Северов Петр Федорович

Казак Семейка, служилый человек

Пётр Фёдорович Северов

Казак Семейка, служилый человек

На дальних сибирских дорогах, в отрядах служилых людей, в маленьких, обнесённых частоколом селениях, где встречались удалые путники этого необъятного края, немногие знали по фамилии казака Семейку.

Настоящее имя его — Семён — было переделано кем-то в уменьшительное — Семейка, но звучало оно не пренебрежительно, — ласково.

Люди бывалые, исходившие звериными тропами огромные просторы тундры и тайги, отзывались о Семейке с похвалою, говорили, будто дрался он в сорока сражениях и на теле его на осталось живого места: все оно было покрыто шрамами и рубцами.

Но Семейка об этих бесчисленных схватках, о своих удивительных приключениях и отважных походах рассказывать не любил. В два слова вкладывалось у него все пережитое:

— Такова служба…

А государева служба в диком, неизведанном краю в те далекие годы была очень тяжела. Исследуя новые земли, собирая, нередко с боями, для царской казны ясак — налог, который вносился обычно пушниной, мамонтовой костью, моржовыми клыками, — служилые люди уходили от Якутска (в то время опорного пункта русских на реке Лене) за сотни и тысячи вёрст. В этих походах бесследно погибали целые отряды землепроходцев: воины сибирских племён, присоединённых к России, нападали на них в таёжных дебрях, горных долинах, тундровых топях, устраивали засады при переправах через могучие реки. Многих обрекали на гибель голод, холод, цинга.

Нужна была особая закалка, воля и поистине железный характер, чтобы преодолеть все эти невзгоды и добыть для родины новые земли, а для царёвой казны — ясак.

Даже в челобитных закалённого казака Семейки, которые он слал царю, словно сдержанный стон, иногда прорывались жалобы. Он описывал, как «помирал голодной смертью», «сосновую и лиственную кору ел», «многие годы всякую нужду и бедствие терпел», «голову свою складывал, раны великие приимал»…

Однако из далёких земель Семейка и его товарищи не стремились возвратиться в город Якутск. Страшен был Якутск кровавыми делами стольника Петра Головина. Палач и самодур, Головин пытал и казнил десятки ни в чем не повинных людей; мрачная слава о нем гремела по всей Сибири.

Впрочем, бывалому Семейке не трудно было найти для себя более спокойную службу и в другом месте. Но спокойная жизнь в тёплой избе, как видно, была не по нём. Слишком любил Семейка дикие сибирские просторы, гудящие стремнины рек, неведомые заоблачные хребты, где ещё не ступала нога человека… А суровый полярный океан! Какие острова ещё не открыты в этом океане, какие звери и птицы на них обитают? А синие озера, разлившиеся до самого горизонта! Что дальше, за этими озёрами? Быть может, снова горы и реки и неведомые народы?

Бивни мамонта и моржовый клык, найденные на островах в дельте Лены; драгоценный мех соболя, чернобурой лисицы, голубого песца; золотые россыпи, сверкающие на дне ручьёв и проток, и другие сказочные богатства этого первозданного края, — все звало отважных землепроходцев вперёд, в неисхоженные дали. Не для них был домашний уют и холопьи поклоны воеводам.

В XI веке, преодолевая тысячи преград, русские люди разведали Каменный пояс — Урал и продвинулись дальше на восток, в Сибирь. В 1582 году Сибирское царство было навечно присоединено к Руси. Но где проходили границы этого необозримого края, точно никто не мог сказать. Огромная неисследованная страна простиралась на многие тысячи вёрст.

Русь издавна славилась беззаветной удалью своих сынов: не было преград, которые могли бы остановить пытливого русского человека.

Ещё обживалась Уральская земля, ещё отражали молодые русские города нашествия диких орд, а ватаги казаков и промышленников, каждая в два-три десятка человек, уже плыли на кочах — небольших плоскодонных судах и плотах по многоводной Оби, проникали в бассейны соседних рек, пробирались на Енисей, на Нижнюю Тунгуску, на Вилюй, упорно и бесстрашно прокладывая путь к далёкой Лене.

