Сазанович Елена Ивановна

Смертоносная чаша [Все дурное ночи]

Елена Сазанович

СМЕРТОНОСНАЯ ЧАША

Мой дядя самых честных правил,

Когда не в шутку занемог,

Он уважать себя заставил

И лучше выдумать не мог…

Эти стихи великого поэта назойливо вертелись у меня в голове, когда я смотрел на гроб, обитый дорогим красным шелком и забросанный искусственными венками, от запаха которых меня мутило. В гробу покоился мой бедный дядя. О его жизни, навсегда улетевшей в неизвестность, я фактически ничего не знал. Не знал, что он довольно уважаемый человек, хотя и неудачный писатель. Не знал, что он был очень добр, хотя и прослыл чудаком. Об этом я услышал только сегодня. От его друзей, соседей, только не родственников. Потому что единственным его родственником на земле был я. И вот вдруг сегодня я отчетливо осознал, что остался совсем один. Совсем. И никого, у кого была бы хоть капля общей с моей крови. От этого мне стало грустно. И я, как никогда прежде, ощутил свое бесконечное одиночество. Хотя рядом и находился очень близкий человек – моя жена Оксана. И в эти тяжелые минуты я ей был особенно благодарен.

– Никита… – Она слегка пожала мою руку, и ее светлые глаза наполнились слезами. – Мне так жаль, Ник.

– Мне тоже, – пробубнил я.

Но комок не подкатил к моему горлу. И мне стало ужасно стыдно. Даже моя жена, которая никакого отношения к дяде не имела, была в сто раз роднее ему. Я это знал. Она взяла на себя все обязательства, всю тяжесть забот и дней, проведенных у его постели. Она самоотверженно ухаживала за ним. И только она была с ним рядом в последние минуты жизни и сама закрыла ему глаза. Потом же, влезая в бесконечные долги, организовала похороны. Отдавая дань уважения этому человеку. Все это обязан был сделать я. Это был мой личный долг. Долг единственного родственника. Но я оказался слишком труслив. Я боялся всего, что напоминало мне о немощи и смерти. Хотя частенько подумывал об этом. И только потом, много позже, по иронии судьбы, а возможно, по Божьему наказанию, почувствовал на себе дыхание смерти.

Я приехал в этот маленький городок из столицы лишь сегодня. И был бесконечно благодарен Оксане, что она позволила мне явиться в день похорон, не раньше. Что она уберегла меня от этой печальной суеты. И вот, стоя возле могилы, уже слегка запорошенной мокрым снегом, видя вдали пробивающиеся сквозь вьюгу силуэты людей в черном, я поцеловал замерзшие руки Оксаны.

– Я никогда этого не забуду, Оксана. Никогда.

И на моих глазах появились запоздалые слезы. Не по поводу смерти дяди. А скорее из-за жалости к себе. К своей жалкой персоне, к своей неудавшейся жизни. Слезы вины. Перед собой, перед дядей, перед Оксаной. Перед всем миром.

– Мой дядя самых честных правил, – неудачно ляпнул я, думая о другом. И держа под руку свою заплаканную жену.

– Ты это зря, Ник. – Она укоряюще взглянула на меня из-под густых, засыпанных снегом ресниц. И, как всегда, не разозлилась. Она никогда на меня не злилась. – Ты это зря. Он был действительно прекрасным человеком. И действительно честных правил. Таких мало сегодня.

– Он ничего не говорил обо мне? – на всякий случай спросил я. Что мог говорить дядя о моей жалкой персоне?

– Только одно. Что ты несчастный, запутавшийся мальчик. Не вини себя, Никита. Он тебя простил. И никогда не укорял. Он просто тебя жалел.

Не знаю, выдумала ли все это Оксана мне в утешение. Но в любом случае стало чуточку легче.

После смерти дяди ничего не осталось. Разве что исписанные небрежным почерком рукописи. И пустые бутылки от пива. Глядя на обшарпанные стены его старенького дома, на некрашеный дощатый пол, я совсем скис. Я никогда не интересовался, как он живет. И ни разу, здоровый, крепкий парень, не помог ему материально. Дом мы пока решили не продавать. Стоил он в этом маленьком городке не дорого. И хотя дядя завещал его именно моей жене, Оксана сказала:

– Он тебе нужнее, Ник. В любую трудную минуту ты можешь здесь укрыться. А таких минут у тебя немало.

Она, как всегда, была права, моя милая жена Оксана. И спустя некоторое время, в один из дождливых осенних вечеров выдалась именно такая минута. Но у меня не было желания ехать в этот мрачный маленький мир, где когда-то жил мой дядя. Тем более трястись в грязной прокуренной электричке, все больше удаляясь от своего суматошного города, суетливость и жизнелюбие которого я высоко ценил. Нет, в ту трудную для меня минуту я отказался от этой затеи. Я вспомнил один адрес, что давно жег мой карман, и подобрал самое удачное время для своего выхода. Мелкий дождь барабанил свою бездарную однотонную мелодию по карнизам. Его капли медузами расползались по оконному стеклу. А за окном – грязные ботинки, шлепающие по мутным лужам. Тусклые зонты, к которым изредка прилипали сморщенные листья. Эта печальная картина разбавлялась моими нерадужными воспоминаниями о холодном дне на кладбище, где хоронили моего бедного дядю. И весь мир представлялся мне бессмысленной выдумкой.

Да, в этакую пору мне оставалось два выхода: либо напиться до чертиков, либо отправиться по этому адресу. Я выбрал второе.

Этот адрес дал мне еще весной мой старинный друг по институту кинематографии Вовка Лядов. Мы с ним вместе учились актерскому мастерству. И тогда в этом деле я преуспел гораздо больше его. Во всяком случае, моя внешность давала мне шанс на успех. Среднего роста, смуглый, чернобровый, с гордым горбоносым профилем. Шустрый и немного хаотичный в своих жестах, я был очевидно сильнее своего длинного, белобрысого и бесцветного товарища. Не смею утверждать, что он завидовал мне. Но могу заметить, что мой потенциальный успех не давал ему спать по ночам. Я его за это не осуждал. Соперничество между нами – начинающими актерами – было неизбежностью. И все-таки мы дружили с Лядовым. Спорили по ночам за бутылкой водки, бродили по крыше общаги, выбрасывались из окна от очередной придуманной трагедии (при этом нас держали за ноги). На ученической сцене играли в паре разные роли: героев и злодеев, удачников и неудачников. Но мне аплодировали громче. И хвалили чаще. И пламенные женские взгляды доставались только мне. Потому что я был и героем, и удачником. Чего нельзя было сказать о Лядове. Вероятно, от этого и вскружилась моя голова. Не каждый выдерживает испытание успехом. Особенно когда всего двадцать…

После института мы редко встречались. Я снимался в главных ролях. Он играл на сцене слабенького малопроцветающего театра. Лишь гораздо позже судьба сумела-таки перетасовать наши роли.

Вновь мы встретились этой весной. Вскоре после смерти дяди. Я сразу же заметил, насколько изменился мой товарищ. В лучшую сторону. Несмотря на то, что седина уже пробивалась в его волосах. И веснушки также сияли на его лице. Он не был тем бесцветным верзилой, которого я когда-то знал. В его светлых глазах читалась мудрость. Его жесты были уверенны. Черты лица стали выразительными. Я удивился, увидев Вовку таким. Он удивился не меньше.

– Задоров? – Он вытаращил на меня свои светлые глаза, которые в очертании темных кругов выглядели почти эффектно.

– Именно. – Я протянул руку. И мы обменялись вялым рукопожатием.

Мне не хотелось встречаться ни с кем из моего прошлого. Мое прошлое было слишком уж хорошо, чтобы я нашел силы вернуться в него из своего печального настоящего. И я отвел взгляд. Мне не хотелось говорить. И я даже пробурчал что-то вроде – я спешу, у меня куча дел и вообще ни секунды свободного времени, хотя я, конечно, безмерно рад его видеть. Лядов не поверил ни одному слову. И уже откровенно оглядел меня с ног до головы. Мне был крайне неприятен его взгляд. Я отлично понимал, что выгляжу не лучшим образом. Помятая физиономия, мутные после выпивки глаза, отекшие веки, не первой свежести рубашка.

– Тебя бросила Оксанка! – наконец заключил он. И хлопнул меня по плечу. – Не печалься, Ники, все образуется. Ты ведь и сам бросал не раз. Переживи, что и тебя наконец бросили.

Последнюю фразу он произнес с явным удовольствием. И, по-моему, был бесконечно счастлив, что от меня наконец ушла Оксана. А я, в свою очередь, подумал, что был бы бесконечно счастлив, если бы она действительно от меня ушла.

– Увы, – развел я руками, прервав недолгое счастье Лядова. – Наши семейные узы крепки, как канат.

Он искренне удивился.

– Да, – неопределенно протянул Лядов. – Ну, в общем, я за тебя счастлив.

– Ты счастлив, и я счастлив. Ну, все. На этом и разойдемся.

Мое терпение уже лопалось. И я сделал откровенную попытку к бегству. Но не тут-то было. Лядов крепко ухватился за мое плечо.

– Послушай, Ники, я, конечно, слышал, что у тебя… Ну, сейчас… В общем, ты нигде не работаешь, не снимаешься. Но ведь ты сам в этом виноват. Ты же сам отказался от этого. Так зачем, ну… теперь переживать?

И тут я не выдержал. Я схватился за борта его модного шелкового пиджака с блестящими пуговицами (которые меня почему-то больше всего взбесили) и изо всей силы тряхнул.

– Послушай, Лядов, что ты ко мне прицепился? Ты куда-то шел? Ну же! Куда?

– Ну… – Он растерянно заморгал длинными ресницами. – Ну, в общем… Ты, наверное, уже слышал, что меня пригласили на главную роль в…

– Нет, я не слышал! И не хочу слышать! Так иди и снимайся! Работай, Лядов! А мне не мешай жить так, как я хочу! Слышишь?

Я перевел дух и расцепил пальцы. Он осторожно пригладил чуть помятый благодаря моим стараниям пиджак. И пожал плечами.

– В общем, я тебе не мешаю. Но, если честно, мне тебя жаль. Тебе пророчили славу Аль Пачино.

Я с нескрываемой тоской взглянул на Лядова.

– Милый Лядов, чужую славу не повторить. У каждого своя слава. Аль Пачино прекрасно живет и без моего успеха. А теперь прощай. И, скажу тебе честно, я не прыгаю от счастья за твою удачу. Но искренне рад, что ты хотя бы на физиономию стал получше. Значит, в нашем бедном кинематографе еще не все потеряно. Остается только сменить костюмчик.

И я, резко повернувшись, пошел прочь. Но далеко мне уйти не удалось – я вздрогнул от сильного удара по плечу. Оглянулся.

– О Боже! – выдохнул я. – До чего же тебя много, Лядов.

– Послушай, Ники, послушай… – Он пошарил в карманах и вытащил помятый листок. – В общем… У меня тоже… Было все это… И мне попался этот адрес. Но потом… Потом он мне стал не нужен! Я сам нашел выход! Понимаешь, сам! И я себя за это уважаю. Может быть, это единственный правильный поступок в моей жизни – то, что я не воспользовался этим адресом. Но тебе я его даю. Чтобы ты тоже подумал. И все решил сам.

И теперь он, резко повернувшись, пошел прочь. Оставив меня стоять, тупо глядя вслед его нескладной фигуре. И растерянно сжимая в кулаке помятый обрывок какой-то нелепой бумаги.

Очнувшись, я было собрался выбросить это жеваное послание от Лядова. Но почему-то передумал. В конце концов, не поглупею же я, если прочту этот бред. Я разгладил листок. На нем мелким корявым почерком был нацарапан адрес. И внизу, подчеркнутое жирным карандашом, – название:

«Клуб отчаявшихся сограждан (КОСА)"

Это меня крайне развеселило. Я и не подозревал, что в нашем городе существует такой клуб. И мгновенно сообразил, что это не что иное, как клуб самоубийц. Да, Лядов, видимо, с преогромным удовольствием подсунул мне эту бумажку, предвкушая, что я непременно поддамся соблазну и покину этот бренный мир. Я, так похожий на обаятельного Аль Пачино. Я, которому все так легко удавалось на этой земле. Любимец женщин и особенно своей жены Оксаны, в которую когда-то, несомненно, был влюблен Лядов. Я, к кому так благосклонно всегда относилась судьба. Я наконец уйду из этой жизни, послав к черту все ее прелести. И бесконечно обрадовав тех, кому моя физиономия мешала жить…

И я вновь громко расхохотался. Прохожие недоуменно оглядывались на меня и брезгливо морщились, явно решив, что я с утра надрался. Но мне было глубоко плевать на них. Тем более что в глубине души я уже чувствовал себя потенциальным самоубийцей. Ну, уж нет! Такой радости я ни моему другу Лядову, ни кому другому не доставлю. Может быть, жизнь и полная дрянь, но я как-нибудь ее проживу, не беспокойтесь! И, чтобы полностью оправдать надежды таращившихся на меня сограждан, я прямиком направился к ближайшему пивному ларьку. Я имел полное право отпраздновать свое безмерное желание жить. И после выпитой бутылки пива это желание резко усилилось. Бумажка жгла карман, но выбросить ее я уже не мог. Это была карта в руках игрока. Это был азарт игрока. Это была ставка. И выиграть такую игру у меня еще был шанс.

– Вы, случайно, не артист? – перебил мои мысли писклявый женский голосок.

Я поднял глаза и увидел напротив своего столика молоденькую девушку. С кукольным личиком. Она хлопала длиннющими ресницами. И восхищенно разглядывала меня с ног до головы.

– Случайно, артист. – Я попытался улыбнуться ей альпачиновской улыбкой. Но у меня это вышло бездарно. Хотя ей безумно понравилось. И она всплеснула ладошками.

– Ой, я так и знала! Вы – Задоров. Никита Задоров! Да? Я всегда была без ума от вашего таланта! А почему вы теперь не снимаетесь?

Я про себя глубоко вздохнул. Если честно, меня всегда раздражали такие лебедушки. Красивые до некрасивости. С нежным потупленным взором и плавными жестами. Они все похожи одна на другую. И у всех тонюсенький голосочек, что меня больше всего бесило. Видимо, таким образом они старались подчеркнуть нежность и невинность. Еще лет пятнадцать назад я бы, наверно, купился на такую дешевку. Но теперь… После многолетней работы в кино, после регулярных встреч с куклами и глубокомысленных рассуждений об искусстве за бутылкой меня просто тошнило от этого. Но в глубине своей артистической души я все-таки был польщен, что меня еще узнают, помнят, хотя я уже давно не снимаюсь.

– Нет, ну, вот вы скажите, – не унималась лебедушка, плавно поводя плечиками, – я внимательно слежу за развитием отечественного и зарубежного кинопроцесса…

– Процесса, – повторил я, нарочито громко хлебнув из бутылки теплое пиво.

– Что? – не поняла она. – Ах, да… Вот возьмем, к примеру, ваше творчество…

И она стала певуче что-то объяснять мне. Умные фразы вскоре опутали меня с ног до головы. И я не знал, как из них выбраться. Тем более что ничего в них не понимал. Еще раз подтвердив мнение, что артисты не очень умные люди. К счастью.

В общем, девчонка, насмотревшись и начитавшись вдоволь всякой чуши, мечтала любым способом проникнуть в богему. И наверняка подумывала об актерской карьере. И один из таких способов проникновения она явно увидела во мне. Что совсем меня не обрадовало. А вогнало в такую тоску, что даже расхотелось пить. Я громко стукнул недопитой бутылкой по столу. И уж очень внимательно посмотрел на часы.

– Ой, извините. Я вас так понимаю. У вас столько дел. Съемки, наверно?

– Да, девушка. У меня безумно много дел. И безумно много съемок.

– Как здорово! – Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. В ее взгляде я читал намек. – Но… Но мы бы могли еще встретиться… Ну, поговорить о вашем творчестве… Встреча с интересными людьми всегда так познавательна.

– Вы мне льстите, красавица. Но я, к сожалению, сегодня вечером улетаю в Швейцарию.

– О Боже! – не уставала она петь лебединую песню. – Как здорово! Столько замечательных встреч! Умных собеседников! Талантливых личностей! Какая интересная у вас жизнь! Вы такой счастливый человек! А я… – Она жалобно потупила взгляд.

– Я бы непременно поделился с вами своим счастьем, девушка. Если бы оно у меня имелось в наличии. – И, не оставив ей шанса на ответ, я поспешил удалиться. Успев подумать, что нашему кинематографу следует вручить мне медаль за защиту его от таких типажей.

Только убежав уже довольно далеко, я пожалел о недопитой бутылке пива.

Счастливый человек. Талантливые друзья. Интересные встречи и поездки. Много она понимает, дурочка! Знала бы она, что в моем кармане лежит приглашение к смерти. Которое передал мне не менее знаменитый актер. Знала бы она, сколько таких талантливых счастливцев с удовольствием схватились бы за этот адрес.

Счастливый человек. Если бы я знал, что это такое. Если бы я только знал. Интересные встречи, талантливые друзья, поездки, обворожительные поклонницы. И за этим – пустота. Зависть. Одиночество. Раздражение. Дисгармония. Диссовершенство. Впрочем, я, видимо, сам в этом виноват. Жизнь слишком многое мне подарила безвозмездно, за просто так, за красивые глазки. И я всегда хотел большего. Я слишком многого ждал от жизни. И слишком много у нее требовал. Она мне этого не простила. Хотя… Хотя любой сегодня мог бросить мне в лицо, что кому-кому, а уж мне грех жаловаться на судьбу. И это было бы правдой. Я знал, что Фортуна на моей стороне. С самого рождения. Я вырос в благополучной семье, где были и достаток, и взаимопонимание. Мне легко давалась учеба. И даже когда меня постигло настоящее горе – я потерял родителей, – судьба не отвернулась. По ее воле я был брошен в мир искусства. И погрузился в него с головой, стараясь побороть свою боль, шок, трагедию – гибель отца и мамы. Бог наделил меня незаурядной внешностью и талантом. Я с первого раза поступил в киношколу, о чем многие могли только мечтать. Моя карьера, не встречая трудностей, стремительно шла вверх. Я достиг главного в творчестве – успеха. В любви я тоже не знал разочарований. Меня любили все, кого любил я. И никто меня не предавал и не бросал. И женился на Оксане я по любви. В общем, счастливчик. Чего еще я мог желать от жизни? Я легко бежал по ней и в итоге уткнулся лбом в холодную стену. И в итоге оказался в тупике. И в итоге сам от всего отказался. И в итоге этот помятый листок от Лядова толкает меня на последний и главный отказ.

Возможно, свои проблемы я создавал для того, чтобы почувствовать горьковатый привкус жизни. Чтобы, закрывшись в своей квартире, слышать шум дождя за окном и понимать, что жизнь очень мучительна. И самому мучаться от этого. Возможно, я стал опускаться, все чаще пить именно поэтому. Забросил работу, разлюбил Оксану. И от шума дождя за окном, от шороха одиночества я испытывал настоящее наслаждение. Свои проблемы я выдумал сам и искренне в них поверил.

Для себя я даже ответил на вопрос, почему я, любимец судьбы, зашел в тупик. Жизнь, как правило, загоняет в тупик счастливых. Потому что счастье – это мечта. Сбывшаяся же мечта – это уже реальность, а реальность никогда не бывает счастливой.

Я не мог принять мир таким, каков он есть. Я хотел большего. Я был слишком требователен к людям. И они меня раздражали. Я был слишком требователен к себе и себя не любил. Постоянно чувствовал дисгармонию. Дискомфорт. Не мог спокойно воспринимать компании. Уловив малейшую фальшь в жестах или словах, я уходил. Терял друзей. Их дружба казалась мне фальшивой. Малейший завистливый взгляд отталкивал меня. Безусловно, я понимал, что человек несовершенен. Но не мог с этим смириться. Примерно то же произошло и в моих отношениях с Оксаной. Я искренне влюбился в нее. Умную, интеллигентную женщину. Она завидно отличалась от выхоленных писклявых кукол. В ней были простота, мудрость и ирония. Что я так ценил в людях. Познакомились мы с ней на приеме в поликлинике. К тому времени мое состояние приобрело уже болезненную форму. Человек неуравновешенный, чувствительный, все чаще запивающий свои необоснованные беды вином, я находился почти на грани отчаяния. Бросился в круговорот суматошной пьяной компанейской жизни. Ненавидя ее. Устраивая скандалы. Крича по ночам и просыпаясь в глубокой депрессии по утрам. Мое состояние было ужасным. Я решил на всякий случай обратиться к психиатру. И обратился к Оксане.

Она тепло улыбалась мне. В кабинете с белыми стенами. С белыми жалюзи. Она держала белую глиняную чашку в тонких руках. И едва притрагивалась пухлыми губами к горячему душистому чаю. Она показалась мне пришельцем из другого мира. Мира, где царят гармония и покой. Мира, которого я не знал. И о котором, наверно, мечтал.

Поскольку в те времена я влюблялся с первого взгляда, я тут же влюбился в Оксану. И сразу успокоился.

– А теперь вы мне все расскажите, – вновь тепло улыбнулась. – Что вас мучит, то и расскажите. Это дальше стен не уйдет.

Я улыбнулся в ответ альпачиновской улыбкой. Тогда это у меня неплохо получалось.

– В эту минуту меня мучит одно: я, кажется, в вас влюбился.

– А вы артист! – рассмеялась она.

– Я действительно артист. – Я смотрел на нее во все свои черные, жгучие глаза. Вот теперь она меня узнала. И, к моей величайшей радости, не всплеснула руками. И не стала расспрашивать о последних новостях из жизни богемы. Напротив, это ее мало интересовало. Но я ее заинтересовал, бесспорно.

– Артистов лечить бесполезно. Они неизлечимы. У них хроническая душевная болезнь.

Я галантно поклонился.

– Спасибо на утешительном слове. Но, кажется, выход есть.

Она вопросительно вскинула свои густые светлые брови.

– Меня можете вылечить вы. – Я горящим взглядом окинул ее с ног до головы. И, не дав ей ответить, тут же спросил: – А вы любите кино?

К моему удивлению, она отрицательно покачала головой. А я-то думал, что кино любят все.

– Увы, я не люблю ложь.

Я запомнил ее слова. Она и впрямь не любила ложь. И я старался ей никогда не лгать. Если же мне нужно было идти на это, я просто молчал.

А в тот день вместо кино мы пошли на лекцию: Созвучие души и тела. Эту лекцию читала Оксана. Я плохо слушал ее. Но бесконечно ей завидовал. Она любила свою работу. И ее работа действительно была творческой. Потому что вылечить душу мог только истинный творец. Она помогла многим. В то время помогла и мне. Но теперь, когда я разлюбил ее окончательно, она, вытаскивая из бездны отчаяния многих совершенно чужих людей, мне, самому близкому человеку, ничем помочь не смогла. И я все дальше и дальше летел в эту глубокую бездну отчаяния. И уже видел конец…

Но все же весной я идти по этому адресу не собирался, несмотря на то, что бумажка, искушая, жгла мой карман. У меня еще были силы бороться за себя. К тому же теплые, безоблачные дни весны и лета помогали мне в этом. В солнечные дни не хотелось прощаться с жизнью. Я продолжал много пить, думать, впадал в депрессию, но вкуса к жизни еще не утратил. Я обожал сидеть на набережной, вглядываясь в чистую спокойную речную гладь, в которой отражались солнечные блики, и думать, что, может быть, на этой земле вообще не бывает счастья. Но только потому, что она переполнена людьми… Люди слишком несовершенны, чтобы осчастливить мир. Но природа, молчаливая, мудрая и спокойная, – само совершенство. Сам идеал. И, глядя на нее – на изумрудную листву деревьев, на огненно-рыжее солнце, на чаек, плещущихся в прозрачной воде, – я думал, что, слава Богу, в этом мире есть куда спрятаться, к кому обратиться и где обрести покой.

Но наступила осень. И мои прогулки под проливным дождем не приносили уже утешения. И хмурое небо наваливалось на меня своей тяжестью. И почерневшая листва угрюмо хрустела под ногами. И легче было оставаться в четырех стенах, слушая бездарную мелодию дождя. И думая, что в этом мире все-таки не для чего жить. И некуда спрятаться. И не к кому обратиться. Вот я и вспомнил об этом адресе. И выбрал самое подходящее время для своего выхода.

Чтобы отправиться по этому адресу, мне нужно было более менее привести себя в порядок. Хотя это было и нелегко сделать. Но по этому случаю я даже достал из глубины шкафа парадный костюм, который первый и последний раз надел в день своей свадьбы. Он был совсем новый. Я посмотрелся в зеркало. Да, вид я имел довольно потасканный. И никакой костюм не мог приукрасить мой сомнительный образ. Все-таки годы, проведенные за бутылкой, растраченные в погоне за сомнительными женщинами, дарившими сомнительную любовь, не прошли даром. И отразились на моем лице, рано исполосованном морщинами. От избранника судьбы Аль Пачино остались только выразительные черные глаза. Гордый горбоносый профиль. Иногда – белозубая обаятельная улыбка. Вот, пожалуй, и все. Впрочем, не так уж мало. В глубине души я понимал, что еще не все потеряно, что еще есть шанс уцепиться за актерское мастерство. Возродить свою любовь к жене. Бросить пить. Порвать сомнительные связи. И принять вполне благопристойный вид. Надо только очень-очень захотеть. Но дело в том, что мои желания уже умерли.

Я не услышал, как скрипнула входная дверь. И на пороге появилась Оксана.

– Привет! – Она попыталась изобразить на лице улыбку. Но у нее это слабо получилось.

– Привет! – как можно бодрее ответил я. Но у меня это не вышло совсем.

Я смотрел на свою жену Оксану. В ней абсолютно ничего не изменилось за время нашей совместной жизни. Ничего. Тот же ясный светлый взгляд. Те же пухлые губы. Так же светлые длинные волосы спадают на плечи. Тот же простенький стиль одежды – брючки и свитер. И ни грамма косметики на лице. Я смотрел на свою жену, по-прежнему умную, интеллигентную женщину, скромность и мудрость которой я когда-то так высоко ценил. Я смотрел на нее и думал, почему я уже не люблю ее. Ну, почему? Ведь Оксана ни разу не дала мне повода для нелюбви. Напротив. Она каждым днем доказывала свою преданность. Терпела все мои выходки. Мои исчезновения по ночам. Моих случайных женщин, у которых я искал утешения. А я все дальше и дальше отдалялся от нее. И у меня не было ни малейшего желания сделать шаг ей навстречу. Странно, почему? Ведь Оксана вроде бы соответствовала моему идеалу. Моему придуманному гармоничному миру. А может быть, нет? А может быть, моя гармония совсем другая? Гармония хаоса, скитаний, необоснованных мучений, поиска ответов на безответные вопросы? Оксана, милая, умная Оксана подарила мне преданную любовь. А мне, возможно, нужны бурные всплески, разбитая вдребезги посуда, предательство. И, возможно, я эти переживания стал искать на стороне. Мои бабочки-однодневки дарили мне их. Правда, вскоре я устал и от этого. Я так и не обрел любви, которую придумал в своем воображении. И окончательно запутался в себе.

Оксана приблизилась ко мне. И положила руки на плечи. И потерлась щекой о мой небритый подбородок.

– Ты куда-то собрался? – тихо, расслабляющим тоном сказала она. И мне показалось, что она беседует со своим очередным пациентом-психопатом.

– Угу, – промычал я. И из какого-то дурацкого желания мучить добавил довольно резко: – Возможно, я не приду ночевать. Слышишь? У меня, слава Богу, есть где провести ночь. И есть, слава Богу, с кем.

И вновь – этот нежный покорный взгляд. Виноватая улыбка.

– Я буду тебя ждать.

О Боже! Так действительно можно сойти с ума. Конечно, она излечивает психов. Но с тем же успехом способна нормального человека свести с ума. Лучше бы она запустила в меня глиняной вазой. Или ударила по лицу. Может быть, это вернуло бы меня к жизни. Ведь она умная женщина. И зачем ей меня терпеть? Опустившегося бездельника и пьяницу! Неужели это такая любовь? И кто такую любовь придумал! Я, черт побери, такой любви не желаю! И, не проронив больше ни единого слова, я выскочил за дверь.

Уже на улице, переведя дух, подумал:«А ведь у меня все нормально. Абсолютно все!» И почти бегом направился по страшному адресу, словно убегая от своих мыслей. Я очень не хотел, чтобы у меня все было нормально, потому что понимал, что счастье нормальным быть не может.

Я долго блуждал под мерзким моросящим дождем в поисках нужной мне улочки Андреевской. Маленькой, узенькой, мощенной крупными камнями. Я и не подозревал, что в нашем огромном, суматошном городе существуют такие неприятные райончики. С низкими домами. Темными подворотнями. Подгнившими, перекошенными крышами. Мимо меня не прошла ни одна машина. И повстречался лишь единственный и то весьма подозрительный тип, который косился на меня из-под кругленьких линз близорукими глазками. И почему-то держал одну руку в кармане.

Я усмехнулся: пожалуй, до нужного места можно и не дойти. И не обязательно добровольно искать смерти. На этой улочке могут запросто прихлопнуть и без моего согласия. Я с опаской глянул на карман этого типа. Он, словно отвечая на мой взгляд, вытащил портсигар и вызывающе дыхнул мне в лицо горьким дымом. Я облегченно вздохнул.

Странно все-таки устроен человек. Я по собственной воле шел за смертью. И в то же время испугался, чтобы не поспешил исполнить мое желание случайный прохожий. Неужели одна смерть может быть краше другой? Если результат один…

Я долго бродил по пустынной Андреевской (не понятно, в честь какого Андрея названной). Номера нужного дома так и не нашел, поэтому решил вычислить самое подозрительное, на мой взгляд, место. Мои подозрения привели к глухому забору. Я попытался отыскать вход, но безуспешно. Прислонившись к забору, я решил немного подождать. В конце концов, рано или поздно здесь должна ступить нога человека. До утра я, конечно, торчать не собирался, прикуривая одну сигарету от другой и любуясь почерневшими от дождя крышами и грязными лужами. Меня бы долго не хватило на такой пейзаж. После второй сигареты я уже решил вернуться домой. И сказать что-нибудь ласковое своей жене Оксане по случаю успешного избежания самоубийства. В любом случае – дома теплее. А погибать из-за воспаления легких я не собирался. Это было довольно скучно.

Но мне повезло: вдруг я увидел, как одна доска в заборе отодвинулась и кто-то в черном дождевике пролез в образовавшуюся дырку. Огляделся и, не заметив никого, аккуратно заделал забор.

Дождавшись, когда «черный дождевик» скроется за поворотом, я нашел передвижную доску и юркнул в образовавшуюся дырку. Казалось, я пробирался сквозь мокрые заросли, колючие и густые, целую вечность. Наконец уткнулся в высокий особняк из красного кирпича. Похоже, отчаявшиеся жители нашего города надежно укрылись здесь от своих жизнерадостных собратьев. Я поднялся по каменной лестнице и на всякий случай приложил ухо к резной двери, но абсолютно ничего не услышал. Уже порядком стемнело, и мне пришлось искать кнопку звонка на ощупь. Безрезультатно. Тогда, собравшись с духом, я принялся колотить в дверь.

– Кто там? – послышался глухой бас.

– Сто грамм, – еле слышно пробурчал я. А вслух громко и вежливо сказал. – Я – гражданин, жаждующий как можно скорее очутиться плечом к плечу с отчаявшимися собратьями. И понять, что я не одинок в этом печальном мире.

За дверью хмыкнули и не менее вежливо ответили:

– Вы ошиблись адресом, молодой человек. В этом доме царит радость, а не печаль.

Я нахмурился, но отступать не собирался. В конце концов, если это клуб счастливцев, мне тоже не помешает взглянуть на их жизнерадостные физиономии.

– Прекрасно! – воскликнул я. – Вы, надеюсь, не прочь поделиться со мной, унылым странником, своим счастьем?

Мою иронию на сей раз не проглотили, и в ответ раздался грубый хрип:

– Кто вы?

Кто? Если бы я это сам знал. Мне уже захотелось процитировать: Я тот же, что и вы, гонимый миром странник, но только с русской душой. Но я вовремя спохватился, сообразив, что на меня в итоге спустят стаю борзых, которые здесь, судя по внешнему виду особняка, наверняка в наличии. И я как можно серьезнее ответил:

– Этот адрес дал мне по доброте души мой единственный друг. Друг на всю жизнь.

– Кто?

– Его фамилия Лядов. Володя Лядов.

Почему-то это подействовало моментально. Видимо, в этом славном теремке неравнодушны к богеме. Дверь распахнулась – и на пороге возник малюсенький человечек с редкой бородкой. Он был настолько худой, что кожа, казалось, просвечивалась. Да уж, никак не ожидал, что у такого замухрышки, разодетого в огромную, не по размеру, униформу швейцара, такой низкий, хорошо поставленный голос.

– Пройдите, молодой человек. – Он показал круглой головой, смешно болтающейся на тонкой шее.

Я последовал за ним по длинному узкому коридору, стены которого были сплошь увешаны зеркалами. Интересно, подумал я, какое счастье ожидает меня дальше, если первым делом встретился тип с такой рожей.

Наконец мы уперлись в дверь, расписанную масляными красками. Я поморщился. Такая живопись меня никогда не приводила в восторг. На двери во весь рост была нарисована девушка. Длинные черные волосы. Раскосые темные глаза. Белое длинное платье, похожее на балахон. Но не это меня смутило. В руке, унизанной золотыми браслетами, она держала огромную косу. И, улыбаясь прелестным алым ротиком, помахивала ею. А в верхнем углу двери красной краской, так пошло напоминающей кровь, были выведены большие буквы КОСА, три из которых я сразу же разгадал.

– Клуб отчаявшихся сограждан, – по слогам отчеканил я. – Но что означает последняя буква, господин швейцар?

Человечек смутился, но тут же гордо тряхнул головой.

– Господин Варфоломеев, – поправил он меня, представившись с таким высокомерным видом, словно передо мной стоял не какой-то зачуханный карликовый швейцар, а сам владелец замка, граф Варфоломеев. Но, как гостю, мне пришлось смириться.

– Хорошо, господин Варфоломеев. Так что же означает буква «А»?

– Андреевская. Так наш район называется. Впрочем, и не только поэтому.

– М-да, – неопределенно протянул я.

– Вам понравилось? – Швейцар кивнул на мерзкую живопись на двери. И впился в меня своими маленькими глазками.

Как может понравиться такая чушь собачья? Более гадкой живописи я не встречал. И не подозревал, что смерть может выглядеть такой красивой и жизнерадостной. До безобразия. Но, помня цель своего визита, ответил:

– Да, это прекрасное отражение действительности. Вернее, того, что идет после нее. Оригинальное мышление художника. Славная красавица – смерть.

– Вы поэт? – усмехнулся швейцар.

– В некотором роде. Если актерскую профессию можно назвать поэзией.

– Безусловно, можно, – обрадовался Варфоломеев, услышав, что я артист. – Ну, что ж, поздравляю с началом вашего счастливого пребывания в нашем клубе. Считайте, что двери для вас открыты.

Он распахнул передо мной дверь, и я вошел в зал. И восхитился. Я не привык к такому великолепию. Высокие потолки с бронзовыми люстрами, каждая из которых низко свисала над столиком и была увенчана тремя длинными тонкими свечами. Мерцающий свет рассеивался по просторному, но уютному залу и отбрасывал на пастельно розовые стены тени людей, сидящих за столиками. На полу возле каждого столика стоял вазон с яркой зеленью, усыпанной мелкими розовыми цветочками. Кресла красного дерева с мягкими атласными сиденьями удачно дополняли их. А пол был покрыт ковром темно-вишневого цвета. В углу зала возвышалась сцена, затянутая черным бархатом. В общем, здесь не было ничего лишнего и ничего дешевого. Зато очень много таинственного. Но эта шикарная обстановка мне не понравилась. В ней было что-то вычурное. Надменное и безвкусное. Несмотря на правильное сочетание цветов и стильный дизайн.

Я был приучен к другой жизни. Более простой и уютной. И мне она нравилась. В моей маленькой квартирке было все необходимое для жизни. И я был благодарен своей жене за то, что она никогда не требовала большего. Ей не нужна была шикарная мебель. Шикарные рестораны. Сверхдорогая косметика. И сверхизысканная еда. Ей было достаточно того, что она имела. Ей достаточно было меня. Хотя я ее давно разлюбил.

Я хорошо помню, как она окончательно пленила мое сердце. Это был день, когда я, решив покорить Оксану любым способом, пригласил ее в довольно приличный ресторан и заказал довольно приличные блюда (мой успех в то время позволял это, к тому же оставалось кое-что от родителей).

Оксана сидела за столиком у окна, лениво потягивая французское шампанское и едва прикасаясь к утке «аля орандж», политой соусом из апельсинового ликера и украшенной ломтиками лимона.

– Ты всегда так живешь? – Оксана, улыбаясь, смотрела на меня.

И я, изображая из себя лихую знаменитость, ответил:

– Да уж, такие мы – жрецы Аполлона.

Она пожала плечами.

– А для меня важнее всего – любовь. Мне всегда казалось, если любовь существует, остальное не важно. И ни на что уже не следует обращать внимания. Правда? А если ее нет, тогда, конечно… Но, видя людей, окруженных роскошью и живущих ради нее, я думаю, как они, в принципе, несчастны. Они чем-то обделены. У них нет главного.

Меня окончательно покорил ее монолог. И, видимо, по этому поводу я надрался. И, проснувшись утром в ее простенькой квартирке, где было мало вещей и много вкуса, я подумал, что счастлив. И тут же принялся извиняться перед Оксаной. Но и тогда она оказалась выше меня. Она зажала мне рот ладонью. И, как всегда, тепло улыбнулась.

– Не надо, милый. Я способна понять любого. И не только в силу своей профессии. Просто я родилась с пониманием того, что каждый человек имеет право на срывы, на ошибки. На повторение их. Иначе было бы не так уж здорово жить…

Эти слова совершенно убедили меня, что Оксана – моя любовь. Мой идеал, о котором я так долго мечтал. И еще – это единственная женщина в мире, не совершающая ошибок. И поэтому – не повторяющая их. Противоположные заряды соединились. В то время мы не могли знать, что они так быстро разлетятся в разные стороны…

– В нашем клубе людей сближают не только отчаяние и разочарование, – перебил мои светлые воспоминания швейцар, – но и поиски гармонии в творчестве. Все члены клуба – исключительно писатели, художники, артисты, поэты, музыканты. Одним словом, их можно окрестить просто – артисты. Ведь вы не станете возражать, что любой творческий человек по сути своей – артист? Так или иначе, он не просто сочиняет, но обязательно и проигрывает сочиненный мир.

Я усмехнулся. Я не возражал.

– Поэтому столь интересующая вас буква в аббревиатуре «КОСА» обозначает не только улицу Андреевскую. Это сокращенно можно прочитать и так: Клуб Отчаявшихся Сограждан-Артистов. Вы удовлетворены этим объяснением?

Я утвердительно кивнул. Хотя был удовлетворен далеко не всем, что увидел. Конечно, легче всего собрать в клуб отчаявшихся творческих интеллигентиков, чьи мысли загромождены иллюзиями, мечтами и прочей чепухой, которая неизбежно ведет к душевному срыву.

М-да. И я еще раз оглядел зал. Все-таки я не подозревал, что в нашем городе так много бездельников, желающих рассчитаться с жизнью. Собрать бы их всех в одну кучу и вывести очищать от мусора и грязи улицу Андреевскую. Вот тогда можно и посмотреть, насколько хватит их актерского таланта. А впрочем, разве я имею право на суд, если не в меньшей, а возможно, в гораздо большей мере желаю примкнуть к их кругу?

Швейцар наконец оставил меня, попросив никуда не отлучаться. И стал с кем-то вести оживленную беседу. Судя по его дорогому бордовому костюму, шелковому галстуку и лаковым черным туфлям, это был некто высокого ранга. Варфоломеев откровенно указывал на меня, размахивая своими прозрачными маленькими ручонками. «Бордовый костюм» смотрел в мою сторону своими узкими холодными глазами и, казалось, просвечивал меня насквозь. Мне стало неловко. И я от неловкости, посвистывая и изображая безразличие, принялся рассматривать страдающую публику. Мне были знакомы многие лица. Они лет пять – десять назад часто мелькали на экранах телевизоров, на театральных сценах, на выставках и в концертных залах. В общем, их всегда можно было встретить на самых престижных тусовках. Но постепенно они по разным причинам исчезали из элитарных кругов. И, как я убедился, находили приют именно здесь.

В клуб пребывали и среднего уровня знаменитости. С ними я, бывало, не раз пил в закусочных и поневоле слушал их болтовню о развитии творческого процесса. И замечал про себя, что именно средний десяток уверен в своей гениальности, ни на секунду не смиряясь с тем, что его не принимают в круг ослепительных звезд. Пожалуй, они больше всех имели право на отчаяние. Золотая середина не так уж и золота. И ей зачастую остается разве что пить. Или посещать этот сомнительный клуб. Я их отлично понимал. Хотя сам когда-то имел полный успех. Но полного понимания не имел никогда.

Впрочем, здесь хватало и абсолютно незнакомых лиц. Но мне не стоило труда догадаться, кто это. Начинающие служители его величества Искусства. Притащившиеся сюда в поисках экзотики. Несомненно, в надежде познакомиться со знаменитостями. И решившие, что это ночное заведение – последний писк моды. Впрочем, мода на страдание в кругу интеллигенции была всегда. Ведь болтать о муках творчества, о несостоявшихся планах и мечтах гораздо проще, чем изображать их на холсте, в музыке, литературе.

Клуб уже не казался мне таинственным храмом, а выглядел заурядной забегаловкой, где собирается богемка за бутылочкой хорошего винца и изображает из себя отвергнутых обществом сограждан. Мне стало скучно. Увы, тогда я еще не мог по-настоящему оценить всю силу этого заведения…

Наконец обо мне вспомнили. Варфоломеев и «бордовый костюм» подошли ко мне. И вот я имел удовольствие созерцать «бордового» вблизи. Его раскосые узкие глаза не казались такими уж холодными. А орлиный нос, седина на висках, широкие скулы и тоненькие черные усики вполне соответствовали его благородному виду.

– Это наш знаменитый управляющий Игорь Олегович Толмачевский, – низко пропел швейцар.

Управляющий одарил меня белозубой улыбкой.

– Вообще-то я еще слишком молод для отчества. Поэтому для всех я Игорь. А Олеговича я приберег на более поздний период жизни.

Я, в свою очередь, ответил ему улыбкой. И представился.

– Мы бесконечно польщены тем, что наш клуб посещают такие талантливые актеры. – Толмачевский сделал мне комплимент, в который я поверил с трудом. – Я искренний поклонник вашего таланта. Но как жаль, как жаль, что так рано, так преждевременно закончили вы свой творческий путь. Увы, – развел он своими холеными руками, сверкнув огромным золотым перстнем с каким-то бордовым камнем, в тон его костюму. – Увы, не нам распоряжаться нашей судьбой и нашим талантом. Все решается на другом, более высоком уровне… Так что, наш адрес вам дал Лядов?

Процветающий Лядов. Поправил я его мысленно. А вслух ответил:

– Именно он. – И, чтобы не оставлять сомнений в столь высокой рекомендации, добавил: – Он мой лучший друг. Мы с ним вместе учились в институте. Так сказать, товарищ по парте.

– О да! – воскликнул Толмачевский. – Эти молодые годы! Эти споры в звездные ночи! Эти творческие поиски у моря под яркой луной! Эти юные музы, посещающие скромную обитель творца…

Эти красные рожи, несущие всякую чушь об искусстве. Эти грязные, обшарпанные стены, разбитые лампочки. Это хмурое утро с невероятной головной болью. Эти сомнительные накрашенные девицы, плюющие на слово «любовь», продолжил я про себя. И так же, про себя, добавил: он тоже, наверно, из нас, бывших. Поэт, наверное…

– О, знаете, я тоже балуюсь с этой легкомысленной Афродитой. Люблю, знаете, посочинять стишки при тусклом свете свечи…

Так я и знал. И мне стало еще скучнее. И я почему-то с невероятной тоской вспомнил свою жену Оксану. Ее простенький, естественный мир. Ее искренние, задушевные слова. Ее неприятие лжи.

– К сожалению, – не унимался управляющий, пощипывая тоненькие черные усики, – наше заведение полностью забито посетителями. Впрочем, вы сами можете в этом убедиться. И достойного местечка я вам пока подыскать не могу. Имеется в виду, рядом с уважаемыми, известнейшими людьми. Но смею вас уверить, это временно. Как только освободится лучшее место – я тут же оповещу вас. – Он взмахнул холеной рукой. И бордовый камень в золотой оправе на указательном пальце прямо-таки ослепил меня. – А пока сядьте вон за тот столик. Конечно, там людишки неприметные. Но, думаю, для вашего, творческого склада ума вы сможете почерпнуть и из этих бесед что-либо полезное.

И Толмачевский, кивнув на прощание, скрылся за служебной дверью. А мне ничего не оставалось, как последовать за швейцаром в глубь полутемного зала и оказаться возле нужного столика. Мой провожатый – господин Варфоломеев – тут же незаметно исчез, оставив меня наедине с молодой женщиной и мужчиной средних лет. Пожалуй, управляющий не погрешил против истины, говоря, что придется довольствоваться далеко не сливками общества. Но я был этому даже рад. Меня не прельщают напыщенные персонажи. Я с большим удовольствием проведу время с обычными людьми. Правда, Толмачевский немного ошибся: может быть, мои соседи по столику и не сверкали, как звезды на небосклоне, но заурядными их тоже нельзя было назвать. Они приветливо улыбались мне, потягивая вино. И я сразу же про себя отметил: свои парни.

– Меня зовут Никита. Ник Задоров. Я в прошлом – актер. Довольно преуспевающий в своем ремесле. В настоящем – блудный сын, затерявшийся на тернистых путях бренной жизни, – выложил я залпом – на всякий случай – всю информацию о себе.

За столиком мой монолог оценили.

– А я – танцовщица. Вы любите бальные танцы? Я – обожаю. Как и свое имя – Василиса. Редкое имя, правда? – улыбнулась мне девушка. И тряхнула своей коротенькой стрижечкой «под мальчика».

– А вы, если не ошибаюсь, Иванушка? – обратился я к ее приятелю. – И тоже – любитель бальных танцев? – Я оглядел его мощную и неуклюжую фигуру.

– Почти не ошибаетесь, – улыбнулся он во весь рот. И я бы покривил душой, назвав его улыбку премиленькой. Скорее, он открыл пасть, в которой не насчитывалось нескольких передних зубов, и мотнул своей абсолютно лысой головой. – Я – скульптор. И вообще терпеть не могу танцы, бальные – тем более. Бог как-то обделил меня этим королевским даром. Но, по странному совпадению, я действительно называюсь Иваном. В зоне кореша прозвали меня Лысый Вано. Хотя я такой же грузин, как они – законопослушники.

– В зоне? – Я чуть не поперхнулся вином, услужливо налитым Василисой. Да, пожалуй, скучать здесь не придется.

– Не пугайтесь вы так, – чуть хрипло сказала Василиса. И ее щелочки-глазки недовольно заблестели.

Эти двое представляли собой любопытную парочку. Она создавала впечатление беззаботности, легкости, даже легкомыслия. И напоминала лисичку. Остренький подбородок вздернут. Коротко стриженные волосы имели редкий пепельный цвет – наверняка перекрашены. Я не очень-то жалую крашеных девиц. Но ее пепельный цвет мне понравился. Он вполне гармонировал с ее узенькими серыми глазками. Если это и была лисичка, то довольно благородной, редкой серебристой породы. А возможно, меня прельстил ее хрипловатый голос. Во всяком случае, он не напоминал о тонюсеньких, нежных звуках, издаваемых томными лебедушками, которыми я за свою недолгую жизнь пресытился. Черное же платьице с облезлым меховым воротничком меня совершенно покорило. Думаю, она нацепила его специально, подчеркивая провинциальность происхождения и непровинциальность вкуса. А это уже кое-что значило.

Вано полностью соответствовал типичному портрету уголовника. Квадратная челюсть. Налитые кровью глаза. Татуировка на правой руке: «Я твой навсегда, русалочка». Пестрая, в красных розах, рубаха с распахнутым воротом, обнажившим крепкую волосатую грудь и сияющий серебряный крест. Впрочем, мне пришлась по вкусу эта веселенькая компания. И я подумал, что буду неплохим приложением к ней и удачно вольюсь в этот отчаявшийся коллектив.

– За знакомство? – прогудел Вано.

Мы дружно чокнулись налитыми до краев бокалами. И я несвоевременно подумал о том, какой леший загнал их под эту крышу – они не очень-то смахивали на желающих сбежать в мир иной. Меня распирало любопытство.

– Здесь, как я понимаю, собираются для облегчения душ? – спросил я. – Неплохо, неплохо. Проводить вечера в мерцающем свете свечей, рассказывая друг другу страшные истории о перипетиях жизни, полной всяких неожиданностей, печалей.

– Не такие уж и страшные, – хихикнула Василиса.

– И не такие уж и печальные, как наша жизнь, – улыбнулся беззубым ртом Вано.

Я вопросительно взметнул брови.

– Просто есть люди, которые не в состоянии справиться с трудностями, – пожала острыми плечиками Василиса. – И если жизнь загоняет их в угол, они просто желают избавиться от нее. Как вы, например…

– Или как вы, – поддакнул я.

– В общем, как все мы. – И Вано с пафосом указал своей огромной лапой на зал. – Все абсолютно разные. Но всех связывает одно – любовь к искусству. Желание гармонии. И нежелание жить в дисгармонии.

Я про себя подумал, что Вано немного грубоват для искусства. А Вася (так я окрестил Василису) слишком простовата для творчества. Но в то же время мне было легко и просто с этими людьми. Я давно не испытывал такой радости от общения. Хотя, возможно, таинственная обстановка зала и прекрасное вино создавали такое настроение.

– Замечательное вино! – Я поднял бокал и приблизил его к мерцающей свечке. Напиток засверкал ярко-желтым цветом, и пузырьки в нем напоминали янтарные бусинки. – Оно, видимо, стоит уйму денег!

– Об этом нечего беспокоиться! – махнула тоненькой ручкой Вася. – Здесь, слава Богу, бесплатное угощение.

– Бесплатное? – округлил я глаза. – Не может быть! Креветки в ореховом соусе. Угорь в банановом желе. Куропатки с авокадовой приправой. Это, по-вашему, бесплатно? Здесь что – благотворительная организация для обожравшихся творчеством интеллигентиков?

– Ну, в некотором роде, – усмехнулся Вано. – Хотя бы перед смертью можно вдоволь покушать и выпить!

– Да после этого и помирать не захочется. После такого рая в другой вряд ли потянет, – возразил я, скептически ухмыляясь. – Скорее возникнет желание грабануть какой-нибудь солидный банк!

– Ну, об этом не стоит, – печально вздохнул Вано, – напоминание о прошлых столкновениях с законом меня печалит.

– Тогда следует поселиться здесь навеки, – заключил я. – Или все же нужно что-то платить. Хотя бы за вход.

– Нет уж, – опять тряхнула мальчишеской стрижкой Василиса. – Ничего. Абсолютно ничего. Но навечно здесь поселиться не получится.

– Вышвырнут?

– Нет, не совсем так. Ты… Вы… Ты, в общем, должен оправдать надежды наших покровителей. И благополучно почить навеки. Зря, что ли, жрал бесплатно?

– М-да. Понимается с трудом. Ну, а если все-таки я не хочу почить навеки?

– Это исключено, Ник. Рано или поздно ты это сделаешь.

– Ну, разве что в девяносто отпущенных лет, – усмехнулся я.

– Нет, тут больше двух месяцев не задерживаются, – покачал лысым черепом Вано.

– Или не задерживают? – поправил я его.

– Ну, что ты! – замахала руками Вася. – Ошибаешься! Каждый добровольно кончает жизнь самоубийством. И это абсолютно верно. Мы же для этого и пришли. К тому же перед смертью все оставляют письмо, в котором излагают свои осознанные намерения. Вот так. Здесь все чисто, поверь.

Но мне верилось во все это с трудом. И Вано уловил мои сомнения по ухмыляющейся физиономии.

– Ты это зря, Ник. Ты же не все знаешь. Если человека привело сюда отчаяние, креветки и вино уже не спасут. Просто здесь помогают безболезненно уйти из жизни. Помогают понять, что смерть – не самое худшее. А возможно, самое лучшее, что может дать жизнь.

Я и не подозревал, что Вано умеет говорить так складно. Что ж, оказывается, он вовсе не так груб для его величества Искусства. И я с удовольствием стал слушать его дальше.

– Но тебе мой совет… – Он перегнулся через столик и задышал мне прямо в лицо дорогим вином и дешевым куревом. – Если еще не успел здесь обосноваться как следует и если уже в чем-то сомневаешься, лучше мотай отсюда. И побыстрее. Мотай и живи. Зачем тебе это? А? Запутался? Черт с ним! Завтра распутаешься! Ты же молодой, красивый! Я видел много киношек с тобой. И хороших! Ты талантлив, черт побери! Зачем тебе это?!

Может, он действительно прав? Я и сам уже подумывал об этом. Но любопытство все-таки брало верх. К тому же меня здесь вполне устраивали бесплатный ужин и прекрасная выпивка. А в сказки, что здесь каждый через пару-тройку месяцев добровольно наложит на себя руки, я с трудом верил, не сомневаясь, что в любой момент смогу встать и уйти. Я отрицательно покачал головой. И уже сам задышал в лицо Вано дорогим вином и дешевым куревом.

– Нет, дружище! Может быть, мое отчаяние перевешивает все, вместе взятое, в этом зале. Ну и что, что я не могу его сформулировать. Может быть, мне от этого в тысячу раз больнее. Ведь с конкретной бедой всегда можно бороться. А вот бороться с тем, что самому непонятно, что без конца исподволь мучает, практически невозможно. Потому что это – мираж, фантазия, миф. Я бессилен бороться с мифами. Но они меня мучат.

Все это я выдал на одном дыхании. Не без оснований надеясь на аплодисменты. И товарищи, как ни странно, меня поняли. Они задумчиво глядели на меня, и на их лицах я читал тихую грусть. Тихую обреченность. Они все-таки не зря оказались под этой крышей. Они действительно надеялись найти здесь выход из тупика. Но в чем состоял их тупик? Этого я еще не знал. Хотя уже отлично понял, в чем выход.

– Расскажите о себе, – просто попросил я их.

Они вновь одновременно улыбнулись абсолютно разными улыбками.

– Рассказами не ограничивается программа этого клуба, – ответил Вано. – Здесь все гораздо любопытней, поверь.

– Если бы мы зациклились на трагичных монологах, утешились бы мало, Ник, – поддержала его Вася. – В общем, тебя ждет сюрприз. – И она мельком взглянула на огромные мужские часы, смешно болтающиеся на ее худеньком запястье.

Вдруг неожиданно и некстати раздались мощные удары колокола. Я вздрогнул. Все находящиеся в зале, как по команде, вскочили со своих мест и принялись дуть на свечи, низко свисающие над столиками в обрамлении бронзовых люстр.

– Туши! – крикнула Вася, пытаясь перекричать пронзительный звон. – Свою свечу туши!

Я по инерции вскочил со стула. И изо всей силы стал дуть на мерцающий огонек. Зал погрузился во мрак. Удары колокола прекратились. И наступила жуткая тишина, какая, наверное, бывает только в могиле. Легкая дрожь пробежала по моему телу. Казалось, вокруг никто даже не дышал. И я, поддавшись настроению толпы, сидел, не шелохнувшись и задержав дыхание.

Наконец сцену осветили прожектора, и от внезапной яркости, режущей глаз, я зажмурился. Очнувшись, увидел великолепные декорации – при всем своем немалом профессиональном опыте я такой красоты еще не встречал. Пожалуй, мастерам нашей сцены следовало бы здесь поучиться, как воздействовать на психику и разум зрителя.

Прежде всего меня поразила достоверность увиденного. Пышный цветущий сад. Деревья с крупными сочными плодами. Трава, перемешанная с бутонами цветов. Ажурная беседка. Легкие подвесные качели. Низкое голубое небо. Все это было вполне реально, максимально приближено к натуре. И в то же время все элементы декораций выкрашены в очень яркие, слепящие цвета. Как в японских кинофильмах. Одновременно же они были расплывчаты, переходили один в другой, словно воспринимались человеком с плохим зрением. Мне это напомнило сны. Болезненные мистические сны, после которых просыпаешься разбитым, с тяжелым чувством утраты прошлого и нелюбви к настоящему. И с неверием в будущее. После таких снов всегда хочется плакать. Потому что они недосягаемы. Мгновенны. И неразгадываемы. Это были сны неуравновешенного человека с воспаленной психикой и больной совестью. Я уверен, похожие сны снятся многим из присутствующих. Эти сны были о невозможном – о счастье. Потому что счастье – это не то, что случается с нами на земле. Это – по-восточному яркие и в то же время расплывчатые цвета. Это – фосфоресцирующая зелень. Налитые золотом плоды. Ослепительной белизны беседка. Легкие, летящие на ветру качели. И иссиня-голубое небо над головой.

Вне всяких сомнений, перед нами предстал райский сад. Сад, куда бы мечтал попасть каждый, не желающий больше оставаться в этом захламленном, прокуренном городе, слышать визги автомобилей и крики раздраженных прохожих, хлюпать по грязным лужам и задавать один и тот же вопрос: зачем я живу?

Вдруг послышался шум крыльев. И на сцену влетела птичья стая с пестрым, ярким оперением. Птицы разлетелись по сцене и опустились на деревья, распевая звонкие, веселые песни. А на фосфоресцирующей траве показались павлины, гордо несущие свои золотистые головы и лениво поводящие своими фиолетовыми хвостами. Представление начиналось. И, видит Бог, я хотел в нем участвовать.

Я всем сердцем погрузился в это райское зрелище. Сладко пели птицы. Играл на свирели молоденький златокудрый пастушок. Влюбленные целовались в ажурной беседке. Босоногие красавицы в расшитых холщовых платьях составляли причудливые букеты. И мускулистые парни в свободных рубахах собирали в плетеные корзины налитые золотом плоды. А в самом центре раскачивалась на серебряных качелях очаровательная женщина. Ее густые черные волосы касались колен. Огромные черные глаза блестели. Дугообразные черные брови выделялись на чуть бледном лице. Белоснежное длинное платье развевалось на ветру, слегка приоткрывая стройные ноги. Ее губы были алы. Изящные ручки вязали белое кружево. И на манящих коленях лежала золотая коса. Эта женщина казалась воплощением любви, мечты, покоя, счастья. При виде ее я уже не сморщился, как в первый раз, когда похожее изображение увидел на двери клуба. Напротив, затаив дыхание, я любовался этим совершенством, настолько желанным, насколько и доступным. Но в моей голове все-таки успела проскользнуть мысль, что я любуюсь не чем иным, как смертью, и желаю не что иное, как смерть. Черт побери! Если она и в самом деле так прекрасна и так прекрасно то, что ее окружает, я ни на секунду не пожалею расстаться с этой издерганной, озлобленной и грязной блудницей – жизнью. В моем воображении она уже выглядела именно такой. И я ее уже почти ненавидел.

А красавица чистюля Смерть запела в это время невинным голоском. О том, что она несет с собой. Ее песенка была ненавязчива, но убедительно призывала к себе, притягивала. Милашка с золотой косой пела о свободе, которую может принести только она. О счастье, которое может подарить только она. О гармонии, которую может дать только она. С особенной грустью она пела о жизни – об этом черновике, исписанном неровным почерком, с бесконечными ошибками. О том, что, как бы совесть человека ни была запачкана, эта красавица, черноокая и чернобровая, может избавить его ото всех ошибок, разочарований и бед. И только она поможет попасть человеку в этот райский уголок. А других мест после жизни не бывает. Потому что единственное, что объединяет судьбы людей, – это страдание в жизни и обязательное счастье после нее. Так что спешите осчастливить себя! И вы никогда об этом не пожалеете. В общем, бледнолицая умница с алыми пухлыми губами претендовала на роль самого господа Бога.

Во время спектакля во мне ни на секунду не шевельнулась ирония. Я так же завороженно, как все зрители, наблюдал это зрелище, ослепленный его красотой. В нем было много напыщенного, слащавого, фальшивого. И сюжет далеко не нов. И фразы не очень умны. И игра актеров не настолько уж профессиональна. В происходящее нельзя было верить. Но не верить в него тоже было невозможно. И я верил вместе со всеми. И во все. Это напоминало массовый гипноз, во время которого известные в прошлом актеры, певцы и художники становились почти неузнаваемыми.

И только когда потухли огни рампы и прожектора и вспыхнули свечи над столиками, я очнулся. И тряхнул головой, словно после очень грустного, но милого сна. К моему удивлению, шквала аплодисментов не было. Хотя, без сомнений, зрелище этого заслуживало.

– Здесь не принято хлопать, – ответил на мои мысли Вано. – Считается дурным тоном. К тому же это ведь не спектакль, разве нет? Спектакль – это мы. Жалкие геройчики жалкой пьески под жалким названием – жизнь.

– М-да, – неопределенно протянул я, мысленно все еще пребывая там, в сладком раю.

Но постепенно моя голова прояснялась. Может, врожденные цинизм и упрямство не давали мне надолго оставаться во власти только что увиденных иллюзий. Я попытался трезво во всем разобраться. Теперь стало вполне понятно, что завсегдатаи клуба могут запросто покинуть эту презренную жизнь. Главное – поверить в другую. Хотя одной веры мало. Тут, скорее, нужен фанатизм. Или… Или просто гипноз…

После этого представления мы с товарищами еще обменялись парочкой незначительных фраз, и я поспешил уйти. Мне нужно было время все основательно переварить. И хорошенько обдумать. Я направился домой. Конечно, моя душа жаждала лучшего прибежища. Но выбора не было. Главное – я решил ничего не рассказывать Оксане. Я не хотел ее слез, ее жалости, ее попыток отговорить от опрометчивого шага.

Моя жена отворила дверь сразу после звонка. Она не спала. Она, как всегда, меня ждала.

– Ники, ты вернулся? Я так рада. Все хорошо?

И я, поддаваясь ее расслабляющему голосу, ответил:

– Да, Оксана, я вернулся. Но ничего хорошего.

Она попыталась обнять меня. Но я отпрянул.

– Не надо, Оксана. Мне, правда, плохо.

– Правда? – переспросила она, не поинтересовавшись, где я был. Она почти избавилась от такой дурной привычки.

И я, прокручивая в мозгу этот вечер, по сути бездарный и жалкий, попытался как можно ласковее сказать:

– Оксана! Милая моя Оксана! Иди спать. Иди! Я хочу побыть один, понимаешь?

Она понимала. В ее светлых умных глазах промелькнула тревога. Но она, не возразив, вышла из комнаты. Я остался один. Мысли путались. Видимо, мне необходимо было с кем-нибудь поделиться пережитым в этот вечер. И доверить это можно было только другу. Как ни странно, друг у меня оказался один. Лядов. И я ему тотчас позвонил.

– Привет! – как можно беззаботней дыхнул я в трубку, сделав вид, что мы с ним в этой жизни только и делаем, что перезваниваемся по ночам.

Лядов не удивился.

– Привет, – ответил он, правда, зевнув для приличия.

– Приезжай, Лядов, – сказал я ему. – Приезжай! Я расскажу тебе, как здорово все-таки не жить.

Он еще раз зевнул. И ответил:

– Ты это серьезно, Ники? Мне, например, и без твоих басен не так уж плохо живется.

– Я знаю. Вот поэтому приезжай. – И, не дав ему шанса на отказ, бросил трубку.

Он приехал. И я так искренне обрадовался его появлению, пожалуй, впервые за наше многолетнее знакомство. У меня была бутылка водки, которую я купил по дороге домой. Как бы в отместку изысканному вину. Я решил, что кстати будет отметить именно с Лядовым мой сегодняшний визит в «КОСА». Лядов с этого вечера стал для меня чуть ли не крестным отцом.

– Проходи, Вовка. – Я пропустил его вперед.

Сделав пару шагов, он застыл на месте. Потому что из спальни вышла Оксана. Я заметил, он чуть покраснел. И пробурчал что-то непонятное, типа:

– Как я рад… Вы так прекрасно выглядите…

Оксана холодно ответила:

– Здравствуй, Володя.

И, гордо вскинув голову, скрылась в спальне.

Мне доставила истинное удовольствие эта картина. Я знал, что Лядов давно и тайно влюблен в мою жену. И всегда откровенно завидовал, что у меня такая умная, интеллигентная, красивая подруга жизни. Такая не похожая на других. И так мне не подходящая. Мне, бездельнику с сомнительной репутацией. В этот миг я даже пожалел Лядова. Несмотря на его выхоленную внешность. На его безупречный костюм. И гладкую физиономию. Так или иначе, любили меня, а не его.

Мы выпили по рюмочке, закусив совсем не креветками в банановом соусе. Наконец я прервал затянувшееся молчание:

– Знаешь, Лядов, я побывал в любопытном местечке.

– В каком? – округлил он свои бесцветные глаза.

– В том, какое ты мне когда-то по доброте своей душевной рекомендовал.

– А… – неопределенно протянул он. И в его глазах промелькнуло подобие сочувствия к моей заблудшей персоне. – А я-то думал, ты выбросил эту чушь из головы. Поверь, Ники, я дал тебе этот адрес не затем, чтобы ты по нему направился. А для того, чтобы ты наконец осознал, что нужно многое менять в жизни. Тогда у тебя никогда не возникнет желания туда ходить.

– Ты такой добрый, Вова! – не выдержал я. – Но в любом случае – благодарю. Знаешь, за что? Ведь изменения в моей жизни все-таки произошли. Мне теперь гораздо приятнее будет просыпаться по утрам. Зная, что вечером есть куда отправиться. За это стоит выпить!

Я тут же разлил по рюмкам водку. Но Лядов лишь пригубил мое щедрое угощение.

– Завтра рано вставать, – пояснил он, – нужно быть в форме.

– Съемки?

Он утвердительно кивнул. И в глубине души я ему позавидовал. Мне бы тоже не хотелось пить по ночам. Зная, что утром я буду нужен. Но мне утром необязательно просыпаться свеженьким. Даже наоборот. Несчастный вид более подходил мне, чтобы вечером вполне соответствовать образу самоубийцы. На сегодняшний день мы с Лядовым находились на разных полюсах Вселенной. Он был полон жизни и хотел жить. Моя жизнь по капле убывала из меня, и я даже мог почувствовать ее скорое завершение.

– Знаешь, Вовка, в этом, правда, что-то есть. Жаль, что я не могу тебя туда пригласить. Да и оно тебе надо? Но, честное слово, на жизнь уже смотришь совершенно другими глазами. Как на маленькую эпизодическую роль в кино. Вроде бы и нужна. Но быстротечна и незначительна. Вот так.

Лядов поднялся и попытался ободряюще улыбнуться.

– Ну, ладно, Никита. Я, пожалуй, пойду. Мне, правда, нужно…

Я замахал руками.

– Не оправдывайся. И спасибо, что приехал. Я хотел кому-нибудь рассказать. Хотя это странно, что слушателем оказался именно ты.

Уже в дверях он оглянулся. И старательно откашлялся.

– Как у тебя с Оксаной?

– С Оксанкой? – Я пожал плечами. – Наверно, как всегда. Все хорошо. И ничего хорошего. Но… – Я пристально на него посмотрел. – Но я тебе честно скажу, Вова. Даже если со мной что-нибудь случится, на нее не рассчитывай. Ты слишком хорош для Оксаны. И слишком правилен. Она не терпит себе подобных.

Лядов, не проронив ни слова, бесшумно прикрыл за собой дверь. Я вновь остался один. Наедине с начатой бутылкой.

– Никита, – позвала меня Оксана, зайдя в кухню с откровенно расстроенным видом. – Идем спать, Ник.

Я с тоской посмотрел в ее умные светлые глаза.

– Ты влюблен, Ник? – тихо спросила она.

– Идем спать, Оксана, идем. – Я взял ее за руку. – Идем.

Я так и не ответил на ее вопрос. Но про себя подумал, что, возможно, жена вновь предугадала мои будущие поступки. И меня где-то действительно поджидает любовь. Уже в спальне, лежа на кровати и слыша ровное дыхание Оксаны, я еле слышно процитировал:

«Быть может, и на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной…»

И даже сам растрогался от этой фразы. А чтобы не расстроиться окончательно, поспешил крепко уснуть.

А на следующий вечер я, как заправский посетитель «КОСА», уже оживленно болтал со своими товарищами по несчастью – они мне все больше и больше нравились. И я думал, что глупо было открывать душу какому-то сомнительному Лядову, если нашел настоящих друзей.

По-прежнему светилось три свечки над нашим столиком. И столик по-прежнему украшали вкусные блюда, включая салат из мидий в чем-то розово-лимонном, и кремоватый суп из шампиньонов, и снежно-розовое земляничное желе. Я наслаждался каждым съеденным кусочком и смаковал каждый глоток нежного, ароматного вина. К тому же передо мной сидел неплохой парень с квадратным подбородком, излучающий невероятную силу. В нем было что-то настоящее, несмотря на сомнительное прошлое. Еще передо мной сидела хрупкая женщина, напоминающая подростка-сорванца. С крашеной лохматой стрижкой. И заразительным смехом. Этакая серебристая лисичка. И она мне все больше нравилась. Я уже искренне подумывал, что все-таки неплохо, черт побери, жить! И почему, чтобы это понять, нужно обязательно прикоснуться к обратной стороне жизни?

– Ну-с, и почему же мы не желаем пребывать в этом не столь уж безобразном, как может показаться на первый взгляд, мире? – Первым делом я взглянул на Васю.

Она сощурила и без того узкие глазки и вздохнула.

– А ты как думаешь, Ник? Ты же умный. Ну, вот почему женщина может не хотеть жить?

Я пожал плечами. Тут и думать нечего.

– Конечно, потому, что ее бросил любовник, которого она страстно любила. Но это так скучно!

– Когда плохо, скучно не бывает.

– Так я угадал?

– Я же говорила, ты очень умный. – Вася задумалась. – Когда рушится целый мир, не очень-то охота жить, поверь. И меня гораздо проще понять, чем тебя. Ведь ты пожелал сломать себе шею всего лишь от счастья. Разве не так? Имея прекрасную жену. Прекрасный дом. Прекрасную работу.

– Ладно, не обо мне речь. Так неужели настолько хорош был тот парень, чтобы из-за него прощаться с целой жизнью?! На свете, знаешь, сколько славных ребят! Да я, к примеру, не так уж плох. – И, приняв соответствующий вид, я показал, насколько хорош.

Вася расхохоталась, показав свои острые зубки. Нет, она мне, определенно, нравилась.

– Ты очень неплох, Ник! Но, согласись, я пришла сюда до того, как ты имел честь появиться. И я не подозревала, что на свете существуют такие милые парни. А если серьезно… Я ведь, правда, верила в идеальный мир. В идеальную любовь. А потом… Потом словно весь мир рухнул, отвернулся от меня. И мне теперь не хочется жить. Я знаю, что ничего идеального в жизни не бывает. Ничего. Знаю, что в любую минуту могут предать самые дорогие люди. Что уж говорить о не дорогих! Здесь же я узнала, что гармония существует. Но, к сожалению, не на нашей земле. А там… Там, далеко-далеко. Я хочу гармонии, Ник.

– Милая Василиса! Ты еще так молода! – протянул я с высоты своих прожитых лет. – И все с тобой случилось потому, что ты впервые влюбилась. И впервые познала предательство. Но это каждому необходимо пережить. Поверь, нужно положиться на время. И, поверь, люди любят не один раз.

– Вот с этим я и не могу смириться. Хотя, наверно, ты прав. И вообще я плохо переживаю боль. А моя боль была ни с чем не сравнима. – И в лисьих глазках показались две слезинки-жемчужинки.

И мне вдруг мучительно захотелось прижать ее к своей груди. И защитить, как ребенка, от обид и обмана. Я вытащил носовой платок и промокнул им накрашенные реснички девушки.

– Ну-ну, девочка. Все будет хорошо. Разве тебе с нами плохо? У тебя есть друзья. Они сильные. Ты только взгляни на Вано. Да и я не так уж слаб. К тому же мы все несчастны. А братьям по несчастью всегда легче понять друг друга. И, может быть, даже найти выход. – Я повернулся к Вано. – Ты тоже несчастен, Вано?

Он развел своими огромными лапищами с яркой татуировкой.

– Побывав там, в зоне… В общем, трудно уже понять, что такое это самое счастье. Тем более трудно смириться с чужим. Ведь каждый совершает миллион ошибок. Но не все одинаково за них расплачиваются. Я, возможно, совершил только одну ошибку.И мне за нее пришлось заплатить своим будущим. Я потерял жену, дом, работу. Я теперь абсолютно никому не нужен. Никому. Как можно жить, зная, что никому нет до тебя дела? Скажи, как?

Я слегка пожал его руку.

– Но что может случиться с таким сильным, здоровым парнем? К тому же с первого взгляда можно понять, что ты не из подонков.

– Спасибо, Ник. – Вано посмотрел на меня с благодарностью. – Я, как и Вася, постараюсь быть кратким. Ты не обижайся на нас. Просто мы здесь уже давновато. И дважды рассказывать про боль трудно. И рассказы наши уже не так печальны. Мы на все уже смотрим другими глазами. И даже стараемся подшучивать над своим прошлым.

– Так что же случилось, Вано?

Он глубоко затянулся папиросой. И посмотрел куда-то мимо нас. Куда-то вдаль. Словно что-то пытался увидеть там. И что-то решить.

– Я потерял жену, дом… Странно… – Он невесело усмехнулся. – Парадокс… Но потерял, защищая жену и дом. Сцепился с одним подонком. Кстати, вполне обычная история. Хотя конец ее не так уж стандартен. Мы с женой возвращались поздним вечером. И этот тип… В общем, он был порядочно пьян и, думаю, плохо соображал. Он пристал к моей жене. Я вначале его и за соперника-то не принял. Он и воспользовался этим, отшвырнув меня. И я ударился головой. Но все-таки нашел силы подняться. В общем, я ударил его сзади. Камнем. У него был нож, Ник. И я защищался…

– Ты его убил?

– Слава Богу, нет. Хотя, пожалуй, следовало. Но…

– Но ведь это была элементарная оборона! Элементарная!

Вано поднял на меня тяжелый взгляд.

– Все не так просто. Этот подонок оказался сынком одного высокопоставленного чиновника. Вот так. Мое дело вел следователь – честный, в общем, порядочный парень. Он боролся за меня до конца. Но так и не сумел мне помочь. Отступился. И в итоге подписал мне приговор. А потом… – Вано схватился за голову. – А потом эти кошмары в вонючих стенах. Грязные рожи. Крысы по ночам. Я вернулся больным, разбитым. А моя жена за это время успела полюбить другого. Я ее не виню. Она очень интеллигентная женщина. И сама мысль, что я в мерзкой дыре, на самом дне, пугала ее. Она не могла жить с человеком, который вернулся оттуда. Да и во время следствия я оградил ее от всего этого. Она действительно заболела, и я так устроил, чтобы она уехала на время. Ну, в общем, не в этом дело. Когда я вернулся, от меня почти все отвернулись. Поверь, многие брезговали подать руку. Заказы на работу прекратились. И в итоге – я здесь. – Он беззащитно улыбнулся своим беззубым ртом. – Здесь красиво. Здесь говорят о красивом. И здесь еще можно поверить в справедливость. Честь. Правду. Только, увы, только не на нашей земле.

Я смотрел на измученного человека, в глазах которого было столько страдания. На сильного, могучего человека, который по сути так слаб. И мне даже стало стыдно, что я не пережил и капли подобного, а вот нахожусь здесь. Но разве страдания поддаются взвешиванию, вычислению? Если они просто есть. Я залпом осушил полный бокал вина.

– Меньше всего в твоей истории мне понравился следователь, – наконец подытожил я.

– Почему? – нахмурил густые брови Вано.

– Не люблю половины. Во всяком случае, ты дрался с подлецом. Но это очевидный подлец. Он, впрочем, этого и не скрывал. Его отец, конечно, тоже негодяй. Но он откровенно защищал сына. А следователь… Хороший, порядочный следователь, славный мужик… В итоге за всех подписал тебе приговор. Да, если он хороший, порядочный парень, черт побери, пусть бы лишился работы! Пусть бы пошел под суд вместо тебя! Пусть бы боролся за свою профессиональную честь! А это… Смазливые интеллигентские замашки, это игра в совесть… Самое мерзкое дело. Желание остаться чистым… На словах. И одновременно сделать грязное дело. Нет, неприятный тип. Если бы у него была совесть, он сидел бы теперь рядом с нами, в этой самой «КОСА», разве не так?

Вано опять посмотрел куда-то вдаль, мимо нас. Но, о чем он думал, я, увы, не мог разгадать…

Потом мы, как и в прошлый вечер, дружно повскакивали с мест под таинственные удары колокола. И задули свечи. И вновь началось представление. Это был уже совсем иной спектакль. Хотя такой же красивый. На сцене в этот раз бушевали страсти, проливались слезы, сверкала ослепительная молния. И влюбленные герои, как и зрители, постигали лучший выход из суматошной, опасной жизни, в которой царят хаос, ложь и предательство. Смерть. Смерть. Снова все подведено, профессионально, умно, ненавязчиво. Под одну черту. И иного выхода нет. Как всегда, прекрасная. Как всегда, несущая за собой блаженство и совершенство. Смерть.

Зрители перевели дух. И вновь вспыхнули свечи. А мои глаза и узкие глазки Васи почему-то встретились. Я заметил, как она смутилась и слегка покраснела. У меня хватило ума догадаться, что я ей нравлюсь. Она тоже мне нравилась. Но именно сейчас мне совсем не хотелось заводить любовную интрижку. Может быть, действительно пришла пора уже подумать о вечном. А может быть, Вася мне не просто нравилась. Здесь было что-то большее. Нас познакомило отчаяние. Боль. И большего отчаяния, большей боли я не хотел ей причинять. Между нами возникло в некотором роде братство. И я никак не желал его разрушить. А к большой любви я не был готов. Наверно, потому, что отлично понимал, что она не имеет будущего. И мы все отлично об этом знали.

– Ну что, Васенька, – улыбнулся я ее сереньким глазкам и поднял бокал. – Ты, правда, прелестная девушка.

– Правда? – лукаво улыбнулась она в ответ.

– Правда в другом, девочка. Я совсем недавно понял, что человек становится красивее от страданий. И становится, безусловно, роднее. Счастье делает человека глупым. А я не люблю глупых людей. Тем более женщин.

– А я вообще никого не люблю, – протрубил Вано. И посмотрел на нас такими добрыми глазами, что мне показалось: перед нами сидит главный человеколюб на свете.

…Вечера в этом сомнительном клубе стали частью моей жизни. И я никоим образом не хотел их вычеркивать. В сомнительности «КОСА» я был уверен. Но тем не менее мне нравилось это место. Нравилось, что здесь постепенно утрачивался страх перед жизнью. А на остальное я закрывал глаза. И, просыпаясь по утрам рядом со своей умненькой, миленькой женой Оксаной, я первым делом думал о вечере. И почти не мог объяснить, какая сила тащит меня туда. В конце концов, имея все основания для полноценной жизни, я добровольно потянулся к краю пропасти. И в этом нашел счастье. Ну, почему все так вышло? Друзья? Может быть, встреться они в другой обстановке – я и не обратил бы на них внимания? Иронизировал над их философией? И смеялся над этими мыслями? Любовь? Может быть, встреться Вася в другом месте – я бы просто провел с ней ночь? И наутро сразу забыл о ней? Может быть… Но обстановка, место и время были иными. И я в очередной раз подумал, что и друзей, и любовь, и счастье нужно искать в беде. Только тогда это будет настоящим.

Как мальчишка, я бегал в «КОСА» и торчал там почти до утра. Отношения с Васей у меня сложились довольно странные и довольно милые. По-моему, мы влюбились друг в друга. И, по-моему, отлично поняли, что браки совершаются только на небесах. И только на небесах имеют свое продолжение. Мы не требовали многого от этой любви. Нам достаточно было смотреть друг другу в глаза. Слушать друг друга. И никогда не прикасаться друг к другу дрожащими ладонями. Так мы захотели. Но обстоятельства оказались гораздо сильнее нас…

Этот вечер был похож на множество других вечеров, проведенных в клубе. Мы, как всегда, наслаждались жизнью под бокал дорогого янтарного вина. Не любя эту жизнь, но вполне принимая все ее прелести. Болтали ни о чем и обо всем, что касалось нашего бессмысленного существования, обретавшего и смысл, и значение только перед смертью. И дыхание смерти здесь ощущалось постоянно.

Вася в который раз рассказывала о своей трагической любви. Наверное, в других условиях эти рассказы выглядели бы дешевым бульварным романом. Но здесь они приобретали иной смысл. И красивые слова не были пошлыми. И любовь гармонировала с миром. И из-за любви действительно стоило жить. Точно так же, как стоило и умереть. Любовь Васи была жертвенной и чистой. И я уже верил в такую любовь. И я уже верил, что она может заменить смысл жизни. Или стать им. И я уже верил, что такая любовь может равняться смерти.

Вано рассказывал о себе, о своей интеллигентной жене, о предательстве. Он тоже верил в высокие идеалы, сегодня превратившиеся в ничто. Он верил, что правда существует. Просто так выпали карты в его судьбе. И он не в состоянии уже их перетасовать. Вано, утверждавший не раз, что не любит людей, на самом деле их бесконечно любил. Несмотря на то, что именно люди с ним обошлись жестоко и несправедливо. И больше всех он доверял следователю, что когда-то вел его дело. Хотя и ругал его не раз последними словами. Для Вано тот следователь превратился в какого-то идола, ратующего за спасение невинной души, но – в силу обстоятельств – так ничего для этой души и не сделавшего.

Я уже не перечил им. Я уже верил в то, во что верили и мои друзья. Может, потому, что мое представление идеального, гармоничного мира в чем-то совпадало с их мироощущением.

И все же в этот вечер случилось то, что и должно было случиться. Потому что слишком уж стало затягиваться однообразие.

Открылась дверь нашего клуба (как она отворялась тысячу раз), и вошел наш старый знакомый – маленький, прозрачнокожий швейцар (как он входил тысячу раз). За ним появился парень. Вообще-то новички здесь явление довольно редкое. Поэтому все дружно повернули головы. И почти замерли. Ибо спутником швейцара оказался не просто милый, прелестный, обаятельный и т. п. молодой человек.

От него исходило какое-то удивительное сияние. Какой-то нездешний свет. Он был красив. Тонкие черты лица. Ярко очерченные губы. Длинные густые волосы. Нежно-голубые глаза, в которых прочитывалась нескрываемая грусть. И одежда на нем была довольно обычная для здешней публики. Длинное, до пят, серое пальто – его он почему-то не снял – и белый шарф, аккуратно брошенный на плечо. Я бы затруднился сказать, кто он по профессии. Безусловно, он принадлежал к этой суматошной богеме. И все же… По-моему, он был гораздо выше ее.

Молодой человек словно со стороны смотрел своими удивительными нежно-голубыми глазами на эту публику. На свечи, низко свисающие над столиками. На благоухающие цветы в вазонах. На полупьяные выкрики тусовщиков. На их хаотичные движения. Он словно не желал жить в этом мире. И принимать его.

Мне вдруг показалось, что он расстанется с ним раньше нас всех, и до боли в груди я пожалел этого парня. В нем было много и детского, и женственного, в хорошем смысле этого слова. А я всегда с трепетом относился к детям и женщинам. Может быть, поэтому я сразу же проникся к нему необъяснимым сочувствием. И, тут же переведя взгляд на Васю, абсолютно ничего не понял. Ее лицо покрылось красными пятнами. Узкие глазки вдруг широко раскрылись. Она сидела без движения, вцепившись мертвой хваткой в край стола. Я подумал, что она сейчас непременно грохнется со стула. И, чтобы вовремя предотвратить это, я схватил ее за руки. И изо всей силы их сжал. Ее руки были как ледышки.

– Васенька, что с тобой?

Она меня не слышала, и ее широко раскрытые глаза все так же были устремлены в одну точку. Я понял, что ждать от нее вразумительного ответа бессмысленно. Поэтому перевел вопросительный взгляд на Вано. И его лицо, скажу честно, тоже не светилось радостью. Такой злости я раньше в нем не замечал. И все же Вано взял себя в руки и ответил:

– Туго соображаешь, Ник. Из-за чего девушка может потерять сознание?

– Вернее, из-за кого? – мгновенно сообразил я. – Впрочем, теперь я ее понимаю. Если бы я был романтической женщиной, я бы с первого взгляда влюбился в этого парня. Его внешность вполне соответствует романтичному, идеальному миру. Но, если честно, на подлеца он не смахивает.

– Тем хуже для нее. Подлеца всегда легче забыть.

– Что вы понимаете! Что вы… можете понять?! Что?! – вдруг закричала на нас Вася. И ее глазки с ненавистью забегали по нашим растерянным лицам. – Боже мой! Вы… Вы вообще неизвестно зачем здесь находитесь! – Она не выдержала и, закрыв лицо руками, беззвучно заплакала.

Мы и не пытались ее успокоить. Мы отлично понимали, что каждому своя беда ближе. Мы не пытались ее успокоить. Мы отлично понимали, что рано или поздно она успокоится сама.

В то время как за нашим столиком бушевали страсти, швейцар Варфоломеев подвел парня с благородными чертами лица к одному из столиков почти в другом конце зала. Варфоломеев ему что-то долго объяснял. Размахивал своими маленькими ручонками. Но тот, казалось, не слушал. Его лицо по-прежнему ничего не выражало. И его небесного цвета глаза рассеянно бегали по полутемному залу. На мгновение взгляд его задержался на нашем столике, но ничего интересного там не нашел. И у меня создалось впечатление, что он пришел в «КОСА» не просто послушать сказки о прелестях смерти. Этот парень явно кого-то искал. А Вася и почему-то Вано, как по команде, уткнулись в свои тарелки и что-то старательно там выискивали вилками.

– Ну, Ваську еще можно понять, – рассмеялся я, – но ты-то, Вано, от кого прячешься? Или у тебя с ним тоже были какие-то делишки? – И я многозначительно подмигнул своему товарищу.

Ему пришлась не по вкусу моя сальная шуточка.

– Отстань, Ник. Просто мне противно смотреть на таких ангелоподобных типов. Уж больно они чистенькие для того, чтобы это было правдой.

Вася неожиданно усмехнулась. Она уже смотрелась в крошечное зеркальце, припудривая свой остренький носик. Со вспухшими, покрасневшими глазами, под которыми от туши появились черные круги, она нравилась мне еще больше. И ревность слегка кольнула мое сердце. Этот парень выглядел лучше меня. К тому же, несмотря на то, что я нравился Васе, она еще принадлежала другому.

– Он меня не заметил? – спросила она, окончательно успокоившись.

Я отрицательно покачал головой.

– А где он сидит?

Я покорно описал его местонахождение.

– А с кем?

Я назвал имена двух известных киноактрис не первой свежести. Вася скривилась.

– Его всегда тянуло к женщинам постарше. Наверно, потому, что он был, есть и будет мальчишкой. Этакий вечный золотой юноша… А что он сейчас делает?

В общем, следующий час все продолжалось в том же духе. Вася задавала беспрерывные вопросы. А я, поскольку мне выпала честь сидеть лицом к этому парню, подробно отвечал. Короче, мне выделили роль шпиона и Васиной подружки одновременно. С этой ролью я неплохо справлялся. Впрочем, это было несложно. Стас (так звали Васиного сердцееда) в течение этого часа ничего выдающегося не совершил. Ни разу не проявил интереса к стареющим актрисам. Ни разу не зашумел. И ни разу, по-моему, вообще не раскрыл рта. Но его взгляд по-прежнему блуждал по залу в поисках кого-то. Но об этом я решил пока умолчать. Мне захотелось непременно узнать поближе этого пай-мальчика. И я поделился своим желанием с Васей. Она наотрез отказалась.

