Джонатан Сантлоуфер

Живописец смерти

Посвящается Джой

ПРОЛОГ

Утром она проснулась с головной болью и неприятным предчувствием, словно сегодня с ней должно произойти что-то дурное. Потом головная боль немного утихла, но странное предчувствие осталось до конца дня. Думала, наступит вечер и все пройдет окончательно.

Она ошибалась.

— Не выпить ли нам чего-нибудь? — произносит он улыбаясь. — Например, кофе.

— Мне пора домой.

Он смотрит на часы.

— Да что вы! Сейчас только половина двенадцатого. Пойдемте, я угощу вас лучшим капуччино в городе.

Она соглашается, наверное, потому, что наконец-то прошла головная боль. А возможно, день оказался намного лучше, чем ожидалось, и ей не хотелось оставаться одной. По крайней мере сейчас.

— Давайте пройдемся.

Вечерний воздух заметно посвежел. В тонкой хлопчатобумажной курточке ей прохладно.

— Замерзли? — Он обнимает ее за плечи.

Ей не то чтобы неприятно — просто неловко. После непродолжительного анализа своих ощущений она громко вздыхает.

— Что?

Она слабо улыбается.

— Так, ничего.

Ответ его раздражает. Как это так — ничего? Он убирает руку с ее плеча, и они продолжают идти молча примерно с квартал. Рестораны, небольшие особняки. Она удивляется реакции своего спутника. Наконец не выдерживает и произносит:

— Я, пожалуй, поймаю такси и поеду домой.

Он мягко останавливает ее, взяв за руку.

— А как же кофе?

— Мне пора.

— Ну что ж, пора так пора. Но я вас провожу. Мне хочется увидеть, где вы живете.

— Зачем? Я могу добраться домой сама.

— Нет. Я настаиваю. Сейчас мы возьмем такси, а капуччино, наверное, найдется и в вашем районе. Как вам мое предложение?

Она вздыхает. Спорить почему-то нет сил.

В такси они молчат. Он смотрит в окно, она разглядывает свои руки.

Кафе на углу, неподалеку от ее дома, закрыто. Несколько секунд они наблюдают через стекло за мальчиком внутри, который заканчивает уборку. Он оборачивается и машет им, мол, ничего не поделаешь.

— Вот незадача. А мне, как назло, еще сильнее захотелось кофе. — Он смотрит на нее, грустно улыбаясь, неожиданно став похожим на обиженного ребенка.

— Ладно, пойдемте. — Она тоже улыбается. — Я сварю вам кофе.

У входа в подъезд она возится с ключами, наконец находит нужный, сует в замок, но повернуть не успевает. Дверь открывается раньше.

— Они затеяли ремонт, поэтому ничего не работает. Я жаловалась управляющему, но все без толку.

На втором этаже прямо посередине площадки навалены стройматериалы и какое-то электрооборудование. Приходится обходить.

— Кажется, здесь переделывают две квартиры в одну. Очевидно, надеются содрать большую квартплату, не иначе. И длится это несколько недель. С ума можно сойти от шума.

На третьем этаже она отпирает дверь квартиры, затем отключает сигнализацию. Он проходит мимо нее вперед, быстро снимает плащ и бросает на стул.

Уж слишком по-свойски, — думает она.

А он направляется к дивану, усаживается. Диван обычный — спинка и сиденье пенопластовые, обшитые набивным ситцем с веселеньким рисунком, плюс две подушечки, которые она купила в магазине на Четырнадцатой улице, одна с трафаретным портретом Элвиса, другая — Мэрилин.

Он начинает задумчиво водить пальцами по ослепительно-красным губам Мэрилин. Туда-сюда, туда-сюда. Она спохватывается, что все еще стоит в куртке, снимает ее, вешает на крючок, прикрепленный к входной двери, запирает дверь, затем снова включает сигнализацию.

— Понимаете, привычка. С этим я чувствую себя спокойнее.

Нервно улыбнувшись, она разворачивается в сторону крохотной кухни. Собственно, это прямоугольный альков в гостиной, чуть глубже стенного шкафа. Она дергает цепочку. Загорается лампочка, которая освещает небольшой холодильник, плиту с двумя конфорками, небольшую раковину и полку с тостером и кофеваркой. Она снимает кофеварку, вынимает влажный коричневый фильтр и швыряет в небольшую пластмассовую урну.

— Помочь? — спрашивает он.

— Я справлюсь. К тому же для двоих здесь тесновато.

Она загружает кофеварку, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Встряхивает волосами, стараясь двигаться увереннее.

Наверное, зря я привела его сюда.

Наконец она садится у стола с компьютером на стул с твердой спинкой, повернув его к дивану.

— Через минуту кофе будет готов.

Он молчит, лишь смотрит на нее и улыбается. Она играет с ниткой на манжете блузки, пытаясь придумать, чем заполнить тишину.

— Может быть, включить музыку? — Она встает, делает несколько шагов к небольшому музыкальному центру в углу на полу. — Это у меня единственный предмет роскоши.

Он подходит и опускается на колени рядом с ней. Пару секунд рассматривает аккуратную стопку компактдисков, затем вытаскивает один.

— Поставьте это.

— Билли Холидей[1]? — произносит она, беря у него диск. — Потрясающая певица. Ее грусть меня просто убивает.

В его ушах долго звучат эти два слова.

Меня убивает… меня убивает… меня убивает… меня убивает… меня убивает… меня убивает…

Из маленьких колонок начинает струиться музыка. Тему ведет кларнет, а вскоре к нему присоединяется неподражаемый голос Билли, чуть с хрипотцой, немного похожий на стон. И верно — первая же песня, «Господь, благослови дитя», оказывается наполненной невыразимой печалью.

Она стоит рядом с ним на коленях, тихо подпевая, слегка покачивая головой, волосы упали налицо. Он молча наблюдает за ней, как наблюдал весь вечер, не переставая думать об этом, прикидывая то так, то эдак. И теперь еще оставались кое-какие сомнения. Неужели пора начать все снова? Ведь прошло столько времени. И все эти годы он вел себя как паинька. Но, протянув руку и коснувшись ее волос, он уже знал, что сомневаться поздно. Она вздрагивает и быстро встает.

— Я вас испугал? Извините, — произносит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

А сам смотрит, наслаждаясь ее пружинящей походкой, мягкими кошачьими движениями, но затем ловит ее взгляд. Она стоит над ним и смотрит сверху вниз как на какую-то жалкую тварь. Его настроение круто меняется, по телу прокатывается острая злоба, и он чувствует, что готов.

— Я налью кофе.

Она поворачивается, но он хватает ее за руку.

— В чем дело? — резко спрашивает она. — Прекратите.

Он отпускает, затем поднимает руки вверх, показывая, что сдается, и пытается снова улыбнуться.

Она твердо заявляет:

— Я думаю, вам лучше уйти.

Но он опять усаживается на диван, забрасывает руки за голову и усмехается:

— Давай не будем поднимать из-за этого шум. Хорошо? — Он неожиданно переходит на ты.

— Есть вещи, из-за которых шум поднимать как раз стоит. Впрочем, у меня нет желания обсуждать с вами это сейчас. К тому же… я сомневаюсь, что вы поймете.

— Неужели? Почему? А-а-а… сейчас-сейчас… мне кажется, я начинаю врубаться.

— Просто уходите, и все! — Она продолжает стоять, не меняя позы.

— Понял, понял, — говорит он. — Я плохой, тут уж ничего не поделаешь. Верно? А ты невинная затюканная девушка. Конечно, ведь ты воплощенная невинность. — Он поднимается. — Так вот, позволь мне сказать тебе кое-что…

— Успокойтесь, — произносит она примирительным тоном. — Давайте разойдемся мирно.

— Разойдемся мирно? — повторяет он, словно не понимая.

Давай же! — понукает внутренний голос.

— Да погоди ты! — вскрикивает он.

— Что? — спрашивает она и видит, что он обращается вовсе не к ней, веки у него подрагивают, и весь он как будто вошел в транс.

Он сжимает кулаки и делает шаг вперед. Она бросается к двери, пытается нащупать кнопку сигнализации, но он ее настигает. Она пытается кричать, но он крепко зажимает ей рот ладонью.

И вот она уже у него в руках. Он что-то хрипло кричит, потом неразборчиво бормочет. Оказывается, он очень сильный. Это ее удивляет. Но она все же ухитряется высвободить одну руку и бьет его по лицу. По губе стекает тонкая струйка крови, он этого не замечает. Валит ее на пол, прижимает руки коленями, перенеся на них весь вес своего тела. Теперь у него руки свободны. Он разрывает ее блузку, чтобы добраться до груди. Она пытается ударить ногой, но промахивается.

Затем он хватает ее за подбородок, наклоняется и прижимается губами к ее губам. Она чувствует вкус его крови, дергает головой, плюет ему в лицо и неистово кричит:

— Сволочь!

Он сильно бьет ее по лицу, затем отпускает и встает рядом с диваном, глядя вниз.

— Как мы будем этим заниматься? По-хорошему… или не очень?

У нее двоится в глазах, она никак не может прийти в себя, подкатывает тошнота. Неожиданно он валится на нее, предварительно спустив брюки, начинает тереться, бормочет проклятия. Она фиксирует взгляд на подушечке с портретом Мэрилин, пытаясь сконцентрировать внимание на балладе, которую в этот момент исполняет Билли Холидей.

А тем временем его движения становятся все более резкими, он ругается все громче, она соображает, что он так и не вошел в нее, и немного успокаивается.

Наконец он скатывается с нее и бормочет, застегивая штаны:

— Ты меня не возбудила.

И мысленно добавляет: И вообще надо было действовать совсем не так.

Конечно, не так, — соглашается внутренний голос. — Ты просто забыл, что надо придерживаться плана.

Она одергивает юбку.

— С новой женщиной… всегда трудно, — шепчет он, чтобы как-то оправдать свое фиаско. — Да, да, трудно… особенно если она лежит как колода и совершенно не помогает.

Ей хочется только одного: чтобы он скорее убрался отсюда. А потом она найдет способ разобраться с этой скотиной.

— Да, — спокойно соглашается она. — Ты прав, я… это все из-за меня. Ты тут ни при чем, это я во всем виновата…

Он хватает ее за лицо, поворачивает к себе.

— Что? Что ты сказала? — Она пытается оттолкнуть руку, но не может. — Ты мне сочувствуешь? Мне! Ты, мерзкая потаскуха!

Он отпускает ее на мгновение, чтобы нанести несколько быстрых ударов. От неожиданности она громко вскрикивает, но затем вырывается и бросается к телефону.

— Убирайся отсюда! Убирайся!

Однако он оказывается проворнее. Успевает вырвать из розетки телефонный шнур, потом хватает ее одной рукой за волосы, другой за талию и тащит в кухню. Прижимает голой спиной к стоящей на стойке кофеварке, та падает, горячий кофе проливается женщине на лодыжки. Он притискивает ее к стене. Она пытается расцарапать ему лицо, промахивается, и он опять начинает ее избивать. Очень сильно.

А затем она видит себя девочкой в белом платье в день конфирмации, и это красочное зрелище на несколько мгновений заполняет сознание, но вскоре все белое постепенно сереет и наконец превращается в кромешную тьму.

Он совсем не помнит, как его рука нащупала в неглубокой раковине кухонный нож. Все получилось как бы само собой. И вот теперь девушка тихо лежит на полу, одна нога согнута, другая выпрямлена. И всюду кровь — на плите, шкафах, на полу. Он даже не может вспомнить, какого цвета была у нее блузка, которая сейчас вся заляпана ярко-красными пятнами. В уголках ее рта продолжает пузыриться розовая слюна. Глаза широко раскрыты, глядят на него удивленно. Он рассматриваете с не меньшим удивлением.

Интересно, сколько это все продолжалось? И не слышал ли кто-нибудь из соседей?

Он прислушивается — тишина. Не слышно полицейских сирен, ни даже звуков работающих телевизоров, радиоприемников или обрывков разговоров из других квартир. Вообще ничего, как будто дом вымер. Он с облегчением осознает, что ему повезло.

Да, ты всегда был счастливчиком, — поощряет внутренний голос.

— Какой кавардак, — хрипло произносит он и откашливается.

Во рту пересохло. Он быстро находит под раковиной хозяйственные перчатки, сует в них окровавленные руки, тщательно моет нож и роняет в ящик, после чего снимает ботинки, чтобы не оставить кровавых следов, и ставит их на полку рядом с тостером. Отрывает от рулона несколько бумажных полотенец, скатывает в комки, орошает моющей жидкостью и начинает протирать всюду, где, ему кажется, он прикасался. Вынимает из проигрывателя диск Билли Холидей, кладет в футляр, который тщательно протирает и возвращает на место в середину стопки компакт-дисков. Туда, где он лежал.

Затем внимательно рассматривает диван, соображая, не уронил ли чего там. Например, пуговицу или даже волос. Находит несколько волос, которые наверняка принадлежали ей, но на всякий случай приносит с кухни пылесос и несколько раз чистит диван и все вокруг, а потом еще протирает бумажным полотенцем.

Случайно коснувшись губы, он чувствует боль и вспоминает поцелуй.

Вернувшись в кухню, берет из раковины губку, обильно смачивает моющей жидкостью и тщательно вытирает кровь с губ мертвой девушки, затем сует губку в рот и водит ею туда-сюда.

Поднимает безжизненную руку жертвы.

Это лак для ногтей? Нет, кровь. Моя или ее?

Но здесь губка не помогает, красное упрямо не оттирается. Он сует губку в карман брюк, прямо поверх влажных бумажных полотенец, — бедро быстро становится мокрым, — затем достает из внутреннего кармана пиджака небольшой маникюрный набор в кожаном футлярчике, который всегда носит с собой, и принимается за работу. Через десять минуту ногти девушки совершенно чистые. И все выполнено аккуратно, форма почти идеальная. На пару секунд он задерживается, чтобы полюбоваться работой, потом теми же маникюрными ножницами осторожно срезает с волос девушки локон и прячет в карман рубашки, как раз напротив сердца.

Наконец он решительно опускается на колени рядом с мертвой девушкой, касается ее щеки. Погружает палец в перчатке в глубокую лужицу крови на ее груди. Проводит по щеке, оставляя алый след.

Ну конечно же!

Он начинает от виска. Вишневый кончик пальца ползет по щеке вниз, медленно и точно, останавливаясь, только чтобы быстро обмакнуться в лужицу, и снова назад. Теперь за ухом, там исполняется небольшая петля, а кончается все у подбородка.

Превосходно. Теперь нужен какой-то сувенир на память. Войдя в небольшую спальню, он задерживается у картины над кроватью. Нет, слишком велика. Может быть, вон то большое черное распятие на тяжелой серебряной цепи? Он задумчиво водит по нему пальцами и роняет в ящик комода. Затем находит небольшой фотоальбом, просматривает содержимое и наконец решает: это то, что нужно.

В прихожей он отключает полицейскую сигнализацию, отпирает дверь, надевает туфли и длинный плащ-дождевик.

На лестничной площадке замирает, прислушиваясь. С первого этажа доносится монотонный разговор персонажей телевизионного сериала: «Лора, дорогая, разве ты не видишь, я пришел… », а затем механический смех. Он крадучись двигается вниз по лестнице и рывком открывает парадную дверь. Она захлопывается за ним с глухим стуком.

Оказавшись на улице, он сует руки в перчатках глубоко в карманы плаща и сосредоточивается на том, чтобы двигаться обычным прогулочным шагом, глядя под ноги. Удалившись на шесть или семь кварталов от дома своей жертвы, он ухитряется снять одну перчатку в кармане и, освободив руку, машет ею, останавливая такси.

Сообщает водителю адрес, удивляясь спокойствию своего голоса.

Неужели это действительно случилось или только почудилось?

Он и прежде никогда не был в этом до конца уверен.

Вдруг это лишь сон?

Он ощущает, что бедро у него влажное, да и хозяйственная перчатка по-прежнему на одной руке, а вторая скомкана в кармане плаща, и понимает, что все это происходит с ним на самом деле. На мгновение его тело конвульсивно содрогается.

Но разве ты не хотел этого? — успокаивает внутренний голос.

Не помню, — мысленно возражает он.

Но теперь жалеть о содеянном поздно. Дело сделано. Конец.

Некоторое время он рассматривает свое отражение в пыльном окне машины, а затем неожиданно осознает, что все только начинается.

1

Кейт Макиннон-Ротштайн, рослая, метр восемьдесят три без каблуков — ее еще в школе Святой Анны, в двенадцать лет, девчонки прозвали дылдой, — вышагивала по гостиной своего пентхауса, а ее домашние туфли без задников мерно постукивали по паркетному, из мореного дуба, полу в ритме песенки, которую исполняла Лорин Хилл (для тех, кто не знает: это такая модная певица в стиле хип-хоп и соул). Эхо разносило музыку по всем двенадцати комнатам апартаментов. Она отражалась от картин современных и ультрасовременных художников, африканских масок, случайных средневековых вещиц и предметов работы лучших дизайнеров Нью-Йорка, а также антикварных хрустальных дверных ручек, медных кранов в ванных комнатах, добытых на парижских «блошиных» рынках, вышитых подушек, купленных у марокканских уличных торговцев, двух бесценных ваз времен династии Мин и не менее ценной керамики «Фулпер».

Добравшись наконец до почти совершенно белой спальни, Кейт скинула туфли, испытывая искушение растянуться на широченной постели — этаком сладостном острове, покрытом белоснежным пуховым покрывалом, а сверху еще дюжина белых с сероватым оттенком подушек в кружевных наволочках, — однако до встречи со старой подругой Лиз Джейкобс оставалось всего тридцать минут.

Прошло столько лет, но Кейт по-прежнему удивляло великолепие этой комнаты, да и всей ее жизни. Вот и сейчас на несколько секунд перед глазами возникла картина — не менее четкая, чем любая из тех, что висит на стене: убогая комнатка, где она провела первые семнадцать лет жизни, узкая кровать, тонкий матрац, комод, обклеенный бумагой под дерево, обшарпанные обои, которые были старше ее. Кейт поймала свое отражение в большом зеркале на двери гардероба и в который раз подумала: Надо же, повезло, чертовски повезло'.

Она сняла стильный деловой костюм, надела темносерые слаксы и кашемировый свитер с воротником-хомутом, отбросила назад густые темные волосы — среди них недавно появилось несколько серебристых, которые тут же были заменены на золотистые благодаря Луису Ликари, визажисту, обслуживающему только красивых и богатых, — закрепила их парой черепаховых гребней и подушилась своими любимыми духами «Бал в Версале».

Опять перед мысленным взором возникла сцена в стиле Марселя Пруста: мама в вечернем платье, высокая, с царственной осанкой, какая сейчас у Кейт, — платье куплено в универмаге «Джей-Си Пенни»[2], но все равно смотрится великолепно, — заботливо укрывает ее и целует, говоря: «Спокойной ночи, кисонька. И не позволяй клопам кусаться».

Если бы мама была сейчас жива, я бы купила ей много флаконов самых дорогих духов, наполнила гардероб модельной одеждой, перевезла из неказистой квартиры в Куинсе. — Кейт подумала об этом и смутилась. — Боже, что это я все о духах и модельной одежде! Если бы только мама пожила чуточку дольше.

Вздохнув, Кейт направилась в ванную комнату, подкрасила губы почти бесцветной помадой и замерла перед зеркалом. Несмотря на некоторые очевидные изменения, она не так уж сильно отличалась от той, какой была десять лет назад. Достаточно лишь изменить прическу, добавить полицейскую форму и пистолет. А осанка у Кейт и тогда уже была такая, что ею любовались все мужчины 103-го участка. Но это было давным-давно, в другой жизни, о которой она предпочитала не вспоминать.

Вообще-то становиться полицейским Кейт не собиралась, хотя в ее роду копами были все — отец, дядя, двоюродные братья. Она поступила в университет на исторический факультет. Сколько часов пришлось провести в темных комнатах, изучая слайды знаменитых картин, а сколько литературы перелопатить — наверное, не меньше тонны. Это было непросто: постигнуть премудрости критического анализа произведений изобразительного искусства, научиться разбирать их по косточкам, отыскивать тайные пружины, противоречия, запоминать даты и термины — все эти арочные контрфорсы, пентименто[3], фрески, лессировку[4] и многое другое, — и вот после всего этого никакой работы для выпускницы Фордемского университета[5] по специальности «история искусств» не нашлось. Шесть месяцев Кейт занималась временной работой, перепечатывая чужие статьи и подшивая письма, а потом задала себе вопрос: зачем мучиться? К тому же работа копа ее всегда привлекала. И учиться в полицейской академии Нью-Йорка было легче, чем распознавать элементы символизма во фламандской живописи.

Естественно, с университетским образованием Кейт патрулировать улицы не пришлось, зато все дела, связанные с искусством, ложились к ней на стол. Однако настоящую работу, по сердцу, она нашла, став детективом по расследованию преступлений, связанных с пропажей детей. Мужчины в участке с радостью уступили ей эту привилегию. Некоторых детей Кейт находила, и это было приятно, других нет — таких за все время работы набралось десяток, — и Кейт сильно мучилась. Вообще перспектива провести остаток жизни за этой неблагодарной работой ее не очень радовала. И вот Бог, видимо, смилостивился и послал ей Ричарда Ротштайна, а дальше были замужество по любви, потом аспирантура, защита диссертации, ученая степень и, наконец, монография «Портреты художников», неожиданно ставшая бестселлером.

Теперь Кейт спасает детей еще до того, как они теряются, и это ей нравится больше. Сколько их, попавших в беду, провели у Ротштайнов от одной ночи до нескольких недель, и всем им была оказана всевозможная поддержка, разумеется, не только моральная.

Никому не могло прийти в голову, и меньше всего самой Кейт, что когда-нибудь она, рано осиротевшая девочка из Астории[6], станет ведущей серии телевизионных передач компании PBS по мотивам ее книги и будет принимать в своих апартаментах в Сан-Ремо кандидатов в губернаторы, президентов компаний и кинозвезд. Вес это не переставало ее удивлять и даже смущало, и Кейт заставляла себя много работать, чтобы подавить это постоянное чувство вины за такое везение.

Домашние туфли сменили лодочки, поверх свитера надет легкий жакет, и все, она готова.

Кейт вошла в бар отеля «Четыре времени года»[7], и головы всех посетителей без исключения повернулись в ее сторону. В дальнем конце зала она увидела Лиз, ее лицо было скрыто за обложкой последнего номера журнала «Город и окрестности», на которой крупным планом красовалась Кейт на фоне холодной абстрактной картины, а ниже стояла подпись: «Первая леди нашего изобразительного искусства и благотворительности».

— Отложи ты это чтиво, пожалуйста, — произнесла Кейт глубоким хриплым голосом. — Они изображают меня светской дамой, родившейся в рубашке, ни словом не обмолвившись о моем тяжелом детстве и юности.

— А вот и наша скромная девушка с обложки, — проговорила Лиз, переводя симпатичные голубые глаза с глянцевой копии на оригинал.

Кейт наклонилась, расцеловала подругу в обе щеки, затем изящно опустилась на оплетенный тростником стул с высокой спинкой. Вгляделась в веснушчатое лицо Лиз без макияжа и тепло улыбнулась. Подошел официант в смокинге и поставил перед Лиз имбирный эль. Кейт заказала себе мартини, одновременно вытаскивая из сумки пачку «Мальборо».

— Я вижу, ты по-прежнему не пьешь.

— А я вижу, ты по-прежнему куришь.

— Да вот все пытаюсь бросить, но вместо этого втягиваюсь еще сильнее. Мне бы твою силу воли.

Кейт прикурила, уронила пачку в сумку, затем обвела взглядом зал — длинный бар из красного дерева, потолок, как в кафедральном соборе, столики, за которыми расположились элегантно одетые пары, переговаривающиеся шепотом, смеющиеся, в общем, наслаждающиеся жизнью, — выдохнула длинную струю дыма, следя за тем, как он медленно растворяется в воздухе. Порой жизнь ей казалась похожей на этот дым. В один вечер, например, она обсуждала с ведущим обозревателем Эн-би-си Чарли Роузом свою книгу «Портреты художников», а в следующий посещала клинику больных СПИДом.

— Клянусь, Лиз, не знаю, откуда у меня это стремление вести такую активную жизнь.

— Как откуда? Я думаю, истоки надо искать в школе Святой Анны. Или, может быть, в том периоде, когда ты занималась несовершеннолетними проститутками.

— Пожалуй, ты права. — Кейт засмеялась и подняла бокал. — За тебя, моя дорогая однокашница. — Они чокнулись. — Итак, расскажи, что оторвало тебя, мою трудолюбивую подругу, от рабочего стола в Куантико[8]?

— Вот приехала на месяц в Нью-Йорк для прохождения интенсивного курса специальной компьютерной подготовки.

— Неужели? — Кейт ударила ладонями по крышке стола из красного дерева. — Не дразни меня, Лиз Джейкобс. Тебя отпустили из Куантико на целый месяц, чтобы ты побыла со мной в Нью-Йорке?

— Я вовсе тебя не дразню, дорогая. Но учти, к сожалению, ФБР послало меня сюда не для того, чтобы тусоваться с тобой, хотя, естественно, в любом случае это войдет в программу, а для серьезного овладения компьютером. Понимаешь, сейчас созданы такие базы данных, какие в твои времена даже и не снились. — Лиз уперла палец в подбородок. — В наши дни, например, ты бы свою последнюю девочку не потеряла. Кстати, ты помнишь ее имя?

Конечно, Кейт помнила.

Руби Прингл, она же Джуди Прингл, двенадцати лет. Последний раз ее видели живой, когда она направлялась в примерочную кабинку подросткового отдела магазина джинсовой одежды в Куинсе с тремя парами джинсов «Кельвин Кляйн» — две хлопчатобумажные, одна черная, все пятого размера. На Руби была куртка активистки спортивных болельщиков с Форест-Хиллс, а джинсы висели на плече…

Кейт попыталась отмахнуться от воспоминаний, но не получилось…

Она обнаружила ее в мусорном контейнере, голую, избитую. Голубые ангельские глазки широко раскрыты. Теперь, правда, они были подернуты тонкой пленкой, какая бывает у дремлющих кошек. Руби Прингл покоилась на толстой пружинящей пачке черного рифленого пластика и смотрела на Кейт снизу вверх. Руки и ноги растянуты, лак с ногтей облупился, кожа цвета газетной бумаги. Телефонный шнур на шее затянут так туго, что его практически не видно. С лодыжек свисали джинсы пятого размера. Исходящий от Руби Прингл запах смерти был нерезкий, потому что смешивался с остатками пиццы, молотого кофе, очистками овощей и скисшего молока.

Детектив отдела по расследованию убийств Кейт Макиннон прекрасно знала, что на месте преступления ничего трогать нельзя, но не смогла удержаться. Она подтянула джинсы Руби Прингл к талии, затем отошла, спотыкаясь, от мусорного контейнера, присела на корточки и уставилась на затянутое дымкой полуденное солнце, пытаясь сжечь с сетчатки глаз образ мертвой девочки.

— Ты ее когда-нибудь вспоминаешь? — спросила Лиз.

— Что? А… — Кейт вернулась к действительности. — Ты смеешься? Когда мне что-то вспоминать? Последнее время я металась как угорелая между книгой и телевидением — слава Богу, запись уже завершена, — а потом много времени отнимает работа в благотворительном фонде. — Кейт вздохнула. — Порой нет времени сходить в туалет.

— Знаешь, когда показывали твою программу на Пи-би-эс, я не отводила глаз от экрана, все ждала, когда же наконец ты забудешься и ввернешь что-нибудь эдакое. Но ты вела себя как настоящая леди. — Лиз широко улыбнулась. — Как тебе это удается?

Кейт пожала плечами:

— Тебе следовало бы посмотреть те куски, которые вырезали.

— Не сомневаюсь, у тебя множество поклонников. Пишут?

— А как же. Я получаю пачки писем. Ричарду пришлось оставить адвокатскую практику. Теперь он сидит дома, разбирает их.

Лиз рассмеялась.

— Кстати, как он?

— Как всегда, завален работой. Помимо своих дел, еще обслуживает фонд, что, должна признаться, я поощряю. В общем, приходит домой поздно вечером совершенно измотанный. Как загнанный конь.

— Загнанный, но все равно длинноногий, породистый.

— Породистый? Мой Ричард? Лиз Джейкобс, тебе ли не знать, что мы с Ричардом росли примерно в одинаковых условиях. Какая там порода — мы оба обычные ломовые лошадки. — Кейт улыбнулась. — Но конечно, он самый лучший, и… Ладно, не будем об этом. — Она снова улыбнулась. — А как ты? Дети?

— У них все прекрасно. Оба учатся в колледже. И самое забавное, что их никчемный папаша уже, как говорится, полностью расплатился.

— Значит, твои молодые гении оба получили стипендию. Ты вправе ими гордиться.

— Я и горжусь. — Лиз слабо улыбнулась. Ей не хотелось хвастаться своими сыновьями перед бездетной Кейт. — Зря я это сказала.

— Что гордишься ими?

— Нет, что Фрэнк никчемный отец. Он был только никчемным мужем.

— Но он подарил тебе двух прекрасных детей. — Кейт пригубила мартини, и ей показалось, что он заструился в маленькую трещинку, которая только что открылась в ее сердце.

Вот я сейчас сижу со своей близкой подругой, как говорится, ближе некуда, и последние четверть часа только и делаю, что козыряю то тем, то этим, мол, какая я успешная, шикарная… А стоило мне спросить: «Как дети? », а ей скромно улыбнуться, и все, весь мой благополучный, превосходно устроенный мир моментально разрушился. Что толку, спрашивается, во всем этом, если у меня нет и уже никогда не будет своих детей…

Лиз встревожил отсутствующий взгляд Кейт.

— Что с тобой?

— Ничего. Все нормально.

Лиз пристально посмотрела на подругу.

— Правда?

— Да. — Кейт изобразила оживление. — Послушай, когда ты подстриглась? Мне нравится.

— Недавно. Понимаешь, для длинных волос я уже старовата.

— Вот как? — Кейт расправила свои темные волосы, прореженные золотистыми прядями. — А как мне?

— А тебе идет. Замечательно.

— И с каких же это пор я стала выглядеть как Бетт Дэвис в фильме «Что случилось с Беби Джейн? ».

— Ты моложе. На год. — Лиз засмеялась.

— Очень смешно. — Кейт не выдержала и тоже засмеялась. — Ты хотя бы осознаешь, что мне стукнуло уже сорок один? Сорок один год. Это не шутка.

Кейт вспомнила свой первый год в полиции. Плохо подогнанная форма, брюки сборятся на талии, шитая на мужчину голубая рубашка тесна в груди. Лиз посмеивалась над ней. Говорила, что это, наверное, первая и последняя блузка, которая обнаруживает у Кейт бюст.

— Мне всегда казалось, — проговорила она, не переставая улыбаться, — что в конце концов мне будет двадцать девять, ну максимум тридцать.

— А вот мне уже сорок пять, так что сочувствия не ищи. Не получишь. — Лиз посмотрела на подругу. — Итак, что у тебя намечено на вечер?

Лицо Кейт осветилось.

— У нас с Ричардом встреча с двумя нашими самыми любимыми питомцами. Поедем в центр на представление. Будет что-то крутое и суперавангардное. Поехали с нами.

— Спасибо за приглашение, но не могу. Сегодняшний вечер придется провести за учебниками по компьютерам. Не хочется, но надо. — Лиз подавила зевок. — А питомцы — это Уилли и Элена?

— Естественно. — Кейт улыбнулась.

— После выхода твоей книги они стали знаменитыми.

Кейт отмахнулась:

— Чепуха. Они бы стали знаменитыми и без меня. В следующем месяце Уилли посылает свои работы на бьеннале в Венецию. Это очень крупное событие в мире изобразительного искусства. А вскоре после этого намечена его персональная выставка здесь, в Нью-Йорке, в Музее современного искусства.

— Да!

— Вот именно! — Кейт заметно оживилась. — Элена тоже летом совершит тур по Европе. Жаль, что тебя вчера не было с нами на ее перфомансе. Это было просто здорово.

Неожиданно бар ресторана «Четыре времени года» на несколько мгновений превратился в уютный амфитеатр музея современного искусства. Кейт увидела Элену на сцене, освещенную софитами, на фоне быстро сменяющих друг друга серий красочных абстрактных рисунков. Она исполняла вокализ с предварительной компьютерной обработкой голоса.

Кейт улыбнулась:

— Элена легко могла бы сделать карьеру традиционной певицы, но выбрала этот невероятно трудный, хотя и потрясающе интересный жанр. Представляешь, в зале почти все снобы, один другого похлеще, а ей удалось завладеть их вниманием.

Она вспомнила, как восхищалась многооктавным диапазоном голоса Элены директор музея Эми Шварц, суетливая, увлекающаяся женщина. А старший хранитель музея, Скайлер Миллс, человек культурный и со вкусом, вообще назвал Элену выдающейся. Даже такой надутый зануда, как Билл Пруитт, президент музейного совета, и тот ухитрился не заснуть. Ведь это настоящий подвиг для человека, который шумно всхрапывает на вечерах поэзии. Что же касается второго хранителя музея, молодого Рафаэля Переса, то парень вообще не мог оторвать от Элены глаз. И неудивительно, потому что девушка красивая.

— Да, жаль, конечно, что я пропустила выступление Элены. Но это твоя заслуга, Кейт. Ты вывела ребят в люди.

Теперь пришла очередь Кейт изобразить слабую улыбку и скромно потупиться. Да, это правда, ей действительно пришлось повозиться с этими ребятами, Уилли и Элсной. Почти десять лет назад, когда был образован благотворительный фонд «Дорогу талантам», помогающий одаренным детям из бедных семей получить образование, Кейт и Ричард приняли активное участие в его работе. И эти двое были самыми первыми и способными их питомцами. Они были им как дети. Кейт казалось, что вряд ли она любила бы своих родных сильнее, чем Элену и Уилли. Возможно, по этой причине они ей были даже ближе родных детей, потому что в ее отношении к ним отсутствовала родительская тревога, какая возникает при кровном родстве и порождает конфликты между родителями и детьми. Конечно, у них случалось всякое, но в конце концов все быстро заканчивалось миром, и они весело посмеивались над их пустяковыми размолвками. Уилли и Элена были ее детьми. И навсегда ими останутся.

Кейт мечтательно улыбнулась.

— Если бы ты знала, как я обожаю своих маленьких сорванцов!

— Я им завидую, — проговорила Лиз и шутливо сложила руки в молитвенной позе. — Послушай, Кейт, пожалуйста, удочери меня тоже. Я буду убираться в комнате, чистить зубы и во всем слушаться тебя. Клянусь.

Кейт рассмеялась, затем порылась в сумке и извлекла пачку «Мальборо». Вместе с ней на стол упала сложенная вдвое фотография.

— А это что такое?

— Мне кажется, она прилипла к пачке. Очевидно, теперь сигареты стали продавать вместе с фотографиями, чтобы повысить спрос.

Но Кейт перестала улыбаться. Чтобы получше рассмотреть фотографию, она поднесла ее к небольшой настольной лампе. Качество снимка было невысокое. Изображение нерезкое, цвета блеклые.

— Фотография старая, сделана на выпускном вечере Элены.

— Дай-ка взглянуть. — Лиз взяла у Кейт фотографию. — Мило.

— Да, если не считать того, что я понятия не имею, как она здесь очутилась.

— А почему бы тебе не признаться, суровая Кейт Макиннон, что ты носишь с собой фотографию своей воспитанницы? В этом нет ничего особенного.

— Я готова признаться, но дело в том, что единственная фотография, которая когда-либо наюдилась в моей сумке, это моя собственная на водительском удостоверении. Довольно мерзкая, и я бы с удовольствием от нее избавилась, если бы могла.

— Наверное, ты случайно захватила со стойки на кухне, вместе с пачкой?

На мгновение Кейт охватила знакомая тревога, которая не посещала ее многие годы, но детектив отдела по расследованию убийств Макиннон всегда ее испытывала, когда в расследовании возникал какой-то новый странный поворот. Но она мысленно отмахнулась от этого наваждения.

— Очевидно, ее забыл на кухне Ричард, а экономка Лусилл не убрала. — Кейт положила фотографию обратно в сумку. — Ладно, ерунда все это. — Она просветлела. — Я предлагаю вот что: поживи этот месяц у меня. У нас полно свободных комнат. В некоторые мы давно уже не заглядывали. Прошу тебя, сделай одолжение.

— Для меня уже сняли однокомнатную квартиру в центре города, рядом с библиотекой.

— Ну и что?

— Ничего, просто… — Лиз отправила в рот пару орешков. — … просто, я не очень-то вписываюсь в твой мир, Кейт.

— О, сестричка, мы так давно знаем друг друга. Неужели ты веришь, что этот мир мой? Да, я хожу на светские тусовки, живу в роскошной квартире, знакома со многими знаменитостями. Но это еще ничего не значит. Я для них совершенно чужая.

Лиз пристально посмотрела на Кейт.

— Моя дорогая подруга, прошу тебя, посмотри на меня, потом на себя… а затем оглянись вокруг. Я единственная в этом зале одета в стопроцентную синтетику. — Она прикоснулась к рукаву Кейт. — Это ведь кашемир, верно? Ральф Лорен или Кельвин… забыла, как его фамилия. Представляю, какой у тебя гардероб. Что же касается меня, то я не помню, когда в последний раз посещала ресторан и вообще заведение, где нет самообслуживания.

— Лиззи, если не хочешь остановиться у меня, то обещай хотя бы, что по крайней мере не меньше двух-трех раз в неделю будешь со мной ужинать. Никого не будет — только ты и я. — Кейт порылась в сумке из мягчайшей кожи. — Вот. Запасные ключи от моей скромной квартиры. Бери. Приходи когда хочешь. Ешь что найдешь в холодильнике. Надевай мои костюмы от Кельвина, фамилию которого помнить совсем не обязательно.

— Знаешь, я всегда мечтала иметь еще одну квартирку, этакое запасное пристанище, пентхаус из двадцати комнат, выходящий на Центральный парк.

— Не надо преувеличивать. Комнат не двадцать, а всего двенадцать.

— Хорошо, пусть двенадцать, жалких таких комнатенок. — Лиз уронила ключи на стол. — Спасибо, не надо.

— Ладно, к платьям и всему остальному добавлю еще Ричарда. Можешь спать с ним в любое время суток.

Лиз быстро подхватила ключи.

— Вот это другой разговор!

2

Компьютер работал в режиме скринсейвера[9]. На экране мерцала зеленая долларовая купюра — шуточный подарок кого-то из клиентов, — расцвечивая переливчатым светом горы бумаг (записки по делам, показания свидетелей и подсудимых, данные под присягой, письма и многое другое), которые громоздились на изящном письменном столе Ричарда Ротштайна, похожие на макет многоэтажного жилого комплекса. А дальше за этой кипой работы — прошлой, настоящей и будущей — стена, увешанная фотографиями в рамках. Достаточно дать краткое описание нескольких, чтобы читатель имел представление об образе жизни хозяина кабинета. Мужчина (он сам) и женщина на веранде летнего домика, вне всяких сомнений шикарного; та же пара в вечерних костюмах, танцуют щека к щеке; студийный портрет женщины, превосходное освещение, великолепные темные волосы распущены. Подбородок, правда, чуть крепковат, но зато все остальное в ней безупречно. И вдобавок ко всему необыкновенно умные глаза, что, согласитесь, в наши дни большая редкость. Красивая ли она? Для него, безусловно, да. Совсем недавно он был на лекции в Музее современного искусства. Кейт рассказывала о минимализме и концептуализме в изобразительном искусстве, в общем, обо всем таком, а он не переставал думать. Неужели это великолепное, ослепительное существо мое? Совсем мое? Это что же такое? — спрашивал он себя. — Когда все закончится, я пойду с ней домой? И улыбался, радуясь своему счастью.

Он и сейчас не мог сдержать улыбку. Ричард и Кейт. Кейт и Ричард. Они любят друг друга, счастливы и богаты. Кто бы мог подумать, что Ричард, бруклинский паренек из бедной еврейской семьи, сын Соломона и Иды, которые души в нем не чаяли, с отличием закончит Нью-Йоркский университет и вскоре станет преуспевающим адвокатом. Будет зарабатывать много денег. Но настоящий успех пришел к нему неожиданно, когда он взялся защищать чернокожего преподавателя Колумбийского университета, читающего курс по истории и культуре афроамериканцев, которого обвиняли в «дискриминации наоборот»[10], в частности, за его крикливые антисемитские инсинуации, какие он позволял себе на лекциях. Естественно, брать это дело никто не хотел. Даже Американский союз борьбы за гражданские свободы колебался. А вот Ричард Ротштайн — нет. Шумиха вокруг процесса не сходила с экранов общенациональных телевизионных каналов и первых полос газет целых шесть месяцев. «Еврей-адвокат защищает право чернокожего преподавателя на свободу слова». В результате Ричард победил, его клиент был восстановлен на кафедре и опять принялся за свое.

Это было самое знаменитое дело Ричарда. А вот подлинное богатство пришло, когда ему удалось избавить от тюрьмы нескольких исполнительных директоров и старших партнеров очень известной брокерской фирмы на Уолл-стрит. Он сумел доказать вопреки всем уликам, будто имела место не продажа акций лицами, располагающими конфиденциальной информацией, что дало им возможность положить в карман миллионы, а просто «случайное стечение обстоятельств». За этот великолепный юридический высший пилотаж Ричард, кроме обычного гонорара, получил также и дополнительную сумму, выражающуюся семизначной цифрой, которую вместе со своим партнером, специализирующимся на недвижимости, удачно вложил, купив в Нью-Йорке несколько земельных участков, упавших тогда в цене. Через несколько лет, когда наметился экономический подъем, они продали землю оборотистому фирмачу, и семизначная цифра капитала Ричарда Ротштайна увеличилась в четыре раза. Затем он принял в долю толкового финансиста, и тот сделал его еще богаче.

А вскоре после этого Ричард взял одно небольшое дело, которое тем не менее оказало на его судьбу огромное влияние. В ходе процесса пришлось допрашивать под присягой молодую женщину-полицейского, а именно — детектива Кейт Макиннон. Ему никогда не забыть, как она величественно шествовала по проходу в зале суда. Какие ноги, какая осанка… Отвечая на его вопросы, Кейт то и дело отбрасывала свои длинные волосы, которые почему-то все время лезли в глаза.

Однако настоящие отношения у них начались только через два месяца после процесса. Ричарду пришлось сдерживать нетерпение. Сдерживать? Ричарду Ротштайну? Шла осень 1988 года. Как раз появился последний номер журнала «Нью-Йорк» с большой статьей о Ричарде Ротштайне, а на обложке его портрет и подпись: «Один из десяти самых завидных манхэттенских женихов». Но полицейский детектив Макиннон была для красивого адвоката чем-то новым. Таких женшин Ричард еще не встречал.

Он начал ее обхаживать, выдав серию ужинов в самых дорогих ресторанах — «Четыре времени года» и двух французских, суперкласса, — но на Кейт произвело впечатление только посещение общедоступного оперного спектакля «Тоска» в Центральном парке. Потом Ричард устроил ужин-пикник — шампанское, икра, кофе с дивными пирожными, и это ей понравилось. Он просто наслаждался, наблюдая Кейт за едой. До нее у него было несколько женщин, в основном модели, испытывающие невероятное отвращение к любой еде. Кейт была так на них не похожа. А как легко шла беседа, к тому же они почти все время не разнимали рук. Во время пятого свидания — в пиццерии в Куинсе, которую Кейт выбрала по контрасту со всеми прежними фешенебельными заведениями, где они бывали, — Ричард сделал ей предложение. «Я согласна», — произнесла она, дожевав кусочек пиццы с сильно наперченными свиными и говяжьими колбасками, и тут же снова принялась за еду.

И Кейт ни разу его не разочаровала, только удивляла. Тем, как достойно вошла в новую жизнь, с каким невероятным усердием принялась за работу над диссертацией, тем, что сама, без помощи Ричарда, заработала себе имя, став неотъемлемой частью светской жизни Нью— Йорка, причем не потеряв по дороге ни частицы прежней себя, своей хуцпы[11], как сказала бы его мать.

Да, они были хорошей парой, он и Кейт. В последнее время, правда, она начала уклоняться от ужинов с его клиентами (уж очень эти ужины стали частыми), но если Ричард говорил «надо», жена являлась без возражений. И вела себя безупречно, знала, когда что сказать и прочее. Порой ей даже удавалось раскрутить клиента на пожертвование в фонд «Дорогу талантам» или в помощь нуждающимся художникам.

Ричард тронул клавишу, и долларовая купюра исчезла с экрана монитора быстрее, чем прибыль от высокодоходных, но ненадежных облигаций на рынке, где наблюдается тенденция к снижению курса. Он снова просмотрел страницу с цифрами, наверное, сегодня уже в сотый раз. И снова ничего не понял.

Ричард отъехал от стола в своем обитом бархатом офисном кресле и откинул голову на спинку. Затем помассировал шею, но напряжение не спадало. Взял пультик квадрофонического музыкального центра, нажал кнопку. Кабинет заполнил голос Билли Холидей.

«Доброе утро, сердечная боль, присаживайся… »

Нет, сейчас ему было нужно что-то другое. Он снова нажал кнопку. На этот раз Бонни Рейтт выдала ему «Обильную пищу для пересудов». Лучше. И все же эти цифры на экране монитора не давали Ричарду покоя. Может, позвонить Арлину? Обычно старик кончал работу позднее его. Ричард посмотрел на часы. Уже восьмой час.

Ужин. Черт побери. Совсем забыл. Даже если выйду сейчас, все равно опоздаю.

Он быстро позвонил в бар «Бауэри», оставил сообщение, что встретится с Кейт позднее, на перфомансе. Положив трубку, сообразил, что не знает, куда ехать. Затем повернулся к компьютеру и нажал клавишу «печать».

Все-таки, наверное, следует посетить Билла Пруитта. Эта мысль понравилась Ричарду еще меньше, чем перспектива сидеть в пропитанном сыростью манхэттенском театрике, наблюдая перфоманс художника-психопата, который колотит пенисом по столу. Такое просто невозможно вытерпеть. И все же для Кейт он это сделает.

Пруитт… Как, черт возьми, этот тип пролез в Музей современного искусства? И еще имеет наглость снисходительно отзываться о художественной коллекции Ричарда, которая для тех, кто хотя бы что-то в этом понимает, является самой лучшей коллекцией современной живописи в Нью-Йорке, а может быть, и в стране. Сегодня на заседании музейного совета Ричард изо всех сил сдерживался, чтобы не вскочить со стула, схватить эту сволочь за двойной подбородок и вышибить из него дух.

При мысли о Пруитте мускулы на шее Ричарда спазматически сократились. Он выхватил из принтера страницу с цифрами так быстро, что последние несколько колонок смазались.

Надевая новый черный кожаный пиджак, Уилли кивал в такт песенке, которую исполняла известная рэп-группа «Де ла соул». Позвольте представить: Уильям Лютер Кинг Хандли-младший, это официально, а так — просто Уилли или Малыш Уилл, но это для немногих школьных приятелей, с которыми он еще водил дружбу. Прозвище приклеилось к нему в восьмом классе, когда Уилли вымахал почти под метр семьдесят и с тех пор не прибавил ни миллиметра. Свои же холсты в стиле микстмедиа[12] он сейчас подписывает сокращенно — «УЛК».

Уилли вдруг засомневался, не слишком ли это шикарно — надевать дорогой новый пиджак на какой-то художественный перфоманс в Ист-Виллидже.

А-а, к чертям собачьим! Я могу надеть все, что пожелаю.

К тому же это будет дополнено обычными черными джинсами, обтрепанные манжеты которых слегка касались массивных черных ботинок «Док Мартенс». Белую рубашку от Йохи Ямамото, еще один дорогой предмет гардероба Уилли, придется надеть обязательно. Она подчеркивает его янтарную кожу, унаследованную от матери, и зеленые глаза, генетический подарок далекого и давно забытого предка Джона Хандли, обедневшего плантатора из Уинстон-Сейлема. К тому же рубашку подарила Кейт, и ей было приятно, когда он ее надевал. Кейт, которая была ему ближе родной матери. Всегда переживала, как он одевается, правильно ли ест, достаточно ли спит. Кейт, которая написала об Уилли в книге «Портреты художников», пригласила участвовать в одной из своих телепередач на канале PBS, привела к нему в студию первых коллекционеров и музейных хранителей. А ее муж Ричард купил его первую картину, присвоив этим картине и самому Уилли столь необходимый знак качества. Кейт и Ричард, его наставники и воспитатели. Знатоки искусства. Коллекционеры. Для Уилли они значили гораздо больше, чем родители.

Что же касается настоящих родителей, то тут такое дело. Полные губы и превосходные белые зубы — это, очевидно, у Уилли от отца, которого он видел только на фотографии, красивого улыбающегося афроамериканца в форме солдата армии США. Снимок был сделан где-то в Азии, а может быть, в Африке. В любом случае отец так никогда и не появился.

Для его матери, Айрис, факт, что ее брак с отцом Уилли не был оформлен официально, не имел никакого значения. Эта фотография в золоченой рамке фирмы «Вулворт» всегда стояла на почетном месте рядом с кроватью Айрис в их тесной квартирке в южном Бронксе, где жили Уилли, его брат, маленькая сестричка и бабушка. Они жили так всегда, сколько Уилли себя помнил. Но вот полгода назад он перевез трех женщин в Куинс, где проживает средний класс, в новую квартиру в малоэтажном доме с видом на сад, и в новой спальне Айрис фотография в рамке заняла свое прежнее место.

Успех Уилли стал для Айрис подлинным сюрпризом. И не потому, что она не верила в способности сына. Айрис просто не знала, что такое вообще возможно. Ей было известно, что сын продает картины, хорошо зарабатывает, но сколько именно — он от нее скрывал (в настоящее время его доходы достигли шестизначной отметки), исключительно потому, что Айрис могла счесть, будто это не похристиански. Почему так, Уилли объяснить бы не смог — для этого следовало вырасти в его семье.

Надо бы что-то сказать и его брате Генри. Пропащем, как называла его Айрис. Почему пропащем? А потому что наркотики. Раз в несколько недель он приходил к Уилли просить денег. Тот никогда не отказывал, но этим их контакты и ограничивались.

Сейчас думать о брате Уилли не хотелось. Неожиданно он вспомнил другое. Как однажды заявил матери, что хочет стать художником.

— Кем? — спросила Айрис.

— Художником.

— И что это значит?

Уилли не мог объяснить. Он и сам толком не знал, только чувствовал, причем очень остро. Ему невероятно хотелось рисовать, воплощать на листе бумаги образы, зарождающиеся в голове. Возможно, это был способ как-то спрятаться от жизни, окружавшей его в Бронксе.

Затем ему вспомнился недавний разговор с Эленой.

— Меня всюду называют черным художником, а мне от этого тошно. Понимаешь, тошно. Я просто художник. И все.

— Послушай, Уилли, — возразила она, — нехорошо отказываться от цвета кожи, да и невозможно. Вот взять, например, меня. Я, во-первых, латиноамериканка, вовторых, женщина и, наконец, художница перфоманса. И от первых двух качеств никуда не денешься.

— Ты шутишь? Разве я отказываюсь от цвета своей кожи? Достаточно посмотреть мои работы. Но меня относят к определенной категории так называемых художников с черной кожей. Чертова классификация! Как будто мое искусство в чем-то ниже, словно для оценки творчества цветных художников применяют какие-то другие критерии и я не имею права конкурировать с белыми художниками в их белом мире. Ты это понимаешь?

Уилли тогда погорячился, не надо было выступать так резко. В конце концов, Элена была его лучшим другом, ближе, чем сестра.

Ну ничего, — подумал Уилли, — мы сейчас увидимся, и я признаюсь, что в нашем тогдашнем споре был не совсем прав.

Он выключил телевизор и застыл в тишине, охваченный внезапным беспокойством. Как будто его ожидало что-то очень неприятное. Какая чушь! Впереди его ждал ужин с тремя близкими людьми — Кейт, Ричардом и Эленой. Для неприятностей тут просто не было места.

Но на улице, когда Уилли направлялся к Ист-Виллиджу, в его голове вдруг вспыхнул и в течение нескольких мгновений прокрутился фильм. Всего четыре кадра.

Первый — чья-то рука бьет наотмашь. Потом крупным планом — искаженный криком рот. А дальше все становится красным от крови. И наплыв — чернота.

Уилли ухватился за столб уличного фонаря, прижавшись лбом к холодному металлу. Мать говорила, что в детстве у него возникали какие-то странные то ли приступы, то ли озарения. В общем, он видел то, что потом случалось. Но это было очень давно, и Уилли ничего не помнил.

Нет. Это все работа. Я слишком Много времени провожу в мастерской. Нужно чаще бывать на воздухе.

3

Кросби-стрит была забита машинами. Ревели клаксоны, таксисты ругались почем зря, сердито поглядывая на рабочих, которые невозмутимо забрасывали в заднюю часть кузова фургона высыпавшиеся рулоны материи. Фургон стоял, почти перегородив улицу, похожий на потерпевший крушение поезд.

Но стоило Уилли пересечь Бродвей, как обстановка изменилась. Пошли одни бутики и галереи современного искусства, не уступающие друг другу ни сантиметра своей территории, а между ними фланировали невообразимо стильные мужчины, в основном приятной наружности, в элегантных черных костюмах, воспринимающие себя очень и очень серьезно.

Один из них окликнул Уилли. Моложавый, со светлыми, почти белыми волосами, разделенными на узкие полоски, которые у корней были черными, что неплохо сочеталось с двухдневной щетиной на его худых щеках. Это был Оливер Пратт-Смит, тоже художник, которого Уилли терпеть не мог. На то у него были серьезные основания. Пару лет назад у них была совместная выставка в одной лондонской галерее. Ушлый и смекалистый Пратт-Смит прибыл на два дня раньше и покрыл пол галереи конским волосом. Сам же поместился в центре зала за большой и шумно работающей швейной машинкой, где намеревался провести весь день, пропуская через машинку конский волос. Что при этом получалось, Уилли так и не понял. Однако ясно было одно: к его работам посетители могли подойти только утопая в конском волосе по щиколотку или даже выше, потому что толщина слоя достигала тридцати сантиметров. К тому же фактура картин Уилли была такой, что волосы к ним сильно налипали. Он потом несколько месяцев отдирал эту гадость пинцетом.

Уилли кивнул без энтузиазма, разглядывая специально наведенные пятна краски на совершенно новеньких черных джинсах Пратт-Смита. Странно, ведь этот парень живописью не занимался.

— Только что из Дюссельдорфа, — затараторил Пратт-Смит, хотя Уилли ни о чем его не спрашивал. — Устраивал там шоу. — Он вперил в Уилли свои пустые серые глаза уставшего от жизни тусовщика. — Разве ты не получил приглашения? Я уверен, что посылал. Ну ничего, на ноябрь у меня назначено несколько шоу в Нью-Йорке. Надеюсь, ты побываешь на них. Понимаешь, ноябрь — это ведь самый лучший месяц. А еще одну инсталляцию я пытаюсь пристроить в Венеции. Понимаешь, на бьеннале.

— Опять с конским волосом? — осведомился Уилли. — Я тут на днях видел пару инсталляций, довольно смелых, и вспомнил тебя.

— Нет, — без тени улыбки ответил Пратт-Смит, — теперь я занимаюсь пылью. Собирал несколько месяцев. Смешиваю ее со своей слюной, а затем создаю биоморфные узоры. — Поскучнев, он нехотя ковырнул грязным ногтем другой ноготь. — А ты?

— Я тоже приеду в Венецию, — сказал Уилли. — На бьеннале. На этот раз собираюсь привезти крупный промышленный пылесос. Поставлю посередине зала и включу на весь день. То, что он за это время соберет, и будет моим произведением искусства. Послушай, возможно, это будет твоя пыль. Надо же, как интересно.

Пратт-Смит встревожился, но всего на мгновение, а затем изобразил узенькую улыбочку, которая скривила его губы.

— О, я усек, приятель. Ты меня уделал. Здорово уделал, приятель.

— Ага. — Уилли тоже улыбнулся. — Приятель.

— Ты же, насколько я помню, хм… выставляешь… что? Картины? — Пратт-Смит произнес это так, словно это была не только низшая из всех форм изобразительного искусства, но и вообще самое плохое, что может создать человек.

— Да. Этим летом я выставлю картины — примерно тридцать штук — на персональной выставке в Музее современного искусства.

Уилли замолчал и пошел прочь, оставив идиота дожидаться кого-нибудь еще — в принципе любого, — кому можно похвастаться своими творческими успехами.

Закинув на плечо кожаный пиджак, он перебежал Хьюстон-стрит и свернул на Шестую улицу, где находилось много индийских ресторанов, распространяющих в теплом вечернем воздухе ароматы острой приправы карри и тмина. Он пробежал трусцой еще полквартала и приблизился к трехэтажному жилому дому, довольно скромному, в котором Элена снимала квартиру.

На двери подъезда виднелось прилепленное скотчем объявление. На куске картона было небрежно накарябано: «Домофон сломан».

— Прекрасно, — пробормотал Уилли, покачав головой.

Сколько раз он советовал Элене съехать отсюда. Похоже, возрождение Ист-Виллиджа закончилось. Уилли дернул видавшую виды деревянную дверь, и она отворилась с негромким стоном. На площадке первого этажа пахло затхлостью и еще чем-то поганым. Впрочем, как обычно. Видимо, управляющий не следит за исправностью мусоропровода. Под потолком подвешена тусклая желтая лампочка. На втором этаже запах начал крепчать, а на третьем стал совершенно нестерпимым.

Уилли позвонил в дверь квартиры Элены. Подождал пару секунд, затем позвонил снова и крикнул:

— Элена? Ты дома?

Кейт приладила на рулевом колесе противоугонное устройство. Ричард бы взбесился, узнав, что она оставляет «мерседес» прямо на улице, и не где-нибудь, а в Ист-Виллидже. Но для Кейт машина всегда была всего лишь машиной, да и вообще она собиралась только выйти на несколько минут, забрать ребят, заехать за Ричардом в бар «Бауэри» и потом поставить «мерседес» на охраняемую автостоянку.

Кейт поднималась по лестнице, как всегда, спокойно, уверенно, вспоминая посещение ресторана «Четыре времени года» с подругой Лиз и предвкушая вечер, который ждал ее впереди.

И вдруг этот запах… ужасно знакомый. Перед мысленным взором Кейт внезапно вспыхнули строчки полицейской хроники десятилетней давности. Она и думать об этом забыла.

… Под картонными коробками оказалось тело бездомного… Молодой детектив Кейт Макиннон обнаружила самоубийцу, который повесился на чердачной балке и провисел почти целых две недели после того, как скрученная простыня остановила поступление к мозгу и сердцу воздуха и крови…

… Это произошло в квартире одного молодого человека, на первом этаже. Ни молодой человек, ни его квартира на первый взгляд никаких подозрений не вызывали. Однако когда полицейские с трудом отодрали несколько половых досок, под ними обнаружились два трупа в стадии разложения…

Кейт побежала, перепрыгивая через ступеньку, что было нелегко на каблуках. В лестничном колодце клубился странный туман, а этот чертов запах становился сильнее, убивая все остальные ощущения. Она уже не чувствовала ничего, не заметила, как поцарапала руку, споткнувшись на верхней ступеньке второго этажа, не увидела кровь на ладони. На площадке третьего этажа Кейт наткнулась на Уилли. Он сидел, привалившись к стене, уронив голову на грудь.

Опустившись на колени на грязный пол, Кейт приподняла его подбородок, прислушалась. Дышит. Она порылась в сумке, достала бесцветную губную помаду с ментолом, поднесла к носу Уилли. Его веки дрогнули.

— Господи… Уилли! Что с тобой? Что случилось?

Он поднял на нее испуганные зеленые глаза, в которых стояли слезы, затем посмотрел куда-то в сторону. Кейт проследила за его взглядом. Дверь в квартиру Элены была приоткрыта. Она взяла в ладони, его лицо, посмотрела в глаза и все поняла.

Сосчитав до десяти, Кейт собралась с духом, встала и шагнула к открытой двери. В нос ударила вонь.

Первое, что бросилось в глаза, — это подушка с Мэрилин Монро на полу, у дивана.

О Боже, Боже. Пожалуйста, прошу тебя. Пусть это будет что-нибудь другое. Только не это…

Кейт зажала пальцами нос, оперлась спиной о стену и только потом развернулась, чтобы увидеть вертикальные темные потеки на противоположной стене.

Кровь. И что это за странно согнутая нога, виднеющаяся в пространстве между раковиной и холодильником?

Наконец она увидела лицо Элены, вернее, то, что от него осталось, и тут же быстро отвернулась. Сердце бешено колотилось, запах смерти был настолько густым, что перекрывал доступ кислорода в легкие.

Нет. Нет. Нет.

Кейт зажмурилась, не желая принимать страшную реальность.

Нет, я не стану оборачиваться и смотреть… Этого не было. Этого не могло быть…

У нее не было сил отодвинуться от стены. Сделать хотя бы один шаг казалось невозможным.

Я опять опоздала. Опять.

Волна отчаяния и бессилия прокатилась по ней, взрывая по пути миниатюрные шутихи — везде, в пальцах рук и ног, в самих рукахи ногах, во всемтеле. Внутренние органы, казалось, сжимались и взрывались одновременно. На мгновение Кейт действительно поверила, что умирает.

Ну и пусть. Это для меня сейчас самое лучшее…

В голове вдруг всплыли обрывки молитв — «Аве Мария» и другие, на латинском, — фрагменты утренних воскресных служб. Кейт даже не подозревала, что помнит их.

Она вытерла слезы, открыла глаза. В квартире не на месте оказалась только одна декоративная подушка. Кругом был идеальный порядок. Ни единого следа, как будто здесь ничего не случилось. В гостиной ни капли крови, ни на полу, ни на стенах. В спальне — Кейт и не помнила, как туда попала, — лоскутное покрывало аккуратно сложено в ногах кровати. На стене одна из ранних работ Уилли, небольшой ассамблаж[13], для которого он взял несколько рукописных страниц нот Элены, разрезал, расположил особым образом, приклеил к металлическим и деревянным обрезкам, покрыл глазурью. Все получилось чертовски красиво. Кейт снова заплакала, сердце казалось размолотым в порошок. Тяжело сглотнув, отвела взгляд, отметив, что шпингалет на оконной раме спальни опущен и закреплен.

В дверях гостиной Кейт задержалась, мысленно произнеся молитву. Может, этот жестокий наказующий Бог, к которому она так привыкла с детства, сотворит сейчас наконец чудо и там, на кухне, окажется не Элена? Но нет. Он ее снова разочаровал. Тело раздуло трупными газами, но все равно лицо Элены было узнаваемым.

Боже мой. Сколько ударов нужно нанести, чтобы убить девушку?

Борясь с подступающей тошнотой, Кейт попыталась сосчитать следы ударов ножом, но не получилось. Разорванное платье Элены было пропитано кровью настолько, что выглядело одной огромной раной. Она проследила глазами по вертикальным потекам крови на стене сверху вниз — к полу, куда Элена, истекая кровью, соскользнула, чтобы умереть. Душа отлетела. Осталось только тело.

Только тело.

Кейт повторяла эти слова как некую мантру, надеясь забыть, что это была Элена, ее милая девочка. Только тело. Только тело. Только тело. И наконец уже у входной двери в последний раз произнесла вслух:

— Только тело…

Она выходила из квартиры, пятясь, стараясь ни к чему не прикасаться, почти не дыша.

Пока Кейт звонила в полицию, Уилли устроился на верхней ступеньке. Вспомнил видение, которое посетило его по дороге к Элене, — бьющая рука, искаженный криком рот. Неужели это была она? Он поежился, протер глаза рукавом кожаного пиджака, поморщился.

— Этот запах неистребим, от него никуда не денешься, — произнесла Кейт на удивление бесстрастно.

Когда это произошло, она не знала, но ее сознание мгновенно переключилось, и Кейт вновь ощутила себя полицейским детективом. Думала, все это осталось в прошлом, но оказалось, что нет. Видимо, в ней что-то изменилось, это было заметно по испуганному взгляду Уилли. Но Кейт уже приняла решение, вернее, оно было принято помимо ее воли. Больше никаких колебаний. Ни в коем случае, если она собирается найти убийцу. Но разве возможно, чтобы такое злодейство осталось безнаказанным? Нет, черт возьми. Нет.

— Ты уверен, что ни к чему не прикасался? — спросила Кейт.

— Я же сказал. Мне кажется, нет.

— Не нужно говорить кажется, Уилли. Ты должен знать точно.

— Ладно, я ни к нему не прикасался. Я там пробыл недолго. Просто не знаю! Это все так ужасно. Ужасно. Ужасно! — Он ударил кулаком по кирпичной стене. Но слез на щеках не было.

Кейт смягчилась. Обняла Уилли за плечи и… что, опять? Надо же, ее руки задрожали, а вместе с ними подбородок, еще минута, и она превратится в желе. Поспешно отстранившись, Кейт глубоко вздохнула. Черт возьми, нужно срочно что-то делать. Что угодно, иначе будет взрыв.

— Возможно, кто-то из соседей что-нибудь видел, — проговорила она. — Оставайся здесь.

У двери квартиры на первом этаже Кейт развернула внутрь бриллиантовое кольцо и позвонила. Никто не ответил. Из квартиры дальше по коридору послышались медленные, шаркающие шаги, затем в узкой щели между дверью и цепочкой возникло лицо старухи лет восьмидесяти, может, старше.

— Што? Што вам нушно? — проговорила она скрипучим голосом с сильным восточноевропейским акцентом.

Вдалеке послышался вой полицейских сирен.

— Тут наверху произошел… несчастный случай, — сказала Кейт. — Мне нужно у вас кое-что спросить.

— Вы полиция?

— Нет. Я… я знакомая.

Сирены теперь были уже совсем близко. Что делать? Попытаться вытянуть что-нибудь из этой старухи или выйти на улицу, потому что нужно защитить Уилли? Старуха приняла за нее решение, захлопнув дверь. Теперь уже ее допросят полицейские.

4

Плошадку перед квартирой Элены заполнили копы. В квартире хозяйничала бригада технических экспертов. Они копошились в каждом углу, большинство на коленях. Кейт они напоминали гигантских тараканов. Она смотрела на них с лестничной площадки. Вот женщина в темно-коричневом брючном костюме надела латексные перчатки и сунула руки под пропитанную кровью блузку Элены. Тонкая хлопчатобумажная ткань волнообразно заколебалась, как будто из груди Элены собиралось вырваться какое-то инопланетное существо, как в фильме «Чужой».

Кейт попыталась ответить на вопросы полицейского спокойно, без плача и крика. Коп был очень молодой, ей даже показалось, что он годится ей в сыновья. В конце коридора, там, где с потолка на цепочке свисала лампочка, полицейский что-то говорил, наклонившись к человеку в галстуке-бабочке. Детектив, решила Кейт, и довольно высокого ранга, судя по тому, как держится. Она напрягла слух и уловила последнюю фразу полицейского:

— Старуха из один «бэ», вон там, сзади, говорит, что видела у квартиры девушки чернокожего. Но это было раньше, когда та еще была жива.

Человек в галстуке-бабочке поймал взгляд Кейт и быстро развернул полицейского. Затем начал что-то шептать и одновременно записывать в небольшой блокнот с символикой полицейского управления Нью-Йорка.

— А потом? — спросил молодой коп, разговаривающий с Кейт.

— Что вы сказали? — В этот момент квартиру Элены осветила вспышка фотокамеры. — Да, да, конечно.

Кейт подробно изложила факты. Точное время, когда прибыла на место происшествия, когда позвонила в полицию. Вторая вспышка ослепила ее, и она была этому рада, потому что в этот момент наблюдала, как судебный медэксперт залезла пальцами глубоко в рот Элене. В этот момент как раз фотограф сделал снимок.

Детектив прошел мимо, и Кейт онемела, а затем двое полицейских засунули тело Элены в темно-зеленый пакет

Уилли смотрел прямо перед собой, но никого не видел. Глаза затуманили слезы.

Зачем я занимаюсь этим дерьмом? Оно никому не нужно! Для кого я рисую?

Когда он произнес эти слова? Два… нет, три года назад. С ним тогда творилось что-то невообразимое. Он был готов сдаться, прекратить заниматься живописью, устроиться на какую-нибудь рутинную работу с девяти до пяти. Уилли помнил, что в тот день был близок к истерике. Элена взяла его за руку и мягко проговорила: «Уилли, ты рисуешь для себя. И это очень важно. Я имею в виду твое занятие, твою живопись. Когда-нибудь люди это оценят. Обязательно, Уилли. Так что продолжай рисовать. Да-да, ни в коем случае не бросай». И столько в ее тоне, в ее взгляде было искренности, что он моментально успокоился. А как она была в тот момент прекрасна! Потом, когда накатывала депрессия и снова возникало желание все бросить, Уилли прокручивал в сознании этот разговор, и становилось легче.

Вот и сейчас он снова мысленно беседовал с Эленой, отчаянно пытаясь продлить этот разговор хотя бы еще на несколько мгновений.

У дома толпились зеваки. Двое полицейских не подпускали их близко к подъезду. Кругом стояли полицейские машины — в два ряда, с работающими проблесковыми маячками. Много полицейских и экспертов в гражданской одежде, с фотоаппаратами и видеокамерами, сумками, чемоданами сновали туда-сюда мимо Уилли.

Элена убита. В это просто невозможно поверить. Нужно было настоять, чтобы она перебралась из этого дерьмового района. Уилли пытался уговорить ее много раз, но Элена всегда все делала по-своему.

Уилли опять принялся колотить стену кулаками, не чувствуя боли.

— Эй… Да, да, я к вам обращаюсь! Чего вы здесь околачиваетесь?

Эти слова произнес с верхней площадки человек с небольшим блокнотом с символикой Управления полиции Нью-Йорка в руке. На вид ему было лет тридцать пять, прическа «ежик», в одежде ничего примечательного, если не считать темно-бордовый галстук-бабочку.

Кейт быстро подошла к Уилли и положила руку на плечо.

— Он ждет меня. А в чем проблема?

Приблизившись, «галстук-бабочка» вперил в нее пристальный взгляд.

— А вы, позвольте спросить, кто такая?

— Меня зовут Катерин Макиннон-Ротштайн, — ответила Кейт. Затем подумала секунду и добавила: — Шеф полиции Тейпелл моя хорошая знакомая.

Было видно, что он зарегистрировал Кейт в своем компьютере под черепной коробкой и занялся беглым осмотром. Она чувствовала, как детектив ощупывает взглядом ее костюм, сумку от фешенебельной миланской фирмы «Прада», даже прическу. Все это время он издавал какие-то странные сосущие звуки, словно пытался достать языком что-то, приклеившееся к нёбу.

— А я Рэнди Мид, — произнес он, не подавая руки. — Старший детектив по расследованию убийств. Специальный отдел. А вы здесь оказались… по какому поводу? — Его глаза, и без того не очень большие, сузились, превратившись в горизонтальные щелки.

— Мы с девушкой были знакомы, — ответила Кейт.

— А обнаружил убитую, если я не ошибаюсь, этот юноша. Ему придется дать показания. Так положено.

— Насчет того, что положено, мне известно очень хорошо.

Галстук Мида чуть соскочил с его костистого адамова яблока.

— Неужели?

— Я десять лет проработала в полиции в Куинсе, — пояснила Кейт. — В районе Астория. Специализировалась на убийствах и пропажах детей.

— Асто-о-о-р-и-я-я-я, — насмешливо протянул Мид.

Уилли молча смотрел на нее. Выражение лица у него было такое, словно он одновременно восхищен и шокирован. Кейт попыталась вспомнить, говорила ли когданибудь ему, что работала в полиции, но не смогла.

— Очень впечатляет, — добавил Мид.

— Я рада. — Она раздавила каблуком окурок и посмотрела на Мида сверху вниз. Роста в нем было не больше метра семидесяти.

— Послушайте! — вмешался Уилли. — Вы должны сделать что-нибудь для…

— Помолчи, — прервала его Кейт. — Иди и жди меня в машине. Пожалуйста, Уилли.

Она повела Мида назад к подъезду.

— Вы, возможно, помните, что обнаруживший тело автоматически становится подозреваемым, — раздраженно прошипел он.

— Только, пожалуйста, не надо мне вешать на уши свою полицейскую лапшу. Ладно? Я же уже сообщила молодому человеку, что мы договорились встретиться здесь. А девушка… — Кейт на мгновение замолкла. Она чувствовала, как в ней поднимается дикая злость, и сделала глубокий вдох. После чего добавила уже спокойно: — А Элена, я уверена, вы это заметили, уже давно была мертва.

— Значит, наша уважаемая Тейпелл ваша хорошая знакомая? — Мид гаденько улыбнулся.

— Послушайте, — мягко проговорила Кейт, — я не собираюсь путаться у вас под ногами. Вы должны делать свою работу, это понятно. Но мне хочется вам помочь, объяснить несколько…

— А вот это действительно мило с вашей стороны… миссис Ротштайн. Я правильно назвал фамилию? Но мне кажется, я смогу справиться со своей работой сам.

Кейт пришлось сдерживать себя, чтобы не взять этого мистера старшего детектива по расследованию убийств за его дурацкий галстук-бабочку, приподнять и посмотреть, как начнет синеть его дерьмовое лицо. На секунду ее руки даже затрепетали от желания. Но Кейт удалось с собой совладать, хотя ее очень путала собственная злость и готовность взорваться.

Она вытащила мобильный телефон — слава Богу, хотя бы есть чем занять руки — и нажала кнопку автонабора офиса Ричарда, но в трубке заговорил автоответчик. Его мобильный телефон вообще не отвечал. Проклятие!

Мид в это время отошел посовещаться с двумя полицейскими, затем повернулся и бросил:

— Послушайте, миссис, хм… бывшая полицейская! Вам и вашему приятелю придется задержаться. Нам нужно вас допросить.

Уилли было душно в машине, даже с опущенными стеклами. Он не слышал, о чем говорили Кейт и Мид, но жестикулировали они не совсем дружелюбно. Детектив тыкал пальцем в сторону автомобиля, затем повернулся к двум полицейским и сказал им что-то. Уилли помахал Кейт, но она уже повернула обратно к зданию. За ней последовали несколько полицейских и людей в штатском. Чем они там занимались? Об этом Уилли мог только догадываться. Возможно, Кейт фотографировали и снимали у нее отпечатки пальцев.

Уилли повернул ключ зажигания и включил приемник. Хотелось как-то отвлечься. Беби Фейс с чувством исполнял балладу. Пел о том, как хорошо стать отцом. Этого было достаточно, чтобы Уилли вспомнил своего отца, которого никогда не видел. Каким он был? Умел ли рисовать? Уилли никогда не спрашивал об этом мать — она-то рисовать совсем не умела, — но кто-то же должен был передать ему эти способности. По щекам Уилли потекли слезы. Кого он оплакивал? Элену или отца, которого никогда не видел?

Беби Фейс скакнул на октаву выше и запел высоким фальцетом, но Уилли больше не вслушивался в слова.

Рядом затрещала полицейская рация. Уилли вздрогнул. Коп в патрульной машине сообщал детали:

— Женщина, латиноамериканка, ножевые раны…

Он старается отодвинуться от крупной женщины, по виду латиноамериканки. Бросает на нее недовольные взгляды, потому что она, стараясь все получше рассмотреть, суетится и бьет его по бедру своей огромной хозяйственной сумкой.

— Просто восхитительно, — произносит женщина, не отводя глаз от подъезда, где собралось множество полицейских, и кивает в сторону заполнивших улицу патрульных машин. И без того кинематографическая сцена дополнена звуковой дорожкой, которую обеспечивают сирены и прочие специальные звуковые сигналы. Прямо как в боевике.

— Погибла девушка: А вы этим восхищаетесь?

Темные глаза латиноамериканки щурятся от стыда.

— О, я не знала, что это девушка. — Она подозрительно смотрит на него. — А вам откуда известно? Живете в этом доме?

Женщина сверлит его глазами, но он не обращает внимания, потому что как раз в тот момент, когда она задает этот глупый вопрос, все его тело цепенеет. Из подъезда выходит Кейт. Он еле слышно охает, некоторое время напряженно наблюдает за ней и медленно отходит назад, позволяя толпе заслонить его. .

И как же ты будешь с этим разбираться?

Он пытается телепатировать этот вопрос Кейт, старается изо всех сил, так что начинает болеть голова.

Кейт затянулась, потом выпустила струю дыма, рассеянно глядя на толпу зевак. Ей бы вспомнить, что говорится в полицейском наставлении по поводу маньяков. Некоторые любят являться на место преступления, часто смешиваются с зеваками, подходят совсем близко, чтобы понаблюдать за суетой копов. Они получают от этого особое наслаждение.

Наконец Кейт вспомнила, как будто внутри включился какой-то тумблер. С ее глаз спала пелена, и она начала внимательно рассматривать зевак. Но поздно.

Его уже поглотила толпа. Он больше не может и не хочет ее видеть. Все в порядке. На этот раз чувство, овладевшее им, оказалось еще сильнее. Пора уходить. Он знает, что впереди его ждет много интересного.

— Уилли, ты спятил? — Кейт повернула ключ зажигания. — Разрядишь аккумулятор. И как же мы поедем? Уилли открыл рот, собираясь что-то ответить, но не произнес ни звука, только обиженно насупился.

— Ладно, извини.

Кейт очень хотелось его обнять, прижать к себе и проплакать всю оставшуюся жизнь. Но какие, к черту, слезы, когда перед домом Элены стоит десяток патрульных машин, а у подъезда собралось множество копов. Нет, плакать нельзя, иначе эту сволочь никогда не найдешь.

— Тебе придется дать показания, — сказала она, вытаскивая сигарету и одновременно нажимая кнопку автомобильной зажигалки.

— О чем ты говорила с этим типом в галстуке-бабочке? Он все показывал на меня.

— О том, что тебя сейчас будут допрашивать. — Зажигалка была похожа на горячий уголек. Кейт затянулась.

К их машине направились двое полицейских.

— Ничего страшного, — произнесла Кейт, потянувшись, чтобы открыть дверцу со стороны Уилли. — Просто расскажи им правду.

— Ты не пойдешь со мной?

— Нет. Мне надо заняться кое-чем. — Кейт глубоко вздохнула. — Понимаешь?

Уилли бросил на нее выразительный взгляд и обреченно пожал плечами, как будто говоря: «Бросаешь меня в беде? »

— Ладно тебе, — мягко промолвила Кейт, глядя ему в глаза. — С тобой ничего не случится. А я позвоню Ричарду, он приедет и заберет тебя из участка.

Уилли начал медленно выходить из машины. Кейт включила зажигание, завела двигатель, затем опустила стекло.

— Уилли, подожди. — Она подала ему пару влажных салфеток. — Вытри кровь с ботинок.

— Эй! — Мид постучал по ветровому стеклу. Его тонкие губы злобно подергивались. — Куда вы собрались?

— Мне нужно кое с кем увидеться, — ответила Кейт.

— В самом деле? — Злость Мида трансформировалась в натянутую улыбку. — Так вот, увидитесь с этим кое-кем позднее. А в данный момент пойдете со мной.

5

Неужели эта чертова картина — подделка? Не может быть.

Уильям Мейсон Пруитт вдохнул в себя дым сорокадолларовой сигары. Вот уж чего он не переносил, так это разного рода неприятные неожиданности, особенно если это имело отношение к какой-нибудь ценной картине из его коллекции. Пруитт отступил на несколько шагов, выдохнул облако дыма, критически оценивая залитый солнцем пейзаж работы Моне. Это была одна из поздних работ мастера, которую он написал в Гиверни. Пруитт купил ее у нью-йоркского музея Метрополитен шесть или семь лет назад. Он был тогда членом совета и, когда у музея возникли серьезные денежные проблемы, вовремя подсуетился и провернул сделку. Ну и что из того, что ее не утвердил совет? Подумаешь, большое дело. Его что, застукали, когда он подкладывал бомбу в хранилище самых ценных работ музея? Чепуха. После этого, не дожидаясь публичного скандала, он постарался потихоньку выйти из совета.

Кучка напыщенных ничтожеств.

Пруитт рассмеялся. Его челюсти забавно задвигались туда-сюда, как будто исполняли маленький хулахуп. Ему было смешно, потому что большинство людей считают его тоже напыщенным ничтожеством.

Если бы они только знали.

Он рассмеялся снова, на сей раз утробным смехом. Его обширное нутро солидно нависало над бежевыми брюками от Барбери. Что касается художественных вкусов, то он был эклектик. И особое пристрастие питал — кто-то может назвать это слабостью — именно к классическому искусству, хотя это сейчас не модно.

В руке у него было новое приобретение. Он крепко ухватил его за угол своими мясистыми пальцами, большим и указательным. Наконец решился и через пару минут справился с ленточкой. Удалить ее было непросто — пальцы-то неуклюжие. Еще минута ушла на прозрачную обертку. Пруитт рассматривал великолепный золотой оклад, окружающий головы Марии и Христа, и его пронзительные глазки под припухшими веками приняли томное выражение. Запрестольный образ. Он добыл это сокровище в Тоскане у приходского священника, который остро нуждался в деньгах. Правда, чтобы доставить эту вещицу сюда, пришлось исхитриться, потому что противное итальянское правительство запретило вывоз из страны антиквариата. Ну что ж, у них свои проблемы, а у Билли Пруитта свои.

Он устроился в мягком, обитом кожей вращающемся кресле, пустил облако сигарного дыма (сигара настоящая кубинская, сделанная вручную) и задумался, глядя, как оно уходит в потолок и там рассеивается вблизи изящной лепнины. Это было его самое любимое место в квартире. Приют отдохновения. Библиотека. Кругом темная кожа и красное дерево.

Что сказала эта девушка, ну та, которая считала себя очень крутой, о моей библиотеке и вообще об этой квартире на Парк-авеню? Кажется, что-то вроде: «У тебя тут как в павильоне киностудии». В общем, оценила мое жилище очень пренебрежительно. Вначале она мне понравилась своей грубостью, по это длилось недолго. Девица просто напрашивалась, чтобы я ее выпорол, а потом почему-то заартачилась. Как-то нехорошо тогда получилось.

Пруитт поднес небольшой запрестольный образ к изливающей янтарный свет настольной лампе (антикварной, медной), чтобы полюбоваться нежными красками и дивной живописной манерой. Как все тщательно выписано, какое внимание к деталям! Уж что-что, а это он оценить мог. Теперь уже никто не придерживается таких критериев при оценке произведений изобразительного искусства. Взять хотя бы Музей современного искусства и его хранителей или членов совета, среди которых Пруитта особенно раздражал мистер Ротштайн, этакий пижон в часах «Ролекс» за десять тысяч долларов. И такие люди не переведутся. Во всяком случае, в ближайшем будущем. В этом Пруитт был уверен.

Он закончил осмотр, упаковал запрестольный образ XIV века в мягкий замшевый пакет и засунул поглубже в нижний ящик письменного стола, тоже антикварного (США, XVII век). Он еще не решил окончательно, что с этим делать — оставить или…

Ладно, там посмотрим.

Пруитт поднялся из-за стола, не без труда, надо сказать. А как же, ведь два-три мартини ежедневно — это не шутка, плюс паштет из гусиной печенки не реже раза в неделю, черные трюфели, это когда сезон, и, конечно, блины с икрой — тут чем чаще, тем лучше. Он полез рукой под рубашку (светло-розовую, в мелкую полосочку, сшитую на заказ), чтобы погладить живот.

Может быть, пора сесть на диету?

Пруитт прошел в ванную комнату. Снял трусы, высокие тонкие носки и взгромоздился на напольные весы, которые подтвердили: Да, от блинов придется отказаться. Хотя бы на время.

Он хмуро оглядел себя в зеркале в мраморной раме, затем наклонился, чтобы получше рассмотреть голубовато-красные прожилки, испещрявшие его нос картошкой. ..

Может быть, сделать лазерную терапию? Очевидно. Пруитт обильно окропил себя дорогой туалетной водой. Ванну принимать было некогда, он слишком долго провозился с этим запрестольным образом, потом еще сокрушался по поводу увеличения веса.

Ничего, приму ванну, когда вернусь домой. А сейчас пора. Сегодня меня ждет в «Темнице» особенная ночь. Будут только избранные, вход по приглашениям.

Пруитт едва мог дождаться.

Выбирая свежую рубашку (бледно-голубую, с инициалами УМП, вышитыми на грудном кармане), он вспомнил о приятной новости. Эми Шварц наконецто подала уведомление об отставке. Как раз вовремя. Она и так долго тянула, хотя Пруитт, как только стал президентом совета, старался портить ей жизнь ежедневно и ежечасно. Теперь он может выбрать директора по своему усмотрению. И им будет определенно не выскочка-латиноамериканец Перес и не Скайлер Миллс. Этот последний пусть останется хранителем музея еще лет десять — двадцать. А может, и все тысячу. На это Пруитту в высшей степени наплевать.

Конечно, ему было известно, что кое-кто удивляется, что он делает в таком заведении, как Музей современного искусства. Но на самом деле это было не так уж и плохо. Пруитт здесь чувствовал себя уверенно, обладал определенной властью. Конечно, настоящим искусством в этом заведении, как говорится, и не пахло. Но ничего, пока он побудет здесь, хотя его приятель, сенатор Джесси Хелмс, кажется, говорил что-то обнадеживающее об их сотрудничестве.

Пруитт сделал последнюю петлю в виндзорском узле[14] галстука с символикой Йельского университета. Посмотрел в зеркало, вмонтированное в дверцу антикварного орехового гардероба, и удовлетворенно улыбнулся. На него глядел президент совета одного из самых модных музеев в городе, казначей популярного благотворительного фонда «Дорогу талантам», а теперь еще и владелец раритета, какой очень редко можно встретить в частных коллекциях. Такие вещи хранятся в самых крупных музеях мира.

Пруитт подтянул галстук, чтобы узел встал на место, под двойным подбородков.

Да, как говорится, жизнь удалась.

Комната для допроса свидетелей была серой, вдобавок без окон, так что ход времени здесь не ощущался. Кейт посмотрела на часы. Почти десять вечера. Неужели? Ей казалось, что уже прошло несколько дней, даже недель. Для нее сейчас вообще время словно переломилось, потому что с сегодняшнего дня ее жизнь будет делиться на период до гибели Элены и после.

Она сделала все, что от нее потребовали: последовала с копами в Шестой участок и повторила свои показания, подписала бланки. Кейт посмотрела в зеркало и вздрогнула.

Это действительно происходит со мной? Неужели я сейчас здесь, в полицейском участке, даю показания как свидетельница преступления?

Она знала, что копы в комнате с той стороны зеркала наблюдают за ней, ведь ей пришлось десять лет заниматься тем же самым. Это было ее обязанностью — сидеть по ту сторону зеркала и наблюдать. Примечать каждый жест допрашиваемого, оценивать вероятность его вины или невиновности.

Кейт забросила волосы за уши, и этот жест сразу же показался ей притворным. Она чувствовала себя выбитой из колеи и одновременно ощущала какой-то комфорт, потому что о том, как проходит жизнь в полицейском участке, ей было известно все. Распределение ролей, мелочная бравада властью, дух товарищества, объединяющий этих «хороших парней», противостоящих «плохим». И сейчас вся эта рутина, включая унылые серые стены и чертовы лампы дневного света, каким-то странным образом ее… успокаивала. Кейт казалось, что она снова в своем родном участке в Астории.

Еще один взгляд в зеркало, и неожиданно начало проявляться ее прежнее, истинное лицо. Подобно тому как с помощью искусства реставратора под одним портретом проступает другой, имеющий большую художественную ценность, написанный в давние времена.

Я, оказывается, прежняя, только в последнее десятилетие чуть замаскировалась шикарной глазурью. Вот и все. Никого не обманешь. Достаточно сбросить это наслоение, и возникнет крутая девушка-коп из Куинса.

Возможно, за ней никто и не наблюдал, потому что подозревать ее было бы уж совсем глупо. Но Кейт знала, что это такая традиция. Нужно помариновать свидетеля, заставить ждать, потом начать задавать эти дурацкие вопросы. Так делают всегда. Снова и снова задают одни и те же вопросы и следят, не сломается ли свидетель, не запутается ли в показаниях. Но с нее уже достаточно. И куда же, черт возьми, подевался Ричард?

Дверь отворилась, и вошел Мид со своим блокнотом с полицейской символикой.

— Когда, значит, вы в последний раз разговаривали с девушкой?..

— Послушайте, — проговорила Кейт, — я уже все рассказала другому детективу, причем несколько раз. Я устала. — Она задержала взгляд на Миде. — А где Уилли?

— У мистера Хандли еще уточняют кое-какие факты. Вы ведь хотите, чтобы мы все сделали как следует. Верно?

— Конечно, хочу, — ответила Кейт. — Но сейчас мне пора домой, и Уилли тоже.

— Еще несколько вопросов. — Мид шумно втянул в себя воздух сквозь зубы. — Вы сказали, что прибыли в квартиру жертвы примерно в…

— Эта информация есть в моих показаниях.

Мид перелистнул страницы.

— А Хандли прибыл до вас?

— Послушайте, детектив, давайте внесем ясность. На все эти вопросы я уже ответила, они запротоколированы, вам остается только прочитать их. Так. что не будем зря расходовать время.

— Но мне бы хотелось все это услышать от вас.

— А мне бы хотелось уйти домой. — Кейт раскрыла мобильный телефон, набрала номер. — Это Кейт Ротштайн. Извините, что звоню так поздно, но… Вы уже слышали?.. — Она замолчала. — Да, я здесь, в Шестом участке, отвечаю на вопросы. Но… Что? Да. Он здесь. — Она протянула трубку Миду. — С вами хочет поговорить шеф полиции Тейпелл.

— Да, шеф. — Глаза Мида бегали туда-сюда, по потолку, полу, всюду, только бы не встречаться взглядом с Кейт. — Да, да. — Он прижал трубку к уху. — Хорошо. Понятно. — Наконец Мид вздохнул и нажал кнопку отсоединения. — Тейпелл просила, чтобы вы сейчас приехали к ней.

— А Уилли?

— Он может идти домой.

— Я хочу, чтобы его отвезли полицейские.

Не глядя на нее, Мид кивнул.

Кейт действовала почти автоматически: вела автомобиль по Уэст-Сайдскому шоссе, останавливалась на светофорах, подъехала к особняку Тейпелл, достала бумажник, извлекала водительское удостоверение штата Нью-Йорк и показала полицейскому охраннику.

Потом некоторое время посидела за рулем, откинув голову на подголовник, закрыв глаза, не в силах сдержать слезы, которые медленно струились по щекам. В сознании мелькали кадры хроники, ловко смонтированные, как в хорошем видеоклипе. Крупным планом настороженное лицо двенадцатилетней девочки, которая сразу же покорила сердце Кейт; фрагменты разговоров за столом во время ужина, которых было множество; вот они ссорятся прямо посередине магазина готового платья относительно практичности тонкого хлопчатобумажного плаща — обычная размолвка, какие возникают у матери с дочкой; Элена в Джулльярдской[15] музыкальной школе, а затем отрывок из ее перфоманса в музее неделю назад.

Кейт душили слезы. Казалось, в сердце воткнули горячий шампур. Но ей опять удалось с этим справиться. Она промокнула покрасневшие глаза салфеткой, подкрасила губы, закинула ногу на ногу.

Через несколько минут она была в библиотеке шефа полиции. Ждала, оглядывая книжные полки, с пола до потолка забитые обзорами судебной практики и материалами судебных дел. Там стояли также все существующие в мире книги по криминалистике. Сотни томов.

