперь приведет их в исполнение. Только один раз выстрелив в живую мишень.

Я закуриваю сигарету. Мои руки уже не дрожат. Я почему-то неожиданно успокаиваюсь. Наверно, потому, что мне кажется: я просто играю роль. Роль, которую я выбрала по своей воле. И которую задолго до меня написал Шекспир. Роль ни подлеца, ни святоши. Роль мученика и мечтателя. И тем она сложнее. И тем прекрасней.

Быть или не быть?

Сегодня для себя я выбираю – «быть». Тем самым выбирая «не быть» для завтра. Вот простой ответ на не такой уж сложный вопрос. Быть сегодня. Чтобы не быть завтра. Не быть завтра. Чтобы быть всегда…

Но мне гораздо легче. Чем Гамлету. Я не знаю своего врага в лицо. И значит, никогда не увижу его глаз. И значит. Мне не обязательно мучаться за его жизнь. Думать о его семье. Вычислять его характер. Тем самым пытаясь найти ему оправдания. Я не знаю его в лицо. Но я знаю, что ему нет оправданий. Поэтому мне будет проще его уничтожить. И разве это мало отличается от войны? Когда знаешь. Что перед тобой враг. Но лично этого врага не знаешь. Да. Это правильное определение. Война. Это месть за убитых. Это защита живых. И в этом случае войне есть оправдание. Но я еще не решила. Есть ли оправдание мне. Потому что я уже не Королева Бегония, принимающая решения. Я подросток-сорванец. Приводящий это решение в исполнение. Без лишних вопросов.

У меня нет к себе больше вопросов. И я смотрю на часы. Пора. Тушу сигарету. И мои пальцы чернеют от пепла. Я натягиваю на лоб кепку. Сую револьвер за пояс джинсов. И прикрываю его широкой майкой с трафаретным Локаревым. Рядом с ним мне проще будет сделать это. И не так страшно. Я буду помнить его песни. И его правду. И мне не надо пить успокоительное. Или спиртное. Я спокойна. Как никогда. И мои мысли впервые за долгое время работают четко.

Я точно вызубрила адрес. И досконально изучила этот район. Я несколько раз мысленно была в нужном подъезде. Где буду ждать свою жертву. Я знала во что может быть одет мой враг. Я готова ко всему.

Я без проблем нахожу нужное место. Центр города. А тихий глухой переулок так мало напоминает этот центр. Уже достаточно темно. И достаточно поздно. Во дворе – только старичок в берете. С собакой. Который никакого внимания не обращает на рыжего мальчишку, загулявшего допоздна. И мне нет смысла его бояться. Я спокойна. Как никогда. Я не боюсь. Потому что знаю. Что завтра для меня давно потеряло смысл. У меня осталось только сегодня. И мне этого вполне достаточно. Черненькая собачонка лениво тявкнула на меня. Так. На всякий случай. И старичок в берете лениво повернул голову в мою сторону. И ничего интересного во мне не увидев. Вновь повернулся спиной, продолжая выгуливать своего маленького дружка.

Я вошла в подъезд. Хорошо освещенный. И абсолютно пустой. Тишина, словно никто здесь и не живет. Хотя я прекрасно знаю. Что за стальными дверьми бурлит жизнь. Жарится картофель с котлетами. Включены во всю мощь телевизоры. И магнитофоны. Шумит в ванных комнатах вода… И эта жизнь настолько чужда мне, настолько отгорожена от меня стальными дверьми, что мне становится немного досадно. Ведь я тоже имею права на такую жизнь. Когда-то она была и моей. Когда мы с мамой забирались с ногами на мягкий диван. Врубали телик. И ждали папу. Зная, что он совсем скоро придет. И мы будем ужинать. И из кухни доносился такой аппетитный запах, что мы глотали слюнки. Но все равно не спешили с ужином. Мы всегда ужинали вместе, втроем.

Да. Такая жизнь. Теперь отгороженная от меня стальными дверьми. Когда-то была и моей. И я тоже имела на нее право. И это право у меня отнял один человек. Которого я сегодня жду. И который совсем скоро тоже лишиться этого права.

Я устроилась на третьем этаже, в углу. Между лифтом и маленьким окошком. Из которого мне легче всего наблюдать. Всего пять-семь минут и все будет кончено. Всего каких-то жалких пять-семь минут. И я, и мои родители будут отомщены. Я знаю. Что мои права уже не вернуть. И жизнь за стальными дверьми уже никогда не станет моей. Но я знаю, что она никогда уже не станет и его. И это я называю справедливостью. Справедливой войной. А на войне – как на войне. И не я эту войну затеяла. И не я первой подняла меч. И пусть погибнет поднявший его.

Во дворе резко затормозила машина. И я, прищурив глаза, вглядываюсь в темноту. И вижу красный лимузин. Я знаю. Что это его машина. Из машины выходит человек. Да, это он. Одет так же, как мне и говорили. Я не хочу видеть его лица. Но мне кажется. Что у него непременно красивое лицо с правильными чертами. Но в глазах – стальной блеск. Но в глазах – нет места лету и цветущим бегониям. В глазах – только пустые расщелины скал. И мертвое царство. Только человек с красивым лицом и такими пустыми глазами может быть виновен в смерти дорогих мне людей. И мне хочется убедится в этом. Но я себя сдерживаю. Мне нельзя видеть его лицо. Потому что за лицом я увижу живого человека. И могу не выдержать. И могу отступиться. Мне нужно видеть перед собой только тень, только манекен, только очертания фигуры. Марионетку. Как в тире. Один выстрел. И она повалится на бок. Я не должна видеть перед собой живого человека. В живых не стреляют. Убийцы с пустым мертвым взглядом не могут быть живыми.

Впрочем, он, сам того не зная, пока играет на моей стороне. Он сам не предоставляет мне шанс увидеть его лицо. Склонив голову, он некоторое время копается у машины. Достает ключи. Кладет их в карман. И так же склонив голову и глядя себе под ноги, идет к подъезду. Высокий. Стройный. В легком светлом костюме, из под которого виднеется черная майка. В широкополой светлой шляпе. Из-под которой выбиваются черные волосы, завязанные на затылке в «хвостик». Это несомненно он. Ошибки быть не может. Интеллигентный. Красивый человек в дорогом костюме. Ему не хватает только белых перчаток. Ведь убийства непременно совершаются в перчатках.

Я сегодня тоже убийца. Вернее – в роли убийцы. Но разве роль Гамлета – роль убийцы. И разве на войне все убийцы. Я прерываю свои мысли. Остались считанные секунды. Нет. Я не убийца. Иначе бы я непременно была в перчатках. Но мне это не нужно. Я не собираюсь трусливо прятаться от закона. Но и сдаваться такому закону я не буду. Я уйду сама. Почти по-английски. Без лишних прощаний. Потому что мне не кому говорить: «Прощай». Впрочем. Я лгу. Есть на свете такой человек. Рыжий. Веснушчатый, лопоухий. Который открыл для меня мир бегоний, растущих на мертвых скалах. Но, впрочем, уже поздно об этом…

Раз, два, три… Его широкие. Размашистые шаги. Четыре, пять, шесть. Приближаются к лифту. Семь, восемь, девять. Поднимается лифт. Десять, одиннадцать, двенадцать. Громко стучит мое сердце. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. За стальными дверьми бурлит чужая жизнь. Ничего не подозревающая. Что происходит за ними. Пахнущая жареным картофелем. И озвученная магнитофоном и телевизионными передачами. Жизнь, которая уже никогда не станет моей.

Шестнадцать. Лифт останавливается. И одновременно моя рука достает из-за пояса пистолет. Лифт открывается. Он выходит из лифта, его лицо так же прикрыто широкополой шляпой. Семнадцать. Он поднимает лицо. И я успеваю увидеть его глаза.

И тут моя рука дрогнула. Но выстрел раздался. Восемнадцать…

Он так ничего и не понял. Он недоуменно смотрит на меня. Но недоумение мгновенно сменяется гримасой боли. Но он продолжает смотреть на меня. На моем лице – тоже недоумение. Я ошиблась. У него совсем другие глаза. В них не отражаются пустые расщелины скал, на которых даже не цветут бегонии. Его глаза удивительно теплые, светлые. В них есть место для цветущего сада. Я его знаю. Это Костя Локарев. Человек, песни которого помогали мне жить. И выживать. Я опускаю револьвер. Я ошиблась. Он не может. Не может, черт побери, быть убийцей! Я не хочу в это верить. Ведь и гамлеты иногда ошибаются.

Его широкополая шляпа отскочила в сторону. И мне теперь хорошо видно его лицо. Он корчится от боли. Из его плеча густо сочится кровь. И алые пятна проступают на светлом пиджаке.

Все происходит в считанные секунды. В считанные секунды мне нужно на что-то решиться. В моей голове вспыхивают факелами обрывочные мысли. Несомненно, это тот человек. О котором говорил Женя. Но почему? Неужели это он приложил руку к разрушению моей жизни. Но этого не может быть. Потому что я всю жизнь верила этому человеку. Это он мне помог когда-то выжить. Своими песнями, своей неприкрытой правдой. Это его песнями так восхищались мои родители. И мама. Чуть склонив голову и сощурив свои большие глаза играла на гитаре его песни. И папа заворожено слушал. Константин Локарев. Я не могу. Я не имею права стрелять в свое прошлое. В свое настоящее. Я не имею права стрелять в кумира моей семьи. Я не имею права стрелять в правду. И веру… Константин Локарев.

Мы стояли друг напротив друга. И смотрели друг другу в глаза. И казалось это длилось вечно. Но прошли считанные секунды. За которые я должна была принять решение.

Мы стояли друг напротив друга. Он с перекошенным от боли лицом. И я в дурацкой майке. На которой был бездарно изображен его портрет. И мы оба выглядели глупо. И мы оба ничего не понимали. И нам обоим предстояло теперь. В считанные секунды. Что-то решить. И на что-то решиться.

Я шагнула к нему навстречу. Он машинально закрыл лицо одной рукой. Словно защищаясь.

– Не надо, прошу, не надо, – прошептал он. Даже не прошептал. У него не было на это сил. И я поняла его только по движению губ.

Он еле держался на ногах. Казалось. Он вот-вот рухнет на лестничную клетку. Я вцепилась в него. Я пыталась его поддержать.

– Не надо, – вяло пытался защищаться он. Он был уверен, что его убьют.

– Не бойтесь, я вам не сделаю больно. Честное слово…

Он мне не верил. Верить мне в этой ситуации было по крайней мере нелепо. Но у него не было выбора.

Я уже было попыталась бежать за подмогой. Как вдруг меня осенила вполне четкая. Вполне логичная мысль. И, несмотря на то, что в моей голове был туман. Эта мысль настойчиво засветилась в тумане. В критической ситуации это было вполне объяснимо.

Бежать! Скрыться! Исчезнуть! Нет, я не о себе. Мой Гамлет в один миг превратился в Арлекино. Нужно бежать ему. Локареву. Потому что его должны убить. Нет, не я. Для себя я уже все решила… Но это не значит. Что его не убьют вообще. Если это преступление было уже давно запланировано. И если я от него так легко отказалась. То это не значит. Что от него так легко откажутся и другие. Тем более, что жертва жива. Жертва видела меня. И я не так уж мало могу рассказать. Значит, нам обоим грозит опасность… И я бы глубоко наплевала на эту опасность. Поскольку давно равнодушна к жизни. Если бы не Локарев. Мне нужно было его спасти… А сейчас тащить его в квартиру, значило подвергнуть новой опасности и его, и себя. Ведь там тоже на всякий случай могли уже ждать. Или его. Если бы я струсила и не пришла. Или меня. Если я не промахнулась… Наверняка, и за подъездом следят. Впрочем, возможно, они давно уехали, И бросив меня на произвол судьбы. Хотя вряд ли. По логике, они должны уничтожить и меня. Они могут ждать в квартире Локарева… Туда нельзя!.. Они могут ждать и у меня дома… Туда тоже нельзя.

Давно моя голова так хорошо не работала. Я не знала. Где нам укрыться. Но я точно знала. Что первым делом. Нужно бежать.

И я вызвала лифт.

– Домой? – с надеждой посмотрел он на меня.

Я утвердительно кивнула. Я не могла ему сейчас ничего объяснить. На это не было времени. Он наверняка бы стал защищаться. И это ни к чему хорошему бы не привело. Хорошо, что он не в силах кричать. Его слабость сейчас была нам на руку.

Я втащила его в лифт. И нажала кнопку девятого. Последнего этажа.

Он не видел этого. Прислонившись к стенке. Он прикрыл глаза. И тяжело дышал. Пока лифт плавно поднимался вверх. А я в это время пыталась остановить кровь. Теперь, приведя в мысли в порядок, я могла заметить, что рана не такая уж глубокая. Как это могло показаться на первый взгляд. Локареву было больно. Но эта боль была вполне терпимой. Тем более для такого здорового парня, как он. Тем более для моего кумира. Который в моих мыслях всегда выглядел мужественным и стойким. И скорее всего его слабость. Его бессилие. Были вызваны внезапным шоком. Потрясением. Которое ему пришлось пережить благодаря мне. Хотя он меня благодарить и не пытался. Обессиленный и измученный, он просто прислонился к стенке и прикрыл глаза. А я, найдя носовой платок в его кармане. Попыталась перевязать его. И остановить кровь. И мне это удалось.

Он очнулся. Когда лифт резко остановился. И выйдя из лифта. Опираясь на мое плечо. Недоуменно оглянулся. Он понял, что мы на последнем этаже. Он понял, что помощи от меня не дождешься. Потому что я – враг.

– Что вы от меня хотите? – тихо спросил он.

И я уже отчетливо слышала его голос. Он постепенно приходил в себя. Он мог натворить массу глупостей. Но у меня по-прежнему не было времени на объяснения. Нас могли уже искать.

– Вы должны… – торопливо заговорила я. – Мы должны пробраться на крышу. Оттуда мы спустимся через последний подъезд. Ведь он выходит в другой район, да?

Он промолчал. Я могла это и не спрашивать. Я отлично знала, что дом имеет форму английской буквы S. Поэтому дом и называли – «доллар». Дом для «крутых». К счастью, подъезд Локарева был первым. И пробравшись по крыше. Мы можем очутиться в другом конце дома. Совершенно на другой улице. Это был наш шанс. И иного выхода я не видела. Но Локарев не разделял моего энтузиазма.

Он слегка отстранился от меня. И я увидела. Как он пытается нащупать кнопку дверного звонка единственной квартиры. Находящейся на этом этаже. И мне ничего не оставалось. Как вытащить пистолет.

– Прекратите, сейчас же! – почти приказала я Локареву. – Не делайте глупостей. К тому же, я думаю, вы зря стараетесь. Вряд ли кто-нибудь осмелится открыть дверь в столь поздний час. Да еще увидев через глазок вас с дикими глазами и в окровавленном костюме.

– Что вы хотите? – его голос повысился. И мне это не понравилось. Он окончательно оправился от первого шока. – Вам нужны деньги? Вы пытаетесь похитить меня? Я обещаю, я дам сколько нужно…

– Поймите. Я не могу вам ничего сейчас объяснить… Мы должны бежать. Нам обоим грозит опасность… И, поверьте, я больше боюсь за вас. Я… Я вам не враг… Я давно… Я очень давно – ваш друг…

Он криво усмехнулся.

– Друзья не прикладывают дуло пистолета к виску.

– Зато они частенько держат фигу в кармане. А это, бывает, еще хуже. Вам ничего не остается, как поверить мне на слово.

И, слегка подтолкнув его в спину, и так же крепко держа в руке пистолет, я повела Локарева на крышу.

Для меня это не составляло труда. Для меня это было почти удовольствием. Очутившись на крыше. Я глубоко вздохнула ночной воздух. На высоте он был еще более чистым и свежим. И миллионы огней большого города сверкали в темноте. И миллионы звезд летнего неба над нами были как бы их отражением.

Впервые меня пригласил прогуляться по крыше мой папа. Такой же теплой, летней ночью. Сладко пахнущей фиалками и черемухой. Он подвел меня за руку к самому краю крыши. И, улыбаясь, сказал.

– Посмотри вниз, Сашка.

Я зажмурила от страха глаза. Мне казалось, если я посмотрю вниз, я не выдержу и покачнусь. И упаду. Мне достаточно было смотреть вверх, любуясь сапфировыми звездами. Мне казались, что ничего не может быть их красивей.

– Сашка, не бойся. Посмотри вниз. Я тебя прошу. Если сейчас сможешь, потом никогда не будешь бояться высоты. И всегда на высоте сможешь держать равновесие.

Я верила папе. Всю жизнь верила. И я резко открыла глаза. И слегка покачнулась. И папа сжал мой локоть.

– Уже не страшно, правда, Сашка?

Я покачала головой.

– Уже красиво.

Внизу действительно было красиво. Маленький. Игрушечный мир. Словно кукольный город. Крошечные яркие фонарики, крошечные заводные машинки и крошечные разукрашенные дома. Внизу можно было увидеть детство.

– Вот так, Сашка, – вновь улыбнулся папа. И крепко обнял меня. – Никогда не бойся смотреть вниз, на какую вершину ты бы не поднялась. Только так ты сможешь удержать равновесие. И всегда помни, что внизу не менее красиво. А, может быть, даже более.

… Я внимательно посмотрела на Локарева. В отличие от меня он чувствовал себя неуютно. Ежился. И все время смотрел себе под ноги.

– Нам нужно подойти к краю, – сказала я ему. – Может быть, мы что-нибудь заметим.

– Нет, – уже почти окрепшим голосом выкрикнул он. – Нет! Я не пойду! Нет!

И тут я поняла, что он панически боится высоты. И страх высоты заставил начисто забыть боль от раны. И я вдруг вспомнила его песню:

«Стою на крыше…

Вырастают крылья,

сейчас взлечу

в зазвезженое небо.

Где в правоту

мне верится так слепо.

Где высота

дает тебе всесилие…»

– Но одного тебя я не могу оставить. Пойдем! – приказала я, подтолкнув его дулом пистолета.

И он пошел. Не доходя до края, он резко остановился. И спокойно сказал.

– Лучше стреляй.

– Господи! – выдохнула я. – Ты никогда не смотрел вниз?

Он молча покачал головой.

– Мне тебя жаль. Там так красиво.

– Мне и без этого по жизни было достаточно красоты, – сухо ответил он, отводя взгляд. По-моему, ему стало неловко за свою трусость.

– Просто ты никогда не знал настоящей красоты. Вот тебе было и достаточно.

Я смело. Ступила на край крыши. И посмотрела вниз. И успела заметить машину, возле которой стояли силуэты женщины и мужчины. И хотя они выглядели совсем маленькими. Я бы дала голову на отсечение, что это были Женя и его спутница.

Это мое наблюдение могло стоить мне дорого. Я настолько доверяла своему кумиру и его песням. Что мне даже и в голову не могло прийти, что он попытается воспользоваться моим доверием.

Он схватил меня одной рукой за плечо. И потянул вниз. На миг мне показалось, что я сорвусь. Но моя реакция была мгновенной. Я со всей силы отшатнулась назад, на него. И вцепилась в его рану. Он вскрикнул и отпустил меня. И я удержалась. Папа был прав. Кто научиться смотреть вниз, всегда сможет удержать равновесие.

Я отскочила в сторону. И нацелила пистолет прямо ему в лицо.

– Как ты мог, – прошипела я. – Это же подло. Вот так. Просто так. Взять и столкнуть женщину. Которую ты даже не знаешь. Ты панически боишься высоты. Но тебе ничего не стоит нанести удар в спину. Из-за угла. Это подло…

В его глазах мелькнул страх. Он решил, что я его немедленно пристрелю.

– Пойми, я прошу тебя, пойми… Я просто защищался, – пролепетал он.

– Не от меня ты должен защищаться. Только не от меня. Нас уже преследуют. Я видела. И, знаешь, черт с тобой! Оставайся! Черт с тобой! Иди им в лапы! Делай, что хочешь. Твоя жизнь! Как хочешь, так и распоряжайся ею! Я же не собираюсь погибать от руки этих подонков! Есть тысячи других способов умереть более красиво! Ты меня понял! – я почти кричала. Я была в бешенстве. Я теряла своего кумира…

И резко повернувшись, я побежала прочь. Я знала, что успею спуститься в подъезд, выходящий на другую улицу. Успею скрыться. А этот баснописец может катиться ко всем чертям собачьим. Я для него уже и так сделала все, что могла. Не будучи даже уверенной: не он ли в самом деле приложил руку к смерти моих родных. И если я его не убила. То только потому, что не хотела огорчать родителей. Они бы меня не простили…

Приближаясь уже к другому концу дома, я неожиданно услышала позади себя тяжелое дыхание. И быстрые шаги. Я обернулась.

Локарев остановился, переводя дух. С его лба крупными каплями стекал пот. Он держался за раненое плечо. И на сей раз ему было действительно очень больно.

– Я не знаю… Я не знаю, зачем я побежал за тобой. Но вдруг… Вдруг ты права… Если бы ты хотела меня убить, ты бы давно это сделала. Если бы ты хотела получить за меня выкуп. Ты бы меня так легко не оставила. Возможно, есть частица правды в том, что ты утверждаешь. Тебя наняли… И почему-то ты меня пожалела… Я прав? И действительно, если тебя наняли меня убить, то не оставят…

Ну! Наконец-то он начал соображать.

