Шпанов Николай Николаевич

Связная Цзинь Фын

Николай Николаевич Шпанов

Связная Цзинь Фын

Часть 1

Глава первая

1

Цзинь Фын было уже двенадцать лет, но она была такая маленькая, что все принимали её за восьмилетнюю.

Она отдыхала на земляной лежанке. Лежанка эта имела вид кана, но в ней не проходили тёплые трубы, как в настоящем кане, потому что в подземелье не было печей. Ведь наружу нельзя было выпустить ни струйки дыма, не обнаружив этим партизанского убежища в катакомбах. Лежанка была холодной, и Цзинь Фын было холодно. Она никак не могла заснуть, хотя спать ей очень хотелось.

Стоило ей закрыть глаза, как делалось очень страшно: перед ней вставал образ её старшей сестры Цзинь Го. Цзинь Фын знала, что на допросе в гоминдановской разведке Цзинь Го отрубили руку, потом вторую. Поэтому сестра снилась ей без рук. Девочка знала, что Цзинь Го в конце концов повесили за ноги, и она знала уже, как выглядят такие повешенные. Было очень страшно, и она никак не могла уснуть. Она только делала вид, будто спит, чтобы не приходилось ни с кем разговаривать и можно было думать.

А ей было о чём подумать, несмотря на то, что прожила она на свете совсем ещё мало. Не так-то уж много времени прошло с тех пор, как Цзинь Го привела её к «красным кротам», а сколько перемени успело произойти в жизни Цзинь Фын! Это была совсем, совсем новая для неё жизнь. Ведь из всех многочисленных партизанских отрядов, дравшихся с врагами на просторах великой китайской страны, «красные кроты» были едва ли не самыми страшными для гоминдановцев. Они укрывались под землёй и были почти неуловимы. Из подземелий они совершали свои смелые вылазки против войск Чан Кай-ши[1] и опять скрывались в подземелье так же неожиданно и неприметно, как появлялись. Они были везде и всюду, на фронте и в тылу врага.

Борьба китайского народа против предателя Чан Кай-ши и его союзников не была новостью для маленькой Цзинь Фын, но такой способ всевать из-под земли, в каком она сама теперь принимала участие, был для неё нов. Она с интересом приглядывалась к тому, как старшая сестра выполняла нелёгкие обязанности связной. Однако ей самой приходилось оставаться в подземелье: её ещё не пускали на поверхность.

Под землёй же она выполняла немало всяких работ.

Эти работы вовсе не были похожи на героические подвиги партизан, о которых пел песни народ, но они были необходимы на войне. Цзинь Фын готовила пищу бойцам, стирала их бельё, чинила одежду, помогала чистить оружие, заправляла фонари, набивала патронами опустевшие патронташи и делала многое другое. Например, помогала радисту коротать утомительные вахты, рассказывая ему всякие забавные сказки, слышанные в детстве от старших…

Но вот Цзинь Го очутилась в лапах чанкайшистской полиции. Уже два месяца, как её обязанности перешли к Цзинь Фын. Это были нелёгкие и опасные обязанности. Они требовали выхода на поверхность земли. А каждый такой выход мог стать последним. Даже самый первый. И, пожалуй, даже самый первый мог стать последним скорее, чем всякий последующий. Ведь Цзинь Фын ещё не обладала опытом старшей сестры. Но она действовала так, как её наставлял командир отряда, и старалась поточнее вспомнить все то, что ей рассказывала сестра Цзинь Го.

Опасность при выходе на поверхность заключалась в том, что гоминдановцы могли выследить партизанскую связную. Они охотились за всяким, кто казался им подозрительным. А будучи врагами народа, они во всех простых людях подозревали своих врагов. Если бы Цзинь Фын попала в руки гоминдановцев, её постигла бы страшная участь её сестры. Впрочем, это действительно было бы очень страшно, думалось Цзинь Фын, но не было бы ещё самым страшным. А самое страшное заключалось в том, что по следам выслеженной ими связной гоминдановцы могли подобраться к тайным выходам из катакомб и замуровать их, как это пытались уже до них делать интервенты. Вот что было самым опасным! Поэтому с каждым выходом маленькой связной на поверхность была связана не только её собственная судьба, но и судьба всех «красных кротов». Каждый выход требовал от неё не только смелости, но и самой большой осторожности и ловкости. И то и другое требует от любого человека очень большого нервного напряжения. Ну, а если к тому же этому человеку всего двенадцать лет?..

Цзинь Фын возвращалась с заданий очень усталой. Не столько от ходьбы, которой тоже, конечно, было слишком много, сколько именно оттого, что непрерывно нужно было быть начеку. Когда она возвращалась, ей очень хотелось спать. И почти всегда она, немножко поев, крепко засыпала.

Но сегодня сон не приходил, несмотря на то что она устала так же, как обычно. Нет, даже больше, чем обычно! Ведь из города она несла такой непомерно тяжкий груз, как известие о смерти сестры после двух месяцев заключения и пыток. Цзинь Фын никому не призналась, как страшно ей было нести этот груз. А командир «красных кротов», выслушав её, не сказал ей, как много это известие о гибели храброй связной значило для него и для всех партизан. Он только сказал ей все то ласковое, что мог бы сказать отец, или старший брат, или очень-очень хороший друг, и велел ей лечь и заснуть. Если сможет…

И вот она лежала теперь и делала вид, будто спит. Командир, казалось, был занят чтением, хотя на самом деле мысли его были очень далеки от того, что было написано в книге. Он думал о случившемся, то и дело поглядывая на свернувшуюся клубочком Цзинь Фын.

Когда командир отряда «красных кротов» отворачивался, она приподнимала веки и видела, как он высоко держал книгу здоровой рукой, чтобы свет коптилки падал на страницу; видела, как он неловко подсовывал книгу под локоть раненой правой руки, когда вставал, чтобы поправить фитиль коптилки или взять наушник радиоприёмника.

У командира было такое же лицо, какое бывает у людей, долго пробывших в тюрьме. Но у него это было не от тюрьмы, а потому, что полтора месяца с того дня, как его ранили, он не выходил на поверхность. Тут, под землёй, на расстоянии почти четырех ли от ближайшего входа в катакомбы, воздух был спёртый, промозглый. К тому же в нём носилась копоть от камельков и коптилок. Эта копоть забивалась в уши, за воротник, во все морщинки на лицах. От, этого лица у всех делались, как у углекопов.

Девочке был виден и радист, отделённый от командира циновкой. Он сидел с чёрными наушниками на голове, подперев её двумя руками, словно боялся, что иначе она упадёт ему на грудь. Время от времени он встряхивал головой, чтобы отогнать дрёму.

Теперь девочка знала, что радисту девятнадцать лет. Но прежде — в тот день, когда пришла сюда впервые с сестрой, — она, здороваясь, назвала его «дедушкой».

Перед вахтой, когда радист подсаживался к глинобитному столу, чтобы выпить горячей воды, лицо у него бывало прозрачно-жёлтое; к концу же дежурства, когда в морщинки дряблой кожи набивалась сажа коптилок, оно делалось темно-серым. А дряблой и жёлтой его кожа стала от постоянного пребывания под землёй.

Вот командир — тот часто бывал на поверхности. Но тоже только до того, как его ранили. А радист не был там с того самого дня, как впервые пришёл сюда. Командир называл его ушами отряда. Радисты были лишены права ходить в операции на поверхность земли. Ведь радистов в отряде было только двое. Каждый из них едва успевал выспаться после утомительной восьмичасовой вахты. Восемь часов работы, восемь часов сна и снова восемь часов работы. Оба они давно перестали отличать день от ночи. Они не взрывали складов и транспортов врага, не убивали гоминдановских часовых, не приводили пленных. Они только слушали эфир и изредка посылали в него свои позывные, если нужно было дать знать далёкому командованию, что отряд цел и действует, или выдать квитанцию в получении боевого приказа командарма, или, наконец, передать приказ своим разведчикам, действовавшим в тылу врага. Но переходить с приёма на передачу можно было совсем-совсем редко, чтобы не выдать себя гоминдановцам.

Сейчас Цзинь Фын глядела на сонно вздрагивающего радиста и думала обо всём этом. Она была совсем маленькая девочка, но думала о них всех так, словно была самой старшей; как будто большая была она, а они — маленькие. Она морщила лоб и думала, а когда командир к ней оборачивался, плотно смыкала веки и делала вид, будто спит.

Все члены отряда были трудовыми людьми — крестьянами и рабочими, людьми, пришедшими из других сел, других городов и даже из других провинций. Кроме начальника разведки, когда-то работавшего на мельнице здесь же, в Шаньси, и кроме работника подпольной типографии, помещавшейся в соседнем отсеке подземелья. Он был тоже местный — инженер из Тайюани. А теперь он был печатником и наборщиком и, когда не было работы в типографии, ещё оружейником. И ещё не была работницей Цяо — жена инженера. Она была доктор. Но и Цяо тоже жила почти все время под землёй. Командир не пускал её на поверхность, чтобы не лишиться единственного врача…

Цяо устроила лазарет во втором отсеке направо. Там у неё был даже операционный стол, покрытый белой клеёнкой. Когда кто-нибудь возвращался с поверхности раненый, доктор сажала его под фонарём и лечила. А если раненого приносили, Цяо клала его на белую клеёнку и делала операцию. А товарищи раненого держали над ним фонари и рассказывали доктору Цяо новости, принесённые с земли.

2

Жизнь отряда «красных кротов» под землёй вовсе не была чем-то необыкновенным в те дни великой народной войны в Китае. Подземелье, в котором он скрывался, тоже не было единственным в Китае. К концу сороковых годов во многих провинциях Северо-Западного Китая существовали разветвлённые системы подземных ходов и укрытий. Часть этих сооружений осталась партизанам в наследство от тех времён, когда шла война с чужеземными захватчиками. Другая часть была сооружена, заново, чтобы развить и усовершенствовать старую систему.

Началом этих сооружений явились простые ямы вроде погребов, вырытые крестьянами под своими домами. В этих ямах укрывали женщин и детей, когда приходили враги. Но те легко обнаруживали такие примитивные укрытия. Наивные попытки спрятаться от злых преследователей дорого обходились жителям деревень. Это заставляло крестьян усложнять систему подземелья. Спуск в погреб или в яму под каном стал только началом длинного хода, соединявшего под землёй несколько домов. Постепенно эти ходы прошли под целыми деревнями, потом соединили ряд деревень. Так возникла сложная, на много километров протянувшаяся система катакомб.

Иногда крестьянам удавалось, узнав о приближении врага, уходить этими подземными галереями, но подчас эти же подземелья являлись для крестьян и ловушками. Интервенты зажигали перед выходами костры из соломы и навоза, облитого бензином. Удушливый дым тянуло в туннель, и, спасая от смерти детей, жители выходили наружу, прямо в лапы врагов. Бывали случаи, что в местах, расположенных вблизи рек или водоёмов, враги заставляли местных жителей, не успевших уйти под землю, прорывать каналы, соединяя русло с подземной галереей. Так безжалостно затапливали целую систему катакомб вместе с людьми. Гибли сотни и тысячи мирных китайцев, их жены и дети.

Однако чем более жестоким делался враг, тем больше труда и хитрости вкладывали в свои подземные сооружения китайцы. Они научились предусматривать все жестокости и ухищрения, какие могли пустить в ход интервенты. Входы и выходы хорошо маскировались и устраивались вдали от пунктов расположения врага. Галереи катакомб, расположенные в несколько этажей, делались такими запутанными, что всякий посторонний, попав в них, неизбежно заблудился бы. Подземные сооружения превратились в настоящие города, куда укрывались крестьяне целых уездов со скарбом и скотом. Там они иногда оставались месяцами, не выходя на поверхность. Они научились устраивать вентиляцию и водоотводы, даже умели отводить дым от печурок так далеко и так искусно, что он не мог их выдать. Для этого использовались дымоходы домов в деревнях.

Подземелья широко применялись партизанами для подготовки неожиданных налётов на врага. Враги больше всего боялись этих «выходцев из-под земли», появлявшихся самым неожиданным образом и в самых неожиданных местах.

Невозможно представить себе объём труда, затраченного китайцами на сооружение этих подземелий. И все это втайне, все с помощью лопаты и мотыги. Едва ли история партизанских войн знала и узнает что-либо подобное трудолюбию, вложенному китайскими крестьянами в подземную войну.

В ходе последней освободительной борьбы с чанкайшистской реакцией формировались партизанские отряды специально для борьбы из-под земли. И если прежде их боялись иностранные интервенты, то теперь их вдвое больше страшились гоминдановцы, так как у подземных воинов-освободителей появилось то, чего не было раньше: оружие, техника, боеприпасы, в значительном количестве отбитые у врага.

«Красные кроты» не были дивом. Они были одной из боевых единиц, принимавших постоянное и деятельное участие в освободительной войне китайского народа.

…Девочка лежала и думала, а командир читал. Иногда он зажмуривал уставшие от плохого освещения глаза и, опустив книгу на колени, спрашивал радиста:

— Что?

— Тихо, — отвечал радист.

И командир снова брался за книгу.

Сквозь прищуренные веки девочка видела, как в подземелье вошли начальник штаба и начальник разведки отряда. Они были большие друзья и, когда бывали под землёй, почти не расставались. Девочка всегда видела их вместе. В её представлении они были едва ли не одним существом, хотя ей никогда не доводилось видеть людей, до такой степени не схожих между собой. Начальник штаба был низенький, щуплый, добродушный, любитель пошутить и сыграть в кости. Начальник разведки был жилист, раздражителен, почти непрерывно курил длинную трубку с медной чашечкой, жил по часам и возражал на всё, что говорил начальник штаба.

3

Девочка знала жизнь отряда и его людей. Кое-кто думал ещё, что Цзинь Фын маленькая — значит она мало знает. И уж во всяком случае не много осознает в происходящих событиях. Однако так могли думать только те, кто не понимал: каждый месяц на войне делал всех — больших и маленьких, в особенности именно её маленьких участников, — старше на год. Но большие могли рассказать, что происходило у них в душе, а маленькие — такие, как Цзинь Фын, — не умели говорить об этом умно и складно. А то они рассказали бы, как расцветает в их детских сердцах прекрасный цветок любви к земле, где они родились и росли. Они могли бы рассказать, как, глядя на старших, они тянулись сердцами к тому, что в приказах командования и в газетах именовалось потом подвигом. Эти юные воины — мальчики и девочки — много, очень много могли бы рассказать старшим такого, что было бы похоже на простую, подчас совсем-совсем нескладную сказку.

Думала ли обо всём этом сейчас Цзинь Фын? Вероятно, нет. Потому что, когда вошли начальник штаба и начальник разведки и когда начальник разведки выбил о край печки свою медную трубочку, Цзинь Фын сделала вид, будто крепко спит. Она не хотела мешать их разговору. Только самым уголком глаза она изредка взглядывала на рябее лицо начальника разведки или на бледного командира отряда. Она не слышала, о чём они говорили вполголоса, но, глядя на их движущиеся губы и сосредоточенные взгляды, вспоминала один давний вечер. Однажды, так же вот лёжа тут на кане, она услышала очень важный разговор своей сестры Цзинь Го с командиром отряда и с начальником разведки. Тогда ещё и Цзинь Го не была связной, а мыла посуду, стирала бельё и чинила обувь бойцам. То есть старшая сестра делала то, что потом стала за неё делать Цзинь Фын. Так же вот сидели тогда командир и начальник разведки возле мигающего фитилька коптилки. Склонившись друг к другу, они не спеша отхлёбывали горячую воду из старых консервных банок и говорили о своих делах. А когда они смолкли, подошла Цзинь Го. Потупившись и просительно сложив руки, она негромко проговорила:

— Уважаемый отец и товарищ командир, я стыжусь того, что отнимаю ваше драгоценное время своим маленьким делом.

Цзинь Го почтительно умолкла, чтобы дать возможность командиру остановить её, если он не пожелает слушать. Но командир молчал, и поэтому Цзинь Го продолжала:

— Подвиги моих братьев и сестёр, о которых читают в газетах товарищи, кажутся мне прекрасными. Услышав о них, я больше никогда не смогу найти покоя. Приготовлять обед и заваривать чай и даже делать такую важную работу, как стирка белья для солдат, это, это… — она смущённо опустила глаза и едва слышно закончила: — это, мне кажется, не может назваться подвигом. А я… — Тут она, к удивлению Цзинь Фын, смутилась и умолкла, не зная, как продолжать, хотя Цзинь Фын всегда с большим уважением смотрела на старшую сестру и считала, что она уже совсем большая и может всё, что могут взрослые.

Командир рассмеялся и сказал:

— Но ведь победы армии и складываются из мудрости партии, искусства генералов, из мужества разведчиков, храбрости солдат и скромного труда таких, как вы, наша уважаемая Цзинь Го. Должен же кто-нибудь стирать бельё и греть воду для чая. Думайте о величии этого подвита, он прекрасен своей скромностью. Думайте так, и душа ваша обретёт утраченный покой.

В разговор вмешался начальник разведки:

— А не кажется ли вам, товарищ командир, что эта девушка прошла уже ту часть солдатского пути в народно-освободительной войне, когда должна была чувствовать себя героиней, стирая бельё и чиня солдатские туфли? Не заслужила ли она своей скромностью и трудолюбием, о котором вы сами так лестно отзывались, права посмотреть в глаза врагу? Не отсюда, не из укрытия, а так, как она мечтает: в тылу врага, где опасности подкарауливают патриота на каждом шагу. — Тут начальник разведки на мгновение умолк и потом мягко, очень мягко сказал: — Подумайте, пожалуйста, товарищ Линь: не кажется ли вам, как и мне, что мы живём в такое особенно счастливое время, когда каждый человек Нового Китая имеет право на подвиг во имя своего народа?

Цзинь Фын очень хорошо помнит и эти слова начальника разведки, и то, каким мягким голосом он произнёс их. Она хорошо помнит, как удивилась тогда. Разве раньше она могла подумать, что простой шаньсийский мельник может говорить так, будто читал по книге, и таким голосом, какой она слышала только от своего отца, когда он ещё не был убит чанкайшистами и ласкал её перед сном?

Командир отряда свёл брови и посмотрел в глаза Цзинь Го.

— Подвиг патриота велик, даже если он совсем незаметен, — сказал он. — Не думайте, что работа разведчика заметнее работы прачки. О ней солдаты и даже многие командиры не знают ничего. Хорош тот лазутчик, которого не только враги, но и свои считают обыкновенной прачкой.

— Прошу вас поверить: сердце моё наполнено желанием служить народу на любом посту, — скромно ответила Цзинь Го. — Но если я смогу совершить нечто подобное тому, о чём так прекрасно пишут газеты, я приду к победе во столько раз счастливей, сколько крыш на самой большой пагоде в Пекине. В моем уме нет мечты об известности. Пусть я останусь таким же маленьким человеком, как прачка… и даже пусть я стану ещё незаметней!.. Но пусть кровь моя сольётся с потоками крови, проливаемой моим великим народом за его великое дело… Простите мне мои неумелые слова.

Да, Цзинь Фын очень хорошо помнит, что при этих словах сестры сердце её наполнялось гордостью: вот это были замечательные слова! Теперь-то все поймут, что Цзинь Го уже совсем взрослая и думает и говорит, как большой солдат… А скоро… да, да, довольно скоро такой же будет и она — Цзинь Фын.

— Хорошо, — сказал командир начальнику разведки. — Если вы полагаете, что настало время ей стать бойцом секретной войны, которую ведут наши люди во вражеском тылу, я сделаю её для начала связной. Это хорошая школа для будущего лазутчика.

Цзинь Фын не смогла поднять глаза на начальника разведки. Ей казалось, что он думает бесконечно долго. Она обмерла от радости за старшую сестру, когда он сказал:

— Хорошо! Пусть Цзинь Го станет сначала связной, а потом солдатом моей разведки. Я надеюсь, дорогой мой друг, что горе никогда не коснётся вас в связи с её именем. Если случится то, что может случиться на войне с каждым солдатом, то слава подвига, совершённого Цзинь Го, озарит вас светом такой гордости, которая не оставит места печали.

Цзинь Го молча поклонилась обоим и вышла, не поднимая головы. Им не следовало видеть слезы радости, навернувшиеся на её глаза. Но эти слезы очень хорошо видела Цзинь Фын.

Со времени этого разговора прошло немало месяцев. Цзинь Го была связной, была лазутчицей. А теперь героини Цзинь Го не было больше среди живых, но её имя поднимало на подвиги бойцов Народно-освободительной армии Китая.

И вот Цзинь Фын заступила на место старшей сестры. Она уже связная и будет лазутчицей.

При мысли об этом туман счастливой слезы скрывает от неё лица склонявшихся друг к другу командира «красных кротов» и начальника разведки.

Цзинь Фын засыпает. Она ещё совсем маленькая, и ей снится подвиг, который она совершит. Её детские, пухлые губы трогает лёгкая улыбка.

Эту улыбку замечает начальник разведки. Он делает знак товарищам. Они замолкают и оборачиваются к спящей Цзинь Фын. И на лицах всех трех — полном, добродушном лице начальника штаба, бледном, усталом лице командира и тёмном, как кора векового дуба, изрытом оспинами, суровом лице начальника разведки — тоже появляется улыбка.

— Цветы жизни молодого Китая, — тихо говорит бывший мельник из Шаньси, — взойдут отсюда, из-под земли…

— Тысячи лет корни их поливались кровью простого народа Китая, — отвечает начальник штаба, — но теперь они взойдут — невиданно прекрасные цветы…

— Вот он, наш маленький цветок… Пусть напоит его роса любви и озарит солнце счастья! — шепчет разведчик, словно боится, что даже такие слова могут спугнуть улыбку с розовых губ девочки.

А командир отряда молча скидывает с плеча ватник и, подхватив его здоровой рукой, опускает на спящую так осторожно, что улыбка на её губах становится ещё счастливей. Наверно, ей снится, что её укрыла розовым крылом остроклювая цапля, забредшая в цветистый сад нового Китая…

Глава вторая

1

Цзинь Фын проснулась. Она подумала, что, наверно, уже наступило утро и товарищи вернулись с поверхности земли. Однако, протерев глаза, увидела только командира и радиста. Один наушник у радиста был сдвинут, и лицо его выражало жаднее внимание. Он слушал то, что читал командир:

— «Древняя китайская мудрость справедливо гласит: «Защищаются друг от, друга несколько лет, а победу решают в один день. В этих условиях не знать положения противника — верх негуманности. Тот, кто его не знает, не полководец для людей, не хозяин победы».

Командир сделал паузу, а радист, кивнув головой, сказал:

— Это очень хорошие слова, я их понимаю.

Командир продолжал читать:

— «Нет ничего, что следовало бы пожалеть для получения сведений о враге. «Знание нельзя получить наперёд от богов и демонов. Знание положения противника можно получить только от людей», — кажется, так сказал древний мудрец Сунь Цзы. Он сказал очень правильно, имея в виду необходимость посылать в стан врага лазутчиков. И он же сказал: «Не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь ничего узнать у людей в тылу врата». Это тоже правильные слова, хотя они были сказаны тогда, когда в Китае почти не было ни гуманности, ни справедливости. Мы, армия Народного Китая, гуманны и справедливы уже по одному тому, что гуманна цель нашей борьбы и борьба справедлива. Мы не можем не быть гуманны и справедливы, потому что мы армия народа. А народ всегда гуманен и справедлив. Наши лазутчики — лазутчики народа. Все, что они узнают, узнается для народа. Все, что они приносят, приносится народу. Они всегда должны помнить это. Это даст им силы и мужество для…»

Но тут радист поднял руку, прося молчания. Это значило, что в наушнике он услышал позывные. Он быстро надвинул второй наушник и взял кисточку. Его рука забегала по бумаге. Потом он повернул рычажок в аппарате и заработал ключом. Он работал недолго. Девочка знала: то, что он сейчас передаёт, называется квитанцией. Потом он обернулся к командиру, внимательно следившему за его работой, и протянул ему листок.