По мнению Кейт, здешняя обстановка прекрасно подходила Тейпелл, прозвище которой было Несгибаемая. А как же иначе? Неужели шеф полиции должен быть чувствительным и мягкосердечным? Когда Кейт прибыла служить в Асторию, Тейпелл была там начальником. И все знали, что она в дружбе с делом и в ссоре с бездельем[16]. Но они моментально нашли общий язык. Очевидно, каждая чувствовала, что у другой еще все впереди и Астория — это только трамплин. Довольно скоро под начало Тейпелл перешло все полицейское управление Куинса, а через несколько лет и всего Манхэттена. К тому времени Кейт уже ушла из полиции и стала известной в нью-йоркских элитных кругах, куда входил также и мэр. Когда разразился знаменитый скандал о взятках в полиции, в котором оказался замешан шеф и его окружение, Кейт ненавязчиво порекомендовала мэру назначить Несгибаемую Тейпелл. Разумеется, Тейпелл об этом ничего не знала.

Дверь внутреннего кабинета шефа полиции отворилась, на пороге возникли двое крепких мужчин, а следом за ними Тейпелл.

Кейт смотрела на статную женщину, словно видела впервые. Костюм из ткани «в елочку», крепкие, хотя и не совсем правильной формы, ноги в чулках «суперпаутинка», острые скулы, выступающий подбородок, высокий лоб, туго зачесанные назад волосы, прореженные сединой. Темно-коричневое лицо практически без морщин, а ведь ей уже пятьдесят один год. Никакого макияжа, только темно-красная помада, подчеркивающая превосходную форму губ. Такова Клэр Тейпелл, первый шеф полиции Нью-Йорка — женщина, и к тому же афроамериканка. Красавицей ее назвать было трудно, но и дурнушкой тоже. Она привлекала внимание.

Тейпелл взяла ладонь Кейт в свои.

— Извините, что заставила ждать. — Она кивнула телохранителям, и те немедленно удалились. — Пришлось проводить экстренное совещание. Убийство в центре. Человека застрелили в телефонной будке на Мэдисон-авеню из проезжающей машины. — Она помолчала, все еще не отпуская руку Кейт, глядя ей прямо в глаза. — Я вам очень сочувствую, Кейт. По поводу… вашей Элены.

В ушах у Кейт зарезонировало: вашей Элены… вашей Элены… вашей Элены…

— И также приношу извинения за то, что полицейские так неделикатно обошлись с вами. Я еще поговорю с Рэнди Мидом.

Кейт пожала плечами:

— Не надо. Он просто выполнял свою работу. А я устала от всего этого.

Тейпелл кивнула:

— Я прослежу, чтобы он немедленно привлек к расследованию убийства лучших специалистов. Мид производит странное впечатление. Немного похож на клоуна, но это умный и опытный работник, в тридцать шесть лет стал руководителем специального отдела по расследованию убийств. Это кое о чем говорит. Так что он все сделает как надо.

— Я хочу принимать участие в расследовании, — промолвила Кейт.

Тейпелл собиралась что-то сказать, но передумала. Прошлась по комнате, подошла к стене, провела рукой по деревянной панели, затем обернулась.

— Кейт, я не вижу, каким образом это возможно.

— Возможно все, Клэр. И вы знаете это лучше остальных. — Кейт не отрывала взгляда от шефа полиции. — Я ведь не посторонний человек. Была полицейским, служила под вашим руководством. Надеюсь, вы не забыли? И не так уж плохо справлялась с делом.

— Я ничего не забыла, — ответила Тейпелл. — Но это было давно. Теперь же вы — миссис Кейт Ротштайн, известный искусствовед, светская дама, занимаетесь филантропией и, насколько я понимаю, одна из достопримечательностей нашего города. Как я могу законно привлечь вас к расследованию этого дела?

Адреналина в крови у Кейт поубавилось. Она опустилась на мягкий кожаный диван, закрыла глаза. В сознании тут же вспыхнуло окровавленное лицо Элены.

— Там было что-то такое на месте преступления, — проговорила она. — Я знаю, это звучит странно, даже фантастически… но что-то мне знакомое.

— Что именно?

Кейт закрыла глаза, пытаясь увидеть это снова — скромную комнату, подушку на полу, тело Элены, но на этот раз это от нее ускользнуло.

— Не знаю. Этого я сейчас не вижу, но…

— Кейт, все объяснимо. Вы были эмоционально близки с погибшей и…

— Чепуха! У меня сейчас такое ощущение, будто я снова ищу пропавшего ребенка.

— Но тут совсем другое дело, — возразила Тейпелл.

— Да, но интуиция… вот именно, интуиция… она меня никогда не подводила, — промолвила Кейт. — И сейчас я чувствую что-то подобное.

Тейпелл села в другом конце комнаты, сцепив длинные пальцы.

— Послушайте, Кейт. Я очень хочу вам помочь, но если вы действительно настаиваете на участии в расследовании этого убийства, то должны предложить мне что-то более существенное, чем просто ссылка на интуицию. — Она покачала головой и встала. — Кейт, отправляйтесь домой к своему замечательному мужу и скажите ему, что шеф полиции обещала лично проследить за ходом расследования… И я это сделаю. — Она взяла руку Кейт в свои, заглянула в глаза. — Идите домой, Кейт.

Ричард Ротштайн поднес к губам бокал со скотчем, второй за вечер, лед в котором уже растаял. Посмотрел на светящийся циферблат часов: двенадцать двадцать. Он очень устал и был взволнован.

Неизвестно, получила ли Кейт его сообщение в ресторане, а если получила, то не рассердилась ли. Наверное, пыталась дозвониться по мобильному телефону, но он, как назло, забыл накануне зарядить аккумулятор и тот сдох несколько часов назад.

Ричард двинулся к окнам. Где-то внизу, в западной части Центрального парка, завыла сирена. Границы парка окаймляли деревья, сейчас освещенные уличными фонарями. Там, за парком виднелись изящные крыши отелей на Пятой авеню, отсветы рекламных огней рисовали на черном небе абстрактные картины.

Ричард залпом осушил бокал, щелкнул выключателем настольной лампы, выполненной в стиле модерн. Желтоватый луч упал на одну из его последних покупок, маску с Берега Слоновой Кости, которую он приобрел на аукционе, перебив цену у Музея африканского искусства. Она превосходно смотрелась рядом с «одноглазым Пикассо», автопортретом, который художник наспех сделал в 1901 году.

Неужели этот перфоманс в Ист-Виллидже затянулся за полночь? — подумал Ричард и в этот момент услышал, как открывается входная дверь.

— Кейт! — позвал он, выглянул в темный холл и увидел жену, тяжело опершуюся спиной о стену. — Дорогая… Что случилось?

— О, Ричард…

В первый раз за много часов у Кейт пропал голос. Она двинулась к мужу и рухнула на него, захлебываясь рыданиями. Ричард не мешал ей плакать. За годы совместной жизни он редко видел ее слезы. Да, Кейт плакала после первого выкидыша, и особенно после второго, когда стало ясно, что детей они иметь не смогут. Но даже тогда плач не был таким, как сейчас. Он погладил ее волосы и медленно повел в гостиную. Усадил на диван, прижал к груди и стал ждать.

Наконец ей удалось рассказать об Элене.

— О Боже! — Ричард отпрянул, будто его ударило током, а Кейт снова начала всхлипывать.

Только через десять минут она собралась с силами, чтобы рассказать ему о встрече с Тейпелл.

— Что? Принимать участие в расследовании? Ты в своем уме?

— Я знаю, Ричард, это звучит безумно, но… я должна это сделать.

Он направился к бару, смешал джин с вермутом для Кейт, а себе налил опять скотча. Затем сдавил пальцами переносицу.

— Кейт, мне казалось, что ты больше никогда не захочешь заниматься полицейской работой.

— Конечно, не хочу, но… — Кейт пыталась собраться с мыслями, но это было нелегко, когда на тебя глядят голубые глаза Ричарда, такие милые. Она потянулась за его рукой. — Ты должен меня поддержать в этом.

Он колебался, но всего несколько мгновений, затем его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев.

— Конечно, я тебя поддержу.

Они посидели молча в тускло освещенной гостиной, минуту или две. Кейт вспомнила, что никак не могла до него дозвониться.

— Где ты был?

— Когда?

— Сегодня вечером.

— В офисе, — ответил он после короткой паузы. — А потом встречался с клиентом. Мобильный телефон не работал, разрядился аккумулятор. Мне так жаль, дорогая. Если бы я знал…

— Ты был мне очень нужен там… чтобы разобраться с полицейскими.

— Они были с тобой грубы? — Голубые глаза Ричарда вспыхнули гневом.

— Нет. Не совсем. — Кейт закрыла глаза, и снова вспыхнуло лицо Элены, изуродованное разложением.

— Болит голова?

— Нет, не очень, — прошептала она и прислонилась к мужу.

Ричард отвел ее в спальню и нежно прижал плечи к постели.

— Ложись, дорогая.

— Я люблю тебя, Ричард.

— Я тебя тоже люблю. — Он сжал ее руку.

Перед тем как заснуть, Кейт вспомнила Мида в дурацком пестром галстуке-бабочке и его слова: «… обнаруживший тело автоматически становится подозреваемым». В данном случае это было не так.

Но кто же это сделал? И почему?

6

Уик-энд они провели в Хэмптоне. Невеселый уик-энд. Как Ричарду удалось убедить Кейт уехать на два дня в их домик в Ист-Хэмптоне, одному Богу известно. Они гуляли вдоль берега по ровной дорожке между дюнами и водой. Кейт уже устала от плача, внутри все болело. На второй день они отправились побродить по местному фермерскому рынку.

Двое суток. Черт возьми, целых двое суток. Кейт знала, какое значение для расследования убийства имеет время. Ричард уверял ее, что за уик-энд вряд ли будут предприняты какие-то серьезные следственные действия, но она беспокоилась, что и несерьезные тоже никто проводить не будет, что бы там Тейпелл ни говорила. Дело не было громким, так что его нужно обязательно подталкивать.

И вот, вернувшись наконец домой, она принялась за работу. Проводив Ричарда, заверив его, что не будет сильно напрягаться, Кейт начала наводить порядок в своем небольшом кабинете. Первым делом собрала бумаги с письменного стола, сложив их в аккуратные стопки. Кстати, стол у нее был самый что ни на есть подлинный бидермейер[17]. Материалы ее научной работы, распечатки лекций, которые она читала в нескольких учебных заведениях, ноты, журналы по искусству, альманахи, художественные открытки. Слава Богу, у Кейт был вместительный шкаф.

Некоторые бумаги она, просмотрев, безжалостно складывала в антикварную серебряную мусорную урну, один из многочисленных подарков Ричарда, когда Кейт только обставляла кабинет. В этой комнате предполагалась детская, но после второго выкидыша все эти милые шарики на стенах и пышные облака на потолке пришлось ликвидировать.

Итак, вот путеводитель по нью-йоркским фешенебельным ресторанам, отдельно список домашних телефонов метрдотелей. А вот список поставщиков продуктов на все случаи жизни, дальше каталог самых лучших цветочных магазинов Нью-Йорка, а также крупных городов Америки, каталоги южноамериканских оранжерей, пересылающих по почте орхидеи, статьи и газетные вырезки, касающиеся известных французских и местных виноградников.

Абсурд какой-то. В урну. Все в урну.

Покончив с уборкой, Кейт села и задумалась.

Что же показалось мне знакомым на месте убийства Элены?

Она закрыла глаза, пытаясь восстановить картину, но безуспешно. В углу уже несколько лет стояли две картонные коробки с книгами. Кейт подошла, порылась и достала «Образ нормальной психики» Херви Клекли, «Психическое расстройство и преступление» Шилы Ходжинз и книгу Роберта Д. Хэра «Лишенные разума: американские психопаты». Смахнув пыль с обложки книги Дэвида Эйбрахамсона «Преступление и человеческое сознание», полистала, нашла места, которые когда-то выделила желтым маркером, свои выцветшие пометки на полях. Разумеется, за это время уже проведены новые исследования, наверное, даже сделаны какие-то открытия. Ведь с тех пор, как Кейт сюда заглядывала, прошло десять лет.

Надо позвонить Лиз. Если кто-нибудь и знает, то только она.

Конечно, Лиз больше интересовало состояние Кейт, чем вопросы криминалистики. Пять минут ушло на разного рода вариации типа «как ты себя чувствуешь? ». Наконец Кейт не выдержала.

— Довольно, Лиз. Давай притворимся, что у меня все прекрасно. Договорились? — И добавила тихо: — Я начала работу, разумеется, пока неофициально.

— Ты считаешь это разумным?

— Наверное, нет. Но что мне делать?

— Пусть этим занимается полиция!

— Нет, дорогая, в такой ситуации оставаться в стороне я не могу. Понимаешь, беда пришла совсем неожиданно. Я…

— Ладно, — смирилась Лиз. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я составила список. Полагаю, тебе в ФБР легче получить информацию, чем мне.

— Какую информацию?

— Последние исследовательские разработки по сексуальным преступлениям, а также материалы по убийствам с особой жестокостью, имевшим место в Нью-Йорке и окрестностях за последние несколько лет. Мне нужна ясная картина.

— Кейт, ты представляешь, сколько таких материалов скопилось в ФБРза последние несколько лет? Достаточно, чтобы заполнить библиотеку конгресса.

— Вот почему я тебе и звоню. Понимаешь, убийство Элены имеет ряд специфических особенностей. За уикэнд я их все систематизировала. — Пять минут Кейт разъясняла Лиз, чего конкретно она хочет. — В общем, пошарь по компьютерным дебрям, в том числе и в файлах Национального центра информации о преступности.

— Ты сказала, что никаких признаков взлома нет. Очевидно, была просто встреча, закончившаяся насилием?

— Даже если это так, Лиз, то все равно совершено убийство. Элена мертва. — Кейт тяжело вздохнула.

— Ладно. Я посмотрю, может быть, что-нибудь раздобуду.

Кейт поблагодарила подругу, положила трубку, потянулась за сумкой, где были сигареты, и вытащила пустую пачку. Этого еще не хватало. Она высыпала на стол содержимое сумки. Ключи, жвачка, губная помада, расческа, духи-спрей «Бал в Версале», салфетки, десяток сигарет (несколько сломанных) и… небольшая цветная фотография.

Сейчас Кейт рассмотрела ее внимательно. Выпускной вечер в школе, пять, нет, пожалуй, шесть лет назад. Она стоит рядом с Эленой. Та в мантии и шапочке. Знакомая фотография. У Кейт такая наверняка должна быть.

Она направилась к полке, пролистала дюжину альбомов в кожаных переплетах и наконец нашла. Точно такую же.

Попыталась вспомнить этот момент у школы Джорджа Вашингтона. Солнечный день. Фотоаппарат был у Элены. Снимал Ричард. Элена потом дала ей фотографию.

Все правильно. Значит, эта, которую я сейчас держу в руке… из альбома Элены?

Кейт наклонила гибкий стояк настольной лампы ближе к фотографии. При внимательном рассмотрении оказалось, что глаза Элены аккуратно закрашены тонким слоем краски. Они были словно слепыми, мертвыми, как на некоторых жутковатых сюрреалистических полотнах Дали.

Кейт уронила фотографию, будто от нее било током, и быстро взяла лупу. Да, глаза действительно закрашены краской.

Неплохая работа. Интересно, что можно извлечь из этого в лаборатории? Отпечатки пальцев, конечно, стерты… Какая лаборатория? Я что, приду и скажу: вот, мол, проверьте эту фотографию, она каким-то странным образом попала ко мне в сумку… глаза этой девушки закрашены краской; что касается самой девушки, то она зверски убита. Значит, кто-то взял фотографию из альбома Элены, тщательно закрасил глаза, а потом подкинул мне. И этот кто-то скорее всего убийца…

Кейт знала, что некоторые психопаты испытывают потребность в так называемом участии. Убийца находится среди зевак, когда полицейские обнаруживают тело, следит за телевизионными новостями, чтобы услышать комментарии относительно совершенного им преступления, имеет альбом с газетными вырезками. Этот из таких? Надо показать фотографию шефу полиции Тейпелл.

Кейт взяла телефон, и тут он неожиданно зазвонил.

— О, это ты, Блэр. — Кейт поморщилась. Разговаривать сейчас с приятельницей, с которой они совместно президентствовали в благотворительном фонде, никакого настроения не было.

— Кейт, дорогая. Я провела ужасный уик-энд. Почти не спала. Израсходовала весь запас валиума. Сейчас еле хожу. Это так ужасно. Ужасно, ужасно, ужасно… — Она перевела дух. — Как ты?

— Пытаюсь держаться, — ответила Кейт, хотя хотелось сказать совсем другое. Но зачем обижать бедную Блэр, она ведь ни в чем не виновата.

— Молодец, дорогая. Кейт остается такой, какой я ее знаю. И это самое главное. — Блэр выждала мгновение. — Ладно. Мне, конечно, не хочется тебя отвлекать по мелочам, но ты ведь знаешь, фонд «Дорогу талантам» практически держится на нас с тобой, поэтому нужно уточнить несколько деталей. Речь идет, разумеется, о благотворительной акции.

Кейт слушала и вяло поддакивала. Блэр сильно беспокоила проблема, как рассадить гостей, потом, конечно, цветы и сумочки к вечерним туалетам. В голове ничего не откладывалось, не говоря уже о том, что это все Кейт совершенно не волновало. Естественно, фонд должен продолжать работу, дети нуждаются в помощи, но сумочки для вечерних туалетов… Ради Бога. Кейт хотелось одного: чтобы Блэр наконец закрыла свой фонтан. Конечно, она ей благодарна, потому что именно Блэр ввела ее в высшее нью-йоркское общество, дала много полезных советов, с энтузиазмом согласилась сотрудничать в фонде. Но слушать о том, какие цветы будут стоять на столах? Сейчас?

Это уже слишком.

Кейт часто встречалась с Арлином Джеймсом, основателем фонда «Дорогу талантам», но этот человек не переставал ее удивлять. Он казался исполином даже сейчас, когда вышел к ней, опираясь на палку.

Рост метр девяносто, на голове копна совершенно седых волос, ясные голубые глаза. Он в великолепном английском шерстяном костюме и итальянских туфлях. То есть на первый взгляд это подлинный аристократ. Однако Кейт знала, что Джеймс — сын бедного фермера-арендатора, в детстве ему нравилось строить модели самолетов, а потом он вырос и создал самолетостроительную компанию и сделал на этом бизнесе миллионы. То есть настоящий американский самородок. Конечно, Арлин Джеймс — капиталист, но не совсем обычный, потому что имел совесть и никогда о ней не забывал. Создать фонд «Дорогу талантам» было его чуть ли не детской мечтой — дать способным детям из бедных семей возможность получить хорошее образование.

Кейт представили Арлину Джеймсу десять лет назад в дождливый субботний вечер на коктейле, всего через три месяца после того, как она стала миссис Ричард Ротштайн. В понедельник утром она была в его офисе, а уже в пятницу в южном Бронксе вошла к семиклассникам, чтобы провести первый опрос, кто кем хочет стать, когда вырастет. Несколько мальчиков мечтали стать баскетболистами, как Майкл Джордан, но большинство ребят, которым Кейт задала этот вопрос, смутились. Они об этом даже не думали. А вот Уилли сразу ответил — художником, и тут же принялся что-то рисовать, да так сильно надавил на карандаш, что тот сломался пополам. Элена же долго молчала. Кейт ждала, наблюдая за темноглазой двенадцатилетней девочкой. «Больше всего, — наконец сказала Элена, глядя прямо ей в глаза, — мне хотелось бы петь и играть на сцене».

Вечером Кейт уговорила Ричарда взять опеку над этим классом, чтобы дать всем ребятам возможность закончить школу, а кто захочет, и колледж. С тех пор жизнь Кейт стала полнее.

Арлин Джеймс, как всегда, обнял ее, и Кейт приникла к нему, представив, как было бы прекрасно, если бы ее отец был таким, как этот человек, а не мелочным и раздражительным, готовым по любому поводу устроить скандал.

— Как вы себя чувствуете? — мягко спросила она.

Арлин кивнул, мол, все в порядке, но Кейт знала, что это не совсем так. Он был преклонного возраста, и ему недавно имплантировали электронный сердечный стимулятор, так что основания для беспокойства были.

— Вы это видели? — Он стукнул кулаком по раскрытой «Нью-Йорк пост», причем так сильно, что стол покачнулся.

Кейт бросила взгляд на заголовок статьи:

БЕЗЖАЛОСТНО УБИТА БЫВШАЯ СТИПЕНДИАТКА ФОНДА

Джеймс закашлялся, лицо покраснело, на лбу рельефно обозначились вены.

— Не надо волноваться, Арлин. Пожалуйста.

— Как не волноваться? — Он схватил газету. — Вы только послушайте… «Погибшая девушка, Элена Солана, была стипендиаткой благотворительного фонда „Дорогу талантам“. По слухам, ее опекал сам Арлин Джеймс, амбициозный миллиардер-филантроп». — Арлин покачал головой. — Как вам это нравится? «Амбициозный»! Это про меня. К тому же я не миллиардер. Они с луны свалились, эти писаки?

— Какая разница, Арлин? Если обращать внимание на то, что пишут журналисты…

— Вот еще… «Полиция пока не обнаружила мотивов для совершения преступления, но все выглядит так, будто девушке просто не повезло. Похоже, в квартире Елены Соланы разыгрался сюжет фильма „В поисках доброго волшебника“[18]. Женщина случайно знакомится в кафе с мужчиной. Приводит домой, но он не оправдывает ее ожиданий».

— Что ? — не выдержала Кейт.

— Погодите, — усмехнулся Арлин. — Тут есть пассажи и похлеще. «Фамилию единственного подозреваемого в полиции назвать отказались. Нам удалось выяснить, что это тоже бывший стипендиат фонда. Подозреваемый выпущен на свободу. В полиции утверждают, что для его задержания у них нет достаточных улик. Анонимный источник в полицейском управлении предполагает, что тут не обошлось без вмешательства этого знаменитого „добренького“ фонда, который решил защитить одного из своих».

— Добренький фонд? Дайте мне посмотреть! — Кейт выхватила статью из рук Арлина и продолжила чтение с того места, где он остановился. — «А возможно, это наш новый мэр наложил запрет на передачу информации, поскольку ходят слухи, что теперь фонд частично финансируется из городского бюджета». — Кейт бросила газету на стол. — Господи!

Арлин Джеймс вздохнул.

— Я слышал, это не идет ни в какое сравнение с тем, что опубликовано в «Дейли ньюс».

«Шапка» во всю ширину полосы гласила: «ПОСЛЕДНИЙ ПЕРФОМАНС».

Не может быть. Наверное, с моими глазами что-то случилось.

Кейт смотрела на «Дейли ньюс», прикрепленную к верхнему краю витрины газетного киоска. Нет, все было написано так, как она видела. Покупать эту гадость не хотелось, но пришлось. Черт возьми, надо же знать, что об этом пишут.

Под «шапкой» шел заголовок, напечатанный чуть меньшим шрифтом: «В ИСТ-ВИЛЛИДЖЕ ЗАРЕЗАНА ДЕВУШКА. ПОДРОБНОСТИ НА СТР. 5». Кейт быстро нашла нужную страницу. Там красовались три крупноформатные фотографии, в ряд: Элена на школьном выпускном вечере, Арлин Джеймс на светском приеме и обложка книги Кейт. Подпись под последней фотографией была следующей: «Автор книги — Катерин Макиннон-Ротштайн, широко известная в мире искусства и филантропии», а ниже цитировался абзац с суперобложки книги «Портреты художников», упоминалась ее программа на телевидении, а также тот факт, что именно Кейт обнаружила тело Элены. Но настоящий сюрприз ее ждал впереди. Репортер постарался и раскопал сведения о полицейском прошлом Кейт. Была названа даже ее специализация — пропавшие дети.

Тут уж, как говорится, комментарии излишни.

Он проводит пальцем по металлической крышке стола, наблюдая, как в густой пыли образуется узкая дорожка.

Меня наверняка опекает ангел-хранитель. Иначе и быть не может.

Эта мысль ему нравится. Он поднимает голову, видит тонкие лучики света, просачивающиеся сквозь дыры в потолке, представляет обнаженного ангела с крыльями, который оседлал луч, как ковбой быка на родео, и улыбается. Затем раскладывает по столу три нью-йоркские газеты, раскрывает на материале, посвященном убийству Элены. Везде сплошная ерунда. Он просматривает одну газету за другой, ищет хотя бы намек на то, что кто-нибудь заметил его послание. После чего долго сидит разочарованный.

Дураки!

Наконец приняв решение, он берет специальный острый нож для художественной резьбы, аккуратно вырезает из газеты фотографию Кейт, поворачивает то так, то эдак. Тонким маркером пририсовывает за ее спиной ангельские крылья. Отодвигается, смотрит некоторое время, думает, после чего добавляет нимб. Берет кнопку, прикалывает вырезку к стене и стоит, восхищаясь своей работой. Ну чем не ангел-хранитель?

Берет книги, раскладывает на столе. Он долго наблюдал за этой девушкой. Ему нравилось, как она двигается, ее своеобразный голос. А потом постепенно начало приходить к нему это. Нет, конечно, плана никакого не было. Скорее, импровизация. Но импровизации ему всегда удавались. И не только с женщинами, с мужчинами тоже. Причем замечательно.

Но расшифровала ли Кейт мое послание?

Он вспоминает, как она выходила из подъезда дома Элены. Осунувшаяся, с пустыми глазами, смолящая одну сигарету за другой.

Ну что ж, пора переходить от импровизаций к планированию. Делать дело серьезно. Так на моем месте сейчас поступил бы каждый.

Он выкладывает на стол содержимое сумок, начинает готовить инструменты. В комнате прохладно и сыро. Он ежится, смотрит наверх, в похожее на пещеру пространство за стропилами, переводит взгляд на обшарпанные стены, на окно. Вид на реку его умиротворяет.

По влажному полу быстро семенит крыса. Один взмах, и острый нож попадает точно в цель. Грызун пищит, пригвожденный к полу, и затихает.

Да, реакция меня никогда не подводила.

Он смотрит, как трепыхаются маленькие лапки крысы, а хвост поднимает миниатюрную пыльную бурю. Ему никогда не надоедало наблюдать за процессом угасания жизни. Захватывающее зрелище.

Но хватит. Пора заняться делом. На сей раз ему хочется, чтобы послание было более смелым и она поняла, что это все… не просто так. Он кладет две книги, прислоняет к ним свой последний сувенир, небольшой запрестольный образ, потом заряжает фотоаппарат. С каждым щелчком вспышки он на мгновение слепнет, и в сознании поочередно появляются и исчезают картинки: нож, вонзающийся в женскую плоть, предсмертный стон мужчины, крики девушки. Затем нетерпеливо раскладывает перед собой получившиеся полароидные снимки и смотрит. Детали последних снимков еще не полностью проявились, а он уже начинает их кромсать и наклеивать в беспорядке, чтобы оригинал был практически неразличим. Для завершения работы он надевает латексные перчатки, еще не решив окончательно, пошлет ли ей. Но мысль об этом согревает и успокаивает.

Конечно, я это пошлю, потому что сейчас остановиться уже невозможно.

Он засовывает коллаж в конверт и сидит некоторое время, глядя на вырезку из газеты с пририсованными крыльями и нимбом до тех пор, пока лицо Кейт не начинает расплываться.

— Добрый вечер, — певуче проговорила Лусилл, устремляясь навстречу Кейт, избегая смотреть на развешанные по стенам коридора фотографии Мапплтропа[19] в рамках. — Я приготовила для вас и мистера Ротштайна курицу с лимонным соусом и холодный салат орзо[20]. Очень сомневаюсь, что вы сегодня уже поужинали.

Кейт поблагодарила экономку, заметила на столике большой пакет с символикой ФБР, от Лиз, взяла его и направилась в свой кабинет.

Когда Лусилл сунула голову в дверь, сказать, что уходит, небо за окном стало синевато-черным. Кейт уже просмотрела две монографии, присланные Лиз, «Мужчины-насильники» Николаса Грота и «Как повысить эффективность допроса жертв насилия» Роберта Р. Хейзелвуда и исписала половину блокнота.

За ужином сначала разговор у них не клеился. Наконец Кейт решилась.

— Ричард, я хочу, чтобы ты порассуждал вместе со мной по поводу причин гибели Элены, — сказала она, наколов вилкой кусочек курицы в лимонном соусе. — Не возражаешь?

— Конечно, — отозвался он, снова наполнив бокалы калифорнийским каберне.

— Итак, первая версия, самая банальная — убийца какой-то наркоман, случайно попавший в ее квартиру, — сразу же отпадает. Элену убил знакомый.

— Почему?

— Во-первых, отсутствуют следы взлома, во-вторых, все окна закрыты, а в-третьих, Элена варила для него кофе.

Ричард посмотрел на Кейт поверх края бокала.

— Это точно?

— Да. На кухонной стойке стояла открытая банка колумбийского кофе, рядом пакет с фильтрами, а на полу обнаружен разбитый стеклянный кофейник. — Кейт оживилась. — То есть Элена сварила кофе, но, похоже, они его не пили. Раковина чистая, грязных чашек нигде не видно.

— Он мог все вымыть?

— Наверное. Но у меня ощущение, что перед кофе они решили заняться сексом. — Кейт подняла бокал, но не выпила. — Не исключено, что у них все началось мирно, хотя почему-то это происходило не в спальне. Постель осталась неразобранной. Очевидно, потом что-то произошло. — Кейт вздохнула, побарабанила пальцами по хрустальному бокалу. — Мне нужно посмотреть отчет коронера, выяснить, была ли Элена изнасилована. Ты знаешь кого-нибудь в управлении коронера?

— Нет. — Ричард нахмурился. — И что тогда? Я имею в виду, ты получишь результаты вскрытия, и что дальше?

— Пока не знаю. Во всяком случае, появятся какието ниточки, за которые можно ухватиться.

— Меня беспокоит, — буркнул Ричард, — что ты собираешься вести расследование как настоящий полицейский. Разве с этим не покончено? К черту копов. Ты уже давно моя жена, и я тебя люблю.

— В таком случае тебе придется набраться терпения.

Ричард заставил себя улыбнуться. Кейт тоже улыбнулась, и в то же мгновение в ее сознании пронеслись несколько образов: осколки стекла у ног Элены, геометрический узор на постельном покрывале, запекшаяся кровь на полу кухни.

— Обними меня. Пожалуйста.

Ричард вскочил. Обнял ее одной рукой за плечи, другой за талию. Кейт блаженно замерла. Она хотела еще показать ему эту фотографию с выпускного вечера Элены, где убийца (конечно, он, а кто же еще?) закрасил ей глаза, но передумала. Пока не нужно.

Пальцы Ричарда легко пробегали по ее руке.

— Как ты считаешь, — прошептала Кейт, — если мы сейчас займемся любовью, это не слишком рано? Я имею в виду по времени.

Он притянул ее к себе.

— С тобой я готов заниматься любовью в любое время.

— Ты классный парень, Ротштайн. — Она прижалась к нему.

Они отправились в спальню, где Кейт поставила компакт-диск фирмы «Мотаун» с записью своей любимой певицы пятидесятых, годов Барбары Льюис. Зазвучала песня «Привет, незнакомец». Подпевая Барбаре, Кейт сняла через голову свитер.

Ричард постоял пару секунд, расстегнул пояс, затем молнию на брюках, которые спустились на оксфорды[21]

— Разве такраздеваются? Надо сначала туфли, потом носки, а уж после этого брюки. Неужели мама тебя не учила?

— Этому — нет. — Ричард засмеялся, расшнуровал оксфорды и сбросил.

Кейт выскользнула из слаксов и легла на спину, на белое облако подушек. Барбара Льюис мурлыкала о том, как давно это было.

— Я согласна с Барбарой, — прошептала Кейт в промежутке между поцелуями.

Язык Ричарда плавно и нежно двигался у нее во рту. Она закрыла глаза, и тут же вспыхнул голубой экран, замерцал и сделался пурпурным, затем красным. Ричард ласкал ее груди, а красное постепенно становилось темно-фиолетовым. Потом неожиданная вспышка, после чего все стало белым. Кейт зажмурилась, и возникла желанная чернота, которая, однако, вскоре стала светлеть. Вначале сделалась темно-коричневой, затем светло-коричневой и, наконец, бледно-розовой. Дыхание Кейт участилось.

Вся было прекрасно. Но стоило открыть глаза, как абстрактная бронзовая композиция в дальнем конце спальни вдруг начала пульсировать, соскользнула с постамента, превратившись в какую-то вязкую субстанцию, которая, неуклюже передвигаясь, направилась к стене, где сгустилась в нечто, туманно напоминающее гуманоида. Затем из ниоткуда материализовалась женщина в коричневом брючном костюме и принялась тыкать в это бесформенное существо своими пальцами в латексных перчатках.

Кейт вскрикнула и сильнее прижала к себе Ричарда.

Давай же, милый, помоги мне почувствовать себя живой!

7

Прежде чем вскрыть пухлый конверт, Уилли посмотрел на штемпель. Внутри лежали книга и письмо, которое она написала за несколько дней до гибели.

Уилли приколол письмо к стенке и долго смотрел затуманенными от слез глазами, пока слова не начали расплываться.

Краска на большой стеклянной палитре уже начала подсыхать. Уилли потыкал ее алюминиевым мастихином[22]. От всех невзгод его всегда спасало и будет спасать искусство — это единственное, что он знал наверняка. Все эти годы оно поддерживало его дух, поможет ему и сейчас. Уилли не сомневался, что Елена, будь она здесь, сказала бы ему то же самое. Он схватил большую белую кисть, лежащую на банке из-под кофе «Максвелл хаус», и с наслаждением окунул в красную кадмиевую краску.

Прошло несколько часов, сколько именно, Уилли сказать не мог, потому что был с головой погружен в работу. Центральным образом новой картины стала огромная голова Лэнгстона Хьюза, скопированная с обложки сборника его стихов. Уилли выполнил ее намеренно грубовато, но похоже. Через все лицо поэта мерцающим аквамарином были написаны несколько строчек из «Темы для английского Б. ». Фоном для головы служили жилые постройки, интенсивно-черные, сдобренные широкими белыми мазками.

В динамиках музыкального центра исступленно бубнил «Отъявленный негодяй» Кристофера Уолласа. Бухали барабаны, с которыми соревновался бас, так что низких частот было предостаточно. Неудивительно, что первый звонок Уилли просто не расслышал. Во второй раз он решил, что это какой-нибудь хмырь прозванивает наудачу квартиры, потому что на Манхэттсне без предварительного телефонного звонка никто в гости не является. Но через минуту чертов сигнал завопил снова, причем на сей раз очень долго. Уилли швырнул кисти на палитру. Включив домофон, он услышал хриплый голос брата:

— Это я.

Генри. Его только сейчас не хватало.

Генри похудел. Щеки ввалились еще сильнее, вид затравленный. Он выглядел по крайней мере лет на десять старше Уилли, а не на три, как на самом деле. Никто не счел бы их братьями. Даже в детстве они не были похожи. Лицо Генри, худое и удлиненное, было ближе к материнскому, а Уилли своими округлыми чертами напоминал этого солдата. Ну, того, который так и не вернулся домой.

Генри стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу. Из порванных кроссовок выглядывали пальцы, потому что он был без носков, хотя на улице сегодня было сыро и холодно. День скорее мартовский, чем майский.

— Садись. — Уилли кивнул на стул.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Кофе?

— А покрепче?

— Несколько банок пива и немного бурбона. Вот, пожалуй, и все.

— Бурбон подошел бы.

Уилли поставил на конфорку кастрюльку с водой, достал из кухонного шкафа полбутылки бурбона, которую кто-то оставил в его мастерской больше года назад. Подал брату, наблюдая, как он наливает себе рюмку, затем осушает.

— Не можешь подождать, пока сварится кофе?

Генри поднял глаза, хмурые, как обычно. Уилли другим его и не помнил. С тех пор как брат пристрастился к наркотикам, он был неизменно раздражен и готов ссориться с каждым, кто ему возражал. С матерью, с Уилли, с сестрой.

— А в чем дело?

Уилли вздохнул. Ссориться не хотелось.

— Ничего, Генри. Все в порядке.

Генри повертел в руках блюдце с пакетиками сахара, разорвал несколько и отправил в рот. Уилли знал, что это признак тоски героинового наркомана.

— Честно говоря, я рад тебя видеть, братишка. — Генри задержал беспокойный взгляд на лице Уилли. — Последние пару недель мне что-то не везло. — Он налил себе еще бурбона. — Понимаешь, судьба ко мне не так милостива, как к тебе.

Уилли поводил ладонью по лбу, чтобы унять начавшуюся головную боль. В мастерской на полную громкость работал музыкальный центр. Уилли переживал, что не выключил его перед тем, как впустить Генри. Теперь ему не хотелось оставлять брата одного на кухне, поэтому приходилось сидеть и слушать «Отъявленного негодяя», который выдавал что-то насчет «готовности умереть».

— У тебя славные часы, парень. — Генри схватил запястье Уилли. — Сколько ты за них отвалил?

— Это подарок.

— Да что ты? А мне вот таких подарков никто никогда не дарил. Девушка, я угадал? И наверняка какая-то особенная… белая симпампушечка. А? Так сколько стоит эта штука?

— Понятия не имею. Я же сказал, это подарок.

Уилли покривил душой. Эти часы в платиновом корпусе Кейт подарила ему на день рождения, и он прекрасно знал, сколько они стоят, потому что видел похожие в магазине. Цена его шокировала, но одновременно и обрадовала.

Генри кивнул в сторону мастерской.

— Ты неплохо здесь устроился. — Он ткнул большим пальцем в новую картину на подрамнике, с Лэнгстоном Хьюзом. — И тебе удается продавать это дерьмо?

— Да, — сквозь зубы пробурчал Уилли.

— За сколько?

— По-разному, — ответил он, уже не скрывая раздражения. — Пока мы с галерейшиком делим все пополам.

— Вот оно как. Значит, он наваривает на этом не меньше тебя. — Генри налил в пустую чашку из-под кофе еще бурбона. — И все же на сколько тянет твоя половина?

— Не твое дело.

Несколько секунд Генри пристально рассматривал Уилли темными холодными глазами.

— Я тоже мог бы стать таким же гребаным художником. Ты хотя бы это знаешь?

Это была старая грустная — песня о том, что он «тоже мог бы стать».

Уилли нехотя кивнул.

— У меня был талант, братишка, — продолжил Генри. — Большой талант.

— Да, Генри, я это знаю. — Уилли вздохнул. — У тебя был большой талант.

— Вот именно, настоящий. — Генри осушил чашку. — Да я бы такое дерьмо мог делать с завязанными глазами.

«Отъявленный негодяй» продолжал неистовствовать. Эта чертова вещь «Готов умереть» повторялась уже в который раз.

— Тебе всегда фартило, братишка.

Уилли встал. Ему надоело ждать, когда Генри попросит деньги. Он ведь никогда не приходил просто так.

— У меня сейчас здесь много нет, — сказал он, желая поскорее покончить с визитом. — Я в этом месяце почти все отдал маме.

— Да, я знаю. — Недовольство на лице Генри сменилось грустью. — Но я пришел не за этим.

— Нет? А зачем?

Генри долго смотрел на свои руки, сдирая какую-то болячку.

— Ты считаешь, я прихожу только за деньгами?

— Тогда скажи мне, Генри, почему ты пришел?

Брат начал снова наливать бурбон. Рука дрогнула, и жидкость пролилась на стойку.

— Ты ведь знаешь, что она мне нравилась. Знаешь?

— Ты имеешь в виду… Элену?

Генри кивнул и вылил в чашку остатки бурбона.

Господи, неужели Генри влюблен в Элену? Конечно, он знал ее с детства… но чтобы какие-то чувства?.. Он дурачится?

Уилли внимательно посмотрел на брата. Исхудалый, с воспаленными глазами. Кожа, прежде кофейного цвета, теперь, как и у всех наркоманов, стала серой. Но сейчас вид у него был какой-то побитый. Никакой бравады. Сердце Уилли смягчилось.

— Да, я это знаю. Но ты ей тоже нравишься, Генри. — Говорить об Элене в прошедшем времени было невыносимо. — Ты знаешь, что произошло?

— Она мне так нравилась, братишка, и я…

— Ты уже это сказал, Генри. — Уилли начал терять терпение. — Я спросил тебя, знаешь ли ты, что случилось с Эленой. Дело в том, что она… умерла.

— Да. — Генри передернулся. — Я это знаю.

— Откуда? Откуда ты знаешь?

— Прочитал в газете, — ответил он.

Уилли вздохнул.

— Так что ты хотел о ней сказать? Об Элене?

Но Генри, казалось, ушел в себя. Сидел с остекленевшими глазами, будто прислушиваясь к внутреннему голосу.

— Так в чем дело, Генри?

— У тебя есть еще бурбон? — Он уставился в пустую кофейную чашку.

— Нет. — Уилли выхватил из трясущихся рук брата пустую бутылку и с силой швырнул в металлическую мусорную урну. Звук бьющегося стекла напомнил аккорды атональной музыки.

Неожиданно Генри подался вперед и схватил Уилли за плечи. На его лбу запульсировали вены.

— Успокойся, Генри.

— Успокоиться? — Глаза брата сверкали злостью. — Значит, ты предлагаешь мне успокоиться?

Уилли с трудом освободился от его захвата.

— Боже мой, Генри. Что с тобой?

Генри смотрел на него несколько секунд, затем обмяк.

— Извини. — Он мотнул головой, как будто стряхивая с себя злость. — Это я так… просто… — В его глазах стояли слезы, — Я тебя понимаю. Это ведь и для меня большая потеря. Мы были с ней очень дружны.

Генри отмахнулся и, шаркая, начал двигаться к двери.

— Подожди. — Уилли исчез в спальне и возвратился с бумажником. — Вот тут у меня есть тридцать шесть долларов. Бери. — Он сунул деньги в руки брата.

— Я тут работал… посыльным. Но… меня уволили. Ничего, братишка, я скоро подышу себе еще какуюнибудь работу. Хотя бы и посыльного. И отдам тебе долг.

— Конечно, отдашь.

— Мне хочется, чтобы ты знал, Уилли. Я ничего плохого не сделал.

— А кто сказал, что ты что-то сделал?

— Но… они могут…

Уилли посмотрел в глаза брату. Зрачки расширены, белки покрасневшие.

— О чем ты говоришь?

Брат тяжело сглотнул.

— Так, ничего. — У него снова начали трястись руки.

— Черт возьми, Генри. Что случилось?

Но Генри теперь уже трясся всем телом и говорить не мог. Уилли привлек брата к себе и обнимал его до тех пор, пока не стихла дрожь.

— Ладно… — проговорил наконец Генри, отстраняясь, — со мной все… в порядке.

— Подожди минутку. — Уилли порылся в гардеробе и достал шерстяные носки. — Надень. Сегодня очень сыро.

Генри сбросил обувь, осторожно натянул носки, как будто мягкая шерсть раздражала кожу. Уилли в ужасе смотрел на ноги брата, опухшие, в болячках. Слезы начали жечь глаза.

— У тебя нет никакой куртки или плаща?

— Потерял, — ответил Генри, глядя в сторону.

Уилли сдернул с вешалки старую синюю куртку с капюшоном и надел на плечи брата.

— Вот. Походи в этом. А через месяц потеплеет. — Он попытался улыбнуться.

Но после ухода брата, как ни пытался Уилли возобновить работу над картиной, какие бы компакт-диски ни ставил, ничего не помогало.

8

Телефон зазвонил в тот момент, когда детектив отдела по расследованию убийств Флойд Браун-младший сел ужинать, — кстати, на три часа позже обычного. Его жена Вонетт взяла трубку и прошептала, прикрыв микрофон ладонью:

— Мид.

Флойд положил вилку. Должно быть, Мид звонит, чтобы уточнить подробности ареста Снайпера из Центрального парка, из-за чего, собственно, и был отложен его ужин. Флойд подозревал, что Мида беспокоит доказательная база. Этот мерзавец за последние шесть месяцев уложил пятерых, и все они умерли раньше, чем смогли опознать преступника. Беспокоиться было нечего. Флойд сегодня сломал этого психопата, заставив его разговориться. Пришлось повозиться целых три часа, зато тот раскололся на все сто. Теперь Флойд мог рассчитывать на передышку, хотя бы небольшую. Он ее заслужил. После двух месяцев работы, часто ночами, почти без выходных.

— Браун… — В этот момент Мида прервали. Кто-то начал его о чем-то спрашивать, некоторое время в трубке были слышны приглушенные голоса, наконец он объявился снова. — Извините. Мне уже известно, что вы сегодня отлично поработали.

— Спасибо, — ответил Браун. Поскольку Мид больше ничего не сказал, он добавил: — Вас, наверное, интересует, как раскололся этот парень?

— Что? Ах да. Извините, я опять был вынужден отвлечься. Теперь вот Слаттери сует мне что-то под нос.

Браун ждал. Стейк и печеная картошка на столе стыли.

— Вы хотели что-то уточнить по этому Снайперу, сэр?

— По Снайперу? Нет. Послушайте, я звоню совсем по другому поводу… Конечно, мне хотелось вас поздравить… Вы проделали замечательную работу, но вы уже об этом знаете. — Мид шумно вздохнул.

Порой Браун испытывал к Миду чувство, близкое в жалости, особенно когда заставлял начальника отдела по расследованию убийств нервничать. Мид был назначен на эту должность сравнительно недавно и еще не знал, как себя вести с Брауном. Во-первых, тот был чернокожим, а во-вторых, бывалым, закаленным копом. Поэтому начальник держался настороженно и часто в разговоре нервничал, не умея найти нужного тона.

— Короче, вы мне нужны здесь. Это угол Парк-авеню и Семьдесят восьмой улицу. Номер дома… черт… какой тут номер? Слаттери! Продиктуйте мне точный адрес.

— Прямо сейчас?

— Да, сейчас. Я хочу, чтобы вы взяли на себя руководство осмотром места преступления, пока тут не наследили ребята из технической команды. У нас труп в ванной. Возможно, несчастный случай, а возможно, и нет. Надо разобраться. Так что вы нужны здесь, и как можно скорее.

Флойд Браун уставился на свой недоеденный ужин, который жена снова разогрела. Теперь он остывал во второй раз. Флойд вспомнил, что где-то читал: если еду несколько раз подряд разогреть в микроволновой печи, то это может стать причиной онкологического заболевания. Он посмотрел на Вонетт. Она глядела в стену, прижимая к щеке чашку с кофе. Наверное, пыталась понять, почему она, будучи двадцать семь лет замужем за полицейским, большую часть времени проводит одна. Вонетт ведь через месяц исполнится пятьдесят, подумал Флойд, но она так же хороша, как и прежде.

Ему сегодня очень хотелось провести вечер дома, с женой, отдохнуть, но… Флойд Браун посмотрел на часы и буркнул в трубку:

— Я буду примерно через полчаса.

Вонетт бросила на него взгляд, вздохнула и отвернулась.

Рэнди Мид отсоединился, не дав больше Брауну произнести ни слова. Да и что он мог сказать такого, чего Мид не знал? Несколько месяцев их отдел охотился за этим сумасшедшим Снайпером, который терроризировал весь НьюЙорк, а шеф полиции Тейпелл все время дышала в затылок. Только-только с ним разобрались, и вот пожалуйста. Этот тип лежит мертвый в своей роскошной ванне. И это совсем не похоже на несчастный случай.

Мид направился в гостиную, по дороге сделав замечание парню из команды техэкспертов. Ему показалось, что тот не слишком аккуратно посыпает порошком для снятия отпечатков пальцев предметы обстановки. В доме было полно разнообразных произведений искусства. Мид обратил внимание, что на пейзаже, висящем на стене, стоит подпись Моне, и не удивился. В такой шикарной квартире это вполне возможно. Он быстро сделал пометку в блокноте, чтобы детективы проверили по страховочной ведомости, не пропало ли здесь чего ценного. Возможно, это банальное ограбление, если, конечно, человек, лежащий в ванне, убит. Не исключено, что у него во время купания случился инфаркт и он утонул. Такое тоже бывает. Нельзя также сбрасывать со счетов и самоубийство, правда, никакой записки обнаружить не удалось. Настораживает, что пол вокруг ванны весь мокрый. С чего бы это ему плескаться перед смертью? И самое главное: погибший был, без сомнения, человеком богатым и известным в мире искусства. Господи, за что такое наказание?

Мид знал, что на его место уже выстроилась очередь, и полагал, что шеф полиции охотно назначила бы кого-нибудь из черных. Теперь все дело за основанием. Он осмотрелся и перевел дух.

На всякий случай надо быть помягче с Флойдом Брауном… а что касается этого богача, то все-таки есть надежда, что он отдал Богу душу без посторонней помощи. — Послушайте, Мид! — крикнул грузный лысеющий коп, занимающийся осмотром гостиной.

Он медленно подошел к начальнику отдела по расследованию убийств и показал странный предмет — черный капюшон из мягкой кожи, с отверстиями для глаз, носа и рта. Такие обычно используют сексуальные садисты.

— Где вы нашли эту штуковину?

— В ящике комода, на дне.

— Что-нибудь еще?

— Несколько порножурналов. Но мы продолжаем искать. Так что этот парень вполне мог быть садистом-гомиком. Они тут развлекались, а потом дела пошли чуть круче, чем ему хотелось.

Миду понравилась идея, что этот богач мог быть сексуальным извращенцем, и он улыбнулся.

— Макнайт!

Грузный полицейский оглянулся. Мид кивнул на кожаный капюшон в пакете.

— Этот вещдок держите в секрете. Хорошо? Прессе ни слова. Никаких утечек. Понятно?

— Конечно, шеф. — Макнайт пожал плечами.

Мид взял у Макнайта черный маркер и крупными печатными буквами написал на полиэтиленовом пакете имя и фамилию погибшего: «УИЛЬЯМ МЕЙСОН ПРУИТТ».

9

Кейт не могла вспомнить, плакала ли она, когда умерла мама. Все остальное, что происходило в тот день, оказалось вытравленным в ее памяти концентрированной кислотой. Вот в класс входит сестра Маргарет, вызывает Кейт. Та идет по школьному коридору, стуча металлическими набойками. Коридор пустой, эхо гулко резонирует от серо-зеленых стен. Монахиня хмурится — ведь набойки запрещены, — но тут же смягчается: у девочки такое горе. На улице ждет такси, чтобы отвезти Кейт домой. Дома в дверном проеме стоит отец в темно-сером костюме, лицо пепельное, чуть светлее костюма. И естественно, тетя Патти возится на кухне, где пахнет тушеными кабачками. Скоро в дом Макиннонов нагрянут родственники. Мама умерла несколько часов назад.

Но плакала ли она? Это единственное, чего Кейт не помнила.

— Кейт, ты меня слышишь? — раздалось в трубке. — Я хочу сказать, что девочка была тебе как дочка. Так что, если поплачешь, ничего страшного.

— Да, конечно, тетя Патти, я это знаю, — промолвила Кейт, очнувшись от размышлений.

Она представила сестру отца, как та сидит сейчас на подлокотнике дивана в своей квартире на Форест-Хилл, разговаривает с ней и покачивается, глядя на цветастые обои гостиной. Затем, подняв голову, увидела чертову фотографию, которую пришпилила над письменным столом. Элена с закрашенными глазами. Кейт собиралась показать ее Тейпелл и показала бы, если бы не боялась, что шеф полиции снова отправит ее домой. Нет, с этим идти сейчас нельзя. Необходимо собрать больше информации.

— Кейт, тебе нужен отдых. Знаешь, приезжайте с мужем ко мне в Куинс. Я быстро состряпаю бифштексы с острым соусом чили, который так любит Ричи.

— Большое спасибо, тетя Патти. Мы обязательно приедем, — проговорила Кейт, раскрывая «Таймс» на разделе «Городские новости».

В глаза тут же бросился заголовок: «ИЗВЕСТНЫЙ ФИНАНСИСТ НАЙДЕН МЕРТВЫМ В СВОЕЙ КВАРТИРЕ».

— Тетя Патти, — сказала она, притягивая газету ближе, — извините, но мне нужно идти. Большое спасибо. Я позвоню вам позднее.

Кейт быстро просмотрела заметку о смерти Билла Пруитта. В ней говорилось о его связях с фондом «Дорогу талантам», членстве в различных элитарных клубах — «Йель», «Столетие» — и о том, что он был президентом совета Музея современного искусства. Пруитта обнаружили в его в квартире в ванной. В ванной? У него случился инфаркт?

Кейт немедленно позвонила Ричарду. Возможно, он уже знает. Барабаня пальцами по столу, прислушивалась к гудкам в трубке. Ответила секретарша. Ричард на суде по делу одной фирмы с Уолл-стрит, которое в последнее время занимало очень много времени.

Партнеры судились друг с другом. Алчность выступает против еще большей алчности, как называл этот процесс Ричард.

Кейт возвратилась к статье, прочла еще раз, и тут загудел домофон. Молодой консьерж Райан сообщил, что для нее доставили пакет и сейчас он принесет его наверх. Кейт знала, что парень использует любую возможность, чтобы с ней пообщаться.

Через минуту Райан стоял на пороге, лаская взглядом плечи Кейт. Это вынудило ее туже подтянуть пояс махрового халата.

Конверт был стандартный, из плотной манильской бумаги, без обратного адреса. Просто наклейка с ее фамилией, напечатанной прописными буквами.

Внутри находился коллаж размером примерно с обычную почтовую открытку. Какая-то странная мозаика из обрезков цветной бумаги, наклеенных на картон. Что это? Приглашение на выставку какого-то художника? Кейт перевернула коллаж. Ничего. Если это приглашение, то очень странное. Она потрогала пальцем поверхность, почувствовав неровности.

Господи, так это же сделано вручную! Специально для меня?

Кейт напряглась. Глянула на фотографию с выпускного вечера Элены и выронила коллаж, наблюдая, как он, крутясь, падает на пол.

Неужели эти две вещи связаны? Фотографию он каким-то образом подбросил, а вот это уже прислал по почте.

Кейт взяла лупу, которую использовала для изучения мелких деталей в углах картин фламандских художников, подняла коллаж, внимательно рассмотрела и убедилась, что он составлен из маленьких кусочков фотографии. Десять минут напряженного изучения через лупу, и Кейт была совершенно уверена, что на фотографии изображена Мадонна с иконы. Удалось рассмотреть фрагменты креста, золотого оклада и фигуры Мадонны. Она знала одного человека, который мог бы помочь в этом разобраться, и тут же позвонила ему.

Всю дорогу в такси ее сердце не переставало интенсивно колотиться.

Зачем он присылает мне эти вещи?

С конвертом в руке — Кейт жалела, что перед тем, как его вскрыть, не надела перчатки, — она вошла в элегантный кирпичный особняк на Семьдесят пятой улице неподалеку от Мэдисон-авеню. Читать небольшую бронзовую табличку не было нужды. Кейт знала, что на ней выгравировано: «ГАЛЕРЕЯ ДЕЛАНО-ШАРФШТАЙHА».

Это был оазис спокойной красоты, собрание живописи и скульптуры самого высшего класса. Стены обшиты темными деревянными панелями, на полах изысканные восточные ковры. Галерея Делано-Шарфштайна, в сущности, была небольшим частным музеем, экспонаты которого продавались. Правда, купить их мог только очень богатый человек.

В студенческие годы Кейт взяла за правило периодически заходить сюда. В ее третий, а может быть, четвертый визит рядом с ней неожиданно оказался аккуратный маленький человечек. Прекрасно вылепленное лицо, пронзительные умные глаза и длинный нос, похожий на птичий клюв. Он постоял минуту, молча оглядывая ее, а Кейт притворилась, что внимательно изучает портрет работы художника XVI века.

— Изящная работа, вы согласны?

— Конечно, — ответила она, поднимая взгляд на его элегантный костюм-тройку.

— Я обратил внимание, что в последние месяцы вы посетили нашу экспозицию уже несколько раз. Вас трудно не заметить.

Голос мужчины был мягкий и уверенный. Он протянул руку. Кейт взволновалась.

— Мертон Шарфштайн.

— О, — сказала Кейт, — значит, это ваша галерея? Очень приятно.

Кейт рассказала ему, что она студентка, изучает историю искусств, и он немедленно устроил для нее персональную экскурсию не только по первому этажу, но и по второму, куда приглашались исключительно серьезные покупатели. Там она увидела много замечательных вещей, которые, по ее мнению, могли украшать экспозиции крупнейших музеев мира.

С тех пор Кейт стала постоянной посетительницей галереи, и Мерт неизменно уделял ей внимание. Когда она вышла замуж за Ричарда, то сразу же привела мужа в галерею Делано-Шарфштайна, хотя его художественные пристрастия были в области современного искусства. Они разговорились, и Мерт объяснил Ричарду, что художественная коллекция без элементов традиции не… — как он точно выразился? — «не достойна человека вашего вкуса, мистер Ротштайн». О да, Мерт умел убеждать, и очень скоро Ричард потратил в галерее несколько сотен тысяч на «традиционные» работы.

— Привет, Джоул. Как дела?

— Спасибо, миссис Ротштайн. Прекрасно, — произнес чуть ли не шепотом симпатичный молодой человек, сидящий за скромным столом красного дерева. — Мистер Шарфштайн ждет вас на втором этаже.

В выставочных залах было на удивление много посетителей. Огромные камины, паркет из ценных пород дерева, декоративная лепнина на потолках — все это как бы шептало на ухо: деньги, деньги, деньги. Поднимаясь по большой винтовой лестнице, Кейт представила, что сейчас ей навстречу выйдет звезда Голливуда Лоретта Янг, знаменитая актриса прошлых лет, которую так любила ее мать.

— Вам кофе или чаю? — предложил другой молодой человек.

Он был даже симпатичнее, чем Джоул, и его шепот был настолько тихим, словно поблизости, в соседней комнате, спал младенец. Кейт поблагодарила и устроилась в кресле в небольшом выставочном зале с комплектом офортов Гойи.

— Мерт надолго задерживается? — спросила она.

— Всего на несколько минут, — прошептал молодой человек. — Беседует с клиентом.

Кейт встала, чтобы внимательнее рассмотреть работы Гойи. Стоило подойти чуть ближе, как рисунок расплывался, образуя загадочные темные узоры. Отойдешь, и изображение оживает. Например, становился виден поражающий быка матадор. Кейт поиграла так несколько раз, то подходя почти вплотную к офорту, то отходя. Наконец дверь кабинета распахнулась, и появился хозяин галереи. Его сопровождал молодой человек в кожаных джинсах в обтяжку и шелковой рубашке с драконами, расстегнутой до пупка.

— Кейт, позвольте мне представить вам мистера Страйка. Мистер Страйк, это миссис Ротштайн.

— К чему эти церемонии, старина! Никаких мистеров — просто Страйк. — Он поднял голову, поросшую иссиня-черными волосами, и посмотрел на Кейт.

— Я вас знаю, — сказала она. — Вы музыкант. Особенно мне нравится ваша песенка «Мош-пит стампер»[23]. — Кейт принялась напевать приятным контральто, щелкая пальцами: — «О, мош-пит стампер, давай же пинай меня, бей кулаками, то есть залюби до смерти… »

Мерт удивленно уставился на нее.

— Музыкант, душечка, это для тех, кто разбирается. — Страйк вскинул вверх густо татуированную руку и подмигнул Кейт. Она обратила внимание, что глаза у него сильно подведены. — А для всех остальных я просто обыкновенная паршивая рок-звезда.

— У мистера Страйка, — проговорил Мерт, — о, извините, у просто Страйка неплохой художественный вкус. Он только что отобрал три рисунка старых мастеров. Один Рубенса и два Дюрера.

— Я ничего в этом не понимаю, душечка. — Страйк смотрел на Кейт улыбаясь. — Но эти ребята меня достают. Это уж точно.

Кейт в ответ тоже заулыбалась. Мерт последовал ее примеру. Он отправился провожать Страйка, а вернувшись через несколько минут, драматически вздохнул.

— Вот видите, с какими клиентами приходится иметь дело в наши дни.

— Страйк только что подкинул вам какое-то количество тысчонок, — не будем уточнять сколько именно, — и вы хотите, чтобы я вам посочувствовала? Боюсь, что не дождетесь, душечка. — Кейт поцеловала Мерта в щеку. Они посмеялись с минуту, затем она посерьезнела и дрожащими пальцами вытащила из конверта коллаж. — Мерт, я хочу вам показать вот это. Только наденьте перчатки, пожалуйста.

Предосторожность была запоздалой, поскольку отпечатки се пальцев уже там присутствовали. Но зачем усугублять ситуацию? Стоило Кейт взглянуть на коллаж, как она снова занервничала. Мерт всунул изящные руки в хлопчатобумажные перчатки, какими пользуются художественные эксперты. Кейт дала ему лупу. Он приставил ее к глазу, увеличив его до размеров теннисного мяча.

— Возможно, здесь изображена фигура взрослого и ребенок или… Погодите. У меня идея.

Вскоре еще один симпатичный служащий Мерта просканировал коллаж, введя изображение в компьютер — они в галерее были чуть ли на каждом шагу, — и вывел его на экран с четырехкратным увеличением. Мерт постучал пальцем по своей губе, затем указал на несколько фрагментов коллажа.

— Увеличьте их и отпечатайте.

Через пятнадцать минут служащий не только увеличил больше дюжины небольших фрагментов, но и под руководством Кейт и Мерта разрезал их в виде элементов головоломки. После чего Кейт удалось довольно быстро собрать примерно треть картины — «Мадонна с младенцем».

— Это похоже на тест на выпускном экзамене по истории искусств. Назовите картину по фрагменту. — Кейт поставила на место очередной элемент. — По манере письма я бы сказала, что это не средневековье. Уж слишком изысканно, но… пожалуй, и не Возрождение тоже. А что вы думаете, Мерт?

Он улыбнулся:

— Я восхищаюсь вашей проницательностью, дорогая. Согласен, век примерно четырнадцатый. И несомненно, Италия.

— Кто в Нью-Йорке коллекционирует такие вещи?

— Сразу же приходит на ум ваш супруг.

— У него есть одна или две вещи… благодаря вам. Но слишком дорогие он не берет. Кто еще?

Уголки рта Мерта несколько раз дернулись.

— Президент совета вашего Музея современного искусства, мистер Уильям Мейсон Пруитт, выражал интерес к одной вещи, которая была у меня примерно шесть месяцев назад, но от покупки воздержался. Его не устроила цена.

— Билл Пруитт?

— Должен заметить, что это невероятный скряга и крохобор… вернее, был. Извините, я уже слышал новость. Но тогда Пруитт все уговаривал меня продать акварель Рубенса за пол-цены… как говорится, за красивые глаза. Я посоветовал ему поискать в другом месте.

— Кто еще, по вашему предположению, мог владеть такой вещью?

— Есть несколько человек, но мне нужно проверить по бумагам. Подобные работы в Нью-Йорке продают еще три-четыре галереи. Естественно, есть такие и в Европе. Не все, правда, достойны уважения. Как вам хорошо известно, Кейт, торговля крадеными картинами приносит большой доход и… — Мерт внезапно замолк, рассматривая разрезанные фрагменты коллажа. — Подождите минутку. — Прищурившись, чуть шмыгая носом-клювом, он нажал на кнопку внутренней связи. — Джоул, мне нужно посмотреть самый свежий перечень краденых произведений искусства. Нет, пожалуй, принесите все перечни за последние шесть месяцев. И пожалуйста, скорее.

— Мерт, что вы надумали? — спросила Кейт, когда Джоул принес нужные бумаги.

— Понимаете, к нам каждый месяц поступает самая свежая информация о похищенных произведениях искусства по всему миру, — проговорил Мерт, перелистывая страницы, пока не нашел то, что искал.

Он шлепнул лист на стол рядом с головоломкой, которую Кейт уже составила примерно на две трети. На листе была большая цветная репродукция «Мадонны с младенцем», а ниже значилось: Италия.XIVв. Сиенская школа живописи.

Яичная темпера по деревянной панели.

Небольшой запрестольный образ, часть церковного алтаря из Ассиано, Италия; похищен примерно 11 марта.

Работу приписывают школе Дуччо[24], возможно, даже кисти самого мастера. Приблизительная стоимость: от трех до шести миллионов долларов. Всем торговцам произведениями искусства при идентификации следует обратить внимание на перекрестные штрихи, сделанные на подложке из листового золота.

Сначала Кейт внимательно изучила репродукцию, затем не до конца составленную головоломку из элементов коллажа, поднесла к глазам лупу и тут же увидела перекрестные штрихи и на репродукции, и на коллаже.

— Мерт, вы гений! — Она схватила перечень похищенных произведений искусства, засунула листки в конверт вместе с увеличенными фрагментами и самим коллажем. — Мне это понадобится.

Мерт сощурил орлиные глаза.

— Что все это значит, Кейт?

— Вот выясню, — ответила она, — и вам первому расскажу.

10

Черные костюмы и платья. Все были печальны, как требовала обстановка. Священник, наверняка незнакомый с Биллом Пруиттом, торжественно изрекал пустые декларации по поводу добрых дел усопшего. Когда же он спросил: «Не хочет ли кто-нибудь сказать несколько слов об усопшем? », желающих не оказалось.

Кейт почувствовала искушение выступить — сказать что угодно, — лишь бы нарушить неловкое молчание. Она обвела взглядом публику, собравшуюся в часовне Верхнего Ист-Сайда. Сотрудники Музея современного искусства и фонда «Дорогу талантам», несколько известных политиков-республиканцев и представителей ньюйоркской элиты. На переднем плане директор Музея современного искусства, собирающаяся подать в отставку (возможно, уже подала), рядом хранители музея Скайлер Миллс и Рафаэль Перес с каменными лицами, хотя красная гвоздика в лацкане пиджака Миллса казалась совершенно неуместной. На той стороне прохода Блэр, приятельница Кейт и активная сотрудница фонда, стояла потупившись, округляя глаза при каждом очередном дифирамбе, какой удавалось изобрести священнику.

В основном публика вела себя достойно, хотя некоторые поглядывали на часы, маялись от скуки, а один даже что-то нашептывал по мобильному телефону.

Ричард прийти отказался, не захотел «лицемерить». У других, видимо, подобных проблем не возникло. Даже мать Пруитта, почтенная светская дама, время от времени позевывала в кружевной платочек.

Через двадцать минут группа наконец вышла на жиденькое полуденное солнышко и медленно двинулась по Мэдисон-авеню. Блэр наклонилась к Кейт.

— Дорогая, если я скоропостижно скончаюсь, пожалуйста, говори обо мне что угодно, только не касайся благотворительности.

— Я скажу, что ты была олимпийской чемпионкой по обжорству и хождению по магазинам.

— Стерва. — Блэр рассмеялась. — Послушай, Кейт, ты проверила свою часть готовности к приему?

Кейт перечислила, загибая пальцы:

— Цветочный магазин, фирма, обслуживающая банкеты, пиарщики. Все готово.

— Потрясающе. — Блэр легонько чмокнула Кейт в обе щеки. — Все, я отбываю к Майклу Корсу. Последняя примерка вечернего платья. А кто обслуживает тебя, дорогая?

— О… — Кейт сделала вид, что задумалась. — Полагаю, что Ричард, хотя и недостаточно часто.

Журчащий смех Блэр был слышен до тех пор, пока шофер не закрыл за ней дверцу «БМВ».

— Как это мило с вашей стороны, дорогая, прийти почтить память Билла.

Кейт обернулась. Рядом стояла миссис Пруитт. Ее волосы, похожие налакированный шлем, поблескивали на солнце. Кейт слегка смутилась, потому что пришла сюда исключительно по обязанности.

— Да, — промолвила она, — Билл всегда так… — Мадам ждала, когда Кейт что-нибудь выдавит из себя. — … элегантно одевался. — Ей все же удалось закончить фразу.

Миссис Пруитт кивнула, вздохнула и тронула ее за руку.

— Может быть, зайдете ко мне, дорогая? Чего-нибудь выпьем. Я живу прямо за углом.

Кейт не нашла в себе силы отказаться.

Уинни Армстронг-Пруитт-Экстайн устроилась на тахте в стиле ампир, на которой наверняка и императрица Жозефина чувствовала бы себя вполне уютно. Ее жилище на Парк-авеню, в самом центре Манхэттсна, было обустроено в старом добром стиле, который новым богачам уже неведом. Что касается обивки мебели, то это были в основном парча и вощеный ситец, полы устланы настоящими персидскими коврами, правда, слегка потертыми, в гостиной огромный рояль с большим букетом полевых цветов, на стенах картины, основной сюжет которых… собаки.

Горничная поставила поднос, налив дамам мартини из графина в стиле ар-деко[25].

— Будем здоровы. — Уинни слегка коснулась своим бокалом бокала Кейт. Ее глаза поблескивали.

Ни тост, ни поведение Уинни не соответствовали обстоятельствам. Эта женщина всегда напоминала Кейт актрису старых времен, которая играла мать Кэри Гранта в фильме Хичкока «На северо-северо-запад» — один из ее самых любимых фильмов, — этакая комбинация девушки из богатой семьи и актрисы из шоу. Как Уинни сподобилась произвести на свет Билла, было абсолютной загадкой.

— Как поживает ваш замечательный муж? — спросила Уинни.

— Прекрасно, только много работает.

Уинни понизила голос до конспиративного шепота:

— Знаете, моя мама всегда говорила: «Самые хорошие мужья — евреи». — Она подмигнула Кейт. — Когда я выходила замуж за Фостера Пруитта, отца Билла, мне казалось, что буду жить с ним вечно, но потом… хм… он неожиданно покинул этот мир, оставив меня… — Уинни подалась к Кейт, — это я вам сообщаю по секрету… в довольно стесненных обстоятельствах. Понимаете, я уже привыкла к определенному образу жизни. Но за мистера Экстайна я вышла не ради денег. Упаси Боже! — Ее рука затрепетала. — Ларри Экстайн был самым потрясающим мужчиной в мире! — Уинни драматически вздохнула. — О… мне его так не хватает. — Ее глаза увлажнились. Она подняла со столика маленький колокольчик и решительно встряхнула. — Еще выпьем?

Горничная снова наполнила бокал Уинни и долила Кейт.

— Сын был единственным, кто активно не одобрял мой брак с Ларри.

— Да, конечно, — дипломатично заметила Кейт, — людям очень трудно принять такие перемены.

— О, ерунда! Просто он был снобом. Мы тогда с ним ужасно поссорились. — Уинни покачала головой. — Но после смерти Ларри наметилось некоторое сближение. Надо отдать Уильяму должное, теперь он чувствует себя в некоторой степени виноватым. — Миссис Армстронг-Пруитт-Экстайн поджала губы. — Ой, что же это я так… говорю, как будто он еще жив.

— В это действительно трудно поверить. Нам его будет так… — Кейт с трудом выдавила из себя последние два слова, — не хватать.

Уинни удивленно вскинула брови.

Бедный Билл. Его никто не любил, даже собственная мать.

Кейт придумывала, что бы еше такое сказать, и сделала жест рукой в сторону собачьих портретов.

— Очевидно, вы разделяли любовь сына к искусству.

— О нет, дорогая. Наши вкусы совершенно не совпадали. Конечно, у него есть картины импрессионистов, которые я обожаю. Но их обожают все. А вот религиозные картины… иконы и все прочее — эти вещи мне кажутся… хм… слишком уж католическими. — Уинни быстро расправилась со вторым бокалом мартини. — У меня есть одна такая вещица. Билл оставил.

— Средневековая? — Кейт мгновенно насторожилась. — Можно взглянуть?

Уинни повела ее в великолепную библиотеку, стены которой были обшиты деревянными панелями, некоторое время рылась в шкафу и наконец вытащила икону, изображающую сцену распятия. Живопись по дереву. Размером не больше обычной книжки в мягкой обложке. Она протянула ее Кейт, как будто это было не бесценное сокровище, а телевизионная программа на текущую неделю.

Почувствовав разочарование, Кейт тут же себя одернула: Неужели ты ожидала, что Уинни вынесет «Мадонну с младенцем»!

— Мне кажется, вещь довольно старая, — промолвила Уинни без всякого интереса.

Кейт рассматривала потрескавшуюся краску и остатки листового золота по краям, думая, что Ричард пошел бы ради этого на очень многое, — конечно, если вещь подлинная.

— Вы думаете, она действительно чего-то стоит? — спросила Уинни.

— Не знаю, — ответила Кейт. — В этой области я экспертом не являюсь. Но вполне возможно. Когда Билл вам это подарил?

— Пару месяцев назад, собственно, и не подарил даже. В общем, все было как-то странно.

Он оставил эту вещь у меня с просьбой позаботиться до тех пор, пока она ему не понадобится. Как будто это какое-то домашнее животное.

— А вообще он дарил вам картины?

Уинни просияла:

— Одну или две с собаками. Чудесные. А знаете… — Она на несколько секунд задумалась. — Как раз за день до смерти Билла я была у него и видела довольно красивую икону. Она лежала на столе в его библиотеке, вроде только что распакованная. Я запомнила ее, потому что вещь мне даже понравилась. Там были изображены Мадонна и младенец. Кстати… — Уинни отвернулась, взяла со стола несколько листков, пробежала пальцами, — давайте посмотрим… Нет. «Мадонны с младенцем» здесь нет. Странно. — Она протянула листки Кейт. — Это список художественных ценностей в квартире Билла. Составили в полиции. Кстати, они были очень надоедливые. — Уинни поджала губы. — Предложили мне проверить по его страховым документам, не пропало ли чего. И вот теперь я обнаружила, что да, действительно эта вещь пропала.

— Вы абсолютно уверены, что видели это… ну, эту картину «Мадонна с младенцем»?

— Кейт, дорогая, я, возможно, и старуха, но без маразма.

— О, извините. Я вовсе не это имела в виду. — Кейт просмотрела список, затем достала из сумки нарезанные кусочки коллажа «Мадонны с младенцем», сложила их на столе. — Это похоже?

— Боже правый! — Уинни заволновалась. — Дорогая, я, разумеется, ничего в этом не понимаю, но, мне кажется, вещь та же самая.

Кейт подумала пару секунд.

— Очевидно, Билл её продал?

— Не представляю, когда он успел. Я ведь была там как раз за день до его смерти. У него на это просто не было времени.

11

Итан Стайн в своей мастерской в районе Кухня Дьявола наводил порядок на заляпанном краской рабочем столе. Аккуратно сложил репродукции картин, увеличенных на десять процентов для того, чтобы выглядели солиднее. И для зрителя не заметно. Жаль только, что его работы уже несколько лет как вышли из моды.

Как сказал коллекционер по телефону? Что он мои «давний поклонник»? Что-то вроде этого.

Итан был на седьмом небе. Эти слова звучали для него божественной музыкой. Давненько он не слышал подобных комплиментов. В последнее время коллекционеры и хранители музеев почему-то не выстраивались в очередь в его мастерскую.

Наверное, поэтому Итан не потрудился уточнить у него детали. Например, где этот человек видел его работы. В музее? У другого коллекционера? Впрочем, не важно. Важно то, что он где-то их видел и собирается посетить мастерскую «с намерением приобрести работы». Это Стайн слышал отчетливо.

Десять лет назад Итану Стайну было двадцать пять. Он являлся одним из модных молодых художников-радикалов на поприще постминималистского концептуального искусства и чертовски этим гордился. Но после его последней нью-йоркской выставки уже прошло шесть лет.

Подумать только, шесть долгих лет. Впрочем, все еще изменится, и скоро. Звонок коллекционера — хорошая примета. У меня есть что показать. Новые работы бесспорно хороши. Возможно, они не такие революционные, зато более искренние.

Итан выдавил на большую стеклянную палитру немного скипидара. Он не занимался живописью неделю, но хотел, чтобы в студии стоял соответствующий запах. Копаясь в компакт-дисках и подыскивая подходящую музыку — пожалуй, для его минималистских абстрактных картин лучше всего подойдет мягкий джаз, — он пытался вспомнить фамилию коллекционера.

Да и назвал ли вообще он свою фамилию? Вот на это надо бы обратить внимание. Очевидно, фамилия была какая-то иностранная. Коллекционер говорил с заметным акцентом.

Солнце село за старое здание «Макгро-Хилл»[26]. Итан Стайн обвел взглядом мастерскую, открыл небольшой холодильник, где охлаждалась бутылка белого вина «Сансере», удовлетворенно закрыл и быстро высыпал в тарелку чипсы «Терра». Затем уже в который раз поправил на столе стопку репродукций. Здание, в котором находилась мастерская, опустело, и Итан чувствовал себя немного неуютно, потому что редко задерживался здесь так поздно. В этом районе все дела заканчивались к пяти часам, и по вечерам Одиннадцатая авеню была совершенно пустынной. Но ради такого случая стоило посидеть и подольше.

Звякнул звонок домофона. Итан посмотрел на часы — ровно восемь. Коллекционер пришел вовремя.

Когда к Итану Стайну вернулось сознание, он тут же пожалел об этом, потому что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, а каждый вдох требовал усилия. Голова отчаянно болела, а мысли в ней были перемешаны в бесформенный комок. Череп сдавило так сильно, что мозгам не хватало места.

Что случилось? Единственное, что он помнил, это как открыл дверь. А потом… да, да… вошедший поднес к его лицу руку… Итан почувствовал отвратительный запах какой-то химии… потом была короткая борьба, после чего все вокруг стало черным.

Итан прищурился. Перед глазами мелькнули ботинки «гостя» и исчезли. Он понял, что лежит на полу, прижавшись щекой к заляпанному краской дешевому линолеуму. В нос лезла пыль. «Гость» что-то насвистывал.

На секунду отравленное сознание Итана Стайна поразила ирония происходящего. Дело в том, что он был любителем грубого секса, но, разумеется, когда это игра, а не…

В нос ударил сильный запах эфира, и Итан подумал, что его сейчас вырвет.

— Успокойся, — произнес голос сверху.

Итан напрягся, пытаясь разглядеть что-нибудь, но не мог пошевелить головой.

«Гость» наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Итана, но все равно в глазах расплывалось.

— Подготовка займет некоторое время, так что расслабься и жди.

Погасив часть ламп, «гость» уселся на стул. Половина мастерской погрузилась в темноту.

— Наберись терпения, — сказал он.

В ушах Итана пульсировало сердце. Удары были глухие и тяжелые, как по теннисному мячу в дождь. Мяч мокрый, свинцовый. Плюх-плих, плюх-плих. По щекам непроизвольно потекли слезы. Еще никогда в жизни Итан не чувствовал себя таким беспомощным и обезумевшим от страха. Неожиданно стало холодно. Итан скосил глаза на грудь и увидел, что лежит совершенно голый. Его охватил ужас. Откуда-то из глубины горла доносились какие-то звуки, но сформировать их в слова он не мог. Язык и губы были толстыми и неподвижными.

Теперь «гость» устроился рядом с ним и, бормоча что-то под нос, начал разворачивать какую-то бумагу. Итан напрягся, пытаясь повернуть голову. Невозможно. Вот стали видны его руки, блеснула опасная бритва.

Нет! Но закричать Итац не мог. Слова вытекали из него тоненькой струйкой в виде негромкого бульканья.

— Я начну с ноги, — объявил «гость», хватая Итана за лодыжки и поднимая ноги вверх.

Он загнул их назад так, чтобы голая пятка Итана уперлась в стену между двумя его минималистскими белыми картинами. Теперь Итан висел вверх ногами, смотрел на «гостя», но ничего, кроме темного силуэта, рассмотреть не мог, потому что свет был направлен прямо в глаза. Последнее, что ему удалось увидеть, это как «гость», предварительно заглянув в бумагу, которую держал в руке, начал кромсать опасной бритвой его икру.

Итан отключился не от боли. Странно, но она была не такой уж острой. Нет, сознание не выдержало созерцания того, как «гость» работал бритвой. Засовывал ее под кожу, рассекал мышцы и сухожилия. В обшем, разделывал его как. курицу.

12

ХУДОЖНИК НАЙДЕН МЕРТВЫМ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА

Тело Итана Стайна, 36 лет, было обнаружено вчера ночью в его мастерской в районе Кухня Дьявола, 427, Западная Тридцать девятая улица. Сантехник Джозеф Сантьяго заметил, что из-под двери мастерской вытекает кровь, и позвонил в полицию.

Пока никаких комментариев получить не удалось. Похоже, что убийство ритуальное. Художник был…

В удлиненные окна пентхауса струился утренний свет, испещряя пятнами кухонную стойку, чашку черного кофе, которую держала в руке Кейт, и газету «Нью-Йорк тайме».

Итан Стайн. Кейт уже давно ничего о нем не слышала. Пожалуй, несколько лет. Он был одним из тех художников, которые врывались в мир искусства, на некоторое время привлекая всеобщее внимание своим необычным стилем, а затем очень быстро выходили из моды. Примерно пять или шесть лет назад Ричард купил у него одну картину. Она висела в гостиной Ротштайнов, а позднее ее переместили в гостевую комнату. Это была небольшая минималистская работа, несколько слоев белой и почти белой краски; наложенные кистью и мастихином, которые с расстояния смотрелись как расплывчатая серая решетка. Не очень захватывало, но недурно. Теперь Кейт опечалилась, что они так и не познакомились как следует с этим художником и зачем-то перенесли его картину, и… вообще смерть — это всегда трагедия. А тут еще намек на ритуальное убийство. Кровь, вытекающая из-под двери? Господи.

Побаливала голова. Вчера днем Кейт выпила пару бокалов крепкого мартини с Уинни Пруитт, а вечером добавила пару каберне за ужином с клиентами Ричарда. Ей с трудом удавалось поддерживать разговор, что было совсем на нее не похоже. И Ричард это заметил. Кейт вовсе не избегала общения, просто ее мысли были сейчас заняты коллажем и тем, что Билл Пруитт, возможно, покупал краденые произведения искусства.

Она отодвинула в сторону часть газеты с разделом городских новостей, собираясь просмотреть «Светскую жизнь», и тут на стойку неожиданно выпала фотография. Полароидный снимок, почти полностью белый. Изображение лишь слабо намечено серыми контурами, в углах нерезкое.

Что это?

Кейт смотрела на фотографию. Случайно попала в газету? Неделю назад она-могла бы так подумать, но не теперь.

Кейт запила водой две таблетки экседрина и зажала подбородком трубку беспроводного телефона. Звонила Ричарду.

— Извините, миссис Ротштайн, но он на совещании, — ответила секретарша:

— Энн-Мэри, передайте ему, что я звонила.

— Разумеется. И спасибо за сливочную помадку. Она такая вкусная.

— Я очень рада, что вам понравилось. Только ешьте сами, никого не угощайте.

Эта пышнотелая женщина работала у Ричарда уже много лет, и Кейт хотелось, чтобы Энн-Мэри подольше не уходила на пенсию, поэтому она задаривала ее сладостями. Трюфели домашнего приготовления на День святого Валентина, «хворост» и торт на Рождество, а на День благодарения шоколадная индюшка.

— Пусть он мне позвонит. Спасибо.

Кейт поднесла полароидный снимок к глазам, пытаясь получше рассмотреть. Руки подрагивали. Впрочем, рассматривать там было нечего. Белая поверхность с некоторым намеком на серое. Вот и все. Она положила снимок, потянулась за кофе и остановилась. Снимок лежал сейчас как раз под заголовком, сообщающим об убийстве Итана Стайна, и Кейт вдруг осенило. Она вскочила.

Боже, это от него? Как же ему удалось добраться до моей газеты? Мысль оказалась настолько пугающей, что ее было трудно принять.

Кейт направилась в гостевую комнату и поднесла полароидный снимок к минималистской картине Итана Стайна. Очень похоже. Та же белизна, тот же намек на серое. В кабинете она протерла платком глаза, затем, вооружившись лупой, внимательно рассмотрела фотографию. Вот они, мазки. Значит, снимок сделан либо с картины, либо с репродукции. Итак, первой была фотография с выпускного вечера Элены. Затем появился коллаж «Мадонны с младенцем». Теперь вот это.

Правда, снимок нужно изучить в лаборатории и только потом делать окончательный вывод, но Кейт уже не сомневалась — на полароидном снимке изображена картина Итана Стайна. И не какая-нибудь, а именно та, которая висит у нее в гостевой комнате.

В связи с этим возникал вопрос: зачем он ей это посылает? В том, что эти три послания имеют один и тот же обратный адрес (к сожалению, ей неизвестный), бывший детектив Кейт Макиннон была уверена. Значит, пришло время повидаться с Тейпелл, но сначала сделать кое-какие уточнения.

Кейт быстро надела слаксы и шелковую блузку и провела расческой по волосам. Про макияж она забыла.

Лиз уже ждала ее в кафе, в отдельной кабинке.

— Надо же, как ты быстро собралась! — удивленно воскликнула Кейт, усаживаясь напротив.

— Я была рада сбежать от нашего инструктора по компьютерам. Он чокнутый, это определенно. Во-первых, по любому поводу сразу же начинает орать как угорелый, а во-вторых, всех считает идиотами, в первую очередь, конечно, меня. — Прежде чем поднести к губам чашку, Лиз внимательно посмотрела на подругу. — Ну так что же, Кейт? Полагаю, ты соблазнила меня смыться из штаб-квартиры ФБР не только для того, чтобы выпить со мной кофе и поболтать о пустяках.

— Вообще-то я бы и против этого не возражала, но… — Она отбросила волосы за уши и посмотрела на Лиз. — Помнишь фотографию с выпускного вечера, где я и Элена?

— Ту, что оказалась в твоей сумке?

— Да. Так вот, после этого поступили еще «подарки». — Кейт выложила на стол ксерокопию коллажа «Мадонны с младенцем» и полароидный снимок, который, по ее предположению, имел отношение к убийству Итана Стайна. — Вот что я получила за последнюю неделю. Мой вывод, Лиз: каждая из этих вещиц связана с убийством, причем орудует один и тот же маньяк. — Кейт вдруг заметила, что у нее подрагивают кончики пальцев.

— У тебя есть какие-то основания это предполагать?

— Начнем с фотографии выпускного вечера Элены. Над ней он поработал, старательно закрасив девушке глаза. Когда мы с тобой рассматривали фотографию, Элена была уже мертва. Коллаж преступник сделал, разрезав фотографию, на которой изображен запрестольный образ «Мадонны с младенцем». Вещь, возможно, похищена из квартиры Билла Пруитта, который, как тебе известно, тоже убит. И наконец, на полароидном снимке скорее всего изображена картина Итана Стайна, а он… — Кейт перевела дух.

— Я знаю, это художник, который был зверски убит вчера. Прочла сегодня в газете. — Лиз нахмурилась, осматривая снимки.

— Меня это начинает пугать, — сказала Кейт.

— Еще бы. Преступник с тобой заигрывает. Это серьезно. Ты должна дать этому ход.

— Я собираюсь встретиться с Клэр Тейпелл. — Кейт принялась теребить изящную золотую цепочку на шее.

— С шефом полиции? Правильно.

— Но я боюсь промахнуться, Лиз. А если все мои оценки ошибочны? Если это какой-то тихий сумасшедший, не имеющий отношения к убийствам, решил таким образом выразить себя? — Кейт отпустила цепочку и забарабанила пальцами по столу.

— Нет, Кейт, тут что-то другое. Слишком уж много зловещих совпадений. Обязательно сходи к Тейпелл. Не исключено, что тебе угрожает опасность.

— Мне? — Кейт заставила себя засмеяться, но пальцы продолжали барабанить. — С чего это вдруг?

— Кейт. — Лиз накрыла рукой ладонь подруги. Ее голубые глаза смотрели серьезно. — За последние десять лет я насмотрелась на разных психопатов и думаю, этот нацелился на тебя. Учти, эти сволочи обладают невероятным упорством и действуют как настоящие охотники.

— Охотники?

— Да, серийные убийцы — это умные, изобретательные охотники на людей. — Лиз подняла голову, ее голубые глаза потемнели. — Начинается все в отрочестве. Беспричинная злоба, жестокость по отношению к некрупным животным, иногда к детям, обычно младшим по возрасту. Потом ребенок становится взрослым, и, если у обычных юношей половое удовлетворение, так называемый кайф, возникает от близости с женщиной, то психопат получает настоящий кайф, наблюдая за тем, как умирает жертва. Чаще всего вначале им нужен какой-то толчок, например, спонтанное, незапланированное убийство. После чего, ощутив вкус крови, он уже не может остановиться и начинает целенаправленную охоту, с каждым разом выбирая жертвы все интереснее и интереснее, с его точки зрения.

— Ну, со мной у него ничего не получится.

— Не хорохорься, Кейт Макиннон. Я тебя знаю. — Лиз нахмурилась. — Пойми, эти подонки все время ищут, на ком бы воплотить свои жестокие фантазии… они очень любят играть и…

— Посмотрим, кто кого. Я ведь тоже умею охотиться. — Кейт решительно сцепила пальцы.

— Ты собираешься гоняться за преступником в модельных туфлях с высокими каблуками?

— Это ерунда. Туфли можно сменить.

— Кейт, мне хочется, чтобы ты продолжала заниматься искусством.

— Я не говорю, что из-за этого собираюсь бросить искусство… и все остальное. . Но так уже сложилось, Лиз. И мне от этого никуда не деться. К тому же не исключено, что этот маньяк имеет отношение к миру искусства. Пока я ничего определенного не знаю, но интуиция подсказывает: тут что-то есть. — Кейт улыбнулась и погладила руку подруги. — Не беспокойся, Лиз. Я встречусь с Тейпелл. Сегодня же.

Здание в форме куба из красного кирпича, отдаленно напоминающее храм индейцев майя, навевало некоторые воспоминания. Став детективом, Кейт Макиннон, коп из Астории, посещала здесь семинары психолога-криминалиста по патологии детей, склонных к побегам из дома. А вообще-то на этой площади, которую знают все полицейские страны, она бывала не часто. Дальше стояло внушающее трепет здание уголовного суда, соединенное арочным проходом с городским советом — там вообще проходов было множество, целый лабиринт, — и вокруг полицейские машины. Казалось, на комплекс надели своеобразное ожерелье неправильной формы, которое поблескивало на солнце хромированными деталями.

Вестибюль напоминал кадры из пропагандистского фильма Лени Рифеншталь[27]: флаги, знамена, бюсты и статуи, лозунги, среди которых доминировал главный: «НАШ ДЕВИЗ — ВЕЖЛИВОСТЬ, ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ, УВАЖЕНИЕ К ЛИЧНОСТИ И ПРОФЕССИОНАЛИЗМ». И несметное количество охраны.

Кейт вздохнула и двинулась вперед. Через металлоискатель пришлось проходить дважды — звон вызывали ключи и зажигалка «Зиппо», — и вот наконец лифт.

Кейт выложила, на стол перед Тейпелл фотографию Элены на выпускном вечере (с закрашенными глазами), коллаж «Мадонны с младенцем» и его фрагменты, увеличенные в галерее Мерта, а также полароидный снимок с картиной Итана Стайна.

Постучала пальцем по первой фотографии.

— Вот это я получила перед убийством Элены Соланы. Нет, после. Я хочу сказать, что Элена в тот момент уже была мертва, но я этого еще не знала.

— Каким образом вы это получили?

— Не знаю. Думаю, подбросили. Она оказалась у меня в сумке.

Тейпелл вскинула брови.

— Но коллаж был доставлен ко мне в квартиру в конверте, все честь по чести. Увеличения сделаны с него. Это запрестольный образ из католического храма, очевидно, похищенный. Он мог принадлежать Биллу Пруитту.

Тейпелл хмуро рассматривала увеличенные фрагменты.

— Уильям Пруитт? Эта вещь похищена у него?

— Да. Но возможно, он, в свою очередь, ее тоже похитил. Хм… лучше сказать так: не исключено, что он купил эту вещь, зная, что она краденая.

— Вы в этом уверены, Кейт?