– Но… Но скажи, кто тебя нанял?

– Если бы я это знала…

Он недоверчиво взглянул на меня. Но все же стал вслед за мной спускаться с крыши. Через открытый люк. В последний подъезд.

Я не ошиблась. Последний подъезд долларообразного дома действительно выходил совсем на другую улицу. Уже не в темный двор, а напротив. На широкий, открытый проспект. Несмотря на позднее время, по нему шныряли машины и редкие, загулявшие прохожие. И светило масса ярких вывесок и фонарей. И мне стало от этого легче. Мне казалось. Когда рядом бурлит жизнь, легче прятаться от смерти.

Мы стояли в подъезде и смотрели через стеклянную дверь на светящийся проспект.

Похоже, Локарев испытывал тоже самое, что и я. Его страх мгновенно улетучился. Ему показалось, что теперь все опасности позади. И он даже облегченно вздохнул.

– Фу! Я пойду звонить.

– Куда? – не поняла я.

– А куда звонят в таких случаях, – с нескрываемым раздражением ответил он. Но тут же, сдерживая себя, более мягко добавил. – Лучшее, что я могу для тебя делать – это не сообщать твои приметы. Я скажу, что было темно. Я был ранен, испуган и не запомнил стрелявшего. Более того, я могу сказать, что это был какой-то подросток-мальчишка.

И Локарев отвел взгляд.

Я не поверила ни единому его слову. Я была уверена на все сто, что он с максимальной точностью сообщит все приметы. Но я вновь боялась не за себя. Я просто думала. Что нужно было дожить до такого возраста. Сочинять такие умные и добрые песни. И при этом остаться полным идиотом.

– Ты так благороден! Благодарю, но для меня ничего делать не надо. Лучше подумай о себе. Не исключено, что ты сейчас выскочишь на проспект звонить. И тебя невзначай хлопнут. Кто-нибудь из этих подозрительно шатающихся типов. Или из мимо проезжающей случайной машины. Но если ты и доживешь до такого прекрасного момента. Когда приедет милиция. Это не означает, что тебя не хлопнут завтра. И никакие телохранители не помогут.

– А ты… Ты что предлагаешь! – он повысил голос. – Может быть, лучше всю жизнь прятаться!

– Я предлагаю подождать до утра. Все обдумать. Утро вечера мудренее. Во всяком случае, утром у тебя больше шансов выжить. Когда ты будешь звонить на многолюдном проспекте.

Он шумно вздохнул. Но я видела. Он со мной согласен. И мне это было приятно. Мой кумир, свободолюбивый, звонкоголосый, отважный и честный (по его песням). Сегодня подчинялся какой-то маленькой, коротко стриженой девчонке. Напоминающей мальчишку-сорванца.

На первое время мы решили укрыться в подвале. Дверь в который находилась у этого подъезда.

Я знала, что мы рискуем. Поскольку, нас в любую минуту могли вычислить. И все же появиться на улице было сейчас очень рискованно. К тому же во мне теплилась надежда. Что охотники не думают. Что мы пробрались по крыше. Наверняка, они предполагают, что я тяжело ранила Локарева. Иначе он никогда бы не пошел со мной. А с тяжелораненым здоровым мужиком невозможно далеко скрыться. Значит. Скорее всего мы спрятались у соседей Локарева. И вызвали скорую. И милицию.

Вот поэтому возле дома крутился Женя со своей подружкой. Только непонятно. Зачем они так «светились».

Но ответ на этот вопрос я уже не искала. Я просто устала. И мои глаза слипались. Хотя сейчас уснуть – было бы величайшей глупостью.

Мы примостились прямо на полу, в дальнем углу подвала, в какой-то маленькой коморке. Я нашла доску и с ее помощью плотно прикрыла дверь. Большего для самозащиты я на этот момент не могла придумать.

Локарев нехотя расстелил свой светлый. Дорогой пиджак. На железобетонном полу. И мы устроились на нем. Прислонившись к холодной стене. Локареву сильно хотелось пить. Его губы потрескались до крови. И он постоянно облизывал их. Теперь. Когда не надо было никуда бежать. Ни от кого прятаться. И на время никого не бояться. Он расслабился. И прошептал пересохшими губами.

– Так охота пить. Я не могу. Даже трудно разговаривать.

Он не лгал. Носовой платок весь промок от крови. И несмотря на темноту (хотя через маленькое высокое окошечко пробивался слабый свет), я смогла заметить его бледное лицо.

Мне ничего не оставалось, как подойти к ржавой водосточной трубе, от которой несло какой-то гадостью, и набрать в ладони такой же ржавой воды. И поднести к его губам.

Он брезгливо поморщился. И отрицательно покачал головой. На большее у него не было сил. Он так хотел пить.

– Пей! – строго приказала я. – Ты должен выпить хоть капельку. К тому же ты от этого не отравишься. Не думай, что из крана течет вода чище.

– У меня дома на кране фильтр, – прохрипел он.

И это меня окончательно взбесило. Боже, неужели это тот парень. Который лет десять назад частенько мелькал по телевизору. Узкие потрепанные джинсы с бахромой. Мятая рубашка, лохматые волосы. Неужели этот тот парень. Который печально улыбался. И пел про любовь:

И была Ваша шуба испачкана мелом,

И мне показалось: Вы в белом.

И взгляды летели на крыльях ресниц —

Журавль, распугавший синиц.

Мы долго бродили. И чувство простое, —

Не то чтобы очень пустое, —

Как Женщина Вы разбудили…

Неужели этот тот парень. Которым так восхищались мои родители. А они редко ошибались в людях.

Нет, я определенно сошла с ума. Я наверняка ошиблась. Это не может быть он. Я просто всегда так мечтала когда-нибудь его увидеть. Что первого встречного мужчину, слегка похожего на него, тут же приняла за Локарева. Нет, это кто угодно – только не Локарев!

– Пей! – так же строго приказала я. Мне так хотелось, чтобы этот эстетный красавчик, у которого дома фильтр для воды, непременно выпил эту ржавую, вонючую воду.

Он не хотел даже прикасаться губами к этой гадости. Но жажда взяла верх. И он. Шумно глотая. Выпил все из моих ладоней. И попросил еще.

И еще. И еще. Я подавала в ладонях коричневатую, тухлую воду. И он ее пил. Начисто забыв про свою благополучную, дорогую, красивую жизнь. Которая сегодня осталась в прошлом.

И только, когда он вдоволь напился. Тут же вновь вспомнил. Что пил. И вновь брезгливо поморщился. И хрипловато откашлялся, словно пытался перебить гадкий запах. Застрявший у него в горле.

– Фу, мерзость какая! – скривился он.

– И тем не менее тебе от этой мерзости здорово полегчало. Ты даже порозовел, – с явной издевкой ответил я.

– Боже, быстрей бы утро. Утром я ни на секунду не стану задерживаться в этом отвратительном месте, – он с нескрываемым презрением оглядел меня с ног до головы. Явно желая добавить: и с этой отвратительной девкой. Нет, это определенно не Локарев.

– Но еще ночь. И не плохо было бы познакомиться.

Он равнодушно пожал плечами. Всем видом показывая, что ему неинтересно знать, как меня зовут. А вот мне. В отличие от него было очень даже интересно. Узнать его имя. Настоящее имя. И прояснить эту чехарду с фамилиями. И характерами. Поэтому я просто представилась.

– Саша.

Не знаю почему. Но мне не хотелось, чтобы он называл меня Александрой.

– Костя, – вяло ответил он.

Я вздрогнула. И все-таки Костя.

– Локарев? – уточнила я. Желая ошибиться. Настоящий Локарев не мог быть таким.

Он повернул ко мне голову. И его густые темные брови взметнули вверх.

– Ты меня узнала?

– Как можно не узнать кумира отчаявшейся молодежи. Кто единственный давал право на надежду.

Я и сама не знала. Иронизирую ли или говорю совершенно серьезно. Во всяком случае он принял мои слова за чистую монету. И ему стало приятно, что его помнят. И он даже приветливо улыбнулся. При этом не забыв победоносно встряхнуть головой. Все-таки он был кумиром. А я – всего лишь представителем отчаявшейся молодежи.

– Так вот в чем дело, – наконец сообразил Локарев. – Ты побоялась стрелять в кумира. И все же. Зачем ты согласилась в него стрелять?

Я забросила руки за голову. И прикрыла глаза. Мне не хотелось рассказывать ему правду. Да и правда выглядела настолько неправдоподобно, что я сама с трудом в нее верила. Как я могла вообще решиться на такое?

– Большие деньги? – не унимался Локарев. – И сколько же, если не секрет, тебе дали за мою голову? Хотя… – он внимательно оглядел меня с ног до головы. – Хотя, наверняка, дали немного. Но для тебя это выглядело целым состоянием. И ты, наверняка. Мечтала, как наконец выбросишь к черту свою дурацкую майку. И купишь что-нибудь поприличнее. Кстати. Что на ней изображено?

Он прищурил глаза. И слегка наклонился ко мне. Разглядывая рисунок.

– Да так, какой-то самодовольный придурок, – в тон ему ответила я.

– И зачем носить майки с изображением придурков? Лучше бы уже купила с Карлсоном. Судя по твоему умению лазить по крышам. Это твой любимый герой.

– Да уж, конечно, лучше бы с Карлсоном, – тут же согласилась я. – Следующий раз я воспользуюсь твоим ценным советом.

– Надеюсь. Эту покупку ты сделаешь не ценой моей головы.

Локарев определенно начинал меня раздражать. Он вконец осмелел и обнаглел. Как видно начисто забыв. Что я вооружена. И я решила ему об этом напомнить.

– Еще одно слово в мой адрес – и ты заткнешься навеки, – и я вытащила из-за ремня джинсов пистолет. И помахала им возле носа своего приятеля.

Он поморщился. Но не испугался. Он окончательно уверовал, что я безопасна. Он был научен опытом. Что поклонники не стреляют в своих кумиров.

– Ладно, ладно, девочка. Ты не шути с оружием. И лучше дай мне повнимательней взглянуть на эту отвратительную рожу на майке.

И он вновь наклонился к моей груди. Внимательно разглядывая изображение. И я вновь, как полная дура, поверила ему. И он. Вновь воспользовался моим доверием. И со всей силы ухватился меня за руку. Скрутив ее так. Что я вскрикнула от боли. И пистолет выпал из моих рук. И он тут же схватил его. И прицелился в мою грудь.

– Вот так-то лучше, девочка. Веди себя хорошо, а иначе…

– Что иначе? – я смотрела ему прямо в глаза. Я не капельки не боялась. Он пытался поменяться ролями. И на половину ему это удалось. Но в отличии от него я ни капельки не боялась. И его это явно раздражало. И напоминало о собственной трусости. – Ну так что же – иначе, Локарев? Выстрелишь? Только не промахнись. И стреляй сюда.

Я положила ладонь на лицо трафаретного кумира.

– Тебе доставит истинное удовольствие стрельнуть ему в лицо.

И он вновь опустил взгляд на рисунок. И только теперь сообразил, кто на нем изображен. И даже вздрогнул.

– Боже! Кто это? Неужели… Боже, неужели это я…

– Дурная примета, стрелять в свой портрет. Советую даже не целиться.

Он покорно опустил оружие. Он верил в приметы. Как и всякий слабый человек. Я уже поняла. Что он слаб. Я только не могла еще понять. Откуда он черпал силы на такие сильные. Здоровые стихи.

– Какое дурацкое изображение. Я совсем на себя не похож, – он слегка прикоснулся к моей майке.

– Просто ты умудрился забыть, каким был когда-то.

– И слава Богу, – усмехнулся Локарев. – Воспоминания о прошлой жизни меня раздражают. Грязь. Подвалы. Такая же ржавая вода, рваные джинсы, помятые майки. Знаешь… Знаешь, моя прошлая жизнь была похожа на тебя, девочка.

– Поэтому тебя и я раздражаю? – я не отрывала от него испытывающий взгляд.

Он послушно кивнул. В нем все равно, черт побери, читалась какая-то наивность. Искренность. И я, черт побери, верила. А может быть, хотела верить, что он не законченный подлец.

– Знаешь, эта твоя майка, – он так же неотрывно смотрел на меня. И в его взгляде смешались нескрываемая жалость и нескрываемое презрение. И то, и другое было для меня малоприятно. – Эта твоя дурацкая майка… Наверняка, дома еще мои старые пластинки и магнитофонные записи. Еще, может быть, помнишь мои идиотские стишки… Это все глупо, девочка.

Он определенно не хотел называть меня по имени. Он по-прежнему считал, что между нами огромная пропасть. И его положение не позволяет опускаться до моего имени.

– Это все так глупо, девочка. И мне даже противно обо всем вспоминать. Я живу в совершенно другом измерении. В другом пространстве. И ненавижу прошлое.

– И тем не менее в твоем ненавистном прошлом в тебя не стреляли. А даже любили. И верили тебе. А в твоем благополучном, чистом, благородном новом измерении и пространстве кое-кто не прочь тебя пристрелить. Как последнюю дворовую собаку. Так в чем разница, Локарев, – я тоже принципиально не называла его по имени. Он мне не приятель. Не товарищ. И никогда им не станет. А его фамилия – абстрактная вещь. Так. Пустой звук.

Он неожиданно улыбнулся. И снисходительно посмотрел на меня. Как на недоразвитую дурочку.

– В чем разница, говоришь? Пойми, девочка. Убивают тогда. Когда есть за что убивать. Это если хочешь – высокий показатель того. Что ты чего-то достиг в жизни. И скажи. Зачем меня было убивать лет десять назад? Ободранного. Голодного оборванца. С жалкими потугами на философию о так называемой несправедливости мира. А теперь… Теперь есть чему завидовать. Высокая должность. Прекрасная квартира. Жена-красавица. Куча денег. Всеобщее уважение. И конечно. Такие как ты. Ни на что не способные в жизни. Способны принести смерть.

– Кстати, Локарев. Смерть заказывала не я. А человек в таком же как у тебя великолепном костюмчике. С карманами, набитыми деньгами. Тоже, наверняка, из этого твоего благородного, чистого пространства.

– Нет! Ты ошибаешься, милая, не из моего мира. Это скорее твои дружки. Твоего уровня развития. Только сумевшие напялить дорогой костюмчик за счет грязных делишек. Согласись. Если бы ты меня сегодня пристрелила. У тебя был бы шанс тоже вырядится в нечто подобное. Но это не значит. Что ты сразу же вошла бы в мой круг.

– Если бы я тебя пристрелила. Я бы прямиком вошла в другой круг, который отсюда не видно. И, поверь, в этой же самой дурацкой майке.

– Хорошо что ты это понимаешь. Естественно, тебя бы сразу убрали. Ты для них не представляешь никакой ценности. Но и сейчас… И сейчас у тебя мало шансов выжить.

– Не меньше чем у тебя. – усмехнулась я.

Локарев пожал плечами. Хотя был полностью уверен в себе.

– Как знать, девочка. За время работы у меня появилось много хороших друзей и покровителей. Меня есть кому спасти. Поверь. К тому же… Я понятия не имею. За что меня хотели убрать. Я никому не должен. У меня тоже никто не занимал крупных сумм… Уверен, они и тебя в это не посвятили. Скорее всего – это какая-то ошибка. Мои друзья смогут в этом разобраться. А на что способны твои друзья? Ответь? Молчишь? Мне тебя искренне жаль, девочка…

И тут я не выдержала. Меня вывел из себя этот самодовольный. Любующийся собой. Смазливый красавчик. Мало того. Что я его спасла, даже не зная: виновен ли он в смерти моих родных. Он еще смеет на каждом шагу жалеть мою никчемную жизнь. В которой возможно именно он и повинен. И я уже начинала жалеть, что не пристрелила его на месте. Что успела заглянуть в его глаза, узнать его, вновь поверить его песням. Такой человек просто не мог сочинять! Это какая-то ошибка природы или Бога. А возможно. Просто насмешка черта.

– Не называй меня больше девочкой, – сквозь зубы процедила я. И вцепилась со все силы в его руку. – У меня есть имя. К твоему сведению меня зовут Саша. Слышишь. Черт побери, Са-ша! И моих друзей не трогай. Слышишь! Может быть, тебе всю жизнь придется молиться. Чтобы у тебя появились такие друзья. И сейчас тебе следует от всей души поблагодарить Бога. Что стреляла в тебя именно я!

Он расцепил мои пальцы. И слегка оттолкнул от себя. Я не удержалась. И ударилась головой о стену. А он. Наклонившись ко мне. Прошипел.

– А за что мне еще следует поблагодарить Бога? За то. Что я теперь здесь, в вонючем подвале. Вместе с подвальной проходимкой. Наслаждаюсь ее обществом? И в промежутках запиваю эти идиотские беседы ржавой водой?.. Хорошо хоть жена уехала на две недели в морской круиз. Представляю, чтобы сейчас с ней происходило! Машина у подъезда, на лестнице стрельба и я пропал! Да она стала бы волосы на себе рвать от отчаяния.

– Радуйся. Что ей пока не придется рвать себе волосы на твоей могиле! – крикнула я.

Локарев вскочил с места. И перешел в другой угол. И там прямо в своих светлых штанах уселся на грязный пол.

– О Боже! – он схватился за голову. И слегка покачнулся. – Это невыносимо. Какая долгая ночь.

Я осталась сидеть на его пиджаке. Когда Локарев ушел. Осталось гораздо больше места. И я даже поджала под себя ноги. Мне стало уютнее и теплее. Но сон как рукой сняло.

Мы долго молчали. Мы ненавидели друг друга. Он за то. Что вынужден по моей вине терпеть мое же низкое общество. Я за то. Что он сумел в одну ночь разрушить красивую память о нем же самом.

Никогда нельзя встречаться со своими кумирами. Кумиры должны быть картонными. Плакатными. Только тогда они смогут навсегда поселиться в сердце. Его песни по-прежнему сохранились в моей памяти. Но я уже не верила этим песням. Как не верила и их исполнителю.

Он, скрючившись, сидел на бетонному полу. Сжимая ладонью свое раненое плечо. Его бил озноб. Возможно, из-за ранения поднялась температура. Ему было холодно и больно. И мне стало его жаль.

Я села на край расстеленного светлого пиджака. И слегка кивнула Локареву. И сказала, как можно равнодушнее.

– Иди сюда. Здесь теплее.

Он ужасно не хотел идти. Но когда очень плохо, частенько забываешь о гордости. Локарев тяжело поднялся. Его ноги плохо слушались, когда он приближался ко мне. И я вновь помогла ему усесться на прежнее место, возле себя. Из его раны уже перестала сочиться кровь. И я аккуратно развязала платок на плече. Смочила его водой и разорвала на две равные части. Одну часть приложила к плечу. Второй смочила его голову и лицо. Затем положила его голову на свои колени. И прижала мокрый платок к его лбу. Он уже брезгливо не морщился, несмотря на скверный запах воды вперемежку с кровью. Ему стало легче.

Расстеленный светлый, очень дорогой пиджак напоминал островок земли. Где могли уместиться только двое. Двое. У которых не было выхода. И не было выбора. Несмотря на то. Что они ненавидели друг друга.

Мы вынуждены были вместе. Вот так, плечом к плечу. Дыханием к дыханию. Расположиться именно здесь. Наверняка там. В другом мире. Мире бьющем фонтаном жизни. Он никогда не обратил бы на меня внимания. А я бы никогда не осмелилась подойти к нему. Но сегодня ночью все было по-другому. Нас объединила безысходность. И, наверное, страх. Нам не куда было бежать сегодня ночью. Нам невозможно было разойтись в разные стороны. Поэтому мы вот так. Плечом к плечу. Дыханием к дыханию. Укрылись на этом пиджачном островке.

– Знаешь, девочка, – просипел Локарев. – Я о многом жалею. Ведь наверняка у меня был способ спастись.

– Наверное, – я пожала плечами. – Спастись на несколько часов или дней. И то – сомнительно.

– М-да. Стучаться в стальные двери или орать на весь подъезд было бы глупо. Все равно никто бы не отозвался.

– Знаешь, Локарев. Раньше. Не так уж много лет назад. Во всяком случае не в первобытный период. Этот шанс был бы вполне реален. Кто-то бы отозвался.

Он скептически усмехнулся. И поднял на меня свое бледное, покрытое капельками пота лицо.

– Не хочешь – не верь, – обиделась совсем по-детски я.

– Но я помню… Мои родители, – при упоминании родителей мое сердце сжалось. Ведь все происходило ради них. – Мои родители, ты знаешь, хоть теперь это кажется невероятным. Частенько забывали запирать дверь. Да и двери-то были обычные, деревянные. Думаю, их и выбить не составило бы большого труда. Так вот. Они настолько открыто жили, что… Однажды к ним вломился какой-то тип. С кровавой рожей, с безумными глазами. Я была еще маленькой. Но я помню. Этот тип от кого-то бежал. Мама была страшно напугана. Но отец… Тот даже ничего не спросил. Он просто кивнул ему на диван. И просто сказал: «Ложись». И запер накрепко дверь. И утром. Этот парень, более-менее приведя себя в порядок. Тоже просто сказал: «Спасибо». И ушел… Вот и все. Понимаешь, мой отец. Даже не узнал: кто это, кто за ним гнался, почему. И зачем. Он просто спас человека. Он просто его приютил. Просто в один миг спас от беды. За спасибо. Мы порой спасибо не можем сказать и за более важные вещи. Вот так, Локарев…

Локарев поверил моей истории. Но не потому, что поверил в гуманность моего отца. Который знал, что любой человек иногда нуждается в чьей-то помощи.