Прочитав написанное на листке, командир некоторое время сидел в задумчивости. Затем девочка в щёлочку между краем ватника и своей бровью поймала его взгляд, брошенный в её сторону. Несколько мгновений командир смотрел на неё, потом встал и вышел в ту часть подземелья, где помещалась постель начальника разведки.

Цзинь Фын сбросила ватник и тут поймала на себе взгляд радиста. Это был такой же строгий и немного печальный взгляд, каким только что смотрел на неё командир. Она уже знала: если они на неё так смотрят, значит скоро ей дадут задание.

Она потёрла ладошками щеки и уши, чтобы хорошенько прогнать остатки сна. Вошёл командир. Следом вошёл начальник разведки. Заметив, что Цзинь Фын уже совсем проснулась, начальник разведки сказал из-за спины командира:

— Выспались? Это хорошо. Для вас есть задание. Прошу вас, выслушайте командира. — Он говорил совсем не так, как недавно говорил о ней, когда она спала. Его слова звучали теперь так, будто перед ним был взрослый партизан. Голос был строг и спокоен. — Связная Цзинь Фын! Вы пойдёте в миссию святого Игнатия у Сюйгоу и передадите: центральный штаб направляет в католическую миссию нового человека для выполнения специальной операции. Это — женщина. Её пароль: «Я думаю, что жизнь тут не так уж плоха. Не правда ли?»

— Правда, — сказала девочка.

Командир засмеялся:

— Я знаю, но это конец пароля: «Не правда ли?»

Девочка кивнула головой.

— Повторите пароль, — сказал командир.

Девочка повторила.

— У вас золотая память. И ещё вы скажете: все наши люди должны беспрекословно подчиняться этому новому товарищу. Он является человеком нашего командования. Очень важным человеком.

— Я должна идти днём? — спросила Цзинь Фын.

— Нет, сейчас. До обеда нужно быть там.

Девочка спустила ноги с кана.

— Если позволите, я пойду.

— Сначала поешьте.

— Извините, мне не хочется.

— Едят не только потому, что хочется.

— А почему, извините?

— Потому, что нужно.

Радист ласково потянул Цэинь Фын за косичку, перевязанную красной бумажкой.

— Нужно слушаться старших, — сказал он и снял с большого жестяного чайника-самовара тряпки, сохранявшие его тепло.

Чайник был тяжёлый и совсем закопчённый. Наливая себе тёплой воды, Цзинь Фын испачкала пальцы и стала их тщательно обтирать.

Радист, засмеялся.

— Вы франтиха, Цзинь Фын!

Она с укоризной покачала головой.

— Вы так долго сидите тут, а не понимаете. Что, если кто-нибудь там, наверху, увидит? Спросят: «Почему у тебя, девочка, пальцы в саже?» Что я скажу?

И она снова покачала головой.

Девочка съела лепёшку из проса, потом встала.

— Я готова.

— Хорошо, — сказал командир. — Исполняйте поручение, товарищ Цзинь Фын.

Девочка зажгла фонарь, подняла его вровень с лицом и установила длину фитиля. Пламя колебалось, маленькое, тусклое, красноватое. Девочка переложила фонарь в левую руку и спросила командира:

— Больше ничего не прикажете?

— Зайдёте в музей и оттуда — домой.

Девочка была так мала ростом, что ей вовсе не нужно было нагибаться в подземных ходах, где люди отряда передвигались ползком. Однако от старших она переняла манеру ходить под землёй, низко согнувшись.

Она уверенно бежала в пятне тусклого света фонаря. Только один момент, там, где она пробегала, можно было видеть неровные стенки хода. Свод был такой же неровный. Местами он осел, и его подпирали бревна крепей. Иногда путь преграждали обвалы, и девочке приходилось перебираться через кучи земли.

Цзинь Фын уверенно выбирала повороты среди ответвлений, зиявших по обе стороны главного хода; она разбиралась в этом лабиринте так, как прохожие распознают переулки родного города.

Когда в лицо ей потянуло свежим воздухом, девочка замедлила шаг и прикрутила фитиль фонаря. Ещё через сотню шагов дышать стало совсем легко. Девочка увидела над головой светлые точки звёзд. Она задула фонарь и поставила его в нишу стены. Когда она осторожно приблизилась к выходу, часовой, лежавший на животе с автоматом в руках, посторонился. Она протянула ему ручонку, и он помог ей выбраться на поверхность. Оба молчали. Тут разговаривать не полагалось.

Скоро её маленькая тень слилась с темнотой, царившей в овраге, где находился один тайный выход из катакомб «красных кротов».

2

Главный город провинции Шаньси Тайюань остался в тылу наступающей Народно-освободительной армии. НОА прошла на запад, обойдя и обложив укреплённый район Тайюани. Командование НОА не стало задерживаться тут ради овладения таким призом, как гоминдановский гарнизон. Все равно, рано или поздно этот гарнизон был обречён на капитуляцию. Ликвидация последних очагов сопротивления гоминдановцев была вопросом времени. Недаром главари гоминдановцев поспешно эвакуировались с материка на остров Тайвань. Они форсированными темпами перевозили туда остатки своего вооружения. Запасы продовольствия и награбленного имущества, которые они не могли ни перебросить на юг страны, ни захватить с собой на остров, безжалостно сжигались.

В блокированную Народно-освободительной армией Тайюань, в расположение оборонявших её гоминдановцев, и шла теперь Цзинь Фын.

Ночь была тёплая и безлунная. Плотный полог низко бегущих облаков укрывал землю от света месяца. Цзинь Фын скорее угадывала, чем видела, дорогу. Временами не было слышно ничего, кроме звука собственных шагов да мягкого шуршания ветра в траве. Изредка, но всякий раз пугая неожиданностью, на дороге мелькала тень зверька. Где-то ни с того ни с сего вскрикивала не ко времени проснувшаяся птица. И снова все было тихо. Черно и тихо.

Цзинь Фын все шла. Когда ветер тянул с запада, к тёплому аромату полей примешивалась струя свежего воздуха с многоводной Хуанхэ. По расчётам Цзинь Фын, было уже недалеко до городка Сюйгоу. Там предстояло самое трудное: переправа через реку Фыньхэ. Гоминдановский патруль у парома, кроме денег, наверно, потребует и документы. Хотя старшие товарищи, отправлявшие Цзинь Фын, и уверяли, что её пропуск не уступает настоящему, ощущение опасности заставляло её непрестанно возвращаться мыслью к предстоящей процедуре контроля.

Так добралась она до перекрёстка дорог.

Нужная дорога — та, что шла в обход Сюйгоу, — лежала вдоль глубокой балки, поросшей по краю густым кустарником. Несколько старых акаций высились тут, ласково шелестя нежной листвой. На этот раз у девочки не хватило сил пройти мимо, не позволив себе хотя бы короткого отдыха. Ей казалось, что если не дать ногам передышки, они не донесут её до цели. Она выбрала акацию пораскидистей и присела у её корней.

Но едва она примостилась под деревом, как веки её сами собою сомкнулись.

3

Цзинь Фын очнулась от раздавшегося в небе нового звука. Она тотчас поняла, что он исходит от летящего на большой высоте самолёта. Самолёт делал круги; звук то удалялся, то снова нарастал, приближаясь. Внезапно он резко усилился. Девочка поняла, что самолёт вышел из-под облаков. Вот он перешёл в горизонтальный полет; пролетев немного, снова стал набирать высоту и ушёл обратно за облака. Сколько Цзинь Фын ни приглядывалась, ей не удалось увидеть самолёт. Он исчез. Словно забытый им в пространстве, раздался лёгкий хлопок. Напрасно Цзинь Фын вглядывалась в темноту, в ночном небе не было ничего видно. Тянувший с запада ветерок не приносил никаких звуков, по которым можно было бы судить о случившемся в небе. Поэтому девочка вздрогнула от неожиданности, когда вдруг почти совсем над нею тёмный фон облаков прочертила ещё более чёрная тень огромного тюльпана. На этот раз Цзинь Фын не могла ошибиться — это был парашют. Вот он уже почти у земли! Ещё мгновение — и в ветвях акации, под которой она только что сидела, послышался треск рвущегося шелка. Прежде чем она решила, что нужно делать, с той стороны, где упал парашют, послышался женский голос, отчётливо произнёсший:

— Кажется, удачно…

Цзинь Фын хотела побежать к парашютистке, но ослепительный свет фар автомобиля, выскочившего из-за поворота дороги, ведущей к Тайюани, пронзил темноту, Фары ярко осветили дерево с висящими в его ветвях обрывками парашюта и, как показалось Цзинь Фын, её самое. Чтобы ускользнуть из поля света, она метнулась в сторону и тотчас почувствовала, что летит в бездну. Она падала в овраг, обдираясь о кусты и колючки. Из-под обрыва она видела, как бросилась прочь от светового луча и парашютистка и тотчас исчезла в окаймлявших дорогу кустах. А фары продолжали гореть. Серебром переливались в их голубоватом свете трепещущие листки акаций и колыхались лохмотья чёрного парашюта.

Из автомобиля вышла женщина. Она посмотрела на свисавшие с акации парашютные лоскуты, нагнулась, взяла в руки стропы. Потом быстрым движением сбросила с правой руки автомобильную перчатку с широким раструбом, достала из кармана жакета пистолет и коротким движением передёрнула затвор, загоняя в ствол патрон. В другой руке у неё появился фонарик. Она направила его луч на кусты, растущие по краю оврага, раздвинула их и исчезла.

Долго царила вокруг тишина, но вот её встряхнул удар пистолетного выстрела. Тотчас за ним — второй…

Подумав, Цзинь Фын решила, что тайно спуститься на парашюте в расположение гоминдановцев мог только человек из НОА. Может быть, это и был товарищ, о котором говорил командир «красных кротов»? А тогда, значит, скрывшаяся в кустах парашютистка была для Цзинь Фын своим человеком. Но так открыто ехать на автомобиле в Тайюань мог только враг. Значит, автомобилистка была врагом…

Цзинь Фын долго карабкалась по песчаной крутизне откоса, он осыпался. С тоннами песка Цэинь Фын скатывалась обратно, но поднималась и карабкалась снова, пока не очутилась на краю оврага.

Тут она услышала третий выстрел.

И снова тишина наполнила мир насторожённостью. Эта тишина показалась девочке бесконечной. Но вот неподалёку от притаившейся Цзинь Фын послышался шорох раздвигаемых кустов. Женщина в костюме автомобилистки вышла на дорогу. Она неторопливо оправила измятую юбку, отряхнулась от приставшей к костюму травы. Так же не спеша ощупала карманы жакета, словно вспоминая, где у неё что лежит. Отыскав наконец папиросы, она закурила. Потом развернула зажатый под мышкой бумажник и принялась с интересом разглядывать его содержимое. Часть бумаг она по прочтении тут же рвала и пускала по ветру, другие тщательно прятала обратно в бумажник. На одной она задержалась особенно долго. Цзинь Фын было видно, что это крошечный листок, на котором едва может поместиться несколько слов. Губы незнакомки шевелились — она, казалось, заучивала написанное. Как будто проверив себя по бумажке и убедившись в том, что знает её содержание наизусть, она порвала и этот листок и отбросила клочки прочь. Ветер тотчас подхватил их и разметал. Подобно ночным бабочкам, уносились они в ярком свете автомобильных фар.

Цзинь Фын, казалось, все говорило о том, что эта женщина — убийца парашютистки. Но чем дальше девочка следила за её движениями, тем больше сомневалась: уж не случилось ли все как раз наоборот? Не стоит ли там, на дороге, парашютистка, переодетая в костюм автомобилистки? Иначе почему бы она так неуверенно ощупывала свои карманы? Почему рассматривала бумажки так, словно видела их в первый раз?.. А впрочем, разве ей самой, Цэинь Фын, не доводилось иногда от волнения не находить в собственных карманах самых обычных вещей?..

Между тем незнакомка спрятала бумажник; подняв с дороги перчатки, отряхнула их и надела. Спокойно, как делала все, заняла место за рулём автомобиля.

Фары погасли. На дороге осталось мутное пятно замаскированного света. Мягко замурлыкал мотор, автомобиль тронулся, набирая скорость. Исчезли в ночной черноте урчание мотора, шелест шин и робкое пятно замаскированного света.

Цзинь Фын понадобилось некоторое время, чтобы найти в кустах парашютистку. Она была мертва. По покрою комбинезона, по шлему, Цзинь Фын признала в ней бойца НОА. На всякий случай девочка осмотрела её карманы, хотя и понимала, что бумажник, с таким интересом изучавшийся автомобилисткой, был, вероятно, единственным, что могло бы открыть имя убитой.

Постояв несколько минут, в раздумье, Цзинь Фын пошла прочь. Она спешила в сторону, подальше от начавших появляться в предрассветной мгле силуэтов Сюйгоу.

Часть 2

Глава третья

1

В те дни, если путник шёл в Тайюань с юга по дороге, огибающей Сюйгоу с западной стороны, ему было не миновать моста «Четырех ящериц», перекинутого через правую протоку реки Фыньхэ. Этот мост был старинным каменным сооружением, украшенным по четырём углам изваяниями огнедышащих чудовищ. Чудовища назывались тут мирным именем ящериц, хотя они имели весьма свирепый вид и походили скорее на драконов, нимало не обладая изяществом настоящих ящериц. Впрочем, может быть, в VI веке, к которому знатоки относили это произведение древнего ваятеля, ящерицы и выглядели так воинственно. Четырнадцать веков — большой срок. За это время многое изменилось в Китае. Быть может, так неузнаваемо изменились и ящерицы. Гораздо удивительнее было то, что мост этот в те дни ещё стоял не взорванный. Ведь на протяжении последних тридцати лет гоминдановцы и интервенты старательно разрушали в Китае всё, что могло служить переправой красным. И китайские и иностранные контрреволюционеры панически боялись «красных», неустанно и беспощадно преследовавших этих врагов народа и загнавших их наконец к последнему рубежу на китайской земле — к берегу моря.

Миновав мост, и свернув по первой дороге налево, путник сразу за пригорком попадал в неожиданно возникавшую среди широких полей густую зелень. Запущенная аллея, обсаженная платанами, упиралась в железные прутья высоких ворот. Деревья аллеи были так стары, что стволы многих из них полопались до самой вершины, а ветви, как усталые руки, уныло свисали к земле. Сквозь чугунный узор наглухо замкнутых массивных ворот был виден тенистый парк, из которого при малейшем движении воздуха доносился аромат роз. За густой порослью парка не было видно строений. Только над вершинами деревьев к небу тянулась игла католической церкви.

Хотя отсюда просматривались предместья Тайюани и даже её старинная крепостная стена на горе, шум города сюда не достигал.

На левом каменном столбе решётчатых ворот была прибита большая чугунная доска с выпуклой литой надписью:

Миссия

РОТЫ ХРИСТОВОЙ,

учреждённая отцами иезуитами во блаженную память

ИГНАТИЯ ЛОИОЛЫ,

преподобного генерала роты, и восстановленная

достопочтенным и высокопреосвященным

кардиналом-епископом

ТОМАСОМ ТЬЕН

с апостольского благословения

святейшего отца нашего папы

ПИЯ XII.

Над этой надписью венчиком латинскими буквами был расположен известный девиз ордена иезуитов:

«К вящей славе господней».

Под доской белела фарфоровая кнопка звонка.

Если нажать эту кнопку, то из скрытой в акациях сторожки появлялся высокого роста китаец. Не отпирая ворот, он сквозь решётку спрашивал, что нужно посетителю, и, лишь сходив в миссию для доклада, возвращался, чтобы впустить путника или отослать его прочь. Если нужно было отворить ворота, привратник делал это с нескрываемым неудовольствием, словно посетитель был его врагом.

Как сказано, человек этот был высок ростом, широк в плечах; черты его смуглого лица были правильны и тонки. Карие глаза глядели строго. Он был молчалив и сдержан в движениях. Звали его У Вэй. Это был шофёр, он же привратник миссии.

С некоторых пор миссия перестала быть заведением религиозным. Теперь тут, как в пансионе, отдыхали высшие тайюаньские чиновники и иностранные офицеры, служившие советниками у гоминдановского командования.

Миссионеры-иезуиты исчезли из миссии. Никто не знал, куда они девались. Можно было только предполагать, что они, как всегда, отправились выполнять какие-то тайные задания врагов народа. Хозяйкой пансиона оказалась китаянка — экономка Ма, которую здесь называли «сестра Мария». Народная молва утверждала, будто эта женщина, изменив родине, пошла на службу в полицию. А так как гоминдановская полиция с некоторых пор стала слугой иностранной военной миссии, то, следовательно, народ считал, что и «сестра Мария» состоит на службе у иностранцев.

От ворот миссии к большому каменному жилому строению вела запущенная каштановая аллея. Единственное, за чем в этом парке, по-видимому, ухаживали, были розы. Бесчисленные кусты роз — алых, розовых, чайных, белых — источали сладкий аромат. Аромат этот был так опьяняюще силён, что, казалось, расслаблял волю, располагал к лени и к ничегонеделанию.

По мнению Ма — Марии, именно такое состояние и было основным условием отдыха высоких гостей, пребывавших под кровом миссии.

Ма была ещё молодой женщиной, небольшого роста, с лицом очень правильным и даже красивым, но слишком неподвижным, чтобы быть привлекательным. Глаза Ма были всегда полны грустной задумчивости, движения — медлительны и спокойны; говорила она ровным голосом, не повышая его, даже когда сердилась. Эта мягкость, однако, не мешала ей быть придирчивой и строгой хозяйкой, державшей в страхе служащих миссии.

2

Ранним утром, когда Ма и гости ещё спали, женский персонал миссии, состоявший из двух горничных и кухарки, собрался в просторной, выложенной белыми изразцами кухне.

Горничные Го Лин и Тан Кэ представляли во всем резкую противоположность друг другу. Го Лин была полная девушка с мечтательными глазами и с мягкостью движений, свойственной полным женщинам. На вид ей можно было дать больше её девятнадцати лет. Тан Кэ была стройна, её непослушные волосы плохо укладывались в причёску и беспорядочно окаймляли смуглое лицо с тёмным пушком над верхней губой и с хмуро глядящими карими глазами. Движения Тан Кэ были коротки, стремительны, речь — быстра и тверда. Третьей женщине, кухарке У Дэ, окрещённой здесь именем Анны, было под шестьдесят. Она выглядела крепкой и суровой. У неё были гладко прибранные седеющие волосы и строгий взгляд.

Сердито погромыхивая посудой, У Дэ готовила утренний завтрак. Го Лин перетирала посуду, Тан Кэ вертелась перед зеркалом, в пятый раз перекалывая кружевной фартучек. Тихонько, так, что едва можно было разобрать слова, все трое напевали песенку, завезённую в Китай из далёкого Советского Союза:

Девушка хорошая, смелая и юная,

С тёмными упрямыми дугами бровей,

Не гуляй с врагами ты вечерами лунными,

Не растрать ты, девушка, нежности своей.

Эта жизнь весёлая нам совсем ненужная,

И тепло Шаньси не согреет нас.

Мы семью товарищей, тёплую и дружную,

Сохранимте, девушки, в этот грозный час.

Не теряйте мужества, не растратьте силы вы,

Девушки хорошие, с жаркою душой…

Пение было прервано звонком, донёсшимся со стороны ворот. Го Лин посмотрела на часы: время было слишком раннее для появления какого-нибудь нового гостя из иностранцев или гоминдановских чиновников. Тан Кэ с любопытством выглянула в окно; У Вэй, на ходу застёгивая куртку, шёл отворять. Через минуту по главной аллее, скрипя ободьями по песку, проехал маленький жёлтый шарабанчик, запряжённый низкорослой мохнатой лошадкой. Из шарабана торчала прикрытая соломенной шапочкой женская голова. Волосы женщины были собраны в высокую причёску. По этой причёске Тан Кэ безошибочно признала гостью.

— Сяо Фын-ин! — бросила она в кухню.

У Дэ сердито громыхнула кастрюлей и безапелляционно отрезала:

— Плохой человек!

— Что ей может быть нужно? — с беспокойством пробормотала Го Лин.

На ступенях послышался дробный стук каблуков, и в кухню стремительно вбежала посетительница. На ней был изящный дорожный костюм, модная обувь, все мелочи её туалета соответствовали картинкам новейшего модного журнала.

— Здравствуйте! — развязно воскликнула она.

У Дэ демонстративно отвернулась. Тан Кэ сделала вид, будто не слышит. Только Го Лин несмело ответила:

— Здравствуйте, Сяо Фын-ин.

— Вы нарочно дразните меня? — сердито вскинулась гостья.

— Извините, — растерянно проговорила Го Лин.

— Сколько раз я повторяла вам: нет Сяо Фын-ин, есть Стелла! — строго заявила гостья. — По-моему, эго не так трудно запомнить.

Тан Кэ с насмешливой почтительностью произнесла:

— Госпожа Стелла!

— Ничего смешного в этом нет, — надулась гостья.

— Да, конечно.

— Какой у вас всех скучный вид! Можно подумать, будто вы только что с похорон.

С этими словами Сяо Фын-ин презрительно скривила губы.

У Дэ пристально поглядела на неё:

— А у вас, видно, вечный праздник?

— Вы, Анна, способны испортить настроение кому угодно. — И тут Сяо Фын-ин так же отвернулась от У Дэ, как та от неё. Обращаясь к молодым горничным, она проговорила: — Глядя на эту женщину с дурным характером, и вы, девочки, становитесь старухами. Теперь, когда перед нами открываются двери мира…

— Замолчите, пожалуйста! — гневно перебила её стоящая у плиты У Дэ.

Сяо Фын-ин посмотрела на кухарку сквозь прищуренные веки.

— О, как много вы себе позволяете, Анна. И вообще я…

Она не договорила. У Дэ исподлобья вопросительно смотрела в её сторону:

— Ну что же, договаривайте!

Сяо Фын-ин вспыхнула:

— …удивляюсь, почему вас тут держат.

— А вы замолвите словечко, чтобы меня выгнали, — негромко проговорила У Дэ.

Несколько мгновений Сяо Фын-ин молча глядела на неё.

— Если бы не У Вэй…

Пальцы Анны, державшие ложку, судорожно сжались.

— Оставь моего сына в покое!

Чтобы предотвратить ссору, Тан Кэ спросила Сяо Фын-ин:

— Вы были сегодня в городе?

Та не сразу сообразила, что вопрос обращён к ней. Наконец ответила, нахмурившись:

— Да.

После некоторого молчания Тан Кэ сказала:

— Говорят… на бульваре…

Она не договорила, но Сяо Фын-ин, видимо, сразу повяла, о чём идёт речь. Тень растерянности и смущения пробежала по её лицу. Однако, быстро оправившись, франтиха с наигранной небрежностью сказала:

— Ах, вы об этом…

Го Лин испуганно взмахнула густыми ресницами и приблизила руку ко рту, словно желая удержать собственные слова.

— Говорят… там… двенадцать переносных виселиц, — проронила она едва слышно.

— И на каждой уже не двое, а четверо наших, — сказала У Дэ.

Го Лин испуганно вскинулась:

— Тётя У Дэ!

— Тётя! — вторя ей, так же испуганно воскликнула и Тан Кэ.

— Ну что, что? — Глубоко сидящие глаза У Дэ сверкнули.

— Его превосходительство Янь Ши-фан поступил так, как рекомендовал ему советник господин Баркли, — сказала Сяо Фын-ин.

— Замолчишь ли ты?! — крикнула У Дэ. Сквозь зубы, как только могла презрительно, она процедила: — Госпожа Стелла…

Го Лин испуганно всплеснула пухлыми руками.

— Уведи отсюда тётю Дэ, — шепнула ей Тан Кэ.

Го Лин взяла старую женщину за локоть и потянула прочь. Но кухарка гневно высвободилась:

— Оставь, я скажу ей всё, что думаю о ней!

