Ант Скаландис, Сергей Сидоров

МЫШУЙСКИЕ ХРОНИКИ

ЛЫЖНЯ

Каждую зиму я хотя бы раз отправляюсь в поход на два-три дня. В одиночку. Такая традиция. Люблю поразмышлять, скользя по снегу, о всяких проблемах – домашних, научных, словом – о жизни. Только в лесу и удается спокойно подумать, чтобы никто не отвлекал.

А лыжи у меня отличные: пластиковые, легкие, с современными безопасными креплениями, никакого смоления и смазки, понятное дело, не требуют. Вообще, к хорошим лыжам я всегда был неравнодушен, вот и теперь решил на этом не экономить. Однажды плюнул на все, сказал: «Могу себе позволить!» И купил настоящие, австрийские, почти профессиональные. Фирму называть не стану, чтобы лишний раз не выпендриваться. Но замечу, что и палки к ним, взял родные: тонкие, прочные, потрясающе удобные.

Зимний поход – дело серьезное. Тут каждая мелочь важна. Одежда, например, должна быть легкой, но теплой. А в маленький рюкзак я прежде всего кладу небольшую палатку – нечто среднее между спальным мешком и стандартной туристической одноместкой, потом – минимальный запас еды на весь срок и огромный серебристый термос (любимый, китайский, лет двадцать ему, наверно) с крепким сладким чаем. Хотите верьте, хотите – нет, но чай и на третий день еще бывает горячим.

На этот раз мне удалось урвать в конторе целых пять дней без серьезных потерь для отношений с начальством. Договорился. Деньги-то платят смешные, а на работу приходи каждый день. Какие уж тут успехи в труде!.. И счастье в личной жизни. Кстати, о личной жизни. Почему я до сих пор не женат? Не знаю. Ведь стукнуло уже тридцать три – возраст Христа. Так вот помрешь ненароком, и на том свете вспомнить нечего будет. В науке – сплошь рутина никому не нужная, в быту – приятели с поразительным упорством уговаривают выпить водки, книжки попадаются одна скучнее другой, и в разных постелях разные девки одинаково глупо хихикают... Да уж, на небе, в день Страшного Суда только и вспомню, что эту прямую, как штык, лыжню, рассекшую надвое белоснежное озеро зимнего луга.

В общем, братцы, от традиции своей я никогда не откажусь. Это – святое. Разве лишь в одном рискнул себе изменить: отправился в новое место. Ребята подсказали, бывшие друзья-спортсмены. От вокзала всего тридцать пять минут, а просторы, говорят, дивные, сказочные: поля, перелески, овраги, пологие подъемы и спуски.

Тридцать пять минут на поверку обернулись добрым часом, если не больше, утомительно противной тряски. В электричке с повсеместно выбитыми окнами удовольствие это было ниже среднего. Жуткая оказалась электричка. Три вагона прошел, и во всех без исключения от сидений одни лишь каркасы торчат. В четвертом начали попадаться сохранившиеся в целости скамейки, но я ж не один в том поезде ехал. Другие, более ушлые граждане, успели сыграть в игру для пассажиров с детьми и инвалидов. А несколько свободных мест, замеченных мною еще издалека, оказались, разукрашены цветистыми лужами заледеневшей блевотины. Ну, понятно, понедельник – день тяжелый.

В итоге я всю дорогу простоял в тамбуре. Когда из города, наконец, выползли, пейзаж за окном начал радовать глаз. День разгуливался. Электричка, скрипевшая, громыхавшая, еле тянувшая, готовая умереть каждую минуту, теперь, словно отогрелась на солнышке и побежала быстрее, быстрее – навстречу зеленым елкам, морозцу и искрящемуся снегу.

Станция, точнее просто платформа называлась странно: Выбор. Конечно, если учесть, что в коллекции экзотическим подмосковных топонимов существуют Правда, Серп и Молот, Красный Слон, Эммаус и даже местечко с дивным названием Льва Толстого (не Лев Толстой, а именно Льва Толстого), то Выбор звучит вполне буднично, не хитрее какого-нибудь там Лося. И когда мне объясняли, что ехать надо до Выбора, я даже не вдумался в смысл названия, но теперь, глядя на перронную табличку, невольно вздрогнул. Какой еще, к чертям собачьим, выбор? Может, тут при советской власти депутатов Верховного Совета СССР выбирали, а потом в перестроечном бардаке просто потеряли букву «Ы»? Ну, да ладно.

На платформе пустовато было: не Раздоры вам и не Подрезково, но с другой стороны, для понедельника десятки лыжников-фанатов – это совсем не мало. Впрочем, что такое понедельник в наше время? Люди уже давно работают не по будням, а отдыхают не по праздникам... И о чем это я вообще? Разве мне нужны люди? Я ведь собирался размышлять о жизни и смерти, о судьбе, о вечном. И главное – чтобы не мешали. Хотя, конечно, по целине на моем пижонском пластике... извините! Лыжня – это братцы великая вещь. В ней-то все и удовольствие. А лыжню люди прокладывают. Будь они не ладны. Вот такая диалектика.

Не люблю рвать с самого начала. Разогреваться, раскатываться следует постепенно. Я всегда считал себя стайером, а не спринтером, и в спорте, и вообще – по натуре. А в тот раз и вовсе торопиться не хотел. Запрограммировался на три дня похода, да еще в запасе было два. Какой запас, зачем? Странная мысль, правда? В поселок я, что ли, идти собирался за отсыревшими сухарями и общепитовским чаем? Или предполагал без еды и воды чесать себе дальше? И то и другое – глупость, сопливая романтика. Но я вдруг понял: хочу заблудиться. Заблудиться, замерзнуть и умереть. Как будто я в канадской тундре или сибирской тайге. В наших-то краях только псих заблудится... Во куда мысли о вечном завести могут!

А из-за спины кричали: «Лыжню!» Поначалу весьма часто, потом все реже и реже. Быстроногие спринтеры – ранние пташки, на одной электричке со мною приехали. Схлынула их волна, умчалась в даль, задернутую снеговой пылью, и все – тихо вокруг. Ведь следом только пенсионеры и дети потянулись, но они-то остались далеко позади.

Я медленно, но упорно развивал свой обычный средний темп, от которого и получал максимум удовольствия. А день-то, день-то выдался! Ну, просто по заказу. Снег – точно россыпь бриллиантов, небо – голубое-голубое, как над черным морем в мае, елки сверкают, словно изумрудные, а с ветки на ветку краснопузые снегири перепрыгивают, ни дать ни взять, танцуют, того и гляди соловьями запоют.

Вот в таком настроении и подошел я к тому самому повороту.

А поворот был так – ничего особенного. Ни тебе указателей, ни красот каких-то потрясающих, только лыжня уж больно хороша. Будто по ней не любители бегали, а специалисты высочайшего уровня под олимпийскую трассу накатывали, как это делалось в далекую теперь эпоху традиционного стиля, в те времена, когда великий швед Гунде Сван еще не заразил весь мир своим корявым коньковым шагом.

Ох, как хороша была лыжня! Уж больно хороша. Не мог я на нее не свернуть. Впрочем, на всякий случай огляделся. Спросить у завсегдатаев, куда ведет дорога – никогда не лишнее. Вдруг, например, через полкилометра меня ожидает какая-нибудь ведомственная спортивная база за высоким забором и больше никаких чудес. Скучно возвращаться назад, когда на долгий маршрут настроился.

Однако впереди за густой россыпью пушистых елок ждал меня лишь чудесный спуск в низину, долгий и ровный. Ветер свистел в ушах, мороз пощипывал кожу, разогретые мышцы работали с наслаждением. И когда лыжня снова вышла на горизонталь, даже начался небольшой «тягунок», я как будто и не заметил этого. Все молотил и молотил в прежнем темпе и с прежней не иссякающей радостью, словно заведенный. Давно уже не было мне так хорошо. Разве только в детстве...

К обеду я отмахал весьма приличное расстояние. По самым осторожным прикидкам километров двадцать, не меньше, и за весь путь не встретил ни единой живой души. Ни прямо по курсу, ни за спиной – нигде. И пейзаж практически не менялся. Поля, перелески, снег, елочки. И лыжня – прямая, четкая и такая же гладкая, как фирменный пластик моих лыж. Вертелись, конечно, в голове недоуменные вопросы типа: что это? Полигон артиллерийской части? Заповедник? Президентское охотхозяйство? Стратегический объект спецназначения? Но мысли толкали друг дружку легко, весело. Не хотелось ни о чем думать всерьез. Через шлагбаумы я не прыгал? Не прыгал. Под колючую проволоку тоже не подлезал. И в конце-то концов, я свободный гражданин свободной страны. Реализую свое конституционное право на отдых. Мне было хорошо, и я бежал.

Это была моя лыжня. Моя собственная. Так я чувствовал.

На закате пришла усталость. Я приглядел высоченную ель и под ее широкими, мохнатыми лапами устроился на ночлег. Плотно поужинал – аппетит был зверский, – улегся поудобнее в своей уютной конуре и, защищенный от ветра и посторонних глаз (интересно, чьих?), крепко уснул. Так крепко, что даже не видел снов.

Следующий день начался безмятежно. С кружки горячего чая и бутерброда. А выбравшись из лесного массива на свободное пространство, занесенное еще более чистым, чем накануне, кристально-чистым снегом, я вдруг остановился в нерешительности. Необозримое белое пространство пугало своей величественной пустотой. Ни дорог, ни зданий вдалеке, ни даже мачт высоковольтки. Только лес за спиной чернеет. Где я? В казахстанской степи, в Гренландии, на Южном полюсе? Новый день выдался не таким лучезарным, солнце светило сквозь морозную дымку, небо казалось выцветшим, почти белым. Так и до снежной слепоты недалеко! А лыжня, убегая вперед и немного вниз, все несет и несет меня в эту белую бесконечность.

Сразу захотелось свернуть. Просто из упрямства. Не стоит и объяснять, как быстро я понял всю нелепость своего поступка: в рыхлом снегу, среди недавно наметенных сугробов ноги вместе с лыжами проваливались едва ли не по колено. Зато по лыжне бежалось еще лучше, чем давеча. Коньки по льду так не скользят, как я скользил по этим двум отполированным полоскам.

«Не гони волну, Шарыгин, – сказал я себе. – Чудес не бывает. Уже к обеду ты выйдешь к какому-нибудь грязному городишке, выстроенному вокруг закопченной кирпичной фабрики, и там будет автобус, и скучные замерзшие люди, и желто-серый снег под колесами...»

«Нет», – подумал я, отвечая самому себе и непонятно против чего возражая. Какая-то неведомая сила заставила упереть палки в снег и сделать остановку. Машинально наклонившись и сняв перчатку, я потрогал лыжню.

Плотный, укатанный снег был теплым и не таял под рукою.

Я надавил сильнее. Ледяная корка треснула, подушечки пальцев обожгло морозным рассыпчатым снежком. Ф-фу! Примерещится же такое! Что за чушь?

Чушь не чушь, а я все-таки крутанулся на сто восемьдесят градусов и пошел назад. «Лучше возвратиться на основную трассу, чем двигаться в неизвестность, – такая мысль показалась наиболее логичной. – Что за мальчишество, в конце концов – лезть напролом в какую-то запретную зону?!»

Но я сумел дойти лишь до леса. Лыжня кончалась ровно в том месте, где вчера я разбивал палатку на ночлег. Нормальный следопыт мог сделать только один вывод из этого милого зрелища: лыжник несколько дней сидел на дереве, а потом спустился с него и пошел. Даже если бы всю ночь валил снег, он не мог засыпать лыжню лишь с одной стороны. Загадка? Да какая там загадка! Просто руководство к действию: иди вперед, Шарыгин!

И я пошел.

К вечеру на моем пути снова вырос лес и я снова заночевал под высокой елью. Второй попытки идти назад предпринимать уже не хотелось. Умом-то я понимал, что по-хорошему должен уйти в сторону. Безо всякой лыжни, чего бы это не стоило. Должен дойти до ближайшего населенного пункта, а там сообщить в отделение милиции, какие здесь странные вещи творятся... Стоп, стоп, какая милиция? Ведь это же верная дорога в психушку. И вообще, если честно, я не хотел по-хорошему. Логика ушла на второй план. На первом было другое. Лыжня бросала мне вызов, и я принял его. Собственно, я принял его сразу, только поначалу не догадывался об этом. А теперь готов был сражаться до конца.

Обычно в трехдневном походе на второй ночевке я доедал поутру последние бутерброды, оставляя на обратный путь только чай. Идти легче и домой приятнее возвращаться с волчьим аппетитом. На сей раз неведомый внутренний голос подсказывал, что провиант следует растянуть на более долгий срок. Внутренний голос не ошибся. На этой лыжне мне суждена была и третья ночевка.

После которой я начал ненавидеть лыжню.

Да, я правильно догадался: она была моя, моя собственная. Вот только некий вселенский шутник переставил все с ног на голову: не лыжня – моя собственность, а я – собственность лыжни. Она элементарно диктовала мне свои условия. И я был вынужден продолжать игру по правилам, с которыми меня никто не удосужился познакомить.

Размышлять о вечном стало теперь особенно интересно. Мир сузился до двух параллельных полосок на бескрайнем поле белизны. Ничего другого просто не существовало. Моя научная карьера? Так ведь это тоже лыжня. Прямая, гладкая, скучная до оскомины. Мои женщины? Так каждая из них была просто лыжней, которую я использовал, чтобы достичь финиша и благополучно забыть мимолетную радость приятного скольжения. Зато эта, новая лыжня как будто мстила мне за всех предыдущих. Да, именно за всех, а не за все. Я думал о лыжне, как о живом существе. Я думал о лыжне. А она вела меня. И целый день я бубнил себе под нос: «Параллельные прямые пересекаются в бесконечности».

На четвертый день стало голодно и грустно. На пятый закончился чай. На шестой сделалось просто тяжело. На седьмой – невыносимо тяжело. Наверно, я уже не мог идти самостоятельно, но лыжня вела. Она ухватывала за шероховатый фирменный пластик и дергала вперед поочередно правую и левую ногу, а я лишь безвольно переставлял палки одеревеневшими руками. Собственно, это был уже не я.

В какой-то момент я напряг память и попытался вспомнить, какой же это добрый человек посоветовал мне поехать именно сюда. Вот вернусь и оторву ему голову в порядке благодарности. Вспоминать было трудно, очень трудно, но я все-таки сумел это сделать. Из глубин заснеженного мозга выплыли два имени, которых я ни разу в жизни не слышал – Иннокентий Глыба и Парфен Семечкин. Да, это именно они подсказали мне станцию Выбор. Но я готов был поклясться, что впервые слышу их имена и фамилии. Впервые слышу. От самого себя.

Захотелось тут же упасть и заснуть посреди поля, но я все-таки дотянул до леса и как исправный автомат выполнил все необходимые действия, готовясь к ночлегу. «Слава богу, – думал я, засыпая, – мороз ослабел».

А на утро восьмого дня ощутил небывалый прилив бодрости и свежей спортивной злости. Насчет восьмого дня уверенности не было, я давно мог сбиться со счету, просто накануне вертелась в голове старая битловская песенка: «Eight days a week/ I love you, love you, love you!..» «Восемь дней в неделю я люблю тебя, люблю тебя, люблю!..» И я снова любил эту лыжню. И пошел быстрее. Куда? К той самой точке, где пересекаются параллельные прямые? Или к собственной смерти? Да нет же! Просто к финишу. Я не знал, насколько меня хватит. Это было неважно, потому что я не собирался сдаваться.

В жизни, как правило, происходит именно то, чего совсем не ждешь. Шум раздался из-за спины – низкий, глухой и невнятный, как раскаты дальнего грома или рокот прибоя. Я оглянулся. Метрах в трехстах позади меня шли люди. Они приближались цепью, каждый по своей лыжне, но палки взлетали синхронно, как по команде, а могучие ноги настоящих спортсменов за каждый шаг продвигались на полдесятка метров.

Скорее всего это была галлюцинация. Шутка ли, столько дней в пустоте и тишине! Но я не мог позволить обойти себя даже галлюцинациям. Это была моя, шарыгинская лыжня, я должен был покорить ее первым. И я прибавил. Я очень сильно прибавил в темпе, даже оглядываться стало некогда. Шум делался все тише, тише, и вот уже снова – только ветер свистит в ушах.

А потом все закончилось. Поперек лыжни была натянута яркая полосатая ленточка, и я разорвал ее грудью. В тот же миг десятки людей окружили меня. Кто-то протягивал стакан с горячим кофе, кто-то набрасывал плед, кто-то совал прямо в лицо мягкий поролоновый шарик микрофона, сверкали фотовспышки, видеокамеры вылуплялись на меня большими стеклянными глазами с синеватым отливом. Непонятно как, я оказался на пьедестале, тяжелый лавровый венок натирал шею, большая золотая медаль ослепительно сверкала несмотря на пасмурную погоду. «Суета сует», – думал я, косясь на медаль и улыбаясь из последних сил. Странная там была надпись: «Чемпион зимней спартакиады города Мышуйска». А впрочем, чего ж тут странного, если это мой родной город?..

Из толпы вдруг выскочила сказочно красивая девушка. Таких красивых я еще никогда в жизни не видел. Но уже в следующую секунду понял, что ее лицо мне знакомо. Некогда было подумать над еще одним противоречием. Девушка подлетела с криком «Молодец, Мишка!», крепко обняла, расцеловала, потом сняла с себя безразмерную пуховую куртку и со словами «Замерзнешь, дурачок!» накинула ее на мои плечи. Невозможно было представить себе что-нибудь теплее этой куртки! И я тут же вспомнил, что девушку зовут Анюта, что она у меня единственная и что я люблю ее.

– Пошли, – сказала Анюта.

Я улыбнулся ей, согласно кивнул, взял за руку. И вот тогда смутное подозрение внезапной тоненькой болью кольнуло в самое сердце.

– Погоди, я должен вернуться.

– Куда? – не поняла Анюта.

Но я уже бежал по утоптанному снегу в ту самую сторону, откуда пришел. Все мои соперники к этому моменту давно закончили дистанцию, корреспонденты и зрители разошлись, только по следам от лыж и можно было разобрать, где именно заканчивалась трасса. Я еще раз пересек линию финиша – теперь с другой стороны – и замер в недоумении.

Анюта стояла рядом. Она сочувственно и нежно гладила меня по щеке своею теплой ладошкой.

Нет, я не плакал. Я просто все смотрел и смотрел в безбрежную белую даль.

Не было там никакой лыжни. Вообще никакой.

Лыжня исчезла.

ПОДЪЕЗД

Большинство подъездов в девятиэтажках Мышуйска ничем друг от друга не отличаются. Собственно до такой степени не отличаются, что некоторые граждане, особенно по темноте и после пяти-шести кружочек пива заходят не в свои дома, да так и остаются до утра на лестнице, если какой добрый человек не пустит по знакомству в свою квартиру. Не мудрено, что при этом парадные двери все покорежены, стекла в них и на межэтажных площадках разбиты, лифты работают одышливо и натужно, лампочки не горят совсем. Под нижним лестничным маршем подсыхает как минимум одна дежурная кучка, лужи известного происхождения (впрочем, и неизвестного – тоже) можно встретить на любой высоте над уровнем земли, почтовые ящики раскурочены вдрызг, местами обуглены, а стены снизу доверху обильно усеяны доморощенными граффити, выполненными не столько в современной технике аэрозольного баллончика, сколько в более традиционной – углем, кирпичом, мелом, калом и всякой прочей дрянью, попавшей под руку.

Мышуйцы давно привыкли к подобному положению дел, примирились, притерпелись – до подъездов ли им, когда цены растут, погода скверная, дети-оболтусы жрут в три горла, и как от аванса до зарплаты дожить, не перезаняв десятку-другую, мало кто себе представляет. Зато в квартирах у горожан чистенько и красиво. Да, никто особо не шикует, импортной техникой здесь все углы не забивают, но мыть полы, подновлять обои и время от времени белить потолки считается хорошим тоном. А уж про окна никто и не говорит – их в Мышуйске моют не только весной и осенью, но и еще раза четыре в году, как минимум. Лучший комплимент хозяину – это войти в дом и спросить: «Ой! У вас что, стекло вылетело?» «Нет, – ответят вам, с пониманием улыбаясь, – это мы как раз вчера помыли!»

Конечно, встречаются среди жителей города и неряхи, но это скорее исключение, а большинство все-таки очень любит, чтобы дома было все прибрано и изящно расставлено.

Образцовой аккуратностью отличалась и семья Бертолаевых – Акулина, муж ее Прохор, трое детишек – Гаврик, Маврик и Настенька, да еще крупный пес дворянского звания по кличке Мопс. К модной нынче мелкой породе со сплюснутой мордой это благородное животное никакого отношения не имеет. Мопс – это просто сокращение от красивого имени Мопассан.

Акулина в тот вечер возвращалась с работы из родной поликлиники и уставшая от непрерывной ругани в регистратуре (что за день такой выдался?) с брезгливым раздражением представляла себе, как станет подниматься на свой восьмой этаж без лифта с тяжелой сумкой, перешагивая в неверном свете уличных фонарей через вывернутую на ступени помойку, через невиданно большое количество экскрементов, а главное через ужасные ошметки разодранной кем-то накануне собаки. В таком чудовищном состоянии их подъезд и лестница пребывали, пожалуй, впервые, и у Бертолаевой мелькнула даже странная мысль, уж не помыть ли лестницу хотя бы перед своей дверью. И не позвонить ли, наконец, в «Лифтремонт». Темнело по осеннему рано, погода выдалась сырой и ветреной. С продувного проспекта Летчиков Победителей Акулина свернула на тихую улицу Подзаборную и с радостью отметила, что фонари на ней хоть и через один, но пока еще горят. А вот и дом номер 28, то есть их дом... Каково же было ее удивление, когда обнаружилось, что весь первый подъезд сияет огнями, как новогодняя елка. «Неужели и лифт починили?» – боясь поверить, спросила сама себя Акулина.

Но оказалось, не только лифт.

Подъезд и внутри и снаружи сиял чистотой, словно офис коммерческого банка. Свежеокрашенная дверь улыбалась новыми никелированными ручками, исчезла куда-то вся грязь, все надписи, даже порезы на перилах и выщерблины на бетонных ступенях. Не хватало разве что ковровых дорожек, прижатых надраенными до солнечного блеска бронзовыми прутьями, и огромной хрустальной люстры, свисающей с потолка. Но стоило прикрыть глаза на секундочку, и все это великолепие возникало перед мысленным взором в мельчайших подробностях. А, открыв глаза, Акулина нисколько бы не удивилась, лицезрея вновь привычную грязь и разруху. Но нет! Чудеса дворцовые, конечно, примерещились, но аккуратность во всем была идеальная. Лифт медсестра Берталаева вызвала, заглянула туда, ахнула, с удивлением ощутила запах приятного дезодоранта, а потом в полной ошарашенности, забыв про набитую сумку в затекшей руке, поднялась наверх пешком. И все еще не могла поверить, что ремонт сделали за один день на всех этажах. Бертолаев встретил ее веселый и благостный, дети, которых никто не заставлял делать уроки, тоже верещали наперебой радостными голосами.

«Принял уже, мерзавец! – подумала Акулина, – С чего бы это?»

Но подумала как-то беззлобно и вслух ничего не сказала. А Прохор сам начал:

– Линушка, у нас же праздник сегодня!

«И точно: праздник», – подумала она, но на всякий случай спросила:

– Какой праздник?

– Дак ведь на заводе полувековой юбилей отмечали нашего пробочно-крышечного цеха. С обеда всех домой отпустили.

– А-а, – протянула Акулина. – Ну, давай тогда уж и вместе за ужином по рюмочке нальем. Анисовую-то из холодильника не выжрал еще, троглодит?

– Нет, только чуть-чуть отпил, – честно признался Прохор, сраженный такой благосклонностью.

Ну, а разомлев после еды с водочкой и оставив детей у телевизора смотреть мультяшки («Какие уроки, мать? Заработалась совсем – суббота завтра!»), вышли они вдвоем покурить на лестницу.

– Видал? – спросила Акулина.

И сразу поняла, что Прохор еще ничего не видал. Он вертел по сторонам головою и трезвел на глазах.

– Ничего себе! Когда ж они успели?

Прохор четко помнил, что с завода возвращались они вместе с Родионом, а Родион нажрался, как свинья, наверх ему очень тяжело было идти, настолько тяжело, что между пятым и шестым этажами, споткнувшись о разодранную собаку, Родька, бедный, упал, растянулся, потом встал все-таки, с усилием хватаясь за перила и вот тут уже начал блевать. А после, как водится, оклемался чуть-чуть и заявил, что в гости к Бертолаеву не пойдет, уж лучше домой – спать. На том они и расстались. А дальше Прохору почудилось, что он вот так сразу и оказался дома на диване. Ни как шел, ни как дверь открывал и раздевался, вспомнить не мог. Ну, что поделать, бывает! Хотя вроде и не столько выпил... Ну а потом проснулся, хлебнул чуть-чуть анисовой – тут как раз Акулинушка и пришла.

История как история. Вполне обычная, если б только не подъезд…

Бросили они окурки под ноги и пошли обратно к столу доедать салат и кильку в томате, да чайник ставить, но, едва закрыв дверь, не сговариваясь исполнили команду «кругом» и снова выскочили на лестничную клетку. «Ох, негоже в подобной чистоте мусор оставлять!» – подумали оба одновременно. Подошли к идеально чистой крышке мусоропровода, обшарили глазами все вокруг – нет окурков, словно сами собой исчезли. А ведь не было тут никого, не было, пять секунд же прошло, ей богу!

Прохор помрачнел и проговорил:

– Ну все, еще по маленькой и на боковую, а то и до белой горячки недалеко!

Однако на следующий день «белая горячка» охватила все тридцать шесть квартир подъезда. Жители, почуяв неладное, пустились во все тяжкие. Кто-то, мальчишки, наверно, специально разбил пару стекол камнями, другие накидали мусора, перепачкали стены и даже потолки, исцарапали кабину лифта, а лампочки повыкручивали все до единой и растащили по домам. Но победить подъезд не удалось ни в субботу, ни в воскресенье. По ночам брошенные бутылки, бумажки и плевки словно всасывались в пол, надписи со стен буквально испарялись (так чисто не отмоешь, только если по новой закрашивать), окна зарастали новыми стеклами, словно ранка молодой кожицей, лифт, гладенький и блестящий продолжал работать совершенно бесшумно, а лампочки, едва ли не ярче предыдущих появлялись из ниоткуда в полном комплекте.

Мышуйцы призадумались, готовые сдаться.

Дольше других держался местный Пикассо – семнадцатилетний рокер и бузотер Леха Сизов, он же Сизый. С привычкой разрисовывать стены расставаться он не желал категорически, но в отличие от многих сверстников-хулиганов, для которых главным был процесс, Леха ценил результаты своей деятельности и считал их достойными если не Лувра, то уж Мышуйского музея народного творчества определенно. За что и прозван был не только простецкой кликухой, но и гордым именем великого испанца. В общем, Сизый превзошел самого себя в художественности написания любимых лозунгов. Вооружившись тремя баллончиками яркой краски, он подарил миру три сентенции, далекие от понимания среднего мышуйца: «Даешь свободу куртуазному постмодернизму!» «Стэн+Хавронья=либидо» и «I love rap. I’m goat»[1]. Надписи, разумеется, исчезли без следа в течение ближайшей ночи. Сизый завелся и, потихоньку выскользнув из квартиры, когда родители уже спали, тщательно разрисовал стены с первого по восьмой этаж. На свой девятый не пошел, потому что намерен был дежурить возле росписей ночь напролет, а под собственной дверью сидеть не хотелось. Лозунги и абстрактные фигуры получились на этот раз еще эффектнее прежних, Сизый просто обязан был подкараулить поганца, упорно уничтожавшего эти произведения искусства. Но, видно, под утро паренька все-таки сморило, на каких-нибудь пятнадцать минут, не больше, и когда он пробудился от неудобной позы, стена перед ним была уже идеальной чистой. Вниз не стоило и ходить, но Леха все-таки спустился до самой внешней двери – ровной, чистой, нетронутой, плотно закрытой – и разозлился окончательно. «Перехитрил, проклятый чистильщик ! – кипел внутри Сизый. – Ну, держись, дружок, сейчас я такое изображу, что сюда телевидение приедет! Разрисую весь дом снаружи, насколько краски хватит!»

Выбежал горе-Пикассо на улицу, готовый к бою не на жизнь, а на смерть, да и замер как вкопанный, едва обернулся на родимый подъезд.

Его опередили. Прямо над дверью по кафельной стенке тянулась нереально четкая огненно-красная надпись: «ТОВАРИЩИ ЖИЛЬЦЫ! БУДЬТЕ АККУРАТНЫ И ВЗАИМНО ВЕЖЛИВЫ. СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ И ПОРЯДОК. СПАСИБО. ПОДЪЕЗД.»

«Что значит – подъезд? В каком это смысле – подъезд?» – недоумевал Сизый.

А рядом с ним, оказывается, уже стоял сосед – Парфен Семечкин, чудак-спортсмен из городской лыжной команды. Длинный, нескладный, сутуловатый, он близоруко щурился и выглядел совершенно растерянным. Леха иногда подумывал, что годам к тридцати тоже будет крутым спортсменом, его это по-настоящему прикалывало, вот только стремался юноша сделаться таким же горбатым и слепым.

– Вы что-нибудь понимаете, Парфен Геннадиевич? – дурея от собственной вежливости, поинтересовался Сизый.

– Ровным счетом ничего! – бросил Парфен уже на ходу, он спешил на работу.

Оставшись снова один, Сизый воровато огляделся и сладострастно залил густым слоем краски проклятую надпись, сделанную конкурирующей фирмой. Потом изо всех сил хлопнул дверью, в надежде разбить ее, и отправился домой спать.

Следующей выходила из подъезда жилица со второго этажа бабка Дуся по прозвищу Балкониха. Бабка эта днями напролет сидела на балконе, и зорко выхватывая взглядом интересные события, а чутким ухом ловя обрывки разговоров, формировала в голове целые штабеля компромата на всех соседей по микрорайону. При этом в свои семьдесят пять здоровье имела недюжинное и была одной из тех немногих, кто время от времени брался за уборку подъезда. Росписи на стенах ненавидела она люто, за Лехой Сизовым гонялась лично и не первый год, а для мытья стен применяла не только мыльную воду, но и всевозможные растворители.

– Опять каракули! – всплеснула руками Балкониха, уязвленная в самое сердце высоким классом исполнения богомерзкой надписи.

Мигом возвратилась домой за ведром, щеткой и тряпкой, даже стремянку вынести не поленилась и за дело взялась всерьез. Однако уже через полчаса выяснилось, что ни керосин, ни едкая щелочь, ни даже автомобильный электролит супротив ярко-красных букв бессильны, а за это время около подъезда собралась уже целая толпа. Вызвали и милицию, благо участковый дядя Гриня жил в соседнем подъезде. Одни Балкониху активно поддерживали. Другие – осуждали, третьи – потребовали вытащить за ушко, да на солнышко Сизого Пикассо – по мнению большинства, он был безусловным автором нового граффити, а значит он-то и владеет секретом краски. Но несчастный парень, едва успевший заснуть, был жалок, сразу во всем сознался и от обиды едва не плакал.

Дядя Гриня состава преступления ни в чем не усмотрел и отбыл на дежурство в отделение. А народ все шумел и шумел. Никто даже не слышал, как второклассница Марфуша Палкина с четвертого этажа негромко но упорно спрашивала у всех подряд:

– А вы, вааще-то, прочли, что там написано?

К вечеру понедельника в подъезде, как обычно набросали рекламных листков, оберток, окурков и огрызков, меньше чем обычно, но набросали. Один довольно длинный бычок остался непотушенным. Долго тлел, от него даже загорелся ворох бумаги, и дымом пахло до самого верхнего этажа. Но спали все крепко, никто и носу не показал на лестницу. Зато на утро любимая надпись над входной дверью дополнилась новым пожеланием: «НЕ БРОСАЙТЕ ЗАЖЖЕННЫЕ ОКУРКИ! ЭТО МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ПОЖАРУ. СПАСИБО. ВАШ ПОДЪЕЗД».

Изящно добавленное слово «ваш» перечеркнуло, наконец, все сомнения. Итак, с ними разговаривал лично Подъезд, собственной персоной. Доведенный до отчаяния наплевательским отношением людей, он принялся сам за наведение порядка. Во всяком случае, именно такое незамысловатое объяснение происшедшим событиям дал известный в доме интеллигент старой закваски учитель биологии Твердомясов с шестого этажа. Понятное дело, не все ему поверили, но ведь мышуйцы такой народ – верить вообще ни во что не привыкли, привыкли дело делать. И при этом очевидные вещи – признавать, а заведомо невозможные – выкидывать из головы. Какая разница, кто у них порядок наводит: ЖЭК, господь Бог, инопланетяне или просто Подъезд. Главное, чище стало, лучше – вот и хорошо!

ЖЭК, между прочим, записал это дело себе в актив и тут же в соседних подъездах ремонт затеял – негоже, когда такой диссонанс. Из других микрорайонов приходили по обмену опытом. Потом городское начальство приезжало. Посмотрели, языками поцокали, обещали в Москву сообщить о феномене. Однако уполномоченный президента по Мышуйску товарищ Худохрунов прямо заявил, что без согласования с генералом Водоплюевым, командиром спецчасти, дислоцированной на объекте «0013» в мышуйской полутайге, никаких телеграмм в Центр отправлять не будет. В общем, спустили дело на тормозах. Тем более, что надпись пропала давно, а других доказательств чудесного превращения у жителей подъезда не имелось.

Меж тем в самом доме 28 по Подзаборной улице продолжали твориться форменные чудеса: Леха Пикассо перестал разрисовывать стены и поступил в художественное училище имени Расстрела Кронштадтского мятежа. Балкониха стала собирать компромат только на чужих. Соседи же по подъезду были отныне в ее глазах родными и непогрешимыми. Вообще, все тридцать шесть квартир сдружились, как никогда. Стали вместе на субботники выходить, озеленять территорию, а потом до того дошли, что общими усилиями детскую площадку перед домом соорудили. Соседний подъезд, отремонтированный ЖЭКом по старинке, включился в соревнование и изо всех сил пытался не отставать.

Дальше – больше. Мания чистоты и порядка оказалась заразной и постепенно перекинулась на другие дома, не только на Подзаборной, но и дальше – на проспекте Летчиков Победителей.

И вот погожим весенним деньком видный общественник Твердомясов собрал всех жителей подъезда на очередной субботник, да и объявил для начала коротенький митинг. Подвел итоги отчетного периода и в заключение сказал:

– Товарищи! Мы не должны останавливаться на достигнутом. Наши успехи уже стали примером для жителей соседнего подъезда и близ расположенных домов. Это хорошо. Но этого мало. Я думаю нашему коллективу по плечу навести порядок и во всем микрорайоне. Да что там, товарищи, давайте мыслить смелее – во всем городе!

– Ура! – дружно зашумели мышуйцы.

А Леха Сизов с молодым задором прокричал:

– А я считаю, что мы и всю Россию за собой потянем! Да что там Россия!..

Он вдруг поперхнулся, закашлялся, и в наступившей тишине все услыхали тоненький голосок второклассницы Марфуши Палкиной с четвертого этажа:

– Эй! Смотрите!

И все посмотрели в ту сторону, куда показывала девочка.

Над подъездом сияла новая надпись, только теперь она была светящейся, и буквы бежали, как по экрану дисплея, красные, уверенные – они складывались вновь и вновь в одну короткую фразу:

«ПОЖАЛУЙСТА, СТАВЬТЕ ПЕРЕД СОБОЙ ТОЛЬКО РЕАЛЬНЫЕ ЦЕЛИ. ВАШ ПОДЪЕЗД».

ЮННАТ

Юный натуралист Петя Чугунов к своим тринадцати годам был уже законченным исследователем. Можно сказать, естествоиспытателем. Его выдающаяся коллекция засушенных, заспиртованных, закатанных под стекло или пластик, а также выпотрошенных и набитых опилками образцов могла поразить воображение не только учителя биологии Афанасия Даниловича Твердомясова или, скажем, руководителя кружка в доме пионеров Софьи Илларионовны Пыжиковой, но и любого видавшего виды специалиста. Свое уникальное собрание природных экспонатов Петя создавал все лето. Феноменальному успеху мальчика в немалой степени способствовало географическое положение родного Мышуйска – густые дремучие леса тянулись на многие сотни километров к востоку от затерявшегося в российской глубинке райцентра. Петя Чугунов, как и многие его сверстники, не боялся совершать вылазки в глухую чащобу в поисках очередных новинок, хотя мама с папой иной раз и ворчали, мол, в нашей полутайге встречаются иногда и опасные звери, даже крупные хищники. Меж тем никто из ребят крупных хищников ни разу в жизни в глаза не видел, и вера в них растаяла еще в первом классе, практически одновременно с развенчанием красивого мифа о настоящем дедушке Морозе и внучке его Снегурочке. С другой стороны в окрестных лесах попадалось весьма много необычных растений, мелкой живности и вообще всякого такого интересного. И не беда, что однажды Афанасий Данилович объяснил на уроке биологии, дескать наличием всей этой флоры и фауны обязана Мышуйская полутайга расположенному невдалеке, километрах в пятистах отсюда Большому Полигону. Никакого полигона, равно как и хищных зверей, никто из ребят в жизни не видывал, поговаривали даже, что и нет его совсем, по крайней мере, теперь. А в школе любили рассказывать страшные истории о том, как дети ночью ходили на Полигон и не вернулись, о том как тамошние солдаты бесшумно расстреливают из лазерных пушек гигантских волосатых слонов, о том, как сам командующий спецвойсками генерал-лейтенант Водоплюев лично руководит ночными покосами «бешеной травы» и прочее, и прочее...

Но Петя Чугунов, как и большинство нормальных ребят, до Полигона дойти ни разу не пытался – не то чтобы страшно было, а просто пятьсот километров – это все-таки далековато. Петя все больше по опушкам бродил, по буеракам шарил, в овраги, заросшие густым можжевельникам спускался, тщательно обрыскивал каждый мшистый пень, иногда и на деревья лазил в поисках гнезд на ветвях да в дуплах, а за сотню верст ходить – это был не его стиль. Петя и без того славился лучшим гербарием в городе и самой полной коллекцией насекомых. Предметом его особой гордости был гигантский жук-короед величиной с ботинок сорок шестого размера. Жаль, хитиновый покров получился слегка подпорченным, но ведь насекомое удалось поймать только благодаря мощной струе из углекислотного огнетушителя, баллончик же с нервно-паралитическим газом на эту тварь решительно не подействовал. И все-таки жучина выглядел необычайно красиво. На городском конкурсе работ юннатов у него были все шансы занять первое место. Были. Пока не появилась Верка Носова со своим – чтоб ей вместе с ним лопнуть! – чучелом ежа-альбиноса. Гигантский короед даже с треснувшим от замораживания панцирем был, конечно, великолепен, но это ж любому придурку ясно: с ежом-альбиносом сравнения он не выдержит. Еж оказался размером с хорошую собаку, морду, лапы и хвост имел тоже чисто собачьи, но вместо шерсти покрывали его действительно иглы, по величине и прочности не уступавшие сапожным. Ну а уж красные глаза альбиноса, заспиртованные отдельно – это был вообще улет! Победа Носовой ни у кого сомнений не вызывало.