В 1632 году казачий сотник Пётр Бекетов заложил на реке Лене Якутский острог. Это постоянное поселение стало торговым центром и узлом всех сибирских путей. На запад дороги вели к Уралу, к далёкой Москве. На восток они вели неведомо куда — то ли в Америку, то ли в загадочную Японию. Никто из европейцев на крайнем северо-востоке Азии к тому времени ещё не побывал, и между учёными велись жаркие споры: есть ли пролив между Азией и Америкой?

На одних географических картах Америка изображалась соединенной с Азией, на других же был обозначен пролив, названный Анианским. В течение долгих лет этот пролив оставался загадкой, и споры о нем время от времени разгорались с новой силой.

Служилый человек Семейка знал сибирские реки, горные цепи, дикую тундру и тайгу без карт и описаний, — шрамы от копий, стрел и мечей были для него словно зарубками памятных дней и пройденных дорог.

Но дальние просторы востока снова властно звали его в путь. Шёл он теперь с товарищами на неизвестную Колыму-реку, о богатствах которой уже говорили в самом Якутске.

Ещё никто из землепроходцев не ступил на берег этой далекой реки, а слух о ней успел облететь все поселения в тундре и тайге, отделённые сотнями километров одно от другого, и уже верилось, что кто-то побывал на таинственной реке. Пушные богатства её кружили головы смельчакам, спешно создавались разведывательные отряды.

Когда казак Семейка прибыл в низовья Колымы, другой землепроходец — Михаил Стадухин — уже успел основать здесь острожек и заставить племена юкагиров платить царю ясак.

В устье Колымы Стадухин пробрался морем, не убоявшись ни штормов, ни льдов. Малые деревянные кочи нещадно швыряла штормовая волна, путь преграждали подводные скалы и мели, ветер срывал скроенные из оленьих шкур паруса, но Стадухин упрямо шёл на восток, пока не открылось колымское устье. И теперь по праву первого он чувствовал себя хозяином всей реки.

Был Михаил Стадухин человеком решительным и отважным, но, как говаривали казаки, характером больно уж резок да норовист. С неизвестными племенами, обитавшими по берегам студёного моря и сибирских рек, не знал он обращения без угроз и боя. Служил когда-то Семейка под началом этого свирепого человека. Не раз приходилось ему увещевать своего атамана, но тот советов никогда не слушал, а указаний не терпел.

И, распростившись как-то на дальней дороге, твёрдо решил Семейка не возвращаться больше к Стадухину, чтобы не слышать его исступлённого крика, не видеть жестокого суда.

А теперь неожиданно в этом маленьком острожке в устье реки Колымы Семейка оказался в гостях у Стадухина, и тот, лукаво посмеиваясь в бороду, спрашивал так, будто заранее знал ответ:

— Ну что же, казак, пойдёшь под моё начало? Я, знаешь, слова насупротив не люблю…

Был здесь ещё и Дмитрий Зырян, испытанный в боях товарищ Семейки, он-то и ответил за двоих:

— Служба у нас одна, Михаило, — государева. И уж если ты первый прибыл в сии места, значит быть тебе нашим начальником…

— Тогда, собирайте, молодцы, отряд, — сказал Стадухин. — Юкагирского князя Аллая надобно смирить. Нам он везде перечит, засады строит, убивает людей…

Юкагирское племя омоков храбро отстаивало свои земли. Впёрвые слышали коренные жители этого края — юкагиры о грозном русском царе, который объявлял себя их правителем. Для начала этот правитель требовал высокую дань соболиными да песцовыми шкурами. Юкагирские кочевья снялись и ушли в тундру.

…Три года скитался казак Семейка по тундре, не раз пытался уговаривать гордого князя Аллая, чтобы все мирно порешить. Не тот неожиданно напал из засады, и началась рукопашная схватка, в которой снова отличился Семейка, убив самого сильного и отважного воина юкагиров — брата Аллая.

Сам Семейка был серьёзно ранен: витой железный наконечник стрелы пронзил насквозь ему руку.

Кое-как добрался Семейка с горсткой казаков обратно в Нижнеколымский острожек и передал начальнику собранный ясак.

С этой добычей и ушли казаки с Колымы в Якутск. Только двенадцать человек во главе с Семейкой остались в острожке. Были они заняты мирным делом: ловили рыбу, штопали свою износившуюся одежонку, собирали целебные травы для заживления ран.