– Только не сегодня. Прошу. Только не сегодня. – И она посмотрела на меня такими влюбленными глазками, что я вообще наотрез отказался что-либо понять.

Трудно разгадать женщину. Особенно если она вначале чуть не падает в обморок при виде своего любовника, из-за которого, кстати, желает наложить на себя руки, а уже через час ее глаза горят страстным огнем, глядя на другого. И я, все еще ничего не понимая, на всякий случай ответил ей таким же влюбленным взглядом.

– Впрочем, это так странно, что он здесь оказался, – сказала Вася, когда огонь в ее глазах потух и она вспомнила, что по сценарию должна страдать по Стасу. – Зачем? Зачем ему это место? По-моему, он был так счастлив с этой теткой, из-за которой бросил меня. Хотя, если честно, я очень рада. Я бы сама с удовольствием пришила его. Но он опередил мое желание.

– Ты так жестока, Вася. Я и не подозревал.

Она вновь глянула на меня. Но уже иначе – ее глаза были холодны.

– То, что он сделал со мной… Это… Этому нет прощения, Ник.

– А я считаю, прощение есть всему, – вставил свое веское слово Вано, который до этого, казалось, не проявлял интереса ни к нам, ни к Стасу.

Вася нервно рассмеялась.

– А вот я так не считаю, Вано. И кто же из нас прав?

– Никто, – решил я высказать что-нибудь умное по этому поводу. – Ведь критериев истины не существует. Но, думаю, ни за любовь, ни за нелюбовь судить вообще нельзя. Потому что и то, и другое вне нас.

– Какой ты умный, Ник. – Вася обиженно надула щеки. – А я думала, ты станешь на мою сторону.

– Я всегда на твоей стороне, Васенька. – Я пожал ее холодную руку. – Даже если ты не права. Я имею дурную привычку – всегда защищать женщин. Я слишком хорошо воспитан.

– Я в этом смогу убедиться? – И вновь горящий взгляд. В ответ я только развел руками.

Как ни странно и вопреки всякой логике, Вася настояла на том, чтобы я ее в этот вечер проводил. И я, вначале решивший не связывать себя никакими чувствами, в этот раз не устоял. Мы вышли из «КОСА» пораньше. У самых дверей Вася не выдержала и украдкой от меня оглянулась. Я перехватил ее взгляд. Стас сидел в той же задумчивой позе, и только его светлые глаза были подвижны. И все время кого-то искали. Кого?

– Ну все, Васенька. – Я схватил ее за локоть и подтолкнул к двери. – У тебя еще будет время налюбоваться своим рыцарем сердца.

– Время? – Она невесело усмехнулась. – Как знать, сколько у каждого из нас времени… Особенно здесь.

Несмотря на то, что было довольно поздно и гуляние под луной становилось небезопасным, мы все-таки решили не брать такси. В конце концов, не все ли равно, когда умирать. Сегодня или через жалкий месяц? Хотя все-таки хотелось попозже. Может быть, мы еще не успели вдоволь насытиться креветками и янтарным вином? А может быть, нам просто хорошо было идти вот так. Взявшись за руки. В свете круглолицей луны. Под шорох падающих листьев. Под грустную мелодию моросящего дождя. Такое возможно только в семнадцать лет. Нам было далеко не семнадцать. Но умирать в любом случае не хотелось.

– Если бы мы состояли в клубе книголюбов, то могли бы поболтать о прочитанной книжке, – нарушила молчание Вася. – А если бы в клубе филателистов, я бы похвасталась новой ценной маркой.

– А если бы в клубе анонимных алкоголиков, – продолжил я за нее, – я бы рассказал, сколько не выпил за сегодняшний вечер бутылок джина.

– Но увы. – Вася нарочито громко вздохнула. – Теперь нам остается говорить только о смерти. Ты как, готов? Какую предпочитаешь? Повеситься, отравиться или броситься под автомобиль?

– Вообще-то… Вообще-то не совсем подходящее для этого разговора время. Вот если бы мы шли через кладбище… А так, подумаешь – кромешная тьма. Лампочки в фонарях разбиты. И кругом – ни души. – Я для убедительности оглянулся. Оказалось, что я не прав: чья-то тень проворно мелькнула за угол дома. Да уж. Чего только ночью не привидится.

– Ты что? – рассмеялась Вася. И ее хрипловатый смех разбил глухую тишину. – Испугался?

– Да нет. – Я пожал плечами. – Послушай, девочка. Мы пройдем с тобой вот так еще метров пять, и ты резко обернешься, чтобы успокоить меня, что я не страдаю галлюцинациями.

Васю это еще больше развеселило. Казалось, она ничего не боится. Но наверняка эта смелость была вызвана моим присутствием. Она чувствовала себя уверенно рядом со мной. И я решил ее не подвести. В нужный момент она резко обернулась, но уже не рассмеялась, как раньше, а вцепилась в мой локоть и зашептала:

– О Ник! За нами, по-моему, следят! А вдруг это красавица смерть уже ходит по нашим следам?

– Или кто-то ненавязчиво хочет ее к нам подтолкнуть…

– Нет! Что ты! В этом клубе никогда такого не случалось! Это факт! Исключительно – самоубийства! И ничего более. Иначе бы закон…

– Закон? – перебил я ее. – О справедливости и гуманности закона ты можешь спросить у нашего общего друга Вано. Он его отрабатывал семь лет.

– Перестань! Это неумно! Этот клуб давно бы прикрыли! Да и вообще! Кому может быть выгодна наша смерть? Какая польза от того, что мы погибнем? Да зачем мы им нужны?! Кто мы – дельцы? Банкиры? Президенты? Или ты – миллионер и оставил в пользу клуба свои миллионы?

Несмотря на то, что Вася говорила достаточно громко, мы все-таки услышали позади шорох листвы. И одновременно резко повернули головы – чья-то тень скользнула в густые заросли на обочине дороги, и ветки зашевелились. Это становилось уже не смешно.

– Да, она уверенно идет за нами по пятам, – испуганно шептала Вася.

– Почему она? – прошептал я в ответ. – Это вполне может быть и он.

– А ты заметил длинный шарф, заброшенный за плечо?

– Миллионы мужиков носят шарф, который они время от времени забрасывают за плечо. К примеру, твой воздыхатель.

Но Васе было не до воспоминаний.

– Ты тупо соображаешь, Ник, – вновь шепнула она, прижавшись ко мне так, что ее губы почти касались моего лица. И я бы покривил душой, сказав, что мне это было неприятно. – Мужик если и забрасывает шарф, то никогда не прикалывает его к воротнику.

– А ты что, заметила булавку? Или она была бриллиантовая и светилась в темноте?

– Мне не до шуток. Но в твоем уме я уже стала сомневаться. Неужели ты еще не понял? Человек с молниеносной скоростью бросился в гущу кустов. Если бы шарф не был закреплен, он бы так аккуратно не удержался на плече. Нет, это, определенно, женщина. – Вася упрямо тряхнула взлохмаченной головкой.

– Кто бы это ни был, в любом случае веселее взять такси. Или ты еще раз хочешь проверить свои детективные способности?

Нет, Вася уже ничего не хотела. И через некоторое время мы неслись на такси в нужном направлении. Кстати, по довольно счастливой случайности, поскольку в это время и в этом месте мы и не чаяли так быстро поймать машину. Забравшись в салон, мы сразу же успокоились. Все-таки иногда приятней ехать в пробензиненной, душной машине, чем гулять пешком, дыша озоном и любуясь природой. И мы даже подзабыли о загадочной тени с длинным шарфом, преследующей нас. И списали ее на кромешную ночь. На шум осенней листвы. И на хмель после выпитых бутылок вина. Вася задремала у меня на плече. И когда машина остановилась, я легонько потрепал ее по щеке. Но она не просыпалась.

– Жаль будить, – улыбнулся таксист.

– Да это и необязательно, – улыбнулся в ответ и я.

Я взял осторожно девушку на руки и вынес из машины. Она успела еще в клубе сообщить свой адрес. Я нес ее на руках по тяжелой лестнице на последний этаж. Вася была легкой, как перышко. И лишь у дверей она захлопала ресницами и спросила:

– Что? Где я?

– Тс-с-с. – Я слегка зажал ее рот ладонью. И, найдя ключ в кармане ее плаща, отворил двери. Вася опять уснула, и я подумал, что так крепко могут спать только дети. А еще люди с чистой совестью. И я, не включая света, уложил ее осторожно на тахту, сняв только верхнюю одежду. А сам улегся рядом. Хотя и не был ребенком. И моя совесть была не так уж чиста. Я тоже погрузился в крепкий сон.

Проснулся я от ее пристального взгляда. Она низко склонила свое остренькое личико над моей небритой физиономией. И дышала на меня зубной пастой, душистым мылом и дождливым ранним утром.

– Привет, Ник.

– Привет, – только и успел я ей сказать. Потому что она крепко, до боли, обняла меня. И так же крепко, до боли, поцеловала. И я, так и не успев толком проснуться, провалился вместе с ней в сладкий сон нашей любви…

Опомнились мы позднее, еще находясь в объятиях друг друга. Вот тогда я окончательно проснулся. И подумал, что не так уж плохо просыпаться именно так.

– Привет, Ник!

– Привет.

Мы замолчали. Скорее – от неловкости. Хотя были далеко не дети. Я попытался преодолеть неловкость шуткой:

– Жаль, что я не вор и не насильник.

– Почему?

– Такая была классная возможность сегодня ночью тебя ограбить и изнасиловать.

– Ну, во-первых, кое в чем ты преуспел утром. И утром же тебе ничто не мешает меня ограбить. Только, увы, нечего брать.

– Увы.

Мы рассмеялись. И еще теснее прижались друг к другу.

– Но ночью, Вася, поверь, гадости делать веселее.

– Не грусти, Ник. Зато я убедилась, что ты не лгал, когда говорил, что хорошо воспитан.

– Нет, Васенька. Я нагло, бесстыже тебе лгал. Просто я так крепко уснул, что на остальное у меня не хватило ни сил, ни желания. Но, поверь, если бы я слегка перебрал в клубе, ты бы смогла увидеть мое второе, истинное лицо.

– Твое второе лицо – это я, Ник.

Я грустно улыбнулся. И потрепал ее по розовой теплой щеке.

– Может быть. Может быть.

– Ник. – Вася прильнула ко мне. – Так не хочется умирать, Ник.

– Мы будем жить долго-долго, – уверенно ответил я. – И переживем всех благотворителей «КОСА». Ты мне веришь?

Она молчала. По всей видимости, не верила.

– Знаешь, мне кажется, если у чего-то есть начало, обязательно будет и конец.

– Необязательно. И, если дела в клубе обстоят именно так, как ты утверждаешь, если игра идет по всем правилам, нам нечего бояться.

– И все равно страшно.

– В таком случае, зачем ты позвала меня вчера к себе, зачем заманила? Ты ведь сама решила что-то изменить в жизни. Или есть совсем другая причина? Ты увидела его и решила заглушить свои страдания мною?

– Все не так, Ник. Когда я его увидела, это была просто боль. Больные воспоминания. Я уже любила тебя. И уже не хотела умирать. Тем более из-за него. И мое пребывание в клубе стало бессмысленным. Когда я его не видела, я жила прошлой обидой. И считала, что это честно – уйти из жизни по его вине, из-за того, что ему удалось разрушить, уничтожить мой мир. Но вчера… Он мне показался таким мелким, расплывчатым, смазливым. По сравнению с тобой. Таким мерзким чистюлей, играющим в лорда Байрона. Какой он, к черту, Байрон?! Скорее – Пьеро. В общем, я поняла, что нам с тобой есть для чего жить. Я не права?

В ответ я погладил ее пепельные густые волосы. Прикоснулся губами к пересохшим губам. Это было красноречивей всех слов. Нам было для чего жить.

Она проводила меня до порога, смотрела влюбленными глазами в мои влюбленные глаза.

– Ник, я так рада. Нам незачем больше туда идти. Правда? Мы сами спаслись и спасли друг друга. А все эти игры со смертью – просто чушь. Правда? Мы теперь можем встретиться в другом месте. Там мы будем танцевать и петь дифирамбы жизни.

– Вася… – Я пожал ее руку. – Как бы тебе объяснить? Я ловлю себя на мысли, что в «КОСА» меня завлекла не жажда смерти. Хотя, не спорю, вначале это было. Но теперь… Это, скорее, жажда правды. Я хочу понять. Слишком уж все там чисто, щедро, чтобы быть правдой. Я пойду туда, Вася. Не обижайся. К тому же я вчера по глупости не доел порцию прекрасных кальмаров в лимонном желе. А ты… Тебе туда лучше не совать носа. Поняла?

– Только ли в поисках правды причина, Ник? – Вася пристально на меня посмотрела. – Может быть, есть что-то другое? Тебя ведь тянет туда. Правда? Это как наркотик. Тебе хочется быть там. Слышать все, что говорят о смерти. Да? Ответь, Ник!

– Я слишком силен, чтобы поддаваться таким странным наклонностям. Перестань, Вася. И я тебе приказываю не показываться там. Поняла? Я позвоню.

И, не дожидаясь ответа, я быстренько выскользнул за дверь. И уже на улице, оглянувшись и задрав голову, весело помахал Васе рукой.

Домой я возвращался, что называется, согнув спину и понурив голову. В общем, с меня можно было писать картину «Возвращение блудного сына». Хотя об истинном возвращении можно было еще поспорить, потому что мысленно я был еще рядом с Васей. Но в то же время мне действительно было стыдно перед Оксаной. Она не заслужила такого. И хотя раньше я не раз возвращался по утрам, сегодня мне было особенно не по себе, потому что в воздухе запахло любовью и умная, проницательная Оксана могла это уловить. Тем более раньше я фактически не лгал ей. Мои связи не стоили того.

Но сегодня я вдруг понял, что не смогу проронить ни единого слова о Василисе. Мучения совести обострялись еще по той причине, что еще совсем недавно я гордился собой. Гордился, что запросто смогу устоять перед соблазнительным ликом любви, что смогу честно смотреть в глаза жене. Несмотря на то, что в последнее время я пропадал ночами, но ни разу не упомянул ей о «КОСА», она каким-то чутьем угадывала, что я занят чем угодно, только не любовью. Оксана была предельно спокойна. Но сегодня… Сегодня я мог положиться только на свой актерский талант, который давным-давно растратил.

– Привет, Оксана. – Я бодро улыбнулся. По-моему, слишком бодро.

– Ник… – В ее глазах промелькнула тревога. – Ник, я действительно волновалась. Куда только я не звонила. Но…

– Ну, Оксана. Я же тебе говорил, что теперь занят одним важным делом. И не стоит меня разыскивать. Когда-нибудь я сам тебе все объясню. – Я старательно успокаивал ее. И перестарался.

– И все равно… – Она улыбнулась. И обхватила мою шею руками. – Все равно, я так рада тебя видеть, Ник. Я без тебя пропаду.

Это было выше моих сил. Ни одного шанса на разрыв отношений. Боже, Оксана! Что ты с собой делаешь! И что ты делаешь со мной! Ты же лучшая из лучших. Ты не можешь пропасть без такого ничтожного типа, как я. Но вслух я сказать этого не мог. Она смотрела на меня жалобными, полными слез глазами. И я искренне прижал ее к себе.

– Ну, успокойся. Успокойся. Все будет хорошо, – от чистого сердца сказал я. Но она мне не поверила.

Оксана засуетилась. Стала собирать сумочку. Накинула плащ. Перебросила длинный шарф через плечо и аккуратно приколола его булавкой. И только тут я вспомнил. И нахмурился. И призрак прошлой ночи мне показался гораздо реальнее.

– Что-нибудь не так, Ник? Прости, но я опаздываю в поликлинику. Ты, конечно, голоден. Боже, как я сразу…

Я перебил ее на полуслове:

– Я раньше не замечал, что ты шарф прикалываешь булавкой.

– Я в этом не оригинальна. Все женщины так делают.

– А мужчины? – невпопад ляпнул я.

– Мужчины? – Она рассмеялась. И пожала плечами. – Не знаю. Если честно, такие мужчины наводят на подозрения. По-моему, это не по-мужски.

Она торопливо поцеловала меня.

– До вечера, Ник.

– До вечера, – задумчиво протянул я.

Неужели Васька оказалась права? Неужели за нами следила женщина? Но этот факт я все же решил перепроверить. Путем социологического наблюдения.

Этим вечером я раньше всех явился в «КОСА» и околачивался в зеркальном холле. И таращился на всех, как баран. Больше всего в деталях осеннего туалета меня интересовали шарфы. И что самое смешное, на что я раньше не обращал внимания, – это факт, что все на свете представители творческих тусовок носят осенью шарфы. Они разного цвета. Но все без исключения длинные. И переброшенные через плечо. На собственном опыте я убедился, что Вася права. Абсолютно все женщины прикалывают их булавками, чего нельзя сказать о мужиках. У меня уже рябило в глазах от многоцветья этих тряпок. И я понял, что дурак тот, кто утверждает, что мужчина и женщина отличаются по физиологическим признакам. Нет! Сегодня я сделал величайшее открытие! Представительниц прекрасного пола отличает исключительно умение носить шарф.

В общем, я порядком устал, наблюдая за этой публикой. К тому же стоять идиотом и пялиться на вошедших здесь было не принято. Не каждому охота демонстрировать свое членство в «КОСА». Недаром в зале всегда царил полумрак и лица узнавались с трудом: каждый желал остаться в тени.

Поэтому со мной неохотно здоровались. И, пряча глаза, старались как можно быстрее прошмыгнуть мимо моей откровенно любопытной физиономии. Вот юркнул Староверский, в прошлом известный певец. Он старательно прикрылся от меня широкополой шляпой. Но бесполезно. Я нарочито вежливо ему поклонился чуть ли не до пола. Помню, когда-то он с примитивным голосишком и смазливой внешностью выплыл на гребне эстрадной волны. Не без помощи интрижки с известной певичкой. Но, по всей видимости, скоро ей чем-то не угодил, раз очутился в «КОСА». Переоценил, бедняга, свой талант и свою внешность.

Прикрываясь вуалью, проплыла павой в прошлом известная актрисочка, внешность которой позволяла разве что стоять у прилавка. Но поскольку она была из серии «детей великих отцов», ей доставались пылкие роли великосветских красавиц.

Ха, неужели и Красновский посещает столь печальные заведения? И неужели тоже меня «не заметит»? Ну, конечно! Как бы он ни мечтал скрыться, сила профессиональной привычки оказалась гораздо сильнее, и он широко улыбнулся мне, обнажив ряд ровных белых искусственных зубов. Когда-то за его исключительно очаровательную улыбку этот красавчик был признан секс-символом нашей бедной страны. Плюс – супергероем за то, что с помощью каскадеров отважно побеждал негодяев. Впрочем, насколько мне известно, про секс-символ и супергеройство он придумал сам. Сам в это поверил. И заставил поверить очаровательных зрительниц с мерой интеллекта «90х60х90». А окончательно их покорило умение Красновского говорить с легким иностранным акцентом, хотя ни одного иностранного языка он так и не осилил. Несчастна страна, у которой такие секс-символы, такие супергерои и преклонение перед такой «очаровательной» улыбочкой со вставными зубами.

В общем, единственные, кто пожелал не только заметить меня, но даже поговорить, – это два журналиста.

В былые, более счастливые времена я имел честь давать им интервью и более-менее их знал. И был уверен, что уж им-то помирать, точно, незачем. К тому же я был твердо убежден, что они собирались жить вечно на этой земле и наверняка проникли в «КОСА» с единственной целью – унюхать жареное. И, когда придет время (а оно обязательно придет), выложить все на страницах самых пикантных газет.

– О Ник! – наперебой заорали они, радостно хватая меня за руки.

Но я этой радости с ними не разделил. К тому же я отлично помнил наши прошлые встречи. Один из них, кажется, Залесский или Заславский, обожал вопросики типа: «А с кем вы провели ночь?» Причем сам же и отвечал, но уже на страницах бульварной прессы, во время беседы так и не дав раскрыть рта собеседнику. А если тот умудрялся вставить парочку слов, то Залесский-Заславский сильно обижался.

Второй из них, кажется, Богемский, с внешностью круглолицего чиновника, действовал примерно теми же методами, хотя считался самым умным в журналистских кругах. И его вопросы были покруче, к примеру: «Ваше экзистенциальное развитие не позволяет деформации аспектов в выражении вашей реминисцентной логики?» Но в этом случае уже собеседник был не в состоянии что-либо ответить. Поэтому Богемский с успехом, длинно и тягуче отвечал за него.

Одним словом, меня не прельщала беседа с этими типами. Я кое-как умудрился от них ускользнуть и, спрятавшись за мраморной колонной, довольный, потирал руки. Времечко прошло не зря. И я успешно перемыл кости всем присутствующим потенциальным смертникам. Я в некотором роде почувствовал себя умным Чацким, попавшим с корабля на бал. И мне стало грустно, что я не умею писать. Иначе я повторил бы подвиг великого Грибоедова и непременно написал бы «Горе от ума». Вот тогда бы, уж точно, моя жизнь не была бы прожита зря.

Пока я занимался самоанализом, в дверях появился Стас. И мне предоставилась прекрасная возможность познакомиться с этим начинающим Байроном. Он стоял у входной двери. Бледноватое лицо. Плавные жесты выражали отрешенность и безучастность. И, как всегда, только небесно-голубые глаза были на удивление подвижны и вновь кого-то искали. Наконец его взгляд ненадолго остановился на мне и, не проявив интереса к моей заурядной персоне, проскользнул дальше. Жаль, что он не понял по моему выражению, что я потенциальный Грибоедов.

Впрочем, Стас не заинтересовался никем из присутствующих и принялся медленно снимать шляпу, пальто, шарф. И тут я заметил, что он аккуратно вытащил булавочку, приколотую к воротнику, и положил в блестящее портмоне. М-да. Оказывается, существуют на свете парни, предпочитающие именно таким способом носить шарф. В Васиной безукоризненной версии появились белые пятна. Наконец я решился и подошел к этому благородному, утонченному красавчику.

– Вы новичок? – как можно обаятельнее улыбнулся я ему.

Но он в ответ хихикать не собирался – ни один мускул не дрогнул на его бледном лице, и его глаза смотрели сквозь меня. Ответил он машинально:

– Новичок? Да, пожалуй.

– Когда-то, лет пять назад, я имел честь видеть вас на международном конкурсе бальных танцев «Осенний букет». Так, кажется, он назывался.

– В Вене… – вновь машинально протянул он, даже не глядя на меня.

– Именно! – обрадовался я, хотя Вены я не видел даже во сне. Да и бальные танцы, пожалуй, меня меньше всего интересовали. Вот футбол – это да! Правда, одна маленькая танцовщица… Но я тут же себя перебил и вновь стал изощряться, насколько умел: – Вы там блестяще выступили! Я преклоняюсь перед вашим талантом! Сколько легкости, грации! Сколько мастерства и духовности!

Наконец он, кажется, обратил внимание на мой бредовый поток слов. Недаром я все-таки общался с Богемским.

– Конкурс? – Он вопросительно взметнул угольные брови, так удачно гармонирующие с его бледным цветом лица и голубыми-голубыми глазами. – Ах, да. Это было так давно. Но, думаю, успех я имел потому, что моей партнершей оказалась прекрасная танцовщица, – равнодушно упомянул он о Васе. Воспоминания его не тронули никоим образом – он машинально поклонился, как на арене, и, не проронив ни слова, направился в зал. Плавной, грациозной походкой. Чуть приподняв голову вверх.

Что ж, мне в зеркальном холле тоже уж больше нечего было делать. Не любоваться же в зеркало своей потрепанной физиономией. И я в отместку Стасу (хотя тому на меня было глубоко плевать) вприпрыжку поскакал в зал. Размахивая руками. И абсолютно тупо улыбаясь.

– А почему Вася задерживается? – спросил Вано вместо приветствия. – Вы, кажется, вчера вместе смылись?

– Полагаю, милый Вано, она сегодня не придет. И вообще больше не придет.

– Уж не пришил ли ты ее? – Вано сделал страшные глаза.

– Увы! Хотя таких возможностей был миллион.

– Ну и на том спасибо, – улыбнулся беззубым ртом Вано.

– Кстати, Вано, я сегодня сделал гениальное открытие. Ты никогда не станешь секс-символом нашей бедной страны. Во всем виновата улыбка. И, ко всему прочему, ты – уникум в этом кругу Мельпомены. Ты единственный из них не забрасываешь шарф на плечо, а носишь его исключительно под пальто. Крест-накрест. Как добропорядочный служащий. Ты в прошлом, случайно, не чиновник?

На секунду, как мне показалось, его глаза выразили замешательство, но тут же вновь обрели природную мягкость.

– Что ты, Ник, – усмехнулся Вано, – видимо, в своем уголовном прошлом я разучился правильно носить шарф. Там они, знаешь ли, в дефиците.

За милой светской беседой мы не заметили, как к нам подбежала Вася. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся. Она с шумом бухнулась в атласное кресло и тряхнула короткими волосами, в которых путались капельки дождя.

– Васька? – подскочил я на месте. – А ты что тут делаешь?

Она перевела дух.

– Фу, странный вопрос, Ник. Ты что, считал, я покинула этот мир? Насколько мне известно, из этого клуба уходят только на тот свет. Нет уж, уволь. Мне пока и здесь неплохо. К тому же я сильно проголодалась. – И, не дожидаясь ответа, она набросилась на еду, жадно запивая ее вином. С полным ртом она бросала невразумительные фразы: – Ну и вино! Его пьешь, как воду. И никогда не пьянеешь. Только легкое головокружение. И прекрасное, умиротворенное настроение. Я не стану алкоголичкой, случайно?

– М-да, любопытное свойство вина, – неопределенно протянул Вано. – Я такого раньше не встречал на своем жизненном пути.

А я, выработавший за последний час привычку смотреть исключительно на одну деталь туалета, присвистнул:

– Васенька! Какой чудный у тебя шарфик! Почему ты прикалываешь его детским значком, а не булавкой?

Она ничего не поняла и, продолжая жевать, промычала что-то типа: «У тебя что, не все дома?»

– Ты кушай, кушай спокойно. Я с чистой совестью могу исключить тебя из числа подозреваемых. Потому что не верю, что твоя тень вчера могла отделиться от тебя и следить за нами.

Она наконец дожевала, радостно вздохнула и рассмеялась.

– А я совсем и забыла про эту чушь!

Вано нахмурился.

– За вами вчера следили?

Вася махнула рукой.

– И за тобой бы следили, Вано, если бы ты шел темной улицей, без единого светящегося фонаря да после нескольких выпитых бутылочек этого прелестного винца.

– И все же, Васенька, – вставил я, – все же одну любопытную деталь я заметил. Как бы провел социологическое расследование. Почти все женщины действительно прикалывают шарф к воротничку.

– С сегодняшнего дня я буду единственной женщиной, которая этого не делает. – И она сорвала значок с шарфа, приколотого к пушистому свитеру, бросила его в налитый до краев бокал. И значок заискрился янтарным цветом.

– Красивый жест, Вася. Твой бывший дружок на это вряд ли способен. Он предпочитает аккуратность во всем.

– Ты о чем? – нахмурилась девушка.

– Стас, как ни странно, подобно женщинам, прикалывает шарф булавкой. И это наводит на некоторые подозрения.

– Фу, – выдохнула Вася, – я не хотела говорить тебе, но это единственный на свете парень, который так делает. И при этом остается парнем.

– В последнее утверждение я безоговорочно верю. Иначе что бы ты с ним так долго делала?

– Перестань, Ник, – не ответила на мою шутку Вася. Ее

лицо мгновенно преобразилось: стало серьезным и чуть-чуть печальным. Вновь легкая ревность кольнула мое сердечко. И я сразу же решил перевести разговор на другое.

– Кстати, о друзьях. Проводя одно социологическое исследование, я пришел к другой закономерности, утвердившейся в наших кругах, – плохо подражая своему приятелю Богемскому, выдал я.

Васины глазки вспыхнули любопытством. А Вано даже перестал пить и почесал свой квадратный подбородок.

– Дело в том, – продолжал я с пафосом, – что на нашей элитарной тусовке вы не встретите Кать, Свет, Галь, Наташ. Эти имена слишком просты для искусства. И дурак тот, кто сказал, что все гениальное – просто. В нашем прекрасном, умном богемном круге царят иные имена. А именно – все прекрасные и, не боюсь повториться, умные представители мужского и женского пола называются не иначе, как Алевтины, Анжелики, Кассандры, Артуры, Богданы и непременно – Стасы! Впрочем, я могу продолжать бесконечно. Да и фамилии отличаются не меньшей изысканностью. И я прихожу к выводу, до чего же высокоинтеллектуально наше искусство. Ведь творчеством, ну, посудите сами, невозможно, нелепо и просто глупо заниматься с какими-то элементарными именами – Андрей или Лида. Гораздо лучше работается, когда тебя величают Андроном или Ладой. Разве не так? Чувствуется весомость. Плюс к этому – легкий иностранный акцент… Все! Человек нашего круга! Знаете, нас за рубежом, наверно, очень уважают. Мы так умеем ценить собственное достоинство!

– Чего ты так разошелся, Ник?! – перебила мои умные рассуждения Вася. – Ты-то чем лучше? Ты же не Никита. Ты-

– Ник! Даже наш бедный Вано, хотя и дали ему кликуху в зоне. Он же не Ванька! Он Ва-но! А? Звучит?

– Ты, Васенька, не намного от нас отошла, – ухмыльнулся беззубым ртом наш товарищ Вано. – Хотя и русское вроде имечко. Все равно редкое.

– М-да, – недовольный Васиными подколками, протянул я. И тут же себя успокоил: – Ну, во всяком случае, мы не выдумывали себе эти дурацкие имена и фамилии. Да и без иностранного акцента пока обходимся.

– Вот поэтому, дурачок, и занимаем не самые почетные места в зале, – добавила Вася. – Гений сказал, что все гениальное – просто. Но негении это всю жизнь оспаривают.

– Ладно, по отдельности это еще можно перенести, – не сдавался я. – Но когда за одним столиком собираются Корнелия, Аделаида и Сюзанна, от этого можно просто чокнуться!

– Или Ник, Василиса и Вано, – вновь съязвила в мой адрес Вася.

– А тебя вообще здесь не должно быть в наличии. – И я ей почти сурово погрозил пальцем. – Неужели так невтерпеж было меня увидеть?

– Да уж! В твоей неотразимости я не сомневаюсь. Но, кстати, не только на тебя потянуло.

– На кого-то еще? – нахмурился я.

– Ни на кого! А на что! Серьезно, Ник. Меня, правда, какая-то сила притянула сюда. Ты ведь знаешь, я честно решила завязать с этим благотворительным заведением. Но к вечеру… Помнишь, я говорила… Как наркотик. Не могла удержаться. И причем хотелось не просто увидеть вас с Вано и поболтать по привычке. Захотелось посмотреть спектакль… Утром я очень хотела жить. Но к вечеру меня вновь помимо моей воли разожгло любопытство. Захотелось побольше узнать о смерти. Вновь почувствовать ее. Вновь…

– Перестань, Вася! – оборвал я ее монолог. – Мне это не нравится.

– Мне тоже. Но, согласись, Ник, ты испытываешь похожие ощущения, – неожиданно поддержал девушку Вано. – И я тоже. Довольно странная штука происходит, не правда ли?

– Интересно, твой бывший ухажер испытывает то же самое? Или его притягивают сюда совсем иные цели? – не выдержал я, обращаясь к Васе.

Ее глазки зажглись любопытством.

– Он здесь? – спросила она.

– Угу, – как можно безразличнее промычал я, взглянув на столик Стаса. – Он сейчас пребывает в окружении Стеллы Кремлевской и Аделаиды Венедиктовой. Но словоохотливым его не назовешь, к сожалению. И любезным тоже. А дамочки от него просто балдеют.

Вася скептически усмехнулась.

– Когда надо, Ник, он бывает чересчур словоохотлив. И чересчур любезен. Особенно если нужно заарканить очередную дурочку. Вообще-то он предпочитает дамочек со связями.

– Я, по всей видимости, не произвел впечатления дурочки. Или дамочки со связями. Вот он и не клюнул на мое желание познакомиться.

– А что он сейчас делает? – Вася пропустила мимо ушей мои слова – ее внимание было сосредоточено исключительно на Стасе.

Я не выдержал.

– Может быть, тебе описать, во что он одет! – закричал я, стукнув кулаком по столу так, что обратил на себя внимание соседей. – Или рассказать, что он в данный момент прожевывает? Сейчас! Все изложу на блюдечке! Вот только жаль, миленькая, не смогу сказать, какую думу думает этот придурок! Я, к сожалению, не телепат!

Не на шутку рассердившись, я демонстративно отвернулся от Васи, всем видом давая понять, что мне с такими легкомысленными девицами разговаривать не о чем. Но через минуту я вздрогнул от ее нежного прикосновения.

– Извини, Ник. Я не знаю, поверь, не знаю, что на меня нашло. Я просто так ляпнула.

– Еще раз ляпнешь – и, клянусь честью, я его пристрелю!

– Фу, какие страсти бушуют за нашим благовоспитанным столиком, – остановил нас Вано. – Кстати, Ник, если хочешь его пристрелить, он к твоим услугам. Но секундантом я быть не желаю. Хватит мне и одного срока. – И Вано, подмигнув нам, неожиданно поднялся и смылся в холл.

И тогда я увидел Стаса. Своей грациозной походкой танцора он направлялся прямо к нам. Его сопровождал управляющий Толмачевский. А Вася машинально закрыла лицо руками, словно так пыталась спрятаться от своей прошлой несчастной любви. Но Стас смотрел мимо нас. И поначалу даже не узнал Васю.

– Друзья, позвольте вас познакомить с этим прекрасным, умным, талантливым человеком. Виртуозом своего дела, – как всегда, высокопарно начал свою речь Толмачевский, пощипывая тоненькие черные усики.

– Стас, – поклонился бывший дружок Васи. И его взгляд рассеянно пробежал по нашему дуэту и, лишь остановившись на Васе, заметно оживился. Даже одна его черная густая бровь взметнулась вверх. Но на этом изящном полете брови все и закончилось. Ни один мускул больше не дрогнул на его лице. И хотя он вежливо попытался улыбнуться, это смахивало на улыбочку потенциального мертвеца. Да, тут все карты биты. Васю разлюбили окончательно и бесповоротно. Если вообще когда-либо любили. Бедная девочка. Разве стоило из-за какого-то смазливого идиота накладывать на себя руки? Да еще зная при этом, что он аккуратненько прикалывает свой мерзкий шарфик булавочкой.

– А ты что здесь делаешь, Василиса? – равнодушно, ради приличия удосужился он спросить Васю.

– Мужиков ловлю, – огрызнулась она. – Да побогаче. Чтобы перед смертью успел оставить мне завещание. А смерть здесь, ох, как не за горами, – радостно заключила она.

Но Стас никоим образом не отреагировал на ее эмоциональный ответ. Он равнодушно пожал плечами. И его взгляд вновь забегал поверх наших голов.

– Вы знакомы? – приторно улыбнулся Толмачевский, стрательно рассматривая золотой перстень на указательном пальце. – Что ж, это упрощает задачу.

– Какую задачу? – полюбопытствовал я.

– С удовольствием объяснюсь. – Наконец он перестал любоваться кольцом. И его раскосые глаза уже пристально разглядывали каждого из нас. – Дело в том, что в нашем клубе изначально существует обычай. Все члены «КОСА» обязаны хоть раз участвовать в театральном представлении. Уже прошло достаточно времени со дня вашего появления здесь. И теперь пришла ваша очередь показать на сцене все условности нашей бренной жизни. Постараться убедить зрителей, что жизнь не стоит слез. Что на свете существует нечто гораздо высшее, чем жизнь. Нечто гораздо более духовное и умиротворенное.

Управляющий не смог назвать вещи своими именами и прибегнуть в высокопарной лексике, которой он страдал, к далеко не высокопарному слову «смерть».

– Как я поняла, мы должны в скором времени удивить публику? – сморщила свой острый носик Василиса.

– Не удивить, а покорить, – поправил ее Толмачевский. – И не в скором времени, а не иначе, как завтра.

– Завтра? – Мы с Васей подскочили на месте.

– Зря вы так удивляетесь. Мы всем даем лишь сутки на подготовку. И это нормально. Тем более для таких талантливых личностей, как вы. К тому же, как вы сами понимаете, драматургия здесь не Бог весть какая. Да и акцент делается вовсе не на нее. Точнее, не на фабулу, а на внешние эффекты. На экспрессивную игру актеров. На музыкальное сопровождение. На костюмы и пластику. Мы вам даем только направление. А остальное – дело ваших рук. Вашего ума и таланта. Поверьте! Нет ничего лучше экспромта! Только он способен выявить суть и правду. И заставить поверить других.

Мне трудно было согласиться с Толмачевским. Но иного выхода у нас не было. Пришло время отдавать долг. Мы сами выбрали эту игру. И теперь обязаны следовать ее правилам.

Управляющий еще долго и нудно беседовал с нами. Каждому наметил роль. И удалился, только объяснив суть спектакля. Воцарилось неловкое молчание. Я мысленно ругал Вано за то, что тот испарился. Не иначе, как в холле разглядывает свою приятную физиономию в зеркалах. Вано мог бы вполне разрядить эту неприятную обстановочку.

– Ты же новичок в клубе, – наконец перебила гробовое молчание Вася, обратившись к Стасу. – Ты бы мог и подождать. К чему такая спешка? Насколько мне известно, очень многие уходили в мир иной после премьеры. Или ты туда так спешишь?

Стас растерялся. И я даже его пожалел. Он вообще производил впечатление рассеянного уставшего человека, которому было действительно все равно – жить или умереть.

– Спешу? – машинально переспросил он девушку. – Не знаю… Может быть… Хотя хотелось бы не так скоро. У меня есть еще кое-какой неразрешенный вопрос… Впрочем… Впрочем, вам это не интересно.

– Конечно, нет, – пожала плечами Василиса. Хотя сама явно сгорала от любопытства.

– А вот мне очень интересно, – прямо сказал я. – Вы ведь кого-то ищете. Правда, Стас?

– Откуда вам это известно? – Мне показалось, он встревожился. И впервые меня разглядел как следует. – Постойте! Мне ваше лицо очень знакомо!

– Здесь много знакомых лиц, – скромно ответил я. И не менее скромно добавил: – Я, позвольте представиться, в прошлом известный актер. Задоров. Ник Задоров.

– Задоров? – Его светлый голубой взгляд вновь рассеянно забегал по моему лицу. А сам Стас, казалось, что-то усиленно пытался припомнить. – Задоров… Да, может быть… Может… Но я плохо знаю отечественный кинематограф. Я долго был за границей. Конечно, ваша фамилия мне знакома. Но… Нет! Я уверен. Нет! Скажите, где я мог вас видеть?

– Лично я вижу вас впервые. Следовательно, мы с вами не были знакомы прежде.

Он нахмурился, уставившись в одну точку и низко опустив голову над столом. За своими воспоминаниями о моей скромной персоне он не заметил, как подошел Вано.

– Наконец-то! – радостно воскликнул я. – Где ты так долго блуждал, старик? Мне не терпелось сообщить тебе прекрасное известие. Завтра твою небритую физиономию и отсутствие передних зубов будут иметь честь лицезреть наши приятели по несчастью.

На мои вопли Стас резко поднял голову и взглянул на Вано. Их взгляды встретились. И, если честно, мне эта встреча не понравилась. Стас вздрогнул и побледнел. А обычно добрые глаза Вано в одну секунду стали жесткими и холодными. Конечно, можно предположить, что они с первого взгляда не понравились друг другу. Да и где уж тут понравиться?! Холеный чистюля Стас в стиле мечтателя Байрона никак не гармонировал с огромным лысым Вано в его излюбленной яркой, цветастой рубашке. И все же мне показалось, что дело не в сиюминутной личной антипатии. Мне показалось, что они были знакомы раньше. Хотя каждый из них сделал вид, что это не так.

– Вано, – прохрипел мой друг. И пристально посмотрел на Стаса.

Тот уже взял себя в руки и попытался улыбнуться.

– Вано? Любопытное имечко. Вы так не похожи на грузина.

– Думаю, тебе лучше молчать, на кого я похож! – рявкнул Вано. И демонстративно повернулся спиной к Стасу.

Мне их разговор пришелся не по вкусу. Но, в принципе, мне не было дела до их личных проблем. И я тут же, чтобы разрядить обстановку, принялся подробно рассказывать Вано о предстоящем спектакле.

– Да перестань ты, Ник, – пытался отказаться от этой затеи мой товарищ. – Какой из меня артист! Да зрители сразу же разбегутся, увидев мою рожу на сцене. Пусть этот красавчик играет сколько душе угодно. – Он кивнул на Стаса. – Тем более ему не впервой изображать из себя негодяя.

– Стас как раз будет играть благородного героя, – вставила свое слово Василиса. И незаметно в знак благодарности пожала руку Вано. Ей очень понравилось, что тот обозвал ее бывшего дружка негодяем.

Честно говоря, мне не очень-то нравилось, что в нашем творческом коллективе царят недоброжелательность и разлад. Я так работать не привык. А поскольку я был среди них единственным профессиональным артистом, то решил взять бразды правления в свои руки.

– Все! – строго отчеканил я. – Мне лично абсолютно все равно, за что вы все друг друга ненавидите или любите. Я знаю одно: к завтрашнему вечеру мы должны быть готовы выступать. Или вы хотите опозориться? И подвести наш великолепный клуб, в котором всегда царят покой и согласие?

– Угу, – не выдержал Вано, с недоверием воспринимая мою серьезность, – как в могиле.

– В отличие от могилы, – поправил я остроумного Вано, – здесь ты прекрасно можешь пожрать и выпить. Бесплатно. Должны же мы как-то отплатить за безвозмездную заботу о нас.

– Один уже отплатил, – усмехнулся Стас, глядя туманным взглядом в свой туманный пустой бокал.

– Ты о чем? – не понял я.

– Вы разве не слышали? Сегодня покончил жизнь самоубийством Матвей Староверов. Выбросился из окна. Впрочем, чему вы удивляетесь? Разве не за этим сюда идут? И разве вы лично не за этим здесь? – почти равнодушно добавил он, но по его грустному взгляду я все же понял, что ему далеко не все равно.

Конечно, Стас прав. И все же, глядя на смерть, изучая ее досконально, готовясь к ней, мы еще по-настоящему с ней не столкнулись. Я отлично помнил Староверова. Он когда-то был известным и очень даже неплохим диктором телевидения. Интеллигентный, не крикливый, талантливый. Я не знаю, по какой причине его уволили. Скорее – он не устраивал своей порядочностью. Скромностью. Тактичностью и правдой. Сегодня в почете было другое. Хихиканье, фамильярность и просто хамство. Плюс – обязательный легкий акцент. Так, видимо, кому-то представлялись раскованность и свобода по-американски. Что вполне компенсировало недостаток ума и вкуса. М-да, при господстве таких типажей на экране немудрено, что люди выбрасываются из окон.

В зале раньше обычного раздались удары колокола. Мы, вскочив с мест, задули свечи. И «КОСА» погрузилась в темноту, в которой я обостренней обычного почувствовал бессмысленность происходящего. Мои мрачные мысли перебил вспыхнувший прожектор. Он осветил огромный портрет ведущего, держащего в руке микрофон. Его глаза лукаво нам улыбались. Воцарилось гробовое молчание, после которого на сцену вышел Толмачевский, чтобы сообщить нам о гибели Староверова. Но его речь не была грустной. Напротив. Он ободряющим тоном уверял нас, что Матвей обрел истинное счастье. И гармонию, которую так долго искал, но не мог найти на этой земле. Его мучения завершились. И только теперь действительно началась его новая жизнь. Прийти к ней безболезненно и достойно помог не иначе, как наш клуб.

В конце своей речи управляющий призвал выпить по бокалу вина в память об усопшем и посмотреть спектакль, посвященный ему.

После выпитого (и не одного) бокала вина и после спектакля, изображавшего последние дни жизни покойного, всем стало гораздо легче. Нам была показана трагедия этого человека, не сумевшего приспособиться к сегодняшней жизни, пустой, лживой, хамской. И смерть, дохнувшая на нас горечью, вновь приобрела иной смысл. И мы вновь ее не боялись. И подсознательно чувствовали, что каждый из нас может бесстрашно последовать примеру Староверова. Но для этого каждому было отпущено свое, определенное время.

– Ну, что ж, – мрачно выдавил я, – поскольку мы еще живы, то обязаны сделать наш спектакль. И ночку придется нам сегодня не поспать. Ну-с. Начнем со сценариуса.

А сценариус, мягко говоря, не отличался ни совершенством, ни оригинальностью замысла. Нам пришлось много поработать над ним. Мы уединились в маленькой гримерной, где нам никто не мог помешать. Надо сказать, что, несмотря на разногласия личного характера, царящие в нашем квартете, в творческом плане у нас царило полное взаимопонимание. Забыв на время про все свои симпатии и антипатии, мы с удовольствием и поразительной энергией схватились за работу. К тому же каждый хотел отвлечься от мрачных мыслей в связи со смертью Матвея.

Я же вообще почувствовал себя на коне. Меня вновь увлекла моя профессия, от которой я когда-то устал и которую по собственной глупости бросил. Сегодня я вновь ощутил пьянящий вкус творчества. И с благодарностью бросился в бессонную ночь творческих поисков, с радостью наблюдая за одухотворенными лицами своих товарищей по искусству.

Сценарий был действительно слабенький. Но к утру мы придали ему нужную форму и приличное содержание. Мы успели даже несколько раз порепетировать, успели найти в клубе профессионалов, чтобы в спектакле нашем были на уровне музыкальность, пластика и художественность.

Когда ранним утром мы возвращались домой, дождь, ливший всю ночь, прекратился и в воздухе царила пьянящая осенняя свежесть. Солнце еще не взошло. Но уже ощущалось его появление. Мир просыпался, оживал, дышал на нас сентябрьской влагой и мокрой листвой. Мы не обращали внимания ни на лужи под ногами, ни на почерневшие ветки деревьев. Нам дышалось легко. Нас сегодня объединила работа, о которой мы все забыли в погоне за какими-то смутными желаниями, купаясь в море надуманных мук и страданий. И каждый из нас наверняка подумывал, что жизнь не так уж дурна. Особенно если в ней есть достойная цель, а рядом – верные товарищи. Я же вообще чувствовал себя полным идиотом. Мне давно следовало сниматься в кино или играть на сцене, а не торчать в этом подозрительном клубе с пошлым названием «КОСА».

– И все-таки мы сочинили спектакль о красоте смерти, хотя каждый думал о красоте жизни, – словно отвечая моим мыслям, сказала Вася.

– Мы просто играли по тем правилам, которые нам предложили изначально, – возразил я.

– А я думаю, не в правилах дело, – скептически заметил Вано. – Я поймал себя на мысли, что мне нравится изображать смерть красивой. Думаю, я в этом не одинок.

Мы промолчали. Мы были согласны. И только Стас, вглядываясь в утреннюю бесконечность, задумчиво ответил:

– Не знаю… Но я решил, что никогда добровольно не уйду из жизни. Никогда.

– Значит, в «КОСА» действительно творят чудеса. Помогают не только безболезненно покинуть наш мир, но и безболезненно вновь вернуться туда.

Стас остановился и, подняв с земли опавший лист, машинально стал крутить его.

– Не знаю, – вновь задумчиво протянул он. – «И осень нас заставит уйти из жизни, как потемневшую листву…» Я не помню, чьи это стихи. Но их часто цитировала моя мама. Она не любила осень. И осенью умерла. Как же я могу поверить в красоту смерти? Или в красоту сентября?

Мы молчали. Мы не знали, что сказать. Для беспредельной грусти трудно подыскать верные слова.

– Мне направо, – перебил наше молчание Стас. – Завтра я с вами увижусь в последний раз. У меня нет больше желания посещать этот клуб. И все же, – он обратился непосредственно ко мне, – где я все-таки мог вас видеть? Или ваш портрет…

– Это так важно? – Я пожал плечами.

– Может быть, может быть. Мы никогда не знаем, что важно, а что не очень, – неопределенно сказал он. И машинально протянул мне почерневший осенний лист. И я так же машинально его принял.

Стас, вяло кивнув нам на прощание, пошел прочь медленной походкой, так ни на кого и не глядя. Втянув голову в плечи. И прикуривая дрожащей рукой сигарету. И вновь неприятное предчувствие кольнуло меня. Мне стало искренне жаль этого растерянного, поникшего парня. И я долго смотрел вслед его стройной фигуре, вяло сжимая в своей ладони осенний листок.

– Жаль, что он покинет нас, так и не застрелившись, – по-черному сострила Вася. – А я уже представляла цветы на его свежей могиле.

На сей раз мне пришелся не по вкусу ее цинизм. И я хмуро промолчал.

– Ну что, до завтра, – зевнул во всю пасть Вано, позволив вдоволь налюбоваться его беззубым ртом. – Вернее, уже до вечера.

– И не забудьте явиться пораньше, – сухо сказал я. – Мы еще должны хотя бы разок все прогнать.

Мы разошлись в разные стороны. Не знаю почему, но настроение у меня испортилось. То ли ночь без сна, то ли унылое лицо Стаса не давали покоя, то ли дурные предчувствия преследовали меня. И я, так и не выбросив осеннего листка – подарка Стаса, поставил его в глиняную вазу. А строчка неизвестного стихотворения назойливо крутилась в моей голове:

«И осень нас заставит уйти из жизни, как потемневшую листву…»

Но уже вечером, отлично выспавшись, я пребывал в прекрасном настроении, списав утренние дурные предчувствия на очарование унылой поры. Я возбужденно бегал по квартире, распевая во всю глотку, начищая костюм, ботинки и тщательно бреясь. Да, давненько со мной такого не случалось. И Оксана, внимательно наблюдая за мной, была приятно удивлена.

– Ты, Ник, словно перед премьерой.

– Ты почти угадала, милая, если жизнь заново можно назвать премьерой.

– Вот как? – рассмеялась она. – А в этой жизни заново для меня будет местечко?

Кошечка скребнула по сердцу. Оксану, если честно, в своей новой жизни я представлял смутно. Вот Вася… И я постарался перевести разговор на другое:

– Оксана, ты не видела мой галстук? Помнишь, ты мне его подарила лет пять назад? Мода, безусловно, меняется, бежит вперед. Но я за ней не гонюсь!

– А я вообще предпочитаю старые вещи. – В светлых глазах Оксаны мелькнул азартный огонек.

– М-да? Что-то не замечал за тобой любви к антиквариату.

– Не к антиквариату, милый. А к старым привычкам, привязанностям, – уже из другой комнаты крикнула Оксана и, вернувшись, бросила мой галстук на журнальный столик.

Я уже собирался его взять, как мой взгляд упал на раскрытую вечернюю газету, на первой полосе которой красовалась веснушчатая физиономия Вовки Лядова. Вначале я, грешным делом, подумал, что это некролог. Но глубоко ошибся. Лядов умирать не собирался. Напротив. Он получил какую-то премию за какой-то фильм под актуальным названием «Дурачье». Название говорило само за себя. Но, поскольку на сегодняшний день от нашего кинематографа нечего было ждать, Лядов удачно вписался в кинопроцесс. Не знаю, кого он так гениально сыграл – дурака или умника (я склонялся к первому). Но премию он получил за высокохудожественное отображение действительности в роли главного героя. И Лядова в этой проникновенной статье называли уже не просто Владимиром. А почтительно – Вольдемаром. В общем, для полного счастья ему оставалось откорректировать фамилию. Не знаю почему, но статья меня взбесила. Слабо верилось в культурное возрождение. Если на экране появляются фильмы с такими названиями. И такими физиономиями.

Я со злостью отшвырнул газету – она упала на пол.

– О Боже, – выдохнула Оксана, поднимая ее, – я совсем забыла про эту чушь. Впрочем, Ники, я не думала, что тебя это так расстроит.

– Я печалюсь о нашей культуре, дорогая, – попытался отшутиться я.

– Да, – серьезно ответила Оксана. И нацепила на нос свои кругленькие очки, к помощи которых она все чаще стала прибегать в последнее время. И мельком взглянула на улыбающуюся самодовольную рожу Лядова. – И есть о чем печалиться, Ники, – как бы извиняясь, добавила она. – Я была на премьере этого идиотского фильма, Вова пригласил меня. Трудно было отказаться.

– Зачем ты извиняешься? – Я пожал плечами. – Ты вольна бывать где угодно. И с кем угодно. Тем более я не такой уж частый гость дома.

– Не частый, но желанный, – улыбнулась Оксана. – Я искренне жалею, что пошла туда.

– Неужели все так плохо?

– Все как всегда. Фильмик дешевенький. Как всегда – беспросветный мрак. Герои какие-то идиоты. К тому же слабенькие трюки, голые смазливые красотки, и в центре – Лядов с жалкими философскими потугами. Терпеть не могу этого типа. И как ты с ним только дружил?

– По молодости, милая. – Я нежно обнял Оксану за плечи. – Тогда все казались умными и образованными. Где это теперь? Но я очень счастлив, что в этом мире остались еще такие, как ты.

– И как ты, Ник. – Она прижалась ко мне.

И я вдруг подумал, что обладаю бесценным сокровищем. Особенно теперь, когда наша жизнь опутана лицемерием и жалким снобизмом. Чего еще мне, дураку, надо? И тут же я вспомнил о Васе. Еще мне нужна любовь…

Собрались мы в «КОСА» этим вечером, как договаривались, пораньше. Пока еще не заявился столичный бомонд. Вася по случаю премьеры надела длинное, до пят, крепдешиновое платьице в мелкий цветочек. А Вано сменил нейлоновую рубаху в красных розах на похожую, но с изображением цветущих васильков.

– Ты как весна, Вано, – не выдержал я. – Цветешь и пахнешь. – И тут же галантно поклонился Васе. – А вы, девушка, ну, просто нет слов…

– Жаль, – обиженно надула подкрашенные губки Василиса, – я обожаю красивые слова.

– Красивые слова мы побережем для сцены. Но почему нет Стаса? – нахмурился я. – Неужели юноша все еще пребывает в меланхолическом сне?

– Скорее, наш Пьеро пребывает у девицы, обожающей меланхолические сны, – съязвила Вася.

– Васенька, – погрозил я ей пальцем, – после спектакля разрешаю тебе подраться со Стасом. Или убить его. Но в данный момент прошу не трогать нашего самого красивого артиста.

Но особо долго я Стаса не защищал, поскольку спустя еще полчаса он так и не удосужился появиться – и я уже откровенно крыл его всеми существующими нецензурными словами.

– Ну что ж, – заключил я, когда поток ругательных слов иссяк, – придется репетировать без него. Но это ему дорого обойдется.

Мы кое-как провели генеральную репетицию, а затем принялись за художественное оформление спектакля. Много декораций нам не понадобилось. В театральных костюмах мы также не нуждались, отвергнув принятую в «КОСА» пышность оформления: как я уже упоминал, мы решили сделать акцент на содержании. Эмоциональности. Душевной экспрессии.

В работе я подзабыл о существовании Стаса. Но, когда клуб стал заполняться посетителями, я заволновался и стал поглядывать на часы.

Стас появился, когда я утратил всякую надежду на это. Он прибежал запыхавшись. Его взмокшие волосы торчали в разные стороны. Плащ был забрызган грязью, и ботинки оставляли грязные следы. Да, таким я не ожидал увидеть этого красавчика и чистюлю и уже было собрался раскрыть рот, чтобы высказать все, что я о нем думаю, но он опередил меня:

– Ник, отойдем на минутку. – И, не дожидаясь ответа, потащил меня в темный угол за сценой. – Ник, – захлебываясь, начал он, – Ник, я вспомнил, где тебя видел! Вернее, твое изображение…

– И по этому случаю ты срываешь спектакль?! – заорал я. – А может, ты в меня тайно влюблен?! И жертвуешь всем, лишь бы узнать обо мне побольше?!

– Успокойся, Ник. Все не так. В общем, не о тебе я хотел узнать. Все не так. Я давно подозревал, Ник! Я узнал такое! Это ужасно, Ник! Весь этот клуб… Это…

Его отрывистые вопли были перебиты ударами колокола, донесшимися из зала. Вот-вот должен был открыться занавес, и я с трудом утащил Стаса подальше от сцены.

– Все расскажешь потом, Стас. Нет времени. Ты, надеюсь, не забыл роль?

– Все в порядке, Ник. Но дай слово, что выслушаешь меня после спектакля.

– Честное благородное, – второпях бросил я, отчаянно пытаясь привести взлохмаченного приятеля в порядок.

Занавес открывался. В зале уже были погашены свечи. Вспыхнули огни рампы. Наше представление начиналось, и я молил Бога, чтобы оно прошло удачно. Этого требовала моя профессиональная честь.

На сцене мы разыгрывали незатейливую историю, воспетую еще Шекспиром. Это была история Ромео и Джульетты. Простенький сюжет о пылкой, самоотверженной любви молодых людей, перед которыми стал выбор: жизнь или смерть. Жизнь в не любви, в не радости, в не свободе. Жизнь поодиночке. И смерть, которая несет с собой и любовь, и радость, и свободу (во всяком случае, они верят в это), ибо они умирают вместе.

Мы намеренно представляли совершенно реалистически. Сюжет, по нашим планам, был максимально приближен к жизни, к земле, к людям. Мы не хотели запутывать историю, усложнять надуманной философией и нагружать тайным смыслом. Здесь правда должна быть просто правдой. А ложь – ложью. Любовь – только любовью. А ненависть – ненавистью.

Не знаю, аплодировал ли бы нам Шекспир, но театральные критики, несомненно, съели бы нас, обвинив в примитивизме и бездарности. Но нам на них было глубоко плевать, поскольку им не предоставится возможности поиздеваться над нашим спектаклем: он появится и умрет в стенах этого клуба. А жить будет всего один день.

На театральных подмостках вовсю бушевали страсти, в центре которых были Вася (Джульетта) и Стас (Ромео). Они великолепно подходили на эти роли. Почти дети. Столько наивности! Столько веры в добро и счастье! Я внимательно следил за их игрой, и у меня невольно щемило сердце: они словно бы играли в свое прошлое, словно пытались искренне воссоздать картину их ушедшей любви. И диалоги придумывались почти экспромтом. А возможно, они их и не придумывали, просто повторяли прошлое. И Васины щечки горели румянцем, и я мог поклясться чем угодно, что в эти мгновения она начисто забыла про меня. Стас, который разлюбил Васю окончательно, вдруг сегодня, в этот вечер, на этой сцене, вспомнил абсолютно все. Он вновь любил.

Они шли по уже испытанному кругу, мысленно задавая себе вопрос: почему все случилось именно так, если им было так хорошо вместе? Их глаза горели огнем и страстью. И это была отнюдь не игра, они снова любили. И зажигали этой любовью зрителей. И заставляли верить, что на свете существует любовь. Мне становилось больно от этого, хотя я прекрасно понимал, что прошлое невозможно вычеркнуть из памяти. Рано или поздно оно настигает каждого. Я не представлял, как они будут смотреть друг другу в глаза после спектакля, ведь рано или поздно рассеется иллюзия театральной рампы. Рано или поздно они вновь будут стоять на земле и думать: «Боже, что это было?» Мне было немного жаль их, потому что я отлично усвоил, что прошлое можно лишь воспроизвести – вернуть его невозможно…

Нам с Вано в этой пьесе были отведены роли злодеев. Я приложил все умение, чтобы сыграть профессионально. Холодный взгляд черных глаз. Презрительная ухмылка. Равнодушные жесты. Вано же абсолютно ничего не смыслил в актерской игре, и у меня возникло беспокойство, что он провалит спектакль. Но я ошибся. Я понял, что отсутствие лицедейства можно прекрасно заменить внешними данными. Вано и впрямь никого не изображал, но беззубый рот, лысый череп и татуировка на волосатой руке говорили сами за себя.

Ставку мы сделали на эпилог, где были обязаны – по законам «КОСА» – изобразить смерть красивой. Но мы не собирались показывать саму красавицу смерть. Мы решили и героям, и зрителям не предоставлять права выбора. Мы просто загоняли их в угол, говоря о том, что и в самых безвыходных ситуациях есть выход. Он единственный, но он есть. И это не что иное, как смерть. Она может уничтожить тело. Но убить душу, убить любовь – никогда. Для наших героев в жизни главным была любовь и смерть – по сравнению с ней – выглядела всего лишь эпизодом. Впрочем, как и сама жизнь. Ни жизни. Ни смерти. Только любовь. Да здравствует любовь!

Мы подошли к эпилогу. Вася-Джульетта в крепдешиновом платьице, усыпанном мелким цветочком, в самом центре сцены. В глазах – столько боли и столько любви! Любви к Стасу-Ромео, стоящему напротив нее. Он бледен. Небесно-голубой взгляд, уже нездешний. Он пронизан тоской и неизбежностью. И еще верой. В победу любви. На заднем плане мы с Вано – два злодея, сумевшие загнать в тупик героев, но не сумевшие загнать в тупик любовь.

Вася тоненькими дрожащими руками протягивает чашечку с ядом.

– Выпей, любимый, – еле слышно произносит она, – выпей. Только так мы победим зло. Только так обретем покой и счастье.

Он берет из ее рук чашечку. И пьет медленными глотками. Его губы шепчут в ответ:

– Я не прощаюсь с тобой, любимая. Я не прощаюсь…

И он медленно опускается на пол. Вдруг я читаю ужас в его глазах. Черт побери! Стас испортил всю сцену! Он перечеркнул весь спектакль! Идиот! Не ужас, а счастье! Счастье должно быть написано на его мертвенно-бледном лице! И я за спиной Вано отчаянно жестикулирую, объясняю Стасу, что еще не поздно переиграть. Но этот упрямец неумолим. Он тяжело дышит. И что-то шепчет пересохшими губами. Но я не слышу его слов. Он морщится, словно от невыносимой боли. Стонет и издает громкий вздох. И на его бледном лице по-прежнему написан ужас.

Мои кулаки сжимаются от негодования. Да уж! Красавица смерть с лицом, полным ужаса. Этот эпизод не входил в планы. И вряд ли может понравиться владельцам «КОСА». Наверняка этот холеный красавчик сделал все назло мне. Он вновь полюбил Васю. И решил отомстить за мою любовь к ней.

А Вася! Черт побери! Она с ним в сговоре! Почему она не пьет из этой чашечки? И в ее глазах застыл нескрываемый страх!

– Ну же, Васенька, – ласково шепчу я, – пей же! Вася! Ты должна выпить! Слышишь! И упасть замертво рядом со своим любимым Пьеро!

– Выпить… – машинально повторяет она. – Нет! Я не хочу! Не хочу!

В зале послышался шум, выкрики, кто-то даже умудрился свистнуть. Но мне уже плевать на зрителей. Я хватаю Васю за руку. И с перекошенным от злости лицом шепчу:

– Ты с ума сошла, негодница! Ты хочешь провалить наш спектакль! Ты… Ты…

Она медленно поворачивается ко мне. Ее глаза полны ужаса. Губы дрожат. Нет, это не похоже на игру.

– Ник, он мертв, Ник… О Боже, он мертв…

Я несколько секунд стою неподвижно. С абсолютно тупым выражением на лице. Я пытаюсь осмыслить сказанное. И мне это плохо удается.

– Ник, ты слышишь меня, Ник… Он мертв…

Мертв… Занавес закрывается. Ромео мертв. Разве он не должен был умереть? Ведь так было написано в моей пьесе. Впрочем, про это написал еще кто-то задолго до меня. Кажется, Шекспир. Он мертв…

Наш спектакль закончен, и его продолжение уже идет вне сцены, совсем не напоминая игру. «Скорая помощь», милиция. Толпа завсегдатаев клуба, подавленных происшедшим.

Стаса тащили на носилках два санитара. С тупым равнодушием на лицах. По-моему, им этот ажиотаж даже нравился. Появилась возможность себя показать. Впрочем, это особенности их профессии. Равнодушие, привычка и мимолетная радость оказаться в центре внимания.

Уголки простыни, которой был прикрыт Стас, все время загибались. И я невольно смотрел и смотрел на это неподвижное бескровное лицо, на котором по-прежнему – теперь уже навечно – застыл ужас. Теперь он не напоминал лорда Байрона. Он как никогда был похож на несчастного Пьеро, отыгравшего свою роль до конца и погибшего в финале. Мне до слез было жаль этого мальчишку. И я испытывал вину перед ним, как, наверно, каждый, кто хоть раз сталкивался с ним. Я вспомнил, что при первой встрече заметил на его лице печать неизбежного конца. Но разве я мог своими смутными предчувствиями предотвратить эту смерть? Впрочем… Боже, каким же я был идиотом! Стас перед спектаклем пытался что-то сказать, объяснить что-то важное. Он доверял мне! А я не оправдал этого доверия. Может быть, кто-то не захотел, чтобы я это услышал?! Хотя… Скорее всего, это просто стечение обстоятельств.

И вдруг этот клуб показался мне до боли комичным. С его свечками над каждым столиком. С его зеленью, усыпанной розовыми цветочками. Как в гробу! Клуб, где на все лады расписывались прелести смерти. Что ж, вот она! Любуйтесь ею! Пойте ей дифирамбы! Вы так ее желали! Вот она! Перед вами! В лице этого молоденького парня, который уже никогда… Никогда не проснется утром. Не выпьет чашечку кофе. Не пройдет по дороге, усыпанной осенней листвой. Не улыбнется небу. И не полюбит девушку с пепельными волосами. Никогда… «И осень нас заставит уйти из жизни, как потемневшую листву…» Никогда… Слово «никогда» меня пугает. Если бы у человека было несколько жизней, тогда стоило поиграть в игры «КОСА». Но слово «никогда» начисто перечеркивает эту игру. И, пожалуй, в эти часы никто из столичной богемы не пожелал бы оказаться на месте Стаса. Никто не верил в красоту смерти. И в счастье после нее. Все было гораздо проще. И гораздо банальнее. Мертвое тело. Слово «никогда». И обостренное понимание того, что скоро каждый окажется под землей. Совершенно один. Постепенно боль поутихнет. Лицо забудется. А жизнь будет продолжаться. Я был совершенно уверен, что в эти часы все по достоинству оценили жизнь, как оценил и я. Пусть в ней тысячи несчастий, ложь, предательство. Разочарования. Все-таки это лучше испытать на земле. Чем…

Я сжал ладонями виски. Я был настолько потрясен смертью, что у меня даже не возникло вопроса, кто же все-таки убил Стаса. Меня постепенно вывели из оцепенения. И моя тоскливая философия была разом перечеркнута четкими вопросами следователя, на которые я никак не хотел отвечать. Но мое желание никого не интересовало. Жизнь продолжается. Человек убит. И главным в этой жизни на сегодняшний день было найти убийцу, а не размышлять о справедливости и несправедливости нашего мира.

– Я понимаю, – сказал следователь, изо всех сил стараясь сделать понимающее лицо. Но у него не получалось. – Я понимаю, вы устали. Эта кошмарная ночь. И все же… Мы обязаны задать вам несколько вопросов. Сегодня. Для более подробного допроса вы будете вызваны завтра.

– Я вас слушаю, – нахмурился я.

Мне этот человек почему-то сразу не внушил доверия. А может быть, я слишком болезненно реагировал после шока. И все же… Я каким угодно мог представить следователя. Низким. Высоким. Умным. Глупым. Сильным. Слабым. Но только не таким. Все в нем было безукоризненно: и отутюженный костюмчик – ни одной пылинки, и блестящие, начищенные туфли – ни одной грязинки (это в такую-то погодку!), и пухлые щечки с румянцем, и ухоженные руки. Мне слабо верилось, что человек с такой безупречной внешностью способен копаться в грязи, не боясь при этом испачкаться. Нет уж! Он не позволит, чтобы его нежные ручки, чистый костюм и безупречная совесть были забрызганы грязью. А чистюлям я никогда не доверял. И поэтому, насторожившись, смотрел прямо в лицо Юрию Петровичу (так он представился, хотя был на вид младше меня). Он, впрочем, не отводил глаз. Видимо, думал, что сможет уловить фальшь в моих глазах. Как бы не так! Он, конечно, не брал в расчет, что я артист и, если захочу что-либо скрыть, он в жизни об этом не догадается.

– Да уж, – тяжело вздохнул Юрий Петрович, словно угадывая мои мысли, – труднее всего иметь дело с людьми необычной профессии. Обыкновенного человека всегда легче расшифровать.

– Убийцы, как правило, необыкновенны, – усмехнулся я. —

Так что, пожалуй, дело не в профессии.

Мы сразу не понравились друг другу. Но я не был девицей, поэтому мне его любовь была не нужна.

Следователь, словно вопреки моему мнению, премило улыбнулся и провел ладонью по своим редким, чем-то смазанным волосам.

– Скажите, где вы находились во время гибели вашего… – Он запнулся, не зная, какую степень родства присвоить Стасу по отношению ко мне. Или он сделал это умышленно, давая мне возможность самому на это ответить.

– Коллеги, – продолжил я за него.

– Вы давно с ним работаете? – небрежно спросил Юрий Петрович.

– Давно, если сутки можно назвать вечностью. Правда, для некоторых они и обратились именно вечностью.

– И в течение суток он стал вашим коллегой?

– Не в течение суток, а в течение одной репетиции. Этого вполне достаточно.

– Хм. Мы отвлеклись.

– Да, – тут же согласился я. И подробно описал место, где находился во время заключительной сцены. Хотя, думаю, за меня это уже давно сделали мои доброжелатели.

Не знаю, то ли моя природная подозрительность, то ли осторожность заставили сосредоточиться в несколько минут, но я, отбросив все рассуждения о смерти, решил тщательно обдумывать каждое слово и ни под каким предлогом не открывать карт. И хотя сам я толком не знал, есть ли они у меня, но сообразил, что любое неосторожное слово может навредить и мне, и моим друзьям, так как участвовали в спектакле только мы, четверо, и один из нас был уже мертв.

– Скажите, ваш друг имел склонность к самоубийству? – продолжал допрос Юрий Петрович, намеренно подчеркнув интонацией слово «друг», тем самым демонстрируя, что для него друг и коллега – одно и то же.

– К самоубийству? – Я сделал вид, что думаю. И даже для полной убедительности наморщил лоб. Впрочем, версия самоубийства для нас и для руководства «КОСА» была наиболее благоприятной. Для меня же правда была важнее. – В этом клубе все склонны наложить на себя руки. Только не спрашивайте почему. Я вам все равно не отвечу. Думаю, руководство «КОСА» даст вам надлежащее объяснение.

– Допустим. Но я и так наслышан об этом заведении и теперь хочу узнать ваше личное мнение: был ли Стас Борщевский склонен к самоубийству?

Конечно, я мог этому Юрию Петровичу запросто выложить, что Стас преследовал иную цель: искал кого-то и что-то важное хотел именно мне сообщить перед смертью. Но это сообщение я решил отложить до более благоприятных времен.

– Как бы вам объяснить, – продолжал я старательно морщить лоб, – пришел он сюда в поисках смерти, но незадолго до гибели вдруг сообщил нам, что не собирается накладывать на себя руки. И вообще после спектакля собирается сматываться из «КОСА».

– Значит, что-то изменило его решение. Или кто-то…

Я пожал плечами.

– Вообще-то, если честно, то все здесь… Ну, в общем, люди неуравновешенные. Знаете ли, неустойчивая психика. И, так я думаю, каждый здесь восемь раз на день меняет свое решение. Вчера он решил убить себя, потому что кто-то его обидел одним лишь словом. А сегодня он заметил, как под его окном расцвел куст сирени, и тут же решил жить. А вечером он вдруг понял, насколько бессмыслен мир, потому что хлынул дождь и страшный ветер поломал этот куст. И он вновь решил умереть. А завтра…

– Достаточно, – резко перебил мои литературные измышления следователь. Явно моя скромная персона стала его раздражать. – Довольно логично – списать эти порывы на особенности творческой натуры. В мире может ничего не произойти, а ты вдруг решил умереть.

Я развел руками.

– Вот вы и начинаете меня понимать. Но дело в том, что до мира здесь, в общем-то, никому нет никакого дела. Интересы каждого сосредоточены вокруг собственной личности. А личность…

– Я наслышан об этом. Значит, ничего определенного вы мне сказать не можете?

В ответ я пожал плечами.

– Хорошо. Тогда, вероятно, вы знаете, кто мог желать смерти Борщевскому?

Я вспомнил, как недавно сам заявил, что собираюсь его пришить. То же самое не раз заявляла и Вася. Да и Вано особенно не скрывал своих чувств к нему, во всяком случае, не раскрывал объятий.

– Ну же? Кто? Хорошо, я подскажу. Кто-нибудь из вас знал Стаса Борщевского до его появления в клубе?

– Юрий Петрович… – Я нарочито громко вздохнул. – Эти вопросы не ко мне, вот и задайте остальным. Я же отвечу за себя. Я его раньше не имел чести знать и смерти ему не желал.

– Вы уклончиво отвечаете на вопросы, Задоров. Но это ваше право. Хуже, если вы что-то скрываете. – В глазах следователя мелькнул недобрый огонек.

– Не скрываю, Юрий Петрович, а пытаюсь не наболтать лишнего. Как известно, из-за лишних слов часто происходят лишние недоразумения. К тому же я привык отвечать только за себя.

– Только за себя вы можете отвечать в этом клубе! – резко оборвал он меня. – А по делу об убийстве обязаны отвечать и за других. Безусловно, я имею в виду только ответы на вопросы. И завтра я эти вопросы задам вам в другом месте и в другой обстановке. Готовьтесь на них ответить!

Я понял, что не совсем верно себя веду, пока он выписывал мне повестку. Но было поздно: подчеркнуто вежливо раскланявшись, следователь удалился. Я видел, как он уже расспрашивает Толмачевского и Варфоломеева, которые ему вежливо и учтиво улыбались. Что ж, пусть улыбаются. С меня на сегодняшнюю ночь хватит.

У меня страшно раскалывалась голова, и единственным желанием было – поскорее добраться домой и на пару часов забыть о кошмаре. Мне трудно было все это время разговаривать с Васей. Я не знал тех слов, что могли бы ее утешить. Может, слов утешения и не бывает, а существует только их оболочка. Звуки. Но я понимал, что разговор необходим и неизбежен, хотя видел, что все это время она избегала меня. Сторонилась. Боялась встретиться взглядом. Она пребывала в шоке, и вывести ее из этого шока способно только время. Я решил пожелать ей спокойной ночи. Это выглядело довольно глупо, но что я ей еще мог сказать?

– Вася, – окликнул я девушку. Она не шелохнулась. Она стояла лицом к стене, глядя в одну точку. – Вася, я не знаю… – сбивчиво начал я.

– Не надо, Ник, – с трудом выговорила она, – прошу тебя, ты тут ни при чем. Просто… Я только тебе скажу, Ник. Я очень часто мечтала увидеть его мертвым. Мертвым! Слышишь! – Ее голос сорвался на крик.

– Тише, тише, девочка моя. Ты же умница. Ты и без меня понимаешь, что эти мысли посещали тебя от обиды. От злости. Но ты никогда не хотела этого в действительности.

– Не знаю. – Вася закрыла лицо руками. И всхлипнула. – А вдруг хотела? А? Ник?

– Ну, что ты, что ты…

– Он был такой… Боже, это же неправда! Он был такой живой на сцене. Он так хорошо играл Ромео. Иногда мне казалось, что мы играем в наше прошлое… Как дети…

– Я понимаю.

Вася резко повернулась и крепко-крепко обняла меня.

– Мне так тяжело, Ник. Помоги мне… Ну, пожалуйста, помоги…

– Конечно, девочка моя. Конечно. Я не оставлю тебя. – Я гладил ее волосы, мокрое от слез лицо.

– Ваша дама нуждается в помощи? – услышал я за своей спиной ехидный голос и, обернувшись, столкнулся нос к носу с Юрием Петровичем.

– Моя дама прежде всего нуждается в покое, – грубо ответил я.

– Ну, покой в ночь убийства – это миф.

– А вы часто прибегаете к подслушиванию чужих разговоров?

Он отрицательно покачал головой.

– Разговоры сами меня находят, Задоров. Я их не ищу. Но в ночь убийства можно много, очень много услышать любопытного.

– Вы пользуетесь слабостью, горем людей?

– Отчасти – да. Как пользуетесь и вы, играя на сцене чувства чужих людей. Я прекрасно знаю людей в силу своей профессии. Они склонны очень быстро все забывать. И завтрашнее утро, поверьте, для многих уже будет совсем иным. За ночь они свыкнутся с мыслью, что человек убит, и утром дадут иные показания. Мне же нужны люди сразу после трагедии, когда они еще не до конца осмыслили происшедшее. Когда возбуждены, убиты горем и одержимы ненавистью к преступнику. Только тогда из них можно вытянуть правду.

– Это жестоко, – невесело усмехнулся я.

– А убийство, мой дорогой, очень жестокая вещь. Или вы этого не знали? Ведь именно кто-то из этих убитых горем людишек совершил преступление! Правда, Василиса? – Следователь пристально посмотрел на девушку.

Она испуганно отшатнулась. И, конечно, сделала это зря.

– Вы… Вы уже знаете мое имя? – еле слышно прошептала Вася.

– Более того, милая девушка, я уже знаю, что долгое время Стас Борщевский был вашим любовником и хладнокровно бросил вас, после чего вы и прибегли к помощи этого клуба.

– Прекрасная работа! – Я трижды хлопнул в ладоши. – Такое ощущение, что на каждого из нас составлено досье – я ощущаю на себе прикосновение рентгеновских лучей.

– И правильно ощущаете. Может быть, это развяжет вам язык?

Мое терпение лопнуло. Я сжал кулаки и спрятал руки за спину, чтобы преодолеть искушение дать по морде этому блюстителю порядка. Вася уловила мой жест и незаметно пожала мою руку.

– Ник, отправляйся домой, Ник.

– Только вместе с тобой.

– Нет, Ник. Я должна… Я обязана помочь следствию. Пойми, я, правда, любила Стаса. Я должна… Иди, прошу, иди…

И, чтобы не разрыдаться, Вася, резко отвернувшись от меня, быстро зашагала прочь. За ней мелкими шажками двинулся Юрий Петрович, предвкушая добычу…

Мне ничего не оставалось, как отправиться восвояси. У выхода я столкнулся с господином Толмачевским. Он сочувственно улыбнулся мне и не менее сочувственно похлопал по плечу.

– М-да, Задоров. Как жаль, как жаль, такой славный был парнишка. А какой красавец! Этот одухотворенный взгляд! Эти утонченные черты лица! Надо же, чтобы это произошло именно во время вашего спектакля! Раньше здесь такого никогда не случалось. М-да, неприятности… – задумчиво протянул он, сверля меня своими китайскими глазками.

– Может, именно такого и не случалось, – ответил я, – но по части покойничков ваш клуб занимает первое место в городе. В этом можете не сомневаться.

Не дожидаясь ответа, я выскочил на воздух, не забыв при этом вызывающе громко хлопнуть дверью перед носом Толмачевского, чья физиономия мне никогда не внушала ни симпатии, ни доверия.

Я плохо помню, как добрался домой. Ноги подкашивались от усталости. Перед глазами мелькали яркие круги, а между ними – бледное лицо Стаса. Его полуоткрытые губы. Его умоляющий взгляд, словно он мне что-то хочет поведать. Что же он хотел сказать мне перед премьерой? Что? И почему я сразу его не выслушал?! Бог мой, ничего не исправить! Стас Борщевский нем навсегда, и теперь я сам должен искать то, чего не успел подарить мне Стас. Но где? И найдутся ли у меня силы? Не знаю… В ту ночь я ничего не знал…

Оксана всплеснула руками, встретив меня на пороге дома: видимо, у меня был не лучший вид. Она тут же потащила меня в ванную, заставив принять душ.

– Так больше не может продолжаться, Ник! – твердо заявила она, когда я немного пришел в себя после холодного душа. —

– Слышишь? Ты сейчас же мне все расскажешь!

Я с удивлением вглядывался в ее возбужденное лицо.

Впервые за время нашего знакомства я слышал в ее голосе такую твердость и решимость.

– Перестань, Оксана, – отмахнулся я.

Но она не думала сдаваться.

– Нет! Не перестану! Пока ты живешь со мной, Ник, пока мы вместе. Значит, я еще нужна тебе, Ник. Иначе ты давно бы ушел от меня. И особенно сегодня я хочу быть тебе нужной!

– Почему, Оксана? Почему именно сегодня? – Я нахмурился.

– Ты так редко говоришь со мной, что уже, наверное, забыл, что твоя жена – психиатр. Неужели ты думаешь, я не догадываюсь, что в твоей жизни что-то происходит? Неужели стал считать меня дурочкой?

– Да нет, не стал, – не переставал я удивляться. И не только словам, не терпящим возражения, но и внезапно возникшему собственному желанию излить душу. Переложить, как и раньше, на жену часть своей боли. Такого со мной давно не случалось. И я не боролся с собой: я был слишком слаб в эту ночь для борьбы и тут же все выложил Оксане. Конечно, не будучи полным идиотом, я в нужные моменты делал паузу или ставил многоточие. А именно – когда дело касалось непосредственно любви с Васей. В остальном же, в остальном была полная правда. Я поведал, как весной встретился с Лядовым. Как он в порыве благородных чувств преподнес мне адресок «КОСА». Я даже упомянул, как долго страдал и мучился без всяких оснований и как эти муки привели меня в клуб самоубийц, где я познакомился со своими новыми товарищами. Я подробно описал традиции «КОСА», ее нравы, ее завсегдатаев, подробно рассказал о главном – убийстве Стаса Борщевского. И закончил свой пылкий монолог бесстрастным допросом чистюли следователя, который мне так пришелся не по вкусу.

В общем, моя речь получилась сумбурной, но довольно увлекательной и вполне годной для приключенческого романа. В светлых, широко раскрытых глазах жены я прочитал удивление и страх.

– Это ужасно, Ник! – после продолжительной паузы выдохнула она.

В этой истории все было ужасным, поэтому я спросил:

– Что именно?

– Во-первых, то, что ты очутился в этом идиотском заведении. Это глупо! Люди, жаждущие смерти и при этом собирающиеся, чтобы хорошо поесть, выпить и поболтать! Да тот, кто действительно хочет рассчитаться с жизнью, он просто возьмет и сделает это…

– Хорошо, а во-вторых? – резко перебил я ее – она задела за живое.

– А во-вторых… – Оксана нахмурилась. И стала еще серьезней. – А во-вторых, ты на сегодняшний день состоишь в числе подозреваемых.

– Я? Я? Я?

– Ах, Ник, не обманывай хотя бы себя самого. Ты оказался замешанным в преднамеренном убийстве. Ведь именно кто-то из вас троих: Вано, Вася – так, кажется, вы прозвали эту девушку, какое смешное имя, – да, именно Вано, Вася или ты совершили это преступление.

М-да. Оксана безжалостно, с присущими ей трезвостью и реализмом дала четкое определение того, о чем я не хотел даже думать и в чем не хотел признаться даже себе.

– Хорошо, – покорно согласился я, – давай подумаем вместе. Чашечка, в которой потом оказался яд, перед спектаклем и во время первого действия была пустой. И я еще подумал: не забыть бы влить в нее воды! Потому что, по замыслу, у Ромео в эпилоге должны были стекать капли воды, то бишь яда, по подбородку. Для достоверности. Для усиления эффекта. Потому что всегда заметно, из пустой пьешь посуды или из полной.

– Хорошо. И кто должен был наполнить чашку?

– Ну, в общем… – Я смутился. И, кажется, умудрился покраснеть.

– Ник. – Оксана взяла меня за руку. – Пойми, ты не перед Порфирием Петровичем на допросе…

– Думаю, Юрий Петрович был бы польщен такой характеристикой. Хотя не уверен, читал ли он Достоевского.

– Не надо недооценивать других, равно как и переоценивать себя, – мягко, расслабляюще улыбнулась моя жена. И мне вдруг показалось, что я у нее на приеме. – Он вовсе не глуп, твой чистенький следователь. И поэтому я спрашиваю: кто должен был налить воду в чашку?

– Вася, – буркнул я. И отвел взгляд.

– Ты чего-то недоговариваешь, Ник. Ты сам ее об этом попросил? – В светлых глазах Оксаны промелькнула тревога.

Я с шумом выдохнул.

– Нет, Оксана. Она вызвалась сама. Но это ничего не значит. Слышишь! Абсолютно ничего!

– Не нервничай, Ник! Я и не делаю никаких выводов. Просто хочу помочь тебе.

– Да, она вызвалась. – Поддаваясь мягкому голосу Оксаны, я стал вновь успокаиваться. – Я и видел, что она наливала.

– Откуда?

– Из какого-то графина – я помню, он всегда пылился где-то в углу, за кулисами. Никто им не пользовался. По-видимому, Вася взяла его, набрала из-под крана воды и налила в чашку.

– Не проще было бы сразу в чашку налить воды?

– Может, и проще. Но, думаю, донести сложнее. Чашечка маленькая – вода могла легко расплескаться.

– Допустим. Когда это было?

– Перед самим эпилогом. Да, пожалуй… Пожалуй… – Неожиданно мои руки похолодели. Боже, как я мог забыть! Ну, конечно, конечно. Перед заключительной сценой. Перед эпилогом. А потом мы все вместе сразу пошли на сцену. И в конце – Вася с чашкой в руках. Я сам видел. Неужели Вася? Стоп. Остановись, Ник. Остановись. Ты знаешь эту девушку. Ты любишь ее. Она отвечает тем же. Остановись, Ник. Она не способна на хладнокровное убийство. Нет, она не способна. Пусть она не раз повторяла: «Лучше бы Стас умер!» Пусть. В ней говорила всего лишь обида, боль. Не более. Разве мы все в порыве обиды и боли не повторяем: «Лучше бы этот человек умер!» Соберись с мыслями, Ник. Вспомни. Ты должен что-нибудь вспомнить. Ты должен противостоять логике и здравому смыслу своей умницы жены. Не только логика и здравый смысл движут этим миром. Миром движут чувства, интуиция, доверие и, конечно, любовь. Соберись, Ник. Ты должен что-нибудь вспомнить… И я отчаянно стукнул себя по лбу.

– Вот черт! Чуть было сам не загнал девушку за решетку.

– Ты что-нибудь вспомнил? – взметнула свои светлые густые брови Оксана.

– Ну, конечно! Конечно!

– Говори, Ник. Ну же! Это так важно!

И тут я запнулся. И только тут понял, что не могу этого сказать Оксане. На время я как-то подзабыл, что передо мной сидит моя жена. Сейчас я видел перед собой своего товарища, с которым мы пытаемся распутать сложную ситуацию. Сейчас я помнил только Васю, только ее любил, только ее хотел защитить. И теперь я опомнился – мне стало неловко. Я не мог защищать дорогого мне человека, причиняя боль другому. Тоже дорогой мне женщине. Я вспомнил то, чего вовсе не захотела бы услышать Оксана. То, чего я сам не имел желания ей говорить.

Вася действительно налила воду из графина в чашку. И действительно мы вместе шли на сцену, играть заключительную сцену спектакля. Девушка с чашкой в руках была замыкающей. Но впереди нее шел я. Да, безусловно, я отлично вспомнил. Она тихонько, еле слышно окликнула меня. Я услышал и оглянулся. Помню, как теперь помню. Ее серые глазки горели. Пухлый накрашенный ротик был приоткрыт. Пепельные волосы в полумраке отливали серебром. И она сильнее, чем всегда, напоминала лисичку редкой породы. Вася медленно поставила чашку с этой треклятой жидкостью позади себя и протянула руки ко мне. Я резко приблизился к девушке и изо всей силы обнял ее. Мы крепко-крепко поцеловались.

