Елена Сазанович

МАРИНИСТЫ

Тысячу лет я не получал никаких писем. И этот памятный, истрепанный со всех концов конверт меня несколько озадачил. Я недоуменно пожал плечами и, не отходя от почтового ящика, тут же его вскрыл.

Я все тяжелее и тяжелее поднимался по лестнице. И письмо дрожало в моей руке. И буквы прыгали перед глазами. И мой мозг обволакивал со всех концов туман. Я ничего не понимал.

«… Я ничего не понимаю. Может быть, я все слишком преувеличиваю. Ну конечно? Мои подозрения часто не оправдываются. и, возможно, мне следует дождаться твоего приезда. И все-все рассказать. Но… Но на всякий случай я все же тебе напишу. Хотя ты наверняка повеселишься и скажешь в следующий приезд: «Дурочка моя, ты самая гениальная в мире выдумщица!» И мы вместе с тобой посмеемся… Дай Бог… Я не знаю с чего начать. Наверно, с главного: если все же до твоего приезда со мной что-то случится, знай – это не случайность. Я не знаю, как это объяснить. Наверно, мои подозрения основаны на одних эмоциях, на одних чувствах. Но пойми, мой любимый, все же меня это тревожит. Я плохо сплю, я все время боюсь. И страх сковывает меня. Да, я знаю, ты скажешь: ведь все было так хорошо. Было… Это началось в последний твой приезд. Вроде бы, как всегда. Я сидела на горячем песке. И ты меня рисовал. Помнишь, ты еще сказал, что хочешь передать не просто атмосферу, дух этого мига, но и скопировать этот миг, все случайности этого мига, ну, словно сфотографировать. Словно таким образом пытался остановить время. Это прекрасная идея! И я от радости захлопала в ладоши. Помнишь, огромную ракушку выбросило море. И ты сразу же ее срисовал – точь в точь. А потом стрекоза села мне на плечо. Она вышла совсем живой на картине. А потом ты заметил чьи-то огромные следы на песке. Ты настолько достоверно их передал, словно кто-то прошел по твоему холсту… А потом ты уехал. И тут… Вдруг у меня впервые за наше долгое знакомство появилась эта непонятная тревога. Этот непонятный мне страх. Мне вдруг стало казаться, что я не одна. Где бы я ни была, дома, у моря, в поселке, меня не покидает ощущение, что кто-то тенью ходит за мной. Это не передать словами. Словно чьи-то глаза неотступно следят за мной. Я знаю, так быть не может. И все же. Даже когда я закрываюсь на все замки, занавешиваю все окна, выключаю свет – я все равно не могу даже спокойно раздеться перед сном. Ощущение, что кто-то подсматривает, подглядывает. Я не знаю как это назвать. Может быть, действительно, какая-то навязчивая идея не дает мне покоя. Я не знаю.. Боже, быстрей бы ты приезжал! Я написала тебе – и уже как-то легче. Даже кажется, что все это не правда. Ну, конечно, мы совсем скоро встретимся. Я жду тебя каждый день. Я люблю тебя. Я очень-очень люблю тебя. Твоя Марина.»

Твоя Марина. Я перечитывал и перечитывал эти строки. И ничего не мог понять. Твоя Марина. Марина… Но почему? И этого просто не может быть? Откуда ты появилась, Марина? Через четыре долгих года. И зачем мне теперь это нужно. Когда я нашел силы все пережить. Свою ни с чем не сравнимую утрату. Свои бесконечные ночи. Когда я лежал, уткнувшись лицом в холодную стену. И боялся думать. Боялся вспоминать. Но воспоминания хлестали меня по щекам, заставляя опомниться. Заставляя вновь и вновь воссоздавать в памяти твои загадочные черты, твою непонятную грусть, твой внезапный открытый смех, заставляя вновь и вновь вернуться в реальный мир. Мир, в котором тебя уже не было. Марина. Откуда ты появилась через столько долгих лет?

Я уткнул свое побледневшее лицо в дрожащие ладони. И уже ничего не понимал. И боялся что-либо понять. Резкий телефонный звонок заставил меня очнуться. И я схватился за трубку, словно за спасение, словно любой голос был способен вывести меня из этого кошмара.

Голос оказался совсем незнакомый.

– Ради Бога, извините, – в трубке почему-то захихикали.

– Я вас слушаю, – нахмурился я.

– Это квартира Тимофеева? – промурлыкал писклявый голос. – Мы не ошиблись?

– Вы не ошиблись, – уже раздраженно ответил я.

– Как бы вам объяснить, – ворковал писклявый голосок. – В общем, вас беспокоят из вашего почтового отделения связи. Мы хотели бы вам принести свои извинения, хотя в общем-то извиняться не обязательно. Это не наша вина. Сегодня вы должны были получить письмо четырехлетней давности.

– Ну, конечно! За что извиняться! Четыре года – это еще не срок! Я бы мог еще лет пятьдесят подождать!

– Ах, ну я же сказала – извините! – обиделся голосок. – Я же говорю – это не моя лично вина. Просто один из наших служащих по ошибке забросил это письмо в архивы, где храниться ненужные бумаги. А архивы мы пересматриваем каждые четыре года.

– Это похвально, – усмехнулся я. – Теперь у меня всегда есть надежда ждать каждые четыре года сюрприза.

– Я надеюсь, приятного? – промурлыкал голосок.

Я промолчал.

– Ведь всегда приятно вспоминать прошлое? – не унимался надоедливый голосок.

– Не всегда, красавица, – сквозь зубы выдавил я. – Особенно когда уже ничего не исправишь.

– Я, между прочим, далеко не красавица, – взгрустнул голосок.

– Верю! – и я со злостью бросил трубку на рычаг. И вновь взял письмо в руки. И стал рассматривать на нем штамп. Одна печать, с этого отделения связи, откуда звонили была видна отчетливо. Но вторая, откуда было отправлено письмо – еле прочитывалась. И я даже не мог разобрать года, когда было написано письмо Мариной.

– Черт! – не выдержал я. И быстро нашел в справочнике нужный номер.

Трубку подняли сразу, словно ждали звонка. И ответил тот же писклявый воркующие голосок.

– Рад вас вновь услышать, красавица.

– Я же вам объяснила, что я…

– Ваша внешность никаким образом не отражается на моих проблемах.

– У вас возникли проблемы? – голосок почему-то разволновался.

– Мне бы хотелось узнать число, когда было написано это письмо.

– Мне бы это тоже хотелось узнать, – усмехнулся голосок.

– Но мы к этому никакого отношения не имеем. Штамп ставится в том отделении связи, где проживает ваш дорогой абонент. Но и они вам на этот вопрос не ответят. За четыре года не только печать истреплется, но и мысли. Вы согласны со мной? Так что еще раз извините. И не занимайтесь глупостями. Письмо четырехлетней давности – это не открытие для Вселенной. Разве что лично для вас. А у нас, случается, приходят письма и двадцатилетнего срока.

– В таком случае – поблагодарите вашего директора за молниеносную работу сотрудников связи, – и я вновь со злостью швырнул трубку.

Черт бы вас всех набрал! Ругался я как мог про себя. Если бы это письмо пришло вовремя! Если бы! Но четыре года – это уже срок. И немалый. Или все-таки это судьба сыграла над нами такую злую шутку. Как знать… Я бы возможно успел приехать к Марине, если бы письмо пришло вовремя. Боже! Мне кажется, я уже начинаю забывать ее лицо. Марина. Смуглая, большеротая, длинноногая. Сколько раз я ее рисовал! Воспроизводил в мельчайших подробностях подвижные черты ее лица. Эти глубокие ямочки на щеках. Эту темную прядь длинных волос, небрежно падающую на лоб. Эти нервные тонкие пальцы, Марина… Я приезжал к ней каждую субботу. Но почему я тогда не приехал? И что она имела в виду, когда писала – знай, если что-нибудь со мной случится – это не просто случайность.

Не просто случайность…

– Это просто случайность. Нам очень жаль, – и он надвинул на лоб широкополую шляпу.

Я сидел неподвижно, до боли сжимая колени своими ладонями. И молчал.

– Мы перепроверили все факты. Поверьте, мы сделали все, что могли. Это просто случайность.

Он говорил монотонно скучающим голосом. Но мне показалось – он лгал. Ему не было безразлично.

– Это не портрет? Да, в ее лице, действительно есть что-то необыкновенное. Не даром ее не любили.

– Я любил ее, – глухо выдавил я. И еще сильнее вцепился в колени.

– Я имею в виду совсем другое. Она была довольно замкнута. Таких не любят.

– А каких любят? – и в моих глазах мелькнула нескрываемая злость. Меня начал он раздражать. Своим подчеркнуто безразличным тоном. Своим подчеркнуто тонким аналитическим умом. Что ему от меня надо? Ведь я его ни о чем не прошу. Это была случайность. И я в нее легко поверил.

Он прочитал в моих глазах все. Резко поднялся и схватился за свой огромный дипломат.

– Почему вы не спрашиваете, как это произошло?

– Я это знаю. Она утонула. Ее больше нет. И для меня уже ничего не имеет значения.

Я почувствовал, как мои колени набухают от боли. Но все сильнее и сильнее погружал в них ногти. Мне становилось легче от физической боли.

Он остановился в дверях. И все-таки не выдержал. И обернулся.

– Хотя, может быть, – он пожал своими широкими плечами. – Это судьба. Если бы немой мог кричать…

Я невольно вскочил с места.

– Слон?

Он кивнул.

– Вы его так называли.

– При чем тут Слон? – почти выкрикнул я.

– Он тогда был у моря, – монотонно продолжал мой непрошенный гость. – И когда начался сильный шторм… Он видел ее… Она уже захлебывалась водой. И если бы он умел кричать… Ведь спасатели были совсем рядом. Но он кричать не умел. Он бросился за помощью. Но было уже поздно…

– Слон, – пробормотал я. – Странно. Слон. Он ее так любил…

– Я знаю. Ему очень больно. Мне кажется, если бы он умел кричать, он сейчас бы кричал от боли.

– Я ее тоже очень любил, – я поморщился и стал внимательно рассматривать свои колени. – И очень люблю. Но не кричу.

– Вы – совсем другое, – и он распахнул дверь. – Жаль, что вы так ничего и не можете мне рассказать. Кстати, моя фамилия Голованов. Если что вспомните, – и он протянул мне визитную карточку. – Но в отделе меня зовут просто Голова, – и он приподнял свою шляпу. И я удивленно взметнул брови. У него действительно, была огромная голова, так не соответствовавшая низкой квадратной фигуре.

Я не знаю почему вспомнил этот разговор, случившийся четыре года назад в моей квартире. И тогда я верил в случайное происшествие. Да и как я мог не верить?

Был шторм. Был свидетель. Была Марина, задыхающаяся от воды. Как я мог не поверить? Но только теперь, спустя четыре года, мне вдруг показалось, что Голова ни на секунду не поверил в несчастный случай. Но факты перевесили его интуицию. Итак, Голова. Я все равно ничего не был в силах решить сам. Мой мозг набух от неясных мыслей. И мне нужна была помощь. Я стал лихорадочно рыться в бумагах. Прекрасно? Прекрасно, что я все-таки сохранил визитную карточку, несмотря на свое безответственное отношение ко всяким бумагам. Итак, Голова. Прошло целых четыре года. И я бы вовсе не удивился, если бы мне сказали, что он уже здесь не работает, что он уехал куда-то или умер, в конце концов! Напротив, возможно, я бы даже облегченно вздохнул, бессильно опустив руки и решив, что одному мне не в силах разобраться в этой загадочной истории. И каково было мое удивление, когда он, сам, собственной персоной поднял трубку. И пробубнил своим монотонным, скучающим голосом:

– Голованов у телефона.

– А я думал, что вы уже умерли, – не выдержал я и улыбнулся.

– И не собираюсь, – ответил он мне тем же тоном. – Скорее это произошло бы с вами.

– Вы меня узнали? – удивился я. Это было невероятно.

– У меня прекрасная память на голоса. Я могут забывать лица, забывать фамилии, но голос забыть – это выше моих возможностей. Я по этому поводу даже собирался писать диссертацию. Бывают похожие лица, фигуры, даже, черт побори, отпечатки пальцев. Но голос крайне индивидуален!

– Но нет ничего проще, как подделать голос, – усмехнулся я.

– Но я, надеюсь, что имею честь говорить именно с вами. Художник, у которого четыре года назад случайно погибла возлюбленная.

Слово «случайно» было уж как-то слишком выделено. Но, возможно, мне показалось.

– У вас запоминающая фамилия. Но я, увы…

– Тимофеев, – перебил я его. И не знаю почему, но добавил. – Друзья меня зовут просто Тимом.

– У вас ко мне дело?

– Поверьте, я звоню не для того, чтобы удостовериться, что вы еще живы.

Мы сидели с ним в грязной полутемной пивное и тянули из огромных кружек мутное теплое пиво. И Голова недовольно морщился после каждого выпитого глотка, внимательно бегая глазами по строчкам письма.

– Сволочи! Травят, чем могут, – бубнил он не отрывая взгляда от письма.

– А ты не пей, – я пожал плечами. Я пил любое пиво.

Наконец он оторвал взгляд от письма, аккуратно сложил его и положил в кожаный бумажник, наглухо застегнув замок. И стал еще более отчаянно ругать забегаловку и пиво.

– Чтоб они все подохли от этого пива! Это ты меня затащил в эту дыру! Я понимаю, для вас, бездельников, лучшего места и не придумать. Нахлебаются всякой гадости, а потом можно вдохновенно творить.

Я безропотно с ним соглашался. Мне нравился он. Этот маленький крепкий человек с большой головой и квадратным подбородком. Он не казался смешным. Напротив, в нем было много обаяния, много мужественности и много силы. И я ненароком замечал, что забегалавочные красавицы заглядываются именно на него. Несмотря на мой высокий рост, правильные черты лица.

Наконец, когда Голова успокоился, до конца прочитав свой высокопарный монолог о пиве, о вреде общепита и о крайнем неуюте пивных забегаловок, я спросил:

– Ну, и что ты, наконец, скажешь?

Он наконец сказал:

– Я сразу же не поверил в ее случайную смерть. Но факты перевесили мою глубокую интуицию.

– Почему ты не поверил? – и я пристально на него посмотрел.

– Слишком она была… Ну, как бы тебе сказать, Тим. Слишком таинственна. Этот замкнутый образ жизни, это непонятное прошлое…

– Эти загадочные черты лица, – с грустью продолжил я за него уже заплетающимся языком. – И далеко не красавица. И в то же время столько притягательной силы, от которой можно сойти с ума. Я не раз сходил с ней с ума, Голова.

– Это вы, художники можете говорить красиво, – он махнул рукой. И покачнулся на стуле.

– Мы, художники, можем вообще не говорить. А вот твой монолог о пиве, общепите и забегаловке мне понравился. Берет за душу.

– Спасибо, старик? – и он протянул мне руку. И я крепко ее пожал в ответ.

В общих чертах, мы потихоньку надирались. И нам уже казался довольно надуманным разговор об интуиции, о загадочном образе жизни Марины, о ее неслучайной смерти.

– И ее предупреждения в письме тоже, в конце концов, могут быть чистой случайностью, – заключил Голова. – Ты же сам говорил, она была слишком впечатлительна.

– Слишком, – кивнул с готовностью я. – Даже чересчур слишком. Я порой от этого уставал.

– Ну вот видишь? – обрадовался Голова. И тут же взгрустнул. – Это судьба, Тим. Давай выпьем за судьбу.

– За ее несчастную трагическую судьбу. – еле ворочающимся языком промычал я в ответ. И на моих глазах выступили пьяные слезы.

Мы дружно чокнулись кружками. Голова положил руку на мое плечо.

– Что ты имеешь на сегодняшний день, Тим?

– Прекрасную квартиру, красавицу жену и много-много гениальных картин.

– Вот видишь! – Голова поднял указательный палец вверх. – Это уже много. Тебе есть что терять, Тим.

– А что ты имеешь на сегодняшний день, Голова?

– Прекрасную квартиру, красавицу жену и интереснейшую работу с погонями, драками и приключениями.

– И тебе есть, что терять, Голова!

Мы были уже порядком пьяны. И плохо соображали. Несли пьяную чушь. И начисто забыли о письме, о Марине, о том, что нас сблизило в этот вечер. Мир нам уже казался ярким, сочным, заполненным романтики и бесконечного полета в бесконечность.

Мы плохо помнили, как к нам подсели две местные красавицы, которые сквозь туман нам показались неотразимы… Они обнимали нас крепко за шею, кокетливо стучали по нашим коленкам и шептали на ухо ласковые слова. Мы совсем ошалели от счастья и все стремительнее летели в бесконечную даль…

Очнулся я утром. И ничего не соображая разглядывал незнакомую квартиру. Голова разваливалась на части. Стены плыли перед глазами. Я попытался откашляться. Но лишь издал какой-то глухой звук.

– Ты, что ли, Тим? – услышал я хриплые голос, и все-таки нашел силы повернуть голову. И увидел своего собутыльника, распластавшегося на диване. Он, казалось, уже не дышал.

– Голова? Ты не умер случайно? Где мы?

– Насколько я понимаю – еще не на том свете. И если мне не изменяет память, то скорее всего у меня дома. Мой шкаф, мои обои, и вазочка уж очень похожа на мою, – стал перечислять Голова, но я вовремя перебил его старания.

– Как мы так умудрились надраться! От пива! – Говорил тебе – гадость и отрава. А ты не верил. Я не знаю, может быть для вас…

– И для нас, великих мастеров живописи это тоже отрава, Голова? – почему-то торжественно выдал я.

– Ты помнишь чем закончился вечер, Тим?

– Какие-то уродины. Их змеиное шипенье на ухо. И грубое шлепанье по коленкам.

Голова неожиданно вскочил. И схватился за голову. И поморщился от боли.

– Не по коленкам, Тим! А по карманам! Обычная история! Они нас облапошили! – и он тут же стал осматривать свой пиджак. Я последовал его примеру. Все оказалось на месте.

– Ты помешан на своих уголовных историях.

– Фу-у-у! А я подумал, вляпались, – и он вновь с ловкостью открыл бумажник. И уже нахмурился.

– Что-то не так?

Он стал быстро пересматривать карманы одежды, высыпал содержимое бумажника на пол. Полетели деньги. Только деньги.

– Тим, вспомни, Тим, куда я дел письмо!

Я похолодел.

– В бумажник. И застегнул на замок.

– Тим! Я ничего не понимаю! Его нет. Посмотри ты. Тим. Может быть, тебе повезет больше.

Мне больше не повезло. Письма на месте не оказалось. Нас не обчистили ни на копейку. Но факт оставался фактом. Письма и след простыл.

Мы сидели в одних трусах на полу, отчаянно схватившись за свои больные головы.

– Этого не может быть, – прошептал я. – Это просто случайность.

– Не слишком ли много случайностей?

Я с ним легко согласился. Слишком много, чтобы оставаться случайностями. И единственным верным решением на данный миг был холодный душ, чтобы что-то наконец начать соображать.

Мы пили крепкий кофе на кухне. И хмуро молчали. Голова постепенно становилась на место. Мир приобретал более конкретные и реальные очертания.

– Что ты имеешь на сегодняшний день, Тим? – перебил молчание Голова.

– Размененную квартиру, бывшую жену и кучу картин, ни одну из которых еще по достоинству не оценили.

– Значит тебе нечего терять, Тим.

– А что ты имеешь на сегодняшний день, Голова?

Он огляделся.

– Вот эту однокомнатную хибару. Ни одной жены и без пяти минут заявление об уходе с любимой работы.

– Значит и тебе нечего терять, Голова.

– Кроме своей головы, – усмехнулся он и протянул руку.

– Значит, у нас впереди целая жизнь, и мы ее, без сомнений, разнообразим. По рукам?

Мы хлопнули ладонью о ладонь. Впереди нас ждала целая жизнь. Но мы не знали с какими сюрпризами. И у каждого у нас в этой жизни был свой интерес. Я хотел докопаться до истины ради своей прошлой и единственной любви. Голова хотел докопаться до истины в силу своего профессионального интереса, в силу своего неугомонного характера, характера, построенного на поисках правды.

Марина. Густая темная прядь волос, небрежно падающая на лоб. Смуглое заостренное лицо. Длинные ноги. Нервные тонкие пальцы. Марина. Боже, как я тебя любил. Ты хохотала глубокими ямочками на щеках. А в глазах – бесконечная грусть. А в глазах – бесконечная боль. Я зацеловывал эту грусть, я зацеловывал эту боль. И она на время утихала. А я ложился на раскаленный песок. И часами смотрел в море. И мне казалось, Марина, что ты родилась в море. Ты так свободно сливалась с ним. Ты ныряла в него с головой. И подолгу не появлялась. И я зажмуривал от страха глаза. И тут же их открывал. Ты махала мне весело рукой. И легко взбегала на берег. И кожа твоя переливалась бронзой. Она была гладкой, словно морские камни и она всегда пахла морем. Ты была словно рождена морем. Так мне всегда казалось. И я никогда даже не мог подумать, что ты навсегда уйдешь в море. Марина.

Я познакомился с ней пять лет назад. Молодой художник, подающий надежды, с гордостью таскающий с собой мольберт и пытающийся постигнуть мир с помощью кисти и красок. И перевернуть этот мир с ног на голову и открыть истину сумасшедшего мира. Дырявые джинсы, помятая майка, старые кроссовки. Я споткнулся об ее тело. Она открыла глаза. И рассмеялась. Открыто, искренне. А в глазах – бесконечная грусть. И приподнялась на локтях. И в моих глазах мелькнул страх. Ее лицо… Оно дышало не землей, а скорее небом и морем. Оно было необыкновенно и почти нереально. И в один миг я понял, что эта женщина с одинаковой силой может подарить и необыкновенное счастье и необыкновенную боль. С этой женщиной с одинаковой скоростью можно взлетать к небесам и падать на камни. На эту женщину можно молиться и так же неистово ненавидеть. Я поежился. И у меня мелькнула правильная мысль – как можно быстрее бежать. Но я был тогда еще слишком молод, чтобы принимать правильные решения.

Было раннее утро. Было необыкновенно тихо, и море молчало. И небо молчало. И она молчала. И я испугался этой тишины и откашлялся.

– Вы так рано загораете? – другого вопроса я придумать не мог.

– А вы так рано работаете? – и она кивнула на мой мольберт.

Я пожал плечами.

– Это единственное время, когда не мешают. Когда можно увидеть море таким, какое оно есть на самом деле.

– А каково оно есть на самом деле? – и в ее раскосых синих, как море, глазах, мелькнуло детское любопытство. – Расскажите.

Я смутился.

– Я художник, а не поэт.

– Ну тогда – покажите.

Я безропотно повиновался. Я достал краски и кисть. Я стал писать море. И мне моя работа уже не нравилась. Если бы я не встретил Марину, возможно, все бы у меня получилось. Но теперь я чувствовал, что это не полная правда. Что теперь в утреннее холодное молчаливое море я не могу бросить свое сердце, свое представление о мире. Потому что в этом мире появился человек, о котором я уже думал.

Я бессильно опустил руки.

– Что-то не получается? – она едва прикоснулась ко мне и я вздрогнул.

– Мне теперь тяжело писать море. Вы красивее моря, – и я покраснел.

Мы были одни на берегу. И я не стыдился своих слов. Слишком романтичный мир окружал нас. И красивые слова были кстати.

Она опустилась на колени. И холодная вода едва касалась ее ступней. Теперь весь утренний морской мир переполнял меня. Теперь он весь принадлежал мне. Теперь я легко мог доверить полотну свое сердце.

Так началась наша любовь. Наша красивая любовь на берегу моря. Я приезжал к ней из города каждые выходные. И она всегда ждала моего приезда. Она всегда стояла на крыльце, набросив на плечи огромный платок. И едва заметив вдали мои приближающийся силуэт, срывалась с места и бежала навстречу. И со всей силы обнимала меня и шептала.

– Я так боялась, что ты не приедешь. Я так боялась, что мы с тобой больше не встретимся.

Она протягивала мне мизинец.

– Давай мириться.

– Мы никогда не ссорились.

Но она упрямо качала головой.

– Давай мириться. Если бы ты знал… Когда ты уезжаешь, я мысленно ругаю тебя, прогоняю тебя, бью по лицу, я начинаю тебя ненавидеть. Но ты вновь возвращаешься. И я все забываю. Так что давай мириться.

– Давай, – улыбнулся я, прижимая все крепче и крепче ее к груди, погружая пальцы в ее длинные темные волосы. Она освобождалась из моих объятий. Забрасывала руки за голову. И смеялась глубокими ямочками на щеках. А в синих-синих раскосых глазах – бесконечная грусть. Наверно, эту грусть ей когда-то подарило море.

– А сегодня, Тим, ты мне нарисуешь счастье.

– Я его рисую все время. Это ты, Марина.

Она качала головой.

– Я – это я. А ты нарисуй просто счастье. Чтобы каждый, кто видел твою картину, понимал, что такое счастье. Подари миру ответ на этот вопрос, Тим. Может быть тогда ты сумеешь осчастливить целый мир? Сделать то, что никому не удавалось.

– Одного счастья на всех не бывает, девочка моя. У каждого свое счастье. Например для меня – это ты, моя работа и море. А кто-то любит совершенно другую женщину, совершенно другую работу и вовсе не любит море.

– Море не любить невозможно. Море любят все.

В этом она, пожалуй, была права. Я тоже не мог даже представить, как можно не любить море. И я не мог представить, как можно было не любить Марину. И тем не менее это была правда. Кроме меня в поселке ее никто не любил. Как не любят то, что внезапно вторгается в привычный мир, рушит в нем устоявшиеся традиции, законы, посягает на привычки и манеру поведения. Так не любили Марину. И я это сперва не знал. И не мог даже предположить. Она ничего не рассказывала о себе, о своем прошлом. И только теперь я понимаю, что это так не свойственно женщине. А расспрашивать ее у меня было мало времени. Я вполне довольствовался тем, что она рядом. Что я, едва проснувшись, мог бесконечно долго смотреть на любимое лицо, мог прикасаться к ее коже, всегда пахнущей морем. Я довольствовался тем, что она безоглядно дарила мне любовь, которую больше не суждено мне узнать, во всяком случае, на этой земле. Иногда она мне казалась невинным ребенком, иногда – взрослой опытной женщиной. Иногда она мне казалась воплощением романтизма, легкости, невесомости. Иногда она давила мне холодом, замкнутостью и мраком. Иногда ее лицо казалось открытым, добродушным, даже наивным. Иногда в ее раскосых глазах мелькали хитрые злобные огоньки. В общем, кроме имени, я ничего о ней не знал. И никогда не стремился к этому, возможно, подсознательно боясь правды. Я принимал в ней все – и резкие смены настроения, и запутанность мыслей. В ней было очень много женщин. И казалось. Бог потрудился создать ее именно такой, как самое яркое воплощение женского начала. И поэтому я, как мужчина, мог ей простить многое. И череда ее внезапных желаний только усиливала мою страсть. И я боялся эту страсть загасить лишними разговорами. И только теперь понял, что совершил непростительную ошибку.

И я не понимал, как можно ее не любить, казалось, весь мир должен был восхищаться ее женственностью и ее естественностью. У нее не было ни шикарных нарядов, от которых я порядком устал в городе, в окружении своих блестящих подруг. Она не делала аккуратные прически, от которых порядком тошнило меня. Она никогда не пахла лаком для ногтей и дорогими духами. Ее кожа пахла только морем. Она знала меру и аккуратности, и небрежности. Меру, которая шла от природы. И она противостояла цивилизованному миру своей вызывающей непокорностью. Своей вызывающей естественностью. И только за это я мог ее полюбить. Но кто, кроме меня, мог ее полюбить за это?

Впервые эту откровенную неприязнь к Марине я заметил спустя месяц после нашего знакомства. Тогда, еще полностью не зная ее, я решил сделать ей подарок.

– Марина, – сказал я, положив руку на ее острое колено. – Отгадай, куда мы сейчас идем?

– На море! – воскликнула она, не подозревая, что можно идти еще куда-то.

Я отрицательно покачал головой.

– Сегодня мы совершим прогулку по деревне. Ты так далеко живешь от нее, что мне начинает казаться, что ты пренебрегаешь своей маленькой родиной.

Она погрустнела. Но почему-то не сопротивлялась.