Князь Аллай узнал, что в острожке обитает малая горстка русских. Это был удобный случай отомстить за гибель брата и опять утвердить над краем свою власть. Он собрал воинство в пятьсот человек, пообещав каждому из них щедрые награды. Он даже не думал, что тринадцать русских, израненных в прошлых сражениях, примут бой против пятисот его воинов.

Ночью шумное войско обложило острожек, и Аллай предложил Семейке сдаться на его княжескую милость. Эта милость, впрочем, была не очень-то велика: князь сказал, что разрешит Семейке выбрать любую смерть — от огня, от петли или от ножа.

Семейка громко засмеялся в ответ:

— Попробуй-ка, Аллайка, сунься! Мы — русские, а русские не сдаются!..

Воинство Аллая пошло на приступ. Шагая через трупы своих полудиких солдат, Аллай первый ворвался в острожек…

Яростно дрались тринадцать молодцев. Мелькали копья, мечи, стрелы, сверкали ножи, гулко громыхали длинные ружья-пищали казаков…

Железная стрела вонзилась в голову Семейки, он вырвал её и, залитый кровью, бросился на Аллая. Но князя защищали отборные богатыри. Семейка отразил мечом удары трех копий и уложил на землю раскрашенного великана. Кто-то из казаков подхватил обронённое копьё, и оно тотчас же мелькнуло в воздухе. Князь Аллай успел схватиться за древко, но было поздно… Копьё пронзило его насквозь и пригвоздило к ограде острожка.

В ту же минуту паника охватила нападавших. Оказалось, что князь Аллай уверял их, будто он заговорён шаманами от копий, от стрел, от мечей. А сейчас он стоял у ограды мёртвый, — древко копья не позволяло ему упасть.

Воинство Аллая рассеялось так же быстро, как появилось, а казаки принялись собирать брошенное оружие, выволакивать трупы, перевязывать раны.

Зырян, старый друг Семейки, будто почуял беду. Не доехав до Якутска, он повернул свой отряд в обратный путь. Очень спешил он, почти не останавливался на привалах, мчался по рекам, в темень ночную шёл по трясинам тундры, но когда, наконец, увидел с дальнего холма полуразрушенный острожек, понял, что опоздал…

За чёрной зубчатой оградой передвигались какие-то люди, и начальник решил, что это Аллаевы воины.

— К бою! — скомандовал он.

Казаки развернулись привычным строем, постепенно окружая острог.

Великой радостью для Зыряна была эта ошибка. От взломанных ворот, прихрамывая и опираясь на копьё, к нему медленно шёл весёлый, улыбающийся Семейка…

О чем говорили в тот вечер два друга, два неутомимых путника? О битве, которая только недавно здесь отгремела? Или о донёсшихся из Якутска новостях? Или, может быть, Семейка посетовал на судьбу: снова ранения, и нет даже тряпок для повязки, и жалованья по-прежнему не шлют?..

Нет, не об этом до поздней ночи увлечённо шептались они у камелька. Прослышал Дмитрий Михайлович Зырян о богатых землях далеко за Колымой, у другой великой реки — Анадырь, где никогда никто из русских ещё не был. Старый юкагир ему рассказывал, что живут в той далёкой стране храбрые воины — чукчи, народ-охотник, промышляющий кита и моржа. Моржового зуба у них великое множество, а пушного зверя хоть руками бери…

Узнав об этом, Семейка стал обдумывать план нового похода.

В 1646 году население Нижне-Колымска неожиданно увеличилось вдвое. С моря возвратился промышленник Игнатьев.

Об Исае Игнатьеве Семейка слышал и раньше: потомственный помор, с детства ходил он с отцом и дедом за Канин Нос, в бурное северное море. А теперь Игнатьев возвратился с большой добычей: привёз он «рыбий зуб» — моржовую кость, которая ценилась выше любого меха.

Так далеко на восток до Игнатьева никто не ходил, и все завидовали удачливому помору.

Рассказывал Исай о великих богатствах открытых им земель, где песца кочевники гонят палками от юрт, где моржовую кость можно выменять за пуговицу или иголку… Слышал он, оказывается, и о реке Анадырь, словно течёт та река не на север, как Лена, Колыма или Индигирка, а поворачивает где-то в горах на юг, потом на восток. Добраться к Анадырю Игнатьев, однако, не смог — тяжёлые льды преградили дорогу.