– Может быть, – протянул Локарев. – Но это вполне понятно. Твой отец был из такого же круга. Рыбак рыбака… Они всегда солидарны друг с другом… Его ведь даже не шокировал вид этого бродяги. Потому что твой отец его понимал и, возможно, не раз оказывался в такой ситуации. Да и мать… Мать ведь не закатила истерику. А приняла все как есть. Поверь, если бы это были интеллигентные люди. Через несколько секунд они бы вызвали милицию. Вот и вся твоя история.

И я вновь ему не стала перечить. Я даже вновь его пожалела. Мне не хотелось рассказывать о том, что мой отец был майором милиции. А мать – переводчицей. Я не хотела его убеждать в том, что мои родители были самыми из самых интеллигентнейших людей. Он бы не понял.

Да и говорить о своих родных я опасалась еще и потому, что не знала, насколько Локарев их знал. И была ли его вина в их гибели. И я боялась этого узнать. Боялась не выдержать. Нет, уже не застрелить сходу Локарев – я узнала его глаза, его лицо. Я боялась. Что сегодня узнав его, все равно прощу…

Он же по-прежнему видел во мне обычную девку. Ярую фанатку его творчества. Ту, что часами простаивает возле касс за билетами на концерт. И потом топает ногами. Кривляется, подпевая ему во время выступления. А потом в своей помятой майке с его безвкусным трафаретным изображением поджидает, чтобы получить какой-нибудь автограф.

Он не мог знать, что я ни разу не была на его концертах. Что его песни я слушала только у себя дома. В окружении своих родителей. Которые любили его не меньше. А потом – одна. Когда его песни были для меня спасением. Единственной надежной на справедливость мира. Даже не на справедливость. А на возможность сделать мир справедливее. Он этого не мог знать. Как и я не могла об этом ему рассказать сегодняшней ночью. А он ничего не желал рассказывать мне.

Его глаза слипались. Мне же совсем не хотелось спать. И я вновь уступила ему. Уже почти не злясь на его циничную философию.

– Спи, Локарев, – великодушно сказала я. – Спи. Мне не хочется спать. И поэтому я поберегу этот покой.

– Покой с пистолетом? – спросил он.

– Но ты же знаешь, что пистолет уже не будет направлен против тебя. Ты это уже давно знаешь.

– Ну, хотя бы я уверен, что ты не сумасшедшая. Это уже успокаивает. Расскажи не сумасшедшую сказку. Можно про Карлсона. Ты же его уважаешь…

– Можно, про Карлсона, – согласилась я.

– В одном маленьком городке жил маленький мальчик по имени Карлсон. Который ужасно любил гулять по крышам. И не потому, что крыша была его домом. Просто у него не было другого дома. А еще он с этой крышевой красоты мог видеть целый мир. Он видел его маленьким, но очень красивым. Он любил этот мир. И так мечтал в него попасть. И для этого он решил вырастить на крыше. На черепичной безжизненной крыше. Цветы… Посреди кирпичей…

– Цветы не растут на кирпичах, – поправил меня Локарев. – Это невозможно даже в сказке.

– Я согласна, в сказке не все возможно. В жизни есть гораздо больше возможностей. Поэтому он и вырастил эти цветы. Они назывались бегонии…

– Дурацкие цветы, – перебил меня Локарев. – Помню. Они очень дешевые. Все время росли в моем доме. Я их терпеть не мог. Как напоминание, что другие цветы мы не могли купить.

Я еще промокнула влажным куском платка его лицо. И улыбнулась.

– Цветы вообще, Локарев, не могут быть дешевыми или дорогими. Цену им придумали люди. Проще говоря – торговцы. Ты же не торговец, Локарев. Ты же не можешь знать цену цветов…

– Не знаю, – согласился он.

Ему так не хотелось быть торговцем. Хотя он им давно стал. Придавая этому слову другое значение. Значение. Которое вполне могло оправдывать это слово.

– И этот Карлсон, – продолжала мягким тихим голосом я, – этот Карлсон вырастил на черепичной крыше цветы. Под названием – бегонии. И решил, что теперь он имеет право жить в этом маленьком, хотя и кукольном, но очень живом мире. И он туда прилетел, крепко прижимая к груди один маленький цветочек – бегонию.

– И никто этот цветочек не оценил, – продолжил за меня Локарев. – Потому что у всех на подоконниках красовались такие же не очень оригинальные. Очень привычные цветы. Так, девочка?

– Так, Локарев. Оказывается. Ты действительно был сочинителем. Хотя теперь в это с трудом верится. Да, этот цветочек никто не оценил. Все оценили другое.

– И что же, девочка?

– Все оценили то, что этот маленький толстый человечек упал с двадцатого этажа и не разбился. Значит, он умел летать. Значит, он совсем не боялся высоты…

– Но они не знали другого, – Локарев приподнялся на локтях. И пристально заглянул вглубь моих глаз. – Они не знали, что он очень боялся высоты. И очень боялся полета.

Я молчала. Я отвечала таким же пристальным взглядом на его взгляд. И ждала объяснений. Я ждала, что сейчас наконец-то он сможет все объяснить.

– Да, девочка. Он очень боялся высоты. И не мог даже решиться приблизиться к краю крыши. Потому что боялся не удержаться. И слететь вниз. В этот маленький мир. Который ему уже не был бы нужен, если он в него просто слетит. Если хочешь, он вообще боялся этого мира. Этой несправедливости. Которая всегда побеждает в нем. Этой низости. Этой мелочности…

– Тогда как же твое: «Я шагнул бесстрашно в небо…»?

– Ты еще помнишь… – Локарев вновь опустил голову на мои колени. Он уже не держался за больное плечо. Он скрестил руки за головой. И посмотрел в потолок. Словно был на крыше. И там ощутил высоту.

– Ты еще помнишь, девочка. Ну, да. Ты же обычная фанатка… Но разве фанатки могли знать. Что этот человек боялся. Всю жизнь боялся… Он боялся выходить из дому. Потому что боялся людей… Он был никем в этом мире. Нет. Он скорее – был хуже всех. Он ничего не сделал. И у него не было будущего. Он боялся подойти к продавщице и потребовать деньги за обсчитанный товар. Он боялся сказать другу. Что тот его предал. Он боялся вступиться за любимую девушку, которую оскорбляли. Он стыдился своих родителей и своего дома. И он никогда не смел подняться на крышу, потому что боялся высоты. Вдруг он сможет слететь. Просто так. Так ничего и не совершив в этой жизни. И кто о нем вспомнит? Об этом ничтожестве. Которое ничего не стоило и которое всего боялось и стыдилось…

– И поэтому он стал сочинять высоту…

– Да, поэтому он стал сочинять высоту. И человека. Который этой высоты не боится. И чем сильнее был его страх. Тем сильнее выходили стихи о высоте. В этих стихах он мужал. Взрослел. Даже становился красивее. Но страх оставался. И никто об этом не догадывался. Поклонницы. Типа тебя. Дарили ему цветы. Поджидали у подъезда и простаивали часами в очереди за билетами на его концерт. Но никто не догадывался, что они стоят на концерт к человеку. Полностью погрязшему в собственном страхе. Все желали увидеть мужество, борьбу за справедливость, ненависть к подлости… Нет, девочка. Только ты теперь знаешь. Что они брали билет на созерцание трусости. И чем сильнее, талантливей становились его стихи, тем ниже он опускался…

Локарев машинально схватился за мою ладонь. И машинально ее пожал.

– Ты довольна своей сказочкой девочка, – спросил он. – И не нужно ее продолжения. Карлсон слетел вниз со своей бегонией только потому. Что боялся слететь. А не потому. Что мечтал жить в этом маленьком мире. Это так просто. И может быть, единственное стоящее в этой жизни. Что он мог совершить – это вырастить бегонию на черепичных крышах. Но он не сделал и этого… Ты по-прежнему любишь сказку про Карлсона?

Я покачала головой.

– Я по-прежнему верю в высоту…

– Ты знаешь, девочка. Стихи рождаются не столько из мусора. Сколько – из ничего. Будь этот мальчик кем-то, он никогда бы не сочинил эти стихи.

– Будь этот мальчик кем-то, он никогда бы не стыдился своего прошлого.

– Я его не стыжусь. Я просто не хочу к нему возвращаться.

– Все тот же страх?

– Нет, девочка. Это гораздо больше… Но тебе этого не понять. Поэтому…

Локарев закрыл глаза. Он внезапно погрузился в глубокий сон. И мне показалось. Что это внезапное откровение он сделал в полудреме, в ознобе, испытывая физическую боль. Но не более… Ведь именно физическая боль часто рождает самые душевные откровения…

Я еще долго задумчиво сидела, глядя на его красивое лицо. Я думала, какая сила столкнула нас сегодня ночью. Сила добра или зла? И чем закончится наша встреча. Спасением или гибелью?

Я думала, как когда-то безгранично верила этому человеку. Но узнав его, моя вера постепенно гибла. Но это не значит, что должна была погибнуть вера и в его стихи. Которые. Как я узнала сегодня. Никому не принадлежали. Даже ему. Значит они принадлежали всем. И если душа этого человека погибла. Это не значит, что погибли стихи. Душа стихов бессмертна…

Мои глаза стали слипаться. И я уснула. Опустив голову на его лицо.

И мне приснился остров, окруженный розовым океаном в закате солнца. И мне приснился парень с голубыми глазами, в потрепанных джинсах и помятой майке. Он был так похож на известного в прошлом певца Локарева.

Мы стояли с ним в саду из разноцветных бегоний. И он целовал меня в губы. Его поцелуй был горячий и нежный. Мне ужасно нравилось с ним целоваться. Но мне было этого мало. Мне хотелось. Чтобы он шептал мне ласковые слова. Мне хотелось задушевных признаний. И он это понял по моим влюбленным глазам. И прошептал.

– Я так тебя люблю, но я виноват. Я тебе так и не подарил желтую бегонию. Но я обязательно ее выращу для тебя, Марта, – сказал он голосом Ромки.

Меня зовут не Марта, хотела выкрикнуть я. И мне не нужна желтая бегония. Но он стал заглушать мои слова поцелуями.

– Марта, Марта, Марта…

И я открыла глаза. И я проснулась. И действительность была так похожа на сон.

Мы целовались. И Локарев, по-прежнему целуясь во сне, шептал:

– Марта.

Я резко освободилась из его объятий. Он недоуменно захлопал вспухшими ото сна веками.

– О, Боже, – прошептал он. – Где я? Где Марта?

– Я не Марта. Меня зовут Саша. И ты там же, где и я.

Он приподнялся с моих коленей. Машинально схватился за больное плечо. Нахмурился. Он вспомнил.

Возвращение к действительности он воспринял далеко не с радостью. И с ненавистью посмотрел мне в лицо. Помня что я – источник его бед. Но так ничего и не успел сказать. Потому что мы услышали шаги. Мы вздрогнули. И Локарев даже вцепился в мою руку.

– Ты слышишь, девочка?

Шаги приближались. И наконец кто-то стал изо всей силы барабанить в дверь. И кричать заплетающимся голосом.

– Эй, откройте. Вы чего там, вообще… Чего закрылись…

Еще немного. И этот тип поднял бы весь дом на уши. Поэтому ничего не оставалось. Как открыть дверь.

Это был приблудный забулдыга, не представляющий никакой опасности. И все же лишняя осторожность не помешала бы. Поэтому я нащупала под майкой револьвер.

Локарев стоял за моей спиной. И на его лице застыл страх. Который тут же сменился гримасой презрения. Когда он увидел на пороге зачуханного пьяного гостя. С бутылкой водки в руках.

– О, ребятки! – радостно воскликнул он, словно своим закадычным дружкам. – Ну как, сообразим на троих?

Локарев подался вперед. Сжимая кулаки. И я видела как на его губах застыл гневный, уничтожающий монолог. Он не боялся таких отбросов. И наконец у него появился шанс проявить себя. Как решительного парня.

«Тоже мне герой, – подумала я. – Не велика победа над пьяным. К тому же он может натворить массу глупостей. Вызвать ненужный шум…»

Поэтому я шагнула навстречу непрошеному гостю. И как можно приветливей улыбнулась. И моя улыбка была вполне искренней. Я не презирала людей в отличие от Локарева. Напротив. Я жалела подобных этому парню и пыталась понять.

– Конечно, сообразим, – ответила я. – Только мы – чисто символически. У нас мало времени.

– Вас понял, – кивнул забулдыга. И тут же вытащил из сетки три запыленных граненых стакана. И профессионально разлил на троих.

– Ты с ума сошла, – шепнул мне Локарев. – Я не буду пить эту гадость. Тем более в таком обществе.

– Будешь, Локарев. Если не хочешь лишнего шума. Еще как будешь.

– Выпьем за ваше здоровье, ребятки, – добродушно предложил пьянчужка. – А обо мне не беспокойтесь. За мое пить не стоит. Мне оно уже не пригодится.

Мы чокнулись. И я с нескрываемой радостью наблюдала. Как Локарев вынужден был осушить стаканчик. Он брезгливо поморщился. И закашлялся.

– А чего вы тут делаете? – спросил наш новый дружок. – Здесь сыро. Может, ко мне пойдем? У меня хлеб дома есть. И яичницу могу пожарить.

– Спасибо большое, – ответила я. – Но нам нужно идти. Честное слово. А следующий раз – обязательно.

– Так спросите Кольку Мохнатого. Меня здесь каждая собака знает. А может, чем помочь вам? – он кивнул на кровавое пятно на майке Локарева. Но лишнего не спросил.

– Еще раз спасибо. Но у нас действительно все в порядке.

– Ну, тогда ступайте. А ты мне нравишься. – он кивнул в мою сторону. – У тебя глаза добрые. Да и людей нашего пошибу не сторонишься. А ведь дружок твой явно набит деньгами. Но ты не верь таким дружкам. И опасайся. Продадут за копейку. Несмотря на то, что разбрасываются миллионами.

Глаза Локарева сверкали бешенством. Он готов был полезть в драку. Но я его хладнокровно остановила.

– Не велика смелость драться с подвыпившими слабыми людьми.

Он побледнел. И стиснул зубы.

– Ты этот сброд еще людьми называешь… Хотя… – он махнул рукой. – Ты недалеко от них ушла. Поэтому так легко и находишь с ними общий язык. Да и они в тебе сразу видят своего парня. Впрочем, мне глубоко плевать. Мы сейчас разойдемся в разные стороны.

На разборки не было времени. Поэтому я слегка кивнула Кольке Мохнатому. И потащила за собой Локарева. И в том же подвале, в противоположном углу. Спросила.

– Так ты все-таки решил в милицию?

– Нет, – он покачал головой. – Ты сама знаешь. Эта милиция. Как начнет копать. Так и меня заодно живьем закапает. Зачем зря рисковать? У моего лучшего друга родной дядя – высокий чин в МВД. Поэтому нужно через него. Так будет разумней.

– Так ты решил к другу?

– Это единственный выход. Он мне поможет. У него можно и на даче укрыться. Я поеду прямиком туда. Приведу себя в порядок. А вечером и он подъедет. Он всегда летом на даче ночует. Звонить ему пока небезопасно.

– И как ты собираешься добираться? Уж не на электричке ли? Когда твоя физиономия после выпуска новостей знакома каждой собаке. Или ты, может быть, поедешь на своей машине, которая стоит возле твоего подъезда?

– Знаешь, девочка. Мне надоели твои подколки! Ты лучше о себе подумай!

– Мне скрыться – раз плюнуть. Да хотя бы у этого же Кольки Мохнатого. Он никогда не продаст! И тебя тоже, кстати. Может попробовать?

– Ты что, с ума сошла! Ты соображаешь, что говоришь! Чтобы меня спасал какой-то пьянчужка! Да если бы ты услышала фамилии моих близких друзей… Ты бы … Может быть, до тебя бы дошло наконец! У меня такие покровители, что тебе и не снилось. Так что забудь и о Мохнатом, и о ком – либо другом. Я прямиком на дачу. Только… В одном ты права. Я не знаю, как мне туда добраться, – в конце своей гневной речи беспомощно посмотрел он на меня.

Я не переставала поражаться этому парню. В нем столько всего было перемешано. И чуткости. И глупости. И ребячества. И наивности. И снобизма. И даже жлобства. И перемена этих чувств мгновенно отображалась на его лице, цепляясь одно за другое.

– Я попробую тебе помочь, Локарев. Я позвоню своему другу. У него, кажется, был старенький запорожец. Он пригонит его. И сам уйдет.

– Ему так уж можно доверять? – он испытывающе на меня посмотрел.

– Точно так же как и мне. Разве я тебя хоть раз подвела.

– Ты… Ты это совсем другое. Может, ты в меня давно влюбилась. Откуда мне знать. Такие девчонки, как ты, всегда влюбляются в любимых певцов. Да и ночью полезла целоваться…

От такой неслыханной наглости я вытаращилась на него. А потом нервно расхохоталась.

– Я?! Влюбилась? Дурак ты! Полный кретин! Да ты на себя посмотри! Самодовольный идиот! Столько чванства! А на крыши боишься лазить! К тому же глуп, как пробка. Тебе уже далеко за тридцать. А ты как младенец. Ни черта не понимаешь в жизни! Разве такой смазливый красавчик может запасть в душу? – я говорила возбужденно, горячо. Пытаясь ему доказать. Не подозревая, что доказываю себе.

– Точно – влюбилась, – радостно заключил Локарев. И даже потер руки от удовольствия, что его посетила такая проницательная мысль. – Только у тебя нет шансов, девочка. Ты бы видела мою жену… Как королева! А красавица…

Я не выдержала и замахнулась. Он, смеясь, перехватил мою руку.

– А вот моя жена никогда не дерется, – продолжал игривым тоном он.

– Потому что – дура. На ее месте я бы тебя давно пришила.

– Но ты же не сделала этого. Значит – влюбилась.

Я от негодования затопала ногам. А он смеялся. И у него были такие светлые добрые глаза. Что я вновь ему верила.

– Ладно. Пойдем звонить твоему дружку, девочка. Он кто – пьяница? Наркоман?

– Уголовник, – буркнула я.

– Обожаю уголовников. Их общества мне только и не хватало.

Когда мы вышли на проспект. Мы одновременно зажмурились от яркого света. Летнее, солнечное утро. Яркая изумрудная зелень. Пестрящие клумбы с городскими цветами. Выхлопные газы от сумасшедших автомобилей. Мечущиеся туда-сюда прохожие. Этим утром как никогда было много жизни. А, может быть, мне просто показалось. Потому что я давно не видела эту жизнь.

И мы одновременно почувствовали. Что нам ничего не может грозить. Этим солнечным, многолюдным, сумасшедшим утром. И никто нас не может заметить в толпе. Мы были никому не нужны. И это нас успокаивало.

Но я понимала, что это мнимое спокойствие. Потому что место для смерти есть всегда. И чаще она настигает именно в такие летние, беззаботные дни. Когда, казалось бы, ничего не может случиться. Но она настигает из-за угла.

Локарев поспешно набрал номер телефон дачи своего друга. Но никто не ответил.

– Я не ошибся, – кивнул он. – Мой приятель на работе. И на дачу приедет вечером. Он и понятия не имеет, что стряслось. Мы поедем туда.

Как и было уговорено, я позвонила Ромке. И он с полуслова понял меня. И обещал. Что пригонит запорожец к нужному месту. И сам уйдет.

– И будет подглядывать из-за угла, – заключил Локарев, когда я передала ему слова Ромки.

– Он никогда не подглядывает из-за угла. И у него нет привычки толкать человека в спину с крыши высотного дома.

Локарев не ответил. Но и не разозлился. Он просто задумчиво на меня посмотрел. Но его взгляд тоже мне ничего не сказал.

Запорожец нам пришлось ждать недолго. Мы наблюдали из телефонной будки. Как Ромка припарковал его возле тротуара. И, оставив открытым, почти бегом заскочил в уезжающий трамвай. И махнул из открытого окна трамвая рукой. Он махнул просто так. Не зная. Где я. Но веря. Что я увижу этот ободряющий знак. Я увидела. И улыбнулась. Все-таки какой хороший этот Ромка.

– Ну и рожа у твоего дружка, – не выдержал Локарев.

Теперь я промолчала. И не разозлилась. И задумчиво посмотрела на Локарева. И ему тоже ничего не сказал мой взгляд.

В машине я нашла адресованную мне записку, прикрепленную к лобовому стеклу.

«Привет, моя дорогая королева Бегония. Ты попала в беду? Не отчаивайся. От любой беды можно уйти. И всегда рассчитывай на мою помощь».

