Сазанович Елена Ивановна

Улица вечерних услад

Елена Сазанович

Улица вечерних услад

Вот уже много дней я ни выношу вид бумаг и чернил. И книжные магазины обхожу стороной. И почту не забираю. Наверно потому, что все это напоминает мое ремесло. Напоминает бессонные ночи. Неисчислимое количество пустых пачек от сигарет. Недопитых бутылок. Головные боли. И учащенное биение пульса. А еще напоминает страх. Страх, что ничего не получится. Я уже давно понял, что получается у тех, кому этот страх не знаком. Получалось у Китова, моего старинного товарища по перу. Он писал с такой же легкостью, с какой гонял на мотоцикле. С такой же легкостью он и погиб. И я все чаще жалею, что так и не нашел времени с ним поговорить по душам. Без сомнений, разговор наших душ состоится. И без сомнений, далеко не здесь. И мне остается молить Бога, чтобы это случилось не скоро. Потому что больше всего на свете я люблю жизнь. И ценю ее больше всего на свете. Даже если она не так часто ко мне благосклонна. Впрочем, ее благословений я никогда не выпрашивал. Я просто принимал в ней все. Осенние дожди. Одиночество. Утренний свет. И удачу. И еще многое-многое другое. Наверно, именно из-за этой моей благодарной любви к жизни я каждое утро прихожу в это маленькое кафе. Усаживаюсь за столик в самом углу. И заказываю чашечку крепкого кофе. Я не знаю почему, но именно с этого момента я начинаю чувствовать жизнь. Прикасаюсь губами к горячему горькому кофе. Затягиваюсь глубоко сигаретой. И от удовольствия зажмуриваю глаза. И на минуту жалею Кита. Что этого удовольствия ему уже разделить не суждено. Что ж. Возможно, его удовольствие было в другом. Удовольствие бешеной скорости. Бешеного падения. Бешеной жизни. И бешеной смерти. И если он когда и заглядывал сюда с утра. То только, чтобы подмигнуть мне. Похлопать по плечу. И рявкнуть в самое ухо:

– Салют, старик! Ты все такой же зануда! Я у тебя отхлебну глоточек?

Я молча кивал. А он набрасывался на мой кофе. И с шумом отхлебывал «глоточек». А я с опаской косился, как бы он не проглотил заодно чашку. Для него это бы ничего ни стоило. И я заказывал себе повторный кофе. И уже слышал треск его мотоцикла, сквозь который раздавался его оглушительный смех. Кит тоже любил жизнь. Я в этом уверен. И так ею легкомысленно пренебрег. Когда я увидел его. Покорно покоящегося в гробу. Мне захотелось расхохотаться. Настолько нелепо он выглядел в черном костюме и остроносых туфлях. В которые, по всей видимости, вырядила его последняя жена. Любительница подобных нарядов. Что ж. После своей смерти у него не хватило наглости ей сопротивляться. Но по его удрученному виду я понял, что он в полном недоумении. И я подошел и похлопав его по плечу:

– Ничего, старик. Как знать, возможно, там это и пригодится. Во всяком случае, можешь загнать.

Скорбящие гости возмущенно заохали. И я услышал, как кто-то зашипел в мою спину:

– Они все чокнутые, эти писаки.

– И все алкаши, к тому же.

Мне захотелось вслух возмутиться. И я даже поправил пиджак, чтобы держать речь над гробом безвременно погибшего товарища. Я хотел сказать, что он был не писака, а поэт. И не алкаш, а так – любитель чуть-чуть выпить. Но я вновь увидел лицо своего друга, которое мне говорило:

– Не связывайся, старик, хоть в такой день. В такие дни, говорят, скандалы не устраивают.

– А ты откуда знаешь? – хотел было я возразить ему. Но, махнув рукой, направился к выходу. Больше мне здесь было делать нечего. И какой смысл разговаривать с мертвым Китом? Мертвый Кит стал никому не нужен. Даже его последней жене. Которая, по-моему, не смотря ни на что, его любила. Ей нужен был живой Кит. Да, пожалуй, и мне. Его самому старинному и лучшему другу. Какой черт он мне теперь сдался? Если у него даже не стрельнешь сигарету. А что это, скажите, за друг, если он не способен угостить сигаретой. И я вновь безнадежно махнул рукой. Нет, старик. Ты глубоко не прав. Так легкомысленно распоряжаются жизнью только идиоты. Да тебя уже через год будут вспоминать разве что при застолье. Нет, я так не согласен. Уж я постараюсь до конца выжать из жизни все. Пока хватит на это сил. Потому что больше всего на свете я люблю жизнь.

После смерти Кита мне почему-то тошно стало смотреть на бумагу и чернила. Мне вдруг явственно представилось, что после смерти всего-то и останется что бумага. И чернильные записи на ней. И мир мне показался до боли комичен. И мне захотелось раз и навсегда поставить точку. И после нее начать свою жизнь. В конце концов она в любом случае будет мне дороже, и обойдется дороже, чем жизнь моих выдуманных героев. И только недоучки могут утверждать, что бумага и чернила – это болезнь навсегда. Уж кто-кто, а я от этой болезни избавлюсь. Как нечего делать.

Вот почему я прихожу в это маленькое кафе. Сажусь за столик в самом углу. Заказываю чашечку крепкого кофе. И глубоко затягиваюсь сигаретой. И моя правая рука уже свободна. Она не лезет назойливо в карман в поисках ручки.

– Странно, вы уже который день ничего не пишете? – улыбается мне официантка.

– Все уже давно написано, моя дорогая, – с очень умным видом я выдавливаю из себя самую наиглупейшую фразу на свете.

Но мои слова действуют. Официантка заискивающе заглядывает в мои глаза. И молча просит выдать еще чего-нибудь умного. Я уж точно знаю, что она спит и видит, как после моей смерти даст интервью журналистам по поводу моей глубокой личности, которая окажется к тому же не из мира сего. И я уже никак не смогу убедить этих прилипчивых газетчиков. Что уже если кто и ходил ровно по земле, так это я. А не из мира сего бывают только покойники. И я мысленно даю себе клятву, что такой радости официанточке не доставлю. И всеми силами постараюсь ее пережить. Хотя мне ее, если честно, очень жаль. По-моему, она в меня влюблена. Но она и в мыслях не может себе допустить, чтобы со мной реально вступить в интимную связь. Она наверняка считает, что передо мной открыты все двери к любому женскому сердцу. И женщины все непременно кинозвезды или литераторши. Куда уж ей, несчастное официанточке. Дура? Она и понятия не имеет, что я с большим удовольствием связался бы с любой первой встречной официанткой. Чем со всеми кинозвездами и литераторшами вместе взятыми. Во всяком случае она не будет рассуждать о сложностях нашей бренной жизни. И об упадке отечественной литературы тоже вряд ли додумается спросить.

– И все-таки жаль, что вы больше не пишете, – вздыхает официантка. И опускает взгляд. – Ваши произведения… Они… В них столько…

О Боже? И она туда же. Неужели ей трудно. Вот так же опустить взгляд. Чуть-чуть покраснеть. И сказать чуть заикаясь:

– Я столько думаю о вас. Как вы думаете, с чего бы это?

И я бы ей непременно ответил. И к черту всех кинозвезд. И литераторш тем более. К тому же у этой официанточки очень симпатичные глазки. Но она стоит передо мной по-прежнему, как дура. И пытается что-то связать более-менее приличное о литературе.

Я перевожу взгляд за окно. И глубокомысленно созерцаю вид за ним. Официанточка понимающе улыбается и исчезает. Не иначе, как подумала, что в голову писателя пришла гениальная мысль.

А какие к черту мысли. Если за окном вообще ничего не видно, кроме какого-то полуразрушенного сарая. И отпиваю глоток кофе. И затягиваюсь сигаретой. И все-таки я люблю жизнь. Люблю этот полуразрушенный сарай за окном. Люблю утро в этом маленьком кафе. И, пожалуй, люблю эту глупышку официантку, которая тоже стала частью моего утра. Как кофе и сигареты. И с них я начинаю чувствовать свою жизнь.

– Привет, Лоб!

Лоб – это моя старинная кличка. От фамилии Лобов. И я с удовольствием на нее откликаюсь. Лоб – это что-то основательное, непробиваемое.

– Привет! – и я с нескрываемым любопытством разглядываю свою собеседницу. Она довольно стара. И все-таки с хорошей фигурой. И со следами былой красоты на увядшем лице. Видимо, преждевременно угасшей в угаре страстей.

Я протягиваю ей сигарету. И она глубоко затягивается.

– Не узнал? – она кокетливо подмигивает.

Я ей отвечаю тем же.

– Это ты сделал из меня такое чучело, – и она дотрагивается до своих глубоких морщин, – Потрогай.

Я ощупываю ее дряблую кожу на лице, шее. Пытаюсь проникнуть под вырез поношенного платья.

Она хохочет пожелтевшими зубами. Видно, ей это нравится.

– Мне это не нравится, – бесстыдно лжет она. И убирая? мою руку.

– Лина! – радостно вскрикиваю я. – И все-таки ты хороша, Лина?

Она грустно качает головой.

– Ты не пожалел слов. Не пожалел метафор, сравнений, описав меня красавицей в молодости. И ты не пожалел меня на сотой странице, сделав такой уродиной.

– Ты хорошо разбираешься в литературе, Лина. Но очень мало в жизни. В жизни за все нужно расплачиваться, Лина.

– Одиночество – это худшая расплата, Лоб, – и она стукнула меня по лбу. – Тебе не понять, что я пережила. Ты способен только на выдумку.

Я пожимаю плечами.

– Хеппи энд не в моем духе, Лина. Во всяком случае, ни у одной моей героини не было столько любовников, как у тебя. Ты стала настоящей героиней, Лина.

Лина вновь хохочет своими пожелтевшими от никотина зубами.

– Ты прав, Лоб! И за это я тебе благодарна. Ведь у тебя никогда не было такой женщины, как я?

Я грустно вздыхаю. Мне ответить нечего.

– Таких женщин не бывает, Лина.

Лина уходит, развязно покачивая бедрами. И длинный красный шлейф от старого платья тянется за ней. И уходя, напевает какую-то грустную песенку о страстной, но давно минувшей любви. Эта песенка тоже моя. Но мне она нравится. Особенно в исполнении Лины. Я машу ей вслед рукой. И думаю, что Лина была, пожалуй, самой удачной моей выдумкой.

– А я? – и я почувствовал, как мою шею обвили нежно женские руки. Я легонько похлопал по ним.

– Ну-ну.

И она мигом очутилась у меня на коленях. И чмокнула в щеку. И на моей щеке отпечатались ее большие губы.

– Алла! – невесело улыбнулся я. – Нехорошо так вести себя, девочка. Нас могут увидеть. – И я попытался согнать ее со своих колен.

Но она и не собиралась убираться. Она еще крепче обвила мою шею руками.

– Какой ты красивый, Лоб! – и она поцеловала меня в лоб.

– Ты тоже красива, Алла! И всегда молода! – не подумавши, ляпнул я.

– Потому что ты умудрился меня застрелить, когда мне еще не исполнилось и 25-ти.

– Ему не могло понравиться, что ты юркнула в постель к этому сумасшедшему боксеру. Он любил тебя, Алла, – оправдывался я настолько, насколько хватило моего литературного таланта.

– В моей жизни было всего два мужчины, Лоб. При моей внешности это мало, – вздыхает Алла. И ее плечо оголяется.

Я целую ее в оголенное плечо.

– Твои любовники самые удачные мои выдумки. Эти мужчины стоят всех. Сознайся, разве тебе было с ними плохо?

Алла обиженно надувает щеки. Совсем еще девочка. Может, и впрямь я слишком рано ее пристрелил?

– Ты слишком безжалостен, Лоб, – Алла прижимается к моей щеке. – Иногда мне кажется, что я прожила жизнь зря.

– Это глупость, Алла, – успокаиваю ее я. – За свои неполные 25 лет ты сумела насладиться всем в этой жизни. Это не всякому дано, Алла.

– Даже тебе, Лоб?

– У меня не было такой женщины, как ты, Алла.

Я попал в точку. Ее женское самолюбие удовлетворено. Она соскакивает с моих колен. И закрывает свое оголенное плечо. Она поверила, что жизнь ее прожита не зря.

Не успела она исчезнуть, как тут же кто-то закрыл мои глаза.

– Угадай, угадай, – раздался звонкий женский голос.

Я ощупываю ладони. Тонкие женские руки. Худые бедра в узкой юбке. Голые тонкие ноги.

– Угадай, угадай!

Моя рука сползает до острой коленки. И нащупывает родимое пятнышко. Коленка при этом сжимается.

– Мария! – радостно вскрикиваю я. – Моя дорогая Мария!

Она убирает руки, и мы целуемся долгим глубоким поцелуем.

– Никто так сладко не целуется, как ты, Мария.

– Это ты меня научил, Лоб.

Мария – самая умная из моих героинь. И поэтому, наверно, самая несчастная.

Мария трет родимое пятнышко на острой коленке.

– Это самая твоя удачная выдумка, Лоб.

– Спасибо, Мария.

– Оно всех сводило с ума, Лоб.

Я почтительно поклонился. Хотя уже начал догадываться, к чему она клонит.

– Ты бросил к моим ногам всех парней, Лоб, – и она пристально на меня посмотрела. – Кроме одного. Кроме того, кого я любила, – еле слышно добавила она.

– Если бы и он был у твоих ног, Мария, мой рассказ никогда бы не удался.

– Тебе пришла после него слава, Лоб. А мне досталось разбитое сердце.

– Ты была замужем, Мария. А он был порядочным парнем. А для любви, Мария, нужна свобода.

Мария грустно качает головой. И в ее больших светлых глазах скапливаются слезы.

– Для любви нужна любовь, Лоб. И больше ничего.

Черт побери! Ну, кто посмеет утверждать, что она не умна!

– Не сердись на меня, Мария, – и я склоняю голову. И целую родимое пятнышко на острой коленке. – Он был не достоин твоей любви.

– Именно поэтому я его и любила, – отвечает Мария и нежно гладит мой лоб.

Ах, Мария, Мария. Ни одна критика не смогла бы так метко попасть в цель.

– До свидания, Мария. Мне жаль, что я не повстречал такую женщину, как ты.

Эти слова я говорил от чистого сердца. И Мария в знак благодарности улыбается мне на прощанье.

Они приходили ко мне и уходили. Упрекали. Обнимали. Требовали. Лили потоки слез. И подшучивали надо мной. Их было много. Они были очень разные. И очень походили друг на друга. Неужели я столько их мог выдумать за свои неполные тридцать шесть лет? Уму непостижимо. Какой я умница. И я с любовью погладил себя по седеющей прежде времени шевелюре. Они все были чертовски красивые. Дьявольски соблазнительны. И бесовски развратны. Все мои женщины. Которых я так и не сумел встретить в жизни. И которых мне хватило таланта придумать. Кстати, довольно удачно.

Они приходили. И уходили. И я оставался один. Со своей очередной чашкой кофе. И зажженной сигаретой в чуть дрожащей руке. И я ждал. Я знал, что она сегодня непременно придет. Они всегда приходит, когда мне трудно. И когда меня в очередной раз мутит от чернил и бумаги. Что ж. Сегодня я попробую выдержать ее нападение. Сегодня я попробую выиграть.

Она пришла, как я и ожидал. Небрежно развалилась на стуле. И я заказал еще чашечку кофе.

Официантка недовольно поморщилась. И оглядела мою гостью с ног до головы, явно решив, что она проститутка.

– Ты бы оделась поприличней, – заметил я вместо приветствия.

Она забросила ногу за ногу, не удосужив даже отдернуть узкое черное платье, оголившее ее длинные ноги. Она встряхнула огненно рыжей гривой. И бретельки на платье развязались.

– Они тебя сегодня измучили? – рассмеялась она хрипловатым голосом. И на ее бледных щеках выступили глубокие ямочки.

– Я прощался с ними, – серьезно ответил я.

– Это мог сказать Кит. А ты…

– При чем тут Кит, – насторожился я.

– Он простился с жизнью. Значит он простился со всеми. Кого сочинили в этой жизни.

– Тысячи, миллионы людей живут ничего не сочиняя. И между прочим, наслаждаются жизнью. Я бы не раздумывая отдал все свои произведения, только бы встретить в жизни хотя бы одну женщину. Которую выдумал.

– Ты ошибаешься, Лобов. Их выдумала жизнь. А тебе только осталось записать. А это не так уж сложно.

Она явно приуменьшила мои способности, эта чертовка!

– На тебя оглядываются, – заметил я ей.

Она оглянулась. И увидела шепчущихся официанток. Она развязно повела плечами. И приняла еще более вызывающий вид.

– Тебя могут выставить отсюда, как последнюю уличную девку.

Она внимательно вглядывалась в мои глаза. И в ее глазах я читал грусть.

– Но они не посмеют этого сделать, – смущенно ответил я на ее пристальный черный взгляд. – Ты для меня много сделала. Но извини, – и я развел руками. – Ты больше мне не нужна.

– Тебя не устраивает мой вид?

Я схватился за голову. И стиснул зубы.

– Я не знаю, не знаю. Я уже ничего не знаю. Иногда мне кажется, что все так бессмысленно…

– Если бы я была мужчиной. У тебя было бы масса возможностей покопаться в мужской психологии. Если бы я вырядилась в военную форму. Ты бы мог написать антимилитаристский роман. Если бы я превратилась в страшную старуху. Тебе, видимо, удались бы строчки о смерти.

– Во всяком случае, это было бы нужнее! – закричал я.

И со всей силы стукнул кулаком по столу.

Официантки испуганно замолчали.

Она взяла мою руку в свою теплую ладонь. И крепко пожала ее.

– Ты ошибаешься, Лобов. Любовь в твоих книжках, Лобов, богаче любой философии. Бесстрашней любых подвигов. Сильнее любой смерти. Потому что в ней есть все. И философия. И война. И смерть.

– А Кит? Какой тебя видел Кит?

– Мы часто вместе смеялись. И дурачились. И мое прозрачное платье вздувалось на ветру. И цвет волос мой был розовый. Как его мечты. А, впрочем, вы были похожи.

Я удивленно поднял брови.

– Я слишком люблю жизнь, чтобы так легко покинуть ее.

– Он тоже слишком любил жизнь. Поэтому так легко покинул ее. В этом вы и похожи, Лобов.

Она встала. Она была очень красива. И чертовски соблазнительна. И походила на всех моих героинь вместе взятых. До чего я обожаю длинноногих! И мой взгляд остановился на ее тонких ногах. Она подняла вверх руку. И звонко щелкнула пальцами. Пришлось перевести взгляд. Хотя мне ужасно не хотелось этого делать.

– У Китова остались письма. Почитай их, – посоветовала она мне на прощанье.

Я упрямо покачал головой.

– Я не настаиваю. И все же… Он был твоим другом, Лобов.

– Друг так бы не поступил.

– Не мы, к сожалению, распоряжаемся вождением и жизнью. И смертью, Лобов. Единственное, на что мы способны, – это желать или не желать.

– Мне нет дела до его писем! – вновь не выдержав, рявкнул я. Зная, что уже давно проиграл. Как только она появилась. Так сразу я предательски сложил свое оружие. И поднял руки вверх. Впрочем, выигрывать у женщин бессмысленно.

– Ты очень хотел выиграть, Лобов? – сочувственно спросила она у меня. И забросила руки за огненно рыжую голову. И изогнулась. И сладко зевнула.

Я резко рванул к ней. И со всей силы прижал ее огненно рыжую голову к своей груди.

– Нет, – зашептал я. – Я очень. Очень. Очень хотел проиграть.

И нам в спину официантки бросили ядовитый смешок. Насквозь пропитанный черным кофе. И сигаретным дымом нового дня.

Она самая настоящая чертовка! Возмущался я, направляясь уверенным шагом к дому Кита. Ни одна, пожалуй, женщина, не умела так ловко соблазнять. Как она. Что ж. И на сей раз я поддаюсь соблазну. И с преогромным удовольствием. И все-таки я не уверен, что из этого что-нибудь стоящее может получиться. Я хорошо знал Кита. Знал с самого детства. Мы выросли в одном дворе. Закончили одну школу. И один университет. И стали вдвоем литераторами. И все-таки нам так и не удалось поговорить по душам. Впрочем, думаю, в этом и не было необходимости. Наши души были всегда распахнуты друг перед другом. И отчетливо видны. К чему слова? И что она имела ввиду, моя соблазнительная чертовка? Если она рассчитывает, что я напишу роман о Ките. То она глубоко ошибается. Кто угодно! Только не я. Я не допущу, чтобы Кит пополнил ряды моих персонажей. И только потому, что он был моим другом. Настоящим верным товарищем. И что нового я смогу найти в его записях? Письмах? Признания в любви многочисленных поклонниц? Да, Кит был сердцеедом. Но ни одно сердце он до конца так и не съел. Хотя, не спорю, сердцеедство ему не мало в жизни приносило удовольствия. Но в литературе это бы выглядело довольно скучно. Ни одна женщина не застрелилась из-за Кита. И ни одна не утопилась. Что и говорить! Ни одна даже не пыталась травиться! Хотя бы ради разнообразия. И даже ни одна ради него не посмела бросить мужа. Наверно, все это непременно бы случилось. Если бы Кит так быстро их не менял. Они просто не успевали к нему привыкнуть. А привыкнуть за пару ночей практически невозможно. В этом я точно уверен. А моей фантазии требовалось бурных страстей. Душераздирающих вздохов. Гору разбитых сердец. И иногда капельку крови. Что ж. Это моя стихия. И в нее я с удовольствием окунаюсь с головой.

С такими, пожалуй, не слишком обнадеживающими мыслями я вскоре трезвонил Киту в дверь. Что ж, Кит? Я не ошибся, утверждая, что нужен ты был только живым. Твоя жена, Кит, открыла мне дверь, как и положено. В черном траурном платье. Которое, кстати говоря, ей очень шло. Как ни странно, она похорошела, твоя жена, Кит, в этом мягком трауре. Видимо, она только после твоей смерти узнала, что такое покой. Как видишь, она тоже не отравилась из-за тебя. И не повесилась. Кроме того, от нее пахло прелестными дорогими духами.

– Привет, Каина! – и я приподнял свою широкополую шляпу.

– Здравствуй, Лобов, – она принужденно улыбнулась. И пригласила меня в комнату. И тут же спрятала свою улыбку в траур, вспомнив, что улыбаться еще не время. – Я рада, что ты зашел, – еле слышно сказала она, пытаясь выдавить из своего глаза хотя бы одну слезинку. Но у нее ничего не получилось.

А я безуспешно пытался вспомнить, какая она по счету жена Кита. Но мне это так и не удалось. Женщины Кита путались в моих воспоминаниях. И умещались лишь в одном образе Жанны. Они все были похожи на нее. Это был излюбленный тип женщин Кита. Которому он остался верен до конца своих дней. Крупные грудастые блондинки все как одна были выше маленького черненького Китова. И все они были непременно серьезны и умны. Чего в жизни не хватало Киту, он искал в женщинах. И успешно находил.

– То, что случилось… – Жанна мяла свои крупные белые руки. – Это страшно, то, что случилось, Лобов. Он так неосторожен был в жизни. Я не уберегла его, Лобов…

В таком духе Жанна могла говорить бесконечно. А мне, как полному идиоту, ничего не оставалось, как выражать на лице страдание и скорбь. Вот расхохотался бы Кит, увидев мою глупую рожу.

– Свари мне лучше кофе, Жанна, – как можно тактичнее перебил я ее. Но у меня это плохо получилось.

Жанна замолкла на полуслове. И в ее глазах промелькнуло презрение. По-моему, она меня всегда не особенно жаловала. И особенно попадало моим произведениям. Которые, по ее мнению, были глубоко аморальны. И лишены всякой философское концепции. Интересно, что с такими бабами делал Кит? Не раз задавал себе я этот вопрос, мучающий меня долгое время. И хотя он не раз намекал, что в постели никаким глубинным философским анализом далеко не пахнет. Я почему-то не верил. Но проверять у меня не было никакого желания. Наши увлечения никогда не пересекались. И мы были вполне довольны, что у каждого была своя точка зрения на этот счет.

– Ты сейчас что-то пишешь, Лобов? – крикнула низким голосом Жанна из кухни.

Я посмотрел на потолок. И засвистел «Собачий вальс».

– Ты что-то сказал? – уже как-то угрожающе вновь крикнула она.

– Нет! – рявкнул я. – Ничего не пишу?

Жанна появилась в дверях с подносом.

– Просто ты взрослеешь, Лобов. Я думаю, смерть твоего друга натолкнет тебя на иные темы. Более достойные внимания человеческой особи…

Я поперхнулся. И пролил кофе на свои широкие, пожеванные штаны.

Жанна даже не предложила замыть пятно. Он лишь презрительно взглянула на мои штаны, видавшие всякие виды. И решила, что одно кофейное пятнышко никак не сумеет испортить их образ.

Нет, от таких баб можно с ума сойти! Кит, видимо, был чуточку сумасшедший.

Меня порадовало, что Жанна вскоре поняла, что нам с ней больше разговаривать не о чем. И я был ей благодарен, что безмятежно допил оставшийся кофе, в полном молчании.

Жанна встала.

– Спасибо, Жанна, – наконец сообразил я, что, если буду продолжать в том же духе, писем Кита не увижу даже издалека. – Спасибо, Жанна. Ты варишь очень вкусней кофе. Уже только за это на тебе можно жениться, – произнося слово «жениться», я несомненно поступился своей совестью.

Жанна захлопала накрашенными ресницами. И посмотрела на меня, как на законченного кретина. Но я не унимался.

– Кит мне часто рассказывал о тебе, Жанна.

И я вспомнил как Кит размахивал руками, красочно описывая размеры ее груди. И мой взгляд нечаянно скользнул по черному платью.