Приказчик богатого московского купца Федот Алексеевич Попов, тоже бывалый человек, привыкший ходить в неведомые земли, сразу почуял прибыльное дело. Собрать отряд для дальнего похода в Нижне-Колымске было нетрудно. Охотников нашлось много. Казак Семейка должен был отправиться в поход в качестве «государственного человека», на него возлагались обязанности подводить неизвестные племена под «высокую царёву руку» и собирать с них ясак.

К лету 1647 года четыре коча были готовы к походу. В тот год, однако, поход не состоялся: жестокий шторм расшвырял деревянную флотилию, а потом за устьем Колымы неодолимой стеной сомкнулись льды.

Но мореходы не унывали. Знали они по опыту, какого тёрпения и труда стоит иная удача. Не выпустило море этим летом — выпустит на следующее, на третье.

Промышленные люди не теряли напрасно времени. Ещё два коча присоединились к флотилии, — новенькие, поблескивающие свежим тёсом, с яркими флажками на верхушках мачт.

В июне 1648 года наконец прозвучала долгожданная команда, и на судах дружно поднялись паруса.

Стоя на носу коча и вглядываясь в близкое свинцовое море, не думал казак. Семейка, что плывёт он к бессмертной славе своей…

Море было спокойно лишь в первые часы, когда кочи неторопливо, плавно вышли из устья Колымы и взяли курс на восток.

Слабый ветер дул с берега, и вскоре с горных отрогов сползла плотная сизая пелена тумана. Коч, на котором находился Семейка, осторожно пробирался вблизи берегов. В тумане отчётливо слышался грохот прибоя. Неожиданно у самого носа лодки выросла огромная чёрная скала. Кормщик едва успел развернуть судёнышко, — острый зубчатый выступ пронёсся над самым бортом.

Нет, в открытом море все же было безопасней, чем здесь, у берегов. Ветер наполнил парус, и коч понёсся на север, стремительно взлетая на волну.

Будто сорванный ветром, внезапно исчез туман. Оглядевшись, Семейка увидел на горизонте только два паруса, — остальные, наверное, из-за тумана замедлили ход.

Эта разлука в море никого в отряде Семейки особенно не взволновала. Курс всем был известен: держать на восток; где-нибудь у северного мыса, а может и у далёкой реки Анадырь отряды сойдутся снова и тогда уж постараются плыть вместе.

Другое заботило Семейку и его спутников. Вокруг глухо стонали волны, резко свистел ветер. Откуда-то из морской дали с полуночи надвигался шторм. Стоило навалиться тяжёлой волне или бродячей льдине подвернуться, и коч мог рассыпаться в щепы, а в суровом полярном море помощи неоткуда ждать…

Парус вскоре пришлось спустить, но и о вёслах нечего было думать, — лохматые гребни вставали все выше, пена с шумом вьюжилась над ними… Люди уже выбились из сил, непрерывно вычерпывая воду, а шторм продолжал греметь и грохотать.

Даже среди промышленников, этих удалых и бесстрашных сибирских бродяг, которым не раз приходилось смотреть в глаза смерти, нашлись такие, что возроптали на судьбу: уж ежели и помирать, мол, так с оружием в руках и на земле, а не здесь, в бешеной пучине, рыбе всякой диковинной на корм.

Кто-то крикнул кормщику:

— Правь обратно! Гибель неминучая впереди! Вон уж льды показались…

Семейка пригрозил ему копьём:

— Ежели струсил, прыгай за борт, а других не мути! Наша дорога — на восток. Или погибнем, или пробьёмся!..

За неизвестным скалистым мысом, в бухте, где берег сверкал пластами вечного льда, потрёпанный коч Семейки укрылся, наконец, от непогоды. Теперь-то уж можно было вволю напиться чистой родниковой воды, развести костёр и просушить одежду, спокойно вздремнуть у огня.

Кто-то из промышленников подстрелил дикого оленя, у большого артельного котла засуетились лучшие повара.

Десять дней скитаний по бурному морю остались позади. Никто уже не вспоминал о пережитом. Солнце светило ярко, воздух был свеж и ясен, жизнь снова улыбалась и звала в неизведанное.

С высокого обрывистого мыса, на котором дымно горел сигнальный костёр, Семейка долго вглядывался в морскую даль. Только два малых парусника вырисовывались на горизонте. Куда же девались остальные? Может быть, возвратились? Или погибли на скалах, или занесены штормом в далёкий ледяной простор?