Так за два дня до открытия городского конкурса юннат Петя Чугунов понял, что может проиграть, а он привык занимать всегда только первое место.

«И как только этой противной Верке удалось своего ежа изловить?» – раздумывал Петя, отправляясь на очередные поиски в одиночку. Юннат решил не тратить драгоценное время на всякие пустяки вроде увлекательного швыряния друг в друга тряпочных мешочков с мокрым песком или примитивного футбола до упаду – он сразу после уроков сменил кроссовки на резиновые сапоги, форменный пиджачок – на штормовку, взял рюкзак да и двинул в самую глубь простиравшейся на восток полутайги. Дни стояли весенние, долгие, и если пообедать в пути взятыми впрок булочками с котлетой, то времени до темноты останется еще вагон. Вот только Веркин еж все не выходил из головы.

Сама-то она рассказывала, что альбинос повадился ходить к ним таскать цыплят, и смекалистая Носова поставила на вороватого зверя хитрую ловушку в сарае. Короче говоря, еж оказался оглушен ведром с водой, подвешенным к притолоке на длинной веревке, пропущенной через подвижный блок. Якобы. Не очень-то верил Петя в технические таланты Носовой, по физике у нее одни тройки – какая уж там ловушка с блоком! Но факт оставался фактом: еж пойман и освежеван, а уж чучела-то Верка делать умела – это весь город знал. Экспонат теперь говорил сам за себя – весомо, грубо и зримо.

Чтобы отогнать прочь грустные мысли о еже, Петя стал вспоминать своего любимого героя-естествоиспытателя Паганеля и мурлыкал под нос его любимую песенку композитора Лебедева на стихи Дунаевского-Кумача: «Кто ищет, тот смеется, кто весел, тот добьется, кто хочет, тот всегда найдет!»

И ведь нашел же! Не комара, не птичку-задохлика, даже не ящерицу с тремя хвостами. Собственно на любую живность размером меньше тигровой жабы Петя Чугунов в этой своей экспедиции вообще не реагировал. Однако возникший перед ним феномен заставил бы среагировать любого.

Собственно, еще непонятно было, кто кого нашел. Вначале раздался пронзительный свист, переходящий в бульканье, затем сверху посыпалась прошлогодняя листва, мелкие веточки, и вся эта труха мерзко защекотала спину под рубашкой. Петя инстинктивно отскочил в сторону, вжался испуганно в могучий ствол старого дуба. В тот же момент и ухнула неподалеку во мшанник большая закопченная кастрюля.

«Вертолетчики совсем оборзели, – подумал Петя Чугунов. – В рабочее время суп едят и пустыми кастрюлями вниз бросаются».

Какова же была радость нашего юного натуралиста, когда он увидел, что кастрюля отнюдь не пуста: крышка ее приподнялась, и оттуда показались вначале две мохнатых лапы, а затем и отвратительная морда диковинного зверька. Такого мутанта никто в Мышуйске еще ни разу не видел. Уж кто, кто, а Петя Чугунов мог поручиться за это. И ему теперь некогда было думать, зачем и каким образом это странное существо попало в кастрюлю. Теперь главное – не упустить!

Петя рванулся вперед, готовый творить чудеса голыми руками – вот она отчаянная храбрость настоящего естествоиспытателя! Опять же, применяя любое, даже самое примитивное оружие, ты всегда рискуешь попортить экспонат – первая заповедь юнната. Петя не знал, как среагирует на него это чудовище – нечто среднее между стареющей облезлой совой и только что народившимся медвежонком. Зверь среагировал спокойно: издав лишь пару невнятных булькающих звуков, позволил в итоге схватить себя за шею и поместить в плотный полиэтиленовый пакет. Находчивый исследователь завязал пакет сверху узлом и опустил в рюкзак, который на всякий случай еще и плотно стянул веревкой, пропущенной в дырочки по краю.

Ну вот и все! Держись теперь, Носова!

Потом для очистки совести дотошный юннат заглянул в кастрюлю, однако не обнаружил в ней больше решительно ничего интересного. «Медвежачий совенок» оказался единственным пассажиром этого кухонно-летательного аппарата. А слой липкой гадости, покрывавшей кастрюлю изнутри, напомнил Пете ненавистный мутно-розовый холодец с волокнами мяса. Мама готовила его по праздникам и всякий раз норовила накормить мальчика этим тошнотворным блюдом, коварно заливая его сверху вкусным майонезом, забрасывая салатом или свеклой с хреном. Да и запах из кастрюли исходил какой-то желатинно-крахмальный, так что Петя содрогнулся от омерзения и ухватив посудину за очень неудобную ручку в виде овальной ажурной сеточки, забросил в ближайшее болото. Гнилая вода поглотила тяжелую железяку выпустила на поверхность два больших пузыря, а потом как бабахнет! И целый фонтан пара вырвался из трясины.

Но Пете Чугунову и об этом некогда было думать. Ведь предстояла еще большая и очень серьезная работа по подготовке настоящего экспоната, действительно достойного занять первое место на городском конкурсе.

Домой Петя Чугунов вернулся в приподнятом настроении. Все случилось так быстро и удачно, даже папа с мамой еще с работы не пришли и волноваться не начали. Главное теперь было решить, заспиртовать будущий экспонат или двинуться по более сложному пути и все-таки сделать чучело. Конечно, чучело эффектнее. «Есть еще время, – решил Петя, – надо постараться».

Он извлек из сумки уже недвижную тушку, разложил на столе и отважно приступил к препарированию. Года два назад, смешно вспомнить, он резал бесхвостых земноводных мышей и длинноухих лягушек простым швейцарским перочинным ножиком. Теперь в руках Пети Чугунова блестел настоящий медицинский скальпель – подарок учителя Твердомясова с гравировкой на ручке. Вот только резать пернатого медведя оказалось нелегко. Кожа была плотной, словно резина автомобильной покрышки, а внутри ничего знакомого найти не удалось. Вместо сердца, кишок, печени и почек, было там сплошное беспорядочное переплетение отвратительных серых жил, скрежетавших под скальпелем, как медная проволока. «Эдак и инструмент попортить можно!» – ворчал себе под нос недовольный юннат. А потом он перерезал жилу потолще, и весь стол вмиг затопило маслянистой желтой жидкостью с резким и абсолютно незнакомым запахом. Этот неприятный инцидент доканал Петю. Зажав нос бельевой прищепкой он тщательно вытер стол целой горою тряпок и свалил всю эту дрянь вместе с непонятными внутренностями в три больших пластиковых мешка для мусора, предусмотрительно вложенные один в другой. Надо отдать должное неведомой твари, внутренности ее очень легко отделились от стенок «резиновой» оболочки. Пока же оболочка просыхала, Петя решил побыстрее избавиться от невыносимого запаха. Ему подумалось, что логичнее всего вытряхнуть сами жилы в унитаз, а уж тряпки с пакетами вытащить во двор, где, по счастью, именно в это время горела подожженная кем-то помойка. Вряд ли запах дыма станет сильно противнее от Петиного не совсем обычного мусора.

Ну, а чучело «мутанта неопределенного» – такое загадочное название казалось юннату Чугунову наиболее романтичным – получилось на славу. «Шерстоперья», как назвал их пытливый исследователь, уцелели полностью, да и всем остальным диковинным частям тела Петя сумел придумать остроумные названия, У мутанта имелись в наличии необычайно забавные «губоуши», роскошный «носоклюв» в самом центре головы, а стоять ему надлежало гордо на пяти семипалых «ноговеерах» – этаких перепончатых лапах со множеством суставов и «когтещупами» на концах.

Готовое чучело умелый юннат водрузил на самую красивую подставку, какую сумел найти в доме – это была малахитовая плита от старого дедушкиного чернильного прибора. По краю Петя приклеил табличку из плотного картона с каллиграфической надписью: «МУТАНТ НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ. Обнаружен и препарирован П.Чугуновым, 13 лет, средняя школа N11 г. Мышуйска».

Уже на следующий день после проведения общегородского конкурса юннатов в местной газете поместили подробный отчет о его результатах. В заметке, занимавшей почти целую полосу, были например такие слова:

«Много интереснейших экспонатов увидели посетители конкурсной выставки и уважаемые члены жюри. Многие задерживались, например, возле останков крылатой жабы и скелета воробья с двумя головами. Никого не оставил равнодушным и представленный на суд зрителей экспонат шестиклассницы Веры Носовой – чучело гигантского ежа-альбиноса. Настоящее украшение выставки. И все-таки первую премию безоговорочно и единодушно вручили юннату Пете Чугунову из кружка при Доме пионеров (руководитель С.И.Пыжикова ) – за чучело мутанта неопределенного. Оригинальность этого экспоната повергла в изумление и полностью обезоружила всех членов авторитетного жюри. Решением городских властей лучший юннат Мышуйска направлен на всероссийский конкурс в Москву. Пожелаем же настоящего взрослого успеха нашему юному земляку! Не только в столице нашей великой Родины, но возможно, и за ее пределами, на международных конкурсах».

Перечитав статью в газете трижды, Петя Чугунов удовлетворенно потер руки и засобирался в дорогу.

Вот только зря он собирался. Нефтяники Сургута недопоставили Мышуйску керосина в текущем квартале и все четыре самолета, имевшиеся в городском хозяйстве грустно стояли на приколе. Когда же не на шутку расстроившийся учитель Твердомясов, пользуясь старыми связями, выхлопотал на соседнем Жилохвостовском комбинате цистерну горючего, начались проливные дожди, невиданные в этих местах по апрельским понятиям, и взлетную полосу грунтового Мышуйского аэродрома размыло напрочь. Непогода бушевала все три дня, пока в Москве проходил всероссийский конкурс юннатов.

Небо расчистилось лишь в ночь на понедельник, и все, кто чудом не спал от половины третьего до десяти минут четвертого утра, имели счастливую возможность наблюдать, как сорок минут подряд в черном небе над Мышуйском все падали и падали крошечные зеленые звезды.

АНТИШАПКА

Михаил Шарыгин остановился перед входом в скромный деревянный храм, единственный действующий в Мышуйске, выстроенный года два назад на народные деньги при известной поддержке спонсоров из области и даже из Москвы. Строили православную святыню руками не претендующих на зарплату солдатиков из спецчасти генерала Водоплюева, доски и бревна Жилохвостовский леспромхоз подкинул чисто по бартеру, а всю церковную утварь, разумеется, тоже бесплатно предоставила патриархия. Так что от спонсоров больше шума было, народные же деньги, как всегда, пропили, не без помощи этих самых спонсоров. Доподлинно известно, что например сибирский золотопромышленник Зубакин лично подарил городу Мышуйску две упаковки сусального золота для покрытия куполов, притом, что всего таких упаковок истратили не менее сорока. А вот на банкете по поводу открытия и освящения храма в ресторане Центральном на улице Героев Мира (бывшей улице Героев Войны), Зубакин не только съел и выпил больше других, но и ухитрился потом перебить зеркала все до единого.

Однако же, несмотря на столь печальную (или наоборот веселую?) историю своего появления на свет, новая церковь, красовавшаяся аккурат напротив горкома, а ныне здания городской администрации, полюбилась мышуйцам, и батюшку, отца Евлампия знал в округе едва ли не каждый.

Шарыгин как раз и шел побеседовать со святым отцом. Облегчить душу от всего навалившегося за последнее время. Вопросов-то много возникало. Допустим, почему родной Мышуйск иногда начинает казаться совсем не родным? Почему порою он, Шарыгин, забывает собственное детство, а порою – наоборот – ощущение, как в той песне: «все что было не со мной, помню»? Почему люди вокруг узнают Михаила, как старого друга, а он их зачастую с трудом припоминает? Уж батюшка-то должен разъяснить, в чем тут дело. Кому же, как не ему разбираться в душе человеческой? К врачам Михаилу пока не хотелось, а например, глава администрации города Никодим Поросёночкин ничем Шарыгину не помог. Да и сосед по подъезду, признанный мышуйский философ, учитель биологии Твердомясов затруднился с ответом. Вся надежда оставалась на батюшку Евлампия.

Однако до священника дойти ему было в тот день не суждено.

– Мил человек! – окликнул Михаила нищий, стоявший на паперти с шапкой в протянутой руке. – Не откажи в помощи слепому.

Голос просящего звучал непривычно твердо, несколько даже грубовато и вместе с тем как бы иронично. Шарыгин не мог не остановиться. Посмотрел внимательно и сразу удивился как минимум двум вещам: хорошему почти новому костюму на попрошайке и его поразительной опрятности, не соответствующей моменту. Ну кто ж в таком виде руку протягивает?.. Ба! Новое наблюдение озадачило еще больше – да в руке-то у человека дорогущая и практически неношеная ондатровая ушанка. А в ней зеленеет один новехонький доллар и несколько мелких монет поблескивает. Наконец, глаза у «слепого» были живыми, ясными и даже улыбчивыми.

Вообще-то, грех не подать такому чудаку, хотя бы для того, чтоб узнать о нем побольше. Шарыгин бросил в шапку рубль и поинтересовался:

– На храм, что ли, собираешь, приятель?

– Не-а, – ответствовал тот и честно признался. – На новую шапку.

Последней совсем уж абсурдной репликой самозванный слепой окончательно покорил Михаила – любителя всяких парадоксов и загадок. Заинтригованный, Шарыгин спросил:

– А эта разве не новая?

– Ты не понял, мил человек, – улыбнулся псевдонищий. – Мое имя Прокофий Кулипин. Не слыхал? И эта шапка у меня неправильная получилась. Хочешь примерить? Тогда поймешь.

Шарыгин действительно не понимал ничего, однако от странного предложения не отказался, только недоуменно пожал плечами. И тогда его новый знакомый проворно ссыпал мелочь во внутренний карман, доллар аккуратно сложил пополам и отправил туда же, приговаривая себе под нос, что на пиво уже вполне хватит, а затем резким движением нахлобучил ушанку на голову Шарыгина.

В тот же миг все вокруг исчезло.

Нет, это совсем не походило на мгновенную потерю сознания и даже на внезапное ослепление. Все звуки по-прежнему слышались совершенно отчетливо, и в зрительном ряду осталась отнюдь не кромешная тьма, а некий желтовато-серый клубящийся туман, во все стороны, насколько хватал глаз.

– Э! – сказал Шарыгин.

Ноль эмоций.

– Э-э-э!! – добавил он длиннее и громче, уже ощущая подступающий страх. – Что это значит?

– А то и значит, – охотно принялся объяснять Прокофий, освобождая Шарыгина от столь необычного головного убора. – Я изобрел антишапку.

– В каком смысле «анти»?

– В самом прямом... Слушай, пойдем отсюда. Давай, что ли правда пива попьем. Смысла уже нет стоять. День сегодня такой неудачный. Пошли. А там и расскажу.

До популярного в городе пивбара «Пена дней» было от церкви всего два квартала. И Шарыгин сразу согласился: в конце концов, с батюшкой он всегда успеет пообщаться. А вот такого необычного персонажа другой раз и не повстречаешь!

В полутемном зале по буднему и относительно раннему времени было довольно пусто, даже нашелся свободный столик в сидячей части. Взяли сразу четыре кружки на двоих и по первой выпили за знакомство. Прокофий оглоушил всю целиком, почти не отрываясь, как будто два дня по пустыне шел, а Шарыгин из своей потягивал медленно. Он никогда в жизни больше двух кружек зараз не выпивал. Так что торопиться было некуда.

– Так вот, мил человек, – начал свой рассказ Кулипин. – Зовут-то тебя как?

Шарыгин представился.

– Так вот, Миша. Был я с самого детства изобретателем. Чего только не придумывал: зубную щетку с часовым механизмом, то бишь со встроенным будильником, шарнир для флюгера с шестью степенями свободы, метод высушивания промокших бубликов, ботинки для хождения по крышам – уж всего и не припомнить! А сгубила меня идея вечного двигателя. Двенадцать лет на него потратил, а когда модель была полностью готова, оказалось, что это никому не нужно. Городские власти поглядели и говорят: «Значит, ты хочешь этот гончарный круг на фабрике поставить и глиняные горшки производить? И получается что горшки будут продаваться, а электроэнергия потребляться не будет?» «Да что там горшки! – говорю. – Можно точно так же без электричества токарный станок запустить». «Того хуже, – отвечает заместитель главы администрации по вопросам промышленности. – Значит, пойдет машиностроительная продукция. Мы ее продаем и начисляем налог на добавленную стоимость. Этот налог благополучно переходит на расходную часть, в частности, на ту же электроэнергию. Энергетики гонят НДС дальше – неразрывная цепочка. А если станок не будет ничего потреблять, цепочка нарушится. Государство недополучит налогов, а бухгалтер на заводе сойдет с ума. Вы понимаете, товарищ Кулипин, что вы натворили?!» Заместитель главы администрации, когда нервничал, всех вокруг называл по старинке товарищами. Я тогда ничего не понял, про этот их НДС. «Ладно, говорю. Не надо, так не надо». Тот круг в моем сарае, наверно, до сих пор вертится, я только не наезжал туда давно, а раньше бывало еще цветочные горшки на нем делал и на городском рынке, то бишь на вернисаже, продавал. Ни разу меня там не видел, Миша?

– Нет, – сказал Шарыгин.

Он терпеливо слушал, ожидая, когда же разговор подойдет непосредственно к шапке.

– Так вот, – продолжил Прокофий своей обычной присказкой. – После того двигателя окаянного я и понял, что надо не у физики проклятущей идеи заимствовать, а черпать мудрость из народной кладези. Сказки – ложь, да в них намек... В общем, я по этим намекам, как по чертежам, очень внимательно прошелся и рецепты многих чудес до мельчайших деталей выявил. Первым моим патентом стали сапоги-скороходы. По расчетам, человек в кулипинских сапогах должен был передвигаться в сто раз быстрее обычного, то есть примерно со скоростью реактивного самолета. Опасно это? Разумеется, опасно, потому я и заложил в устройство некий блочок, названный мною «антифактум» (от греческого anti – против и латинского factum – поступок). И надо полагать, я так серьезно задумался о безопасности, что антифактум получился у меня лучше самих сапог. Человек их одевший имел возможность передвигаться в сто раз... но не быстрее. А медленнее. Зачем такое нужно? Кроме меня, наверно, никто бы и не додумался. А я предложил свои сапоги на автомобили ставить параллельно с колесами. Представляешь, за секунду до аварии антискороходы упираются в асфальт и экстренно тормозят движение. Я даже название красивое придумал: русская АБС или АБС-Р – автоматические блокирующие сапоги «Русь». Изобретение так и не внедрили – сказали дорого слишком. Ну, так я за новое взялся!

Про скатерть-самобранку все слышали? Ну, конечно. Об изобилии не мечтал разве только тот, кто есть никогда не хочет. Но если изобилие неуправляемое... Понимаешь ли, Миша, это как тот самый чудовищный горшочек каши у братьев Гримм. Короче говоря, опять мне антифактум понадобился. И похоже, эта шутка начала жить собственной жизнью. Скатерть моя, точнее антискатерть получилась не самобранкой, а самоубиралкой. Развернешь ее – на ней пусто. Зато все, что поставишь и положишь, даже прольешь – немедленно исчезает при свертывании. Казалось бы, опять – бессмысленная вещь. Ничего подобного! Это же универсальный утилизатор-ассенизатор! Мечта всех экологов. Ну, бегал я как ненормальный по всем городским помойкам и мусор с них собирал. Эффективность у антискатерти была потрясающей. Доложил начальству. Пригласили продемонстрировать. Высокая комиссия собралась. Все на антискатерть мою плюют, окурки бросают, бумажки, кофейную гущу из чашечек выливают, а завхоз горкомовский даже дохлую мышь принес, специально чтобы женщины повизжали. Но это он зря старался, потому что женщинам повизжать еще предстояло капитально. Едва антискатерть дохлого зверька в себя всосала, случилось нечто непредвиденное. Как я теперь понимаю, антифактум мой перегрелся – ну, сколько можно? – мощность его я на глазок прикидывал, а тут... В общем, эксперимент есть эксперимент. В один миг антискатерть-самоубиралка в натуральную самобранку превратилась. Если не сказать, в рог изобилия. Только, сам понимаешь, Миша, посыпались-то из нее не яства заморские да вина, а потекло нескончаемой рекой содержимое всех помоек города Мышуйска, по которым я с такой любовью трое суток лазил.

Как остановить скатерть, никто не знал. В том числе и я. Сотрудники в панике эвакуировались, из соседнего кабинета успели милицию вызвать, прежде чем стены рухнули, а милиция сразу догадалась, что простому наряду оперативников с происходящим не справиться не в жисть и пригласили подкрепление – спецназ генерала Водоплюева. Но когда подъехал взвод особого назначения, им уже оставалась только самая нудная и грязная работа – завалы разбирать. Скатерть моя к тому времени выдохлась. А жертв, к счастью, не было. Вот так. После этого случая меня и...

Несчастный изобретатель замялся, и Шарыгин сочувственно полюбопытствовал:

– В тюрьму отправили?

– Да нет, зачем в тюрьму... Впрочем, об этом позже. Ты слушай главное. Я теперь придумал новую вещь, не для людей – ну их всех в баню! – только для себя. Я придумал шапку-невидимку. Сам понимаешь, сколько преимуществ у невидимого человека, но и минусов хватает. Старика Уэллса все читали, знаем. В общем, и на этот раз без защитного блока моего работать не хотелось. Но антифактум окончательно озверел. Вместо шапки-невидимки сделал он мне в чистом виде антишапку.

– Что, – удивился Шарыгин, – она позволяет видеть невидимые предметы?

Увлекшись рассказом, он и позабыл, с чего все началось.

– Если бы! – вздохнул Прокофий. – Не я стал для всех невидимым, а все и всё стали невидимыми для меня.

– То есть ты попросту ослеп? – догадался, наконец, Михаил.

И вмиг вспомнился клубившийся у него перед глазами желтовато-серый туман.

– Вот именно. И, пожалуй, это было первое мое изобретение действительно бесполезное. Если не сказать вредное.

– Разве что применить его как оружие, – задумчиво проговорил Шарыгин. – Допустим, в порядке диверсии поставить партию таких шапок армии вероятного противника. Вот оно, настоящее российское шапкозакидательство!

Михаил допил уже вторую кружку и как-то незаметно для себя принялся за третью. Только этим и можно было объяснить столь нехарактерную для него идею. С чего бы иначе вошло в голову?

Прокофий посмотрел на собеседника мрачно и даже осуждающе. Судя по всему, он был убежденным пацифистом.

– Водоплюевская разведка уже не раз ко мне подгребала со всякими недостойными предложениями. Но я на войну никогда не работал и работать не буду! – гордо заявил Кулипин. – Ну ладно. Шапка, конечно, не удалась, зато я понял, как работает антифактум и что надо сделать для исправления всех моих изобретений.

– Неужели понял? – не поверил Шарыгин.

– Мамой клянусь, – как-то очень трогательно отозвался Прокофий. – Только это все очень дорого – исправления вносить. Понимаешь? Вот я и начал деньги собирать. От властей же субсидий не добьешься! Зиму проходил в шапке, привыкал все делать не видя, с палочкой, на ощупь. Люди меня жалели, хотя и знали, что слепой я бываю только в шапке. Хорошие у нас люди в Мышуйске! Для подаяний пришлось вторую шапку купить, а то если каждый раз снимать ее, уж больно страшно выражение лица меняется. Вот смотри!

Изобретатель надел шапку, и глаза его вмиг остановились, сделавшись пустыми и как будто даже мутными, снял – все вернулось к прежнему состоянию.

«Да, с такими жутковатыми стекляшками вместо глаз побираться можно», – понял Шарыгин.

– Ну а весной, – продолжал Прокофий, уж больно жарко стало в шапке. – Хожу так. Вот и подают меньше. Хотя, казалось бы, какая им разница? Все же знают, на что я собираю, только ты вот один и выслушал меня со вниманием. Ну да ладно. Пора мне.

– И мне пора, – согласился Шарыгин. – Хватит уже пьянствовать. Тебе в какую сторону?

– Да мне тут два шага. Солдатский Шум знаешь?

– Это там, где больница?

– Ну да. Я же у Вольфика и живу.

– У какого Вольфика? – не понял Шарыгин.

– Э, мил человек, да ты, видать, совсем новенький в нашем городе! Пошли. Проводишь меня, заодно и посмотришь какие люди у Вольфика живут. А я по такому случаю в шапочке пройдусь, давно, черт возьми, слепым не был!

До улицы с загадочным названием Солдатский Шум было и впрямь недалеко. Но внутрь Шарыгин идти передумал. Не захотелось ему смотреть, «какие люди у Вольфика живут». Потому что Прокофий привел его ко входу в больничный корпус с недвусмысленной табличкой «Центральная Мышуйская психиатрическая лечебница им. Вольфа Мессинга». Навстречу им вышел небывалого роста медбрат в устрашающем темно-зеленом хирургическом костюме и, добродушно улыбнувшись, пробасил:

– Больной Кулипин, почему опаздываете к ужину? Не иначе, опять пиво пили? Нехорошо!

И когда Прокофий, торопливо попрощавшись, скрылся внутри, Шарыгин в растерянности полюбопытствовал:

– Простите, а как же это... психически больные – и по городу гуляют?

– Вы, должно быть, недавно в Мышуйск попали, – смело предположил медбрат. – Поживете здесь еще чуть-чуть и все поймете. Мы к людям гуманно относимся, не так, как в других больницах.

В этот момент двери лечебницы открылись, и на ступени парадного входа вышел батюшка, отец Евлампий – при всех регалиях.

– Здравствуйте, – сказал Шарыгин, завороженно глядя на сияющий в лучах солнца золотой крест на груди священника и уже готовый воспользоваться случаем для серьезного разговора.

Медбрат однако опередил Михаила, обратившись к батюшке с вопросом:

– Ну как, отец Евлампий, все в порядке? Вы уж не забывайте, пожалуйста, что это только первая часть нашего курса лечения. Вам бы хорошо в следующий раз деньков на пять к нам лечь.

– Конечно, конечно, – согласился батюшка, – на будущей седмице – обязательно.

Шарыгин проводил священника совершенно обалделым взглядом и еще не сообразил, что сказать, когда медбрат заботливо поинтересовался:

– А кстати, вы сами-то ничего не изобретаете? Или, может, вас странные вопросы одолевают? Сомнения какие-нибудь? Так вы заходите, не стесняйтесь. Мы всем помогаем.

Из переулка, сбегающего к реке, налетел внезапный порыв ветра, словно поторапливая Шарыгина.

– Спасибо, – сказал он и, развернувшись, быстро-быстро зашагал прочь.

РОДОСЛОВНАЯ

Была у студента третьего курса Кеши Пальчикова одна заветная мечта.

Нет, были, конечно, и другие мечты, например, стать великим хирургом и научиться пришивать давно оторванные конечности работникам родного железнодорожного депо; или встретить на жизненном пути любимую девушку и поехать вместе с нею отдыхать на озеро Чад. Но это были просто мечты, а заветная – только одна: докопаться однажды до своих корней, до предков своих дальних. До пращуров. Методом опроса ближайших родственников удалось Кеше уточнить лишь полные имена одного деда, да двух бабушек, но бабушки его как раз мало интересовали, ведь одна имела фамилию Алексеева, а другая – Николаева. Скучно это все. По-настоящему увлекала юного Иннокентия только линия его деда по отцу – тоже Иннокентия Дмитриевича. Однако кто такой был Дмитрий Пальчиков старший, родившийся еще в прошлом веке – никак, ну, никак не удавалось выяснить. Да и где выяснять? Городской архив сгорел дотла, сказывали, еще в войну, когда в него фашистская бомба угодила. Да и было ли что в этом архиве, неизвестно.

Сам Кеша лично детство провел в Ленинграде, отец его и мать привыкли называть себя псковитянами, а вот дед как раз родился в Мышуйске. Так, во всяком случае, рассказывал Кеше отец, когда они все вместе вернулись в «город предков». Однако многие друзья и соседи считали это не более чем красивой легендой. История Мышуйска – вещь сама по себе загадочная. Военные из спецчасти генерала Водоплюева, а также милиционеры и все люди, близкие к городским властям, вообще уверяли что городу лет пятьдесят, максимум семьдесят, что возник он посреди дикой полутайги возле Объекта 0013 «с целью создания приемлемых условий жизни для персонала всех учреждений, занимающихся изучением Объекта». А на вопрос, откуда же в Мышуйске столько старинных зданий и в частности Университет, на котором красовалась табличка «Памятник архитектуры восемнадцатого века. Охраняется государством», военные, не моргнув глазом, докладывали: «Все эти здания возведены были при Сталине исключительно на предмет конспирации и камуфляжа.

А меж тем любители старины, такие, например, как школьный учитель Твердомясов или аспирант кафедры анатомии Коринфаров специально исследовали храм Николая Угодника, что на Свинячей горке и доподлинно выяснили: да, перестроена сия церковь в конце семнадцатого века после набега на Мышуйск Лжедмитрия Второго, а фундамент, вне всяких сомнений, заложен еще в одиннадцатом веке, то есть задолго до татаро-монгольского нашествия. Кеша Пальчиков был внутренне убежден, что правда на стороне интеллигенции, а не военных, и неистово мечтал раскопать всех своих предков до двадцатого колена и доказать миру, что жили они именно в этом городе, на его исторической родине.

В тот вечер Иннокентий Пальчиков задержался на кафедре анатомии дольше обычного. Аспирант Евдоким Коринфаров, которого никто не звал Кимом, а величали все поголовно только ласковой кличкой Дока, позволил студенту поработать на новом пентиуме – компьютере с самой мощной в Мышуйске конфигурацией. Кому пришло в голову закупать на кафедру анатомии это электронное чудо, неизвестно, но поработать на нем становился в очередь весь университет. Одним словом, Коринфаров должен был делать какие-то обсчеты в ночную смену, после полуночи, а Кешу по знакомству запустил начиная с восьми вечера. И все бы здорово, да только минувшей ночью парень практически не спал, к зачету готовился, и теперь, когда за окном совсем стемнело, а в лаборатории было тихо-тихо, Кешу начало отчаянно клонить ко сну.

Он как умел боролся с подступающей слабостью. Обидно же – не использовать такой шанс! Уперев локти в стол, он держал голову обеими руками, боясь уронить ее на клавиатуру и устроить на экране жуткую путаницу вместо четко разрисованных и аккуратно подписанных костей человеческого скелета.

– Любезнейший! – вдруг раздалось у Кеши за спиной. – Вы сюда, между нами говоря, делами серьезными заниматься пришли или так, из праздности одной время убиваете?

Обороты речи были непривычно витиеватыми, да и голос незнакомый, хоть и приятный.

Пальчиков обернулся вместе с удобным офисным креслом, но решительно никого не увидел в лаборатории, а вот учебный экспонат – скелет человека – стоял теперь почему-то не слева от компьютера, где было удобно рассматривать каждую косточку, а аккурат за спиной, откуда только что и раздалась (или померещилась?) странная реплика. Кеша не успел встать и передвинуть его на место, так как скелет предупредительно поднял правую костлявую руку и, зашевелив нижней челюстью, произнес:

– Да, да, милейший. Это именно к вам я и имею честь обращаться.

– В-в-вы? Ко мне? – еле вымолвил Пальчиков, пугаясь не столько вида говорящего скелета, сколько своего непонятного спокойствия в этой ситуации.

– А к кому же, милейший? Если у вас, допустим на мгновение, возникли серьезные проблемы, поделитесь. Смелее, молодой человек! Чем черт не шутит, глядишь, и я помочь сумею. Если же так, лодырничать изволите, дома перед телевизором не спится – тогда прошу покорно: освободите дефицитное рабочее место. Мне тоже трудиться надобно. А то, не ровен час, наш общий друг Евдоким Коринфаров заявится.

Все-таки речь его была удивительно нездешней. Гладкой и какой-то очень уютной, завораживающей. Некогда стало Пальчикову размышлять, спит он или бодрствует, нужно ли ему щипать себя за руки и за щеки, стоит ли, наконец, рыскать по углам в поисках швабры насажанной на осиновую палку – хотелось просто поговорить с этим таинственным персонажем.

– А позвольте узнать, – заражаясь манерой собеседника, начал Кеша, – как, собственно говоря, намерены вы трудиться, если вы, простите, не более чем скелет?

– Да очень просто! – улыбнулся скелет. (Впрочем, он ведь непрерывно улыбался.) – Головой буду работать и руками. Главное – не мякоть, главное – крепкий костяк. Заметьте: это мой собственный афоризм. А я на свете белом вот уж без малого две сотни лет живу, и то, что сегодня – в силу известных обстоятельств скелетом подрабатываю, – так это особая история. Между прочим, молодой человек, ничего постыдного в нынешнем своем положении я не усматриваю. Даже напротив, массу преимуществ наблюдать смею...

– Сколько?! Сколько вам лет? – непочтительно перебил Кеша, словно только теперь осознав сказанное.

– Знаю, что трудно поверить, знаю. А ведь я, милостивый государь, первым экспонатом был в этом высокопросвещенном учреждении. Оно же еще при матушке Екатерине Великой создавалось, императрица лично на открытии Мышуйского Университета присутствовали, а я в тот самый день и завещал использовать бренное тело свое на благо естественных наук и процветания России. Когда же в 1830, уже при Николае, стало быть, Палыче душа моя отлетела – хе, хе! – в виртуальный мир, я и оказался вот в этом непосредственно углу. Много с тех давних пор воды утекло, много хозяев у этой комнаты переменилось...

– И как же, простите, ваша душа обратно из виртуальной реальности к нам вернулась? – Кеша уже сгорал от любопытства.

– Не спешите, мой юный друг. Я же об этом вам и рассказываю. Только всему свой черед. Так вот, самым славным хозяином сего кабинета был доктор Поликарп Ильич Укропов. Пятьдесят шесть годков тому назад принял он в руки свои все это хозяйство, и с упорством воистину подвижническим разрабатывал одну феноменальную гипотезу. О том, мой юный друг, что в костях человека веками могут сохраняться так называемые «генетические споры». Ну, то есть ДНК особого типа, хранящая полную информацию о всех живых клетках организма, в том числе и о клетках головного мозга. Доктор Укропов изобрел уникальную методику полного восстановления центральной нервной системы на базе имеющегося костного остова, а через это – нота бене, милейший! – чисто теоретически становилось возможным воскрешение личностей давно погибших индивидуумов. И не хватало Поликарпу Ильичу какой-то малости. Все методы химического воздействия были испытаны от и до, оставалась теперь только лучетерапия, то есть всяческая зловредная радиация. Эксперименты затянулись, доза, полученная стариком Укроповым, накапливалась, и однажды, рискнув увеличить мощность облучения, он пренебрег плотностью отраженного и рассеянного потока. Сердце профессора не выдержало.

А вот на меня эта самая радиация подействовала, наконец-то, благотворно – я проснулся. Точнее, проснулись во мне пресловутые генетические споры, процесс пошел с каждым днем все активнее, ДНК-то оказалась саморазвивающейся молекулой... Да вы же медик, любезнейший. Слыхали, наверно, о подобных вещах, но говорят-то все больше о динозаврах, да о мамонтах. И кому они, эти чудища, прости Господи, надобны? Куда важнее бессмертную человеческую душу к жизни вернуть. И вот, любуйтесь, пожалуйста: я стою здесь, перед вами, и мы беседуем, как Герцен с Огаревым.

Кто из них Герцен, а кто Огарев, Кеша решил не уточнять, и прогнав в очередной раз назойливую мысль: «Дозанимался, приятель, со скелетами разговариваешь!», щипать себя опять-таки не стал, а задал очередной вопрос, точнее сразу два. Первый – очевидный:

– Неужели вы никому до меня ничего о себе не рассказывали?

И второй – не дожидаясь ответа, с надеждой («Значит, не случайно все, значит, что -то роднит нас – этого загадочного скелета и меня, Кешу Пальчикова!»):

– А над чем вы, собственно, работаете, уважаемый?

– Э-э, милейший! Отвечаю по порядку. Никому я о себе не расказывал. Да и зачем? Помощь мне никакая не нужна. А сам – кому я могу быть полезен? Умникам высоколобым? Так ведь нагонят сюда, окаянные, всяческих экспертов, замучат тестами, сделают из меня подопытную свинку, а в душу бессмертную наплюют... Вы же человек, хоть и молодой, но с пониманием. Я это чувствую, а главное, интересы у нас с вами общие. Неужто не догадались? Я же большой знаток и ценитель ее Величества истории. Люблю, знаете ли заглянуть вглубь веков, опуститься вниз по корням собственного генеалогического древа. Дабы ощутить в полной мере аромат ушедших эпох и вместе с легендарными...

Кеша уже не слушал, в голове его все смешалось, и стучала там неустанно лишь одна радостная мысль: «Свершилось! Свершилось!»

– ...или вот, к примеру, назовите мне вашу фамилию! – услыхал он вдруг. – Назовите. Я в тот же миг введу ее в компьютер. У меня, между прочим, есть в этой славной машине своя собственная блуждающая и жестко запароленная директория, в которую я и заношу все сведения о дальних и близких родственниках своих. Все, какие удалось разыскать за эти годы. Если вы, скажем, сами из этих мест происходите, то я почти наверняка сумею рассказать очень многое об истории соответствующего рода. Так как же-с фамилия ваша, милейший?

Кеша и не заметил, что уже уступил свое место за дисплеем скелету, а сам встал рядом, держась за спинку стула и пристально следя, как длинные костлявые пальцы с легкостью необыкновенной летают над клавиатурой, запуская специальные программы и вызывая скрытые файлы из глубины компьютерных мозгов.

– Пальчиков я, Иннокентий Дмитриевич.

– Пальчиков, Пальчиков, – зашептал скелет, а потом воскликнул: – Ба! Да вы откуда родом-то?

– Из Питера, на Литейном жил до пятнадцати лет, а потом... Батя у меня военный, сюда как раз и направили...

– Сия информация, милейший как раз не очень важна, – перебил скелет. – Пращуры ваши откуда? Не знаете случаем?

– Наверняка не скажу, но батя как раз уверяет, что отсюда, из Мышуйска.

– О! – скелет торжественно поднял вверх самый длинный и самый костлявый палец. – Тогда ошибки быть не может. Слушайте. Неподалеку отсюда в восемнадцатом веке знатное имение было, так и называлось – Пальчиково. Ваши наипрямейшие предки этими землями и лесами владели. А моя то фамилия, кстати, Юсупов, извините, что сразу не представился. Так вот дочь моя любимая, Аглая аккурат накануне осенней компании восемьсот пятого года – помните, мы тогда под Аустерлицем французов-то разбили с австрияками в союзе, генерал Вейротер блистательный был командир... О чем это я? Да! Аккурат в то самое лето Аглая моя и выскочила замуж за вашего прапрапрапрадеда Пальчикова. Он кстати там, в Австро-Венгрии и погиб, но род продолжить успел, и очень достойный, между нами говоря, дворянский род. Вы не смотрите на то, что фамилия такая смешная – Пальчиковы. Пальчиковы, они еще со времен Ивана Калиты на Руси известны были... Впрочем, давайте-ка проверим мою память. Глядите сюда!

Кеша попытался глянуть, но изображение перед его глазами плыло и колыхалось. И где ж это он очки оставил? Ведь сидел теперь позади скелета на стуле. А спать хотелось невыносимо, и не было даже сил встать и поискать проклятые стекла. Неожиданно для себя самого он напряг зрение и сумел разглядеть время в нижнем правом уголку на панели задач – 23.55.