Помню, я еще подумал, что она этим горячим поцелуем словно просит у меня прощения. За то, что сегодня стала Джульеттой. Джульеттой, влюбленной совсем в другого человека. А мне не суждено сегодня стать Ромео. Я не помню, сколько времени длился наш поцелуй. Не думаю, что вечность, поскольку Стас уже вышел на сцену и нам нужно было торопиться. Но мне казалось, что мы стояли так, прижавшись друг к другу, очень долго.

Черт побери! Да есть свидетели этого поцелуя! Ну, конечно! Я же помню, как Вано, так и не дойдя до сцены, вернулся. И, пробегая мимо нас, пробасил: «А ты не так уж верна, Джульетка. Твой Ромео тебя заждался, а ты развлекаешься с другим».

Вано может подтвердить, что за время нашего, пусть и не самого долгого, поцелуя кто-то запросто мог проникнуть за кулисы и подсыпать в чашку яду. Но кто? Я никого не встречал за сценой и собственными глазами видел, как рабочие клуба закрыли на ключ все рабочие помещения. Зрители же сидели на местах, никто на спектакль не опоздал, иначе бы я заметил – зал не так уж велик. Всех коллег своих я знаю в лицо, хотя мы и не здороваемся. За столиками во время спектакля по законам клуба царит гробовая тишина, и малейший шорох обязательно привлек бы внимание. Я же помню. Ромео-Стас стоял в центре сцены. Вася с чашкой в руках приближалась к Стасу. Я – в углу сцены. Стоп.

Ты что-то упустил, Ник. Конечно, я совсем упустил Вано. Черт побери! Час от часу не легче. Я перевел дух. Мысли утомили меня и загнали в угол, оставив под подозрением двух моих лучших товарищей, которым я безгранично верил. Но одной веры, видимо, было мало…

– Скажи, Ник, что же ты вспомнил?

Я внимательно посмотрел на Оксану. Сколько простоты и нежности! Светлые большие глаза, светлые брови, светлые волосы. И ни грамма косметики на лице. Почему я ее больше не любил? Почему сегодня я так нуждался в ее тепле? Мне вновь, как когда-то, была необходима ее поддержка, ее ясный логический ум.

– Да, Оксана. Я вспомнил. Мы действительно шли на сцену этаким караваном. Стас, Вано, я и замыкающей – Василиса. Но она окликнула меня. И, я помню, поставила чашечку где-то позади себя. Кто угодно за это время мог подсыпать яду. К тому же за кулисами было довольно темно. – В общем, я выпутывался, как мог, но у меня это плохо получилось. Зря я учился актерскому мастерству. Передо мной сидела не дурочка. Передо мной сидел известнейший в городе врач-психиатр. И с этим я ничего не мог поделать.

– Очень слабенькое алиби, Ник. Допустим, Вася, стоящая спиной к чашке, могла и не заметить этого призрака, проникшего за кулисы. Допустим. Но ты… Ты же повернулся лицом к девушке. Ты ведь, точно, должен был что-то увидеть. Вася окликнула тебя. Ты ей что-то ответил. Ну и что из этого? Конечно, можно допустить другой вариант…

– Что? – Я насторожился.

– Но к тебе это, безусловно, не относится. Просто годится для версии. Допустим, вы бросились в объятия друг к другу, и ты уже ничего не соображал. Ты же ничего не соображаешь, Ник, когда целуешься…

– Перестань, Оксана! – выкрикнул я. И еще раз убедился, какой я поганый актер.

– Успокойся, Никита. Я этой версии не допускаю. – И в умных светлых глазах моей жены сверкнула насмешка.

Все она понимала, моя Оксана, – когда-то именно за это я ее и полюбил, не предполагая, что, когда любовь закончится, эта проницательность будет далеко не в мою пользу. Что ж, теперь уже ничего не исправить. Я понимал, что наш брак подходит к концу. Думаю, понимала это и она, давно с этим смирившись. Поэтому сегодня, ни разу не упрекнув меня, она дала понять, что в любом случае мы останемся близкими людьми. А пока мы муж и жена, пусть даже чисто формально, но все равно обязаны помогать друг другу. Я был бесконечно ей благодарен и, не зная, как выразить свою благодарность, крепко сжал ее руку.

– Ты самый лучший человечек на этом свете, Оксанка. Ты – просто класс.

Она громко рассмеялась, показав свои ровные белые зубы, никогда не знавшие дурных привычек, и погладила меня по взъерошенной шевелюре.

– Какой же ты ребенок, Ник! По-моему, ты до конца не понимаешь, что происходит в жизни. Захотел напиться – пошел напился. Захотел умереть – пошел умирать. Захотел влюбиться… – Она резко оборвала фразу и перевела разговор на другую тему: – Поверь, Ник. Я так не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Поэтому и стараюсь помочь. Ведь ты, точно, под подозрением, хотя, надеюсь, убивать этого парня у тебя не было причин.

Я промолчал. Интуиция никогда не подводила Оксану: не зная многого, она точно угадала, что у меня было достаточно оснований прибить Стаса, о чем я по своей природной тупости не раз заявлял при свидетелях.

– Но ты-то, надеюсь, веришь, что я не убивал? – Я довольно серьезно, как и требовали подобные слова, посмотрел на Оксану.

Она менее серьезно, как того требовал ответ, сказала:

– Конечно верю, Ник. Поэтому и пытаюсь выпутать тебя из этой истории. Скажи, ты мне все рассказал? – Оксана задумчиво, как профессионал-психиатр, заглянула в глубь моих глаз.

И только теперь я решил рассказать ей про Вано. В конце концов, только Оксана могла дать мне мудрый совет, как нужно вести себя при допросе и как не подставить ни себя, ни товарищей.

– Да-а-а, – неопределенно протянула она, услышав монолог, на сей раз посвященный скромной персоне Вано. – Да-а-а, этого вообще невозможно было предположить.

– Что? – не понял я.

– Что? Ах, да, я про этого слонообразного парня. И зачем он только вернулся? Ума не приложу.

– Я рад, Оксана, что ты тоже веришь моим товарищам!

Оксана отмахнулась от меня, как от несмышленого ребенка.

– Перестань, Ник. Я не верю. Я анализирую. Пойми, если бы это решил сделать Вано, он никогда бы так демонстративно, при свидетелях не вернулся. Преступник, как правило, достаточно хитер. Он бы нашел время заранее подсыпать яд, а потом отвести от себя все подозрения. Или я не права?

Я тяжело вздохнул. Как всегда, Оксана была права.

– Вот поэтому действия Вано насторожили меня еще больше: он фактически выпадает из подозрения. И остается…

Только я собрался выкрикнуть что-нибудь гневное в защиту Васи, как Оксана опередила меня, зажав мой рот ладонью.

– Не горячись, Ник. Для истины необходимы трезвая голова и хорошее зрение. Ты ведь хочешь отыскать правду? Поэтому успокойся и выслушай. Вано слишком откровенно вел себя для убийцы. А вот эта девушка…

Я непроизвольно сжал кулаки. Оксана заметила это, но, не подав вида, продолжала:

– А вот эта девушка вполне… Послушай, Ник. Постарайся абстрагироваться от конкретной личности и представь перед собой совсем другую девушку. Допустим, героиню какого-нибудь детектива. Так вот, она вполне могла все рассчитать. Слушай внимательно. Во-первых, она вызвалась сама налить воду в чашку. Но жидкость эта была налита не просто из-под крана, а из какого-то запыленного графина, это во-вторых. Кроме того, именно она играла Джульетту, которая собственными руками подносит яд к губам Ромео. Наконец, самые веские основания для убийства были, в общем-то, только у нее: она – бывшая любовница убитого, не раз громогласно грозившаяся его застрелить. Разве не так?

– Так, – я согласно кивнул, хотя о громогласных угрозах ни разу не говорил Оксане. Но разве ее можно было провести? Она, как женщина, безусловно, сама догадалась об этом. Возможно, и сама не раз желала мне смерти. Эта мысль показалась смешной. И тем не менее… Передо мной была женщина, а не просто непробиваемый врач-психиатр.

– Так вот, – продолжала моя жена, – посмотри, все четко выстраивается. Так много улик против Василисы, что любое следствие засомневается. Не может преступник быть таким наивным идиотом. Так не бывает, если он только не сумасшедший. И любое следствие после таких неоспоримых доказательств начнет непроизвольно искать хотя бы малейшее алиби такому явному убийце. В этом и состоял расчет. Алиби есть! Минутное, но есть! Она ставит чашку с ядом позади себя и окликает тебя. Разве так важно было окликнуть тебя в эту минуту, перед самым выходом на сцену?! Скажи!

Я промолчал. По логике, действительно, не обязательно было целоваться за минуту перед началом заключительного действия. Но все же… Горящие глаза Васи. Ее протянутые руки… Черт побери, ведь была еще и любовь! Но разве это я мог объяснить Оксане!

– Вот видишь, Ник. – Оксана усмехнулась. – Вот видишь, малюсенькое алиби ловко состряпано. В нужную минуту она остановила тебя, якобы этой минутой кто-то мог воспользоваться, чтобы подсыпать яд. Но ей нужно отдать должное: видимо, она тебя уважает, Ник, потому что и тебе устроила алиби. Возможно, Василиса не хотела подставлять и Вано, но не ожидала, что он так некстати вернется. Впрочем, Вано оказался на руку. Разве не так? Кстати, расскажи мне о нем. Ты говорил, они были знакомы до твоего появления в клубе? Возможно, они вместе… Хотя это всего лишь догадки. Расскажи.

Да-а-а, Оксана, безусловно, кого угодно могла загнать в угол своими детективными способностями. И я решил уже ничего не скрывать от нее. В конце концов, если она могла так ловко обернуть факты против Васи, может быть, так же ловко она перетасует их, тем самым отведя подозрение от девушки. Поэтому я без утайки выложил все, что знал про Вано. Про то, что он был в отсидке; про причины, загнавшие его туда; про то, как бросила его жена в трудную минуту и он оказался один на всем белом свете – отчаяние, одиночество привели его в «КОСА».

Я не забыл и дать характеристику своему товарищу, от всей души описав его порядочным, мужественным и даже наивным парнем, который не способен убить не только человека, но и муравья.

По завершении моей пылкой речи Оксана, как обычно, умудрилась опустить меня на землю.

– Характеристики, Ник, выдают только при приеме на службу. А здесь идет речь о соучастии в убийстве. Поэтому вполне вырисовывается и другая картина. Перед нами когда-то наивный, добрый человек, пробывший несколько лет в зоне. Его предала, жестоко предала, Ник, жена, предали друзья. Подставил наш закон – а он в него, возможно, по наивности свято верил. Нет работы, которой он решил посвятить жизнь. В общем – пустота, Ник.

Скажи, мой дорогой, при таких обстоятельствах каждый смог бы сохранить доброе сердце и веру в людей? Молчишь? И правильно делаешь. Далеко не каждый. Для этого нужно быть, по меньшей мере, сверхчеловеком. У нас нет сверхлюдей, Ник. Люди, в сущности, все похожи. Поверь мне, опытному врачу. Они различаются в мелочах, но, если речь идет о глобальном, они, как правило, ведут себя приблизительно одинаково.

Я не хочу утверждать, что твой озлобившийся друг Вано с ножом побежал убивать всех напропалую. Но я так же не могу сказать, что он после серии несправедливых испытаний судьбы остался прежним милым парнем, мечтающим о добре и справедливости. Горе, незаслуженное наказание, как правило, озлобляют людей. Поэтому Вано… Тут еще есть над чем подумать.

– Оксана, тебе в пору писать диссертацию о психологии преступника.

– Я думаю, у меня еще все впереди, Ник.

– Может быть, теперь ты распишешь мои действия и мотивы, предположив, что я убийца?

– Ну, это слишком просто. – Оксана улыбнулась так тепло, так по-домашнему, что у меня окончательно свалился груз с плеч и я в очередной раз подумал, как здорово иметь рядом с собой человека, способного все понять и все простить. И на которого, пусть это и эгоистично, можно в любую минуту взвалить часть своих бед и проблем.

Милая Оксана, зачем я тебя уже не люблю? Неужели я такой круглый идиот? Ведь если бы не мои дурацкие чувства, я бы никогда не вляпался в эту прескверную историю и мы бы пили с тобой чай вечерами, болтали о красивых вещах и сплетничали о пустяках. Мы бы вместе достойно переживали и боль, и победы. Так нет же! Мне необходимо бежать по каменистой дороге, без конца спотыкаться и падать, набивать шишки и синяки и вновь продолжать свой дурацкий путь. Почему все так, а не иначе, Оксана?

Правда, в глубине души я понимал, что этот каменистый путь мне гораздо приятней чаевничанья по вечерам. И шишки, и синяки мне доставляют больше радости, чем милые, умные разговоры. Что ж, дураком родился, дураком и умру.

А ты, Оксана, ты все-таки ошиблась: тебе нужно жить с кем угодно, но только не с дураком. К тому же законченным эгоистом, который после всех каменистых дорог, шишек и синяков непременно возвращается к тебе за спасением и поддержкой. И почему ты не хочешь исправить эту ошибку, Оксана? Возможно, главную в твоей жизни…

Оксана мельком взглянула на громко тикающие круглые часы.

– Вот и утро. Жаль, что ты так и не прилег. Сегодня тебе предстоит тяжелый день. Но, я думаю, ты его выдержишь достойно. И найдешь те слова, которые нужно сказать на следствии, умолчав о том, о чем говорить не обязательно.

– Конечно, милая. Я спокоен. И уверен в себе как никогда. И только благодаря своей умненькой жене.

– Просто я хорошо знаю людей, Ник. В силу своей профессии.

Мои губы расползлись в широкой улыбке, почти как у Аль Пачино. Мне так хотелось сделать жене приятное.

– Нет, Оксана, просто ты еще любишь меня. И в силу непонятно чего.

Мне нравилось, что меня еще любили. Мне нравилось, что наступило утро. Мне нравилось, что за окном раздавались шаги людей, визжали колеса отъезжающих машин. Нравилось, что моросил мелкий дождь. Падала осенняя листва. И стучал в окно ветер. Сегодня мне нравилось жить. Возможно, был прав чистюля Юрий Петрович, утверждая, что утром все будет по-другому.

Я бросил взгляд на осенний засохший лист, стоящий в глиняной вазе. Этот лист мне подарил Стас. Я думал, что он, этот лист, высохший, почерневший, умрет гораздо раньше этого парня с байроновской печалью на лице. Но все вышло наоборот. Не нам загадывать про завтрашний день. Теперь наступило утро, и я был этому рад. В это утро, глядя на этот осенний лист, я как никогда хотел жить. И смерть Стаса уже не выглядела ночным кошмаром – она была одной из случайностей или закономерностей судьбы и жизни, которую надо ценить. И в это утро я ее ценил как никогда. И мне предстояло не только довольствоваться жизнью, но и сделать все возможное, чтобы оградить от несчастий других – моих лучших друзей, встреченных в клубе смерти. Они, как и я, должны были жить. Поэтому я поспешил в прокуратуру.

Долго ждать не пришлось. Меня быстро пригласили в кабинет главного следователя Юрия Петровича Стеблова. И мое утреннее настроение сразу улетучилось, как только я с ним столкнулся: есть же такие типы, портящие все хорошее в один миг. Но он сам, пожалуй, себя к такому типу людей не причислял. Напротив. Невооруженным глазом было видно, что он считает себя неотразимым. В это утро он, по-моему, еще тщательнее побрился, более тщательно почистил серый костюм и ботинки и более аккуратно повязал широкий полосатый галстук. Его щеки горели ярким румянцем – судя по внешнему виду, парень прекрасно спал ночью.

Его кабинет тоже был в полном порядке, точно соответствуя образу хозяина. На столе, книжных полках, подоконнике – ни пылинки. На влажном после уборки полу – ни мусоринки. Окна блестят так, что вполне можно смотреться в них, как в зеркало. И на аккуратненько выкрашенных голубых стенах – белый плакат, на котором каллиграфическим почерком выведено: Курить не полагается.

Я демонстративно вытащил сигарету и сунул в зубы.

– Дыма без огня не бывает, – усмехнулся Юрий Петрович, сверля меня светлыми большими глазами.

Я пожал плечами.

– В таком случае, нам и разговаривать не о чем. У меня – ни огня, ни дыма. Я просто держу сигарету в зубах. Меня это успокаивает.

Он кивнул.

– Безусловно, вам следует успокоиться после бессонной ночи.

– А вот здесь вы ошибаетесь. – Меня так и подмывало добавить «гражданин начальник». Но я мудро промолчал и добавил другое: – Я прекрасно спал этой ночью, Юрий Петрович.

– Прекрасно спали в ночь после убийства? – Он сделал нарочито удивленный вид.

– Но я же не убийца.

– А в ночь после убийства спать спокойно могут только убитые и убийцы, но не друзья, простите, коллеги убитого.

Нет, этот тип меня, определенно, раздражал. Я терпеть не мог, когда ловят на слове. Причем без особых на то оснований, а просто демонстрируя игру слов. Или игру мысли. Я тоже люблю побаловаться и со словами, и с мыслями. Главное – не заходить далеко. И надо было такому случиться, чтобы именно этот педант занялся расследованием. Я бы с удовольствием созерцал на его месте здорового парня с квадратной челюстью, шрамом на лбу, перевязанной рукой. Да хоть бы такого, как наш Вано, пусть и с видом уголовника, но способного внушить доверие к своей силе и мужественности. Увы, мне приходилось не выбирать следователя, а довольствоваться тем, что есть: этой смазливой физиономией, хозяина которой легче представить в роли балетмейстера, нежели борца за справедливость, способного и по морде дать кому нужно, и засадить за решетку кого нужно.

– Я полагаю, вы будете задавать вопросы не по поводу проведенной мною ночи? – вежливо, не скрывая иронии, спросил я.

– Для нас каждая деталь имеет значение. Вы разве не знали?

– Ну да, – тут же согласился я, – вполне возможно, что я прибил Стаса и этой ночью прятал в тайнике миллион баксов, которые мы вместе с ним украли накануне у одной богатой старухи процентщицы.

– И такое бывает, – невозмутимо ответил Юрий-Порфирий, продолжая сверлить меня своими стеклянными бусинками.

Он, определенно, испытывал мое терпение. Но, как бы он ни старался, на роль Раскольникова я не подходил и решил ничем не выдавать своего волнения, хотя очень хотелось съездить по гладковыбритой физиономии. Но вести себя благоразумно и терпеливо было важнее, к тому же времени у меня предостаточно, в отличие от него.

И я вежливо поклонился.

– Может быть, Юрий Петрович, вы позволите мне выйти в коридор на минутку? Для перекура, поскольку у вас не положено. А вы пока продумайте вопросы, которые хотели бы задать и на которые я бы имел честь ответить.

– А я, Никита Андреевич, честно говоря, думал, что вы за ночь успели продумать свой монолог. Конечно, я не предполагал, что вы были заняты упрятыванием миллиона долларов, украденных у несчастной старушки процентщицы.

– Я и не подозревал, Юрий Петрович, что явился к вам с повинной.

– Ну что вы! – Он замахал пухлыми руками, которые и пистолета-то, наверно, ни разу не держали. – Что вы, любезный! Вас никто и не смеет подозревать в убийстве. Но за бессонную ночку… А она наверняка была у вас бессонной, вы ведь человек не железный. Вот артист железный! Ха-ха! – Он остался доволен своим глупым каламбуром. – Да, так я отвлекся. За свою бессонную ночку, думаю, вы уже пришли к выводу, что преступление мог совершить только один человек…

Черт побери! Он уже сделал выводы! Нет, я этого не допущу! Я не выдержал и, вскочив с места, кинулся к его лакированному письменному столу, на котором – страничка к страничке – стопкой лежали бумажечки. И я заорал:

– Вы не посмеете! Слышите! Не посмеете! Потому что она не убивала! У вас нет доказательств! Вы… Вы…

Он не шелохнулся и, продолжая улыбаться, вглядывался в мое перекошенное от злости лицо и терпеливо выжидал, когда мой бурный темперамент слегка утихнет.

Я перевел дух. И с грохотом уселся на стул. Черт побери! Какой я идиот!

– Она? – наконец вкрадчивым голоском спросил Порфирий, мягко и мило улыбаясь. И мне на миг показалось, что передо мной – Оксана. – Разве я сказал, что это она? Я всего лишь заметил, что преступление мог совершить только один человек. А существительное «человек», если вы знакомы с морфологией, подразумевает личность как женского, так и мужского пола. Из вашего же пылкого монолога я понял, что вы пришли к верному выводу. Это действительно была женщина. Вам назвать ее имя?

Бог мой! Я обхватил голову руками и покачнулся на стуле. Ну, почему я так и не научился сдерживаться? Уже седина на висках, а ума так и не прибавилось. Я не имел права сразу же заподозрить Васю. Не имел. Но бессонная ночь, проведенная за разговорами с Оксаной, за выяснением мелких и существенных деталей преступления, так или иначе привела меня к этому выводу. Но ведь Оксана запросто могла ошибиться. Почему я так слепо поддался ее логическим объяснениям? Разве я не мог предположить, что к этим выводам она пришла из-за обычной женской ревности? Ведь она меня любит и ей больно и трудно смириться с мыслью, что я предпочел другую. Менее мудрую, менее правильную, менее прозорливую, к тому же вовсе и не красавицу с роковым взглядом. Я предпочел обычную девчонку, веселую, пылкую, бестолковую, так похожую на меня самого.

Возможно, Оксана и не хотела, чтобы подозрение так очевидно падало на Васю, но ее сердце в этом случае оказалось гораздо сильнее ума. И хотя именно ее логический ум выстроил такую правильную цепочку из доказательств против Василисы, в основе лежали ее чувства, переживания, любовь. А я, как мальчишка, поддался на эту провокацию и тут же, в чистеньком кабинетике Юрия Петровича, высказал не свои мысли, не свои подозрения, а мысли и подозрения жены. Мог ли я объяснить это следователю? Да и зачем? В любом случае, я назвал человека, которого хорошо знал и, значит, имел основания заподозрить. Прости меня, Вася. Я постараюсь искупить свою вину.

Я поднял тяжелый взгляд на Юрия-Порфирия Петровича. Я уже не знал, как себя вести, но это было не важно: неприязнь к следователю я решил похоронить пока в себе. И поэтому тихо, но твердо сказал:

– Я не буду играть с вами в прятки, Юрий Петрович, но, прошу вас, поверьте: это сделала не она. Я хорошо знаю эту девушку. Поверьте мне на слово, это не она.

Глупец! Чего я ожидал? Что этот смазливый следователь сейчас разрыдается? Дружески похлопает меня по плечу и скажет: «Я вам верю на слово, Задоров». Нет, я же не на сцене театра. Я в здании прокуратуры. И мне следует помнить об этом.

Об этом мне не замедлил напомнить и следователь. Он усмехнулся. Его глазки-бусинки радостно заблестели. Он был бесконечно счастлив, что победил. Что теперь сидит перед ним не нахальный, зарвавшийся артист, а несчастный, растерянный человек, любым путем пытающийся защитить свою подружку. Такая картинка была не в новинку для этого кабинета. И она явно устраивала Юрия Петровича.

– М-да, Задоров, – протянул он, – думаю, вы наконец поняли истинную серьезность положения.

– Нет. – Я отрицательно покачал головой. – Вы не можете утверждать, что это она. И я вам сейчас постараюсь это доказать.

И я спокойным, ровным тоном рассказал следователю все, что случилось в тот вечер в «КОСА», понимая, что это необходимо. Я не забыл и про то, что именно Вася вызвалась налить воды в чашку и наливала она ее из графина. И именно она несла чашку на сцену. Я помнил про разговор с Оксаной. И уже знал, что правда в этом случае может спасти: факты против Васи могут обернуться в ее пользу именно благодаря правде.

Но правда правде рознь. Поэтому более подробно, но менее правдоподобно я описал момент перед выходом на сцену, когда мы с девушкой задержались. В этой важной части рассказа я был предельно осторожен и решил несколько перетасовать карты. В конце концов, эта маленькая ложь была необходима. К тому же в данный момент я не присягал на Библии и вполне мог что-то призабыть. Или упустить. Я поведал, что перед выходом на сцену резко оглянулся. Не знаю, какой порыв чувств овладел тогда мною, скорее всего – ревность, что Вася играет в паре с другим. Но я словно для того, чтобы она не забывала, кто истинный Ромео в ее жизни, бросился к девушке и со всей своей страстью поцеловал.

Далее я акцентировал внимание Юрия Петровича на том, что Вася успела поставить чашку позади себя, что поцелуй длился довольно долго, что за кулисами было достаточно темно, следовательно, в эти минуты кто угодно мог подсыпать яд в посуду, а мы бы даже этого не заметили, потому что были увлечены совсем другим. Конечно, в знак полного доказательства можно было приплести Вано в свидетели, но я про него пока решил умолчать. Подставлять друга – не в моих правилах. Я подумал, что вполне достаточно и моего свидетельства, об остальном Вано, если захочет, расскажет сам.

Юрий Петрович выдержал паузу после моего четкого, якобы беспристрастного повествования. Он сверлил меня своими бусинками, словно проверял на прочность, словно ожидая, что я как-нибудь проговорюсь. Но на сей раз меня было не провести. И я, окончательно взяв себя в руки, смотрел ему прямо в глаза своими честными глазами. И тоже молчал.

– Так-так, – первым нарушил тишину следователь, явно смирившись, что на сей раз его номер не пройдет. – Все верно. Только вот, мне кажется, вы забыли про одну маленькую детальку.

Я внутренне напрягся, но постарался не выдать своего волнения.

– Может, все-таки вспомните? А, Задоров? Вы так много всего припомнили. Неужели могли упустить такое?

Я неопределенно пожал плечами.

– Вполне возможно, что я упустил что-то. Моя память – не автомат. Я и это-то вспомнил с трудом. И вообще в тот момент я думать не думал, что кого-то могут убить, поэтому вполне мог чего-то и не заметить. Разве не так? И потом…

– Да, я вас слушаю. – Стеблов изобразил на своем лице абсолютное внимание и даже чуть подался ко мне своим круглым телом.

– И потом, в традициях нашего клуба нужно пропустить один-другой бокальчик хорошего винца. А, как вам известно, алкоголь не обостряет памяти. Даже наоборот…

– Мне это не известно, поскольку я совсем не пью. Но вам верю на слово. У вас богатый опыт. И все же… Насколько я понял, вы защищаете свою девушку. Тогда тем более странно, что вы не вспомнили, что в тот момент, так достоверно вами изложенный… – «Достоверно» он произнес с явной иронией. – Вы забыли про вашего товарища Вано, так, кажется, его называют?

– Вано? – Я нахмурился и стал лихорадочно соображать, кто мог сказать ему про Вано.

– Не утруждайте себя, – улыбнулся Порфирий, обнажив ряд остреньких беленьких зубов. – До вас в этом кабинете уже имел честь побывать ваш товарищ. И он действительно подтвердил ваш рассказ о страстном поцелуе, поскольку сам все видел… Неужели можно так целоваться, чтобы ничего рядом с собою не видеть?

Я не обратил внимания на его последние ехидные слова и стукнул себя по лбу.

– Ах, да! Вот идиот! Как я мог забыть! Ну, конечно! Конечно, Вано… Он проходил мимо нас и даже что-то буркнул в наш адрес.

Но радость моя была недолгой, поскольку теперь голову мою посетили мысли иного порядка: они подозревают Васю. Но, если они знали о Вано, почему тогда исключили его из подозрения? Неужели… Неужели мои доводы разлетаются в пух и прах? Неужели у них в запасе есть что-то более… Против Васи…

– Безусловно, я верю вам, – перебил мой поток мыслей Стеблов. – Сразу видно, что вы честный человек. Хотя… Хотя, безусловно, есть основания полагать, что в вашей киночасти «Поцелуй» вы упустили один эпизод.

Я хотел было ответить, но он мне этой возможности не предоставил.

– Конечно, конечно, – продолжал мурлыкать следователь, – я понимаю. Выпитый (и не один) бокал вина. Усталость после бессонной репетиционной ночи… Вы вполне могли упустить. Вернее, перепутать, как бы перетасовав роли. Вашу и вашей девушки.

В одно мгновение лицо Стеблова преобразилось, его стеклянные бусинки-глазки резко похолодели, и он отчеканил по слогам:

– Ведь это Василиса окликнула вас.

От неожиданности я вздрогнул.

– Ну же! Быстро! Отвечайте! Это не вы, это она вас позвала?

– Какое это имеет значение?

Я пытался протянуть время и лихорадочно соображал, что ответить. Вполне возможно, что он брал меня на пушку. Но так же вероятно и то, что об этом мог сказать ему Вано. Он наверняка слышал, как Вася окликнула меня. А вдруг не слышал? И все это блеф? А я вновь попадусь на удочку и подставлю девчонку? А если она сама сказала Стеблову? Мои мысли путались, и я не мог выстроить из них что-либо складное. В эти мгновения мне так не хватало Оксаны, она бы, уж точно, нашла решение. Моим же решением в данный момент было – стоять на своем. Вероятность того, что Вано слышал, не так уж велика. Следовательно, Вася по своей наивности могла не придать значения этому факту и выложила все Стеблову. Но, в таком случае, она могла и ошибаться, и мне следует стоять на своем.

– Я вас не понимаю, – прохрипел я, – я помню, что сам окликнул девушку. Ну, да. Оглянулся и увидел ее глаза.

Я исподлобья наблюдал за выражением лица Стеблова. Мне так хотелось прочитать по его лицу, что он знает наверняка.

– Вы это утверждаете? И можете присягнуть?

Я как можно естественней рассмеялся.

– Присяга? Да какое это имеет значение?

Следователь резко поднялся с места и приблизился к окну. Его круглые глазки превратились в узкие щелочки.

– Вы правы, это не главное. Это всего лишь звено в цепи неоспоримых доказательств.

– Каких? – Я, последовав его примеру, тоже резко вскочил с места.

Он медленно повернул ко мне голову – его брови в удивлении поползли вверх, словно он впервые заметил меня.

– Каких? Ах, да, вы ведь еще не в курсе. Сегодня ночью нашими сотрудниками был произведен обыск в квартире Василисы Вороновой.

– Ну и?! – Мое терпение лопнуло, и я готов был броситься на невозмутимого следователя.

Он не торопился говорить: медленным шагом прошелся вдоль кабинета, внимательно изучил плакат, вновь посмотрел за окно. И наконец приблизился ко мне. Почти вплотную. И, дыша мне в лицо мятной зубной пастой, выдал:

– Сегодня ночью во время обыска в квартире Василисы Вороновой был обнаружен цианистый калий. Вскрытие трупа показало, что именно этим цианидом и был отравлен Стас Борщевский. Яд был надежно спрятан. Во флаконе из-под духов. А флакон находился в коробочке, запечатанной профессионально, почти по-фабричному. В общем, довольно ловкое укрытие. Преступник рассчитывал, что в случае обыска новые, нетронутые духи никто не будет вскрывать. Хитроумно, но чисто по-женски. Женщины преувеличивают значение дорогих вещей и зачастую считают их неприкосновенными. Но мужчинам, проводящим обыск, на это ровным счетом плевать.

Голос Стеблова раздавался как бы издалека. Мой мозг в эти минуты плохо воспринимал значение его слов. Я тупо смотрел на краснощекое гладкое лицо, дышащее на меня мятой, и мне даже подумалось, что он пользуется не просто мятной пастой, а и ополаскивателем для полости рта. И я даже хотел у него спросить, зачем он это делает, если не пьет и не курит. Но вовремя опомнился, услышав слово «преступница». Подумалось как-то рассеянно, нехотя: «Это он, наверно, про Васю». Мне уже расхотелось размахивать кулаками. Драться. И скрежетать от негодования зубами. Порфирий, видимо, был мастером по части таких заявлений и отлично знал реакцию на них. Поэтому он без опаски подошел вплотную ко мне, дыша мятой. Свою речь он завершил так:

– Василиса Воронова задержана по обвинению в преднамеренном убийстве. Ее дело будет заслушано в суде. Затем ей объявят приговор.

Я так же тупо стоял, глядя ему в лицо. И ни одним жестом, ни одним словом не выдал своего волнения. Я был потрясен. Васька? Неужели это она? Но зачем? Ведь она любила меня. Зачем ей понадобилась смерть Стаса? Ну зачем? Черт побери этих баб!

– Вы что-то сказали, – промурлыкал Порфирий, глядя на меня с нескрываемым сочувствием. Мне даже показалось, что он готов в знак примирения и утешения протянуть мне конфетку.

– Я сказал: черт побери этих баб! – в сердцах высказался я.

– Ну, черт и без вас как-нибудь разберется.

– От всей души желаю ему удачи! – И я быстрым шагом направился к выходу.

– Задоров! – окликнул меня Порфирий, когда я уже взялся за дверную ручку,

Я в недоумении обернулся. Что еще он может сказать? Чем обрадовать?

– А ведь вы совсем недавно были уверены в невиновности девушки. Вы всегда так быстро меняете мнение о человеке?

– Мне в этом успешно помогает закон.

– Я рад, что вы так доверяете нашему закону, – с явным сарказмом сказал Порфирий.

– Я вас не понимаю.

Если честно, я вообще ни черта не понимал. Что он хочет сказать, этот ярый блюститель порядка?

– Да я так, ни о чем. Может, вы желаете поменять показания относительно факта вашего поцелуя перед выходом на сцену? И сказать точно, кто кого окликнул? Этот фактик, ох, уж как бы помог нам расставить все точки.

Он провоцировал меня. И все же я смутно догадывался, что он ведет двойную игру. Но какую? Либо действительно хочет, чтобы я поставил последнюю точку в приговоре Василисе, либо проверяет меня на малодушие. Нет, в любом случае, малодушия во мне никогда не было, хотя и большими достоинствами я не мог похвастаться. Почему я так быстро сдался? Только полный идиот способен слепо доверять закону, который не раз и не два грубо ошибался. Или я все же изначально подозревал, что Вася способна на… Фу, и слово-то невозможно выговорить.

Ну, да. Где-то в глубине души, несмотря на привязанность к девушке, я сомневался в ее невиновности, и на эти сомнения меня натолкнула Оксана. Поэтому, когда Стеблов на блюдечке преподнес улики против Васи, я окончательно сдался.

Ну и классный я парень! Своими мозгами лень пошевелить, зато мгновенно поверил Оксанке, как кошке, ревнующей меня. И свято уверовал в закон, о справедливости которого можно спросить у Вано. Нет, хватит, Ник. Ты не такой уж плохой парень и не настолько глуп, как это может показаться на первый взгляд. И девушку ты любишь. И веришь ей. Она хорошая девушка. Она не способна на подлость, не говоря уж о другом. Значит, первым делом, чтобы окончательно развеять все сомнения, ты должен повидаться с ней. А уже потом поговорить с Вано, который наверняка объяснит, как весело отбарабанить срок за не совершенное преступление. Возможно, это прочистит твои мозги, Ник.

– Юрий Петрович, – как можно вежливее обратился я к следователю. – Менять показания я не собираюсь. Не рассчитывайте на это. И прошу выполнить одну просьбу – разрешите мне как можно скорее поговорить с Василисой. Думаю, это возможно? Это в ваших силах?

– О, вы еще не знаете, что в моих силах. – Глазки Стеблова лукаво заблестели. – Конечно, конечно, Никита Андреевич. Она тоже хотела вас видеть. То ли о чем-то попросить, то ли… Ну, да, прошу. – И он широко распахнул дверь кабинета, пропуская меня вперед.

Когда я просил о свидании с Васей, я еще не давал себе отчета в смысле происходящего. Моя просьба была вызвана только желанием поскорее увидеть девушку и, насколько возможно, помочь ей.

Я даже не задумывался, где может состояться это свидание. Вернее, я понимал но должным образом не мог представить. Во-первых, Бог меня миловал от тюрьмы, как, впрочем, и от других неприятностей в этой жизни. Во-вторых, мое природное легкомыслие не могло нарисовать страшных картин этого заведения и не давало даже думать об этом. Я просто спешил увидеть свою любимую, словно наше свидание должно состояться в парке культуры и отдыха. И, только отворив дверь городской тюрьмы и протянув пропуск охраннику, я понял, куда попал.

Прежде всего меня ужаснули не эти голые стены. Не этот бесконечный пустой коридор. Не скрипучий пол. И не могильный холод. Меня ужаснула замкнутость пространства. Здесь не хватало воздуха. Здесь я чувствовал себя загнанным в клетку. И еще – безысходность. Казалось, за каждым шагом следят, и нет смысла прятаться от этих настороженных взглядов, от дыхания в затылок. Мир за этими стенами казался совсем иным, несмотря на то, что я всего лишь мгновение назад переступил порог комнаты для свиданий.

Я понял: здесь царствуют свои законы, свои правила быта. Но самое жуткое, что витало в воздухе, – это ощущение, что ты в этих стенах навсегда. Навсегда. И ничто, и никто не поможет выбраться отсюда. Стены давят на тебя со всех сторон. И пространство каждую секунду сужается. И хочется биться головой об эти стены. И кричать. Но ты нем. У тебя перехватило дыхание. Тебе страшно, потому что ты одинок, потому что бессилен что-либо изменить, потому что замкнутое пространство – это конец. И глаза – за твоей спиной. И дыхание в спину – не твоих друзей. Не сочувствующих тебе. Ты одинок…

– Вася, Васенька, девочка моя…

Я крепче и крепче прижимал ее к своей груди. Гладил ее волосы. Целовал мокрое от слез лицо.

– Васенька, ну же, успокойся, все будет хорошо. Вася…

Она плакала у меня на груди и сквозь слезы повторяла одну и ту же фразу:

– Помоги мне, Ник! Ну, пожалуйста, помоги. Ты же все можешь, я знаю. Помоги мне, Ник…

Мы говорили что-то невпопад, обнимались, потом опять говорили. У меня и мысли не возникло спросить ее: «Скажи честно, ты виновата?» А она не разу не спросила меня: «Скажи честно, ты мне веришь?» Она была уверена, что я не сомневаюсь в ее непричастности к убийству, и мне стало мучительно стыдно, что такие мысли посещали меня. В общем, когда мы вдоволь наобнимались и наговорились о пустяках, время свидания подошло к концу. И я понял, что в крайне серьезной ситуации мы по-прежнему ведем себя как дети. Ну, ладно еще она, а я, мужик, вызвавшийся помочь ей! Так ведь ничего путного и не смог узнать, ни одной зацепки, которая навела бы меня на правильный след.

– Ох, Васька, – выдохнул я, когда мне «мягко» указали на дверь. – Я должен уйти. Прошу об одном: постарайся вспомнить что-нибудь важное. Ну, хоть малюсенький фактик, доказывающий твою невиновность. Ну, я не знаю. Хотя бы… Ну, кто, к примеру, мог подложить тебе в дом бутылочку с ядом.

– Ник, я хотела… Ну, в общем, у тебя нет времени… Это долго объяснять… Я постараюсь. Но не про это. Это как бы…

Я нахмурился.

– Что ты хочешь сказать?

– Тебя зовут, Ник. Ты иди. И не волнуйся. Запомни одно, я ни в чем не виновата. Абсолютно ни в чем. – Ее голос стал твердым. Слезы на лице высохли. Губы плотно сжались. – Постарайся помочь мне. Запомни, только ты мне сможешь помочь, потому что все факты против меня. Но ты один способен не поверить этим фактам. Вернее, верь им, но постарайся отыскать и другие. Хорошо? Иди, Ник. И еще принеси мне вещи. Вот список. А ключ отдаст Порфирий.

– Кто? – не понял я.

– Ах, да… – Она впервые за наше недолгое свидание улыбнулась. – Порфирием здесь называют следователя Стеблова. Удачная кличка, правда?

Я не представлял с чего начинать поиски фактов «за Васю», а не наоборот. Безусловно, необходимо поговорить с Вано. Он имел дело с законом. Следовательно, знает его слабые стороны. Но я не знал, где живет мой приятель, поэтому наша встреча откладывалась до вечера – я мог встретить его в клубе. Так же мне было необходимо тщательно продумать вопросы к Васе, но их мне может подсказать только Оксана.

Первым делом я решил отправиться к Васе домой, чтобы захватить нужные вещи. Мне было грустно ехать туда: я вспоминал, как еще совсем недавно мы были там вместе. Но я старался гнать от себя мрачные мысли.

Руки мои дрожали от волнения, когда я открывал дверь ее квартиры, и ключ долго не мог попасть в замочную скважину. За дверью наверняка все было по-прежнему. Та же простенькая мебель. То же окно, в которое бились лучи осеннего солнца. Те же вещи, которые я должен собрать. Там наверняка все было по-прежнему. Не было только Васи. Наконец, собравшись с духом, я отворил дверь. И переступил порог Васиного дома…

…Все произошло в считанные секунды. В считанные секунды у меня возникло чувство, что в квартире кто-то есть. В считанные секунды я ощутил опасность. В считанные секунды сработал инстинкт самосохранения. И когда что-то тяжелое обрушилось на меня с невероятной силой, я успел обхватить голову руками и потерял сознание…

Точно не знаю, сколько времени я пролежал в забытьи. Очнувшись от резкого запаха нашатырного спирта, я с трудом разомкнул слипшиеся веки. Голова и руки так болели, что я не нашел сил удивиться, увидев склонившееся надо мной небритое лицо Вано. В одной руке он держал перед моим носом бутылочку с нашатырем, а другой прикладывал лед к моей налитой свинцом голове.

– Слава Богу, очнулся, – услышал я словно издалека его бас. – Погоди, сейчас полегчает.

Мне действительно стало легче благодаря льду, пронизавшему холодом мою больную голову. Я даже сделал попытку подняться, но не рассчитал силы и вновь бессильно опустился на пол.

– Ты погоди, не спеши, – продолжал гудеть Вано. – Я тебе помогу.

Он, обхватив мое ослабевшее тело своим ручищами, помог мне добраться до дивана. И, устроившись на нем, к тому же после выпитых трех таблеток аспирина и рюмки коньяка, я действительно почувствовал себя легче. Добрый Вано так услужливо суетился возле меня, словно всю жизнь проработал не скульптором, а братом милосердия.

– Вовремя же ты появился, дружище, в Васином доме, – прохрипел я. – Иначе мне наверняка бы пришлось предстать перед Всевышним и отчитываться за все грехи. А у меня их столько, что, думаю, и загробной жизни не хватило бы на их искупление. Так что искренне благодарю.

– Сначала благодари себя, – усмехнулся Вано и указал своим толстым пальцем в угол, где валялась какая-то статуэтка.

– Что это? – нахмурился я.

Вано принес мне эту непонятную вещицу.

– Это именно то, чем тебя хватанули по башке. И, между прочим, запросто могли убить. Особенно если бы попали в нужное место. Но ты, видимо, счастливчик. И инстинкт у тебя работает, как у зверя. – Вано кивнул на мои руки, постепенно синеющие. – Больно?

Я молча взял статуэтку из рук Вано и стал внимательно ее рассматривать.

– М-да, Вано, – задумчиво протянул я, – это гораздо серьезнее. Ты не заметил?

Вано тупо уставился на статуэтку, ничего не понимая.

– А что я должен был заметить? Капли крови на этой железной тетке?

Я внимательно смотрел на Вано и, насколько позволяла больная голова, размышлял. Странно. Вано, как мне известно, скульптор. Почему он не проявил никакого интереса к этой работе? Ведь это не просто железная тетка. Я не художник – я всего лишь артист, и то сразу сообразил, что у нас в руках очень ценная вещь, выполненная старинным мастером.

Это бронзовое изваяние Афродиты – древнегреческой богини любви и красоты. Классическая фигура в тунике, опоясанной позолоченным поясом, в котором, по преданию, заключены и любовь, и желание, и магическая сила страсти. Она стояла на бронзовом постаменте, усыпанном позолоченными фиалками, розами, лилиями и нарциссами очень тонкой работы. Ее голова была увенчана позолоченной диадемой, а тонкую длинную шею украшало позолоченное же ожерелье. Это была великолепная, поистине ювелирная работа мастера. И я это сразу же оценил, хотя не мог определить ни время, когда жил мастер, ни тем более имя самого скульптора. Но Вано? Он, если не ошибаюсь, профессионал. И выглядело невероятным или слишком подозрительным то, что он не среагировал на прекрасное творение. Я продолжал с нескрываемым любопытством рассматривать Вано, и он вновь перевел взгляд на статуэтку.

– А-а-а, – неопределенно протянул он, – Ты про это…

– А ты про что? И что может быть для тебя важнее этого? Странно, что ты эту работу в первую очередь расценил как средство для нанесения удара. А не как шедевр старинного мастера.

– Ник… – Он посмотрел куда-то мимо меня… – Все произошло так неожиданно. Я увидел тебя, лежащего без сознания… И потом, за время твоего беспамятства я уже успел насладиться этой божественной красотой.

Вано говорил сбивчиво, неуверенно. И я не поверил ему до конца. Его объяснения выглядели довольно слабенькими, хотя, возможно, и они имели право на существование. И все же я прекрасно знал эту породу – художников. Любой из них при виде такой красотищи тут же принялся бы взахлеб выдвигать версии о ее возрасте и происхождении, начисто забыв про мое жалкое существование, которое теряло значение во всемирном культурном процессе, тем более что я не так уж походил на умирающего лебедя. И никто из них не позволил бы валяться этому шедевру в углу – скорее, позволил бы валяться там мне без сознания.

И я решил прощупать своего друга:

– Послушай, Вано, как знаток и как мастер своего дела, ты определил хотя бы примерно, какого века эта работа?

Вано неожиданно расхохотался, обнажив традиционное отсутствие передних зубов.

– Ах, Ник! – Он не поддался на мою провокацию и шутливо погрозил пальцем. – Думаешь, я не просек, к чему ты клонишь? Эх ты… Конечно, твое право не доверять мне. Но я хотел посмотреть на твою реакцию, найди ты своего друга полумертвым. Учитывая, что вчера одного из нас уже убили, я думаю, твоя реакция была бы точь-в-точь такой же, даже валяйся в квартире тысяча роденовских скульптур. Здесь, Ник, речь идет о жизни. К тому же, поверь мне, это не Роден. А скорее, работа неизвестного мастера. Возраст ее можно определить только с помощью специалистов. Ты, Ник, по-моему, путаешь работу художника и искусствоведа. Поверь, это разные профессии. И я имею право плохо знать историю искусств, но вполне хорошо владеть ремеслом. Разве не так? К тому же, да будет тебе известно, я самоучка, и мне хватило времени только на практику. Теорию же я изучал в отдаленных местах. Но уже не про искусство. Вот так, Ник.

Мне стало неловко, что я хотел уличить Вано в нечестности. Я поймал себя на мысли, что в последнее время стал слишком подозрительным и, что особенно прискорбно, все мои подозрения падали на лучших друзей. Но все же пока оставалось неясно, что Вано делал в этой квартире. При всей моей симпатии к товарищу я не представлял его в роли милого ангела-хранителя, взмахивающего прозрачными крылышками, и оказывающегося в нужном месте в нужное время, дабы спасти непутевую жизнь друга.

– И все же, Вано, как ты здесь очутился?

– О, это очень просто, Ник. Гораздо проще, чем ты думаешь. По счастливой случайности я оказался на этой улице и заметил тебя, когда ты входил в подъезд. Я знал, что здесь живет Вася, и, естественно, сообразил, что ты идешь к ней. Конечно, мне не мешало бы догнать тебя. Но я задержался у ларька, чтобы купить сигарет. И, видимо, в этот промежуток времени, когда я, как дурак, покупал курево, тебя хватанули по башке этой изумительной красотой.

Что-то с трудом верилось, будто Вано случайно оказался на этой улице. Вполне возможно, что он следил за мной. Но зачем? Эту мудрую догадку я пока решил оставить при себе. К тому же у меня не было должных оснований подозревать Вано: какой ему смысл изо всей силы бить меня по голове, а потом приводить в чувство? Не проверял же он на прочность мою голову?!

– Хорошо, Вано. И еще раз спасибо. Что бы я без тебя делал? Но все же… Так мало прошло времени, ведь ты не мог целый час покупать свои жалкие сигареты?

– Не мог, – тут же согласился он, – и действительно прошло очень мало времени.

– Значит, ты должен был заметить человека, который спустился по лестнице?

– В том-то и дело, что я никого не видел!

– Хорошо, давай рассуждать логически, благо, меня этому учит жена. Вася живет на последнем, пятом этаже. Лифта в доме нет. Не мог же мой «доброжелатель» испариться в воздухе? В этом подъезде нет даже технического этажа! И ход на крышу давно заколочен, даже лестницу убрали. Как же ты прикажешь это понимать?

Вано нахмурился. И нервно забарабанил толстыми пальцами, явно доставшимися ему в наследство не от музыкантов или художников.

– Я уже думал об этом. Испариться он, конечно, не мог. И никто, абсолютно никто не повстречался мне, когда я поднимался по лестнице. Но…

– Что – но? – От волнения я забыл про свою боль и оторвал голову от подушки.

– Но дело в том, Ник, что, когда я шел к тебе… Я услышал, как хлопнула дверь. По-моему, это было на пятом же этаже. Вначале я подумал, что это была дверь Васиной квартиры. Но потом… Когда думал, куда мог подеваться твой «дружок», понял, что это вполне могла быть и соседская дверь.

– Вот оно! – Я поднял вверх указательный палец. – Уже теплее, а то история с привидениями мне не очень-то по вкусу. На этаже три квартиры. Васину исключаем. Остается совсем немножко – всего две. Их-то мы и проверим.

– Ты хотел сказать – я проверю. Ты, полагаю, еще не настолько здоров.

– Я здоров как бык. – Для убедительности я осторожно поднялся и покачал головой. – Разве что немного ноет голова и болят руки. Но руки мне сейчас не настолько нужны, главное – цела голова.

– Да, – усмехнулся Вано, – что-то ты подозрительно быстро поправился.

– Я вижу, ты не рад за товарища?

Вано не ответил. Он внимательно рассматривал бронзовую фигурку Афродиты со всех сторон. Даже умудрился понюхать. И я еще раз отметил про себя, что он дилетант до неприличия.

– Я не видел у нее раньше этой скульптуры, – наконец сказал я.

– Скажи, Ник, а она действительно ценная?

– Это даже и слону понятно, только, как я вижу, до тебя не доходит.

– А откуда у Васи могла оказаться эта работа? – не ответил он на мой сарказм.

Я пожал плечами.

– Если это вообще ее. Васька живет довольно простенько. Как-то эта вещь не вписывается в ее интерьер.

– Неужели ты думаешь, Ник, что преступник такой идиот? Бабахнул тебя золотом по голове и тут же его бросил в угол, как бы компенсируя причиненное тебе зло? Нет, тут скорее другое. Я, если хочешь знать, склоняюсь к другой версии. Скорее всего, этот парень вообще не связан с убийством Стаса. Скорее, обычный вор. Ну, скажем, сосед Васи, знавший о существовании этой ценной вещицы. Воспользовавшись отсутствием девушки, он проникает в квартиру, но тут некстати появляешься ты…

– Может быть, может быть, – протянул я. – Но, думаю, об этом шедевре легче спросить у Василисы. А нам прежде всего нужно прощупать ее замечательных соседей.

В дверь, находившуюся левее Васиной, мы звонили настойчиво, а в итоге – безрезультатно. Вано даже приложил ухо к замочной скважине. Но за дверью стояла абсолютная тишина, поэтому мы решили попытать счастья у соседей справа. Но звонить нам не пришлось – только мы вплотную приблизились к двери, как она мгновенно отворилась и на пороге появилась Баба-Яга. Иначе ее и назвать было нельзя.

Насколько я помню сказки розового детства, дама на пороге в точности соответствовала этому образу. Крючкообразный нос. Круглые красные глазки. Седые клочья волос, выбивающиеся из-под косынки. Засаленный фартук. И метла в костлявых руках. Я не был знатоком по части определения возраста женщин, но этой меньше ста лет нельзя было дать. Она, казалось, вот-вот рассыплется у нас на глазах. И, уж конечно, трудно было предположить, что она способна треснуть меня по башке со всей силой и тут же вприпрыжку убежать и скрыться в своей избушке. Кроме того, судя по ее внешности, меньше всего в жизни она интересовалась старинными бронзовыми статуэтками, и образ Афродиты, ну, никак не мог ее взволновать.

– Как здоровьице, бабушка? – выпалили мы с Вано почти одновременно. Не знаю почему, но в данный момент нас обоих, ну, очень заинтересовало здоровье Бабки-Ежки.

– Кхе-кхе, – кашлянула она, дыхнув от души водочкой. – Вот, подметала прихожую. Вижу, гости к соседям пожаловали.

– Через дверь увидели? – полюбопытствовал я, поскольку дверного «глазка» не имелось в наличии.

– Я все, сынки, вижу.

Тут инициативу перехватил Вано, изобразив на своем небритом лице уголовника подобие невинности и умиления.

– Мы, бабуль, в гости пришли. Во-от в эту квартирку. – Он указал на дверь, за которой по-прежнему царило молчание. —

– Не знаете, случаем, где хозяин?

– Да как утром ушел, так вроде и не появлялся.

– Не может быть! – Вано настолько естественно удивился, что даже я ему поверил. – Ну, как же, бабуля, может, вы ошибаетесь? Час назад он, точно, был здесь. Может, за сигаретами вышел?

– Я никогда, милки, не ошибаюсь. – Старуха всем видом показала, насколько она оскорблена. Даже так тряхнула своими седыми космами, что косынка сползла на затылок. – Я и сама подивилась. Никогда так ранехонько не убегал. Работенка-то у него, видно, ночная. Как вечерком уходит, так под утречко и заявляется. Все время такой надушенный. Расфуфыренный, будто каждый день женится. И волосы зачем-то маслом мажет. А зачем, спрашивается? Сухие они у него чересчур, что ли? А вот сегодня, вижу, совсем ранехонько встал. Думаю, с чего это? Уволили его, что ли?

– Ох, бабуля. – Вано лукаво пригрозил своим толстым пальцем. – Вы все – вижу да вижу. А как можно через дверь видеть? А? Может, вы просто слышите? Ну, шаги. Или дверей хлопок?

– Ты меня не путай, – совсем рассердилась старуха. – Сказала, вижу – значит, вижу. И вас, стало быть, видела. – И она уставилась своими красными круглыми глазками на наши ботинки. Мы машинально последовали ее примеру. И опустили головы. – Ага, ты, значит, первый зашел. – Она ткнула меня костлявым пальцем прямо в грудь. – В точности, ты. Ботинки, как у солдата. Такие грубые, толстые. Денег не хватает, что ли, на обувь? Раз у солдат берешь. Хотя вроде бы и не служивый по виду.

– Вы гадалка, бабуля? – промурлыкал Вано, насколько позволял его бас.

– Поживешь с мое – сам гадалкой станешь. – И она впилась взглядом в обувь моего друга. – Точно. Ты, стало быть, позже подкатил. Ботиночки-то у тебя будут поприличнее. Остроносые, даже слегка кремом помазанные. В дырочки… А первой она туда зашла.

– Кто??? – вскрикнули мы в один голос.

– Чего так распыхтелись, как чайники? К Ваське-то зачем все хором пожаловали? День рождения у нее, что ли? Хотя нет, вроде она июнем рожденная. Ну да, помню, в прошлом году…

Если вначале я испугался, что своими вопросами мы можем вспугнуть Бабку-Ежку и она не пожелает с нами беседовать, то теперь понял, что глубоко ошибался. Бабульке только и надо было, чтобы кого подловить да поболтать. И я предвидел, что сейчас конца и края не будет этому монологу. Нет уж, лучше пусть обижается, но времени даром я терять не собирался. И поэтому тут же бесцеремонно перебил старушку. Она, как я и предполагал, незамедлительно обиделась.

– Так кто же она, бабушка? Кто до нас успел побывать у Василисы?

– Кто-кто! Может, и не она вовсе! А, к примеру, он!

– Ну, бабуль, нескладно получается. Так хорошо про нас рассказали. А тут не могли определить, кто же был на самом деле – она или он, а?

– А ты поди разбери! Когда и мужики, и бабы – все в одном ходят! Штаны да ботинки!

Я начинал догадываться, как бабуля «видит» через дверь. Похоже, это понял и Вано, поскольку он внимательно рассматривал маленькую дырочку, пробитую в низу двери.

– Так вот где ваш наблюдательный пункт, бабуля.

– Ишь, догадливый какой. – Бабку почему-то обрадовало, что мы не такие уж простофили. И она даже помягчела. – Ну, так попробуй, догадайся, кто был сперва у Васьки, а затем шмыгнул в комнату расфуфыренного соседа. Он или она? Когда ботинки и штаны.

– Но про нас-то вы, бабуля, сразу скумекали, что не тетки мы вовсе, а?

– Хе-хе-хе, – тихонько захихикала старуха. – Да уж, конечно. Размер обуви, поди, сорок пятый. Да и ноги у обоих колесом. Как у кавалеристов. А то… То другое вовсе было. И не разберешь. Штаны широченные и длиннющие. Ботинки-то с трудом и рассмотрела. И вовсе не поняла, ноги мужика или бабы. Хотя…

– Что – хотя?! – вновь воскликнули мы в один голос.

– Хотя похоже, она это была. Она любит такие широченные штаны носить.

– Ну, кто? Кто она-то? – Мы сгорали от нетерпения, и медлительность старухи нас раздражала.

– Она-то? Да краля эта.

– О Боже! Да какая краля?

– А вы, милки, Бога не поминайте запросто, иначе вообще ничего не скажу. Мне-то до этого вовсе дела нет. А вы, видать, очень уж любопытные!

Наконец до меня дошло, как можно побыстрее вытянуть всю информацию из старухи. Я мигом скрылся в Васиной квартире и через минуту явился с рюмочкой коньяка, которым совсем недавно приводил меня в чувство Вано.

Глаза Бабы-Яги радостно заблестели – я попал в десятку.

– Вот так-то лучше будет, да и повеселее, – удовлетворенно крякнула она, опрокинув рюмашку, как заправский выпивоха, и промокнув губы засаленным фартуком. – Так про что это я? Ах, да. Краля эта все время к нашему расфуфыренному соседу заходит. Тоже все время разряженная. А губищи раскрасит так, что и глядеть тошно. И штаны широкие носит, как у матроса. И волосы распущенные, чернющие, ну, прямо как у Бабы-Яги. Вот-вот, на ведьму-то и похожа, – торжественно заключила старуха, явно решив, что она по сравнению с этой девицей царевна прекрасная.

Но в любом случае показания старухи уже кое-что значили, и нам не мешало встретиться с хозяином этой квартиры.

– Хорошо, бабуля, – ласково пробасил Вано. – Но ведь и дружок этой ведьмы может носить такие широкие штаны. Это теперь, в общем-то, модно.

– Дурацкая мода! Глядеть противно, – махнула костлявой рукой старуха. – Он и носит такие штаны. У него вообще на каждый вечер новый костюм. И чего он только не надевает! Но я вам скажу, что этим утречком он вышел в «дудочках». Брючки такие еще во времена царя Гороха носили. Я-то помню! Славненькое было времечко! Да… Вышел он, говорю вам, в узеньких брючках, до косточек. И носки бордовые видны были. Значит, потом не он это был. Значит, краля эта и заходила. Сперва к Ваське. А потом – шмыг к соседу. Ключик у нее всегда при себе имеется. Уж я-то знаю!

– Ну, бабушка, спасибо за ценную информацию, – торжественно произнес Вано, сообразив, что все, что можно, мы уже вытянули из бабули. Он крепко пожал руку ей, да, видно, не рассчитал силы. Бабуля восприняла это как величайший знак почестей.

– Ну, куда вы так спешите, милки? Может, еще по рюмашечке? За рюмашечкой и разговор поскладнее будет.

– Нет, бабуля, – уже более строго ответил Вано, – нас ждут дела.

– Понимаю, понимаю, – хитро подмигнула она красным глазом. – Я-то сразу скумекала, из милиции вы.

Мы удивленно переглянулись.

– Да не пугайтесь вы так. Я милицию, ох, как уважаю. Поэтому все вам без утайки и выложила. От чистого сердца. К тому же не по вкусу мне этот тип и его краля. Я-то свое пожила. Уж знаю, что в этой квартирке что-то нечисто. Так что на меня можете рассчитывать. Уж теперь я постараюсь побольше увидеть. И дырочку в дверях поболее сделаю. Где вас-то найти, когда будет важная информация?

– Где? – Вано откашлялся. – Мы сами, если надо, вас разыщем, бабушка. Но вы не переусердствуйте, пожалуйста. Живите, как и жили, понятно?

– А как же! Чтоб не спугнуть злодеев. Мне все понятно. Конспирация, так, милки? – И, вновь хитренько подмигнув, она исчезла за своей дверью.

А мы еще некоторое время чувствовали, как из дверной щелочки смотрят на нас круглые любопытные глазки, поэтому поспешили скрыться в квартире Васи, чтобы как следует переварить информацию.

Мы сидели на Васином диване. Пили Васин кофе. И молчали. А за Васиным окном светило тоже, наверно, Васино солнце. Осень нам дарила последнее тепло, от этого становилось еще грустнее. Мне очень не хватало девушки, но я понимал, что печальные мысли надо запрятать глубоко-глубоко. И сосредоточиться на фактах, которые могут привести к истине.

– Да-а-а, – нарушил молчание мой друг. – Старуха хоть и пьяница, но не принимать во внимание то, что она нам рассказала, нельзя. Без сомнения, хотели украсть эту скульптуру. И это наверняка был сосед. Или его девица. Но, скорее, они вместе запланировали кражу. Думаю, теперь не важно, кто именно ударил тебя по голове, он или она. Главное – дождаться этого типа.

– Если он работает по ночам, мы можем прождать его до рассвета. Не проще ли сходить в домоуправление и узнать, кто здесь проживает?

– Не думаю, что нам с радостью начнут выкладывать информацию, – возразил Вано. – Мы же не из милиции, которую так боготворит бабуля. К тому же не хотелось бы спугнуть этого парня.

– В таком случае, Вано, ты можешь здесь торчать до утра. Но мне это не светит. Я должен отнести Васе кое-какие вещи. А до этого переговорить с Оксаной.

Я собрал вещи по списку и направился к выходу. Вано последовал за мной. Открыв дверь, мы моментально поняли, что опять повезло: к нам спиной стоял высокий стройный человек в брюках-«дудочках», из-под которых выглядывали бордовые носки. Его волосы были тщательно смазаны гелем. Он неторопливо открывал свою дверь ключом. На звук наших шагов он резко повернул голову и, потрясенный, вскрикнул:

– Вы?

Мы, в свою очередь, не менее удивленно уставились на него. Вообще этим утром мы все делали одновременно и были чертовски похожи на сиамских близнецов.

– Да уж, – первым нашелся Вано, – вот так сюрприз. А я и не знал, что вы, господин Толмачевский, сосед Василисы.

Толмачевский явно нервничал, пощипывая свои тоненькие усики.

– Собственно говоря, что вы тут делаете? – некстати сказал он. – Насколько мне известно, Василисы в данное время нет. И, возможно, еще долго не будет.

– А вот это – как сказать, – ответил я. – Думаю, с вашей помощью нам удастся освободить ее из тюрьмы.

– С моей помощью? – Он удивленно вскинул черные густые брови. – Что вы этим хотите сказать, Ник?

Мне вообще-то хотелось не говорить, а просто врезать по этой физиономии. Я уже понимал, что он играет не последнюю роль в этой криминальной драме. Но ни говорить, ни бить его мне не пришлось, потому что я почувствовал легкий шорох за дверью и вспомнил, что мы не одни: бабуля, вообразив себя великим сыщиком, неотступно следит за движениями наших ног, и ее зоркий глаз прилип к глазной скважине. Мне это не совсем нравилось, поэтому я предложил продолжить беседу в квартире управляющего «КОСА». Он некоторое время колебался, но отказ пригласить нас оказался бы не в его пользу. И он, широко распахнув дверь, предложил нам войти.

Я вовсе не удивился, что он жил именно так, а не иначе. Меньше всего я представлял его живущим в убогой хижине и довольствующимся картошкой и чаем. Его квартира была отделана на западный манер. Интерьер создавал впечатление роскошного простора и одновременно изысканной простоты. Типичная эстетская стильность. Безупречное чувство пропорций. Даже дверные ручки были не просто ручками, а непременно в форме листа. А стены в прихожей были непременно белыми, тем самым создавая иллюзию большого пространства. Зеркало в коридоре отражало гостиную. Сама гостиная выглядела нарочито «холодной», и эту строгость подчеркивала черная мебель: легкие стулья, один овальный и два маленьких круглых стола. Белые жалюзи, длинный белый светильник и небольшая коллекция работ современных художников, чья абстрактная живопись, несомненно, повлияла на стиль всей квартиры.

А еще в интерьер неожиданно вписалось покрывало на диван, сделанное из белого льна с фетровыми аппликациями. Здесь не было ничего лишнего и ничего дешевого, начиная от сделанных из африканских масок светильников в прихожей и напольных ваз, расписанных восточными узорами. Заканчивая коллекцией картин и старых икон.

Я, конечно, понимал, что управляющий ночного клуба, где нас до отвала бесплатно кормили самыми деликатесными блюдами и поили до умопомрачения самыми изысканными винами, не может жить иначе. И все же… Я чувствовал, что это не все имеющиеся ценности и Толмачевский намеренно ютится в скромненьком доме, путь и в центре столицы. Еще я чувствовал, что количество денег, сосредоточенных в руках администрации «КОСА», достигает космических размеров, и, без сомнений, следствие нужно вести именно в этом направлении. Разгадка – в «КОСА».

Толмачевский достал из стеклянного бара бутылку неизвестного нам напитка и улыбнулся, и даже причмокнул языком.

– Это ратафия. Не слыхали? Иначе – сладкая водка. Мне приготовили ее по старинному рецепту. Замечательный вкус! Не откажите, попробуйте.

Мы с Вано сидели, как круглые болваны, не зная, как себя вести. Но на всякий случай решили не отказываться от выпивки, чтобы почувствовать себя свободнее в этих хоромах. Васин жалкий коньячок, от которого все время першило в горле, не шел ни в какое сравнение. Мягкое, нежное тепло сразу разлилось по телу, и мои глаза наполнились слезами.

– Удивительный напиток, не правда ли? – продолжал Толмачевский, желая протянуть время. – И делается ратафия из толченых персиковых косточек. Представляете, как просто! Ими нужно наполнить штоф до половины, залить (по горлышко) старой французской водкой, поставить на солнце недели на четыре или пять, потом слить и на бутылку этой водки всыпать один фунт сахара. А пить ратафию лучше всего из таких вот рюмочек, сделанных из тончайшего богемского стекла, чтобы хорошо был виден золотисто-янтарный цвет напитка. Не правда, ли, здорово?

Мы с Вано пили молча. Мы не были приучены к ратафиям, но наслаждались чудной водкой не меньше Толмачевского, при этом отлично помня, что вовсе не за этим сюда явились.

А Игорь Олегович уже совершенно взял себя в руки и стал предельно спокоен. Пожалуй, это спокойствие вернулось к нему именно в его роскошном доме. Поглядывая на нас, людей сомнительной внешности, он понял, что ему нечего бояться: деньги и власть всегда сумеют его защитить. Я же, изучая его холеную внешность, его безупречный интерьер, поклялся, что наказания на сей раз ему не удастся избежать.

– Ратафия действительно прекрасна, – сухо сказал я, – но нас прежде всего интересует, что вы делали сегодня утром, между одиннадцатью тридцатью и двенадцатью тридцатью.

Он удивленно вскинул брови, а потом неожиданно рассмеялся во весь голос.

– Ник! Не будьте смешным! На такие вопросы я вам отвечать не обязан. Или у вас имеется лицензия на содержание частного сыскного агентства?

– Не имеется, – в тон ему ответил Вано, – и, безусловно, на этот вопрос вы будете отвечать в прокуратуре, после того как мы там расскажем, что сегодня в указанное время кто-то проник в квартиру Василисы Вороновой, кстати, вашей ближайшей соседки. Проник с целью кражи и покушался на жизнь Задорова, по необходимости оказавшегося в этой квартире.

На сей раз этот красавчик Толмачевский не на шутку встревожился: его широкие, восточного типа скулы напряглись, а восточного типа, узкие глаза расширились.

Казалось, он действительно удивлен.

– Ник, на вас покушались? О Боже! Неужели! Здесь! Но кто? Зачем? Я не понимаю… Какой смысл?

– Это мы и хотим выяснить.

Толмачевский закурил длинную тонкую сигару, после чего вновь взял себя в руки.

– Странно одно, что все это вы почему-то желаете выяснить у меня. Смею вас заверить, господа, что в указанный вами промежуток времени я отсутствовал.

– Хорошо, допустим, – кивнул Вано, – вас не было. Тогда, скажите, Игорь Олегович, кто в это время имел возможность открыть дверь вашим ключом? Есть неоспоримые доказательства, что в эту квартиру заходили.

Толмачевский вплеснул руками. И на указательном пальце блеснул перстень с рубином.

– Это исключено! Ключ имеется только у меня. И у моей дамы.

– Кто она?

– На этот вопрос я не обязан отвечать. Это сугубо интимные вещи. Но в любом случае в это время она не могла присутствовать в этой квартире, поскольку я лично встречался с ней в отдаленном от этого дома месте.

Мы переглянулись. Это становилось любопытным. Они, видимо, решили состряпать друг другу железное алиби. Что ж, достойная попытка заморочить наши головы.

– И где вы встречались? Наверняка в загородном лесу, где ни души. И вас, без сомнений, никто не видел.

– Напротив. – Толмачевский в упор смотрел на меня. И на его лице не дрогнул ни один мускул. – Напротив, Ник. Мы встречались в самом многолюдном месте, в ресторане «Плаза». Не думаю, что вы там бывали, – язвительно добавил он, – но смею вас уверить, что там всегда полно интуристов и «новых русских».

При словосочетании «новые русские» я невольно заскрежетал зубами. Я терпеть не мог этого определения. Подобных Толмачевскому я всегда причислял к неким неполноценным гибридам, которые ни к России, ни к Западу не имеют никакого отношения. Они старательно делали вид, что возрождают Россию, жалко копируя Запад, начиная с трусов и кончая идеями. В итоге превращаясь в уродов, по несчастливой случайности родившихся в нашей стране и, к счастью для заграницы, туда не смотавшихся.

Я не мог понять, откуда они появились, каким дьяволом рождены, какой чудовищной мыслью выкормлены. Продавшие Россию. Крикливо молящиеся за нее и одновременно пьющие из нее кровь. Такого мерзкого цинизма, пожалуй, не знала ни одна страна. И ни одна страна не позволила бы себя так опозорить, заплевав свое прошлое и настоящее.

После таких гладковыбритых рож «западного образца», после таких гладковымытых блестящих квартир «западного образца» мне всегда хотелось сбежать в чисто поле, встретить на пути какого-нибудь старичка, старого русского. Поболтать ни о чем – о погоде, о неурожае, о старых фильмах и о старых подвигах. Он наверняка понятия не имеет, что такое модернизм и абстракционизм – и слава Богу! Плевать хотел он на все это. Зато он прекрасно знает цену другому. Цену, которую может знать только старый русский. Цену того, что бесценно.

За своими размышлениями я не услышал, что еще раз сболтнул Толмачевский на своем высокопарном наречии. Но, думаю, я немного потерял. В любом случае алиби всегда прекрасно. Толмачевский же умело выкручивается. Но я поклялся, что до конца выкрутиться я ему не позволю.

Управляющий поднялся с места, ненавязчиво дав понять, чтобы мы поскорее убирались ко всем чертям.

– Ну, что ж, до вечера? – улыбнулся он, приглаживая свои тоненькие усики. – Надеюсь вновь встретиться с вами в клубе.

– И не надейтесь, мы умирать не собираемся, – довольно грубо ответил я. – Если судьба и заведет в «КОСА», то, скорее, по другой причине.

– В жизни всякое случается. – Он пожал искусственными плечами. – И вам ли об этом не знать? Кто хоть раз прикоснулся к гармонии, проповедуемой нашим клубом, как знать, может, и захочет вернуться.

– Скажите, Игорь, вам было известно, что у Василисы есть бронзовая скульптурка Афродиты, очень ценная? – вдруг в упор, ну, прямо выстрелил Вано.

Молодец парень! Ловко он того подловил! Толмачевский вздрогнул, и его спесь мигом улетучилась – он не на шутку встревожился, узкие глазки забегали, губы пересохли.

– Афродиты? Нет, не припомню. Нет, не знал… Прошу извинить, но меня ждут дела. Всего доброго. – И он поспешно выпроводил нас за дверь.

Мы вышли на улицу. Я с удовольствием глотнул свежий воздух, пахнущий осенней листвой и сентябрьским дождем. Все-таки здорово жить, когда рядом нет таких толмачевских.

– Фу, какая гадость, – поделился я с Вано своими глубокими впечатлениями от встречи.

– Ты зря так горячился, Ник. С этими типами нужно вести себя осторожно.

– Да мы и так вели себя, как дураки. Все ему выложили за просто так. И ничего из него не выудили. Разве что помогли этому деграданту тщательно подготовить алиби.

– Все нормально, Ник, – не согласился с моими доводами Вано. – Кое в чем нам все-таки удалось застать его врасплох. К тому же его алиби можно проверить. Таких ярких бизнесменов обычно знают в ресторанах. Он вряд ли сможет выкрутиться.

– В таком случае, его алиби пусть проверяет Порфирий.

Вано улыбнулся. Видимо, он тоже окрестил Стеблова Порфирием. Как схожи человеческие мысли. Значит, и поступки не менее похожи – отсюда и надо плясать.

– Где тебя искать, Вано? Надеюсь, ты уже не собираешься накладывать на себя руки? Мир, может, и жесток, но не настолько, чтобы умирать, радуя тем самым таких вот толмачевских. Уж я его, точно, переживу и постараюсь побольше пронюхать про это сомнительное заведение. Так какой у тебя номер? – Я приготовился записать телефон, вытащив ручку и блокнот из спортивной сумки.

– У меня нет телефона. – Вано почему-то смутился. – В общем, и квартиру я снимаю… временно. Давай, Ник, для связи будем приходить в «КОСА».

– Если нас туда впустят. Но в любом случае – звони мне. – Я крепко пожал Вано руку и побежал к своей остановке. Мне нужно было поскорее добраться домой: я еще надеялся застать Оксану и многое ей рассказать. И о многом спросить.

Когда я перешагнул порог своего родного дома, он мне показался раем по сравнению с модерновой, эстетской квартирой Толмачевского. Моя квартира не сияла, не отличалась высокохудожественным стилем. В ней не хотелось думать о вещах, в ней просто хотелось думать.

Я бесшумно приблизился к спальне и распахнул дверь. Оксана сидела на кровати, поджав ноги, и читала. На ней были простенькая мужская рубашка в крупную клетку и традиционные джинсы. Светлые глаза, обрамленные скромной круглой оправой, впились в страницы, и она даже не слышала, как я подошел. Когда же я прикоснулся к ее плечу, она вздрогнула.

– Ник? Фу, как ты меня напугал. Что-нибудь случилось?

– Почему ты так решила?

Она встала. В джинсах и рубашке она казалась моложе своих лет. Этакая девчонка из соседнего двора, еще не познавшая роковой страсти. И я не преминул отметить, какая милая у меня жена.

– Ник! Что с твоими руками! О Боже!

Я посмотрел на свои руки. Конечно, в данный момент руками скрипача их назвать было нельзя. Им пришлось выдержать сильный удар Афродиты. Они распухли, покраснели, уже покрылись темными синяками. К тому же они сильно болели. Но это было гораздо лучше, чем раскалывающаяся голова. С головой же в данный момент у меня все было в порядке.

– Поздравь меня лучше с новым рождением, – улыбнулся я в ответ. – Иначе ты могла бы совсем скоро стать молоденькой и хорошенькой вдовушкой.

– Не шути так, Ник. – Оксана не улыбалась. И ее глаза встревоженно бегали по моему лицу.

– Все печали уже позади, успокойся, милая.

Я усадил Оксану на кровать и поведал ей обо всех злоключениях, случившихся со мной сегодняшним утром, начиная с разговора с Порфирием и заканчивая встречей с управляющим «КОСА». Оксана внимательно слушала меня, широко раскрыв большие светлые глаза. И, когда я закончил свой монолог, она тяжело вздохнула.

– Если бы ты знал, Ник, как мне все это не нравится. Ну, зачем ты ввязался в это дело? Скажи, зачем? Ведь это опасно. Ты хочешь знать мое мнение? Оно однозначно. Ты должен остановиться. Ты не должен больше рисковать. Поверь, Порфирий далеко не дурак, он и без тебя разберется. И, если девушка не виновна, ее оправдают и без твоей помощи.

Я нахмурился. Меня ее мнение не устраивало.

– Честно говоря, Оксана, я пришел к тебе за помощью. За советом, если хочешь. Ты многое просекаешь. От тебя не ускользают даже малейшие детали. А ты… Но в любом случае я постараюсь узнать правду. Даже без твоей помощи.

И я встал, собираясь уходить. Оксана удержала меня за руку.

– Не торопись, Ник. Не будь ребенком. Я всего лишь боюсь за тебя. И это вполне нормально. Но, если ты решил окончательно… Хорошо, я постараюсь тебе помочь. Но, думаю, тебя это не обрадует.

– Ты о чем, Оксана?

Она помолчала, словно собираясь с мыслями, словно раздумывала, с чего начать разговор. Потом встала, приблизилась к окну, за которым уже не светило сентябрьское солнце. Небо покрылось густыми тучами. Ветер раскачивал из стороны в сторону ветки продрогших деревьев. Вот-вот должен был хлынуть дождь. И от этой резкой перемены погоды моя тревога усилилась.

– Что ты хочешь сказать, Оксана?

Она, повернувшись ко мне спиной и вглядываясь в почерневшее небо, ответила:

– Ник, когда ты ушел, я долго думала. Что-то во всей этой истории мне не давало покоя. Какое-то смутное предчувствие, словно я что-то знаю, с чем-то уже сталкивалась. И наконец вспомнила! Ник, прошу тебя быть терпеливым. И выслушать меня до конца, как бы тебе ни было больно.

– Я слушаю. – Во рту у меня пересохло, и мне страшно захотелось выпить. Но я поборол это желание. – Я тебя внимательно слушаю, Оксана.

– Да… Я вспомнила. Имя! Ник, я вспомнила, что уже сталкивалась с таким именем – Василиса. Конечно, я могла и ошибиться. Но все же… Это довольно редкое имя сегодня. И женщин Василис не так уж много на свете. Василиса… – Оксана грустно улыбнулась. И, повернувшись ко мне вполоборота, продолжала: – Да, я вспомнила, что девушка с таким именем фигурировала в моем досье. Ее фамилия Воронова. Да, Ник? – Она резко повернулась ко мне и посмотрела в упор.

– Да, – только и мог выдавить я.

– Я так и думала. Впрочем, этого ты мог и не говорить. По твоим описаниям это была именно она. Я ее хорошо помню. Волосы такие крашеные, пепельные. Чем-то лисичку напоминает.

Мое сердце бешено забилось, и я никак не мог его успокоить. Мне осталось смириться и слушать,

– Я ее хорошо помню. Она выглядела такой несчастной. В общем, как бы тебе проще объяснить… Ее диагноз был однозначен – суицидальный синдром. Девушка уже несколько раз, начиная, по-моему, с шестнадцати лет, делала попытки к самоубийству. Она, если мне не изменяет память, рано осталась без родителей. Возможно, именно этот фактор повлиял на ее психику. Она была подвержена глубокой депрессии. Частым, почти безосновательным стрессам.

Но, что самое страшное в истории ее болезни, – это какое-то целенаправленное, почти сознательное желание смерти. Понимаешь, Ник, все жизненные неурядицы, неудачи она превращала в глобальную трагедию. И они становились для нее удобным и, как бы дико это ни звучало, удачным поводом для ухода из жизни. Я не назову ее случай редким. Но здесь…

Понимаешь, пациенты, которые ко мне обращаются, ищут помощи. Как бы они ни ждали смерти, подсознательно они хотят жить. И хотят, чтобы их вернули к жизни. В любом случае у каждого из этих больных – чаще всего они вовсе и не больные, а просто несчастные люди, оказавшиеся в тупике и ищущие выход в смерти, – у каждого из них есть не один шанс на полное выздоровление, на полное возвращение к нормальной жизни. А Василиса…

Ее случай был далеко не простым. В том-то и дело, что она сама искала повода для смерти. У нее была навязчивая идея о смерти. Она словно была рождена для нее, словно ее единственной целью в жизни была – смерть.

– Боже, как это страшно. – Я обхватил голову руками, сдавив пульсирующие виски.

– Ты сам этого захотел, Ник. Ты захотел узнать все. Мне продолжать?

Я поднял на Оксану тяжелый взгляд. Я не хотел этого слушать, но и не слушать не имел права. Я уже не был прежним Ником, шарахающимся от трудностей и от слова «смерть». За последнее время я много уже пережил, со многим столкнулся и многое понял. Но главное, что я смог понять, – это необходимость в любой ситуации знать всю правду, какой бы она ни была. Только тогда можно избежать страха, закалиться и смириться с трудностями жизни. А попросту значит, научиться жить.

– Продолжай, Оксана, я тебя внимательно слушаю,

– Как знаешь, Ник. Самое неприятное еще впереди. Эта девушка… Она была предельно откровенна со мной. Как на исповеди. А психиатры так же, как и священники, обязаны хранить тайну. Может, поэтому нам пациенты безоговорочно доверяют. Мы не имеем права обманывать их доверие, поэтому всю правду тебе не обязательно знать, но главное я обязана сказать, поскольку речь идет об убийстве и подозревают именно мою пациентку. К тому же ты не сыщик. Ты мой муж, которому я безгранично верю. Ты не станешь использовать информацию в своих целях, против меня.

– Не волнуйся, Оксана. Я не допущу, что бы ты осталась без работы. И если прибегну к этой информации, то крайне осторожно. И только с единственной целью – спасти девушку от несправедливого наказания.

– Да… – неопределенно протянула Оксана. – Несправедливого. Дай Бог, чтобы именно так и было.

– Ты в чем-то сомневаешься? – нахмурился я. – Ну же!

– Как я уже говорила, девушка мне безгранично доверяла. Она подробно рассказала, как ее бросил какой-то парень. Теперь я понимаю, что это был именно Стас. Они вроде бы были артистами какой-то известной танцевальной группы и танцевали в паре. Я пыталась с ней побольше говорить о профессии, настроить на иной лад. Я отлично знаю, что любимая работа часто помогает благополучно избежать крайних решений. Но она и слушать меня не хотела. В общем-то, в тот момент она ничего и не хотела, кроме одного – умереть. Что с ней бывало и раньше, по другим или схожим причинам. Ты понимаешь, Стас был не единственным парнем, с которым она жила и с которым рассталась…

У меня неприятно засосало в груди. Я понимал, что Оксана не имела права рассказывать полную правду, но я так же понимал, что она имела в виду и на что намекает. Вася ей наверняка поведала, что Стас не единственный в жизни, из-за которого она хотела покончить с собой. Стас – это всего лишь один из героев ее любовных романов и приключений. Оксана давала понять, что у девушки явные нарушения психики, а это становилось серьезным.

– Но, Ник, на что я хочу обратить внимание и что конкретно имеет отношение к делу. В случае со Стасом она не раз заявляла, что мечтает увидеть его мертвым. Понимаешь? Себя и его тоже!

– Оксана! О Боже! Этого не может быть!

– К сожалению, может. Более того, ты это можешь узнать у нее, конечно, ссылаясь только не на меня. Как-нибудь спроси при случае. Но и это еще не все. Самое страшное в этой истории – цианистый калий.

– Что??? – выкрикнул я, вскочив с места.

Оксана жестом руки остановила меня, дав понять, чтобы я успокоился.

– Ты сам этого захотел, и теперь нет смысла останавливаться на полпути. Да. Ты не ослышался. Именно цианид, которым и был отравлен несчастный парень. Но я начну с предыстории. Дело в том, что одним из моих методов лечения является страх. Не понимай буквально. Я не запугиваю пациентов. Я как бы проигрываю с ними смерть. Понимаешь? Я узнаю, каким способом они хотят рассчитаться с жизнью.

Безусловно, любой из способов страшен, и я ненавязчиво, но довольно убедительно описываю симптомы этой смерти. Привожу случаи, отчасти реальные, отчасти вымышленные, случаи смерти моих пациентов, которые все же покончили с собой именно таким способом.

У меня даже есть видеопленки – конечно, там почти всегда в роли смертников подставные утки, всего лишь артисты, но для больных это не имеет значения. Эти видеофильмы являются как бы кульминационным моментом моей психотерапии. И они действительно боятся, когда реально, воочию видят ужас смерти, видят мертвое тело, агонию и, естественно, не видят рая, в который их должна унести смерть. Рая нет – есть смерть. И она страшна, Ник. Я до сих пор удивляюсь, как ты, здоровый, умный мужик, пожелал себе такого. Поддался на провокацию прохвостов из «КОСА». Хотя, я думаю, это была для тебя всего лишь игра. Актерская игра.

– Не обо мне пока речь, Оксана. Что ты хотела сказать о яде?

– Да… О яде. Когда я спросила Воронову, каким способом она решила умереть, девушка просто ответила: с помощью цианистого калия. Я показала ей пленку, где была заснята именно такая смерть. Но на нее этот розыгрыш не произвел никакого впечатления. Она сказала, что поздно ее пугать, что этот яд у нее уже есть и он нужен ей. Именно он дает ей еще силы жить, потому что она знает, что в любой момент можно прибегнуть к его помощи. Единственное, что никогда не поздно сделать. Поэтому она в силах оттягивать этот момент, зная, что у нее в доме есть все, чтобы в один миг рассчитаться с жизнью. Потом…

Потом она как-то неестественно рассмеялась. И добавила: «К тому же я могу уйти не одна – я могу и забрать кого-нибудь с собой…» Вот тогда… Тогда, Ник, я поняла, что мне одной трудно изменить ее психику, что я бессильна. Один из немногих случаев в моей практике, когда я совершенно бессильна. Я умею признаваться в своем поражении, Ник. И не боюсь его. У меня, как и у любого врача, просто обязаны быть ошибки. Иначе нас бы просто приравнивали к богам. Мы не боги, Ник. И я это всегда это помню.

– И что потом случилось с девушкой? – сухо спросил я. – Ты умыла руки, а ее отправила домой, за цианидом?

– Боже, как ты слабо разбираешься в медицине и к тому же плохо обо мне думаешь, Я не заслуживаю такого отношения. Думаю, ты как никто знаешь меня. Я борюсь за человека до конца. До конца! Но, проиграв в этой борьбе, я обязана отправить пациента на более серьезное лечение, где есть и нужные медикаменты, и хорошо оборудованная лаборатория, технологически совершенные аппараты, к тому же – должный покой и все условия для такового.

Поверь, Ник, лично моя профессия в основном заключается в душеспасительной беседе и в нетрадиционных методах лечения. Когда нет сил идти в церковь и не хватает веры, идут ко мне. И, если я бессильна… Я отправила эту девушку в Суицидальный реабилитационный центр. Это прекрасная организация для реабилитации подобных больных. Они помогли очень многим несчастным. У них в запасе тысячи блестящих врачей, много опыта, миллион связей с подобными же организациями за рубежом.

– Значит, в их ведомстве и «КОСА»? И скорее всего, они и направили туда Васю как безнадежно больную, чтобы помочь ей безболезненно уйти из жизни?

Оксана пожала плечами.

– Честно говоря, я не слышала о «КОСА». Но, возможно, это один из новейших экспериментов Центра.