Мы шли по поселку, улыбаясь друг другу, мы громко хохотали и иногда целовались.

Когда мы зашли в магазин, продавщица сразу же недоверчиво оглядела меня с ног до головы. И нахмурилась.

– Самое лучшее платье – для самой лучшей женщины, – с гордостью выкрикнул я.

Продавщица ехидно хмыкнула и пробубнила.

– Товара нет.

Марина, почти бегом, направилась к выходу. Но я ее задержал и силой подвел к прилавку.

– А это не товар, по вашему, – и я кивнул на витрину.

– Весь товар продан, – коротко отрезала она и отвернулась, не изъявляя никакого желания продолжать разговор.

Мы вышли на улицу. И только теперь я ощутил пустоту. Словно все кругом вымерло. Словно мы попали в мертвое место. Маленькие домики давили на нас со всех сторон. И я почувствовал, что из каждого окна за нами наблюдают. Я почувствовал эти недоброжелательные взгляды, этот ехидный шепот. Казалось, весь поселок был против нас Весь поселок притаился за занавесками в злобном молчании.

Из какого-то окна в нас полетело огромное спелое яблоко. Оно вот-вот могло угодить Марине в голову. Но моя реакция мгновенно сработала. Я успел его перехватить. Оглянулся. И поклонился всему поселку.

– Спасибо, – и хрустнул яблоком на всю улицу. – Очень вкусно! Хочешь? – и я протянул его Марине.

Она с жадностью впилась в него зубами. И сок медленно стекал по ее острому подбородку.

– Вежливые у нас жители, Марина.

Она опустила взгляд.

– Давай уйдем, Тим.

Но уходить мне никак не хотелось. Меня охватил спортивный азарт. И я вызывающе уселся на скамейку под пышной ивой. И указал Марине на место рядом.

– Тим, ну пожалуйста, давай уйдем, – чуть не плача сказала она.

Но мое упрямство было невозможно осилить даже слезами.

– Хорошо, тогда уйду я, – она стрельнула в меня злобным взглядом. И быстро пошла прочь. Я ее не задерживал. Я с интересом разглядывал маленькие окошки в домах, из которых по-прежнему в меня метали молнии. И из хат по-прежнему никто не высовывал носа. И я не выдержал и постучал в самое, на мой взгляд, любопытное окно. От окна сразу же отпрянули.

– Извините! – громко выкрикнул я. – Можно вас на минутку!

Но мне не ответили. И любопытство все сильнее и сильнее разжигало меня. И я решил стучать во все окна. До конца, по очереди. Пока не добьюсь наконец успеха. Вдруг я услышал позади какой-то шорох в кустах. Я резко оглянулся. Но никого кругом не было. Только слегка шелохнулся жасмин. Это уже становилось забавным. Я спрятался за угол дома. И вдруг увидел, как какой-то толстый неуклюжий парень на цыпочках приближался ко мне, меня не замечая. Я подпустил его поближе. И схватил за руку. И со всей силы сжал ее. До боли. Ему, действительно, стало больно. Он поморщился, но не вскрикнул. А я невольно расхохотался, разглядывая его смешное до уродства лицо, его длиннющий толстый нос, его толстую шею, огромные уши и крупные губы. Он был необыкновенно смешон и необыкновенно похож на слона.

– Зачем ты следил за мной?

Слон продолжал молчать. И я вновь схватил его за руку и со всей силы скрутил ее за спину.

Он морщился, тяжело дышал, но по-прежнему молчал.

– Сейчас ты ответишь мне, зачем следил за мной.

Слон отрицательно покачал головой и промычал что-то нечленораздельное. Я нахмурился и наконец отпустил его руку. А он отчаянно начал жестикулировать и показывать на какой-то дом.

– Ты что, немой? – наконец догадался я.

Слон радостно закивал головой. И вновь стал меня куда-то тащить. Я решил повиноваться. И конце концов мне ничего другого не оставалось. Мы приблизились к аккуратному, выкрашенному белой краской дому, утопающему в пышных кустах сирени. И я не успел позвонить, как дверь тут же открыли. И на пороге появился маленький худощавый человечек в круглых очках. Он широко улыбнулся и легким жестом руки пригласил войти в дом.

– Вы – художник! – торжественно произнес он. – Что ж, прекрасно! Я наслышан про вас.

А я облегченно вздохнул. Наконец-то в поселке нашелся хотя бы один разговорчивый человек. Он удобно разместился в мягком кресле и укутал ноги клетчатым пледом. И предложил мне сигарету. Я охотно закурил, усаживаясь напротив него. Слон по-прежнему мялся в дверях, переводя свой взгляд с хозяина на меня.

– Ну, проходи же, Слон! – добродушно сказал собеседник. – Что ты все время, как сторожевой пес. У меня, поверь, сторожить нечего.

Слон робко прошел в угол комнаты и осторожно присел на край стула.

– Вас привел Слон? – начал человечек разговор.

Я усмехнулся.

– Странно… Слон. Я сразу же его так окрестил про себя, не имея понятия про его прозвище.

– Ничего удивительного. Человеческие мысли, как правило, направлены в одном направлении – в частности, в визуальном представлении действительности. А визуальное представление – это ничто иное как факт. Здесь много фантазии не требуется. Его сразу же так нарекли и как интеллектуалы, так и самые забитые жители деревни. Вот так, молодой человек, – мой собеседник встал, приблизился к старомодному буфету и достал две рюмки и бутылку. – За знакомство? – предложил он мне.

Я согласился. И покосился на Слона.

– Он не пьет, – улыбнулся хозяин. – Он, знаете ли даже представления не имеет о таких, развращающих наше сознание, вещах. Бог ему не дал возможность понимать реальный мир. Он понимает только море, землю, небо. И за это я его очень люблю. Он один из не многих, кто способен сохранить в себе первозданное начало. Первозданную чистоту, не загроможденную хитростями, уловками, пересудам. Он принимает мир только прекрасным. И слава Богу! Его молчание – это тоже в некотором роде первобытная чистота. Вы задумывались, природа сама по себе молчалива? И способна только на отдельные звуки, шумы. Но никак не на грамотно выстроенные фразы. Вначале было слово… Но не слово ли нас и загубило? Ведь слова бывают самыми разными. И бывало, одно слово приводило к трагедии. Вначале было слово… И, поверьте мне, оно же и всему положит конец.

Я с интересом слушал своего словоохотливого собеседника. И уже отлично понимал, почему Слон меня к нему привел. Он – единственный в поселке, кто способен дать ответ на многие вопросы.

– Скажите, – попытался я поддержать разговор и едва коснулся губами рюмки. – Скажите, вам здесь не скучно?

– Скучно? – он рассмеялся. – Скука, молодой человек, не бывает во внешних проявлениях. Скука – она в характере. Можно с одинаковым успехом умирать от скуки в многомиллионном городе и прекрасно проводить время в глуши. Разве не так?

– Мне кажется мы еще не представились? – не ответил я на его вопрос. – Тимофеев…

– Друзья вас зовут просто Тимом, – и в его глазах мелькнули лукавые огоньки.

Я вопросительно приподнял брови.

– Ну, это вам же многомиллионный город, – он развел руками. – Здесь все разносится в считанные секунды. А я – местный врач. Не слыхали? Бережнов моя фамилия. И ради Бога, не спрашивайте имя отчество. Это слишком долго и скучно. Я предпочитаю, чтобы меня называли исключительно по фамилии. Я люблю свою фамилию. В ней присутствует и морское начало и чувство некоторого самосохранения. Разве не так?

– Вы угадали, – согласился я с ним. – Я, действительно, плохо запоминаю имена отчества.

Меня не покидало чувство, что он что-то не договаривал, что ему есть что мне сказать. Но о чем может быть речь – я даже не подозревал. Эта пустая деревня, эти злобные взгляды, пробиващие окна, это переспелое яблоко, чуть не угодившее Марине в голову. Здесь было что-то не так. И я не ошибся. Он первым начал разговор.

– Вы, наверняка, испытали на себе некоторую холодность со стороны наших жителей.

– Это еще мягко сказано.

Бережнов расхохотался во весь голос крупными зубами. Казалось, зубов у него гораздо больше, чем должна дать природа.

– Ах, эти деревенские жители. Им всегда нужна жертва. Чтобы хотя бы таким образом разнообразить жизнь. Эта бесконечная южная жара. Эта однообразная полевая работа. Эти рано наступающие вечера.

– Вы сами только что утверждали, что скучать можно и в многомиллионном городе.

Он отрицательно покачал головой.

– Вы не уловили мою мысль, Тим, – он неожиданно меня назвал Тимом. И я не сопротивлялся. – Что ж. Я повторюсь. Скука – в характере. Только умственная работа может позволить не скучать в глуши. А им, после тяжелого физического труда обязательно нужны развлечения. Или нужна жертва…

– И этой жертвой оказалась Марина?

Он тотчас согласился. И его круглые очки заблестели.

– А вы знаете, они ей в глубине души даже благодарны. Знаете сколько разнообразия она внесла в их монотонную жизнь? Она… Замкнутая, романтичная, не умеющая болтать о перемене погоды и сплетничать о соседях. Вот так, молодой человек. Она по-другому одевается, живет вдали от поселка и часто купается обнаженной. Кому это может понравиться?

– И только за это можно ненавидеть? – недоверчиво усмехнулся я. И пристально на него посмотрел.

Он не отвел свой взгляд.

– Можно. Ненависть, как и любовь, чаще всего рождается на пустом месте. И чаще всего затруднительно ответить на вопрос, за что любишь или за что ненавидишь.

И все-таки мне по-прежнему казалось, что Бережнов что-то не договаривает. Но это были всего лишь смутные предчувствия, лишенные веских оснований.

Бережнов прошелся по комнате, не выпуская изо рта сигарету.

– Поймите, у нее единственный близкий друг – это немой, – и он кивнул на Слона.

Слон по-прежнему сидел не шелохнувшись на краю стула. Но, казалось, он не пропускал ни единого слова.

– Вы понимаете, Тим. В ее близких друзьях – только юродивый. Это тоже наводит на некоторые размышления. Слон, с которым даже невозможно поговорить.

– А вы? – я не отрывал от него свой взгляд. Но его вопрос не застал его врасплох.

– Я? – он усмехнулся. – Неужели вы думаете, я способен верить в эту фантастическую блажь, которой развлекаются от скуки? Я прекрасно к ней отношусь. И если бы не я, возможно, ее давно выжили бы из поселка. Я – врач. И для них… Ну, если хотите, на втором месте после самого господа Бога. Но, как бы вам объяснить, – он запнулся и посмотрел за окно. – Она почему-то не любит меня, не доверяет… Знаете, у нас каждого свой путь в жизни. Она – романтическая натура. Я – старый циник. Я бы, поверьте мог гораздо больше для нее сделать, если бы она так не сторонилась меня…

– И все-таки, о какой фантастической блажи вы упомянули, – перебил я его на полуслове.

Он широко улыбнулся. И я вновь отметил про себя, как много у него зубов. И как они могут умещаться в его маленьком рте?

– Фантастическая блажь? – его очки загадочно блеснули. – И он посмотрел на часы. – Тайна – это тоже один из разрушителен скуки. И, возможно, самый сильный разрушитель. Но что вам могу ответить я, старый циник и практик? Про все остальное, думаю, и без меня вам постараются насплетничать наши жители. А мне, увы, пора, – и он развел маленькими руками. – Господ Бог пока, к сожалению, не спасает от приступов мигрени, язвы, бронхита. Пока этой черной работой приходится заниматься мне.

И он стал собирать свой маленький круглый чемоданчик. Типичный сельский врач. Маленький, очкастый демагог с круглым чемоданчиком в руках.

Я направился к выходу.

– Тим, – окликнул он меня на пороге. – Вы ее любите?

Только я было собирался ответить на нетактичный вопрос. Он вновь не дал мне раскрыть рта.

– Хотя я спрашиваю глупости. Только в конце жизни, пережив многое и многих, можно понять, кого мы действительно любили на этой земле, а кого – ненавидели.

– Чтобы это понять, я не собираюсь дожидаться конца, Бережнов, – глухо выдавил я. – Я это уже понял.

– Значит только вы и сможете ее уберечь, Тим. Только вы…

– Я постараюсь, – и я бесшумно закрыл за собой дверь.

Я шагал размашистым шагом по поселку, гордо подняв голову вверх. Жители уже потихоньку покидали свои укрытия. И некоторые даже садились на лавочку, чтобы подробнее меня разглядеть, ничего не упустив. Я им охотно предоставлял эту возможность. Они уже, по-моему, привыкали к мысли, что я есть, что я люблю Марину, что у меня рваные джинсы, грязные кеды и небритая физиономия. Впрочем, ко мне было привыкнуть легче всего. И я уже догадывался, что ко мне относятся как к бездельнику, который без конца торчит у моря и балуется от безделья красками. Впрочем, им, действительно было трудно меня понять. Им, привыкшим к тяжелому физическому труду на жаре, было трудно понять не менее тяжелую работу мозга, загроможденного образами, отрывками снов и видений. Но я уже становился фактом их жизни. И я не сомневался, что совсем скоро они начнут со мной здороваться, улыбаться. А потом в один прекрасные день я им наскучу и они вовсе забудут о моем существовании. И все же… Все же почему они так и не привыкли к Марине, какой бы замкнутый образ жизни она не вела. Нет, здесь определенно что-то другое…

Слон догнал меня на краю деревни. И пошел своей неуклюжей походкой рядом. Я убавил шаг. Мне он определенно нравился. И я догадывался, как много он знает. Возможно, больше всех, но бессилен что-либо рассказать.

– А, это ты, Слон, – улыбнулся я. – Вот так, Слон… – не знаю почему, но мне почему-то захотелось говорить, наверно, потому что был уверен в нем как в самом благодарном слушателе. – Вот так, дорогой Слон. Ты гораздо счастливее всех нас. Поверь. Ты можешь воспринимать мир, не оспаривая его. Не тратя сил на пустые доказательства, на утверждения истины. Ты можешь только соглашаться и не соглашаться. Поверь, это лучше всего. И честнее всего. В этом гораздо больше правды. Да и нет – вот единственные слова, которые имеют право на существование. Остальное только мешает постигнуть суть. Разве не так?

Слон молча слушал меня, продолжая тяжело ступать своими огромными лапами по земле. А я вдруг осознал, что передо мной человек, которому можно довериться без стыда, без опаски, без сомнений. И у меня мелькнула мысль, что не один я пришел к этому выводу. И Слон, без сомнений, обладает огромной информацией человеческих мыслей, человеческой философии, человеческих тайн.

– А я, Слон, скажу тебе по секрету, могу рисовать только море. Не знаю, почему. Оно единственное выходит у меня без фальши, надуманности. Иногда мне кажется, что море – это человеческая душа. Те же внезапные порывы. Тот же внезапный покой. Те же вспышки злости. И то же бесконечное благородство. Столько всего перемешано! Вся душа умещается в море. Я пишу его разным, Слон. И каждый раз мне кажется, что я открываю что-то совершенно новое. Словно каждый раз я для себя открываю море. Ты меня понимаешь, Слон? Ты меня понимаешь. А люди мне удаются гораздо хуже. Наверно потому что я всегда в них вижу неполную правду. Допустим, передо мной сидит человек, красивый, плавный изгиб бровей, яркие контуры губ, густые волосы… Или не очень красивый, но – мягкая улыбка, в глазах – чистый свет. Но меня не покидает мысль, что завтра этот человек может совершить подлость. И я вижу его с искриви ленными губами, а во взгляде – злобные искры. А я должен рисовать миг. Миг, когда передо мной он обязательно будет благородным и добрым. Вот так, Слон. А мысли? Разве я могу передать его мысли на холсте? Вот почему я рисую море. Оно не мыслит. Его мысли – это оно само. Открытое всем. А Марина…

Слон резко схватил меня за руку. Я улыбнулся и задержал его толстую руку в своей.

– Тебе нравится Марина, я знаю. Она не может не нравиться. И всю философию Бережнова – к черту? Ее не любят только потому, что ее не любить невозможно! Вот так, Слон. Это так просто. И Марина – единственная из людей кого мне почти удается нарисовать. Ее лицо – это ее мысли, ее душа, ее порывы, ее благородство. Наверно, именно это я ее полюбил. Она, как море. Она не умеет притворяться. Она словно рождена морем.

Слон вздрогнул. И освободил свою руку из моей. И мы подошли к дому. Марина со страхом посмотрела на меня, ожидая расспросов.

– Марина, – я прижал ее голову к своей груди. – Неужели ты могла подумать, что меня затронут чьи-то слова? Я верю только тебе, Марина.

– Они тебе все рассказали? – она резко отпрянула от меня.

– Худшее из этих рассказов было то, что ты купаешься совершенно голой. Но для меня это не новость.

Слон по-прежнему топтался у двери, не решаясь войти.

– Слон! – улыбнулась Марина. – И ты здесь, Слон! Ну, что ты стоишь! – она подбежала к нему и стала тащить в комнату. – Милый мой Слон, я так рада тебя видеть!

Мы уселись на диван. И Слон примостился у ног Марины. Она гладила его редкие волосы, его безобразное смешное лицо.

– Я так рада, что вы познакомились. Это мой лучший друг!

– Я знаю.

И я все рассказал Марине о нашей случайной встрече, о знакомстве с доктором, о нашем с ним разговоре. Марина недовольно поморщилась.

– Я терпеть его не могу, – раздраженно оказала она. – И, если хочешь знать, не доверяй! Он все время так рассматривает меня, словно пытается изучить все мои болезни. А я совершенно здорова!

Слон уткнулся лицом в ее колени. А я крепко обнял Марину.

– Теперь у тебя есть надежный защитник. Я никому не дам тебя в обиду! Слышишь! Никому!

– Тим! – она стала горячо целовать меня. – Тим, ты единственный в моей жизни. Не оставляй меня больше, Тим!

Мы даже не заметили, как Слон тяжело поднялся и бесшумно прикрыл за собой дверь.

– Марина! Совсем скоро! Слышишь! Я увезу тебя! У меня будут деньги! Мы снимем квартиру! И тогда… – отрывочно шептал я, задыхаясь от ее поцелуев.

– Ты с ума сошел, Тим? – со злостью выкрикнула она. – Какие деньги! А это разве не дом? Ты любишь море! Тебе некуда больше ехать! Здесь твой дом, здесь твое море, здесь я!

Я с трудом освободился из ее цепких объятий. И схватился за голову.

– Марина, – как можно спокойнее начал я. – Ты тоже должна меня понять. Я родился в городе, в многомиллионном городе. Там мало преимуществ. Там грязно, пыльно, задымлено. Там визжат машины и прохожие наступают на ноги. Там треплют нервы на каждом шагу. Там друзья фальшиво улыбаются, а женщины пахнут лаком для ногтей. И говорят умные фразы. Там боятся остаться в дураках и презирают неудачников. И ненавидят удачников…

Марина с недоумением смотрела в мои глаза.

– И все-таки я туда уеду, Марина. Потому что море я могу так сильно любить только там. Как бы тебе объяснить… Только там, в вечном напряжении, в вечном выживании, в вечных изматывающих схватках за место под солнцем, я могу любить море. Отлично понимая, что мое место под солнцем только здесь. И никем не занято. Куда я могу всегда вернуться и где могу успокоить свои издерганные нервы. Марина, мне пишется хорошо только тогда, когда я вдоволь нажрусь всякой дряни. Пойми меня правильно, море для меня всегда должно оставаться непостижимой тайной, недосягаемой вершиной. Живя постоянно здесь, вряд ли бы я смог его так писать. Я бы просто привык к нему. И оно бы стало всего лишь интерьером моей жизни.

– И все-таки ты совершаешь ошибку, Тим.

– Может быть. И я даже где-то это знаю. Но я привык слушать только свое сердце.

– Послушай мое, – она приложила мою руду к своей груди. – Что ты слышишь, Тим? Что оно говорит?

Я улыбнулся.

– Я скоро вернусь, Марина.

Она обалдела. Вцепилась в диван и упрямо поджала губы.

– Не возвращайся, Тим, – процедила сквозь зубы она. – Меня ты тоже любишь издалека. Как недосягаемую тайну. Живи со мной каждый день, я тоже стану частью твоего интерьера.

– О Боже! – я невольно стукнул кулаком по столу. – Это невыносимо! Ты все способна перевернуть! И все это неправда! Нельзя же ко всем словам относиться одинаково!

– Уходи, Тим! – ее лицо дышало холодом.

И я поежился. Же раскосые синие глаза метали в меня острые стрелы И я вздрогнул. На ее больших губах застыло непоколебимое молчание, и я понял, что пора уходить. Но я знал, что обязательно вернусь. Чтобы ни случилось. Потому что как никогда любил эту женщину…

Я вернулся. Впервые я смог вырваться в середине недели. И я ею знал, как после нашей ссоры она воспримет мой внезапный приезд. Уже темнело, когда я соскочил с электрички. Я шел вдоль моря, прорываясь сквозь сильный ветер. И море на сей раз недружелюбно встретило меня. Волны наваливались друг на друга, словно пытались обдать меня холодом. Море шумело, злилось, но было бессильно достать меня. Казалось, оно не могло мне простить ссоры с Мариной.

Окна ее дома были темны и занавешены. Я постучал в дверь, но мне никто не ответил. Я все громче и громче бил кулаком в дверь, но по-прежнему стояла тишина.

– Марина! – громко выкрикнул я. – Марина!

Я попытался что-либо увидеть через окно. Но темнота мне мешала. И мне почему-то стало не по себе. И страж тонкой холодной струей подступал к горлу. Я досмотрел на часы. Было еще не так поздно. Просто я никак не мог привыкнуть к ранним вечерам у моря. и я облегченно вздохнул. Черные тучи на небе раньше времени нагоняли темноту. И я решил тут же отправиться в поселок. К тому же мне нужно было купить сигареты.

Магазин оказался открытым. И та же хмурая продавщица восседала на высоком стуле и щелкала на весь магазин орехами, и глухие звуки разбивались о пошарпанные старые стены.

– Здрасьте, – попытался я ей улыбнуться. Но мне это с трудом удалось.

Она нахмурилась.

– Нет у нас никаких платьев. И не просите.

– А сигареты, надеюсь, имеются?

Она лениво встала. И небрежно бросила на прилавок пачку самых дешевых сигарет.

– Не густо, – усмехнулся я и протянул деньги, собираясь уйти. Но по лицу продавщицы я угадал, как ей скучно и одиноко и она даже пытается меня задержать. Она вызывающе щелкнула орехом и я невольно остановился.

– А чего без своей, этой, пришел?

Я приблизился к прилавку, и решил рискнуть.

– Я заметил в ваших жителях одно бесценное качество – вы все прекрасным образом информированы.

Она абсолютно ничего не поняла в моей интеллектуально выстроенной фразе. И поперхнулась орехом.

– Хотите? – и она разжала кулак.

– С преогромным удовольствием, – и я с не меньшей силой хрустнул челюстью.

– Так вы чего? – и она вытаращилась на меня.

– Ну… Я просто подумал, кому, как не вам знать, где в такой поздние час может находиться моя… – я запнулся. – Моя возлюбленная! – и я с вызовом щелкнул орехом.

Она хмыкнула в кулак.

– Ведьма эта, что ли, – щелкнула она с не меньшим вызовом в ответ.

Я уже хотел ей было ответить, но вовремя спохватился. Мне нужно было во что бы то ни стало узнать, где Марина.

– Ну, так уж и ведьма. Конечно, ей с вами в красоте не сравниться. Но ведьма – это уже слишком, – очень серьезно выдавил я. Упоминание о ее красоте убило продавщицу окончательно. и она даже перестала щелкать. А забросила скорлупки в карман грязного фартука, и стряхнула руки.

– А чего слишком? Платьев в нашем магазине не покупает. Ходит все время босая, лохматая и купается голой.

– Я тоже, к вашему сведению, люблю голым мыться. А вы сразу – ведьма. Слишком уж сильно сказано.

– Сильно? – она сощурила свои маленькие глазки. – А чего это она по ночам таскается в эти развалины? А? А Самойлыча разве не она добила? Да все вам про это скажут! Она! Кто еще! А Самойлыча вся деревня любила! Это был настояний художник! Не то что вы.

И она с презрением оглядела меня с ног до головы.

– Думаете, если нацепили дырявые штаны и щетину вырастили – то удивите всех! Ха! Как бы ни так! Самойлыч всегда при костюме был и брился каждое утро. А какие картинки рисовал! Вам и не снилось! А она… Эта… Это все она. И вас прибьет, уж мне то поверьте.

Последнюю фразу она произнесла с удовольствием. Потом не выдержала и плюнула.

А я быстро сообразил, что мне здесь больше делать нечего. И выскочил на воздух. И некоторое время неподвижно стоял, вглядываясь в темноту и глубоко вдыхая морскую прохладу. Я пытался опомниться. Развалины, какой-то бритый Самойлыч в костюме, какие то гениальные картины. В общем, бред какой-то. Я ничего не понимал, но мгновенно сообразил, что ответ на этот бред мне нужно искать только не у местных жителей. Кроме злобы и плевков я ничего не добьюсь. Ответ мне может дать только доктор. И я почти бегом направился за ответом.

– Я знал, что вы придете, – он крепко пожал мою руку.

– Рано иди поздно.

– Но почему вы мне ничего не рассказали, Бережной? Почему, черт побери, вы вертелись вокруг да около и в итоге я так ничего и не понял!

– Успокойтесь, Тим, – и он указал мне на кресло, – во-первых, что я мог вам сказать? И что я могу вам сейчас сказать? Что? Про эти бредни старушек! Я ни в одну из этих сказок не верю. Понимаете, не верю! Так зачем мне было нужно пересказывать чьи-то сплетни о недоказанном убийстве, о каких-то привидениях в старой усадьбе, о ночных прогулках Марины туда. Ответьте, зачем? Для сплетен тут и без меня предостаточно охотников. И к тому же, представьте себе, кем бы я выглядел в глазах Марины, если бы вы из моих, первых уст все узнали. Она и так меня не может терпеть, так зачем нарываться на лишние грубости?

Я устало рухнулся в кресло. И до боли сжал переносицу.

– Что здесь происходит, Бережнов? Что? – хриплым голосом наконец выдавил я.

Он прошелся по комнате, куря на ходу. Приблизился к окну и плотно занавесил шторы.

– В этом поселке всегда не покидает ощущение, что кто-то подсматривает за тобой. Особенно по ночам.

– Я вас слушаю, Бережнов.

– Что ж. Я постараюсь вас не задерживать. Эта усадьба… Прекрасный памятник архитектуры. Но сами понимаете, теперь забытый, заброшенный и абсолютно никому не нужный. Она принадлежала когда-то местным дворянам, потомком которых и был Самойлов. Самойлыч – так его здесь называли. О, вы знаете, интеллигентнейший человек. А какая личность! Он был художник. А к художникам, сами понимаете, какое отношение – бездельники и чудаки. Но он…

Он исключительно – при галстуке, отутюженный костюм. И брился каждое утро! Поверьте, не каждый в этой глуши мужчина себе позволит такое. И главное – светлая голова. И светлое отношение к миру. Его очень здесь любили. Очень! В каждом доме можно увидеть его работы. Море, берег, небо, парус. Простенькие такие, но сколько глубины, сколько света, сколько доброты! Мастерская его находилась в старой усадьбе. Он оборудовал себе там еще сравнительно приличную комнату. И работал. Очень много, скажу вам, работал.

Я невольно опустил взгляд.

– Так про что это я? Ах, да. Собственно, и рассказывать нечего. Жил он довольно замкнуто. Но, как бы вам объяснить… Это было другое, то, что не вызывало раздражения. Его лицо всегда улыбалось. Может быть, поэтому его образ жизни так мало интересовал окружающих. Скажу вам, улыбка очень дорого стоит. И очень многое может покрыть. Итак, я отвлекся. Перейду к главному. Главное – это тайна его смерти. Умер внезапно. Прямо у себя в мастерской. За работой. Как знать, возможно, лучшей смерти художнику не пожелаешь. Однако… Я лично делал вскрытие. Отравление грибами. Но… От грибов, если вы знаете, теперь умирают, многие.

– При чем тут Марина?

Бережнов кашлянул в кулак. И отвел взгляд.

– Дело в том, что незадолго до своей смерти он привел ее в свой дом…

– В усадьбу? – воскликнул я.