«Э, так ведь через пять минут, пробьет ровно полночь, и придет аспирант Коринфаров, и карета превратится обратно в пустую тыкву, а лошади в мышей... Нет, это какая-то совсем другая сказка», – подумал Кеша, но такова была последняя мысль, посетившая его. Потом сон сморил окончательно.

Кто-то тряс Иннокентия за плечо. Пальчиков поднял голову и сначала увидал серое, потухшее стекло монитора, а уж потом обернулся и узнал старого друга Доку.

– Вставай, работничек. Я на целых два часа задержался, а ты не ценишь дефицитного времени. Эх, молодо-зелено! Это тебе, брат, по девочкам ночью бегать надо. Мне же полагается пахать в поте лица на свою кандидатскую, однако у нас как-то все наоборот получается. Точнее, даже не наоборот, а просто... по идиотски, – зарапортовался возмущенный Дока, – ерунда какая-то: ты приходишь ко мне в лабораторию и спишь!..

А Пальчиков все никак не мог понять , где он, и вот теперь принялся запоздало щипать себя за руки и за щеки.

– Это что, такой новый вид бодрящего массажа, – не понял Дока.

Кеша ответил вопросом на вопрос:

– Компьютер ты выключил или кто?

– А ты его включал, – ядовито поинтересовался аспирант Коринфаров.

Домой Иннокентий Пальчиков шел, как пьяный – на автопилоте. И только попив чайку в неурочное время, – в квартире-то все спали – начал потихонечку приходить в себя. Мучила его некая забытая деталь, и, нашарив в памяти подходящую народную примету, Кеша сообразил подойти к большому зеркалу в прихожей. И ведь помогло! Оттуда, из зазеркалья смотрело на него растерянное, утомленное, но счастливое лицо человека, познавшего тайну тайн. И ключ к разгадке был здесь, при нем, совсем рядом.

«Ну же, ну, еще немножко, ты вспомнишь, ну!»

От напряжения на лбу Пальчикова выступили бисеринки пота, они увеличивались на глазах, сливаясь в крупные капли и, наконец, побежали щекотными струйками вниз по лицу. Пальчиков не выдержал и полез в карман пиджака за платком. Но платок оказался слишком жестким и почему-то шелестящим...

И тогда он все вспомнил. Это был не платок – это была распечатка с компьютера. И еще на развернув первую страницу он уже увидел, словно читал сквозь плотный лист бумаги: «ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ДРЕВО РОДА ПАЛЬЧИКОВЫХ ОТ ХI ВЕКА ДО НАШИХ ДНЕЙ». На пяти листах и внизу последнего лаконичная подпись в этакой изящной виньеточке: «Подготовил сотрудник Мышуйского университета Ск.Юсупов».

ГОМО СНЕГУС

– Не во всяком городе есть свой снежный человек, не во всякой стране даже, разве что в Греции. А вот в Мышуйске – есть. Вернее – был. Только знают об этом немногие. И вовсе не в милиции или там в горотделе ФСБ – эти у нас, как правило, ничего не знают. А когда им рассказываешь, так они не верят. «Не мешайте, говорят, работать. Что вы нас отвлекаете на каких-то путешественников во времени, да на гигантских рогатых пиявок из озера Бездонного? У нас серьезных проблем хватает». Вот и на этот раз никакие компетентные органы снежным человеком не заинтересовались. Кто заинтересовался, я вам попозже расскажу, а пока учтите, что подтвердить все это может, кроме меня, Михаила Шарыгина, только еще один человек – учитель биологии из школы номер восемь и мой сосед по подъезду Афанасий Данилович Твердомясов. Я его, честно говоря, недолюбливал раньше. Зануда он, да и к природе окружающей относится странно. Но в истории с Яшей, повел себя Афанасий Данилович, будем говорить, правильно… Я вам как сказал? С Яшей? Ну да, это он снежного человека так и назвал. Впрочем, обо всем по порядку.

– Давайте, – корреспондент профессионально точным движением перебрасывает микрофон от Шарыгина к себе и улыбается в камеру. – И я вас очень прошу: по существу, у нас время ограничено. Про милицию там, про ФСБ – необязательно, вы, главное, про этого, про Яшу. Хорошо?

– Так мы уже в эфире? – испуганно вскидывается Шарыгин.

– Прямой эфир на Москву из Мышуйска? Господь с вами! Это невозможно. Конечно, мы будем монтировать, вырежем, склеим все как надо… Однако, дорогой мой, нам же дальше ехать пора.

– Ну ладно, – успокаивается Шарыгин. – Короче, дело было так…

Конец марта – это у нас еще самая зима. Морозы стоят трескучие, особенно вечером, да в лесополосе. И на кой ляд понасадили рядами эти елочки вдоль бетонки, отделяющей город от полутайги? В летнюю жару там всегда чудесная прохлада, но ведь и зимой тоже на пять градусов ниже, чем в городе – Твердомясов не даст соврать. Я-то люблю по прямым аллейкам на лыжах пробежаться, иногда вместе с Парфеном и Иннокентием – бодрит, знаете, необычайно, а вот зачем Афанасий Данилович в морозилку эту полез, ума не приложу. Скольжу я себе широким, совбодным шагом и вижу: бредет он – экий чудак! – одет в потертое драповое пальто, легкую фетровую шляпу, джинсы, застиранные до белизны и ботиночки несерьезные какие-то, а рядом, словно его на поводке ведут – громила несусветный ростом далеко за два метра, поперек себя шире, ручищи до колен и огромная косматая голова.

Спутника я заметил не сразу, потому что укутывала его от шеи до щиколоток белоснежная шкура, а волосы седые покрывали не только голову, но и лицо. Стопроцентная зимняя мимикрия. Одно слово – снежный человек. Ну, прошли они мимо, а я дальше поехал.

– И все, что ли? – спрашивает корреспондент растерянно.

– Да нет, – это только начало, – отвечает Шарыгин.

– Полный хронометрец! – восклицает корреспондент и поворачивается к оператору. – Петруха, давай в Бурундучий Яр завтра поедем.

– Давай, – вяло отзывается оператор. – Мне уже все равно. Я домой хочу…

– Молчи! – цедит сквозь зубы корреспондент. – Спугнешь последнюю надежду. – И тут же меняет тон, улыбаясь в камеру: – Итак, мы продолжаем беседу с одним из жителей города Мышуйска Михаилом Шарыгиным. Он рассказывает нам о небывалой истории приключившейся с ним и с его хорошим знакомым.

– Да не такой уж он и хороший, – ворчит Шарыгин.

Афанасий Данилович по роду своей деятельности и по душевному призванию – это ярчайший представитель славной когорты естествоиспытателей. Свою любовь ко всему живому или к тому, что от него осталось, он с истинно подвижнической неутомимостью прививает ученикам. Представьте себе, до чего дошло: при школе номер восемь учредили Мышуйский филиал «Гринписа», который на русский лад патриотично назвали «Зелмир». Зелмировцов по созвучию часто путают с фанатами Земфиры, а кто-то из острословов, мрачно заметил: «Зелмир – значит, злой мир».

А мир и вправду зол к Афанасию Даниловичу, особенно загадочная полутайга, насылающая на него и его подопечных всякую дрянь много чаще, нежели чем на всех остальных. Например, донимают его в квартире целые полчища плоских бескрылых комаров, а на улице нещадно атакуют тучи летающих тараканов, не говоря уже о бешеных зайцах, хватающих за ногу исподтишка и маленьких гадливых ежиках, свивших гнездо под диваном и грызущих все подряд. Но Афанасий Данилович все равно любит окружающую среду сильнее матери родной (которой никогда не видел, так как вырос круглым сиротой) и только ворчит постоянно, что все беды в мире происходят от нарушений в сфере экологии. А потому каждую среду, вечером совершает он обход мышуйских окраин с целью обнаружения новых безобразий.

В одну из таких морозных сред и явилось ему очередное безобразие в облике волосатого гиганта. Не иначе, из-за скверной экологии вымахал ввысь, да и шерстью покрылся все по той же причине.

– Ты кто? – по-учительски строго обратился Твердомясов к субъекту. – Почему такой заросший?

Ответа не последовало. То ли груда меха не поняла его, то ли была еще и глухой до кучи. Решив проверить последнее предположение, Афанасий Данилович высоко подпрыгнул и громко хлопнул в ладоши с одновременным гортанным криком: «Х-х-ха!» Реакция была молниеносной. Детина вроде отскочил назад, уворачиваясь от возможного удара, но… почему тогда рука его уже держит Твердомясова на весу в добром метре от земли, а глаза с любопытством разглядывают? Афанасий Данилович хотел объяснить, что намерения имел самые добрые, но воротником ему пережало горло, и наружу вырвалось лишь слабое нечленораздельное сипение.

– У-у-у, – разочарованно пробасил лохматый амбал, впрочем, весьма равнодушно, однако учителя обдало запахом зверинца, в котором не убирались месяца два, и он совсем перестал дышать – на всякий случай.

А в голове навязчиво вертелось: «Не глухой».

Продолжение получилось много мягче начала. Незнакомец отпустил учителя и, полностью утратив к нему интерес, принялся рыться в снегу. Внимательно проследив за мощными пальцами мохнатого индивида, – а тот шустро раскапывал выдирал из мерзлой земли и жевал корни – Афанасий Данилович отдышался и осознал, наконец, как ему повезло.

«Я повстречал йети, снежного человека! – радостно застучало в мозгу. – И он даже не глухой! Вот теперь-то уж я докажу всем, что йети – не потомок древних племен, а наоборот порождение нашей эпохи с ее искалеченной природой, с ее нарушенной экологией! Я всегда говорил об этом! Ах, какой экземпляр!»

Конечно, он не поведет это чудище в патентное бюро или в здание городской администрации. Понятно, куда их обоих проводят оттуда прямиком. В горбольнице подобных йети навидались уже, а в медвытрезвителе каждый второй – снежный человек. Эка невидаль – голым по морозу и корешками из-под снега закусывать (самое оно: холодненькие и хрустят!). Короче, Афанасий Данилович решил к своей научной победе тщательно подготовиться.

Для начала он осторожно приблизился и, повторяя движения йети, оказал тому посильную помощь в добывании еды. И дело пошло неплохо. Однако смеркалось. И очень скоро снежный брат по разуму охотно побрел за своим более сообразительным соплеменником, явно знающим, где еще есть пища.

– Стоп! – корреспондент чешет в затылке. – У Петрухи перекур, да и кассету сменить надо. Складно звонишь, профессор. Разошелся ты…

– Да я не профессор, – возражает Шарыгин.

– Неважно, – корреспондент морщится. – Я вот только думаю все: как-то не так мы снимаем.

– Солнце не с той стороны, – интересуется оператор, жадно затягиваясь.

– Какое, на хрен, солнце. Я вот думаю: при чем тут интервью – это же полнометражный докфильм вырисовывается.

– Погоди, Толян, мы еще месячишко тут покрутимся и не то что докфильм, блок-бастер снимать начнем…

– Типун тебе на язык. Все! Хорош курить! Поехали.

– Можно продолжать? – спрашивает Шарыгин.

– Мотор!! – дурачится оператор Петруха. – Начали!!!

Непостижимым образом учителю биологии и снежному человеку удалось установить удивительный душевный контакт уже через час после случайной встречи. Я фактически был свидетелем этому. Я видел их идущими по лесополосе, а, закончив свою пробежку, заглянул к Твердомясову в квартиру.

Еще до моего прихода отчаянный Афанасий Данилович пытался засунуть йети в душ. Первая попытка закончилась полной ликвидацией двери в ванную комнату. Из-за второй сильно пострадал косяк и образовалось не очень нужное окошко в стене. Третья могла стать последней гастролью всей сантехники, но тут появился я. Вдвоем мы быстро пришли к выводу, что принцип добровольности –одна из главных заповедей дрессировки. Я предложил подождать, пока йети сам проявит интерес к необычным для него устройствам, и оказался в итоге прав.

Взятый тайм-аут решили использовать для придумывания имени гостю.

– Снежок – это пошло.

– Согласен. Попробуем плясать от йети.

– Тогда вообще похабень получится.

– Но можно сказать по-русски, ласково – Еша.

– В смысле «много ест»? Тогда уж лучше Яша.

Имя Яша всех устроило, включая самого Яшу, и первая часть мозгового штурма на том завершилась.

– Однако для научных записей требуется иное имя! – пафосно заявил Твердомясов.

– Согласен, – подхватил я. – Например, гомо снегус.

– Как?! – удивился учитель биологии, еще не забывший институтскую латынь. – Правильно это звучит хомо нивеус. А впрочем, гомо снегус действительно лучше. Ты посмотри, какой он черномазый – типичный абиссинский негус.

Так прижились обе клички.

На снегуса йети отзываться начал не сразу, а вот Яша пришелся ему по сердцу.

– Я – ша? – таков был первый вопрос.

– Нет. Ты не ша, – улыбнулся Афанасий Данилович. – Ты Яша

– Тия-а-а-ша, – протянул дикарь с удовольствием.

И стало ясно: с такими способностями к звукоподражанию, он скоро сделается полиглотом.

Но первый урок лингвистики закончился внезапно: поведя ноздрями в сторону кухни, Яша встал на четвереньки и быстро-быстро пополз на запах. В холостяцкой квартире Твердомясова особых разносолов никогда не было, но звериное чутье снегуса улавливало малейшие запахи съестного. Объектом номер один стал чеснок, заготовленный с любовью до следующего урожая – что же, пришлось смириться с потерей целой коробки отборных головок. Яша поглощал антисатанинский овощ, урча и жмурясь от удовольствия.

Однако хитрый школьный биолог не был бы предводителем «Зелмира», если бы не придумал, как обратить себе на пользу этот разбойный набег на его запасы. Пока Яша впадал в гастрономический транс, Твердомясов схватил впечатляющего размера садовый секатор и с проворством бывалого парикмахера (или садовника?) превратил в симпатичный ежик значительную часть косматой шерсти на теле снегуса.

– Зачем? – удивился я.

– Исключительно из гигиенических соображений.

Меж тем насытившийся Яша рыгнул чесночным ароматом, от которого тут же увяла герань на подоконнике, завалился на спину и дал храпака. Тут уж Твердомясов разгулялся: сменил ножницы на более изящные и неторопливо обработал оставшиеся поверхности, проявив талант не просто парикмахера, а настоящего стилиста (или паркового дизайнера?).

Отходы сего производства были аккуратно собраны в огромный полиэтиленовый мешок из-под удобрений, который едва удалось завязать.

– Все для науки, – кивнул я с пониманием.

– Все для здоровья, – возразил учитель. – Слыхали какие шикарные пояса от радикулита делают из собачьей шерсти. Полагаю, это еще лучше.

А проснувшись, Яша начал отчаянно чесаться и без всякой посторонней помощи нашел воду. Афанасий Данилович как раз решил сам помыться, и был бесцеремонно выдворен из-под душа. Впрочем, совершенно не обиделся, даже наоборот – умилялся, глядя на своего способного ученика.

На том я их и оставил в первый день, а после узнал, что Яша вообще оказался сообразительнее, чем можно себе представить. Он не рвался на улицу, не буянил, довольно быстро научился пользоваться туалетом и даже перестал хватать еду без спросу.

Немножко странно шел у Яши процесс овладения русским языком. Он вне всяких сомнений хорошо понимал учителя, но очень неохотно говорил сам. Меж тем Твердомясов уже имел возможность убедиться в достаточной приспособленности его рта, горла и связок к человеческой речи. И вспомнив собачек Павлова, а также собачек и прочих зверушек Дурова, тоже решил действовать посредством лакомства. Взял в руку головку чеснока и попросил:

– Скажи: «Хочу есть». Тогда получишь.

– Да пошел ты!.. – ответил Яша и грубо вырвал у учителя чеснок.

В первую секунду Твердомясов обиделся. Во вторую – удивился и обрадовался. А уже в третью понял: ведь полутайга, из которой вышел гомо снегус, не была вовсе необитаемой – ее постоянно прочесывали спецподразделения генерала Водоплюева, и Яша мог иметь контакты с солдатней, или хотя бы слышать их разговоры.

Дабы проверить свою гипотезу, учитель еще раз спровоцировал недовольство Яши, и услышал в ответ такое… Не только я вам для эфира не повторю, но и Афанасий Данилович, закаленный в общении со школьниками, зарделся, как девица, и не стал в свой рабочий журнал записывать.

Короче, языковый барьер был преодолен легко. За этим последовали начатки воспитания и образования. Чтобы оценить результаты, Твердомясов предпринимал осторожные ночные вылазки на улицу. Некоторые шарахались, конечно, особенно люди пожилые, но с каждым днем все меньше. В Мышуйске вообще удивляться не очень принято.

А по существу все это время наиболее трудной оставалась проблема кормежки. И не то чтобы Яша просил чего-то особенного, а просто жрал он, как молодой боров в полтонны весом.

Каждый день Афанасий Данилович таскал огромными сумками с рынка морковь, редьку, капусту, свеклу и прочие дары колхозных полей. На вопросы любопытных соседей отвечал стандартно: «Консервирую». (Для марта-месяца звучало неплохо). Но что поделать – наука требует жертв! Твердомясов знал это.

А вот чего так и не удалось учителю – это заставить Яшу соблюдать гигиену полости рта. Попыток было много, но зубную пасту – неважно «Мышуйскую пихтовую» или «Блендомед-комплит» – Яша воспринимал исключительно как десерт; ну а когда он проглотил враз двенадцать упаковок «Орбита», – спасибо бумажки выплюнул – Афанасий Данилович понял, что запах изо рта все-таки лучше, чем удаление забитого резиной аппендикса, и махнул рукой.

Потом возникла новая проблема: для торжественного выхода в люди днем требовалась одежда. Ведь учитель Твердомясов слыл человеком высокоморальным и общественную нравственность оскорблять не хотел. Однако Яшиных размеров местная легкая промышленность не выпускала, а шить у портного – это непозволительно дорого. Вот тут и вспомнил учитель о баскетбольном клубе «Мышуйский великан».

Старший тренер Федот Корзинкин, разумеется, заинтересовался парнем и в обмен на штаны и фуфайку взял с учителя обещание познакомить с племянником (а именно так и представил его Твердомясов).

Абсолютное отсутствие спортивных навыков и некоторая природная тупость Яши нисколько не испугали Федота, он остался в полном восторге от физических параметров будущего игрока, возражений не принимал и только говорил непрерывно о победах мировых и олимпийских. Яша, как ни странно тоже загорелся, а потом…

На первой же тренировке играть ему страшно понравилось, новичок стал делать фантастические успехи, пропадал на площадке днями, и стоит ли говорить, что упакован он был теперь по люксу – в самые модные импортные тряпки и тапки.

Такой поворот в судьбе йети снял Твердомясову многие бытовые проблемы: трудоустройство, прописку, и прочие бумажные формальности. Через тот же клуб учитель запустил «утку», что все документы племянника украли в дороге. Новые были выданы легко: ну как же, звезда, не сегодня завтра в загранку полетит! Девушка-паспортистка переспросила:

– Яков Афанасьевич Снегус. Прибалт, что ли? А давайте запишем просто «Снегов». Легче жить будет.

– Давайте. – не возражал учитель.

– Так, – продолжала девушка, – племянник, говорите? Так что же, вашего брата тоже Афанасием зовут?

– Нет, – быстро нашелся Твердомясов, придумавший Яше отчество всего минуту назад, – это муж сестры.

Итак, спортивная карьера баскетболиста Снегова развивалась стремительно. Твердомясов едва не забыл, для чего притащил йети в город. И однажды вечером он спросил Яшу:

– А вот скажи друг мой, ты хочешь, наконец, послужить науке, предстать перед учеными мужами в Москве, а то и в других столицах, мир посмотреть?..

– Хочу, – честно признался Яша, – но сам себя за это не одобряю.

Мысль гомо снегуса оказалась так непривычно глубока, что учитель не нашелся с ответом и в замешательстве сменил тему.

Разговор закончился ничем. Однако очень скоро смысл Яшиной фразы начал проясняться во всей своей нелицеприятности.

Был уже май, весна широко шагала по Мышуйску и бурным цветением кипела в глухих зарослях полутайги. Яша ощутил зов предков. Он так и сказал:

– Меня мать зовет.

– Ты помнишь свою мать? – удивился Твердомясов.

– Мать-природа, – пояснил Яша.

И природа звала его не слабо. Уходя якобы на вечернюю пробежку, он удирал по ту сторону бетонки, забирался в самую глушь полутайги и там отрывался по полной программе, как раньше: носился по бурелому, рычал; однажды даже отыскал старую заросшую воронку от противотанкового снаряда, в которой когда-то ночевал и вытащил из-под коряги ржавую рулевую тягу, самолично оторванную от бэтээра и припрятанную на всякий случай – с ней так классно было добывать коренья для еды!

Вот с этой тягой наперевес он и явился в очередной раз к Твердомясову домой.

Учитель загрустил. Он-то думал, что Яша перебесится, «врастет» в городскую жизнь. Не тут-то было. Дикий нрав снежного человека упорно и как-то уж слишком решительно брал свое.

В один далеко не прекрасный день Яша испортил на тренировке сразу несколько мячей: два прокусил, еще два со смехом раздавил задницей, и один в задумчивости проткнул средним пальцем. Затем он сокрушил стойку, обидевшись вдруг на то, что голова не пролезает в кольцо, и тогда разъяренный тренер выгнал его из зала.

Ах, наивный Корзинкин! Он не велел своему центрфорварду появляться на площадке в течение недели. Дисквалифицировал. Надеялся, что Яша будет покорно посещать игры и тренировки, наблюдая за товарищами со скамейки запасных. Как же! Снегус в тот же день добежал трусцой до вокзала с явным намерением уехать далеко-далеко: во всяком случае, в кассе спрашивал билет до Занзибара.

Как он признался после Афанасию Даниловичу, то было последнее помутнение мозгов перед решительным просветлением. А просветлению этому предшествовал следующий эпизод.

На задах вокзала, куда Яша забрел по причине закрытости на ремонт общественного туалета, он обнаружил сгрудившихся у костра особей числом около десятка, живо напомнивших ему самого себя месяца два назад. Только особи эти были мелкие, жалкие и злые. Яша не очень хотел связываться с конкурентами, в конце концов, это же он случайно забрел на их территорию – но было поздно. Самый крупный из карликовых йети в синей курточке, рваных штанах и с явными следами укусов на свирепой морде, двинулся к нему и даже позволил себе несколько неприятных слов на человеческом языке. Остальные тупо подтвердили, что намерены немедленно убить Яшу, зажарить его и съесть с чесноком. Чеснок его особенно обидел, и гомо снегус не слишком долго раздумывал над сделанным ему предложением. Питаться он привык исключительно растительной пищей, поэтому всех злобных тварей оставил там, где они легли. А легли они все по-разному: четверо на крышу пакгауза, двое – тут же под забором, еще трое попали в товарный вагон с дровами. И лишь одного Яша почему-то держал в костре, покуда пламя не загасло совсем под его седалищем, ну а тут милиция подъехала.

Людей в форме Яша не тронул и отправился вместе с ними в отделение. То ли сработало воспитание, данное учителем, то ли давнее, вынесенное еще из полутайги, уважение к военным.

Протокол составили по всей форме, предъявили обвинение в злостном хулиганстве и нанесении тяжких телесных повреждений десятерым гражданам. Однако совместный авторитет заслуженного учителя России А. Д. Твердомясова и заслуженного тренера той же России Ф. Ф. Корзинкина позволил полностью отмазать их подопечного от ответственности, тем более, что все пострадавшие оказались давними знакомцами участкового дяди Грини.

И все же по дороге домой Афанасий Данилович крепко задумался о судьбе Яши Снегуса. Да, именно «снегуса», а не Снегова. Стоит ли вообще раскрывать кому-то еще его тайну? Нужна ли она людям? А уж самому Яше определенно в полутайге лучше будет.

В общем, решение созрело. И в последний вечер, перед тем, как они вдвоем ушли в непроглядную теплую ночь, полную запахов и звуков начинающегося лета, – а учитель проводил своего питомца до самой опушки, за которой официально начиналась запретная зона объекта 0013, – так вот, прежде чем они ушли, мы хорошо посидели втроем за чаем. Яша был безучастен, словно опять разучился говорить и даже понимать по-русски, вместо чая, сосредоточенно вгрызался в огромный качан капусты. А вот заслуженный учитель разливался соловьем, очевидно пытаясь заглушить тоску.

– Я понял сегодня, – вещал он, похоже, импровизируя на ходу, – когда йети назвали снежным человеком, это была не более чем досадная оговорка, ведь он не снежный, а смежный человек, в смысле промежуточное звено между нами и иной, может, более высокоразвитой, более нравственной и чистой расой. Он посредник и стремился установить контакт, но ничего не вышло, и вот он уходит...

Я слушал, признаться, вполуха и решил на всякий случай вежливо заметить:

– Афанасий Данилович, но вы же провели очень серьезную работу. В любом случае. Полагаю, суммарный объем сделанных вами открытий тянет уже на нобелевку.

– На больницу имени Мессинга это тянет, – на удивление самокритично ответил Твердомясов. – Вы подумайте, больше двух месяцев прожил йети в Мышуйске – и что? Никто, кроме Феди Корзинкина им не заинтересовался. О, люди, люди! Убогая раса… Знаете, я как защитник природы прямо скажу: пусть возвращается к своей «матери».

И прозвучало это ужасно, словно старый интеллигент не выдержал и в сердцах выматерился.

А я вдруг ощутил нечто странное, необъяснимое и щемящее, родственную душу ощутил я в этом гомо снегусе, уныло догрызавшем толстую кочерыжку.

Все мы немножко снежные, смежные и может быть, смешные люди, потерявшиеся среди чужих миров. Блуждаем, мечтаем, ищем, пытаемся наладить контакт и всегда стремимся вернуться назад, к истокам.

Вот только, в отличие от Яши, мне-то не суждено вернуться к истокам: пробовал – не выходит.

– Как грустно! – говорит Толян-корреспондент.

– Ерунда, смонтируем, – утешает Петруха-оператор.

– Не надо, – говорит Толян, – ведь это не фильм грустным получился. Это жизнь такая.

– Правильно, – соглашается Шарыгин.

Но телевизионщики уже не слушают его, они говорят о своем.

– Я понял, кем был этот йети, – заявляет Петруха.

– Кем? – спрашивает Толян.

– Да таким же, как мы, корреспондентом из Москвы. Не смог уехать отсюда, да и ушел с горя в полутайгу. Знаешь, еще месяц другой, и я точно шерстью порасту.

– Да, наверное, – без тени улыбки отвечает Толян. – Дай-ка мне сигаретку. Пожалуйста.

– Кончились, – разводит руками Петруха.

Тогда некурящий Шарыгин протягивает не весть откуда взявшуюся пачку, и они все трое молча закуривают.

ЗЕРКАЛО

Веня Нарциссов полностью оправдывал свою фамилию. Сколько себя помнил, обожал смотреться в большие и маленькие зеркала. Любуясь собою, часами мог стоять у темных витрин, вглядываясь в маняще прекрасное отражение в стекле. А сверстники гоняли в футбол. Ухлестывали за девочками. Пили пиво. Стучали в домино.

Пока Веня был маленьким, все рассуждали так: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало». Впрочем, родители цеплялись иногда: «Ты что, девочка – перед зеркалом крутишься?» Веня только плечами пожимал и взрослел потихонечку. Но тяга его к собственному отражению не ослабевала, просто с годами он понял, что не стоит ее афишировать. Каждый сходит с ума по-своему, и не надо в этом друг другу мешать. В Мышуйске подобный тезис воспринимали на ура, а к счастью ли, или к несчастью, но Веня родился, вырос и жил по сей день именно в этом удивительном городе.

Так вот, попробуйте угадать с трех раз, что решил купить себе Веня на первую зарплату, полученную в задвижечном цеху орденоносного Мышуйского комплектовочного завода. Угадали с первого раза? Понятно, что зеркало, но какое? Ведь у него дома стояло, лежало и висело их уже тысяча сто сорок две штуки. Поэтому Веня Нарциссов надумал теперь купить редкое старинное зеркало ручной работы. Вот и отправился он не в магазин, а на знаменитый Мышуйский вернисаж в лесопарковой зоне на окраине – этакий не совсем обычный базар, где без зазрения совести и спокон веку выплескивались наружу все таланты народные. А людей там собирается по воскресеньям! Пол-города – не меньше. И чего только не встретишь, чего не найдешь, бродя меж рядами!

Один тощий и длинный гражданин всегда торгует бобинами с кинопленкой, мол, это не вошедшие в окончательный вариант голливудского фильма дубли, брошенные здесь американцами много лет назад. Смотреть это кино некому и не на чем, если кто и покупает, то лишь маленькие кусочки, чтобы потом порезать на слайды. И некоторым везет: попадаются старые американские кинозвезды на фоне знакомых мышуйских пейзажей.

А другая дама регулярно предлагает всем разнокалиберные и разноцветные яйца. По виду птичьи, но она уверяет, что хомячьи, свинячьи и собачьи. Смельчаки, рискнувшие попробовать, свидетельствовали, что яичница получается мировая. Особенно из тех, что самые крупные, то есть из собачьих.

Есть и другие постоянные персонажи, например, дядя Парфён, который у всех на глазах простым охотничьим ножом китайские шарики (по шесть штук один в другом) из обыкновенной картошки вырезает.

Есть и свои рекорды у вернисажа. Говорят, пару лет назад один чудак отдал по сходной цене два канделябра эпохи Алексея Михалыча, потому что считал их малоудобными крюками для крепления бельевых веревок. А еще один большой оригинал купил за бесценок телефонный аппарат, по которому около ста лет назад разговаривал сам изобретатель Александр Белл. Аппарат-то уж давно не работал, грех было за него много денег платить.

Ну а какие-нибудь там скрипки Страдивари просто всегда в ассортименте – на них же по традиции вся Мышуйская филармония играет, ну а по мере амортизации музыканты эту отработавшую древесину на базар волокут – не пропадать же добру.

Забавное местечко – Мышуйский вернисаж! А вы думали, такие только в столицах бывают?

День тот выдался погожим, солнечным, даже ряды торговцев поредели за счет любителей рыбалки и купания, а посетителей было и того меньше. Веня по знаменитому оазису культуры передвигался вольготно, в спину никого не толкал, да и ему ноги не отдавливали. Поэтому зеркал пересмотреть довелось немало. Вот только на слишком взыскательный вкус Нарциссова не находилось пока ни одного достойного отражала. Это вычурно-архаичное слово казалось Вене наиболее подобающим для того экспоната, какой он ищет. Да, встречались, конечно, отдельные экземпляры, даже весьма любопытные, но одно маловато, другое, мутновато, у третьего цена высоковата…Да и куда Нарциссову спешить? Это же наивные торговцы думают, что он их отражалами любуется, а он-то, как всегда, на себя любимого наглядеться не может.

И вдруг…

Сверкнуло нечто нереально ярким бликом. И он еще издалека понял: возьмет. Его и возьмет. Пусть дорого, пусть старинная черная рама не в идеальном состоянии, пусть даже обнаружатся дефекты в самом зеркальном покрытии – но это его вещь. Как будто он потерял ее давно-давно, а теперь нашел.

Веня расплатился, не торгуясь, и даже не заглянув в зеркало. Зачем? Насмотрелся уже. Главное было не упустить редкую находку. Потом он никогда не мог вспомнить, как именно выглядел продавец. Узбек? Нет, точно не узбек – ведь не дыни же продавал. И не грузин – грузины в Мышуйске цветами торгуют. Старый? Вроде не старый, но и не молодой… Аккуратный был или задрипанный? Да что там! Веня не сумел бы даже ответить, мужчина стоял за прилавком или женщина, хотя деньги отдавал лично в руки. Чума, да и только! Он спрашивал после у знакомых торговцев на вернисаже, и никто – никто! – не мог вспомнить загадочного продавца, предложившего Нарциссову старинное зеркало в черной раме. Словно провалился человек сквозь землю. Или вообще все это случилось не здесь и не тогда.

А настоящие неожиданности начались дома. Когда Веня развернул покупку, протер мягкой тряпочкой не только поверхность стекла, но и раму, и наконец, отступил на шаг, чтобы глянуть на свое отражение…

Бог мой! Свое ли?

Пришлось даже плотно зажмуриться и потереть глаза. Но ничего не изменилось. Из глубины зазеркалья на него смотрело прекрасное лицо незнакомой девушки. Или все-таки знакомой? Ну да. Это была девушка, очень похожая на него самого. Он частенько видел ее во сне по ночам, тайно мечтал встретить однажды и полюбить. Так что же ему делать теперь?

Растерянность сменилась бурной радостью: ведь он все-таки встретил свою любимую! Веня широко улыбнулся, и девушка улыбнулась в ответ. Это было прекрасно. Тогда Нарциссов отошел в сторону, решительно уходя из поля зрения зеркала. А потом потихоньку подкрался сбоку и заглянул в него, уже готовый к тому, что чудо исчезнет, но девушка терпеливо ждала, нахмурившись. В глазах ее читалось явное осуждение подобных экспериментов и глубокая печаль.

И тогда Веня понял, что купил не зеркало, а маленькое окошко в другой мир. Общение с живущей там девушкой было несколько ограничено, например, угостить ее конфетой не удалось, более того, она и говорить не умела. Или не хотела. В общем, звуки оттуда не доносились. Но так ли уж это важно? Молчаливая юная обожательница – что может быть прекраснее! А кроме самой девушки ничто другое не интересовало Веню в зазеркальном мире. И к тому же он очень скоро убедился, что красавица прекрасно слышит и понимает его. Нарциссов читал это по ее глазам без ошибки. И восхищался. И звал ее нежно – «моя Зеркалушка». Девушке нравилось. Потом для простоты он перешел на более привычное имя – Аллушка.

Веня еще никому раньше не объяснялся в любви и обрушил на Аллушку весь свой нерастраченный пыл. И в какой-то момент благодарная прелестница потянулась к нему и недвусмысленно сложила губы для поцелуя. Плохо соображая, что делает, подчиняясь одному лишь чувству, скромный Веня прижался щекою к прохладной поверхности стекла…Но губы оказались горячими! Или это только померещилось?

Однако уже на следующий день они обнаружили, что могут, действительно могут целоваться по-настоящему.

И надо заметить, изрядное время наш Веня никому ничего не рассказывал. Родные и друзья его давно перестали обращать внимание на дурацкие покупки юноши и потеряли им счет. А к тому же зеркало с Аллушкой Веня предусмотрительно поставил возле самой кровати, да таким образом, что «отражение» можно было видеть, лишь положив голову на подушку.

Ночами он вел с любимой долгие задушевные беседы, рассказывал ей о своих самых тайных мечтах и надеждах, показывал детские и юношеские фотки, читал вслух книги, и даже включал маленький телевизор, когда шли наиболее интересные и любимые им программы. А примерно через полгода Нарциссов вдруг понял, что не выдержит больше ни дня этой двойной жизни, плюнул на предрассудки и решил-таки вывести Аллушку в люди.

На дворе стоял добрый снежный январь. Веня не знал, в каких краях выросла Аллушка, и, чтобы не заморозить любимую, укутал ее в меховой плед, подстелил на деревянные сани старую детскую шубку, а сверху, словно на голову, пристроил лыжную шапочку «Адидас». Шапочка все время падала, не удерживаясь на углу, и ее пришлось безбожно растянуть по всей ширине. Нарциссов вез санки на веревочке, поминутно оглядываясь назад и спрашивая, удобно ли Аллушке, а на горках и неровностях дороги придерживал любимую за плечи, то бишь за края рамы.

Весь родной микрорайон вышел смотреть на него, а кто не вышел, тот к окнам приник. Бабка Дуся по прозвищу Балкониха занимала свой боевой пост в квартире дома двадцать восемь по улице Подзаборной – она сидела на балконе мужественно, как рыбак над просверленной во льду лункой. И отследив глазами перемещения Нарциссова, Балкониха дала феномену медицински точное определение:

– Во дает! Раньше только себя любимого выгуливал, а теперь старую мебель на санках катает. Это такое половое извращение. У йих там в столицах называется ветешизм. От слова «ветошь» – таскают, понимаешь, с собой повсюду разную рухлядь.

Но Веня-то ничего этого не видел и не слышал: ни собачонок, бежавших следом, ни смеха, раздававшегося отовсюду, ни глупых мальчишечьих выкриков, ни откровенных взглядов зевак. Что ему были все эти взгляды! Куда важнее казался взгляд любимой. Аллушка искрящимися от счастья глазами восторженно и жадно озирала все вокруг себя: белый снег, голубое небо, деревья в пушистой изморози, желтобрюхих синиц на ветках… Все-все-все она видела сегодня впервые. И Веня тоже был счастлив подарить ей эту прогулку.

Прошло еще примерно полгода. В Мышуйске не умеют подолгу удивляться чему-либо. А смеяться над Веней и вовсе перестали быстро. За какой-нибудь месяц весь микрорайон перезнакомился с очаровательной и очень приветливой Аллушкой. Местный гигант мысли – школьный учитель биологии Твердомясов даже разработал специальный язык для общения с нею. В общем, на майские праздники родные, друзья и соседи Нарциссова получили вполне официальные открытки с приглашением на свадьбу. Удалось ли Вене урегулировать вопрос с властями и зарегистрировать свой брак в ЗАГСе, не знал никто, даже участковый дядя Гриня. Разве что городской голова Никодим Поросеночкин был в курсе, но большой человек, как всегда, на торжество запаздывал и велел начинать без него. А поздравить молодоженов собралась вся округа и подарков натащили гору. Твердомясов уверял каждого встречного и поперечного, что в самое ближайшее время сумеет решить проблему передачи подарков в зазеркалье. Мужики фыркали, отмахивались от него и торопились по новой наполнить рюмки.

А женщинам очень нравилось кричать «Горько!» и, когда Веня в очередной раз на добрую минуту самозабвенно припадал к зеркалу, они шушукались все громче и откровеннее, мол, бабоньки, ну нельзя же не видеть, в конце концов, что наша Аллушка в последнее время заметно пополнела, да и не пьет ни грамма. К чему бы это?

ХРОНОКАПЛЯ

Он очень страдал от своей удивительной способности всегда и всюду опаздывать. Пока учился в школе и университете, мог по пальцам пересчитать дни своевременного прихода на занятия. Девушки выдерживали его не больше двух свиданий. Только одна геройски перенесла подряд целых три унизительных ожидания по полчаса, зато на четвертый раз заехала кавалеру по физиономии после всего лишь пятнадцати минут томительного предвкушения. В общем, он так и остался холостяком. В командировки отправлялся не просто заранее, а за сутки, при этом финтил с проездными документами и гостиничными чеками – себе в убыток, но делать было нечего – в противном случае шеф уволил бы его без разговоров.

К сорока годам такая жизнь сделалась просто невыносимой, но кардинально переделать себя он уже не мог, да и не хотел, если честно. Привычка – вторая натура? Конечно, но дело было не только в характере. Тут все гораздо серьезнее. Как сказал один хороший писатель, «кто-то там наверху не любит его». И значит, надо поступать назло Всевышнему. Он так и делал. А в свободное от этого занятия время – мечтал о чуде. Мечтал, как вдруг сможет сам, лично, без помощи «сверху» распоряжаться временем, выстраивать план-график собственной жизни. И в эти минуты чувствовал себя уверенным, всюду успевающим, не знающим никаких проблем…

Всю эту надрывно-мистическую исповедь Михаил Шарыгин выслушал от одинокого социопсихолога Матвея Подколёсникова рано утром за чашкой кофе. Шарыгин обещал перед работой принести соседу флакон отвердителя для эпоксидки, вот и зашел – вроде на минутку, да заболтался. Подобные разговоры ведут, как правило, вечером и под водочку, но тут уж больно повод оказался серьезным.