И масса ошибок в одном маленьком и трогательном послании.

– Ну и дружок у тебя, – вновь не выдержал Локарев. – Он что, вообще не учился?

– Смотря что называть учебой. Ты, может быть, и закончил два университета. Но так и не понял главного.

– И что я должен был понять?

– А главному нигде нельзя научиться. Запомни это.

Машину пришлось вести мне, поскольку у Локарева еще сильно побаливала рука. Я завела мотор, и мы тронулись с места.

Уже выехав за город. Я с любопытством разглядывала местную природу. Боже, сколько прошло времени. Как мы с родителями частенько выезжали за город на выходные. Как много изменилась с тех пор. Только природа не изменилась. Она гораздо счастливее. Тот же спокойный летний пейзаж. Те же могучие ели. Те же луга, усыпанные полевыми цветами. Так же ослепительно солнце. И даже те же бабочки кружатся, собирая сладкий нектар.

– Боже, как здорово. – Локарев лениво потянулся. – Я обожаю эти места. Здесь когда-то я познакомился со своей будущей женой… На этой даче. Куда мы скоро подъедем.

– Ее зовут Марта?

– А ты откуда знаешь? Впрочем, я наверняка звал ее ночью. Это неудивительно. Я часто зову ее по ночам. Знаешь, девочка, прошло много времени, как мы женаты. А я не перестаю восхищаться этой женщиной. И имя у нее необыкновенное. У нее не могло быть обычное имя. Она сама… Она прекрасна. Красива. Умна. Знаешь, когда мы вместе с ней появляемся в обществе, я просто теряюсь в толпе. Она же… Она настолько образованна. Она с любым может завести беседу о театре, музыке, искусстве. Ни одной премьеры она не пропустила. Она всегда в курсе культурной жизни. Мне за ней никогда не угнаться…

– Уж не из-за нее ли ты сменил свои узкие джинсы на смокинг.

– С такой женщиной невозможно появиться в джинсах. Или еще в какой-либо дешевке. Марта дорого стоит. И я ей буду благодарен до гроба. Что она изменила мою никчемную жизнь.

Или ограничила ее железными рамками, подумала я про себя. Заключила в оковы приличия и снобизма. Да, она многому научила этого парня. Но так и не смогла научить его не бояться. Так и не освободила его от страха. Но если он раньше боролся с трусостью своими песнями. То теперь он остался со страхом наедине. Правда, не забыв при этом надеть смокинг и бабочку. Но разве дорогими вещами можно скрыть уцененную душу. Впрочем, наверное, можно. А жаль…

Мне все время хотелось заговорить с Локаревым о своих родителях. И по выражению его лица узнать правду.

Как правило такие люди. Как Локарев. Наивные и глуповатые. Не сдерживают своей первой реакции. Но вначале я боялась знать правду. Теперь же…

Теперь же я поняла. Что он не мог приложить руку к их смерти. И не только потому. Что он трус. Как правило, трусы и идут на убийство. Нет я поняла другое. Он слишком любил свою жену. Чтобы вдруг ни с того, ни с сего завести роман с моей матерью. Это было нелогично и глупо. И Женя. Настраивая меня на убийство, рассчитывал именно на это. Не предположив, что я не смогу выстрелить в своего кумира. Бывшего кумира.

В настоящем его уже нет.

– Знаешь, девочка, – перебил мои мысли Локарев.

Он смотрел через окно. И пребывал в хорошем расположении духа. Он был уверен, что эта невероятная история. Произошедшая прошлой ночью. Подходит к концу. И даже на меня уже не злился. А напротив. Чувствуя совсем скорое возвращение в свой блестящий. Шикарный мир. Он от счастья готов был даже снизойти до меня.

– Знаешь, девочка. Совсем скоро мы с тобой расстанемся. И никогда уже не встретимся. И все-таки я считаю своим долгом тебе сказать… Жаль, что я не умею так убедительно и красиво говорить, как Марта. Но… Все-таки подумай над моими словами. Ты неверно живешь, девочка. Ты еще совсем молода. И ничего не поздно исправить. Хватит тебе таскаться по подвалам, связываться с сомнительными парнями и бывшими уголовниками. Конечно. Все не так просто. У тебя нет изначальной основы. Которую может дать семья… Но все же… Есть же примеры. Когда и беспризорники становились людьми. Главное. Ты попробуй. Ты только подумай. Сколько в жизни есть красивых и вкусных вещей. сколько можно увидеть стран. Да ты сама все сейчас увидишь! Великолепную виллу. В которой не просто живут. В которой живут счастливо. У тебя даже будет возможность познакомится с замечательным человеком. Моим другом. И тогда ты, может быть, поймешь. Что такое настоящие друзья. Как они выглядят. И как на них можно положиться! Но для этого… Для такой жизни нужно много работать…

– Ты имеешь в виду – трудиться в поте лица? Думаю, ты ошибаешься, Локарев. Скорее – над собой трудиться. Сломать себя. Научиться кланяться. Заводить нужные знакомства. Продавать и продаваться. Вот тогда…

– Перестань, – выкрикнул он. И его лицо вмиг помрачнело. – С тобой бесполезно разговаривать.

– Ничего, – успокоила я его. – Считай, что ты свой долг перед обществом выполнил. Во всяком случае попытался. Наставить на путь истинный заблудшую душу. И не твоя вина. Что она пожелала по-прежнему заблуждаться…

Наконец мы въехали в дачный поселок. Сначала он даже мне показался похожим на обычную деревню. Незаасфальтированная дорога, недалеко лес, вдали виднеется озеро. Но я ошиблась. Это был не просто поселок. Это был коттеджный поселок. Одна прямая улица. С каждой стороны которой виднелись аккуратные дома. Вернее – маленькие дворцы. Наглухо огороженные кирпичными заборами. И все-таки можно было увидеть, что все они почти одинакового размера. И на одной стороне улицы все были окрашены в бежевый цвет. А на другой в коричневый. И на каждых воротах одинаковые номерные таблички с электрической подсветкой. Можно было легко предположить, что в этих домах живут и приблизительно одинаковые люди. Дружбой с которыми так кичился бывший стиляга Локарев. Но воздух, слава Богу, здесь был действительно чист и свеж. И никакое чванство и жлобские манеры его не могли испортить.

– А коттедж моего приятеля находится на берегу озера, в самом конце, – хвастливо заявил Локарев. Поглядывая на меня исподлобья, словно ожидая от меня бурный всплеск восторга. – Там и причал для лодок. А озеро! Фантастика! Там можно удить рыбу в любом месте. Ты знаешь, девочка, воду можно даже пить. Она изначально кристально чистая и полезная, в ней много минеральных солей… Сейчас попробуешь! Мы с Мартой на этом озере и познакомились. Она словила огромного леща, килограмм на пять! И я ей помог его вытащить. А потом мы вместе его и умяли за обе щеки…

При виде дорогих ему мест Локарева охватило возбуждение. Он даже потирал руки от удовольствия. И его светлые глаза лихорадочно блестели.

Он не солгал. Озеро действительно выглядело фантастично. Бирюзовая вода, в которой отражались солнечные блики. Белые лилии. Кругом шумит сосновый лес. И раздается звонкое пение птиц. И одинокая лодка слегка качается посередине озера. И целующаяся парочка в ней. Хрупкая девушка в ажурном купальнике. И здоровый мускулистый парень. Идиллия. Летнее утро. Запах сосны и лилий. Любовь.

– Красиво, – выдохнула я, не скрывая своего восхищения. – Неужели так бывает, Локарев? Ты только взгляни на них. Им нет ни до чего дела. Им не нужно скрываться, им нечего бояться. Им не нужно никого предавать и никого обманывать. Они существуют одни в этом вашем озерном мире. Наверно, как и вы когда-то с Мартой. И как это красиво! Ты только взгляни…

Локарев, казалось, окаменел. Его глаза неподвижно уставились через стекло в озерную даль на едва заметные силуэты. Его губы были плотно сжаты. Лицо побледнело. И он едва слышно прошептал.

– Этого не может быть… Нет, этого не может быть, – и он сжал кулаки.

Я не поняла. Почему сейчас. Этим летним солнечным утром не может быть любви.

– О, Боже! – он закрыл лицо руками. И покачнулся. – О, Боже, это она…

– Кто? – на всякий случай переспросила я. Хотя неприятное предчувствие кольнуло в моей груди.

– Это она… Моя Марта… Я не могу поверить…

Он оторвал руки от лица. Оно было мокро от слез. Я прикоснулась ладонью к его щеке.

– Не надо, Локарев… Прошу тебя, не надо, – я не знала слов утешений для плачущего мужчины.

– Она сказала, что едет в круиз… Она мне лгала. Но зачем? За что? Что я ей сделал? Я готов был ради нее… Нет. Это невозможно… Это просто невозможно, – он бормотал бессвязные слова. И слезы по-прежнему текли по его щекам.

Он выглядел жалким. Потерянным. В помятом грязном пиджаке. На котором застыли капли крови. Небритые щеки, синяки под глазами от бессонной ночи. Спутанные волосы. Потухший взгляд. От прежнего эстета и красавчика Локарева уже мало что осталось.

– Ну, прошу тебя, не надо, – я по-прежнему пыталась его успокоить. И довольно безуспешно.

– Что ты понимаешь! – выкрикнул он. Сверкая на меня озлобленным взглядом.

Ему непременно было нужно обозлиться на кого-то за свои неудачи. Под рукой как всегда за последнее время оказалась я. – Что ты понимаешь, соплячка! Подворотняя девка! Ничтожество! Что ты можешь знать о любви!

– Ничего, – честно призналась я. – Но я видела любовь других. И поэтому понимаю… Давай уедем, Локарев. Лучшее. Что мы сейчас можем сделать. Разбираться теперь – это глупо.

– Именно, глупо! Поэтому я не собираюсь бежать! Ты меня поняла! Я должен… Я должен все узнать! Понимаешь! Может, это ошибка! Я не знаю… Может, ну, недоразумение! Я не верю, что так можно поступать с людьми! Это наверняка какая-то ошибка.

Да уж. Ошибка. Я про себя усмехнулась. И подумала. Что это довольно трудно представить недоразумением. Горячо целующаяся парочка посреди белых лилий.

– Ну, может… – я пожала плечами, – может, она споткнулась нечаянно. А он ее подхватил. И силой поцеловал…

– Ты что – издеваешься! Мой лучший друг ее силой поцеловал!

Ах, вот оно что! Это еще и его честный, прямодушный дружок. У которого он пытался укрыться. Забавная картина. Благородная Марта. Читающая Сартра. И верный друг. Готовый в любую минуту протянуть руку помощи. Мне было жаль Локарева. Хоть он и был круглым идиотом. Он такого не заслужил.

– Мы сейчас пойдем туда, к нему. И подождем у него дома. Я должен все выяснить. До конца.

Пожалуй, он был прав. Во-первых, нам некуда было ехать. И во-вторых, лучше знать все. Иначе такие красотки как Марта. У которых к тому же здорово подвешен язык. Потом всегда найдут способ выкрутиться.

Мы оставили машину недалеко от озера. И прямиком направились в дом. Локарев уже не упражнялся в своих восторгах по поводу великолепия особняка. Ему уже было глубоко плевать на это великолепие. Впрочем, как и мне. Хотя я не могла не заметить, что дом превзошел все мои ожидания. Бежевый, с узорчатой дубовой дверью и шатровым крыльцом, огромные окна. Возле дома декоративный водоем с камышами – прекрасное дополнение к цветущему саду. И розарию. И запах от роз – такой нежный и сочный. Что я невольно потянулась к цветам. Чтобы вдохнуть их аромат. Но Локарев резко дернул меня за руку и поволок в дом.

Мы быстренько поднялись по парадной лестнице на второй этаж, по-видимому, в кабинет. Поскольку там было все. Что полагалось этому месту. Бюро из красного дерева для бумаг, кожаный диван, напольные часы, письменный стол. И главное – уйма книг в книжном шкафу. На книжных полках. Даже на старомодной этажерке. Много книг было небрежно разбросано на столе и полу, некоторые из них заложены. Хозяин явно рисовался. Желая показать, какой он умный и начитанный человек. Хотя я в этом глубоко сомневалась. Мои сомнения подтвердил Локарев. Хотя чуть раньше он бы это никогда бы не сделал. Но неприятности, как правило, учат соображать и рассуждать более трезво.

Локарев взял со стола заложенную в середине толстую книжку.

– Кант, – он скривился. – Да он в жизни не читал Канта. Перед Мартой пытается показаться умным и глубоко начитанным.

– Кстати, Даль объяснял слово кабинет – как тайник, потайное место, где следует предаваться одиноким размышлениям.

– Даль? – Локарев с любопытством посмотрел на меня. Но тут же решил. Что я случайно вычитала какую-то фразу из Даля.

– Твой друг, что – частенько предается одиноким размышлениям?

– Никогда, – уверенно заключил Локарев. – Он пьяница, бабник. И в одиночестве вообще редко пребывает. Обожает светские рауты и престижные тусовки. Плевать он хотел на философские размышления.

– А я слышала про него совсем другое…

– Мало ли что ты когда-то слышала! Я тоже верил в другое… Во всяком случае хотел верить. Я только видел перед собой мускулистого красавца с голубыми глазами. Меняющего каждый день пиджаки, как перчатки.

– А на самом деле он ничем не отличается от Кольки Мохнатого, – продолжила я мысль. – Только, напиваясь, как свинья, жрет не водку, а мартини. Закусывает не огурцом. А лягушкой. И не в подвале. А в модном клубе. Среди длинноногих девиц. Но хрюкает так же, как и все. Когда напьется. Только платит за это бешеные бабки. Пожалуй, Мохнатый получше. Он то уж точно частенько предается философским размышлениям. В отличие от твоего дружка, который и понятия не имеет кто такой Кант…

Локарев улыбнулся моему экспрессивному монологу. Его улыбка была теплой и дружественной. Он даже на секунду забыл о своей трагедии.

– Он еще и пустослов, – завершил Локарев характеристику своему дружку. И тут же нахмурился. – Пожалуй, он этим и взял Марту. Она очень чистая. Наивная. Она поверила. Что он знает Канта. В отличие от меня. И предается глубоким размышлениям в кабинете. В отличие от меня. У меня же нет такого кабинета.

– И слава Богу, – выдохнула я. – Гораздо лучше предаваться размышлениям на природе. Она многое может подсказать.

– Я прощу Марту, – вздохнул Локарев. – Я убежден, что она заблуждается. Я открою ей глаза на этого проходимца, лицемера. Который делал вид, что он мой лучший друг. А сам… За моей спиной…

На его глазах вновь появились слезы. И я вновь не знала, чем его успокоить. И как можно бодрее сказала.

– А не раскрутить ли нам твоего закадычного дружка на бутылочку хорошенького мартини? Думаю, у него должно это водиться. Философским размышлениям под глубокомысленное изучение Канта предаются, как правило, под бокал хорошего винца. Разве не так? Без бутылки с Кантом не разберешься.

И я подмигнула Локареву. И он вновь оживился.

– А почему бы и нет? Открой нижний ящик вот этого секретера. Там, думаю, еще найдешь и шоколад, и пиво, и сушеных кальмаров…

Я не заставила себя долго ждать. И сунула нос в нижний ящик. Став живо вытаскивать оттуда всякие вкусности. И невзначай покосилась на аккуратно сложенную стопочку писем. Не от благочестивой ли Марты? Стоп. Стоп, Александра.

Мое сердце бешено заколотилось. Казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Мои руки похолодели. И я не могла унять дрожь, прикасаясь к конвертам. На которых сразу же узнала почерк.

Нет, это не Марта. Это только не Марта. Я не могла не узнать этот почерк. Красивый и почти детский. Я всегда старалась ему подражать. И у меня ничего не получалось. Мои буквы выходили корявыми и смешными. Так красиво умела писать только моя мама. Мама… Пришла моя очередь плакать. Я по-прежнему сидела на корточках. Скрючившись. Сжимая в ладонях охапку схваченных резинкой писем.

– Ну же, девочка, – торопил меня Локарев. – Ты что, кроме шоколада нашла коробку бриллиантов. Сомневаюсь, чтобы Роб был так небрежен. Он-то знает цену вещам. А особенно знает место для них.

И все-таки он небрежен. Вот они, письма. Он не нашел им подходящего места. Он их не сжег и не уничтожил. Он не нашел им подходящего места. Я встрепенулась. И не поворачиваясь, глухо спросила.

– Как ты сказал, зовут твоего дружка?

– Роберт. Дурацкое имя, правда. По-моему он его выдумал. Чтобы соответствовать своему снобистскому имиджу. Я подозреваю, что его зовут проще…

Да. На конверте написано четко и ясно: «Роберту». На свете не так уж много Робертов. Это несомненно дружок Локарева. Мне нужно сейчас же расспросить его об этом. Только не надо плакать. Нужно взять себя в руки. Я уже у цели. Мне тоже есть о чем поговорить с этим подонком.

И я вытерла слезы. И медленно, тяжело поднялась. Мне нужно спросить… Но я не успела.

– Девочка, это они, – зашептал Локарев. – Они идут сюда. Видишь? Я сейчас все выясню! О, боже! Они опять целуются.

Я так же медленно, тяжело приблизилась к окну.

– Боже! Как она красива, моя Марта…

Она действительно была красива. Локарев не преувеличивал. Загорелое стройное тело в открытом ажурном купальнике. Черные волосы падают на узкие плечи. Длинные босые ноги легко ступают по песчаной дорожке.

И он. Мускулистый атлет. Высокий. Светловолосый. С ясными голубыми глазами. Бережно обнимает ее за тонкую талию и целует на ходу в губы.

И вновь сжатые кулаки Локарева. И вновь шепот переходящий в истерический крик. Как в бреду.

– Она не может так поступить… Она же любит меня… Это ошибка… Боже, как она красива… Моя Марта.

Она смеется ямочками на румяных щеках. И бросается в объятия атлету. И сама страстно целует его в губы.

Она очень даже может так поступать. И Локарев это уже понимает. Ошибки быть не может. И он поворачивается, чтобы бежать к двери. И я до боли сжимаю его руку.

– Не ходи туда Локарев. Не надо…

– Отстань от меня! Слышишь! Отстань! Я верну ее! Обязательно верну! Любой ценой!

Он отталкивает меня. Но я удерживаюсь на ногах. Он одним прыжком оказывается возле двери кабинета. И мои слова. Удивительно спокойные, удивительно тихие. Заставляют его застыть на месте.

– Это он заказал твое убийство, Локарев. Он оказывается – твой друг…

Локарев по-прежнему неподвижно стоит возле двери. Он еще не понимает. Ему трудно осознать происходящее. Еще один удар по его благополучному миру. И в который слепо верил. И я надеялась, это этот удар не смертельный.

Из гостиной раздавался счастливый смех. Шаги по лестнице. Тихие слова.

Мы не сговариваясь прильнули к двери. Звук шагов уже не слышен. Но слова стали громче. Отчетливее. Видимо, счастливая парочка остановилась на лестнице.

– Боже, как здорово, – глубоко вздохнула умиленная после купания Марта. – Но когда же наконец все это закончится! Когда, наконец, милый, мы будем вместе.

Пауза. Видимо, растроганный нежными словами, милый ее поцеловал.

– Потерпи немного, Марта. Потерпи. Он никуда не денется. В любом случае. Он за помощью придет ко мне. Или к тебе.

– Или в милицию.

– Ну, это нам тоже на руку. Мой дядя сделает все, чтобы он больше не путался под ногами. А теперь тебе лучше уйти, дорогая. Он в любую минуту может появиться. Да и тебе лучше ждать его дома. Ведь круизы тоже когда-нибудь заканчиваются.

Пауза. Наверняка нежное расставание. Горячие поцелуи.

Я бросила незаметный взгляд на Локарева. Удивительное спокойствие. Даже кулаки уже не сжимает. Только по-прежнему бледное лицо. Наступил предел. Когда уже нет сил ни высказываться, ни драться, ни кричать. Предел критической ситуации. Когда четко и трезво принимается за работу мозг.

И вновь мы не сговариваясь приближаемся. Почти синхронно. К окну. Вглядываемся через узкие полосочки жалюзи.

Благочестивая Марта. Уже в узко обтянутых светлых брючках и крохотном топе. Открывающем полоску ее загорелого тела. Положила свою голову на грудь этому атлету. И он все крепче и крепче прижимает ее к себе.

Локарев уже не мечиться. Уже не пытается оправдать. И как мне показалось – уже не любит.

– Как трогательно, – его единственная реакция на увиденную идиллию. – Они удивительно подходят дуг другу. И как я только раньше этого не замечал.

– Что ты будешь делать, Локарев? – вторя его тихому спокойному голосу, спрашиваю я.

– Что? – он недоуменно захлопал ресницами, словно удивляясь, как я не понимаю таких очевидных вещей. – Что я буду делать? Я его убью, девочка.

Фу! Этого еще не хватало. Локарев пребывал в каком-то полубреду. Во сне. Которое мне так хорошо было известно.

– Это глупо, Локарев. Выслушай меня. Я прошу тебя. У нас мало времени на объяснения. Но прошу тебя. Не делай этого. Ну и что из того, что ты его убьешь? Но сколько еще останется людей. Заинтересованных в твоей смерти? Ты что, тоже собираешься умереть? Но это же глупо!