На этих двух уцелевших кочах командирами были Герасим Анкудинов и Федот Попов. Разом они сошли на берег и первым делом спросили об остальных кораблях.

— Плохо, — сумрачно молвил Анкудинов. — Злая, как видно, у них судьба…

— Надобно подождать, — заметил Попов. — Может, через день, через два они придут…

Анкудинов нахмурился и спросил с усмешкой:

— Ждать, пока льды нагрянут и всех нас затрут? Я зимовать на этих камнях не собираюсь.

Он обернулся к Семейке:

— Что скажешь ты, казак?

— Товарищей оставлять в беде или в дороге не тоже, — ответил Семейка, продолжая с надеждой вглядываться в пустынный горизонт. — Однако, может они дальше мимо этого мыса прошли и ждут нас где-нибудь на востоке?.. Льды и правда могут нагрянуть каждый час, а путь наш далёкий и трудный. Надо бы здесь, на случай, из камня выложить сигнал: следуйте, мол, дальше к востоку, ежели отстали…

Море горело и сверкало под солнцем, только временами ровный западный ветер гнал и кружил в зыбком просторе одиночные обтаявшие льдины.

Лучшей погоды для дальней дороги, казалось бы, и не следовало желать. Но командиры знали, что эта милость полярного моря ненадолго: лишь переменится ветер, и опять загромыхают принесённые с хмурого севера льды…

Знали ещё командиры понаслышке, что есть где-то далеко на востоке грозный «необходимый» мыс. Сбивчивые слухи о нем походили на легенду. Говорили, будто нет ещё на белом свете храбреца, который решился бы обойти вокруг этого мыса. Море там постоянно кипит, и плавучие ледяные горы страшными обвалами рушатся на берег…

Но горстка русских людей, твёрдо уверенных в своей удали и силе, не боялась никакого риска.

Был август месяц, а в сентябре в этих краях уже скрипит мороз, валит снег, срываются иногда первые метели. Три коча продвигались на восток мимо скал и отмелей, подолгу блуждая в извилистых ледяных коридорах. Иногда на далёких обрывах вставали дымы костров, — там обитали какие-то племена. Но как только Семейка с товарищами приближался к берегу, неведомые кочевники снимались и уходили в тундру, оставляя только пепел да смятую траву.

В устье малой речушки Анкудинов решил высадиться на берег, припасти свежей воды. Коч едва обогнул отмель, как из-за чёрных скал и валунов тучей взметнулись длинные стрелы.

— Быть бою, — сказал Анкудинов и стал сигналить другим отрядам.

Вскоре командиры собрались держать совет. Оглядывая прочную и гибкую стрелу с костяным наконечником, Семейка молвил в раздумье:

— На стрелу стрелой надобно отвечать. А на десять стрел — в ответ два десятка. Только без промаху. Чтоб наверняка. Ежели нам, русским, помеху чинят — рано или поздно смертному бою быть. Следует тут, однако, призадуматься: не лучше ли позже дать бой?.. Море льды уже гонит, морозец звенит, зимовать меж врагами в неведомом краю — дело не простое. А берег, поглядите-ка, к югу свернул. Может, уже недалеко она, река Анадырь? Может, и грозный мыс уже скоро покажется? Главное нельзя нам упускать — великую ту реку разведать и за Москвой её укрепить.

Упрямый и настойчивый Анкудинов на этот раз согласился:

— Знаю, Семейка, отваги тебе не занимать. Молвил бы так другой — дело ясное, — струсил. Быть по-твоему — дальше идём, на реку Анадырь.

…Суровый скалистый берег тянулся к юго-востоку и словно обрывался у моря. Дальше не было видно ни горных отрогов, ни осыпей, ни белой изломанной полосы прибоя. У мыса кипела высокая волна, какая может родиться только в бескрайних морских просторах.

Семейка пристально вглядывался в открывавшуюся за мысом уже не свинцово-серую, но густо-синюю морскую даль, в которой чётко и ясно обозначались лёгкие контуры двух островов.

Три малые судёнышка шли почти рядом, Семейкино несколько впереди. Немало дивились промышленные люди беспокойству бывалого казака. Все время метался Семейка с носа на корму, неотрывно глядя на пустынный берег, словно дальний утёс в точности измерить хотел, руки зачем-то в воду за борт опускал и радостен был необычайно. Тут же, не замечая крутой волны, он разостлал на палубе свои бумаги и стал в подробности описывать, как и насколько этот мыс в море протянулся…

Даже Анкудинов заинтересовался.