Еще накануне вечером, пребывая в мечтательном состоянии и в очередной (редкий!) раз в своей жизни никуда не спеша, Матвей лениво пролистывал желтые страницы еженедельника «Мышуйские коммерческие предложения». В какой-то момент он перестал отличать явь от иллюзий, взгляд его расфокусировался и вдруг среди змеящихся строчек, логотипов, наплывающих друг на друга, и ярких вспышек цветных рекламных фото прорисовалось с необычайной четкостью одно объявление, выделенное скромной, но жирной рамкой. Заголовок гласил: «ВРЕМЯ – ДЕНЬГИ». А текст был еще забавнее: «Если вы хотите везде и всегда успевать, если вы хотите распоряжаться судьбой самостоятельно и не зависеть от случайностей, если, наконец, вы хотите иметь уйму лишнего времени, наше предложение – для вас». Далее следовал номер телефона и адрес в интернете. Интернета у Матвея не было, а вот на телефоны память он имел цепкую и шесть цифр прочно и сразу запечатлелись в его мозгу.

Меж тем первой и вполне естественной реакцией Подколёсникова было желание перелистнуть страницу и выкинуть всякие глупости из головы. Мало ли шарлатанов за последнее время развелось: и сглаз снимают, и порчу наводят, и беременность вызывают по фотографии, и облысение лечат по телефону. Мечты мечтами, но в жизни не верил Матвей никому, считал себя скептиком, даже циником. Однако же теперь что-то заставило его перечитать рекламу еще и еще раз.

На пятом «прогоне» он перестал воспринимать коротенький текст как дурацкую шутку. На восьмом – твердо решил позвонить. Ведь это его приглашали. Его персонально. Никто другой просто не клюнул бы на такое!

– Вот ты, например, Шарыгин, пошел бы туда? – спросил он Михаила, доцеживая себе в чашку из кофейника последние капли вместе с гущей.

Шарыгин задумался:

– Может, и пошел бы, только…

– Пошли вместе, – резюмировал Матвей, не давая закончить. – Интересно же, А если там жулики, вдвоем легче будет на чистую воду их выводить.

– Дай глянуть на газету, – попросил Шарыгин.

– Да она пропала куда-то, Бог с ней с газетой, я ведь уже позвонил, они мне адрес сказали. И просили поторопиться. Пойдем, Шарыгин! Кофе допивай, и пошли.

– Да ты что? – словно очнулся Михаил, – мне ж на работу.

– Всем на работу, – улыбнулся Матвей, – но мы как раз время дополнительное купим и никуда не опоздаем. Ты разве не понял?

– Нет, – сказал Шарыгин, решительно подымаясь.

Что-то во всей этой ситуации ужасно не нравилось ему.

– Пойду я. Потом расскажешь мне.

А уже в дверях повернулся и спросил на всякий случай:

– Адрес-то какой тебе назвали?

– Переулок Великомученика Елпедифора, дом пять, строение четыре.

Указанный переулок (бывший проспект Чекиста Душегубова) Матвей нашел сравнительно легко. Единственное, что немного смутило дотошного Подколёсникова, так это ощущение эфемерности офиса. Будто сюда только вчера переехали, распаковали коробки с оргтехникой и документами, а не сегодня завтра сложат все обратно и поедут дальше. В поисках незадачливых простаков. Впрочем, подобная обстановка была характерна для каждой второй из множества фирм и фирмочек, нарождавшихся в Мышуйске, как грибы теплым дождливым летом. Далеко не все организации могли себе позволить евроремонт, строку в официальном справочнике и массивную бронзовую вывеску, замурованную в гранит. Так что контора «Время – деньги» ничем, в принципе, не отличалась от других «Рогов и копыт». Главное, чтобы здесь и сейчас копыта для путешествия во времени ему предложили натуральные, а что касается рогов, так они холостому Матвею не угрожают.

Вот с такими игривыми мыслями и переступил он порог главного кабинета, но встретила посетителя вопреки тайным надеждам не длинноногая и грудастая секретарша, а круглый, маленький человечек с лысой головою и аккуратным брюшком – этакий смешной колобок. Но держался колобок с необыкновенным достоинством и первым делом поспешил представиться во избежание пустых догадок:

– Сан Саныч Сатурниченко. Учредитель и генеральный директор этой скромной компании.

Говорил он глуховатым, но в то же время певучим, странно обволакивающим голосом. Уже через пять минут общения собеседник словно попадал под своеобразное гипнотическое влияние Колобка.

– Подколёсников. Матвей, – как бы неохотно отрекомендовался клиент.

– Очень рад. Действительно очень рад. Милости прошу, располагайтесь. Вот сюда, пожалуйста, здесь будет удобней. Не хотите ли кофе? А может быть, чаю? У нас сегодня замечательный китайский чай! – хозяин тараторил без умолку и совершал всевозможные манипуляции с виртуозностью профессионального официанта в дорогом ресторане. Отказаться от его предложений было просто немыслимо.

Усевшись в глубокое кожаное кресло, Матвей с любопытством оглядывался, пытаясь абстрагироваться от завораживающих перемещений Сан Саныча по комнате и его невероятных пассов руками. А меж тем господин Сатурниченко извлек откуда-то кипу листов, дырокол, доисторического вида печать с деревянной ручкой, полувысохшую штемпельную подушечку и, наконец, лихо сдернул со стены забранную в рамку и под стекло гербовую бумагу:

– Вот, смотрите! Наша лицензия. Прошу заметить – федеральная. Мы ведь до Мышуйска, где только не работали. В том числе и… – Сан Саныч многозначительно показал большим пальцем за спину, намекая то ли на Москву, то ли вообще на Америку. – Вот только здесь, в вашей полутайге, слегка подзадержались. Возникли, понимаете ли, некоторые технические трудности, да и климат мышуйский, признаться, целебным оказался, так что особо не торопимся…

После такого пространного предисловия Сан Саныч счел своим долгом продекламировать с выражением текст официальной бумаги.

– Выдана! – объявил он торжественно. – Индивидуальному частному предприятию «Хронос». Настоящим удостоверяется, что ИЧП «Хронос» дозволена коммерческая деятельность в сфере хронофизики, хрономеханики, хронодинамики и синхронизации пространственно-временного континуума в любых формах.

Далее шли обычные для таких документов служебные записи, пометки, подписи и печати.

– А что такое синхронизация пространственно-временного континуума? – поинтересовался Матвей.

– Хе! – Сан Саныч даже подпрыгнул со своего места, как резиновый мячик. – Опережаете события, сударь! Вы все узнаете, как только мы договоримся. Вы же пришли за лишним временем, а оно, сами понимаете, стоит... Разве вам не интересно, сколько? Так и давайте все по порядку.

– Что ж, давайте по порядку, – согласился Матвей. – И сколько же стоит, допустим, один час дополнительного времени?

– Для вас – нисколько! – огорошил неожиданным ответом Сан Саныч.

– Ничего не понимаю! Сначала вы говорите о деньгах, и тут же оказывается, что это бесплатно. Где логика? Где коммерция?

– Во-первых, о деньгах еще никто не говорил, Во-вторых, я сказал: для вас – бесплатно. Вам просто повезло! Вы оказались нашим тринадцатым клиентом, а это по условиям генерального контракта счастливая цифра.

Сан Саныч откинулся в кресле и почти исчез в нем, только животик колыхался над подлокотниками в такт дыханию.

Переваривая в сознании услышанное, Подколёсников прикрыл глаза, и вспомнил, что с чертовой дюжиной ему никогда не везло, хотя к самой цифре «13» он и относился спокойно. На экзаменах от билетов с этим номером не шарахался (другое дело, что не мог на них ответить); на транспорте тринадцатых маршрутов не боялся (вот только до места назначения добирался редко – ломались на полпути трамваи, автобусы и даже такси тринадцатого таксопарка); а одно время Матвей даже жил в квартире с этим роковым номером. (Правда, не долго – сгорело его холостяцкое гнездышко вместе с домом, спасибо хоть ничего ценного там не оставил, а местные власти весьма оперативно выделили пострадавшим новое жилье).

Все эти лирические воспоминания были прерваны суровым вопросом Сан Саныча:

– Ну, так как? Берете лишнее время?

– Извините, а предыдущие клиенты, если не секрет, остались довольны? – он все-таки решился ответить вопросом на вопрос.

– Честно говоря, никакого секрета тут нет, но существуют правила, понятные любому профессионалу и запрещающие разглашение коммерческой информации в период до заключения сделки. Я достаточно внятно изъясняюсь?

– Не совсем, – честно признался несколько запутавшийся Матвей.

– Короче, – сказал Сан Саныч, – покупатель сначала подписывает соглашение о приобретении лишнего времени, а уж потом знакомится с полной информацией о предмете. Двенадцать предыдущих клиентов так и сделали.

Закончив эту тираду, хозяин фирмы «Хронос» вновь подскочил со своего уютного места в кресле и принялся летать по кабинету, изображая немыслимые при его комплекции почти балетные па.

И Матвею ничего не осталось, как только подписать соответствующие документы. Вариант «плюнуть и уйти» он отмел по двум причинам: во-первых, лишнее время нужно до зарезу и, во-вторых, любопытство не порок.

– Давайте ваши бумаги. Только я их все-таки сначала просмотрю. Ладно?

Расплывшийся в улыбке Сан Саныч протянул ему несколько листочков и пробурчал под нос:

– Ну вот и славненько! У меня, дорогой друг, прямо гора с плеч. Может, хоть на этот раз все удастся.

Последнюю фразу он пробормотал еле слышно, но Матвей глухотою не страдал и тут же переспросил:

– Что, что?

– Вы читайте, читайте, милейший, – проворковал Сан Саныч.

И Подколёсников был вынужден погрузиться в изучение формулировок генерального контракта и дополнительного соглашения. Впрочем, ответ ему уже и не требовался, все мысли поглотила одна единственная загадочная фраза, записанная в условиях договора: «Покупатель обязуется приобрести не менее тридцати минут, но не более часа».

Спросил прямо:

– В чем смысл лимита?

– Поверьте, чисто техническая причина. Практика показывает, что меньше тридцати минут никого не устраивает, а больше часа – никому не нужно. Единовременно. Ведь проще докупить еще раз.

– Убедительно, – кивнул Матвей. – И все же. Опыт тех двенадцати?..

«Черт! Опять не удержался от вопроса!»

Заметив протестующий жест Сан Саныча, Матвей опустил взгляд и терпеливо дочитал до конца. Больше ничего непонятного не было, а уведомление о невозвращении уплаченной суммы в случае отказа от покупки его не касалось: время предлагали бесплатно.

Директор фирмы протянул ему авторучку и замер в ожидании. Вот чудак! Как будто в этой закорюке дело.

Получив, наконец, автограф Матвея, Сан Саныч глубоко вдохнул, выдохнул и потер удовлетворенно руки:

– Нуте-с. Готов развеять ваши сомнения и провести маленький инструктаж.

Матвей повторил свой наболевший вопрос:

– Предыдущие клиенты остались довольны?

– Видите ли, в том-то все и дело, что я этого не знаю.

– То есть? – от удивления у Подколёсникова глаза полезли на лоб.

– То есть они здесь больше не появлялись. Может, как раз от недовольства, а может, и наоборот – там, где они теперь, им слишком хорошо. Наконец, не могу исключить и той самой технической причины…

– Вот те раз! А мне откуда знать, куда я попаду в результате ваших дурацких экспериментов? – Матвей довольно грубо перебил Сан Саныча.

Но в ту же секунду понял, что не дослушал самого главного и переспросил:

– Какая-какая, говорите, причина?

Сан Саныч в ответ долго и терпеливо объяснял, в чем, собственно, состоит принцип синхронизации пространственно-временного континуума.

Темный лес! Но главное Матвей, кажется, понял.

Лишнее время в компактном виде представляло собой маленький баллончик с кнопкой на крышке и надписью на боку, допустим, «30 минут». Кнопка приводила в действие «сжатое время» (так упрощенно Сан Саныч назвал начинку баллона), и вокруг человека создавалось некое пространственно-временное поле, замкнутая оболочка, именуемая на профессиональном жаргоне хронокаплей. В этой капле жизнь протекала вне основного потока времени и ровно столько, сколько было обозначено на упаковке. Весь остальной мир по ту сторону оболочки в восприятии клиента замирал, а сам клиент для всего мира исчезал лишь на тысячные доли секунды, с тем чтобы появиться уже в другом месте или здесь же, но успев за полчаса слетать по делам. Вот и все. При том, внутрь своей персональной капли человек мог в оплаченное время затаскивать как материальные предметы, так и других людей, но обратное перемещение вплоть до истечения срока было физически невозможным.

В этом месте предложенных ему объяснений Матвей почувствовал, что теряет логическую нить и с перепугу задал довольно наивный вопрос:

– А как отнесутся окружающие к моему исчезновению?

– Плохо отнесутся. Не давайте им такого повода. Формально вы вправе нажать кнопку где и когда захотите, но надо же и о последствиях думать. Колдунов и без нас с вами развелось в этом городе сверх всякой меры. Не находите? –Сан Саныч не удержался от смешка. – Ладно. Давайте серьезно. Рассмотрим на примере. Вы спешите на вокзал с другого конца города. Пешком хоть напрямую, хоть огородами и за лишний час не успеть. Значит, придется брать такси или ехать в автобусе, но все машины стоят как вкопанные, а вас для них физически нет – парадокс! Где выход? Выход один. Вы втягиваете в свою хронокаплю таксомотор вместе с водителем. И еще один человек за те же деньги прокатится с ветерком по замершему городу. Я уже вижу по глазам, о чем вы хотите меня спросить. Каким образом вы будете дышать, если оболочка проницаема лишь в одну сторону, куда пойдут выхлопные газы и так далее… Ах оставьте, право! Все это такая скучища. Я вас уверяю, система работает. Вы сможете лично убедиться в этом. Хронодинамика – наука строгая, поэтому…

– Нет, – робко напомнил о себе Матвей, – Я хотел спросить совсем о другом. Куда могли подеваться ваши двенадцать клиентов, если время, отпущенное им, было строго ограничено законами вашей динамохроники? Вы что, и не пробовали наблюдать за ними, ну то есть…

Матвей запутался. Было очень сложно формулировать мысли на эту проклятую тему, сотканную из сплошных парадоксов.

– Ах, мой милый! – всплеснул руками колобок Сан Саныч. – Да мы только этим и занимались. Надеюсь, вы уже поняли, что у нас не столько коммерция, сколько наука? Так вот, мои коллеги утверждают, что в хронокапле возникает своего рода параллельная реальность со своим собственным абсолютно равновеликим пространством, то есть попавший в каплю живет в ином мире, а наш, из которого он ушел, воспринимает как заключенный в оболочку. Понимаете, старый парадокс: если Землю разделить по экватору забором из колючей проволоки, кто из нас окажется в тюрьме, а кто на воле?

– Никакого парадокса, – мрачно ответил Подколёсников. – В чью сторону стояки загнуты, тот и в тюрьме. Этот ответ тоже старый как мир.

Сан Саныч вежливо улыбнулся.

– Но я, простите, совсем не о том говорил. Колючая проволока – не более, чем фигура речи. Я же как физик категорически не согласен с теорией параллельных миров. Они не параллельные, а многократно вложенные друг в друга и переплетенные. Вы топологию изучали?

– Нет, – сказал Матвей. – Я вообще-то социопсихолог.

– Тоже хорошо, – машинально ответил Сан Саныч.

Он думал о чем-то своем.

– Вы поймите, у нас пока еще далеко не все гладко с возвращением…

– Благодарю за откровенность, – Матвей поднялся и направился к двери. – Вы хорошо устроились. Однако и я не полный идиот. За этот бесплатный аттракцион на самом деле именно мне полагается изрядный гонорар. Или, в крайнем случае – моим родственникам. Но так или иначе необходимо мое добровольное согласие, а подпись, которую вы обманом вытянули...

Матвей осекся, потому что в дверях послышался какой-то шум. Оглянулся.

Словно двое из ларца, выросли за его спиной дюжие парни – ни дать, ни взять, спецназовцы из подразделения генерала Водоплюева. Пришлось отступить к креслу. А услужливый Сан Саныч уже подавал ему стакан с минералкой:

– Не надо так волноваться. Все мы тут озабочены одною общей проблемой. Теперь и вы о ней знаете. И просто так дать вам уйти было бы непростительной ошибкой. Вы же хотите рискнуть, и мы очень рассчитываем на вашу помощь… и на ваше возвращение.

– А что ж вы сами-то не попробуете? – Матвей резко сбавил обороты, сраженный не столько грубым насилием, сколько этой фразой, попавшей прямо в точку: «Вы же хотите рискнуть…» – с ударением на «хотите».

«Уймись , парень, – сказал он себе, – ты влип по полной программе».

Взгляд Сан Саныча выражал теперь искреннее сочувствие, а в голосе его засквозила вдруг неподдельная горечь:

– Ах, молодой человек! Ну ладно, так уж и быть, открою свои карты. Среди тех двенадцати было четверо моих компаньонов. Я – последний из разработчиков. Если не вернусь, устранение возможных неполадок сделается окончательно нереальным.

– Ну и черт с ним! – огрызнулся Матвей. – Сами во всем виноваты. Исчезнете вы, исчезнет и проблема.

– Нет, – грустно помотал головою господин Сатурниченко, нисколько не обижаясь. – В том-то и дело, что нет. Я бы хотел, чтоб вы дослушали меня, а уж потом делали выбор. Хотя у вас, признаюсь, альтернатива незавидная.

Вторая половина Матвеевой альтернативы по-прежнему маячила за спиной, оставалось выяснить суть первого варианта.

– Помните, я сказал, что одна из причин нашей задержки здесь – чисто техническая?

Подколёсников молча кивнул.

– Неужели еще не догадались? Оставшись один из всей группы, я, наконец, понял: город Мышуйск и его окрестности находятся в некой гигантской хронокапле, созданной… Впрочем, об этом позже. А суть в том, что сюда изредка проникают извне люди и предметы, но отсюда, насколько мне известно, еще никому выбраться не удавалось. Меж тем создавая локальные капли, мы как раз и даем возможность людям покинуть Мышуйск. По всей видимости. Если угодно, минус на минус дает плюс. А в действительности это «переплетение» миров, вызывающее «туннельный эффект». Улавливаете? Те двенадцать просто не догадывались ни о чем. А вам я даю теперь установку: оказавшись в том мире, разыщите Мышуйск любым способом и вернитесь. Это реально. Вот ваша миссия, друг мой.

– Ну, ни хрена себе! – только и сумел выдохнуть Подколёсников.

А потом мысли его совершили дерзкий бросок вперед, и родился вопрос:

– А что если вся планета Земля находится внутри гигантской хронокапли, и наша с вами задача – вырваться, наконец, на просторы Вселенной для общения с иными цивилизациями?

– Браво, мой друг! – воскликнул Сан Саныч. – Вы делаете потрясающие успехи! Эта гипотеза наверняка подтолкнет наши исследования, зашедшие сегодня в тупик. И теперь я просто обязан рассказать вам об еще одной… м-м-м, исторической детали. Вам ли не знать, Матвей, что в Мышуйске сконцентрированы многие паранормальные явления, не говоря уже о знаменитом Объекте 0013 под охраной генерала Водоплюева. И много лет назад мы не случайно прибыли именно сюда обкатывать в полевых условиях новейшее хронофизическое оборудование. Однако в первую же ночь случилось ЧП. Кто-то проник на склад и, в темноте приняв спецбаллончики за обыкновенные спрэи с репеллентом от комаров, перенажимал фактически все кнопки. «Критическая масса» единовременно освобожденного лишнего времени, очевидно, и создала вокруг города и окрестностей ту самую гигантскую каплю… С тех пор мы только и делаем, что пытаемся найти выход. И сегодняшняя коммерческая авантюра – это наш последний шанс. У меня все, молодой человек. Помогите нам.

Сан Саныч устало сел в кресло и замолчал.

Перед глазами Матвея пронеслась вся его безалаберная, безрадостная, бессмысленная жизнь. Навечно захлопнутый мышуйский колпак показался жуткой крышкой прозрачного саркофага. И Подколёсников столь живо представил себя в этом замкнутом пространстве, что духота сделалась физически ощутимой.

Вот тут Матвей и заметил, что давно уже вертит в руках пресловутый баллончик.

Кнопка нажалась необычайно легко.

Михаил Шарыгин после работы заглянул таки на проспект Чекиста Душегубова. (Старое название было привычнее для всех, да и произносилось проще.) У дома номер пять вообще отсутствовало строение четыре, хотя местные всезнающие мальчишки и уверяли, что еще вчера маленький желтый флигелек торчал здесь на месте заваленного мусором пустыря. В Мышуйске не принято удивляться подобным странностям.

А в освободившуюся однокомнатную квартиру пропавшего без вести Матвея Подколёсникова в строгом соответствии с законом заселили через два месяца нового жильца из сгоревшего дома номер тринадцать по улице Премьера Керенского, бывшей Наркома Берии.

РОКОВЫЕ ЯЙЦА – 2

Когда Филиппу Индустриевичу Мозжечкову присвоили степень кандидата физиологических наук, он даже и не подозревал, что является отныне единственным в мире обладателем этого гордого звания. Ученый совет НИИ мутантологии при спецобъекте №0013 состоял преимущественно из военных, плохо знакомых с академической терминологией. Да и время было смутное, начало девяностых, так что лишь спустя несколько лет знакомый врач Барбадосов объяснил Мозжечкову, что из всех физиологических наук известна человечеству только одна – собственно физиология. Меж тем диссертация, посвященная принципиальным отличиям современных волосатых слонов-мутантов от древних мамонтов, была работой серьезной и в узких кругах специалистов, допущенных к секретной информации, имела резонанс. Филиппа Индустриевича признали как ученого. Вот только денег это ему не прибавило совсем – даже наоборот, потеряв массу времени на теоретические исследования и очень непростые эксперименты, Мозжечков, как всегда, упустил сладостный момент деления очередного гранта, щедро выделенного султанатом Бруней на изучение паукообразных в мышуйской полутайге. Огромные сотни тысяч в твердой мусульманской валюте были разворованы руководством института быстрее, чем передохли гигантские пауки, самоотверженно наловленные первогодками из спецчасти генерала Водоплюева.

Мозжечков опять загрустил на долгие годы, перебиваясь вдвоем с женой, тоже звезд с неба не хватавшей, на нищенскую зарплату и редкие худосочные премии. Стыдно сказать кому, но у кандидата наук заработок был меньше, чем у зам. начальницы фабрики-прачечной, и это притом что в прачечную ее уже почти никто не ходил. Ведь понакупили все для домашней стирки «электролюксов», да «аристонов», и существовало умирающее предприятие только за счет госзаказа все от того же генерала Водоплюева. Армейскую форму на стирку регулярно привозили в город, объясняя, что слив мыльной воды на территории спецчасти категорически запрещен по соображениям экологической безопасности.

«А как же вы танки моете?» – спрашивали бывало сержантика, доставлявшего в Мышуйск фуру с грязными гимнастерками и подштанниками.

«Т-с-с-с! – прикладывал сержантик палец к губам. – Я не имею права отвечать на такие вопросы».

А бабы в прачечной после судачили: «Да нет у них давно никаких танков, заржавели все. А машины в армии не моют». « Да их и у нас на гражданке никто не моет», – добавляли другие.

А звали жену Филиппа Индустриевича Брунхильдой Поликарповной. Или коротко – Бруней, что анекдотически напоминало тот самый Бруней, денег от которого Мозжечковым так и не досталось. Объяснялось происхождение имени просто: отец Бруни Поликарп Иванович, будучи историком, увлекался североевропейским эпосом и в частности нибелунгами, но дочка его, вопреки своему имени, под два метра не вымахала, а напротив росла миниатюрной, худенькой и хрупкой. Попытки приобщить ее всерьез к спорту успехом не увенчались. Отец все ждал, что она хоть пополнеет, когда замуж выйдет или когда родит, но не тут-то было. Последней его надеждой оставалось появление на свет внука, а еще лучше внучки – настоящей воительницы, ее бы следовало назвать Кримхильдой, и тогда уже спокойно умереть, но оказалось – не суждено.

Не все в порядке было у Бруни со здоровьем, забеременеть ей удалось впервые только к тридцати годам, и роды протекали крайне тяжело. Врачи не сразу сообразили, что при уникально миниатюрных габаритах роженицы надо делать кесарево, а когда сделали в итоге, ребенок (причем девочка необычайно большого веса!) был уже мертвым.

Бруня бросила с горя свою прачечную и ушла мелким клерком на коммерческую фирму, торгующую бытовой техникой. Зарплата там тоже была смешной, но Бруне доставляло удовольствие объяснять клиентам, что белье следует стирать дома, а не в прачечной. Почему-то она решила, что это вредные условия родной фабрики повлияли на ее здоровье.

А Мозжечков упорно не бросал науку и продолжал верить в свой будущий успех. Идеи-то его посещали одна гениальнее другой. Но самую гениальную подбросила ему все-таки жена Бруня однажды за чаем тихим, мирным вечером. А ведь бывали и немирные, ох, еще как бывали!

– Слушай, Филя, – сказала она, – вот ты у нас биолог-физиолог. Скажи мне, а почему женщины не откладывают яйца?

– Что?! – поперхнулся чаем Филипп Индустриевич, а когда наконец откашлялся не без помощи Бруни, стучавшей его из всех сил по спине, понял, что вопрос не так уж и глуп.

– То есть ты хочешь сказать, что способ размножения яйцекладущих рептилий, земноводных и птиц в чем-то совершеннее, чем живорождение у млекопитающих?

– Ну, конечно, – с энтузиазмом подхватила Бруня, – именно это я и хочу сказать. – На каком-то этапе своего развития эволюция допустила ошибку. Точно так же, как, например, осталась до обидного не использованной в более поздних видах особенность грызунов в течение всей жизни восстанавливать стершиеся зубы. Представляешь, ходили бы мы и грызли вместо «Орбита» какие-нибудь фирменные деревяшки, а про зубных врачей даже и не вспоминали.

– Погоди, – прервал поток красноречия своей образованной женушки Филипп Индустриевич, – эту тему мы с тобой уже обсуждали, я пытался решить проблему постоянно растущих зубов у человека. Это оказалось принципиально невозможным. Давай лучше вернемся к яйцам.

– Давай, – охотно согласилась Брунхильда. – Тут же масса преимуществ. Загибай пальцы. Во-первых… Ну, ты сам понимаешь, что для меня во-первых. Не надо так мучительно долго вынашивать ребенка, а потом так мучительно больно рожать его… с риском потерять. Что за абсурд выращивать внутри себя существо, превышающее по габаритам внешние двери.

– Как ты цветисто выражаешься, Бруня! – воскликнул Филипп Индустриевич, наливая себе новую чашку чая.

– А ведь так и получается. Это все равно что строить в стеклянной бутылке корабли, реально предназначенные для спуска на воду.

– Хорошо. Ну а что во-вторых?

– Во-вторых, высиживать детенышей сможет не только мать, но и отец, и даже старшие братья и сестры, строго говоря, даже наемные работники. Это же очень удобно.

– На самом деле никто не будет высиживать. Наверняка понастроют инкубаторов вместо роддомов – и порядок. Мы же с тобой живем в век развитой технологии.

– Не согласна! – спорила Бруня. – Инкубаторские – это как детсадовские, а материнское или отцовское тепло, наверняка будет иметь особый смысл, особую энергетику, как сейчас модно говорить.

– Возможно, ты и права, – сдался Мозжечков. – Ну а еще есть преимущества?

– Да полно! – Бруня уже не могла остановиться, до того ей нравилась собственная идея. – Третье из главных достоинств метода – сокращение сроков вызревания плода.

– А разве это плюс? И так земля перенаселена.

– Ничего подобного! В развитых странах есть проблема с продолжением рода, а рано или поздно все страны станут развитыми. Там же, где до сих пор рожают слишком много, можно пока и не вводить новый метод. Наверняка он будет поначалу дорогим.

– Логично рассуждаешь.

– Еще как! А к тому же рождаемость связана не столько со сроками беременности, сколько с общей культурой. Разумное сочетание легких способов вынашивания с применением противозачаточных средств приведет к настоящей гармонии в обществе.

– Слушай! – восхитился Филипп Индустриевич. – Как ты красиво говоришь! Словно репетировала заранее.

– Просто я очень много об этом думала, когда не спалось ночами, – потупилась Брунхильда. – А вообще, считай, что я уже готовлю твою нобелевскую речь.

– Спасибо, Бруничка!

Так на полушуточной ноте и закончился тогда этот разговор. Но уже утром Филипп Индустриечвич понял, что все более, чем серьезно. Задача была решаемой, однозначно решаемой. И безусловно нужной. С зубами грызунов – там все разбивалось об уникальность их свойства. Аналогия с регенерацией волос и кожных тканей или хвостов у ящериц не выдерживала никакой критики. Постоянно растущие зубы ну никак не вписывались в структуру человеческого организма. А вот плод в виде яйца – это древнейшая основа жизни, переходящая из вида в вид, из рода в род, из класса в класс… Это уже серьезно.

Мозжечков по-настоящему заболел новой темой.

Месяца два понадобилось ему на детальное изучение теории. До поры он посвящал Бруню в свои умопомрачительные открытия, но потом жена устала от повторов и решила, что никогда не дождется практических результатов.

Она ему так и сказала однажды:

– Я понимаю, что ты решишь нашу проблему рано или поздно, но я к тому времени состарюсь и уже не смогу забеременеть. А обычным способом, ты же помнишь, врачи запретили мне рожать.

– Помню, – сказал Мозжечков, нахмурившись, – но не разделяю твоего пессимизма. Я уже подошел вплотную к первому эксперименту. Мне только не хватает денег на биоматериал.

– Какой еще биоматериал? – растерялась Бруня.

– Ну, на подопытных животных?

– А что, сразу на мне попробовать нельзя?

– С ума сошла! Тебе что, жить надоело?

– А это так опасно?

– Все новое опасно, – назидательно пояснил Филипп Индустриевич.

– И на ком же ты собираешься пробовать?

– Еще не решил. Вообще… На кого денег хватит. Обезьян мне точно не раздобыть.

– А этот, мой любимый султанат Бруней не выделит нам гранта?

– Нет, у них какие-то серьезные проблемы. Боюсь, мне придется потратить свои деньги.

– Что?!! – возопила Бруня. – А они у тебя есть?

Да, тут Филипп Индустриевич допустил роковую ошибку, положившую начало серьезным разногласиям в их семье.

– Да какие это деньги? – попытался отрулить он назад. – Вот пойду в выходной на Пёсий рынок и куплю пару хомячков, ну, ради этого не поужинаю разок, другой…

– Знаю, я тебя, ты купишь каких-нибудь занзибарских хомячков по сто долларов за штуку, и потратишь на них деньги, которые втайне копил мне на подарок к Новому году, а для себя будешь оправдываться, тем, что, как только получишь «нобелевку», так сразу купишь мне все, что я пожелаю…

– Бруня, ну, Бруня… Ну, что ты говоришь такое?.. – причитал Филипп Индустриевич, но все было втуне в тот печальный вечер. Они легли спать в разных комнатах. Мозжечков работал до глубокой ночи и уснул в кресле.

Однако хомячков в выходной он купил, и уже через неделю самочка снесла шесть яиц.

Разумеется, в тот же вечер у супруг Мозжечковых состоялся праздник примирения, они даже шампанского перед сном выпили, купленного на заначку, которую вытащила откуда-то суровая Брунхильда, ставшая враз доброй и ласковой.

Но радость была недолгой.

Яйца хомяков беленькие, чуть крапчатые, походили на воробьиные, но ни один детеныш из них не вывелся. Грызуны не имели инстинкта высиживания и предпочли съесть легкую добычу.

Мозжечков погрузился в пучину новых сомнений, Брунхильда вновь перестала замечать его, а примерно через пару недель в доме появились кошки. Великому физиологу потребовались данные сравнительного анализа. Кошки яиц своих тоже не высиживали, но относились к ним уже более уважительно, и забрезжила надежда.

Впрочем, хомяков Филипп Индустриевич на улицу не выбрасывал. (Все-таки не мыши, а мышей он, кстати, люто ненавидел вместе с женой). И стоило немалых трудов объяснить злобному коту Василию, что хомяк Петя – это не его завтрак, а самодостаточная свободная личность и субъект эксперимента.

Меж тем научное исследование двигалось вперед семимильными шагами и примерно к новому году оно свершилось. У старой сибирской кошки Мурки, наконец вылупился из яйца первенец – дивный пушистый котеночек. Назвали его Крылатиком – ведь появился на свет как птенчик, хотя никаких крылышек, конечно же, не имел. Здоровье у экспериментального первенца было вполне нормальным. Мозжечков успел составить полное описание особи, но потом котенок бесследно исчез, внаглую покинув дом своего прародителя.

Впрочем, в этот момент Бруня все равно была в восторге. У нее замаячила серьезная надежда на собственное потомство, и она с юношеской страстью влюбилась в своего безумного мужа.

Этот бурный роман длился и на сей раз недолго, потому что Филипп Индустриевич с особым цинизмом объяснил жене, что рождение котенка из яйцеплода – это лишь первый этап серьезной работы. А дальше он, к сожалению, совершенно не представляет себе, как вводить в организм человека необходимое количество извести для образования скорлупы. Кошачий организм, закаленный на городских помойках, легко воспринимал любую дрянь – от кирпичной крошки до тяжелых металлов, человеческий же отторгал все это, и вместо яиц, во чреве матери должно было появиться все то же тоскливое недоразвитое существо в оболочке плаценты, норовящее сбросить ее при первых же схватках…

Началась затяжная серия экспериментов, посвященных поиску оптимального для человека материала скорлупы. Мозжечков бредил по ночам сложными терминами из органической химии, кристаллографии и технологии композитных материалов. Брунхильда безумно устала от всего этого и подумывала уже не только о любовнике, но и об уходе из дома просто в никуда.

Решение проблемы, как всегда, пришло к супругам за вечерним чаем.

– А почему ты уперся в скорлупу? – простодушно спросила Бруня. – Ведь есть же в природе и кожистые яйца.

– Они свойственны более примитивным формам жиз… – автоматически начал отвечать Мозжечков. Но осекся, поняв, что его жена интуитивно права.

Как всегда.

Он кинулся целовать Бруню.

Вечер закончился ночью любви, а на утро в доме появилась парочка поросят.

– Господи! – спросила Бруня. – Эти звери вырастут у нас в квартире до своего взрослого размера?

– Ну да, – успокоил Филипп Индустриевич. – Только ты не бойся, это же маленькие свинки – пекари.

– Пекари?! Откуда ты их взял? Они же стоят безумных денег.

– Они ничего мне не стоили, – спокойно объяснил Мозжечков. – Директор зоопарка по старой дружбе ссудил на время.

– Понятно, – сбавила обороты Бруня. – Но почему обязательно эти противные свиньи?

– Они совсем не противные, – возразил Филипп Индустриевич, – а дело все в том, что у свиней максимально приближенный к человеку метаболизм. Ты понимаешь, о чем я? Свиньи жрут все подряд, ну, совсем как люди. Вот поэтому материал скорлупы и надо обкатывать на них.

– А собаки? – наивно спросила Бруня.

– Собаки – тоже, но это следующий этап, – загадочно поведал Филипп Индустриевчи..

– Почему? – удивилась Бруня.

– Потому что собака – друг человека.

На это было трудно что-нибудь возразить, и тема оказалась закрытой.

А эксперимент шел себе и шел полным ходом. Похоже было, что если не к весне, то к лету переход к опытам на людях неизбежен. Меж тем, никто не финансировал работ Мозжечкова. Бруня иногда жалобно умоляла его обратиться в ученый совет института или в какие-нибудь благотворительные организации, вплоть до международных, но Филипп Индустриевич только отмахивался:

– Ты что?! Нельзя , они же украдут у меня идею, и кому тогда достанется «нобелевка»? Какому-нибудь Васе Пупкину, двадцать лет протиравшему штаны в московском кабинете Академии наук? Никогда! Я сам добьюсь всего!

Расходы на экспериментальные работы, быть может, и были не очень велики, но они были. А доходы семьи никак не увеличивались. Так что супруги Мозжечковы голодали оба, и если Филипп Индустриевич в пылу своих исследований не слишком-то и замечал материальные трудности, то миниатюрная Брунхильда, не имевшая подкожных жировых запасов, отсутствие пищи воспринимала остро и сразу. Короче говоря, с некоторых пор повадилась Бруня таскать экспериментальные яйца на кухню и делать их них различные блюда – от примитивной яичницы до гоголя-моголя и сложных салатов.

Но яиц в доме становилось все больше, в отличие от всех прочих продуктов, количество которых планомерно уменьшалось. А питаться исключительно яйцами представлялось несколько опасным для здоровья, что подтвердил, в частности, и их знакомый доктор Барбадосов. «Яйца, – сказал он, – следует употреблять в пищу не чаще чем раз в неделю по две штуки, как делают в армии – это же нормальная медицинская норма, потому что в яйцах сплошной холестерин. Слыхали, что котам и собакам чаще, чем раз в месяц не рекомендуют?»

Бруня ударилась в панику, ведь за последние три месяца она только яйцами и питалась, да и мужа ими втихаря кормила.

Пришлось ей бедняге поправлять здоровье следующим незамысловатым способом. Все яйцеплоды, производимые ее супругом, а точнее его безумными разноцветными и разношерстными подопечными, носила Брунхильда продавать на базар, причем не на обычный продуктовый, а на знаменитый мышуйский вернисаж, где собирались своего рода чудаки, понимавшие толк в диковинах, и способные заплатить за необычное яйцо вдесятеро больше, чем за куриное, даже если оно было размером меньше. А ведь бывали у Бруни яйца и размером побольше – свинячьи, например, – прямо-таки на страусиные тянули.

В общем, у супруги ученого появился неплохой бизнес, и на вырученные деньги могла она теперь позволить себе не только деликатесы, но и некоторые вещи, о которых давно мечтала.

Но поскольку на продажу уходили не только забракованные мужем яйца, но и те, эксперименты над которыми еще не завершились, между супругами начали возникать конфликты.

Памятуя о давнем синдроме хомячков, Бруня на голубом глазу плела мужу, что это сами звери и пожирают собственные яйца. Мозжечков сокрушался, повторял свои эксперименты по новой, но в тайне – подозревал недоброе.

А Бруне уже понравилось жить широко, и она даже забыла о былых надеждах на ребенка, вылупляющегося из яйца. Долгие полтора года, пройденные вместе с мужем по тернистому пути физиологической науки, научили Бруню скепсису: какие там, на фиг, детеныши! Главное, было б что пожрать.

Однако Филипп Индустриевич, как истинный ученый, разумеется, по-прежнему бредил высоким научным результатом и лекцией, прочитанной со знаменитой кафедры в Стокгольме. Поэтому он не успокоился. И в один прекрасный день перешел к предпоследнему этапу – к опыту на собаках.