– И, думаю, не из самых удачных. Впрочем, не мешало бы об этом побольше узнать.

То, что сообщила Оксана, было ужасно. Мои мысли путались, и я долго не мог привести их в порядок. Во-первых, в этой истории мне не нравилась сама Василиса. Я, конечно, любил ее. Но история, рассказанная Оксаной, слегка отдалила меня от Васи.

По-видимому, сработала типичная реакция, свойственная только мужчинам, на больных людей. Мы боимся болезни. И не желаем про это слышать. Я испугался. Но со своими страхами решил разобраться позднее. В первую очередь меня интересовала история с цианистым калием. Значит, он был у Василисы. Конечно, об этом я спрошу ее сам. Но Оксане я доверял как самому себе, а может, и больше. Она за время нашей жизни никогда не подводила меня и никогда бы не опустилась до мелких пакостей из-за ревности.

Значит, яд все-таки был. К тому же – неуравновешенная девушка, способная на большую страсть, которая не раз, как свидетельствует история, приводила к… Стоп, Ник. Ты опять за старое. И все же… Кто-то вполне мог проникнуть в дом и взять у девушки яд, чтобы потом отравить им Стаса. Но этот кто-то, значит, должен был знать, что он у Васи есть. Фу, я уже ничего не соображал. Безусловно, прежде всего нужно расспросить девушку. Но в данный момент меня интересовало мнение Оксаны.

– Ну, и что ты думаешь, Оксана? Что это все может значить?

Оксана глубоко вздохнула.

– Что все это может значить?.. Или кто-то просто-напросто решил подставить девушку. Или…

– Или?

– Или это ее рук дело. Довольно подходящий выдался момент. Ваш спектакль, где в паре играют Василиса и Стас, бывшие партнеры по танцу, бывшие любовники, а теперь, возможно, враги. Есть вариант, что она не только хотела покончить со Стасом, но и с собой. Ромео и Джульетта. Но в последний момент, видя наяву искаженное лицо Стаса, его мучительную агонию, она испугалась. Это вполне возможно. Одно дело – решить, другое – исполнить столь чудовищный замысел. Это не так просто. И потом… Скажи, Ник, ведь ты не сразу понял, что Стас по-настоящему умирает? Ты, думал, он просто вошел в роль. Но Василиса… Она, судя по твоему рассказу, поняла это мгновенно, как только он упал. Почему? Откуда она могла знать точно, что это не игра?

Я молчал. Мне нечего было ответить. Действительно, как Вася могла сообразить, если она к медицине не имеет никакого отношения? До такой степени, что порой путает амбулаторию с обсерваторией. Что ж, вот и второй вопрос для нее. И каков же следующий? Ну, же, Оксана! Думай!

– Но… – продолжала думать за меня Оксана. И я был доволен. – Но и роль Вано во всех этих приключениях, согласись, довольно странная.

– Вано спас меня, милая.

– Да уж, спас. Но что он делал на этой улице, Ник? Что? Не думаю, будто ты настолько наивен, что поверил в его случайное появление. Кстати, так же «случайно» он вернулся перед выходом на сцену, когда ты и Василиса задержались. Он же тебе не сказал, что кого-то заметил за кулисами?

– Нет, он ничего не говорил.

– Но он должен был видеть! Если, конечно, яд – не его рук дело. Иначе зачем молчать?

Я тяжело вздохнул. За последнее время я уже почти смирился с тем, что подозревать нужно всех. Абсолютно всех. Даже меня. Как бы мне ни дороги были друзья, но я обязан перепроверить все версии ради той же дружбы. Оксана в этом права.

– Но скажи, Оксана, зачем ему понадобилось бить меня по башке, а потом откачивать! Это же нелогично!

– Напротив, – спокойно ответила жена. Для нее все всегда выглядело логичным. – Ты посуди сам, Ник. Вано – скульптор. И он вполне мог знать о существовании ценной статуэтки у Василисы. Вано прекрасно знал, что девушка в тюрьме и он без опаски может проникнуть в квартиру, взять Афродиту и спокойно смыться. Разве не так? Разве тебе не показалось странным, что он никаким образом не прореагировал на бронзовую Афродиту? Он! Художник! Это же смешно… Просто… Просто он давно знал об этой работе. И видел ее, возможно, не впервые. Она уже не вызывала у него сильных эмоций, он привык к ее красоте. Понимаешь?

Так вот. Он проникает в дом, и тут вдруг совершенно некстати являешься ты. Вано, возможно, и не хотел тебя трогать. Но как объяснить свое присутствие в доме Васи? И он был вынужден тебя ударить, чтобы в паузе придумать сказку о своем случайном появлении. Он же, как я понимаю, чертовски силен, твой Вано? Возможно, он и не хотел убивать. Но разве такой бык может рассчитать силы?

– В таком случае, как быть с показаниями Бабы-Яги?

Оксана неожиданно для нашей серьезной беседы рассмеялась. Громко, заразительно. И я невольно улыбнулся вслед за ней.

– Ох, Ник! Как смешно! Я только теперь поняла, какая замечательная компания! Иванушка, Василиса и Баба-Яга! А ты кого в этой сказке играешь? Ну же, Кощея Бессмертного?

– Скорее, доброго волшебника. А Кощея мне следует разыскать. И во что бы то ни стало сломать иголочку, в которой заключено его бессмертие.

Оксана вновь посерьезнела. Я всегда поражался, насколько быстро и легко она может перестроиться, и всегда завидовал ее таланту владеть собой. К сожалению, я так и не научился у своей жены этому. Наверно, поэтому мои дела всегда шли неважно.

– Так что будем делать, Оксана, с показаниями Бабы-Яги?

– И этому можно найти объяснение. Возможно, самое простое. Ты, Ник, как ребенок и мало знаешь людей. Если знаешь, то довольно поверхностно. Поэтому ты и можешь поверить первому встречному. Особенно если у него мягкий взгляд и теплая улыбка. Я же в своей практике сталкивалась с такой невероятной ложью, которая частенько перерастала в манию. Все приукрасить, приувеличить и так далее. Ты знаешь, даже официально признана такая болезнь – желание все время врать, что называется «Бендера понесло». Сколько, ты говоришь, лет твоей бабульке? Ага! К тому же – горькая пьяница. Но самое важное, что заслуживает внимания, – это ненависть к соседям. А вы – добрые дяди из милиции, которые наверняка и смогут уличить этих богатых прохвостов. Она, возможно, долго ждала подходящего момента, подглядывая в дверную щелочку. И наконец дождалась.

– Где-то сходится. Но управляющий? Разве ты его исключаешь из подозреваемых?

– Я никого не исключаю из подозреваемых! Но, как я поняла, ты его возненавидел исключительно за холеность, за его прозападную квартирку, за то, что он просто-напросто – «новый русский». Я знаю твое отношение к подобным типажам, разве не так? Ты всегда судил о людях по первому впечатлению. Я же зачастую иду от обратного, и мой метод не раз выручал меня. Но первым делом я опираюсь на факты.

Я согласна с тобой, он отвратительный тип. Допустим, алчный, бездушный, бесчеловечный. Но разве это достаточный повод, чтобы убивать? Или воровать? Он с этими не самыми лучшими качествами характера может прожить всю жизнь, ни разу даже мухи не обидев. Да таких людей миллион! И они заслуживают морального неприятия. Но нужны факты, чтобы уличить их в преступлении! Возьмем Толмачевского. У него прекрасная, непыльная работка. Замечательная квартира. Наверняка прекрасный автомобиль и где-то за городом особнячок, который он не желает афишировать. Да и девушка, видимо, у него недурна собой, судя по красноречивому описанию бабули. Надеюсь, ты не поверил, что она ведьма?

– Ну, уж этому я, точно, не поверил.

– Так зачем, скажи, ему понадобилось все это уничтожать, ломать в один день? Да, он плохой человек. Но он слишком хорошо живет, чтобы рисковать. Разве не так?

– Может быть. Но вдруг Стас узнал про его махинации в «КОСА»?

– В таком случае, первым делом ты должен начинать следствие с самого клуба. Узнать, от какого он ведомства, что собой представляет эта организация, которой «КОСА» принадлежит. Но имей в виду, они не дураки, чтобы нагонять на себя тень и совершать такие откровенные убийства. Они и так обладают слишком сомнительным правом на подобное заведение. У них имеют место смертельные случаи. Зачем еще и убийства? Нет, не думаю. Хотя… Хотя, конечно, в любом случае узнай о «КОСА», просмотри документацию, договоры. Выясни, где находился управляющий во время спектакля.

– Этим я и хочу заняться. Вообще, Оксанка, без преувеличений могу тебе сказать: ты бо-о-льшая умница! И ты мне здорово помогла! Я теперь знаю, откуда плясать. Спасибо, дружище!

Я крепко прижал жену к груди и поцеловал в губы. Но это был всего лишь дружеский поцелуй. Оксана никогда не была дурочкой и все поняла. И, наверно, поэтому спросила:

– Ты к ней?

Я, замявшись, ответил:

– Вообще-то первым делом – к Порфирию. Но, безусловно не помешает и с ней поговорить.

– Будь осторожен, Ник, – только и сказала она мне на прощание.

По дороге в прокуратуру я не переставал думать о Васе. Я старался более спокойно переварить услышанное от жены. Оно переваривалось плохо. Но все же отнестись к ситуации более трезво я мог.

В конце концов, Оксана и я познакомились с девушкой при совершенно разных обстоятельствах. Оксана знала Васю и оценивала ее поступки только с точки зрения врача. И с точки зрения психотерапевта она права. Но я не меньше, а, возможно, больше знал девушку – ее мысли, порывы совсем не выглядели мыслями, порывами сумасшедшей. Безусловно, она могла быть подвержена нервным срывам, глубокой депрессии. Но кто в «КОСА» этому не подвержен? Если бы все было наоборот, никто бы в клубе и не очутился. В том числе и я. Предположим, что я, будучи совершенно чужим человеком для Оксаны, пациентом, пришедшим на прием, безгранично доверился ей, рассказал без утайки о всех моих помыслах, обо всех депрессиях, о моем абсолютно беспочвенном желании жить, не приняла бы она меня за сумасшедшего?

Разница между мной и Васей заключается в том, что по счастливой случайности я оказался мужем Оксаны и она может видеть меня в самых разных житейских ситуациях. Она видела меня и угнетенного, и вдохновенного, и грубого, и нежного – она жила со мной. А Васю она встретила в тяжелый период, в момент нервного срыва, когда человек выбалтывает что угодно, фактически не контролируя своих слов и поступков.

После этих просветленных мыслей я стал потихоньку успокаиваться, и моя первоначальная неприязнь к девушке, как к больной, улетучилась, хотя главное – цианистый калий – я не мог вычеркнуть из памяти. Это была деталь, требующая уточнения.

Порфирия я застал за старательным ковырянием зубочисткой во рту. Пожалуй, ему было глубоко плевать на то, кто на самом деле преступник. Главным для него оставалось – держать зубы в полном порядке и соблюдать в нужное время все правила гигиены. Пожалуй, от такой старательной чистки зубов они у него скоро повыпадают, не без удовлетворения подумал я. А вслух хотел произнести более значимые слова. Но он не дал мне и рта раскрыть и заговорил первым, почему-то крайне обрадовавшись моему появлению.

– О, какие гости к нам пожаловали! – замяукал Порфирий, и румянец на его щеках стал еще ярче. – Никита Андреевич! Рад, рад вас видеть. Хотя и не так давно мы расстались… Но сколько событий произошло за это время, не правда ли?

Я нахмурился. К чему это клонит пунцовый индюк?

– Но Бог милостив. Руки-то еще побаливают? А вы их помажьте маслицем и забинтуйте. Полегчает. Но ничего, слава Богу, живы остались. Вот к чему приводит самодеятельность!

Я задумался. Кто-то ловко опередил меня, доложив про утренние приключения. Но кто?

– Похвально работает ваша разведка. – Мои губы растянулись в кривой ухмылке. – Или это ваши ребята решили меня поучить? Наглядно показать, к чему может привести самодеятельность?

– Как дурно вы о нас думаете. Напрасно, напрасно. Безосновательные подозрения называются клеветой, милый Никита Андреевич. А клевета зачастую наказывается. Вот и жалоба на вас уже поступила.

– Жалоба? – Я ничего не понимал. Вообще-то жаловаться на самом деле должен я. Мне не нравится, когда среди бела дня меня бьют по башке. Да еще богиней любви, к которой я не так уж плохо отношусь.

– От кого? Разве вы не догадываетесь? От вашего давнего знакомого, господина Толмачевского. Обидели вы его несправедливо. Разве так можно? Ай-ай-ай! Он полчаса рассказывал, как вежливо и почтительно встретил вас в клубе, как всеми силами пытался вам помочь вырваться из рутины отчаяния. А вы отплатили…

– Вырваться на тот свет? – неудачно пошутил я.

– Ну, положим, на тот свет вы сами пожелали. Эта идея целиком принадлежит вам. У вас на нее – авторское право. А Игорь Олегович всего лишь хотел облегчить ваш путь. Для того, насколько мне известно, «КОСА» и создана.

– Для чего она создана, не мешает еще уточнить. Но что тут делал Толмачевский?

– Я уже сказал, на вас жаловался. Обижался, что вы несправедливо подозреваете его в покушении. Пытались даже допрашивать. Алиби уточняли. Ну и как, удалось?

– Во-первых, я его не допрашивал, а вел светскую беседу за бутылочкой ратафии. Он любитель таких бесед. А во-вторых, алиби обязаны уточнить вы. За этим я и явился.

Порфирий хитро прищурил свои глазки-бусинки и лукаво улыбнулся.

– А мы уже все уточнили, Никита Андреевич. Толмачевского, действительно видели в ресторане «Плаза» между одиннадцатью тридцатью и двенадцатью тридцатью дня. Он там обедал со своей приятельницей. Ни она, ни он не имели возможности прятаться в квартире Вороновой с намерением ударить вас по голове.

– Положим, у этого циркача была совсем иная цель.

– И об этом мне хорошо известно. Прекрасная, неотразимая бронзовая Афродита. Не так ли?

Я кивнул. Порфирий начисто отбил у меня охоту разговаривать. Он уже все узнал у Толмачевского, которому, несмотря на его железное алиби, я не доверял. Он ловко пытался провести меня и на этот раз, первым прибежал к Порфирию и все выложил, чтобы отвести от себя подозрения. Но мои подозрения он уничтожить не в состоянии.

– Да, кстати, – продолжал мило улыбаться Порфирий, изредка постукивая зубочисткой по столу. Такой улыбочке я бы предпочел львиное рычание. Но выбора у меня не было. – Дело в том, что эти молодые люди вовсе и не собирались встречаться в ресторане. Просто Толмачевскому и его милой спутнице примерно в одно и то же время позвонили и попросили подойти в назначенный час в «Плазу».

– С какой целью? – нахмурился я.

– Каждому из них сказали одно и то же. Толмачевского там якобы будет ждать его подружка. А подружку – господин Толмачевский. Избитый трюк.

– Или ловкий ход конем, – усмехнулся я в ответ.

– Чей ход?

Чей, я еще не знал. Одно из двух. Либо вор хотел выманить их из квартиры для полной своей безопасности, либо Толмачевский все это выдумал сам, чтобы начисто умыть руки. Ко второму я склонялся гораздо больше.

– Я, вижу, Толмачевский произвел на вас самое благоприятное впечатление, коль вы так доверяете его сказкам.

– Звонки могут быть сказками, я не отрицаю. Но его алиби – это уже быль, хотите вы этого или нет.

– И кто же подтвердил его алиби, если не секрет?

– Официанты ресторана его прекрасно знают. Видела его и директор ресторана, и другие служащие.

Я громко расхохотался.

– Да уж! В одной системе промышляют. Да они друг за друга горло кому хотите перегрызут!

– А вы не спешите с выводами, Никита Андреевич, и не считайте себя умнее других. Во-первых, мы не имеем права подвергать сомнению показания многих, я повторюсь – многих очевидцев. А во-вторых… – Порфирий запнулся и посмотрел куда-то вдаль, мимо меня. – А во-вторых, вы зря недооцениваете работу наших органов: мы ведем следствие, не прекращая его ни на минуту. Запомните это.

– Я запомню. Только хочу добавить, Вы ведете следствие в одном направлении. Против Вороновой. И, насколько мне известно, собираете улики именно против нее.

– Собирать улики вовсе не обязательно, – невозмутимо усмехнулся Порфирий. – Улики все налицо. И ни один суд не сможет оправдать девушку при наличии таких веских доказательств. Есть мотив преступления. Есть орудие убийства. Что еще нужно для обвинения? И что у вас имеется против этих фактов? Только безграничная вера в невиновность девушки? И то сомнительная.

– А то, что кто-то покушался на мою жизнь, – это не факт?

– Факт, – тут же мило согласился Порфирий, – но это не значит, что он имеет отношение к делу. Вы с тем же успехом можете возвращаться вечером домой, и вас ударят по голове. Но при чем тут убийство Борщевского? Просто совпадение. Кто-то пытался украсть ценную скульптуру у Вороновой. И вы пришли некстати в это время.

– А я думал, что все случайности, имеющие отношение к подозреваемой, не могут быть для следствия просто случайностями.

Я чувствовал, что начинаю нервничать. И знал, что это вовсе не обязательно. И Порфирию только на руку: он в любую минуту может выставить меня за дверь. А мне необходимо собрать как можно больше информации, которую я сам раздобыть не в силах. В частности, информацию об этом сомнительном клубе, которым управлял не менее сомнительный человек – Толмачевский. Я не ожидал, что Порфирий сам заведет об этом разговор.

– Да, кстати, вы еще являетесь членом «КОСА»? – неожиданно спросил он меня, буравя своими глазками-бусинками.

Я пожал плечами.

– Это как посмотреть. Уходить из жизни я не собираюсь – это факт. Но и клуб пока не думаю оставлять.

Порфирий тихонько захихикал, продемонстрировав остренькие редкие зубки.

– О да! Трудно покинуть такое замечательное местечко. Наслышан, наслышан. Бесплатный изысканный ужин. К нему – прекрасная выпивка. Бесплатные развлечения в виде спектакля. Девочки – на подбор! Актрисочки, певички, поэтки. Не так ли? Я уже сам ненароком стал подумывать о бренности нашей жизни и о прелестях того света. Особенно когда уходишь туда с такими почестями и наслаждениями.

– Вы зря иронизируете, – нахмурился я. – Во-первых, никто не застрахован от таких мрачных мыслей. Даже сотрудники прокуратуры. А во-вторых, не изысканный ужин меня прельщает.

– М-да? А что же еще? Если не секрет…

– Не секрет. В «КОСА» слишком много таинственного. И это меня смущает. К тому же люди уходят из жизни, а не из клуба. Из «КОСА» один выход – на тот свет. И очень странно, что следственные органы до сих пор не заинтересовались этим заведением. И в частности его главой – господином Толмачевским, который, ко всему прочему, оказался… Случайно оказался, – добавил я с явной издевкой, – соседом подозреваемой в убийстве девушки.

И вновь этот неприятный, тихий смешок.

– Хи-хи-хи! Ну же! Никита Андреевич! Вы так подозрительны! А я-то, дурак, думал, что все артисты наивны и простодушны! Как дети. Ан нет! Ошибался! Вам бы в пору мое местечко занять. Вот бы делишки пошли на славу! В городе не осталось бы ни одного преступника. А вы все лицедейством балуетесь. Несерьезно это, миленький…

– Хватит! – не выдержал я, окриком оборвав его насмешки. – Хватит же! Я прихожу к выводу, что именно мне нужно заняться этим делом, в этом вы правы! Как и в том, что нам нужно поменяться местами. И вам вместо меня лицедействовать на сцене. Скорее – в роли шута! Что вы тут делаете, Юрий Петрович? Ответьте! Такой талант погибает в этих душных стенах, пахнущих убийствами, грабежами, ложью…

Я оборвал свой страстный монолог на полуслове, как и подобает артисту. Оборванный монолог, по законам театра, глубже проникает в сердца зрителей. Но, к сожалению, Порфирий не был типичным зрителем, и мои слова никаким образом не всколыхнули его. Он даже бровью не повел и продолжал мило, чересчур мило улыбаться.

– Браво, Задоров. Но, увы, ни я, ни вы ничего изменить не в состоянии. Так уж распорядилась судьба, что вы кривляетесь, развлекая толпу, а я эту самую толпу избавляю от неприятностей.

– Или прибавляете их.

– Вы все за старое, милый Никита Андреевич. Я думаю, раз так распорядилась судьба, то, ради Бога, не суйтесь в это дело. Идите на сцену, артист! – с пафосом заключил он. И показал пухлой розовой ладошкой на дверь.

– Хорошо, я уйду, только с одним условием. Я хочу спросить лично вас. Допустим, к убийству это не относится, дело в другом. Я являюсь членом клуба «КОСА». За время пребывания в этом заведении многие вещи там мне показались подозрительными. В частности, то, что его постоянные посетители кончают жизнь самоубийством. Насколько я понимаю, цель клуба – не просто отправить людей на тот свет, иначе он был бы просто запрещен законом. Во-вторых, на какие деньги бесплатно обслуживают членов «КОСА»? В-третьих, в клубе недавно было совершено убийство некоего Стаса Борщевского, который незадолго до смерти заявлял, что хочет покинуть клуб, дабы радоваться жизни, а не слушать бредни про радость смерти. В-четвертых, пострадавший лично мне сказал, что этот клуб вызывает подозрения и он про это кое-что узнал. Но все хотел объяснить после спектакля, а до конца представления не дожил. Не за это ли открытие его убили? В-пятых, управляющий клубом Толмачевский оказался ближайшим соседом девушки, подозреваемой в убийстве, в квартире которой на меня было совершено покушение. И, наконец, в-шестых, я как гражданское лицо обращаюсь в следственные органы с просьбой разобраться в действиях клуба «КОСА», потому что собираюсь порвать с ним окончательно, всерьез опасаясь за свою жизнь.

Мой расчет оказался верным. Я знал, что Порфирий не обязан мне выкладывать информацию и имеет право в любую минуту послать меня подальше. И в чем-то он прав. Кто я такой, в конце концов? Путаюсь под ногами, мешаю вести следствие в нужном направлении. Но теперь, когда я как гражданское лицо обращаюсь в правоохранительные органы с официальной жалобой, Порфирий отвертеться не может. Он обязан помочь. А мне теперь, ох, как нужна дельная помощь.

Порфирий маленькими глоточками пил из стакана водичку, его глазки лукаво светились, не отрываясь от меня. Вообще меня раздражала эта привычка молчать, глядя при этом в упор. Но я готов был и с этим смириться, главное – это побольше разнюхать о «КОСА».

После затянувшейся театральной паузы, которую я успешно выдержал, Порфирий еще минутку откашливался в кулачок, после чего заявил:

– Ну, что ж, Никита Андреевич, я готов с вами поговорить. И более того, ответить на ваши вопросы. Конечно, я могу вас направить и в отдел по работе с гражданскими лицами – там рассмотрят вашу жалобу, которую по всем правилам вы обязаны изложить в письменном виде. Но я не стану этого делать. Я сам постараюсь удовлетворить ваше любопытство.

– И за что я удостоился такой чести?

– За красивые глазки, если хотите.

Я, конечно, не поверил, что ему понравились мои глаза. Хотя они – ничего себе, только не во вкусе Порфирия. Я ему был приятен ровно настолько, насколько и он мне. Но в данный момент на эту взаимную «симпатию» мне было глубоко плевать, поэтому я приготовился внимательно его слушать.

– Мне просто жаль вашего драгоценного времени, – продолжал ласково мяукать Порфирий, – как и своего. Вы ищете не там, Никита Андреевич. И я вам постараюсь это доказать. Цель клуба действительно совсем иная. Но об этом – потом. Во-первых, я хочу вас избавить от главного заблуждения. А именно от вашего заявления, что все члены клуба кончают жизнь самоубийством. Это абсолютно неверно. Кто вам об этом сказал?

– Василиса, по-моему. – Я пожал плечами.

– Опять Василиса. Не знаю, зачем она вам это сказала. Может быть, она сама об этом ничего толком не знала. А может, ей нужно было ввести вас в крайнее заблуждение. С целью – бросить тень на клуб и его основателей.

Я вскочил с места. И сквозь зубы выдавил:

– Неправда. Вот в этом вы ошибаетесь. Скорее, я подозревал «КОСА». А Вася… Напротив, она не один раз мне доказывала, что здесь все чисто.

– Значит, она была права. Там и впрямь все чисто. К вашему глубокому разочарованию… Но девушка ошиблась, что все посетители клуба уходят из «КОСА» только на тот свет. Неужели вы считаете себя умнее других? Мы внимательно следим за деятельностью «КОСА» с момента ее основания. Случаи самоубийства не так уж часты там. И далеко не все члены клуба погибают. Очень многие просто встают и уходят из «КОСА», и никто не смеет их задерживать. Напротив, они вновь возвращаются к полноценной жизни. Вновь обретают себя, смысл, любовь и так далее. И это один из многих плюсов клуба. И он учитывается в психотерапии. Вы разочарованы?

– Не задерживайтесь на моей жалкой персоне, – спокойно ответил я, хотя меня несколько удивили слова Порфирия. Я терпеливо ждал дальнейших разъяснений.

– Более того, – продолжал он, – вы можете ознакомиться с документами, в которых ясно и лаконично изложены мотивы основания «КОСА». Ее цель, права, задачи и тому подобное. Все это можно взять у Толмачевского. Он никогда не делал из этих документов тайны. Просто вы сами не изъявили желания ознакомиться с уставом «КОСА». Вы просто подозревали, не более, поэтому так и не узнали, что «КОСА» – это первый подобный эксперимент в нашей стране.

В международной практике уже давно используют подобные заведения в психотерапии, и используют довольно благополучно. Я не знаю, в курсе ли вы, что давно существует так называемый Суицидальный реабилитационный центр? Вижу, в курсе. Так вот, в его ведомстве – многие психотерапевтические заведения, диспансеры, клиники, амбулатории. Людей лечат как традиционными методами, так и не традиционными. Но когда эти методы оказываются недостаточно эффективными, пациентов отправляют в «КОСА», вам понятно? Потому что основная цель клуба – помочь людям вернуться к нормальной жизни. Они общаются, пьют дорогое вино, вкусно едят. Они физически ощущают вкус жизни. Они, в конце концов, находят друзей и даже влюбляются. Как вы, например. После этого не очень-то захочется умирать. Понимаете?

Но, если все эти методы не оправдываются, людям помогают безболезненно уйти из жизни. Поэтому наравне с физическими радостями вам предоставляются и духовные. Вам предлагают представления, с помощью которых вас пытаются избавить от страха перед смертью. Не знаю, потом, возможно, методы усовершенствуются. Это пока начало…

– Но почему в клубе состоят только представители творческих профессий?

– Почему? Как я уже говорил, это первый подобный эксперимент в нашей стране. С помощью наших и зарубежных специалистов было установлено и закреплено на международной конференции в Осло, что резонней всего проводить его среди людей творческих. Вы сами не раз говорили, что так называемые артисты более всего подвержены эмоциональным стрессам, депрессиям, перепадам настроения. И, чтобы как можно быстрее проверить эффективность данного заведения, потребовались для эксперимента именно такие люди с неустойчивой психикой. Но в перспективе планируется создавать подобные клубы по интересам. Коллеги всегда быстрее поймут друг друга. И вы знаете, Никита Андреевич, за короткое время клуб дал хорошие показатели. Гораздо больше людей вылечились, чем покончили с собой. Есть факты, есть цифры, есть статистика. Вы удовлетворены объяснениями?

– В общих чертах, да, – ответил я, хотя многие в этом объяснении меня не устраивало. – Скажите, но какая организация тратит такие бешеные деньги на содержание клуба?

– Международный суицидальный центр. Наш центр – его филиал. В общем, это благотворительная международная организация. Она и оплачивает счета. Все проверено. Все здесь чисто. Поэтому, повторюсь, не тратьте зря времени. Все очень просто. Убит человек, и мотив этого убийства достаточно ясен. И лежит он вне «КОСА». Глупо подозревать, что правление клуба замешано в преступлении. Оно им не нужно. Им незачем рисковать. Проще убить за пределами заведения. Никто не станет бросать тень на свою кормушку – слишком много поставлено на карту. Хотя в одном я с вами согласен. Лично мне тоже не нравятся подобные организации, но мы с вами не медики и далеки от психотерапии. Наше мнение никого не интересует.

К тому же, возьмем ваш случай, к примеру. Когда вы дошли до отчаяния, то куда обратились? В «КОСА». Просто вы оказались трезвее других и правильно взглянули на ситуацию. Но то, что вы вдруг раздумали умирать, еще не повод для подозрений. А теперь я вас спрошу. Стас действительно утверждал перед смертью, что в этом клубе нечисто? Так и сказал? В клубе что-то не так?

– Если честно… – Я покачал головой. И наморщил лоб. Я пытался вспомнить, что конкретно мне сказал Стас. – Нет, я не могу утверждать. Но, по-моему, он назвал «КОСА». Но… Как вам сказать… Он все время кого-то искал в клубе. Я это видел. А потом… Он сказал, что хочет поговорить со мной. Он был очень взволнован. Он что-то узнал. Не помню точно его слов, я был взвинчен перед премьерой и не обратил на его слова особого внимания. Но у меня осталось ощущение, что он имел в виду именно «КОСА».

– Или человека из «КОСА»?

– Я не знаю, не знаю… Но поймите… Он что-то подозревал. Или кого-то. Но клянусь – не Васю! И, если вначале они не очень дружелюбно отнеслись друг к другу – что вполне объяснимо, – то потом, во время спектакля… Ну, это было так видно. Они как бы помирились. И Стас никаким образом не подозревал Васю. Он совсем другое имел в виду, когда хотел поговорить со мной перед премьерой.

– Может быть, и так. Но согласитесь, что вы не располагаете никакими фактами. Может, он и хотел сообщить вам что-то важное. Но это могло касаться лично вас, или какого-нибудь вашего общего знакомого. Не обязательно из-за этого убивать. Кто-нибудь слышал ваш разговор?

– Нет, – я покачал головой, – но это не значит…

– Это много значит. К тому же, хочу вас огорчить, никто не отлучался во время спектакля. Мы допросили многих, очень многих людей. В зале царила полная тишина. Антракт был маленький, и никто не вставал с места, в том числе и администрация. Поэтому никто из присутствующих не мог подсыпать яд. В распоряжении преступника было слишком мало времени. Вы же сами заявляли, что Воронова при вас налила из графина воду в чашку. И с тех пор она с ней не расставалась. В запасе – только несколько минут во время вашего поцелуя, когда она поставила чашку позади себя. Но никто, абсолютно никто в это время не отлучался из зала. Посторонний проникнуть не мог. Черный ход, ведущий за кулисы, был наглухо закрыт. Это подтверждают все сотрудники клуба. Он вообще не открывается, и ключ в единственном экземпляре находится у Толмачевского.

– Опять у Толмачевского! – воскликнул я. – Как много господина Толмачевского! Куда ни плюнь – везде он.

– А я думал, вы все поняли, – с заметным раздражением сказал Порфирий. – Я даже смел думать, что мы с вами нашли общий язык.

– Мы его никогда не найдем, пока вы будете держать в тюрьме одного человека. И подозревать его.

Порфирий перегнулся через стол и, дыша мне в лицо, зашептал:

– Мне никого не нужно подозревать. Запомните это, Задоров. Виновный найден, и все улики против него. Крайне неуравновешенная девушка, заявлявшая не раз, что собирается убить Борщевского, который когда-то ее жестоко бросил. К тому же – хранившая цианид у себя в доме. К тому же – при вас перелившая водичку из графина. Водичку наверняка уже с ядом. И почему-то не выпившая из чашки с отравленной водой, хотя именно так полагалось по сценарию. Вам этого мало? Да? У вас к ней – любовь? Страсть? Обожание? Но мне на это глубоко наплевать! У меня лично к ней – ни любви, ни страсти, ни обожания! У меня лично к ней вообще ничего нет, и мне достаточно этих улик, как будет достаточно их и суду.

Вы что, Задоров, всех за дураков держите? И считаете, что мы сейчас все бросим и побежим искать привидение, убившее танцора? Да? Все гораздо проще, мой дорогой артист. Поймите вы, гораздо проще! Это ваше творческое воображение нуждается в сложностях, а в тюрьму попадают, как правило, за простые дела. Вы не на сцене, мой милый. И не в гостях у Агаты Кристи. Это она могла бы вам рассказать, что Толмачевский – злодей. Подделал ключ, передал его преступнику. Тот, в свою очередь, подгадал время, когда Василиса случайно окликнула вас за поцелуйчиком, и за одну секунду подменил чашки. Так ведь надо было, чтобы она обязательно вас окликнула! А если бы этого не случилось? К тому же и чашку такую же надо было найти!

Нет, я не Агата Кристи. Я всего лишь рядовой следователь и поймал рядового преступника, вот и поговорите-ка с ней. А на вас я и так истратил массу времени впустую, так что теперь катитесь-ка вы, дружок, ко всем чертям. И больше не тревожьте меня по пустякам. Встретимся на суде. А если тебя еще разок трахнут по твоей умненькой башке, то помощи у меня не ищи. Я буду только рад.

Последнюю фразу Порфирий не просто прошептал, а проскрежетал. И кивком головы указал мне на дверь.

Мне ничего не оставалось, как удалиться. Не скажу, что финал пришелся мне по вкусу, но я вполне был удовлетворен разговором. Мне уже не надо было убивать время на ознакомление с документацией клуба. Основное я знал. Формально здесь все выглядит чисто, но это совсем не значит, что «КОСА» невинна сама по себе. Наверняка за золотой оболочкой скрывается гниль. Да… Порфирий. Кто бы мог подумать, что он проявит себя в финале с такой стороны. Вот – оболочка и суть: за внешним спокойствием, мяуканьем, педантизмом столько энергии, пылкости, раздражительности. Ай да Порфирий. Уж не он ли покрывает «КОСА»? Какое ему до меня вообще дело? Так нет, возится. И еще отвечает подробно на вопросы, теряя свое драгоценное время.

Но свои рассуждения о смысле жизни Порфирия я решил приберечь на потом: если подозревать и угро – можно окончательно запутаться. В лучшем случае. В худшем – сойти с ума. Такая участь меня не прельщала. Первым делом мне необходимо встретиться с Васей. А потом все хорошенько обдумать. Отбросить лишние факты и подозрения. И оставить в поле зрения самых реальных людей и самые реальные улики.

Получив разрешение на встречу с девушкой, я незамедлительно отправился к ней.

Прошло каких-то семь-восемь часов после нашей первой встречи, но мне они показались вечностью. А Васе?! Это правда, что час, проведенный за решеткой, приравнивается к месяцу, если не году. Передо мной сидела совсем другая Вася, и у меня до боли сжалось сердце. Дело было даже не во внешних изменениях: похудевшее, заостренное личико, глубокие впадины на щеках, черные круги под глазами.

Передо мной сидел человек, доведенный до отчаяния. Она смотрела перед собой отрешенным взглядом, казалась безучастной и безразличной ко всему происходящему. И это меня больше всего пугало. Казалось, она очень устала и не желает бороться. Казалось, она даже рада, что все так случилось и у нее вновь появился, теперь уже серьезный, повод для ухода из жизни. Я вспомнил все, о чем говорила Оксана, и понял, что Васина жизнь – на волоске. Она стоит на краю пропасти и в любую минуту готова туда броситься. Моя задача – во что бы то ни стало предотвратить эту ошибку.

– Васенька, Вася, Василек… – Я крепко обнял девушку, словно именно так пытался уберечь ее от непоправимого.

Но на этот раз она ни одним жестом не выдала своего волнения при виде меня. Она словно окаменела, и ее серые глаза были устремлены в одну точку на серой стене.

– Васенька, ну, перестань. – Я встряхнул девушку за плечи. – Ты это зря, Вася. Никто не верит, что ты виновна. Никто! Ты совсем скоро выйдешь отсюда. Слышишь? Я уже много знаю. Пока точно не могу тебе объяснить, но ты потом сама узнаешь. И тебя совсем скоро выпустят. Ты мне должна верить. Слышишь?

Она слышала, но не верила. Она сидела так же неподвижно, и я не знал, что мне делать, как ее вернуть. Пустые слова и обещания не спасут. Здесь нужен особый подход. Особые фразы, особые чувства. И тут меня озарило. Необходимо рассказать о своих утренних приключениях в ее квартире, чтобы переключить внимание на себя. Если она меня любит, обязательно переключится на мою боль и станет опасаться за мою жизнь.

Мой расчет оказался верным. Когда я красочно, немного преувеличенно описал ей нападение злодеев, свои страдания, муки и боль, а для достоверности показал руки, покрытые огромными синяками, в ее глазах застыл страх. И боль – за меня. Вася изо всей силы обняла меня за шею.

– О Боже, Ник! Это правда? Ник, милый мой, славный мой, тебе больно? Да, тебе больно…

Я для полной убедительности сморщил лицо, всем видом показывая, какую чудовищную боль испытываю. Это ее окончательно привело в чувство, и она превратилась в прежнюю Васю, забыв о собственных горестях.

– Ник, ты не должен так рисковать. Ник, милый, я так боюсь за тебя. Ты не должен так… Ник, я знаю, у меня все будет хорошо. Главное, чтобы с тобой теперь ничего не случилось.

За пару минут мы поменялись ролями: она уже, как могла, успокаивала меня, хотя я в этом, в общем-то, особенно не нуждался. Но главное – я достиг цели и теперь спокойно могу расспросить ее о важных вещах, имеющих отношение к делу. К тому же мне удалось хотя бы на время уберечь ее от опрометчивых поступков.

– Не волнуйся, Васенька, я буду в порядке. Обещаю. Но только в том случае, если ты окажешь мне помощь и потерпишь, и перестанешь думать о глупостях. Иначе мы ничего не достигнем. Иначе мы лишь обрадуем настоящего преступника. Но ведь нам это вовсе не нужно! Мы обязаны выдержать это испытание и обязательно выдержим. И совсем скоро будем вместе. Совсем скоро. Тебя уже дома ждет подарочек. Мы весело отпразднуем твое возвращение. И закатим такой пир! От которого «КОСА» разлетится вдребезги.

– Правда? – Ее глазки опять горели огнем. – А что за подарок? Я обожаю сюрпризы!

– Это секрет, – улыбнулся я. И печать таинственности легла на мое лицо. Хотя я сам понятия не имел, что это за сюрприз. Поскольку у меня его просто-напросто не было. Но зато в запасе было время, чтобы его придумать. И я обязательно обрадую Васю по случаю ее возвращения в свободный мир. Но для этого нужно было много сделать. И много понять. Поэтому я решил не тратить время на пустую болтовню и осторожно приступил к расспросам. Самое неприятное – про цианистый калий – я решил оставить на потом.

– Вася, ты уже знаешь, что меня ударили по голове твоей Афродитой. Не думаю, чтобы сама богиня любви ополчилась на меня, поскольку ее я никогда не разочаровывал. Но кто-то все же совершил этот неблагородный поступок. Скажи, кто бы это мог быть? Кто знал о существовании у тебя Афродиты? И вообще откуда взялась у тебя эта ценная вещица?

Она печально улыбнулась.

– Она красивая, эта Афродита. Ты знаешь, это единственная ценная вещь в доме, хотя я и понятия не имею, насколько она дорога. Я даже не задумывалась об этом. Сколько себя помню, эта скульптурка всегда была в нашем доме. Мама говорила, что она передавалась из поколения в поколение. Кто-то из моих предков купил ее, наверно, когда время еще не обозначило ей такую высокой цены. А потом она все дорожала. Вот так.

Ты же знаешь, Ник, я осталась одна на всем белом свете, а эта богиня мне всегда напоминает о моих родных. И всегда успокаивает меня. Ведь одиночество – понятие абстрактное. Мои родители умерли. Но я все равно постоянно связана с ними именно благодаря этой скульптуре. Я смотрю на нее и представляю, сколько поколений людей вот так же вечером, при тусклом свете лампы или свечи вглядывались в эту божественную красоту, в это совершенство. И во всех этих людях текла кровь, похожая на мою. И, наверное, их лица немного были похожи на мое. Мир так несовершенен. И они умерли. Но эта бронзовая Афродита – вечность. И она – совершенство и правда. И я умру. Но кто-то после меня, очень на меня похожий, будет общаться с Афродитой, как я теперь. Я с ней была не так уж одинока. Это нить, связывающая меня с близкими. Я разговариваю с ней, прошу совета. И ты знаешь, именно она часто ограждала меня от опрометчивых поступков. Поэтому говорить о ее цене… Даже думать об этом – кощунство. То же самое, что продать родных. Я никогда не расстанусь с ней, даже если у меня не будет ни гроша в кармане. Я расстанусь с ней только в случае смерти.

– Не говори так, Васенька. – Я крепко сжал ее тонкие пальчики. – Мы еще всех переживем. Но все же… Кто мог знать о существовании Афродиты?

– Ник, это смешной вопрос. Я же говорю, что никогда не думала о ней как о ценной вещи, поэтому никогда и не прятала. Она была частью моего мира. Как и другие вещи, стояла всегда на виду.

– О ней знали Вано, Толмачевский?..

– И тот, и другой бывали у меня в доме. Поэтому, конечно, знали. Но ни один из них не интересовался ею. Во всяком случае, не расспрашивал меня о ней.

– Тебя Толмачевский направил в «КОСА»?

– В общем, и да, и нет. После приема у психиатра я была направлена в Суицидальный центр. Там мне и рассказали о существовании «КОСА». И там же представили Толмачевскому. Но мы уже были знакомы, как соседи, он вечером привел меня в клуб и познакомил с Вано.

Ответы Васи не сдвинули дела с места. О фигурке мог знать кто угодно. И не обязательно Толмачевский или Вано решили выкрасть ее у Васи. Статуэтка жила в доме давно, и любой из знакомых Васи или ее семьи мог запросто проникнуть в дом. Это усложняло задачу. И все же в посторонние персонажи я слабо верил, по-прежнему считая, что похищение Афродиты обязательно связано с убийством Стаса. К тому же мои догадки подтверждала ложь Толмачевского, когда он заявлял, что понятия не имеет об Афродите. Конечно, он может выпутаться, утверждая, что не обращал на нее внимания. Но кто ему поверит? Человек, дом которого забит ценным антиквариатом и который прекрасно знает цену вещам, никогда не пройдет мимо работы старинного мастера. Толмачевский, определенно, лгал, что наводило на подозрения.

Следующим на очереди стоял самый щекотливый вопрос – о цианистом калии. Я начал издалека:

– Васенька, я понимаю, тебе больно вспоминать про тот злополучный вечер, когда мы играли эту пьесу. Но все же скажи, это очень важно: помнишь, по сценарию ты должна была выпить яд вслед за Стасом, но ты не сделала этого. Ты сразу же определила, что Стас отравлен. Каким образом ты смогла о этом узнать?

– Ах, Ник! – Вася махнула рукой. – Пожалуйста, не разговаривай со мной, как с больной, и не бойся задавать вопросы. Я знаю, что ты мне веришь, и знаю, что многое нужно уточнить, чтобы не осталось и тени сомнений. Поэтому твой мяукающий голос только раздражает и настораживает меня. Что ты хочешь узнать? Как я могла определить, что Стас умирает? Очень просто. Разве ты не помнишь, как Стас что-то прошептал? Вот видишь, вспомнил. Я не бросилась пить из этой чашки, потому что вначале увидела перекошенное лицо Стаса и поняла, что это не игра, потому что игра, по правилам, должна быть другой, а Стас всегда играл по правилам – он бы нас не подставил. И я испугалась. Прошли секунды, и тогда я услышала. Даже не услышала, а, скорее, прочла по его губам. Он несколько раз повторил: «Яд, яд, яд». Вот и все, Ник. Этого достаточно?

– Вполне. Но теперь я спрошу о другом. Ты сама сказала, что я вправе задавать любые вопросы. Скажи, Вася, как у тебя в доме оказался цианистый калий? – Я не отрывал взгляда от ее лица.

Ее лицо оставалось спокойным, только слегка побледнело.

– Я не могла тебе сразу признаться в этом, Ник. Ты прости. Я боялась, что ты заподозришь меня и разлюбишь. Этого я боялась больше всего на свете. Ты ведь и в мыслях не допускал такого. Ты сразу же предположил, что мне кто-то подложил цианид, и я боялась тебя в этом разуверить. Да и каким образом я могла все объяснить? Мне очень не хотелось, чтобы ты думал, будто я сумасшедшая, храню у себя в квартире яд. Я не сумасшедшая, Ник. И совершенно случайно он у меня оказался. Ты знаешь, я ничего не планировала. Ни доставать его, ни покупать. Но… Так вышло. Когда меня бросил Стас, я была на грани отчаяния, поверь. И вот в эти дни случайно подвернулся под руку этот цианид. И я… В общем, Ник, думай обо мне что хочешь. Но я его украла. И не спрашивай где. За последнее время я побывала во многих медицинских учреждениях, лабораториях. Просто это роковое стечение обстоятельств: яд попался мне в самый тяжелый, критический момент жизни. И этим кто-то умело воспользовался, поэтому теперь все обстоятельства обернулись против меня.

– Или кто-то удачно их против тебя обернул. И мы должны все выяснить. Скажи, кто мог знать о существовании яда? Ну же, вспомни, кто?

– Опять же, Ник, я вряд ли обрадую тебя ответом, потому что об этом знали многие. И те, кто знал, могли рассказать другим. И если спросишь о Вано и Толмачевском, то я отвечу однозначно – да, они знали.

Толмачевскому я рассказала об этом в тот самый вечер, когда в первый раз собиралась посетить «КОСА». Я же говорила, что мое состояние было не из лучших. И я нуждалась в помощи. Я много тогда говорила с управляющим. Говорила, что в любую минуту готова покончить с собой, говорила о цианистом калии. Он уговаривал меня уничтожить яд. Обещал, что в клубе мне обязательно помогут. Он оказался прав. В «КОСА» мне действительно помогли. Но не Толмачевский и его команда. Мне помогла встреча с тобой. Где бы мы еще могли встретиться?

А Вано… Ты же сам знаешь, нас с Вано посадили за один столик. Двух доведенных до отчаяния людей. И мы исповедовались друг другу. И друг у друга искали поддержки. И нашли ее. Потом пришел ты…

– Но мне ты ничего не рассказала о существовании цианида.

Вася улыбнулась. И провела прохладной рукой по моей небритой щеке. Почему у Васьки всегда такие холодные руки? Мне это безумно нравится.

– Ник, какой ты глупый. Неужели ты не понял? Ты – не Вано. Вано для меня стал всего лишь другом, душеспасителем. Ты… Ты – совсем другое. В тебе я увидела в первую очередь просто мужчину, и перед тобой я уже не могла до конца исповедаться. Мне хотелось быть лучше, чем я есть на самом деле, мне хотелось нравиться тебе. И многие вещи просто стыдно было тебе говорить.

Но ее теплые слова на сей раз меня не согрели, а насторожили: я вспомнил рассказ Оксаны о том, что у Васи в жизни был не один парень, из-за которого она готова была отправиться на тот свет. И у меня неприятно засосало под ложечкой.

– Что-нибудь случилось, Ник? – встревоженно спросила она.

А я отвел взгляд.

– Но ведь Стас был не первым в твоей жизни, не говоря уже обо мне…

– Ты что, ревнуешь, дурачок? – Вася хрипло засмеялась. – Ник, я не скрываю, что довольно влюбчивая натура. Но… Но всю свою сознательную жизнь я прожила одна, и боялась одиночества, и искала, уж слишком искала друга. Всегда ошибалась и никого не любила. Теперь думаю, что не любила даже Стаса, просто он был слишком идеален, а совершенство я всегда боготворила. И когда встретила… то сразу же подумала, что люблю. Красивый, умный, интеллигентный, в глазах – печаль. Я поверила в эту печаль. И сочинила любовь. Преувеличила ее. И когда он от меня отвернулся… Предал ведь тот, кого я так боготворила. Я подумала, что разрушился весь мир. Мир, в который я поверила искренне. И мне после не хотелось жить.

Но теперь я признаюсь, что это была не любовь. Совсем не любовь. Мне никогда не были нужны слишком красивые, слишком умные и слишком интеллигентные, с печалью в глазах. Мне всегда был нужен ты. Безалаберный, взрывной, наивный, почти мальчишка. И в глазах нет печали. Она – здесь. – Вася постучала кулачком по своей груди. – И почти такой же, как я. Это правда, Ник.

Я ей верил. Я ей не мог не верить, потому что любил. Потому что понимал. Мне тоже не нужен был идеал. Красивая, умная, интеллигентная Оксана. Я тоже выдумал ее, потому что верил в идеальный мир. Но в таком мире я жить не мог. Он изматывал меня, и он же привел к отчаянию. Наши истории были похожи. Мы как никто понимали друг друга. Поэтому не верить ей я не мог. Но меня мучило другое.

– Вася, скажи, ты раньше часто помышляла о самоубийстве?

Она пожала плечами.

– Зачем тебе эти глупости, Ник? Как и все, наверно. Самые здоровые, крепкие духом люди хотя бы однажды думают об этом. А у меня была не самая легкая на этом свете жизнь. И ты опять же меня поймешь. Ведь ты тоже однажды остался совсем один, разве нет? Но одно дело думать о смерти, а другое…

– Не надо. Ничего мне больше не объясняй. Я все понимаю.

Я глядел на Васю, как в зеркало. И видел там свое отражение, отражение своей жизни. Пожалуй, только сегодня я до конца осознал, насколько мы похожи, близки. И насколько одинаковы наши судьбы, даже поступки. Возможно, именно это и есть объяснение нашей внезапно вспыхнувшей любви.

Мы когда-то остались одни в этом мире, довольно холодном, бездушном мире. И искали спасения от одиночества, искали спасения в любви. И нашли его в правильных, идеальных людях. Ошиблись: наше спасение было только друг в друге, потому что мы отражение друг друга. А разбитое зеркало – очень плохая примета, мы не должны его разбивать. Мы должны его во что бы то ни стало сберечь, потому что на всем белом свете существует единственное твое отражение, и найти его – большое счастье. Мы с Васей – счастливые люди и должны сохранить наше счастье.

– Васька, я все понял и как никогда уверен, что все у нас будет класс! Главное – выдержать, а мы выдержим, потому что уже не одни Но все же… Все же я пока не отстану от тебя. И задам еще парочку вопросов.

– Я готова слушать их всю жизнь, лишь бы нам не расставаться.

– Потом ты будешь слушать другое. Я обещаю. Но сейчас… Скажи, зачем тебе понадобилось прятать яд во флакон духов?

Я был уже готов к логичному и простому объяснению, но на сей раз все вышло иначе: у Васи широко раскрылись глаза, и она недоумевающе захлопала пушистыми ресницами. Она была удивлена.

– Во флакон? Ты с ума сошел, Ник! Да не прятала я его вовсе. Он всегда лежал в одном месте, в ванной. Зачем мне было его прятать? Я же не могла знать, что когда-нибудь у меня будет обыск. Это же глупо, Ник!

Тут пришла моя очередь удивляться, и я даже подскочил на месте.

– Васька, уже теплее! Так-так. Ты не представляешь, до чего это важно! Преступник решил подставить тебя! Но сам же совершил ошибку! Ты сегодня же все расскажешь Порфирию.

– Я не понимаю, Ник.

– Глупая! Здесь и понимать нечего! Все предельно просто! Слушай. Преступник знал, что у тебя есть яд. Так? И знал, что ты его не прячешь. По логике преступника, ты обязательно должна его прятать, тогда на тебя обязательно падут подозрения. Поэтому он проникает в квартиру и надежно прячет яд. Но не настолько надежно, чтобы его не нашли. Понимаешь?

Далее он рассуждает так. Когда тебя арестуют, ты всячески станешь, как и всякий нормальный человек, отрицать, что у тебя был цианид. Он же не знал, что ты ненормальная! Что ты сразу сознаешься в этом! К тому же он думал, что ты не каждому рассказывала о существовании яда. Преступник считает, что ты, как всякий нормальный человек, скрывала, что у тебя есть яд. Понимаешь? И знает о его существовании только он. Вот и все!

У тебя есть шанс выпутаться! И Порфирий должен об этом знать! Ведь, если бы ты была преступницей, ты не кричала бы на каждом углу о том, что хранишь цианид!

– Порфирий все твои неубедительные доводы разобьет в пух и прах. – Вася недоверчиво покачала головой. – Во-первых, он не поверит, что я держала цианид на виду. Кто-то специально проник в дом и перепрятал его, чтобы навлечь на меня подозрения. Я бы тоже не поверила в эту чушь на месте Порфирия. Он просто решит, что мы вместе с тобой придумали эту сказку. Во-вторых, я могла рассказывать об этом яде на каждом углу, потому что не планировала преступления. Допустим, я совершила его в состоянии перевозбуждения, отчаяния. И в тот момент не думала о деталях. Вот и все. Так решит Порфирий. И так решит любой суд.

– Нет, Васька, тут еще есть над чем подумать. Хорошо, ты совершила преступление в состоянии аффекта. Но потом… Как каждый нормальный преступник, отрицающий свою вину, ты, по логике, должна скрывать орудие убийства, понимаешь? Если ты прятала яд во флаконе от духов, то у тебя хватило бы мозгов умолчать о самом цианиде. Понимаешь? Это логично! И в этом просчет преступника! Он рассчитывал, что в первое время ты обязательно умолчишь о цианистом калии, но все вышло наоборот.

– Жаль, что ты не мой адвокат, Ник.

Я был крайне перевозбужден. Я чувствовал в своих руках ниточку, ведущую к раскрытию преступления, поэтому мне сейчас было не до шуток. Время нашего свидания подходило к концу.

– Васька, давай еще подумаем! У нас пока мало фактов. Но мы должны их добыть! Должны! Давай исходить из реального. И говорить о том, что знаем наверняка! Если ты не преступница, то кто же? Скажи, у кого могли быть мотивы для убийства? Как следует подумай! Ты ведь жила с этим человеком. Пусть он даже очень скрытен, но что-нибудь важное из его жизни ты просто обязана вспомнить!

Вася понимающе кивнула.

– Я уже думала о том, кто мог желать его смерти. Знаешь, в его жизни было какое-то темное пятно. Когда мы с ним познакомились…

Это случилось за границей. В Вене. Наш танцевальный ансамбль «Грация» работал там одно время по контракту. Стас еще не был в то время в нашем коллективе, но его пригласили по договору. В общем, мне кажется, его отец устроил это, как бы от чего-то спасая. Я помню, когда он приехал… Ему было очень тяжело, он был чем-то озабочен, все время думал. Знаешь, его постоянно мучили какие-то воспоминания, о которых он не хотел говорить даже мне. Ты прав, он был очень скрытен. Но, возможно, ему было что скрывать. Знаешь, такой красивый парень с тайной в сердце и печалью в глазах, эдакий лорд Байрон. Он словно искал спасения. И я в него влюбилась. И, может быть, спасла – он на время забыл о своих печалях. Но все же, несмотря ни на что, он иногда пытался быть откровенным. И хотя фактически ничего не объяснял, урывками я кое-что узнала из его рассказов.

Во-первых, он тогда, насколько я понимаю, расстался с какой-то женщиной, которая была гораздо старше его, от которой он сходил с ума и которую, по-моему, любил по-настоящему. Я помогла забыть про эту любовь. Но не сомневаюсь, что спустя время, когда мы вернулись из Вены, они вновь встретились, и эта любовь вновь вспыхнула. Из-за этой женщины, пожалуй, он и бросил меня. Это было похоже даже на болезнь. Страсть к ней…

– Ты уверена, что именно из-за этой женщины?

– Да, пожалуй. Хотя у меня нет никаких доказательств. Но я чувствовала, что именно из-за нее. Такая болезненная страсть может вспыхнуть только к одному человеку, а перед нашим разрывом он как-то обмолвился, что встретил давнюю приятельницу. Он старался говорить о ней с безразличием. Но от меня не утаилось, насколько он взволнован. Ко мне он совершенно охладел и, так ничего и не объяснив, просто ушел, и все.

– Но кто она? Подумай, Вася! Это может оказаться очень важным! Ну же, Васенька, подумай! Хоть маленькая зацепочка…

Вася вздохнула и виновато посмотрела мне в глаза.

– Нет, Ник. К сожалению, ничего конкретного сказать не могу. Он очень скрывал эту связь. Я только однажды слышала, как он разговаривал с ней по телефону. По-моему, она просто играла с ним. Вновь завела интрижку от скуки, а потом вновь бросила. Наверно, благодаря ей он и очутился в «КОСА». Знаешь, из телефонного разговора я поняла, что он безумно влюблен в нее и готов ради нее на все. У него даже тон был униженный до неприличия. А она, видимо, просто взяла его для развлечения, как очередную игрушку. Вот так, Ник.

– Но ты упоминала про какое-то темное пятно в его прошлом…

– Да, – кивнула Василиса. Она старательно сморщила лоб, пытаясь вспомнить. – Да, было. Ты знаешь, он как-то упомянул, что у него были серьезные неприятности с законом. Он даже, по-моему, проходил по какому-то делу. Ну, я не знаю. Я не вникала в подробности. Мне всегда казалось, что он безупречен. А эти россказни – всего лишь очередная игра в трагедию жизни. Так, понимаешь ли, проще выглядеть печальным Байроном. Он мне как-то сказал: «Самое неприятное – это связываться с милицией». И добавил: «Васька, живи так, чтобы тебя не в чем было винить». Стас как в воду глядел. Но я тогда внимания не обратила на эти слова. Я никогда не думала, что меня смогут обвинить в таком страшном… – У Васи на глазах выступили слезы. Но, помня что ее любимому тоже несладко, она тут же вытерла их кулачком. И попыталась улыбнуться. —

– Да, Ник. Он это сказал. А потом прибавил: «Ведь тебя некому будет защитить. Ты совсем одна». Знаешь, по-моему, он имел в виду своего отца.

– Отца? – Я удивленно приподнял брови.

– Да, у него отец… Ну, какое-то очень важное лицо. И, пожалуй, он и выпутал сына из той темной истории. По-моему, эта женщина тоже сыграла какую-то роль. Но какую? А возможно, я и ошибаюсь. Вот и все, что я знаю о Стасе Борщевском. Да мне и не нужно было знать больше. Я не люблю совать нос в чужие дела. Мне было просто хорошо. Я сама не желала разрушать этот покой.

Время нашего свидания подошло к концу, и я крепко прижал Ваську к себе.

– Вася, ты должна держаться. Я буду к тебе приходить. Каждый день. Ты знаешь, что Порфирий – порядочная свинья, но он мне почему-то разрешил эти свидания. Наши беседы, конечно, прослушиваются, а мне плевать. Васька, пообещай, что будешь бо-о-ольшой умницей.

– Это очень трудно, Ник. Иногда кажется, что мне никогда не выбраться отсюда.

– Нет, Васька. Совсем скоро ты будешь на свободе. Но, запомни, если что-нибудь с тобой случится, ты разрушишь и мою жизнь. Мне незачем будет жить. Я держусь только ради тебя, хорошенько запомни.

– Я запомню, Ник. И со мной ничего не случиться. – Голос Васи был тверд как никогда. В ее глазах читалась уверенность. Я успокоился и, крепко поцеловав ее на прощание, вышел из комнаты, так и не оглянувшись. Я боялся этого прощального взгляда. Мы могли не выдержать, а сегодня нам как никогда нужно спокойствие. И вера, что совсем скоро мы вновь будем вместе, чтобы уже не расставаться никогда.

Выйдя из здания тюрьмы, я жадно вдохнул свежий осенний воздух и физически почувствовал, насколько прекрасна свобода, – каждый миг нужно помнить о ее высокой цене.

Мне предстояло обдумать дальнейшие действия и набросать приблизительную картину преступления. В руках у меня было очень мало фактов. Вася рассказала достаточно. В Порфирия я не верил и поэтому окончательно решил проводить расследование сам. Безусловно, я нуждался в помощи. И единственным надежным помощником мне представлялся Вано. У этого парня трезвая голова и могучая сила. Он ничем не похож на этих слюнявых творческих интеллигентиков.

Первым делом я решил обратиться к нему, пересказав разговор с Василисой. Но я не знал, где живет скульптор. Он почему-то скрывал адрес, хотя производил впечатление довольно откровенного парня. Впрочем, нам всем есть что скрывать, и это вовсе не значит, что мы – преступники.

Смеркалось, хотя еще не было и семи. Я подумал, что неплохо бы попытаться встретить Вано в «КОСА», как мы и условились. И незамедлительно направился туда.

Жизнь в клубе шла своим чередом. Завсегдатаи, не желая афишировать свое появление, мгновенно проскальзывали через входные двери в полумрак зала. Все, похоже, забыли, что совсем недавно в этом таинственном полумраке случилась трагедия. Несчастные посетители вновь шли в «КОСА» в поисках смерти, мечтая безболезненно покинуть наш мир. Что их тянуло сюда? Ведь еще совсем недавно они шарахались от покойника, чувствуя кожей реальность смерти – не красавицы умницы смерти, а страшной, дикой смерти, до неузнаваемости исказившей некогда красивое лицо молодого парня. Совсем недавно все они так хотели жить. И вот… Прошло совсем мало времени, а они вновь тянутся в этот мрачный зал. Меня мучил вопрос: что заставляет их приходить в «КОСА»? Что? Какая неведомая сила тянет их в это унылое место? Нет, это не праздный вопрос. Здесь что-то нечисто. Неужели это лишь тупая жажда острых ощущений? Или массовый психоз? Но чем же тогда он вызван?

Я уселся на свое привычное место, за столиком в самом углу. Я был один, и от этого мне стало невыносимо грустно. Совсем недавно здесь раздавалось оживленное щебетание Василисы, слышался густой бас Вано. Совсем недавно Стас – Байрон сидел вот за тем столиком, поодаль от нас, с престарелыми звездами, и его небесно-голубые глаза, чертовски красивые глаза, все время кого-то искали. Кого? Не ту ли женщину, в которую он был так страстно влюблен? И кто эта таинственная дама? Не о ней ли хотел мне рассказать Стас перед смертью? У меня накопилась уйма вопросов. И ни на один из них я не мог дать ответ.

Место Стаса было уже занято. Тоже каким-то молодым симпатичным парнем. Меня не интересовало, кто он, в любом случае, я его искренне жалел и не завидовал его прошлому, что привело его в это место. Не завидовал я и его будущему, которое обеспечит ему этот клуб. «И осень нас заставит уйти из жизни, как потемневшую листву», – вспомнил я строки, процитированные Стасом незадолго до смерти. Осень ли заставит? Или что другое? Не важно. Хотелось, чтобы это произошло с каждым из нас не скоро…

Я уже не надеялся, что Вано появится в «КОСА», когда он с шумом уселся в кресло, обитое бордовым атласом. Мы довольно сдержанно пожали друг другу руки. Справедливо считая, что прежней радости здесь не место. Мы чувствовали одно и то же – опять, – как сиамские близнецы: рядом не было Василисы, и мы не могли смириться с этой потерей.

Я налил полный бокал вина и придвинул его к Вано. Но, к моему удивлению, в ответ он вытащил из дипломата свою бутылку, громко стукнув ею по столу.

– Может, лучше выпьем это?

Я удивился:

– Думаешь, водка нам поможет?

Он отрицательно покачал головой.

– Не в этом дело, Ник. Просто я долго думал… Ты посмотри. – Вано кивнул на полностью забитый посетителями зал. – Все пришли. Как миленькие. А тебе не кажется это странным? Вспомни, как они были ошарашены смертью Стаса. Мужики орали! Дамочки всхлипывали в кружевные платочки. И все откровенно заявляли, что носа сюда больше не покажут. Одни боялись убийства, это естественно. Другие просто испугались самого факта смерти, и это тоже естественно. А сегодня все носы здесь! И вот это – противоестественно! Ведь клуб за один вечер полностью потерял свою репутацию, и, по логике, здесь должно отсутствовать больше половины его членов. И тем не менее…

– Меня тоже поразил этот факт. Но к чему ты клонишь?

– Пока я ничего конкретного сказать не могу, Ник. Но, думаю, лучше нам воздержаться от этого чудодейственного напитка. – И Вано демонстративно отставил свой бокал, полный вина.

– Ты думаешь… – Я взял бутылку в руки. И стал внимательно ее изучать. Оригинальная бутылка в виде кувшина. Ослепительно янтарный цвет вина. Яркая этикетка, на которой изображен старинный замок. И по диагонали готическим шрифтом выведено: «NIGHT'S REQUIEM».

– Переведи, Ник. Ты, насколько я знаю, образованный парень.

– Ты мне льстишь, Вано. Но это простая фраза: «Реквием ночи». Довольно романтическое название для вина.

– И довольно бодрящее. Не удивительно, что после него не всегда совершаются романтические поступки.

– Неужели в нем есть добавки?

– Я не могу этого утверждать. – Вано пожал плечами. – Но неплохо бы это проверить. Скажи, Ник… Разве ты сам не испытывал странного ощущения… Этого неосознанного желания приходить сюда? Василиса тоже говорила про это. Да и я… Конечно, если бы подобное испытывали двое-трое… Но теперь… Теперь… После убийства… И зал полон теми же лицами.

– Ну, может, и не все пришли.

– Конечно кого-то недостает. Но все же… Основная масса пришла. А должно быть совсем наоборот, и мне это кажется не случайным.

– Хорошо, кое-что возможно проверить. Нам здесь подают распечатанные бутылки. Вполне возможно, что администрация клуба подсыпает в вино определенные транквилизаторы или анаболики. Поэтому первым делом нам нужно попросить у них запечатанную бутылку.

– Не думаю, что нам это поможет… Если специальные наркотические вещества имеются в вине, то они обладают свойствами не сразу, а постепенно воздействовать на психику человека. Заметь, в одно мгновение мы не замечаем, что с нами произошло что-то необычное – просто легкое опьянение, головокружение, и все. Только по истечении нескольких недель можно почувствовать на себе воздействие этого вина. На это, думаю, и делается расчет.

– В таком случае, следует взять вино на экспертизу.

Вано утвердительно кивнул.

– Вот именно. Причем взять две бутылки: запечатанную и не запечатанную. И проверить состав веществ и в первом и во втором случае.

– Значит, следует обратиться к Порфирию? Пусть проверит.

– Да, и уже завтра он должен явиться сюда и потребовать этот «Реквием ночи». Сегодня мы не имеем права этого делать – можем их спугнуть. Так что давай пока выпьем водочки. Она не так прекрасна, как этот божественный напиток, не так сладка и уж вовсе не так благоуханна, зато она наша.

Мы дружно чокнулись бокалами, на треть наполненными водкой.

– За Васю, – грустно улыбнулся я.

Вано отрицательно покачал головой.

– За живых мы всегда выпьем. А сейчас… Пока еще свежа память… Давай помянем Стаса. Пусть земля ему будет пухом…

Мы молча выпили и в первый миг даже не поняли, чем закусить: все эти аристократические желе из крабов и кремовые супы из мидий совершенно не гармонировали с водкой. К тому же такую тоску нагоняли, что хотелось завыть.

– Эх, солененького огурчика бы сюда! – печально вздохнул мой друг Вано. – Да еще из бочечки!

– Или маринованного боровичка, – поддакнул я ему. И уже веселее добавил: – Может, спросить у господина Толмачевского? Не организуют ли здесь выезды в деревню? За провиантом для «КОСА». Что-то мне не попадался на глаза господин управляющий.

Мы оглянулись вокруг, но Толмачевского не увидели. Однако водочка подействовала ободряюще. Все-таки она не шла ни в какое сравнение с янтарным напитком, нагонявшим иногда такие мысли, после которых и впрямь хотелось на стену лезть. А вот водочка призывала нас к жизни.

– Вот чем надо лечить, – угадал мои мысли сиамский близнец Вано, – тогда и помирать не захочется.

– Разве что по утрам, – улыбнулся я.

Но утром нам умирать нельзя было – утром нам нужны светлые головы и здравые мысли, поэтому мы решили остановиться на этой бутылке и пить ее медленно. Тем более у меня был серьезный разговор к Вано: мне предстояло рассказать ему о Васе. Я начал с начала, стараясь не упустить ни одного важного момента; рассказал, что о фигурке Афродиты могли знать очень даже многие, как и многие могли знать о существовании у нее цианида. Но, только когда я дошел до истории о том, как яд спрятали во флаконе из-под духов, Вано по-настоящему оживился.

– Ты думаешь, она сказала правду? – нахмурился мой друг. – Может, все-таки это ее рук дело?

– Знаешь, Вано, – недовольно буркнул я, – думаю, насчет Василисы у нас не должно оставаться сомнений. Мы просто обязаны верить каждому ее слову, если действительно желаем помочь девушке. И здесь вариантов быть не может. Иначе вообще все не имеет смысла. Иначе мы допускаем, что жизнь она может провести за решеткой. А ты, Вано, как никто должен знать, что тюрьма – это конец, особенно если наказание несправедливо.

– Хорошо, – тут же согласился мой товарищ, – от этого и будем плясать. Если Василиса невиновна, а мы именно так и думаем, следовательно, нужно искать второе лицо, подложившее яд. Я считаю, подозреваемым номер один является Толмачевский. Он – сосед Васи, тысячу раз он мог проникнуть в ее квартиру. Ему не составляло труда и подделать ключ.

– Как не составляло труда подделать и другой ключ, – дополнил я мысль Вано, – а именно – от черного хода «КОСА».

– К тому же это подозрительное вино. Думаю, оно поможет нам разобраться во многих неясностях. Хотя… Хотя, Ник, бывают и такие вещи, которые происходят одновременно, но друг с другом никак не связаны.

– Ты хочешь сказать, что темные делишки «КОСА» могут быть не связаны напрямую с убийством?

– Я думал об этом, – кивнул Вано, – слишком уж они рисковали своим благополучием и своей репутацией, чтобы пойти на убийство. Тут что-то не вяжется.

– Поэтому кроме Толмачевского нам не мешает вычислить еще одно подозреваемое лицо.

Вано вопросительно взглянул на меня, и я, бодро опрокинув еще одну рюмашку, оживленно рассказал ему о таинственной даме сердца, которую любил Стас, а также я акцентировал его внимание на темном прошлом Стаса, на его неладах с законом.

Реакция Вано меня поразила: он не только не удивился, но даже не придал этому факту должного значения. Вано почесал медвежьей лапой свой бритый затылок и пробасил:

– Ник, если мы станем заострять внимание еще на каких-то прошлых делишках, то вконец запутаемся. Сколько прошло времени с тех пор? Три года? Четыре? Ник, факты такой давности не могут послужить причиной убийства, случившегося сегодня. Да и при чем тут женщина Стаса? Мало ли у кого баб было! Они что, все должны убивать? По логике, это он ее должен был пришить за то, что она его бросила. Нет, Ник. Первым делом нужно прощупать Толмачевского. Что-то рожа этого типа мне не особенно внушает доверие.

Толмачевский был лих на помине – долго этому гаду на роду написано жить. А, по народной примете, ему еще должно подвалить богатство. Словно теперь он погибает от бедности!

Толмачевский возник перед нашим столиком этаким благодушным ангелом, и его тонкие губы растянулись в улыбочке.

– Добрый вечер, господа. Я безмерно рад, что вы вновь посетили наш клуб.

Этот нахал сделал вид, словно утром ничего не случилось, словно меня никто не бил по голове и словно не он побежал жаловаться на нас Порфирию.

Мы последовали правилам его игры и тоже улыбнулись. Конечно, наши улыбочки нельзя было назвать милыми: моя улыбка напоминала улыбку шакала, а Вано оскалил свою беззубую пасть.

Но Толмачевский никоим образом не прореагировал на наш «дружелюбный» вид. Он взял со стола почти пустую бутылку водки и с удивлением стал изучать ее неприглядный внешний вид.

– Брезгуете нашим прекрасным напитком? – Он облизал свои тонкие губы. – Напрасно, друзья. Водка отрицательно воздействует на здоровье

– А я и не знал, что в вашу компетенцию входит еще и охрана здоровья посетителей, – не выдержал я. – А я-то, дурак и неуч, думал, что на том свете здоровье не пригодится.

Толмачевский сделал вид, что его рассмешила моя шутка, и захохотал, демонстрируя свои безукоризненные фарфоровые зубы.

– О Ник! Вы, как всегда, правы. На том свете здоровье действительно не обязательно. Но предпочтительнее туда отправляться, имея красивый цвет лица.

– Если в одну минуту он не будет испорчен цианистым калием, – добавил густым басом Вано.

По восточному лицу управляющего пробежала тень, и он нервно ущипнул свой тоненький черный усик, на сей раз не проглотив нашей шутки.

– И все же, господа, – менторским тоном начал он, – по всем правилам нашего клуба, запрещено распивать принесенные напитки. Их вы можете пить и в другом месте, подворотен хватает. – Последнюю фразу он добавил с явным удовольствием, намекая на наше социальное положение.

– Одну минуточку. Жаль выливать в раковину драгоценные капли, которыми не брезговали короли. – Вано охватил своими ручищами бутылку и выпил из горлышка залпом, остатки протянул мне, и я незамедлительно последовал его примеру.

Толмачевский брезгливо поморщился.

– М-да, от творческой интеллигенции следует ожидать подобных сюрпризов, – выдавил он. И собирался еще что-то лестное прибавить, но к нашему столику уже подошел худенький, «прозрачный» швейцар и вовремя его перебил.

– Игорь Олегович, – обратился он к управляющему, – она вновь… Вас вызывает… Она…

Но Толмачевский не дал ему продолжить бессвязный поток слов и оборвал швейцара резким, слишком резким тоном:

– Я иду. Вы свободны.

И, едва кивнув нам, поспешил удалиться, плотно прикрыв за собой входную дверь.

Швейцар только собирался последовать за ним, но Вано схватил его за длинный, не по размеру форменный рукав.

– Погодите.

– Не имею права задерживаться, – сухо отчеканил Варфоломеев, тщательно пытаясь вырваться из цепких лап Вано. Но это не так просто было сделать.

– А вы задержитесь вопреки правилам, – не унимался Вано, – на секундочку. У меня к вам имеется единственный малюсенький вопросик. Она… – И он кивнул на дверь, за которой с кем-то встречался Толмачевский. – Она – это длинноногая брюнетка в клешеных брючках?

– А, собственно, какое вам до этого дело? Господин Толмачевский имеет право встречаться с кем пожелает. И когда пожелает. – Варфоломеев гордо тряхнул головой, и его редкая бородка всколыхнулась от негодования.

– Я его прав не оспариваю. Но, если вам не изменяет память, именно в вашем клубе произошло убийство, поэтому некоторые права этого заведения придется уточнить и, возможно, откорректировать.

При слове «убийство» спесь швейцара, присущая всем маленьким людям, тут же улетучилась. И он сжался так, что его вообще не стало видно. Он словно пытался провалиться сквозь землю, но ему это не удавалось: паркет в «КОСА» – крепкий. Мы сразу заметили, что Варфоломеев напуган, и у меня возникло желание схватить его за широкий ворот пиджака и встряхнуть так, чтобы из него полился поток слов. Но Вано поступил хитрее. Он, напротив, широко улыбнулся швейцару, как самому лучшему другу, и пробасил:

– Ну же! Дружище! Мы – свои люди. К тому же – не из милиции. Просто нам искренне жаль девушку, незаслуженно попавшую в тюрягу. А я сделаю все, чтобы помочь ей выкрутиться, запомни. Я располагаю для этого некоторыми фактами, которые очень могут заинтересовать следствие.

– Меня это не касается! – взвизгнул швейцар, почти плача. – Абсолютно не касается! Я проработал швейцаром в разных учреждениях почти сорок лет! У меня богатый стаж работы! Безупречная репутация! Я никогда не сталкивался с криминалом!

– Никто и не сомневается в вашей глубокой порядочности, – глубокомысленно заметил Вано, почтительно поклонившись. – Но, согласитесь, ни в каком другом учреждении вам не платили так много, а деньги – всегда искушение, проверка на прочность.

– Чего вы от меня хотите? – Швейцар провел своей высохшей рукой по взмокшему лысому черепу.

Со стороны парочка Вано – Варфоломеев смотрелась отлично. Словно дуэт Гулливера и лилипута. И хотя последний был просто раздавлен мощностью великана, они были чем-то похожи. Например, одинаковые низкие голоса – басы. И у обоих – абсолютно лысые головы, что лишний раз подтверждает мысль: насколько бы ни разнились противоположности, похожее все равно найдется.

– Так что вам от меня нужно? – встревоженным басом повторил свой вопрос швейцар.

– Вот это другой разговор, – оскалил десны Вано. – Ведь это подружка Толмачевского была в вечер убийства в клубе? Так? Ведь это она прошла через черный ход за кулисы? И вы это случайно увидели…

Швейцар испуганно оглянулся на дверь.

– Мне пора идти. Босс будет недоволен.

– Вы не ответили, – в тон ему пробасил Вано, не отрывая глаз от сморщенного личика.

– Отсутствие ответа иногда тоже можно считать ответом. – Варфоломеев наконец вырвался из цепких лап своего собеседника и, кивнув, поскорее растворился в полумраке зала.

– Ага! – довольно потер огромные ладони Вано. – Ты понял, Ник? Клубочек-то начинает раскручиваться.

Первое время я был вообще потрясен тем, что выдал Вано Варфоломееву. Значит, Вано видел и ничего мне не сказал! Оправившись от первого шока, я разозлился, повернув злое лицо к товарищу.

– И ты, гад, молчал! Ты знал, ты видел, что кто-то был за кулисами! И молчал! А Вася благодаря тебе торчит в тюряге! Знаешь, Вано, в «КОСА» теперь произойдет, пожалуй, второе убийство! И убийцей на сей раз, точно, буду я!

Но Вано и бровью не повел, терпеливо ожидая, когда мой гневный поток слов иссякнет.

– Вместо того чтобы расцеловать товарища, он еще и грозится меня убить. Неблагодарная ты скотина, Ник!

– Пусть змея тебя расцелует!

– Ты лучше выслушай меня вместо того, чтобы сватать змей. У меня их в жизни и так было предостаточно… Я почти ничего не видел. Слышишь? Почти ничего! И теперь я пошел ва-банк, понимаешь, дурак! Я просто его поймал! Поймал на слове! Я же говорил, что подозревать нужно в первую очередь Толмачевского! Но во время нашего спектакля он из зала не отлучался. Кто еще мог проникнуть через черный ход за кулисы? Только его баба! И я заметил, как Варфоломеев испугался. И решил рискнуть. И спросить…

Мне стало неловко. Зря, не разобравшись, я набросился на Вано. Но мой друг отличался множеством достоинств, одним из которых было не обижаться.

– Но все же, Вано… Что-то ты должен был увидеть. И вообще зачем ты вернулся?

Он замялся.

– Понимаешь, Ник… Ну, в общем, я вернулся как бы по инерции. Я услышал, как тебя окликнула Василиса. Понимаешь, я впервые играл на сцене, перед многочисленной публикой… И чувствовал себя увереннее, если ты был рядом. Но когда ты задержался… Я не хотел подниматься на сцену один. И тоже решил последовать твоему примеру. Но вы целовались. И мне ничего не оставалось, как пройти мимо вас.

Откровенно говоря, меня не удовлетворило объяснение Вано: звучало неубедительно. Еще меньше мне понравилась все возраставшая уверенность, что именно он рассказал Порфирию, как Василиса окликнула меня. Поэтому мое невинное вранье становилось бессмысленным и лишь усиливало подозрения относительно девушки. Но об этом я решил пока умолчать, выжидающе глядя на Вано.

Он бросил на меня встревоженный взгляд.

– А затем, – продолжал он, – я шмыгнул влево, в гримерную, и, открывая дверь, услышал одновременно и скрип двери служебного хода. В общем-то, я даже не услышал. Это я потом сообразил, что скрипнула именно эта дверь. Вот и все. Я зашел в гримерную, пробыл там не более четырех-пяти минут и вернулся на сцену. В целом прошло не более восьми минут. За это время можно было запросто проникнуть через черный ход и подменить чашки.

– Да, но для этого преступнику нужно было точно знать, что Вася окликнет меня. Этого ведь могло и не случиться.

Вано пожал своими широченными плечами.

– Это для меня тоже остается загадкой: если не я предупредил преступника, то это сделала Василиса. Если не Василиса, то – я.

– Или это совпадение, – неуверенно предположил я, – или какой-то другой хитроумный ход преступника. Но в любом случае ты – молодец. Сегодня мы точно знаем, что за кулисами кроме нас был кто-то еще. И это не кто иной, как подружка нашего уважаемого «нового русского» – управляющего. Пожалуй, с нее и следует начать.

Вано резко поднялся с места.

– Надо поспешить. Толмачевский наверняка сейчас с ней встречается. Неплохо бы поболтать с этой девицей.

Мы почти бегом бросились к выходу. В холле не было ни души. Мы шли вдоль стены, завешенной огромными зеркалами. На всякий случай продвигались бесшумно, чтобы не привлекать лишнего внимания. Дойдя до угла, мы услышали торопливый голос Толмачевского. Они стояли возле гардероба и старались говорить тихо.

– Все, все, – почти шептал он своей собеседнице, стоявшей к нам спиной. Разглядеть ее лицо было фактически невозможно. – Все, все, сколько раз я тебе говорил. Уходи! Не появляйся здесь, дура! Чтобы я это видел в последний раз! Все!

Толмачевский резко сорвался с места и бросился за угол – мы едва успели отпрянуть. Он никак не ожидал увидеть нас и вздрогнул, резко притормозив. Его глазки взволнованно забегали.

– А-а-а, – криво усмехнулся он, – уже уходите?

Мы попытались без лишних слов проскользнуть мимо него. Но нам это не удалось. Толмачевский вежливо, если это можно назвать вежливостью, схватил нас за локти, пытаясь задержать.

– Оставайтесь, господа! Сегодня вы увидите чудесный спектакль. Там будут задействованы такие знаменитости… А десерт! Десерт!

– Нам по уши хватило прошлого представления, – торопливо ответил Вано. – И вместо десерта – убийство.

– Да, безусловно, это несчастье, это непредвиденная трагедия, это роковое стечение обстоятельств…

Управляющий молол всякую чушь, пытаясь нас задержать подольше, тем самым давая возможность своей подружке смыться с наших глаз долой. Но встреча с его очаровательной спутницей жизни нам была просто необходима. Поэтому Вано, вновь прибегнув к своей силе, грубо оттолкнул Толмачевского, и мы рванули на улицу. Нам следовало во что бы то ни стало догнать таинственную незнакомку.

Мы пробрались сквозь голые заросли, вплотную обступившие здание «КОСА». Проворно пролезли через дырку в высоком заборе, охраняющем клуб и покрывающем нравы, страсти и пороки, царящие здесь. И наконец увидели девушку.

Она стояла на обочине дороги, подняв руку. На улице было довольно темно. Только вдали светил одинокий фонарь с разбитым плафоном. Девушка явно нервничала. Ей не терпелось поскорее поймать машину. Она изредка выбегала на дорогу, вглядываясь в темноту, часто с опаской оглядывалась. Но нас она не могла видеть.

Мы прислонились к забору. Мы слились с густой темнотой. И мы особенно не спешили, зная, что клуб находится в таком чудесном местечке, что машину поймать достаточно трудно.

Наконец, когда нам надоело обниматься с забором, мы медленным шагом направились к девушке, чтобы ее не спугнуть. И нам предоставилась прекрасная возможность разглядеть ее получше.

Она была довольно экстравагантно одета. Широкие, почти матросские штаны, настолько длинные, что касались асфальта. Огромный мужской пиджак, скрывающий хрупкую маленькую фигурку. Широкополая серая шляпа. Что ж, Баба-Яга оказалась хоть в чем-то права: довольно трудно было угадать со спины – парень это или девица. Ее выдавали только длинные черные как смоль волосы. Но бабка не в состоянии была их увидеть со своего наблюдательного пункта.

– Разрешите, мы вас проводим. – Я едва прикоснулся к длинному рукаву, целиком закрывающему кисть руки.

Она резко обернулась. В ее глазах, огромных карих глазах, застыл испуг. Она захлопала густыми, ярко накрашенными ресницами, и я имел честь лицезреть ее вблизи.

Да, издали, в широком, не по размеру костюме в тонкую полосочку, небрежно висящем на ее маленькой, почти подростковой фигурке, она казалась гораздо моложе своих лет. Но сейчас я увидел, что она не так молода. Глубокие складки в уголках ее пухлых, ярко накрашенных губ и мешки под глазами несколько выдавали ее возраст. И все же она была необычайно красива.

Это нельзя было назвать правильной, классической красотой. Пожалуй, слишком большие губы. Пожалуй, нос великоват. А глаза могли бы быть чуть побольше. И все же в ней ощущалась какая-то оригинальность, необычность, сразу бросавшаяся в глаза. Маленькая, аккуратная черная родинка на правой щеке только подчеркивала ее привлекательность. И я уже принимал ее мужской, не по размеру, костюм в узкую серую полосочку, ярко выделяющуюся на темном фоне материи. И эту широкополую серую шляпу, сдвинутую низко на лоб. Эти черные-черные волосы, расползающиеся мелкими завитушками по спине. Я мгновенно определил тип такой женщины. Именно из-за них мужчины теряют головы. И именно их считают роковыми. Они, как правило, умны, неординарны, ироничны. Я вполне оценил вкус Толмачевского. Это и не удивительно. Толмачевский не держит дешевых вещей. Дешевку не покупает.

– Разрешите, мы вас проводим, – повторил я. – Опасно гулять по вечерам таким интересным женщинам.

Она испуганно огляделась и, не заметив никого, нахмурила густые широкие черные брови.

– Действительно, опасно, – усмехнулась девушка, – особенно когда рядом такие опасные парни. – И она особенно выразительно посмотрела на Вано, который почему-то все время невпопад скалился.

Да, от Вано в данной ситуации было довольно мало проку. В излишней галантности его нельзя было упрекнуть. Впрочем, как и в излишнем эстетствовании, судя по его внешнему виду. Короткое драповое пальто под пояс, из-под которого выглядывает нейлоновая рубаха в ярко-красных розах. Остроносые туфли десятилетней давности и обшарпанный дипломат. Вано был некстати, и я даже пожалел, что мой друг рядом и я не могу остаться тет-а-тет с красавицей. Но в любом случае первый шаг к знакомству должен был сделать именно я. Помня, что я далеко не урод и обычно очень нравлюсь женщинам, я тут же вспомнил о своей альпачиновской улыбке, не раз выручавшей меня в подобных ситуациях.

– Вы меня не узнаете? – спросил я.

Она опять захлопала длиннющими ресницами. Вообще создавалось впечатление, что она все время чего-то боится, – я смел надеяться, что не красавца Вано.

– Вас? Нет, не узнаю, – слишком поспешно ответила она. И я понял, что дамочка лжет. Мы с ней явно имели в виду разные вещи: я думал о былой актерской популярности, она же не хотела, чтобы мы догадались о ее появлении в тот злополучный вечер в «КОСА».

– Ну, как же! – Я недоуменно всплеснул руками. – Чтобы такая прелестная женщина – и не интересовалась кино?

– Ах, да. – Она притворно вздохнула, и в ее вздохе почувствовалось непритворное облегчение. – Ну, конечно. Вы раньше так часто снимались. Ваша фамилия Задоров? Да?

– Именно. – Я ей галантно поклонился. – Но для вас я хочу быть Ником. А это – мой лучший друг Вано.

Но Вано ее интересовал меньше – она исподлобья наблюдала за мной, пытаясь разгадать причину моего появления, хотя догадаться было нетрудно.

– Ну, а теперь на правах знакомых мы имеем возможность вас проводить? – продолжал я заигрывать как мог.

– А разве знакомые артисты не могут быть бандитами? – пошутила она и даже улыбнулась, но только глазами. А я всегда обожал улыбку глаз – она не каждому удается.