— Экую диковину увидел! — сказал он. — Камень выступил в море, вот и все.

Казак медленно встал и торжественно снял шапку.

— Радуйтесь, русские люди!.. Многие беды мы претерпели, но вот он и есть перед нами, — «Большой Каменный нос»…

Но не знал Семейка и никто из его спутников и ратных друзей, что отсюда, от этого мыса, во весь необъятный мир открываются дороги — в Камчатскую землю, в Японию, в далёкую Индию, Африку, Австралию, Америку, на бесчисленные океанские острова…

Величайшее географическое открытие, совершённое мореходами в непогожий сентябрьский день, было для них только победой над грозным мысом на пути к заветной реке Анадырь.

Для отважных русских людей не было неодолимых преград. Три лодки под парусами уверенно шли на юг, безбрежный синий простор не страшил мореходов, а звал их вперёд.

Шторм нагрянул внезапно, будто выметнулся из-за каменной береговой ограды.

Огромная волна накрыла коч, на котором плыл Анкудинов, и лёгкое судёнышко рассыпалось в щепы. Семейка сам сбросил парус и скомандовал:

— На весла!

Меж летящих взвихрённых гребней, наполовину захлёстнутый водой, его коч шёл на помощь Анкудинову.

Позже Семейка и сам называл это чудом: обветшалая лодка его устояла против океанского шторма. Загруженная до отказа (весь отряд Анкудинова был спасён), долго металась она по волнам, поднимавшимся, казалось, до самого поднебесья. Среди рифов и скал Семейка нашёл небольшую тихую бухту, и вот уже под плоским днищем захрустел береговой песок…

Второй коч, на котором шёл Федот Попов, тоже остался невредимым.

Уже горели на берегу костры, кто-то тащил из воды огромную рыбу, кто-то принёс найденный на отмели моржовый клык. Находка эта, казалось, вдохнула в путников новые силы. Все знали, что теперь недалеко неведомая желанная река.

В стороне, у отдельного костра, совещались три вожака этой отчаянной ватаги, намечая дальнейший путь. Самое трудное, казалось им, уже осталось позади. Встреча с грозным мысом никого больше не тревожила. Правда, суров океан, но не будет же он грохотать целые недели непрерывно! Выдастся ещё и погожий день!

И не знали они в те минуты, что из-за ближних скал, из-за осыпей, из-за каждого выступа камней, вздыбленных над океаном, сотни глаз насторожённо и пристально следили за отрядом, и сотни стрел готовы были сорваться в любую секунду с натянутых тетив.

Суровый океан, отвесные скалы берега, вставшие сплошной стеной, дикие воины на скалах, — все, казалось, было против горстки русских храбрецов. Но когда первая стрела пронзительно и тонко пропела над ярко горевшим костром, эти люди, к удивлению северных воинов, не разбежались. Нет, по слову команды все они, даже те, что были вынесены из лодок на руках, теперь поднялись как один и взяли оружие.

Грянули выстрелы.

Воины этой суровой земли были отважны в бою. Лишь в первые минуты их испугал или только озадачил ещё никогда не виданный гремящий огонь. Рассеявшаяся толпа вскоре опять соткнулась. Снова засвистели стрелы. Глухо вскрикнул и покачнулся Федот Попов. Кто-то из казаков подхватил его на руки и вынес из боя.

Не страх, а ярость охватила соединённые отряды Семейки, Анкудинова, Попова. Как видно, страшны были в гневе эти бородатые, оборванные, вооружённые длинными пищалями воины. Они рассеяли дикую толпу и взяли несколько пленных.

К изумлению пленников, горестно ждавших своей судьбы, старший начальник бородатых не отдал распоряжения о казни. Нет, он подошёл к ним, подержал за руку каждого, а потом пригласил к огню, сел с ними рядом, закурил сам, и им, побеждённым, предложил табак.

Быть может, самый свирепый приговор не удивил бы пленников сильнее, чем неожиданная милость начальника, который сказал, что отпустит всех их на свободу.