Собаки в доме жили мелкие и добродушные: пудели, таксы, спаниели, болонки. Их было удобнее содержать и экономнее кормить, ну а Брунхильда тоже радовалась вытаскивая из-под ленивых добродушных сучек еще теплые кожаные яйца, которые относила на Мышуйский вернисаж.

Это могло бы продолжаться вечно, но как говорится, все тайное рано или поздно, становится явным.

Филипп Индустриечвич, имевший обыкновение работать по ночам, вставал каждое утро не рано, но вот случился у его начальника кафедры юбилей и против обыкновения на том дне рождения Мозжечков выпил – по его понятиям, немерено – граммов двести водки. Нельзя же было не уважить начальство. Ну и проснулся поэтому ни свет, ни заря от нестерпимой жажды. И, следуя из комнаты на кухню, краем глаза успел заметить, как тащит его любимая женушка его любимые яйца из собачьего гнезда…

Ничего не сказал Филипп Индустриевич. Тем более, что было ему в тот момент нехорошо. Но в глубине души отметил все природное коварство женщин.

Не прошло и двух дней, как появилась в квартире Мозжечковых…

Бруня проснулась в то утро раньше обычного. Вышла сначала на кухню, поставила чайник, а после отправилась в большую комнату, отведенную под питомник, где как всегда и собиралась разжиться яйцами на завтрак и на дневную торговлю. Но вместо привычной морды милого лохматого пуделя встретили ее огромные злые глаза черного, как смоль ротвейлера, а угрюмые брыли угрожающе качнулись в ее сторону. Бруня сделала по инерции еще один шаг. И тогда огромная сука глухо зарычала и двинулась на нее.

– Мама! – вскрикнула Бруня,

А ротвейлериха громко залаяла, но Филипп Индустриевич почему-то не проснулся от всех этих звуков. И Бруня замерла в ужасе, и собака тоже остановилась в полушаге от нее.

Тут Бруня увидела, что щенки ротвейлерихи уже вылупились из кожаных яиц, и она в один миг поняла, что это впервые, и слезы радости навернулись ей на глаза, и Бруня спросила:

– Это твои детеныши?

– Да, – сказала собака,

– И мы теперь все будем рожать яйца?

– Да, – сказала собака.

– И я? – не веря своему счастью, спросила Бруня.

– Ну, конечно, – сказала собака, и тут Бруня догадалась, что все это ей снится.

И произнесла вслух:

– Все это снится мне.

– Нет, – возразила собака.

Но теперь Брунхильда вдруг осознала, что голос раздается из-за спины, и обернулась.

Филипп Индустривечи все-таки пробудился и стоял сзади.

– Бруня, еще совсем чуть-чуть и мы победим эту проблему.

– Ты думаешь? – обессилено спросила Брунхильда.

– Я уверен, – Филипп Индустриевич обнял ее.

А страшная ротвейлериха щекотно ткнулась слюнявой мордой в ляжку и завиляла коротеньким обрубком хвоста.

ВАЛТОРНА

Странное стечение обстоятельств занесло в тот день Михаила Шарыгина в пивной бар «Пена дней». У Петьки в школе отменили родительское собрание, назначенное накануне самым несуразным образом на два часа дня. Словно у всех детей папы и мамы безработные. Анюта из своей библиотеки и отпроситься не сумела, а Михаила отпустили. Начальник лаборатории добрый был по случаю дня рождения и разрешил в институт не возвращаться.

Куда теперь было податься бедному инженеру? Ну, не к жене же в библиотеку. Нет, Анюту свою Михаил любил по-настоящему, но так уж вышло, не любил библиотек. Еще со школьной поры. А когда наукой занялся, норовил все книжки в лабораторию тащить или домой. В библиотеке было слишком тихо, слишком уныло, не работалось ему в библиотеке и не отдыхалось. Ну, куда еще? Домой? Там тоже будет очень грустно одному. Петька, как минимум, часа два проведет на тренировке по самбо. К кому-нибудь из друзей? Среди дня вроде и неприлично заявляться. В кино принципиально не хотелось, во всех трех залах города какую-то американскую муру крутили. В церковь – тоже не тянуло, хотя вот она рядом, и с батюшкой – отцом Евлампием, интеллигентнейшим человеком – знакомы не первый день. Но нет, не то настроение.

Вот музыку бы Михаил сейчас послушал. Серьезную какую-нибудь. И городская филармония тоже недалеко, да кто ж ему там в три часа дня сыграет? А таких друзей, чтоб на репетицию пустили, вроде нет пока…

В общем, размышляя о музыке, как раз и уперся Шарыгин взглядом в вывеску пивбара. Самого знаменитого в городе. Вывеска-то в целом незамысловатая, но и не простая. Между словами «пена» и «дней» – мужской портрет в овале. Гравюрный, достаточно условный, однако выполненный небесталанно. По поводу этого портрета много споров было, в городской газете викторину устраивали, а однажды даже провели на местном радио интерактивный социологический опрос. Результаты получились любопытные.

Большинство почему-то утверждало, что бар остался со времен голливудских съемок в Мышуйске, что выстроили его американцы по чертежам классического салуна на Диком Западе. (Одно время бар действительно имел внутри именно такой вид – деревянное все, створки низких дверей туда-сюда болтаются, невысокая сцена для выступлений…) Так вот. Основная часть ответивших уверяла, что бар носил прежде простое название «У старика Джо», а стало быть на портрете этот самый Джо и нарисован. По поводу современного названия приверженцы голливудской версии ничего внятно объяснить не могли, мол, в наше время чего только не переименуют.

Зато другая группа респондентов солидно, со знанием дела излагала, де, еще в прошлом веке основал в городе Мышуйске этот бар некто Джон О’Пеннадни, приехавший в Россию из Дублина, над входом, разумеется, этот ирландец и был изображен. Ну а на заре советской власти, когда от всего иностранного отказывались, переименовали ничтоже сумняшеся в близкое по звучанию – «Пена дней».

И только три человека опознали в портрете французского писателя Бориса Виана, из чего ясно следовало, что бар назван в честь его знаменитого романа «Пена дней». Шарыгину именно последняя версия казалась самой убедительной, так как Анюта по его просьбе разыскала в библиотеке портрет знаменитого француза русского происхождения. Все сошлось. Вот только не удалось понять, каким же образом писатель-модернист связан с захолустным и никому в Европе не известным Мышуйском. Шарыгин однажды и у хозяина бара спрашивал. Да тот не в курсе оказался.

Хозяин, кстати, тоже был личностью экстравагантной. Начать с того, что носил он итальянское имя Марио и арабо-грузинскую немыслимую фамилию Абдуллашидзе. А кроме того в его правилах было время от времени капитально изменять внутреннюю обстановку в баре (при неизменности вывески). То попадал клиент в американский салун, то в мрачное сырое подземелье, в каком древние викинги лакали свой мутный эль, то встречал посетителя чистенький уют ирландского паба, а то ударял в ноздри кислый запах совкового гадюшника. И мелодии под сводами «Пены дней» звучали все время разные. Поговаривали, что в последнее время Марио вернулся к истокам, к классике, вот Шарыгин и решил зайти. И пивка хлебнуть, и музыку послушать.

Но, кажется, на этот раз, он попал не совсем туда, куда хотел. Народу конечно немного в неурочное время, потому накурено не слишком, и Абдуллашидзе, как всегда, приветлив, любезен, но вот обстановочка… Вместо официантов – автопоилки вдоль стен. У входа бабка жетоны продает. Пол мокрый и грязный, дээспэшные столешницы, крытые пластиком, вздулись по краям, потрескались, а стулья все ржавые, колченогие. И звучит, конечно же, классика, да только советской поры: Дунаевский, Хренников, Родион Щедрин. Ну, ладно, уж зашел, так зашел.

Купил жетон за десятку, не глядя, нашарил кружку, наполнил и двинулся в дальний уголок. А там – то ли случайно, то ли Шарыгин подсознательно искал кого-то в этом роде – одиноко располагался за столиком весьма странного вида человек. Пива перед ним не стояло, зато сидел он в обнимку с футляром от музыкального инструмента.

И почему это Михаил сразу решил, что не с инструментом, а от инструмента? Ах, ну да! Он же не первый раз этого чудака встречает, который по всему городу со своим футляром бродит, и вот когда носит его, болтая в руке, тогда и становится понятно, что инструмент внутри отсутствует, только воздух один. А как это может быть понятно? Такой ли уж тяжелый инструмент в этом довольно скромном по размеру футляре? Что там может лежать: кларнет, саксофон, валторна?

От размышлений оторвал Шарыгина сам гражданин с футляром:

– Ну что, будем знакомиться? Кирилл Мефодиевич Симфонякин, бывший музыкант местной филармонии, а ныне скромный гардеробщик и уборщик там же.

– Шарыгин, Михаил. Инженер-системотехник, действующий, – отрекомендовался Михаил, раз уж товарищ так ценит информацию о профессии.

Потом спросил, чтоб как-то завязать разговор:

– А пива пить вы не будете?

– Да-да, конечно, – словно проснулся тот.

Быстро раскрыл свой футляр, извлек оттуда красивую немецкую кружку с надписью «Гамбург Ганзаштадт», а следом и пару отличных воблин.

По форме внутренней выемки в очень необычном, кстати, красновато-розовом материале, Шарыгин, неплохо разбиравшейся в музыке, догадался, что футляр ранее хранил в себе именно валторну. И спросил, не скрывая желания блеснуть эрудицией:

– А что это вы пивную кружку вместо валторны в футляре носите?

Получился выстрел в пустоту.

– Гигиена – прежде всего, – ответил Симфонякин, как бы пропуская мимо ушей ключевое слово «валторна». – Вот вы, например, из здешней баночки цедите… – И Шарыгин с удивлением обнаружил лишь теперь, что в руках у него действительно не кружка, а цилиндрическая четырехсотграммовая баночка из-под болгарских стерилизованных огурцов времен социализма. (Ну, Абдуллашидзе! Ну, мастер на спектакли!) – …а кто вам сказал, что она вымыта и дезинфицирована как следует? А-а? То-то же! Но вообще-то это личное дело каждого, где ему бытовичок подхватывать: в поликлинике, в борделе или в пивнухе. Извините, дорогой товарищ, но я до филармонии в городской санэпидстанции работал и знаю, между прочим, не понаслышке, что уже отмечены случаи передачи СПИДа через слизистую оболочку глаза.

– Глаза? – удивился Шарыгин. – А разве пиво глазами пьют?

– Да нет, конечно, – улыбнулся Кирилл Мефодиевич. – Это я вам так, для общей эрудиции сообщил.

И пошел наполнять свою гамбургскую кружку. И что характерно, футляр потащил с собою, не рискнул расстаться с дорогим предметом.

Тут Михаил и понял окончательно, что новый его знакомый не случайно пропустил мимо ушей слово «валторна». Видно, слишком много оно для него значило.

Вернулся Симфонякин быстро. Поставил на стол кружку с зеленоватой пенистой жидкостью и сказал:

– Я вижу, вы предпочитаете «Жилохвостовское классическое»?

– Да, – сказал Шарыгин, – в вопросе пива я типичный ретроград.

– А все-таки. Как относитесь к «Капустному крепкому»?

– Это в котором, вместо хмеля вымоченные в спирту качанные лопухи используют?

– Ну да.

– Отрицательно, Кирилл Мефодиевич. Я вам как химик скажу, молодежь ищет в них галюциногенные эффекты.

– Интере-е-есно! – протянул Симфонякин. – Вы химик и одновременно системотехник?

– Ну, почти, – смутился Шарыгин, отмечая цепкую память собеседника.

Ведь химиком-то он был в далекой, совсем другой жизни, и в планы его совсем не входило вспоминать об этом теперь, просто вырвалось непроизвольно.

– А вы, я вижу, любитель «Мышуйского изумруда»? – вежливо поинтересовался Михаил, уводя разговор в сторону.

– О да! Неповторимый аромат.

– Трудно спорить с таким утверждением. Но, на мой взгляд, там все-таки слишком много разной травы.

На том разговор о пиве сам собою увял, и подошло-таки время поговорить о музыке. Шарыгин начал издалека:

– А вы хоть знаете, что означает само слово «валторна»?

– Аск! – удивил собеседника Симфонякин, ведь внешне он не только на музыканта не походил, но и на работника санэпидстанции с трудом смахивал, тянул максимум на бригадира слесарей. – Слово «валторна» происходит от немецкого Waldhorn – лесной, то есть охотничий рожок. И, между прочим, молодой человек, я с юных лет страстно любил охоту, с армии еще. А служить мне пришлось, прошу заметить это особо, в войсках связи, то бишь радистом отбарабанил я полтора года после учебки. Потом остался на сверхсрочную, и вот уже в звании прапорщика был фактически егерем, ведь часть стояла в тайге, а там дивные охотничьи угодья. Уж не знаю, как из Москвы, а местные обкомовские регулярно приезжали пострелять крупную дичь. Впрочем, из-за вашего вопроса я совсем не о том рассказывать начал.

Шарыгин сделал большой глоток и предложил робко:

– Ну, так рассказывайте о том.

И Кирилл Мефодьевич Симфонякин, опрокинув в себя добрых полкружки «Мышуйского изумруда», начал весьма душещипательный рассказ.

Оказывается, и войска связи, и медучилище с городским СЭСом на финише – все это не более чем ошибки молодости. Даже охота – строго говоря, просто хобби, а серьезным увлечением и самой затаенной детской, а после юношеской мечтой, перешедшей во взрослые закидоны, или, по научному выражаясь, комплексы – было у него глубоко запрятанное желание стать музыкантом. Причем, играть хотелось именно на валторне – на том самом романтичном старонемецком охотничьем рожке. Но жизнь – штука жестокая и скучная. Короче, не удалось Симфонякину к его сорока годам научиться играть ни на чем. Даже на тривиальной гитаре. Какая уж там валторна!

Но, говорят, у мужчин сорок лет – возраст критический, переломный, вот и решил наш герой, что теперь пора. И так ему захотелось на валторне играть – мочи нет. Гори все огнем, а он должен стать музыкантом. Ну, сунулся в один магазин, в другой, туда, сюда – нет в Мышуйске валторн. Ни в музтоварах, ни в ресторанных оркестрах, ни в театре, а в филармонии, сказывали, была одна, да ее раздавил по пьяни упавший в оркестровую яму дирижер. Крепко раздавил, в лепешку, потому что в кармане у него лежала квадратная тяжеленная бутыль с джином «Гриннолс». В общем, сдали тогда инструмент как ценный лом цветного металла на Мышуйский комплетковочный завод, в пробочно-крышечный цех.

Узнав об этой печальной истории, Симфонякин чуть было не запил, да денег, к счастью, совсем не оказалось, и махнул он с горя за город, развеяться на родных просторах, по осеннему лесу побродить. Однако пока ехал в автобусе, растрясло Кирилла, облегчиться захотелось. Просто зайти за остановку на обочине пустынного шоссе внутренняя интеллигентность не позволила – в яркий солнечный день присаживаться где попало – моветон! Ну и рванул к ближайшим кустам.

Вот так расстроившийся живот и вывел к находке. А иначе на кой ляд было в придорожные кусты сворачивать? Грибы там вряд ли водились, уж слишком близко от дороги. Зато водилось в тех зарослях нечто иное. В неглубоком овражке лежала сумка не сумка, сундук не сундук… Какие-то старомодные слова на язык просились: кофр, баул, саквояж. Да уж больно чистеньким был этот кофр, словно его пятнадцать минут назад потеряли, а не в прошлом веке и даже не в прошлом году бросили за ненадобностью. Кирилл Мефодиевич мрачными подозрениями не страдал, терроризма не боялся, потому из простого человеческого любопытства саквояж этот сразу и открыл, не прислушиваясь и не принюхиваясь. А там!..

Ну прямо как в сказке. Аккуратный футляр столь желанной формы и в нем – ОНА. Чистым золотом сияющая настоящая новехонькая валторна.

Нужно ли пояснять, что по лесу бродить стало Кириллу Мефодиевичу не за чем. Ошалев от свалившегося на него счастья, он даже не в силах был задуматься, откуда оно, и как здесь оказался сей странный предмет, чей он, в конце концов. Про подозрительный кофр позабыл вовсе. Футляр – в охапку, бегом к остановке, а тут и автобус обратный до города подвернулся. Дорогой уже подумалось, что стоило бы, конечно, повнимательнее содержимое сумки той изучить – вдруг в ней еще что-нибудь лежало.

«Ну, не возвращаться же после такой находки. Да и нет там ничего, в этом дурацком саквояже, – уговаривал он себя. – Опять же, здоровенный такой! В квартирке маленькой холостяцкой и без того не провернуться из-за кучи ненужных вещей…»

И вот Кирилл Мефодиевич дома. Открыл футляр. Бережно, благоговейно взял в ладони валторну. На улице уж холодно было по-осеннему, а металл показался на удивление теплым. «Ну прямо как живая!» – промелькнуло в голове. И он мысленно обратился к инструменту: «Не обидеть бы мне тебя, милая. Ведь я же еще совсем чайник. Неумёха. Может, расскажешь, как на тебе играть?»

И в ту же секунду раздались тихие звуки. Кирилл Мефодиевич вздрогнул, испуганно огляделся, не понимая, что это. Не за себя боялся – за нее. Потом внимательнее прислушался и понял, что ноты, отрывистые, но чистые аккурат из раструба валторны льются. И даже не удивился, только расстроился, что нотной грамоты не знает и записать не сумеет. А звучала мелодия очень миленько, только странно как-то, немузыкально, словно бы все на одной ноте… И тут его осенило. Да это же не музыка никакая – это азбука Морзе! Вот когда знания радиста пригодились! Стоило понять принцип, мозги переключились, и он уже через секунду расшифровал первое слово, одновременно догадавшись, что валторна давно и упорно повторяет одну и ту же фразу: «Давай поговорим». Правильно подмечено: от счастья глупеют.

Между прочим, Кирилл Мефодиевич Симфонякин, как и любой другой нормальный мышуец ни в какие сказки об НЛО, путешественниках во времени и прочую чертовщину не верил. Фантастику в городе не читали и даже тихо презирали ее за убогость вымысла в сравнении с реалиями мышуйской жизни. Именно поэтому уже через три минуты Симфонякин знал наверняка, что валторна – инопланетянка и, не драматизируя, принял этот факт как данность.

Название планеты, которое необходимо было произносить исключительно на музыкальном языке, показалось ему очень красивым, но воспроизвести его ни голосом, ни свистом он был не в состоянии. Однако валторна проявила себя девушкой способной и с помощью азбуки Морзе легко переводила на русский длинные подробные фразы. Кирилл же задавал ей преимущественно короткие и практические вопросы.

Так они выяснили, что металлическая трубка – вполне естественная для нее форма тела, обладающего при том шестью органами чувств и центральной нервной системой кристаллического типа. На других физиологических подробностях останавливаться не стали. Футляр служил пришелице скафандром высшей защиты, а брошенный в кустах кофр – разумеется, космическим кораблем. Цель прилета – контакт, обмен полезной, в первую очередь музыкальной информацией. Короче, валторна мечтала побывать в среде музыкантов, желательно самых лучших мастеров планеты, и для достижения своих целей предлагала следующий план.

В целях конспирации Кириллу надлежало стать валторнистом. Для этого ровным счетом ничего не нужно было уметь. Инопланетянка сама сыграет любую мелодию, у нее же ведь и глаза есть, а ноты во всей Галактике одинаковые, и чтению их она обучена с младенчества. Словом, в задачу Кирилла входит лишь одно – накачивать воздухом легкие валторны, попросту дуть в нее. Когда сильнее, когда слабее – она подскажет. Потом потренируется немного, и сам начнет понимать.

Наконец предупредила заботливо, что о ее физическом здоровье переживать не стоит: хоть на пол роняй, хоть в печку кидай, хоть бей кувалдой – это ей все ни по чем, включая едкие кислоты и радиацию. А вот психически она очень тонко устроена, и потому главное – никогда! (на этом слове валторна заголосила будто плакальщица – отчаянно и тонко) – не пытаться сыграть на ней самостоятельно. Ни одной мелодии! Больше семи чужих нот она не выдержит и погибнет. «Женские штучки!» – подумал Кирилл Мефодиевич, не слишком-то и поверив, но подумал с нежностью и к сведению, конечно, принял.

Ну а дальше началось.

Это была не просто музыка, это была музыка, просвеченная яркими лучами любви и сбывшихся надежд, свершившихся мечтаний. У Кирилла. Валторна же рвалась к своей цели со всем упорством, присущим жителям ее планеты. Ей нужен был не просто музыкант, а звезда первой величины, виртуоз, который отправится в турне по всей планете, дабы сразиться с такими же как он мастерами.

В оркестр филармонии Симфонякина приняли сразу. Ну еще бы! Готовый валторнист, да еще со своим собственным дефицитным инструментом! Собратьями по цеху он был тут же замечен и оценен. Не пропустила уникального явления и пресса. Через месяц о самородке из Мышуйска рассказывали уже по всей стране. А еще через месяц он получил приглашение на международный конкурс в Германию, в Гамбург.

– Ах вот откуда кружечка! – не удержался от догадки Шарыгин.

– Ну, конечно, – кивнул Симфонякин мрачно. – Только я туда не доехал.

И Кирилл Мефодиевич поведал печальную концовку своей пронзительной повести.

Генеральная репетиция перед отъездом на гастроли закончилась глубокой ночью, но все равно решено было по сложившейся традиции это дело обмыть. А пить мышуйские музыканты умеют. Впрочем, в Мышуйске разве что детишки в яслях не пьют, и то на этот счет есть разные мнения. В общем, к утру вся филармония стояла на ушах, а точнее на клавишах и клапанах. А сам виновник торжества против обыкновения практически не пил, ощутил вдруг колоссальную ответственность и страшно нервничал. Сам не понимал, отчего.

Понял внезапно, когда остался один.

Музыкант он, в конце концов, или нет?!

Да он же маэстро, у него скоро своя школа будет!..

Кирилл Мефодиевич перестал бы уважать себя, если б перед отъездом не попробовал сыграть хоть одну музыкальную фразу самостоятельно. Да, по какой-то очень важной причине не стоило этого делать…Эх, найти бы инструментик попроще, подешевле, чем его золотая девочка!

Кирилл, помнится, честно полазил по футлярам друзей в поисках другой валторны. Но потом вспомнил, что она в Мышуйске единственная, да и припал нетерпеливыми губами к своей родной и любимой…

Выдавить из нее удалось нечто вроде «Мурки» – нот семь или восемь всего… Потом раздался пронзительный звук, похожий на женский визг, и валторна замолкла навсегда. Напрасно он потом еще два часа поглаживал ее, и нежно дул, и шептал в мундштук и в раструб ласковые слова. Прекрасный золотистый металл сделался безнадежно холодным.

Всем коллегам Симфонякин поведал, что потерял валторну по пьяни. Поверили легко, обещали раздобыть виртуозу новый инструмент, но конечно, ничего не нашли. От гастролей он отказался представив спонсорам справку (знакомый врач Арсений Куролапов сварганил) о внезапном ухудшении состояния здоровья, а именно о коварно развившейся астме – какие уж тут духовые инструменты!

Но прежде чем справку доставать, доехал до той самой остановки за городом и с замиранием сердца зашел в кусты. Что если этих валторн несколько на землю прилетело, а он тогда не заметил… Как же! Симфонякин поначалу стал снег разгребать ногами, да очень быстро до палой листвы докопался – зима-то совсем бесснежная стояла – и понял, что ерундой занимается. Кофра того и след простыл. Давно уже кто-нибудь из местных ноги ему приделал. Или…

Не додумал Кирилл этой грустной мысли, сраженный внезапным приступом жестокого кашля. Видать, оделся легко. Домой вернулся – температура сорок. Участкового врача вызвать пришлось. И между прочим, неделю провалялся. Так что не совсем симулянт.

Астма не астма, а на нервной почве Кирилл Мефодиевич еще целый месяц одышкой страдал. В общем, в Гамбург вместо него послали кого-то другого – из Петербурга, кажется. А он свою кружку памятную на Мышуйском вернисаже купил – там чего только не разыщешь, хоть авторскую копию «Моны Лизы», хоть медный стержень от уэллсовской машины времени.

И зачем ему понадобилась эта кружка? Кого обманывать собирался? Ведь работать остался в филармонии, где все и всё про него знали. Гардеробщиком, так гардеробщиком. Потом еще на полставки убираться начал. Увольняться не хотелось – прикипел душой к коллективу.

– С тех пор, брат, изрядно времени прошло, – вот такой пустоватой фразой подытожил Симфонякин свою исповедь и замолк.

Но у Шарыгина остались вопросы.

– Неужели до меня никому об инопланетянке не рассказывал?

– Не-а, – кивнул Симфонякин. – Потому что, все равно не поверят. А в милицию пойдешь или в этот, научный институт при спецчасти генерала Водоплюева – так известно чем дело кончится. У Вольфика, то бишь в психушке нашей имени Вольфа Мессинга таких контактеров, как я – полных два этажа – лечить не успевают.

Шарыгин ничего не сказал, но Симфонякин вдруг переспросил агрессивно:

– Что, говоришь? Куда саму валторну девал? Да все туда же – сдал ее на лом. Приятелю Прошке Бертолаеву за бутылку, он же в пробочно-крышечном цеху работает, у них там цветной металл в цене…

– А вдруг она еще живая была? – глупо спросил Шарыгин.

– Шалишь, парниша! Ведь это совсем недавно случилось, когда я решил расстаться с ней. Потому и решил, что окончательно понял: душа ее отлетела туда, на далекую музыкальную планету. А здесь один холодный металл остался. Пустая золотистая трубка. Вот я с тех пор и пью. Давай еще по одной.

Шарыгин согласился, хотя и видел, что Кирилл своим «Изумрудом» уже крепко надулся. Начал даже голову на руки ронять. И вот полез за очередной воблой, футляр раскрыл, а там уж пусто оказалось. Но Кирилл этого не заметил, рука его пролетела мимо, футляр распахнулся полностью, и Шарыгин отчетливо увидел, как вдруг зашевелился этот странный розовато-красный материал, напоминавший… – Господи, как же он сразу не понял?! – напоминавший простые человеческие губы в хитрой усмешке. А теперь этот милый ротик сложился бантиком, как для поцелуя, и громко чмокнул в сторону Кирилла Мефодиевича.

– Простила, стало быть, – выдохнул Симфонякин ошалело и снова уронил голову на сцепленные пальцы, блестящие и мокрые. То ли от слез, то ли от пролитого пива.

ШИЛЬДИК

День был воскресный, и Прохору Бертолаеву разрешили поспать до полудня. На завтрак он скучно поклевал черной кашки, глотнул растворимого кофе с молоком – аппетита не было совсем – и отправился гулять с Мопсом, без особого энтузиазма взяв с собою напросившегося старшенького Гаврика. Маврик и Настенька остались смотреть мультяшки. Погода выдалась отличная, солнечная, легкий морозец бодрил, и они махнули через пустырь к дальнему магазину, в котором пиво дешевле. Однако супротив всякой логики Прохор вдруг купил в ларьке у гастронома четыре банки самого дорогого, импортного – захотелось кутнуть в кои-то веки, тем более, что накануне премию на заводе дали – зря он, что ли третью субботу подряд без отдыха ишачит? Конечно, после таких нагрузок нельзя было не выпить вечерком. И возможно, Прохор немного погорячился, уговорив бутылку 0,75 практически в одиночку – Акулина помогала чисто символически – вот наутро и чувствовал себя несколько вяло.

В общем, одну из ярко-зеленых голландских баночек он тут же у ларька и высосал под осуждающие взгляды Гаврика и Мопса. Зато настроение мгновенно улучшилось, и, придя домой, Прохор полез в кладовку с благородным намерением навести там порядок.

До обеда оставалось еще часа два, можно было успеть многое, и Акулина напомнила мужу:

– Полгода уже прошу тебя полку повесить! А без этого чего тут разбираться? Как был бардак, так и останется на всю жизнь.

– Линушка! – взмолился Прохор. – Но ты же помнишь, там эта стена, ну как будто из танталовой стали, ни одно сверло не берет, я тогда уже пробовал дырки делать. Намаялся только и плюнул. Помнишь?

– Помню. Но полка-то нужна. Тоже мне – передовик труда! Лучший слесарь города Мышуйска! Значок получил, а звание не оправдываешь. Ты же приносил сверла со специальными наконечниками.

– Ну, приносил, – буркнул Прохор.

Он надеялся, что Акулина забыла про те сверла. Были они жутко дефицитные и дорогие, а ему достались почти даром – друг из соседнего Жилохвостова привез по случаю за бутылку коньяка, и Прохор их жалел – боялся испортить необратимо о злосчастную стену, а мало ли какие еще задачи возникнут. Но теперь, похоже, Акулина не успокоится, пока не добьется своего, значит, откажись он дырявить стену, рискует обедать совсем без выпивки. Тем более, женушка еще не знает, что пива нынче басурманского купил. Это ее не порадует, а два расстройства в один день – явный перебор.

– Ладно, – смирился Прохор и достал дрель.

Решительно закрепил ключом уникальное произведение жилохвостовских мастеров-металлургов и вдавил кнопку включателя. Дрель отчаянно завизжала, вгрызаясь в давно намеченное на стене место – крошечную лунку, отполированную до блеска предыдущими попытками. Акулина постояла с минуту, упиваясь своей маленькой домашней победой, да и пошла на кухню суп варить из тощего синеватого цыпленка. «Мама, и как у тебя из такой страшной птички такой вкусный булён получается?» – спрашивал по обыкновению Маврик.

А Прохор сверлил, навалившись на дрель всем телом, но вдруг сообразил, что надо бы точку поменять, ну на сантиметрик сместить – и всего делов. Чего он действительно так тупо уперся в одно место? Может, это в бетон и впрямь какой-нибудь сверхтвердый сплав вмерз в виде прутка или маленькой болванки? Сказано – сделано. Дрель пошла явно веселее, хотя по началу судить не следует, в верхнем слое и старые обои, и штукатурка, пока еще до бетона дойдешь. Так и есть: на полногтя погрузился, и снова – ни в какую!

– Эх-ма! – зарычал Прохор, вкладывая все силы в последнюю отчаянную атаку, как шахтер в забое, как солдат с «Калашниковым» на перевес, и чуть не выматерился на всю квартиру, да только тут и случилось непредвиденное. Сверло пролетело в пустоту, палец сорвался с кнопки, дрель остановилась, а лучший слесарь Мышуйска лбом ударился в стену. И стена, словно живая, отбросила его назад и вниз. Он еще только успел заметить, как из проделанного в ней отверстия вырвалось нечто – то ли огонь полыхнул, то ли дым повалил красно-оранжевый. Похоже, именно в этой загадочной субстанции и было дело, удар-то оказался никакой. Даже не больно – с чего ж тогда сознание терять?..

Очнулся Прохор судя по всему быстро, шишки на лбу не было, дрель валялась рядом, а напротив, касаясь его ногами, сидел в такой же позе человек. Очень странный человек, ну просто как две капли воды похожий...

«Э, – подумал Прохор, – что за шутки? Зачем это Акулина старое зеркало с балкона в кладовку притащила, да еще поставила передо мной, пока я тут без сознания валялся? Воспитывает, что ли, таким образом? Мол, полюбуйся, голубчик, до какого свинского состояния налакался!»

Меж тем отражение «налакавшегося» Прохора там, в зеркале наклонилось вперед, протянуло руку и сказало:

– Помоги подняться, чудик, теснотища тут, ё-моё! Опять не успел порядок навести.

– Так если полку повесить, сразу места больше будет, – рассудил Прохор. – Главное, дырку просверлить. Точнее две.

– То-то и оно, – согласился его двойник. – А как ее просверлишь, когда эту стену ни одна зараза не берет.

– Ты тоже пытался?

– И не раз. А вот сегодня полная фигня получилась...

Они мило так разговаривали друг с другом, будто встречались каждый день. Общение казалось очень простым и естественным для обоих, а потом и тот и другой словно проснулись одновременно.

– Да ты кто такой? – выпалил Прохор, опережая двойника с этим нелепым вопросом.

Потому, наверно, двойник и ответил как бы не своей репликой:

– Я-то здесь живу. А вот ты откуда взялся? Не пойму я. Ты мой клон что ли?

– Сам ты клон, – обиделся Прохор. – И живу здесь как раз я. А там у вас, выходит, тоже по телевизору добрым людям лапшу на уши вешают про козочку Полли.

– Про овечку Долли, – поправил двойник.

– Какая разница? – буркнул Прохор, не придав этому значения, и подумал: «Параллельный мир, он и в Африке параллельный мир, там обязательно что-нибудь не как у нас. Читали. Знаем». Он почему-то сразу решил, что повстречал второго себя из параллельного мира. Другие версии критики не выдерживали: клонирование, размножение в дубликаторе, путешествие во времени – все казалось нелогичным. Просто есть два мира, и здесь в бертолаевской кладовке они торжественно пересеклись. Все-таки Прохор не последний человек в Мышуйске, вот кто-то там наверху и выбрал его для этого исторического контакта. Приятно? Безусловно. Но знакомить второго себя с женой представлялось пока несколько преждевременным.

Прохор прислушался, как Линушка безмятежно напевает что-то на кухне, а Маврик и Гаврик ссорятся в дальней комнате из-за кедрового кокоса, найденного вчера в полутайге. Прохор-2 за компанию тоже прислушался, но к чему-то своему и вдруг сказал:

– Вот черт! Чайник свистит, а в нем воды мало. Надо бы...

– Погоди ты с чайником, – перебил Прохор-1. – Давай разберемся, что произошло.

– Да и так все понятно, – самоуверенно заявил двойник. – Сверлил я у себя стену, попал в какое-то сопряжение между двумя мирами ну и провалился к тебе.

– Нет, – возразил Прохор. – Никуда ты не провалился. Ты же свой чайник слышишь, а не моих детей. Я тут вот о чем подумал: вся штука, конечно, в этой дырке, но...

Оба хорошо помнили, как старались из последних сил и как потом сверло пролетело в пустоту. Они одновременно повернули головы: не было на стене никакого нового отверстия – все те же упрямо блестящие лунки, слева – новая, справа – старая. А внимательно оглядевшись, и Прохор-1 и Прохор-2 не смогли не заметить, что все в кладовке, кроме них самих и дрелей, нерезкое какое-то. Ненастоящее. Прохор попытался взять в руку молоток, но это был не молоток, а только муляж его, к тому же намертво прилипший к пассатижам, словно склеенным из цветной бумаги, и к совершенно несерьезным тискам из папье-маше.

– Да уж, – проговорил Прохор. – Попали мы с тобой. Это уже не кладовка – это своего рода тамбур, шлюз, между двумя мирами, понимаешь? Я кажется, догадываюсь, как все вышло. У каждого материала, у стекла, например, даже пуленепробиваемого есть точка наивысшего напряжения. В нее ткнешь совсем легонько – и стекло в мелкие дребезги. А через нашу любимую стенку, видно, проходит граница между мирами. И мы вдвоем совершенно случайно на этой границе нашли точку уязвимости. Понимаешь? Навалились с обеих сторон, ну и случился коротыш?

– Что случилось? – не понял двойник.

– Ну электрики короткое замыкание так называют, – слегка раздражаясь пояснил Прохор, и в этот момент особенно остро ощутил, что беседует не просто с самим собой, а с другим собой.

И тут же спросил:

– Послушай, а у тебя тоже жена Акулина и трое детей?

– Нет, – сказал Прохор-2, – мою жену зовут Маша, третью жену. Первая меня бросила, а вторую я сам послал. Детей вообще нет.

– Вот те на! А занимаешься ты чем?

– Как чем? Бас-гитару мучаю в «Отделе пропаганды». Известная же рок-группа! Шесть дисков записали, несколько наград на конкурсах, за границей три раза уже выступали. Но теперь все – пик популярности прошел.

«Вот так, – подумал Прохор, – в моем Мышуйске больше нет такой группы. Значит, зря я тогда из ПТУ в техникум пошел, надо было на Валеркино предложение соглашаться и рискнуть. Профессиональным музыкантом мог и без образования стать. Ездил бы сейчас по загранкам, а не ходил бы каждый день на завод, как проклятый».

Вкратце рассказал двойнику о себе. Поняли они оба, что две биографии разбежались именно тем летом, когда менеджер-авантюрист Валерка уговаривал плюнуть на все и ехать в Москву на конкурс. Прохор-1 не рискнул – выбрал учебу, профессию. А Прохора-2 повлекла романтика творческих взлетов.

Однако теперь он удивительным образом завидовал первому:

– У тебя все лучше. Я не шучу. Мало ли что слесарем работаешь – ты же мастер. У тебя же руки золотые. А Мышуйский комплектовочный завод – это же гордость российской экономики. Всю страну обеспечивает пробками, крышками, ручками и задвижками. Вы еще на экспорт не работаете?

– Нет пока, – тихо проговорил Прохор, сраженный такой неожиданной реакцией двойника.

– А я всю жизнь мечтаю что-нибудь своими руками сделать. А получается только одно – по струнам шлепать. Для мужика в тридцать пять лет на гитаре лабать – это не профессия, тем более, если ты не Джимми Хендрикс...

И тут с кухни позвала Акулина:

– Прошик, ты там не заснул? Все в порядке?

Прохор предложил двойнику:

– Давай отсюда вместе попробуем выйти. Ты свой чайник погасишь, а я узнаю, чего жена хочет. Заодно посмотрим, удастся ли вернуться.

Двойник первым пересек плоскость дверного проема из кладовки в прихожую, и было это как в кино – монтажный стык – был человек, нет человека.

– Чего так долго возишься? – пожурила Акулина.

– Быстро хорошо не бывает, – слукавил Прохор.

– Закругляйся, давай. Скоро зову к столу. Тяпнем по маленькой. Не откажешься?

– Ох, не откажусь! – улыбнулся Прохор. – А пивка?

– Да уж как обычно, – добродушно откликнулась Акулина.

И Прохор в прекрасном расположении духа двинулся обратно. Только перед дверью его Настенька остановила:

– Па, а па, а с кем ты там разговаривал?

– Да это я сам с собою, Настюш, – сказал Прохор истинную правду, а потом приврал для убедительности: – Прикидывал, куда полку вешать.

Настенька ответом удовлетворилась и убежала в комнату, а вот

дверь в кладовку открывалась с необычайным трудом, словно кто-то держал ее изнутри.

«С ума он, что ли, сошел, – подумал Прохор, – двойничок мой несчастный? Творческая личность, ядрена вошь!»

Но творческая личность дверь держать и не думала. Прохор-2 прилаживал дрель к стене и намеривался продолжить сверление.

– Эй, ты что? – удивился Прохор-1. – Давай лучше поговорим еще.

– Давай, но ты мне помоги для начала. Бункер наш переходный сжимается. Вот я и подумал, может навалимся в два сверла, расширим зазор между мирами.

Прохор отнесся к этой идее с сомнением, однако дрель в руки взял. Тут же впрочем, и понял, что это глупость: в одну точку оба сверла не воткнешь, так что сверлить начали все равно в двух разных местах, и уже через секунду муляжи инструментов, проводов, деревяшек, велосипедных запчастей и прочего барахла сделались более четкими, грозя вернуться в первозданное состояние.

– А вот и струны опять появились на моей старой гитаре, – не совсем понятно пробормотал Прохор-2, ошалело глядя на сортирный бачок без крышки, но с исправным регулятором.