— Тётя У Дэ, прошу вас, довольно! — строго сказала Тан Кэ и властно вывела кухарку.

Губы Сяо Фын-ин нервно дёргались. Она вынула сигарету. Несколько раз щёлкнула новенькой зажигалкой. Пламя в её вздрагивающих пальцах колыхалось и не попадало на кончик сигареты. Не обращая внимания на пристально следящую за нею Го Лин, она отодвинула стеклянную дверь холла и, войдя туда, с размаху бросилась в кресло. Го Лин стояла на пороге, в её глазах были страх и страдание. Она хотела что-то сказать и не решалась. Вошедшая Ма нарушила молчание. Она спросила Сяо Фын-ин:

— Что вам угодно?

— У меня есть дело к вам.

— Ко мне? — удивилась Ма.

Сяо Фын-ин движением головы велела Го Лин уйти и сказала Ма:

— Я буду здесь жить.

Ма воскликнула:

— Я не хотела бы этому верить!

— Теперь я главный секретарь его превосходительства Янь Ши-фана, — заявила Сяо и постаралась изобразить на лице важность.

От изумления Ма могла только издать односложное:

— О-о!

Между тем Сяо продолжала так же важно:

— Кажется, госпожа Мария хотела, чтобы его превосходительство советник Баркли тоже оказал честь этому дому своим пребыванием под его кровлей? Сегодня он будет здесь.

— Баркли будет здесь? — тихо проговорила Ма и на минуту задумалась. — Хорошо… Я все приготовлю…

— Прошу вас не думать, будто уговорить его было так легко, — улыбнувшись, сказала Сяо Фын-ин. — Мы обязаны этим его превосходительству генералу Янь Ши-фану, другу моему и господина Баркли… Вы меня понимаете?.. Значит, ждите нас вечером…

С этими словами Сяо Фын-ин вышла, уселась в свой жёлтый шарабанчик и, подобрав вожжи, погнала лошадку.

3

Когда У Вэй, затворив ворота, повернул к дому, Ma быстро прошла в гараж.

— Приготовься, — сказала она, — сегодня здесь будут Баркли и Янь Ши-фан.

— Вот что!.. Ну что же, я готов. А ты? — Он испытующе посмотрел ей в глаза.

Она опустила взгляд.

— Ещё немного, и… я не выдержу, — едва слышно ответила она.

— Стыдно так говорить, — спокойно, но очень внушительно сказал У Вэй.

— Раньше моё положение было, пожалуй, опаснее, но на душе у меня было легко. А с тех пор как ты распустил слух, будто я связана с чанкайшистской полицией, мне стыдно смотреть людям в глаза. Гоминдановцы у всех на глазах так подчёркивают своё доверие ко мне, словно я действительно стала изменницей. Даже наши девушки и твоя мать подозревают меня.

— Ты же знаешь, что это было необходимо. Иначе чанкайшисты ни за что не доверили бы тебе миссию. Но я-то ведь знаю, что ты остаёшься верной нашему делу.

— Это так страшно, так страшно… когда тебя все презирают, все считают изменницей…

Он ласково погладил её по голове.

— Прошу тебя, успокойся.

Она закрыла глаза, и на лице её отразилось утомление, вокруг рта легла горькая складка.

— Если бы не ты, — тихо произнесла она, — у меня не хватило бы сил.

— Все будет хорошо.

— Да… Лишь бы нам быть вместе… Но… твоя мать… Она ненавидит меня.

— Когда можно будет, я объясню ей все. Она поймёт…

— Но пока она ненавидит меня с каждым днём все сильнее. Впрочем… так и должно быть. Меня все ненавидят, все, все!

— Все?.. Нет, только те, кто не знает твоей истинной роли. А кто её знает, тот понимает, как трудно честному бойцу разыгрывать предателя.

Ма повела плечами, словно от холода, хотя на улице стояла жара.

— Постоянно чудится, будто кто-то меня выслеживает. И свои и враги — все меня подкарауливают. Не знаю, откуда мне ждать пули: от людей Янь Ши-фана или от своих партизан?.. Иногда бывает так страшно…

— Бедная моя! — проговорил У Вэй. Он подвёл её к скамеечке у ворот гаража и, заботливо усадив, сам сел рядом.

Она молчала. В саду было тихо. Птицы прятались в листву от лучей поднимающегося солнца. Надвигался жаркий день. Аромат роз висел неподвижный и душный. Ма долго молча смотрела на расстилавшийся перед нею ковёр цветов. Улыбнулась:

— Когда я смотрю на это, мне хочется верить, что все… все будет хорошо.

— Разве можно в этом сомневаться? — сказал У Вэй. — Подумай только: ведь Народно-освободительная армия очистила от врага уже почти всю страну. Ещё одно усилие — и весь Китай будет свободен. Помнишь, как сказал наш Мао…

— Да, да, помню! — просветлев, воскликнула Ма. — Я тоже вижу его, этот прекрасный корабль свободы. И что бы ни случилось, какую бы тяжёлую обязанность ни наложил на меня народ, я буду гордиться тем, что капелька и моей силы двигала этот корабль великой победы.

У Вэй ласково коснулся ладонью её пальцев, но Ма отстранила руку, боясь, чтобы кто-нибудь не увидел этой ласки. Лицо её снова стало непроницаемым, спокойствие и обычная выдержка вернулись к ней.

4

Цзинь Фын нужно было миновать патрули войск Янь Ши-фана на южных подступах к городу. Проникнуть в миссию святого Игнатия следовало так, чтобы никто, решительно никто этого не видел. Девочка хорошо знала дорогу. Она знала, что пройдёт, если только ничего не случится на пути от лавки, где она взяла овощи, чтобы наполнить свою корзиночку, в которой она якобы разносила покупки клиентам торговца овощами. От лавки ей приходилось идти открыто по улицам до самого бульвара. Там был снова вход под землю. Та галерея уже приведёт её в миссию.

Только бы благополучно пройти к бульвару! Лучше всего идти парком. Там никто не обратит внимания на продавщицу овощей. Но как только девочка свернула на улицу Маньчжурских могил, она сразу увидела, что туда лучше не соваться. Что-то случилось там. Её намётанный глаз сразу различил в толпе нескольких агентов полиции. Она вернулась и пошла в сторону разрушенного вокзала. По дороге она услышала разговор о том, что в парке сегодня обыскивают подозрительных прохожих.

Она не может дать себя обыскать! У неё в корзинке под овощами лежит электрический фонарик. «Зачем фонарик обыкновенной девочке?» — спросит полицейский.

Значит, ей следовало обойти и парк.

Цзинь Фын миновала улицу, называвшуюся теперь улицей Чан Кай-ши, и подошла к харчевне на углу, помещавшейся в домике, сколоченном из старых ящиков. Здесь она сделала вид, будто рассматривает выставленные под навесом кушанья. Это было жалкое подобие того, что продавалось тут прежде, до войны. Но, видимо, голодающих тайюаньцев могло привлечь даже это скудное угощение. Будто увлечённая видом кушаний, девочка искоса бросила взгляд вдоль улицы: свободен путь или нет?

На перекрёстке стоял полицейский. Девочка знала, что, попадись она ему на глаза, он её непременно остановит. Она ясно представила себе, как он возьмёт её за ухо, заглянет в корзину, потребует сладкую морковку, а может быть, начнёт копаться в корзинке, найдёт фонарик…

Нет, полицейского тоже нужно миновать!

Она зашла в харчевню и предложила хозяину овощи, хотя была заранее уверена, что её попросту выгонят.

Так оно и случилось.

Очутившись снова на улице, она увидела, что полицейский все ещё на своём месте. Но она знала, что не в привычке полицейских долго стоять на солнцепёке, рано или поздно он уберётся. Нужно этого дождаться.

Цзинь Фын прошлась по разбитому снарядами тротуару. Её внимание привлёк наклеенный на выщербленную осколками стену дома листок — извещение гоминдановского генерала Янь Ши-фана. Каждый параграф кончался словами: «Нарушение карается смертной казнью». Смертной казнью карался ущерб, причинённый материалам, принадлежащим гоминдановскому командованию; смертной казни подвергались все жители местности, где будет повреждён телефонный провод; смертной казни обрекались жильцы и сторожа в случае порчи военного имущества, лежащего на тротуарах, прилегающих к их домам; под страхом смертной казни никто не имел права переселяться с квартиры на квартиру без разрешения квартального уполномоченного.

Девочка начала читать «извещение» для виду, но, дойдя до § 8, по-настоящему заинтересовалась. Там говорилось:

«Мы, генерал Янь Ши-фан, объявляем:

Каждый, кто знает о каких-либо входах в подземелья, обязан в течение двадцати четырех часов от момента обнародования настоящего уведомления сообщить о них в свой полицейский участок; лица, проживающие в деревнях, обязаны сделать сообщение жандармским постам или полевой полиции. Неисполнение карается смертью.

Предаются смертной казни все жители тех домов, где по истечении указанного срока будут обнаружены выходы из подземелий, о которых не было сообщено властям. Также будут казнены и те, кто живёт вблизи от таких мест и знает тех, кто пользуется подземельями, но не сообщил о том властям в надлежащий срок.

Несовершеннолетние нарушители сего приказа караются наравне со взрослыми…»

Девочка остановилась на этих строках и прочла сновав «Несовершеннолетние нарушители…» Нет, ей только показалось, будто это напечатано особенно крупными иероглифами…

Приказ был помечен вчерашним днём. А у них в штабе его ещё не видели. Она оглянулась, нет ли кого-нибудь поблизости. Ей очень хотелось сорвать листок, чтобы принести его своим. Это интересная новость. Значит, Янь Ши-фан очень боится тех, кто скрывается под землёй; он не остановится на угрозах. Может быть, он со своими иностранными советниками попробует замуровать или заминировать входы и выходы подземелий или пустит под землю газ…

Наконец полицейский, как и ждала Цзинь Фын, ушёл с перекрёстка и уселся в тени. Девочка потянулась было к листку, но все же не решилась его сорвать: если полицейский поднимет голову…

Нет, нельзя ставить под угрозу боевое задание, полученное от командира.

Она проскользнула мимо полицейского и пошла вниз по улице. Улица вывела её много южнее, чем нужно, но зато тут не было ни патрулей, ни полицейских, ни даже прохожих. Тут незачем было патрулировать, нечего было охранять. Тут были одни жалкие развалины домов. Цзинь Фын уверенно свернула направо, там тоже есть вход под землю, расположенный в развалинах дома.

Девочка перелезла через кучу битого кирпича и стала спускаться в подвал. Для этого ей приходилось перепрыгивать через зияющие провалы в лестнице, где не хватало по две и три ступеньки подряд. Но Цзинь Фын умела прыгать. Важно только, чтобы ступеньки были сухие, иначе можно поскользнуться.

В подвале было очень темно. Цзинь Фын пришлось остановиться, чтобы дать глазам привыкнуть после света наверху. Она долго ничего не видела, но зато отчётливо слышала, что кто-то тут есть. Ей казалось, что она чувствует на себе чей-то взгляд. Ей стало страшно. Ведь если тот, кто сейчас её видит, враг, он может выстрелить, ударить её или подкараулить за дверью. А она не знает, за которой из двух дверей он притаился.

5

Девочка стояла и ничего не могла придумать. После некоторого колебания она вынула из-под овощей электрический фонарик и посветила в ту дверь, в которую ей теперь нужно было идти, чтобы проникнуть в подземелье, ведущее из-под дома в галерею главного хода. Луч фонарика осветил только чёрный провал, кончавшийся замшелой кладкой фундамента. Цзинь Фын никого не увидела, хотя была теперь совершенно уверена, что кто-то там есть. Если это враг — значит гоминдановцы узнали про этот вход и устроили засаду.

Что же она должна делать? Уйти обратно?

А миссия?

Нет, она не может уйти. Нельзя вернуться к командиру и сказать, что приказ не выполнен.

А тот, из темноты, опять смотрел на неё.

Она это чувствовала и готова была расплакаться. Нет, не от стража! А только от обиды за своё собственное бессилие. Если бы она была большой, настоящей партизанкой, у неё был бы пистолет, она бросилась бы к двери и застрелила того, кто за нею подглядывает…

Цзинь Фын порывисто обернулась и, светя перед собой, быстро перебежала ко второй двери. Прижавшись к стене, в пятне света, выхваченном из темноты лучом фонаря, перед нею стоял мальчик. Он был такой маленький, что обыкновенный солдатский ватник висел на нём, как халат.

Мальчик стоял и мигал на свет. Когда Цзинь Фын поднесла фонарь к самому его лицу, он загородился худой грязной рукой.

— Позвольте спросить — что вы здесь делаете? — вежливо спросила девочка.

— А вы что?

Она взяла его за плечо и подтолкнула к выходу:

— Уходите отсюда, прошу вас.

И тут только она увидела, что мальчик вовсе не такой уж маленький, каким показался сначала из-за чрезмерно большого ватника. Мальчик был только очень худой и очень-очень грязный.

— Позвольте узнать — как вас зовут? — спросила Цзинь Фын.

— Моё имя Чунь Си.

— Зачем вы здесь?

— Я тут живу, — просто ответил мальчик и сделал попытку заглянуть в корзину Цзинь Фын.

— Вы одни тут живёте?

— С другими детьми… А что у вас в корзинке?

— С какими детьми? — вместо ответа спросила девочка.

— Ну, просто дети.

— Разве у вас нет дома? — осведомилась девочка.

— А у вас есть?

— Нету, — ответила она, даже удивившись такому вопросу.

А Чунь Си повторил вопрос:

— Что в этой корзинке?

Она покачала головой и с укором сказала:

— К чему таксе любопытство?

— Мне хочется есть, — спокойно, почти безразлично ответил мальчик.

— А где другие дети? — спросила она с некоторой опаской.

— Там, — и он кивком головы показал в подвал.

— Их много?

— Восемь. — И, подумав, пояснил: — Шесть мужчин и две девочки… Прошу вас, дайте мне чего-нибудь из этой корзинки.

Девочка подумала и сказала:

— Покажите мне, где дети.

Чунь Си молча повернулся и, бесшумно ступая босыми ногами по мокрому каменному полу, пошёл в темноту. Как только девочка погасила фонарь, она сразу потеряла мальчика из виду. Он был такой грязный и ноги его были такие чёрные, что в своём ватнике он совсем сливался с темнотой. Девочка опять засветила фонарик и, подняв его над головой, чтобы дальше видеть, пошла следом за мальчиком.

За стеной сна увидела сразу всех ребят. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Ни по одежде, ни по лицам нельзя было отличить мальчиков от девочек. Невозможно было бы и определить их возраст. Под одинаковым у всех слоем грязи Цзинь Фын угадывала одинаково бледные лица.

Она строго спросила Чунь Си:

— Я хотела бы знать — чьи вы?

При звуке её голоса тела зашевелились, и дети стали подниматься. Между тем Чунь Си ответил Цзинь Фын:

— Мы разные: одни — погорелых, другие — казнённых… — И, подумав, повторил: — Разные.

Девочка достала из корзинки одну из плетёнок — ту, в которой лежали капустные листья. Чунь Си, вытянув лист капусты, хотел сунуть его в рот, но Цзинь Фын остановила его.

— Это всем, — сказала она и, подождав минуту, пока дети сгрудились около плетёнки, неслышно вышла из подвала.

На миг сверкнув фонарём, она осветила себе путь в нужном направлении и пошла в темноте с вытянутыми вперёд руками. Так дошла она до спуска в подземелье. Тут она постояла и, затаив дыхание, прислушалась. Кажется, никто за ней не подсматривал. Она ощупала ногой порог лаза, спустилась в него и, только завернув за угол фундамента, снова зажгла фонарь и побежала по проходу подземелья.

Глава четвёртая

1

Миссия просыпалась. Хотя жильцов в ней было немного, но Го Лин и Тан Кэ только и делали, что защёлкивали нумератор звонка, призывавший их в комнаты. Гости не стеснялись. Если горничная мешкала одну-две минуты, нумератор выскакивал снова, и настойчивая дробь звонка резала слух У Дэ, возившейся у плиты. Чаще других выглядывала в окошечко нумератора цифра «3». Она появлялась каждые десять — пятнадцать минут. Когда это случалось, Го Лин вся сжималась и кричала Тан Кэ:

— Опять этот рыжий!

Она боялась ходить в третью комнату. Там жил тощий рыжий офицер-иностранец, изводивший своими требованиями весь персонал.

Большинство гостей, по заведённому обычаю, получали завтрак у себя в комнатах. Но двое жильцов, Биб и Кароль, спускались к завтраку в столовую. Это были агенты-иностранцы тайной полиции, составлявшие теперь постоянную охрану пансиона-миссии. За время пребывания здесь оба поправились и располнели. Кароль стал ещё медлительней, чем был прежде. И даже речь его, казалось, стала более растянутой. В противоположность ему, Биб не утратил ни прежней резкости движений, ни необыкновенной стремительности речи. Он был многословен до надоедливости. Даже Ма, привыкшая угождать жильцам, не могла подчас заставить себя дослушать его до конца.

Спустившись со второго этажа в столовую, Биб повёл носом, пытаясь по запаху распознать, что будет дано на завтрак. Быстрым движением он потирал ладошки своих пухлых, поросших густым, кудреватым волосом рук.

Он с удивлением констатировал, что Тан Кэ поставила на стол только один прибор.

— А господин Кароль? — спросил он.

— Он уехал… ещё с утра.

— Уехал?.. — Биб хотел ещё что-то прибавить — судя по интонации, не слишком лестное для Кароля, — но раздумал. Вместо того с важностью сказал: — Можно подавать!

Вошедшая через несколько минут Ма застала его за столом с салфеткой, заткнутой за воротничок, с энтузиазмом уписывающим гренки со шпинатом; однако, как ни был Биб увлечён едой, он все же намеревался заговорить, но Ма предупредила его:

— Говорят, у нас сегодня гости?

Это был не то вопрос, не то сообщение. Биб насторожился.

— Собственно говоря, — недовольно сказал он, — это моя обязанность, как начальника охраны пансиона, первым знать о гостях.

— Случайно я…

Как всегда, он не стал слушать.

— Вся наша жизнь состоит из случайностей, но я не люблю таких, которые проходят мимо меня, непосредственно меня касаясь. И прямо скажу: если бы это были не вы… Но чего не простишь красивой женщине?! Случайность! А разве не случайность то, что мы с Каролем, известные детективы, оказались вдруг тут, в этом китайском захолустье? Сначала, когда мне сказали: «Биб, ты будешь охранять духовную миссию», я даже обиделся. Я — и монахи! Но, увидев вас, понял: на мою долю выпала именно та счастливая случайность, какая бывает раз в жизни. Вы верите в счастье?.. Нет? Когда я увидел вас…

— Вы не знаете, куда поехал господин Кароль? — перебила Ма.

— Кароль? Да, именно ему я и сказал тогда: «Мой друг Кароль, вот она, моя судьба…»

Ма повернулась и, не слушая его, молча вышла из комнаты.

Несколько мгновений Биб сидел ошеломлённый. Потом вынул из кармана яркий платок, сердито встряхнул его и отёр выступившие на лбу капли пота.

— Вот ещё! — сказал он с досадой. — Ей объясняется белый человек, а у неё такой вид, как будто у неё перед носом давят, лимон.

В комнату вошёл высокий, грузный мужчина с большой лысой головой. Лицо его было широким, студенистым, со щеками, отливающими тёмной синевой от тщательно сбриваемой, но стремительно прорастающей бороды. Это был Кароль.

— Куда тебя носило? — резко спросил Биб.

— Опять сломался автомобиль. Полдороги от города тащился пешком. Этот У Вэй совсем распустился: всегда у него автомобиль не в порядке.

Кароль тяжело опустился на стул.

— Есть новости. Куча новостей! Во-первых, у нас сегодня важный гость: Янь Ши-фан привезёт самого Баркли.

— Так вот о чём говорила Ма! — Лицо Биба отразило почтение. — Это важно, очень важно!

— Это сущие пустяки по сравнению с тем, что я тебе ещё скажу.

— Не тяни.

— К нам едет новый начальник.

— Вместо Баркли?

Кароль загадочно улыбнулся и, помедлив, ответил:

— Вместо тебя! Приезжает новый начальник охраны этой лавочки…

Лицо Биба палилось кровью. Черт возьми! Но ему ведь нет никакого расчёта уходить с этого места!

— Кто же он, этот новый начальник?

— Не он, а она! Китаянка с того берега — госпожа Ада.

— Глупости! Мы не можем подчиняться китаянке. Тут какая-то путаница.

— Никакой путаницы. Если мне платят, я готов подчиниться даже зулусу. К тому же, говорят, эта особа — работник высшего класса. Столичная штучка.

— Знаем мы этих птиц! — усмехнулся Биб. — Там, где от нас можно отделаться десятком долларов, ей подавай всю сотню.

— Эта едет со специальной целью.

— Нет ничего хуже, чем начальник, задавшийся специальной целью!

Кароль сказал таинственным шёпотом:

— Её задача — покончить тут с подпольщиками.

— С этого начинают все новички! — ответил Биб. — Разве мы с тобой, отправляясь сюда, не дали клятвенного обещания раз навсегда покончить с возможностью появления партизан вблизи миссии? А что из этого вышло?

— Но про эту китаянку рассказывают удивительные вещи, — нерешительно проговорил Кароль.

Биб рассмеялся.

— А вспомни-ка, старина, какие удивительные вещи мы с тобою сочиняли про самих себя!

Но Кароль не сдавался. Он рассказал, как вновь назначенная начальница охраны Ада уже по дороге сумела перехватить высаженную самолётом разведчицу красных и овладеть её паролем. Теперь под видом этой посланницы красных Ада намерена явиться к местным подпольщикам, чтобы проникнуть в их ряды и разгромить всю организацию.

— Я собственными глазами видел в полиции парашют диверсантки.

— Ты, наверно, был уже пьян.

— Это же было утром! — возмутился Кароль.

— А её, эту Аду, ты тоже видел?

— Нет. Её тут видел только капитан, этот наш рыжий. — С этими словами Кароль ткнул пальцем в потолок, над которым находились комнаты «пансионеров». — Да и то лишь мельком и в первый раз.

— Значит, из здешних её решительно никто раньше не знал? — с подозрением спросил Биб.

— Разумеется. — Кароль пожал плечами. — Я же сказал тебе: она прямо из-за океана.

— Так почём же они знают, что она — именно она?

— Ты чудак!.. Неужели капитан глупее тебя и не подумал об этом? Наверно, уже навёл необходимые справки и просветил её насквозь.

— И всё-таки, всё-таки… Садись-ка лучше завтракать, — сказал Биб, чтобы что-нибудь сказать, но тут же спохватился: — А как мы узнаем эту Аду?

— Её пароль: «Всегда приятно встретиться с приятными людьми, а сегодня в особенности».

— О, мы ей покажем, какие мы приятные люди! — со смехом воскликнул Биб в принялся за еду

2

Далеко впереди забрезжил свет. Цзинь Фын погасила фонарик и замедлила шаги. Она знала: этот свет падает через колодец. Обыкновенный колодец, где берут воду, прорезывает подземелье, и дальше идти нельзя — свод совсем обрушился и завалил галерею. Здесь Цзинь Фын должна выйти на поверхность.

Колодец расположен во дворе маленькой усадьбы. На усадьбе живёт старушка — мать доктора Ли Хай-дэ, а сам доктор Ли живёт в городе и работает в клинике.

Доктора Ли знает весь город. Он очень хороший доктор. Но полиция его не любит, потому что он лечил скрывавшихся в городе и под городом партизан. Среди партизан много раненых, и среди тех, кто скрывается в подземельях, есть больные, и, конечно, гоминдановцы не хотят, чтобы их лечили. Полиция не знает, что теперь «красные кроты» не нуждаются больше в услугах доктора Ли, потому что под землёй есть свой врач — Цяо, учившаяся в Пекине.