Жанна приняла это на свой счет. Но в остальном провести ее было довольно трудно.

– Говори сразу, что тебе надо, Лобов. Не изворачивайся. Со мной этот номер не пройдет.

Да с тобой вообще никакой номер не пройдет. И я мысленно ругнулся. И тут же прервал свои недостойные мысли. Вспомнив, что она была все-таки женой моего лучшего друга. Который умудрился в ней выкопать какой – никакой кайф. И за это ему можно поставить памятник.

– Я слушаю, Лобов, – требовательно повторила Жанна. – И не смотри на меня так. Судя во твоим произведениям, я далеко не героиня твоего романа.

Упаси меня бог!

– Жанна, – как можно ласковей начал я. – У Кита, – я кашлянул. – У моего лучшего друга Китова. Товарища по детству, отрочеству и юности…

– Можно короче, – далеко не вежливо она перебила мою насквозь прочувственную речь.

– Отдай мне его письма, Жанна, – выпалил я. – Отдай. На пару дней. Я все верну. Все до единого. Ты пересчитаешь. Я все верну…

Жанна пожала плечами.

– Ты смешон, Лобов. И ради этого стоило так кривить душой?

Стоило, Жанна. Ради этого еще как стоило.

– Я никогда не читала его писем, Лобов, – Жанна при этом уничтожающе просверлила меня взглядом. – Я никогда не сую свой нос в личную жизнь другого. Не имею такой привычки. Даже если он и самый мой близкий человек. И даже если его уже нет, – и Жанна вновь попыталась выдавить слезу. И у нее опять ничего не получилось. По-моему, она понятия не имеет, что это такое.

– А у тебя, безусловно, хватит совести копаться в его личной переписке, Лобов, – И Жанна посмотрела на меня, как на преступника.

Мне оставалось только выдать что-то похожее на вздох. Я был совершенно согласен с Жанной. Моей совести хватит и на такое.

Совсем скоро Жанна протягивала мне целлофановый мешок. Туго набитый словами и мыслями поклонниц Китова. Неужели она и впрямь их не читала? И по ее суровому виду. И по ее гордой осанке. Я понял, что ее принципы не возводят ей снизойти до такого. И я уже нисколечки не сомневался в умопомешательстве Кита. Ну что это за женщина, которая способна выдержать. И не засунуть нос в личную жизнь человека, с которым она провела не одну ночь. Да, такая женщина все-таки достойна быть героиней романа. Но увольте! Только не моего!

Дома я, развалившись в кресле. Копался без зазрения совести, в словах и мыслях многочисленных поклонниц Кита. И совесть меня ни капельки не мучила. Что мой нос ворошил его личную жизнь. Я уверен, что попроси я при жизни Кита, его переписку. Он и глазом не моргнув, мне бы ее отдал. Но у него и мысли не возникло, что для меня это представит какой-либо интерес. И его мысль работала в правильном направлении. Ври жизни Кита к черту все это было мне нужно! Мне было достаточно красочных описаний его любовных похождений. На которые не скупился в своих рассказах Кит. Да и теперь я находил мало удовольствия, разбирая этот хлам женских вздохов и слез. Уже на третьем письме я понял, что все остальное будет в таком же духе. Я мысленно видел всех женщин Кита перед собой. Крупных грудастых блондинок. С умным выражением на лице. И в каждом письме был упрек Китову за его легкомысленный нрав. За его легкое отношение к жизни. И любви. А затем – подробные инструкции, как подобает себя вести приличному человеку. Пожалуй, из этих писем можно было составить целый трактат о морали. Но уж чего-чего, а моего таланта на это бы не хватило. И у меня не раз возникало желание сгрузить все это в кучу. И сжечь. И все-таки что-то удерживало меня от этого поспешного шага. Наверно, я все-таки за долгие годы привык доверять своей потаскушке – Музе. И на сей раз мое предчувствие в очередной раз оправдалось.

И я, набравшись ангельского терпения, разбирал письма. И наткнулся на маленький, помятый голубой конверт. Он пах чем-то до боли знакомым. Далеким. Очень теплым. И почерк – мелкий, корявый. С прыгающими буквами. И массой орфографических ошибок. Так не похожий на аккуратные, каллиграфически выведенные буквы многочисленных поклонниц Кита.

«Дурачок ты мой, дурачок. Я и не подозревала, что из-за этого можно устроить такой скандал. Нет, целое скандалище! Тем более Лоб и не стоит таких переживаний, глупенький мой мальчик. Он и танцевать толком не умеет. Наступает все время на ноги. Лоб у него большой. А ума Бог не дал. Разве это не так? Я надеюсь ты с ним не поссорился? А у меня до сих пор синяк на плече от твоей дурацкой ревности. Веди себя хорошо, прилежно. И не дерись. Учись на одни пятерки. Ужас, как люблю отличников. А я здесь без тебя скучаю. Ты мне веришь? Ну и что, что море. Оно такое грязное. И даже нет красивых ракушек. И цветы мне здесь не нравятся. А Лобов-старший такой зануда! Все время о чем-то думает, думает. И книжки читает. Даже мне попытался подсунуть какую-то. Я полстраницы осилила. И уснула. И сгорела. Теперь хожу красной. Как рак. А Лобову нравится. По-моему, он в красоте вообще ничего не волокет. Шкура моя скоро слезет. И я научу тебя ее сдирать, хорошо? Особенно на плечах, а то я не достану. И не думай, ради бога, так много! Это тебя портит. Ты же всегда такай веселый. Я по-прежнему в тебя влюблена. И уже мне хочется тебя поцеловать. Только чур не кусаться! А то у меня всегда вспухшая губа. И Лобов на меня стал чаще подозрительно поглядывать. Ты знаешь, при всем его занудстве в нем столько такого… Не зря я его все-таки полюбила. Один раз он даже сумел побить трех парней, которые ко мне приставали на пляже. Кстати, ребята ничего. Один даже очкарик. Но Лобов их все равно побил. Вот и все, пожалуй. Если захочешь – передай привет Лбу. Хотя нет. Лучше не надо. А то он что-нибудь заподозрит. А я ужасно не люблю разбирательств. Пока, мой славный мальчик. Я улыбаюсь, вспоминая тебя. Целую крепко-крепко. Только, чур не кусаться!

Вера».

Вера… Вера… Вера… Боже, как это было давно. И Кит. Болтливый Кит. Душа нараспашку. И ни одного слова – про Веру. Видимо, он слишком уважал моего отца. И слишком любил меня. А, может быть, что-то гораздо большее удержало его заговорить про Веру. Видимо, я об этом уже никогда не узнаю. Боже, как это было давно. Наш маленький дворик, утопающий в тополях. Зеленые цветы на балконе. Мой красавец и умница отец, вертлявый хохотун Кит. Я, флегматичный до смеха. И Вера. Вера… Боже, как это было давно…

Я выключил свет. И лег спать. И неожиданно для себя мгновенно уснул. Хотя вот уже сколько пет мучился бессонницей. Единственной своей болезнью…

Утром я сидел за столом в углу, как всегда. И ждал кофе. И передо мной лежали бумага и ручка.

– Здравствуйте, – официантка поставила чашечку передо мной. И как всегда, робко улыбнулась. – Вы сегодня будете писать?

Я пробурчал что-то невнятное в ответ. И со страхом подумал, что она сейчас спросит: «А о чем?»

– А о чем, если не секрет? – спросила она, чуть покраснев.

– Секрет, милая девушка. Все, что еще непридуманно, всегда секрет, – изрек я на всякий случай для истории.

– А-а-а, – протянула она понимающе. И все так же продолжала стоять, уставившись во все свои красивые глаза на меня. Явно, она что-то хотела еще спросить.

– Вы что-то хотите спросить?

Официантка замялась.

– А та… женщина… Ну, вчера, помните? В узком коротком платье… Она ваша жена?

Я замахал руками.

– Ну разве я похож на женатого человека? Это моя муза, милая девушка.

– Ну и муза у вас, – она обиженно покачала головой. – У нас, между прочим, довольно приличное кафе. С такими музами можно встречаться и в другом месте.

– Я непременно воспользуюсь вашим советом, милая, – и я уткнулся носом в чистый лист бумаги. Чтобы не наговорить грубостей. И не заметил, как она ушла. И уже ничего не замечал. И моя рука, мимо моей воли вывела в центре белого листа два слова:

«Без Веры…»

Вера… Вера… Вера… Боже, как это было давно. Наш маленький дворик, утопающий в тополях. Мой умница и красавец отец. Вертлявый хохотун Кит. Я, флегматичный до смеха. И Вера. Вера… Боже, как это было давно…

Отец привел ее в наш дом, когда мне только стукнуло шестнадцать. И я закончил девятый класс.

– Знакомься, Костя. Это Вера, – и отец за руку подвел ее ко мне.

По возрасту она мало отличалась от меня. И я позднее узнал, что ей уже 23 года. И очень удивился.

– Это Вера, – повторил отец. И виновато улыбнулся.

А я, заглядевшись на ее стройные ноги, не мог сообразить в каком качестве она вошла в наш дом.

Отец откашлялся в кулак.

– Она будет у нас жить.

Я поднял на него удивленный взгляд, наконец-то сообразив, что он сказал.

– Она что – беспризорница? – спросил я.

И Вера расхохоталась. И смешно сморщила свой острый носик.

– Какой большой у тебя лоб, – восхитилась Вера. И легонько прикоснулась кончиком пальца к моему лбу.

Я резко отпрянул.

– Какой милый у тебя мальчик, – Вера назвала моего отца на «ты». И меня это неприятно удивило. – И лоб у него большой. Как тебя зовут, мальчик? – и ей при этих словах оставалось вытащить конфетку.

– Лоб, – представился я. И поклонился до земли.

Вера прыснула.

– Лоб, – передразнила она меня. – Очень подходит. – Лоб маленький, – и она бесцеремонно тыкнула в меня пальцем. И тут же повернулась к отцу. – А ты – Лобов-большой. Когда Лоб вырастет, его тоже станут называть по фамилии. Он вырастет и станет Лобовым, а не Лбом.

Она несла такую чушь. Что я не выдержал и незаметно замахал руками возле ушей, глядя на отца. Отец ответил мне укоризненным взглядом.

– Боже! – Вера всплеснула маленькими ручками. – И так живут ученые! – и она жестом указала на нашу комнату.

– Да в такой комнате можно сдохнуть от скуки! Ни одного цветочка даже!

И, оглядев комнату новыми глазами, я неожиданно согласился. Судя по виду отца, он согласился тоже. Хотя раньше мы этого не замечали. Письменный стол, тахта, книжный шкаф, набитый книжками, нас вполне устраивали. Во всяком случае все было под рукой.

Но Веру эта обстановка явно шокировала. Мы стояли с отцом, вытянув руки по швам. А она порхала из угла в угол. Щебетала, как лучше устроить наш уют.

– А на балконе мы посадим цветы, – заключила она. – Они называются вечерние услады. Потому что пахнут только по вечерам. Лобов, ты любишь цветы?

Отец пожал плечами. Над этим вопросом он, пожалуй, за всю свою жизнь ни разу не задумался.

– А что ты любишь, Лобов?

– Канта, – отец почесал за ухом.

Вера посмотрела на него, как на чокнутого.

– А ты, Лоб? – уже с опаской обратилась она ко мне.

Я отдал учтивый поклон.

– Шопенгауэра, к вашему почтению.

Вера щелкнула язычком.

– Ну и ну! Так недолго и повеситься. И чтобы не сделать этого опрометчивого шага. С сегодняшнего дня вы полюбите совсем другое.

– Что??? – со страхом почти одновременно крикнули мы. С отцом.

Вера потащила нас на балкон.

– Лобовы! Ну посмотрите же! Протрите глаза, Лобовы! – и она показала куда-то вдаль.

Мы терли глаза. Но ничего там не видели заслуживающего нашей любви.

– Какие тополя, Лобовы! А воздух! – Вера глубоко вдохнула утренний воздух летнего дня. – Вы чувствуете? А запах! Лобовы! Под вашим окном цветет целый куст жасмина! А вы в это время любите какого-то Канта и… как его, – тут Вера запнулась. – Шопенагура, кажется…

– Шопенгаура, – обиделся я за своего любимого философа.

– Ну, это без разницы, – Вера махнула рукой. Явно, что эта фамилия была для нее пустым звуком.

– И еще лето, Лобовы! Сейчас лето. Вы это хоть знаете?

Мы дружно кивнули головой. Уж что-что, а это мы знали точно.

– С сегодняшнего дня вы и его начнете любить. А еще… А еще – меня.

Отец развел руками. Это для него было неоспоримым.

Через пару дней наша квартира преобразилась. И если раньше в нее еще как-то можно было попасть через дверь. То теперь это было сделать практически невозможно. Потому что дверь просто-напросто с трудом открывалась. По-моему. Вера понятия не имела, что в комнату входят через дверь. Она завалила ее какими-то разноцветными коробками. Книги все выгрузила из книжного шкафа на пол. По ее мнению так будет легче найти любую книжку. А книжный шкаф постепенно заполнялся какими-то ветками, засушенными цветами, бабочками, камнями и много-много еще другим. На что способна природа. А стены она разрисовала какими-то разноцветными кляксами. Как она объяснила мне, что это цветы. Но с этим заявлением я довольно легко согласился, так как часто бывал на выставках современной живописи. А у Веры получилось не хуже. И к тому же за несколько минут. Творческих исканий она не знала. И не хотела знать.

В углу комнаты она поставила клетку, в которую посадила белую мышь. По ее мнению клетка – лучшее место жительства для мышей. Поскольку они вольны распоряжаться своим временем. И в любую минуту могут легко проникнуть через прутья на волю. В общем, я ничего в этой обстановке не понял.

– Ну ты и тупой, Лоб, – заявила Вера, усевшись на каком-то ящике. И затягиваясь глубоко сигаретой, когда я попытался разузнать, что все это значит. – Ну в кого ты такой тупой? – не унималась она. – Ты просто слушай, что говорят старшие.

– Это ты-то старшая? – съязвил я.

Она утвердительно кивнула.

– Семь лет разницы – это много, Лоб. – Я, можно сказать, тебе в матери гожусь.

– Мамочка, – гнусаво пропел я. И протянул к ней руки. Она хлопнула со всей силы меня по рукам. Я разозлился и шпульнул в нее огромной шишкой. Она легко увернулась. И как тигрица прыгнула на меня. И повалила на пол. И заломила вверх руки.

– Вот так, Лоб. К чему приводит непослушание. Тебя еще можно в угол ставит, Лоб. – И она больно щелкнула меня по лбу.

Она была на полторы головы ниже меня, эта чертовка. Я легко мог поместить ее подмышку. И я никак не мог ожидать, что в ней столько силы. И с этого дня я зауважал ее. Как своего парня. И мы даже подружились. Хотя отца я долго не мог понять.

– Если бы жива была бабушка, она все равно бы умерла, увидев эту беспризорницу. В нашем благовоспитанном доме, – выговаривал я отцу, важным шагом расхаживая взад-вперед по комнате. – Я не спорю, мой дорогой отец, – продолжал с пафосом я, – фигурка у нее – класс. Любая девчонка может позавидовать. Хотя личико… Нет, отец? Личико – так себе…

– Перестань паясничать, – перебил меня отец недовольно.

– Во всяком случае я благодарен тебе, что ты принял ее… Без всяких…

– Ну, отец! Не стоит благодарности! Я понимаю, что взрослому мужчине время от времени нужна женщина, – попытался сказать я как можно серьезнее. – Но это не значит, что нужно сразу тащить ее в дом.

– Сколько жизненного опыта, сын мой! – и отец хлопнул меня по влечу.

Я его хлопнул в ответ. Но гораздо сильнее.

– Честно говоря, меня мучает один вопрос, старик. О чем с ней можно разговаривать? Она даже понятия не имеет кто такой Кафка. А когда я спросил, что такое рококо. Она ответила – пирожное.

– Никогда не задавай женщинам слишком много умных вопросов, Костя, – рассмеялся отец. – От них они быстро стареют. И по – том. Твой жизненный опыт на сей раз подвел тебя.

– Ты о чем? – не понял я.

– Чтобы любить – общие темы для разговора не обязательны. А иногда они только мешают. Усвоил?

В дверях показалась каштановая головка. И остренький носик.

– Лобовы! Обед готов!

Мы с опаской переглянулись. И наши опасения оказались ненапрасны.

В наших тарелках покоилось нечто липкое, вязкое, серо-буро-малинового цвета. Нечто вроде смеси манной каши, творога и переспелой малины. В общем, в наших тарелках умещалась вся жизненная философия Веры.

– А вообще-то вкусно, – с трудом выдавил из себя отец. И поперхнулся.

Ну что тут возразишь против любви?

Но я все-таки попытался оттянуть долгожданный момент принятия пищи.

– Вы слышали, передавали но телевизору, что в Египте один мальчик съел крокодила. И у него выросли клыки? – и я задержал ложку у самого рта.

Вера подскочила на стуле от удивления.

– Египет – это в Китае? – спросила она.

– Египет, Вера, это в Египте, – я многозначительно постучал ложкой по столу. Так и не применив ее по назначению.

– Ну я же не крокодила вам предлагаю, – и Вера обиженно поджала свои маленькие губки.

Отец вмиг очутился возле нее. И со всей силы прижал ее к себе. Вера обвила руками его шею. И зажмурила глаза. А я понял, что мне здесь больше делать нечего. И пообедать так и не придется. И я чуть-чуть позавидовал отцу, что он умудрился съесть двух крокодилов сразу.

Мой отец, по-моему, понятия не имел что такое солнце. Он уходил рано утром. Когда оно только вставало. И возвращался поздно вечером. Когда оно уже отслужило свою службу. Целыми днями он пропадал в своей лаборатории. Изучая строение молекул. И их перемещение в пространстве. И появление Веры ни коим образом не отразилось на его работоспособности. Напротив, только усилило ее. Но каждый вечер он, как мальчишка прибегал домой. Запыхавшись, со слипшимися потными волосами. И в его светлых глазах играл лихорадочный блеск. Он хватал Веру на руки. Обнимал со всей силы. И осыпал поцелуями ее маленькое остренькое личико.

– Вера, Верка! – на одном вздохе повторял он тысячу раз. – Как я соскучился по тебе, Вера.

Она тащила его в ванную. И, хохоча, обливала холодной водой. Про мое существование отец забыл вообще. И я бы не удивился. Если бы случайно встретив меня в прихожей, он спросил, рассеянно шаря глазами по моему лицу:

– Мальчик, а что ты тут делаешь?

И я бы непременно ответил, что собираю металлолом. Солнце этого лета мы встречали вдвоем с Верой. И провожали вдвоем тоже.

– Вере необходима опора и поддержка. Ты же знаешь, я не могу уделять ей слишком много времени. А у тебя – каникулы, – не без зависти заметил отец. – Постарайся развлечь ее. И не обижай, пожалуйста. Вера – слабая женщина.

Я утвердительно кивнул. Вспомнив невзначай, как ловко она умеет заламывать руки.

– Она не плохой парень, отец. Я не дам ей скучать, – пообещал я отцу. Наконец-то сообразив. Что мое последнее безмятежное лето детства летит коту под хвост.

Целыми днями мы с Верой проводили на пляже городской реки. Не раз я встречал там своих школьных товарищей. Которые с завистью пялились на Веру. И иногда шептали мне на ухо, где это я умудрился подцепить такую милую обезьянку. При этом я многозначительно закатывал глаза.

Правда, как-то я попытался разнообразить наше времяпрепровождение. Пригласив Веру в музей. Вера округлила свои каштановые пуговки. И неожиданно согласилась. Целое утро она выбирала себе наряд, разбросав по всей квартире многочисленное количество тряпок. По-видимому она решила, что в музее живут художники. И непременно пишут портреты очаровательных обезьянок.

– Тебе нравится, Лобик? – ласково спрашивала она меня. Кружась возле зеркала в очередном наряде.

Я пожимал плечами. И до меня уже начинало доходить, почему в моем кармане образовались дыры.

– Вера, – я взял ее за руку, – ты прелестна, Вера, – как можно правдоподобнее промяукал я. – Но почему бы тебе не поделиться со мной своими доходами?

– Ты о чем, Лоб? – и она удивленно вытаращила свои пуговины на меня.

– Ну, Вера. Я же тоже какой-никакой родственник старшему Лобову. Ведь ты не станешь отрицать наши родственные связи?

Вера покачала головой. Этого они не отрицала.

– Ну и умница! Не одной же тебе транжирить его монеты. К тому же я честно заслужил. Что ты думаешь, я бы даром таскал тебя по музеям? Или добровольно жертвовал своей молодой кожей на пляже?

– Ну ты и наглец! – рассмеялась Вера. И вытащила из своего кошелька рубль. И приклеила слюной к моему лбу. Тут пришла очередь расхохотаться мне.

– Школьникам не положено больше! – строго ответила Вера, еле сдерживая улыбку. – А сигаретами я тебя угощу, – и она мне заговорщицки подмигнула.

– Не курю, – вздохнул я. – Мой молодой организм нуждается в доброкачественной пище. Для дальнейшего роста.

– Ну и зря, – заключила Вера.

В музее мы с ней пробыли ровно пять минут. Вера сказала, что ей там жарко. Хотя это была наглая ложь. По-моему ее обидело, что все почему-то таращились на картины. И никто по достоинству не оценил ее легкого платья цвета малахита. Которое посоветовал одеть я. И она никак не могла понять почему.

А деньжата из нашего дома убывали со скоростью света. И я понял, что скоро мы с отцом пойдем по миру. И эта перспектива меня явно не устраивала.

– У тебя сегодня новый браслет, Вера, – заметил я, разваливаясь с ней рядом на горячем песке. – Странно. Ученый человек. Лауреат, не без гордости замечу, многих международных премий. От его открытий торчит весь запад. И все оказывается ради чего?

– Ради чего? – полюбопытствовала Вера, с любовью гладя свой новый золотой браслетик. Который, кстати, очень шел ее золотому загару.

– Ради браслета для одной маленькой обезьянки. Как оказывается, комичен мир? – с пафосом заключил я. И уткнулся носом в песок.

– Лоб, какой ты тупой! – и она кулаком стукнула меня по спине так, что я подскочил. – Премии для того и даются. Чтобы их тратить вот на такие браслеты. Когда-нибудь и ты, Лоб, уж мне-то поверь. Ухнешь свои деньжата не на благотворительные цели. Но тебе этого не понять. Ты еще слишком мал.

– Я этого никогда не пойму, Вера, – и я повернулся к ней боком.

– А я никак не пойму другого, – и Вера искренне вздохнула.

– Чего? – буркнул я, заметив про себя. Что она вообще мало что понимает.

– Как можно давать такие бешеные деньги за какие-то молекулы. Которых даже не видно. А природа, которую видно. Слышно. В это время погибает.

– Погибает, Вера.

– Лоб, – она прикоснулась к моему плечу. – Вот ты умный, Лоб. Да?

Я не без гордости утвердительно кивнул.

– И что? Мне Лобов что-то говорил, но я плохо усвоила. И что? Правда, что эти молекулы водятся в человеке?

Я закусил нижнюю губу.

– Водятся, Вера. Водятся.

– Как это?

– Очень просто, Вера. В кошке водится блохи. Ты разве не знала? А в человеке – молекулы. Это так просто, Вера.

Вера брезгливо сморщила носик. И с опаской прикоснулась к своему загорелому телу.

– Извини, но мне иногда кажется, что твой папаша не слишком умен, – поделилась она со мной своими драгоценными мыслями. – Он не знает названия ни одного цветка. Ни разу не видел, как всходит солнце. И представляешь, даже не слышал, как в одной ракушке умещается целое море? И при этом своем невежестве он занимается какими-то блохами. Или, как их? Молекулами? Да? Которых даже не видно. А зачем заниматься тем, что не видно? Что даже никак не попробовать на вкус? Так, Костя? Мне не нравится то, чем занимается Лобов, – вздохнула она. – Но приходится с этим мириться.

– Зато ты ему нравишься, Вера.

– Еще бы? – уж в этом она ни сколечки не сомневалась. И не понимала, что возможно иное.

Странно… Я, действительно, не соглашался с философией Веры. Я иронизировал над ней при любом удобном случае. И по мере возможности – сопротивлялся. Но с каждым днем я почему-то все больше понимал отца.

Вера… Маленький верткий зверек. Она была частью природы. Она не противостояла ей, как все мы. Она сливалась с ней. Соглашалась со всеми ее капризами и ошибками. И бесхитростно поддавалась всем ее инстинктам. Она тащила в наш дом ветки, палки, шишки, улиток и цветы. И визжала от восторга, показывая их нам. И каждой частичке природы давала собственное название. Она бегала босиком по острым камням. Она легко взбиралась на дерево. И отважно прыгала с любой высоты. Не задумываясь, она бросалась в заросли крапивы. И потом со смехом нам демонстрировала вздувшиеся волдыри на коже. Я никогда не видел, чтобы она плакала. И никогда не мог представить, что ее могут угнетать мрачные мысли. Каждый день она принимала, как подарок. И из каждого дня могла извлечь наслаждение. И из каждого вечера – усладу. Она никогда ничего не читала. И вся ее философия была ее личной собственностью. Не загроможденная чужим опытом. Чужими мыслями. Чужой моралью.

– Лобовы! – она хватала нас за руки. Едва заслышав раскаты грома. – Лобовы? Вы слышите, Лобовы? Это же – дождь!

Она не переставала удивляться солнцу. Радуге. Звездам. Словно их видела каждый раз впервые.

– Лобовы! Побежали! – и она тащила нас на улицу в ливень. Когда ни одна порядочная собака не посмела бы высунуть носа.

Мы с отцом покорно тащились за ней. Хотя промокнуть у нас не было никакого желания. И мы жались под крышей подъезда. Так ни разу и не рискнув высунуть свой нос под проливной дождь.