– А зачем мне жить? Может быть, ты скажешь, зачем? И как?

– А как я живу, Локарев? И раньше… Я тоже думала – главное отомстить! А потом и самой можно отправиться на тот свет. Но теперь… Нет, я не собираюсь этого делать. Я собираюсь жить, Локарев. И очень долго. Я ничего дурного в жизни не сделала. И я имею право жить. И если я отомщу, то не ценой своей головы. Моя голова еще пригодиться в этой жизни. И я не собираюсь ее терять из-за какого-то подонка.

– Отомстить? Кому, девочка? Я что-то не понимаю кому ты собираешься мстить.

Я молча протянула ему стопку писем моей матери. Он недоуменно повертел его в своих руках. Так ничего и не понимая. Ему эти письма ничего не сказали.

– Это письма моей матери к твоему дружку. Она погибла из-за него. И мне не менее тяжелее твоего…

И вновь шаги по лестнице. Уверенные, размашистые шаги. Они приближаются к кабинету. Их звук все явственнее. Отчетливее. Нужно что-то решать. Впрочем, не так уж много вариантов для принятия решения. Я успеваю схватить тяжелую бронзовую пепельницу в виде кленового листа, которая стоит на столе. И мы с Локаревым прячемся в угол кабинета. За дверь. Мы не знаем. Что будем делать потом. Но мы знаем. Что нужно делать сейчас.

И когда открывается дверь. И хозяин. Беззаботно посвистывая и ничего не подозревая, переступает порог. Я со всей силы ударяю его пепельницей по голове. Он так ничего и не сообразив. Мгновенно теряет сознание. И медленно, с моей помощью, опускается вдоль стены. На пол.

Я перевожу дух. И опускаюсь на мягкий диван. Локарев так же машинально. Следует моему примеру и садится рядом. И неподвижным взглядом смотрит на обмякшее тело своего бывшего друга. И наконец, не выдержав, глухо всхлипывает. И опускает голову на мои колени. И его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

Я глажу его спутанные темные волосы. Я молчу. Я понимаю. Что ему наконец-то нужно дать волю чувствам. Только так он сможет выйти из оцепенения. Смириться с действительностью. И воспринимать ее как должное… Только так он сможет рассуждать и принимать решения. Как бы больно ему ни было.

Наконец он успокаивается. И поднимает на меня мокрое. Постаревшее лицо.

Я приношу мартини и шоколад. Разливаю по бокалам. Мы молча выпиваем. Локарев вздыхает. И вытирает потный лоб носовым платком.

– Но я не понимаю. За что? – спрашивает он у меня.

Если бы я знала… Я пожимаю плечами.

– Но он же должен был тебе объяснить, когда нанимал? – Локарев кивает на лежащего без сознания Роберта.

– Ничего он мне не объяснял. Он просто настроил меня на убийство. А почему оно было ему выгодно – меня уже не волновало. Я была подавлена. Одержима местью.

И я вкратце рассказываю о нашем разговоре с Женей. О предсмертном письме, которое она писала якобы Локареву. О том, что я шла на убийство по существу даже толком не зная, кто мой враг.

– Я тогда плохо соображала. Все виделось как в тумане. Сознание было практически отключено.

Локарев кивнул. Он уже меня понимал.

– Но если тебя хотели убить, значит было за что. И только ты можешь дать ответ на этот вопрос.

Он задумался. Встал. Прошелся взад-вперед по кабинету, прикуривая на ходу.

– Ты не задумывалась, девочка, что любое убийство бывает кому-нибудь выгодно. Вообще убийство. У каждого есть враги. И теперь я понимаю. Что о них мы частенько не подозреваем. И невидимые враги – самые опасные.

– Врагов нет только у того, кто вообще ни с кем не общается.

– Да, типа монахов. Но трудно стать монахом при моем образе жизни. И поэтому… Вот, Роб, к примеру, как оказалось, наверное, просто хотел занять мое место. И в личной жизни, и в фирме. Это так просто.

– Не так уж и просто, Локарев. Если бы в твоем убийстве был заинтересован только твой дружок с Мартой, тогда понятно. Но Роберт сказал, что и в милиции… Его дядя был полковник, говоришь…

Локарев утвердительно кивнул.

– Да, все это гораздо глубже. Особенно, если речь идет об огромных деньгах и об огромной власти. Я, видно, оказался помехой к этим деньгам и этой власти. Знаешь, девочка. Трудно зарабатывать деньги честно. Но я тебе. Положа руку на сердце, скажу. Я зарабатывал не такие уж большие деньги, по сравнению с другими. И зарабатывал их почти честно. Почему? Я скажу тебе откровенно. Не знаю, но ты единственный человек. Перед которым мне не стыдно быть таким, какой я есть. Так вот. Я предпочитал спокойно спать по ночам. Чем дрожать каждую ночь, что тебя повяжут. И, возможно, если бы я был посмелее, я бы согласился на некоторые проекты Роберта. Которые он мне ненавязчиво предлагал. Но меня даже не привлек запах огромных денег. Да, девочка, из боязни. Я думал, что так сумею себя спасти. Но вышло совсем наоборот. Я стал большой помехой для других. И к деньгам, и к власти. К тому же знал о не совсем чистых проектах Роберта. И как оказалось. Я стал просто опасен. Труса в смокинге и бабочке стали, как не парадоксально, бояться.

– Не надо так, Локарев, – я приблизилась к нему. И положила руку на его плечо. – Никакой ты не трус. Ты просто боишься высоты. Я тоже когда-то боялась. Но это поправимо. Честное слово. Ты мне веришь?

Он потрепал меня по щеке. И вновь тепло улыбнулся.

– Да, девочка. Кому мне еще остается верить? Если предали самые близкие. Остается верить самым далеким. Тем более, что они не такие уж плохие ребята, да? И к тому же очень смелые. Одним ударом – здорового мужика свалить не каждый способен.

И Локарев подмигнул. Ему было тяжело. Но он уже старался сдерживать в себе боль. И это было хорошим знаком.

И мы даже призабыли про Роберта. Который благодаря моим стараниям отдыхал на полу. И только когда он застонал, мы резко повернулись к нему. И принялись поднимать эту махину с пола. Мы усадили его на диван. А я приложила к его лбу кусок льда. Который по указаниям Локарева достала из маленького бара-холодильника.

Роберту становилось легче. Он даже открыл глаза. Пока так ничего и не соображая.

– Ну-ну, – подбодрила я его, – пора поздороваться со своим старым другом и со своей новой подружкой. Которые от всей души желают тебе добра.

Он поморщился. Скривился. Схватился за гудящую голову. И наконец нас узнал.

– А, вы… Дайте попить, – попросил он и облизал пересохшие губы.

– Колу, тоник. Джин или пиво? – с издевкой спросила я. – Чего желаете, господин?

– Они желают получить еще раз своей дурацкой пепельницей по башке, – не выдержал Локарев, вторя моему тону. – Но, думаю, мы пойдем на более приятные уступки.

Он мне кивнул. И я вытащила свой пистолет. И прицелилась прямо в голову Роберту.

– Как там тебя, Женя? Фу, какое примитивное имечко! Нет, конечно! Мы Роберты! Так что, приятель, помнишь ли ты еще мою стрельбу в тире. Ни одного промаха! Или тебе пепельница память отшибла? Ну, так я напомню. И даже могу поспорить. Ставлю на стопроцентное попадание в родинку. Что красуется у тебя на переносице. Не веришь, что попаду?

Роб еще не оправился от удара. И вяло вытянул руки перед собой. Словно защищаясь. В его голубых красивых глазах застыл страх. Он отлично помнил. Как я стреляю.

– Что вы хотите? – прохрипел он. – Что вам здесь нужно? Костя, как ты мог поверить этой сумасшедшей девке, которая хотела тебя убить.

Он с надеждой посмотрел на своего бывшего друга. Он цеплялся за любую соломинку. Но безуспешно.

– Во-первых, она не девка, – неожиданно сказал Локарев. – Во-вторых, я поверил своим ушам и глазам. У меня прекрасный слух и отличное зрение. Тебе пересказать, какую романтическую историю я здесь имел честь наблюдать?

– Не надо…

– Надеюсь. ты уже усвоил, что сейчас тебя запросто могут пришить. И не только она. Моя рука тоже не дрогнет, – глаза Локарева сузились. Взгляд его стал решителен и тверд. Такому взгляду можно было поверить.

Роберт поверил. И уже обратился ко мне.

– Но ты… Ты, Александра, – он даже вежливо назвал меня по полному имени. – Я же тебе все рассказал. И почему ты ему доверяешь? У тебя, по-моему, есть такая же возможность доверять мне, как и ему. И твоя мать… Неужели ты все забыла? Неужели ты просто поддалась обаянию этого проходимца. Поддалась власти его бессмысленных песен? Это так мало, Александра, для правды.

– Очень мало, Роберт. Или Женя. Как там тебя… У меня есть гораздо большее.

И я вытащила из кармана джинсов пачку писем. И помахала ими перед носом Роберта.

– Ты согласен. Что и я могу запросто тебя хлопнуть на месте. И моя рука не дрогнет.

– О, Боже, – выдохнул он. И прикрыл глаза. И уже с закрытыми глазами спросил.

– Что вы хотите?

Мы переглянулись. Во взгляде Локарева застыл немой вопрос. Он за последнее время понял, что наиболее удачные ответы даю я.

– А ты сейчас дашь нам расписочку, дорогой господин. Что ни кто иной. Как ты. Причастен к покушению на жизнь Локарева. И желательно мотивируй свои действия. А еще ты добавишь. Что виновен в смерти моих родителей.

– Я не виновен! – выкрикнул он. – Черт побери! Не виновен! Я клянусь! Да пойми же ты, Александра. Я сам – всего лишь пешка в этой игре! Я сам толком не знал, за что убили твоего папашу! Меня в такие дела не посвящали! Я только понаслышке знал. Что он раскопал какие-то важные факты, уличающие крупные политические фигуры в коррупции! Все было не так, как ты думаешь!

– А моя мать? – глухо спросила я. – С нею ты тоже не был знаком.

– Был, – тихо ответил он.

И отвел взгляд за окно. И уже глядя туда, сквозь стекло, на помутневшее небо, на внезапно нависшие тучи. Ответил.

– Меня попросили с ней познакомиться. Дядя попросил. И я даже не знал, какая роль отведена мне в этой игре. Я просто по его просьбе с ней познакомился. Только потом… Только потом я понял. Что должен узнать от нее кое-что. Дядю интересовало, что она знает об деле, которое вел ее муж. И где спрятаны материалы этого дела. Но… Но я ее не убивал, Александра. Я сам был по уши завязан в этой игре. Более того, я любил твою мать…

Это было выше моих сил. Я подскочила к этому подонку. И схватила его за плечи. И прохрипела сквозь зубы.

– Любил! Ты еще смеешь говорить о любви! Она из-за тебя… Из-за тебя покончила с собой! Слышишь из-за тебя!

Он не сопротивлялся. Он обмяк. Его голубые глаза помутнели. Он все время облизывал пересохшие губы. Его мучила жажда.

– Да, – тем не менее твердо сказал он. – Именно. Любил. Иначе я бы сжег эти письма. Я бы никогда не оставил эти улики. Но я не мог… Я не мог уничтожить единственное. Что от нее осталось… И потом. Более того. Я пытался ее спасти… С ее помощью я действительно вышел на эти документы. Уничтожил их. И уверил дядю, что твоя мать ничего. Абсолютно ничего не знает об этом деле. Но… Они меня обманули, Александра. Они не поверили. Во всяком случае, перестраховались. И подвели твою мать к самоубийству. Они свалили все на меня. И она, конечно, поверила. Ведь были украдены документы. И она не выдержала… Хотя, может быть, это было и не убийство. Теперь об этом мы никогда не узнаем…

Я смотрела на этого человека. Красивого, сильного, мускулистого. Оболочка. Бравада. Блестящая мишура. За которой скрывалась гнилая, трусливая, ничтожная душонка. Неужели его могла полюбить моя мать? Неужели она не смогла разглядеть эту гниль. Сочившуюся из всех уголков его мелкой душонки?

Нет. После отца она не могла никого полюбить. Она придумала эту любовь. Спасаясь от боли и одиночества. И пытаясь спасти меня. Пожалуй. Он говорил правду. Что любил мою мать. Но разве такая любовь, такая мелкая трусливая любовь могла помочь и спасти? Никогда… Такая любовь способна только на уничтожение.

Локарев молча слушал наш разговор. Он наверняка удивился. Что я не девчонка-фанатка. Таскающаяся по подвалам. И распевающая его песенки. Но свое удивление он оставил при себе.

Он только спросил. Желая еще спасти свою семью. Он только спросил. Желая обмануться. Желая, чтобы правда была совсем другой.

– А Марта?

– Марта? – Роберт с жалость посмотрел на Локарева. – Я точна не знаю, какую роль играет Марта. Но далеко не последнюю. Думаю, ее так же приставили ко мне, чтобы убедить в необходимости твоей смерти. И думаю. Если бы твоя смерть случилась. Следующим на очереди был бы я. И не без помощи Марты.

– В любом случае – пиши, – приказала я.

Он под диктовку написал письмо, в котором сознавался, что имеет отношение к покушению на Локарева. Протянул мне. И сказал.

– Не думаю, что оно вам очень поможет. Тут замешано много людей. О которых я и не подозреваю. И они в любом случае тебя убьют, Локарев. Даже если ты с этой бумагой прямиком отправишься в милицию.

– Не такие мы дураки, господин Роберт, – усмехнулась я. – Никто в милицию и не отправиться. У нас, слава Богу, есть тысячу мест, где мы сможем временно укрыться. А за это время ты переговоришь со своим дядей. Вряд ли он пожелает подставить твою голову. Да и ему самому вряд ли захочется выставлять прилюдно свое грязное бельишко. И тогда он договориться со своими высокопоставленными дружками, чтобы они оставили нас в покое. Только тогда мы объявимся. Но записочку эту упрячем в надежном месте. И если с нами что-либо случиться, она дойдет до нужного адресата. Вот так.

– Вы хотите завести дело?

– Народ должен знать своих героев. И какая-нибудь газетенка нам обязательно в этом поможет. Особенно, если речь идет о Локареве. Страна еще помнит своих кумиров. Довольно скандальная произойдет история, если он погибнет. В любом случае. Такой вариант для тебя лучше, чем наша смерть. После смерти можно гораздо больше доказать, чем при нашей жизни. И если ты даже попадешь под суд, у тебя будет гораздо больше шансов выкрутиться. У тебя не так мало покровителей. Видишь, милый, наше благородство не знает границ, – на моих губах промелькнула саркастическая ухмылка.

Нам больше нечего было делать в этом богатом доме. В котором, судя по остановке могли раздаваться звуки рояля, звон хрустальной посуды. Мерцать в полумраке свечи. Царить благодушие и покой. Но сегодня в нем кроме ханжества, жлобства, предательства и низости ничего нельзя было разглядеть. И мы, связав на всякий случай Роберта, поспешили удалиться. Правда при этом я не забыла про бутылочку розового мартини, пиво, шоколад и сушеные кальмары. И загрузив все в кожаную сумку Роберта, бросила ему на ходу.

– А теперь можешь вызывать милицию. И заявить об ограблении дома. Правда, при описании преступников, не забудь назвать точные приметы. Им это понравится. А нам эти вкусности пригодятся. Эх, и повеселимся же мы сегодня. Ты не против, Роберт? Ну, и идиотское же имя ты себе выдумал. Робота напоминает. Впрочем, тебе под стать. Вместо мозгов – пружины. Вместо сердца – гвоздь…

Мой словесный поток, пожалуй бы, никогда не иссяк, если бы не Локарев. Смеясь, он схватил меня в охапку и поволок к выходу.

И уже на улице. Он совершенно неожиданно набросился на благоухающие розы. И безжалостно нарвал их столько. Что они не вмещались в две руки. Он встал на одно колено. И шутливо преподнес их мне. Розы падали на песчаную дорожку. Оставляя за нами путь усыпанный алыми, белыми, розовыми цветами.

– Зачем столько аромата? В нем можно и задохнуться, – уже в машине спросила я Локарева.

– Ну, не одному же роботу наслаждаться благоуханием этих божественных цветов. К тому же я должен отблагодарить одну маленькую принцессу в рваных джинсах за мое очередное спасение.

– И от кого, если не секрет, я тебя сегодня спасла?

Локарев замолчал. Задумался. И наконец выдал.

– Пожалуй, от себя самого.

Наш старенький запорожец в ответ дерзко рванулся с места.

И я уже знала куда держать путь. И Локарев уже не спрашивал, куда мы едем. Он мне уже доверял.

Этот дом стоял на отшибе города. Совсем маленький. Наполовину разваленный. С запущенным садом и наполовину подгнившей крышей. С незаасфальтированными, размытыми от проливного дождя дорогами.

После шикарного особняка Роберта он выглядел жалким уродцем. И тем не менее. Несмотря на задымленный воздух. Мне здесь дышалось легче.

И я бросила мимолетный взгляд на Локарева. Ему это место не могло понравиться. И я ожидала саркастических замечаний в адрес этой несчастной избушки. И тем не менее. Я ошиблась.

Локарев задумчиво смотрел на этот незатейливый пейзаж. И на его губах блуждала грустная улыбка.

– Мне это место напоминает детство, – наконец тихо произнес он.

– Детство? – я искренне удивилась.

Мне всегда казалось, что у таких как Локарев и его бывший дружок не может быть подобного детства.

– Ты знаешь, девочка, ведь я вырос в очень похожем доме. Я прекрасно помню этот густой запах хвойного леса вперемежку с заводским дымом. И совсем маленькая речка с мутной водой и почерневшим илом. В которой невозможно купаться. Но мы всегда там плавали. А потом босиком. Еще не просохшие от воды. Бежали наперегонки домой. Откуда раздавался такой аппетитный запах яичницы… Знаешь, по моему, я ничего вкуснее так в жизни и не съел. Я перепробовал множество самых разнообразных, самых экзотических блюд и напитков. Но никогда не повторилось то сладостное ощущение, когда захватывает дух от удовольствия. Эта холоднющая вода из колодца. И горьковатый привкус пригорелой яичницы. Возможно, с возрастом притупляются вкусовые рецепторы. А, возможно, их притупляет атмосфера. В которой живешь. Когда приходится все время напрягаться, чтобы не опозориться. Не перепутать вилки для рыбы и для устриц. Когда на лице нужно изображать умеренное удовольствие. Тогда уж точно не соображаешь, что тебе нравиться, а что – не очень.

Вот это да! Оказывается. У этого новоявленного дельца и денди было трудное детство. Мое детство было совсем иным. И тем не менее я пришла к рваным джинсам. Безденежью. И преступлению. И кто так нелепо перетасовывает карты? Или все же в такой перетасовке есть смысл?

Мы выскочили из машины, сразу же попав под проливной дождь. И пробираясь сквозь дорожную грязь. Промокшие, продрогшие, с тяжеленной сумкой, забитой бутылками и пакетами. И огромным букетом роз. Ввалились в дом моего друга Ромки.

В доме пахло сыростью и жареной яичницей, над которой колдовал возле печи Ромка. На звук наших шагов он резко обернулся. И присвистнул от удивления.

– Боже, какие гости пожаловали… – растерянно пробормотал он.

В комнате стоял полумрак из-за пасмурной, дождливой погоды. И я поначалу не разглядела Ромку. И приблизилась к нему. И только тогда заметила. Как он изменился.

Я часто думала. Что трудности изменяют человека в лучшую сторону. Закаляют его физически и моральной. Потому что легкая безбедная жизнь в основном приносит человеку толстый живот, обвисшие щеки, двойной подбородок и ленивый, безразличный взгляд.

Ромка изменился в лучшую сторону. И пришла моя очередь удивляться. Коротко обстрижные волосы открывали его большой лоб. Веснушки стали ярче, что не портило заостренное лицо, а придавало ему обаяние. Ромка даже стал выше ростом. А в зеленых прищуренных глазах застыл мягкий задумчивый свет.

– Ты так изменился, Ромка, – я улыбнулась.

– А ты не меняешься, королева. Ты все такая же красавица. И красивее стать уже невозможно. Ты – идеал красоты.

– Ромка…

Мы крепко обнялись.

Локарев мялся у входа, держа в руках сумку и охапку роз.

– Я думал, ты попала в беду, королева. А ты, оказывается, что-то празднуешь? – Ромка кивнул на Локарева.

– Познакомься, Ромка. Это мой новый друг. Костя… Кстати, ты угадал. Мы попали в беду. И это всего-навсего пир во время чумы.

Наконец Локарев освободился от своей ноши. И они с Ромкой крепко пожали друг другу руки. Великий певец и миллионер Локарев. И безродный мальчишка, почти уголовник Ромка.

– Вы извините за беспорядок, – Ромка обвел глазами свою простенькую квартиру.

Видно, ему стало неловко. И не столько перед своей королевой. Которую он хорошо изучил. И которая плевала на всякие беспорядки. Сколько перед Локаревым. В котором несмотря на довольно помятый. Небритый вид. Все равно проскальзывал блеск.

