Галина ЩЕРБАКОВА

…ПО ИМЕНИ АННА

Звонок

Это не мы помним прошлое. Это прошлое помнит нас. Я не знаю, идет ли оно за нами след в след или существует в капсулах, являя запахи, цвета, звуки, но в какой-то момент ты понимаешь: прошлое сохранено, и оно не просто владеет тобой, а из него – и ни из чего другого – лепится каждый день твоего сегодня.

Бесполезно вымарывать куски жизни, будто их не было, выбрасывать вещи – чтоб забыть, забыть и мчаться ради этого на другой край земли, – все с тобой, все продолжает существовать. В тебе ли, вокруг. Потому я не очень верю в силу раскаяния обыкновенного человека, если за ним черное прошлое.

Человек слабее своей прошлой жизни. Только великие святые способны разорвать паутину судьбы, которая тянется за нами. А уж о раскаянии целого народа смешно даже говорить. Вы когда-нибудь видели раскаяние моря в грехе утопления? Или раскаяние гор?

Это мои досужие, кухонные мысли. Мысли обыкновенной, грешной, слабой женщины, попавшей в колею не только своего, но и чужого прошлого.

Все началось со звонка, и первое, что я подумала, услышав голос по телефону: с ней не все в порядке. Ну, не может она произнести такую дикую фразу: «Очень удачный замуж». Она переводчица с немецкого, русским владеет как бог, ее речь приятно слушать, даже не вникая в смысл, а тут на̀ тебе – «очень удачный замуж». Мне-то как раз нравится легкое искажение великого и могучего, оно несет дополнительную энергетику в выверенный, вываренный язык. Я балуюсь сленгом, просторечьем, ненормативом, мне это в кайф. Но Елена – всегда такая прю…

Мы знаем друг друга сто лет. Мне знакомы, как теперь поется, все ее трещинки; ее седину я закрашивала зубной щеткой. И знаю точно: повернутая козырьком назад кепка –это не ее стиль. Моя покойница-мама говорила о ней – «волосок к волоску». У мамы это не было комплиментом. Это была издевка. Ну, в общем, я в маму. Прямые линии, конечно, короче других, но зигзаг куда симпатичней. В нем может быть неожиданность. Любовь к жизненной геометрии стоила мне дорого, но сейчас не обо мне речь.

Значит, звонок. «Очень удачный замуж».

– Господи, Елена Васильевна, чей замуж?

– Валюшки. Он иностранец.

– Она разошлась со вторым мужем? Он же был такой успешный.

– Оказался пустой человек! Неужели ты не в курсе?

Начнем с того, что Валюшке под сорок, она на три года меня моложе и замуж у нее не первый. Первый студенческий брак был с Толиком, с которым она прожила почти треть своей жизни, очень им довольная. Потом возник другой. Когда мы виделись в последний раз, он собирался баллотироваться в Думу. Наши отношения с ней фактически давно прекратились, если не считать поздравлений с новым годом и днями рождения. С какой такой сырости ее матери специально звонить, чтобы сообщить о изменениях в жизни дочери мне – не соображаю, хоть убейте. С тех давних времен, когда я и Валюшка были студентками и кидали воланчик бадминтона, прошла уйма лет. Мы разъехались и во времени, и в пространстве. Сначала встречались раз в три-четыре года, потом все стухло.

Я была на ее первой свадьбе, у меня свадьбы не было. Я ходила к ней в больницу, когда она не доносила ребенка, она не знала ни о моей беременности, ни о том, что я родила.

Через несколько лет случайно столкнулись…

– У тебя сын? И ты молчишь?

Я молчала, у нее тоже мог быть сын.

И тут! Не Валюшка, а сама Елена Васильевна мне сообщает о новостях в жизни дочери. Как-то не по правилам, как бы ни с того ни с сего.

Мне нужна здесь хронология не потому что я такая уж любительница точных дат, а потому что время тут главный герой. Я сейчас, в мой сорок второй год, – не та, что была три года тому, а кем я окажусь еще через три года? Время ломает меня через колено с жестокой периодичностью, можно сказать, с детства. И вот оно, оказывается, коснулось и моей знакомой, если она заговорила корявым языком своей домработницы.

Я еще не знаю, какими катаклизмами пройдет по мне этот «удачный замуж», о котором мне почему-то надо сообщать. Поэтому словно утопленница по своей воле я, погружаясь в пучину прошлого, отмечаю, как рыбы проносят в своих мягких губах даты – время превращений.

Вдруг вспомнилось, что Елена Васильевна стеснялась геморроя и самолечилась с моей подачи – так лечилась моя мама – кусками льда из холодильника, а от слова «член» выпадала в нервический осадок. «Господи! Девочки! Ну, как вы говорите? Это же просто противно, невкусно!» Валюшка смеялась. «Но ведь тебе вкусно говорить – член предложения, член правительства. Даже фильм был такой в твое время. А почему член человека – противно?»

– Потому что эта часть не называется членом. Это орган. Ну, назовите по-медицински – пенис, по-гречески – фаллос.

Мы закатывались от смеха.

– Фаллос! Мама, ты спятила. Эта мокрая гургулька – фаллос? Член, и нету ему другого имени. И это прилично. Потому что есть ему более точное название.

– Не смейте! – кричала Елена Васильевна.

И мы не смели.

– Ее избранник, – трещит трубка, – русскоязычный писатель, живущий в Германии. Боже, как он знает Россию! Нам бы так! Человек с широкими взглядами на мир. Одним словом, европеец. Роман у них случился просто как в сказке: поцеловал – проснулась. Мы с отцом счастливы. Девочка нашла себя.

Ну, никакой логики. Почему она – себя, если он – ее? И еще это – «девочка».

Это ж сколько лет тому было крашение волос зубной щеткой? Девочка за такое дело не взялась, а я человек простой и всю жизнь делаю любые работы.

– Давайте я! – говорила я та.

– Браки молодых, – продолжает Елена, – погибают от неопытности.

– О да, – бормочу я эта.

– Тут уже не детство (еще бы!) и отношения строятся на опыте (еще бы!), и, конечно, любовь (ну, не знаю).

Я ведь помню, как они лизались при мне – Валюшка и ее первый муж. У меня такая откровенная сексуальность вызывала и брезгливость, и зависть. Я старше, но у меня никого не было, я крупная, я девица-гренадер, а Валюшка – бабочка-капустница, вся такая красивая, трепещущая.

– Как это все случилось? – спрашиваю я уже о сегодняшнем.

– Ефим, так его зовут, здесь по делам. Волею судеб он зашел к нам.

Понимаю. Она германистка, он из Германии. Общие дела. Сердце мое не дало сбоя при имени. Мало ли?..

– У него здесь переводится книжка. Его фамилия Штеккер. Ефим Штеккер.

Вот тут «мое сердце остановилось, мое сердце замерло». Так поет эдакий крепыш, глядя на которого моя бабушка, тоже любительница красного словца, сказала: «Да его ломом не убьешь… Сердце у него остановилось…». Это несоответствие слов и могучести молодости ее забавляло, как всякий зигзаг жизни.

Бабушка – а ей, слава Богу, за восемьдесят – она пережила маму, любила телевизор и все, происходящее в ящике, воспринимала буквально. Плакала вместе с Таней Булановой, закатывалась над «тупыми родственниками» юмориста Евдокимова. Она слабела умом, не доставляя родным хлопот, а то, что не отличала войну киношную от настоящей и пугалась летящих с экрана самолетов, так это такая ерунда. Ну поплачет, ну посмеется. Так у нее усыхал когда-то острый и ядовитый ум. Я – в бабушку. Наверное, буду такая же.

Но не о ней рассказ. О моем окаменевшем на миг сердце, которое остановилось и замерло при имени Ефим Штеккер.

А Елена несет нечто странное. Ефим собирает «мясо», так он говорит, для романа и пришел к ним в поисках материала. «Но что мы знаем? Ничего. Мы сказали, что это ты неким образом причастна к его герою. Речь идет о дворничихе, у которой ты жила. Она ведь дочь ученого Домбровского? Правильно?»

Боже, с какого конца ухватить мне эту историю? Можно – раз-два – и выдать, что Фимка, никакой не немец, а полуеврей, был моим первым мужчиной. Но разве в этом будет вся правда, от которой я, тетка на пятом десятке, прихожу в ступор? Положила ли я трубку или время, болотисто чвакнув, поволокло меня опять вниз, и где-то там вверху осталась и телефонная трубка, и моя теплая уютная жизнь, а стою по самую грудь в тине и кто-то неказистый и маленький слизывает тину с сосков, и я млею от этого и хочу, чтобы это было бесконечно?

* * *

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год.

Девочка – я – снимает угол у дворничихи. Я не общественница и не отличница, и в институте мне не дают общежития. Хозяйку мою зовут Людмила, тетя Мила. Ей пятьдесят один год, она старая дева. Так она, говоря современным языком, себя позиционирует. И я, тогдашняя, размышляю над этим понятием. Учительница, врач, просто женщина, читающая книги, может называться старой девой. К дворничихе это слово – «дева» – не подходит по определению. Не годится и все. Ну, скажем – одинокая. И доярка одинокая. И вагоновожатая тоже. Старая же дева – это метка другой породы людей, должно быть, живших ранее, потому что сейчас они исчезают в природе вообще. И это, на мой взгляд, прогресс, что бы там ни говорили. Сексуальная революция стерла грань между девушкой и женщиной. Но тетя Мила девственница. И мне это непонятно. Она хороша собой даже в дворницкой робе. Ее воспитала некая Нюра, бывшая дворничиха. И, как это принято считать достойным, произошло династическое продолжение профессии.

Нюра

Нюру я не видела. На стене дворницкой в дешевых рамочках она была неулыбчива и сурова. Моя хозяйка называла ее тетей, которая ее воспитала с младых ногтей, когда родители Милы умерли в какой-то мор еще до войны. Ну, с какой стати мне, студентке четвертого курса, интересоваться прошлым мором и всем последующим? А могла бы, дура, и поинтересоваться, может, чужой опыт жизни прибавил бы ума и зоркости. Но разве смолоду мы бываем мудрыми? Я мечтала о любви, одевалась в магазине «Богатырь». Там были, пусть и в небольшом количестве, кофты и юбки пятьдесят второго размера. Среди богатырей я была не очень. Вещи были убогие, но сейчас я даже не соображу – это мои сегодняшние понятия или я и тогда это понимала? Думаю, нет. Бабушка, мама, женщина на фото, тетя Мила и еще тысячи женщин, которых я видела, одевались плохо, потому что хорошие вещи можно было купить с рук в специально приспособленных туалетах возле МХАТа, в ГУМе, но где бы я взяла такие деньги?

Но моя история не о моей бедности. Бедность – это общий фон жизни, который уже не замечают. Люди стыдливо-насмешливо перешагнули восьмидесятый, когда мы уже должны были жить при коммунизме. Может, таким и должно было быть осуществление мечты – равенство большинства в скудости существования?

Но я же не об этом! Чтоб вырулить к состоянию озноба и ужаса при имени Ефим Штеккер и тому, зачем он приехал и к чему я была, по мнению Елены Васильевны, причастна, мне надо вспомнить все о Нюре, мрачной женщине с серой фотографии, что висит в простой деревянной рамке.

Я о ней знаю со слов Милы очень мало. Но случайно я была в ее деревне Кучеровке. Там строили железнодорожную станцию. Там я проходила последнюю перед выпуском практику. Кучеровых, а такая фамилия у Милы, полдеревни. Старики помнили Нюру, которая бежала сюда в тридцать седьмом из Москвы с девчонкой. Там – словечко, там словечко… Песенка не складывалась. Так что за точность жизни Нюры я не ручаюсь. Детали. Девочку Нюра всегда стригла наголо. При немцах отдала в школу. Старики говорили: «Нюрка советской власти боялась больше, чем немцев. Что-то ей Москва сделала». «Что, что… – бормочет старуха, у которой я на постое в деревне. – Она только-только в Москву приехала. Нашла место. По кухне там и с дитем. Ну, и секир башка всем. Такое было время, сталинское. А Нюрка его и в селе повидала. Ну и подумай сама».

Я узнала, что из того дома, двор которого мела Нюра, а сейчас метет Мила, в приснопамятное время увели семью, где Нюра была домработницей. Трехлетнюю младшенькую она буквально прикрыла широкой деревенской юбкой. Потом – не сразу, через войну – Нюра стала дворничихой, получив в полуподвале дома, где жили родители Милы, комнатенку. Девочку она сразу после спасения остригла наголо, одевала в ношеные вещи, которые выбрасывали жильцы. Сказала всем, что девчонка – сирота из ее деревни, и никто из дома не признал в существе из тряпок и без волос дочь уведенных ученых-ботаников. Считалось, что увели всех. Та девочка была буйно кудрявая, носила шелковые платьица и играла в колечко с палочкой, и ей не разрешали водиться с кем попало. А Нюрина девчонка стала Милкой-побирушкой, и дворничиха в целях конспирации способствовала дурным, или скажем, не лучшим поступкам девочки: можно было и попрошайничать, и рыться в мусорных баках, и приворовывать.

И я спрашивала и думала, думала и спрашивала.

Я ведь жила у этой женщины, которая говорила: «У меня болят корни волос. Меня в детстве всегда стригли наголо. Все боялись тифа».

Тиф – Сталин. Сталин – тиф. Это уже в моей голове, на которой растут волосы без боли, стучит мысль.

* * *

Она вышла тогда, когда опечатывали дверь, на раскоряченных ногах, между которыми замерла девчонка. В запущенном грязном подвале Нюра завернула ее во фланелевую юбку, сама осталась в исподней, благо та черного цвета, так и добралась до вокзала. В Кучеровке она тайно взяла чужую метрику племянницы-ровесницы и уехала в соседнюю деревню с неузнаваемым ребенком, не то мальчиком, не то девочкой. Там дождалась войны, абсолютно ее не боясь, ей казалось, что все страшное она уже видела, там Мила пошла в школу, которую немцы не закрыли. Нюра жила скрытно, она учила этому и девочку – бежать от людей, никому не верить, бояться всех. Она продолжала стричь ее наголо – будто от вшей. Это было понятно. Она соскабливала сходство с той кудрявой девчонкой, фотографию которой носила в лифчике. «Потому что так надо», – объясняла она себе это.

После войны Нюра опять поехала в Москву. В той квартире была коммуналка, а на дверях подъезда висело объявление: требуется дворник, жилье предоставляется. Комната в полуподвале оказалась той, в которой она переодевалась в тот страшный день. И она вернулась сюда.

Девчонка уже вовсю мела двор, когда у благодетельницы начали неметь ноги. Каждым летом, когда работники роно ходили и переписывали детей, Милка отправлялась в деревню как бы в помощь на сбор урожая, а возвращалась – школьная перепись уже была завершена. Нюра берегла девчонку только ей понятным способом. А кому она нужна была, эта как бы и не совсем нормальная девочка, чтобы так уж вникать особенно?

Всю свою оставшуюся жизнь Нюра была лучшим дворником района. А в окошке подвала часто видели стриженую девочку, разглядывавшую мир не выше колен, которая потом стала ее помощницей.

Видимо, Нюра истово верила в конец советской власти. Она молилась, чтоб ушли дьяволы. Она слабо надеялась, что вернутся хозяева с третьего этажа, хотя бы кто-нибудь из них! Ведь там было трое молодых парней, братьев девочки. Могли и выжить. С тринадцати лет Мила уже помогала ей собирать сухие ветки, протирать лавочки. К ней, тихой, привыкли, считали, что у нее не все дома. Но она была безвредна и простая работа как раз по ней.

Нюра умерла от крупозного воспаления легких, работая при лютом морозе. Место досталась тихой Миле.

* * *

Она всю жизнь, уже после Нюры, метет двор и моет лестницу. Она понятия не имеет, какую стену между жизнью и ею выстроили тетя Нюра. «Ведь это только начни узнавать про то да се, – видимо, так думала покойная Нюра, – конца в этом не будет». Прожив коллективизацию, с ужасом слушая про шахтинское дело, когда ездила к дядьке-забойщику, а потом попав в Москву в самое начало репрессий, она не пошла работать ни на завод, ни на фабрику, она пошла в услужение. Она видела на вокзалах этапы, она видела сидящих на корточках людей, справлявших нужду под прицелом ружей.

Ну, случись счастливый конец и вернись родители после смерти дракона – другое дело. Вот вам целехонький ребенок. А раз не вернулись, то нечего ей и знать, как сворачивали шеи людям за просто так, а хозяин, дошел слух, замерз на лесоповале в первую же зиму. Правда – неправда, тогда этого не знал никто. И должно было прийти время Хрущева, чтоб можно было задавать вопросы на эту тему. Но опять же… Не Нюре же их задавать… Она любила девочку как свою и, да простит ее Бог, наверное была бы расстроена, вернись родители. Ну, если подумать. С ними Милка прожила три года, а с ней уже считай семнадцать. Это вам не халам-балам. Деревенский голод в войну, детские болезни все как одна прошли друг за дружкой. Три раза, после скарлатины, воспаления легких и дизентерии, буквально из гроба дитя вынимала. Ну и чья она после этого? И думать нечего. Ее, Нюрина.

Откуда ей было знать, что Мила, моя лестницу в подъезде, иногда замирала перед дверью на третьем этаже, за которой была самая большая коммуналка дома. Она что-то смутно помнила, как бы чуяла про эту дверь. Вот она стоит в душном мраке, и кто-то сжимает ей голову, и она, маленькая, понимает: это должно означать молчание и нешевеление. А когда они ходили по комнате, Мила семенила ножками, держась за круглую резинку для чулок Нюры, вдыхая неизвестный ей запах женской плоти, чуть сладковатый, дурманящий и почему-то стыдный.

Так пахла тетя Нюра, а из двери на третьем этаже пахло иначе. Каждый раз по-разному, но один тоненький такой сладкий дух возникал неожиданно. Иногда Миле хотелось об этом рассказать, но между спасительницей и спасенной правила говорить на неконкретные темы не было, как не было ласки, сюсюканья. Жизнь была строгой, аскетичной.

* * *

Однажды едва не случился мини-взрыв в их существовании. Пришел молодой парень с сумкой на плече и пачечкой книг на веревочке. Это было уже после смерти Сталина, Мила была уже барышня, то есть абсолютно ею не была. Пришелец был студент, искал угол.

– И где тебе тут угол? – строго спросила Нюра. – Нас двое на территории. Третьему тут не быть.

Студент спросил, не знает ли она, кому в подъезде нужен жилец, уж очень ему удобен дом – факультет биологический близко, рукой подать…

– Не знаю, – сказала Нюра, – меня это не интересует. Походи ногами, поспрашивай.

– Можно я оставлю у вас свои бебехи? – спросил парень. – Плечо отдавил.

– Оставь, – милостиво разрешила Нюра

Парень ушел. У Милы же почему-то нашлось дело на лестнице, и она шмыгнула следом. Нюра этого не заметила, ее глаз застрял на книжке из пачки, что в веревочке.

Она выдернула эту книжку, не забыв связать пачку, чтоб не было заметно. Книга была «Ботаника», значит, о растениях, давно, в другой жизни, Нюра видела эту книгу. Там черным по белому было написано: Михаил Домбровский, ученый ботаник. И его портрет: красивый мужчина с буйными кудрями.

Опять всколыхнулось в ней все больное, давнее. Нюра ведь скрывала от Милки правду. Она показывала ей свои деревенские фотографии. «Вот твоя бабушка. А эта, боком, – мама. У нас тиф покосом прошел. Я успела тебя вывезти, когда он уже был в деревне. В юбку завернула и на поезд. Вывезла». Какие-то детали Нюра вносила для убедительности – юбку, например. «Люди в белом на станциях делали обход». Да, Мила помнила – были каки-то люди. Правда, они были в черном. Значит, забыла. Дитё ведь была.

Видимо, споро у нее все это вышло: вложить в чужую книгу фотографию кудрявой, в кружевах девочки, на обороте которой написано «Эмилия Домбровская, три года», лицом к лицу с ученым, завернуть книгу в кусок клеенки, обмотать бечевкой и сунуть под половицу, чуть-чуть прижав сверху углом сундука.

Зачем? Почему? Уже ведь не забирали людей, уже даже кое-кто вернулся. Но еще было страшно, выгонят с работы – и куда им деваться? А главное, каково девахе будет знать, какой у нее могла быть жизнь? Ведь это же спятить можно. Милка хорошая потому, что ничего плохого о жизни не знает. Школа – три класса. Нюра ведь не верила, что «этот гад» может умереть. Ну, умер, а где лежит? На Красной площади, значит, вечно живой. А то, что книга уже появилась в руках студентов – так надо же их, дураков, на чем-то учить.

Нюра никогда не пускала жильцов, даже когда было очень голодно (зарплата-то одна). Но когда сама заболела, то сказала Милке: «Когда помру и будут проситься в угол, сдавай. Место там узкое, бери худеньких девчонок. Парней ни за какие деньги».

Однажды в восемьдесят четвертом в дверь постучалась я. Мне сказали: дворники сдают недорого.

Мила

Она долго разглядывала меня, большую, грудастую деваху с хозяйственной сумкой в руках.

– Угол маленький, рассчитан на худых и низкорослых, – честно сказала она, – а ты вон какая – как дерево. Тебе у меня не поместиться.

Но я поместилась.

Это не меня пустили в угол, это в мою жизнь вошло не мое прошлое и поместилось во мне, как я поместилась на узкой кровати. И откуда мне было знать, что часы моей судьбы затикали несколько иначе.

Я на самом деле сама не знаю, как еле-еле сумела подогнуть на железной кровати колени, и тогда Мила возьми и убери одну спинку кровати, а под сетку подставь сундучок. «Вытягивайся, что суставы-то мучить», – сказала она. А спинку вынесла к помойке. «Пионерам на металлоломе будет выполнение плана», – засмеялась она. Я хотела сказать, что мне, может, скоро дадут общежитие, и могут прийти худые и слабогрудые, но постеснялась. Будто знала, что я ее первая и последняя жиличка и кровать больше никому не понадобится.

Итак, сундучок. Всякое передвижение мебели, даже такой убогой, как сундук и табуретки, занятие небезопасное. Обнаружится мышиная нора или старая хлебная карточка, потерянная еще в войну. Мы ведь плотно живем на прошлом, с первого дня жизни выстраивая из него же будущее. Другого материала у нас нету. Ваше прошлое лепит неотвратимость падения самолета, на который сядет ваш еще не родившийся внук. Или забытое слово, которое так к месту было бы произнести вчера, всплывет через месяц и ты его скажешь некстати, но окажется, что именно оно, слово, завяжет узел мысли, и не ты, а кто-то другой, задумавшись, вдруг скажет: «А, пожалуй, и правда, что главный в человеке субстрат – слеза. Блаженны умеющие плакать. Самое чистое и искреннее, что есть в человеке, – слеза»…

Так вот, Мила двинула сундук. А под старым его местом криво лежала выскочившая дощечка. Мила поняла, что сдвинулась та сундуком, и стала прикладывать дощечку к месту, как надо. И та покорно легла, как ей и полагалось. Но старательная хозяйка помнила, что пол непрочен и из-под дощечки могут лихо ринуться мыши. А это только начнись – такая поруха, конца ей не будет. И она стала искать гвозди и молоток, а я решила выйти во двор. Осень была теплая, желто-горячая. Я подымалась снизу, из подвала, когда остановился лифт и из него вышла девушка с двумя ракетками в короткой плиссированной юбочке и футболочке нечеловеческой белизны.

– Хочешь поиграть в бадминтон? – спросила она. Это была Валюшка, с известия о которой завелся мой рассказ.

– Я не умею, – ответила я.

– Легкота, – сказала она. – Научишься.

И мы вышли во двор и стали неловко бросать и подкидывать воланчик. Валюшка была студенткой университета. От взмаха ее ракетки воланчик летел легко и красиво, но не долетал до меня. Я кидалась ему навстречу и била изо всей своей силы, он летел далеко и некрасиво, а однажды зацепился за ветку да так на ней и остался. Валюшка не рассердилась, сказала, что дома есть запасные, но охота играть прошла, и мы стали ходить по двору. Она постукивала себя ракеткой по ноге, а я свою нежно сжала под мышкой, боясь сломать. Я знала за собой это свойство – ломать хрупкие вещи, мне всегда было стыдно своей силы. Один парень в группе, он мне даже нравился, называл меня Микулой Селяниновичем. Я возненавидела его за это. «Гад такой!» Но что было, то было. Меня тянули в спорт толкать ядро или заниматься борьбой, я отбивалась, обижаясь до слез. Мне не нравилось быть большой и сильной. Мне хотелось бы быть как Валюшка, чтобы мне шли короткие плиссированные юбки, а маечки округляли бы маленькие холмики с сосочками-вершинками. Но я была девушка-дерево.

Мы заболтались. Валюшка ужасалась названиям предметов, которые я учила в своем техническом вузе, она говорила, что в школе от цифр ее едва не тошнило, что с четвертого класса у нее был репетитор, молодой аспирант, она в него влюбилась и совсем уж ничего не понимала. Тогда за дело взялась ее же школьная учительница, которая давала ей подзатыльники, когда Валюшка замирала над уравнением. Пришлось переводить ее в школу, где на математику разрешали смотреть сквозь пальцы. И она на ура прошла в университет и теперь просто обмирает на античной литературе.

– А это что? – спросила я, калязинская дура.

И она стала мне читать странные стихи, непохожие на то, что я слышала раньше. От их мелодии у меня закружилась голова и по коже пошел озноб.

Дитя школьной программы, я как-то не очень расширила круг чтения, даже будучи в Москве. Читала то, о чем говорили в институте «продвинутые» ребята, иногда их треп попадал в меня, но больше – мимо, мимо… Или я была не готова, или «продвинутые» были – не мои. А тут, как разбойник с большой дороги, гекзаметр проломил стену, и замаячили сначала тени, а потом и лица другой литературы. Собственно, у меня так всегда. Я развиваюсь не исподволь, а рывками.

Одним словом, повисший на ветке волан сыграл в моей жизни роль затвора, который пустил меня в новый мир. Но тут я сильно перескакиваю через события куда более важные, чем Гомер и поэзия.

* * *

Пока мы бродили по двору с Валей и она омывала меня высоким стилем, Мила стала чинить пол. Она ударила молотком по гвоздю, который должен был прикрепить вылетевшую от движения сундука дощечку, но тут по какому-то неведомому закону физики рвануло вверх, и дощечка отскочила под кровать. В дырке же пола лежал перевязанный клеенчатый пакетик со следами мышиных набегов. Мила брезгливо взяла его в руки, поставив на дыру в полу ведро с водой. Она обтерла пакет, узнав Нюрину клеенку. Такая же, но выцветшая, много лет лежала не кухонном деревянном столике с дверцами. Мила ножницами разрезала веревку и обнаружила учебник. «Ботаника. Растения русских степей. Посвящается Александру Гумбольдту». На форзаце, на котором виднелись следы острых мышиных зубов, был портрет кудрявого веселого человека. Домбровский Михаил Эмильевич. Прижавшись к нему, лежал конвертик с детской фотографией. На ней малышка в кружевной накидочке, вся в кудрях, улыбалась так счастливо, как улыбаются только дети, которых еще не коснулась всей своей силой жизнь. На обороте было написано: «Эмилия Домбровская, три года».

Знание в нас входит буковками, капельками, песчинками, вдохами и замираниями. Практически бесшумно постигаем мы сущность жизни. Но случаются обвалы, которые вмиг сообщают нам все. И это можно не вынести. Мила вспомнила того давнего студента, который оставлял в каморке свои вещи. Вот же ясный библиотечный штамп на книге. Он вернулся за ними, но ему отдали не все. Детскую фотографию она не видела и не знала никогда, но как бы почему-то и знала, как эта девочка в кружевной пелеринке стоит и смотрит в большое зеркало. И кто-то женским голосом говорит: «Ее совершенно невозможно причесать. Совсем, как отец». Отрывистые, колючие, вспыхивали в ней не воспоминания – тени. Вот ее, закутанную, несет на руках женщина. Вот они едут – первый в ее жизни стук колес. Женщина эта с кухни, куда она любила бегать, чтобы нюхать два божественных запаха – ванили и корицы. Так ей сказали. И она повторила: анильарица. И все смеялись.

В другой, дальней комнате запах был приятный, но неизвестный. Больше никогда она не видела кухню, не вдыхала «анильарицу» и никогда не видела комнату, где ее подымал к потолку веселый кудрявый человек. Да еще была боль. Ее стригут наголо и грубо. Она сейчас проводит рукой по голове, ей больно и голова колется. Волосы ее тогда лежали на полу. Она плакала и прикладывала их назад. Они исчезли в печке.

Мила садится на краешек стула, как в гостях. Ее зовут Людмила Ивановна Кучерова. Уже два раза менялся паспорт. Она из деревни Кучеровка. Мать у нее была доярка. Она ее не помнит. Она всю жизнь жила с тетей Нюрой. Похороны, поминки (как же без них?), заявление корявыми буквами о приеме на работу, самостоятельное хождение в магазин за хлебом расширило представление о жизни у как бы дурочки. Надо было думать обо всем самой. Оказалось, что думать – интересно. Почему лето сменяет зиму? Почему белый хлеб стоит дороже, если черный вкуснее? Почему она осталась одна? К ней просились в жильцы студенты. Она отказывала, потому что приходили в основном парни. За ней ходил хромой дворник с соседнего двора, холостяк и пьяница, они разговаривали, опершись на дворницкие метлы.

– Живешь? – спрашивал дворник.

– Живу, – отвечала она.

– Хорошо бы с мужиком, – говорил дворник. – Так мир устроен: где баба, там рядом и мужик. Семья называется. Так надо

– Мне не надо, – отвечала Мила.

Он пытался тронуть ее, но она выставляла вперед метлу, и было ясно – это не просто так. Сама того не ведая, она повторяла жизнь Нюры. Другой она не знала.

И сколько может пройти лет в однообразии жизни? Если не знать другой, то хоть сто. Но вот отошла какая-то дурная деревяшка, и все как бы и то же самое, но получается, что и совсем другое. Она поднимается со стула и идет по лестнице вверх, она останавливается у той двери и стоит замерев. Она ждет, когда ее впустят. И дверь открывается на самом деле, и из квартиры выходит дама, о которой говорят во дворе плохое. Но Мила знает от Нюры: не слушай о других ни плохого, ни хорошего – правда сама в тебя войдет, если будет надо, и себя окажет. Но может и не войти. Каждого правде не отыскать. Мы народ огромный и затоптанный, а потому затоптать другого – нам в радость. Остерегайся народа, Милка. Остерегайся, даже если он придет к тебе с конфеткой. Тут-то самое лютое и окажется.

– Тебе кого, Мила? —спросила дама дворничиху.

– Дверь у вас грязная. Я ее буду мыть.

– Умница, – сказала дама, дожидаясь лифта.

…Вот на нем-то я и приехала.

– Разве я заперла дверь? – спросила Мила.

– Да нет, я к Валюшке, – ответила я.

– Пошли, я тебе кое-что покажу, – сказала Мила.

И мы вернулись в нашу общую конуру. На краю дырки в полу сидела мышка и тщательно мыла мордочку. Что бы там ни говорили, а мышь – прекрасивая тварь. Мордочка, глазки, изящные лапки и даже шнурочек хвоста. Супротив грубого, воняющего человека мышь – красавица. И лютый враг мыши кот – тоже красавец. Тот, кто сказал нам, что мы венцы природы, – полудурок как минимум.

Мышка не сразу нас испугалась, даже как бы слегка поразглядывала, а потом нырнула вниз, только хвостиком махнула. Совсем как в сказке, но вот без яичка.

Мила как-то резко сунула мне под нос мутную фотографию.

– Это я, – сказала она не своим голосом. И я хочу понять, каким.

Я знаю два ее голоса: трусливо-пронзительный, когда она гонит со двора чужих собак, и бесцветно-тусклый, когда мы говорим, так сказать, о чем-то ни о чем. О выпавшем снеге или ветре, который повалил деревья – и что теперь с ними делать? Собственно, мы говорили только о стихиях. Мила не ходит в церковь, но не ходит и в кино, знает лишь несколько детских фильмов, на которые ее водила Нюра. Есть у нее маленькие детские книжки. Она до сих пор их читает, больше всего любит историю Маугли. Я потрясаюсь устройству мозга, выбравшего пусть и из небольшого выбора – свое. Милка ведь тоже Маугли…

К чему это я? К голосу, которого я никогда не слышала раньше. В нем были печаль, но и гордость, в нем было достоинство. Одним словом – был не ее голос. «А это, – продолжила она, – мой отец». И она показала мне книжку. «Я – Эмилия Домбровская», – сказала она и поднялась, и словно бы вытянулась вверх, каким-то непостижимым угадыванием распустила пучок-кулачок волос на затылке, и они обрушились ей на плечи, красивые – не сказать. Царские.

Но смотрела она не в зеркало, а в сторону. И взгляд у нее был странный, будто она увидела то, что люто ненавидит.

– Брехуха, – сказала она.

– Кто?

– Я, – ответила она, уже глядя на меня, и у нее было другое, совсем другое лицо, которое почему-то хотелось смыть. Я объяснила это как потрясение. Что же еще?

* * *

Конечно, я влезла в эту историю и пошла по инстанциям, и меня встречали удивленно: шли восьмидесятые, и все, кто искали своих, уже нашли или не нашли. Но это дело оказалось простым. Домбровский был крупный ученый. В первой же библиотеке мне предъявили биографическую книгу о нем, где черным по белому было сказано, что он и вся его семья – жена и трое сыновей – погибли.

– Не вся, – возмущалась я. И показывала всем фотографию Милы. Люди пожимали плечами. А может, проходимка? Меня надоумили сходить в загс и проверить, рождалась ли она вообще.

А Мила-Эмилька продолжала мести двор, но все тайное потихоньку становится явным, и вот уже какая-то древняя старушонка вспомнила, как на третий этаж к профессору привезли из роддома девчонку. Была зима. Мальчишки-братья и отец от радости, что появилась сестренка и дочь, слепили снеговую бабу. Старушка становилась на цыпочки, показывая величину бабы. «Христом клянусь, выше крыши». Я понимаю, что она тогда была малышка, но это «выше крыши» меня все-таки смутило: врет старуха. Но нет, загс подтвердил рождение Эмилии, архив подтвердил прописку. Речь шла об Эмилии Михайловне Домбровской, а двор-то мела слабоумная Людмила Кучерова.

«Интересно, как же это она могла спастись? – спрашивали меня. – Знаете, сколько сейчас авантюристов, которые рассчитывают на заграницу?» Историю с Нюрой я знала. Деревенскую военную часть их жизни знала тоже. По словечку о чем-то дознавалась у Милы. Но дело было даже не в этом. Убедившись в том, кто она есть на самом деле, Мила-Эмилия, и без того неразговорчивая, ушла в себя совсем. Тут бы ей распахнуться, ан нет. Она изменилась внешне, стала как будто выше ростом, но ее царские волосы так никто и не видел, явив их себе и мне, она по-прежнему крутила на затылке клубок. И еще однажды она постучалась в квартиру на третьем этаже. Ее впустили. Здесь жила семья Валюшки. Так случилось – я была при этом. Зашла к Валюшке. Елена Васильевна сидела перед зеркалом, пыталась покрасить волосы. Она слегка напряглась. Зачем тут эта дворничиха? И я, чтоб снять это напряжение, сказала: «Давайте я вас покрашу». Она как-то вяло отдала зубную щетку.

– Валюшка бестолковая, у нее руки ничего не умеют.

Мои умели все. И я стала истово красить, видя, как постепенно с лица ее уходит напряжение.

– Ловко как у тебя получается, – похвалила она меня.

А Мила всего ничего – прошла по комнатам, необъяснимо зачем и для чего, трогала какие-то части стен, а мимо других проходила не замечая. Я видела: она касалась проступавшего прошлого. Какой-то фигурный выступ, кусочек древнего кафеля возле замурованного камина, планка паркета, не затертая мастикой. Овальные окна, за которыми как-то торжественно стыл город…

* * *

Я уже жила в общежитии, но старалась бывать у нее почаще, честно – из-за Валюшки. И хотя в бадминтон играть я не научилась и на коньках кататься не умела тоже, что-то нас притягивало друг к другу. Может, будущее издалека готовит нас к тому времени, когда канет прошлое, и я даже почти забуду Милу, потому что однажды она исчезнет из этого дома и двора. Ее комнату займет молодой парень с кипой книг, из новой категории не любящих советскую власть, бегущих от нее в дворники, кочегары, а то и в сумасшедшие.

Валюшка призналась мне потом, что они очень рады исчезновению Милы, они боялись: вдруг у нее возникнут претензии на квартиру. «Знаешь, эти бывшие репрессированные не ангелы».

– А кто ангелы? – спросила я.

– Я атеистка, – ответила моя подружка.

Откуда мне знать, были ли еще столь запоздалые случаи прозрения и знания или моя хозяйка просто уникальный пример глухоты и неосведомленности. Но так было. И сейчас я думаю: может, это и хорошо? Когда была девчонкой, мне снилось, что я Жанна д’Арк и меня сжигают на костре. Но в последний момент, когда огонь уже лижет ноги, кто-то человеколюбивый стреляет в мое сердце, спасая меня от страданий. Проснувшись, я думала: а вдруг бы огонь не занялся? Вдруг бы хлынул ливень? Вдруг бы смилостивился король? На эти вопросы у меня не было ответов. Ибо нам не дано знать, что ожидает нас через минуту. Хотя мои знакомые любят повторять: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Но при чем здесь Мила с ее родословной? И вообще – зачем ее настигло прошлое?

Я не знаю, что потом оно настигнет и меня.

То, что Мила уехала, не оставив записки и не сказав до свидания, обидело. Я пришла забрать у нее библиотечную биографию ее отца, но дверь была открыта, два матраца свернуты и лежали у изголовья, как в казарме. Две чистые кастрюльки стояли кверху дном. На них лежали крышки. Две чашки тоже были дном кверху, а в третьей стояли зубьями вверх алюминиевые вилки, ножи и ложки. На крючке висела дворницкая амуниция. Не было библиотечной книги, книги студента и фотографии. На стене осталась висеть фотография Нюры и стриженой девчонки в пальто с рукавами до колен на вырост. Мила не взяла и отдельную фотографию Нюры, когда та была еще молодая.

И тут я поняла значение слова «брехуха», которое тогда произнесла Мила. Так она назвала Нюру. И лицо, которое хотелось мне смыть, было лицом ненависти. Господи, за что? Как она смела?

«Свинство», – подумала я, снимая фотографии со стенки. Потом мне стало стыдно, что я как бы выставляюсь лучше, чем она, а потом стало страшно за нее, уже немолодую, темную, не знающую мира. Ушедшую в никуда.

В домоуправлении мне сказали, что она уволилась. Получила деньги и отпускные, и ей еще в дорогу собрали, кто сколько мог, но не сказали про это – не взяла бы. Просто сказали: полагается. Из невнятных рассказов – кто что слышал – я поняла, что она уехала в те края, где погибли ее родители. Сказала, что хочет умереть там же. Господи! Какое – умереть? Но как-то ясно представилось, как она ложится на стылую землю в холодном лесу, аккуратно на груди складывает руки, под которыми лежит книга с фотографией. Смотрит в серое равнодушное небо и тихо отдает Богу душу. Глупо! Глупо! – кричу я в себе. Но почему? – отвечает мне чей-то голос. Что ее связывало с людьми? Ты пожила с ней, а потом канула в гуще своих проблем. Сколько раз ты у нее была с тех пор, когда раскопала факт ее рождения? Ты была горда открытием, тем, что помогла ей вернуть имя и фамилию. И что она, Маугли города, могла с ними делать? Друзья твои с третьего этажа были счастливы, что она исчезла у них с глаз. На радостях сделали ремонт. Ну и правильно. При чем тут они? Ни с какой стороны перед ней не виноваты. Ну, поопасались ее на всякий случай – вдруг начнет что-то предъявлять? «С какой, собственно, стати, – сказал папа Валюшки. – Она тут, считай, и не жила. Вообще, куда она делась? Вполне возможно, что и авантюристка».

В правду верить – себе дороже. Даже если все доказано.

Фотографию Нюры я положила в альбом к своим умершим родным. Хотите верьте, хотите – нет, но альбому это не понравилось. Он сваливался с полки, он издавал хрусткие звуки. Моя родня отторгала чужачку. И я положила фотографию Нюры в свой аттестат зрелости. Равнодушие тонких корочек было умиротворяющим и способствовало забвению. Какая нужда может заставить человека заглянуть в аттестат? Ни-ка-кая! Прошлое отрезается острыми ножницами, думала я тогда. Я не знала, как оно капсулируется. Чужой опыт, опыт Нюры-Милы, меня не предостерег.

* * *

На этом, собственно, моя, то есть связанная со мной, история Милы-Эмилии и закончилась. Но есть какие-то законы другой жизни, не той, что встал, умылся, пописал и пошел на работу, а те, что вяжут цепь не из грубой материи, а из невидимых нитей тонкой. Они-то и вывязывают смысл того, что простой человек понять не может. И потому моя жизнь окажется надолго связанной с не попрощавшейся со мной дворничихой. И тут, как говорится, ни дать ни взять.

Грех

Я оканчиваю институт транспортного машиностроения и уже знаю, что буду работать на мытищинском заводе. Мне завидовали – близко от Москвы. И квартиру там можно скорей получить. Что как раз оказалось брехней. Городов, где квартирные очереди не имеют бесконечно растущего хвоста, у нас не бывает. Я же кайфую в общежитии уже два года, нас в комнате двое. Я и барышня из Олонца. Тихая такая карелочка, которая мечтает вернуться на родину и устроиться экономистом в леспромхозе. Никогда сроду в Москве не осталась бы – говорит категорично. А я видела фиктивные браки за пол-литра, за кормежку в течение двух лет, за деньги на мотоцикл и на альпинистское снаряжение.

Хотела ли я замуж? Честно, нет. Нас с мамой рано бросил отец. К бабушке дед тоже не вернулся с войны, нашел по дороге домой другую. Я боялась такой же судьбы. Но я была крупная, сильная девка, и соки во мне бурлили совершенно недвусмысленные. И хоть «переспать» давно уже не было грехом, я себя блюла. Вот почему мне было хорошо с Лидой из Олонца. Мы обе были принципиальные девушки. Господи прости!

И тут из Олонца к Лиде приехал парень. Привез ей какую-то посылку. Он был первокурсник, щупленький такой пацанчик с кудрявыми волосами. Звали его Фимка Штеккер, что по-нашему – Штырь. На Штыря Фимка обижался, лез дать в морду, и самое в этом любопытное – обзываться перестали, стали звать по-свойски Фимычем: парень вроде хороший, разве что фамилия подкачала со всех сторон.

Он был лихой анекдотчик, трепался без остановки. Парни из моей группы были как колуны, тяжелые и неразговорчивые. Юмор их был исключительно ниже пояса. Мне же всегда нравился треп со вкусом. Причем на все темы, кроме нижних. Я любила слушать высокий, тонкий голос Валюшки, вещавший о страдалице Пенелопе, и изящную болтовню Елены Васильевны о преимуществах польских кремов перед нашими, и трамвайную свару, если она без лютой злобы, а так, на уровне «сам дурак». Фимке явно нравилось, как я хохочу. В общем – невысокое начало для любви, но какое уж есть. А Фимка возьми и прилипни.

Сначала было просто смешно (слон и моська), а потом, сама не заметила как, я стала испытывать к нему благодарность за то, что во мне, большой и тяжелой, он увидел просто девушку. Я была на шесть лет его старше. Но все полетело к черту – дипломная работа, распределение, Валюшка, к которой я все собиралась зайти. Я себя не помнила. И все у нас было. Я проглядела, что вдруг кому-то понадобились Мытищи, и получила взамен Челябинск. Отбивалась чуть ли не ценой комсомольского билета, сама поехала и устроилась на мытищинский завод мастером цеха, сняла комнату рядом со станцией, чтобы сократить время дороги для Фимки. Комнатенка – ужас даже по сравнению с подвалом Милы, зимой в щели залетал снег. Я привезла от мамы три старых ватных одеяла и, не думая о страхолюдности дизайна, обила ими стены, что не спасло меня от воспаления легких и больницы, из которой меня забрала мама, уволила с работы и увезла домой в родной Калязин. Но до того, до того… Еще только разыгрывалась болезнь. Я рыдала не от нее, не оттого, что мне не хочется болеть. Я рыдала, потому что Фимка канул.

Он исчез, увидав эту комнату в одеялах и меня в хозяйских страшных валенках. Как раз пришла врач и сказала, что опасается воспаления легких.

– Вы ей кто? – спросила она Фимку.

– Товарищ, – ответил он.

– Подождите, товарищ, неотложку. Поможете с транспортировкой. – И, оставив направление на столе, врач ушла.

У меня тогда было уже под сорок, но он все-таки трахнул меня и даже высадил на горшок пописать, но дожидаться неотложки не стал, сказал, что в расписании электричек большой пропуск и если он не уедет сейчас, то ему придется застрять до ночи. В общем, что-то такое электрическое ему мешало, я плохо соображала, и он выскользнул из одеяльной комнаты, не успела я поднять тяжелые болючие веки.

Но главное – я забеременела в своем температурном аду.

В полубреду я сообразила оставить хозяйке адрес больницы, куда меня отправляли. Для Фимы. Он не приехал ни разу. Выписавшись из больницы, я оставила ему калязинский адрес. Тоже напрасно. Когда я слегка оклемалась дома и поняла, какая у меня задержка, я написала ему письмо на институт. Ни-че-го.

* * *

Врачом-гинекологом была моя школьная подруга. Я рассказала ей все, она ответила, что не рекомендует оставлять ребенка: что там могло завязаться при температуре сорок? Но надо все-таки посоветоваться с более опытными врачами. Где их взять? Надо ехать в Москву. Мама меня подкормила, конечно, но той большой девицы, которая была раньше, из меня уже не получилось. Правда, все признали, что мне так лучше. Бабушка посетовала: «Тебя бы одеть красиво, была бы как Ларионова».

Но мы были бедны. Мама всю жизнь ишачила в школе завучем, с утра до вечера. Отец мой сбежал, когда мне было пять лет. Сколько сейчас ни пытаюсь вспомнить его живым, не получается. Только во сне он приходил, гладил меня по голове и повторял: «Учись, доченька, без образования теперь ни тпру ни ну…» У нас были сад и огород, бабушка на базарчике торговала яблоками и облепихой, молодой редиской и зеленым луком. Не голодали – точно, но чтоб что-то купить – только с рук или в комиссионке. Дом то там, то сям требовал укрепления, покраски. Как ни крути, дом важнее пальто. И еще по чуть-чуть откладывалось на смерть бабушки. Получилось для мамы.

Приехав в Москву, я как-то быстро устроилась в технический отдел управления городским транспортом – меня была еще московская прописка. Самый беспокойный отдел: все ломалось, все сходило с рельс, все горело. Службы спасения как таковой еще не существовало. Зато была я с двумя-тремя рабочими и машиной с краном. Элементарная аварийка, в которую никто не хотел идти. А я мечтала, идя в управление, о каких-то новых инженерных идеях, о двухэтажном троллейбусе, например. Но оказалось, молодая и энергичная девица нужна была для работы грубой, а подчас и неподъемной. О беременности своей я молчала. Кто бы меня такую взял? Я боялась идти к врачу, чтобы не было утечки информации. Тем более что я чувствовала себя хорошо и все собиралась сходить к Фимке.

Тут интересно, почему я этого не сделала, почему с ходу, вернувшись в Москву, не пошла в институт. Теперь понимаю – ничего бы это не изменило. И не надо думать, что сидело во мне оскорбленное самолюбие там или гордыня. Нет и нет! Меня останавливал тот самый обсмеянный не то задний ум, не то шестое чувство-предвестие, но определенно что-то очень нематериалистическое. И я наплела себе вот что. Я хочу появиться перед ним во всеоружии удачи. Я работаю в Москве. У меня все замечательно. Так, в сущности, и было. По невероятному везению, может, даже по чьему-то недогляду – спасибо управлению – мне сразу дали хорошую комнату в их ведомственном доме – случай почти фантастический. Светлая, теплая, второй этаж, и всего одна соседка, пенсионерка баба Груша, которая почти пятьдесят лет водила трамвай по самому длинному в Москве маршруту. Соседом у нее до меня был водитель трамвая, тоже старик. Жили они семьей, но неофициально, собирались умереть вместе, взявшись мокрой рукой за оголенный провод. Но старик умер скоропостижно легкой смертью в их семейной постели, а так как лицевой счет на комнату у него был свой, то ее полагалось отдать нуждающемуся. Баба Груша не возражала, она жалела бесквартирных. Она только боялась пьяниц, хоть женщин, хоть мужчин, и детей-подростков, которые баловались в подъезде, поджигали почтовые ящики и вообще делали много такого, от чего баба Груша приходила в некоторое остолбенение, потому что в ее детские годы такого не было даже в воображении.

Она мне обрадовалась. Молодая, как выяснилось, непьющая и без детей. Я ей ничего не сказала. Мне хотелось ребеночка, а чтобы сохранить работу и тем самым комнату, я решила, что буду скрываться до последнего. От меня большой остались широкие вещи, значит, у меня впереди есть месяца четыре, чтоб доказать, как не зря меня взяли и как правильно будет сохранить меня на службе. Исподволь я обольщала бабу Грушу как возможную няньку.

Вернувшись из Калязина, я не пошла к Ефиму еще и потому, что была все-таки обида, что он не дождался тогда «скорой», а потом не нашел оставленные мною следы. Но главное, конечно, – надо было ухватить работу. Что я без нее? Нищая. Получалось, что страсть ли, любовь ли – жизнь того в расчет не принимала. Аварийка была важней и надежней. Хотя каждую секунду я думала о Фимке, хотела его, но, видимо, слишком осторожен был мой задний ум. Киплю, киплю, но не выплескиваюсь. Когда же у меня все устроилось, я пошла в институт.

Накануне я привела комнату в товарный вид. От покойного деда остался не востребованный Грушей стол, одностворчатый гардероб и диванчик с поднятым изголовьем, но без спинки. Груша не пожалела и оставила мне веселенькие занавесочки на окне и дала скатерть под цвет им с бахромой, которую называла «махромой», потерявшей вид из-за частых стирок. «Ты ее срежь». Но я расплела склеившиеся косички «махромы», подровняла, и мне стала нравиться моя комната, теплая, тихая, с желтым крашеным полом.

«Фимка, – скажу я ему, – не крутись по углам, а переезжай ко мне». Про ребеночка я скажу, когда он поселится, мы с ним хорошо полюбимся, и я так, между прочим, замечу: «А помнишь, как в одеяльной комнате ты лихо успел до приезда «скорой»? От того кайфа у меня кое-что осталось».

Я поехала в институт к концу занятий, заходить на факультет не стала – я была в робе, как бы с работы, а на самом деле она у меня была одна на все про все.

Стояла так, чтобы видеть всех, но чтоб самой на глаза не попасть. Высыпал Фимкин курс. Его не было. Я пошла за его однокурсницей, обошла стоящий трамвай и вышла, будто так и надо, ей навстречу.

– Привет!

– Привет! Не смотри на меня так. Я с работы. Я лучший чинщик московского транспорта. Как альма-матер?

– Видишь, стоит.

Я понимала, что девчонка знает меня на е-два е-четыре и несколько обескуражена моим явлением.

– Фимка был в институте? – спросила я. – У меня к нему дело.

– Фимка? – девчонка наморщила лобик. – Штеккер, что ли? Так он эмигрировал уже пару месяцев как… Собралась еврейская компания и спрыгнула с родины-матери.

Я очень хорошо представляю «морду своего лица» в тот момент. Как я открыла рот от потрясения, а потом творила из этого распахнутого рта некую улыбку удивления. Справившись с этим («Ну, дают ребята!»), я сощурила глаза, как бы ехидно, а на самом деле боялась, что разревусь, и сказала:

– Значит, дела у меня к нему нет. – И пошла, виляя задом, чего, по правде сказать, делать не умела. Но я именно так представляла себе правильную демонстрацию полного, какого-то надмирного равнодушия ко всему. Почему я решила, что задница в этом деле самое то?

За киоском я свернула в какую-то подворотню и там уже разревелась. Прямо скажу, это был бурный, но недолгий рев, перешедший в гнев и презрение. До свидания ты мог, сволочь, сказать? У тебя были все мои координаты. Мы почти год были вместе, ты кормился с моей руки, ты погружался в меня и так скрипел зубами, что выплевывал зубное крошево. Ты уходил и возвращался тут же, на ходу снимая штаны. «Не могу терпеть. Ты меня тянешь назад». И ты, гад, говорил, что такой, как я, женщины просто не может быть, что такую слепил бог исключительно для тебя. «Не давай никому! – шептал, грызя мое ухо. – Убью». Когда это было? Ну, скажем, полгода тому. Куда это могло деться, Фимка? Если у меня не делось, если моя плоть все помнит и горит?

Я молодец. Я взяла себя в руки. Израиль – не Мытищи. С ходу не отыщешь.

На другой день я пошла к платному гинекологу. Он сказал, что у меня около четырех месяцев. Ребенок нормальный. Мне не показана тяжелая работа. Я ответила, что я инженер, начальствую, а не таскаю рельсы. И стала жить осторожно, мысленно холя и нежа брошенное отцом дитя. Фимку я не просто перечеркнула, я залила его чернилами, гада такого.

На девятое мая народ собрался попраздновать дружным коллективом. У меня пять с половиной. Но живот пока еще можно скрывать. По случаю премии я купила себе костюмчик из джерси. Юбка на широкой резинке, а пиджачок прямой, с красивыми отворотами. Он, конечно, поблескивал дешевой ниткой, но яркая косынка сделала свое дело. И туфли были неплохие, на небольшом каблучке с застежкой крест накрест. В общем, я сама себе в большом зеркале понравилась. И мужики на меня глаз навострили. Или вострят только уши?

Задача у меня была простая – из одного действия. Найти и охмурить хорошего дядьку и женить на себе. Я не могла допустить слез мамы: дочь – мать-одиночка, ребенок неизвестно от кого. Я холодела от мысли, как буду выходить из роддома одна и меня будут встречать заранее поддатые мужики из моей бригады. Конечно, можно было сговориться, чтобы кто-нибудь сыграл роль счастливого папаши, но мне отца для ребенка хотелось даже больше, чем мужа для себя. Чтобы все было по-настоящему. И я готова была на все. Даже за деньги. Даже за безногого холостяка с подколотой булавкой штаниной (видение из какого-то послевоенного фильма). Ужас! Но этот вариант мне, пожалуй, нравился больше. Была надежда хорошего отношения из благодарности. У меня изъяны, у него – изъян. Вместе может получиться арифметика, два скрещенных минуса дают плюс.

Баба Груша, с которой я не говорила на эти темы, как-то посмотрела на меня сбоку и все поняла. Я разревелась как белуга – даже не подозревала, сколько во мне накопилось слез – рассказала ей все, полила дерьмом Фимку, жида проклятого, и получила от нее не то чтобы психотерапевтический урок, просто кусок опыта жизни, живущий где-то внутри Груши, не просясь наружу. А потом вдруг на̀ тебе: вышел…

Благая весть от Груши

– Ты – женщина, и тебе положено рожать. Значит, родишь. Насчет евреев. Ты что, думаешь, русский не мог сделать ноги или там татарин? Сама же легла на спинку. Не силком валили. Он тебя замуж звал? Нет. У вас у обоих загорелась плоть. Еврей не еврей – тут без разницы, когда горит. Только у Фимки твоего был шанс спрыгнуть с тебя, а баба всегда остается на спине. Ну, а возьми русского Ивана. Рванул бы он на Колыму, а это подалее Израиля будет, что бы изменилось? Какие слова кричала бы? Ты бы его всю жизнь искала с алиментами, а он бы от тебя давал стрекача. Изошла бы злобой и ненавистью, что дело предпоследнее перед убийством души.

Поэтому пусть твой жид по веревочке бежит, в каждом народе есть свои говнюки. Среди наших больше. Я старая, я считала. Ей богу, считала. Найду тебе листочек, покажу. Ты не знаешь, но я ведь и в тюрьме сидела, и в лагере ишачила. Там были все народы. Даже один негр. Золотой мужик, я от него сама алюминиевой ложкой делала аборт. Перепихнулись на слове «отбой», как две собаки. Я аж вверх вытянулась от счастья. Стала в строй, где обычно, а макушка торчит. Тут же переставили меня, сволочи! То ли светилась моя макушка, то ли в морде моей что-то не то образовалось, но меня уравняли. Убили его охранники вскоре, просто так, равнодушно, без причины. Чужой! Черный! С этим в России строго. Нахватали земель без разума с разнообразным людом и всех стали ненавидеть. Мы, мол, народ великий, а вы все – обсоски, падаль. Вот от «величия нашего российского» маятня у нас и идет всю жизнь. То один чужак лицом не выйдет, то другой. А лицо чужака определяет русская пропитая морда. Ты не думай, что я чохом поливаю русских. Поливаю, да не чохом. Зла от нас и дури больше, чем от негров или, к примеру, от твоих евреев. Поэтому твой Ефим дерьмо по своей личной природе, а не потому что он другой национальности. Я к тому, что в твоем животе сидит половинка Ефима, и тебе ее любить, а будешь вести себя, как погромщик, тогда не рожай сразу, иди на искусственные. Только как потом будешь жить, если у дитенка уже и сердечко есть. И пальчики, и глазками он уже лупает.

Я понимаю, ты такого допустить не можешь. Ну, и слава Богу, что такая. Теперь как быть, чтоб все как у людей? Тут я тебе так скажу. У людей – по-всякому. На людей равняться нельзя. Ты равняйся на совесть и на то, чтоб ненароком зла не сделать. Зачем тебе первый попавшийся мужик? Ты что, уродина? Ты что, без мозгов? На первое время у тебя есть я. Я ничья бабушка. А старухе быть бабушкой положено по порядку жизни. И мать ты не имеешь права лишать этого. Нельзя стыдиться дитя, которое ни в чем ни перед кем не виновато. Ему в тебе хорошо, потом будет трудно, и нужна ему будет любовь, чтоб выжить в мире грязи, шума и стянутых ручек и ножек. Тебе не мужик нужен, а муж и отец ребенку. Кто его знает, может, такой где-то и живет. Просто ты не громыхай сильно, живи тихо, добро только на тишину прийти может. Жить-то страшно, а будет еще хуже. Не может не быть хуже, если страной столько лет правили мертвяки. А что ждет дальше – Бог весть. В лучшее я не верю.

Любовь

Я работала как лошадь. Висела на всех досках почета. Мужики меня уважали. Уже трудно было скрывать живот, спасали балахонистые плащи и безразмерные вязаные кофты. К маме не ездила, все-таки боялась. А она возьми и приедь сама. Хорошо, что предупредила. В состоянии полураспада я зачем-то села на электричку и поехала в Мытищи, туда, где все начиналось. Подошла к домику, где так и остались ватные одеяла, которыми я обивала стену. Тогда был холоднющий февраль, не зря его на Украине называют лютым. Сейчас кончалось лето, все еще пахло горящими торфяниками и электричками. Хозяйка меня узнала сразу, подозрительно посмотрела на мой объемный наряд, но не сказала ничего. Пригласила в дом. Дверь в «мою» комнату была закрыта.

– Сдаю одному… До него после тебя еще был. Хозяйственный такой. Заделал щели. Обои поклеил. Тоже инженер, как и ты. Писем не получал. Все покупал книжки. Я ему отдала две полки, они все равно стояли в сарае, после сына остались. Но он жил недолго, переехал в большой дом, книги взял, а полками погребовал. Я и так и сяк прилаживала их к делу, но они в моем хозяйстве оказались лишними. Теперь въехал красивый такой, молодой, первым делом врезал замок. Чисто формально, потому что такие замки открываются и ножом, и вилкой, и простым гвоздем.

Но раз человек оберегает пространство своей жизни, – говорила хозяйка, – туда ни ногой. Я удивилась этим словам – «пространство жизни», они явно от постояльца. Я ведь хорошо помнила, как она без стука сразу двумя ногами входила, когда был Фимка, и пялилась на сдвинутые подушки и обвисшие одеяла. И делала странное движение головой, будто той неловко было сидеть на шее. Фимка ее передразнивал, и мы ржали, как молодые кони на выпасе. Те тоже вытягивают вверх шею, надувая жилы.

– Постояльцы мои баб не водили, – глухая издевка, все помнит, – хотя для мужчины это было бы нормально, и я, если это не часто и без пьянства, не возражала бы. Я, конечно, не намекаю: мол, согласна. Еще чего? Так-то лучше, спокойней…

Я поняла: жилец занимал женщину затворенностью своей жизни. И я подумала, что она ведь совсем не старая, хозяюшка, пятидесяти еще нет, и с виду сохранна, бюст там и остальные формы. Мама моя чуть постарше, но печать законченности жизни уже лет десять на ее лице. На мыслях о маме я засобиралась уходить. На лице хозяйки возникло удивление. Чего приходила, действительно? «Да дело было в городе». На самом деле меня гнал страх приезда мамы. Никому такого не скажешь. К станции я шла медленно, меня тяжелили грядущие мамины мысли и чувства, когда она увидит меня. Она не Груша, у нее не найдется для меня благой вести. Она будет переполнена гневом и неприятием меня такой… способной испортить ей жизнь (это в первую очередь) и испохабить собственное будущее. Другого просто не может быть, потому что не может быть никогда. От груза маминой беспощадности мне захотелось пить, а так как женщины тогда еще не пили «из горла» хоть пиво, хоть воду, то пришлось зайти в вокзальную кафешку.

* * *

Что движет нашими поступками? Разум? Обстоятельства? Тогда бы не было дури, а ее полным полно. Что заставляет встать и выйти из комнаты за миг до того, как в ней обрушится потолок? Почему – это почти правило – при авиакатастрофах один человек обязательно опаздывает на рейс или сдает билет? Что нас спасает? Прошлое, которое несет опыт, или будущее, которое знает, чем все может кончиться? И почему выбран ты? Что привело меня именно в это кафе? Именно в это время?

Я взяла стакан яблочного сока и тяжело оперлась на высокий стояк. Столешница слегка сдвинулась под моими локтями, и стакан тихо пополз вниз. Я тупо следила за его движением и за тем, как он разбивался у моих ног. Тут же заорала уборщица, ну, это наше родное – «ходют тут всякие, а ей подбирай и подбирай». Пришлось взять еще один стакан, заплатить за разбитый, и я встала уже к краешку другой стойки. Руки почему-то держала по швам, стояла, не зная, как мне подступиться к чертовому соку, как донести его до рта. Мысль, что эти элементарные вещи обрушат меня и я тихо начну оседать на пол, конечно, не приходила в голову. Я сильная, просто не люблю, когда на меня орут, тем более стакан оплачен. Просто я устала. Но я сейчас выпью сок и поеду домой, вот только я забыла, как берут стакан в руки. Вернее, я-то знаю, руки забыли. Они висят плетьми, бесконечно длинные и бесполезные руки.

На мысли, что они у меня отнялись, я и стала оплывать вниз. Кто-то взял меня подмышки и усадил на лавку у окна, поднес стакан прямо ко рту, и я стала пить жадно, глотать громко, проливая сок на подбородок. Кто-то мягко, но тщательно его вытер, даже зацепил капли, что сползали по шее.

В глазах и мозгу этот кто-то не отпечатывался. Он был безлик. Потом до меня дошло, что я сижу с зажмуренными глазами, но не уверена, смогу ли их разлепить.

Это мог быть только Бог. Он пришел за мной, зачем-то напоил соком, но я уже никогда не смогу встать с этой лавки, пойти своими ногами. Я уже не здесь. И тем не менее слышу: «Скорую» зовите! Тут то ли пьяная, то ли больная».

– Не надо скорую, – услышала я другой голос. И те же руки, что вытирали мне лицо, поставили меня и тихо повели, и уже на улице, вдохнув свежего воздуха, я поняла, что живая и хочу посмотреть на Бога.

Меня держал высокий немолодой мужчина в шинели без погон, у

него были серые-серые густые волосы. Я даже подумала красиво: какая мощь седины. Сама я выдергиваю по волоску время от времени знаки старения, расстраиваюсь, но потом думаю: столько придумано красок – морочить людям голову цветом волос можно бесконечно. Я посмотрела на часы: электричка в Москву должна быть через десять минут и, на мое счастье, на первой платформе. Перехода мне не одолеть.

– Спасибо, – сказала я мужчине. – Не ожидала от себя такого.

– В вашем положении это бывает. Вы или долго шли пешком или перенервничали. Вам в Москву?

– Да, – ответила я.

– Вот и замечательно. Мне тоже. Я постерегу вас в дороге.

Вагон был пустой. Мы сели близко к выходу, на первой же лавке.

– Вас встретит муж или кто? – спросил сосед. Оказывается, случаются и телесные землетрясения. Меня тряхнуло так, как бывает, когда прыгаешь с подножки едущей машины. Я знаю, как тело отстает от ног, голова от тела и кровь замирает, потому что сердце забыло, зачем оно, и куда-то сбежало с места. Но не в пятки – точно. Пятки как раз молодцы, они-то концентрируются и принимают удар на себя. Но сейчас я сижу, пяткам делать нечего, и все равно все во мне потеряло свое место. Я держу голову на коленях и смотрю в собственные глаза, из которых потоком бегут слезы. В общем, это секундное потрясение привело меня окончательно в чувство.

– Я тут прячусь от мамы, которая уже, наверное, приехала, – говорю вполне своим голосом. – Я боюсь ей показаться на глаза. Я приехала в Мытищи, потому что год тому назад я здесь жила. Здесь и согрешила. Он исчез, растворился в пространстве, а мне что-то там такое казалось… Я вполне самостоятельна, у меня хорошая работа, комната, я хочу ребенка и сумею – надеюсь во всяком случае – вырастить его сама. Но для мамы это шок. Нравственные понятия у нее доведены до абсурда. Хотя я не знаю, не была бы я такой же, случись подобное с моей дочерью. Вот потому, что я так хорошо понимаю маму, я боюсь, боюсь, боюсь… Будто я девчонка-соплячка, а не взрослая женщина с высшим образованием. Ну, ничего с собой не могу поделать, ни-че-го.

Я еще долго рассказываю ему про нашу семью, из которой по закону подлости всегда бежали мужчины, что это досталось и мне, но в самом что ни на есть пошлом варианте. Там, в кафе, говорила я, было счастливое ощущение смерти. Будто пришел Бог. Извините, это я про вас. Вы не оскорбляйтесь, если вы атеист. К каждому человеку хоть раз в жизни приходит Бог, ну, может, не он сам, а его посланник, и возникает счастье защищенности. У меня это было, когда вы мне вытирали лицо.

Я говорила, говорила, и у меня – так я устроена: умею найти при желании плохое во всем – вдруг родилась простая мысль: он меня принимает за сумасшедшую. Ну, а за кого же еще?

– Я не сумасшедшая, – говорю я ему. – Это есть такой закон – разбалтываться перед чужими. Почему-то своим, близким, мы доверяем меньше. Это же идиотия – бояться собственной матери?

– Просто вам кажется, что у вас нет выхода. Отчаяние тупика. А это неверно, что у вас его нет!

– А он у меня есть? – удивленно спрашиваю я.

– Есть хороший выход, – сказал мужчина. – Выходите за меня замуж. Я не пьяница, не авантюрист, я демобилизованный афганский майор. Сейчас вольный казак, служу в охране, хотя у меня тоже высшее образование. По профессии я ветеринар, но за время войны все забыл. А начать сначала – не знаю как. Лечу собачек охранников и кошек в столовой. Живу, где работаю. Жена вышла замуж, пока я числился в «без вести пропавших». Не сужу. Когда меня отправили в Афган, как-то сразу стало ясно, что я уезжаю из дома навсегда. Она накануне мне сказала: я буду делать ремонт. Все сделаю иначе. Я понял: иначе – значит, без меня. На том и расстались. У меня нет детей. И боюсь, что не будет. Я хорошо внутри порезан.

Оказывается, я слушаю все это с восторгом. Прийти и сказать маме: «Знакомься, мой муж». Груша поперхнется, но криком не вскрикнет. Потом я с ней разберусь, главное – мама.

И еще его руки. Которые вытирали мне сок с подбородка и слегка коснулись шеи. Это было так нежно, что я, оглупевшая и отупевшая, подумала: Бог. Невозможно, чтобы врали так пальцы, не может врать и эта мощная седина. Да и зачем? Из-за того, что у меня комната? Такого мужика возьмут в большой дом, просто чтобы выходил и стоял на крыльце, а ветер играл его гривой.

– Меня зовут Николай Петров. Мне сорок. Хотя выгляжу на все полсотни. Старики мои живут в Ивангороде. Мама портниха, отец столяр-краснодеревщик. У вас нет возражений против католиков? Так вот, они – католики и есть. Как же все-таки зовут вас, если все, что я вам сказал, не оттолкнуло вас от меня и, не дай Бог, не оскорбило?

– Боже мой! Что вы такого наговорили? Ну, разве так можно – встретить беременную женщину и делать ей предложение? Если это, конечно, не солдатская хохма в быстро бегущей электричке. Смотрите, уже Северянин. Через десять минут будет Москва, вы спрыгнете с подножки вагона, Николай Петров, оставив заторможенную дуру с католиками в голове и с женой вашей, уже сделавшей ремонт. Простите меня, Бога ради! Я не знаю, что думать. Но я знаю одно: разве у нас с вами любовь? Разве можно так с разбегу совершать поступки на всю жизнь? Уже Москва-третья. Я хочу посмотреть, как вы будете прыгать. Я сделаю из этого потом, через много лет, веселый застольный рассказ, как я чуть не вышла замуж в поезде, но он вовремя слинял. Испарился.

– Все-таки как вас зовут?

– В этом тоже очарование: вы делаете предложение, даже не зная моего имени.

Электричка встала. Мы продолжали сидеть.

– Я не спрыгну, – сказал он тихо. – Вы пронзили мне сердце стаканом, который сползал с вашей стойки, а вы смотрели на него, как ребенок на заводную игрушку. Вы даже рот открыли. А второго стакана вы испугались – вдруг он тоже поползет, и вам было так страшно, что мне захотелось обнять вас и защитить от всех движущихся и стоящих предметов, от орущих уборщиц, от всего этого страшного мира, где вы были одна-одинешенька с маленьким ребеночком внутри вас. Разве это не больше любви?

Я заревела как дура и уткнулась ему в плечо.

– Мы поедем вместе ко мне, – сказала я. – Я представлю вас как мужа, а дальше… Дальше я не знаю. Может, я отправлю вас на фронт? И вас убьют?.. Господи, что я такое молочу.

– Нет, – сказал он, – я не согласен, я не могу жениться неизвестно на ком. У вас что, неприличное имя? Даздраперма? Сталена?

Нас попросили оставить вагон.

На платформе, высморкавшись от набухших в носу слез, я сказала:

– Бог миловал. Меня зовут проще некуда. Анна. В одну сторону Анна, в другую тоже она. Принимаются варианты Нюра, Нюся, Анюта, даже Нява, так меня звал соседский ребенок, но он так звал всех малознакомых людей и животных. Так как я вполне подхожу к этому разряду, зовите меня Нявой. Но, боюсь, мама заподозрит что-то нечистое.

Одним словом, мы поехали на мою родную Красносельскую, серый дом слева от метро, второй этаж.

* * *

По лицу мамы я поняла, что она в полной панике. Груше, уходя на вокзал, я сказала, что у меня неотложное дело, а мама пусть отдохнет, меня ожидая. «Не надо ею заниматься, я приду, и будем все пить чай», – дала я указания.

Я обняла маму, сказала, что я свинья, но мне хотелось прийти с Николаем, чтоб сразу их познакомить.

– А он тебе кто? – строго спросила мама.

– Мама! Он мой муж. – По-моему, Груша беззвучно взвизгнула. – Мы еще не зарегистрировались, потому что Коля ездил к родителям в Ивангород. – Боже, как вралось ради мамы. – Видишь ли, они католики, а мы-то православные. Конечно, кто с этим теперь считается, но Коля решил посчитаться.

– Это было правильно, – сказал Николай. – Им было приятно наше с Аней уважение к правилам. Конечно, никаких возражений не было.

При большой лжи людей, как правило, убеждают живые мелкие подробности. Они и успокоили маму. А может, сбили с толку? Груша пошла ставить чайник. Николай, раздеваясь, тихо сказал, что на нем латаный свитер, надо как-то это объяснить. «Но ты же с поезда. В дорожном», – сказала я. «Но разве ты не сказала, что мне сегодня встречать тещу?»

Мы захихикали. Я оглядела его свитер. Никудышный. Подвернула рукава до локтя, обнажив кривые рубцы войны. На плечи положила легкое кашне, даже ничего получилось. Коля был с мамой вежлив и терпелив и отвечал на все ее вопросы. Был ли женат? Были ли дети? Где проживает сейчас? Кого хотел бы – мальчика или девочку? На вопрос, не лучше ли было рожать мне в Калязине, сказал: «Нет! Я хочу быть рядом». Они с мамой уже планировали, где будет стоять детская кроватка, а я пошла к Груше.

– И сколько тебе это стоило? – спросила она. – Из какого театра такой ободранный?

Мне расхотелось рассказывать правду, а то, что Груша видела рваные рукава, но не увидела ничего другого, меня даже обидело.

– Груша! Я с ним работаю. – Оказывается, я классная врунья. – Он давно мне предлагал идти за него, но вначале была надежда на Фимку, а потом брюхо, а он такой славный, что садиться ему на шею было стыдно. Но тут он опять завел разговор, я ему: мама едет, отстань, не до тебя. И он снова предложил идти за него. Я в ту минуту больше про маму думала, ну и решила: была не была. Груша, я его не покупала, что ж ты так обо мне?

– Да ладно, – ответила Груша. – Я тебе и верю, и не верю. Ладно. Мать успокоилась. Уже в голове коляску покупает. Он к тебе переедет?

– Ну, а как еще?

– Да никак, – заворчала Груша. – Оформляйтесь. Родители правда католики?

– Ну, я их, честно говоря, не видела. Но в Ивангород он ездил точно. Я подписывала командировку. А зачем ему придумывать католиков? Ну, подумайте сами.

– С тобой согрешишь, – засмеялась Груша. – То у тебя иудей, то католик. Имей в виду, бусурмана не пущу. Так и знай. Держись уж за этого оборванца.

* * *

У счастья быстрые ноги. Я не заметила, как прошло семнадцать лет. Я любила мужа почти безумно, какой там Фимка? Безумно любила очень уравновешенная женщина. Николай был нежен, заботлив, сына любил как своего.

Мама умерла, так и не увидев внука. Нам надо было забирать бабушку, но та уперлась. Попросила отвезти ее на родину, в деревню, к младшей сестре. «Сестра одна, дети разъехались, живут своей жизнью, так что я ей не помеха, а утеха. Будет бормотать свои старческие глупости». Младшенькая была женщиной серьезной. «Я смехи не люблю. Смехи, они от пустой головы. А я строгая, мне всегда есть, о чем подумать, а не хихикать». Я боялась за бабушку, но старушки спелись. Младшая учила старшую жить, а та, сделав серьезный вид, отвечала: «Старость нам подарена, чтоб отдохнуть от всего, чего нахлебались. Все прошло, не вернется, в окошко не влезет, можно и посмеяться. Времени-то чуть. Так порадуйся остатку лет». Николай починил у старух все, что можно, уж они квохтали, как курицы, какой у меня случился муж. Не было в их роду такого мужчины. Никому из баб не выпало такое счастье. Я и сама иногда думала: может, глупо настаивать на правилах жизни, придуманных человеком? Может, жизнь сама знает, где пролить сок и разбить стакан? Через пять лет после моего замужества умерла Груша. Нам досталась вся квартира. Мне казалось, что лучше дома, чем мой, просто не бывает.

И хоть это неприлично говорить матери, но красивее моего сына Мишки я ни малышей, ни парней не видала. Я так боялась, что он будет в отца – маленький и плюгавенький. Но он случился в меня – богатырь. А волосы густые, кудрявые, как у Коли.

* * *

Муж в подробностях знал историю семьи Домбровских, коснувшуюся странным образом моей жизни. Мы ходили в тот дом. Бывшей дворницкой не было и в помине. Весь подвал занимал магазин «Заходи – не пожалеешь». Мы поднялись в квартиру на третьем этаже. Нас встретила Валюшка. Ей было уже далеко за тридцать, но она оставалась по-детски хорошенькая, и как-то сразу заметно, что глупенькая. Странно, в молодости я этого не замечала. Последний раз я ее видела после второго выкидыша. У меня уже был сын, и я испытывала какую-то неловкость из-за своего счастья. Хотя, если совсем честно, Валюшка убитой горем не казалась. Бледная до ощущения прозрачности, она сказала, что, по большому счету, еще и не готова к материнству. «Только-только наступила свобода от родителей, от обязанностей, учебы! Конечно, родись дети – я была бы счастлива. Но я сейчас не несчастна».

Уже теперь я думаю: опять эти тонкие нити неведомого завтра. Может, им уже было известно, что ее брак рухнет, что будет новый. А потом и третий. А случись дети – может, держалась бы за Толяшу как за последнюю надежду?

…Она впустила нас гостеприимно, под мой рассказ, как мы с ней играли в бадминтон, а я снимала угол у дворничихи, теперь этого угла и не найдешь. Я первый раз увидела, что такое евроремонт, слово это только-только возникло, поохала, поахала. Колю заинтересовал супертелевизор из Японии, а мы присели на изящные банкетки, сделанные под царей.

– Квартира пережила все эпохи кошмаров и ужасов этой страны, – сказала Валюшка.

Я спросила о родителях, Валюшка сказала, что все у них хорошо, ходят гулять в Останкинский парк. И тут же, без перехода, выпалила, что новый муж ее будет баллотироваться в госдуму. Почему-то мы тут же засобирались домой. Не специально, но так получилось. Я еще раз посмотрела на стенку, за которой когда-то шли ступеньки в дворницкую. Боже, подумала я, как же безжалостно время стирает прошлое. Хотя о чем это я? Не о ступеньках же? На доме не было мемориальной доски великого ботаника Домбровского, а его квартиру переделали в картинку из модного журнала. Конечно, прогресс после коммуналки, что там говорить, но почему в душе щиплет, щиплет?.. И коммуналка кажется лучше царских хором. Но это глупость, я так не думаю. Просто случился провал. Время перепрыгнуло в России через какой-то важный этап. Мы пропустили спираль ли, круг, или просто сделали все по-быстрому, прыгнули, да не туда, и плюх в лужу. Но кто теперь будет искать ту пропущенную правильную дорогу, если уже посидели задницами на банкетках и покатались на мерседесах? И где она теперь, Эмилия Домбровская, с тремя классами образования? Она тоже хотела куда-то прыгнуть. Мы ничему не научившийся народ, а необучаемость – форма душевного спида.

– Чего ты так кричишь? – спрашивает меня Николай, хотя я тихо иду рядом. Вот это тоже – он улавливает напряжение моих глупых мыслей и тут же приходит на помощь, чинильщик моего душевного электричества.

– А когда у нас выборы в думу? – спрашиваю я. – Мы так сразу слиняли, а можем поиметь своего человека наверху.

– Еще через месяц, – ответил Николай. – Представляешь, какая там выстроилась очередь на «попасть»? Какую самую длинную очередь ты можешь вспомнить?

– Самую-самую? Две. За сапогами на проспекте Мира. Очередь шла почти от Щербаковского метро. И еще за туалетной бумагой во дворе дома на Масловке. Там было так тесно, что даже случилась потасовка. Я эти две запомнила не потому что в них стояла, а потому что не нашла конец хвоста. Плюнула и ушла. А ты?

– Будешь смеяться. Сдача анализа мочи, когда меня забирали в Афганистан. Туда нужно было очень много людей сразу и с мочой высшего качества. У меня оказалась именно такая. Впрочем, кажется, такая была у всех. Я подозреваю, что ее не глядя сливали сразу в отхожее место. А потом слили и кровь.

– Я как раз шла и думала: что пропустила Россия в своем развитии, какой виток? Почему восторжествовали глупость, пошлость и жестокость, куда делись те, кто спасал детей в войну, кто делился последним куском, кто ночами стоял в очереди, чтобы купить Булгакова? Куда, наконец, делись люди девяносто первого года?

Николай меня обнял, и мы так и шли в обнимку, уже не молодежь, но еще и не в маразме, бывшие совки, лишние люди своего времени.

Дома нас ждал сын, возбужденный и обиженный. Его не взяли на городскую шахматную олимпиаду.

– Да ты играешь всего ничего, полгода, – сказал отец. – Нагленький мальчик!

Слова отца на него действуют каким-то причудливым образом. Иногда мне кажется, что он даже не вслушивается в смысл, ему хватает его голоса. У них не кровная связь, а какая-то другая, та, что выше. Сын уже не обижен и спокоен.

– Да я понимаю, – бормочет он. – Просто хотелось попробовать.

Я могла бы долго и неотрывно рассказывать о их взаимоотношениях, моля Бога, чтобы так было всегда, и биясь над тайной тонких нитей родства. Я ведь ни во сне, ни просто в размышлениях никогда не представляла с Мишкой его настоящего отца. Чур меня, чур! Я благодарила судьбу, что тот далеко, тот не узнает.

Я забыла на минутку, что живу в стране, делающей жизнь непредсказуемой не на века – на полгода. Именно через столько позвонила Елена Васильевна и сообщила про «такой удачный замуж». С этого звонка я и начала рассказывать всю эту историю. Дальше события зашевелились, как вспугнутые на собаке блохи.

* * *

Стою как-то у книжного лотка, где продаются книги задешево. Почти за так. Маленькая книжонка в мягком переплете. Задержалась на названии – «Россия по имени Анна». Только взяв книгу в руки, я увидела фамилию автора. Она шла не поперек, а вдоль обложки. Снизу вверх было написано: «Ефим Штеккер». Нет, мне не стало плохо. Просто все поменялось местами. Метро, которому полагалось быть справа, оказалось слева, а послеполуденное солнце плавно держало свой путь не на запад – на восток. Это вам не стакан с соком, который сползает со стола, не нарушая законов мироздания, в полном согласии с законами физики.

На задней обложке – портрет моего бывшего возлюбленного. Волосатый, как человек Евтихеев, которого я видела в каком-то старом учебнике анатомии. Кривым зубом (помню) зажата в волосатой гуще усов и бороды сигара (не курил – точно). Из аннотации узнаю: русскоязычный писатель, живет в Германии, но детство и юность провел в России. Мать – еврейка, погибла в концлагере (брехня, она всегда жила в Олонце, во время войны – на Урале, куда немец не доходил). Отец – немец-антифашист (еще бы! Русский горький пьяница, бросил сожительницу, как только родился Фимка. Сказал – как врезал: «Еще чего! Кормить жиденка». И смылся. А мать устроилась калькулятором в столовую и славно выкормила неправославное чадо). Уехал из России в Израиль еще до начала перемен, в 82-м году (еще одна брехня: уехал в 86-м, уже пришел Горбачев и объявил перестройку и ускорение). С 91 года живет в Германии. Занимается проблемами России. Пишет публицистические книги. «Россия по имени Анна» – первая попытка в романном жанре, представляет интерес раскованностью мыслей и чувств свободного европейского человека.

Я сразу наткнулась на фразу: «Последняя женщина Анна, с которой я жил накануне отъезда, была горяча и необъятна, как сама Россия». И дальше: «Погружаясь в нее, как в пучину вод, я забывал ее серость и недалекость, ее примитивный язык. Для меня Россия – это Анна. В них хочется нырнуть навеки. Из них хочется бежать и не возвращаться. Ибо здесь всегда рядом с жизнью стоит смерть. В России она сторож и грабитель одновременно. Я обязательно вернусь и найду Анну. Какова ее власть надо мной? Ведь столько лет прошло! Могла и увять ненасытница. Ну, что ж, будет другая. Интересно, какое имя на этот раз будет носить Россия?»

Мне хотелось скупить все книги и сжечь. Но я купила одну. Должна ли я дать ее Николаю? Я еще не знала. Я от него ничего не скрыла. Ни болезни в стенах из ватных одеял. Ни температурного секса, из которого получился наш с Николаем сын.

Но все пошло по тем законам, которые нам неведомы. Ни с того ни с сего в газетах одна за другой появлялись статьи о Домбровском. Нашлись какие-то его бумаги, он исследовал русскую степь. Оказывается, ничего мы про нее не знаем, кроме того что «степь да степь кругом». А молодой Домбровский искал связь характера человека с той травой, по которой он ступал. Домбровский называл это взаимно проникающей зависимостью.

Статьи о Домбровском запоем читал сын. Зная историю с половицей, из-под которой выпрыгнула фотография девочки Эмилии, он знал от нас и о евроремонте в квартире Валюшки, злился, представляя, что из дома могли выкинуть что-то ценное. Он слышал, как один ученый тех лет, ожидая ареста, свое открытие просто наклеил на стену под обои. Он еще не понимал: нынешние русские с мясом сдирают прошлое, потому что оно для них не существует, оно им неинтересно. Боясь упустить завтрашний день, они даже не до корней – глубже – вытаптывают сегодняшний.

Одновременно… Борьба за думу, как говорил Николай, превратилась в кровавую сечу. И второй муж Валюшки, как мы потом узнали, пролетел, как фанера над Парижем, на первом же этапе.

…Николай прочитал книжку, я и не заметила когда. Ночью он обнял меня и сказал: «От Мишки книжку спрячь. В ней много яда, и не скажу, что неталантливого. Зоркий мужичок».

Я не могла этого вынести. Я кричала и кидалась подушками. Я говорила, что прохиндей и лжец не может использовать дар иначе, как во зло. Конечно, мы выбросим книгу. А если сын сам на нее набредет, то все равно ничего не поймет – не поймет связи со мной. Он не знает этого человека, он не слышал о нем. Тем более что Домбровский все больше и больше занимал мальчика.

– Понимаешь, мам, – говорил он, – это лучше фэнтези. Он так пишет о говорящей траве, что у меня замирает сердце. И я чувствую, как в меня входит ощущение, что я тоже часть травы, часть земли. Что я не просто так, а зачем-то, я есть не только для вас с папой, а для чего-то еще. Ничего среди живого нет просто так. А Земля живее всех, она знает больше всех. И знаешь, мам, она страдает… Сейчас это как бы уже известно и не ново, но он писал это, когда ему было чуть больше, чем мне. И он просто ходил босыми ногами по степи и слушал, и слышал боль земли.

Как-то само собой стало ясно, что он пойдет на биологический, и тут же добрые люди донесли: взятка на биофаке – 30 тысяч долларов. У меня первый раз за всю мою жизнь было предынфарктное состояние. Миша учился хорошо, но неровно, и вполне мог не добрать баллов. Мы уже собирались взять репетиторов, но нас подняли на смех, опять же назвав сумму.

– Будет учиться на платном, – сказал Николай. – Продадим дачу.

Господи! Дача!.. Собачья будка с двумя окошками и грядками редиски и укропа. Но летом там было хорошо, недалеко речушка, лес, тишина, мы как-то стояли в стороне от других. На наш участок наступала мощная техника новостроек другого времени. Приходили гонцы, интересовались количеством соток. Откровенно торили дорогу. Умные люди говорили, что спалить нас – раз плюнуть, но землю просто так не схватишь.

Мишке мы не сообщали о наших планах, сказали, что будет сложно, но, мол, есть и коммерческие вузы

– Есть, да не про нашу честь, – ответил Мишка.

Десятый он окончил с тремя четверками. Мы вступили в переговоры с покупателями.

Деньги

Он пришел к нам, и Мишка, открыв ему дверь, крикнул:

– Мама! К тебе!

Я ведь уже знала от Елены Васильевны, что он идет по следу Домбровского, но не придала значения ее словам. А тут накануне он был в передаче «Гости литературной гостиной». После того как милейший ведущий слегка пощипал его за неточность некоторых формулировок и неверность фактов, Ефим снисходительно сказал, что русская критика никогда не была доброжелательной к писателю, всегда норовила дать автору в морду, чтобы знал свое место. «Ваша воля думать, что хотите. Я же приехал в Россию собрать материал о забытом ученом, написать о нем, доставив вам удовольствие снова высказаться со всей присущей вам прямотой». – «И о ком изволите собирать материал, если не секрет?» – «О ботанике Домбровском. Сейчас им очень интересуются за рубежом. Он оказался весьма занимательным ботаническим предсказателем будущего. Так сказать, вещал от имени травы. Грех не сунуть нос в его несчастную жизнь».

Теперь он стоял на пороге моего дома с букетом цветов и оторопело смотрел на меня. Мишка шмыгнул в свою комнату, плотно закрыв дверь.

Я тупая. Конечно же, и Валюшка, и Елена Васильевна называли ему мою нынешнюю фамилию – Анна Петрова. Девичья фамилия канула в лету, разве если б сказали «Анна Калягина» и добавили в тоне юмора «из Калязина», Фимка мог и вспомнить. Но при скорости его передвижения по миру забыть было легче.

Вот таким – растерянно-недоуменным – он и стоял на пороге моего дома.

– Не слабо, – сказал он. – Не слабо. Значит, это ты – Анна Петрова?

– Значит, я.

– Не слабо, – в третий раз закинул он невод, переступая порог.

Мы зашли в комнату. Николай читал газету. Только я могла заметить, как потемнело его лицо и как нервно дернулась щека.

– Мой муж Николай, – сказала я. – А это мой давний знакомый Ефим. Вчера мы его видели по телевизору.

Они протянули друг другу руки. Эти две руки мне не забыть никогда, и слово «рукопожатие» наполнилось каким-то новым, недобрым смыслом, где корень не «жать», а «жамкать», как говорила моя бабушка. «Жамкнет щас птичку, она и задохнет». Это когда, вытянувшись в длину, кот на низких лапах шел к клюющим воробьям возле порога. «Жамкнет! Жамкнет!»

– Значит, видели меня? – обрадовался он. – Ну, и как?

– Я давно знала, что слово под языком у тебя всегда найдется. Считай, что ты отбился от очень ядовитого ведущего.

– Так это ж они еще половину вырезали! – вскричал он. – Я там сказал кое-что еще… Да бог с ним, с убогим. Рассказывай про себя. Где ты служишь строительству капитализма?

– В строительном тресте № 42.

– Ну, понятно. Инженер-конторщик. Так что ли?

– Пусть так, – ответила я. – Каждому свое.

Наш трест носит вычурное имя «Альбатрос». И никто вам не объяснит, с какой стати ему иметь столь гордое имя: особого размаха в крыльях деятельности у них нету. Но скажи я «Альбатрос», начались бы выяснения и подробности. Он ведь в Москву за этим приехал. А трест № 42 – простенько и никак, о нем спрашивать неинтересно.

Я ставила цветы в вазу, и больше всего на свете хотела их пульнуть ему в рожу.

– У вас, я заметил, сын. Красивый юноша. Сколько ему?

– Шестнадцать, – сказала я. Семнадцать было на носу, но могла ли я говорить так точно?

Я видела, что он считает и понимает: тот самый случай, что могло быть, а могло и не быть. Я ведь не знала, когда он точно уехал, а он не знал, когда я точно родила. Я боялась, что войдет Мишка, тоже тронутый Домбровским, и может скреститься тот самый интерес, который сродни катастрофе. Я вышла из комнаты и зашла к Мишке. Какое счастье! Он собирался уходить.

– Ты надолго? – спросила я.

– Нет. Мне надо Ваньке отдать книгу. А этот волосатик, надеюсь, к обеду не останется? Противный дядька. Откуда он тебя знает?

– Мы вместе учились. Только я кончала институт, а он поступил. Он терся возле старшекурсников, а потом вообще исчез. В Израиль.

– Ты любишь убогоньких, – засмеялся сын, – я знаю. Слава Богу, что на папу у тебя хватило ума.

– О да! – сказала я. – С ним у меня было полное поражение правах. Ладно, иди. Я его скоро спроважу.

* * *

…Открыв волосатый рот, Фимка громко смеялся.

– Хохма с вами, ребята! – кричал он. – Строитель капитализма и охрана оного. Как все-таки интересно в России. Такого нигде нет. А мальчишке какое уготовано место?

– Думает, – сказала я мрачно. – Какие его годы? Впереди еще одиннадцатый класс.

– Я, собственно, по делу, Аня. Я знаю, Грековы мне рассказали, что ты жила с дочерью Домбровского.

– Я не жила с ней, а снимала у нее угол. О том, кто она, узнала буквально за несколько дней до переезда в общежитие. – Что почти правда, но и не она тоже.

– Неважно, сколько ты знала ее как дочь, главное, ты ее знала и должна мне подробно о ней рассказать.

– Я никому ничего не должна, – сказала я. – Я приходила к ней ночевать в углу. Она мне не была ни подругой, ни родственницей.

– Все, что знаешь… Мне не надо с ходу. Подумай, повспоминай… Что она любила… Как причесывалась… Какие книги читала… Курочка по зернышку клюет и сыта бывает, так и наш брат – сочинитель чужих биографий – подчас начинает с голого места. Ни-че-го! А потом откуда-то возникают детали. Елена Васильевна, моя будущая теща, вспомнила, как она приходила к ним и трогала стены. Я уже чувствую своей рукой, как она, зрячая, методом слепых ищет прошлое, детство. Что осело на подушечках ее пальцев? Какой страх?

Я тоже помнила тот день. День окрашивания волос зубной щеткой.

Уже уходя и переступив порог, Ефим снова спросил:

– А когда ты родила мальчишку? – Не бойся, – сказала я, – он не твой сын.

– Боюсь, что мой, – ухмыльнувшись, сказал он.

Когда я вернулась, у Николая дергалась щека.

– Какое счастье, что Мишка на него абсолютно не похож, – сказала я.

– Моли Бога, чтоб он скорей уехал. Этот тип – террорист, он после себя ничего не оставляет.

– Жамкнет, так жамкнет, – сказала я.

Думала же о другом. Об аборте, который сделала, когда Мишке было шесть лет. О том, как отговаривал меня Николай. Что бы мне родить ему его ребеночка! Хотя как бы это разрядило ситуацию сейчас? Я бы призналась, что Мишка его сын? После всего, что было?

В общем, ни в чем не повинный, многажды перегнивший в русской земле ученый Домбровский на этот момент стал моим раздражителем. Сын с великой радостью читал о хитроване-подорожнике, который всех переплюнул и нашел самое что ни есть лучшее место для встречи с живой ногой человека, чтобы передать ей и силу, и мысль, что дорогу надо любить, она есть движение, и не столько вперед, влево и вправо, сколько вверх. Не зря же в середине его колосок прямостоящий, в небо глядящий. Пятку резаную листком полечишь, а над колоском мысль родишь высокую, о жизни ли, о любви, о земле своей, которую не грех, на колено встав, поцеловать.

– Наивно до слез, – говорила я. – Умиление травой.

– Природой, мама, – поправлял сын.

Но ничего мы не знаем о дне грядущем.

* * *

Через неделю, две, три… – не помню, не знаю – Фимка снова вышел на связь. Позвонил и пригласил в кафе. Кафе рядом с моим домом, раньше обычная стекляшка, сейчас европейская подделка под названием «Ёшкин кот». Он хороший психолог, понял, что далеко от дома я не уйду, что я с домом на канатной связи.

Ждал меня с бутылкой «Кампари» и кувшином апельсинового сока.

– Значит, так, – сказал он. – Я заказал лангеты с луком. Хочу сравнить эти с теми, что мы себе изредка позволяли в то, наше время.

«Наше» было «выделено жирным шрифтом». Он разлил вино.

– Его можно пить, не дожидаясь закуски. Анна! Я узнал, когда родился твой сын. Он мой. Ты не была блядью, и я у тебя был один. Хороший человек его усыновил, когда я канул. Спасибо ему за это. Но вот я есть. Я хочу признания. Мне он нравится. Ни с кем мне такого не родить. У меня уже есть возможности дать ему выбор будущего.

Почему я не спорила? И не привела своих вроде бы неопровержимых доводов? Я ведь на всякий случай даже вычислила график, по которому Фимка не мог быть Мишкиным отцом. «Ты помнишь, как я болела? Ну вот, когда я была в Калязине, на долечивании у мамы, я познакомилась с Николаем. Я не была блядью, ты прав. Он был так внимателен, так замечательно ухаживал, что ты померк на его фоне. Я забеременела сразу».

Но ничего этого я не сказала. Я спросила вопреки всему продуманному:

– Зачем тебе это? Ты, насколько мне известно, женишься. Только я не знаю, останешься в России или вернешься в Германию.

– Мы будем жить и здесь, и там. Как принято в цивилизованном мире.

– Валюшка родит тебе законного сына, а знание о незаконном может испортить ей жизнь. В конце концов, она моя подруга.

– Никакого знания! Я даже не хотел бы, чтобы знал твой муж. Это наше дело на троих.

– Исключено. Я и вообще-то не лгунья. Но обмануть Николая… Лучше вырвать язык.

– Вырви. Хорошие матери для счастья своего дитяти пошли бы на это запросто. – Он даже не шутит. Серьезный волосатый реликтовый человек Евтихеев.

– Первое. Ты должна меня познакомить с сыном и рассказать, какая у нас с тобой была любовь. Это обязательно. Он не дуриком появился на свет, а по слепой любви. От меня ты это скрыла, а мне надо было спрыгнуть с этой вонючей страны. Вот так и получилось. Я выведу его в люди, сначала в Германии, а дальше – мир открыт.

– Значит, так, – сказала я. – Я подготовилась к защите. Ты будешь молчать, как у нас говорили, как рыба об лед. Одно слово – и я разоблачаю, я это уже написала (вру я) твою автобиографию с мамой и папой. Ты проходимец и жулик. Знаешь, как у нас любят поливать иностранцев? И свадьба твоя накроется медным тазом. И, не говоря о сыне, я Елене и Валюшке расскажу, что была твоей любовницей, что Анна-Россия – это я. Что теперь тебе нужна Россия-Валентина. Что от тебя бежать надо, как от чумы. Это то чуть-чуть, которое я сделаю для начала. – Я снова вру, я не способна ни на что похожее. Но я вижу, как он вянет-пропадает от моих слов.

Я встаю. Вижу, что несут лангеты. Придется ему съесть две порции и выпить все вино.

– Будет второй раунд переговоров. Я ведь рассчитывал на умную мать. Ты оказалась идиотка с кэгэбешными замашками. Но я не отступлюсь. Это даже хорошо, что ты мне все сказала. Дура!

Я ухожу и слышу звук ножа, режущего мясо, и громкое чавканье. Он всегда отвратительно громко ел.

* * *

Конечно, я рассказала все Николаю. Вот когда меня трясло, как при малярии. Муж обнял меня и сказал, что дела тут на десять минут: опустить ему на голову что-нибудь тяжелое.

Как я испугалась! Я поверила, что мой добрый любимый Коля будет выжидать в подворотне плюгавенького Фимку, чтоб дать ему по башке. И я даже что-то закричала, типа – «это не способ! Не хватало нам еще тюрьмы!»

Он засмеялся, и до меня дошло, что то, чего не может быть по определению, не случится никогда.

– Ты умница, что не поддалась на шантаж, но с такими, как он, разговаривать надо иначе. И он получит этот разговор. А сейчас надо сообразить, куда отправить Мишку. Слава богу, еще месяц каникул есть.

Я даже не подозревала, что Николай может быть так спор. Он устроил Мишку в отъезжающую от университета в Зауралье биологическую экспедицию. У сына, как говорится, челюсть отвисла. Это была невозможная удача для школьника.

– Как? Как ты сумел, папа? – радостно вопил сын. Но Николай делал обиженное лицо: мол, о чем речь? Что он, для ребенка не заломает кого надо?

В два дня мы собрали и отправили сына. Когда Ефим позвонил, трубку взял Николай. Самым добрым и мягким из своих голосов он сказал, что Миша, которого очень хочет видеть Ефим, отсутствует, уехал в экспедицию на север, и он, Николай, очень убедительно просит: «Мужик, отзынь!»

– Это в каком смысле? – видимо, спросил Ефим.

– В том самом. Пошире открой рот и отзынь! Ступай себе с Богом, Евтихеев (я поделилась с Николаем, кого мне напоминает мой бывший), не будет тебе нового корыта. Рыбка улепетнула.

Я знала способность мужа использовать русский язык в качестве булыжника пролетариата. Не могу сказать, что в нем умер ученый-лингвист, но стихийный знаток народной речи, которая не в бровь, а в глаз, в нем жил всегда. Я не раз видела, как парой-тройкой слов он разнимал дерущихся. Шалеющие от непонятного – «А чё он сказал?» – бузотеры останавливались, вертя то так, то сяк брошенное им какое-нибудь «лотохи лохмоухие». Я многим словам у него научилась. Но секрет был не только в словах. В нем самом, огромном, рукастом богатыре, который не лезет в драку, а говорит какие-то непонятные, но русские же, русские, нутром чуется, слова, жило нечто, перед чем грубая сила сникала.

* * *

Случилось то, чего не вообразишь. Соседка вечером выдала мне сверток в целлофане, в котором ясно просматривались конфеты «Коркунов».

– Это вам, – сказала она. – Приходил мужчина, вас не было дома.

– Когда? – удивилась я.

– Пока вы были в магазине.

У меня, как сказали бы раньше, был больничный. Хотя кто это сейчас так называет? Я и врача не вызывала. Позвонила на работу, сказала, что подскочило давление, – это чистая правда, – мне сказали: «Отсидись пару дней». Я выпила все нужные таблетки, после обеда меня отпустило, и я действительно пошла в магазин. Соседка мыла свой порог. Я спросила: «Вам ничего не нужно в универсаме?». – «Если не трудно, купите мне стиральный порошок «Лотос» или «Досю», что подешевле». И вот я звоню ей, вручаю «Досю», а она мне в ответ «Коркунова».

– Какой мужчина? – спросила я.

– Он у вас уже был. Весь такой в растительности. Небольшого роста.

Я взяла коробку.

В ней сверху, когда я ее открыла дома, лежало письмо, под ним – пачка долларов.

«Мой сын, Анна, мне очень понравился. Я – повторяю – много могу для него сделать, но я не террорист, ломиться с пушкой не буду. Прими деньги, они малая толика того, что я был обязан сделать раньше. Ему они понадобятся для поступления в институт, знаю ваши тут штучки. Я не настаиваю на «авторстве» денег, можете сказать ему что угодно. Мы с Валей расписались и уезжаем в Германию. Пусть она ее обживает, а я потом попробую найти место гибели Домбровского. Такой вот я Саня Григорьев. Представляю, как ты скривилась от отвращения. Конечно, Анна, я не лучший человек на этой земле. Но хорошие на вашей земле на Домбровского наплевали, а плохие на чужой земле вспомнили и оценили. Так что исправь, Анна, мимику. Прими безропотно долг за сына. Ах, какой парень! Какой из него классный может получиться европеец или американец».

В коробке было двадцать тысяч долларов.

Я сроду не видела такого количества денег.

Вечером уже Николай остолбенело смотрел на эту коробку.

– Что будем делать? – спросила я.

– Спрячем до необходимого случая. Если понадобятся для поступления, значит, скажем ему спасибо.

– А что мы скажем Мишке?

– Мишке мы скажем, что он должен добиться всего сам. Но ведь мы имели в виду, что будем брать репетиторов? Имели. И что мы хотели для этого сделать? Продать дачку. Продадим. И со своих денег начнем. Ну, а если не хватит…

– А он потом предъявит на сына права.

– Не думаю. У него жена – твоя подруга. И это не лучший путь к сыну – предъявление.

– Он без комплексов.

– Комплексы не доблесть, чтоб с ними носиться. Их лучше не иметь на самом деле. Тут все будет зависеть – получится ли у него семья с Валей. Но этого не знаем ни мы, ни он. Никто. Поэтому спрячем коробку подальше.

Не знаю, чего я ждала от Николая. Чтобы он по-достоевски, то бишь по-русски, разжег костер и спалил деньги? Чтобы кинулся искать адрес, как переправить их обратно? Чтобы сказал, как отрезал: приедет гад – а мы ему эту коробочку в морду? Накося выкуси – нас не купишь…

Мой могучий прекрасный муж ничего подобного не сделал, и почему-то у меня защемило сердце. У меня повысилось давление, я легла, и мысли о том, что все неправильно, что все это не к добру, поедом ели меня. Николай сел рядом, укутал мне зябнущие ноги и сказал:

– Ты знаешь, как я люблю Мишку. Ради его благополучия я без всяких яких поступлюсь принципами. Знаешь… Даже если этот Саня Григорьев, как он себя величает, придет и скажет Мишке, что он отец, я что, перестану Мишку любить? Или он меня? Тебя? Я не боюсь этого… Я боюсь нищеты для сына. Я тоже хотел бы, чтобы он вырос настоящим русским европейцем. Сами мы этого не можем. Я вот хотел пойти в одно крутое охранное агентство. Меня только раздели в медпункте и сразу сказали: «Одевайся, мужик! На тебе же нет живого места, в тебя некуда стрелять, ты без нас уже насквозь прошитый».

Я не знала, что он куда-то ходил. Я обхватила его как сумела – какие-то вялые, беспомощные руки. Господи, как я его люблю! И как мне не стыдно – вырастить в себе эту жабу: будто бы оскорбленные будто бы принципы.

И жизнь пошла своим чередом. Мишка вернулся из экспедиции загоревший, возмужавший, окрыленный.

– Я влюбился в степь. Одинокая юрта и пасущиеся лошади – лучший пейзаж, который я когда-либо видел. Степь не скрывает землю, она цветет ею, трава-то ближе всего к сердцу земли, в ней больше знания и мудрости, чем в великане баобабе.

– Это поэзия, сынок, – сказала я, – а для дела ты познал что-нибудь?

Мишка смотрел на меня как на тяжело больную.

– Мама, – сказал он. – Разве любовь хуже познания? Разве она не высшее постижение мира?

– Любовь к степи? А к лесу? А к морю? А к небу? Это все, по-твоему, меньше?

По-моему, меньше, – сказал он. – Хотя каждый выбирает свое.

* * *

Мишка учился хорошо и легко. Мы купили ему компьютер – на свои деньги. Боялись, что отвлечет от занятий, но у всех последняя игрушка двадцать первого века стояла, не хотелось, чтобы наш сын был обделен. Он сразу вышел в Интернет, без баловства, а с подлинным интересом.

Звонила Елена. Очень радовалась за дочь. Звала смотреть фотографии. Сообщила, что Валюшка забеременела, хочет приехать к родителям, пока Ефим мотается где-то по северу в поисках следов Домбровского.

– Я как подумаю, – говорила Елена, – что мы живем в его квартире, просто холодею, как иногда складывается жизнь. Я по просьбе Ефима стараюсь описать квартиру такой, какой она была, когда мы с мужем, молодые еще, получили две смежные комнаты в той коммуналке. Это было сразу после доклада Хрущева. Коммуналка была жуткая, грязная, запущенная. В ней прошли война и послевойна. Люди сменяли друг друга. Собственно тех, кто въехали в нее первыми, уже, по-моему, и не было. Жила одна старуха, вдова кэгэбешника, все каркала, что раз Сталин умер, то придет конец всему, лучше, если будет война, мол, люди мы русские, и нам в войне лучше, чем в мире. А если войны не будет, то вернутся Домбровские и всех турнут под зад. И куда тогда им податься? Она обрадовалась нам, молодым: раз, мол, коммуналки укрепляют молодыми, значит, не все сталинское потеряно. А Хрущева скоро попрут, деревня деревней. Конечно, никаких следов жизни Домбровских уже и тогда не сохранилось. Я только смогла нарисовать план квартиры – она еще не подвергалась перестройке. Да что там говорить? Мы первые и начали там что-то ломать и ремонтировать. А когда родилась Валюшка, вызвали свекровь из Кинешмы, кто-то же должен был сидеть с ребенком. Тогда было строго: два месяца декрета – и будьте любезны на работу. А когда Хрущев начал строить Черемушки, люди стали получать отдельные квартиры, к нам уже никого не подселяли. Муж уже стоял на ногах крепко, его ценили в партийных органах. Дольше всех жила вредная старуха, ей одной квартиру не давали, она страшно этому радовалась, а мы мучились с ее нечистоплотностью, привычкой жить как в хлеву. Когда она стала поджигать в подъезде двери квартир, ее забрали в психушку, но комната за ней числилась еще года три и стояла запертой. А потом она умерла, мы продезинфицировали ее комнату и поселили в ней свекровь. Плохие у нас с ней были отношения, она не любила внучку, потому что мы не разрешали ей ее воспитывать. Ее обязанность была накормить и выгулять ребенка, потом отвести в школу и встретить. У девочки была своя комната. Светлая такая. Должно быть, и у Домбровских это была детская… Так что я Ефиму в его расследованиях не помощница. Ты гораздо больше знаешь. Ну зачем так упрямишься, не хочешь делиться своими воспоминаниями?

– Да нет у меня воспоминаний! Жила у дворничихи до получения места в общежитии.

– Ах, Анечка! Писателю ведь нужны детали. В человеке остаются следы детства, как бы его ни крутила жизнь. Мне так хочется ему помочь в его святом деле.

Приехала Валюшка с огромным животом. Злилась на мужа, что оставил ее в таком состоянии.

Елена сочувственно вздыхала.

– Конечно, ей надо рожать в Германии. Все-таки два выкидыша. В этом я не понимаю Ефима. Но, даст Бог, он вернется к родам. Ждем письма.

Случилось же так, что я первая получила письмо от Ефима.

Эмилия, или Благая весть от Ефима

«Добрый день, Анна, Николай и Михаил! Кажется, я наконец нашел, что искал. Я пошел поиском по леспромхозам, где работали заключенные. Господи! А где они не работали? В общем – следов никаких. Никто об ученом Домбровском слыхом не слыхивал. Такое у вас отечество, дорогие. Но я упрямый. Пошел искать любителей-краеведов, любителей-ботаников, любителей кладбищ. Вот уж чем вы, друзья мои, богаты, так это любознательными сумасшедшими. По каждой теме их миллион. Но опять же… Народ они неорганизованный, кучкуются не всегда, друг другу не доверяют. Одной человеческой жизни мало, чтобы на них только глазом глянуть. Я дал в газетах леспромхозных районов объявление (платное), что ищу любые следы ученого-ботаника Домбровского за деньги в валютном исполнении. Дал свой адрес. Из всех леспромхозов пришла информация, что он был именно там. Я усложнил задачу. «Ищу данные о смерти Домбровского». Пошел новый селевой поток, пожиже первого, но все же. Зарезали урки. Застрелили вертухаи. Повесился на сосне. Умер от воспаления легких. Живет в такой-то деревне под Котласом. Последнее было занятно. И я поехал в деревню. Действительно, есть там древний дед Домбровский. И все остальное совпадает тоже. Имя, год рождения. Но он такой же Домбровский, как я Юлий Цезарь. Урка. Бежал. Заблудился. Нашел в лесу трупы убитых. Снял с одного более или менее целую одежку и пошел дальше. Поймали. Уже не как урку, а как Домбровского – по номеру на той самой одежке! Но ведь того расстреляли! За бузу на лесоповале. На месте ребят положили и бросили – зима, голодный зверь съест человеческое мертвое тело. Пока с уркой разбирались, началась финская. И уже тогда начинались инициативные, самопальные штрафбаты – посылали первыми по болотам, по минам заключенных, которых там как грязи. Ну, и попал туда Лжедомбровский. Войну всю прошел. Выправили ему документы по учетной карточке. Так и живет до сих пор. «Какая разница, – говорил старик, – с какой фамилией помирать? Правда, тут у меня вышла стыдная вещь. Дочь его меня нашла. Кинулась на грудь: «Папочка! Папочка! Я Эмилия! Я Эмилия!»

Я замираю на этих словах. Откуда я знаю этот призыв вспомнить и признать? Сигнал ведь из моей жизни. У меня такое было. Мне ли удивляться перекрестьям?

Я уже была замужем, Мишку собирала в школу. Девяносто второй год – цены запредельные. По талону покупала школьную форму. Фломастеры – в туалете «Детского мира». Набегалась, как гончая собака. Звонок в дверь. Старик в опорках. Я одной рукой придерживаю дверь, а другой роюсь в кармане куртки, где должны быть мелкие деньги. Мне стыдно сразу за все. За собственные поиски мелочи, за него, как дошел до жизни такой, за эту страну, которую, как и время, не выбирают для жизни и смерти. И тут слышу: «Доча, доча. Это я, папа».

Значит, это он поощрял меня учиться, гладя по голове? А я уже знала, что он уходит, видела опрокинутое мамино лицо. Его лица в тот миг я не помню. Помню остро, как час тому назад гул «Детского мира», другое.

Я маленькая, уписанная, стою на крыльце, оно огромное (три ступени), а внизу на низких чурбачках сидят мама, бабушка, еще кто-то и красивый, в косоворотке, мужчина. Я тяну к нему руки. И он хватает меня легко, нежно, мокрую после сна девчонку, и поднимает вверх, но мне не страшно, мне радостно, потому что нельзя бояться на его руках – он папа.

– Ты не можешь этого помнить, – говорит моя мама, – тебе было три года. Ты еще писалась в штаны.

Я не сопротивляюсь. Я соглашаюсь, что мне это приснилось. Иначе я должна маме сказать о своем восторге от папиных рук, о колотящемся от любви сердце. Три года – это хороший возраст для будущих воспоминаний.

И я распахиваю дверь. Нет, в этом нечистом старике нет даже крупицы от молодого и сильного красавца. Хотя сколько ему лет? Не больше шестидесяти. Но что я знаю о скорости его жизни? Ничего. Он виновато сидит в кухне. Не хочет есть – не голоден. Во мне кончилась трехлетняя девочка, и я уже вся киплю: зачем пришел, как смел?

– Мама умерла, – говорю я.

– Знаю. Я был в Калязине. Там мне и дали твой адрес. Я сидел. За растрату.

– Прямо оттуда? – спрашиваю я.

– Через Калязин. Захотел на тебя посмотреть. Еду в Липецк. Там у меня была семья.

– Сколько ты сидел?

– Десять. Полный срок. Как особо опасный.

– Сейчас я поищу тебе одежду и обувь, – говорю я. – Нельзя в семью возвращаться в таком виде.

В дверь звонит Мишка.

– Это мой сын, – говорю я, – идет в первый класс.

Мальчик осторожно смотрит на нищего старика.

– Иди к себе, – говорю я ему. Он уходит испуганно и растерянно.

Я выношу брюки, пиджак, водолазку и полуботинки.

– Примерь в ванной.

Пока он там возится, я объясняю Мишке, что этот старик – старый знакомый моей мамы. Попал в переплет.

– Это как? – спрашивает сын.

– Ну, значит, попал в очень неприятную ситуацию. Сейчас он переоденется и уйдет.

Отец выходит из ванной и выглядит еще хуже, чем было. Несовпадение вещей и человека. Все ему велико, все на нем болтается. Подошла только обувь.

– Ужас, – говорю я. – Но хотя бы чисто.

Он просит веревку, чтобы подтянуть и подвязать брюки, я даю ремень. Водолазка скрывает неприличные гармошки вокруг талии. Вместо пиджака я отдаю ему свою вязаную кофту на пуговицах. Она впору, а то, что пуговицы не на той стороне, так это, как я понимаю, ему без разницы. Говорить нам не о чем, есть он отказывается. Я сую ему пятьдесят рублей.

Все! Почти через сорок лет встреча не может быть другой. А через шестьдесят с хвостиком у Эмилии?.. Изначально другой сюжет. Другое прошлое.

Оказывается, я исчезла на несколько минут. Опять я в мутной реке времени, и рыбы влажными губами покусывают мне тело. Тюрьма русскому человеку кровница, говорят бесшумные рыбы. Вот в космос взлетели, в Интернет шагнули, в Евросоюз стучим ногой, а она так и стоит с разинутой пастью, кровница, ждет для заглота живых людей. И на тебе, на, возьми очередную порцию, родная ты наша, без тебя мы уже и не Россией будем, а чем-то другим. А нам быть другими нельзя. Мы есть великий русский народ. Бойся нас, Земля, бойся.

Я всплываю тихо. Вижу перед собой письмо и даже слышу голос человека, его писавшего. Он принес мне деньги за сына, а я не убила его топором. Почему я этого не сделала? Тюрьма ведь ждет-поджидает. До меня начинает доходить звук его слов.

«…Я спросил убогого уголовника Домбровского, не знает ли он, куда делась Эмилия. «Сторожиха на нашем кладбище. Я к ней хожу. Она мной не гребует. Чаем угощает».

Меня тоже угостила. Тебе, Анна, от нее привет. Она помнит тебя, как удлиняла тебе кровать, а спинку отдала пионерам на металлолом. Ах, какая деталь! У нее сторожка теплая, на фундаменте. Дров завались. При сторожке огородик, что-то на нем вырастает. Платят ей какие-то смешные деньги, но добавляют люди за присмотр могил. Я оставил ей денег. Не хотела брать, но за то, чтоб я написал книгу об ее отце, взяла. Она хорошо выглядит для своих шестидесяти восьми. Воздух, лес, тишина. Я не знаю ее молодой, но сейчас в ней видна порода. Ты замечала?»

…Один раз – когда она распустила волосы, но тут же собрала их в пучок. Метле и лопате тоже ведь надо соответствовать. Все мы люди места и времени.

Письмо будто улавливает мои мысли.

«Я желаю вам, чтобы ваш сын не носил как кожу русские комплексы и заморочки. Жить надо гордо, не оглядываясь, что скажут другие. Другие в России всегда говорят о тебе гадости.

Эмилия живет через дорогу от церквушки. Но дорогу эту никогда не переходит. Они с попом, так сказать, идеологические враги. Ты знала, что она неверующая фанатичка?»

…Откуда? – думаю. – Мы с ней говорили о простом. О каше, которая подгорает, как за нею ни следи. О том, что рейтузы рвутся в самом деликатном месте, и уже штопка на штопке. О том, что люди стали совсем без понятия и выбрасывают мусор, не доходя до контейнера. Что звери лучше людей. Но у нее самой никогда не было ни кошек, ни собак. Хотя уличных она прикармливала.

«…У меня с ней разночтений о Боге нету. Я ведь, ты знаешь, поклоны никогда не бил. Но у нее такая точка зрения:

– Есть только Бог мертвых. А Бога живых нет. Столько убиенных,

столько погубленных. Значит, Бог мертвых сильнее, и он правит миром. И еще, я думаю, мертвым и там больно и страшно, и одиноко. Никакого рая нет.

Я подумал, слушая, что и как она бормочет: не по плечу была ей тайна рождения. Она вполне сторожиха, а прошлое – чужое и лишнее – мешает ей доживать свой век в согласии с собой. Это как маленький рост не дает тебе дотянуться до высокой полки. Тщишься, тщишься… А может, я зануда. Искал нечто, а нашел ничто. Тень. Но об этом будет интересно писать.

С этими странными мыслями я и покинул Эмилию. Еду сразу в Германию. Туда теща должна привезти жену. Я очень хочу поспеть к родам. Я должен видеть рождение человека. В Россию вернусь с книгой «Россия по имени Эмилия». Надеюсь, что вашему сыну я смогу быть полезен. Я всегда к вашим услугам.

Ефим Штеккер.

P.S. Чуть не забыл! У Лжедомбровского есть дети. Они уже как бы и не лже, а просто Домбровские, ибо не повинны в грехе отца. Сын – тоже урка, или – интеллигентно – вор в законе, сидит давно и надолго. Дочь всю советскую власть поднимала химию, сейчас инвалид первой группы. Лысая и полуслепая. «Я супротив нее – ого-го. Она совсем рухлядь», – говорит тот, который лже. И в голосе его что-то вроде гордости за свое «ого-го». Есть где-то и внуки. Колосится род краденой фамилии. Матушка Россия по-разному, не всегда изобретательно, а чаще бездарно, заметает следы своих преступлений. Когда-нибудь из Домбровских останется только это семя. Каково? Это я к слову и к размышлению.

Ваш Штеккер».

В моем конце мое начало

Мы дали письмо почитать Мишке.

– Очень интересно, – сказал он, – как роман. Но боюсь, что роман неправильный. Домбровский был глубоко верующим человеком. Он считал, веровал, что все от Бога: земля, леса, поля, реки, цветы, птицы, кузнечики. Потому-то так все и дивно! А то, что в человеческом хозяйстве бардак, так это выбор человека, которому Он дал это право. А каждый выбирает по себе. И если мы живем скверно, это значит, что скверна в нас.

Мы с Николаем держали друг друга за руки и молчали. Я не знала, что сказать, а Николай не говорил, потому что его правда о людях была еще страшнее.

Миша в одиннадцатом классе выиграл международную биологическую олимпиаду, и ему предложили грант – учиться в Америке или Англии. Надо сказать, он растерялся. Не сговариваясь, мы с отцом сказали – поезжай.

– А как же вы? – спросил он тихо.

– Но нас же двое! Не пропадем.

Он выбрал Англию. «Все-таки, – сказал, – на одном куске суши».

– Ну, нет, – засмеялся Николай, – между нами целый пролив.

– Тоже мне пролив, – ответил Миша, – захочу и перепрыгну.

Теперь он учится в Англии. «Коркунов» лежит на антресолях. Валюшка благополучно родила сына. Назвали Давидом. Приезжали всей семьей в Россию. Мы были в гостях. Ефим сказал, что заканчивает роман, в нем ни капли вранья.

– С Богом разобрался? – спросила я.

– Со своим давно. Я не вижу его, он не видит меня. Мы не мешаем друг другу. Я пишу о том, как вы, русские, не можете с ним разобраться. И вечно поминаете всуе.

– Ну, и Бог с ним! – сказала Елена, поднимая рюмку. – Давайте лучше выпьем за маленького Давида.

– И большого Михаила, – добавил Ефим.

И мы сомкнули рюмки.

Он провожал нас к лифту.

– Может, заедешь за «Коркуновым»? – спросила я.

Он не сразу понял, а когда понял, засмеялся, но сказал очень серьезно:

– Друзья мои! Еще не вечер и не конец игры. Как это у Салтыкова-Щедрина или у кого-то еще… Будем годить… Годить будем…

Двери лифта сомкнулись, и боль, слегка взвизгнув, успела за нами. Я чувствовала, как она по-хозяйски располагается во мне, в привычном для нее обиталище. Прошлое не прошло. Оно не прошлое. Оно цветет и плодоносит. Если бы знать, чем. Если бы… Незнание – боль. Боль – часть жизни. Ее большая часть.

Лифт идет сквозь время.

С третьего этажа нам машут в окошко. Из подвала-магазина выходят люди с яркими коробками. Во дворе – никаких следов прошлого. Ни-ка-ких. Зачем тогда оно мне? Ну, скажите – зачем?! Лучший мужчина на земле держит мой локоть. Разве это не самое главное? Самое, самое… – кричу я себе. И почти в это верю…

Чему быть, того не миновать. Что будет, тому и быть. Не дрейфь, трусиха! Вчера и завтра – просто обстоятельства времени. Они даже не главные члены предложения. Главные – ты и он. И сын. Порадуйся, женщина по имени Анна!..

Content

Галина ЩЕРБАКОВА
…ПО ИМЕНИ АННА

Звонок

Нюра

Мила

Грех

Благая весть от Груши

Любовь

Деньги

Эмилия, или Благая весть от Ефима

В моем конце мое начало