А она опрокидывала назад лицо. Протягивала вперед руки. И ливень хлестал ее по щуплому телу. И струи дождя растекались по ее каштановым волосам. И она с наслаждением слизывала капли дождя со своих обветренных губ. А потом я покорно делал из бумаги кораблики. И она, промокшая до нитки, запускала их по ручью. И хлопала от радости в ладоши, наблюдая, как они кувыркаются в чистой дождевой воде.

Дома она без стеснения сбрасывала мокрое платьице. И я смущенно отворачивался. И глядя в потолок. Насвистывал какую-то неопределенную мелодию.

– Вера, – строго выговаривал ей отец. – Как можно при мальчике. Ты его портишь, Вера.

– Он любит Шопен… Шопе… Шопенагура, Лобов. Таких трудно испортить. Он уже давным-давно испорчен, – отвечала невозмутимо Вера. – И вообще… Тело – это не молекулы, Лобов. На тело надо смотреть. К тому же, можешь спросить, какие висят картинки в музее. А твой мальчик на них с удовольствием пялится. А там – обнаженные девки. К тому же в увеличенных размерах…

О себе Вера ничего не рассказывала. И когда я пытался навести справки о ее прошлом. Она морщила свой остренький носик. И отвечала:

– Меня родила обезьяна. Детство я провела в джунглях. Кушала исключительно кокосы и бананы. А один раз влюбилась в большого и милого обезьяна. Гиппопотам, кажется. Есть такой сорт обезьян, Лоб?

Честно говоря, я был склонен поверить. Что в один прекрасный солнечный день она убежала из джунглей. И случайно попала в наш запыленный задымленный засоренный цивилизованный мир. И приняла его. Впрочем, как все принимала в жизни.

– Хочешь, Костя? – и она протянула мне зажженную сигарету.

Я погрозил ей пальцем.

– Ты отказываешься от маленького удовольствия. От удовольствий отказываются только дураки.

– Я где-то читал, – я сморщил лоб, словно что-то вспоминая, – кажется, сигареты сокращают жизнь.

Вера искренне удивилась.

– Не может быть! Какой идиот это выдумал? Если что и сокращает жизнь, так это – воздержание. Усек?

Я усек. Она ни от чего воздерживаться не собиралась. Ей, видимо, предстояла долгая-предолгая жизнь. И я поддался ее простодушным агиткам. Я научился курить. Так же, как и научился стоять на голове. И шевелить ушами. Вначале меня несколько обнажало. Что она за целый день ни разу не вспоминала отца. Она по-моему, даже без него не скучала. Но вскоре я понял. Ни прошлое, ни будущее для нее не представляло никакой ценности. Она умела ценить только настоящее. И оценивала его по достоинству. И казалось, ей нет дела ни до прошлого. Ни до будущего моего отца. И все-таки я ошибался. Однажды она все-таки не выдержала. Я застукал ее, сидящей на полу среди груды личной переписки старшего Лобова. Она настолько была увлечена чтением. Что даже не заметила, как я вошел. Я громко откашлялся.

– Я и не подозревал, что ты умеешь читать, Вера.

Она резко оглянулась. И не смутилась ни капельки.

– Привет, Лоб! – улыбнулась она. – Подожди секундочку. Я дочитаю.

– Это нехорошо, Вера. Это воровство, Вера.

Вера покрутила пальцем у виска.

– Ты сумасшедший, Лоб. Украсть можно только вещи.

– Чужие мысли тоже можно украсть, Вера.

Вера бросила недочитанное письмо. И встала. И обиженно надула губы.

А я подумал. Что учить Веру правилам хорошего тона. То же самое, что дрессировать блоху. И я в знак примирения протянул ей пачку сигарет. Она с жадностью схватила одну. И плюхнулась на пол. И уселась по-турецки.

– Садись, Лобов, – и она стукнула рядом с собой по полу.

Я опустился на пол.

– А я и не знала, что у тебя была мама, Лоб, – сказала она.

– У всех бывают мамы, Вера.

– Но ты никак не был похож на мальчишку, у которого была мама. А Лобов никак не тянул на мужика, у которого когда-то была жена.

– Знаешь, Вера. Я тоже верю, что детей находят в капусте. Но увы, – и я развел руками. – У меня другой случай.

И я замолчал. В чем-то Вера все-таки оказалась права. Фактически у меня никогда не было матери. А у отца – жены. Отец о ней никогда не рассказывал. И я слышал о ней краем уха только от бабушки. Которая не жалела эпитетов в адрес моей матери. Упоминая о ней, бабушкин н без того сердитые галле снижался до баритона:

– Непутевая. А отец! Чтобы связаться с такой девкой! И это мой сын, на которого я угробила лучшие годы! И эта бестолковая девка! А Шурочка! Какая Шурочка! Умница! Красавица! Ангел небесный! И променять! На эту безмозглую девку!

По отрывочным фразам бабушки я составил мало-мальское представление о своей матери. Она была циркачкой и они с отцом так и не успели расписаться, кажется. Она погибла вскоре после моего рождения. Где-то вдали от дома. На гостролях. И видела она меня один раз в жизни, когда я родился. Вот, пожалуй, и все. Но рассказывать об этом Вере у меня не было никакого желания.

– Она была циркачкой. Да? – перебила мои мысли Вера.

– Кажется, – я равнодушно дожал плечами.

Вера на секунду задумалась. Насколько она умела это делать.

– Странно, – протянула она.

Я выжидающе на нее посмотрел.

– Странно. Человек копается в молекулах. Составляет какие-то формулы. Даже пишет книжки. И получаем премии. А любит какую-то безмозглую циркачку. Странно, Лоб, не правда ли?

Я хотел было ответить, что у моей матери было мозгов не меньше, чем у тебя. Но к своему удивлению промолчал. Наверно, я не успел заметить, как Вера стала моим другом.

– Почему ты молчишь, Лоб? Или тебе больно говорить об этом?

– Успокойся, Вера, – я раздраженно махнул рукой. – О какой боли ты говоришь? Если я даже не помню своей матери. Мне абсолютно все равно.

– И все равно я хочу разобраться, Костя. Он же умный, твой отец.

– Я уже в этом стал сомневаться. Глядя на тебя, Вера.

– Ты ошибаешься, Лоб, – усмехнулась Вера. – Кстати, я бывшая гимнастка. Любопытное совпадение. Не правда ли?

Я удивленно промолчал. Совпадение ли? Или ненормальная тяга к беспутным вертлявым девкам. О которых не раз упоминала моя бабушка, не стесняясь сочных выражений. И таким, которой была моя мать. И на сегодня есть Вера. И между ними – теперь в этом я уже ни сколечки не сомневаюсь – точно такие же экземпляры.

– Лобов может чокнуться от своих молекул, Лоб. Усекаешь? – сделала вывод наконец Вера. – И только мне под силу его спасти от этого.

Как наверно когда-то спасала моя мать. Ты, видимо, и на сей раз оказалась права, Вера. Но меня такая перспектива далеко не прельщает.

Тетя Шура свалилась, как снег на голову. В это время мы с Верой заканчивали первый тайм нашего футбольного матча. Со счетом 2: 0 в пользу Веры. Я пытался в считанные секунды доказать, что не осел. И со всей силы ударил мячом. И он попал прямо в руки тете Шуре. Которая внезапно появилась на пороге.

Я вытянул руки по швам.

– Здрасьте, теть Шура! – как можно бодрее выкрикнул я, как на школьном сборе.

Но тетя Шура не обратила внимания на мой задорный тон. Она застыла в недоумении, с мячом в руках. И таращилась на нашу берлогу.

Я смущенно огляделся. Что и говорить! Монгола-татарское нашествие и то не способно на такое. Тетя Шура, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться о разбросанные вещи и книги. Пробралась с трудом на середину комнаты. И столкнулась нос к носу с Верой. Она смотрела на нее сверху вниз. И казалось, вот-вот схватит за шиворот и вышвырнет за дверь.

– Здрасьте, – глупо хихикнула Вера. И почему-то засунула мизинец в рот. Видимо, для полного раскрытия идеи картины.

Я попытался разрядить обстановку.

– Вы прекрасно выглядите, тетя Шура. Как вы отдохнули? – слащавым тоном прогнусавил я. И мне осталось только поправить на шее «бабочку».

И в этот критический момент выскочила, как назло, мышь. Которую мы с Верой долго дрессировали. И прыгнула прямо тете Шуре на замшевую туфельку. И преданно заглянула в ее глаза.

Тетя Шура вскрикнула. И схватилась за голову.

– Сейчас же! Уберите! Сейчас же! Эту гадость!

Вера мгновенно схватила мышь. И погладила по белой шерстке.

– Что это? – ужаснулась она, просверливая меня таким свирепым взглядом. Что я пожалел, что в нашей квартире мы не сообразили соорудить люк.

– Это… Это мышь, тетя Шура, – ласково промурлыкал я и почему-то облизнулся. – Разве у вас не живут мыши?

Тетя Шура растерялась, не зная, как ответить на мой провокационный вопрос. Уж что-что, а мыши, видимо, у нее водились.

Вере искренне захотелось сделать тете Шуре приятное. И она с готовностью добавила:

– Ее тоже Шурочка зовут.

Я схватился за голову.

– К-к-ак, – от возмущения тетя Шура стала заикаться. – И кто же ее так назвал, если не секрет?

Только Вера собралась раскрыть рот. Я мигом очутился возле нее. И заткнул рот ладонью.

– Она шутит, тетя Шура. Она у нас такая шутница. И шутки все в основном – плоские. Я лично никогда не смеюсь ее шуткам. Я предпочитаю английский юмор…

Не мог же я допустить, чтобы Вера ляпнула, что прозвал мышку Шурой ни кто иной, как мой отец. Тетя Шура никогда бы не поверила, что он сделал это исключительно от уважения к ней. И еще потому, что он по ней почему-то скучал. И это была чистая правда. Отец привыкал к людям так же, как к городам и вещам. А тетя Шура была как-никак другом детства. И бабушка уже чуть было не организовала помолвку. Но отец вовремя успел улизнуть. Единственная реакция, которую он сумел выработать за жизнь, – это удирать от неинтересных ему женщин. И эту черту я в нем даже ценил.

– Держу пари! – хлопнула себя по колену Вера, как только за тетей Шурой закрылась дверь. – Держу пари, что она втюрилась в твоего папашу!

– И как ты угадала? – восхитился я. – Она даже ни разу не заикнулась про него.

– Ко всем моим многочисленным способностям, Лоб, прибавь еще одно! Я умею читать по глазам! – и она с гордостью встряхнула каштановой челкой.

– Ну, хоть по глазам умеешь, – не выдержав, съязвил я.

– Научи меня, Вера.

– Эта наука доступная только женщинам. Зазубри это на своем длинном носу, Лоб!

Вечером я застукал Веру возле дверей кухни. Когда она нахально подслушивала телефонный разговор отца. Я пристроился рядом с ней. И приложил ухо к двери. Не трудно было догадаться, что отец мужественно отражал нападение тети Шуры.

– Ну что ты! Она прелестная девочка! Ты не права! Ты выслушай внимательно. Она начитанна, образованна, – убеждал отец тетю Шуру.

Вера при его словах не бей гордости удостоила меня уничтожающим взглядом. Про меня отец в таком духе ни разу не упомянул.

– Да успокойся ты, ради Бога, – уже с раздражением повысил голос отец. – На это, в конце-концов, ты не имеешь права! – и он со злостью швырнул на рычаг трубку.

Мы с Верой отскочили от двери.

– Держу пари, что твоя тетя Шура – старая дева!

Я довольно потер руки.

– А вот на сей раз твои прелестные глазки допустили ошибку, Верочка. У нее прекрасный муж. И сын, кстати, мой лучший друг. Завтра я вас познакомлю.

– Все равно она старая дева, – не сдавалась Вера. – И всю жизнь ею останется. Потому что не вышла замуж за любимого человека.

Я махнул рукой. С женщинами спорить бесполезно. Тем более, когда они всегда правы.

На следующее утро меня разбудил пронзительный визг звонка. Я, продирая ил ходу глаза. И от всей души желая гостю всю жизнь мучаться бессонницей. Еле волоча ноги плелся открывать дверь.

На пороге стоял Лешка Китов. И в его руках лежал маленький колючий комок.

– Привет, старик! – заорал он. И схватил мою руку. И со всей силы ее затряс.

– Ты слишком поздно зашел, Кит, – вздохнул я. Подозрительно поглядывая на колючий комок. – Если бы ты заглянул чуть пораньше, я бы с удовольствием съездил тебе по шее.

И я от чистого сердца обнял своего товарища.

– Я слышал, вы тут живой уголок организовали? – и Кит хитро подмигнул. – Я с радостью вступлю в общество охраны живой природы, – и он протянул мне ежа.

Я почесал за ухом.

Мы сели на полу, поскольку лучшего места я Киту не мог предложить в своей берлоге. От которой он, кстати, пришел в восторг. Мы пили кофе. И курили. А в углу копошился еж, искоса поглядывая на мышку Шуру.

А Кит в это время заливал о том, сколько девчонок упало в обморок при виде красавца-Кита на пляже Черного моря. И сколько из-за него утопилось. Я всем своим видом показывал, что верю. И искренне жалею бедняжек-утопленниц. Впрочем, Кит за этот месяц отсутствия, действительно, изменился. Нет, он не вырос. Не поправился. Но в нем появилось что-то взрослое. Уверенное, что ли. То ли во взгляде. То ли в жестах. Мне трудно было угадать. А, возможно, просто южный загар придавал ему привлекательность. Кит никогда не был красавцем. Но почему-то никогда и не знал отбоя от девчонок. Возможно, потому, что он был слишком болтлив.

– Ну так вот, старина, – Кит ерзал на полу, не зная, куда подевать ноги. Казалось, он вот-вот их забросит за шею. – И она мне говорит. А грудь у нее – во! – и он показал невероятных размеров грудь. – И беленькая, беленькая. Как русалочка…

Я хотел было заметить, что русалки не обязательно беленькие. Но в этот момент распахнулась дверь комнаты. И на пороге появилась сонная Вара о короткой ночной рубашке.

Кит заткнулся на полуслове. И вытаращил на нее свои круглый черные глаза.

– И что русалочка? – нараспев протянула Вера. И зевнула, даже не удосужившись прикрыть рот ладонью.

Я по инерции зевнул за ней.

– Чего раззевались? – не зная, что сказать. Выдал самое умное Кит.

– Ты любишь русалок? – Вера с любопытством рассматривала с ног до головы Кита.

И тут я заметил, что они ужасно похожи. Как брат и сестра.

– Это Кит, Вера. Лешка Китов, – представил я своего товарища.

Кит приподнялся. И изобразил что-то похожее на поклон. При этом его взгляд не отрывался от ночной сорочки Веры.

Вера бесцеремонно уселась рядом с нами на пол. И поджала под себя голые ноги. И хлебнула кофе с Лешкиной чашки. И тут она заметила ежа. Ее вишенки округлились еще больше. Она завизжала. И бросилась к колючему комочку.

– Боже! Какая это прелесть! Откуда это чудо?

– Это вам, – Кит, как дурак, по-прежнему продолжал стоять. И не переставал время от времени кланяться.

– Мне? Какая прелесть, – голосила по-прежнему Вера, прыгая возле ежа. – Он, наверно, голодный. Ты же, Костя, не додумаешься покормить бедное животное. Тебе все равно, даже если он погибнет от голода, и она укоризненно посмотрела на меня, как на изверга. Кит удостоил меня тем же укоризненным взглядом. Словно единственной моей миссией на земле была кормежка ежей.

– От тебя ничего путного не дождешься, Лоб, – и Вера выскочила за дверь. И через минуту она появилась в дверях с пригоршней шоколадных конфет.

Кит смущенно закряхтел. Видимо, желая держать речь. Но так ничего из себя толкового и не выдавил. Кроме как:

– Вообще-то… Как бы это… Но я бы не стал… – и что-то в этом роде.

– Вера, – наконец нашелся я. Когда она уже присела на корточки. И протягивала бедному ежу кучу конфет.

– Вера, ежи не едят шоколада.

Вера недоверчиво на меня взглянула. И машинально убрала руку.

– Это правда, Вера. Разве я тебе когда-нибудь лгал? Они любят молоко… – я запнулся.

– Грибы, – робко поддакнул мне Кит.

– Ягоды, – вспомнил я.

– Чушь! – перебила Вера наши интеллектуальные упражнения на тему, что любят ежи. – Чушь! Все на свете любят шоколадные конфеты, а ежи нет? Вы меня разыгрываете, мальчишки! Вот ты, Лоб, любишь шоколад?

Я не возражал.

– А ты, Кит?

Кит не возражал тоже.

– А чем ежи хуже вас?

На это глубокое замечание мы тоже не нашли ответа. А Вера протянула конфеты ежу. И каково было наше удивление. Когда он их все слопал. До одной!

– А вы говорили! – торжествовала Вера. – Какие же вы глупые, мальчики!

В этом я уже почти не сомневался.

С этого дня мы дружили втроем. Втроем таскались на пляж. Втроем изредка заглядывали в бар. Где Вера научила нас любить кофе с коньяком. Втроем торчали в беседке, во дворе. Где Кит нам напевал свои веселые песни. Которые он каждый день умудрялся придумывать. Когда Вера узнала, что Лешка к тому же поэт. Восхищению не было предела. Она ощупала Кита с ног до головы. И даже приказала открыть рот. Чтобы осмотреть зубы. Она впервые в жизни видела поэта. И, по-моему. Киту посчастливилось стать единственным в мире поэтом. Чьи стихи она удостоила своим вниманием.

– Здорово, Лешка, – хлопала она в ладоши. – Спой еще.

И Кит пел. И песни Кита были такие же веселые, ясные и добрые. Как сам Кит. Наверно, кож и сама Вера.

Тетя Шура не очень-то восторгалась дружбой Кита и Веры. С отцом она в знак протеста перестала здороваться. А Кита она вскоре определила на летнюю работу. Чтобы он поменьше бывал в обществе этой беспутной девки. Так что Кит вынужден был своим горбом зарабатывать себе на хлеб в последние летние денечки. Что его, безусловно, мало радовало. А мы с Верой по-прежнему валяли дурака. А я учился со всем не присущим мне старанием любить жизнь. И все-таки случилось такое. Что заставило меня усомниться в прелестях жизни. И в прелести жизненной философии Веры.

Мы, как всегда, валялись на пляже. И безжалостно отдавали свое тело на растерзание солнечным лучам. С чем они успешно справлялись. Вера невозмутимо стянула с себя верхнюю полосочку купальника. И я нахмурился:

– Оденься, – и в этот момент, как я почувствовал, был ужасно похож на своего отца.

– Как ты похож на своего отца, Лоб. Такой же зануда, – сказала Вера, не думая мне повиноваться.

Я искоса поглядывал на ее тело.

– Что ты шпионишь, – рассмеялась Вера. – Можешь смотреть открыто. Я не возражаю.

– Вера, – начал я и от волнения сглотнул слюну. – Вера, я всегда считал, что женщин можно любить исключительно за целомудренность.

– Откуда ты выкопал такую чушь, Лоб? – и Вера чуть приподнялась на локтях.

Я зажмурил глаза.

– Я читал много книжек, Вера.

Вера взяла меня за руку. И провела ею по своему телу. Тело было горячее. И я обжег руку. И отдернул ее.

– Ты еще очень маленький, Лоб, – вздохнула Вера, – мы смотрим глазами. Кушаем ртом. Слышим ушами. Так? Без этого нам плохо, так? Не слыша, не видя…

Я кивнул, плохо соображая.

– Природа – умница, Лоб. Поверь, она умнее тебя. И всех вместе взятых книжек. Она знала, что делала. И ей обидно, что многие не пользуются ее выдумкой только потому, что этому препятствует какая-то мораль. А мораль придумали люди, Лоб. С таким же успехом они могли придумать другую мораль. И третью. Разве не так? Существует одна-единственная на свете мораль. Усвой ее раз и навсегда, Лоб. Это мораль от природы. И все от природы инстинкты нужно использовать по назначению.

Честно говоря, я не ожидал от Веры такого выстроенного монолога. И я захлопал от удивления ресницами. И уже смелее посмотрел на ее тело.

– Это красиво? Тебе нравится?

Я, как баран, послушно мотнул головой.

– Мне тоже. Тогда смотри!

Честное слово, она была не хуже любой картинки в музее. И не меньше доставляла удовольствия.

– Ты язычница, – сказал я, чтобы перебить неловкое молчание.

– Не знаю, – пожала плечами Вера. – Я не придумываю названия моим мыслям. Это просто мои мысли. Наверно, и не только мои.

Вера вновь упала на горячий песок. И подставила лицо к солнцу.

– Костя, – сказала она тихо, – ты успокоился?

– Да, Вера, – тоже тихо ответил я.

– Костя, как ты думаешь, на солнце живут люди? – и она, прищурившись, посмотрела на солнце. И из ее глаз от яркого света потекли слезы.

– Это невозможно, Вера.

– Ты в этом уверен?

– Уж в этом я точно уверен, поверь мне.

– А мне кажется ты и теперь ошибаешься, Лоб, – упрямо сказала Вера. – Ты знаешь, я часто вижу на нем маленьких человечиков. Конечно, по вечерам, когда оно не так сильно светит.

И когда на него можно смотреть без слез, – и Вера вытерла слезы маленьким кулачком.

– Этого не может быть, Вера. – Солнце – это раскаленный шар. Солнце – это огонь. Ты бы смогла жить в огне? – попытался я объяснить как можно популярнее.

– Это ты не сможешь. И я, – вздохнула Вера, вновь не поверив мне. – У нас кожа такая. А у них совсем другая. Он не горят. Честное слово, я их там видела, Костя. Ты мне веришь?

– Верю, Вера, – ответил я совершенно искренне. И погладил ее по плечу.

Мы замолчали. И я не заметил, как он появился. Я открыл глаза. И увидел его. Сидящего на корточках возле Веры. Он был высокий голубоглазый и усатый. И улыбался так, словно весь мир непременно ему должен улыбаться в ответ.

– Рита, как я рад тебя здесь встретить, Рита, – продолжал нагло улыбаться он, не удостоив меня даже вниманием.

Мое тело напряглось. И я сжал кулаки.

– Это Вера. Вы ошиблись. Это Вера, молодой человек, – сквозь зубы процедил я, готовый вот-вот ринуться в бой.

Он расхохотался.

– Я допускаю, что ты забыла меня, – он даже не повернулся в мою сторону. – Забыла мой телефон, мой дом. Но я никак не ожидал, что ты забудешь свое имя, Рита.

Вера лежала не шелохнувшись. Уткнувшись носом в раскаленный песок.

– А это твой паж? – и он небрежным жестом указал на меня, даже не взглянув.

Я протянул Вере полосочку купальника. Но он перехватил ее.

– Я сам. Ты мне позволишь?

От возмущения я не находил слов. И посмотрел на Веру. Предчувствуя, как она саданет его по цветущей физиономии.

– Разве я тебе в чем-нибудь отказывала? – вдруг промяукала Вера. И приподняла голову. И посмотрела на этого жлоба маслянистыми глазками. И напомнила мне в этот миг хорька.

Он ловко завязал полосочку купальника. И протянул руку. Вера встала.

– Вера, – зашептал я, – ты что, Вера! Опомнись! Ты куда, Вера!..

– Ты такой маленький, Лоб, – только и успела ответить мне Вера, явно ничего не соображая. А ее маслянистые глазки в этот момент расплывались во лицу, фигуре этого усатого мерзавца.

И они скрылись в осиновой роще.

Я заплакал. Мне было очень больно. Я давно не испытывал такой обжигающей боли. Во рту у меня пересохло. И трудно было дышать. И я не стыдился своих слез. Я знал, что они оправданны. Мир вдруг показался таким бессолнечным. И в нем копошатся одни мухи. И все они с лицом Веры. Вот оно наслаждение жизнью. Вот она – мораль природы. Сквозь слезы думал я. А предательство – разве не инстинкт природы? А воровство? А убийство? Такими природными инстинктами можно оправдать все, что угодно. Ты не права, Вера. Это не природа. Это человек. И его инстинкты – это его мораль. И чем она лучше придуманной? И покоряться им – это далеко не любить жизнь. Это извращать жизнь. Извращать чувства. Извращать в конце концов саму природу. Которую ты так любишь, Вера. И которую, как оказалось, ты совсем не понимаешь…

– Боже! – Вера крепко прижала мою голову к своей груди. – Боже, Костя! Ты плачешь, Костя! – она гладила мои волосы.

И я почему-то не вырывался. Мне вдруг так захотелось, чтобы какая-нибудь женщина утешила маня. Чтобы вытерла мои слезы. Взлохматила мои волосы. Мне захотелось женских прикосновений. И женского тепла. Которых я не знал с тех пор, как умерла моя бабушка.

– Успокойся, мой славный мальчик, – шептала Вера. – Посмотри, как хорошо! И запах… Ты слышишь? Это запах речных лилий. Ты мне их достанешь, правда? А я тебе принесла земляники.

Вера отпустила меня. И разжала кулак. На ее ладошке размазались раздавленные красные ягоды. Она протянула руку к моим губам. И я языком слизал сладкую мякоть.

– Вкусно, правда вкусно, Костя?

И я только теперь заметил, что ее короткие волосы взбились. И на левом плече – синяк.

Я, как ошпаренный, отскочил в сторону.

– Ты… Ты… – на моих губах появилась слюна. – К черту, твое солнце! И твоих человечков! Их нет! Поняла, нет! Жизнь можно любить только тогда, когда знаешь, что в жизни есть преданность. А не предательство! Любовь, а не… – и я запнулся.

– Ну, продолжай, Лоб, – и она сощурила свои вишневые пуговки.

– И я знаю, что такое хорошо. И что такое плохо, – уже как можно спокойнее продолжал я. – И я знаю, что существуют критерии добра и зла. Правды и лжи. А все остальное – это демагогия. Оправдание для таких распущенных девок, как ты. Ты знаешь, моя воля. Я бы тебя ударил, – и по моим глазам она поняла, что я не лгу.