Оба поняли одновременно, что времени для общения осталось не густо. Сверли не сверли, а скоро расставаться. Черт! Столько еще вопросов повисло в воздухе! И о чем они тут болтали, придурки? Ведь так хотелось узнать, кто там у власти, есть ли прямые рейсы из Мышуйска в Москву, какие фильмы у них самые популярные, кто из наших космонавтов сейчас на орбите, почем у них водка и пиво, и как там «Динамо»...

Они перебирали в голове все эти вопросы и, словно читая мысли друг друга, отбрасывали один за другим как несущественные.

Наконец творческий подход к проблеме победил, и Прохор-музыкант сформулировал главное:

– Слушай, мы должны обменяться чем-нибудь на память. Тогда пересечение миров сделается необратимым, и мы обязательно встретимся где-нибудь еще раз.

– Давай! – обрадовался Прохор-слесарь. – А чем?

– Ты шильдики до сих пор собираешь?

– Ну, конечно.

Это была его страсть с детства – откручивать, отрывать, срезать шильдики, маленькие таблички с приборов в лабораториях, со станков на заводах, со стен вагонов в электричках, даже инвентарные номера с казенной мебели тоже проходили по разряду шильдиков, если красиво сделаны были. Гордостью коллекции Бертолаев считал шильдик, сорванный с японского крышкоштамповочного станка, приобретенного Мышуйским заводом еще лет тридцать назад за какие-то сумасшедшие доллары, но так и не запущенного в дело. Документация вся оказалась на японском, переводчика долго не могли найти, а когда нашли (года два назад) выяснилось, что это вообще не станок, а секция пульта управления гробоукладчиком для крематория, причем морально устаревшая еще на момент покупки.

Имелись у Прохора забавные экземпляры и среди новых шильдиков. Только за ними надо было идти в комнату. Ну он и рванулся.

– Погоди, – остановил его второй Прохор. – У меня с собой в кармане как раз один прелюбопытный образец. Смотри. Это когда мы на гастролях были в Японии я специально попросил сделать для наших колонок и усилков.

На шильдике значилось: «Аппаратура группы «Отдел пропаганды», Мышуйск, Россия». И ниже то же самое по-японски.

– Класс, – сказал Прохор, – вот это действительно сувенир! Подожди меня.

Вылетел в коридор, метнулся в свою комнату, быстро нашел обувную коробку с коллекцией последнего года, выбирал не долго, схватил, быть может, и не самое интересное – шильдик от старинного рояля из Мышуйской филармонии, где Прохора как-то попросили проводку поменять – и пулей обратно, мимо совершенно опешившей Акулины и вытаращивших глаза детишек.

Дверь в кладовку дернул изо всех сил, а она открылась подозрительно легко. И все предметы внутри выглядели уже как обычно. Зря, выходит, спешил. Не было там больше никого...

Полка осталась не повешенной. Так что жене пришлось рассказать все как на духу. Ну и ребята послушали про чудеса. С удовольствием и раскрывши рты от удивления. Трудно сказать, кто из них поверил Прохору, а кто не очень. Во всяком случае Линушка дорогая не могла его обвинить в галлюцинациях с перепою. Там-то в кладовке Прохор совсем трезвым был, это уж потом с горя напился. Особенно после того, как шильдик повнимательнее рассмотрел. Сметливый Гаврик сразу решил достать для сравнения жемчужину папиной коллекции – ту самую японскую диковинку. Ну и оказалось, конечно, что иероглифы на обоих совпадают точь-в-точь.

– Надул он меня, – горько произнес Прохор, смахивая пьяную слезу. – Ни в какую Японию на гастроли ансамбль не ездил. Я теперь понял: он этот шильдик в нашем «Металлоремонте» на Краснолошадской улице заказал.

Ну а семейство Прохора решило про себя, что батя дурака валяет, разыграл их, придумал невероятную историю в оправдание своего безделья, а единственное доказательстао сам и притащил накануне с Краснолошадской. Впрочем, ему-то зачем? Он ведь сам себе «Металлоремонт».

Только младшенький Маврик считал иначе. Ему новый шильдик уж очень понравился: такой гладкий, такой легкий, такой красивый... Вечером следующего сын подошел к Прохору и сказал:

– Смотри, папуль, он в темноте светится.

Прохор глянул – и правда. Слабое такое розоватое сияние. Бережно взял в ладонь и вдруг понял, что еще необычно. Шильдик не весил ничего. Ни грамма. Прохор потом специально на аналитические весы клал. Масса-то была у этого феномена, а веса не было, не давил он ни какую поверхность, парил в воздухе... Вот такой сувенир.

Но все равно грустно. Словно вдруг одиноким себя почувствовал в целом свете. Он и мечтал о новой встрече с двойником, и боялся. А дня через три понял: их перепутали, как детей в роддоме, и каждый попал не свой мир...

В общем, после того случая, Прохор Бертолаев по воскресеньям выпивает баночку импортного пива и перед обедом принимается стену в кладовке дрелью сверлить. Двойник больше ни разу не появлялся, но Прохор не сдается.

– Тут же теория вероятностей, – по обыкновению объясняет он. – Вот если б я мог двойнику по телефону позвонить и точно договориться... А так можно лишь на интуицию надеяться.

И еще он точно помнит, что пиво в тот раз было «Хайнекен», а теперь то «Гёссер» попадается, то «Хольстен». Ну, не завозят больше в Мышуйск «Хайнекен»! И Прохор свято убежден, что в этом-то все и дело.

РАВНЕНИЕ НА… ВИТАМИНЫ!

«Ровняйсь!», «Смирно!», «Кругом!», «Шагом арш!», «На месте, стой.», «Вольно.», «Разойдись.», – звенело в раскаленном воздухе над плацем, а голос у лейтенанта Помидоренко был сильный, чистый, красивый… «Ему бы в театре петь», – думала пристроившаяся в теньке и, как всегда, с удовольствием наблюдавшая за занятиями строевой медсестра Нюра Огурцова. Команды эти с самого рождения сопровождали Нюру в ее короткой девичьей жизни. А как же иначе, если отец – военный, мама – офицерская жена со стажем, и девочка, сколько себя помнила, ездила с ними по всей стране. Теперь отец в отставку вышел в звании полковника, и остались они в Мышуйске, похоже, уже надолго. Нюра нынче сама при погонах: после школы закончила курсы военных медсестер, аттестовалась и служит себе младшим сержантом в огромном хозяйстве орденоносной спецчасти генерала Водоплюева на Объекте 0013.

Не раз отмечали Нюру значком отличника боевой и политической подготовки, но главное – стоит она на страже здоровья всего мышуйского воинства. Не допускает, чтобы солдатики простужались по глупости, да мозоли портянками натирали, или расстройством желудков мучались, объевшись на учениях сладких пушистых сыроежек или скользких скрипучих маслюков, напоминающих вкусом чипсы с паприкой; да еще разных удивительных ягод. Между прочим, их в полутайге сортов двадцать насчитывается только идеально съедобных, а условно съедобных – в пять раз больше. И все это Нюре положено знать: спецчасть – она и есть спецчасть. Служба в секретных войсках ответственная как нигде. Ракетчикам и тем не так страшно расслабиться. У них всегда известно, откуда враг грозит, и главное – не нажать сгоряча какую-нибудь неправильную кнопку. А в мышуйской полутайге сам генерал Водоплюев не ведает, с какой стороны ждать подвоха.

Смешные они ребята, эти спецназовцы! Как свирепого волосатого слона бэтээрами в ловушку загонять – это они хорошо знают, от игольчатых крыс в Сивом логу отстреливаться отлично умеют, даже в Зыбучую топь на болотоходах бесстрашно лезут, а вот простые лопухи от листьев бешеной капусты иной раз отличить не могут, воду пьют какую попало и вообще о здоровье своем очень мало думают. Что бы они делали без медсестры Огурцовой!

Нюра и так и сяк пытается солдатикам суровую казарменную жизнь облегчить, вот только начальство ее не всегда понимает. Был, например, такой случай. У лейтенанта Леши Помидоренко насморк случился, и Нюра ему по собственной инициативе решила капли принести прямо на занятия по тактике. Леша рассердился сначала, но потом благодарил: каково сорок пять минут с забитым носом материал излагать. Но суть не в том. Нюра до этого на занятиях не была никогда, а тут сразу профессиональным глазом отметила: больше половины личного состава присутствует в учебном классе чисто номинально – дремлют они, с трудом удерживая головы руками, а некоторые – разве что не храпят.

Нюра разом вспомнила свою пионерскую юность. Любила она летние лагеря с их четким распорядком, режимом питания, учебными походами в полутайгу и увлекательной игрой в «Зарницу», где она, естественно, была медсестрой. Но с особой теплотой вспоминался почему-то тихий час после обеда, когда можно было по-настоящему расслабиться, закрыть глаза и увидеть хороший, добрый сон. По ночам-то не всегда спали: то страшилки рассказывали, то с мальчишками целовались, то куролесили, устраивая розыгрыши друг другу, то бегали к заброшенной церкви на кладбище – доказывать самим себе, что ничего не боятся. В общем, в пионерлагере «Мышуйский Будь готов» (хотите верьте, хотите нет, а именно так его и называли) тоже нелегкая была служба, почти как у спецназа.

И теперь, все это вспомнив, опытная медсестра Огурцова пришла к однозначному выводу: солдатам, особенно новобранцам, необходим тихий час. Они же только-только со школьной скамьи, да и ночные подъемы по тревоге надо же чем-то компенсировать. Резкий переход от детского режима к взрослому вызывает стрессы, приводит к психологическим травмам, а крепкое здоровье – это первое, что нужно настоящему защитнику Мышуйска, да и всей нашей необъятной Родины.

Примерно такие аргументы и звучали в рапортах Огурцовой, направленных сразу всем начальникам, вплоть до самого генерала Водоплюева. Признаться, поначалу воспринимали их как шутку. Затем стали раздражаться и, в конце концов, вызвали Нюру к замполиту части майору Хворостине. Майор сдержанно, но доходчиво, по-армейски объяснил девушке разницу между пионерлагерем и спецчастью, назвал ее гуманную инициативу обидным словом «блажь», да еще добавил, что младшему сержанту Огурцовой не пристало ронять честь фамилии. То есть, если б не уважение к отцу, за такие штучки разжаловали бы Нюру в рядовые и отправили бы куда-нибудь в жилохвостовский стройбат, подальше от элитных войск. Огурцова человек военный: козырнула, каблуками щелкнула и – кругом марш! С начальником не спорят. Только еле заметно плечами пожала, внутренне оставаясь при своем.

«Бог с ним, с тихим часом, – решила Нюра. – Командирам виднее насчет режима. А я буду думать, как еще, не нарушая устава, укреплять здоровье солдат».

И придумала.

Опять воспоминаяния о любимом «Будьготове» помогли. (На самом-то деле над воротами висело: «Пионерлагерь Мышуйский». И ниже лозунг: «Будь готов!» Но, сами понимаете, как дети это читали.) Нравился там Нюре еще один обычай – ежедневный прием витаминов. Фрукты фруктами, но разноцветные шарики намного эффективнее и при интенсивных нагрузках абсолютно необходимы. Позднее, на курсах, она это отлично усвоила. И вот теперь решила бороться за здоровый образ жизни через витаминизацию всей страны. А пока хотя бы всей части. Уж этого-то ей точно запретить не посмеют.

Для начала отправилась Нюра с ревизией на склады НЗ. Медикаментов там!.. Всем волосатым слонам в полутайге за год не съесть, но как говорится. Чего надо, того и нет. Насилу отыскала две больших коробки с поливитаминами. Слепому видно: на всю часть не хватит. А до следующей поставки – минимум квартал. Пригорюнилась Огурцова, но тут же и придумала, как быть. Начнет она со своего любимого первого взвода особой роты связи, где командиром лейтенант Помидоренко. Пусть это будет эксперимент. Через три месяца можно будет сравнить здоровье подопытного взвода со здоровьем всех остальных. Даже лучше, убедительнее.

Распаковала Нюра коробки, все витамины одинаковые оказались, достала пузырек бурого стекла, развернула инструкцию… да так и застыла с бумажкой этой в руках. Даже на большой деревянный ящик от растерянности присела.

В инструкции значилось буквально следующее: «Препарат рекомендуются женщинам со сроком беременности от одного до шести месяцев, мужчинам – от минус одного до нуля». Перечитала трижды. Развернула на удачу вторую такую же, потом еще и еще. Нет, если опечатка, то уж по всей партии, а если это шутка... Какие могут быть шутки с лекарствами? Эх, вот если б Нюра институт закончила! А на курсах им ничего не рассказывали про мужскую беременность от минус одного до нуля. Где ж такой препарат делают? Повертела упаковку – импорт, все не по-нашему, а у Нюры, что по латыни, что по английскому – одни тройки. Махнула она рукой: вот же наклейка по-русски – «Поливитамины», ну и ладно! Да и в инструкции все нормально, кроме этой беременности. Чепуха! Уж если беременным можно, значит, остальным – тем более. Этот аргумент показался ей самым убедительным.

Конечно, в другое время Нюра наверняка устроила бы скандал. Доложила бы лично Водоплюеву и добилась бы наказания нерадивого зама по тылу подполковника Едунова, который, как всегда, увлекшись составлением списка настоек на спирту, наверняка что-то перепутал с более серьезными лекарствами. Но сейчас Нюра так загорелась новой идеей, что ей не хотелось терять времени. Бог с ним, с пьяницей Едуновым, здоровье личного состава – вот что главное!

Не до конца понимая, зачем это делает, Нюра вскрыла все упаковки витаминов, вынула инструкции и, сложив в бумажный пакет, отнесла в контейнер с мусором, предназначенным для сжигания. Потом спокойно села тут же, на складе и начала составлять график приема витаминов для первого взвода особой роты.

Нюра прикрыла глаза и отчетливо представила себе командира связистов, молоденького лейтенанта Помидоренко, которого она давно уже ласково звала просто Лешей. Нравился он ей своей скромностью и нежным румянцем на всегда гладко выбритых щеках. Да и Алексей, похоже, неравнодушен был к Нюре, только виду не подавал, не решался. И что характерно, весь взвод знал: там, на гражданке, нет у него ни жены, ни даже невесты. Об этом всегда знают, тем более, что солдаты и сержанты в подразделении все как на подбор были женаты.

Нюра представила себе, как она подходит к Леше и рассказывает о своей новой идее. Он, конечно, удивляется сначала, не понимает, а потом радуется и говорит ей спасибо.

Так, примерно, и получилось.

А уже на следующее утро в меню завтрака появились у всех солдат две ярко-желтых таблетки. Нюра лично проследила за тем, чтобы каждый проглотил целебную дозу, прочла коротенькую лекцию о пользе витаминов, о роли их в рационе питания и вообще в жизни, а Леша-лейтенант, как заправский циркач, подбросил пилюли по одной и, поймав их ртом, проглотил. Ребята смеялись и дружно запивали таблетки компотом из алюминиевых кружек. Весело было!

Но еще веселее стало вечером, когда уже после приема третьей дозы, Помидоренко подкараулил Нюру возле медпункта и, набрав в легкие побольше воздуха, смешной скороговоркой признался ей в любви. Перед самым отбоем они впервые поцеловались.

Вот тогда Нюра и поняла, что витамины ей попались волшебные.

Прошло три месяца. Командование вынуждено было признать, что показатели физического здоровья личного состава первого взвода выгодно отличаются от прочих, и нерадивому Едунову велено было заказать целую фуру витаминов на всю часть, вместо такого же количества шиповника на спирту. Витамины пришли разумеется совсем другие, но график, разработанный Нюрой, соблюдался неукоснительно.

Прошло еще три месяца. Авторитет Нюры Огурцовой значительно вырос. Медсестра была теперь по совместительству еще и культработником, ей доверили организацию досуга личного состава с целью общего образования и патриотического воспитания. Чего только не было! Экскурсии по древнему Мышуйску, в знаменитые Бобрячие каменоломни, в краеведческий музей, походы в мышуйскую филармонию, и, наконец, устроила Нюра даже просмотр самого модного мюзикла сезона «Мышуйск, Мышуйск, как много в этом!» местного автора Грызунягина. Она гордилась собой, да что там – она была просто счастлива, когда солдаты дружно аплодировали в конце представления.

И вот, возвращаясь однажды из театра, они и поговорили с Лешей всерьез. Начали издалека. О том, как оба они любят свой первый взвод. Нюра уже тоже называла его своим.

– Я всегда хотела спросить, – вспомнила вдруг девушка, – а почему твои подчиненные все разных национальностей. Это случайно?

Конечно, нашего человека многонациональностью не удивишь. То что сержант Цацурия – жгучий усатый брюнет из Самтреди, ефрейтор Рахатлукумов – коренастый узбек с родинкой на левой щеке, а рядовой Куксис – типичный латыш ростом под два метра с копной густых соломенных волос, это все дело обычное, тем более, что с ними соседствует рядовой Грыжин –с Урала, огненно-рыжий и весь в веснушках, так что его иначе как Грыжик никто и не зовет. Но потом Нюра обнаружила, что других русских во взводе как будто и нет, зато есть китаец Бац дзинь Чао из легендарной деревни Ханево километрах в ста от Мышуйска, натуральный араб Абу-бен-Бубу, даже сенегалц Ньямба Швамба с лицом чернее сапожной ваксы и еще Бог знает кто.

– Все это не случайно, – объяснил Леша. – Но майор Хворостина говорил, что это секретный эксперимент, так что ты не трепись особо. Короче, на примере одного взвода отрабатывается схема мирного сосуществования всех стран и народов. По-моему, неплохо получается.

– По-моему, тоже, – согласилась Нюра. – А сам ты кто по национальности?

– Сам я – простой хохол с полтавщины. Нюра, выходи за меня за муж.

Вот такой был резкий переход.

Медсестра Огурцова обрадовалась, конечно, такому предложению, но она была девушкой строгих правил, и сразу ответа не дала.

– Когда у тебя отпуск, Леша? – только и спросила.

– Через три месяца. Даже чуть раньше.

– Вот давай тогда и поедем в свадебное путешествие. А до этого – ни-ни! Я хочу, чтобы все красиво было…

Алексей не возражал.

Прошло еще три месяца… Нет, не так. Через несколько дней после того исторического разговора Нюре стало плохо. Из полевого лазарета спецчасти ее почти сразу отправили в город, и медсестра Огурцова пропала надолго. Лейтенанту Помидоренко она, конечно, писала письма, что, мол, переживать не стоит, скоро все будет нормально, она поправится и т.д. и т.п., вот только ни разу не объяснила, чем больна. И как раз через те самые три месяца Алексей понял все по-своему, расстроился ужасно, отпуск брать не стал и мужественно решил выкинуть Нюру из головы.

Трудно это было, ведь вся часть продолжала упорно поглощать витамины, а в увольнительных спецназовцы рвались в культпоходы, и вообще неудержимо тянулись к высокому и чистому.

На этом фоне как-то прошло незамеченным резкое и поразительно одновременное похолодание отношений всего личного состава первого взвода со своими молодыми женами. Супруги истосковавшихся бойцов писали им теперь редко и как-то невнятно. Солдаты зверели на глазах и достигали невиданных высот в боевой и политической подготовке. Самодовольное начальство раздавало почетные значки и новые звания.

Прошло еще полгода. Личный состав начал собираться на дембель. О чем и сообщил женам. В ответ пришли письма, в которых очень разные молодые женщины, кто явно зажмурившись (что было видно по почерку), кто закусив губу, кто заламывая руки и причитая, кто иносказательно, а кто и прямо признавались мужьям, что у них родились дети.

Цацурия, бен Бубу и еще несколько южан чуть было не рванули из части с оружием в руках, не дождавшись двух недель до дембеля, ведь все они хорошо помнили, когда именно ушли из дома. Все бы могло обернуться настоящей трагедией, да хорошо невозмутимый Грыжик успел остановить товарищей. Впрочем, невозмутимость его была далеко не случайной. Ему единственному любимая жена прислала не только сообщение о прибавке в семействе, но и фотографию полугодовалого мальчишки – уже рябого и рыжего, как папаша.

– Мой, – выдохнул Грыжик.

– Но ты же в отпуске не был! – заорали все.

– Не был, – тупо согласился Грыжик, – но все равно мой.

А в течение недели и все остальные получили в письмах портреты своих шестимесячных сыновей. Только сыновей и только шестимесячных. Позднее выяснилось, что и дата рождения у всех совпала. А фотографии были примечательные. У Рахатлукумова-младшего родинка красовалась в точности на том же месте, младенцу-Цацурия на карточке только усиков не хватало, китаенка Чао тоже трудно было бы с кем-то перепутать, не говоря уже о Швамбе. Короче, радость была всеобщей и бурной.

Только не у начальства. Водоплюев той же ночью созвал экстренное секретное совещание, на котором присутствовали все его замы, а также начальник горотдела ФСБ Шитокрытов, и даже руководитель администрации Мышуйска Никодим Поросеночкин. Нюру Огурцову подняла с постели военная комендатура и в закрытой машине доставила в часть как субъект повышенной опасности.

Прозаседали до утра. Нюра всех успокоила, разыскав одну случайно не сожженную инструкцию к тем самым витаминам. Чрезвычайное положение в городе Водоплюев решил не вводить, только еще вызвал на всякий случай батюшку отца Евлапмпия, и минут сорок мурыжил бедного на тему: а возможно ли непорочное зачатие у кого-то еще, кроме Девы Марии. Батюшка держался молодцом и в итоге утомил генерала цитатами из священного писания.

А когда солнышко уже поднялось над полутайгой и в части объявили подъем, отец Евлампий взял за руку Нюру и отвел ее к лейтенанту Леше.

– Не ссорьтесь, дети мои, – сказал он. – Господь послал вам тяжкое испытание. Но теперь все закончилось. Сынок твой, лейтенант, тоже Алексей, крещен был мною лично, а с Нюрой мы договорились, что вы прямо завтра пойдете во храм и обвенчаетесь.

– Правда?! – обрадовался Помидоренко и сразу всему поверил.

Потому что и он уже стал настоящим мышуйцем.

ЯГОДЫ

День выдался просто чудесный. Густое синее небо было идеально безоблачным, над лугами плыли дурманящие запахи июльского разнотравья, заливались кузнечики, гудели стрекозы. И когда я вышел к сторожке старого алкоголика Василия Пустыша, настроение у меня было лучше некуда.

А вообще, с тех пор, как я попал сюда, минуло уже почти два года. Многое довелось понять за это время. Главное, я теперь знаю: совсем не важно в какой точке земного шара ты живешь, гораздо важнее, как и зачем. А еще очень важно, кто живет рядом с тобою.

Здесь, в Мышуйске, я оказался нужен людям, а люди – мне. У меня любимая жена Анюта и наш сын Петька, у меня замечательные друзья, интересная работа и множество всяких увлечений. Чего еще человеку надо? Лично я не знаю. Впрочем, если честно, я просто пытаюсь обмануть самого себя. Я знаю, чего еще надо. Просто иногда забываю об этом. А иногда вспоминаю. Забываю чаще, потому что почти все время занят, и мне хорошо. С женой, с друзьями, с сыном. Я, кстати, не курю и почти не выпиваю, но вот когда выпью... Или еще, когда мы остаемся вдвоем с Анютой, и она вдруг начинает печалится безо всякого видимого повода.

Несколько раз я спрашивал ее, как же все-таки люди попадают в Мышуйск, она сама, например. И Анюта сразу делалась сердитой.

Вот и на этот раз: сжимает кулачки, хмурит брови.

– Никак я сюда не попадала! Я здесь родилась! Понимаешь? Спроси у мамы.

А что мне спрашивать, когда я никому не верю. В этом вопросе – никому, даже любимой жене. Хотя говорит она, похоже, чистейшую правду. Дело не в Анюте – тут вся беда во мне. Ведь я-то хорошо помню, что не рождался в своем родном городе, а пришел сюда однажды на лыжах из самой Москвы. По лыжне пришел. Впрочем, в такую странную легенду уже давно никто не верит, даже я сам начинаю сомневаться: не сон ли мне тогда привиделся...

Вообще, наш Мышуйск – это скромный заштатный городишко, каких немало разбросано по всей России и ничего в нем нету особенного, разве что полутайга, начинающаяся сразу за кварталами новостроек. И если поехать вдоль ее дремучих зарослей по старой растрескавшейся бетонке, то на двенадцатом километре дорога упрется в скрипучие ворота, траченные ржавчиной, с еле заметными красными звездами, а дальше потянется в необозримую даль территория воинской части специального назначения, дислоцированной на «Объекте 0013». Собственно, благодаря Объекту и вырос в свое время город Мышуйск. Потому и нет его ни на одной карте. Соседний совсем маленький Бурундучий Яр – обозначен, и поселок городского типа Жилохвостово – нанесен в полном соответствии с реальностью, даже крошечную деревушку Ханево сможете вы найти, а населенного пункта с доброй сотней тысяч жителей – нет как нет, и не ищите, не положено ему быть на картах: география сама по себе, Мышуйск – сам по себе. Может, из-за этого все и вышло?

Прошлым летом я все рвался поехать в Москву – ну, было у меня такое ощущение, что именно там я родился. Соседи беззлобно подсмеивались, Анюта грустила, Петька канючил:

– Па, ну чего ты в этой Москве не видел? Поехали лучше «на юга»...

А потом старый друг Иннокентий Глыба посоветовал:

– Знаешь что, Михаил, сходи-ка ты к Москвичу, он тебе расскажет, есть ли смысл так далеко ездить – все-таки, сам понимаешь, четыре с лишним тысячи верст...

Москвичем звали в Мышуйске семидесятитрехлетнего дядю Трифона. По слухам, он был единственным местным жителем, добравшимся однажды до столицы нашей Родины, за что и получил гордое прозвище. И было это еще при Хрущеве, в год Фестиваля молодежи и студентов.

Дядя Трифон охотно вспоминал бурную молодость свою, но о поездке рассказывал монотонно, бессвязно, зато с массой никчемных подробностей – и все это попивая чаек и гостю подливая. Признаться, он сильно утомил меня. Какой может быть толк от бесед с выживающим из ума стариком? Последней каплей стала демонстрация фотографий. Я решил, что не переживу этого и подался к выходу, но хитрющий дед попросил достать тяжеленные альбомы со шкафа и взял с меня обещание убрать их все на место, дескать ему уже не по силам такое – вот я и ждал, как дурак, пока он свои пожелтевшие фотки отыщет. Однако мучения оказались полностью вознаграждены.

Московский альбом дяди Трифона я изучал внимательно и долго. Зацепившись случайным взглядом за чудные картузы и косоворотки на групповой фотографии ударников коммунистического труда, я все медленнее и медленнее перелистывал страницы и все больше терял ощущение реальности происходящего... Особенно запомнились три сюжета: дядя Трифон и его первая жена Пелагея на фоне Храма Христа Спасителя (1957 год!); веселая компания студентов у подножия бронзового Пушкина на Тверском бульваре, и наконец, отдельно снятая Спасская башня с арабскими цифрами по кругу циферблата. От этих арабских цифр на кремлевских курантах мне сделалось как-то особенно грустно, и я передумал куда-либо ехать. Зачем? Все равно это будет не моя Москва. Зато Мышуйск был вполне мой, и значит, следовало жить в Мышуйске.

А еще через год выяснилось, что я не один такой ненормальный. И поведал мне об этом ни кто иной, как мой сын Петька.

– Знаешь, пап, нам сегодня учитель биологии рассказывал, что бывает такая болезнь. Когда человеку кажется, будто он родился не здесь, жил в каком-то другом месте, и вообще, будто он – это не он. Учитель даже сказал, что в нашем городе живет такой человек.

– Учитель ваш, это Твердомясов, что ли? – осведомился я недружелюбно.

– Да, – сказал Петька, – Афанасий Данилович. Но ты не обижайся пап, он не тебя имел ввиду. Про твои странности вообще никто не знает. А мне уже после мальчишки объяснили, что он, оказывается, про Пустыша говорил.

– Про Пустыша? – удивился я. – Так Василий же просто алкоголик.

– Нет, – протянул Петька со знанием дела, – это он потом алкоголиком стал. А сначала сошел с ума.

– Но меня-то ты сумасшедшим не считаешь? – поинтересовался я настороженно.

– Да ты что, пап?! – вытаращился Петька.

На том разговор и окончился, но я не забыл про Пустыша и, выбрав время, однажды посетил его.

Василий жил в маленькой сторожке на заброшенной пасеке. Раньше, когда здесь вовсю гудели пчелы и живы были разводившие их хозяева, рядом стоял большой дом, но потом родственники погибших свезли добротный сруб в деревню – то ли на стройматериалы, то ли даже в целом виде поставили – изба-то была еще ого-го! А супружеская пара, одинокие старички Волдыревы, Илья Дормидонтович и Лизавета Максимовна только считались погибшими – на самом деле они просто исчезли. Ушли, говорят, однажды в лес и пропали. А были оба с рождения деревенскими, лес знали лучше, чем город. Например, в Антипову зыбучую топь никогда бы не сунулись, да и ядовитые качанные лопухи со съедобной дикой капустой нипочем бы не спутали. Что могло случиться с Волдыревыми? Весь город недоумевал. Однако в Мышуйске, всегда так – поговорили, поговорили о загадочной истории, да и выкинули из головы. Только Василий не забыл, он-то Дормидонтыча, что называется, с пеленок помнил, вот и поселился в сторожке пасечника, когда жена Пустыша, не в силах больше терпеть его пьянства, выгнала мужа из дома.

Я не был близко знаком с Василием, так, виделись раза три на городском базаре, когда он, еще не окончательно спившись, торговал медом – пасеку-то восстановил худо-бедно. Потом, рассказывают, начал самогонкой медовой промышлять, а затем и вовсе перестал появляться в городе. Чисто внешне я хорошо помнил Пустыша, он был похож на вяленого снетка – такой же маленький, тощий, почти невесомый, а лицо темное от солнца и в несметных морщинах, словно сушеная груша. Лет пятьдесят ему было, не больше, а выглядел уж давно на семьдесят – допился, понятное дело. Вот почему теперь я удивился не на шутку. Василий необычайно окреп и похорошел. Пить, что ли, бросил или какой-нибудь йогой занялся? Ведь одним свежим воздухом и трудотерапией здоровье так не поправишь.

– Отлично выглядишь, Василий! – приветствовал я его.

Он в ответ хитро улыбнулся.

– Садись, мил человек, медовушки моей хлебни, да рассказывай, с чем пришел.

Медовухи хлебнуть пришлось – иначе какой разговор с Василием! – но пойло оказалось добрейшее, по классическому рецепту сваренное и подействовало на меня исключительно благоприятно. Я сразу разоткровенничался, обо всех сомнениях своих поведал, про лыжню, приведшую меня в город рассказал, о старике Трифоне вспомнил, на учителя Твердомясова пожаловался и ждал, конечно, ответных признаний. Однако Пустыш все так же молча потягивал свою медовушку и все так же хитро улыбался.

– Ты сам-то откуда будешь? – спросил я напрямую.

– Сам-то я из Железногорска, под Курском это. Сюда в командировку прислали.

– Давно?

– Очень давно.

– А на чем приехал-то? – попытался я зайти с другого конца.

– Вестимо на чем – на лошадях, – проговорил он, неторопливо раскуривая трубку и щурясь от дыма.

– Дурацкая шутка. А я ведь серьезно спрашивал.

– А я серьезно отвечал.

Вот и весь разговор. Верить – не верить? Выпить еще по кружке? Или просто встать и уйти?

Пока я размышлял над вариантами, Пустыш неожиданно достал из-под подушки потрепанную общую тетрадь и протянул мне со словами:

На вот, почитай. Это здесь, в доме лежала. Дормидонтыч оставил прежде, чем совсем уйти.

Передо мной был дневник исчезнувшего без следа пасечника Волдырева, написанный в те самые последние дни. Даты на всех листочках проставил он скрупулезно, но сам текст высокой художественностью не блистал, да и с элементарной грамматикой не дружил. Первая запись начиналась, например, так: «Давеча, ну тойсть намедни был я пришедши в лес и оченна подивилси, что грибов мало. А потом глежу место совсем нето, заплутали мы значить со старухою...»

В общем, историю Волдыревых позволю я себе пересказать своими словами.

В тот день они действительно заблудились в лесу. Случай редкий, но в нашей полутайге бывает с кем угодно. Короче, намаявшись по буеракам, вышли дед с бабкой на незнакомую полянку, приятную глазу, да и решили отдохнуть. Присели, глянули окрест и заприметили сразу усыпанный крупными алыми ягодами куст. С виду как вишня, да ведь куст, а не дерево, листья больше на жасмин смахивают, а кожица у самого плода нежная, чуть матовая – вблизи не столько на вишню, сколько на один шарик гигантской малины походит. В полутайге чего не встретишь! Ну, Дормидонтыч привычным жестом ягодку из грозди выцепил, в пальцах размял – сочная! И пахнет приятно. А пить хотелось – ну сил нет никаких, и от ручья как назло далеко ушли. Не долгими были сомнения.

И ягоды оказались наивкуснейшими – отрава такой не бывает. Так что поели оба, а то что набрали в туесок, Лизавета по дороге докушала. Бодрость в обоих проснулась небывалая, и путь домой нашли они легко и быстро. Впрочем, Волдыревы не удивились: лесные ягоды – давно известно -волшебной силой целительной обладают, одна земляника чего стоит.

Как домой пришли, старуха пошла обед готовить, дед же надумал дров поколоть – хоть и семьдесят лет, а здоровье еще было. Но только колун в руки взял, чует: что-то не то. Подменили колун, уж больно легкий. Вернулся в избу и обомлел: кто это возле печи суетится? А Лизавета обернулась и тоже странно так на своего благоверного смотрит.

К зеркалу подошли вместе. Долго пялились, несколько раз пробовали пыль протереть, очки надевали. Но факт оставался фактом: помолодели они: Илья лет на пятнадцать-двадцать. А Лиза – так и на все двадцать пять.

– Ну, мать, – сказал, Дормидонтыч, – ты ягодок-то видать, перекушала!

– А, думаешь, от этого? – спросила Лизавета испуганно.

– Отчего же еще? – резонно вопросил Илья Дормидонтович.

На следующее утро чуть свет двинулись они на ту же поляну. Нашли быстро. И ели сколько влезет. Казалось, много – не мало. Лишняя молодость не повредит, а то еще удастся и впрок запастись. Но ягода была не только вкусной, но и сытной, так что корзинку они все-таки с собой притащили.

– Ну и как я? – спрашивала Лиза.

– Красавица неописуемая! А я?

– Первый парень на деревне!

И каждый спешил до зеркала добраться. Смотреть на себя было особенно интересно. Но потом Илья понял, что все-таки на жену смотреть приятнее, и Лиза, закончив сравнение со всеми пожелтевшими фотографиями в старых альбомах, переключила внимание на молодого супруга.

В общем, остаток дня провели они в постели, с перерывом на обед, за которым с удовольствием пили медовуху. А потом, уже совсем ночью, устроили еще и ужин, не обошедшийся без самогона. Весело стало до коликов! И после шестого, если не восьмого раза смешливая Лизушка тыкнула в бок притомившегося Илюшку и сказала:

– Неужто иссяк? Может ягодку съешь? Глянь, там в мисочке остались еще!

Угомонились под утро. Ей было двадцать в ту ночь. А ему двадцать три.

В несуразно поздний час, ближе к полудню пошел Дормидонтыч к своим пчелам, да те не признали его – молодого парня, ждали-то старичка. За чужого приняли. Пришлось дымник надевать, чтобы не покусали.

Ну а потом Лизка проснулась и сразу заявила:

– Я хочу еще тех ягод.

– Я тоже, – честно признался Илья.

Он в тот день съел меньше жены и успел сделать такую запись:

«Слышу из сеней, кто-то детским голосочком поет любимую Лизину песню. Выхожу, а там симпатичная такая девчушка лет шести старых кукол из сундука вынимает. Меня увидала, зыркнула шаловливыми глазками и от испуга в корыто с водой села. Вот дурочка! Я подумал: дочки-то у нас вроде не было. А еще сразу захотелось ягод поесть. Вернулся в светелку. Взял туесок, щедрую горсть в рот отправил. Но вспомнил про девочку – ягоды-то вкусные. Надо и ее угостить!..

На этом запись обрывалась.

Только полный тупарь мог бы не понять, что произошло с супругами Волдыревыми.

– Ну, и что же ты сделал, когда прочел тетрадь? – поинтересовался я. – Сразу побежал к той поляне?

– Не, – сказал Пустыш. – Я же советский человек. В милицию пошел.

– Иди ты ! – я не поверил.

– Да, да, – подтвердил он. – Я сначала пожалел, что так сделал. А потом сообразил: какая разница?

– Что ты имеешь ввиду? – не понял я

– А то что милиция об эти ягоды зубы обломала. Точнее, у них целый наряд в ноль сошел. И начальник отделения, набравший новый состав, отказался посылать молодых ребят на гиблое дело. Понятно, что после такого ягодами сразу заинтересовались компетентные органы. Генерал Водоплюев личным приказом прислал сюда роту особого назначения. Ребята в ней были все как один рослые. Косая сажень в плечах. И всяким невероятным вещам обучены – это ж сколько государственных денег ушло!

Но ягоды с кем угодно чудеса творили. Присяга присягой, а кушали их все без остановки. Только за ушами хрустело. И когда та рота тоже в ноль сошла, прислали уже сверхсовершенную команду. Суперспециально подготовленную и отдельно проинструктированную насчет стремительного помолодения. У них существовал категорический запрет на ягоды. Не то что пробовать – нюхать не велено было! Но тут и вышла маленькая накладочка.

Одновременно очень секретный отдел Главного технического управления ФСБ прислал из столицы в Мышуйск своего специалиста в звании полковника, но в штатском. Якобы ученого. Собственно, он и был ученым. Кажется, доктором наук. Без дураков. Вот этот доктор и принялся за изучение ягод всерьез. Понятное дело, держался доблестный чекист мужественно. К ягодам даже не притрагивался. Профессором его прозвали. И в воинской части любили, как родного. Однако для полноты картины Профессору в итоге понадобились люди, непосредственно подвергшиеся воздействию страшного яда. Короче, властью своей отменил он приказ Водоплюева и разрешил всему воинскому коллективу ягод попробовать. Тут же с невероятным энтузиазмом принялся за изучение последствий. Дня не хватило. Продолжал работать ночью. А славная команда отборнейших головорезов, превратившаяся теперь в ватагу двенадцатилетних пацанов, сильно притомилась, играя в футбол, и спать они легли, конечно, намного раньше Профессора. Намного раньше и проснулись.

Позавтракали замечательно. Готовила ротная повариха тетя Маша – вчера еще совсем старушка, а сегодня миловидная девушка лет двадцати, – и побежали опять на футбольное поле. Но – вот незадача! – лучший центральный нападающий Жека ногу подвернул и, соответственно, из игры выбыл. Ребятам из его команды замена понадобилась. Где ж нового игрока найти на закрытой территории? Хорошо, Коляныч сообразил: «Давайте Профессора ягодами накормим. Он помолодеет и будет с нами вместе гонять». Так и сделали. Пока московский специалист спал, ему через трубочку для коктейлей давленого сока тех ягод в рот залили, и когда проснулся, он уже был вполне достойным центрфорвардом, не хуже Жеки. Пять голов забил и привел своих к победе. Ну а через два дня, как обычно, никого в испытательном лагере не осталось. Никого. Только стрекозы гудели над лугами.