Ромкин дом действительно не отличался ни порядком. Ни удобствами. Ни изысками. Печка. Круглый стол на кривых ножках. Перекошенный диван с тремя подушками. На стенах – заключенные в одну большую рамку фотографии. В углу – потрепанная гитара.

Типичный сельский дом. С запахом пригоревшей яичницы.

Я повела носом.

– Какая вкуснотища! Ты знаешь, Ромка, мне у тебя безумно нравится! – я бухнулась на диван. И он скрипнул. – Пожалуй, если ты не прогонишь, мы здесь прекрасно проведем время.

– Неужели все настолько серьезно? – нахмурился Ромка. – Ты же знаешь, Бегония. Я не поверю что ты со своим парнем хочешь здесь отдохнуть от забот праведных. Это далеко не комфортабельный курорт. Эта дыра не для королев и их рыцарей благородной породы. Это мне, после одного местечка, в котором я успел побывать, она кажется раем. Но для вас… Здесь протекает крыша. По ночам скребутся мыши. И нет водопровода…

– А по утрам можно купить у соседки – старушки парное молоко. А днем можно прогуляться по лесу. И объедаться сочной земляникой. А по ночам на крыльце, задрав голову, любоваться звездами… – продолжила я за Ромку. – Ты знаешь, Ромка, после того места где мы побывали. И где было так же красиво, как на кладбище. Твой дом нам кажется не просто райским уголком. Мертвая красота – это не красота, Ромка. В мертвой красоте всегда чувствуется приближение беды.

– Спасибо, Бегония. Ты всегда понимала меня лучше всех. И хотя я не могу подарить тебе великолепный букет, как этот, – Ромка кивнул на трехлитровую банку, в которую Локарев успел поставить розы. – Но и у меня есть для тебя небольшой подарок. И он очень живой.

– Неужели бегонии? – расхохоталась я. – Ты не исправим, Ромка.

Ромка притворно вздохнул.

– К сожалению. Меня-таки умудрились исправить. А эта бегония осталась еще с тех прелестных времен. Когда я тебе их таскал немерено. Помнишь? А эту не успел притащить… Но самое любопытное – что она не погибла. Хотя ее никто не поливал. Вот видишь, Королева! Я тебе не лгал. Можно выжить не только на расщелинах скал. Скажи, ты уже выжила, Королева?

– Выжила, Ромка. И теперь вообще не собираюсь умирать. Никогда.

Ромка мне подмигнул и скрылся в соседней комнате. А я, незаметно из-за плеча, посмотрела на Локарева. Он сидел на табурете, низко склонив голову. Он чувствовал себя лишним.

Ромка скоро вернулся с глиняным, потресканным в некоторых местах горшком, в котором пышно цвела бегония.

Это была самая красивая бегония из всех, которые мне когда-то таскал Ромка. Но мое сердце невольно сжалось. И нехорошее предчувствие подкралось к моему сердцу. Бегония была ярко желтой.

– Красиво, правда? – Ромка вытянул перед собой руки с цветком. Гордо встряхнул головой и протянул его мне.

– Нет, – тихо прошептала я. – Не надо, Ромка, пожалуйста, не надо.

Я растерянно качала головой.

– Эта бегония должна была умереть. Это ошибка…

Ромка беспомощно захлопал рыжими ресницами.

– Я не знал. Что ты так суеверна. Желтый цвет очень красивый. И плюй ты на эти суеверия. Ну, пожалуйста, ты же настоящая королева…

Да, я суеверна. Я не забуду этот март. Я никогда его не забуду. Мне скоро должно исполниться тринадцать. И я жду отца. Чтобы наконец справить день рождения. Но еще утро. Еще так долго до вечера. И я примеряю платье. И мама делает себе прическу. И раздается звонок в дверь. И кудрявый злотоволосый мальчишка, похожий на ангелочка, на пороге с огромным букетом желтых тюльпанов. И в букете маленькая записка.

«Мой Сашок. Мой дорогой котенок. Этим утром ты когда-то родилась. В самое золотое для нас время. Жаль, что я не могу тебя поцеловать этим утром. Пусть тебя поцелуют от меня эти золотые цветы. Твой любящий папа.»

Папа тоже не признавал суеверий. Мой папа был самым сильным человеком на свете. Но этого самого сильного человека не уберегла судьба. Его не уберег и ангел.

И не его ли ангел тем мартовским утром появился на пороге с букетом ярко желтых цветов. Золотокудрый и голубоглазый. И зачем он позвал моего отца за собой. И зачем он позволил ему умереть…

Я приблизилась к окну, чтобы никто не увидел моих слез. Выступивших на глазах. Чтобы никто не увидел на моем лице следы прошедшей боли.

Небо стало еще чернее. Тучи, казалось, вот-вот упадут на землю и раздавят ее. И дождь безжалостно хлестал по земле. И на ней появлялись грязные глубокие раны. И вспышка новой ненависти захлестнула меня. Ненависти к людям. Сумевшим разрушить мою жизнь. И я уже ненавидела Локарева, который был близок с этими людьми. Более того – он их любил. Он ими восхищался. Он боготворил их мир. Мне же этот мир был ненавистен. И мне показалось. Что я сейчас не выдержу. Закричу. Брошусь на Локарева. И он ответит за всех…

И вдруг я услышала его голос. Низкий. Мягкий. Грудной.

Авансы розданы.

Уже растут проценты

отложенных на осень обещаний.

Вся жизнь разделена

на тысячу фрагментов:

отрезков-встречь,

отрезков-расставаний.

Кто я?

Рантье,

погрязший в практицизме,

стригущий медленно

купоны мелких вкладов,

уверенный:

пророка нет в отчизне

своей —

что ж более мне надо…

И я так же не поворачиваясь, прикрыла глаза.

И мне показалось, что мне тринадцать. И это крутится наша пластинка. И мы ждем папу. Чтобы наконец-то отпраздновать мой день. И мама, успокаивая, кладет руку на мое плечо. И обнимает. И мне уже ничего не страшно. Уже ничего не страшно. Когда в песне есть такие слова. Когда у меня есть самый сильный на свете отец. Который борется со всякой падалью. Что есть моя мама. Которая может так обнимать, так успокаивать.

И я открываю глаза. И вижу рядом с собой Ромку. Он обнимает меня.

Я очнулась. Действительность мне уже не отвратительна. Потому что остались песни. Которые по-прежнему звучат. Потому что остался Ромка. Который умеет утешить, выращивая для меня сад из бегоний. И хотя в этот саду появилась одна ярко желтая бегония. Мне уже не страшно. Я больше не верю в приметы…

Мы, так же обнимаясь, повернулись к Локареву. Он прервал песню. И отложил гитару.

– А я-то думал. Где раньше мог тебя видеть, – первым прервал молчание Ромка. – Ну, конечно! Ты – Костя Локарев. Ну, теперь все нормально. Мне нечего стыдиться своего дома. Я знаю, ты уважаешь всякий дом. И запомни, в моем доме ты всегда желанный гость.

– Спасибо, – кивнул Локарев. – Мне по душе это место. Я давно ничего не делал по душе…

А потом мы сидели за круглым столом на кривых ножках. Горела свеча. И за окном по-прежнему лил дождь. Мы пили терпкий мартини и закусывали пригоревшей, уже остывшей яичницей. Нам было хорошо и уютно.

Локарев мгновенно нашел общий язык с Ромкой. В отличии от меня. Наверно, потому, что он пришел к Ромке через меня… Он изменился, помолодел. Его глаза горели. И он неустанно болтал.

– А потом я, устав от своего безделья и босоногого детства, совершенно случайно поступил в музыкальную школу… – рассказывал нам историю своей жизни Локарев.

– И был там отличником. Потом закончил консерваторию, потом… – продолжила я за него.

– А ты не перебивай, девочка, – он погрозил мне пальцем. – Потом как раз ничего не было. И школу я закончил кое-как. И никуда не поступил. Я просто начал писать песни. Наверное, потому, что мне все время кому-нибудь было нужно обязательно что-нибудь доказать. Самое интересное, что неизвестно кому. И неизвестно что. Мои песни понравились. Я создал команду из таких же ребят. Вобщем-то моих единомышленников. Мы репетировали в основном по подвалам. Как теперь помню. Так же горела свеча. Так же за маленьким решетчатым окошком – проливной дождь. Бутылочка дешевого винца. И мы очень счастливы… Мне кажется, так же, как теперь. Во всяком случае – я… Куда все это делось? То необъяснимое ощущение счастья. Вроде бы – ни гроша в кармане. Ни уверенности в завтрашнем дне…

– И куда же все это делось? – спросила я.

Локарев пожал плечами.

– Постепенно мы разбрелись в разные стороны. Один спился. Другой уехал, погнавшись за журавлем в небе. Третий просто женился.

– А ты, Костя?

– А я… То же мерцание свеч. Только на дорогих презентациях. Тот же проливной дождь. Только за окном особняка. Под скрип поленьев в шикарном камине. То же вино. Только стоимостью в недельный заработок среднего гражданина.

– И то же ощущение счастья?

Локарев задумался. Глубоко затянулся сигаретой.

– Скорее не ощущение. А желание счастья. Иначе какой смысл было все это воздвигать? Отказываться от прошлого? И даже если вообще нет счастья у таких как я. Они непременно его выдумывают. Чтобы все оправдать. Пожалуй, я выдумал тоже…

– И любовь к Марте ты тоже выдумал? – спросила я очень тихо. Полагая, что он не услышит. Он услышал.

– Марта… С нее все и началось. Я, пожалуй, влюбился вначале не в нее, а в ее блестящий мир. Где она жила. Я, босяк и бродяга, не мог устоять перед этим. Наверное, если бы я вырос в богатой семье. Я бы сам выбирал для себя любовь. Но тогда любовь выбирала меня. И у меня не было сил отказаться. И даже если этой любви не было вообще. Я с успехом ее придумал. Опять же, чтобы все оправдать. Марту ужасно раздражали мои песни – я от них отказался. Марта очень дорожила влиятельными людьми – и я стал их уважать. Марта хотела видеть рядом с собой респектабельного мужчину в смокинге – и я им стал. И тут два варианта ответа. Можно сказать, что мне ужасно повезло. А можно – что я ужасно несчастлив.

– И как бы ты ответил, Костя? – спросил Ромка.

– Мне даже не надо отвечать. За меня уже ответили. Правда, девочка, – и Локарев мне подмигнул.

– М-да, – протянул Ромка. – А вот Санька у нас в классе была самой умницей. Самой начитанной девчонкой. А как она рисовала! Как-то даже на международную выставку ее рисунки отправили. Помнишь? И при всем при этом она была отличной спортсменкой.

– Да? – глаза Локарева зажглись любопытством. – Ну, в этом я в общем-то не сомневаюсь. По борьбе, что ли?

– Да нет. По стрельбе. Ей вообще прочили блестящее будущее. Такое воспитание, такие родители… И к тому же – красавица из красавиц…

– По стрельбе? – переспросил Локарев. И усмехнулся, вероятно вспомнив мой промах. – Пожалуй, по стрельбе она никогда бы не стала чемпионкой. Для этого нужна не только твердая рука. Для этого еще нужно очень твердое сердце.

– В таком случае, это не про Бегонию. Ее сердце … – Ромка посмотрел на часы. И присвистнул.

– О, мне пора. Я здесь недалеко, сторожем в ночную. Временно, конечно. Пока не подыщу себе работенку получше. Ну ладно, ребятки, до утра. Вы тут располагайтесь. В бидоне – чистая вода. Если нужно переодеться – в шкафу вещи моих родителей. Можете временно взять. Идет? Было чертовски приятно вас увидеть.

– Мне тоже было очень приятно с тобой познакомиться, Роман, – искренне сказал Локарев. И пожал ему руку.

– Я тебя провожу, Ромка.

Мы вышли на крыльцо. Дождь потихоньку утих. И воздух был настолько свеж, что его не портил даже дым заводских труб.

– Ты его любишь, Саня? – тихо спросил меня Ромка.

Я рассмеялась.

– Да ты что, Ромка! Нам столько пришлось пережить вместе! Когда в любую минуту могли пристрелить! А ты говоришь – любовь. Любовь, Ромка – привилегия богатых и вполне довольных жизнью. А это, ты знаешь, не про меня.

– А я думал, что любовь не выбирает. Я не богатый и не совсем довольный жизнью. Но это почему-то про меня. Почему, Саня?

– До встречи, Ромка.

Я, не ответив на вопрос, обняла его на прощание. И поспешно скрылась в доме. может быть убегая от ночного холода. А может быть – от влюбленного взгляда Ромки.

Локарев сидел на том же месте. Склонив голову над нетронутым бокалом. Он настолько был погружен в свои мысли. Что не заметил как я появилась и села напротив него.

– Локарев, – тихо позвала я его.

Он встрепенулся. И медленно поднял на меня взгляд. Открыто улыбнулся.

– Этот парень, по-моему, очень тебя любит, девочка.

– С чего ты взял, – я пожала плечами. – Хотя, наверно, ты прав.

– А ты?

– Тебе это интересно.

– Можешь не отвечать. Но я думаю… Его есть за что любить. Он прямодушен, открыт. Он чем-то напоминает меня в юности. Только в отличие от меня, он еще очень смел. Ты бы могла быть с ним счастлива, девочка…

– Может быть, – неопределенно протянула я. – Но смелость, наверное, не врожденное качество?

Я вопросительно посмотрела на Локарева. Он не отвел взгляд.

– Наверное. И если бы я шел по тому пути. Который выбрал изначально. Вернее. Который мне изначально подсказала судьба. Все бы было обязательно по-другому. И я был бы совсем другим. Знаешь, если идти против самого себя, в итоге натыкаешься на тупик… Я с детства мечтал быть смелым парнем. И поэтому начал писать про смелых людей. Уверовав, что в конце концов я стану своими героями. И так бы обязательно случилось. Но… Я выбрал другое. Борясь за справедливость. Я в итоге встал на сторону несправедливости. Так было легче… И что я имел, когда был поэтом? Кроме шквала аплодисментов и преданности поклонников – пожалуй ничего. Но я жил так, как хотел. Я жил в ладу с самим собой. А потом я имел все. Но это был уже далеко не я. И я сам себя обманывал, что счастлив. Ты знаешь, обманывать себя – проще простого. В жизни всегда есть выбор, девочка.

– Но можно к правильному выбору прийти через множество ошибок, Локарев. Это никогда не поздно сделать.

– Может быть… Ты знаешь, я очень скучаю по своему прошлому. И только, влипнув в эту историю. Можно сказать, благодаря тебе, я в этом себе признаюсь. Раньше мне казалось, что я ненавижу свое прошлое. Что он портит мне жизнь. А оказывается, я его очень любил. И поэтому старался не думать о нем. Не расстраиваться. Но я скучаю по аплодисментам, по восхищенным взглядам. Я был тогда очень нужен. Кому я нужен теперь… Помню, одну девочку в голубеньком платьице. Она всегда брала билеты на первый ряд. И всегда плакала, слушая мои песни. А потом дарила цветы с записочкой всегда одного и того же содержания: «Вы мне помогаете жить.» Это, возможно, кажется банальным.

– Банальностей боятся только бездарности с претензией на оригинальность. Настоящий талант никогда не боится банальностей.

– Не ты ли была той маленькой девочкой в воздушном платьице?

– Нет, Локарев. Но, думаю, я могла бы написать тебе тоже самое.

– М-да… Ты была совсем другое. Я же привык за последние годы судить лишь по внешнему виду. Так научила меня Марта. С внешности начинается стоимость человека. Вот так… А ты оказалась совсем другой. Рваные джинсы. Стоптанные кеды. Лохматая стрижка. Майка с моим безвкусным портретом. И много души!.. Я родился босяком. Но встретив Марту. Стал толстосумом. Ты родилась в обеспеченной интеллигентной семье. Но, потеряв родителей, стала босячкой. А все должно было быть наоборот. Значит – не всегда мы выбираем. Значит, быстрее всего – судьба выбирает за нас.

Я отрицательно покачала головой.

– Судьба просто подталкивает нас к выбору. Ты вполне мог противостоять Марте. И добиться успеха другим путем. И другого успеха. Нужного и тебе, и людям. Я могла более стойко держать удары судьбы. И не отчаиваться. И бороться. И найти свое место в жизни… Вот так, Локарев. Все равно выбираем мы. А судьба специально перетасовывает карты. Чтобы проверить каждого из нас. И кто не выдерживает проверки, тот и оказывается в тупике… Я обязательно должна была бороться. И, хотя бы ради памяти моих родителей, кем-то стать в этой жизни. Так было изначально намечено судьбой. Я же стала опускаться… Ты должен был не разбазаривать свой талант, данный судьбой и Богом. Но ты отказался от него. И в итоге – потерял себя… Но у нас еще все впереди. Мы еще молоды, Локарев. И каждый из нас может исправить свои ошибки.

Локарев взял мои руку. И крепко пожал. И нежно погладил ее. И с благодарностью на меня посмотрел.

– Кого благодарить: судьбу, Бога или случайность, что я тебя встретил? Что я словно проснулся. Что теперь у меня все будет совсем по-другому…

– Благодари всех вместе. И себя тоже. Что нашел силы понять…

Уже было поздно. Уже давно перевалило за двенадцать. Но, несмотря на усталость, спать совершенно не хотелось. В предбаннике я умыла свое тело чистой, колодезной, нагревшейся за день водой. Кожа моя порозовела. И мне показалось. Что я смыла с себя всю грязь последних дней. А потом мне захотелось переодеться. Мне так надоели эти рваные джинсы и эта безвкусная майка. С которой фальшиво улыбался мой новый друг. У моего друга совсем другая улыбка!

Я скрылась в другой комнате. Оставив Локарева за столом. В глубоких раздумьях. Ему это было необходимо. И ему это было к лицу.

А я распахнула Ромкин шкаф настежь. И перед моим взором открылась выставка самых красивых нарядов.

Это была одежда Ромкиных родителей. Несмотря на простоту. Свойственную тому времени. В них было столько изящества, шарма и естественной красоты. Что никакие сегодняшние модельеры не смогли бы сотворить подобное. И я даже пожалела этих дорогостоящих красавиц. Выбрасывающих бешеные деньги за фальшивку и безвкусицу.

Крепдешиновые воздушные платья в мелкий цветочек. Хлопковые пиджаки. Широкие штаны, как у матросов. Широкополые фланелевые шляпы. Изящные соломенные шляпки, перевязанные атласными лентами. Мне эти вещи так напомнили гардероб моих родителей. Сразу повеяло родным, теплым и очень дорогим. Сразу вновь напомнило о счастливом и добром времени. Все-таки в вещах застывает время. И память…

Я появилась в комнате. И стала позади Локарева. Легкое голубое платьице в темные васильки. Соломенная голубая шляпка с темно синим бантиком на боку. На ногах – узкие лодочки.

– Привет, Локарев! Ты помнишь ту девочку в первом ряду? Спой, пожалуйста, для нее еще один раз.

Локарев медленно повернулся ко мне. Задумчивость во взгляде сменилась удивлением. Потом восхищением.

– Какая ты красивая, девочка!..

Он взял гитару. Плавный перебор струн. И песня… Песня для девочки в голубом. В первом ряду. Но пока еще не для меня…

А потом мы вышли на крыльцо. И, задрав головы, смотрели на звезды. Они были так далеко от нас. Но я знала. Как к ним можно приблизиться. И как приблизить…

– Идем, Локарев. Я покажу тебе Полярную звезду.

– Я ее вижу.

Но я упрямо покачала головой. И потащила его за собой. Еще подъезжая, я заметила где-то рядом аэродром. И теперь, найдя недалеко от дома высоченную вышку для прыжков с парашютом, повела Локарева именно туда. Ему это было необходимо. Он должен был вновь поверить в себя. Он должен был сегодня победить себя. И уже раз и навсегда. Чтобы не оставить места для ошибок…

– Ну, же, идем, Локарев.

Он резко остановился у вышки. И упрямо покачал головой.

– Нет, девочка. Я не пойду.

– Нет, ты пойдешь!

– Ты вновь хочешь приставить ко мне наган? – рассмеялся он.

– Если понадобиться, то приставлю!

Он шутливо поднял руки вверх и стал подниматься по крутой лестнице впереди меня.

Мы очутились на небольшом четырехугольном островке. Поднялся ветер. И он гнал тучи. Которые поглощали алмазные звезды. Но Полярная звезда единственная не сдавалась. И вызывающе сверкала среди обрывков туч. И мне показалось, она сверкает ради нас.

Было прохладно. Ветер путал наши волосы. Развивал мое платье. Локарев прикрыл глаза. Он боялся смотреть вниз.

– Ну же, Локарев! Посмотри, как красиво! Вон блестит речка! А вон – огни города! Попробуй, Локарев! Один раз! И ты никогда больше не будешь бояться! Поверь мне!

Он глубоко вдохнул. Взял мои руки в свои. Крепко их сжал.

– Ну же. А теперь…

А теперь он неожиданно. Как в полубреду. В порыве. Сильно поцеловал меня в губы.