– Ну так ударь! Ударь, Костя.

Я помотал головой.

– Я не сделаю этого. Кроме презрения я ничего к тебе не испытываю. Даже ненависти. Ты просто для меня продажная девка, – повторил я слова бабушки, которые она не раз бросала в адрес моей матери.

– Нет, Лобов-маленький. Я все делаю от чистого сердца. И никогда в жизни не продавалась, Лоб.

– Это не оправдание, Вера. Твое сердце не может быть чистым. Я в это не верю. И об этом я сегодня же расскажу отцу. Я должен это сделать, Вера.

Я решил, что Вера испугается. Но ошибся. Они равнодушно отнеслась к моим словам.

– И чего ты добьешься, Лоб?

– Я добьюсь, чтобы ты не жила с ним.

– Ну и что? Ведь от этого будет хуже только ему, Лоб. Уж мне-то поверь. Вряд ли сейчас он бросит меня, Лоб. Еще не пришло время. Без меня пока он никак не обойдется. Ты знаешь, он даже простит меня. Но знаешь, как он будет мучиться? А, Лоб? Ответь? Ты знаешь?

Я опустил голову. Я это уже знал. И мои слезы по сравнению с будущими слезами отца теперь мне казались просто водой из-под крана.

– Если хочешь, я сама могу это сделать, Костя. Если ты хочешь. Но поверь, я люблю твоего отца. И не хочу причинять ему боль.

– А этот, – сквозь зубы процедил я. – Этот… Усатый…

– Это затмение, Лоб. В природе часто бывает затмение. И не нам управлять ею, ты согласен? Мне когда-то так было здорово с этим парнем, Костя. А сегодня… Жара, речка, солнечные человечки… Ты, – Вера задумалась. И тут же встрепенулась. – И, безусловно, природа. Мне так было здорово, Лоб.

– Замолчи!

– Ты считаешь, было бы правильно, если бы я его прогнала? И всю жизнь жалела об этом? А сегодня ночью, рядом с твоим отцом, наверняка бы не сомкнула глаз, мечтая о нем? Разве этим я бы не предала твоего отца? Но все прошло, – Вера улыбнулась.

– Это, как вздох, Костя. Но тебе трудно понять. Ты такой маленький.

Меня внезапно вдруг осенила мысль.

– Послушай, Вера, а как тебя зовут?

– Вера, – она взяла меня за руку. И крепко пожала ее. – Меня зовут Вера. Ну, пойдем?

И она пошла впереди меня. Босая. Худенькая. По-прежнему верящая в солнечных человечеков.

– Вера, – окликнул я ее.

Она удивленно оглянулась.

– Ничего не нужно говорить отцу, Вера. Я его тоже люблю.

… Именно в этот солнечный день. Под палящим солнцем. Среди солнечных человечеков. Я понял, что наступило мое совершеннолетие.

Этим же вечером отец, ни капельки не стесняясь меня. Целовал Веру. И шептал ей:

– Столько сразу неудач, девочка моя. Только ты. Если бы не ты. Я бы не выжил. Они давят на меня. Откуда в людях столько зависти. Злости. Откуда? И кто дал им право копаться в моей жизни… Девочка моя. Только ты… Если бы не ты, я бы не выжил.

Вера гладила отца по голове, как недавно меня. И говорила мягким грудным голосом:

– Ну что ты, мой славный Лобов. Люди не стоят того, чтобы из-за них так печалиться. Уж мне-то поверь. Все так хорошо, Олег. У тебя есть я, твой мальчишка. Разве этого мало, Олег? Ведь все так хорошо. Уж мне-то поверь…

И отец верил. Впрочем, как и я. В этот же вечер я убедился, что в жизни чаще спасает ложь. А не правда…

Так иди примерно так проходило мое последнее беззаботное лето. Тетя Шура по-прежнему не здоровалась с отцом. Отец по-прежнему вкалывал в своей лаборатории. А я по-прежнему впитывал в себя, как в губку, жизненную философию Веры. Правда, я все чаще стал замечать. Что Вера уже не с такой радостью бросается по вечерам отцу на шею. И в ее радости есть что-то фальшивое. натянутое. И вечерами она все чаще засиживалась с нами в беседке. Или где-то шлялась с Лешкой Китовым в поисках бабочек, которые они почему-то решили коллекционировать вместе. Впрочем, я не был на них в обиде. К бабочкам я всегда оставался равнодушным с детства. А когда представлял, что они в недалеком прошлом – и вовсе гусеницы. Так испытывал даже некоторую благодарность, что они не взяли меня в свою команду. Отца, по-моему, эта нездоровая тяга к бабочкам не беспокоила тоже. И охлаждения Веры он не замечал. А я и не пытался ему намекнуть на это. Отец был счастлив. И мне этого было достаточно. И если Верина ложь ему приносила только покой и радость. Я ничего не имел против. Тем более я успокаивал себя тем, что они скоро укатят на юг. А там – море. Жара. Солнечные человечеки и… И, конечно, природа. И, конечно, все образуется.

Кит ворвался ко мне в комнату. И топая ногами. И размахивая руками. Заорал прямо с порога:

– Старик!!! Неужели ты забыл, какой завтра день!

Я флегматично пожал плечами. Давно зная, что он имеет в виду.

– День? Ты спрашиваешь, какой завтра день?

– Ну! Ну! – торопил меня Кит. – Напряги свой лоб.

– День как день, – отвечал я, старательно демонстрируя, как я умев напрягать лоб. – А что? Разве завтра передают дождь?

Возмущению Кита не было предела.

– И это мой друг! Вы слышали! Это мой лучший товарищ и друг! – и Кит почему-то обратился к спящему ежу, ища у него поддержки. Но еж проигнорировал его вопли.

– А-а-а, – протянул я. – Кажется что-то припоминаю.

– Наконец-то, радостно вздохнул Кит.

– День охраны природы и памятников! – заключил я. – Вы с Верой организаторы, не так ли?

Кит почему-то смутился.

– При чем тут Вера? Мы, действительно, с Верой любим живую природу. Не в пример тебе, варвару. И насобирали, между прочим, целую коллекцию бабочек, – отчитался передо мной Кит.

– А я и не подозревал, что бабочкам легче летается по вечерам, – абсолютно без задней мысли ляпнул я.

Кит как-то съежился. И направился к двери.

– Да, кстати, – он оглянулся у выхода, – в общем, мне завтра стукнет семнадцать. Придешь? Жаль, что ты об этом забыл.

Я приблизился к Киту. И положил руку на его плечо. И чуть его сжал.

– Ну что ты, Лешка. Разве можно забыть дату рождения великого мастера слова?

– Нельзя, – согласился со мной Кит. – Кстати, для тебя я тоже кое-кого пригласил. Так что скучать не придется.

И только я попытался раскрыть рот. Как Кит хлопнул перед моим носом дверью. И я так и остался стоять с открытым ртом, размышляя о чуткости и заботе моего верного товарища.

На следующий день отец. Вера и я бодро шагали поздравлять Лешку Китова. Я не переставал мысленно восхищаться предстоящей компанией. Ну, я – это еще понятно. Я – закадычный друг Кита. Вера – тоже куда ни шло. Вместе охотятся по вечерам за бедными насекомыми. Вроде как бы – подружка. С отцом – посложнее. Он к Киту никакого отношения не имеет. Особенно по возрастным показателям. Но он – как-никак друг Веры. Значит, получается – при ней. Отец Кита дядя Витя – в командировке. Но тетя Шура ни в какие командировки не собиралась. Хотя, насколько мне известно, родителей ни дни рождения отправляют подышать свежим воздухом. Иди в кино. Но, если останется мой отец, судя по всему, тетя Шура никуда прогуливаться не собирается, ибо…

На «ибо» я споткнулся. И пенял, что можно сломать голову, вычисляя родственные связи гостей.

Как я и предполагал, у тети Шуры даже и мысли не возникло дышать свежим воздухом. Иди пойти в кино. И выглядела она потрясающе. И я впервые задумался, почему отец так легкомысленно ею пренебрег. Высокая, белокурая. Очень пышная. И очень яркая. Вера по сравнению выглядела общипанным цыпленком.

– Вы прекрасны, – выдохнул я, и поцеловал руку тете Шуре.

Тетя Шура покраснела и победителем взглянула на отца.

Отец, как осел, мялся в дверях. И виновато улыбался.

– У тебя очень вежливый мальчик, Лобов, – сказала она отцу. И смущенно поправила цветастую юбку. – Не в пример моему оболтусу.

А оболтус в это время раздавал поклоны налево и направо. Принимая благодарно подарки.

– Это тебе, старик, – буркнул я. И неловко всунув ему в руки китайскую удочку. – Ты же любишь животный и растительный мир. Бабочки скоро смотают на юг. А рыбок и зимой можно ловить.

Кит запрыгал от радости:

– А ты не дурак, Лоб, – и он меня крепко обнял. – Правда, я не умею ловить рыбу…

– А я умею, – ненароком заметила Вера. Облизывая пальчик от крема. Который она украдкой умудрилась слизать с торта.

– Особенно золотые рыбки, – я ей хитро подмигнул.

Кит меня увел в сторону.

– Сейчас она придет.

– Кто?

– Ну, кто-кто. Неужели не помнишь? Не сидеть же тебе здесь целый вечер, как дураку.

Я хотел было заметить, что никогда не чувствую себя дураком. Но Кит не дал мне раскрыть рта.

– Она очень ничего, кстати. Новенькая. Будет с нами десятилетку заканчивать. Усек? А все новенькие – ничего.

– Потому что новенькие, – согласился я.

– Вот именно! Для тебя же старался! – уже на ходу крикнул Лешка, потому что в дверь позвонили.

А я так и не понял, почему он так старался для меня. А для себя почему Кит не соизволил никого пригласить? Или ему нравится сидеть, как дураку, одному? Или Кит проявил истинное джентльменство? Но искать отрет на эти вопросы у меня не было никакого желания.

Она появилась на пороге комнаты. И первое, что бросилось в глаза. Это длиннющая толстенная коса. Я даже присвистнул от удивления. Такое мне удалось повидать разве что в сказке в глубоком детстве. И я не без удовольствия подумал. Что не плохо бы ее дернуть пару раз за косичку.

– Меня зовут Оля, – и она смущенно улыбнулась. И протянула Киту книжку.

А я украдкой заглянул на обложку. И прочитал, даже в уме, чуть заикаясь: «Альберт Камю». Да, это были далеко не сказки. И я еще раз присвистнул на всякий случай.

– Ты что, вместо соловья сегодня будешь? – перебил мой художественный свист Китов. – Это Лобов. Костя Лобов. Можно просто Лоб, – представил меня он. И как-то ехидненько подмигнул мне.

Оля протянула мне руку. И я ее дружески пожал. И подумал не без раздражения, что уж кем-кем, а дураком быть сегодня не придется точно. Поскольку, судя по всему, придется целый вечер выслушивать с умным видом лекцию об экзистенциализме. Что меня далеко не прельщало. И мои предчувствия оправдались.

– Я очень увлекаюсь экзистенциализмом, – первое, что сказала мне Оля. Усаживаясь рядом со мной. И слово она выговаривала без единой ошибки. Что меня окончательно убило.

Зато Вера, услышав это. Округлила и без того свои круглые вишенки. И открыла рот.

– Что ты сказала? – чуть заикаясь, переспросила Вера.

– Чем ты увлекаешься, девочка?

– Экзистенциализмом, – невозмутимо повторила Оля, словно оно для нее то же самое, как сказать: «мама мыла раму».

Тетя Шура была в восторге. А отец, как я заметил краем глаза, недовольно поморщился.

– Ничего себе! – выдохнула Вера, с удовольствием потягивая уже второй бокал шампанского. – Я и не подозревала, что на свете существуют такие идиотские слова. Это что – из области спорта?

На личике Оли выступила снисходительная ухмылочка.

– Это из области философии.

Я взглянул на Кита с ненавистью. Кит пожал плечами. И развел руками. Кит ни о чем подобном не догадывался и в помине.

А потом мы танцевали. Тетя Шура сидела рядом с отцом. И всем своим видом показывала, что танцы – это для молодежи. А не для них – стариков. Удивительно, они тогда действительно казались стариками.

Отец сидел нахмурившись. И не отрываясь наблюдал за Верой. Которая в это время дурачилась с Китом. Они прыгали. Свистели. Разве что не кувыркались. И отец, по-видимому, впервые осознал разницу в возрасте.

– Мы тоже так когда-то плясали, помнишь, Лобов? – и тетя Шура чокнулась с отцом рюмкой.

– Мы так не танцевали, – хмуро ответил отец.

– Правильно, Лобов! – радостно воскликнула тетя Шура. Ее глаза блестели о шампанского. На щеках выступил яркий румянец. Нет, определенно в день рождения своего оболтуса она выглядела неотразимо.

– Мы совсем из другого времени, Олег. Неужели ты так этого и не понял. Совсем из другого.

– Время одно, Шура, – грустно улыбнулся отец. – Оно одно и оно неделимо.

– В этом вся твоя жизненная ошибка, Олег, – тетя Шура ближе придвинулась к отцу и взяла его за руку. – Ты никогда не ориентировался во времени. И из-за этого, считай, проиграл.

Отец не убирал рук и не смотрел на тетю Шуру. Она его совсем не интересовала как женщина. Но с ней можно было поговорить. Ну если не об экзистенциализме. То о жизненной философии – точно. И это в ней отец высоко ценил.

– Ты всегда стремился к невозможному, Лобов. Ты всегда старался сочетать абсолютно несочетаемые вещи. И ты никогда не делил время. Ты, я, Витя – это наше время. И мы повязаны в нем. До конца жизни. Твой, сын, мой оболтус, Вера – они будут повязаны в своем.

Отец не отрываясь смотрел на Веру. Она ему подмигнула. И показала язык.

– Шурочка, если в жизни все буквально рассчитать по мелочам. На этом можно споткнуться. Неожиданность – это дар жизни. И Она бывает. Очень часто. Ведь ты не станешь отрицать… – сказал уже чуть заплетающимся языком отец.

Я уже не слышал, что станет отрицать или не отрицать тетя Шура. Потому что мы с Олей двинулись танцевать.

Я осторожно погладил Олину косу. Она удивленно на меня посмотрела.

– Мне нравится, – от чистого сердца признался я.

Оля отвела взгляд.

– Жаль, что я не знала раньше, что существует школа с литературным уклоном. А что – у вас все писатели и поэты?

Я пожал плечами.

– У нас все просто очень любят литературу.

– Если в жизни ничего не добьешься – это ужасно. Это крах, – продолжала нудеть Оля. – Я не хочу быть неудачницей. А ты, Костя?

Я вновь пожал плечами в ответ.

– Я не думал об этом. Как получится. – Значит ты уже потенциальный неудачник. А вообще-то, все в жизни так сложно.

Я хотел было спросить, что все-таки сложно. Но раздумал. На секунду представив, что придется выслушивать ответ. И я от нечего делать стал пялиться на Веру. Которая продолжала дурачиться с Китом. И громко хохотать на весь дом. Я невольно улыбнулся. И перехватил взгляд отца на Веру. И впервые в моей голове промелькнула догадка, насколько мы похожи с отцом.

Я кое-как ускользнул от Оли. И бухнулся на диван. И закрыл глаза. От выпитого шампанского голова шла кругом. И как в тумане пронеслись слова тети Шуры.

– И всю жизнь любить одного человека, Лобов, – сквозь пьяные слезы довольно громко проговорила тетя Шура. Хотя, видимо, ей казалось, что она шепчет на ухо. – Это наказание. Но тебе этого не понять. Ты столько раз в жизни любил. Ты счастливчик.

– А мне казалось, что всю жизнь я любил одну женщину.

– Один тип женщины, – поправила его тетя Шура. – И от этого ты проиграл тоже.

– А в чем ты выиграла, Шура?

– Во всяком случае у меня есть нормальный дом. Если хочешь – мое убежище. А что у тебя, кроме сына? Которого ты не щадишь. Приводишь в дом девку…

– Перестань, – окрикнул отец, – и как я представил сквозь туман – зажал ей рот. Или просто сжал до боли плечо.

– Она ведь тебя не любит, Олег! – не унималась тетя Шура.

– Неужели ты так и не понял, что любовь – это совсем другое.

– Любовь – это любовь, – уже спокойнее ответил отец.

– Если она есть – значит это любовь.

В этот момент трагедии я приоткрыл слипшиеся глаза. И поймал на себе взгляд Веры. Она мне говорила жестами, чтобы я шел за ней на балкон. И показывала сигареты.

Я с трудом поднялся. Встряхнул головой. И послушно направился к Вере.

Вера стояла на балконе. И, опрокинув голову вверх, улыбалась.

– Правда хорошо, Костя? И так все просто.

Я кивнул, вспомнив, как Оля твердила о жизненных сложностях.

– И такая дурочка эта Оля. Правда, Лоб?

– Как сказать, Вера. Они много знает. В отличие от тебя. Вот и все, – я почему-то решил позлить Веру, забыв, что этим Веру не разозлишь никогда.

– Вот именно! – захохотала Вера. – А тебе иногда не приходит в голову, Костя. Что те, кто действительно много знают, чаще всего молчат? Для них это естественно. Нормально, что ли. Как пить, спать. То же самое – знать. Ведь ты постоянно не твердишь о еде? Правда, Лоб?

Я промолчал.

– Но у нее замечательная коса! – Вера встряхнула своей короткой стрижкой. – Из-за косы. Только из-за одной косы в нее можно влюбиться. Да, Костя?

А я словил себя на мысли. Что в последнее время невольно стал сравнивать всех женщин с Верой. И никогда мне не удалось сравнить. Потому что лучше Веры я пока никого не встречал. И мне почему-то захотелось об этом сказать вслух. И я почему-то об этом промолчал.

– Почему ты молчишь, Лоб?

– Может быть, и влюбился, Вера, – неожиданно для себя сказал я.

Вера этого не ожидала тоже. Она вздрогнула. И посмотрела мне прямо в глаза.

– Но ведь у тебя еще никого не было. Да, Костя? – и не дожидаясь ответа, добавила. – А у Кита? Как ты думаешь, у Кита кто-нибудь был?

Я улыбнулся.

– Если бы кто и был. Будь уверена. Он бы непременно об этом сказал.

– Тогда почему он это не сделал? – выпалила Вера. И тут же осеклась.

Я нахмурился.

– Ты о чем, Вера?

– Я так… Просто… Просто мне показалось… Разве… Разве ты ничего не заметил? Он как-то изменился, что-то новое появилось в его лице.

– Нет. Я ничего не заметил. Каким был оболтусом. Таким и остался, – почему-то с удовольствием повторил я слова тети Шуры.

– Пойдем, потанцуем? – и не успел я опомниться. Как Вера за руку меня втащила я комнату. И положила мне руки на плечи. И прижалась щекой к моим ключицам. Я невольно сжал ее острые лопатки.

– Вера, – прошептал я еле слышно. Но она услышала.

– Что? – Да так, – и я чуть ослабил руки.

– Ты такой длинный, Лоб. И так похож на Лобова.

– Это плохо, Вера?

– Не знаю. Но в Олю ты все равно влюбишься.

Я засмеялся.

– Я не люблю экзистенциализм, Вера.

– Это не имеет значения. Можно влюбиться в девушку. А не в экзе… – и Вера запнулась. Выговорить это слово было выше ее сил.

И я не выдержал. И задержал дыхание. И приподнял ее. И крепко-крепко прижал к себе. И закружился на месте. И тут же опустил ее на пол.

Все гости удивленно вытаращили на нас глаза. Лишь отец сидел не шелохнувшись. Низко опустив голову. И скрестив руки перед собой.

– Ты что, Лоб? – засмеялась Вера.

– А ты что, Вера?

– Мне хорошо.

– Мне тоже. А тебе бывает когда-нибудь плохо, Вера?

– Нет. Никогда. Жизнь нам столько преподносит сюрпризов. Что плохое отношение к ней – это оскорбление. И еще. Запомни, Костя. В жизни всегда есть замена. Слышишь, всегда! Что бы ни случилось! Какая бы потеря ни выпала на твою долю, Костя. Помни, что в жизни всегда есть замена. Только нужно уметь искать. Ты научишься искать, Костя?

– Я научусь любить жизнь, Вера…

Но Вера меня уже не слушала. Она выпорхнула из моих рук. И уже сидела перед отцом на корточках. И зажав его большие ладони в своих. Что-то шептала…

А вскоре они уехали на море. И мне стало невыносимо скучно. Кит реже заглядывал ко мне. Он почему-то моему обществу предпочел книги. По ночам в моей пустой квартире топал еж. И скреблась белая мышь. И разве что они как-то напоминали мне, что я не один в этом одиноком мире. И еще напоминала Оля. Неожиданно я подружился с ней. И потихоньку стал к ней привыкать. К ее монотонному голосу. К ее плавным манерам. Хотя, признаюсь, наша дружба была вначале не из легких. Увидев нашу квартиру, она ужаснулась. И от негодования встряхнула длиннющей косой. И тут же стала сгребать камни, палки, засушенные цветы и шишки в кучу. Чтобы выбросить. Но я ее остановил.

– Оля, – сквозь зубы выдавил я, – если ты притронешься к нашим вещам, Оля. Я тебя не пущу на порог. Запомни.

Она выскочила из квартиры, громко хлопнув дверью. И я про нее сразу забыл. И мне было приятно думать, что я оставил мир Веры неприкосновенным. Но на следующее утро Оля уже стояла в моих дверях.

– Хочешь, сходим в музей?

– Не хочу, Оля.

– А что ты хочешь?

– Свари мне кофе, Оля.

– Я не умею.

– А что ты умеешь?

Играть на скрипке.

– … О-о-о! – протянул я. Но уже почему-то не присвистнул.

– Хочешь послушать? – серьезно спросила Оля.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Поскольку с правилами хорошего тона я был знаком.

… Ее коса была заброшена назад. И ее хрупкие плечи давила скрипка. Ее голубые глаза смотрели мимо меня. И ее пухлые губы были сжаты. Под музыку я рассматривал ее. И она мне все больше нравилась. А, возможно, мне нравилась ее музыка. И как от выпитого бокала шампанского. Моя голова пошла кругом. И все поплыло перед глазами. Окно, длинная коса девочки Оли, ее скрипка, ее острые коленки. И я вскочил с места. И она прервала игру. И я схватил ее неумело за плечи. И со всей силы прижал к себе. И нашел ее губы. И сильно-сильно поцеловал. По-моему, слишком сильно. Потому что она вскрикнула. И прошептала:

– Больно.

И я опомнился. И отпустил ее. И направился к двери. И, открывая дверь, оглянулся.

– Ты прелестно играла, Ольга, – выдавил я. Она стояла, опустив скрипку. И опустив голову. И не смотрела на меня. И, по-моему, в ее глазах скапливались слезы. Я ни на секунду не забывал вкус моего первого поцелуя. Он не давал мне покоя по ночам. Я тысячу раз мысленно повторял его. Вспоминая мельчайшие подробности этого дня. И Оля постепенно вытесняла Веру из моей жизни. И мне показалось, что я влюблен. Каждое утро, я, как идиот торчал у ее окон. И ждал, пока она проснется. А потом мы вместе куда-нибудь убегали. Оля много говорила о литературе. Пожалуй, слишком много. Но я все это пропускал мимо ушей. Мои мысли были направлены в совсем другом направлении. Я частенько подумывал, где бы ее прижать. Но второй раз почему-то боялся на это пойти.

– Вот так, Лобов, – говорила она мне. – Я не понимаю этих людей. Абсолютно не понимаю. Вот мои родители. Это же можно сойти с ума! Ты представляешь! Тысячи людей живут не имея понятия о Кортасаре. Представляешь, насколько ничтожно их существование?

Честно говоря, я этого не представлял. Будучи уверенным, что Вера и не слышала о таком писателе. Но ее существование я никогда не посмел бы назвать ничтожным.

– Я сразу себе сказала, Лобов. Никаких детей! Ну, разве что в далеком будущем. В самом далеком. Когда хотя бы 90% будет достигнуто.

А я почему-то легко мог представить Олю, окруженную тремя, а то и четырьмя ребятишками. Она непременно растолстеет, не без удовольствия подумал я.

– Оля, и ты никогда не обрежешь косу? – спрашивал я.

– Что? – не понимала Оля. – А-а-а… Косу, – и она пожимала плечами. При чем тут коса, Лобов. Хотя я знаю, что все эмансипатки были стриженными.

– Не стригись, Оля, – жалобно просил я ее. И мне почему-то при этом хотелось добавить слова Веры: «Это единственное твое достоинство». Но моего ума хватало чтобы промолчать. И я вновь уносился в свои мечты. Где прижимал Олю в какой-нибудь темной подворотне. И до крови искусывал ее пухлые губы. В общем, я по уши был влюблен. И она, как мне казалось. Тоже была далеко не равнодушна ко мне. Хотя ее все чаще шокировала мое слишком равнодушное отношение к окружающему миру. А особенно – к своему будущему. Видимо, это и повлияло на наши дальнейшие отношения. И случилось это 1-го сентября. Когда я ее за руку, как маленькую притащил в наш класс. И посадил рядышком с собой. С этого дня ее интерес ко мне стал резко падать. Наверно потому, что возрос интерес всех ребят нашего класса к ней. Именно потому, что Оде посчастливилось стать новенькой. А новенькое всегда приятней на вкус. Даже, если оно не вкусно.

Со школы мы уже шли втроем. Я, Оля и Вовка Пьянов, ярый любитель экэестенциализма. И такой же строитель яркого будущего. Шансы мои упали до нуля. И я уже начинал искренне жалеть, что так мало уделял внимания современной зарубежной литературе. Про которую они без конца мололи. Начисто забыв про существование моей скромной персоны.

Возле Олиного подъезда я протянул ей желто-красный кленовый лист. И неестественно посвистывал какую-то неопределенную мелодию. Изображая беспечного парня.

– Олька, давай сходим в музей, а?

Оля с недоумением покосилась на кленовый лист. И даже к нему не притронулась. И глядя почему-то на него, а не на меня. Ответила, чуть откашлявшись.

– Лобов… Понимаешь, Лобов, – и она запнулась. – Пьянов мне сказал, что у него богатейшая библиотека зарубежного экзистенциализма. Ты же знаешь… Я от них без ума. Жаль… Мне очень жаль, что ты к ним остался равнодушен.

Кленовый красно-желтый лист качнулся в моей руке. И низко поклонился на прощанье Оле.

Дома я, лежа на поду, изучал потолок. И бубнил себе под нос какую-то прилипшую мелодию. Пожалуй, хуже мне никогда не было. И вообще кроме потолка я в тот день ничего не помню. Помню, что на потолке были трещины. Водяные подтеки. Я плохо помню, как я встал и вышел на балкон. И почему-то стал срывать последние осенние цветы, которые Вера называла услады. Я насобирал целую охапку этих пахучих цветов изумрудного цвета. А потом я не заметил, как очутился возле единого дома. И бросил цветы возле ее квартиры. И почему-то стал топтать со всей силы ногами. Они лежали на дырявом половичке. Истерзанные, испорченные изумрудные цветы. И очень сладко пахли. И мне почему-то вспомнилось, что именно так пахла Вера, когда я с ней танцевал, и я позвонил в дверь. И бросился вниз по лестнице. А потом не помня себя долго сновался по улицам. И наконец-то где-то около полуночи очутился в беседке.

– Успокойся, старик, – услышал я отчетливо единственную фразу Кита. А потом не слышал ни единого слова. Он, по-моему, что-то болтал о Вере, море, экзистенциализме и Олиной косе. Но подробностей я не слышал. И не запомнил, как очутился в своей квартире. На своем диване. И от усталости закрыл глаза…

И если бы утром не затрезвонил оглушительный звонок. Пожалуй, меня бы ждало будущее полного кретина. Но судьба распорядилась иначе. Она не позволила губить мою жизнь в безумной безответной любви, И никто так не умел распоряжаться судьбой, как Вера.

Утром она ворвалась в комнату. И за ней, как всегда, чуть смущенный, плелся мой красавец и умница отец.

– Боже! – всплеснула руками Вера, едва заметив меня. – Боже! Проспать такое утро могут только полные кретины!

– Я кретин, Вера, – безропотно согласился я.

– Ты слышишь, Лобов! – обратилась она к моему отцу, – Лобов, ты слышишь! Твой сын стоит на краю гибели!

– Лежит, Вера, – поправил ее отец.

Но Вера его не собиралась слушать. Она подскочила ко мне. И стала лихорадочно тормошить.

– Боже! И синяки под глазами! Лоб, ты совсем без нас опустился, Лоб!

Отец крепко обнял меня. И посмотрел в глаза.

– Костя, что-нибудь произошло?

– Ничего, – пожал я плечами. – Разве что наступила осень.

– Осень! Какая прелесть – осень! – и Вера причмокнула языком. – Лучшее время года. Да, Лоб?

По-моему, для Веры все времена лучшие. Но я ей не возражал.

И только тут я заметил, насколько шел Вере загар. Она еще больше напоминала шуструю шоколадную обезьянку. И в ее глазах прыгали шоколадные чертики. И от нее пахло морем, персиками, пальмами, папуасами и еще черт знает чем. К никогда не слышал, чтобы так вкусно пахла женщина. И я невольно вспомнил дорогие духи Оли. И меня замутило. И я, чтобы перебить неприятные воспоминания. Стал, как гончая псина, жадно обнюхивать Веру со всех сторон.

– Ты что, Лоб? – Вера непонимающе крутила головой. – Ты что делаешь? Или ты напал на след преступника, Лоб?

– Преступницы, моя славная девочка, – рассмеялся отец.

– Никто за всю жизнь не способен совершить столько преступлений, сколько ты совершаешь за одну… – и отец смущенно запнулся на слове «ночь». Вновь, словно впервые заметив меня. А я в свою очередь заметил, что он помолодел лет этак на десять. И уже скорее годился мне в старшие братья, чем в отцы.

Вера забросала меня персиками и ракушками.

– Слышишь, Костя, – и она приставила к моему уху огромную ракушку. – Слышишь? Шумит! – торжественно объявила она, впиваясь острыми зубками в сочный персик. И по ее подбородку растеклась мякоть. И я не выдержал. И лизнул этот сладкий сок на ее загорелом лице.

Отец погрозил мне пальцем. А Вера заговорщицки подмигнула.

– Интересно получается, – не унималась восхищаться она.

– Еще два часа назад я была в лете. И даже купалась от жары в море. А сейчас мы попали прямо в осень, под проливной дождь. Словно разные планеты. Словно не одна земля. Вы с какой планеты, Лобовы?

И не дожидаясь нашего ответа. Она распахнула гардины. И замерла от неожиданности. Заметив, что на балконе не осталось ни одного цветка.

– Цветы, – и страх мелькнул в ее шоколадных глазах. – Господи! Где мои цветы! Лоб! Отвечай же! Костя! Миленький!

– Я их бросил к ногам одной женщины.

Отец облегченно вздохнул:

– Ну это не страшно. Правда, Вера?

Вера нехотя кивнула. И с подозрением на меня покосилась.

– У этой женщины есть коса, Лоб?

– Есть, Вера, – я наконец поднялся с постели. И натянул штаны. – Этой косой она успешно рубит головы.

– Ну твоя, как я вижу, на месте, – заметил отец.

Я пощупал голову.

– Вроде бы – да. Хотя вчера я, по-моему, был без нее.

А потом мы долго гуляли с Верой по вечернему городу. И я говорил, говорил. И Вера слушала, слушала. И тогда я оценил еще одно, по-моему, самое ценное качество Веры. При всей своей энергичности, болтливости. Она, оказывается, умела удивительно слушать.

– Ты не любил ее, Лоб, – чуть приостановилась Вера. Когда я завершил свой длинный трагичный монолог. – Да, ты ее не любил, Лоб.

– Откуда ты знаешь, Вера. Если этого не знаю даже я.

– Знаю, Костя. На ее месте могла очутиться любая другая девочка. Совершенно любая. Для тебя важнее всего в этой истории был первый поцелуй. Тебе он очень понравился. Ведь раньше ничего подобного с тобой не случалось, правда? Вот видишь. То, что испытываешь впервые, не дает покоя, пока не повторится. Ты влюбился в первый поцелуй, Костя. Но не в нее.

– Это не имеет значения, Вера. Если это не дает мне покоя.

– Ах, Лоб, – Вера взяла меня под руку. И чуть сжала мой локоть. – Самое сложное в жизни – это просто к ней относиться. Я хочу, чтобы ты научился этому, Лоб. В жизни столько раз тебя будут бросать. Я хочу тебя научить бросать первым. Когда придет время.

– Разве можно угадать время.

– Можно! Конечно, можно! И время. И причину. Все можно угадать. И почувствовать. Тем более, что все повторяется. Разве что с другим человеком. Но переживания – те же, чувственность – та же, горечь расставаний – та же. Главное понять, что нельзя зацикливаться на одном человеке. Не одном городе. Может быть, даже на одной вещи. Посмотри кругом!

Я невольно оглянулся. Был вечер. Была осень. И крапал мелкий дождь. И пахло мокрыми листьями.

– Видишь, сколько кругом жизни, Лоб. Видишь? Сегодня она печальна. Ну и что? А завтра выглянет солнце. И все будет совсем по-другому. Переключись, Костя. Когда-нибудь тебе эта история покажется такой глупой. И уже любя другую женщину. Ты подумаешь, зачем я портил там много нервов из-за какой-то детской любви. А потом, прощаясь уже с новой подругой. Ты обязательно вспомни, что ты уже так когда-то прощался. И боль та же. И горечь та же. И прошло время – и прошла боль. И горечь тоже. Так стоит ли терпеть новую боль и новую горечь? если они обязательно пройдут. Научись переживать боль единожды, Костя. Повторение боли – это уже не боль. Это привычка. Избавься от нее. И больше не болей. Хорошо?

– Я постараюсь, Вера, – и я до боли сжал руку Веры.

Как ни странно. Но я, действительно, быстро избавился от этой болезни. И Оля меня скоро перестала интересовать. Разве что иногда. Когда я проводил пальцев по своим губам. Мне становилось трудно дышать. Вот, пожалуй, и все. И все чаще я удивлялся, что мог в ней найти. И Олю это явно задевало. Все свои умные реплики она говорила нарочито громко. И при этом косилась на меня. И наверняка с наслаждением думала, что нет предела моим страданьям. И пыталась на моем лице прочесть муки неразделенной любви. Но ничего подобного на моем лице не прочитывалось. Разве что скука и лень.

– Лобов, – как-то обратилась она ко мне, встряхнув своей длинной косой. – А те цветы, Лобов. Ну, помнишь? Помятые такие. Которые ты мне подбросил под дверь…

Я на нее недоуменно таращился.

– Не притворяйся, Лобов. Я их сразу же выкинула. Странные такие цветы. Я раньше таких не видела. Почему-то зеленые. Где ты их откопал? Ведь цветы не бывают зелеными.

– Удивительно, – начал я сквозь зевоту. – Ты любишь экзистенциализм. И не веришь в зеленые цветы.

– Ты о чем, Лоб? – не поняла меня Оля. – Зеленые цветы – очередная выдумка твоей неугомонной недоучки мачехи?

Упоминание Веры, особенно в устах Оли, меня окончательно взбесило. Я подскочил, как ошпаренный. И со всей силы дернул ее за косу. Она завизжала:

– Пьянов!?!

Пьянов тут как тут прибыл. Я сжал кулаки. Но со мной никто не собирался драться. Пьянов смерил меня презрительным взглядом:

– Мстишь, Лоб?

Я хотел было спросить: «За что? «Но вовремя сообразил, что лучше всего промолчать. Попробуй теперь докажи, что ты не осел. И что она первая ко мне приставала. Что мстила за равнодушие она, а не я. Но я уже отлично понял. Что до окончания школы за мной будет стоять клеймо безутешной неразделенной любви к Оле. А, возможно, и до конца жизни. Будут встречать меня однажды и сочувственно говорить: «А помнишь, как горячо ты любил Ольгу? «Ведь о жизненной философией Веры мало кто знаком. И мало кто может ей научиться. Всем почему – то кажется, что в жизни все случается один раз. Даже если случается десятый и сотый. И каждый раз – это должно быть или счастьем или трагедией. А не просто эпизодом жизни, которых у нее в запасе миллионы. И все почему-то считают, что при атом надо рвать на себе рубашку. Или лезть на стену. А не просто принять этот маленький эпизод твоей жизни. Принять. Пережить. И с улыбкой расстаться. И мысленно поблагодарить жизнь, что она тебя не выделяет. Но и не обделяет тоже.

Но у Веры оказался единственный способный ученик. Это я. Даже Кит почему-то не стал ее учеником. Почему – это для меня оставалось загадкой. Он как-то осунулся за последнее время. И все реже стал бывать в нашем доме. Встречались мы с ним в основном в школе. И обменивались незначительными репликами. Я как-то пытался с ним заговорить. Но у меня ничего не получилось.

И я успокоил себя на мысли. Если бы что-то и произошло у Кита. Он непременно бы мне растрепался. Значит, это просто усталость, занятия, дела, которыми нас нагружали в последнем классе все больше и больше.

В общем, эта осень прошла довольно мирно. И довольно счастливо. В общим – я был доволен. Потому что в нашем доме по-прежнему жила Вера.

И наступила зима. Мы с Верой часто катались на санках, к которым я не притрагивался вот уже лет пять. И играли в снежки. И лепили снежную бабу. И она почему-то всегда очень походила на Веру. И я знал, что наступит весна и снеговик непременно растает.

– А ты, Вера? – со страхом спрашивал я у нее.

– Даже если и так, – смеялись Вера, – ты дождешься следующей зимы. И вновь меня слепишь. Главное научись ждать. И главное – без боли.

Очень часто с нами бесился отец. И на его щеках с тех пор постоянно играл румянец. Словно мороз оставил на его лице свои следы навсегда. И все-таки нашему счастью приходил конец. Но я это пока не чувствовал. И только теперь понял, что это остро ощущала Вера. Она стала более сдержанной. И мне все чаще казалось, что в ее глазах прочитывалась скука. И я невольно вспоминал ее слова о необходимости менять людей, вещи, города и даже планеты. И от этих мыслей мне становилось не по себе. И как-то днем раздался телефонный звонок. Я поднял трубку. Приятный, даже слишком приятный голос вежливо попросил Наташу.

– Наташу? – рассеянно переспросил я. – Вы ошиблись номером, молодой человек. И я уже было собирался повесить трубку. Как неожиданно Вера выхватила ее у меня из рук.

– Алло! Алло! Да, да. Ну, конечно. Брат шутит. Он у меня такой баловник…

Я взглянул на Веру глазами самого сурового на свете брата. Она засмеялась. И указала мне на дверь. Я, не хотя, вышел. И ничего не спрашивал об этом звонке у Веры. И она мне ничего не объясняла. Больше звонки не повторялись. Но чувство тревоги не покидало меня.

Я помню наш последний разговор по душам. Мы сидели в прокуренной кухне. И не зажигали свет. И за окном падали ослепительно белые хлопья снега. Белые-белые на фоне темно-синего неба.

– Костя, – Вера затянулась глубоко сигаретой. И посмотрела за окно. – Как ты думаешь, Костя. Я еще нужна твоему отцу?

– Ну, конечно. Ты что, Вера. Отцу без тебя… Да отец… – горячо замахал я руками.

– Не спеши с ответом, Костя. Ему, конечно, будет без меня плохо. Но не настолько, чтобы жизнь показалась бессмысленной. Как раньше…

Не знаю почему, но я промолчал в ответ.

– Вот видишь. Ты очень умный мальчик, Лоб. Я тебя буду всегда помнить.

– Но ведь ты не собираешься уходить, Вера? – и я с мольбой заглянул в ее шоколадные вишенки. – Ведь еще есть я.

Вера провела ладошкой по моему лицу.

– У тебя уже растет борода, Лоб. Ты стал совсем взрослым, – и она поспешно убрала руку. – Ты замечал, Костя, как быстро надоедают вещи?

– Люди не вещи, Вера.

– Ты замечал, как часто меняется погода? Даже природа. И постоянством можно назвать только смерть.

– Но ведь люди тоже меняются, Вера. И один человек может измениться тысячу раз.

Вера неожиданно рассмеялась.

– Ну, не надо грустить, Лоб. Посмотри, какой ослепительный снег, – и она кивнула за окно. – Словно праздник. Ты любишь подарки, Лоб?

– Угу, – кивнул я.

– А я – обожаю, – и она облизнулась. – Подари мне на новый год подарок, Костя. Хорошо, мой маленький мальчик? – и она не выдержала. И обхватила мою шею руками. И со всей силы прижала мою голову к своей груди. И я уже который раз с головокружительной усладой вдыхал ее запах. На сей раз запах мороза, лимонов и новогодней елки.

Вера отпустила меня. И лукаво заглянула в глаза.

– Подаришь, Лоб?

– Я подарю тебе тысячу подарков, Вера! Каждый день у тебя под елкой будет лежать новый сюрприз.

– Здорово! – и она мечтательно закатила глаза. – А я вряд ли что-нибудь тебе подарю, Костя, – тут же с присущим ей откровением добавила она. – Я совершенно не умею делать подарки. Все время хочется подарить что-нибудь самое лучшее. Самое необыкновенное. Самое… А такого не бывает. И я вообще ничего не дарю.

– Мне не нужны подарки, Вера. Только не уходи от нас, – и я впервые прикоснулся губами к ее руке. И впервые почувствовал, какие у нее холодные руки. Наверно, потому, что ее тело было подобно природе. И чувствовало каждое время года. А сегодня была зима.

… А потом события пронеслись в бешенном темпе. Так, что я даже не успел опомниться. И что-то не успел понять.

На следующий же вечер к нам прибежала тетя Шура. Раскрасневшаяся, растрепанная. И как мне показалось, сильно постаревшая. Она заперлась в кухне с отцом. И что-то убедительно ему кричала в самое ухо. Я едва услышал отрывки ее фраз о каких-то письмах. И о какой-то чудовищной морали. Потом тетя Шура выскочила за дверь. Даже не кивнув мне на прощанье. А отец появился в дверях страшно бледный. И губы его заметно дрожали. И на его щеках уже не играл румянец.

И в это же время из комнаты вышла Вера. С маленьким чемоданчиком в руках. С каким когда-то пришла к нам в дом. Она приблизилась к отцу. И что-то хотела сказать. И даже приоткрыла рот. Но почему-то раздумала. И повернулась. И медленно направилась к выходу. Я застыл на месте. И молчал. Я потом часто думал, что помешало мне закричать. Вцепиться в нее. Остановить ее. Хотя бы сказать ей что-нибудь важное на прощанье. Но я по-прежнему стоял молча. Свесив руки. И таращась смотрел на нее. Она оглянулась. И на ее остреньком личике выступила виноватая улыбка. Я только потом понял, чего стоила ей эта еле заметная улыбка. А тогда я понимал, что мне необходимо предпринять что-то в этот момент. Но я не знал – что. И ничего не мог придумать лучшего, как схватить ежа. И как-то торопливо, неловко, словно чего-то боясь, сунуть ей в руки. Она благодарно взглянула на меня своими круглыми шоколадками. И вновь хотела что-то сказать. И вновь передумала. И я такой запомнил ее. С чуть приоткрытым ртом. Огромными каштановыми глазами, в которых прочитывалась вина и, по-моему, просьба о прощении. Она стояла в рыжей лисьей шубке. И напоминала невинного ребенка. И прижимала к своей груди колючий комочек. Мой единственный новогодний подарок Вере. Больше Веру я никогда не увидел. И никогда не смог забыть ее виноватых шоколадных глаз.

Дверь тихо щелкнула. И отец вздрогнул. И чуть сжал от боли кулаки. А я, прильнул лицом к стене. И плечи мои тряслись от беззвучных рыданий. Отец подошел позади меня. И крепко-крепко обнял.

– Ничего не спрашивай меня, мой мальчик. Ведь все было так хорошо. Правда? Давай больше никогда не будем говорить об этом. Мы так редко бывали с тобой вдвоем. Нам будет замечательно вдвоем, Костя. Мы будем ходить в кино и на рыбалку. Правда, все будет замечательно. Я обещаю…

Я повернулся к отцу. И, как маленький, прижался ж его груди. И спрятался не его крепкое груди от невыносимой печали, от колючих слез. Тем более Вера бы мне этого не простила. Она сочла бы мои слезы на свое поражение. Ведь я был самым способным и, наверно, единственным ее учеником…

И на этом я поставил многоточие. И задумался. Я понятия не имел, что дальше писать. Я писал о Вере. Но дальше в моей жизни не было Веры. Разве что я никогда не забывал ее уроки. И честно пользовался ее философией. И в дни. Когда боль подкатывала к горлу. Я не давал ей себя победить. Я заглушал ее. Заглушал иными событиями. Иными людьми. Иными городами. Но чаще всего – пером и бумагой. Я выливал эту боль на чистую бумагу. И она превращалась в буквы. И буквы лепили людей. И мои персонажи вместо меня переживали мою боль. И вместо меня тащили этот крест на себе. И избавляли меня от непосильной ноши. Даже смерть Кита. Моего лучшего товарища. Которого я искренне любил. Доже смерть Кита я пережил мужественно. Он бы тоже не простил мне моих слез. Он тоже понимал, что пинки от судьбы, так же, как и ее дары, нужно принимать. Только тогда можно отдать достойную дань жизни.

Я долго машинально стучал ручкой по столу. И ничего в мою мудрую голову больше не лезло. Впрочем, ничего и не могло лезть.

Что было после Веры? Отец женился. И, по-моему, вполне пристойно закончил свою жизнь. Во всяком случае, моя бабушка наверняка радовалась, глядя на него с небес. Его новая жена впервые напоминала тетю Шуру. И я тогда понял, что Вера для отца была последним всплеском его затянувшейся молодости. И его романтических желаний.

Кита после ухода Веры тетя Шура сразу же увезла в какой-то санаторий. Якобы для восстановления нервов. Хотя, по-моему, у него они были сделаны из железа. А потом мы с Китом вместе поступили в университет. И неожиданно для себя вместе стали довольно известными литераторами. И навсегда – закадычными друзьями. И не сговариваясь, почему-то ни разу ни упомянули про Веру. Наверно потому, что понимали – Вера была самым чудным мгновеньем нашей жизни. Которое никогда не повторится.

А однажды мы встретили на улице беременную Олю, которая крепко держала за руки двух прелестных и совершенно одинаковых малышей. Как я и предполагал, она расплылась. А ее коса стала почему-то в Ива раза тоньше и короче. Кит пытался заикнуться об экзистенциализме. Но я вовремя его одернул за рукав. Но Оля, по-моему, про такое направление в зарубежной литературе начисто забыла. Но на прощанье она как-то странно на меня взглянула. И глазки ее при этом как-то подозрительно заблестели.

– Лобов, а я между прочим, была в тебя влюблена.

– Ну да? – вытаращился я.

– Но ведь ты, Лобов, понятия не имеешь, что за счастье надо бороться. Ты совсем не умеешь бороться, Лобов. Вот ты и упустил свое счастье.

Я невольно покосился на Олин живот. Лихорадочно соображая, какое все-таки счастье я упустил в своей жизни.

– А я читала твои рассказы, Лобов, – не унималась Оля.

– Довольно приличные. Правда, жаль, что ты все-таки мало уделял внимания зарубежному экзес… – и тут совершенно неожиданно для нас с Китом Оля запнулась. И покраснела. И стала в тысячу раз привлекательней. – Впрочем, это не важно.

– Важно, что она это поняла, – хихикнул Кит, когда мы глазели вслед Оле. Утиной походкой удаляющейся от нас.

Хотя что она поняла. И что важно для Кита. Для меня так и не дошло.

… Какое утро я уже вновь торчу без дела в этом кафе? И какое утро мне вновь не удается выдавить из себя ни слова? Что ж. Видимо, мои воспоминания так и останутся незавершенным рассказом.

– Опять не получается? – прервала мои мысли официантка.

– Творческий кризис, милая, – как можно печальнее вздохнул я.

Она мне понимающе кивнула. Словно сама не раз в жизни переживала творческие взлеты и падения.

И я вновь погрузился в свои невеселые мысли. И откуда мне знать, где сейчас Вера? И жива ли она вообще? Возможно, Кит смог бы мне в чем-то помочь. Но от мертвого Кита теперь ничего не дождешься. И чем отчетливее я понимал бессмысленность своего желания видеть Веру. Тем больше мне этого хотелось. Воспоминания сделали свое дело. Мое прошлое мне теперь виделось так ясно, в таких мельчайших подробностях. Что казалось, вот-вот отворится дверь. И войдет мой умница и красавец отец. Виновато улыбнется и скажет:

– Что-нибудь случилось, мой мальчик?

И я, как в детстве, уткнусь лицом в его крепкую грудь. И успокоюсь.

А, может быть, ворвется Кит, сверкая бешеными черными глазами. И заорет на весь мир:

– Ты, что, старик, свихнулся который день так сидеть?!

И я ему подмигну в ответ. И соглашусь, что непременно свихнулся.

А, может быть, заглянет Вера. Но что она мне может сказать, я уже не представлял. Впрочем, это было бессмысленным. Дверь кафе оставалась закрытой. Отца давным-давно не было в живых. Да и Кит тоже уже предстал перед Всевышним. И наверняка отчитывается за свои грехи. Которых, на мой взгляд, у него не было. А Вера? Вера… Единственный человек, способный помочь дописать мне свою повесть. Единственный свидетель моей юности. И ее нужно… Ее необходимо найти. И я найду ее. Обязательно найду. И, надвинув на лоб шляпу, я бросился к выходу.

– Куда же вы! – услышал я за спиной голос официантки.

Ох, как она не хотела, чтобы я уходил.

– Навстречу музе! – крикнул я ей уже в дверях.

… Я резко позвонил в дверь Кита. Не знаю почему, но я чувствовал, что поиски Веры нужно начать именно отсюда. Впрочем, ничего другого мне и не оставалось. Это был единственный шанс. Который мог привести меня к Вере.

Жанна удивилась, увидев меня на пороге. Но молча кивнула. И пригласила в дом.

– Только говори сразу, Лобов, – низким голосом властно приказала она мне. Усаживаясь в кресло и забрасывая ногу за ногу. – Что тебе нужно, Лобов? У меня мало времени. Не начинай издалека.

Впрочем, я обрадовался ее заявлению. Потому что непременно начал бы издалека. И наверняка так ничего бы и не узнал. А поскольку Кита не было в живых. Свой вопрос я мог задать с чистой совестью.

– Жанна, ты случайно не знаешь, Жанна… Женщину по имени Вера. Кит слегка был с ней знаком, Жанна.

Жанна поморщилась. И поправила на коленях широкую цветную юбку.

– Слегка знаком, – передразнила она меня. – Вера… Вера, говоришь? – усмехнулась она. – На обезьянку похожа…

Мой пульс участился. Такого ответа я никак не ожидал. И никак не мог скрыть своей радости.

– Именно, Жанна. На обезьянку. Маленькую шоколадную мартышку.

– Чему ты радуешься, Лобов? Этот тип женщин меня абсолютно не интересует. Я вообще не понимаю, как на них еще обращают внимание. От Кита я такой беспросветной глупости не ожидала. Впрочем, разве он был умен? – и Жанна завелась. Она с нескрываемым раздражением наделила Кита и Веру самыми непривлекательными эпитетами. Она знала, что у них было далеко не легкое знакомство. Значит Кит встречался с Верой после ее ухода от нас. И почему? Почему он не сказал это мне?

– Кит встречался с Верой? Да, Жанна?

Жанна фыркнула. И подошла к окну.

– Хочешь курить, Лобов, – и она, не дожидаясь моего ответа, зажгла сигарету. И я заметил, что ее пальцы слегка дрожат.

– Я их случайно встретила вместе, Лобов. И не смотри на меня так! Ты же знаешь, я выше ревности! И выше всяких мартышек Китова! Они для меня просто не существуют! И я совершенно случайно встретила их вместе. Совершенно случайно!

Жанна слишком настойчиво убеждала меня. И слишком заметно дрожали ее руки. И я засомневался, случайно ли? Да. А я был уверен, что Жанна непробиваема. Что ж. И писатели иногда ошибаются. Даже такие проницательные, как я.

– Ну, конечно, случайно, Жанна. Ты же меня знаешь. Разве я посмею что-нибудь подумать…

Жанна гневно на меня сверкнула глазами.

– Именно, Лобов. Я тебя хорошо знаю.

Я вздохнул. И промолчал. Я знал, что сейчас с Жанной лучше не спорить. Иначе она может очень запросто вышвырнуть меня за дверь, так ничего и не сказав. Уж кто-кто, а я Жанну хорошо знал. Она точно не будет считаться с моими литературными способностями. Тем более, что она в них всегда сомневалась.

– Что, Лобов? Напал не след? Вновь нарвался на излюбленный тип женщины? Пустой, как пробка. И развратной, как… – Жанна запнулась, не решившись на продолжение. Такие обороты были не в ее стиле.

Я вновь промолчал. Мне только оставалось ждать. Ждать, пока она сама не успокоится. Пока выскажется до конца. И в ее монологе я пытался уловить что-то для себя важное.

– Кит казался таким счастливым рядом с этой обезьянкой. Я никогда таким счастливым его не видела, – Жанна наморщила лоб, словно от невыносимой боли. Жанна все-таки любила своего мужа.

– Он смотрел только на эту обезьянку. И никого рядом не замечал. Он даже не заметил меня, хотя я находилась совсем рядом. Я присела на соседнюю лавку. И не отрываясь наблюдала за ними. Кит влюбленными глазами… Да, Лобов, я знаю, что такое влюбленные глаза? Именно такими глазами он и пожирал эту мартышку с ног до головы. А она… Она, по-моему, совсем к нему оставалась равнодушной. Она погладила его по растрепанной шевелюре, совсем как маленького. И мне почему-то именно в этот момент показалось, что она гораздо старше его. Хотя на вид ей было не больше. Я помню, что тогда внезапно пошел дождь. И она, как дурочка, вскочила со скамейки. И подставила лицо дождю. По-моему, она просто не хотела смотреть на Алешу. А потом они громко рассмеялась. И куда-то утащила его. Может быть, она просто заметила меня. Она была такой хитрющей, эта мартышка! А у меня, сам понимаешь, не было никакого желания бежать за ними вприпрыжку. А может быть, я очень стара. Как ты думаешь, Лобов?

Жанна замолчала. И зажгла следующую сигарету.

– По-моему, она дурочка, Костя. А Алеша, насколько я его знаю, никогда не любил дурочек.

– Конечное Жанна, – с готовностью поддержал я ее. – Кит сколько раз говорил мне, что любит исключительно интеллектуалок.

– Правда? – словно за соломинку, уцепилась за мои слова Жанна. И мне впервые в жизни стало по-настоящему ее жаль.

Но она тут же взяла себя в руки. И ее лицо вновь стало непроницаемым. И она усмехнулась.

– Я, естественно, даже не заикнулась, что видела его с ней. Я выдержала, Лобов, – и она гордо встряхнула своей пышной прической. – Я же не дура. Я отлично поняла, что Кита лучше не трогать. Им все равно не суждено быть вместе. Так зачем рушить самой нашу жизнь?

Почему она была в этом уверена. Мне угадать было трудно. Я и не пытался. Я давно смирился, что женские проницательность и чутье для меня всегда останутся непокоренной вершиной.

Жанна, – осторожно начал я. – Ты случайно не знаешь, Жанна, где сейчас Вера? – и тут же поспешно добавил: – Это очень для меня важно, Жанна. Очень.

Жанна презрительно оглядела меня с ног до головы. И засмеялась:

– Не могу же я лишить тебя последнего куска хлеба, Лобов, – и она вновь внимательно посмотрела на мои помятые штаны. И старую футболку, выглядывавшую из-под старого летнего пальто.

– Теперь я понимаю, Лобов, почему ты так и не женился.

– Почему? – искренне спросил я. Потому что сам этого никогда не понимал.

– Ты любишь тип женщин, которых брать в жены было бы величайшей глупостью. А ты не настолько глуп.

Я учтиво поклонился. Это был единственный комплимент за наше многолетнее знакомство.

И Жанна вышла в соседнюю комнату. И через несколько минут вернулась с конвертом. И бросила его мне в руки. На конверте стоял Верин адрес.

– Устраивает, Лобов?

Для признательности я не нашел слов. И только развел руками.

– Это ее последнее письмо Алеше. Оно пришло, когда его уже… – Жанна запнулась и поспешно от меня отвернулась. Она так не хотела, чтобы я видел ее слезы. И добавила, чуть дрожащим голосом: – Когда его уже… Уже не стало…

Я тактично выдержал паузу.

– Жанна, – тихонько и вкрадчиво обратился я к ней. Она резко обернулась. И ее светлые глаза гневно сверкнули.

– Нет, Лобов. Этого письма я тебе никогда не отдам. Если он… Он, твой лучший друг тебе ничего не говорил об этом… Я никогда не отдам тебе это письмо, Лобов. Это было его, Кита. Очень личное. Очень сокровенное. Пусть оно с ним и умрет. Я их сожгу, Лобов.

Да, эта женщина несомненно горячо любила моего старого товарища.

– Хорошо, Жанна, – покорно согласился я, зная, что сопротивляться бесполезно. – К тому же это не настолько важно.

– Скажи только, она много ему писала?

– Все семь лет, пока мы с Лешей были вместе. Все семь лет приходили эти письма. А до этого, – Жанна развела руками. – Как знать? Насколько мне известно, она успела побывать в Африке, – и Жанна презрительно скривилась.

– В Африке? – такого не ожидал и я.

– Ты знаешь, Лобов. По-моему, ей там и место. И зачем она вернулась? – Жанна повела плечами. И почему-то спросила. – А ты, Лобов, был в Африке?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот именно, Лобов.

Но что этим она хотела сказать. Я не понял.

Жанна схватила сумочку. И стала собираться.

И я понял, что наш разговор был закончен. И мне пора сматываться.

И все-таки просто так я уйти не мог. Я близко подошел к Жанне. И взял ее за руку. И крепко пожал. И прикоснулся губами к ее руке.

– Спасибо, Жанна.

Жанна нахмурилась. И все-таки в ее лице я уже не читал знакомого мне презрения.

– Все у тебя будет хорошо, Жанна. Все у тебя образуется, Жанна.

Что я еще мог ей сказать? И как еще успокоить?

– Я в этом не сомневаюсь, Лобов, – как можно тверже ответила она мне.

А я, закрывая за собой дверь. С сожалением подумал, как часто был к ней не справедлив. А она так горячо любила моего единственного друга. И только теперь понял, насколько ей больно. И насколько мужественно она переносит эту боль. И я впервые за свое многолетнее творчество пожалел, что такие женщины никогда не были героинями моего романа. И совершенно напрасно.

… Я и не подозревал о существовании этого города на планете.

Только я очутился в нем. И огляделся. Я сразу понял. Что в этом городе живет Вера. И только она могла отыскать этот город на планете. И этот город был удивительно похож на нее. Маленький, шустренький, утонувший в зелени, очень жизнелюбивый. Я не мог понять, как в таком крохотном городишке могло уместиться столько людей, столько машин, столько деревьев и столько жизни. Казалось, вся наша планета уместилась в одном городке.

– Вам куда? – широко улыбнулся мне таксист. И открыл дверцу машины.

Я достал конверт с адресом Веры.

– Улица вечерних услад, – не без усмешки прочитал я, усаживаясь на заднее сиденье красного автомобиля. – Если такая улица существует, конечно.

– Вы приезжий? – вновь улыбаясь спросил таксист. И не дожидаясь ответа, продолжил. – Нас туристы балуют редко. Почему-то. Может быть потому, что у нас нет моря. А только маленькое озерцо. Как вы думаете?

Я пожал плечами.

– Но зато у вас есть вечерние услады.

– О! – таксист добродушно рассмеялся. – Эта улица лучшая в нашем городе. – Даже бульвар медовой пыльцы не идет с ней ни в какое сравнение. Я уже не говорю о переулке медной сирени.

– Я и не подозревал, что на свете существует Медная сирень, – ответил я, не скрывая иронии. Но таксист не разбирался в скептически настроенных струнах моей души.

– А какая по вашему должна быть сирень? – удивленно спросил он меня.

– Сирень? – я на секунду задумался. – Я привык считать, что сирень сиреневого цвета. Как медь медного.

Таксист с нескрываемым сочувствием оглядел меня с ног до головы.

– Сразу видно, что вы приезжий, – вздохнул он.

Я уставился в окно. И ослепительно яркая смесь красок, в которые были выкрашены дома и машины. Вызвала в моих глазах слезы. Я зажмурился. Но разговаривать у меня не было никакого желания. Что нельзя было сказать о моем таксисте.

– А вечером… – мечтательно протянул он. – Вы хотя бы дождитесь вечера. Вечером они так пахнут!

– Кто? – не понял я, прервав свои мысли.

– Услады. Так цветы называются. Ими вся улица усажена.

– И кто же их так назвал, если не секрет? – я с заметным волнением ждал ответа таксиста. Но он не замечал моего волнения.

– Кто? – он поморщился, словно вспоминая. – Да я уж и не припомню. Наверно, народное творчество. Уж очень сладко пахнут эти цветы.

– Интересный у нас народ, – я уже не скрывал своего сарказма. Но таксист по-прежнему ничего не замечал. Он оживился. И с неменьшим энтузиазмом продолжил свою болтовню.

– По вечерам всех влюбленных тянет именно на эту улицу. Там так сладко пахнет. Иногда эту улицу называют улицей влюбленных сердец.

– Оригинально, – не выдержал я.

– Природа не бывает оригинальной, молодой человек. Она бывает только естественной. Мы не боимся повторов. Может быть поэтому в нашем городе не прижилась злость. И так легко прижились ночные услады.

– А я, честно говоря, думал, что вечерние услады – это женщины, – с притворным разочарованием вздохнул я. Не знаю почему, но мне хотелось позлить этого ярого патриота своего города. Как я и предполагал, он бурно отреагировал на мои слова.

– В нашем городе есть такие заведения, – и в его голосе уже не слышались дружелюбные нотки. Голос стал монотонным и низким. – Но ради этого не стоило сюда приезжать. Можно было заглянуть в любой другой город. И вы бы не прогадали.

И таксист резко притормозил машину. И я со всей силы ударился о заднюю спинку сиденья.

– Всего доброго. Мы приехали, – и таксист даже не повернулся, когда я протянул ему деньги.

Я открыл дверцу. И на секунду застыл. Я почему-то не мог уйти просто так. Ничего не сказав на прощанье этому добродушному человеку.

– Кстати, – я искренне улыбнулся. – Кстати, вечерние услады – мои любимые цветы. С самого детства.

Таксист повернулся.

– Даже если это не женщины? – его злость мигом пропала.

Неужели в этом городе не умеют даже злиться?

– Лучше всего, когда они вместе. Вечерние услады в руках женщин, – и я подмигнул ему как старому знакомому.

– А вы поэт.

– Нет, просто у меня друг был поэтом.

– Передавайте привет своему другу.

– Непременно. Тем более, что он никогда не видел сирень медного цвета, – и я громко хлопнул дверцей машины.

Таксист не обманул меня. Зелеными усладами была усажена вся улица. Боже! Когда в последний раз я видел эти цветы? Ну, конечно. Помятые, истерзанные, они валялись у дверей Оли. И мой балкон – опустевший, мертвый без этих пахучих цветов. И крик Веры, увидевшей пустую землю в цветочных горшках. И я вновь реально ощутил прошлое. И я уже не понимал, где я. И сколько мне лет. И голова моя закружилась. Наверно, от сладкого запаха изумрудных цветов. И я, чуть шатаясь, вошел в калитку нужного мне дома. И сердце мое бешено колотилось. И мне захотелось удрать отсюда. Мне захотелось удрать от прошлого. Тем более я понятия не имел, каким оно сегодня предстанет передо мной. И я повернулся, чтобы уйти. Я струсил. И услышал за своей спиной скрип открывшейся двери. И резко оглянулся.

– Вера, – одними губами произнес я. И зажмурил глаза. И вновь их открыл. И вновь зажмурил.

– Не играй со мной в жмурки, Лобов! – Вера босиком стояла на пороге. И грызла сочную желтую грушу.

Господи! Сколько прошло времени? Час? Год? Двадцать лет! Целых двадцать лет! И такое же лето. И так же пахнут цветы изумрудного цвета. И так же желтая мякоть стекает с подбородка маленькой женщины. Так похожей на шустренькую обезьянку. Вера! Неужели ты сумела остановить время, Вера. И неужели время можно остановить?

– Ну, Лоб, ты и старик! – Вера всплеснула руками. И груша покатилась по каменному крыльцу. И остановилась у моих ног.

– Ну ты и старикашка, Лобов. И волосы есть седые. И морщин куча, – Вера болтала, словно мы вчера с ней расстались.

А, может быть, и вправду вчера?

– Вера, я, между прочим, на семь лет тебя младше, если не ошибаюсь, – тактично заметил я.

– Ошибаешься, Лоб. Ошибаешься. Ты старше меня на лет двадцать. Если не больше. Разве не так?

И Вера подпрыгнула на месте. И вприпрыжку сбежала с крыльца. И очутилась возле меня. И приблизила свое лицо к моему.

– Ошибаюсь, – вздохнул я. Мне ничего не оставалось делать. Как признать свои ошибки. – Я раньше думал, что люди стареют, Вера. Теперь понял, что ошибался.

– Вера кокетливо потупила свои шоколадные глазки.

– Стареют, Лобов. Увы. Стареют. Хотя этого так не хочется. Вот ты, например.

– Ну, Вера. Может хватит реплик относительно моей внешности?

– Ты стал красавцем, Лобов. И почему мужчины с возрастом только красивеют?

– Ты меня пригласишь, Вера? – не ответил я на ее вопрос.

– Ведь мы даже не поздоровались как следует.

– Обнимемся, да, Лоб? – и Вера распахнула свои объятия.

Мы крепко обнялись. И я вновь услышал этот одурманивающий запах Веры. Это уже был запах вечерних услад. Голова моя закружилась. И я чуть покачнулся. И нашел ее губы. И прошептал.

– И поцелуемся, да, Вера?

Вера ответила мне долгим нежным поцелуем.

… Мне в ее доме было неуютно. Я не знаю, чем это объяснить. Наверно, слишком много вещей было в ее доме. И это уже были не те вещи, те нелепые безделушки, которые она тащила к нам в дом. Я даю голову на отсечение, эти вещи были не ее. И находились здесь с недавнего времени. И только цветы. Много. Тысячи разноцветных цветов, засушенных листьев и веток. Говорили, что это дом, в котором живет Вера.

– Это твой дом, Вера? – спросил я ее.

Вера забралась с ногами на высокий диван. И изогнулась.

– Что ты говоришь? Ах. Дом. Да, конечно. А чей еще? Я родилась в этом доме. Здесь жили мои родители. Потом я меняла много домов. И все-таки вернулась сюда.

– Одна? – я внимательно посмотрел в ее глаза. Но она отвела взгляд.

– Ну, ты лучше рассказывай, Костя. Рассказывай. Хотя я и так про тебя все знаю.

– От Кита? – спросил я как бы между прочим.

Она вздрогнула. И вскочила с дивана.

– Ты хочешь выпить, Лоб? Ну, в честь нашей встречи? – И она, не дожидаясь ответа, бросилась в кухню.

– Вера! Я не пью но утрам! – кричал я ей вслед. Но безуспешно. Через минуту она появилась с бутылкой коньяка. И грохнула ее на маленький деревянный столик.

Я покорно откупорил бутылку. Вера нервно наблюдала за моими движениями рук. И я подумал, что она по всей видимости не впервые пьет по утром.

– Костя, – блеснула она глазками, потягивая с удовольствием из рюмочки коньяк. – Костя, а это он тебе… Ну, Кит сказал… Ну, про нас?

Я помотал головой.

– Кит мне ничего не сказал. И, возможно, если бы он был жив, я бы так ничего и не узнал.

Рюмка из рук Веры выскользнула. И покатилась по гладкой поверхности столика. Оставляя за собой струю темно-коричневой жидкости.

– Жив? Что ты мелешь, Костя? – и ее губы побелели. – Это неправда, Лоб. Скажи, что ты перепутал что-то.

– Я ничего не перепутал, Вера, – и я поймал себя на мысли. Что с тайной радостью наблюдаю, как Вера реагирует на ужасную новость.

– Я ничего не перепутал, Вера, – повторил я. – Ты же знаешь сама. Кит слишком любил бешеную скорость…

– … бешеную скорость, – машинально повторила Вера. И уткнулась в ладони лицом. И руки ее задрожали.

Я не знал, что говорить ей. Тем более я не знал ее истинного отношения к Киту. И любила ли она его вообще.

– Вера, – и я отнял ее руки от лица. Лицо Веры было совершенно сухим. И это меня поразило. Она не плакала. Она имитировала плач.

– Поверь, Лоб. Мне больно, – оправдывалась Вера. – Но мне кажется, я не умею долго болеть. Тем более в этом нет смысла. Ведь Кита больше нет.

– Нет, Вера, – и мне до слез стало обидно за своего лучшего друга.

– Когда это случилось, Костя?

Я назвал число.

– Восемнадцатого? – удивленно переспросила Вера. И тут же подошла к окну. И закурила. – Ну, да. Конечно. Как я сразу не сообразила. Когда еще это могло произойти, если не восемнадцатого.

– Вы накануне встречались? – наугад сказал я.

Вера вздрогнула.

– Ты и это знаешь, Лобов?

А я подумал, что нужно быть идиотом. Чтобы не догадаться.

– Расскажи, Вера.

Вера приблизилась ко мне. Обняла за шею. И щекой потерлась о мой небритый подбородок.

– Зачем тебе это, Лоб. Ведь ничего не исправишь. И не вернешь. Ты меня хочешь в чем-то обвинить? Или в чем-то уличить? Но это же глупо, Лоб. Человек слишком много берет на себя.

Когда утверждает, что повинен в смерти другого. В самоубийстве никогда не надо искать виноватых, Костя.

Я погладил ее руку.

– Ты все так же вкусно пахнешь, Вера. Правда, сегодня уже вечерними усладами.

Вера отпрыгнула от меня. И вновь подошла к окну. И неожиданно рассмеялась.

– Ты знаешь, Костя, твой отец говорил, что я пахну грудным молоком. А Кит доказывал, что я пахну осенним ветром. Ты не знаешь, почему осенним? Славные они были люди, – Вера продолжала улыбаться и смотреть куда-то вдаль, за окно. – И я их так любила. Но ведь это была не любовь, Лобов.

– Расскажи, Вера, – настаивал я.

– И разве мало того, что я была с ними. Была потому, что они любили меня. И делила с ними все трудности. Только потому, что они любили меня. Хотя… Смотря что называть любовью, Костя. Твой отец был просто помешан на таких особах, как я. А Кит… У Кита я была первой, Костя. И, если хочешь, научила его жизни. И ты знаешь, мне кажется, он никогда меня не любил по-настоящему. Просто навязчивая идея. Он всегда тянулся к совершенно другим женщинам. Ты же сам знаешь. Он тянулся, если хочешь, к материнской любви. А какая из меня мать? И, как ни странно, он, считавший себя воплощением независимости и свободы. Всю жизнь рвался к упряжке. Поэтому к его жизни и било миллион баб. И все как одна – похожи на Жанну. А я… Он же был поэтом, Лоб. А я – это его юность. Его первая любовь. Его первое счастье. Разве не так?

Я не ответил. Но почему-то, как в детстве, вновь поверил Вере.

– Он ужасно не хотел, чтобы ты узнал про нас… Очень не хотел. Я даже не могу сказать почему. По-моему, просто как-то в детстве он уберег тебя от этой правды. И потом решил скрывать всю жизнь. И всю жизнь он преследовал меня. Я не знаю, чего он добивался. Да он и сам, пожалуй, этого не знал. У него было тысячу женщин. Но я для него всегда оставалась единственной. И когда я вышла замуж…

– Ты вышла замуж? – вскрикнул я от удивления. И вновь оглядел дом. И понял откуда эти чужеродные дорогие вещи. И понял, что Вера вновь попала в точку.

Вера рассмеялась. И налила себе коньяк. И тут же острыми зубками вцепилась в грушу.

– А чему ты удивляешься, Лоб? Даже обидно. Ты думаешь, кто рискнет жениться на мне? А вот и нашелся такой рискованный парень.

– И ты его, конечно, любишь, Вера? – усмехнулся я.

– А неужели ты думаешь, Лоб, что я могу с кем-то делить ложе не любя?

Я замахал руками.

– Что ты, Вера! Мне и в голову не могло такое придти. Вера подбежала ко мне. И в порыве, как когда-то в юности. Крепко обняла меня за шею.

– Мой мальчик, – зашептала она. Гладя мои седые виски.

– Ты все такой же мальчик…

Затем она словно опомнилась. И расцепила свои объятия. И скрылась в кухне.

Бедный Кит. Подумал я. Всю жизнь бросался бабами. И в итоге они его доконали. Ну почему он мне ничего не рассказал? Ведь я как никто знал. И как никто понимал Веру. Наверно, потому, что был единственным, кто наблюдал ее со стороны. Но почему он ни единым словом не обмолвился о Вере? Ведь я мог уберечь его. Спасти. А что от Веры нужно спасать – я в этом уже ни сколько не сомневался.

Вера принесла кофе. И взялась вновь за бутылку.

– Не надо больше пить, Вера.

Она блеснула злыми глазами. Но промолчала.

– Я приехала к Киту, Костя. Чтобы сказать… Да, рассказать о своем замужестве. Я не хотела больше, чтобы он мне писал, звонил. Я устала от него. К тому же он мог все напортить. Ты пойми, Костя. Мне уже за сорок. Я уже свое отпорхала.

– Ну что ты, Вера. Ты по-прежнему молода и привлекательна.

Вера отмахнулась.

– Ты ужасно вежлив, Лоб. Это наследственное. Но ты внимательно. Внимательно взгляни, – и она ткнула пальцем в какую-то точку на лице. – Видишь – морщинка. А вон еще. И еще.

Вера взяла мою руку. И приложила к своему лицу. Лицо почему-то было шершавым.

– Понял, Лоб?

– Ничего я не понял.

– Потому что ты можешь жить один. А я… Во всяком случае замужество дает хоть какую-то гарантию. Уверенность, что ли… И как я мог подумать, что передо мной прежняя Вера. Идиот!

– А Кит это не понимал, – продолжала Вера. – Хотя почему-то каждый раз женился. Я встретилась с ним в скверике. И почему-то пошел дождь. И он, помню, предложил мне пробежаться босиком. До гостиницы, где я остановилась. Но я разозлилась.

– Ты мальчишка, Кит. Когда ты повзрослеешь?

Со злостью крикнула я ему. Но он закрыл мой рот ладонью. И поцеловал. Еще раз, еще. Он целовал, помню, как-то отчаянно. Как-то безнадежно. Словно в последний раз. Словно хотел заранее отдать все оставшиеся поцелуи мне. Я вырвалась. Я закричала:

– Я не могу больше! Леша! Я не могу! Понимаешь, это идиотизм! Всю жизнь встречаться! Всю жизнь расставаться! Всю жизнь любить других и быть при этом вместе! Я не хочу больше так!

– Но ведь ты меня любишь, Вера? – он посмотрел в мои глаза. Так жалобно. Так робко. И как-то по – собачьи преданно. И я не выдержала. И отвернулась.

– Но ведь ты меня любишь, Вера? – повторил он дрожащим голосом.

Я отрицательно помотала головой.

– Нет, Леша. Я тебя не люблю. Надо быть слепым, чтобы ото не видеть. – И я повернулась к нему лицом. И уже выдержала взгляд.

– Это правда, Вера? – и его голос стал тверже. Словно он что-то решил для себя. – Это правда, Вера?

– Правда, Леша.

– Неужели так легко можно бросать людей?

Он уже не смотрел на меня. А смотрел куда-то вверх. На небо. Дождь уже кончился. И, помню, на небе появилась радуга.

– Ведь даже так собак не бросают, Вера. А людей почему-то можно.

Мне стало его ужасно жалко. Я нежно погладила его по плечу. И тоже посмотрела на небо. И заметила радугу. Не знаю почему, но я обрадовалась этому. Я захлопала в ладоши. И закричала:

– Кит, смотри! Ну, смотри же! Какая красивая! Считай. Кит! Сколько цветов! Фиолетовый, розовый…

Я осеклась. Его лицо было бледным. И губы дрожали. И глаза. Его черные-черные глаза были словно мертвые. И не отрываясь смотрели на радугу.

– Загадай желание, Леша. И оно обязательно сбудется, – это было единственным. Что я могла сказать ему в утешение.

– Я уже загадал, Вера, – и он протянул мне руку. – До свидания, Вера.

– Поцелуемся? – предложила я. Мне хотелось сделать ему приятное. Хотя бы на прощанье.

Мы прикоснулись друг к другу сжатыми губами. Мы поцеловались, как дети. Помню, его губы были ледяными. И мне на секунду показалось, что я целую мраморную статую.

– Твое желание обязательно сбудется, Леша.

Но он уже повернулся ко мне спиной. И пошел прочь. Я долго ему смотрела вслед. Очень долго. Я даже не знаю почему. Мне хотелось его запомнить. Такая хрупкая, мальчишечья фигура. И плащик совсем короткий. И такие же помятые штаны. Прямо как у тебя, Лоб. Я даже сцапала за ним шаг. Поверь, Костя, этот шаг был сделан. Но потом… Потом я вновь заметила радугу. И успокоилась. Я поверила… Почему-то поверила. Что его желание обязательно сбудется…

– Оно сбылось, Вера, – глухо выдавил я сквозь зубы.

В ее глазах промелькнул страх. Но тут же исчез. Она поджала губы. И стряхнула со своих залатанных джинс пепел от сигареты. И громко вздохнула. Чтобы я услышал, и услышал. И не отрываясь наблюдал за этой маленькой мартышкой. Так безумно влюбленной в жизнь. И так легко способной отнять эту жизнь у другого. Она, по-моему, этого до конца так и ни поняла. Она была способна понять только дождь, радугу, вечерние услады. А чело – век… А на человека ей было глубоко наплевать. Безмозглое развратное существо. И меня переполняла злоба. И лицо мое пере – косилось в ядовитой усмешке.

– Ну что, Вера, – и губы мои скривились. – Ловко ты на-училась классифицировать любовь. Так, значит, навязчивая идея, говоришь, была у Кита? А как ты вообще можешь судить о любви, если понятия не имеешь, что это такое. – И я медленно стал на нее наступать. – Слышишь, твои маленькие обезьяньи мозги не способны узнать любовь. И твое маленькое обезьянье сердечко не способно почувствовать любовь.

Вера не на шутку испугалась. И закрыла лицо руками. Я действительно был в этот момент малопривлекателен. И напоминал кровожадного палача. Я силой оторвал ее руки от лица. И Вера громко вскрикнула. Я стал трясти ее за плечи. И страшная ненависть к этой женщине проступала наружу. Но как с ней поступить – я не знал.

И вдруг. Вдруг я почувствовал ее руки. Ее сухие прохладные руки. Скользнувшие по моей спине.

– Ты что, Вера? – вскрикнул я.

И увидел ее глаза. И осекся. Я не подозревал, что глаза могут быть такими. Они горели таким ярким пламенем. Что казалось вот-вот сожгут меня до пепла. И в них прочитывалось все. И страх. И желание. И любовь. И отчаяние. И, конечно, страсть. Жаркая и откровенная страсть. Способная безжалостно испепелить мое тело до тла. И на мгновенье мои руки расслабились. И она воспользовалась этим. И со всей силы притянула меня к себе. И вдруг я услышал запах, исходящий от этой женщины. Это был запах земли. Сухой, потрескавшейся земли, на которой ничто не росло. Это был запах одинокого мира. И там, среди этих сухих комков земли я увидел Кита. Он беспомощно оглядывался кругом. И не звал о помощи. И его глаза были почему-то совсем бледными. Словно навсегда потеряли свой черный цвет.

Я встряхнул головой, словно после тяжелого сна. И со всей силы отшвырнул ее от себя. Вера не упала. Она умела сохранять равновесие, эта чертовка. Она прищурила свои глаза. И забросила руки за голову.

– А ты, оказывается, хулиган, Лоб. И сильнющий такой, ух!

– Когда-то ты меня научила драться, Вера.

– Ты оказался способным учеником, Лоб. Жаль, что только не всему тебя научила.

Я схватил ее за руку. И крепко сжал.

– Перестань, Вера!

Она вырвалась. Захохотала. Встряхнула своими путаными лохматыми волосами. И, как девчонка, выбежала за дверь.

Вскоре она вернулась. И в ее руках лежала охапка изумрудных свежих цветов.

– Какая прелесть, Лоб. Ну посмотри, какая прелесть! – И она ткнула охапку цветов в мое лицо. Я уткнулся лицом во влажные зеленые лепестки. И моя голова закружилась от пьянящего аромата. И я увидел землю, влажную, взрыхленную, богатую землю. Усыпанную цветами. И среди этих цветов места для моего друга Лешки уже не нашлось.

– Это герань, Вера? – спросил я ее, чтобы позлить. Отлично зная название этих цветов.

Я не ошибся. Вера обиженно надула губы. И бросила цветы на диван.

– Эти цветы называются услады, Лобов. Вечерние услады.

– Я не слышал о таких цветах, Вера, – вновь солгал я.

– Слышал, Костя. Но почему-то забыл, – Вера не смотрела на меня. Веру это явно задело. – Впрочем, прошлое часто забывается. Особенно, если оно незначительно.

Я вновь назло ей промолчал в ответ.

– Я автор этих цветов. Я их сочинила. Вот ты бы мог такое сочинить, сочинитель?

Я чистосердечно признался, что на такое не способен.

Вера резко оживилась. Захлопала в ладоши. Меня часто удивляла ее внезапная смена настроения. И я ей часто в этом завидовал.

– Вот видишь? – Вера показала мне язы. – Я гораздо талантливей тебя, Лоб! Разве не так?

– А разве я когда-нибудь отрицал это?

Вера обвила мою шею руками. И уткнулась остреньким носиком в мою спину.

– Ты такой славный, Лоб.

– И что дальше, Вера?

– Я не Вера, Лоб.

Я взял ее за руки. И повернулся к ней лицом.

– А кто ты?

– Для тебя я Вера, Лоб. И для твоего милого обаятельного отца тоже была Верой. И для… – Вера сморщила лобик. И вздохнула. Так она выражала свою печаль. – И для бедного дурачка Кита тоже была Верой…

– Кто ты? – перебил я ее.

– А сегодня… Сейчас… Сейчас я… Венера, – и она от неловкости закусила губу.

Я не выдержал. И расхохотался во весь голос.

– Вера! Ну, Вера! Уж от кого-кого, а от тебя я такого в жизни не ожидал. Я всегда считал, что вкус у тебя есть. Единственное, чем ты владела в совершенстве, так это вкусом. Но Венера! Венера превзошла все мои ожидания! Ты меня сразила наповал, Вера. Ой, простите, Венера! Мне теперь только остается застрелиться. – И я приложил палец к виску. И вновь во весь голос расхохотался.

– Не издевайся, Лобов, – Вера вертела в руках какую-то безвкусную фарфоровую статуэтку. И не смотрела на меня. – Думаешь, я не соображаю? Но ты ведь ничего не знаешь, Лоб. Я придумываю имена, которые необходимы моим близким людям. Вам нужна была Вера. Ему… Ему нужна Венера. Я это сразу поняла.

– Ну, – я развел руками. – Теперь я легко могу представить твоего супруга. А почему не Сюзанна? Или Корнелия? Или твой супруг астроном? И помешан на звездах? Но, если честно, имя Венера хорошо исключительно для звезд. Имена звезд не нужны людям. Имена звезд хороши только для звезд, Вера.

– Для него я звезда, Костя, если хочешь. И он меня любит.

– А кто тебя не любил, Вера? Назови мне его имя. И я поставлю ему памятник за стойкость.

Вера поежилась. И поставила статуэтку на место. Под стекло низкого бежевого буфета.

– В таком случае поставь себе памятник, Лоб. И я каждое утро к его подножью буду приносить свежие услады.

Я, честно говоря, растерялся. И, честно говоря, не знал, что ответить.

Вера приблизилась ко мне. И заглянула в глаза.

– Разве не так, Костя?

Я усмехнулся. И прошелся по комнате.

– Я не пойму, что ты добиваешься, Вера. И разве этого можно требовать. Ты хочешь новой жертвы? Но, поверь, бешеная скорость не по мне.

– Лоб, а зачем ты приехал, Лоб?

Я пожал плечами. Я этого не знал сам. Вначале мне казалось, что я приехал дописать повесть. Теперь мне кажется, что я приехал просить у судьбы то. Что она мне когда-то пообещала. Но так и не смогла дать.

Я подошел к окну. И зажег сигарету.

– Уже темнеет, – задумчиво сказал я. И тут же повернулся к Вере. – Ты что-то сказала, Вера?

– Зачем ты приехал, Костя? Впрочем, можешь не отвечать. Я знала… Я была уверена, что рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся.

– Не обязательно, Вера.

Вера встряхнула каштановой челкой. И улыбнулась.

– Ты мечтателен, Костя. Но не более. Когда твои мечты начинают сбываться. Ты почему-то идешь на попятную. Ты почему-то этого боишься. Хотя ты и не из пугливых.

Я присед на корточки. И прикоснулся пальцем к дорогой индийской вазе, стоящей на полу. В ней стояли засушенные желтые цветы. И мне почему-то вспомнились наши полуразбитые глиняные горшки и вазочки. Из которых торчала разноцветная зелень, ветки и шишки.

– Он богат, твой муж, Вера? Любит звезды. И любит вещи, – с нескрываемой грустью заключил я. Потому что сам всю жизнь был абсолютно равнодушен к вещам и домашнему уюту.

– Одно другому не мешает, – и Вера вновь стряхнула пепел на свои залатанные джинсы. И мне показалось, что ее залатанные дырки непременно от пепла. Вера никогда не знала о существовании пепельницы.

– Одно другому не мешает, Костя. Главное, что он любит меня. И поверь, больше звезд. И больше вещей.

Мне были неприятны ее слова.

– Ах, Вера, – не выдержал я. – Только не набивай себе цену. Я твою цену знав, поверь.

– Ну так оцени, – и Вера вновь приблизилась ко мне. И в сумерках комнаты был заметен ее лихорадочный блеск глаз. Она положила руки на мои плечи. И я почувствовал ее горячее дыхание. Мне страшно хотелось обнять ее до боли. Зацеловать до смерти. Непонятная дьявольская сила влекла меня к этой женщине. И только сегодня я нашел мужество сознаться себе. Что влекла очень давно. И я всю жизнь заглушал это влечение, Своими книгами. Своими поездками. Чужими женщинами. И сейчас. Сегодня. Когда судьба через двадцать лет исполняет свое обещание. Я вновь отказываюсь от него. И сам не понимаю, чем вызвано мое ослиное упрямство. Скорее всего я хотел получить все сполна. Я ждал той же искренности чувств. И гордость моя не позволяла мне быть обманутым. И я, стиснув зубы. Аккуратно убрал Верины руки со своих плеч.

– Не понимаю, что ты боишься, Лобов, – обиделась Вера.

Я поднял руки перец собой. И попытался пошутить, как можно естественнее.

– Только твоего мужа, Вера. Я не хочу раньше времени улететь к звездам…

– Мужа никакого нет, Костя. И ты не дурак, чтобы этого не понять. Остались его вещи. Остались звезды за окном, которые он, действительно, любит. Но его нет, Лобов. И, если ты кого и боишься. То только меня. Ты боишься влюбиться, Костя. Разве не так?

Я промолчал. Я хотел ей заметить, что бояться мне нечего. Что я уже давным-давно влюблен. Но я промолчал. Я хотел, чтобы меня тоже любили.

Вера распахнула окно. И сладкий пьянящий запах ворвался в комнату. И сбил меня с ног. И я покачнулся.

– Не привычно? – рассмеялась Вера. – Эти цветы никого не щадят. Даже таких сильных, как ты, Лоб.

Я пристально вглядывался в темноту. И увидел много-много цветов. Они светились в ночи, словно изумрудные камни. Словно отражение звезд. Мне захотелось прикоснуться к ним. Я никак не мог поверить в существование этих драгоценных цветов.

– Давай прогуляемся, Вера.

Мы вышли за порог, держась за руки, как дети. Как тогда, двадцать лет назад. Я вновь почувствовал себя ребенком. И мне хотелось слушать и слушать эту женщину. И верить каждому ее слову. И подчиняться каждому ее желанию.

Вера вырвала руку. И побежала. Босиком, в залатанных джинсах, с растрепанной каштановой стрижкой.

– Ко-о-о-стя! – кричали сил мне уже издали. – Иди сюда, Ко-о-о-о-стя! Ну быстрее же!

Она стояла на пригорке, усыпанном изумрудными цветами. И, забросив голову вверх, смотрела на звезды.

– Отсюда лучше всего можно рассмотреть звезды, – сказала она мне, не оглядываясь.

А у меня промелькнула мысль, не с мужем ли она их тут успела рассмотреть. Но эту мысль я мудро решил оставить при себе.

– А днем, – продолжала Вера, не прочитав моей мысли. – А днем отсюда видны солнечные человечки. В которые ты никогда не верил, Лоб.

– Ты такой же ребенок, Вера, – усмехнулся я.

– А ты так же скептически смотришь на мир, Костя. Какая красота, Костя. Хотя бы один разочек, только один подержать в руках звездочку. Ну, самую маленькую.

– Вера – звезды – это плазменные шары, подобные солнцу. Их никак… – и я осекся.

Вера не слушала меня. Она зачарованно вглядывались в ночное небо. И часто вздыхала.

– Ну почему мы не там, Костя?

Меня она совсем не замечала. И мне стало даже обидно. И чтобы обратить на себя внимание. Я сорвал цветок. И пощекотал им шею Веры.

Вера поморщилась. И оглянулась. И взяла цветок из моих рук.

– Это твое сочинение, Вера?

– Почти. Эти цветы были, конечно, и до меня. Но назвала их усладами я. Красиво?

– Все красиво. И цветы. И звезды. И мир. И ты, Вера.

– Леша тоже так говорил. Только в рифму. Но я никогда ему ничего не рассказывала.

– Почему?

– Мне трудно это объяснить. Просто доверять можно только одному человеку. И делиться с одним человеком. Даже если он оказывается совсем другим. Намного хуже. Намного холоднее. Даже если в нем ошибаешься. Сердце все равно хочется раскрыть только ему. А остальным… А остальным можно раскрыть свою тайну. Свою судьбу. Но не сердце. Так случилось и с Китом…

– И с многими другими, – продолжил я за Веру.

– Да, – быстро согласилась она. И просто добавила: – Со многими другими. Но не с тобой.

Я не знал, что ей ответить. Я ей еще не верил. Я присел на траву. Она села рядом. И вытянула свои ноги. И уперлась руками о землю.

– Как только не называли эти цветы! И цветком зеленое печали. И цветком змеиной страсти. И цветком вечной любви.

– Оригинально, – не выдержал я.

Вера покрутила пальцем у виска.

– Идиот, – разозлились она, – разве может быть банальным то, что случается раз в сто лет? Представляешь, ты умрешь, а твоя любовь нет.

Я отрицательно покачал головой.

– Не представляю.

– Ты умрешь, а твоя любовь останется жить. Если ты, конечно, любил по-настоящему. Она останется жить в море. В звездах. В цветах. Сила твоих чувств переполняет маце. Искренность твоих чувств заискрится в звездах. Красота твоих чувств распустится в цветах. Она не умрет, твоя любовь. Если ты, конечно, любил, – и Вера на меня выжидающе посмотрела.

Но я сделал вид, что не понял ее вопроса. Она вздохнула. И продолжала.

– Мне мама рассказывала эту историю. Ведь этот дом… Это дом еще моего деда, потом – моих родителей. Теперь мой. Я раньше думала, что никогда сюда не вернусь. Но потом… Мне некуда больше возвращаться, Костя. И незачем… Моя бабка. Мне мама говорила, что она была очень доброй. Но… Но деда своего она не любила. Хотя дед был и богат, и красив. Она влюбилась в нищего. И к тому же в страшно некрасивого. Ну что ж. Это ее право. А, может быть, она могла любить только жалея. А деда моего жалеть было не за что. Она влюбилась в этого нищего музыканта. И любовь ее была слепой, безрассудной. И добром, конечно, не могла закончиться эта любовь. А дальше… Дальше никто не знает, что произошло на самом деле. Только догадки, слухи. Бабка моя умерла, оставив мою маму совсем маленькой. Поговаривали, что ее смерть была далеко не случайной. И на следующее же утро после ее смерти возле нашего дома вырос изумрудный цветок. И каждый вечер возле нашего дома слышалась печальная музыка. Вскоре исчез и этот нищий музыкант. Поговаривали, что он утонул. Но никто толком ничего не знал. Дед мой поседел, хотя был еще совсем молодым. Но вина смерти этих двоих несчастных влюбленных всегда тянулась за ним. Хотя эта вина была бездоказательна. И люди говорили, что очень долго каждый вечер слышали эту печальную музыку в нашем городке. И была эта музыка ниоткуда. И была эта музыка сама по себе. И возле нашего дома с этих пор каждое лето распускались цветы изумрудного цвета. И по вечерам они удивительно пахли. И только я им придумала достойное название. Вечерние услады. Вот так, Лобов. И не смейся, пожалуйста.

– Я не смеюсь, Вера.

– Ну почему вы все так боитесь простых, банальных вещей?

– Я не смеюсь, Вера.

– Твои глаза смеются. Я вижу, Лобов. Ты же считаешь себя великим писателем. Но разве ты способен написать о такой любви?

– Я не смеюсь, Вера.

– Они умерли. Эти двое несчастных влюбленных. Но разве можно убить музыку? Разве можно уничтожить цветы? Разве можно убить любовь? Если она была настоящей?

Можно сойти с ума! И этой женщине за сорок! Дрожащее от волнения губы. Застывшие слезы в каштановых глазах. И вера. Удивительная вера в сказку. И как никогда, мне стала дорога Вера. Этот взрослый ребенок. Прижимающий к груди изумрудный цветок. И я не выдержал. И в порыве страсти, жалости, понимания. Крепко обнял эту женщину.

– Вера, – прошептал я. – Моя девочка. По-моему я полный идиот. Но мне не надо ставить памятник за стойкость. Я тоже в тебя влюблен, Вера.

Вера обвила мою шею руками. И я почувствовал на своем лице ее обжигающее дыхание. И цветок выпал из ее рук. И потерялся в ночи. И я посмотрел на небо. С этого пригорка, действительно, можно было рассмотреть звезды. Они были крупными. Яркими. Дорогими алмазами. И если бы я был волшебник. Я бы несомненно содрал одну для Веры. И эта мысль мне уже не казалась банальной. Потому что я был влюблен.

… Я открыл глаза. И увидел Веру. Она стояла возле распахнутого окна. Забросив руки за голову. И лучи утреннего солнца путались в ее каштановых волосах. И сладкий утренний запах впитывался в ее смуглую кожу. Странно, подумал я. Эта женщине впервые за долгие годы принадлежит мне. Хотя все эти долгие годы я несомненно любил именно ее. И никогда не искал ее. Почему я так легкомысленно распорядился своими годами? Почему? И мои годы без веры вдруг показались одним дождливым осенним днем. В котором были поездки. Работа. Какие-то чужие женщины. Возможно, даже удача. Возможно, даже какие-то маленькие радости. Но в этом дне не было Веры. Я наблюдал за ней. И мне хотелось, чтобы так было всегда. До конца моих дней. До последней черты. Чтобы л просыпался утром. И она стояла возле распахнутого окна. Забросив небрежно руки за голову. И смотрела куда-то вдаль. И лучи утреннего солнца путались в ее каштановых волосах. И ее коже пахла сладким утренним воздухом. Я никогда не был собственником. И именно она меня когда-то этому научила. Но вдруг я физически ощутил. Что к этой женщине прикасалось множество чужих рук. И что не только мне она отдавала свои ночи. Ночи безумной и какой-то отчаянно безнадежной любви.

– Я знаю, что ты не спишь, Костя, – тихо сказала Вера. Не поворачиваясь ко мне.

Но мне уже не хотелось отвечать ей нежными словами. Раздражение мое непонятно почему возрастало. Я вдруг увидел множество совершенно чужих вещей. Каких-то фарфоровых безвкусных статуэток. Каких-то дорогих индийских ваз. Каких-то кружевных салфеток. И каких-то толстокожих книг по астрономии.

Вера оглянулась. И заметила на моем лице раздражение.

– Что с тобой, Лобов? – Вера мгновенно очутилась возле меня. И приложила ладонь к моему лбу. Ладонь была очень горячей.

– У меня нет температуры, Вера, – усмехнулся я, аккуратно убирая ладонь со лба. – У меня никогда не бывает температуры.

А вот Кит всегда жаловался на повышенную.

– Что с тобой, Костя? – и в ее глазах мелькнул страх.

Мне вновь захотелось задушить ее в своих объятиях. И вновь мое ослиное упрямство победило желание.

Вера как-то сразу обмякла. Поникла. И покорно отодвинулась от меня. Я знал. Чувствовал. Что смешон в своей ревности к ее прошлому. В своем неоправданном отношении к этой женщине. Обладающей единственным талантом. Талантом любви к жизни. Талантом просто любви. Но остановиться я уже не мог.

– Сегодня так, Вера. Я же тебя знаю, как никто. А завтра? А послезавтра, Вера?

– О, Боже! – Вера вскочила и отбежала к распахнутому окну. – Я не знаю, Лобов. Завтра, послезавтра… Но зачем тебе это? Зачем? Я тоже самое могу спросить у тебя. И ты тоже не ответишь. И никто не сможет ни это ответить. И ответа нет, Костя. И не нам знать, сколько нам выделено времени… Но… Но я люблю тебя, Костя. Поверь…

И я ей верил. Но желание мучить не оставляло меня. Наверно, потому, что я слишком хорошо знал ее прошлое. И не мог его простить.

– Ты знаешь, Костя. Помнишь, тогда. Ты был еще мальчик. Но неужели ты не понял? По-настоящему меня тянуло только к тебе. Но… Видишь, как все получилось. Я была с другими. Но только не с тем, кого любила. Так наверно бывает. Разве не так? Это было так.

– Вера, иди ко мне, Вера, – и я, уставший бороться со своими желаниями. Протянул к ней руки. И она протянула свои. И я издалека почувствовал сладкий одурманивающий запах. Запах ночных фиалок.

А потом дни потекли медленно, мягко, плавно. И каждый из них пахнул цветами изумрудного цвета. И весь мин для меня превратился в яркое изумрудное пятно. В центре которого была Вера. Мы закрылись от людей. Мы спрятались от мира. В маленьком этом домике. Из которого вскоре полетели к черту все фарфоровые статуэтки, салфеточки, вазочки и книжки по астрономии. Мы любили Друг друга. И я понимал, что ни одна на свете женщина не сумеет никогда заменить мне Веру. То же самое понимала и она по отношению ко мне. И вся моя жизнь заключилась в одной этой маленькой женщине с глазами, напоминающими переспелые вишни. И я не мог отделить ее ни от одной вещи, ни от одного произнесенного слова, ни от одной частицы нищего мира. И когда я смотрел на озеро. Я видел только Веру. И не мог понять, что озеро – это просто озеро. И ничего более. Вне Веры оно для меня не существо. вала. И кегли я вдыхал чистый горный воздух. Я вдыхал запах тела Веры. Воздух не существовал вне этой женщины. И когда я срывал цветы. Каждый цветок имел лицо Веры. Я бежал к ней, как мальчишка. Утыкался лицом в ее острые колени. И прятался от печали. От предстоящих дождей. От предстоящего одиночества. Ко. торсе неизбежно нас ждало. И о котором мы знали. И о котором никогда не говорили вслух.

Мы купались ночами. Вера чудесно плавала. Иногда она не контролировала себя. И заплывала очень далеко. Мне казалось, она понятия не имела, что вода представляет опасность. В воде она чувствовала себя рыбой. И вода становилась для нее домом. Как на земле она чувствовала себя камнями, деревьями, цветами И вся земля становилась для нее домом. И я часто удивлялся, что она не умеет летать. Мне казалось, стоит ей чуть взмахнут крыльями. И она непременно оторвется от земли. И я бы нисколько этому не удивился. Где бы они ни была. Она была дома. Домом для нее стал весь мир. Наверно потому, что у нее никогда не было своего настоящего дома.

Я не на шутку боялся за нее. Наблюдая как она бесстрашно ныряет в мутную глубину. Мне становилось страшно, представив хоть на секунду, что я могу ее потерять. Кровь приливала к моим вискам. И я шептал: «Вера… Верь… Вернись, Вера…»

– Вера! – Кричал я. – Вера! – и я плыл за ней. И силой вытаскивал на берег. И осыпал поцелуями ее мокрое лицо. – Вера, вернись, Вера…

Она хохотала белыми зубами. И мы ложились на прохладный ночной песок. И я замечал, что она становится совсем другой. Она повзрослела, моя девочка. Любовь сделала ее старше. Серьезнее и мудрее. Мы каждый вечер провожали солнце. Оно повисало над высокими холмами. Красное, оно расплескивало свою красноту на весь мир.

Вера прижималась ко мне. И не отрывала взгляд от кровавого заката. И махала солнцу на прощанье рукой.

– Посмотри, – шептала она мне. – Оно уходит. Костя, но оно всегда возвращается. И это справедливо. Почему никогда не возвращаются люди, Костя?

Я успокаивал ее. Гладил по голове.

– Ты же сама говорила… Люди… Люди это еще не все, Вера. Они уходят. Но их чувства. Мысли. Их любовь она всегда возвращается. И в этом закате тоже чья – то любовь, Вера. Хотя человека уже давным-давно нет.

– Ты тоже… Я так рада, что ты тоже в это поверил.

– Мы верим в одно и то же, Вера.

– Как все бессмысленно. Костя. Когда-то я каждый день называла счастьем. И как я ошибалась. Оказывается счастье бывает только одно. И для меня оно в тебе. Иногда мне становится страшно, что все я уже не смогу подарить тебе. Потому что слишком много раздавала другим.

– Не думай об этом.

– Я не могу не думать об этом, Лобов! Пойми! Я всегда считала! Да, всегда! Что любые невзгоды. Любые поражения нужно встречать с улыбкой. Потому что всему есть замена. Как я ошибалась! И только теперь, рядом с тобой я по-настоящему поняла твоего отца. И свою вину. И Кита тоже… Разве может быть замена настоящему счастью?

Я заглушал ее слова поцелуем. И она покорно поддавалась мне. Потому что сама не могла долго переносить эту боль.

И все-таки Вера ошибалась. Даже если что-то она и раздавала когда-то другим. То, пожалуй, довольно мало. Потому что ее любовь на меня обрушилась огромной лавиной. И я даже представить не мог, что возможно большее. Ее легкомыслие, флирт канули навеки. И в ней я уже не сомневался. В ее преданности, честности. И мне было даже досадно от этого. Вера изменилась в угоду мне. И не подозревала, что ее угода меня начинала раздражать. Философ и флегматик по натуре, я тянулся к импульсивности и простоте. Я хотел иметь прежнюю Веру. Но прежней она быть уже не могла. И поэтому желание мучить ее стало посещать меня чаще и чаще.

… Вера на берегу озера собирала камушки, ракушки, водоросли. И всякую всячину, на которую способна природа. Я издали за ней наблюдал. И ловил себя на мысли, что на расстоянии она нравится гораздо больше. Наверно, потому, что на расстоянии она была прежней обезьянкой Верой. К тому же постоянная близость начинала утомлять. Во всяком случае меня.

Вера издалека улыбалась мне. И не заметила, как он подошел. Я хорошо был знаком с таким типом парней. Он был страшно похож на того усатого жлоба, который когда-то, тысячу лет назад, при мне завязал полосочку ее купальника. И у меня, как тогда, тысячу лет назад. По спине пробежали мурашки. И я невольно сжал кулаки.

И мне со всей ясностью представилась картина солнечного затмения. Про которую когда-то мне рассказывала Вера. И я уже представлял, как Вера непременно протянет ему руку. И скроется в березовой роще. Я от волнения зажег сигарету. И руки мои дрожали.

Этот усатый верзила прикоснулся к ее плечу. И она резко к нему повернулась. И отпрянула. И испуганно оглянулась на меня. Я даже не шелохнулся. И этот усач протянул ей руку. И она в гневе ударила по этой руке. И закричала. Как-то отчаянно, надрывно:

– Лобов! Лобов!

Через секунду я очутился возле нее.

– О, прошу прощения! – молодой человек галантно поклонился. – Я не знал, что это ваша жена. Еще раз прошу извинения. Но поверьте, я просто подошел познакомиться. И больше ничего.

Я ему поверил. Он был довольно смазлив. И напуган Вериным криком не меньше моего.

– И этот крик… – он посмотрел на Веру с искренним недоумением. А потом перевел на меня взгляд. – А вам, честно говоря, я завидую. Похоже, кроме вас, для вашей жены никого не существует на свете.

И он повернулся спиной. И зашагал прочь, бурча себе под нос:

– Чтобы так кричать… Если я просто протянул руку… Нелепость какая-то…

Домой мы шли молча. Вера виновато заглядывала в мои глаза. Хотя ни в чем не была виновата. Но я не отвечал на ее взгляд. Не знаю почему, но меня переполняла злость. Дома я бухнулся на диван и повернулся к стене. Я вел себя, как мальчишка.

– Костя, – Вера погладила меня по плечу. Но я недовольно дернул плечом. – Костя, ну я же не виновата. Что он… Он сам ко мне подошел. Да на таких смазливых я даже бы не взглянула, – чем больше она оправдывалась. Тем больше ярость переполняла меня. И я не выдержал.

– Ну, сознайся, моя девочка! Новое прикосновение. Новый взгляд. Разве не приятно? Да ты мысленно тысячу раз с ним от меня убегала! Меня не проведешь, Вера!

Вера закрыла лицо руками.

– Ты сумасшедший! Если они подходят ко мне. Ты сумасшедший. У меня тошнота подкатывает к горлу, когда я вижу другого. Я даже мысленно не могу… Мне кажется, что только ты один должен существовать на земле. А другие просто не имеют на это права.

Я видел, что Вере была приятна моя ревность. И она пыталась всеми силами не давать повода для нее. И не понимала, что это далеко не ревность. А скорее наоборот. Желание ревности. Желание ее легкомыслия, ее ошибок и ее солнечных затмений. Которые, как оказывается, я ценил в женщине. А покой и покорность в них меня только раздражили.

Вера продолжила меняться на глазах. Она по-прежнему любила жизнь. Но мне казалось, меня она любит гораздо больше. И это, пожалуй, главное, что меняло ее на глазах. Она стала похожа на тысячи, миллионы других женщин. Она во всем угождала мне. И не решалась сказать наперекор слово. Она научилась готовить вкусные обеды. И даже с радостью стирала мои потные рубашки. Она ревновала меня к каждому столбу. И я все чаще стал давать ей для этого повод.

Мы сидели в открытом кафе. И лениво тянули холодное шампанское. Я давно заметил, что девушка за соседним столиком с нескрываемым интересом поглядывает на меня. Она была довольно мила собой. И главное – молода. И, что самое любопытное, не пробуждала во мне абсолютно никаких желаний. Я усмехнулся. Я признался, что все-таки Вера для меня была единственной. Но ей этого никак не показал. А напротив, в открытую стал пялиться на эту смазливую куколку. Она самодовольно хихикнула. И презрительно оглядела с ног до головы Веру. Явно рассчитав, что эта старушка не идет в счет. И, действительно, экстравагантность Вера почему-то частенько воспринимала как нечто, не заслуживающее внимания. Эта куколка наверняка решила, что ее напудренное накрашенное личико не идет ни в какое сравнение с лицом Веры. К которому никогда не прикасалась краска. И дорогие туфельки на высоком каблуке вообще никак нельзя ставить в один ряд с поношенными сандалями Веры. На меня такие девицы всегда накатывали невыносимую тоску. И я заранее знал их вопросы о развитии отечественной культуры. Да, пожалуй, на эту курочку Кит мгновенно бы положил глаз. Но Кита рядом не было. Поэтому глаз положил я. От скуки. И от непонятного желания вновь позлить Веру.

Вера сразу же заметила мой маслянистый взгляд. И резко обернулась. И заметила эту молоденькую блондинку. Клянусь всеми богами, раньше бы она только рассмеялась. И посчитала выше своего достоинства заводить о ней разговор. Но теперь… теперь Вера была влюблена. И не на шутку встревожилась. И в ее взгляде запрыгали бешеные искорки.

– Она тебе нравится? Да, Лобов? Нравится? Ну, конечно же! Ты же на нее пялишься. Значит, нравится. Да?

– Ты сама когда-то говорила, что любому дозволено смотреть на красивое тело, лицо. Ну, как в музее…

Вера со всей силы стукнула по столу. И бокалы задребезжали.

– Когда я такую чушь молола, Лобов? Тысячу лет назад! Когда была круглой дурой! Почему ты должен смотреть на это чучело, если я рядом!

– Она вовсе не чучело, – с нескрываемым садизмом протянул я. – От нее пахнет свежестью, Вера…

– От нее??? – возмущению Веры не было предела. – Да она в свои пятнадцать с половиной уже знаешь… Знаешь… – Вера задыхалась и не находила слов.

– Ну, Вера. Не более, чем ты в свои пятнадцать с половиной.

Вера не выдержала. И вскочила со стула. И помчалась к выходу. Все на нее недоуменно оглянулись. А куколка прыснула в кулачок. И мне подмигнула. И показала на место рядом. Я приблизиться к ее столику. И отдал галантный поклон.

– Я вам не завидую, – блондиночка кокетливо улыбнулась.

И кивнула вслед убегающей Вере.

– А я – вам.

Она недоуменно вскинула вверх свои выщипанные брови.

– Это еще почему?

– Слишком много трудитесь над своей внешностью, бедняжка.

А я в твои годы читал книжки. И ходил босиком.

– А в свои годы? Что ты в свои годы делаешь? – и она презрительно оглядела меня с ног до головы.

– Провожу работу с несовершеннолетними, – я в свою очередь снисходительно оглядел с ног до головы куколку. – Поверь, работа не из самых приятных.

– Хамло! – уже в спину бросила она мне в ответ.

Я кинулся догонять Веру. Я искал ее долго. Пожалуй, слишком долго. Мысли путались в моей голове. И страх вновь проступал наружу. Я проклинал себя за свои ребяческие игры. За свое нездоровое желание мстить Вере. Нашел ее я на закате. Она сидела у самого берега озера. И спокойная вода едва касалась ее ног. Она смотрела на солнце. И как давным-давно меня не замечала. Я подошел к ней. И обнял за плечи. Она даже не вздрогнула.

– Нельзя же так, Вера.

– Я не знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Я чувствую, что старею с бешеной скоростью. И так не хочу этого.

– Тебе ли бояться старости, Вера.

Вера повернула ко мне свое лицо. Мокрое от слез. И мне показалось, что она, действительно, постарела.

– Я стала ненавидеть людей, Костя. Я не знаю, что со мной. Но это не самое страшное. Я пришла прощаться с солнцем. И вдруг поняла, что мне безразлично – есть оно или его нет. Я перестала любить солнце, Костя. И к цветам тоже стала совсем равнодушна. И к воде. И к песку. И к ним тебя тоже ревную, Костя. Мне вдруг открылась простая истина. Их ты будешь любить всегда. А я… А меня…

– Успокойся, Вера, прошу тебя. Ты сама мне говорила, что не нам распоряжаться временем.

Вера раздраженно махнула рукой.

– Слишком много я тебе говорила. Лучше бы ты этого не знал.

– Нет, Вера, и тебе за все благодарен. За все. Ведь ты… Только ты научила по-настоящему любить жизнь.

Вера гневно сверкнула глазами.

– Да! Я тебя научила всему. Но самому главному! Любви! Надежной, верное любви я не смогла тебя научить. Потому что сама в нее не верила. И не хотела, чтобы ты верил в иллюзию. Но теперь.

И Вера заплакала. К взял ее за руку. И приподнял. И как маленькую повел в дом. Она шла со мной рядом, босая. С растрепанными каштановыми волосами. В расстегнутой мужской рубашке. И мне стало ее до боли жаль. Но вместе с чувством жалости пришло понимание. Что наша любовь зашла в тупик.

И ночью, сославшись на головную бель я лег на полу. И как ни странно, крепко уснул. Без всяких красочных сновидений.

Утром я проснулся от пристального взгляда. Вера сидела на корточках возле меня. И не отрываясь смотрела в мои глаза. Я недовольно поморщился.

– Ты меня не любишь, Костя? Да? Скажи только честно. Не любишь? Почему ты молчишь? Ну, отвечай же! Не бойся! Я уже старая. Я знаю. И мешки под глазами. А у той, беленькой, ну, которая в кафе. Глазки чистые, ясные. Да, Лобов?

Я приподнялся на локтях.

– Вера! – выкрикнул я. – Это становится невыносимым, Вера!

Вера вцепилась в меня острыми коготками. И зашептала:

– Я умоляю тебя, Лобов. Если ты уедешь… Я не перенесу это, Лобов. Мои цветы увянут. И улицы вечерних услад больше не будет. Никогда…

Я с трудом освободился от ее цепких объятий. Подошел к окну. И закурил. Мне вдруг захотелось до боли очутиться в маленьком кафе с видом на полуразрушенный сарай. Подмигнуть милой глупышке официантке. Заказать себе чашечку крепкого кофе. И пошарить в кармане ручку. Мне захотелось прошвырнуться по маленьким улочкам. Погладить по пути бродячую собачонку. А потом завалиться на свой старый диван своей старой квартиры. И чтобы никого не было рядом. Только молчаливые стены. И обшарпанный потолок. Разве что мыслям можно позволить посетить меня. И еще воспоминаниям. О болтливом Ките. Об умнице отце. И о Воре. Вере… О той, милой мартышке Вере, так безумно когда-то влюбленной в жизнь. Мне захотелось, чтобы по утрам никто не следил за мной. Мне захотелось свободы.

Вера словно угадала мои мысли. Она подскочила ко мне. И забарабанила со всей силы кулачками по моей спине.

– Я знаю, чего ты хочешь, – кричала она взахлеб. – Ты хочешь свободы. Я мешаю тебе, я знаю. Свободы! – Вера пренебрежительно скривилась. – Но почему ты? Почему захотелось этого тебе? Почему не мне?

На этот вопрос я не мог ответить. Пожалуй я оказался талантливей ее, своего учителя. А, возможно, она действительно постарела. Я устал от скандалов. Все-таки больше всего на свете я люблю тишину. И не люблю, когда ее нарушают надолго. Я смотрел на эту растрепанную женщину. С перекошенным от отчаяния лицом. И думал. Почему любовь так уродует? Боже! Неужели это милая обезьянка Вера. Ликующая от восторга при виде дождя, солнца, цветов. Так безумно влюбленная в жизнь. Боже! И ради одного человека. В один день послать все к черту. Продать все, что составляло основу жизни. Нет, наша любовь не умерла. Она осталась. Она сохранилась. Но там. Там, среди зеленых тополей в маленьком дворике. Среди разбросанных книг и вещей. Среди цветов изумрудного цвета, на балконе. Среди палящего солнца и солнечных человечков. Там… Двадцать лет назад. А теперь… Теперь мы всего лишь пытались взять у судьбы долг. Забрать то. Что она нам задолжала тогда, двадцать лет назад. Что ж. У нас это неплохо получилось. Но долг уже исчерпал себя. Большего требовать мы не вправе. Это перечеркнет жизнь Веры. Да и мою тоже.

– Вера, – как можно спокойнее произнес я. Но рука моя предательски дрогнула. – Ты способна здраво рассуждать, Вера?

Вера бессмысленно качала головой. И рыдала.

– Я ничего не хочу, Костя. Все бессмысленно, Костя.

– Чушь! Это чушь, Вера! Идем, – и я силой потащил ее к выходу, ни воздух. Я не знал, что мне делать. Но чувствовал, что ее нужно куда-то тащить. И мы очутились у озера.

– Давай искупнемся? – предложил я.

Вера плыла слабо. Вяло перебирая руками. Она напоминала раненую птицу. Вода уже не была для нее домом. Она потеряла дом.

Мы сели на мокрый песок. И я притянул ее к себе. Она покорно положила голову на мое плечо.

– Вера, моя маленькая девочка. Оглянись кругом. Как красиво, Вера. А воздух? – я мечтательно закатил глаза.

Вера, словно слепой котенок, непонимающе оглядывала мир. И ничего в нем не находила ценного для себя.

– Вера, нельзя на одном зацикливаться. Посмотри, какое небо, Вера! – тут я пустил в ход все свои литературные способности, описывая красоту солнца, цветов, озера. – А там, ну вон, видишь? Камыши! Свечи напоминают, правда, Вера. Так спокойно, торжественно. Тихо. Словно жизнь на секунду замерла. Но через секунду она вновь будет биться в равномерном ритме. Потому что иначе быть не может.

Я повторял ее слова. Я преподносил ей науку жизни, которую она мне сама когда-то подарила. Я превзошел своего учителя. Но от этого мне не было легче.

Вера качала головой в ответ на мои красноречивые монологи. Она как-то неожиданно успокоилась. Все-таки она была дитя природы. И все-таки ее спокойствие казалось каким-то нездоровым.

– Уже ничего не будет, Костя. Бывает один раз. Один раз было у твоего отца. Теперь… Только теперь я понимаю, как он пережил эту потерю. И один раз было у Кита. Но он совсем другой. Он не смирился. Он предпочел бешеную скорость. Бывает только один раз, Костя. Счастье один раз. Любовь один раз. Недаром эти слова употребляются только в единственном числе. Ведь правда? А пережить легко можно только то, что ненастоящее. Настоящее пережить невозможно.

– Вера, если честно, я любил тебя за свободу. И теперь люблю ту, славную каштановую обезьянку. Я не люблю рабства, Вера.

– Я знаю, – и они попыталась улыбнуться. И улыбка у нее вышла измученная. В общем, не вышло у нее улыбки. – Я знаю. Я на сей раз проиграла, Лоб.

– Ты о чем, Вера?

– Я не выдержала равноправия. Да его, наверно, не существует. Это невозможно. Как невозможны одинаковые лица, мысли. И впервые в жизни я уступила. Поэтому проиграла, Лоб. Может быть потому, что ты оказался самым способным учеником, теперь тебе легче, чем мне.

– Ты прости, Вера… Но я… Я наверно люблю одиночество больше всего на свете. Хотя в нем мало преимуществ. Я тебя не забуду, Вера.

– Не уезжай, Костя. Мои цветы увянут… И больше не будет улицы… Я этого не переживу, Костя.

– Переживешь. Все переживают. И ты переживешь.

– Не все, Костя.

– Все у тебя будет хорошо. Ведь есть человек, который любит тебя и звезды. А мы… Ты же умная, Вера. Зачем перечеркивать то, что так хорошо получилось. Пусть оно останется навсегда.

– В цветах… В море… В звездах… – продолжила за меня Вера. И опрокинула голову вверх. Словно искала поддержку у неба. Но небо молчало.

Она сидела на корточках. И смотрела на небо. И дрожала. Может быть, от холода. Может быть, от предстоящей утраты. И мне стало ее жаль. Как когда-то она, наверно, жалела моего отца. Как когда-то пожалела Кита. Но я уже был бессилен что-либо сделать. Мои мысли уже давно блуждали в маленьком кафе. За чашечкой кофе. Среди беспутных моих персонажей. Которых с этого дня станет на один больше. Я уже шел навстречу своей потаскушке музе. Я уже смело заглядывал в ее зеленые лукавые глаза. Я уже знал, что сказать.

– Идем, Вера, – я протянул руку.

Вера отрицательно покачала головой.

– Надя, Надежда…

– Что? – не понял я.

– Ты когда-то хотел узнать мое настоящее имя, Лоб. И только тебе я его открою. Меня зовут не Вера. Я Надя. Я Надежда, Лоб. Я пожал плечами.

– У тебя прекрасное имя. Зачем ты лгала? Тем более я не вижу принципиальное разницы.

– А что ты видишь, Костя? Разница огромна. Надежда – это на один день. Вера – это навсегда.

– Тебе подходят эти два имени. Но я за все тебе благодарен, Вера, – и комок подкатился к моему горлу. Но плакать я не хотел. Мои слезы тоже остались там. В далекой любви без единого слова о любви. Там. Двадцать лет назад. И я повернулся. И зашагал прочь. У нас была очень красивая любовь. И очень красивое расставанье. И мне бы очень хотелось, чтобы получилась красивой повесть.

… Утром следующего дня я уже сидел на своем старом месте. И наслаждался горечью крепкого кофе. И с удовольствием глубоко затягивался первой утренней сигаретой. И рука моя свободно водила пером по бумаге.

Официантка, видимо долго наблюдала за мной. До тех пор, пока я не почувствовал ее взгляд. И не поднял глаза.

– Вас так долго не было, – вздохнула печально она.

– Милая девушка, – начал я как всегда тоном уставшей знаменитости. – Писателю время от времени нужно приобретать жизненный опыт.

– Судя по тому, как вы быстро пишете – много приобрели?

– Много. Ужасно много.

– А я за это время вышла, между прочим замуж, – и она во все глаза уставилась на меня. Ожидая реакции.

Чтобы не обмануть ее надежд. Я как можно естественнее всплеснул руками.

– Что вы говорите? И кого же вы осчастливили, если не секрет? – хотя меня ее секрет абсолютно не интересовал.

Официантка как-то надменно встряхнул головой.

– Он – художник, между прочим.

– Что вы говорите? – продолжал я упражняться в своих актерских способностях.

Но она не замечала моей фальши. Она выдерживала, как и полагается для такого момента, театральную паузу. Она решила сразить меня наповал. И, чтобы ее не обижать, я притворился сраженным. И не без усмешки подумал, что все-таки сбылась мечта идиота. Хоть как-то приобщаться к вечности.

– Ну, сознайтесь честно, он писал вас обнаженной? – наугад спросил я. Но, как видно, попал в точку. Она покраснела. И отвела взгляд.

– Ну, не стесняйтесь, – успокаивал ее я. – Муж вам наверняка объяснил, что для великого искусства нужно принять любые жертвы?

Ну, конечно! Я могу себе представить, что мог ей наплести этот новоявленный гений.

– Вы его любите, милая девушка? – не унимался я изгаляться.

Она замялась и отвела взгляд.

– Он умный, – чуть заикаясь, выдавила она. – У него будущее…

Я не мог сдержать улыбку. Дурочка, ну неужели она не могла подыскать себе нормального порядочного парня? И ради какого будущего они так глупо пренебрегла возможным счастьем? Ради болтовни за чашечкой кофе в прокуренном доме искусств? Среди полупьяных самодовольных ухмылок? Или ради того, чтобы демонстрировать безвкусный портрет обнаженной натуры своим подружкам? Можно даже заикнуться о спорах в кругах обожателей искусств? Среди подружек она наверняка станет звездой. Так все же ради чего она так глупо пренебрегала возможным счастьем? Впрочем, не мое это дело. Каждый сам волен выбирать себе дорогу. Жаль только, что не всегда она возвращает назад.

Официантка продолжала стоять. И бессмысленно на меня пялиться. А меня давным-давно ждало мое любимое ремесло. И я как можно тактичнее спросил:

– Вы что-то хотите сказать?

– Я? – растерялась они. – Я? Да. То есть. В общем, вы…

Вы все равно умнее. Вы не умеете притворяться… Вы – настоящий, – и она почти бегом ринулась к выходу.

Я грустно усмехнулся. Я настоящий… И отец мой был настоящий. И вертлявый хохотун Кит тоже был настоящий. И Вера… Вера… Боже, как это было давно…

И все-таки я любил эту женщину. Эта любовь всегда будет преследовать меня. Не давать спать по ночам. И опутывать запахом изумрудных цветов. И потом. Когда я навеки прощусь с землей. Моя любовь все равно не умрет. Она останется в озере, звездах, в огненном закате. Вера… Сколько отчаяния. Сколько боли. И каждый из иле в одиночку переживает эту боль. Вера… Я хочу, чтобы ты меня поняла. И простила. Для того, чтобы быть вместе, нужна просто любовь. Слишком большая любовь неизбежно ведет к безумию, даже – гибели. Я хотел уберечь тебя, Вера. И я не знаю, удалось ли это мне…

Я глубоко затянулся сигаретой. Выпил залпом остывший кофе. На секунду закрыл глаза. Надавил со всей силы на переносицу. И принялся писать. Я бесстрашно шел навстречу своей потаскушке Музе. Я знал, что ей сказать.

«… Вера… Моя жизнь была написана тобой, Вера. Вся моя жизнь. И наш маленький дворик, утопающий в тополях. И солнечные человечки, пляшущие на круглом желтом шарике. И веселые песни неунывающего Кита. И моя любовь. Моя чистая детская любовь тоже была написана тобой, Вера. И потом… Потом я как нищий подбирал твои мысли, слова. И из них складывал свою жизнь без тебя. Моя жизнь без тебя – это тоже твоя выдумка, Вера. Мои увлечения, мои поездки, моя старая квартира со старым диваном. Мое маленькое кафе с утренним кофе, мое ремесло. И моя муза. И моя поздняя любовь среди вечерних изумрудных услад была тоже написана тобой, Вера. И до сих пор я ощущаю ее приторно-горьковатый вкус. И смерть Кита. И даже смерть Кита… Это тоже твоя выдумка, Вера. Впрочем, как и неудавшаяся жизнь моего отца. Я никогда ничего не вычеркивал из тобою написанного. И никогда ничего не прибавлял. Я жил так, как когда-то задумала ты, Вера. И потом… Потом я уже без тебя дописал нашу с тобой разлуку. По-моему, это мне удалось. И уже без тебя я дописал осенние дожди. Пасмурное серое небо. И мое бесконечное одиночество. Это единственная талантливая вещь за всю жизнь, написанная мной. Мое одиночество. Мой пасмурный одинокий мир. В котором не осталось для тебя места, Вера.

…Вера. Я все меньше стал любить лето. И его яркий солнечный свет раздражает мои глаза. Я все чаще стал любить осень. Я все чаще стал любить одиночество. Наверно потому, что понял, что одиночество – единственная надежная вещь в этом мире. Мне стала нужна надежность, Вера. Может быть, поэтому я отказался от тебя. Я принял твой мир, Вера. Мир твоих вечерних услад. Вслед того, я его понял. Поймешь ли ты меня, Вера. И простишь ли ты меня. Поймешь ли ты, что наша разлука – единственное спасение нашей любви. Единственная возможность ее сохранить. Ведь все осталось, Вера. И наш маленький дворик. И мой отец. И Кит. И славная девочка Вера. И флегматичный Лоб. Мы остались. Мы все там. Потому что прошлое – это время навсегда. И песок до сих пор сохранил твои следы, Вера. И озеро помнит твои обжигающие поцелуи. И разве этого мало, Вера? И разве возможно большее? И ты осталась, Вера. Дико если сейчас тебя больше нет на нашей земле. И разве можно искать виноватых в смерти, Вера? Поэтому я снимаю с себя вину. А вчера, над твоей могилой. Над твоим холмиком, который усыпали изумрудные цветы. Я увидел радугу. И загадал желание. Про которое никто никогда не узнает. И которому никогда не суждено сбыться. Потому что тебя больше нет. Ты не смогла пережить нашу разлуку, Вера. Я значит счастливчик, Вера. Мне посчастливилось встретиться с человеком. Который способен умереть от любви…»

Вера громко захлопнула книгу в темно-зеленой обложке. И рассмеялась. И швырнула ее куда-то в угол. И распахнула окно. И заметила радугу. И вдохнула запах раннего летнего утра. И, протянув руки, прикоснулась к изумрудным цветам за окном. И, забросив руки за голову, долго смотрела вдаль.

– Как хорошо! – выдохнула она. И потянулась. И от удовольствия зажмурила глаза.

Content

Сазанович Елена Ивановна Улица вечерних услад

Елена Сазанович Улица вечерних услад