– А ты-то каким образом жив остался? – спросил я у Пустыша.

– Ответил бы тебе, – сказал Василий. – Да сам не знаю.

Мне кажется, он действительно не знал, и разговаривать дальше на эту тему не имело смысла.

А уже уходя, я вдруг вспомнил: «Надо же! Я его и не спросил, как пройти к той поляне с ягодами». Но тут же и понял: не к чему мне туда идти.

Я ведь и еще одного важного вопроса не задал Василию. Неужели страшной наркотической силе ягод не подвержены только те люди, которые попали сюда издалека, то есть из другого мира? Похоже на правду. И тогда существует какая-то связь между этими ягодами и обратной дорогой отсюда. Но почему-то не только спрашивать, но и размышлять об этом не хотелось.

Наверно, просто потому, что я окончательно передумал покидать Мышуйск.

ВОЛОСАТЫЙ СЛОН

Погода с самого утра стояла чудная.

Михаил Шарыгин мысленно написал эту фразу на облупленной стене Дворца культуры и призадумался: на каком слоге ставить ударение в слове «чудная»? А ведь, пожалуй, и так и так правильно. Восход был ясным, потом тучки натащило откуда-то, дождь пошел, потом опять солнце, и снова моросило, и снова солнце… Ну, прямо, Прибалтика, ей Богу! Вспомнилось Рижское взморье, беззаботная юность. Там сейчас хорошо, наверно – конец августа, не жарко, но купаться можно: мелкое у берега море прогрелось за лето основательно. А в мышуйских речушках и прудах холодновато уже. Скоро осень.

Сделалось грустно вдвойне. Невыносимо захотелось к морю. Не то чтобы просто вырваться из города – это само собой – а вот именно к морю. С чего бы вдруг? С недосыпа, что ли?

Михаил возвращался после ночного дежурства на главном городском сервере «мыш.ру». Сервер, как всегда, дурил: отказывался принимать корреспонденцию с адресов, записанных латиницей, а на любые англоязычные команды злобно огрызался. Это началось еще с тех пор, как в Мышуйске русифицировали все компьютерное хозяйство. Но сегодня случился полный «глюконат»: не удавалось отправить ни единой «мышаги», как называли в городе электронные письма. В общем, Шарыгин намучился, проверяя системные файлы, гоняя тестовые программы, осуществляя общую профилактику. За всю смену глаз не сомкнул. Думал, сразу домой и спать, а вот вышел в этот пронзительно свежий предосенний денек, пропитанный дождем и солнцем, и разгулялся неожиданно, зашагал по городу куда глаза глядят.

В данный момент глаза его глядели на афишу одного из самых крупных в Мышуйске залов – Большого зала ДК пивзавода. Настоящий дворец, выстроенный со сталинской помпезностью, вмещал он полторы тысячи зрителей на трех ярусах, и имел в своем арсенале не только огромную вращающуюся сцену и оркестровую яму, но и весьма солидный орган, поговаривали, второй в России после Зала Чайковского. Филармония скромно отдыхала в трех автобусных остановках от гордости пивоваров.

А Шарыгин любил послушать хорошую музыку и теперь внимательно изучил программу концертов и прочих мероприятий. Однако в мертвое утреннее время зал был отдан под лекцию известного в городе изобретателя и популяризатора науки Гурия Серафимовича Пимушина, который, если верить вчерашней газете, только что освободился из больницы имени Вольфа Мессинга.

На лекцию не слишком хотелось, но она как раз начиналась, и вход был бесплатный, да еще дождик вдруг зарядил с новою силой. В общем, Шарыгин второй раз перечитал объявление и решил, что зайти стоит. Ведь афиша-то висела примечательная. В рамках большой программы «Встречи со всякими людьми», причем под рубрикой «А знаете ли вы свой край, охламоны?» анонсировалось сообщение на тему «О вреде и реальной опасности облысения».

Шарыгин тихонько прошел в скупо освещенный зал и присел в среднем ряду полупустого партера. Огляделся: да нет, для утренней лекции народу даже слишком много, человек сто, как минимум. И все внимательно слушают.

Выступающий развешивал по трем большим доскам какие-то схемы, планы, большие цветные фотографии и длинные химические формулы. Говорил он громко, четко, даже артистично. И внешность имел колоритную: высокий, худой, жутко лохматый, лицо, как печеное яблоко – он напомнил Шарыгину Мика Джаггера, да и по возрасту, похоже, был ровесником знаменитому шоу-мену и новоявленному английскому рыцарю. Вот только понять, о чем говорит профессор Пимушин, никак Михаилу не удавалось.

Мелькнула почему-то забавная мысль: а что, если именно здесь и сейчас удастся узнать о Мышуйске нечто, способное направить ход его мыслей в правильное русло. Да, именно русло! Ведь Гурий вещал о реках Мышуе и Мышуйке. Но едва Шарыгин попытался сосредоточиться на этой теме, как тут же речь пошла о другом – о новой формуле чудодейственного эликсира «Волосатый рай». Давнюю историю с запрещением этого препарата Шарыгин смутно припоминал в апокрифах, ну, и решил теперь вслушаться, дабы узнать подробности. Так ведь и тут не удалось: минуты не прошло, а Пимушин уже взахлеб рассказывал о знаменитых мамонтах из полутайги, занесенных в Красную книгу, но по-прежнему варварски уничтожаемых спецподразделением генерала Водоплюева.

И в какой-то момент Михаил догадался, что просто отчаянно засыпает в уютной полутьме зала, а потому и прозевывает что-то самое важное. Окончательно удалось проснуться, лишь когда зал прошелестел сдержанными аплодисментами, провожая завершившего свое выступление Пимушина. Стало вдруг очень обидно, и Михаил поднялся на сцену.

– Можно задать вам один вопрос, Гурий…

– Серафимович, – подсказал профессор. – Я вас слушаю, молодой человек.

– Меня очень заинтересовала ваша концепция о руслах рек Мышуи и Мышуйки. Не можете ли вы объяснить ее чуточку подробнее?

– Не могу, – развел руками Пимушин, – честное слово, не могу.

Вот так ответ! Ну, что тут еще спросишь…

– Вас как зовут? – заботливо поинтересовался профессор.

– Михаил.

– Видите ли, Михаил, я как раз сегодня собирался провести очередной эксперимент, связанный с этими реками. Если желаете, у вас есть возможность поучаствовать.

Предложение было достаточно безумным для того, чтобы Шарыгин сразу согласился, не уточняя деталей. Спать ему уже не хотелось, а день был абсолютно свободен.

– Пойдемте, – решительно сказал профессор, оглядывая совсем опустевший зал. – Вы единственный поняли, что для меня сегодня главное. Пойдемте.

Больше ни один слушатель не подошел к Пимушину с вопросом. Обычное дело: мышуйцев давно уже практически ничто не удивляло. А торговать со сцены средством от облысения Гурию запретили. Что же, даст Бог, «Волосатый рай – нью» скоро поступит в магазины.

Гурий Серафимович Пимушин проживал совсем недалеко от ДК пивзавода в небольшом домике с красивым садом на высоком берегу Мышуйки. Гостю своему он сразу предложил чаю с бутербродами, так как негоже отправляться в путь на голодный желудок.

– Отправляться в путь? – Шарыгин выразил легкое недоумение.

– Мы сейчас сядем в мою резиновую лодку, – пояснил Пимушиний и двинемся вниз по течению до впадения Мышуйки в Мышую. Вот там, Михаил, мы и поговорим о руслах всерьез. А пока я бы вам очень советовал помазать голову моим фирменным средством. На затылке то, вижу, лысинка засветилась.

– Есть грех, – согласился Шарыгин. – А что, неужели поможет?

– Не то слово! Вы еще домой не вернетесь, когда кожа начнет пухом порастать. «Волосатый рай» – это штука, проверенная годами.

– То есть как – годами? Вы же говорили «новая формула».

– А разве вы не были на моей лекции?

– Признаюсь честно: больше половины проспал.

Профессор даже не обиделся.

– Ну что ж, тогда это долгая история, – предупредил он, – однако у нас, кажется, есть время, и я вам ее расскажу.

Проплешину свою на затылке Шарыгин из вежливости чудодейственным препаратом обработал. А история и впрямь оказалась долгая, и начиналась она еще в те далекие времена, когда Миша под стол пешком ходил. Пимушин так и сказал:

– Вы, молодой человек, может, тогда и не родились еще, Прошка Кулипин был студентом и пробавлялся всякой ерундой вроде самогона из ацетона, галстуков-самовязов да выращивания на огороде квашеной капусты, а ваш покорный слуга уже химию в университете преподавал. Между прочим, Прокофий толковый парень оказался. Жаль, что он теперь у Вольфика всерьез и надолго поселился.

– Так ведь не его же вина, – заметил Шарыгин.

– Ах, бросьте, Михаил! Неужели не поняли еще, что в нашей больнице вовсе не психов держат. Вроде не первый год в Мышуйске… Сами-то не были еще?

– Бог миловал, – пожал плечами Шарыгин. – мне кажется, я не по этой части.

– Все мы по этой части, – нахмурился профессор. – Знаете, как в большом мире говорят? От тюрьмы да от сумы не зарекайся. А у нас в Мышуйске другая поговорка: «От психушки, да от смерти-старушки…»

– Но, простите, – решил сообщить Шарыгин. – Я же сюда на лыжах пришел... из большого мира.

– Слыхал об этом, – кивнул Пимушин. – Ну и что? А я на велосипеде приехал. В одна тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Тоже любил путешествия, вот по дурости и заехал. А велосипеды тогда еще с номерами были. Представляете себе: государственный номерной знак на каждом велосипеде! Такие были времена. Как-нибудь покажу вам. Этот велик до сих пор у меня на чердаке лежит… Но я же о другом хотел рассказать. Пойдемте в сарай. Лодку надуем.

И пока они ее надували, пока укладывали рюкзаки, пока шли к берегу, спускали плавсредство на воду и отчаливали, используя короткие пластиковые весла, профессор успел рассказать вот что.

Очевидно, от слишком интенсивной мозговой деятельности Гурий Пимушин начал лысеть лет в восемнадцать, и очень коплексовал по этому поводу. Но не только комплексовал, а изучил, не ленясь, добрую сотню книг по вопросам облысения и кожной растительности и понял не только принцип, но и глубинные основы процесса. Оказалось, потеря волос на голове впрямую связана с потерей интеллектуальной энергии. «И не рассказывайте мне, – бывало, кипятился Гурий, – как много на свете лысых умников. Вы и представить себе не можете, чего бы они достигли, если б еще и волосы нарастили!» В общем, годам к двадцати пяти собственные волосы Гурий вернул, они у него на голове не то что вновь выросли, а прямо заколосились и пышным цветом зацвели. И диссертацию по химии он защитил в тот же год, став самым молодым доктором наук в Мышуйске. Но вот беда – средство его оказалось сугубо индивидуальным, на других не действовало. А Гурий Серафимович как человек добрый, отзывчивый всегда сочувствовал всем вокруг, особенно лысым мужикам.

Не пожалел он времени и в итоге решил проблему, только уж очень сильным оказалось средство: волосы начинали расти со скоростью травы на канадском газоне, а при случайном попадании на тело человек рисковал превратиться в натуральную обезьяну. К тому же и умственные способности испытуемых претерпевали невероятный скачок. Люди начинали вести себя неадекватно: уходили от жен, переставали общаться с друзьями («О чем с вами, дураками, говорить?»); забрасывали официальные инстанции малопонятными изобретениями; все поголовно разочаровывались в реальных ценностях тогдашнего социализма; а некоторые, самые продвинутые, вообще уходили схимниками в полутайгу.

Между прочим, эликсир, названный автором «Волосатый рай», содержал в себе помимо главного активного компонента, синтезированного в лаборатории, еще и массу натуральных экстрактов – мышуйского кедра, гигантской облепихи, синей крапивы, качанного лопуха, именуемого в народе бешеной капустой, и многих других диковинных трав растений из полутайги. И все это настаивалось, разумеется, на спирту. Поэтому нашлись умники, употребившие эликсир Пимушина внутрь. Так и живут до сих пор с волосатыми желудками, и, кстати, на удивление хорошо себя чувствуют.

Но это уже все мелочи, а по большому счету понятно, какие именно органы заинтересовались изобретением Гурия. Об использовании эликсира в народном хозяйстве речи не шло. Впрочем, о заключении юного гения в тюрьму – тоже. В Мышуйске для этого во все времена существовала больница имени Мессинга. Вот так Пимушин и оказался в ее стенах впервые. Но прежде, чем его доставили туда под конвоем бравых молодчиков генерала Водоплюева, ушлый Гурий успел темной безлунной ночью вынести из дома канистру со своим уникальным составом и вылить содержимое в городской пруд, чтобы ни капли не досталось врагу. При этом как химик, он точно просчитал: за месяц, оставшийся до начала купального сезона (если, конечно, не учитывать моржей, но ведь им, как лед сошел, уже неинтересно) вещество должно полностью разложиться под действием естественных бактерий. Но, как говорится, всего не предусмотришь…

Они уже плыли по реке. Небо в очередной раз расчистилось. И хотелось верить, что дождь не застигнет путников где-нибудь посреди маршрута. Пимушин сделал паузу и спросил:

– Михаил, а что вы слышали о волосатых слонах?

– Много всякого слышал, – признался Шарыгин. – одни говорят, что это древние мамонты, пришедшие к нам в результате испытаний хронотронной бомбы на полигоне объекта 0013, другие уверяют, что этих мамонтов просто откопали из вечной мерзлоты, а потом отогрели какой-то спецтехникой, третьи рассказывают, что они мутанты.

– И какое же это животное так странно мутировало? – ядовито поинтересовался Пимушин. – В наших краях слоны как будто не водятся.

– Тут тоже разные мнения существуют, – не принял шутливого тона Шарыгин. – Например, Афанасий Данилович Твердомясов, вы должны его знать, показывал мне в Доме пионеров, в живом уголке у Сони Пыжиковой, настоящих хоботных мышей – у них хобот из верхней губы развился, чтобы легче было пищу таскать через узкие щели. А уж увеличение размеров – это в условиях экспериментов Водоплюева – не проблема.

Профессор посмотрел на Шарыгина задумчиво, но с явным уважением.

– А я уж думал, вы скажете, что это муха в слона превратилась. Впрочем, в Мышуйске и такое возможно. Но вы все-таки послушайте, что случилось на самом деле.

Вечером, в канун той страшной для Гурия ночи, когда он прощался со своим изобретением на берегу городского пруда, сотрудник цирка-шапито, смотритель животных Колян Топорыгин, принял на грудь лишнего, в связи с планировавшимся на утро отъездом всего коллектива в поселок городского типа Жилохвостово, отчего и сделался весьма рассеянным. Задавая корм зверью, Колян кое-что напутал, а именно: попугаям выдал порцию мяса, предназначавшуюся бенгальским тиграм, тем, в свою очередь, была предложена рыба из рациона морского котика Лехи, а несчастному котику соответственно, перепала еда с птичьего стола. Но самую главную оплошность Колян допустил, не закрыв клетку с семейной парой слонов Борькой и Машкой. Слоны, недолго думая, использовали уникальную возможность вырваться на простор и вспомнить далекую теперь уже юность в африканской саванне. И хотя ночь была подозрительно холодной, животным все же захотелось освежиться в кои-то веки не под струей из брандспойта, которой ежедневно одаривал их Топорыгин, а в настоящем водоеме, благо городской пруд заманчиво поблескивал буквально в семи слоновьих шагах. Радостно фыркая и поливая друг друга из хоботов, слоны проторчали в пруду до рассвета, и совсем не успевшего разложиться эликсира с лихвою хватило на них обоих.

Рано утром самыми первыми увидели их рыбаки, в ужасе побросавшие удочки и кинувшиеся врассыпную. Ведь как раз тогда по телевизору активно муссировали тему размороженных мамонтов, а кто ж не знает, что все древние зверюги слыли весьма свирепыми. Рыбаки и сообщили о мамонтах куда следует. Приехала милиция. Но что она могла сделать? Свистка животные не испугались, но и агрессии не проявляли, так что стрелять повода не было. В общем, пруд оцепили, и на всякий случай позвонили в цирк. А куда еще? Зоопарка-то не было в городе. На удивление быстро пожаловали дрессировщик и ветеринар, которые почти сразу узнали своих неузнаваемых питомцев. Шкура, конечно. странноватая, но глаза-то, глаза-то – родные! И такие несчастные!.. Айболит слоновий тут же засвидетельствовал, что животные сильно простужены, несмотря на теплую шерсть, выросшую за одну ночь. Ну, вызвали, понятно, спецподразделение Водоплюева, автокранами погрузили животных на платформы армейских тягачей и увезли лечить. Куда? Понятно, куда – на спецобъект.

Несчастные жилохвостовцы оказались лишены самых ярких номеров цирковой программы, да и в городе волосатых слонов больше не видели. Зато поползли слухи. Слоны-то якобы расплодились, разбрелись по полутайге, одичали, стали нападать на людей, и доблестные спецназовцы вынуждены теперь отстреливать их из гаубиц и гранатометов. Возможно, все это так и есть. Но Пимушину доподлинно известно лишь одно: слон Борька до сих пор жив и здоров. Даже к русской зиме адаптировался.

– Откуда вы это знаете? – удивился Шарыгин.

– Дайте срок, – загадочно ответил профессор. – Если повезет, сами сегодня Борьку увидите.

Шарыгин почел за лучшее не расспрашивать дальше и принялся изучать ландшафты, открывавшиеся взору по берегам реки.

Мышуйка, украшавшая город в его лесопарковой части, была речкой тихой, неширокой, но при этом – довольно глубокой и очень извилистой. Оставив позади район старинных деревянных домишек, в одном из которых и обитал Гурий Серафимович, наши путешественники миновали сначала промзону, потом парковые заводи, где почти не ощущалось течение и нужно было интенсивно работать веслами, затем по правому борту засверкали на солнце белоснежные известковые выходы Бобрячих каменоломен, и наконец, впереди замаячило устье. Странное это было место. Шарыгин раньше не забирался так далеко за черту города, но то ли Иннокентий Глыба, то ли Парфён Семечкин (оба они заядлые туристы) как-то рассказывал, что никому доподлинно неизвестно, какая из рек является притоком другой. И теперь Михаил вынужден был согласиться с этим парадоксальным утверждением.

Мышуя – безусловно, главная городская артерия, – раза в два шире Мышуйки, а в самом центре даже окантована была в гранит, однако во многих других местах горожане переходили ее вброд, о судоходстве речи не шло. А ведь основным руслом в гидрологии считают то, которое более полноводно. Короче, было сейчас пред ними не столько устье, сколько просто место слияния рек. Но так уж повелось от века, ниже по течению за рекой сохранялось более солидное имя – не Мышуйка там какая-нибудь легкомысленная, а знающая себе цену Мышуя.

Здесь, по берегам возвышались величественные кедры, иные из которых достигали в полутайге шестидесяти метров и больше, щерились скалы, поросшие мхом, а под огромными хвойными лапами зеленел густой подлесок – пейзаж был красив, но однообразен, да еще и солнышко скрылось, а течение стало быстрее и ветер дул попутный, так что грести совсем не требовалось. В общем, Шарыгин задремал, так и не спросив у Пимушина о цели их путешествия, а когда проснулся, лодка уже вплывала обратно в город.

То есть вначале-то он подумал, что плывут они теперь в новых, незнакомых краях, достигли, скажем, соседней губернии, и вообще это не Мышуя уже, а другая, более крупная река, и по ней легко можно будет доплыть аж до Северного Ледовитого океана, а оттуда и до Балтики – рукой подать. Но потом пригляделся Михаил к типовому району новостроек, и не смог не заметить до боли знакомые лозунги, типа: «Мышуйцы, достойно встретим очередной юбилей нашего города!»; патриотические рекламные щиты, на которых румяные юноши и соблазнительные девушки с прямотой идиотов признавались: «Я люблю Мышуйск!»; и, наконец, по глазам ударил набивший оскомину рекламный слоган на крыше городского банка: «Вдохни и не дыши. О, как мы хороши!» Дезодоранты-репеленты «Дух города».

– Мы уже возвращаемся? – решил уточнить Шарыгин, напряженно вспоминая, куда и зачем они вообще плыли.

– В том то и дело, что нет, молодой человек, – улыбнулся Пимушин. – Мы плывем дальше. В этом месте пути по первому разу все засыпают почему-то. Но уж поверьте мне, лодку я не разворачивал, да и смотрите сами: мы все так же плывем по течению, а в каком месте в город втекает Мышуя, надеюсь, вы помните? То есть мы сейчас как раз, что называется, в верховьях и скоро будем проплывать центр города.

Шарыгин попытался представить себе, как именно текут две реки, попадая в город с разных концов и притом дважды, – до слияния и после, – попытался и не сумел. Новая мысль посетила его.

– Гурий Серафимович, – а карта Мышуйска существует? Я почему-то никогда не видел.

– Помилуйте, Михаил! Какая карта? Мышуйск абсолютно засекреченный город, на картах России и мира его, естественно, нет, а топографические полукилометровки есть только в распоряжении генерала Водоплюева. Но вы себе даже не представляете, как эта ценность охраняется. Легче выкатить танк за ворота и вынести весь оружейный склад, чем получить из сейфа хоть один экземпляр карты.

– Странно, – сказал Шарыгин, – но ведь карту можно составить и самому.

– Правильно рассуждаете. Ваш покорный слуга несколько лет назад этим и занялся. Отчего и загремел опять к Вольфику.

Шарыгин совсем загрустил. Они уже проплыли центр, и вновь потянулись по берегам сады, да огороды.

– Так и в чем же суть нашего сегодняшнего эксперимента?

– Видите ли, мне очень хотелось, чтобы кто-то еще кроме меня убедился в странностях местной географии. Вы сейчас пронаблюдаете за впадением рек одна в другую и поймете всю глубину моего отчаяния. Ведь тогда, уже выйдя из больницы, не понятый никем, всеми забытый, я решил покинуть Мышуйск. Но ни на какой транспорт денег не было. Пешком – несерьезно: медведи в полутайге сожрут. Вот я и решил плыть. Я же рассуждал как? Всякая река впадает рано или поздно в другую, с тем чтобы в итоге влиться в большое озеро или в мировой океан.

– И я так полагал в какой-то момент, тоже надеялся уплыть из города, только все некогда было, – признался Шарыгин. – А сегодня ужасно захотелось на Рижское взморье. Сам не знаю, почему…

– Сочувствую вам, Михаил. Мышуйка, как вы уже изволили видеть, впадает в Мышую, а Мышуя, в свою очередь… в Мышуйку. Да, да. Смотрите вперед. Внимательней.

Шарыгин ничего не ответил, потому что они уже приближались к новому устью – вполне очевидному месту впадения мелкой Мышуи в более полноводную Мышуйку.

А после они плыли молча, яростно помогали себе веслами, и потому очень быстро вернулись по Мышуйке к месту начала путешествия. Шарыгин затосковал ужасно. Но на всякий случай спросил таки:

– А если против течения поплыть?

– Пробовал. Неинтересно. Верховья они и есть верховья. Речки превращаются в ручьи, а дальше – болота и глухая полутайга.

– Понятно. Ну, и зачем все это?

– А вот зачем. Мы с вами наблюдаем настоящий природный феномен. Тут ведь не просто замкнутое экологическое пространство, образованное двумя реками, – тут присутствует некий нонсенс. Да, да, элемент логического абсурда. Я сформулировал так: Мышуя и Мышуйка «вытекают и впадают из друг в друга». Вы топологию изучали, Михаил?

– В самых общих чертах. Лента Мёбиуса, бутылка Клейна…

– Вполне достаточно. Я как раз об этом. Простая логика подсказала мне, что река не может течь по кругу, а значит, есть подводные артерии, связывающие нашу Мышую и Мышуйку с бассейнами других рек, а в итоге и с мировым океаном.

– Значит, выход все-таки есть? – спросил Шарыгин с надеждой.

– Конечно, есть. И нашел его, знаете, кто? Борька.

– Да не может быть!

– Может, молодой человек, может! Я-то уж в пятнадцатый раз плаваю тут по кругу. А вам, полагаю, и одного хватило, чтобы поверить. Так что давайте лодку мою в дом занесем, да и отправимся к городскому пруду.

– Так ведь темнеет уже, – как-то по-детски встревожился Шарыгин.

– Вот и хорошо. Борька как раз по ночам приплывает.

– Постойте, постойте, так это из-за него по всему городу слухи, что в пруду лохнесское чудовище завелось.

– Не знаю, не знаю. В городе много о чем говорят. Еще и про гигантских рогатых пиявок рассказывают, а ведь это именно Борька из пруда их прогнал, так что они теперь только в озере Бездонном и прячутся. Вы, надеюсь, поняли уже, что городской пруд с Бездонным озером тоже подземной рекою связан.

– Догадался, – кивнул Шарыгин, опуская уже почти просохшую лодку на пол сарая и в рассеянности почесав затылок.

Надо же, вроде и впрямь волосы появились там, где их раньше не было! Вот только прилива интеллектуальной энергии что-то пока не ощущается…

Перед ночным походом на пруд они сделали еще один перерыв на чай с бутербродами, ничего более серьезного не готовили – не до того. Но об Анюте Шарыгин все-таки вспомнил и позвонил ей, чтоб не беспокоилась. Для простоты наврал, конечно, что из-за аварии на сервере его во второй раз подряд на ночную смену поставили. Нет, разумеется, потом все расскажет, как есть, но не сейчас, по телефону…

– …Я еще вот о чем хотел предупредить вас, Михаил. Вы Борьки-то моего не пугайтесь – он вовсе никакой не свирепый мамонт, а наоборот, очень разумный слон, поразумнее людей, между прочим, я бы сказал, говорящий.

– Вы это серьезно? – не понял Шарыгин.

– Абсолютно серьезно. Помните, я рассказывал о побочном, точнее, попутном действии моего эликсира. В новой формуле я сумел избавиться от влияния на интеллект, да и концентрацию основного компонента уменьшил, подобрав правильный растворитель. Но слоники-то мои искупались в том, самом первом составе. И мозги у них заработали – дай Бог каждому. Даже речевые способности прорезались. Вот только голосок… отвратительного тембра, высокий, скрипучий, а тихо говорить они не умеют, ревут, что твоя иерихонская труба. Меж тем, обиднее всего другое: по наследству, как выяснилось, отлично передается мохнатая шерсть, но не интеллект. Дети у моих слонов полнейшими дебилами выросли, а уж следующее поколение и того страшнее – массовое озверение началось. Так что родители, перехитрив всех, из этой бешеной популяции сбежали. Полутайга, она большая, конечно, на всех хватит, но Борьке с Машкой хотелось обратно в Африку вернуться. Однажды ночью решили прийти на городской пруд – ни для чего, так, ностальгия замучила по тем местам, где однажды они стали совсем другими. Ну, поплескались, поныряли, да и обнаружили в глубине туннель, ведущий в Бездонное озеро. А дальше – больше: из Бездонного нашли выход то ли в Байкал, то ли в Каспий, Борька в названиях путался поначалу, но в любом случае, до океана добраться уже не проблема…

– Ну и что дальше? – несколько рассеянно спросил Шарыгин.

– Что дальше, не знаю, а Машка теперь уже в Кении живет постоянно, и Борька с нею, но он по Мышуйску дюже тоскует, да и без меня грустно парню. Какими-то своими путями, раз или два в год приходит, приплывает. Есть у нас условленные дни, вот сегодня как раз такой, а если меняется что-то, он мне бросает мышагу по мылу.

От этого молодежного жаргона Шарыгин как-то совсем приуныл, верить Пимушину перестал абсолютно, даже чуть-чуть испугался – не то за него, не то за себя – и хотел рубануть с плеча, мол, не пора ли вам, Гурий Серафимович, обратно к Вольфику? Но тут они как раз и пришли.

Тихо было над городским прудом и очень темно. Потом на удачу из-за облака полная луна выглянула, и в этот самый момент задрожала поверхность воды, заволновалась, и поднялось из пучины сказочного вида чудовище – лохнесское, не лохнесское, но впечатляющее. Огромный, местами облезлый, но все еще очень лохматый слон. Подошел к берегу, присел, как человек, на ступени променада, и Пимушин стал с ним разговаривать. Шарыгин смотрел скептически, не очень-то и слушая, какие слова шепчет профессор в огромное волосатое слоновье ухо. А Борька реагировал все больше движениями хобота, голоса не подавал, чтобы всю округу не перебудить, а глаз его в темноте да за мохнатыми бровями было не разглядеть толком.

– Молодой человек, – окликнул вдруг Пимушин. – Я специально задал ему ваш главный вопрос – как отсюда на Рижское взморье попасть? Вот, послушайте, точнее, посмотрите, что он ответит.

Шарыгин послушно оглянулся на слона. А тот поискал вокруг хоботом что-нибудь пишущее, потом, не найдя, по-хамски, передней ногой развалил столбик балюстрады, подхватил обломок кирпича и принялся тщательно выписывать им на гранитных плитах:

«Мне-то известен путь отсюда к морю, но я умею очень долго не дышать, а у вас не получится, нужен запас воздуха часов на шесть. Если к следующему году подготовитесь технически, готов взять вас с собой. Удачи, Михаил! А теперь мне пора».

Шарыгин был сражен наповал этой информацией. Он больше ни слова не сказал профессору Пимушину. Только молча кивнул и пошел себе, пошел по притихшим в ночи аллеям парка куда-то к центру…

Собственно, оставалось у него теперь два пути: либо – домой к любимой жене (так ведь, черт, уже третий час, спит она, и не ждет его!); либо к друзьям-полуночникам в «Пену дней» (а как раз этим летом владелец пивбара Марио Абдуллашидзе сделал свое заведение круглосуточным).

Если подумать, второй вариант представлялся более логичным.

АНГЕЛ В МЕТРО

Свет в шахте погас неожиданно.

Аварийное питание не включилось, и вообще вся техника разом смолкла: отбойные молотки, транспортер, вентиляционные вытяжки… Тишина, навалившаяся на Африканыча, оглушила не меньше, чем рев турбореактивного двигателя, посредством которого по большим зимним праздникам сдували наледь с центральной площади Мышуйска.

Первой мыслью было: «Ну, вот и накрылось наше метро!» Права оказалась бабка-колдунья, которая еще полгода назад вынесла дерзкому проекту градостроителей смертный приговор. Африканыч тогда посмеялся: что может понимать старуха в современной жизни? А теперь было не до смеха. Отбойники, лента, подъемник, вытяжка… Еще какого-то звука не хватало… Ну, конечно! Водонасос.

О нем знали только двое. Но даже бригадир не понимал до конца, чем грозит остановка насоса, ведь Африканыч молодому начальнику всех подробностей не докладывал. Сам же понадеялся, как обычно, на авось. Грунтовые воды к вечеру обещали отсечь от туннеля полностью, а до конца смены оставалось всего ничего. Кто ж мог подумать, что именно теперь случится авария. Пять минут без электричества, и вода пойдет в шахту. Полчаса – и всех затопит – никому не выбраться. Африканыч один понимал это в полной мере, и если б уже не был белым как лунь, наверняка поседел бы. Вот почему и случилось с ним то, что случилось: душа благополучно отделилась от тела и воспарила к потолку недостроенного туннеля...

Все говорят, мол, при демократах только в столицах жизнь лучше стала, а поедешь в глубинку, повсюду нищета, запустение и безобразия всяческие. Так ничего подобного! Глубинка глубинке рознь, и к тому же именно в новые времена у провинции маневр появился. Возьмите для примера метро. При Советах где его рыли? Только в городах-миллионерах, и с этим было строго. А теперь, если местный бюджет позволяет, делай себе хоть циклотрон, хоть космодром. И даже бюджетные средства – не главное, любой человек с деньгами может профинансировать любой проект.

Вот так и получилось в Мышуйске. Самый богатый в городе человек – банкир и нефтяной король Кузьма Собакин объединил свои усилия с сибирским золотопромышленником Федотом Зубакиным да и запустил строительство первой очереди получастного метрополитена. Почему полу? Да потому что местная власть поддержала: глава администрации Никодим Поросеночкин и денежки кое-какие пробил из федерального округа, и людей выделил, и территорию под стройплощадки организовал, даже транспортные потоки велел перенаправить на время. А надо заметить, что общественный транспорт в городе работал отвратительно, так что население и трудящиеся идею подземки приветствовали и готовы были мириться с неудобствами. В общем, когда на торжественном митинге по поводу закладки первой секции туннеля выступал уполномоченный Президента России по Мышуйску господин Худохрунов, собравшиеся не подтрунивали над ним втихаря, как обычно, а искренне приветствовали все заявления.

Мышуйцы – это ведь маленький, но гордый народец. Диковин всяких у себя насмотрелись, чем похвастаться есть – хоть перед Москвой, хоть перед заграницей. Однако на достигнутом останавливаться здесь не привыкли, и все новое традиционно воспринимают с энтузиазмом.

Куда тянуть самую первую ветку местного сабвея, решали всем миром, был даже проведен городской референдум, и только после этого начали прокладывать туннель – с двух сторон открытым способом – от района старых дач, мимо городского пруда, через центральную площадь, где церковь, и от Вернисажа в лесопарковой зоне вдоль проспекта Героев Мира. Пожалуй, и впрямь именно в этих местах максимум народу передвигалось в одну сторону утром, а в другую – вечером.

Так же, все вместе придумывали названия станциям. У старых дач для конечного пункта лучше всего годилось название «Большая Мышуйка», там ничего примечательного, кроме реки, и не было. Следующую остановку, где пруд городской, предлагали назвать «Волосатослоновской», потому что именно на пруду чаще, чем в других местах, можно было повстречать этих диковинных обитателей полутайги. То ли волосатые слоны на водопой по ночам приходили, то ли они, как лох-несское чудище, в этом пруду и жили... В самом центре выбирали из трех вариантов: «Филармония», «Храм Божий» и «Университет», к окончательному выводу не пришли. Так же долго ломали голову, что важнее для города: «Стадион Юннатов» или соседствующий с ним «ДК пивзавода». И только в двух названиях не сомневались: «Больница имени Мессинга» и «Вернисаж» – другая конечная станция.

Меж тем в районе пруда, весьма глубокого – с одной стороны, и в районе больницы – с другой, где улица Солдатский Шум довольно круто поднималась в гору, делалось очевидным, что прокладка открытым способом невозможна. Тут и потребовались, как минимум, две бригады проходчиков.

Стоит ли комментировать, что столичных «гастролеров-метростроевцев» приглашать не стали – нашли своих – заслуженных шахтеров, уж который год в забой не ходивших, но все еще помнивших секреты профессии по давним разработкам в Бобрячьих каменоломнях, да по вконец истощившемуся Жилохвостовскому угольному бассейну – Жилбассу. А уж классные путейцы и трамвайщики в городе нашлись без труда.

Короче, строительство развернулось невиданное по масштабам. Каждый житель Мышуйска и окрестностей, вплоть до солдат и офицеров спецчасти генерала Водоплюева, считал своим долгом внести достойную лепту в исторический проект. Дети собирали по речным отмелям красивые камешки, да по помойкам цветные осколки для большой мозаики на центральной станции. Охотники, а их в Мышуйске немало, жертвовали для метро разнообразные звериные шкуры – от мышиных до слоновьих – на обивку сидений. «Пускай, – говорили мужики, – наша подземка будет ни на одну другую в мире не похожа». Потом приняли решение сделать метро абсолютно безопасным, чтоб не запрещалось входить туда (или хотя бы выходить оттуда) в нетрезвом состоянии, ведь на каждой станции планировалось устроить кафе-распивочные. А женщины, как и дети, о красоте заботились: вышивали гобелены для стен в вагонах и готовили туда же уйму зеркал в изящных рамах, чтобы в дороге можно было себя в порядок привести. Не то, что в столицах: смотришь в черное стекло, да еще уляпанное рекламой, и не понимаешь, красавица ты, или полнейшая чучундра.

Город просто заболел метроманией. Кто-то нанимался хоть на выходные чернорабочим; кто-то домашними пирожками да квасом в обеденный перерыв строителей потчевал; некоторые, наиболее одаренные, развлекали метростроевцев концертами художественной самодеятельности; а служивым с водоплюевского объекта досталась почетная обязанность охранять стройку века. Задача далеко не абстрактная, ибо нашлось немало желающих оставить на память себе и будущим потомкам оригинальные сувениры в виде разных приятных мелочей типа крепежных болтов, тросов, костылей, а также покрышек, фар и аккумуляторов, снимаемых с «исторических» грузовиков, тех, что вывозили самые первые порции грунта. Собакин и Зубакин под стройку века новехонькие самосвалы в город пригнали, вот и раздевали их – на сувениры! – нещадно. А однажды, группа будущих историков метро пыталась уволочь целиком еще не до конца смонтированную буровую установку. Но солдаты из боевого охранения оказались на чеку, аргумент, что, мол, установка нужна для музея, не приняли и сумели деяние предотвратить.

В общем, несмотря на все недоразумения, строительство продвигалось так быстро, так активно и ритмично, что казалось, года не пройдет, как жители Мышуйска смогут вдоволь накататься на собственном метро. Кто ж мог подумать, что благородным и грандиозным планам сбыться не суждено!

Обо всем этом и не только Африканыч успел подумать за каких-нибудь десять секунд, болтаясь под потолком во мраке. В подобные моменты время для него уплотнялось, и теперь он уже не удивлялся – не впервой. Вот, например, отдельной строкой вспомнилось совсем недавнее – разговор об ангелах.

Бригадир Филимон Зудов по кличке фон Зюдов или просто Фон любил раскрутить народ на этакие околонаучные диспуты: то о раздельном питании, то о непорочном зачатии, то о свиньях говорящих, то о блюдцах летающих. Ну а что еще делать во время подготовки к спуску под землю, как не поточить лясы на самые серьезные темы?

Сегодняшнюю тему подбросила местная пресса, опубликовавшая днями подборку материалов об известных всем и якобы крылатых созданиях. Вот с крыльев и начали. Атеист Кирюхин, бывший когда-то комсоргом, а теперь ставший активистом экологического общества «Зеленый мир», для краткости именуемого «Зелмиром», категорически заявил, что крылья могут быть только у птиц, ангелы же – это суть астральные тела людей и летают они сами по себе за счет низкой плотности астрального вещества. Митька Дрынов, слывший завзятым сердцеедом, отстаивал крылатость ангелов, точнее ангелиц, так как его интересовали исключительно создания женского пола. А передовик производства Терентий Задвигайло подверг сомнению саму правомочность вопроса о крыльях. Ангел – существо невидимое, уверял он, его, дескать, рисует наше сознание, а потому здоровых людей посещают симпатичные ангелы-хранители, больных же – напротив – безобразные ангелы смерти. При этом Терентий не преминул напомнить всем, что любые болезни проистекают исключительно от расстройства пищеварения, а идеальный желудок может обеспечить человеку исключительно раздельное питание. Именно такой системы придерживался сам Задвигайло, неустанно пропагандировал ее и свое лошадиное здоровье ставил всем в пример. Атеист Кирюхин еще раз выступил с позиций несокрушимого материализма, заявив, что астральному организму раздельное питание противопоказано. Терентий обиделся, а Дрынов мечтательно порассуждал о проблеме размножения ангелов и ангелиц, раз уж они такие материальные. Наконец, бригадир Фон Зюдов глубокомысленно предположил, что ангелы зримо являются лишь тем, кто в них верит.