Доктора Ли уже несколько раз арестовывали и допрашивали. Его били, мучили и требовали, чтобы он назвал партизан, которых лечил по секрету от властей. Но Ли никого не называл; его снова били, и он опять никого не называл. Тогда полицейские звали других докторов, чтобы они лечили Ли и уничтожили следы истязаний. Ли был очень хороший доктор, и когда нужно было сделать сложную операцию какому-нибудь большому гоминдановскому чиновнику, то приглашали его. Поэтому начальник военной полиции сам сидел в комнате следователя, когда допрашивали доктора Ли, и не позволял сыщикам бить его так, чтобы сломать ему кости или нанести другие неизлечимые повреждения.

Доктор Ли уже три раза возвращался из полиции. Теперь он был болен не только потому, что его били, но и потому, что от такой жизни у него развилась сильная чахотка.

Доктор Ли не хотел, чтобы его мать видела, каким он возвращается из полиции, или чтобы она была дома, когда за ним приходят жандармы. Поэтому он и жил в городе один, думая, что старушка совсем ничего не знает про аресты. Он был спокоен за мать, которую очень любил.

Но она знала все. Она знала, но не хотела, чтобы он знал про то, что она знает. Она его очень любила и не хотела доставлять ему ещё большее горе.

Все это понимала Цзинь Фын.

Если она приходила на маленькую усадьбу Ли, мать доктора прижимала к своему плечу её головку, и, когда отпускала её, волосы девочки оказывались совсем мокрыми от слез старушки. Старушка говорила с трудом, заикалась и только плакала. И так как она стала почти глухой от горя и нужды, то слушать могла только через чёрный рожок.

Девочку, выходившую из колодца, старушка любила. Она очень хорошо знала, какое дело делала девочка, — то же самое, какое делал её сын.

Почти всегда, выходя на поверхность, чтобы пробежать сотню шагов, отделявшую колодец от спуска в продолжение подземелья, Цзинь Фын извещала старую матушку Ли. Если поблизости были солдаты и из колодца не следовало выходить, старушка вешала на его край старый ковшик так, чтобы его было видно снизу.

3

Сегодня ковшика наверху не было. Значит, на поверхности все обстояло хорошо. Цзинь Фын смело поднялась по зарубкам, выдолбленным в стенах колодца. Дверь домика, как всегда, была отворена. Девочка вошла, но на этот раз, кроме старушки, увидела в доме чужого человека. Он был худой и бледный. Такой бледный, что девочка подумала даже, что это лежит мертвец. Его кожа была жёлтая-жёлтая и совсем прозрачная, как промасленная бумага, из какой делают зонтики. Человек лежал на старушкиной постели и широко открытыми глазами глядел на девочку. Только потому, что эти глаза были живые и очень добрые, девочка поняла, что перед нею не мертвец, а живой человек.

Старушка сидела около постели и держала руку сына двумя своими сухонькими ручками. А рука у него была узкая, длинная, с тонкими-тонкими пальцами, и кожа на этой руке была такая же прозрачная, как на его лице.

Снова переведя взгляд с лица человека на эту руку, Цзинь Фын увидела, что его рука совсем мокрая от падающих на неё слез старушки. Девочка поняла, что она не узнала доктора Ли. Она нахмурила брови и подумала: если он пришёл сюда и лёг в постель матери, значит он уже так устал, что не может больше жить.

Старушка хотела что-то сказать, но губы её очень дрожали, а из глаз все катились и катились слезы. Доктор осторожно положил руку на седые волосы матери, хотел погладить их, но рука упала, и у него не хватило сил поднять её снова. Рука свисала почти до пола; девочка смотрела на неё, и ей казалось, что рука все вытягивается, вытягивается…

Девочка взяла руку больного, подержала её, ласково погладила своими смуглыми пальчиками и осторожно положила на край постели.

Потом девочка взяла старушку под руку, вывела в кухню и вымыла ей лицо. Старушка немного успокоилась и сказала:

— Теперь он уже никогда не вылечится. Они знают это и больше уже не станут его беречь; он не может делать операций и совсем им не нужен. Если они возьмут его ещё раз, то убьют совсем.

— Нет, — сказала Цзинь Фын так твёрдо, что старушка перестала плакать. — Позвольте мне сказать вам: товарищи придут за ним, унесут его, и полицейские больше никогда-никогда его не возьмут. А доктор Цяо его вылечит. — И, подумав, прибавила: — Все это совершённая правда. Я знаю.

Старушка покачала головой.

— Вы видели, какой он… А у меня ничего нет… ничего, кроме прошлогодней кукурузы, совсем уже чёрной.

Цзинъ Фыя на секунду задумалась.

— До завтра этого хватит уважаемому доктору, вашему сыну. — Она достала из корзинки вторую плетёнку — с картофелем — и поставила на стол перед старушкой.

Старушка прижала к своей впалой груди голову девочки. И на этот раз волосы девочки остались сухими, потому что старушка больше не плакала.

Видя, что Цзинь Фын собирается уйти, старушка сказала:

— Останьтесь с нами, прошу вас. У меня нет сил, а ему надо помочь.

Девочка посмотрела на старушку, на её трясущиеся, слабые руки, на умоляющие глаза, готовые снова наполниться слезами, и обернулась к двери, за которой беспомощно лежал доктор. Она поняла, что действительно без неё старушка ни в чём не сможет ему помочь.

Цзинь Фын захотелось остаться здесь не только потому, что было жалко больного доктора и его мать, но и потому, что она знала: доктор Ли очень хороший человек, ему непременно следует помочь. Но тут она подумала: а как бы поступил на её месте большой «красный крот»? Остался бы он тут? Нет, наверно, не остался бы, а пошёл дальше с заданием командира. Цзинь Фын положила свою маленькую ручку на сухую руку старушки, немногим большую, чем её собственная, и, преодолевая жалость, сказала, как взрослая ребёнку:

— Потерпите, прошу вас. Я вернусь. — И, подумав, прибавила так, что старушка улыбнулась впервые с тех пор, как девочка её знала: — Непременно вернусь, и, если позволите, мы тогда подумаем с вами вместе.

Она пошла через двор к изгороди, которою был замаскирован лаз к входу в следующую галерею.

А старушка стояла у двери и глядела на дорогу: нет ли там кого-нибудь постороннего.

На дороге никого не было, и девочка сошла под землю. Этот ход должен был привести её в самую миссию. Никем не замеченная, она выйдет из-под земли в кустах акации за гаражом.

Девочка засветила фонарик, нагнулась и побежала.

Глава пятая

1

Между десятью утра и двумя пополудни в доме католической миссии никого из постояльцев не осталось. Эти часы, когда солнце стоит высоко, гости проводили у маленького бассейна и забавлялись кормлением рыбок.

В доме была только прислуга.

У Дэ, грохоча сковородками с ещё большим ожесточением, чем обычно, готовила второй завтрак. Девушки приступили к уборке комнат.

Ма отправилась в направлении Тайюани, намереваясь проникнуть в город. Повёз её У Вэй на старом, дребезжавшем всеми суставами автомобиле, собранном им из брошенных миссией двух разбитых «фордов».

Занятая уборкой, Тан Кэ не сразу услышала настойчивый звонок у ворот и побежала отворять.

За решёткой стояла Цзинь Фын. Она робко нараспев выговаривала:

— Овощи, свежие овощи!..

Тан Кэ отперла калитку и поманила девочку к себе.

— Овощи свежие?

— Морковь совсем сахарная.

— Без обмана?

— Уверяю вас, как для родных.

Тан Кэ быстро огляделась и понизила голос:

— Пароль правильный, но… почему вы? ГдеЦзинъГо?

Цзинь Фын молча отвернулась. Тан Кэ испуганно схватила девочку за руку.

— Взяли? — меняясь в лице, быстро спросила она.

Девочка ответила молчаливым кивком головы.

Обе долго молчали. Девочка продолжала смотреть в землю и дрожащими пальчиками мяла край своей курточки.

— Никого не выдала? — тихо спросила Тан Кэ.

Девочка подняла на неё глаза, опушённые длинными штрихами необыкновенно густых ресниц, и с укоризной, от которой Тан Кэ стало не по себе, сказала:

— Цзинь Го?!

— Да, да… — растерянно проговорила Тан Кэ. — Я знаю… Её пытали?

— Ей отрубили руки…

— Ох!

Тан Кэ закрыла лицо ладонями. А девочка сказала совсем тихо, так, что Тан Кэ скорее угадала, чем расслышала:

— …и повесили…

Тан Кэ отняла от лица руки и смотрела на девочку, не в силах проронить ни слова. А та спросила коротко и строго:

— Ну?

Тан Кэ провела рукой по бледному лицу.

— Ей было только четырнадцать…

— Уже четырнадцать, — поправила Цзинь Фын.

— А вы… не боитесь?

Вместо ответа девочка, нахмурившись, спросила:

— Извините, пожалуйста, не могу ли я видеть сторожа У Вэя?

— Он уехал в город. Подождите его.

— Извините, но это невозможно… — несколько растерянно проговорила Цзинь Фын. — Я очень тороплюсь.

— Тогда передайте все мне… Вы же знаете: мне все можно сказать.

— Благодарю вас, я это знаю… — колеблясь, сказала девочка и затем смущённо добавила: — Извините, пожалуйста, но не могли бы вы немного нагнуться?

При этом она приподнялась на цыпочках, тщетно пытаясь дотянуться до уха Тан Кэ. Той пришлось ещё больше нагнуться, и тогда Цзинь Фын приблизила губы к её уху и, закрыв глаза в стремлении быть точной, стала шептать. Тан Кэ пришлось напрячь слух, чтобы не пропустить ни слова.

Приняв сообщение и проводив Цзинь Фын, Тан Кэ поглядела ей вслед и, вернувшись к Го Лин, шепнула:

— Была новая связная.

У Го Лин сделались испуганные глаза.

— Боюсь новых людей!

— Это младшая сестрёнка Цзинь Го.

— А почему не сама Цзинь Го?

— Её повесили.

Го Лин махнула руками, как бы отгоняя страшное известие. Оправившись, она спросила:

— Зачем была связная?

— К нам на самолёте послан уполномоченный штаба, женщина. Она вот-вот будет, здесь.

— Как мы её узнаем?

— Её пароль: «Я думаю, что жизнь тут не так уж плоха. Не правда ли?» Мы должны ей подчиняться беспрекословно, исполнять все её приказания.

— Мне это не нравится.

— А вам хочется, чтобы партизанам было предоставлено право обсуждать приказы?

— Вы опять скажете, что я трусиха… Ну что ж, я не скрываю: да, я трусиха. Я боюсь всех, кого не знаю; боюсь всех тайн и вот таких приказов… Придётся быть настороже. Посмотрим, что собой представляет эта женщина…

— О, как вы рассуждаете! — воскликнула Тан Кэ. — Центр требует подчинения, а мы будем «смотреть», понравится ли нам посланный оттуда начальник… Можно подумать, что ты забыла: мы не просто партизаны — ведь мы подпольщики!

— Я знаю все это не хуже вашего. Но знаю и то, что мне было приказано подчиняться Ма. Она моя начальница.

— А теперь будет не она. — И, подумав, Тан Кэ прибавила: — Наверно, слух о том, что Ма связана с полицией, подтвердился… — Заслышав шум приближающегося автомобиля, она торопливо оправила фартук. — Ма вернулась!

Го Лин взялась за щётку.

Через несколько минут в комнату вошла Ма. У неё был усталый вид. Она оглядела девушек и отослала их прочь.

2

Тан Кэ подошла к гаражу и остановилась, наблюдая, как У Вэй моет запылённый автомобиль. За шумом воды У Вэй не слышал шагов Тан Кэ и продолжал напевать что-то себе под нос. Только повернувшись к ней и едва не обдав её водой, увидел и улыбнулся.

— Иди ко мне в помощницы! — весело крикнул он.

— В помощницы? — Тан Кэ смотрела на него без улыбки.

У Вэй опустил ведро и удивлённо уставился на сердитое лицо девушки.

— Что случилось?

— Я хочу с тобой серьёзно поговорить.

У Вэй вытер руки и жестом пригласил Тан Кэ к скамеечке.

— Ничего, я постою, — неприветливо сказала она. — То, что я хочу сказать, очень важно. Мы хотим предупредить тебя: ты должен бросить это… с Ма. Она нехорошая. Она может дорого обойтись и тебе и всем нам… — Тан Кэ не договорила, глядя в глаза У Вэю.

— Ты ошибаешься, Тан Кэ, — ответил он, несколько смутившись.

— Я только хотела предупредить.

— Хорошо, хорошо… — сказал он, не скрывая желания окончить неприятный разговор.

Помолчав, Тан Кэ сказала:

— Была связная.

Он сразу насторожился.

— Ну?

— Она принесла сообщение о том, что к нам послан уполномоченный штаба…

Вернувшись в комнаты, Тан Кэ тихонько сказала Го Лин:

— Все как-то уж очень подозрительно совпало: появление новой связной, прибытие нового человека из штаба, приезд Янь Ши-фана.

— Янь Ши-фана?

— Да, он должен вечером быть тут вместе с этим Баркли, и мы должны взять их живыми. Независимо от того, как будет себя вести Ма…

— Значит, мы должны действовать без Ма?

— Может быть… Задание остаётся заданием: Баркли и Янь Ши-фан должны стать пленниками НОА!

— Раз должны стать — значит и станут! — решительно заявила Го Лин.

Глава шестая

1

Тщательно проверяя направление по знакам на поворотах подземных галерей, Цзинь Фын вышла к центру города, где находился музей. Командир, отправляя её в путь, приказал зайти в музей. Этот музей служил партизанам секретной явкой и одним из главных пунктов, через которые проходили приказы командования. Через музей же поступали и данные от тех лазутчиков, которым конспирация не позволяла поддерживать прямые сношения со штабом «красных кротов». Одним словом, музей был важным пунктом в цепи тайной связи партизан. Цзинь Фын следовало там осведомиться, не поступили ли какие-нибудь изменения к приказаниям, полученным ею.

По расчёту, Цзинь Фын должна была быть уже под двором музея. Да вот и плита, прикрывающая выход из подземной галереи.

Цзинь Фын отодвинула камень и осторожно выглянула из впадины, служившей выходом на поверхность. Двор музея был пуст. Девочка вышла во двор и присела в тени, отбрасываемой разрушенным сараем. Цзинь Фын устала, ужасно устала. Она закрыла глаза, и ей почудилось, что она гуляет в тенистом парке у дома губернатора.

Иногда, проходя мимо этого парка, она сквозь узоры его каменной ограды заглядывалась на гуляющих там детей. Особенно хотелось ей прокатиться в коляске, запряжённой осликом. Но девочка знала, что эти катающиеся и играющие ребята — дети важных чиновников, или купцов, или генералов из армии Янь Ши-фана. А таким, как она, нельзя кататься; можно только иногда издали посмотреть на катанье других. И то лишь до тех пор, пока не привлечёшь к себе взгляда полицейского или садовника. Тогда нужно уйти из тени ограды. А ещё — около этого сада всегда толпились продавцы сластей. Один раз в жизни, на Новый год, Цзинь Фын довелось попробовать белой липучки, и с тех пор при взгляде на это лакомство лёгкая судорога всегда сводила ей челюсти. А тут в корзине каждого торговца лежали целые кучи липучек.

Вдруг словно кто-то толкнул Цзинь Фын: она поняла, что засыпает, и испуганно разомкнула веки. Но видение сада все ещё было так ярко, что ей не сразу удалось его отогнать.

Она вздохнула и встала. Словно и сейчас ещё она чувствовала на себе взгляд полицейского или садовника. Даже оглянулась. Но никого поблизости не было. Она вышла на улицу, так как ей нужно было попасть в музей — там был пост партизан. Он помещался в подвале калорифера.

Этот тесный поддал, со стенами, покрытыми толстым, словно бархат, слоем копоти, был оборудован в здании музея в конце XIX века каким-то европейским инженером. Им пользовались долго, неумело и небрежно. С годами он стал ещё более чёрным и душным, чем тогда, когда его строили. В нем ведь не только не было окна, но даже ни единой отдушины или вентиляционной трубы.

Если проникнуть в огород за музеем, то можно войти в ямку, встать на корточки и, проползши шагов двадцать под землёй, влезть через калориферное отверстие прямо в подвал. Там горит тусклая лампочка и в углу под старым мандаринским панцырем спрятан радиоприёмник. А на калорифере постелен ковёр.

В подвале живёт бывший сторож музея товарищ Хо. Полиция считает его бежавшим к красным, но на самом деле он остался в городе. Об этом не знает никто, кроме командиров партизанских отрядов, их самых доверенных разведчиков и связных.

Из калориферного подвала есть второй выход — прямо в музей. Он загорожен шкафом, у которого отодвигается задняя стенка. В шкафу лежит всякий хлам, а снаружи к нему прислонены потемневшие полотна старинных картин. А чтобы картины кто-нибудь случайно не отодвинул, они прижаты тремя тяжёлыми изваяниями из мрамора.

Теперь наверху в музее новый сторож, Чжан Пын-эр, тот, что раньше был посыльным. Чжан служит в музее уже восемнадцать лет. Теперь он приносит бывшему сторожу Хо пищу и наблюдает за обоими выходами из подземелья, чтобы гоминдановцы не могли неожиданно поймать Хо, если дознаются о подвале. Но только они, наверно, не дознаются, потому что о нем никто, кроме Хо и Чжана, здесь не знает.

Когда Цзинь Фын пришла на огород за музеем, сторож Чжан ел суп из капусты. Девочка была голодна, и суп так хорошо пахнул, что она не удержалась и втянула носом этот раздражающий аромат. Чжан увидел это и отдал ей палочки:

— Ешь, а я тем временем разведаю.

Девочка с жадностью проглотила глоток тёплой жидкости и выловила один капустный листик. Когда Чжан вернулся, палочки лежали поперёк плошки и супа в ней было столько же, сколько прежде. Сторож вложил палочки в руку девочки и сказал:

— Ешь, а то я рассержусь.

— У нас под землёй всего больше, чем у вас. Зачем я буду вас объедать? — солгала она, хотя ей очень хотелось есть и она знала по самой себе, как трудно приходится с питанием «красным кротам».

Сторож взял плошку в обе руки и сделал вид, будто хочет выплеснуть суп; тогда она испуганно схватила палочки и быстро съела все.

— Теперь полезай, — сказал Чжан. — Вокруг спокойно.

Девочка пошла в конец огорода, где росли кусты шиповника, и юркнула в скрытую среди них ямку.

Когда она вылезла из калориферной трубы в подвал под музеем, то сразу увидела, что старый Хо чем-то обеспокоен. Он делал то, что позволял себе только в самых-самых крайних случаях, когда очень волновался: сидя на корточках, курил крошечную медную трубочку. Хотя в трубочке было табаку не больше, чем на две-три затяжки, все же это было очень рискованно. Если гоминдановцы почуют малейший запах дыма в комнате, куда выходит потайной лаз из шкафа, загороженного картинами, они могут начать поиски.

Девочка с укоризной поглядела на Хо, как старшая на шалуна, и старик смущённо придавил тлеющий табак почерневшим пальцем.

Хо был совсем серый и страшный — ещё более бледный, чем её командир. Ведь Хо был старик и, подобно «красным кротам», тоже жил под землёй, но жил один. Совершенно один, без товарищей, и уже совсем никогда не бывал наверху.

Хотя никто не мог их услышать, Хо сказал шёпотом:

— Сейчас же идите в магазин.

— Зачем?

— Таков приказ.

Девочка почувствовала, как сжались его пальцы на её плече.

— Сейчас же идите, это неотложное дело.

— Хорошо, — сказала девочка как могла более твёрдо.

Но ухом, привыкшим улавливать малейшие шумы и интонации, Хо различил в её ответе колебание. Она потупилась и повторила:

— Хорошо.

Она было поднялась, но почувствовала, что сейчас упадёт от усталости.

— Что с вами? — спросил Хо.

— Если вы разрешите, я совсем немножко отдохну.

Его пальцы, не отпускавшие её плеча, сжались ещё крепче, и он сказал:

— Дитя моё, нужно идти.

— Да, я пойду, — послушно сказала девочка, — но позвольте мне сказать вам о добром докторе Ли Хай-дэ.

— Что вы хотите сказать об уважаемом докторе?

— Он очень, очень болен… — Девочка на миг закусила губу, чтобы удержать слезы, которые едва не показались у неё на глазах при воспоминании о докторе Ли. Но, собрав силы, она твёрдо повторила: — Он очень болен, совсем лежит. Если его возьмут теперь полицейские, он уже никогда, никогда не будет жить.

— А где он ? — спросил Хо.

— Доктор Ли в домике своей матери.

— Спасибо, что вы мне это сказали, — ласково проговорил Хо, — я непременно передам это командирам в штабе. — Он свёл брови, такие мохнатые, что они сообщали его лицу строгость даже тогда, когда он вовсе не был сердит. — Теперь идите, — и махнул рукой.

Девочка поклонилась и направилась к выходу.

Пролезая в чёрное, узкое отверстие, она подумала, что сегодня товарищи уже не успеют прийти к доктору Ли Хай-дэ. Полицейские могут прийти к нему и увести его в тюрьму. И тогда уже больше они его не отпустят. Она посмотрела в мрачную пустоту калорифера, и ей показалось, будто оттуда на неё глядят добрые глаза доктора Ли. Она согнулась и полезла в трубу. Глаза доктора отступали перед нею и, когда она увидела впереди свет выхода, исчезли совсем. Она уже хотела было вылезти в огород, когда услышала голос Чжана, очень громко с кем-то говорившего. Она попятилась в темноту; ползла и ползла, пока не исчез светлый квадрат выхода, и тогда легла, задыхаясь от усталости и от спёртого, пропитанного копотью воздуха. Она собрала все силы, чтобы не потерять сознание от этой духоты. Лежала и думала, а перед нею опять стояли глаза доктора Ли.

Цзинь Фын лежала до тех пор, пока вдали не послышался голос сторожа, тихонько напевавшего:

Девушки хорошие, смелые и юные,

С тёмными упрямыми дугами бровей…

Это значило, что опасность миновала, и Цзинь Фын выползла наверх.

Теперь идти ей было недалеко, но зато это был оживлённый район города. Не очень-то приятно было ходить тут, лавируя на виду у агентов гоминдановской полиции.

2

Цзинь Фын не спеша поднималась по улице и как бы невзначай остановилась перед знакомым ей маленьким магазином. Одно стекло в нём было выбито, другое заклеено бумагой. Прежде чем войти, нужно было проверить, есть ли за этим заклеенным стеклом флакон из-под одеколона «Чёрная кошка». Флакон был пустой, только для показа. Никакого одеколона давно не было во всей Тайюани.

«Чёрная кошка» была на месте. Значит, можно было входить.

Цзинь Фын толкнула дверь и, как всегда, вежливо приостановилась, чтобы дать возможность хозяину, когда он услышит звон колокольчика, закончить те дела, свидетелем которых он не хотел бы делать посторонних. Мало ли таких дел может быть у купца, в особенности если этот купец вовсе и не купец, а партизан-подпольщик, которому поручено содержать явку под видом магазина?! Увидев, что в магазине уже есть покупательница, Цзинь Фын скромно отошла к сторонке: разные покупательницы могут приходить к купцу, который вовсе и не купец. Ведь у такого и покупательница может оказаться совсем не покупательницей. Девочке даже не следует слышать, о чём они говорят.

Терпеливо подождав, пока покупательница вышла, Цзинь Фын тихонько приблизилась к прилавку. Однако купец продолжал делать вид, будто не замечает присутствия девочки. Сделав почтительный поклон вслед покупательнице, он принялся за чтение книги, лежавшей на высокой конторке. Читал он вслух, нараспев, меланхолически почёсывая спину длинной обезьяньей лапой из бамбука. При этом он так ловко покосился на дверь и на окно своей лавки, что этого не заметила даже Цзинь Фын. Девочка увидела только, как он слегка кивнул ей головой, и тогда проговорила:

— Извините, пожалуйста, меня прислали из музея.