— Пока нет, но интуиция мне подсказывает, что это именно так. — Кейт сделала глубокий вдох. — Что я хочу сказать… значит, у Пруитта в коллекции был этот запрестольный образ, а теперь им владеет его убийца. — Она вытряхнула из пачки сигарету.

— У нас не курят, — произнесла Тейпелл.

Кейт скомкала сигарету и бросила в мусорную корзину.

— Полароидный снимок я получила сегодня утром. На нем изображена одна из картин Итана Стайна, которого вчера убили.

— Каким образом вы получили это… полароидный снимок, я имею в виду?

— Он был вложен в утреннюю газету.

— Боже правый! — Тейпелл покачала головой. — Значит, что же получается — убийца, а возможно, их трое, пытается установить с вами контакт? Невероятно.

— Вы правы, невероятно.

— Я рада, что и вы так считаете.

— Я считаю невероятным, что это были три разных преступника.

Тейпелл усмехнулась:

— Кейт, вам хорошо известно, что серийных убийц обычно отличает почерк. Я хочу сказать, что эти три убийства совершены абсолютно разными способами. Где же логика?

— Способы разные, это верно. Но между жертвами определенно существует связь. Вот посмотрите: Элена Солана и Итан Стайн были художниками, а Билл Пруитт — президент совета Музея современного искусства. Так что все три злодеяния вполне мог совершить один преступник. И докопаться до этой связи между жертвами может также какой-нибудь дотошный репортер.

— Господи, Кейт. — Тейпелл напряглась. — Неужели это действительно серийный маньяк? Просто не верится.

Кейт посмотрела в упор на шефа полиции.

— Клэр, нужно срочно что-то предпринимать. Он уже убил троих и все время подбрасывает мне информацию…

— Вы правы, нужно действовать. И прежде всего обеспечить вас круглосуточной охраной.

Тейпелл встала и прошлась по просторному кабинету. Ей очень не хотелось верить в то, что говорила Кейт, но в прошлом эту красавицу детектива интуиция действительно никогда не подводила.

— А что считают ваши детективы, которые ведут расследование? — спросила Кейт.

Тейпелл подошла к столу.

— Пока у них мало фактического материала. Зацепиться абсолютно не за что. Кстати, насильственная смерть Пруитта пока не доказана.

— Послушайте, Клэр, мне нужно ознакомиться с материалами всех этих дел. Прошу вас, включите меня в состав следственной группы. Например… в качестве консультанта. У меня предчувствие, что этот псих еще преподнесет нам сюрпризы.

Тейпелл тяжело вздохнула и опустилась в кресло.

— Значит, все-таки серийный убийца… — Она снова вздохнула. — Ладно, я дам указание, чтобы вас ознакомили с материалами дел.

13

Теперь одну стену домашнего кабинета Кейт занимала пробковая доска, за которую она выложила сотню баксов. Другая сотня пошла парню, который доставил ее из магазина и прикрепил на стену. Конечно, Кейт могла сделать это сама, но деньги для того и нужны, чтобы их тратить.

За несколько минут Кейт ухитрилась пришпилить туда всю свою коллекцию. Жутковатую фотографию Елены с закрашенными глазами, коллаж «Мадонны с младенцем», увеличенные фрагменты, сделанные в галерее Мерта, и полароидный снимок.

Она действовала так, как привыкла в Астории. Фотографии, а также любые вещественные доказательства — все это крепилось кнопками к доске. Ей было необходимо постоянно их видеть. Стимулировало к размышлению.

Кейт вспомнила стену в своем кабинете в Астории, фотографии пропавших детей — такие милые юные лица! — и сосредоточилась на экспонатах своей недавней коллекции. На первый взгляд никакой связи между ними не было, и все же…

Кейт открыла коричневую картонную папку. Досталa три серых скоросшивателя с символикой полицейского управления Нью-Йорка. Потрогала первый. Надписей на скоросшивателях не было, а жаль. Она бы предпочла первым открыть дело кого-нибудь другого, не Элены. Ощущая, как подступает знакомое состояние начала охоты, когда в крови интенсивно пульсирует адреналин, а все чувства обостряются до предела, Кейт наконец решилась и раскрыла скоросшиватель.

Надпись на титульном листе гласила: «УИЛЬЯМ М. ПРУИТТ».

Согласно заключению токсиколога, в желудке Пруитта обнаружена крепкая смесь наркотиков и алкоголя. У Пруитта? Уж что-что, а наркотики Кейт никогда бы не заподозрила. Может быть, он утонул в ванне из-за этого? Время смерти установлено между полуночью и четырьмя утра.

Дальше шел конверт с ужасными фотографиями. Мертвец в ванне, снятый в различных ракурсах. Несколько крупных снимков лица. Перекошенный в агонии рот, на подбородке пурпурная ссадина. Кейт пришпилила фотографии на доску, отошла, затем приблизилась, рассматривая одну за другой. Что-то ей здесь показалось странным…

Вот, например… Что это в руке у Пруитта? Кейт взяла лупу. Надо же, счет из химчистки. Почему? Действительно, не за что зацепиться. Она взяла следующий скоросшиватель.

ИТАН СТАЙН

Причина смерти: потеря крови. На губах жертвы и в ноздрях следы хлороформа. В носу обнаружены волокна ткани. Заключение токсиколога пока не готово.

К лицу жертвы был прижата тряпка, смоченная каким-то наркотическим веществом. Это Кейт могла представить, а вот фотографии ее поразили. Пол мастерской залит кровью, художник голый, лежит на спине, нога поднята. Вернее, поднято то, что от нее осталось — то есть окровавленный штырь. Половина груди темно-бордовая, все мышцы обнажены. Похожи на стейки в мясном магазине. А это что такое? Кость?

Кейт оперлась рукой о край стола. Быстро пробежала глазами отчет. «С правой ноги, а также с левой грудины жертвы полностью снята кожа».

Снята кожа? Она заставила себя снова просмотреть фотографии. Лицо Итана Стайна являло собой аллегорическую маску невыносимой боли. Боже мой. С него сняли кожу… с живого? Прямо об этом в отчете сказано не было, хотя огромное количество потерянной крови свидетельствовало, что сердце в это время работало на полную мощность. Отчего такая жестокость?

Кейт пришпилила фотографии, сделанные в мастерской Стайна, рядом со снимками Пруитта, и тут же выяснилось, что половина растерзанного тела Стайна ярко сияет, а другая погружена в чернильную тьму. И в этой сцене ей снова показалось что-то смутно знакомым. Но что? Ладно. Пора раскрывать дело Элены. Дальше откладывать нельзя.

Результаты осмотра тела — температура такая-то, несколько ушибов лица, многочисленные ножевые раны — Кейт уже знала. Она вывалила на стол фотографии, которые разлетелись во все стороны, а одна даже соскользнула с края и упала на пол. Та, на которой лицо Элены было снято крупным планом. На щеке виден какой-то странный узор.

Кейт прикрепила фотографии Элены к доске, даже не рассмотрев по-настоящему, затем отступила, сунула в рот сигарету, прикурила, выпустила струю дыма, который образовал перед глазами приятную завесу. Вспомнила офорты Гойи в галерее Мерта.

Может быть, здесь тоже все нужно разглядывать на некотором расстоянии? Она отошла и внимательно изучила печальную фотогалерею. Здесь было что-то странное, без сомнения. Но что? Кейт взяла лупу и снова рассмотрела все фотографии. Сейчас ее внимание привлекла маленькая скрипка, приклеенная к одной из картин Итана. Странно. Раньше вроде он никакими коллажами не баловался. Бессмыслица какая-то.

Больше двадцати минут Кейт переходила от одной фотографии к другой, внимательно вглядываясь через лупу, но ничего путного на ум не приходило. Единственный результат — резь в глазах и подступающая головная боль.

Она вошла в ванную комнату, выложенную карарским мрамором, открыла антикварные медные краны. Огромная ванна начала наполняться водой. Кейт добавила туда ароматизированного геля и направилась в спальню. Сняла одежду, положила на кровать и взяла с ночного столика последний номер «Нью-йоркера», намереваясь полежать с ним в ванне. Может, полегчает.

В ванной комнате уже было туманно. Кейт вдохнула насыщенный ароматом гиацинта влажный воздух, сунула ногу в ванну, чтобы попробовать воду, и… замерла.

Ванна!

Набросив махровый халат, она ринулась по коридору в библиотеку. Кейт начала доставать с полок книги и бросать на кожаный диван. Несколько свалились на пол. Вот наконец та, которую она искала, почтенное старое издание. Кейт сунула книгу под мышку, побежала в кабинет и принялась листать страницы. Очень быстро, не заботясь о том, что некоторые рвались.

Ладно, успокойся. Посмотри лучше алфавитный указатель.

Едва сдерживая дрожь в руках, Кейт отыскала репродукцию знаменитого исторического полотна, которое подробно изучала в колледже, даже писала по нему доклад. «Смерть Марата» Жака Луи Давида.

Прямо в точку.

На картине голова мертвого Марата была обернута полотенцем и откинута на край ванны. Кейт переводила взгляд с прикрепленной к стене фотографии Билла Пруитта на репродукцию картины в книге и обратно. Обе головы — Пруитта и Марата — находились в одинаковом положении. Рука Пруитта свешивалась с края ванны точно так же, как у Марата. Взгляд Кейт быстро скользил туда и обратно. У Пруитта в руке даже был клочок бумаги, точно так же, как у Марата.

Боже, как же я могла это пропустить?

Кейт вырвала из альбома страницу с иллюстрацией, посидела полминуты и принялась рассматривать фотографии Итана Стайна. Здесь тоже композиция была очень знакомая. Но чем именно? Она листала страницы альбома, но ничего похожего не находила.

Кейт вскочила, снова ринулась по коридору в библиотеку, вбежала и… растерялась. Кругом столько книг.

Думай. Думай.

Взгляд перебегал с одной полки на другую — книги, журналы, альбомы, альманахи, — но никаких ассоциаций не возникало. Она вернулась в кабинет, сорвала с доски три фотографии Итана Стайна и поспешно возвратилась в библиотеку. Здесь определенно что-то есть. Но что? Что? Обилие книг на полках пугало.

Кейт перевела дух и опустилась на небольшой диван. Нужно сделать передышку и подумать. Она разложила на коленях фотографии — художник на спине, голый, с ноги и торса содрана кожа.

Содрана кожа. Вот оно что!

Быстро перебирая босыми ногами, Кейт поднялась по стремянке до верхней полки, взяла оттуда массивный альбом «Живопись итальянского Возрождения» и потащила в кабинет. Опустилась на пол, разбросав по ковру фотографии Итана Стайна, положила рядом альбом и начала быстро листать, так что иллюстрации мелькали, как при убыстренном просмотре видео. Вот оно! Еше одно попадание в точку. Картина великого мастера эпохи Возрождения Тициана «Наказание Марсия». Ужасная сцена, где с человека живьем сдирают кожу — точно так же, как с Итана Стайна. Ну конечно же, и на фотографии, и на картине фигуры, во-первых, обнаженные, а во-вторых, находятся в одинаковом положении. И наконец, в-третьих, — с ноги и у того, и у другого кожа содрана наполовину. И скрипка. Это тоже понятно, потому что на картине Тициана с Марсия сдирают кожу, а Аполлон в это время играет на скрипке.

Господи, этого маньяка очень заботят детали!

Кейт села и еще раз внимательно рассмотрела фотографии. Значит, расправляясь со своими жертвами, эта сволочь имитирует шедевры мировой живописи. Если тик, то аналогичным образом он поступил и с Эленой. Но здесь Кейт зашла в тупик. Фотографии, сделанные на месте преступления, не обнаруживали ничего похожего на сюжет какой-нибудь классической картины. Смотреть на них в очередной раз было для нее мучительно.

Вернувшись в библиотеку, Кейт внимательно осматривала тома на полках — альбомы с репродукциями картин художников различных эпох и направлений, книги по истории искусств, монографии, посвященные творчеству отдельных художников. Вскоре корешки с названиями начали расплываться в глазах.

Кейт сделала еще один перерыв. Устроившись на диване в гостиной, она закрыла глаза и попыталась вытеснить из сознания любые конкретные мысли и образы. Вот так. Дыши глубже и не думай. Открыв наконец глаза, она начала медленно блуждать взглядом по картинам, развешанным на стенах — коллаж работы Уилли, два запрестольных образа, приобретением которых Ричард очень гордился, большое абстрактное полотно, — пока не остановилась на одной из жемчужин их коллекции, великолепной работе Пикассо, которую им повезло раздобыть, автопортрете с одним глазом.

Черт побери!

Кейт понеслась по коридору, сорвала с доски фотографию обезображенного лица Элены крупным планом и побежала назад. Дрожащей рукой поднесла ее к картине Пикассо. Точная копия. На щеке Элены кровью (ее кровью, а чьей же еще?) был написан профиль Пикассо. Все как на картине — лоб, нос, подбородок. Кейт похолодела.

Боже мой, неужели он был здесь, в моем доме, и видел картину?

Она схватила великолепно изданный каталог «Портреты Пикассо», лежащий на антикварном медном пюпитре рядом с портретом, и начала листать страницы, пока не нашла нужную репродукцию. «Автопортрет. 1901. Холст, масло. Из коллекции мистера и миссис Ричард Ротштайн». Кейт облегченно вздохнула.

Конечно, в любом современном каталоге работ Пикассо мы с Ричардом должны быть указаны как владельцы этого портрета. Значит, что же получается? Он специально выбрал эту картину, потому что она моя. Но почему?

На этот вопрос Кейт пока ответить не могла. У нее было ощущение, словно в вену впрыснули солидную порцию возбуждающего средства. Хотела тут же позвонить Ричарду, рассказать, до чего додумалась, но отложила до вечера.

Кейт торопилась к шефу полиции Нью-Йорка Клэр Тейпелл.

* * *

Пара минут ушла на то, чтобы разложить фотографии рядом с репродукциями соответствующих картин, десять — на изложение своей теории.

— Вы уверены, что все это именно так? — спросила Тейпелл, внимательно выслушав Кейт и рассмотрев принесенные материалы.

Она, разумеется, знала ответ, но не желала его признавать. Кейт кивнула:

— Да, Клэр, абсолютно уверена.

Они посмотрели друг другу в глаза, старые соратницы по уголовному сыску.

— Хорошо, — продолжила Тейпелл. — Вам придется это объяснить группе, ведущей расследование. И как можно доходчивее. — Она еще раз изучила фотографии и репродукции картин. — Я звоню.

Кейт почти не слушала, о чем Тейпелл говорила по телефону. Ее сердце бешено колотилось.

— Все решено, — объявила шеф полиции, кладя трубку. — Я распорядилась, чтобы Мид включил вас в бригаду, ведущую расследование этих убийств. Работать будете неофициально. Естественно, он от этой идеи в восторг не пришел, но я настояла. Однако вам придется продемонстрировать ему свою полезность делу.

— Спасибо, Клэр. Я…

— Но учтите, Кейт, вам придется играть по его правилам. И очень прошу вас — никакого героизма. Хорошо?

Кейт кивнула.

— И еще. — Шеф полиции бросила на нее серьезный взгляд. — Ни слова прессе, Кейт. Мы только-только успели наконец-то разделаться со Снайпером из Центрального парка, и сейчас разговоры о новом серийном убийце городу не нужны.

14

В полицейском участке Центрального округа, где размещался отдел по расследованию убийств, Кейт все было очень знакомо. Помещение, конечно, просторнее, чем в Астории, но в основном здесь все было то же самое. Даже воздух такой же застоялый — смесь сигаретного дыма, кофе, а также пота и пролежавших весь день бутербродов с копченой колбасой.

Кейт ходила взад-вперед и ждала. Было ясно, что для начала Рэнди Мид собирался показать ей, кто здесь начальник. Она принялась рассматривать парня с сальными волосами в наручниках, причем и на ногах тоже, сидевшего за металлическим столом неподалеку. На предплечье грубая татуировка, голубая с черным, орел, а под ним кривобокое сердце с накарябанным именем, кажется, Рита — разобрать было трудно. Сидевший напротив усталый полицейский уныло задавал арестованному рутинные вопросы, шлепая двумя пальцами по клавиатуре.

Вокруг царило обычное оживление. Мимо столов в небольшие кабинки, а то и прямо в камеры, детективы препровождали правонарушителей — проституток, наркоманов и мелких хулиганов. Те выкрикивали что-то насчет своих прав, а некоторые были настолько одурманены наркотиками или алкоголем, что копам приходилось их тащить. Со всех сторон сыпались отборнейшие ругательства. Они плавали в застоялом воздухе подобно музыке фанки в большом универмаге. Она льется из динамиков музыкального центра «Мьюзак», и ее никто не замечает.

Две женщины в гражданской одежде, видимо, детективы, рассматривали Кейт. Она тоже стала смотреть на них, пока они не отвернулись, затем засунула руки глубоко в карманы модельного жакета, жалея, что надела его сюда.

Все-таки надо было настоять, чтобы Тейпелл пришла со мной и представила лично!

— Макиннон? — Полицейский, наверное, закончил академию совсем недавно. Такой у него был вид.

Кейт кивнула.

— Пойдемте, вас ждут. — Он развернулся и начал быстро подниматься по лестнице на второй этаж.

Комната для совещаний в отделе по расследованию убийств выглядела угнетающе серой. Флуоресцентные лампы над головой заливали все пространство холодным голубоватым светом. Обстановку, если можно так выразиться, смягчали около тридцати цветных фотографий, прикрепленных к пробковой доске. Пепельные тела жертв были раскрашены пурпурными кровоподтеками. Кровь цвета темно-красного вина. Среди них попадались знакомые — Солана, Пруитт и Стайн. Кейт откинулась на спинку жесткого металлического стула, легко постукивая пальцами по папке, пытаясь не встречаться взглядом с двумя детективами, которые, собственно, и составляли группу. Тейпелл успела коротко рассказать о них.

Флойд Браун — ас отдела по расследованию убийств; кадровый полицейский; в общении трудный.

Морин Слаттери — расследованием убийств занимается два года; раньше работала в отделе по борьбе с проституцией и наркоманией; энергичная и настойчивая.

Кейт посмотрела на коротко стриженные белокурые волосы детектива Слаттери, на ее губы, подкрашенные розовой губной помадой с вишнево-красным оттенком, и решилась задать вопрос, хотя ответ знала. Просто чтобы растопить лед отчуждения.

— Вы давно работаете в отделе по расследованию убийств?

— Два года, — ответила Слаттери, обнаружив чуть заметный выговор уроженки то ли Бруклина, то ли Куинса. — А до этого пять лет протрубила в отделе по борьбе с проституцией и наркоманией.

— Ого, пять лет! — Кейт улыбнулась.

Морин Слаттери настороженно притихла. По ее мнению, работа здесь не очень отличалась от прежней, за исключением того, что мужчины не оценивают, какая у тебя задница. Она разглядывала дорогой жакет Кейт, ее ухоженность, свидетельствующие о большом достатке, и удивлялась, зачем такая роскошная женщина снизошла до посещения их отдела.

В дальнем конце комнаты Флойд Браун, опершись спиной о стену, потягивал кофе из пластикового стаканчика, почти не поднимая головы. Когда Кейт представилась, он кивнул. Едва заметно.

В комнату влетел Рэнди Мид с пачкой картонных папок под мышкой.

— Ну что, все познакомились? — Он сглотнул, и его адамово яблоко исполнило над галстуком-бабочкой небольшой танец.

Кейт показалось, что этот галстук в голубой горошек смотрится на нем еще нелепее, чем прежний. Мид шумно втянул в себя воздух через зубы (этот звук запомнился Кейт еще с их первой встречи) и бросил на нее косой взгляд.

— Итак, у присутствующей здесь Макиннон созрела некая небольшая теория, и наш шеф Тейпелл захотела, чтобы она поделилась ею с нами.

— Прежде всего, — начала Кейт, решив не обращать внимания на покровительственный тон Мида, — мне хочется, чтобы вы знали: я — профессиональный коп и десять лет проработала в районе Астория. Клэр Тейпелл в виде исключения неофициально включила меня в состав вашей группы.

— Погодите минутку, — смущенно проговорил Браун. — Это не вы вели передачи по Тринадцатому каналу?

Кейт улыбнулась:

— Да, у меня была серия передач по искусству.

Морин безучастно смотрела перед собой. Было очевидно: она не только не видела этих передач, но даже и не слышала о них.

— И в связи с чем вы здесь? — спросил Браун.

— Я думаю, детектив Браун, сейчас это станет ясно. — Кейт открыла папку и выложила на стол фотографию мертвого Пруитта, а рядом репродукцию картины. — Перед вами репродукция известнейшего полотна восемнадцатого века, принадлежащее кисти Жака Луи Давида, которое называется «Смерть Марата». Обратите внимание на то, как похожи сюжет на картине и в ванной комнате Пруитта. И дело тут не только в том, что он, как и Марат, лежит мертвый в ванне. Позы у них совершенно идентичные. Вот, у Марата на картине в руке бумажка. У Пруитта тоже.

Браун подался вперед.

— Ну и что? — промолвила Слаттери. — У Пруитта в руке счет из прачечной. Возможно, он лежал в ванне, рассматривал этот чертов счет, и его хватил инфаркт.

— Но у него не было инфаркта, — сказала Кейт. — Я в этом уверена. А счет из прачечной — это просто реквизит. Преступник вложил в ему в руку бумажку, чтобы все выглядело как на картине Давида.

— Значит, инсценировка, — еле слышно пробормотал Браун.

— А этот парень на картине, Марат, что он делает в ванне? — спросила Слаттери.

— Он страдал тяжелым кожным заболеванием, — ответила Кейт. — И чтобы унять зуд, ему приходилось залезать в ванну.

Мид снова шумно втянул воздух через зубы.

— А вообще этот человек на картине и Пруитт… они чем-то похожи?

Кейт ненадолго задумалась.

— Хм… Марат был политическим лидером Французской революции, а Пруитт — президентом музейного совета, то есть они оба были лидерами. — Она помолчала еще немного и добавила: — Думаю, что Музей современного искусства тоже как-то связан с определенного рода революцией. Я имею в виду, что он пропагандирует революционные идеи в искусстве.

Мид кивнул, Браун записал что-то.

Кейт извлекла из папки фотографию Итана Стай на и репродукцию картины из альбома «Искусство эпохи Возрождения».

— Это картина кисти Тициана. Называется «Наказание Марсия».

— Надо же, — пробормотал Браун, внимательно рассматривая фотографию и репродукцию.

— Здесь преступник постарался воссоздать, по мере возможности, конечно, сюжет картины Тициана. — Кейт откинулась на спинку стула и подождала, когда все трое снова посмотрят на нее. — Он наверняка считает себя художником. В давние времена существовал даже такой вид искусства — «живые картины». В нашем случае мы имеем примерно то же самое. Только здесь он творит картины не из живых, а из мертвых.

— Но зачем? — с нажимом спросил Мид.

— А вот поймаете его и спросите, — ответила Кейт.

— Значит, наш убийца разбирается в искусстве, — проговорил Браун, переводя взгляд с одной репродукции на другую.

— Да, но степень его знакомства с живописью пока не ясна, потому что с альбомом репродукций или постером воссоздать их сюжеты на таком уровне мог любой. — Кейт вдруг осенило. — Я вот о чем сейчас подумала. На картине Тициана с Марсия сдирают кожу в наказание за тщеславие. Очевидно, преступник хотел подчеркнуть тщеславие художника Итана Стайна.

— Бедняга, — посочувствовала Морин Слаттери. — И в чем же этот Марсий провинился?

— Он вызвал бога Аполлона на музыкальное состязание и… проиграл.

— Сурово, — заметила Слаттери.

Кейт бросила взгляд на маску ужаса, в которую превратилось лицо мертвого художника.

— В том, что преступник инсценировал картину Тициана, меня окончательно убедила маленькая скрипка, приклеенная на картине Стайна. — Кейт указала на фото. — В лупу это хорошо видно. Я не сомневаюсь: туда ее приклеил убийца. Кстати, эта картина еще там, в мастерской?

— Наверное, — сказал Браун. — Но мы эту скрипочку теперь заберем.

Кейт перелистнула несколько страниц в деле по убийству Стайна.

— Я бы также предположила, что когда вы получите результаты токсикологической экспертизы, то окажется, что в крови Стайна обнаружен какой-нибудь паралитический препарат. Без этого подобную экзекуцию не выдержало бы никакое млекопитающее. — Она повернулась к Миду. — Ваши эксперты, которые осматривали место преступления, случайно не обратили внимание на необычное освещение мастерской Стайна?

— Что вы имеете в виду?

— Я думаю, убийца подражал картине Тициана и в том, что использовал прием «кьяроскуро».

— Что за прием? — спросила Морин.

— Так называют интенсивное черно-белое боковое освещение. Его использовал Рембрандт. И Караваджо тоже. Вообще этим приемом пользовались многие художники. Тициан с его помощью подчеркивал драматизм сюжета. — Кейт положила на стол еще одну фотографию Стайна. — Думаю, если вы снова посетите место преступления, то обнаружите, что половина софитов в мастерской либо демонтирована, либо отключена от сети.

Морин сделала пометку.

— Мы проверим это.

— Значит, если вы правы, то с Пруиттом и Стайном расправился один и тот же преступник? — произнес Браун.

— Да, — ответила Кейт.

Браун сказал что-то Слаттери, и они начали перешептываться. Мид поднял руку, требуя внимания.

— Послушайте, пока здесь никто не сказал ничего определенного. Так что давайте не будем сразу хвататься за версию серийного убийцы. По крайней мере пока. — Он в первый раз посмотрел на Кейт не то чтобы доброжелательно, но не враждебно. — Тейпелл считает, что вы что-то нащупали, и, наверное, это так и есть, но мы, прежде чем произнести слова «серийный убийца», должны подкрепить их реальными доказательствами.

— Я с вами абсолютно согласна, — кивнула Кейт.

— Ладно. А что с Соланой?.

— Тоже инсценировка, — ответила она. — Причем в данном случае довольно утонченная. — Кейт достала листок с ксерокопией репродукции одноглазого автопортрета Пикассо. Затем, задержав дыхание, выбрала из фотографий, сделанных в квартире Элены, ее лицо крупным планом и положила рядом. — Обратите внимание, что автопортрет Пикассо выполнил одновременно и в профиль и анфас. Убийца выбрал профиль, который нарисовал на щеке Элены Соланы.

— Кровью, — заметил Браун. — Сэкономил на краске.

— Нет, — возразила Кейт. — Скорее всего импровизировал, поэтому кисть и краски с собой не взял. Это ведь было его первое убийство.

— А почему один глаз? — спросила Слаттери. — Где второй?

Кейт только сейчас вдруг осознала, что могло быть хуже. Чтобы сделать свое «творение» ближе к работе Пикассо, психопат мог выдавить у Элены глаз. Спасибо, Господи, что ты не допустил хотя бы этого.

— Пикассо рисовал очень быстро, — сказала она. — Он каким-то образом чувствовал, когда ему следует прекратить работу над картиной. Решив, что в этом холсте уже сказано все, Пикассо оставлял его и переходил к другому. В его мастерских и домах обнаружено много картин в различных стадиях «законченности». — Кейт помолчала. — Возможно, убийца тоже только наметил профиль, решив, что этого для нас достаточно. Важное значение имеет факт, что преступник выбрал именно эту работу Пикассо, потому что… она моя.

— Что значит ваша! — Мид прищурился.

— А то, что это моя собственность. Она висит у меня в гостиной.

— Вы хотите сказать, что убийца был у вас дома? — встревожился Браун.

Кейт усмехнулась:

— Сначала я тоже так подумала. Но посмотрите сюда. — Она показала на ксерокопию страницы из каталога «Портреты Пикассо». — Вот здесь стоит моя фамилия и сказано, что картина принадлежит мне. — Кейт не отрывала взгляда от профиля, написанного кровью на щеке Элены. — Пока непонятно, по какой причине, но эту картину он выбрал именно потому, что она моя.

Мид подался вперед.

— Макиннон, у вас есть враги?

— Скорее всего да. В мире искусства без этого нельзя.

— Но почему? — удивилась Слаттери.

— Ну например, взять мою книгу. Некоторых не устраивает ее содержание. К тому же она слишком популярна. А такое вообще простить очень трудно. Потом, мои передачи на телевидении. — Кейт пожала плечами. — Успех. Он всегда порождает зависть… и врагов. Так что… — Она бросила взгляд на лежащие на столе фотографии убитых Элены, Билла Пруитта, Итана Стайна. — В этих делах можно усмотреть некоторые связи. Например, Элена — стипендиатка фонда «Дорогу талантам», а Уильям Мейсон Пруитт не только входил в совет этого фонда, но и был там финансовым советником. Вдобавок к этому он занимал пост президента совета Музея современного искусства. Именно в этом музее Элену Солану в последний раз видели… живой. — Кейт на мгновение замолчала. — Следует добавить, что я тоже являюсь членом этого совета и была близко знакома с жертвой… Эленой Соланой. Вам ведь известно, что именно я обнаружила ее убитой.

Следующие двадцать минут они обсуждали ужасные подробности убийства Элены Соланы. Семнадцать ножевых ран, в каком положении было обнаружено тело, отсутствие отпечатков пальцев.

Кейт удивлялась, как она может спокойно принимать участие в разговоре, как будто это обычное уголовное дело.

Забавно, как быстро к тебе возвращаются все эти полицейские привычки, в том числе и бесстрастное отношение к смерти.

— Есть основания полагать, — сказала она, — что мы имеем дело с очень организованным убийцей. Он не только тратит время, чтобы воспроизвести на месте преступления как можно больше деталей с картины-оригинала, но потом все тщательно за собой подчищает. Насколько мне известно, преступник не только отпечатков пальцев, но и вообще никаких следов не оставил. Убийства Пруитта и Стайна планировались самым серьезным образом.

— Я с вами согласен, — проговорил Браун.

— Кроме того, — продолжила Кейт, — вполне возможно, преступник был знаком с жертвами.

— Почему вы так решили?

— А потому, детектив Браун, что пройти мимо консьержа в доме на Парк-авеню не так-то просто. Попробуйте — и убедитесь. Если Билл Пруитт не сам впустил преступника в свою квартиру, то проникнуть к нему можно либо во время смены консьержей (но для этого надо знать, когда она происходит), либо ждать несколько часов, когда консьерж выйдет, например, в туалет. Для этого требуется терпение, воля… а также тщательное планирование. Что касается Стайна, то… Вы были у него в мастерской?

Браун кивнул.

— Там на окнах решетки. Входная дверь оборудована полицейской сигнализацией. И ничего не нарушено. Абсолютно.

— Выходит, Стайн сам впустил к себе убийцу… и Солана, наверное, тоже.

— Элену Солану он мог убить из ревности, — предположила Слаттери. — Вы ведь сами сказали, что заранее он это убийство не готовил.

— А если девушка просто промышляла проституцией? — спросил Мид.

Кейт похолодела. Элена? Проститутка? Этого еще не хватало.

Все смртрели на нее, ожидая реакции. Она уже рассказала им, насколько была близка с Эленой, и теперь они ждали ее аргументов.

— Морин, — резко спросила Кейт, ухватившись руками за край металлического стола, — кажется, вы делали обыск в ее квартире?

Слаттери кивнула.

— Вы нашли там какие-нибудь сексуальные принадлежности?

— Вроде бы нет. Кроме фланелевых пижам, ничего.

— Понятно. А небольшая черная записная книжечка с номерами телефонов клиентов и графиком их посещения? Такая имеется у каждой проститутки.

Морин отрицательно покачала головой.

— А содержимое аптечки? Там должны быть обнаружены презервативы, ампулы с наркотиками, амилнитрит, «Кваалюд»[28], экстази и все такое прочее.

— Нет. Ничего этого там не оказалось.

— В таком случае она была совершенно непонятной шлюхой. — Кейт не сводила взгляда с миловидной белокурой женщины — полицейского детектива. — Вы сказали, что пять лет работали в отделе по борьбе с проституцией и наркоманией. Значит, можете отличить квартиру проститутки от обычной, не так ли?

— Все ясно, Макиннон. Мы принимаем ваши соображения к сведению. — Мид натянуто улыбнулся. — Единственное, что я рискнул предположить, так это, что ваша стипендиатка могла быть и не такой уж безупречно чистой в отношениях с мужчинами.

Браун извлек лист из дела по убийству Соланы.

— Тут вот сказано (это ваши показания), что в день, когда было совершено убийство, вы с ней общались. Вечером.

— Это нельзя назвать в полном смысле общением. — Кейт слегка смутилась, вспомнив зрительный зал с амфитеатром и Элену на сцене. Живую. — В Музее современного искусства она устраивала перфоманс. Среди зрителей была и я.

— Здесь говорится, что вы ушли около девяти.

— Да, сразу после ее выступления. Мы собирались вместе поужинать, но Элена отказалась, сказав, что очень устала. — Кейт вспомнила, как они быстро поцеловались на прощание, а потом… ее растерзанное тело, лужу запекшейся крови, которая протекла в щели между изношенными листами линолеумного пола, и чуть не охнула. Таким болезненным оказалось это воспоминание. Она глубоко вздохнула. — Потом несколько дней мы не общались. У нас была еще раньше договоренность пойти вместе на перфоманс в один клуб в центре, мы зашли за ней — я и Уилли Хандли, — и… оказалось, Элена убита.

— Давайте проясним ситуацию, — произнес Браун, перебирая папки. — Вы были знакомы и с Соланой, и с Пруиттом.

Кейт кивнула:

— Да, это верно.

— А Стайн?

— Наверняка нас когда-то знакомили, но я не помню. Однако у нас есть одна его картина.

Мид усмехнулся:

— Создается впечатление, Макиннон, что вы знакомы со всеми.

— Конечно, это не так, но в мире искусства я знаю многих. Правда, большинство знакомств поверхностные. Но дело не в этом. Я не сказала вам главное. — Кейт еще раз глубоко вздохнула и положила на стол фотографию с выпускного вечера Элены. — Эту фотографию мне каким-то образом подбросили. На ней я и Элена Солана. Причем подбросили до того, как она была убита. Нет, не так — до того, как я узнала о том, что она убита. Посмотрите внимательно на ее глаза.

Мид взглянул на Слаттери.

— Отправьте снимок в лабораторию.

— Но и это еще не все.

Кейт извлекла из папки полароидную фотографию с картиной Стайна, а также коллаж «Мадонны с младенцем» и его увеличенные фрагменты. Она объяснила, как они были получены и что, по ее мнению, означают.

— Но почему вы? — спросил Браун.

— Вот этого я не знаю.

Рот Мида сжался еще плотнее. Значит, шеф полиции прислала ее сюда, что мы с ней понянчились?

— Вы показывали это шефу полиции Тейпелл?

— Конечно.

— Хм… — Он шумно втянул воздух через зубы. — Нам придется поставить ваши телефоны на прослушивание… и организовать охрану. — Он быстро записал что-то в блокнот.

— Насчет этого Тейпелл уже распорядилась, — сообщила Кейт.

— Если Макиннон права, — вмешался Браун, — нам следует опросить многих из мира искусства Нью-Йорка. Желательно всех.

— Правильно, — согласилась Кейт и достала из сумки «Путеводитель по галереям». — Здесь перечислены все художественные музеи и галереи в городе и окрестностях. — Она посмотрела на Мида. — На вашем месте я бы в каждую галерею послала полицейского в форме, чтобы он побеседовал с владельцами и сотрудниками.

— Премного благодарен за совет, Макиннон. — Мид кисло улыбнулся. — Это интересно, что бы вы сделали на моем месте, но, если не возражаете, давайте вначале разберемся с самым очевидным.

— Я думаю, нам следует поработать в галереях, — сказал Браун, листая «Путеводитель».

— Может быть, у вас и есть время опрашивать в каждой галерее каждого мальчика на побегушках, а у меня нет. — Мид поправил галстук-бабочку. — Потому что, кроме этого дела, есть еще дюжина других, а лишних людей, как вам хорошо известно, у меня нет.

— Послушайте, — не выдержала Кейт, — к чему такая враждебность? Я пришла сюда не мешать вашей работе, а помочь. У вас уже есть три трупа. Хотите дождаться четвертого? Так дождетесь. — Она посмотрела на Брауна и Слаттери. — Я могу начать с сотрудников Музея современного искусства, потому что всех их знаю.

— Я уже опрашивала сотрудников этого музея, — сказала Слаттери. — Именно там в последний раз видели Солану живой и…

— Вы хорошо поработали! — прервала Кейт молодую женщину-детектива и улыбнулась. — Но если не возражаете, мне бы тоже хотелось с ними поговорить.

Одну картину на небольшом телевизионном экране медленно сменяет другая, потом третья. Затем зрителю показывают фрагменты картин. Разумеется, цветопередача превосходная. Камера отъезжает назад, и становится видна стена музейного зала с висящими на ней картинами. Вдоль стены медленно идет женщина в белой шелковой блузке и черных слаксах. Волосы свободно рассыпаны по плечам.

У него перехватывает дыхание.

— Фовисты, — произносит с экрана эта потрясающая женщина. Взгляд искренний, глаза, направленные прямо в объектив камеры, теплые, доброжелательные, умные. — Что в переводе с французского означает «Дикие существа». — Она улыбается.

Он улыбается тоже. Дикие существа. Неплохо звучит.

— И вот таким довольно нелестным прозвищем, — продолжает она, вскинув брови, — наградили группу художников, куда входили теперь уже широко известные Матисс, Дерен, Вламинк и Марке, за то, что их работы противоречили традиционному представлению о живописи. За то, что эти художники решили не стеснять себя условностями. Их картины были настолько необычны, что в тысяча девятьсот пятом году администрация «Осеннего парижского салона» решила поместить работы фовистов в отдельном зале, изолировав их от традиционной живописи. Картины были такими смелыми и… мощными, что буквально приводили консерваторов в ярость.

Необычны. Не стеснены условностями. Изолированы. О Боже, как она меня понимает!

— Да, — шепчет он в небольшой экран. — Я тебя слышу.

— Андре Дерен любил повторять: «Я использую цвет ради самого цвета». — Она делает жест в сторону одной картины, затем другой. — Вы видите, какое значение здесь имеет цвет. Он интенсивен, чрезмерно подчеркнут, порой даже деформирован. Тона кричащие — пурпурные, розовые, ядовито-зеленые, кроваво-красные.

Кроваво-красные. Он вспоминает пол в мастерской Итана Стайна. Как получилось красиво!

— Начинаем очередную передачу из цикла «Портреты художников». Меня зовут Катерин Макиннон-Ротштайн.

Камера наезжает, создавая крупный план. Он тоже приближает лицо к экрану. Кожу начинают пощипывать статические заряды. Ему кажется, что он чувствует аромат ее духов, ощущает восхитительную теплоту кожи, настолько они сейчас близко друг к другу. Он застывает. Улыбающееся лицо Кейт окутывает его со всех сторон. Картинка на экране мерцает, переливается красками. Она куда более импрессионистская, чем работы фовистов.

Он прикладывает щеку к ее щеке.

15

У старшего хранителя Музея современного искусства Скайлера Миллса болела голова. То ли от того, что никто в музее его не ценил (ну абсолютно никто), то ли от того, что в последнее время он чересчур воздерживался от еды. А возможно, вчера просто перезанимался в гимнастическом зале. Миллс напряг бицепсы и остался доволен. То-то удивились бы школьные приятели, которые иначе, как сало, его не звали. Но все это осталось в далеком прошлом. Сейчас на теле Миллса при росте метр восемьдесят не было ни грамма лишнего жира.

В вестибюле музея он посмотрелся в зеркало и поправил галстук в голубую и красную полоску. Великолепно. Ранняя седина была ему к лицу, делала похожим на аристократа. А вот в музее к нему относились без должного уважения. И вообще его нигде по-настоящему не оценили. Во время учебы (Скайлср вначале занимался в классе живописи) профессор хвалил других студентов — за смелые мазки, за интересную графику, — а его никогда. Наверное, поэтому он решил сменить специальность, перейдя на факультет истории искусств.

Скайлер Миллс прошагал через вестибюль, не потрудившись поздороваться с новой девушкой, которую совсем недавно приняли на работу. Ну, с той, у которой повсюду вставлены металлические колечки — в нос, губу и еще бог весть куда. Кому это пришло в голову взять такую? А потом ему не повезло. Он вошел в лифт одновременно с коллегой — младшим коллегой — Рафаэлем Пересом. Этого еще не хватало. И без того на душе противно.

Они едва заметно кивнули друг другу. Миллс пригладил назад волосы. Перес перебирал ключи на связке в кармане элегантного блейзера.

— Новый пиджак? — спросил Миллс.

— Да. — Длинные пальцы Переса пробежали по лацканам двубортного красавца. — К вашему сведению, совсем новый.

— Значит, вот вы где вчера весь день пропадали. Ходили по магазинам.

— У меня были дела за стенами музея, — процедил сквозь зубы Перес. — Общался с молодыми художниками. Между прочим, как хранитель музея я не подписывал обязательства, что буду проводить все время запершись в этой башне из слоновой кости. Там, — он многозначительно кивнул куда-то вбок, — происходят поразительные события. Молодые художники, представьте творят. Но мне кажется, вас это не очень интересует. Вы слишком заняты… собственно говоря, я даже не знаю чем. Чтением?

— Нет, я пишу, — ответил Миллс. — Вы бы тоже занимались этим, если бы могли. В данный момент заканчиваю работу над докладом, который прочту на Венецианском бьеннале. Сейчас ведь искусствоведы большей частью переливают из пустого в порожнее. — Он ухмыльнулся. — А мне хочется сказать о сегодняшнем американском искусстве что-нибудь более существенное, нежели пустая болтовня о движении «Новый век».

Перес уставился на указатель этажа, тайком поглядывая на отражение Миллса в полированных дверях кабины лифта. Он ощущал острое желание ударить этого сноба по высокомерной физиономии, но понимал, что если бы даже и решился на этот безумный поступок, то потерпел бы поражение. Миллс был в рубашке с короткими рукавами, под которыми рельефно выделялись массивные бицепсы. Рафаэлю Пересу было двадцать семь, то есть он почти на двадцать лет был моложе Миллса, но, случись драка, старший хранитель музея — черт бы его побрал, — нокаутировал бы его в первую же минуту. В этом Перес был абсолютно уверен, поэтому позволил себе лишь усмехнуться.

Двери лифта раскрылись.

— Только после вас, — проговорил Перес.

Скайлер Миллс неторопливо вышел из кабины. Все правильно. Рафаэль Перес всегда и во всем будет после меня.

Кейт свернула на Пятьдесят седьмую улицу. Потянула за ручку элегантной парадной двери из тонированного стекла, которая вела в Музей современного искусства. Именно здесь Элену в последний раз видели живой.

Задачей Кейт было выяснить, как провел последнюю неделю каждый сотрудник музея. Особенно ее интересовало, где они были в ночь, когда убили Элену. Разумеется, прямо в лоб спрашивать нельзя, но Кейт по опыту знала, что получить ответ можно и не задавая никаких вопросов. Просто следует завести непринужденную беседу на какуюнибудь животрепещущую для данного человека тему и тактично намекнуть, что его проблемы вполне разрешимы. Тогда он сам выложит все, что нужно.

Девушка за стойкой не отрываясь читала биографию Фриды Кало[29]. Увидев Кейт, она немедленно выпрямилась. Кейт приветливо улыбнулась, отметив обилие пирсинга, и быстро двинулась по вестибюлю мимо бронзовой таблички на стене, где среди других меценатов были упомянуты также мистер и миссис Ричард Ротштайн.

Коридор был сравнительно короткий, семь, от силы десять метров. Он напоминал дорожку кегельбана и поражал неземной белизной. Кейт вдруг стала прозрачной. Иллюзию создавали особым образом расположенные флуоресцентные лампы. Это уже постарался не архитектор, а художник. Некоторым такая холодная белизна не нравилась, а Кейт наоборот. Здесь она ощущала себя красавицей, сделанной из детского деревянного конструктора. Ей казалось, что сейчас она по коридору не шагает, а плывет.

Главный выставочный зал со сводчатым потолком и выложенным белыми плитками полом имел вид ультрасовременного плавательного бассейна, но без воды. Сначала Кейт подумала, что здесь меняют экспозицию, но потом заметила, что к белым стенам прикреплены практически невидимые белые листки, квадратики туалетной бумаги. При ближайшем рассмотрении на каждом листке можно было обнаружить какое-нибудь слово — любовь, ненависть, жизнь, смерть, сила, слабость, — накарябанное в центре вроде бы шариковой ручкой.

Что это? Минимализм? Концептуализм? Одноразовая живопись? Скорее, и то, и другое, и третье.

Кейт не поленилась понюхать один квадратик и констатировала, что эта живопись, а может быть, графика, непахучая.

— Кейт!

Она оглянулась. Степенно вышагивая по зеркальному паркетному полу, к ней направлялся старший хранитель Скайлер Миллс.

— Я рад, что вы заглянули к нам. — Он широко улыбнулся, но затем, спохватившись, посуровел. — Я пытался поймать вас на похоронах Билла Пруитта, но безуспешно. Неужели он напился до такой степени? Просто не верится. — Последнюю фразу старший хранитель произнес шепотом, чуть наклонившись к ней.

— Вы о чем, Скайлер?

— Я имею в виду, что утонуть в собственной ванне… это надо ухитриться. — Миллс посмотрел на Кейт и опечалился. — Впрочем, Господь ему судья. А вот что касается Элены, это действительно настоящая трагедия. Надеюсь, вы получили мою открытку с соболезнованиями. Это была очень одаренная девушка. Мы с ней тогда очень мило побеседовали, как раз перед перфомансом. Я заметил, что она немного нервничала. Бедное дитя. Пришлось даже уговорить ее выпить немного бренди. У меня, знаете ли, в кабинете всегда под рукой коньяк, бренди, чтобы иметь возможность достойно угостить, если зайдет кто-нибудь из наших щедрых меценатов, вроде вас, например. — Он сдержанно улыбнулся.

— А после перфоманса вы с ней встречались?

— Нет. Пошел к себе работать. Нужно было срочно закончить редактирование небольшого каталога. — Миллс на секунду замолчал. — Я люблю тишину, поэтому часто работаю по вечерам.

Кейт подумала, что Скайлера Миллса легко представить в его кабинете, как он сидит там один, зарывшись носом в книгу. Сомнительно, чтобы у него были какие-то интересы за пределами музея.

Вот только может ли кто-нибудь подтвердить его слова? Это вопрос.

Она сменила тему:

— Вы знали Итана Стайна?

— То, что ним случилось, ужасно. — Миллс покачал головой. — Но знакомы мы не были.

— Интересно… — Кейт не знала, как правильнее сформулировать вопрос, — он продолжал заниматься минималистской живописью?

— Понятия не имею.

— Вы не следили за его творчеством?

— Меня, знаете ли, минимализм особенно не интересует.

— Нет?

— Нет. Мне нравится искусство, наполненное жизнью.

— Но вы должны признать, что в это направление живописи Стайн внес определенный вклад.

— Возможно. — Миллс пожал плечами.

— И что же, вы никогда не включали его работы в экспозицию музея и не посещали мастерскую?

— Я уже сказал вам, Кейт, — его работы меня не интересовали. Нет. — Старший хранитель скептически улыбнулся. — Ваши вопросы очень похожи на те, какие обычно задают полицейские. Должен заметить, эта роль вам совсем не идет.

— В самом деле? — Кейт рассмеялась. — Вы думаете, я не похожа на Анджи Дикинсон, крутую красавицу копа, у которой прическа всегда в идеальном порядке?

— Какую Анджи?

— Может быть, вы не знаете и кто такие Кэгни и Лейси?

— Я так понимаю, речь идет о персонажах какого-то телевизионного сериала. — Скайлер Миллс иронически улыбнулся. — Я никогда не смотрю телевизор. Никогда. Разумеется, кроме ваших замечательных передач.

— Неужели? — Кейт вопросительно, посмотрела на Миллса.

— Да, ваши передачи я действительно смотрел. И они мне понравились. — Он пригладил назад волосы. — А вообще так называемая поп-культура, которую усиленно навязывает нам телевидение, кажется мне отвратительной. — Миллс шмыгнул носом. — Я считаю, что она разрушает цивилизацию. Это своего рода болезнь, с которой пока не нашли средств справиться. Что-то вроде герпеса!

— Забавная аналогия, Скайлер. Откуда это, из Пруста или Мольера?

— Они ничего о герпесе не ведали, — ответил он без улыбки. — А что касается меня, то я просто пытаюсь среди этого океана пошлости и бескультурья сохранить хотя бы какой-то вкус, а возможно, интеллигентность.

Кейт посмотрела на стену, где чуть колыхались квадратики туалетной бумаги.

— К этому я никакого отношения не имею, — проговорил Скайлер, проследив за ее взглядом. Его губы побелели. — Эту экспозицию навязал нам один независимый менеджер. Если бы я был директором музея…

— Возможно, вы им станете, ведь Эми уходит. — Кейт положила руку на рукав его голубого пиджака. — И я решила на совете поддержать вашу кандидатуру.

Миллс напрягся. — Вот как?

— Да. Но для этого мне нужно получить от вас кое-какие сведения, касающиеся работы. Например, чем вы занимались весь последний месяц. Не сомневаюсь, вы очень много работаете, однако для успешного прохождения на совете нужны факты.

— Вы даже не представляете, насколько правы! — воскликнул Миллс. — В работе вся моя жизнь. Я с удовольствием напишу для вас подробный отчет.

— Нет, никакого отчета не надо. Просто сделайте ксерокопию с вашего ежедневника.

Рафаэль Перес порылся в бумагах на своем столе и вытащил цветной диапозитив десять на двенадцать. Поднес к свету, внимательно рассматривая мужчину, вылизывающего крупные капли пота на собственной подмышке. Затем вложил его в одну из нескольких стопок слайдов и фотографий. Все. Подготовка к этой чертовой экспозиции подходит к концу. Впрочем, если бы Билл Пруитт не препятствовал, она бы открылась, как и планировалось, в прошлом году. А так потерян целый год. Теперь Переса беспокоила судьба этой выставки, которую он назвал «Функции организма». Она должна открыться осенью и, если все пройдет гладко, обеспечит ему определенное имя в мире искусства. О нем должны заговорить. Рафаэль молился, чтобы интерес к такого рода вещам продержался чуточку дольше. Ведь мода в искусстве так непостоянна. И дело не в том, нравится ему самому это или нет. Просто иначе здесь не пробьешься. И что же тогда — всю жизнь провести в должности хранителя Музея современного искусства? Вот если бы я стал директором… Рафаэль Перес достал очередной «шедевр», претендующий на место в его экспозиции. На цветной глянцевой фотографии восемнадцать на двадцать четыре молодой человек восседал на унитазе совершенно голый, с лицом, искаженным заметным усилием. Перес брезгливо поморщился и швырнул диапозитив на пол. Будь его воля, он бы порвал всю эту мерзость в клочки и спустил в унитаз.

— Извините за вторжение, — произнесла Кейт, заглядывая в кабинет.

Перес выскочил из-за стола, как «Джек из коробочки»[30]. Моментально выдвинул стул, предлагая ей сесть. Все это было настолько поспешно, что в маленьком кабинете без окон поднялся ветер. Еще бы, такие важные персоны сюда заглядывали нечасто.

— Я просто прошлась по экспозиции, — беспечно проговорила Кейт, рассматривая молодого хранителя музея: его прямой нос, полные губы, окаймленные темными ресницами глаза. — И вот решила зайти поздороваться.

— Замечательно, — сказал Перес. — Надеюсь, вы получили удовольствие от выставки. Этакие краткие комментарии к действительности, как по-вашему?

— По-моему… эти экспонаты из всех проявлений нашей действительности больше всего комментируют проблемы гигиены.

Перес очень громко засмеялся. Кейт подняла с пола фотографию.

— Это он пытается доказать, что знает, как пользоваться унитазом?

— Художник, — усмехнувшись, произнес Перес. — Их сейчас развелось слишком много. И все хотят прославиться. Может, свою следующую книгу, хотя бы частично, вы посвятите этому виду искусства? — Ок посмотрел на нее, вскинув темные брови.

— Действительно, можно в одной из глав дать анализ «сортирной живописи». От дней сегодняшних до истоков, например, до знаменитого полотна Дюшана[31] «Писсуар». Но пожалуй, эту животрепещущую тему я оставлю вам, музейным работникам. — Кейт улыбнулась. — Кстати, как идет подготовка к вашей выставке?

— Вам ведь известно, что ее отложили. Теперь я надеюсь успеть к осени.

— Не сомневаюсь, что сейчас вам работать легче. После того как Билл Пруитт перестал дышать в затылок. — Она посмотрела на Переса. — Кажется, я допустила бестактность. Извините.

— Не надо извиняться. — Молодой хранитель музея попытался изобразить улыбку.

— У Билла были довольно консервативные вкусы. Верно?

— Пожалуй.

— Знаете, Рафаэль, теперь, в связи с его уходом, а также скорой отставкой Эми Шварц, музею нужно будет оживить работу. Неплохо, если бы ее место занял молодой способный искусствовед.

Перес выпрямился на стуле, сделав стойку, как нетерпеливый щенок.

— Давайте поступим так… — задумчиво промолвила Кейт. — Подготовьте для меня отчет о вашей работе за последний месяц, а я выступлю на совете. Они должны знать, кто здесь действительно работает, а кто просто делает вид. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

Перес кивнул.

— Отчета даже не нужно, — добавила она. — Просто сделайте ксерокопию вашего ежедневника.

— У меня все заложено в компьютер. Правда, прошлую неделю я стер, но это нетрудно восстановить.

— Проследите, чтобы туда вошло также и то, что вы делали вечерами. Я имею в виду встречи с коллекционерами и художниками, сверхурочную работу здесь или дома. Не обязательно с книгами. Например, если вы обдумывали какие-то вопросы музейной работы, это тоже считается.

— Только за прошлый месяц?

— Я думаю, этого будет достаточно, чтобы дать совету представление о том, как вы трудитесь.

Перес снова кивнул и пригладил густые черные волосы с седой прядью. Кейт вздохнула.

— Здесь недавно выступала Элена. Такая необыкновенная девушка. Вы с ней, случайно, не виделись после перфоманса?

— Нет, — ответил Перес — К сожалению, мне пришлось сразу же уйти. Договорился поужинать с двумя знакомыми художниками. Начали у одного в мастерской, а потом продолжили в маленьком ресторанчике на Десятой улице, в Ист-Сайде.

Это в четырех кварталах от дома Элены, — отметила Кейт.

— Я знаю это место, — сказала она. — Там много чудесных маленьких ресторанчиков. В каком именно вы ужинали?

— Дайте подумать… — Он качнул головой в одну сторону, затем в другую. Его седая прядь трепыхалась взад-вперед как мультипликационный вопросительный знак. — Вспомнил. Это заведение называлось «Спагеттини».

Кейт знала этот ресторанчик. Бывала там несколько раз с Эленой. Вспомнила, как они сидели за столиком в маленьком садике, пили дешевое красное вино и поглощали спагетти.

— Вот, Рафаэль, какого рода информацию вам следует обязательно включить в отчет, который я представлю на совете музея. Понимаете? Встречи с художниками за ужином. Это тоже работа. В общем, кратко запишите все. С кем встречались и где.

— Я займусь этим прямо сейчас.

— Замечательно, — сказала Кейт.

Чтобы попасть в большую лекционную аудиторию Музея современного искусства, нужно было спуститься на один пролет по широкой лестнице, которую художники недавно решили покрыть золотой фольгой.

«Что это, — подумала Кейт, — стремление превратить обыкновенное, в данном случае лестницу, в необыкновенное или просто блажь? Ведь украшать то, что я без того красиво, пустое занятие. Впрочем, не важно — все равно у них получилось великолепно».

Кейт поднялась на сцену, где Элена устраивала свой последний перфоманс, и посмотрела в пустой зрительный зал, пытаясь восстановить в памяти заключительные минуты этого вечера. Все разошлись кто куда. Ричард направился к себе в офис, ему нужно было подготовить записку в апелляционный суд. Уилли пошел домой рисовать. А у Элены — это Кейт запомнила хорошо — было плохое настроение. Они поцеловались, пожелали друг другу спокойной ночи. И все. Конец.

Это было настолько тяжело, что Кейт покачнулась. И вдруг откуда-то из задних рядов послышался слабый шум. Кейт пристально вгляделась в серую мглу. По проходу медленно двигался молодой человек. Остановился у первого ряда и опустил на пол щетку с длинной ручкой.

— Я вас напугал? Извините.

Ему было лет двадцать семь, короткие баки, как у генерала Кастера[32], висячие усы, рыжеволосый, симпатичный.

— Вы давно работаете в музее?

— Шесть месяцев. Я художник. Зарабатываю, чтобы платить за квартиру. Понимаете, пока не подвернется большая выставка, приходится туговато.

— Не сомневаюсь, подвернется. — Кейт улыбнулась, не смогла удержаться. Глаза у него были небесно-синие. — Как вас зовут?

— Дэвид Уэсли. — Он протянул руку. — Я вас, конечно, узнал. Вы — ведущая передач на телевидении «Портреты художников», очень интересно. У меня есть также и ваша книга. — Он смутился или просто ловко изобразил смущение. — Мне очень хотелось бы как-нибудь показать вам свои картины.

— Это можно устроить. Вы сначала пришлите мне слайды.

Художник просиял.

— А по субботам вы здесь работаете? — спросила Кейт.

— К сожалению, да. — Он вздохнул, пригладив рыжие волосы. — С четверга по субботу вы всегда можете застать меня здесь со щеткой, вот как сейчас.

— Значит, вы здесь находитесь во время субботних представлений?

Он посмотрел вниз, на тяжелые рабочие ботинки.

— Я работаю до пяти и обычно ухожу до начала представления.

— А в прошлую субботу, когда выступала Элена Солана?

— Я знаю, что с ней случилось. Прочитал в газете. Ужас.

— Так вы остались на перфоманс?

Художник почесал затылок.

— Вообще-то да.

— Значит, вы не все представления пропускаете?

— В данном случае получилось так, что мы познакомились. Элена Солана пришла пораньше, чтобы подготовиться к выступлению. Красивая девушка. В общем, я решил задержаться.

— И досидели до конца перфоманса?

— Да. Надеялся, что повезет.

— И повезло?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет, она меня отшила, сославшись на усталость.

Кейт подождала немного, но художник больше ничего не добавил.

— Знаете, я сейчас обдумываю план новой книги по искусству и, возможно, новую серию передач на телевидении, поэтому готова посмотреть ваши работы.

— В любое время! — воскликнул он.

Кейт достала блокнот и авторучку, протянула ему.

— Напишите ваш адрес и номер телефона.

Молодой художник был очень возбужден. Кейт наблюдала, как он сжал авторучку и побелели костяшки пальцев. Значит, должен остаться превосходный набор отпечатков. Но как забрать у него авторучку, чтобы не оставить своих? Она достала из сумки бумажный носовой платок, поднесла к носу.

— Вот. — Парень передал ей ручку и блокнот вместе с ослепительной улыбкой.

Кейт незаметно обернула ручку салфеткой.

— Хорошо. Я вам позвоню.

16

Солнце освещало здания на Пятьдесят седьмой улице. Они поблескивали стеклом и стальными конструкциями, а голубое небо и пышные облака возвещали о скором наступлении весны.

Кейт обогнала нескольких женщин с сумками с символикой универмагов «Бендел» и «Сакс», бросила взгляд на витрину великолепного ювелирного магазина, которая на прошлой неделе, возможно, заинтересовала бы ее. Но не сейчас.

Нужно передать ручку в криминалистическую лабораторию, а потом поработать с ежедневниками Миллса и Переса. Но в данный момент возникла острая необходимость освежить голову, то есть хорошенько подумать. И Кейт знала место, где этим можно заняться.

Рафаэль, Рубенс, Делакруа. Вермеер, Хальс, Рембрандт.

Зал за залом, и везде шедевры мировой живописи.

Метрополитен-музей.

Кейт с улыбкой кивнула охраннику и направилась в зал живописи барокко, где ее внимание тут же приковала картина Пуссена «Похищение сабиянок». Фигуры замерли, как актеры в немой сцене. Кейт знала, что Пуссен действительно работал с вылепленными из глины фигурами, которые передвигал по небольшим подмосткам, похожим на сцену.

Сейчас его метод очень напоминал метод другого художника. Того, который создавал свои картины (вернее, копировал чужие), передвигая мертвых..

Черт возьми! Смогу ли я когда-нибудь снова воспринимать живопись, не думая об этом садисте?

Кейт прошла в боковой зал, где висели несколько гравюр Эдварда Мунка[33], в том числе и его самые знаменитые работы — гравюры на дереве «Крик» и «Тревога» с застывшими бледными лицами людей на черном фоне — и две хорошо известные Кейт литографии. «Похоронный марш» (свалка мертвых тел) и «Присутствие смерти» (группа людей в трауре, стоящие и сидящие, безмолвные и печальные).

Кейт вспомнила последний год жизни отца, когда у него случился инсульт. Он выжил, но вся левая часть тела осталась парализована. Пытался говорить что-то, но разобрать ничего было нельзя. Отец, которого она боялась — и одновременно любила (да, любила), — вдруг превратился в беспомощного, кроткого незнакомца. Кто бы мог поверить, что этот старый больной человек, за которым Кейт ухаживала, после смерти жены бил ее, свою юную дочь. За что? Прошло столько лет, а Кейт по-прежнему не знала. Отец вымещал на ней досаду за потерю жены? Неужели он не понимал, что его жена приходилась ей матерью?

И все же когда с ним случилось несчастье, Кейт давала ему лекарства, ухаживала за беспомощным телом, подносила и убирала судно, массировала пролежни и в конце концов вколола в вену правой руки смертельную дозу морфия.

В следующем зале были картины Тициана и Веронезе. Крупные работы в резных рамах. Кейт сразу же вспомнила последний шедевр мастера «Наказание Марсия» и тело Итана Стайна. Она развернулась и чуть не столкнулась с молодым человеком в кожаной куртке, лохматым и небритым. Он улыбнулся.

— Извините, — произнесла Кейт, внимательно его рассматривая.

Она прикидывала, не с таким ли парнем встречалась тогда Элена. Богемного вида, но если привести в порядок, то будет совсем даже неплохо выглядеть. Странно, но Кейт не могла припомнить ни одного дружка Элены. Та никогда их с ней не знакомила. Конечно, Кейт знала некоторых ее приятелей, в основном это были художники и поэты, а однажды Элена вскользь упомянула о каком-то киношнике. Только упомянула, но больше ни звука. Странно. Но насколько Кейт было известно, лесбиянкой Элена не была. Разумеется, сейчас, чтобы иметь полную уверенность, необходимо кое-что уточнить. Например, могла ли Элену убить женщина? До сих пор Кейт это не приходило в голову, потому что она знала: согласно статистике, девять из десяти преступлений против женщин с применением насилия совершаются мужчинами. По крайней мере до сих пор это было именно так. Кейт решила спросить Лиз, не изменилось ли что за последние десять лет.

Она прошла несколько залов и остановилась перед самой знаменитой картиной Домье[34] «Вагон третьего класса», мрачной, почти однотонной, наводящей на грустные размышления. Железнодорожный вагон, фигуры людей, случайно собравшихся там волей обстоятельств. Они эмоционально отгорожены друг от друга, изолированы, одиноки. Центральная фигура — старуха в капюшоне — глядела на Кейт слепыми глазами. И тут же ей подмигнул вспыхнувший в сознании одноглазый Пикассо, а затем возникла вымазанная кровью щека Элены, а после жуткая фотография с выпускного вечера.

Вот… вот что нужно сделать. Просмотреть фотоальбомы Элены и выяснить, не изъята ли эта фотография оттуда.

На площади Святого Марка кучковались парни в брюках клеш. Если бы их руки не были в татуировках, а лица, наоборот, были бы разрисованы цветами, то можно было бы подумать, что на дворе стоит 1965 год. Они курили, болтали друг с другом и смеялись. При этом некоторые — а их было большинство — уже одурели от наркотиков.

Сегодня отменили занятия в старших классах? Или они уже вышли из школьного возраста ?

Кейт казалось, что среди них нет ни одного старше пятнадцати лет. Свернув за угол Шестой улицы, она увидела двоих полицейских. Один стоял на углу, другой прямо в двери дома Элены. Кейт показала свое временное удостоверение. Полицейский молча пропустил ее.

Где-то на заднем плане негромко пела Бесси Смит[35]. Элена в длинной многоцветной вышитой юбке вертелась по комнате.

— Мне нравится. — Она развернулась и подняла юбку выше колен.

— Если бы ты знала, как я ее покупала, — сказала Кейт. — Уверена, что торговка определила меня по походке. А я, значит, хорохорюсь, пытаюсь произвести впечатление своим испанским. В общем, все закончилось тем, что я заплатила вдвое больше, чем она просила вначале. Теперь, наверное, моя фотография висит в Мексике в каждом магазине, а поперек крупно написано: «лох».

Элена рассмеялась.

— Давай попрактикуйся со мной в испанском. Может, мне тоже удастся из тебя что-нибудь вытащить.

В вестибюле все еще витал запах смерти. Кейт подняла голову, словно пытаясь разглядеть, что там на третьем этаже, хотя знала, что квартира сейчас пуста. Там нет Элены. Она никогда больше не будет вертеться по комнате в мексиканской юбке.

Кейт медленно поднялась по лестнице. Теперь, оказавшись здесь, она не торопилась все увидеть снова. Полицейская лента легко отлепилась от двери, скользнула на пол и легла у ее ног, как издыхающая желтая змея.

Кейт надела латексные перчатки и прошлась по квартире Элены. На подоконниках были видны следы серого порошка для снятия отпечатков пальцев. Обивка дивана из набивного ситца помята, откуда-то появилась высохшая пена. Это специалисты из технической экспертизы постарались или так было? Кейт не могла вспомнить.

Посудный шкаф в небольшом алькове, служившем кухней, полуоткрыт. Пустой. Пятна крови на стенах стали коричневыми, а в щелях между плитками пола почти черными. Компьютер Элены, кроме нью-йоркской пыли, не содержал больше ничего. Кейт почувствовала головокружение и только сейчас осознала, что, войдя в квартиру, задержала дыхание.

Она осматривала предмет за предметом, пытаясь восстановить в памяти то, что видела тогда вечером. Распростертое на полу в кухне тело Элены и кровь… неожиданно более реальная, более живая, чем на любой фотографии, сделанной полицейскими экспертами. В спальне Кейт обнаружила то, за чем пришла — три небольших фотоальбома: два на полке рядом со стихотворными сборниками и книгами по искусству, а один в ящике комода. В тех, что на полке, были фотографии, сделанные в поездках — в Пуэрто-Рико и Италию. Третий альбом был весь заполнен ее детскими фотографиями. Значит, где-то должен быть еще один.

Возможно, его забрал убийца.

Кейт заставила себя пересмотреть все в ящиках комода и стенном шкафу, но никаких фотографий больше не нашла. Там были только вещи Элены — блузки, футболки, — трогать которые и даже смотреть на них было мучительно. Вдруг до нее дошло, что в тот вечер преступник тоже был здесь, ходил по этим комнатам, наверное, прикасался к одежде.

Кейт начало казаться, что убийца сейчас находится рядом, наблюдает за ней, ухмыляется. Его присутствие было физически ощутимым. Она задержала дыхание, затихла, и в этот момент сзади что-то пошевелилось. Она замерла, ощущая на руках «гусиную кожу», затем решительно развернулась и… Увидев на оконном карнизе голубя, перевела дух.

Однако через мгновение на нее накатило опять. На этот раз только смутное предчувствие чего-то. Вот он сейчас легонько тронет ее за плечо и произнесет свистящим шепотом: «Ищи, ищи». Кейт поежилась и направилась в гостиную. Здесь она задержалась у дивана, взяла подушку с Мэрилин, ощутила слабый аромат духов — ее, Элены, — и покачнулась.

Нужно уходить. Если я пробуду здесь хотя бы еще минуту, то просто сойду с ума.

Выйдя в прихожую, Кейт обрадовалась застоялому запаху капусты, который проникал с лестницы. Все, что угодно, лишь бы отбить аромат духов Элены. Ей хотелось поскорее уйти из этого дома, но необходимо было поговорить с управляющим. В тот вечер его здесь не было (так, во всяком случае, сказано в полицейеком отчете), но все равно он может сообщить какую-нибудь полезную информацию.

На первом этаже дверь в квартиру загораживали три ржавых бака, переполненные зловонным мусором. Причем на двух крышки отсутствовали. Кейт протиснулась между ними, но не без потерь. Зазубренный край мусорного бака прошелся-таки по ее элегантному серому жакету.

— Черт побери!

Она с силой нажала кнопку звонка. Никакого эффекта. Тогда постучала. От двери отделились несколько хлопьев блестящей темно-синей эмалевой краски, затрепетали в воздухе, как бабочки, и опустились на бетонный пол. По-прежнему никто не откликался. Кейт постучала снова. На пол упали еще несколько хлопьев краски, и больше ничего.

На месте дверной ручки зияла дыра. Кейт наклонилась и обнаружила, что до замка можно добраться. Порылась в сумке — расческа, сигареты, зажигалка, духи, драже «Тик-так» — и достала металлическую пилку для ногтей. Засунула ее в дыру, повозилась несколько секунд и услышала щелчок. Дверь с треском отворилась. Детектив Макиннон всегда умела войти куда нужно.

— Есть здесь кто? — крикнула Кейт в полумрак коридора, замусоренного старыми газетами и пустыми упаковками для бутылок.

Там же стоял большой ящик для кошачьего помета, а рядом открытый металлический короб с инструментом, пачка потрепанных журналов, тараканьи ловушки. Она прошла по коридору и свернула в комнату. На полу был расстелен комковатый матрац в розовую полоску, в центре стоял карточный столик в стиле пятидесятых годов с двумя складными стульями. В дальнем конце комнаты с большого экрана телевизора «Сони-Тринитрон» развлекала свою публику ведущая ток-шоу Дженни Джонс.

Под ногами что-то зашевелилось. Кейт чуть не подпрыгнула. Оказалось, это кошка черно-белой масти трется о ее лодыжки.

— Киска, как ты меня напугала.

Она перевела дух, погладила кошку и, выпрямляясь, уловила, как справа быстро мелькнуло что-то цветастое и массивное. Реакция была мгновенной. Кейт поймала руку, мягкую, мясистую, крепко сжала и рванула на себя. Огромное цветастое существо, от которого разило простоявшим неделю куриным бульоном из концентрата «Кэмпбелл», рухнуло ей под ноги на выцветший линолеум. Рухнуло с громким шлепком, потом зашипело, забрызгало слюной, как глохнущий дизель, и наконец громко испортило воздух.

Кейт прижала каблуком его шею, похожую на автомобильную шину фирмы «Гудйир», наклонилась и заломила за спину дряблую руку, больше похожую на конечность гиппопотама. Слой жира был настолько толстый, что кости под ним не чувствовались.

Теперь она его рассмотрела. Детина добрых ста пятидесяти килограммов веса в рубашке с попугаями. Он скулил, как побитый щенок. Изо рта у него несло выдержанным кислым сыром. Даже на расстоянии в полтора метра в нос шибало так, что по зловонию это амбре вполне могло конкурировать с тем, что в это же самое время в воздух выдавала его задняя часть тела.

Всего пару недель назад Кейт обедала в отдельном банкетном зале Метрополитен-музея с Филиппом де Монтебелло, обсуждая тонкости стиля Вермеера, пила чай с миссис Трамп, предварительно договорившись о чеке в миллион долларов в фонд «Дорогу талантам». И вот теперь она не только пропустила чай и обед, но и водрузила свою туфлю за четыре сотни долларов на шею какого-то жирного скота.

— Фамилия! — Кейт чуть нажала каблуком, наблюдая, как он исчезает в пастообразной плоти.

— Джонсон, — прохрипел он. — Я Уолли Джонсон, управляющий этим гребаным домом. Ты сейчас сломаешь мою руку.

— А ты всегда так нападаешь на гостей?

— Ты ворвалась в мой дом. Сломала замок!

Он был прав.

— Я из полиции, — сказала Кейт, слегка освобождая его руку. Она наклонилась и тут же отпрянула, не выдержав смрадного дыхания. — Обещай, что будешь вести себя хорошо, тогда отпущу.

— Обещаю. — Джонсон перевернулся, сел и со стоном потер руку. — Боже… Почему вы сразу не сказали, что из полиции?

— Я звонила в дверь, стучала, звала. Ты не отвечал.

— Наверное, выносил в это время мусор. — Он уселся на стул, устремив на нее свои глазки — маленькие темные крапинки, проглядывающие сквозь напластования жира. — Так вы коп?

— Работаю по делу Соланы, — ответила Кейт, с удовольствием прислушиваясь к тому, как это приятно звучит. Она вообще была довольна собой.

Тем, что одной рукой положила на лопатки этого жирного парня Уолли. Значит, занятия в спортзале не пропали даром. Конечно, Уолли — это не Шварценеггер, но все равно приятно.

— Послушай, — проговорила она, смягчаясь. — Я не собираюсь причинить тебе никакого вреда.

Он надул губы.

— Вы уже чуть не сломали мою руку.

— Хватит хныкать, давай лучше перейдем к делу. — Кейт уселась на стул напротив. — Я прочла твои показания. Ты утверждаешь, что дома не ночевал. Я имею в виду ту ночь, когда была убита Элена Солана. Это так?

— Я уже рассказал полицейским, что был у сеструхи, в Стейтен-Айленде. Она приготовила спагетти с мясными фрикадельками…

— Мясные фрикадельки — это, наверное, вкусно, но мне нужно, чтобы ты рассказал о чем-нибудь другом.

— Например?

— Видел ли ты здесь кого-то из дружков Элены Соланы?

— Я в чужие дела нос не сую.

— А я разве сказала, что суешь? — Кейт смягчила тон. — Послушай, Уолли, мы ведь с тобой знаем, что хороший управляющий всегда в курсе, кто навещает квартиросъемщиков. Это входит в его обязанности, и я уверена, что ты их выполняешь добросовестно.

— У нее было несколько дружков-ниггеров, — проворчал он, потирая руку.

Кейт тут же захотелось действительно сломать ему руку, а лучше обе, но это бы не Помогло.

— Расскажи мне о них.

Джонсон пожал плечами:

— Чего рассказывать? Один невысокий, другой тощий, третий большой.

— Насколько большой?

— Похож на вышибалу или… боксера-профессионала. Ну в общем, сами знаете.

— Рассказывай дальше.

— Маленький, ну… у него были такие волосы, как, хм…

— Косички?

— Ага… косички. Молодой парень.. Он сюда приходил часто.

Уилли.

— А тощий?

— Я видел его всего пару раз. Похож на наркомана.

— А боксер?

— Этот уже давно не появлялся. Наверное, они поссорились. Что-то не поделили, а? — Уолли осклабился, показав зубы цвета зрелых бананов с двумя черными прогалинами.

— Ты мог бы их опознать?

— Молодого, того, что с косичками, точно. Большого парня, наверное, тоже, хотя не знаю. Я ведь особенно к нему не присматривался. Но он был здоровый бугай. А наркоман, так он и есть наркоман, этим все сказано.

Да… Толстый Уолли мог уверенно опознать только одного из троих. И это был Уилли, которого Кейт и без того знала. Не густо.

— О, вспомнил! — Уолли подался вперед, а Кейт отпрянула, чтобы не вдыхать его запах. — Был еще парень, тоже вроде тощий. Белый парень. Светлые волосы. Среднего роста. Стройный такой, вроде как женственный. Наверное, пидор, а?

— И когда ты его здесь видел? Как долго он у нее находился?

— Несколько раз. А как долго, не знаю. У меня нет секундомера. Однажды видел, как он звонил по домофону Солане. Раз, а может, и два, они выходили вместе, держась за ручки. — Уолли осклабился. — Вообще-то он пидором быть не должен.

Оказавшись наконец на улице, вдыхая свежий прохладный воздух, Кейт подсчитала убытки. Пара очень хороших брюк и жакет еще лучше. Затем оценила приобретения. То, что удалось вытянуть из толстого Уолли. Элену регулярно навещали трое мужчин, исключая Уилли. Двое чернокожих, крупный и худощавый. А также стройный белый парень.

Оставалось выяснить, кто они такие.

* * *

Вернувшись домой, Кейт направилась к стенному шкафу в гостевой комнате, по пути захватив стул. Ей не понравилось ощущение, когда толстый Уолли неожиданно возник словно ниоткуда. Значит, она подставилась. Такого допускать нельзя, потому что следующий может оказаться в гораздо лучшей форме, чем Уолли. Следовательно, нужно подготовиться.

Кейт оттолкнула в сторону стопку шелковых шарфов. Вот она, простая серая обувная коробка, на которой маркером фирмы «Меджик маркер» аккуратными печатными буквами было выведено: «Уличные туфли, мятый бархат». Коробка стояла именно там, куда она ее поставила почти десять лет назад. Кейт вытащила коробку, села на край постели, сдернула обертку из папиросной бумаги и с нежностью извлекла свой старый пистолет «глок».

Казалось, время повернуло вспять. Кейт подержала оружие в руке, с удовольствием вдыхая легкий запах смазки. В обувной коробке также лежала полная обойма. Она вставила ее на место, невольно ощутив прилив силы, о которой уже давно забыла. Потому что эту силу ей заменила, если можно так выразиться, сила денег. Но в те времена Кейт ничего не знала о силе денег. Она крепко сжала рукоятку пистолета. Теперь у нее, кроме чековой книжки, еще было оружие, и она чувствовала себя много сильнее, чем несколько минут назад. Спросите у любого пятнадцатилетнего подростка, который когда-нибудь сжимал в руке оружие, и он вам расскажет о своих ощущениях, о том, как вдруг его начинает переполнять глупая отвага. Да, с Национальной стрелковой ассоциацией шутить опасно.

Кейт сбросила испорченный костюм — между прочим, авторская работа известного модельера — и облачилась в брюки хаки фирмы «Гэп» и простую синюю хлопчатобумажную рубашку. Много лучше. Ничего показного, шикарного, бросающегося в глаза. Все как прежде, когда она была детективом и любила мини-юбки и свитера с глубоким вырезом.

Кейт бросила взгляд в зеркало. Нет, не все как прежде. Она, конечно, набегала много миль на тренажере «бегущая дорожка», но все равно тех дней не вернешь. Значит, и жалеть о них не надо. Кейт прошлась расческой по волосам, окропила запястья «Балом в Версале». Неожиданно в голову полезли какие-то странные мысли.

Почему я всегда чувствовала смущение, как будто каким-то образом была виновата в том, что мать умерла так рано?

Правду удалось узнать только в десятом классе, в школе Святой Анны, когда Мэри-Эллен Донахью однажды ее поддела: «Ты, Макиннон, все изображаешь такую крутую, а у самой мать покончила с собой». Кейт била мерзавку до тех пор, пока ее не оттащили монахини.

Почему же мне все лгали? Неужели считали, что это она из-за меня?

Черт возьми, сколько лет она обдумывала это, ворочаясь в своей узкой постели!

Кейт выбрала самую удобную сумку — небольшую кожаную черную, с длинным ремешком, — засунула туда «глок», надела ее на плечо и принялась рыться в шкафу в поисках какой-нибудь легкой кофты. Единственной немодельной вещью оказалась старая, оставшаяся с незапамятных времен джинсовая куртка с вышитой на нагрудном кармане буквой «V» — символом победы.

Несмотря на отвратную погоду, деревья, окаймляющие западную часть Центрального парка, уже покрылись весенней листвой. Кейт похлопала по сумке и нащупала пистолет. Он был там лишь для страховки. Во всяком случае, убивать она никого не собиралась.

17

ОБНАРУЖЕНЫ ТАМ ЖЕ. ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ ОТСУТСТВУЮТ.

Он долго изучал фотографию. Семнадцать колотых ран. Невероятная жестокость. Затем, вооружившись лупой, принялся искать свидетельства сексуальных забав: Но следов каких-либо укусов нигде не было видно. И традиционные места — соски, мочки ушей — были не тронуты. Так что же было нужно от нее этому подонку?

ПОД НОГТЯМИ: СЛЕДЫ АЛЮМИНИЯ.

Значит, преступник пользовался маникюрным набором. Флойд Браун был опытным полицейским, но даже ему это показалось странным. Очевидно, убийца исполнял некий ритуал, который пока невозможно постигнуть, или просто оказался умным и постарался убрать из-под ногтей убитой девушки частицы кожи, кровь — в общем, абсолютно все, что наводит на след. В любом случае Браун видел: этот парень времени зря не терял.

Итак, три убийства. И один убийца? Возможно.

Мид не хочет в это верить. Ему противна мысль, что действует маньяк.

Браун оттолкнул кресло от стола и повертелся на нем. Более чем двадцатилетний опыт детективной работы подсказывал ему, что это не может быть совпадением. Макиннон скорее всего права. К тому же на Брауна произвело впечатление то, что она уже добыла, хотя ему не хотелось в этом признаваться.

Кто она такая? Роскошная дама, которая знает ответы на все вопросы?

Флойд вспомнил, как Кейт отбрасывает назад густые растрепанные волосы, аромат духов, который он уловид, когда наклонился поближе, чтобы рассмотреть репродукции картин. Меньше всего ему сейчас хотелось думать о Макиннон как о женщине.

И все же Браун не мог дождаться вечера и рассказать жене, что работает со знаменитой ведущей ее любимой программы. Вонетт, конечно, обрадуется, потому что очень любит живопись. Она даже в понедельник заставляла Брауна записывать футбольный матч, чтобы самой смотреть программу «Портреты художников». И он соглашался, хотя смотреть матч в записи, когда уже знаешь счет, не очень-то большое удовольствие.

Ничего не скажешь, мир тесен. Женщина, из-за которой Браун столько раз отказывался от прямой трансляции матча, теперь работает вместе с ним над расследованием убийства, а может быть, серии убийств.

Месяц назад он серьезно обсуждал с Вонетт возможность ухода на пенсию. Но сейчас, когда в городе действует серийный убийца, какая тут пенсия. И работать придется очень аккуратно, ведь в группе появился не просто консультант, а приятельница шефа полиции.

В кабинке помещались только стол и стул, но и этого было достаточно. Кейт вообще не ожидала, что ей выделят место для работы. И идентификационной карты, которая сейчас была прикреплена к ее кашемировому пуловеру и свидетельствовала, что она временная сотрудница Управления полиции Нью-Йорка, тоже не ожидала. Она достала пачку «Мерит», прикурила очередную сигарету. Вчерашняя «Мальборо» закончилась. На прошлой неделе она обещала Ричарду, просто клялась, что бросит. Наверное, уже в сотый раз. И сделает это обязательно, но не сейчас.

Кейт раскрыла блокнот на чистой странице, слегка постукала по ней одноразовым автоматическим карандашом (экологически чистым, не загрязняющим окружающую среду) и начала составлять программу действий. Необходимо разыскать приятелей Элены, побеседовать с ее коллегами и матерью, хотя Кейт сомневалась, что миссис Солана станет с ней разговаривать.

Кейт вспомнила, как однажды Элена пришла к ней в слезах (она училась тогда в девятом или десятом классе) и рассказала, что Мендоса, сожитель матери, неожиданно начал к ней приставать. Это длится уже несколько месяцев, и мать не собирается вмешиваться. Кейт тогда помогла Элене уйти из дома, сняла для нее эту квартиру на Шестой улице. Теперь ее вдруг обожгла мысль: если бы Элена осталась дома, то, возможно, была бы сейчас жива. Она с негодованием отбросила эту мысль и добавила в список Мендосу. Подумала немного и подчеркнула.

Кейт сделала глубокую затяжку и разочарованно загасила сигарету.

К черту «Мерит», — с таким же успехом можно затягиваться и «Тампаксом». Нет, нужно купить настоящие сигареты, потому что этих я выкуриваю в два раза больше и все без толку.

Кейт очень хотелось наладить хорошие отношения с членами группы. Морин Слаттери ей понравилась. Она даже узнала в этой молодой женщине-детективе немного себя, прежнюю. Держится слегка вызывающе, но по крайней мере не фальшивая. Морин уже помогла Кейт, передала ей распечатки номеров телефонов, по которым звонила Элена. Там были, конечно, и ее номер, и Уилли. Остальные необходимо проверить. Они могут оказаться важными.

А Браун? Наверное, пора нанести ему визит?

— Это ваша жена? — Кейт показала на фотографию в рамке на столе Флойда Брауна. — Симпатичная женщина. И я вижу, очень аккуратная, потому что вы всегда в чистой свеженакрахмаленной рубашке.

— Да, она у меня заботливая, — проговорил Браун, стараясь подавить улыбку. Затем подтащил к себе материалы дела о гибели Пруитта. — Скажите, пожалуйста, были у него враги?

— Сколько угодно. Боюсь, листа бумаги не хватит, чтобы всех перечислить. О мертвых плохо не говорят, но это не тот случай. Уильям Пруитт был лицемер, сноб, а возможно, даже аферист.

— Это человек вашего круга, то есть с Парк-авеню.

— Я живу в Уэст-Сайде, — сказала Кейт, не уточняя насчет Центрального парка.

— А почему он аферист?

— Думаю, Пруитт причастен к покупке краденых произведений искусства.

— Этого здесь нет. — Браун показал на папку.

— Неудивительно, потому что я обнаружила это совсем недавно.

— Каким образом?

Кейт улыбнулась и рассказала Брауну о любопытной беседе с матерью Пруитта и о пропавшем запрестольном образе.

— Я рискнула предположить, что его взял убийца.

— Значит, найдя эту штуковину, мы найдем убийцу. Так? — Браун сделал пометку и вытащил из папки страницу. — Вот показания некоего Ричарда Ротштайна. Это однофамилец?

— Муж. Незадолго до гибели Пруитта он встречался с ним на заседании музейного совета.

Браун посмотрел ей в глаза.

— Но ваш муж его не убивал.

— Ричард? Билла Пруитта? — Кейт коротко рассмеялась. — Знаете, он ничего мне об этом не говорил. Нужно спросить.

— Спросите, — произнес Браун и откинулся на спинку стула. — Я смотрел ваши передачи. Вместе с женой.

— Спасибо.

— Я не сказал, что они мне понравились. А только то, что я их смотрел. — Он пристально вглядывался в нее, а затем забарабанил короткими пальцами по краю стола.

Кейт ждала. Она знала, что Брауну сейчас нелегко. Еще бы, опытный. детектив с более чем двадцатилетним стажем вдруг вынужден работать с ней, о которой не знает ничего, кроме того, что она когда-то работала в полиции, а сейчас имеет связи в высших кругах.

На его месте я бы тоже не радовалась.

— Вы рассказывали кому-нибудь еще о своих теориях?

— Никому, кроме Тейпелл.

Браун поморщился.

— Если пресса пронюхает о маньяке, это будет очень плохо. Особенно теперь, когда еще не утихли страсти после Снайпера.

— Если бы люди не были падки на такого рода новости, их бы не печатали. — Кейт рассматривала папку Пруитта. — Кстати, ушиб челюсти Пруитта свежий?

— Ничего определенного сказать не могу.

— А отчет коронера?

— Его пока нет. Там какая-то заминка. Придется немного подождать.

— Посмотрим, — сказала Кейт.

18

У коронера действительно что-то не ладилось, но звонок от шефа полиции Тейпелл открывает все двери.

На пластиковой карточке было крупно написано: РАППАПОРТ, САЛЛИ. Она была приколота, слегка перекосившись, к нагрудному карману лабораторного халата медицинского эксперта между пятнами винного цвета. Скорее всего это не вино, подумала Кейт, а засохшая кровь. Раппапорт было где между тридцатью и сорока. Рост средний, худая, цвет лица такой, как будто она года два не видела дневного света.

— Извините, что заставляю вас задерживаться.

— Вы шутите? — Раппапорт пожала плечами. — Я только начала смену.

— Кладбищенскую?

Медицинский эксперт нахмурилась.

— Извините, — сказала Кейт. — Неудачный каламбур[36].

Коридор, ведущий в главный зал, где производятся вскрытия, от пола и примерно до половины был выкрашен в унылый серо-зеленый цвет, а дальше до потолка в белый с сероватым оттенком. Салли Раппапорт шагала впереди по зеленоватому плиточному полу, поскрипывая толстыми подошвами кроссовок «Адидас».

Помещение было похоже на старую римскую купальню. Многочисленные арочные проходы достаточно большие, чтобы Лиз Тейлор в образе Клеопатры могла совершить триумфальный въезд в Рим. Гладкие белые плитки, нержавеющая сталь. Холод такой, что изо рта идет пар. Запах формалина в двадцать раз крепче, чем на уроке биологии.

Кейт, разумеется, бывала в морге, и не раз. Но в Астории он размещался на территории районной больницы. Небольшой зал, в котором стояли три или четыре дешевые тележки — носилки на колесиках. Здесь таких можно было бы поставить целую дюжину.

Раппапорт провела Кейт мимо двух тележек с телами под зелеными синтетическими покрывалами, из-под которых высовывались восковые нога с синими венами. Она протянула Кейт маску, закрывающую нос и рот, а другую надела сама. Пригладила вьющиеся каштановые волосы, скрепленные двумя голубыми пластмассовыми заколками в форме рыб. Раньше такие продавались в универмаге «Вулворт»[37]. Кейт не знала, существует ли он сейчас, и подумала, что Раппапорт, наверное, еще девочкой купилаэти заколкиу какого-нибудьуличного торговца и сохранила до сих пор.

Казалось бы, какое ей сейчас дело до заколок в этом холодном доме смерти, когда она собирается увидеть тело девушки, которая была для нее самым близким существом, фактически дочерью? Черт возьми, не стоит задавать этот вопрос психотерапевту. И без того ясно. Пластмассовые заколки? Прекрасно. Все, что угодно, лишь бы отвлечься.

Раппапорт вытащила из пакета латексные перчатки и кивнула Кейт, чтобы она сделала то же самое. Они двинулись к дальней стене, нижняя часть которой была заставлена металлическими ящиками с большими пластмассовыми ручками. В ручках имелись прорези, куда были вставлены карточки с номерами, написанными от руки черным маркером. Огромная библиотека мертвецов. Медэксперт посмотрела на карточку и взялась за ручку ящика S-17886P, который со скрипом выдвинулся.

Тело Элены выглядело как и все остальные мертвые тела, какие Кейт приходилось прежде видеть. Кожа цвета клавиш старого фортепиано, на грудной полости следы разрезов, сделанных при вскрытии. Стежки грубые, доходят чуть ли не до шеи. Но это было не просто мертвое тело. У Кейт перехватило дыхание.

Зачем, спрашивается, я сюда пришла? Это же сумасшествие… Нет, я должна была это сделать. Да, должна… И сейчас мне нужно вспомнить какую-нибудь мелодию. Этот прием я уже прежде применяла. И успешно. Надо засадить в голову какие-нибудь банальные стишки или песенку, и пусть там играет. Иначе мне этот ужас не выдержать.

Дайана Росс запела «Мой милый». Не очень удачный выбор, но певицу останавливать уже поздно. Ансамбль «Супримс» во главе со своей примадонной — все пышноволосые, ритмично размахивающие подолами юбок — уже вставили в мозг Кейт звуковую дорожку фирмы «Мотаун» в тот момент, когда Раппапорт показывала ей темно-пурпурные, почти черные, следы ножевых ударов на груди Элены.

— … два, три, четыре… десять — это в верхней части грудной клетки. Один, два, три… здесь, похоже, удар следовал за ударом без перерыва. — Она подняла взгляд на Кейт. — Видите? — И ткнула в них скальпелем. — В заключении коронера сказано, что было семнадцать колотых ранений, но на самом деле их двадцать два.

В голове у Кейт непрерывно повторялся припев к песенке «Бейби лав». Раппапорт отложила скальпель, взяла рентгеновский снимок и поднесла к свету.