И я от неожиданности. Или в полубреду. Или в порыве. Ответила на его поцелуй.

И уже не настаивала смотреть вниз. И уже забыла. Зачем мы здесь. На этой верхотуре. На четырехугольном островке. Под единственной мерцающей звездой. Под густыми рваными облаками. Одни во всей вселенной…

– Саша… Сашка… Сашенька… – первый раз он назвал меня по имени. И повторял его как заклинание. Чтобы убедиться. Что это мое имя. Что оно самое красивое. И самое дорогое.

Я прижалась к его груди. Я гладила его волосы. Я сжимала его руки. Я любила. Я была счастлива. И я уже знала. Что такое счастье.

Это был пир во время чумы. Эта была любовь, обрученная с опасностью. Это было будущее, которое никогда для нас не наступит.

Я плохо помнила, как мы добрались до дома. Все так же крепко обнявшись. И произнося нелепые и ничего не значащие слова. Как мы упали на старый диван. И он так же вызывающе заскрипел. Как сладко, до головокружения пахло в доме розами. Вперемежку с подгоревшей яичницей. Как вновь хлынул дождь, настойчиво барабаня по подоконнику. И как по-прежнему прямо в окно вызывающе светила Полярная звезда.

И когда перестал стучать дождь. И Полярная звезда погасла. И притупился пьяный аромат роз. Я сладко уснула…

Я проснулась от легкого стука в окно. Я вскочила с дивана. И взглянула на Локарева. Он крепко спал, уткнувшись носом в подушку. Слегка посапывая во сне. Взрослый ребенок… Мне показалось, я намного старше его. Наверно, потому, что мне гораздо больше его пришлось пережить. И с каждым пережитым трагическим днем я утрачивала способность бояться…

Набросив на себя то же голубенькое крепдешиновое платье. Я приблизилась к окну и распахнула его настежь. Лучи раннего солнца ударили мне прямо лицо. И в этих рыжих сверкающих лучах я разглядела маленькую сухонькую старушку. Она приветливо улыбалась мне и протягивала большой железный бидон.

– Вот молоко, совсем свеженькое. Ромка его очень любит. А ты кто такая будешь, красавица? Никак подруга?

Я утвердительно кивнула. И выскочила босиком на крыльцо. И приняла из рук старушки бидон с молоком.

– Родители его давно померли, – объясняла мне старушка, – он к тетке и переехал. А потом и тетка, царство ей небесное. Он теперь сюда и вернулся. А дом-то неухоженый. Старый. И Ромка один во всем белом свете. Вот я его и подкармливаю. Чем Бог послал. Жаль парня. Ты, вижу, девушка, хорошая. Может, Ромке станет полегче…

Я улыбнулась в ответ старушке.

– Станет, бабушка. Я ему помогу. Я его не оставлю.

– Ну и слава Богу. А молочко пейте. На здоровьице. Вам, молодым, нужна сила.

– Спасибо.

Я долго смотрела вслед удалявшейся, сгорбленной старушке. Я стояла босиком на влажной от дождя траве. И прижимала к груди бидон с парным молоком. И кто сказал. Что это не рай?

В доме на столе я заметила лист бумаги, исписанный мелким почерком. Это были стихи. Когда я спала, их написал Костя. И уже для меня.

По чистой и белой бумаге ночи

Пройдет Ренуаром утро,

Упрет в подоконник руки, хочет

Окно отворить как будто.

Откроет; задумается. Согнется

Денницы рука в локте.

В ладошку упрет подбородок солнце —

Клубочек рыжего котика.

Я вновь выскочила во двор. Отворила калитку запущенного сада, заросшего сорняками. Мои босые ноги ступали по влажной земле. Капельки дождя падали с деревьев на мое лицо. И утреннее солнце согревало мое тело.

В саду кроме случайных диких цветов ничего не росло. Я нарвала букетик из маков, васильков и колокольчиков. И уже дома вложила в него записку: «Ты мне вновь помогаешь жить.»

Я никогда не была девочкой в голубом. Сидящей в первом ряду. Но сегодня я ей стала. Это цветы для Локарева. Конечно, букеты утром приносят парни в постель для своих любимых. Но у нас с Локаревым всегда было все наоборот. К тому же он должен вновь почувствовать. Что у него есть благодарные зрители в первом ряду. Он вновь должен услышать шквал аплодисментов. И прочитать записку от влюбленной поклонницы. Ему это было необходимо. Чтобы вновь жить дальше. Но уже по-другому.

И кто сказал, что это не рай? Где-то поют петухи. Лучи солнца стучаться в окно. На столе кружка с парным молоком. Букетик из полевых цветов. Стихи, посвященные мне. И где-то совсем рядом – мой возлюбленный. И кто будет утверждать. Что это не рай?

Во всяком случае, только не Костя.

Он вдохнул аромат свежих цветов. Прочитал записку. Выпил кружку теплого молока. Крепко прижал меня к груди. И долго не отпускал…

А потом вернулся Ромка. Сонный, уставший. Но, увидев нас, очень обрадовался.

– А я, честно говоря, грешным делом подумал. Что вы не выдержите в этой дыре и ночи. Сбежите. Ну как, тяжко вам здесь пришлось?

Мы с Локаревым переглянулись. И громко расхохотались.

Позавтракав наспех, Локарев решительно встал из-за стола. И серьезно сказал.

– Мне срочно нужно позвонить.

Я вопросительно взметнула бровями.

– Да, Саня, я уже все решил. Скрываться уже не имеет смысла. Мы застрахованы признанием Роба. И все же я сделаю контрольный звонок. А потом… – Локарев неожиданно тепло улыбнулся. – А потом все узнают правду. И благодаря этой правде все будет по-другому… У нас с тобой, Саня. Мы еще молоды. И не поздно исправить свои ошибки.

Повторил он мои слова. И ободряюще подмигнул.

Узнав у Ромки, где ближайший телефон-автомат. Он скрылся за дверью.

Мы с Ромкой остались одни. Я избегала смотреть ему в глаза. Впрочем, Ромка и не искал моего взгляда. Он все понимал. И глухо выдавил.

– Скажи, Саня, ну теперь-то ты счастлива?

Мне не хотелось лгать Ромка. И мне хотелось, чтобы он тоже был счастлив.

– Счастлива, Ромка. И ты совсем скоро тоже будешь очень счастлив.

Он грустно улыбнулся. Приблизился к подоконнику. На котором стоял глиняный горшок с единственной желтой бегонией. Ромка прикоснулся пальцами к ее лепесткам. И не поворачиваясь. Ответил.

– Я уже счастлив, Саня. Твое счастье всегда было для меня мечтой. И. как мне казалось, несбыточной. Но я ошибся…

– Это хорошо или плохо?

– И то, и другое. Мне казалось, если и сможет кто-то осчастливить тебя, то это буду непременно…

Я подскочила к Ромке. И крепко обняла. Совсем по-дружески. Его за шею.

– Это так, Ромка. И не говори больше ничего. Это так…

Локарев вернулся довольно скоро. Его лицо сияло. Его синий взгляд торжествовал. И он не мог скрыть своей радости. И заорал с порога.

– Это оказалось проще, чем я ожидал!

Он бросился ко мне. Схватил на руки и закружил по комнате. Начисто забыв про Ромку. Который скромно притаился в углу.

– Ох, Санька! Ты представляешь! Роб мне дал полную гарантию безопасности! Он так боится. Что мы озвучим его письмо! Его дядечка испугался не менее! У него же из родни только и есть, что племянничек! И он так трясется за его жизнь… Ну, в общем, я могу спокойно возвращаться на работу. И, пожалуй, моя безопасность гарантирована до конца жизни. Более того – они теперь должны молиться за мое здоровье и неприкосновенность! Если что со мной случиться. Где бы то ни было. И как бы то ни было. Отвечать все равно будет Роб. Так я ему и сказал! Вот такие дела, Сашенька. Но это еще не все. Я тоже самое сказал и про тебя. И потребовал от них гарантии и твоей безопасности!

Я почему-то вспомнила. Что в записке обо мне ничего не упоминалось. И Костя уловил мою немую мысль.

– Глупая! – он шутливо затряс меня за плечи. – Глупенькая моя девочка! Ты думаешь я доверяю этим негодяям! Как бы не так! Я сделаю все так. Как мы и задумали! Я выступлю по телевидению! Понимаешь! Более того – я уже договорился со своим другом из отдела информации! Расскажу всю правду! Абсолютно всю! Ты меня слышишь! Я их всех выведу на чистую воду! Мы с тобой, Санька, отомстим за всех! И главное – за твоих родителей! Вот увидишь, какой это будет фурор! И ты знаешь, Роб, по-моему это понял. Но не очень-то испугался. Он рассчитывает легко отделаться. Может быть, ему это даже удастся. Во всяком случае он может избежать тюрьмы. Но ему никогда, слышишь, никогда не удастся отмыться! Никогда, Саня!

Глаза Локарев возбужденно блестели. Он абсолютно верил в то, что говорил.

Я его поцеловала в губы. Он был похож на ребенка, который верит всему сказанному. Я же не доверяла словам. И опасалась за его жизнь.

– Костя, Костя. – прошептала я. – Я не думаю, что все будет так просто.

– И я не думаю, Сашка. Милая моя, я тоже не думаю. Но я знаю. Если с нами что-нибудь случиться, им тоже несладко придется. И они тоже это знают. А это люди расчетливые. И более того – далеко не глупые. Они все вычислят. И их расчет, поверь, все равно будет в нашу пользу… Ты мне веришь, Сашка.

Локарев слегка отстранился от меня. И так же, держа за руки, заглянул вглубь моих глаз.

– Я тебе верю, Костя. Я тебе верю…

Он уходил. И мы это знали. Он должен был это сделать. Правда могла обойтись ему очень дорого. Но мы по-прежнему были уверены, что правда всегда дорого стоит. Мы ничего не могли изменить.

Я пыталась оттянуть время. Хотя это было довольно глупо. Но я старательно чистила его пиджак, брюки. Пришила недостающую пуговицу. Которую оторвала от пиджака, когда Локарев пытался столкнуть меня с крыши.

Я долго расчесывала его непослушные волосы. И даже пыталась смазать их каким-то маслом. На что он недовольно поморщился и заметил.

– Фу, Санька. Ну что ты? Пытаешься сделать меня похожим на Роба.

Я и не думала об этом. Я просто оттягивала время.

Локарев должен был вернуться в свой привычный мир. Дорогой, тупой, снобский и слащавый. Но он хотел вернуться другим.

– Это шляпа моего отца, – сказал Рома, протягивая ему светлую широкополую шляпу. – Ты в ней не будешь на них похож. Он дешевая. Но очень качественная.

Локарев натянул шляпу на лоб. И ему она понравилась.

– Спасибо, Ромка. Ты – замечательный парень. Береги ее, – он кивнул на меня. – Вы остались только вдвоем. Вы должны беречь друг друга. Потом все будет по-другому. Обязательно.

Мне он приказал никуда не высовываться из дому. На время. Пока он все не уладит. Он понимал, что меня легко могли подставить. Меня легко могли убрать. Он за меня боялся.

Но я боялась не меньше его. Нет, не за себя. Я понимала. Что Локарев подвергает себя огромному риску. И убить его не сложнее, чем меня. Казалось, он это понимал тоже. И приказал мне не выходить из дому не только потому. Что ему нужно все уладить. Сколько еще потому. Что если его убьют…

Боже, я не могла допустить этой мысли. Она была чудовищной. И невероятной. Я не могла представить себе. Что судьба может преподнести мне еще одно испытание. Нет! Только не это! Не может на одного человека обрушиться столько трагедий! Так не может быть. И я в это верю.

Локарев тоже не хотел уходить. И боялся уходить. И тоже пытался оттянуть время. Но не знал как. Он стоял перед нами подтянутый. Отутюженный. Вычищенный. Красивый парень с голубыми глазами. В которых по-прежнему застыл страх. Уже не трусость. Но страх. Страх за мою жизнь. За то, что мы больше никогда не увидимся. И мне было горько. Что он этот страх так и не победил. Если бы я тогда. Прошлой ночью. Заставила его посмотреть вниз… Если бы… Может быть этого страха уже не было.

Локарев взял гитару и присел на краешек стула. Мы с Ромкой. Следуя его примеру. Машинально уселись на диван. И диван вновь предательски скрипнул.

Это была песня. Посвященная мне. Я это знала. Ромка это понял. И Локарев исполнял ее лучше всех песен. Когда-то им спетых. Это была любовь и боль. Страх и надежда. Отчаяние и вера. Это была правда…

Окно в слезах

(а не было дождя).

Прощальный взмах

руки

на дне зрачка.

Ты

словно в темноте свеча,

светя,

передо мною

стройностью луча…

Он молча отложил гитару. Молча пожал Ромке руку. Молча потрепал меня по щеке. И ушел.

Мы с Ромкой, не сговариваясь, бросились к окну.

Локарев шел, распрямив плечи. С высоко поднятой головой. Твердо ступая по непросохшей от дождя земле. Он шел не оглядываясь. Он боялся оглянуться.

Этого боялась и я. Я боялась не выдержать. Броситься за ним. Уцепиться за рукав его пиджака. И никуда не отпускать.

Он боялся не выдержать. Оглянуться. Броситься ко мне. Уткнуться головой в мои колени. Как когда-то. Схватить меня за плечи. И не отпустить.

Ничего не произошло.

Локарев не оглянулся. Он так же прямо и гордо шел по непросохшей земле. Я так же грустно смотрела ему вслед. Мои глаза были сухими. Кулаки сжаты. И только когда он скрылся за поворотом. Я не выдержала. И уткнувшись лицом в грудь Ромки. Глухо зарыдала…

Мы остались вдвоем с Ромкой. Мои преданным и верным другом. По-прежнему беззаветно влюбленным в меня. Мы остались в маленьком рае. Который Ромка упрямо называл глухой дырой. Но я знала, что это рай. Потому что по-прежнему добрая старушка приносила нам по утрам парное молоко. И я жадно его пила. Наслаждаясь каждой тепло сладкой каплей. И молоко стекало по моим губам. И Ромка смеялся. И восклицал.

– Ты – как ребенок.

А я думала про Локарева. Что это он как ребенок. Который остался одни на один с врагами. Который беззащитен и слаб. И которому больше не на кого положиться.

Это по-прежнему был рай.

Я бегала босиком по утренней росе. И вдыхала аромат нечаянных полевых цветов, выросших в запущенном саду.

И Ромка восклицал:

– Сашка, какая ты еще девчонка!

А я думала про Локарева. Что это он еще мальчишка. Которому в любой момент могут выстрелить в спину. Которому преданно смотрят в глаза, сжимая в кармане револьвер. А он всем верит.

По ночам мы с Ромкой глазели на Полярную звезду, настойчиво поселившуюся над его домом. И я щурила глаза. И задорно махала ей рукой.

И Ромка восклицал.

– Какое ты еще дитя, Саня…

А я думала про Локарева. Что это он еще дитя. Которому теперь приходиться доказывать свое право называться мужчиной. Который теперь, борясь со своим страхом, защищает не столько себя. Сколько меня. Свою любимую. Которой он посвятил свои последние, самые лучшие стихи на свете.

У нас в доме подолгу горел свет. Мы подолгу не могли уснуть. Я с нетерпением ждала новостей. Постоянно переводя взгляд с телевизора на окно. Вглядываясь в ночь. Ожидая увидеть его. И ненадолго уснув, вновь вскакивала с постели. И мчалась на порог. Уже вглядываясь в раннее утро.

Но по-прежнему пели петухи. По-прежнему всходило солнце. Блестела роса на траве. Стучалась в окно бабка с парным молоком.

Рай оставался раем. Но в нем не было моего возлюбленного.

И я стала бояться. Я знала, что его могли уничтожить. Но я еще знала. Если бы это случилось. Я наверняка непременно узнала бы об этом из утренних газет или телевизионных новостей. Утренние газеты и телевизор кричали о войнах, преступлениях, уличных насилиях. Но среди этого кошмара не было Локарева. И это меня успокаивало.

И я ждала.

Ожидая новостей, мы с Ромой слушали его песни. По-прежнему талантливые песни. Взывающие мир к добру и справедливости. Ненавидящие ложь и предательство.

Это был мой Локарев. Пусть он когда-то и писал из-за собственной слабости. Беспомощности. Страха. Пытаясь доказать всему миру свою будущую победу над собой. Но это было когда-то. Теперь я словно слышала другой голос. Сильный. Уверенный. Гордый голос человека. Уже знающего цену жизни. И цену людям. Всегда готового смело посмотреть вниз с самого высокого дома. С самой высокой башни. Несмотря на то, что вверх смотреть легче.

Это пел мой Локарев. Которого я сама выдумала. Потом – встретила. Потом – поверила в него. И – полюбила. Мой Локарев.

И Ромка после последних аккордов не выдерживал. И спрашивал.

– Ты веришь, Саня, что он вернется?

Я недоуменно смотрела на него. Я не понимала его глупый вопрос.

– Иначе не может быть, Ромка. Иначе все теряет смысл. В том числе и моя жизнь. Тогда абсолютно все бессмысленно. Как можно не верить в любовь.

Он тоже не знал, как это возможно. И он понимал. Все имеет смысл, только тогда, когда веришь…

Ромка этим утром явился позже обычного. Я уже не спала. Я уже бродила по двору, стараясь пореже глядеть на дорогу. Я специально смотрела себе под ноги, читала про себя стихи. Наговаривала детские считалочки. Чтобы убить время. А потом резко поднимала голову и смотрела вдаль. Ожидая, что там наконец появится Локарев. Я знала, что те, кого очень ждешь, должны появляться неожиданно. Вот почему я сдерживалась, чтобы постоянно не пялиться на дорогу. Каждый раз, когда я поднимала голову. Мне казалось, что он сейчас непременно придет. Он будет идти по той же пыльной дороге. Своими большими размашистыми шагами. Высоко подняв голову. И я встречу его у калитки. И он крепко прижмет мою голову к своей груди. И скажет.

– Не представляю, Санька, как я жил без тебя это бесконечное время.

И я его больше никуда не отпущу…

Ромка этим утром явился позже обычного. Он позвал меня в дом. И долго задумчиво смотрел в мои глаза. Пытаясь что-то сказать. Но не решаясь. Или просто не находя слов.

Мое сердце невольно сжалась. Мои руки похолодели. По телу пробежала легкая дрожь.

– Говори, Ромка, – хриплым голосом выдавила я.

Он продолжал молчать.

– Ну, же! – мой голос повысился. И наконец сорвался до крика. – Ну же! Ромка! Что случилось! Не молчи, как болван! Говори!… О, Боже… Неужели его…

– Он жив, Саня, успокойся.

Я успокоилась. Остальное для меня не имело смысла.

Ромка вытащил из сумки какую-то помятую газету и бросил ее на стол.

– Почитай, Саня.

И отвернулся к окну, закуривая сигарету. Я успела заметить. Что его руки слегка дрожали. Впрочем, это не важно. Локарев жив. Больше я ничего не боялась. И поэтому я спокойно схватила газету и пробежала взглядом по строчкам.

На первой полосе торжественно сообщалось, что директор звукозаписывающей фирмы «Лок-Рекордс», знаменитый в прошлом певец и композитор Константин Локарев назначен на пост президента крупной международной ассоциации фирм звукозаписи. Его коротко поздравляли с новой ответственной должностью. Желали успехов в его работе. И высказали уверенность, что с приходом Локарева эта сфера шоу-бизнеса обречена на успех и процветание.

Когда я прочла заметку. То тут же подбежала к Ромке. И, схватив его за плечи, рывком повернула к себе.

– Ну и что! Ну и что, Ромка! Боже, как ты посмел подумать, что он… Испугался, предал… Господи! Это же так просто! И правильно, и логично! Локарев правильно сделал. Что согласился на это предложение! Очень мудро он поступил! Он должен обезопасить себя! Должен! Чем больше он будет иметь власти! Тем проще будет рассказать всю правду без каких-либо последствий! Понимаешь! Вот почему он так долго не появлялся! Сейчас. Когда он имеет еще больший авторитет. Он наконец-то сможет действовать! Сможет и меня защитить! Это же игра, Ромка! Как ты не понимаешь! Хитрая, тонкая игра!

– Ты так наивна, Саня, – тихо сказал Ромка.

– Я??? У меня много дурацких качеств! Но я никогда не отличалась наивностью! А вот ты… Ты, Ромка… Такое ощущение. Что ты специально все это говоришь. Ты ревнуешь. Ты хочешь меня настроить против него! Ты даже был бы безмерно рад. Если бы это случилось на самом деле. Если бы Локарев меня предал! Но не надейся, Ромка! Этого никогда не случиться! Он любит меня! Нам столько пришлось пережить вместе. И ты этого не можешь знать. А я знаю. Поэтому… Поэтому…

Я не договорила. Я покраснела от обиды. И выскочила на улицу. Мне не о чем было больше говорить с Ромкой.

И за целый день мы не проронили больше ни слова. Впрочем, это не трудно было сделать. Ромка в тоске валялся в соседней комнате на кровати. А я, забившись с ногами на диван. Слушала песни Локарева. И чем больше вникала в них. Тем крепла моя уверенность в порядочности любимого человека.