— Вы уже были там, где католические миссионеры молились богу? — не отрываясь от книги и так же нараспев, словно продолжая чтение, проговорил купец.

Девочка ответила молчаливым кивком головы.

— И уже передали всё, что было велено, о прибытии новой уполномоченной штаба?

Кивок повторился в том же молчании.

Тут говор купца стал ещё монотонней — он почти пропел, понизив, однако, голос до полушёпота:

— Теперь вы немедленно отправитесь обратно.

— В миссию?! — вырвалось у Цзинь Фын, но она тотчас спохватилась и, испуганно оглядевшись, уставилась на купца.

А тот продолжал:

— Вы передадите товарищу У Вэй, что под видом этой уполномоченной вместо своего человека в миссию может явиться враг — тоже китаянка, но гоминдановская шпионка, которая, может быть, овладела нашим паролем. Вы передадите: есть предположение, что уполномоченная центрального партизанского штаба, сброшенная на парашюте, была убита при спуске…

Девочка робко перебила купца и попросила разрешения рассказать, что она видела ночью в овраге. Тот внимательно выслушал её, задал несколько вопросов и сказал:

— Быть может, тело, найденное в овраге под Сюйгоу, и есть тело нашего уполномоченного. Тогда враг под её личиной может проникнуть в наши ряды. Поэтому товарищи в миссии должны быть очень осторожны.

Заметив, что перед дверью лавки кто-то остановился, купец умолк и, оставив свою книжку, стал раскладывать перед девочкой товар. Это было мыло, нарезанное маленькими кусочками и обёрнутое в разноцветные бумажки. Цзинь Фын была так мала ростом, что её нос приходился вровень с прилавком, и она лучше слышала запах, исходящий от мыла, чем видела обёртки.

Но вот случайный прохожий, постояв перед лавкой, двинулся дальше, и купец снова заговорил так тихо, чтобы слышать его могла только девочка, даже если бы в лавке было третье ухо:

— Потом вы вернётесь к командиру «красных кротов» и повторите ему все это. Вы скажете, что ему следует послать разведку и выяснить, кто убит: наш человек или враг. Это очень важно выяснить; но чтобы все это узнать, нужно кому-нибудь побывать в Тайюани, так как тело убитой подобрано полицией. Надо её опознать. Мы узнаем по радио у командования приметы нашего человека.

Купец вопросительно посмотрел на девочку, застывшую перед ним с полузакрытыми глазами. Можно было подумать, что она стоя спит. Но в действительности все душевные силы маленькой связной были собраны для того, чтобы не пропустить ни одного слова, все чётко запомнить и без единой ошибки передать по назначению.

Едва утих голос купца, ещё прежде, чем он успел спросить её, хорошо ли она его понимает, Цзинь Фын молча кивнула головой. И он понял, что ему ничего не нужно повторять.

Видя, что Цзинь Фын замешкалась у прилавка, он уставился в книгу и нараспев тихо, но настойчиво произнёс:

— Девочка, вам пора уходить, пока никто не зашёл в лавку.

Цзинь Фын закусила губу, чтобы не дать вырваться просьбе, просившейся на язык: «Не позволите ли мне немного отдохнуть?» Словно угадав её колебание, купец тихонько сказал:

— Все это нужно сделать быстро… Очень быстро!

— Позвольте мне ещё несколько слов… — робко проговорила она, поднимая на него глаза.

В них была такая мольба, что купец молчаливым кивком дал согласие выслушать её, и она рассказала ему о докторе Ли.

Закончив, она вопросительно смотрела на него, но он вместо ответа молчаливым кивком головы указал ей на дверь. Тогда она тоже молча поклонилась и послушно вышла на улицу,

Тут купец оторвался от книги и проводил девочку долгим взглядом. Если бы она обернулась и увидела этот взгляд, то, наверно, подумала бы, что для этого человека она самое дорогое существо на свете.

А он подавил вздох и, бормоча вслух те смешные пустяки, которые были изображены в красной книге сложным плетением иероглифов, принялся, как прежде, водить под своим халатом длинной лапой обезьяны с тонкими, острыми пальцами, приятно щекотавшими кожу на лопатках. При этом мысли купца были далеки и от иероглифов, которые машинально произносили его губы, и от приятного ощущения на коже лопаток. Он мысленно шёл вместе с маленькой девочкой-связной по нескончаемым сложным подземным галереям, которые знал так же хорошо, как и остальные его товарищи, потому что долго укрывался там и не раз выходил оттуда на ночные вылазки против врагов, прежде чем ему приказали стать купцом. Образцы душистого мыла в красивых обложках так и оставались лежать на прилавке, словно купец о них вовсе забыл. А в руке у него таяла маленькая плиточка шоколада, которую он приготовил, чтобы положить в корзиночку Цзинь Фын. Но когда он, строго глядя на девочку, объяснял ей задание, ему пришло в голову, что не следует давать ей этот шоколад, как бы ни хотелось доставить удовольствие и поддержать силы этой маленькой разведчицы. Мало ли кто может увидеть у неё эту плиточку, прежде чем она успеет её съесть… А откуда у бедной маленькой девочки может быть шоколад? Пусть лучше она не получит удовольствия, и пусть лучше она будет голодной, чем он обречёт её на необходимость объяснять полицейскому, откуда взялся шоколад. Пусть лучше сам он покажется себе жестоким к одной маленькой девочке, чем плохим конспиратором для многих людей, жизнь которых зависит от него и от неё.

И он ещё раз глубоко вздохнул, подумав о том, как тяжело быть суровым к таким маленьким героям нового Китая, как эта маленькая связная…

3

В задании, полученном от купца, Цзинь Фын не видела ничего странного. Она привыкла ко многому, что показалось бы необыкновенным человеку, пришедшему со стороны и не знавшему сложной борьбы, происходившей между подпольщиками и врагами, которыми были сначала японцы, потом гоминдановцы и их иностранные хозяева. А Цзинь Фын видела так много и слышала такое, что уже ничему не удивлялась и ничего не пугалась. Она не хуже взрослой знала, что ждёт её в случае провала, знала, какими средствами гоминдановцы будут выпытывать у неё имена, даты, пункты. Разве могла она забыть сестру Цзинь Го?! Но она не боялась, что выдаст товарищей. Ведь Цзинь Го же никого не выдала. Так же будет вести себя и она сама, если случится то, самое страшное… Но лучше об этом не думать. И лучше как можно меньше помнить. Очень прав командир, всегда повторяющий ей:

«Будь как телефонная трубка. Впустила в ухо, выпустила через рот — и все забыто».

Сейчас она должна бежать в миссию так быстро, как только могут двигаться её усталые ноги. Нужно забыть про еду, про усталость, про умирающего доктора. Голод — пустяки! Усталость? Её можно побороть, если покрепче стиснуть зубы.

Скорее, как можно скорее добраться до миссии и предупредить товарищей о возможности появления провокатора.

Сколько ли ей надо пройти сегодня? Цзинь Фын пробовала подсчитать и сбилась. Много, очень много ли. Пожалуй, больше, чем она сможет пробежать за один день. Даже больше, чем может пробежать взрослый партизан. И всё-таки она должна их пробежать! Она же хорошо знает, что иногда партизаны идут без отдыха и без пищи и день и два… Операция бывает длинной, и у них не хватает, запасов. А просить у крестьян — это значит рисковать подвести под виселицу мирных жителей. Девочка знает все это и будет вести себя, как взрослый партизан. Вот и все.

За этими размышлениями совсем незаметно прошёл тяжёлый кусок пути до домика матери доктора Ли. Там она ещё раз, как и утром, должна выйти на поверхность, чтобы пробежать по земле тот кусочек, где засыпан подземный ход. Сейчас же после поворота, отмеченного кругом и стрелой, будет виден свет, падающий из колодца. Конечно, вот и поворот! Вот знак: круг, а в круге стрела. Только на этот раз Цзинь Фын не зайдёт к старушке. Пускай та даже не знает, что она тут пробегала. Только бы старушка не забыла про ковшик. Иначе как же вылезешь из колодца? Но странно: девочка миновала поворот с кругом и стрелой, а света из колодца все не было видно. Странно, очень странно!.. Вот в луче фонаря мелькнули и камни колодезной кладки… Но почему эти камни торчат из кучи земли? Почему куча земли высится до свода, почему обвалился и самый свод?..

Цзинь Фын с беспокойством осматривала неожиданное препятствие. Ведь если торчащие здесь камни действительно являются частью колодезной трубы, значит она обрушилась, значит выхода на поверхность больше нет! Этот обвал означал для Цзинь Фын необходимость вернуться в город и уже снаружи, по поверхности, искать обхода гоминдановских патрулей, чтобы попасть в миссию… Страшная мысль пришла ей: а уж не побывала ли тут полиция, не её ли рук это дело — обвал колодца?.. Но зачем полицейские оказались тут, около колодца? Уж не пришли ли они за доктором? Ах, как ей нужно знать, что случилось наверху!

Девочка опустилась на кучу земли и погасила фонарик, Внизу царила тишина — хорошо знакомая ей тишина чёрной пустоты подземелья, куда не проникает ни один звук из внешнего мира. Там, наверху, может происходить что угодно, какие угодно события могут потрясать мир — здесь будет все та же чёрная тишина…

Хватит ли у неё сил на то, чтобы, вернувшись к выходу в город, ещё раз проделать поверху весь путь к миссии?

Её мысли неслись с отчаянной быстротой; мысли эти были совсем такие, какие были бы в эту минуту и в голове взрослого: она не должна спрашивать себя, хватит ли сил; должна спросить лишь об одном — хватит ли времени?..

Цзинь Фын поднялась с земли и пошла. Она не замечала того, что ноги её уже не передвигаются с такой лёгкостью, как прежде. На каждом шагу её стоптанные верёвочные сандалии шаркали по земле, как у старушки.

Цзинь Фын уже не бежала, а шла. Она несколько раз пробовала перейти на бег, но ноги сами замедляли движение. Она замечала это, только когда почти переставала двигаться. Тогда она снова заставляла себя ступать быстрей, а ноги снова останавливались.

Так, борясь со своими ногами, она перестала думать о чём бы то ни было другом. Ноги, ноги! Все её силы были теперь сосредоточены на этой борьбе. Вероятно, поэтому она и не заметила, что свет её электрического фонарика с минуты на минуту делался все более и более тусклым. Батарейка не была рассчитана на такое долгое действие. Она была самодельная. Такая же, как у командира отряда, как у начальника штаба и начальника разведки. Эти батарейки делал молодой радист под землёй.

Цзинь Фын только тогда заметила, что её батарейка израсходована, когда волосок в лампочке сделался совсем красным и светил уже так слабо, что девочка почти ничего не различала впереди. Она то и дело спотыкалась о торчащие из земли острые камни. Пронизавшая её сознание мысль, что через несколько минут она останется без света, заставила её побежать так же быстро, как она бегала всегда. Как будто в эти несколько минут она могла преодолеть расстояние, отделявшее её от выхода в город.

Она бежала всего несколько минут, те несколько минут, что ещё слабо тлел волосок в лампочке фонаря. Но вот исчезло последнее едва заметное красноватое пятнышко на земле.

Цзинь Фын остановилась перед плотной тьмой.

Нужно было собраться с мыслями.

Лабиринт ходов был сложен, они часто разветвлялись, Время от временя на стенках попадались знаки — круг и стрелка, что значило: идти нужно прямо. Если стрела в круге опрокидывалась остриём книзу, значит нужно было повернуть влево; если глядела остриём вверх — поворачивать надо было вправо. Эти знаки были ясно нанесены известью или углём, в зависимости от характера почвы: на тёмной глине — белым, на жёлтом песчанике — чёрным. Их очень хорошо было видно при свете электрического фонарика и даже в мерцании простой свечи. А самые важные указатели были выцарапаны или выбиты в почве так, чтобы их можно было разобрать ощупью и в полной темноте. Но они были расположены так высоко, что Цзинь Фын не могла до них дотянуться. А какой толк был в нарисованных знаках, когда у девочки не стало света?

Цзинь Фын крепко закрыла глаза руками, думая, что, может быть, так приучит глаза к темноте. Но как она ни напрягала зрение, нельзя было различить даже собственной руки, поднесённой к самому лицу.

4

И все же Цзинь Фын не позволила отчаянию овладеть ею. Вытянула руки и пошла. Она уже не думала теперь, куда поворачивать, не хотела об этом думать. Она знала, что, пускаясь по подземным ходам в первый раз, партизаны непременно брали с собой клубок ниток. Они разматывали нитку за собой, чтобы иметь возможность вернуться к выходу. Так, шаг за шагом, изучали они лабиринт, делали на поворотах отметки, один за другим осваивали путаные ходы лабиринта, общая длина которого измерялась десятками ли.

И вот теперь Цзинь Фын предстояло разобраться в этой путанице без всяких указателей, без спасительной нитки…

Она была маленькая девочка, но, как всегда, когда предстояло какое-нибудь трудное дело, она думала: а как бы поступил на её месте настоящий партизан — «красный крот», человек, которого она считала идеалом силы, смелости и верности долгу?

Такой вопрос Цзинь Фын задала себе и сейчас, когда её вытянутые руки наткнулись на шершавую стену подземелья.

Она должна была решить: идти ли прямо, повернуть направо или налево? Загадка, ставившаяся в сказках почти всех народов перед храбрыми воинами, показалась ей теперь детски простой по сравнению с тем, что должна была решить она, совсем маленькая девочка с косичкой, обвязанной красной бумажкой. Ах, если бы кто-нибудь предложил ей сейчас простой выбор: смерть и выполнение долга или жизнь! Всюду, куда она ни поворачивалась, была одна страшная чёрная пустота, и она не знала, куда же — прямо, направо или налево — лежит её путь.

Она стояла с вытянутыми руками и кончиками меленьких пальцев ощупывала шершавую стену подземного хода, словно нежная детская кожа могла распознать круг и стрелу, нанесённые известью или углём. И все силы её большой и смелой души были направлены на то, чтобы не позволить отчаянию затемнить сознание, живущее в её маленьком теле, таком слабом и таком ужасно-ужасно усталом.

Часть 3

Глава седьмая

1

Обед в миссии подходил к концу. Кароль взялся за десерт. Ел он сосредоточенно и жадно. Его большая нижняя челюсть двигалась ритмически из стороны в сторону, взад-вперёд и снова из стороны в сторону. Она была внушительна и работала, как тяжёлая деталь механической тёрки. За едой Кароль молчал. Биб же, раньше всех расправляясь с блюдами, почти непрерывно болтал.

Так как остальные жильцы, кроме агентов, часто менялись, то болтовня Биба не успевала им надоесть. Они слушали её с интересом. Но на этот раз его собеседник, рыжий иностранец в военной форме, раздражённо постучал ложечкой по блюдцу и, заставив Биба замолчать, спросил соседа:

— Вас тоже уведомили, что вы должны освободить комнату сегодня же?

— Да, — ответил сосед. — Здесь это вполне в порядке вещей.

— Как, с вами это уже бывало?! — Рыжий удивлённо вскинул брови. — И вы так спокойно это переносите, не жалуетесь?

— Какой смысл? — Сосед пожал плечами. — Дом всегда очищают, если сюда собирается прибыть какая-нибудь важная персона.

Рыжий сердито оттолкнул стул и вышел из-за стола.

За ним вскоре последовали и остальные, кроме агентов охраны Биба и Кароля.

— Как ты думаешь, когда явится эта Ада? — спросил Биб.

Обсуждая все возможные обстоятельства следования таинственной начальницы, агенты принялись вычислять сроки её прибытия в миссию.

— Сегодня ночью приехала в город, — загибая короткие волосатые пальцы, говорил Биб. — Ванна, парикмахерская и тому подобное; валяние в постели… День уйдёт на разговоры с начальством. Надо думать, дня через два-три, выспавшись, она соизволит прибыть сюда.

Тан Кэ принесла вазу с фруктами, и агент принялся ощипывать гроздь винограда. Он отрывал ягоды и, ловко подбрасывая, отправлял их в рот.

— Итак, — продолжал он, — здесь мы в безопасности. Нам не нужно день и ночь ползать по окрестностям в поисках диверсантов. Подпольщики боятся сестры Марии не меньше, чем нас. До послезавтра нам ничто не угрожает. А там мы примемся следить за каждым приближающимся автомобилем, чтобы не прозевать приезда этой Ады…

— Если нам не наделает хлопот приезд Янь Ши-фана и Баркли, — проворчал Кароль.

— Твоё здоровье, старина! — Биб поднял бокал. — И за то, чтобы начальство и эта Ада отсюда поскорей убрались.

— Воображаю, с какой помпой она сюда явится! — проворчал Кароль.

Они чокнулись, и звон стекла ещё висел в воздухе, когда Биб заметил, что чья-то тень легла поперёк стола. Он быстро обернулся и замер с открытым ртом: в дверях веранды стояла китаянка с красивым, энергичным лицом, обрамлённым гладко причёсанными иссиня-чёрными волосами.

— Кто вы? — рявкнул Биб, увидев незнакомку.

— Откуда вы взялись? — грубо вторил ему Кароль.

— Вот… — гостья показала на балконную дверь, — в эту дверь…

— Эта дверь — не для первого встречного.

Незнакомка обвела их насмешливым взглядом больших тёмных глаз и негромко, с необыкновенным спокойствием проговорила:

— Но я пришла именно сюда: всегда приятно встретить приятных людей, а сегодня особенно…

Едва она успела произнести пароль, как Биб, преодолевая привычное презрение к китаянке, расшаркиваясь, подобострастно сказал:

— О, мы не знали, госпожа Ада! — Если бы ему кто-нибудь сказал, что его начальником будет китаянка, он бы только рассмеялся. А вот теперь он поспешно бормотал: — Прошу поварить: только по долгу службы… Ведь мы никого, решительно никого не впускаем без разрешения.

— Мы всегда на посту, — проворчал Кароль.

— Это и видно, — с усмешкой сказала гостья. — Я прошла сюда, никем не замеченная.

— Непостижимо! — Круглые плечи Биба поднялись до самых ушей. — Мы отлучились всего на минутку, подкрепиться. Эта работа дьявольски выматывает. Мы сейчас же представим вас хозяйке, сестре Марии.

Женщина остановила его жестом:

— Она не должна знать, кто я…

— О, она вполне свой человек. На неё мы можем положиться, как на самих себя, — вмешался Кароль.

— Все, что от вас требуется, — устроить меня сюда на работу.

— В качестве?

— Врача, — коротко ответила она и, не оставляя времени для вопросов, тут же спросила сама: — Здесь, говорят, не совсем спокойно?

— О, тут настоящий вулкан! Особенно опасны «красные кроты» — партизаны, скрывающиеся под землёй.

Биб, не щадя красок, стал описывать коварство местных жителей, только и ждущих, чем бы насолить иностранцам, опасности, которыми окружены люди в этой дикой стране, не желающей признавать благотворного влияния иностранной цивилизации. Он высказал убеждение, что, несмотря на тщательную проверку, которой подвергались все служащие миссии, ненадёжным элементам все же удалось проникнуть даже сюда.

Гостья испытующе взглянула на агента.

— Вы совершенно уверены в преданности Ма, которую здесь называют сестрой Марией?

— Наша с головой, — уверенно сказал Биб.

— Безусловно, — подтвердил Кароль. — Она обходится нам достаточно дорого, чтобы стоило сомневаться в её верности…

Гостья перебила его:

— Могу ли я быть уверена, что вы внимательно осмотрите окрестности виллы? На Баркли и Янь Ши-фана готовится покушение.

— В нашей разведке помешались на покушениях! — со смехом ответил Биб.

— Партизаны поклялись их похитить.

— Эти детские попытки обречены на провал, — заметил Биб.

— Хорошо, что вы так уверены, — проговорила гостья.

— О, у нас есть к этому все основания! — хвастливо воскликнул Биб.

Дверь отворилась, и вошла Ма. Женщины смерили друг друга быстрым, испытующим взглядом.

Потому ли, что было очень жарко, а Ма, идя сюда, торопилась, или потому, что безотчётное волнение овладело ею под прямым, проницательным взглядом гостьи, но она сама чувствовала, как краска покидает её щеки.

Биб представил гостью Ма:

— Госпожа Ада — новый врач миссии…

— Не покажете ли мне мою комнату? — обратилась прибывшая к Ма.

Ма с неохотой повела её во второй этаж.

Пока женщины не скрылись за дверью, Биб стоял и любезно улыбался. Потом он с силой ударил Кароля по широкой спине.

— Ты заметил?.. Женщины вцепятся друг другу в волосы, а?

— Пожалуй.

— Кажется, наши не предупредили эту Аду о том, что Мария — свой человек в полиции и с нею шутки плохи… Тем лучше, тем лучше, — воскликнул Биб, потирая руки. — Посмотрим, как они передерутся.

— И чем бы ни кончилась их драка, мы с тобой будем только в выигрыше! — с удовольствием подтвердил Кароль.

2

У Вэй отвёз постояльцев, которым было предложено покинуть дом, чтобы не мешать отдыху ожидаемых сановных господ. Вернувшись, он нашёл Тан Кэ и Го Лин в глухой аллее парка за обсуждением полученного задания. Чем больше осторожная Го Лин думала над этим делом, тем менее вероятным казалось ей, чтобы удалось выполнить тяжёлую задачу похищения. Её не так беспокоил толстяк Янь Ши-фан, которого все знали как человека неспособного постоять за себя, сколько Баркли, снискавший славу отличного спортсмена. Вероятно, с ним не легко будет справиться. Ведь их было три женщины и У Вэй — единственный мужчина на их стороне. А там один Кароль стоил их всех, вместе взятых, да ещё Биб. Не легко говорить о выполнении такой задачи!

— Ты забываешь, — возразила Тан Кэ, — к нам прибудет подкрепление — уполномоченный штаба.

— Что может изменить ещё один человек? К тому же ведь и на их стороне стало одним человеком большее с приездом этой Ады.

Смуглые щеки Тан Кэ потемнели от прилившей крови.

— Что же, по-твоему, мы не в состоянии исполнить боевой приказ? А ради чего мы с тобой живём здесь в безопасности и довольстве, сытно едим и мягко спим, в то время, когда, наши товарищи…

В аллее послышались шаги. Подошёл У Вэй. Ища у него поддержки, Го Лин поделилась своими сомнениями. Но, к её удивлению, обычно такой осторожный У Вэй на этот раз оказался не на её стороне.

— Очень удачно, — сказал он, — что сегодня Янь Ши-фан и Баркли будут вместе здесь. Такой случай может не повторяться.

— Что я говорю?! — с торжеством воскликнула Тан Кэ. — Мы не имеем права ждать! Мы должны выполнять задание.

— Вот за кого я по-настоящему боюсь — это за мать, — сказал У Вэй. — Она совсем перестала сдерживаться.

— Я бы не впутывала тётушку Дэ в это дело, — заметила Го Лин. — А то она может в запальчивости сболтнуть что-нибудь раньше времени в присутствии Ма.

— Ма не должна ничего почуять даже кончиком носа, — сказала Тан Кэ, искоса глядя на У Вэя, прикусившего губу, чтобы удержать едва не сорвавшееся возражение.

— Тсс… — Го Лин приложила палец к губам. — Кто-то идёт.

Девушки поспешно скрылись в кустах. У Вэй принялся набивать трубку. За этим занятием его и застала осторожно выглянувшая из-за поворота Ма.

Оглядевшись, она подошла к У Вэю. Крылья её тонкого носа раздувались, втягивая воздух, словно она по запаху хотела узнать, кто тут был. Она опустилась на камень рядом с У Вэем и долго молча сидела, разминая вырванную из земли травинку. Он тоже молчал, делая вид, будто увлечён наблюдением за тем, как взвивается над трубкой струйка дыма. Каждый ждал, пока заговорит, другой. Первая нарушила молчание Ма:

— Есть что-нибудь новое?