Мы медленно шли по обочине. По-прежнему не было машин. По-прежнему светил одинокий фонарь. А ветер раздувал черные волосы девушки, и ее темные глаза светились в темноте. И она сама действительно чем-то напоминала ведьму. Но, если ведьмы на самом деле такие, я не прочь с ними дружить.

– Прекрасный вечер. – Она первая перебила наше молчание. И зябко повела плечами. – Я люблю осенние вечера. Осенью как-то особенно легко дышится.

В этот миг она мне вдруг напомнила Стаса: их лица одинаково дышали красивой печалью. И мне вновь стало почему-то не по себе.

Я знал, что эта женщина имеет отношение к преступлению, но сразу же приступить к важным вопросам не получалось. Наверно, потому, что она мне нравилась.

Я питал слабость к красивым женщинам. И, понимая, что, возможно, она – главная преступница, я не мог вот так просто учинить допрос – первым делом я спросил, как ее зовут. Услышав же ответ, очень обрадовался, что ее звали не Анжела, не Аделаида и не Венера. Ее звали очень просто. Аня. И я удивился, что у господина Толмачевского женщина с таким простым именем.

Затем я стал плести что-то несуразное о кино, съемках, поездках, трудной жизни артиста. Но она меня плохо слушала. Она думала о другом, изредка бросая в мою сторону вежливый взгляд. Она понимала, что перед ней я распускаю перья, и поощряла это. Мне удалось втереться к ней в доверие, чего нельзя было сказать о моем товарище Вано, который вызывающе цокал каблуками, бросал на меня зверские взгляды и время от времени корчил рожицы, пытаясь втолковать, что мы здесь за другим. Но вступить в разговор он не осмеливался, правильно сообразив, что его выступлений не ждут.

– Скажите, Анна, – начал я издалека, – почему вы не бываете в этом клубе? Ведь управляющий ваш близкий друг?

Ее явно смутил мой вопрос, и она потуже завязала на шее шелковый шарф, заброшенный на спину.

– У меня нет необходимости там бывать: я умирать не собираюсь. Я не люблю даже мыслей о смерти, хочу долго жить. А этот клуб, по-моему, – довольно глупая затея. Разве можно ускорить или замедлить ход смерти? Мы не должны искать ее. Она все равно нас сама отыщет.

– Все не совсем так, – возразил я. – Вот взять хотя бы спектакли, которые там проходят каждый вечер. Люди отвыкли ходить в театр. А здесь… Здесь представления идут на «бис».

– Ну, разве что ваш спектакль был более-менее…

И она замолкла на полуслове, бросив на меня испуганный взгляд. А я сделал вид, что ничего не понял, и так же мило продолжал:

– Да, наш спектакль действительно здорово был придуман. Все просто и красиво. Вот только финал…

– Да, да, – поспешно поддержала она меня, – мне рассказывал Игорь. Это ужасное убийство. Кто мог подумать, что такое случится?

– Вот вы, например, видели наш спектакль, – невозмутимо продолжал я, – вам он понравился. Но зачем вы так рано покинули зал?

– Я??? – Она слишком притворно удивилась. – Ну что вы, Ник! Я в этом клубе сегодня вообще впервые. Игорю не нравится, что я сюда зашла. Он вообще считает, что я не должна бывать в таком мрачном месте, нагоняющем такую тоску… Я люблю веселье, красивую музыку, смех… А про ваш спектакль мне Игорь рассказывал. Ему он очень понравился. Если бы не это страшное преступление…

Выкручивается. Но довольно неумело. Видимо, ей ложь от природы противопоказана. И я, следуя методу Вано, вдруг резко произнес:

– Но, Анна! Я вас, определенно, видел в тот вечер! Эти же жгучие черные волосы. Эта маленькая родинка…

– Вы ошибаетесь, Ник. – В ее голосе послышались металлические нотки. – Я повторяю: в этом клубе я сегодня впервые. А женщин с такими черными волосами миллион. Впрочем, как и блондинок. Вы ошиблись, Ник. И я могу это запросто доказать. В чем я была в тот вечер одета? – И она в упор посмотрела на меня.

Этого я не знал, как не знал и Вано, потому что фактически никого не видел. Поэтому я рискнул сказать наобум:

– Вы были в этом же прекрасном костюме. Кстати, вам к лицу мужские вещи. А такие костюмы идут далеко не каждой женщине.

– Спасибо, – вновь улыбнулась она глазами, и напряжение исчезло с ее лица. – Но вы ошибаетесь, Ник. Этот костюм я купила лишь сегодня утром и пришла в клуб похвастаться перед Игорем. Но он разозлился. Он привык, что мы встречаемся совсем в других местах. Этот клуб, он считает, служит не для развлечений. Для него это работа, довольно трудная и не всегда благодарная. Он очень не любит, когда его работе мешают. Хотя, я не спорю, в моем гардеробе много клешеных брюк – мне нравится этот стиль. Но такого густо-синего у меня еще не было. Вы заблуждаетесь, Ник. Вы, наверно, перепутали меня с другой женщиной. Мне очень жаль.

Мне тоже было очень жаль. Она явно лгала. Но у меня не было доказательств ее обмана. К тому же я почему-то не испытывал к этой женщине истинной ненависти. Даже наоборот: она побуждала меня к совсем другим чувствам. И я злился на себя, потому что не сомневался, что она была в тот вечер в «КОСА». И, возможно, именно она убила Стаса. И, возможно, именно из-за нее мой самый любимый и самый близкий человек сидит в тюрьме. Поэтому я изо всех сил пытался ненавидеть, но это получалось плохо. Тогда я решил сделать совсем неожиданный ход, опять же следуя примеру моего друга Вано – любителя подобных сюрпризов.

– Анна, мне о вас рассказывал Стас Борщевский. Он любил вас…

Мои слова имели эффект разорвавшейся бомбы: Анна застыла на месте, как египетская пирамида, а Вано от удивления даже подпрыгнул и во все свои бычьи глаза уставился на меня. Я же, удовлетворенный увиденным, понял, что удар попал в цель.

– Что вы такое говорите?! – прохрипела девушка, словно у нее от простуды пропал голос. – Что вы такое говорите?! Как вы смеете?! Да, если хотите знать… Да я вообще впервые слышу эту фамилию! Вы не смеете! Вы не смеете…

Как назло, из подворотни внезапно выскочил автомобиль, и его фары ослепили нас. Все произошло в считанные секунды. Анна успела остановить его, прыгнула в машину – и белый «жигуль» пронесся мимо нас на всей скорости, на какую был способен.

– Видел? – выдохнул я, кивнув вслед скрывшейся машине.

– Ну, Ник! Тебе впору быть детективом. Ей-Богу! Такой талант пропадает! Как ты ловко раскрутил эту дамочку! Ай да Ник! А я-то, дурак, на тебя злился. Думал, что ты выпендриваешься перед этой красоткой. Вроде бы не за этим шли. Ты умница, Ник!

– Чрезмерно польщен, – улыбнулся я в ответ. – Картина, по-моему проясняется. Очевидно, что это именно та баба, которую страстно любил Стас и благодаря которой бросил Василису. Наверняка это именно она была в вечер убийства в «КОСА». И наверняка это она позднее проникла в квартиру Васи и бабахнула меня по башке богиней любви и красоты, кстати, так похожей на нее.

– М-да, очень может быть. Только теперь это все нужно доказать.

Вано внезапно погрустнел. Он, как и я, понимал, что сделать это будет довольно трудно – выяснить мотив преступления и доказать, что между Анной и Стасом существовала любовная связь; раздобыть факты, подтверждающие ее пребывание в клубе в день убийства. Пока у нас, к сожалению, против нее не было никаких улик. И никаких свидетелей.

– Ничего. – Вано ободряюще хлопнул меня по плечу. – Если виновный найден, рано или поздно будут найдены и улики против него. И рано или поздно он сам проявится. Но мне кажется, что в этом деле замешана птица покрупнее. Даже не Толмачевский. Думаю, это желторотый птенец. Нет, нас, Ник, ждет богатая добыча. И мы обязательно поймаем вожака стаи. – Вано в предвкушении охоты радостно потер свои широкие ладони.

Я понимал, что радоваться рановато, но на душе у меня стало спокойнее: постепенно, шаг за шагом мы приближались к главному, к оправданию Василисы, и я уже подумывал, какой бы сюрприз ей приготовить, чтобы удивить и обрадовать, чтобы хоть как-то загладить ее обиду.

– До завтра. – Я крепко пожал руку Вано.

– До завтра, – широко улыбнулся он в ответ.

– Где ты живешь, Вано? Я зайду.

И вновь растерянный, смущенный взгляд.

– Знаешь, Ник, лучше я тебе сам позвоню. Добро?

Подозрения снова зашевелились в моей душе. Но разве я еще не убедился в честности Вано? Разве мы не вместе отлавливали подозрительных птиц? Но покоя не было: я не любил, когда между товарищами остаются недомолвки. И если мы вместе решили вести расследование, почему он от меня что-то скрывает?

– Послушай, друг, у меня к тебе есть классное предложение.

– Да? – настороженно спросил Вано, или это мне только показалось?

– Я считаю, что нам еще нужно все хорошенько обдумать, так сказать, наметить план действий. К тому же еще не вечер. Хотя, не спорю, уже почти ночь, но в клубе в добрые времена мы и подольше задерживались. Как ты смотришь на продолжение? К тому же за мной бутылка.

– Прости, Ник. – Вано решительно покачал головой. – Но сегодня я никак не могу. У меня, понимаешь, ну, что-то типа свидания. Понимаешь? Извини, Ник. Давай лучше ночью все обдумаем, а утром я тебе звякну, и мы встретимся. Идет?

– По рукам, – согласился я.

Но в душе я не перестал сомневаться и решил на всякий случай узнать, где живет Вано. Возможно, это было лишним, но я подумал, что адресок Вано вполне еще может сгодиться.

Поэтому, когда Вано отдалился на порядочное расстояние, я последовал за ним, соблюдая все меры предосторожности. В этот вечер я чувствовал себя первоклассным сыщиком и всерьез подумывал о смене профессии. Какой смысл играть в чужие жизни, полные приключений, погонь и драк, когда с тем же успехом можно так жить самому?

Я знал, что Вано двинется к остановке трамвая и дождется 11-го или 21-го. Поэтому недалеко от остановки я остановил машину и уже в ней дожидался прихода нужного транспорта. Ждать пришлось не так уж долго. И, когда Вано запрыгнул в трамвай, машина последовала за ним.

– Это преступник? – Глаза таксиста загорелись любопытным огнем.

Вано бодро шагал в сторону дома.

– Нет, это любовник моей жены, – ответил я на всякий случай.

Таксист заметно погрустнел: ему хотелось поймать настоящего злодея, а не банального любовника со злодейским выражением лица – бытовой треугольник его мало обрадовал.

– А вы симпатичней, – утешил он меня на прощание, после того как я щедро одарил его чаевыми.

Наконец Вано приблизился к своему дому. Мне никак не хотелось, чтобы он уличил меня в слежке. Хотя крайняя осторожность, возможно, была излишней. Вано слишком толстокожий для понимания тонкостей. Почти без опаски я последовал за ним и юркнул в подъезд, но по лестнице мне подниматься не пришлось, поскольку я отчетливо услышал пощелкивание ключей на втором этаже и по звукам точно вычислил квартиру Вано.

Я еще не знал, пригодится ли мне это. Но вполне остался доволен проделанной работой. Сегодняшний день не прошел даром. Я с чистой совестью возвратился домой. Мне не терпелось поделиться с Оксаной результатами следствия, но дома меня ждал малоприятный сюрприз.

На моем диване, небрежно забросив ногу на ногу, покуривая «кэмэл» и попивая мой кофе, восседал преуспевающий Вовка Лядов. Меньше всего в жизни мне хотелось сегодня видеть эту преуспевающую, самодовольную рожу своего институтского приятеля. Но он сделал вид, что не заметил моего неудовольствия, хотя я совершенно этого не скрывал.

– Ник! Дружище! – Он вскочил с моего дивана и крепко пожал мою вялую руку. – А я думал, что уже не дождусь тебя.

Мы с Оксаной понимающе переглянулись. Она невольно скривилась, указывая глазами на Лядова, и я ей посочувствовал. Бедняжке пришлось целый вечер выслушивать болтовню этого типа про успехи в кинематографе, естественно, обязанном своими успехами одному только Лядову. Он наверняка обсуждал с Оксаной свой последний фильм «Дурачье». Мои опасения оказались верными.

– Ник! Я так хотел, чтобы ты пришел на мою премьеру. Ты знаешь, фильм имел ошеломляющий успех! Прекрасные отзывы в прессе! И я так жаждал услышать твое мнение. Особенно это важно теперь, когда Оксана разгромила его в пух и прах. Хоть бы ты меня поддержал. Ник, никогда не следует жениться на слишком умных женщинах. Это опасно, – пытался шутить Лядов. Но было видно, что, несмотря на оживленный тон, в глубине души он расстроен. Я знал: он тайно влюблен в мою жену и ее мнение для него очень важно. Безусловно, он явился в мою квартиру победителем, а Оксана быстро поставила его на место. Я с благодарностью посмотрел на свою жену: «Умница!»

Оксана заговорщически подмигнула в ответ, но по ней было видно, что она не знает, как без хамства указать преуспевающему Лядову на дверь.

Я пришел на помощь жене.

– Извини, Вовка, уже довольно поздно. Я наслышан о твоих успехах. Даже читал умные критические разборы фильма. И непременно побываю на премьере. Ты, надеюсь, притащил контрамарку?

– Ник, зря ты так. Зачем тебе эта дурацкая контрамарка? Тебя и так все знают. Пройдешь запросто. И не забудь, в следующую пятницу ровно в семь. А потом вместе отметим. Идет?

Я был готов на все. Даже на фильм «Дурачье». Лишь бы поскорее вытурить Лядова.

– Идет! – Я пожал ему руку, надеясь, что на прощание.

Но, к моему удивлению, он замялся, виновато глядя в мои глаза.

– Ник, это из-за меня у тебя неприятности. Ты прости, пожалуйста. Если бы я тебе не дал адреса этого идиотского клуба… все было бы нормально.

Я промолчал.

– Я знаю об убийстве, Ник. Я… Я даже знал убитого… Такое несчастье…

Но я не дал ему договорить, вскрикнув от неожиданности:

– Ты знал Стаса???

– Ну, да. Мне так жаль его. Такой классный был парень… Мы с ним жили в одном дворе. Он, правда, был гораздо младше меня. Но это не мешало нам даже дружить. Он восхищался моей артистической карьерой, даже сам хотел попробовать. Ты знаешь, у него были все данные. Эта удивительная внешность… Такая редкость в сегодняшнем кинематографе. Да что я тебе объясняю очевидные вещи. Но он… Он все-таки выбрал карьеру танцора. Наши пути разошлись. Хотя я всегда поддерживал с ним хорошие отношения, даже когда они с отцом переехали и мы стали редко видеться.

Это становилось чрезвычайно любопытным, и Вовку Лядова я уже не спешил выставить за дверь: Вовка Лядов становился для меня дорогим гостем.

– Вова, послушай, что ты о нем знаешь? Ну, что-нибудь интересное сможешь рассказать?

Тот пожал плечами и наморщил лоб, старательно думая.

– Даже не знаю… Ну, он нравился женщинам. Хотя считаю, что он слишком красив для любви. И слишком правилен, что ли. Еще… Еще я всегда считал его везунчиком. Знаешь, таким баловнем судьбы, хотя, думаю, он никогда к этому не стремился. За что бы он ни брался, все ему удавалось, будь то работа или женщины. Я думаю, он стал бы великим актером. К нему благоволила судьба.

Последняя фраза звучала крайне глупо. Лядов, наверное, забыл, что красивый везунчик Стас уже мертв. Впрочем, Вовка никогда умом не блистал.

– Так уж и благоволила, Вова… – Я скептически усмехнулся. – А как насчет той темненькой истории? Случившейся четыре года назад?

– А… Это… Да, неприятная история. Ты прав, Ник. Даже говорить об этом не хочется.

– Вовка, для меня это очень важно. Я понимаю, что ты не желаешь даже мертвому дурной славы. Но все же…

– Дело не в этом. Хотя, впрочем, может, и в этом. Мне не хочется, чтобы эта история просочилась в прессу. Стаса уже не воскресить. И, думаю, его родным не очень-то приятно будет читать гадости про него.

Я понимал Лядова. Он наверняка хорошо знал семью Стаса. И ему не хотелось, чтобы неприглядные подробности прошлого исходили от него. Я-то понятия не имел про прошлое Стаса, но Лядову этого не говорил: была опасность, что иначе он мне вообще ничего не расскажет. Поэтому я сделал вид, что основные моменты жизни Борщевского знаю.

– Ну, же, Вовка. Во-первых, это уже и так известно. Во-вторых, в прессу ничего не просочится. Нашим газеткам по сплетням пока не перегнать западные. И потом… Думаю, папаша Стаса постарается, чтобы про его сына не шло дурной славы. Как постарался и тогда…

Вовка беспомощно взглянул на Оксану, словно ища у нее поддержки. Я вообще заметил, что к моей жене всегда тянутся за помощью в трудные минуты. Но Оксана приняла мою сторону: ей тоже не терпелось узнать подробности.

– Вова… – Она мягко улыбнулась ему, что случалось крайне редко по отношению к безответно влюбленному Лядову. – Так что же тогда произошло с твоим товарищем детства?

– Он был пьян. Просто пьян, Ник, – сказал мне Лядов, по-прежнему глядя на Оксану.

– Ну, пьянство не всегда может служить оправданием, – вновь наугад ляпнул я, блуждая мыслями в кромешном мраке неведения, а про себя молясь: «Ну же, говори, черт полосатый».

– Да, безусловно. Но ты, Ник, можешь понять его как никто. Ты тоже не раз, надравшись до чертиков, совершал несусветные глупости. Стас ничего не соображал, когда прицепился к этой девице.

Я молчал. За счет молчания можно много выиграть, особенно если толком ничего не знаешь. Я пристально смотрел на Лядова в ожидании продолжения.

– Да ничего особенного не случилось. Завязалась драка с ее мужем. Тот был ревнивый до ненормальности. И уж слишком сильно ударил Стаса камнем прямо по голове. Стас, естественно, фигурировал в этом деле. Но отец помог ему выпутаться из этой истории. А что еще?.. В общем, я не вдавался в подробности. Мне как бы и неловко было. Но морально я, насколько мог, поддержал парня. Мне было искренне жаль его. Да он и сам мучился. Он был очень совестливым. Может быть, именно эти муки совести и привели его в «КОСА».

Мое сердце, пока Лядов говорил, невольно сжималось. Где-то я уже слышал похожую историю. Но рано еще верить в совпадение.

– Скажи, Вовка, – взволнованно начал я, – а что стало… Ну, с этой женщиной и ее мужем?

– Да ну, Ник. – Он махнул рукой. – Мне-то откуда знать. Стас был такой скрытный. Все в себе держал. Даже теперь…

– Теперь? – не выдержав, я уже крикнул во весь голос.

– Не знаю. – Лядов пожал плечами. – Как-то странно все вышло. Я же долго его не видел. Он был, по-моему, за границей. Но, знаешь, у нас были такие отношения… Мы редко встречались. Наши пути никогда не пересекались. Когда же ему было трудно… он почему-то звонил мне. Может быть, привычка детства. Знаешь, старший приятель, который может дать мудрый совет. А может быть, потому, что я никогда не был его близким другом. А в тайны он не любил посвящать близких. Это опасно. Близкий человек вообще не должен много знать, чтобы никогда не возникло шанса подставить. Пожалуй, такой и была философия Стаса.

– Ну же, – торопил я Вовку, хотя ни я, ни он особенно не спешили, – и он что, недавно тебе позвонил?

– Именно, Ник! В день своей смерти! И это мне показалось странным. Знаешь, по его взволнованному голосу я сразу догадался: у него проблемы. Стас сильно нервничал и умолял прийти.

– Ты пришел? Да, Вовка, ну же! Пришел?

– Ну да. Как всегда.

Я облегченно вздохнул и вопросительно посмотрел на Лядова.

– Но, Ник… У меня своих дел было по горло. Сам понимаешь, премьера. Я вначале отнекивался, но все же пришел. Думаю, у меня был не слишком уж любезный вид. Теперь я себя корю за это. Даже его отец на меня как-то странно глянул. Ему не понравилось, что я его сыну делаю одолжение. У них в семье принято – наоборот. Но у меня своя жизнь, Ник. К тому же я не знал, что он скоро погибнет. Так нелепо…

– Вовка, милый! Ну же! Ну! Пожалуйста, что он тебе сказал? Что?

– Ай, Ник! Вряд ли я смогу тебя обрадовать. Он увидел мой недовольный вид, и у него сразу отпала охота откровенничать. Стас был слишком уязвим и горд. В общем, в тот вечер он был так непохож на себя! Какой-то взъерошенный, даже неопрятный. Я привык его видеть этаким денди, этаким эстетом. И, конечно, я удивился. Но своего неудовольствия так и не смог скрыть. Заметив это, он как-то сразу обмяк и сказал только, что его замучили звонки.

– Звонки? – Я нахмурился.

– Ну, да. Женский голос ему звонит, угрожает. В тот злополучный день тоже позвонили и сказали, что готовится гениальный спектакль, где он свою роль до конца сыграет. Но больше ему играть уже никогда не захочется. И в конце захохотали. Мне это показалось бредом, больным воображением впечатлительного мальчика.

– Скажи, Лядов, он упоминал кого-нибудь?

– Да, назвал какое-то имя, но я не помню. Какое-то оригинальное. Что-то сказочное. То ли Елена Прекрасная. Нет, пожалуй. То ли Мальвина, то ли Марьяна-Несмеяна…

– Василиса Премудрая, – не сказал, а буквально прохрипел я.

– Да! Ну, да! Конечно! Василиса! Кажется, именно ее он подозревал! Ну, это немудрено. Говорят, она была его любовницей, а потом он ее бросил.

– А он не говорил тебе, из-за кого ее бросил?

– Ну что ты, Ник! О любовных делах он вообще не имел привычки распространяться. Это еще я мог что-нибудь ляпнуть…

– Вова, – продолжал я хрипеть. Вообще у меня стоял ком в горле, и я никак не мог откашляться. Поэтому пришлось вытащить сигарету. Руки слегка дрожали, когда я подносил к ней зажигалку. Наконец мне удалось глубоко затянуться. Господи, опять Вася. Мне это не нравилось. Конечно, Стас мог предположить, что звонила именно она. Но как заставить молчать Лядова, если его вызовут в качестве свидетеля? Я ни на грамм не верил, что звонила Вася. Но Стас вполне мог ее подозревать. И не о ней ли он мне хотел рассказать перед спектаклем? Следующий вопрос для меня становился чрезвычайно важным.

– Вова, теперь ты должен предельно напрячь память. Пожалуйста, постарайся вспомнить. Он упоминал когда-нибудь имя Анна?

– Анна?! – удивленно воскликнула Оксана, которая до этого молчала, стараясь не пропустить ни слова. – Ник, у тебя на примете есть новые подозреваемые?

Я утвердительно кивнул.

– Именно об этом я и хотел поговорить, Оксана. Но Лядов мне помешал. А теперь тот же Лядов должен мне помочь. Анна – это подружка управляющего. И я точно знаю, что перед заключительной сценой спектакля она была за кулисами, то есть вполне могла подсыпать яд.

– О Боже, – выдохнула Оксана. И выразительно посмотрела на Вовку. – Ну же, Вова. Помоги Нику. Это очень важно. Эта женщина проникла за кулисы. Она вполне могла знать Стаса. И у нее вполне могли быть причины убить его.

– Анна, – задумчиво протянул Лядов, глядя в глаза Оксане.

Честно говоря, меня раздражало, что он так влюбленно смотрит на мою жену, нисколько не скрывая этого. Но ревновать я не имел права, поскольку был связан с другой женщиной. Да и Лядов сегодня стал для меня самым дорогим гостем. Поэтому я тут же простил его влюбленный взгляд.

– Анна, Анна, Анна, – повторял, как попугай, великий артист Лядов, старательно пытаясь вспомнить. Наконец он хлопнул себя по абсолютно тупому лбу. – Фу, какой я идиот! – Никто в этом и не сомневался. – Да, Ник! Анна – она же может быть Нюрой или Нютой.

– Уже теплее, Вовка. Ну же! Что он об этой Нюре или Нюте рассказывал?

– Точно не помню. Что-то очень влюбленное. Знаешь, я тогда невнимательно его слушал. Я же не подозревал, что его могут убить. Но мне показалось, что он влюблен в эту женщину.

Я молчал. Я собирался с мыслями. Итак, ситуация проясняется. Анна. По-видимому, это и есть та женщина, которую любил Стас. Все сходится. Красивая, экстравагантная, старше его. Из-за нее Стас вполне мог бросить Васю. Васька – это совсем другое. Простое, веселое и не такое уж красивое. Мне тоже, не скрою, нравятся женщины, подобные Анне. Но полюбить такую по-настоящему я бы не смог. Разве что испытать мимолетную страсть – слишком много через мою кинематографическую жизнь проходило разных красавиц… И только к середине жизни я понял, что по-настоящему любить можно только таких, как Вася. Между тем я вполне допускал, что из-за Анны Стас мог потерять голову и совершить массу ошибок, которые могли не понравиться Толмачевскому, его подруге, что не просто жила с ним, но наверняка и работала на него.

И все же на этот раз меня больше всего мучил другой вопрос – о моем друге Вано. Уж очень истории схожие. Муж, жена. Темный вечер. Пьяный парень пристает к красивой женщине. Муж, справедливо защищая ее, бьет парня по голове первым попавшимся камнем. Но этот удар оборачивается против него. У парня имеется влиятельный папаша, который ловко выпутывает его из этой скандальной истории. Продолжения Лядов не знает, я же вполне могу догадаться: мужа упекают в тюрьму на пару-тройку лет.

Итак, ситуации как две капли воды. Но разве не может быть похожих историй в таком огромном городе? Как знать… Неужели – Вано? Даже если это неприятное происшествие случилось с ним и Стасом, то ради чего они оба это так тщательно скрывали?

Я попытался вспомнить, как они встретились. Да, все сходится. Вано, увидев Стаса впервые, помрачнел и уткнулся носом в стол. А когда Толмачевский подвел к нашему столику Стаса, Вано просто-напросто смылся. И все же…

Все же встреча состоялась. Да, я помню. Ну, конечно, они сразу же узнали друг друга. И за нашим столиком между ними возникла словесная перепалка. Сразу было видно, что они не питали симпатии друг к другу, но с течением времени как-то сумели сгладить взаимное неприятие, не желая при этом афишировать свое знакомство. Впрочем, Стаса еще можно понять, но – Вано? По идее, он должен был наброситься на Борщевского с кулаками. Он этого не сделал и по сей день скрывает свое знакомство с ним. Почему? По одной лишь причине, если он…

Стоп. Стоп, дорогой Ник. Вначале ты должен окончательно выяснить, одна ли это вообще история – история Стаса с печальным блуждающим взглядом и история Вано. Кроме того, если Вано – преступник, то куда девать Анну, скрывающуюся в ночь убийства за кулисами? Правда, Анны вполне могло и не быть, ведь Вано вернулся по какой-то абсолютно неправдоподобной причине: он сам мог воспользоваться возникшей ситуацией, подсыпать цианид в чашку с водой, а потом сочинить историю про Анну. Показательно, что швейцар сам толком ничего не сказал – это Вано, в конце концов, спровоцировал его на такое красноречивое молчание. А затем…

Затем он решил украсть статуэтку у Васи. Я же появился не вовремя, почему и получил по заслугам. Все сходится. Но тогда про какие-такие клешеные штаны рассказывала Баба-Яга? Опять не сходится.

Вано усиленно пытался переключить мое внимание на Толмачевского. Сходится. Разве мне самому не показалось поведение Толмачевского и его прелестной девицы странным? И разве Лядов не подтвердил, что Анна знакома со Стасом? Тогда зачем она сама это скрывает? По идее, они все знают друг друга. А я раньше этого не замечал, и это уже не сходится. М-да, головоломка выпала не из легких. Конечно, по логике, Вано каким-то образом причастен к преступлению: слишком много его во всей этой истории, что бы ни приключилось – везде появляется он. И все же для меня оставалась загадкой его связь с Анной и Толмачевским.

Цепочку я постепенно складывал, но некоторые звенья к ней не мог подобрать, поэтому решил, что первым делом нужно как можно скорее поговорить с отцом Стаса Борщевского. Он в любом случае должен знать что-нибудь про личную жизнь своего сына. А уже потом следует хорошенько заняться моим другом Вано.

Молчание затянулось. Я так увлекся разгадкой кроссворда, что начисто забыл про существование Вовки Лядова и моей жены Оксаны. И, когда Оксана окликнула меня, я вздрогнул.

– Фу-у-у, извините, ради Бога, – выдохнул я, прикладывая носовой платок ко взмокшему лбу.

– Вова уже уходит, – тихо, с тайной радостью сказала Оксана.

– Ах, да, конечно. Уже так поздно. Ты на такси? Спасибо, Вовка, тебе огромное. Если бы ты знал, как помог…

– Да не за что, – улыбнулся Лядов. – Я же в долгу перед тобой. Фактически я тебя впутал в эту историю. Но, Ник, думаю, не стоит тебе слишком увлекаться этим делом. По-моему, здесь абсолютно все ясно. Стаса прикончила одна из его многочисленных баб-с. Он всегда на них был падок. Вот и плохо кончил. Жаль парня. Он и не подозревал, насколько опасны женщины. – Последнюю фразу Лядов подарил моей жене, желая показаться остроумным и наверняка желая сделать Оксане комплимент, а меня хоть чем-то уколоть. Но Оксана и бровью не повела, на сей раз неинтеллигентно выставив его за дверь. Нам он больше не был нужен. Мы выжали из него все, что можно, даже более того, потому что на прощание я доверительно попросил Лядова никогда и ни при каких условиях не упоминать сказочное имя Василиса Премудрая, а также оставить адрес Стаса – для выражения его отцу всяческих соболезнований. Вовка написал адрес и удалился. Наконец-то мы с Оксаной могли спокойно поговорить.

– Да-а-а, – задумчиво протянула Оксана, – какой бы ни был дурак Лядов, но где-то он, пожалуй, прав. Стас погиб из-за женщины. К сожалению, мужчины предпочитают опасных женщин. Я думаю, если бы я хоть чуточку была такой… Если бы тебя чуть меньше любила… Чуть больше обманывала тебя и всячески доставала… Ты бы в этом случае меня любил гораздо сильнее. Нет, я не права. Ты бы меня просто любил…

Я не знал, что ответить Оксане. Сейчас меня меньше всего тянуло на выяснение отношений. Поэтому я постарался перевести разговор на другое:

– Да, Оксана, возможно, Лядов где-то прав. Но, понимаешь, у меня возникли серьезные подозрения по поводу самой «КОСА». И эти подозрения, не исключено, совсем скоро подтвердятся.

– Каким образом? – В светлых глазах моей жены вспыхнуло нескрываемое любопытство – она быстро переключилась на нужную тему.

– Очень просто. – И я подробно изложил Оксане наши подозрения в связи с янтарным напитком «Реквием ночи».

– Это очень-очень любопытно. – Оксана отчаянно тряхнула своими светлыми прямыми волосами.

– Вот именно! Завтра же я позвоню Порфирию! Он обязан сделать экспертизу!

– Да, Ник. Безусловно, это довольно любопытная версия, хотя я в своей практике не сталкивалась с подобного рода наркотиками. А о наркотиках я знаю почти все!

– Да, но клуб полностью финансирует какая-то благотворительная зарубежная организация, значит, эти транквилизаторы могут вполне привозиться из-за границы!

Оксана взволнованно заходила по комнате, скрестив руки на груди.

– Ник, я постараюсь тебе помочь. Во-первых, я перерою завтра всю литературу. Во-вторых, если Порфирий не согласится произвести экспертизу, я это сделаю сама с помощью своих специалистов. У нас в ведомстве много лабораторий, специализирующихся на наркотических веществах. Они обязаны нам помочь.

Я не выдержал и крепко обнял свою жену.

– Ну, что бы я без тебя делал, Оксанка?

– Жил, Ник, просто жил. Возможно, если бы не я… у тебя никогда бы не возникло желания пойти в этот идиотский клуб.

– Не говори глупостей! – Я легонько оттолкнул от себя жену и нахмурился. И вновь попытался перевести разговор на другое: – А что ты думаешь об Анне? Знаешь, Вано говорил, что вроде видел ее за кулисами в ночь убийства. Он пока ничего не утверждает, но кто знает, что у него на уме? Вообще-то этот парень – довольно подозрительный тип.

– Анна, – задумчиво протянула Оксана. – Все может быть. Только какие у нее были мотивы для убийства? Ведь, насколько я понимаю, не ее бросили. Скорее, наоборот.

– Это мне и не дает покоя. Но она в данный момент – подружка Толмачевского. Возможно, она слишком много знает про «КОСА» и когда-то лишнее сболтнула Стасу.

– Знаешь, Ник, я склоняюсь к тому, что прав Лядов: все гораздо проще. Здесь замешана любовная история, от этого и надо плясать. Прощупать хорошенько подружку Толмачевского и уже потом выходить на сам клуб.

– Этим я и собирался заняться в ближайшее время. Ну, а сегодня пора спать. Спокойной ночи, коллега, – пошутил я и поцеловал Оксану в лоб.

Я решил пока ничего не рассказывать жене про Вано. Мне нужно было самому окончательно убедиться в его причастности к преступлению. И это должно было произойти совсем скоро. Завтра… Я взглянул на будильник – до завтрашнего утра оставалось всего несколько часов.

…Стас жил в центре города, в одном из самых привилегированных районов. Я толком не знал, где работает его отец, но, судя по району, он был не самым последним лицом в городе и наверняка входил в высшие круги. Я в высшие круги не входил, поэтому не имел возможности ехать к нему на «вольво», как, впрочем, и на «жигулях». Я предпочитал городское метро, хотя когда-то и был популярным артистом. Но только артистом, не более.

В душный, пыльный вагон набилась масса людей, спешащих по своим делам. Я вглядывался в хмурые, печальные лица, и мне становилось неловко. Мне некуда было спешить, но в глубине души я им чуточку завидовал. Они думали о вещах конкретных, важных для них и не представляющих для меня никакой ценности. Я вообще всегда жил как бы со стороны. Со стороны наблюдал жизнь, людей и мир, казавшийся мне чужим, далеким. Нет, я не брезговал этим миром. Я просто боялся его. Боялся толпы, длинных очередей, визга тормозов. Мне хотелось думать о других, нематериальных вещах. И не потому, что я был сентиментальным, возвышенным парнем с отрешенным взором, нет. Просто материальные вещи, как и материальный мир, меня пугали. Создавали массу проблем, от которых мне хотелось поскорее скрыться. И думать…

Например, об осени. Осень не создавала проблем. Осенью хотелось думать. Осенью проще всего думать о вечном и подводить итоги прожитого. Осень сама по себе длится вечно. И сама по себе – какой-то итог. Пожалуй, это самая долгая пора года. Во всяком случае, в нашей стране. Зиму просто пережидаешь. Весной живешь надеждами. Летом довольствуешься теплом. А осенью – ни тепла, ни надежд. Просто хочется много-много думать. И, видимо, не случайно я попал в клуб именно мрачным сентябрем. В этот мрачный сентябрь я и любовь свою встретил. Осень подарила мне ее как бы в знак благодарности за хорошее к ней отношение. И как напоминание, что эта любовь может стать самой последней…

С такими не самыми веселыми мыслями я искал дом Борщевских. Он находился в центре города, но это был уже иной центр. Не пыльный, захламленный, заезженный, задерганный центр – этот находился чуть в стороне, красно-кирпичные негромоздкие дома скрывались в саду. Здесь не мелькали машины, не толпились прохожие. Это было очень удачное место, чтобы жить, с радостью возвращаться домой после суеты прожитого дня, чтобы по-настоящему сознавать: мой дом – моя крепость. И крепость эта здесь выглядела особенно неприступной.

В одну из этих крепостей я и заглянул. В просторном уютном холле, заставленном вазонами с пышной зеленью, сидела не менее пышная вахтерша. Она была румяна, добродушна и удачно гармонировала с пирожком, лежащим перед ней на столе. От пирожка исходил такой дивный запах, что я невольно сглотнул слюну. Вахтерша не удивилась моему визиту в столь ранний час. Но, соблюдая все меры осторожности и безопасности, не пустила меня дальше своего стола и прежде любезно позвонила отцу Стаса. Затаив дыхание, я ждал, захочет ли он меня принять. Я бы ничуть не обиделся в случае отказа.

Поскольку я представился другом Стаса, это подействовало, и через некоторое время я уже поднимался в бесшумном зеркальном лифте, толком не зная, о чем буду говорить с родными убитого. Я боялся этого разговора, ведь никто еще не придумал слов утешения.

Отца Стаса я представлял каким угодно, но непременно солидным мужчиной. И не ожидал увидеть его таким. И даже, грешным делом, подумал, что это домработник.

– Мне бы… Если это возможно… Я бы хотел поговорить с Виктором Михайловичем Борщевским, – виноватым голосом промямлил я, хотя ни в чем не был виноват. Впрочем, на сегодняшний день для родных Стаса все живые были виновны.

– Это я, – ответил пожилой мужчина.

Передо мной стоял маленький толстенький человечек с полысевшей головой и совершенно седыми висками. Я подозревал, что глубокая седина проступила совсем недавно. У него были довольно крупные черты лица, даже грубые, и он абсолютно не был похож на утонченного красавца Стаса, который постоянно излучал какой-то нездешний свет.

– Проходите, молодой человек, – тихим голосом произнес он и толстой рукой указал на комнату.

Сам он пошел впереди, семеня стоптанными домашними тапочками. Он шел, сгорбившись, втянув голову в плечи. Казалось, он с трудом передвигает ноги, и мне стало искренне жаль этого поникшего человека, который в один день потерял все, потому что никакая власть, никакие деньги и никакие связи уже не вернут ему сына. Не исключено, что только в эти дни он понял, насколько пуста жизнь и насколько глупо в ней гоняться за вещами, не способными спасти от настоящего горя.

Мы сели в мягкие плюшевые кресла. За окном нависало темное небо, и в комнате было довольно темно. Но не только из-за погоды – жалюзи неплотно прикрывали окна, создавая впечатление замкнутого пространства, в которое добровольно заключил себя отец Стаса Борщевского. Лишь огоньки в горящем камине немного оживляли интерьер. Камин был небольшой, встроенный в стену, а дымоход опускался над очагом шатровым навесом. В квартире не было излишеств, на какие так падок господин Толмачевский. Да и сама комната выглядела достаточно просто, хотя и стильно.

Я чувствовал, что этот камин не просто архитектурный изыск – это символ семьи, наверняка собиравшейся возле него и в праздники, и в будни. Семьи, которая уже распалась.

Я считал, что время для камина не пришло. Осень еще не дохнула пронзительным холодом. Напротив, она всячески старалась примириться с летом, изредка одаривая нас теплыми днями. Но, видно, отцу Стаса было холодно: он кутался в бежевый шерстяной плед и грелся у камина. А на столике стояла бутылка коньяка, уже наполовину выпитая. И никакой закуски. Я осознавал, как велико горе этого человека. И довольно жестоко, что я непрошеным гостем явился в этот дом, чтобы ворошить прошлое. Но отступать я не имел права, потому что под угрозой была жизнь еще одного человека, очень близкого мне и дорогого.

Отец Стаса кивнул на бутылку, молча приглашая выпить с ним. Мне не хотелось пить: предстоял трудный день, и ясная голова была очень кстати. Но отказать этому несчастному человеку я тоже не мог. Он разлил коньяк в хрустальные рюмки, и я залпом выпил, сразу же почувствовав обжигающее тепло. Мы не проронили ни единого слова. Мы оба знали, за кого пьем.

– Я очень извиняюсь, – вновь виноватым тоном начал я, – очень, но мне необходимо было с вами поговорить, чтобы…

– Не надо, – перебил мою бессвязную речь Борщевский. – Не надо чувствовать себя виноватым. Вы его друг. Отныне все друзья Стаса для меня родные. Боже, – не выдержал он, закрыв лицо руками. – Боже, это я во всем виноват. Я прожил не так… И это наказание… Но почему… Почему мой мальчик?..

Я не знал, что ответить. К тому же я не был другом Стаса, это слишком громко сказано. И все же к этому парню я сразу почувствовал симпатию, хотя и ревновал к Васе. Стас же, похоже, что-то подобное испытывал ко мне. Нас связывали странные, незримые биополя. И не зря ведь именно мне он хотел довериться перед самой смертью. Возможно, попросить помощи. Теперь я обязан ему помочь. Оказывается, друзьями иногда становятся даже после смерти. Чего только не придумает эта жизнь!

– У вас был очень умный, красивый сын, – тихо сказал я. – Вы им всегда можете гордиться.

Отец Стаса с благодарностью посмотрел на меня и еще плотнее укутался в бежевый плед.

– Да, он был прекрасный мальчик, – сглотнув ком, начал он. – Он совсем не был похож на меня. Чистый, совестливый, какой-то неправдоподобно красивый. Он удивительно походил на свою мать. Она… Она была замечательной женщиной. И Стас долго не мог примириться с ее смертью.

Знаете, она была… Какой-то особенно одухотворенной, словно на нее с неба снисходило божественное. Она обожала искусство, музыку. Я мало в этом смыслил и тем более – интересовался. Знаете, как бывает: мало времени, нет желания, жизнь делового человека, который уже не может остановиться и задуматься. Ведь мир совсем другой… Да… Именно она научила Стасика любить прекрасное. И природа или Бог, как хотите, как бы в отместку мне наделили сына такими же утонченными чертами лица и характером, как и у его матери. Я не уверен, нужно ли вам это знать. Видимо, вы недавний друг Стаса. Я прежде не встречал вас в своем доме. – Он вопросительно на меня посмотрел.

– Мы с ним познакомились в клубе. – Я не мог произнести «самоубийц» и тут же добавил: – Но стали добрыми приятелями и участвовали в одном спектакле…

Я запнулся. Мне стало чертовски неловко. Идиот! Такие друзья Стаса не очень-то порадуют его отца, ведь именно на сцене и произошло убийство. И к этому мы все могли быть причастны. Но, к моему удивлению, его реакция была совершенно другой.

– Бедный мальчик. – Он с искренней жалостью посмотрел на меня. – И вы тоже… Господи! Ведь и я приложил руку к созданию этого чудовищного клуба. Я выступил на конференции врачей-психотерапевтов в его защиту. Знаете…

Виктор Михайлович тяжело поднялся с кресла, отбросив плед в сторону, и засеменил к аквариуму в углу комнаты, которого я поначалу и не заметил. Он имел довольно сложное техническое обустройство: и микрокомпрессор, обогащающий воду воздухом, и специальные осветители, и фильтр для очистки воды. Но все это почему-то не работало, вода в аквариуме была мутной. Никто ее не менял, и в ней плавали прогнившие водоросли и одна-единственная рыбка.

Отец Стаса постучал пальцем по толстому стеклу и медленно повернул ко мне голову.

– Моя жена… Она очень увлекалась этим. Она вообще любила все живое и не раз говорила, что китайцы умеют наслаждаться этим живым. Они разводили рыбок в каменных водоемах еще в десятом веке до нашей эры, считая, что это не просто красиво и эстетично, но и благотворно действует на психику. Успокаивает, лечит. И моя жена… О, каких только рыбок здесь не было! И леопардовые рерио, и кардиналы, и барбусы. Она даже умудрилась вырастить в аквариуме кувшинку. Знаете, такого ярко-желточного цвета… Моя жена… Она все время от чего-то спасалась… Знаете, мать Стаса покончила с собой.

Его тихие слова об аквариумных рыбках, о желтой кувшинке на меня подействовали гипнотически. И последняя фраза на их фоне прозвучала как выстрел.»…мать Стаса покончила с собой». От неожиданности я вздрогнул.

– Да, мать Стаса и моя жена покончила с собой, – как-то очень внятно, словно убеждая самого себя, повторил он. – Она не спаслась. Ее не спасли золотые рыбки и желтые кувшинки. Китайская философия – ложь. Она приемлема только в Китае. У нас иной климат. И нас ничто не может спасти…

Я молчал. Я знал, что этому человеку нужно выговориться, хотя плохо понимал, о чем он говорит. Возможно, он и сам это плохо понимал.

Виктор Михайлович вновь зашаркал стоптанными тапочками и сел на свое прежнее место, укутавшись бежевым пледом. И, уже не приглашая меня, залпом выпил рюмку коньяка. Его глаза, какого-то непонятного серо-зеленого цвета, так непохожие на голубые глаза сына, заблестели.

– Она не спаслась, – прохрипел он. – Она была неземной женщиной. Такие, оторвавшись от земли, уже не возвращаются на землю. И я как бы в знак памяти… Я очень любил ее… Она сумела мне дать то, чего никакая власть, никакие деньги не смогли. И я подумал… Что этот клуб поможет многим несчастным. Я не предполагал, что собственными руками рою сыну могилу. Я поддержал этот клуб с таким пошлым названием…

Кое-что начало проясняться. Значит, отец Стаса много знал о «КОСА», о ее структуре, уставе, законах и владельцах. Но Стас, видимо, узнал гораздо больше. Он задел за живой, какой-то тайный механизм. И за это его убрали. Своих догадок я решил не высказывать вслух. Пока это были всего лишь догадки.

– Ради Бога, Ник, так вы назвались? Ради Бога, уходите оттуда! Это не принесет вам счастья. А я, в свою очередь, приложу все усилия, чтобы закрыть это грязное заведение. И видите, как получается, теперь я уже закрою «КОСА», отдавая дань памяти сыну. Судьба словно издевается надо мной!

– Вы считаете деятельность клуба в чем-то подозрительной? Не внушающей доверия? Может быть, даже противозаконной?

Он искренне удивился.

– Подозрительной? Что вы! Это официальное заведение. И его цель действительно благородна. Таких клубов за границей множество. Я в них бывал. Конечно, только ради ознакомления с деятельностью. Но… Но я говорю про другое. Я считаю, что морально… С моральной точки зрения, он не имеет права на существование. Поймите, люди уходят из жизни поодиночке. И это не должно превращаться в массовое зрелище. Это очень личное. К тому же руководство клуба в итоге несет ответственность за жизнь каждого. А в случае самоубийства никто никогда не должен нести ответственности. Это, повторюсь, очень индивидуальное, личное дело каждого. Иначе самоубийство уже превращается в нечто общественное. К нему начинают быть причастны многие лица… Вы согласны?

Я был полностью согласен с Борщевским-старшим. Но он, возможно, не знал о незаконных действиях «КОСА», почему следующий вопрос становился для меня крайне важным. Я собрался с духом, чтобы его задать.

– Виктор Михайлович, – начал я, глубоко затягиваясь сигаретой, – вы знаете, что в убийстве вашего сына подозревают одну девушку. Скажите – вы ведь должны знать ее, – она могла убить вашего Стаса?

Я ожидал самого худшего, зная, что в стрессовом состоянии человек способен обвинить любого. Но вновь, к счастью, мои мрачные прогнозы не оправдались – Борщевский отрицательно покачал головой и категорически заявил:

– Я никогда не верил в виновность Василисы Вороновой. Никогда. Это прекрасная девушка. И они были прекрасной парой. Если бы вы видели их на сцене! Их дуэт покорил не одну страну. Сколько изящества, грации, чистоты! Нет, только не Василиса. Только не она. И я всеми силами пытаюсь помочь ей. Освободить из тюрьмы. Я знаю, что в клубе она появилась по вине Стаса, но убить она не могла. Она любила его настолько, что готова была сама уйти из жизни.

Я благодарен ей за любовь к сыну и во имя этой любви сделаю все, чтобы в самое ближайшее время вызволить ее, хотя бы до суда. А за это время, я уверен, найдут настоящего убийцу. – Последние слова он произнес твердым, непоколебимым тоном. И я впервые почувствовал, что этот человек может иметь власть над людьми, влиять на их судьбы. Его заявление вселило в меня надежду.

– Знаете, Виктор Михайлович, мне очень нравился ваш сын. Поэтому я лично взялся за это дело, хотя меня никто не уполномочивал. К тому же мне далеко не безразлична судьба девушки, я не хочу, чтобы пострадал еще один близкий мне человек, поэтому я не без оснований надеюсь на вашу помощь.

– Я к вашим услугам, Ник. Но не представляю, что еще могу сделать, кроме того, чтобы воспользоваться своими связями.

– Я просто хотел узнать… Скажите, почему Стас все-таки бросил Василису?

Он нахмурился и тяжело вздохнул. Видно, ему были неприятны эти воспоминания, но он пересилил себя.

– Знаете, есть вещи, о которых никогда не хочется говорить. Особенно теперь, когда мой мальчик мертв…

Я решил облегчить ответ.

– Я знаю про эту историю, случившуюся четыре года назад.

Борщевский с удивлением взглянул на меня и тут же вновь отвел взгляд.

– Да, я тогда поступил не самым благородным образом. Но поймите, это был мой сын! И любой любящий отец поступил бы на моем месте так же. После смерти жены у меня ничего не осталось. И никого. Только мой любимый мальчик. Такой красивый, такой возвышенный! Так не похожий на меня и так похожий на мою любимую жену… И я даже представить не мог, что Стасик будет сидеть в тюрьме. Нет, только не это! Но теперь… Я многое передумал за это время и постепенно пришел к выводу, что, возможно, именно такой и должна была быть судьба сына. Возможно, это был его крест, а я всеми силами постарался отвести от него этот крест и в итоге подставил под пулю.

Возможно, если бы он по закону отсидел за решеткой, то до сих пор остался бы жить, а ведь это самое главное. Вот видите, нельзя бороться с судьбой. Нельзя подменить судьбу. Она этого не прощает. А я фактически его судьбу взвалил на другого. И кто-то за Стаса все это время отсидел за решеткой. Теперь я наказан за это.

Виктор Михайлович закрыл лицо толстыми, далеко не аристократическими руками, и мне стало его нестерпимо жаль. Я понимал, что этот человек искренне раскаивается, хотя уже поздно…

– Скажите, тот парень, что отбывал срок за Стаса… Он был по профессии скульптор?

– Да, кажется. – Отец Стаса махнул рукой. – Какое это имеет значение?

– Но все же… Пожалуйста! Пожалуйста, скажите, ради какой женщины Стас бросил Василису? Это очень важно. Кто она? Кто? Как ее зовут? Как она выглядит? Что-нибудь, ради Бога…

– Вы знаете, Ник, мой сын не очень любил распространяться на такие интимные темы. И в этом он, безусловно, был прав. Даже с отцом не всегда следует говорить о любви. Стас всегда был особенно щепетилен в этом, а после того инцидента он вообще ушел в себя, стал предельно скрытен. Да, я почувствовал, что сын в кого-то страстно влюблен. Но к чему из этого было делать такую глубокую тайну? Зачем? Но потом…

Потом я догадался, почему он все время молчит, плохо спит по ночам. Его постоянно мучали кошмары. Безусловно, он страдал из-за этого скульптора, который по его вине сидел в тюрьме. Я вам скажу, Стас был очень совестливым мальчиком. И к тому же очень слабым. У него не было сил бороться даже с собой. Он все время как бы плыл по течению, и это течение зачастую указывал ему я. После того случая он еще больше отдалился от меня. Мне даже показалось, я стал ему неприятен, самим своим видом напоминая о несправедливости мира и о его слабости. Он не мог бороться с несправедливостью мира. Он не мог бороться со мной. И от этого еще больше мучился. Его как бы раздирали противоречия. Он воспитан на прекрасной русской литературе, поэзии, музыке. И он знал, что такое правда и совесть. Но, как любой русский человек, он не всегда мог противостоять неправде и бесчестию. Он стал раздражителен, все чаще без всякого повода ругался со мной и однажды в порыве злости выкрикнул что-то вроде: «Знаешь, отец, я еще хуже, чем ты думаешь. И чем думают все. Я люблю эту женщину, которую обидел. Это преступление нас свело окончательно…» Он побледнел, его губы дрожали. Я не помню точно его слов, но основной смысл…

И тогда я понял, что он любит именно жену скульптора. Судьба словно смеялась над ним. Он мучился, что по его вине человек оказался за решеткой, а он в это время развлекается с его женой. Эта страсть была сильнее его совести, сильнее его самого. Может, эта порочная страсть и загубила моего сына.

– И эту женщину звали… Анна? Нюта? Нюра?

Борщевский вновь с удивлением посмотрел на меня и со всей силой сжал свои толстые пальцы.

– Пожалуй, пожалуй, Ник. Я слышал, что по телефону он называл это имя… Ласково так… Нюта… Пожалуй…

О Боже! Час от часу не легче. О Боже, мой друг Вано! Мой славный, добродушный приятель. Чуть-чуть нелепый и чуть-чуть наивный. Который носит пальто под пояс и остроносые ботинки на каблуке. Милый, добрый Вано! Анна – его бывшая жена. А Стас, когда-то отнявший у него свободу, дом, женщину, Стас Борщевский повинен в его желании умереть. И, конечно, Вано тщательно планировал это убийство, этот чудовищный самосуд над мальчишкой, загубившим его жизнь и при этом запутавшимся в жизни собственной. Имел ли право Вано на такое хладнокровное убийство? На такой хладнокровный расчет? Но Вано убил не только Стаса. Одним махом он убил и нашу дружбу, в которую я по своей артистической наивности и дурости так верил. Он ловко обвел меня вокруг пальца вчера вечером, притворившись, что не знаком с Анной. Она же так умело подыграла ему, женщина, которой так противна ложь. Каким же я был идиотом!

Звенья наконец складываются в одну цепочку. Вано и Анна, несомненно, заодно, и я почти уверен, что случилось в тот вечер: Вано, воспользовавшись ситуацией, вернулся, так и не дойдя до сцены, а Анна по его знаку подсыпала яд. И все же… Все же кое-что так и не сходилось. Почему же тогда Вано сам натолкнул меня на мысль об этой женщине, его бывшей жене, если они играли дуэтом? Зачем?

В глубине души мне так не хотелось, чтобы Вано был убийцей, и я, как маститый писатель-детективист, стал перетасовывать версии. И придумал еще одну, новую историю. Вполне возможно, когда Вано вернулся, пройдя мимо целующихся нас с Васей, он тут же заметил свою бывшую жену и поначалу решил не выдавать ее, питая к ней еще самые теплые чувства. К тому же он был рад смерти своего злейшего врага, Стаса Борщевского. Но потом… Потом, узнав, что Анна – любовница Толмачевского, Вано решил ей отомстить и заложил ее, как бы моими руками уличая в причастности к преступлению. Что ж, это больше походило на правду.

– А потом, – услышал я словно издалека голос старшего Борщевского и от неожиданности вздрогнул, очнувшись от своих догадок и предположений. – А потом, Ник, эта женщина бросила Стаса. Она, видимо, просто играла с ним. Мальчик был на грани отчаяния, и я уговорил его уехать за границу. Там по контракту работал известный танцевальный коллектив, и я устроил так, чтобы Стас не догадался, что работа, которую ему предложили, – моих рук дело. Я убедил мальчика, что его ждет блестящее будущее. Выбора у него не было. Стас, как и его мать, был склонен к самоубийству, я очень боялся за него и сделал все, чтобы уберечь его от непоправимой ошибки. Тогда он выбрал жизнь. И уехал…

Там он и познакомился с милой, приятной девушкой Василисой. Он писал мне из Вены, что влюблен. Я ездил к ним, наблюдал их на сцене, искренне радовался. Мне казалось, мой сын вновь ожил, оправился от удара, и все самое страшное позади. Я ошибался… Они пробыли там полтора-два года. А когда вернулись… За границей я видел оживленного, веселого мальчика. Василиса сумела вдохнуть в него жизнь. Но по возвращении… Постепенно все стало рушиться. Они с Васей жили в ее квартирке. Но я уже все чаще видел его дома опечаленным, раздраженным, угрюмым.

И вот… В один день все полетело к черту. Не знаю, случайно или нет, но он вновь повстречал эту женщину. Вы говорите, Анна? И в одночасье именно из-за нее бросил Василису. Чего только я не говорил ему! Как ни убеждал! Я знал, чувствовал, что эта женщина погубит его. Но он слушал только свое сердце. А сердце – не всегда хороший советчик. Иногда и оно ошибается. И все покатилось к черту! Абсолютно все!

Эта женщина бросила его и куда-то скрылась. Я знаю, он очень долго искал ее и, видимо, отчаявшись, пришел в клуб. Он не хотел больше жить. Но кто-то опередил его и в этом желании. О Боже, я до сих пор не могу в это поверить. Какой-то дурной сон…

Я слушал убитого горем немолодого человека, и передо мной вырисовывалась довольно внятная картина. Анна, Анна. И еще раз – Анна. Это ее искал он в клубе. Я, впервые увидев его, сразу понял: он кого-то ищет, его взгляд неустанно бегал по лицам, был неспокоен. Но, пожалуй, отец Стаса не во всем прав. Стас явился в «КОСА» не за смертью. Он хотел найти Анну. Видимо, каким-то образом он узнал про ее связь с Толмачевским. Вот почему управляющий и не хотел, чтобы Анна показывалась в «КОСА». Он не желал афишировать свою связь с ней. Стас наверняка что-то подозревал.

Возможно, преступление тщательно планировалось заранее. И с нашей помощью они решили убрать парня. Не случайно они привели его к нашему столику, хотя Стас состоял в клубе совсем недавно. Они хотели, чтобы именно Вася играла в паре со Стасом. Что ж, умно придумано. Бывшие любовники. Толмачевский в курсе, что у Васи дома есть цианид. Все подозрения неизбежно падут на нее. А об отношениях Толмачевский-Анна-Стас вообще никому неизвестно. Тогда какая роль в этом спектакле отведена Вано? Этого я пока не знал, но мне снова казалось, что Вано в этом спектакле оказался случайно и молчал только потому, что до сих пор любил свою бывшую жену Анну.

Я поднялся и подошел к большому аквариуму. Мутная вода, прогнившие водоросли. Я постучал по нему пальцем. И рыбка, похожая на сома, медленно всплыла наверх. Видно было невооруженным взглядом, что она на грани смерти. Единственное живое существо в этом мертвом доме. Тот старик с седыми висками, кутающийся в бежевый плед и тщетно пытающийся согреть ноги перед камином, тоже мертв, потому что живые не могут жить только прошлым. Настоящего же для отца Стаса я не представлял.

– Скажите, Виктор Михайлович, – вновь обратился я к нему. – Как вел себя Стас накануне убийства? Может быть, кто-то звонил ему? Угрожал?

Борщевский неопределенно пожал плечами.

– Я не знаю. Он не говорил мне про звонки, но в последнее время был особенно взволнован. Пожалуй, сильнее обычного. Последние дни он весь был буквально на нервах. А в последний день… Он, такой эстет, чистюля, забыл даже о своей опрятности. Помню, он позвонил своему давнему товарищу, мы жили когда-то с ним по соседству… Когда еще была моя жена… Лядов его фамилия. По-моему, он хотел сообщить ему что-то важное. Но что, не имею понятия. И не знаю, сообщил ли. Лядов приехал. Но был не очень-то доволен, все время хмурился, и мой впечатлительный сын мог замкнуться, увидев Вову таким, и ничего не сказать.

– Они с Лядовым были так близки и так доверяли друг другу, что Стас первым делом позвонил ему, когда возникли большие проблемы?

– Дело не в этом. Просто Вова… Он старше Стасика. И Стасик с детства привык прислушиваться к его советам. А когда случилось… Ну, несчастный случай с этим скульптором… Вова морально помог ему. Поддержал, что ли. Хотя многие тогда отвернулись от нашей семьи. Люди не любят неприятностей. Особенно такого рода. Мой сын всегда был благодарен Лядову, и вполне естественно, что в трудную минуту он позвонил именно ему. Но тот… Я знаю, он стал известным артистом, ему, видимо, было не до моего мальчика.

Борщевский-старший абсолютно подтвердил слова Лядова, но про звонки мне так ничего и не удалось выяснить. И теперь на первый план выдвигалась фигура моего приятеля Вано.

Мне было бессмысленно оставаться в этом доме дальше, но я понимал, уйти вот так сразу – некрасиво, нетактично. Я чувствовал себя пиявкой, которая, высосав все, что могла, торопится уползти за новой добычей. С другой стороны, я понимал необходимость такого поведения: убийца по-прежнему разгуливает на свободе, и дорога каждая минута. Впрочем, каждая минута была на счету и у преступника – мы с ним как бы соревновались в правильном расчете времени.

Я протянул руку Борщевскому-старшему. Его ладонь была влажной и вялой, но он нашел силы крепко пожать мне руку.

– Спасибо вам, Виктор Михайлович, – дрогнувшим голосом произнес я. Чем я еще мог его утешить? Этого одинокого человека, потратившего свою жизнь на погоню за властью, богатством и в итоге оказавшегося ни с чем. Разве что пониманием, что богатство и власть – это ничто по сравнению с жизнью близких.

– Может быть, я еще чем-нибудь могу быть вам полезным? – охрипшим голосом спросил он.

Чем? Если бы я это знал.

– Знаете, Виктор Михайлович. Я вас попрошу только об одной вещи. Мне во что бы то ни стало нужно убедиться, что именно Анна была возлюбленной вашего сына. Поэтому, если возможно, просмотрите, пожалуйста, его записи, бумаги, письма. Может быть, это нам с вами поможет.

Отец Стаса глубоко вздохнул.

– Мне только и остается теперь, что прикасаться к личным вещам моего бедного мальчика. Этим пока и живу. После его смерти я словно пытаюсь возродить его прошлую жизнь. Я часами разглядываю фотографии. Читаю письма к матери, друзьям. Но, боюсь, ничем вас обрадовать не смогу. Имя Анны ни разу не упоминается в его бумагах, впрочем, как и любое другое не знакомое мне имя. Как бы ни был скрытен Стасик, но его жизнь все-таки проходила на моих глазах. И я знал фактически всех его приятелей и подруг. Но это имя… Единственное, в чем я уверен, – он был страстно, до болезни, до какой-то навязчивой идеи влюблен в эту женщину. И был готов ради нее на все. Все сделать. И все отдать. Даже самую дорогую вещь, оставшуюся в доме после его матери…

Я уже направлялся к выходу, но при последних словах резко остановился, вопросительно взглянув на Борщевского.

– Да, – продолжал он, – мы даже очень сильно повздорили по этому поводу. Я, помню, не выдержал и закричал на Стаса. И чуть его не ударил. Слава Богу, этого не произошло. Я бы себе этого никогда не простил. Но он не имел права дарить ей эту вещь. Она была реликвией нашего дома. Его символом, что ли. Она была частью моей жены, его матери…

– Но что это, Виктор Михайлович?! – нетерпеливо воскликнул я. – Ради Бога, скажите скорее, что!

– Что? – растерянно переспросил он. – Да этого в двух словах и не объяснишь. На первый взгляд – это обычное перо, которым пользовались при письме в прошлом веке. Но это не совсем так. Мало того, что оно было сделано из червленого серебра высшей пробы, это перо принадлежало известному декабристу Якушкину. Поэтому дело не в ценности дорогого металла – дело в истории, нашей, русской истории, которую так почитала мать Стаса. Она не принадлежала известному роду, ее предки не были дворянами. Но один из ее предков по линии матери служил кучером в доме Якушкиных, и это перо каким-то странным образом попало к нему. Возможно, семья разорилась. И, знаете, как в этих случаях бывает, многие мелкие вещи попадали к слугам.

Эта вещица стоит целого состояния! Она уникальна в своем роде: на пере выгравированы известные слова, принадлежащие декабристу, о том, что смешон человек, который упал, но еще смешнее тот, который корчит гримасы от ушиба. Вы представляете? Тончайшая ювелирная работа! И этот афоризм возможно прочесть лишь через лупу. Вот так-то, Ник. Этим пером писал один из интеллигентнейших представителей той эпохи. Свободолюбец, бунтарь и писатель! Блестящие люди жили тогда! И дух этих людей как бы поселился в нашем доме, осенив мою жену и в некотором роде – сына. Я же, сами понимаете, всего лишь бизнесмен и политик, для которого свобода и честь приравниваются к количеству зеленых бумажек. Вот, Ник.

– Не надо так, Виктор Михайлович. Вы жили с прекрасной женщиной. У вас был прекрасный сын. Немногие из вашего круга могут похвастаться этим. Гораздо страшнее, если бы вашей женой стала глупенькая секс-модель, а сын вырос всего лишь директором ресторана или рекламировал унитазы за пару тысяч этих самых зелененьких. Вот тогда можно было бы искренне пожалеть и вас и нашу эпоху.

– Спасибо вам, Ник. Вы единственный, кому я искренне рад после смерти сына. И все же я о другом. Если вас, конечно, интересует.

– Меня интересует все, что касается Стаса. И я очень хочу отомстить за него.

– Благодарю вас. Так вот, это перо стоит целого состояния. Будучи за границей, Стас как-то упомянул про него, и ему предлагали огромные деньги, перед которыми и моя власть, и мои деньги – полное ничто. Но у Стаса даже мысли не возникало продать его: он знал, насколько мать дорожила этой реликвией. И только когда появилась эта женщина… Он мне сказал, что не пожалеет ради нее даже самой ценной вещи. Фактически не пожалеет памяти матери, лишь бы эта Анна была с ним. Вот тогда я первый раз поднял на сына руку. Но, слава Богу, не ударил его, хотя и осознал, насколько бессилен перед этой роковой страстью. Я не мог остановить его…

Этот рассказ Борщевского-старшего заставил меня призадуматься. Многие вещи совпадали. Ценная фигурка Афродиты у Васи. Ценное серебряное перо у Стаса. Нет, это не может быть простым совпадением. Никак не может.

– Вы не могли бы мне показать это перо? – попросил я.

– Да, конечно. Хотя оно вас вряд ли удивит с первого взгляда. Перо как перо. Но если подумать, что оно служило великим людям прошлого века… Впрочем, это надо чувствовать. Я только теперь понимаю эту неуловимую нить истории, которую чутко улавливала моя жена. И, пожалуй, сын. Они умели ценить прекрасное. И, наверно, им трудно было смириться с сегодняшним днем, как легко смирился я. Идеи, духовность – это доступно не каждому. И, вы правы, только не тем, кто, набив карманы зелеными, рекламирует унитазы…

Борщевский зашаркал своими стоптанными тапочками в соседнюю комнату, и не успел я по привычке задуматься, как услышал страшный крик. И бросился следом.

Он стоял посреди комнаты, как-то неестественно сгорбившись, лицо совершенно белое, и в трясущихся руках держал открытую шкатулку. Она была пуста.

– Господи, он не мог так поступить. Нет, не мог… Мой любимый сын. Мой мальчик. Зачем он это сделал?.. Зачем?..

Мне на минуту показалось, что у Виктора Михайловича помутился рассудок, но я ошибся. Он вдруг резко переменился и поднял на меня тяжелый взгляд. Тогда я понял, что этот человек еще не сломлен.

– Вы найдете эту женщину, Ник. Вы ее найдете, – утвердительно, почти приказывая, проговорил он. – И запомните, я целиком в вашем распоряжении.

И, резко повернувшись и даже не попрощавшись, он скрылся в другой комнате. Мне ничего не оставалось, как молча уйти.

Выскочив на улицу, я сразу же попал под сильный ливень. Он хлестал меня по лицу, рукам, но я не чувствовал холода. Напротив, холодный душ был очень кстати. Я, не укрываясь от дождя, выбежал на широкий проспект и утонул в визге машин и суете прохожих. Но я не замечал шума, он даже не раздражал меня.

Я словно оглох на время и быстро шел против ветра, против дождя, пытаясь осмыслить происходящее. В голове у меня вертелись слова великого декабриста: смешон человек, который упал, еще смешнее тот, кто корчит гримасы от ушиба. Великолепная фраза! Все мы хотя бы раз в жизни падаем. Главное – с каким лицом поднимаемся. Отец Стаса совершил в жизни много ошибок. Возможно, непростительных и непоправимых. Но я его легко мог понять. Для меня главное в жизни – результат, в данном случае – пусть позднее, но сознание, что ты ошибался. Отец Стаса заплатил за все. Слишком дорогой ценой. Но главное – он понял другие ценности жизни. Теперь почти мертвец, но это лучше, чем оставаться живым негодяем.

Сегодня я многое узнал. Правда, от этого мне не стало легче. Напротив, картина преступления все больше загромождалась, словно кто-то специально подкидывал все новые факты, чтобы я в них окончательно захлебнулся. Излишество фактов никогда не приводит к ясности. Какие из них важны, какие нет – я не знал.

Но сегодня я стал подозревать, что благотворительность «КОСА» не такая уж безвозмездная. Два члена клуба имели ценные вещи в своем доме. Один из них – мертв. Второй – в тюрьме. Теперь необходимо узнать, что имели остальные посетители «КОСА», и первым делом те, кто уже покинул этот мир якобы по доброй воле. Для этого следовало раздобыть список самоубийц и перепроверить их. Мне жутко хотелось поделиться с кем-нибудь важной информацией, но, к сожалению, было не с кем. Я уже не мог доверять своему другу Вано, поскольку пока был не в состоянии до конца выяснить его роль в этом спектакле. Поэтому я решил идти напролом – открыть ему все карты и посмотреть на реакцию. Ничего умнее я придумать не мог.

Из головы же не шло то, как Вано помогал следствию. Зачем? К примеру, ведь именно он высказал мысль о том, что в вине могут быть наркотические вещества, действующие на психику и в итоге приводящие к самоубийству. Да, мне следовало об этом напомнить Оксане, оставшейся единственным другом, к тому же обещавшей порыться в медицинской литературе, чтобы найти что-нибудь важное о подобных наркотиках. И я, чтобы не оставаться наедине со своими прыгающими мыслями, незамедлительно позвонил жене на работу. Мне как никогда хотелось услышать ее мягкий, расслабляющий голос. Только он был способен привести меня в чувство.

– Оксанка? – обрадовался я, услышав ее. – Милая, ты помнишь о нашем вчерашнем разговоре?

Умница, она, конечно, помнила!

– Да, Ник! Конечно! Как хорошо, что ты позвонил! Ник, это может быть очень важно! Но действительно такие наркотики есть!

Фу, час от часу не легче. Я тяжело вздохнул. Значит, Вано был прав.

– Ник! Слушай! – возбужденно кричала в трубку Оксана, но из-за замечательной работы телефонной связи ее голос был еле слышен, и я почти прилип ухом к трубке. – Ник, они называются суициплоиды! Есть такие растения в труднодоступных районах экваториальной Африки. Они действуют на организм так, что человек постепенно становится потенциальным смертником. В нем в течение нескольких недель окончательно вырабатывается суицидальный синдром. И человек может уйти из жизни любым способом. Лишь бы умереть!

Ник, ты слушаешь? Да, алло! Слушай! Изо дня в день эти вещества подавляют все жизненные функции организма! И человек не замечает этого. Но это – если их употреблять в малых дозах! Иначе они просто смертельны! Человек, как я говорила, не замечает. Он живет обыденной жизнью. Но в это время происходят значительные изменения психики! Ты меня слышишь, Ник?! Так вот. В итоге он понимает, что нет ничего лучшего в жизни, чем ее завершение. И он безболезненно, почти с удовольствием кончает с собой. Да, еще. К суициплоидам довольно быстро привыкаешь! И, если несколько дней их не принимать, может поглотить такая тоска! Одним словом – наркотик.

– Оксанка! Ты моя умница! Ты мой золотой человечек! Значит, Вано оказался прав? – заорал я как сумасшедший в трубку.

– Но, Ник… – Оксана запнулась. – Есть все-таки одно «но». Единственное непонятное во всем этом: они никаким образом не могли очутиться в нашей стране.

Я ее не понимал. И в трубке воцарилось молчание.

– Понимаешь, Ник, эти наркотики вырабатываются из пыльцы таких нежно-голубых экзотических цветочков – иплоидов. Отсюда и название наркотиков – сокращение двух слов: суицид и иплоиды. Получается – суициплоиды. Но дело не в этом. Этих растений осталось очень мало. Их фактически нет. Как я говорила, они растут только в Африке. И то в одном лишь месте, в самых непроходимых джунглях Конго, на малюсеньком участке, который недавно внесли в Книгу Гиннесса.

– За какие-такие заслуги?

– Из этого участочка сделали маленький заповедник. И он усиленно охраняется. Мало того: трудно вообще добраться до него, настолько недосягаемо это место. Но еще эти невинные цветы издают смертельный запах, поэтому их охраняют люди в защитных костюмах. До цветов и дотронуться невозможно, даже в перчатках, настолько они ядовиты. Конечно, с помощью техники, респираторов… Но туда просто невозможно проникнуть! Национальная гвардия страны их усиленно охраняет! И даже в законодательство были недавно внесены поправки. Вернее – одно дополнение. Кто попытается каким-либо образом проникнуть в этот заповедник, тому грозит чуть ли не пожизненное заключение. Ты теперь понимаешь? Это недосягаемые цветы! И они на счету! И никто за последние годы даже не дотронулся до них!

– Получается, Вано лгал? Он наверняка знал про эти растения и пытался ввести меня в заблуждение?

– А вот здесь есть над чем подумать. Пойми меня, Ник, я – врач и разбираюсь в особенностях психотерапии. Говорю тебе без лишней скромности, цветы эти добыть невозможно. И если бы кто-то осмелился это сделать, поднялся бы большой переполох и этот случай тут же прогремел бы по телевидению и в прессе.

– Ох, Оксанка, ты такая прелесть! Знаешь, на Порфирия я вообще возлагаю мало надежд. Только ты! Сегодня вечером я буду в клубе и попытаюсь прихватить оттуда чудесную бутылочку с «Реквиемом ночи». Может быть, ты сумеешь отправить его на экспертизу?

– Конечно, Ник! Конечно… Я так тебя люблю, Ник…

Я молчал. Что я мог ей ответить, если любил другую?

– Оксана, все будет – класс. Я на правильном пути. Сегодня я поговорил с отцом Стаса. Порфирий даже до этого не додумался, чертов бездельник!

И я вкратце изложил жене разговор с Борщевским-старшим. Она молча выслушала. И ответила:

– Знаешь, Ник, буду с тобой откровенна. Мне не по душе эта девушка, эта сказочная Василиса. И ты, думаю, догадываешься – почему. Но… Но я всегда верила в ее невиновность, как бы ни было мне тяжело и обидно. Я всегда превыше всего ставила правду. Ты это знаешь…

– Я знаю, милая. – Я улыбнулся телефонной трубке. Конечно, лучше бы вместо нее передо мной стояла Оксана, но выбора не было. – Правда восторжествует! Совсем скоро Ваську выпустят под залог, отец Стаса пообещал. Не знаю, какие про него ходят слухи, но я привык доверять своим глазам. А мои глаза мне сказали, что этот человек не бросает слов на ветер. И к тому же – он очень изменился. Конечно, слишком дорогой ценой…

– Ты меня познакомишь с ней, с Васей?

Моя Оксана превратилась в тихую влюбленную женщину, и мне в который раз стало стыдно.

– Не думай об этом, Оксана. В жизни все так часто меняется…

– Я это знаю, Ник, поэтому еще живу с тобой.

Она первой повесила трубку. Боже, до чего же горько! Она меня любила и столько делала ради любви. А я… Господи, неужели я способен причинить боль такому человеку? Значит, способен. Но думать про это не хотелось. И я решил убежать от гнетущих мыслей.

Выскочив из телефонной будки под проливной дождь, я поспешил на остановку трамвая. Мне нужно было поскорее попасть в дом Вано, застав его врасплох. Высказать все и по его реакции попробовать определить, виновен он или нет.

Вскоре я изо всех сил нажимал на дверной звонок, но за дверью царила гробовая тишина. Вано не было дома. Я уже совсем было собрался уходить, чтобы обдумать дальнейший план действий, но вдруг передумал, решив, что разумнее дождаться приятеля у него дома. Потому что как знать, что случится вечером. События менялись с такой быстротой, что мой несчастный мозг не успевал за ними следить. Рисковать же я не имел права: Вано вполне мог что-нибудь заподозрить и смыться из города. К тому же без разговора с ним трудно было наметить дальнейшие действия.

Оказалось, что проникнуть в дом Вано и затаиться там не так-то просто. У меня не было опыта квартирного воришки, и замки вскрывать я не умел. Оставался единственный путь, он был почти безнадежен, но в любом случае – я ничего не терял. Я нажал на дверной звонок соседской двери. Послышался звон бутылок, потом раздались медленные тяжелые шаги. Наконец дверь широко распахнулась, и на пороге предстал вдребезги пьяный мужик. Он двумя руками держался за косяк, глядя на меня мутными красными глазами. На его небритой физиономии выступило жалкое подобие улыбки.

Я облегченно вздохнул, он, в свою очередь, облегченно икнул и заплетающимся языком выдавил:

– Бухнем, старик?

Мой план значительно облегчился. Теперь никакого труда не составляло проникнуть в квартиру Вано, поэтому я мило улыбнулся соседу, как самому дорогому на свете человеку, и ответил:

– Бухнем, мужик.

Он так и не успел ничего сообразить, когда я юркнул к нему в квартиру, плотно прикрыв за собой дверь.

– Одну минуточку! – Он поднял указательный палец и по синусоиде направился в кухню за очередной бутылкой. А я, не теряя времени даром, быстренько прошмыгнул в комнату с открытым балконом и перелез на балкон Вано. Я видел еще с улицы, что он был приоткрыт, на мое счастье. Судьба улыбнулась мне в виде абсолютно пьяного соседа. Явившись с бутылкой в комнату, он, пожалуй, не удивится, не огорчится оттого, что я испарился, решив, что я – мираж его необузданного творческого воображения.

В квартире Вано я отдышался и огляделся. Потом решил выяснить, чем живет и чем дышит мой товарищ по клубу.

А товарищ по клубу, к моему удивлению, и жил, и дышал не тем, что я предполагал. В его квартире ничто не говорило о том, будто здесь проживает скульптор. Во-первых, здесь царил полный порядок. Дом не отличался роскошью, но все было на своем месте. Вообще он напоминал квартиру среднего служащего, к тому же закоренелого холостяка. Не существовало этакого творческого бардака, царящего в квартире любого художника. Не было даже намека на инструменты для занятий ремеслом. Не было и книг.

Я, конечно, сразу же предположил, что у Вано есть мастерская на стороне, наверняка захламленная и запыленная, где он торчит целыми днями. Но почему тогда он о ней ни разу не упоминал? А что он вообще говорил о таком сложном виде искусства, как скульптура? Опять же иметь собственную мастерскую на сегодняшний день – слишком дорогое удовольствие, и многие художники переоборудуют свои жилые комнаты под мастерские, особенно если они не женаты. А Вано жил в квартире, где ничто не напоминало о творчестве. И это меня удивляло.

Ни одной картины, ни одной статуэтки, ни одного резца, ни одной книжки по искусству. Просто фантастика! В мою душу вновь закрались нехорошие подозрения, и, чтобы их развеять, я распахнул полированный книжный шкаф моды 70-х годов.

Я знал, что человека легче всего вычислить по книжкам, которые он читает, поэтому присвистнул от удивления: шкаф моего друга был забит юридической литературой. Я сразу же вспомнил, что профессиональные преступники досконально знают закон. По моей коже пробежал неприятный холодок. Я наугад хватал книжки и лихорадочно их листал. И в каждой книжке были жирным красным карандашом подчеркнуты только отдельные абзацы – в них говорилось об убийстве. Подозрения мои подтверждались.

Но мне стало по-настоящему жутко, когда я обнаружил листок, вложенный в «Уголовное право», на нем было написано три имени. И возле каждого из них стоял знак:

1. Стас+

2. Василиса#

3. Анна?

Это становилось далеко не смешным. Стас убит – возле его имени знак плюс. Вася в тюрьме. Возле ее имени – знак типа решетки. Но самое неприятное, что возле Анны вопросительный знак, и нужно быть полным кретином, чтобы не сообразить, что и ей угрожает опасность. Но нужно быть в тысячу раз большим кретином, чтобы в этой ситуации спокойно прохлаждаться в квартире Вано. Не задумываясь, я выскочил за дверь и нос к носу столкнулся с недавним приятелем, пьяным соседом Вано. Он, как и подобает, шатался и грозил мне красным опухшим пальцем.

– Предатель, – выдавил наконец он и громко икнул. – Обещал со мной… А сам с Ванькой бухаешь. Не советую… С Ванькой шутки плохи. – И он, потеряв равновесие, навалился на меня, что совсем меня не обрадовало, потому что не было времени с ним разбираться. Но я поддержал его, чтобы он не ударился головой о лестничную площадку, потом усадил на ступеньки, а сам бросился вниз по лестнице. Мне нужно было срочно разыскать Анну, предупредить ее, спрятать, ну, я не знаю – уберечь от смерти. Я понятия не имел, где она живет, но зато я прекрасно знал адрес ее дружка Толмачевского.

И уже через несколько минут я на такси мчался к нему. К сожалению, шофер оказался ярым сторонником порядка и соблюдал все правила уличного движения. Даже когда это было вовсе необязательно делать. Это раздражало меня. Я вертелся, как юла, нервничал. Наконец, осознав, что своими криками на таксиста не ускорю хода событий, откинулся на заднем сиденье и прикрыл глаза. У меня было время подумать.

«С Ванькой шутки плохи», – вертелись в моей голове слова пьяного соседа. Пожалуй, он прав. Я совсем недавно безгранично верил Вано.

Оксана оказалась права: я слишком доверяю людям, сужу о них поверхностно. Мне нравился Вано, и я всячески придумывал ему оправдания. А все было так просто. В тот злополучный вечер, когда мы с Васей целовались перед выходом на сцену, Вано успел подсыпать цианид в чашечку. И никто, кроме него, не мог этого сделать. И никто, кроме него, не имел таких серьезных причин для убийства: он ненавидел Стаса, который когда-то загнал его в тюрьму, отняв дом и жену. Вано ловко продумал это преступление. Подлое, мерзкое убийство. Он воспользовался нашим спектаклем. Воспользовался мной и Васей, так ему доверявшими.

Боже, как все просто. Потом он проник в Васину квартиру, чтобы похитить бронзовую Афродиту. Ему нужны были деньги, чтобы смыться. Он же ударил меня по голове богиней любви и красоты, а потом оказался рядом – для отвода глаз. И разве не об этом мне твердила Оксана? И разве она не говорила, что я слишком инфантилен, что каждый человек скрывает истинное лицо под маской, тем более преступник. Потом Вано ловко переключил мое внимание на Толмачевского. Он знал, что мне не нравится рожа этого «нового русского» в бордовом пиджаке.

Вано вновь воспользовался моей доверчивостью и моими руками хотел расправиться с Анной, своей бывшей женой. Он-то и навел на ее след, решив, что я тут же все выложу Порфирию и Анну в любом случае возьмут на заметку. А Васю освободят, и я окончательно успокоюсь.

Вано очень не глуп. Что ж, не зря он читал книжки об уголовном праве. Он прекрасно разыграл это преступление, но переоценил свои силы и недооценил мои, не предполагая, что копать я буду глубоко. Ну, нет, на сей раз я с ним рассчитаюсь! К тому же он совсем не похож на скульптора из богемной тусовки. Нет, скорее он – опасный рецидивист, и еще неизвестно, по какой причине он оказался в тюряге.

Я его ненавидел. Еще никого в жизни я не ненавидел так, как Вано. Именно потому, что считал его своим товарищем и до последнего верил в его невиновность. Я готов был подозревать кого угодно, только не Вано. Я и мысли не допускал, что человек, которого я повстречал в самые трудные минуты своей жизни, которому открыл свою душу, может так подло предать. Да, я законченный инфантил, Оксана права. Жизнь гораздо проще и гораздо злее. Я не мог представить, что этот беззубый простодушный парень в нелепой рубашке так легко убьет человека. Но он не просто убийца – он хуже!

Именно по его вине в тюрьме находится невинная девушка. И по его вине она тоже едва не ушла из жизни. Поэтому я должен сам, собственноручно рассчитаться с этим негодяем, не дожидаясь суда, в справедливости которого постоянно приходится сомневаться. И пусть потом меня судят, но я сумею восстановить правду. Я сумею отомстить за красивого парня с байроновской печалью на лице. И за свою девушку. О Боже! Я сдавил ладонями пульсирующие виски. О Боже! Ведь под угрозой еще одна жизнь. Жизнь красивой женщины Анны. Мне нужно успеть. И я уже не кричал на таксиста. А просто, ни на что не надеясь, устало прохрипел:

– Я вас очень прошу, пожалуйста, побыстрее…

Не знаю почему, но он внял моему хрипу – вскоре мы были на месте. Перескакивая через ступеньки, я мчался на пятый этаж и возле квартиры Толмачевского резко притормозил, заметив, что она приоткрыта. У меня невольно сжалось сердце – я почуял недоброе.

Бесшумно проскользнув в темный коридор, я сразу же увидел, что в гостиной горит свет, и почувствовал, что там кто-то есть. Мои ноги отяжелели. Я боялся обнаружить там что-то страшное. Но, пересилив себя, я медленно продвигался по коридору к гостиной. Мои предчувствия оправдались, когда я отворил дверь комнаты: в европейской гостиной на однотонном сиреневом паласе возле напольной китайской вазы, расписанной восточными народными умельцами, лежала Анна.

Она была в том же мужском темно-синем костюме в серую тонкую полосочку. Ее серая широкополая шляпа валялась рядом с ее головой. Одна ее тонкая рука, украшенная золотым браслетиком, безжизненно лежала на полу, вторая – на груди, возле самого сердца, из которого сквозь пальцы сочилась кровь, совершенно их заливая. Красивое лицо было бледно, но удивительно спокойно. Лишь черные густые брови слегка приподняты. Похоже, она успела лишь удивиться – и больше ничего. Следов борьбы не видно. И это ее спокойствие говорило о том, что она не ожидала, что ее убьют. Она знала убийцу. И она верила ему.

Я тяжело опустился на диван, покрытый тем же белым льняным покрывалом с фетровыми аппликациями. Я не мог оторвать глаз от этой женщины и ловил себя на мысли, что мне страшно, очень страшно. Я уже никогда не успею спасти Анну. Но на этот раз моя ненависть к преступнику превозмогла страх. Мой страх покинул меня. Я ощущал бы себя подонком, если бы сейчас испугался, поэтому мужественно продолжал смотреть на мертвое тело и думал.

Первое: она, по-видимому, убита из пистолета с глушителем. Иначе Баба-Яга давно бы прибежала сюда с милицией. Второе: Анну убил тот, кто отлично знал ее и кого она не боялась. Ее убил Вано. Это однозначно. Толмачевский не рискнул бы убивать ее в собственной квартире. И третье.

О Господи, что же третье? Ну же, думай, Ник! Ты столько пережил за это время. Ты уже не тот инфантильный мальчик, которого все знали пару недель назад. Ты взрослый мужчина, переживший смерть парня с тонкими чертами лица, красивой умной женщины; переживший незаслуженное наказание своей возлюбленной. Думай, Ник. Вот перед тобой лежит Анна. Вот мертвое тело. Вот прекрасные черные волосы. Вот крупные яркие губы. Огромные черные глаза. Маленькая родинка на правой щеке. От этой женщины столько мужчин не раз теряли голову! А скольких бы она еще могла свести с ума! Помнишь ее слова: «Какой прекрасный вечер… Разве можно ускорять приход смерти? Мы не должны искать ее. Она сама нас отыщет». Кто же, Ник, посмел ускорить приход ее смерти? Кто посмел? Кто посмел сделать так, чтобы она никогда уже не почувствовала прохлады осеннего вечера?