Бережнов отрицательно покачал головой.

– Что вы! Усадьба – это старые развалины. А дом Самойлова… Этот дом он построил сам, собственными руками. Прекрасный дом. Дом, где вы сейчас живете с Мариной, – выдохнул он и перевел дух, словно свалил тяжесть со своих плеч.

Я вскочил с места.

– Как! Что вы сказали! Вы… Вы утверждаете, что я живу в доме Самойлова!

Бережнов молчал.

– О Боже! – я прошелся взад-вперед по комнате.

– Но почему, почему она мне ничего не сказала? – я резко остановился. – Скажите, как скоро после его смерти появился я?

– Скоро, – вздохнул Бережнов.

Я невольно стиснул кулаки.

– Но почему, почему, Док?

Он вплотную приблизился ко мне и слегка пожал мою руку.

– Успокойтесь, Тим. Я вас прошу. Вы же не знаете… Это всего лишь сплетни… А вот я… Я лично верю Марине. Она всегда отрицала любовную связь между ними.

Я криво усмехнулся.

– Между взрослым мужчиной и взрослой женщиной?

– Вот и вы судите, как обыватель. Поверьте, между взрослым мужчиной и взрослой женщиной могут быть и другие узы, связывающие их. Вы лучше все спросите у Марины. Идите к ней, ради Бога!

– Вы мне все рассказали, Бережнов?

Он молча опустил глаза.

– Вы мне опять лжете! Где она! Зачем она туда ходит! – я был не на шутку взбешен, и готов вот-вот ринуться с кулаками на доктора.

Он сделал несколько шагов назад.

– Я не могу… Если вы будете в таком тоне разговаривать со мной, поверьте, вы от меня ничего большего не добьетесь! Спросите лучше у первой встречной старушки.

Я перевел дух.

– Фу! – и вытер пот, стекающий градом со лба. – Извините, Бережнов. Я сейчас успокоюсь, – и я распахнул окно. И с жадностью вдохнул свежий вечерний воздух. И вздрогнул. Мне показалось, что послышался шорох в кустах сирени. Я прислушался. Но было тихо.

– Черт побери! Скоро я стану вздрагивать от каждого звука. И я вновь бухнулся в кресло. – У вас есть что-нибудь выпить, Док?

– Как всегда – исключительно коньяк.

Я с удовольствием выпил сразу две рюмки. Мне стало теплее. И мысли постепенно стали приходить в порядок.

– Рассказывайте, Бережнов.

– Самойлов… Он дарил свои работы, свои прекрасные работы с морем, чайками, белым парусом… Дарил людям. Просто так, безвозмездно. Так, от души, от сердца. У него прекрасное было сердце. Но он всегда знал, что главная его работа еще впереди. Вы художник, вы понимаете, работа, которая станет смыслом жизни, которой можно посвятить жизнь. Он писал ее. Долго писал. Никому не доказывая, никому не рассказывая о ней. Но все-все об этом знали. Понимаете, простые крестьяне, обычные трудяги, никогда ничего не спрашивали. Поверьте, они тоже понимали. Они безгранично верили Самойлову. Если он взялся за дело – обязательно сделает. И они ждали. Ждали все. Ждали, как какое-то чудо…

– Где это чудо? – мои глаза заблестели.

– Чудо не состоялось, – и он развел руками. И виновато улыбнулся. Словно, сам был в этом повинен.

– Но почему? – нетерпеливо выкрикнул я.

– Работа исчезла. Вот так. Когда он умер, картины уже не было на месте.

– Но, возможно, ее не было вообще! Ведь абсолютно никто ее не видел!

– Вы меня не поняли, Тим. Ее, действительно, никто не видел, но… Мы это знали, Тим. Это было очень заметно по Самойлову. И потом… Все-таки существует один единственный свидетель…

Я с любопытством смотрел на доктора.

– Это Слон. Но, увы, – Бережнов развел своими маленькими ладошками. – Он бессилен описать эту картину. Самойлов допускал к себе в мастерскую только Слона. Может быть, потому, что Слон не мог ничего рассказать. Он мог только видеть прекрасное и воспринимать его в рамках своего сердца, сердца, не доступного никому. Художник за это и любил немого и мог ему довериться. Когда Самойлов умер, а картина исчезла, Слон… Боже, как он тяжело это переживал! Он рыдал бесшумно, но как он рыдал! После этого он, кажется, еще больше помешался. Ведь только он видел вершину творчества Самойлова, его главную в жизни работу.

– Но Слон… Слон любит Марину! Значит он понимает, что она невиновна!

Бережнов кивнул.

– Вот именно. Вот именно, Тим. Об этом же подумал и я. Если бы Слон хоть на миг усомнился в ее невиновности, он бы никогда этого не простил. Потому что он не меньше, как знать, возможно, и больше любил Самойлова. Поэтому и вы… Вы не должны делать поспешных выводов. Вы должны верить человеку, которого любите.

Мы помолчали. Я встал, собираясь уйти. И вдруг опомнился. Вдруг вспомнил основную цель своего прихода.

– Скажите, Бережнов, а эти развалины.. Эти вечерние прогулки Марины – тоже сказки ваших добродушных старушек?

– В этом случае я вам отвечу вопросом на вопрос. Вот вы бы поверили, рассказам о том, что она каждую ночь бегает в пустую мрачную заброшенную заросшую густой зеленью усадьбу? Бегает, чтобы поговорить с духом умершего художника. Или, чтобы попросить у него прощения за содеянный грех? Или бегает с тайной радостью на место своего преступления. Ну, как?

Я встряхнул головой. Словно после тяжелого сна.

– Фу, чушь какая-то!

Бережнов улыбнулся своими крупными зубами.

– И Слава Богу!

– И все-таки, мне любопытно взглянуть на эту усадьбу.

– Вы по-прежнему не доверяете Марине. Оказывается я прав. Узнать, кого мы любим по-настоящему, можно узнать только в конце жизни, многое пережив.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, Бережнов. Вы ошибаетесь. Просто хочу посмотреть на место, где творил мой коллега, к которому я, как ни странно, в течение одного часа стал питать огромную симпатию. Видимо, на меня так действует каждое ваше слово.

Бережнов подробно описал, как мне туда добраться.

Через некоторое время я уже приближался к старой усадьбе. Доктор был прав, едва спустившись с пригорка, я окунулся с головой в огромные густые заросли. Я пробивал их с трудом руками. Травы царапали мое лицо, крапива въедалась в мою кожу, ноги утопали в вязкой слизи. Словно сама природа не допускала меня к цели. Но я уже видел старый пошарпанный дом, еще сохранивший свою красоту, поражающий своими тяжелыми колоннами, своей величественной осанкой и своей тайной. Дом, в котором из поколения в поколение радовались, любили, плакали и страдали. Где временами бушевали страсти и временами царствовал докой. Дом, в котором Самойлов писал главную работу своей жизни. Дом, в котором он принял свою трагическую смерть. Это была моя последняя мысль. И я вскрикнул от боли. И кеба поплыло перед моими глазами. И я, уже не чувствуя боли, стал падать в густую зелень, проваливаясь все глубже и глубже в какую-то бездонную дыру.

Я не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. И едва очнувшись, увидел огромную, ярко желтую луну. Она так низко свисала надо мной, что мне на миг показалось, что она вот-вот может сорваться. Было очень тихо, только изредка слышался шум волн и где-то кричала ночная птица. Я с трудом поднялся. Усадьба казалась совсем новой. Белые стены в освещении золотистого света луны Она вовсе не утратила свой былой блеск. Напротив, в ней словно продолжалась своя жизнь, и я уже видел эту жизнь. При тусклых свечах, наполненной нежной грустной мелодией рояля. Я слышал уже шорох шелка и звон фарфоровой посуды…

Я встряхнул головой. И поморщился от боли. Голова страшно гудела. И я, собрав все свои силы, шатаясь и спотыкаясь, стал вновь пробираться сквозь густые заросли, но уже в обратную сторону. Прочь от этого загадочного места…

– Тим, Тим, Тим, – она шептала сквозь слезы. Она целовала мое исцарапанное до крови лицо, мои вздувшиеся волдыри на коже. Тим, Тим, я так за тебя боялась.

Я слабо освободился из ее объятий. Упал на диван и прикрыл глаза.

– Что случилось, Тим? Ну, ответь же мне! Пожалуйста, Тим! Что случилось? Если бы я это знал…

– Если бы я это знал, Марина. Но… Но в общих словах, я искал тебя, – устало ответил я, так же не открывая глаз.

– Искал? Меня? Где? Где я могу еще быть, как не у моря? Я купалась, как всегда, Тим. А когда пришла – увидела твои вещи. Боже, я не знала, что делать, куда ты пропал, Тим?

– Я искал тебя, – я наконец открыл глаза и в упор на нее посмотрел. Она на корточках сидела возле меня и гладила мои руки. – и искал тебя в старой усадьбе.

– Усадьбе??? – с ужасом воскликнула она. И резко встала.

– О Боже!

И тут я заметил Немого. Он как всегда, робко сидел на стуле. И преданно смотрел на Марину.

– Значит тебе все рассказали, – тихо пробормотала она. – Тим, когда слухи прилипают, их трудно отмыть.

– Я знаю, Марина. Вот поэтому, ты и должна была сама мне все рассказать. Ты должна была верить человеку, которого любишь. Ты меня любишь, Марина?

Она повернулась ко мне. И ее лицо было мокрым от слез.

– Почему ты это спрашиваешь? Зачем? Если это и так ясно.

Слон опустил голову. И тяжело вздохнул. Она подскочила к нему. И крепко пожала его толстую руку.

– И тебя я, конечно, люблю, Слон. Мой славный, добрый Слон. Мой верный дружище.

– А когда-то ты еще любила Самойлова.

Марина вздрогнула. А Слон закрыл лицо руками. Я вплотную приблизился к немому и оторвал его руки от лица.

– Скажи, Слон, он правда писал эту картину?

Слон поднял на меня полные слез глаза и закивал в ответ.

– И эта картина была прекрасна?

Слон беззвучно заплакал.

– Что там было нарисовано, Слон?

Слон попытался жестами что-то изобразить, но безнадежно махну рукой. Видимо, не один я его об этом спрашивал.

– Это трудно передать, да, Слон?

Он кивнул.

– Даже словами?

И он вновь кивнул. А я обратился к Марине.

– Марина, но ты… Неужели тебе он так и не показал эту картину?

Марина вздохнула.

– Я его даже об этом и не просила. Я знала. Если он захочет… Он сам должен был этого захотеть.

– Кем он был в твоей жизни, Марина? – этот вопрос я буквально выдавил из себя.

Она посмотрела на мой растерянный вид и улыбнулась.

– Всем, всем, всем. И отцом, и братом, и защитником, и душеспасителем…

– И любовником, – уже твердо сказал я. И схватил ее за руку. Она вырвалась. И ее вызывающий взгляд злобно бегал по моему лицу, фигуре.

– Как ты посмел, Тим! И ты… Ты оказывается тоже, как они.. Ты обидел, меня. Кто угодно. Но Самойлов… Он был для меня всем. Если хочешь – даже Богом! Он дал мне крышу над головой, за короткое время он научил меня любить жизнь и понимать мир. Он научил меня чести и научил ненавидеть бесчестье. Он был лучше всех нас! Он был так талантлив и никогда не кичился этим! Он отличался от этих городских снобов, которые заезжают сюда в поисках экзотики! Он мог возвыситься над всем миром. Но он предпочитал жить здесь, и видеть здесь мир возвышению, таким, который он придумывал сам. И зачем так все опускать, Тим! И зачем самому опускаться до жалких сплетен, до бездарных фантазий. Ведь это самое простое, что может придти в голову. Любому обывателю! Почему и ты, Тим… Почему и твой уровень мыслей оказался таким ничтожным! Неужели я в тебе ошиблась…

– Марина, – я не дал ей договорить. И слегка зажал рот ладонью. – Перестань, Марина. Ты слишком все романтизируешь. Ты видишь жизнь в одних красках. А краски бывают разные. И черный цвет чаще всего пускается в ход. И все-таки… Я был не прав. Конечно, не прав. Если хочешь, и никогда тебя ни о чем не спрошу больше.

– Хочу. Это будет самым правильным. И лучше для нас двоих. И если ты мне веришь – слова необязательны. А если не веришь – лучше уходи, – и она указала на дверь.

Но я не обратил внимания на ее жест. Я погладил ее длинные волосы, еще влажные от морской воды. И уже хотел было спросить, зачем она купается в такую неспокойную погоду, но вовремя спохватился. Помня, что лишние слова могут все погубить. Мне этого никак не хотелось. И тайна этой женщины только разжигала мою любовь к ней.

– Давай мириться, Тим? – улыбнулась Марина.

– Давай, – и я крепко пожал ее теплую ладонь.

Слон улыбнулся своими неровными зубами. И направился к выходу, тяжело ступая своими огромными косолапыми лапами по полу.

Но мы его уже не замечали. Мои губы уже утопали в волосах Марины, скользнули по ее лицу, нашли ее губы… А она все крепче и крепче прижималась ко мне, словно хотела уберечься от пришлого и предстоящего зла. Казалось, в нас уже лилась одна кровь. Стучал один пульс. Билось одно сердце. Казалось, ничто на свете нас уже разлучить не в силах. Но мы тогда переоценили свои силы, недооценив силы судьбы…

И все продолжалось по-прежнему. Я уезжал. Марина злилась и не отпускала. Я приезжал. И она мгновенно забывала про все обиды. Я по-прежнему рисовал море, рисовал небо, рисовал чаек, крыльями касающихся прохладной воды. Я по-прежнему рисовал Марину. Отлично зная, что моя главная работа еще впереди. Работа, которой я отдам себя без остатка. И к которой я еще не был готов. Для нее еще нужен был опыт, нужны силы, нужно было еще многое пережить.

Марина была словно создана для того, чтобы ее рисовали. Эта неправильная отточенность линий лица. Эта тайна в раскосых синих-синих глазах. Эта темная прядь густых волос, небрежно падающая на лоб. Этот одухотворенный взгляд. И упрямство, застывшее на больших губах. Я заметил, что она понимает живопись. И это было так естественно, словно она родилась с этим пониманием. Ее лицо менялось в угоду погоде, в угоду капризов моря. Она умело дополняла окружающий мир. Умела слиться с ним, угадать его настроение. Она давала правильные советы мне. И я сопротивлялся им в силу своего упрямства, в силу своей профессиональной гордости. Но в итоге их принимал. Но она поворачивала все так, словно эти идеи исходили от меня. Мне удивительно легко было ее рисовать. И все же… Где-то в глубине души я чувствовал, что я словно не сочиняю этот мир, а срисовываю его. Словно до конца не могу вылить на полотно все свои мысли. Они получались лишь отражением уже когда-то до меня придуманным, кем-то созданным мира. Поэтому я знал, что моя главная работа еще впереди. А это лишь – первые шаги к ней. Шаг за шагом, штрих за штрихом, линия за линией – и я вот-вот подойду к правде. Правде своего, только мною придуманного мира. Мира, который я несомненно открою. И подарю миру.

В деревне я общался только с тремя людьми. Мариной, Слоном и Бережновым. И каждый из них был мне по-своему дорог. И каждый из них по-своему дополнял друг друга. С Мариной мы могли и болтать часами, и молчать часами и целоваться часами. Слону я мог открыто исповедоваться, выливая на его грустную несчастную душу свою боль и свою радость. И он благодарно все принимал. Бережнова я как правило слушал. Мне нравилась его манера общения. Его игра словами и фразами, его удивительная способность подмечать самые незначительные детали и давать точную характеристику людям. Казалось, он знал все на свете. И, казалось, эти знания придавали ему силы в этой глуши. И только ему я рассказал о случившемся в старой усадьбе.

Он очень удивился. И его очки недовольно блеснули.

– Хм, в это трудно поверить, Тим.

– Но это тем не менее остается фактом.

– Да, – протянул он. – Это все бы следовало выяснить. И все же странно. Хотя… Хотя я по-прежнему не верю в эти фантастические сказки. В конце концов, вас мог шарахнуть по голове любой местный пьянчужка.

– Или просто мог кирпич свалиться с неба.

– Вы напрасно иронизируете, Тим. Будьте же здравы! Вы шли темным вечером, густыми зарослями. Удобный момент, чтобы вас просто ограбить, не правда ли! Кстати, деньги ваши целы?

– А откуда вы знаете, что у меня были деньги? – и я пристально на него посмотрел.

– Ну не смотрите же на меня, Тим, словно это я побежал, как мальчишка за вами и ударил кирпичом по голове. Я и бегать-то так не умею. Все гораздо проще, Тим. Вы сами говорили, что до этого зашли в магазин. В магазин, как правило, заходят с деньгами. Тем более, что в нашем сельмаге эстетическое удовольствие от товара получить практически невозможно.

– Да, Док. Но у меня были деньги только на сигареты. Так что, увы, узнать с какой целью меня бабахнули по башке нам так и не удастся.

– Да, кстати, – он перевел разговор, – вы поговорили с Мариной о Самойлове?

– Поговорили, Бережнов. Больше мы этой темы не будем касаться.

– Ну и прекрасно. Одно из главных антиразрушителей любви – это доверие. Только доверие может спасти любовь. Хотя… Хотя именно оно иногда и губит.

– Это к нам не относится, Док.

– Жаль, что она мне так и не доверяет, – он грустно улыбнулся и поправил свои круглые очки. – А я, виртуоз слова и мысли, так и не могу ее убедить в обратном.

Я пожал плечами. Мне нечего было сказать.

– Вы часто уезжаете, Тим. И я мог бы ей чем-то помочь в это время. Разве не так? Слон тоже любит ее, но он, увы, нем.

– Защита порой не нуждается в словах. Кулаком можно дать и молча.

Он вновь рассмеялся своей некрасивой улыбкой, полной зубов.

– Я противник кулаков, Тим. Я сторонник только словесной защиты. Поверьте, она гораздо сильнее.

– Всего доброго, Бережнов, – и я пожал ему руку. – До встречи.

Марина злилась, когда я ходил к Бережнову. Надувала свои большие губы. И отворачивалась к окну.

– Терпеть его не могу.

– Но за что, Марина? Я не понимаю? Конечно, я согласен, в нем много неприятного. Но это скорее от болтливости.

– Скорее от его ума, – поправила она меня. – А слишком заумные люди… Я это хорошо воняла. Они способны на крайности. Благородство не в его вкусе. Ты только всмотрись в его улыбку. Значит он способен на обратное.

– Слон тоже не Апполон, Марина. Но ты его любишь.

– Слон безобразен. Но разве ты не замечаешь его обаяния? И сколько отталкивающего в Бережнове!

Я с ней не согласился. Но не во всем. Я не любил судить по внешности. Потому что как художник понимал, что внешнее проявление натуры – это зачастую обман. Обман, которым мы, художники, в основном и пользуемся.

Это был последний наш вечер с Мариной. И мы этого тогда еще не знали и не могли знать. Ничего не говорило о нашей разлуке. И я, как всегда, привычным жестом набросил куртку, захватил мольберт и крепко обнял Марину.

– Марина, девочка моя. Ну давай хотя бы сегодня ты не станешь плакать и злиться на меня. Сделай мне этот подарок. Ведь я вновь приеду. Время идет и оно обязательно пройдет. Все, как всегда…

– Но так не бывает, Тим! Мне страшно. Слишком уж часто все повторяется. Вдруг это не повторится. Твой приезд. Я. Твои картины у моря.

– Ты повторяешь это каждый раз, Марина. И тем не менее все повторяется. Истому что нас уже ничто не сможет разлучить. Я это знаю точно. И ты это тоже должна знать.

Но Марина не выдержала и расплакалась.

– Ну вот, опять слезы, – я поцеловал это милое заплаканное лицо. – Ну все, Марина. Не надо. Ты делаешь мне больно. И я оторвал силой ее от своей груди. – Еще чуть-чуть, еще совсем капельку, ты потерпи. И мы никогда больше не расстанемся. Я улыбнулся. Я искренне верил в свои слова. Я ни о чем не догадывался.

– Я провожу тебя, Тим.

– Что ты! Посмотри какой дождь! Я не хочу, чтобы ты заболела. Я не хочу, чтобы тебе когда-нибудь было больно. Я пойду, Марина…

– Слон, проводи ты его.

Слон с готовностью кивнул. И Марина протянула ему свое большой серый зонт.

– Слон, проводи его. И возвращайся сразу же ко мне! Я расскажу тебе, как мне грустно и одиноко. Мы целый вечер будем болтать с тобой о Тиме. Хорошо, Слон? Я снова и снова расскажу тебе, как я его люблю…

Она протянула мне руку. И слон потерся своей небритой щекой о ее ладонь.

– Пока, моя девочка, – и я, как можно веселее подмигнул ей. Не ругай меня сильно. А то следующий раз не помирюсь с тобой.

– Пока, Тим, – сквозь слезы выдавила она.

Я знал, что она прильнула к окну. Я знал, что она смотрит нам вслед. Но не оборачивался. И не хотел встречаться с ней взглядом. Я не хотел лишних упреков и слез. Я знал, что в любом случае обязательно вернусь. И никакие силы не смогут нас разлучить. Но силы судьбы я так и недооценил. И в этом была, возможно, моя главная ошибка.

Слон держал зонт над моей головой. И неуклюже ступал своими косолапыми лапами по вязкой грязи. И его рваные тапки промокли насквозь. И на его узкий дырявый пиджак с короткими до смешного рукавами попадали грязные брызги.

– Бедный мой Слон. В следующий приезд я обязательно куплю тебе ботинки. Блестящие, лаковые. И куртку тебе подарю, Слон. И выброшу ко всем чертям твои старые вещи!

Слон от неловкости еще больше сгорбился. И попытался подтянуть рукава. Но бесполезно. Они были слишком уж коротки.

– Ничего, Слон. Все образуется. Все будет – класс! Ты мне веришь?

Он закивал своей стриженой головой.

– Если бы ты знал, Слон, как мне без нее плохо! Я впервые узнал, что значит любить женщину. И я впервые узнал, что такое настоящая женщина. Если бы ты знал, какие глупые куклы окружали меня. А Марина… Она совсем другая. Она ни на кого не похожа. Правда, Слон? Вот так. И я все сделаю, чтобы мы были вместе. А ты знаешь, Слон, это случится совсем скоро! Гораздо скорее, чем думаешь ты и чем думает она. И, возможно, следующий приезд, станет последней нашей встречей. Потому что больше мы с ней не расстанемся. Никогда!

Слон радостно улыбнулся своей безобразной улыбкой. И заглянул вглубь моих глаз, словно удостовериться, не вру ли я.

– Я не вру, Слон. Мои дела идут неплохо. А за эту работу, – и я кивнул на картину, – мне могут заплатить немало. – Мы уже можем снимать квартиру. И я заберу Марину с собой. Навсегда, Слон! И она покорит весь сумасшедший многомиллионный город! Потому что она совсем другая!

Слон всхлипнул. И с жалостью посмотрел на меня. – Не печалься, дружище! Мы обязательно будем наезжать в поселок. Обязательно. Я тоже не могу жить без моря. И Марина не может. И мы всегда будем помнить тебя… Поверь, Слон, всегда!

Слон в порыве благодарности схватил меня за руку. И крепко ее пожал. А я похлопал по его плечу.

– А как мы будем жить, Слон! Только я и Марина. Только она и я. И никого в целом мире! Мы закроемся от ненужных звонков и ненужных встреч! От ненужных людей и ненужных глаз! Потому что это все бессмыслие, пустота, Слон! И ничего настоящего. Только ложь и страх остаться наедине с собой, потому что наедине с собой можно понять, чего ты стоишь. А мы с Мариной не боимся одиночества. Потому что мы знаем, что одиночество – единственный шанс на правду, единственный шанс узнать мир и узнать себя в мире. Ведь правда, Слон? Ведь ты тоже из нас, одиночек! Я посвящу Марине свои лучшие идеи. Я брошу к ее ногам всю свою жизнь! Все свои победы и удачи. А они у меня обязательно будут! Поверь, Слон! Да они уже есть, черт побори! Но главная победа еще впереди! Я это знаю. Я открою свой, новый мир. Как когда-то открыл Самойлов. И этот мир тоже будет благодарным и прекрасным. И я подарю его Марине, – мои глаза возбужденно блестели. И я остановился. Слон поддался моим эмоциям. И с нескрываемым восхищением смотрел на меня.

– Ты не хочешь, чтобы была счастлива эта женщина, Слон?

Слон очень хотел ответить: да. Крикнуть: да, да. Заорать на весь мир: да, да, да! Но не мог. И в его глазах выступили слезы. И я крепко пожал его огромную ладонь.

– Я тебя понял, Слон. Считай, что твоя мечта уже сбылась. Я сделаю ее счастливой! Чего бы мне это ни стоило. Прощай, Слон!

И мы крепко обнялись.

– Ты единственный, кому я могу открыть до конца свое сердце.

– Прощай, море! – я помахал морю рукой.

Оно запенилось, забурлило, зашумело. Оно тоже мне кричало: прощай!

С тех пор я никогда не видел Марину. И никогда не увижу. Я не знаю, как я мог пережить эту утрату. Эту ни с чем не сравнимую боль. И все же я ее пережил. И порой мне становилось горько от того, что оказывается человек способен пережить все. Я не спал ни одной ночи за четыре года спокойно. Перед моими глазами мелькало ее смуглое лицо с отточенными, как на скульптуре, неправильными чертами. На своих губах я физически ощущал ее горячие поцелуи. На своей коже я чувствовал ее нежные прикосновения. И мне она казалась уже нереальностью, мифом, мечтой. Мне казалось, что я никогда не встречал такой женщины. Потому что таких женщин не бывает. И утром я с нездоровой радостью бросался в бессмысленные разговоры, пустые взгляды, сигаретный дым, запах дорогих духов и отвратительные поцелуи сладкой помады. Мне это казалось гораздо реальнее. Это меня возвращало к жизни. Пусть крикливой, пусть суматошной, пусть пустой и наигранной. Но – жизни. И эта жизнь мне казалась гораздо реальнее морской пены, криков чаек, касающихся волны и почти неземной женщины, опускающееся на раскаленный песок. Но вновь наступали ночи. И я вновь слышал этот запах. Так пахла ее кожа – запах моря. Но море не пахнет! И я до боли сжимал свои виски! И вновь проваливался в черную бездонную дыру. И утром долго не открывал глаза. Мне хотелось обманывать судьбу. Мне хотелось кричать: это не правда! Вот сейчас я открою глаза. И увижу смуглое лицо. И комната заполнится запахом моря. А она улыбнется мне белозубой улыбкой и скажет:

– Ну же, Тим! Сколько можно спать! Так можно проспать все утро! И твоя жизнь от этого станет в два раза короче. Ты хочешь короткой жизни, Тим?

И я открывал глаза. И перед глазами – голые стены. И перед глазами – бесконечное одиночество. Которого я уже боялся. Потому что не верил в свои силы. И я плакал от бессилия. И закрывался с головой одеялом. Я не хотел больше утра. Я хотел короткой жизни.

Я никогда больше не ездил к морю. Я не мог видеть те лица, которые ненавидели Марину и которые любили. Так или иначе, но они были живы. И я не мог простить целому миру, целому человечеству, что она по-прежнему дышит, движется, смеется и развлекается. Мне казалось, никто на это не имел права. Если не было в мире Марины.

Женился я от отчаяния. От страха одиночества. И первое, что возненавидел в своей жене – это ее имя. Я считал, что единственное имя, которое всегда останется на моих губах – это имя моей возлюбленной. Постепенно я стал ненавидеть в своей жене ее правильные плавные жесты. Ее правильный ум, ее правильную красоту. Она многое мне прощала. Но единственное, что она так и не смогла смириться – это то, что я ни разу так ее и не нарисовал. Этого она мне не простила. И я облегченно вздохнул, услышав о разводе. Я постепенно стал приходить в себя. И мне вновь понадобились полная свобода и полное одиночество.

Море я тоже возненавидел. Море, которое было когда-то самым дорогим в моей жизни, то, кому я посвящал свои сокровенные мысли, то, которое я возносил до небес, было повинно в смерти Марины. И это я простить ему не мог. Оно сумело разбить наши жизни. Оно сумело разъединить нас. Оно предало нас. Оно совершило преступление. И за это оно несло ответ. Я никогда, за все четыре страшных бесконечных года так и не нарисовал его. И никогда, никогда не нарисую…

Вот так и закончилась моя печальная история.