Решение Семейки удивило не только пленённых воинов, принадлежавших к племени анаулов. Сдержанно, недружелюбно заговорили в отдалении казаки. Сумрачный Анкудинов сказал:

— За нашего Федотку разве миловать врага? Ты сам говорил, Семейка: десять стрел — на одну их стрелу!

Но Семейка ответил спокойно и рассудительно:

— Мы не врагов пришли наживать, а друзей. Я меж вами — государственный человек, и, значит, я это дело решаю.

В отряде Семейки был переводчик, казак, знавший язык юкагирских племён. От него впервые услышали анаулы о далёком и славном городе — Москве, стольном городе великого государства, имя которому Русь. И узнали они ещё, что не для разбоя и грабежа прибыли сюда первые посланцы Руси, а для того, чтобы навсегда утвердить эту землю за Русью и охранить от любых чужеземных набегов её племена.

Анаулы ушли в тундру, а Семейка долго смотрел им вслед, улыбаясь какой-то своей затаённой и радостной думе.

Обернувшись к Анкудинову, он сказал:

— Вот эти десять, отпущенные на волю, сделают больше, чем сотня ружей. Кто знает, может быть, в трудный час и нам с тобой они руку подадут.

— Твой суд — твой и государю ответ, — недовольно молвил Анкудинов. — А только с таким судьёй в поход я больше не иду. Перехожу на коч к Попову.

— Разлука ненадолго, — улыбнулся Семейка. — Встретимся на реке Анадырь.

Однако Семейка ошибся. В последний раз видел он и Анкудинова, и раненого Федота Попова.

Грозный океан, притихший лишь на короткое время, снова разыгрался, грянул шторм и теперь разлучил их навсегда.

Долгие дни и ночи несло по океану маленький обветшалый коч Семейки. Далеко на западе то появлялись, то снова исчезали смутные очертания берега. И когда они утонули в волнах в последний раз, кормщик оставил руль, закрыл руками лицо и лёг на дно лодки.

Семейка ещё нашёл в себе силы перебраться на корму. Полз он по скрюченным закоченевшим телам, падал, захлёстнутый ледяной пеной, тормошил, поднимал на ноги, ласковым словом и угрозой заставлял измученных людей снова взяться за черпаки.

Уже миновал сентябрь — страшный месяц похода, но по-прежнему не стихал океан. Люди в отряде Семейки умирали от голода и жажды.

Может быть, и Семейка не раз прощался с жизнью, но никому он ни слова не сказал о том, что и сам не верит в спасение. Удивительная воля его ещё объединяла обессилевших людей.

В глухую темень, когда не видно было даже протянутой руки, Семейка первый услышал грохот прибоя. Словно осыпались где-то далеко груды камня, и все явственней становился этот каменный гром.

Южнее Анадыря, недалеко от корякской земли, крутой гребень подхватил полуразбитый коч и бросил его на скалы…

Десять недель по скалам, по болотным топям, через бескрайнюю заснеженную пустыню пробирался малочисленный отряд Семейки к Анадырю. Страшен был этот путь полураздетых и голодных людей.

Только двадцать пять человек осталось от всей экспедиции, но Семейка знал, что многим и из этих счастливцев никогда не увидеть родных мест.

Ещё тринадцать человек погибло в пути, когда отряд разделился для поисков анаульских кочевий.

У реки Анадырь, в декабрьскую стужу, от которой со звоном трескается земля и реки тундры промерзают насквозь, в жестокий холод и пургу оставшиеся двенадцать человек собрали плавной лес и построили себе жилище.

И когда в жильё загорелась трескучая лучина, Семейка достал хранимую на груди у сердца связку своих бесценных бумаг и принялся писать челобитную в далёкую Москву. Он сообщал о походе отряда, о том, что уже обойдён грозный «Большой Каменный нос» и открыта река Анадырь, о которой рассказывала легенда.

Жила в сердце казака надежда, что если погибнут они все до одного, — этот клочок бумаги с помощью неведомых друзей, быть может, дойдёт по указанному на нем адресу.

Двадцать лет провёл казак Семейка в непрерывных походах, открывая новые земли, реки, горные хребты, неизвестные племена…

В 1662 году в ночлежный дом в Якутске попросился как-то скромный служилый человек.