— Смотрите, вот эти два удара… проткнули легкие. Другие два попали прямо в сердце. Они-то и послужили причиной смерти.

— Убивает не оружие, — прошептала Кейт.

— Верно, — сказала Раппапорт и уронила рентгеновский снимок на серовато-белое бедро Элены. — Раны брюшной полости в основном поверхностные.

— Она была изнасилована? — Кейт удалось перекричать песню, звучавшую в ее голове.

— Следов семени нет, но имеются некоторые потертости в области вагины.

— Значит, была попытка изнасилования… но преступник не имел эякуляции?

Раппапорт наклонилась к бедрам Элены — ее глаза были сейчас на расстоянии чуть больше десяти сантиметров — и прошлась металлическим пробником по ее темным лобковым волосам.

— Да, это возможно. Только жаль, что нет семени и нельзя сделать анализ ДНК.

Кейт нежно подняла руку Элены. Она была каменно-холодной, словно резиновой.

— Есть ранения, которые она получила, сопротивляясь?

Медэксперт кивнула.

— А что-нибудь под ногтями найдено?

Раппапорт перелистнула несколько страниц отчета, прикрепленного к дощечке.

— Ничего. Там оказалось на удивление чисто.

Кейт внимательно осмотрела кисть Элены. Ногти выглядели очень странно.

— Вы думаете, убийца потом подрезал и почистил ей ногти?

— Со всей определенностью это утверждать невозможно, — со скукой проговорила медэксперт. Ее карие глаза над маской выглядели усталыми.

— У Элены были длинные ногти, — сказала Кейт. — Так что это его работа.

— Должна заметить, хорошая работа. Он не оставил под ногтями ничего — ни волосинки, ни частицы кожи, вообще ничего.

— А где-нибудь еще обнаружены частицы кожи или волосы?

— Пока только самой девушки. Мы исследовали брюшную полость, печень и почки. Окончательные результаты анализов будут готовы примерно через неделю.

Неделю? Кейт захотелось вскрикнуть. Наверное, следует позвонить Тейпелл, попросить, чтобы они ускорили работу?

— Я могу их забрать, когда они будут готовы?

— Результаты анализов перешлют Рэнди Миду. — Раппапорт внимательно посмотрела на Кейт. — Помощник Тейпелл сообщил, что вы работаете с Мидом? — Интонация была такая, что фраза прозвучала как вопрос.

Кейт не стала отвечать.

— Я пока заберу предварительное заключение, а остальные посмотрю потом.

Кейт хотела взять папку и только сейчас осознала, что все еще держит руку Элены. Ей не хотелось ее отпускать, будто это означало окончательный разрыв связи.

— Нас с вами ждет еще один труп. — Раппапорт зевнула. — Так что давайте поторопимся.

Кейт нежно положила руку Элены на тележку. Раппапорт резко двинула стальной ящик, и он захлопнулся с глухим щелчком.

Тело Пруитта выглядело восковым и резиновым.

— А что это за ссадины у него на подбородке? — спросила Кейт.

Раппапорт наклонилась, потыкала пальцем в перчатке подбородок Билла Пруитта. Примерно в течение трех секунд кожа в этом месте из пурпурной превратилась в белую, затем в слегка желтоватую и наконец стала снова пурпурной.

— Судя по цвету, я бы сказала, что это произошло в период, когда было совершено убийство, и определенно в этот самый день.

Значит, Пруитта избил преступник, злодей художник. Кейт не могла уловить смысл.

— Зачем бить, если он его утопил? Мне кажется, это уже лишнее.

Раппапорт пожала плечами.

— А как обстоят дела с Итаном Стайном?

— Вскрытие еще не закончено, — ответила эксперт. — Это преступление особого рода. — Она покачала головой. — Я пришлю заключение, как только оно будет готово.

Кейт сложила в сумку бумаги по Элене и Пруитту. Ей хотелось как можно скорее убраться отсюда, пойти в тир и пострелять из пистолета.

Запах пороха висел под низким потолком, как облако кислотного дождя. Кейт снова и снова нажимала на спусковой крючок. Рука подрагивала, пистолет подпрыгивал. Она почти забыла этот восторг, ощущение мощи, какую приобретает рука. Подъехала мишень. Попаданий в десятку не было, но все выстрелы нанесли мишени серьезный ущерб. Совсем даже неплохо после такого долгого перерыва. Кейт перезарядила пистолет и опустошила очередную обойму, сконцентрировавшись на том, чтобы тверже держать руку и мыслить ясно и целенаправленно.

Интересно, как бы реагировали мои приятельницы, Блэр и остальные, если бы сейчас оказались здесь? Они ведь, наверное, пистолеты только в кино видели.

Кейт заметила Морин Слаттери, когда закончила четвертый круг. Та находилась от нее всего в нескольких пролетах. Кейт уже надоело расстреливать картонных преступников, и она направилась к ней. Увидев ее, Слаттери сняла защитные наушники.

— Славная стрельба. — Кейт восхищенно рассматривала мишень, в которой было выбито несколько десяток.

— Спасибо. — Слаттери улыбнулась. — А как у вас?

— А… все сильно запущено.

— Навык вернется очень скоро, вот увидите. Это ведь как плавание.

— Или как трахаться.

Слаттери вскинула брови.

— Ну и язычок у вас, Макиннон.

— Во время учебы в школе Святой Анны я верховодила в классе.

Морин расплылась в улыбке.

— А я училась в школе Святой Марии в Байонне, штат Нью-Джерси.

Кейт бросила на нее заговорщицкий взгляд.

— Какая была форма?

— Обычная, клетчатая.

— А какой длины юбка?

— Скажем так, когда я начала работать в отделе по борьбе проституцией и наркоманией, то к мини-брючкам уже была готова. А у вас?

— Ровно на один дюйм ниже трусиков. — Кейт перекрестилась. — Наклониться практически было невозможно. Так что если я роняла карандаш, получалось, что теряла его навсегда.

Они весело засмеялись, как школьницы.

— Послушай, — сказала Кейт, — чего это мы все друг другу выкаем? Давай на ты.

— Давай, — охотно согласилась Морин.

Она положила пистолет в кобуру, и они направились в раздевалку.

— Появилось что-нибудь новое по делам? — спросила Кейт.

— Проверила Переса. Двое художников из центра, с которыми он ужинал в тот вечер, утверждают, что проводили его до дома.

— И он оттуда больше не выходил?

Слаттери пожала плечами:

— Не знаю. Перес говорит, что в день убийства Итана Стайна его не было в городе.

— Я жду, когда он передаст мне копию ежедневника за последний месяц. И Скайлер Миллс тоже. Тогда можно будет кое-что проверить и сопоставить.

— Правильно.

— А как с Мендосой? — спросила Кейт. — Его алиби проверено?

— Миссис Солана подтвердила, что всю ту ночь он провел с ней.

Кейт кивнула. Она, была благодарна Морин за то, что та взяла на себя миссис Солану и Мендосу. Ей очень не хотелось иметь дело с матерью Злены.

— Что-нибудь еще?

— Вещи Пруитта доставлены в комнату вещественных доказательств на третьем этаже. Можешь их посмотреть. Потом я расскажу остальное. И не забудь надеть перчатки. Я хочу сказать, это не потому, что ты можешь испортить вещдоки, просто там настоящий свинарник.

Открытые металлические выдвижные ящики, от пола до потолка. Картонные коробки. Некоторые живут здесь так давно, что все опутаны паутиной, достаточно толстой, чтобы связать свитер. Комната вещественных доказательств. Кейт почти пожалела, что заставила служащего ее отпереть.

— Сюда, — проговорил он. — Все новые дела в этом углу, нижняя полка. Я думаю, Пруитт должен быть вон там. — Он показал ей, куда идти, затем потер нос. — Аллергия. От пыли, я думаю.

Служащий был молод, лет двадцати двух. Лицо гладкое, только чуть угреватое.

— В таком случае вам просто нельзя здесь работать, — с симпатией произнесла Кейт.

— Не возражаете, если я выйду? — спросил он, подергивая носом.

Кейт кивнула. Она осмотрела мрачную комнату, задержала взгляд на черном пауке, который медленно двигался по стене, и подумала, что если пробудет здесь достаточно долго, то тоже начнет чесаться и подергиваться.

В коробке Пруитта сверху лежали: небольшой футлярчик на молнии с куском мыла внутри, мочалка в виде салфетки из махровой ткани, тоже в футлярчике, и футляр побольше с туалетными принадлежностями — кремом для бритья, бритвой, лосьоном и флаконом розовой туалетной воды.

Внутри большой картонной коробки обнаружилась меньшая. Кейт надела перчатки и раскрыла ее. Там оказался еще один футляр на молнии с надписью твердыми печатными буквами, исполненной черным маркером: УИЛЬЯМ МЕЙСОН ПРУИТТ. Кейт расстегнула футляр и взяла в руки маску, какую применяют садомазохисты для своих развлечений. Отверстия для глаз, носа, рта, все выполнено довольно грубо. Если бы не фамилия на футляре, она бы никогда не догадалась, что такая вещь могла принадлежать Биллу. Кейт порылась в коробке и достала пачку журналов, почти все порно. Причем несколько молодежных — юноши и девушки не старше девятнадцати, — не детское порно, но довольно близко. С омерзением перебирая журналы, она ошеломленно обнаружила четыре или пять, посвященных исключительно молодым чернокожим трансвеститам, и не меньше садомазохистам. Так что наличие этой маски было теперь вполне объяснимо.

Под журналами оказалось больше двух десятков видеокассет. Самое жесткое порно, какое только бывает. Картинки на обложках — обычный и оральный секс, — были выполнены безвкусно и примитивно и оправдывали название студии «Любительские фильмы», напечатанное внизу ровными черными буквами.

Надо взять и посмотреть хотя бы кое-что, если, конечно, хватит сил.

Кейт заглянула к Слаттери, и та улыбнулась:

— Видела журналы? А маску?

— Да. И очень удивилась. — Кейт покачала головой. — Никогда бы не подумала, что Билл Пруитт способен на такое.

— Тогда приготовься еще к одному сюрпризу, — сказала Слаттери. — Я побывала на причалах. Совершила небольшой поход по барам. Там есть две достопримечательности. Называются «Железное клеймо» и «Темница». — Она поморщилась. — Ты вообще-то когда-нибудь бывала в тех местах?

Кейт усмехнулась:

— Конечно, каждую субботу! Надеваю на мужа собачий ошейник и прямо туда. — Она посерьезнела. — Ладно, хватит шутить. Так что там?

— В «Темнице» есть задняя комната, где несколько парней в кандалах принимают клиентов. Некоторые подвешены. Если клиентов двое, то один, например, всаживает ему в задницу кулак, а другой затыкает членом рот.

— Нормальный сюжет для открыток «Холмарк».

— Точно. Так вот слушай: я показала там фотографию Пруитта.

— И что?

— Он был у них завсегдатаем. А теперь я покажу тебе еще кое-что интересное. Список вещей, изъятых в мастерской Итана Стайна. Некоторые подобраны с большим вкусом.

Кейт быстро просмотрела список.

1 ТЮБИК МАСЛЯНОЙ ЛАЗУРИ (обнаружен на полу, рядом с телом)

МАСТИХИН (см. выше)

ПОЛАРОИДНАЯ ПЛЕНКА — СВЕТОЗАЩИТНЫЙ БУМАЖНЫЙ РАКОРД (сам фотоаппарат «Полароид» в помещении не найден)

ОДЕЖДА УБИТОГО (снята перед убийством): синяя хлопчатобумажная рабочая рубаха, черные джинсы «Ливайс», пара трикотажных трусов фирмы «Кельвин Кляйн», белые носки ПАРА ШВЕЙЦАРСКИХ НАРУЧНЫХ ЧАСОВ В ВИДЕ АРМЕЙСКОГО НОЖА (обнаружены на стуле)

КЕРАМИЧЕСКАЯ МИСКА, наполненная чипсами «Терра»

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

ДВЕ ПАРЫ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ НАРУЧНИКОВ

ЧЕРНЫЙ НЕЙЛОНОВЫЙ ХЛЫСТ

ЗАЖИМЫ ДЛЯ СОСКОВ

ДВА ШЕЛКОВЫХ КЛЯПА ДЛЯ ЗАЖИМА РТА С ПРИСПОСОБЛЕНИЕМ

6 ФАЛЛОИМИТАТОРОВ (ДИЛДО) — 2 С ДВУМЯ ГОЛОВКАМИ

37 ЖУРНАЛОВ (САДО/МАЗО)

— Боже! Какой позор оставлять после своей смерти такое!

— Да, всякое бывает, — философски заметила Слаттери.

— Погоди минутку…

Кейт задумалась. Она знала художников, которые использовали такого рода предметы в своей живописи. Но Стайн вряд ли. Он определенно держал их для личного употребления.

— Какое странное совпадение. Я имею в виду, что Стайн и Пруитт, очевидно, барахтались в одной сексуальной помойке.

— Да. — Слаттери протянула Кейт листок. — Это отчет полицейских, которых я посылала в бары «Железное клеймо» и «Темницу» с водительским удостоверением Итана Стайна. — Она бросила на Кейт взгляд. — Его там тоже опознали. Так что Пруитт у них был не единственным завсегдатаем.

— Ты думаешь, Стайн и Пруитт когда-нибудь там встречались?

— Ни в одном заведении, ни в другом никто не припомнил, чтобы видели их вместе.

Кейт напряженно думала.

— Неужели это простое совпадение, что двое имели одинаковые пристрастия, околачивались в одних и тех же заведениях и теперь оба мертвы? — Она покачала головой. — Когда-я смогу увидеть личные вещи Стайна?

— Его записная книжка и бумажник у Брауна. Спроси у него.

— Ладно.

Слаттери сменила тему:

— Кстати, в доме, где жила Солана… есть одна пожилая дама.

Кейт вспомнила старуху, лицо которой мелькнуло в дверной щели.

— Да. Я с ней даже пыталась побеседовать.

— Так вот, она говорит, что тогда была дома, смотрела телевизор. Полицейский взял у нее показания в первый вечер. Она утверждает, что видела на лестнице чернокожего мужчину. Больше он из нее ничего вытащить не мог. Никаких деталей. Решительно ничего. Я тоже попробовала. С тем же успехом.

— Давай-ка теперь попробую я.

19

На столе у Кейт лежал выпуск «Пост», и она принялась жадно его читать.

ЖИВОПИСЕЦ СМЕРТИ

Ритуальное убийство художника Итана Стайна — третье в серии жестоких преступлений, совершенных в последнее время в городе. Официальные лица полиции Нью-Йорка настойчиво опровергают любые слухи о появлении маньяка, а в это время полицейские обходят галереи от Челси, Сохо, Пятьдесят седьмой улицы до Мэдисон-авеню и опрашивают сотрудников. Повидимому, преступник придавал своим жертвам позы как на знаменитых картинах.

Один художник, с которым нам удалось побеседовать, коротко охарактеризовал его так: «Этот тип просто живописец смерти». Директор галереи, пожелавший остаться неизвестным, выразил обеспокоенность тем, что нью-йоркская полиция относится к представителям мира искусства без должного уважения. Например, детектив, проводящий дознание по убийству Стайна, сделал несколько грубых, уничижительных замечаний в адрес картин убитого художника.

Ходят слухи, что управление полиции Нью-Йорка привлекло к расследованию Катерин Макиннон-Ротштайн, светскую даму, известного искусствоведа, ведущую и автора серии передач на канале PBS «Портреты художников», которая, оказывается, довольно долгое время работала детективом. Эту информацию никто из официальных лиц в Управлении полиции не подтвердил, не опровергнул. Мы хотели попросить прокомментировать слухи саму миссис Макиннон-Ротштайн, но с ней пока контакт установить не удалось.

Кейт уронила газету на стол. Она никогда не думала, что будет так часто читать «Нью-Йорк пост».

Живописец смерти? Он осторожно кладет газету на стол.

Это наверняка вычислила Кейт. — Он смотрит на свет, проникающий в щели между старыми прогнившими стропилами. — А кто же еще? Если это не так, то, значит, я допустил ошибку. — Он сосредоточенно думает. — Конечно, Кейт, потому что никто больше никакой информацией не располагал.

И все же он не ожидал, что она так быстро догадается. Она умная. Умнее тебя.

Он хватает «Уолкман», втыкает маленькие наушники, но голос внутри звучит громче музыки. Идиот… идиот… идиот… Он прижимает руки к ушам.

— ЗАТКНИСЬ!

По скатерти разбросаны ксерокопии. Кейт с крыльями и нимбом, повторенная десятки раз. Когда он их рассматривает, то немного успокаивается, даже внутренний голос перестает терзать. Он не оставляет попыток извлечь смысл из кошмарных снов, связанных с этой другой личностью внутри его.

Кто он? Брат-близнец? Тот, который сросся со мной, казалось, навсегда. Такой был тихий сначала, потом осмелел, а теперь и вовсе сел на шею. Не просит, а требует. Настойчиво. В его деятельности можно даже обнаружить циклы. Пассивный. Активный. Управляемый. Неистовый. Иногда мне кажется, что это сумасшествие, но ведь такое невозможно, потому я очень ясно об этом мыслю. Из этих двоих который я? Не знаю, не знаю…

Ему нравилось отправлять ей посылки. Она как будто становилась ближе. И вот теперь он пошлет ей очередную.

Он берет красный «Меджик маркер», очерчивает им картинку, а затем, шутки ради, крупными печатными буквами выводит: ПРИВЕТ. Это подарок. Просто чтобы дать ей понять, насколько для него важно то, что она оказалась достаточно смышленой и так быстро вычислила первую часть. Впрочем, пусть не зазнается. Не такое уж большое дело вычислить что-то по факту… причем с его помощью.

Теперь он начинает выполнение второй части плана. Больше памятных подарков не будет. Это все были предупреждения. Его пальцы гладят пластиковый корпус «Уолкмана». Поймет ли она? Хм… это ее проблема. Будь осторожен. Он прибавляет звук, чтобы заглушить голос. Зачем соблюдать осторожность, если я умнее всех на свете? И к тому же везучий. В его голове что-то быстро тикает, какие-то часы. Он радостно предвкушает наслаждение, какое доставит ему этот следующий аттракцион.

Итак, игра начинается. .

20

Кейт позвонила в дверь последней квартиры. Дома кто-то был, потому что телевизор включен на полную громкость и слышны крики, улюлюканье, а также вопли и аплодисменты. Либо какая-то телевизионная игра, либо Салли Джесси с ее шоу «Яйца». Никто не отвечал. Кейт позвонила еще, подольше

— Кто там?

Кейт показала в узкую щель удостоверение.

— Вы миссис Правински? Извините за беспокойство. Я из полиции, по делу.

Цепочка отсоединилась. Дверь отворила старуха в цветастом домашнем халате. Ростом она была метр пятьдесят и едва доставала головой до плеча Кейт. Брови подведены карандашом, на веках бирюзовые тени, губы алые. Стиль комедийной актрисы Лусилл Болл. Желтоватые, похожие на солому волосы скреплены на макушке заколками в виде улиток.

— Я уже разговаривала с полицейскими, — заявила старуха. — Со многими. Вы хотите, чтобы для зас я придумала что-нибудь новое?

— Мне просто нужно задать вам еще несколько вопросов.

— Вот как? Задавайте. Спрашивайте. — Старуха скрестила на груди худые руки.

— Вы сказали, что в тот вечер видели на лестнице чернокожего.

Старуха кивнула.

— Вы не могли бы его описать?

— Дорогая, а вы-то сами можете их отличить одного от другого?

Кейт начала злиться. Едва сдержала себя, чтобы не сделать старухе замечание. Но нужно вести себя вежливо и спокойно.

— Миссис Правински, — произнесла она как можно теплее. — Вы, я вижу, женшина одинокая, живете в не очень благополучном с точки зрения преступности районе, Вам трудно…

— Да! — прервала ее старуха. — Если бы вы знали…

— О, к понимаю. — Кейт улыбнулась. — Поэтому уверена, что вы должны быть очень внимательной… и наблюдательной тоже. — Она сделала паузу. — Так вот, прошу вас, вспомните что-нибудь характерное, хотя бы какую-нибудь мелочь, которую заметили в этом странном человеке тогда на лестнице. Например, он был молодой или старый, высокий или низкорослый?

Старуха зажмурилась и сложила губы, словно собиралась засвистеть. Полоски алой губной помады превратились в вертикальные черточки.

— Среднего роста. Я бы сказала, что он был среднего роста.

— Вот видите, вы прекрасно все запомнили. Это поразительно.

Среднего роста ? Пока маловато.

— Я бы сказала, что ему где-то между тридцатью и сорока. И он… — Миссис Правински снова зажмурилась. — Тощий. Очень тощий. — Она открыла глаза и с гордостью улыбнулась.

— Вы очень помогли следствию, миссис Правински. Кейт почувствовала облегчение. Данное описание не подходило к Уилли. Он был молодой, невысокий и крепкого сложения.

— Может быть, вспомните что-нибудь еще? Приметы. Ну, понимаете, что-нибудь характерное.

— Например?

— Шрамы, хромота, что-то вроде этого.

Старуха отрицательно покачала головой:

— Нет. Ничего такого. Но… теперь я могу видеть его лицо. — Она снова зажмурилась, погрузившись в воспоминания.

— И что?

— Это было за пару ночей до того, как нашли ее, ту девушку. Это было ночью, поздно, потому что я смотрела Ника по ночному каналу. Знаете, это очень старое шоу. Мое любимое.

— Неужели? — Кейт широко улыбнулась. — И мое тоже.

Прием сработал. Через несколько секунд миссис Правински ввела Кейт в гостиную, точную копию гостиной Элены, но мебели здесь было гораздо больше, и вся в чехлах. Там, где у Элены стоял стол, у миссис Правински на тумбочке возвышался телевизор. Экран освещал мерцающим сиянием разросшиеся рододендроны. Кейт уселась на кушетку с чашкой бледноватого чая «Липтон» на коленях.

— Что касается меня, — сказала миссис Правински, — я смотрю сериалы «Я люблю Люси», «Я мечтаю о Дженни» и «Очарованная». Каждый вечер. — Она протянула блюдце с дешевыми леденцами. — Хотите? — Кейт отрицательно покачала головой. — Понимаете, мне нравится мать, Агнес Мурхед. Моя подруга Банни, да благословит Господь ее душу, говорила, что я похожа на Агнес Мурхед в «Очарованной». — Она вскинула подбородок, принимая позу.

Разумеется, Кейт подтвердила суждение Банни. Миссис Правински прыснула со смеху, но было очевидно, что это ей приятно.

— Но тогда я «Очарованную» не смотрела. Передавали шоу Дика Ван Дайка. Старое, с Мэри Тайлер Мор в роли его жены, еще до того, как она начала делать свое шоу. Помните, шоу одинокой девушки? Тоже очень хорошее, но не такое, как шоу Дика Ван Дайка.

— Если честно, миссис Правински, то я никогда не понимала, зачем Роуда вышла за Джо. Этот парень ей был совсем не пара.

— Как вы правы! Какая глупость. Не посоветовалась с Мэри. Они были такие хорошие подруги, эти две девушки. Прелесть.

— Значит… — Кейт глубоко вздохнула. — Вы смотрели шоу Дика Ван Дайка и увидели этого мужчину…

— Да. — Лицо старухи сморщилось и стало похоже на чернослив. — Давайте я начну с самого начала. Сейчас вот припоминаю. Думала, что совсем забыла, а… погодите немного…

— Хорошо. Вспоминайте, пожалуйста. — Кейт старалась дышать бесшумно. — Сколько надо, миссис Правински, столько и воспоминайте.

— Вот, вспомнила. Это было раньше. Определенно раньше. Тогда шло «Такси». Мне оно не так нравится, как «Очарованная», или шоу Дика Ван Дайка, или даже «Дженни», но этот коротышка Луи, он такой смешной.

— Да, просто умора, — поощрила старуху Кейт. — Значит, это было раньше? Что значит раньше?

— Я услышала шум. Как будто там что-то упало. Наверху. Может, человек упал или уронили нечто тяжелое.

— И вы пошли посмотреть?

— Нет. — Она погрозила Кейт костлявым пальцем. — Не торопите меня. Нет, это было посередине «Такси», когда я услышала шум. Глухой такой звук. И конечно, из квартиры девушки, потому что там больше никто не живет. Я особо об этом не думала и стала снова смотреть «Такси». Через минуту еще глухой звук, потом еще. Я подошла к двери, выглянула. Ничего. Решила, что мне это почудилось.

— А потом?

— Ничего. «Такси» закончилось, но началось шоу Дика Ван Дайка. То, где Лора покупает новое платье, но боится сказать Бобу, потому что…

Старуха опять сошла с рельсов, и Кейт потребовалось время, чтобы вернуть ее обратно.

— Я поднялась, чтобы выключить свет. Вон тот. — Она показала на лампочку над дверью с потрепанным китайским бумажным абажуром. — Я специально включаю его на весь вечер. Отпугивает воров. Но иногда начинают болеть глаза, и трудно смотреть телевизор. Так вот, я встала, чтобы выключить свет, и услышала, как стукнула дверь подъезда. Как будто кто-то захлопнул ее. Потом я поняла, что все наоборот. — Старуха сделала драматическую паузу, вскинув нарисованные карандашом брови.

— Наоборот?

— Он входил, а не уходил. Парадная дверь, понимаете, она хлопает, когда открывается. Ударяется о стену. Хлоп. Так вот, я очень-очень тихо открыла свою дверь и вышла на площадку. Всего несколько шагов. И вижу, стоит он, ну, этот цветной… как я вам его описала, тощий — на лестнице. Он поднимался и… пойдемте, я вам покажу.

Миссис Правински потащила Кейт на лестничную площадку.

— Теперь наклонитесь так, чтобы быть моего роста. Вот так. Теперь быстро посмотрите.

Кейт сделала, что требовалось. Для этого пришлось встать чуть ли не на колени.

— Когда я посмотрела, он был на первой, может, пторой лестнице. Я оказалась с ним лицом к лицу. — Старуха приложила руку к щеке и покачала головой. — О, лучше бы мне этого не видеть. Думала, что умру. Чужой! Цветной мужчина! На лестнице! Ночью!

— А потом?

— Потом? Ничего. Он даже на меня не посмотрел. Мне показалось, — прошептала она, — он был немного не в себе… ну, вы понимаете, что я имею в виду. Наркотики. Так вот, я побежала к себе в квартиру и заперла дверь. Быстро-быстро.

— А после этого вы какой-нибудь шум слышали? Звуки сверху. Может быть, кто-то с кем-то боролся?

— Ничего. Шум, стуки — все это было раньше. Помните?

Кейт кивнула.

— По правде говоря, я решила, что это не мое дело. Нынешние молодые люди… А кто я такая, чтобы их осуждать? Но все равно… — Она наклонилась к Кейт, которая все пребывала в согнутом положении, так что начала болеть спина. — Знаете, эта девушка, она ведь была испанка. Так что…

Кейт резко выпрямилась.

— Миссис Правински, а другие мужчины ее навещали?

— Той ночью?

— Вообще.

— Дайте подумать. — Лицо старухи снова превратилось в чернослив. — Да, был у нее дружок. Тоже цветной.

— Но той ночью вы его здесь не видели?

— О нет. Это очень вежливый молодой человек. Он всегда открывал для меня дверь, будто я королева. — Миссис Правински просияла. — Один раз он даже помог мне донести до квартиры сумку с продуктами. Очень милый мальчик… хотя я не понимаю, что он делает со своими волосами. — Она поморщилась.

Теперь стало окончательно ясно: человек на лестнице и Уилли — совершенно разные люди. Кейт почувствовала такое облегчение, что была готова расцеловать эту старуху с лицом, сморщенным как чернослив.

— Миссис Правински, я хочу вас кое о чем попросить.

— Пожалуйста.

— Первое — подписать протокол, где указано, что человек на лестнице и тот другой, который открывал для вас дверь, совершенно разные люди. И второе… это касается того, на лестнице… Вы могли бы описать его лицо для полицейского художника, чтобы он смог сделать набросок?

Глаза старухи засветились.

— Так, как показывают по телевизору?

— Да, как у Перри Мейсона.

— Мне очень нравится Делла Стрит.

— Так вы думаете, что сумеете это сделать? Описать его?

— Дорогая, если бы я могла рисовать, я бы сделала это сама.

Кейт вела под руку миссис Правински на второй этаж полицейского управления. Пролет был длинный. Старуха остановилась на полпути, оперлась рукой о перила.

— Ой, дыхания не хватает. Неужели здесь нет лифта?

— Вам плохо?

— Прекрасно, дорогая, прекрасно. — Она двинулась дальше, но через несколько ступенек остановилась снова.

Пожалуйста, миссис Правински, — мысленно говорила Кейт, — только не умирайте. Вы мне так нужны.

— Как вы себя чувствуете? Нормально?

— А хоть бы и не нормально. Вы что, понесете меня наверх?

— Шутите? Я думаю, вы могли бы понести меня.

Миссис Правински закудахтала. Это у нее был такой смех.

— Вот это правильно, милочка.

В отделе составления фотороботов четверо специалистов сидели перед компьютерами и выслушивали потерпевших. Одним нажатием клавиши делали глаза на экране то меньше, то больше, добавляли или убирали бороду, морщины и тому подобное. Кейт не захотела ждать, когда кто-нибудь из них освободится, хотя, наверное, следовало бы. Скоро других специалистов не будет, только такие. Ей больше нравились художники (очевидно, потому, что она любила живопись), которые рисовали угольным карандашом, потом стирали и рисовали снова. Сегодня ей повезло. Один представитель этого вымирающего племени еще здесь сохранился. Лысоватый, с землистым лицом, возраст под пятьдесят пять, пальцы перепачканы древесным углем. На карточке фамилия: Каллоуэй.

— Вы свободны? — спросила Кейт.

Художник помрачнел.

— Вообще-то я собрался домой. Уже почти шесть.

— Примите еще нас. Пожалуйста. — Кейт очаровательно улыбнулась. — Я из специального отдела. От Рэнди Мида. Могу замолвить за вас словечко.

— Спасибо, не надо. Мне до пенсии осталось два месяца.

— А как насчет сотни долларов?

Каллоуэй посмотрел на нее с подозрением.

— Вы из ВБ или еще откуда?

— Из отдела внутренней безопасности? Нет. Ни в коем случае. Просто я в цейтноте. Так что?

Каллоуэй со вздохом сел. Кейт усадила миссис Правински напротив. Он поднял угольный карандаш.

— Какое лицо? Овальное, квадратное, круглое?

Старуха сморщилась.

— Значит, я смотрела шоу Дика Ван Дайка и…

Кейт протянула Каллоуэю свою карточку.

— Позвоните мне, когда будет готово.

Миссис Правински ерзала на стуле, горя нетерпением продолжать. Ее чуть скошенные, оттененные бирюзой глаза горели. Кейт попросила Каллоуэя передать набросок по факсу ей домой. Пора сделать перерыв и хорошенько подумать. Она погладила руку миссис Правински.

— Я договорилась, чтобы вас отвезли домой. — Кейт бросила взгляд на Каллоуэя. Тот сидел, мрачно поджав губы. — И не спешите. Мистер Каллоуэй у нас очень терпеливый.

* * *

Кейт увидела парня, прохаживающегося вдоль дома, и подумала, что он такой же конспиратор, как и художник Энди Уорхол в своем парике. В том смысле, что сразу же бросался в глаза. Бейсбольная кепка козырьком назад, нервная походка, острые взгляды по сторонам. Лучше бы уж взял картонку, написал на ней: «Я КОП! » — и повесил на шею. Это называется: поставили охрану. Да его за километр видно. Тем более что дом один из самых элитных в западной части Центрального парка.

Кейт кивнула ему. Он кивнул в ответ, не поднимая головы, и продолжил движение. Консьерж посмотрел на него, словно спрашивая: «Как ты сюда попал, приятель? Неужели заблудился? » Затем он с улыбкой повернулся к Кейт.

Поднявшись к себе, она сбросила туфли, уронила на стул жакет и, не включая света, двинулась по коридору. В спальне сбросила на пол слаксы и блузку и, избегая смотреть в зеркало, побрела в ванную.

Зачем лишний раз убеждаться, что я выгляжу ужасно? В душевой кабинке Кейт потерла мочалкой, смоченной ароматным гелем, синяк на правом локте, осмотрела поцарапанные костяшки пальцев и радужный синяк на колене.

Спасибо тебе, толстый Уолли.

Ей нужно было привести себя в порядок, потому что предстояла встреча с Ричардом в недавно открытом ресторане, о котором в последнее время все говорили. Ему с большим трудом удалось забронировать столик.

Кейт вышла из ванной. Проверила факс. Пока ничего. Должно быть, миссис Правински измучила Каллоуэя. Она вернулась в спальню и составила краткое резюме по результатам беседы. Итак, в ту ночь, когда убили Элену, соседка видела на лестнице чернокожего. Интересно, это тот же парень, с которым видел Элену толстый Уолли?

Кейт зевнула. Сделала пометку в блокноте. Снова зевнула.

Может быть, вздремнуть хотя бы минут пятнадцать?

Она легла, положив предварительно под подушку трубку беспроводного телефона.

Мэрилин Монро смотрит на нее снизу вверх, не совсем похожая на человека. Губы как будто бархатные. Изображение расплывается, а затем приближается и становится резким. В комнате душно и темно. Лицо Элены неподвижно. Глаза пустые. На щеке кровь. Кейт пристально рассматривает малиновые изгибы, слышит, что се зовут. Откуда-то издалека, наверное, с лестничной площадки. Сначала мягко, затем громче.

— Кейт! Кейт.

Лицо Элены трансформировалось в лицо Ричарда.

— Ричард? — Кейт потерла глаза. — Сколько времени? — Тело со сна казалось толстым и тяжелым.

— Почти одиннадцать.

— О, я, должно быть, задремала… — Кейт провела ладонью по его щеке. — Извини.

— Понимаешь, ты поставила меня в неловкое положение.

— Но почему ты не позвонил?

— Звонил. Много раз.

— О… верно. — Кейт достала из-под подушки трубку. — Извини еще раз.

— А где твой мобильный?

— В сумке в прихожей. — Кейт сконфуженно улыбнулась.

Ричард отстранился, снял пиджак фирмы «Хуго Босс» и повесил на вешалку в стенном шкафу.

— Я твердил, что моя жена будет с минуты на минуту, даже когда подали десерт. Кстати, очень вкусный.

— А ты знаешь, сколько раз я сидела, ждала тебя в ресторане, а ты так и не появлялся? — проговорила она с деланной шутливостью. — Да, Ричард, я чуточку опоздала. Но ничего с твоим клиентом не случилось, поверь мне.

— Ладно. Ладно. — Ричард вздохнул. — Но я беспокоился… к тому же это была важная встреча. Кейт… я хочу, чтобы ты была рядом. Ты не забыла, что мы выступаем одной командой?

Она улыбнулась:

— Не забыла. Просто сейчас у меня трудный период. Понимаешь? Потерпи немного.

Ричард снова вздохнул, подошел к постели, потрогал синяк на локте Кейт, погладил поцарапанные пальцы.

— Что это?

Кейт пожала плечами:

— Так, ничего.

— Ничего? А выглядит, как будто ты попала в аварию. Столкнулась с грузовиком.

Кейт встала, пробежала пальцами по волосам, потом села, натянув халат на колени. Не хотелось показывать мужу сразу все синяки.

— Подумаешь, стукнулась немного. Ерунда.

Ричард нахмурился.

— Занималась полицейской работой?

— Что-то вроде.

— А ведь десять лет назад ты с ней рассталась без всякого сожаления. И с радостью принялась заниматься искусством.

— Это правда. И я не собираюсь возвращаться в полицию. У нас все еще будет — и званые ужины, и светская жизни, и все остальное. Но мне обязательно нужно разобраться во всем этом. — Кейт замолчала. — Ради Элены.

— Я знаю, тебе ее не хватает. — Ричард смягчился. — Мне тоже.

— В самом деле? — с вызовом проговорила Кейт и скрестила руки на груди. — Тогда почему ты не вспомнил о ней хотя бы раз с тех пор, как это случилось?

— Я думал, тебя это огорчит, — ответил он, трогая ее плечо.

— Ты не представляешь, как мне тяжело. — Глаза Кейт наполнились слезами..

Ричард взял ее руку в свои.

— Понимаю, дорогая. И тоже очень переживаю.

Кейт смахнула слезу.

— Поверь, Ричард, мне очень хочется вернуться к прежней жизни. Но пока не могу. — Она отстранилась, сбросила халат и надела шелковую пижаму.

— Да, дорогая. — Ричард снял рубашку и сунул ее в корзину для грязного белья, стоящую в стенном шкафу.

Кейт решила сменить тему:

— Как ты считаешь, Билл Пруитт мог иметь дело с крадеными произведениями искусства?

Ричард резко вскинул голову.

— Что?

— Уинни Пруитт сказала мне, что видела у него итальянский запрестольный образ. Я консультировалась с Мертом. Правда, не сказала ему ничего о Пруитте, просто попросила проверить эту вещь. Он обнаружил ее в списке похищенных.

— Уинни сказала, что ее сын украл этот запрестольный образ?

— Конечно, нет. Говорит, что просто видела его на столе, причем незадолго до его гибели.

В этот момент Ричард надевал пижамные штаны и с такой силой дернул резинку, что они треснули.

— Какое дерьмо теперь стали продавать в магазинах!

— Успокойся. — Кейт погладила его руку и скользнула под белое пушистое одеяло.

Ричард почти так же взвинчен, как и я.

Он отбросил порванные штаны и пыхтя натянул другие. Она дождалась, пока он ляжет, и спросила:

— Так ты думаешь, это возможно?

Ричард зевнул.

— Знаешь, я очень устал. Давай поговорим о Билле Пруитте в другой раз.

21

Все привыкли к тому, что в Нью-Йорке основным центром тусовки людей искусства всегда был Сохо. Но теперь он постепенно переместился в западную часть Челси, в прошлом пустырь, с одной стороны ограниченный рекой Гудзон и Десятой улицей, а с другой тянущийся к Кухне Дьявола и дальше, до мясного рынка на Четырнадцатой улице. Располагавшиеся здесь прежде товарные склады, агентства по продаже автомобилей и гаражи были вынуждены уступить свои участки фешенебельным художественным галереям, бутикам и всевозможным наимоднейшим питейным заведениям. При этом трансформация района все еще продолжалась. Попав сюда, забудьте о существовании общественного транспорта — люди искусства привыкли ездить в такси либо в собственных автомобилях с личными шоферами — и приготовьтесь удивляться. Вас поразит ширина улиц и великолепный, как на открытке, вид на реку Гудзон. Это положительные эмоции. Неприятно удивит вас тот факт, что в определенные часы большая часть улиц, особенно Двадцатые и Тридцатые, становятся пустынными настолько, что кажется, будто вы попали в «Сумеречную зону»[38]. А также характерный запах мясного рынка — омерзительный, едкий, который прилипает к задней части гортани и даже может вызвать рвотные позывы. Но это, конечно, пустяки. Через год или два на безлюдных улицах появятся магазины одежды и обуви, мебельные и прочие, а также в большом количестве бары и рестораны. Оптовики, торгующие мясом, не смогут конкурировать с этими заведениями и художественными галереями в части арендной платы и переедут на Лонг-Айленд или еще куда-нибудь. А потом, через десяток лет, когда количество магазинов и разного рода заведений на этих улицах достигнет насыщения, а от туристов не будет прохода, художественная тусовка переместится в другое место.

Уилли не любил ходить на открытие вернисажей, но его агент, Аманда Лоу, настояла на его появлении, напомнив, что это его обязанность — ходить на выставки и по возможности раскручивать себя и свои работы.

Первое время Уилли это удивляло. Ему казалось, что он должен просто создавать картины, а все остальное — ее работа. Однако очень скоро он понял, что это ошибка.

Здание галереи Аманды Лоу, построенное на месте бывшего гаража, который арендовала фирма по продаже автомобилей, являло собой образец элегантности и шика и полностью соответствовало стандартам начала XXI века. Парадный вход из зеленого стекла, залы с белыми стенами семиметровой высоты, пол из монолитного бетона светло-серого оттенка, нарочито шероховатый, так что, если вы опуститесь на колени, чтобы получше рассмотреть какое-нибудь новейшее произведение искусства, то рискуете оцарапаться. Галерея находилась в самом конце Тринадцатой улицы. Год назад это было излюбленное место сборищ трансвеститов-афроамериканцев, но в последнее время их изрядно потеснили художники и владельцы галерей. Так что сейчас этих мужчин в мини и париках, зарабатывающих себе на хлеб тяжким трудом, здесь осталось совсем немного.

Галерея Аманды Лоу, где постоянно выставлялся Уилли, была полигоном для раскрутки подающих надежды энергичных радикалов. Здесь они тусовались с немногочисленными старыми звездами, чей свет еще сиял, боролись за жизненное пространство со звездочками, какие только начинали загораться, и наблюдали за теми, кто уже преуспел.

Примерно за квартал от галереи народу на тротуаре заметно прибавилось. Уилли испытывал огромное искушение развернуться и отправиться к себе в мастерскую спокойно поработать в тишине, но заставил себя идти дальше. Он был профессионалом, вернее, хотел им стать, а для этого нужно приучиться делать то, к чему совсем не лежит сердце. Уилли глубоко вздохнул, расправил плечи, поздоровался с несколькими знакомыми и направился в галерею.

Главный выставочный зал был переполнен. Присутствующие, разбившиеся на группы, конфигурация которых непрерывно менялась, оживленно беседовали, причем каждый напряженно рыскал взглядом по толпе, видимо, выискивая кого-то позначительнее. В зале стоял громкий гул.

Протискиваясь к центру зала, Уилли услышал, как кто-то рядом произнес: «Живописец смерти», — и замер.

— Ой, не говори! — произнесла женщина лет под тридцать, затянутая в черную кожу, с мускулистыми руками, татуированными от запястий до локтей, как будто надела перчатки от Пуччи. — Этот Живописец поверг меня в дрожь. Да, в гребаную дрожь. Я теперь в своей мастерской не чувствую себя в безопасности.

— Я тебя понимаю, — отозвался мужчина лет под пятьдесят с бритой головой и полосой, проведённой по носу. — Я тоже очень напуган. Вчера ночью не мог заснуть, пришлось принять горсть таблеток квалуда.

— Уилли! — Сквозь толчею к нему пробрался Скайлер Миллс и обнял за плечи. — Решил развлечься?

— Вы сами учили меня, Скай, что это не развлечение, а работа.

Старший хранитель Музея современного искусства похлопал Уилли по плечу:

— Молодец. Правильно усвоил уроки и потому навсегда останешься моим любимым учеником. — Он по-отцовски сжал руку Уилли, а затем вспыхнул улыбкой, предназначенной кому-то за его спиной. — О, королева ночи!

Аманда Лоу стремительно прижалась лицом к щеке Скайлера и поцеловала воздух. Это была женщина болезненной худобы, в черном облегающем платье от-кутюр Аззедины Алайи. Вот только облегать у нее было практически нечего. Тазобедренные и плечевые кости были настолько остры, что угрожали порвать материю. Волосы неестественного красновато-лилового цвета были грубо подрезаны до уровня мочек ушей, в одной из которых красовалась серьга, такая огромная, что задевала плечо. Невероятную бледность лица подчеркивали брови в виде черных запятых, темные тени на веках и красный рот, похожий на глубокую рану. В общем, это было нечто среднее между маской театра кабуки и трупом.

Она поцеловала воздух где-то неподалеку от щеки Уилли, затем зацепила его одной рукой, а другой Скайлера и повела вперед осматривать экспозицию. Толпа расступалась перед ними, как Красное море перед Моисеем.

— Живописец смерти, Живописец смерти. Только и слышу о нем со всех сторон. Я уже больна до смерти от Живописца смерти.

— Какой милый каламбур, — заметил Уилли.

Скайлер рассмеялся.

— Но вы должны признать, этот Живописец смерти — весьма творческая натура. Уверен, его надолго запомнят.

Аманда бросила на него равнодушный взгляд.

— Давайте все же забудем о нем и сосредоточимся на искусстве. Хорошо? — Она улыбнулась. Вернее, улыбкой это можно было назвать с большой натяжкой. Красная рана на лице раскрылась и закрылась, как пасть акулы. — Я думаю, НФС оказал Мартине огромную услугу. Вы, конечно, помните, что несколько лет назад Национальный фонд содействия работникам искусств со скандалом аннулировал гранты нескольких художников по причине непристойности их работ. Так вот, Мартина оказалась в их числе, и это ее освободило, стимулировало к простоте. Она отказалась от дорогих красок и принадлежностей. Ну смотрите сами, разве может быть проще? — Аманда Лоу взмахнула рукой в сторону развешанных на стене работ, выполненных менструальной кровью художницы на дешевой грубой бумаге.

— О… — задумчиво протянул Скайлер Миллс, — как это так? Нет ни коровьих голов, ни мертвых акул, ни мадонн в слоновьих экскрементах… Я разочарован.

Аманда Лоу сделала знак художнице, чтобы та подошла.

Мартина протопала к ним в тяжелых черных ботинках, как боксер-профессионал на ринг. Она была в порванных черных джинсах и черной байкеровской куртке.

Глаза Миллса озорно вспыхнули.

— Скажите, вы менструальную кровь предварительно собираете в бутылочку или… — он сделал жест в сторону промежности, а затем взмахнул рукой, как будто писал кистью, — работаете непосредственно из источника?

— Прямо оттуда, — ответила Мартина, поигрывая кольцом в носу. — Иначе бы это не имело смысла. Пройдите по залу, посмотрите все мои рисунки и сразу же усечете. Они как бы соответствуют ходу моей менструации. Видите? Вначале мазки богатые и густые, затем постепенно начинают бледнеть, вроде как выцветать. К концу изображение сходит почти на нет.

— А-а-а… — протянул Миллс. — Эффект «просачивания сверху вниз».

Уилли засмеялся. Появилась Чарлин Кент, директор Музея другого искусства. Она втиснула голову между Мартиной и Скайлером и заговорила так, словно с самого начала участвовала в беседе:

— И обратите внимание на эффект. Первые рисунки, они такие жесткие, плотные, грубые и примитивные, резко контрастируют с последними, трогательноэфемерными. Они как бы прочерчивают границу между угрозой и соблазном. Вы так не считаете? — Этот вопрос она адресовала Уилли, опустив свои длинные черные ресницы. Ее пальцы в этот момент играли с огромным распятием, которое покоилось в ложбинке над розовым топом.

Уилли посмотрел на приятные закругления полных грудей Чарлин, ее курчавые, коротко подстриженные волосы цвета платины, на губы, чувственность которых подчеркивала малиновая губная помада, и улыбнулся.

— Мы незнакомы, но я вас знаю. — Она протянула руку. — Чарлин Кент. Но все меня зовут Чарли. Я ваша большая поклонница.

Вот слова, которые жаждет услышать любой художник. Уилли пожал ей руку и осветился радостной улыбкой. Чарли пробежала языком по своим малиновым губам. И этот прекрасный момент испортил неожиданно появившийся Рафаэль Перес. Он обнял Уилли за плечи, оттесняя его от Скайлера Миллса и Чарлин Кент и не замечая ее сердитых взглядов. Чарлин была готова вонзить каблуки-стилеты своих туфель в нежную кожу аллигатора, из которой сделаны мокасины Переса.

Уилли почувствовал себя крайне неловко. Меньше всего ему хотелось кого-нибудь обидеть. Он попытался по возможности вежливо освободиться от Переса и начал пятиться, пока не уперся спиной в Эми Шварц, директора Музея современного искусства.

Скайлер Миллс тут же устремился к ней, обнял за пухлые плечи и припечатал в щеку поцелуй. Но младший хранитель музея Рафаэль Перес был тут как тут. Он втесался между Скайлером Миллсом и Эми Шварц, шепча:

— Эми, у меня накопилось много вопросов, которые необходимо разрешить. Теперь, когда вы собираетесь нас покинуть…

— Никаких вопросов! — оборвала его Эми. — Я не на службе. Поболтайте лучше друг с другом. — Она широко улыбнулась, бросила взгляд на рисунки Мартины и заговорщицки шепнула Уилли: — А вы еще не пытались рисовать спермой?

— Пробовал, — признался Уилли, — но после того, как ее соберешь, очень устает рука, так что даже кисть удержать не могу.

Эми всхохотнула (такое впечатление, как будто заухала сова), затем пухлой рукой с большим количеством колец откинула с лица пышные волосы, взяла Уилли за локоть и повела в сторону.

— Миллс и Перес готовы съесть меня живьем, настолько им хочется занять мое место. Можно подумать, что директору музея платят миллион долларов в год.

— Для Скайлера деньги особой роли не играют, — тихо промолвил Уилли. — Он фанатично предан искусству. У него есть шансы?

— Послушайте, Уилли, — прошептала в ответ Эми Шварц, — я знаю, Скай поддерживал вас все это время, и он действительно предан искусству. По моему мнению, порой даже слишком. Но кто сядет на мое место, я не знаю. И если бы даже знала, то все равно вам бы не сказала, потому что это поставило бы вас в двусмысленное положение. Так что давайте не будем об этом. Хорошо? — Эми подняла голову и тяжело вздохнула. — О Боже!

К ним направлялись Миллс и Перес. Чарлин Кент тоже вдруг оказалась рядом.

— У вас в мастерской есть новые работы? — спросила она, тронув Уилли за плечо.

— Есть, — ответил за него Скайлер. — Но они все забронированы для моей выставки в Музее современного искусства.

— Не все, — вмешался Перес. — Картина, посвященная борьбе афроамериканцев за гражданские права, наш музей не заинтересовала.

— Неужели? — Чарли вскинула голову. — Отчего же? Длинные пальцы Переса пробежали по густым темным волосам.

— Во-первых, она слишком большая, а во-вторых, мне показалось, что сюжет слегка, ну, скажем… устарел.

— Устарел? — Глаза Чарлин Кент возмущенно вспыхнули. — Должна вам напомнить, мистер Перес, что для африканских американцев, таких как я и Уилли, борьба за гражданские права еще не закончилась, и эта тема никогда не устареет. — Она сжала руку Уилли и уже спокойно спросила: — Картина действительно большая?

— Да, — ответил он. — Вещь крупная. Я взял старые газеты, где рассказывалось о маршах за гражданские права (фотографии и все прочее), обработал пеплом и воском, а потом прибил гвоздями к связке обгоревших деревянных крестов.

— Очень интересно. — Чарли взяла Уилли за руку и отвела в сторону. — У меня есть предложение, если, конечно, вы уже насытились всем этим, — она сделала жест в сторону Переса, Миллса и публики, — поехать к вам в мастерскую. Мне очень хочется увидеть эту картину.

Уилли молча повел Чарлин Кент к выходу.

Первым делом он включил телевизор, канал MTV. Показывали клип черной рэп-группы, агрессивная скороговорка которой как нельзя лучше подходила к ситуации. Телевизор стоял на деревянной подставке рядом с кроватью и заменяющей платяной шкаф металлической вешалкой на колесиках. Это место Уилли считал своей спальней. Мастерская размещалась в лофте[39] плошадью сто пятьдесят квадратных метров и была захламлена до предела. Повсюду громоздились книги по искусству и периодика — особое место здесь занимали издания, посвященные черному африканскому наследию, — рулоны холста, деревяшки, металлические обрезки, куски ткани, а также всевозможные предметы, которые Уилли находил в разных местах и тащил сюда, чтобы использовать в своих работах. Между всем этим было проложено несколько дорожек.

Чарлин Кент осторожно обходила куски дерева, перевернутые ящики с гвоздями, кучи рассыпанных опилок и стопки книг.

— Это потрясающе, сколько разнообразных вещей вы используете в своем творчестве! Просто алхимия какая-то.

Она уронила свою куртку на стул, оставшись в розовом топе в форме трубы, под которым колыхались упругие холмы грудей, и устроилась на табуретке перед большой картиной, посвященной борьбе афроамериканцев за гражданские права. Скрестила ноги вначале так, а потом эдак.

— Боже, работа даже лучше, чем я ожидала. Просто гениально. Не сомневаюсь, члены совета Музея другого искусства придут в восторг от идеи выставить ее у нас… если вы согласитесь.

— Что за вопрос. — Уилли поедал глазами великолепные ноги Чарли, ее крепкие бедра. — Я, в свою очередь, поражен тем, насколько тонко вы чувствуете живопись. Должен признаться, это одна из моих немногих программных вещей.

— Понимаю. И уверена, она имеет значение не только для афроамериканцев. — Чарли улыбнулась, облизнув губы.

Это приглашение? — Уилли улыбнулся в ответ. — Я правильно расшифровываю твои сигналы?

Чарли пошевелилась на табуретке, показав на мгновение кружевные трусики. О да, конечно, правильно. И он решился. Положил руку ей на бедро и быстро приник к пухлым красным губам. Двигаясь следом за Уилли к постели мимо книг и рулонов с холстами, Чарли думала о картине. О том, какое впечатление она произведет на совет и как ловко ей удалось ее заполучить.

Уилли снял спортивную хлопчатобумажную рубашку, и вдруг на мгновение в темноте перед глазами возникло миловидное лицо Чарли. Глаза широко раскрыты, а шея погружена во что-то темно-темно-красное. Он охнул.

— Что случилось?

Уилли раскрыл глаза. Всего в нескольких сантиметрах от его губ были улыбающиеся губы Чарли.

— Нет, ничего. — Он нежно положил ее на постель. Она выскользнула из микромини, затем из кружевных трусиков.

— Когда мы можем забрать?

— Что?

— Твою картину. Для музея.

— А… — Уилли потянулся к органайзеру. — Сейчас посмотрим. В четверг ее будут фотографировать. Значит, потом в любое время.

— Замечательно, — проговорила Чарли, расстегивая верхнюю пуговицу на его черных джинсах. — Наша секретарша позвонит тебе и сообщит, когда приедут.

Уилли закрыл ей рот поцелуем, но вскоре отстранился.

— Только у меня условие: картина должна висеть в главном зале музея. Понимаешь? Это очень важно. — Он снял джинсы. — И желательно, чтобы рядом ничего не было… если, конечно, тебе не захочется дополнить ее, создать какую-нибудь композицию из рисунков. Понимаешь, чтобы создать у публики определенное настроение. — Он начал ласкать пальцами ее отвердевшие соски.

— Композицию… О… — Чарли застонала.

— Тебе хорошо?

— Да, дорогой, замечательно. Замечательно. — Она издала еще один негромкий стон. — И сколько их? Я имею в виду, рисунков. — Чарли выгнула спину.

Уилли припал губами к ее груди.

— Примерно дюжина. Ты можешь выбрать у меня, какие понравятся. — Он поднял голову и улыбнулся. — И… выбери один для себя.

— О, Уил… — Чарли взяла его лицо в ладони и впилась губами в губы. — Какой ты щедрый. Даешь картину для моего музея и еще мне рисунок в подарок. — Она заводилась все сильнее.

Он молча продолжал ласкать ее грудь.

— Уилли, — проговорила она, тяжело дыша. — Поехали со мной в Венецию на бьеннале. Я сделаю так, что расходы оплатит Музей другого искусства.

— О, дорогая! — Уилли наконец вошел в нее.

Испытывая оргазм, Чарли представила картину Уилли на стене музея и подумала, что для ее раскрутки, наверное, следует нанять рекламщика. Когда дыхание успокоилось, она окончательно решила, что это обязательно нужно сделать.

Очевидно, здесь этим заниматься не следовало. А вдруг кто-нибудь войдет? Но во-первых, уже поздно, а во-вторых, дверь заперта. Он откидывается на спинку дивана, не отрывая взгляда от экрана.

Сколько раз он это видел? Тридцать? Сто? Во всяком случае, достаточно, чтобы изображение впечаталось в мозг. Собственно, такова и была его цель. Этот просмотр — последний, и нужно все тщательно запомнить — как она двигается, когда еще живая, — оставить в памяти прежде, чем он это разрушит. Принесет в жертву.

Девушка на экране уже разделась. Соски крупным планом, закругления бедер, потом общий план. Она медленно танцует под какую-то неслышную музыку — к сожалению, на звуковой дорожке ничего не записано. Он вздыхает, резко расстегивает брюки и сует руку под трусы.

Черт возьми! Неужели нельзя было держать камеру, чтобы она не дрожала? Студия «Любительские фильмы». Название они выбрали правильное.

И все же именно поэтому он и коллекционировал их фильмы — из-за дрянного качества и отсутствия профессиональных актеров. Потому что там все реально. Ему очень хочется, чтобы этот парень в постели исчез. Он желает видеть только ее. Такую живую, сексуальную.

Ее рука, кажется, повторяет движения его руки. Пальцы ворошат лобковые волосы, она ласкает себя, закрыв глаза, откинув назад голову.

О черт! Опять этот парень, который толкает девушку на постель, прижимает се прекрасную голову к своей промежности. Он терпеть не может эту часть фильма, не хочет это видеть. Будь оно проклято. И именно в тот момент, когда у меня уже близко. Он быстро прокручивает пленку вперед. Тоже ничего хорошего. Теперь они совокупляются. Назад. Вот это лучше. Она снова танцует, сбрасывая с себя одежду. Он наблюдает этот танец примерно с минуту, интенсивно работая рукой.

Аааа…

Успокоившись, снимает перчатки, достает из магнитофона кассету, вырезает из нее кусок пленки и кладет в карман. Это будет прекрасным подарком. И одновременно наживкой.

Она клюнет. Он в этом уверен.

22

Кофе не действовал. Кейт уже выпила третью чашку, но ей не помогло. Ночь провела ужасно, сны снились кошмарные. К тому же еще Ричард все время ворочался рядом, так что постель трясло на несколько баллов по шкале Рихтера.

Сейчас на ее столе лежал портрет человека, которого миссис Правински видела на лестнице в ночь убийства Элены. Чернокожий, лицо худое, глаза безумные. Кейт уже размножила рисунок и раздала копии патрульным. По факсу он был также передан во все полицейские участки города.

Пришло время разобрать корреспонденцию, которая красовалась на столе в трех полиэтиленовых пакетах. Теперь вся ее почта направлялась в полицию в аккуратно запечатанных пакетах. Кейт надела хирургические перчатки.

В первом пакете были: счет от Эда Кона, счета за телефон и разные каталоги. Во втором примерно то же самое. В третьем — счет за кабельное телевидение, «Ньюйоркер», «Бизнес уик», еще несколько счетов, открытка от приятельницы из Белиза, уведомление из венецианского отеля, в котором они с Ричардом забронировали номер на период проведения бьеннале. И наконец, простой белый конверт.

Внутри оказалась ксерокопия газетной вырезки, кадр из телевизионной программы «Портреты художников». На нем он пририсовал ей крылья с нимбом и зачем-то надел на ксерокопию широкую черную резинку. У Кейт задрожали руки. Черная резинка. Что она символизирует? Смерть? Возможно. Фотография была обведена красным маркером, а ниже надпись: ПРИВЕТ. Что-то в этих печатных буквах и красном маркере показалось ей знакомым.

Кейт поддела автоматическим карандашом черную резинку, сняла и поднесла к свету. Оказалось, что это вовсе не резинка, а кусок видеопленки.

— Ходить всюду в перчатках, Макиннон, нет никакой необходимости, — проворчала Эрнандес, вкладывая ксерокопию в прибор для проверки отпечатков пальцев.

— Вы правы, — сказала Кейт, — я совсем о них забыла.

— Жаль. Отпечатков нет. Никаких. Ваш клиент их тщательно убрал.

— Что еще вы можете вытянуть отсюда?

Эрнандес повертела ксерокопию в руках.

— Проанализировать бумагу, посмотреть, нет ли каких вкраплений. Впрочем, где сделана эта ксерокопия, узнать все равно невозможно. В городе слишком много таких мест. А это, — она протянула Кейт полиэтиленовый пакет с куском видеопленки, — отнесите Джиму Кроссу в отдел фото-видео.

Джим Кросс сидел за прибором для склеивания видеопленки. Очки на лбу, волосы, вернее, то, что от них осталось, растрепаны. Огромный стол завален всевозможными кассетами и инструментами. Они занимали также оба стула и большую часть пола его небольшого кабинета. Джим предложил Кейт сесть, но она продолжала стоять.

— Извините, — пробормотал он и смахнул со стула несколько пластмассовых бобин.

Кейт протянула ему пакет с куском видеопленки.

— Посмотрите, сумеете что-нибудь разобрать?

Некоторое время Кросс изучал пленку, не вскрывая пакета.

— Я сказал бы, что у нас здесь около двадцати секунд записи. Можно приклеить ее к чему-нибудь и вставить в кассету.

— Сколько времени это займет?

— Несколько минут. — Он отвернулся и немного рас чистил стол. — Вам, конечно, безразлично, к чему я это приклею. Верно? У меня где-то здесь есть старый методический видеоматериал.

Кросс перебрал примерно дюжину кассет без футляров, пока не нашел то, что нужно, вставил в прибор для склейки и начал работать. Через несколько минут он повернулся к Кейт.

— Смотрите сюда.

Кейт наклонилась к монитору, экран которого был как в кинотеатре для муравьев. Джим Кросс нажал кнопку. Пошла видеозапись. Вначале какие-то диаграммы, планы этажей, а затем сюжет резко сменился. На экране возникла фигура, по-видимому, женщины. Да, вот груди, она голая. Женщина пропала, и снова пошли диаграммы.

— Слишком быстро, — проговорила Кейт, выпрямляясь.

Кросс вытащил пленку из прибора, вставил в кассету.

— Вот, отнесите в одну из просмотровых комнат. Это рядом.

В комнате размером десять квадратных метров стояли три телевизора на подставках и шесть металлических стульев. Краска на стенах отслаивалась. Освещение было флуоресцентное. Кейт вставила кассету в видеомагнитофон и напряженно вгляделась в экран. В голове слегка гудело — она сильно волновалась. Опять пошли диаграммы, планы помещений, затем резкая смена сюжета. Цветопередача, была отвратительная. Освещение тоже. Но различить женщину оказалось возможным. Она действительно была голая и ласкала себя. Примерно через три секунды ее лицо стало совсем резким. Кейт отпрянула.

Не может быть!

Опять пошли эти чертовы диаграммы. Она перемотала пленку назад и снова включила воспроизведение.

Элена.

Кейт нажала кнопку «стоп» и устало опустилась на жесткий металлический стул, тупо глядя на пустой экран. Что это? Откуда у него эта запись? Неужели он шпионил за Эленой и тайком снимал на видео?

Кейт снова включила воспроизведение, на этот раз замедленное, при котором двадцать секунд превратились в минуту. Внимательно изучила детали. Квартира была не Элены, это точно. Кейт запустила запись еще раз, потом еще.

Элена. Комната. Постель. И только в самом конце, перед этими диаграммами, в кадре возникала тень мужчины. Кейт просмотрела сюжет еще десяток раз, но идентифицировать мужчину было невозможно. Она посмотрела на ксерокопию в руке — нимб, крылья, красный маркер, ПРИВЕТ. Но никакие идеи в голову не приходили. Этот двадцатисекундный фильм выжег в мозгу все. Не похоже, чтобы Элена действовала по принуждению, к тому же она была не одна.

Что это? Порнофильм? Домашняя интимная видеозапись, которую Элена сделала со своим дружком? Для Кейт это было самым приемлемым объяснением. Но сразу возникал вопрос: как добыл эту запись преступник? Вдруг вспомнились сексуальные атрибуты, найденные в мастерской Итана Стайна, садомазохистская маска Пруитта.

Невозможно, чтобы эти двое были как-то связаны с Эленой. Надо копать, и срочно, иначе скоро я прочту что-нибудь об этом в «Нью-Йорк пост».

Уилли… Ей нужно повидаться с Уилли.

23

Мастерская Уилли напоминала Кейт лабораторию. Захламленная, неряшливая, но лаборатория. Длинный стол с десятками полувыдавленных тюбиков краски, кисти всевозможных размеров, мастихины, бутылки с маслом, скипидаром, лаком и смолами.

— Ты не возражаешь, если я продолжу рисовать? — Уилли подтащил к себе палитру на колесиках — переделанный чайный столик с крышкой из толстого стекла, половину которой покрывали холмики масляной краски.

— Нет, если ты не возражаешь, чтобы я наблюдала. — Кейт убрала с кресла две грязные тряпки.

— Садись осторожнее. Кресло тоже может быть в краске.

Кейт пожала плечами и посмотрела на большой чистый холст, на котором угольным карандашом был сделан грубый набросок.

— Это для какой-то определенной выставки?

— Если закончу, то для летней в Музее современного искусства. — Уилли выжал на стеклянную палитру немного красной и белой краски. — Две мои вещи уже отправлены в Венецию. Ты ведь там будешь?

— Да. Конечно.

— Отлично. — Уилли взял кисть с жесткой белой щетиной и быстро смешал краски. Вначале субстанция была полосатой, но очень скоро получился сочный розовый цвет. — Я все пытаюсь понять, из-за чего погибла Элена.

— Вряд ли это возможно понять.

— Наверное, это звучит претенциозно, не знаю, но для меня единственный способ в чем-то разобраться — работать.

— Художники всегда пытались восстановить душевное равновесие посредством творчества, — сказала Кейт. — Тебе повезло, поверь мне, у тебя есть твое искусство.

Уилли провел кистью по холсту, вначале изящно, затем растирая краску — вверх-вниз, вперед-назад, — вмазывая ее в холст. Вскоре лицо начало принимать очертания.

— Вот именно так я и думал в детстве. Если стану художником, то смогу поправить все, что угодно. Даже вылечить болезнь.

Он положил кисть, взял бутылку с широким горлышком и наполнил ее густой маслянистой жидкостью. Льняное масло. Кейт распознала его по золотистому цвету и специфическому приятному запаху. Уилли добавил туда даммарового лака, бледно-желтого, как белое вино, каплю кобальтового сгустителя и скипидара. Завинтил широкую крышку и легонько встряхнул, создавая эмульсию.

Действительно, настоящая лаборатория. Кейт часто наблюдала за тем, как готовят растворители — не только Уилли, но и другие художники, — а также особые смеси, которые они добавляли к краске или сухому пигменту для создания нужной фактуры — лоснящейся, гладкой, сухой или жирной.

— Это идеализм? — спросил Уилли.

— Возможно.

Он вылил немного только что полученного растворителя в чистую металлическую банку, погрузил туда кисть, а затем провел ею по холсту. Краска постепенно начала люминесцировать. После чего другой кистью наметил контур, отделяющий розовое от угольно-черного, отступил на несколько шагов, подумал, потом вдруг схватил тряпку и все вытер, оставив на холсте только неясные штрихи.

Кейт, как всегда, поразила эта магия, называемая живописью. Впервые за несколько дней она почувствовала, что боль и тревога слегка отступили.

— Но того, кто расправился с Эленой, я с помощью своего искусства найти не могу. Значит, это все бесполезно. — Уилли уронил кисть на палитру.

— Послушай меня, — произнесла Кейт. — Да, с помощью искусства нельзя выяснить, что с ней произошло, но заниматься этим нужно. У искусства другие задачи. И если бы Элена была сейчас здесь, она бы сказала тебе то же самое. Твое дело писать картины, а выяснить, что случилось с ней, предоставь мне.

— И ты это сделаешь?

Кейт некоторое время сидела молча, откинувшись на спинку кресла.

— Да, я это сделаю.

Уилли потянулся за другой кистью, осмотрел ее смятую щетину, бросил в большую металлическую урну и промахнулся. Кисть упала на пол.

— И ты можешь сделать так, чтобы ко мне не приставали копы?

Кейт полезла в сумку, достала из пакета фоторобот, сделанный полицейским художником Каллоуэем.

— Смотри. Это человек, которого разыскивает полиция. В ночь, когда убили Элену, его видели на лестнице, недалеко от ее квартиры. Ты его когда-нибудь видел?

Уилли внимательно рассматривал рисунок, потом отвернулся.

— Ты думаешь, я знаю в городе всех чернокожих?

Кейт поморщилась.

— Я так не говорила.

— На этом рисунке изображен какой-то усредненный тип. Таких тысячи.

Уилли нахмурился, взял новую кисть и макнул в банку из-под кофе, наполненную скипидаром. Кейт раскрыла блокнот на странице, где были указаны номера телефонов, выписанные из записной книжки Элены.

— Может быть, ты поможешь мне расшифровать хотя бы несколько фамилий.

Уилли положил кисть и наклонился над плечом Кейт.

— Дж. Кук. Это Джанин. Ты же ее знаешь. Джанни Кук.

— Конечно. — Это была очень трудная девочка. Даже тогда, в седьмом классе. — Ты с ней видишься?

— Встречался иногда, но только вместе с Эленой. Они продолжали дружить.

Кейт начала ковырять на подлокотнике кресла затвердевшую краску. Тянула время, но все равно откладывать дальше было нельзя.

— Уилли… — Она глубоко вздохнула. — Элена могла быть связана с чем-то… ну, развратным?

— Развратным?

— Ну, понимаешь, с сексом.

— О чем ты говоришь, Кейт?

— Я видела кусочек… фильма, секунд тридцать, не более. С Эленой. И это было очень похоже на порно. Я… — Кейт отколупнула краску с подлокотника и отбросила в сторону. Ее пальцы дрожали. — В принципе это могло быть домашнее видео. Наверное, так и было. Но…

— Погоди! — Уилли задумался. — Домашнее видео? Очевидно, чем-то таким Элена и занималась со своим дружком.

— Да. Именно так я и подумала.

— Хм… был тут у нее один парень-киношник. Я встречал его пару раз с ней.

— Ты помнишь его имя, фамилию?

— Деймиен… как-то так.

Кейт показала ему список телефонов Элены. Уилли вытер чистой салфеткой руки, затем взял листок.

— Трайп. Вот он. Д. Трайп. Деймиен. Говорил, что учится в Нью-Йоркском университете на факультете кино, хотя мне он казался для студента немного староватым. Наверное, его исключили.

— И как долго это у них длилось? У него и Элены?

— По-моему, несколько месяцев. Элена говорила о нем все время с какими-то недомолвками. И я точно знаю, что она собиралась с ним порвать.

— Значит, студент-киношник? — Кейт начала припоминать, что Элена однажды упоминала о каком-то киношнике, но это все уже было в прошлом. Она встала. — Ладно. Давай съездим к ним. К Джанин Кук и Деймиену Трайпу. Но нужно сделать так, чтобы все вышло естественно. Не дай Бог они что-то заподозрят.

— Я буду действовать как твой агент. — Глаза Уилли радостно вспыхнули.

— Уилли, учти — это у нас не очередная серия «Закона и порядка». Так что смотри на меня, я буду подавать тебе знаки. И молчи, пока я не попрошу что-нибудь сказать.

Они двигались еле-еле. На Второй улице образовалась пробка. Зато у Кейт было время посмотреть на места, где они бывали с Эленой. Полдюжины польских кафе с вывесками, оставшимися еще с пятидесятых годов. Самым любимым у них была «Веселка», где чашку кофе подавали в дополнение к огромным пирожкам с сыром и картошкой, сдобренной жареным луком и сметаной. В кафе «Святой Марк» в давние времена собирались битники. Когда они с Эленой туда заходили, там тоже сидели какие-то типы с редкими козлиными бородками и тощими татуированными руками. Да, теперь это только воспоминания.

Наконец за два квартала до дома, где жила Элена, Кейт удалось свернуть на Восьмую улицу. Здесь движение было свободным. Они проехали всего четыре квартала, но обстановка изменилась, как в фильме, когда с помощью монтажа зритель мгновенно переносится в совсем другой мир. Польское уступило дорогу испанскому.

— Ты уверена, что адрес правильный? — спросил Уилли. — Мы так доедем до новостроек.

— Если верить телефонной компании, то правильный. Кстати, что сказал Трайп, когда ты ему позвонил?

— Он нас ждет. Купился на твою идею насчет поминальной службы по Элене.

Сразу же после Томпкинс-сквер Кейт увидела, как мелькнул черный тент с четкой надписью белыми буквами: ПЕШЕХОДНАЯ ДОРОЖКА, а дальше неоновые вывески — «Красный пес», «Гиннесс», «Неприкаянные», — которые вскоре растворились в мерцающем сиянии.

— Я здесь обедала, с Эленой, — тихо сказала Кейт. — Пару раз.

Теперь они въехали в район Алфавит. Так называлось это место, где авеню не имели названий, а обозначались только буквами в порядке алфавита: А, В, С и D, словно были чем-то хуже остальных с названиями.

На авеню В было многолюдно. Кругом сновали люди, нагруженные пакетами с покупками, толкали тележки с бельем из прачечной, тащили за руку капризничающих детей. Поскольку стекла в их машине были опущены, то туда со свистом врывались обрывки фраз на испанском, арабском и прочих языках, как будто на тротуаре стоял психически больной лингвист.

— «Кафе поэтов» в двух кварталах отсюда, — промолвил Уилли. — Помнишь?

Конечно, Кейт помнила. Там Элена исполняла свою последнюю вещь — авангардный вокализ под электронную музыку. Публика была в восторге.

Движение стало свободнее. Кейт закурила, подумав, что в ближайшее время вряд ли бросит, выпустила дым в окно, наблюдая, как мужчина-латиноамериканец и чернокожая женщина подметают тротуар перед участком, застроенным трехэтажными зданиями, раскрашенными в разные пастельные цвета — светло-зеленый, небесно-голубой, кремовый.

— Знаешь, а здесь красиво.

— Что-то вроде Уоттса[40]? — спросил Уилли.

Кейт разозлилась.

— Теперь тебе остается только назвать меня глупой белой женщиной, которая никогда не поймет вас, афроамериканцев.

— Один — ноль в твою пользу, — произнес Уилли и рассмеялся.

Однако настроение, которое у Кейт начало улучшаться, вскоре испортила возникшая слева автостоянка с несколькими обшарпанными машинами. Роспись на стене сзади мог выполнить Диего Ривера[41], если бы наглотался ЛСД. Трехметровый Иисус, из полузакрытых глаз которого струились кровавые слезы. Кейт свернула за угол, и в глаза бросилась еще одна роспись. Почти все пространство торцевой стены дома было покрыто огромными крестами и черепами, черными и белыми, а внизу надпись: «В память о тех, кто умер».

Кейт замедлила ход, вглядываясь в номера домов.

— Тут идут тридцатые, — сказал Уилли. — Поезжай дальше. Дом Трайпа должен быть в самом конце.

Так и оказалось. Кейт поставила машину перед пятиэтажным зданием из серого кирпича. На первом этаже располагался испанский бакалейный магазин «Ариас». На потрепанном оранжевом тенте, натянутом над витриной, ярко-красной аэрозолевой краской было крупно выведено короткое популярное ругательство. Звонков рядом с дверью подъезда было штук семь, и все без единой подписи. Впрочем, дверь все равно оказалась не заперта.

На лестнице их встретил застоялый запах капусты, неизменный атрибут любого старого жилого дома. Лестница была узкая и крутая;на каждой площадке по две квартиры. Второй и третий этажи имели жилой вид — крики детей, звук громко работающего телевизора (пела группа «Гейм бойз»), — на четвертом двери обеих квартир были заколочены досками, а вот на пятом Кейт и Уилли оказались в совсем другом мире.

На площадке была только одна дверь, зато дорогая стальная и с наклейками, извещающими о наличии охранной сигнализации. Под металлический кронштейн рядом со звонком была всунута карточка с надписью: «Любительские фильмы».

«Любительские фильмы»? Кет вспомнила стопку порнокассет, принадлежавших Биллу Пруитгу. Совпадение? Инстинкт подсказывал ей, что такое возможно в любом случае, только не в этом.

Она нажала звонок. Тяжелая металлическая дверь со скрипом отворилась. Деймиену Трайпу было лет тридцать пять, и внешность он имел ангельскую. Очень бледный, шелковистые белокурые волосы, ясные голубые глаза и шрам на подбородке, как у Харрисона Форда, что создавало превосходную комбинацию крутости и уязвимости. Не исключено, что он сам ее намеренно себе устроил. Торчащая из мягких полных губ сигарета совершенно не подходила его херувимскому облику.

Белый парень, о котором говорил толстый Уолли.

Уилли пожал руку Трайпу. Кейт улыбнулась.

— Я Кейт Макиннон-Ротштайн. Приятельница Элены.

— Кейт… Макиннон… Ротштайн. Хм… я… чертовски… — Казалось, слова вытекали из Трайпа очень тоненькой струйкой. — Элена рассказывала о вас… «Она мне как мама»… — вот что она говорила… о вас.

Кейт показалось, что его пухлые губы в этот момент сложились в усмешку, но слова — как мама — ее приятно удивили. Сквозь завесу сигаретного дыма Трайп долго (несколько секунд) внимательно рассматривал Кейт своими светло-голубыми глазами младенца, не отпуская руку.

— Я видел… вашу книгу. Сейчас… для многих… вы вроде как… богиня искусства.

Да, он над ней насмехался. Теперь Кейт была в этом уверена. Но она заставила себя улыбнуться. Трайп тоже улыбнулся и совершил ошибку, потому что зубы у него были цвета песка, смешанного с грязью. Улыбающийся, он уже не был похож на ангела.

— Ужас, я… не могу в это поверить. Элены… нет. — Улыбка на его лице растаяла. — Я не видел ее… уже несколько месяцев… наверное, шесть.

— Что так?

Трайп коснулся вялыми пальцами шрама на подбородке.

— Да мы вроде как… постепенно разошлись, потеряли друг друга из виду.

— Почему?

Трайп помолчал пару секунд, прищурив глаза, а затем снова улыбнулся своей трухлявой, совсем не ангельской улыбкой.

— Сказать по правде, мне надоели ее разговоры про компакт-диск, который она записывала… у меня возникло чувство, что этот чертов компакт-диск для нее важнее, чем я… Понимаете? В общем… женщина стремилась сделать карьеру. Поймите меня правильно, Кейт, я… я был с ней действительно счастлив, но в конце концов всему есть предел…

Уилли посмотрел на Кейт, вскинув брови. Она кивнула Трайпу, осматривая комнату, которая выглядела как смесь офиса и ночлежки шестидесятых годов. Пурпурнокрасные стены, потрепанный диван с обивкой из кожзаменителя, пара старых комодов, один бледно-розовый, другой небесно-голубой; большой письменный стол, как из гангстерского фильма тридцатых годов, на котором были разбросаны художественные открытки, программы выставок и товарные накладные. Накладные большей частью были перевернуты, но в любом случае без очков Кейт прочитать бы не удалось, что там написано.

— Вы здесь живете?

Трайп наклонился к столу и загасил сигарету в большой керамический пепельнице, одновременно слегка передвинув ее, чтобы заслонить товарные накладные.

— Мы здесь работаем, — мечтательно и сонно произнес он. — Но иногда и… ночуем. Когда… задерживаемся допоздна… Понимаете?

Кейт с самого начала показалось, что Трайп либо под наркотическим кайфом, либо вообще ненормальный. И сейчас она наконец-то поняла. Конечно, наркота. Это так портило его ангельский вид и не соответствовало одежде ученика выпускного класса частной школы — застегнутая на все пуговицы розовая рубашка, аккуратные брюки цвета хаки. Если бы он держал рот закрытым, то мог бы служить ходячей рекламой сети магазинов «Гэп», где продается недорогая модная молодежная одежда.

— А кто это «мы»? — спросила Кейт.

— Мои друзья… партнеры.

— По студии «Любительские фильмы». — Кейт улыбнулась. — А какие фильмы вы снимаете?

— Большей частью… экспериментальные.

— Вы всегда занимались кино?

Трайп насторожился.

— Нет… одно время ходил на занятия в художественное училище. Думал, что удастся стать художником.

— Я тоже закончил художественное училище, — подал реплику Уилли.

— Да? А вот мне учение никакой пользы не принесло. Я вроде как… там пространства для меня оказалось маловато. Надеюсь, вы уловили, куда я клоню?

Итак: киношник, студент художественного училища, порнограф.

— А в каком художественном училище вы занимались? — спросила Кейт.

Трайп снова прищурился.

— А… какая разница?

— Но вы, я вижу, по-прежнему любите искусство. — Она взяла со стола открытку с репродукцией многоцветной абстрактной картины.

— Не очень, — отозвался Трайп. — Ко мне приходит уйма… таких открыток. Должно быть, я числюсь у них в… сотне списков на рассылку.

Внимание Кейт привлекла еще одна открытка. Она перевернула ее. На обороте было напечатано: «Белый свет», художник Итан Стайн. Ей показалось, что открытка обожгла ей руку.

— Итан Стайн? Вы его знаете? — спросила Кейт безразличным тоном.

— Кого? — Трайп бросил взгляд на открытку и пожал плечами. — Нет. И вообще это такая чепуха.

Тогда зачем же она у тебя на столе?

— А вот мне нравится, — сказала Кейт. — Можно я ее возьму?

Трайп кивнул и изобразил зевоту. Кейт не могла решить, то ли он прикидывается, то ли действительно накурился травки. Трайп опустился в кресло за письменным столом, уперся ногами в перекладину, вытряхнул из пачки сигарету «Голуаз» без фильтра, сунул в рот и прикурил.

— Итак, что там с поминальной службой?

— Друзья решили ее организовать, — сказал Уилли. — Мы подумали; что, возможно, и вы захотите принять участие.

— О… конечно, — протянул Трайп, вытаскивая табачную крошку из грязных зубов. — Запишите меня, дружище… я буду. Я… э-э… мне бы хотелось… в этом участвовать.

Кейт посмотрела на тяжелую стальную дверь, ведущую в соседнее помещение.

— Насколько я понимаю, ваша творческая лаборатория находится там?

— В данный момент там ничего не находится, — ответил Трайп, неожиданно становясь почти нормальным.

Кейт пожалела, что она не супермен, потому что сейчас ей остро захотелось рвануться вперед и выбить эту стальную дверь. Но надо сдерживаться, ведь если Трайп ее клиент, то не дай Бог его спугнуть. Как известно, знание — сила, поэтому рисковать не стоит.

Трайп оперся ладонями о стол и поднялся.

— Мне пора идти.

— Так рано? — спросила Кейт.

— Назначил встречу, — сказал Трайп, гася сигарету.

— Мы будем вам звонить, — произнесла Кейт, опуская в сумку открытку с репродукцией картины Итана Стайна.

— Что? — Взгляд Трайпа переметнулся с Кейт на Уилли, затем обратно.

— По поводу мемориала. — Кейт улыбнулась. — А… конечно. — Он начал теснить их к выходу.

Когда дверь наконец за ними закрылась, Кейт услышала звук задвигающегося засова.

— Ты знал, что Элена записывает компакт-диск? — спросила Кейт по дороге к машине.

— Она говорила об этом. Но это было давно.

— И кто ее записывал?

— Мой приятель, Дартон Вашингтон.

Кейт вспомнила, что эта фамилия есть в списке телефонов Элены.

— Работа была закончена?

— Не думаю. Если бы диск вышел, я бы знал.

Почему же тогда я об этом ничего не слышала? Нужно обязательно выяснить. Но вначале посетим Джапин Кук.

Молодая женщина неплохо смотрелась на обитом бархатом диване в своей красивой квартире на Пятой авеню, почти пентхаусе.

Она была недурна собой. Темно-коричневая кожа, шоколадные глаза, выпрямленные волосы, пышная прическа. Черная кожаная микромини-юбка едва прикрывала резинки от чулок в сеточку, облегающий кремовый свитер делал рельефными груди, но все равно в ее внешности ощущалось что-то мужское. Очевидно, виной тому были ее низкий глубокий голос и резкие манеры, но она напоминала Кейт актера Джея Дэвидсона в фильме «Чудовищная игра».

Она давно не видела Джанни и сейчас недоумевала, что могло быть общего у нее и Элены. Тем более что Джанин всегда выглядела значительно старше.

Уилли устроился в большом кожаном кресле с откидной спинкой. Кейт обвела взглядом гостиную. Диван высшего качества, ковер, похоже, настоящий персидский, хрустальные фужеры на встроенном баре.

— Чувствуется, ты преуспеваешь.

— Да, — сказала Джанин.

Кейт сделала второй заход:

— У тебя красиво. Ты сама обставляла квартиру?

— Не понимаю. — Джинин прищурила глаза с пурпурными тенями на веках.

Кейт вздохнула:

— А что тут непонятного? — Она улыбнулась. — Это означает, что у тебя отличный вкус. Либо у твоего декоратора. Что касается меня, то я целиком завишу от вкусов декоратора.

— Да? А вот мой декоратор отдал Богу душу. Так что мне приходится все делать самой. Грустно, да? — Джанин откинулась на спинку дивана. Ее и Кейт разделял кофейный столик с мраморной крышкой.

— Послушай, Джанин, — тихо произнесла Кейт, — нам тоже трудно.

Джанин закрыла глаза и сморщилась. Кейт вдруг вспомнила, что свои волосы Элена собирала сзади в хвостик, а Джанин заплетала в две тугие косички. Вспомнила, как они во дворе весело прыгали через скакалки.

— Она была мне настоящей подругой, — сказала Джанин, не открывая глаз.

— Я в этом уверена, — мягко промолвила Кейт. — Поэтому и пришла к тебе за помощью.

Джанин открыла глаза, в них стояли слезы.

— Объясни, почему это случилось? — попросила Кейт.

Джанин отвернулась, пожевала нижнюю губу в пурпурной помаде, то есть того же цвета, что и тени на веках.

— Что объяснить?

— Перестань, Джанин! — вмешался Уилли. — Ведь Элена тебе обо всем рассказывала. О своих дружках и вообще. Вспомни что-нибудь.

Джанин выпятила челюсть.

— Ты, Уилли, теперь заделался копом?

Кейт тронула его за руку, чтобы он замолчал.

— Послушай, Джанин, единственное, что нам всем нужно, так это разобраться. Понять, что же все-таки с ней произошло. Разве ты так не считаешь?

— И что конкретно, вы думаете, я могу вам рассказать?

— Ты потеряла подругу. А я… — голос Кейт пресекся, — дочь. — На ее глаза навернулись слезы.

Кажется, это подействовало. Джанин вдруг положила ладонь на руку Кейт и тоже заплакала.

— Джанин, — проговорила Кейт, гладя ее пальцы с пурпурно-розовыми ногтями, такими длинными, что можно было вступить в схватку с рысью, — у Элены с Деймиеном Трайпом действительно все давно закончилось?

Джанин напряглась.

— Я видела их вместе… да, примерно неделю назад.

— Неделю назад? — переспросила Кейт. — Ты уверена?

— Если это так, — сказал Уилли, — значит, Трайп врет.

Джанин вздрогнула и посмотрела на Уилли, потом на Кейт.

— Вы уже говорили с Трайпом?

— Чего ты всполошилась, Джанин? — Кейт метнула взгляд на Уилли.

— Элены нет, и я больше не хочу о ней говорить, — процедила сквозь зубы Джанин и отвернулась.

Кейт видела, что девушка сильно взволнована. Попыталась ее обнять, но Джанин сбросила руку.

— Я не могу вам помочь. — Она встала и начала оправлять свою юбку, натягивая ее на бедра. — Я ничего не знаю.

— Я же просила тебя не вмешиваться. — Кейт с силой нажала кнопку лифта. — Ты специально решил все испортить?

— Извини. — Уилли рассматривал носки своих ботинок.

— Сейчас я отвезу тебя домой.

Уилли закрыл глаза. И вдруг увидел… женщину в огромной темной комнате. Она от кого-то отбивается. Под прогнившими половыми досками скопилась темная вода. Уилли попытался открыть глаза — не получилось. И тут на женщину надвинулась тень мужчины. Отчаянно сопротивляясь, она поворачивается, и он видит ее лицо. Кейт.

— Уилли… Уилли. — Кейт встряхнула его за плечи. — Что случилось?

Он стоял, опершись спиной о стенку кабины лифта, потирая рукой щеки.

— Господи, Уилли. Что с тобой?

— У меня было очередное видение.

— Ты просто перенервничал.

— Я видел тебя, Кейт.

— Где?

— Сейчас. Это было видение, глюки, называй это как хочешь. Ты была там.

По ветровому стеклу стучал мелкий дождик. Кейт и Уилли молчали, каждый думая о своем. Она прикурила очередную сигарету и опустила стекло. В лицо пахнуло мокрым ветром. Кейт вдруг вспомнился другой дождик, который шел много лет назад.

Она тогда ехала к перекрестку бульвара Куинс и Двадцать первой улицы. «Дворники» с легким скрипом методично скользили по ветровому стеклу. Раскурив сигарету (тогда это был «Уинстон»), Кейт посмотрела на начерченную от руки карту и прибавила газу. Ей очень хотелось, чтобы все это оказалось блефом. Вот промелькнул жилой панельный дом. А вот и следующий ориентир: брошенные цистерны из-под масла. Теперь нужно свернуть на эту почти безлюдную улицу, ведущую к свалке за складами. Известное место в Астории.

Я ЗНАЮ, ГДЕ ОНА, ПОТОМУ ЧТО САМ ТУДА ЕЕ ПОЛОЖИЛ.

Это было написано закругленным почерком под картой, красным маркером. Казалось, что надпись сделана кровью.

У молодого детектива Кейт Макиннон вспотели ладони. Она остановила машину около ржавого мусорного контейнера. Вытащила пистолет. Тихо подошла, скрипя каблуками по гравию, и заняла типовую коповскую позицию.

На черном рифленом полиэтилене лежала девочка, а над ее головой трепыхался лист алюминиевой фольги.

Кейт смотрела на мокрую дорогу, на расплывающиеся огни встречных машин и не понимала, почему в последнее время так часто вспоминает этот случай. Он был как-то связан с тем, что происходит сейчас, но она никак не могла понять, каким образом.

— Я вспомнила одно дело, которое вела очень давно, во время службы в Астории. Это было мое последнее дело, но тогда я об этом еще не знала. Из дома сбежала девочка, подросток. Дело мне показалось обычным. — Кейт пристально вгляделась в ветровое стекло. Дождь усилился. — У меня тогда было полно работы, но дело оставили за мной. Нет бы передать кому-нибудь другому. И еще я совершила ошибку — связалась с экстрасенсом, женщиной, которую прислали из полицейского управления. Провела с ней две недели. У нее были какие-то сны, видения, экстрасенсорные озарения. Мы подробно их разбирали и все время попадали в тупик.

— И что дальше? — спросил Уилли.

— А ничего. Время было упущено. — Кейт швырнула окурок в окно. — А ведь я его почти достала. На рюкзачке девочки остались отпечатки пальцев, которые не принадлежали ни ей, ни родителям и никому из приятелей. Я была уверена, что на этом мы его и возьмем. И даже похвасталась в разговоре с одним репортером. — Кейт покачала головой. — Чертово тщеславие.

Уилли сунул руку во внутренний карман пиджака и, нащупав сложенный пополам фоторобот, который дала ему Кейт, похолодел.

24

Ему кажется, что порой он становится совсем другим человеком. Вроде действует сознательно, но, когда возвращается в нормальное состояние, ничего о своих действиях не помнит. Как будто какая-то его часть в этот момент отсутствовала.

Он встряхивает головой, двигает руками, ногами, желая полностью пробудиться. Нужно работать, и тогда все пройдет. Итак, игра. Новые правила. Он надеется, что она сможет их понять. Конечно, сможет!

— Заткнись!

Этот чертов голос прорывается даже сквозь громкую музыку в наушниках. Неудачник! Это слово ему часто приходилось слышать в детстве, обычно применительно к отцу. Отец тебя любит. Так говорила мать.

Ничего себе любовь! Отец настоял на том, что сына нужно воспитывать с пеленок. Ни в коем случае не баловать, не ласкать. Пусть орет сколько влезет. Надоест, и перестанет. Мать потом рассказывала, как лежала ночью, слышала его плач и плакала вместе с ним. Однажды отец пришел домой раньше обычного и увидел, как мать держала его на руках и тихо напевала. Он пришел в ярость, избил ее. Досталось и ему. А в наказание запер мать на три дня в спальне. Младенец же, ему было только несколько месяцев, лежал один в кроватке и плакал.