– Вот так и закончилась мая печальная история, – и я посмотрел в глаза Голове. И глубоко затянулся сигаретой.

– Твоя печальная история еще только начинается, – усмехнулся Голова. – Уж мне-то поверь, Тим.

Мы помолчали. Мы понимали, что главное – с чего-то начать. Но с чего начать – мы не понимали.

– Но главное – с чего-то начать, – уже решительно сказал Голова. И резко встал. – Хотя бы с того, что мы сейчас побреемся и примем приличный вид. Чувствует мое сердце, что мы здорово проведем время, – и Голова радостно потер руки. И его глаза блеснули, как у хищника, чувствующего приближение добычи. Голова все-таки обожал свою работу.

Через полчаса мы, свежие, выбритые, подтянутые и благородно пахнущие лосьоном вновь сидели у стола. Голова решил полностью взять инициативу в свои руки. И я ему доверял, как профессионалу. К тому же инициатива была далеко не главной чертой моего характера. Если она вообще была у меня.

– Итак, – начал он. – Начнем с того, что мы ведем дело об убийстве.

Я вопросительно поднял брови.

– А какой смысл тогда вообще вести дело? – ответил он на мой немой вопрос. – Ну, хорошо, если ты так настаиваешь. Мы ведем дело о случайной смерти человека, который не существует и которого вообще не существовало.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Голова.

– А ты наберись терпения, Тим. И слушай своего друга. Еще четыре года это дело меня крайне заинтересовало. Ты спросишь, почему? Это не просто интуиция, Тим. Интуиции в нашем деле не существует, если она не основана хотя бы на мизерном факте. Я бы четыре года назад забыл и плюнул, что утонула какая-то девица.

Я невольно сжал кулаки.

– Да, Тим, и не злись. Знаешь сколько людей тонет за одно лето? Случайно. Но тебе это знать и не обязательно. Не порть себе настроения. Так вот. Поверь, этими утонувшими занимаются, уж мне то поверь, не лучшие сыщики утро, – и Голова самодовольно выпятил свою крепкую грудь. – Неужели ты не задал себе вопрос, когда я впервые к тебе зашел четыре года назад, почему я – главный сыщик, большой профессионал и большой умница, захожу к тебе домой. Неужели ты думаешь мы расследуем каждый случай с утопленниками? Неужели ты так наивен, Тим.

– Во-первых по тебе совсем не видно, что ты большой профессионал и большой умница. А во– вторых, я тогда вообще не мог ни о чем думать.

– Я вижу у тебя к этому и теперь не самые выдающиеся способности… Просто в тот злополучный день, когда она утонула, в мой милый кабинет раздался анонимный звонок. И мужской голос попросил меня расследовать это дело. Он утверждал, что смерть не случайна. И что я непременно должен выехать на место происшествия.

– Ты узнал, кто звонил?

Он отрицательно покачал головой.

– Потом, когда я перестал заниматься этим делом, мне это стало ненужно. Но в тот день… Я, следуя долгу. А я человек долга, запомни это хорошо, Тим. Так вот, следуя своему долгу, я выехал. Но, увы. Факты оставались фактами. Немой был свидетель. Он искренне плакал. И мне искренне стало его жаль. Возможно, спасатели и успели бы, но начался сильный шторм. И тело унесло далеко в море. Конечно, если бы немой умел кричать…

– Несчастный Слон, – пробормотал я, – у него на глазах море пожирало все, что было самым дорогим в его жизни.

– Я уехал ни с чем, – продолжал Голова. – И все же я решил узнать подробнее про эту девушку. И что ты думаешь, Тим?

– Я ничего не думаю, Голова. Ты же сам только что заметил, что к этому у меня нет способностей.

Голова сразу же согласился.

– А я, Тим, думал, в отличие от тебя. Эта девушка была без паспорта. О ее прошлом в деревне никто абсолютно ничего не знал. Самойлов привел ее в дом и через три дня умер, – Голова невесело усмехнулся. – Пищевое отравление грибами. Не правда ли – тоже вполне естественная смерть? Розыск у нас, Тим, ты должен знать, на высшем уровне. Мы подключили людей, разослали везде фотографии, перерыли все документы. И ничего! Абсолютно ничего! Безрезультатно! О ней – ничего не известно! Мы даже не попали на малейший след ее прошлого! Единственное, что мы знали…

– Что? – воскликнул я.

– То что и все, – спокойно ответил Голова. – То, что ее зовут Марина. Имя, как имя Вот и все, Тим. Так что приготовься. Мы будем вести дело о человеке, которого уже нет. И которого фактически не было, раз ничего о нем неизвестно. Любопытное дельце, не правда ли? – и его глаза вновь блеснули азартным огнем.

Но мне это дело не казалось просто любопытным. Для меня оно оборачивалось совсем иной стороной. Я понял, что во что бы то ни стало, должен докопаться до правды. Я должен узнать о Марине все. Чтобы доказать ее право на прошлое, чтобы доказать ее право на память. Это единственное, что я мог для нее сделать.

– Итак, – Голова закурил и прошелся по комнате.

– Итак, – продолжил я. – С чего начать, Голова?

– Сначала, – Голова пожал плечами и недоуменно на меня посмотрел, словно я не понимал самых простых вещей.

Он оказался прав. Я не понимал.

– Начнем с письма, Тим. С того, что его у нас просто украли.

Я недоверчиво усмехнулся.

– Может быть, ты способен вспомнить девиц, так усердно нас соблазнявших? И в точности передать их приметы? Видимо, их милое похлопыванье по коленкам запало тебе в душу.

Но Голова уже не шутил.

– Это бессмысленно. К ним мы вернемся позднее, если вообще вернемся. А теперь… – он встряхнул своей большой головой. – А теперь мы прямиком отправимся на почту. Где служащие так нерасторопны и годами хранят письма в подвалах.

– Кстати, ты обратил внимание на штамп?

Я с гордостью кивнул головой.

– Ты делаешь успехи, Тим! И я тоже обратил. Такое ощущение, что штамп был проставлен совсем недавно. А вот штамп адресата был еле-еле виден. Чует мое сердце – на почте мы что-нибудь да пронюхаем!

На почте нас встретили далеко не с открытыми объятиями. У директора от возмущения даже очки на лоб полезли, когда он услышал о каких-то письмах четырехлетней давности. А потом он расхохотался нам прямо в лицо, когда мы добавили историю об архивах, которые они пересматривают каждые четыре года.

– Какие архивы! Какие четыре года! – откровенно веселился он. – Бред какой-то!

– Может, и бред, – спокойной согласился Голова. – Но нам этот бред все же кто-то рассказал. И письмо четырехлетней давности со штампом вашего почтового отделения – это факт. Вот так. А теперь вы вправе веселиться сколько угодно.

– Где письмо? – и он протянул руку.

– Если бы мы это знали, думаю, обошлись бы и без вашей помощи.

– В таком случае, кто угодно мог потерять его из наших служащих. И теперь из гуманных соображений направить по вашему адресу. Но, я думаю, не обязательно это было скрывать от администрации. Здесь нет криминала.

– Как знать, как знать, – зловеще протянул Голова. – Возможно, вы и правы. Но в любом случае нам бы хотелось увидеть эту благодетельницу.

– Я думаю, в этом затруднений не будет.

Через несколько минут в кабинете собрались все служащие женщины почты. Но они понятия не имели ни о каких утерянных письмах. И что разочаровало нас окончательно – я не узнал ни один голос, разговаривающий со мной совсем недавно по телефону. В отличие от Головы я не был выдающимся специалистом по голосам. Но этот писклявый, слишком уж мяукающий голосок, я хорошо запомнил.

– В таком случае, мог позвонить кто угодно – заключил директор, когда работницы разбрелись по своим местам. – Могли просто позвонить с улицы.

– Даже если это и так, кому-то из ваших работников все же нужно было скрывать про это письмо, – резко ответил Голова. Видно было, что его раздражал этот уверенный очкастый директор.

– Но это далеко не так, – продолжил я за Голову, но более дружелюбно. Мне почему-то стало жаль директора, на которого мы свалились, как кирпич на голову. – Дело в том, что я перезвонил сразу же к вам на почту. И мне ответил тот же писклявый голосок.

– По какому номеру вы звонили?

– У меня плохая память на номера. Но это был первый номер в справочнике.

– Чей это номер? – мгновенно перебил меня Голова. И пристально посмотрел на директора.

– Номер администратора, – голос директора почему-то дрогнул. И он отвел взгляд. – Но он не женщина, – голос директора вновь стал спокоен. По моему, даже слишком.

– Трубку мог поднять кто-то другой.

– Не думаю. Это глупо хвататься за трубку в служебном помещении какой-то посторонней женщине, не зная, кто звонит. А теперь – извините, – директор резко поднялся, грубо намекнув тем самым, что вам пора сматываться. – У меня еще уйма дел.

Нам ничего не оставалось, как оказаться за дверью. И Голова тут же схватил меня за локоть.

– Бегом, к администратору, пока тот еще не успел его предупредить.

Но дверь администратора оказалась закрытой. Видимо, тот не спешил служить благородному почтовому делу.

– Теперь нам придется посложнее, – Голова почесал свой выбритый затылок. – Его любой может предупредить. А я уверен, что этот администратор что-то знает, а, возможно, знает все.

Мы вышли на улицу через служебный вход. И оказались во дворе, заполненном машинами, ящиками, тележками. Возле одного грузовика мы сразу же заметили толпу работниц. Они громко хохотали и перешептывались. И мы услышали песню одной дешевой эстрадной звезды.

– Весьма любопытное заведение. Сюда даже звезды заезжают, чтобы дать бесплатный концерт служителям переписки.

Мы локтями растолкали толпу. И в центре ее заметили рыжего веснушчатого парня. Он танцевал, ловко подражая жестам и мимике эстрадной звезды. И низким голосом гнусавил ее песенки. Да, зрелище было впечатляющее. И талант этого парня был неоспорим.

Голова первым захлопал в ладоши. И первым подскочил к нему. И пожал его руку.

– Мы из филармонии. Позвольте вас на пару минут. Парень недоверчиво усмехнулся. А работницы, раскрыв рот, уставились на нас.

– Концерт закончен! – вежливо улыбнулся им Голова. – А теперь вас ждут трудовые будни.

Работницы, нехотя, побрели на почту.

– А теперь выкладывай, – кивнул парню Голова.

Тот лукаво сощурился. Развернул фольгу от жевательной резинки. Бросил ее в рот. И усердно задвигал челюстями.

– Ну, я слушаю! – уже более грозно спросил Голова.

– Пять раз поступал в эстрадное училище. И пять раз проваливался. Вы это хотели услышать?

Голова усмехнулся.

– В твоих выдающихся способностях мы не сомневаемся. Несмотря на твои глубочайшие провалы. Но зачем ты тратишься по мелочам, юное дарование, подделываешь писклявые голоса. Это совсем не смешно.

– Я не понимаю, о чем вы. Или в филармонии все поют загадками, – парень ни капельки не смутился. И продолжал так же вызывающе чавкать.

– Может, в филармонии и поют загадками, но у нас ты запоешь по-другому, – и Голова помахал перед носом парня удостоверением. Голова обожал свою красную книжицу.

Рыжий тут же выплюнул резинку. И его глаза сузились.

– Я всего лишь артист. Пусть пока только в мечтах.

– Ты скоро вообще не сможешь мечтать, если не ответишь на наши вопросы. Я хочу услышать о твоей последней роли, артист. Ты расскажешь о ней подробно. И я отпущу тебя на все четыре стороны. Помечтать.

– Я вам сказал, я ничего не понимаю. Можно чуть-чуть вразумительней.

– Можно. Ты позвонил этому парню, – Голова указал на меня. И писклявым голосом сообщил о письме четырехлетней давности. А теперь – твой выход. Я тебя внимательно слушаю, артист.

Парень недоуменно захлопал ресницами. Слишком недоуменно, чтобы в это поверить.

– Какое письмо четырехлетней давности? Я ничего не понимаю!

– Хорошо, – выдохнул Голова. – Я объясню еще более внятно. Это письмо было написано одной юной особой четыре года назад. Вскоре после этого она погибла. Точнее – ее убили, дорогой артист.

Я протестующе замахал руками, но Голова суровым взглядом меня тут же остановил.

Парень с ужасом смотрел на нас, и этот ужас уже выглядел далеко не игрой.

– Вот так, дорогой артист. Или ты сейчас все выложишь, или твоя гастроль окажется последней.

– Но это… – забормотал рыжий. – Это было игрой… Он сказал, что это нужно для бедной девушки, брошенной вами, – и он посмотрел на меня.

Голова резко схватил его за руку. И со всей силы сжал ее.

– Кто он! Кто тебе сказал! Ну же! Ну, говори!

– Больно же…

Голова перевел дух.

– А теперь рассказывай.

– Я понятия не имею кто это. Честное слово! Он слышал, когда я здесь показывал свои коронные номера. Он подошел ко мне и спросил, не хочу ли я сыграть одну интересную роль. Только не на сцене, а в жизни. Он сказал, что у него была племянница, очень красивая, и ее бросил один негодяй четыре года назад. И она, бедненькая, не выдержала и покончила собой. И вот он хочет, чтобы я переправил это письмо спустя четыре года. Чтобы сделать вам больно. Ну, чтобы как бы разбудить вашу совесть, – он вновь посмотрел на меня. – Я… Я согласился, конечно. Он так жалостно все описал. И сам чуть не плакал. И я не мог не согласиться Я поставил штамп четырехлетней давности на письме, а второй штамп, с места отправления письма, я поставил непонятно, чтобы не было видно число. Вот и все. А потом я позвонил, чтобы все выглядело правдой. И чтобы вы сами не шли на почту разбираться. Зачем нужны были лишние неприятности?

– Слишком уж все выглядело правдой, чтобы стать правдой, – усмехнулся Голова, повторив мое любимое выражение. – А теперь опиши нам этого благодетеля поподробней.

– Он так просил ничего никому не рассказывать… Он даже предлагал деньги. Но я не взял! Честное слово, не взял! Мне так было жаль бедную девушку. Вы говорите описать? – тут же с готовностью спохватился парень. – Мне показался он очень богатым. Такой дорогой белый костюм – ни одной пылинки. Черный шелковый галстук. Что еще? Такие дорогие лаковые туфли. Шляпа с огромными полями. На пол лица темные очки. Густая борода и усы. Ну, вот, пожалуй, и все, что я запомнил. Лицо какое-то неопределенное…

Я нахмурился. Какой-то подобный образ я уже где-то встречал. Но где. Ни один из моих приятелей так не выряжался. И все же… Я вскрикнул. И стукнул себя по лбу.

Голова с жадностью вцепился в меня взглядом. И тут же отвел меня в сторону.

– Голова, – я задыхался, не находя нужных слов. – Мне кажется, я что-то вспомнил.

– Ну же! Не тяни резину!

– Ты помнишь, ну, письмо?

– Помню. Но, увы, там не было намека ни на одного человека.

– Правильно, не было. Но он был! Был в тот день, который подробно описала Марина. Когда я писал ее портрет. И списывал все точь в точь. Крупным планом. И стрекозу на ее плече, и чьи-то следы, и огромную ракушку. Но она не все описала. Там еще был парусник с каким-то человеком, Голова!

– Ну же! Ну же! – торопил меня друг.

– Так вот! Этот человек подходит точь в точь к описанию рыжего. И я тоже его нарисовал! Подробно!

– Та-ак, – протянул Голова. – Уже теплее. И мы это выясним сейчас же! Поехали! К тебе!

Мы потащили парня в машину.

– Погодите же! У меня работа! Дайте я хотя бы предупрежу дядю!

– Какого еще дядю! – буркнул Голова.

– Ну, нашего директора!

Голова на миг отпустил парня.

– Так вот почему он скрыл твои выдающиеся способности.

– Он в них всегда сомневался, – вздохнул артист.

Через несколько минут мы уже были у меня дома. Я бросился к стене, к которой примкнули мои картины. Сердце почему-то бешено колотилось, когда я искал нужную работу. Но увидев ее, я облегченно вздохнул. И вытащил огромный холст.

– Теперь ты его опознаешь, – Голова кивнул на картину.

Тот присел на корточки.

– Но кого опознать? – он недоуменно посмотрел на меня. – Тут только девушка… Как она прекрасна.. Словно ненастоящая…

Мы бросились к холсту. И по моей спине пробежал неприятный холодок.

– О Боже! – выдохнул я. – О Боже! Я ничего не понимаю! На картине все оставалось по-прежнему. И Марина у моря, и ракушка, и стрекоза на ее плече, и чьи-то огромные следы. И даже парусник. Но парусник был абсолютно пуст.

– О Боже! Вот здесь! – я ткнул пальцем в пустой парусник.

– Вот здесь должен быть он!

– Мистика какая-то, – мрачно промычал Голова.

Я с жадностью стал принюхиваться к холсту. Он пах еще свежей краской.

– Совсем недавно.

– Что совсем недавно? – еще мрачнее промычал Голова.

– Совсем недавно закрасили, – я схватился за голову. И слегка покачнулся. – Это не мистика, Голова. К сожалению. Просто нас в очередной раз одурачили.

Мы вновь сидели на кухне. Только уже на моей. И она, маленькая, пыльная, захламленная кухня одинокого человека мало чем отличалась от кухни Головы. Мы вновь пили крепкий кофе. И вновь курили одну за другой сигарету. Нам вновь предстояло решить, что делать дальше. И с чего начинать.

– У нас много вопросов, Тим. И теперь мы должны попытаться на них ответить. Чтобы знать – с чего начинать. И вновь попробуем начать с письма.

– Начнем, – покорно вздохнул я.

– Итак. Письмо было украдено.

– Было.

– Но зачем?

– Зачем?

– А ты думай, думай, Тем. Хотя ты на это и не способен. Зачем было украдено письмо?

– Зачем? – вновь покорно повторил я. У меня напрочь отсутствовало логическое мышление.

– Затем, что почему-то боялись, чтобы оно долго оставалось у нас в руках. А почему боялись?

– Почему?

– А потому, что это письмо писала не она, Тим.

Я с уважением посмотрел на Голову. Мне он определенно нравился.

– А ты умный, Голова. У меня, действительно, нет ее почерка. Но я видел его. Этот почерк уж очень похож.

– Вот именно! Почерк похож, но только для того, чтобы ты в это сразу поверил. Но ведь потом ты мог запросто отдать письмо на экспертизу! Потому, когда бы ты выискал ее подлинные записи! Ведь они могли быть?

– Вполне могли быть. У доктора, например.

– Вот видишь, Тим! Ты помнишь содержание письма?

– Помню.

– А теперь мы вспомним его вместе. Заметь, как подробно был описан тот день!

– Так подробно, что трудно поверить, что это писала не она. Она любила запоминать мелочи.

– На это и ставилась карта! И ты сразу же поддался на эту уловку. Ведь у моря были только вы? Не считая того привидения на паруснике.

Я кивнул.

– Следовательно, сомнений у тебя не могло возникнуть, что это писала она. Но преступник все же ошибся. Он не мог предположить, что мы сразу же двинемся на почту. И он уж никак не мог подумать, что удача свалится нам на голову в виде поющего артиста! Как знать, если бы мы пришли позднее, раскололи бы его. Ведь мы фактически действовали вслепую. А потом ты сразу вспомнил этого придурка в широкополой панаме и темных очках. Мы приблизились к главному – к портрету!

– А если бы мы не вычислили на картине человека в темных очках?

– Молодец, Тим! Ты уже потихоньку учишься соображать. За нами, действительно, следят. Очень умно, очень профессионально следят. Если бы мы не пошли на почту, твои шедевр остался бы, возможно, не тронутым. Но, видимо, только мы приближались к почте преступник тут же изменил направление и заглянул к тебе в гости. А теперь, Тим, ты должен сообразить, зачем он шел на такой риск, зачем зарисовал свою красивую физиономию? Ведь этим он навлек на себя еще большие подозрения. После этого мы наверняка уже знаем, что это он. Лихой бородач на паруснике. У нас уже есть его приметы. И мы даже знаем где его искать – в поселке. У моря, там где ты его запечатлел навеки.

– Увы, навеки.

– Ну, это детали, – Голова махнул рукой. – Пошевели извилинами, Тим. Зачем он шел на такой риск? Я наморщил лоб и пробубнил:

– Я думаю, долго шевелить извилинами не придется. Даже если их у меня вовсе нет.

Голова через стол потянулся ко мне. И его глаза лихорадочно заблестели.

– Описания артиста слишком уж обобщены. Темные очки, борода, шляпа…

– Ну, уже горячо.

– Пойми, Голова, я его тогда даже не рисовал. Я копировал.

Артист не мог словесно передать точность линий лица, мимики, ну, к примеру, форму ушей, форму пальцев рук, расстояние от переносицы до губ, да мало ли еще какие детали не мог передать артист!

– Учитывая, если ему снять очки, отклеить бороду, выбросить шляпу…

Я прикрыл от усталости глаза. Да, Голова оказался абсолютно прав.

– Скажи, ведь ты бы смог попробовать его нарисовать без этого грубого маскарадного костюма?

– Думаю, смог бы.

– Вот! – он стукнул кулаком по столу. – Мы пришли к главному, Тим! Он боялся этой картины! Он боялся, что мы воссоздадим его образ. И он уничтожил главную улику. Он оставил нас на борту совершенно пустого одинокого парусника!

– Но он, к тому же, еще и не дилетант в живописи, если сумел так быстро и ловко закрасить холст.

Голова развел руками.

– Возможно, Тим. И мы обязательно выясним. Как уже сейчас смогли выяснить не мало.

– Голова, – я поднял на него свой усталый взгляд, – но я не могу понять одного. Зачем? Зачем он послал это письмо? Тем более, если он преступник. Зачем? Зачем он ворошил прошлое, зачем будоражил мои воспоминания, чтобы я же напал на его след! Это же просто глупо…

Голова вздохнул. И скрестил перед собой руки.

– Меня этот вопрос занимает не меньше. И не только этот. И ответы на них, думаю, нам следует искать далеко не здесь.

– В поселке?

Голова утвердительно кивнул.

– И завтра же мы туда отправимся.

Я перевел взгляд за окно. И с тоской вглядывался в хмурое небо, покрытое сетью мелкого дождя. Голова положил руку на мою ладонь.

– Мы должны туда ехать, Тим. Как бы тебе тяжело не было. Мы должны докопаться до истины. Тебе ведь она нужна не меньше?

– Все в порядке, Голова, – и я уже улыбнулся.

– До завтра, Тим…

Круглый лунный шар в глуби черной ночи свисал над моим окном, Я вглядывался в его таинственный свет, уткнувшись лбом в оконное стекло. Было очень тихо, очень темно и очень грустно. И уснуть я не мог. Завтра мне предстоял трудный день. Завтра мне предстояло возвращение в прошлое, прошлое, которое было и оставалось единственным смыслом этой жизни, прошлое, которое уже никакими силами нельзя было вернуть. Я знал, что так и не усну этой лунной ночью. Слишком много событий обрушились на меня, слишком много вопросов и слишком много боли. Боли, которую я на время сумел заглушить. И которая сумела вновь прорваться в мое сознание. И уже с новой силой овладеть мной. Я чувствовал, что вот-вот привычным жестом окуну кисть в краски и уйду в свой придуманный мир, мир, заполненный лунной ночью, тишиной и беспросветным одиночеством. Я чувствовал, что уже подошло время. Время начать свою главную работу. Работу, которой Самойлов когда-то посвятил последние дни своей жизни Работу, которой живет каждый сочинитель. Работу, которой сегодня начну жить и я.

Я не ошибся в своем предчувствии. Я работал целую ночь. Целую ночь я провел там, в лунной ночи, рядом с удивительной девушкой, возле, моря. Мягкие волны касались ее ступней. И ее раскосый синий взгляд был возведен вверх, в ночное небо, словно ждал от него ответ. Ответ на простой вопрос: почему именно так, почему не иначе? Но небо молчало. Небо не умело отвечать на простые вопросы. И тонкие смуглые руки были протянуты вверх, к небу, словно просили о помощи. И половина лица была озарена лунным светом. Она была открыта всем. На вторую половину ее лица легла ночная тень. И даже я не мог знать, что скрывает ночь за этой половиной. Какая тайна души скрывается там, Марина. Я вновь стал тебя рисовать. Я вновь вернулся к морю. И, наверно, уже простил его…

Я знал, что начинаю писать по-другому. Это не была копия лица Марины, копия ее жестов, тела, копия ее мира, который я раньше воссоздавал. Я уже сам делал этот мир, сам придумывал его. Дополнял. Сам его возносил до небес и сам ронял безжалостно на землю. Я уже имел силы делать все, что хочу. Я освободился от условности, от логики, от запрограммированных штрихов. Я сегодня был Богом. Я сегодня имел силы править миром. Судить его и прощать его. И мир сегодня безропотно подчинялся мне. И мои мысли обгоняли движения моих рук. И мои руки подчинялись моим безудержным мыслям. И уже безропотно доверяли им…

Сегодня я начал главную работу. И во что бы то ни стало завершу ее. Какой бы ценой она мне не досталась. Ничто уже не могло поколебать моего решения. И мне стало от этого легче. Марина погибла. И только я был способен ее воскресить. Воскресить наши лунные ночи, наше лунное море, нашу лунную любовь. Марина. Я устало прикрыл глаза. Было уже совсем светло. Кисть выпала из моих рук. И я погрузился в сон, легкий, как море, яркий, как лунный шар в черной ночи… А передо мной сидела Марина, устремив раскосый синий взгляд в небо. И ее лицо было открыто целому миру. И ее лицо было скрыто от целого мира. И эту тайну, тайну ее переменчивого сердца я сегодня начал разгадывать. И обязательно разгадаю…

Я вскочил от резкого телефонного звонка. Встряхнул тяжелой головой и наконец догадался открыть дверь. На пороге сиял бодрый, свежий, выбритый и отутюженный Голова.

– Ну, как, выспался? – ехидно спросил он.

– Еще бы? А что по-твоему еще можно ночью делать одинокому человеку.

– Тогда едем. Нам предстоит трудный день.

Который раз я слышал эту фразу! Я аккуратно собрал вещи, собрал краски и кисти и захватил незаконченную работу.

– Зачем тебе это? – недовольно поморщился Голова. – У тебя на это не будет времени.

– На это время всегда найдется, Голова. Потому что это вне времени, – после бессонной ночи почему-то всегда легко коламбурилось.

Но Голова скептически посмотрел на меня. Мои крылатые фразы его не окрыляли.

Мне тяжело было смотреть на море, и уже простил его. Но горе меня не покидало. Спустя долгих, бесконечно долгих четырех лет я вновь очутился в этих местах. Местах, щедро подаривших мне счастье и безжалостно это счастье отнявших.

Голова восхищенно причмокивал языком, разглядывая здешнюю приморскую природу.

– Да, Тим. Здесь, наверно, даже я легко бы смог рисовать картины. Ну, или писать стихи, к примеру.

– У тебя, Голова, еще есть шанс. Так что попробуй!

– Хватит с нас одного художника. Который будет убивать время на мазню, вместо того, чтобы помогать своему лучшему другу ловить преступника, – Голова никак не мог успокоиться и по– прежнему недовольно косился на мой мольберт.

Мы остановились в доме Самойлова. В мертвом, одиноком доме. Где когда-то жили два замечательных человека. Но что их связывало, что загоняло под одну крышу – так и осталось тайной. И я в который раз пожалел, что так и не настоял узнать от Марины правду.

Мне было тяжело в этих стенах. Со всех сторон на меня давили воспоминания. И я не выдержал. Взял холст, краски и невзначай бросил Голове, ожидая бурю сопротивления.

– Я на море, Голова.

Но он почему-то не отговаривал меня. Не ворчал, что я иду убивать время. Он понял меня. И молча кивнул вслед.

И я вновь принялся за работу, работу на берегу моря. Я вновь писал лунную ночь, мягкие волны, касающиеся ступней Марины, ее смуглые руки, устремленные вверх. И она уже не позировала мне. Не сидела на мокром песке на коленках, не бросала на меня переменчивые взгляды. Ее уже не было рядом. И как ни странно, по памяти мне писалось гораздо легче. Наверно, потому, что память имела право на все.