Хозяин ночлежки удивился: этот вновь прибывший исполосованный шрамами оборванец вёл себя необычно. Он не спросил ни горькой; ни еды, — молча взял ушат, прошёл к колодцу и долго отмывал дорожную грязь. Потом уселся за стол и стал раскладывать какие-то бумаги. Постепенно перед ним оказался целый ворох исписанной пожелтевшей бумажной рвани. Человек внимательно читал, что-то записывал и бережно разглаживал листки на ладони так, словно хотел их согреть.

Заросший нечесанной русой бородой, с лицом, побуревшим от ветра и стужи, с тяжёлыми, натруженными руками и неожиданно ясным задумчивым взглядом синеватых глаз, он показался хозяину подозрительным из-за этих бумажек: может быть, беглый, опасный человек?

В тот вечер в своих тесовых палатах якутский воевода встречал гостей. Были среди них богатые купцы, промышленники, духовенство, — якутская и приезжая знать. В самый разгар празднества воеводе доложили, что в ночлежном доме обитает какой-то подозрительный казак, по видимости, из беглых. У казака того видели какие-то тайные бумаги, которые он никому не показывал, а сам читал и перечитывал целый день напролёт. Что это за бумаги и какими писаны письменами, хозяин ночлежного дома не дознался, так как подозрительный очень уж ревниво их хранил.

— Где же он сейчас, этот бродяга? — встревоженно спросил воевода. — Не бежал ли?

Испуганный дьяк докладывал:

— Нет, весел он и спокоен. К вашему дому идёт.

— Схватить, обыскать, привести сюда! — грозно скомандовал воевода. — С тайными бумагами мне ещё не попадались…

Так случилось, что сверх всех своих ожиданий и надежд казак Семейка предстал перед самим стольником и воеводой Якутского острога и лично ему рассказал о дальнем своём походе вокруг «необходимого» мыса, который он с товарищами обошёл, и здесь же показал чертежи…

Воевода и гости смеялись: какого-то служилого человека они было приняли за важную персону! Да и казак потешен, — о безвестном каменном мысе говорит, будто отыскал там несметные сокровища!

— Накормите в людской и отпустите, — решил повеселевший воевода. — А эти бумаги его пускай в приказную избу передадут.

Сонный дьяк был явно не в духе. Он медленно обернулся, глянул через плечо на Семейку и, некоторое время помедлив, принял его челобитную и чертежи.

— Подумаешь, ещё одна река! — молвил он недовольно. — Мало ли их уже сосчитано в земле сибирской? И что ты за реками да за мысами гоняешься, человече? Ты бы с дюжину соболей, чернобурых или песцов принёс, — вот был бы документ важности первостепенной. Экая важность, ещё один мыс да река!

В пыльный архив на полку, будто камень в воду, канула челобитная казака Семейки.

Но в Якутске в то время находились не только тупой воевода, проныры-купчики да равнодушные дьяки. Немало здесь было отважных, пытливых людей, неутомимых и бесстрашных исследователей Сибири. Для них весть о том, что отряд казаков уже обошёл Восточный мыс, явилась событием огромного значения. Властно позвала она в дорогу новые тысячи русских землепроходцев. Волнующую весть услышали и русские учёные. На картах 1667—1672 годов ими уже был обозначен пролив, отделяющий Азию от Америки.

Вскоре открытие казака Семейки стало достоянием всего мира. Но имя отважного первооткрывателя из-за равнодушия царских чиновников было забыто. Среди учёных неоднократно возникали споры о том, кто же первый прошёл проливом, отделяющим Азию от Америки. Строились различные догадки и предположения. А «отписка» казака Семейки долгое время безвестно лежала в архивной пыли.

Только через сто с лишним лет после возвращения Семейки из похода родина узнала имя человека, совершившего великий подвиг, имя бесстрашного открывателя, который впервые прошёл проливом, что разделяет Азию и Америку, и разрешил многовековую географическую загадку.

Именем этого человека по праву назван и грозный «необходимый» мыс. На всех географических картах мира ныне значится это русское имя.

Мыс Дежнева… Крайняя северо-восточная точка великого азиатского материка… Здесь и в наше время осторожно проходят могучие океанские корабли…

А первый обошёл его на утлой деревянной лодке и описал, умножив славу русских мореходов, служилый человек, казак Семейка — Семён Иванович Дежнев.

Content

Северов Петр Федорович Казак Семейка, служилый человек

Пётр Фёдорович Северов Казак Семейка, служилый человек