Этот запах он помнил и по сей день. Слишком рано ему дали почувствовать, что такое одиночество и унижение. Потом, годы спустя, оказалось, что боль, которую он постоянно носит в себе, можно ослабить. Для этого нужно просто передать ее кому-то другому. Приятным сюрпризом для него оказалось удовольствие, которое сопровождало эту передачу.

Конверт лежал там, где он положил, с локоном внутри.

Он действует очень аккуратно. Обклеивает тонкой пленкой край локона с одной стороны, потом с другой, создавая как бы бутерброд. Затем нужно из пленки сделать что-то вроде ручки.

Очередной сюжет он уже выбрал, поэтому локон пойдет вместе с репродукцией, символизирующей эволюцию от предыдущей работы к следующей. Он кладет локон на репродукцию, смотрит и так и эдак, после чего решает приклеить его прямо к голове женщины.

Для Кейт данный опус станет настоящей головоломкой. Ей придется много потрудиться, чтобы разобраться в этом.

Он вспушает волосы, приклеенные к картинке, быстро проводит ими по щеке, векам, под носом, вдыхает слабый аромат духов девушки, который каким-то чудом еще сохранился, затем с большой нежностью подносит к губам, берет в рот и сосет. Он моментально возбуждается. Если бы только эта глупая девчонка могла его сейчас видеть! Впрочем, он слишком много с ней носился. Вряд ли она заслуживала такого внимания. Пожалуй, на прощание не мешает еще немного развлечься.

Он расстегивает на брюках молнию, гладит локоном мошонку, затем поднимает выше и проводит по члену. Туда-сюда, туда-сюда. Не рукой, а только волосами. И, не прижимая, а лишь чуть-чуть касаясь. Очень нежно. Мягко. Медленно. Вверх и вниз. Теперь быстрее.

Он представляет девушку, как она танцует голая, ласкает себя, и… испытывает оргазм.

Проходит несколько секунд, и он выпрямляется. Достаточно. Пора заканчивать. Он протирает локон спиртом. Все должно быть абсолютно чистым.

* * *

Дом номер двести шестьдесят семь по Вашингтонстрит оказался старым кирпичным строением. Наверное, прежде там была типография или небольшая фабрика, но теперь его реставрировали, подновили и превратили в приличный кооператив. Улица была широкая, тихая. С реки Гудзон дул прохладный ветерок. «Вашингтон с Вашингтон-стрит. Неплохо звучит, а?» — сказал Дартон, диктуя Кейт адрес.

В вестибюле все блестело хромированными деталями, кабина лифта из полированной стали была похожа на гигантскую клетку. Кейт бросила взгляд на свое отражение в блестящей металлической стенке и поправила волосы. Она еще не решила, как вести себя с ним. Неделю назад было ясно — люди достойны доверия. Такое отношение у Кейт выработалось за последние десять лет. Но теперь все постепенно возвращалось к временам Астории, когда подозревать в каком-то противозаконном деянии следовало каждого.

Одна стена лофта Дартона Вашингтона представляла собой сплошное окно, от пола до потолка. Лучи бледного желтоватого, похожего на неаполитанское, закатного солнца испещряли пятнами крупногабаритные кожаные диваны, два громадных деревянных стола, напоминающих дорожки кегельбана, окруженных дюжиной похожих на троны кресел, которые были бы вполне уместны в замке газетного магната Херста. Но самым поразительным в этом лофте был ярко-красный пол, отполированный настолько, что повсюду на стенах и потолке возникали отблески алых теней. Улыбающийся, красивый Дартон Вашингтон сел, откинувшись на спинку кресла.

— Вам понравился пол? Я видел такие в африканских церемониальных комнатах.

— Изумительно, — проговорила Кейт, направляясь к висящим на противоположной стене ассамбляжам Уилли. — Работы Уилли выглядят здесь замечательно.

— Он гений! — воскликнул Вашингтон, покручивая ус толщиной с карандаш над чувственной верхней губой.

Смежная стена была вся заполнена гравюрами Джейкоба Лоренса, на которых изображались сцены из жизни африканских рабов на американском Юге.

— Чудесно.

— Я с вами согласен, — произнес Вашингтон. — Просто и одновременно высочайший уровень.

Удивительно, но слова он не растягивал. Его выговор был четким, почти британским.

— Откуда вы родом, если не секрет?

— Из Гарлема. Но произношение у меня хорошее, верно? — Вашингтон опять улыбнулся. — А вы?

— Из Астории… но, надеюсь, у меня тоже неплохой выговор.

Дартон засмеялся.

— А это чьи работы? — Кейт показала на четыре выполненные маслом картины с изображением чернокожих мужчин.

— Хораса Пиппина.

— О да, конечно.

Она двинулась к серии элегантных минималистских фотографий с сопровождающим текстом. Двое чернокожих, мужчина и женщина, в дверном проеме, они же за столом, в постели.

— Кэрри Мэй Уимс? — спросила Кейт.

— Угадали, — сказал Вашингтон. — Из всех фотографов-концептуалистов она мне нравится больше всего.

— Довольно мило. И трогательно.

Вкус Вашингтона произвел на Кейт впечатление. Неожиданно ее внимание привлекла картина (там было изображено что-то белое), висящая в самом углу, рядом с огромным обеденным столом.

— Итан Стайн?

— Я удивлен, что вы его узнали. Мало кто знаком с его работами. Он один из немногих белых художников, которых я коллекционирую. Мне нравится чистота и насыщенность цвета.

— Да, это верно.

Кейт рассмотрела картину. Наложенные друг на друга мазки белой краски, внизу неясный намек на серую сетку. Почти точная копия ее картины. Ничего удивительного — все картины Стайна похожи друг на друга. Она вспомнила полароидный снимок.

— У меня тоже есть одна его картина. Похожа на эту.

— Вот как?

— Я купила ее несколько лет назад. А вы когда?

Вашингтон потянул воротник рубашки. Кейт была уверена, что он приобрел рубашку в магазине «Великан», потому что ростом был два с лишним метра и телосложение имел соответствующее. Воротник, видимо, давил шею. Кейт не могла даже приблизительно предположить, какого размера эта рубашка.

— Несколько лет назад, — ответил он. — Жалею, что не купил еще что-нибудь.

— Почему?

— Ну во-первых, как я уже сказал, мне нравятся работы Стайна, и… во-вторых, сейчас цены на них существенно поднялись. — Вашингтон сделал паузу. — Извините, это я сказал совершенно не к месту. Итак, значит, вы и Уилли давнишние друзья?

— Да, — отозвалась Кейт, отметив, что он поспешил сменить тему.

Она опустилась на диван и залюбовалась живописным видом из окна на реку Гудзон, Нью-Джерси, небо. Пейзажу в окне соответствовала сдержанная музыка. Качество звучания было очень высокое, как в концертном зале.

— Филипп Гласс, — пояснил Вашингтон, будто прочитав ее мысли. — Один из великих современных композиторов. — Он пересел в кресло напротив. — Вы удивлены? Наверное, думали, что такой черный пижон, вроде меня, слушает Стиви Уандера, Боба Марли или каких-нибудь сверхмодных рэперов, верно?

— Вообще-то я об этом не размышляла, мистер Вашингтон, но Уилли рассказывал, что вы продюсируете какие-то рэп-группы.

— Это правда. Ради денег. Вернее, я этим занимался. В данный момент я не связан ни с кем никакими обязательствами. Пару недель назад расстался с фирмой звукозаписи «Высший класс» и не сожалею. Деспоты. Теперь могу заниматься любой музыкой, какой захочу. Рэп, поп, джаз, модерн; классика. Все, что угодно. — Он улыбнулся. — Я изучал музыку и изобразительное искусство в колледже. Но к живописи у меня таланта не обнаружилось, по крайней мере так решили мои преподаватели. — Дартон Вашингтон снова улыбнулся. — Но музыка — это совсем другое дело. Тут я чувствую себя как рыба в воде. Мои личные предпочтения — это Стив Райх, Гласс, Меридит Монк, Стравинский и, конечно, Бах.

— Что касается меня, то мои музыкальные вкусы весьма примитивны, — сказала Кейт. — И поэтому великими я считаю «Мэри Уэллс», «Марту и Ванделлас», Сару Воэн и Эллу.

— Совсем неплохо. — Он взял из серебряного стакана на кофейном столике длинную тонкую сигару и поместил между полных губ. — Не возражаете?

Кейт вытащила пачку «Мальборо» настолько быстро, что Дартон засмеялся. Он подтащил большую хрустальную пепельницу, щелкнул зажигалкой.

Прикуривая, Кейт коснулась его руки, огромной и красивой.

— Спасибо. — Она выпустила струю дыма. — Я хотела бы спросить вас… насчет компакт-диска, который вы записывали для Элены Соланы. Он был закончен или…

Улыбка на лице Вашингтона быстро растаяла.

— Нет, работу довести до конца не удалось.

— А что случилось?

Он пожал плечами, такими же мощными, как у атакующего полузащитника в американском футболе.

— Думаю, Элена потеряла к этому интерес… что было очень обидно.

— Диск мог получиться хороший?

— Замечательный. — Вашингтон отвел взгляд. — С его помощью она могла бы стать знаменитой.

— Если диск получался замечательный, почему же Элена…

Вашингтон загасил сигару в пепельнице с такой силой, как будто хотел ее расколоть.

— Понимаете, все шло хорошо, а потом Элена вдруг… потеряла интерес. Это было несколько месяцев назад.

— То есть вы не общались с ней несколько месяцев?

— Вот именно.

Кейт развернула распечатку регистрации телефонных разговоров Элены и показала ему.

— А вот здесь видно, что она звонила вам всего за несколько дней до гибели.

Вашингтон прищурился.

— Знаете, это напоминает допрос. Если в полиции решат допросить меня относительно мисс Соланы, это их дело. А в данный момент я разговор заканчиваю.

— Вряд ли вам это удастся, — сказала Кейт, показывая полицейское удостоверение.

Дартон вскочил с кресла как ужаленный и попятился по ярко-красному полу, создав некоторую дистанцию между собой и Кейт.

— Что за шутки, черт возьми? Вы позвонили и назвались приятельницей Уилли, а сейчас…

— Я действительно приятельница Уилли… но работаю в полиции Нью-Йорка. — Кейт встала. — И вам придется ответить на мои вопросы, мистер Вашингтон… либо здесь, либо в участке. Выбирайте.

Стиснув зубы, Вашингтон приблизился на несколько шагов. Руки судорожно подергивались. Теперь он был в метре от нее, так что воздух между ними колыхался и гудел, как наэлектризованный. Кейт сжала рукоятку «глока» и спокойно произнесла:

— Послушайте, мистер Вашингтон, я пришла сюда вовсе не для того, чтобы причинить вам вред. Просто мне необходимо знать все, что касается Элены. Она убита. Понимаете, зверски убита. И преступник должен понести наказание.

— Никто не сможет причинить мне вред. Никто. И людям, которые мне небезразличны, тоже. Вы меня поняли?

— Да, мистер Вашингтон. А теперь рассказывайте, о чем вы говорили тогда с Эленой, или сюда приедут полицейские, наденут на вас наручники и отвезут в Шестой участок. — Кейт не сводила с него взгляда, готовая в любое мгновение выхватить пистолет.

Вашингтон вздохнул.

— Она предложила возобновить работу… над компакт-диском.

— И что?

— Но… я этого не захотел.

— Вы же сами сказали, что диск получался замечательный. Почему же вы отказались?

— Прошло несколько месяцев. Я потерял интерес. У меня были в работе другие проекты. Я не собирался их прекращать и начинать с того, где мы остановились.

— Начинать с… с чего, собственно?

— С компакт-диска. С чего же еще.

— Понятно.

— Вот именно. Все уже прошло-проехало.

— Прошло с диском или с ней! У вас ведь была с Эленой связь, не так ли?

— Я был связан с ней работой над диском… пока Элена связь не прекратила.

— И это вас взбесило.

— Да, я был обижен. Она это сделала довольно бесцеремонно, а ведь я кое-что в нее вложил. Думал, у нас с ней есть какое-то будущее… я имею в виду в бизнесе. — Его чувственные губы напряглись. — Придется признать, что моя гордость была уязвлена.

— Значит, Элена вас обидела.

— Она обидела себя… отказалась от успеха.

— И вас тоже?

— А у меня с успехом все в порядке. — Вашингтон скрестил руки на груди. — И я не собирался послать все дела к черту и начать снова работать с Эленой только потому, что ей вдруг так захотелось.

— Могу я послушать?

— Что?

— Записи, которые вы с ней успели сделать.

Вашингтон отвернулся, закурил сигару, выдохнул дым.

— Если я их найду.

— Очевидно, вы потеряли какие-то деньги, начав запись компакт-диска и не завершив.

— Я вовремя принял решение прекратить невыгодное дело.

— Значит, вы все же думали о выгоде, мистер Вашингтон, — констатировала Кейт.

Вашингтон и Элена? Выходя из подъезда, Кейт пыталась представить их вместе. Он определенно соответствовал описанию, которое дал толстый Уолли — чернокожий мужчина, похожий на футболиста или профессионального боксера. Однако надежным свидетелем толстого Уолли она назвать не могла. Вашингтон признался, что имел с Эленой деловые отношения. Но ограничивалось ли у них все только этим? Кейт хотела нажать на него посильнее, но опасалась, что сделает хуже.

Слишком много наметилось пересечений — Трайп, Пруитт, порнографические фильмы, Вашингтон, у которого на стене висит картина Итана Стайна. Не может все это оказаться случайным.

Кейт посмотрела на часы. Они договорились с Ричардом поужинать вместе, и, похоже, она опаздывала. Опять.

25

Мимо пронесся полицейский автомобиль, вспыхнув янтарными фарами. Сирена выла так громко, что Уилли заткнул уши. Гарлем. Пересечение Сто двадцать пятой улицы и бульвара Мартина Лютера Кинга-младшего. Уилли посмотрел на табличку с новым названием: АФРИКАНСКАЯ ПЛОЩАДЬ. Удивительно, как это белые предвосхищают желания афроамериканцев.

Теперь заревела сирена пожарной машины. Когда она проносилась мимо, Уилли опять заткнул уши. Куда она поехала? Не туда ли, куда спешу и я? Через несколько секунд с воплем промелькнула еще одна. Уилли проводил ее глазами.

Наверное, где-то из окна выпал ребенок, потому что там не было предохранительных решеток. Домовладелец знал, что здесь без них можно обойтись. Или какая-то семья погибла в огне, поскольку там отсутствовала пожарная лестница. Ее тоже сочли излишней.

Вскоре звуки сирены растворились в грохоте рэпа. Паренек в дырявых мешковатых джинсах прижимал к груди переносной кассетник с приемником. Уилли улыбнулся. Сейчас-то ты крутой. Посмотрим, что будет, когда тебе стукнет сорок.

А вот двое белых парней. Вглядываются в таблички с названиями улиц. Ищут, где купить наркотик. То есть ищут на свою задницу приключений. Вам бы, ребята, лучше подождать до утра, когда здесь появятся воскресные группы белых туристов с фото— и видеокамерами, чтобы запечатлеть экзотические сцены из жизни Гарлема.

Уилли засунул руки, в карманы кожаной куртки, которую дважды сдавал в чистку. Теперь она больше не пахла смертью, а просто химией. Он понюхал рукав и вспомнил тот вечер и растерзанное тело Элены.

— Будь оно все проклято!

На Ленокс-авеню народу прибавилось. В основном это были молодые мужчины, хорошо одетые, потому что впереди их ждал вечер. Другие, для которых субботний день ничем не отличался от остальных, медленно двигались в сторону мрачного жилого массива у эстакады надземки. Идут намотав на головы какие-то тряпки, посасывая что-то из бутылок, завернутых в смятые бумажные пакеты.

Кофейник падает на пол и разбивается. Медленно растекается коричневая жидкость. Осколки стекла поблескивают серебром, а затем трансформируются в нож, который приходит в движение. Элена закрывает руками лицо. Кричит. Затем возникает чья-то фигура. Разглядеть что-либо конкретное невозможно. Только ломкие тени, как на абстрактной картине. Уилли напрягся, пытаясь удержать видение. Лицо стало кроваво-красным, размазалось по пурпурному фасаду бара «Ленокс».

Уилли хорошо знал это место. Обитые бархатом кабинки. Горьковатое пиво. Он пыжится, стараясь выглядеть старше шестнадцати лет. Рядом Генри. Теперь брат разговаривал с ним не так, как дома. В баре «Ленокс» он говорил как мужчина с мужчиной, обняв за плечи. Больше похожий на отца, чем на старшего брата. От этого воспоминания стало очень больно.

На той стороне улицы афиша театра «Аполло» светилась неоном: ПИОНЕРЫ «МОТАУНА» — «Четверка первых», «Смоки Робинсон» и «Чудеса». Любимая музыка Кейт. Уилли поморщился. Сейчас о ней не хотелось думать. Он продолжил путь, уверенный, что поступает правильно. В лицо ударил сырой прохладный ветер. Придет ли когда-нибудь в эти края весна?

Теперь Уилли был уже рядом с надземкой. Обходил тощих шелудивых псов, которые выискивали еду таким же способом, как опустившиеся люди выпивку и наркотики. Может быть, это Сто тридцать вторая улица ? Он не згш. Все здесь было как-то напряженно. Какие-то фигуры в дверных проемах, лиц не видно. Нет, это не та улица.

На той стороне была видна церковь, о чем свидетельствовала выщербленная эмалевая табличка: «Центральная баптистская церковь». Витраж с головой Христа. Уилли знал, что завтра здесь все будет по-другому. Дамы-прихожанки придут, наряженные для воскресной службы. Может, надо было подождать до завтра? Нет, это откладывать нельзя.

На углу Пятой улицы, напротив церкви, Уилли увидел кирпичное здание, когда-то побеленное, но теперь уже давно темно-серое. На ржавой металлической табличке, неровно прибитой над двойными дверями, было написано: «ПРИНИМАЕМ ПОСТОЯЛЬЦЕВ — НА НЕДЕЛЮ».

Стоит проверить.

— Ты, мальчик, смеешься? — Плоть вокруг глаз хозяина была светло-розовой, как сырое мясо. Это, наверное, болезнь, возможно, как у Майкла Джексона. — Я ни у кого фамилий не спрашиваю. Ты думаешь, они расплачиваются чеками, где есть фамилии? — Он почесал шею, которая тоже была двух тонов.

Уилли посмотрел на лестницу справа. Облезшие обои — розовые фламинго на фоне бледно-голубого неба — казались дорогими. Очевидно, были времена, когда отель действительно процветал. Когда-то очень давно, Уилли не мог представить этих времен. Но при его жизни этого не было совершенно точно. Он спросил, можно ли походить по номерам, понимая, насколько абсурдно это звучит. Хозяин даже не посмотрел в его сторону, только закурил смятую сигарету, чуть не сунув в лицо Уилли руку со спичкой.

На улице туман сменился моросящим дождем. Уличные, фонари с желтыми ореолами источали на тротуары жидкий свет. Уилли дошел до средней школы номер 121 на следующем углу. Всего лишь прошлой осенью они с Эленой по заданию фонда работали здесь с седьмым классом. Учитель утихомирил детей, и Элена им спела. Потрясающе. Уилли вывел учеников в небольшой двор и предложил собрать опавшие листья. Через пять минут все было чисто. Потом он дал им задание приклеить листья на цветную бумагу и нарисовать что-нибудь вокруг.

Уилли поднял голову. В окне третьего этажа были видны эти листы цветной бумаги с листьями. А ведь уже прошло много месяцев.

Еще квартал, и путь к зданию на углу преградил забор из гофрированного алюминия высотой чуть меньше трех метров. Появился оборванец в куртке и закрывающей глаза вязаной шапочке и юркнул в щель. Затем, через минуту, другой. Свет от уличного фонаря придавал стенам здания мрачный зеленый оттенок. Наверху зияли пустые глазницы окон, в некоторых местах сквозь дыры в прохудившейся крыше виднелось чернильно-синее небо. В общем, все было как на посредственной абстрактной картине.

Еще один проник за алюминиевый забор. Ладно. Пора. Уилли глубоко вздохнул, собираясь с силами, и протиснулся в щель. Под ногами заскрипел гравий, в который превратились ступеньки лестницы, ведущей к подъезду. Двери, естественно, отсутствовали, а пол был весь покорежен. Уилли остановился, пытаясь нащупать опору, но ее нигде не было. Постепенно глаза привыкли к темноте, и он увидел впереди очертания фигур на фоне слабого оранжевого сияния. Стали слышны шорохи и шепот.

Он наконец понял. Вокруг импровизированного очага, перевернутой мусорной урны, сидели человека четыре. Нет, пять. Были видны их руки. Поблескивали стеклянные шприцы и металлические ложки. Вздохнув еще раз, Уилли двинутся в темноту.

— Это еще что такое? — хрипло спросил один, наверное, старший.

Уилли уже чувствовал на лице жар от костра. Или это от страха? Он вдруг осознал, что они его хорошо видят, а он их нет. В его сторону глянул оборванец с ложкой, которую держал над пламенем. Разогревал дозу.

— Уил? Это ты?

— Генри. — Уилли перевел дух. — Давай выйдем на пару минут.

— Ты сбрендил? И вообще, как ты сюда попал?

— Генри, тебе угрожает опасность. Большая. — Лица брата Уилли видеть не мог, но чувствовал, как тот напрягся.

— Подожди меня за забором, братишка.

— Генри, это действительно серьезно. Ты должен…

— Подожди там.

Генри пихнул Уилли обратно к дверному проему с силой, никак не соответствующей его хрупкой комплекции, а сам скользнул назад в темноту, возник у очага и снова поднес ложку к пламени.

Уилли от нечего делать сначала отбрасывал ногой осколки стекла, затем грустно уставился на школьные окна с листьями, приклеенными к цветной бумаге. Шел мелкий дождь. Лицо и волосы стали мокрыми. Уилли стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Через десять минут вышел Генри (Уилли показалось, что он прождал несколько часов) в приподнятом настроении. Такой улыбающийся исмелый, что ему захотелось убить его.

— Ты попал в большой переплет, — сказал Уилли, вынимая из кармана смятый сырой полицейский фоторобот.

Генри подрагивающей рукой взял у него бумагу и посмотрел.

— Ну и что? Ко мне это не относится.

— Ты так думаешь? — усмехнулся Уилли, с трудом сдерживая злость. — А вот мне, чтобы узнать тебя, потребовалась лишь секунда. Так что копы тоже смогут.

Уличный фонарь обеспечивал достаточно света, чтобы Уилли увидел растерянность на когда-то красивом лице брата и смягчился.

— Пожалуйста, Генри, скажи мне: что ты там делал, у Элены?

Генри обмяк.

— Я… я просто хотел ее увидеть. Ничего серьезного, братишка. Ну вроде как… может быть, выпить с ней кофе, понимаешь? Побыть вместе.

— Зачем?

— Я… — Генри вперил взгляд в мокрый тротуар. — Я ведь знал ее со школы. Мы дружили, пока меня не выгнали. Ты это знаешь. Она мне нравилась. Что в этом плохого?

— Плохо то, что ты был там в тот вечер… когда ее убили.

— Но я тут ни при чем, Уил. Ты должен мне поверить. — Генри прошелся туда-сюда, засунув руки в карманы. — Я подошел к ее квартире, позвонил раз, другой. Затем увидел, — что дверь приоткрыта. Я вошел и… увидел Элену, всю изрезанную. А потом выбежал на улицу. Очень быстро. Ты ведь мне веришь?

— Я тебе верю… но полиция ищет убийцу, и копы подозревают тебя.

— Что? Они думают, что я этот чертов Живописец смерти? — Генри горько усмехнулся.

— Тебе смешно? — Уилли схватил брата за плечи, а тот мгновенно сжал пальцами его горло.

Уилли охнул и начал ловить ртом воздух. Изнуренный наркотиками старший брат все равно был сильнее. Уилли начал отпихивать его руки, пытался что-то сказать, но не мог. Поднял лицо к желтому свету и потерял сознание.

Через минуту — а может быть, прошел час — Уилли очнулся на мокром тротуаре. Шея болела. Всего в нескольких сантиметрах от его лица было лицо Генри.

— О, братишка, братишка, прости меня. — Он обнял Уилли и прижал к себе. — Я не хотел. Это все проклятый наркотик. Я же люблю тебя. Ты ведь это знаешь, да?

Уилли мрачно смотрел на Генри. Может быть, той ночью у Элены тоже был виноват наркотик? Он вглядывался в лицо Генри, лицо наркомана, который когда-то был его любимым старшим братом.

— Да, Генри. Я это знаю.

— И ты мне веришь?

— Я тебе верю. — Он знал своего брата. Тот не был способен на убийство. Не был. Уилли громко повторил в уме эту фразу, — не был способен на убийство, — чтобы окончательно убедить себя. Но поверит ли кто-нибудь еще? — Генри, почему ты не рассказал мне об этом раньше?

— Я пытался, братишка. В последний раз, когда был у тебя, но…

Уилли сунул брату конверт с деньгами.

— Ты должен уехать из города, пока тебя не нашли копы.

Генри облизнул сухие губы, трогая пальцами банкноты.

— Там пятьсот долларов. Садись в поезд, самолет, автобус — куда угодно — и уезжай.

— Мне не нужно уезжать, — произнес Генри с неожиданно возвратившейся уверенностью. — У меня есть одно место, где можно спрятаться. Там никто не найдет.

— Тогда отправляйся туда. — Уилли вздохнул. — И не трать деньги на наркотики.

— Я уже почти завязал, — тихо промолвил Генри. — Сейчас мне нужна только маленькая доза. Я так живу уже несколько недель. Ты мне веришь?

Уилли представил, что сказала бы их мать, Айрис. Сынок, ты выбросил на ветер приличные деньги. Но он это сделал и для матери тоже, потому что позор убил бы ее. Генри не виноват в гибели Элены, но из него можно сделать прекрасного козла отпущения. Уилли взял руку брата, которая всего несколько минут назад чуть его не задушила, и сжал. Генри ответил на пожатие, на этот раз нежно. Затем Уилли повернулся и двинулся прочь по улице.

Прости меня, Кейт. Но это мой брат.

Ричард сидел в ресторане Джо Аллена, стильном старомодном заведении, за самым последним столиком со стороны бара, в тени. Кейт не могла слышать слова, но видела, что он мило улыбается репортерше и чуть ли не подмигивает.

Наверное, расточает остроумие перед молодой блондинкой. Почему они всегда все блондинки? Вот и мисс Кэти Крафт из «Нью-Йорк таймс» тоже. Ричард, очевидно, сейчас отмочил свою очередную шутку, а репортерша смеется, откинув назад голову с крашеными волосами.

Кейт бросила взгляд в антикварное зеркало. Да, я знавала лучшие времена, но и сейчас вариант не самый худший. Она придала прическе объемность, величественно прошла вдоль бара, остановилась, убедилась, что Ричард ее увидел, и сделала несколько шагов, положив руки на плечи двух джентльменов — одного в костюме от Кельвина Кляйна, другого — от Армани. Кейт наклонилась и вкрадчиво промурлыкала тоном актрисы Лорен Бакол:

— Извините за беспокойство, джентльмены, но я, кажется, забыла в машине сигареты.

Те немедленно начали неуклюжее состязание за право угостить ее сигаретой и дать прикурить от зажигалки.

«Мистер Армани» чуть не спрыгнул с высокого табурета.

— Прошу, присоединяйтесь к нам.

— Пожалуйста, прошу вас, — пропищал фальцетом «мистер Кляйн» и кивнул бармену. — Налейте леди.

Кейт вознаградила их теплым взглядом, затем посмотрела в сторону Ричарда.

— Мне бы очень хотелось посидеть с вами, но… — Она чуть подалась влево, чтобы Ричард мог наблюдать шоу во всем великолепии, и ослепительно улыбнулась. — В самом деле, я была бы не прочь, но… — Еще одна улыбка. — Спасибо, джентльмены. — И неторопливо двинулась дальше, чувствуя, как они провожают ее взглядами.

Ричард уже поднялся.

— Дорогой, я здесь, — произнесла Кейт, с трудом сдерживая озорную улыбку.

— Наконец-то. — Он посмотрел на улыбающуюся репортершу. — Это моя жена Кейт. Как всегда, опоздала.

Кейт пожала руку репортерше.

— Неужели я опоздала? Боже мой, извините.

— Ничего, — сказала Кэти Крафт. — Ваш супруг мне скучать не давал. Жаль, но пора уходить. — Она встала и потянула за руку Ричарда. — А насчет тона моей статьи, Рич, не беспокойтесь. Все будет в порядке.

Кейт вскинула брови. Рич? Интересно…

— Спасибо вам, Кэти. — Ричард улыбнулся и снова подмигнул.

— У тебя что-то с глазом, дорогой? Все еще не прошел тик? — Кейт быстро повернулась к молодой репортерше. — Вы не представляете, как это было ужасно. Даже вспоминать не хочется.

Ричард быстро увлек Кэти Крафт к выходу. Прощание было долгим, причем он все время держал ее за руку.

Кейт не рассердилась, понимая, что это просто ответ на ее демарш в баре. И все же, когда Ричард наконец вернулся, не смогла удержаться от того, чтобы не произнести тоном тележурналиста Уолтера Кронкайта:

— Нет, ваша честь. Мы просто добрые друзья. Представьте, я и понятия не имел, что ей всего тринадцать.

— А вам сколько, мисс Флиртующая в баре… шестнадцать!

— Я просто стрельнула сигарету.

— Да, и оставила бедных ребят пускать слюни. Костюмы жаль, ведь каждый стоит не меньше двух тысяч.

Кейт отбросила ему со лба кудри и поцеловала.

— Извини за опоздание. Но в любом случае у тебя было время всласть поболтать с мисс «Нью-Йорк таймс». — Она улыбнулась. — Прощаешь?

— Ладно уж.

Кейт подала знак официанту, чтобы принес выпить.

— Как прошел день? Есть еще синяки?

— Только на сердце. — Она осушила бокал мартини сразу же, как только принесли.

Ричард посмотрел на нее с тревогой.

— Что-то случилось?

Кейт кивнула официанту принести еще. Шутливое настроение испарилось. .

— Я узнала кое-что об Элене, и мне это не понра вилось.

В голове Кейт промелькнула вереница образов: Трайп, Вашингтон, голая танцующая Элена. Она ополовинила второй бокал, будто пытаясь смыть последнюю картинку.

— И что же именно?

— Получается, что я ее не знала.

— У каждого есть что-то, скрытое от других… даже самых близких. — Ричард всмотрелся в свой бокал со скотчем. — Наверное, так и должно быть.

— Мне не нравятся твои слова, адвокат. Разве у тебя есть что-то, что ты скрываешь?

Ричард не отводил взгляда от бокала.

— Конечно, нет.

— Тебе Элена что-нибудь рассказывала о своих дружках?

— Это ведь по твоей части, разве не так?

— По-видимому, нет.

Кейт почувствовала, что слезы начинают жечь глаза. Боже мой, ведь Элена мертва. Ушла. И никогва не вернется. Она глотнула еще мартини.

— Успокойся, дорогая. — Ричард коснулся ее руки. — Иначе тебя надолго не хватит.

— Надеюсь, что хватит.

— Мне бы тоже хотелось надеяться.

— Кстати, у Билла Пруитта жизнь была более интересная, чем мы предполагали.

— То есть?

— Скорее всего он занимался садомазохистским сексом.

— В этом человеке меня ничто не удивляет. — Ричард помрачнел и потянулся за скотчем. — А об украденном запрестольном образе есть новости?

— Пока нет. Ты веришь, что Пруитт может быть замешан в похищении?

— И да и… нет. Я никогда ему не доверял.

— И никогда не любил.

— А ты знаешь кого-нибудь, кто его любил?

Нет, Кейт не знала. Она вообще ничего не знала. Ничего. Пруитт, Элена, Итан Стайн — почему их убили? Какая между ними существовала связь? Но сейчас думать об этом было невозможно. Мозг перегрузился до отказа.

Завтра, — как любила повторять Скарлетт О'Хара, — я подумаю об этом завтра.

26

Ночью Кейт спала неплохо, правда, с помощью снотворного. Во всяком случае, сейчас она была готова думать, разместив на пробковой доске фотографии жертв Живописца смерти рядом с соответствующими репродукциями картин.

БИЛЛ ПРУИТТ — «СМЕРТЬ МАРАТА» Жака Луи Давида ИТАН СТАЙН — «НАКАЗАНИЕ МАРСИЯ» Тициана ЭЛЕНА — «АВТОПОРТРЕТ» Пикассо

Кейт прикрепила туда же несколько карточек с текстом.

ДЕЙМИЕН ТРАЙП

Возможно, подозреваемый. Любовник Элены. Киношник, наверное, порнограф. Неясно, когда последний раз встречался с убитой.

ДАРТОН ВАШИНГТОН

Возможно, подозреваемый. Не известно, состоял ли в интимной связи с Эленой. Музыкальный продюсер, любитель изобразительного искусства. Работал с Эленой над записью компакт-диска. Неясно, когда последний раз встречался с убитой.

ДЖАНИН КУК

Подруга убитой Соланы. Возможно, проститутка. Знакома с Деймиеном Трайпом.

МИССИС ПРАВИНСКИ

Свидетельница. В ночь, когда было совершено убийство Соланы, видела на лестнице худого чернокожего мужчину.

УИННИ ПРУИТТ

Мать убитого Пруитта. Говорит, что видела у сына запрестольный образ, который сейчас среди вещей убитого отсутствует.

Кейт отошла на некоторое расстояние, подумала и изготовила еще несколько карточек с характеристиками жертв.

ПРУИТТ

Президент совета музея. Финансист. Утоплен

СТАЙН

Художник-минималист. Живьем содрана кожа

СОЛАНА

Художница перфоманса. Зарезана

Кейт внимательно посмотрела на доску.

Может быть, я что-то пропустила?

Ряды совершенно одинаковых бежевых кабинок, полстены закрыто пробковой доской, на полу светло-коричневый толстый ковер, поэтому стук каблуков Кейт не слышен. Из звуков — только звонки телефонов, щелчки клавиш и приглушенные голоса. Штаб-квартира ФБР на Манхэттене.

Кейт нашла подругу в середине второго ряда или третьего. Она уже сбилась со счета.

— Неужели это ты? — проговорила Лиз, бросив взгляд на идентификационную карточку, прикрепленную к кашемировому свитеру Кейт. — Просто внезапно возникла из тени.

— Я пока добралась до тебя, натерпелась страху, — призналась Кейт.

— Шшш, — прошептала Лиз, округлив глаза. — Это же ФБР, дорогуша. Здесь такие слова говорить нельзя.

Мимо прошли двое агентов с бесстрастными лицами. Спины прямые — словно шомпол проглотили, как говорят в армии, — оба высокие и с одинаковой короткой стрижкой «ежик».

Кейт наклонилась и шутливо прошептала:

— Репликанты[42]?

— О Боже. Ты добьешься, что меня уволят.

Кейт прикусила губу.

— Извини.

— Ладно, выкладывай, что тебе нужно, — тихо промолвила Лиз, оглядывая кабинки. Одна была пуста, а в другой сидел молодой человек в наушниках.

— Проверь троих. Итана Стайна — это один из убитых, — а также подозреваемых Деймиена Трайпа и Дартона Вашингтона. — Кейт выдвинула стул и села рядом с Лиз. — Я пошарила по Интернету, но ни по Трайпу, ни по Вашингтону найти ничего не смогла. У Стайна была своя страничка в Интернете. Это все.

— Что именно ты ищешь?

— Все, что можно раскопать. Начиная со школы. Сумеешь?

— Попробую покопаться на сайтах ФБР. Ты просто не представляешь, чего только у них там нет. — Лиз снова взглянула на парня в наушниках. Тот был погружен в работу. — Давай, быстро повтори фамилии и имена.

Через пятнадцать минут Кейт держала в руках пачку листов, которые только что выдал принтер.

— Ну как, овладела я кое-какими компьютерными премудростями? — спросила Лиз.

— Потрясающе, — ответила Кейт, не отрывая взгляда от листов.

— Я или эта информация?

— И то и другое.

Кейт спрятала листы в сумку, поцеловала подругу и быстро пошла к выходу. Возбуждение нарастало.

Вокруг стола расселись Кейт, Мид, Браун и Слаттери. Браун надел тонкие резиновые перчатки и положил на стол небольшую книжку в мягкой обложке.

— Это ежедневник Итана Стайна. Вот одна из записей. «Десять утра. Встреча в мастерской с Д. Вашингтоном».

— Позвольте мне взглянуть, — сказала Кейт, надевая перчатки. — Ведь это было всего за две недели до его гибели. Жаль, что вы не показали мне ежедневник до разговора с Вашингтоном.

— Лаборатория вернула его только сегодня. И давайте все-таки убедимся, тот ли это Вашингтон.

— Думаю, это наверняка он, потому что у него висят картины Стайна, — произнесла Кейт. — Там есть еще какие-нибудь фамилии, которые могут быть мне известны?

— Опрошены тридцать девять владельцев галерей и управляющих, — ответила Слаттери. — Примерно двенадцать фамилий значатся в ежедневнике Стайна. Должна заметить, Макиннон, в твоем бизнесе очень много враждебно настроенных людей.

— К твоему сведению, — парировала Кейт, — я не участвую ни в каком бизнесе.

— Какая разница? — Слаттери пожала плечами. — Единственный, кто вызвал у меня подозрение, это… — она посмотрела на листок, — Уорд Вассерман, владелец галереи на Пятьдесят седьмой улице. Заведение дорогое, рассчитанное на снобов. А фамилия Вассерман встречается в ежедневнике Стайна шесть или семь раз. Когда я попросила его рассказать, где он был в ночь убийства, Вассерман пришел в сильное возбуждение.

— Я знаю Уорда Вассермана, — сообщила Кейт. — Приятный человек. Немного нервный, но это к делу не относится.

— Возможно, он и приятный! — резко возразила Слаттери. — Но должна тебя проинформировать на тот случай, если не знаешь: именно Вассерман теперь контролирует всю собственность Итана Стайна. И времени зря не теряет, потому что уже запланировал мемориальную выставку. Я спросила о ценах. От двадцати до тридцати тысяч — вот что он мне ответил. И такие сумасшедшие деньги просят за холсты, замазанные белой краской. Ведь там больше ничего не нарисовано.

— Ты не права, — сказала Кейт. — Да, конечно, тридцать тысяч — это большие деньги. Но Стайн — художник довольно известный, а теперь уже покойный. Дело в том, что в последнее время цены на его картины очень упали, потому что он вышел из моды. Но еще сравнительно недавно Стайн фактически возглавлял новое направление в постминимализме. — Увидев в глазах коллег непонимание, Кейт пояснила: — Термин постминимализм означает, что это направление возникло после первой волны минимализма в изобразительном искусстве. Белые картины Стайна — это как бы картины о картинах, о языке живописи.

— Может быть, вы переведете это на наш язык? — попросил Мид.

— Возьмем науку. Там одно открытие или изобретение неизменно порождает следующее. То же самое и в изобразительном искусстве. Например, один художник уменьшает плотность краски на своих работах, делает цвета чище. Затем другой, как Стайн, идет дальше и сводит все к мазкам чистого белого цвета. Это как бы идея, какой может быть картина в своей основе, в своем самом что ни на есть упрощенном состоянии. Просто мазки белого по холсту.

Мид зевнул.

— Как хочешь, — сказала Слаттери, — но я бы все равно приставила за Вассерманом «хвост». Он неплохо нажился на смерти Стайна.

— Пустая трата времени и сил, — возразила Кейт. — Уорд Вассерман простак.

— То же самое я слышал и о Тэде Бонди, — сказал Мид.

— Кстати, — продолжала Слаттери, — я просмотрела выписки из ежедневников Переса и Миллса. Там ничего нет. У Миллса вообще жизнь расписана по минутам — когда обедает, с кем и все такое. Не хватает только записей, когда он ходит в туалет.

— Это меня не удивляет, — заметила Кейт. — Он педант. Ты проверила их алиби?

— Пока не до конца.

— Ясно, что у Миллса и Переса возможности были, — уточнила Кейт. — Оба присутствовали на последнем перфомансе Элены.

— Ну а мотивы? — спросил Мид.

Кейт отрицательно покачала головой:

— Насколько я понимаю, никаких.

— Я получил от Интерпола самые последние данные по похищенным произведениям искусства, — произнес Браун. — В этом месяце никаких запрестольных образов там нет.

— Но эта вещь есть в более раннем списке, который я видела в галерее Делано-Шарфштайна. Теперь я хочу показать вам вот это. — Кейт положила на стол открытку с репродукцией картины Итана Стайна «Белый свет». — Репродукция лежала на столе Деймиена Трайпа. К тому же он мне солгал, сказав, что порвал отношения с Эленой шесть месяцев назад. Его знакомая, Джанин Кук, утверждает, что видела их вместе — Элену и Трайпа — примерно неделю назад. — Кейт бросила взгляд на Мида. — Я хочу произвести в квартире Трайпа обыск.

Мид начал с шумом втягивать в себя воздух.

— Макиннон, вы можете доставить его сюда для допроса. Но для обыска нужны более веские основания.

— Деймиен Трайп был любовником Элены. А вы знаете статистику. В случае убийства женщины первыми подозреваемыми становятся муж или любовник. И в восьми случаях из десяти они из подозреваемых быстро превращаются в обвиняемых. — Кейт посмотрела на Мида и Брауна. — Ладно. Давайте предположим, что Элену убил Трайп. Только предположим. Тогда после разговора со мной он должен встревожиться.

— С чего это вдруг? — возразил Браун. — Вы ведь не представились ему как детектив. Почему его должен был встревожить визит приятельницы убитой?

— Похоже, Браун, у вас на все есть ответы.

— Далеко не на все, — промолвил он и откинулся на спинку стула.

— Браун правильно делает, что оппонирует вам, — сказал Мид. — Ведь если вы здесь что-нибудь испортите, Макиннон, отдуваться придется не вам, а мне. — Он подтянул галстук-бабочку в розовую и синюю полоску. — Потому что у вас в друзьях ходит шеф полиции.

— Кстати, прежде я никогда не стремилась уйти от ответственности. Но сейчас у меня положение другое, и все решения принимать вам. — Кейт заставила себя улыбнуться и выложила на стол пачку распечаток, которые получила от Лиз. — Ладно, вам нужны веские основания? Пожалуйста. Здесь много интересной информации.

— Где вы это достали? — Мид схватил листы.

— В ФБР на Манхэттене. У меня там работает подруга.

— Похоже, Макиннон, у вас всюду есть друзья.

— Вот такая я популярная, с этим ничего не поделаешь, — холодно бросила Кейт. — Значит, так: за Дартоном Вашингтоном ничего особенного не числится, за исключением приводов в юности. Однако не сказано, за что именно. Я это проверю позднее. Но вы посмотрите на Трайпа. Во-первых, в двадцать два года он был арестован за перевоз несовершеннолетний девочки за границы штата. А во-вторых, видите это? — Она показала Миду распечатку. — Трайп учился в институте Пратта в Бруклине, Нью-Йорк. Это художественное училище. Так что у него для этих преступлений была соответствующая подготовка. Далее… вот академическая справка из института Пратта. Итан Стайн учился там на отделении живописи в то же время, что и Трайп. Они учились в одной группе. — Кейт перелистнула страницу. — А вот что касается его поведения во время учебы в школе. Трижды временно исключался за драки, однажды поднял руку даже на учителя. У мальчика дурной характер. А если вы посмотрите материалы из института Пратта, то увидите, что Трайп провалился на экзамене по живописи, а также по классу рисунка. Единственное, в чем он был хорош, согласно заключению его преподавателя живописи, это в копировании. Вы не считаете это интересным? В конце концов из училища ему пришлось уйти, вернее, его ушли. Теперь посмотрите материалы по Стайну. Он был лучшим учеником в группе, окончил с отличием.

— Это не доказывает, что Трайп его убил, — сказал Мид.

— Нет, — согласилась Кейт. — Но подтверждает, что эти два человека были хорошо знакомы друг с другом. — Она перелистнула еще несколько страниц. — Где-то здесь есть материалы об учебе Трайпа на факультете кино в Нью-Йоркском университете. Он прозанимался там всего один семестр. И очередной провал. Есть еще несколько свидетельств приемных родителей о детстве Трайпа. У него всегда были неприятности. — Кейт покачала головой. — Хотя, должна признать, мальчику приходилось несладко.

— Очередной маленький несчастный сирота? — усмехнулась Слаттери.

— Сделайте для меня копии этих документов, — попросил Мид, кивнув на распечатки ФБР. — Плюс все остальное, что имеете по Трайпу. Наркотики и прочее. Я добуду для вас ордер на обыск. Но поедете вместе с Брауном.

— Я вполне могу справиться и одна, — сказала Кейт.

— Не сомневаюсь, — произнес Мид. — Но одной вам туда ехать нельзя.

Что бы еще добавить к репродукции? Может быть, это или то? Процесс выбора почти так же интересен, как и само действие. А теперь, когда он решил документировать свою работу, стало еще лучше.

Он прикрепляет к покрытой щербинами стене длинный ряд полароидных снимков. На всех изображен Итан Стайн. Крупно ноги художника, затем грудь с удаленной кожей. Видно даже несколько дюймов запекшейся крови. Мило. Мило настолько, что под шортами напрягается член. Он решает не отвлекаться на снимки. Садится и некоторое время размышляет, удалось ли ей вычислить что-нибудь по этому маленькому кусочку пленки, который он послал. Если да, то она, очевидно, пришла в ярость. А когда сознание затуманено эмоциями, то ясное дело…

Он смотрит на репродукцию. Кресло, пальто, фигура женщины с высовывающимися из живота стеклянными стержнями. У Итана Стайна все было сравнительно просто. Следующая загадка окажется посложнее. А это поздравительная открытка с днем рождения.

Теперь осталось найти кого-нибудь с подходящим днем рождения.

27

Был полдень, когда Флойд Браун свернул на авеню D, ведущую в жилой массив.

— Итак, Макиннон, что конкретно мы будем искать?

— Какой-нибудь материал для обвинения, — уклончиво ответила Кейт.

— Не хотите конкретизировать?

— А что конкретизировать? Обычный рутинный обыск.

Машина остановилась, Кейт распахнула дверцу и чуть не столкнулась с моложавым чернокожим мужчиной с растрепанными волосами.

— Прекрасная леди… как поживаете?

— Прекрасно, — ответила Кейт и протянула ему две долларовые бумажки.

Браун резко взял ее за руку и повел к зданию.

— Зачем вы дали ему деньги? Решили, как Джон Рокфеллер, раздавать милостыню бедным?

— Меня уже давно никто не называл прекрасной леди. Такой ответ вас устраивает?

Браун покачал головой:

— Такие люди, как вы, никогда этого не поймут.

— Как я?

— Да. Богатые люди. Белые люди. Либералы. Думаете, что помогаете этому человеку? Да, вы действительно ему помогаете… оставаться именно таким, какой он есть. Но вам на это наплевать, верно?

— Я вижу, Браун, у вас призвание совсем к другому. Вам бы стать телевизионным проповедником-евангелистом и выступать в утренних субботних передачах.

— Черный человек не нуждается в вашей помощи, Макиннон. Каждый раз, подавая милостыню тому, кто мог бы зарабатывать деньги сам, вы его опускаете.

— Все, я признаюсь: виновата. Ваши обвинения совершенно справедливы. Белый либерализм третьей степени. — Кейт соединила запястья и резко протянула руки Брауну. — Прошу вас, полицейский, наденьте на меня наручники.

По дороге они встретили управляющего. Он сказал, что Трайп недавно ушел, и выдал им ключи от квартиры. Кейт и Браун поднялись по лестнице на четвертый этаж.

Квартира была вся прокурена. Кейт сразу же кинулась к товарным накладным на столе, которые Деймиен Трайп тогда пытался от нее заслонить. Все они были на видеоматериалы и оборудование. Никакого криминала. И все же Кейт взяла несколько, потом внимательно изучила художественные открытки. Больше репродукций картин Итана Стайна не было.

За второй стальной дверью они обнаружили обширное помещение. Стены и потолок белые.

Окна заколочены досками. Мертвая тишина. В центре профессиональная на вид видеокамера, нацеленная на очень широкую кровать с мятыми бледно-лиловыми простынями. По обе стороны на штативах располагались софиты.

Это было то, что Кейт искала и надеялась, что не найдет.

В углу стоял обшарпанный деревянный стол с наваленными журналами и кассетами. Рядом два телевизора с видеомагнитофонами.

— Похоже, вкусы у мистера Трайпа не слишком изысканные, — произнес Браун, перебирая на столе порножурналы. — «Непрофессионалы», «Молодые девственницы», «Время свободной любви».

Кейт задержала дыхание. Браун протянул ей пару латексных перчаток, другие надел сам. Взял со стола ложку и уронил в полиэтиленовый пакет. В следующий пакет отправилось содержимое пепельницы. Кейт наклонилась, вытащила из-под кровати шприц и молча протянула Брауну. Они деловито двигались по комнате, похожие на космонавтов, собирающих образцы лунной породы.

Коридорчик вел в небольшую ванную комнату. Голубовато-зеленый цвет воды, которая стояла в унитазе, мог быть от дезинфекции, но больше это походило на водяную плесень. Раковина облеплена волосами и чем-то жирным. Кейт раскрыла аптечный шкафчик с треснутым зеркалом. Внутри оказалось несколько подозрительных склянок, которые тут же отправились в пакет.

На задней стене коридора Кейт и Браун обнаружили металлические книжные полки, забитые кассетами. Она вытащила одну, на обложке которой красовалась блондинка, выставившая напоказ силиконовые груди. Затем еще несколько. «Широко раскинутые ляжки», «Иствикские сучки», «Возвращение розовой пуси». Все — производства студии «Любительские фильмы».

Молодцы студенты-киношники, хорошо работают, набираются опыта. В другое время и в другом месте Кейт, возможно, и рассмеялась бы, но не здесь и не сейчас, потому что сознавала, что это такое.

— Пошли посмотрим, — сказал Браун.

Кейт хотела его остановить, но не решилась. Они принесли десяток кассет к телевизорам. Браун вставил по одной в каждый видеомагнитофон. Изображение оказалось некачественным и без цвета. Кейт это было знакомо. И даже очень. Заработали оба телевизора. За пять минут Кейт бегло просмотрела шестидесятиминутный фильм и совершенно вымоталась.

Джанин Кук она увидела через пятнадцать минут, когда им удалось осилить несколько кассет. Из одежды на девушке были только высокие облегающие ботинки. Она занималась в кадре тем, что стегала плеткой какогото толстого мужчину среднего возраста в кожаной маске с капюшоном. Кейт перевела магнитофон в режим нормального воспроизведения.

— Это Джанин Кук, подруга Элены Соланы. — Она не отрывала взгляда от экрана. — Подождите, кажется, этот человек… — Кейт включила ускоренное воспроизведение вперед, но порка продолжалась. На рыхлой груди мужчины появились красные рубцы.

— В чем дело? — спросил Браун.

— Мне кажется, — ответила Кейт, — что этот в капюшоне… Билл Пруитт.

Браун внимательно посмотрел на экран. Мужчина в этот момент снимал капюшон. Это заняло несколько секунд экранного времени, а потом изображение пропало.

— Это он? — спросил Браун.

Они просмотрели кусочек несколько раз.

— Думаю, да, — ответила Кейт.

— Тогда это тот капюшон, который нашли в его квартире.

— На нем еще часы и кольцо. Мы можем увеличить эти кадры. — Кейт задумалась. — Пруитт носил кольцо выпускника Йельского университета. И нам нужно добыть информацию о часах, были они на нем в момент смерти или нет.

— Все его личные вещи передали матери.

— Правильно. Значит, кольцо и часы можно взять у нее. Это будет подтверждением.

Кейт вгляделась в происходящее на экране. Сейчас магнитофон был включен в режим замедленного воспроизведения, и хлыст Джанин лениво извивался в воздухе.

— У мужчины виден шрам от аппендицита. Мы можем проверить медицинскую карту Пруитта, был ли удален у него аппендикс… или попросить это сделать медэксперта.

Кейт еще раз просмотрела маленький кусочек, где мужчина снимает капюшон, и заявила:

— Теперь я совершенно уверена, что это он.

Браун вытащил кассету, положил в пакет, надписав сверху: КУК, ПРУИТТ?

— Это может связать Трайпа как с убийством Соланы, так и Пруитта.

Кейт кивнула. Нужно срочно поговорить с Джанин Кук, но только после того, как мы покончим с этими чертовыми кассетами. Она села, закурила, мысленно повторяя как молитву: Наверное, это уже все и больше ничего интересного не будет.

Но тщетно. Через двадцать минут — они за это время успели прогнать пять кассет — Кейт увидела то, что очень не хотела увидеть. Дернулась вперед и ударила по кнопке «стоп». Браун посмотрел на нее, затем на пустой экран. Он знал ответ, но все равно спросил:

— Солана?

Кейт едва кивнула и еле слышно произнесла:

— Может быть, вы…

Браун встал и вышел, а Кейт снова включила воспроизведение. Элена стояла у постели. Той, что вон там, совсем недалеко отсюда. На этот раз все было видно очень четко. Кейт даже показалось, что Элена находится сейчас здесь, в комнате, рядом с ней, а не на небольшом экране. Она улыбалась немного нервно. И это не были обычные примочки из арсенала звезд порнофильмов — призывные взгляды и прочее. Нет, Элена вела себя на экране совершенно искренне. Кейт пыталась разобраться в своих чувствах и в конце концов осознала, что не чувствует сейчас ничего.

А Элена начала раздеваться, покачиваясь, почти танцуя. Вот она сбросила юбку. Боже. Ту самую, мексиканскую. В голове Кейт начало что-то подергиваться и постукивать. Ей пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы сосредоточиться на просмотре. Движения Элены казались мучительно медленными, словно само время было пьяное. Прошло пять невыносимых минут, целая вечность, и вот наконец Элена голая. Кейт нажала кнопку быстрого просмотра вперед. Теперь Элена была уже в постели, а рядом возникла фигура мужчины. Кейт включила нормальное воспроизведение. Мужчиной был Трайп. Элена исполняла оральную часть акта, а он смотрел в камеру и улыбался своей гаденькой улыбкой мальчика, певчего из хора.

Быстрая прокрутка вперед. Теперь Элена и Трайп совокуплялись. На экране лицо Элены крупным планом. Глаза закрыты, голова откинута назад. Еще крупнее. Капельки пота на лбу. Губы раскрыты. Кейт смотрела на экран до тех пор, пока изображение не рассыпалось на множество точек.

— Это был Трайп? — спросил Браун, помогая ей подняться и одновременно убирая кассету в пакет.

— Да. — Кейт потянулась дрожащей рукой за кассетой. — Подождите.

Ей хотелось разбить сейчас ее о бетонную стену и с удовольствием наблюдать, как эта мерзость разлетается на мелкие кусочки. Но она не сделала этого. Просто прочла название фильма: «Чем дальше, тем больше». Подумала немного.

— Похоже на знаменитый лозунг «Баухауса».

— Не понял.

— Мы ведь ищем художника… или того, кто выдает себя за художника. А Трайп изучал не только кинодело, но и живопись. «Чем меньше, тем больше» — один из лозунгов немецкого художественного общества «Баухаус», который был подхвачен в Штатах художниками-минималистами. Это стало их девизом. А Итан Стайн как раз художник-минималист. Может быть, тут и по его делу тоже что-то есть?

Неожиданно Кейт затошнило, и она ринулась по коридору в ванную, где плеснула в лицо холодной воды, избегая смотреть на заплесневевшую раковину, иначе ее бы точно вырвало. Ей захотелось кричать, ударить когонибудь или хотя бы что-нибудь пнуть. И она нашла. Стену, потом поддерживающую раковину деревянную тумбочку, которая раскололась. К ногам попадали небольшие пакетики с белым порошком, по полу зацокали одноразовые шприцы.

— Браун!

Демонстрируя ему находку, Кейт даже улыбнулась.

— Серьезные основания для задержания Трайпа.

Браун кивнул и принялся собирать пакетики.

— Вы ужасно выглядите, Макиннон. Идите домой. А я вызову наряд для задержания Трайпа.

— Хорошо, — сказала она. — Но только после того, как увижусь с Джанин Кук.

* * *

Он, конечно, не мог знать, что они там обнаружили, но сам факт, что она посетила Деймиена Трайпа, значил очень много. Сука. Чертова сука.

Он околачивался в винном погребке напротив, поглядывая в окно, ожидая, когда уедут Кейт и Браун. Наконецто их автомобиль свернул за угол. То, что второй — коп, очевидно. Он уже ее выследил на днях и все понял. Теперь нужно решить, какие концы завязать первыми. Он не сомневался, куда теперь направится Кейт и с кем решит поговорить. Но он сумеет это уладить. Без проблем.

Кейт крепко сжимала в руке видеокассету.

— Почему ты мне об этом не рассказала?

Джанин Кук пожала плечами:

— Тебе не нравится — не смотри.

— Джанин! — Кейт схватила девушку за плечи. Пурпурные блестки на облегающем костюмчике (комбинация из майки и трусов) под ее пальцами начали осыпаться, как рыбья чешуя. Сейчас на нежности времени не было. — Ты знаешь человека, который с тобой снимался?

— Какого? — спросила Джанин скучающим тоном. — О какой съемке ты говоришь?

Кейт сунула ей под нос коробку.

— Садомазохистские сцены. Там, где ты хлещешь хлыстом мужчину среднего возраста. На нем кожаный капюшон.

— Ах это. — Джанин деланно зевнула.

Кейт хотелось дать ей пощечину, но она сдержалась.

— Я узнала в нем Уильяма Пруитта. Он убит, Джанин. Понимаешь, убит. И убийца тот же самый, что и Элены. А ты можешь оказаться следующей. — Кейт замолчала, чтобы дать ей это усвоить, а затем продолжила: — Ты же вроде объявляла себя подругой Элены. Так докажи это хотя бы чем-нибудь.

Джанин надула губы, как маленький ребенок.

— Ты знаешь этого человека? — спросила Кейт.

— Нет. Но… — Внезапно потеряв равновесие, она присела на подлокотник обитой бархатом кушетки. — Деймиен снимал эту сцену сам. Этот тип дал ему пачку денег. Все сотенные.

— Это были деньги на производство фильма или?..

— Не знаю. Я никогда его прежде не видела… и потом тоже.

Кейт лихорадочно соображала. Это была единовременная акция, или Пруитт постоянно поддерживал бизнес Трайпа? Может быть, он приостановил платежи, и Трайпу не понравилось? Или Трайп шантажировал Пруитта этой пленкой?

В голове у нее все вертелось.

— Джанин, ты знала, что Элена снимается в фильмах Трайпа?

Девушка спокойно кивнула:

— Ей были нужны деньги.

Кейт замерла. Зачем Элене были нужны деньги ? И если нужны, почему она не пришла ко мне?

— Трайп ее шантажировал этими фильмами?

— Не знаю.

Джанин дернулась, ударилась о кофейный столик и уронила на пол изящную стеклянную вазу. Затем медленно наклонилась, подняла длинный осколок бледнофиолетового стекла.

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Она подняла голову и посмотрела на Кейт. — Я, значит, шлюха, а она ангел. Я ей завидовала и поэтому хотела, чтобы она страдала, потому что у нее все складывалось лучше, чем у меня. Но это неправда. Я никогда не хотела, чтобы она страдала. Никогда.

Кейт схватила ее за руку, но поздно. Джанин раздавила в ладони осколок стекла.

— Зачем? — Она притянула Джанин к себе. — Где у тебя тут раковина?

Девушка слабо кивнула в сторону прихожей. Кейт отвела ее в ванную комнату и обвязала руку посудным полотенцем, на котором тут же проступила кровь. Джанин тихо плакала, облокотясь на раковину.

— Как Элена познакомилась с Трайпом? — мягко спросила Кейт. — Через тебя?

— Да. — Джанин поморщилась. Розовые разводы на повязке превратились в алые. — Я пыталась ее предупредить, но…

— Ты знаешь, почему Деймиен захотел избавиться от Элены?

— Ты считаешь, это из-за меня? — Джанин поймала взгляд Кейт. — Думаешь, я свела Элену с Трайпом, и вот теперь она погибла. Из-за меня. Ты так думаешь?

— Я не знаю, Джанин, из-за кого она погибла, и не собираюсь тебя обвинять, но… — Посудное полотенце уже все пропиталось кровью.

Кейт нашла марлю и начала осторожно бинтовать кисть Джанин, держа ее над головой.

— Очень прошу тебя, скажи мне, пожалуйста, чем Трайп влиял на Элену? Ты это знаешь?

Джанин отрицательно покачала головой.

— Элена хотела с ним расплеваться, а он ее не отпускал. Это все, что я знаю. Трайп действительно имел на нее какое-то странное влияние. Я так и не поняла, в чем оно состояло. Но он просто не желал ее отпускать.

— Почему?

— Наверное, потому, что Элена действительно для него что-то значила. Была единственным светлым пятном в его жизни.

Кейт закончила бинтовать кисть Джанин, не переставая размышлять. Элена снималась в фильмах Трайпа; Трайп и Итан Стайн вместе учились в художественном училище; Билл Пруитт выступал в одном из эпизодов порнофильма Трайпа.

Она бросила взгляд на повязку, на которой снова начала проступать кровь.

— Боже! Придется вызвать «скорую помощь»!

В больнице «Ленокс-Хилл» они провели четыре часа, и Джанин наложили шесть швов. И все четыре часа Кейт не переставала мысленно обрабатывать информацию. Особенно загадочно выглядела связь Элены с Трайпом и его странное, чуть ли не гипнотическое влияние на нее.

Кейт помогла Джанин выйти из машины. На руке девушки была аккуратная белая повязка.

— Может быть, позвонить кому-нибудь из твоих приятельниц? — спросила Кейт, когда они подошли к подъезду.

— Да, позвони… — Джанин на мгновение замолчала. — Представляешь, я собиралась попросить тебя позвонить Элене. Забавно?

— Нет, — мягко проговорила Кейт. — Я сама несколько раз набирала ее номер, а потом спохватывалась.

— После смерти брата у меня это продолжалось почти год. Даже теперь я иногда забываю. Это вроде как… — в больших карих глазах Джанин, блеснули слезы, — вроде как у меня уже не осталось никого из близких… Все умерли.

Кейт обняла Джанин. Та прижалась к ней и затряслась от рыданий.

Что теперь ?

Пойти сейчас домой Кейт просто не могла. Перед глазами стояли кадры с Эленой и Трайпом, и казалось, что так будет теперь всегда. Нужно стереть эти кадры каким угодно способом. Что-то сделать, увидеть, в общем, отстраниться. А потом хорошенько подумать.

Она достала мобильник, набрала номер Ричарда.

— У меня к тебе дело. Значит, тут есть одна женщина, усталая, среднего возраста. Ее нужно вывезти в кино и угостить гамбургером. — Кейт старалась, чтобы ее голос звучал беззаботно. — Кто знает, может, тебе даже с ней повезет.

— Хорошо, — согласился он. — Дай мне номер ее телефона.

Теперь, выследив ее, он даже не знал, что делать. Она быстро шагала среди прохожих. Он не спускал с нее глаз, держась на расстоянии. На этом пока все. Оказавшись внутри, он заказал кофе с круассаном, который выглядел несвежим, но у него появился аппетит, ведь предстояло нанести незапланированный удар, так сказать, сверх программы, по подружке Элены, этой большеротой шлюхе, на которую вообще сил тратить не следовало.

Она не заслуживает такого подарка, но, черт возьми, я же не скряга и мелочиться не стану. Мертвые, живые — они все одинаковы, чертовы засранки, поганые сучки!

Он подкрепил себя тепловатым кофе. Надо сохранять хладнокровие.

В Сохо площадка перед киноцентром «Анжелика» вместе с широкой лестницей, ведущей ко входу, вся была заполнена людьми. Лучшего подбора публики для проведения опросов института Гэллапа и представить трудно. Старомодные традиционные художники, а также экстравагантные, всевозможнейшие интеллектуалы, деловые люди с Уолл-стрит и публицисты с Мэдисон-авеню. Беспечные, искренние, хитрые, черные, белые, желтые, а также всех мыслимых промежуточных оттенков кожи. Они собрались здесь все, потому что «Анжелика» была центром интеллектуальной тусовки, одной из последних в своем роде, хотя возникла сравнительно недавно. Сюда шли истинные ценители киноискусства, а также те, кто хотел выглядеть таковым.

Ричард добрался наконец до кассы и ослабил яркий шелковый галстук. Кейт осталась на лестнице докуривать сигарету.

— На то, что ты хотела, все билеты проданы! — крикнул Ричард. — Но в другом зале на этом же сеансе идет датский фильм. Говорят, тоже неплохой.

— Бери, — ответила она. — Какая разница?..

Большую часть просторного фойе «Анжелики» занимало кафе в стиле пятидесятых годов. Бутерброды с вестфальской ветчиной и сыром «Бри» были очень дорогие, а кофе весьма посредственный, но несравненная ньюйоркская публика пила, жевала, смеялась и болтала. Эту сцену вполне можно было бы вставить в какой-нибудь фильм об искусстве, например французского режиссера-экзистенциалиста — таких множество, — где сплошное действие и нет сюжета.

Кейт прижалась к Ричарду. Он погладил ее шею.

— Боже, ты вся напряжена.

— Знаю, знаю, потому и позвала тебя сюда, чтобы хоть как-то расслабиться. Надеюсь, смогу высидеть фильм до конца. Я уже сегодня один посмотрела, лучше не вспоминать.

Перед мысленным взором Кейт начали прокручиваться кадры, где Элена и Трайп занимаются сексом в огромной постели. Самое большее, что ей удалось сделать, это переключиться на Джанин, которая порола хлыстом мерзавца Билла Пруитта. Кейт уже собиралась рассказать об этом Ричарду, когда услышала возглас:

— Кейт! Ричард!

Сквозь толпу пробиралась директор Музея современного искусства Эми Шварц, коротконогая пухлая дама в одном из своих традиционных платьев колоколом (на этот раз лазурного цвета в маленький белый горошек), отчего была похожа на треугольник с вершиной, увенчанной шапкой спутанных кудрей. Она поцеловала Кейт в щеку.

— Тебе так идет голубое, — сказала Кейт. — Откуда у тебя это платье?

— Украла из гардероба актрисы Мэри Касс.

Кейт рассмеялась.

— Боже, как я рада тебя видеть. Что пришла смотреть?

— Понятия не имею. Билеты брала Роберта. Вроде какой-то мрачный скандинавский фильм. Что-то постмодернистское с обязательным любовным треугольником: мужчина, женщина и собака.

— Замечательно. — Кейт посмотрела на Ричарда. — Значит, вот что мы будем смотреть?

— Не вини меня. Я по-датски читать не умею.

Эми махнула женщине с короткими седыми волосами стального цвета.

— Вон и Роберта.

— Мне нужно сходить в туалет. Не знаю, может быть, это предменструальный синдром, но терпеть больше нет сил.

Кейт начала протискиваться сквозь толпу и внезапно остановилась, потому что увидела его, поедающего круассан у стойки бара кофе-эспрессо. И он ее увидел тоже. На мгновение ей показалось, что он может броситься бежать, но нет — он стоял и улыбался.

Кейт не знала, что будет делать, когда подойдет, но рассуждать было некогда. К тому же часть ее сознания была заблокирована. То есть сейчас ею руководили лишь инстинкты. Кругом были слышны разговоры, смех, по громкоговорителю объявляли о начале сеансов, а Кейт медленно двигалась к Даймиену Трайпу и остановилась примерно в метре. Их взгляды встретились. Он улыбнулся своей отвратной сладенькой улыбочкой и потер пальцем шрам на подбородке.

— Так, так, так… вот это сюрприз. — Трайп отправил в рот остаток круассана и слизнул с длинного указательного пальца масло. Его детские голубые глазки медленно скользнули по Кейт, сначала вверх, потом вниз. — Какая неожиданная встреча, Кейт.

— Ты очень скоро пожалеешь о том, что мы встретились…

Трайп сказал еще что-то, и она ответила. Но слова приходили к ней откуда-то издалека, потому что в ушах громко стучала кровь. Единственное, что Кейт видела, это его розовый язык, облизывающий костлявый палец, и ухмылку — ту же самую, какую он изображал перед камерой. Она напряглась и сделала резкий выпад, но Трайп оказался проворнее и увернулся. Кулак Кейт ударил в плакат фильма Хичкока «На северо-северо-запад». Название почему-то было написано по-французски. Плакат был в раме. Стекло раскололось, и кровь размазалась, запачкав чуть раздвоенный подбородок Кэри Гранта и превосходные белые зубы Евы Мари Сейнт.

— Сумасшедшая! — крикнул Трайп.

Кейт не чувствовала боли и не видела крови. Она ослепла. За время службы в полиции с ней такое случалось несколько раз, и это было ужасно. Теперь остановить ее не могли никакие силы. Не спуская взгляда с Трайпа, Кейт выхватила пистолет.

Его испугало не оружие, а то, что он увидел в ее глазах. Трайп пустил в ход свое обаяние, которое никогда не подводило: улыбочка, ямочки на щеках и прочее.

— Успокойся, Кейт, — промолвил он, кладя руку ей на плечо, даже чуть поглаживая.

— Ах ты, сволочь, — прошептала она. — Да ты же… мертвец!..

Трайп быстро развернулся и нырнул в толпу. Его белокурые волосы на мгновение мелькнули в узком коридорчике, ведущем в туалет, который в «Анжелике» был общий.

— Трайп! Остановись!

— У нее пистолет! — крикнул кто-то, и толпа мигом рассеялась.

Кейт только сейчас осознала, что сжимает в руке «глок». Ричард прорвался сквозь толпу, увидел жену, которая с бешеным взглядом мчалась по фойе с пистолетом в руке. Окликнул ее, но она его не слышала, потому что уже была в узком коридорчике.

Удар ногой в дверь кабинки оказался настолько сильным, что дерево раскололось, со стены посыпалась штукатурка.

— Боже мой, помогите! — завопил Трайп. — Эта стерва сумасшедшая!

Кейт ворвалась в маленькую кабинку, где он присел за унитазом. Чей-то голос, хриплый и незнакомый, несколько раз выкрикнул: «Элена, Элена, Элена…», но, только увидев рядом Ричарда, Кейт осознала, что это был ее собственный голос. Одной рукой она держала Трайпа за горло, а другой приставила к виску пистолет.

— Прекратите!

В туалет вбежали двое полицейских с пистолетами, следом еще двое. Толстый коп пыхтя, словно пробежал марафонскую дистанцию, отстранил Ричарда и приставил ко лбу Кейт пистолет.

— Я детектив отдела по расследованию убийств Управления полиции Нью-Йорка, — сказала она. — А этот негодяй оказал сопротивление при аресте.

— Ничего себе! — проговорила Эми Шварц, протискиваясь сквозь толпу. Ее взору предстали разбитая дверь кабинки туалета, полицейские и Кейт. Такой она никогда ее прежде не видела. — Потрясающая женщина! Какое там кино! За свои деньги мы получили гораздо более интересное зрелище! Невероятно! Если она рядом, никакое кино не нужно.

Кейт внезапно ощутила, что у нее подергивается щека. Она провела по ней пальцами, посмотрела на руку, увидела кровь и проворчала, высматривая что-то на полу:

— Надо же, туфли за три сотни долларов придется выбросить. Никто не видел, куда подевался каблук?

Было уже за полночь. Мимо маленькой кабинки Кейт двое полицейских протащили подростка, который выкрикивал что-то насчет демонов и дьяволов. Деймиена Трайпа после врачебного осмотра поместили в камеру предварительного заключения. Тот же врач сделал Кейт перевязку кисти.

— Как самочувствие?. — спросил Ричард.

— Врач сказал, что жить буду.

— Это хорошо. Я хочу кофе. А ты?

— Учти, он здесь ужасный.

Теперь, когда адреналин весь испарился, Кейт хотелось лечь на пол и свернуться калачиком. Появился хмурый Флойд Браун в серых тренировочных штанах и кроссовках «Найк».

— Я вижу, Макиннон, у вас сегодня выдался необычный вечер.

— Бывали похуже, — отозвалась она, прикоснувшись перевязанной рукой к щеке.

— К вашему сведению, я объявил по Трайпу «сигнал всем постам». Почему вы сразу не отменили?

— Вроде как забыла.

— Вроде как? Может быть, мы составим список всех ваших неправильных действий? Например, взялись задерживать его одна, без поддержки, проявив совершенно излишнюю эмоциональность. Хотите, чтобы я продолжал? — Браун вздохнул. — Значит, Трайпа мы заполучили. Есть свидетели, что он при аресте оказал сопротивление?

— Только если вы доставите сюда раковину и унитаз, чтобы они дали показания…

— Это не шутки, Макиннон. Нам нужно привязать его к нашему делу.

— Я знаю, — сказала Кейт. — Но ведь мы нашли наркотики…

— Это совсем по другой части. А к нашим убийствам его этим не привяжешь, потому что нет отпечатков пальцев и анализов на ДНК.

— Можно пропустить Трайпа через детектор лжи.

— Только с согласия его адвоката.

В кабинку вошел Ричард с двумя пластиковыми стаканчиками, от которых шел пар.

— Вот, держи скорее, а то пальцы жжет. — Он поднял голову. — Хм…

Кейт взяла стаканчик.

— Познакомься. Это мой коллега, Флойд Браун. — Она взглянула на старшего детектива. — А это мой муж, Ричард Ротштайн.

Мужчины внимательно рассматривали друг друга, а потом обменялись рукопожатиями.

— Детектив Браун только что сделал мне внушение.

— Очевидно, за дело, — произнес Ричард.

— У вас та еще жена, — заметил Браун.

— Что правда, то правда.

Кейт посмотрела сначала на мужа, затем на Брауна..

— Ладно, я пошел, — проворчал детектив. — Завтра, с утра пораньше, нужно приниматься за Трайпа. — Он усмехнулся. — Он просил четвертак, чтобы позвонить своему адвокату, но у меня, как назло, не нашлось. Представляете, перерыл все карманы… — Браун замолчал и посмотрел на Ричарда.

— Насчет меня не беспокойтесь, — поспешно сказал тот. — Его я защищать не буду.

— Надеюсь, вы понимаете, Макиннон, — глухо проговорил Браун, — что Трайп может выдвинуть против вас обвинение.

— Не думаю, что Кейт следует по этому поводу беспокоиться, — произнес Ричард. — Этот человек, бесспорно, оказал сопротивление при аресте. А Кейт действовала согласно пункту сто первому инструкции по задержанию лиц, подозреваемых в совершении особо опасных преступлений.

— Вы ее адвокат?

— Буду, если понадобится.

— Спасибо за поддержку, — промолвила Кейт после ухода Брауна. — Сегодня я уже больше ни на что не годна.

— То, что я ему сказал, с юридической точки зрения полная галиматья. Но какая разница? — Ричард бросил в урну пустой стаканчик из-под кофе. — А кто такой этот Трайп?

— Он был любовником Элены. Порнограф и торговец наркотиками.

— Ты шутишь?

— Хотелось бы.

— И когда ты это все выяснила?

— Совсем недавно.

— В таком случае тебе, наверное, следовало бы его прикончить. Я уже давно не вел дел, связанных с убийствами.

— Представляю газетные заголовки! — Кейт впервые улыбнулась. — «Муж-адвокат защищает помешавшуюся жену».

— Да, было бы весело. — Он тоже улыбнулся. Кейт спрятала лицо у него на груди. Стало легче, но ненадолго. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Спать. Сейчас это было ее единственным желанием.

28

Полицейский положил на стол рядом с Кейт и Брауном толстую пачку бумаг.

— Мид прислал вам это для ознакомления.

Кейт перевернула несколько страниц. «Финансовое положение Уильяма Пруитта. Его капитал в ценных бумагах». Она пробежала глазами по тексту. Буквы расплывались, потому что Кейт совсем не отдохнула. Спала меньше четырех часов, все тело болело. «Ценные бумаги, квитанции банка о принятии депозитов». Она уронила листки обратно в папку.

— Сил нет это читать. Попрошу кого-нибудь из детективов общего отдела проверить, нет ли какой-нибудь связи с жертвами или подозреваемыми.

— Правильно, — согласился Браун. — А допрашивать Трайпа вы в состоянии?

Кейт подняла голову.

— Конечно.

— На той пленке действительно Пруитт. Проверили перстень выпускника Йеля и часы «Ролекс». И то и другое принадлежало ему.

Кейт кивнула.

— Я показал материалы Миду, — продолжил Браун. — Он одобрил наши действия. И собирается не обращать внимания на вашу нетрадиционную процедуру ареста. Мид рад, что вы задержали этого типа. — Неожиданно Браун тепло улыбнулся. — Он хотел поручить проведение допроса мне, но я убедил его, что Трайп ваша добыча. Постарайтесь ничего не испортить. Хорошо? Ведь у вас только одна попытка.

— Я знаю. — Кейт снова кивнула. — В соответствии с полицейским досье Трайпу удалось отделаться штрафом, когда он вывез несовершеннолетнюю за границы штата. Мне это непонятно.

— Я полагаю, у него хороший адвокат, — сказал Браун. — Дело в том, что если Трайп действительно занимается одновременно и порно, и наркотиками, то ему нужно иметь настоящего адвоката, который специализируется на подобного рода делах. — Браун побарабанил пальцами по краю стола. — Вообще-то пора. Даже, пожалуй, поздновато. Я хочу, чтобы Трайп позвонил адвокату до беседы с вами.

Джанин Кук чувствовала себя отвратительно, и ничего не помогало. Она уже понюхала немного кокаина. Это кое-как смягчило, но в общем-то недостаточно. Сейчас она рылась в ящиках комода, вороша кружевные трусики, пояса с резинками и бюстгальтеры. Под стопкой рубашек с бретельками оказался непрозрачный пакет на молнии с несколькими сигаретами с марихуаной. Джанин прикурила, вдохнула дым в легкие. Это немного успокоило, но недостаточно. Стоило бросить взгляд на фотографию, где две девочки в клетчатых юбках, белых блузках и гольфах… и она пошатнулась. Снимок был некачественный. Нерезкий, цвета блеклые. Джанин вспомнила тот день, когда их фотографировал ее брат Джермейн, который погиб шесть лет назад. Его застрелили на этой же спортивной площадке. Джанин сделала глубокую затяжку и принялась изучать себя на фотографии. Сама невинность. Она не понимала, куда все ушло, вся эта невинность. Наверное, ее вообще никогда не было. Элена рядом смеялась, дергала ее за косички. Настоящая подруга. Всегда брала Джанин с собой во все компании, пока они учились в школе.

Она перевернула фотографию. Вот надпись, которую Элена сделала своим аккуратным, особенным почерком: «Я и Джанин. 1984».

Начинало светать, город пробуждался к жизни. Слава Богу, наконец-то ночь закончилась.

* * *

Комната номер четыре для допросов, как и все остальные, была небольшим серым помещением кубической формы с зеркалом на двери тридцать на сорок сантиметров, позволяющим с противоположной стороны видеть происходящее в комнате. К потолку подвешены две трубчатые лампы дневного света, похожие на гигантских светлячков. Они испускали на комнату нездоровое голубовато-белое сияние. Из мебели только прямоугольный металлический стол и несколько жестких деревянных стульев. Кейт уже давно не бывала в таком помещении, но не настолько давно, чтобы забыть. Она проверила стулья — один был немного выше другого — и поставила в нужное положение. Вытащила из сумки пачку «Мальборо», где осталось всего три сигареты, и отправилась в холл купить еще пачку.

Кейт зашла в туалет, сполоснула лицо холодной водой, которая чуть взбодрила ее, и смыла макияж «Эсти Лаудер». Обнажилась ссадина, которую Кейт заработала, врываясь в кабинку туалета в «Анжелике». А вот смотреть в зеркало не следовало. В нем Кейт увидела очень усталую женщину сорока одного года, которой следовало бы прислушаться к советам мужа и друзей и заняться работой над следующей книгой по искусству и благотворительностью.

Но сейчас уже было поздно. Кейт промокнула лицо грубым бумажным полотенцем. К черту макияж. Я готова.

В гостиной становилось светлее. Джанин задернула шторы, наблюдая за слабым оранжевым сиянием на конце второй сигареты с марихуаной. Постепенно оно становилось бледно-желтым, а потом сигарета сгорела дотла. Восемь утра. Люди вставали, одевались, занимались привычными делами, собирались на работу. Джанин поднялась с бархатной кушетки и, утопая босыми ногами в мягком ковре, двинулась в спальню. Включила телевизор, чтобы не было скучно. Долго переключала каналы, пока не нашла бодрое до тошноты шоу «Сегодня» с ведущей Кейти, Мисс Белый Хлеб, которая Джанин всегда очень раздражала. Бросила взгляд на музыкальный центр, тоже включила и растянулась на широченной постели под балдахином, пробежала руками по атласным простыням, покачиваясь в такт негромкому проникновенному пению Ванессы Уильямс (разумеется, она пела о любви), слегка ей подпевая. Ванесса казалась ей умной черной стервой, хотя в действительности эта бывшая «Мисс Америка» и бывшая порнозвезда черной вовсе не была.

В голове дергало. Джанин хотелось спать. Она взбила подушки, легла, поворочалась и через полминуты сбросила их на пол.

Трайп вошел. Движения медлительные. Глаза опухшие, лицо в ссадинах. Теперь Кейт видела, что побила его сильнее, чем предполагала. Она предложила ему стул пониже. Он внимательно осмотрел его и сел. Трайп уже проходил подобную процедуру и знал, что к чему.

Кейт прошлась по комнате, чтобы взбодриться. Трайп настороженно наблюдал за ней.

— Я полагаю, тебе разъяснили твои права? — сказала она.

— Мне нечего скрывать, — промолвил Трайп и начал вертеть болтающуюся на нитке пуговицу рубашки.

— Это хорошо. — Кейт уселась на стул повыше. Потратила некоторое время на то, чтобы раскурить сигарету, а затем пододвинула к нему листок. — Это список того, что мы изъяли в твоей квартире, в том числе и из-под раковины в ванной комнате. — Она выдохнула дым. — Посмотри, что там написано. Героин и кокаин. Этого достаточно, чтобы упрятать тебя в тюрягу на приличный срок.

— Пошла к черту! — буркнул Трайп. — И не надейся, что я не подам против тебя встречный иск.

— Подашь, конечно, подашь. Куда же ты денешься. А тем временем давай-ка я расскажу тебе одну историю. — Кейт откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Жил да был мальчик Деймиен Трайп, который однажды встретил девушку по имени Элена Солана…

— Погоди… давай лучше я продолжу. Хочешь? — Трайп вытряхнул из ее пачки сигарету, сунул в рот и дрожащей рукой поднес спичку. — Правда, моя история может тебе не понравиться.

— Все равно давай. Развлеки меня.

При люминесцентном освещении кожа Деймиена выглядела болезненно-землистой, а ямочки на щеках больше напоминали шрамы.

— Ладно. История про Деймиена и Элену. — Он усмехнулся, не разжимая губ.

Кейт снова очень захотелось его ударить.

— Одно время я активно снимался в порно, — произнес Трайп, вскинув голову. В углу рта повисла сигарета, как у французского киногероя. — Мужчин для съемок найти очень просто. И в свое время я был не так уж плох. В жизни застенчивый, робкий как ребенок, а перед камерами… хм, не хочу хвастаться, но…

— То есть ты хочешь сказать, что был у них звездой?

— Нет, Кейт, ты все поняла не так. Звездой я не стал, потому что завязал со съемками. Не могу возбуждаться по команде.

— Понимаю, понимаю. Это очень трудно, не всем удается. Я всегда удивлялась, что они с собой такое делают, какие таблетки принимают. — Она с интересом посмотрела на Трайпа. — Значит, бросил, говоришь, сниматься?

— Да.

— Потому что не мог, Деймиен? — Кейт наклонилась через стол. — И тогда не смог тоже. Я угадала? — Она сделала паузу, а затем продолжила с некоторым сочувствием в голосе: — Послушай, я поняла. Это гордость. У тебя не получилось, и Элена начала подшучивать. Да, это действительно обидно. И тебе пришлось ее утихомирить. Ты не мог допустить, чтобы она всем рассказала. Это большой конфуз, учитывая специфику твоей работы.

— Какую ты чушь гонишь, Кейт! Неужели забыла, что Элена была артисткой? Извини, художницей перфоманса. — Трайп засмеялся. — Какая ерунда! Это я сделал так, что она начала играть по-настоящему. И получилось очень здорово. — Он ненадолго замолчал, не сводя взгляда с Кейт. — Ты ведь видела ее, верно? И согласись, у нее был талант.

Руки Кейт начали подергиваться. Трайп не догадывался, насколько ему повезло, что он сейчас в полиции.

— Мы собирались добиться успеха. Настоящего. Элена, она ведь была совсем не такой.

— Возможно, совсем не такой, какой ты ее представлял, Деймиен.

— Возможно, совсем не такой, какой ты ее представляла, Кейт.

Она прищурилась.

— Ты меня не очень любишь, верно?

— А на хрена ты мне сдалась?

— Элена обо мне всегда говорила… ну, всякое… что я ей вторая мать, даже больше. А тебе, мальчику-сироте, это было как нож острый. Верно? Я знаю, сколько семей тебя брали на воспитание. Семь за восемь лет. Впечатляет.

— Хочешь, объясню? — Он закатал рукав рубашки и обнажил многочисленные шрамы. — Кейт, о тебя когда-нибудь гасили сигарету? Или выливали кипяток, когда ты просила что-нибудь поесть?

— Я знаю, Деймиен, ты хлебнул горя.

— Знаешь? — Его тусклые глаза превратились в два твердых камешка. — Ты? — Он ухмыльнулся. — Элена рассказывала мне, что ты не можешь иметь детей. Дефект монтажной схемы? Да, Кейт?

Ей было очень больно, но она не позволила ему это увидеть.

Почему я не вспомнила об этом раньше, дура?

Джанин держала в руках флакон болеутоляющих таблеток перкосета, которые милый молодой доктор дал ей на случай, если побеспокоят швы на руке. Она взяла из холодильника бутылку водки, принесла в спальню, держа за ледяное горлышко. Вернула на место подушки и, водрузившись на них, вытряхнула пару таблеток, которые запила холодной водкой.

Неподалеку мерцал экран телевизора, бросая отсветы на жемчужно-серую мебель фирмы «Формика» и белые атласные простыни. Музыкальный центр тоже продолжал работать, и эта чертова Ванесса Уильямс теперь исполняла очередную унылую балладу. Джанин подумала, что если бы она была светлокожей и имела зеленые глаза, как у Ванессы, и губы потоньше, то, возможно, тогда бы ее жизнь была много лучше. Наверное, она смогла бы отказаться от порно, добиться успеха, сделать миллионы и жить после этого мирно и счастливо. Но стоило только подумать об этом, как в голове опять застучало. Помогла очередная таблетка перкосета и глоток водки.

Черт побери, зачем я тогда познакомила Элену с Трайпом ?

При воспоминании о подруге опять заболело. Не в руке, не в голове, Джанин вообще не могла определить это место, но боль была настоящая и поедала ее изнутри. Просто невыносимо. Джанин сползла с постели.

Нужно найти что-нибудь покрепче.

Она не собиралась трогать героин, который принес ей Деймиен Трайп. Но сейчас это было как нельзя кстати. Он отдал ей бесплатно, без всякой просьбы. Возможно, потому, что товар был залежалый, слабый, он сам это говорил. То есть отдал, чтобы не выкидывать. Но Джанин знала: так Трайп покупает ее молчание. Чтобы она не разболтала, что видела его с Эленой в тот день, когда ее убили. Это он зря. Она и так пообещала ему, что слова никому не скажет. Странно, но он ей даже не угрожал. Это было на него не похоже.

Перкосет с водкой теперь подействовал как следует. Джанин уже почти ничего не соображала. Она доплелась до кухни, приготовила дозу героина и наполнила шприц.

В комнате для допросов не хватало воздуха.

— «Чем дальше, тем больше», — сказала Кейт. — Действительно, Деймиен, название забавное. Похоже на «Чем меньше, тем больше». Решил скаламбурить?

— Что ты несешь, искусствоведша хренова, — протянул Трайп. — Подумать только, «Портреты художников». Вот уж дерьмо так дерьмо.

— Жаль, Деймиен, что тебе не понравилась моя книга. Но все же давай вернемся к твоему захватывающему фильму. «Чем меньше, тем больше» — это девиз художников-минималистов. Ты знаешь кого-нибудь из них?

— А зачем они мне сдались, эти минималисты?

— А как насчет Итана Стайна? Деймиен, ты был знаком с Итаном Стайном?

— Нет.

Кейт показалось, что Трайп чуть дернулся. Она порылась в распечатках ФБР и вытащила одну, имеющую отношение к образованию Трайпа.

— Странно, ведь вы были однокашниками в институте Пратта.

— Возможно. — Трайп попытался прочитать, что написано в распечатке.

— Абсолютно точно.

— Я его не помню.

— Да что ты? Не помнишь самого успешного студенту в твоей группе по классу живописи? Того, кто позднее стал довольно известным художником, в то время как ты… достиг… — Кейт пробежала взглядом по распечатке. — Давай посмотрим. С живописью у тебя не получилось, с рисунком тоже. Вообще-то тебя просто отчислили из художественного училища по причине профнепригодности. — Она подалась вперед и презрительно усмехнулась. — Похоже, Деймиен, что ты неудачник.

Трайп угрюмо молчал.

— Значит, теперь ты решил взять реванш? — Кейт положила на стол открытку с репродукцией картины Итана Стайна «Белый свет». — Ты ненавидел Стайна, завидовал его успеху. Верно?

— Этот парень всех дурачил.

— Ах вот оно что. Значит, ты его знал?

— Я… следил за его карьерой… — Трайп посмотрел на репродукцию картины Стайна. — И ты называешь это дерьмо искусством? Я могу сделать такое с завязанными глазами.

— Зависть, Деймиен, тебя сжигает зависть к настоящим художникам. Она разрывает тебя на части. Правильно? Они чего-то добиваются, имеют успех, создают настоящее искусство, а ты…

— Я? — начал Трайп и осекся. — Я никому не завидую.

— Нет? — Кейт разложила на столе комплект фотографий: Билл Пруитт, мертвый, в своей ванной. — А что ты скажешь об этих фотографиях? То, что на них изображено, кажется тебе знакомым?

— Что? Ты хочешь повесить на меня это?

— У Пруитта была полная коллекция студии «Любительские фильмы».

— Что в этом особенного?

— А то, что он был не просто твоим поклонником. — Кейт выложила на стол кассету. — Билл Пруитт и Джанни Кук. Настоящий шедевр.

Трайп побледнел.

— Фильм сделан по его заказу. Он заплатил.

— Как ты с ним познакомился?

— Он пришел ко мне, сказал, что ему нравятся мои фильмы.

Кейт снова подалась вперед.

— Итак, Пруитт платил, чтобы ты его снимал. А потом? Ты начал его шантажировать?

— Я хочу видеть своего адвоката.

Кейт не сводила с него взгляда.

— Или Пруитт финансировал твое маленькое порнопредприятие, затем решил выйти из дела, а тебе это не понравилось? — Она выложила распечатку о проступках Трайпа во время учебы в школе. — У тебя всегда были небольшие проблемы с темпераментом, верно? — Трайп отвернулся, но Кейт сунула ему под нос фотографию Элены — ту, где на щеке нарисован кровью автопортрет Пикассо. — Что же тогда произошло, Деймиен? Элена хотела порвать с тобой, а ты не перенес унижения?