— Уполномоченный партизанского штаба должен был спуститься на парашюте.

— К нам?

— Да. Его пароль: «Кажется, жизнь здесь не так уж плоха. Не правда ли?»

Снова воцарилось молчание. Ма нервно скомкала травинку и отбросила прочь.

— Зачем этот человек послан сюда? Разве нельзя справиться без новых людей?.. Или, может быть, и в штабе уже считают меня ненадёжной?

У Вэй сделал последнюю затяжку и выколотил трубку.

— Тебя?.. Ты при всех обстоятельствах должна оставаться в стороне. Работы здесь хватит на всех. Ты же понимаешь, что, даже уйдя отсюда, враги, конечно, оставят тайную агентуру. Нужно сохранить твою репутацию в их глазах.

— Я больше не моту! Позволь мне открыться девушкам.

— Нет, нет! Это слишком опасно. Мало ли что может случиться с ними… Чем меньше знает человек, тем ему самому легче. Ты не можешь возложить такое бремя на плечи девушек, каждая из которых может очутиться в руках полиции, как уже очутилась Цзинь Го. Зачем им знать?

Ма задумалась и медленно едва слышным голосом проговорила:

— Если бы ты знал, как это трудно! — Она грустно опустила голову.

— Знаю, но уверен в тебе и спокоен за тебя.

— А я боюсь за тебя больше, чем если бы ты был там, с твоими товарищами, в открытом бою.

— Меня тут никто не знает. Никто не может донести, что я — командир, ты, Го Лин и Тан Кэ — студентки, мать — учительница. Для окружающих мы те, за кого себя выдаём…

— Когда прибудет этот товарищ из штаба? — перебила Ма.

— Мне кажется, сегодня.

— Сегодня?!

Он ласково сжал её пальцы:

— Крепись! Чем тяжелей тебе сейчас, тем выше ты поднимешь голову потом…

8

Цзинь Фын потеряла счёт поворотам. Иногда она останавливалась у очередного извива катакомбы и тщательно ощупывала своими маленькими руками стены. Её пальчики осторожно ползли по стене все выше и выше в надежде найти наконец выбитую в стене стрелу. Выше и выше… И всё-таки недостаточно высоко. Цзинь Фын была такой маленькой девочкой! Тот, кто выбивал эти указатели в подземных ходах, не рассчитывал на детей. Несколько раз Цзинь Фын чудился свет выхода, и она из последних сил бросалась вперёд. Но никакого света впереди не оказывалось, только новое разветвление или снова глухая шершавая стена земли и все такая же чёрная тишина подземелья.

Какой смысл метаться без надежды найти выход?!

Один раз ей пришла такая мысль.

Но только один раз.

Она прогнала её, в который раз подумав о том, как поступил бы на её месте взрослый партизан. Позволил бы он себе потерять надежду, пока сохранилась хоть капля силы?

Сандалии девочки были давно изорваны, потому что она то и дело натыкалась на острые камни; подошвы оторвались — сна шла почти босиком.

Кожа на руках была стёрта до крови о шершавые стены…

По звуку шагов, делавшемуся все более глухим, Цзинь Фын своим опытным ухом различала, что уже недалеко до стены. Неужели опять тупик? Опять бежать назад в поисках выхода? Она не хотела признать положение безнадёжным…

Когда она ненадолго присаживалась на землю, чтобы хоть немножко отдохнуть, то мысленно повторяла всё, что ей сказал купец в магазине. И, повторив и убедившись в том, что ничего не спутает, она задавала себе вопрос: а успеет ли она передать подпольщикам в миссии это важное поручение? Что случится с партизанами в миссии, если она опоздает?.. Что с ними будет?!

Цзинь Фын в страхе прижимала к пылающим щекам похолодевшие ладошки.

Она ещё раз поднялась с земляного пола галереи и ещё раз заставила себя идти вперёд. А идти становилось все тяжелей, все труднее было передвигать израненные ноги. К тому же мысль о том, что, кажется, она опять приближается к тупику, приводила её в смятение. И тут, ей вдруг почудился звук… Звук под землёй?.. Это было так неожиданно, что она не поверила себе. Тем не менее это было так: кто-то шевелился впереди, в чёрном провале подземелья.

— Кто здесь? — спросила она, невольно понизив голос до шёпота.

Никто не отозвался. Но это не могло её обмануть.

— Кто тут?

И на этот раз таким же осторожным шёпотом ей ответили:

— Мы.

«Мы»! Человек был не один! Значит, отсюда есть выход!

У Цзинь Фын закружилась голова, она схватилась за выступ стены, сделала ещё несколько неверных шагов и, почувствовав рядом с собой тепло человеческого дыхания, остановилась. Ей хотелось заплакать, хотя она ни разу не плакала, с тех пор как пришла к партизанам. Даже когда убили Цзинь Го… Но сейчас… сейчас ей очень хотелось заплакать. И все-таки она не заплакала: ведь «красные кроты» не плакали никогда. А может быть, она не заплакала и потому, что, опустившись на землю рядом с кем-то, кого не видела, тотчас уснула.

Ей показалось, что она едва успела закрыть глаза, как веки её опять разомкнулись, но, словно в чудесной сказке, вокруг неё уже не было промозглой темноты подземелья. Блеск далёких звёзд над головой сказал ей о том, что она на поверхности.

Свет звёзд был слаб, но привыкшим к темноте глазам Цзинь Фын его было достаточно, чтобы рассмотреть вокруг себя молчаливые н неподвижные фигуры сидевших на корточках детей. Вглядевшись в склонившееся над ней лицо мальчика, Цзинь Фын узнала Чунь Си.

Глава восьмая

1

Женщина, называвшая себя Адой, сидела на веранде в кресле-качалке, и в руке её дымилась почти догоревшая сигарета, о которой она, видимо, вспомнила лишь тогда, когда жар коснулся пальцев. Она отбросила окурок, но уже через минуту новая сигарета дымилась в её руке, и снова, как прежде, она, забыв о сигарете, не прикасалась к ней губами. Сейчас, когда никто за нею ен наблюдал, она уже не казалась такой молодой и сильной. Горькая складка легла вокруг рта, и в глазах, лучившихся недавно неистощимой энергией, была только усталость.

Ада задумчиво смотрела в сад. Но как только на дорожке показалась Ма, рука Ады, державшая сигарету, потянулась к губам, складка вокруг рта исчезла, глаза сощурились в улыбке.

Когда Ма, подходя к веранде, увидела гостью, её лица тоже претерпело превращение: на нём не осталось и следа недавней задумчивости. Она постаралась изобразить на лице приветливость в тоже опустилась в кресло.

Сумеречная полутьма быстро заполняла веранду, и женщинам становилось уже трудно следить за выражением лиц друг друга.

После долгого молчания, убедившись в том, что, кроме них, тут никого нет, мисс Ада неожиданно проговорила:

— Перестаньте играть со мной.

Ма почувствовала, как струя колкого холода сбежала в пальцы, как ослабли колени. «Вот оно! — подумала она. — Значит, я все же разоблачена».

Хотя полумрак скрывал лицо Ма, её собеседница по мелким, едва уловимым признакам угадала впечатление, произведённое её словами. Не вставая с качалки и подавшись всем корпусом вперёд, она быстро проговорила:

— Мне кажется, что жизнь здесь не так уж плоха. Не правда ли?

Это было так неожиданно: пароль партизанского уполномоченного в устах предательницы, гоминдановской шпионки! Ма не могла удержать возгласа удивления. Она ждала от гостьи чего угодно, только не этого пароля.

— Повторите… пожалуйста, повторите, — растерянно проговорила она.

— Вы мне не верите?

— Это так… неожиданно…

Женщины молчали. Ада почувствовала, как трудно Ма довериться ей, Аде, хотя Ма и не вправе была подозревать её, произнёсшую пароль. Она наклонилась к Ма и, глядя ей в глаза, горячо заговорила:

— Моё настоящее имя Мэй, я дочь прачки, много лет назад уехавшей на заработки за океан. Я вернулась на родину для того, чтобы отдать народу всё своё знание иностранцев, свою решительность и ненависть к интервентам, беспощадно эксплуатирующим мой народ… Прошлой ночью, когда я вылетела для прыжка в районе близ Сюйгоу, меня выследили и выслали навстречу полицейскую шпионку Аду — тоже китаянку. Мне удалось устранить её, взять документы, переодеться — и вот я здесь под именем Ады. На наше счастье, настоящая Ада, как и я, только что прибыла из-за границы и её почти никто здесь не знал в лицо…

— И никто не знает, что настоящей Ады нет? — спросила Ма, с восхищением глядя на собеседницу.

— Никто не знает. Даже наши. Партизаны, узнав, что убитая одета в синий комбинезон, решили, что погибла я. И я не имею возможности опровергнуть это… Ну, теперь вы знаете, кто я?

— Это так… удивительно…

— Но вы верите мне?

— Да… конечно…

Ада-Мэй поднялась и, шагнув к Ма, протянула ей руку. Ма, не в силах больше сдерживать охватившее волнение, отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы:

— Я так истосковалась по праву смотреть людям в глаза!

— Но мы с вами не скоро ещё сможем позволить себе это! Мы должны сохранить доверие врагов и на то время, когда их здесь уже не будет. Разве вы сомневаетесь в том, что они будут продолжать борьбу всеми средствами, какие смогут использовать? Их агентура будет, здесь непременно! И мы с вами… да, мы с вами должны её знать!

Ма слушала молча, с плотно сжатыми губами. Ада-Мэй крепко пожала руку Ма и огляделась.

— Ни один человек здесь не должен знать, кто я. Слышите?

Ма не успела ничего ответить — Ада-Мэй приложила палец к губам. В комнату входил Биб. Ма поспешно вышла.

— Вы осмотрели окрестности? — спросила Биба Ада-Мэй. — Необходимо помнить: на нас лежит ответственность за жизнь таких людей, как Баркли и Янь Ши-фан.

Бибу очень хотелось разразиться длинной тирадой, но взгляд Ады-Мэй остановил его, и он ограничился тем, что проговорил:

— Лишь только высокие гости переступят порог миссии, их драгоценные особы будут в безопасности. Миссия превратится в крепость.

Биб подошёл к двери и, распахнув её, крикнул:

— Кароль! Эй, Кароль!

С помощью Кароля Биб продемонстрировал Аде-Мэй все средства защиты, какими располагала миссия. Из-под полосатых маркиз, таких мирных на вид, спустились стальные шторы, пулемёты оказались скрытыми под переворачивающимися креслами.

— Миссионеры были предусмотрительны, — сказал Биб.

— Да, миссия — настоящая крепость, — согласилась Ада-Мэй.

Она стояла, погруженная в думы.

— Вы никогда не замечали: самые интересные открытия делаются нами неожиданно? — проговорила она. — И… как бы это сказать… по интуиции.

— О, интуиция для агента все! — согласился Биб. — Мы должны с первого взгляда определять человека. Вот, например, я сразу разгадал повариху Анну, ещё раньше, чем у нас были улики против неё.

— Опасный враг! — сказал Кароль.

Ада-Мэй не спеша закурила и, прищурившись, оглядела агентов:

— Больше вы никого не приметили?

— А что? — Биб замер с удивлённо открытым ртом.

— Так, ничего… — неопределённо ответила она. — Я приготовила вам маленький сюрприз.

— Мы сгораем от любопытства.

— Дичь слишком неожиданна и интересна. Я покажу её вам, когда капкан захлопнется.

— О мисс Ада, я легко представляю себе, как это замечательно! Мы уже знаем, на что вы способны, — улыбнулся Биб.

— Вот как?!

— О да, мы слышали о вашем поединке с красной парашютисткой.

— Скоро я начну действовать, следите за мной, — продолжая неторопливо пускать дым, сказала она. — Это может оказаться для вас интересным.

— Мы уже видим: высшая школа!

— Сегодня мой капкан не будет пустовать.

— И, судя по охотнику, дичь будет крупной, — угодливо улыбнулся Биб.

— Вот что, — нахмурившись, сказала Ада-Мэй, — я вас все же прошу проверить парк, все окрестности миссии. Сейчас же, сию минуту…

Оба агента нехотя вышли.

Женщина опустилась в кресло и, уперев локти в подлокотники, сцепила пальцы. Её подбородок лёг на руки. Она глубоко задумалась и долго сидела не шевелясь. Потом бесшумно поднялась и тихо пошла в кухню.

2

От яркого света лампы, отбрасываемого сверкающим кафелем стен кухни, Ада-Мэй зажмурилась.

У Дэ с удивлением посмотрела на гостью.

— Здравствуйте, тётушка У Дэ! — сказала та.

— Говорят, нанялись к нам, — с обычной для неё суровостью буркнула в ответ У Дэ. — Поздравить вас не могу. Придётся вам лечить всякую дрянь. Иностранцы ведут себя с нами, как с неграми у себя дома. Если бы сын не служил здесь, никакая нужда не загнала бы меня сюда.

— А я думала, вы верующая католичка.

— О да, было время — я верила в бога. И в чудеса его верила. Но старый Чан избавил меня от этого лучше, чем пропаганда коммунистов. Зло взяло верх над добром. Тёмные ангелы царят над миром, а не бог. Ну, а переходить в сатанинскую веру мне поздно. Вот мой У Вэй и радуется теперь тому, что его старая мать стала неверующей. Не знаю только, как быть перед смертью: перед кем исповедаться и кто причастит меня, чтобы апостол Пётр не захлопнул перед моим носом врата рая? Не могу же я обречь мою нетленную душу на вечные муки в аду, куда попадут все гоминдановцы! Это плохое общество для честной китаянки.

Гостья рассмеялась было, но, пристально поглядев на старуху, обеспокоенно сказала:

— Вы очень бледны. Наверно, устали?

— Голова болит, доктор. Временами кажется, будто их у меня две. И сердце… вот…

У Дэ взяла руку гостьи и приложила к своей груди.

Та прислушалась к биению её сердца.

— У меня есть для вас лекарство, — сказала она.

— Ах, лекарства! — У Дэ безнадёжно отмахнулась. — Все перепробовала.

— Я вам кое-что дам. Я хорошо знаю, что значит больное сердце.

— В ваши-то годы — сердце?

— Разве жизнь измеряется календарём? — Молодая женщина вздохнула. — На мою долю выпало достаточно, чтобы износить два сердца… — И вдруг потянула носом как ни в чём не бывало. — На ужин что-то вкусненькое?

У Дэ сочувственно покачала головой. Её проворные руки освободили угол кухонного стола; появился прибор.

— Теперь я могу вам признаться, — весело сказала Ада-Мзй, — что не ела уже два дня… A вам… вам следует принять вот это.

И Ада-Мэй дала старой У Дэ порошок.

3

Ма выключила свет и осталась в темноте. Ей хотелось обдумать создавшееся положение. Голова кружилась от сбивчивых мыслей. Все было так сложно и странно…

В комнате долго царила тишина. Издали, по-видимому из кухни, изредка долетал звон посуды. Ма закрыла глаза и, кажется, даже задремала. Но вот её заставил вздрогнуть скрип осторожно отворённой двери, луч света упал поперёк комнаты. Ма не шевельнулась. В комнату вошла женщина, назвавшая себя агентам Адой, а ей, Ма, назвавшая себя Мэй. Не замечая Ма, она на цыпочках приблизилась к телефону и после некоторого раздумья, как если бы силилась что-то вспомнить, прикрывая рот рукой, неуверенно сказала в трубку:

— Коммутатор военной миссии?.. Дайте сто седьмой… О, это вы, капитан?! Все в порядке… Категорически прошу: теперь же оцепите миссию. Никто ни под каким предлогом не должен сюда проникнуть. После приезда наших гостей отмените пропуска всем, вплоть до полиции и жандармерии. Слышите: никаких пропусков! — Ада-Мэй оглянулась на дверь. — Подождите у аппарата. — Она положила трубку, одним прыжком оказалась у двери и быстро её отворила. Там никого не было. То же самое сна проделала и с другой дверью, с тем же результатом. Вернулась к телефону. — Слышите?.. Нет, нет, это так — маленькая проверка. Нет. Мне никого не нужно. Довольно Биба и Кароля. Да, больше ничего.

Она повесила трубку и закурила. Долго стояла у телефона.

Ма оставалась в своём тёмном уголке — неподвижная, со сцепленными пальцами похолодевших рук. Страх лишил её сил. Мысли путались. Было ясно одно: та, что выдаёт себя за уполномоченного партизанского штаба, — изменница. Это, наверно, вражеская шпионка, которой удалось овладеть паролем партизан.

Ма с трудом поднялась и, шатаясь, пошла к выходу.

4

В миссии шли приготовления к приёму высоких гостей. Убрав комнаты, освобождённые постояльцами, Тан Кэ и Го Лин спустились в столовую. Они знали, с какой придирчивостью Ма осмотрит стол, и, чтобы избежать её замечаний, накрывали его со всей тщательностью. Но, по-видимому, в данный момент хлопоты горничных даже как будто не касались Ма. Она не входила в дом, предпочитая оставаться в парке. Когда сквозь деревья мелькал огонь освещённого окна, она втягивала голову в плечи и как потерянная бродила по самым дальним дорожкам. Иногда, решившись приблизиться к дому, она заглядывала в окно и видела девушек, хлопочущих у стола, видела Аду-Мэй, Биба и Кароля, проверявших стальные ставни и оружие. Все путалось у неё в голове. Она не знала, что же ей предпринять для того, чтобы спасти товарищей от разоблачения. Надо скорей рассказать все У Вэю. С этой мыслью Ма поднялась на ступени заднего крыльца. И тут же навстречу ей распахнулась дверь. Ма оказалась в полосе яркого света, падающего из кухни. На пороге стояла Ада-Мэй. Она молча взяла Ма за руку и ввела в дом.

— Одевайтесь, сейчас приедет Янь Ши-фан, — повелительно сказала она.

Ма, двигаясь как автомат и глядя перед собою пустыми глазами, пошла в комнаты.

У ограды раздался гудок автомобиля. Агенты переглянулись и с возгласом «Баркли!» бросились в сад.

Ада-Мэй погасила свет и подошла к окну. Сквозь раздвинутую штору ей было видно всё, что происходит в саду.

В аллею въехал броневой автомобиль и остановился перед домом. Из броневика вышли Янь Ши-фан и Баркли. Советник окинул взглядом здание миссии и направился к крыльцу. Двое солдат с автоматами на ремнях остановились у дверей.

Ада-Мэй задвинула штору и отошла от окна. В комнату вошли Баркли и Янь Ши-фан в сопровождении Сяо Фын-ин. Баркли, казалось, ничуть не удивился, увидев китаянку. Он даже удовлетворённо кивнул головой и, обращаясь к ней, как к знакомой, сказал:

— С сегодняшнего дня за порядок здесь отвечаете вы. Вы будете представлять нас в миссии его святейшества папы… Надеюсь, в остальном вы инструктированы?

— Да, сэр.

— Мы с генералом Янь пробудем здесь до утра.

— Очень хорошо.

Вошла Ма. Ада-Мэй тоном хозяйки сказала ей:

— Покажите господам их комнаты.

Янь Ши-фан и Сяо вышли. Баркли задержался.

— Должен вам сказать, — обратился он к Аде-Мэй, — что события развиваются совсем не так, как нам хотелось бы. Тишина на фронте — перед бурей. Красные готовят генеральный штурм Тайюани. Положение чрезвычайно серьёзное. «Красные кроты» до сих пор не уничтожены. Не исключено, что Тайюань падёт. Мы, конечно, не сложим оружия, но борьба примет иные фермы — уйдёт под землю. Подготовьте почву для работы в тылу. Мы с Янем улетаем завтра. Вы будете тут действовать самостоятельно.

Глава девятая

1

Очнувшись от охватившего её короткого забытья, Цзинь Фын быстро сообразила, где она и что должно теперь делать. Не было надежды вернуться в миссию святого Игнатия подземными ходами. Оставалось проделать этот опасный путь по поверхности земли. Это не легко, но другого выхода нет. Она, не раздумывая, отправилась в путь.

Цзинь Фын успела только подойти к окраине, когда раздался сигнал полицейского часа. После этого сигнала никого из города и в город без специального пропуска не пускали. Патруль стоял у того места разрушенной стены, где раньше были ворота, и проверял пропуска. Справа и слева от пролома в стене поле было загорожено колючей проволокой. Девочка в отчаянии остановилась: она опоздала в миссию.

Обдав Цзинь Фын пылью, по направлению к городским воротам промчался военный грузовик. В отчаянии она взмахнула рукой и закричала, не надеясь, что это может ей помочь.

Она была почти уверена, что если бы шофёр случайно и услышал её зов, то не остановился бы. Но, к её удивлению, грузовик заскрипел тормозами. Из кабинки высунулся китаец. Когда Цзинь Фын, запыхавшись, подбежала к грузовику, шофёр сердито крикнул:

— Что случилось?

Цзинь Фын и сама не знала, что умеет так жалобно просить, как она просила шофёра взять её с собой. Она с трепетом вглядывалась в его лицо, и все её существо замирало в ожидании того, что он ответит. От нескольких слов, которые произнесёт этот человек, зависела её судьба. Нет, не её судьба, а судьба товарищей из миссии, судьба порученного ей важного задания. Но ничего этого она не смела, не имела права сказать шофёру. Ей приходилось тут же наскоро придумывать что-нибудь такое правдоподобное и такое важное, чтобы шофёр не мог ей отказать.

Дрожа от нетерпения и страха, она смотрела в глаза молодому шофёру; она видела, как его губы растянулись в улыбку и, вместо окрика, которого она ожидала, произнесли:

— Садись. Ты не так велика, чтобы перегрузить мою машину.

Не помня себя от радости, девочка залезла в кузов и в изнеможении опустилась на наваленную там солому. Несколько придя в себя, она разгребла солому и зарылась в неё. Ей стало душно, в лицо пахнуло терпкой пылью, жёсткие стебли больно кололи лоб, щеки. Но зато теперь-то Цзинь Фын была уверена, что жандармы у переезда её не заметят. И едва эта успокоенность коснулась её сознания, как сон накатился на неё тёмной, необоримой, огромной стеной.

Она очнулась от того, что грузовик остановился. Сквозь скрывавшую Цзинь Фын солому было слышно, как шофёр пытался уверить жандармов, что они не имеют права его задерживать, так как он едет по военной надобности. Он ссылался на пропуск, выданный комендатурой, и грозил жандармам всякими карами, ежели они его не пропустят. Но караульные заявили, что на сегодняшний вечер именно на этой заставе отменены все пропуска. По этому шоссе никого не велено пропускать. А если шофёр будет ещё разговаривать, то они его арестуют. Пусть он сам тогда объясняется с начальством.

Цзинь Фын почувствовала, как грузовик повернул и покатил обратно. Она вылезла из-под соломы и постучала в оконце кабины. Шофёр оглянулся:

— Что тебе?

— Остановитесь, пожалуйста. Я вылезу.

— Что?

— Мне надо туда, — и она махнула в сторону оставшегося сзади переезда.

— Тебя не пустят.

— Мне надо.

— Живёшь там?

— Живу, — без смущения ответила девочка.

— Все равно не пустят. Завтра пойдёшь. А сейчас положу тебя спать. Не так уж ты велика, чтобы места не хватило.

— Благодарю вас, но мне очень надо туда, — сказала она, вылезая из кузова.

Ещё несколько мгновений она постояла в нерешительности и пошла на юг. Но только на этот раз она шла не к разрушенным воротам, где стоял караул, а в обход, к развалинам стены.

— Проволока там — не пролезешь! — крикнул ей шофёр, но она не ответила и продолжала идти. — Постой! — Шофёр нагнал её и крепко схватил за плечо.

Она хотела вырваться, но он держал её.

— Ты и вправду хочешь туда идти?

Она подумала и сказала:

— У меня там мать.

— Через проволоку не перелезешь. А вот что… — Он поколебался. — Тебя одну они, может быть, и пропустят вот с этим… — и он сунул ей в руки деньги.