И Ромка на сей раз раздражал меня как никогда. Полный дурак! С такими типами, как Роб и его дядя. Как Марта. Нужно воевать только такими методами. Только такими! Нужно иметь серьезный тыл, чтобы пойти в наступление. И этот тыл Локарев себе сумел создать. И совсем скоро… Совсем скоро с экрана телевидения прозвучит правда…

Ромка показался из комнаты только вечером. Он уселся на другой край дивана. И повернул ко мне голову.

– Саня…

– Отстань! – грубо прервала я его.

Я была готова бороться за свою любовь даже с самыми близкими людьми.

В доме воцарилось молчание. И мне этот дом уже не казался раем. Пахнущим розами. Яичницей. И парным молоком. Он мне больше напоминал дыру. С прогнившей крышей. Скрипучим диваном и обшарпанными стенами.

Ромка, чтобы как-то разрядить обстановку и нарушить молчание (которое меня вполне устраивало) включил телевизор.

Я плохо соображала, что показывают. Я думала о Локареве. Я продолжала бояться за него. Вдруг они ему этой должностью подстроили очередную ловушку?

Мои раздумья прервал взволнованный голос Ромки.

– Саня! Смотри! Ну, смотри же!

На экране мелькнуло лицо Локарева. И я вздрогнула. И первая мысль, посетившая меня, была – Локарев сейчас скажет всю правду. Но на развитие этой мысли было отпущено очень мало времени. Поскольку следующий эпизод был совсем иным.

Марта. Красавица и умница Марта – жена Локарева. В длинном вечернем платье. Открывающем ее загорелые плечи. Черные локоны небрежно спадают на плечи. Пухлые чувственные губы слегка приоткрыты. Нежный синий взгляд устремлен на мужа. Он обнимает ее за тонкую талию. Он улыбается ей влюбленными глазами. Рядом с ними подтянутый, стройный, элегантный Роб. Верный друг семьи.

Все вместе они – на презентации международной ассоциации фирм звукозаписи. Где первую скрипку будет играть Локарев.

Вот она, правда. Нет, не та правда, которую я хотела услышать. Нет, не та правда, которую я ждала. Это совсем другая правда. Правда этой великолепной троицы. Которые вновь обожают друг друга. Которые простили друг другу все недоразумения. Случайно возникшие между ними. Умные. Образованные. Интеллигентные люди. Должны уметь прощать.

Подумаешь, Роб хотел убить Локарева. Подумаешь, Марта ему изменяла. Подумаешь, Локарев придумал свою любовь ко мне. Подумаешь! Все это ошибка!

Умные. Интеллигентные люди тоже иногда ошибаются. Главное – вовремя признать свои ошибки. Главное – найти силы простить. Они простили друг друга.

И я видела это по их счастливым дружеским взглядам. Взглядам. Наполненным сытостью и благодушием. К черту! К черту веру. К черту любовь. К черту правду. Правды не существует. Существует обман. Существует предательство.

И среди этого обмана и предательства – я.

– Выключить, Саня? – еле слышно спросил Ромка.

– Нет! – твердо ответила я. – Это интересный спектакль. И я хочу досмотреть его до конца.

Ромка удивленно взглянул на меня. Он не ожидал увидеть во мне столько твердости и решимости. Он не понял. Что я, не раз пережившая подлость, уже смогу устоять. И смогу смотреть этой подлости прямо в глаза.

Сегодня вечером я смотрела в глаза Локарева. Только мы находились в разных системах координат. Я была живой. На меня же смотрело его фальшивое. Мертвое. Трафаретное изображение.

А потом это изображение заговорило. Так же прямо глядя своими честными голубыми глазами. Прямо на меня.

– Я выражаю огромную признательность за то, что мне доверили такой высокий пост. И надеюсь оправдать оказанное доверие, – произнес он дежурные фразы, одобренные его верным другом и любимой женой.

И уже повернулся к ним. Приветливо улыбаясь.

– Но без поддержки дорогих мне людей здесь никак не обойтись. И я целиком полагаюсь на их помощь.

Да уж, в этом он мог полностью положиться на их. Они бросили ему кость, чтобы заткнуть его раз и навсегда. И он эту кость с благодарностью принял. Радостно виляя хвостом.

После стандартных фраз Локарев попытался смыться. Предчувствуя, что могут последовать не очень приятные вопросы. Но ему это не удалось. Крашеная, напудренная журналисточка его не отпустила.

– Скажите, Константин Витальевич. Ваша жизнь совсем недавно подвергалась опасности. Вас чуть не убили. Мы знаем. Что вы уже давали показания по этому делу. Мы так же в курсе, что преступник – некий ваш ярый фанат. Судя по майке с вашим изображением, в которой он был одет. Вы не могли бы что-то добавить ко всему этому.

Едва заметная тень пробежала по лицу Локарева. И он нахмурил свои густые брови.

– К сожалению, мне нечего добавить. Наверняка, это какой-то мальчишка. Влюбленный в мое творчество. Который не мог мне простить, что я покинул сцену. Вот и все, пожалуй.

Да. Теперь Локарев подбросил кость мне. Проявляя свое неслыханное благородство. Пытаясь запутать следствие. Либо в очередной раз просто испугавшись за свою шкуру. Поскольку я была нежелательным свидетелем происшедшего.

Впрочем, одно было ясно – он не хотел, чтобы я погибла. Или ему было все равно?

– Но мы уверены, – не унималась назойливая журналистка, – что милиция обязательно схватит этого фаната.

Локарев пожал плечами.

– Пожалуй, он не настолько опасен.

– Вы его не боитесь? – в глазах дамочки промелькнул восторг.

– Нет, – отрезал Локарев.

И вся общественность, наверняка, восторженно вздохнула. Вот так герой! Вполне соответствующий своим песням.

И в конце этого весьма увлекательного репортажа. Журналистка бодрым голосом сообщила. Что завтра утром в прямом эфире ток-шоу мы встретимся с Константином Локаревым, новым президентом ассоциации. В котором он изложит свои идеи и мысли не только о развитии шоу-бизнеса…

Я со злостью надавила на выключатель. И перевела дух.

Ромка сидел. Слегка наклонив голову. И смотрел на пол. Он не хотел встречаться со мной взглядом.

Я приблизилась к нему. Присела перед ним на корточки.

Он поднял на меня взгляд, полный тревоги.

– Что теперь будет, Саня?

Я неожиданно расхохоталась. Это был нервный, почти истерический смех. И мне он самой не понравился.

– Ты говоришь, что будет? А ничего, Ромка. Локарев будет по-прежнему купаться в деньгах и власти. С тем отличием, что деньги будут гораздо большими, а власть более неограниченная. Он по-прежнему будет наслаждаться семейным уютом со своей красавицей женой. По вечерам будет собираться со своим дружком Робом на престижных тусовках. И дружески похлопывать его по плечу…

– А ты, Саня, – перебил меня Ромка.

– Я? – я пожала плечами. – А я буду жить, Ромка. Просто жить. Во всяком случае, во всей этой гнусной истории, есть одно здоровое зерно. Я вернулась к жизни, Ромка. Пусть такой ценой. Но даже такая цена, поверь, стоит возвращения к жизни…

– Дело не в этом, Саня. Им нужна жертва. Им нужен убийца. Который якобы покушался на жизнь этого смазливого идиота. Господи, да кому нужна его мерзкая жизнь! Но в любом случае… Ты же слышала бред этой восторженной дамочки. «Мы не успокоимся, пока убийца не будет найден». Более того, у тебя даже нет копии этого письма Роба. Письмо у Локарева. Ты не сможешь себя защитить! Ты не сможешь даже пойти туда со своей правдой! Тебя просто пристрелят!

– А я никуда и не собираюсь идти, Ромка. Эта правда была нужна и Локареву. И ты знаешь, как ни странно, я совершенно спокойна. Я не знаю почему. Но я уверена. Что скоро все станет на свои места. И без нашего вмешательства. Я знаю. Что любой подлости есть предел. И считай, это кульминация. За ней последует конец…

– Я боюсь за тебя, Саня…

Я обняла Ромку. И поцеловала его в щеку. И ободряюще улыбнулась.

– Не бойся, Ромка. Не бойся. И я не боюсь. Потому что со мной рядом такой классный. Настоящий парень… Ты не уйдешь сегодня, Ромка?

Он отрицательно покачал головой.

– Нет, Саня. Я никуда не уйду…

А потом он долго сидел на крае моей постели. Гладил меня по голове. Как маленькую. И, отвлекая от дурных мыслей. Рассказывал о бегониях.

Я плохо помню, что он говорил. Он, по-моему, сам сочинял какую-то сказку об одной Бегонии желтого цвета. Которая была красивее всех остальных. Но по приметам из-за своего желтого наряда ей приходилось со многими в этой жизни прощаться. С самыми близкими и самыми дорогими. И она так мечтала сменить этот цвет. И однажды…

Но я уже не слышала Ромки.

Я думала вновь о Локареве. И я его по-прежнему любила. Но моя любовь не мешала его презирать и ненавидеть. Я знала. Что он не законченный подлец (любовь давала мне шанс так думать?). Он просто слабый человек. Он просто трус. И просто трус может прожить жизнь. Не сделав ничего в ней дурного. Если ему не будет предоставлено право выбора. Но если выбор есть. Трусость всегда оборачивается подлостью. У трусов всегда один выход.

Я знала, что Локарев был влюблен в меня. Искренне влюблен. И искренне желал вернуться к прежней жизни. Обрести себя самого. И преодолеть самого себя.

Но он вернулся в свой привычный мир. Мир роскоши и благополучия. Он вновь окунулся в светские тусовки. Вновь увидел лицо своей красивой жены Марты. Ему предложили в качестве подачки блестящую должность. И он не устоял. Он был слаб для борьбы. И он не хотел бороться. Он вновь поплыл по течению. Так было и спокойнее, и удобнее.

И эти дни. Проведенные со мной. Ему уже представлялись ночным кошмаром. Нереальностью. Почти бредом. И сейчас Ромкин дом ему уже не мог показаться раем. В сравнении со своей квартирой. И я. Босячка и бродяжка. Не могла уже показаться ему умницей и красавицей. В которую он мог влюбиться.

И Локарев бежал от самого себя. И ему это удалось. И в этом ему успешно помогли люди. Его окружавшие. Силе которых он никогда не мог противостоять.

Я по-прежнему любила Локарева. И поэтому искала ему хоть какое-то оправдание.

Я уже ненавидела Локарева. И понимала. Что оправданий быть не может…

А Ромка все рассказывал о желтой бегонии. Но узнать, изменила ли она свой цвет, мне так и не удалось. Под мягкий. Успокаивающий. Теплый Ромкин баритон. Я провалилась в глубокий сон…

Я проснулась уже поздним утром. И окликнула Ромку. Но мне никто не ответил. Ромка, видимо, смылся за покупками.

На столе все так же стоял кувшин с теплым парным молоком. И в окно все так же бились лучи яркого солнца. А рядом с моей постелью стоял глиняный горшок с желтой бегонией.

Я включила телевизор. Я помнила. Что сегодня сытый и довольный жизнью бизнесмен Локарев сообщит всем о своем успешном пребывании в этом справедливом мире.

На экране возникла какая-то пустота. Черные полосы по белому экрану. А затем появился диктор. Его низкий голос сообщил:

«Сегодня утром было совершена вторичная попытка к нападению на известного в прошлом барда. Ныне – президента международной ассоциации фирм звукозаписи Константина Локарева. Судя по описанию внешности, которое предоставил следствию Локарев, попытку убийства совершил один и тот же человек. Бывший фанат Локарева. Возможно, психически неуравновешенный молодой человек. Следствие устанавливает детали и личность преступника.

Благодаря бдительности охранников телевидения, где и поджидал Локарева преступник, убийство удалось предотвратить. Нападавший был застрелен на месте преступления.»

И на весь голубой экран – фотография убитого Ромки.

Он лежал на асфальте, распластав руки. И широко раскрытыми глазами смотрел вверх. На ярко синее небо. Где отражались солнечные блики. На Ромке была моя кепка и майка с изображением Локарева. Из простреленного изображения сочилась кровь.

Первое время я тупо смотрела на эту фотографию. И ничего не могла понять. Мои глаза застилал туман. Или слезы. Я не помню. Мой мозг был опутан сетью неясных образов и воспоминаний.

И неожиданно появилась одна четкая мысль. Ромка хотел меня уберечь. Ромка хотел меня спасти. Ромка хотел. Чтобы я жила. Ромка. Веснушчатый парень с оттопыренными ушами. Так красиво сочинявший про королевство Бегоний. А я его даже не слушала. Ромка. Он принес себя в жертву. Он специально нацепил на себя эту майку и кепку. Чтобы его приняли за меня.

Теперь общественность успокоиться. Теперь расследование прекратиться. И даже если потом обнаружат ошибку. Ее никогда не признают.

И я никому уже не нужна. И моя жизнь тоже уже никому не нужна. Ромка спас меня. Ромка меня уберег. Ромка хотел, чтобы я жила. Но хотела ли этого я?

Я по-прежнему тупо смотрела на телевизор. И когда на экране появился Локарев. Я даже не удивилась. Мне этот человек был не интересен. Он пришел. Чтобы объявить всему миру, как благополучна и сыта его жизнь. Пусть объявляет!

И неожиданно. С экрана зазвучала правда. Ее говорил Локарев. Это была правда, которую я так когда-то ждала. Ценой которой была смерть Ромки. Но это была запоздалая правда. И она уже не стоила жизни моего друга.

Наверное, и правда может быть запоздалой.

А Локарев рассказывал все по порядку. Обо мне. О моих родителях. О своем друге Роберте. Который толкнул меня на преступление. Подтасовав факты. Он рассказывал о том. Как мы с ним прятались. Как убегали. Как он узнал о подлости Роба. И своей любимой жены Марты. Он вспомнил о записке Роба – вещественном доказательстве преступления. Он вспомнил о Ромке. У которого мы прятались. И который не был ни в чем виноват. И который утром пришел к нему. Только за тем. Чтобы поговорить.

Локарев каялся в своей трусости. Своем предательстве. Он каялся во всех смертных грехах.

Локарев говорил правду.

Со всеми деталями и подробностями. Упустив единственное – нашу любовь. Это никому было не интересно.

Это уже было не интересно и мне.

Впрочем, мне уже была не интересна и его правда. И его раскаяние. Его правда и его раскаяние опоздали. И, наверняка, случились ценой жизни моего близкого человека.

И если мир был готов простить Локареву все. И более того – возвести его в ранг героя. У нас ведь любят раскаявшихся грешников. То я – нет. Я его не прощу. Никогда.

И мне плевать на его запоздалую правду. И кто вспомнит о Ромке. Случайно оказавшемся запутанным в эту историю. И кто его возведет в ранг героя? Никто! Локарев по-прежнему оставался Локаревым. А Ромка по-прежнему был просто Ромкой. И перетасовать их роли никакая история не в силах.

Я опустила голову. Заткнула уши. Закрыла глаза. Мне было противно смотреть на этого раскалявшегося грешника. И противно его слушать. Я думала о Ромке.

Я думала. Что вновь. В который раз. Осталась одна…

И мой взгляд упал на желтую бегонию. По-прежнему стоявшую у моей постели. Ее поставил утром Ромка.

И только теперь я заметила записку. Притаившуюся среди ее больших желтых листьев.

«Бегония! Моя самая красивая в мире Королева Бегония!

Я не умею писать стихи. И не умею сочинять музыку. И картины тоже рисовать не умею. Поэтому я тебе скажу только пару слов. Очень простых слов. Но прошу, поверь в них.

Я тебя очень люблю… И кто сказал, что желтый цвет не красив? Что он означает прощание. Или утрату.

Желтого цвета – солнце. Желтого цвета – месяц. Желтого цвета – морской песок. И лепестки цветов – тоже желтого цвета. Разве они могут принести зло. Не верь в дурные приметы, Бегония. Их придумали люди. И подогнали свою жизнь под них. Не поддавайся, Саня.

Мы с тобой никогда не простимся. И где бы я ни был. Помни, что я всегда с тобой.

Твой Ромка.»

Я осторожно взяла в руки желтую бегонию. Вдохнула запах ее лепестков. Окунула в них свое лицо. И разрыдалась…

Я не помню как пришел вечер. Я его не ждала. Целый день я то плакала навзрыд. То, окаменев, сидела. Уставившись в одну точку на стене. То вспоминала Ромку. Его королевский сад из бегоний. Который спас меня когда-то. И опять плакала…

Вечером. Растрепанная. С опухшим от слез лицом. С воспаленными глазами в обрамлении черных кругов. Я вышла на улицу. Прижимая к груди желтую бегонию. Единственное, что я взяла из этого дома.

И пошла прочь. От этого дома. Который я называла когда-то раем. И который стал могилой. Братской могилой из любви, надежды, преданности.

Я шла по пыльной дороге. По которой когда-то уходил Локарев. И Ромка. По которой уходили самые близкие мне люди. Один ушел в никуда. Другой… Другой, пожалуй, в никуда тоже. С той лишь разницей. Что один больше никогда не вернется. У другого же еще есть шанс…

Куда же уходила я?

По пути я повстречала старушку – соседку Ромки. Она шла на ферму, за молоком. Чтобы потом угостить им всех нас.

Теплое. Парное молоко. Для всех нас. Но нас уже не осталось. И я уходила последней.

– Дом ваш совсем опустел, – она кивнула на темные окна. – Куда вы все попраподали? Когда вернетесь-то?

– Я не знаю. Не знаю… Но думаю, что вернемся.

Вернется ли сюда кто-нибудь из нас?

Я ехала в душном, полностью забитом людьми, автобусе. Но, как ни странно, здесь мне стало легче. Мне приятно было чувствовать, что на меня дышали живые люди. Что я чувствовала чье-то плечо. Что кто-то на меня ругался за то, что я в такой тесноте – еще с каким-то дурацким цветочным горшком.

В любом случае – это была жизнь. И в любом случае уходить из нее мне уже не хотелось. Потому что этого не хотел Ромка. И я не имела права. Не оправдать его надежд. Иначе его смерть становилась полной бессмыслицей. Теперь я обязана. Хочу этого или не нет. Жить за нас двоих. И за нас двоих искать верный путь в этом мире.

А потом я оказалась возле дома Локарева. Не знаю. Какой дьявол или ангел меня туда привел. А, возможно, мне самой подсознательно этого хотелось.

Мне хотелось посмотреть в глаза человеку. Который только сегодня решился на правду. И который, может быть, уже жалеет об этом.

Я остановилась у знакомого подъезда. И запрокинула голову вверх. Я хотела увидеть. Как снизу выглядит высота. Я смотрела на крышу дома. Где когда-то мы прятались с Локаревым. Боже, как это было давно. Целая жизнь. В которой же были и измена. И любовь. И предательство. И верность. И дружба. И смерть.

Целая жизнь…

На крыше я заметила чей-то силуэт. На самом краю крыши. И я стала подниматься туда.

На самом краю крыши стоял Локарев. В своем светлом легком костюме и широкополой шляпе. Которую ему подарил Ромка. Ветер развивал его длинные черные волосы. Над его головой вызывающе сияла Полярная звезда. Которая когда-то была нашей. А под ним расстилался маленький мир. На который он только сегодня решился посмотреть.

И я все поняла. Он уже не боялся. И только сегодня он вновь обрел себя. Только сегодня.

Он обрел себя сам. Без чьей-либо помощи. Он сам смог почувствовать свою вину. И сам уничтожить свой страх.

Я приблизилась к нему. И он не обернулся. Хотя понял. Что это я. Он не мог смотреть мне в глаза. И я уже на этом не настаивала. Я знала. Что он мне хочет мне сказать. В чем признаться.

Он хотел мне рассказать то, что я уже давно поняла. Возвращение к самому себе – это боль. После которой обязательно наступает выздоровление.

Возможно. Он еще хотел поблагодарить меня. И Ромку. За это возвращение. Возможно. Произнести слова запоздалого раскаяния за смерть Ромки и предательство нашей любви.

Но он ничего не говорил. Он смотрел вниз. Он уже ничего не боялся.

Наконец он повернулся ко мне. Постаревший. Бледный.

Я стояла с ним лицом к лицу. Растрепанная. В своих рваных джинсах. С опухшим от слез лицом. Некрасивая, запущенная дворняжка. Прижимая к груди ослепительно желтую бегонию.

– Какая ты красивая, Саня, – тихо сказал он. – Ты так похожа на эту бегонию. Это правда, что они выживают в самом мертвом месте, среди расщелин скал? Когда казалось, все уже давно погибло.

– Так мне говорил Ромка. И это оказалось правдой.

– Ромка всегда был прав. В мертвом месте тоже можно выжить. На обломках цветут самые красивые в мире цветы. Ты меня простишь, Саня?

– Если ты себя сможешь простить.

– Это будет очень нелегко…

Это будет очень нелегко. Но Ромка знал, что говорил. И он говорил правду. В мертвом царстве. В затемненных пещерах. Среди расщелин скал. Выживают самые красивые цветы. Хотя это и нелегко…

Content

Сазанович Елена Ивановна Сад для бегонии

Eлена Сазанович Сад для бегонии