Трайп поднял на Кейт свои тусклые глазки. В них не то что испуга, даже смущения не было.

— Кто сказал, что она хотела со мной порвать?

— Не важно. Ответь, почему ты не отпускал Элену, когда она хотела выйти из этого дерьма?

— И где ты такое слышала? От ее подружки-шлюхи Джанин Кук? Она лжет. Элена никуда не собиралась уходить.

— Значит, теперь ты утверждаешь, что у вас с Эленой отношения продолжались. Так? — Кейт наклонилась так близко, что видела поры на его носу. — Одновременно, Деймиен, это никак не получается. Либо вы порвали отношения, либо нет. Да или нет? Отвечай! — Трайп отпрянул, но Кейт продолжала надвигаться. — К твоему несчастью, на фильме «Чем дальше, тем больше», где сняты ты и Элена, отчетливо видна дата. Вы снимались всего месяц назад. Всего один месяц. Ты понял? Или мне для тебя сделать арифметический расчет?

— Ладно. Мы действительно не расставались. Ну и что?

В комнату заглянул Браун.

— Адвокат будет здесь с минуты на минуту, — сообщил он.

Кейт крепко схватила запястье Трайпа.

— Еще один вопрос, Деймиен. Почему Элена этим занималась? Зачем снималась в фильмах?

На его распухших губах снова появилась ухмылка.

— Из-за денег, Кейт. Из-за денег.

Свет испещрял полосками стены спальни. На столике рядом с кроватью изображением вверх лежала фотография двух улыбающихся девочек. Джанин опять очень долго ее рассматривала. Это Элена, которую я убила.

Теперь по телевизору шел старый концерт певицы Нины Симоне. Страстной и печальной, самой любимой исполнительницы Джанин. На экране Нина за роялем, но пока не играет, а поет а капелла одну из своих вещей, очень грустную.

Джанин туго закрутила резиновую трубку, похлопала ладошкой вену. Сил было мало, но достаточно, чтобы воткнуть иглу и пустить в кровь наркотик. Нина Симоне ударила по клавишам. Звук нежный, как шелест дождевых капель по оконному стеклу. Нина пела о птице, ветерке, рассвете и новой жизни. Джанин пыталась подпевать. Но слова теперь были густые и вылезали из нее очень медленно. А потом она почувствовала, как героин помчался по жилам, мозгу и наконец добрался до сердца;

Джанин не знала, действительно ли Нина Симоне пела о новой жизни, или она это просто вообразила? Ее голос был где-то очень далеко, по экрану телевизора шли какие-то диковинные узоры, они расплывались и плавились в углах. Наркотик начал жечь, значит, готовилась к запуску ракета. Глаза Джанин вспыхнули. Дыхание застряло в горле. Перед тем как наркотик остановил ее сердце, она снова посмотрела на них, двух смеющихся девочек в одинаковых клетчатых юбочках и гольфах.

Моложавая женщина стремительно пронеслась мимо Брауна, положила на металлический стол мягкий кожаный портфель, раскрыла.

— Мне нужны копии документов об аресте, — сказала она. — И все обвинения. — Потом повернулась к Трайпу. — Они не имеют права вас допрашивать. — Затем к Брауну и Кейт. — Ничего из того, что сказал здесь мой клиент, не может быть принято в суде в качестве доказательства его вины. — Женщина посмотрела на ссадины на лице Трайпа. — Что это? Вам нанесли побои? О, это выльется в совсем неплохое дельце.

— Меня продержали здесь всю ночь, — заныл Трайп. — В камере.

— Вы держите моего клиента здесь со вчерашнего вечера? — Она сняла очки в черепаховой оправе. — Детектив Браун, я удивлена. Думала, вам знакомы правила.

— Я тоже рад вас видеть, Сюзан, — произнес Браун.

Адвокатша засунула руки в карманы жакета в узкую белую полоску и принялась разглядывать Кейт.

— А вы кто?

Кейт подумала, что в этом костюме адвокатша похожа на гангстера.

— Катерин Макиннон-Ротштайн.

— О… — Лицо адвокатши разгладилось. — Я знакома с вашим мужем. — Она даже улыбнулась. — У меня предчувствие, что вам понадобятся его услуги. — Потом ее внимание быстро возвратилось к Трайпу. — Залог внесен. Пошли.

— Адвокатша, — с отвращением произнес Браун, когда за ними захлопнулась дверь. — Сюзан Чейз. Вам это что-нибудь говорит?

— Защищает наркодельцов высокого полета. Правильно?

— Правильно. Очевидно, Трайп связан с какими-то тяжеловесами.

— Но у нас еще есть Джанин Кук. Она может подтвердить, что в день убийства видела Деймиена Трайпа и Элену Солану вместе.

— Тогда эту женщину нужно сюда доставить, — сказал Браун. — И побыстрее.

— Я уже послала к ней полицейского. — У Кейт начала болеть голова. — А если Трайп решит смыться?

— С таким адвокатом? — Браун усмехнулся. — Он никуда не тронется. У него нет никаких оснований для беспокойства.

Прошло двадцать минут. Кейт села на стул напротив Флойда Брауна.

— Джанин Кук мертва, — сообщил он.

Кейт выпрямилась, ее лицо побелело.

— Когда?

— Сегодня утром. Передозировка героина. — Браун вздохнул.

— Черт возьми, наркотиком мог снабдить ее Деймиен Трайп. У него была такая возможность.

— Да, — согласился Браун. — Но это нужно доказать.

В комнате для совещаний тоже было душно. Кейт одновременно чувствовала возбуждение и невероятную усталость, как во время ночных бдений за учебниками перед экзаменом по истории искусств.

— Я только что получил кипу бумаг от адвокатов Трайпа — Чейз, Шебайро и Мейсона, — произнес Мид. — Они обвиняют нас в применении насилия и…

— Я бы не стал беспокоиться по этому поводу, — сказал Браун.

— Нет? — Мид оттянул воротник. — Отчего же?

— Потому что у нас достаточно материала на Трайпа, чтобы связать его с делом Пруитта и Стайна…

— Все улики косвенные.

— Он встречался с Соланой в день убийства, — подала голос Слаттери.

— Да, — согласился Мид, с неудовольствием втягивая в себя воздух, — у вас ведь есть свидетельница, правда, мертвая. Вот незадача. — Он шумно вздохнул. — Ладно. Для всех очевидно, что Трайп связан с убитыми. Но почему он выбрал вас, Макиннон?

— Он меня люто ненавидит. Элена представила меня ему в виде чуть ли не ангела. Не переставала повторять, какая я чудесная мать. Думаю, это у него в зубах навязло. И конечно, искусство. То, что я написала книгу о художниках, которая сделала Элену и других знаменитыми. К этому следует добавить тот факт, что Трайп полнейшая бездарность и, как всякая бездарность, полон зависти к настоящим художникам.

Мид кивнул и скрестил руки на груди.

— Ладно, друзья. Предъявление обвинения Трайпу в следующий четверг. Поэтому нужно, чтобы вы собрали все, что у нас есть по этому типу, для передачи окружному прокурору. — Он посмотрел сначала на Кейт, затем на Брауна. — Вы двое, отправляйтесь в квартиру Трайпа и обследуйте там каждый квадратный сантиметр.

— Будем искать что-то определенное? — спросил Браун.

— Обследуйте в этой квартире каждую кассету, каждое письмо, каждую товарную накладную, каждый клочок бумаги. Не брезгуйте даже его обосранным нижним бельем, черт возьми! — Мид вытер с нижней губы пот. — Я не хочу, чтобы о нас в очередной раз вытерли ноги.

— Есть еще Дартон Вашингтон, — промолвила Кейт. — В ежедневнике Итана Стайна встречается его фамилия, кроме того, он разговаривал по телефону с Эленой Соланой перед убийством.

— Так давайте же займитесь этим типом, — сказал Мид.

29

Большая комната гудела, как улей. Не меньше сорока полицейских работали на телефонах. Помещение можно было принять за букмекерскую контору, однако это был общий отдел полицейского управления Нью-Йорка.

Кейт нашла нужного детектива. Он сидел за столом, заваленным бумагами. Тут же примостились пять пустых банок прохладительного напитка «Фреска», а также завернутый в вощеную бумагу недоеденный бутерброд с тунцом и салатом. Детектив поднял голову и провел рукой по густым волосам с проседью.

— Вы звонили, — произнесла Кейт. — Сказали, что у вас для меня что-то есть.

— Верно. — Он начал шарить по столу, передвигая банки, бутерброд с тунцом, бумаги. — Сейчас найду, это где-то здесь.

— Разве возможно тут что-то отыскать?

— У меня система. — Детектив Ризак свалил пустые банки в уже переполненную урну. — Вот, нашел. — Он протянул Кейт лист бумаги, на котором был напечатан всего один абзац. — У нас в компьютер введены данные о портфеле ценных бумаг Пруитта. Мы ввели туда фамилии, какие вы дали — Солана, Стайн, Вашингтон и Трайп. Связан с ним оказался только Дартон Вашингтон. — Ризак постучал по листку. — Он работал в фирме «Прекрасная музыка», где Пруитт был главным акционером. — Ризак начал перебирать бумаги и быстро нашел что искал. — Мои заметки. Я звонил в фирму «Прекрасная музыка», спрашивал о Вашингтоне. Оказывается, три недели назад его уволили. Главный администратор, Арон Фельдман, сообщил, что в последнее время на них оказывали большое давление, чтобы прекратить выпуск записей рэп-музыки, поскольку в ней много непристойного или что-то в этом роде. — Ризак поморщился. — А возглавлял борьбу против этой непристойной, пошлой рэп-музыки ваш Уильям Пруитт.

Кейт похлопала Ризака по плечу:

— Вы проделали большую работу. Я поставлю в известность начальника отдела по расследованию убийств.

Детектив широко улыбнулся, схватил на радостях бутерброд с тунцом и откусил чуть ли не половину.

Это было странное помещение, похожее на библиотеку. По одну сторону пыльные полки, заставленные коробками, а по другую компьютеры самых последних моделей. Кейт быстро заполнила бланки. Значит, Дартона Вашингтона уволили из-за Билла Пруитта. Теперь она хотела проверить всю его подноготную.

Служащая легонько постукивала ногтями по стойке, как будто репетировала на фортепиано «собачий вальс».

— Пять минут назад у меня начался обеденный перерыв, — пропищала она носовым бруклинским голоском. Бросила взгляд на удостоверение, подняла голову, бегло осмотрела Кейт. — Я вас не помню.

— Я работаю с Мидом, — сказала Кейт.

— Вам повезло. — Служащая взяла, у Кейт заявку и скрылась за компьютером.

Кейт начала разглядывать объявления. Благотворительный вечер, агитационный плакат общества «Старшие братья», оказывающего помощь детям из неблагополучных семей, два объявления новичков о поиске напарника для совместного снятия квартиры. В окошке снова возникло бледное лицо служащей.

— К вашему сведению, у нас на файле двести Вашингтонов. Из них шестьдесят три с инициалом Д.

— О, извините. Его зовут Дартон. Д-А-Р…

— Да, да, я поняла. — Она исчезла, потом вернулась, вздохнула и села за компьютер. — Прекрасно. Вашингтон Дартон. Да? Давайте. — Она шлепнула на стойку очередной бланк.

— Это зачем?

— Вы хотите получить распечатку? Тогда заполните бланк.

— Так вы его нашли?

— Вашингтон Дартон. Два ареста. Нападение и половая связь с несовершеннолетней.

Кейт вглядывалась через спецзеркало в комнату для допросов, наблюдая, как Дартон Вашингтон вертит на указательном пальце толстый золотой перстень. Его мощное тело давило на деревянный стул, который, казалось, вот-вот расколется. Она подумала, что, несмотря на усталость, наверное, лучше было бы провести беседу опять у него на Вашингтон-стрит, но отвергла эту идею. Здесь было безопаснее, тем более что под внешним лоском Вашингтона ощущалась глухая ярость.

Кейт собрала в кулак все, что у нее осталось от воли, и вошла в комнату.

— В чем дело? — Глаза Вашингтона вспыхнули злостью.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Он пошевелил своей мускулистой тушей. Стул затрещал.

— Я не произнесу ни слова, пока не свяжусь со своим адвокатом.

Кейт протянула ему материалы о его старых приводах в полицию.

— И вы вызвали меня, чтобы разбираться с этим? Бред какой-то. Мне было тогда семнадцать лет, и мы просто подрались, без всякого криминального повода. Что касается другого дела, так вы хотя бы дали себе труд внимательно прочитать. С меня сняли обвинение. Понятно? Не нашлось доказательств. Девушка выглядела старше меня! Пятнадцать лет? Черта с два. Она выглядела на все тридцать. — Дартон периодически сжимал кулаки, словно упражнялся на ручном эспандере. — Мой адвокат добился снятия обвинения. — Он постучал по столу. — И вообще, почему эта запись до сих пор в полиции? Я хочу видеть своего адвоката.

— Конечно, поговорите со своим адвокатом, — спокойно произнесла Кейт. — Если тогда вам было семнадцать, это нужно исключить. А другой случай… не знаю, он по-прежнему числится за вами, и нигде не сказано, что обвинение было снято. — Она положила руки на стол. — Послушайте, Дартон, мне до всего этого нет никакого дела.

— Тогда почему я здесь?

— У вас есть картина Итана Стайна…

— Разве это противозаконно?

— Вы побывали в мастерской художника за неделю до убийства.

— Нет, я там не был.

— Ваша фамилия значится в ежедневнике Итана Стайна.

Вашингтон беспокойно задвигался.

— Я отменил встречу. В тот день было много работы.

Теперь, когда Стайн уже мертв, у Кейт не было возможности ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение.

— Я собирался купить еще одну картину, с учетом того, что они подешевели. Мне нравятся его работы. Я уже говорил вам это.

— Но не сообщили, что планировали встретиться с ним всего за неделю до его гибели.

— Я не думал, что это важно.

— Неужели? Человека убили — человека, которому вы собирались нанести визит, — и вы не сочли это важным?

Вашингтон промолчал, но чувствовалось, что он весь наполняется злостью.

— Вы были знакомы с Уильямом Пруиттом?

— Нет.

Кейт выдержала долгую паузу, а затем сухо продолжила:

— Мистер Вашингтон, ведь вы не просто ушли из фирмы «Прекрасная музыка» по собственному желанию. Вас уволили.

— Ну и что?

— А то, что этот Уильям Пруитт владел солидным пакетом акций фирмы, и, по словам вашего босса Арона Фельдмана, вы потеряли работу именно из-за Пруитта.

Темные глаза Вашингтона вспыхнули.

— Кучка говнюков, белых расистов, убоялась этой музыки! Но знаете, Пруитт оказал мне услугу. Я все равно собирался уходить оттуда, как и говорил во время нашей предыдущей встречи.

— Вы действительно это говорили. Только опустили факт знакомства с Биллом Пруиттом.

— Я знаком с ним не был, — раздельно произнес Вашингтон. — Я знал, кто он такой, знал, что он один из предводителей толпы линчевателей, ополчившихся на нас, бормочущих какой-то дурацкий рэп, ниггеров. Но я ни разу с ним не встречался.

Кейт посмотрела ему в глаза.

— То, что Пруитт был человеком, который фактически вас уволил, и вы это знали, является вполне убедительным мотивом.

— Я уже сказал вам — он оказал мне услугу. Теперь мне работать одному гораздо удобнее.

— Наверное, — согласилась Кейт. — Давайте договоримся: я верю вам в этом, а вы будете со мной откровенны… насчет Элены.

Вашингтон скрестил руки на массивной груди.

— В каком смысле?

— У вас была связь.

Он внимательно посмотрел на нее и промолчал.

— Дартон, — Кейт наклонилась ближе, — управляющий домом, где жила Элена Солана, описал человека, который часто ее навещал. Вы полностью соответствуете этому описанию. Может, привести управляющего сюда и устроить вам очную ставку, или вы сами расскажете правду?

— Ладно. — Огромные плечи Вашингтона обмякли. — У нас была связь.

— И что дальше?

— Все шло прекрасно, — по крайней мере я так думал, — а затем Элена переметнулась к другому.

— Вы знаете, к кому?

Вашингтон отвел взгляд и уставился на стену.

— Я видел ее один раз с тем парнем — она меня не заметила. Белокурый, высокий, худощавый, очевидно, лет тридцати пяти. Он ее обнимал. — Вашингтон снова сжал кулаки. — Элена ушла от меня к белому парню. Что ж, это закономерно, разве не так? — Он невесело засмеялся. — Я пошел за ними. Увидел, где он живет. Узнал его фамилию. — Вашингтон снова посмотрел на Кейт. — Деймиен Трайп.

— Но у вас после этого состоялся телефонный разговор с Эленой. И пожалуйста, Дартон, не надо хитрить — у нас есть доказательства.

— И да и нет. Я очень скоро повесил трубку. Она хотела, чтобы я ей помог, но… — Он замолчал и принялся разглядывать свои руки.

— Зачем Элене понадобилась ваша помощь? — настойчиво спросила Кейт.

— Я думаю, это было как-то связано с Трайпом. Возможно, он ей угрожал, но… — Вашингтон покачал головой. — Не знаю. Я не стал слушать. Подумал: значит, теперь тебе понадобилась моя помощь, вот как? Понимаете, Элена меня обидела, и… Конечно, черт возьми, мне следовало ее выслушать! — Кейт увидела, что у него на глаза навернулись слезы. — Черт бы меня побрал, — прошептал он.

— Мы задержали Трайпа.

Вашингтон выпрямился.

— Слава Богу.

— Пока Бога благодарить рано. У Трайпа очень хороший адвокат.

— Вы его отпустили?

— Были вынуждены. — Кейт вздохнула.

Дартон Вашингтон размял плечи, рельефно выделились мощные мускулы шеи.

— Вам надо его прижать.

— Стараемся.

— Не надо просто стараться. — Его рот скривился от ярости. — Прижмите.

Кейт видела, как он ненавидит соперника. Но возможно, это просто попытка отвести от себя подозрение, переведя стрелки на Деймиена Трайпа?

— Дартон, вам необходимо разделаться с Трайпом?

— А вам нет?

— Мы — совсем другое дело. — Кейт подтащила стул ближе. — Давайте подведем итог. — Она начала загибать пальцы. — Первое. Элена Солана звонит вам за несколько дней до гибели. Второе. В ежедневнике Итана Стайна значится, что у вас с ним назначена встреча. Через несколько дней он погибает. Третье. Вас увольняют. Через пару недель погибает человек, способствующий увольнению. Как по-вашему, Дартон, разве это не выглядит подозрительно?

— Для меня это выглядит просто как совпадения. Я уже несколько недель небыл у Элены. В мастерской Итана Стайна тоже — отменил встречу. А с Пруиттом вообще никогда не встречался. Даже не знаю, как он выглядит. Так что у вас нет ничего существенного, чтобы привязать меня к любому из этих преступлений.

— Пока нет, — промолвила Кейт. — Но я буду над этим работать.

— Я любил Элену, — неожиданно прошептал Вашингтон.

Безответная любовь ? Но ведь это самый сильный мотив.

— Вы ее любили, а она вас отвергла, — констатировала Кейт.

— Я ее не убивал. — Вашингтон поднял на Кейт влажные глаза. — Я же сказал вам, что любил ее.

Кейт заглянула в кабинку Морин Слаттери.

— Говорят, у тебя есть какое-то сообщение для меня?

Морин оторвалась от компьютера.

— Привет, Макиннон. Да, сообщение от Брауна. Он в Бруклине. Что-то связанное с делом Снайпера, которое мы вели несколько месяцев назад. Браун просил передать, что подъедет к Трайпу в шесть вечера вместе с группой технических экспертов. А ты не забудь захватить ордер на случай, если Трайп обвинит вас в противоправном вторжении в его жилище.

— Спасибо.

Слаттери кивнула на доску над столом, где она прикрепила репродукцию картины «Смерть Марата».

— Я вот все думаю, как же этому художнику, — его фамилия, кажется, Давид? — как же ему удалось написать такую картину.

— Он был придворным художником Наполеона, — пояснила Кейт. — Написал много исторических полотен. Это одно из них. В те времена, если нужно было что-нибудь задокументировать или воссоздать, требовался художник. Конечно, с появлением фотографии все изменилось. — Она бросила взгляд на репродукцию и подумала о Билле Пруитте, который совсем не был похож на Марата. — Я принесу тебе книгу о картинах Давида. Посмотришь «Коронацию Наполеона». Необыкновенная вещь.

— Этот Живописец смерти скоро сделает меня любительницей живописи. — Слаттери засмеялась.

Кейт поддержала ее смех, но вскоре посерьезнела и рассказала о разговоре с Дартоном Вашингтоном.

— Ты думаешь, мы преждевременно нацелились на Трайпа… и подозреваемым может оказаться Вашингтон?

— Вполне вероятно, — ответила Кейт, — но когда он сказал, что любил Элену, я ему поверила.

— Любовь — самый распространенный мотив для убийства.

— Согласна, но у нас нет никаких доказательств. Ни отпечатков пальцев, ни анализа ДНК. Вашингтон говорит, что в ночь смерти Элены не был в городе; когда утопили Пруитта — сидел дома; в день убийства Итана Стайна с полудня до двух часов ночи находился в студии в центре, заканчивал работу над демонстрационным компакт-диском. У меня есть возможность все это проверить, поэтому мы не должны упускать его из виду.

— Надо приставить за ним «хвост». За Трайпом тоже. Я поговорю с Мидом.

— Хорошая идея. — Кейт начала нетерпеливо отстукивать ногой ритм две четверти. В предвкушении обыска возбуждение нарастало. Она посмотрела на часы. Нужно было как-то убить час. — Хочешь выпить кофе?

— С удовольствием, но не могу. Мид требует отчет по расследованию в галереях и музеях. Как можно скорее. — Слаттери оглядела Кейт, быстро, но внимательно. — Ты выглядишь усталой. Отдохни перед обыском.

Кейт хотелось отдохнуть, например, на каком-нибудь острове в Карибском море. Она посмотрела в сумке, на месте ли ордер на обыск в квартире Деймиена Трайпа, и сказала:

— Отдыхать буду потом.

Он смотрит из противоположного конца комнаты на натюрморт на полу. Тарелка с гнилыми фруктами и несколько ломтиков деликатесной индейки, покрытой зеленоватой плесенью. Все пропитано крысиным ядом. А сами крысы тут же рядом в различных стадиях разложения. Одна еше не подохла, а только агонизирует, ее маленькие красные глазки, кажется, готовы вырваться из глазниц.

Наверное, лучше было послать ей одну из крыс. Он откидывается на спинку кресла и воображает, как она открывает пакет, ощущает этот запах, какое у нее в этот момент выражение лица. Вот как нужно было наказать эту стерву!

Он пристально смотрит на репродукцию на столе. Последняя вещь, поздравительная открытка с днем рождения, уже почти закончена, и его восхищает то, что к ней прилагается. Часы, совершенно сбивающий с толку календарь, и локон подлинных волос, который он к нему приклеил. Он сопротивляется желанию погладить локон, знает, что произойдет, если это сделать.

Он ходит, чувствуя, что готов. Больше, чем готов. У него есть все необходимое. Шесть ножей, круглый пластмассовый аквариум и старый чемодан, купленный на барахолке. Он поднимает его на стол. Чемодан не в точности такой, как на картинке, но очень похож. Он укладывает в него ножи, — аккуратно, чтобы не порвать подкладку, — пытаясь представить людей, которые когда-то им владели, и места, куда он путешествовал. Возможно, это была семья, несчастливая, ужасная семья.

Начинает болеть голова. Но то, как превосходно поместились в чемодане круглый аквариум и ножи, его успокаивает. Он рывком раскрывает справочник «Кто есть кто в американском искусстве» на странице, которую отметил заранее. Еще раз просматривает выбранную статью. Особенно дату рождения.

Неужели можно было выбрать что-то получше? Лично он не представлял что.

30

Это был единственный раз, когда Кейт не спешила, и по закону подлости сейчас движение на дороге оказалось свободным. Она поставила машину напротив дома Деймиена Трайпа. Теперь нужно ждать, когда появится Браун с бригадой техэкспертов. Кейт посидела некоторое время, пытаясь расслабиться, затем включила проигрыватель компакт-дисков, прислушалась к проникновенному пению Сада (там было что-то о «ловком дельце»), прикурила сигарету и откинулась на подголовник, наблюдая, как дымок лениво выползает из окна.

Внезапно раздались три громких хлопка. Выстрелы из пистолета. Перепутать было трудно. Через секунду Кейт влетела в парадную дверь, выхватила пистолет и начала подниматься по лестнице. На площадке второго этажа стояла женщина с ребенком на руках. Она подняла голову, увидела Кейт и застыла.

— Назад в квартиру! — закричала Кейт. — Быстро!

Следующий лестничный пролет она преодолела медленнее. Деревянные ступеньки старой лестницы громко скрипели под ее каучуковыми подошвами. Кто меня там ждет? Трайп? На верхней площадке было тихо, дверь квартиры Трайпа слегка приоткрыта. Приняв традиционную полицейскую стойку с пистолетом, Кейт боком проникла за дверь.

Деймиен Трайп сидел на полу рядом с огромной кроватью и софитами на треножниках. Сидел, плотно придав к животу руки. Он вперил в Кейт свои наполненные ужасом детские голубые глазки. Кровь между пальцами у него сочилась настолько интенсивно, что это выглядело неестественно. Кейт сдернула с кровати простыню, всю в пятнах, разорвала на длинные полоски, скомкала и прижала к животу Трайпа. Все это намокло меньше чем за тридцать секунд. Трайп открыл рот, пытаясь что-то сказать, но оттуда выдувались только кровавые пузыри. Он лишь кивнул в сторону открытого окна, моргая, как персонаж мультфильма.

Кейт быстро вскочила, выглянула в окно и увидела неясные очертания какой-то фигуры, которая резкими отрывистыми толчками спускалась по пожарной лестнице. Это выглядело как в немецком экспрессионистском фильме — скошенные углы и грязновато-серое освещение. Кейт бросила взгляд назад, — это заняло долю секунды, — на Трайпа, который теперь повалился на пол и распростер руки в луже темно-красной крови. Ему уже ничем не поможешь.

Старая деревянная лестница теперь уже не скрипела, а выла. Так быстро Кейт еще никогда не спускалась. Выбегая из подъезда, она ударилась о дверной косяк. Значит, опять будет очередной синяк. Она рванула к углу дома и успела увидеть, как захлопнулась дверца «БМВ». Взревел мотор и взвизгнули шины. Буквально через несколько секунд Кейт уже была у него на хвосте, резко маневрируя, не снимая ногу с акселератора.

Неужели мне предстоит погоня на автомобиле? Сколько лет мне было, когда я в последний раз этим занималась? Ах да, двадцать восемь. Но адреналин в кровь накачивался так же быстро, как бензин в двигатель машины. А в голове мелькали мысли. Кто стрелял в Трайпа? И почему?

Спидометр показывал девяносто миль в час. За окном мелькали дома, как в окне поезда. Ревели клаксоны, пешеходы бежали от края тротуара. «БМВ» уже шесть раз подряд проехал на красный свет, и Кейт сделала то же самое. Водители ударяли по тормозам, автомобили запрыгивали на тротуар, стукались друг о друга.

Уже прошло лет десять с тех пор, как Кейт Макиннон в последний раз маневрировала автомобилем на гоночной скорости, но в Астории, округ Куинс, в свое время она была чемпионкой в гонке за лидером. Никто к ее результату даже и близко не подходил. Ни Джинни Бертинелли на своем «шевроле» с повышенной мощностью двигателя, ни Тимми О'Брайен на отцовском десятицилиндровом «гранпри». Кейт оставляла их всех за собой в пыли.

Держа одной рукой руль, она ухитрилась вызвать подмогу.

— Деймиен Трайп убит. Адрес…

— Браун там! — перебил ее дежурный коп. — Он уже звонил.

— Я преследую преступника. Миновала перекресток Восьмидесятой улицы и Парк-авеню, двигаюсь на север. Первые три знака номера его машины DJW. Что означает Дэвид Джон Уэст. — Она отложила трубку.

«БМВ» заполнил собой всю проезжую часть на Двадцать третьей улице, затем подался влево. Кейт повторила маневр. Они мчались по Уэст-Сайду, проскакивая между автомобилями, грузовиками, такси, а постовые яростно жестикулировали, как заводные куклы. Кейт удалось на мгновение поравняться с «БМВ». Она попыталась разглядеть, кто сидит в машине, но тщетно.

На пересечении Девятой авеню и Двадцать третьей

«БМВ» оказался зажатым между автобусом и такси, но Кейт удалось влезть туда тоже. Откуда-то сзади, правда, еще довольно далеко, завопили полицейские сирены.

«БМВ» зигзагом выбрался из ловушки, следом за ним и Кейт. А через несколько мгновений опять огромная скорость, и они перескочили из нормального мира в боевик. «БМВ» двигался на полквартала впереди, недалеко от пирса и нового спорткомплекса Челси. Там, где Уэст-Сайдское скоростное шоссе сливается с нормальным городским движением, где сходятся в одной точке четыре из пяти оживленных улиц.

Кейт снизила скорость, понимая, что у него нет никакой возможности быстро преодолеть это место. Значит, я его достала. Теперь сирены были слышны совсем рядом, а в зеркале заднего вида вспыхивали проблесковые маячки. Но он буквально пролетел перекресток на большой скорости. Боже, куда это он? Кейт видела, как «БМВ» свернул налево так круто, что правая часть машины поднялась в воздух, и снова помчался на запад. Визг тормозов и шин смешался с воем полицейских сирен. Все машины резко остановились, кроме туристического автобуса, который как раз только что медленно провез пассажиров по набережной реки и направлялся на стоянку у пирса Челси. Водитель заметил наконец серебристую пулю, летящую к нему с головокружительной скоростью, но поздно.

«БМВ» сложился, как мехи аккордеона. Вся его передняя часть исчезла, словно автобус открыл свою прожорливую пасть и громко сжевал ее. Звук был такой, будто грянул мощный оркестр из цимбал и барабанов, к которому чуть позднее добавился жалобный хор английских рожков.

Двадцать третью улицу от Десятой авеню до реки Гудзон заполнили пожарные машины. Сверкая проблесковыми маячками, место происшествия окружили больше дюжины полицейских автомобилей. Из них вышли полицейские и образовали кольцо, чтобы не подпускать зевак и любителей острых ощущений. Рядом, заглушив сирены, встали две машины «скорой помощи». Разумеется, сюда сумели пролезть и два телевизионных фургончика. Им пришлось частично забраться на тротуар. Пожарные поливали из шлангов смятый автобус, откуда поднимался пар, как из гейзера. Другая группа пожарных работала цепной пилой над «БМВ». Кейт стояла, прижавшись к Флойду Брауну.

— Трайп мертв, — промолвил он, качая головой. — Но вы, очевидно, это уже знаете.

Кейт кивнула, почти не слушая. Она наблюдала, как пожарные срывают смятую дверь «БМВ» и санитары пытаются извлечь из дымящегося искореженного металла массивное тело Дартона Вашингтона. Потом они подали ей знак подойти.

Кейт начала гладить его руку. Молодой санитар проследил за ее взглядом. Она в ужасе смотрела на нижнюю половину туловища Вашингтона. Зазубренные края того, что совсем недавно было приборным щитком, прошлись по его ногам и отрубили их чуть ниже колен.

Вашингтон смотрел на нее безумными глазами с расширенными от шока зрачками.

— Мне холодно.

— Сейчас, — прошептала Кейт и положила ему на грудь свою куртку.

Врач вколол в вену Вашингтона морфий. Доза, наверное, была достаточной, чтобы он умер раньше, чем от потери крови. В любом случае это был вопрос нескольких минут.

Полицейских атаковали телевизионные репортеры с микрофонами. Один из них, молодой парень с идентификационной карточкой компании Эй-би-си, прикрепленной к блейзеру из вельвета, пробрался к Брауну.

— Говорят, что это был Живописец смерти. Он умер?

— Без комментариев, — ответил Браун и повернулся посмотреть на Кейт.

Она баюкала голову умирающего у себя на коленях. Браун вспомнил статую Микеланджело «Сострадание», где скорбящая Богородица держит на коленях Христа. Браун был еще ребенком, когда увидел ее на Нью-Йоркской всемирной ярмарке. Увидел и заплакал.

Кейт пыталась глотнуть кофе из пластмассового стаканчика, но не могла. Сильно дрожали руки. Трайп мертв. Вашингтон мертв. Она не знала, что подумать. Оба были как-то связаны со всеми жертвами Живописца смерти — Эленой, Пруиттом, Стайном. Неужели разгадка тайны этих преступлений погибла вместе с ними?

— Пути Господни неисповедимы, — промолвил Браун, наблюдая, как грузят в машину «скорой помощи» тело Дартона Вашингтона.

— Трайпа он убил из ревности, — сказала Кейт. — Вашингтон ее любил. Он любил Элену.

— Вы тоже ее любили. Но не пошли и не прикончили Трайпа?

— Нет, — вздохнула Кейт. — Но мне очень этого хотелось.

31

Рэнди Мид постукивал по столу шариковой ручкой «Бик».

— Кем вы себя вообразили, Макиннон? Суперменом?

В другое время Кейт, наверное, ответила бы ему дерзким «да», но сейчас, когда еще так свежа была в памяти сцена гибели Дартона Вашингтона, когда он умирал в своем искореженном «БМВ», у нее просто не хватило сил для препирательств. Эта сцена станет еще одним экспонатом в ее галерее ужасов.

— Ведь можно было попытаться вырвать у умирающего Трайпа признание.

— Когда я его обнаружила, он уже не мог говорить, — сообщила Кейт. — Хотя мне это неприятно, но я думаю, что в квартире Вашингтона нужно произвести обыск. Наверняка там найдется что-нибудь связанное с нашим расследованием.

— Вам не кажется, что мы немного опоздали? — спросил Мид.

— Нет, — ответила Кейт. — Дело в том, что и Трайп, и Вашингтон были знакомы с жертвами. В принципе нельзя исключать версию, что Вашингтон убил Трайпа, чтобы заставить его молчать.

— Хорошо, — произнес Мид. — Я пошлю бригаду в квартиру Вашингтона.

— А как насчет прессы? — спросил Браун. — Они вчера крутились на месте происшествия. Будем делать какие-то официальные заявления?

— Не знаю. — Мид сдавил переносицу. — Посоветуюсь с Тейпелл. А вам, Макиннон, придется встретиться с представителями дорожной полиции. У них есть вопросы, потому что ваша вчерашняя веселая езда наделала много шума. Оформите все, как положено, и возьмите у них нужные бумаги. Все это представьте мне как можно скорее… плюс ваша личная оценка цепи событий, которые привели к гибели Трайпа и Вашингтона.

Шесть часов разговоров и бумажной работы позади. Кейт вымоталась, но все же решила съездить в мастерскую Уилли, чтобы он услышал известие о гибели друга и коллекционера его работ лично от нее. Но она опоздала, ее опередили телевизионные новости. Как они, черт возьми, ухитряются так быстро лепить свои истории?

Кейт следила за Уилли, а он метался по мастерской, не находя себе места, натыкаясь на ящики с гвоздями, спотыкаясь об обрывки наждачной бумаги и выжатые тюбики из-под краски.

— Дартон сказал, что ты его преследовала, Кейт.

— Это не совсем так.

— Но теперь его нет. Почему?

— Он погиб в результате несчастного случая. Его машина столкнулась с автобусом. — Кейт нервно навила локон на палец. — Послушай, Уилли, ведь Дартон убил Деймиена Трайпа. Застрелил. Это преднамеренное…

— Ты полагаешь, что мне жалко этого подонка?

Уилли отвернулся, вспомнил Дартона Вашингтона в своей мастерской, элегантного, утонченного ценителя искусства. А ведь он мало чем отличался от него самого, тоже паренек из гетто, который сам сделал свою жизнь. Вспомнил его скороговорку, когда Дартон рассуждал о музыке, живописи и о том, как талантлив Уилли, что он просто гений.

Уилли повернулся к Кейт и холодно произнес:

— Трайп убил Элену. Убил ее. Я думал, что тебя это волнует. А ты… Зачем ты это сделала?

— Я… — Кейт запнулась. — Я сожалею о том, что случилось с Дартоном, не меньше, чем ты.

— Не уверен, — сказал Уилли и отвернулся, опустив голову. — Тебе лучше сейчас уйти.

Последнюю фразу он прошептал так тихо, что Кейт ее не услышала, а прочла по губам. И все равно эти слова очень сильно ранили сердце.

ЖИВОПИСЕЦ СМЕРТИ МЕРТВ

Сегодня, после того как распространилась новость о гибели серийного убийцы, прозванного Живописцем смерти, город, особенно мир искусства, вздохнул с облегчением. Его личность власти временно не раскрывают, пока не будут выяснены все детали, сопровождающие гибель.

Ходят слухи, что его убил родственник (по другой версии — любовник одной из жертв), который сам погиб в автомобильной катастрофе, когда пытался скрыться от полиции.

Сообщают также, что Катерин Макиннон-Ротштайн, которая входит в группу, ведущую расследование, на правах советника, имеет к этому инциденту какое-то отношение, но пока контакт с ней установить не удается. На телефонные звонки она не отвечает. Имеются предположения, что полиция располагает…

Какая прелесть! Я, конечно, гений, но и везение тоже сбрасывать со счетов никак нельзя. Он предчувствовал, что посланную видеопленку она поймет совсем не так, но даже в самых дерзких мечтах не мог предположить такого благоприятного исхода. Что она решит связать все таким образом — этого он уж никак не ожидал. Ну а теперь что?

Неожиданно ему приходит в голову, что он мог бы просто бросить все и вернуться к нормальной жизни.

Он мысленно твердит эти два слова — нормальная жизнь — и улыбается. Дело в том, что ему все труднее становится себя контролировать. Порой ему просто хочется сказать это, подойти и прошептать кому-нибудь на ухо: «Это ведь я, понимаешь? Тот, кого ищут». И что же его останавливает? Пожалуй, тот факт, что он не уверен, что это так, уже путает, какая из его ипостасей реальная. Но вместе с этой мыслью приходит отчаяние. Он боится, что они никогда не узнают о его работе, боится, что все сделанное пропадет.

Он встряхивает головой, отбрасывая неприятные мысли, берет законченную поздравительную открытку с днем рождения и громко восклицает:

— Черт возьми, это же моя лучшая работа! — Потом задумывается и добавляет: — Нет, это будет моей лучшей работой. Самой великолепной.

Теперь остается только ждать. Но это трудно. Руки начинают дрожать. Он чувствует ее — свою тягу, — которая сжигает стенки желудка горячими углями, заставляет кровоточить внутренние органы. Ему кажется, что он видит свое сердце, оно разрывается так, что трещат ребра, рвется плоть и повсюду разбрызгивается кровь. Он прижимает руки к груди, но это не помогает. Боль непереносима. Печень плавится, превращаясь в багровую клейкую массу, в паху неимоверно жжет. Он не выдерживает и сбрасывает брюки, с удивлением глядя на топорщащийся член.

Через минуту он стоит у раковины и моет его под краном, уже вялый. Вода холодная, ржавая. А какой она еще может быть в этом заброшенном здании?

Но и этого недостаточно, чтобы унять огонь, бушующий внутри. Трясущимися руками он вкладывает картинку в конверт. Да, пришло время послать. Он просто не может ждать.

32

Ночь прошла, как всегда, отвратительно. Проснулась. Заснула. Жарко. Холодно. Сны ужасные. Сплошные кошмары. К тому времени когда Кейт выбралась из постели, Ричард уже ушел. Осталась записка, прикрепленная к зеркалу в ванной комнате: «Я тебя люблю». Кейт с трудом вспомнила, о чем они вчера говорили. Она рассказала ему о ссоре с Уилли, о разбирательстве с дорожной полицией Нью-Йорка и о том, что устала. Очень устала. Хотелось снова лечь в постель, но нельзя. Слишком много накопилось вопросов, которые ждали ответов. А Кейт не знала, откуда ей добыть их, эти ответы.

В полицейском управлении было на удивление тихо. Впрочем, возможно, это ей только показалось. На столе лежали всего несколько предметов: бумажка от Мида, напоминание о совещании, полиэтиленовый пакет с почтой, которая теперь вся направлялась сюда, и трехдолларовый зонтик, купленный на днях, потому что шел дождь, а свой Кейт забыла дома.

Она привычно надела перчатки и вывалила на стол содержимое пакета. Неужели дело действительно закончено и я вернусь к прежней жизни — лекциям, благотворительным мероприятиям? Может, пришло время начать работу над новой книгой? Кейт слышала, что в богемных кругах ходит шутка, будто от нее ждут продолжения под названием «Смерть художников». Символично.

Кейт уныло перебирала счета и брошюры, пока взгляд не уперся в конверт из плотной бумаги. Она мгновенно насторожилась. Распечатала. Пальцы подрагивали. Внутри оказалась очередная репродукция картины. На этот раз это была инсталляция — фигура женщины или манекен, отлитый из какой-то смолы, лежащий на старом гинекологическом столе. Из ее живота торчали шесть стеклянных трубок, а ко рту прилеплен круглый аквариум. Рядом с фигурой плащ на стоячей вешалке, стул, на плиточном полу в виде шахматной доски — открытый чемодан. На стене нарисованы часы и календарь, а также какие-то две неясные картины.

Кейт вздрогнула. К волосам женщины на картинке был приклеен локон настоящих волос. Кинхольц. Вот это что. Эд Кинхольц. Художник поп-арта шестидесятых. Именно эту вещь Кейт не знала, но его стиль перепутать было невозможно. В колледже она писала по нему курсовую работу.

Кейт взяла картинку в руки и внимательно вгляделась. Кто это сделал ? Деймиен Трайп или Дартон Вашингтон? Кто-то из них успел послать перед смертью? Но зачем? Может быть, где-то есть пока не обнаруженный мертвец. Кейт почувствовала, как по позвоночнику начал распространяться холод. Она поняла: Трайп и Вашингтон тут ни при чем. Живописец смерти жив и продолжает свое кровавое творчество.

Кейт протянула Эрнандес репродукцию работы Кинхольца и поежилась. Изо рта шел пар.

— Извините, — сказала Эрнандес, — у нас сегодня холодно. Пришлось продержать целые сутки два трупа, готовые к отправке на медэкспертизу. Нам не хотелось, чтобы они начали здесь разлагаться.

— Надеюсь, у вас есть образцы волос Элены Соланы и Итана Стайна? — спросила Кейт. — О Пруитте речи нет, он был почти лысый.

— Вам бы следовало сначала проверить у медэкспертов. — Эрнандес нахмурилась. — Впрочем, подождите. У меня есть содержимое пылесоса Соланы. Все разложено по пакетам. Самый главный — с ее волосами. Сейчас я проверю на соответствие.

Через несколько минут Эрнандес отошла от микроскопа и сообщила:

— Это волосы Соланы. Несомненно.

Кейт схватила репродукцию.

— Мне нужно показать это группе немедленно. Я тут же принесу ее назад.

— Перчатки! — крикнула ей вслед Эрнандес. — Напомните, чтобы каждый надел перчатки.

Кейт положила репродукцию работы Кинхольца на стол между Флойдом Брауном и Морин Слаттери.

— Прикол исключается. Волосы Соланы — это серьезно;

Слаттери оперлась локтями о стол:

— Но эта штуковина не такая, как другие. Я имею в виду, что пока еще не выявлено никакого похожего преступления.

— У меня такое чувство, что он изменил правила, — промолвила Кейт.

Слаттери нахмурилась.

— Зачем ему менять их сейчас?

— Я думаю, — сказал Браун, — эти ребята меняют правила сразу же, как только мы их начинаем вычислять. Единственное, за чем они неукоснительно следят, это чтобы соблюдать свой поганый ритуал.

— А у него ритуал — создание так называемых произведений искусства, — заметила Кейт. — Это не изменилось.

Слаттери внимательно рассмотрела картинку.

— Из живота торчат какие-то пробирки. Отвратительно.

— Зачем их туда воткнули? — спросил Браун. — И этот круглый аквариум… для чего понадобилось прикреплять его к раскрытому рту?

— Очевидно, это символизирует внутренний вопль, — пояснила Кейт. — Или удушение. Кинхольц оперирует знаками. Однозначно истолковать эту композицию нельзя. Это может символизировать аборт… или сексуальное насилие… не исключено, что и то и другое.

В комнату вошел улыбающийся Рэнди Мид и тут же поскучнел, увидев на столе репродукцию.

— Это еще что за чертовщина?

Кейт ввела его в курс дела.

Мид поморщился и подергал галстук-бабочку.

— Может быть, это работа Трайпа, которую он планировал, но не успел осуществить?

— Я тоже об этом думала, — призналась Кейт. — Но посмотрите на почтовый штемпель. Пакет отправлен вчера в четыре двадцать пять дня с Главного почтамта на Тридцать четвертой улице.

— Надо же, как быстро дошел, — удивилась Слаттери. — А я все еще не получила чек, который мой бывший муж якобы выслал на прошлой неделе.

— Умирающего Трайпа я обнаружила около пяти часов, — продолжила Кейт. — Чтобы добраться из центра до Нижнего Ист-Сайда, у него было очень мало времени.

— Мало, но достаточно, — заметил Мид. — В четыре двадцать пять отъехал от почты, в пять был уже в своей квартире. На такси вполне возможно, если нигде не было пробок.

— В это время дня исключено, — возразила Кейт.

— Может быть, на метро? — предположила Слаттери. — Но там нет прямой линии. Ему пришлось бы сделать пересадку.

— И несколько кварталов идти пешком, — добавил Браун.

— А войдя в квартиру, тут же заняться выяснением отношений с Вашингтоном, — закончила Кейт.

— Для того чтобы застрелить человека, много времени не нужно, — проговорил Мид, опускаясь на стул. Его лицо побледнело. — Но нельзя исключать, что это поработал Вашингтон. Ваши доводы я принял к сведению, но настаиваю: Трайпа или Вашингтона исключать нельзя. Вполне вероятно, что жертву просто пока не обнаружили. — Его голос осекся, видимо, начало сказываться напряжение. — Я свяжусь со всеми районами, чтобы немедленно сообщили, если будет найдено что-нибудь подобное.

Браун пожевал губы.

— Это все так, Рэнди, но нам нужно ориентироваться на то, что наш клиент жив, здоров и спокойно гуляет где-то. Это не Трайп и не Вашингтон.

— Вы думаете, я это не учитываю? — Казалось, Рэнди Мид сейчас заплачет. — Но надо также помнить, что в расследование в любую минуту готовы вмешаться ребята из ФБР. После гибели двоих подозреваемых, Трайпа и Вашингтона, они вроде бы успокоились. А теперь… — Он вздохнул.

— Я постараюсь разузнать их планы у подруги, которая там работает, — сказала Кейт. — А тем временем давайте сосредоточимся на очередном подарке.

— Итак, допустим, он изменил правила. — Браун снова посмотрел на репродукцию жуткой композиции Кинхольца. — В чем конкретно это выражается?

— Пока не знаю, — вздохнула Кейт. — Но вот это, — она показала на часы и календарь, — должно что-то означать. Возможно, день и час. Часы показывают одиннадцать. На календаре все дни до сегодняшнего зачеркнуты.

— Значит, это может случиться сегодня? Чертовщина какая-то. — Мид шумно всосал через зубы воздух.

— Возможно, — произнесла Кейт. — Но мы не знаем, это одиннадцать утра или вечера.

— Я голосую за вечер, — сказал Браун. — Всех предыдущих он убил ночью.

— Очевидно, наш клиент днем где-то работает, — задумчиво проговорила Кейт.

— А что означают две даты на календаре, которые он обвел кружками? — спросила Слаттери. — Десятое и тринадцатое.

— Они уже прошли, — ответил Мид, — если только это не следующий месяц.

— Я так не думаю. — Кейт качнула головой. — Он отчетливо надписал: май.

— К тому же до следующего месяца долго ждать, — заметил Браун, — а наш приятель, похоже, нетерпелив вый. Они все такие. Чем больше убивают, тем больше хочется. Промежутки между акциями прежде всегда становились не длиннее, а короче.

— Но если в ближайшие часы будет найден криминальный труп в сходной ситуации, — сказал Мид, — тогда это работа Трайпа… или Вашингтона.

Кейт видела — Миду очень хочется оказаться правым, но чувствовала, что он ошибается, — Тут есть еще один штрих. Сморите сюда. — Она доказала на небольшую игральную карту, джокера, приклеенную к плитке на шахматном полу.

— Наверное, это его символ, — предположил Браун. — в том смысле, что в игре с нами он джокер.

— Возможно, и так, — согласилась Кейт, — но, возможно, и что-то совершенно другое.

— Например? — спросил Мид.

Кейт пожала плечами:

— Пока не знаю.

Мид оттолкнулся от стола.

— Если он еще жив, то у нас до одиннадцати есть небольшая передышка, которую нужно использовать с максимальной эффективностью. Браун, Слаттери, свяжитесь со всеми участками на предмет убийств, связанных с абортами или чем-нибудь похожим… и собирайте команду. — Он повернулся к Кейт. — А вы, служительница искусства, изучите эту репродукцию так, словно от разгадки зависит жизнь вашей матери.

33

Нет, не так мечтала отметить свой день рождения Аманда Лоу, совсем не так. Боже, кругом одни разочарования. Еще одно, какая разница. Ну почему так? Она была одной из самых удачливых и популярных галерейщиц в самом оживленном городе мира, причем представляла дюжину самых что ни на есть моднейших, быстро раскупаемых молодых художников, из которых очень раскрученными были восемь, но остальные четверо тоже долго не засидятся, и тем не менее постоянно ощущала неудовлетворенность, граничащую с депрессией. Даже вынуждена была регулярно принимать эти чертовы таблетки. Может быть, причиной тому было одиночество?

Единственное, что пока поддерживало Аманду Лоу это хорошая торговля. На некоторое время даже поднимало настроение. Вот, например, на днях она продала супругам из Германии две картины Уилли Хандли. Причем за глаза. Сказала им, что на эти работы у нее очередь (которой, конечно, не было), они и клюнули. Уж что-что, а рынок Аманда Лоу организовать умела. Порой ей казалось, что она смогла бы продать все, что угодно.

В таком случае почему же сейчас Аманда чувствовала себя так плохо? После обалденной вечеринки в отдельном зале самого модного ресторана, где художники и коллекционеры оспаривали друг у друга право поцеловать ей зад? Вовсе не потому, что, отметив свой сорок седьмой день рождения, она ехала домой одна. Черт возьми, если бы Аманда захотела трахнуться, она бы быстро нашла подающего надежды молодого художника, который с большой охотой вызвался бы проводить ее домой. Нет, хандрила она не из-за этого. Тогда из-за чего?

На Тринадцатой улице было пустынно. Только несколько девушек смеялись в дальнем ее конце. Аманда Лоу мгновенно их возненавидела за молодость, красоту, которой, ей казалось, они обладали, за то, что у них впереди еще была вся жизнь. Ей захотелось крикнуть: «Вот увидите, скоро все превратится в дерьмо!» — но она отвернулась и поспешила по темной улице, стараясь дышать пореже.

Когда же эти мясники наконец уберутся отсюда вместе со своим мерзким запахом? Просто дышать невозможно. Было не холодно, но она поежилась. Вернее, по всему эмансипированному телу Аманды Лоу пробежала дрожь, вроде как предчувствие чего-то. Но чего?

Она плотнее запахнула вокруг, своего костлявого торса черное полудлинное кожаное, пальто фирмы «Прада» и убыстрила шаг. Металлические ворота в галерею были закрыты. «Словно вхожу в тюрьму», — почему-то подумала Аманда, запирая их за собой.

Поднимаясь в старом грузовом лифте, она раздраженно упрекала себя за то, что до сих пор в доме нет нормального пассажирского. Аманда вышла, нажала кнопку выключателя. Холодный свет упал на дубовый паркет, покрывающий ничем не украшенное пространство в четыреста квадратных метров, которое она делила с сиамской кошкой, необыкновенно похожей на свою хозяйку. Аманда посмотрела на часы швейцарской фирмы «Пьяже». Десять пятнадцать. Хотя бы домой пришла рано, и то хорошо.

Вернувшись к себе в кабинку, Кейт приступила к выполнению приказа Мида. Представила, что мама жива и сейчас от разгадки этой головоломки Живописца смерти зависит ее жизнь. Как ни странно, но появился дополнительный стимул.

Слаттери с Брауном уже успели отыскать шесть неидентифицированных трупов, из которых только один был косвенно связан с композицией Кинхольца. На мусорной свалке в Стейтен-Айленде был обнаружен труп девушки, скончавшейся предположительно в результате нелегального аборта. Но никаких следов ритуала Живописца смерти.

Кейт увеличила репродукцию работы Кинхольца в два раза и теперь могла лучше рассмотреть пририсованные им часы и календарь. Она вертела картинку и так и эдак, но ничего в голову не приходило. Ведь преступление, на которое здесь намекалось, еще не было совершено.

По просьбе Кейт полицейский съездил к ней домой и привез богато иллюстрированный альбом Эда Кинхольца. Листать страницы долго не пришлось. Вот она, эта композиция.

День рождения. 1964. Живая картина. 84 х 120 х 60 дюймов.

Манекен из люсита[43], гинекологическое кресло, чемодан, одежда, бумага, стеклопластик, краска, полиэфирная смола.

Кейт внимательно изучила репродукцию в книге, затем увеличенную копию. Не исключено, что перечеркнутые даты (или обведенные кружком) чьи-то дни рождения. Вполне вероятно. Но чьи? И что означает джокер, который с трудом можно углядеть в узоре на полу, составленном из черных и белых плиток? Ответов на эти вопросы Кейт не знала.

Может быть, это все-таки Деймиен Трайп? Захотел мне насолить? Если так, то это ему удалось. Но стал бы посылать Трайп дразнилку в тот момент, когда, вне всяких сомнений, попал под подозрение? Кейт разглядывала джокер. Очевидно, Браун прав и это символ самого убийцы, который представляет себя джокером, играющим со мной и копами. Но что еще? Шахматный пол? Кейт задумалась.

На картинах фламандцев почти всегда полы шахматные. Кроме того, там все что-то означает. Так что же символизирует джокер? Шута? Комедианта? Нет. Это должно быть как-то связано с изобразительным искусством. Джокер? Игральная карта? Не имеет смысла. Что еще? Карточная колода? Пятьдесят две штуки. Достоинство карт. Картинки. Костюмы. Ставки. Сдача карт. Может быть, жертвы: Элена, Пруитт, Итан Стайн. Художница перфоманса. Президент музейного совета. Художник-минималист. А может быть, этот подонок выбирает различных представителей из мира изобразительного искусства?

Кейт пристально смотрела на картинки. Карта. Сдача карт. Тот, кто сдает: Тот, кто торгует произведениями искусства![44]Конечно, это должно быть так. Она занервничала. Как же выяснить, кого из галерейщиков он выбрал на заклание?

Кейт снова вернулась к увеличенной репродукции. Разгадка была уже близко. Кейт это чувствовала. Убийца не только играл с ней. Он ее дразнил.

Часы. Календарь. Они что-то означают. Но что? В отчаянии она захлопнула альбом Кинхольца и посмотрела на часы. Сегодня ко дню рождения кому-то предстоит получить жуткий подарок. И до этого момента осталось не очень много времени.

— Композиция называется «День рождения», — объявила Кейт и принялась ходить по комнате для заседаний. — Он определенно указывает нам, что намерен приурочить свою акцию к чьему-то дню рождения.

— И кто же это? — поинтересовался Мид, шумно втянув в себя воздух.

— Агент по продаже произведений искусства. Понимаете, убийца не просто создает свои так называемые картины. Он выбирает в качестве жертв представителей мира искусства: Элена Солана — художница перфоманса, Пруитт — музейный работник, Стайн — художник традиционного типа.

— Ты называешь минимализм традиционным направлением? — удивилась Слаттери.

— В наши дни если художник пишет красками, то он традиционалист, — ответила Кейт.

Мид тяжело вздохнул.

— Но в Нью-Йорке, наверное, сотни агентов по продаже произведений искусства?

— Да, — сказала Кейт. — Их биографические данные известны. Они приведены в справочнике «Кто есть кто в американском изобразительном искусстве», но там несколько тысяч фамилий, и не у каждого указана дата рождения. Особенно у женщин.

— Все равно за дело, ребята. — Мид подергал галстук-бабочку. — Нельзя допустить, чтобы убийца прикончил очередную жертву.

— Разгадка ребуса здесь. — Кейт постучала по репродукции. — На картинке.

— А что означают обведенные кружком даты? — спросила Слаттери.

— Этого я пока не поняла, — призналась Кейт. — Если это не дата преступления — а я не думаю, что это так, поскольку обе даты уже прошли, — тогда что же это такое?

— Очевидно, какие-нибудь статистические величины, выборочные показатели? — предположил Браун.

— Или магические числа, — добавила Слаттери.

— Нет, — возразила Кейт. — Мне кажется, наш клиент мыслит более конкретно. Эти числа должны что-то обозначать.

— Номера телефонов? — предположил Браун.

— Десять и тринадцать? Для номера телефона недостаточно цифр. — Кейт принялась нервно отстукивать ногой на. каменном полу сложную ритмическую фигуру.

— Десять тринадцать, — промолвила Слаттери. — Время убийства.

— Я бы все-таки придерживалась версии, что убийство он назначил на одиннадцать, — сказала Кейт и посмотрела на часы.

То же самое сделал Мид.

— Какой ужас! Дорогие мои, уже десять пятьдесят!

— Подождите, подождите. — Кейт замерла. — А если это адрес? Десятая улица? Тринадцатая улица? Нет. Тринадцатая улица и Десятая авеню. Мясной рынок. Челси. Конечно, там же много галерей! А он по нашим предположениям, решил заняться кем-то из галерейщиков. — Она быстро повернулась к Миду. — Рэнди, немедленно отправьте машины на пересечение Тринадцатой улицы и Десятой авеню. Пусть осмотрят все галереи поблизости. Как можно скорее. — Затем к Слаттери: — Морин, у тебя далеко «Путеводитель по галереям»?

Через несколько секунд Морин уже водила пальцем по карте района Челси.

— На Тринадцатой четыре… нет, пять галерей.

— А что на перекрестке Десятой авеню и Тринадцатой?

— Только ресторан.

— Тогда смотри дальше по Тринадцатой. Композиция Кинхольца символизирует насилие над женщиной. Нам нужно искать среди владельцев галерей женщину.

Слаттери быстро прочитала список:

— Галерея «505» — тут владельцев двое, мужчина и женщина, галерея Валери Кеннеди — вот уже одна, галерея «Сокровищница искусства» — здесь тоже возможно, и наконец вполне определенно галерея Аманды Лоу.

Мид уже приложил к уху мобильный телефон и отдавал распоряжения.

— Шесть машин уже в пути, — сообщил он, кладя трубку на стол. — «Скорая помощь» тоже.

— Нужно, чтобы кто-нибудь быстрее связался с владельцами этих галерей, — попросила Кейт. — Сами галереи, наверное, уже закрыты, так что нужно узнать номера домашних телефонов и адреса.

— Пусть кто-нибудь посмотрит в Интернете! — рявкнул Браун полицейскому. — Проверьте, у кого из этих галерейщиков сегодня день рождения, и немедленно звоните нам.

— Я поеду с вами, — сказала Кейт.

— Хорошо, — ответил Мид. — Поезжайте со Слаттери… но пусть машину ведет она.

Едва Аманда Лоу успела снять свое полудлинное пальто фирмы «Прада», как он ее схватил и прошептал:

— С днем рождения.

Одна рука держит за горло, другая прижимает ко рту и носу тряпку, смоченную каким-то вонючим раствором.

Машина «скорой помощи» уже выключила сирену, а проблесковые маячки полицейских автомобилей еще прочерчивали по Тринадцатой улице полосы яркого света.

Их встретил молодой коп. Глаза безумные, лицо серое. Казалось, что его вот-вот вырвет.

— Она там. На втором этаже. Над галереей.

— Ее обнаружили вы? — спросил Браун.

— Я и Диас. — Он кивнул на второго полицейского, который сидел на лестнице, ведущей в галерею Аманды Лоу. — Двое детективов уже наверху. — Молодой коп прикусил губу. Браун потрепал его по плечу и направился в здание.

Кейт потряс сюрреализм сцены. Аманда Лоу была привязана к полированному обеденному столу. В живот он воткнул ей шесть длинных ножей. Ручки торчали точно так же, как стеклянные трубки из манекена Кинхольца. Крышка стола была в крови, которая пролилась на ковер. Пальто фирмы «Прада» висело на стене рядом со столом, точно так же, как на репродукции. На полу чемодан.

Один из детективов, осматривавших место преступления, повернулся к Миду.

— Посмотрите на это.

Мид подошел ближе. Кейт вгляделась через его плечо. Рядом с чемоданом на светлом ковре виднелись неровные буквы. Это была надпись кровью:

ЖИВОПИСЕЦ СМЕРТИ

— Боже, — произнес Браун. — Кажется, ему понравилось прозвище.

— Да, — прошептала Кейт. — Теперь он начал подписывать свои работы.

34

— Что же это получается? — возмущенно воскликнула Клэр Тейпелл. — Вначале вы вроде его поймали, а теперь оказывается, что нет. Пресса неистовствует, Рэнди! Мэру уже звонили двадцать навозных жуков из мира искусства с воплями о том, что они не чувствуют себя в безопасности, и жалобами на слабую работу полиции… А потом он звонит мне. — Тейпелл тяжело вздохнула.

Если тебя не любит шеф полиции, это уже само по себе достаточно плохо, но разнос в присутствии всех работников отдела по расследованию убийств Рэнди Мид перенести не мог. Он шумно втянул в себя воздух.

— Разве я виноват, что репортеры такие безответственные? И если бы Макиннон тогда все не испортила…

Кейт даже не поморщилась. Она продолжала смотреть в газету, лежащую на коленях, делая вид, что внимательно читает. Затем шумно перелистнула страницу.

— Макиннон преследовала подозреваемого, — подал голос Браун.

Тейпелл снова набросилась на Мида.

— Рэнди, вы команду СУОТ[45] вызывали?

— На это не было времени, — пробормотал Мид.

— Время есть всегда, — недовольно буркнула Тейпелл, побарабанила пальцами по столу и тяжело вздохнула. — Ладно. Первое: приложить максимум усилий для минимизации утечки информации. Пресс-конференцию я уже провела, так что никому из присутствующих — и вообще никому в полицейском управлении — общаться с прессой не нужно. — Она посмотрела на детективов. — Все поняли? Второе: о любом действии Живописца смерти, даже если он икнет, мне должно быть известно, причем немедленно. Понятно?

— Я доложу вам сразу же, как только он снова войдет со мной в контакт, — сказала Кейт. — Но Рэнди прав. Тогда времени было явно недостаточно.

Мид дернул голову в направлении Кейт и удивленно открыл рот. Казалось, галстук-бабочка его сейчас задушит. Браун откашлялся.

— Медицинская экспертиза показала, что смерть Аманды Лоу наступила меньше чем за час до нашего прибытия. Так что еще немного, и мы бы успели.

— Факт, что не успели, детектив Браун, а все остальное не считается. — Тейпелл посмотрела на часы. — С минуты на минуту здесь должен появиться сотрудник ФБР Митч Фриман. Психиатр-криминалист. Он просмотрел все материалы дела и выскажет свои соображения.

— Мы уже знаем повадки нашего клиента, — заметил Мид.

— Это не важно, Рэнди. Придется выслушать еще раз.

— Они забирают у нас дело? — спросила Слаттери.

— Пока нет, — ответила Тейпелл. — Но нас обязали отправлять в Куантико все улики, старые и новые, ежедневно информировать, а также выслушивать их рекомендации. На данный момент это все.

— Я много о вас слышал, — сказал Митч Фриман, протягивая Кейт руку.

— Представляю, — промолвила она.

Фриману было лет сорок пять. Темный блондин с грубыми чертами лица. Совсем не такой, каким его ожидала увидеть Кейт. Ни аккуратной модельной прически, ни фирменного костюма, ни обходительных манер. Фриман занял место между Кейт и Брауном и разложил на столе свои бумаги.

— Вначале я хочу рассказать, каким он мне представляется. — Он надел очки без оправы. — Очевидно, организованный. Умный. Кажется, контроля над собой не потерял. Вернее, пока не потерял, но, возможно, утратит при уменьшении интервалов между преступлениями или если решит, что вы подобрались к нему слишком близко.

— Но он, похоже, хочет, чтобы мы подобрались поближе, — заметил Браун. — Иначе зачем ему посылать Макиннон посылки?

— Некоторые маньяки от подобных контактов получают удовольствие. Им нравится флиртовать с копами, как бы ходить по канату. А еще их приводит в восторг слава. — Фриман снял очки и потер глаза. — Думаю, ваш клиент не сильно отличается от типового маньяка. А значит, наряду с ясностью мышления здесь присутствует сильнейший нарциссизм. Они вообще любят внимание.

— А он может вести двойную жизнь? — спросила Кейт.

— Конечно. Я полагаю, ваш клиент где-то работает и, возможно, даже на хорошем счету у начальства. Но у него обязательно должно быть какое-то потайное место, где он готовит свои преступления. — Фриман потер подбородок. — Такие ребята все равно в конце концов ломаются и начинают совершать ошибки. Вот тогда-то их и ловят.

— И как долго этого ждать? — спросила Тейпелл.

— Неизвестно. — Фриман возвратил очки на место и взял фотографию убитой Аманды Лоу. — К сожалению, это на деградацию не указывает. Мне даже кажется, что сейчас он склонен усложнять свои действия.

— Позвольте вам возразить, мистер Фриман, — сказала Кейт.

— Макиннон, дайте человеку договорить. — Это подал голос Мид, который с появлением психиатра из Куантико не произнес ни единого звука, только шумно втягивал в себя воздух.

— Пожалуйста. — Фриман улыбнулся.

— Я думаю, что не нужно обращать внимание на сложность композиции, которую он решил в данном случае скопировать. Его следующее творение может оказаться очень простым. Это зависит от персонажа, которого он выберет для своей следующей кровавой инсталляции.

— Возможно. — Фриман кивнул.

Кейт забросила за ухо прядь волос.

— Я, конечно, согласна с вами, что это умный и организованный маньяк, но он все же не обычный психопат, а в некотором смысле творческая личность.

— Продолжайте, — попросил Фриман.

— Художники тщеславны и одновременно скромны. Они, как вы правильно заметили, жаждут внимания, но прячутся за свои работы. Они желают, чтобы их работы были выставлены для публичного обозрения, а сами порой предпочитают одиночество. Художник выражает всего себя в своем творчестве. Очевидно, мы сможем что-то в нем понять, если проанализируем его, с позволения сказать, искусство.

— Не возражаю, — серьезно произнес Фриман.

— Я считаю, что у него классический вкус. «Смерть Марата» и картина Тициана — это ведь классика. Даже вещь Кинхольца, которая на первый взгляд выглядит эксцентричной, на самом деле является весьма структурированной классической работой. К тому же он выбирает настоящее искусство. Никакого мусора. Так что, думаю, наш клиент — серьезный, понимающий художник. И какое-то законченное образование совсем не обязательно. Он вполне может быть самоучкой. И уж наверняка должен либо посещать библиотеку, либо иметь в своем распоряжении соответствующие альбомы. Вряд ли он в состоянии держать в голове все детали картин.

— Интересно. — Фриман скрестил руки и откинулся на спинку стула.

— Вы сказали, что интервалы между преступлениями обычно сокращаются, — продолжила Кейт. — Это всегда так?

— Довольно часто, — ответил Фриман. — Единственное, что может замедлить его деятельность, это болезнь. А остановить — только смерть. Его смерть.

— Почему он продолжает присылать письма Макиннон? — спросила Тейпелл.

— Навязчивая идея, — сказал Фриман. — Какие-то очень сильные эмоции. — Он повернулся к Кейт. — У вас есть предположения, почему этот тип сфокусировался на вас?

— Я об этом постоянно думаю, — ответила Кейт. — Наверное, моя книга или телевизионная программа. Может быть, я для него являюсь крупным экспертом или он ждет моего одобрения…

— Вам следует остерегаться, — произнес Фриман. — Эти типы имеют привычку менять свои пристрастия. Очевидно, по отношению к вам у него существует какая-то мания, но… — Он покачал головой.

— Что?

— Я не хочу вас пугать, но у этих ребят любовь и ненависть почти всегда перемешаны. В конце концов у них появляется желание… убить объект своей страсти.

— Это же самое сказала и моя подруга из ФБР.

— Лиз Джейкобс?

— Вы ее знаете?

— Нет, но мне известно, что она здесь и раньше вы вместе работали.

— Да, от вас ничего не скроешь, — промолвила Кейт с улыбкой.

— Стараемся. — Фриман улыбнулся в ответ, но быстро стал серьезным. — К сожалению, я вынужден повторить то, что сказала вам подруга.

— У ее дома дежурит агент, — сообщил Мид.

— Это правильно, — одобрил Фриман, — но обязательно нужен телохранитель, который будет при вас круглые сутки.

— Я все же надеюсь, что он слишком сильно дорожит наслаждением, которое получает от игры со мной, чтобы захотеть меня убить. Ведь тогда все моментально разрушится.

— Возможно, это так, — согласился Фриман, — но в конце концов он устанет от игры.

— Наш клиент сменил тактику, — продолжила Кейт. — Теперь перед прыжком он снабжает нас художественной головоломкой, содержащей разгадку очередного преступления. И для разгадки ему обязательно нужна я.

— Это, конечно, обнадеживает, — сказал Фриман, — но гарантии все равно нет.

— Если мы приставим к Кейт телохранителя, это может его спугнуть, — заметила Тейпелл.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Фриман.

— И нам нужно, чтобы он не залегал на дно, а был где-нибудь поблизости, — добавила Кейт.

— В любом случае мы будем за ней присматривать, — сказал Мид и протянул Фриману папку. — Это результаты обследования места последнего преступления Живописца смерти. Там изучен каждый дюйм пространства. Думаю, вы этого еще не видели.

— Рэнди, вы привлекли к работе смежные отделы? — спросила Тейпелл.

Мид кивнул:

— Да, мне выделили дополнительно несколько десятков человек.

Фриман поднялся.

— Шеф Тейпелл, я составлю отчет для руководства, а они с вами свяжутся. — Он повернулся к Кейт. — Будьте осторожны. Это серьезно.

В последний раз он чуть не погорел. Явись копы на полчаса раньше, и все. Но ты это сделал! По правде говоря, трудно поверить, что никто не слышал ее криков. Ведь снадобье перестало действовать быстрее, чем ожидалось. Он думал, что женщина, которая интересуется искусством, позволит ему работать спокойно. Куда там! Один жалкий удар ножом во внутренности, и она принялась издавать просто леденящие душу вопли. Хорошо, что в квартире больше никого не было. К тому же он довольно быстро приклеил к ее рту круглый аквариум. Фирменным клеем. После этого она утихомирилась.

— Но все равно ты молодец, — произносит он вслух. — Молодец. И это было… так красиво.

Он развешивает на сырой стене фотографии, образуя неровный ряд.

— Посмотри, только посмотри, какую большую работу я сделал. Посмотри. — Он стаскивает наушники. — Посмотри, дружище, как широко раскрыты ее глаза, как я украсил платье, не забыл снять туфли. Все в точности как у этого Кинхольца. Нет, лучше. У меня вещь получилась более… — он замолкает до тех пор, пока не находит подходящее слово, — … живой.

Воркование голубей наверху и плеск волн на реке — это единственный отклик на его слова. Ему начинает казаться, что она получила от него слишком много информации, но он быстро себя успокаивает. Ведь именно в этом и состоит интрига. Конечно, он знал, что она догадается. Но чтобы так быстро…

Не забывай об осторожности.

— Не беспокойся, я приму меры. В следующий раз ей придется повозиться дольше.

Почему?

— Например, потому, что я изменю местоположение. Неплохо. Боже. Его похвалили? Просто не верится.

Он долго обдумывает следующую работу. Хочет сделать ее по-настоящему утонченной и таинственной. Интересной для них обоих. На этот раз он постарается мобилизовать всю свою фантазию. Ему наскучили одни соло. Теперь у него будет дуэт. А пока нужно набраться терпения и ждать. На некоторое время исчезнуть, хотя бы на неделю. Пусть поволнуются, куда это он подевался.

Теперь без публики ему удовлетворять свою непреодолимую тягу уже невозможно. В старые добрые времена это получалось, но сейчас он полностью изменился. Стал Живописцем смерти. Теперь от него ждут свершений. И он не может, да и не хочет, их разочаровывать.

35

— Лиз, уже прошло три дня, — сказала Keйт. — А от него ни слуху ни духу.

В небольшой кондитерской в Нижнем Ист-Сайде, которая была копией знаменитой французской, все столики заняты. Тощие женщины лениво пощипывали фруктовые салаты. У стойки домработницы покупали печенье и пирожные в коробках. Няни утихомиривали расшалившихся юных подопечных. В самом дальнем углу за небольшим столиком устроились Кейт и Лиз.

— Я думаю, то, что он исчез, тоже часть игры. Но все же, когда иду, оглядываюсь… и с трудом засыпаю. — Кейт отодвинула фруктовый салат. — Не могу есть.

— Все правильно, — одобрила Лиз, прожевывая очередной кусочек трехслойного пирожного, — не теряй бдительности. Но мне кажется, он просто залег на дно. — Она оглядела соседние столики и понизила голос: — Кейт, серийные убийцы очень толковые. Ты подобралась к нему слишком близко, и он отступил. Но… скоро вернется.

— Я это знаю. И бдительность не потеряю, даже если бы захотела.

— Хорошо. Только помни: его преступления — это демонстрация фантазий, которые он воплощает в действительность. А они неисчерпаемы.

— Верно. Но я теперь уже начинаю привыкать к его режиссерским вывертам.

— Кейт, серийные убийцы очень искусны, хитры и коварны. Они искренне верят, будто их деяния вполне нормальны и приемлемы, что сильно затрудняет поимку. Значительный процент таких маньяков, к сожалению, так и остаются безнаказанными.

— О, это меня веселит.

— Послушай, я знаю, ты умная. — Лиз вгляделась в Кейт. — Но с каждым убийством он становится все сильнее и самоувереннее. Не сомневается, что перехитрил тебя. Вступать с ним в интеллектуальный поединок очень опасно.

— Но и отступать уже поздно. — Кейт подала знак официанту. — Кофе, пожалуйста. Черный. — Она вздохнула. — Ты знаешь парня из ФБР, спеца по психам, его фамилия Фриман?

Лиз отрицательно покачала головой.

— А он тебя знает, и ему известно, что мы подруги.

— Наше ФБР знает все.

— Он показался мне неглупым, умеет слушать. В общем, понравился. Неплохо, если бы он ко всему прочему был посимпатичнее лицом. — Кейт улыбнулась. — По крайней мере этот маленький перерыв, который предоставил Живописец смерти, дал мне возможность сделать прическу и маникюр. Хотя, признаться, я с трудом это выдержала. Кстати, завтра благотворительный вечер. Ты получила платья, которые я послала от Бергдорфа?

— Да, — ответила Лиз. — Но я решила, что мне будет удобнее в клетчатом костюме-комбинезоне из полиэстра.

Кейт даже бровью не повела.

— Какое ты выбрала, черное или красное?

— Пойду в красном. У меня никогда не было ничего ни от Валентино… ни от кого другого.

— Ты будешь выглядеть потрясающе.

— А откуда тебе известен мой размер?

— Просто спросила самый большой, какой у них был. — Кейт рассмеялась.

— Стерва. — Лиз хлопнула подругу по руке и тоже засмеялась.

Неожиданно Кейт сникла.

— Если честно, Лиз, не знаю, как я переживу это событие. Постоянно напряжена, чувствую, что маньяк притаился где-то поблизости, мы ничего не можем предпринять, пока он не сделает очередной шаг, а тут этот праздник… — Она тяжело вздохнула. — В последний раз я сначала совсем неправильно истолковала его сигналы.

— Не ты одна. Ведь группа была с тобой согласна?

— К сожалению, да.

Лиз промокнула губы салфеткой.

— Итак, есть там еще за что зацепиться?

Кейт глотнула кофе и задумалась.

— Хм… остался только краденый запрестольный образ, который был похищен из квартиры Билла Пруитта и пока не объявился.

— Вспомни, как ты работала в старые добрые времена, и действуй соответственно. То есть еще раз все хорошенько обдумай.

* * *

Кейт и Слаттери просматривали компьютерный файл Билла Пруитта, наверное, уже в сотый раз.

— Обычно в его доме на Парк-авеню работают два консьержа. — Морин Слаттери сняла с рукава своего хлопчатобумажного свитера пушинку. — Но в тот вечер, когда Пруитт погиб, один консьерж заболел гонконгским гриппом или чем-то в этом роде. Давай посмотрим… — Она вытащила из кипы бумаг на столе папку Пруитта. — Тот, кто остался работать, сообщил, что к Пруитту, кроме хорошо одетого мужчины лет сорока с лишним, в тот вечер никто больше не приходил. По его мнению, это было много раньше смерти Пруитта. К тому же Пруитт сам дал указание его впустить, потому что в этом доме просто так не пройдешь.

— Консьерж видел, как гость уходил?

Слаттери сверилась с бумагами и пожала плечами:

— Здесь ничего не сказано.

— Значит, с этим человеком вообще никто больше не работал?

— Я разговаривала с этим консьержем. Фамилию гостя он не запомнил. По его утверждению, это белый высокий мужчина, лет сорока, хорошо одет. Ничего подозрительного он в нем не заметил.

— Деймиен Трайп тоже был высокий и аккуратно одетый, только немного моложе. — Кейт нахмурилась. — А ты показывала консьержу фотографию Трайпа?

— Нет. — Слаттери опустила голову. — Наверное, нужно было это сделать, но, понимаешь, все развивалось так стремительно, как снежная лавина.

Кейт улыбнулась:

— Ладно, Морин. Забудь. Ничего бы это не дало. — Она взяла из бумаг Слаттери фотографию Трайпа, сделанную при аресте. — Но я, пожалуй, покажу ему эту фотографию. Просто так, ради успокоения.

— Консьерж признался, что в ту ночь отлучался пару раз. На три минуты в туалет и на пять — выпить кофе.

— Это означает, что в туалете он провел по крайней мере десять минут, чтобы опорожнить мочевой пузырь и еше где-то пятнадцать или двадцать, чтобы снова его наполнить.

— Очевидно.

— Так что за это время в дом можно было легко проникнуть. — Кейт взяла справку токсиколога по Пруитту. — Марихуана. Кокаин. Амиловый нитрат. Алкогольное опьянение второй степени. Разве этого не достаточно, чтобы убить человека?

— В соответствии с данными лаборатории — нет. Пруитт был мертвецки пьян, но все равно это к смерти привести не могло.

Кейт снова обратилась к фотографии мертвого Пруитта.

— В заключении коронера сказано, что ссадина на челюсти Пруитта была свежая. Она получена незадолго до смерти. — Кейт задумалась. — На месте преступления были обнаружены какие-нибудь неидентифицированные отпечатки пальцев?

Слаттери порылась в бумагах.

— Да. Два комплекта отпечатков, которые не соответствуют ни одному из фигурантов дела. Возможно, их оставил наш клиент, но это мы узнаем, только когда его поймаем.

Греческие урны в стеклянных кашпо. Черно-белый пол. Вестибюль дома номер 870 на Парк-авеню можно было принять за антикварный магазин, если бы не консьерж и дежурившие там полицейские. Кейт отыскала того, кто работал в ночь гибели Пруитта.

— Я уже разговаривал с полицией, — сказал он, подозрительно разглядывая Кейт. Она выглядела больше похожей не на копа, а на хорошо одетых женщин, которые каждый день проходили мимо него. — Я уже давал показания… несколько раз.

Кейт продемонстрировала ему удостоверение, а потом фотографию Деймиена Трайпа. Консьерж нахмурился, взял фотографию руками в серых перчатках и оперся спиной о мраморную стену.

— Нет. — Он отрицательно покачал головой. — Этого человека я никогда не видел. Извините.

— Вы уверены? Действительно никогда?

— Уверен.

— В соответствии с вашими показаниями, в тот вечер Билл Пруитт принимал какого-то гостя.

— Да, но это был другой человек, не с вашей фотографии. Он выглядел старше. И не был блондином.

— Вы сумеете его описать? Может быть, вам запомнились какие-то особые приметы?

— Он был высокий, в плаще. — Консьерж закрыл глаза, пожевал нижнюю губу. — А вот лицо расплывается.

— Вы запомнили плащ, а лицо нет?

Консьерж слегка смутился.

— Через этот вестибюль проходит много разных людей.

— Очевидно, вы позвонили мистеру Пруитту, сообщили о его приходе. Можете вспомнить фамилию?

Консьерж посмотрел на свои превосходно начищенные туфли и нахмурился.

— Это был сумасшедший вечер. Я работал один. Патрик слег с простудой, и больше никто не смог выйти, чтобы его заменить, и…

— Ничего, ничего. — Кейт приветливо улыбнулась.

Может быть, в квартире Пруитта есть нечто, связывающее его с Трайпом? Кроме кассет студии "Любительские фильмы». Не могу вспомнить, видела ли я дневник Пруитта. А запрестольный образ? В общем, если я здесь оказалась, то нужно посмотреть.

Квартира Билла Пруитта была обставлена безукоризненно. Кругом кожа и темное дерево. Кейт осмотрела картины на стенах. Большей частью это были работы французских импрессионистов, а также несколько акварельных морских пейзажей Джона Марина, небольшое количество гравюр ранних американцев, пара черно-белых фотографий тридцатых годов Эдварда Штайхена, но никакой старины, тем более итальянской. По крайней мере на виду. Предметы мебели стояли на своих местах хотя резные дверцы массивного шкафа были открыты, а содержимое — фотоальбомы, редкие книги, две антикварные вазы, — очевидно, переставлено, рассовано по углам и сложено на полу перед шкафом.

В библиотеке Кейт сразу направилась к большому дубовому письменному столу. Но эксперты, проводившие осмотр места преступления, разумеется, ее опередили. Все ящики были выдвинуты, бумаги переворошены. Остались только оплаченные счета.

Интересно, убийца тоже просматривал его бумаги? У Кейт вдруг снова возникло жуткое ощущение, как тогда в квартире Элены, что убийца был здесь и она делает сейчас то же самое, что и он. Ей показалось, будто преступник прячется где-то в тени. Она развернулась и, не обнаружив сзади никого, шумно вздохнула.

В ванной комнате, там, где был умерщвлен Пруитт, остались только пустой аптечный шкафчик и напольные весы с цифровым дисплеем. Кейт представила, как Билл Пруитт становится на эти весы в длинных черных носках и накрахмаленных белых трусах, беспокоясь об инфаркте, атеросклерозе, инсульте.

Бедный Билл, не об этом, как выяснилось, тебе нужно было беспокоиться. Но что же все-таки тогда произошло? Убийца вошел и прервал купание Билла? Нет, Пруитт должен был открыть дверь, а для этого нужно надеть халат. А потом? Билл начал сопротивляться, но убийце как-то удалось затащить его в ванну и держать голову под водой до тех пор, пока он не захлебнулся? Или преступник ударил Билла, а затем наполнил ванну водой и опустил его туда? Пруитт был мертвецки пьян и серьезного сопротивления оказать не мог.

Кейт попыталась представить, что произошло позднее.

Пруитт уже мертв. Убийца придал его телу позу, как на картине «Смерть Марата». Затем, видимо, решил захватить какой-нибудь сувенир на память и начал шарить по квартире. Возможно, запрестольный образ просто попался ему на глаза? Нет, он, наверное, был спрятан, ведь вещь краденая. И убийце для поисков потребовалось некоторое время.

Кейт решила повторить маршрут убийцы и двинулась из ванной в спальню. Здесь копы перевернули все вверх дном. Матрац был голый, никакого постельного белья, стенной шкаф открыт, вокруг разбросаны деловые костюмы и блейзеры, темно-серые брюки лежали смятые на полу поверх нескольких пар обуви — туфли, мокасины. Наверху ящики тоже все открыты. Их содержимое — превосходно выстиранные белые и голубые рубашки с монограммой Пруитта на карманах, вместе с десятью парами черных носков и по крайней мере дюжиной накрахмаленных белых трусов — разбросано по полу.

Да, бывает и так. Человек умирает, и его личные вещи сразу же превращаются в хлам, к которому относятся безразлично.

Кейт выдвинула ящики прикроватных столиков. Ничего ценного не оставлено. Только пачка презервативов «Троджан» со смазкой, неполная коробочка драже для освежения дыхания, маникюрные ножницы. Она направилась обратно в ванную комнату, оттуда в библиотеку. Бесполезно.

Единственной комнатой, которую не обыскивали копы, была гостиная. Кейт остановилась полюбоваться картиной. Впрочем, все равно больше тут делать было нечего. Пейзаж Моне, его сад в Гиверни. Но полумрак скрывал большую часть деталей картины. Кейт раздвинула тяжелые шторы, и в комнату хлынул свет. Насладившись сочным колоритом Моне, его яркими выразительными мазками, Кейт уже повернулась уходить и на мгновение задержалась, залюбовавшись игрой света на обоях и деревянных панелях, которыми были обшиты стены. Ее взгляд опустился на дорогой восточный ковер, и тут что-то блеснуло на солнце, какой-то маленький предмет у самой ножки стола.

Запонка. Кейт подняла ее двумя пальцами. Великолепная элегантная вещица — золото очень высокой пробы, инкрустированное черным ониксом. Чья? Конечно, Пруитта. А почему нет? Он носил запонки. И все же, переворачивая запонку, Кейт задержала дыхание и поднесла к глазам. Там была отчетливо видна гравировка: «Р. с любовью от К.».

Боже… Высокий, хорошо одетый незнакомец…

36

До офиса Ричарда она добралась за двадцать минут. И все это время провела словно в аду. Запонка Ричарда на месте убийства Пруитта. Это невозможно. Кейт смотрела в окно такси на офисные здания, прохожих, вывески, огни — в глазах все расплывалось.

В приемной ее встретила улыбающаяся секретарша Энн-Мэри, но она, едва кивнув, проскользнула мимо. Кейт толкнула дверь кабинета и застыла на пороге.

— Кейт! — удивленно воскликнул Ричард и повернулся к клиенту. — Мистер Краузер, это моя жена.

— Извините, я… — Она шумно вздохнула.

— Ничего. — Краузер улыбнулся. — Мы с вашим супругом уже закончили.

— Ты знаешь, кто это был? — возмущенно воскликнул Ричард, когда за клиентом закрылась дверь. — Инвестиционный банкир из Германии, который…

Кейт выкатила на стол запонку.

— О… — удивился Ричард. — А я ее искал.

— Не сомневаюсь.

— Где ты ее нашла?

— В квартире Билла Пруитта.

Ричард молчал, и Кейт не выдержала.

— Боже мой, Ричард! Что все это значит? Очень прошу тебя, объясни мне, пожалуйста.

Он направился в дальний конец кабинета, поправил картину Уорхола «Мэрилин», которая висела совершенно прямо, и повернулся.

— Пруитт растратил деньги фонда «Дорогу талантам». Я обнаружил некоторые несоответствия в финансовых документах и пошел к нему, чтобы… — Ричард говорил спокойно, но продолжал ходить, поправлять рамки, снимать с пиджака воображаемые пушинки, перекладывать на столе бумаги. — Так вот, это, черт возьми, вовсе не то, о чем можно подумать. Я пошел, чтобы потребовать объяснений. А эта сволочь просто рассмеялась мне в лицо. Он был пьяный. И тут я буквально обезумел и… ударил его. — Ричард рухнул на кожаный диванчик под серией гравюр Дэвида Хокни с плавательными бассейнами, пальмами, голубым калифорнийским небом и посмотрел на Кейт. — Ты ведь не думаешь, что я его убил?

— Честно говоря, не знаю, что и подумать. — Она чувствовала, что тоже вот-вот рухнет, но не на диван, а прямо на пол.

— Да ладно тебе, Кейт. Это же я, Ричард. Твой муж.

Да. Муж, который мне лгал. Обманывал. Карие глаза Кейт вспыхнули.

— Почему ты мне не сказал?

— Я хотел, но…

— Но что? — Кейт прикрыла глаза и представила как Ричард бьет Билла Пруитта в челюсть, у того на подбородке появляется ссадина, запонка падает на пол… Она сдавила ладонями виски, пытаясь что-то сообразить. — Мы женаты десять лет, и ты мне не рассказал?

— Собирался, но как раз накануне погибла Элена, и я подумал, что сейчас не время. — Ричард тоже потер виски. — В общем, решил, что расскажу позднее.

— Позднее?

— Да. А потом, после гибели Пруитта, Арлин Джеймс не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его растрате. Мы собирались поговорить с Пруиттом на следующий день, но я не дождался, проявил инициативу. Когда Билла обнаружили мертвым в ванне, Арлин занервничал. Его сильно беспокоила репутация фонда. Он не хотел, чтобы эта растрата стала достоянием гласности. И без того гибель Элены определенным образом скомпрометировала фонд, а тут еще Билл. Если бы вскрылась растрата, то на фонде можно было бы поставить крест. Кто станет жертвовать деньги, если казначей оказался вором, а совет не сумел обеспечить надлежащий контроль?

Это была правда, но Кейт не могла успокоиться.

— Когда Билл умер, — продолжил Ричард, — я сильно встревожился. В том смысле, что был там накануне, в его квартире, и ударил его…

Он вдруг стал похож на ребенка. Кейт захотелось обнять мужа, прижать к себе, погладить кудри, сказать, что все в порядке и она на него не сердится. Но мысль, что самый близкий на свете человек скрывал от нее такое, была непереносимой.

— Я думала, мы играем в одной команде, — промолвила она.

— Это так и есть.

— Тогда почему ты мне не рассказал? Я бы помогла.

— Каким образом, Кейт? — Ричард покачал головой. — Мне кажется, я поступил правильно. Иначе поставил бы тебя в очень неловкое положение. Подумай, ты начала работать в группе, расследующей это преступление, и вдруг выясняется, что твой муж встречался с Пруиттом как раз накануне его гибели. И не только встречался, но и нанес ему телесные повреждения. Представляешь, как бы это выглядело? И я решил: пусть идет как идет. Скажу, когда все закончится. — Ричард поднял со стола стеклянное пресс-папье и начал вертеть в руках. — Когда я уходил, Билл Пруитт был в полном порядке. Подозревать меня в его гибели по меньшей мере глупо, потому что в таком случае следует идти дальше и предположить, что я также расправился и с Эленой, и с Итаном Стайном, и с Амандой Лоу. И это я присылаю тебе головоломки. Короче, я — Живописец смерти.

— Ты прав. — Кейт только сейчас опустилась на кожаный диван. — Но все равно нужно было мне рассказать. Неужели вы с Арлином думали, что я сразу же побегу и всем разболтаю? Ты же меня знаешь, Ричард.

— Если бы я рассказал, тебе бы пришлось это обнародовать. Скрывать такое ты не имела права. А это бы только повредило расследованию, потому что мое присутствие у Билла никакого отношения к его убийству не имело… и к Живописцу смерти тоже.

— Ричард, ты оставил там отпечатки. Они есть в полиции.

— Ну и что? Я не уголовник. Отпечатки нигде не зарегистрированы. — Он посмотрел в окно на реку Гудзон, несколько безлюдных причалов, два недавно построенных здания.

— А что, если это станет известно?.. — Кейт прикрыла ладонью глаза.

— Почему? — Ричард перестал играть с пресс-папье и оно со стуком упало на стол. — Ведь никто не знает… кроме тебя.

— Пока. — Кейт открыла глаза.