Мне стало холодно. Я поежился. Взгляд не отрывался от этого тела, скрытого широким мужским костюмом. Она больше никогда ничего не почувствует. И я никогда не смогу прикоснуться к этой нежной белой коже, к этим жгуче-черным волосам, к этой маленькой родинке на правой щеке. Сейчас вечер, и эта красивая женщина совсем рядом.

О Господи, о чем это я… Что ты еще хотел сказать, Ник? О чем подумать? Не знаю… Мысли путаются, превращаются в липкое месиво. Анна. Она чем-то похожа на мою жену. Тот же умный взгляд. Такой же успокаивающий голос. Странные у тебя ассоциации, Ник. Оксана просто умная. Анна еще и эксцентричная, страстная. Успокойся, Ник. Тебе еще пригодится твоя голова. Ну же, лучше подумай. О чем же ты хотел подумать? О чем?

И вдруг в углу, за кабинетной мебелью, послышался шорох. Вот оно! В комнате кто-то есть. Ты нашел ту мысль, которую так долго искал, и она точна: в комнате кто-то есть.

Я вздрогнул от этой мысли. И в тот же миг в гостиной погас свет. Квартира погрузилась во мрак. В ней – только я, труп женщины и еще кто-то третий. Кто-то третий, кто, крадучись, выбирается из своего укрытия. И бесшумно, крадучись, приближается ко мне. Я слышу только неровное дыхание и в растерянности кручу головой. Но ничего не вижу. Уходи, Ник! Да, конечно, я ухожу и даже пытаюсь встать, но не успеваю и падаю куда-то вниз. Все ниже, ниже. Только желтые круги прыгают в моей голове. Они что-то мне напоминают. Обжигают огненным желтым теплом. Ах, да – желточные кувшинки, про которые рассказывал отец Стаса. Как это было давно… И я теряю сознание.

Это уже когда-то было: я так же открывал отяжелевшие веки, так же морщил лоб от невыносимой боли и так же пытался пошевелить налитыми свинцом ногами. Когда же наконец находил силы открыть глаза, то видел склоненное надо мной лицо своего товарища. Тогда я еще считал его своим товарищем. Тогда еще верил ему. И был безмерно рад, что он оказался в трудную минуту рядом со мной. Это было не так уж давно. Но это уже было. И вот сегодня это повторяется.

Я так же открываю тяжелые веки и так же вижу склоненное надо мной небритое лицо Вано. Теперь это – лицо моего злейшего врага. Лицо предателя. Лицо человека, уничтожившего не одну жизнь. И я ему уже не верю. Мое лицо кривится от злости, и я шепчу побелевшими, потрескавшимися до крови губами:

– Сволочь, сволочь, сволочь…

Он пытается что-то ответить и вдруг неожиданно исчезает. Я знаю почему. Он понимает, что я вычислил его, и пытается смыться. Я хочу задержать его, пытаюсь приподнять свою тяжелую голову, пытаюсь кричать охрипшим голосом, но издаю лишь какой-то нечленораздельный звук. И вновь проваливаюсь в черную пропасть, в которой плавают желточные кувшинки, обжигая мою голову южным теплом.

Не знаю, сколько времени я пролежал без памяти. Но, когда в очередной раз очнулся, в гостиной Толмачевского уже никого не было. Только я. И рядом – труп красивой женщины. Не скажу, что это соседство вселило в меня оптимизм, но выбора у меня не было. И я уже не знал, то ли мне приснилось небритое лицо Вано, то ли оно было на самом деле. Мой взгляд падает на короткий мохеровый шарф ярко-зеленого цвета в малиновую клетку, мирно лежащий на диване. Такой шарф из всей богемы мира носил только Вано. И я окончательно убедился, что это был не сон: Вано хотел убить меня и склонился надо мной, чтобы удостовериться, жив ли я еще. А потом почему-то испугался и сбежал. У меня нет сил броситься за ним вдогонку. Но хватает ума позвонить. Дорога каждая минута. И я, как раненый герой, ползком добираюсь до телефона и беру трубку дрожащей рукой. Пытаюсь набрать номер Порфирия. Это удается с третьего раза. Наконец слышится долгожданный голос следователя.

– Алло, Юрий Петрович? – хриплю я.

– Алло! Говорите громче, вас не слышно, – раздается мягкий, ровный голос.

– Юрий Петрович! – хриплю я изо всех сил. – Это я, Ник!

– Ник? Вы? – искренне удивляется он. – Вы что, простыли? Говорил вам, не шастайте под дождем! Особенно не по делу. А вы не послушались мудрого…

– Прекратите. И приезжайте. Вано – убийца. Если вы не поторопитесь… Он…

У меня больше нет сил говорить. Я бросаю трубку и только теперь понимаю, что не сказал, куда ехать. Но бессильно опускаю голову на пол. Мои силы иссякли, остается ждать. Рядом с трупом красивой женщины, которой уже ждать ничего не придется. Мне повезло гораздо больше, чем ей. И вообще я большой счастливчик: я по непонятной причине все еще живу…

Раздаются чьи-то шаги. Боже, я не один. Рано радуешься, идиот. Повезет ли на этот раз, неизвестно. Шаги раздаются все ближе, ближе, и в дверях появляется Вано. Его ярко-красные розы на нейлоновой рубахе еще ярче. Так мне кажется. У меня нет сил с ним бороться, но есть силы криво усмехаться. Ты смешон, Ник. Ты надеялся, что преступник сбежит, оставив в живых главного свидетеля. Ты наивен, как ребенок, Ник.

– Ну, как, очухался? – улыбается беззубым ртом Вано.

И его улыбка кажется зловещей. А в огромных сильных руках – полотенце. Все как тогда, в случае с Афродитой. Но на сей раз он наверняка хочет меня задушить этой тряпкой.

Мои глаза гневно сверкают. Я от злости скрежещу зубами. Стараюсь крепко сжать кулаки, но успеваю подумать, что именно так, наверно, сыграл бы правдолюбца и героя Аль Пачино.

А Вано все так же скалится и все ниже склоняется надо мной, сжимая в ручищах скрученное жгутом полотенце.

– А почему не из пистолета? – хриплю я ему в лицо.

Он подмигивает в ответ и вытаскивает из штанов пистолет. И кладет рядом с собой. Я не отвожу от него взгляда. Я поклялся когда-то не бояться этой сволочи. Но мне трудно выполнить эту клятву, потому что я боюсь. И, чтобы страх полностью не овладел мною, я вновь хриплю:

– Это ты… Я знаю, это ты убил Стаса. И Анну тоже. Ты… Анна была твоей женой. Я все знаю. По вине Стаса ты оказался в тюрьме. По твоей вине – в тюрьме Василиса. И теперь ты меня хочешь убить. Но запомни, гад, я не боюсь. Я не боюсь, слышишь?! Порфирий уже знает, кто настоящий преступник. Ты не успеешь сбежать. Я тебя ненавижу. Слышишь? Ты убил ни в чем не повинных людей. Тебе не избежать наказания. Ты понял? Я тебя, гад, и с того света достану. Может, я не попаду в рай, но тебе, сволочь, дорога даже в ад закрыта, потому что я верю в третье, что гораздо хуже ада. Там место таким, как ты.

Пока я хриплю этот страстный монолог, моя рука нащупывает пистолет. И вот дуло нацелено прямо в лицо Вано. Он уже не скалится беззубым ртом. Он хмурится и пытается сделать какое-то движение. Но я останавливаю его:

– Еще одно движение – и тебе смерть. Запомни, меня ничто не остановит. Я никогда не убивал. И никогда не держал в руках оружие. Я всегда думал, что мое призвание – только искусство. Но нет, Вано, у всех людей на свете только одно призвание – справедливость. Правда. И еще – совесть. Кто от этого отступается – тот не имеет права ходить по земле…

Я перевел дух. Жаль, что сейчас не съемки. Пожалуй, это была бы лучшая моя роль. Но, к сожалению, это не кино. И, отдышавшись, я продолжал:

– Пусть это красивые слова и тебе их никогда не понять, но я все равно их скажу тебе. Эти люди должны были жить. Стас, Анна. Должны… И, если несправедливость все-таки взяла верх, это только на время. Рано или поздно тебя ждет наказание. Здесь, на земле. Или далеко над землей. Но неизбежно ждет. Я не Бог. Я даже не судья. Я всего лишь артист. Ни Стас, ни Анна не были моими друзьями. Но они были людьми. Плохими, хорошими – уже не важно. Важно, что в любом случае они имели право на жизнь. Они родились естественным путем. И умереть должны были так же, естественно. Ты не имел права отнимать у них жизнь. Поэтому я за этих людей отомщу. Слышишь?

– Остановитесь, Задоров, – услышал я позади себя мягкий, спокойный голос, и пистолет в моей руке дрогнул. Вано легко перехватил оружие.

Я ожидал самого худшего, но не такого. За моей спиной стоял Порфирий с ребятками из опергруппы. Я рассчитывал на перестрелку, поскольку в руках у преступника оружие. Но произошло нечто невероятное.

Порфирий неожиданно приблизился к Вано и с укором произнес:

– Иван Тимофеевич, еще немного – и мне бы пришлось держать речь над гробом безвременно погибшего товарища по работе, павшего в бою по собственной глупости. Поверьте, я бы вас не оплакивал. Не люблю, когда погибают по глупости.

Вано тяжело поднялся и вытер рукавом взмокшее лицо. В его руке по-прежнему было мокрое полотенце.

Порфирий взял его у Вано. И аккуратненько положил мне на лоб.

– Тебе уже легче, Задоров? Веселый ты парень, но что-то в последнее время не везет тебе, артист. Второй раз – и прямо по голове. Ну, ничего. Для артиста совсем необязательно быть умным.

Я был настолько потрясен, что вообще не мог вымолвить ни слова. И только, как баран, переводил взгляд с Вано на Порфирия, с Порфирия – на Вано. Я даже на некоторое время забыл про труп, возле которого уже работала оперативная группа.

– Дураком был, дураком и помру. – Это была самая умная фраза, которую я высказал за последнее время своего детективного творчества. – А может, я уже умер? – с надеждой спросил я у Порфирия.

Тот отрицательно покачал головой – я был цел и невредим, к тому же мой страстный монолог полетел ко всем чертям собачьим. Героя из меня не вышло, увы.

– Жив ты, Задоров. Жив, – промяукал Порфирий, аккуратненько стряхивая капельки дождя со своего плащика. – Тебя просто трахнули второй раз по башке, – радостно сообщил он приятную новость. – Это часто случается со слишком любопытными товарищами, сующими нос не в свое дело. Я тебя предупреждал, а ты не послушал. Так что теперь я искренне рад, что у тебя побаливает твоя не совсем умная башка. Это не помешает и, может, умерит твой пыл. И ты свои гневные монологи будешь произносить только на сцене. Там хоть аплодисментов дождешься. А глядишь, кто и цветочек подарит, милашка какая-нибудь.

Мне было плевать на его ехидный голос, больше всего на свете меня в данный момент интересовала другая личность. Но смотреть на Вано я не мог – мне было стыдно. И я впился глазами в Порфирия.

– Что здесь происходит, Юрий Петрович?

Он отмахнулся от меня.

– Для меня важно одно, что произошло. Убили женщину. Остальное пусть твой дружок капитан Зеленцов объяснит. Вы стоите друг друга, любители риска! – Он криво усмехнулся. – А мне некогда с вами разбираться. На сегодняшний день мне достаточно одного трупа. Поэтому ты, Задоров, сейчас же все изложишь в подробностях.

Мне не терпелось узнать у Вано, к чему был весь этот маскарад с переодеванием капитана милиции в скульптора, но на это не было времени. И я подробно стал рассказывать, что произошло в квартире Толмачевского. Я старался ничего не упустить и даже объяснил, что меня сюда привело.

– В общем, увидев у Вано дома бумажку с тремя именами, я понял, что Анне угрожает опасность, но не знал, где искать женщину. Поэтому прибежал сюда. Но, если честно, я все равно ничего не понимаю. Ведь Анна – жена Вано?

– Увы, – развел ручищами вновь ставший для меня другом Вано. – Анна – очень красивая женщина. Она вряд ли прельстилась бы моим тайным обаянием. Впрочем, и она – не мой тип, слишком костлява. Я люблю пышные формы.

Порфирий жестом руки приказал остановиться.

– Я повторяю, вы потом объяснитесь. Ты, Задоров, благодари Бога, что капитан Зеленцов оказался здесь в нужную минуту. Вообще вы оба, как я заметил, что-то слишком уж любите случайно оказываться возле трупов. Чуете, что ли, трупный запах? Как черные вороны?

Вано усмехнулся.

– Да нет, Юрий Петрович, просто у меня соседи хорошие. Не успел я домой явиться, как мой добрый сосед тут же выложил, что в моем доме уже пошарил какой-то собутыльник, похожий на двоюродного брата Квазимодо. Я сразу понял, что это ты.

– Спасибо, Вано, ты очень любезен.

– Не за что, Ник! – махнул лапой Вано. – Когда я увидел на полу скомканную бумажку, то сразу понял, где этот красавчик может быть. Но сразу с ним объясниться не мог. Слишком уж яро Ник вел расследование. Нужно было все перепроверить. Но его страстный монолог убедил меня. Он неплохой парень, этот Ник. И все-таки чуть-чуть симпатичней Квазимодо, мой сосед спьяну переборщил.

Вано стрался шутить, но избегал моего взгляда. Нам обоим неловко было смотреть друг другу в глаза. Мы оба друг друга когда-то подозревали. И теперь было трудно восстановить прежние теплые отношения. Тем временем Порфирий исподлобья за нами наблюдал, хитро улыбаясь.

– Впрочем, это и моя ошибка, – наконец промурлыкал он.

Мы вопросительно на него посмотрели.

– Я знал, что Воронову нельзя отпускать ни под каким предлогом. И ценой жизни этой убитой женщины я подтвердил свои догадки и подозрения относительно Вороновой.

– Что??? – одновременно выкрикнули мы с Вано, в один миг вновь став сиамскими близнецами.

– Вы разве не в курсе? – Порфирий впился в меня своими глазками-бусинками. – Разве вы, Задоров, сегодня не встретились с Вороновой?

– Я??? – от удивления я забыл все более-менее внятные слова. – Но… Я даже… Да я… Да я понятия не имел, что она на свободе.

Порфирий пожал плечами.

– Может, Вано и верит в ваши профессионально гневные монологи, но я с детства не верю артистам и мошенникам. Вы слишком близки с Вороновой и сначала яростно защищали ее. И сегодня вы опять же… оказались на месте преступления.

– Я же вам объяснил, черт побери, как я здесь очутился! Господи, если бы я знал, что она отпущена… Если бы я знал…

Что же это происходит? Ее сегодня выпустили на свободу, и она, безусловно, искала меня. Но найти было невозможно: я как угорелый до вечера мотался по городу. Но кто-то прекрасно знал, что она выпущена на свободу, и этим воспользовался. Стоп, Ник! Кто-то наверняка за нее ходатайствовал, чтобы в очередной раз подставить.

– Зачем вы ее отпустили? – Я впился злыми глазами в румяное лицо Порфирия.

Он пожал плечами.

– Вас не поймешь, Никита Андреевич. То вы разбиваетесь в лепешку, чтобы она обрела долгожданную свободу, то выражаете крайнее неудовлетворение тем, что она не в тюрьме.

– Ну же, Юрий Петрович, в жизни не поверю, что вы расчувствовались до слез, глядя на нас, несчастных влюбленных, и снизошли до милости, чтобы наши судьбы вновь соединились.

– Безусловно, я не расчувствовался, – усмехнулся Порфирий. – И, если честно, мне вообще плевать на ваши судьбы. Мне нужно во что бы то ни стало отыскать убийцу. Где Василиса, Ник? Вы должны это знать. Мои люди обыскали ее квартиру. Она забрала все свои вещи, даже злополучную богиню любви прихватила. Где она, Ник?

– Сначала ответьте, зачем вы ее выпустили. Под чьим покровительством она оказалась? Кому мы теперь должны кланяться в ноги?

Порфирий снисходительно вздохнул.

– Не думаю, что мой ответ вам что-нибудь даст. За нее просил лично отец Стаса Борщевского. Кстати, после вашего с ним разговора. Он вконец растрогался и сделал все, что мог, для бывшей любовницы сына. Я уже начинаю верить, что вы неплохой артист, Задоров, если сумели убедить такого большого человека. Теперь он, как и вы, верит в ее невиновность. И благодаря ему я должен расхлебывать эту кашу. А что я мог сделать? Был приказ – отпустить. А теперь приказ – отыскать. Мое дело маленькое…

И Порфирий даже умудрился потупить глаза, демонстрируя, какой он маленький человек в этом большом мире больших людей. Мне он напоминал змею, умеющую ловко менять шкуру в нужное время и в нужном месте.

Но на характеристику Порфирия времени я терять не желал и пытался лихорадочно все свести вместе. Да, отец Стаса сдержал слово: он помог Васе выйти на свободу. В том, что он сделал это от всего сердца, я ни на секунду не сомневался. Следовательно, моя логика вновь зашла в тупик, но на сей раз я не чувствовал отчаяния. Я вновь обрел друга, немалой ценой, но обрел. Я посмотрел на Вано, он поймал мой взгляд и улыбнулся: мы вновь были в одной упряжке, а это уже немало…

Дверь неожиданно отворилась. И на пороге, как в сказке, появилась наша старая подружка Баба-Яга. Что-то давненько ее не было видно. Она испуганно моргала выгоревшими ресницами и вытирала руки о передник.

– Заходите, бабуля, – ласково улыбнулся кот Порфирий.

Ободренная его ласковыми манерами, она шустро прошмыгнула в гостиную.

– Ох, беда-то какая, – всхлипнула она, дыхнув на всех таким перегаром, что Порфирий поморщился, но тут же спохватился, решив не выказывать своего трезвого взгляда на нетрезвую жизнь, и вновь мило улыбнулся.

– Да уж, бабуля, беда.

– Видала я, как несли несчастную. – И она вновь всхлипнула. – Хорошая была девушка, ох, хорошая. И красавица какая! На Елену Прекрасную похожая.

Я вспомнил, как совсем недавно бабуля отзывалась о порядочности и уме Анны, а особенно о ее неотразимом сходстве с ведьмой, но решил мудро промолчать.

– А вы никак соседкой ее будете, бабушка? – по-кошачьи мяукал Порфирий и вился возле бабули, словно возле золотой рыбки, разве что не облизывался.

Бабуля всхлипывала, украдкой поглядывая на меня, как на старого приятеля, понимающего ее с полуслова. Я сообразил и мигом очутился возле бара, отлично помня, откуда Толмачевский вытащил бутылочку ратафии. Я знал: она сейчас не помешает. И тут же разлил ее по рюмкам из богемского стекла, словно всю жизнь прослужил у Толмачевского в качестве мажордома. Вначале я поднес рюмочку бабульке, как самому почетному гостю.

– Эх, – от души крякнула она, – за несчастную. Чтоб земля ей была пухом. А красавица-то какая! – Глазки бабульки заблестели, и я, воодушевленный ее примером, тоже залпом выпил. Голова моя еще гудела, и хорошее согревающее было просто необходимо.

Я выжидающе посмотрел на Вано и Порфирия.

– Не пью, – недовольно буркнул заядлый трезвенник Порфирий.

– А я – на службе, – печально вздохнул Вано, с завистью глядя на нас с бабулей, осушивших по второй.

Я окончательно пришел в себя, хотя ноги еще были тяжелыми. Но главное – я мог свободно передвигаться в пространстве.

– Ну-с, бабушка, а теперь вы расскажите, что все-таки произошло. Насколько мне известно, вы всегда на стороне закона и в любое время суток готовы оказать ему услугу.

– Готова, миленький, – закудахтала бабулька, окрыленная водкой. – Да вот, думаю, Василиска лучше бы все рассказала, ведь она заходила сюда, стало быть, все и видела.

Мое сердце сжалось. Вновь – Василиса. В ее невиновности я не сомневался ни на минуту, но было больно, что ей вновь грозят неприятности, покруче прежних. А Порфирий победоносно взирал на меня и, не отрывая взгляда от моего хмурого лица, спросил Бабу-Ягу:

– Так, значит, бабушка, Василиса здесь была? И вы это видели собственными глазами?

– Видала, как не видать. Только ее и видала. Даже дверь приоткрыла. Вижу, шмыгнула она вот сюда, а потом так же и выскочила и к себе побежала. А потом – с чемоданчиком уже от себя. Я еще спросила: «Уезжаешь никак, Васенька?» А она мне: «Да, бабуля». А я ей: «Надолго ли?» А она мне: «Может, и навсегда».

Я готов был растерзать на части эту словоохотливую бабулю или заткнуть ей рот тряпкой, только бы она замолчала. И уже искренне жалел, что налил ей такой чудесной ратафии. Лучше бы сам все выпил. А Баба-Яга не умолкала. Бесконечно радуясь, что оказалась в центре внимания таких красивых молодых парней, она даже умудрилась кокетливо улыбнуться, вспомнив свое гимназическое прошлое и начисто забыв про трагическое настоящее.

– Я еще, ребятки, подумала: как это, навсегда? А за квартирой кто будет присматривать? За цветочками? Ох, любила она цветочки выращивать…

– Вы сказали, бабуля, что только ее и видели, – перебил ее Порфирий. – Значит, получается, только она и входила в эту квартиру?

– Ты меня не понял, милок, – погрозила она сморщенным пальцем. – Только ее видела. Это сущая правда. Но это не означает, что других там не было.

Я не выдержал и вплотную подскочил к Бабке-Ежке.

– Бабушка, но ведь у тебя в двери такой чудесный наблюдательный пункт! Пограничник бы позавидовал! Почему ты не воспользовалась им, если слышала какой-нибудь шум? Ну почему?

– А ты не торопись, красавчик, – строго ответила она. – Я завсегда готова помочь следствию. Но на сей раз… Не я виновна, что так все вышло. Ну да, я слыхала шумы: кто-то хлопал дверьми. И я, как и обещалась, побежала наблюдать. Но почему-то ничего не увидала и еще подумала: как темно, может, свет выключили в подъезде? Окна-то малюсенькие на площадке и без света, всегда темно. Потом опять дверьми хлопнули, и я опять – в щелочку. И обратно – темень непроглядная. Вот когда хлопнули третий раз, не выдержала я и дверь отворила. Вот Ваську-то и увидала. Я же обязательная. Раз обещала – стало быть, обещала…

– Вы добросовестная, бабушка, я знаю, – торопил я ее, – но все-таки почему темно было?

– А ты до конца послушай и не перебивай. Выглянула я, а свет-то на площадке включен, но дырочка моя чем-то крепко залеплена. Вот так и было. Еле отлепила ее.

– Фу… – Я вытер вспотевший лоб и уже сам победоносно взглянул на Порфирия. – Ну, теперь-то вы, Юрий Петрович, понимаете? Это не могла сделать Вася. Если бы убила она, то никогда бы не засветилась перед бабушкой. А тут… Слишком уж открыто бегала перед ней.

– Напрасно радуешься, Задоров. Это как раз похоже на ее почерк – навлечь на себя столько подозрений, чтобы они становились невероятными для подозрений. То же было и с убийством Стаса. Вспомни, ведь она все делала открыто. И воду вызвалась наливать в чашку. И поднесла чашку с ядом Стасу. И сама не выпила…

И сейчас все один к одному: она вновь оставляет себе шанс, в который мы обязаны, по ее логике, поверить. В тот вечер убийства она окликнула тебя, тут же состряпав себе минутное алиби. А теперь она залепила дырочку в двери и в это время совершила убийство. А затем уж специально стала мелькать перед соседкой с самым невинным видом, давая нам понять, что виновный человек так себя вести не может. Она вновь оставляет себе шанс на спасение. Кто-то якобы громко хлопал дверью. Но кто – неизвестно, ведь бабуля не могла увидеть!

Нет, тут все предельно ясно, Задоров. И теперь наша задача – найти ее. Вот вы с Вано это и должны немедленно сделать. Впрочем, я имею право приказывать только капитану Зеленцову. Но знаю, что вы все равно станете действовать вместе. Смотри, артист, чтобы в третий раз не саданули тебя по башке. Иначе тебе вообще грозит перспектива потерять голову.

– Спасибо за заботу. Я чрезвычайно тронут вашим вниманием, Юрий Петрович, – криво усмехнулся я. – Но, в свою очередь, тоже хочу вас предупредить: я сделаю все, чтобы отыскать девушку. Но только не для того, чтобы передать ее вам из рук в руки, а чтобы спасти ей жизнь. Неужели вы так и не поняли, что ее жизнь под угрозой? Что она, возможно, была свидетелем убийства и теперь ей грозит настоящая опасность? Но если что-нибудь с ней случится…

– С ней ничего не случится, Ник.

Вано опустил свою тяжелую, сильную руку на мое плечо – я был не один. И я повторил, как эхо:

– Да, с ней ничего не случится.

Оставив Порфирия в квартире Толмачевского и предоставив ему полную свободу вычислять, вынюхивать и расспрашивать, мы с Вано выскочили за дверь – нам нужно было найти Василису.

…Первым делом я позвонил домой и узнал у жены, не звонил ли мне кто-нибудь в мое бесконечное отсутствие. Предчувствия оправдались: звонила девушка, но она не назвалась. Было это в обеденное время, а потом Оксана ушла до вечера. И не исключено, что в ее отсутствие звонили еще не раз. Следы Васи терялись. Мы предполагали, что она скрывается. Если она видела Анну убитой, то понимала, что первые подозрения неизбежно падут на нее. Но если она видела и самого преступника, то обязана была сообщить о нем Порфирию. Мы терялись в догадках и не представляли, где ее можно искать. Родных у нее не было, друзей и знакомых наверняка без нас уже прощупал Порфирий, поэтому оставалось одно – ждать. Вася должна сама объявиться, и единственным реальным местом встречи была «КОСА».

Поэтому через час мы уже сидели на своих привычных местах, вдыхая аромат розовых цветочков в огромных газонах. Одно место за нашим столиком было свободно. Но мы ждали.

Спешить было некуда, ведь нам с Вано предстоял разговор. Я уже знал, что он работает в прокуратуре, но, кроме этого факта, мне ничего не было известно.

Наш столик, как всегда, был богато заставлен экзотическими блюдами, названия которых я по слогам читал вслух в любезно предложенном меню:

– Альпийский овощной салат с сыром. Гданьский вишневый суп. Пицца по-романски, швейцарский салат из стручков фасоли, «Бомба» витамина С-сорок два по-вашингтонски. Раздельное питание без холестерина. Шикарно, Вано! Здесь так пекутся о здоровье, словно с того света им должна прийти золотая медаль за успешную подготовку покойничков к дальнему пути… И вообще такое ощущение, что я за границей. Гданьск, Рим, Швейцария, Вашингтон! Целое кругосветное путешествие! Вано, тебе не кажется, что пора сделать кашу из мозгов по-русски? Разумеется, берутся свежие мозги самых ярых сторонников нашего несчастного Отечества!

Но Вано не отвечал на мои шуточки. Он крутил в руках бутылку вина. Я не сразу заметил, что это не «Реквием ночи».

– М-да-а-а, Ник. Действительно, пришло время сделать кашу из наших мозгов: вычислили нас, мы с тобой полные кретины! Особенно – я. Толмачевский не дурак, он быстро сообразил, почему мы с тобой распиваем здесь водку, а их чудесным янтарным напитком брезгуем. Усек?

– Но ведь это довольно подозрительно! И они, если не полные дураки, это понимают! Сразу убрать вино означает для них – подписаться под тем, что в нем были наркотики!

– А ты поди докажи! Вот так-то… И потом, все это наталкивает на мысль, что в этих бутылках изначально были наркотики. Иначе они могли просто затаиться и какой-то срок не подсыпать их в вино. А они поспешили вообще убрать «Реквием ночи». Эти бутылки, видимо, доставлялись прямиком из-за границы. Впрочем, нужно это проверить. Возможно, нам только сегодня не подали этого вина в наказание за распивание крепких спиртных напитков.

Вано обвел взглядом переполненный зал и у входа заметил скучающего маленького Варфоломеева. Вано поманил его пальцем. Тот не горел желанием подходить к нашему столику, но пришлось подчиниться долгу, и он медленным шагом приблизился к нам, наклонив голову.

– Добрый вечер, – пробасил худенький Варфоломеев, и я с грустью заметил, что он не вырос за это время, и не пополнел, и даже не потерял голоса. – Чем могу быть полезен?

– Не могли бы вы вызвать господина Толмачевского, хотя он такой же господин, как я статский советник при министре финансов. И тем не менее… Он нам нужен по важному делу, – вежливо пробасил Вано.

– К сожалению, господина Толмачевского сегодня не будет. Он предупредил, что неважно себя чувствует…

Мы с Вано одновременно усмехнулись. Ах, наше высочество неважно-с себя чувствуют-с. Это вполне проясняет дело: на сегодня он подозреваемый номер один. Но разыскать его – дело трудолюбивого Порфирия, нас же в данный момент интересует другой человек, почему мы и околачиваемся в этой малине, давясь иноземными блюдами.

– Скажите, – Вано вновь обратился к швейцару, – а почему нам не подали прекрасное ароматное вино, кажется, оно называется «Реквием ночи», так?

– К сожалению, – спокойно отчеканил Варфоломеев, – поставки этого вина прекращены. Я не в курсе дела, но господин Толмачевский упомянул о том, что наши западные партнеры прервали с нами договор по причине его нецелесообразности.

– Весьма актуальная и веская причина.

Мы с Вано многозначительно переглянулись. Значит, наши опасения оказались верными: это дело рук Толмачевского. Но самое страшное, что ни его, ни Василисы не было в клубе, и не исключено, что… Мне стало страшно, но я ничего не мог изменить. Оставалось самое мучительное – ждать и надеяться, что у Васи хватит ума здесь появиться.

Варфоломеев покинул нас, и Вано ободряюще похлопал меня по плечу.

– Не волнуйся, Ник! Вася неглупая девушка и понимает, что за ней могут следить. Она так просто не сдастся и обязательно разыщет нас. Ты должен потерпеть, Ник. Должен. Нам уже почти все известно. Осталась самая малость. Ты должен быть сильным, Ник, как и тогда, когда в лицо мне бросал гневный монолог правдолюбца.

Я выдавил из себя улыбку. Если честно, я устал быть сильным.

– Что ж, Вано, ты теперь должен скрасить наше ожидание красочным объяснением. Я подозревал, что такие яркие мохеровые шарфы не носят представители нашей благородной богемы, тем более крест-накрест. Но додуматься до того, что ты – представитель закона… Нет, мои мозги не дотянули. К тому же ты так искренне переживал свою незаслуженную отсидку, что даже меня, искушенного артиста, сумел обвести вокруг пальца. Я и не подозревал, что наша прокуратура славится такими блестящими талантами!

Вано невесело усмехнулся и залпом выпил бокал терпкого вина, после чего глубоко затянулся сигаретой.

– Дело не в таланте, Ник, а в том, что мне фактически ничего и не приходилось играть. Я переживал искренне…

Я вопросительно молчал.

– Пойми, этот парень действительно существовал. И его звали, по иронии судьбы, так же, как и меня. Только все его звали не Иваном, а Вано. И жена у него была…

– Но ты-то тут при чем, Вано? Или как тебя, Ваня, Иван?

– Нет, – он отрицательно покачал головой. – Я привык к Вано, но это не главное. Ты помнишь, я тебе рассказывал про следователя, который вел дело этого парня и который до конца защищал его, а в итоге отступился, фактически подписав ему приговор? Ты это помнишь, Ник? Ты еще тогда заявил, что тот следователь – самый некрасивый персонаж в моей драме, что можно понять отца Стаса: он защищал сына, понять даже самого Стаса: он защищал свою свободу. Но следователь…

Этот славный парень, красноречиво говоривший о чести и совести, в итоге оказался главным виновником: он предал своего подследственного, прекрасно зная, что тот не виновен. Так вот, следователем этим был я, Ник. И на моей совести смерть этого парня. Ты был почти прав, сказав, что у меня оставался выбор. Да, он был: я мог лишиться работы, мог сам, в конце концов, сесть за решетку, но спасти при этом свою честь. Я же пытался сохранить свой покой и в итоге себя потерял, потому что покой мне стал не нужен, его я тоже потерял. Я сам отказался от места главного следователя прокуратуры по особо важным делам, и на моем месте теперь Порфирий. После всего случившегося я не мог успокоиться очень долго. И спустя уже несколько лет, когда умер этот несчастный скульптор, решил занять его место в «КОСА». Может быть, вначале у меня и были мысли о смерти, но ты знаешь: я не слишком чувствителен на этот счет, поэтому трезво рассудил, что еще пригожусь живым. В «КОСА» не все было гладко. Я это почувствовал. И вступил в игру…

– Но скажи, Вано, как умер тот скульптор?

Вано вновь залпом выпил, и его глаза заслезились, он смотрел куда-то мимо меня. Он не играл. Он жил прошлой болью, словно всю боль того парня взял на себя.

– Как он умер, говоришь? – Вано рукавом цветастой рубашки вытер капельки вина с губ. – Как… Вот так и умер. Судьба его умерла. Он за Стаса четыре года отбарабанил в тюрьме. Красавица жена бросила его. И, как теперь оказалось, влюбилась в Стаса. Он вернулся в никуда. И ни с чем. «КОСА», к его несчастью, как раз в это время открылась. И он, уже не раздумывая, пришел сюда. А потом, так же не раздумывая, вышел отсюда. Но уже далеко-далеко…

Его смерть на моей совести. Я, в общем, прочувствовал то же, что и он. Но в отличие от него я решил бороться, чтобы спасти жизнь другим… А Стас… Ты знаешь, мы сразу узнали друг друга: он же по делу проходил. Я его тогда ненавидел. И, увидев в клубе, испугался, что он откроет мое истинное имя, тогда все планы мои рухнут. Но ему, как оказалось, было невыгодно меня узнавать, ведь я про него мог сразу же рассказать не самую красивую историю. Вот поэтому мы и сделали вид, что не встречались раньше.

– Но Анна… Она ведь тоже должна была проходить по делу. Ты должен был знать ее…

– В том-то и дело, Ник, что она тогда сильно болела. Это подтверждали медицинские справки. Ее срочно отправили на юг. Что-то с легкими. Мы получили от нее только письменные показания и врачебное заключение, что выступать в суде она не в состоянии. Понимаешь? А этот скульптор Вано… Он на нее просто молился. И, безусловно, не мог пережить, что она ушла к парню, который на них напал. Это пережить не каждый сможет… Нужно быть очень сильным…

История становилась все запутанней. Однажды вечером скульптор по имени Вано возвращается со своей женой Анной из театра. Или кино, не важно. Вдребезги пьяный парень Стас с байроновской печалью на лице и ножом за пазухой пристает к Анне. Муж, естественно, вступается за жену и изо всей силы бьет его первым попавшимся камнем. Но не без помощи следователя, тоже, кстати, Ивана, защитник попадает за решетку на несколько лет, потому что папа нападавшего – очень влиятельное в городе лицо. Вано-скульптор возвращается из тюрьмы и узнает, что его любимая жена связалась с мальчишкой Стасом. Он накладывает на себя руки с помощью благотворительного клуба «КОСА». А у мальчика Стаса есть девочка Василиса, которую он немедленно бросает, как только вновь встречается с Анной. Но красавица Анна отвергает его, поскольку у нее появляется дружок Толмачевский. И Стас мечется по многомиллионному городу в поисках своей королевы. Каким-то образом следы приводят его в «КОСА». И вот тут…

Тут он узнает что-то очень важное про этот клуб, что ему вовсе и необязательно было знать. В итоге его убивают. Подозрения падают на Василису. Но еще существует человек, который в ночь убийства был за кулисами. Это, похоже, Анна. И, как только мы до нее добираемся, ее убивают. Вновь следы теряются. Тьфу ты! Черт ногу сломит. Хотя, может, черт и сломит ногу, но только не мы с Вано, потому что остается главное действующее лицо в этой драме – господин Толмачевский! Хозяин благотворительного клуба с умилительным до слез названием – «КОСА». Итак, Толмачевский!

– Нам нужен Толмачевский, – твердо сказал я Вано.

– Нам нужна Василиса, – не менее твердо ответил он. – Ее жизнь теперь очень дорого стоит, и я тревожусь, почему она до сих пор не появилась.

Я тревожился не меньше, но в глубине души чувствовал, что Толмачевский за ней не охотится. Для него теперь главное – спастись самому, и он, по-видимому, где-то скрывается.

– Скажи, Вано, а ты и впрямь меня подозревал?

– В той же степени, что и ты меня. Верить не хотелось, но и доверять полностью не имел права. Ты частенько довольно подозрительно себя вел. Конечно, в глубине своей щедрой, открытой души я был уверен, что ты не виновен. Ты мне сразу показался честным парнем. Но, Ник… В моей практике нередко случались такие непредсказуемые вещи и люди себя вели так неожиданно, что полностью доверять кому бы то ни было я просто отучился. Поэтому… У меня были основания подозревать тебя. Ведь именно ты все время был рядом с Васей, у тебя была отличная возможность подсыпать яд в чашку. А могли вы это сделать и вместе.

И потом… Афродита, я тогда следил за тобой. Никто по лестнице не спускался, это показалось мне подозрительным. Возможно, ты для отвода глаз подстроил это нападение на себя, уж слишком легко отделался. Опять же, за мной почему-то следил. Думаешь, я не засек этого? Плохо работаешь, сыщик! Непрофессионально!

Да и в случае с Анной… Вновь на месте преступления – ты. Вот я и решил – рискну. Ты даже умудрился чуть меня не прихлопнуть, но после твоего монолога… Он совершенно меня обезоружил, и я тебе окончательно поверил. Вообще-то в глубине души я доверчивый и романтичный парень. И такие монологи меня покоряют.

– Вано. И все же… Очень странно, Вано, что ты даже не подумал, что у меня просто нет мотивов для всех этих убийств!

– Мотивы… Об этом потом. Когда дело окончательно прояснится. Я еще и служивый, Ник. И служба бывает дороже дружбы. Во всяком случае, на время…

Вано не успел закончить – его глаза округлились. Я повернул голову к входной двери, и мое сердце подпрыгнуло от счастья. Вася. Ну, конечно же, Вася. Это она. Она не могла не прийти.

Вася, не оглядываясь и абсолютно ничего не боясь, приблизилась к нашему столику и заняла свое прежнее место. Выглядела она неважно. Осунувшееся лицо. Взъерошенные волосы. Бледные щеки. И только глаза, только ее прекрасные серые глаза по-прежнему сверкали и улыбались нам.

– Васька. – Я схватил ее руки и крепко их пожал. – Боже, как я рад тебя видеть! Я так за тебя боялся. Миленький мой, так боялся.

– И не только ты, Ник, – пробасил Вано. – Есть еще хорошие парни, которые не меньше волнуются за хороших девушек. Но, к сожалению, девушки предпочитают бестолковых артистов с черными глазами, которые бесстыдно подражают великому Аль Пачино, хотя сами, по словам моего мудрого соседа, похожи на двоюродного брата Квазимодо.

Мне было не до шуток, и я прервал бесполезный поток слов:

– Вася, тебе нужно уходить: Порфирий наверняка торчит где-то поблизости и может тебя застукать. Он точит на тебя зуб, понимаешь?

Но она, к моему удивлению, даже не шелохнулась. Впрочем, и Вано не плясал от радости, выслушивая меня.

– Это незаконно, Ник, – пробурчал он, – и довольно глупо.

Меня взбесили его слова, и я готов был наброситься на него с кулаками.

– Незаконно?! Глупо?! Незаконно, мой дорогой служитель порядка, держать ни за что в тюряге! И глупо попадать туда во второй раз! А может быть, ты встанешь на ее защиту? Один раз ты пытался уже это сделать! И где твой подзащитный?! Отвечай, где! Не отвечаешь? Прекрасно! Тогда я отвечу! Он далеко-далеко, где не подают салата по-швейцарски и неаполитанского вина. И я не хочу, чтобы девушка повторила его путь!

Удар был ниже пояса, я не имел права так поступать. Это не по-мужски. Вано доверился мне, я знал, что он искренне переживает. Не мне судить его прошлое. Я уже готов был вырвать свой злой и глупый язык, но Вано на удивление спокойно отреагировал на мои несправедливые слова. Видимо, сработала профессиональная привычка. К тому же его поддержала Вася:

– Ник, я уже совершила одну ошибку, когда увидела… ее, убитой… Да, Ник. Я испугалась. И подумала то же, что и ты теперь. Только бежать. Это было глупо, Ник. Тем самым я и навлекла на себя подозрения. Нет! – Она отрицательно покачала головой. – Нет, я больше не буду убегать. Мне это не надо. Я абсолютно ни в чем не виновна, мне нечего опасаться.

– В тюрьму попадают и невиновные граждане. Бывает, их даже судят. – Я тяжело вздохнул. Но смирился со своим поражением.

– Я этого больше не допущу, Ник. – Вано положил свою огромную руку на мою влажную ладонь. – Я не допущу, чтобы Василису судили.

Вася с удивлением смотрела на него: она еще ничего не знала про капитана Ивана Тимофеевича Зеленцова. И я вкратце рассказал девушке его историю.

– Здорово! – Она неожиданно рассмеялась. И вновь превратилась в прежнюю Василису с лукавыми чертиками в серых глазах. – Ловко ты нас обвел вокруг пальца! Ну, конечно, разве скульпторы такими бывают! Лысыми и беззубыми. Они непременно бородатые, лохматые и зубастые! И еще обожают трепаться об искусстве. А ты, Вано, ни разу не заикнулся об этом. Я вообще сомневаюсь, знаешь ли ты, кто такой Роден.

– Догадываюсь, Васенька, – в тон ей ответил Вано. – А ты вообще Бога должна благодарить, что я не какой-нибудь бородатый болтун, а солидный человек, готовый помочь делом. Разве не так?

– Вот это мы сейчас и узнаем. – Я кивком указал на приближающуюся к нашему столику подтянутую квадратную фигуру.

Не иначе, как сам Порфирий посетил столь печальное место. Я не удивился его появлению. Ведь он не за смертью пришел, а по наши души. И меня охватила тревога, хотя рядом и восседал огромный Вано. Я чувствовал, что Васю непросто будет выпутать из этой истории, но даже не предполагал, что дела настолько плохи.

Порфирий был, как всегда, безукоризнен. В болоньевом плащике, туго подпоясанном, и в черном «котелке». В одной руке он держал зонтик, другой изредка стряхивал капельки дождя с плащика. Он не допускал мысли, что какой-то мерзкий дождишко смеет портить его внешний вид. Поначалу он даже забыл, что он делает здесь, в тумане сигаретного дыма, среди запаха спиртных напитков. Наконец он удостоил нас своим вниманием:

– О, смотрите-ка! Три товарища! Прекрасная компания! Подсудимая, следователь и просто артист! Ну как? Перекусили? А вы тут зря времени не теряете. – Порфирий огляделся, и его румяные щечки еще ярче вспыхнули пунцовым огнем. – И женщин сколько красивых! И еда какая! – Он не удержался, схватив с нашего столика кусок розовой ветчины с вкрапленными оливками и перчиком, и стал медленно жевать, причмокивая и блаженно вздыхая. Видно, по вкусу ему пришлось иноземное блюдо. Мне в который уже раз мучительно хотелось съездить по этой румяной роже. Я сжал кулаки. А он достал из кармана безукоризненно белую накрахмаленную салфетку в мелкий цветочек и промокнул ею жирные губы. Вася неожиданно протянула ему бокал бордового искристого вина.

– За встречу, Юрий Петрович?

– Вы же знаете, милая, что я не пью. Мне отвратительны эти пагубные привычки. Заметьте, человек – часть природы, а все дети природы – и звери, и птицы, и растения – не имеют столь отвратительных пристрастий.

– У них слабо развит мозг. А кое у кого вообще отсутствует, – не выдержал я. – Кстати, люди умственно неполноценные тоже не имеют этих пристрастий. К сожалению, пагубные наклонности – неизбежность технократического общества. Но, в общем, я приветствую здоровый образ жизни и надеюсь, что стержнем цивилизации когда-нибудь обязательно станет умеренность. – Я махнул рукой: мне не хотелось продолжать с ним дискуссию, хотя ради Васи я мог вытерпеть и это. Честно говоря, я никогда не верил слишком уж правильным людям. Они тоже своеобразные приверженцы крайности. Крайне же правильными могут быть только подлецы или дураки. На роль последнего Порфирий не подходил, а вот с первой ролью мне еще следовало разобраться, поэтому я терпеливо ожидал дальнейших событий. Долго ждать не пришлось.

– Ну что же, Воронова, – ласково обратился к Васе Порфирий, – как говорится, карета подана.

Вася растерянно переводила взгляд с меня на Вано.

– Юрий Петрович, – нахмурился Вано, – я попрошу вас объяснить причины ареста Вороновой.

– Ох, Зеленцов, – тоненько захихикал Порфирий, – кому, как не вам, досконально известны права человека, как и правоохранительных органов. Я уверен, на моем месте вы поступили бы так же, если бы по делу проходила другая, не известная вам обвиняемая. Ведь вы прекрасно понимаете, что все имеющиеся факты – против Вороновой. Убиты два человека! Это вам не шуточки, дорогой, и не игра в дружбу, и не коллективное прочтение книжки «Три товарища». Вороновой поверили. Ее отпустили. И вновь – убийство. А вы еще спрашиваете, по какому праву?

Я чувствовал, что в глубине души Вано согласен с Порфирием. Я его даже не очень осуждал: он ведь всего лишь ищейка. Но простить то, что он так быстро отступился, я не мог. Вано сидел, низко опустив голову и уставившись в одну точку. Наконец он поднял тяжелый, потухший взгляд, и наши глаза встретились. Я стиснул зубы в ожидании ответа.

– Ник, – медленно, подбирая слова, начал Вано, – поверь, все образуется. И потом, что я могу теперь сделать? Махать кулаками, драться? Нет, Ник. Формально на сегодняшний день все улики против Василисы. Но я не верю в ее виновность. Только… что, кроме этой веры, я пока имею? Вера – это не факт. И тем более – не закон. Преступник подтасовал факты так, что мы в них завязли по уши и не можем никак выбраться. По закону мы обязаны задержать Васю до полного прояснения картины преступления. И главное теперь – как можно скорее разыскать настоящего преступника. Как можно скорее! Это единственное, что мы для нее можем сделать…

Мое терпение окончательно лопнуло. Навалившись всей тяжестью своего тела на стол, я схватил Вано за ворот цветастой рубахи и встряхнул изо всей силы. Мое лицо перекосилось от злости. Побелевшими губами я прошипел:

– Говоришь, формально… А ты знаешь, что такое один день в тюрьме?! Черт! Один час в тюрьме! Ты это знаешь?! Нет, Вано, это уже далеко не формально, когда со всех сторон давят стены, когда дышать нечем и не хватает воздуха, когда понимаешь, что это – тупик, склеп, в котором ты погребен навечно и заживо! Вано! Живому человеку там делать нечего! Особенно если он не виновен. Это не формально, черт тебя побери! Вам нужно заполнить какие-то дурацкие бумажки, исписать чернила. Но чем вы восполните дни, проведенные ею за решеткой?! Какие подберете слова за причиненное зло?! Душа, Вано, – это не формальность. И от нее не отделаешься с помощью красивых слов! Я верил тебе… Но… Черт с тобой! Я сумею защитить ее сам!

Я так же резко расцепил свои посиневшие пальцы и встал между Васей и Порфирием.

– Она никуда не поедет! Слышите, никуда!

На Порфирия мой гневный монолог не произвел никакого впечатления, мне показалось даже, он развеселился. И, глядя на меня кругленькими невинными глазками, с аппетитом дожевывал очередной кусок ветчины.

– Поедет, Ник, еще как поедет. – Он неприлично громко проглотил прожеванное мясо. – Хотя бы для того, чтобы дать показания, что она делала в квартире Толмачевского. Этому есть свидетель. А свидетель, Ник, это, ух, какое большое дело!

Я не выдержал и замахнулся, но мою руку перехватил Вано и до боли выкрутил ее за спину.

– Не будь дураком, Ник.

– Ну, почему же! – Порфирий растянул в милой улыбочке тонкие губы. – Молодой человек явно желает погостить у нас пару-тройку суток.

Его слова отрезвили меня. Конечно, Порфирий не упустит такого удачного момента и упечет меня за решетку. А там я, уж точно, буду не в состоянии помогать Васе. Разве что смогу с ней перестукиваться. Нет, такая перспектива меня не прельщала. Видимо, не прельщала она и Васю. Она крепко-крепко обняла меня за шею.

– Ник, успокойся. Я тоже верю, что все образуется. Ты мне сможешь помочь только здесь. За меня не волнуйся. Слышишь? Я очень люблю тебя, Ник. Потерпи чуток. И береги себя, хорошо?

Я молчал. Горький комок подкатил к моему горлу, и я, как полный придурок, не мог выдавить из себя ни словечка. Вместо того чтобы я утешал девушку, которая направлялась совсем не в дом отдыха, она успокаивала меня, так ничего и не предпринявшего, чтобы выпутать ее из этой скверной истории. Я неожиданно встретился взглядом с Порфирием: у него на губах застыли словечки в наш адрес, но он мудро решил оставить их пока при себе. Наверно, он тоже иногда читал романы и помнил, что сцена расставания должна проходить при полной тишине, почему и называется немой сценой.

Я наконец отпустил Василису, легонько подтолкнув к Порфирию.

– Конечно, он, увы, не Мегрэ и не Ниро Вульф.Но, думаю, Васенька, этот человек еще способен сообразить, что первым делом следует искать господина Толмачевского, который, вне всякого сомнения, является истинным убийцей. Когда же он его отыщет… Хотя скорее отыщу его я, но это не важно. Так вот, Васенька, тогда-то будет и на нашей улице праздник! А некоторых любителей формальностей после этого наверняка понизят в должности, и им придется сменить кожаное кресло на табурет, в который я не премину всадить гвоздь по старой формальной дружбе.

– Вы очень любезны, Никита Андреевич, – улыбнулся в ответ Порфирий. – Кстати, насчет господина Толмачевского, этого молодого преуспевающего бизнесмена. Вы такой шустрый, такой любознательный, а неужели так и не вынюхали? У него опять же – железное алиби. Во время убийства он имел честь пребывать на важнейшем заседании управляющих ночными клубами, проходившем в центре города. Именно в это время, по мнению экспертов, и произошло преступление.

Он держал официальную речь этак минут на тридцать-сорок и вообще на протяжении заседания ни разу не отлучался из зала заседаний. Даже в туалет, бедняга, не выходил! Впрочем, расстояние от этого офиса в центре города до его квартиры – минут сорок езды на машине. Так-то вот, мой друг. А крыльев за его спиной я как-то не замечал. Да и при том, что он человек не бедный, думаю, сапоги-скороходы не сумел приобрести. Но, безусловно, мы доставим его в прокуратуру для дачи показаний. Безусловно. Только, увы, арестовать его мы не вправе. Так что советую побыстрее помириться с вашим лучшим дружком Вано и выпить за… – Он запнулся и обвел глазами зал. – Ну, хотя бы за всех этих несчастных, помышляющих о смерти. Все-таки, поверьте, жить веселее. Или вы так не считаете?

Он, вежливо взяв оторопевшую Васю за руку, медленным шагом направился к выходу. Со стороны они напоминали вполне приличную парочку, если и не влюбленных, то довольно добрых приятелей, и за соседними столиками на нас вообще никто не обратил внимания. Никто и не подозревал, что здесь бушевали страсти и одного из нас ведут в тюрьму. А может быть, просто никому до этого не было дела.

Всего один раз Вася оглянулась, не сумев скрыть печали в серых глазах. У меня защемило сердце, и я поскорей повернулся к Вано.

– Ну, а теперь скажи, за что ты на этот раз держался? За какое кресло? Ведь на твоем уже давно восседает Порфирий! Или ты так ценишь эту работу, весь смысл которой заключается не в том, чтобы найти истинного виновника преступлений, а в том, чтобы заполнить нужный документ?! Молчишь, Вано? И правильно делаешь! Я никогда тебе больше не поверю. Никогда!

– Ник, – глухо выдавил Вано. – Я знал, что у Толмачевского железное алиби. Я ничего не мог поделать, Ник!

– Знал… – Я глубоко затянулся сигаретой. Мои руки заметно дрожали, но я и не пытался скрывать эту мелкую дрожь. – Значит, знал и тем не менее не уговорил Васю уйти со мной. Скрыться хотя бы до поры до времени, когда найдут настоящего убийцу.

– Да, Ник, не уговорил. – Голос Вано стал тверже, и он уже открыто смотрел мне в глаза. – И правильно сделал. Ты очень скоро это поймешь. Потом, я не артист, и не в моих правилах устраивать представления на глазах у публики. Да и красочных монологов я произносить не умею. Все это сделал за меня ты, Ник.

– А ты в это время сидел и молчал, потупив глазки. Прекрасно, Вано. Может быть, ты исправно выполнил свой служебный долг, но не долг настоящего товарища. Ты вполне мог заступиться за Василису, хотя бы словом. Но ты промолчал, как тогда… Ведь тебе как никому известно, что молчание дорого обходится.

– Дорого, Ник. Но иногда оно просто необходимо. – Вано не отрывал от моего лица своего жгуче-черного взгляда. – И теперь мы не имеем права на такую роскошь, как выяснение отношений. В любом случае, мы в одной упряжке, даже если не всегда удается понять друг друга. Наша основная задача теперь – отыскать убийцу. Если это не Толмачевский, то кто? Кто, Ник?

Я тяжело вздохнул. Я не имел понятия.

– Если это не Толмачевский, то кто-нибудь из его команды, – предположил я.

– Я тоже так думаю. Поэтому и стоит еще раз присмотреться к «КОСА». И прямо сейчас. К сожалению, господин управляющий отсутствуют-с. Но… – Вано неожиданно запнулся, нахмурив густые брови, которые особенно ярко выделялись на фоне лысого черепа.

– Да, Вано? Так о чем же ты подумал?

– Ник, а ведь мы фактически ничего не знаем о «КОСА». Разве не так? Мы здесь прекрасно проводим время, пьем, болтаем, смотрим представления. Потом гоняемся за тенью загадочного убийцы. Но о самых простых вещах нам не пришло в голову подумать.

– И что это за вещи? Из чего состоит салат «Се ля ви» или чем поливают мясо «Оссобуко»? Надеюсь, тебе не пришло в голову, что здесь прибивают несчастных посетителей, разделывают их мясо и стряпают из него различные блюда, чтобы накормить других, не менее несчастных членов «КОСА», которых потом тоже мочат, и так бесконечно…

– Оригинальная мысль, Ник. Особенно если учесть, что все эти вкусности бесплатно. Но если серьезно… Тебе не показалось странным, что таким шикарным заведением заправляет фактически один человек? А именно – Толмачевский. Всякие официанточки и поварихи, которых не так уж и много, безусловно, не в счет. Когда Толмачевский отсутствует – посетители обращаются непосредственно к швейцару Ворфоломееву. К швейцару, хотя, если рассудить трезво, у любого директора просто обязан быть заместитель!

– Должен, – согласился я, – но не обязан. Мы живем в свободной стране, и Толмачевский свободен в своем выборе.

– Ну, допустим, о свободной стране ты можешь рассказывать с голубого экрана, но дело не в этом. Толмачевский выбивается из сил, но все делает, все решает исключительно самостоятельно.

– К чему ты клонишь, Вано? Я согласен, это довольно подозрительно. Но, если учитывать, что «КОСА» сама по себе не образец высокой нравственности и культуры… То это вполне объяснимо. Толмачевский не желает привлекать к темным делишкам лишних свидетелей. И в чем-то он прав: даже лучший друг, почуяв сырой запах камеры, забудет, что недавно кровью клялся молчать, – это истина. Толмачевский же хитер и умен. Возможно, о многом знала Анна. Вот ее и убрали.

– Анна, – задумчиво протянул Вано. – Но, знаешь, Ник, создается впечатление, что Толмачевский – не первая скрипка. Возможно, вторая. Возможно, третья. Но только не первая! За всем этим стоит более умная и более хитрая голова. Господин управляющий тоже далеко не глуп, но в целом – он типичный молодой русский бизнесмен, который непременно должен подчеркивать свою деловитость красным пиджаком. Скажи, Ник, в какой цивилизованной стране уважающий себя делец явится на заседание в ярко-красном или ярко-зеленом костюме?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Вообще-то мне дела нет до цивилизованной страны и уважающих себя дельцов. Но в том, что показателем недешевого образа жизни является такая безвкусная дешевка, ты совершенно прав.

– Именно, Ник! Толмачевский – всего лишь представитель, жалкий представитель новоявленных буржуа, которым глубоко плевать на искусство, красоту и прочую, не нужную им ерунду. Здесь же замешаны более умные люди, заинтересованные в более важных вещах и не пользующиеся такими дешевыми атрибутами, как Толмачевский.

– Возможно. – Я вздохнул. – Но пока это только предположение.

– В таком случае, мы на месте и проверим кое-какие вещи. Первым делом мы должны выяснить, совпадение ли то, что и у Васи, и у Стаса хранились в доме ценные вещи. Мы возьмем список погибших и список тех, кто по разным причинам покинул этот клуб.

Я начинал понимать. Несмотря на то, что я еще злился на Вано, он был мне нужен: в его лысой голове рождались довольно серьезные догадки.

Через несколько минут после нашей убедительной просьбы, которая сопровождалась размахиванием красной книжки, принадлежащей капитану Зеленцову, швейцар Варфоломеев любезно предоставил нам список посетителей «КОСА», не переставая при этом почтительно кланяться и как можно любезнее улыбаться. Хотя по выражению его глаз я отлично понял: если бы он осознал, что живет в свободной стране, то давно вытащил бы пулемет и уложил нас на месте. Но до него, видимо, еще не дошло истинное понятие демократии по-русски. Поэтому он вынужден был терпеть наши ухмыляющиеся рожи, к тому же что-то без конца жующие и пьющие на халяву.

– Та-а-ак, – протянул Вано, внимательно пробегая глазами по списку. – Хитро продумано, почти все фамилии незнакомые. Но…

Вано не успел договорить, как я выхватил список самоубийц. И быстро по нему пробежался.

– Для тебя, конечно, незнакомые, – ехидно заметил я. – При условии, что в театр тебя первый и последний раз водила любимая бабушка. О том, что такое опера и балет, ты, естественно, не имеешь понятия. В киношку, возможно, бегал недавно, но на титры тебя уже не хватило. А музыку ты наверняка слушаешь по радио, жуя на кухне жареные котлеты…

– Прекрати, Ник, – оборвал меня на полуслове Вано. – Я хоть и не отличаюсь особыми познаниями в искусстве, но знаменитостей все-таки знаю. В том-то и дело, что самоубийцы – люди действительно творческих профессий, как и положено, но заметь: далеко не звезды. Поэтому их смерть прошла незамеченной. Не вызвала общественного резонанса, понимаешь? Вот почему деятельность «КОСА» протекает сравнительно гладко. Без излишних осложнений. Не вызывая чрезвычайного любопытства ни нашей, ни зарубежной публики. Любопытства, которое для клуба вовсе не желательно.

Я полностью согласился со своим другом. Действительно, в «КОСА» преобладали далеко не звезды. Если же эти люди и были когда-то знамениты, то за сто лет до нашей эры, и с тех пор все позабыли об их существовании. Очень несправедливо. Творческие личности нужны только тогда, когда они занимаются творчеством. Звезда блеснет. Звезда потухнет. И никто уже не помнит, насколько ярко она горела. Особенно это касается артистов. Безусловно, не всех, а только тех, которые не сумели приспособиться к своей профессиональной ненужности, не сумели заполнить собой телевизионное время бессмысленных телевизионных передач, не захотевших в нужное время кому-нибудь поклониться и кому-нибудь пригодиться. Они просто отчаялись. Они просто жили как умели.

И мне было искренне жаль этих людей, потому что я был одним из них. Правда, с единственным преимуществом – я сам оставил свою профессию, и мне не на кого обижаться и некого винить. Возможно, я видел в этом один из способов самосохранения. Сохранения себя, своего «я» в наше нелегкое время. Я не хотел от других дожидаться боли. Я причинил себе эту боль сам.

– Завтра же проверим парочку фамилий, – заключил я. – Родственники должны знать, были ли у погибших ценные вещи. А если были, то где они теперь. Но скажу тебе честно, малоприятное это занятие – ходить по домам покойников и тревожить живых воспоминаниями о мертвых.

– Кому ты об этом рассказываешь? Мне-то не однажды приходилось делать это. И я это воспринимаю спокойно. Как врач, который крепко спит ночью после операции, даже, если она прошла не совсем удачно. Он умеет отличать свою вину от безнадежного случая.

– Вот я и говорю, что лучше всего тебе этим заняться. И к примеру… К примеру, начни с Матвея Староверова. Он погиб совсем недавно. Мне искренне жаль его. Он был классным тележурналистом, и смерть его была явно кем-то подготовлена. Впрочем, не только его жаль. Я смотрю на эти фамилии… Кто был лучше, кто хуже… Я знал многих из этих людей, но понятия не имел о том, как они умерли. Правда, ходили слухи, что кое-кто покончил с собой. Но я не придавал этому значения. Творческие люди – народ неуравновешенный, почти все пьющие. По-моему, на это и делался расчет: ведь не случайно в «КОСА» представители исключительно творческих профессий. Они легче всего впадают в депрессию, поддаются панике. Их психикой просто манипулировать. А когда я просмотрел этот список… Знаешь, среди них не было ни одного крепкого парня! Ни одного! Это все очень слабые люди… Мягкие, податливые, излишне впечатлительные…

– Это дельная мысль, Ник. – Черные глаза Вано вспыхнули. – Следует прощупать, каким образом эти люди очутились в «КОСА». Кто конкретно их сюда направлял? Независимо от Суицидального центра.

– Но все же работаем по списку, – ответил я, – ты, как закаленный боец, начнешь с покойников, а я, как легко ранимый артист, пройдусь по живым. По тем девушкам и парням, которые почему-то оставили этот клуб. Постараюсь узнать – почему, а по ходу выясню причину их появления в «КОСА». По рукам?

– По рукам! Я рад, что мы вновь вместе, – улыбнулся Вано.

Я пожал плечами: моя обида еще не прошла.

– Это не имеет значения, доверяю я тебе или нет. Просто теперь я не имею права пренебрегать ничьей помощью, так что правильнее будет сказать – я просто эксплуатирую твой мозг в своих целях.

– И на том спасибо. Я не забуду упомянуть твое имя, когда меня станут награждать за раскрытие самого сложного и опасного преступления.

– А если тебя наградят посмертно? – не выдержал я.

Вано кисло усмехнулся.

– Я постараюсь пережить многих. И особенно любителей подобных заведений. – Он кивнул на посетителей клуба.

– Думаю, для этого большой ловкости и ума не потребуется.

Мы рассмеялись. Я был по-прежнему обижен на Вано, но не мог не признать, что этот человек мне симпатичен и за короткое время стал моим лучшим и, наверно, единственным другом. Наша дружба проверялась ежедневно и чуть ли не ежедневно была на грани разрушения. Но вновь и вновь возрождалась из пепла…

Было уже довольно поздно. Много уже было выпито и много съедено. Членов «КОСА» еще ждало представление, нам представлений хватало и в жизни. К тому же недавняя смерть Стаса слишком потрясла нас, и всякий спектакль в «КОСА» напоминал о ней. Мы не нуждались уже в уверении, что смерть – само совершенство, сама гармония. Напротив, мы сами спешили спасти от смерти живых, внушив им обратное. Поэтому, когда посетители клуба дружно вскочили и по команде колокола задули свечи, мы поспешили незаметно смыться. И уже на улице, задрав головы к небу, любовались полной яркой луной, то пропадающей за густыми облаками, то выплывающей из-за них.

– Да, Ник, это напоминает массовый гипноз, – продолжал рассуждать Вано. – И для этого гипноза создан комплекс продуманных мер. Во-первых, с наркотическими веществами. Хотя еще нет результатов экспертизы, но моя интуиция подсказывает, все так и есть. Второе – красочные ежевечерние представления. После них да еще под воздействием вина действительно убеждаешься, что умереть не так уж и плохо. Этот интерьер зала. Этот таинственный полумрак, эти непонятные кусты с ярко-розовыми цветочками возле каждого столика, как на похоронах. И эти низкие люстры с тремя свечами, как в церкви. Все это подталкивает человека на что угодно, но не на жизнь.

Знаешь, здесь работает очень умная голова. Толмачевский такого не потянет ни за что. Ловко придумано. Собрать всех людей с неуравновешенной психикой в одном месте, чтобы они окончательно друг друга добили своими разочарованиями и трагедиями. Хотел бы я взглянуть одним глазком на этого гениального режиссера, сочинившего «КОСА».

– Чтобы узнать его имя, нужно найти Толмачевского, – предложил я. – Он, думаю, о-очень много знает, если это не его рук дело. Может, он гораздо умнее, чем мы думаем, и только притворяется жлобом-бизнесменом в ярко-бордовом костюме.

– Наверняка Порфирий его уже вычислил. В любом случае я тебе завтра перезвоню, и мы вместе решим, что делать.

Я улыбнулся.

– Нет, Вано. Теперь и я могу тебе звонить. Разве не так? Или, кроме второго лица, у тебя есть еще третье? Может быть, ты вскоре окажешься главой международной полицейской мафии?

– Я тебя разочарую, Ник, но я всего лишь рядовой сыщик. И поделиться с тобой доходами мафии не могу. А жаль. Мы бы неплохо могли провести время. Я бы купил себе ярко-желтый костюм. И все бы тут же поняли, что я – при больших бабках. Но, увы… Кроме всего – я холостяк! А ты безнадежно влюблен.

Я вздохнул.

– И к тому же – женат.

– Говорят, у тебя очаровательная жена. Везет же некоторым. Одним сразу две очаровательные женщины. А другим лишь серые милицейские будни.

– Поверь, Вано, мне очень часто хочется поменяться с тобой местами.

– Очень даже верю, Ник. Да, кстати, на всякий случай: поскольку ты теперь выступаешь в роли детектива, ты обязан хранить служебную тайну.

– Думаю, к моей жене это не относится. Она не раз нас выручала. До завтра, Вано.

И мы, крепко пожав друг другу руки, расстались. По пути к своему дому я не переставал думать о Васе. Рядом с Вано мне было легче: этот парень умел придать сил и приглушить отчаяние. К тому же мой мозг заполняли заботы, обдумывание разных фактов. Теперь же, когда я остался наедине с собой, меня с новой силой переполняла боль. Я видел перед собой любимую девушку совершенно одну. В пустой серой камере. В этом замкнутом глухом пространстве. Кричи не кричи – не дозовешься. Она не заслужила такого наказания. Не заслужила. Я видел ее серые раскосые глаза, в которых застыла печаль. И просьба о помощи. Я видел ее дрожащие тонкие руки, уцепившиеся в железные прутья кровати, и мне вновь становилось страшно. Господи, вдруг ее надолго не хватит? Вдруг она не выдержит этого кошмара? А выдержал бы его я, здоровый, крепкий парень?

Но я старался гнать от себя эти мрачные мысли, чтобы, воспользовавшись моей слабостью, они не переполнили меня, не захлестнули, чтобы я не успел в них захлебнуться. Я гнал, гнал, гнал их, чтобы они не победили меня!

Я ускорил шаг. Как это ни подло, но я вновь нуждался в Оксане. В ее теплом грудном голосе. В ее спокойных жестах. В ее правильных, мудрых словах.

Как это ни подло, но, едва увидев на пороге жену, я тут же заключил ее в свои объятия, одновременно искренне тоскуя о Васе. Я прекрасно понимал – и об этом мне не раз напоминала Оксана, – что я вечный ребенок, который нуждается в утешении, которому страшно сталкиваться лицом к лицу с неприятностями и которому постоянно необходимо чье-то плечо рядом. В данной ситуации было рядом плечо моей жены, и я принял его. Мне нужна была сегодня эта мудрая женщина, чтобы я вконец не отчаялся, чтобы мрачные мысли вконец не одолели меня.

– Опять что-нибудь случилось, Ник? – Она с тревогой посмотрела на меня.

Боже! Сколько раз она произносила эту фразу: «Что-нибудь случилось, Ник?» Боже! Сколько раз она смотрела на меня встревоженным взглядом. И сколько раз мне становилось легче от этого. Оттого, что есть на белом свете человек, искренне переживающий за меня. И сколько раз, чувствуя свою вину перед ней, я так ничего и не желал исправить…

– Случилось, Оксана. А впрочем, нет. Мне просто плохо. Вновь обвиняют невиновного человека. И вновь я бессилен что-либо изменить.

Я торопливо, на одном дыхании поведал жене о том, что случилось этим вечером. Ее потрясло убийство Анны. Она искренне жалела эту женщину, образ которой я описал с таким чувством.

– Она была, наверно, слишком неординарна, Ник, – вздохнула Оксана. – Такие люди часто плохо кончают. Я так никогда не смогу сверкать. Но и за свою жизнь я поэтому относительно спокойна.

Но мой рассказ о превращении скульптора Вано в капитана милиции Зеленцова ее крайне обрадовал.

– Ну и слава Богу! Очень уж меня мучил этот вопрос. А теперь, если вы действуете вместе, я могу за тебя не беспокоиться.

Светлые глаза Оксаны радостно блестели, и она хитро улыбалась. Пришла моя очередь спросить, что случилось.

– Что? Ник, ты прекрасно знаешь, как я за тебя болею. В общем, после того, как ты мне позвонил… Помнишь, я тебе рассказывала про эти наркотические вещества – суициплоиды? Помнишь? Что их фактически невозможно завезти в нашу страну? Они жестко охраняются законом.

– Да, да, милая, – торопливо сказал я, – ну и? Что же потом?

– Не торопи меня, Ник. Всему свое время. Так вот, после этого телефонного звонка я решила действовать самостоятельно. На Порфирия, как я поняла, надежды мало. Он вряд ли поверит вам на слово. И не побежит проверять это вино. Вот я и решила сделать это собственными силами.

– Собственными силами? – От удивления я округлил глаза. – Но как же тебе удалось добыть вино?

– Знаешь, при моих связях это не так уж трудно было сделать. Ведь некоторые мои пациенты, как ты знаешь, стали впоследствии членами «КОСА». Одному из них я и позвонила. И попросила достать мне парочку бутылок этого вина. Якобы для небольшого семейного торжества. Я наплела что-то типа того, что, мол, слышала о прекрасных свойствах этого ароматного напитка. Впрочем, можно было особенно не распространяться: вино действительно чудесное, да и пациент мне многим обязан. Так что он даже счел за честь отблагодарить меня! Ты прости, Ник. Но в ожидании тебя я пару бокалов уже осушила.

– Ради Бога, Оксана! Какие же ты получила результаты? Хотя… – Я махнул рукой. – Если ты безбоязненно пила это вино, значит…

– Ты прав, Ник, – продолжила моя жена. – Ты абсолютно прав. Никаких наркотиков там не было! И быть не могло! Во всяком случае, в закупоренных бутылках.

– Да, их могли добавить непосредственно в клубе, – задумчиво протянул я. – Хотя тогда непонятно другое: зачем было этот «Реквием ночи» убирать из меню якобы под предлогом, что западные фирмы отказались поставлять его?

– Ах так! – воскликнула Оксана. – Значит, этих бутылок уже не существует в «КОСА»? Очень любопытно. Давай рассуждать логически. Если в закупоренных бутылках нет никаких наркотиков, то администрации «КОСА» незачем бояться проверки. И, если бы она специально убрала вино… то навлекла бы на себя еще большие подозрения. Нет, Ник. Тут что-то не сходится!

– Тут все не сходится! Я думаю, Оксана, Вано ошибся насчет вина. У него чересчур разыгралось воображение. Если честно, я и сам сомневался в правильности его подозрений. Вино как вино. Очень приятное на вкус. Нет… – Я покачал головой. – Не здесь нужно искать. Конечно, людей подталкивали к самоубийству, но не таким изощренным способом. Это к тому же рискованно. Да и как можно добыть этот наркотик? И денег сколько на него нужно! И вообще тогда следует говорить о какой-то международной мафии! Это звучит нереально. Администрация «КОСА» действует крайне осторожно, расчетливо.

– Похоже на это, Ник. И все же… Вполне возможно, что кто-то из «КОСА» действовал в одиночку. И Толмачевский, и наверняка Анна бывали за границей. Здесь мафия вовсе необязательна. Можно добывать наркотики непосредственно через частное лицо. Так оно и бывает. Лишние свидетели никому не нужны. Но… Но все же, мне кажется, ты прав. Что-то не вяжется в этой истории. Но я рада, что одно ложное звено в цепи отпало и я чем-то смогла тебе помочь.

– Не чем-то, а очень многим, Оксана! – Я в порыве благодарности нежно поцеловал ее тонкую руку. – Ты избавила нас от лишних хлопот и от лишних подозрений. Так ты говоришь, тебе принесли пару бутылочек этого божественного «Реквиема ночи»? – И я заговорщицки подмигнул. – А не распить ли нам по этому поводу бутылочку?!

Оксана погрозила мне пальцем, и вскоре наш маленький журнальный столик был просто, но со вкусом сервирован. Бутылка «Реквиема ночи» с парой высоких бокалов. Тонко нарезанный сыр. Свежий хлеб с румяной душистой корочкой. Ярко-красные сочные помидоры. Этот стол был сооружен всего за несколько минут, и настолько красиво и аппетитно, что я проглотил слюну, подумав, что наш скромный ужин не идет ни в какое сравнение с дорогим экзотическим ужином в «КОСА». Все-таки Оксана умеет любой ерунде придать элемент изящества, и любое дело горит в ее сильных руках.

Этой ночью мы по-прежнему спали в разных комнатах. Оксана давно смирилась, что мы уже не муж и жена, а скорее верные друзья, и я был благодарен ей за понимание. Она не заводила разговора о разводе, но его неизбежность мы одинаково чувствовали. И я мысленно поклялся себе, что, даже расставшись с Оксаной, никогда не забуду о том, как она мне помогала все это время, и в трудную для нее минуту всегда прибегу на помощь. Хотя мне трудно было представить жену, взывающую о помощи: она всегда справлялась с трудностями сама. И всегда с достоинством. И за это я ее безмерно уважал и ценил. Но любил (наверно, к сожалению) совершенно другую…

Васька… Я мысленно поцеловал ее в губы. Провел ладонью по стриженым пепельным волосам. И сказал вслух:

– Спокойной ночи, милая. Спокойной ночи.

Хотя отлично понимал, что спокойная ночь за решеткой – это миф…

Рано утром меня разбудил пронзительный телефонный звонок. Схватив трубку и услышав густой бас Вано, я не удивился. Он взволнованно и торопливо сообщил, что Толмачевский в данный момент дома и мы немедленно должны отправиться к нему, чтобы застать господина управляющего и выжать из него максимум информации.

Я, накинув пальто на плечи, выскочил из дома, даже не предупредив Оксану. В ее спальне было тихо, и я решил ее не тревожить.

На улице заметно похолодало. Уже закончились те теплые денечки, в которые я перешагнул порог «КОСА». Осень уже не заигрывала с летом, а, напротив, настойчиво и упрямо, не спрашивая ни у кого, утверждалась холодным ветром и мелким дождем. Я, подняв воротник своего длинного черного пальто и уткнувшись носом в бежевый длинный шарф, летел на всех парах навстречу Вано.

Мы встретились неподалеку от дома Толмачевского. Вано на сей раз вырядился в дутую малиновую куртку, из-под которой вызывающе выглядывал толстый свитер, разукрашенный бегущими оленями. Он даже издалека не производил впечатления работника правоохранительных органов: ярко выраженная бандитская физиономия; бритая голова, которую сегодня венчала яркая шапочка с помпоном; остроносые туфли на широком каблуке – все свидетельствовало о том, что этот парень занимается чем угодно, только не защитой рядовых граждан от сомнительных элементов.

Напротив, при первой встрече с Вано каждому наверняка хотелось быть как можно подальше и на всякий случай просить помощи у сотрудников милиции. Впрочем, я его удачно дополнял. Несмотря на то, что моя рожа выглядела чуть интеллигентней и внешний вид был поприличней, можно было подумать, что я босс – маленького роста, горбоносый, в длинном, до пят, черном пальто и грубых черных ботинках на толстой подошве. Босс, на которого и работает отпетый бандит по кличке Вано.

В общем, прохожие на нас подозрительно косились, когда мы решительно направлялись к дому, где проживают милая девушка Василиса и ярчайший представитель молодых бизнесменов, не милый нашему сердцу господин Толмачевский. Со стороны выглядело: мужики идут на дело.

– Силой притащим его к Порфирию, – отчеканил Вано у двери Толмачевского.

Мы резко позвонили и встали по обе стороны двери – на случай, если управляющий станет сопротивляться.

За дверью послышался какой-то шорох, потом звон разбитой посуды и наконец – тяжелые шаги.

Мы застыли в напряженном ожидании.

Дверь широко распахнулась – и на пороге, держась обеими руками за косяк, появился абсолютно пьяный Толмачевский. Стрелять в нас он, безусловно, не собирался, поскольку был не в состоянии даже пошевелить одним пальцем.

– А-а-а, вы… – прохрипел он и неверными шагами направился в гостиную.

Мы, переглянувшись, последовали за ним.

Да, в таком неприглядном состоянии я никогда и не чаял застать господина Толмачевского. Тем более его модерновую квартиру. Запах стоял такой, что я тут же пожалел, что не ношу с собой противогаза. Белое льняное покрывало с фетровыми аппликациями, скомканное, валялось на полу, залитое чем-то жирным и липким. Овальный столик был заставлен пустыми бутылками из-под вина и пива, рядом с которыми валялись объедки колбасы, хлеба, сыра. Кремовые вертикальные жалюзи на окнах были кое-где оборваны, словно за них цеплялись, чтобы не упасть окончательно. Палас – в мокрых грязных следах и крошках. По всей гостиной разбросана мятая одежда.

Конечно, я мог бы сказать, что праздник здесь удался на славу, но это было бы неправдой. Я чувствовал, что Толмачевский пил не от радости. Он – чистюля и аккуратист, ярый сторонник порядка и ярый любитель вещей – наверняка впервые за свою мещанскую жизнь позволил себе такой хаос, и наверняка с горя. Еще вчера в этой самой гостиной лежала убитая женщина. Женщина, с которой он был очень близок. И я видел, что он искренне переживает ее смерть, – это меня несколько озадачило, поскольку совсем недавно я был уверен, что если и не он убил, то непременно приложил руку к этому хладнокровному убийству.

А сейчас я видел перед собой несчастного, в одну ночь опустившегося человека. Его прежде холеное лицо заросло густой щетиной. Всегда аккуратно уложенные волосы теперь беспорядочно взбились и даже кое-где слиплись. Под глазами чернели глубокие круги. Невидящим взглядом он смотрел в одну точку на стене и молчал. Мы с Вано переглянулись. Трудно было поверить, что он играет в боль, а не живет ею. И мы, придя сюда с определенной целью – обвинять его, теперь вынуждены были на месте изменить тактику.

– Игорь Олегович, – начал, неестественно громко откашлявшись, мой друг, – скажите, пожалуйста, Анна…

Но Толмачевский не дал ему до конца высказаться. При имени Анны он вздрогнул, как-то весь съежился, часто заморгал – и по его небритым щекам потекли крупные слезы.

– Анна, – прошептал он совершенно белыми губами. – Боже, Анна… Это неправда. Конечно же, это неправда. – И он, как ребенок, с надеждой посмотрел на Вано. – Ведь она жива? Скажите, она жива?

В ответ Вано опустил голову. Вдруг Толмачевский засмеялся. Он смеялся с каким-то надрывом, запрокинув голову. Не скажу, что мне понравился этот смех. Я даже невольно поежился. Но у Вано нервы были покрепче моих.

– Игорь Олегович, – уже гораздо суше, без лишних сантиментов отчеканил Вано. – Игорь Олегович!

И этот леденящий хохот также резко прервался – спокойный тон моего друга на миг привел в чувство Толмачевского. Он оглядел нас более осмысленным взглядом, словно только теперь увидел. Потом взял бутылку с оставшимся вином и попытался налить в бокал, но это ему не удалось: его руки так дрожали, что вино пролилось на когда-то белые штаны. Он поморщился и громко выругался, как последний грузчик, начисто забыв, что еще вчера демонстрировал свою высокую культуру в самых престижных кругах общества, здороваясь за руку со столичными знаменитостями. И почему только горе отрезвляет человека? Почему для того, чтобы стать собой, нужно обязательно пережить боль?

Вано сам налил Толмачевскому полный бокал вина. Тот залпом выпил и глубоко вздохнул. Глаза его заблестели, ему стало гораздо легче, и он даже нашел силы вспомнить, что является не кем иным, а господином Толмачевским, и с высоты своего сомнительного положения высокомерно взглянул на нас. Но хватило его не надолго: как только Вано напомнил ему об Анне, он сразу же сник и вновь, как страус, втянул голову в плечи. Имя Анны на него действовало магически. И он не мог уже думать о себе. Он думал о ней. Наверное, черт побери, он ее очень любил! И, видимо, было за что любить такую женщину.

– Вы обязаны помочь следствию, – продолжал в том же тоне Вано, – обязательно должны. Я не могу и не хочу обвинять вас. У вас железное алиби. К тому же я вижу, насколько вам тяжело. Но одновременно с этим я уверен, что вы знаете убийцу. И, если вы действительно любили эту женщину, ваш долг – назвать имя преступника!

– Мой долг, – вяло повторил за Вано Толмачевский. – Любил… Какое теперь это имеет значение? Какое?.. Господи, если ее нет… Где она теперь?.. Анна… И что вы понимаете?.. Все к черту! Все! Зачем мне теперь эти бабки! Зачем эта мебель! Эти тряпки! Картины!

Он неожиданно вскочил с места и изо всей силы ногой перевернул стол – все повалилось на пол.

– Зачем?!! Когда она мертва! Когда уже ничто не воскресит ее!!!

Он стал отчаянно срывать со стен картины авангардистов, топтать их ногами.

– И что, что теперь имеет ценность?! Это? К черту это! Какая это ценность, если она мертва! Только жизнь… Единственное, что имеет цену! Только жизнь. Но мне… Зачем мне она теперь… И на что я ее тратил, Господи, на что?..

Толмачевский явно впал в беспамятство, и я сделал попытку успокоить его. Но Вано резким движением руки остановил меня. И прошептал:

– Не стоит, Ник. Ему это сейчас нужно. Он должен все это выплеснуть, только тогда, возможно, успокоится, и у нас появится шанс, что он все расскажет. Да к тому же и протрезвеет, а это очень нужно…

Толмачевский продолжал громить все, что попадало под руку. Билась вдребезги посуда из богемского стекла. Разлетались осколки статуэток. Рвались на части яркие, дорогие тряпки. А мы терпеливо ждали, когда это закончится. Наконец он резко остановился. Расчет Вано оказался верным: управляющий как-то враз отрезвел и взглянул на нас вполне осмысленным взглядом.

– Что вам угодно, господа? – тихо и спокойно спросил он.

– Вы должны помочь нам, – терпеливо повторил свою просьбу Вано, – должны, Игорь Олегович. Я не поверю, если вы станете утверждать, что не знаете убийцу.

– И правильно не поверите, – неожиданно откровенно признался Толмачевский, чем совершенно нас ошарашил. Видно, его настолько потрясла смерть любимой женщины, что теперь он был готов на все. И главное – на правду. И все же мы слишком рано обрадовались. Вано наклонился вперед. И его глаза жадно заблестели.

– Значит, вы можете назвать убийцу, Игорь Олегович?

Толмачевский также спокойно кивнул головой.

– Могу.

Наступила тишина, и только напольные часы красного дерева тикали неимоверно громко – их удары совпадали с ударами моего пульса. Я тоже внезапно успокоился, физически вдруг ощутив, что все самое страшное – позади, что совсем скоро я встречусь с Васей и моя жизнь наконец-то изменится в самую лучшую сторону.

Мы, затаив дыхание, ждали ответа. Мы не прерывали молчания, словно боялись спугнуть Толмачевского.

– Я знаю убийцу, – наконец произнес управляющий, – но не скажу его имени.

– Почему? – не выдержав, громко выкрикнул я, и удары моего пульса вновь намного перегнали тиканье напольных часов.

– Я должен сам… Сам кое-что решить, разобраться и убедиться. Я не во всем уверен. И потом… – Он взглянул на часы. – Через час я должен быть в прокуратуре. До этого времени я успею кое в чем разобраться. И, именем Анны клянусь, я это сделаю.

– Вы убьете его! – закричал я. – Вы не должны этого делать!

Глаза Толмачевского недобро блеснули.

– А что, по-вашему, я должен делать? Ждать суда? Ждать милости от закона? А если закон окажется настолько милостив, что пожалеет преступника?! Что тогда? И даже если приговор вынесут по максимуму – это все равно не смерть! Понимаете, в любом случае – это жизнь! А Анна – мертва! Что бы вы сделали, если бы вашу любимую девушку убили? Ответьте мне, что?!

Я промолчал. Я бы тоже, наверно, отомстил сам. И, наверно, собственными руками уничтожил бы убийцу. Но, к счастью, судьба мне не предоставляла такого выбора.

Наконец Вано вставил свое веское слово:

– Игорь Олегович, я не имею в данный момент санкции на ваш арест, но, как представитель закона, обещаю, что милости от суда убийца не дождется! Обещаю! На его совести уже два преступления! А если деятельность «КОСА» связана с незаконными махинациями, то как знать, сколько в сумме преступлений на счету у убийцы. Поэтому предлагаю поехать с нами добровольно для дачи показаний. Вам это обязательно учтется.

Толмачевский вновь нехорошо на нас посмотрел.

– Учтется, – усмехнулся он. – Да, вы правы, деятельность «КОСА» во многом антизаконна, и я обязательно сделаю заявление по всем надлежащим пунктам. И… – Он внезапно сам себя оборвал, глядя куда-то вдаль, мимо нас, своими темными, восточными глазами. – И я вам обещаю. Я не стану сам вершить суд. Вы правы. Но я должен своими силами привести преступника в прокуратуру. Это для меня крайне важно. Не потому, что хочу облегчить себе наказание – моя песенка уже спета: и жизнь, и свобода для меня потеряли всякий смысл. Но я должен сам… Я согласен, суд должен состояться, потому что личность преступника требует суда и дело это вызовет огромный резонанс в обществе. Огромный. Посмотрим на все эти благовоспитанные сливки общества… – На губах Толамачевского появилась жесткая, змеиная ухмылка. Он явно что-то замышлял. Вано попытался тянуть время и отвлечь его, чтобы продумать наши дальнейшие действия.

– Скажите, Игорь Олегович, – начал он, – а, если бы Анна не была убита, вы бы так же продолжали заниматься грязными делишками?

Толмачевский в упор взглянул на Вано. Его взгляд стал задумчив.

– Откровенно? Впрочем, сегодняшний день я посвящу правде. Со мной это не часто случается. А точнее, случилось впервые. Я никогда не любил правды. Это привилегия нищих. Я всегда предпочитал роскошь, путь же к ней лежит через ложь. Но сегодня… За одну ночь я превратился в немощного старика. В одну ночь уместилась вся моя жизнь, прошлая и будущая. В одну ночь я по-настоящему осознал, что такое любовь, смерть, ненависть. Вы спросили, если бы не умерла Анна… Что ж, я отвечу. Я жил бы, как жил всегда. Лгал, притворялся, делал культ из вещей. Не любил людей. Презирал чувства. Впрочем… – Он безнадежно махнул рукой и повернулся к нам спиной: он не хотел, чтобы мы видели его слезы, его слабость.

Вано сделал последнюю попытку убедить Толмачевского назвать имя убийцы, хотя и не верил в успех:

– И все же, Игорь Олегович, вы должны назвать имя преступника. Мы можем сейчас же поехать с вами. Одному вам опасно туда ехать. Я прошу вас…

– Нет, – категорично отрезал он. – Это мое решение. Со вчерашнего вечера я не боюсь опасностей. И, поверьте, позднее я все объясню, абсолютно все. Мне терять нечего. Самое дорогое я уже потерял. Единственного человека, который любил меня, прощал мне абсолютно все. Она была удивительной женщиной! Она презирала ложь в отличие от меня. Она боролась с моей нечестностью и до конца дней не могла смириться с тем, что я такой. Но при этом любила… Кто еще мог любить меня?

– В таком случае… – Вано пожал плечами. – Мы обязаны вас задержать силой. У меня нет санкции на ваш арест. Но при сложившихся обстоятельствах это не имеет значения, и, если потребуется, я отвечу за самоуправство.

– Вы не имеете права, – холодно ответил Толмачевский.

– Может быть, – согласился мой друг, – но так же я не имею права вас отпускать: слишком велик риск. Уже убиты два человека: Стас Борщевсий и его бывшая возлюбленная – Анна.

Толмачевский схватился за голову.

– Вы не там ищете, господа. Запомните! Анна никогда не была любовницей Борщевского! И никогда не была замужем! Тем более за каким-то скульптором. Шерше ля фам! Ищите женщину! Но запомните: Анна здесь ни при чем! Пока я вам ничего более определенного сказать не могу. И хорошо, если вы обещаете… Мы поедем туда вместе. Я согласен. Тем более у меня нет выбора. Но в таком виде… Что бы ни случилось, я должен быть в прежней форме. Это крайне для меня важно.

Раскланявшись, он удалился в ванную, и мы услышали шум льющейся воды.

– М-да, – крякнул Вано. – Его последнее заявление довольно странное: Анна не была любовницей Стаса. Тогда кто же?

Я пожал плечами.

– Не думаю, что мы во всем должны доверять ему, хотя, похоже, он сегодня играет в правду. Но если не Анна, то кто же? И отец Стаса называл это имя. Не может же существовать две Анны?

– К твоему сведению, Анн вообще миллион. Но в этом случае… Кстати, что-то задерживается Толмачевский. Не утонул ли он? – мрачно предположил Вано.

И, только когда за окном послышался рев автомобиля, мы настороженно переглянулись. Седьмое чувство нам подсказывало: он не утонул! Наше седьмое чувство не ошиблось: мы бросились к окну и увидели, как темно-зеленый лимузин сорвался с места. Это была машина Толмачевского.

Ни в комнатах, ни в ванной никого не было. Только по-прежнему из крана лилась вода. Толмачевский ловко провел нас. Впрочем, обмануть таких идиотов, как мы, было несложно.

Нам ничего не оставалось, как позвонить Порфирию и выложить всю информацию. Теплилась слабенькая надежда, что, поскольку все милицейские посты будут осведомлены о данных лимузина, его где-нибудь остановят и управляющий не успеет добраться до нужного места. Но предчувствие мне подсказывало, что очередной трагедии не миновать, хотя гадать на ромашке не имело смысла.

Мы решили не прерывать расследования в ожидании чуда и, хорошенько поразмыслив, разойтись по делам. Как и условились вчера, Вано проверит список самоубийц, я – членов «КОСА», добровольно оставивших клуб. Встретиться условились в прокуратуре, в кабинете Порфирия. К этому времени многое должно проясниться.

– Ты веришь Толмачевскому? – спросил я Вано, когда мы подошли к метро.

– Моя профессия обязывает никому не верить, но интуиция подсказывает, что он настроен сказать правду. Он любил эту женщину.

– М-да… Все может быть… Меня очень тревожит, что он сел пьяный за руль. Как бы это…

– Меня тоже тревожит Толмачевский. Но не потому, что он пьян, тем более он фактически протрезвел за время нашего разговора. Да и водитель он опытный. Я боюсь, как бы этот факт не был использован против него.

– Ты хочешь сказать…

– Я пока ничего не хочу сказать, Ник, – резко перебил меня товарищ, нахмурив свои густые брови. – Но и сделать мы теперь ничего не в силах. Толмачевский несется на своем лимузине в нужное место. Главное теперь – чтобы он доехал. А если и не доехал, то только благодаря постовым, что бы ему не помешали другие лица, опасные…

Я промолчал. Я прекрасно понимал, что хочет сказать Вано. Толмачевский, конечно, может совершить убийство. Но более вероятным казалось то, что его уберут как опасного свидетеля.

На душе у меня было неспокойно. Попрощавшись, мы разошлись по адресам, одинаково моля Бога, чтобы наш поход оказался ненужным, страховочным, и веря, что все образуется и Толмачевский сумеет добраться до прокуратуры и все там рассказать. Но в глубине души каждый сомневался, что все будет так просто.

Я рассчитывал, что до обеда сумею проверить два-три адресата. Этого вполне достаточно, чтобы уловить закономерность ухода определенных лиц из «КОСА», если таковая имеется. Чтобы упростить задачу, я выбрал адреса людей, живущих недалеко друг от друга. Как правило, это были сынки и доченьки известных людей города, жившие в престижных районах.

Первым у меня в списке стоял Веня Апохалов. Я не горел желанием идти к нему в гости, поскольку мы никогда не питали друг к другу симпатии и он вряд ли встретит меня с распростертыми объятиями.

Это был абсолютно никчемный тип, при этом совершенно бездарный в отношении творчества, но с огромными претензиями на гениальность. Веня был на все сто уверен, что его имя войдет в историю, от этой уверенности ему жилось легко и славно. Он занимался всеми разновидностями искусства, а значит, не занимался ничем. Но писал пьесы, сценарии и стихи, рисовал и снимался в кино. Даже, по-моему, состоял в верхушке какого-то творческого союза. И везде его принимали как своего парня. Он не гнушался ни подлецов, ни завистников и со всеми пил на брудершафт. Его можно было повстречать на всех собраниях и во всех престижных тусовках. Никто толком бы не смог сформулировать, что он совершил такого выдающегося в жизни. Но благодаря его открытому, зачастую пьяному общению его так называемые друзья состряпали ему приличную рекламу и бесцветное, прыщавое, не запоминающееся лицо Вени до тошноты примелькалось на телевизионном экране, в результате чего все его знали и никто не задавался вопросом, кто он вообще такой.

Это был типичный гоголевский Хлестаков. Но, на мой взгляд, гораздо неприятнее. Хлестаков не претендовал на лучшее место под солнцем и не дрался за него. Веня же с помощью когтей продирался на Олимп всеми правдами и неправдами, подставляя всех и вся. Его мания гениальности вышла за нормальные пределы и переросла в болезнь.

Он выбрал довольно привычный ход – игру под сумасшедшего – и этим умел прикрывал свою никчемность. Я не знаю, что привело его в «КОСА», но только не трагедия жизни. Трагедию он прекрасно мог залить водкой или закусить анашой. Нет, в клуб, скорее всего, его завел очередной приступ гениальности: Веня смутно догадывался, что творческие личности время от времени испытывают депрессии и стрессы, и решил, что, следуя правилам игры, пришло время посетить «КОСА» и ему.

Впрочем, я шел к Вене Апохалову не для того, чтобы в очередной раз с ним сцепиться, как в былые времена, когда я сам имел несчастье крутиться в этих тусовках. Сегодня мне Веня был нужен для другого. Поэтому я спокойно нажал на кнопку звонка.

Было раннее утро, и я знал, что любого из своих бывших коллег запросто застану дома: работать с утра они не спешили, поскольку, как и подобает великим, творили исключительно по ночам. Правда, что они на самом деле делали ночью, только Господу Богу известно. Я не был Богом, поэтому решил не вдаваться в подробности.

Я оказался прав. Не прошло и часа, как дверь лениво отворилась и на пороге появился во всей своей незамысловатой красе Веня. Небритая рожа. Немытые бесцветные пакли. Мутные глаза. Я в который раз подивился: как можно убедить многих, в том числе уважаемых и по-настоящему талантливых людей, что это гений?!

Конечно, я знал, что собственное мнение в богемных кругах – вещь редкая и небезопасная. Но не настолько же, чтобы признать гением подвального типа, который даже метлой не в состоянии махать, не то что соответствовать высокому понятию духовности…

Апохалов стоял передо мной в широкой грязной рубахе, рваных джинсах и скалился кривыми зубами.

– О, какой сюрприз! Сам Задоров! – прошмякал он тонким голосом: у Вени к тому же была ужасная дикция, он имел дурную привычку глотать буквы и слова, что нисколечко не мешало ему сниматься в киношках.

– Привет, – сухо ответил я. – К тебе можно?

Он широко распахнул дверь.

– Безусловно! Ты даже кстати! Сегодня я прочту тебе новый шедевр! Сочинил ночью. Ты будешь в отпаде! Ей-Богу! Все торчали!

Все – это друзья Вени, которых я тоже имел честь лицезреть в захламленной комнате. Их было человек пять-шесть, и все лежали на полу, видимо, только продрав глаза, и таращились на меня непонимающе. До них не могло дойти, как можно подняться в такую рань и притащиться в гости. Честно говоря, скопление такого количества людей меня мало обрадовало, но выбора не было.

– О Задоров, – пропищала какая-то полуобнаженная девица, по-моему, подружка Вени. Стриженая, костлявая, с абсолютно незапоминающейся внешностью, она стоила Апохалова и была такой же дешевенькой актрисочкой с томным взглядом, в котором навеки застыла полная пустота.

Я не выдержал: приблизился к ней и целомудренно прикрыл голые плечи простынью не первой свежести до самого подбородка. Это был своеобразный вызов, и мне он был не нужен.

– А ты изменился, Задоров, – сощурил свои маленькие глазки Веня. – Недаром ты теперь нигде не снимаешься. Для таких, как ты, нет места под нашим горячим солнцем.

Девица пошленько хихикнула и пропищала:

– Ой, какой мальчик! Сама невинность! Милый, гении невинными не бывают.

«Скорее, они не бывают идиотами», – подумал я. Мне захотелось плюнуть и уйти, но я не имел права, поэтому молча стоял и выслушивал этот бред, пока не принял мудрого решения – пойти на перемирие, – и спокойно, почти дружелюбно произнес:

– У меня к тебе дело, Веня.

Веня страшно обрадовался, что к нему утром приходят по делу. Он в очередной раз почувствовал свою значимость и даже важно пригладил свои пакли ладонью, приняв, насколько это возможно, умный вид.

– Я тебя слушаю, Ник. – Он понизил писклявый голос.

Только было я собрался открыть рот, как он решил не упустить случая доказать мне, что он действительно гений. Я знал, что в глубине души он побаивается меня и немного уважает. Он понимал, что я вижу его насквозь, и всегда передо мной старался набить себе цену.

– Погоди, Ник, я хочу прочитать тебе свое произведение. Ты пойми, это крайне важно. Я мучался над ним. После многих бессонных ночей ко мне пришло озарение. Я думал, для чего мы живем. Наше существование… Оно бессмысленно и неверно. Хаотично и безнравственно. Но где-то далеко-далеко есть она – правда…

Я был приговорен и приготовился слушать.

Веня, как и подобает оригинальной личности, уселся на пол, скрестив по-турецки ноги, закурил и, выдохнув дым в потолок, выдержал паузу. И только потом принялся за чтение очередного шедевра. Насколько я понял, это называлось стихотворением. Правда, без рифмы и ритма. Оно было загромождено потоком бредовых слов, бредовых мыслей и бредовых интонаций, претендуя на бредовую же философию. Для его дружков это было, конечно, гениальным модерном – они слушали Веню с полуоткрытыми ртами, а в полутомном взгляде дешевой артисточки промелькнула нескрываемая гордость за своего парня.

Я уверен, что ни одного слова и ни одной мысли из этого шедевра никто не понял, но признаться в этом было бы величайшей глупостью. Никто не желал прослыть дураком. В другой обстановке и при других обстоятельствах я бы с удовольствием громогласно признал себя полным кретином, выразив непонимание. Но сегодня я шел на компромисс, поэтому, когда этот сумасшедший поток слов закончился, я широко улыбнулся, правда, плохо сыграв удивление и восхищение. Хотя моей плохой игры Веня не заметил, он всегда слышал и видел только себя и в ответ улыбнулся своими кривыми зубами, прошмякав:

– Я рад, что тебе понравилось, Задоров. Если бы ты примкнул к нашим тусовкам, ты бы многое в жизни выиграл. Я бы с такими людьми тебя познакомил! Ну, просто все гении!

Я прекрасно знал всех этих гениев, но в ответ вновь улыбнулся Вене.

– Как-нибудь в другой раз, Веня. А теперь давай выйдем на минуточку.

Краем глаза я заметил, как Веня, обернувшись к своим приятелям, безнадежно развел руками, и весь его вид говорил: мол, нечего делать, приходится уходить, без меня никак не обойдутся эти неудавшиеся актеры.

Мы зашли на кухню, по чистоте ничем не отличающуюся от комнаты. Веня мог бы, кстати, купаться в роскоши при его папочке. Но образ сумасшедшего героя не давал ему права на это, и Веня успешно играл роль безалаберного гения-бродяги, которому плевать на быт и вещи, хотя я прекрасно знал, что он понимает цену и быта, и вещей.

– Ну, так что, Задоров? – Веня дыхнул на меня сигаретным дымом. – Думаю, ты образумился и хочешь попросить меня, чтобы я замолвил словечко. Не скрою, трудно это будет устроить. Сам понимаешь, сейчас такой выбор гениальных, красивых актеров. А наш секс-символ Красновский! Одна улыбка чего стоит!

Я с тоской вспомнил вставную лошадиную челюсть секс-символа, но перечить Апохалову не рискнул.

– Веня, у меня к тебе парочка вопросов совсем другого рода. Я знаю, что ты посещал некий ночной клуб под названием «КОСА».

Веня удивленно на меня взглянул, а потом громко расхохотался.

– Уж не туда ли ты собрался, Задоров? Ну что же, рекомендую – бесплатная жратва и выпивка.

– Я в курсе, Веня. Но… Почему ты так быстро ушел оттуда?

– Потому что подыхать вовсе не собираюсь. – Веня хитро мне подмигнул. – Не скрою, меня привели туда глубокие страдания, полное отчаяние. Я искал в жизни смысл и не находил его.

В том же духе он изгалялся еще минуты три, я терпеливо ждал, когда он заткнется.

– Ну, хорошо, – выдохнул я, когда Веня высказался. – Но ты… Скажи, ты сам покинул «КОСА»? Или тебя просто попросили?

Он неопределенно пожал плечами.

– Я как бы толком не знаю. Пожалуй, и то, и другое. Мне уже там нечего было делать, поскольку на тот свет я не спешил, да и с неудачниками не люблю долго общаться. Я, ты знаешь, вхож в круги посолиднее. Ну, а администрация клуба… Они, в общем, поняли, что я уже вышел из глубокой депрессии, и мягко намекнули, что пора покинуть «КОСА». Я с удовольствием согласился. На фига мне там оставаться?

– Скажи, Веня… Может, тебе этот вопрос покажется странным. У тебя есть какая-нибудь коллекция?.. Ну, я не знаю, ценных марок, значков. Или просто очень дорогие старинные вещи? Скажем, картины, скульптуры? Что-нибудь такое, что позволило бы себе и твоим детям безбедно существовать многие годы?

Веня вытаращил на меняя глаза. Но тут же вспомнил, что он сам – оригинал, значит, оригинальные вопросы для него – само собой разумеющееся.

– Коллекция? Да нет, ничего такого. Я не боюсь, Задоров, что ты меня хочешь грабануть, поэтому точно скажу – нет. Хотя, сам знаешь, у моих родичей достаточно бабок. Но чтобы… Да нет. Отец покупал какие-то картины, но все они – жалкие копии. Так, для украшения интерьера. Он вообще мало смыслит в искусстве, для него главное – уют. А я, ты знаешь, не сторонник всякой мишуры. Художник не должен тратить жизнь на погоню за достатком. Непокой – вот удел настоящего творца. Да если честно, картинки про природу я ненавижу. Мне главное – скрытый смысл. Вот абстракционисты – это да!

Выслушивать лекцию про абстракционизм как оплот духовности я не собирался. Апохалов, точно, не лгал, говоря, что ценных вещей у него нет, и я тут же решил с ним побыстрее распрощаться. Все, что надо узнать, я узнал, а интеллектуальная беседа меня утомляла – я протянул ему руку. Он был безмерно счастлив, что оказался нужным по делу, поскольку дел у него самого не было никаких.

– Я слышал, что в «КОСА» произошло убийство, – сказал он, провожая меня до двери. – Ты, Задоров, наверно, решил поменять профессию? Что ж, приветствую. В любом случае – побывать в шкуре следователя полезно для творчества.

Значит, Апохалов догадался об истинном смысле моего прихода, но подробностей об убийстве я ему сообщать не собирался.

– Да ну, – махнул рукой Веня. – Думаю, криминала там быть не может. Клуб вполне благотворительный. А жратва какая! Если буду подыхать с голоду, вновь туда подамся. Лучше уж на тот свет уходить сытым, помирать с голоду – не оригинально.

– Думаю, тебе это не грозит.

Веня громко хохотнул, встряхнув своими слипшимися паклями.

– Но знаешь, Ник, они там все равно сволочи. По блату все делают, это точно. А еще называется справедливость! Сочувствие людям, стоящим одной ногой в могиле? Мол, перед смертью все равны? Брехня это!

Я резко остановился – одна моя нога, уже повиснув в воздухе, над порогом, повернула обратно.

– Ты о чем, Веня?

– Сколько ни просил вино «Реквием ночи», так, гады, и не дали. А мне говорили, что это классный, просто божественный напиток. Представляешь! Я пил какое-то красное, шипучее. Оно, конечно, тоже ничего. Особенно когда с похмела. Но все-таки не «Реквием ночи»…

Для меня эта информация была полной неожиданностью. Вот это да! Неужели все-таки Вано был прав и с вином дело нечисто? Или просто совпадение?

– Скажи, Веня, – ласково спросил я. – А кто еще пил это вино?

– Откуда мне знать? – Он пожал плечами. – Я не слежу за этими бездельниками. Но нашему столику подавали только красное. Это неоспоримый факт.

– Спасибо, Веня. – Я изо всей силы затряс руку Апохалова, и тот удивленно вытаращил на меня бесцветные глазки. Такой искренний прилив чувств с моей стороны по отношению к нему случился впервые.

– Да не за что, Ник. – На мгновение после моего порыва он стал даже более-менее настоящим парнем. – Ты, если что, заходи. Может, еще что вспомню. Хотя… – Он наморщил свой маленький лоб. – Хотя я завтра улетаю в Швейцарию. Ты знаешь, там мне должны вручить какую-то премию кинематографистов… Очень престижную премию. Ее вручают такие великие люди, как…

Это было выше моих сил. Веня неисправим. И я, не дав ему досказать, как великие люди гуляют по далекой Швейцарии, выскочил за дверь.

Мне еще предстояло проверить минимум три адреса, чтобы окончательно убедиться, случайно ли выгоняли людей из «КОСА». Именно тех, кто не имел ценных вещиц. И второе – важно было узнать, какое вино подавали в клубе этим людям. Или все же это случайность? Я допускал, что рожа Апохалова могла не понравиться. Но чтобы из-за этого лишить человека божественного напитка… Я поспешил по другим адресам, пока служители Аполлона не успели смыться на важные тусовочные встречи.

До обеда удалось проверить еще три адреса. Мне повезло: все бывшие члены «КОСА» были дома, поскольку до обеда ни у какого нормального артиста, художника, писателя, естественно, не могло быть дел. Единственным исключением на сегодняшний день был я.

Мою задачу облегчало то, что я всех более-менее знал. Я наведался к Красновскому – нашему секс-символу и другу Вени Апохалова. Он без конца улыбался мне лошадиной улыбкой и с нежностью проводил ладонью по своей прилизанной шевелюре. Я все пытался ему напомнить, что я не дурочка с мерой интеллекта «90х60х90». Наконец мне это удалось, и он удивился моим вопросам, поскольку решил, что я пришел к нему с поздравлениями по поводу его новой роли в фильме «Я обожаю тебя, малыш». О такой киношке я слыхом не слыхивал, хотя Красновский гордо мне сказал, что он уже успел завоевать миллион каких-то призов. Интересно, кто этот бред все-таки смотрит? А еще интереснее, кто выдает эти бредовые призы?

Секс-символ нашей страны совсем недавно покинул «КОСА», и поэтому беседовать с ним мне было проще. Покинул он клуб добровольно, поскольку в фильме «Я обожаю тебя, малыш» ему предложили главную роль – супермена – и времени задуматься о бренности жизни и о вечности у него, естественно, уже не оставалось. Но, как я понял из разговора, ему в свое время тоже намекнули покинуть «КОСА». Мол, пора и честь знать. Поумирал – и хватит, теперь ты в полном здравии.

Кстати, я был полностью солидарен с администрацией «КОСА»: психически здоровее парня, чем этот любующийся собой супергерой, было трудно представить. Он, как и подобает секс-символам, беспросветно туп и о каких-либо сложных вещах, конечно, думать был не в состоянии.

Тем не менее его история пребывания в «КОСА» была схожа с историей Вени Апохалова. Как и Веня, никаких ценностей и коллекций он не имел и поэтому вообще не представлял, что это такое. Его гораздо больше интересовали тряпки, машины и бабы. И вина «Реквием ночи» он тоже не пил, но по этому поводу особо не огорчался, ибо предпочитал красные вина белым: они полезнее для желудка, а здоровье свое Красновский чрезмерно берег. Когда же я поинтересовался, зачем ему здоровье в клубе самоубийц, он лошадино заржал, при этом заметив, что проживет еще по меньшей мере лет двести, а «КОСА» – это просто дань моде. Желание смерти, мысли о ней всегда были в моде у творческой интеллигенции.

Следующие два визита были приблизительно такими же: девицы, которых я имел честь посетить, сказали мне то же самое. Одна, молоденькая певичка, и вторая, пианистка, рассказали, что ушли из «КОСА» по собственной воле, которая случайно совпала с волей администрации. Ни ценных коллекций, ни ценных вещей они не хранили и вино в клубе пили исключительно красное, даже понятия не имели, что в «КОСА» подавали и другое.

Что ж, сегодняшнее утро для меня не прошло даром, и я мог уже составить примерную картину деятельности «КОСА». Но для этого требовались еще факты, которые должен добыть Вано, посетив родственников погибших.

И я поспешил в прокуратуру. Настроение у меня значительно улучшилось. Я надеялся, что господин Толмачевский давно дает показания, и, несомненно, он подтвердит наши подозрения. О своих сомнениях и страхах, посетивших меня после визита к Толмачевскому, я старался не думать, считая, что мои дурные предчувствия ошибочны.

Я бодро шагал по длинному узкому коридору, но, заметив, что дверь в кабинет Порфирия широко открыта, почуял недоброе. От следователя выскакивали какие-то люди, что-то громко обсуждая на ходу и размахивая руками. Я почти влетел в кабинет и сразу же увидел Вано – он едва мне кивнул и беспомощно развел огромными руками.

– Вот так, Ник. Упустили мы с тобой Толмачевского. Это моя вина.

Я от удивления широко раскрыл глаза.

– Сбежал, гад?

И только теперь заметил Порфирия: он так слился с кожаным креслом, что поначалу я не обратил на него внимания. Зато, когда он с грохотом встал, от меня не укрылось, что его маленькие глазки сверкают недобрым огнем.

– Как ты мог, Зеленцов! – обратился он к Вано, меня нарочито игнорируя. – Столько лет службы! И такой просчет! Ты же знал, что он собирается куда-то ехать! Почему не задержал его? Почему?

– Я бы на вашем месте себе сделал замечание, – не выдержал я, вступаясь за своего товарища. – Вы же не менее опытный сотрудник! Почему вы сразу не арестовали его? При чем тут железное алиби, если убийство совершено в его квартире?!

Порфирий мигом подскочил ко мне, пытаясь что-то крикнуть в мой адрес, но так и не крикнул, вспомнив, что он уравновешенный человек, чем всегда и гордился. Он просто оглядел меня с ног до головы, сощурив бусинки-глазки, и, как всегда, мягко и вежливо произнес:

– У нас новый сотрудник? Я вообще-то не давал распоряжений. Или вас послало Министерство внутренних дел? Молчите, молодой человек? В таком случае, я смею расценивать ваше молчание как молчание постороннего. И прошу удалиться.

– С вашего позволения, Юрий Петрович, я удаляюсь вместе с ним, – нахмурил густые брови Вано. – Задоров действовал по моей непосредственной просьбе, и его показания могут быть крайне полезны следствию.

– Прекрасно! Уважаю добровольцев! Они даже с жизнью прощаются добровольно. – Порфирий, недоговорив, махнул рукой. – Впрочем, на одного из них вы можете посмотреть. Думаю, это вам доставит удовольствие. Поехали со мной, и вы убедитесь, насколько скоротечна человеческая жизнь. И как легко можно избежать ответственности.

Я еще ничего не понимал, почему и устремил на Вано вопросительный взгляд.

– Так этот гад сбежал или нет?

– Сбежал, Ник. Сбежал на тот свет. И уже с того света нам его никогда не достать. Тем более – не заставить дать показания.

– О Боже! – только и мог я выдавить из себя. Толмачевский. Третья смерть. Круг замкнулся. И мы не знали, как выбраться из этого круга, потому что у нас не осталось свидетелей.

…До места трагедии мы ехали довольно долго: авария произошла за городом, на довольно пустынной дороге. Нам навстречу попалась только парочка автомобилей, несущихся на бешеной скорости, поскольку движение на этой узкой загородной дороге было слабое. Этим, видимо, и объяснялось, что о происшествии не сразу сообщили в милицию. А возможно, просто не хотели сообщать. Люди не любят выступать в качестве свидетелей. При любом, даже незначительном столкновении с блюстителями закона волей-неволей чувствуешь себя виноватым. А все предпочитают покой…

Поэтому о несчастном случае сообщили спустя много времени. Уже несколько часов машина, сорвавшаяся с дороги и взорвавшаяся на дне оврага, тлела на обгоревшей траве. Толмачевский, по видимости, успел выскочить на ходу, или его тело выбросило волной воздуха – это пока было не ясно. Во всяком случае, он не взорвался вместе с машиной, а лежал на довольно большом расстоянии от нее.

Постояв несколько минут возле сгоревшего лимузина и слушая, как Порфирий с экспертами и оперативниками обсуждал детали случившегося, мы наконец направились к трупу. Там уже находилась «скорая помощь», крутились врачи, судебные медики. Безусловно, о спасении жизни господина управляющего не могло быть и речи. Парень летел с огромной высоты. На огромной скорости. И погиб сразу, правда, успев испугаться, хотя, скорее всего, смерть наступила до его падения. От страха. И, если бы его лицо не было побито и изуродовано до неузнаваемости, я уверен, на нем бы застыл тот ужас, что и на лице мертвого Стаса.

Боже, как ко всему быстро привыкает человек. Я невольно усмехнулся, хотя это было некстати. Совсем недавно я не выносил даже вида похоронной процессии. И даже когда умер дядя, я оказался на кладбище в последние минуты. А теперь… Теперь я уже сравнительно спокойно рассматривал труп человека, с которым совсем недавно разговаривал. Теперь все мои чувства не имели смысла и ужас не заполнял меня. Неужели человек способен привыкнуть к самому страшному – к смерти? Нет, я к этому никогда не привыкну. Разве что стану по-взрослому смотреть на страшные вещи, которых нам в жизни, увы, не избежать.

Вано предложил мне сигарету, и я жадно затянулся.

– Ну, и что ты думаешь по этому поводу? – мрачно спросил он.

– Думаю, что мы законченные идиоты! – со злостью выкрикнул я.

– Ты прав, Ник. Но ничего уже изменить нельзя. Давай лучше подумаем о случившемся.

Подумаем о случившемся! Не знаю почему, но меня сегодня бесили все работники угро. Даже Вано. Столько прошло времени, а убийца спокойненько разгуливает на свободе, насвистывая веселую песенку о дурачках. Наверняка издали наблюдает за нами и мерзко хихикает в кулачок. Правильно делает! Есть над кем посмеяться! Он ловко обводит нас вокруг пальца. Перед нашим носом совершает одно убийство за другим. А мы, как полные придурки, носимся взад-вперед, попусту суетимся и ничего не делаем.

Толмачевского давно нужно было арестовать! Давно! Хотя бы для его же безопасности, ведь он явно представлял угрозу для преступника. А мы… Он нам откровенно сказал, что знает имя убийцы, а мы и палец о палец не ударили, чтобы задержать его!

Я резко развернулся и пошел прочь от этой суетящейся компании сыщиков. Я даже не оглянулся на выкрики Вано. Чушь какая-то! Невиновный человек сидит в тюрьме. По-прежнему погибают люди. А эти только и умеют, что установить время смерти и определить количество алкоголя в крови погибшего. На большее они, похоже, не способны.

Вано догнал меня на обочине дороги. Я уже успел тормознуть попутную машину, и Вано запрыгнул в нее вслед за мной. Автомобиль помчал нас в город. Раздражение мое постепенно стихало, к тому же я понимал, что не следует жалеть о прошлом, нужно просто не повторять своих ошибок и довольствоваться теми фактами, которыми мы располагаем на сегодняшний день.

– К какому они пришли выводу? – продолжая по инерции хмуриться, спросил я у товарища.

– Полное заключение будет сделано после проведения экспертизы, – тоже хмуро ответил он.

– Свидетелей происшествия, конечно, нет, – утвердительно сказал я, но все еще надеясь на чудо.

– Да, Ник. Нет. Ты же сам видел: дорога заброшенная, движение слабое. Машина могла слететь в пропасть, когда поблизости никого не было. Но, безусловно, угро сделает все, чтобы отыскать очевидцев. Может, кто и откликнется, —

– вяло предположил он, явно не рассчитывая на успех.

– Вано… – Я на секунду задумался. – А лично ты веришь в случайную гибель Толмачевского?

– Во что я верю, а во что нет – не имеет никакого значения. Пока мы располагаем, к сожалению, весьма неутешительными фактами. Толмачевский был сильно расстроен. К тому же – пьян. Мало того, он чувствовал свою вину в смерти Анны. В таком состоянии человек запросто мог не рассчитать скорости. Да мало ли чего он мог не рассчитать! И разбиться. Так что доказать, будто кто-то намеренно подтолкнул его к гибели, фактически невозможно. Доказать, что он покончил с собой, – еще как-то получится, если подтасовать факты. Но убийство…

– Я тебя лично спрашиваю, Вано. Ты сейчас не на весь мир вещаешь, чтобы соблюдать крайнюю осторожность в выборе слов. Ты просто ответь мне. Лично ты веришь в случайную смерть?

Вано тяжело вздохнул и устало посмотрел за окно автомобиля, где уже мелькали многоэтажные дома, крикливые витрины, пестрые зонтики и голые ветви деревьев. Мы въехали в суматошный, бестолковый наш город, которому никакого дела не было ни до нас, ни до наших забот, ни до того, что еще один человек из этого города сегодня погиб.

– Я верю в то же, что и ты, – наконец произнес Вано. – И так же, как и ты, отлично знаю, что кто-то был крайне заинтересован в смерти Толмачевского. Очень заинтересован, Ник. И трудно поверить, чтобы убийце постоянно так сильно везло. Скорее, он сам, собственными усилиями готовит свою удачу. Но я повторяю, Ник. Доказать что-либо подобное будет трудно, фактически невозможно. Даже если существует свидетель происшествия, он не сразу сообщит об аварии. Следовательно, мало надежды, что он откликнется позже. Конечно, можно предположить, что он в первую минуту испугался. Такое бывает. Но… Если что-то нечисто в этом деле и он это видел, нет гарантии, что он осмелеет теперь. Нет, Ник, он захочет жить спокойненько. Вот такие-то дела, дорогой.

– Мерзкие дела! – в сердцах выдохнул я. – Но Толмачевского не иначе, как убили. Это я знаю. И мне плевать, какое заключение подпишет Порфирий. Абсолютно плевать! Толмачевский был искренен, когда убеждал нас, что сегодня же предоставит все факты следствию. И он бы, несомненно, вел себя осторожно, будь даже тысячу раз пьян. Сегодня он дорожил своей жизнью, потому что для него было очень важно осудить убийцу. И уж тем более он не отправился бы на тот свет по доброй воле, не разоблачив преступника и не отомстив за любимую женщину.

Вано легонько похлопал шофера по плечу, и тот резко притормозил возле самого модного и престижного в столице ресторана «Плаза». Я недоуменно взглянул на своего товарища: насколько я знал, нужно было быть по меньшей мере директором банка или гражданином Эфиопии, чтобы посещать такие крутые заведения. Мы не были ни тем, ни другим, в карманах не густо, в рифму – пусто. К тому же у нас вообще не было повода для развлечений – победу на сегодняшний день должен праздновать убийца. И я во все глаза таращился на Вано, который упрямо тащил меня к «Плазе».

– «КОСА» днем прикрыта. И вообще после смерти управляющего, думаю, она закроется на какое-то время, а с нашей помощью, надеюсь, навсегда, – пояснил Вано.

– А что, Вано, кроме «КОСА» нет других заведений, которые бы больше соответствовали нашим пустым карманам? Обязательно нужно тащиться сюда?

– Может, и не нужно, но рискнуть не мешает, поскольку других зацепок у нас просто-напросто нет.

– Зацепок? – Я все еще не понимал.

– Этот ресторан частенько дарили своим присутствием Толмачевский с Анной. Он не любил встречаться с ней в клубе и предпочитал развлекаться в «Плазе». Помнишь, когда тебя саданула бронзовая богиня любви, ну, в квартире Василисы, они как раз тут были, в этом ресторане. Им тогда кто-то позвонил и от имени друг друга, назначил здесь свидание. Ну, вспомнил? Служащие ресторана подтвердили, что они здесь обедали в это время. Тогда я решил, что все было подстроено и телефонный звонок просто придуман. Но теперь… Во всяком случае, не помешает нам кое-что пронюхать о Толмачевском и о его подружке. К тому же нам с тобой нужно поговорить. Да и желудок давно кричит с голодухи.

– Интересно, что ты собираешься жрать? Предполагаю, что стакан воды из-под крана здесь обойдется тебе дороже, чем весь твой дневной рацион.

– А это мы еще посмотрим. – Вано хитро мне подмигнул. – Запомни, Ник. Люди, у которых совесть чиста, в таких местах не работают. Я не хочу сказать, что все они закоренелые воры и проходимцы, но в том, что их можно в любой момент уличить, – не сомневайся. Так что они не только стакан воды предложат, но еще в пояс поклонятся. И заставят повторить порцию утки, запеченной с яблоками. Под французское шампанское.

Честно говоря, мне не нравилось сочетание жирной утки со сладким шампанским, но с утра я ничего не ел и был согласен даже на это, хотя весьма сомневался и в стакане воды из-под крана. Но мои сомнения оказались напрасными: нас действительно встретили, как самых почетных гостей.

Навстречу выплыла крупная, пышная женщина лет сорока – сорока пяти. Невооруженным глазом был видно, что она частенько посещает наши валютки, предпочитая вещи от какого-нибудь западного портного, чьи модели рассчитаны на вкус наших не очень умных, но очень богатых женщин, способных тратить бешеные деньги на безвкусные тряпки.

Ее широкие бедра и осиную талию облегал костюм из искусственного ярко-зеленого щелка, волосы были уложены в огромную крашеную пирамиду. Стуча высоченными каблуками, она гордо прошествовала через весь зал, притормозив возле нас. Я чуть ли не с испугом взирал на нее снизу вверх. Вано чувствовал себя получше, поскольку был примерно одного роста с этой пирамидой. Он первым и начал разговор, улыбаясь ей беззубым ртом и при этом даже мило подмигивая. Такой неотразимости от своего товарища я не ожидал: насколько я заметил, он никогда не уделял должного внимания дамам, эта же громадина, очевидно, пришлась ему по вкусу.

– Иван Тимофеевич Зеленцов, – представился он и даже умудрился поцеловать ее пухлую руку, унизанную золотыми кольцами.

Она, как и подобает богатой солидной даме, вежливо и сдержанно улыбнулась и ответила хрипловатым голосом:

– Аделаида Петковская, директор «Плазы». Чем могу быть полезной, господа?

Вано без слов протянул ей красную книжицу, последнее время превратившуюся в палочку-выручалочку.

Но Пирамида на нее даже не взглянула.

– Уж вас-то я хорошо знаю, Иван Тимофеевич, – так же серьезно, сохраняя определенную дистанцию, ответила она. —

– Вы вели дело моего предшественника. И довольно удачно. Он действительно был крупным мошенником. Это непростительно для приличного человека и гражданина. И, безусловно, подрывает престиж самого популярного ресторана в городе.

Пирамида старалась держаться достойно. Она смотрела прямо в глаза, говорила спокойным ровным голосом, продумывая каждую фразу. Но я мог поклясться своей головой, что у нее давно рыльце в пушку и она выбрала роль надменной дамы в качестве собственной защиты. И, безусловно, в глубине души заискивала перед Вано, пытаясь ему угодить. Но делала это с блеском и чувством собственного достоинства, пытаясь показать, что ее совесть чиста.

– Могу я предложить вам в знак безмерного уважения и искренней радости по поводу посещения нашего ресторана лучший обед? Он состоит из оригинальных французских блюд. Эти блюда славятся во всем мире тонким вкусом и изысканным ароматом.

В конце своей душераздирающей речи она даже удостоила нас широкой улыбки, которую трудно было назвать обаятельной. Но Вано она безумно понравилась, и он в ответ галантно поклонился. Настолько галантно, насколько смог.

– Мы с удовольствием воспользуемся вашей любезностью и непременно отведаем ваши чудесные блюда. А в том, что они великолепны, я не сомневаюсь. Ведь рестораном владеет такая очаровательная женщина!

Да, Вано превзошел все мои ожидания. Неужели он ради куска жратвы так старается? А сколько красивых прилагательных в одном маленьком монологе! Не зря он столько времени посещал «КОСА», кое-чему его там успели научить.

А Пирамида даже чуть покраснела, на ее густо напудренном лице проступили розовые пятна, перебившие даже яркие румяна.

Нас усадили за самый удобный столик возле приоткрытого балкона. В зале было довольно тепло, и свежий осенний ветерок пришелся кстати. Обслуживала нас очаровательная девушка в такой короткой юбочке, что можно было вдоволь любоваться ее стройными ножками. А на небольшой сцене лохматый длинноволосый парень играл мелодичную музыку на рояле. Наверно, в нашу честь.

Сам ресторан был довольно уютен. Его интерьер напоминал лесные заросли. Высокие деревья в вазонах. Деревянные столики со стильными кривыми ножками и такими же деревянными высокими стульями, сиденья которых сделаны в виде пенька. Создавалось впечатление, что ты в лесу, на пеньке, под елью, решил перекусить на открытом воздухе и поболтать со своим старинным приятелем, заодно любуясь чистой голубой водичкой озерца, удачно устроенного в центре зала. Там плавали белые лилии. Да, теперь я понял, почему ресторан обожают иностранцы. Для них это типичная русская экзотика. Не хватает только скоморохов и большого лохматого медведя, танцующего под балалайку.

– Вообще-то иностранцам мы предлагаем типичную русскую кухню, – улыбнулась нам официанточка, таращась во все свои хорошенькие глазки почему-то именно на меня. Вано не привлек ее внимания, и она решила, что почетным гостем в «Плазе» являюсь именно я. Что ж, на ее месте я бы тоже отдал предпочтение моей персоне. Толстый пестрый свитер с оленями, в котором красовался Вано, никак не гармонировал с этим рестораном. – А для наших соотечественников мы готовим что-нибудь экзотическое, – продолжала объяснять официантка, аккуратно расставляя на столе блюда и кладя на колени каждому белую льняную салфетку, расшитую русским орнаментом. Затем она вновь посмотрела на меня. И хихикнула. – А я вас знаю. Вы – Никита Задоров. Я обожаю фильмы с вашим участием.

Я победоносно взглянул на Вано. Не одному ему пожинать лавры! Я тоже не простой парень. Все-таки приятно быть знаменитостью. Даже если это уже в прошлом.

Официантка поставила в центре стола графин с шотландским виски и удалилась. А мы, начисто забыв про то, что являемся почетными гостями, набросились на жратву и выпивку, как нормальные проголодавшиеся мужики, толком не врубаясь, что жуем.

– Похоже на лягушек, – наконец заключил Вано, словно всю жизнь питался этими прыгающими существами. – Но все равно вкусно!

– Главное – не вдаваться в подробности, из чего это приготовлено, и быть уверенным, что не отравишься.

– Не отравишься, Ник, – успокоил меня друг. – Видал, какая женщина? Шик!

– Ты про официантку? – специально поддразнил я Вано, прекрасно зная, о ком он говорит.

– Да ну! – махнул рукой товарищ. – Еще чего! Кожа да кости! Нет! Вот директорша – это да! Такая яркая! Аппетитная! Интересно, она замужем?

– Однако интересно! Вкус у тебя, Вано, что надо. Представляешь, ты – вдруг муж этой новогодней елки! Да вдобавок – директорши самого знаменитого ресторана. Каждый день обжираешься жареными лягушками, пойманными в наших болотах. А по вечерам обнимаешь необъятное! Ну и житуха! К тому же время от времени прикрываешь ее валютные махинации. И, как истинный джентльмен, спасаешь от тюрьмы.

– Ладно, Ник, – отмахнулся Вано, – в любом случае, меня понять проще: эту тетку видно издалека.

– Это уж точно. Мимо нее не пройдешь спокойно – наверняка заденет своим бедром.

– Ну, ладно тебе, Ник. Женщин оставим на десерт, а теперь обсудим, с чем мы остались.

– С носом, Вано. С собственным носом. И только.

– Потому что ты дальше своего носа не видишь, а я стараюсь. Поэтому… Толмачевский мертв, и мы знаем почему. Он сам заявил, что в «КОСА» не все чисто. А я в этом утром убедился.

– Неужели наши опасения подтвердились?

– Именно. Все, кого я обошел, покончили жизнь самоубийством. И все они обладали очень дорогими вещами, оцененными не в одну тысячу долларов и зачастую – не в один миллион. Сечешь? К тому же ни у кого из погибших не было, к примеру, обширных коллекций. Это было бы слишком заметно. Напротив, ценности были исключительно в единичном экземпляре. У кого – картина известного мастера. У кого – скульптура. У кого – алмазное украшение египетского фараона. Были даже карандаши, которыми писали императоры. И ручки, которыми они подписывали смертные указы. А родственники многих погибших даже толком не подозревали об истинной ценности этих вещей. И, что самое интересное, никто понятия не имеет, куда эти дорогущие вещицы вдруг подевались. Предполагают, что их кому-нибудь подарил или продал погибший. Вот так, Ник. А теперь – за тобой слово.

– Мое слово станет заключительным, но решающим! Из оставшихся в живых никто не имеет никаких ценностей. Абсолютно никто! Поэтому их, мягко говоря, выпроводили из клуба. Они понадобились как бы для прикрытия. К тому же, именно благодаря им повышался авторитет «КОСА». Якобы существуют члены клуба, которые полностью выздоровели и вернулись к полноценной жизни. Хотя возвратить их было раз плюнуть: никто из них всерьез и не собирался умирать. Так, мелочевка. Все они посещали «КОСА» короткое время. И, я думаю, это тоже не просто так: за короткое время они не могли ничего толком разнюхать. На их место приходили другие, и так беспрерывно. Понимаешь? На эти «мертвые души», пардон, скорее «живые души» было рассчитано определенное количество мест. И они не обходились «КОСА» дорого.

– Да уж, конечно. Если учитывать, что настоящие самоубийцы завещали «КОСА» такие ценнейшие вещицы! Да, их подталкивали к смерти, это несомненно. И, думаю, в этом сыграло не последнюю роль янтарное вино, этот божественный «Реквием ночи». Мы здорово опростоволосились, вовремя не взяв его на экспертизу.

– Нет, Вано, на этот раз нам повезло.

И я рассказал другу, как Оксана успела перехватить парочку бутылок этого одурманивающего напитка. Вано вытаращил на меня свои жгуче-черные глазищи.

– Значит, в нем не было наркотиков? Вот это да! А заключение экспертизы есть?

Я утвердительно кивнул. И тут же рассказал еще об одном случайном открытии, о том, что тем несчастным, кого заставляли умереть, давали именно «Реквием ночи», а тем, кто покидал клуб в полном здравии, предлагали совсем другое вино.

– Тогда неувязочка получается, – задумчиво проговорил Вано. – Если наркотики непосредственно добавляли в спиртное в «КОСА», зачем, спрашивается, было так резко изымать «Реквием ночи» из меню? Тем самым навлекая на себя лишние подозрения? В случайность я не верю. Кроме того, с какой стати нужно было одним посетителям предлагать «Реквием», а другим – красное вино, если можно подсыпать наркотические вещества непосредственно перед употреблением только в «Реквием ночи»?

Я промолчал. Этот вопрос мучил меня тоже, но ответа на него я пока не нашел.

– Надо исходить из реальных фактов, Вано. Оксана, безусловно, сказала правду. Значит, что мы имеем? В закупоренных бутылках наркотиков быть не могло! Следовательно, их добавляли в клубе. И, возможно, все эти махинации делались для того, чтобы еще больше запутать следствие, пустить по ложному следу.

– Вернее, навести на правильный след?

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, Вано. Я только теперь подумал: а что если преступники перестраховались? Погибает какой-нибудь завсегдатай «КОСА». Так? И вдруг какому-нибудь придурку, типа тебя или меня, пришло в голову перепроверить бокальчик с оставшимся вином, которое он пил. И там обнаруживаются подозрительные вещества. Естественно, начинается следствие. Тут же бутылки изымаются из обращения, сечешь? Они же не могут предположить, что у меня есть жена, самая умная и самая хитрая женщина в мире! И что она успевает перехватить по-фабричному закупоренные бутылки…

– Ну, ну. – Глаза Вано понимающе заблестели. – И это делается специально, чтобы обвинить именно таких милых западных бизнесменов, которые поставляют вино! Но обвинить их невозможно, поскольку уж очень они далече! А доказательств, то есть самого напитка, уже нет! Браво, Ник! Ты – голова. И твоей жене – пламенный привет! Она – замечательная женщина!

– И ты не так уж дурно соображаешь, Вано! – польщенно улыбнулся я, продолжая свою мудрую мысль. – Для этого и подаются членам клуба разные вина, чтобы падало подозрение именно на «Реквием ночи». И к тому же преступники убивают сразу двух зайцев. Во-первых, они убеждают дураков детективов, что виноваты во всем западные поставщики. А во-вторых, они избавляют себя от лишних сложностей. Они уже конкретно знают, в какое именно вино добавлять наркотики, в частности – в «Реквием ночи». И каким лицам его подавать, а именно – будущим смертникам.

– Все просто и логично! – Вано через стол протянул мне руку. Я крепко ее пожал.

Но мой оптимизм уже несколько приостыл.

– Остается только доказать, что наркотики действительно добавлялись, а это уже сделать невозможно, Вано. Про это нам мог рассказать только Толмачевский, но с того света от него откровений не дождешься.

– Не отчаивайся, Ник. – Вано был настроен по-боевому, не иначе, от очередной рюмки виски. Его черные глазищи блестели, лысая голова светилась на весь престижный ресторан, и даже, по-моему, олени на свитере стали ярче. Вано, скажу откровенно, мало напоминал детектива, отличающегося честностью и порядочностью. Это понимали и немногие посетители, заглянувшие в «Плазу» и в недоумении оглядывающиеся на наш разговорчивый столик.

– Не отчаивайся, Ник! – повторил густым басом Вано. – Да, пока мы не располагаем должными фактами, но это не настолько важно теперь. Главное – для себя мы поняли механизм преступных действий «КОСА». И, поверь, теперь дело пойдет быстрее. Мы должны разыскать завещания людей, покончивших с собой. А они наверняка были! В администрации клуба далеко не глупые люди, и для страховки они непременно держат у себя завещания. В случае чего – они законные владельцы ценностей. Тем более это ведь не какие-нибудь коллекции картин или икон, представляющие интерес для государства. Подумаешь – безделушка какая-то! Они скажут: а мы в искусстве ни бум-бум. И этот маленький сувенир от благодарного члена «КОСА» окажется для них чистым символом!

– На сегодняшний день нам может помочь единственное лицо, обязательно что-нибудь знающее об этом, – предположил я.

– Наш маленький нежный друг, швейцар Варфоломеев! – подтвердил Вано мои догадки и тут же добавил: – Но чует мое сердце, Ник, что и в этом буржуазном ресторанчике нам могут рассказать что-нибудь интересное. Толмачевский и Анна здесь частенько бывали. Как знать, возможно, не только они. Поэтому… – Он запнулся и жестом руки позвал хорошенькую официантку со стройными ножками к нашему столику. И уже полушепотом добавил: – Думаю, Ник, лучше всего начать с мелкой рыбешки. Весит она мало, но плавает глубоко. Ей, уж точно, незачем лгать.

Официантка словно ждала приглашения и с радостью подскочила к нашему столику.

– Вам что-нибудь еще нужно? – спросила она. – Мне приказано ни в чем вам не отказывать. – Последнюю фразу она произнесла, глядя широко открытыми глазками прямо на меня. И я решил не обманывать ее ожиданий. Поскольку Вано для нее вообще ничего не значил и она думала, что он – всего лишь экзотический экземпляр для дружбы великого артиста, инициатива должна исходить с моей стороны. И я вспомнил про свою альпачиновскую улыбочку, после которой она будет готова не только подарить мне парочку слов, но и бросить к ногам свое сердце. Чтобы не спугнуть девушку, я начал издалека:

– Удивительно, милая, что я раньше не побывал в этом чудесном местечке. Это непростительная оплошность с моей стороны.

Для нее это было не менее удивительным, ибо она, как и многие, считала, что денег у артистов – куры не клюют и они запросто посещают столь дорогие рестораны.

– Ну, еще не все потеряно, – защебетала она в ответ, – здесь вам всегда будут рады.

– Не сомневаюсь, – продолжал улыбаться я, незаметно бросив на Вано строгий взгляд, ясно намекавший, что ему следует некоторое время побыть немым другом, чтобы ничего не напортить.

Вано понял мой красноречивый взгляд и принялся старательно ковырять вилкой в пустой тарелке.

– К тому же я наслышан о вашем ресторане, – продолжал изгаляться я, – мои друзья не раз о нем рассказывали. Но я, дурак, не придавал их словам должного значения.

– Друзья? – Хорошенькие глазки девушки зажглись любопытством, ей не терпелось узнать о друзьях столь знаменитой личности. – А кто ваши приятели, если не секрет?

– Какой секрет, милая! А вы садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Не всегда выпадает случай поболтать с такой очаровательной девушкой.

– Вы мне льстите, – покраснела она, присаживаясь за наш столик. – Ваши партнерши в фильмах были такими миленькими.

– Ах, не будем о партнершах! Это всего лишь работа, и не более. Правда, была на свете единственная женщина, которую я действительно считал неотразимой, Но, к счастью, она не актриса. Да и сердце ее принадлежало другому. Ее вкус был безупречен, недаром она предпочитала подобные заведения.

– Ой, и кто же это? – Девушка сгорала от любопытства. Кто же тайная любовь артиста?

– Ну, право, не знаю, знакомы ли вы с ней. Ее зовут Анна. Черные длинные волосы. Тонкие черты лица, страстный взгляд. Родинка на правой щеке…

– Анна? – Официантка искренне удивилась. – Подруга Толмачевского? Да, красивая женщина. Но… Боюсь вас разочаровать, она влюблена в Игоря Олеговича, хотя вы такой известный артист…

– Я знаю, милая. К тому же Толмачевский – мой друг.

– Друг?! – Она широко открыла глаза и, мне показалось, чуть разочаровалась. – А я думала, у вас другие друзья. Толмачевский всегда думает только о деньгах. Хотя… Анна тоже любит роскошь, но она никогда не гнушалась общаться с офциантками. Я ее хорошо знала, но о вас она ничего не рассказывала! Странно, в разговорах она любила упоминать о своих знаменитых друзьях. Но вы…

– А вдруг она тайно в меня влюблена? – Я хитро подмигнул официантке.

Та в ответ пожала плечами и отвела взгляд. Она не поверила, но обижать меня ей не хотелось.

– Ну, миленькая, – не сдавался я. – Ведь вы не можете знать обо всем на свете?

– Вообще-то это часть моей работы, – откровенно призналась она. – И нам, официанткам, очень многое приходится слышать. На нас, как правило, не обращают внимания. Мы – всего лишь обслуживающий персонал. Часть интерьера…

– И неужели она ни разу не упомянула моего имени? – Я сыграл на своем лице искреннее удивление.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Она вообще, кроме Толмачевского, никого не любила.

– А своего бывшего мужа? Кажется, он был скульптором?

Официанточка не выдержала. И искренне расхохоталась.

– Мужа? Да о чем вы говорите! Она в жизни не была замужем! И об этом я тоже не раз слышала! Она все время повторяла Толмачевскому, что хочет, чтобы только он был ее первым и последним мужем!

– Ну, хорошо, если вы такая всезнайка… – Я безнадежно махнул рукой. – Я все равно знаю больше вас! Ведь до Толмачевского она была безумна влюблена еще в одного моего приятеля, Стаса Борщевского.

Не скажу, что рассчитывал на многое, упомянув вскользь имя Стаса: вполне вероятно, если он любил Анну, то мог бывать в «Плазе». Но неожиданно для меня и моего друга Вано мы узнали то, чего и не ожидали. Официантка, услышав имя Стаса, вначале удивленно взмахнула ресницами, а потом наморщила лоб, словно что-то припоминая.

– Стас Борщевский? Ах, да! Это известный танцор! Красивый такой! И всегда печальный… О Боже! Но его же убили! Это правда?

Я изобразил на лице скорбь и, как положено, помолчал. Девушка правильно расценила молчание артиста, с сочувствием глядя в мои глаза.

– Так он был вашим приятелем? Мне очень жаль… Но вы ошибаетесь. Они даже не сидели никогда за одним столиком. Да он и появлялся здесь всего пару раз. Я даже не могу сказать, насколько они были знакомы. По-моему, они вообще не питали друг к другу симпатии.

– Иногда люди неприязненно относятся друг к другу, но это всего лишь дополнительный факт того, что когда-то они были близки.

Официантка упрямо покачала головой.

– Никогда! Он однажды зашел сюда, постоял в дверях. А я как раз подносила шампанское к столику Толмаческого. И, помню, Анна сказала: «Как надоел этот мальчишка! Он вообще все всегда портит. Да и Нюта не знает, как от него избавиться…»

– Нюта?! – Я подскочил на месте. – Но разве Анну не называли Нютой?

Официантка снисходительно улыбнулась.

– Вы любите женщину и даже не знаете, как ее зовут. Ее зовут Анна. Да и сам Игорь Олегович никогда бы не допустил, чтобы его девушку называли так просто. Нюта! Это же смешно!

Мы с Вано переглянулись. Для нас это становилось далеко не смешно. Значит, Толмачевский не лгал, говоря, что мы не там ищем. Нужно искать вовсе другую женщину. Но кого? И имеет ли эта другая вообще отношение к преступлению?

Честно говоря, я и не знал, что еще можно выпытать у девушки. Но она сама продолжила беседу:

– Знаете, Никита, вы, по-моему, все перепутали. И я даже не знаю – почему. Я вот помню один вечер, когда пришел этот танцор… Ну, Стас Борщевский. Он пришел не один, с женщиной. Но со стороны она так была похожа на Анну, что даже я перепутала. Я ведь отлично знала Анну и, подойдя к той женщине, спросила: «Анна, а Толмачевский не с вами?» Помню, она вздрогнула, но не обернулась. А Стас мне сказал так быстро-быстро: «Ты ошиблась. Иди». Это было так странно… Они сразу же ушли. И мне показалось, что эта женщина злилась на Стаса, что он мне так сказал. Вот. Наверно, вы тоже все перепутали, Анна никакого отношения не имела к Борщевскому, это я вам точно говорю. А он, по-моему, вообще ее не знал и не видел. Анна… Она не раз мне жаловалась, что любит только Толмачевского. А за что его любить? Глупая! Она такая красивая! У нее могло быть миллион других парней, гораздо лучше, чем… Вот вы, например…

Мы не заметили, как к нашему столику подошла директорша ресторана и, сурово взглянув на официантку, тут же ее увела. Правда, не забыв при этом вежливо извиниться перед нами. Мы видели, как она, отведя девушку в сторону, что-то ей выговаривает, зло сверкая накрашенными глазищами. Но нас это уже не волновало: все, что нужно, мы успели узнать. И даже более того. Поэтому мы направились к выходу. Вано, правда, на прощание позвал Аделаиду, и я видел, как он с ней раскланивается, целует ее пухлые ручки в бриллиантах. Видимо, от души благодарит за обед, явно плетя всякую чушь, типа, что долг за нами. Конечно, в ближайшее время расплачиваться за обед он не собирался. Да никто об этом и не упоминал: директорша была так напугана нашим появлением, что готова была кормить нас всю жизнь, лишь бы мы оставили ее ресторан в покое. Мы и оставили.

Сытые и довольные, мы выскочили на свежий воздух, под холодный душ из мелкого дождя.

– До чего же шикарная женщина! – не унимался Вано, с тоской вспоминая мощный бюст Аделаиды. – Если бы я не настолько свято чтил наш закон, то непременно женился бы на ней!

– Думаю, она бы с удовольствием согласилась, лишь бы не сидеть за решеткой.

– А вообще, Ник, это мысль! Может, и впрямь заняться этим ресторанчиком? В частности – его прелестной мадам?

Я пожал плечами.

– Займись. Вместе и сядете! Может, по блату Порфирий тебе выделит двухместную камеру. Там медовый месяц и проведете! А после этого смотаетесь в Австралию или в Австрию. Наверняка у нее в запасе припрятана пара миллиончиков на черный день. Хотя после тюряги она, скорее, захватит с собой молоденького и смазливого паренька, который польститься не на ее бюст, а на ее бабки. Не все же такие дураки, как ты.

Я старался шутить, но у меня плохо получалось. Меня волновало другое. Во-первых, я ничего не понимал. И до меня плохо доходило: в кого же был влюблен Стас?

– Послушай, Вано, ты же вел дело Борщевского. Так была Анна женой этого парня-скульптора? Или все-таки нет?

– Знаешь, отец Стаса так быстро замял это дело, что толком на этот вопрос я не отвечу. Меня тоже удивил рассказ официантки. Но вполне вероятно, что его женой была вовсе и не Анна. Ведь по делу эта женщина не проходила. Она сразу куда-то смоталась. Скульптор называл ее женой. Отец Стаса тебе говорил, что сын был влюблен в какую-то Нюту, да и твой дружок Лядов тоже. Вот мы и плясали от этих не очень вразумительных фактиков. Но, знаешь, вполне вероятно, что женщина, которую любил Стас, вообще не причастна к этому делу и мы произвольно связали все показания и выдумали эту историю. В любом случае, теперь нужно точно установить, кто именно был женой того скульптора. На всякий случай. Я постараюсь немедленно это сделать. Я подыму из архивов всю документацию. А ты пока беги прямиком в «КОСА». Клуб наверняка закрыт для посетителей, но нас это уже не касается. Встретимся через час.

Было уже довольно темно, когда я подошел к высокому забору, за которым скрывалась «КОСА». Привычным жестом я отодвинул доску в заборе и пролез через образовавшуюся дыру, очутившись в хорошо знакомом месте. Ветви кустов и деревьев были почти голые, лишь местами виднелась потемневшая от холода и дождя листва. Красное кирпичное здание клуба хорошо проглядывалось сквозь них, и я сразу понял, что «КОСА» не работает. Вано оказался прав: клуб на время прикрыли. И все же я ясно различил мерцающий свет свечи в одном окошке. Кто-то, несомненно, был там. И, возможно, за закрытыми дверями уничтожали улики, доказывающие преступную деятельность «КОСА».

Я ускорил шаг, пробираясь сквозь царапающие, кусающие лицо и руки ветви.

Услышав слева в кустах шорох, я вздрогнул и резко обернулся. Мне показалось, чья-то тень промелькнула в зарослях, скрывшись за углом дома. Но вскоре оттуда раздалось вызывающее мяуканье, и я облегченно вздохнул. Стало вновь удивительно тихо. Только изредка ветер и падающие с крыши капли дождя нарушали покой и тишину сада.

Я изо всей силы стал барабанить в толстую дубовую дверь. Я был уверен, что мне не откроют и тогда придется выбивать окно, поскольку выломать дверь невозможно.

Но мои предположения оказались неверными. Неожиданно скоро дверь распахнулась, и в кромешной темноте явился маленький силуэт. Тотчас в его руках зажглась свеча. Это был не кто иной, как наш старый приятель швейцар Варфоломеев. На сей раз он не был облачен в свой огромный, не по размеру служебный костюм. На нем были черные узкие штаны и черный облегающий свитер. Черный цвет и облегающая одежда еще более подчеркивали хрупкость этого человека. А к его реденькой бородке на сей раз вполне бы подошли маленькие рожки. Я и не думал, что наш безобидный маленький швейцар так смахивает на черта. И мне даже захотелось заглянуть ему за спину, чтобы проверить, нет ли там хвоста.

Но он мне этой возможности не предоставил, пропустив вперед. Я проследовал по знакомому узкому коридору, сплошь завешанному огромными зеркалами, в которых при еле мерцающем свете свечи отражались наши силуэты.

В полумраке «КОСА» представляла собой невеселое зрелище. Пустые столы, одинокие стулья. Вазоны с розовыми цветочками, напоминающими венки. Низко свисающие люстры со свечами. И гнетущая тишина… Создавалось впечатление, что мы в склепе. И по моей коже пробежала легкая дрожь. Я повернулся к швейцару, который был здесь единственным живым существом, не считая меня, но который вполне гармонировал с этой обстановочкой. Мне так хотелось ему сказать: «Черт знает что!»

– Вы что-то хотели? – Его густой бас, не соответствующий хилой фигуре, зловеще пронесся по залу.

– Толмачевский мертв, – мрачно начал я, пока не зная, как быть дальше.

– Я знаю, – эхом прозвучал его хорошо поставленный голос, и у меня вновь промелькнула мысль, что из него получился бы неплохой оперный певец. – Поэтому клуб и закрыт, – продолжал он петь басом. – И меня поразил ваш приход в столь неподходящее время.

– А меня поразило, что вы в столь неподходящее время пребываете в этом не очень уютном местечке. Вы не боитесь?

Он держал свечу перед собой и после моих слов приблизил ее к моему лицу.

– А чего я должен бояться?

Я пожал плечами. Если честно, боялся я сам, но старался не показывать вида и демонстрировать, что мне глубоко плевать на это мрачное место и на черта, стоящего передо мной со свечой, как перед будущим покойником.

– В общем-то, погибли многие, кто знал об этом клубе больше, чем следовало знать по правилам игры.

– Я бы этого не сказал. Стас и Анна… может быть, – уже тихо, вкрадчиво ответил он, – но Толмачевский… Мне сообщили, что он погиб случайно. Разбился на собственном автомобиле, потому что был пьян.

– Разве раньше он никогда не садился пьяным за руль? – спросил я, в упор глядя на маленькое, сморщенное личико швейцара, на котором особенно выделялись сверкающие глаза. Он не отводил взгляда.

– Он был прекрасным водителем. И, безусловно, иногда выпивал. От этого трудно отказаться, если работаешь в столь шикарном клубе, славящемся своими изысканными напитками. Но, замечу, у него не каждый день погибала девушка. Наверняка он пришел в отчаяние, поэтому его гибели есть вполне убедительное объяснение.

– Вино… – неопределенно протянул я. – Но скажите, почему в «КОСА» одним посетителям подавали одно вино, а другим – совершенно другое?

– Это было распоряжение господина управляющего.

– М-да, теперь все можно отнести на счет господина управляющего. Добавлю, мертвого господина управляющего. Но замечу, что после смерти Толмачевского следственные органы положили на всех свой бдительный глаз. На всех, кто прямо или косвенно был связан с «КОСА». И в особенности на вас.

В ответ на мои слова швейцар медленно обошел меня, остановившись за моей спиной. Я резко обернулся и, заметив, как его рука полезла в правый карман, перехватил ее. В его ладони была пачка сигарет. Я перевел дух. Мои волосы взмокли, лицо покрылось капельками пота. Мне так не хотелось умирать именно в этом мрачном, могильном зале, что я на всякий случай предупредил:

– Многие в курсе, где я нахожусь и с кем имею честь разговаривать.

Швейцар неожиданно расхохотался во весь голос. Я впервые слышал его смех, и он мне совсем не понравился. Если его голос был низким, густым, то смех, напротив, – тоненький, писклявый. И мне опять показалось, что он сейчас запрыгает возле меня, демонстрируя свои рожки.

– Ну, Задоров, – продолжал веселиться швейцар, – вы поэтому и перехватили мою руку? М-да, вы столько пережили за это время, что вам на каждом шагу, должно быть, мерещатся убийцы! Но, увы, не там ищете!

– Я уже слышал подобные слова от господина Толмачевского. Теперь он благополучно пребывает на том свете, где наверняка имеет возможность встретиться со своими бывшими клиентами, которые не без его помощи отправились в потусторонний мир.

Швейцару был не по вкусу мой черный юмор, и он вновь пробасил:

– Что вам угодно?

– Мне? Мне, если по большому счету, угодна правда. И, я думаю, вы мне ее можете рассказать. Если более конкретно… Мне угодны ключи от сейфа, где лежат бумаги управляющего. Они у вас?

– Даже если бы они были у меня, я бы не имел права вам их передать.

– Согласен. Но вскоре сюда прибудет мой товарищ капитан Вано с официальным разрешением на обыск. Я могу и подождать. Хотя… Хотя, если честно, мне не так уж приятно находиться в этой могиле.

– В таком случае, можно включить свет.

Я вытаращил на него глаза.

– Свет??? – Я как-то призабыл, что на свете существует электричество, и даже не удосужился спросить об этом Варфоломеева. Ну, идиот же я! Конечно, свет!

А швейцар, в свою очередь, с удивлением смотрел на меня.

– Я вас не понимаю, – пробасил он, – так включить свет или нет?

– Конечно! – чуть ли не заорал я. – Ну, конечно, включите! Это следовало бы сделать раньше! Вам что, доставляет удовольствие сидеть в темноте?

Через пару секунд, как настоящее волшебство, вспыхнул свет – я смотрел на него, как на истинное чудо века, и всеми добрыми словами вспоминал подвиг Яблочкова и Лодыгина. Они все-таки классные парни, поскольку придумали электричество, самую замечательную вещь в мире!

При освещении и «КОСА» предстала в ином свете. Обычный зал, разве что без посетителей, без болтовни и шума. Да и сам швейцар уже мало напоминал черта, просто сухонький, маленький старичок с редкой бородкой. Радость моя была неподдельной, и Варфоломеев продолжал с недоумением пялиться на мою сияющую физиономию. Потом наконец не выдержал и сказал обиженно:

– Наш клуб вообще-то находится не в глуши, а почти в центре столицы.

– Знаю, знаю. – Я даже дружески хлопнул его по плечу, отчего он чуть не упал, поскольку я не рассчитал сил. – Просто я плохо понимаю людей, бродящих в темноте со свечкою в руках. Вы от кого-то прятались?

Я задал этот вопрос просто так. Ничего конкретного не имея в виду. Но неожиданно он возымел эффект. Варфоломеев вздрогнул. И его лицо, несмотря на природную бледность, побелело еще больше, а черные глазки забегали, не желая встречаться с моими не менее черными глазами. Я тут же сориентировался и, изменив тон, спросил почти официально:

– От кого вы прятались, Варфоломеев? Я знаю, что здесь кто-то был. Отвечайте сейчас же, кто?

Он тяжело вздохнул.

– Вы знаете… Вы, значит, ее видели?

– Кого я видел?

– Анну…

Наступило гробовое молчание, и я пожалел, что этих слов он не произнес при полном мраке: сейчас они не выглядели столь впечатляюще – скорее, насмешкой.

– Анну, – протянул я, глядя ему прямо в глаза. Но на сей раз швейцар не отвел взгляда. Напротив, он был серьезен и почти строг. – Значит, Анну. Вообще-то в последний раз я ее видел мертвой.

– Я знаю, что она погибла, – невозмутимо ответил Варфоломеев. – Но совсем недавно… Она была здесь, и я ее видел собственными глазами.

Нет, он, определенно, надо мной не смеялся! Пожалуй, при этом он верил в свои слова. Или играл? Если это так, значит, в «КОСА» даже самый последний швейцар оказывается первым артистом.

– И что же вы видели? Ее призрак?

– Если она мертва – выходит, что так. Призрак.

– Вы смеетесь! Вы соображаете, что говорите! Какой, черт побери, призрак! Может, скоро вообще окажется, что во всем виноват призрак?! Прекрасное завершение дела! И судить некого!

– Я этого не говорил. Но это может быть и так.

– Ловко придумано – все спихнуть на призрак. И что же он тут делал, этот призрак? Желал с вами поболтать?

Варфоломеев обиделся. По его лицу пробежала тень.

– Призраки, к вашему сведению, не разговаривают. Но… Я не могу точно сказать, что ему здесь понадобилось. Может быть, душа убитой не успокоилась, и здесь она ищет виновника убийства?

– Или не успокоится, пока еще кого-нибудь не прибьет! Так? Вас, к примеру. – Последние слова я произнес с нескрываемым удовольствием.

Швейцар быстренько перекрестился – ему не понравился мой юмор, он никак не хотел умирать.

– Как вы смеете, Задоров! Вы мне не верите! Да, не верите. А я верю в призраки! Верю! Когда умерла моя мать, ее тень долгое время блуждала под нашими окнами и успокоилась только тогда, когда я на могилу принес белое кружево, которого она не довязала…

– Я глубоко уважаю вашу покойную матушку, но у меня мало времени слушать сказки про ее тень. Или вы это же хотите рассказать в суде? Про призраки, про покойников, про прочий бред! Знаете, как вам поверят?!

Глазки швейцара испуганно заморгали.

– В суде? О чем вы? Я же ни в чем не виноват! Поймите – ни в чем! Я здесь был последним человеком! Мне ничего не доверяли! В мои функции входило лишь встречать у входа и провожать до выхода наших уважаемых посетителей. И с этой работой я справлялся достаточно хорошо.

– Я вам верю. Но разве вы не знали, кто был за кулисами в ночь убийства Стаса Борщевского? Или вы по-прежнему собираетесь замалчивать этот факт? Знаете, если вам и незачем больше наслаждаться жизнью и вы мечтаете оставшиеся годы провести за решеткой, довольствуясь корочкой хлеба, то мы с Василисой этого не хотим! И я сделаю все, чтобы вытрясти из вас если не душу, то факты! Ну же! Рассказывайте по порядку! Слышите – все рассказывайте, без малейшей утайки!

Варфоломеев поежился, словно от холода у него зуб на зуб не попадал, и первых слов он вообще не мог произнести.

Я бросил на него недовольный взгляд. Мне не было его жаль. Мне нужна была правда.

– Про призраков вы потом расскажете соседке по лестничной клетке. А мне скажите главное. Мы обладаем достоверными данными, что в «КОСА» каждый так называемый самоубийца перед смертью писал завещание, – сказал я уверенным тоном, не терпящим возражения. Но он и не собирался мне возражать. Он был так напуган, что безропотно доверял моим словам. И на сей раз я ему тоже поверил: в тюрьму он искренне не хотел.

– З-за-за-заве…

– Завещание, – помог я ему произнести нужное слово.

Но Варфоломеев в ответ отрицательно замотал головой. Так сильно, что мне показалось, она сейчас же свалится с плеч.

– Н-не-нет. Я ничего не знал. Абсолютно ничего. М-ме-меня в эти дела не посвящали.

– Хорошо, допустим, я вам верю. Что-то я сегодня слишком доверчивый. Но я вам постараюсь облегчить задачу. Не замечали ли вы одной закономерности? Ну, к примеру, что перед смертью каждый потенциальный умерший вел с кем-нибудь беседу тет-а-тет?

Этот вопрос подсказала моя интуиция. В «КОСА» действовали наверняка и крайне осторожно, но, возможно, швейцар, обладающий профессиональной наблюдательностью, мог заметить кое-что необычное. Мой расчет оказался верным. На этот раз Варфоломеев еще пуще прежнего закивал головой, но уже утвердительно.

– Да-да. Так и было. Именно так. Этого человека Толмачевский проводил в свой кабинет, и там он оставался.

– Ну, не один же!

– Никто не видел, с кем.

– Отвечайте правду!

– Хорошо. В общем, это нельзя было увидеть. Но… Один раз мне все-таки удалось. Нет, пожалуй, даже два раза… Он оставлял этого самоубийцу с Анной.

– Анной? Вы в этом точно уверены? Скажите, абсолютно точно?

– Абсолютно. Я как-то случайно зашел. Она закричала, почему нет Толмачевского. Видимо, он все время беседы должен был находиться поблизости и никого не впускать. Ну, да. Это вроде была она. Хотя я видел ее считанные секунды… Только, может, чуть худее. Да и глаза поярче… Правда, если честно, – сбивчиво продолжал он, – я и Анну-то мельком всегда видел. Господин Толмачевский не любил, когда она появлялась в клубе.

– Ну, допустим. А ту женщину из кабинета Толмачевского вы бы могли опознать? Скажите, могли?

– Я всегда был уверен, что это Анна. Такая яркая женщина. Черные волосы, чувственные губы… Но, получается, саму Анну я толком-то и не видел. И даже лучше разглядел ту женщину в кабинете управляющего. Но, если считать, что это одно и то же лицо…

– Перестаньте! – резко перебил я его. – Сейчас мы поедем в прокуратуру. Там это дело быстрее прояснится.

– Но зачем?.. Зачем в прокуратуру? – заикаясь, выдавил он. – Я уже старый человек. Я не хочу в тюрьму. Пожалуйста, я не хочу… Оставьте меня в покое… Я умоляю…

– Странно, призраков вы не боитесь. Спокойненько прогуливаетесь по темному зданию среди привидений. А тюрьмы вдруг испугались.

– Призраки не сажают в тюрьму, – ответил он, пятясь. – Поймите, я старый, больной человек…

Неожиданно этот старый, больной человек, начисто забыв про свою старость и все болезни, как рысь, ловко и проворно подскочил к выключателю – свет в одно мгновение погас.

Я ринулся за ним, натыкаясь на стулья, столы, вазоны и крича на ходу во весь голос:

– Варфоломеев! Вернитесь! Постойте! Не делайте этого! Вы не должны уходить! Вам же будет хуже…

Но мои крики остались без ответа. Он проработал в «КОСА» гораздо больше, чем я в ней проел и пропил. Наверняка знал каждый уголок в клубе, поэтому, пока я нащупал выключатель и пока вспыхнул свет, резанув до слез мои глаза, ни в зале, ни в коридоре уже никого не было. Я выскочил на улицу и вновь напоролся на поток яркого света. Но это горели фары милицейской машины, освещавшие лежащую в зарослях фигуру маленького человека. Варфоломеев лежал, распластав по высохшей траве тонкие руки. Его лицо казалось беспомощным, почти детским, и в застывших навеки, широко раскрытых глазах прочитывалась боль.

Я машинально закрыл лицо руками. Еще одна смерть. И вновь я оказался рядом, вновь ничем не сумев помочь…

Не скажу, что испытывал большую симпатию к швейцару, но я не хотел мириться с тем, что человек может умереть просто так. Это для меня оставалось невыносимой болью, почти пыткой. Я знал, что вот так просто, в любую минуту могу умереть и я. Наверное, я и не очень полезный для общества человек, и вообще не очень нужный. Но в любом случае я человек, которого родила Земля, а смерть может принести только небо. Иная смерть – это неправда. Это несправедливость. Это преступление. Я знал, что за сегодняшний долгий-предолгий день я совершил массу непростительных ошибок. И последняя из них оказалась самой чудовищной, но совершил я ее потому, что живого человека хотел защитить от незаслуженного наказания. Я не мог знать, что передо мной – уже помеченный смертью человек. И если бы я это понял, возможно, вел себя иначе. Но как бы я себя вел? Как?

Мы часто говорим людям то, что не обязательно говорить, и это приводит к печальному результату. Мы не думаем о последствиях и не можем думать, потому что мы живые, и наши чувства живые, и наш разум – живой. Я не могу нести ответственность за смерть еще одного человека. Но я несу ответственность за себя, за свои слова. И поэтому я виновен.

…Труп уже увезла «скорая помощь». Хотя в скорой помощи Варфоломеев уже не нуждался. А мы с Вано неслись в милицейской машине, и он пытался поймать мой взгляд, а я пытался послать своего товарища к черту. Я устал.

– Не вини себя, Ник. – Вано был великодушен. – Не вини. Это я, скорее, виноват. Ты ведь даже не сыщик. А если у сыщиков просчеты не редкость…

– А мне плевать на сыщиков, – зло ответил я. – Глубоко, Вано, плевать. В любом случае, я – человек. Просто человек. Если хочешь, городской обыватель. И не должен был срываться до вашего уровня допросов, до вашего уровня мышления, когда человек – ничто. Только для выуживания фактов. Только для заполнения еще одного документика – преступник найден! Преступность резко падает! Пойте нам дифирамбы! Мне это абсолютно не нужно, Вано. Я просто не люблю зло. Пусть это звучит наивно, но я люблю добро, Вано.

Знаешь, человек в экстремальных ситуациях часто становится сентиментальным. Пусть так. Но я действительно не хочу, чтобы праздновал победу дьявол. Не хочу, чтобы нормальные люди расплачивались своей жизнью за чью-то ненависть. Я хочу просто жить, очень нормально жить. Мне не нужен шикарный особняк, шикарный лимузин. И на славу мне плевать! Я хочу очень немногого. Спокойно спать по ночам, без страха гулять вечерами. Я хочу, чтобы моя любимая девушка не сидела в тюрьме. Неужели это так сложно, Вано? Скажи, разве это не естественно для человека?..

– Ты во всем прав, Ник. – Вано пожал своими широченными плечами. – Но ради этого нормального покоя одних другие иногда жертвуют собственным покоем. И ради, конечно, правды. Ты же любишь правду, Ник. Я это знаю…

– Странно, артист, предпочитающий правду обману. Наверно, поэтому из меня и не получился артист.

– Зато из тебя получился классный парень. Это стоит дорогого.

Я не заметил, как за высокими и печальными разговорами мы подъехали к нужному месту. Машина резко затормозила. Шофер распахнул дверцу, пропуская нас. Все это время думая о смерти человека, погибшего по моей глупости, я не сразу сообразил, где очутился. И только спустя несколько минут, оглядевшись, вяло спросил:

– Зачем мы здесь?

– Я не хотел тебе причинить боль, в общем-то, дело подошло к концу. Ты мой товарищ, Ник. И поэтому… Прошу, переживи это. Я очень прошу, переживи…

Мы находились недалеко от дома, где живет Вася и совсем еще недавно проживал Толмачевский. Было довольно поздно, на улице – ни души. Улица фактически не освещена, и этот густой мрак производил на меня особенно гнетущее впечатление. Я никак не мог понять, зачем мы здесь, но Вано продолжал упорно молчать, а на мои вопросы отвечал неопределенно и сухо.

Мы остановились за углом дома. И Вано, предложив мне сигарету, наконец произнес:

– Подождем здесь. Некоторое время.

– И кого, если не секрет?

– Вообще-то секрет. Но не только потому, что это служебная тайна. Просто не хочется, чтобы ты наделал лишних глупостей.

– Больше ошибок, чем я наделал за последнее время, думаю, не может быть. К тому же, на мой взгляд, пришло время исправлять их.

– Надеюсь, сегодня же мы их и исправим.

Мы довольно долго торчали за углом дома, в зарослях кустов и деревьев. Вано напряженно вглядывался в темноту, но улица оставалась пустынной. Мы курили сигареты одну за другой, ежась от холода и ветра. И вот когда пачка уже была пуста, с противоположной стороны улицы подкатил «форд». Машина резко затормозила на углу дома, и из нее выскочил высокий, худощавый человек. Пробираясь под окнами дома сквозь заросли, он направился прямиком к Васиному подъезду.

Я мгновенно сообразил, что это именно тот, кого мы так долго ждали, рискуя подхватить воспаление легких. Я вопросительно взглянул на Вано. Он по-прежнему молчал и лишь кивком головы указал, что нужно идти за объектом наблюдения.

В подъезде вдруг погас свет, и мы, осторожно ступая по каменной лестнице, в потемках следовали за незнакомцем. Мы остановились на площадке между четвертым и пятым этажами, когда раздался резкий звонок. Звонили в Васину дверь. И я даже услышал какой-то шорох и голос за дверью, но не стал удивляться, прекрасно зная, что в этой квартире никого не должно быть. Тем не менее дверь отворилась, и Вано, резко сорвавшись с места, перескакивая через ступеньки, бросился вверх. Я не менее резво побежал за ним.

Я ожидал увидеть что угодно, но только не эту картину. Пожалуй, появление в Васином доме Дракулы было бы для меня куда меньшей неожиданностью. Переступив порог квартиры, я резко остановился в дверях. В глазах моих застыл ужас. Ноги стали ватными. Казалось, я вот-вот рухну на пол. Но на мою жалкую персону никто не обращал внимания.

На коврике в коридоре, прислонившись спиной к стене, сидела Василиса. Она была страшно напугана и все время массировала шею руками. А недалеко от нее стоял во всей своей красе Вовка Лядов. Его держали за руки двое оперативников. Лицо моего бывшего сокурсника было искажено злостью. А при виде меня его бесцветные глаза вспыхнули нескрываемой ненавистью.

– Ник! – прошептал он побелевшими губами. – И все-таки ты проиграл, Ник.

Я абсолютно ничего не понимал. Я бросился к Василисе и первым делом помог ей добраться до дивана.

– Васька, что здесь происходит, милая?..

Она еле слышно прошептала охрипшим голосом:

– Он хотел меня задушить, Ник… Это так страшно, Ник… Так страшно…

Я резко поднялся с места и столкнулся лицом к лицу с Порфирием. Хотел было закричать, но из моей груди вырвался лишь хрип:

– Вы ее использовали!.. Опять ваши методы!.. Вы ее… Она чуть не погибла!.. Как вы смеете!..

– Не надо, Ник, – услышал я позади себя слабый шепот девушки. – Не надо… Все не так…

Но я ее не слушал. Я с кулаками бросился к Порфирию. Мою руку перехватил Вано.

– Не делай глупостей, Ник. Ты вначале должен во всем разобраться.

Я обхватил голову руками. У меня было так мало сил для разбирательства! Сделав над собой усилие, я повернулся к Лядову.

– Ты… Но при чем тут ты?..

– А при всем! Мне уже плевать на собственную жизнь. Но запомни: в любом случае, ты – проигравший! Красавчик Ник с альпачиновской улыбочкой. Талант и любимец Фортуны. – Лядов неожиданно захохотал. Громко, неестественно. И мне показалось, что он на сцене. Впрочем, он всегда помнил, что он артист. Но что плохой артист – не всегда. – Нет, Ник! Ты ошибся. – Он потрогал свои запястья, на которые вот-вот должны были надеть наручники. – Это я – талант! И это я – любимчик Фортуны! Ты бы никогда не додумался до столь гениального плана. И ты бы никогда не смог так сыграть убийцу, как это сделал я! Игра на сцене – это полная чушь по сравнению с игрой в жизни. Нет, только игра в жизни может до конца проявить талант. И поэтому я выиграл, Ник. Я всегда тебя ненавидел! И я сделал все, чтобы ты в жизни проиграл, Ник! И ты проиграл! Пусть моя жизнь уже закончена, но я сделал все, чтобы твоя тоже полетела к черту! Слышишь?! Ко всем чертям!

Я криво усмехнулся, глядя в бесцветные глаза Лядова. Он сильно постарел за последнее время. И похорошел тоже. В его бесцветных глазах светилась почти мудрость. И все же… Все же я до конца не мог поверить, что этот маленький человек способен на такое безумие. Нет, Лядов не настолько умен. И его рукой, похоже, водил кто-то другой. Более хитрый. И более сумасшедший.

– Была еще женщина, Лядов, – глухо выдавил я, не отводя от его веснушчатого лица своего пристального взгляда. – Я знаю, была!

Он вздрогнул, и мне показалось, что на какой-то миг растерялся. Но тут же сумел взять себя в руки, несмотря на чудовищность своего положения. Он приблизился к Васе и, глядя прямо ей в лицо, сказал:

– Ник, а почему, как ты думаешь, я хотел задушить эту девушку? Почему? Как ты наивен, Ник! Неужели ты до сих пор не понял, что любил убийцу?! Милая, славная девушка с редким русским именем – Василиса. Василюта, как ласково я ее называл. Или просто – Нюта. Сама наивность и непорочность! Но в глубине души – сумасшедшая! Скрывающая свое безумие за маской глубоких чувств и жизненных трагедий.

– Перестань, Лядов! Прекрати! Ты лжешь, Лядов!

Я бросился к девушке, встав между нею и этим наглым артистом. Девушка побледнела и, видимо, потеряла сознание. Я расценил это как нервный шок.

Порфирий поспешно вызвал «скорую». Я не находил себе места, не зная, чем помочь.

– Это все нервы, Ник, – мрачно сказал Порфирий. – Это пройдет. Но врач не помешает.

Я чувствовал, что сам начинаю сходить с ума. Опять Вася… Девушка, которую я любил, с которой хотел связать свое будущее. Мой мир рушился, земля уходила из-под ног…

– Ты сейчас же скажешь все! Ты скажешь, что лжешь! Слышишь, Лядов! – прохрипел я.

Он спокойно покачал головой.

– Нет, я не просто скажу, Ник. Я сделаю официальное заявление. И подпишу его сейчас же. Я не собираюсь один умирать! Эта девушка связана со мной не только преступной деятельностью. Наша связь гораздо глубже. Гораздо, Ник! И мы тебя просто в очередной раз одурачили. Просто водили за нос! Вы записываете? – обратился он к следователю Порфирию. – Прекрасно! Мне тебя искренне жаль, Ник! Единственная ценность в твоей жизни – это твоя жена, ты никогда не умел ценить прекрасное, Ник. Кстати, о черных пышных волосах… Представь стриженую Василису в парике. Добавь аккуратненькую родинку на правой щеке. Плюс контактные цветные линзы – вот вместо сереньких невинных глазок появятся черные глаза роковой женщины…

После его слов, как по заказу, Порфирий извлек из комода, стоявшего в углу Васиной комнаты, черный длинный парик.

Лядов громко расхохотался.

– А ты считал, что привидения существуют? Ты смешон, Ник! Ты поверил в призрака, как и несчастный швейцар! Но все гораздо проще, мой милый друг. Все гораздо проще! Я заявляю, что Василиса Воронова и была убийцей Стаса Борщевского, Анны Никитиной, швейцара Варфоломеева. Про Толмачевского ничего конкретного сказать не могу. Он и с Божьей помощью мог отправиться на тот свет. Да, Воронова организовала преступную деятельность «КОСА» вместе с Толмачевским. Именно они и придумали, как легче всего подтолкнуть к смерти несчастных клиентов. Тех, у кого были ценные вещи, которые они завещали в пользу основателей клуба. Стас познакомил меня с Вороновой, и они пытались меня использовать. В этом я признаюсь. Впрочем, косвенно они использовали и Анну: Воронова умело гримировалась под нее ради своей безопасности. Стас об этом ничего не знал. Но однажды… Он увидел, как Воронова вместе с Толмачевским беседовала с очередным смертником. Тогда он пытался разыскать меня, чтобы узнать все досконально. Найти меня он пытался в клубе, поскольку я раньше там бывал. Он становился опасным для нас, и Воронова убила его во время спектакля. Потом, использовав отца Стаса, который относился к ней с большой симпатией, она выскользнула на свободу и убила Анну, находившуюся в квартире по соседству, у Толмачевского. Я не знаю, каким образом она оказалась теперь на свободе, но опять же она застрелила швейцара, который мог ее опознать. Вот и вся незатейливая история, господа. Да, Ник, не забывай, что и ты ловко попался на ее удочку и боролся за нее до конца, чем и помогал этой роковой скромнице.