– Ну, это ты махнул, Фон! – подал свою первую реплику Африканыч. – Тут ты совсем не прав…

И все невольно отметили, что разговорчивый всегда Африканыч на удивление молчалив сегодня. Да, старый шахтер не принимал участия в споре: он тоже мог бы кое-что рассказать, да не хотелось почему-то…

Никита Африканович появился на свет аккурат в день и час полного солнечного затмения. Роды у его матушки проходили тяжело, не обошлось и без щипчиков, коими в те годы считалось не зазорным ухватить младенца за голову. Может быть, с этого все и началось?

А первый звоночек прозвенел в пять лет, когда Никитушка ходил в детсад имени товарища Песталоцци. Ветреный осенний день, уютный дворик, посредине веранда с жестяной крышей. Никита копался в песочнице и вдруг почувствовал, как сильнейший порыв ветра поднял его над землей. Было очень здорово, он смотрел вниз и видел себя в песочнице, а себя, болтающегося в воздухе, не видел, только чувствовал. Потом глянул наверх – там было еще интереснее: ветер срывал с веранды железо, и один здоровенный лист уже летел ну в точности туда, где Никитушка лепил свои куличи… И как это он сообразил самому себе крикнуть: «Беги!» И тот, внизу, услыхал и за долю секунды до падения смертоносной жести выскочил из-под удара. Все потом говорили: «Везунчик!», а он-то хорошо помнил, что это душа, вылетевшая наружу, уберегла от смерти собственное тело. Однако его рассказам не поверили даже родители. Да и с какого перепуга верить? Никто же, кроме самого мальчика, ничего особенного не видел.

Вторая история приключилась лет на десять позже. Жили они тогда в коммуналке, длинный коридор был общим, и вместо сломавшегося ничейного выключателя болтались не стене два провода, соединив которые на ощупь в темноте, можно было зажечь лампочку. Никита давно приноровился делать это и даже любил смотреть как искрит в первую секунду тонкая медная проволока. Но в тот день то ли не выспался он, то ли задумался о чем-то – в общем, взялся обеими руками аккурат за оголенные концы. Ладони его тут же отбросило, но от сильнейшего шока вновь произошло то самое – отделение души от тела. Душа воспарила к потолку и начала летать по квартире.

Во мраке таинственно мерцали зыбкие очертания его собственных рук, напомнивших крылья. Ну а потом он обнаружил, что темно-то лишь в коридоре – в остальных помещениях мышуйская ночная жизнь била ключом. Никита мигом понял, что стен для него теперь не существует, и решил побывать во всех комнатах: интересно же! А и впрямь интересно оказалось. За достаточно короткий период времени Никита фантастически пополнил свои знания о мире и людях, его населяющих.

Сосед справа Игнатий Лаялов строчил доносы на всех обитателей квартиры; сосед слева, Агафон Сявкин, известный в городе попрошайка, вывалив на стол огромный ворох мелких грязных купюр, увлеченно перекладывал и пересчитывал их; в комнате возле кухни бабка Степанида маленьким ковшиком подливала брагу в булькающую над примусом колбу видавшего виды самогонного аппарата; ее ближайший сосед – семинарист Николаша, стоя в углу перед образами, замаливал грехи, излагая их господу в мельчайших и увлекательных подробностях; но интереснее всего было в клетушке молодоженов Титькиных: ночь-то выдалась жаркая, одеялом супруги не накрывались, и у них Никита погостил до упора, запоминая на будущее небывалые позы и прочие выкрутасы. Что значит «до упора»? А то и значит, что Люба Титькина внезапно взвизгнула, заметив колыхавшееся над постелью облачко, и Никита наш со страху вернулся в тот же миг в собственное тело в коридоре, уже вполне пришедшее в себя.

С той поры много воды утекло, и Никиту уже не первый год величали по имени отчеству, а чаще просто Африканычем, и уж казалось теперь, что давние те истории лишь сон или выдумка, да вот заговорили мужики об ангелах, и вспомнилось все – ярко, убедительно, жизненно. К чему бы это?

Африканыч услышал пока еще далекое, тихое журчание воды, и понял, что смертельная опасность в третий раз дышит ему в затылок. Неужели третий станет последним? А душа и впрямь не стремилась спасать свое бренное тело, похоже, просто не знала, каким образом. Зато видел Африканыч в темноте совсем не плохо, и себя, и все вокруг, ну и полетел проведать, как там остальные.

По-разному вели себя сослуживцы.

Покоритель женских сердец Митька Дрынов решил не терять времени даром. Он тихонько включил фонарь на каске, выудил из глубокого кармана куртки глянцевый порножурнал и, увлеченно листая его, уже расстегивал другой рукою ширинку. Вот кем оказался великий мышуйский бабник! Уж не придумал ли он всех своих однодневных подружек? Африканыч в задумчивости подлетел совсем близко, попал в луч света от фонаря и только в этот момент осознал, что видит предельно отчетливо: и руки свои, и ноги в ботинках, и туловище в шахтерской робе. А в следующую секунду Митька, словно почуяв что-то, задрал голову кверху и прошептал вслух:

– О, Господи! Это знак. Видно, пора мне жениться…

Африканыч поспешил ретироваться. И тут же наткнулся на другого персонажа. Атеист Кирюхин перепуганный до смерти кромешной тьмой, достал невесть откуда маленькую иконку, запалил перед нею свечку и молился истово, как послушник. Увидав Африканыча, и он совсем не испугался, а наоборот расплылся в блаженной улыбке да и продолжил молитву, обращаясь теперь непосредственно к душе старого шахтера.

Африканычу сделалось неловко, и он полетел дальше.

И кто ж это такой скрюченный сверкает голыми ягодицами? Ну, конечно, самый здоровый на свете передовик производства Терентий Задвигайло. Африканыч вспомнил, как тот частенько отлучался куда-то, стараясь исчезать незамеченным, а теперь вот воспользовался темнотой, да и присел почти там, где стоял, видать, невтерпеж стало – о как схватило живот от раздельного питания! Терентий тоже увидал ангела, но посмотрел жалобно и равнодушно, не до того ему было…

И тогда Африканычу сделалось как-то совсем грустно. И полетел он обратно, к собственному телу. А тут и свет дали. Опасность миновала.

«Не расслабляться! – Раздался зычный голос фон Зюдова. – Час до конца смены. Навалимся, мужики!»

Все разбрелись по рабочим местам.

Африканыч задумался: «В первый раз от смерти я спасся, во второй – жизни учился. А сегодня что?» Не было у него ответа. Потом оглушительный стук отбойника и напряжение в руках отвлекли от дурацких мыслей. Чего не привидится с перепугу. Какие полеты? Какие ангелы?..

Но после смены, когда уже на выход пошли, Митька в простоте своей возьми да и скажи:

– Послушайте, ребята. Во время аварии, пока темно было, мне ангел явился. И вот, гадом буду, с крылышками, как прокладка «Олвейз»!

– Жениться тебе пора, – беззлобно проворчал Фон.

– Не знаю, не знаю, – усомнился Терентий. – По туннелю и впрямь летал кто-то. Ты скажи, Митя, это была женщина?

Дрынов очень хотел соврать, но пересилил себя и сказал правду:

– Да нет, этот ангел был на Африканыча нашего похож.

Вся бригада так и грохнула со смеху, кроме Терентия. Да еще неожиданную реплику подал атеист Кирюхин.

– А ведь это не смешно, мужики. Я тоже видел астральное тело Африканыча. Только очень злобная нечисть умеет так точно копировать чей-то облик. Ох, нехорошие существа завелись у нас в туннеле!

– Да пошел ты! – огрызнулся на него бригадир.

А сам Африканыч почел за лучшее промолчать, и тут же резко сменил тему разговора:

– Как думаете, мужики, отчего сегодня свет вырубился?

– А чего тут думать? – проворчал передовик Задвигайло. – Деньги у них кончились, экономят на любой ерунде, вот все и пошло наперекосяк.

– А знаешь, почему деньги кончились? – вставил свою реплику Митька. – Потому что Зубакин, что ни день, пьянки в ресторане закатывает и с девками за реку ездит, и они там купаются голыми при луне.

– Неужели на это так много денег нужно? – простодушно поинтересовался Африканыч.

– А то! – со знанием дела откликнулся Митька.

– Насчет девок не знаю, – заметил Фон Зюдов, – а вот что наворовали много – это точно. И между прочим люди как-то поостыли к самой идее метро. А без народной поддержки ничего толкового не построишь.

– Верно, – кивнул Африканыч.

И только атеист Кирюхин пробормотал тихо, словно и не для всех:

– А мне кажется, что тут все дело именно в ангелах.

Африканыч тогда не придал значения его нелепым словам, а зря…

Активист «Зелмира» Кирюхин в ближайшие же выходные развил бурную деятельность. Подключил видного общественника и заслуженного учителя Твердомясова, которому всегда и до всего есть дело, и дошли они вдвоем до городского головы. Так была организована специальная экспедиция, прошедшая по туннелю в темноте с приборами ночного видения. Понятно, что все эти народные умельцы, для храбрости граммов по двести пятьдесят на грудь приняли, так что ангелов видели все, много и самых разных. О чем и доложили.

Ажиотаж поднялся страшнейший. И в результате. Кузьма Собакин на городском совете заявил:

– Ну, вот что, господа-товарищи, мы тут с мужиками пальцами раскинули туда-сюда, и я решил чисто конкретно: ну его в баню, это метро! Сегодня ангелы, а завтра черти полезут. От греха подальше я финансирование закрываю.

Зубакин поддержал, дескать, лучше не играть с огнем. А Поросеночкин и Худохрунов постановили: стройку временно заморозить. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временные решения.

Вот так и не стал Мышуйск городом первого в мире получастного метро, зато о нестандартных подземных ангелах все информационные агентства сообщали – тоже почетно!

И еще: в процессе «ангельских» поисков в недостроенном туннеле обнаружили нечто дюже секретное, поэтому в итоге объект под кодовым названием «Метро-0013» передали в качестве запасного полигона в хозяйство Водоплюева, однако без права допуска внутрь даже высшего комсостава, включая самого генерала.

Поговаривают, что после этого в туннеле побывал лишь один человек – главный энтузиаст Мышуйска Михаил Шарыгин, одержимый идеей покинуть город. Уж чего он только не пробовал! И подземный путь в большой мир считал теперь своим последним шансом. Ведь та самая бабка-колдунья, что метростроевцам беду напророчила, уверяла, что есть под Мышуйском некие тайные ходы, куда соваться ни в коем разе нельзя, не то весь город погубишь.

И что же? Значит, отлетевшая (ненадолго) душа Африканыча послужила таки истинным ангелом-хранителем для всех мышуйцев? Нет ответа.

Сам же виновник случившегося после замораживания стройки вышел на пенсию, перебрался за город, почти в полутайгу и зажил бобылем в скромной избушке. Он больше не хочет подвергаться стрессам. О даре своем никому не рассказывает и вообще мечтает забыть.

А продолжающимися и по сей день поисками ангелов Африканыч не интересуется абсолютно.

ПИЯВКИ ОТ ДУРОСТИ

Когда именно в Мышуйске появился врач с подобающей фамилией Знахарев, теперь вряд ли кто вспомнит. Да и так ли уж это важно в наше сумасшедшее время, тем более в таком городе, где далеко не каждый способен внятно объяснить, каким образом, по какой причине и с какой целью в здешние края приехал, да и приезжал ли вообще, может, просто родился тут. Никому как-то не приходит в голову разделять жителей на местных и пришлых, и нет такого понятия – коренной мышуец. У нас главное совсем другое: прижился ли человек, освоился ли, стал ли полезен людям.

Зосипатор Евграфович Знахарев оказался очень полезен. То, что он действительно врач, ни у кого сомнений не вызывало, хотя ни дипломов, ни верительных грамот, ни других подтверждающих образование документов горожане у него отродясь не видели. Однако вот сказал человек, что он врач – и все, нет вопросов. А он так и сказал: «Я – врач-пиявкотерапевт». Собственно, кому он это сказал, тоже неизвестно, давно было дело, очень давно. И рассказывают о Знахареве всякое. Могут вам и полную нелепицу поведать, например, что Зосипатор Евграфович и не человек вовсе, а пиявка, точнее пияв, а потому питается исключительно кровью детей в возрасте от четырех месяцев до двух с половиной лет. Но это все чьи-то смешные выдумки, истинную же правду о Знахареве знает, наверно, только один человек – Клементий Виссарионович, главврач психиатрической больницы имени Вольфа Мессинга, поскольку в его личном сейфе хранится собственноручно сочиненная З.Е.Знахаревым «Ода пиявкам» со скромным подзаголовком «История одного врача». Написана ода отнюдь не стихами, так ведь и Гоголь свою знаменитую поэму прозой изложил. А уж чье творение поэтичнее, судить читателям. У знахаревской рукописи читателей до сих пор совсем не много было, но теперь, когда Клементий Виссарионович любезно предоставил фрагменты уникального текста для публикации в «Мышуйской правде», широкая публика, наконец-то, получит возможность узнать истину об одном из самых выдающихся жителей города.

«Ода пиявкам»

У любого, даже очень умного человека, обязательно есть какая-нибудь своя дурь. Савелий Кузькин, например, всю жизнь собирает спичечные коробки, не этикетки, а именно коробки, и не редкие, да экзотические, а все подряд, выпускаемые Жилохвостовским деревообрабатывающим комбинатом. Зиночка Разуваева, страдающая от рождения косоглазием, влюбляется в каждого встречного мужика не моложе тридцати и не старше шестидесяти. Дед Серафимыч в тихих заводях Мышуи ловит рыбу большим общепитовским половником. А я, если уж говорить обо мне, страшно люблю читать книги, но никому и никогда об этом не рассказываю.

Мамка с папкой долго считали, что я вообще безграмотный, и лет до десяти читали мне вслух мою любимую книгу «Золотой ключик». У меня там и персонаж любимый был – Дуремар. Скажете, несимпатичный, вредный? Ну и что? Главное, он был настоящим врачом. Я это сразу понял, А иначе, зачем бы ему таскать из пруда этих маленьких скользких лекарей – пиявок? Не для еды же. Я многим тогда про Дуремара рассказывал, про его талант, про его благородную миссию, но ребята только смеялись, и в итоге меня самого прозвали Дуремаром. А я и не обижался. Я просто пиявок очень любил и все мечтал наловить их целую трехлитровую банку. В наших краях эти загадочные твари – не редкость. Ведь поселок городского типа Нетопочи, расположен в болотистой низине, так что в ближайшей округе, помимо Мышуйки, еще целая прорва речушек и маленьких озер.

Короче, лет шести, а то и раньше, я увидал свою первую в жизни пиявку. Помню, соседский парнишка года на три меня старше вылез из воды, да как завизжит – на ноге у него сидела блестящая жирная змея. Мы же не знали, как ее правильно назвать, а было в той пиявке, думаю, сантиметров двадцать. Родители заплаканного мальчишку домой увели вместе с пиявкой, так что конкретно ее судьба мне неизвестна. Но через несколько дней еще одному шалопаю впиявилась в коленку длинная черная тварь. Он ее сдуру оторвать решил – кровищи было! – ну, и пиявка сдохла, конечно. А мне почему-то не паренька, мне пиявку стало жаль. Но после того случая родители запретили малышам заходить в воду, запугивали страшными рассказами о смертельной опасности и прочей чепухой. Однако некоторые из нас, самые упрямые, все пытались изловить пиявок сачком. Тщетно.

Таковы первые воспоминания.

Потом прошло несколько лет. В школе я учился с трудом, мне было абсолютно неинтересно все, что там рассказывали. Я продолжал тайком читать книги, но почему-то свято верил: мне безразличны знания учителей, а им – мои. В общем, педагоги считали меня полным тупарем, тянули из класса в класс так, чтобы не портить показатели. А я все готовился огорошить их своей эрудицией, но вопрос – когда? Годы шли, а внутреннего сигнала «Пора!» все не было слышно.

Думаете, я книги исключительно о пиявках читал? Ничего подобного. Я рано понял, что эти совершенно особенные кольчатые черви – своего рода вершина творения, так что для понимания их сути необходимо прочесть многие тысячи разных книг. А, слава Богу, библиотека у нас дома была отличная – лучшая, наверно, библиотека в Нетопочах, а то и во всем Мышуйском районе. И конечно, главной моей мечтой оставалась встреча с живыми пиявками. Но вот беда: перестали они в наших краях водиться. Взрослые поговаривали, что всё это из-за каких-то экспериментов на Большом Полигоне неподалеку от Мышуйска. Полигон называли еще объектом 0013 и частенько поминали командира тамошней части генерала Водоплюева. Ох, как люто я его ненавидел! А потом некий чудак рассказал мне, что в озере Бездонном развелись гигантские рогатые пиявки. Ну что за чушь! Никогда я в это не верил и не поверю. Не могут пиявки быть рогатыми. Я решил это всем доказать и стал ходить купаться именно на Бездонное. От дома подальше, да и берег – так себе, вход в воду не самый удачный, но все же и там собиралась своя компания.

Короче, полез я как-то в озеро в самом таком месте, где лазить не советовали. Глубоко зашел, но вдруг стало еще глубже. Неужели и впрямь бездна? Я оступился да и ушел под воду на добрых полтора метра. Над головой – муть, солнца не видно, вокруг будто туман клубится, где верх, где низ – не понять. Пока я барахтался, пока выныривал, чуть не захлебнулся. Потом выбрался все же на берег, отдышался и, рискуя выглядеть законченным идиотом, тщательно осмотрел себя в надежде найти хоть одну пиявку. Нет, нигде ни следа, заглянул даже в трусы – но и там не было! Расстроился ужасно: опять не везет дураку. Однако тут ребятня соседская вкруг меня собралась, и гляжу, показывают на что-то пальцами, хохочут. Я ничего понять не могу, таращусь на них в ответ и улыбаюсь, как полный урод.

А должен заметить, летом я всегда носил прическу «полубокс», так что голова была практически лысой. И мне вдруг очень захотелось ее почесать. Тронул я затылок, а под рукой шевелится что-то. Честно скажу, даже не испугался, ощупал спокойно и понял: свершилось. Вот видите, и тут у меня не как у людей. Ведь нормальным гражданам пиявки в руки-ноги, в животы-ягодицы впиваются. А у меня кровососики мои голову облюбовали.

Ну, я бегом домой, к зеркалу. Успел вовремя: ни одна пиявка еще не отвалилась. Долго я любовался картиной, достойной кисти лучших мастеров, Впрочем, сюжет традиционный – этакий Медуз-Горгон получился. Потом лапочки мои черненькие накушались, отпадать начали. А я баночку трехлитровую уже подготовил, колодезной чистейшей водицы набрал. Собралось их там аж тринадцать штук. Число-то какое знаковое! И это мне тоже понравилось.

Ну, а мама испугалась, конечно, поначалу, когда я ей все рассказал, но потом пригляделась повнимательнее и успокоилась: главное жив, а в остальном – что с дебила возьмешь? Глупее вряд ли станет. Засунула меня на всякий случай в ванну, промыла голову, затем какими-то снадобьями намазала и велела ложиться спать. И вот что интересно, перед сном показалось мне, будто в голове пусто-пусто, но не как у дурака, а как у человека, пережившего страшную болезнь, измученного ею, но теперь уже не боящегося ничего, потому что всё позади, и мир вдруг делается прозрачным и ярким, как весной, когда смотришь на улицу через только что вымытое стекло… И что все это значило? Я не успел понять – усталость навалилась, уснул. А наутро...

Едва пробудившись, я ни с того ни с сего прочитал вслух огромный кусок из поэмы «Кому на Руси жить хорошо», и не просто так, а в образе. Пока умывался, вспомнил всю таблицу Менделеева и тут же маминой губной помадой ее на зеркале воспроизвел. Хотел даже атомные веса у каждого элемента написать, но помада уж больно жирно пишет – цифры в клеточку не помещались. В общем, уравнение Шрёдингера я уже над ванной по кафелю рисовал. А проиллюстрировать его мне почему-то захотелось эскизами раннего Микеланджело. Потом я вышел к завтраку и на хорошем старофранцузском продекламировал фрагмент из заключительной речи Жанны д’Арк на суде. Черт, подумал я, а уж не на латыни ли произносила она все эти слова в реальной истории? На французский их кто-то позже перевел. Так знала Жанна латынь или не знала? И так меня это озадачило, что я, наконец, замолчал, впадая в некий ступор.

Родители перепугались жутко. Сын-дурачок – это простая и всем понятная беда. А тут… Виданное ли дело: за одну ночь превратился не то что в вундеркинда – в ходячую энциклопедию. На время еды я сделал паузу, и родители, было, успокоились. Но потом вышел во двор и с легкостью выиграл восемь партий у собравшихся там местных шахматистов, за полминуты расщелкал сложнейший кроссворд в «Мышуйской правде» и, наконец, на спор перечислил все клубы албанского чемпионата по футболу по просьбе нашей дворовой команды во главе с конопатым Витюхой Пяткиным (он, конечно, по газете проверял), за что, собственно, чуть не был избит, но вовремя изобразив несколько кат классического карате, охладил неумеренный пыл оскорбленных в лучших чувствах футбольных знатоков.

К вечеру мой запал немного иссяк. Помню, что апофеозом стал сравнительный анализ философских воззрений Герберта Маркузе и Сёрена Кьеркегора, который я безжалостно учинил за ужином. После чего на меня вновь стала наваливаться усталость, сознание помутнело. Хорошо, что мозг перед полным забытьем дал команду организму взять пиявок и высадить их на голову. Выполнив такую процедуру (тайком от родителей), я обессиленный упал на постель, а изголодавшиеся кровососы всю ночь пиршествовали.

Родители на следующий же день предприняли экстренные меры по моему «излечению», то есть приведению в прежнее тихушное состояние. Ну, спокойнее им было со мной тупым, нежели чем с эрудитом. Меж тем участковый врач, которого они вызвали, констатировал железное здоровье ребенка и свою полную несостоятельность как медика, поскольку моя мини-лекция об основных открытиях Ильи Мечникова в свете «Канона врачебной науки» Авиценны открыла ему глаза на лечебный процесс, и несчастному доктору ничего не оставалось, кроме как переквалифицироваться в ветеринары. Мне же он предрек будущее настоящего целителя, потенциально способного излечить весь мир.

Собственно я уже и сам догадался, что, имея на руках чертову дюжину своих медсестричек-пиявок, смогу избавить человечество от величайшего зла, имя которому дурость. Ведь кто же, если не они, вытянули из моей башки все дурацкие мысли, так долго мешавшие раскрываться всем талантам. Между прочим, это еще Будда утверждал, что каждый человек на Земле обладает его мудростью, мудростью пророка Гаутамы, и только груз суетных мыслей мешает людям понять истину. «Груз суетных мыслей» – во какой изящный эвфемизм придумал наследный принц царства Шакьев! Любил он красивые фразы. А я, ребята, говорю вам по-простому: дурость, только дурость мешает. Но я, Зосипатор Знахарев, нашел средство от этой дурости, и теперь никому не надо семь недель куковать под деревом бо в позе лотоса – достаточно высадить на голову моих замечательных пиявок.

Признаюсь честно, в последующие годы еще не раз и не два пытался я ловить волшебных кровососов в Бездонном озере, но все было втуне, видно, популяция прекратила свое существование. И размножаться в неволе красавицы мои отказывались. Но я уже понял почему. Эти животные следовали совету Артура Шопенгауэра: они решили не производить на свет потомство за потомством, а предпочли сами жить вечно. Пиявки оказались бессмертными. Подпитываясь человеческой дурью, эти животные полностью восстанавливали утраченные жизненные силы. Вот какой получался симбиоз. Но, конечно, одной моей крови им было недостаточно. Тогда я и начал приобщать к экспериментам друзей и знакомых, с любовью отбирая таких, которые шевелили собственными мозгами исключительно во время их сотрясения. Однако об этом чуть позже.

Все вокруг на удивление быстро привыкли, что Зосик Знахарев теперь не полудурок, а наоборот, очень умный парень. Школу я закончил с золотой медалью и рекомендациями в любой университет мира. Но до того ли мне было? Я уже выбрал свой путь. Что может быть благороднее целительства? И на этом пути мне требовались не знания, которых и так уже было выше крыши, а исключительно практика, клиническая практика. Поэтому я сразу и отправился в народ. А тем более, скажу по секрету, первые опыты провел еще в школе. Об этом мало кто знал, ведь конфиденциальность лечения – мой золотой принцип. Дурость – вещь очень интимная. Не всякий о ней распространяться захочет. Поведаю вам о двух случаях.

Гошка Долбанов из соседнего подъезда был заядлым курильщиком, начал еще в пятом классе, чтобы взрослым казаться. А к девятому вредная привычка стала его тяготить, спортом мешала заниматься, однако бросить парень уже не мог. Я сразу понял, что это типичная дурь, и предложил пиявок. Гошка в успех не верил, да и боялся, конечно, но потом рискнул – и все как рукой сняло, до сих пор не то что дыма не переносит, ему на сигареты смотреть противно.

Вторая история была еще интереснее. Уже в десятом классе Маруся Уточкина страдала от неразделенной любви к хулигану и двоечнику Фалолею Козлоухину, в то время как за ней изо всех сил ухлестывал отличник, умник, спортсмен и сын партсекретаря Онисим Ряшкин. Разум Марусин, конечно, отдавал предпочтение Ряшкину, она и дружбу водила с ним, но сердце девушки оставалось с отвратительным Фалолеем, от которого, кроме гадостей, ничего нельзя было дождаться. Оторвыш Фал просто издевался над Марусей, как только мог. Она уж и к бабкам ходила за отворотным зельем, и даже снотворные таблетки вознамерилась глотать в товарных количествах. Тут-то и появился я. Слепая любовь к человеку типа Козлоухина – это, вне всяких сомнений, дурость, так что пиявки мои высосали ее с радостью за один сеанс. Угадайте с трех раз, чем это кончилось. Уже угадали? Правильно. Избранником Маруси Уточкиной стал вовсе не Онисим Ряшкин, а я. Но… ненадолго. Долго меня ни одна женщина не выдерживала. Так и живу до сих пор холостой, но это уже совсем другая история. А я вам о пиявках рассказываю и о своей благородной миссии.

В Нетопочах, понятное дело, могучему таланту целительскому очень скоро сделалось тесно, и направил я стопы свои в райцентр, то есть в Мышуйск. К тому времени, когда я в городе частный кабинет открыл, зарегистрировавшись официально как врач-пиявкотерапевт, уже вся округа шумела о потрясающем чудодее Евграфыче, и от клиентов у меня отбоя не было. Разумеется, и денежки потекли. Однако брал я скромно, не корысти ради работал, а во имя высокой цели, малоимущим и вовсе бесплатно помогал. И так продолжалось много лет, пока амбиции мои не вышли за пределы разумного, по мнению местной администрации. Но это я опять вперед забегаю. А ведь следует рассказать еще вот о чем.

С первого раза пиявочки мои далеко не всех вылечивают. В зависимости от глубины и обширности конкретной человеческой дури определяю я норму прикладываний. Да и эффект в итоге у всех разный получается.

Был, например, почти анекдотический случай. Наведался ко мне пожарный прапорщик – адъютант начальника горпожнадзора и передал просьбу своего шефа – главного мышуйского «огнетушителя» полковника Заливайки – избавить того от мучившей постоянно мигрени. До сих пор ни один эскулап с задачей этой не справился. Ну, взял я своих милашек, да и прибыл к Заливайке. Оценил поле деятельности для пиявок, то бишь площадь плешины пожарного, и высадил семь штук, опыт подсказывал, что должно хватить. Обычно сеанс завершался часа за полтора-два, а тут что-то не так пошло. Во-первых, пиявушки мои почти сразу словно окаменели, во-вторых, даже через четыре часа ни одна из них еще не отвалилась, в-третьих, сам Заливайко никак на их присутствие не реагировал.

Короче, пришлось мне еще в течение двух часов разными ухищрениями – уговорами да приманками – снимать своих помощниц с полковничьей лысины. Уж как я переволновался, одному Парацельсу известно, но – ничего, в итоге всех семерых уберег. Вот только сильно отравились они на голове Заливайки, долго потом в себя приходили, некоторое время я даже боялся к другим головам их прикладывать. А полковник… ну, что полковник, продолжает руководить пожаротушением, правда, с меньшим энтузиазмом, даже, говорят, с некоторой ленцой. Однако мне грамоту выписал – за оказание экстренной медицинской помощи доблестной пожарной службе. На мигрень-то Заливайко больше не жалуется. Правда, подчиненные на него жалуются, потому что полковник исключительно стихами стал разговаривать, а простых солдат и офицеров это несколько утомляет. Что ж, ничего не поделаешь, моя методика вызывает некоторые побочные эффекты. А с другой стороны, все объяснимо: видать, заразная для многих мальчишек мечта стать героем-пожарным подавила в свое время в юном Заливайке поэтический дар, и была это форменная дурь.

В общем, помимо благодарных сограждан, накапливались у меня потихонечку и враги, например те, которые о своей утраченной дурости с огромной тоскою вспоминают. Или другие, бестолковые, к кому дурь обратно возвращалась, а они больше лечиться не хотели, вместо этого распространяли слухи, мол, Евграфыч-то наш – шарлатан. А ведь у любого человека мозг имеет обыкновение периодически зашлаковываться, в том числе и у меня самого. Да, да, время от времени я выпускал пиявушек и на свою теперь уже естественную лысину. Без этого работать не мог.

И еще проблемка возникла. Тринадцать особей – команда неплохая, но, конечно, на весь Мышуйск маловато будет. После больших нагрузок им иногда и отдыхать требовалось по несколько дней. Отсюда тоже обиды всякие у народа пошли. А как увеличить поголовье бесценных тварей, придумать не удавалось. Надо было, конечно, изучить феномен всерьез, объединить усилия с ведущими биологами, психологами, нейрохирургами. Но где ж их было взять в нашем маленьком городке?

Вот и надумал я отправиться в Москву. Городские власти этого шага не одобрили, в мэрии, в департаменте здравоохранения, командировку выписать отказались и даже мягко так, но настойчиво не советовали никуда ехать. Но я уже закусил удила. Обойдусь без всякой поддержки! Зря я, что ли, деньги зарабатывал?

А поезда из нашей глуши ходили на запад нерегулярно, с самолетами в тот момент и вовсе сложности были: то ли размыло полосу в Бусыгино-1, то ли опять керосину не завезли. Короче, отправился я пешком – не привыкать. Мне бы хоть до какого города дойти, а оттуда на перекладных, на попутках – доберусь до столицы. Но получилось странно: по какой бы дороге я не выходил из Мышуйска, даже если и вовсе без дороги шагал лесом или лугами, попадал в итоге на широкое новое шоссе, построенное солдатами спецчасти Водоплюева и ведущее аккурат в тот район, где расположена у нас хорошо известная всем психбольница имени Вольфа Мессинга. Очень странно. Восемь попыток я совершил, прежде чем догадался: это – знак.

А тут еще добрый человек в белом халате, куривший на ступенях центрального входа и мигом узнавший во мне знаменитого лекаря, высказал любопытную мысль. Мол, именно здесь, у Вольфика – небывалый простор откроется и для моих кровососущих друзей, и для научных исследований, ведь самые светлые головы Мышуйска как раз под этой крышей и собрались. В тот момент я как-то не задумался, о каких конкретно головах судачил встреченный мною врач и был ли он вообще врачом. Я загорелся новой идеей и двинулся прямиком к главному на прием, ну, то есть на переговоры.

А Клементий Виссарионович, естественно, не мог не знать о моих успехах. И он, мерзавец, вмиг сообразил, чем обернется вторжение моих пиявок в его серьезный научно-лечебный процесс. Элементарно: через год-другой некого будет наблюдать и таблетками пичкать, потому как содержать за высоким забором толпу потенциальных нобелевских лауреатов – это просто безнравственно. И вот, поднаторевший в общении с самыми разными персонажами, от эксцентричных до полностью неадекватных, главврач обставил дело так, что за каких-нибудь полчаса я из благополучно практикующего пиявкотерапевта превратился в пациента психиатрической лечебницы, а мои скользкие подружки перекочевали в собственность дальновидного эскулапа. Справедливости ради скажу, что для всех окружающих операция эта прошла незаметно. Больница подписала со мной договор о сотрудничестве, зачислив Знахарева З.Е. в штат, с предоставлением жилья и содержания. Да, собственно, меня и запирать не стали – по двум причинам сразу.

Во-первых, без своих пиявочек и их профилактического воздействия я через пару месяцев превратился бы в растение, отличающееся от лопуха и крапивы разве что неспособностью к фотосинтезу. Комплексное обследование показало, что я уже доигрался до полного привыкания по типу наркотической зависимости. И куда ж мне теперь было деться?

А во-вторых, они собрали солидный консилиум и поставили мне диагноз: «Маниакально-депрессивный психоз на почве развившейся вялотекущей шизофрении. Особое примечание: склонен к несанкционированному лечению людей без гарантированного результата с использованием клинически неопробированного материала». В общем, вздумай я заартачиться, только начни права качать, и уже на вполне законных основаниях загремел бы в «палату №6». А так эта грозная бумажка лежит в сейфе у Виссарионыча без движения вместе с рукописью, которую вы читаете, и которую я имел возможность написать в свободное от работы (или лечения?) время.

Вот так, и не осуждайте меня за то, что я столь быстро и легко примирился с нынешней участью. Мне здесь и впрямь хорошо: кормят, поят, дают работать, пиявочек-подружек строго по мере надобности к голове допускают. Грех жаловаться. Да и куда? Если сам городской голова Никодим Поросеночкин раз в неделю у главврача процедуры проходит всякие, в том числе и пиявочные.

Так что, будете в Мышуйске, заходите.

Интересно, для кого я последнюю фразу написал? Давно же и всем известно, что из Мышуйска ни одна собака не выйдет, ни один голубь почтовый не улетит. Ох, не иначе мозги опять отказывают. Пора мне у Клементия Виссарионыча очередной сеансик пиявкотерапии выклянчить.

На том разрешите откланяться. Здоровья всем и ума побольше.

Искренне ваш

Зосипатор Знахарев.

На некоторое время в кабинете главврача повисла гнетущая тишина, и сделалось слышно, как злая осенняя муха с безнадежным жужжанием бьется головой о стекло. Форточка была распахнута настежь, но муха-дура ее не видела. Корреспонденту «Мышуйской правды» отчего-то стало жаль несчастное насекомое, и он чуть было не вскочил мухе на помощь. Но Клементий Виссарионович поднялся первым и нарушил молчание.

– Вот вы и познакомились с этим удивительным документом, дорогой товарищ, – проговорил он, аккуратно собирая в стопочку пожелтевшие листы рукописи Знахарева и направляясь к сейфу. – С собою дать не могу.

– Понятно, понятно, – кивнул корреспондент. – Да и к чему они мне? Вы же все от начала до конца вслух прочли, а у меня диктофончик включен.

– Очень хорошо, – главврач уселся обратно в кресло и сдвинул очки на лоб. – Вы, конечно, публикуйте у себя в газете этот материал, но только с одним необходимым дополненьицем.

– Это с каким же? – заинтересовался сотрудник «Мышуйской правды».

– Следует обязательно поместить рядом мой научный комментарий или если угодно, votum separatum главврача.

– То есть ваше особое мнение, – проявил эрудицию газетчик.

Главврач кивнул.

– Так вот. Если вы давно в Мышуйске, то понимаете, что в моей клинике нет безнадежно больных людей. И в то же время во всем городе нет абсолютно здоровых. Все мышуйцы – мои потенциальные пациенты.

– Да, да, – согласился журналист. – Я тоже в свое время провел здесь несколько недель.

– Так вот. А что касается Знахарева, мы здесь имеем довольно тяжелый случай. Его пиявки от дурости – мощнейшее психотронное оружие. Знаете, когда я это понял? Когда, еще будучи на свободе, Зосипатор решил подлечить Прокофия Кулипина – нашего самого знаменитого изобретателя. Чем дело кончилось, знаете? Прокофий избавился от дурных снов, от пагубной привычки к алкоголю и тремора. Но вместе с тем и от своего таланта. Вот уже больше трех лет его не посещала ни одна идея. То, что Знахарев называет дуростью – на самом деле есть творческое начало.

– А как же он сам? – удивился корреспондент. – Ведь только на пиявках вся его деятельность и держится.

– Правильно, он сам – исключение. Возможно, Знахарев элементарно вытягивает творческую энергию из других людей и впрыскивает ее себе. Представляете, как он опасен! Изолируя его в своей клинике, я просто стремлюсь уберечь город от полного отупения и озверения. А возможно, и не только город. Возможно, весь мир от гибели спасаю.

– В каком смысле?

– А вспомните, как Зосипатор хотел уйти из Мышуйска и не смог. Это был первый случай подобного рода. До этого от нас уезжали и улетали все, кто хотел. Между прочим, в кругах, близких к генералу Водоплюеву утверждают, что именно тогда и опустился на город некий энергетический колпак, проницаемый лишь в одном направлении. Само мироздание сопротивлялось знахаревской «борьбе с дуростью»!

– Жуть какая! – выдохнул журналист. – Неужели это правда?

Клементий Виссарионович не успел ответить, потому что дверь кабинета внезапно распахнулась, и на пороге объявился взлохмаченный и сильно перепуганный человек в больничной пижаме.

– Что такое, Филипп Индустриевич? – заботливо поинтересовался главврач.

И тут же отрекомендовал вошедшего представителю прессы:

– Доктор физиологических наук Филипп Индустриевич Мозжечков.

– Клементий Виссарионович! – взмолился Мозжечков, чуть не плача. – Этот бандит Знахарев опять бегает за мною со своими пиявками.

– Вот безобразник! Я ж ему выдал четыре особи исключительно для личного пользования в профилактических целях.

– Знаю, – тяжело дыша, отвечал Мозжечков, – так он по ускоренной методе сам отстрелялся, потом пиявок в охапку и за мной бегом, а мне же каких-нибудь два дня осталось – и все! Я завершаю величайший труд эпохи. Я, наконец, понял принцип формирования скорлупы в человеческом организме. Ради всего святого, избавьте меня от этого вредителя! И тогда уже в нынешнем году женщины смогут откладывать яйца!..

– Успокойтесь, Филипп Индустриевич, санитаров вызывали?

– Да, они держат его, но…

– Хорошо, – главврач поднялся, – я сейчас лично во всем разберусь. Вот видите, – повернулся он к корреспонденту уже в дверях. – Надеюсь, теперь ваша газета напишет правду о больнице имени Вольфа Мессинга? Я очень, очень рассчитываю на ваш профессионализм и объективность.

Примечание

1

Я люблю рэп. Я козел.

Content

Ант Скаландис, Сергей Сидоров
МЫШУЙСКИЕ ХРОНИКИ

ЛЫЖНЯ

ПОДЪЕЗД

ЮННАТ

АНТИШАПКА

РОДОСЛОВНАЯ

ГОМО СНЕГУС

ЗЕРКАЛО

ХРОНОКАПЛЯ

РОКОВЫЕ ЯЙЦА – 2

ВАЛТОРНА

ШИЛЬДИК

РАВНЕНИЕ НА… ВИТАМИНЫ!

ЯГОДЫ

ВОЛОСАТЫЙ СЛОН

АНГЕЛ В МЕТРО

ПИЯВКИ ОТ ДУРОСТИ

Примечание