— Надеюсь, ты не собираешься никому рассказывать? — Он оттолкнулся от стола и встал.

— Конечно, нет.

Кейт повертела на пальце обручальное кольцо, вспомнив некстати, как несколько недель назад они танцевали на вечеринке щека к щеке. Руки Ричарда мягко касались ее спины, она ощущала запах его лосьона после бритья. Неужели это было совсем недавно?

Он взял ее руку.

— Ричард, — произнесла Кейт, смягчившись, — ты не видел там, у Билла Пруитта, небольшой запрестольный образ «Мадонна с младенцем»?

— Нет.

— Помнишь, я тебе о нем говорила?

Ричард насупился, отпустил ее руку.

— Надеюсь, ты не обвиняешь меня в воровстве?

Кейт замерла.

— Не надо передергивать. Я только спросила, видел ли ты эту вещь.

— Нет. Я эту вещь там не видел. А если бы увидел, то, возможно, даже и взял… в качестве компенсации за растрату. — Ричард потянулся и снова коснулся ее руки. — Ты меня простила?

— Пытаюсь.

Он хотел поцеловать Кейт, но она отвернулась.

— Извини, но я до сих пор не могу прийти в себя.

— Кейт, я пошел к нему, чтобы защитить интересы фонда. Думал, что ты это одобрила бы.

— Возможно, и одобрила бы, — с горечью бросила она. — Если бы имела возможность.

— Признаюсь, я совершил ошибку. И очень об этом сожалею. Мне следовало тебе рассказать.

— Да, следовало. — Кейт чувствовала, что вот-вот заплачет.

— Тогда иди ко мне.

— Пожалуйста, Ричард, — прошептала она, приникнув к его груди, — больше никогда ничего от меня не скрывай.

Он заглянул ей в глаза.

— Ладно, признаюсь и в остальном. Букмекеры угрожают мне убийством, вчера я переспал с Элизабет Харли, а сегодня утром застрелил шерифа.

— Очень смешно.

— Не понимаю, куда подевалось твое чувство юмора?

— Спряталось, — ответила Кейт, отворачиваясь, — когда я нашла твою запонку в квартире, где было совершено убийство. Но возможно, скоро вернется.

Кейт сидела на краю постели. У нее не хватило мужества вернуться в Управление полиции. А если Слаттери или Браун поинтересуются, не нашла ли она чего в квартире Пруитта?

Да, но это всего лишь запонка моего мужа. Везде сплошное расстройство. Муж скрывал от нее, что посетил Пруитта незадолго до его гибели, в фонде большая растрата, расследование застопорилось, Уилли с ней практически не разговаривает. Все запуталось окончательно.

Кейт откинулась на постель, закрыла глаза и тут же увидела поблескивающую на ковре запонку Ричарда. Ну и что? Ричард все равно не убийца, поэтому какая разница.

Зазвонил телефон, но Кейт дождалась, когда заработает автоответчик. Это была приятельница Блэр, которая затараторила что-то о делах фонда. Кейт не пошевелилась и глаза не открыла.

* * *

Этого паренька не найдут и через несколько недель потому что прежде, чем бросить его в реку, он привязал к ногам кирпичи. Но все равно удовольствие… было неполным. Конечно, сам процесс приятный. Ну что от этого сейчас осталось? Попытайся выяснить.

Он закрывает глаза и видит плавающего под водой мертвого юношу. Для цвета добавляет живописную стаю рыб. Они плавают вокруг тела. Появляется мусор, которого в реке Гудзон навалом. Старая шина, покрытый зеленым мхом, покореженный металлический стул, кукла-пупсик без головы. Такой вот сюрреалистический натюрморт. Что-то в духе аквариумных вещей английского художника Дсймиена Херста. Но мистер Херст, кажется, с настоящими мертвецами не работал. И все же приходится признать: без публики кайф совершенно не тот.

Он ходит по комнате, думает. Может быть, рановато? Но остановиться не в силах. Достает электронное устройство, которое купил по Интернету. Металл приятно холодит руку. Он громко произносит в микрофон:

— Проверка, проверка, проверка.

Эхо разносит звуки по помещению. Голос глухой, незнакомый.

— Привет, — продолжает он. — Добрый вечер. Ты удивлена? — И замолкает, сбитый с толку. Этот чужой голос, видимо, принадлежит какой-то неизвестной его ипостаси. Проходит минута, и он продолжает, убеждая себя, что это его голос, просто искаженный электронным устройством. — Это я, — произносит он и прислушивается к эху, которое повторяет: Я я я я я я…

Он смеется. Она будет удивлена. Все сомнения гасит внутренний голос, который приказывает:

Делай.

— Но я…

Делай! Ты умнее ее. И к тому же невидимка. Он задумывается. Что правда, то правда. Незаметно проникать в чужие квартиры и дома и покидать их… для этого действительно нужно быть невидимкой. Он сжимает в руке телефонную трубку. Все правильно, потому что это делается для ее же пользы. Он не хочет, чтобы она погрязла в самодовольстве.

Ей снится, будто она бежит по полю. Ночью. Голая. Подбегает к опушке леса. Деревья настолько густые, что приходится сквозь них продираться. Тело царапают длинные тонкие ветки. Без листьев. Но он уже здесь и окликает ее по имени. Почему она так напугана? Ведь голос знакомый и совсем не угрожающий.

— Пожалуйста, вернись.

Лес становится реже.

Она бежит быстрее, чувствуя, что он сзади, слыша его шумное дыхание. Наконец, когда ей удается бросить взгляд через плечо, она спотыкается о камень и роняет небольшой предмет, который сжимала в руке. Он катится по земле и останавливается у мокрой кучи листьев. Она наклоняется, протягивает руку, чтобы поднять эту небольшую золотую вещицу, запонку. И тут сзади ей на спину падает тень. Он ее настиг. И в руке у него нож.

Она слышит свой крик. Он сливается с колокольным набатом, который звучит все громче и громче.

Звонил телефон. Кейт наконец пробудилась от кошмара и с колотящимся сердцем потянулась за трубкой.

— Слушаю.

— При… и… вет.

— Кто это? — Она чувствовала, что еще не совсем проснулась.

— Ты… знаешь. — Речь очень медленная. Голос глухой, искаженный.

Теперь от сна не осталось и следа. Боже мой. Это он? Она вспомнила, что Мид поставил ее телефон на прослушивание. Надо заставить его говорить подольше.

— Где ты был?

— От… ды… хал.

— От чего?

— Ты по мне сос… ку… чи… лась?..

Кейт замолчала, придумывая, что сказать. Какой ответ он ожидает?

— Да. Я по тебе скучала.

Она чувствует, что он улыбается.

— Я воз… вра… щаюсь.

— Когда?

— Жди… меня… завтра.

— Где?

— На… приеме.

— А как я…

Но он уже положил трубку. Кейт послушала гудки, затем быстро набрала код, и через мгновение в трубке возник другой голос, на этот раз усталый.

— Вы записали? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Записал.

— Можете определить, откуда был звонок?

— Попробую.

Кейт стала ждать, попутно обнаружив, что спала в одежде. Посмотрела на часы. Шестой час. Значит, снова заснуть уже не удастся.

— Засечь не удалось, разговор был очень короткий, — сообщил полицейский. — Но осталась запись.

— Свяжитесь с Рэнди Мидом. Прямо сейчас. Скажите, что он мне звонил. И потрудитесь доложить шефу полиции Тейпелл.

Кейт стало жутко. Она вскочила с постели. И как назло, Ричард улетел на процесс в Чикаго. А как он сейчас нужен. Кейт вспомнила сон, запонку и усмехнулась. Она схватила трубку и начала дрожащей рукой набирать номер. Решила сама позвонить Миду и Тейпелл. А который сейчас час, значения не имело.

37

— Вы слышали, — проговорила Кейт, не сводя взгляда с группы детективов, — он обещал быть на благотворительном приеме, который устраивает фонд «Дорогу талантам» в «Плазе». Сегодня вечером.

— И сколько там будет гостей? — поинтересовался Браун.

Она вздохнула.

— Примерно пятьсот.

— Я начал заниматься этим, как только вы позвонили. — Мид шумно втянул в себя воздух. — Внутри отеля мы разместим двадцать полицейских и по два на каждом выходе. И конечно, ФБР тоже даст людей. — Он вздохнул. — Психиатр Фриман уже выехал и скоро будет здесь.

— Макиннон нужно обеспечить непрерывной связью, — сказал Браун. — И кроме того, я должен быть рядом.

— Для этого вам придется надеть смокинг. — Кейт попыталась улыбнуться. — Я вам пришлю. Ваш размер… вроде сорок второй?

— Сороковой, — поправил ее Браун, невольно втягивая живот.

В комнату вбежал немного запыхавшийся мистер Фриман. Он пригладил песочные волосы и скользнул на стул.

— Так что у нас происходит?

— Этот чертов придурок ночью позвонил Макиннон, — сообщил Мид.

— Говорит, что собирается появиться сегодня вечером на благотворительном приеме, — добавила Слаттери.

— Это я знаю. Тейпелл ввела меня в курс дела. — Фриман кивнул Кейт. — Что еще?

— Никакого ключа в художественной форме на этот раз он не дал, — ответила Кейт. — Так что интерпретировать нечего. Это вроде как нарушение правил.

— Эти ребята меняют правила когда им заблагорассудится, — заметил Фриман. — Но свой ритуал он исполнит непременно. Потом. — Он внимательно посмотрел на Кейт. — Надеюсь, вы меня понимаете.

Пытаясь унять озноб, Кейт плотно обхватила себя руками.

— Не представляю, что он может сделать на виду у пятисот человек.

Фриман встретился с ней взглядом.

— Если только он не невидимка.

В комнате находились четверо мужчин. Трое из них смотрели в стену. Четвертый, молодой — на вид ему было лет семнадцать, еще не бреется, на лбу небольшая угреватая сыпь, — закреплял на груди Кейт микрофон. Возился он ужасно долго, так что руки у нее покрылись гусиной кожей и все остальное, наверное, тоже.

— Вы закончили? — спросила она, видя, что паренек приклеивает последний кусок пленки. — Как же мне теперь дышать?

— Осторожно, — ответил он.

Митч Фриман стоял рядом с Флойдом Брауном и покачивался на каблуках.

— Надо проверить микрофон, — сказал Браун, обращаясь к стене. — И где будет стоять фургончик?

— За «Плазой», — ответил детектив, который стоял чуть поодаль, тоже отвернувшись от полураздетой Кейт. — Не беспокойтесь. Дальность действия такого микрофона несколько миль.

— Помните, Макиннон, — проговорил Фриман — если он появится, то самое главное — не растеряться

— И что же мне делать? — Кейт улыбнулась хотя внутри ее всю передернуло; — Пригласить на танец?

— По правде говоря, это было бы совсем неплохо. Но не исключено, что он вообще никак себя не обнаружит. Мой самый оптимистический прогноз состоит в том, что он просто хочет на вас посмотреть, затерявшись среди публики. Но эти ребята любят воображать себя суперменами, так что пока ничего не известно.

— Неужели он решится со мной заговорить? — спросила Кейт, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Возможно. — Фриман увидел, что она еще не одета, и быстро отвернулся. — Поэтому вы все время должны быть настороже, замечать странности в поведении любого мужчины, особенно если ему захочется к вам прикоснуться.

— Боже, Фриман. — Кейт тяжело вздохнула. — Сегодня мне придется пожать руку и поцеловаться с сотней человек, не меньше.

— Я буду рядом, — сказал Браун. — У вас есть где спрятать пистолет?

— Мой «глок» слишком большой. — Кейт чувствовала, как нарастает тревога.

— Я дам вам маленький, тридцать восьмого калибра. Его вы сможете прикрепить под платьем к ноге.

— Я думаю, — заметил Фриман, — что он ничего не предпримет.

— Вы говорите так, чтобы меня успокоить? — Кейт бросила взгляд на паренька, который продолжал возиться с микрофоном. Пальцы у него были очень холодные. — Ну, вы закончили?

— Одну секунду. — Парень выпрямился. — Теперь вы обеспечены дуплексной связью. — Он снова наклонился и проговорил в микрофон: — Проверка, проверка…

— Итак, договорились, — сказал Фриман, — вы действуете не торопясь и спокойно.

— Конечно, — согласилась Кейт, застегивая блузку. — На галоп переходить не буду.

Теперь, когда к ребрам Кейт прикрепили микрофон, элегантное облегающее платье от Армани, которое она купила для этого вечера, не годилось. Это выглядело бы так, словно у нее выросла третья грудь. Она порылась в гардеробе, пока не нашла платье от Джона Гальяно, которое в прошлом году купила в Париже, но так ни разу и не надевала. Лиф здесь был гофрированный, и его покрывал кружевной гофрированный воротник.

О чем я тогда думала? Ведь гофре совершенно не в моем стиле. Но сегодня оно мне пригодится. И автоматический пистолет тоже легко можно будет спрятать.

Кейт положила платье на кровать. Звонить Ричарду было поздно. Его самолет с минуты на минуту должен был приземлиться в аэропорту Ла-Гуардиа. Кейт уже и думать забыла о том, что у мужа была стычка с Пруиттом и он это от нее скрыл.

Она отправилась в ванную комнату накраситься. Это занятие ее немного успокоило. Кейт расправила плечи и сделала несколько дыхательных упражнений. Все-таки еженедельные занятия в школе йоги не прошли бесследно. Десять минут ушло на прическу. Она сплела «французский узел». Конечно, не так изящно, как это делают в салоне, но сойдет. Надела черные колготки, затем платье. Гофре замечательно скрывало микрофон. Посмотрелась в зеркало. Неплохо.

Полезла пальцами под гофрированные рюшки, потрогала микрофон и неожиданно вспомнила свое последнее дело, связанное с пропажей Руби Прингл.

В тот день на Кейт тоже был микрофон. Думали, что ей придется встретиться с этим подонком, а она обнаружила только тело несчастной девочки. Я знаю, где она, потому что сам туда ее положил… Записка. Красным маркером, похожим на засохшую кровь. Господи.

Придерживая подол атласного вечернего платья, Кейт побежала по коридору к себе в кабинет. Вот он здесь, на пробковой доске, подарок Живописца смерти. Кейт с пририсованными крыльями и нимбом, все обведено красным маркером и надпись: «ПРИВЕТ». Почерк знакомый. Она закрыла глаза и увидела Руби Прингл на волнистом пластике, джинсы спущены, а вокруг головы алюминиевая фольга. Ангел. Обнаженный ангел. Ну конечно же. Пластиковые крылья, алюминиевый нимб… Неужели Живописец смерти? Столько лет прошло…

Кейт внимательно смотрела на стену, увешанную жуткими фотографиями, как бы копиями известных картин. Значит, Руби Прингл была его первой попыткой создать картину? Он тогда все оформил не так тщательно, как это делает сейчас. Но почему бы и нет ?

Кейт позвонила в Асторию, в отделение, где раньше работала. Ответил дежурный. Там уже не осталось никого из знакомых, с кем она могла бы поговорить о деле Руби Прингл. Дежурный даже не понимал, о чем идет речь. Она положила трубку, сунула в кобуру небольшой пистолет 38-го калибра, подняла платье и прикрепила ее к бедру.

Выяснение подробностей дела об убийстве Руби Прингл придется отложить на завтра. Если только он не нанесет удар сегодня вечером.

Зал ресторана «Плаза» заполнили мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях. Сегодня им предстоял ужин, где каждое блюдо стоит не меньше тысячи долларов.

Поскольку Кейт и Ричард были членами совета фонда и организаторами вечера, им пришлось заказать два столика, за которые усадили друзей и солидных потенциальных спонсоров. Друзья будут болтать и очаровывать спонсоров, чтобы те завтра выписали соответствующие чеки. Им это выгодно, потому что деньги, передаваемые в фонд «Дорогу талантам», не облагаются подоходным налогом. Все знали правила. Тех, кто этого не сделает, больше приглашать не будут.

Кейт по мобильному дозвонилась до Ричарда. Он был в пути. Флойд Браун стоял, опершись о стену, у входа в большой танцевальный зал «Плазы». Смокинг был ему явно к лицу, хотя он чувствовал себя в нем неуютно.

Кейт улыбнулась.

— Микрофон на месте? — прошептал он.

— А вы думаете, я бы оделась как малышка Бо-Пип[46], если бы его там не было?

— Даган, — проговорил Браун, наклонившись к ее бюсту, — надеюсь, ты нас слышишь.

— Флойд, перестаньте, пожалуйста, разговаривать с моей грудью, — попросила Кейт.

Браун резко выпрямился и нервно втиснул руки в карманы смокинга. Проходившая мимо Блэр — она, так же как и Кейт, была хозяйкой сегодняшнего вечера — с любопытством на них посмотрела. Кейт поспешно представила их друг другу, а затем взяла Брауна под руку и повела прочь. Месяц назад это событие было бы для нее, наверное, самым важным, но сейчас она мечтала только об одном: как бы дожить до конца вечера.

Двадцать пять минут Кейт водила Брауна по залу и всем представляла. Мэру города, Генри Киссинджеру, а также огромному количеству различных знаменитостей и миллионеров. Браун буквально потерял дар речи. И конечно, вокруг Кейт вертелось много мужчин. Они разговаривали, пожимали руку, целовались. В общем, у каждого была возможность напасть. Кейт и Браун внимательно осматривали гостей, стараясь делать это незаметно. Внешне они выглядели совершенно спокойными. Браун видел, как Кейт скользит взглядом по залу, не переставая беззаботно улыбаться.

Фотограф из команды Патрика Макмаллена снимал Кейт и Брауна всюду, куда бы они ни сворачивали. Но даже на мгновение ослепленные вспышкой они старались не терять контроль над обстановкой. Когда кто-нибудь подходил слишком близко, Кейт настораживалась. Мужчина опускал в карман руку, и в этом ей чудилась потенциальная угроза. Она ровно дышала, очаровательно улыбалась, но внутри у нее бушевал настоящий ураган.

— Пойду проверю охрану у дверей, — сказал Браун. — Вдруг они заметили что-нибудь подозрительное. — Он наклонился ближе и прошептал: — Вон тот парень, в метре от нас, на котором смокинг сидит еще хуже, чем на мне, это коп.

— Не беспокойтесь, со мной все в порядке. — Кейт похлопала себя по бедру, намекая на пистолет.

Появился Уилли с Чарлин Кент, которая висела у него на руке. Как художник, он имел право не надевать смокинг. Уилли был в кожаном спортивном пиджаке и черном шелковом свитере с воротником хомутом. Кейт поцеловала его в щеку. Он не ответил. Это добавило ей печали.

За спиной Чарли мужчина полез во внутренний карман смокинга и сделал шаг вперед. Она подала глазами знак стоящему рядом копу. Тот небрежно оттеснил гостей в сторону, крепко схватил мужчину за руку и медленно извлек ее из кармана. В ней оказался носовой платок.

— В чем дело? — возмутился гость.

— Извините, — сказал полицейский. — Я принял вас за своего приятеля.

Кейт перевела дух и принялась осматривать зал. Он где-то здесь? На мгновение все лица у нее перед глазами вдруг расплылись. Даже музыка зазвучала приглушенно словно издалека. Казалось, что массовка исчезла и на сцене остались только два актера — она и он.

Вот, значит, почему он мне позвонил. Чтобы заставить почувствовать его присутствие. И это сработало. Кейт не могла избавиться от ощущения, что он здесь, рядом с ней, исподтишка наблюдает за каждым ее шагом. А потом зал снова ожил, возобновились шум и суета, и почти каждую секунду кто-то пожимал Кейт руку или целовал в щеку. — Она улыбалась.

Если он здесь, то почему, черт возьми, не объявляется? Конечно, он давно уже мог пожать мне руку или даже поцеловать в щеку, а я не заметила.

От этой мысли Кейт стало холодно. Неужели он из знакомых? Скорее всего нет. И что, в конце концов, он сделает? Выстрелит в меня? Тоже нет. Потому что в этом не будет никакого искусства. К тому же всех гостей пропустили через металлодетектор. Интересно, что об этом напишут обозреватели светской хроники?

Перед глазами Кейт промелькнули сюжеты известных картин, где изображались светские приемы, галантные сцены и прочее. Вечеринки у Ренуара, переполненные кафе у Мане, портреты королевской семьи у Гойи. Живописец смерти мог бы выбрать одну из них. И десятки других. Но какую роль здесь могу играть я? И почему я? Почему?

Мужчина справа что-то жужжал ей в щеку, а дама слева что-то шептала. Затем перед ней возникли еще двое. Но снова лица расплылись, и на их месте появились жертвы Живописца смерти — Стайн, Пруитт, Аманда Лоу, Элена. Обязательно Элена.

Кейт продолжала улыбаться, пожимать руки, перебрасываться веселыми репликами, но внутри вся дрожала. В ушах звучал его голос, глухой, искаженный, а перед глазами вспыхивала картинка, на которой была изображена она с пририсованными крыльями и нимбом, а поверху короткое слово: «ПРИВЕТ».

Кто-то тронул ее за плечо. Кейт вздрогнула и резко развернулась, чуть не упав. Ричард успел подхватить ее и поцеловать в щеку.

— Держись, тигрица.

Кейт приникла к мужу.

— Как ты? — спросил он, заглядывая ей в глаза.

— Прекрасно, — ответила она, приходя в себя и снова ошушая вокруг гудящую, наэлектризованную толпу. — А ты почему так долго?

— Еле пробился сквозь пробки. — Ричард погладил ей волосы. — Что-то случилось?

— Нет, все в порядке, просто я нервничаю. — Кейт изобразила улыбку.

Рядом люди болтали друг с другом, что-то жевали, пили коктейли.

— Тебе просто нужно сесть и немного отдохнуть, — сказал Ричард и взял ее за руку. — Тем более что уже пора.

Поставщик цветов не подвел. В центре каждого столика стоял широкий низкий букет, составленный исключительно из белых цветов — роз, фрезий, тюльпанов. Им соответствовали белые скатерти и фарфор. Каким-то образом Кейт удавалось поддерживать разговор, хотя она понятия не имела, как это у нее получается. Казалось, слова сами слетали с губ.

— Ты выглядишь просто красавицей, — сказала она, обращаясь к Лиз, которую посадила рядом. — Как я рада, что ты здесь.

— Ты держишься?

— Пока.

Лиз с тревогой разглядывала подругу, собираясь что-то сказать, но на подиум поднялся Арлин Джеймс и начал произносить речьо важности образования, о достижениях фонда, о том, сколько детей каждый год определяют в колледжи, о том, как стать спонсором фонда. Говорил с обаянием и легкостью, присущей аристократам, хотя сам был выходцем из простой семьи. Кейт восхищалась его жизненной силой, энергией, оптимизмом. Ей уже сообщили, что Джеймс недавно подписал чек на два миллиона долларов для покрытия растраты Уильяма Мейсона Пруитта, чье имя в своей речи он даже не упомянул.

Но расслабиться Кейт не могла ни на секунду. Взгляд все время перемещался от одного столика к другому, искал в углах зала, в тени.

Где он? — думала Кейт, вертя на коленях салфетку. — Может быть, Живописец смерти просто позвонил, чтобы меня помучить ? Что ж, вполне вероятно.

Она посмотрела на Ричарда. Он сидел напротив и улыбался. Арлин Джеймс продолжал говорить, но Кейт его почти не слушала.

Мне нужно хотя бы несколько минут побыть одной. Она быстро встала, извинилась и поспешила к выходу из зала. Несколько стоящих у двери полицейских и агентов ФБР двинулись за ней в вестибюль.

— Я в туалет, — объяснила она.

Вначале вошел коп, проверил все кабинки, а потом подал ей знак, что можно входить. Кейт подошла к раковине, открыла кран, смочила холодной водой лоб и сделала несколько дыхательных упражнений. Черт бы его побрал. Он со мной играет, это точно. И рация, которую прилепили совершенно напрасно… Чешется там ужасно.

Кейт нырнула в кабинку, начала расстегивать молнию на платье, но вдруг услышала шаги. Она приоткрыла дверцу. Увидела черные мужские туфли и выхватила пистолет.

Через секунду раздался крик копа:

— Не двигаться! Руки вверх!

Кейт с пистолетом в руке раскрыла дверь кабинки. На полу лежал мужчина в смокинге, лет шестидесяти, можкет, старше. Ужасно напуганный. Два дула были направлены ему в голову, а два в сердце. Один полицейский держал его за горло.

— Господи, — произнесла Кейт, — вы его так убьете.

— Я не знал, что это дамская комната, — плаксиво проговорил мужчина. Язык у него заплетался, потому что он был пьян.

Копы подняли беднягу на ноги и быстро вывели за дверь.

На выходе из «Плазы» Кейт, Ричарда и Флойда Брауна, который следовал чуть позади, атаковали репортеры. Защелкали вспышки, застрекотали камеры, отовсюду потянулись микрофоны. По-видимому, им уже было известно о том, что полицейские ворвались в дамскую комнату. Кейт ухватилась за руку Ричарда и потащила обратно в вестибюль. Браун предложил использовать служебный выход, Кейт сначала согласилась, но изменила решение. Что ж, теперь моя очередь. Она наклонилась к Брауну, они о чем-то пошептались. Потом он пошел договариваться с репортерами, а Кейт подошла к огромному зеркалу поправить прическу.

— Что случилось? — с тревогой спросил Ричард.

— Пошли, — ответила Кейт. — Посмотришь шоу.

— Прошу задавать вопросы по очереди, — объявил Браун и подал знак начать симпатичной телевизионной репортерше.

— Прошел слух; что на вас недавно напал Живописец смерти. Это правда?

— Нет, — ответила Кейт. — На меня никто не нападал.

Репортеры загалдели, но Браун быстро утихомирил их и предоставил слово ведущему местных «Новостей» шестого канала.

— Вы являетесь одним из самых известных экспертов по изобразительному искусству в нашей стране. Ваше мнение о Живописце смерти?

Кейт кивнула и посмотрела в объектив камеры. Ей задали именно тот вопрос, на который она рассчитывала.

— Следует вспомнить, что большинство работ художников и скульпторов пронизывает определенная идея. Это началось еще в конце шестидесятых, когда возникло концептуальное искусство.

Несколько репортеров обменялись смущенными взглядами, но Кейт говорила сейчас не для репортеров и даже не для зрителей. Она обращалась прямо к нему.

— В концептуальном искусстве работой художника движет какая-то идея. Когда он ее заканчивает, я имею в виду работу, она должна прозрачно иллюстрировать его идею, цели. Если с этой точки зрения рассмотреть так называемые работы Живописца смерти, то я вынуждена констатировать: он не оправдывает ожиданий. — Кейт на мгновение замолчала и улыбнулась в камеру, представив, как он внимательно вслушивается, уставившись в экран. — Его намерения совершенно непонятны. Идея расплывчата. Какая-то сумбурная эклектика, смесь стилей. Лично я ничего не понимаю. Хотелось бы, но… — она продолжала пристально смотреть в камеру, — … но не понимаю.

— Прокомментируйте, пожалуйста, как продвигается расследование, — попросил другой репортер.

— А вот этого не могу, — сказала Кейт. — Мое дело — обсуждать искусство.

Она ответила еще на несколько вопросов, после чего Браун закрыл эту импровизированную пресс-конференцию. Цель была достигнута.

38

Кейт прикрепила вырезку из газеты к пробковой доске в комнате для заседаний. Ту, на которой Живописец смерти пририсовал ей нимб и крылья.

— Мне показался знакомым почерк. Он почти такой же, как на записке, которую я получила десять лет назад, когда вела последнее дело в Астории.

— Ну, это было очень давно, — подал голос Мид.

— Но дело так и не было раскрыто, — возразила Кейт. — Я звонила в отделение вчера вечером и сегодня утром снова. Хочу, чтобы они прислали мне все, что у них есть по этому делу, особенно отпечатки пальцев, которые так и не удалось идентифицировать.

— Ты думаешь, это мог быть Живописец смерти? — спросила Слаттери.

— У нас по каждому случаю скопилось несколько отпечатков, которые мы не сумели определить. Если один из них совпадет с тем, из Астории…

— И что там сказали? — спросил Браун.

— Все нераскрытые дела по убийствам старше восьми лет перенесены на микрофильмы и переведены на компьютерные диски. А год назад переданы в Куантико.

— Мы так тоже делаем, — сказал Мид. — Это сейчас положено.

— Я попыталась найти информацию на сайте ФБР, но не смогла получить доступ, — призналась Кейт.

— Я уверен, эти ребята будут счастливы, если мы к ним обратимся, — проворчал Мид.

— Да, но я лучше попрошу подругу. Зачем лишний раз напрягать ФБР?

Мид изобразил что-то вроде улыбки, затем водрузил на стол локти.

— А сейчас я хочу, чтобы вы мне объяснили смысл вашего вчерашнего выступления по телевидению.

— Я попыталась адекватно ответить нашему подопечному, — сказала Кейт. — Он хочет, чтобы его считали живописцем? Хорошо. Я говорила так, будто речь щла о каком-то серьезном явлении в искусстве, и совершенно уверена, Живописца смерти заинтригует оценка его так называемой живописи. И он захочет снова со мной связаться.

— Но это не игра, — возразил Мид.

— А вот здесь вы ошибаетесь, Рэнди. — Кейт прищурилась. — Это игра. И я думаю, ему приятно, что я говорила о нем как о состоявшемся художнике. На то и был расчет. Я сказала, что не совсем понимаю его работы и желала бы получить разъяснения. А всю эту болтовню о концептуальном искусстве завела, чтобы заставить его сделать более прозрачными свои намерения. — Она скрестила руки на груди. — Ясно?

Слаттери покачала головой:

— Не совсем.

— Чем понятнее будут его действия, тем активнее мы сможем организовать охоту. В следующий раз я хочу все правильно оценить, и как можно быстрее. — Кейт посмотрела на коллег. — А вы разве не хотите?

Мид подергал галстук-бабочку.

— А если он больше не пошлет вам никаких головоломок?

— Вы шутите? Я фактически отрецензировала работы этого подонка… по национальному телевидению. Сказала, что его работы хороши, однако недостаточно. Полагаю, эта сволочь уже суетится, чтобы показать мне, насколько он хорош, а возможно, и понятен.

Вот стерва! Он весь кипит от злости, не знает, что и подумать. Но вскоре догадывается: это она с ним так дурачится, играет. Конечно, она знает, что его работы выдающиеся. Этого нельзя не видеть. Но он прислушается. Примет ее вызов. Она хочет ясности, она ее получит. Но вообще-то как можно быть яснее? Она дурачится? Сама бы попробовала поработать с живыми объектами, которые сопротивляются, иногда даже дерутся. То есть мешают творчеству на каждом этапе.

Он ходит взад-вперед. Где-то в углу пробегает крыса и исчезает под сломанными половыми досками. Сейчас нужно выступить с чем-то действительно особенным, исключительным, достойным обоих. Ты должен это сделать. Опять этот голос. Сегодня он напугался. Ему показалось, что другие этот голос тоже слышат. А почему нет? Он такой громкий. Пронизывающий. Но его глупые коллеги только улыбались и больше ничего.

Он смотрит на стену, на которой развешаны полароидные снимки Аманды Лоу, его текущая выставка, рассчитанная на одного зрителя.

Как она может не видеть этого великолепия? Конечно, видит. Должна. Он радуется тому, насколько хорошо сработал телефонный звонок. Все эти копы прождали понапрасну. Болваны. Неужели они действительно думали, что он такой идиот и станет рисковать всем ради какого-то дешевого трюка? И потом, в этом не было никакого искусства.

Он барабанит пальцами по столу, в дальнем конце которого лежит книга «Портреты художников». Берет ее, кладет на колени, баюкает как младенца, медленно перелистывает, изучает иллюстрации, фотографии Уилли, Элены и других художников. А вот о нем здесь ни слова. Почему? Еще напишут. Он это знает. Когда-нибудь о его творчестве напишут целую книгу. На последней странице под фотографией Кейт он читает: «Доктор философии, тема диссертации „Абстрактный экспрессионизм в изображении человеческого тела“». И до него доходит.

Превосходная идея. Теперь все это нужно приспособить к дуэту, который он наметил. Он подтаскивает картонную коробку с потрепанными художественными открытками. Внимательно рассматривает и вскоре находит нужную. Замечательно. Чудесно. Когда прикладывает репродукции одну к другой, его пальцы в перчатках дрожат от восторга. Ясно?

Куда уж яснее…

Флойд Браун хмуро рассматривал фотографию. Он и Макиннон. Она в вечернем платье, он в смокинге. А рядом Генри Киссинджер. Фотография аккуратно вырезана из раздела светской хроники «Нью-Йорк тайме» и прикреплена к доске объявлений Управления полиции.

Катерин Макиннон-Ротштайн, Флойд Браун-мл. и Генри Киссинджер в отеле «Плаза» на благотворительном вечере в пользу фонда «Дорогу талантам».

Весь день ему пришлось выслушивать саркастические замечания, шуточки и ехидные намеки.

— Как поживает Генри?

— Передавай ему привет.

— Симпатичный смокинг.

— Вы с Макиннон здорово смотритесь… прекрасная пара… ха-ха-ха.

Ну ничего. Следующий, кто произнесет об этом хоть слово, получит у меня по заслугам, Браун сорвал вырезку и уже собирался смять в руке, но остановился. В конце концов, это ведь действительно Генри Киссинджер, а рядом я. Браун вдруг улыбнулся и быстро сунул вырезку в карман. Покажу Вонетт, пусть порадуется.

— Браун! — По коридору к нему быстро бежал полицейский.

Если этот парень заговорит о картинке, прибью на месте.

— Браун, — проговорил запыхавшийся полицейский, — вас срочно вызывает Мид в комнату для заседаний на третьем этаже.

* * *

В центре стола лежал полиэтиленовый пакет с почтой Кейт. В тот момент, когда вошел Браун, Слаттери протягивала полицейскому большой конверт из твердой бумаги.

— Отнесите в лабораторию. Скажите Эрнандес, что это очень срочно. Отпечатки пальцев и все остальное. Внутри и снаружи.

Кейт наклонилась над только что полученными репродукциями. Мид стоял рядом с лупой в руке.

— Что вы об этом думаете? Разве тут не…

— Прошу вас, подождите, — сказала Кейт. — Дайте мне немного подумать.

Репродукций было две. Одна картина продолговатая, другая почти квадратная. Написаны маслом. На обеих смутно различимые, изображенные широкими мазками фигуры с какими-то завихрениями в области брюшины и грудной клетки, розовыми и кроваво-красными, прорезанными малиновыми и пурпурными полосами.

— Похоже на кровавую бойню, — заметила Слаттери.

— Тихо! — Кейт забросила за ухо прядь волос. — Итак. В первую очередь эти две репродукции склеены. Картины принадлежат кисти Виллема де Кунинга, великого американского художника, абстрактного экспрессиониста.

— Глядя на его картины, не скажешь, что он великий, — промолвила Слаттери.

— Это шедевры, — сказала Кейт. — Поверь мне на слово.

— И фамилия звучит как-то не по-американски, — добавил Браун.

— Он голландец, — терпеливо пояснила Кейт. — Но жил и работал в нашей стране.

— Но что они означают? — нетерпеливо воскликнул Мид.

— Друзья, пару минут помолчите, — попросила Кейт. — Мне нужно подумать.

Мид подался назад. Слаттери пробормотала:

— Извини.

Где-то неподалеку раздавались чьи-то голоса, звенели телефоны, выли сирены, но в комнате для заседаний установилась мертвая тишина. Прошло несколько минут. Кейт не отрывалась от репродукций. Остальные сидели, затаив дыхание.

— Пожалуй, я начну рассуждать вслух. Итак: де Кунинг, абстрактный экспрессионизм, репродукции двух картин. — Она на мгновение замолчала и посмотрела на развешанные на стене фотографии жертв Живописца смерти. — Две картины. Две жертвы! Значит, он на этот раз решил прикончить двоих. Боже!

— Вы уверены? — спросил Мид, вертя в руке мобильный телефон.

— Нет, но вероятность очень велика. Я спровоцировала его на ясность. Так вот, теперь он в первый раз присылает нам две картины, склеенные рядом. На обеих изображены человеческие фигуры, то есть два человека. Я полагаю, сейчас он рассчитывает, что мы воспримем это буквально.

— Мерзавец, — пробормотал Мид.

— Нужно, чтобы доставили мои книги по искусству, — сказала Кейт. — Там приведены названия этих картин и прочая относящаяся к делу информация.

— Можно посмотреть в Интернете, — предложила Слаттери.

— Пожалуй, — согласилась Кейт. — Хотя я не уверена, что там есть эти картины. Это малоизвестные работы Кунинга.

Мид тут же приник к телефону, а через полминуты протянул трубку Кейт со словами:

— Я уже послал машину к вам домой. Ребята скоро будут там.

— Только не напугайте консьержа и мою экономку, — попросила она полицейских в машине. — Когда войдете в квартиру, сразу же позвоните, я скажу, где взять книги.

Через некоторое время, когда они вошли к ней в библиотеку, Кейт указала нужные книги.

— Если не застрянут в пробке, то через пятнадцать минут вернутся. — Она протянула трубку Миду и снова посмотрела на репродукции. — Все указано здесь. Это очевидно. Он принял мой вызов.

— А если нет? — спросила Слаттери.

— Тогда дела наши плохи, — ответила Кейт. — Но могу поспорить на что угодно — он принял. — Она взглянула на одну картину, потом на другую и тяжело вздохнула. — Черт возьми, ничего путного в голову не приходит. Застряла. Ладно, задавайте вопросы… может быть, это даст толчок мозгам.

— Хм… я вижу здесь вроде как две фигуры, — сказала Слаттери. — Но ничего не понимаю. Вот ты назвала их шедеврами, а для меня это просто мазня. В чем тут дело?

Кейт улыбнулась:

— Попробую объяснить. Понимаешь, художник де Кунинг хочет, чтобы ты почувствовала возникновение картины, как если бы наблюдала процесс ее написания.

— Да, теперь понимаю. — Слаттери кивнула. — Капли краски похожи на дождевые во время ливня, да? Их подхватывает вихрь?

— Верно, — подтвердила Кейт. — И в результате этого возникают фигуры, словно из подсознания художника. — Она заходила по комнате. — Что еще? Что? — Провела рукой по волосам. — Де Кунинг был представителем абстрактного экспрессионизма. Так же как Джексон Поллок и Франц Клайн. Это все художники, отображающие процесс творчества. Их интересовал именно сам момент создания картины. Она как бы являлась продолжением их тела. — Кейт остановилась. — Подождите минутку. Подождите, черт возьми, одну минутку! Так ведь это же моя диссертация — картина как продолжение физической сущности художника.

— Откуда он мог об этом знать? — спросил Браун.

— Это сказано на суперобложке моей книги, и не сомневайтесь — она у него есть. — Глаза Кейт расширились. — Господи, мне сейчас пришла в голову ужасная мысль. А не собирается ли он доказать мне прозрачность своей идеи тем, что проиллюстрирует это положение диссертации?

— Не понял, — сказал Браун.

— Картина является как бы продолжением тела художника. Так вот, он может использовать тело — не свое, а жертвы, — чтобы им написать картину. — Теперь Кейт видела это перед собой совершенно отчетливо, словно он стоял рядом и шептал на ухо. Как будто она могла читать его мысли.

— Как он это сделает? — спросила Слаттери.

Кейт пожала плечами:

— Не знаю.

— А с кем? — спросил Мид.

Кейт вернулась к репродукциям картин де Кунинга.

— Это должно быть указано здесь. — Она потянулась за лупой и еще раз внимательно изучила репродукции. — Вот посмотрите. Он сюда кое-что добавил. Точно так же, как на репродукции работы Кинхольца. Очень нечетко, но… — Кейт протянула лупу Миду. — Вот здесь. На левой картине он нарисовал маленькую бабочку и почтовую марку. Видите?

Мид кивнул.

— Что это значит?

— Не знаю, — ответила Кейт. — Помогайте, друзья.

— Насекомые? — предположила Слаттери.

— Почтальоны, — сказал Мид.

— Но какая между ними связь? — Кейт повернулась к нему. — Я знаю, Рэнди, что здесь не курят, но если я сейчас не выкурю сигарету, то обязательно взорвусь.

— Курите, — разрешил он.

Кейт прикурила, вдохнула дым. Задумалась.

— Так что же связывает бабочку и марку?

— Они обе маленькие, — сказал Мид.

— Не все, — возразил Браун. — Мой дядя собирает бабочек. В его коллекции есть две очень большие.

— Коллекционирует… — Кейт выдохнула дым в потолок. — Люди коллекционируют марки и бабочек. Черт возьми! Конечно же! В последний раз у него была галерейщица, она занималась продажей картин. А теперь будет коллекционер! Вернее, два коллекционера. Он завершает свою композицию. Художник, музейный работник, галерейщица, теперь коллекционеры.

— Но кто они? — спросил Мид, шумно втягивая в себя воздух, словно это могло помочь получить ответ. — Кто?

В комнату вошли двое полицейских с альбомами Виллема де Кунинга.

— В центре творится черт знает что, — сообщил один.

Кейт схватила альбом, второй сунула Брауну.

— Ищите картины, которые он прислал.

Они принялись быстро перелистывать страницы. Мид по мобильному отдал распоряжение дежурной бригаде подготовиться.

— Одну нашел, — сказал Браун.

— Я тоже.

Кейт положила раскрытый альбом рядом с тем, который просматривал Браун. Картина слева называлась «Визит», 1966 — 1967; справа: «Женщина», Саг-Харбор, 1964. Коллекция Натана и Би Сакс, Нью-Йорк. Мид повернулся к стоящему рядом полицейскому.

— Принесите телефонную книгу.

— Я их знаю! — воскликнула Кейт. — Они живут на Парк-авеню, где-то в районе Шестьдесят седьмой улицы.

Мид уже прижал к уху мобильный телефон, но она его остановила:

— Нет, подождите. У них есть квартира в Хэмптоне. Конечно же, Саг-Харбор. — Кейт посмотрела на коллег. — Он демонстрирует мне ясность своих намерений.

И они принялись за работу. Слаттери занялась группой быстрого реагирования. Мид отправил машины к квартире Саксов на Парк-авеню, просто для страховки, потом позвонил в Управление полиции округа Суффолк, сообщил, что необходимо как можно скорее отправить наряд к дому Саксов в Саг-Харборе.

— Я должен позвонить Тейпелл. Она сообщит в ФБР.

Кейт задумчиво рассматривала репродукции картин де Кунинга. Как сказала Слаттери? «Похоже на кровавую бойню». Остается надеяться, что полицейские доберутся туда вовремя и предотвратят эту бойню.

Би Сакс была недовольна. Во-первых, тем, что ее муж, Натан, не смог пойти с ней в мастерскую этой художницы из Ист-Хэмптона, а во-вторых, ее возрастом. Художница, которая разворачивала перед ней большую абстрактную гравюру, была старовата. Не то чтобы очень, но молодой ее никак не назовешь. Так, лет сорок с чем-то. Пока еще никому не известная, и в довершение ко всему женщина. Три недостатка. Неужели она думает, что коллекционеры такого уровня, как Би и Натан Сакс, могут заинтересоваться ее работами?

Би изобразила напряженную улыбку. Расправила короткую теннисную юбку и скрестила ноги, которые, по мнению многих близких друзей, были не хуже, чем у любой тридцатилетней. Совсем неплохо для женщины, утверждающей, что ей шестьдесят пять, хотя на самом деле на следующей неделе стукнет семьдесят три.

Художница говорила что-то о форме и функциональности, но Би ее не слушала. Она мысленно ругала разными словами свою подругу Бэбс, организовавшую этот визит. Они с Натаном собирали художественную коллекцию уже много лет. Начали с второсортных импрессионистов, которых потом продали. Конечно, когда даже такие второсортные поднялись в цене. Продали на аукционе и получили довольное неплохие деньги. Позднее познакомились с очень смекалистым галерейщиком, который надоумил их покупать абстрактных экспрессионистов — Франца Клайна, Виллема де Кунинга, Роберта Мазеруэлла. Это было в конце шестидесятых, когда цены на такого рода живопись были сравнительно невысоки, потому что все помешались на поп-арте.

Картины абстрактных экспрессионистов теперь висят в их доме в Саг-Харборе, вместе с работами Уорхола и Лихтенстайна. Естественно, им пришлось купить несколько работ и этих поп-идолов.

Да, они с Натаном были очень грамотными коллекционерами. Достаточно взглянуть на картины, которыми увешаны стены в их двухэтажной квартире на Парк-авеню. Самые моднейшие художники, появившиеся в последние пять лет, и среди них нет ни одного неизвестного имени. Это очевидно.

Би пыталась придумать, что бы такое сказать, как бы уйти, не обидев художницу. Ей хотелось поскорее вернуться к Натану, который сидел дома простуженный, но художница продолжала демонстрировать одну картину за другой.

— А вот эта вдохновила меня на большое количество других работ, — сказала она.

О Боже.

— Вы выставлялись в Нью-Йорке? — спросила Би просто из вежливости.

Художница отрицательно покачала головой:

— Пока не решилась. Мой астролог считает, что я не готова.

Би чуть улыбнулась:

— Но известность в Нью-Йорке могла бы помочь вам продавать картины.

Последнее замечание художницу, кажется, встревожило. Би все надоело настолько, что она была готова закричать. Неужели эта пожилая дама, никому не известная художница, не понимает намеков? Каждый раз, когда Би собиралась встать, та вытаскивала на свет очередную скучную абстракцию. Абстракцию? Полноте. А где острота? Где уровень? Где то, что может привлечь внимание гостей на званых ужинах, которые Би устраивала раз в неделю?

Художница начала заваривать чай. Какое-то ужасное пойло из оптового магазина. Би вздохнула, понимая, что скоро ей отсюда выбраться не удастся. А дома бедный Натан ждет, когда она привезет ему найкуил[47] и капли в нос, которые обещала купить на обратном пути.

39

Черт побери! Кто ожидал, что этот маленький высохший человечек окажется таким тяжелым? Он берет старика под мышки и водит по стене вперед-назад, вверх-вниз. Хорошо, что догадался надеть удобный комбинезон, иначе бы вообще могло ничего не выйти. Натан Сакс стонет. Видимо, возвращается сознание.

— Помолчи, мальчик Нати. Ты сейчас помогаешь мне войти в историю. Представляешь, в историю!

Белая стена вся забрызгана и исполосована кровью. Закругления, завихрения, среди которых угадывается едва различимый контур, человеческая фигура.

— Вот видишь, Нати, у нас уже получается. Так что держись. — Он тяжело дышит, с трудом удерживая старика. — Еще немного. Вот здесь, пожалуй, надо добавить.

Он напрягается, поднимает Натана Сакса выше, чтобы с его помощью прокрасить оставшуюся на стене белую область.

— Вот так. А теперь еще там. Сейчас, Нати, нам нужно сосредоточиться, чтобы все было совершенно ясно.

Кровь, которая минуту назад била струей из обрубков на месте запястий старика, теперь едва течет. Он водит стариком вперед-назад, вперед-назад. На полу образовалась лужа крови. Парусиновые туфли Натана на толстой каучуковой подошве волокутся по ней, намокают, образуют пузыри кровавой пены.

— Неплохо, неплохо, — произносит он и, споткнувшись об одну из ампутированных кистей Натана, пинком отбрасывает ее в сторону. — Настоящая живопись телом. Телом!

Он отходит полюбоваться работой, не выпуская Натана Сакса из рук. Затем роняет его в малиновую лужу. Старик принимает позу эмбриона, крепко прижав к телу окровавленные обрубки, конвульсивно передергивается и замирает.

Где же она? Он смотрит на часы. Время поджимает. Нужно работать быстро. Он смотрит на противоположную стену. Она еще белая. Он снял картину, на месте которой с помощью Би Сакс создаст гораздо лучшую. Шедевр.

Черт бы ее побрал. Неужели эта женщина испортит такой превосходный план? Ведь задуман дуэт. Он подбирает с пола кисть Натана Сакса, погружает указательный палец в кровь и в правом нижнем углу стены печатными буквами выводит свои инициалы: Ж. С. Смотрит. Задумывается. Ему не нравится. Тыльной стороной кисти он стирает буквы, затем снова погружает палец Натана в свежую кровь и пишет: дК.

Да, вот так. Рассматривает отрезанную конечность Натана. Интересно. Вроде как пролонгация его собственной руки. В стиле абстрактного экспрессионизма. Надо бы додуматься до этого раньше, а не таскать тело старика туда-сюда. Но он хотел выразить себя по возможности яснее. Буквально. А тут тело есть тело, никакого обмана. На этот раз Кейт разочарована не будет. Он чувствует ее, словно она здесь, в этой комнате, наблюдает за его работой. Что бы она сказала?

«Слишком много красного»? Возможно.

Он осматривает комнату в поисках чего-нибудь полезного и находит это в камине. Несколько кусков обгоревшего дерева — импровизированные угольные карандаши. Делает несколько мазков кровью, а после намечает контуры женской фигуры, не конкретизируя. Рисует две круглых груди. Твердый угольный карандаш плохо пишет по еще не просохшей крови.

Он отходит на несколько шагов. Смотрит. Подносит кисть Натана Сакса к носу и чешет. Надо же, картина получилась даже лучше, чем он ожидал. На нее произведет впечатление. Решив взять кисть старика с собой, сует ее в карман комбинезона.

Смотрит на часы. Решает, стоит ли ждать жену Натана еще пару минут. Нет, пожалуй, не стоит. Если Кейт по картинкам все вычислила правильно, то они здесь скоро появятся.

Портативную электрическую пилу, которая валяется рядом с телом Сакса, он оставляет. Она ему не нужна. Тем более что никаких отпечатков там нет. За дверью он снимает с обуви полиэтиленовые пакеты, сбрасывает комбинезон, складывает все в легкий спортивный рюкзачок, который оставил на задней веранде дома Саксов.

Через минуту он пробегает мимо плавательного бассейна, взбирается на забор и исчезает за деревьями. Вдалеке воют сирены, но он уже садится в машину.

Би Сакс дрожала мелкой дрожью. Кейт укутала ее худые плечи свитером. Мид стоял рядом, разговаривал с шефом полицейского управления Саг-Харбора и тремя местными детективами. Они прибыли к дому в тот момент, когда Би Сакс вставляла ключ в замок.

Кейт, Браун, Слаттери и Мид добирались сюда по скоростному шоссе Лонг-Айленда больше двух часов. Мид ехал со скоростью девяносто миль в час, не выключая сирену, отчего у Кейт жутко разболелась голова.

Би Сакс опрашивали пять или шесть раз. Она поведала трясущимися губами, что примерно в полдень пошла в теннисный клуб. Сразу после игры позвонила Натану узнать, как он себя чувствует. Муж сказал, что собирается вздремнуть, поскольку ему стало немного хуже, и просил ее сходить в мастерскую одной. Би пообещала на обратном пути купить лекарства. Потом она поехала в Ист-Хэмптон в мастерскую художницы. А по дороге домой заехала в аптеку в Саг-Харборе.

Детективы округа Суффолк задавали свои обычные вопросы: имелись ли у них враги, были ли у кого-нибудь мотивы для мести и так далее, но группа Мида знала, что это напрасный труд, Живописец смерти выбрал эту супружескую пару исключительно ради удобства. Они для его замысла подходили по всем параметрам. К тому же и дом их стоял на отшибе.

— По крайней мере нам удалось спасти жену, — заметил Мид после того, как Би Сакс дали успокоительное и отправили в больницу. Затем неожиданно похвалил Кейт: — Хорошая работа.

Она в ответ едва кивнула.

— Сигнализация по-прежнему включена, — сказал один из детективов округа Суффолк. — Натан Сакс сам впустил преступника в дом.

— Значит, он его знал, — произнес Браун. — Или этот тип не вызвал у него подозрений.

Один из технических экспертов несколько раз крупным планом сфотографировал надпись на стене, в правом нижнем углу.

— На этот раз он подписался как-то странно, — сказал Браун.

— Он, видимо, решил подписаться за художника, чью работу имитировал, — пояснила Кейт, — «дК» означает «де Кунинг». Он решил быть ясным до конца.

Она тряхнула головой. Черт возьми, какой толк от всего этого, если я опять опоздала? Коп рядом положил в пакет отрезанную кисть Натана.

— Ты нашел вторую? — крикнул он напарнику, который осматривал другой сектор.

— Вы ее не найдете, — уверенно заявила Кейт. — Он взял ее с собой.

Мил прервал разговор с шефом полиции Суффолка.

— Откуда вы это знаете, Макиннон?

— Знаю, и все.

Кейт закрыла глаза и увидела, как Живописец смерти подписывает свою «картину» кистью Натана Сакса, а затем сует ее в карман, не желая расставаться с только что открытым новым инструментом живописи. Господи, меня тошнит от этого чудовища…

— Жаль, что он не задержался здесь еще на несколько минут, — проворчал один из детективов.

— Он точно знал, сколько в его распоряжении времени, — сказала Кейт.

Детектив вскинул голову.

— Откуда?

— Не важно, — ответил за нее Браун, потому что она уже выходила на веранду, закуривая сигарету.

Он посмотрел ей вслед и подумал, что главное сейчас для этой женщины — не сломаться. Браун по опыту знал, каково это, когда на тебе зациклился маньяк. Врагу не пожелаешь.

40

— Сейчас найдем, — сказала Лиз.

Кейт пододвинула стул, наблюдая, как на экране монитора возник вначале номер файла, а затем фамилия и имя: ПРИНГЛ РУБИ. В маленьком, похожем на кубик, кабинетике Лиз в здании ФБР на Манхэттене было тесновато. Глаза чесались от недосыпа.

Вчера вечером они ехали из Саг-Харбора почти три часа, все время обсуждая убийство Натана Сакса. Если бы только удалось быстрее разгадать головоломку, если бы они добрались туда на час раньше, если бы… Затем позвонили из ФБР и потребовали рассказать о преступлении во всех подробностях. Единственная причина, почему у них не забрали дело, это заступничество Митча Фримана. Он убедил руководство, что Кейт и ее группа были близки к раскрытию. Она не знала, благо это или наказание.

Добравшись наконец домой, Кейт смогла только сбросить туфли, раздеться и упасть на постель. Хорошо, что Ричарда снова вызвали в Чикаго на продолжение процесса, потому что она не была способна ни на какие разговоры.

— Мне бы хотелось увидеть фотографии и результаты лабораторных исследований, — сказала Кейт, глядя на экран. — Там должно быть что-то насчет отпечатков пальцев, которые тогда так и не смогли идентифицировать.

— А ты пробовала новую систему?

— Да, но не помогло. Наверное, тогда она работала не столь эффективно, как сейчас.

— Подожди. — Лиз прогнала материал по экрану. Серия черно-белых фотографий: контейнер, мусор, убитая девочка. Оказывается, все это до сих пор было живо в памяти Кейт. Она даже почувствовала, как пахнуло летним зноем.

— Я могу укрупнить детали.

Лиз нажала несколько клавиш, и Кейт увидела на ногтях Руби Прингл облупившийся розовый маникюр, такого же цвета помаду на губах девочки. Широко раскрытые глаза Руби, смотрели на Кейт, как и тогда. На экране они казались темными, но она помнила, что глаза были голубые.

Через несколько секунд Лиз вынула из лазерного принтера распечатки и протянула Кейт.

— Боже. Никогда не думала, что увижу это снова. — Кейт глубоко вздохнула и принялась внимательно рассматривать фотографии. Над головой девочки алюминиевая фольга в форме нимба, волнистые пластиковые крылья. — Она действительно похожа на ангела. Это вполне могло быть работой Живописца смерти. — Кейт снова взглянула на экран, немного подумала. — Посмотри, нет ли в этом файле какой-нибудь надписи. Может быть, — даже случайной. Я уверена, что это задокументировано. Лиз просмотрела файл.

— Вот, нашла.

Я знаю, где она, потому что сам туда ее положил.

— Это то, что нужно! — воскликнула Кейт и достала газетную вырезку с крыльями, нимбом и написанным поверх словом «ПРИВЕТ». — Очевидно, в ФБР есть отдел графологии.

— Конечно, — сказала Лиз. — Но не здесь. Я могу передать материал по факсу в графологическую лабораторию Куантико.

— И сколько это займет времени?

— Если сегодня дежурит моя приятельница Мэри, то ты получишь ответ быстро. — Лиз повозилась пару минут с факсом и снова возвратилась к файлу Руби Прингл на экране монитора. — Вот результаты лабораторных анализов. И отпечатки крупнее не придумаешь. Я напечатаю их на пленке «Милар», чтобы легче было с ними работать.

Пока жужжал принтер, Кейт успела сделать несколько йоговских дыхательных упражнений.

— Ты отлично освоила компьютер.

— Стараюсь. — Лиз протянула ей отпечатки пальцев на пленке «Милар». — Как только получу заключение из Куантико по поводу почерка, сразу же позвоню.

Весь обратный путь в полицейское управление Кейт размышляла. Неужели он написал «ПРИВЕТ» специально, чтобы намекнуть, будто уже давно со мной связан? Или это оплошность? Нет. Живописец смерти слишком умен и собран, чтобы делать такие проколы. Он хотел, чтобы я знала.

Значит, он меня ведет. Только я не знаю куда.

— Полностью совпадает, — сообщила Эрнандес.

Теперь Кейт смотрела на экран монитора другого компьютера, куда был загружен файл с отпечатками на пленке «Милар». В течение девяноста секунд компьютерная программа сравнивала их с другими, пока не вспыхнула надпись «СОВПАДЕНИЕ».

— С чем совпало? — спросила Кейт. — С каким делом?

— Сейчас посмотрим. — Эрнандес сверилась с записями. — Ваш отпечаток совпал с обнаруженным на месте убийства Стайца, который был снят с картины. Той, где была приклеена маленькая скрипка.

Слава Богу, что тогда Кейт удалось довольно быстро распознать скрипку как реквизит, необхолимый для постановки Живописцем смерти картины Тициана «Наказание Марсия».

— Ваш клиент, очевидно, снял перчатки, когда приклеивал картинку со скрипкой, и случайно прикоснулся пальцем к полотну. Саму скрипочку он вытер очень тщательно, а вот картину забыл.

— Даже если бы он ее вытер, — сказала Кейт, — на липкой поверхности холста, написанного маслом, что-нибудь сохранилось бы. Верно?

— Да.

— Значит, это единственный отпечаток, который он оставил? — спросила Кейт.

— Похоже. — Эрнандес протянула Кейт отпечатки на пленке «Милар» вместе с факсом, полученным из Куантико. — Это пришло на ваше имя.

Кейт разложила фотографии Руби Прингл на столе вместе с результатами сравнения отпечатков пальцев и анализом почерка, сделанным в графологической лаборатории Куантико. Рядом лежали два больших альбома — «Живопись раннего христианства» и «Живопись эпохи Возрождения». Сзади на доске были развешаны жуткие цветные фотографии Натана Сакса и репродукции картин де Кунинга.

Все детективы, включая Митча Фримана, выглядели очень усталыми. За последние два дня они изрядно вымотались.

— Отпечатки пальцев совпали, — сообщила Кейт, — а графологическая экспертиза подтвердила совпадение почерков с вероятностью семьдесят процентов. Значит, можно считать вполне достоверным тот факт, что это была работа Живописца смерти.

— Откуда у вас эта информация? — поинтересовался Фриман, вглядываясь в распечатки.

— Из ФБР, — ответила Кейт не раздумывая. — А откуда же еще?

Фриман не стал уточнять, только кивнул.

— Боже! — воскликнула шеф полиции Тейпелл. — Значит, этот мерзавец знаком вам еще по Астории.

— Но он исчез на много лет, — заметил Мид.

— Исчез для Макиннон, — уточнил Фриман. — Но вполне мог действовать, не обнаруживая себя.

— А потом я написала книгу, сделала передачу на телевидении и опять попала на экран его радара, — продолжила Кейт. Она перелистнула несколько страниц в альбоме. — Ангелы присутствуют практически на каждой картине. Их называли «путто»[48]. — Она показала несколько примеров. — Пока я не могу найти ничего конкретного, но и так видно, что он сделал с Руби Прингл. Это была его первая попытка. Тогда он еще не разработал ритуал.

— Нужно проверить нераскрытые дела, — сказала Тейпелл. — Возможно, вскроются еще какие-нибудь его злодейства.

— Но все равно, — проговорила Кейт, — ритуал у него появился только недавно. И теперь мы знаем, что он основывается на изобразительном искусстве. Значит, его можно поймать. Для этого нужно дождаться следующей головоломки.

— А если он больше ничего не пришлет? — спросила Тейпелл.

— Пришлет, — ответила Кейт. — Он очень хочет продолжать со мной игру. Я это знаю.

— Я согласен, — произнес Фриман. — И на этот раз мы должны как следует подготовиться к его фокусам.

— Обязательно. — Тейпелл кивнула и внимательно посмотрела на Кейт. — До меня дошел слух, что вы уезжаете в Венецию.

Кейт отрицательно покачала головой:

— Это исключено. Я никуда не поеду.

Она поежилась, хотя в комнате было тепло. Если Живописец смерти хотел манипулировать ею, держать на поводке, то он этого добился.

В последний раз он был очень близок к провалу. Это правда. Но все равно расчет оказался верным. Разве не так? По времени все вышло прекрасно. А что не появилась глупая старуха, так это случайно. Черт бы ее побрал. Жаль, что не удалось закончить работу. Ну и пусть. Это все уже в прошлом, стало достоянием истории. В конце концов, невозможно создавать только одни шедевры.

Он всего лишь человек. Даже он. Значит, может иногда позволить себе некоторое несовершенство. Разве не так? И стыдиться нет никаких причин, работа совсем даже неплохая. Правда, цвет получился не очень, но это кровь старика виновата — немного жидковата, анемична, — однако идея картины, ее дух, все это присутствует там в полной мерс. Она поняла. Нет. Еще продолжает осмысливать. Думает.

Он смотрит на свое отражение в металлической стене и не узнает себя, настолько оно искажено. Придвигается ближе, трогает рукой, будто лаская свое лицо.

— Кто ты?

Ты — это я. Я — это ты. Он трясет головой, наблюдая за трансформацией лица. Отступает на шаг, и оно расплывается.

Он убирает с глаз долой кисть Натана Сакса, которая стала сейчас похожа на высохшую сморщенную клешню — кожа пурпурно-коричневая, пальцы скрючены, — и лезет в коробку с художественными открытками. Нужно найти нечто основательное, чтобы опять почувствовать себя уверенно. Да, это необходимо сделать, пока он в расцвете сил. Действительно, почему бы и нет? Он уже давно к этому готов и даже выбрал образ.

Величественный, связанный с мифологией. Ей этот образ подходит превосходно.

Он принимается за работу. Заменяет лезвие на ноже, проверяет клей. Даже голоса теперь не отвлекают. Проходит несколько часов. Стол завален обрезками бумаги. Но результат — сама простота. Ясно. Смело. Традиционно. И вдруг на него накатывает печаль. Это ведь она. Да-да, она. Та, которая…

Что это на его щеках? Неужели слезы? Он отнимает руку от лица. Перчатка влажная. Крепись. Помни, ты супермен. Он расправляет плечи. Понимает, что сумеет это сделать.

А что будет потом… когда ее не станет? Ведь ему будет ее так не хватать.

Не печалься, ты всегда сможешь найти другую музу.

Чарлин Кент сунула паспорт, билет на самолет и программу Венецианского бьеннале в блестящий файлофакс[49] в кожаном переплете, потом открыла стенной шкаф. Это действие всегда ее успокаивало, потому что рассматривать содержимое было подлинным наслаждением.

Двадцать полок, расположенных от пола до потолка. На каждой восемь пар обуви. Замшевой, из крокодиловой кожи, змеиной, лакированной. Туфли-лодочки, на низких каблуках, на высоких. Модные, роскошные, повседневные, спортивные, элегантные. С пряжками, бантиками, застежками, шнурками. Между двумя полками расстояние сделано побольше. Они для ботинок и сапог. Все подобрано по цвету. Белые с бежевыми, бежевые с желтовато-коричневыми, желтовато-коричневые с коричневыми, коричневые с рыжеватыми, рыжеватые с оранжевыми, оранжевые с красными. Три полки полностью отданы черным.

Чарли сладострастно вздохнула и принялась за дело. Для поездки в Венецию, где она должна будет провести двое с половиной суток, Чарли выбрала девять пар обуви. Каждую уложила в замшевый пакет и аккуратно поместила в чемодане между одеждой. Подумала и добавила еще сексуальную розовую ночную рубашку.

На совете Музея другого искусства практически никто не возражал, чтобы оплатить расходы Уилли. Его оформили сопровождающим Чарли. Правильно. Морти Бернстайну, президенту совета и коллекционеру работ Уилли, эта идея очень понравилась. Он думает, что получит что-нибудь из его новых картин. Как бы не так. Чарли уже обо всем позаботилась, так что Морти придется наклониться и поцеловать ее в зад.

Она улыбнулась и посмотрела на картину в раме, подарок Уилли, висящую над кроватью рядом с другими работами, тоже подарками многообещающих художников. Все должно сработать прекрасно.

Чарли вовсе не собиралась всю жизнь сидеть в Музее другого искусства. Она уже встречалась с несколькими членами совета Музея современного искусства и дала понять, что знает, как достойно вывести их музей в XXI век. На это, разумеется, не способен зануда Рафаэль Перес или чистоплюй Скайлер Миллс. Нет уж, место директора музея будет за ней.

Она посмотрела на полки. Может быть, захватить еще одну пару? Туфли-лодочки от Шанель, голубые с белым, которые Чарли в Нью-Йорке надевала всего два раза. А в Венеции они будут то, что надо.

Рафаэль Перес сунул в небольшую кожаную дорожную сумку четыре пары шортов «Перри Эллис». Сумка стояла на диване, а на стене рядом висел освещенный специальной лампой плакат, посвященный его первой выставке в Музее современного искусства «Красота тела. Пищевые расстройства в искусстве». Рафаэль вспомнил женщин, вставляющих себе пальцы в рот, чтобы вызвать рвоту, блюющих, делающих себе клизму, и улыбнулся.

Он знал, что в Венеции будет много работы. Нужно побывать на важных приемах, поболтать с полезными людьми, пообщаться со стервой Чарлин Кент, постараться не замечать старшего хранителя музея Скайлера Миллса. На бьеннале приедут масса музейных работников и коллекционеров.

Рафаэль выдвинул верхний ящик гардероба, в котором царил полнейший беспорядок, и выбрал два носовых платка — голубой шелковый, самый любимый, и с пестрым рисунком, — которые сунул рядом с шортами. Директор Музея современного искусства. Да, на эту должность он вполне мог рассчитывать. Сейчас, когда Эми Шварц уходит на пенсию, а Билла Пруитта нет.

После недолгих раздумий Уилли все-таки решил, что возьмет с собой кожаный пиджак. Если в Венеции будет жарко, его всегда можно снять. Он положил в рюкзак две белые рубашки и одну черную, которую подарила Элена в честь его первой выставки. Туда же отправил плеер с семью компакт-дисками, а также нижнее белье и туалетные принадлежности. Подумал, не положить ли флакон дорогого английского одеколона, который месяц назад подарила Кейт. Отвинтил крышечку, вылил немного на ладонь, промокнул щеки. Аромат легкий, свежий, цитрусовый. У Кейт превосходный вкус.

Уилли бросил взгляд на картину, над которой сейчас работал. Ею восхищался Дартон Вашингтон, даже намекал, что не прочь купить. И было это всего несколько недель назад. Уилли старался ни о чем не вспоминать — ни о гибели Дартона, ни о том, как он тогда разозлился. Но если бы только этим все и ограничивалось.

Уилли сунул в рюкзак несколько пар носков. Он тогда разозлился, потому что чувствовал свою вину. Он обманул Кейт. Дал брату Генри денег, чтобы тот залег на дно. Вот в чем все дело. Уилли потянулся за телефоном. Нужно позвонить Кейт. Ей пришлось несладко. Может быть, даже тяжелее, чем ему. Он взял трубку в руки и… не решился.

Интересно, она по мне скучает? Так же, как я по ней? Хорошо, что подвернулся случай уехать на несколько дней. Он сунул в рюкзак черный кожаный пояс. И вдруг перед глазами возникло видение. Причем так быстро, что Уилли дернулся назад. То же самое, что и тогда, в последний раз, в машине. Кейт барахтается в воде, тонет. Но на этот раз Уилли тоже там присутствует. Но не барахтается, не сопротивляется. Он вообще не двигается.

Уилли попробовал открыть глаза, прогнать видение, но снова: темная вода, он и Кейт.

Потом все прошло.

Браун барабанил пальцами по краю стола. Мид шумно втягивал в себя воздух. Митч Фриман, обычно такой спокойный, теперь громко вздыхал, а в перерыве щелкал суставами пальцев. Слаттери жевала резинку, громко выдувая пузыри.

Кейт подняла голову.

— Морин, пожалуйста, перестань издавать этот противный шум.

— Я? — Слаттери тут же выплюнула жвачку в урну.

Вся группа сгрудилась над последним опусом Живописца смерти. Он заставил их ждать. Но не долго.

— Ладно, давайте обсудим.

Кейт еще раз посмотрела на репродукцию. На картине был изображен мужчина, привязанный к античной колонне. Его тело пронзали более десяти стрел, а рядом с его лицом было наклеено лицо Кейт.

— «Святой Себастьян», — сказала она. — Кисти Андреа Мантенья, итальянского художника пятнадцатого века.

— А зачем твое лицо? — спросила Слаттери.

— Это вырезка из «Нью-Йорк тайме», — проговорил Браун. — Снимок сделан во время благотворительного вечера.

Кейт этого ждала. Ждала, когда же Живописец смерти доберется до нее. Это было неизбежно. Она чувствовала, как он подбирается все ближе и ближе. И вот…

— Я завершаю его композицию, — промолвила она. — Ему не хватало только искусствоведа.

— Но вы много больше, чем просто искусствовед, — заметил Фриман. — Вы — его стимул.

Его стимул. Эти два слова долго звучали в голове Кейт, пока она перемещала лупу по репродукции.

— На этот раз никаких дополнительных рисунков. Он взял репродукцию картины «Святой Себастьян», на нее приклеил вырезку из газеты с моей фотографией и все это приклеил к репродукции другой картины, которая называется «Вид на Большой канал» и принадлежит кисти известного итальянского художника восемнадцатого века Каналетто. — Она перевела дух. — Тут ошибиться невозможно. Он указывает, с кем собирается расправиться и где. Со мной, в Венеции. — Кейт замолчала на пару секунд. — Как видите, Живописец смерти прислал мне приглашение. Придется поехать. Я должна.

— Но это опасно! — возразил Мид.

— Очень опасно, — добавил Фриман.

Кейт подняла голову.

— Но он меня ждет. Разве можно его разочаровывать?

Мид насупился.

— Но вы подвергаете себя смертельному риску.

Кейт заставила себя улыбнуться.

— Честно говоря, Рэнди, я не знала, что это вас беспокоит.

— Я поговорю с Тейпелл, — продолжил Мид. — Она свяжется с Интерполом и итальянской полицией.

— ФБР это может организовать проще, — сказал Фриман. — Мы работаем в постоянном контакте с Интерполом.

— Позвольте мне сопровождать Макиннон, — попросила Слаттери.

— Это было бы полезно, — согласился Фриман.

— Мне нужно подумать, — сказал Мид.

— Я тоже поехал бы, — подал голос Браун.

— А вот это исключено! — крикнул Мид. — Я не могу отправить туда всех сотрудников. Кто-то должен остаться и здесь. Тем более что это все может оказаться уловкой. Вдруг Живописец смерти хочет, чтобы Макиннон уехала, а сам…

— Нет, — возразила Кейт. — Он так не работает.

— А звонок перед благотворительным вечером? — Мид шумно втянул в себя воздух. — Он вас обманул.

— Это была просто игра, — сказала Кейт. — Ему захотелось, чтобы я ощутила его присутствие, поволновалась. Вот и все. Он не предлагал никаких загадок вроде этой. — Она постучала по репродукции картины, на которой святой принимал мученическую смерть. — А сейчас другое дело. И он постарается довести его до конца.

Фриман подался вперед.

— Я думаю, она права. Ей следует поехать. А ФБР организует бригаду для ее защиты.

Кейт покачала головой.

— Если я буду ходить в окружении американских роботов с короткой стрижкой, от которых за милю пахнет ФБР, он просто не решится действовать.

— Роботы будут держаться на расстоянии, — произнес Фриман.

— Тогда другое дело. — Кейт бросила взгляд на коллаж Живописца смерти. — Венецианский бьеннале открывается завтра. Значит, выступить он может в этот уикэнд. И мы должны быть готовы.

Обычно, собираясь в поездку, Кейт тщательно укладывала вещи. Между блузками прокладывала папиросную бумагу, каждый предмет косметики и туалета находился в отдельном полиэтиленовом пакете. А сейчас она положила в вещевую сумку всего один вечерний костюм, кое-что из белья, туалетные принадлежности.

— Я собирался с тобой в Венецию, — сказал Ричард, — все спланировал заранее, но ты поездку отменила. А теперь я завяз в делах по уши, так что составить тебе компанию не могу.

— Извини, что так получилось, дорогой. — Кейт уткнулась взглядом в сумку. — Я действительно не думала, что меня отпустят. Но сейчас расследование зашло в тупик. Живописец смерти совершил пятое преступление и опять затих, поэтому я решила устроить себе небольшой отдых. Он мне действительно необходим.

— Ну что ж, — Ричард подошел и обнял ее сзади, — я рад, что ты едешь. Будешь представлять там нас двоих.

Кейт машинально сунула в сумку флакон духов «Бал в Версале» и тут же удивилась, зачем они ей нужны в этой поездке. Для кого я буду душиться? Для убийцы?

— Несколько дней отдыха тебе действительно не помешают, — продолжил Ричард.

— Да.

Если бы он знал о «Святом Себастьяне», то ни за что бы не позволил мне уехать. И был бы прав. Но я должна. Ведь сейчас впервые представилась возможность выиграть у Живописца смерти на его поле.

— И постарайся расслабиться. — Ричард обнял ее крепче.

— Хорошо.

Он погладил ей волосы.

— Если хочешь, я все отменю и поеду с тобой.

Кейт поцеловала Ричарда в шеку.

— Нет, не стоит. — Боже, да я больше всего на свете хочу, чтобы он поехал. Но нельзя, потому что меня на бьеннале ангажировал Живописец смерти. — Я привезу тебе все каталоги и прокомментирую каждый.

— Прекрасно. — Ричард поцеловал ее в губы. — И возвращайся поскорее. Я буду скучать.

41

На протяжении всей своей истории Венеция постоянно погружалась в море со скоростью примерно от восьми до десяти сантиметров в столетие. А в XX веке скорость увеличилась до двадцати пяти сантиметров и продолжает расти. Все пришлось поднять: тротуары вдоль каналов, телефонные и силовые линии. Люди тоже перебрались с первого этажа на второй. Если все будет так продолжаться, то скоро венецианцы переберутся на чердаки, а туристы смогут любоваться жемчужиной Адриатики только с вертолетов.

Но Морин Слаттери ничего этого не замечала. Для нее жемчужина сияла как обычно. Вапоретто[50] скользили по Большому каналу, а она не могла насмотреться на лазурное небо, темную изумрудную воду и позолоченные дворцы. Жаль только, что итальянские полицейские, Маркарини и Пассатта, не отходили ни на шаг.

После долгих дебатов и консультаций решили, что двадцать четыре часа в сутки Кейт будут охранять двое полицейских и каждые два часа докладывать в свое управление и Интерпол. Слаттери мысленно называла их Макарони и Паста. Маркарини было около тридцати, темноволосый, симпатичный. Пассатте можно было дать лет сорок, красивый, неулыбчивый, нервный, во рту постоянно торчит сигарета. Оба довольно бегло говорили по-английски.

День был теплый, влажный, в воздухе плавал сладковатый запах гнили.

— Красота, — промолвила Слаттери.

— Да, — отозвалась Кейт, глядя на дворец.

— Что тебя беспокоит? С тех пор как мы приземлились, ты не сказала и двух слов.

Кейт усмехнулась:

— Да, ты права, Морин. Меня много чего беспокоит.

— Я понимаю, — спохватилась Слаттери. — Извини. Этот город меня просто потряс. Я вся переполнена впечатлениями.

— Прощаю, — промолвила Кейт, глядя в темную венецианскую воду.

Она постоянно ощущала присутствие Живописца смерти. Ей казалось, что сейчас он притаился где-то на берегу и наблюдает.

Вапоретто доставил их на площадь Святого Марка. Слаттери восхищенно смотрела на базилику, Дворец дожей, великолепную площадь.

— Как же, черт возьми, этому городу удается плавать в воде?

— Он плавает уже много столетий, синьорина, — хмуро проговорил Пассатта. — Думаю, до вашего отъезда продержится.

Слаттери улыбнулась:

— Спасибо, приятель.

Маркарини и Пассатта проводили их до отеля «Гритти-Палас», самого старого и комфортабельного в Венеции, где Кейт и Ричард провели медовый месяц. Довели до номера и остались дежурить в коридоре. Носильщик поставил сумки на стойку. Кейт протянула ему банкноту в двадцать тысяч лир. Слаттери обвела глазами роскошный номер, посмотрела в окно на Большой канал, гондолы и церкви.

— О Боже! Мне кажется, что я уже умерла и попала на небо. Если бы только эти зануды полицейские не ходили по пятам. Хотя они оба симпатичные, особенно Макарони.

— Макарони? — удивилась Кейт и впервые улыбнулась.

— Да, — сказала Слаттери. — А Паста — мрачный ворчун.

Кейт не выдержала и засмеялась. Как хорошо, что я не одна и рядом Слаттери.

— Учти, итальянские полицейские все красивые. Внешность — одно из их важных профессиональных качеств. — Кейт двинулась по номеру. — Морин, иди сюда.

— Боже мой. — Слаттери остановилась на пороге ванной комнаты. Мрамор и позолота. — Да здесь больше места, чем во всей моей квартире.

— Нужно доложить Миду. — Кейт сняла трубку. — О, узнаю Италию. Линия занята.

— Даже в таком шикарном отеле?

— Телефоны в Италии работают отвратительно. А в Венеции хуже всего. — Она достала мобильный. — Вот черт, забыла зарядить аккумулятор.

— Позвоним позднее, — успокоила ее Слаттери. — Послушай, неужели я буду спать на такой большой кровати?

— Конечно, — сказала Кейт

Фасад полицейского управления Венеции украшали скульптуры и позолота, правда, уже изрядно осыпавшаяся, потому что примерно треть высоты здания покрывала плесень.

Внутри Кейт и Слаттери пришлось пройти проверку на выносливость так называемой итальянской пунктуальностью. Для начала они прождали почти час. Потом еше час провели в обществе какого-то важного чина. Он усадил их в кресла, угостил кофе и долго распространялся о своем прошлогоднем визите в Большое Яблоко[51]. После чего для них организовали экскурсию по полицейскому управлению, которая продлилась еше час.

Выбравшись наконец на волю, Кейт повела Слаттери к мосту Риальто и дальше по живописным маленьким рынкам и магазинчикам. Маркарини и Пассатта по-прежнему следовали за ними. Куда бы Кейт ни бросала взгляд, ей повсюду чудились мрачные зловещие тени, а Слаттери смотрела на все и восхищалась, как ребенок в Диснейленде.

— А что это за церковь?

Кейт подняла голову.

— О, это церковь Святого Захария. Маленькая. Эпохи Возрождения. Боже, кажется, что с тех пор, как я ходила сюда полюбоваться Беллини, прошло уже несколько столетий.

— Кем-кем?

— Джованни Беллини. Я имею в виду его картину. Это величайший венецианский художник, один из моих самых любимых.

— Мы можем войти в церковь?

Кейт вздохнула.

— Слаттери, у нас мало времени. Мы должны идти на бьеннале и…

— Ладно тебе, Макиннон! — Она с мольбой посмотрела на Кейт. — Я наверняка больше никогда не попаду в Венецию.

— Ты права, — согласилась Кейт. — Грех не использовать возможность приобщиться к мировой культуре.

— И это называется маленькая? — воскликнула Слаттери, разглядывая высокий сводчатый потолок, декоративные колонны, узорчатый мраморный пол, резные скамьи и картины, которых здесь было множество.

— Для Италии — да. — Кейт поежилась. В этой замечательной церкви было темно и сыро.

Слаттери по привычке опустилась на колени и перекрестилась. Маркарини й Пассатта остались у входа, а Кейт повела ее по северному проходу ко второму алтарю.

— Это она? Картина Беллини?

— Да. Но подожди.

Кейт подала знак ризничему, который направился к ним легким неторопливым шагом. Его фигура в рясе отбрасывала длинную тень. Кейт почувствовала, что дрожит, и ей показалось, что не только от сырости. Она вложила в руку ризничего несколько тысяч лир, и через пару секунд он включил свет. Шедевр Джованни Беллини возник из мрачной тени и предстал во всем великолепии.

— Ого! — восхитилась Слаттери. — Здорово. Как же он догадался написать колонны рядом с настоящими и купола тоже? То есть еще одна церковь в миниатюре. И эти фигуры внутри.

— Послушай, Морин, у тебя задатки настоящего искусствоведа.

— Я, наверное, слишком много болтаю. — Она прижала ладонь ко рту.

— Не беспокойся, Бог тебя не слышит. — Кейт не была уверена, прислушивается ли он вообще к тому, что делается на земле.

Морин подошла поближе к церкви на картине Беллини, которая находилась внутри настоящей.

— Как же возможно создать такое? Что касается меня, то я не только рисовать, даже прямую линию провести толком не сумею.

— Их с раннего детства отдавали в учение крупным художникам, где они вначале мыли кисти для мастера, потом постигали науку смешивания красок и, наконец, выполняли различные детали на его картинах. Конечно, незначительные.

— В общем, они были его рабами?

— Ты поняла правильно. Но Джованни Беллини и его брата Джентиле учил их отец, Джакопо, который тоже был большим художником.

Пассатта и Маркарини напряженно прислушивались к их разговору, затем подошли.

— Вы преподаете искусство, синьора? — спросил Маркарини.

— Что-то вроде этого, — ответила Кейт.

— Не вроде этого, — вмешалась Слаттери. — Она знаменитость.

Пассатта удивленно вскинул брови, но Слаттери не стала уточнять. Ее вниманием сейчас завладела Мадонна.

— Она такая красивая, прямо как живая. Хочется войти и положить голову ей на колени.

— В этом и состоит прелесть живописи эпохи Возрождения, — сказала Кейт. — Обтекаемые формы, много воздуха, пространства. Картины приглашают зрителя заглянуть в окно, войти в комнату. Художники тогда вновь открыли искусство создания перспективы.

— Оно было потеряно?

— Да, в мрачную эпоху средневековья, особенно раннего, — ответила Кейт, вглядываясь в тени рядом с нишей, куда была помещена картина Беллини.

Нужно во что бы то ни стало положить конец мрачной эпохе Живописца смерти. Пресечь его злодейства.

В полдень Кейт повела Слаттери обратно на площадь Святого Марка. Маркарини и Пассатта держались чуть поодаль. Дворец дожей поблескивал на солнце изысканной позолотой.

— На меня уже начинает действовать разница во времени, — сказала Слаттери. — Давай посидим немного?

Они устроились за столиком в кафе с видом на площадь. Слаттери заказала капуччино, Кейт — двойной эспрессо. Маркарини оперся о колонну в нескольких метрах справа. Пассатта, дымя сигаретой, расположился в аркаде. Оба не сводили глаз с Кейт.

Она надеялась расслабиться, но у столика постоянно останавливались знакомые нью-йоркцы, приехавшие на бьеннале. При приближении очередного приятеля Кейт невольно морщилась. То же самое делали и Пассата с Маркарини.

— Вот это да, Макиннон, — удивилась Слаттери. — У тебя есть знакомые во всем мире?

— Нет, только в Венеции. И они собрались здесь лишь на неделю. Это искусствоведы, художники и коллекционеры. — Она расплатилась с официантом. — Ладно, пошли. Надо наконец показаться и на выставке. Посмотрим экспозицию Уилли.

Но Кейт стремилась в выставочные павильоны не только за этим. Она знала, что где-то там ее ждет Живописец смерти, и не хотела его разочаровывать.

Международный бьеннале в Венеции был похож на всемирную выставку ЭКСПО, но только без аттракционов, детей и веселья. Его устраивали раз в два года в большом парке Джардини, в стороне от главных туристических маршрутов. Существующие здания переоборудовались в национальные павильоны, где художники разных стран размещали свои экспозиции. Из павильона в павильон мигрировали толпы искушенных европейцев и американцев. Почти каждый нес в руке большой пакет с эмблемой бьеннале, набитый каталогами.

Они суетились, нервничали, что могут пропустить кого-нибудь или что-нибудь, беспокоились, что их не пригласят на нужный прием. Выставка работала несколько месяцев, но эксклюзивными считались только три первых дня после открытия. Потом экспозиции мог посмотреть каждый.

Со стороны четверка, наверное, производила впечатление двух влюбленных пар. Слева Маркарини и Слаттери, справа Кейт и Пассатта. Во всяком случае, смотреть на них было приятнее, чем на экспонаты выставки. Они переходили из павильона в павильон, и всюду было примерно одно и то же. Депрессия, уныние, мрачное смакование человеческих пороков. Огромные фотографии гениталий и трупов, расчлененные животные в формалине, головы и конечности отдельно, странные, перегруженные деталями инсталляции, смысл которых был совершенно непонятен, — все это резко контрастировало с красотами Венеции. Жутковатые, вызывающие чувство гадливости экспонаты окончательно испортили Кейт настроение.

Американский павильон был, разумеется, одним из самых больших, но впечатления не производил, поскольку был до отказа набит инсталляциями. По полу в беспорядке, без всякой внятной системы разбросаны коллажи и скульптуры, созданные из предметов, найденных большей частью на помойках. Понять, где кончается одна вещь и начинается другая, было совершенно невозможно. Работы Уилли выгодно отличались от других экспонатов не только высоким качеством, но также и тем, что висели на стене, как обычные картины. В данный момент перед ними стояла небольшая группа. Пояснения давал Рафаэль Перес.

— Уилли Хандли — Один из наших самых одаренных молодых художников, — сказал он.

Кейт увидела Уилли. Он чуть ли не спрятался за колонну, а Перес настойчиво махал ему рукой. Тот наконец приблизился, поклонился и смущенно пробормотал:

— Спасибо.

— А он симпатичный, — сказала Слаттери.

— Разве ты его раньше не видела?

— Нет. Наверное, Уилли Хандли допрашивал тогда кто-то другой. Я имею в виду, по делу об убийстве Соланы.

На мгновение Кейт увидела Элену. Мертвую, на полу. На щеке написанный кровью автопортрет Пикассо. Живописец смерти сейчас здесь, может быть, совсем недалеко. Выжидает. Она пристально вгляделась в центральный проход. Остановишься перед каким-нибудь экспонатом, а он подкрадется сзади и перережет горло. Кейт вдруг стало так страшно, что она чуть не закричала.

— Что с тобой? — Слаттери проследила за ее взглядом. То же самое сделали и Пассатта с Маркарини. — Ты что-то увидела?

— Ничего, все в порядке. — Кейт улыбнулась и взяла Слаттери за руку. — Пошли. Я познакомлю тебя с Уилли.

Они перехватили его в тот момент, когда он отошел от Переса.

Кейт наклонилась к Уилли поцеловать в щеку.

— Твои картины в павильоне самые лучшие.

— Я бы принял это как похвалу, если бы здесь были выставлены еще какие-то картины. — Уилли избегал смотреть ей в глаза. — Я не знал, что ты здесь.

— Решилась в самый последний момент. Сейчас вот рада, что удалось вырваться. — Кейт поймала его взгляд. — Я горжусь тобой. Экспозиция действительно талантливая.

— Да, очень красиво, — подтвердила Слаттери.

Уилли с удивлением рассматривал странную новую подругу Кейт, совершенно нетипичную для ее круга. Подошел Перес. Поздоровался.

— Гордитесь своим мальчиком?

Кейт внимательно посмотрела на молодого хранителя музея. А может быть, это он? Мгновенно сработал полицейский инстинкт Слаттери. Почуяв что-то неладное, она нарочито лениво сунула руку в карман и сжала рукоятку пистолета. Кейт показала ей взглядом, что все в порядке. Перес взял Уилли за руку, приглашая вернуться к экспозиции.

— Я не могу весь день стоять перед своими картинами, — сказал он и быстро двинулся к инсталляции в небольшом зальчике, стены, пол и потолок которого были обклеены вырезками из порнографических журналов, где были изображены одни женщины. Поверху вырезки все были небрежно исписаны протестами против женщин и порнографии.

Слаттери обвела взглядом стены.

— Что-то я не вижу здесь твоей фотографии.

Кейт засмеялась, но в этот момент ее вдруг кто-то тронул за плечо. Она резко развернулась и толкнула мужчину. Он неловко попятился и упал. Слаттери полезла за пистолетом. Маркарини и Пассатта сделали то же самое.

— О Боже, Джадд, извини. — Кейт подала испуганному искусствоведу руку. — Я сегодня такая неуклюжая.

Джадд нервно улыбнулся.

— Я думал, Кейт, что написал достаточно хорошую рецензию на твою книгу.

— Извини… Я…

— Все в порядке.

Они поговорили пару минут, и Джадд растворился среди публики. К ней тут же подошли Маркарини и Пассатта.

— Пошли на выход, — сказала Кейт. — Здесь дышать нечем.

К ним присоединился Уилли.

— Кто этот тип? — спросил он.

— Знакомый искусствовед.

— Мне показалось, что он собирался…

— Не беспокойся. — Кейт неожиданно прижала Уилли к себе.

— Ты сегодня вечером будешь на приеме? — спросил он, когда она его наконец отпустила.

— Обязательно. Разве можно пропустить такое шоу?

Красота. Старая каменная лестница спускается к черной воде. Ржавые ворота. В канале плавает мусор. Надо было подумать, прежде чем выбирать в качестве фона для святого Себастьяна эту милую картину Каналетто. Слишком милую. Впрочем, сейчас это не важно, потому что впереди много работы, а времени в обрез.

Он видел ее только один раз. Наблюдал, как она потягивала кофе. Вроде не нервничала. Впрочем, присутствия духа она никогда не теряла. Это одно из качеств, которыми он восхищался. Холодная элегантность всегда, при любых обстоятельствах.

Сможет ли она остаться такой же, когда он будет вгонять в ее плоть стрелы? Святая Кейт. Это должно получиться по-настоящему живописно. Он представил цветную репродукцию в альбоме. Внизу значатся его фамилия, дата и материалы: стрелы, женское платье, человеческое тело. Чувствует ли она его присутствие? Ждет ли, когда он явится к ней как любовник? Эта мысль приводит его в восторг. Он закрывает глаза.

Потерпи, Кейт. Я скоро приду.

Кейт посмотрела на часы. Все, пора одеваться. Заглянула к Слаттери. Та сладко зевнула и с трудом разлепила веки.

— Морин, сегодня ты можешь никуда больше не выходить, — сказала Кейт.

— Честно говоря, — Слаттери зажмурилась, подавляя очередной зевок, — я весь день мечтала принять ванну.

— Ну так и принимай на здоровье. А я вернусь не поздно, не беспокойся.

— Нет, я должна быть с тобой.

— Но мне вполне хватит Макарони и Пасты. Куда больше?

— Уговорила. — Слаттери улыбнулась и снова откинулась на подушки.

Кейт застегнула жакет.

— К тому же при мне неразлучный друг тридцать восьмого калибра, в наплечной кобуре под жакетом.

Слаттери улыбнулась:

— Счастливо.

Кейт вышла за дверь и кивнула итальянским полицейским.

Зал приемов в здании Музея Пегги Гуггенхейм напоминал галантную сцену с картины Антуана Ватто XVIII века. Элегантно и по-декадентски, всюду принцы крови и придворные, ищущие славы или стяжавшие ее, но желающие еще. И все при деле.

— Представьте только на мгновение, что будет, если сюда бросить бомбу, — прошептал Скайлер Миллс, наклонившись к Уилли. — В одночасье прекратит существование весь мир изобразительного искусства.

В центре зала действительно собрался весь мир изобразительного искусства в количестве двухсот человек. Причем каждый из заметных и влиятельных был сейчас заметен и влиял больше обычного. Разноязыкая речь сливалась в равномерный гул, будто потревожили пчелиный рой. Официанты с трудом прокладывали себе путь, разнося «беллини», специальный венецианский напиток, шампанское с персиковым соком.

Скайлера Миллса заметил многолетний президент бьеннале Массимо Сантасьеро и подошел пожать руку, попутно пожимая руку кому-то еще. Сантасьеро был в костюме, в каком могут появляться только итальянцы. Ворсистый, голубовато-серый и мятый, словно несколько недель провалялся на полу в гардеробе. По контрасту безукоризненный костюм Скайлера от братьев Брукс выглядел так, будто его только что сняли с вешалки. Уилли был в своих обычных черных джинсах, новой белой рубашке, галстуке и, конечно, кожаном пиджаке.

— Американский павильон — это… как бы сказать… он в этом году получился у вас такой смелый, — проговорил Массимо.

— Вы же знаете, как трудно составить грамотную экспозицию, — сказал Скайлер. — Но кажется, мне удалось с этим справиться. А вы сделали просто невозможное… управлять такой махиной…

— Я восхищен вашими работами. — Массимо повернулся к Уилли. — Это настолько… индивидуально.

— Разумеется, индивидуально, потому что сделано мной.

Итальянец вопросительно посмотрел на него, не вполне понимая остроту. Скайлер бросил на Уилли выразительный взгляд.

— Молодые художники получают огромное удовольствие, когда сами себя подстрелят в ногу. Верно, Уилли?

Сантасьеро этого тоже не понял, но реплика предназначалась Уилли.

— Надеюсь, вы приедете летом на мою выставку в Музее современного искусства? — спросил он, на этот раз заслужив от Скайлера одобрительный кивок.

Чарлин Кент в черном облегающем костюме из эластичной лайкры, от середины бюста до середины бедра, оторвалась от беседы с двумя коллекционерами-европейцами и направилась к Уилли. На ногах — потрясающие зеленовато-лимонные туфли-лодочки.

— Массимо. — Она протянула руку.

Итальянец несколько мгновений задумчиво ее рассматривал.

— А, синьора Кент. Здравствуйте. А я вот только что принял приглашение Уилли Хандли посетить его выставку в Нью-Йорке в музее синьора Миллса.

Чарли поморщилась. Ей очень не понравилось, что он назвал Музей современного искусства музеем Миллса.

— Заодно посмотрите новые экспонаты в моем музее. А потом мы вместе поужинаем. Вы, я и Хандли. — Она подмигнула Уилли.

В зале возникло небольшое волнение. Это появилась Кейт в белом вечернем костюме и туфлях-лодочках на тонких каблуках. Она была великолепна.

Уилли отошел от Скайлера Миллса и присоединился к нескольким мужчинам и трем официантам, которые ее окружили. Маркарини и Пассатта не знали, в какую сторону смотреть.

— Синьора Ротштайн, очень приятно вас видеть. — Массимо поцеловал Кейт в щеку и медленно прошелся взглядом по ее телу сверху вниз. — Вы сегодня просто bellissima[52].

— Grazie, — сказала Кейт, поднимая с подноса «беллини».

Наконец дошла очередь до Уилли.

— Как дела? — прошептал он, целуя ее.

— Прекрасно, — ответила Кейт.

Массимо взял ее за руку и начал представлять всем, кому считал нужным. Кейт улыбалась, произносила какие-то слова, а в голове постоянно вертелась одна мысль.

Он здесь. В Венеции.Наверное, сейчас в этом зале. Но действовать, конечно, не станет. Обстановка неподходящая. Чтобы превратить меня в святую, нужен интим. Здесь такого быть не может. Ачто касается деталей, то Живописец смерти проявляет особую педантичность.

Прошел час, потом другой. Напряжение не спадало.

— Кейт! Ты потрясающе выглядишь! — Рядом стояла давняя нью-йоркская знакомая. Кожа ее лица была неестественно натянута и блестела из-за многочисленных подтяжек. — А где же твой красавец муж?

— К сожалению, Ричард приехать не смог. Слишком много работы.

— Перестань шутить, Кейт. Я его сегодня видела.

— Это невозможно.

Знакомая наморщила нос — настоящий подвиг, если учесть натянутую кожу.

— Я уверена, что это он.

— Нет, такого быть не могло. — Ричард в Венеции? — Он сейчас дома, работает.

Кейт вся подобралась. Вдруг он действительно здесь? В сознании вспыхнули сначала поблескивающая на полу запонка, потом Пруитг, мертвый в ванне. Кейт провела рукой по лбу. Жарко. Не нужно было поглощать в таком холичестве этот напиток. Вот, пожалуйста, воображение разыгралось. Разве можно подозревать Ричарда, что он тайком приехал сюда и где-то скрывается? Абсурд какой-то.

— Это невероятно, — произнесла она нарочито спокойно.

Знакомая пожала плечами:

— Очевидно, я ошиблась. Он стоял на другой стороне площади.

Кейт попыталась улыбнуться, но не смогла. К ней протиснулся Уилли.

— С меня довольно. Хочу прогуляться. Пойдем со мной?

Кейт уже начала двигаться к выходу, но ее остановил Массимо, крепко схватив за запястье, и принялся на своем корявом английском тараторить что-то насчет итальянского искусства и его связи с итальянской кухней. Кейт слушала и совершенно ничего не слышала. Уилли был уже на полпути к дверям, а ей хотелось с ним поговорить. Удобного момента пришлось ждать целых пять минут. Наконец она сумела освободить руку от железного захвата итальянского музейщика и пробормотала:

— Простите.

Кейт направилась к выходу, Маркарини и Пассатта двинулись за ней следом.

Морин Слаттери была на верху блаженства. Здешняя пена для ванны пахла фантастически. Теплая мыльная вода приятно обволакивала усталое тело. Она лежала на спине и любовалась дорогой сантехнической арматурой, узорчатыми мраморными стенами, полом, резвящимися херувимами на потолке. Если бы не пистолет, который лежал рядом на краю широкой мраморной раковины, Морин никогда бы не поверила, что это все на самом деле. Даже не вспомнила бы, что она полицейский.

Морин Слаттери засмеялась, закрыла глаза и опустилась в воду по подбородок. В следующей реинкарнации ей очень хотелось вернуться в этот мир в образе Кейт Маккиннон.

Уилли нигде видно не было.

Кейт расстроилась еще больше. Ей так хотелось с ним прогуляться. Она посмотрела на часы. Поздно. Пора возвращаться к Слаттери.

— Пошли в отель, — сказала она телохранителям. Пассатта кивнул, Маркарини закурил сигарету без фильтра, и они направились от Музея Пегги Гуггенхейм к мосту Понте дель Академия, где перешли на другую сторону Большого канала.

На улице стало холодно и туманно. Луна изредка прорывалась сквозь облака, высвечивала какую-нибудь архитектурную деталь и исчезала. Голова Кейт тоже была вся наполнена туманом. Она поежилась. Луна выглянула в очередной раз и осветила канал, сделав его похожим на аллею в парке. Они прошли еще по одному маленькому мостику, держась за влажные металлические перила. Кейт остановилась. Вгляделась в туман.

— Ребята, вы ничего не слышали?

— Что именно, синьора? — спросил Маркарини.

Кейт пожала плечами. Наверное, мне показалось.

— Не важно. — Она убыстрила шаг. Не так-то легко идти на таких тонких каблучках.

Они свернули на маленькую площадь, здесь Кейт прежде не бывала. Магазины и кафе уже все закрыты, ни единой души не видно. От площади в разные стороны расходились четыре улочки.

— Куда пойдем? — спросила она.

— Сюда, — ответил Пассатта. — Выйдем на Калье деи Кампаниле, а потом на площадь Святого Марка.

Улочку освещали несколько старинных фонарей, так что пришлось двигаться в полумраке. Они прошли уже примерно половину пути, когда сзади послышались шаги. Полицейские резко остановились, выхватили пистолеты. Кейт тоже извлекла свой 38-го калибра. Вгляделась в туман, но ничего не увидела. Теперь никаких шагов слышно не было. Только голуби шевелились где-то неподалеку да плескались волны.

— Пожалуйста, синьора, оставайтесь здесь, — сказал Пассатта.

Полицейские разделились. Маркарини двинулся направо, Пассатта налево. Кейт наблюдала, как их силуэты растворились в тумане. И опять ей послышалось что-то странное. Где-то вдалеке Пассатта перекликался с Маркарини, их голоса гулко отражались от стен темных зданий.

Кейт просто не могла стоять здесь и ждать. Чего? Внезапно занервничав, она ринулась по улице и… чуть не упала в канал. Остановилась у самого края. Здесь никаких перил не было, темно, вода плескалась прямо у ее ног. Невозможно было даже определить, где заканчивается суша и начинается вода. Еще полметра или чуть больше, и Кейт могла бы в нее окунуться. Кожа на руках Кейт покрылась пупырышками. В этот момент ее за локоть схватил Маркарини. Она развернулась и наставила ему в лицо свой пистолет.

— Боже! Как вы меня напугали.

— Простите, синьора, — сказал он. — Но пожалуйста, больше от нас никуда не отходите.

Теперь они пошли быстрее. Пересекли небольшую площадь и свернули в еще один темный переулок. Нервы Кейт были на пределе. Неожиданно впереди возникла тень. Мужская фигура, как на картине де Кирико[53]. В руке у него поблескивало что-то металлическое. Маркарини и Пассатта показали глазами Кейт держаться за ними, а сами направили дула пистолетов в сторону незнакомца. Но он их теперь увидел и подал голос.

— Все в порядке, ребята, — сказала Кейт телохранителям. — Это Уилли… Что у тебя в руке? — спросила она, когда Уилли подошел.

— Это? — Он показал кусок окисленной бронзы длиной примерно пятнадцать сантиметров с сохранившейся по краям отделкой. — Думаю, это обломок старых перил. Вот, подобрал по дороге. Красивый?

— Красивый, — пробормотала Кейт, — но мы чуть… Впрочем, ладно.

Они свернули на площадь Святого Марка.

— Давай зайдем в кафе «Флориан». — Она взяла Уилли под руку. — Наверное, тебе сейчас хочется выпить.

Они устроились в обитой бархатом кабинке, а Маркарини и Пассатта заняли позицию на площади. Оперлись спинами о колонну и закурили сигареты без фильтра.

— Телохранители? — спросил Уилли.

— Прилипли, не оторвешь. — Кейт попыталась улыбнуться. — Ничего не поделаешь.

Она заказала для всех бренди и попросила официанта отнести бокалы Маркарини и Пассатта. Те многозначительно их подняли, будто предлагая тост.

— Я очень рада тебя видеть. — Кейт сжала руку Уилли.

— Я тоже, — сказал он.

Слева мерцал позолоченный фасад собора.

— Как здесь красиво.

— Есть один интересный фильм с Джули Кристи и Дональдом Сазерлендом. Дело происходит в Венеции. Впрочем, он и для меня староват, а ты тогда еще вообще не родился.

— Может быть, я тогда и не родился, но фильм знаю, — произнес Уилли. — «Теперь не смотри».

— Откуда?

— Разве вообще существует какой-нибудь приличный фильм, который я не знаю? Супруги живут в Венеции, у них умер ребенок, и повсюду, куда они ни смотрят, видят его призрак.

— Точно, — подтвердила Кейт. — Так вот, сейчас меня от Венеции почему-то бросает в дрожь.

— Неужели? А для меня Венеция как сон.

Кейт посмотрела на ползущий по площади туман и поежилась.

Он где-то там?

— Тебе холодно?

— Нет. — Кейт тронула его за руку. — Извини, за Дартона Вашингтона и… вообще за все.

— Ты ни в чем не виновата. — Уилли уже хотел рассказать ей о Генри, но не решился.

Кейт некоторое время сидела молча, разглядывая шпиль собора, едва видный в тумане. Затем допила бренди и посмотрела на часы.

— Мне нужно возвращаться в отель.

У входа в «Гритти-Палас» Кейт пожелала своим телохранителям «Buona notte»[54], хотя догадывалась, что спать им сегодня не придется.

Маркарини покачал красивой головой. Пассатта помрачнел.

— Мы должны проводить вас до номера, синьора, и остаться на ночь.

— У меня?

— В коридоре, — уточнил Маркарини и улыбнулся. Бренди после «беллини» подействовал. Кейт чувствовала легкое головокружение и с трудом удерживала в руке ключ.

— Нужно, чтобы я помог? — спросил Маркарини.

— Ничего, справлюсь сама, — ответила Кейт. — Увидимся утром.

Постель, подушки, мягкое пуховое одеяло — вот о чем она сейчас думала. Но телохранители настояли, чтобы войти и проверить номер. Маркарини и Пассатта двинулись впереди, она следом. Неожиданно они напряглись, а на Кейт пахнуло прохладой, потому что окно было распахнуто настежь. Сначала Кейт ничего не поняла. В глазах рябило и вообще… а потом вдруг все встало на свои места. Такая ужасная сюрреалистическая сцена даже Сальвадору Дали не снилась.

Телохранители кричали что-то, но Кейт их не слышала. Все перебивал этот назойливый шум, который преследовал ее весь вечер. Буквально через несколько секунд комнату заполнили люди. А может, прошло уже несколько часов? Кейт не знала. Карабинеры и полицейские спорили о чем-то друг с другом, махали руками, кто-то щелкал затвором фотоаппарата, запечатляя на пленку весь этот ужас. Появился важный полицейский чин и стал задавать Кейт вопросы.

Она смотрела мимо него. В открытое окно на… Морин Слаттери, висящую в проеме.

Он подвесил ее голую на шторах. Одну пустил вокруг шеи, а с помощью другой образовал набедренную повязку. В общем, как у святого Себастьяна на картине. А в ее прекрасное белое тело вонзил дротики, похожие на стрелы. Двенадцать штук. Они торчали, как иглы дикобраза. Все тело было исполосовано потоками крови. Она стекала по ногам к связанным лодыжкам и дальше на ковер, на котором образовалась лужица неправильной формы.

42

Такое количество полицейских редко когда можно увидеть. Кругом доминировал синий цвет. Но это на земле. А небо, наоборот, было серым, то есть соответствовало ситуации. Густые облака предвещали дождь.

Первым говорил мэр, затем шеф полиции Тейпелл. Речи были короткие, официальные, но от всего сердца.

Хоронили полицейского, Морин Слаттери.

Кейт посмотрела на ряды надгробных плит, которые в перспективе сходились в одной точке, и вспомнила картину Джованни Беллини, волшебную церковь в церкви. Вспомнила, как она понравилась Морин. Живописец смерти разрушил еще одно прекрасное воспоминание.

Неужели это было всего два дня назад?

Полет домой вспоминался сплошным кошмаром. Кейт пыталась поддержать себя скотчем, но безуспешно. Ничего не помогало, ведь в том же самолете находилось тело Слаттери.

Она посмотрела на родителей Морин, которые стояли рядом с могилой. По щекам у них текли слезы. Затем сжала руку Ричарда.

Кейт отодвинула сандвич в сторону. Аппетит так и не появился.

— Я все еще не могу в это поверить. — Она посмотрела в окно на прохожих и проезжающие мимо машины.

Лиз наконец собралась с духом.

— Послушай, Кейт. Слаттери была полицейским и находилась там при исполнении обязанностей. Она сознавала опасность. С таким же успехом на ее месте могла оказаться ты.

— Так я и должна была оказаться.

— Стенания напрасны, от них нет никакого толку. — Лиз заглянула ей в лицо. — Ты не должна распускаться. Отчаяние тебя погубит… Ты была… да что там… ты и сейчас коп. И знаешь правила. Знала их и Слаттери.

— Лиз, я просто пытаюсь все проиграть назад. Думаю, если бы итальянские полицейские разделились, один пошел бы со мной, а другой остался с ней… Если бы только…

— Кейт, в эту игру «если бы только» можно играть до бесконечности. Гибель Морин — трагедия. Но сейчас ты должна взять себя в руки и сосредоточиться. Живописец смерти по-прежнему разгуливает на свободе.

Кейт нехотя кивнула. Лиз права. Есть только один способ все это пережить. Я должна поймать этого ублюдка. И заставить его заплатить за все.

* * *

Обесцвеченные кудри миссис Правински слегка растрепались. Она их пригладила и посмотрела на Кейт.

— Еле поднялась по этой ужасной лестнице. Чуть не отнялись ноги. Не дай вам Бог испытать такое, дорогая.

— Вы выглядите чудесно. — Кейт заставила себя улыбнуться.

Соседку Элены, которая жила этажом ниже, пришлось вызвать еще раз. Фоторобот, изготовленный с ее помощью полицейским художником, пока никаких результатов не дал. Теперь Кейт принесла в комнату десяток альбомов с небольшими фотографиями преступников, привлекавшихся последние пять лет. Здесь были все — от мелких воришек и хулиганов до насильников и убийц. Миссис Правински начала медленно переворачивать страницы.

— О, а вот это лицо очень противное.

Кейт насторожилась.

— Это он?

— О нет. — Старуха перевернула страницу. — Просто, понимаете, лицо у него злое и неприветливое.

Кейт вздохнула. Ничего не поделаешь, придется набраться терпения. Они и так потеряли время, взяв тогда неверный след. И теперь вот пришлось вернуться к тому, что надо было уже давно сделать. Может быть, миссис Правински опознает в одном из этих правонарушителей гостя Элены. Старуха опять подняла голову.

— О… посмотрите на него. — Он ткнула артритным пальцем в фотографию.

— Что? Что!

— Он очень похож на телеведущего Мерва Гриффина. Верно?

О Боже. Кейт почувствовала, что ей необходим перерыв. Попить кофе, съесть что-нибудь.

— Я сейчас вернусь. — Она приветливо улыбнулась миссис Правински, которая снова уткнулась носом в альбом. — А вы продолжайте смотреть.

* * *

По улице навстречу движется людская толпа. Некоторые, наверное, воображают себя крутыми, думают, им и море по колено, и справятся с любым одной левой. Чепуха. Он их не боится. Просто берет по одному и вырывает руки и ноги из суставов. Кого-то укорачивает на голову, а кому-то перерезает горло. И вот уже вся улица усеяна растерзанными телами. Тротуары красные от крови, она стекает в кюветы.

Он всемогущ. Он воитель.

Вот идет человек и улыбается. Глупец, неужели он не видит, что перед ним воитель, Живописец смерти? Который только что вскрыл его грудную клетку и извлек сердце? Он задумывается и вскоре понимает, в чем дело. Ведь он ведет себя нормально, поэтому никто не знает, что он тот, кто может доставить невероятные мучения.

И вот наконец берлога, которую он обустроил у реки. Его переполняет восторг. Это так восхитительно — ощущать себя невидимкой и непобедимым. Он бросает взгляд на рабочий стол, вспоминает подготовку к инсталляции с участием Кейт в роли святого Себастьяна, и настроение портится.

В Венеции должно было получиться. Она должна была находиться в номере. Он все рассчитал правильно. А испортила дело эта глупая женщина-полицейский. Он лупит рукой по столу. Все предметы подпрыгивают — ножницы, клей, карандаши, ручки. Откуда ему было знать, что с ней в номере будет жить кто-то еще? Он готовился к одному, а тут пришлось неожиданно перестраиваться. Нет, так работать невозможно. Он ведь все-таки не механизм. Он живописец. И вдобавок ко всему он ничего не сфотографировал. То есть от акции не осталось никаких документов. Почему так получилось?

— Я забыл этот чертов фотоаппарат, потому что много чего надо было предусмотреть. Я всего лишь человек, понимаешь?

А я думал, ты супермен.

— Пошел к черту!

Ты не забыл фотоаппарат, а просто поленился взять. Теперь у меня нет доказательств. Может быть, этого вообще не было?

— Тебе нужны доказательства? — Он выкладывает на стол газету и раскрывает. — На, читай!

ПОХОРОНЫ ЖЕНЩИНЫ-ПОЛИЦЕЙСКОГО, ПОГИБШЕЙ

ПРИ ИСПОЛНЕНИИ СЛУЖЕБНЫХ ОБЯЗАННОСТЕЙ

Вижу, вижу. Но героизм проявила она. Не ты.

— Ты, наверное, шутишь? Она кричала и плакала как маленькая. — Он комкает газету и швыряет на пол. — Но я действительно зря растратил творческие силы и время. Использовал святого Себастьяна на такую… такую жалкую пигалицу.

И ты называешь себя живописцем?

— Но это выглядело великолепно, поверь мне! — Он плюхается в кресло, и голос замолкает, удаляется куда-то, забирая с собой также и его силу. Он чувствует себя усталым и опустошенным. Даже дышать тяжело.

Наверху зашевелились голуби. Он поднимает голову, смотрит на стропила. Если бы можно было стать одним из них и летать над всей этой грязью и мерзостью… всю жизнь. Перед глазами вспыхивают картины страданий: содранная кожа, отпиленные кисти рук, слезы, жертвы кричат, им больно, очень больно…

Сколько раз он обещал себе остановиться?

Он достает небольшой запрестольный образ, который взял тогда у Пруитта, надеясь найти в нем успокоение.

Мадонна наблюдает за ним с блаженной улыбкой, а дитя Христос смотрит своими невинными глазами. Как хорошо было бы устроиться у нее на коленях.

Он застывает. Странно, что это не пришло ему в голову раньше. Получится даже лучше, чем святой Себастьян. Много лучше. Она — Мадонна. Он — дитя. Они вместе.

Он быстро встает и собирает все необходимое, свой небольшой арсенал. Два пистолета (один обыкновенный, другой — стреляющий иглами, поражающими жертву электрошоком, их используют для усыпления диких животных), препараты для подкожного впрыскивания. Самое забавное, что все это можно теперь купить по Интернету. Получит любой, кто закажет и оплатит.

Настроение поднимается. Венецию забудем. Новая инсталляция будет даже лучше. Но для этого она должна прийти сюда. Как ее заставить?

Он раскладывает по столу открытки с репродукциями, внимательно изучает каждую. Сюжет, цвет, настроение. Пока ничего не нравится. Наконец на глаза попадается черно-белый автопортрет, и одновременно приходит идея. Начнешь с него. Получишь ее.

Конечно, превосходная симметрия. Сначала он взял у нее одного ребенка. Теперь возьмет другого. Но это трудно, потому что паренек ему нравится. Если ты его любишь, то принеси в жертву.

— Но ведь его придется… убить?

Да.

Он изучает выбранную репродукцию, пытается не думать о потере, о том, сколько вложено в этого парня. Он это сделает.

Действуя своим спецножом, он очень осторожно вырезает фигуру молодого чернокожего с косичками, затем роется в коробке с открытками в поисках чего-нибудь, чем можно завершить композицию. Вытаскивает одну, другую, прикладывает вырезанную фигуру, в обшем, работает. Может быть, насытить фон цветом? Нет, не в этом дело. Главное — четкость.

Наконец он находит то, что нужно. Сюжет. Нежно кладет на него вырезанного чернокожего с косичками. Соответствие безукоризненное. Он замирает на мгновение, наслаждаясь своей гениальностью, затем приклеивает.

Теперь пришло время показать свой талант живописца. Он берет самую маленькую кисточку из собольего волоса, двойной ноль, окунает в черную краску, замешенную на акриловой смоле, добавляет немного титаново-белой, смешивает. Полученный серый цвет почти неотличим от того, что на репродукции. Он пририсовывает на крыше хижины, той, что на картине, три маленькие водяные башни и машет листочком в воздухе, чтобы побыстрее высохла краска. На это уходит всего лишь минута. Все превосходно.

Строение у реки дополнено тремя водяными башнями. Они выполнены настолько безупречно, что кажется, будто их написал тот же самый художник.

Он откидывается на спинку кресла. Одного ребенка уже нет. Настала очередь второго. Он готов к жертвоприношению. Он рассматривает свое творение. Все абсолютно ясно. Она поймет. И ужаснется.

Флойд Браун торжествующе посмотрел на вошедшую Кейт, раскрыл альбом и постучал пальцем по одной фотографии.

Генри Дарнелл Хандли

№ 0090122-М

Ограбление квартиры со взломом Последний адрес, по которому проживал:

508, Ист-Сайд, Сто двадцать девятая улица

— Вот кого опознала эта соседка, миссис Правински. Полчаса назад я передал информацию всем постам. Оказалось, что указанный в адресе дом на Сто двадцать девятой улице сгорел. Но машина уже в Гарлеме. И двое ребят из ФБР тоже там. Они его найдут. А с братом, вашим парнем, будем разбираться позднее. Кейт пыталась вникнуть в информацию.

— Не может быть, чтобы Уилли укрывал брата, — неуверенно промолвила она.

Брат Уилли — Живописец смерти? Кейт его практически не знала. Видела только однажды, на выпускном вечере Уилли. Она посмотрела на фотографию. Парень был совсем не похож на Уилли, но соответствовал фотороботу.

Зазвонил мобильный телефон Брауна. Он ответил. Кейт заходила по комнате. Брат Уилли? Невероятно. И знал ли об этом Уилли? Она напряженно думала. Значит, я дала Уилли фоторобот, и он узнал брата. Ну конечно. Кейт поняла. Уилли сделал то, что должен был сделать. Помог брату.

— Они нашли его в Испанском Гарлеме, — сообщил Браун, кладя телефон на стол. — Генри Хандли. Он обретался где-то у Ист-Ривер. Его везут сюда.

Уилли повесил трубку и тяжело вздохнул. Он терпеть не мог ходить в мастерские начинающих художников. Придешь, послоняешься туда-сюда, посмотришь его работы, а потом ведь надо что-то говорить. Вот и начинаешь насиловать себя. «О, как здорово. Особенно хорош цвет. Мне нравится, как вы нарисовали это черт-его-знает-что… »

Но отказать он не мог, потому что был обязан этому человеку многим. Он попросил Уилли посмотреть работы одного художника, «в качестве личного одолжения». Разве он мог сказать «нет»?

Уилли отложил кисти в сторону. Ну что ж, сделаю перерыв. Наверное, это даже полезно.

Уилли залюбовался насыщенным голубым цветом вечернего неба. Солнце, предприняв последнюю решительную попытку, теперь наконец добилось успеха и покрыло бронзой серые строения Сохо. Воздух был теплый и слегка влажный. Значит, не за горами лето. Он перешел на другую сторону Гудзон-стрит и сверился с бумажкой, где записал адрес. На запад по Джейнстрит, пересечь шоссе, затем направо и дальше вдоль реки на север. Мастерская у реки? Довольно экзотично. Уилли усмехнулся и ускорил шаг.

43

Вокруг не было ни единого деревца. Только два многоквартирных дома-башни по обе стороны от автостоянки, заросшей сорной травой и захламленной старыми шинами, разбитыми бутылками и прочим мусором. В самом конце улицы виднелось строение, похожее на амбар.

Молодой полицейский посмотрел сквозь ветровое стекло на одноэтажное блочное здание с выбитыми окнами, за которым виднелась голубовато-серая лента реки, и принялся нервно пощипывать кончики усов.

— Похоже, там никто не живет.

Его напарник, тоже молодой, но с бледным одутловатым лицом, в ответ пожал плечами и изобразил на лице скуку. Строение действительно выглядело заброшенным, но владелец магазинчика неподалеку опознал Генри по фотографии и фотороботу. Сказал, что парень здесь обретается.

Полицейских проинструктировали до появления подкрепления ничего не предпринимать. Они не знали, кто этот парень, за которым идет охота, но Мид и Браун настойчиво потребовали «действовать осторожно».

Очень скоро на улице показалась еще одна полицейская машина с выключенной сиреной и проблесковым маячком. Она просто подъехала и встала за первой. Полицейский опустил стекло и выглянул.

— За нами едут детективы в машине без опознавательных знаков.

Появился голубой «форд-седан» модели начала девяностых и встал за первыми двумя машинами. Из него, с шумом распахнув дверцы, вышли два детектива и подали знак остальным тоже выйти. Все шестеро встали в круг.

— Вы уверены, что он здесь? — спросил детектив отдела по расследованию убийств, мужчина лет сорока, без пиджака, с нервным тиком в правом глазу.

Усатый полицейский кивнул в сторону магазина.

— Хозяин сказал, что он прячется в амбаре уже больше недели. Раз или два в день заходит в магазин. Имеет деньги на сандвичи с болонской копченой колбасой, покупал также птичьи потроха.

— Понятно. — Детектив потрогал подергивающееся веко. — Вы двое идите вперед и посмотрите, есть ли выезд сзади. Мы будем ждать вашего сигнала, а потом двинем следом. — Он сделал знак напарнику, который уже вытащил пистолет.

Двое полицейских, выполняя знакомые по телевизионным сериалам действия, двинулись крадущейся походкой вперед и исчезли за амбаром.

— Не знаете, кого мы будем брать? — спросил один из оставшихся.

— Нет, — ответил детектив с тиком.

Это была неправда. Браун объяснил ему, за кем идет охота, но сказать копам было нельзя, потому что если они узнают, то обязательно пристрелят этого гада на месте.

В воздухе повисло напряжение.

— Что-то жарко сегодня, — произнес напарник, покачиваясь на каблуках.

Детектив с тиком кивнул. Ожила рация.

— Выезда сзади нет, — прохрипел из нее голос полицейского. — Дверь заколочена. Окна тоже.

Детектив потер веко и подал знак остальным приготовиться. Затем произнес в микрофон:

— Двигайтесь вперед. Мы идем следом. Сохраняйте спокойствие. Действуйте медленно. И никакого героизма.

Они быстро подкрались ко входу в амбар, где присоединились к первым двум полицейским, выхватили пистолеты и ворвались в амбар. Через разбитые окна и щели в потолке в помещение проникал дневной свет. Достаточный, чтобы увидеть пятерых парней, сгрудившихся вокруг мусорного бака. Они курили травку.

— Руки вверх, поганцы! — хором закричали копы. — Не шевелиться! Не дышать!

Наркоманы начали разбегаться как мыши, но полицейские быстро похватали одного за другим и прижали к кирпичной стене, наставив в спину пистолеты. Затем надели наручники и вывели на улицу. Вскоре прибыл полицейский фургончик, и детективы отделили от группы Генри.

— Что вам нужно? — проговорил он дрожащими губами.

Детективы поставили его в соответствующую позу — прижав голову к холодному металлу капота, заставили раздвинуть ноги и обыскали. В одном кармане у него оказался нож, а в другом несколько фотографий молодой латиноамериканки. Детектив с тиком узнал Элену.

— Ты арестован. — Он начал вталкивать Генри в фургончик, но тот неожиданно развернулся и ударил его грудью, словно дело происходило на футбольном поле.

Коп нанес два удара в область живота. Генри согнулся и упал на колени. Детективы взяли его под руки и кинули в заднюю часть фургончика. Потом туда залезли двое полицейских и сели по обе стороны.

* * *

Генри провели мимо. Кейт сразу в комнату для допросов, где, не снимая наручников, усадили на металлический стул. Губа у него была разбита, один глаз заплыл, кожа при люминесцентном освещении имела сероватый оттенок.

Допрашивать начал Мид. Он провозился с ним полчаса, но без результата. Рядом с Мидом сидел Митч Фриман, делал пометки в блокноте, а по обе стороны от Генри стояли двое «роботов» из ФБР, готовые к немедленным действиям, словно он каким-то образом мог освободиться от стальных наручников и всех их убить. Кейт и Браун наблюдали за происходящим через спецзеркало. Мид разложил на столе найденные у Генри фотографии и спросил, наверное, уже в десятый раз:

— Может быть, ты расскажешь мне, откуда у тебя эти фотографии Элены Соланы?

Генри смотрел на него остекленевшими глазами и не понимал, о чем идет речь. Он действительно не знал, откуда они у него. Так, что-то смутное пробивалось из памяти…

— Ты был в нее влюблен, — продолжал Мид. — Это я уже понял. — Он шумно втянул в себя воздух. — Так что случилось? Она тебя отшила, и ты не смог этого пережить? «Как она посмела? — подумал ты. — Кто она вообще такая?» Верно? Бабы, они бывают очень противными. — Он заговорщицки подмигнул Генри. — Всех бы их поубивал. Верно?

Генри смотрел на него пустым взглядом. Кейт все ждала, когда привезут этому бедняге адвоката, хотя, допрашивая Деймиена Трайпа, почему-то об этом не беспокоилась. Но разве можно всерьез считать, что этот жалкий наркоман — Живописец смерти? Она повернулась к Брауну.

— Они напрасно тратят время.

— Не знаю, — промолвил тот. — Мне приходилось видеть домашних мальчиков, таких книжных, застенчивых, которые расстреливали целые семьи, включая детей. Когда их брали, они тут же превращались в дерьмо и теряли голову от страха.

Мид поднял со стола листок.

— Вот тут сказано, что ты работал курьером в службе сервиса Манхэттена. Удобная работа. Можно спокойно обходить квартиры. Верно, Генри?

По предложению Фримана с него сняли наручники. Потом Фриман угостил его сигаретой и тепло улыбнулся, одновременно подмигнув Миду, который ответил легким кивком. Генри жадно вдыхал сигаретный дым, словно это был живительный кислород.

— Твое отношение к этой девушке, Элене Солане, заслуживает уважения, — произнес Фриман. — Это было красиво, старина. В самом деле.

Генри сидел, прикрыв глаза. Да, он видел на полу окровавленное тело Элены. Но конечно, не убивал. Он ведь тогда накурился. Или укололся? Кто его знает. Единственное, что он помнил, — это кровь на пальцах и фотографии, которые вытащил из ящика. Верно. Вот откуда они у него.

— Я взял их, — проговорил он. — Фотки. Я взял их.

Лицо Мида просветлело.

— Значит, это твоя работа, — сказал Фриман. — Выходит, ты способный парень.

Генри уставился на него, не понимая.

— Они его запутывают, — сказала Кейт. — Чушь какая-то.

— Итак, ты взял фотографии Элены Соланы, — произнес Мид в диктофон. — Следовательно, ты там был.

— Разумеется, он был там, — сказал Фриман. — Как же Генри сумел бы проделать такую большую работу, если бы там не был. — Он дружески толкнул наркомана локтем в бок. — Это ведь так, Генри? Тот почти улыбнулся.

— Ответь же, — попросил Фриман. — Ты был там?

— Я был там, — повторил Генри.

Терпение Кейт лопнуло. Они навязывали Генри нужные показания, собираясь сделать из него козла отпущения. Она повернулась к Брауну.

— Я сейчас вернусь.

Через секунду Кейт ворвалась в комнату для допросов с фотографиями в руке.

— Макиннон, вам сейчас сюда нельзя, — сказал Мид.

— Генри! Я Кейт Макиннон. Мы однажды встречались, но очень давно.

Генри всматривался в нее, прищурившись.

— Макиннон… — угрожающе проговорил Мид и шумно втянул в себя воздух.

«Роботы» из ФБР напряглись.

— Всего одну секунду, Рэнди. — Кейт положила на стол фотографии убитой Элены. — Скажи мне, Генри, каким образом к тебе пришла такая идея? Что тебя… вдохновило?

Генри смотрел на нее пустым взглядом.

— А вот это? — Кейт сунула ему под нос фотографию убитого Итана Стайна. — Что послужило толчком к этому?

Генри оттолкнул фотографию.

— Что значит… послужило толчком?

Мид тяжело вздохнул.

— Генри, мне нужны названия картин, — продолжала Кейт. — Назови хотя бы две… или одну.

— Названия картин? — Генри повторил ее слова, совершенно не понимая их значения.

— Макиннон, он под наркотиком, — предупредил Мид.

— Конечно, — согласилась Кейт. — Но он понятия не имеет, о чем я говорю. — Она похлопала Генри по плечу. — Правда?

Генри слабо улыбнулся.

— Извините, ребята. — Кейт покачала головой. — Я понимаю, вам очень хочется, чтобы это был он. Но это не он.

— Но в таком случае откуда у него фотографии Соланы? — спросил Мид.

Кейт задумалась.

— Миссис Правински сказала, что в тот вечер, когда было совершено убийство Элены Соланы, она видела чернокожего мужчину на лестнице, недалеко от ее квартиры. Я думаю, это скорее всего был Генри. Но он пришел туда повидаться с ней, потому что любил ее, это вы правильно заметили. И никакой он не убийца. — Она бросила взгляд на Митча Фримана. — Пошли, Митч. Надеюсь, вы-то понимаете, что это не наш клиент.

Фриман вздохнул.

Кейт очень устала и уже собиралась домой, когда вошел Браун и бросил на стол коллаж.

— На этот раз он обошелся без услуг почты. Эту вещь передал дежурному уличный мальчишка. Причем ему это вручил другой уличный мальчишка… которого найти не удалось.

— Боже, — прошептала Кейт, — очередное послание.

— Что оно означает?

— Оно означает, что Живописец смерти по-прежнему действует. — Кейт внимательно рассмотрела коллаж. — Здесь опять две картины. На одной чернокожий мужчина, на другой пейзаж. Что касается первой, то тут догадаться несложно. Это Баскит.

— Кто?

— Жан Мишель Баскит. Художник, модный в восьмидесятые годы. Умер от передозировки героина, когда ему едва перевалило за тридцать. Я совершенно уверена, что мы сейчас смотрим на один из его автопортретов.

— А пейзаж?

— Тоже легко. Фредерик Черч. Он был членом «Школы реки Гудзон». Была в начале девятнадцатого века такая группа художников-пейзажистов, работавшая в стиле романтизма. Я думаю, это вид на Гудзон.

— Подождите, — сказал Браун. — Значит, он прислал автопортрет черного парня и вид на реку. Но разве парень не похож на Генри Хандли?

— Похож, но непосредственно к нему отношения не имеет, — ответила Кейт.

Она была в этом уверена.

Уилли уже начала нравиться прогулка. Он ускорил шаг, лавируя между байкерами и роллерами, которые шныряли по узкой дорожке между рекой и шоссе. Благо, что вечер был теплый.

У пирса на Кристофер-стрит его внимание привлекла сцена, ну прямо как из «Весны священной»[55]. Группа мускулистых мужчин, прогуливающихся по старому причалу. Уилли залюбовался их атлетическими торсами, отметив, что надо бы почаще наведываться в спортзал. Но уже у следующего причала, вернее, у того, что от него осталось — помоста из прогнивших досок, поддерживаемого над мрачной зеленой водой несколькими сваями, — вместо спортсменов были бездомные, которые пили из одной бутылки, передавая ее друг другу. И мысль о рельефных мускулах и о том, чтобы пойти в спортзал и заняться подъемом тяжестей, показалась Уилли абсурдной.

Он оперся спиной о забор и несколько минут смотрел на покрытые мхом деревянные сваи. Они напомнили ему Венецию и Чарлин Кент, с которой он неплохо провел там время. Странно, но она совсем недавно звонила ему по нескольку раз в день, а сегодня вдруг замолчала и не отвечала на звонки. Неужели ей были нужны только картины? Уилли еще некоторое время полюбовался противоположным берегом, который принадлежал штату Нью-Джерси, многоэтажными жилыми домами в районе парка Палисейдс, уходящими в темнеющее небо величественными скалами и двинулся дальше.

Впереди были видны несколько строительных площадок, где на сегодня работа уже закончилась, а за ними какое-то строение. Возможно, та самая мастерская у реки. Уилли миновал Джейн-стрит и сверился с бумажкой. Кажется, это где-то здесь.

— Генри Хандли помещен в камеру предварительного заключения, — объявил Мид, водрузив на стол локти. — Будет сидеть, пока все окончательно не прояснится.

Митч Фриман сидел напротив, сзади стояли два «робота».

— Прекрасно, — произнесла Клэр Тейпелл и скрестила на груди руки. — Итак, я поняла, что это не Генри Хандли. Какие же у нас теперь планы? Должна вас проинформировать: я только что вернулась от мэра. О чем шел разговор, лучше не спрашивайте.

Кейт передала Тейпелл, Миду и Фриману ксерокопии последнего послания Живописца смерти. Портрет чернокожего, наклеенный на пейзаж с видом на реку. Она и Браун рассматривали оригинал.

Тейпелл внимательно изучила послание Живописца смерти и подняла голову.

— Пожалуйста, Кейт, поясните, что все это значит.

— Я теперь окончательно убедилась, — сказала Кейт, — что пейзаж принадлежит кисти Фредерика Черча. Картина написана примерно в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, перед тем как художник перестал заниматься живописью из-за артрита. У него был домик в Олане, штат Нью-Йорк, неподалеку от реки Гудзон. Пейзаж, видимо, написан там.

— И что нам это дает? — спросил Фриман.

— Я думаю, он указывает местоположение, — ответила Кейт. — Ключевым фактором здесь является река Гудзон, поэтому он и вставил в коллаж данный пейзаж. Может быть, там есть что-то большее, но это я пойму позднее. Пока только Гудзон.

Она постучала пальцем по фигуре чернокожего молодого человека. Большие руки, торчащие во все стороны волосы, вместо глаз белые овалы, а вместо рта фрагмент шахматной доски. Живописец смерти пририсовал еще пастелью большой красный нож, всаженный ему в грудь.

— Это, несомненно, картина Баскита. Написана в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Называется автопортретом, но внешнее сходство с художником отсутствует. Я видела много фотографий Жана Мишеля Баскита, он совершенно не похож на этого молодого человека. — Кейт на несколько секунд задумалась. — Я полагаю, это символический образ молодого чернокожего. Обратите внимание на волосы. Они у него закручены в косички.

И вдруг до нее дошло.

— О Боже! — воскликнула Кейт и прижала к уху мобильный телефон.

— В чем дело? — спросила Тейпелл. — Что случилось?

— Подождите немного. — Кейт нажала кнопку автодозвона. — Вот черт! Автоответчик!

Всенапряженно ждали — Мид, Тейпелл, Браун, Фриман и даже «роботы».

— Уилли, — наконец пояснила Кейт. — Уилли Хандли. — Она снова нажала кнопку автодозвона и проговорила в трубку: — Уилли, это Кейт. Как только получишь это сообщение, сразу же позвони мне. Немедленно. Ты меня понял? Немедленно. И никуда не ходи, Уилли. Никуда. — Она отсоединилась и перевела дух. — Я думаю, Живописец смерти нацелился на Уилли Хандли.

— Почему? — спросил Браун.

Кейт отбросила за ухо прядь волос.

— Чтобы добраться до меня. Он ведь охотился за мной с самого начала. Подходил все ближе и ближе. Прикидывал, как меня заполучить, и вот теперь придумал надежный способ. Через одного из моих близких. — Она поежилась. — Уилли — только приманка. Ему нужна я. — Кейт схватила коллаж. — Это все указано здесь. Просто и ясно. Так, как я его просила. Река Гудзон. Молодой чернокожий. Он будет его очередной жертвой. — Кейт тяжело вздохнула. — Он собирался расправиться со мной в Венеции. В послании приклеил мое лицо рядом со святым. Но помешала Слаттери. Теперь он зовет меня, манит к себе. Это не что иное, как приглашение.

Кейт посмотрела на репродукцию и представила, как он готовил этот коллаж, зная, что она ужаснется, догадавшись об Уилли. О да, он знал ее прекрасно. Но она его знала тоже.

— У него должно быть жилище у реки, — произнесла она.

— Тайное жилище, — уточнил Фриман.

Кейт снова пыталась позвонить Уилли. По-прежнему только автоответчик. Она повернулась к Миду.

— Отправьте машину к дому Уилли, на случай если он вернется. И не позволяйте ему никуда уходить. — Она посмотрела на коллаж. — На время здесь никаких намеков нет. Нам нужно действовать.

— Вы уверены? — спросила Тейпелл. — Я имею в виду, насчет жилища у реки Гудзон.

Кейт пожала плечами.

— Клэр, я не могу утверждать это достоверно, но чувствую, что именно там он разрабатывал свои кровавые планы.

Фриман кивнул. Кейт еще раз взглянула на коллаж.

— И он меня ждет.

— Ну что ж, до сих пор, кажется, вы ни разу не ошиблись, — печально проговорила Тейпелл и приложила телефон к уху.

— Может быть, он и не собирается заниматься Уилли Хандли, — произнес Мид.

— Но, Рэнди, в любом случае пришло время с ним встретиться. — Кейт проверила, на месте ли «глок». — И наконец разделаться, независимо от того, будет он заниматься Уилли или…

— Я хочу, чтобы вы остались живы, Макиннон.

— Я тоже, — усмехнулась Кейт, показывая «глок» во внутреннем кармане жакета. Она взяла также и автоматический 38-го калибра, который прикрепила под брюками у лодыжки.

— Я должен сообщить о происходящем в ФБР, — сказал Фриман.

Тейпелл кивнула, и он вышел из комнаты вместе с «роботами». Теперь шеф полиции говорила одновременно по двум телефонам. Мид отдавал распоряжения полицейским. Через десять минут они подвели итоги.

— Спецгруппа оповещена, — произнесла Тейпелл. — Но они будут готовы лишь через сорок пять минут.

— Патруль передал в наше распоряжение двенадцать машин, — доложил Мид. — Половина начнет с Бэттери-парка и пойдет вдоль берега. Остальные двинутся с севера им навстречу.

Фриман сообщил по телефону, что в каждой машине будет также агент ФБР.

— Надо задействовать вертолет, — сказал Браун. — Чтобы иметь возможность контролировать передвижения автомобилей.

Тейпелл отдала соответствующее распоряжение. Кейт наклонилась к Брауну.

— Я не могу ждать. Нужно идти.

— Вы же не знаете, откуда начинать, — заметил Мид.

— Я сейчас позвоню Ортеге в отдел жилых помещений, — сказал Браун.

Кейт посмотрела на часы.

— Уже поздно. Там все давно закрыто.

— Позвоню домой. — Браун уже поднес трубку к уху.

— Через двадцать пять минут поднимется вертолет, — сообщила Тейпелл, — с базы на Тридцать четвертой улице.

Кейт нервно заходила по комнате. Тейпелл снова беседовала по телефону.

— Ортега говорит, что у него есть компьютерная карта всего берега, — сказал Браун. — То есть нам будет известно, какие здания старые, а какие новые, какие ремонтируются. — Он схватил за руку молодого полицейского, вошедшего в комнату для заседаний, и передал ему трубку. — Давай поговори с Ортегой и садись за компьютер.

Через несколько минут молодой полицейский отпечатал карту.

— Она мало что нам даст, — заметила Кейт.

— Но по крайней мере мы имеем хотя бы что-то. Например, знаем, — Браун постучал пальцем по карте, — что вот здесь водосток. Значит, его там быть не может.

— Пошли, — сказала Кейт. — Возьмем вашу машину.

— Патрульные машины прибудут с минуты на минуту! — крикнул им вслед Мид. — И как только что-нибудь обнаружите — подчеркиваю: что-нибудь, — немедленно позвоните. Вы меня поняли?

44

На противоположном берегу был виден Хобокен[56]. Его отраженные в воде огни показались Уилли похожи-. ми на серебристых угрей. Он засмотрелся на буксир, который лениво тащился по реке. Старое портовое сооружение впереди тоже выглядело живописно. Черный параллелепипед на фоне оловянного неба.

Уилли посмотрел на часы. Восемь вечера. То есть он пришел вовремя. Неужели здесь живут? Обитая по краям железом деревянная дверь была слегка приоткрыта. Уилли уперся плечом, и она со стоном отворилась. Помещение было похоже на спортзал, холодный и сырой. Через щели в потолке (он был высотой метров десять, не меньше) проглядывало небо. На стропилах виднелись пять металлических светильников, обеспечивающих минимум освещения. На противоположной стене он увидел какието картины и фотографии. В центре стоял длинный металлический рабочий стол, заваленный разнообразными бумагами. Уилли заметил ножницы, ножи со сменными лезвиями, клей.

— Вам здесь нравится? — произнес голос сзади, тут же отразившийся от стен гулким эхом.

Уилли быстро обернулся.

— Это вы? А я начал сомневаться, туда ли попал.

— Приличная мастерская, а? Днем освещение лучше не придумаешь.

Уилли сделал несколько шагов вперед.

— Но здесь очень холодно.

— Художники работали в плохих условиях много столетий. Это ведь только недавно все изменилось. Ваше поколение, оно так избаловано.

— Это я-то избалован? Вы думаете, там, где мне довелось жить, были плавательные бассейны и теннисные корты? — Уилли засмеялся.

— Ну-ну. Хватит ныть насчет несчастного детства.

Он чувствовал, что приходит в рабочее состояние, и его переполнял восторг. Ведь здесь, в мастерской, еще ни разу не было живого художника.

Наверху что-то зашумело. Уилли поднял голову. На стропилах устроилась небольшая стая голубей.

— Они считают это место своим домом. Мило, не правда ли?

— Чем-то напоминает Венецию. — Уилли двинулся вперед, чтобы посмотреть картины и фотографии, и остановился как вкопанный. Итан Стайн, Аманда Лоу и…

Элена.

У него перехватило дыхание.

Браун вел машину очень медленно, поэтому водители сзади не переставали гудеть клаксонами. Он мог, конечно, поставить на крышу проблесковый маячок, но не хотел засвечиваться на случай, если они действительно обнаружат берлогу Живописца смерти.

Кейт разложила на коленях карту береговой застройки. Рядом лежал коллаж. Раз пять пробовала позвонить Уилли, но безуспешно.

Пожалуйста, — беззвучно молилась она, — прошу тебя, Господи. Пусть он будет где-нибудь в другом месте… где угодно, только не там.

Но у нее почти не было сомнений, что Уилли именно там, отчего внутри все вопило и стонало.

С треском ожила рация. Заговорил Мид:

— Браун. Макиннон. Ответьте. Где вы?

Кейт схватила трубку.

— Только что прибыли на место. Движемся мимо Южной паромной переправы. Извините, Рэнди, я не могу сейчас отвлекаться. Нам нужно внимательно наблюдать местность.

— С минуты на минуту на трассу выедут патрульные машины, — сообщил Мид. — ФБР приняло решение добавить несколько своих.

— Прекрасно. — Кейт разъединилась и всмотрелась в карту. — Здесь, у Голландского туннеля, показаны строения, которые могут быть обитаемыми. Они предназначены к сносу. Я имею в виду несколько амбаров и два старых портовых сооружения. Это где-то между Уэст-Виллиджем и причалом Челси. Еще есть похожие в районе Тридцатых улиц. — Она взглянула в окно на реку, где уже было почти совсем темно. — Свет. Нам нужно следить за светом. Ведь брошенные здания темные.

— Правильно, — отозвался Браун.

Даже статуя Свободы показалась Кейт зловещей, будто старуха скрывала от них какую-то важную тайну, а руку вздернула вверх не в приветствии, а в попытке их остановить. Факел в руке американской святыни тускло сиял на фоне темного неба. Неожиданно метрах в пятидесяти от шоссе возникло сооружение, показавшееся Кейт подозрительным. Это был каркас недостроенного здания, который освещали висящие на проводах голые лампочки.

Браун держал машину как можно ближе к бордюру. Кейт снова посмотрела на карту, затем на коллаж, где к пейзажу с рекой Гудзон был приклеен стилизованный портрет чернокожего.

Следующая группа строений была заколочена досками. Они молча доехали до Гринвич-Виллиджа. Дальше дорогу перегородили пожарные машины. Ревели сирены, мерцали проблесковые маячки, покрывая все вокруг оранжевыми пятнами. С сиренами соревновалась примерно сотня клаксонов. Браун попытался сдать назад. Не получилось. Кейт быстро вышла из машины.

— Наверное, тревога ложная, но мы должны проверить, — сказал грузный пожарный. — Это займет примерно десять минут.

— Мы из Управления полиции Нью-Йорка, — сообщила Кейт. — И у нас нет ни одной минуты. Это очень важное дело.

Пожарный хмуро посмотрел на нее и принялся расчищать путь. Он убрал сначала одну машину, затем другую, чтобы Браун смог сдать назад и выехать на улицу с односторонним движением. После чего ему уже сравнительно легко удалось снова попасть на шоссе.

— Если верить карте, — сказала Кейт, — то скоро должны появиться два старых амбара.

Браун кивнул:

— Вон они, впереди.

— Вижу в одном свет, — произнесла Кейт.

Браун прижал машину к бордюру, и они быстро вышли.

Строение было большое и совсем обветшалое. Кейт прислушалась. Внутри кто-то был. Сжав рукоятку «глока», она толкнула плечом деревянную дверь, которая тут же раскололась надвое и упала.

Вокруг небольшого костра сидели семеро бездомных и жарили хот-доги. Они подняли головы и, похоже, не очень удивились. Повсюду валялся мусор, а запах был ужасный. Кейт и Браун попятились к выходу. Под ногами сновали небольшие черные существа, наверное, мыши или крысы.

* * *

— Великое искусство. Оно всегда шокирует. Вначале. Пока не привыкнешь.

Уилли медленно отступал, лихорадочно соображая, как поскорее выбраться отсюда. Перед ним стоял Скайлер Миллс. Невероятно. Человек, который всегда его опекал и всячески продвигал работы.

Хранитель музея, видимо, прочитал мысли Уилли и быстро шагнул вперед. Цепко схватил его за руку, а к виску приставил дуло небольшого револьвера.

— Пошли, — тихо приказал он. — Мне нужно тебе кое-что показать.

Сердце Уилли бешено колотилось. Невозможно, чтобы Скай оказался Живописцем смерти. Он просто не мог в это поверить. А если попытаться вырваться? Нет, нельзя, застрелит.

— Вот сюда. — Скайлер вывел Уилли в смежную комнату.

Она была меньше. Узкая и длинная, как дорожка кегельбана. Единственный свет создавала неоновая ректама с противоположной стороны Гудзона. Он проникал сквозь дыры в стенах. Уилли двигался в полумраке, чувствуя, как под ногами хлюпает вода.

— Подожди.

Миллс освободил его руку, чтобы дотянуться до прикрепленного к столбу осветительного прибора и нажать кнопку выключателя. Луч ярко высветил сцену, где великолепно гармонировали свет и тень.

— Вот полюбуйся. Но не суди слишком строго, пожалуйста. Эта работа еще не завершена.

Для того чтобы понять происходящее, Уилли потребовалось время. Он увидел прислоненную к стене человеческую фигуру, а рядом на полу — о Боже! — голову на блюде.

— Артемизия Джентилески[57], — произнес Миллс. — Единственная действительно великая женщина-художница итальянского Возрождения. Я уверен, что для мисс Кент большая честь выступить в этой инсталляции.

Теперь Уилли отчетливо видел голову Чарли. На блюде. Она плавала в луже свернувшейся крови, похожей на желе, глубиной примерно в три сантиметра. А ее тело без головы было прислонено к стене. Уилли затошнило. Он вспомнил видение, посетившее его недавно. Здесь было точно так же. А затем вспомнил, как видел себя по пояс в воде, и наконец осознал, что его ждет смерть.

— Это Юдифь, обезглавившая ассирийского полководца. Но подлинная новизна и, если угодно, гениальность этого произведения состоит в том, что мисс Кент здесь исполняет обе роли — и Юдифи, и полководца. Это очень концептуальная вещь. Может быть, ее содержание не столь прозрачно, как любит твоя приятельница Кейт, но…

Миллс увлекся. Уилли это почувствовал и, быстро развернувшись, сильно ударил его в горло. Револьвер выпал и покатился по полу. Уилли рванулся за ним, но не успел. Его пальцы только коснулись рукоятки, и в этот момент в бедро вонзилась игла. Препарат быстро потек по мышцам в кровь и вызвал сильное жжение, почти непереносимое. Уилли застонал. Револьвер был совсем рядом, но он не мог его взять.

Миллс чертыхнулся и потер горло. Жаль, что пришлось израсходовать препарат, который он берег для Кейт.

— Тебе не нужно было меня бить. Разве ты не понимаешь, что это больно?

Уилли уже не чувствовал ни рук, ни ног. Он попытался отползти куда-нибудь в безопасное место… но куда? Стоило сделать движение, как руку глубоко ранил ржавый гвоздь, а затем через штаны и ногу. Потекла кровь, но Уилли ничего не чувствовал.

— Расслабься. От этого не умирают. Временный паралич, вот и все. — Миллс наклонился к Уилли. — Я ведь никогда сознательно тебе боли не причинял. Ты ведь это знаешь, верно? — Он погладил лоб Уилли. — Я считал тебя почти сыном.

Уилли попытался что-то сказать, но не смог.

— Сейчас у тебя парализованы все мускулы, включая и горловые. — Он взял Уилли за лодыжки и потащил в угол комнаты, не обращая внимания на то, что голова несчастного волочится по каменному влажному полу и на неровностях подскакивает с громким стуком. — У меня мало времени, так что не обессудь.

Уилли беспомощно смотрел на Миллса. Онемело все тело, но мыслил он ясно. На стене висел эскиз. Вид на реку.

— «Школа реки Гудзон». Фредерик Черч, — пояснил Миллс. — Но это всего лишь импрессионистский этюд. — Он подтащил Уилли к стене, попробовал поднять. — Ты сможешь стоять? Нет, конечно, нет. Ладно. — Миллс взял несколько специальных карандашей, которые пишут маслом, и сжал челюсть Уилли. — Лежи тихо, пока я буду делать из тебя «Автопортрет» Баскита. — Он очертил глаза Уилли белым, затем сделал вокруг рта штриховку. Отошел назад. — Неплохо. Но все же придется заставить тебя подняться. — Он метнулся к рабочему столу. — Где-то здесь у меня были молоток и гвозди.

У Кейт было ощущение, что сегодня все кончится, как и тогда с Руби Прингя. Она опять опоздает. Лоб покрылся капельками пота. Она снова вгляделась в карту. Браун вызвал по рации управление.

— Патрульные нашли что-нибудь?

— Нет, пока ничего, — ответил Мид. — А вы?

— Ищем. — Браун отключился и увеличил скорость, чтобы обогнать машину.

Карта и коллаж соскользнули на пол, Кейт подняла карту и коллаж Живописца смерти, скользнув пальцами по его поверхности.

— Вот это да. — Она поднесла коллаж к глазам. — Здесь нарисовано еще что-то. Я это заметила только сейчас.

— Что?

— Не знаю.

Кейт снова провела кончиком пальца по репродукции и поняла, почему не обнаружила это раньше. Тогда руки у нее были в тонких латексных перчатках. А теперь она отчетливо увидела, что Живописец смерти подрисовал к домику Фредерика Черча у реки Гудзон три маленькие водонапорные башни, которые почти сливались с фоном.

— Водонапорные башни, — сообщила она. — Нам нужно искать большие водонапорные башни.

— Боже! Мне кажется, мы их только что проехали.

Браун подождал, пока образуется прогал между машинами, и резко свернул к развороту, ударившись о разделитель направления движения. Потом они поехали в обратную сторону.

— Судя по карте, это старое швартовочное сооружение, — проговорила Кейт, чувствуя сухость во рту. По жилам интенсивно курсировал адреналин. — Вот они.

Из темноты выглянули освещенные луной три водонапорные башни. Кейт вздохнула. Браун свернул на гравийную дорожку. Они быстро вышли из машины. Дверцы захлопывать не стали, чтобы не создавать шума.

— Внутри виден свет, — прошептала Кейт.

— Нужно вызвать подкрепление, — тихо произнес Браун.

— Не надо, пока не убедимся, что это наша цель. Зачем зря отвлекать патрульные машины? — Она вытащила «глок».

Большая деревянная дверь была приоткрыта. Кейт вгляделась в темноту. Оттуда были слышны какие-то царапающие звуки. Но совсем рядом тянулось шоссе со множеством машин, а неподалеку проносились поезда. В общем, уверенности, что здесь кто-то обитает, пока не было. Кейт и Браун пригнулись, наставили перед собой пистолеты и сделали несколько шагов. На некоторое время замерли, ожидая, когда глаза привыкнут к полумраку, и медленно двинулись вперед. Нервы у Кейт были на пределе.

Чуть ли не перед самым носом со свистом пронеслась крыса. Кейт пригнулась, едва не охнув. Затем что-то зашелестело. Она мгновенно наставила туда пистолет и увидела голубей. Не успев перевести дух, она глянула на стену. О Боже. Значит, это и есть его логово.

Кейт толкнула локтем Брауна, кивнув на фотографии. Они застыли, почти не дыша, сканируя глазами помещение в поисках признаков жизни. Ничего видно не было, но Кейт ощущала его присутствие.

— Я вызываю подкрепление, — прошептал Браун, вытаскивая из кармана рацию.

Скайлер Миллс приставил к запястью Уилли гвоздь, взял молоток и уже собирался ударить, но не смог. Дрожали руки.

— Это невозможно, ведь ты мне как сын, — пробормотал он.

Что?

Миллс развернулся к тому, кто произнес это слово. Уилли проследил за его взглядом, но там никого не было. Посмотрел на голову Чарли Кент. В виске виднелось небольшое пулевое отверстие. Почти черное, облепленное засохшей кровью. Миллс стоял, полузакрыв глаза.

— Разве ты не видишь, что я его люблю?

Делай.

— Нет.

Уилли показалось, что на глазах хранителя музея появились слезы.

— Оставь меня в покое! — Миллс свирепо замахнулся молотком на кого-то невидимого. Казалось, это подействовало, потому что через несколько секунд он успокоился и посмотрел на Уилли. — Извини. Итак, на чем мы остановились? — Хранитель музея задумался. — Ах да. Я хотел тебе кое-что показать. — Он снял с полки небольшой запрестольный образ. — Какая изысканная красота, верно?

Перед глазами Уилли возникла «Мадонна с младенцем».

— Вот, посмотри внимательнее. Как обычно, вся суть тут заключена в деталях. — Миллс вдруг вскинул голову, прислушался и улыбнулся. — Кажется, у нас гости. — Он быстро схватил с небольшого столика пистолет, стреляющий дротиками с препаратом, который применяют для усыпления диких животных, и приложил палец к губам. — Шшш. :. — Потом протянул Уилли запрестольный образ Пруитта, который с громким стуком упал на пол. — Вот черт, я совсем забыл, что ты не можешь его взять.

Кейт и Браун резко развернулись и, увидев слабый свет, медленно двинулись туда. Кейт показалось, что, пока они дошли до дверного прохода, миновала вечность. Браун, находившийся впереди, сжал обеими руками пистолет и ринулся в дверной проход. Раздался негромкий звук, будто расстегнули молнию, затем глухой стук. Флойд Браун качнулся назад, уронил пистолет и стиснул рукой плечо. Крови не было. Кейт увидела, как он упал навзничь, прямо у ее ног. Глаза и рот открыты.

Сжав в одной руке «глок», Кейт другой попробовала пульс Брауна. Сердце билось. Он был жив. Слава Богу. Выставив перед собой пистолет, она заглянула дверной проход и увидела Уилли. Он был при слонен к стене и вращал глазами, пытаясь ее предупредить, но тщетно. Кейт медленно двинулась дальше. Сбоку мелькнула тень, Кейт резко развернула пистолет, но поздно. Кто-то сильно ударил ее по рукам. «Глок» выскользнул и упал на мокрый пол. Человек мгновенно схватил его и направил ей в грудь.

— Наконец-то. А я уж заждался. Почему ты так долго?

Кейт охнула. Скайлер Миллс!

— Я знал, что ты явишься не одна. Но не беспокойся, твой друг жив. — Он кивнул на неподвижно лежащего Флойда Брауна. — Пока всего лишь парализован. Но позднее, хм… боюсь, его состояние ухудшится.

Расширив глаза, Кейт смотрела на обезглавленное тело Чарлин Кент и голову на блюде.

— Красиво, не правда ли? — произнес Миллс. — Знаешь, а у меня сейчас возникла идея. Сыграть с тобой еще в одну игру. — Он улыбнулся. — Такая блиц-викторина под названием «Художник и картина». — Он переместил дуло на висок Уилли. — У тебя три попытки, после чего я его убиваю. И это справедливо. Ведь в конце концов ты крупный искусствовед. — Миллс снова улыбнулся. — Я знаю, знаю. На моем рисунке указано, что парня следует зарезать ножом. Но давай не будем проявлять излишнюю щепетильность. Мы с тобой профессионалы. — Миллс взвел курок. — Итак, начали. Первый вопрос. — Он кивнул в сторону головы Чарлин Кент. — Чья это картина?

В мозгу у Кейт было пусто. Абсолютно. Она знала этого человека многие годы… И оказывается, совершенно не знала. Подумать только, Скайлер Миллс, старший хранитель Музея современного искусства.

Боже мой, ведь он бывал в моем доме!

— Ну так что? — нетерпеливо спросил он.

— Подожди. Дай сосредоточиться.

— Нет.

Уилли показалось, что на глазах хранителя музея появились слезы.

— Оставь меня в покое! — Миллс свирепо замахнулся молотком на кого-то невидимого. Казалось, это подействовало, потому что через несколько секунд он успокоился и посмотрел на Уилли. — Извини. Итак, на чем мы остановились? — Хранитель музея задумался. — Ах да. Я хотел тебе кое-что показать. — Он снял с полки небольшой запрестольный образ. — Какая изысканная красота, верно?

Перед глазами Уилли возникла «Мадонна с младенцем».

— Вот, посмотри внимательнее. Как обычно, вся суть тут заключена в деталях. — Миллс вдруг вскинул голову, прислушался и улыбнулся. — Кажется, у нас гости. — Он быстро схватил с небольшого столика пистолет, стреляющий дротиками с препаратом, который применяют для усыпления диких животных, и приложил палец к губам. — Шшш… — Потом протянул Уилли запрестольный образ Пруитта, который с громким стуком упал на пол. — Вот черт, я совсем забыл, что ты не можешь его взять.

Кейт и Браун резко развернулись и, увидев слабый свет, медленно двинулись туда. Кейт показалось, что, пока они дошли до дверного прохода, миновала вечность. Браун, находившийся впереди, сжал обеими руками пистолет и ринулся в дверной проход. Раздался негромкий звук, будто расстегнули молнию, затем глухой стук. Флойд Браун качнулся назад, уронил пистолет и стиснул рукой плечо. Крови не было. Кейт увидела, как он упал навзничь, прямо у ее ног. Глаза и рот открыты.

Сжав в одной руке «глок», Кейт другой попробовала пульс Брауна. Сердце билось. Он был жив. Слава Богу.

Выставив перед собой пистолет, она заглянула в дверной проход и увидела Уилли. Он был прислонен к стене и вращал глазами, пытаясь ее предупредить, но тщетно. Кейт медленно двинулась дальше. Сбоку мелькнула тень, Кейт резко развернула пистолет, но поздно. Кто-то сильно ударил ее по рукам. «Глок» выскользнул и упал на мокрый пол. Человек мгновенно схватил его и направил ей в грудь.

— Наконец-то. А я уж заждался. Почему ты так долго?

Кейт охнула. Скайлер Миллс!

— Я знал, что ты явишься не одна. Но не беспокойся, твой друг жив. — Он кивнул на неподвижно лежащего Флойда Брауна. — Пока всего лишь парализован. Но позднее, хм… боюсь, его состояние ухудшится.

Расширив глаза, Кейт смотрела на обезглавленное тело Чарлин Кент и голову на блюде.

— Красиво, не правда ли? — произнес Миллс. — Знаешь, а у меня сейчас возникла идея. Сыграть с тобой еще в одну игру. — Он улыбнулся. — Такая блиц-викто-рина под названием «Художник и картина». — Он переместил дуло на висок Уилли. — У тебя три попытки, после чего я его убиваю. И это справедливо. Ведь в конце концов ты крупный искусствовед. — Миллс снова улыбнулся. — Я знаю, знаю. На моем рисунке указано, что парня следует зарезать ножом. Но давай не будем проявлять излишнюю щепетильность. Мы с тобой профессионалы. — Миллс взвел курок. — Итак, начали. Первый вопрос. — Он кивнул в сторону головы Чарлин Кент. — Чья это картина?

В мозгу у Кейт было пусто. Абсолютно. Она знала этого человека многие годы… И оказывается, совершенно не знала. Подумать только, Скайлер Миллс, старший хранитель Музея современного искусства.

Боже мой, ведь он бывал в моем доме!

— Ну так что? — нетерпеливо спросил он.

— Подожди. Дай сосредоточиться.

— Это разумно. — Миллс посмотрел на часы. — Одна минута. Начали.

КейТ напрягла память.

— Это работа художника эпохи Возрождения.

— Очень хорошо. Но не ответ на вопрос. Я хочу знать фамилию художника и название картины. — Он снова посмотрел на часы. — Осталось сорок секунд.

— Караваджо.

— Нет. Тридцать три секунды.

О Боже. Думай. Думай.

— Тициан.

— Опять нет. Двадцать восемь секунд.

Боже мой.

— Подожди, пожалуйста.

— Один намек. Не знаю, почему мне захотелось тебе помочь. Это художница.

— Артемизия Джентилески!

— Черт возьми, ты молодец. Ну ладно. Теперь название'!

— «Давид, поражающий Голиафа».

— Ну это уж ты хватила. Чтобы исполнять их роли, мисс Кент не годится.

— Верно. Верно. — В ушах Кейт оглушительно стучала кровь. — «Юдифь обезглавливает ассирийца»!

— Вот сейчас ты попала в точку! — Миллс широко улыбнулся. — Я знал, что мои хлопоты не напрасны. Ты этого стоишь. — Он быстро нацелил пистолет ей в сердце. — Кейт, ты действительно хорошо играешь.

— Спасибо, и ты тоже, Скай. — Она произнесла это спокойным тоном, хотя все еще не оправилась от шока.

Значит, Скайлер Миллс. А я подозревала кого угодно, только не его.

— Жаль, что приходится заканчивать.

— Но может быть… мы продолжим игру?

— Зачем хитрить, Кейт? Ведь я не тупица..

Кейт сделала небольшой шаг вперед.

— Стой на месте, — приказал Миллс, крепче сжав рукоятку «глока». — Так о чем мы говорили?

— О нашей игре.

— Верно. Один раз ты уже проиграла.

— Проиграла? В самом деле? Когда же?

— Очень давно. Девочка-подросток. Путешествовала автостопом в Куинсе.

— Нет. Я не проиграла, — задумчиво протянула Кейт, делая к нему короткий шаг. — Это была твоя первая работа. Без всяких затей. Всего лишь ангелочек. Купидон.

Миллс широко улыбнулся.

— Не могу поверить. Ты знала?

— Ну, если начистоту… — Кейт сделала еще шаг — Я догадалась об этом совсем недавно.

Он кивнул.

— Но эта работа была многообещающей, правда?

— О да. Конечно.

Его лицо окаменело.

— Так зачем же ты все испортила? Подтянула ей штаны. — Миллс развернул пистолет на Уилли.

— Я… тогда… я… не знала, что это твоя работа. Ведь я уже сказала, что догадалась об этом недавно… — Кейт пыталась держаться спокойно, что было почти невозможно.

— Это просто сверхъестественно, а? Я имею в виду то, как все у нас с тобой получилось. Ты, молодая женщина-полицейский, такая крутая, такая красивая. И я, который только формировался как художник. Прошли годы. Ты написала книгу, начала работать на телевидении. Затем появилась в музее. Я просто не мог в это поверить. В моем музее. Стала членом совета, ни больше ни меньше. Это было своего рода предзнаменованием.

Кейт видела, как стекленеют его глаза. Видимо, Миллс немного расслабился. Сейчас. Сейчас.

— А потом наступил тот вечер. Я смотрел на твою протеже, и меня вдруг осенило, что это единственный способ добиться твоего внимания. В тот момент это была еще идея в общем виде. — Его веки затрепетали.

Может, попробовать? Нет. Но скоро…

— Когда я попал к ней в квартиру… это получилось само собой. Понимаешь, прошли годы. Я думал, что уже покончил с этим. А она… меня высмеяла. — Миллс нахмурился и посмотрел на часы. — Скоро сюда прибудут твои приятели?

— Кто?

— О, Кейт, пожалуйста, не надо. Они уже в пути. Я знаю, у нас с тобой осталось мало времени.

За его спиной она увидела на полу небольшой револьвер, всего в нескольких сантиметрах от руки Уилли.

— Я полагаю, Кейт, что мы созданы друг для друга. Я, художник, и ты, женщина, канонизирующая мои работы.

— Но какой тебе толк от меня мертвой?

— У меня есть план. — Миллс посмотрел на пол, где лежал запрестольный образ Билла Пруитга. — Давай вдвоем создадим инсталляцию на тему «Мадонна с младенцем». Как тебе идея?

— А кто какую роль будет играть?

Миллс возбужденно захохотал. Так громко, что даже вспугнул голубей.

— Очень смешно. Я все никак не могу привыкнуть к твоим шуткам, Кейт. — Он снова нацелил «глок» ей в сердце. — В общем, готовься к смерти.

— Подожди немного. Я не совсем поняла. Что значит «Мадонна с младенцем»? Объясни. Я хочу представить, как это будет.

— Очень просто. Сначала я тебя убью, затем придам твоему телу вид, как на картине. После чего разденусь, устроюсь у тебя на руках и… приму таблетки. — Он мечтательно улыбнулся. — К тому времени когда нас найдут, я тоже буду мертвый.

— А Уилли? — спросила Кейт. — Он же в этом не участвует. Может быть, ты его отпустишь? Он расскажет, как красиво это все было задумано. Иначе публика не поймет.

— О, Кейт, они поймут… ведь рядом будет вот это. — Миллс указал на запрестольный образ. — А Уилли в любом случае должен сыграть свою роль в картине Баскита. — Он перевел пистолет на Уилли.

— Подожди! — вскрикнула Кейт. — Я хочу тебя кое о чем спросить.

— О чем же?

— Хм… — Кейт изо всех сил пыталась протянуть время, хотя бы еще чуть-чуть. — Расскажи о своих работах. Например, почему ты выбрал Билла Пруитта?

Миллс вздохнул.

— Хорошо, я расскажу, но потом мы сразу же примемся за работу.

Кейт напряженно кивнула.

— Ну, в первую очередь из соображений карьеры. Пруитт всячески препятствовал моему продвижению, а я хотел стать директором музея. Но поверь, прикасаться к его дряблому жирному телу не очень большое удовольствие. Однако я сделал так, чтобы он мертвый выглядел много лучше, чем живой.

— Это правда. — Кейт показала взглядом Уилли на «глок» на полу рядом с его рукой. Тот моргнул и слегка шевельнул кончиками пальцев.

— Примерно то же самое я сделал и для этого зануды художника, Итана Стайна.

Кейт шагнула вперед. Она уже была достаточно близко, чтобы схватить оружие.

— Остановись! — Миллс направил «глок» ей в живот.

Кейт внимательно посмотрела ему в глаза. Ей показалось, что в них стояли слезы.

— Жизнь — странная штука, ты не считаешь? Я имею в виду, что не собирался начинать снова. Да, я долгое время успешно контролировал себя. Но он меня вынудил.

— Кто?

— Он. — Миллс метнул взгляд сначала налево, потом направо. — Мне пришлось ему доказывать.

Кейт изготовилась к прыжку, но он ткнул дуло ей под ребро.

— Ты его видишь?

Кейт кивнула, не понимая, о чем он говорит. Она видела перед собой ужасного безумца, который загубил много душ, убил Элену и Морин Слаттери, а сейчас собирается уничтожить ее и Уилли.

— Я могла бы тебе помочь, — сочувственно проговорила она. — Представить твои работы миру.

Миллс нежно улыбнулся, — Я хотел остановиться, действительно хотел.

Нет, — недовольно проворчал внутренний голос, — не хотел! Лжешь!

— Нет, не лгу! — Он стукнул свободной рукой себя по виску и заморгал.

Уилли сумел коснуться пальцами дула пистолета, но только оттолкнул его еще дальше. Миллс повернулся к нему. Кейт поняла: вот он, последний шанс, — и, сделав рывок, выбила «глок» из руки Скайлера Миллса. Однако это его не обескуражило. Он ринулся за ним. Кейт тоже, но ей не повезло. Она споткнулась и упала на спину. Миллс наставил ей в лоб дуло и взвел курок.

И тут Кейт совершила, казалось бы, невозможное. Она изловчилась и неожиданно ударила его ногой в живот. Он качнулся назад, выстрелил, но промахнулся, потому что в этот момент Кейт бросилась влево. Пока Миллс приходил в себя, она схватила его за ногу. «Глок» снова выстрелил. Два раза, но пули ушли в потолок. Голуби взлетели и отчаянно замахали крыльями.

У Кейт заняло только три секунды, чтобы выхватить закрепленный на лодыжке автоматический пистолет 38-го калибра и выпустить шесть пуль. Всю обойму. Скайлер Миллс схватился за грудь. На его белой рубашке, как на чистом холсте, начало расплываться темно-красное веерообразное пятно. Он удивленно посмотрел на него, поднял голову к стропилам, где отчаянно метались напуганные голуби, потом подался вперед и рухнул на пол.

Пистолет в руке Кейт еще дымился. Она быстро развернулась к Брауну.

— Как вы?

— В порядке, — еле слышно прохрипел старший детектив.

Кейт пощупала пульс хранителя музея.

— С ним кончено.

Неподалеку завыли полицейские сирены.

— Вот. — Кейт сомкнула вялые пальцы Брауна вокруг рукоятки пистолета 38-го калибра. — Не отпускайте, пока не прибудет подкрепление.

— Но они… этому не поверят… — сдавленно промолвил он. — Я… парализован.

— Еще как поверят, — сказала Кейт, плотнее сжимая его кисть. — Вы выстрелили в него, а он в последний момент все-таки успел всадить вам транквилизатор. Вот так.

— Но… зачем?

— А затем, что официально я в полиции не служу, Флойд, вы забыли? Вам придется стать тем копом, который застрелил Живописца смерти.

* * *

Улицу заполнили патрульные машины. Проблесковые маячки испещряли стены старого портового сооружения янтарными полосами, продолжали выть сирены. Как только подошли Тейпелл и Мид, Кейт сообщила:

— Его застрелил Браун.

Сам старший детектив мог едва шевельнуть пальцами. Двое санитаров немедленно положили его под капельницу. Уилли тоже погрузили в машину «скорой помощи». Борясь со слезами, Кейт легонько коснулась его щеки и погладила лоб.

— Не переживай.

Один санитар разрезал Уилли брючину и обработал рану на ноге, второй занимался кистью.

— С тобой все будет в порядке, — прошептала Кейт.

— Конечно, — прохрипел Уилли. — Это ведь… левая рука. А я рисую… правой!

45

Новость о ликвидации Живописца смерти несколько дней муссировали все газеты, а таблоиды даже несколько недель. Появились пространные статьи с подробным анализом психики Скайлера Миллса. Его фотографию на обложке поместили даже такие солидные издания, как «Тайм» и «Ньюсуик». Широко цитировались высказывания психолога ФБР Митча Фримана. Коллеги Скайлера, Эми Шварц и Рафаэль Перес, мгновенно стали звездами медиа. Пошли даже слухи, что красивый латиноамериканец, хранитель музея, сыграет самого себя в фильме «Живописец смерти». Подготовка к съемкам уже началась в Голливуде. Миду тоже нашлось что сказать. Его часто показывали по телевизору во всевозможных шоу, например «Джералдо», где он вещал с важным видом и шумно втягивал в себя воздух. Только Флойд Браун, которого все считали героем, избегал репортеров. Мэр собирался наградить его медалью, но он скромно отказался.

Но самым знаменитым, разумеется, стал сам Живописец смерти. «Арт ньюс» на шести полосах опубликовал подробнейшую хронику его злодеяний, с множеством иллюстраций, и рядом с фотографиями убитых помещалась соответствующая картина. Странно, но в полицейском управлении никто не знал, как журналу удалось получить эти фотографии. Семья Итана Стайна подала судебный иск на «Арт ньюс» и Управление полиции НьюЙорка. Они также судились с галереей Уорда Вассермана, которая провела посмертную выставку Стайна. Его произведения были полностью распроданы, но родственники не получили ни цента.

Правопреемники Аманды Лоу установили лицензионные тарифы за публикацию любых фотографий и даже упоминание ее имени. Говорят, что им уже задолжали примерно полмиллиона долларов, но имеются трудности с получением денег.

Уилли полностью поправился и вернулся к работе. Теперь каждая его картина моментально попадала в центр внимания. Коллекционеры выстраивались в очередь. В разговоре с Кейт он шутил, что в случае его гибели спрос был бы еще выше. Кейт не смеялась, она каждый день благодарила Бога за то, что он дал ей силы его спасти.

Кейт, как и следовало ожидать, некоторое время чувствовала себя полностью опустошенной. Но она с энтузиазмом занялась благотворительностью, организовала в фонде «Дорогу талантам» несколько новых групп, учредила стипендию имени Морин Слаттери и даже передала Управлению полиции Нью-Йорка солидную сумму для поддержки молодых женщин-полицейских.

С Ричардом отношения стали еще ближе. Она купила ему новые запонки с гравировкой: «ЗАБУДЬ». Он периодически дарил ей то тонкий золотой браслет, то шарф ручной работы, то еще что-нибудь. И каждое утро перед уходом на работу оставлял на подушке записку, где всегда было-написано одно и то же: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».

Единственное, что продолжало терзать Кейт, это Элена. Почему она общалась с такими типами, как Деймиен Трайп? Зачем снималась в его фильмах? И наконец, для чего ей были нужны деньги? Для Кейт очень важным было это выяснить.

Подходя к дому, где жила мать Элены Соланы, Кейт заволновалась. Она не была уверена, хочет ли видеть эту женщину, и совершенно убеждена, что та видеть ее уж точно не хочет. Но теперь, у двери, поворачивать назад было поздно.

Кейт позвонила. Открыл Мендоса — исхудавший, усталый, сильно постаревший, — увидел ее, и его лицо отвердело, но лишь на мгновение. Казалось, он навсегда утратил способность сердиться.

— Я пришла к миссис Солане.

Мендоса понимающе кивнул, словно ожидал ее прихода. Кейт последовала за ним по длинному узкому коридору. В квартире пахло дезинфекцией и различными человеческими отправлениями. Спальня оказалась в конце коридора.

Маргарита Солана лежала в постели. Ее трудно было узнать. Когда-то ослепительно красивая женщина превратилась в больную старуху с впалыми щеками и глубокими морщинами в углах рта. Темные глаза были такие же, как у Элены, но совершенно пустые.

— Сейчас она держится только на лекарствах, — пояснил Мендоса.

Кейт бросила взгляд на прикроватный столик, почти весь заставленный коробочками и флаконами.

— Маргарита — гордая женщина, — продолжил Мендоса. — Не хочет, чтобы кто-то знал.

Он потер пурпурную опухоль на тыльной стороне ладони и на несколько секунд закрыл глаза. Кейт увидела, что Мендосу бьет озноб, хотя в комнате было душно.

— Луис, — позвала Маргарита Солана.

Мендоса подошел к постели и прошептал, целуя дрожащими губами ее лоб:

— Querida[58], y нас гостья.

Кейт сделала шаг вперед. Миссис Солана прищурилась, разглядывая ее, затем подняла худую руку. Кейт нежно ее сжала. Маргарита медленно покачала головой и тронула серебряное распятие на шее.

— Я много раз спрашивала Иисуса, почему так все получилось. Но он не дал ответа.

— Я тоже задавала этот вопрос, — призналась Кейт.

— Элена была хорошей девочкой. — Миссис Солана посмотрела на Кейт. — Хорошей.

— Да, — мягко согласилась Кейт. — Она была хорошей.

— Моя дочь любила вас, а я… была очень ревнива. — Маргарита Солана отпустила распятие и положила руку поверх руки Кейт. — Но Иисус заставил меня посмотреть себе в сердце. Я простила всех и прошу вас простить меня тоже.

— Конечно, — промолвила Кейт, чувствуя на щеках слезы.

Теперь она поняла, в чем дело. Мать Элены и ее сожитель Мендоса, бывшие наркоманы, были неизлечимо больны. И Элена покупала им лекарства.

— За все приходится расплачиваться, — тихо произнесла Маргарита. По ее щекам тоже струились слезы.

Она посмотрела на Кейт и неожиданно улыбнулась. — Но теперь все в порядке. Я готова.

— Нет! — поспешно возразила Кейт. — Сейчас появилось много новых лекарств. Некоторые действуют очень эффективно. Можно…

— У меня нет на них денег, — произнесла Маргарита и отвернулась. — А просить стыдно…

— Я бы хотела помочь, — сказала Кейт. — Если позволите.

Маргарита Солана отрицательно покачала головой.

— Пожалуйста, — попросила Кейт. — Вы должны согласиться.

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

В студии звукозаписи шестеро сотрудников работали в просторной аппаратной, а двое — в небольшой звуконепроницаемой камере. Кейт заказала им завершить работу над компакт-диском Элены. Звукорежиссер за огромным пультом, похожий на авиадиспетчера крупного аэропорта, стиснув губы и наморщив лоб, устанавливал уровни, нажимал кнопки. Он кивнул ассистенту в очень сильных очках, который сидел, склонившись за компьютером.

— Дэнни, сделай петлю на сто третьей позиции.

— Хорошо, — ответил тот.

Другой ассистент, девушка, крикнула:

— Это последний номер для DAT-пленки[59]!

— Прекрасно. — Звукорежиссер снял наушники и посмотрел на Кейт. — Сейчас мы занимаемся так называемым сведением нескольких звуковых дорожек. В соответствии с комментариями Элены, которые, слава Богу, оказались достаточно внятными. Мой ассистент Дэнни работает с новой компьютерной программой, позволяющей вставить куда угодно любой, даже очень короткий, музыкальный фрагмент.

— А что такое DAT-пленка? — спросила Кейт.

— Это эталонная фонограмма. С нее формируется компакт-диск. — Он надел наушники, передвинул несколько рычажков на пульте и снял. — Хотите послушать?

Кейт надела наушники. Хрустальный голосок Элены звучал очень живо. Он скользил, вертелся, выдавал замысловатые рулады. А в качестве фона они наложили ее декламацию. То есть здесь в причудливом симбиозе объединялись две формы. Это была так называемая визуальная музыка, с какой Элена выступала на своих перфомансах. Сейчас здесь присутствовало все, кроме ее самой. Кейт закрыла глаза и представила Элену на сцене.

— Это последний номер компакт-диска, — пояснил звукорежиссер. — Вам нравится звучание?

Его слова Кейт прочитала по губам, потому что продолжала слушать Элену.

— Прекрасно. По-настоящему прекрасно.

Он улыбнулся и показал ассистенту большой палец.

— А как называется эта вещь? — спросила Кейт. Ее очаровала не только музыка, но и текст.

Звукорежиссер посмотрел на ассистента за компьютером.

— Дэнни, у этой последней вещи есть название?

Кейт сняла один наушник, продолжая слушать через другой.

Дэнни посмотрел на записи Элены.

— Да. Она называется «Песня Кейт».

Примечания

1

Выдающаяся джазовая певица 30 — 50-х гг. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Сеть универмагов и аптек, ведет торговлю по каталогам.

3

Закрашенные самим художником детали, проступающие позднее на рентгенограмме или вследствие шелушения.

4

Покрытие прозрачной краской.

5

Католический университет в Бронксе (район Нью-Йорка).

6

Торговый, промышленный и жилой район Куинса в НьюЙорке; назван в честь известного промышленника и торговца Джона Астора.

7

Один из лучших и самых дорогих ресторанов Нью-Йорка.

8

Город в штате Виргиния на реке Потомак, в 35 милях от Вашингтона, где расположена академия ФБР

9

Режим работы компьютера (если он включен, но им долго не пользуются), при котором на мониторе возникает либо какой-то рисунок, либо подвижная картинка.

10

Так в США называют дискриминацию мужчин и белых при приеме на работу, в учебные заведения и т. п. в пользу женщин и афроамериканцев.

11

Дерзость, смелость (идиш).

12

Живописная техника, использующая несколько художественных средств, таких как чернила, пастель, краски, коллаж, скомбинированные в единой композиции.

13

Абстрактная композиция из металлолома, дерена, бумаги и пр.

14

Широкий треугольный скользящий узел.

15

Лучшая музыкальная школа США.

16

Слова из детской песенки про беднягу Джека, который не знаком с весельем.

17

Стилевое направление в немецком и австрийском декоративном искусстве первой половины XIX в.

18

Мрачный, насыщенный насилием фильм известного американского режиссера Ричарда Брукса.

19

Американский эпатажный фотохудожмик, на черно-белых фотографиях которого большей частью изображены цветы и разного рода гомосексуальные композиции.

20

Макаронные изделия в виде крупинок размером с ячменные зерна; блюдо греческой кухни.

21

Прочные низкие туфли со шнуровкой.

22

Нож с тонким гибким лезвием, используемый художниками для смешивания, соскребывания или наложения красок.

23

На рок-сленге тот, кто танцует среди группы зрителей на площадке перед сценой.

24

Итальянский художник (1255 — 1318), основатель Сиенской школы живописи.

25

Декоративный стиль 20 — 30-х гг. XX в. , отличающийся яркими красками и геометрическими формами.

26

Крупнейшая издательская и информационная компания.

27

Кинорежиссер-документалист, много сделавшая для пропаганды идей нацизма.

28

Торговая марка наркотика-депрессанта, снимающего действие возбуждающих наркотиков.

29

Мексиканская художница, известная своими сюрреалистическими портретами, изображавшими физическую и душевную боль.

30

Детская игрушка; фигурка, выскакивающая из коробочки.

31

Американский художник и скульптор.

32

Американский генерал кавалерии, сражавшийся в Гражданскую войну на стороне северян.

33

Норвежский живописец и график-экспрессионист.

34

Французский график-сатирик и иллюстратор.

35

Выдающаяся блюзовая и джазовая певица.

36

Кейт действительно пыталась пошутить, потому что на американском сленге ночную смену называют «кладбищенской».

37

Первая компания в США, основанная Фрэнком Вулвортом (1852 — 1919), создавшая сеть дешевых универмагов.

38

Нечто таинственное и опасное; по названию популярного научно-фантастического сериала.

39

Чердачное помещение, переоборудованное под квартиру или мастерскую художника.

40

Район Лос-Анджелеса, где в августе 1965 г. возникли негритянские волнения в знак протеста против расовой дискриминации.

41

Мексиканский художник-монументалист.

42

Истец, подающий ответ на возражение по иску.

43

Прозрачная термопластическая акриловая смола, используемая в живописи, эмали и при грунтовке.

44

Здесь непереводимая игра слов: по-английски «дилер» — это торговый агент и тот, кто сдает во время карточной игры.

45

Группа специального назначения в полиции, используется для борьбы с терроризмом, освобождения заложников и пр.

46

Персонаж детского стишка, пастушка, потерявшая своих овечек.

47

Патентованное средство от простуды.

48

Херувимы, купидоны в живописи и культуре эпохи Возрождения.

49

Товарный знак престижных ежедневников с многочисленными разделами и вкладышами.

50

Пассажирский катер на паровой тяге, который ходит по каналам Венеции.

51

Прозвище, закрепившееся за Нью-Йорком еше с 20-х гг. XX в.

52

Самая красивая (um.).

53

Итальянский художник, основатель метафизической школы в живописи.

54

Спокойной ночи (um.).

55

Балет Игоря Стравинского.

56

Город в штате Нью-Джерси, на правом берегу реки Гудзон, против южного Манхэттена, с которым соединен туннелем.

57

Итальянская художница эпохи Возрождения, дочь известного мастера Орацио Джентилески.

58

Дорогая (исп.).

59

Цифровая аудиозапись (digital audio tape).

Content

Джонатан Сантлоуфер
Живописец смерти

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Примечания