Я обхватил голову руками. Порфирий и Вано молчали.

– Ты мне сказал, Вано: «Будь мужественным». Я не хочу больше быть мужественным. Черт побери, не хочу!

Лядов криво усмехнулся.

– Позвольте, я подпишу свое заявление.

И, вытащив из нагрудного кармана своего безупречного пиджака ручку, он небрежно поставил размашистую подпись, словно давал очередной автограф.

За ним уже стояли двое крепких ребят с наручниками. Но, видимо, кошмары этой ночи еще не закончились. Все произошло стремительно быстро: небрежно забросив ручку в карман, он откуда-то вытащил маленькую бутылочку и в одно мгновение выпил ее содержимое.

Все бросились к Лядову, но было поздно. Яд подействовал мгновенно, и последние слова, которые он успел прошептать, были:

– Ты проиграл, Ник. Это все Вася. Ты проиграл…

Я не хотел видеть финал этого спектакля. Мне он порядком надоел. Ноги плохо слушались меня, и я, шатаясь, направился к выходу. У двери я, не выдержав, обернулся и встретился взглядом с Василисой. Она молча смотрела на меня, и ее взгляд ничего не говорил.

Уже слышались на улице сигналы «скорой помощи». Она, пожалуй, была нужнее мне, чем всей этой веселенькой компании. Но я безнадежно махнул рукой. Кто-то крепко сжал мой локоть – Вано. Я сумел освободиться от его цепкой хватки.

– Все напрасно, Вано. Весь мир – это ложь. И вообще – дрянь и грязь.

– Ты домой? – спросил меня мой товарищ.

– Домой? – Я удивленно на него посмотрел. Я даже успел забыть, что у меня действительно есть дом. И это слово неожиданно согрело меня. – Домой? Да, Вано. Я – домой. Ну, конечно, домой. Мне некуда больше идти. Некуда. И никуда я больше идти не хочу. Да и зачем? Если есть дом…

И я, кивнув на прощание, плотно прикрыл за собою дверь, так ни разу больше и не взглянув ни на мертвого Лядова, ни на умершую для меня Василису. Я хотел домой…

Мне казалось, за это время я постарел на целую жизнь. Я чувствовал тяжесть кругов под глазами. Чувствовал седину в темных волосах. Мне казалось, я даже стал ниже ростом. А может быть, я просто сгорбился от усталости. Я не хотел больше думать. Я устал от своих мыслей, которые в итоге загнали меня в тупик. Я устал от любви, которая оказалась преступной. Я устал от себя. От своей игры в лихого парня и страдающего мученика одновременно. И вновь понял, насколько я слаб. Я не хотел больше быть сильным. Природа или Бог изначально создали меня слабым человеком. Вечным мальчишкой. И я больше не хотел бороться с собой. Я хотел быть тем, кем был. Неудавшимся артистом. Неудачным влюбленным. Несостоявшимся героем. Моя сказка про счастье и вечную любовь, которую я сам придумал давным-давно, в далеком детстве, изрядно поистрепалась – я перестал в нее верить. И наконец окончательно повзрослел. А может быть, наоборот…

Я искренне обрадовался, когда моя жена Оксана открыла мне дверь, и бросился в ее объятия. Я уже не задавал себе вопроса, люблю ли ее. Я вновь был слабым мальчиком Ником, который нуждается в помощи, поддержке. Просто в близком человеке, любовь которого прошла все испытания и не угасла. Меня преданно любили. И я с благодарностью ответил на эту любовь.

– Оксанка, милая моя девочка! – Я нежно целовал ее волосы, лицо, все крепче прижимая к груди. – Милая моя Оксана, почему люди так глупы? Или это я глупее всех на свете? Оксана, скажи. Я гонялся за миражами, не замечая рядом настоящих людей. Я любил не тех и верил не тем. Почему, Оксана? Ну, почему? Ведь жизнь гораздо проще. И гораздо счастливее. Мне она все подарила, хотя я этого не заслуживал. И почему я отказывался от этих безвозмездных подарков? Ну, почему, Оксана?

Она улыбалась в ответ теплой улыбкой, она вновь была рядом. И мне вновь, как всегда, нужна была ее поддержка. Оксана, единственная, могла спасти меня от сумасшествия, которое я принимал за настоящую жизнь. Сегодня я не желал быть сумасшедшим. Я повзрослел. Я хотел только покоя. Я хотел ласковых прикосновений жены. Ее мягкого, успокаивающего голоса. Ее верности. И, наверно, ее любви.

– Что-то случилось, Ник… Не отвечай… Я знаю, что случилось… Господи, сколько у тебя седых волос. А сам – по-прежнему мальчишка. По-прежнему милый, славный мальчишка Ник. Ты ко мне вернулся… Вернулся!

Не знаю, был ли я так же счастлив в первые дни женитьбы. Так, как сегодня. Это парадокс, но жизнь пыталась возместить мое утраченное счастье. Заплатить за мои слезы и боль. И этот вечер, пожалуй, был самым замечательным из всех впустую растраченных вечеров.

Мой уютный дом. Маленький столик на кривых ножках, красиво сервированный ловкими руками моей жены. Настольная лампа, мягкий свет которой равномерно рассеивался по всей комнате, бросая на стену две тени. Они сидят настолько близко друг от друга, что, кажется, вот-вот сольются воедино. И ничто на свете их больше не разлучит. Две тени – это мы: я, славный, милый парень Ник, и моя любимая, преданная жена Оксана. Не умеющая лгать и притворяться. Не разменивающая свою жизнь на пустые фразы и бессмысленные поступки. Это снова мы. И это снова наш дом. И клянусь, что сделаю все, чтобы не нарушить больше покоя моего дома. И моей любимой жены.

– Прости меня, Оксана, – выдавил я, закончив свой грустный рассказ. – В последний раз – прости… Ты была, как всегда, права. Я судил о людях по первому впечатлению. И за это поплатился. Поплатился всем, чуть было не потеряв самое дорогое в жизни – тебя… Ты знаешь, Лядов, какой бы сволочью он ни оказался, впервые в жизни сказал правильные слова.

– Какие, Ник? – Она закрыла свои большие светлые глаза.

– Он сказал, что самым правильным поступком в моей бестолковой жизни была женитьба на тебе. И он прав, Оксанка. Он прав…

– Прав. Но не до конца. Потому что единственным верным поступком в моей правильной жизни был брак с тобой, Ник, – еле слышно ответила она.

И неожиданно изо всех сил обняла меня. Почти до боли. И я ответил ей тем же. Не знаю, откуда в эту ночь появилось столько нежности, пылкости, теплоты. Скорее всего, они были вызваны моим отчаянием, желанием забыться. Я хотел в эту ночь любить Оксану. И я ее любил. Мне хотелось спрятаться у нее на груди от всех сложностей. От поражений. И я спрятался. Я хотел больше всего на свете – покоя. И я его нашел. И я понял в эту осеннюю ночь любви, что истинное счастье – это смирение. И я смирился. Смирился с тем, что моя профессия – это кино. Смирился с тем, что люблю Оксану, потому что мне ее послало само небо, застраховав от всех жизненных неурядиц. Я смирился, что Вася – преступница и поэтому я не имею права ее любить. И само слово «любовь» в эту осеннюю ночь приобрело для меня совсем другое значение.

Я понял, что настоящая любовь – это смирение, что судьба каждому из нас выбрасывает его раскладку карт и каждый должен следовать правилам этой игры. Лядов не прав. Я не проиграл. Я выиграл, потому что нашел силы смириться.

Возможно, в глубине души я понимал, что где-то играю в любовь, страсть, покой, но, если такова моя судьба, я согласен играть по ее правилам. Я не хотел больше ошибок, бессмысленных поисков неосуществимой мечты. Я не хотел больше боли от поражений. Я хотел просто жить. Жить нормально. Если я до конца буду следовать правилам игры, которые изначально мне предложила судьба, я обязательно выиграю. Ты повзрослел, Ник. Ты очень повзрослел…

Я проснулся от шума дождя, барабанящего по карнизам. От шума ветра, бьющегося в мое окно.

Оксана уже ушла на работу. И я даже обрадовался своему одиночеству. Мне необходимо было все переварить, взвесить, чтобы обрести силы для новой жизни. За сегодняшнюю ночь я понял, что у меня достаточно сил, но я ощущал потребность в одиночестве. Нет, мне не хотелось думать о Васе. Мне не хотелось звонить Порфирию, чтобы выяснить подробности. Меня это уже не интересовало. Жизнь, в которой я метался, строил иллюзии, пытался найти какую-то не существующую правду, – та жизнь уже проходила в стороне от меня и мне была не нужна. Мне нужен был покой. И чуть-чуть одиночества, чтобы больше не думать о прошлом, чтобы всегда думать о будущем. А будущее у меня обязательно будет. Я брошу пить. Вернусь к актерской карьере. А вечерами буду спешить домой. И меня всегда будет встречать мой самый преданный друг – моя жена Оксана. И я буду крепко-крепко прижимать ее к своей груди. И актерская игра в итоге обязательно перерастет в правду жизни. Так случится…

Мне не хотелось оставаться в пустой квартире, наблюдая за окном суетящийся в дожде и ветре город. И я вспомнил, как когда-то Оксана сказала: «Если тебе будет трудно, Ник, поезжай в тот маленький мир, где жил твой бедный дядя. Там ты найдешь истинное одиночество. И там ты придешь к правильному решению».

У меня сегодня был именно такой трудный день. И я решил уехать туда…

Добравшись на электричке до нужной станции, я не пожалел, что сюда поехал. Осенью маленькие города особенно хороши. И, если бы я был поэтом, тут же сочинил бы поэму об осени, ее печали, ее красоте и ее совершенстве. А еще бы я, наверно, сочинил песнь о любви к своей жене Оксане. Я пытался вернуть свою любовь. Точнее, я учился любить заново. И мне это удавалось.

Я шел по не асфальтированной узенькой улочке, вдыхая запах спелых яблок и парного молока. Моросил дождь, ноги утопали в скользкой грязи. Несмотря на это, мне было удивительно легко и спокойно. Я учился любить заново. Я учился жить заново.

Я вспоминал свою Оксану. Нашу первую встречу, когда я отворил дверь ее чистого, уютного кабинета. И она возникла передо мной. Словно из другого мира. Мира, где царят гармония и покой. Милое, открытое лицо, не знающее косметики. Ясные голубые глаза. Мягкая, обезоруживающая улыбка. Она стояла передо мной в белом халате, держа в тонких, изящных руках белую чашку с чаем, от которого исходил ароматный густой пар. Я влюбился с первого взгляда. И я сам, собственными руками, собственными фантазиями разрушил эту любовь.

И вот теперь пытался ее возродить. Вернуть покой белых стен, спокойный ясный взгляд, мягкую улыбку. Оксана вновь, как и раньше, спасла меня. От бездны отчаяния, от края пропасти, с которого я готов был броситься в любую минуту. Нет, сегодня я – другой Ник. И мне совсем не нужен клуб самоубийц. Сегодня я оценил жизнь, понял ее простоту и гармонию. Простота и гармония – это смирение. Это полное избавление от нереальной мечты, от бессмысленных поисков счастья. Мне ничего уже не нужно искать. Мое счастье рядом со мной, и я должен во что бы то ни стало его удержать.

Иногда все же помимо моей воли в памяти возникал образ девушки по имени Василиса. Маленькое личико. Лукавые серые глазки. Озорная улыбка. Редкая порода серебристой лисички. Но я гнал от себя эти воспоминания. Я не хотел думать, что она преступница. Я решил оставить ее для себя, как персонаж пьесы, которую сам сочинил и в которой играл с ней в паре. Я не хотел омрачать свое прошлое. Я вообще не хотел прошлого. Я решил жить настоящим…

Вот и дом, где жил мой дядя. Человек, которого я совсем не знал. Знал, что он был неудавшимся писателем и прослыл чудаком. Но сегодня мне нужен был его дом. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с детскими мечтами. С прошлым. Дом, в котором я раз и навсегда распрощаюсь с одиночеством.

Последний раз я видел этот дом в день похорон дяди. Казалось, с того времени он еще больше почернел, сгорбился, постарел. Казалось, он тяжело пережил смерть своего хозяина. Я отворил калитку – она неприятно скрипнула. Я поднимался по разваленному крыльцу и думал, до чего же бедно жил мой дядя. И мне стало его искренне жаль. Я представлял седого одинокого человека, сидящего у окна и сочиняющего какие-то строки, которых никто не прочтет. Но раскаяние мое слишком запоздало.

Дождь усилился. Я насквозь промок. Мне не терпелось забраться с ногами на старенький диван и, глядя в окно на барабанящие капли дождя, думать. Думать…

Я удивился, заметив, что дверь не заперта. Неужели мы с Оксаной забыли ее запереть? Впрочем, мы покидали дом настолько расстроенными, что это вполне возможно. Я широко распахнул дверь дома – мне в лицо ударил запах заброшенной деревенской хаты. И в тот же миг я почувствовал, что не один. Переступив порог единственной комнаты, я понял, что предчувствия не обманули.

И я ее увидел. Я никогда не верил в привидения, а сейчас пришлось поверить. Передо мной была Анна. Черные волнистые волосы. Широкополая серая шляпа. Темно-синий мужской костюм в серую узкую полоску. Она сидела ко мне спиной. И даже не обернулась на мои шаги. Господи, что происходит?! Я же собственными глазами видел ее мертвой! Там, в шикарной квартире Толмачевского, она лежала на полу в этом же костюме. И в ее больших черных глазах застыло удивление, словно она знала убийцу, но не поверила, что он может ее убить.

Господи, неужели я схожу с ума? И неужели это возможно? Анна, красивая женщина с неправильными чертами лица, сводившая с ума не одного мужчину, сегодня пытается свести с ума меня. Я изо всей силы сдавил пульсирующие виски. И еле слышно прошептал:

– Анна…

Она услышала. И медленно повернула голову. Да, это, несомненно, она. Ее ни с кем нельзя спутать. И тем более с Васей. Ярко накрашенные пухлые губы. Чуть длинноватый нос. Ночные глаза. Аккуратненькая родинка на правой щеке. Я ее узнал. Это Анна. Но я же еще не сумасшедший! Я собственными глазами видел ее мертвой. Я еще не сошел с ума, черт побери, и этому должно быть объяснение!

– Анна…

Она засмеялась металлическим, неестественным смехом. И я вздрогнул. Я не умел бороться с привидениями. И тем более не хотел из-за них умирать, потому что они – мираж, фантазия, бред. Черт побери, я не верю в призраки! Черт побери, этому должно быть объяснение!

– Этого не может быть!..

И вновь этот пугающий металлический смех.

– Ты прав, Ник. Этого не может быть…

Расслабляющий, мягкий голос. Но привидения не разговаривают! Анна медленно снимает свою широкополую серую шляпу. И встряхивает густыми иссиня-черными волосами. Спокойно достает из внутреннего кармана пиджака револьвер. Целится прямо мне в грудь. Привидения не стреляют! Нет, Ник, опомнись. Протри свои глаза! Перед тобой не призрак – перед тобой живой человек. Он гораздо опаснее любого мифического персонажа и сейчас запросто может тебя убить.

– Ты так глуп, Ник! Ты был глупцом. Всегда…

– Да, наверно. Зато я никогда не был сволочью.

И вновь этот неестественный смех. И эта живая женщина передо мной. И в комнате темно от черных туч, нависших над городком. И этот властный голос. Чей он? Кого он мне напоминает?

– Ха-ха-ха! И ты этим гордишься? Вот поэтому ты здесь. И совсем скоро прозвучит один маленький выстрел – и ты уже там, Ник… Далеко, далеко… Бесшумный выстрел. И тебя нет, Ник. И твоя девушка в тюрьме. Ее тоже скоро не будет… Именно потому, что ты глупец. Хотя я согласна – не сволочь. Зажги свет, Ник! Сегодня так пасмурно. И к тому же – туман. Зажги свет!

Властный, низкий, до боли знакомый голос и металлический смех.

Я нажал на выключатель. Господи, какая красивая женщина передо мной! И как она похожа на Анну! Черные пышные волосы, чувственные алые губы, родинка на правой щеке.

– Ну, здравствуй, Ник! – громом среди ясного неба прозвучал голос моей жены. Но этого не может быть!

– Здравствуй, Оксана.

– Меня еще называют Нютой. С детства. Ксюша, Нюша, Нюта…

– На что ты рассчитываешь, Оксана? На что? Даже если не будет меня, даже если ты меня сейчас убьешь…

– Ник, не будь смешным, мой милый, Ник. Ты не знаешь, кто перед тобой. Перед тобой самая богатая женщина в мире. Понимаешь! Самая богатая! И все миллиарды Рокфеллеров – мусор по сравнению с моим богатством!

Глаза Оксаны возбужденно блестели. Она облизала пересохшие губы. Господи, передо мной моя жена Оксана. Белые стены. Цветы на подоконнике. Белые жалюзи. Белая чашка с ароматным чаем в руках. Наш простенький дом. Ничего лишнего. Неприятие богатства и лжи. Простота, логика и ум. Естественность, мягкость, скромность. Моя жена Оксана. Женщина, которую я никогда не любил, но которую всегда боготворил. Возносил ее духовные качества до небес. Какой ты действительно глупец, Ник. Нет, передо мной сейчас сидела совсем другая женщина. Так похожая на Анну. И так не похожая. Ярко накрашенные губы, ресницы. Парик из черных волнистых волос. Цветные линзы, придающие большим глазам иссиня-черный блеск. Какая она красавица, моя жена Оксана. Она уловила мой внимательно-восхищенный взгляд. И поняла его. И захохотала, обнажив белые-белые зубы, не знающие дурных привычек. Она никогда не была привержена пагубным страстям.

– Я красива, не правда ли, Ник? Даже Анна не шла ни в какое сравнение со мной. От меня сходили с ума мужчины. Много мужчин! Ты бы тоже влюбился в такую женщину, не правда ли, Ник? Влюбился? – Она с вызовом смотрела на меня. И ждала честного ответа.

И я честно ответил:

– В такую – да.

– Я это знала, Ник. И именно поэтому никогда не позволяла быть такой с тобой. Никогда! Потому что любовь бы тебя спасла, а мне нужна была твоя смерть. Смерть – и больше ничего. Я прекрасно вычислила твой характер. Я сделала все, чтобы ты пришел в клуб самоубийц. Все, Ник! Скромность, чистота, непорочность. Доброта и верность. И всегда – ощущение комфорта и покоя. Ты ненавидел покой. И я сделала все, чтобы его для тебя создать. Я привела твою жизнь в состояние абсолютной гармонии, от которой тебе не раз хотелось удавиться, разве не так? Я все сделала, чтобы ты потерял работу, чтобы начал пить. Я же прекрасно знала тебя, Ник! Душевный покой – гибель для тебя. И ты чуть не погиб. Все шло по плану! Все!

– И в нужное время, в нужном месте появился мой институтский товарищ Лядов? Да, Оксана?

Неожиданно она погрустнела, и маленькая морщинка перерезала переносицу.

– Вова, Володя… – Ее взгляд вновь стал жесток и холоден. – Я никогда не прощу вам его смерти. Никогда! Это единственный мужчина в моей жизни, который чего-то стоил! И, даже умирая, он все сделал, чтобы спасти меня, а тебя погубить! Он думал в последние минуты своей жизни исключительно обо мне. Я ему так благодарна! Он по-настоящему меня любил… По-настоящему…

– А я-то, дурак, жалел его. Оказывается, он был счастливым любовником, а не безответным влюбленным, так, Оксана? Ты ведь тоже его любила по-настоящему?

– По-настоящему я любила только одно, Ник.

– Деньги? – усмехнулся я.

– Деньги… – Она вновь о чем-то задумалась. – Деньги – это всего лишь жалкие бумажки, Ник. И моя жизнь всегда была гораздо выше мыслей о них. Гораздо…

– И тем не менее на сегодняшний день ты самая богатая женщина во Вселенной. Не похоже, чтобы это тебя огорчало. Тебя даже можно занести в Книгу рекордов Гиннесса.

– Мне плевать на деньги! Слышишь, Ник! Если бы я думала только о них, я бы давно уже купалась в Атлантическом океане. И загорала под кокосовыми пальмами! Но тебе этого не понять! Ты глупец, Ник!

– Объясни же, Оксана. Может, я и глупец. Но не настолько, чтобы вообще не соображать.

– Если это и так, то исключительно благодаря мне. Хорошо. Я отвечу. Главным для меня в жизни было и остается прекрасное… Искусство, Ник.

Такого ответа я не ожидал.

– Напрасно удивляешься, Ник. Да, именно искусство! И не следует это понимать однозначно! Это ты примитивно судишь о высоких вещах. Игра на сцене, пейзаж на холсте, мелодия скрипки. Нет, Ник! Я гораздо глубже смотрю на эти вещи! Гораздо, слышишь!

– Ты, видимо, мечтала посвятить свою жизнь Мельпомене. Но у тебя ничего не вышло, – не без иронии сказал я, хотя иронизировать в моей ситуации было небезопасно. Дуло пистолета по-прежнему смотрело в мою грудь. Оксане не по вкусу пришлась моя ирония. И красивое лицо роковой женщины скривилось от злости, напомнив маску. Как все-таки человек уродлив в своем гневе!

– Это не твое дело, чему я хотела посвятить жизнь! Да, из меня не вышла актриса, музыкант или художник! Да! Но я все равно сумела возвыситься над вами, жалкими подмастерьями! Что вы имели от своих трудов, ответь, что?

– Конечно, ты поимела больше.

– Да! И дело не в деньгах! Далеко не в них! Я обладаю вечностью, Ник! Вечностью! У меня в руках – дыхание всех веков! И только я имею возможность прикасаться к истории! Я могу с ней играть, забавляться! А если захочу – могу выбросить на свалку или сжечь! Слышишь! Я листаю тетради, исписанные сумасшедшей рукой Моцарта! Я читаю в подлиннике Ломоносова и Канта! Я разглядываю ослепительные пейзажи Куинджи! Я могу прогуляться в туфельках фрейлины Екатерины II. А если пожелаю, перед зеркалом примеряю шляпку княгини Волконской. Слышишь, Ник! Это все мое! Все мое! Я – владелица этих сокровищ! И никто не посмеет их у меня отнять! Я играю в этих великих людей! И чувствую, прикасаясь к этим вещам, что я одна из великих! Если бы ты знал, какое это наслаждение! Если бы ты знал! Но тебе этого не понять! Жалкий актеришка! Ты бездарно играешь свои роли! Потому что не понимаешь главного – жизни! Я не умею играть, но я знаю жизнь! Я знаю историю! И я ею живу!

Я смотрел на женщину, которую когда-то называл своей женой, и приходил к мысли, что она сумасшедшая. Просто сумасшедшая. Оказывается, все это время я жил с сумасшедшей и ни разу не подумал об этом. Возможно, потому, что она лишила меня шанса вообще думать, ловко играя свою роль. Она совсем не права, говоря, что не умеет играть. Нет, она великолепная актриса. Великолепная до того совершенства, на которое способны только психически ненормальные люди. Только они способны перетасовать реальность и фантазию. Соединить их. Слить воедино. Только они. Нормальные люди всегда умеют разделить жизнь и мечты.

– Я могу понять любую игру, Оксана. Особенно если есть благодарные зрители. Но скажи… Сегодня ночью… Когда мы остались с тобой… Во имя чего велась эта игра?.. Это же абсурд – и только!

– Сущий абсурд, Ник! И чем абсурдней игра – тем она слаще! Игра вне логики и здравого смысла – это совершенство! Этой ночью я достигла истинного совершенства в игре! Когда целовала тебя, не выпуская из своих объятий. Шептала ласковые слова! В эти радостные мгновения моя ненависть к тебе превзошла все пределы! Если бы ты знал, как я тебя ненавидела! Если бы ты только мог это представить!

– Представляю…

– Нет! Ты не можешь этого представить! Я возненавидела тебя в первый же день нашей встречи. Мне были отвратительны твои жесты, твой голос, твое представление о жизни! Абсолютно никчемной жизни, Ник! И тем слаще становилась моя игра. Я ненавидела тебя и бросалась в объятия. Во мне бушевали гневные слова, а я унижалась перед тобой. Мне всегда хотелось уничтожить тебя, Ник. А я плакала у тебя на коленях. Это был азарт игрока! Это было потрясающе! И чем больше я тебя ненавидела, тем интереснее было притворяться. Забавляться с тобой, как с игрушкой. Это было, без преувеличения, гениально! И эта игра оправдалась. Я выиграла, Ник! Я выиграла! И сегодня ночью моя игра достигла абсолютного совершенства! Именно тогда, когда по твоей вине был мертв мой любимый человек…

– Жаль, что никто, кроме меня, не сможет аплодировать твоей игре, Оксана. Но я не стану этого делать.

Но Оксана уже не слушала меня. Она смотрела на меня и меня не видела. Ее большие глаза стали еще больше. И еще темнее. На ее пухлых, ярко накрашенных губах застыла сладостная усмешка. Длинные черные волосы беспорядочно разметались по плечам. Ее утонченное лицо приняло почти одухотворенное выражение. Передо мной сидела красивая ведьма. Ей нравилось мучить меня. Топтать, унижать. Ей нравилось быть сумасшедшей. Выдержав трудную роль умной, честной женщины с ясным складом ума, сегодня наконец она заслужила право вновь стать собой. Выплеснуть все чувства, эмоции, запрятанные в самые глубины души. Ей необходим был этот врыв. Сегодня отпала необходимость играть. Сегодня она собиралась довести меня своей пылкостью, своей правдой, своим сумасшествием до отчаяния. И я был рад этому.

Мне нужен был этот монолог. И, если мне сегодня даже суждено умереть от ее руки, я уйду в мир иной, познав правду. И я уже не хотел возвращать ее к здравому смыслу. Это к тому же было бесполезно. Я уже хотел слушать ее. И я приготовился к истине. И Оксана не обманула моих ожиданий. Потому что сегодня она нуждалась в словах. Ей нужно было выплеснуть наружу свои мысли, свои чудовищные фантазии.

– О, это был гениальный спектакль, Ник! И придумала его я. Я его срежиссировала, выработала сценарий. И в нем же сыграла главную роль. Остальные в этой драме – всего лишь второстепенные персонажи. И ты, Ник, можешь позавидовать моей безупречной игре. Тебе, профессиональному артисту, никогда не дано так профессионально сыграть.

– И все же, Оксана, в каком-то месте твой спектакль провалился!

– Это случилось гораздо позднее, Ник. Я не стану отрицать, что ближе к финалу он вышел из-под моего контроля. И концовка не так уж совершенна. Но сколько времени он жил! Сколько времени! И никто ни о чем не догадывался. И особенно ты. С тобой рядом всегда находилась любящая, преданная жена. Опытный врач-психиатр. Знаешь, Ник, я давно поняла, что психотерапия – это тоже великое искусство. Скольких людей я провела! Не один ты попался на мою удочку. И самое любопытное, что эту идею подсказал мне твой бедный дядя.

– Кто??? – Это действительно была новость. При чем тут мой бедный дядя?

– «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…»

Оксана громко расхохоталась, опять тряхнув пышными волосами. Но револьвер она твердо держала в своей руке.

– Не в шутку занемог! Это написал великий поэт. Но я усложнила эти строфы. Внесла в них более глубокий и скрытый смысл. Не он занемог. А ему помогли занемочь. Ты догадываешься, кто, мой милый Ник?

Я, нахмурившись, разглядывал ее красивое лицо. Странно, чем больше она говорила ужасных, пугающих вещей, тем больше хорошело ее лицо. Сияло, озарялось изнутри светом. Передо мной сидела воистину ведьма. Испытывающая блаженство от вкуса чужой крови. И эта ведьма пугала меня и одновременно разжигала во мне любопытство.

– Это ты убила моего дядю, Оксана, – твердо сказал я. – Это ты. Но это-то зачем? Во имя чего тебе это понадобилось?

– Это была самая высокая цель. И, убив тебя, я могла запросто ее достигнуть. Кстати, Ник. Честный, славный парень. Ты же таковым себя считаешь? А ведь ты запросто мог спасти своего дядю. Если бы почаще ездил к нему, беседовал с ним, узнавал, чем он дышит. Возможно, ничего бы и не произошло. Но ты, честный парень Ник, спрятался с головой в свои честные переживания. И на чувства остальных тебе было глубоко плевать! А мне нет, Ник! Я поняла одну прекрасную вещь: чувства людей легко можно использовать во благо себе. И я придумала по этому поводу целую теорию. И воплотила ее в жизнь. И идею эту мне подал твой бедный дядя. Который, кстати, был не таким уж бедным.

– Ты хочешь сказать, что у моего дяди в погребе запрятан мешок с золотом?

– Ты примитивно мыслишь, Ник. Все гораздо любопытней. У твоего дяди была одна вещица. Она не имеет цены. При чем тут мешок с золотом! Однажды увидев, я заболела ею. И поняла, что благодаря ей постигну самый высокий смысл жизни, самую высокую истину. Благодаря ей я и придумала этот спектакль. Твой дядя был такой же дурак, как и ты. Такой же наивный глупец. Он, по-моему, даже не представлял истинной ценности той вещицы. А если и представлял, то не придавал этому большого значения. Она для него была лишь реликвией, символом. Всего лишь нитью, связующей его с прошлым. И все же он завещал ее именно тебе…

– Что это была за вещь, Оксана?

В ее огромных глазах появился нездоровый блеск. Нет, я ошибся. Это были слезы. Слезы сумасшедшей, находящейся во власти вещей.

– Не торопись, Ник. Ведь я давно могла тебя убить. Но пока не сделаю этого. Больше всего на свете я желала твоей смерти. И теперь бессильна, потому что эта ценность гораздо дороже, чем твоя смерть.

Я лихорадочно соображал. И, если вначале я решил, что Оксана не стреляет только потому, что ей необходимо выговориться, то теперь понял, что это не так. Ей нужна моя жизнь. И мне необходимо узнать – зачем. Безусловно, не из-за внезапно вспыхнувшей ко мне страсти.

– Твой ненормальный дядюшка завещал тебе эту вещь, – повторила она, – и сейчас ты ее должен забрать. Она находится недалеко, у дружка твоего родственника – некоего гражданина Глебова. По завещанию дяди, он обязан передать ее лично тебе в руки. И только в случае твоей внезапной кончины имею право взять ее я, твоя дорогая жена. Убивать тебя было бы крайней неосторожностью. Мы пойдем к Глебову вместе. Запомни, ты постоянно будешь чувствовать оружие. Мне нечего терять. Одно неверное движение – и ты мертв.

Я начинал понимать. Оксана желала моей естественной смерти. И все сделала, чтобы я очутился в «КОСА». Но ее расчеты не оправдались, и теперь она просто так меня убить не может. Ей нужна эта вещь. И, только заполучив ее, она может скрыться. Что ж. Вполне логично. Но я так быстро не собирался сдаваться и бежать к какому-то соседу дяди за сомнительной вещицей.

Нет, я тоже не прост, моя милая жена. Я постараюсь потянуть время. И первым делом узнаю все правила этой чудовищной игры. А потом уже стану действовать по ходу событий. Во всяком случае, я отлично сознавал, что пока Оксана зависит от меня, потому что без этой драгоценной вещицы она, видите ли, не может уехать из города, из страны, из… Только черт знает, куда она может уехать. А в том, что черт играет на ее стороне, я уже нисколечко не сомневался.

– Хорошо, Оксана, – спокойно ответил я. – Я возьму эту вещь. Но где гарантия, что ты сразу не убьешь меня?

И вновь этот неприятный, режущий, как по стеклу бритвой, смех.

– Ник! Ник! Ник! Да я бы с преогромным удовольствием убила тебя и раньше, и теперь, и потом! Но ты все-таки любимчик Фортуны! Я не смогла убить тебя раньше, потому что ты вдруг влюбился в эту дешевую девчонку. Я не могу убить тебя теперь, потому что мне нужна эта вещь. И, поверь, у меня не будет возможности убить тебя потом. Василиса в тюрьме – подозрения неминуемо падут на меня. Мне это не нужно! Мне необходимо срочно уехать. И, пока будут разбираться в твоих сомнительных показаниях, направленных на защиту любовницы, я уже буду далеко! И теперь рисковать я не имею права. Получив эту вещь, я, пожалуй, даже прощу судьбе, что ты остался жить. Это так просто, Ник!

Я, конечно, не поверил ни единому ее слову. И сомневался, что она когда-либо простит судьбе, что я живу. Но, так или иначе, мне нужна правда, жив я буду или мертв. Время покажет, насколько Фортуна на моей стороне.

– Я согласен, Оксана. Но…

Она вопросительно взметнула свои жгуче-черные дугообразные брови.

– Что значит – «но»? Ты еще диктуешь условия?

– Не такие уж большие, но диктую. И тебе это ничего не будет стоить. Просто я хочу, чтобы ты рассказала… Я хочу знать хотя бы минимум. О том сценарии, что придумала ты. Без этой правды я не сдвинусь с места. Можешь даже стрелять в меня.

Конечно, я понимал, что стрелять в меня ей нет никакого смысла, и поэтому так легко произнес эту фразу.

– Ты, Ник, как стойкий герой. Можешь стрелять! Ха-ха-ха! Неужели ты опять пожелал смерти? Что-то сомневаюсь. Влюбленный Ник! Влюбленный Ник никогда не хотел умирать. Поэтому я сделала все, чтобы ты меня никогда не полюбил.

– Что ты еще сделала, Оксана?

Она пожала плечами. Поднялась с места. Она показалась мне даже выше ростом – наверное, мужской костюм в полоску создавал такую видимость. Она была чересчур элегантна, а надев свою шляпу, стала еще прекрасней. И совсем похожа на Анну. Хотя нет, пожалуй, она была лучше Анны. Я ведь знал ее в скромной серенькой одежде, неприметной, дешевенькой, без следов косметики на лице. И теперь, несмотря на свое столь щекотливое положение, я нашел силы любоваться этой преобразившейся женщиной. Уверен, что действительно не смог бы устоять перед ней, если бы раньше видел ее именно такой. Но все равно это бы длилось недолго, потому что для меня любовь – это всегда очень много, Оксана не потянула бы на это, ибо, кроме себя и своих бредовых идей, никого и ничего не любила. За это ее можно было только презирать. И я, любуясь ее красотой, от всей души презирал эту женщину.

Она медленной походкой приблизилась ко мне. Если бы не пистолет, нацеленный в мою грудь, я бы предположил, что красавица желает меня обнять. Но это было далеко не так. Красавица мечтала об одном – уничтожить меня.

– Хорошо, Ник. Сейчас ты услышишь историю одной женщины. Исключительной женщины, Ник. Другой такой не было и не будет.

«И слава Богу», – подумал я, даже облегченно вздохнув. Мне тоже хотелось верить, что такой изощренный ум бывает у единиц. К несчастью, этой единицей оказалась моя жена.

– Да, Ник! В чем-то ты оказался прав. Я мечтала быть актрисой. У меня была оригинальная внешность, темперамент. Но жалкие людишки, не способные понимать красоту, не оценили и моего таланта. И с этим я не могла смириться. Я знала, что мой час еще наступит, и оказалась права. Кроме любви к театру у меня была и другая… Нет, уже не любовь. Это была страсть! Страсть к антиквариату. Не просто к старым вещам, оставшимся от каких-то незначительных для истории людишек. Нет! Такое можно приобрести на любой барахолке. Я любила вещи, оставшиеся от исключительных людей. Понимаешь, Ник? Только от исключительных, потому что всегда знала, что я одна из них!

Да, я не сочинила ни одного стихотворения, не написала ни одной музыкальной пьесы, ни одной картины. Но я сумела придумать мир, в котором могли бы жить я и эти вещи. Нет, они уже становились не просто вещами. Они превращались в индивидуумов, среди которых была и я. Я жила с ними, разговаривала, спорила. Указывала на их ошибки и просчеты. Я прожила не одну жизнь, Ник. Ни один на свете актер не прожил столько жизней, сколько я. И мне эти антикварные вещи были необходимы. Я не могла проходить спокойно мимо музеев, потому что видела зевак, бросающих бессмысленные взгляды на страницы истории. Ни один из них не смеет прикасаться к ним – я же мечтала обладать этим богатством. Я мечтала быть королевой этих вещей, править их миром. Править самим ходом истории. Но не знала, с чего начать. И тогда мне помог твой бедный дядя.

– Пусть земля ему будет пухом, – невпопад вставил я.

И тут же пожалел о своих словах: глаза Оксаны запылали таким гневом, что я поежился и решил, что играть с огнем, да еще под дулом пистолета, – не самое подходящее время. Постепенно Оксана успокоилась, я был для нее не просто врагом или добытчиком вожделенного экспоната. Я становился для нее благодарным слушателем и зрителем, жадно впитывающим каждое слово актрисы. Она же ощущала себя актрисой. Ее звездный час пробил. И она с прежней страстью продолжала монолог:

– Да, Ник. Тогда мне помог твой бедный дядя. Неудачник, все чаще запивающий свои неудачи вином. К счастью, он к тому же оказался писателем. Иначе бы не рискнул обратиться ко мне, опытному психиатру. Он – литератор, мучающийся от одиночества и творческих провалов – приехал из этой провинции в столицу. И, если честно, он мне даже понравился. Стареющий мужчина с какой-то необъяснимой, мужественной красотой. Ты многое от него унаследовал, Ник. Впрочем, не будем об этом.

Я провела с ним беседу, как и со всеми своими обычными пациентами, и только потом, когда традиционная беседа врача и пациента переросла в душевный, доверительный, разговор, я поняла, что это – мой шанс. Дядя рассказывал о своей жизни. О своих военных подвигах, об одиночестве. И в середине беседы вдруг обмолвился, будто единственное, что его согревает в жизни, – это одна вещица. Ему приятно смотреть на нее, прикасаться к ней, разглядывать при солнечном и лунном свете, наблюдая за игрой бриллиантов и изумруда. Эта вещь попала к нему в самом конце войны по какой-то странной случайности – ирония судьбы! Один престарелый немец подарил ее твоему дяде в благодарность за то, что он пощадил его малолетнего сына, у которого обнаружил оружие.

– Уж не револьвер ли это, которым ты хочешь меня убить? – вновь не выдержал я, в очередной рад доказывая, что язык мой – враг мой, и придумал это крылатое выражение далеко не дурак.

Оксана побледнела, плотно сжала губы, но снова сдержалась. Будучи сумасшедшей, она оставалась довольно терпеливой женщиной: я бы на ее месте давно меня пристрелил.

– Меня тошнит от твоих жалких шуточек, Ник, но я постараюсь на них не реагировать. В любом случае, ты за все заплатишь.

Я мысленно поблагодарил ее за обнадеживающие слова. Значит, она все-таки не собиралась мне, несчастному, даровать жизнь.

– Это была чаша, Ник. Сомневаюсь, что ты что-либо понимаешь в красоте. Но, думаю, даже ты со своим примитивным видением мира был бы околдован ею. Она сделана из чистого изумруда, густого зеленого цвета, и унизана бриллиантами. Глядя на нее, постигаешь истинное совершенство мира. Ярко-зеленая сочная трава, в которой запутались звезды…

– Да ты поэт, Оксана…

– Смейся, Ник! Ты всегда смеялся над прекрасным. Ты – поклонник убогой жизни. Поэтому тебе была неприятна квартира Толмачевского. Толмачевский тоже любил красоту. Но… Но, правда, дешевую красоту…

– Так вы не сошлись во взглядах на прекрасное? Да? Поэтому ты столкнула его машину с обрыва?

Я совсем уж осмелел, убедившись, что Оксана готова меня некоторое время терпеть, лишь бы я достал ей эту дурацкую чашу в алмазах. Она проглотила и эти мои слова, глядя на меня с нескрываемым презрением.

– Дело, Ник, даже не в изумруде с бриллиантами. Дело в легенде. Тот старый немец рассказал твоему дяде, что эта чаша передавалась в его семье из поколения в поколение. Истинной ее обладательницей была его двоюродная прабабка, красивейшая из красивейших, умнейшая из умнейших, богатейшая из богатейших! Из этой чаши пили вино ее многочисленные любовники.

– Хорошая была женщина. Лучшую посуду – своим любовникам!

Глаза Оксаны вновь блеснули нездоровым огнем, и на ее щеках вспыхнул нездоровый румянец.

– Из этой чаши, Ник… Они пили вино… – Оксана перевела дух. – Вино, в которое эта женщина регулярно добавляла капельки наркотических веществ, благодаря которым человек переставал любить жизнь и желал побыстрее отправиться в мир иной. И любовники ee уходили, оставляя все свои неисчислимые богатства этой женщине, которую обожали. Они появлялись в ее жизни один за другим, по очереди. И по очереди уходили… Изо дня в день она целовала их, ласкала. А потом они пили это вино, и каждый глоток этого напитка становился шагом, приближающим к добровольной смерти. И через определенное время они накладывали на себя руки якобы из-за несчастной любви. И в порыве благородства перед смертью завещали ей все свое состояние. Женщине, безжалостно разбивающей их сердца! Это красиво, правда, Ник? Это был красивый спектакль…

– Ее потом, случайно, не сожгли на костре?

– В том-то и дело, что нет! – Она не уловила моего сарказма, – Это по сей день остается не раскрытым преступлением века! Эту женщину никто не заподозрил! Настолько все было умно придумано! Настолько изящно! Да, она слыла роковой женщиной, имеющей множество воздыхателей. Но не более! Ее можно было осудить с нравственной точки зрения. И все! Ник, она всегда выходила сухой из воды, и за это ей можно поставить памятник! Только умирая, уже будучи глубокой старухой, она призналась во всех своих злодеяниях. Но ее не покарало даже небо! И ее потомки были богаты и счастливы благодаря ей! Ее не покарало даже небо, Ник!

– Ну, насчет неба, это спорный вопрос. Люди, может, и не покарали. А в остальном… – Я пожал плечами. – Нам не дано это узнать при жизни.

– Ах, Ник, оставь! Никогда не поверю, что ты превратился в религиозного фанатика. Эта женщина прожила долгую и счастливую жизнь! И этого вполне достаточно. Вот и я решила прожить долгую и счастливую жизнь. И после этой легенды в моей голове зародилась эта идея.

– Но какую роль в этой драме сыграл мой дядя?

– Если для тебя это так важно, то никак не злодея. Он стал просто жертвой. И все же я никак не ожидала, что он испортит все дело! Я сделала все, чтобы втереться в его доверие. Абсолютно все! Даже сыграла роль влюбленной женщины. Твой дядя тоже безумно влюбился в меня. Но… Как бы на расстоянии. Он ни разу не прикоснулся ко мне, он боготворил меня. Так любят поэты… Я, жестокая, расчетливая женщина, скрасила его одиночество, а ты, честный, порядочный, рубаха-парень, к нему даже ни разу не заехал. Так в чем же правда, Ник?

– Хотя бы в том, что я не убивал его.

– Но и не спасал, Ник. А это почти равно убийству. А я помогла ему, вывела из бездны отчаяния и только потом убила. У меня не было другого выхода, Ник. Эта чаша превратилась в мою навязчивую идею, в заветную мечту. Я должна была обладать ею. И я буду ею обладать! Я приезжала к твоему дяде все выходные. Я ухаживала за ним, скрашивая его однообразные дни. Я надеялась, что эту вещь он обязательно мне оставит. Но все вышло не так. Он завещал ее тебе, Ник. Это был настоящий удар! Я не могла изменить его решения. К каким только уловкам я не прибегала! Но все напрасно! Он был непоколебим. А однажды признался, что плохо себя чувствует, что ощущает скорый конец – следует подумать о завещании. Он был благодарен мне и завещал этот дом. Но своему племянничку, которого долгое время не видел, он завещал эту бесценную вещь!

– Зов крови, Оксана.

– Плевала я на вашу кровь! Это был вызов сумасшедшего. Я видела это завещание. Он написал его собственной рукой. И передал этому Глебову, своему соседу. И право получить эту вещь с тех пор имел только ты. И только после твоей смерти – твоя жена. И тогда… Тогда я решила, что обязательно стану ею. Но до этого… До этого еще много всего произошло, Ник. До этого я надеялась, что он изменит свое завещание, и не торопилась его убивать. К тому же у меня уже зрела идея создания «КОСА». Подобные клубы уже существуют за границей. И я решила эту идею подбросить одному человеку из верхов власти. У него когда-то жена кончила жизнь самоубийством, вот он и согласился. Фактически он и является основателем клуба смертников. Я же всегда оставалась в тени.

– Это отец Стаса Борщевского?

Оксана кивнула.

– Именно он. А потом все потекло как по маслу. Клуб был создан на законных основаниях. Многие вещи не входили в мою компетенцию, и реальным директором «КОСА» стал Толмачевский – мой старинный приятель, любитель роскоши и всякой дешевой мишуры. Его легко было купить. Но и Толмачевский знал далеко не все. Всю подноготную деятельности «КОСА» я не собиралась ему раскрывать. И это очень важно. Главное было действовать в одиночку. Я сама должна была вершить дела. Одиночке всегда легче выиграть. Поэтому Толмачевский был в курсе незначительных махинаций. Хотя, безусловно, догадывался о большем. Но он слишком любил деньги! А я ему давала столько денег, что он и не пытался вникнуть в подробности, на все закрывая глаза.

Я сама организовала поставки вина с особыми наркотическими веществами из-за границы. Через своих западных, тоже многочисленных приятелей. Эти наркотики действительно редки. И экспертизы с ними нигде не проводилось. Толмачевский догадывался, что с «Реквиемом ночи» не все в порядке. Впрочем, я этого особенно и не скрывала. Я сочинила сказку, что подобное вино практикуется во всех подобных клубах на Западе – в целях безболезненного ухода из жизни людей, которым уже ничем нельзя помочь. Толмачевский с радостью поверил в мою сказку.

Но самым гениальным в моем плане было другое, и ни одна страна мира не проводила похожего эксперимента. Я сама придумала, что только творческие люди могут являться членами «КОСА». Только творческих профессий! Их сознанием легче всего манипулировать. Их психику легче всего настроить на нужный лад. Их мозгом легче всего управлять, подчинять своим идеям. Но существовало и другое. Как правило, именно у творческих людей могли быть редкие антикварные вещи. Большинство из них – выходцы из знатных фамилий, их предки были не так уж просты, и они дорожили семейными реликвиями. Мой расчет оказался верным. Я подолгу беседовала с ними, вызнавая детали их родословной. И обязательно заводила разговор о семейных реликвиях, только после этого отправляя в «КОСА» и делая на них ставку.

Конечно, в клубе было и много подставных уток, абсолютно не нужных для меня интеллигентиков. Но в итоге они тоже годились. Для отвода глаз. В качестве положительных показателей деятельности клуба. Нужных же людей мы особенно лелеяли. Именно им подавалось вино «Реквием ночи». Проходили недели, прежде чем они достигали определенного состояния. И потом я лично беседовала с ними в кабинете Толмачевского. Это был кульминационный момент. А именно – завещание.

Здесь была необходима тонкая игра, очень тонкая. И я справлялась! Люди были уже настолько подавлены, опустошены, настолько верили в единственный выход из тупика – смерть, что ими было не так уж трудно управлять. Они были бесконечно благодарны «КОСА», где провели, по их словам, лучшие дни своей жизни. И я, представавшая перед ними во всем своем великолепии, взявшая на вооружение все свое обаяние, становилась для них как бы уже воплощением мечты. Они искренне верили в иной, лучший мир. Тогда я взяла на себя функции священника, душеспасителя, если хочешь – самого Господа Бога…

Слова Оксаны были ужасными, невероятными, и я не мог смириться с этой чудовищной философией. Моя жена стала для меня воплощением дьявольских сил! Я уже искренне ненавидел ее и непроизвольно сжал кулаки – она не заметила. Она вообще ничего не замечала, кроме себя! Кроме своего сумасшедшего, дьявольского «Я».

– И так могло продолжаться долгие годы, Ник! Как и у той австрийки, обладательницы изумрудной чаши…

– Нет, Оксана. Это не могло продолжаться долго. Не могло. Когда-нибудь этому все равно наступил бы конец!

– Нет! – яростно вскрикнула она. – Нет и нет! У мечты не бывает конца! Это как сладостный наркотик, когда уже невозможно остановиться! Но, возможно… Возможно, я бы остановила себя, если бы в моих руках оказалась эта чаша. Эта зеленая сочная трава, в которой запутались алмазные звезды… Но мне помешал этот бестолковый мальчишка. Этот бесконечный романтик. Этот… – Она запнулась, не находя слов.

И я пришел ей на помощь:

– Стас Борщевский. Он вычислил тебя, Оксана?

– О нет! Он был слишком слаб для этого. Но, в общем, он мог помешать моим действиям, потому что многое мог рассказать тебе, а это означало бы мой полный конец. Крах самой дорогой мечты!

– Стас был твоим любовником задолго до убийства?

– Стас… Этот гадкий мальчишка, который всегда все портил. Но он получил свое!

– М-да, – криво усмехнулся я. – Получил свое. Только свое ли, Оксана? Ведь он действительно мальчишка. Несчастный парень, который еще тысячу раз мог быть счастлив в этой жизни…

– Ха-ха-ха! Счастлив… Он сам выбрал свое счастье. Свое счастье он видел только во мне. И тут уже ничего нельзя поделать.

– Можно, Оксана. Можно было хотя бы сохранить ему жизнь…

– Он сам виноват! Слышишь! Сам! Он все время совал нос не в свое дело! Да, вначале он был нужен мне! Нужен, Ник! Нас познакомил его отец совершенно случайно. Он сам не придал значения этому знакомству, потому что считал меня крайне добропорядочной женщиной! Очень умной и талантливой в своем деле. Он ценил меня, и ему в голову не могло прийти, что у меня с его дорогим сыночком может быть роман. Я же, в свою очередь, приказала Стасу хранить нашу связь в тайне. Он всегда слепо повиновался мне, почти рабски. Иногда мне казалось, что он просто мной болен. Тогда идея клуба еще только обсуждалась в верхах. А я, независимо от этих решений сверху, придумывала четкий план действий.

Стас влюбился в меня с первого взгляда. Я вначале не придавала значения этой любви. Но вскоре, узнав, что у Стаса хранится серебряное перо, принадлежавшее декабристу Якушкину, я решила не пренебрегать этой связью. Но в то время у меня уже был любовник. Скульптор Вано. Он почему-то считал меня своей женой и всем представлял не иначе как жену. Не скажу, Ник, что этот человек был совершенно мне безразличен. Но я не могу сказать, что была бескорыстно с ним связана. Я постоянно помнила ту женщину-австрийку, прабабушку того немца, которая и в любви умела находить материальные выгоды. Я пошла дальше обычных материальных благ – я в любви сумела соединить и любовь, и желание обладать частицами вечности, которую способна принести только история.

Поэтому и появился в моей жизни скульптор Вано, у которого была уникальная вещь – шаль, какую набрасывала на плечи великая писательница Жорж Санд. И я уже видела себя обладательницей этой шали, сшитой из тончайшего черного шелка. Я уже мысленно тысячу раз набрасывала ее на свои плечи, представляя себя богиней французской литературы. Я уже ощущала себя любовницей самого Шопена, танцуя в этой черной шали его вальсы в богатейших салонах Франции.

И мне уже становился не нужным этот красавчик Вано-мне нужна была только шелковая шаль. Не спорю, Вано любил меня искренне. И не раз говорил, что эта вещь наша, точнее, нашей она станет навсегда, когда мы поженимся. Но выйти за него замуж означало крах всех моих планов, моих надежд, моего желания властвовать в одиночку над веками, историей, в которой обитали только я и вещи. И я должна была избавиться от Вано, заполучив при этом шаль. Если бы в то время уже существовала «КОСА», это было бы сделать не так уж трудно. Я бы нашла способ довести его до отчаяния. Но в отсутствие «КОСА» мне пришлось действовать по-другому и крайне осторожно. Действовать так, чтобы я осталась в тени, когда с Вано произойдет трагедия.

Вот тут мне и пригодился красавчик Стас. Я фактически спровоцировала его нападение на нас. Я подолгу рассказывала этому Пьеро о своей несчастной жизни с мужем-садистом. И однажды как бы ненароком обмолвилась, что мы вечером будем поздно возвращаться из театра. И тут же со слезами в глазах добавила: «Я не знаю, что ждет меня в этот вечер. Но, думаю, самое худшее». Вот тогда-то он и не выдержал: случилось то, о чем ты уже знаешь, Ник. Вано был слишком горяч, парень восточных кровей. Он чуть не убил Стаса. И в итоге оказался в тюрьме. Я знала, что Борщевский-старший выпутает сына из этой истории. И я оказалась права. Вано поступил благородно…

Хочу тебе заметить, Ник, что меня всегда любили исключительно благородные мужчины. Возможно, мне просто везло. А может, я сознательно не связывалась с подлецами. С подлецами я бы никогда не смогла проделать те штучки, что проделывала с романтическими героями. Впрочем, это не моя идея. Она принадлежит той прабабке немца, великой отравительнице. Ей оставляли наследство исключительно порядочные мужчины. С другими она не зналась. Оказывается, Ник, благородство довольно неплохая вещь. Оно, как правило, наивно и доверчиво. Я всегда тянулась к доверчивым людям и всегда их вычисляла. Недаром я слыла великолепным врачом-практиком…

– О твоей великолепной практике я уже наслышан, – хрипло выдавил я. – Ну, и что же дальше?

– Ну, в общем… Вано не втягивал меня в эту уголовную историю. Он все взял на себя, и шаль какое-то время принадлежала только мне. Затем была организована «КОСА». И самым реальным потенциальным самоубийцей мог оказаться Стас. Вот тогда я, выплеснув на него все свои страстные чувства, бросила его. Боже, как он мучился. Он был в таком отчаянии, что в любую минуту мог покончить с собой и все самое ценное завещать мне. Но…

Но его умный отец отправил своего любимчика за границу, где тот познакомился с этой глупой девчонкой. Она тоже горазда все портить! Дурочка! Стас увлекся ею. Вряд ли полюбил. Но она каким-то образом вывела его из депрессии. Знаешь, слишком глупые, легкомысленные дурочки иногда приходятся кстати. Особенно таким мрачным философам с байроновской отметиной на лице, как Стас. Но, как впоследствии оказалось, она вполне могла пригодиться и мне. Я могла убить сразу двух зайцев. Вася и Стас впоследствии становились самыми реальными самоубийцами. Клуб к этому времени уже вовсю действовал. Вино из-за границы доставлялось большими партиями, а я сама уже играла фактически две роли.

– Две роли? – не понял я. – Что ты этим хочешь сказать, Оксана?

– Фортуна тоже была на моей стороне, Ник. И, увидев впервые подружку Толмачевского, я окончательно поняла – мое дело верное. И небесные силы на моей стороне.

– Сам дьявол и сам черт. Ты среди них – прекрасная ведьма.

– Пусть так, Ник! – вскрикнула Оксана. – Называй их как хочешь! Во всяком случае, эти персонажи гораздо любопытнее и многограннее, чем святые! И поверь, в аду крутится гораздо больше интересных, талантливых людей, чем в райском саду! Поверь, Ник! В рай попадают или юродивые, или святые, жизнь которых ничем не примечательна. Ведь добрые поступки однообразны! И положительные персонажи в пьесах, как правило, примитивны! Пусть я попаду в ад! Только там можно встретиться с настоящими гениями! Только там!

– Об этом глупо спорить, Оксана. Надеюсь, ты сама скоро сможешь убедиться, что в аду прогуливаются только уголовники, завистники и всякое ничтожество, но никак не гении.

Глаза Оксаны сощурились до узеньких щелочек.

– Поверь, Ник, что ты в этом сможешь убедиться гораздо раньше меня. Но слушай, я продолжаю, Ник. А ты наслаждайся – дальше тебя это все равно не уйдет.

Итак, появилась подружка Толмачевского. Анна. Пожалуй, самый второстепенный персонаж в моей пьесе, но довольно красивый. Пышные черные волосы, иссиня-угольные глаза, маленькая аккуратненькая родинка на правой щеке. Я не верю в двойников, но она настолько была похожа на меня, что многие нас путали. Правда, она гораздо проще и гораздо глупее. Она любила красивую жизнь. Но значительно больше она любила господина Толмачевского. Этого типичного представителя «новых русских». Я понятия не имела, за что можно боготворить такого примитивного типа, но она любила. И это мне тоже было на руку. Она полностью подчинялась ему, слепо ему доверяла, и я решила использовать эти чувства в своих целях.

Я поняла, что сама судьба мне подсказывает играть две роли. Первая роль – роль честного, умного врача, большого профессионала, порядочной женщины, не знающей косметики, скромно одетой. Такой я решила стать в повседневной жизни. И лишь иногда, в определенных случаях, я превращалась в Анну, когда нужно было подстраховаться на случай провала. Анна стала для меня прикрытием, моим бронежилетом. Так, проводя долгие беседы со смертниками в кабинете Толмачевского, я становилась Анной. И управляющему объясняла, что это нужно для дела. Он и не вдавался в подробности. Слишком много ему платили, чтобы он имел право на вопросы. А эта глупышка Анна ничего и не подозревала, хотя не раз замечала, что мы с ней очень похожи. Даже во вкусах. Мужские костюмы, широкополые шляпы, распушенные волосы.

И впоследствии мне очень пригодилась роль Анны. Я запутывала ход следствия. Убийство Стаса – Анна. С кражей Афродиты – тоже она. И даже в случае с призраком, которого испугался швейцар. Это было гениально! Но арест Анны становился для меня крайне не желательным. И, безусловно, лучше было, чтобы подозревали Воронову. Не получалось! Ты сам мне докладывал подробности следствия, Ник. И я тебе за это благодарна. Ты мне очень помог. Я находила возможность все переиграть, если это было необходимо. Впрочем, такая возможность у меня была всегда. Стас вернулся из Вены с Василисой. Я уже знала, что он в меру счастлив, но так же знала, что его счастье иллюзорно и в любую минуту он готов вернуться ко мне, стоит только поманить пальцем. А мне он становился нужен.

– Вернее, тебе нужна была его ценная вещица, перо несчастного декабриста, погибшего во имя свободы, – не выдержал я. – Знал бы бедный Якушкин, что из-за него спустя полтора века произойдет убийство, – в жизни бы не пожелал стать известным человеком!

– Я не хотела убийства Стаса, Ник! Я хотела, чтобы он сам… Сам пришел к этому! И все шло по плану! Я вернула его. Он тут же прибежал ко мне, забыв про всех Вась на свете. Впрочем, я лгу… Он искренне жалел эту девушку, много о ней рассказывал…

– И не преминул рассказать об Афродите. Прекрасной бронзовой богине, увенчанной золотой диадемой.

– Да, Ник! Все было именно так! И эта девушка пополнила ряды «КОСА». Я все для этого сделала. Это я посоветовала Стасу, чтобы он ненавязчиво предложил ей обратиться к прекрасному врачу-психиатру.

– К врачу, которому можно без утайки открыть свою душу и который потом поможет отправиться прямиком на тот свет! – Мое лицо исказила злоба. Я ненавидел Оксану. И уже плевал на дуло пистолета, нацеленного на меня.

– Да! – торжественно произнесла она. – Так все и было! Она, эта маленькая дурочка, целиком доверилась мне. И это я невзначай оставила в своем кабинете яд, зная, что рано или поздно он свою роль еще сыграет! Я предполагала, что этим ядом она в отчаянии может отравить Стаса и отравиться сама. Я немало приложила к этому усилий!

И тогда бы драгоценная вещь была в моих руках! Для Стаса и этой девчонки я к тому времени стала самым дорогим человеком! И самое ценное в жизни они могли даровать мне в знак бесконечной благодарности! Но все вышло иначе. Эта гадкая девчонка не стала травиться, к тому же оказалась слишком слаба, чтобы поднять на своего любовника руку. Тогда не без моей помощи она оказалась в «КОСА». И это было важно! Со знакомыми, близкими людьми, которые мне безгранично доверяли, работалось гораздо легче! В общем, девчонка попала на место. Оставалось заполучить Стаса. И для того чтобы привести его к отчаянию, мне нужно было немного – просто бросить его. И я его бросила. Я сказала, что выхожу замуж. Впрочем, я не лгала. Я решила выйти за тебя замуж, откровенно ненавидя тебя и презирая. Но у меня не было выбора. Изумрудная чаша, унизанная бриллиантовыми звездами, не давала мне покоя, не давала мне спать по ночам, не давала нормально жить.

И заполучить ее я могла лишь одним способом – стать твоей женой, а потом тебя уничтожив. Но это было нелегко. Дядя твой уперся, как полный кретин, и не хотел менять своего решения, несмотря на то, что я смогла абсолютно завоевать его доверие. Как ты говорил? Зов крови? Ха-ха-ха! Пусть будет так. И мне ничего не оставалось, как выйти за тебя замуж. К тому же, не сблизившись с тобой окончательно, мне трудно было тебя привести в «КОСА». Ты тогда был еще благополучным артистом. Возможно, тебе не хватало любви, и ты уже начинал запивать свои любовные неудачи. А я дала тебе любовь! Я дала тебе такую любовь, которая загнала тебя на край пропасти. Жаль, что ты сумел удержаться…

Я сделала все, чтобы ты явился в самый день похорон. А потом я сделала все, чтобы этот Глебов, приятель дяди, не отдал тебе сразу эту чашу. Я увезла тебя, предварительно поговорив с этим человеком и убедив его, что сейчас ты пребываешь в глубокой депрессии и к разговору о завещании еще не готов. Для тебя это просто кощунство – в день похорон делить нажитое покойником добро.

– А потом Лядов «случайно» встретил меня. И «случайно» подсунул адресок, который ведет прямиком на тот свет.

– Лядов… – протянула Оксана. И в ее глазах опять появились слезы. Несмотря ни на что – она любила Лядова. Или же была благодарна ему за преданность. – Лядов… Он все для меня сделал. Это был единственный человек, которому я безгранично доверяла. И, может быть, даже почти любила. Мне кажется, мы с ним были очень похожи…

– Не сомневаюсь. Лядова тоже преследовала мания величия.

– Не смей так говорить! Какое мерзкое сочетание-мания величия! Это придумали литераторы и психиатры для оправдания по-настоящему великих поступков! Нет, мании величия не существует. Есть просто естественное желание не слиться с толпой, не раствориться в ней целиком! Толпа, Ник, – самая страшная вещь! Это ты не обращал на эти вещи внимания, ты жил просто так: как жилось, так и жил. Это позволительно только детям! И ты никогда не понимал, что человек должен быть уникален, а толпа убивает все уникальное в человеке. Я ненавижу толпу! И так же ненавидел ее Вова Лядов. И мы понимали друг друга. Всегда… Стас тоже не любил толпу. Но он был все таки другим…

– Порядочным! – с вызовом заключил я. Но Оксана не среагировала на мой вызывающий тон.

Ответ ее был неожиданно прост, и мне на мгновение показалось, что она вновь стала нормальной.

– Смотря что понимать под порядочностью, Ник. Самые великие дела вершились самым подлым образом и нечистыми руками. С чистыми руками можно только сидеть дома, взаперти, чтобы не испачкаться, а для великих свершений нужно перемесить много грязи, Ник. И не мне тебе это объяснять.

– Но это великие свершения ради общества, ради человечества, – возразил я ей. – А ради чего ты совершала эти бессмысленные убийства? Ради себя…

– А мне плевать на общество! Я сама – общество, и сама его королева, и сама – его слуга, и сама – палач, и сама – благодетель! И моя идея – это идея только моего общества.

– А Стасу хотелось жить, Оксана.

– Люди, которые хотят жить, всегда выживают. Ты это запомни, Ник. Вот ты, например. Твои игры в самоубийство – это чистейший блеф! Игра неудавшегося актера! Ты всегда хотел жить. И я это видела! Поэтому мне трудно было бороться с тобой: ты слишком иронично ко всему относился, в том числе и к самой жизни. А ирония, здоровый цинизм – один из самых сильных двигателей жизни. Недаром ты сразу учуял фальшь в оформлении «КОСА» и ее спектаклях. Тебе это было почти смешно, хотя пришел ты в клуб искренне, по собственному желанию. Стас был совсем другим. Он был слишком слаб для жизни и поэтому умер. Если бы его не отравила я, он все равно рано или поздно наложил бы на себя руки, как и его мать. Но этот мальчишка, этот депрессирующий Байрон все-таки сумел перечеркнуть мой план, переиграл мой спектакль, изменил финал моего сценария. Он сунул нос не в свое дело! Я бросила его, а он не хотел сдаваться. Он все время следил за мной.

Однажды заявился ко мне на работу, где и увидел нашу свадебную фотографию, на которой была изображена счастливая влюбленная парочка: улыбающийся Ник и его прелестная скромница жена Оксана. Потрясенный, он на время затаился, пока однажды ему не удалось меня вычислить. Это случилось незадолго до самоубийства Матвея Староверова. Я, видимо, неосторожно себя повела, и он заметил, как я проникла в «КОСА». И после этого он постоянно пытался найти меня в клубе. Он выспрашивал обо мне у Толмачевского, но тот отвечал одно и то же мол, это была Анна. Стас не сдавался, и шпионство привело его в кабинет Толмачевского, когда я беседовала со Староверовым. Конечно, он тогда не мог знать, зачем я там со Староверовым. И еще сомневался, кто это на самом деле я или Анна. Но ответы Толмачевского уже не удовлетворяли его, и он решил самостоятельно провести расследование. Он проник в мой кабинет, пересмотрел карточки, заведенные на больных. И сравнил список моих пациентов со списком членов «КОСА». Толком он все равно еще ничего не мог разобрать, и, не сомневаюсь, я бы легко выпуталась из этого щекотливого положения: Стас был слишком доверчив… Куда большей неудачей было то, что однажды он застал меня с Лядовым. И когда накануне спектакля он прибежал ко мне, взъерошенный, промокший до нитки, так непохожий на чистюлю Стаса, я по-настоящему испугалась. Он кричал, что умер Староверов и не исключено, что это я приложила к этому руку. Но самое страшное, что он узнал тебя, Ник! Он вспомнил свадебную фотографию. Вспомнил, что я целовалась с Лядовым. Он понял, что я готовлю что-то против своего мужа, то есть против тебя, Ник. Ты ему был очень симпатичен. И еще он кричал, что обязательно все расскажет тебе. Это становилось крайне опасным. Даже если бы Стас ничего толком не мог доказать, в любом случае это могло привести к разрыву с тобой. Ты бы никогда не простил, что я спуталась с Лядовым, которого ты почему-то считал дешевкой. А тогда мне уже не получить изумрудную чашу. Этого я никак не могла допустить!

После визита ко мне он решил встретиться с Лядовым, чтобы узнать всю правду и потом посвятить тебя в эту правду. А я в это время задумала преступление… Я не могла допустить, чтобы ты обо всем узнал. Я не могла допустить, чтобы ты узнал о моей двойной игре. Выходило, что, если Стас останется жив, у меня не будет шанса выпутаться и моя мечта никогда не осуществится.

Я позвонила Лядову и сказала, что Стас хочет с ним поговорить. Но Лядов уже это знал и как раз собирался к нему. Я попросила Вову, чтобы он подольше задержался у этого мальчишки. Чтобы тот не успел перед премьерой рассказать правду Нику, то есть тебе. А я тем временем вновь превратилась в красавицу Анну и проникла за кулисы. Я еще точно не представляла своих действий, но любым способом обязана была подсыпать яд в чашку. Не удайся мне это, я бы после спектакля все равно изыскала способ не позволить Стасу поговорить с тобой. Я бы все равно уничтожила его! Но вновь на помощь пришли силы небесные…

Или силы дьявола, как ты говоришь. Ведь дьявол играет на стороне сильных. Сыграл он и на моей стороне. Я почти отчаялась, так как Вася не выпускала чашечки из своих рук. И я уже было решилась на крайние меры, как вдруг эта маленькая дурочка в порыве любви окликнула тебя, чтобы повиснуть на шее. Этого было вполне достаточно, чтобы успеть подсыпать цианид в чашку. Стас умер. В этом можно было запросто обвинить эту девчонку, да и ты играл на моей стороне. Ты ведь все до деталей мне рассказывал. В рассказах твоих меня тревожило одно – кто этот лысый Вано, выдающий себя за моего бывшего парня, скульптора.

Ты и сам толком не знал, кто он, этот парень, по непонятным причинам вернувшийся со сцены и вполне успевший заметить меня. Но если бы он видел, то должен был сообщить следователю. Значит, либо он ничего не заметил, либо он просто шантажист и выжидает момента воспользоваться информацией. В любом случае, он становился опасным. И я решила убрать его. Такая возможность мне предоставилась, когда я проникла в квартиру Вороновой за Афродитой. Я увидела этого здоровенного бугая в окно, тебя не могла заметить – ты уже вошел в подъезд. И я спряталась за дверью. Я не знала, что Вано задержится. И, ударив кого-то бронзовой статуэткой, я была уверена, что это он. Но мне не повезло. Это оказался ты, хотя, может быть, небесные силы мне подсказывали в ту минуту, что тебя необходимо убить. Ведь ты столько раз мне мешал, Ник!

– Какие добрые твои приятели, силы небесные, Оксана. Они подсказывают такие умные вещи…

– Ах, оставь, Ник. У меня мало времени. И, если хочешь выслушать до конца…

– Очень хочу, – тут же ответил я, уверенный, что самой Оксане ничуть не меньше хочется говорить.

– А потом, – продолжала она, – а потом я узнала, что этот парень жив. И очень даже сует нос в это дело. Я и предположить не могла, что он следователь. Сыщик с такой физиономией! Это да! И я решила, что он просто шантажист, который хочет насобирать побольше фактов, чтобы использовать их в своих интересах. Но, узнав, что он следователь… я даже обрадовалась! Значит, этот мордатый сыщик за кулисами ничего не увидел и не услышал. Я вновь оставалась в тени. Конечно, в истории с Вано был еще один мой просчет: я проглядела, как он проник в «КОСА», не придала этому значения. Нужно было тщательней подбирать людей.

– Любая работа не обходится без ошибок, – съязвил я. – Особенно такая рискованная…

– А потом вы вычислили Анну. – Оксана не обращала внимания на мои слова. – Мне пришлось убрать ее.

– Как потом пришлось убрать Толмачевского и вообще ни в чем не повинного швейцара!

– Так уж и не повинного! Этот негодяй все же видел меня! И мог опознать. В любом случае – его жизнь уже ничего не стоила.

– Впрочем, как не стоила и любая другая жизнь. По сравнению с твоей, Оксана.

– Я всегда знала, ради чего живу, Ник. Отлично знала. А это не так уж мало, поверь. С твоей точки зрения – это дурная жизнь. Но разве не дурна жизнь людей, которые не знают, ради чего живут?!

– Жизнь так называемой толпы?

– Да! Именно! – Она вызывающе тряхнула пышными волосами, которые на самом деле оказались лишь роскошным париком. Фальшивкой, как и вся ее жизнь. – Проходит день за днем. Они двигаются, жуют, спят, даже что-то делают. Ради чего, Ник? Ответь?

– Я постараюсь. Мой дядя писал книги. Он не стал Тургеневым или Толстым, но он работал ради того, чтобы его мечты и мысли поняли. И, если его понял хотя бы один человек, это уже немало. Стас был прекрасным танцором. И, видимо, он мечтал о любви. Анна была красивой женщиной, мечтала о мирной, уютной жизни вместе со своим любимым, которому она бы подарила детей. Толмачевский… Возможно, его жизнь стоит дешевле. Хотя… Нет, Оксана. Этот человек, если бы не ты, мог честно зарабатывать деньги, любить Анну. Мог создать с ней свой дом, он ведь ее любил, хотя и предпочитал красивые вещи умным книжкам. И ты не имела права отнимать у него жизнь! Варфоломеев… Я его плохо знал. Но, судя по всему, он вообще ни в чем не виноват. И тоже имел право на жизнь. Удачную – неудачную. Осмысленную или менее осмысленную. Не нам с тобой решать.

Эти люди жили по-разному, у каждого из них была своя судьба! Так и должно быть! Пойми, мы все должны быть разными! И ты не имела права распоряжаться чужими жизнями. Не имела, черт побери! Не ты создала их судьбы в этой жизни. И не тебе было ими распоряжаться! А Вася… Сколько зла ты принесла этой девочке, которую я любил и которую люблю!..

– И от которой ты мгновенно отказался этой же ночью. Так легко – взял и отказался. Только потому, что решил: она преступница! Скажи, умный, честный, славный парень Ник! Разве любовь зависит от поступков? Разве поддается критериям правды и лжи? Совести и бессовестности. Ведь любовь вне этого!

– Ты никогда не любила, Оксана, и не тебе об этом судить.

– Возможно. Но любовь – это не обязательно отношения между женщиной и мужчиной. Я выбрала другую любовь. И я горжусь тем, что ни разу не отступилась от нее, что рисковала, что пожертвовала ради нее всем! Своим благополучием, своим покоем, своей совестью! Ты же, Ник, ради любви не жертвовал ничем! Ты отступался при малейшей опасности или малейшем подозрении. Ты – ребенок, Ник. «Плохо» означает для тебя только «плохо». А «хорошо» – только «хорошо». А этих крайностей в жизни вообще не существует! Их выдумали литераторы, Ник!

– Ты хотела уничтожить мою любимую девушку, Оксана! И этому нет оправдания! И такая крайность, как «плохо», – есть!

– А если бы я убила ее из ревности? Было бы этому оправдание? Молчишь! Ага, Ник! Вот видишь, как все получается! Ты лишь сегодня узнал обо мне правду. А если бы ты ее не узнал и Вася погибла из-за моей ревности, ты бы по-другому смотрел на эту смерть! Я уверена, ты бы меня даже пожалел! У тебя одни понятия в жизни, а у меня – совершенно другие. Я убивала ради своей правды! И не тебе меня судить! Только не тебе, Ник!

– Ты убивала всех, кто мешал тебе, осуществлению твоих бредовых идей! Зачем ты в последний раз воспользовалась Лядовым! Почему, ответь!

Я уже не говорил, я – орал. И, если бы в эту минуту раздался выстрел, я б не испугался и принял смерть как должное. Мой мир настолько перевернулся, что смерть для меня в эти мгновения становилась всего лишь фарсом, карнавалом, клоунадой – короче, игрой.

А Оксана неожиданно заговорила тихо, почти шепотом, и наш дуэт стал весьма оригинален: громкий крик и мягкий шепот, отчаяние и спокойствие, зов разума и эхо безумия.

– Вася неожиданно позвонила мне вчера. Она спросила тебя. И, узнав, что тебя нет, рассказала, что ее выпустили за отсутствием улик. Выпустили до суда. Она сказала, что может опознать убийцу и что скрывала имя преступника по личным мотивам. Но тут же добавила, что все преступления совершила женщина, очень похожая на Анну. Стоит ей надеть парик, изменить цвет глаз и нарисовать родинку – как это будет абсолютная копия Анны!

– Милая Оксана! Ты – прекрасный психотерапевт. Прекрасный драматург! Прекрасный знаток человеческих душ! И ты не могла понять, что это всего лишь уловка! Удочка, на которую ты так глупо попадешься…

– И да, и нет, Ник. Я уже решила уехать – мне нужна была только изумрудная чаша. И еще необходимо было уничтожить завещания, хранящиеся в сейфе у Толмачевского. Поэтому я проникла в клуб, где и слышала весь ваш разговор со швейцаром. Убив его, я попросила Лядова убрать Василису. Очень попросила. Попросила так, как может просить любящая женщина. Лядов не был профессиональным преступником, но он любил профессионала и понимал, что мертвая девушка в любом случае безопасней живой. И, если я попрошу убежища за границей, меня легче будет оправдать, если Вася мертва. Вася, которую во всем обвинил Вова Лядов. Он пошел на это. Ради меня…

Я изумлялся ее логике, ее цинизму, ее кощунственной психологии. Эта женщина всю жизнь проработала психиатром. Всю жизнь лечила ненормальных людей. И только себе ничем не могла помочь. Абсолютно ничем! Впрочем, она и не нуждалась в помощи. Ей нравилось быть именно такой Оксаной. И, в конце концов, существуют ли признаки сумасшествия? И не сумасшедший ли я? Милый парень-рубаха Ник, мечущийся, как слепой котенок, по жизни, которая ему бесплатно даровала все. Он же не захотел этими дарами воспользоваться. Так не сумасшедший ли он, то есть я?!

Оксана задумчиво, серьезно и совсем не по-сумасшедшему разглядывала меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, проникнуть в мою душу, в мои сомнения.

– Не сумасшедшей бывает только толпа, Ник. А человек… Человек не может быть нормальным. Я это тебе заявляю как опытный врач. Показатель любой личности – это отклонение от нормы. И больше ничего, Ник…

Мы стояли друг против друга. Люди, прожившие много дней и ночей вместе. Люди, прекрасно знающие друг друга – абсолютно не знающие. Красивая женщина с огромными глазами и роскошными волосами, укравшая чужой облик и ставшая настоящей ведьмой. И обаятельный парень с открытой улыбкой и жгуче-черным взглядом, просто романтик. Два человека, два актера, по-разному сыгравшие свои роли в жизни. И сыгравшие их неплохо, почти талантливо. Она в любую минуту могла убить меня. И я в любую минуту готов был принять эту смерть. Но, Боже, как плохо я знал женщин!

Протянутая рука с револьвером. Умный, трезвый взгляд. Я не переставал восхищаться способностью жены так меняться, так резко перевоплощаться. Неужели никто на свете не способен понять женщин? Даже сам дьявол?..

Она протянула тонкую, изящную руку, в которой лежал пистолет, и мягко, как и раньше, расслабляющее-успокоительно сказала:

– Бери его, Ник, и делай со мной что хочешь. Ты знаешь всю правду. И делай с этой правдой что хочешь.

Нет, сам дьявол наверняка бы поразился, решив, что его философия, его неземная судьба – все летит ко всем чертям собачьим!

Я молча взял револьвер из тонких, изящных рук Оксаны. Может, сам дьявол и не способен понять женщин, но в той же мере он не способен понять и мужчин.

– Уходи, Оксана. Уходи. Только в одном ты абсолютно права: не мне тебя судить. Ты можешь уйти. Я не уверен, что ты способна начать жизнь сначала, искупив все свои преступления. Но я – мужчина, ты – женщина, с которой я долго прожил под одной крышей. Поэтому уходи, Оксана.

– Меня вычислили, Ник, – усмехнулась она. – Вычислили! И я догадывалась об этом. Звонок твоей девушки был уловкой. Но я не хотела с этим смириться. Я решила довести игру до конца. И довела. Даже не получив в руки своей заветной мечты, своей изумрудной чаши с мерцающими звездами, я не стану жалеть – я отыграла свою жизнь так, как хотела. Разве многие на это способны? Я сделала все, что хотела в этой жизни, достигла всего, о чем мечтала!

– Кроме одного, Оксана. – Я кивнул на револьвер, крепко сжатый в моих руках. – Ты так и не убила меня.

– Ты очень любишь жизнь, Ник, ненавидя ее и проклиная. Но ты – из самой жизни, поэтому жизнь на твоей стороне. Это сильнее меня!

– Уходи, Оксана. Пока не поздно – уходи…

Мы молчали, глядя друг другу в глаза, и в наших глазах уже не было откровенной ненависти. Это было молчание смирившихся врагов. Его нарушили громкие, уверенные шаги. Я резко обернулся – в дверях стоял отутюженный, гладковыбритый Порфирий и, ехидно улыбаясь, внимательно разглядывал нас.

– Все случилось, как я и предполагал! Не зря, Ник, мы утаили от тебя наши планы. Я знал, что ты слишком джентльмен. И слишком романтик. И способен отпустить женщину, с которой прожил под одной крышей, даже если она преступница.

Оксана не удивилась появлению сыщика. Она усмехнулась, по-прежнему вглядываясь в мое растерянное лицо.

– И это я тоже предполагала, Ник. Но игра стоит свеч только тогда, когда доведена до конца, пусть и печального конца. Иначе вообще нет смысла играть. Я не получила изумрудной чаши. Цвета густой, сочной травы, в которой кувыркаются ночные алмазные звезды. Но все равно она была в моих руках. Я держала ее, прикасалась к ней, и это немало. Ты действительно джентльмен, Ник. Я думаю, тебя даже будут мучить угрызения совести без должных причин. Но успокаивай себя тем, что я тебя никогда не любила и получила от жизни все, чего желала и, увы, чего заслужила. Меня тоже не мучает совесть. Я не из толпы, Ник…

Я вглядывался в это красивое, утонченное лицо. В эти пышные черные волосы, в эти угольные глаза, в которых горел сумасшедший огонь. Это был облик чужой женщины, незнакомой мне и безумной. Я жил с ней под одной крышей. У той, другой – умной и спокойной, – был ясный, светлый взгляд и мягкая, успокаивающая улыбка. Такой я и запомню свою жену. А это – всего лишь персонаж из какой-то пьесы, в которой я поневоле принял участие.

Вглядываясь в это незнакомое, безумное лицо, я думал, что люблю совсем другую женщину, с необыкновенным именем-Василиса. И еще я думал: а будет ли она лучше, если сам дьявол не способен разгадать женщин…

И неожиданно, совсем не кстати я вдруг приблизился к Оксане и со всем пылом поцеловал ее в губы. Это был поцелуй моего затянувшегося детства. Поцелуй из прошлого, поцелуй, предназначенный другой. Сам дьявол не способен понять и мужчин…

…Я шел по промокшему городу, прорываясь сквозь нервный, бушующий ветер. Капли дождя стекали по моему лицу и напоминали детские слезы. Но я не плакал. Мне не хотелось ни о чем думать. Моя судьба все додумала за меня. Я – никто в этом сумасшедшем мире, хотя мог быть всем.

Я не помню, как очутился в этом месте. Скорее, не моя умная голова, а ноги привели меня сюда. Я искренне удивился – это было до боли знакомое место, которое я проклинал теперь всеми словами. Ночной клуб «КОСА». Я, конечно, не мечтал побыстрее смыться в мир иной. Не мое это дело. Кто-то, и не спросив меня, рано или поздно решит, когда уходить. И все-таки здание клуба поразило мое воображение. За короткое время оно изменилось до неузнаваемости! К открытым настежь ярко-красным воротам вела асфальтированная дорожка. Вдоль нее – яркие прожектора. Не хватало только салюта в честь моего возвращения. Впрочем, как я понял, не ради меня это было устроено – на прежней массивной двери висела вывеска:

КТО ЛЮБИТ ЖИЗНЬ. КТО ВЕРИТ В НЕЕ. И КТО ПРОСТО ЖИВЕТ.

Не скажу, что сегодня этот бодрый плакат соответствовал моему настроению, но я все же решил зайти в это жизнелюбивое местечко и уверенно отворил двери. Меня вежливо встретили. И я поглядел на свою физиономию в зеркало – мой внешний вид оставлял желать лучшего. Мокрый, помятый, небритый. И вдруг глаза! В них пылал огонь. В них сияла жизнь. Я улыбнулся своему отражению, и у меня здорово получилась моя широкая альпачиновская улыбка. Оказывается, я еще жил.

Я зашел в огромный зал и моментально зажмурился от яркого света. Здесь, похоже, действительно собрались любители хорошо пожить. Зал полностью преобразился. Ни тебе могильных свечек над столиками, ни похоронных розовых цветочков в вазонах, ни малинового бархата на полу. Сегодня здесь все сверкало, танцевало и пело. Но все же в этой непривычной для меня обстановке я сумел отыскать тех, кого хотел сегодня увидеть. Они, единственные, были неизменны.

– Привет, Вано. – Я крепко пожал его мускулистую руку, с удовольствием разглядывая знакомую нейлоновую рубашку в крупных красных розах.

– Привет, Ник!

– Привет, Вася. – Я с нежностью поцеловал ее стриженую пепельную головку.

– Привет, Ник!

Не знаю, были ли мы типичными представителями безумно влюбленных в жизнь. Мы просто радовались друг другу и не скрывали этого.

– И за что мы теперь выпьем, друзья? – Я поднял наполненный доверху бокал. – Надеюсь, это не «Реквием ночи»?

– Нет, Ник, – покачал головой Вано. – Это, скорее, «Гимн утра». Но, скажу честно, это не менее подозрительно. Слишком уж большая жажда жить, которая может стать настолько же опасной, как и жажда умереть.

– В любом случае, от жажды я не хочу умирать. – И я залпом выпил шипучее, отдаленно напоминающее шампанское вино.

Вася, не отрывая от меня влюбленного взгляда, загадочно улыбалась.

– И что ты теперь будешь делать, Ник?

– Пожалуй, я твердо знаю только то, чего делать не буду. Я не буду артистом: любая игра не приводит к хорошему, если играть до конца. А если не до конца, то вообще нет смысла играть. Еще я, совершенно точно, не стану психотерапевтом.

– А еще чего ты решил не делать? – Вася лукаво улыбнулась.

– А еще решил никогда не жениться. Это тоже игра, и играть в нее не менее опасно.

– Не скажу, что это меня радует, – громко рассмеялась девушка, – но, надеюсь, это возрастное, с годами это пройдет.

– А все же, Вано, – переменил я тему, – Порфирий оказался не таким уж глупцом.

– Ты всегда судил о людях по первому впечатлению. В этом вы с Васькой схожи. Ты возненавидел Порфирия, а он делал все, чтобы раскрыть преступление и помочь Василисе. Ты боготворил Оксану…

– Не надо, Вано. – Вася перебила Вано. И положила свою ручку на его огромную лапу. – Об этом не надо…

– Почему же, Васенька? – Я развел руками. – Я, к примеру, все равно буду судить о людях по первому впечатлению. Вот мне, скажем, совсем не понравилась рожа нового управляющего.

– Ну, здесь, пожалуй, все чисто, Ник, – пробасил мой друг.

– Чистота всегда наводит на подозрения. Чистота возникает из грязи. В идеале ее просто не существует. И мы выпьем за чистоту!

– Что-то ты разогнался, – буркнул Вано. – Здесь даром не подают.

– Уже хороший признак! – воскликнул я. – Но ничего! Сегодня подаю я! Сегодня мой праздник!

– Ты вновь стал великим, Ник? Новая звезда, правда, чуток потрепанная! – рассмеялась Вася.

– Увы! – Я развел руками. – Но ты почти угадала. Не я звезда, но настал мой звездный час в виде бесценной изумрудной чаши. Мне это сокровище не по вкусу. Я не привык хранить в своем доме вещи, которые принесли людям зло. Лучше превратить их в деньги.

– А эти деньги, по-твоему, принесут много добра? – У Вано от любопытства зажглись глаза, и он потянулся ко мне через стол, навалясь на него своим мощным телом.

– Я не люблю игру, Вано. Я люблю правду. И, если ты свободен от Порфирия, от своей службы, присоединяйся ко мне. Мы станем величайшими сыщиками века. А добро рождается исключительно из нежелания зла.

– И мы это зло будем преследовать! – воскликнула Вася.

Я утвердительно кивнул.

– И, пожалуй, начать следует с этого клуба.

– Или все-таки с того, чтобы нам пожениться? – смущенно улыбнулась мне девушка.

– А это будет. Надеюсь, что будет… – Я подмигнул ей в ответ. И подумал, что жизнь не такая уж дурная штука, особенно, когда все дурное далеко позади. А будущее еще не наступило…

Content

Сазанович Елена Ивановна Смертоносная чаша [Все дурное ночи]

Елена Сазанович СМЕРТОНОСНАЯ ЧАША