Её первым движением было вернуть их. Она не знала, кто этот человек. Раз он служит у врагов — значит он дурной человек. Попросту говоря, изменник. И деньги у него, значит, нехорошие. Нельзя их брать. Но тут же подумала, что эти деньги — единственный шанс миновать заставу, добраться до миссии и выполнить задание.

Она взяла деньги.

— Благодарю вас, — сказала она, не глядя на шофёра.

Цзинь Фын забыла об усталости, о голоде. Все заслонила радость исполняемого долга. Она побежала к воротам.

— Эй, ты! — крикнул жандарм и толкнул её в плечо. — Может быть, и у тебя тоже есть специальный пропуск?

— Будьте так добры, возьмите его, — уверенно ответила девочка и протянула ему деньги.

Жандарм взял деньги и отвернулся. Он подумал, что не будет большой беды, если он пропустит девчонку. Было уже довольно темно. Цзинь Фын перебежала за насыпь из мешков никем не замеченная и пустилась во весь дух по дороге. Но тут дверь караулки отворилась, и упавшая оттуда полоса яркого света залила жандарма с деньгами в руке.

В дверях караулки стоял офицер. Он с первого взгляда понял, что произошло.

2

Может быть, офицер ограничился бы выговором, но взгляд его упал на что-то блеснувшее на земле. Он поспешно нагнулся и поднял фонарик, обронённый девочкой.

— Если этот человек не будет задержан, вас всех расстреляют! — крикнул он жандарму.

Тотчас ослепительный свет прожектора лёг вдоль дороги. Цзинь Фын бросилась в канаву.

Сверкающий белый луч ослепил её на мгновение и пронёсся дальше. Девочка выпрямилась и села в канаве, так как чувствовала, что ещё мгновение — и она упадёт в воду и захлебнётся. И тут, прежде чем она успела опять окунуться в воду, луч прожектора ударил ей в затылок. Девочка вскочила и бросилась в поле. Трава хлестала её по глазам. Она проваливалась в ямы, в канавы, поднималась на корточки, ползла, бежала. Снова падала и снова бежала. Она была уверена, что жандармы за нею не угонятся. Она успеет скрыться вон в тех кустах, что тёмным пятном выделяются на бугре. За кустами — овраг, а там снова густой кустарник. Только бы добраться до этих кустов на бугре! Девочка бежала на эту тёмную полосу кустов и не видела ничего, кроме этого спасительного пятна.

Справа и слева от девочки землю вскидывали пули. А вот захлопал и автомат офицера, отрезая струёй свинца путь к кустарнику.

Цзинь Фын продолжала бежать. Она падала, вскакивала и снова бежала — до тех пор, пока толчок в плечо, такой сильный и жаркий, словно кто-то ударил девочку раскалённой кувалдой, не швырнул её головой вперёд. По инерции она перевернулась раз или два и затихла. Несколько пуль цокнули в землю справа и слева от неподвижно лежащей девочки, и стрельба прекратилась. От караулки бежали жандармы. А офицер стоял на шоссе с автоматом наготове.

Цзинь Фын пришла в себя и проползла ещё несколько шагов. Но силы оставили её. Она опять упала головой вперёд, ударилась лицом о землю и больше не шевелилась. Жандармы добежали до неё. Один взял её за ноги, Другой — под мышки. Офицер посветил фонарём. В ярком свете белело её бескровное лицо и смешно торчала вбок потемневшая от воды красная бумажка, которой были обмотаны косички.

Глава десятая

1

В комнате становилось душно. Прохлада ночи, заполнявшая сад миссии, не проникала в окна, заслонённые стальными шторами.

Ма, как окаменелая, сидела с застывшим, бледным лицом. На ней было наряднее платье, причёска была сделана с обычной для неё тщательностью, ногти судорожно сцепленных пальцев безукоризненно отполированы. Ничто в её внешности не позволило бы догадаться о тем, что творилось у неё в душе.

Стеллы — Сяо Фын-ин в комнате не было. Приехав, она сразу вызвала У Вэя, приказала ему отнести её вещи в комнаты, приготовленные для гостей, и последовала за ним наверх. С тех пор её никто не видел.

Скоро в столовой, казалось, вовсе не осталось кислорода.

— Я думаю, — сказал Баркли, — вам лучше перейти в сад.

Биб смешался. Он не решался сказать, что страх перед партизанами, тени которых мерещились агентам всюду и всегда, не позволяет им даже на дюйм приподнять стальные шторы, а не то чтобы ночью высунуть нос из дома. Вместо него ответила Ада-Мэй:

— Ответственность за вашу жизнь лежит на мне. Ничто, — она любезно улыбнулась Баркли, — даже ваше приказание, не заставит, меня отворить хотя бы одну дверь раньше завтрашнего утра.

— Но… — Баркли провёл пальцем за воротом, — я задыхаюсь…

— Пройдёмте в библиотеку, там не так жарко, — сказала она и посмотрела в сторону окаменевшей Ма. — А наша милая хозяйка тем временем распорядится, чтобы приготовили ужин.

Баркли направился к двери.

За ним двинулись все, кроме Ма, даже не поднявшей глаз.

Оставшись одна, она продолжала сидеть неподвижно. Мучительные мысли раздирали её мозг. После того, что Ма слышала, она может с уверенностью сказать: Ада — вражеская шпионка, овладевшая паролем партизан. Трудная игра, которую Ма вела столько времени по заданию штаба, требовавшего самой строгой конспирации и беспрекословного подчинения, привела её в ловушку. Как ловко обманула её эта провокаторша! Но виновата ли Ма в этом? Она неплохо играла роль предательницы, ей верили враги. Ошибка совершена была в последний момент: она поверила паролю. Но разве Ма могла знать, что враги овладели паролем уполномоченного партизанского штаба? Или и самое сообщение об этом пароле, принесённое связной, было подстроено полицией? Значит, полиция и раньше знала об истинной роли Ма?

Ма стиснула руки. Можно же так распуститься! Как будто не ясно, что нужно делать. Если провалилось, её так бережно соблюдавшееся инкогнито и если нельзя надеяться взять в плен Баркли и Янь Ши-фана, нужно убить их и Аду. А тогда… тогда пусть кончат с ней самой. Ма провела рукой по лицу. Так, именно так она и поступит!..

Окончательно сбросив оцепенение, Ма нажала кнопку звонка и, не глядя на вошедшую Тан Кэ, строго приказала:

— Подавайте закуски.

Ма поднялась к себе, вынула из туалета маленький пистолет и положила его в сумочку. Когда ока вернулась в столовую, стол был готов. Она окинула его привычным взглядом, сделала несколько исправлений в сервировке и отпустила горничных. В отворённую дверь донеслись тяжёлые шаги Баркли. Когда Ма увидела входящего советника, пальцы её судорожно сжали сумочку, словно он мог сквозь замшу увидеть лежавшее там оружие.

— На нашу долю не так часто выпадает удовольствие провести спокойный вечер… — сказал Баркли.

Он говорил что-то, но сознание Ма не воспринимало его слов. Её мозг был целиком занят одним: он не знает, кто она, или делает вид, будто не знает?.. А может быть, Ада ещё не успела сказать ему, что Ма подпольщица-партизанка… Нет, скорее это только новая ловушка. Этот человек играет с нею, как кошка… Впрочем… не все ли равно? Зачем бы он ни явился сюда, он здесь, перед нею, и он не ожидает того, что за спиною она открывает сумочку, опускает в неё руку, нащупывает прохладную сталь пистолета, охватывает пальцами его рукоятку, отводит кнопку предохранителя, медленно, осторожно вынимает оружие из сумочки…

2

Крик испуга вырвался у Ма: запястье её правой руки, державшей пистолет, было до боли сжато чьими-то сильными пальцами… Любезно улыбаясь, за спиною Ма стояла та, которая называла себя то Мэй, то Адой.

— Что случилось? — удивлённо спросил Баркли.

— У нашей милой хозяйки нервы не в порядке, — с улыбкой ответила Ада-Мэй.

— В таком райском уголке, как эта миссия, можно иметь расстроенные нервы? — Баркли рассмеялся. — Я вижу, Мария, вам нужен отдых. И могу вас уверить: хотите вы или нет, вам придётся им воспользоваться. — Подумав, Баркли обратился к Аде-Мэй: — Поручаю её вашему попечению. Надеюсь, вы найдёте такое надёжное место, где наш верный друг сестра Мария сможет отдохнуть.

— В этом вы можете быть уверены, — сказала та.

«Вот и все, — подумала Ма. — Вот и все…»

А Ада-Мэй спокойно спросила:

— Пятнадцати минут вам достаточно, сэр, чтобы переодеться к ужину?

Не ожидая ответа, она отворила дверь кухни, жестом пригласив в неё Ма.

Ма послушно вышла. В кухне никого не было, и она сама принялась за работу. Руки её действовали машинально, словно не сознание, а какая-то посторонняя сила управляла ими. Она не слышала, как за её спиной затворилась дверь, как Ада-Мэй и Баркли вышли из столовой.

Через несколько минут в комнате задребезжал телефонный звонок. Ма не слышала его. Снова и снова. На звонки в столовую вошёл Биб:

— Алло… Это я, Биб, сэр.

Краска сбегала с лица Биба, по мере того как он слушал. Потом выражение растерянности сменилось у него маской испуга, рот полуоткрылся, и растерянно растопырились толстые пальцы свободной руки.

Никто не мог слышать того, что слышал в трубке агент:

— Почему вы молчите? Повторяю вам: Ада перехвачена красной парашютисткой, спустившейся в окрестностях нашего города. В убитой, найденной в овраге, опознали нашего агента Аду.

— Но, позвольте, — решился прошептать Биб, — эта особа явилась сюда от вас…

— Боже мой, какой вы глупец! — кричала мембрана. — Это красная! Её нужно схватить, немедленно схватить! Что же вы молчите?.. О боже, вы сведёте меня с ума! Сейчас же арестуйте её!.. Я выезжаю сам… Не дайте ей уйти!

Послышался сигнальный звонок, говоривший о том, что кто-то пытается поднять стальные шторы дверей. Биб опрометью бросился к механизму, приводившему их в действие. И действительно, вбежав в холл, Биб увидел, как двое скользнули в щель между полом и щитом. Один из них был У Вэй — это Биб хорошо видел, — вторая была женщина. Биб не разобрал, кто она, только с уверенностью мог сказать: это не Ада. Все остальное по сравнению со страхом упустить красную диверсантку, называющую себя Адой, казалось ему таким малозначащим, что он не стал раздумывать над этим случаем и поспешил повернуть рукоять механизма. Стальные щиты со стуком стали на места.

Дверь порывисто распахнулась, и в столовую вошла оживлённая, улыбающаяся Ада-Мэй.

— Ну, как ужин? — Тут она заметила Биба. Его вид поразил её. — Вам нехорошо?

— О, напротив… — попытался он ответить как можно твёрже, но это ему плохо удалось.

— Сегодня вечер сюрпризов, — сказала сна. — Сейчас произойдёт нечто…

— О да, — перебил он её, — сейчас произойдёт нечто. Я поднесу вам такой сюрприз, какого вы не ожидаете.

— Вот как? У вас для меня тоже кое-что есть?

— Кое-что!..

Биб лихорадочно обдумывал, что следует сделать. Без помощи Кароля он не решался приступить к делу. Он незаметно пятился. Ему оставалось до двери всего несколько шагов, когда в комнату вошла Ма.

— Ужин го… — При виде лица Биба слова замерли у неё на губах.

Он встретил её торопливым вопросом:

— У вас есть оружие?

Это удивило Ма не больше, чем если бы он просто предложил ей поднять руки. Но то, что произошло дальше, перевернуло все её представление о происходящем. Биб шагнул к ней и протянул ей пистолет.

— Вот… Держите её под дулом пистолета! — Он указал на женщину, которая была для него партизанкой Мэй, а для Ма — предательницей Адой. — Не спускайте с неё глаз, при первом движении стреляйте! Стреляйте без колебаний… Я сейчас же вернусь, — бросил Биб и исчез.

Ма понимала одно: под дулом её пистолета стоит провокатор; Биб, как и Баркли, ещё ничего не знают о ней самой, о Марии-Ма, разыгрывающей роль предательницы. Если она убьёт сейчас Аду-Мэй, то никто ничего не узнает…

Ма не смогла бы потом объяснить, почему, вместо того чтобы выстрелить, она опустила пистолет…

В комнату вбежали горничные. Не громко, но так, чтобы все могли отчётливо слышать, Ада-Мэй сказала:

— Я думаю, что жизнь здесь не так уж плоха. Не правда ли? — Она улыбнулась при виде растерянности, которую не в силах были скрыть обе девушки.

— Не верьте ей, она агент врагов, она похитила пароль нашего человека! — крикнула Ма.

— Если бы это было так, вы уже были бы в наручниках, — невозмутимо ответила Ада-Мэй. — Я послана центральным штабом. Все, что я делала, было необходимо, чтобы укрепить моё положение в глазах врага…

Глава одиннадцатая

1

Между тем в комнате наверху Баркли с недоверием слушал сообщение запыхавшегося, бледного Биба.

— Давайте сюда второго идиота! — приказал он.

Биб в недоумении глядел на советника.

— Как вы сказали, сэр?

— Зовите этого… вашего… как его?..

— Кароля?

— Скорее же! — выходя из себя, крикнул, Баркли.

Биб опрометью бросился прочь и через минуту вернулся с Каролем. Тогда Баркли направился в комнату Янь Ши-фана, без предупреждения толкнул дверь. Но она оказалась запертой. Агенты забарабанили в неё кулаками. За нею царило молчание.

— Вышибайте! — сказал Баркли.

Агенты навалились на дверь, и через минуту все трое были в комнате. Перед ними, развалясь в кресле, сидел Янь Ши-фан. Казалось, шум не нарушил безмятежного сна толстого китайца: веки его оставались опущенными, руки спокойно лежали на подлокотниках. Баркли потряс его, и голова китайца свалилась на плечо.

— Его отравили! — крикнул Баркли.

— Извините… — не очень решительно возразил Биб, — но мне кажется, что его превосходительство генерал Янь отравился сам… — С этими словами он показал на зажатый в пальцах генерала маленький пузырёк.

—Трус! — презрительно проговорил Баркли. — Он боялся, что партизаны поджарят его на медленном огне… Трус! — И, обернувшись к Бибу с искажённым от злобы лицом: — И всё равно виноваты вы.

Отвесив пощёчину растерянно мигавшему Бибу, Баркли бросился к лестнице и, прыгая сразу через три ступеньки, сбежал в столовую. Прямо против него спокойно стояла китаянка, ставшая теперь для тех и других партизанским бойцом Мэй.

— Взять! — крикнул Баркли.

Биб растерянно топтался на месте, не решаясь выполнить это приказание. Кароль, широко растопырив руки, двинулся к Мэй. Мэй не стала ждать, пока он обойдёт стол и крикнула:

— Товарищи, ко мне!

Девушки вбежали с пистолетами наготове и направили их на агентов. Те покорно подняли руки и замерли там, где были. Баркли же ответил выстрелом в Май. Бросившаяся вперёд Го Лин прикрыла её своим телом и упала, раненная в грудь.

Через минуту Баркли лежал связанный. Агенты, стоявшие теперь под дулами двух пистолетов, наведённых на них Тан Кэ, не делали попыток прийти ему на помощь.

2

Мэй и У Дэ перевязали раненую Го Лин.

Из сада донёсся настойчивый гудок автомобиля. Затем послышался грохот, словно ломали ворота, и через минуту удары посыпались на дверь дома. Звон стекла, треск ломаемых рам — и стальной ставень загудел от тарана.

На несколько мгновений наступила тишина, потом удары раздались с новой силой. Но женщины казались совершенно спокойными.

— К утру ваши головы будут красоваться на стене Тайюани! — крикнул Баркли.

Часы в столовой громко пробили двенадцать. Звон последнего удара ещё висел в воздухе, когда послышалось нечто похожее на отдалённые раскаты грозы и задрожали стены дома. Этот гром все усиливался, нарастал, волнами ударялся в стальные щиты ставней.

Несколькими прыжками Мэй взбежала на второй этаж и с жадностью прильнула к маленькому окнцу в конце коридора. Возглас радости вырвался у неё: вся окрестность была освещена заревом.

Она стремительно сбежала вниз и крикнула:

— Это штурм Тайюани — последнего опорного пункта чанкайшистов в тылу Народно-освободительной армии! Тайюань будет нашей! На всем пространстве Китая, вплоть до южного берега Янцзы, больше не будет ни одного неразгромленного очага сопротивления врага… Слава свободному Китаю, слава китайскому народу и его коммунистической партии! Да здравствует вождь китайского народа председатель Мао Цзэ-дун!.. — Она сделала маленькую паузу, чтобы набрать воздуху. — А теперь, тётушка У Дэ, возьмите острый нож. Вы, как повариха, управитесь с ним лучше всех.

Мэй подошла к Баркли. Он переводил испуганный взгляд с одного лица на другое.

— Идите сюда, тётушка У, — сказала Май и перевернула скрученного верёвками советника лицом к полу. — Режьте! — И, почувствовав, как в её руках судорожно забился Баркли, не удержалась от смеха. — Режьте верёвки, тётушка У Дэ! Быстрее, время дорого!.. Встаньте, Баркли!.. Я к вам обращаюсь, к вам… — повторила она. — Встаньте, вы мне нужны в качестве носильщика…

Баркли поднялся и, задыхаясь от бессильного гнева, прохрипел:

— Вы — преступница, мы будем вас судить…

— Возьмите на руки раненую! — оборвала его Мэй. — Осторожней!

Баркли больше не сопротивлялся. Он послушно поднял раненую Го Лин.

— Ма, нам тоже пора уходить, — сказала Мэй.

Ма пошла в кухню и с усилием подняла в углу кусок пола. Под ним виднелась крышка люка, за нею — тёмный провал подземного хода. Ма нажала кнопку, и слабый свет далёкой лампы осветил путь.

— Все готово? — спросила Мэй.

— Этот ход выведет вас за пределы миссии, а там… — сказала Ма и улыбнулась, — там вы уже будете у своих.

— Тан Кэ, У Дэ! — командовала Мэй. — Помогите спустить раненую в подземный ход.

Ма в нерешительности остановилась.

— А где У Вэй? — негромко проговорила сна.

— У Вэй с товарищем Сяо Фын-ин отступают вместе с гоминдановцами. Они сохранили своё инкогнито. Сказав, что едва спаслись от нашей мести, они смогут быть нашими разведчиками в стане врагов.

При имени Сяо, которую подпольщики знали как изменницу, раздались возгласы удивления.

— Быстрее, быстрее, товарищи!.. — торопила Мэй.

Через несколько минут люк был поставлен на место и в кухне воцарилась темнота. За стенами дома продолжала грохотать буря все нарастающей канонады: НОА громила чанкайшистский гарнизон Тайюани.

Мэй взяла Ма под руку, и они вышли в сад. На горизонте, там, где была Тайюань, небо горело заревом пожаров. На его фоне, колеблющемся, как раздуваемый ветром занавес, вспыхивали жёлтые отблески орудийных выстрелов и зеленовато-белые трассы угасающих ракет.

— Можно подумать, что это салют победы, — сказала Ма.

— А разве это не так? — спросила Мэй. — Это победа. Победа над последним очагом их сопротивления на нашем материке.

Глава двенадцатая

1

Только бы не заплакать, только бы не заплакать! Больше Цзинь Фын не думала ни о чём. Когда её ударили по первому пальцу, все клетки её маленького существа настолько переполнились болью, что, казалось, ничего страшнее уже не могло быть. Она закричала, но из-под её крепко сжатых век не скатилось ни слезинки…

Палач бил молотком по пальцам девочки, а прыщавый рыжий иностранец наблюдал за этим делом, приготовив бумагу, чтобы записать её показания. Цзинь Фын ничего не сказала. Рыжий хотел знать, с какими поручениями партизан ходила Цзинь Фын. К кому, куда, когда? И ещё он хотел знать, где находятся в городе выходы из подземных галерей. Но Цзинь Фын словно и не слышала его вопросов, только думала: «Не плакать, не плакать!» Потом её истязали ещё и ещё. Когда Цзинь Фын теряла сознание, её поливали водой, втыкали иголку шприца с какой-то жидкостью, от которой девочка на несколько минут приходила в себя. И так продолжалось, пока ей не почудилось, будто комната, где её пытали, залилась ярким-ярким светом и в комнату ворвались «красные кроты»: и командир с рукой, висящей на перевязи, и маленький начальник штаба, и высокий рябой начальник разведки, и радист. Цзинь Фын так ясно видела все морщинки на лице радиста со въевшейся в них копотью! На партизанах были новые ватники, а поверх ватников — крест-накрест пулемётные ленты. Совсем как нарисовано на плакате, висевшем над её местом на кане в подземелье штаба. А когда командир «кротов» увидел Цзинь Фын, прикрученную ремнями к широкому деревянному столу, он бросился к ней и одним ударом ножа пересёк путы. И ей стало так хорошо, как будто она сделалась лёгкой-лёгкой и понеслась куда-то. Она успела прошептать склонившемуся к ней командиру, что никого не выдала и ничего не сказала врагам. И что она не плакала. Честное слово, не плакала! Ведь «красные кроты» не плачут никогда… Последнее, что она видела: командир опустил на неё жаркое шёлковое полотнище большого-большого красного знамени, закрывшее от неё весь мир…

Канонада была слышна и в глубоком подвале дома в центре Тайюани, где находился «следственный отдел» гоминдановской контрразведки.

Сидевший за столом рыжий иностранец приложил носовой платок к расковырянному прыщу и, страдальчески сморщившись, поглядел на появившееся на полотне крошечное пятнышко крови.

— Так вы, доктор, считаете, что девчонка не может говорить? — спросил он у стоявшего напротив стола маленького китайца в форме врача гоминдановской армии.

— Может быть, через неделю она и поправится, — неуверенно проговорил тот. — Ведь, в сущности, она ещё ребёнок.

— Вы шутник! Неделя! Через два-три дня на моем стуле будет сидеть какой-нибудь красный дьявол, если мы не заставим эту маленькую китайскую дрянь открыть нам, где находятся в городе выходы из катакомб.

Врач молча поклонился. Прыщавый иностранец ничего не мог прочесть на его лице и со злостью отшвырнул недокуренную сигарету.

— Мы должны заставить её говорить!

Китаец сжал кулаки у груди и виновато проговорил:

— Для этого надо дать ей неделю на восстановление сил…

Тут до слуха рыжего докатились раскаты непрерывных разрывов, грохотавших над городом. Он обеспокоенно поднялся из-за стола:

— Слышите?.. В нашем распоряжении остаются считанные часы. Не время разводить тут лечебницы для партизан… Я доложу Баркли, что из-за вашей непредусмотрительности девчонка не дала нам никаких показаний…

В этот миг над их головами послышался страшный грохот и яркий свет озарил подвал. Маленький доктор уже не видел, как отброшенный взрывом прыщавый иностранец раскинул руки и размазался по стене багрово-серым пятном из мяса, костей, сукна и извёстки. Гоминдановский врач ничего этого не видел из-под сотни тонн обрушившегося кирпича, под которым исчезло его маленькое, так привычно сгибавшееся в поклонах тело.

Часть 4

Глава тринадцатая

Командир отряда «красных кротов» не спал всю ночь. Книжка лежала развёрнутыми страницами к одеялу. Он брал её и снова клал, не читая; все ходил и ходил из угла в угол по тесному подземелью и здоровой левой рукой нервно тёр поверх повязки больную правую.

Так он ходил, когда явился начальник разведки и доложил, что Янь Ши-фань отравился, а в плен взят его военный советник Баркли. Потом пришёл начальник штаба и доложил, что с земли прибыла весть: командующий армией приказывает «красным кротам» выйти в город. Задача: ударить гоминдановцам в тыл и облегчить наступление войск НОА.