Я не сразу услышал позади себя это частое тяжелое дыхание. И, наконец, услышав его, моя рука дрогнула. И я боялся пошелохнуться. Дыхание позади меня учащалось и я наконец решился повернуть голову.

Слон стоял позади меня, схватившись двумя огромными лапами за свою уродливую голову. Его глаза светились каким-то бешеным блеском. Его глаза впились в портрет. И пена выступала на его крупных губах. Наконец он что-то промычал, схватил меня за руку. Со всей силы ее сжал и стал указывать куда-то вдаль, в море.

– Слон! – выкрикнул я от боли. – Ты что, Слон!

Он мычал все громче и все отчаяннее. И потащил меня к морю. Я не мог вырваться из его цепких объятий. И ненароком заметил, что никогда не подозревал, что он так силен.

– Слон! – продолжал кричать я. – Ты что, Слон! Отпусти же меня! Куда ты меня тащишь, Слон!

Неожиданно кто-то резко сбил Слона с ног. Так неожиданно, что я не успел опомниться. Слон не удержался и расцепил свои лапы. И повалился на песок. И тут я заметил Голову.

– Фу-у-у, – облегченно я перевел дух. – Он совсем чокнулся.

Слон сидел на песке, продолжая показывать куда-то вдаль, в бесконечную морскую даль. Но его взгляд был совершенно пуст и совершенно бессмысленным.

– Он что-то хотел тебе сказать, Тим. Но, увы, мы так ничего и не узнаем.

– Боже! Если бы он умел говорить! Если бы у него было бы хоть чуточку разума! Возможно, мы бы давно уже все разгадали, – вздохнул я. – Ты знаешь, Голова, он, по-моему стал еще ненормальней после смерти Марины.

Слон сидел неподвижно на песке и бессильно плакал. Он ничего не мог рассказать.

Мы с трудом подняли его грузное тело с земли.

– Идем, Слон, – я похлопал его по небритой щеке. – Идем, дружище. Ты не волнуйся. Мы вое узнаем. Ты только не волнуйся.

Слон еле волочил ноги. Его взгляд совсем обезумел. Он что-то хихикал, потом тут же плакал. Пытался вырваться, спотыкался и падал на песок. Бился головой о наши руки. И мы вновь его тащили. Слон становился все более невменяемым.

– Я заброшу свои вещи, – я кивнул на незавершенную работу. – А ты, Голова, иди прямо по дороге. Я нагоню вас. Нужно его прямиком к доктору. Мы не справимся без доктора. Бедняга, – я кивнул на мечущегося Слона. – Его дела совсем плохи…

Доктор всплеснул руками, увидев на пороге нашу компанию.

– Тим, Бог мой, сколько лет прошло, Тим! Бесконечных лет!

– Док, ему совсем плохо, – я указал на обезумевшего Слона. С пеной у рта и бешеным взглядом.

– Да, да, я в курсе, – доктор спокойно взглянул на часы, – в это время у него чаще всего случаются приступы.

Доктор скрылся в соседней комнате. И через мгновение уже делал укол Слону. Тот еще немного пометался на диване. И вскоре успокоился. Его дыхание замедлилось, стало совсем не слышным и Слон сомкнул глаза.

Я вытер пот со лба. А Голова приблизился к Бережнову и протянул ему руку.

– Голованов. Друг Тима.

– Бережнов. Смею сказать, тоже друг Тима.

– У вас прекрасный тембр голоса, доктор.

Я о недоумением посмотрел на Голову. Что-то никогда не замечал за ним любовь к пению. А Голова невозмутимо продолжал:

– Вы случайно, док, не пели в хоре? Хорошо поставленный голос. Вы, должно быть пели басом.

– А вы проницательны, Голованов.

– Можно просто – Голова. Короче. И вернее.

Доктор рассмеялся ртом, полным зубов.

– Но я не менее проницателен, Голова, – он хитро сощурился. – Вы – сыщик.

Голова поднял руки вверх.

– Сдаюсь. Но как вы смогли угадать?

– Это совсем просто. Четыре года назад вы оказали честь посетить наше столь скромное местечко. Я, к сожалению, выезжал тогда на вызов в соседний поселок и не имел прекрасной возможности лично познакомиться о вами. Но описание вашей внешности со слов односельчан мне врезалось в память. Люди с такой головой, знаете ли не часто встречаются. Это, знаете ли, в некоторое роде феномен.

– Вы мне льстите, Бережнов.

– Вся деревня гудела после вашего отъезда. Не могли вначале понять причину, зачем вы приехали. А узнав ее, не поняли причину вашего отъезда. Вы всегда не доводите дела до конца?

– Как видите, не всегда. Иногда, спустя четыре года, я их начинаю заново.

Я с интересом наблюдал за их поединком. Они не понравились друг другу. И это было ясно, как ясный день. И я попытался перебить их чересчур вежливый диалог.

– Доктор, скажите, что со Слоном? Я так испугался.

– Тим, – улыбнулся мне док, словно только что заметил. – Я даже не успел выразить радости по поводу вашего появления. Ваш друг сумел перебить эту радость. Но я искренне рад, – он вплотную приблизился ко мне и пожал мою руку. – У нас есть что вспомнить, Тим. Я счастлив вновь встретить вас, Тим.

А я снова покосился на застывшего на диване Слона. Док перехватил мой взгляд. И вздохнул.

– Он так изменился после смерти Марины. Он окончательно потерял разум. Что ж. Его можно понять. На его глазах умирало все, что он так любил. Это не каждому дано выдержать, Тим, – и он внимательно на меня досмотрел.

– Я сумел выдержать, Бережнов. Хотя любил Марину не меньше.

– Вы – другое, Тим. Вы когда-то любили. Вы еще обязательно полюбите. Такие, как Слон, не понимают, что любить можно несколько раз. Для них это чудовищно. Они понимают любовь в единственном числе.

– Я тоже так понимаю, Бережной. И никак иначе, – невесело усмехнулся я.

– В таком случае вы – счастливец. Вы не способны на ошибки. Хотя… Хотя именно через ошибки чаще всего открывается правда.

– И все-таки у вас удивительный голос, док, – не выдержал Голова.

Доктор задумчиво на него посмотрел и промолчал в ответ. Потом снова улыбнулся своими крупными зубами и добавил:

– А вы, если не ошибаюсь, голодны с дороги?

– Не ошибаетесь, как всегда, Бережнов, – вздохнул Голова. А я только развел руками.

Как только доктор скрылся на кухне. Голова подскочил ко мне, блестя возбужденно глазами и зашептал.

– Тим! Я узнал его!

– Кого? – удивился я.

– Уж в чем-чем, а в этом я не ошибаюсь. Любой голос я узнаю из тысячи, Тим!

– Ты о чем, Голова? – по-прежнему недоумевал я.

– Это он! Он мне звонил тогда, в мой кабинет, когда утонула Марина. Это он! Он сообщил, что это не случайная смерть!

– Не может быть! – выкрикнул я. И вцепился в плечо Головы. – Прошло четыре года! Ты мог запросто ошибиться! Голова обиделся.

– Тим, вот ты бы смог защитить диссертацию на тему индивидуальность и голос?

Я беззащитно развел руками. Такой диссертации я бы в жизни не защитил.

Доктор появился в дверях с миской, полной маринованных соленых грибов.

– Удивительно грибное время! Такое количество грибов я помню разве что четыре года назад. А вкус! Вкус! Вы только попробуйте! Ни с чем не сравнимое блаженство! Вы знаете, самой лучшей выдумкой природы я бы признал грибы. Их так приятно собирать! Рассвет, влажная листва под ногами, шум сосен, шорох дождя…

– Но менее всего приятно ими отравиться, – невзначай буркнул Голова.

Наступило неловкое молчание.

– М-да, – наконец выдавил Бережнов. И снял свои круглые очки. Его глаза выглядели совсем беспомощными без них. – Самойлов был прекрасным грибником, вы правы. Он обожал грибы. Они, как ни парадоксально, его и убили.

– Возможно, и они, а, возможно, и с помощью их, – не унимался Голова.

– Как знать, – Бережнов как-то тяжело взглянул в глаза Голове. – Как знать, может вы и правы. Впрочем, вы правы и в другом. Действительно, это именно я вам позвонил тогда, четыре года назад, когда случилась трагедия с Мариной.

Я чуть не вскочил со стула. И бросил беглый взгляд на Голову. Но он оставался крайне невозмутимым. И спокойно разглядывал Бережнова, ожидая продолжения темы.

– Я не мог сказать, что толкнуло меня на этот опрометчивый шаг. Мне сейчас трудно объяснить это. Поймите, она была, ну слишком уж загадочной фигурой, чтобы вот так просто, по нелепой случайности утонуть. И потом я ни на минуту не забывал про случай о Тимом в старой усадьбе.

– В таком случае – почему вы не представились.

Доктор дожал плечами.

– Почему? Поймите, если бы я назвал себя, вы бы потребовали конкретных фактов. И за неимением их как таковых, просто бы не выехали на место происшествия. Анонимный звонок, знаете ли, как ли странно, всегда более действенен.

Голова недоверчиво улыбнулся.

– Вы что-то скрываете, доктор. И я не советую этого делать. Доктор вскочил с места. И взволнованно прошелся по комнате.

– Но это глупо! Поймите, чрезвычайно глупо меня в чем-либо подозревать! Это же просто вне логики! Если я в чем-то виноват, зачем мне звонить в кабинет и навлекать на себя лишние подозрения!

Мне эта фраза что-то напомнила. И я, все сопоставив, уже легко провел параллель между письмом, посланным, чтобы навлечь подозрения и анонимным звонком. И я сразу же взглянул на Голову. Он мне ответил тем же взглядом. Он тоже об этом подумал. Да. Головоломка была не из легких. Но нам во что бы то ни стало следовало ее разрешить.

– О, это, действительно, вкусно, – протянул Голова, с удовольствием хрустнув маринованным грибом. – И гриб какой-то странный. Вкуснотище невероятное, а грибок почему-то незнакомый. Скажите, это не опасно, док?

Бережнов раздраженно махнул рукой.

– Неужели я настолько глуп, чтобы отравить вас в собственном доме. Вы что, считаете, что главная мечта моей жизни – это оказаться за решеткой? Лучше бы занимались непосредственным делом и искали убийцу! – выпалил на одном дыхании док и тут же осекся.

Голова злорадно потер руки.

– Значит, убийца все-таки существует! И вы, док, в этом уверены, как никто. – Торжественно заключил Голова.

– О Боже! – простонал Бережнов. И вытер носовым платком пот со лба. – Так вы будете бесконечно крутиться на одном месте. Неужели я поверю, что главный сыщик просто так к нам решил заглянуть на грибы?

Голова явно в чем-то подозревал доктора. Мне тот тоже особого доверия не внушал. Но он оставался моим другом. Он оставался моим прошлым. В котором было столько счастливых дней. И я вновь попытался разрядить обстановку. И набросился на грибы, с вызовом поглядывая на осторожного Голову. Но грибы, действительно оказались невероятно вкусные и аппетитные. Хотя я тоже их ел впервые.

– Да, Бережнов, вы мне доставили массу удовольствия, – сказал я и облизнулся.

– Ну, хоть вы угощайтесь, Тим, – вздохнул Бережнов. – И уж мне поверьте, они вовсе не ядовиты. Немой ни разу еще за четыре года не ошибся.

– Немой? – удивился я, задержав вилку с нацепленным грибом у самого рта. – Вы сказали – немой?

– Ах, да, Тим. Вы знаете, после смерти Марины с ним произошло что-то весьма удивительное. Он до конца обезумел – это одно. Но во-вторых в нем проснулся интереснейший талант! Это часто случается. Человеческий организм непредсказуем, поверьте. И серьезные потрясения эти изменения открывают почти всегда. Организм теряет в одном, но, как правило, приобретает другое. Это тоже одна из гениальных выдумок природы. Или Бога – как хотите. Иначе бы ни один человек не смог пережить трагедию. Но люди, как правило, переживают любое испытание, выпавшее на их долю. Потому что запасы их сил неиссякаемы и невероятны. Немой окончательно потерял рассудок. Но его молодой организм умирать еще не собирался. И у него открылся необычайный, довольно редкий талант. Он безошибочно может определить пригодность и непригодность грибов. Знаете ли, сейчас все грибы, даже съедобные вызывают подозрение и требуют осторожности, и Слон теперь второй после меня, если хотите, спаситель человеческой жизни. А места у нас необычайно грибные! И грибник в селе не один я, – доктор повернулся уже к Голове и добавил лично ему. – Здесь каждый, поймите, каждый, на все сто процентов – грибник.

– А как вы узнали про этот талант немого? – спросил торопливо я, перебив благие намерения Головы вступить в разговор.

– В нашем поселке однажды чуть не умер ребенок. Его еле удалось спасти. Когда немой заметил на полу корзину белых, заметьте, белых грибов, он закричал, рассыпал их на пол и стал топтать ногами. Вскоре мы убедились, что боровики, действительно, отравлены. Я послал их в центр, на проверку в лабораторию. И что вы думаете! Они оказались ядовитыми! По какой причине – неизвестно. Эту причину до сих пор ищут сотни ученых. И пока приходят к одному выводу – ни что иное, как экология. После этого случая я заинтересовался этой способностью немого. И сотни раз проверял его. И что вы думаете! Он всегда! Всегда был прав! Сколько жизней он спас! – доктор помолчал. И печально вздохнул. И вновь нацепил очки на нос. К нему вновь вернулось его былая уверенность. – Как знать, если бы этот талант открылся в нем раньше, возможно, Самойлов остался бы жить.

– А, возможно, смерть Самойлова явилась началом его странной способности, – добавил я.

– Все может быть, Тим. В этом мире может быть все.

Мы встали.

– До встречи, Бережнов, – тепло улыбнулся я на прощанье.

– До скорой встречи, – ехидно поддержал Голова. И тут же спохватился. – Ах, да! Я забыл спросить самое главное? Вы, случайно не встречали бородатого человека в широкополой шляпе и темных очках?

Вопрос застал доктора врасплох. Он вздрогнул, побледнел, откашлялся. Протер носовым платком очки. И его руки слегка дрожали.

– Я жду ответа, – как можно шире улыбнулся Голова.

– Слишком уж обобщенное описание, – доктор вновь нацепил очки. И ему вернулось его природное самообладание. – Тем более для выдающегося сыщика. Людей с такими приметами миллион. Но, увы, – он развел своими маленькими ладошками, – в нашем поселке не носят широкополые шляпы и темные очки. Несмотря на жаркое солнце. Они считают это пижонством и предпочитают простенькие кепки. До встречи, друзья, – и Бережнов поспешно закрыл за нами дверь. И мы услышали легкий щелчок замка.

– Ага! Видел! – возбужденно орал Голова. – Как он смутился! Нет, Тим, тут что-то не так.

– Может быть, и не так. Может быть, док и не все нам выложил. Он никогда сразу не раскрывает карты. Это его принцип. Но то, что он не виновен – я в этом полностью уверен.

– Нельзя быть уверенным ни в чем, Тем. Особенно в людях. Запомни это. Я не раз испытывал это на собственной шкуре. И теперь вспомни главное – Марина его терпеть не могла. А она явно что-то знала. Значит не случайно не любила дока. Я пожал плечами. Я уже ничего не понимал. И чем дальше мы приближались к цели, тем дальше цель отдалялась от нас. И, казалось, это будет длиться бесконечно.

Мы шли по пыльной дороге, окруженной высокими соснами. И, не сговариваясь, смотрели под ноги. Под ногами, действительно, росло много грибов.

– А Бережнов не соврал, – нарушил молчание Голова. – Здесь и впрямь уйма грибов… Тим… – он приостановился. И задумчиво взглянул в мои глаза. – Послушай, Тим. Здесь что-то не так.

– Здесь все не так, Голова!

– Ну не верю я в этот внезапный талант немого!

– Если медицина этого не исключает – почему бы не поверить?

– И медицине местной не верю! К тому же медицина ничего вообще не исключает. Но запомни. Криминалистика ничего не исключает тоже!

– Ну, валяй дальше.

– Вполне вероятно, что этот талант был у немого гораздо раньше, еще до смерти Самойлова. Если смерть художника не случайна, то только опытный, я бы сказал талантливый человек мог его так чисто укокошить. Так, что не подкопаешься. Ведь от грибов, действительно, в последнее время умирают многие. Но это не значит, что все они специально отравлены. Грибы на свете любят все! И Самойлов ее был исключением. Но, пойми, Тим. Нужно хорошо знать те грибы, которые попадают прямо в цель, которые не промахивают. Да, по поводу отравления грибами, можно написать целую диссертацию.

– Не сомневаюсь, что ты ее прекрасно напишешь, Голова. – я усмехнулся и на секунду задумался. – Но… Но, Голова, немой никак не мог отравить Самойлова. Никак! Пойми же! Он очень больной человек! И он обожал художника и это могут подтвердить все! Он… – я запнулся, чувствуя, что мои утверждения звучат вовсе неутвердительно. По я упрямо покачал головой. – Нет! Что ты! Нет, конечно! Зачем? Милый, бедный Слон.

– Милый славный Слон, милый славный доктор, – передразнил меня Голова. – Все у тебя милые и славные. И тем не менее кто-то из этих милых и славных людей замешан в убийстве, Тим.

– Ты о чем, Голова! Откуда такая уверенность! Вполне вероятно, что кто-то посторонний нацепил очки и шляпу. Вполне вероятно, что у кого-то постороннего были мотивы к преступлению, о которых мы даже не догадываемся. Например, кто-то украл бесценную картину Самойлова и его при этом прикокошил, а Марина об этом узнала – и ее тоже убрали. Всякое может быть, – строил я версии, в меру своих детективных способностей.

– Вероятно. Но не вполне. Согласись, Тим. Чтобы написать такое письмо, нужно хорошо знать Марину, хорошо знать о ваших отношениях, хорошо просто близко вас знать.

Мне нечего было ответить. Я шел нахмурившись, изредка подбивая ногой встречающиеся поганки. Они безропотно падали на дорогу и мне нисколько их не было жаль.

– Хотя… Хотя, возможны и другие версии, – процедил Голова.

– Что? – и надежда мелькнула в моих глазах. Мне так не хотелось, чтобы подозрения падали на моих лучших друзей.

– Хочется тебе этого или не хочется, Тим, но я не могу исключать возможности, что Марина кому-то подробно рассказывала о ваших отношениях. Тогда-то и на сцену может выйти совершенно посторонний человек.

Я попытался возразить, но задохнулся от возмущения, не находя слов.

– Не кипятись, Тим. Мы ничего не должны исключать. Даже то, что вообще всю кашу заварила Марина. Мертвой ее никто не видел. Девушка довольно странная, без фамилии, без адреса, без прошлого…

Но Голова так и не успел договорить. Я схватил его за плечи и стал лихорадочно их трясти. Мое лицо исказилось злобой. И я прошипел:

– Не смей! Слышишь, не смей!

Но Голова никак не отреагировал на мои отчаянные жесты. Он невозмутимо выжидал, пока я успокоюсь. И предложил закурить. Я с жадностью затянулся горьким дымом.

– Тим, если ты желаешь найти истину, ни один из путей, ведущих к ней ты исключить не имеешь права, какими бы розами он не был усажен. Как правило, именно путь, усаженный розами, оказывается самым колючим. Так что успокойся. И возьми себя в руки. В конце концов, я ничего не утверждаю. Но согласись. Сама мысль, что Марина вполне может оказаться живой, тебя должна ободрить.

Я не согласился.

– Я давным-давно расстался с этой надеждой. И у меня нет желания дважды переживать боль.

Голова ничего мне не посмел возразить. Он приостановился. И неожиданно указал в сторону поселка, от которого мы порядком уже отошли.

– А теперь, пожалуй, мне придется повернуть назад.

– Ты о чем, Голова?

– Мы не сделали самой простой вещи. Не узнали – отлучался ли в эти дни доктор. И если да – то куда. Ты со мной, Тим?

– Ты все-таки подозреваешь Бережнова?

– Просто с кого-то же надо начинать, – усмехнулся Голова.

– А начинать лучше всего с самого простого. Чтобы побыстрее сузить этот чертов круг. А круг не так уж велик. Немой, доктор, Марина и Неизвестный. Марину пока найти фактически невозможно, если она, конечно, жива. Неизвестного тоже сложно вычислить. Кроме того, что он четыре года назад приплывал сюда на паруснике, кроме его безвкусного грима – мы ничего о нем не знаем. Значит остаются немой и доктор. В немого, действительно, трудно поверить. Он – чокнутый и приступы его не поддельны. За время работы я наловчился разобраться в этом. И самое реальное, что можно выяснить на сегодняшний день – это Бережнов. С него-то мы и начнем. Ты со мной, Тим?

Моя голова раскалывалась на части. И я подумал, что такой гениальный сыщик, как Голова и без меня справится с таким простым делом. К тому же моя расколотая голова была настроена на иные мотивы. Мотивы моря, лунной ночи, смуглой девушки с раскосыми глазами. Мотивы, которые я должен вылить на холст. Мой друг со мной согласился. И уже вскоре, перебросившись парой незначительных фраз, мы шагали в разные стороны.

А я все писал и писал Марину. По памяти воссоздавая черты ее смуглого лица, что-то добавляя к ним и что-то убавляя раз и навсегда – как было угодно моей разгулявшейся фантазии… И помимо моей воли она выходила прекрасным невинным ангелом с синим-синим взглядом раскосых чистых глаз и одновременно в ней прочитывалось откровенное бесовское начало: темная тень на лице, распущенные длинные волосы, развевающиеся на ветру, жесткая складка у уголков крупных губ. Кто она? Ангел или бес? Фея или ведьма? Зло или добро мира? Я не знал. И я знал. Она – все. Все, что есть в мире. И она – отражение этих перемешанных красок мира, которые отделить одна от другой никому не удастся.

Солнце уже заходило. Но я пытался его перегнать. Мои глаза уже хуже видели. Но я со всей силы напрягал зрение. И не давал возможности солнцу заглушить мое разгулявшееся воображение.

Немой не шелохнувшись стоял за моей спиной. И не отрываясь следил за кистью моей руки. И я знал, что он плачет. Но я никак не мог знать, о чем он плачет. И его слезы тоже являлись частью моей картины, моего мира, который придумывал я. Слезы немого человека говорили за него. И слезы моей безмолвной картины говорили о страданиях, о необъяснимой печали всего человечества. И море плакало вместе с нами. Возможно, оно своими слезами просило прощения за свои непоправимые ошибки, за мою горькую потерю. И слезы моря я рисовал тоже. И в глазах ангела– чертовки Марины независимо от меня появлялись слезы. Вся природа, весь мир, все человечество проливало слезы. Возможно потому, что они были есть и будут основной часть совести…

Голова внезапно обрушился на мою голову, на мои фантазии, на мои мысли. И я сразу же отложил кисть. Стало совсем темно. И писать я уже больше не мог.

Немой даже не заметил появление Головы. Он так же, съежившись, сквозь слезы пожирал взглядом картину.

– Так вот, слушай меня, Тим, – наконец обратился ко мне Голова, когда мы зашли в дом. – Доктор никуда не отлучался в эти дни. А вот немой…

Я вопросительно поднял брови и невольно взглянул в окно. Немой по-прежнему, не шелохнувшись сидел на песке. И его странный взгляд был устремлен куда-то в бесконечную морскую даль.

– Что – немой? – машинально переспросил я.

– А немого почему-то в эти дни никто не видел. Хотя он всегда шатается по деревне. Он как бы составная часть интерьера крестьян. Он всегда под рукой. Но в последние дни его почему-то никто не видел.

Я пожал плечами.

– Это еще ничего не доказывает, Голова. Мало ли что взбредет в голову больному человеку. Мало ли почему он может исчезнуть на пару дней.

– Возможно. Но все-таки… – тут Голова бросился к окну.

– Тим, он уходит! И мы должны немедленно за ним проследить!

Я махнул рукой.

– Он идет в деревню. Куда ему еще идти?

– Мы обязаны, Тим, проследить за ним. Я не утверждаю, что он в чем-то виновен. Но что он что-то знает – ты отрицать не можешь.

Я это и не отрицал. И выскочил из дому вслед за Головой.

Мы, соблюдая всю осторожность, на которую был способен опытный Голова, шли за немым. Но особенной осторожности и не требовалось. Слон так ни разу и не оглянулся. В его бедной голове не могло и возникнуть мысли, что за ним могут следить.

– Бедный Слон, – прошептал я. – Он бы, наверно, чокнулся, если бы узнал, что его разуму оказывают такую честь.

– Такой возможности, как чокнуться, ему уже не предоставится, – прошептал мне в ответ Голова. – Запомни это на будущее. Чокаются один раз.

– Запомню, Голова. И спасибо, что ты не сомневаешься в моем нормальном будущем.

Так мы, перебрасываясь незначительными репликами и особо не веря в свою затею, добрались до дорожное развилины. Две дороги разбегались в разные стороны. Одна вела прямиком в деревню. другая – вглубь чащи. И Слон неожиданно остановился.

– О, Тим, оказывается он еще умеет раздумывать. Оказывается он еще понимает, что на свете существует выбор. Значит, его дела не так уж и плохи.

Только я собирался ответить, как Голова схватил меня за локоть.

– Быстрее, Тим. Он может улизнуть.

Слон резко ускорил шаг. Он почти бежал. Бежал по дороге, ведущей в обратную сторону от деревни. Бежал вглубь чащи.

Солнце уже зашло. И темнота мешала нам следить за бесшумной фигурой, напоминающей привидение. Но по скрипу неуклюжих шагов, по ломающимся веткам, по хрусту опавшей листвы мы быстро ориентировались, куда он держит свой путь. Я мельком взглянул на небо. Луна нависла над нами. Огромная, яркая, полная луна, режущая своим неземным светом глаза. Я уже понял, куда мы сейчас придем. Вот так же, словно и не было этих бесконечных хмурых четырех лет, нависла полная луна надо мной. И колючки также раздирали кожу до крови, так же кусалась до волдырей крапива, так же высокая режущая трава хлестала по щекам. И так же, как и четыре бесконечных года назад, возник перед нами вид неприступной старой усадьбы. И вновь ночь скрывала ее раны. Ее разваленные стены, ее пошарпанную краску. И вновь луна подчеркивала ее красоту и величие. И вновь слышался звон фарфоровой посуды, шорох шелковых платьев, шум игральных карт и печальная мелодия рояля. Вновь виделся слабый свет от свечи и даже чувствовался горький запах лампады. Словно мираж. Словно фантазия. Словно чей-то придуманный миф.

– Какая красота, – выдохнул я.

– Не среди ли этой красоты тебя когда-то шарахнули по голове? – перебил мой восторженный возглас Голова, недовольно отряхиваясь от пыли, травы, колючек. – Да, путь к прекрасному, не так уж легок. Хотя немой, в отличие от нас, полных идиотов, легко сумел его преодолеть и ловко от нас улизнуть. Кто теперь посмеет утверждать что придурок он, а не мы?

Да, след немого мы потеряли. Но мы отлично поняли, несмотря на свею оплошность, что искать его надо не иначе как в усадьбе.

– Смотри! – Голова дернул меня за рукав. – Тим, смотри же! Свет!

Голова не ошибся. Слабый свет свечи пробивал одно из окон усадьбы.

– Ты слышишь, Тим? – Голова даже присел, словно от этого у него улучшался слух.

Я все прекрасно слышал. Печальная мелодия рояля. Оказывается не такая уж фантазия, же такой уж мираж, не такой уж миф. Хотя и не слышался звон фарфоровой посуды и шорох шелковых платьев, но печальная мелодия рояля и свет в окне оставались тем не менее фактом.

– Вперед, Тим!

И вновь по моей спине пробежал неприятный холодок. Все-таки за четыре года я не смог забыть боль внезапного удара.

– Ничего, Тим, – успокоил меня Голова, словно прочитав мысли. – Больнее уже не будет. К тому же, опыт у тебя есть.

Но мне было не до шуток. Я чувствовал, что в этой старой заброшенной усадьбе, где когда-то творил Самойлов, где пропала его талантливая картина, где он принял свою внезапную смерть, нас ждут далеко не с распростертыми объятиями.

Мы сняли обувь и на цыпочках, очень осторожно стали подниматься по полуразрушенной лестнице, на второй этаж, к комнате, где горела свеча и доносились звуки рояля.

– Голова, – зашептал взволнованно я, – я вспомнил, Голова! Доктор когда-то рассказывал мне, что в мастерской Самойлова был старый рояль, еще оставшийся от его предков. Это в его мастерской горит свет, Голова…

Голова слегка зажал ладонью мой рот.

– Тихо, Тим. Тихо. Мы сейчас все узнаем.

Лестница выдавала нас. Она скрипела под нами и мы изредка спотыкались об ее высокие выступы. Но нас спасали звуки рояля, заглушая наши шаги. И внезапно… Внезапно я услышал за своей спиной отчетливый скрип старой лестницы.

– Боже! Голова, ты слышал!

Он молча кивнул и приостановился. Скрип больше не повторялся. Но меня не покидало ощущение, что за нами идут по пятам. Но время на раздумье у нас не было. Мы вплотную приблизились к мастерской Самойлова. Дверь была приоткрыта и слабый свет пробивался из узкой щели. И мелодия были слышна настолько громко, что резала слух. И ноты ударялись об оглушительную тишину, о пустые мрачные стены и уплывали в глухую лунную ночь.

Голова первый заглянул в мастерскую. И его бледное лицо, освещенное слабым светом, стало совсем белым.

– Тим! Ты только взгляни, Тим! – как можно спокойнее попытался сказать он. Но его дрогнувшие губы выдавали волнение.

Несмотря на страх, сковывающий меня, любопытство взяло верх. И я последовал примеру Головы и заглянул в щель. Голова не ошибся. Это было невероятно. И я чувствовал, как мое лицо становится белым, как мел.

В полуосвещенной комнате сидел за роялем немой. Его руки ловко бегали по клавишам, рождая прекрасные гармоничные звуки. И он, в своих грязных рваных тряпках, лопоухий и большеносый, так напоминающий слона, казался чудовищем по сравнению с этим божественным инструментом.

– Ай да немой, – шепнул Голова. – Кажется, Тим, мы приближаемся к цели. Несчастный бедный Слон. Слон, который больше всех знал…

Я усмехнулся. Голова как всегда, прав. Слон больше всех знал. Потому что ему, юродивому немому, до конца не принадлежавшему земле, а принадлежащему какому-то другому неведомому миру, можно было доверить все тайны на свете. И я их ему доверял тоже. И свою любовь к Марине я ему так слепо доверил.

И вновь скрипнула где-то позади нас лестница. Мы напряженно прислушались к этим звукам. И одновременно затихла мелодия. И наступила оглушительная тишина. Ни музыки, ни скрипа лестницы. Мы боялись пошелохнуться. Но сквозь щель нам хорошо была видна мастерская Самойлова. И мы выжидали дальнейших событий.

Слон медленно встал. Его сутулость, его униженный скрюченный вид исчезнул мгновенно. Он был удивительно высок. Широкие плечи, очень осмысленный взгляд, несмотря на уродство лица. Он закурил, приблизился к полке с книгами, взял какую-то книжку и стал ее листать, внимательно вчитываясь в избранные строчки, наморщив свой большой лоб. С первого взгляда было видно, что это далеко не сумасшедший, а вполне умный интеллигентный человек. О его недоразвитости не могло быть и речи.

Мы с Головой, не сговариваясь посмотрели друг на друга. И Голова мне молча кивнул. Нам нужно было сейчас же, немедленно взять Слона, пока он не успел улизнуть, пока он не успел вновь перевоплотиться.

– А ты замечательный артист, Слон! – громко выкрикнул Голова. И его звонкий голос отозвался раскатистым эхом по всей усадьбе. Его звонкий голос зазвучал так внезапно среди мертвой тишины, что Слон выронил книгу. И резко обернулся. И встретился с нами взглядом. Остальное произошло настолько стремительно, что я не успел даже опомниться. Мгновенно потухла свеча. И раздался приглушенный выстрел. Голова вскрикнул. А кто-то неожиданно, позади меня, повалил меня на пол. И вторая пуля просвистела мимо меня. И послышался топот убегающих ног. Я резко вскочил на ноги и уже собирался бежать вдогонку, как услышал стон.

– Голова! Это ты? Он тебя ранил, Голова?

Кромешная темнота мешала мне что-либо увидеть. И я наощупь нашел свечу. Мои руки дрожали и я долго не мог ее зажечь. Наконец свет вспыхнул. И я увидел лежащего на полу Голову. Его плечо было ранено и кровь уже просочилась через рубашку.

– Тим, – прошептал он потрескавшимися губами, машинально пытаясь ладонью задержать кровь.

– Голова, милый мой славный дружище, – бормотал я в ответ. – Я все сейчас сделаю, Голова.

Времени на раздумье у меня не было. Я одним движением содрал занавеску с окна и со всей силы разорвал ее на части. И стал быстро перевязывать рану. Но кровь остановить было невозможно. Голова на глазах терял силы. И тащить его в поселок становилось невозможным.

– Мы упустим его, Тим, – прошептал Голова.

– Не волнуйся, Голова, – успокаивал я его. – Мы его обязательно найдем, не волнуйся. Ты главное – потерпи. А я побегу за доком. Я мигом, Голова. Ты только, пожалуйста, потерпи.

Выхода другого не было. И я, уже не чувствуя ожогов крапивы, укусов колючек, спотыкаясь и падая, мчался за Бережновым. Я и не подозревал, что так быстро умею бегать. У меня открылось второе дыхание. И мои ноги, легкие, удивительно быстрые, мигом принесли меня к доктору.

Вскоре мы уже неслись на машине с доком и раненым Головой в поселок…

– Голове вашему повезло, – блеснул очками док, – и все же его необходимо госпитализировать в город.

– Так уж необходимо, Бережнов?

– Если не хотите дальнейших осложнений, – ответил Бережнов. – Если не желаете остаться инвалидом. И сразу же обратился ко мне. – Неужели вы понятия не имеете, кто стрелял? – и он пристально на меня посмотрел.

– Увы, Бережнов. В усадьбе было совсем темно.

Бережнов усмехнулся. Он не поверил.

– Я не буду спрашивать, что загнало вас на эти развалины в столь поздний час. Вы все равно не ответите.

Мы промолчали. Мы не ответили.

Уже светало, когда подъехала к дому машина. Мы помогли Голове добраться до нее.

– Погоди, Тим, – Голова взял меня за руку. И прошептал.

– Тим, мы должны его разыскать. Возможно, он уже далеко. Тебе одному не справиться. Я пришлю помощь. А ты постарайся все-таки выяснить, кто был еще в усадьбе, кто тебя спас от выстрела. Мы должны разыскать немого. До скорого, Тим, – и он слабо пожал мою руку.

Но мы так и не простились. Потому что услышали громкие крики.

– Доктор, доктор! – к нам навстречу бежали люди.

– Что там еще произошло? – взволнованно пробормотал док.

– Доктор! Беда! Немой! Он утонул! Его тело выбросило море, док!

– Бедный немой! Неужели уже ничего нельзя сделать, доктор? Доктор дрожащей рукой вытер со лба капли пота.

– Ничего не понимаю, – прошептал он.

Мы тоже ничего абсолютно не понимали. Мы тупо уставились на взволнованных, размахивающих руками, крестьян. И некоторое время пребывали в полном оцепенении. Но док не позволил нам долго раздумывать.

– Поехали! – махнул он рукой водителю.

Машина сорвалась с места. И мы уже мчались в сторону моря.

… Немой лежал на песке, раскинув свои огромные руки. Он был в той же потрепанной дырявой одежде. И его лицо исказил ужас, отчаяние, боль. Мне стало его искренне жаль.

– Ничего не понимаю, – пробурчал Голова. И нахмурился. – А ты что-нибудь соображаешь, Тим?

Я ничего не соображал. Это было выше моих сил.

– Теперь уже в жизни не докажешь, что он был вполне нормален, – продолжал Голова. – Не только нормален, но и умен. Никто в жизни этому не поверит.

– Но ведь он стрелял в тебя, Голова!

– Он, – тот наморщил свой большой лоб. Даже такой головастый, как Голова, был загнан в тупик. – Но… Тим, ведь кто-то был еще! – размышлял он.

– Был, – с готовностью согласился я. – Мой бескорыстный спаситель.

– Может быть, это он и прибил немого? Ведь дураку ясно, а мы с тобой далеко не дураки, Тим, что немой не мог просто так смыться в иной мир. В жизни не поверю, что он после того, как меня пристрелить, рванул купаться в ночное море.

Я в это тоже не верил.

– Может быть, этот второй его и укокошил? – повторил я мысль Головы.

– А ты стал сообразителен, Тим, – иронично заметил он. – Но, безусловно, больше некому это сделать. И все же странно…

Его прибил, тебя – спас. У него что – к тебе тайная симпатия? Сомневаюсь… Хотя все, может быть. У них могли быть свои счеты… Но…

– Что «но», Голова?

– Это загадочный твой спаситель мог быть ни кто иной как наш бородач в темных очках. И уж что-то не верится, что он питал к тебе большую симпатию. Но в любом случае, со смертью немого, мы попали в окончательный тупик, Тим. К тому же мне придется на время выйти из дела. А нам дорога каждая минута, – Голова машинально схватился за свое плечо. – Поэтому, Тим, ты без меня должен попытаться найти ответы на ряд безответных вопросов. Я сомнительно хмыкнул.

– Я знаю, Тим. Это нелегко. Это почти невозможно. Особенно когда параллельно занимаешься мазней на холсте…

– Перестань, Голова. В любом случае, я закончу свою картину.

– Твое дело. И все-таки… Я тебя очень прошу. Приглядись ко всем в деревне, поговори с крестьянами, поразнюхивай, кто чем живет. Попробуй прощупать доктора. Да, пожалуй, с него-то и начни. Он к тебе питает необъяснимую симпатию.

– Ну, значит, я того стою, – попытался пошутить я. Но вышло довольно не смешно.

– Стоишь, Тим, – серьезно сказал Голова. И дружески хлопнул меня по плечу. – А я скоро вернусь. Совсем скоро. Я уверен, ничего серьезного нет в моем ранении. Но доктор просто решил перестраховаться. Он слишком уж осторожен, – многозначительно заметил Голова. – Мы обязательно завершим дело, Тим. Обязательно докопаемся до истины. Не в моих правилах останавливаться на полпути, даже если этот путь не сулит ничего хорошего. До скорого, Тим!

И он уже гораздо крепче пожал мою руку. К Голове возвращались его природные силы. И машина уже уносила моего друга прочь от поселка. А я остался стоять на дороге, и смотрел вслед клубящейся пыли. Я остался наедине с неразрешимыми вопросами, которые и не надеялся разрешить. Но просьбу Головы решил все же исполнить. И хотя бы на шаг до его приезда продвинуться вглубь этой тернистой дороги, ведущей к истине.

Немого несли на руках. И вся деревня собралась с ним прощаться. Дети громко плакали, женщины старались сдерживаться и лишь украдкой вытирали слезы. А мужчины все до единого сняли кепки. Я и не подозревал, что его так сильно любили. Пожалуй, люди сами этого не подозревали. Он был частью их повседневной жизни и с его смертью они как бы потеряли часть этой повседневности. И я уже не мог представить этого несчастного юродивого в лохмотьях за роялем, с сигаретой, читающего какую-то умную книжку с осмысленным выражением на лице. Мне уже все казалось какой-то лунной фантазией в старой усадьбе, где раздавался звон фарфоровой посуды, шелест шелковых платьев и печальная мелодия рояля.

Нет, этого просто не могло быть. Я в этот миг смотрел только в лицо факту. Факту смерти больного человека, который, как оказалось, так был горячо любим людьми. Я немного прошелся за этой грустной процессией и приостановился. У меня не было сил дальше идти. Моя голова раскалывалась от прыгающих сумасшедших мыслей. И в моих ушах все звучала эта печальная мелодия рояля в старой усадьбе.

– Док, – шепнул я Бережнову, идущему рядом со мной.

Он вопросительно на меня посмотрел.

– Док, мне нужно с вами поговорить.

– Мне тоже, – он понимающе кивнул. – Но сейчас это невозможно.

– До встречи, док, – и я резко повернулся и размашистым шагом пошел прочь. Прочь от этой деревни, в которую когда-то загнала меня судьба. Где я узнал дни бесконечного счастья, бесконечного горя и бесконечность неразрешимых тайн. Я зашагал к морю…

И я вновь принялся за свою работу. Уж как-то отчаянно, глотая слезы и морщась от путанных мыслей. И немой уже не стоял за моей спиной. Но его слезы вновь и вновь проступали на моей картине. И мне казалось, я слышу бесшумные рыдания этого человека. И мне казалось, я слышу рыдания моря, вновь принявшего грех. Мне казалось я слышу плачь своей любимой женщины. И мне казалось я слышу свой собственный плачь. И моя картина казалась сотканной из самих слез. Слез проливающихся в лунной ночи, где дьявол и ангел слились воедино. И разъединить их было выше человеческих сил…

Я работал до самой темноты. Я чувствовал, что совсем скоро завершу свою картину. Мое вдохновение позволяло мне выполнить работу в короткие сроки, хотя в другое бы время, возможно, мне на эту работу понадобилось несколько лет. Я вернулся в дом, выпил крепкий кофе, затянулся сигаретой. И немного успокоился. Мысли постепенно приходили в порядок. И я понял, что нужно немедленно выполнить указания Головы. И, безусловно, начать с Бережнова. Больше зацепок у меня не было. И я, долго не раздумывая выскочил из Дюма и прямиком зашагал к деревне.

В поселке уже погасли окна. Несмотря на случившуюся трагедии уставшие крестьяне ложились рано. И только изредка мне попадались светящиеся окна. В доме доктора, несмотря на мои ожидания, света не было. Дом потонул во мраке, тишине и запахе пышных кустов сирени. И меня это несколько озадачило, так как я отлично понимал, что доктор выключает свет в деревне последним. Но я все-таки не решил откладывать разговор до утра. И позвонил в дверь. За дверью по-прежнему царила тишина. Я позвонил еще более настойчиво. Но мне никто не ответил.

– Бережнов! – крикнул я и постучал в окно. Но дом молчал.

Я пожал плечами и уже было собирался уйти, но вдруг раздумал. Это ясно – Бережнова нет дома, но это, возможно, к лучшему. Так думал я. Голова не зря мне посоветовал прощупать Дока. И я не раздумывая больше, решил последовать его совету. И проникнуть в дом. Что я надеялся там найти – я сам понятия не имел. Но все же интуиция мне подсказывала, что этот дом следует оглядеть. И я принялся за дело, отлично зная, что рискую.

Дверь была заперта и я перепроверил окна. И обнаружил одно окно, ведущее в гостиную, слегка приоткрытым. И я через него тут же проник в дом. Я спотыкался о мебель, но свет зажечь не рискнул. И воспользовался спичками. Свет вспыхнул и осветил гостиную, где нас всегда принимал Бережнов. Здесь все было по-прежнему в спартанском духе. Фактически, мне было больше делать нечего. Да и на что я рассчитывал? Возможно, пройдя через столько событий, я надеялся где-то в глубине души, что найду тело Бережнова в мрачном пустынном доме. Но глубина души на сей раз меня обманула. И слава Богу! И мне стало неловко и поскорее захотелось смыться из этой гнетущей мрачной тишины. Но я внезапно вздрогнул. Потому что мрачную тишину нарушил какой-то слабый звук издалека, напоминающий стон. И вновь стало тихо.

Я в оцепенении стоял на одном месте. И в этой ситуации уже ждал чего угодно. И даже не удивился, если на меня упал кирпич с потолка. Пожалуй, где-то я уже успел привыкнуть к подобному. Я прислушался, но больше ничего не услышал. Но я решил довести дело до конца. Конечно, я не исключал возможности, что уже болеют слуховыми галлюцинациями, но все же решил перепроверить свой рассудок. Я вновь зажег спичку. И прошелся по всем комнатам дока. Но везде меня ждала пустота. И тут, в крайней угловой комнате, я заметил узкую лестницу, ведущую, по всей видимости, на чердак. Что ж. Опыт хождения по узким лестницам на ощупь я уже приобрел. И я уверенно сделал шаг. Лестница привела меня не на чердак, а вывела еще к одной комнате. И тут уверенность меня покинула. И мое лицо покрылось крупными каплями пота. И ноги отяжелели. Мне все-таки не хотелось больше испытывать свою голову, если на нее вдруг свалится кирпич. Но я, поборов себя, приоткрыл дверь комнаты. И застыл на месте. На кровати кто-то лежал. И несмотря на мрак, я это сразу заметил.

– Док, это вы? – мой голос дрогнул.

Мне не ответили. Даже не шелохнулись. И мое воображение мгновенно нарисовало образ окровавленного Бережнова. И я уже не раздумывая надавил на выключатель. Свет вспыхнул. И я закричал. И в моих глазах потемнело. И я закрыл лицо руками. И тут же опустил руки и прошептал побелевшими губами:

– Этого не может быть…

И тело окровавленного Бережнова казалось пустяком по сравнению с тем, что я увидел. На кровати лежала Марина.

– Марина! – громко позвал я, еще не зная радоваться ее появлению в моей жизни или наоборот.

Но она не шелохнулась. И я бросился к ней. И прислушался к сердцу. Сердце равномерно стучало. Я облегченно вздохнул. Она совсем не изменилась за эти годы. Та же упругая смуглая кожа. Те же густые длинные волосы. Те же загадочные черты лица. Словно время для нее остановилось. Словно время бессильно было хоть на капельку изменить ее таинственную красоту.

– Марина, – я взял ее за руку и слегка пожал. Но Марина не отвечала. Я все еще не мог придти в себя. И единственное на что был способен – это вглядываться и вглядываться в это дорогое лицо. И не верить своим глазам.

Она по-прежнему не шевелилась. Словно была погружена в глубокий сон. И тут я опомнился. Мне не нравилось это мертвое молчание.

– Марина! Ну, проснись же, девочка моя, – я тряс ее за плечи. Она, как тряпичная кукла болталась в моих руках. И я не выдержал и со всей силы прижал ее к себе. И стал сквозь выступившие слезы целовать ее лицо, шею, руки.

– Марина… Марина…

– Успокойтесь, Тим, – услышал я за своей спиной голос, – она скоро очнется.

Я отпустил Марину и резко оглянулся. И увидел Бережнова. Он стоял, прислонившись к двери и взволнованно поправлял очки на переносице. Затем его правая рука полезла в карман. И моя реакция мгновенно сработала. Я мигом очутился возле него и успел перехватить руку. В руке он держал свой неизменный носовой платок. И стал им вытирать выступивший пот на лице. Но я все еще с опаской косился на его карманы.

– Да нет у меня оружия, Тим. Я в жизни его в руках не держал, – и он вывернул свои карманы.

Но я ему уже не верил. Я бросил взгляд на бездыханное тело Марины. И мои глаза бешено засверкали. И дыхание участилось. И я попытался найти слова, но слов уже не было. Единственное, что у меня оставалось – это сила. И я успешно ее применил. Я со всей силы стал трясти доктора.

– Что вы с ней сделали, Бережнов! – задыхался я от злости. – Что! Ну же! Отвечайте немедленно! Она без сознания! Где вы прятали ее эти годы! Зачем! Ну, же! Отвечайте! Это вы… Это вы убили немого! Вы… Ну, отвечайте, зачем?!

Но ответить доктор был не в состоянии, потому что я сам не дал ему этот шанс. И со всей силы ударил его. Круглые очки дока упали на пол. А он машинально закрыл лицо руками. Я уже не отвечал за себя и понятия не имел, каким бы это все кровавым побоищем завершилось, если бы не услышал Марину.

– Тим! – тихо позвала она меня. Но я услышал. – Не смей, Тим! Опомнись!

И только тогда я отпустил из своих цепких объятий дока. И резко обернулся к ней. Она протягивала ко мне руки. И я мгновенно забыл про Бережнова, про свой неудержимый гнев. Я бросился к Марине. И мы крепко обнялись. И неподвижно сидели, прильнув друг к другу, казалось, целую вечность. Пожалуй, в тот момент не существовало на свете силы, сумевшей бы нас разъединить. Мы вновь были одним целым. Мы вновь любили друг друга. И весь мир расстилался перед нами. И весь мир мог вновь и вновь завидовать нашей любви. И уже эти четыре года разлуки казались мне каким-то далеким кошмарным сном, который я как-то нашел силы пережить. И проснуться…

А потом, сидя в гостиной Бережнова, я извинялся перед ним всеми словами, на которые был горазд мой словарный запас.

– Ну же! Ну, перестаньте, Тим! Ваш поступок вполне объясним. На вашем месте, я думаю, так поступил бы каждый. Хотя… Хотя я по прежнему за словесную силу, но только не за физическую.

– Я словесной силой слабо владею, – попытался вяло отшутиться я. – Значит, все в порядке, Док?

Он дружески похлопал меня по плечу. Вопросов у меня накопилось уйма. Но в данный момент меня волновало одно.

– И все-таки что с ней, Бережнов?

Он вздохнул и развел руками.

– Если бы я смог вам на это ответить. Она появилась в моем доме совершенно здоровой, я бы сказал, полной сил. Да и сейчас… Это все странно, Тим. Она и сейчас фактически здорова. Отличное давление, отличное сердце, отличное дыхание и прекрасные анализы. Я ничего не понимаю. Это случилось с ней буквально в последние дни. Вначале она жаловалась на слабость. А вчера вечером и вовсе слегла. А сегодня ночью вы ее застали без сознания. Если бы я знал, что вам ответить. И поверьте, меня ее состояние волнует не меньше.

Я Бережному уже безоговорочно верил. К сожалению. Марина успела рассказать не так уж и много.

Это случилось четыре года назад. Через пару дней после нашего очередного расставания. Он появился внезапно. Густая борода, широкополая шляпа и темные очки. Типичный яхтсмен – белая рубаха, белые штаны и черный галстук. Он был интеллигентен, умен, обаятелен и внушал доверие. Незнакомец представился моим лучшим другом, приехавшим от моего имени с целью осмотреть яхту, которую я якобы собираюсь снять у него на время медового месяца. Он много рассказывал обо мне, подчеркивал детали, которые могли быть известны только близкому мне человеку.

– Тим обязательно скоро подъедет. Ему еще надо чуточку утрясти дела. А дела его идут прекрасно, Марина, – и он широко улыбнулся.

И Марина поверила его улыбке. Поверила его словам. И тотчас уплыла с ним. Уплыла вдаль, в море. И она исчезла на четыре года. И оказалась пленницей этого странного человека. Они жили на огромной яхте, окруженной со всех сторон высокими скалами. Она ни в чем не нуждалась. И все время проводила в одиночестве. Он мало с ней разговаривал, не трогал ее, даже не прикасался. И только издали иногда как-то странно разглядывал ее, то ли восхищаясь ею, то ли пугаясь ее. Позднее она стала позировать ему. Она уже смирилась с этим, так как ее попытки к бегству были совершенно напрасны. Втайне она радовалась, когда он в бессилии бросал кисть на пол и топтал свои неудавшиеся картины ногами. У него ничего не получалось. Вскоре он смирился со своим поражением. А она даже начала к нему привыкать. Он не причинял ей зла, он окружил ее книгами, музыкой, одиночеством, которое она всегда любила. Но меня она любила гораздо больше. И никогда не оставляла мысли о бегстве. И ей однажды повезло. Она вкратце рассказала о своем побеге. И спас ее никто иной как немой. Он неожиданно появился на лодке. Что он делал в этом пустынном месте – она не имела понятия. А он, конечно, молчал. Она приказала ему плыть к поселку. Они чудом добрались к дому. Но Марина понимала, что этот человек крайне опасен. И, если один раз он ее похитил, он не откажется от этой мысли никогда. Бежать ей было не к кому. До города было далеко – ее могли легко перехватить. А в деревне могли выдать первому встречному. Оставался – Бережнов. Бережнов, которому она никогда не доверяла оставался единственным шансом на спасение. К тому же никому в голову не могло придти ее разыскивать у него, у дока с которым у нее всегда были напряженные отношения. Марина рассказывала мне эту историю быстро, сбивчиво, что-то пропуская, что-то не договаривая, словно боялась не успеть. Ее силы таяли на глазах.

– Тим, – она взяла мою руку и приложила к своей бледной щеке. – Тим, все это так странно, меня не покидает ощущение, что я где-то уже видела этого человека. Даже я знаю его, но это совершенно невозможно… Мои мысли путаются, мне нужно тебе еще много сказать, но я не могу… Пока не могу… И все-таки этот человек… – она бессильно закрыла глаза. Ей уже совсем тяжело было говорить.

– Не надо, Марина. Я уверен, совсем скоро ты поправишься, наберешься сил. Впереди у нас еще целая жизнь. Мы еще успеем наговориться… А теперь тебе надо спать. Вот увидишь, завтра ты проснешься с новыми силами и все расскажешь…

Пока ответы на остальные вопросы мне мог дать только доктор.

– Итак, Бережнов, я, безусловно, вам благодарен. Но главную ошибку вы все-таки совершили. Почему вы сразу нам ничего не рассказали? Почему?

– Почему? – его очки блеснули. – А вы не догадываетесь почему? Вы так внезапно появились в нашем поселке после четырех лет своего исчезновения! И именно в дни, когда сбежала Марина. Это выглядело странным совпадением. Разве не так? А вы так и не объяснили мне цель своего приезда.

– Вы меня в чем-то подозревали, Бережнов?

– В той же степени, в какой и вы меня. Верил, но не доверял. Кстати, вы также внезапно появились и тогда, много лет назад в нашем поселке, спустя каких-то нескольких дней после загадочной смерти Самойлова. Почему я должен был вам доверять? И потом… – он запнулся, – я не имел на это право. Марина сама попросила меня пока ни о чем не рассказывать, чтобы вы не успели наделать глупостей и не спугнуть человека, которого она подозревала.

– Кого она подозревала?

Доктор пожал плечами.

– Она никогда не говорила об этом. Она даже как бы и не подозревала. Все было построено на каких-то бездоказательных ощущениях. Впечатлениях. Кстати, ее впечатлительности я тоже не доверяю. В вас она, безусловно, не сомневалась, не пугайтесь так, Тим. Но отлично понимала, что одно неосторожное движение – и вы можете даже и не подозревая, навести на след.

Я задумался. Накопилась уйма вопросов. И так не хватало Головы, чтобы привести их в порядок.

– Давайте начнем непорядку, Бережнов. Вы… Вы лично что-нибудь знаете о Марине? О ее прошлом?

Бережнов усмехнулся.

– Об этом не знает даже она, Тим.

Я вопросительно поднял брови.

– Впервые она себя осознала уже будучи в доме Самойлова. А до этого, – Бережнов развел руками. – А что случилось с ней. До этого она, увы, ничего не помнит. Это похоже на амнезию, молодой человек.

– Но, Самойлов! Самойлов же должен был ей что-нибудь объяснить.

– Он и объяснил. Но его объяснения мне кажутся не совсем убедительными. Он, пожалуй, знал гораздо больше. Но у него, видимо, были причины это скрывать. За что он, возможно, и поплатился.

– Но что, что же он ей объяснил, док?

– Объяснение было очень простым. Что нашел ее без сознания на дороге. Пытался узнать о ее прошлом, но безуспешно. Советовал никому не рассказывать о том, что произошло. Ведь прошлое может оказаться самым неожиданным, и далеко не в ее пользу. Советовал отделываться молчанием. Звучит правдиво, но не настолько, чтобы это было правдой.

– Но Марина? Неужели она сама… Сама не была заинтересована узнать о себе правду.

– Наверное, была. Но, возможно, боялась этой правды. К тому же она целиком доверяла Самойлову. Он ее спас. Он стал для нее самым родным человеком. А его внезапная загадочная смерть совсем напугала ее. И она решила молчать, как когда-то советовал он. Решила, что если и узнает что-нибудь, то никого не впутывая в это дело. Вот поэтому она и бегала в старую усадьбу после смерти художника. Она пыталась сама докопаться до истины, но увы безуспешно.

– А что вы знаете о немом, Бережнов? – и я внимательно заглянул в его глаза.

– О немом? – удивился он внезапности моего вопроса. – То же, что и вы, пожалуй. Несчастный, больной человек, которого любила вся деревня. В деревнях, знаете ли, искренне любят юродивых. Наверное, потому, что они самые безобидные из всех существ на земле. А в больших городах, знаете ли, наоборот презирают тех, кто не умеет давать сдачи. Да и вообще презирают неполноценных. Скорее всего, из трусости. Для них это – напоминание о другом мире, мире, на который они даже боятся смотреть. – Доктор неожиданно замолчал и его глаза заблестели из-под очков нескрываемой грустью. Он, видимо, вспомнил немого. Он тяжело вздохнул, поднялся и закурил. – Что я еще знаю о немом? То, что он спас Марину. Но как он оказался там, в пустынном месте среди скал, нам об этом уже не узнать.

х х х

– Как знать, – усмехнулся я и тоже встал. – Доктор, а ведь именно немой стрелял в моего друга. Именно немой его чуть не убил.

– Вы сошли с ума, – крикнул доктор. – Тим, вы отдаете отчет вашим словам?

Я кивнул головой. Я отдавал отчет своим словам. И тут же, второпях, но стараясь не пропустить ни одной детали, рассказал Бережнову о нашем неудачном походе в старую усадьбу. Доктор некоторое время пребывал в оцепенении. Он не верил своим ушам. И не хотел верить.

– Тим, но этого просто не может быть, – пробормотал он с надеждой вглядываясь в мое лицо, словно искал поддержку своим сомнениям. Но напрасно.

– Док, у меня прекрасное зрение и я доверяю своим глазам.

Впрочем, Голова тоже никогда не жаловался на зрение.

– Как все это странно, – по-прежнему сомневался доктор.

– Игра на рояле, осмысленный взгляд, чтение книги. – Он поднял на меня тяжелый взгляд. – Тим, но его приступы… Его приступы действительно были неподдельны! И это я утверждаю как врач! Да, вы и сами были свидетелем. Безумный взгляд, дергающаяся щека, пена у рта – это сыграть практически невозможно.

Я вздохнул. И развел руками. Я тоже ничего не понимал.

– Но доктор, – предположил я, – Ведь нормальный, здравый рассудок тоже не исключает такие приступы. Возможно, – они единственная его правда. К тому же вспомните, только он был свидетелем смерти Марины. Он лгал, док. И он не случайно оказался возле яхты.

– Возможно, возможно, – протянул Бережнов. – Но зачем тогда ему, если он замешан в ее похищении, было ее спасать. И заметьте, он не выдал ее местонахождение.

– Он знал, что она у вас? – воскликнул я.

– Естественно. Уж кому-кому, а Слону я доверял. Ему все доверяли. Впрочем как когда-то и вы.

Я опустил глаза. Мне не в чем было упрекнуть Бережнова.

– К тому же мне трудно было одному справиться, – продолжал доктор. – Особенно, когда она заболела. Он так за ней ухаживал! Поверьте, со стороны это выглядело очень искренне. Марина до сих пор ему благодарна. И пожалуйста, ничего ей пока не рассказывайте. Ничего, пока она не встанет на ноги.

С этим я легко согласился. Любое неосторожное слово могло только усугубить состояние Марины.

– Немой точно был замешан в исчезновении Марины, – наконец заключил я. – Во-первых, – я загнул указательный палец, – грибы. Теперь становится довольно ясной картина смерти Самойлова. Второе, – только немой знал о том, что в следующий приезд я заберу Марину с собой. Сразу после моего заявления она и была похищена. Третье – это лжепоказания немого о смерти Марины, четвертое, – выстрел в моего друга. Пятое – сам факт его игры в немого-юродивого. Ведь ему доверяли исключительно все. В том числе и Самойлов. Кстати немой тоже единственный свидетель картины, которую писал художник. И, наверное, этот неизвестный шедевр исчез не без его помощи.

– И все же, – доктор снял очки и смотрел на меня близорукими, беспомощными глазами. – Я могу продолжить. Зачем ему было признаваться в своем таланте, – различать грибы. Чтобы навлечь на себя подозрения? Зачем ему было спасать Марину из заточения, если он сам помог, помог похитить ее? И кто был тот неизвестный, кто вас спас от выстрела? Уж наверняка это не тот милый бородатый яхтсмен…

– Да, да, да, – протянул я. – Если бы немой был жив, – и я вспомнил, что уже не раз слышал эту фразу.

– Если бы… – развел руками доктор. – А пока нам не за что зацепиться, кроме как за этого лихого бородатого похитителя. Кем он может быть? И откуда он так все может знать? Даже о ваших близких отношениях с Мариной.

– Только от немого, – усмехнулся я.

Доктор стукнул меня по лбу.

– Ах, да! Все никак не могу привыкнуть к этой чудовищной правде. Ну, что ж. На сегодняшний день мы в силах зацепиться только за это. И завтра же, вернее, уже сегодня, – он посмотрел на часы, – отправимся на поиски этого наглеца в маскарадном костюме. Вы со мной согласны, Тим?

– Безусловно, док. Мы обязаны найти истину. Но поверьте – это риск, Бережнов, Я лично знаю ради чего рискую.

– Я лично то же, – и доктор хитро сощурил свои близорукие глазки. Разве мне истина менее дорога, чем вам.

Я без лишних слов пожал ему руку в ответ. На секунду устыдившись, что в первую очередь рискую ради любви, а не истины. Впрочем, это, возможно, одно и то же.

Док скрылся в спальне. А я прямиком направился к Марине. Мне хотелось видеть ее, вглядываться в дорогие черты лица, прикасаться к ее коже, по-прежнему пахнущей морем, к ее густым длинным волосам. Мне хотелось отвлечься хоть на секунду от этих сумасшедших мыслей, путанных вопросов, на которые я так и не мог найти ответ. Я приоткрыл дверь. Она не спала. Она улыбаясь смотрела на меня, словно знала, что я приду. И мне показалось – ей лучше.

– Мне, кажется, уже лучше, Тим. Может быть, завтра я уже встану.

– Обязательно встанешь, Марина. Иначе и быть не может. К тому же тебя завтра, – я, следуя примеру дока взглянул на часы, – нет, уже сегодня тебя ждет подарок.

– Правда, Тим? – ее глаза загорелись. – Ты мне подаришь картину? Да, Тим? Это правда, Тим? Я права?

– Ты всегда права, девочка моя. Никто так меня не понимает, как ты.

– Она красива, эта картина? Ну, что я спрашиваю, конечно, красива… – Это лучшее, что я сделал. Все лучшее – для тебя, Марина.

Она благодарно погладила меня по щеке.

– Расскажи, как ты жил эти годы, Тим?

Я поморщился.

– Разве я жил? Разве это можно назвать жизнью? Наша жизнь только начинается.

– Все можно назвать жизнью, Тим. Даже, если меня не будет, все равно останется жизнь. Знай это, Тим. И все равно я где-то буду. Ты это тоже знай…

– Перестань, Марина, – я слегка зажал ее рот ладонью. – Нас теперь ничто не сможет разлучить. Уж мне то поверь. Если судьба вновь свела нас, значит это надолго.

Я провел ладонью по ее лицу. Ее лицо было мокрым от слез. И она устало прикрыла глаза.

– Ничего больше не говори, моя девочка. И постарайся заснуть. Тебе теперь нечего бояться. К тому же совсем скоро ты увидишь мой подарок. Он, правда, прекрасен. Самойлов, видимо, тоже рисовал прекрасное. Жаль, что мы так и не увидим его картину.

Но Марина не отвечала. Она улыбалась во сне. И я, успокоенный ее безмятежной улыбкой, прикрыл за собой дверь.

Солнце уже всходило, сверкая утренними лучами на цветах, деревьях, пышных кустах, крышах домов. Деревня потихоньку просыпалась. Кричали петухи и звенели ведра. И я как никогда радовался этому будничному спокойному утру. Я наспех выпил кофе. Голова моя была ясное, чистой. И я отлично знал, что сегодня, сейчас завершу свою работу. В своих силах я уже был уверен. И я почти бегом направился к морю.

Я по-прежнему рисовал лунную ночь. Хотя солнечные лучи играли с волнами, отражались в море своими яркими красками. И море сверкало, море бурлило, море торжествовало. Оно праздновало победу над злом. Оно праздновало победу нашей любви. И уже на моей картине не только приливались слезы, слезы тоски, печали и несовершенства мира. Сквозь слезы моя картина ликовала, торжествовала и смеялась о совершенстве мира. Мне удалось соединить в ней самые несоединимые вещи. Слезы и радость, любовь и разлуку, красоту и безобразие. Мне удалось придумать мир, которого нет. Но который все знали. Мне удалось невозможное. Примирить жизнь со смертью, безгрешно и грех, черта с ангелом. Мне удалось поставить знак равенства между совершенством и несовершенством мира. Мне удалось то, что никому не удавалось. И в центре этого сумасшедшего, перепутанного мироздания была Марина. Как само воплощение этого мироздания. Сегодня я победил. Сегодня я был Богом. Я сумел разгадать тайну мира. И мир мне за это скоро скажет спасибо. И я отбросил кисть в сторону. И еще долго смотрел на картину. А утро звенело, смеялось и ликовало. И я благодарил Бога, что начался новый день.

Я бежал к дому доктора, прижимая к себе свое творение. Я широко распахнул дверь. Но было тихо. Доктор и Марина еще спали.

– Как можно спать в такое утро! – заорал на весь дом я.

– Тим, ты что ли? – услышал я недовольное бурчание Бережнова, из спальни. – Ты что, вообще никогда не спишь?

– С сегодняшнего дня – никогда! Я хочу продлить жизнь в два раза! – орал я.

– Ну-ну, флаг тебе в руки. Если ты с тем же успехом не сократишь жизнь в два раза.

Но я уже не слышал Бережнова. Я стремительно бросился по лестнице, вверх. И с грохотом распахнул дверь комнаты… Комната была пуста. Постель еще хранила следы ее тела. Постель еще пахла ее телом. Постель еще помнила тепло ее тела.

– Марина! Марина! Марина! – отчаянно кричал я, почти уже теряя рассудок. – Марина! Марина! – все слабее твердил я, бессильно опустившись на пол и прижавшись спиной к холодной стене.

– Марина… – я закрыл лицо руками. Марина.

Если бы не доктор – трудно сказать, какое будущее бы меня ждало. Он как-то сумел, нашел нужные фразы и нужное лекарство, чтобы меня успокоить.

– Она там, – я выпил залпом уже третью рюмку коньяка.

– Она там, док. Он ее вновь похитил. Она на яхте, Бережнов. И мы туда немедленно, сию же минуту отправимся! – я стукнул кулаком по столу так, что посуда зазвенела.

– Конечно отправимся, – с готовностью согласился доктор. Он уже понял, что с потерявшим рассудок, лучше не спорить. – Но для этого, во-первых, ты должен позавтракать, чтобы набраться сил. А во-вторых, успокоиться, чтобы не напороть глупостей.

Я с жадностью набросился на еду. И в одно мгновение все проглотил, забыв поделиться с товарищем. Затем выпил еще две рюмки. И устало откинулся в кресле. И перевел дух.

– Ну, Тим. По-моему, ты теперь в полном порядке.

– Угу, – промычал я.

– Главное, чтобы ты стоял на ногах.

– Ах, оставьте, док. Я выпивал в два раза больше. И мог запросто пройти по карнизу!

– Ну-ну, – улыбнулся Бережнов. – Я, конечно, же вам верю.

– Еще бы! – и я попытался вскочить с места. Но опрокинул стул. И пошатнулся. – Фу-у-у, – я встряхнул головой. – Идемте, док.

– Вы уверены?

– Уверен! Свежий морской воздух – лучшее лекарство от всех болезней. Не тем вы лечите, людей, Бережнов! – и я поднял указательный палец вверх.

И мы выскочили на воздух. Я оказался прав. Вскоре, подойдя к морю, я полностью пришел в себя. И уже был готов с новыми силами проделать этот трудный путь. Путь в поисках разгадки бесконечных тайн, поселившихся в этом приморском поселке.

Погода благоприятствовала нам в поисках. Солнце своим ярким светом озаряло нам путь. И море притихло, словно боясь пошелохнуться, чтобы не навредить нам, не помешать свободно и легко плыть на моторке. Мы знали примерное направление. Марина успела как можно подробно описать место, где ее держали в заточении. И это нам крайне облегчило задачу. Но мы отлично понимали, какая опасность подстерегает нас. Неизвестный похититель вполне мог быть вооружен. И одно неосторожное движение – и мы легко могли угодить в ловушку.

– Если сердце меня не обманывает, а глаз не подводит, это где-то здесь, – и я указал рукой на высокие скалы, молчаливые и неприступные, тесно прижавшиеся друг к другу и омывающиеся со всех сторон морскими волнами.

Мы выключили мотор и вплотную приплыли к ним. Сердце мое действительно не подвело. И глаз тоже. Что ж. Лучшего места для укрытия и не подыщешь.

Над узким входом в этот залив так густо нагромоздились скалы, что не зная о его существовании, никто ничего и не замечал. Мы осторожно проплыли между острых осколков и вошли в небольшой, окруженный базальтовыми «стенами» залив. В этот затерянный мир казалось, не проникал ни единый звук. Скалы бдительно охраняли его.

В центре залива возвышалась, словно грациозный дворец, белоснежная яхта. Мы подплыли к ней, и, соблюдая осторожность, забрались на нее.

– А теперь, Бережнов, нам нужно быть крайне внимательными. Мы огляделись. Да, Марина была права. И все же ее описания, не шли ни в какое сравнение с тем, что мы увидели. Яхта была действительно, прекрасна. Она была отделана красным деревом и бронзой. Во всем чувствовалась необычайная элегантность и тончайший вкус. И сразу было заметно невооруженным глазом, что это дело рук очень богатого человека.

Мы крадучись пробирались по длинному коридору, устланному турецким ковром. Было кругом удивительно тихо. И казалось, что здесь нет ни души. И все же мы не поддавались обману этой гнетущей тишины. Мы по очереди открывали каюты и мельком вглядывались в них, чтобы убедиться, что там никого нет. И все-таки мы успевали заметить царившую в каждой каюте роскошь и уют. Но у нас не было времени наслаждаться всей этой красотой. И все-таки, заглянув в одну из кают, я не мог не задержаться. И присвистнул от удивления. Строгим порядком здесь и не пахло. Она была загромождена многочисленными картинами, холстами, наборами красок и кистей. Это была явно мастерская художника. И у меня не было сил преодолеть искушение, чтобы не зайти в эту каюту.

– Зайдем, Бережнов. Возможно, именно здесь мы увидим много любопытных вещей.

– Не стоит, Тим, – попытался удержать меня доктор, – нас в любую минуту могут застать врасплох.

Но удержать меня было уже невозможно. Я уже рылся в картинах, рассматривал внимательно пейзажи, натюрморты, портреты.

– А он неплохой художник, – наконец заключил я. – Однако ему не хватает свободы. Такое ощущение, что что-то удерживает его высказаться до конца.

– У нас времени, Тим, на твои искусствоведческие замечания. Какими бы глубокими они не казались, – саркастически заметил доктор.

Но я его уже не слушал. Я заметил кучу картин, небрежно прислоненных к стене. И вытащил одну из них. И присвистнул от удивления. Я вытаскивал одну за другой картины, внимательно всматриваясь в них и уже начисто забыв об опасности. В моих руках были незаконченные портреты Марины.

– М-да, – протянул я, – а вот это совсем никуда не годится.

– Он это и сам прекрасно понимал. И без ваших умных замечаний, Тим. А теперь нам нужно срочно уходить. Мы должны как можно скорее отыскать Марину. И увезти ее.

Слова доктора заставили меня очнуться. И я уже решительно направился к выходу и нечаянно споткнулся о какой-то холст. И едва взглянул. И мои руки ослабли. И холст упал на пол. А мое лицо исказил ужас.

– Этого не может быть, док, – прошептал я побелевшими губами. – О, Боже! Что это, док? – и я схватился за потяжелевшую голову. И слегка покачнулся.

Бережнов, испугавшись за меня, поднял картину. И, взглянув на нее, часто заморгал ресницами и наморщил свой лоб.

– Я тоже ничего не понимаю… Я тоже, Тим, ничего… – бормотал растерянно он.

Перед нами, во все своей красе, стояла моя картина. Моя драгоценная работа, которую я делал на одном дыхании, одержимо выливая на холст все свои мысли, фантазии, весь свой придуманный мир. И луна повисла над морем, отражаясь в нем золотистым шаром. И море – утопающее в слезах. И примирение жизни и смерти… И… Нет. Что было самым потрясающим – на этой картине не было Марины. Только контуры ее тела. В остальном – пустота, воздух, прозрачное пятно вместо тела, ужасающе выглядевшее среди лунной ночи.

Я закрыл лицо руками, не в силах поверить, не в силах понять.

– Этого не может быть, док, – как заученный текст твердил я. – Этого не может быть…

И он не в силах был мне отвечать.

– Тим, это просто фантастика! Еще час назад ты оставил картину в моем доме! Как ее могли украсть!

– Ее не могли украсть, док! В том-то и дело! Даже если предположить самое невероятное! Что ее успели вынести из дома и раньше нас доставить на яхту, ее никаким образом не могли успеть изменить, закрасить!

И я стал лихорадочно принюхиваться к прозрачному пятну на холсте. Оно ничем не пахло. Я провел пальцем по нему – никаких следов на руке.

– Бережнов! Я даже понятия не имею, что это за краска! Такой краски просто не существует! Приглядитесь, док, эти контуры словно наполнены воздухом!

Доктор пожал плечами. Он ничего не понижал в атрибутах живописи.

– М-да, – протянул неуверенно он. – Даже абсолютно ничего не понимая в живописи, я тоже думаю, что это не краска. Но, Тим, в науке существует масса самых различных специальных растворов, о которых вы даже можете и не подозревать. И все-таки, я настаиваю, чтобы мы немедленно отсюда удалились. Ответ на этот вопрос мы обязательно найдем, Тим. Но только не сейчас. Сейчас мы обязаны отыскать Марину.

Но его убедительные слова уже никаким образом не отражались на мне. Смутное предчувствие прокрадывалось и моему сердцу. И мое сердце сжималось от непонятного страха.

– Нет, доктор, – решительно отрезал я. – Здесь что-то не так. И мне кажется, что мы должны начать именно с разгадки этой тайны.

– Ну, в этом случае, я вам не помощник. Так вы не идете со мной, Тим?

Я отрицательно покачал головой.

– Пока я останусь здесь, док. Вы продолжайте осмотр яхты. И сразу же возвращайтесь сюда.

Он молча приблизился к двери. И обернулся. И мы столкнулись с ним взглядами. И в наших взглядах одинаково прочитывались и страх и сомнение.

– Будьте осторожны, Бережнов, – и я отвел взгляд.

– Вы тоже, Тим, – и он плотно прикрыл за собой дверь.

А я остался стоять напротив картины, наморщив лоб. И самые невероятные мысли приходили в мою голову. Но ни одной из них я не мог разумно воспользоваться. Я вглядывался и вглядывался в пустые контуры дорогой мне женщины. М меня не покидало ощущение, что я ее больше не увижу. И мне становилось горько и одиноко от этих неотвязных мыслей. И я их гнал прочь от себя. И списывал их на потрясение, на усталость. Но они, как неотвязные мухи, осаждали меня со всех сторон, заполняя всю комнату.

Я до боли сжал виски.

– Это неправда, Марина. Я обязательно тебя скоро увижу. И я решил взять себя наконец в руки. И больше не распускаться. И со злостью схватил холст и стал рассматривать его со всех сторон, принюхиваться к нему, словно таким образом надеялся разгадать тайну.

И вдруг я заметил на обратной стороне слабую подпись карандашом. Она была дочти стерта. Но я не терял надежды и бросился к окну. И стал рассматривать ее на свету.

– Са… й… ов. Всего пять букв. Буквы в середине стерты. Но я не был настолько глуп, чтобы не догадаться.

– Самойлов, – прошептал я, – Господи, причем тут Самойлов? – Доктор! – закричал со всей силы я. – Бережнов! Док! – мой звонкий голос разбивался о стены каюты и, казалось, уносился куда-то вдаль, в море. И я бросился к выходу. – Док!!!

И, едва открыв дверь, меня кто-то кулаком сшиб с ног. Я покачнулся, но устоял на ногах. И лицом к лицу столкнулся с бородатым человеком в широкополой шляпе и темных очках. И скорее машинально, чем осознанно, я со всей силы въехал ему в челюсть. Мы повалились на пол. Его очки отскочили в сторону. И мне до боли показался знакомым его взгляд. Но время на воспоминания у меня не оставалось. Я дрался отчаянно, используя все приемы на свете, хотя яд один из них не знал. Пожалуй, мое отчаяние позволило на время взять верх и я прижал незнакомца к долу. Его шляпа давно отскочила и я заметил его форму головы. И мне она показалась тоже до боли знакомой. И эти мысли ослабили мою хватку. И он воспользовался этим и перехватил мою руку. Но я второй рукой вцепился ему в бороду. И закричал от ужаса. Я тут же вскочил на ноги, отпустив своего соперника, и стал медленно, пятясь придвигаться к выходу, судорожно сжимая в руках его бороду. Передо мной стоял немой. Передо мной стоял Слон. И его губы скривились в презрительной усмешке.

– Слон! Это неправда! – шептал я. – Тебя вчера похоронили, Слон. Я сам тебя видел мертвыми Слон! Боже, это неправда, – и я медленно стал опускаться на пол. И уткнул голову в колени.

Я долго оставался неподвижным. И мне казалось, что я медленно схожу с ума. Но мое помешательство для меня было более реальным, чем сама действительность. И мне оно показалось даже самым лучшим выходом из этой ситуации. Нет, я просто схожу с ума. В конце концов – это не самая худшая участь художника, – попытался даже я пошутила. Но вышло совсем не смешно. Мои руки дрожали. И я по-прежнему не мог посмотреть в лицо правде.

– Перестаньте же, Тим, – услышал я звонкий довольно приятный голос. – Вы чувствительны, как девица. Что ж, возможно, для художника это даже и необходимо. Возможно, по этой причине я так и не стал художником. Я не умею и не хочу распускаться, в отличие от вас.

Его мягкий, спокойный голос подействовал на меня отрезвляюще. И я поднял голову, наконец решившись оторвать руки от лица.

Нет, к сожалению, я не сошел с ума. К сожалению, это была действительность. Передо мной стоял Слон. Его дорогой белый костюм и черный галстук скрывали его полную неуклюжую фигуру. И все-таки несмотря на изящный вид, его лицо оставалось безобразным. Его глаза были жестки и холодны и так непохожи на беспомощный взгляд несчастного человека которого я когда-то знал.

Я постепенно приходил в себя. И украдкой перевел взгляд на выход. Но он успел перехватить мой мимолетный взгляд. И спокойно, без лишних слов, вытащил револьвер. И, не выпуская его из рук, закрыл дверь на ключ.

– Вот и все, Тим. Это так просто, – его глаза несмешливо блеснули.

– Доктор!!! – закричал я, насколько позволили мои голосовые связки.

Он пожал плечами.

– Вы напрасно тратите силы, Тим. Мы на корабле вдвоем. И ваш драгоценный доктор нам не помеха.

– Что вы с ним сделали? – вскочил я и сделал рывок в сторону Слона.

Но дуло пистолета заставило меня остановиться на полпути.

– Еще один шаг – и вы будете разговаривать уже с господом Богом. Наверняка он обрадуется вам, Тим. И прямиком отправит в рай. Вас ждет прекрасное будущее, – и он улыбнулся своим безобразным ртом.

И я содрогнулся от его улыбки.

– Сядьте, – и он указал мне на кресло. – И не делайте глупостей. Вы и так уже наделали порядком.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться. Он не выпускал из рук пистолет, а второй рукой ловко разлил коньяк в рюмки.

– Выпьем, Тим, – и не дожидаясь моего согласия он залпом осушил рюмку.

– Что вам надо от меня… Слон?

– Слон!?? Ха-ха-ха! Слон! – хохотал искренне он и его пистолет покачивался в руке. И его глаза оставались безжизненны и холодны. – Бедняга Слон! Это не вы ли когда-то из благотворительных целей собирались мне купить лаковые ботинки и приличный костюм? Вы так милосердны, Тим… – он откровенно издевался надо мной. Но я не реагировал на его вопли.

– Так что вам надо от меня? – мрачно переспросил я.

– Самую малость! – с готовностью ответил он. – Мне нужна ваша последняя работа.

– Если не ошибаюсь, она у вас, – и я кивнул на полотно.

– Ошибаетесь, мой дорогой. Очень даже ошибаетесь. Это вовсе не ваша картина. Разве вы не заметили на обратной стороне холста подпись? Вы так ненаблюдательны, Тим. Эго работа Самойлова. Он был не менее вас талантлив, поверьте.

– Этого не может быть! Я никогда не видел картину Самойлова! У меня не было даже возможности ее срисовать! Это моя работа!

– В этой жизни все может быть, Тим. Вы, я думаю, за последнее время смогли в этом убедиться. Стоит только чуть-чуть пошевелить мозгами.

– Мои мозги уже не в состоянии шевелиться, – огрызнулся я. – Может быть, вы им поможете? И объясните, наконец, что все это значит.

– А почему бы и нет? В вашем лице, думаю, я найду достойного почитателя своего таланта. Поймите, сделать потрясающее открытие века и все время скрывать – это выше человеческих сил. И я вам с удовольствием все расскажу. С условием, что вы мне без лишних слов отдадите картину. Мне опасно появляться в поселке, поймите. Слишком дело зашло далеко. К тому же я узнал, что ваш милый друг уже выписался из больницы. На нем раны заживают, как на собаке. Ищейка проклятая. Не хотелось мне бы вновь с ним встретиться.

– Вы отпускаете меня в поселок? – удивился я.

– Ну, не считайте меня таким идиотом.

– А я и не считаю, – искренне ответил я.

– Ну и прекрасно! Значит мы с вами легко сговоримся. Я даю вам определенное время, за которое вы обязаны будете успеть доставить работу на яхту. А в свою очередь, я позабочусь, чтобы с вашим доктором ничего не случилось. Он пожилой человек…

– Где он? – вновь не выдержал я и вскочил с места.

– В одном безопасном местечке, Тим. Он мне пока просто необходим. Для залога своей безопасности. Но учтите – одно неосторожное слово, одно неосторожное движение – и с доком покончено. Мне поверьте, терять нечего. Но, я думаю, у вас не останется времени ни на лишнее слово, ни на лишнее движение. Я все рассчитал до секунды. Вы вернетесь в то время, которое я вам укажу. И ни минуты позже. И вернетесь совершенно один. Тогда у вас будет шанс спасти Бережнова.

– И что потом?

– Вы так за меня беспокоитесь? Напрасно. Я возьму вашу картину. И сохраню вашу жизнь. Мне она не интересна. Я не профессиональный убийца и жажда крови меня не мучит. Вы вернетесь к себе, а я уже через час буду совершенно в другой стране, если хотите, в другом мире, если хотите, на другой планете. Поверьте, с моими деньгами, это вполне осуществимо.

– И все же… Все же зачем вам моя картина?

– Так вы привезете мне ее или нет? – его глаза сузились. И стали еще холоднее. – Отвечайте, Тим, – и пистолет качнулся в его твердой руке.

Но я его уже не боялся. Он выдал свое слабое место. Не знаю почему, но ему позарез нужна была эта работа. И без нее он не мог сдвинуться с места. И я решил во что бы то ни стало затянуть время. И инстинктивно понял, что пока могу диктовать условия я.

– Я привезу ее, Слон, – и нарочно подчеркнул его прозвище. Он вздрогнул, услышав его, но уже не сопротивлялся.

– Я обязательно ее привезу. Мне жизнь доктора, не менее дорога, чем своя.

Он непонимающе пожал плечами. Его ничего не интересовало кроме своей жизни.

– Но с одним условием, – продолжал я твердым голосом.

Он недовольно поморщился.

– Ты еще смеешь диктовать мне условия?

– Не смею, – тут же согласился я. – Но это условие слишком простое. Ты мне должен немедленно все объяснить. Здесь происходят невероятные вещи. И я не могу даже сдвинуться с места, видя здесь, в твоей комнате свою работу, но с подписью Самойлова, за которой я тому же ты меня отправляешь в деревню на свой страх и риск. Это же абсурд!

– Я понимаю твое нетерпение, – он улыбнулся своей чудовищной улыбкой. – Я хотел сделать это позднее. Ну что ж. Я попытаюсь все вкратце тебе объяснить. К тому же я ничем не рискую. Мы совершенно одни и ты не сможешь ничего доказать. Да и доказать практически невозможно. Мало кто поверит в эту фантастику.

«Немой» разместился в кресле напротив меня. Выпил еще и закурил. Но пистолет так же уверенно был направлен в меня. Я последовал его примеру и выпил тоже. Он встряхнул головой, глубоко затянулся и пустил дым в потолок, самодовольно улыбаясь безобразной улыбкой. Он себя бесконечно любил. И конечно недооценил свои возможности, утверджая, что сможет вкратце все изложить. На это я и рассчитывал. Он слишком себя любил, чтобы быть кратким. И я приготовился его слушать, не пропуская ни единого слова. И я не ошибся. Он начал сначала. Потому что не позволил себе возвести свою жизнь в краткие рамки.

– Единственное, что мне далось без труда – это бесконечное богатство. И ты скажешь, это немало. Это, действительно немало, Тим! Я получил блестящее образование и не менее блестящее наследство. Мать умерла еще при родах. Красавица и умница, но довольно истеричная и эксцентричная женщина, она родила двух уродливых сыновей…

Я вскочил с места, уже начиная догадываться, о чем пойдет речь.

– Сидите спокойно, Тим. Вас впереди ждет еще масса сюрпризов. Так вот. Вы правильно мыслите. Она родила близнецов. Один из которых был хотя и уродом, но способным и здравомыслящим юношей, считающим долгом сделать свою жизнь исключительной. Он перед вами, – и Слон галантно поклонился. – Второй – этой мой несчастный брат был просто больным уродцем, не способным даже к элементарному мышлению. Что ж. Так было Богу угодно распределить между нами роли. И я свою роль сыграл до конца. Мне с детства легко давались любые науки и любые искусства. И я, пожалуй, в любой из них, сделал бы высочайший успех. Но… Но мне крайне мешала моя внешность. Да! И я этого не скрываю! Люди, разговаривая со мной, никогда не смотрели в глаза. И я часто улавливал на их лицах подобие жалости. И я возненавидел людей. Конечно, у меня было достаточно средств для пластической операции. Но гордость не позволяла мне на это пойти. Я ненавидел свою внешность, но я не хотел ее изменять в угоду людям. И я понял, что деньги – это далеко не все. И я посчитал своим долгом совершить нечто такое, что смогло бы перевернуть мир. Вот тогда бы я имел полное право пожалеть этих жалких людишек и возвыситься над их жалким миром. Я мог сочинять прекрасную музыку, прекрасные стихи, мог прекрасно играть в театре. Но более всего меня увлекала живопись. И я писал не менее прекрасные картины. Но я чувствовал, что это далеко не все, на что я способен. Что этим занимаются тысячи людей. И это не дает возможность удивить мир и подчинить его себе. И подолгу глядя на картины, в моем мозгу стал зарождаться невероятный и почти неосуществимый план. Но я его сумел воплотить в жизнь! Впервые я задумался над этой идеей, когда побывал на выставке Самойлова. Я сразу отметил, что это необыкновенно талантливый художник. Особенно меня увлекла его манера письма. Чистейшая достоверность. Казалось, он не пишет, а в мельчайших подробностях копирует мир. И в то же время сколько своего, лично им сочиненного мира! И я потихоньку стал заниматься своей идеей. Я купил шикарную яхту и устроился недалеко от поселка, где жил Самойлов. Но местонахождение было трудно разгадать. Вы, думаю, в этом сами убедились. Я захватил с собой своего ненормального брата. Мне он тоже был необходим для осуществления замысла. Я уже, кажется, упоминал, что мог бы сделать блестящую актерскую карьеру? Я стал копировать жесты, мимику, походку своего брата. Поверьте, это нелегкое дело. Мне необходимо было даже копировать его взгляд! И мне это удалось! Я и не подозревал тогда, чем это может закончиться. И тогда еще мне нужен был брат исключительно для поддержания своей роли. Роли несчастного юродивого немого. И когда почувствовал силы довести эту роль до конца, я и появился в поселке. И сам не ожидал такого успеха. В деревне сразу поверили в этого убогого нищего и не только поверили, но и полюбили настолько, что каждый мог доверить мне самые сокровенные тайны. Поверьте, это было крайне забавно. Изображать на лице неполноценность и ясным умом анализировать факты. Самойлов, как и все, мгновенно доверился мне. Он часами болтал о себе, выливал свою душу. Показывал свои картины. Я имел возможность наблюдать за его творчеством. И часто признавался себе, что это, действительно, прекрасно. Но все-таки я ждал другого. И сам по ночам работал до изнемождения в лаборатории, на яхте, вычисляя нужную мне формулу, испытывая новые и новые вещества, которые должны были меня привести к цели. Мое терпение и мои труды были вознаграждены. И однажды художник признался, что принялся за самую важную работу в его жизни. Он полностью сочиняет ее, сочиняет натуру, но формы и линии натуры он хочет воспроизвести крайне достоверно, довести до того максимума, когда человек на портрете выглядел бы живым, – немой перевел дух и перевел взгляд за окно, за которым шумело, волновалось море.

А я вцепился в ручки кресла, стараясь не выдать своего волнения. Но скрывать его было выше моих сил.

– Не волнуйтесь так, Тим, – усмехнулся Слон, – я же вас предупреждал, что вы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. И ваши мысли, я так понимаю, вновь предугадывают мои слова. Да, Самойлов рисовал Марину, лунную ночь и море. Да, он целиком и полностью выдумал эту женщину, как воплощение несовершенства и совершенства мира, как воплощение жизни и смерти, как примирение самых непримиримых вещей на земле. Даже я, законченный циник, и то чуть не вскрикнул, увидев эту работу. Но я сжал кулаки и промолчал. Я всегда помнил, что я несчастный немой. Я каждый день навещал художника и подолгу следил за движением его рук. И завидовал ему. Я бы так никогда не сумел. Пожалуй, мне всегда мешала выразиться до конца в творчестве – моя внешность. О которой я ни на секунду не забывал. Она лишала меня свободы. И я, урод от природы, никогда бы не посмел изобразить такую красоту. А картина получалась с каждым днем совершенней. И все живее. И по мере ее совершенства усиливалась моя ненависть к художнику. И по мере ее совершенства, моя отчаянная, поверьте, недоступная человеческому мозгу, работа в лаборатории приближалась к концу. Мы закончили одновременно свои труды. У Самойлова был готов портрет Марины. Я вычислил нужную мне формулу, способную перевернуть представление о науке. Следует отметить, что я основывался не на пустом месте. Еще в древности, алхимики до меня практически вычислили это вещество. Я перерыл до этого все нужные старинные книги. И нашел нити, ведущие к этой формуле. Но воплотить ее в жизнь удалось, поверьте, только мне на этой земле. Мы были победителями. И я тут же решил, не откладывая, испытать свою победу.

Я проник в мастерскую художника ночью, когда старая усадьба была совершенно пуста. И я долго любовался картиной, изображенной на ней женщиной, почти неземной красоты. Женщиной, которую я успел полюбить. И которая вскоре могла стать реальностью. И наконец я решился испробовать свое открытие. Я вытащил бутылочку с жидкостью цвета морской волны. И аккуратно промокнул ею контуры тела. Я честно доложу вам, Тим, что до конца не был уверен в своем успехе. Теоретически это было возможно. Теоретически я сделал открытие, основанное на опыте древних. Но как знать… Наука способна на ваяние неожиданности. И, как знать, что могло получится на практике. Некоторое время все оставалось по-прежнему. И я уже стал привыкать к мысли, что ничего не выйдет из моей затеи. Но вдруг мое сердце похолодело. Фигура на холсте постепенно испарялась. И вместо нее появлялось пространство, словно заполненное воздухом. И я вздрогнул, вдруг почувствовав, что не один в мастерской. И почему-то запахло морем. И со всех сторон на меня давил страх. Но я сумел его преодолеть. Я резко обернулся.

Она лежала на полу. И ее глаза, ее прекрасные раскосые глаза были сомкнуты. Уже светало. И я вдоволь любовался ее необычайной женственностью, ее чертами лица, от которых исходил какой-то неземной свет, ее пышными волосами, ее гладкой смуглой кожей. И волнение переполняло меня. И я слегка прикоснулся к ее коже, так пахнущей морем. Ее тело было удивительно теплым. Но тут же я взял себя в руки и опомнился. Стало совсем светло. И времени на сентименты практически не оставалось. Я понес ее на руках. Теперь она принадлежала мне одному. И никто даже не подозревал о ее существовании. Она целиком находилась в моих руках. И мне поскорее нужно было исчезнуть с ней, подальше от людей. Мне принадлежала красота, которую раньше я не мог знать. И она полностью затмила мое желание славы, желание управлять миром. Мне уже совершенно не нужен был этот жалкий мир с жалкими людишками, копошащимися в нем. В море были только я и Марина.

Но Самойлов разбил вое мои мечты в одну минуту. Я с ним столкнулся на выходе из усадьбы. Он с ужасом смотрел на тело, мирно лежащее в моих руках. И не мог вымолвить ни слова. Этой внезапной встречи я не ожидал тоже. И стал лихорадочно подыскивать нужные объяснения. Но было уже поздно. Он прекрасно узнал свою выдумку. И вцепился в меня.

– Что это значит! – закричал он. – Что все это значит!

У меня не оставалось выбора и я открыл ему все карты. Он долго пребывал в оцепенении после моего рассказа. Потом поднял тяжелый взгляд.

– Вы совершили преступление.

– Я совершил величайшее открытие.

Но он не желал меня слушать. Он не знал, что предпринять. Но я попытался убедить его в обратном. И мне это немного удалось. Я сказал ему, если мир узнает об этом открытии, думаю искусство потерпит крах.

– О чем вы думали раньше! – он с ненавистью вглядывался в мое лицо.

– Многие ученые не думают о последствиях. Они одержимы лишь своим желанием сделать открытие. А потом уже пусть человечество разбирается о его пользе или вреде.

На это ему нечего было возразить. И он согласился пока молчать.

– Я подумаю и сообщу вам свое решение, – и он забрал у меня без лишних слов Марину. И уже сам понес ее на руках. Он не сомневался, что она должна принадлежать только ему.

Я с ненавистью смотрел ему вслед. Ему, уносящему на своих руках самое драгоценное в моей жизни. То, что досталось мне слишком дорогой ценой. И он почувствовал мой злобный взгляд. И обернулся.

– А вы, Слон, должны подумать о том, как расставить все по своим местам. Чего бы нам это не стоило. А пока я буду молчать. Пока…

Я пообещал ему, что все устрою. Но я лгал. События обернулись против меня. Но я по-прежнему верил в свою удачу. И решил вновь завладеть ею. И никогда уже не выпускать из своих рук. А остальное, – Слон пожал плечами. – Вам, думаю, известно и без меня.

Я сидел не шелохнувшись. И мое лицо оставалось каменным.

– Вы убили Самойлова, – по словам отчеканил я.

Он не отрицал.

– У меня не было выбора. Смерть его была безболезненной. И мгновенной. Только мой брат мог навести меня на эту мысль. И не подозревая об этом. Знаете, несмотря на свое безумие, он имел прекрасный дар…

– Я это знаю, – перебил я немого.

– Однажды, спустя несколько дней, я собирался поужинать грибами. Я уже положил их в тарелку, как услышал его истошный крик. Он с ужасом смотрел на эти грибы. И кричал. И тогда я сообразил, что это судьба. Так оно и случилось. Я отлично знал, что Самойлов – заядлый грибник. И всегда готовит их у себя в мастерской. И я выбрал подходящий момент. Я проник к нему в мастерскую. На столе стояла кастрюля с холодными грибами. Мне оставалась самая малость, я добавил туда ядовитые грибы. Я даже и не подозревал, что эффект будет таким ошеломляющим. Что смерть настелит мгновенно. Но поймите, – Слон развел руками, – он в любой момент мог и без моей помощи отравиться грибами. Он так был в них неразборчив…

Я смотрел на его отутюженный белый костюм, аккуратно повязанный черный галстук, блестящие лаковые ботинки. И поражался. Откуда у человека, влюбленного в искусство и науки, постигающего с помощью красоты мир, столько ненависти к этому миру. И он словно угадал мои мысли. И его глаза стрельнули холодом прямо в мое лицо.

– Вы очень красивы, Тим. И вы можете свободно любить красоту. Но вы не можете знать, как тяжело смотреть на красоту, понимая что она не досягаема.

– Вы слишком любите себя, Слон. Вам почти все дала жизнь. Деньги, ум, талант. И вы до сих пор не можете смириться, что она вам дала почти все, но не все. Но красота – это совсем другое, Слон.

– И что же? – он горько усмехнулся. – Догадываюсь, что вы сейчас скажите. Красивое сердце? Красивые мысли? Красивая душа? Все это пустые слова, Тим. Слова красивого человека.

– Нет, Слон. Красота – это умение видеть мир красивым. И поверьте мне на слово, ваше лицо и без пластической операции могло стать прекрасным, если бы видели мир по-другому. Ведь существует еще и обаяние, взгляд, улыбка. Уж это всегда может быть красивым, при любых физических изъянах. Но для этого нужно быть совершенно другим…

– Ах, бросьте, Тим, – он раздраженно махнул рукой. – И вот вам простая истина. Марина никогда бы не полюбила меня.

И она сразу же полюбила вас, даже не зная. Потому что вы красивы.

– И вы ненавидите меня так же, как и Самойлова, – продолжил я за него.

– А за что прикажете вас любить? Вы как никто стали на моем пути. Вы вскоре появились после смерти художника. И она, как дурочка, мгновенно влюбилась в вас. Женщины все одинаковы, даже, ели они всего лишь миф. И подумайте, каково было мне продолжать играть роль убогого немого, наблюдая вашу любовь со стороны. И от каждого из вас выслушивать про любовь друг к другу. Я знал, что долго не смогу выдержать. И на решительные действия меня натолкнули именно вы, доверившись бедному юродивому что вскоре увезете Марину. И тогда мне пришлось опередить вас. И я сам стал свидетелем ее якобы смерти.

– На что вы рассчитывали, Слон? – усмехнулся я.

– На любовь, – он не менее ласково усмехнулся мне в ответ. – Или вы не верите? В очках, шляпе и с бородой я не так уж безобразен. К тому же – умен, к тому же – художник. Не такой уж контраст с вами. И я решил, что нужно уединиться с ней. чтобы она могла постепенно привыкнуть ко мне. И я решил не покидать ее ни на минуту. Но я понимал, что мое внезапное исчезновение в деревне выглядело бы довольно подозрительно. И мало ли кому, типа вашего головастого друга, пришло в голову искать бедного юродивого. И тогда я и отправил вместо себя брата в поселок. Он ничем не отличался от меня. К тому же, он действительно, был нем и юродив. Что крайне упростило мою задачу.

А я стал рисовать Марину. Как когда-то делали вы. Что ж. Признаюсь, что потерпел фиаско. Наверно, потому что слишком ее любил. Я даже не смел к ней прикоснуться, так я ее любил, – и его холодные глаза впервые наполнились грустью. И я подумал, что он искренне это говорит. А, возможно, он был просто прекрасным актером. – Да, Тим. Я потерпел поражение в живописи. И тогда решил, что нужно действовать по-другому.

Мои кулаки непроизвольно сжались.

– Да, Тим. У меня в отличие от вас было главное преимущество – деньги. И я имел право на них рассчитывать. И, возможно мне удался бы этот план…

– План купить ее?

– Вы слишком все упрощаете. Не купить, а окружить элементарной заботой и пониманием, вещами и книгами, сознанием того, что я единственный, кому она по-настоящему нужна в этой жизни. И я к ней даже не прикасался. Хотя мог сделать это в любую минуту. И даже я этого не делал не ради сильной любви. Меня никогда ее покидало сознание, что она – всего лишь мираж. И это чисто психически останавливало меня. Ну, а во-вторых, я просто выжидал. Я знал – один неверный жест и она может раз и навсегда от меня отвернуться. И мое терпение было бы вознаграждено, поверьте. Если бы на горизонте не появился мой брат, – и «Немой» поморщился словно ему больно было вспоминать. – Он становился все более опасен. Его мозг не был способен мыслить и разумно воспринимать события. Но его мозг был способен поглощать факты. И его инстинкт был развит наперекор его неразумности. Он помог бежать Марине. Это был страшный удар для меня. И я боялся, что никогда теперь не отыщу ее. И открытие розыски были опасны, а на осторожность не было времени.

– Вот тогда вы и решили воспользоваться мной?

– И воспользовался. Я написал письмо, достаточно достоверное по фактам и манере изложения, чтобы вы поверили. И недостаточно достоверное по почерку. Почему вскоре я выкрал его у вас. Мои расчеты оказались верными. Вы тотчас бросились на поиски Марины. И я знал, что рано или поздно вы приведете меня к ней. Хотя я не мог знать, что вы воспользуетесь услугами этого сыщика, – он недовольно скривился. – И это осложнило задачу. Вы не столько стали искать Марину, сколько меня. И вы почти приблизились к разгадке, когда врасплох застали меня в старой усадьбе. И я вынужден был стрелять.

– А затем вы также вынуждены были убить своего брата?

Он опустил взгляд. И его пистолет дрогнул.

– Это было нелегко, поверьте. И я сам никогда не предполагал, что смогу пойти на это. Но у меня не было другого выхода. Мой брат спас вас от выстрела. Мой брат, чокнутый, сумасшедший брат был уже готов выдать меня, указать вам путь ко мне… Поверьте, у меня не было выхода… Но я очень… Очень любил своего брата… Мы – близнецы и эта любовь неизбежна в крови.

Мне на миг показалось, что я увидел слезы в холодных глазах Слона.

Но я не поверил этим слезам.

– И поэтому вы в дни траура в белом костюме?

– Я всегда в белом, Тим. Черный цвет в меня вселяет неуверенность. Я никогда не ношу черный цвет.

Я пожал плечами. Каждый человек имел право на свои приметы.

– Я шел к цели, уже решив, что обратного пути нет. И я вот-вот был у цели. И вновь помешали вы. Когда я сегодня утром увидел вашу картину… Вы увлеченно работали и даже не заметили меня. Так вот, когда я увидел… Боже! Даже я не был готов к этому! Это становилось невероятным! Это была копия картины Самойлова! Копия! Ни одной лишней линии! Все – точь в точь. И я почувствовал беду! Вот она, возможность, чтобы все стало на свои места, как хотел Самойлов. Вот он – конец моим мечтам. Я навсегда потерял Марину. Она вновь стала всего лишь контуром на холсте. Ее больше нет. Мое открытие оказалось напрасным. Я совершил два бессмысленных убийства…

– Могло быть и три. И третье – самое для вас опасное.

Убийство сыщика.

– Да… И все же… Все же я не отчаиваюсь! Вы вернете все, что отняли у меня. Я вновь сделаю Марину реальностью! Я вновь буду работать ночами, вычисляя нужное мне вещество! Я вновь буду победителем!

Но я не слушал его жалкие окрики. Все, что рассказал Слон, казалось просто невероятным. И чудовищным. Но самой страшной загадкой оставалась загадка творчества. Как мы, два совершенно различных человека, два совершенно различных мировоззрения, две совершенно различных судьбы смогли подойти к одному и тому же, сумели слиться воедино и придумать одинаковый мир? Как? Возможно, это одна божественная мечта, мечта вечной любви, вечного счастья, вечного добра привела нас к этому. Возможно, другая, дьявольская сила соединила наш мозг в одно целое. Я этого уже никогда не узнаю. Я уже никогда не увижу Марину. Я потерял ее во второй раз. И, пожалуй, уже навсегда. Это именно я отнял у нее жизнь. Впрочем, возможно, я вернул ей свою жизнь, к которой она всегда стремилась. Все может быть в этом мире, как говори? немой. Абсолютно все… И я поднял на него тяжелый взгляд. И мне показалось, что именно так на него когда-то посмотрел Самойлов.

Слон молча держал пистолет. Он ждал.

– А теперь вы поедете, Тим, – наконец выдавил он. И его глаза сузились.

Я медленно встал. Я все еще выигрывал время. Я, еле передвигая ноги, направился к выходу. И обернулся. Дуло пистолета смотрела мне прямо в лицо. И я отлично осознавал, что этот человек теперь ни перед чем не остановится. Я все больше и больше приближался к мысли, что он просто сумасшедший. Что генетические отклонения передались и ему. Но в гораздо опасной форме.

– А вдруг вы убили доктора, Слон? – наконец выдавил я.

– После вашей исповеди это выглядит вполне вероятным.

– Вам придется поверить мне на слово, – он посмотрел на часы, – уже у меня мало времени. Я слишком много времени подарил вам. Теперь вы должны мне его вернуть. И как можно скорее.

Мы шли по длинному коридору. Я чувствовал на своей спине дуло пистолета. Но старался оставаться спокойным. Было темно, я успел заметить тень впереди, мелькнувшую за угол. Я обернулся. Немой пристально следил за каждым моим движением. Он ничего не заметил. И я мгновенно сориентировался в обстановке. Я понял, что эта мелькнувшая тень играет на моей стороне. Потому что немой был совершенно одинок. И, едва дойдя до угла, я сделал на свой риск, резкий рывок вправо. И одновременно раздался выстрел. И Слон вскрикнул от боли. Пистолет выпал из его рук. И его раненая рука повисла, как плеть, истекая кровью.

– Черт! – выкрикнул он. И рванул вглубь темного коридора.

Но Голова, а это быт никто иной, как он, одним ловким прыжком догнал его. И прижал к стене. И присвистнул от удивления.

– Ай да сюрприз! А мне сообщили, что вчера вас успешно похоронили.

– Как видите, и покойники иногда оживают, – кисло усмехнулся Слон, морщась от боли.

– А теперь, Слон, веди нас к доку, – приказал я ему.

Бережнова мы нашли связанным в одном из кают. Слон не обманул меня. Ему он, действительно, был нужен живой, для залога. Доктор перевязал руку Немому и мы потащили его к моторке.

Вскоре мы мчались к поселку. По дороге я успел вкратце пересказать историю Слона. Док и Голова слушали ее с жадностью, не пропуская ни единого слова. Для них это казалось невероятным. Впрочем, как и для меня. Когда я поставил точку в своем повествовании, Слон, повернулся ко мне, на его безобразном лице выступило подобие улыбки.

– А ведь вы должны быть мне благодарны, Тим.

Я вопросительно поднял брови.

– Ведь именно я, и никто иное, подарил вам любовь. Без меня, без моих стараний, без моих бессонных ночей в лаборатории вы бы никогда не узнали любовь.

Я промолчал в ответ. В чем-то он был, несомненно прав.

– Я породил вашу любовь, Тим, – не унимался Слон. – А вы ее убили. И чего бы добились своей правдой? Вы сами у себя отняли возлюбленную. Вы написали картину, придуманную задолго до вас, под которой будет стоять подпись, другого, кстати, известного художника. А вы так и останетесь неизвестным, превратившим столько сил на воскресение чужого имени. Неизвестным художником, у которого даже любовь – в прошлом.

– Почему вы обо мне говорите в прошлом времени, Слон? – криво усмехнулся я в ответ. В отличие от вас я обладаю главным – свободой. И у меня еще будет шанс ею воспользоваться сполна.

– Но как? – не сдавался Слон. – Вы не сможете так резко перечеркнуть прошлое. А ваша прошлое – всего лишь мираж. Вы любили мираж, Тим. И мираж рисовали. А я, в отличие от вас, умею этим воспользоваться. Ведь доказать мою причастность ко всему будет крайне сложно. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что возможно оживить натуру на холсте. Это бред, Тим! Марина утонула. И свидетель случившемуся – мой несчастный немой брат, который тоже утонул по случайности. А смерть Самойлова, вы, кажется, доктор, лично зафиксировали, – и он вежливо поклонился Бережнову. – Бедняга отравился грибами. Сейчас так много случаев отравления! – и тут немой не выдержал и расхохотался во весь голос. Нервно, надрывно. И его глаза светились холодом так, что мы невольно поежились. Хотя, может быть, в этом виноват холодный ветер, гоняющий по морю волны.

И тут Голова, принципиально решивший молчать до официального следствия, не выдержал.

– Ну, Слон, – хищнически оскалился он. – Не волнуйтесь. И предоставьте мне ваши проблемы. Я их легко разрешу. У меня, кстати, до сих пор болит плечо, – и он машинально схватился за рану. – Я не умею прощать боли, Слон. И одного выстрела в сыщика достаточно, чтобы вас пожизненно упрятать за решетку. А в остальном вы даже правы. Не стоит ворошите прошлое. Не стоит открывать ваше имя миру, который прекрасно существовал и будет существовать без вашего бессмысленного открытия, чтобы не навредить ему. И смерть брата пусть останется на вашей совести, Слон. Ведь вы близнецы, если не ошибаюсь. И смерть одного из двойняшек рано или поздно приведет к трагедии другого. А Марина… И в этом вы правы. Пусть она останется погибшей. Мы сумеем подарить ей прошлое, ее доброе имя среди людей. Впрочем, оно уже запечатлено на картине навеки. А смерть прекрасного художника, которого убили все-таки вы, я докажу, чего бы мне это ни стоило…

Немой сидел, низко опустив голову. Кровь просачивалась через марлю. И он морщился, то ли от боли, то ли от красочного монолога Головы. Сегодня он проиграл. Этот несостоявшийся артист, несостоявшийся музыкант, несостоявшийся художник, несостоявшийся ученый и несостоявшийся влюбленный. Человек, одаренный от природы, но так и не сумевший этим щедрым даром природы разумно воспользоваться. Что ж – и природа совершает ошибки. А, впрочем, возможно, это очередные проделки дьявола. Как будет угодно…

Весь поселок вышел смотреть на шедевр Самойлова. Они ждали этого чуда долгие годы. И они увидели. По их возбужденным лицам, по их озаренным улыбкам, по их громким восклицаниям, можно было легко понять, что они не ошиблись в выборе своего кумира.

Южное солнце играло золотистыми лучами на застывшем лице Марины. На волнах, слегка касающихся ее ног, отражалось в ее чистых слезах. И картина выглядела почти божественной в лучах южного солнца.

Да. Немой оказался прав. Я любил мираж. Я творил мираж. И я подумал, если бы я чуть раньше узнал о возможности воскресать неживую натуру и о невероятной возможности уже живую натуру облечь в мертвые рамки. Если бы я знал это раньше, стал бы дописывать эту картину? Стал бы своими же руками уничтожать самое дорогое в моей жизни?

– Ай да Самойлов!

– Ай да умница!

– А нам прекрасна Марина! Никто кроме него не смог бы нарисовать такую невероятную красоту!

– Если Самойлов смог нарисовать ее такой, значит она, действительно этого стоит.

– Пожалуй, мы в ней ошибались.

Я слушал эти восторженные возгласы. И грустно улыбался. Нет, выбора у меня не было. Выбор все равно был один. Расставить все по местам. И я поступил правильно, мудро и честно.

На меня не обращали никакого внимания. На неизвестного художника, который никогда бы не смог сотворить подобное. Я здесь был лишним. Я широко улыбнулся. Опрокинул голову вверх и столкнулся с лукавым взглядом южного солнца. Оно одобряюще подмигивала мне на прощанье. И я помахал морю рукой. И оно благодарно зашумело в ответ. Оно тоже мне кричало: прощай!

Я забросил на плечо куртку. И широким шагом зашагал прочь. И все-таки немой был не прав. Мне удалось восстановить доброе имя Марины. Мне удалось ценой собственных сил вернуть миру прекрасную картину, которой вскоре будет восхищаться этот мир. Мне удалось отыскать правду. И кто посмеет утверждать, что это напрасно. Что это всего лишь – мираж…

Мы сидели с моим другом Головой в прокуренной кухне. Тянули холодное пиво и прикуривали одну от другой сигарету.

– Что ты имеешь на сегодняшний день, Голова?

– Однокомнатную квартиру, полное одиночество и без пяти минут заявление об уходе с любимой работы.

– Тебе нечего терять, Голова…

– А что ты имеешь на сегодняшний день, Тим?

– Разменную квартиру, полное одиночество и ни одной картины, которую бы признал мир.

– И тебе нечего терять, Тим. А это значит…

А это означало, что перед нами была распахнута вся жизнь. И в ней никогда не поздно было все начать сначала…

Content

Елена Сазанович
МАРИНИСТЫ