— Хорошо, — ответил командир и стал отдавать распоряжения, необходимые для вывода отряда в город.

Командир очень хорошо запомнил этот день потому, что тогда он впервые вывел своих «кротов» на поверхность земли, освещённую лучами солнца. Ему это солнце показалось вовсе не заходящим, а поднимающимся над горизонтом. Из-за окружающих гор к нему устремлялись уже последние потоки света, а ему все чудилось, что это заря великой победы, восходящая над Китаем. И, находись под землёй, командир вовсе не был оторван от жизни весей страны и знал о великих подвигах народа на фронтах освободительной войны. Но эти подвиги никогда не казались ему такими сверкающе прекрасными, какой предстала сегодняшняя победа, ещё не одержанная, но несомненная. Сегодня «кротам» предстоял открытый бой наравне с регулярными частями войск НОА. Это было высокой честью для партизан, и командиру казалось особенной удачей то, что нужно было открыто рядом с полками НОА драться против ненавистных захватчиков.

Все ликовало в душе командира, когда он шёл подземными галереями во главе своего отряда. Настроение его было таким приподнятым, что он, всегда тщательно взвешивающий каждое слово начальника разведки, теперь не очень внимательно слушал шагавшего рядом с ним высокого, худого шаньсийца. А тот, как нарочно, именно сегодня, впервые за долгое знакомство с командиром, оказался необычайно разговорчивым. Когда он говорил, даже нечто похожее на улыбку пробегало по его тёмному, обычно такому хмурому, рябому лицу.

— Ровно десять лёг назад, — говорил шаньсиец, — неподалёку отсюда, в моей родной Шаньси, я вот так же шёл в полной темноте впереди маленького отряда. Это было моё первое сражение с врагами, и оно едва не стало и последним. Тогда я получил пулю в спину от своих…

Только тут командир бросил на рассказчика удивлённый взгляд и мимоходом переспросил:

— Извините, я не ослышался — от своих?

— Да. Это была моя вина: я побежал вперёд, в сторону врага, раньше времени, и меня приняли за изменника…

— Зачем же вы побежали? — все так же невнимательно спросил командир.

— Должен вам сознаться, что тогда я не меньше, чем о победе, думал о тех, кто остался на мельнице…

— На мельнице?

Командир споткнулся о камень в подземном ходе и успел уже забыть о своём вопросе, когда начальник разведки сказал:

— Я говорю о мельнице, на которой работал. Там остались моя жена и маленький цветок моей жизни — дочь… Она умела только лепетать: «Мяу-мяу».

— Маленький цветок… — машинально повторил за ним командир и тут же спросил о том, чем были заняты его мысли: — Как вы думаете, что могло случиться с Цзинь Фын?

— Война есть война, — ответил начальник разведки и, направив свет фонаря на новое препятствие, предупредил: — Пожалуйста, не споткнитесь.

— Вы заговорили о вашей девочке, и я невольно вспомнил нашу маленькую Цзинь Фын.

— Она была отличная связная.

— Я не хочу вашего «была»! — несколько раздражённо произнёс командир. — Я надеюсь…

— Война есть воина, — повторил начальник разведки.

— Но война не мешает же вам помнить о вашем маленьком цветке.

— О, теперь мой цветок уже совсем не такой маленький — ему одиннадцать лет!

— Вот видите, вы же о нем думаете!

— Да, но только думаю. За десять лет я видел мою дочь всего один раз — когда мы проходили через мою родную провинцию. Там она живёт и учится в школе для детей воинов… Если бы вы знали, какая она стала большая и учёная! Гораздо более учёная, чем старый мельник, её отец. — Он подумал и заключил: — Если война продлится ещё года два, она тоже станет «дьяволёнком[2]» и, может быть, будет связной в таком же отряде, как наш.

— Нет, война на китайской земле не продлится два года, она не продлится даже один год. Заря великой победы уже поднялась над Китаем. Враги бегут, и недалёк день, когда мы сбросим в море последнего гоминдановского изменника и последнего интервента. И никогда-никогда уже не пустим их обратно!

— Да, у народа мудрые вожди, — согласился начальник разведки, — и храбрые полководцы. Враг будет разбит, даже если нам придётся воевать с ним ещё десять раз по десять лет.

— Война — великое бедствие, её не должно быть больше, — возразил командир. — Наша мудрость говорит: «Гнев может опять превратиться в радость, злоба может спять превратиться в веселье, но разрозненное государство не возродится, мёртвые не оживут. Поэтому просвещённый правитель очень осторожен по отношению к войне, а хороший полководец остерегается её. На этом пути сохраняешь государство в мире и армию в целости…» Ваш цветок не будет связным в отряде, подобно нашему, потому что не будет больше подземной войны и никакой войны не будет. Ваш цветок будет учиться в Пекинском университете и станет учёным человеком.

— Девушка? — с недоверием спросил начальник разведки. — Извините меня, но я так не думаю.

— Могу вас уверить, — сказал командир. — Женщина Китая уже доказала, что ни в чём не уступает мужчине. Посмотрите, как она трудилась во время войны, ведя хозяйство ушедшего на борьбу с врагом мужчины? Посмотрите, как она с оружием в руках дралась бок о бок с мужчиной! Неужели вы сомневаетесь, что она займёт своё место рядом с ним и после войны?

— Мужчина есть мужчина, — проговорил бывший мельник. — А женщина — это женщина…

Командир перебил его:

— Спросите себя, чего вы хотите для своего цветка, и вы узнаете, чего хотят для своих дочерей все китайцы.

— И вы тоже? — спросил шаньсиец.

— У меня нет больше ни жены, ни дочери, ни дома. Но я надеюсь, что Цзинь Фын заменит мне дочь, как только кончится война.

— И вы хотите, чтобы она тоже училась в Пекинском университете?

— Непременно! — уверенно проговорил командир. Он хотел сказать ещё что-то, но тут в лицо ему потянуло свежим воздухом: выход из-под земли был близок. Командир остановился и поднял фонарь, чтобы собрать растянувшийся отряд.

Глава четырнадцатая

1

Штурм Тайюани подходил к концу. Отряд «красных кротов» продвигался к губернаторскому саду, где прежде катались на осликах дети генералов и купцов и где теперь валялись срезанные снарядами деревья и дотлевали обломки сгоревших беседок.

Хотя на поверхности земли санитарными отрядами НОА было развёрнуто несколько перевязочных пунктов, «красные кроты» по привычке отправляли своих раненых под землю, в лазарет доктора Цяо. Когда они ворвались в подвал большого дома, где находилась гоминдановская разведка, и увидели брошенную своими мучителями истерзанную Цзинь Фын, они привели к ней сверху врача. Но когда этот врач сказал, что никто уже ничего не может сделать для маленькой связной, «кроты» взяли её и унесли под землю, чтобы подземными ходами доставить в миссию святого Игнатия, где оборудовали походный лазарет. Раненный в бою начальник разведки пошёл впереди. В свете фонаря, который он нёс, своды катакомб казались ещё ниже, чем были на самом деле; они давили на идущих всеми миллионами тонн земли, лежащей между подземельем и ночью, озаряемой непрерывными вспышками орудийных выстрелов и разрывов.

Внизу не было ни выстрелов, ни грохота разрывов. Воздух там был неподвижен, холоден и сыр. Тени идущих, отбрасываемые неверным мерцанием фонаря, приводили в движение стены ходов и неровные своды; они ломались и даже как будто извивались, теряя временами свои подлинные очертания и заставляя идущего впереди начальника разведки приостанавливаться, чтобы различить знаки, отмечающие повороты.

Начальник разведки двигался медленно. Не столько потому, что был ранен в ногу, сколько потому, что шедший за ним приземистый боец не мог идти быстро. Его лицо лоснилось от пота, из-под закатанных рукавов ватника виднелись напряжённые жгуты мускулов. Боец нёс девочку на вытянутых руках, боясь прижать к себе: это причинило бы ей страдания. Боец изредка останавливался, чтобы перевести дыхание.

Иногда во время таких остановок он присаживался на корточки, чтобы упереть локти в колени. Его руки дрожали мелкой-мелкой дрожью, и все же он не решался опустить ношу.

Командир приказал вынести девочку из города подземным ходом и доставить в усадьбу католической миссии, в полевой госпиталь.

Боец и сам считал, что только там он сможет опустить искалеченную Цзинь Фын на стол перед врачами. Наверно, они поставили там такие же столы, накрытые белыми клеёнками, какой был у их собственного врача Цяо в подземелье «красных кротов».

Пока боец отдыхал, начальник разведки строил предположения о том, что может сейчас делаться наверху. Он был ранен в то время, когда атакованные «кротами» с тыла и фронта гоминдановские бригады смертников прекратили сопротивление и сдались, открыв проход у южных ворот Тайюани.

Ни начальник разведки, ни тем более простой боец не имели представления о том, что этот боевой эпизод был вовсе не началом штурма Тайюани, а одной из последних фаз падения этой сильной крепости врага, столько времени державшейся в тылу НОА. Впрочем, не только эти двое не знали истинных размеров победы под Тайюанью. А ведь здесь было взято в плен около восьмидесяти тысяч гоминдановских солдат из числа девятнадцати дивизий, составлявших гарнизон крепости. Остальные, пытавшиеся остановить победоносное наступление народа, были уничтожены…

Но ни начальник разведки, ни простой боец этого ещё не знали. Они ещё только гадали о том, что, может быть, скоро Тайюань падёт и войска НОА, освободившиеся от её блокады, двинутся дальше, на запад, чтобы изгнать врага из Нинся, Ганьсу, Цинхая и Синьцзяна.

Оба они не могли ещё иметь представления о том, что меньше чем через месяц после падения Тайюани падёт и главная база войск и флота иностранных интервентов в Китае — Циндао — и солдаты чужеземной морской пехоты уйдут из Китая, чтобы уже никогда-никогда в него не вернуться. Пройдёт не два года и даже не год, а всего шесть лун, и на весь мир прозвучит клич Мао Цзэ-дуна:

«Да здравствует победа народно-освободительной войны и народной революции! Да здравствует создание Китайской Народной Республики!»

И начальник разведки отряда «красных кротов», бывший мельник из Шаньси, и молодой боец, чьего имени не сохраняла история, — тот, который, как драгоценнейшую ношу, держал на руках маленькую связную Цзинь Фын, — услышат этот призыв, если только не к ним будут относиться скорбные слова председателя Мао — слова, которые миллионы людей будут слушать, склонив головы:

«Вечная память народным героям, павшим в народно-освободительной войне и в народной революции!..»

Но сейчас ни тот, ни другой не знали, что будет через полгода, как не знали того, что случится завтра и даже через час.

Сделав несколько затяжек из трубки, раскуренной спутником, молодой боец поднимался и шёл дальше. Так прошли они больше четырех ли и приблизились к последнему разветвлению: направо галерея уходила к деревне, лежащей на пути в миссию; налево через какую-нибудь сотню шагов были расположены пещеры, представлявшиеся им не менее близкими, чем отчий дом, ибо в них они провели много-много дней среди своих боевых товарищей. Тут старый рябой шаньсиец остановился.

— До выхода, ведущего к миссии, по крайней мере два ли, — сказал он словно про себя. — И кто может знать, свободен ли этот выход и приведут ли нас ноги в миссию… А здесь, в старом штабе, есть наша верная боевая подруга, с руками лёгкими и искусными… Наш учёный доктор Цяо…

— Да. Она, наверно, сидит и ждёт нашего прихода, готовая подать помощь тому, кому суждено вернуться, пролив свою кровь.

Бывший мельник ещё раз осветил фонарём знакомый знак на стене и повернул к своему штабу.

2

Доктор Цяо, как всегда в дни боев, сидела насторожившись в белом халате и в белой косынке на голове. Эта косынка совсем сливалась с её седыми волосами, хотя Цяо было всего тридцать лет. Но последние два года, проведённые под землёй, были как двадцать лет, и чёрные волосы молодой женщины стали серебряными.

Она издали услышала отдававшиеся под сводами шаги и поспешно засветила два фонаря над столом, покрытым белой клеёнкой.

Потревоженный непривычно ярким светом, радист зашевелился за своей земляной стеной и высунулся из-за приёмника, сдвинув с одного уха чёрную бляху наушника.

Войдя в пещеру, начальник разведки посторонился. Он уступил дорогу бойцу и поднял фонарь над головой. Жёлтый блик упал на бесформенный свёрток одеял, лежавший на дрожащих руках бойца. Руки бойца так затекли, что Цяо торопливо приняла свёрток и сама осторожно опустила его на скамью.

Когда начальник разведки увидел то, что оказалось под одеялами, откинутыми Цяо, он отвернулся, и фонарь закачался в руке этого много видевшего на своём боевом пути человека. Старый шаньсиец и не заметил, как рядом с доктором Цяо очутился худой, измождённый доктор Ли, которого позавчера принесли сюда бойцы отряда.

Доктор Цяо, напуганная широко открытыми глазами Ли, сделала порывистое движение в его сторону.

— Что с вами, уважаемый доктор?

Но Ли молча слабым движением худой, прозрачной руки велел ей вернуться к столу, на который уже переложили раненую.

По мере того как доктор Ли смотрел на Цзинь Фын, брови его сходились, глаза утрачивали свою обычную ласковую ясность и лицо принимало страдальческое выражение. Бледный высокий лоб прорезала глубокая морщина напряжённой мысли. Он, пошатываясь, подошёл к операционному столу и негромко, но очень твёрдым голосом сказал доктору Цяо:

— Это вам одной не по силам.

И добавил несколько слов, которых не понял никто, кроме доктора Цяо.

Она несколько растерянно поглядела на него, но Ли так же тихо и строго сказал:

— Прошу вас: шприц! — И пояснил: — Для меня самого.

Доктор Цяо послушно приготовила шприц, наполнила его какой-то жидкостью, укрепила иглу. Тем временем Ли загнул край своего рукава и подставил доктору руку с тонкой, прозрачной кожей. Доктор Цяо сделала укол. Ли опустился на скамью и, откинувшись к стене, закрыл глаза. Так сидел он, пока доктор Цяо приготовила халат, принесла таз, воду, мыло.

В подземелье царила глубокая тишина.

Было слышно, как перешёптываются трепещущие язычки пламени в фонарях у потолка.

— Уважаемый доктор! — сказала доктор Цяо и осторожно тронула его за плечо.

Ли открыл глаза и несколько удивлённо обвёл ими лица начальника разведки и коренастого бойца, который принёс девочку и все ещё стоял с закатанными рукавами ватника, словно готов был снова принять драгоценную ношу.

И все увидели, что глаза Ли стали прозрачными, ясными и строгими. Лёгким движением, почти без усилия, он поднялся с кана и стал тщательно, привычным движением хирурга мыть руки над тазом, который держал боец.

Доктор Цяо помогла доктору Ли натянуть резиновые перчатки и полила их раствором сулемы. Теперь Ли казался ещё более худым и очень-очень высоким, как будто вырос и стал выше всех, кто был в подземелье.

Он склонялся над девочкой.

Глава пятнадцатая

Золотой крест на церкви святого Игнатия и сама церковь служили прекрасным ориентиром большому самолёту, летевшему курсом на Тайюань. Сделав круг над миссией, самолёт стал снижаться с очевидным намерением найти посадку на большом поле, простиравшемся между миссией и ближними подступами к городу.

Персонал госпиталя, оборудованного в доме миссии, в беспокойстве высыпал на крыльцо: приближение большого боевого самолёта не сулило ничего хорошего. Вся храбрость отряда «красных кротов», нёсшего охрану района госпиталя, едва ли могла помочь в таком деле, как воздушное нападение. Но крик общей радости пронёсся по саду: на крыльях самолёта виднелись опознавательные знаки Народно-освободительной армии. Это был воздушный трофей НОА. Люди смеялись и хлопали в ладоши. Раненые, державшиеся на ногах, высыпали на крыльцо, в окнах появились любопытные лица. Со стороны севшего в поле самолёта к госпиталю приблизилась группа людей, во главе которых все узнали командующего армией, атаковавшей Тайюань.

Стоявший на костылях высокий пожилой шаньсиец с рябым лицом и с выглядывавшей из ворота худой шеей, похожей на потемневшее от огня полено, увидев командующего, поднял руку и хриплым голосом запел:

Вставай,

Кто рабства больше не хочет!

Великой стеной отваги

Защитим

мы

Китай.

Пробил час тревожный,

Спасём родной край!

Все вокруг него умолкли и слушали с таким вниманием, словно шаньсиец, начальник разведки «красных кротов», пел молитву. Но вот командарм остановился и, сняв шапку, подхватил:

Пусть кругом нас,

Как гром,

Грохочет

Наш боевой клич!

Вставай,

вставай,

вставай!

И тогда запели все:

Нас много тысяч,

Мы — единое сердце,

Мы полны презрения к смерти,

Вперёд,

вперёд,

вперёд!

В бой!

Когда затихло стихийно начавшееся пение, к командарму подошёл командир отряда «красных кротов» и отдал рапорт, как полагалось по уставу Народно-освободительной армии. Он только не мог отдать командарму положенного приветствия, так как его правая рука все ещё висела на перевязи. Но командующий взял его левую руку и, крепко пожав, сказал:

— Соберите ваш отряд, командир.

— Смею заметить: он охраняет этот госпиталь, товарищ командующий.

— Отбросьте заботы, командир. Можете спокойно собрать солдат; враг разбит, ничто не угрожает, нам больше со стороны Тайюани.

— Хорошо!

Командующий спросил у врача:

— Как здоровье маленькой связной Цзинь Фын?

Врач обернулся к стоявшей возле него седой женщине с молодым лицом:

— Как вы думаете, доктор Цяо?

— Я очень бы хотела сказать другое, но должна доложить то, что есть: если Цзинь Фын не умерла уже несколько дней назад, то этим она обязана искусству доктора Ли Хай-дэ. Жизнь теплится в ней, как крошечный трепетный огонёк в лампе, где осталось очень мало керосина.

При этих словах доктор Цяо грустно покачала головой, и две слезинки повисли на ресницах этой мужественной женщины.

Трудно предположить, что командарм, человек острого глаза и пристального внимания, не заметил этих слезинок. Но он сделал вид, будто не видит их.

— Если вы не возражаете, я хотел бы повидать связную Цзинь Фын.

Доктор Цяо, видимо, колебалась.

— Волнение может отнять у неё те слабые силы, за счёт которых ещё теплится жизнь, — сказала она.

Но медицинская сестра, стоявшая рядом с доктором Цяо, робко заметила:

— Цзинь Фын сказала: «Если можно, прошу вас, пусть придут ко мне мои товарищи — большие партизаны…»

При этих словах дрогнул весь строй стоявшего в прямых шеренгах отряда «красных кротов».

Госпитальный врач возразил:

— Нет, нет! Несколько человек, не больше!

Взгляд командира «красных кротов» пробежал по лицам товарищей. Он назвал имена начальника штаба, радиста и молодого бойца, который нёс Цзинь Фын по подземному ходу. Ему он сказал:

— Возьмите знамя полка.

Боец наклонил древко знамени, и оно свободно прошло в дверь дома.

Последним в дом вошёл, стуча костылями, бывший шаньсийский мельник, начальник разведки. Но он первым вышел обратно и, обращаясь к солдатам, негромко сказал:

— Она умерла…

Это было сказано совсем-совсем негромко, но эти слова услышали все, как если бы ветер донёс их до всех ушей…

Солдаты опустили головы. Строй стоял неподвижно. Солдаты молчали. Минуты были томительно долги. Всем казалось, что их прошло уже очень много, когда на ступеньках дома появились носилки. Их высоко держали командир полка, начальник штаба, радист и молодой боец. С носилок свисали края длинного знамени.

Когда носилки опустили на землю, все увидели, что мягкие складки знамени покрывают маленькое тело с головой. Оно было неподвижно. Командарм снял шапку. По его знаку командир выстроил свой отряд, чтобы увести с поля. От строя отделились несколько солдат. Они приблизились к носилкам, на которых лежала Цзинь Фын. Знамёнщик осторожно взялся за древко знамени, так что древко стало вертикально, но полотнище продолжало покрывать тело девочки. Высоко поднятые сильными руками солдат, носилки двинулись вперёд. Тело девочки, как бы увлекаемое облегающими его алыми складками знамени, словно было с ним одним неразделимым целым.

В медленном, торжественном марше отряд двинулся мимо импровизированной трибуны из патронных ящиков, на которой стоял командующий.

— Скоро под это знамя придут другие солдаты, — сказал он, — чтобы дать вам возможность отдохнуть, вернуться к мирному труду, к вашим семьям. Вы передадите им это знамя, обагрённое кровью ваших товарищей, павших смертью храбрых, и кровью вашей маленькой связной Цзинь Фын… Пусть боевое знамя, под сенью которого она удаляется от нас по пути вечной славы, приведёт вас к окончательной победе. Это о вас сказал Мао-чжуси[3]: «Народ беспощаден, и если сейчас, когда враг нации вторгся в нашу родную землю, ты пойдёшь на борьбу с коммунизмом, то народ вытряхнет из тебя душу. Всякий, кто намерен бороться с коммунистами, должен быть готов к тому, что его сотрут в порошок». Когда-то Мао-чжуси говорил о вершинах мачт корабля — Нового Китая, — показавшихся на горизонте. «Рукоплещите, — говорил он, — приветствуйте его». Теперь этот корабль уже тут, перед нашими взорами, — вот он, наш великий гордый корабль Нового Китая, созданный вашими руками, завоёванный вашей кровью! Солнце победы взошло над Новым Китаем и никогда больше не зайдёт…

Сойдя с трибуны, командующий увидел стоящего у её подножия высокого человека на костылях. Его худая, жилистая шея была вытянута, и рябое лицо обращено вслед последним шеренгам солдат, удалявшихся молча с опущенными к земле штыками. При взгляде на этого человека командующий участливо спросил!

— Вам тяжело?

— Когда человеку тяжело, он плачет. Но если он не может плакать, потому что все его слезы давно истрачены, ему тяжело вдвойне, — ответил начальник разведки и грустно покачал головой. — Ещё один прекрасный цветок сбит огненным ураганом войны, но ветер победы разнесёт его семена по всей цветущей земле великого Китая. Согретые солнцем, семена эти взойдут, прекрасные, как никогда, озаряющие мир сиянием красоты и радости жизни, навечно победившей смерть. Если позволите, так думаю я, простой мельник из Шаньси. Но я сын Чжун Го, и тысячелетняя мудрость предков вселяет в меня надежду, что вы не примете эти простые слова как неуместную смелость.

— Чжун Го Жэнь — человек срединного государства, — сказал командарм, — это звучит хорошо, но я хочу выразить вам живущую во мне уверенность, что недалёк день, когда мы будем носить ещё более гордое имя сынов Китайской Народной Республики — Чжун Хуа Жэнь Минь Гун Хэ Го. Тогда мы ещё громче и увереннее повторим сказанные вами прекрасные слова тысячелетней мудрости наших предков и светлой надежды детей и детей наших детей — на тысячу лет вперёд…

— На тысячу лет?.. — Улыбка озарила суровые черты рябого лица. — Позвольте мне сказать: на тысячу тысяч лет… Извините…

Примечания

1

Чан Кай-ши — главарь китайской контрреволюции. Выброшенный революцией за пределы материкового Китая, укрывается на острове Тайвань. Оттуда руководит подрывной деятельностью против Народного Китая.

2

«Дьяволятами» или «чертенятами» гоминдановцы называли юных китайских партизан — связных, подносчиков пищи и патронов и т. д. Потом это название так и осталось за ними, приобретя почётный смысл.

3

Мао-чжуси — Мао-председатель; так ласково-уважительно называет Мао Цзэ-дуна народ Китая.

Content

Шпанов Николай Николаевич Связная Цзинь Фын

Николай Николаевич Шпанов Связная Цзинь Фын

Часть 1

Глава первая

Глава вторая

Часть 2

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Часть 3

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть 4

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания