Ольга Степнова

Моя шоколадная беби

ПРОЛОГ. ГОД 1992

Она проснулась первой. Откинула простыню и в немощном утреннем свете стала рассматривать свое обнаженное тело. Кэт верила в чудодейственную силу любви, и каждый раз после ночных безумств пыталась удостовериться в своей еще более увеличившейся прелести. Она осталась довольна осмотром: ноги матово блестели длинной бесконечностью, живот дразнил упругостью, а грудь... вообще-то могла бы быть и побольше, но, слава богу, он не любит излишеств. Она скосила глаза: Сытов спал.

– Ни-ки-та! – шепотом позвала Кэт. Нет, это смешно – будить шепотом Сытова.

Она улыбнулась. Какая у него белая кожа! А может, то, чем она мучилась двадцать лет, – это счастье? Может, не согреши ее неведомая московская мамаша с таким же неведомым мавром, была бы она не шоколадной Кэт, а рыжей веснушчатой Катькой. И суперменистый Сытов, пресыщенный женским вниманием, преуспевающий и холодный, не обалдел бы тогда на улице Горького от ее кофейной загадочности и не поплелся бы за ней, как завороженный. Она дотронулась до его светлых, почти белых волос.

Утро набирало силу. Стали видны бревенчатые стены избы и грубая мебель. В углу белела печка, которая, когда ее топили, превращалась в преисподнюю, и Кэт хохотала, подбрасывая дрова, чувствуя себя черным чертом-палачом. Господи, как хорошо! Они одни наконец, и вместе. А еще вчера их душила Mоcквa.

Сытов позвонил ей на работу, в детский сад. Когда Даша, тоже нянечка, крикнула: «Кать, тебя!» – она испугалась. Он никогда не звонил на работу, только в общежитие.

– Ты? – выдохнула она, потому что звонить ей, кроме него, было некому во всем белом свете.

– Беби, – загудел его бас, от которого у нее привычно подгибались колени и начинало ныть в животе, – у меня маленькая неприятность, которая для нас может обернуться большой приятностью. Умерла моя грэндмазе, неродная.

– Кто умер? – у Кэт задрожал голос.

– Баба Шура, беби! Короче, хоронить некому. Через час жду тебя на нашем месте. Три часа езды, небольшая формальность с погребением и вечный рай в избушке на курьих ножках. У меня отпуск на три дня. Ферштейн?

– Ага! – Кэт положила трубку и заплакала. Она всегда немного плакала, если кто-то умирал. Вот жила в избушке баба Шура, брэнд... нет, мэндвазе, и вчера умерла. А хоронить некому, кроме неродного Сытова. Если Кэт умрет, ее тоже будет некому хоронить, кроме Сытова. Сытов скажет: «Моя беби умерла», а плакать он не умеет.

Ей дали отпуск на три дня, хотя заведующая, когда Кэт сказала: «Баба Шура умерла» и пояснила, что это ее неродная бабушка, посмотрела на девушку так, будто у Кэт выросли не просто рога, а рога весьма замысловатой формы. Если бы эта толстая тетя не была здесь самой главной, Кэт показала бы ей язык. Пусть убедилась бы, что, в отличие от кожи, он у нее такой же, как у людей, у которых есть бабушки.

А потом была дорога, несущаяся им навстречу с такой скоростью, что Кэт визжала, закрывала глаза и затихала, но потом открывала их и снова визжала. Сытов водил так, что на неровностях они взлетали в воздух и летели еще долго под визг шоколадной беби.

Баба Шура лежала в маленьком, будто детском, гробике – своем последнем пристанище, которое показывало, как мало ей нужно было при жизни, а в смерти еще меньше. Кэт поливала ее горячими слезами, пока Сытов не накрыл гроб крышкой и не стал заколачивать. Ветер обжигал холодной влагой лицо и раздувал полы ее плаща, когда последняя порция земли прикрыла маленькую могилку, и Сытов стал распрямлять свою могучую спину. Ноги Кэт темнели в осеннем месиве непогоды.

– Ноги, Кэт, твои ноги, – он пополз губами от колена выше, ее плащ закрыл его с головой. Кэт мгновенно налилась жгучим желанием, знакомо запламенела изнутри и стала расплавляться и словно стекать прямо в осеннюю грязь.

Перед ее глазами поплыл могильный крест.

– Нет, Сытов! Нет! – истошно заорала она, извернулась в грязи и побежала к машине. Никита, отряхивая на ходу джинсы, поплелся за ней.

Избушка-развалюшка принадлежала теперь Сытову. Она стояла на отшибе поселка, будто нечаянно кем-то оброненная. Никита смеялся над таким нежданным наследством, ходил вокруг нее и кричал:

– Смотри, беби, сейчас я ее уроню! – Сильным круглым плечом он толкнул избушку.

Кэт захохотала, закинув стрижено-кудрявую голову. Он подбежал, поймал ее хохочущий рот губами и потащил девушку в дом. Кэт забилась – специально, она любила, когда он ломал ее тонкое тело, она зверела, кусалась, рычала, смеялась и взметалась в конвульсиях – бесчисленно, пока Сытов – здоровый, сильный, огромный Сытов – не отваливался от нее в полном бессилии, тяжело переводя дух, и не «умирал» на час, как мужчина. Кэт не понимала, как можно уставать от любви. И сейчас, в час «мертвого» Сытова, она чертом понеслась за дровами, потому что огонь в печке погас, Сытов «умер», а ее темное тело не хотело остывать.

– Ни-ки-та! – позвала она снова, навалившись на него. Никита просыпался долго и тяжело: мычал, мотал головой. Кэт зацеловывала его, пока он не открыл глаза и не сел.

– Ну и уморила же ты меня вчера, Кэт, – он едва успел погладить ее бедро, как она, голая, уже носилась по дому смерчем, улаживая свои утренние дела. Он оделся, взял ее халат, изловчась, поймал им Кэт.

– Слушай, мне не нужна сопливая беби, ну-ка одевайся!

Старый закопченный чайник запыхтел на печке, Кэт насыпала в стаканы кофе из банки.

– Смотри, – сказала она, наливая туда кипяток, – это я! А это ты, – показала на банку с молоком. Налила молоко в кофе и захохотала: – А это мы с тобой!

– Кэт, я не пью кофе с молоком, зачем ты это сделала?!!

Кэт надулась.

– Ну ладно, если это ты и я, я буду пить. Смотри, – он закрыл глаза и стал пить, изображая шутовское удовольствие. Кэт расцвела.

За окном опять пошел дождь. О стекло терлась кленовая ветка, уже облетевшая и беспомощная перед осенним ненастьем. Никита не любил дождь, но теперь, в избушке, рядом с Кэт, он Сытова не раздражал и не угнетал. Наоборот, веселила несуразность картины: российская непогода, бревенчатые стены, печь с полатями – и темнокожая девушка белозубо смеется рядом с ним.

Сытов знал толк в женщинах. В свои тридцать два он был холост, свободен и относился к общению с прекрасным полом как к своеобразному виду спорта со своими правилами и техникой безопасности. Кэт поставила с ног на голову всю привычность его существования. Во-первых, она уже год была его единственной женщиной (только в кошмарном сне могло привидеться, что после Кэт он – с кем-то, или вместо Кэт он – с кем-то!). Во-вторых, он умер бы со смеху, скажи ему кто-нибудь раньше, что девочка из детдома, белая ворона, подкидыш с темной кожей, ставшая нянечкой в детском саду, будет так долго его бессменной пассией. Сытов любил женщин с интеллектуальными достоинствами, причем выше средних. И если бы в тот день не сломалась его машина и не брел бы он как простой смертный из редакции домой, никогда бы он так и не попробовал этот «кофе с молоком».

Кэт с ногами забралась на кровать, стала раскачиваться на продавленной сетке, тряся по-цыгански плечами, болтая грудями.

– Эй, беби, не делай так, дай набраться сил! – попросил Никита.

Кэт притормозила сетку и вдруг увидела в углу полочку, а на полочке – маленькую иконку. Вчера она ее не разглядела.

Кэт сняла иконку и завороженно уставилась на лик святого. Сытов увидел, как из-за иконы вывалился сложенный вчетверо тетрадный лист. «Странно, – подумал он, – откуда у неграмотной бабки тетрадный лист?» Никита развернул его и рассмеялся: там был нарисован маленький домик: из трубы идет дымок, деревце у окошка, и еще стоял «автограф» бабы Шуры, пожелавшей удостоверить свое авторство – маленький крестик прямо под деревцем.

– Наскальная живопись. Возрождение жанра. – Сытов пришпандорил картинку над кроватью. Кэт захлопала в ладоши. Она не все понимала, что говорит Сытов, но он всегда поступал так, как поступила бы она, и это приводило ее в восторг.

Кэт, когда была маленькой, думала, что больна какой-то болезнью.

У всех детей была светлая кожа, а у нее – цвета густого какао, которое давали в детдоме только по праздникам. А волосы ей всегда сбривали, иначе они стояли стальными пружинами, не пропуская в себя ни одну расческу. Кэт совсем бы не страдала от этого, если бы маленькие злые белые дети не пытались вечно расправиться с нею. Ее лупили, отбирали игрушки, сначала звали «бабой-ягой», а потом «черномазой». Кэт привыкла к такому обращению, но забитой не стала: кровь неведомого мавра привнесла в ее натуру такой жизнерадостный темперамент, что с лихвой хватило бы на всех белых в столице нашей родины. Однажды по детдомовскому телевизору она увидела негра.

– А-а-а! – дико закричала она. – А-а-а! Ха-ха-ха! Черномазый! Он тоже черномазый! Смотрите все! – Она так бесилась, что воспитателям пришлось связать ее и вызвать врача со шприцем. Но когда тот пришел, Кэт уже лежала, счастливо успокоенная, перетянутая простынями, как младенец.

В двенадцать лет ее в первый раз погладили по голове. Погладил пожилой воспитатель, Федор Палыч, от которого всегда пахло, как от ватки, которой трут попу, перед тем как сделать укол. Кэт изумленно вскинула на него глаза: она не знала, что человек может погладить человека, и очень удивилась этому. Федор Палыч открыл пустую комнату для занятий, завел туда Кэт. Там он снова погладил ее по голове, снял с нее платье, потом трусики. Кэт испугалась, но не заплакала даже тогда, когда штука, которую он вытащил из своих расстегнутых штанов, прожгла ее мучительной болью. Он дал ей апельсин и приказал никому ничего не рассказывать. Она съела апельсин вместе с кожурой, потому что не знала, что его надо чистить.

Сытов потянулся. В Москве он заматывался журналистскими делами и мечтал о тихой провинции и безделье, в провинции же начинал сходить с ума на второй день. Правда, сейчас с ним Кэт, а это совсем другое дело.

Их встречи были очень проблематичны: домой он привести ее не мог – у мамы слабое сердце, а отец, хоть и строил из себя «железного», но от беби бы точно попал в реанимацию. Аристократичные родители Никиты очень болезненно подходили к вопросу продолжения рода и вечно сводили его с разными породистыми кошками. Никита иногда удостаивал некоторых кисок своим кратковременным половым участием. Они шли к нему в постель покорно, будто его блистательные телевизионные репортажи давали им право на эту покорность. Нет, Кэт не смотрела телевизор, но она отдалась бурно, как молодое животное, и Сытов понял, какой преснятиной он до сих пор питался. Но им приходилось болтаться по чужим квартирам, и три дня в избушке были просто подарком.

Сытов взял ведро и пошел за водой. Кэт увязалась было за ним, но он цыкнул, и она послушной кошкой прыгнула на кровать.

Колонка была далеко. Никита бутсами месил грязь и, увязая, про себя матерился. У колонки он увидел скопление мужиков. Они были с ведрами, бидонами, канистрами, стоявшими на тележках. Все смирно ждали своей очереди. Сытов пристроился в конце.

– Похоронили бабку-то? – спросил его замухрышистый мужик в рваной женской кофте. Сытов кивнул.

– Да-а, померла бабка! Тихо так, никто и не слыхал. А до того такая веселая была, в магазине бабам хвасталась, что родственник у ней какой-то отыскался, гостил два дня. А как он уехал, так она и померла!

Сытов удивился. У бабы Шуры не было никого, кроме Сытова-старшего, которого в войну она – еще когда он был мальчишкой – как-то там спасла. Никита не любил все эти душещипательные истории и никогда подробностями не интересовался. Баба Шура была одна как перст, и приезжали к ней только Сытов-младший или Сытов-старший – затаривали московской провизией. Она всегда охала и причитала при виде импортных консервов, а вчера Сытов обнаружил в подполе целый склад нетронутых баночек. Сытов не стал расспрашивать мужика о последних бабкиных днях: ну померла бабка, с кем не бывает в девяносто с лишним лет?

Подошла его очередь, он набрал полные ведра воды и поволокся обратно. Господи, как бабка-то это носила?! В последнее время они с отцом навещали ее все реже и реже: отец болел, у Сытова – вечные командировки, а когда появилась Кэт... все так уплотнилось, что вставить бабу Шуру в расписание почти не удавалось. В последнее время он только деньги ей и переводил.

Навстречу ему попались деревенские девки. Они обалдели от фирмача Сытова, и Сытов поймал себя на том, что ему нравится производить впечатление даже на деревенских девок.

А вот Кэт тогда, в первый раз, посмотрела сквозь Сытова. Идет такая чудо-дива и смотрит сквозь него. Она темнела кожей на московской улице, напоминая об апельсиновых рощах, жарком солнце и набедренных повязках. Он шел за ней долго, рассматривал: такую прелесть он еще не видел. На ней было платье фабрики «Большевичка». «Хиппует», – подумал Сытов, в один прыжок нагнал ее и остановил за локоть.

– Девушка свободна сегодня вечером? – на хорошем английском спросил он. – Может, посидим где-нибудь?

– Чего-чего?! – вылупила она глаза.

Сытов долго хохотал, а она терпеливо ждала, когда этот белый медведь скажет что-нибудь по-человечески.

– Как тебя зовут?

– Катя.

Сытов опять затрясся от смеха.

– Наверное, и фамилия Иванова?! Она еще больше вылупилась и кивнула:

– Катя Ивановна Иванова. Откуда вы знаете?!

– Русская квартеронка, – резюмировал он.

– Я не квартирантка, я в общаге живу, – надула она губы.

Сытов подходил к избушке. Она виднелась сквозь влажную рябь дождя: покосившаяся развалюшка, дымок из трубы, чахлый клен под окном.

Сытов остановился.

Домик, дымок, деревце, под деревцем – крест...

Сытов, расплескивая воду, понесся к избе. Ополовиненные ведра кинул у крыльца, одним прыжком очутился у клена. Земля вокруг дерева была взрыхленная – то ли дождем, то ли... Он руками, по-собачьи стал рыть землю, задыхаясь от бешеного стука сердца.

«До революции-то я у графьев прислугой ходила...» – вспомнил Сытов бабкины откровения, к которым никогда не прислушивался. Кретин ты, Сытов, раздолбай, пока трахался, другие «родственнички» объявились! Он понесся в сени за лопатой. Краем глаза увидел, как в окно вытаращилась, открыв от удивления рот, Кэт.

Кэт изумилась, увидев в окно несущегося в фейерверке водяных брызг Сытова. Сытов бегал только на тренировках. А так он или ходил, или ездил на машине. Кэт подумала, что он с разбегу хочет вступить с ней в обычную любовную схватку, и даже изготовилась к прыжку. Но Сытов отбросил ведра и стал руками рыть землю с безумными глазами. Кэт обиделась: такие бурные эмоции – и без ее участия!

Все лучшее в ее жизни было связано с Сытовым. Он первый назвал ее Кэт (до этого она была «черномазой Катькой»); с ним впервые проехалась на машине, которая была в сто раз красивее, чем у толстых дядек; с ним впервые она познала бешеное безумие от мужской силы и плоти, поняла, что Сытов дал ей узнать вкус чего-то более сладкого, чем тот апельсин, который подарил когда-то пахнущий ваткой Федор Палыч. Она не любила только Сытова телевизионного – там, в ящике, он был чужой, общедоступный, и иногда рядом с ним появлялись безумно красивые белые женщины.

Сытов пришел к ней как-то в общагу. Припарковал «Мерседес» у помойки. Тетя Валя на вахте впала в коматозное состояние, увидев в нем «того самого Сыто-ва», а когда он проходил мимо нее, стояла по стойке «смирно», хотя ее задачей было не пропускать к девушкам ни одного мужчины. Сытов притащил шампанское, коньяк, много разных заморских баночек. У Кэт был день рождения. Вернее, когда он был на самом деле, Кэт не знала, его придумали воспитатели в детдоме. Сытов долго уговаривал ее пойти в этот день в ресторан, но она уперлась: в ресторане нет кровати, там надо чинно сидеть... И она упросила соседку Ленку погулять вечерок, подарив ей кожаную юбку, которую Сытов привез Кэт из Италии в самом начале их связи.

Сытов в дорогом костюме заполнил собой все пространство маленькой комнатки.

– Иди сюда, беби, я буду дарить тебе подарок! – Он извлек из свертка бирюзовое чудо.

Платье он увидел в валютном магазине и сразу понял – оно только для Кэт! Кэт завизжала, стала сдирать с себя все, даже трусики, и встала перед ним с торчащими вперед сосками. Он натянул на нее платье, оно было сшито узким чулком, впереди глухо закрытое и с вырезом на спине, упирающимся в ягодицы.

– Я тебе нравлюсь, Сытов?! – прошептала она.

Он присел и губами прижался к ее телу там, где заканчивался вырез. Они сцепились изнуряюще надолго, и он зажимал ей рот, боясь, что все это сейчас кончится нарядом милиции, вызванным соседями. Кровать они все же сломали, и Сытов долго потом возился, налаживая общаговскую рухлядь.

– Никита, спой мне песенку, – попросила Кэт, когда они, так и не выпившие шампанского и не дотронувшиеся до еды, лежали рядом. Кэт притащила Ленкину гитару и сунула ее полумертвому Сытову.

– Какую? – промычал он.

– А про меня.

– Беби, песенку про тебя еще не придумали.

– Придумали-придумали! «Выходила на берег Катюша!»

– Э, нет, беби, эту песенку тебе пусть краснознаменный хор поет.

– Ну, Сытов!

– Ладно, беби, слушай! – И он запел, на ходу сочиняя слова и музыку:

В стране апельсиновых грез Живет шоколадная беби. Она затоскует до слез, Услышав про белых медведей..

Сытов копал. Он перепахал уже все пространство перед домом и понял, что ничего не найдет. Бабка-дура, небось, завернула «это» в тряпицу, зарыла под деревом и, чтобы не забыть, нарисовала картинку с крестиком. Он зашел в избу, сорвал картинку со стены и уставился на нее, усевшись рядом с Кэт.

– Никита, хочешь, теперь я покопаю? – жалобно спросила Кэт.

Она привыкла ничего не понимать в его делах.

Никита молчал. Когда возникали трудности, он становился как танк. Надо искать «родственника». Интересно, что за клад закопала бабка? Скорее всего, это драгоценности. Отец говорил, что во время войны они с бабкой каким-то чудом не голодали. Она откуда-то всегда приносила кусок, а Сытов-старший никогда не интересовался, где она брала хлеб и консервы. Он просто отдавал ей потом всю жизнь свой сыновний долг – деньгами, вниманием, продуктами, чем мог, одним словом...

Мужика в рваной кофте Никита нашел быстро. Тот почему-то испугался и на напористые сытовские вопросы отвечал:

– Не, не знаю, ниче не знаю. Бабы говорили, а я ниче не знаю. Иди к Попелыхе, она, может, че скажет, а я ниче...

Сытов понял, что действовать нужно осторожнее, он для них «мужик из ящика» – московский и непонятный. На воротах у Попелыхи было накорябано: «Осторожно, злая собака». Сытов толкнул калитку, злая собака беззлобно тявкнула пару раз и беззлобно же завиляла непородистым хвостом. Попелыха, жившая одна, обрадовалась возможности потрепаться и рассказ про «родственника» начала было с того, что к Нюрке-кляче, ....е старой, вчера опять приходил тот ...рь Гриша, и ....... , а еще вчера мужик утоп мордой в ведре самогона, и – ...... ! Сытов профессионально «обстолбил»

Попелыхе тему, и она смирилась:

– Был мужик. Когда приехал, откуда – никто не знает. Бабка радостная ходила, мужика того Лешей называла. Он два дня побыл и уехал.

– Куда?

– А никто не знает. Васька наш говорил, что утром рано видел, как он на попутку садился, в сторону Кускова.

– Как он выглядел?

– Да я один раз его видела, вечером поздно. Лет тридцать пять, говнистый такой...

– Рост?

– Да тебе по плечо будет. Куртка на нем старая была, шапка.

– На лицо какой?

– А никакой, только щурится всегда.

Сытов понимал, что искать «никакого говнистого» Лешу, уехавшего на попутке в сторону Кускова, просто смешно. Сытов не знал, что ищет и кого ищет. Но его уже понесло. Сложности его возбуждали, и внутри заработал мотор, всегда толкавший Сытова только вперед.

Кэт сидела с ногами на кровати. За окном темнело, а Сытов все не приходил. Куда он умчался? «Сытов, – звала она про себя, – ну скорее приходи, скорее!» Уже через два дня – на работу, и видеться придется снова урывками.

Вообще-то Кэт садик любила. Ее сначала никуда не брали на работу, но нянечек в садиках всегда не хватало.

– Посмотрим, – сказала заведующая, – если дети пугаться не будут.

Дети ее не пугались. Кэт позволила им обследовать себя на цвет, на запах, на ощупь. Они это делали с удовольствием, потому что Кэт была какая-то не такая. В сон-час, когда, прикрикнув на непослушных, чтобы те засыпали, воспитатели удалялись, Кэт слушала за дверями веселую возню. Сначала она только подглядывала в щелку, потом стала тихонько к ним пробираться и принимать участие в веселье.

– Только шепотом, – предупреждала она.

Они устраивали беззвучные пантомимы, шепотом пели песни и хохотали в подушки. Однажды Кэт попалась. Заведующая вызвала ее к себе и, брезгливо отворачиваясь в сторону, сказала:

– Иванова, я тебя уволю. У тебя сознание на уровне морской свинки. Тебя дети Катькой зовут! Тебя же близко к ним подпускать нельзя!

Кэт молчала. Она мысленно пририсовала заведующей поросячий пятачок, ушки, хвостик пружинкой и заулыбалась.

– Ты чего лыбишься, дура! – заорала та. – Вон отсюда!

Кэт не уволили, но теперь она все больше торчала на кухне. Однажды услышала, как в запретное время в щелку ее шепотом зовут дети:

– Кать! Ну, Кать! Ну, иди сюда!

Кэт показала в сторону двери язык, там прыснули хором, утыкаясь носами в подушки.

– Кэт, – сказал Сытов, заходя наконец в избушку, – рано утром мы поедем по важному делу. Не дуйся, беби. Так надо.

Они забылись недолгим сном рядом, без любви и без страсти, как давние супруги. Кэт повздыхала тихонько и успокоилась.

Затемно Сытов вышел греть машину, а Кэт, с трудом раздирая глаза, дрожа от холода, натянула джинсы. Сытов закинул часть бабкиных консервов в багажник, и они тронулись.

Определенного плана действий у Сытова не было. Он полагался на свою безошибочную реакцию в конкретных обстоятельствах. Чем малодоступнее была цель, тем больше разжигала она его энергию. Острые ощущения он любил, и, если их почему-то не было, сам таких искал.

У Кэт слипались глаза. Но заснуть она не могла себе позволить. С тех пор как Сытов посадил ее в машину, она познала наркотик быстрой езды. Всем своим страстным существом она принимала участие в этом действе: садилась только на переднее сиденье, и ни одна мышца ее тела никогда не расслаблялась. Она летела вперед вместе с машиной, принимая в этом почти физическое участие.

В Кускове они произвели впечатление приземлившегося НЛО. Сытов долго мотался по грязной жиже улиц, пугая местных жителей серебристым «Мерседесом» и темнокожей беби. Мужики и бабы тупо мотали головами, уставившись на Кэт, похоже, не воспринимая смысл сытовских вопросов.

Тогда он запер Кэт в машине и пошел один. Ему повезло неожиданно и сразу. Толстая продавщица в магазине, где продавалось все – от трусов до соли, – уверенно закивала головой:

– Три дня назад приходил мужик, ага. Первый раз его видела. Ага, лет тридцать пять, невзрачный, в куртке, в шапке. Купил вина бутылку, чай. Я почему запомнила: ну, не местный, во-первых, а когда расплачивался – смотрю, татуировка у него на пальце, – она захихикала, – распятие вроде... Иди к Торгашихе, он с ее мужиком разговаривал, может, они че знают.

Наконец-то Сытов взял след. Он подошел к машине радостный, крикнул:

– Я фартовый, беби!

Кэт опять ничего не поняла, но заулыбалась, потому что улыбался Сытов.

Торгашиху они прождали до вечера.

В четыре года Никите подарили пупса. До этого всегда дарили заводные машины и пистолеты, а тут вдруг – пупса. Правда, пупс был непростой. Он был темный, как шоколадка, с веселыми глазами, очень кудрявый и почти голый – в одной только набедренной повязке. Никита любил пупса втайне, потому что мальчишкам в куклы играть стыдно. Он его использовал только в качестве пассажира заводных машин. Но однажды на его машину наехал автомобильчик его друга по имени Март, и пупс свалился на ковер.

– Все, – сказал Март, – автомобильная катастло-фа. Он лазбился.

Пришлось пупса похоронить. Они закопали его в землю во дворе и поставили крестик из прутьев. Когда Март ушел, Сытов поплакал маленько над могилкой.

Торгашиха оказалась таким же местным информбюро, как и Попелыха, но с политическим уклоном. В Сытове она сразу же признала «того самого», из телевизора.

– Что творится! – запричитала она. – Что творится! В стране бардак! Как мы раньше жили! Как жили! А этот твой – шабашник он, их тут человек пять понаехало, свинарник строят. Ты посмотри, раньше порядок какой был, при Брежневе! Все работали, не ленились. А сейчас языком – ля-ля-ля! Митинги, митинги... в жопу такое правительство, в жопу! Ельцин страну распустил... так и передай!

– Я передам, – пообещал Сытов.

– А к свинарнику недалеко ехать. Они там в вагончике живут. Пьют все больше. Ведь раньше ж, смотри, разве так пили? А теперь кооператоры-хераторы, ворюги-бездельники...

Сытов ретировался, но она напирала на него мощной тушей до самых ворот:

– Сажать всех! Сажать, или сдохнем! Все!

Кэт любила ровную дорогу и скорость. А они уже час плутали по каким-то ухабам и жуткой грязи. Сытов стал чужой, как по телеку, с заострившимся лицом. Он в темноте искал какой-то свинарник, путался в дорогах, бурчал что-то себе под нос. Кэт захотелось или опять в избушку, или уж в Москву.

Наконец они в расступившемся пролеске увидели вагончик, в нем горел слабый огонек. Сытов просветлел лицом. Он остановил машину довольно далеко от вагончика.

– Беби, посиди недолго, я сейчас, – он чмокнул Кэт в щеку. Она заулыбалась, сразу забыла про избушку и Москву, обхватила его шею руками:

– Сытов, ну Сы-ытов!

– Потом беби, потом, – он силой разорвал кольцо ее рук, вышел из машины.

– Беби, беби, – передразнила его Кэт и опять загрустила.

Сытов вошел в вагончик. Он чуть не задохнулся от смрада: пелена табачного дыма, винный перегар, запах застарелых грязных носков и еще чего-то, отчего рвотный спазм сжал горло. Сытов огляделся. Два мужика, «сверкая» грязными пятками, лежали на животе, на груде тряпья, бывшей, видимо, постелью. Двое других сидели за столом, еще не сломленные, и из граненых стаканов наливались красным дешевым вином.

– Че те, б..... мужик? Надо че? А? – спросил Сыто-ва сидевший к нему лицом то ли лысый, то ли лобастый тип. Сытов обошел лежащих, глянув на их руки, посмотрел на руки пьющих – татуировок не было.

– Где Лешка? – спросил он.

– Лешка? – выпялился лобастый. – А ... его знает. Как вчера ушел утром, так и нет до сих пор. Вещи вроде тут все оставил, – мужик кивнул на небольшой чемодан в углу. – Придет, куда на .... без вещей денется!

Сытов секунду колебался. Затем быстро прошел в угол, взял чемодан и вышел из вагончика.

– Э-эй, мужик! – услышал он пьяный вой, закрывая за собой дверь.

Сытов не побежал. Он спокойно, даже размеренно пошел к машине. Когда услышал за спиной запинающуюся возню пьяных ног, развернулся, коротко и не очень сильно ударил сначала одного, потом другого. Они упали. Лобастый тяжело поднялся и, размазывая по лицу кровь, поволокся обратно к вагончику, помогая себе руками отрываться от земли. Другой так и остался лежать, не двигаясь. Сытов пошел, напружинив мышцы, – чемодан был тяжелый.

Кэт вышла из машины по нужде и залезла в кусты. Она поцарапала о ветки руки, лицо, даже попу.

«Придет Сытов, пожалеет», – подумала она и тут увидела Сытова – со спины.

С каким-то чемоданом он уже подходил к машине. Сытова нагонял страшный мужик с головой, похожей на огромную голую шишку. В руках у мужика было... Это же такая штука, из которой по телеку...

– А-а-а! – истошно закричала Кэт и в нечеловечески длинном прыжке к Сытову налетела на выстрел.

Сытов услышал не выстрел. Он услышал, как кричит Кэт, и ринулся на крик. Она, согнувшись пополам, приземлилась на бок. Лобастый, отбросив обрез, кинулся бежать. Сытов оторвал ее руки от живота, ощутив под ладонями кровавое месиво.

– Сейчас, Кэт, – он содрал куртку, потом рубашку, стал перевязывать ей живот, отрывая от сорочки длинные лоскуты. Она морщилась, как ребенок, от боли.

– Все, Сытов, не надо, – попросила она, закрывая глаза.

Сытов почувствовал дикий, животный страх. Первый раз в жизни.

– Кэт! – заорал он. Она спокойно открыла глаза. – Не умирай, беби, – тихо попросил Сытов и заплакал.

– А я думала, ты не умеешь плакать, – улыбнулась Кэт и улетела в небытие.

« ...... да был ли клад-то?»

Сытов сидел в грязи и держал на руках Кэт.

«... погнался за химерой».

Сытов прижался к Кэт лицом.

«...а может, «родственник» был настоящим родственником, а домик с крестиком – наивным бабкиным рисунком?»

Он встал и понес Кэт к машине.

Когда идти оставалось несколько метров, где-то в пролеске раздался шум. Шум нарастал, приближался, и Сытов с ужасом понял, что это машина. Он даже услышал, как под колесами чавкает грязь и ломаются сухие, старые ветки. Наверное, это трактор с каким-нибудь деревенским увальнем за рулем. Сейчас пролесок расступится, увалень увидит, как Сытов несет на руках окровавленную девушку, а в нескольких метрах валяется обрез.

Сытова охватила паника.

Деревенский кретин наверняка не проедет мимо. Остановится, начнет расспрашивать: что случилось и кто они такие. Сытов хотел ринуться в кусты и укрыться там, но понял, что не успевает, он ничего не успевает – ни донести Кэт до машины, ни укрыться с нею в кустах.

Милиция, разбирательства, суд? Его в чем-нибудь да обвинят!

Он остановился и попытался нащупать у Катьки пульс. Пульса не было, а шум работающего мотора все приближался.

– Она все равно умерла, – громко сказал Сытов самому себе. – Она умерла, а мне еще жить да жить.

Он опустил Кэт на холодную землю.

– Извини, беби, – прошептал он и помчался к машине. На пути ему попался чемодан, который он прихватил из вагончика. Он отчаянно пнул его, тот раскрылся, и из его убогого чрева вывалились грязные рубашки, носки, еще какое-то тряпье и бутылки – много пустых бутылок.

– Она все равно умерла, – снова сказал себе Сы-тов в машине, рванул ручку скорости, газанул и с пробуксовкой сорвался с места.

Сытов гнал машину. Гнал с космической скоростью. Он уверял себя, что хочет разбиться. Но его реакции были до автоматизма точны и безошибочны. Мыслей не было, чувств не было, и, чтобы не сойти с ума, он вслух начал петь, на ходу сочиняя стихи и музыку:

В стране апельсиновых грез

Живет шоколадная беби,

Она затоскует до слез,

Услышав про белых медведей.

Не плачь, моя беби,

Я белых медведей

К тебе приведу,

Я белых медведей

У ног своей беби

Навек приручу.

И будет пасти моя беби

Белое стадо медведей...

На следующий день он вышел в эфир.

1

ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

К красному цвету очень подходит черный цвет.

Она была в красном платье. Ей подошел брюнет.

Марат Шериф

Она проснулась первой.

Откинула простыню и стала рассматривать свое голое тело.

Она осталась довольна осмотром: длинные ноги, высокая грудь, плоский, упругий живот. Живот, правда, портил шрам. Он имел странную форму, с рваными краями, и бледно-розовым цветом сильно выделялся на темной коже. След от ранения. Шрам давней любви. Катерина усмехнулась. В целом, она была довольна осмотром: только темнокожие женщины имеют такую совершенную гармонию пропорций, такой первобытный тонус мышц и такую неунывающую душу. Шрам – ерунда. Это даже шикарно! Партнеров в постели он интригует, они все задают один и тот же до безобразия пошлый вопрос:

– Тебя кесарили?

– Ага, – усмехалась Катерина, – калибром семь-шестьдесят два.

Мужики шалели от такого ответа и спешно начинали демонстрировать недюжинные мужские способности. Огнестрел в наше время – круто! Он вызывает не жалость, а уважение.

Катерина скосила глаза: рядом спал безмятежно красавчик-брюнет, и она не очень хорошо помнила его имя – то ли Игорь, то ли Дима. Нет, Игорь был вчера, значит, этот – Дима. Или Дима был вчера?.. Сколько раз она клялась себе, что будет тщательнее запоминать имена тех, с кем ложится в постель!

Катерина вскочила и побежала к велотренажеру. Она всегда вставала легко и как первую необходимость ощущала не желание умыться или глотнуть кофе, а острую потребность подвигаться – выплеснуть накопившуюся за время долгого сна энергию.

Она закрутила педали – сразу в бешеном темпе, потому что не понимала, что отдохнувшее тело нужно разогревать постепенно. Катерина любила утро, любила эти два часа до работы: можно заниматься собой и только собой. Примерять перед зеркалом многочисленные наряды, краситься, слушать музыку, плескаться под душем, курить, да, курить, хоть она и бросила. Потом ей надоедало заниматься собой, и она забывала про все это до следующего утра.

Парень на широкой кровати проснулся от шума педалей.

– Зюзик, охота грузиться в такую рань?! – сонно выдал он незатейливый текст.

Зюзик? Похоже, красавчик тоже не помнит ее имя. Как там, в старой шутке? Постель – не повод для знакомства.

– Хорош шуршать, – пробормотал брюнет. – Ну что ты, как белка в колесе, лапами сучишь?

– Вставай! – Катерина вихрем налетела на него и сорвала шелково-упакованное одеяло. – Поднимайся, одевайся, умывайся и растворяйся. Можешь выпить кофе, я разрешаю.

– Ну зю-узик, – пробормотал то ли Игорь, то ли Дима и тут же заснул, раскинувшись на спине. Катя некоторое время рассматривала его молодое тело. Бугры мышц, легкая поросль на груди, сильные ноги и... ну, в общем, она не ошиблась, притащив к себе с презентации именно эту особь мужского пола. Да, лицо... Но в лицо она старалась особо не всматриваться. Главное, чтобы был брюнет.

Она с силой ущипнула юношу за упругий бок. Он подлетел, сел и ошарашенно уставился на Катерину.

– Так бушуют африканские страсти? – продемонстрировал он остроумие.

– Нет, это свирепствует здравый смысл. Мой муж вот-вот вернется из командировки. Будет лучше, если он не найдет в своей постели тебя. – Она вдруг вспомнила, что зовут его Алик.

– Врешь, – ухмыльнулся не Дима, не Игорь. – У тебя нет никакого мужа. – Он встал, пружинисто походил по спальне, уселся на тренажер и лениво надавил на педали. – У тебя нет мужа, нет детей, нет тетушек, дядюшек, бабушек, дедушек. По-моему, у тебя нет даже полного набора соседей, так как ты отхапала шикарный пентхауз с видом на ...

– Я тебя прощаю, – оборвала его Катерина.

– Ты меня – что?! – Он перестал крутить педали и замер, став похожим на картинку из журнала – тщательно срежиссированную, с наведенным лоском. Катерина пару секунд им профессионально полюбовалась.

– Про-ща-ю, – спокойно повторила она. – Ты молоденький, глупенький жеребчик. Ты даже не знаешь, как называется то, на что открывается вид из моего окна.

– Хочешь меня обидеть? – Он подналег на педали, медленно и вальяжно. – Не получится. Я поживу у тебя пару деньков, зюзик.

Он не спрашивал. Он утверждал. Катерину это развеселило. Сколько ему – двадцать три? Двадцать пять? Он уверен, что возраст и внешность – его козырная карта. Кажется, он из модельного агентства «Кино», именно оно обслуживало вчерашнюю презентацию. Катерина сама договаривалась с холеной, амбициозной директриссой, которая пообещала «шикарных девушек» и «стильных юношей». Как всегда, к концу вечеринки Катерина почувствовала, что не может одна возвращаться в свою пусть и шикарную, но пустую квартиру на вожделенном последнем шестнадцатом этаже с видом на ... черт, да как же это там называется?

Вернуться домой не одной и при этом ни разу не повториться – это для Катерины был спорт. Если человек в твоем доме появляется дважды – это уже «отношения», если только однажды – развлечение. Раз и навсегда Катерина исключила из своей жизни «отношения».

Она выцепила наметанным глазом из толпы «стильных юношей» самого смуглого, самого высокого, самого стильного. Они наспех представились, наспех выпили у барной стойки легкомысленно-разноцветный, но очень крепкий коктейль, наспех договорились, что встретятся внизу, у Катерининого «Мустанга». Все как обычно.

«Секс» – очень емкое слово. И очень плоское. Сначала кажется, что весь мир валится к твоим ногам, потом глянешь – а это дешевая безделушка. Впрочем, Катя этим давно не грузилась. Она занесла секс в графу «развлечения», решив для себя навсегда все морально-нравственные проблемы, с ним связанные.

– Свари кофеек, зюзик, – стильный юноша поднажал на педали. У него было идеальное тело и хорошо продуманная небрежность во всем – в жестах, выражениях, даже в легкой щетине на щеках.

– Проваливай, – Катя схватила шелковый халат, закуталась в него, обозначив этим, что ночное равноправие голых тел закончилось. – Проваливай, проваливай! Ты что, возомнил, что у нас связь? Или хуже того – роман? Нет, братец, это маленькое приключение. Развлечение, понимаешь?! Я прекрасно провела с тобой время, надеюсь, ты тоже. Мерси. До свидания, Алик!

Он соскочил с тренажера, откопал в кресле, художественно заваленном вещами, белесые джинсы, рубашку-сеточку, быстро оделся и пошел к двери с выражением лица, которое можно было обозначить как глубочайшее оскорбление. Катерина внезапно ощутила внутренний дискомфорт: может, это то, что называют угрызением совести?

– Слушай, – она помчалась за ним в коридор, – я не хотела тебя обидеть! – Из недр сумки она выхватила кошелек, из кошелька сто долларов. – Возьми вот, на проезд, на кофеек, на...

Глубочайшее оскорбление на физиономии Алика так резко сменилось на величайшее изумление, что показалось, будто с его лица свалилась одна маска, а под ней оказалась другая.

– Ну, извини, – Катерина убрала бумажку обратно в кошелек. Черт, как сложно с этими «стильными юношами»!

– Спасибо, Катерина Ивановна. Теперь я буду знать, сколько стою как «приключение». Кстати, меня зовут Игорь.

Он ловко справился с замком, мелькнул широкой спиной и помчался вниз по ступенькам.

Катерина Ивановна?! Так ее называют только сотрудники-подчиненные.

– Стой! – заорала Катя, свесившись в лестничный пролет. Но он был блестящий бегун – его уже след простыл. Сколько ему? Двадцать три? Возраст и внешность – его козырная карта, немудрено такого перепутать с моделью. Черт! И стоит он уж никак не сотню долларов за ночь.

– Надеюсь, парень, ты не из моего отдела, – пробормотала Катерина, продолжая висеть на перилах и всматриваться в бездонную пропасть пролета.

Она выбрала красное платье. Красное – потому что в Катином представлении это был цвет удачи, цвет радости, это был ЕЁ цвет. А еще – потому, что все платья в ее гардеробе были красные. Ну, или почти все. Затесались случайно парочка белых, купленных в состоянии жесточайшего депрессняка. Она выбрала платье, где полы внахлест набегали одна на другую. При каждом движении они разлетались, заставляя длинные, темные ноги мелькать и дразнить среднестатистического московского обывателя.

День набирал обороты в заведенном порядке. Кофе, пятнадцать минут перед зеркалом – только с таким цветом кожи можно позволить себе дискотечно-блестя-щие тени и оранжевую помаду. Да, оранжевую, потому что повторять на губах цвет платья – провинциально и пошло.

Выскочив из лифта на первом этаже, она, как всегда, повстречала Майкла. Как всегда, Майкл попросил двадцать рублей и, как всегда, Катерина дала. Трудно отказать человеку, который смотрит на тебя как на богиню. А что для богини – двадцать рублей?! Майклу было шестнадцать, его родители пропадали где-то в Африке, зарабатывая на жизнь, а бабушка, на чьем попечении он остался, держала парня в таких финансовых тисках, что до школы ему приходилось шагать две остановки пешком, вместо того чтобы проехать их на автобусе. Так, во всяком случае, он уверял.

– Кать, я заработаю и отдам, – прошептал Майкл, засунув две десятки в карман. Он ослепительно улыбнулся улыбкой «хорошего мальчика» и умчался, хлопнув парадной дверью.

– Ох, Катерина Ивановна, – вздохнула громко Верка-лифтерша в своем «аквариуме», – и зачем вы пацана деньгами снабжаете? Ведь ни на что хорошее не потратит! Пиво, курево, не дай бог, наркотики!

– Что ты, Вера, какие наркотики? Он до школы доехать не может, бабка денег не дает, говорит, ногами добежишь!

– Какая школа, Катерина Ивановна! – лифтерша хлопнула себя короткими ручками по толстым бокам. – Да июнь месяц на дворе! Каникулы давно!

Катерина рассмеялась и побежала к двери.

– Эй, – закричала вслед Верка, – а этот парень смуглявый не от тебя сегодня выходил? Потерял он кое-что...

– Что?! – Катерина вприпрыжку вернулась к «аквариуму». – Что потерял?

– Да вот, – Верка пухлой рукой просунула в окошко черную лайковую перчатку.

– Перчатка? – удивилась Катерина.

– Вот и я говорю, июнь месяц на дворе. Зачем твоему... хахалю перчатки?

– Это не его, – Катерина решительно впихнула перчатку обратно в застекленное пространство.

– Нет, его!

– Нет, не его.

– Да его, его! – Верка покраснела от обиды и вытолкнула перчатку наружу. – Я же не слепая и не сумасшедшая! Он по лестнице как метеор пронесся, а из штанов у него, из джинсов то есть, вывалилось это... изделие.

Катерина пожала плечами, закинула перчатку в сумочку и пошла к двери.

– Эй, Катерина Ивановна, – не унималась Верка, – вы этим своим ... хахалям скажите, что у нас дом приличный, лифты работают, а то где это видано – шестнадцать этажей козлом скакать! Пусть даже и вниз...

«Мустанг» завелся с пол-оборота, как и полагается заводиться спортивным машинам. Он был хоть и старенький, но «Мустанг»! А еще он был восхитительно красного цвета!

На пробки в дороге было потрачено положенных полтора часа. Вынужденные простои Катерина переживала тяжко: елозила за рулем, постукивала по нему кулаками и даже пританцовывала сидя, если по радио звучала подходящая музыка. Сегодня, как на зло, в эфире попадалось одно занудство. Катерина, потерзав приемник, выключила его, еще на один слой накрасила ресницы и губы, посигналила громко – просто так, чтобы спустить пар, прочитала по губам водителей, сидящих в соседних машинах: «идиотка» и «дура».

В общем, все как всегда: тихой сапой добралась до работы, пообещав себе, что завтра непременно попробует доехать сюда на метро.

Секретарша Алла стрельнула на нее подведенным глазом, в нем читалась насмешка – опять в красном! Алла стояла на стуле и поливала цветы на высоком шкафу. Она очень жалела, что шеф у нее не мужчина. Любой мужик бы сейчас обалдел от ее изгибов, подчеркнутых одеждой и позой. Катерина же скользнула по ней равнодушно-веселым взглядом, и Алла почувствовала себя бледной молью.

– Катерина Ивановна, звонили из центра наружной рекламы, из компании «Олдис», из группы «ГФ», из журнала «Образ», из...

Алла была хорошей секретаршей, она не только записывала, но и наизусть помнила, кто звонил.

– Спасибо, Алла. Я опять опоздала. Пробки! Катерина открыла свой кабинет, прошла к столу, швырнув сумку в кресло.

– Кофе, Алла! Умоляю!

Алла усмехнулась. Катерина Ивановна, как всегда, не приказывает, не просит, а умоляет, позволяя девушке чувствовать себя не секретаршей, а благодетельницей.

– Кофе? – как обычно, переспросила Алла. Начинался хорошо заученный утренний диалог. Жаль, что Катерина Ивановна – не стройный молодой мулат, который не знает, куда девать свой темперамент. Впрочем, «шефиня» и так не знает, куда его девать.

– Ну... или чай... Стой! Нет, кофе!

– Катерина Ивановна, вы говорили, вам врач сказал...

– Сказал. Кофе вымывает калий из организма. Столько, сколько я пью, его пить нельзя.

– Вот видите! Чай, – отрезала Алла, крутанулась на каблуках и пошла шагом караульного к двери.

– Кофе! – шарахнула Катерина кулаком по столу.

– Врач!

– Господи, – взмолилась опять Катерина, – ты бы видела этого врача! Маленький, тощенький, синенький, мешки под глазами, пузыри на коленках! По-моему, он просто позавидовал моему цветущему виду и решил подпортить мне жизнь. Заявил про спайки в бронхах, плохие анализы, запретил пить кофе и курить. Кофе! И побыстрее. – Катерина достала из ящика стола сигареты и закурила, вдыхая дым с жадным удовольствием.

Алла кивнула, зацокала каблуками, но у двери остановилась.

– Катерина Ивановна, а пузыри на коленках – это от чего?

Катерина с трудом поняла, о чём она и рассмеялась:

– А пузыри, Алла, это от сидячей жизни. Все пузыри всегда от сидячей жизни, а не от вредных привычек!

Крепкий кофе пьянил как коньяк. Вторая сигарета навеяла мысли об отпуске: пора бы осуществить давнюю мечту и скататься в Египет. Пять лет работы без продыха – такого не стоит ни одна, даже самая любимая работа.

Очень насущным на данный момент было бы организовать совещание сотрудников отдела креативных разработок, который Катерина возглавляла, но… Какое-то беспокойство поселилось в душе, какой-то сверлящий дискомфорт – как когда оденешь неудобные туфли и понять не можешь, что это обувь трёт, а не жизнь пошла под откос.

Катерина любила свою работу. Рекламное агентство с названием, больше подходящим для мужского журнала – «Андрей», стало в большей степени домом, чем квартира на шестнадцатом этаже. Абсолютного счастья заниматься любимым делом за хорошие деньги ничего и никогда не нарушало. И вдруг – страх перед необходимостью собрать совещание. Катерина честно, и для порядка вслух задала себе вопрос: «Почему?» Подумала, снова закурила и также вслух ответила:

– Чёртова перчатка!

Среди сотрудников обязательно окажется новенький. Он усмехнётся еле заметно, вальяжно откинется на спинку стула, и в глазах его она прочитает «зюзик». Отвратительная привычка у генерального пополнять штат молодёжью примерно раз в полгода. Отвратительная привычка у Катерины – не запоминать мужских лиц. Она вытряхнула из сумки содержимое и из развала косметики, ключей и документов вытянула перчатку. Чёрная. Кожаная. Но самое странное – весьма потасканная. Такой предмет не к лицу «стильному юноше», да ещё в жарком июне месяце. Это не его перчатка. Катерина отшвырнула её в мусорную корзину, и она органично вписалась в антураж из мятых бумаг. Старым вещам – путь на помойку. Она ткнула пальцем в кнопку селектора:

– Алла, в одиннадцать всех ко мне! Совещание.

– Хорошо, Катерина Ивановна, – пропела Алла, – всех приглашу.

Это «всех приглашу» Катерину добило.

– К чёрту все совещания! Алла, зайди ко мне!

– Хорошо, Катерина Ивановна, – Алла тоном сумела показать, что осуждает такую непоследовательность. Она вошла в кабинет, ещё договаривая селекторную фразу.

– Алла, ты всё про всех знаешь.

– Ну, не всё и не про всех, Катерина Ивановна!

– Высокий, смуглый, черноволосый парень, недавно устроился к нам на работу, зовут Игорь… чёрт, или Дима – кто он?

– Что значит – кто?..

– Это значит, кем и в каком отделе он числится, и как давно устроился.

– Так Игорь, или Дима?

– Игорь.

Алла поморщила идеальный нос.

– Игоря в нашем агентстве нет.

– Нет?

– Нет.

– Чёрт. А Дима? Высокий, смуглый, черноволосый. Устроился совсем недавно.

– Дим в агентстве четверо. Но все они невысокие, не смуглые, не черноволосые и работают очень давно.

– Ну да, ну да, не высокие, не смуглые, и действительно работают очень давно, – Катерина носком туфли задвинула корзину с мусором поглубже под стол и полюбовалась своей длинной ногой в разрезе платья.

Жаль, что у неё секретарша, а не секретарь, и он не сходит с ума по её тёмному, сильному телу.

– А ты ничего не путаешь?

– Катерина Ивановна, если бы у нас появился высокий, черноволосый парень, даже в качестве сантехника или электрика, я бы заметила.

– Да уж, ты бы заметила.

– Что вы имеете в виду?

– А ты – что?..

– В мои обязанности входит знать всех сотрудников нашего агентства.

– Ну вот, я то же самое и говорю!

– Совещание собирать? – сухо осведомилась Алла и Катерина подумала, что она очень плохой начальник, раз секретарша позволяет себе такой тон.

– К чёрту все совещания. Я ухожу в отпуск. И уезжаю в Египет.

– А как же…

– Я не отдыхала пять лет. У меня спайки в бронхах и плохие анализы.

– А…

– Вызови Верещагина, я передам ему дела.

– Но…

– И учти, я использую отпуск за все пять лет. Так что вы уж тут… притирайтесь.

– Катерина Ивановна!

– Креативным директором сможет быть даже кретин. Это тебе не бухгалтерия. Верещагин справится.

– Генеральный вас не отпустит!

Катерина расхохоталась. Она хохотала долго, не стесняясь показывать две идеальной формы подковы из белых ровных зубов.

Ну вот, а Андрей Андреевич уверял её, что про их отношения уже судачит всё агентство. Но раз даже Алла, которая знает всё и про всех, считает, что генеральный может её не отпустить, значит, их конспиративным манёврам можно поставить пять.

– Генеральный меня отпустит. Готовь заявление.

Алла развернулась и чересчур прямой спиной дала понять, что не одобряет Катерину Ивановну за бабские капризы и непоследовательность.

Генеральный, увидев заявление Катерины, схватился за голову.

– Солнце! – заорал он. – Без ножа режешь! Какой отпуск?! Через неделю «Олдису» сдавать план рекламной кампании, нужно провести массу презентаций, какой отпуск, солнце?!

– Я передам дела Верещагину, он справится. – Катерина присела на подоконник, задрала подол и стала рассматривать свою коленку.

Андрей Андреевич приложил руку к тому месту, где по идее должно биться сердце, но у него начинался упругий, круглый живот. Морщась, он потёр это место, и было непонятно, что его беспокоит: сердце или желудок. Он погримасничал вдоволь, изображая, как чужие капризы сводят его в могилу, потом подскочил к Катерине и одёрнул на ней подол. Коленка скрылась под красным шёлком.

– Верещагин – кретин и никудышный организатор! У него нет пространственного мышления, нет абстрактного мышления, у него нет вообще никакого мышления!

– Хорошо, выдвигай свою кандидатуру! – Катерина подтянула подол к бедру и помахала ногой почти у его носа.

– Ты!!! Ты, Солнце, незаменимый, талантливый креативщик! Ты умный организатор и отличный руководитель! – Он снова потёр то ли сердце, то ли живот и занавесил Катеринину ногу, стараясь на неё не смотреть.

– Ну, хорошо! – Катерина встала и потянулась, закинув руки над головой. – Ладно, Андрей Андреич, буду пахать, как негра!

– Ну, Солнце! Хочешь, осенью, после ноябрьских праздников, отпущу тебя на два месяца?!

– После ноябрьских – это зима, – с притворной тоской сказала Катерина и присела на край директорского стола.

– Зима – не зима, поедешь в тёплые страны, – генеральный уселся в своё кресло и вперился взглядом в Катеринины коленки. Коленки были хороши – блестящие, тёмные, с горчинкой на вкус, как настоящий шоколад. Он знал. Сегодня вторник, мой день, подумал он, а вслух сказал:

– Я заскочу вечером в девять, как обычно.

– Не получится, – усмехнулась Катерина и потрепала его по блестящей лысинке. – Не получится, пупсик. Мне нужен отпуск и масса свободного времени, чтобы заняться собой. А в девять у меня уже не будет сил ни на что, я очень устала.

Генеральный вновь подивился тому, какую власть имеет над ним эта темнокожая женщина. Как только он видит её, сердце даёт сбой, проваливается куда-то в желудок, бухает там, как молот, мешает дышать и мешает думать. Пахнет от неё чем-то особенным, белые бабы так не пахнут. Если не выполнить сейчас её просьбу, он лишится трех дней в неделю – его дней, которые он ничем не сможет заменить, как наркоман ничем не может заменить героин. И она это знает, стерва. Ещё эта стерва знает, что без работы она не останется, потому что талантливых рекламщиков не так много, как трендят об этом сами рекламщики, а то, что модно сейчас называть «креативом», и вообще немногим доступно.

Андрей Андреевич пощупал снова то место, где молотило сердце, прикинул все «за» и «против», вздохнул тяжело и сказал:

– Ладно, Катерина Ивановна, будет тебе отпуск. За все пять лет. Но сегодня мой день! – Он рывком задрал красный подол и вцепился губами в тёмную кожу. Катерина заулыбалась, глядя как солнце бликует на ровной поверхности лысины. Она знала, лысина пахнет шампунем, табаком, и каким-то китайским лекарством, которое он регулярно втирал, в надежде, что вновь обретёт шевелюру.

Секс – такая безделица, ломаный грош, и если этим грошом можно платить за разрешение больших и маленьких своих проблем, да с удовольствием!

Без проблем. От неё не убудет.

Отпуск! Катерина влетела в свой кабинет, быстренько вызвала Верещагина и потратила полчаса на инструктаж. Юный Верещагин смутился, удивился, но кресло её занял с видимым удовольствием.

Отпуск!! Катерина с трудом удержалась, чтобы не попрыгать к двери на одной ноге.

– Катерина Ивановна, – окликнул её Верещагин, – это ваше?

Ей очень не хотелось задерживаться, но пришлось оглянуться. Верещагин довольно брезгливо, двумя пальцами, держал чёрную перчатку.

– За компьютером лежала, – объяснил он.

Катерина вернулась, заглянула под стол – мусора не было. Пока она была у генерального, Любаша сделала уборку. Перчатка показалась ей достаточно «приличной», чтобы отправить её на помойку. Любаша часто так делала – вытаскивала из корзины «приличные», на её взгляд, вещи и водворяла Катерине на стол. Катерина сначала возмущалась, но потом перестала, поняв, что люди, пережившие войну, никогда не смогут выбросить чашку с отбитым краем, или «почти целую» ручку. Катерина попросила Любу забирать «приличные» вещи домой, но та гордо заявила, что ей «чужого не надо» и продолжала складировать за компьютером разный мусор.

– Вот привязалась! – засмеялась Катя, имея в виду перчатку, а не Любашу.

Она сунула перчатку в сумку, решив, что выбросит её по дороге в урну.

Отпуск!!! Катерина всё же не удержалась и поскакала по лестнице на одной ноге, благо, в курилке никого не было. На выходе она запуталась в турникете-вертушке, больно ударилась ногой о железные трубы, засмеялась и сделала ещё одну попытку проскользнуть между металлическими «зубами».

Краем глаза она вдруг заметила в будке охранника: смуглая кожа, тёмные волосы.

– Так ты охранник! – рассмеялась Катерина, наклонив к окошку кудрявую голову. – А откуда ты знаешь моё отчество?

– Помилуй, зюзик! – он в улыбке показал безупречные зубы. – Да ты каждый день мне пропуск под нос суёшь! Да и на празднике тебя вчера все Катериниванили!

– А какого чёрта ты на презентации делал?

– Так ваш главный распорядился дополнительную охрану в штатском в зал запустить. В виду сложной криминогенной обстановки и многолюдности мероприятия. Охранял я там, Катерина Ивановна!

– Ясно. И на старуху бывает…

– Ты не старуха, зюзик. Умыла ты меня баксами-то! Я потом пожалел, что не взял. Взыграла вдруг гордая грузинская кровь.

Катерина вздохнула. Паника отменялась. Он оказался не её сотрудник, не её подчинённый. Можно было не дрейфить и собирать совещание. Можно было не торопиться с отпуском. Зимой в Египте даже лучше, ведь летом в Африке от жары можно сдохнуть даже с чёрной кожей.

Катерина отрыла в сумке перчатку и сунула в окошко.

– Ты кое-что у меня потерял.

Парень помял пальцами старую кожу и выкинул перчатку наружу.

– Я не ношу летом перчатки, зюзик! Ищи среди тех, кому плачено баксами, а я с голыми руками на дело хожу и с чистыми помыслами. – Он захохотал, довольный своим остроумием.

– Не смей называть меня зюзик. Эта перчатка твоя, она вывалилась из твоих штанов, когда ты катапультировался с шестнадцатого этажа. Лифтёрша видела.

– Слушай, – обрадовался вдруг юноша с гордой грузинской кровью, – а ведь и правда в штанине что-то болталось! Но эта перчатка не моя, зю… Катерина Ивановна! Мои джинсы в кресле лежали, а там много чего валялось. Лёгкий беспорядок только украшает жилище одинокой женщины. Наверное, её забыл кто-то из твоих… бывших, а она в мою штанину завалилась. И потом, – он выхватил перчатку из рук Катерины, – размерчик-то не мой!

Перчатка действительно была ему мала. Она застряла на его руке, образовав перепонки между пальцами.

Катерина вздохнула тяжко и в который раз твёрдо решила: пора завязывать со случайными связями. Запихнув в сумку перчатку, она протиснулась сквозь вертушку.

– Эй, так я зайду вечерком. Бесплатно! – Он не спрашивал, он утверждал.

– Ты съеденный кусок. Отвянь и забудь, – крикнула Катерина уже из-за дверей.

Отпуск. Она завела машину. Что теперь делать? Что нужно делать в отпуске одинокой, молодой, умной и небедной женщине, которая не умеет отдыхать?

Впрочем, однажды она была вынуждена бездельничать. Только вспоминать об этом тяжело, неприятно и больно. Так больно, что душит за горло отвратительный спазм, а в глазах появляются слёзы.

Там был белый потолок, синие стены, железная кровать и бельё, которое постоянно пачкалось кровью, сколько бы перевязок ей не делали. Она очень надеялась тогда, что умрёт, и даже крикнула как-то врачу, или кто он там был – в халате, шапочке и повязке, – чтобы он не мешал умирать, а врач, или кто он там был, заорал:

– Заткнись, дура! Ты не имеешь права сдохнуть после того, что мы для тебя сделали! Да всё отделение из-за тебя не спит, не ест, дома не бывает! Все, кто может, кровь сдаёт! Ты не имеешь человеческого права! – Он проорал всё это и неожиданно погладил её по голове. Катя тогда вдруг подумала, что голова, наверное, грязная и неприятная на ощупь. Это была первая мысль не о смерти, а о жизни. Больше она никогда не говорила вслух, что хотела бы умереть, но думала об этом постоянно. Особенно после того, как другой врач, тоже в шапочке и повязке, ища глазами что-то на потолке, сказал, что у неё никогда не будет детей. Катерина тогда не очень хорошо поняла, что он имеет в виду, и тоже стала рассматривать потолок, удивляясь тому, что там можно рассматривать. А когда поняла… жизнь кончилась второй раз. Первый раз она кончилась, когда Катерина поняла, что лежит, истекая кровью в редком лесочке, среди пожухлой травы, на холодной земле, а Сытов, её Сытов, сел в машину, нажал на газ и уехал.

Жизнь кончилась, а тело начало выздоравливать. Как все вокруг радовались! Врач, другой врач, завотделением, медсёстры и даже санитарка, которая таскала судно и протирала тумбочку марлевой тряпочкой. На Катерину приходили смотреть врачи из других отделений:

– Надо же, совсем девочка! Негритяночка! Ранение, несовместимое с жизнью! И выжила! А ведь у нас в районной больнице ни оборудования, ни хороших лекарств! Сколько дали тому шабашнику, который стрелял? Пятнадцать?! Надо же! Казнить таких надо!

Катерина вовсе не была согласна, что казнить таких надо. Выстрелить в человека с пьяных глаз – не самый большой грех. Самый большой грех... но и за это казнить не надо. Ведь выжила же она, девочка, негритяночка, вот только детей…

Она стала много плакать, как только смогла плакать. К ней даже пригласили ещё какого-то врача, который тихим голосом расспрашивал про детдомовское детство и заставлял рисовать какие-то картинки. А потом она вдруг успокоилась. Она простила, постаралась всё забыть, а на тонкую субстанцию, которую принято называть «душой», навесила большой амбарный замок. Нет, десять амбарных замков.

Шут с ними, с детьми. В жизни есть много других радостей.

Свой личный праздник – два месяца безделья, Катерина решила отпраздновать в кафе. Первый шаг в познании полной свободы – завалиться утром в кафе, и в то время, когда остальные потребляют в офисах растворимый суррогат, заказать себе чашку эспрессо.

– У нас большой выбор: латэ, мачиато, каппучино, – заученно защебетала вышколенная девушка, от юности которой у Катерины почему-то зарябило в глазах и появилось чувство снисхождения. Может, это и есть материнское чувство?

– Я никогда не пью кофе с молоком, – Катерина постаралась помягче сказать фразу, которую всегда говорила резко.

– Извините, – почему-то покраснела девушка, будто обязана была знать, что очаровательные темнокожие женщины в красных платьях и с оранжевыми губами никогда не закажут себе латэ. – Эспрессо?.. – неуверенно спросила она, боясь снова попасть впросак.

– Двойной, – кивнула Катерина, отметив, что у девушки акриловые ногти с нелепым рисунком и слишком худые ноги.

Нет, это не есть материнское чувство.

В кафе никого не было. Только на неком подобии застеклённого подиума, за дальним столиком маячил одинокий господин. Катерина достала зеркальце и, делая вид, что красит губы, стала ловить его отражение.

Для буднего летнего утра господин был неподобающим образом одет. Тёмный костюм, белая рубашка, вместо галстука – бабочка. Катерина хмыкнула, и помада неровно легла на губы, которые и без помады были хороши – чёткий контур, объём, который никак не нуждался в модном нынче увеличении. Губы были хороши, и Катерина стала пальцами стирать помаду, заинтересовав этим действием господина. Она видела в зеркальце, как он смотрит на неё через застекление, и знала: он прилип к ней глазами надолго, она ему нравится в своём красном платье, со своей тёмной кожей, роскошными губами и оранжевыми пальцами. Она – восхитительное зрелище для господина, по какой-то причине нацепившего с утра бабочку. Катя взяла салфетку и стала стирать помаду с рук, вспомнив почему-то любимое выражение их штатного фотографа, которым он сопровождал любую съёмку. «Эротичнее!» – кричал всегда Алексей, и было трудно понять, что он имеет в виду.

Девушка принесла кофе, и Катерина задумалась, не заказать ли коктейль. Ведь лето. Отпуск. Она выглядит как Наоми Кэмпбелл на обложке журнала. Нет, лучше. Эротичнее! Пока она раздумывала, девушка, мелькнув ножками – спичками исчезла. Вот если бы у Кати была дочка, она бы ей объяснила, как одеваться так, чтобы превратить недостатки в достоинства. Но у Кати никогда не будет дочки и пора перестать прикидывать на себя чужой наряд – шкуру мамочки.

Говорят, есть два типа женщин – мать и Клеопатра. Матери пестуют своё потомство, Клеопатры сводят с ума мужчин. Говорят, что эти качества вместе не уживаются. Быть Клеопатрой Катерине нравилось, и только чистое любопытство заставляло её иногда думать о том, что чувствуют и как живут «мамашки».

Они не носят маленьких сумочек, где только зеркальце, помада и пудреница. Они таскают сумищи, бока которых трещат от напора продуктов, и не всегда они прут эту ношу лишь до машины. Частенько они спускаются с нею в метро, поднимаются на высокие этажи. Они маются с неудобными колясками на московских улицах, где ничего для этих колясок не приспособлено, они плохо накрашены, у них беспокойные, тревожные лица, которые трудно назвать счастливыми. «Трудно», – каждый раз убеждала себя Катерина, при случае старавшаяся заглянуть в чужую коляску.

– Мадам любит горький кофе? Кофе без сахара, молока, и даже без минеральной воды? – Он произнёс это по-английски и был в этом неоригинален. Попробовал хотя бы французский. Впрочем, он мог и не знать французского.

– Мадам любит, мадам любит, – пробормотала Катерина тоже по-английски, потому что так и не выучила французского.

Она знала, он стоит у неё за спиной в тёмном костюме, белой рубашке и бабочке, невесть откуда приземлившейся с утра на дорогой прикид. У него чёрные волосы, профиль полководца, и возраст, позволяющий думать об опыте, такте и хорошем достатке.

– Разрешите составить компанию?.. – это было плоско, совсем не подходило к бабочке, но Катерина кивнула.

– Валяйте, – без церемоний, на русском сказала она.

– О? – удивился он. – Вы учились в России?

– Нет более российского продукта, чем я, – засмеялась Катя. – Цвет кожи только подтверждает это. У всех истинно русских есть свой прадедушка Ганнибал.

Он сел напротив и вежливо рассмеялся, давая понять, что оценил её шутку. Вверху, над его головой, был закреплён телевизор, и в отличие от других таких заведений, он был настроен не на музыкальный канал, а на информационный. Шли новости, и какой-то дядька, очень похожий на подсевшего господина, витиевато рассуждал о налогообложении. Катерина мысленно пририсовала дядьке бабочку вместо галстука. Получилось смешно – бабочка не шла к гневным рассуждениям о налогах. Катерина рассмеялась.

– Слушайте, так вас и зовут-то, наверное, Таня?! – продолжал быть плоским господин.

– Мы знакомимся? – Катерина перестала улыбаться и пожалела, что спровоцировала этот инцидент.

– Вы разрешили составить вам компанию, – вежливо напомнил господин.

– Катерина Ивановна.

– Роберт. Тоже Иванович.

Кофе показался излишне горьким, утро не таким уж и солнечным, а господин, при ближайшем рассмотрении оказался изрядно посечён молью: седые виски, костюмчику сезона три, бабочка – глупый фарс.

«Ты ездишь на старой «Мазде» с правым рулём, у тебя бэушный мобильник, растолстевшая жена, и дети, которые сосут кровь, – поставила диагноз Катерина. – Наверное, ты отправил жену в подмосковный санаторий, а сам решил взять от жизни то, что тебе полагается. И тут – я. Наоми Кэмпбелл. Нет, лучше. Катерина Ивановна».

Телевизор над его головой мерцал, и ведущий выдал нарочито многозначительно:

– А теперь криминальные новости.

Катерина никогда не смотрела телевизор. Голубой экран представлял основную угрозу её лёгкой и беззаботной жизни. Только там она могла увидеть человека, при виде которого могло остановиться её сердце… Она надеялась, что только там.

– Катенька, я закажу вам коктейль?

– Спасибо, но я за рулём.

Третьим собеседником оказался телевизор.

– Трое преступников вчера вечером совершили дерзкое ограбление центрального отделения «Приватбанка».

– Хорошо, тогда пирожное «Антре».

– Большое спасибо, но сладкое с утра – это лишнее.

– Как сообщает РИА «Новости» со ссылкой на источник в правоохранительных органах, трое неизвестных вошли в помещение банка и, угрожая пистолетом, сковали наручниками троих сотрудников банка и охранника.

– Вашей фигуре ничего не грозит! Попробуйте! Я сам привёз рецепт из Италии!

– Вы?!

– Затем преступники потребовали от них открыть сейф. Однако служащие отказались подчиниться налётчикам.

– Я лично езжу по всемирно известным кондитерским и собираю рецепты. Вам не повредят ни взбитые сливки, ни шоколадный крем! Мои девочки научились отлично готовить «Антре». Лучше чем в Риме!

– Ваши девочки?

– Тогда неизвестные стали сами искать ключи от сейфа, и тут между ними возникла ссора.

– Мои! Это моё кафе!

– Ваше?!

– Ну да. – Он был доволен произведённым эффектом.

– Один из грабителей выстрелил в сотрудницу банка.

– Давайте ваше римское пирожное, Роберт, тоже Иванович!

– Галочка, нам «Антре»!

Не такой уж у него и потрёпанный вид. Седые виски – импозантны, бабочка – прихоть небедного, костюмчик тянет на тысячу баксов.

– Другой нападавший попытался остановить расправу над служащими, но сам получил от своих подельников пулю в живот.

Девочка Галочка принесла пирожное, при виде которого Катерина почувствовала тошноту и головокружение.

«Пулю в живот».

– Я не похож на хозяина кафе? – вкрадчиво поинтересовался Роберт Иванович. Он явно кокетничал и ждал комплимента.

– Не очень.

– И на кого же я похож?

– На дирижёра. Вам подошёл бы фрак, симфонический оркестр и бурные аплодисменты.

– Ха-ха. У вас нестандартное видение.

– Тем и живу. Ха-ха.

– Кушайте, кушайте. Я угощаю.

– Раненая женщина, несмотря на то, что была в наручниках, сумела нажать тревожную кнопку. Нападавшие, опасаясь задержания, стали уходить, и тут раненый грабитель предложил им забрать сейф с собой.

– Ваша жена тоже работает в этом кафе?

– Я вдовец.

– Отлично! Трое детей?

– Вы кушайте, кушайте. Взрослый сын, живёт за границей, устроен.

– Да вы лакомый кусочек, Роберт Иванович!

– Вы тоже, Катерина Ивановна!

– Преступники схватили сейф и успели покинуть банк до прибытия группы задержания.

– «Лакомый кусочек» – отличное название для кафе. Дарю, Роберт Иванович! Ведь у вас сеть таких заведений?

– Сеть, Катерина Ивановна, сеть! Я обязательно воспользуюсь чудесным названием, но назову им не кафе, а пирожное. Фирменное! У него будет вкус кофе, молока и цитруса. А вы, конечно, модель?

– Свидетелям удалось запомнить машину преступников. Грабители скрылись на автомобиле УАЗ без номеров. Был объявлен план «Перехват».

– Была, Роберт Иванович. Была, но обнаружились другие таланты.

– Какие, если не секрет?

– Нестандартное видение, как вы изволили заметить. Я креативщик, и, говорят, талантливый.

– Машину обнаружили недалеко от МКАД. Бандиты успели скрыться вместе с сейфом, скорее всего, их поджидал другой автомобиль. Но удалось задержать грабителя, который получил ранение в живот. По какой-то причине сообщники не взяли его с собой, оставив в бессознательном состоянии истекать кровью у брошенного УАЗика.

– Разведены?

– Отличное пирожное! Вы не зря съездили в Рим.

– Значит, замужем.

– Не отгадаете. Не замужем. И не разведена.

Он искусно изобразил удивление: приподнял брови, чуть округлил глаза.

– Гражданский брак?

– Тоже нет.

– В поиске?

– В свободном полёте.

Её ответ ему понравился больше, чем все его версии.

– Преступник был доставлен в больницу и прооперирован. Он был без сознания, и его не успели допросить. Утром произошло непредвиденное…

– Давайте встретимся вечером у меня. Я покажу вам жилище вдовца.

– Тише!

– Придя в себя, бандит оглушил охранника, дежурившего у палаты, завладел его оружием, формой, и беспрепятственно покинул больницу. Врачи заявляют, что не понимают…

– Катенька, мне нравится ваш лёгкий нрав, выше чувство юмора, мне нравится ваше красное платье…

– Тс-с-с!!!

– … не понимают, как человек с таким ранением, после глубокого наркоза, мог сбежать, и заявляют, что преступник не мог далеко уйти.

– … а ещё мне нравится, что ваш прадедушка – Ганнибал.

– А мне Роберт Иванович, очень нравится, что вы вдовец, что вам принадлежит сеть таких замечательных кафе, что у вас всего один сын, да и тот за границей…

– Смотрите-ка, какой красавец, а каких дел натворил! – уставившись в телевизор, произнёс вдруг Роберт Иванович с лёгкой отцовской укоризной.

– Внимание, ведётся розыск! Личность преступника установлена, им оказался Матушкин Матвей Арсеньевич, семьдесят пятого года рождения, уроженец города Краснокаменска Читинской области, на вид двадцать пять – тридцать лет, рост средний, лицо овальное, волосы светлые, глаза голубые, нос прямой. Особые приметы: шрам после только что перенесённой операции на брюшной полости. Преступник вооружён и очень опасен, может носить милицейскую форму. Всем, кому известно место его нахождения, просьба сообщить по телефонам…

– А ещё мне нравится ваш возраст, – сказала Катерина, рассматривая лицо на экране.

– Учтите, дирижёры долго живут! – засмеялся Роберт Иванович.

– Что?..

Лицо было до невозможности голливудским, со всеми необходимыми для этого чертами, пропорциями, волевым подбородком, лёгкой небритостью, насмешливым взглядом, откинутыми назад светлыми волосами. Полный набор киношных банальностей во внешности одного московского гангстера.

– Я уверен, что этот вечер мы должны провести вместе. Эй, вам нравится этот парень?!

– Ненавижу блондинов. Они безвольные, тусклые, беспринципные, скользкие люди. Вот этот – бандит. Так он даже не смог как следует грабануть банк!

– Значит, мне показалось.

– Конечно, мы проведём этот вечер вместе. У меня отпуск. И я совсем не знаю, что с ним делать. Вот моя визитка, позвоните мне на мобильный часиков в пять, будет ясно, как нам состыковаться. До свидания, Роберт Иванович!

– До свидания, Катерина Ивановна!

Она схватила сумку и яркой птицей выпорхнула из стеклянных дверей кафе. Во всяком случае, ей хотелось так думать, что – «яркой птицей».

Кажется, ему не понравилось слово «состыковаться». С мужиками в возрасте опыта и достатка нужно осторожнее подбирать выражения.

Про Египет Катерина забыла. Москва оказалась полна приятных сюрпризов и неожиданностей. Просто на Москву у Катерины никогда не хватало времени.

Во-первых, магазины. Она устроила себе такой масштабный шопинг, что впечатления от Египта – бледный мираж и пустая трата денег на удовлетворение своих дурацких амбиций.

Ах, Египет! Да к чёрту.

Ах, родной диван, куча сэкономленных денег, время, не потраченное на перелёты, здоровье, не подвергшееся резкой перемене климата, а главное – лица! Родные московские рожи, быдло и «аристократы», но все – свои.

Катерина их любила.

Во-вторых, Роберт Иванович оказался душкой. Не бедный, не зануда, не жмот. Изменив своему правилу, Катерина стала встречаться с ним каждый вечер.

Три дня пролетели, как в сказке. Днём – изобилие витрин, проблемы выбора, треск кассовых аппаратов, и бесконечные пробки на дорогах, которые абсолютно не раздражали, потому что некуда было спешить. Вечером…

Роберт брал в руки дирижёрскую палочку, которая с его деньгами и связями превращалась в волшебную. Мадам давно не была в ночном клубе? Легко. Самый дорогой, элитный, можно сказать. Театральная премьера? Я не любитель, но ради вас, Катерина Ивановна, готов поскучать в первом ряду. На четвёртый день Катерина поняла, что дневная суета и ночная кутерьма её достали, ей хочется уютного вечера при свечах, ужина на двоих и семейного секса без кульбитов.

– Расслабься, – засмеялась Катерина, когда Роберт Иванович попытался изобразить нечто новенькое в постели. – Расслабься и не пытайся мне понравиться. Представь, что мы прожили лет двадцать.

– Хотел бы я прожить с тобой двадцать лет! – Мечтательность в его голосе заставила Катерину подумать, что говорит он всерьёз.

– Ты был несчастлив с женой? – осторожно поинтересовалась она.

– Да нет, – пожал плечами Роберт Иванович, – в принципе, счастлив. В принципе, счастлив.

– Счастья «в принципе» не бывает.

Он засмеялся, уткнулся ей носом в затылок. От него всегда хорошо и дорого пахло, тело его было, что называется, «хорошо сохранным», и у Катерины ни разу не возникло ощущения, что она нашла себе «папика».

– Какая ты тонкая натура, – прошептал он. – Всё-то ты понимаешь. Только ты не права, счастье может быть разным. Оно, как лампочка, может гореть с мощностью в двести ватт, а может и в сорок. Тихая, ровная жизнь без страстей и потрясений – это тоже счастье. Наверное.

Катерина кивнула. Ему лучше знать. Он дольше жил и больше видел.

Она вскочила с кровати и, чуть не опрокинув столик с вином и фруктами, побежала к двери.

– Ты куда?

– Пойду, осмотрю твою квартиру. Ты мне тут так ничего и не показал!

Она видела, как он усмехнулся и остался лежать в кровати, показывая этим полное к ней доверие.

– Мне подходит, – заявила Катерина, вернувшись. – Сколько тут, триста шестьдесят квадратов? Пять комнат, евроремонт, хороший район. Мне подходит. Давай дружить!

– Давай. Если хочешь, оставайся тут жить. – Он рывком повалил её на кровать. – Ты права, есть вещи, которые не измеряются мощностью. Но понял я это только с тобой. Жить нужно на полную катушку. Ну почему я понял это только с тобой?!! У меня всё всегда было: семья, достаток, работа, пара любовниц для удовлетворения мужского тщеславия, но никогда не щемило так сердце и не захватывало так дух…

Роберт выдохся, устал и запутался. Катерину это развеселило.

– Здесь принято говорить «ты настоящая», – подсказала она.

– Да, настоящая. Немножко циничная, но настоящая. – Он встал и пошёл к бару за сигаретами. У него были тонковатые ноги, чуть больше чем нужно покатые плечи, и, кажется, плешь на затылке, тщательно замаскированная зачёсанными назад волосами. И всё-таки, он был не «папик». При всех его деньгах и возрасте, думалось почему-то о беззащитности и старомодной порядочности. Он закурил, закашлялся, затушил сигарету после двух затяжек и сказал:

– Впереди выходные. Давай проведём их вместе.

– Да мы и так вместе!

– Нет, совсем вместе. С утра до вечера, с вечера до утра. У меня есть домик в деревне, так, ничего особенного, но там речка, берёзовый лес, закаты как на картинке и воздух… который хочется есть. Поехали!

– В деревню?!

– В деревню!

– И туалет на улице?

– Да, чёрт возьми, на улице. Но зато там есть баня!

– Баня?..

– Баня. Её нужно топить берёзовыми чурками, и когда они горят, то запах как в детстве, не запах даже, а дух…

– В моём детстве никто не топил баню берёзовыми чурками.

– Я про тебя совсем ничего не знаю. Кто твои родители? Они живы?

Катерина перевернулась на живот и уткнулась носом в подушку. Она давно убедила себя в том, что вопрос о родителях её так же мало волнует, как и вопрос о детях.

– Какие к чёрту родители, – буркнула она. – Меня зачали в групповом сексе. Разве не видно?

– Извини, если я…

– Ой, да ладно. Разве я похожа на человека, которого нужно жалеть?

– Ни в коем случае. Так как насчёт выходных?

– Баня так баня. Чурки так чурки. Надеюсь, Роберт Иванович, мы не помрём от тоски в берёзовой чаще у речки, любуясь красивым закатом.

– Не помрём, Катерина Ивановна. Я всё для этого сделаю. – Он вернулся в кровать, чтобы продемонстрировать нежность, чуткость и понимание. А может, он на самом деле таким и был – нежным, чутким и понимающим?..

На ночь она не осталась. Роберт уговаривал её долго, но она нашла аргумент:

– Понимаешь, мне нужно хорошенько собраться. Вся эта пасторальная история требует особой экипировки. Сарафанчики там, косметика специальная, мелочи всякие, ведь туалет-то на улице!

– Ну хорошо, хорошо, – он закрыл ей рот рукой и трогательно поцеловал в затылок. – Набери побольше милых женских мелочей. Я совсем забыл, что это такое. Я был не очень счастлив с женой и только сейчас это…

– До свидания, Роберт Иванович!

– До свидания, Катерина Ивановна!

Верка-лифтёрша тормознула её у лифта.

– Катерина Ивановна! – крикнула она из «аквариума», – а вас тут искали!

– Кто? – не оборачиваясь, спросила Катерина.

– Ой! – всполошилась вдруг Верка так, что выскочила из своего стеклянного убежища. – Ой! Похоже, ваш родственник!

– Мой – кто?! – От удивления Катерина открыла рот и упустила лифт.

– Ну не коллега, это точно, – затараторила Верка. – И не хахаль, тоже точно. Я же знаю, каких вы мужчин предпочитаете! Я с Зойкой из второй квартиры на шоколадку поспорила! Она говорит хахаль, а я говорю – родственник!

– Хватит чушь пороть, говори, кто приходил!

– Негр!

Катерина расхохоталась.

– Тебе не померещилось?

Верка перекрестила размашисто необъятную грудь.

– Никак нет! – перешла вдруг она на армейский язык.

– Да говори толком! – рассердилась Катерина и снова нажала на кнопку вызова лифта.

– Пришёл, значит, вечером, часиков в восемь. Я думала сначала, что бандит ворвался, чёрный чулок на голову натянул. А он подходит и говорит: «Здластвуте, я к Кателина Илалова, ис ста сестнадцать клалтила». Я ни фига не поняла, только тут Зойка из второй квартиры шла, его как увидела в дорогом костюме, с перстнями на пальцах, так сразу подскочила. Я, говорит, вместо неё! Он заулыбался и говорит: «Луский баба, сплосной юмол. Только я хотел Кателина Илалова». Ну, я объяснила, что нет тебя, и будешь когда неизвестно. Зойка тут выступила, что ты вообще редко дома бываешь, но я сказала, что очень даже бываешь, и спросила, что передать.

– И что передать?

– Он сказал: «Ошень личный дел». Сказал, что придёт завтра.

– О господи, – вздохнула Катерина, – ну и загадки ты мне подкидываешь. То перчатка! То негр! С ума можно сойти.

– Кать!

– Ну что ещё?

– А познакомишь?

– С кем?

– С негром. Страсть, как он мне понравился!

– Луский баба, сплосной юмол! Я разберусь сначала, что он за гусь, а уж потом решу с кем его знакомить, с тобой или с Зойкой. Так ей и передай.

Бесшумный лифт вознёс её на шестнадцатый этаж.

Субботним, солнечным утром Катерина с кожаным чемоданчиком спустилась вниз. У подъезда её поджидал Роберт Иванович на огромном пикапе «Форд Рейнджер».

– Машина без комментариев, – вздохнула Катерина. – Сколько их у тебя? До сих пор мы ездили на «Лексусе».

– Ещё есть «Сааб». Чёрный. Тебе подходит?

– Йес! – крикнула Катерина и была тут же наказана за бурный восторг.

Подбежал Майкл и произнёс коронную фразу:

– Кать, дай сорок рублей, мне до школы доехать надо.

– Сорок? – удивилась Катерина. – Отчего сегодня двойной тариф? В крутую тачку сажусь?

– Меня бабка в другую школу перевела, – заканючил Майкл, пряча хитрые глаза. – К чёрту на кулички ехать.

– Ты меня совсем за дуру-то не держи, – всерьёз разозлилась Катя. – Июнь месяц, какая школа?!

– Кать, я заработаю и отдам!

– Нет! – Катерина топнула ногой. – А вдруг ты на наркотики тратишь?

– Какие наркотики, Кать! Я что, похож на глюколова? – Майкл вытаращил в праведном гневе глаза, закатал рукава и повертел у неё перед носом худыми мальчишескими руками с голубыми прожилками чистых вен. – Дай сорок рублей!

– Нет!

– Я тебе завтра вечером отдам!

– Нет!

– Ну, тогда я не отдам тебе завтра вечером сорок рублей!

Катерина захохотала, достала кошелёк и протянула Майклу полтинник. Роберт Иванович тоже заулыбался, вытащил из кармана мятые десятки и сунул их Майклу.

– Держи, парень! И мне отдашь, чтоб не обидно было.

Дорога летела навстречу, и не было в жизни ничего лучше на скорости поглощаемых километров. Роберт водил уверенно и легко – без юношеского выпендрёжа, но и без излишней возрастной осторожности. Катерина разулась и вывесила ноги в окно. «Для обдува», – объяснила она. Встречные машины приветственно сигналили, выражая восторг шоколадным лодыжкам и розовым пяткам.

– А как называется райское место, где мы будем сливаться с природой? – спросила она после двух часов беспрерывной езды.

– Волынчиково, – ответил Роберт, смеясь. – Эй, что-то не так?!

Он увидел, как лицо Катерины превратилось в застывшую экзотическую маску.

– Что-то не так?

Всё не так. Всё к чёрту. Отдых безнадёжно испорчен. Душу будут терзать гнусные воспоминания, и никакие амбарные замки не спасут. Какая же дура она, что не сразу спросила, в какой деревне находится дом. Но Роберт в этом не виноват, и нельзя его делать заложником своего испорченного настроения.

– Всё отлично, Роберт Иванович! – Катерина втянула ноги в салон и втиснула их в босоножки. – Кажется, дождь собирается.

– Абсолютно чистое небо! – отрапортовал Роберт, и тише добавил:

– Это у тебя на душе кошки скребут.

Чуткий, нежный, и понимающий.

Катерина натянула улыбку.

– Всё нормально, Роберт Иванович! Полный вперёд!

– Полный! – Он вжал педаль газа в пол, и они понеслись, рискуя взлететь.

Дом оказался домищем, а с прилагавшейся к нему территорией тянул на усадьбу. Черепичная крыша, бревенчатые стены, ситцевые занавески на окнах, цветные половички, и печка – чудо, а не печка, белёная, с полатями, с поддувалом, чугунными заслонками и дверцей. А ещё там была кровать с сеткой и шариками на спинке. Только в старых деревенских домах ещё остались такие кровати с блестящими металлическими шариками. Катерина в детдоме всегда их свинчивала и прятала под подушкой, в надежде заиметь свои личные игрушки. Но воспитатель шарики находила, называла Катерину воровкой и лишала её сладкого на три дня. Катерина шарики опять свинчивала, опять прятала, и опять не пила компот, который и сладким-то никогда не был.

Она плюхнулась на кровать, застеленную простеньким покрывалом, и покачалась на сетке, как в детстве.

– Тебе нравится? – спросил Роберт, разгружая на столе сумку с продуктами.

Катерина выглянула в окно. Палисадник зарос черёмухой, а между двойными оконными рамами, которые так и не убрали с зимы, лежала вата, на ней – яркие гроздья красной рябины.

– Рай для миллионера, – вздохнула Катя. – И петухи по утрам?

– Много петухов!

– Кто же за всем этим смотрит?

– Парамоновна, соседка. Я приплачиваю ей за пригляд, да за уборку дома.

– Пойду, познакомлюсь с удобствами.

Трава в огороде, несмотря на июнь, возвышалась в рост, и Катерина с трудом отыскала деревянную уборную. Крючка на трухлявой двери не оказалось, пришлось придерживать её рукой.

Рай для миллионера!

Она выбралась наружу, обжигая ноги крапивой, и огляделась. Где находится красавец-дом Роберта Ивановича относительно избушки-развалюшки Сытова, Катерина понятия не имела. Когда они на внушительном «Рейнджере» проезжали по пыльным деревенским улицам, Катя её так и не увидела. Да может, и деревня не та? Не очень-то она хорошо помнит название той деревушки, где померла бабка у Сытова. Так… что-то похожее.

Метрах в десяти от себя Катерина увидела вдруг огромный красный мак. Она удивилась его неестественным размерам, и только когда мак зашевелился, поняла, что это безумной расцветки ткань, которая обтягивает умопомрачительных размеров зад. Какая-то баба, в традиционной позе огородника что-то быстро рвала и резво метала себе в подол.

– На чужом огороде и крапива слаще? – громко крикнула Катерина.

Баба вздрогнула, как вулкан перед извержением, и обернулась. Звук, который она издала, вспугнул всех окрестных птиц. Из подола, выпавшего из рук, градом посыпались красные ягоды.

Катерине стало обидно до слёз. Конечно, она понимала, что увидеть в запущенном соседском огороде на фоне полуразвалившегося сортира, негритянку в трусах и лифчике – большое потрясение. Но всё же она не чёрт с рогами, чтобы при виде неё так орать! Не выдержав, она показала бабе язык. Баба внезапно заглохла, захлопнув рот.

– Я вас узнала, – вдруг сказала она.

– Да ну? – удивилась Катерина.

– Вы Селена Конго. – Баба вытерла красные, натруженные руки о цветастый подол.

– Ну…

– Вас Роберт Иванович привёз, – баба страдала такой быстрой речью, что Катерина не только не могла слово вставить, но и с трудом успевала понять, что она говорит. – Я знала, знала, что наш Роберт себе необыкновенную женщину найдёт, знаменитую женщину, замечательную, нестандартную женщину…

– Но…

– … а Нюрка-то, Нюрка-чумичка, всем трендит, что не женится он никогда, будет по Ирине своей сохнуть, а Роберт-то, Роберт-то, знаменитость такую привёз, ой, да вся деревня на ушах ходить будет, ой, да в жизни-то вы какая красотка, оказывается ящик-то старит, толстит, и добавляет стервозности, так бабам и передам, а Нюрка-то, Нюрка-чумичка, и не поверит, что, Селеночка, вы в огороде…

– Послушайте...

– …стоите тут в одних трусиках, а я-то дура, заорала как оглашенная, тут клубника ранняя дикарём растёт, всё равно её никто не рвёт, так чего добру пропадать, а крапива, Селеночка, тут и правда, сладкая…

– Катя, – ради спортивного интереса попробовала Катерина вставить слово.

– …а ящик-то не только старит, толстит, но и имена меняет, я знаю, автограф называется…

– Псевдоним.

– …ой, да, точно, а бабы-то, бабы не поверят, что вы тут в огороде, в трусиках, ой, а как же вы подъехали, что я и не заметила, ведь я за домом-то столько лет приглядываю…

Катерина вдруг поняла, что выход из этого кошмара один – удрать. Она развернулась и, подгоняемая свирепой крапивой со спринтерской скоростью помчалась к дому.

– Ой, никто и не поверит… – неслось ей радостно вслед.

Полдня они провели на речке. Роберт Иванович не обманул: был там и берёзовый лес, и воздух, который хотелось жевать, и солнце жарило не хуже египетского. Природа старалась вовсю. И Роберт Иванович старался вовсю. Катерине было не скучно. И некогда было думать о том, та ли это деревня.

Вроде не та.

Вечером они накрыли на стол. Соорудили салатики из привезённых овощей, нарезали колбасы, сыра, разлили по бокалам вино и уселись друг против друга. На Роберте был простой трикотажный джемпер и джинсы, на Катерине длинный сарафан с открытыми плечами. Если бы не свечи в старых простых подсвечниках, идиллия смахивала бы на семейную.

– Ты не жалеешь, что решила поехать со мной? – Он накрыл её руку своей. Рука была тёплой и мягкой. Чересчур тёплой, и чересчур мягкой.

– Нет, – Катерина освободила руку лишь для того, чтобы самой положить её сверху. – Мне хорошо! Спокойно, весело, и очень… свободно.

Он улыбнулся.

– Я счастлив. На все шестьсот ватт.

– И я.

Она была искренна. Ей так казалось, что, в принципе, она счастлива.

– Я хорошо отдохнула сегодня.

– И загорела, – засмеялся он.

– И загорела, – захохотала она.

– У меня есть серьёзный разговор к тебе. – Роберт налил вина почему-то только себе и залпом выпил его. Сердце у Катерины противно защемило, меньше всего она была готова к серьёзным разговорам.

– Вот, – Роберт Иванович протянул ей на ладони маленькую бархатную коробочку и клешни, прихватившие сердце, разжались.

– Что там? – спросила Катерина, точно зная, что там. Но она решила придерживаться принятого в таких случаях сценария, и поэтому опять повторила удивлённо:

– Что это?!

Он свободной рукой открыл коробочку, на тёмном бархате лежало кольцо с камнем такой величины, что Катерина решила, что это не бриллиант. В гранях его билось пламя миллиона свечей, и сердце сжалось опять, только на этот раз нежно и благодарно.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это значит. – Голос его дрожал.

– Что?..

Нужно придерживаться сценария, нужно хоть раз в жизни сыграть в эту игру, нужно, чтобы он сказал вслух то, что должен сказать…

– Я предлагаю тебе руку и сердце. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна?.. Вернее, вам это подходит, Катерина Ивановна?

«А почему бы и нет?» – уколола шальная мысль.

Он добрый, порядочный, щедрый, не такой уж и старый, а главное – его вряд ли потянет испытать ещё раз чувство отцовства.

А почему бы и нет?!!

Если колечко окажется впору, она скажет «да».

Кольцо обхватило безымянный палец так, будто они были созданы друг для друга – длинный, тёмный Катеринин палец и этот прозрачный камень, закованный в тёмное золото. Только сейчас Катерина рассмотрела, что золотая оправа – это фигурка ящерицы, а камень – всё-таки чистой воды бриллиант! – ящерица зажала в пасти.

– Да! Мне это подходит, Роберт Иванович! Я стану вашей женой, если вас не смущает цвет моей кожи, мой буйный нрав и моё тёмное прошлое.

– Не смущает, Катерина Ивановна.

Он вышел из-за стола, подошёл к ней, они длинно поцеловались, а потом просто стояли долго, обнявшись, слушая, как сердца стучат в унисон.

А почему бы и нет, думала Катерина. Она имеет право на незапертую душу, на открытое сердце, на эту любовь. Ведь, в принципе, она его любит.

… А потом была баня. Пока он топил её, Катерина стелила постель: взбивала перину, месила кулаками подушки, тянула белую простынь – чтоб ни морщинки.

– Ты знаешь, – сказал он, когда они рядом сидели на лавке, с трудом различая друг друга из-за плотной завесы пара, – вся деревня судачит о моей женитьбе. По-моему, они осведомлены об этом больше, чем я.

– Это тебе Паровозовна насвистела? Или Нюрка-чумичка?

– Точно, Парамоновна, – засмеялся Роберт. – Только почему-то она зовёт тебя Селеночкой.

– Знаю. Твоя соседка ворует клубнику в твоём огороде. Я поймала её на месте преступления, и она вдруг решила, что я телезвезда. Разубедить её я не смогла. Звезда так звезда. Конго так Конго. Мне даже приятно.

– Представляешь, она говорит, что когда-то, очень давно, в деревню уже приезжала темнокожая девушка.

– И что?.. – Катерине расхотелось вдруг париться, расхотелось шутить, ей даже расхотелось выходить замуж.

– Да нет, ничего. Она крутила роман с внуком какой-то местной бабки, тоже телеведущим, но кажется, у них ничего не вышло.

– Не вышло?.. – Пар показался удушливым, захотелось на свежий воздух, захотелось на себя вылить ведро холодной воды.

– Нет. Представляешь, он женился потом на женщине гораздо старше себя и очень богатой…

– Замолчи!

– Почему?

– Да чёрт побери тебя, твоих бабушек, твою деревню, и все эти сплетни!

Она выскочила в предбанник.

– Стой! – Он настиг её там, схватил в охапку, но она выкрутилась и выбежала во двор. – Стой!!! – Он снова поймал Катерину, прижал за плечи к себе.

– Этой девушкой была ты?!

– Что?!!

– Ты!

Они сцепились в нелепой схватке, Катерина непременно хотела вырваться и убежать. Куда она рванёт ночью голой в деревне, она не думала.

– Я знаю, это была ты!

Он оказался гораздо сильнее неё, несмотря на свой возраст, несмотря на её помешательство, придавшее ей сил. И Катерина сдалась. Она расслабилась в его руках и даже подумала о том, что, наверное, эта схватка со стороны выглядит очень смешной: тёмное тело ночью не разглядеть, и было похоже, что Роберт борется сам с собой.

– С чего ты взял, что это была я?

– Ты очень расстроилась, когда узнала, как называется место, куда мы едем.

– Тебе показалось.

– Нет. Я полюбил тебя в том числе и за то, что притворяться ты не умеешь. Иногда хочешь, но не умеешь.

– Ладно, сдаюсь. Это и правда была я. Можно, не буду вдаваться в подробности? Ты говорил, что тёмное прошлое тебя не смущает.

– Я принимаю всё, что тебя касается таким, каково оно есть. И не надо вдаваться в подробности. Извини, что заставил тебя волноваться.

– Это ты извини за истерику. Не передумал увидеть меня в роли жены?

– Хочу этого ещё больше.

Они стояли, обнявшись, и Катя улыбнулась, подумав, что со стороны, похоже, наверное, будто он обнимает темноту.

– Хочу этого ещё больше, – зачем-то повторил Роберт, разжал объятия и схватился за сердце.

– Тебе плохо? – испугалась Катерина.

– Кажется, да. – Прижав руки к груди, Роберт Иванович добрался до крыльца и сел, привалившись к перилам. Даже в темноте было видно, что лицо его заливает синюшная бледность.

– Скорая! – заорала Катерина, будто в деревне врача можно было вызвать громким криком.

– Какая к чёрту «Скорая», в этой дыре, – прошептал Роберт и, кажется, потерял сознание, потому что закрыл глаза и, откинувшись на спину, упал на прохладные доски крыльца. Зрелище получилось леденящим душу: человек, за которого она на полном серьёзе собралась выйти замуж, белел в темноте голым, безжизненным телом. Катерина осталась наедине с неизвестностью и этой жутью, которая сдавила горло, не давая даже заорать. Нужно найти пульс, чтобы понять, жив он, или… Пульс на запястье, или на шее. Всё-таки, нужно было рвануть в Египет, вид пирамид больше подходит для отпуска. Что теперь делать?..

Хоть бы это была другая деревня! Все несчастья с ней происходят именно здесь.

Запястье было тёплым, пульс частым и неуверенным. Роберт Иванович зашевелился, попытался сесть, но снова схватился за грудь и откинулся на спину.

– Тут на соседней улице аптечный киоск, – прошептал он. – Надеюсь, он круглосуточный. Сбегай, купи нитроглицерин, он поможет.

Катерина метнулась к калитке.

– Оденься! – шёпотом крикнул Роберт, и Катерина помчалась в дом. Перескочив через Роберта, она решила, что нехорошо его оставлять лежать на крыльце. Она схватила его подмышки и попыталась затащить в сени, но Роберт оказался неподъёмным. Катя опустила тело на пол и зарыдала.

Лучше бы пирамиды, чем это замужество. И, кстати, кольцо маловато, она просто не смогла его снять, поэтому и сказала «да». Слёзы градом катились из глаз и падали на бледное лицо Роберта.

– Не плачь, Катенька, – еле слышно прошептал он. – Оставь меня здесь и сходи за лекарством. Со мной ничего не случится, такое уже бывало. Только быстрей принеси таблетки!

Катерина забежала в дом, но там вспомнила, что сарафан остался в предбаннике. Где находится выключатель, она не знала, а найти в темноте другую одежду она не могла. Тогда Катерина сдёрнула покрывало с кровати, завернулась в него, как в сари, и выбежала на улицу. Она помчалась наугад, потому что Роберт так и не сказал точно, где находится эта аптека. Мелкие камешки кололи босые ноги, улицу не освещал ни один фонарь. Было безумно страшно, но не от темноты, а от того, что Роберт может умереть, так и не дождавшись от неё помощи. Внезапно пошёл мелкий холодный дождь и Катерину заколотил озноб. На секунду остановившись, она перемотала покрывало так, чтобы оно закрывало голову.

Киоск она отыскала быстро. Он притулился к одному из домов, являясь, наверное, бизнесом хозяина этого дома. На киоске была даже световая вывеска, но буквы «а» дружно перегорели, и надпись читалась как «ПТЕК».

Наклонившись к окошечку, Катерина вдруг вспомнила, что ни копейки денег с собой не взяла.

– Миленькая, – проскулила она, обращаясь к спящей девахе в далеко не белом халате. – Миленькая, я деньги забыла, а Роберту плохо совсем…

Деваха открыла глаза, вздрогнула, увидев Катерину и, достав из обувной коробки мятые купюры, пихнула их Катерине в нос.

– Бери! Всё бери!

– Миленькая, мне нитроглицерин и ещё что-нибудь от сердца…

– Всё забирай, только меня не трожь! – Девица не голосила, она просто глухо бубнила, но столько неподдельного ужаса было в её глазах, что Катерина искренне расстроилась. Аптекарша начала сметать с полок все лекарства подряд и выбрасывать их в окошко. Катя не стала убеждать её в том, что она не грабительница; было некогда, да и просто не было сил. А ещё до слёз стало обидно, что лицо с тёмной кожей в этой чёртовой деревухе непременно воспринимается как кошмар. Ведь сказала же она: «Миленькая, я деньги забыла!», а не «Гони бабки, дура!»

Обида смешалась со злостью, и Катерина, подняв подол своего одеяния, без разбора сложила туда все лекарства. Она потом во всём разберётся и за всё расплатится. А сейчас нужно успеть. Она развернулась и помчалась в обратном направлении, услышав, как девица заголосила вдруг «Грабят!!!»

Катерина побежала быстрее. Сейчас главное – спасти Роберта.

«Спускайте собак!» – послышался крик за спиной. Не прошло и секунды, как сзади раздался заливистый лай и топот, принадлежать который мог только огромным, сильным, свирепым псам. Катерина вдруг вспомнила, что Сытов – большой знаток и любитель собак, утверждал, что ни один человек никогда не сможет убежать даже от самой маленькой шавки.

Это было уже невозможно, но Катерина побежала ещё быстрее. Дождь усилился и молотил в лицо холодными, сильными струями.

Она отчётливо слышала, как за спиной тяжело дышат собаки. Она даже странным образом видела их – трёх огромных, величиной с телят, кобелей с вывалившимися языками. В том, что это кобели, Катерина почему-то не сомневалась. Бежать дальше прямо не имело никакого смысла, псы наступали на пятки, и её бесславный конец был вопросом ближайшей минуты. В том, что собаки её непременно сожрут, а не просто покусают, Катерина почему-то тоже не сомневалась. Обочь тянулся деревянный забор. Сила, которую принято называть неведомой, заботливой рукой подкинула Катерину и перенесла через высокое ограждение, будто она выполняла пустяковый прыжок через козла на уроке физкультуры.

За забором неожиданно оказалось поле. Катерина понеслась по нему, воодушевлённая бескрайним простором. Лай собак остался далеко за забором, и Катя вдруг ощутила такую эйфорию, что захотелось взлететь.

Она забыла про Роберта, забыла, куда и зачем бежит.

Она ещё долго бежала, а потом шла быстрым шагом; деревня тянулась где-то в стороне, одиночные дома были разбросаны в беспорядке. Катерина вдруг поняла, что положение её чудовищно – она безнадёжно, бесповоротно заблудилась. Она заблудилась, а Роберт Иванович умер, так и не дождавшись таблеток. Ещё Катя обнаружила, что каким-то чудом не растеряла лекарств, так и тащит их в подоле.

Дождь прекратился, но небо было затянуто тучами, и темень стояла такая, что не видно ни черта. Поэтому когда перед ней возник дом, она усмотрела в этом нечто мистическое. Только что было поле, и вдруг – дом. Она обошла вокруг – домишко перекосился, почти провалился под землю, окна его были наглухо заколочены, и было понятно, что миллион лет в этом жилище никто не живёт. Оно доживало свой срок, умирало тяжело и мучительно, разлагалось, превращаясь во вселенскую пыль. Рядом с домиком, тоже от старости, помирало дерево. Листвы на нём почти не было, а та, что была, почему-то совсем не шевелилась от ветра. Может, она была прошлогодней?..

Клён, подумала Катерина. Чахлый клён и избушка-развалюшка, будто случайно обронённая на отшибе. Клён, наверное, умер недавно, и не от старости, а от тоски.

– Ну, здравствуй, – сказала она ему, погладила по сухой шершавой коре, и, решив, что раз окончательно спятила, то может продолжить свой монолог. – Ну, здравствуй. Вот мы и встретились. Помнишь ту осень? Баба Шура умерла, а Сытов решил, что ей было что прятать. Он рыл землю, как бешеный пёс, потом он погнался за кем-то, он верил, что поймает удачу за хвост. Он говорил: «Я фартовый, беби!» Меня убили тогда, а он убежал. Ну, здравствуй! Спроси меня, простила ли я? Не знаю. Мне кажется, что простила. Мне кажется, что простила! Только, наверное – нет, раз Богу было угодно пригнать меня снова сюда, упереть носом в эту избушку и заставить с тобой разговаривать. Наверное, нет! Что ты на это скажешь? Что раз всё так случилось, мне надо зайти в этот дом, всё заново пережить, подумать, и сбросить с себя этот груз, а сбросить, значит – простить?! Хорошо, я зайду. Я пробуду там до утра. Ведь Роберту уже не помочь.

Катерина как зомби подошла к покосившейся двери. Надежда, что дверь будет заперта, оказалась напрасной. Дверь отворилась бесшумно, будто была свежесмазанной. Катерина шагнула в тёмные, тесные сени.

Там, пригнувшись в низком дверном проёме, стоял… Сытов. Темень была не помеха, чтобы разглядеть в его глазах ужас.

– Ну, здравствуй, – сказала Катя.

2

«Да если б не было печали,

печаль бы черти накачали,

они бы так на нас напали,

что мы отбились бы едва ли.»

Марат Шериф

– Не подходи! – заорал Сытов не своим голосом. – Не подходи, чума проклятая!

Голос был не его, да и выразился бы в прежние времена он по-другому.

Сытов сделал шаг назад, в тесную комнатушку.

Наверное, нужно было развернуться и снова попытаться удрать, но Катерина вдруг свято уверовала, что всё, что происходит этой ночью, срежиссировано всевышней рукой.

Она шагнула за Сытовым в комнату.

– Не подходи! – Он наткнулся на железную кровать, упал на неё и совершенно по-детски замахал перед собой руками, словно отгоняя видение.

– Никита…

– Сгинь, нечисть! Не по мою душу… – Внезапно в руке у Сытова появился пистолет. Вернее, в темноте Катерина, конечно, не разглядела, что именно выхватил он из-под подушки, но она была твёрдо уверена – так держат только оружие.

– Ты хочешь убить меня ещё раз, Никита? – засмеялась Катя. Ей действительно стало вдруг весело.

– Привидения должны знать имена тех, с кем общаются!

– Что ты имеешь в виду?

– Меня зовут не Никита!

– Чёрт!

– Не поминай всуе…

– Чёрт!

– Изыди…

Этот тип не блистал интеллектом. Этот тип был не Сытов. Этот тип мог запросто убить её второй раз.

Всевышняя рука пошутила или ошиблась. Скорее всего, пошутила. И этот разговор с дубом, то есть с клёном, из трагического и судьбоносного, стал фарсом.

Всё стало фарсом.

– Не стреляйте, пожалуйста! – жалобно попросила Катя того, кто не мог быть Сытовым: уж очень простецки он выражал свои нехитрые мысли.

– Сгинь!

– Не бойтесь, я живой человек. Просто я заблудилась, меня затравили собаками, я побежала и…

– И болтала там, под окном: «Меня убили, а он убежал…»!

– Ой, это старая история, она больше смешная, чем страшная…

Раздался щелчок, от испуга Катерина присела, но щелчок оказался не выстрелом. Это зажглась зажигалка. Он подошёл к ней близко, и пламя осветило её лицо. Огонь бился у щеки, обжигал, трепетал, и норовил погаснуть.

– А-а-а!!! – завизжал тот, кто, будь замысел судьбы посерьёзней, мог оказаться Сытовым. – А-а-а! – орал он, и, забыв, что вооружён, опять отшатнулся к кровати.

– То есть на прекрасную незнакомку я не тяну? – спросила его Катерина, согласившись, что судьба имеет право на шутку.

– Тянешь. Ещё как тянешь! – Кажется, он застучал зубами от страха, и Катерине стало обидно до слёз. Конечно, светлое покрывало вполне может сойти за саван, а тёмная кожа за несвежий вид, но всё равно стало обидно до слёз.

– Слышь, припадочный, – завела она с подвыванием, – пистолет тебе не поможет. Можешь палить в меня сколько угодно. Я умерла тринадцать лет назад и с тех пор маюсь, ищу себе душу для опытов…

– Для опытов я не гожусь! – заорал человек, не пожелавший быть Сытовым.

– Почему? – искренне удивилась Катя, забыв про тон привидения.

– У меня нет души! Я отстой, гад, бандит!

– Ой, мне такие подходят!

Он почему-то заглох, перестав подавать признаки жизни. Катерина нащупала на полу зажигалку, которую он уронил, крутанула колёсико и поднесла голубое пламя к его лицу.

Тип лежал на кровати без сознания, и его исхудавшая физиономия здорово смахивала на лик покойника. От него исходила такая волна жара, что Катерина невольно протянула руку и потрогала его лоб. Лоб оказался неправдоподобно горячим. Катерина глазами нашла иконку в углу комнатушки и перекрестилась.

– Извини, – сказала она, подняв глаза к потолку. – Я поняла, никто и не думал шутить. Раз я оказалась тут с ворохом этих лекарств, никто и не думал шутить!

– Господи, – простонал вдруг не Сытов. – Господи, она ещё будет меня лечить!

– Я не с тобой разговариваю! – рявкнула Катерина и выкрутила у него из слабой руки пистолет.

– И я не с тобой, – простонал он.

На старом, покосившемся столике Катерина обнаружила две свечи. Она вывалила лекарства на стол и зажгла старые свечки, которые потрещали, упрямясь, но все же разгорелись жёлтым, неуверенным пламенем.

– Вот так-то лучше, – сказала она.

– Хуже, – снова простонал он. – Тебя слишком здорово видно. Сколько лет назад, ты говоришь, померла?

– Тринадцать.

– Надо же! А ведь совсем целенькая, только потемнела немножко.

– Ладно, хватит валять дурака. Я негритянка, а не привидение. Негритянка, слышал про такое?!!

– Умереть, не встать! Негритянка, которая сдохла тридцать лет назад!..

– Заткнись!

– Которая пришла ко мне в саване, притащила пилюли, поболтала сначала с деревом, потом с Господом, а потом потребовала мою душу для опытов… Слушай, может, я просто чокнулся?.. От переживаний?! Ха-ха! – Он попытался заржать, но схватился за живот, согнулся и сморщился от боли.

– Осторожнее, – усмехнулась Катя. – Швы разойдутся.

Он затих, долго молчал, а потом спросил осторожно:

– А откуда ты знаешь про швы?

– Мундирчик маловат, да и штанишки коротки…

Он всё-таки заржал, держась за живот и согнувшись:

– Зато пистолетик впору! – Он осёкся, заметив, что пистолет уже не в его руке, а в её. Всё-таки высокая температура здорово туманила его мозги.

Катерина поиграла оружием так, как видела это в кино. Пользоваться этой штукой она не умела, да и категорически не хотела.

– Что ты ещё обо мне знаешь? – спросил он, задохнувшись. Наверное, сердце его выделывало кренделя.

– Многое. Знаю, как страшно получить пулю в живот. Сначала это не больно, будто просто кто-то сильно толкнул. Потом начинает жечь горло, и пить хочется так, что начинаешь плакать и слизывать слёзы. Только слёзы солёные и пить хочется ещё больше. Затем становится жарко, но ненадолго. Почти сразу начинает колотить озноб, да такой, что кажется, будто весь мир трясётся вместе с тобой. А потом становится тихо. И очень спокойно. Но мерзкие люди в белых халатах не дают насладиться этим спокойствием. Они всё время что-то делают и мешают умереть. А умереть очень хочется, и не столько от боли, сколько от обиды, что тебя бросили как ненужную вещь те, кому верил больше, чем себе. Ещё я знаю, что когда не умрёшь, жить хочется ещё больше.

Я знаю, что у тебя редкое имя Матвей, смешная фамилия Матушкин, знаю, что ты грабил банк, словил пулю в брюхо от своих же дружков, сбежал из больницы, оглушив охранника, раздев и обезоружив его. Я не знаю, как ты добрался сюда, но ты прячешься здесь, потому что эта избушка стоит в стороне от деревни. Ты отвратительный тип, и я не возьму твою душу на опыты!

– Всё говорит за то, что ты – потусторонняя тёлка. Правда, колечко у тебя неслабое для привидения! Каратов тридцать будет брюлик. Такие только с аукционов продают. Наверное, всё-таки ты живая! Что, побежишь меня сдавать?

– Не знаю. Наверное, не побегу. Я просто понятия не имею, куда бежать. Я действительно заблудилась и не смогла донести лекарства до человека, которого очень люблю.

– Старого хрена прихватило от бурного секса? Сердце или спина?

– Он не старый.

Он снова заржал, схватившись рукой за живот.

– Зуб даю, ему за шестьдесят. Такие брюлики тёлкам начинают дарить, когда уже совсем нечем крыть.

Катерина не стала противиться своему желанию и от души залепила ему пощёчину. Его голова беспомощно дёрнулась назад, будто была головой тряпичной, дешёвой куклы. Он откинулся на подушку, закрыл глаза и, кажется, снова потерял сознание. Катерина вдруг явственно поняла, что больше всего на свете ей надоели эти плохо освещённые мужские лица без признаков жизни. Она присела на продавленную сетку кровати и уставилась на бледную физиономию. Так и есть: до невозможности голливудское лицо со всеми необходимыми для этого чертами и пропорциями, только лёгкая небритость превратилась в недельную щетину, щёки сильно запали, а почти белые волосы слиплись неопрятными прядями и падают на мокрый от испарины лоб. От него так несло жаром, что Катерине тоже стало вдруг жарко, будто в избушке растопили наконец старую, полуразвалившуюся печку. Она расстегнула на нём милицейский китель, узкий ему в плечах, с рукавами, не доходящими до запястий. Так и есть: на животе грязные от крови бинты, и запах… Она знала, как пахнут такие бинты.

Внезапно железные руки схватили её. Катерина дёрнулась, но силы в руках было немеренно, и она почувствовала себя бабочкой, которую вот-вот насадят на иголку, поместят под стекло, и будут хвастаться потом редким экземпляром. Про пистолет в своей руке она начисто забыла. Бледное лицо оставалось бесстрастным, не подавая никаких признаков жизни, а руки нагло и по-хозяйски обшарили всю её, забравшись под покрывало.

Про пистолет она начисто забыла.

Такие хозяйские это были руки.

– А ты и правда живая, – открыл он глаза. – Тёпленькая, гладенькая и без хвоста.

– Зато ты скоро сдохнешь. – Катерина смогла отпихнуть его руки только потому, что они сами этого пожелали. – У тебя температура градусов сорок. Тебе нужно в больницу.

– У меня в жизни не было негритянки! Давай меняться: ты мне на опыты своё клёвое тело, а я тебе – свою незрелую душу.

– Сейчас я пойду в деревню, найду телефон и позвоню…

– Всё-таки ты меня сдашь!

– Спасу. У тебя кровотечение.

Он закрыл глаза и опять стал похож на красивого молодого покойника.

Катерина шагнула к двери.

– Слушай, – подал он голос, – ответь мне на один вопрос. Ответь и иди.

– Ну?..

– А почему ты решила спасать меня, а не своего папика? Ведь ему вроде тоже нехорошо?

Катерина поднесла свою руку к глазам. В гранях бриллианта играло пламя свечей. Этих свечей в отражении было значительно меньше, чем в большом доме Роберта. Их можно было даже пересчитать.

– Раз, два, три, четыре, пять… – сказала вслух Катерина. – Шесть. Всего шесть. Не знаю. Честно, не знаю. Может, всё-таки, я иду тебя не спасать, а сдавать?..

– Может быть. Жаль, что тебя не загрызли собаки.

– Не скажи. Вот вылечишься, отсидишь, и ещё скажешь мне спасибо.

– А откуда ты всё про меня знаешь?

– Ты стал героем криминальных новостей. Твою физиономию показывают чаще, чем лицо президента. Но это уже второй вопрос, а ты обещал один.

– Ладно, катись.

Но Катерина ни шага не сделала в тёмные и сырые сени.

Она подошла к покосившемуся деревянному столику, на котором стояли свечи, и стала перебирать лекарства, пытаясь в скудном свете прочитать их названия.

«Почему-то я его совсем не боюсь, – лихорадочными очередями стали атаковать её странные мысли. – Может, потому что пистолет у меня? Может, потому, что он совсем слабый? А может, потому, что в банковскую барышню стрелял не он, а он даже наоборот, вроде как за неё заступался? А может, потому, что тёмных деревенских улиц я боюсь гораздо больше, чем тяжело больного, беспомощного бандита? Роберту, наверное, уже не помочь, а находиться наедине с мёртвым несостоявшимся мужем намного страшнее, чем с чуть живым гангстером? Впрочем, от сердечного приступа не всегда умирают. А может, я его не боюсь… потому что у него такие хозяйские, наглые руки?..»

– Тебе повезло, – пробормотала Катя. – Тебе повезло. Во-первых, я понятия не имею, куда мне идти. Во-вторых, тут есть антибиотики и бинты. С ума можно сойти – ни валидола, ни нитроглицерина нет, а «Бисептол» и бинты есть…

– Впечатление такое, что ты грабанула аптечный киоск, и только теперь рассмотрела, чего там нахапала.

– Да, в некотором смысле мы коллеги.

– Умереть, не встать! Забраться к чёрту на рога, спрятаться в этой землянке, чтобы однажды ночью ко мне припёрлась негра в саване, всё мне про меня рассказала и заявила, что она ещё и моя коллега. Всё-таки ты тёмная личность. Во всех смыслах.

– Ты не ел всю неделю?

– И как до тебя допёрло?

– В твоём положении это даже к лучшему. Нельзя есть, что попало, когда вырезали пару метров кишок. Представляешь, тут есть даже гематоген. Если его хорошенько запить, то для послеоперационного периода вполне… Кстати, а что ты пьёшь?

– Там бочка у дома, в ней до фига дождевой воды.

– Ужас.

– Нужно говорить: «Умереть, не встать».

– Кому это нужно?

– Нам. Ведь мы ищем общий язык? Кстати, мне нужно знать, как тебя зовут.

– Вот этого тебе знать совершенно не нужно.

– Ладно. Я буду звать тебя… негрила.

– Да хоть черножопой. Мне плевать.

Катерина на печке нашла жестяной ковшик, в нём было немного воды, наверное, той, из бочки. Она поднесла горсть таблеток и ковшик к его губам.

– Пей.

– Не буду.

– Пей! – Губы у него были потрескавшиеся и очень сухие. Такие губы чем больше облизываешь, тем суше они становятся, трескаются и болят. Катерина знала: как только жар спадёт, сухость уйдёт, можно будет нормально говорить, улыбаться, глотать.

– Если ты не выпьешь антибиотик, то будешь мучительно умирать от заражения крови или чего-то вроде того. Я в этом не очень хорошо разбираюсь.

– А если выпью, буду лет двадцать гнить в тюряге. Нет, негрила, я выбираю первое.

– Пей!

– Да кто ты такая?! – Эти слова он проорал, попытавшись подняться и выбить ковш и таблетки у неё из рук. Катерина, с трудом увернувшись, удержала всё это и отставила на стол.

– А-а, знаю, негрила, тебя подослал Сизый, чтобы ты меня отравила! – Он опять попытался привстать, но сил у него не хватило, и он упал на древнюю подушку в несвежей, цветастой наволочке. – Они пронюхали, где я прячусь, и подослали тебя с колёсами. Ведь они думали, что я коньки отбросил после ограбления, и выпихнули меня из машины, когда пересаживались к Сизому в тачку. А я-то выжил… сбежал… боятся они…

– Ну, что ж, – сказала весело Катерина, взяла со стола пистолет и прицелилась ему в лоб. – Раз я от Сизого, и пришла тебя убивать, то…

– Ладно, негрила, давай таблетки!

Катя быстренько поменяла оружие на ковшик с водой и лекарства. Пока он пил, она смотрела, как острый кадык ходит по его горлу вверх-вниз, вверх-вниз.

«Почему я его не боюсь?» – снова вернулась не новая мысль.

Он выхлебал воду, проглотил таблетки и откинулся не на подушку, а на потрескавшуюся от старости белёную стену.

– А ещё Сизый сказал, чтобы я сделала тебе перевязку. Сейчас схожу за водой, вскипячу, тут где-то была керосинка, и перемотаю твоё брюхо свежими бинтами. А там выживай, как хочешь.

– И ты не пойдёшь в ментовку?..

– Наверное, нет. С этим домом меня кое-что связывает…

– Я понял, негрила.

– Меня зовут Катя. – Всё-таки, проняла её эта «негрила».

– Катей можно звать толстую, рыжую, веснушчатую деваху. Тебя зовут Кэт.

– Ещё раз назовёшь меня Кэт, я выпущу в тебя всю обойму.

– Кэт, Кэт, Кэт и ещё раз Кэт! Ну, стреляй! Кэт! Кэт или негрила! Третьего не дано!

Третьего не дано.

Она развернулась и пошла за водой. Ей удалось раскочегарить старую керосинку и вскипятить дождевую воду.

– Спускай штаны, буду тренироваться в милосердии. Никогда не делала перевязок.

Он послушно расстегнул ремень милицейских брюк. Живот у него был бледный, впалый, и никак не походил на живот голливудского героя. Катерина размочила заскорузлые от крови бинты и осторожно сняла повязку.

– Красиво, – сказала она, рассмотрев уродливый шов, сквозь нитки которого сочилась кровь. – И как с таким брюхом тебе удалось так далеко забраться?

– Ха! Всё тебе расскажи.

– Я на твои вопросы отвечала прилежно.

– Ладно, Кэт. Я благодарный. Откровенность за откровенность. Только не беги с этим в криминальные новости. Ты вообще с этим никуда не беги. А то Сизый тебя…

– Долго воду толчёшь.

– Ну, в общем, я парень ловкий. И смелый, и умный, и сильный. Когда из больницы выбрался, там во дворе грузовик стоял, смотрю, номера Московской области. Ну, я подтянулся, и в кузов. Правда, чуть обратно не сиганул – в кузове гроб стоял, кто-то видно покойника из морга забрал. Потом мне всё по барабану стало, потому что я отрубился, а когда очнулся, уже темно было и на кочках трясло. Выглянул, вижу – периферия. То есть, то, что мне нужно. Только грузовик чуть притормозил, я спрыгнул на ходу. Хорошо, в этой деревне ни одного фонаря нет. Выпрыгнул я и пошёл. Куда, зачем, не знал. Думал, сдохну, так на свободе. – Он говорил, задыхаясь, из последних сил. Но Катерина не стала его останавливать. Она твёрдо решила получить плату сполна за свои откровения и своё милосердие.

– Так на свободе. Выбрался я из деревухи, хотел в лес уйти, а тут поле да поле… И вдруг хибара эта заброшенная, несчастная, погибающая, такая же, как и я. Замок сбил, а тут – и кровать, и подушка, и керосинка. Я так понял – это мне последний подарок судьбы. Оказалось, что не последний. Последний – это ты, Кэт, Кэт, Кэт. Ну, как тебе мой сериал?

– Умереть, не встать.

Роберт пришёл в себя, когда какой-то ранний петух проорал свой незатейливый клич. Он очнулся на ступенях крыльца, и первое, что почувствовал – холод и страх. Было уже светло: июньские ночи короткие, и небо, хоть и хмурилось после дождя, но всё же светлело, с каждой секундой поддаваясь настойчивому рассвету. Ступеньки, на которых он лежал, были мокрыми и холодными. Настолько холодными, насколько может выстудить дождливая летняя ночь тёплое дерево.

Роберт Иванович открыл глаза, посмотрел на светлеющее небо, на мокрые плети плюща, обвивающие перила крыльца, увидел распахнутую дверь бани и… всё вспомнил.

– Катя! – крикнул он. Или ему показалось, что крикнул, а на самом деле, он только бесшумно подвигал губами?..

Боль, поселившаяся в груди, осталась, но теперь она была приглушённой, давала двигаться и дышать. Роберт Иванович осторожно приподнялся и сел.

– Катя! – на этот раз действительно крикнул он. – Катерина!

В ответ ему раздалась разноголосая петушиная перекличка.

– Катя! – придерживаясь за перила, он с трудом поднялся и зашёл в дом.

Катерины не было ни в тесной кухоньке, ни в просторной комнате, ни в огромных сенях. Когда он потерял сознание, была ночь. Была ночь, они парились в бане, потом выскочили во двор, и его так взволновало её отчаяние и её тайна, что сердце…

Он сходил в баню, забрал одежду – свою и Катеринин красный сарафан.

«Аптека!» – вспомнил он. Она пошла в аптеку, чтобы купить для него лекарства.

Почему она не оделась? Боль в груди прошла, но почему-то стало жечь в горле.

Она не оделась, не взяла денег, выскочила на тёмную улицу, даже толком не зная, где находится этот чёртов аптечный киоск.

Если с ней что-нибудь случится, он себе этого никогда не простит. Как не простил себе того, что случилось с Ирочкой.

Роберт Иванович оделся. Джемперочек и джинсы. Он специально купил их, сменив свой высмеянный Катериной «дирижёрский» имидж на более демократичный. Демократичный, а не молодёжный. Роберт искренне полагал, что молодиться – это очень дурной тон.

Жжение в горле не проходило, а только усиливалось, но это была ерунда по сравнению с той болью, которая пригвоздила его ночью к ступеням крыльца. Он подошёл к деревянной бочке, стоявшей у дома; туда с крыши во время дождя по специальному желобку стекала вода. Роберт умылся прямо оттуда, и, не удержавшись, хлебнул пару глотков невкусной, с привкусом затхлого дерева воды. Это было негигиенично, но захотелось почему-то именно этой, дождевой воды из старой, трухлявой бочки. Жжение из горла спустилось в пищевод, а оттуда трусливо удрало в желудок.

– Вот так-то, – пригрозил ему Роберт Иванович и встряхнулся по-собачьи, чтобы доказать себе, что есть ещё порох…

Он вышел на улицу и огляделся, прикинув, в каком направлении лучше начать свои поиски. Он не простит себе… Ведь он только нашёл её: с искренней, светлой душой, и пленительным, тёмным телом. Она прикидывается «плохой девочкой» лишь для того, чтобы никто не смог её обидеть. У неё какая-то личная тайна, но у кого их нет, этих личных тайн. И зачем он попытался содрать замок с её тайного архива? Она сорвалась, а его сердце не выдержало её отчаяния. Только она умела так горячо горевать, так бурно радоваться, так плохо лицемерить и так неумело скрывать свои шрамы. Если всё кончится благополучно, если он найдёт её живую и невредимую, то он не будет больше от неё ничего скрывать. Пусть она, если хочет, скрывает, а он не будет.

Деревня ещё не проснулась. Хоть и говорят, что сельские жители встают ни свет ни заря, признаков жизни не было ни в одном дворе. Впрочем, в июне светает рано, и сейчас, наверное, нет и пяти утра. Роберт шёл по дороге, размолоченной ночным дождём, и не был уверен, что идёт в правильном направлении. Но сидеть на месте и ждать, было невозможно. Он себе не простит.

Странно, что у него прихватило сердце. Он никогда на него не жаловался. У него совсем другие проблемы со здоровьем, совсем другие… При чём тут сердце? Он вдруг резко остановился: чёрт, а ведь в машине есть аптечка, и ни к чему было отсылать Катерину в темноту деревенских улиц.

Внезапно он принял решение. Он не будет, как полоумный шататься по улицам, он вернётся к дому, сядет в машину и поедет в местное отделение милиции. Ведь есть же здесь хоть какое-нибудь отделение милиции!

Роберт развернулся и пошёл в обратном направлении. Толкнул калитку, зашёл в дом…

У стола, на котором стояли остатки вчерашнего пиршества, сидела Катерина. Она горестно сложила кудрявую голову на сцепленные руки и, кажется, плакала. Или не плакала, а только хотела заплакать.

– Господи, ты живой, – подняла она на него глаза. – Какое счастье! – Глаза были сухие, всё-таки, она не успела заплакать.

Роберт подошёл к ней, поднял за плечи и прижал к себе.

– Нет, счастье, это что с тобой ничего не случилось! Тебя никто не обидел?!

– Что ты, меня невозможно обидеть. – Она всё-таки заплакала, но беззвучно и без обычной в таких случаях мимики: просто лицо её вдруг смочил невидимый дождь. – Я так и не принесла лекарства! Я заблудилась. И только когда рассвело, пошла искать этот дом. Нашла его по черепичной крыше, в деревне совсем нет черепичных крыш! Я вернулась огородами, представляешь? На мне места живого нет от крапивы! – Она рассмеялась, кулаками утирая крупные слёзы.

– Чёрт с ними, с лекарствами! Всё прошло без следа. У меня никогда не болело сердце. Говорят, что радость – такое же потрясение для организма, как и горе. А тут ты согласилась стать моей женой! Будем считать это приступом счастья.

– Будем считать.

– Всё будет хорошо Катерина Ивановна!

– Всё будет просто отлично, Роберт Иванович!

Он крепче прижал её к себе и потёрся щекой о жёсткие волосы, которые почему-то пахли старой и нежилой избой.

Он не будет ничего от неё скрывать. Он всё расскажет, но потом. Потом, когда загрудинная боль совсем пройдёт.

Она гнала машину навстречу Москве, навстречу привычной жизни и знакомым обстоятельствам.

Роберта за руль она не пустила, хоть он и делал вид, что абсолютно здоров. Катерину не обманули его заверения: она видела, что он бледен, что его мучают одышка и слабость.

– Дай мне слово, что как только мы приедем в Москву, ты первым делом пойдёшь к врачу. Мне не нужен полудохлый муж.

– Торжественно клянусь, – заверил её Роберт Иванович, и она сделал вид, что поверила.

Катерина скосила глаза: Роберт притворялся, что следит за дорогой, но ей казалось, что какие-то мысли терзают его. Заострившийся профиль, бледные щёки – он не похож на счастливого человека, собравшегося отпраздновать собственную свадьбу.

Из деревни они уехали только к вечеру, и весь день он то и дело спрашивал её:

– Ты не передумала?

– Не дождёшься! – отвечала она, и каждый раз он целовал её волосы.

Она не передумала. Она станет его женой, если даже возникнет реальная перспектива превратиться в его сиделку. Потому что никто и никогда не относился к ней так серьёзно. Никто не звал замуж после недельного знакомства. Её вообще никто и никогда не звал замуж.

А ещё она станет сиделкой, потому что чувство вины переполняет её так, что не осталось места никаким другим чувствам. Она скрыла от Роберта, где провела эту ночь. Ну не нашла в себе силы сказать, что спасала бандита, которого ищет вся московская милиция. Что делала ему перевязку, поила лекарствами, и так искренне жалела, как только может жалеть человек другого очень больного человека.

Правда, она призналась Роберту, что «грабанула» аптеку и еле убежала от своры собак, но сказала, что лекарства потеряла, и до рассвета просидела в чужом огороде. Роберт целовал её в затылок, называл «бедной девочкой». Он сходил в аптеку и расплатился с хозяином за причинённый ущерб. А потом, в полдень, он заснул на той самой кровати с шишечками. Катерина прилегла рядом, но задремать не смогла. Как только она закрывала глаза, ей виделся бледный высокий лоб со слипшимися белыми волосами, впалые щёки со светлой недельной щетиной и изуродованный шрамом живот с сочащёйся кровью через грубые нитки. Катерина не смогла задремать. А, может, всё-таки, она заснула, и все остальные события ей приснились?

Она опять покосилась на Роберта. Скорее всего, он и правда следит за дорогой, и никакие такие мысли не терзают его.

– Значит, ты всё-таки передумала! – мрачно констатировал он, с особым усердием всматриваясь в летящий навстречу голубой асфальт.

– Господи, да с чего ты взял! – от досады Катерина хлопнула по рулю ладонями, и топнула ногой. – Ну с чего ты взял!

– Ты сняла моё кольцо, – тихо сказал Роберт, не отрывая глаз от дороги.

Катерина поднесла левую руку к глазам. Кольца на пальце не было.

Лучше бы она получила ещё одну пулю в живот.

Кольца на пальце не было, будто его не было никогда. Бриллиант в тридцать каратов, зажатый в пасти золотой ящерицы, исчез, а она даже не заметила этого. Не заметила, потому что рука без кольца была привычней, чем с ним.

Катерина с трудом удержалась от того, чтобы не ударить по тормозам и не развернуть машину в обратном направлении. Какое тут к чёрту чувство вины! Не вины, а винищи. Да она носки будет Роберту стирать и шнурки гладить, если он не передумает взять её в жёны.

Значит, ей не приснилось. И теперь нужно выпутаться, выкрутиться, обмануть Роберта так, чтобы он поверил.

– Миленький, я сняла кольцо, положила в коробочку и упаковала вместе с вещами. Понимаешь, это вещь такой ценности, что невольно привлекает внимание. Представляешь, если вдруг нас остановит гаишник, а я выйду с бриллиантом в тридцать каратов, который можно купить только на аукционе! Да они с нас три шкуры сдерут. Найдут, к чему прикопаться, чтобы содрать невиданный штраф.

– Не знал, что ты так хорошо понимаешь в камнях. – Кажется, он поверил. Во всяком случае, перестал неотрывно смотреть на дорогу и посмотрел наконец на неё. – Катенька, ты не должна думать ни о каких деньгах. Это мои проблемы. Обещай, что как только мы приедем домой, ты сразу же наденешь кольцо.

– Обещаю.

Никто и никогда не говорил ей: «Это мои проблемы».

Как только они приедут в Москву, она найдёт предлог, чтобы остаться одной. Она возьмёт свой «Мустанг» и рванёт обратно в деревню Волынчиково. В чемодане, среди вещей, у неё есть пистолет. Катерина не оставила его Матвею, как он ни умолял. Она возьмёт оружие, вернётся в избушку и заберёт кольцо. Заберёт или убьёт голливудского выродка. Третьего не дано.

Нужно быть абсолютно беспринципной идиоткой, чтобы убеждать себя, будто ей в грёзах привиделось, что пока Роберт спал, она села в его машину, заехала в деревенский магазин, купила там хлеб, консервы, супы в пакетах и соки. А потом, нажав на газ, по бездорожью, через поле, добралась до старой избушки. В дневном свете избушка утратила свой мистический ореол, превратившись в просто заброшенное жилище с заколоченными окнами. Да и сухой клён под окном не вызывал желания поделиться сокровенными мыслями.

Матвей лежал на продавленной сетке и смотрел, как Катерина выгружает из пакета продукты на стол.

Они не сказали друг другу ни слова. Он не удивился её появлению, только улыбался, и это было видно даже в сумраке старых стен. Когда последняя баночка была выложена на стол, Катя вдруг подумала, что ни в коем случае не должна была этого делать. Лечить его и кормить. Спасать, одним словом. Она должна была найти местное отделение милиции, – ведь есть же здесь хоть какое-нибудь отделение милиции! – и донести, доложить, где скрывается Матвей Матушкин. И получить благодарность от этой самой милиции. А, может, даже и вознаграждение. Наверное, ещё не поздно это сделать.

Катерина развернулась и пошла к двери. Железная рука схватила её руку. Схватила и потянула в койку. Сопротивляться было бессмысленно – за долю секунды Катерина успела убедить себя в этом. Секс – такая безделица, а когда ещё представится случай так близко пообщаться с настоящим бандитом?! Это происходит не с ней. Просто она смотрит кино, где главную роль исполняет её точная копия. Интересное, захватывающее кино, где отсутствие всякой морали и есть основная мораль.

– Осторожнее, шов разойдётся, – шептала она.

– Пусть разойдётся. После такого можно и сдохнуть, – шептал он единственно верный ответ.

Потом было бегство без слов.

Он попросил:

– Кэт, верни пушку. Мне нужна она лишь для того, чтобы пустить себе пулю в лоб. Если выхода больше не будет.

Она замотала отрицательно головой и выскочила из дома.

Потом она долго сидела в машине, положив на руль голову, и твердила про себя по слогам: «Проститутка, шлюха и дрянь». Секс – не безделица, жизнь – не кино, а отсутствие всякой морали не есть основная мораль. Глупая, похотливая кошка.

Если бы она не убивалась так по поводу своей нравственности, а просто бы отряхнулась как обычно, и стала жить дальше, то сразу заметила бы, что ящерица с безымянного пальца испарилась. Ускользнула, мелькнув золотым хвостом. Матвей Матушкин оказался певцом своего дела. Даже со вспоротым животом, даже страстно занимаясь любовью, он оставался грабителем.

Злость, обида, раскаяние, смешались в такой ядрёный коктейль, что Катерина, втопив педаль газа в пол, вдруг длинно, витиевато и грязно выругалась.

– Что?!.. – округлил глаза Роберт, забыв про кольцо и дорогу.

– Ой, извини! Отголоски непутёвого детства. Я знаю много плохих слов, но не очень хорошо понимаю их значение. – Имиджем «бедной девочки» она дорожила и не хотела его терять. – Я… кажется, дома забыла выключить утюг! – Она ещё прибавила скорость.

– Катенька, если квартира сгорела, бог с ней, я куплю тебе две других! Не стоит из-за этого гнать по встречной и рисковать своей драгоценной жизнью.

Катерина сделала над собой усилие и сбавила скорость.

«Я куплю тебе две других!»

Она будет гладить ему шнурки.

– Утюг жалко, – пошутила Катя. Роберт не стал обещать ей два утюга, он сдержанно улыбнулся, давая понять, что оценил её шутку.

Москва встретила их тёплым дождём, мокрым асфальтом, и привычными пробками, которые после зловещей пустоты и тишины деревенских улиц показались милыми сердцу признаками цивилизации.

У своего дома Катерина сумела убедить Роберта, что ей необходимо провести эту ночь одной. Роберт Иванович не сопротивлялся особо, сказал только: «Я тебя умоляю, приезжай утром ко мне. А то я умру от тоски».

Катерина взяла с заднего сиденья свой чемоданчик, вышла из машины и… попала под «обстрел» затаившегося у подъезда Майкла.

– Кать, дай десять рублей!

Избитую версию про «ключ от квартиры» она не успела озвучить. Из машины по пояс высунулся Роберт Иванович.

– Сударь, вас мало пороли! – с нажимом на «мало», сказал он.

– Меня ваще не пороли, – с энтузиазмом уточнил Майкл. – Некому, да и некогда. Я – дитя улицы, – почти хвастливо завил он. – Но с задатками. Кать, дай десять рублей и я скажу тебе то, чего ты не знаешь, но хотела бы знать.

– С задатками, – согласилась Катерина. – Три!

– Чего три?

– Рубля три. И ты говоришь то, чего я не знаю. – Она достала из сумки горсть мелочи и ссыпала её в протянутую ладонь.

– Ну, на три тогда и скажу, – ухмыльнулся Майкл. – Шмонать надо свою машину. Особенно если это пикап. – Майкл развернулся и побежал в глубь двора, мелькая в сгустившихся сумерках светлыми рэперскими штанами.

– Что он имел в виду? – растерялась Катя, оглядывая «Рейнджер».

– Понятия не имею, – пожал плечами Роберт. – Не бери в голову. Очень запущенный мальчик. Ты не передумала остаться здесь на ночь?

– Утюг, – жалобно напомнила Катя. – Выключу утюг и навсегда распрощаюсь с холостяцкой жизнью! Дай мне эту ночку!

– Даю, – рассмеялся Роберт. – Утром жду тебя у себя. До встречи, Катерина Ивановна!

– До скорой, – поцеловала она его в сухие, прохладные губы.

Верки-лифтёрши в «аквариуме» не оказалось. Это было так удивительно, что Катерина даже попыталась через стекло заглянуть под стол. За всё время, которое она прожила в этом доме, не было ни дня, чтобы Верка не вышла на свой боевой пост. Жила она тут же, на первом этаже, работу свою любила и очень ей дорожила. Это даже и не работа её была, а призвание – сидеть в застеклённом пространстве и наблюдать: кто, с кем, с чем, в чём, как, куда и откуда. Представить, что Верка пропустит такое захватывающее зрелище, как возвращение Катерины домой с «отдыхаловки», было невозможно.

Катерина ткнула кнопку вызова лифта. Лифт не приехал. В шахте не произошло никакого движения, указывающего на то, что в шахте этот самый лифт есть.

– Верка! – крикнула Катерина. – Ве-ера! – Она позвонила в единственную дверь на первом этаже и дверь немедленно открылась.

На пороге стояла Верка. Её внушительное тело прикрывало полупрозрачное платье, здорово смахивающее на парашют. Верка в нём походила на конкурсантку, борющуюся за звание первой толстушки мира. У Верки были алые губы. У Верки блестели глаза. От Верки несло алкоголем. Ни в чём таком раньше Верка замечена не была.

И лифт не работал.

Всё вместе это было так удивительно, что Катерина забыла вдруг про все свои горести.

– Лифт не работает, – сказала она, пытаясь поймать взгляд Веркиных бегающих глаз.

– Ой, Катерина Ивановна, ой! – Кажется, Верка ничего не услышала.

– Лифт не работает!

– Ой! А Найоб уже ушёл!

– Кто ушёл?!

– Найоб. – Верка пьяно икнула. – Он то ли дядя ваш, то ли брат, то ли… я ни бум-бум по-англицки.

– Надеюсь, не папа. Не хотелось бы быть Катериной Найобовной.

– Ой, не папа! Он вашего возраста. Посол он.

– Куда?

– Не пошёл, а посол. Посол Йенехбайской республики… очень крохотное государство на юге… юге… ахрифенского материка.

– Африканского.

– Ну да, ахрифенского. У меня акцент, – подумав, сообщила Верка.

– А что у тебя делал посол Йенехбайской республики, который мне то ли дядя, то ли брат, скажи пожалуйста?

– Вас искал.

– Нашёл?

– Нет. – Верка вдруг очень отчётливо покраснела. – Не нашёл. Вас у меня не было, вы же знаете.

– Лифт не работает! – проорала Катерина Верке в лицо. Она поняла, наконец, что Верка в стельку пьяна. – Лифт не ра-бо-та-ет!

Верка завела руку назад и проверила застёжку своего лифчика.

– Боратает, – возразила она.

– Так, давай по порядку. И без акцента. – Катерина попыталась взять себя в руки. – Меня опять искал негр?

– Найоб, – опять возразила Верка.

– Он сказал тебе, что ему от меня нужно?

– Почему не сказал? Сказал. «Ошень личный дел».

– Значит, не сказал. Это он тебя напоил?

– Я не пью, – от возмущения Верка снова икнула и ещё больше покраснела. – Мы только присугубили.

– Пригубили?

– Ага. Русский водка с йенехбайской национальной нахлёбкой… наливкой.

– Страшное дело, – пробормотала Катерина. Она вдруг поняла, что ей придётся тащиться на шестнадцатый этаж пешком, и обойтись без этого никак нельзя – ключи от «Мустанга» лежали в квартире.

– Только Зойке ничего не говори, – попросила жалобно Верка и опять проверила застёжку на лифчике. – Про Найоба.

– Ужас. – Катерина развернулась и потащилась вверх по лестнице.

На десятом этаже, она выдохлась, присела на свой чемоданчик и вслух громко сказала:

– Это тебе за распутство, Катерина Найобовна!

Она не знала, что расплата ещё впереди.

В избушке никого не было.

Катерина гнала на «Мустанге» под двести километров, на трассе не осталось ни одной машины, которую бы она не оставила позади, она домчалась до деревухи за три часа, бросила машину в пролеске – потому что «Мустанг» не джип, уселся бы брюхом на первой же кочке. Она всё это сделала, а избушка оказалась пуста, как прошлогоднее гнездо.

На столе стояли нетронутые коробки, баночки и пакеты, валялись лекарства. Подушка была примята, а ветхое одеяло комом свалилось на пол. В избушке не было никого. Можно было не зажигать свечку и не метаться с ней из сеней в комнату, из комнаты в сени, заглядывая под стол, под кровать, под колченогую лавочку, и даже за печку. Напрасно она размахивала пистолетом и, угрожая кому-то невидимому, орала: «Мерзавец! Ты ответишь за всё!» Наконец она от бессилия что-то сделала такое с пистолетом, что он дёрнулся, громыхнул, по стене что-то чиркнуло и просвистело где-то у виска. Кажется, это называется «рикошет».

Кажется, так.

– Не хватало ещё застрелиться, – вслух сказала себе Катерина. Разговоры с самой собой стали входить у неё в привычку. – Я придумаю что-нибудь. Ничего, я что-нибудь придумаю. Жизнь только налаживается. Скоро у меня будет муж, а, может, даже и брат. Найоб. – Она утёрла горячие слёзы, которые, оказывается, градом катились от глаз к подбородку. – Я что-нибудь придумаю!

Она выскочила из избушки и побежала к машине, как гончая, взявшая след. Запоздало мелькнула гадкая мысль, что неплохо бы было подпалить эту избу, и этот клён, чтобы у них больше не было шансов испортить ей жизнь.

До Москвы она долетела за два с половиной часа. Зато к своему пентхаузу ползла почти тридцать минут. Каждый этаж дарил ей массу эмоций: от злости на себя и весь мир в целом, до слезливой жалости, опять же к себе и ко всему миру в целом. Она не спала почти сутки, она валилась с ног от усталости, и когда ключ наконец повернулся в замке, в голове крутилась одна только глупая фраза: «Лучше переспать, чем недоспать». Катерина сделала над собой усилие, чтобы не произнести эту фразу вслух.

Она включила свет в коридоре и посмотрела на настенные часы. У неё есть часа три, чтобы отдохнуть, прежде чем она поедет к Роберту. Катерина вдруг приняла простое и гениальное решение: она не будет ничего придумывать, не будет выкручиваться, не будет врать. Она расскажет Роберту правду. А он уж путь думает, нужна ему Катерина такая, какая она есть, или не нужна.

Скорее всего, нужна.

Но сначала она сделает одно дело. Катерина шагнула в тёмную спальню, на ощупь нашла телефон и также на ощупь набрала короткую комбинацию цифр.

– Милиция? – зачем-то уточнила она и, получив положительный ответ, сказала безучастным голосом человека, не спавшего почти сутки:

– Я знаю, где скрывается Матвей Матушкин.

– Где? – вяло поинтересовались на том конце провода.

Внезапно свет залепил глаза. Катерина заорала как резаная, а когда зрение восстановилось…

– У меня, – тихо сказала она, повесив трубку, – у меня! – Перед ней, в дверях спальни стоял Матвей Матушкин. Он был бледный, худой, но вполне пригодный для жизни и дальнейших «подвигов». На нём по-прежнему красовался куцый милицейский мундирчик.

– Я думал, что между нами…

Катерина завизжала. Она визжала долго и от души: сжав кулаки, закрыв глаза. Она никогда в жизни так не визжала. Когда разлепила веки – он по-прежнему стоял в дверном проёме, только уши зажал руками.

– Как?.. Где?.. Почему?.. Ну?.. А?.. – Катерина вспомнила, что пистолет в сумке, а сумка на полке в прихожей.

– Не понял вопроса, – усмехнулся Матушкин.

– Принеси мне, пожалуйста, сумку. У меня там… пи… па…

– Памперсы что ли?

– Нет… пилюли.

Он сходил, принёс сумку, достал из неё пистолет. На что она рассчитывала?..

– И правда, пи-па! – расхохотался Матвей Матушкин.

Катерина прокляла свою тупость, снова зажмурилась и приготовилась к смерти, но он сделал вдруг совершенно невероятную вещь: вложил ей оружие в онемевшие пальцы.

– Ну, теперь ты меня не боишься?

– Руки вверх, подонок! – Она попыталась вспомнить, что нужно сделать для того, чтобы эта штука выстрелила, но не вспомнила. – Руки вверх!

– Нужно говорить: «Грабли на затылок»! – Он захохотал и с размаху плюхнулся на её широкую кровать, на её атласное покрывало, на её роскошную подушку величиной с письменный стол. – А мне казалось, что между нами вполне солнечные отношения! Что ты меня не боишься. У тебя в руках пушка, под носом телефон. Ты можешь меня пристрелить, можешь вызвать ментов. А можешь сделать и то и другое. Ну?.. – Он закинул руки за голову и расправил грудь, изображая мишень.

– Ты украл кольцо, – Катерина прицелилась туда, где на синем кителе блестела пуговица и поняла, что выстрелить будет проблематично именно из-за того, что на нём милицейская форма. Разве сможет она продырявить одежду неведомого лейтенанта?

– Не украл! – Он поднял вверх указательный палец как учитель начальных классов. Длинный палец вполне подошёл бы профессиональному пианисту, впрочем, говорят, у воров музыкальные руки. – Не украл! Оно свалилось с тебя во время бурного секса.

– Врёшь! Она не могло свалиться.

– Ну хорошо, не свалилось. Я взял его на время, чтобы получше рассмотреть.

– Верни кольцо!

– Тебе нужно спросить, как я сюда попал.

– Верни, или я пристрелю тебя!

– Это очень не просто – убить человека.

– Ты бандит, ты забрался в мою квартиру, ты обокрал меня! Неужели ты думаешь, что если я тебя пристрелю, мне что-нибудь за это будет?

– Я не о наказании.

– Кольцо!

– Ты путаешь карты! Спроси, как я попал сюда!

– Я?.. Путаю карты?... Ты хочешь, мерзавец, сыграть со мной в какую-то гнусную игру. Ты забавляешься, я вижу. – Катерина внезапно успокоилась, присела на край кровати и положила пистолет рядом. Она решила дать понять подонку, что первый шок прошёл, что она и не думает его бояться. Она прекрасно владеет и собой, и ситуацией. Только бы голос не дрожал.

Синий атлас покрывала и тёмная сталь оружия диссонировали, но при этом составляли такую притягательную картинку, что Катерина пожалела невольно, что не может щёлкнуть фотоаппаратом. Впрочем, на атласе всё будет хорошо смотреться – и роза, и кирпич, и даже залётный гангстер. Раз он здесь, он отдаст кольцо. – Ты забавляешься, и напрасно! Думаешь, если затащил меня в койку, то имеешь надо мной какую-то власть? Для меня это ничего не значит. Я развлеклась. У тебя никогда не было темнокожей женщины, а я никогда не спала с бандитом. Я развлеклась!

– Господи, да чего ж ты так орёшь-то? Я совсем не настаиваю, чтобы стать твоим мужем.

– Умник! Скотина! Козёл. Ты думаешь, что умнее всех? «Спроси как я попал сюда! Спроси как я попал сюда!» Ты попал сюда до идиотизма просто. Пока я «медитировала» там, за рулём, у избушки, ты залез в кузов пикапа, прикрылся чехлом, и отлично выспался за время дороги до Москвы. Я идиотка! Говорил же мне Майкл: «Нужно лучше шмонать свою машину!» Я идиотка. Когда мы приехали, ты выбрался незаметно, благо уже стемнело, а ты ловкий, как уличный кот. Выбрался и наверняка слышал мой разговор с Майклом. Майкл видел тебя. Ты выпытал у него потом, где я живу, и пока я ездила в деревуху, вскрыл мою квартиру. Верки на посту не было – тебе повезло. Только чем ты расплатился с Майклом? Вряд ли он рассказал, где находится моя квартира, просто так.

– В кителе был бумажник, в нём деньги и лотерейные билеты. Я отдал парню всё. Он далеко пойдёт. А замки у тебя – дрянь, сразу видно, что нет мужской руки! Разве можно на такую крутую хату ставить простой английский замок?

– Зачем ты припёрся? Думаешь, я буду тебя скрывать, кормить и лечить?

– Вот теперь ты должна спросить про кольцо.

– Не смей указывать мне на то, что я должна! – заорала Катерина так, как никогда не орала. Но взяла себя в руки и почти тихо спросила: – Зачем ты припёрся?

– Отдать кольцо. Я не крал его, а просто взял на время, чтобы получше рассмотреть. Необычная больно вещица.

– Ты издеваешься?

Он вдруг бесшумно, мягко, стремительно вскочил и пересел в кресло напротив. В её плетёное кресло-качалку, которое она долго, любовно и мучительно выбирала, и в котором никто никогда не сидел кроме неё.

Ни один уличный кот не проделал бы этот манёвр с такой ловкостью.

А ещё пистолет исчез с синего атласа. Его не было и в его руках, он сложил их на подлокотники и вальяжно качнулся, будто пробуя на вкус это занятие богачей и бездельников – болтаться в кресле, у которого вместо ножек полозья.

Ловкий парень. Быстро поправился. Умеет незаметно содрать украшение, может почти на подножке машины невидимкой проехать сотни километров, не боится позировать перед дулом заряженной «пушки», легко вскрывает любые замки. Вот только банк грабануть не очень-то получилось.

– Банк грабануть не очень-то получилось, – усмехнулась Катерина ему в лицо. «Плохие мальчики» не любят, когда их тыкают носом в то, что не все плохие дела им под силу.

– Необычная больно вещица, – проигнорировал он её шпильку.

– Будет лучше, если ты вернёшь кольцо.

– Для кого лучше?

– Для тебя тоже.

Нужно было быть полной дурой, чтобы выпустить из рук пистолет.

– Да ты не расслышала, беби! Я и пришёл, чтобы отдать это кольцо тебе. Держи! – Он выкинул руку вперёд, будто бы бросив ей что-то. Катерина на уловку попалась – метнулась, вытянув руки, чтобы поймать это «что-то», и чуть не свалилась с кровати, схватив пустоту.

Он расхохотался, и она опять пожалела, что так глупо упустила оружие.

– Ублюдок, – сказала Катя и попрочнее уселась на скользкое покрывало.

– Ну зачем ты так?

– Что теперь я должна?

Матвей ещё раз качнулся в кресле, и ещё, потом встал, подошёл к окну.

– У тебя шикарная хата с видом на Храм Михаила Архангела. Не думал, что с таким приданым можно польститься на старого перечника.

– Замолчи!

– Очень тёмная эта история.

– Что?!

– Очень тёмная. – Он стоял в чёрном проёме окна, к ней спиной. Катерина схватила телефонную трубку и набрала 02. Шансов не было никаких, но терпение её лопнуло. Пусть лучше он разрядит в неё пистолет, чем она будет плясать под его дудку.

– Выслушай меня. – Он стал вдруг другим: усталым, покладистым, будто прожил с нею сто лет и точно знал каким нужно стать, чтобы она успокоилась и перестала злиться. Катерина нажала отбой и решила, что звонить сейчас необязательно. Он подошёл и сел перед ней на корточки.

– Держи, – Матвей взял её руку и вложил в ладонь кольцо. – Держи.

В кулаке Катерина ощутила тёплое золото и твёрдые грани бриллианта.

– А откуда ты знаешь, как называется то, на что открывается вид из моего окна? – зачем-то спросила она.

– Да кто же этого не знает, – сказал он, оставаясь усталым и покладистым.

Не глядя, Катерина стала одевать кольцо на палец, но оно не одевалось почему-то, было странным и плоским, оно и кольцом-то не было. Катерина с ужасом уставилась на то, что держала в руке. Золотая ящерица держала в пасти огромный бриллиант, всё правильно. Только это было не кольцо. Это была брошь. Катерина ущипнула себя за щёку в надежде проснуться.

– Если это шутка, то неудачная, – тихо сказала она просто потому, что нужно было что-то сказать.

– Я предупреждал – очень тёмная это история.

– Говори! – закричала она. – Говори, что всё это значит!

– Я и пытаюсь. Говорю же тебе, что кольцо не украл, а взял на время, чтобы рассмотреть получше. Больно они похожи, эти цацки! – Матвей Матушкин сделал жест фокусника и в его руке блеснул ещё один бриллиант, который зажала в пасти ещё одна ящерица. На этот раз это было кольцо.

Катерина опять ущипнула себя.

– Ты мазохистка, беби? Лучше потрогай меня, проверь – я настоящий!

Как последняя дура, она протянула руку к нему, провела по белым волосам, по бледной щеке, пощупала не очень чистые пальцы, которые сжимали золотую ящерицу.

– Тёпленький, гладенький, и без хвоста, – припомнила вдруг она.

Он захохотал, взял её руку и сам надел на безымянный палец кольцо.

– Понимаешь, беби…

– Не смей называть меня «беби»!

– Согласен, это избито и пошло, но так хочется называть тебя «беби»! А я привык делать то, что мне хочется. Так вот, скверная это история – твоё кольцо и моя брошь. Ты, кстати, не хочешь узнать, откуда она у меня?

– Спёр где-нибудь! – хмыкнула Катя. Ей до жути надоела эта история, и даже объяснений никаких не хотелось.

– Спёр?! И это спёр?!! – Откуда-то из-за пазухи он выдернул ветхий кожаный мешочек, дёрнув за шнурок, развязал его и вытряс на синий атлас безумное количество бус, ожерелий, серёг, колец, кулонов и ещё чего-то, на что смотреть было невозможно, потому что всё это ослепляло, било в глаза, и сильно напрягало.

– И это спёр?!! – с победой в голосе повторил Матвей.

– И это спёр, – подтвердила Катя и подальше отодвинулась от неприлично сверкающей россыпи.

– Ну, беби, тебя кто-то здорово в жизни обидел, раз ты видишь во всём криминал!

– И это говоришь мне ты?

– Я, беби. Это говорю тебе я. И потом, если бы я это спёр, то зачем бы я притащил это тебе?

– Не знаю. И зачем ты притащил это мне?

– Понимаешь, ты как-то замешана в этом деле. И мне вдруг стало дико интересно – как. Ты тогда болтала там с тополем…

– С клёном.

– Ну да. Я понял, что тебя и эту избушку связывает какая-то мутная история.

– Тебя это не касается.

– Касается. Старый дружище дуб…

– Клён.

– Клён… тоже умеет разговаривать. Он наболтал мне, что парень, который был вместе с тобой тринадцать лет назад, что-то искал.

– Откуда ты это знаешь?!! – Катерина не хотела срываться на крик, но оказалось, что она сама себе неподвластна.

– Да не ори ты так, – перешёл он на шёпот. – Ты сама бормотала той ночью, я слышал: « Баба Шура умерла, а Сытов решил, что ей было что прятать. Он рыл землю как бешеный пёс, потом погнался за кем-то, он верил, что поймает удачу за хвост». У меня феноменальная память, беби! Я подумал, что он не должен был быть идиотом, этот твой Сытов, и когда ты ушла, решил кое-что проверить. Там над кроватью висел старый, пожелтевший листок. Примитивный рисунок – избушка, деревце, крестик.

– Да?.. Он до сих пор там висит?

– Я просто связал твои слова с этими каракулями и понял одну вещь.

– Какую? – Катерине так захотелось спать, что стало плевать на все сокровища мира.

– Он не там копал, этот твой Сытов!

– Как не там? Почему не там?

– Он копал под акацией!

– Клёном!

– Ну да. А на листочке что нарисовано?

– Что?

– Смотри. – Он порылся в кармане кителя и вытащил пожелтевший тетрадный лист со знакомой Катерине картинкой, смотреть на которую ей совсем не хотелось. Но Матвей сунул листок ей под нос и нервным пальцем профессионального воришки ткнул в крестик.

– Смотри, ведь он не совсем под деревом стоит.

– По мне так под деревом.

– Нет, беби. Он стоит на расстоянии шести клеток от дерева! Листочек-то в клетку! Ты что в детстве никогда не читала про кладоискателей?

– Я в детстве мало читала. Что это значит?

– То, что от дерева нужно отсчитать шесть шагов.

– Судя по всему, ты отсчитал, – без энтузиазма констатировала Катерина. Ей так хотелось спать, что сознание мутилось, и язык еле ворочался.

– Как видишь, Кэт! – Он подцепил рукой украшения, и они бессовестной роскошью заструились у него между пальцами. Катерина постаралась на них не смотреть. Вся эта история затягивала её как топкое болото, и совсем не было сил сопротивляться. Вот если бы ей удалось поспать часик, она бы придумала что-нибудь, чтобы жизнь вошла в привычное русло, чтобы тип с дурацким именем Матвей исчез с её горизонта вместе с этими опасными цацками.

Чёрт её дёрнул согласиться поехать с Робертом в эту деревню! Или причина не в этом? Наверное, причина в ней, а не в обстоятельствах, впрочем, так не бывает, что обстоятельства ни при чём. Или бывает? Небезызвестная Скарлетт говорила себе: «Подумаю об этом завтра», Катерину жизнь научила говорить себе: «Не буду думать об этом!»

– Не буду, – подтвердила вслух Катя.

– Будешь. Слушай меня. – Матушкин обладал, похоже, не только телепатическими способностями, но и гипнотическими, потому что Катерина и правда стала очень внимательно слушать.

– Там, в сенях, стояли две старые лопаты. Когда ты ушла на рассвете в тот первый раз, я взял лопату, вышел во двор и отсчитал от дерева шесть шагов в том направлении, которое можно было понять по рисунку. На этом месте стояла бочка. Старая, трухлявая бочка с дождевой водой. Я сдвинул её и начал копать. Вырыл яму глубиной в метр, сломал две лопаты, но ничего не нашёл. Я было решил, что там ничего нет, что бабка просто сбрендила на старости лет и начала рисовать. Но я упорный, беби! – Матвей вскочил и заходил по спальне от стены к стене. В его движениях было много грации, но ещё больше было безумства, которое всегда даёт эйфория. – Я упорный! Я стал рыть землю руками!

– Швы! – почему-то вспомнила вдруг Катерина, будто была старой мамочкой непутёвого сына и в любых обстоятельствах заботилась только о здоровье любимого чада.

– Чёрт с ними, со швами! – закричал Матвей, продолжая мерить шагами просторную спальню. – Такой шанс выдаётся раз в жизни. Я рыл землю руками. Она была паршивая, эта земля: твёрдая, глинистая, липкая, и почему-то очень вонючая. Первым я нашёл череп.

– Что?..

– Череп с дыркой во лбу. – Он остановился как вкопанный, выхватил из сверкающей кучи какое-то сложное, трёхрядное ожерелье и нацепил его на себя, щёлкнув на шее замочком. Катерина подумала вдруг, что шея у такого «героя» могла бы быть и помощнее. Но впрочем – ничего, вполне подходящая шея.

– Такие дырки оставляют пули и только пули, – продолжил он. – Потом были остальные кости – много косточек, весь скелет, целенький, хоть сейчас в кабинет анатомии! А на груди у него металлический ящик.

– Ларчик, – поправила Катерина.

– Замок на ящике был ерундовый, я сбил его камнем, открыл, там кожаный мешочек… Кэт, я пожалел того парня, как его – Сытов? Он оказался дурак. Я закопал скелет, вернул на место бочку, перебрал эти цацки, нашёл брошку-ящерицу и вспомнил твоё кольцо. Потом пришла ты с едой, и я потихоньку содрал с тебя кольцо, чтобы сравнить. Видишь, я не ошибся, эти ящерки – сёстры. И кто-то получил за них пулю в лоб. Очень мутная эта история, очень странная эта избушка и очень непростая эта баба Шура.

– Плевать, – решила вдруг всё для себя Катерина. – Мне на всё это наплевать. Хочешь, забирай себе всё и проваливай. Я никому ничего не скажу, заберу себе только кольцо.

– У тебя с мозгами беда. Как тебе может быть наплевать, если ты собираешься жить с человеком, у которого, скорее всего, рыльце в пуху и руки в крови? Откуда у него это кольцо?

– Роберт богатый человек. Мало ли что там когда-то случилось! Наверное, его обокрали, и у него осталось только это кольцо.

– Не думаю, что всё так просто.

– Какая тебе разница? Тебе ли искать истину и рассуждать у кого руки в пуху, а у кого рыло в крови!

– Наоборот, – буркнул помрачневший Матвей.

– Наоборот, – кивнула Катя. – Сути это не меняет. А суть в том, что сам ты – человек, портрет которого висит на каждом углу с надписью «Особо опасен». Я не понимаю, зачем ты пришёл сюда, зачем мне всё рассказал, да ещё пытаешься вывести кого-то на чистую воду. Подумаешь, череп с дыркой! Да я сама из-за этих сокровищ словила пулю в живот и чуть не отправилась на тот свет. Забирай всё и проваливай…

Он посмотрел на неё очень странно – будто не видел, подошёл к велотренажёру, залез на него и с натугой подналёг на педали. Он так и забыл сфокусировать взгляд, и зрелище получилось нелепым: бледный, патлатый тип в лейтенантских погонах, с бриллиантовым ожерельем на шее, занимается физкультурой, устремив бессмысленный взгляд в пространство.

– Швы! – снова пискнула Катерина, будто больше всего на свете ей было дело до его швов.

– Значит, ты говоришь, тебе на всё плевать! – крикнул он весело, наращивая темп вращения педалей. – И на меня и на сокровища?

– Уходи.

– А вдруг твой Роберт – убийца?

– Уходи.

– А вдруг баба Шура – мокрушница?

– Уходи.

– А вдруг…

– Проваливай!

– Ну, нет! – Он спрыгнул с тренажёра, подошёл к ней, схватил за плечи и потряс, как трясут неразумного человека, пытаясь вразумить его. – Не для того нас сводила судьба, чтобы ты капризной рукой рисовала свои сюжеты!

– Судьба?! Капризной рукой?! Рисовала сюжеты?! Ого, сколько пафоса и как образно! А я думала, ты одноклеточный!

– Да, я одноклеточный, – он повалил её на кровать, на синий атлас, на россыпь невиданных драгоценностей, и Катерина почему-то не сделала ни малейшего усилия, чтобы оттолкнуть его от себя.

Сон как рукой сняло. Чёрт знает, сколько привлекательности в этих «плохих парнях». Чёрт знает, куда девается здравый смысл.

От него почему-то пахло хвоей и радостью, хотя должно было пахнуть грязным телом и неприятностями. Он стащил с неё платье, она расстегнула на нём милицейский китель. Во внутреннем кармане обнаружился пистолет, и это показалось Катерине очень забавным…

– В постели с врагом, – простонала Катя, когда всё закончилось.

– Я не враг, – прошептал Матвей и накинул на неё какие-то бусы, кажется, это был белый жемчуг. – Я не враг, и мы фантастически богаты!

– Мы – Матвей Матушкин?

– Мы – это ты и я. У нас обоих вспороты животы, у нас у обоих есть тайна, и нас намертво связывают эти бриллианты. К чёрту твоего Роберта! Давай уедем на твою историческую родину!

– Представляешь, я понятия не имею, где она!

– А мы придумаем. Главное, чтобы там были огромные пальмы, синий океан, безоблачное небо, бунгало на двоих и…

– Главное, чтобы там не было твоих портретов с надписью «Особо опасен».

Он расхохотался и нацепил на неё немыслимые серёжки, от тяжести которых заболели уши. А потом диадему – сверкающую, как настоящая корона.

– Значит, ты согласна. – Он не спрашивал, он утверждал.

– Нет.

Он не услышал.

– Из всего этого мы продадим самую малость, только чтобы хватило на мои документы, дорогу и дом на берегу океана. Остальное – твоё. Ты будешь ходить в маленькой юбочке из пальмовых листьев и в бриллиантах. Я дарю их тебе.

– Нет.

– Мы будем лопать кокосы, удить рыбу, любить друг друга, дразнить судьбу, выбираясь на яхте в шторм, а ещё ты будешь ревновать меня к местным туземкам, таким же тёмненьким, гладеньким, стройненьким, в юбочках из пальмовых листьев.

– Нет.

– Ты не представляешь, как «да»!

Он нацепил ей на шею ещё что-то тяжёлое, блестящее и холодное, будто сделанное изо льда.

– Нет. – Катерина перевернулась на живот, нащупала между подушек прохладную сталь пистолета и подумала вдруг, что Алексей, их штатный фотограф, полжизни отдал бы за такой кадр. Она – темнокожая, голая, по-африкански буйно-кудрявая, усыпанная бриллиантами и жемчугом. Он – ослепительно белый, с порочным красивым лицом, с повязкой чуть ниже талии, а между ними – оружие. ТТ, наверное, или Макаров. Жизнь – самый умелый постановщик кадров, самый непредсказуемый режиссёр…

– Нет, – засыпая, пробормотала Катя. Последнее, что она видела – его смеющийся серый глаз.

– Нужно говорить «да», – одними губами сказал Матвей, но Катерина его уже не услышала.

Ей приснился Сытов. Он трепал её по затылку, хмурился, и сердито говорил «Дрянь». Катерина пыталась уклониться от его руки, но не могла, и рука с затылка переместилась на её горло. «Дрянь!» Он стал срывать с неё диадему, серёжки, бусы, ожерелье изо льда… «Дрянь! Это мои бриллианты!» – закричал Сытов, но это был уже не Сытов, а Роберт Иванович, он шарил по её телу, искал ниточку на животе, чтобы потянуть за неё, чтобы шов разошёлся, и чтобы Катино нутро стало доступно его рукам. «Дрянь, ты не смеешь ревновать его к темнокожим туземкам!» – крикнул Роберт Иванович. Но это был уже не Роберт Иванович, а скелет с дыркой во лбу, и не скелет, а ящерица, которая дико вращала глазами и искала, что бы схватить своей пастью, потому что свой камень она потеряла.

Катерина открыла глаза и увидела над собой небесно-голубой потолок. Она специально заказала себе именно голубой потолок, чтобы никогда и ничто в этой квартире не напоминало ей белую больничную безнадёжность. Ещё она попросила нарисовать на потолке облака и летящую стаю птиц. Это было пошло, но зато есть, во что упереться взглядом, когда открываешь глаза.

Сегодня всё было бы как всегда, если бы… если бы вокруг не валялись ювелирные изделия, стоимость которых было страшно представить, а рядом не сопел голливудский блондин, от вида которого почему-то тоскливо и жалостливо сжалось сердце. Он лежал на боку, подтянув к подбородку колени, улыбался во сне и совсем не тянул на злодея.

Катерина вскочила с кровати, по привычке шагнув к тренажёру, но остановилась и глазами нашла часы. Было девять утра – время, в которое она обещала появиться у Роберта.

– Вставай! – она тряхнула Матвея за голое плечо. Он пробормотал «Есть, товарищ генерал-майор!» и натянул на голову одеяло, оставив голыми длинные, узкие, совсем не суперменские ступни. Высказывание про генерал-майора слегка озадачило Катерину, но она тут же решила, что парень грезит армейскими подвигами, тогда как в жизни обходится криминальными.

Будить его она больше не стала. Сам проснётся. Катерина сняла с себя диадему, бусы и ожерелье, в которых заснула. Вот только серёжки ей очень понравились. Так понравились, что она решила их не снимать. Пусть останутся у неё в ушах – виноградные грозди бриллиантов. В конце концов, она имеет на них полное моральное право.

Кофе она решила не пить. И в душ не пошла. Сегодня всё не так, как всегда. Она поедет к Роберту и скажет, что будет верна ему по гроб своей жизни. Или его жизни? Она останется у него навсегда, а эту квартиру сдаст за бешеные деньги какому-нибудь иностранцу, может быть даже Найобу – послу неизвестной республики.

Катерина взяла листок бумаги, тот самый, с рисунком бабы Шуры, и написала на нём: «Проваливай. Проваливай! Проваливай!!! Мне не нужны никакие сокровища. Мне не нужен ты. Я никогда не стану тебя ни к кому ревновать, не буду удить с тобой рыбу, не буду маяться с тобой в одном бунгало на берегу океана. Проваливай. Я никому ничего про тебя не скажу. Лечись, скрывайся, продавай бриллианты, уезжай из страны и будь осторожен. Проваливай!» Она подумала немного и дописала: « Кофе на полке, еда в холодильнике, душ в ванной, в шкафу найдёшь какую-нибудь одежду. Дверь просто захлопнешь». Что ещё? Да, пистолет. Катерина откопала его в сбившемся одеяле и… спрятала в мусорном ведре. Неоригинально, конечно, но больше в голову ничего не пришло. Что ещё? Да, пожалуй, она прихватит ещё вон то ожерелье, которое холодит как лёд. Имеет полное право. Катерина запихала его в сумку. В своей жизни она всегда найдёт место роскоши.

Катерина выбрала самое лучшее, самое красное платье. Даже не покрутившись перед зеркалом, она зачем-то перекрестилась и вышла из квартиры. По привычке припустила с лестницы бегом, но на двенадцатом этаже обнаружила, что лифт заработал. Она добросовестно им воспользовалась и благополучно добралась до первого этажа.

Первым она увидела Майкла. Он бочком подошёл к ней и шёпотом, показавшимся Катерине раскатистым криком, сказал:

– Кать, полтинник, и я буду молчать о том, кто скрывается в твоей поднебесной фатере.

Катерина молча достала сотню и сунула бумажку ему прямо в карман широких штанов. Майкл юркнул в парадную дверь и растворился в утренней суете улиц.

Вторым впечатлением был «аквариум». Вместо привычных габаритов Верки, заполнявших его почти полностью, там восседала, оставляя много пустого пространства, Зойка из второй квартиры. Она была бы красавица, если бы не полный рот золотых зубов. И возраст её позволял ещё на что-то надеяться, и род занятий – бухгалтер – пророчил вполне приличные перспективы, но жизнь у неё не ладилась. Небедный муж сначала запил, а потом и вовсе ушёл, оставив, правда, квартиру. Детей бог не дал, а на работе её то и дело подсиживали более молодые и пронырливые сослуживицы – так, во всяком случае, утверждала тучная Верка. Но Зойка не теряла оптимизма, пошла на какие-то суперкурсы по повышению квалификации, и всё ждала своего принца и своих детей, взирая на мир с золотой улыбкой.

– Кать, – крикнула она, – утро доброе!

– Доброе? – вопросом ответила Катерина.

– Солнце светит, птички поют, и лето всё впереди! Что ещё для счастья надо?!

– Ну, про птичек это ты загнула, – улыбнулась Катерина, стараясь быть такой, как всегда и не очень торопиться на выход. Она вежливо остановилась у будки и склонилась к окошечку.

– Вовсе нет. Как к жизни относишься, такая она и есть. Если хочешь услышать в городском шуме пение птиц, то обязательно услышишь. Даже если их нет. Ты, Катерина Ивановна, сегодня потрясающе выглядишь. На миллион долларов! Серёжки у тебя – отпад. Как из Алмазного Фонда.

– А где Вера? – попыталась перевести разговор на другую тему Катерина.

– А загуляла она, попросила меня подменить её на полдня. Братан к ней из Калуги приехал, посидели они вчера по-семейному, водки попили. Кать, а я замуж, кажется, выхожу! – Зойка счастливо заблестела золотыми зубами и вплотную притиснулась к окошку.

– Да ну?

– Ну да. За твоего соотечественника. Он, кстати, тебя уже не первый раз разыскивает, но никак не может застать. Передать ничего не хочет, «ошень личный дел», говорит.

– Да ну? – Катерине пришлось ещё ниже заговорщицки наклониться к окошку, хотя меньше всего ей было дела до чужих сплетен, а ещё меньше – до своих соотечественников. Идеей отыскать своих родственников она переболела очень давно.

– Он опять тебя не застал, и, представляешь, запал на меня, – горячо зашептала Зойка ей в ухо. – В гости напросился, вином угостил, ну и … то да сё… Увезу, говорит, тебя в «жаркий стран»! Он фантастический! Синий как баклажан, щедрый, весёлый, зовёт меня «Зойка моя»! Он посол от какого-то королевства.

– Может, республики?

– Нет, королевства!

– А зовут его как?

– Его фантастически здорово и очень неприлично зовут! Так в «Звёздных войнах», ой нет, в «Матрице» звали какую-то бабу! Найоби!

– Наш пострел везде поспел. Господи, как у вас всё тут запутано, – пробормотала Катерина и достала из сумки визитку.

– Зоя, если он ещё придёт, передай ему мои телефоны, пусть звонит.

Катерина двинулась к выходу, в надежде, что поток новостей для неё иссяк.

– Кать, – вдогонку крикнула Зойка, – только ты Верке ничего не говори! Про Найоби!

– Не скажу, – вздохнула Катерина.

Всю дорогу до дома Роберта Катерина старалась не думать о том, что произошло этой ночью. Не думать, не анализировать, не вспоминать. Но даже разудалая музыка, гремевшая во всю мощь стоваттных колонок, не смогла свернуть её мысли с неправильного пути.

Зачем она это сделала? Почему второй раз наступила на те же грабли? Как опять оказалась в одной постели с ублюдком? И самое главное – почему с таким удовольствием и без стыда вспоминает об этом?..

Где-то она читала недавно, что у киношников появился новый термин – «химия». Это когда между актёрами возникает нечто, отчего игра становится слаженной и блестящей. Может, у неё с Матвеем «химия»? Они разыграли какие-то роли и так увлеклись, что не могут остановиться?

Она газанула и чуть не влетела в квадратный зад УАЗика, который при ближайшем рассмотрении оказался «Гелендевагеном». Катерина ойкнула, крутанула руль влево и вылетела на встречную. Из окна джипа высунулась физиономия, сильно похожая на мультипликационного Шрэка. Шрэк улыбнулся, показав полный рот золотых зубов, и сокрушённо покачал головой, буравя Катерину маленькими круглыми глазками. Кажется, ему было искренне жаль, что Катерина не припечатала его роскошный зад, и что ей не пришлось продавать квартиру, чтобы уладить с ним все вопросы, которые у него непременно бы возникли.

Катерина показала ему язык. Шрэк исчез в тонированном нутре джипа, а она подумала, что сегодня день золотых улыбок. Что заставляет людей делать себе золотые зубы? Уж лучше совсем без них. Мысли благополучно уплыли в безопасное русло, но ненадолго.

Откуда у Роберта кольцо-ящерица? Как он связан с бабой Шурой и её сокровищами? Кто и почему убил человека, которого захоронили вместе с драгоценностями? Почему его закопали, как последнюю собаку, водрузив вместо памятника бочку с водой? И, наконец, чьи это бриллианты и как они могли оказаться в палисаднике бабы Шуры, чёрт побери?!!

«Какая тебе разница, – попыталась урезонить себя Катерина. – Ты уже за всё сполна получила. И пулю в живот, и серёжки с ожерельем, холодным как лёд, и … Матвея Матушкина, с которым у тебя «химия» – слаженная игра двух актёров, заигравшихся в своих импровизациях на тему «барышня и хулиган». Только лучше быть честной с собой. Блуд это, Катерина Ивановна! Блуд, а никакая не «химия».

У дома Роберта она без труда нашла место для парковки. Дом был из «особенных», элитных – со шлагбаумом, будкой с охранником, и удобными парковочными площадками. У Катерины имелся пропуск, но показывать его не было никакой нужды, так как охранник всегда и так махал ей рукой «Проезжай!», давая этим понять, что её трудно с кем-нибудь перепутать.

Он и сейчас махнул рукой «Проезжай!», и у Катерины вдруг ёкнуло сердце. На сей раз этот жест означал – за шлагбаумом новая жизнь, назад пути нет. Она переедет жить сюда, а свой пентхауз сдаст иностранцам. Нужно только определиться с ценой. Вот работу она не бросит. Без работы она захиреет, заскучает, сойдёт с ума. Совсем забыла сказать об этом Роберту. Катерина поднесла к глазам руку и порассматривала ящерицу. Всё-таки, нужно было прихватить ещё её сестричку-брошку. Она обязательно задаст пару вопросов Роберту насчёт происхождения этого кольца.

У дверей квартиры Роберта Ивановича топталась какая-то тётка. Она беспрерывно топила кнопку звонка и тихонько поругивалась под нос. На тётке был синий спортивный костюм, кроссовки, и она здорово смахивала на тренера по лёгкой атлетике – жилистая, сухая, с волевым лицом и излишне целеустремлённым взглядом.

– А вот и вы! – воскликнула тётка, увидев Катерину. – Очень кстати! Я знаю, вы подруга Роберта Ивановича. Он затопил мою квартиру и почему-то не открывает. Может, вышел куда-нибудь, а кран не закрыл? Мой ремонт ему обойдётся в копеечку и будет лучше, если побыстрее устранить причину аварии. У вас случайно нет ключа от квартиры? – Тётка, пожалуй, была не тренером, а бывшим руководящим работником, слишком уж специфическим тоном она разговаривала. Тоном, который всегда вызывал у Катерины желание показать язык.

– Случайно есть, – ответила Катерина тётке, но открывать квартиру не поторопилась. – А вы уверены, что вас затопил именно Роберт Иванович?

– За кого вы меня принимаете? – вздёрнула подбородок тётка. – Я что, похожа на невменяемую?

– В общем-то нет, но мало ли… – Катерина вставила ключ в замок.

– Вы мне хамите, – жёстко сказала тётка, проходя за Катериной в просторный холл.

– Пока ещё нет. Постойте-ка, пожалуйста, в коридоре, а я проверю все краны. Роберт! – крикнула она. – Роберт, ты где?! – Квартира была настолько большая, что дала уверенное эхо, но Роберт никак не откликнулся.

– Странно, – пробормотала Катерина, увидев, что ботинки его стоят в прихожей, а джинсовая курточка, в которой он ходил в последнее время, висит на вешалке. – Роберт!

В ванной и правда шумела вода. Катерина дёрнула дверь, она открылась, и поток воды вяло плеснулся в ноги, как плещутся волны о берег в ясный, безветренный день. От неожиданности Катерина отпрыгнула назад и вскрикнула. На крик прибежала спортивная тётка, хлюпая по ручейку кроссовками.

– Ну вот, а вы тут рассуждаете о моей вменяемости! – высокомерно заявила она, шагнула в ванную и вдруг завизжала. Это так не подходило к её спортивно-руководящему имиджу, что Катерина даже засмеялась. Ну забыл человек закрыть кран, чего ж орать-то? Смеясь, она зашла в огромную ванную, почти по щиколотку оказавшись в тёплой воде. Чёрный кафель давал ощущение мрачной роскоши, и эта роскошь никак не вязалась с бледным, безжизненным телом, безвольно полулежавшим в низкой, треугольной ванной, больше смахивающей на бассейн.

– Роберт! – крикнула Катерина, хотя точно была уверена, что «это» не может быть Робертом. – Роберт Иванович!

Тётка перестала визжать, и тишина была бы убийственной, если бы не бодрый плеск текущей из крана воды. Роберт напоминал большую резиновую куклу, у которой слегка подспустили воздух и она потеряла тонус, упругость и товарный вид. Голова свесилась на грудь, глаза полузакрыты, а руки плавали в толще воды, словно медузы. Он спиной запечатал боковое сливное отверстие, потому и переполнилась ванна.

– Скорую! – прошептала Катерина, нащупала в сумке мобильник и быстро набрала ноль три. – Сердечный приступ! – заорала она в трубку.

– Помилуйте, дамочка, – отмерла вдруг спортивная тётка, – какой же это сердечный приступ, если у него в голове дырка? Это убийство и нужно звонить в милицию.

Катерина нажала отбой и посмотрела Роберта. У него на лбу действительно что-то такое было – необычное, непривычное, режущее глаз. Катерина не могла на это смотреть, но заставила себя и увидела – это дырка, запечатанная чёрной запёкшейся кровью. Струйка этой крови, такой же чёрной, спускалась вниз, к подбородку, и там замерла как вкопанная, даже не капнув воду. Что-то такое Катерина слышала о повышенной свёртываемости крови…

Тётка закатала рукав спортивной куртки, бесстрашно запустила руку в воду и поймала там запястье Роберта Ивановича.

– Мёртв, – вздохнула она. – Мертвее только Гарик из шестнадцатой квартиры. Но его грохнули неделю назад и уже похоронили. Господи, никак не могу привыкнуть, что в этом доме один другого круче и два раза в месяц кого-нибудь обязательно дырявят наёмные убийцы. Дамочка, а кто же мне ремонт-то оплачивать будет? – всполошилась тётка. Она вполне очухалась, и к ней вернулись здравые мысли. – Кто платить-то будет? Кто?!! У меня ремонт на бешеную тучу долларов, телевизор в ванной залило, цветы искусственные!

– Телевизор? Цветы? – Катерина не могла удивляться, но удивилась.

А кому же она будет гладить шнурки?..

– Да, чёрт побери, цветы, телевизор, кушеточка-антик, столик ценных пород дуба и старинные часы с кукушкой, которые стоят сейчас бешеную тучу долларов!!!

– С кукушкой?..

– И потолок в разводах! Трупная водичка – бр-р! Да я всю ванную теперь переделывать должна!

– Переделывать…

Чьей же она будет сиделкой?..

– Дамочка, а ведь вы его почти жена. Мне Люся из тринадцатой говорила. Вот вы мне и заплатите!

– Заплачу, – кивнула Катерина и заплакала.

– Хватит сопли на кулак мотать, – тётка вырвала у неё из рук мобильный и очень быстро и грамотно вызвала милицию. Похоже, у неё были навыки в таком деле, а милиции было не в первой выезжать по этому адресу, потому что разговор получился кратким и лаконичным.

– А ведь я вас сегодня уже здесь видела, – вдруг сказала тётка, щуря сверлящие глаза и поправляя рукой короткую чёлочку.

– Меня? Здесь?

Чёрный кафель давил на глаза, контрастировал с белой ванной, тело в которой – шутка, муляж, оно не может быть правдой. Сейчас есть специальные магазины, где продают такие «шутки»: отрезанные руки, отрубленные головы, кровавые кляксы и даже наклейки пулевых ранений. Кто-то купил в таком магазине целого Роберта и засунул его ванну, а настоящий Роберт сидит на кухне, посмеивается и пьёт кофе.

Катерина пошла на кухню.

– Да, милочка, я видела, как рано утром вы поднимались по лестнице, я как раз шла гулять собаку. На вас была легкомысленная широкополая, красная шляпа!

На кухне никого не было. Роберт не пил там кофе. Его и в спальне не было, пустая, разобранная кровать демонстрировала своё пустое нутро, и было почему-то стыдно смотреть туда.

Кому она будет верна по гроб жизни?..

Соседка тащилась за ней по пятам.

– Вы меня с кем-то спутали! – крикнула Катерина, хотя тётка стояла рядом и с мерзким любопытством бездельника-обывателя рассматривала беззащитные белые простыни и стыдливую подушку, сохранившую примятость.

– Ха-ха-ха! – вдруг весело рассмеялась тётка, и Катерина вдруг снова поверила, что всё это шутка. Роберт, наверное, сидит у тётки в квартире, они сговорились, решили её разыграть. – Ха-ха-ха! – хохотала тётка. – Неужели вы думаете, что вас можно с кем-нибудь перепутать?!!

– Значит, вы утверждаете, что не приходили в семь тридцать утра в квартиру господина Пригожина?

Оказывается, фамилия Роберта была Пригожин.

– Утверждаю.

– Где вы были в это время?

– Дома. Спала.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

Это мог подтвердить Матвей Матушкин, но сказать об этом Катя не могла.

– Я живу одна. Этого никто не может подтвердить. Впрочем, в половине десятого меня видел… – тут она подумала, что про Майкла тоже не стоит говорить, – меня видела Зоя из второй квартиры. Она сидела на месте лифтёрши, и мы с ней долго беседовали.

– Ну, – усмехнулся следователь, и с чрезмерным усердием стал перекладывать какие-то бумаги на столе, – ну, это вы хорошо придумали! Да, Зоя Арнольдовна подтвердила, что разговаривала с вами в девять тридцать, но она так же сказала, что на пост заступила в девять, а до этого будка была пуста. Пуста! – Он грохнул кулаком по только что передислоцированным бумагам. Кулачок был маленький, ненатруженный, без обручального кольца.

– И создаётся впечатление, Катерина Ивановна, что вы специально остановились поболтать с лифтёршей, чтобы она подтвердила в случае чего…

– Это вам Зойка сказала, что – специально?

– Нет, это я вам говорю.

Это был уже второй допрос и, кажется, он слово в слово повторял первый. Ночь Катерина провела в изоляторе временного содержания, на деревянных нарах и не было обстоятельства, более сломившего её, чем отвратительные, жирные клопы, которые искусали её с головы до ног. Катерина не смогла сдержаться, наклонилась, и с наслаждением почесала левую ногу. Потом правую. Потом плечо под тонкой тканью красного платья. Платье она не снимала на ночь, и оно странно и дико пахло несчастьем, тюрьмой и ещё чем-то, – кровью что ли? – потому что на теле были места, расчёсанные в кровь.

– Вас видели три человека в доме, где жил Пригожин. Все в своих показаниях утверждают, что это было примерно с семи до семи тридцати утра – время, когда наступила смерть Роберта Ивановича. Охранник утверждает, что вы пришли пешком. На вас было красное платье и красная широкополая шляпа.

– Честно говоря, я бы менее приметно оделась, если бы пошла на такое «дело»…

– Честно говоря, вас трудно с кем-нибудь перепутать. Вы понимаете, о чём я говорю. – Следователь усмехнулся и надел жуткие очки в роговой оправе со стёклами без диоптрий. Следователь был юный, рьяный, с каким-то мудрёным именем и ушами, которые в размахе достигали… «Ведь бывает же размах крыльев, – подумала Катерина, – значит, бывает и размах ушей». Ей было необходимо о чём-нибудь таком думать, чтобы не сойти с ума.

– Вас трудно с кем-нибудь перепутать и это главный аргумент для следствия. Давайте рассмотрим другие аргументы.

– Давайте, – без энтузиазма кивнула Катерина, оттянула ворот платья и с ожесточением почесала грудь. Следователь чиркнул взглядом по её шоколадным выпуклостям и панически перевёл глаза на потолок.

«Придурок. Мог бы уставиться в свои бумаги. А ведь я ему очень нравлюсь, – подумала Катерина, потому что необходимо было думать о чём-то таком. – А очки он напяливает, чтобы хоть как-то усерьёзнить свою простецкую физиономию. Глупый, избитый приём. Начитался классики про земских врачей?»…

– Перестаньте чесаться, – буркнул следователь и действительно перевёл взгляд с потолка на бумаги.

– Ваши клопы…

– Они не мои. Так вот, квартиру не вскрывали, пришёл кто-то свой. Свой настолько, что Пригожин допустил его в ванную, где он был, в чём мать родила. Оружие валялось на полу в ванной, и отпечатков на нём не обнаружено. А в вашей сумке, которую изъяли, найдена мужская перчатка. Одна! Зачем молодой женщине летом таскать в сумке мужскую перчатку? Вывод один – чтобы не оставлять отпечатков на оружии!

– Господи, – что-то лопнуло внутри Катерины, и слёзы хлынули градом. Платье намокло на груди и даже почему-то на коленях, такой силы это были слёзы. Они не хлынули вчера, когда её задержали по подозрению в убийстве, а сегодня почему-то хлынули. – Господи, да эту чёртову перчатку я две недели таскаю в сумке и забываю выбросить! Она… – Тут Катерина поняла, что трудно будет объяснить, как перчатка у неё оказалась. – Понимаете, я женщина одинокая… очень свободных нравов. Ко мне приходят… приходили мужчины. Кто-то забыл перчатку ещё весной в моём кресле и… Спросите у Верки-лифтёрши, у охранника нашего агентства Игоря, у моего зама Верещагина, у Любаши-уборщицы, наконец, спросите! Они видели, они знают, как перчатка попала в мою сумку! Я просто забыла её выбросить! Ну, вы же знаете, что творится у женщин в сумках! Ну, это все знают! – Она вдруг с тоской подумала, что он может этого и не знать. – Спросите их, слышите?!!

– Спрошу, – кивнул следователь. – Но есть ещё много обстоятельств…

Вот с этого момента начинался новый допрос. Вчера всё закончилось на перчатке.

– Мотив! – Он уставился на неё через стёкла очков, в которых явно не было никаких диоптрий.

– Да, мотив! – Катерина вдруг успокоилась, вытерла слёзы и улыбнулась. – Какой у меня может быть мотив? Никакого! Я собиралась замуж за этого человека, я его… любила. Уж если бы был мне резон убивать его, так только после свадьбы!

– Каким-то образом вы узнали о завещании. – Юнец стащил с носа очки, давая понять ей, что плевать ему, что он лопоухий, прыщавый, маленький, хлипкий, с тоненькими девчоночьими пальчиками, что никогда и ни на кого он не производит должного впечатления. Плевать, потому что несмотря на молодость, он блестящий профессионал и у него всегда есть козырная карта.

– О каком ещё завещании?

– Три дня назад Пригожин составил завещание, в котором всё своё имущество – недвижимость, деньги, машины, бизнес, – завещал вам.

– Мне?!!

– Вам, не придуривайтесь. У Пригожина был рак, его дни были сочтены. Видимо, Роберт Иванович опасался, что не доживёт до бракосочетания, и решил таким образом отблагодарить вас за счастье своих последних дней.

– Не может быть. Этого быть не может. Какой рак… у него сердце…

– Да, экспертиза показала, что буквально на днях он перенёс обширный инфаркт, но к делу это не относится. Завещание…

– Я не знала ни о каком завещании! Он ничего не говорил мне!

– Послушайте, – он встал, распрямился во весь свой невнушительный рост, облокотился кулачками о стол, и слегка наклонился к ней, – послушайте, у вас действительно репутация дамы очень свободных нравов. Я узнавал. Ваших связей не перечесть… Молодые, не очень, и совсем старики. Особенно старики. Вы специализировались на них! Откуда у вас роскошная квартира на шестнадцатом этаже в элитном доме на проспекте Вернадского?!

– Боже мой, – прошептала Катя, и щуплый следователь показался ей огромным, киношным монстром. – Боже мой, да это все знают. Я была ещё очень молодой, меня полюбил Негласов Юрий Петрович, и я его… нам было хорошо вместе, но у него была семья, да и относился он ко мне больше как к дочери. Юра купил мне квартиру, дал возможность получить образование, я ведь из детдома, у меня не было ни средств, ни родни. Юра был мне больше, чем любовником. Он умер от инсульта, когда я училась на пятом курсе. Я никогда этого не скрывала. Да, он подарил мне квартиру! Да, на его деньги я закончила институт и смогла найти хорошую работу! При чём здесь «специализировалась»?!

– Посмотрите сюда, – девчоночьим пальчиком следователь постучал по столу, где невесть откуда появился диктофон. – Посмотрите и послушайте. – Он нажал серебристую клавишу и звонкий, весёлый голос, в котором Катя узнала свой, крикнул на весь кабинет: «Мне это подходит! Сколько тут – триста шестьдесят квадратов? Пять комнат, евроремонт, хороший район, мне подходит! Давай дружить!» «Давай! Если хочешь, оставайся тут жить…» – ответил голос Роберта, и пальчик снова ткнул кнопку, остановив запись.

– Ну что, вы будете и сейчас отрицать свои меркантильные интересы в связях с пожилыми мужчинами? По-моему, в этом деле всё очень прозрачно. Каким-то образом вы узнаёте, что Пригожин заблаговременно всё отписал вам. А может, и сами уговорами склоняете его к этому. А потом решаете поторопить его на тот свет.

– Простите, начальник, а как вас зовут?

– Март Маркович Карманов, – поклонился юнец. – К вашим услугам, – зачем-то язвительно добавил он.

– Март Маркович, откуда у вас это?.. – Катерина указала на диктофон.

– Эту плёнку, Катерина Ивановна, мы обнаружили в квартире Пригожина, как, впрочем, и диктофон. По какой-то причине Роберт Иванович решил записать свой разговор с вами. Может, всё-таки он не очень вам доверял?

Катерина расправила плечи и одёрнула платье на коленках. Она не будет больше отвечать на вопросы. Она не будет больше чесаться и плакать.

Она будет бороться.

– Я требую адвоката. Причём того, которого я скажу. У меня есть средства на первоклассную защиту.

– Кто бы сомневался, – усмехнулся юнец и нажал под столом какую-то кнопку.

3

«Уехал брат, смеётся враг,

а ты уже почти привык,

что неудачен каждый шаг

и все пути – в один тупик;

и жадной струйкою песка

текут из рук твои дела;

а та, которую искал, –

уже ушла.»

тоже Марат Шериф

Сытов гнал машину. Он уверял себя, что хочет разбиться. Но его реакции были до автоматизма точны и безошибочны. Мыслей не было, чувств не было... Как это, чёрт побери, называется?

Кризис среднего возраста?

В приёмнике играл джаз, и какофония звуков здорово соответствовала состоянию его души.

Или это называется седина в бороду – бес в ребро?

Кризис или бес? Бес или кризис?

Девка, которую он вчера потащил в ресторан, к концу пиршества широко зевнула и выдала:

– Мне с вами скучно. Мне с вами спать хочется.

У девки всё было, как полагается: ноги-ходули, глаза-блюдца, волосы до задницы и интеллект лягушонка. Нужно было рассмеяться весело и отправить девушку веселиться к сверстникам в бар или на дискотеку, но Сытов вдруг рассвирепел. Он рассвирепел так, что ладони вспотели, а пульс переселился в висок.

– Сама-то поняла, что сказала? – прошипел он девке, и девка, ещё больше округлив свои «блюдца», вполне искренне удивилась:

– А чё я такого-растакого сказала? Призналась честно, что скучаю с вами. Я не шалава там какая-нибудь, чтоб за ужин в постель ложиться. Я только если мне человек нравится.

– Не шалава? – заорал Сытов так, что за соседними столиками притихли. – Не шалава?! – Как последняя баба-истеричка он выплеснул вино из своего бокала девке в лицо. Девка завизжала, прибежал охранник и Сытов долго и мрачно объяснял потом ему, что просто повздорил со своей девушкой. Девка испарилась, исчезла, её и след простыл. О её существовании напоминало только винное пятно на скатерти, да в панике отброшенный стул.

Сытов извинился: «sorry, sorry», сунул охраннику купюру неопознанного достоинства и заказал себе «вспотевший» графин водки. Он так и сказал «вспотевший графин» – наверное, у девки научился так «блестяще» выражать свои мысли.

Бес это или кризис?.. Один хрен – возрастное. Когда тебе за сорок, диагноз один – возраст.

Сытов вышел на встречку. Светофор, мигнув жёлтым, дал устойчивый красный свет, и колонна машин дисциплинированно замерла, обозначив своё послушание вереницею красных «стопов». Сытов обошёл колонну слева, ещё притопил педаль газа, вылетел на перекрёсток и благополучно его миновал. К сожалению, никакой грузовик не попался на его пути, не прилетел ему в бочину и не размазал сытовский «мерс» так, что и подушки безопасности бы не спасли. «Он всегда хотел быть первым», – так, кажется, называлось это в какой-то социальной рекламе, где холёный господин жал на газ дорогим ботинком, пролетал на красный свет, и в результате от господина оставалось только колесо на дороге и две красных гвоздички. Наверное, он плохо водил, тот парень. Сытов водил лучше и поэтому не мог разбиться.

Утром он как всегда пришёл на работу. Пришёл раздражённый, потому что вот уже неделю сидел на диете, согласно которой на завтрак мог съесть только варёное яйцо и выпить чай без сахара. Лишние килограммы появились недавно, жить, в общем-то, не мешали, но вечерами, возвращаясь из душа, Сытов вдруг стал ловить на себе насмешливые взгляды Лики. В её глазах он читал примерно следующее: «Да, парень, ты совсем распустился. Я старше тебя на десять лет, а посмотри на меня!» Лика была светская львица – бассейн, массаж, тренажёры, и никакой пластики. Так она, во всяком случае, утверждала. В пятьдесят один ей давали тридцать, и это была единственная цель её жизни – сногсшибательно выглядеть. Сытов уже начал и толстеть и стареть, а Лика всё блистала точёной фигурой, розовой кожей и капризами шестнадцатилетней девочки. Это она подсунула Сытову глупый глянцевый журнал с новомодной белковой диетой, и Сытов послушно давился теперь по утрам варёными яйцами, которые терпеть не мог. Сегодня ситуация осложнилась тем, что во время завтрака, в кухонном телевизоре заполошная девица, возомнившая себя кулинаркой, в демократичных джинсах, с демократичным хвостиком на затылке, на вполне демократичной кухне портила отличную сёмгу, засыпая её диким количеством специй. Было ясно, конечно, что рекламодатель отвалил немалую сумму за то, чтобы народ смотрел как лучшие люди страны – девица к ним несомненно принадлежала! – потребляют сушёный укроп, кориандр, имбирь, и перец известной марки. Это было ясно, но здравый смысл бунтовал. Сытов выключил телевизор, выбросил недоеденное яйцо в мусорное ведро и уехал на работу в крайнем раздражении. Едва переступил порог, как секретарша объявила, что Сытова ждёт генеральный. Секретарша была новенькой, Сытовым ещё не окученной, поэтому чересчур сразу начинала говорить о делах. Сытов решил, что откладывать больше нельзя, сегодня он ею займётся. Он развернулся и пошёл к генеральному.

Генеральный был тоже новый и тоже ещё не окученный. Борьба за власть на популярном телеканале оказалась долгой, изнурительной и «кровопролитной». Многие головы полетели, многие «лучшие люди» ушли. Известные всей стране тележурналисты и телеведущие, не выдержав склок, дрязг, прессинга, а также пресловутой «смены политики» теперь работали в других телекомпаниях. Особенно всех доконало то, что генеральным директором стал слишком молодой, слишком амбициозный и не слишком умный человек. Тех, кто не ушёл сам, «ушло» новое начальство – «смена политики»! Сытов был горд, что оказался в числе немногих, кто удержался на плаву, и кого не коснулись «чистки». Он так и остался директором редакции информационных программ и даже тешил себя надеждами на некое повышение и расширение полномочий – ну, например, его кандидатура вполне может рассматриваться на место зама генерального, руководителя общественно-политического вещания.

– Присаживайтесь, – кивнул генеральный. Он был так похож на своего знаменитого папу, что Сытов всегда контролировал себя, чтобы не дай бог не назвать его папиным именем. Дети знаменитых родителей очень не любят, когда им напоминают, чьи они дети.

– Утро доброе, Валерий Сергеевич! – Сытов позволил себе лучезарную улыбку, позволил себе сесть не на стул, а в кресло, и даже рискнул закинуть нога на ногу. Неплохо было бы, если бы генеральный кликнул своей секретарше о двух чашечках кофе. Сытов непременно выпил бы сладкий, с лимоном. К чёрту варёные яйца и чай без сахара.

Но генеральный не кликнул. Он уселся за свой необъятный стол, на котором можно бы было сыграть партию в бильярд или на худой конец – в теннис, сцепил пухлые ручки в замок и, вздохнув, произнёс:

– Никита Андреевич, я прекрасно помню те времена, когда вы были блестящим тележурналистом.

Сытов решил, что это комплимент, улыбнулся ещё лучезарнее, ещё вольготнее раскинулся в кресле и даже позволил себе поболтать на пальце брелок с ключами от машины, которые зачем-то притащил с собой.

– Я помню ваши незаурядные репортажи, – генеральный замялся, будто затрудняясь сказать, что он ещё помнит про Сытова. – А вы не хотели бы снова познать все прелести жизни известного, публичного человека? – Генеральный расцепил свои пальчики и сыграл на столе что-то бравурное.

– Что, простите?.. – не понял Сытов, вернее, боясь понять.

– Я говорю, что думаю, вы будете больше на своём месте, если станете…

– Репортёром?.. – с нескрываемым ужасом спросил Сытов, чувствуя, как ладони становятся мокрыми, а щёки горячими.

– Нет, ну зачем же! – воскликнул генеральный и даже улыбнулся. – Из этой шкурки вы выросли. Да, выросли, да и возраст… А вот ведущим новостного блока…

– Ведущим, – эхом повторил Сытов, всё ещё не веря в происходящее.

Он удержался во время лавины, которая смела всё и вся, и вдруг пошёл ко дну, когда вокруг установилась тишь да благодать. А он-то мечтал о повышении…

Нужно было «держать лицо», нужно было, чтобы ни один мускул не дрогнул на физиономии, но губы у Сытова затряслись, и он против своей воли произнёс:

– То есть как директор редакции информационных программ я не на своём месте?!

Генеральный опять сцепил пальчики, посмотрел тоскливо в окно и сказал:

– Вы же понимаете. Вы всё понимаете. У канала новая политика и в рамках…

Уж как Сытов прогибался, как зады лизал, чтобы «соответствовать» и поддерживать эту «новую политику»! Всё оказалось без толку. Ведущий новостей! Это не шаг назад. Это полёт в пропасть. Говорящая голова. Говорящая за тех, кто эту самую политику строит. Впрочем, девки снова начнут узнавать на улицах. Нужно кивнуть. Улыбнуться, кивнуть, и приступать к обязанностям, согласно штатному расписанию. Но Сытова вдруг бес толкнул в ребро.

– Сергей Васильевич! – Чёрт, он всё же назвал генерального именем его знаменитого папы. – Валерий Сергеевич! Я очень ценю, что меня не просто выставляют за дверь, а предлагают вполне достойно продолжить работать. Я премного благодарен. Вы даже не представляете как. – Генеральный уставился на него в упор водянистыми глазками, и Сытов осёкся. Он хотел ещё многое сказать – например, то, что политика подтягивания на руководящие должности «своих» людей вовсе не новая, а очень даже старая. Он хотел это сказать, но не сказал, потому что взгляд генерального пронял его до печёнок. Сытов сник, стух, и внезапно дико захотел есть. В конце концов, когда девки узнают на улицах – это приятно.

– Я согласен, – кивнул Сытов. – Я, конечно, согласен. Я, если честно, очень даже не против всех прелестей жизни известного, публичного человека.

Только… можно мне как-нибудь поделикатнее, что ли, приступить к новым обязанностям?.. Ну, например, сначала в отпуск сходить? Я пять лет в отпуске не был.

Генеральный вдруг громко захохотал. Это было так неожиданно и так ему не шло, что Сытов решил: ну всё, придётся искать новую работу, лизать новые задницы, вникать в другую «новую политику».

– Валяйте, – прохохотавшись сказал генеральный, – валяйте в свой отпуск. Вредно так долго не отдыхать. А вернётесь и… милости просим. Я думаю, вас ещё помнят зрители, помнят и любят. Ей-богу, вы будете на своём месте!

Сытов вышел от генерального, насвистывая. Он ловил на себе вопросительные взгляды коллег и ни в коем случае не хотел выглядеть подавленным. Он зашёл в буфет, съел там огромный кекс с изюмом и запил его сладким кофе.

… Сытов гнал машину и уверял себя, что хочет разбиться. Он нарушал, подрезал, играл в «шахматиста», мечась из ряда в ряд, и поминутно вылетал на встречную, мечтая поймать лобовой удар. Вернее, убеждал себя, что мечтает об этом. На самом деле он виртуозно уходил от встречных машин, до миллиметра точно ощущая габариты своего «мерса» и легко справляясь с его управлением. Ему сигналили, мигали, и, судя по губам, отчаянно материли.

Отпуск. Виданное ли дело, он вернётся домой в десять утра, и будет шататься по комнатам, не зная, куда себя деть.

«Мне с вами скучно. Мне с вами спать хочется!»

Нужно взять путёвку в какую-нибудь экзотическую страну. Туда, где можно перешагнуть через экватор, и где темнокожие женщины не привыкли одеваться. Отпуск! Он в детстве мечтал перешагнуть через экватор. Детство прошло, а мечта так и не стала казаться глупой.

Вдруг слева его обошёл какой-то лихач. Боковым зрением Сытов увидел, что это красный «Мустанг» годов эдак девяностых, а за рулём темнокожая женщина в красном платье. Только темнокожая баба смогла обставить его на дороге, когда он был на пределе, когда другие водители испуганно расступались, прижимались к обочине, следуя верному правилу: «Дай дорогу дураку». Сытов нагнал «Мустанг», сел на хвост, но шоколадная баба в красном не ушла вправо и не прибавила скорость. Сытов мигнул фарами – результат тот же. Она шла с выбранной ею скоростью, по выбранной ею полосе и не собиралась сдавать позиций перед каким-то «подкрученным» «мерсом». Сытов посигналил, почти прилип к её бамперу, и в этот момент «стопы» «Мустанга» внезапно мигнули. Сытов резко дал по тормозам, чтоб не врезаться. Сзади его дружно обругали разноголосыми сигналами. Вот стерва – наказала, подставилась. Гадина, все сегодня против него.

Слева была разделительная полоса. Перескочив через бордюр и взметнув облачко пыли, Сытов пошёл вровень с «Мустангом», пытаясь сквозь слабую тонировку получше рассмотреть мулатку.

Хороша, породиста, с норовом. На него даже не посмотрела. «Жуть, как похожа на Катьку», – подумал вдруг Сытов. Он даже так не подумал, а будто ему кто-то это сказал. Сытов даже голос услышал: насмешливый такой голос, не женский, не мужской. «Жуть, как на Катьку похожа!»

«Катька была простушка, – возразил Сытов голосу. – Простушка, глупышка, покладистая и преданная, как собачонка. А у этой стиль, шарм, норов. Стрижечка баксов на триста, колечко на пальце неслабое, машина в тон платью. Кэт в её возрасте была бы не такая. Как жалко, что она так нелепо погибла. Ничто так не жалко как Кэт».

Он обошёл «Мустанг», дал резко по тормозам – в отместку, и оторвался. На светофоре «Мустанг» нагнал его, обошёл, разогнался немеренно и чуть не вписался в «Гелендеваген». Вильнул испуганно влево, уходя от удара. Сытов злорадно хмыкнул. Ему расхотелось умирать. Ему захотелось жить.

Отпуск!!! Вот приедет сейчас домой, плюхнется в ванну, выкурит сигарету, потом обзвонит турагентства и выберет себе подходящий маршрут. Лику оставит дома. Он вообще не скажет ей, что у него отпуск, сошлётся на творческую командировку.

Он погонял ещё по городу, поторчал в пробках, заехал в какой-то магазин и накупил массу ненужных «отпускных» вещей – шорты, майки, солнцезащитные очки, какие-то спреи и кремы для загара. Апофеозом этого шоппинга стала шляпа с загнутыми по бокам полями и заломом посередине. Сытов содрал шляпу прямо с манекена, надел на себя, и под хихиканье продавщиц рассчитался за неё. Она оказалась безобразно дорогой, эта шляпа, она не вязалась с его офисным видом, и именно поэтому Сытов её не снял. Так и поехал домой – голова ковбоя, тело клерка.

«Проезжайте», – махнул Сытову охранник и Сытов поймал его удивлённый взгляд. Никогда в жизни Сытов не возвращался домой в десять утра. Никогда в жизни не позволял себе в одежде ничего, кроме консервативных костюмов и классических джинсов. Сытов сдвинул шляпу на затылок, приложил два пальца к виску, шутливо отдавая честь, и проехал мимо шлагбаума.

Как он гордился, когда купил квартиру в этом доме! Охраняемая территория, многозначительный шлагбаум, камеры наблюдения, свой ключ от лифта у каждого жильца и больше двухсот квадратов жилой площади делали его жизнь более значительной и позволяли причислять себя к элите.

На парковочной площадке у дома Сытов вдруг заметил красный «Мустанг». Он голову мог дать на отсечение, это та самая машина, с которой он бодался на дороге, и за рулём которой сидела точная копия повзрослевшей Катьки. Сытов хмыкнул под нос и припомнил, что в последние две недели частенько видел «Мустанг» у дома. Наверное, шоколадная баба навещает какого-нибудь его соседа. «Москва – деревня, – подумал Сытов. – Весь мир – деревня. Не разминуться».

Он поставил машину в гараж и, насвистывая, направился домой.

Сытов не стал пользоваться лифтом, он решил, что съеденный в буфете кекс должен быть компенсирован бегом трусцой на пятый этаж. Бежать он, конечно, не побежал – просто пошёл быстрым шагом, стараясь максимально напрягать мышцы. На третьем он плюнул на мышцы, сбавил темп и ощутил лёгкий голод. Одна из дверей на площадке была приоткрыта, в квартире слышались возбуждённые женские голоса. Сытов постоял немного, послушал. Бабы о чём-то спорили, слов было не разобрать.

Здесь жил пожилой господин, он был одинок, поэтому Сытов удивился такому засилью женщин в его квартире. Он постоял ещё, услышал вдруг отчётливо: «Неужели вы думаете, что вас можно с кем-нибудь перепутать!» и пошёл дальше.

Замок почему-то оказался закрыт на пол-оборота. Сытов удивился, зашёл в квартиру, потоптался немножко в прихожей у зеркала, рассматривая своё отражение в шляпе. Отражение ему не понравилось – слишком потным и красным оказалось лицо. Сейчас он переоденется в джинсы, лёгкую майку и попробует жить, как простой обыватель в долгожданном отпуске. В спальне послышалась какая-то суматошная возня, и Сытов опять удивился. Лика в это время посещала или бассейн, или массаж; она не принадлежала к дамочкам, которые спят до двенадцати. Она ежечасно и ежеминутно вела изнурительную борьбу с возрастом. Лика могла это делать прямо на рабочем месте, так как была хозяйкой нескольких салонов красоты.

Гардероб был в спальне, и Сытов пошёл туда, чтобы переодеться, а вовсе не потому, что ему померещились там какие-то звуки. Он пинком открыл дверь, хотя не имел привычки открывать двери пинками. Он открыл дверь и замер на пороге.

На огромной кровати сидела жена и пыталась сделать сразу три дела: нащупать ногой шлёпку на высоком каблуке, одной рукой застегнуть бюстгальтер, а другой – натянуть одеяло на чью-то патлатую голову. Поняв, что успела справиться только с одним – скрыть чужие кудри под чёрным шёлком пододеяльника, она вдруг весело рассмеялась и, взлохматив холёной рукой рыжую стрижечку, сказала:

– Чёрт побери, Кит! Ты никогда не приходил так рано с работы.

Сытов почувствовал, как затылок под шляпой сначала вспотел, потом зачесался, затем неожиданно заболел. В голову полез креатив о целебных свойствах рогов молодого оленя.

– Кит, что за вид?! Откуда сомбреро?! – в Ликином голосе появились скандальные нотки, и если немедленно не взять инициативу в свои руки, то мигом можно оказаться во всём виноватым.

Сытов шагнул к кровати и сдёрнул чёрное одеяло. Бледный юноша уставился на него голубыми глазами. Сытов внимательно, изучающее его порассматривал: бицепсы, трицепсы, пресс, лёгкий загар, и возраст… тот самый, когда кажется, что всё уже в жизни познал. Само собой, на парне ничего не было, кроме лёгкой поросли на груди.

Сытов схватил пацана за горло и начал душить. Пацан засучил ногами и захрипел.

– Кит! – заорала Лика. – Кит, это вовсе не то, что ты подумал!

– Да? А что я подумал? – Сытов невольно ослабил хватку. Пацан вывернулся и побежал к двери. Сытов перехватил его за плечи и швырнул на туалетный столик. Грохот раздался страшный, потому что ничто в доме не было так укомплектовано звенящими и бьющимися мелочами, как Ликин туалетный столик. Юноша спиной протаранил батарею духов, кремов, помад, и впечатался в трельяж, створки которого немедленно сложились. Зеркало пошло трещинами, но не посыпалось.

– Это мой массажист! – завизжала Лика.

– Отлично! – воскликнул Сытов и ударил юношу в челюсть. Он вдруг почувствовал кураж и веселье. Просто отлично, что всё так сложилось, просто отлично, что в его спальне нашёлся такой замечательный мальчик для битья. Он ему сейчас и за отпуск, и за генерального, и за девку, которой с ним скучно, и за темнокожую бабу, которая с норовом и которая так похожа на Катьку, но не Катька…

Парню вдруг надоело быть жертвой, и он довольно ощутимо лягнул Сытова между ног. Сытов согнулся, но устоял. От весёлого бешенства почему-то стало кисло во рту. Он сорвал с себя шляпу, поймал ею физиономию парня и начал давить её с таким остервенением, словно пытался отправить на тот свет не конкретно этого юношу, а все свои неудачи.

– Кит! – заорала Лика, выхватила из огромной вазы букет роз и выплеснула на Сытова вонючую осклизлую воду. От неожиданности Сытов юношу отпустил, и тот ринулся в коридор. Сытов успел ногой достать его голый зад.

Парень благополучно нашёл входную дверь, без проблем справился с замком и выскочил на площадку. Сытов сгрёб какие-то шмотки с кресла, догнал парня и швырнул ему вещи в спину.

– Оденься, сынок!

– Спасибо, папа! – огрызнулся юнец, на лету схватил тряпки и, прикрываясь ими, сиганул вниз по лестнице.

– Ты отдал ему мой комбидрес и чулки, – плаксиво сообщила Сытову жена, когда он вернулся.

Сытов пошёл в ванную и тщательно вымыл руки. Пиджак был мокрый и вонял цветочной водой. Сытов вдруг полностью разделся и залез под душ. Решение было спонтанным и удивило его самого.

– Кит, ты можешь мне не поверить, но это, и правда, был массажист. – В ванную зашла Лика. Она наконец накинула на себя короткий халатик, а на голову зачем-то водрузила Сытовскую многострадальную шляпу.

– Верю, – апатично сказал Сытов, подставляя душу лицо. Сильные струи молотили его по щекам, приводили в сознание.

– Ты так говоришь, будто тебе всё равно, – вздёрнулась Лика.

– Когда всё равно, морду объекту не бьют.

– У меня сложилось впечатление, что ты избил его не из-за меня, а… из-за себя. Что он просто попался тебе под руку. У тебя проблемы?

– С чего ты взяла?

– Шляпа! – она кокетливо надвинула ковбойский прикид на глаза. – Купить эту шляпу тебя могли заставить только из ряда вон выходящие обстоятельства.

– О, господи, какие мы проницательные. – Апатия поселилась надёжно, и Сытов не мог с ней справиться, не мог ни разозлиться, ни развеселиться.

– Тебя бросила твоя девушка?

– М-м-м… – промычало за Сытова равнодушие.

– На работе проблемы?

– М-м-м…

– Брюшко не сгоняется?

Только баба, с которой прожил тринадцать лет, знает, как справиться с твоим равнодушием.

– Сука! Это ты положила в нашу кровать малолетнего недоноска!

– Уже лучше, – кивнула Лика.

– У тебя климакс по расписанию, и ты носишься со своим добром, проверяя, кто ещё клюнет… – Сытов направил струю воды на жену.

– Просто отлично! – заорала она и выбежала из ванной. Сытов понял, что умрёт, если не даст ей по морде. Он выскочил из душа и помчался за ней.

– Кит, это, и правда, был массажист! Он массажировал, массажировал, ну и увлёкся. Я не смогла справиться с ситуацией! – Лика, придерживая шляпу на голове, носилась вокруг огромного стола в гостиной, а голый Сытов бегал за ней.

– Сука ты! Дрянь! Но всё равно спасибо, что считаешь нужным оправдываться! – Он понял, что догнать тренированную Лику, которая большую часть времени проводила в тренажёрных залах, ему не удастся, и, чтобы спустить пар, грохнул об пол какую-то длинную вазу ярко лимонного цвета с замысловатым орнаментом. Брызги жёлтого стекла разлетелись по полу.

– Скотина, – Лика остановилась, как вкопанная. Чёртова шляпа ей очень шла. – Эту вазу мне привезли из Каира. Она стоит пару твоих зарплат. Дешевле было подставить тебе своё личико! – Она попинала осколки, смахнула воображаемую слезу и пошла на кухню, виляя отличной попой.

Сытов поплёлся за ней. По дороге завернул в спальню, нашёл свой халат и закутался в него.

– Кофе?

– Кофе.

Она начала колдовать над туркой грациозно и многозначительно. Сегодня всё было дико и непривычно. Может, именно так рушится жизнь?.. Отпуск, шляпа, призрак Кэт, мордобой, душ, каирская ваза, кофе, и пританцовывающая жена после секса с другим?

– Кит, по законам жанра ты должен сейчас спросить, почему мы не родили ребёнка. – Лика поставила перед ним крошечную чашечку и налила в неё густой чёрный кофе.

– По законам жанра ты должна заявить, что я женился не на тебе, а на деньгах и положении твоего папы, – буркнул Сытов и глотнул отвратительно горький кофе.

– И то и другое немножко правда, – вздохнула Лика. Она так и не сняла шляпу, подчёркивая этим, что ломает комедию.

– Ты берегла фигуру.

– А ты хотел только денег и славы.

– Получается, мы чужие люди и у меня нет права тебя ревновать.

– Нет, не получается. Ничто так не сближает, как маленькие личные подлости. Каждый из нас жил для себя, и каждый позволял другому это делать. Я рада, что ты приревновал меня, Кит.

– А я-то как рад!

– Почему ты купил эту шляпу?

– Генеральный заявил, что я буду на своём месте, если стану ведущим. Я… выпросил отпуск и купил себе шляпу.

– Ты не должен был покупать эту шляпу. Ты должен был хлопнуть дверью и написать заявление об уходе.

– Всегда-то ты знаешь, что я должен! – заорал Сытов, подскочил, перелил содержимое чашечки в нормальную кружку, разбавил водой из чайника и намешал туда шесть ложек сахара. Вот теперь он будет пить это с удовольствием.

– Смотри, не стань неудачником, – усмехнулась Лика, блестя тёмно-карим глазом из-под надвинутой на лоб шляпы.

Просто удивительно, как ей шла эта шляпа. Впрочем, ей всё удивительно шло, какую бы нелепую шмотку она на себя не напялила. Она всё умела носить с умыслом, удовольствием и кокетством. И ситуацией она умела вертеть, и людьми. Всё у неё получалось неожиданно, остроумно, и обязательно в её пользу.

– Смотри, не стань неудачником, – передразнил Сытов её голос и её интонацию. – Смотри не стань… Да я сто лет уже неудачник! – заорал он. – Разве ты не заметила?! Меня все всегда переигрывают. Я всегда пляшу под чужую дудку! Неудачник – это не тот, кто чего-то там не достиг, а тот, кто всю жизнь делает не то, что хочет! Ты будешь смеяться, но в детстве я хорошо танцевал. Ты просто не представляешь, как я бредил классическим танцем! Мать отдала меня в балетную школу – так просто, для общего развития! – а потом спохватилась. Ужас, кошмар, мальчик чересчур увлёкся и собирается посвятить этому жизнь! – Сытов неожиданно легко и высоко подпрыгнул, сделав ногами в воздухе два удара друг о друга. Лика округлила удивлённо глаза и вежливо похлопала в ладоши.

– Да, представляешь, я мечтал танцевать в Большом, а мой папа готовил мне тёплое местечко на телевидении! Папы уже пять лет, как нет в живых, а я всё сражаюсь в этом гадюшнике за место под солнцем! Другие папы, более могущественные и более живые, усаживают своих сынков в руководящие кресла. А мне… предлагают стать говорящей головой. – Сытов содрал с Лики шляпу и надел на себя. С взлохмаченной рыжей стрижкой Лика стала выглядеть ещё лучше, и это совсем добило Сытова. Почему её не берут ни возраст, ни неприятности? Он сделал вдруг ещё один давно забытый балетный пируэт – крутанулся на одной ноге вокруг своей оси. Лика снова похлопала в ладоши.

– Ты права, я должен был, наверное, хлопнуть дверью и написать заявление об уходе. Но я всегда делаю не то, что хочу. Я неудачник. Я и на тебе женился не то, чтобы из-за денег. Да лучше бы из-за денег я на тебе женился! Это было бы честнее – ну, хочет человек поправить своё благосостояние выгодным браком! Просто и по-человечески понятно. Не-ет! Моя мама очень-очень захотела, чтобы я женился именно на тебе! Ты светская львица, ты вхожа туда, куда не каждый вхож, у тебя связи, знакомства, у тебя шарм, вкус, папа – крутой чиновник, и ты как раз в очередной раз развелась. Матушке показалось, что ты мне нравишься. Впрочем, ты мне и правда нравилась, но это… не то… совсем… из-за чего женятся. Я потерял тогда очень близкого человека. И не просто потерял, я… как подлец потерял свою девушку. Я практически убил её! Знаешь, какая она была? – Сытов сделал новое па: прыжок с поворотом, и так как вес его был далеко не балетный, посуда на кухне жалобно зазвенела. – Знаешь?! – Лика отрицательно замотала головой, ещё больше разлохматив свою живописную причёску. Она включилась в молчаливую пантомиму, и Сытов вдруг подумал, что если бы не Катька, то о такой бабе можно было бы только мечтать.

– Она была темнокожей! Темнокожей девчонкой из детдома! Знаешь, это сейчас этим никого не удивишь, а тогда… тогда это был шок. Темнокожая девчонка по имени Катька. Она была чистая, честная, она умела любить меня не за то, что я известная телевизионная личность. Чёрт, я так и не успел признаться ей, что бредил балетом. Она бы меня поняла. Она бы не стала смеяться! Господи, да плясал бы я сейчас в кордебалете и растил темнокожих детей, если бы… если бы не был таким неудачником! – Сытов со всего маха, всем весом плюхнулся на стул.

– Хорошо, что ты мне всё это рассказал, – тихо сказала Лика.

– Ну да, ну да, ты тонкая, чуткая, понимающая. У тебя шарм, вкус, такт и образование, – пробормотал Сытов, глядя в пол. – А моя Катька была нянечкой в детсаду. Её дети любили. Представляешь?!

– Кит, я позвоню Ирине, чтобы она пришла сегодня пораньше и убрала разгром в спальне.

– Ты знаешь, я должен поехать на то место, где её потерял и… найти её могилу.

– Я скажу ей, что поскользнулась, стала падать, ударилась о зеркало и разбила его…

– Ведь должны же были местные жители где-то похоронить её. Я поеду туда и узнаю, всё узнаю, что произошло потом…

– Не надо чтобы прислуга знала о том, какие страсти творились здесь…

– Местные жители должны помнить эту историю… Не каждый день в деревне погибает темнокожая девушка…

– Ещё я скажу Ирине, чтобы она отнесла в химчистку твой костюм, который я облила.

– И каирскую вазу.

– Что?!

– Пусть твоя долбаная Ирина попробует склеить каирскую вазу!

Сытов захохотал от души, во всю глотку, во всю пасть, во всё горло.

Лика смотрела на него испуганно, а ведь ничто и никогда не пугало Лику.

Сытов подумал вдруг, что не бес это и не кризис.

Это наказание.

«Мы не баре, ой не баре», – напевал он себе под нос, сам наводя порядок в спальне. Он подмёл, прибрал, застелил, и даже вытер пыль, хотя не знал, как это делается. Разбитое зеркало он упаковал в старое покрывало и решил вынести его на улицу, поставить около мусорного контейнера.

– Кит, я знаю отличного психоаналитика, – жалобно протянула Лика у него за спиной.

– Вот и сходи к нему, – огрызнулся Сытов. – Надеюсь, он постарше твоего массажиста.

– Кит…

Сытов хлопнул входной дверью и пошёл на улицу, чтобы выбросить зеркало. Дверь мусоропровода оказалась открытой, и контейнер со всеми своими неприглядными внутренностями был на виду. Сытов закинул зеркало на груду мусора и уже развернулся, чтобы уйти, но взгляд зацепился за что-то необычное. Как заправский бомж, Сытов копнул мусор и вытащил на свет полиэтиленовый пакет, из которого торчали поля роскошной красной шляпы. Сытов шляпу вытащил и рассмеялся. Мистика какая-то. Шляпы преследуют его сегодня, как бездомные собаки, ищущие хозяина. Шляпа была абсолютно новая и стоила явно немалых денег. Сытов надел её на себя. В пакете оказалось ещё и платье. Тоже красное, тоже новое. Настолько новое, что сзади, на горловине, болтался пластмассовый обломок шпильки для магазинной этикетки.

Что-то в этом наборчике ему не понравилось. Что-то насторожило. Шляпа? Или то, что платье было пронзительно красным? Он вспомнил темнокожую бабу и красный «Мустанг». Оглянулся – машина стояла там, где стояла.

Сытов, не снимая шляпы, зашёл в подъезд. Пакет с платьем он зачем-то прихватил с собой. Позади он услышал визг милицейской сирены. «Опять кого-нибудь грохнули в этом чёртовом супердоме», – вяло подумал он и шагнул в лифт.

Сытов не купил путёвку в экзотическую страну. Он первый раз в жизни сделал то, что хотел: поехал в Кусково искать могилу Кэт. Почему он решил, что эта могила должна быть, он не знал, но так и представлял её себе – холмик, крест и надпись «Неизвестная темнокожая девушка». Он нарвёт полевых цветов и скажет «Прости»…

Лика тактично молчала, когда он собирал сумку – карта, галеты, фляжка с коньяком, сок, средство от комаров, шорты, чёрная майка и… зачем-то спрей для загара, ведь не зря же он его покупал.

– Кит, – сказала она, когда Сытов босыми ногами уже ловил сандалеты на пороге, – Кит, хочешь, мы организуем благотворительный фонд помощи темнокожим детям Москвы и Московской области? Брось эту дурацкую затею, не надо никуда ездить. Я придумала, как надавить на генерального! Хочешь, мы пойдём вместе в студию бального танца? Хочешь…

– Иди к чёрту, – буркнул Сытов и захлопнул за собой дверь.

Вагончика на месте не оказалось.

«Тринадцать лет прошло, – напомнил себе Сытов. – Тринадцать лет прошло, и было бы странно, если бы временное жилище шабашников осталось на своём месте». Сытов отхлебнул из фляжки коньяк. Он пять часов провёл за рулём, и в деревенской глуши считал себя вправе пить алкоголь. Иначе он просто не справится.

Жара стояла невыносимая. Какой-то настырный шмель кружил перед носом, и Сытов раздражённо махнул на него рукой. Шмель отлетел и, сменив тональность своей монотонной песни, завис над каким-то синим цветочком на длинном стебле. «Василёк это или не василёк?» – подумал Сытов.

Вот пролесок, где он оставил тогда машину. Вон тот кустик, из-за которого выскочила Катька и животом налетела на пулю. Вот место, где, корчась от боли, она упала и пыталась улыбнуться Сытову, чтобы не напугать его.

Сытов ещё отхлебнул из фляжки и прошёл немного вперёд, продираясь сквозь довольно высокую, острую как бритва, траву. А вот место, где он опустил Кэт на землю, потому что она умерла. Здесь было очень много этих синих цветочков. Васильки это или не васильки?

Сытов вздохнул полной грудью душный, горячий воздух. Очень правильно, что он сюда приехал. Нельзя было продолжать жить с чувством вины. Сытов пошёл к машине и сел за руль. Он отлично знал, что нужно делать дальше.

…Подходящая кандидатура нашлась быстро. Она бегала вокруг заброшенного колодца на окраине Кускова и озабоченно заглядывала внутрь, свешиваясь в тёмную преисподнюю почти по пояс.

– Эй, – крикнул Сытов кандидатуре, – поговорить надо!

– А мне не надо, – огрызнулся запойного вида мужик, у которого поверх старых кальсон был надет женский цветастый халат. Вид мужичка давал надежду на то, что в Кусково он проживает давно и за полтинник расскажет всё, о чём судачили местные кумушки в последние двадцать лет.

Сытов нащупал в кармане джинсов бумажник и вышел из «мерса».

– Батя, ответь мне на пару вопросов и получишь сто русских рублей.

– К едреней Фене твои вопросы, и к той же Фене твои рубли! – Мужик перегнулся через сруб колодца, оставив Сытову на обозрение свою цветасто-ситцевую задницу.

– Эй! – крикнул Сытов. – А баксы тебя устроят?

Нужно было срочно сменить «кандидатуру», но у Сытова вдруг взыграл давно забытый журналистский азарт – разговорить неразговорчивого.

– К едреней Фене твои баксы, – гулко раздалось из колодца.

– А что ты там ищешь? – Сытов решил принять участие в проблеме собеседника.

– Езжай своей дорогой, – беззлобно посоветовал мужик, выныривая из темноты на солнце и сильно щурясь. Он был точно алкаш – оплывшее лицо, мешки под глазами, отвисшие синюшные губёхи. Точно алкаш, но деньгами почему-то не брал.

– Может, тебе бутылку купить, батя? – спросил Сытов и тоже заглянул в колодец. В глаза ударила кромешная темень, в нос – затхлый запах ила.

– Я не пью. Разве не видно? – гордо заявил мужик и отпихнул Сытова от колодца.

– Видно, – согласился Сытов. Алкоголем от мужика действительно не пахло. – А что ты там потерял? – Мужик проигнорировал вопрос и снова свесился в колодец. Колодец был старый, заброшенный, вертящаяся ручка была сломана – никчёмный был колодец. Разве что только утопиться.

Сытов за шиворот выдернул мужика из тёмного жерла и рявкнул:

– Стоять! У тебя что, суицидные намерения?

Мужик, вылупив глаза, замер, и заорал вдруг на Сытова:

– А ты чё, бляха-муха, психоаналитик что ли?

Сытов опешил от такой просвещённости и неожиданно брякнул:

– Не, бляха-муха, я не психоаналитик. Мне он самому не помешает.

Мужик открыл рот, закрыл, опять открыл, но так ничего и не сказал.

– У меня, батя, очень личное дело. И очень мужское. Я к бабам с ним никак не могу, так как нужна полная конфиденциальность. Сохранение тайны. А ты – подходящая кандидатура. Я вижу.

– К едреней Фене твою конфиденциальность, – пробормотал мужик, сел на траву и свесил буйную голову между колен. – А почему это я подходящая кандидатура? – вдруг поинтересовался он и в глазах его появился искренний интерес. Сытов схватился за соломинку:

– Ты не пьёшь, – загнул он палец на руке. – Деньги просто так не берёшь, – загнул он другой палец. – Ты образованный. Знаешь, что такое психоаналитик, конфиденциальность и… кандидатура.

– Кто, – буркнул мужик.

– Что?

– Психоаналитик и кандидатура – это кто, а не что.

– Вот видишь, – похвалил Сытов, – ты мне подходишь.

– Ну, задавай вопросы, – кивнул мужик.

– Тринадцать лет назад в этой деревне была убита девушка.

– Ха. Тут каждый божий день кто-нибудь кого-нибудь убивает. Дикий народ! Пьют.

– Не перебивай. Девушка была убита из ружья одним из шабашников, которые строили тут неподалёку свинарник. И это была не обычная девушка, она была… темнокожей.

– Ну?!

– Вот и ну. Я хотел бы знать… где её похоронили. Где могила?

Мужик встал с земли, отряхнул заскорузлые, грубые руки и опять заглянул в колодец.

– Где могила? – крикнул Сытов в колодец, и гулкое, страшное эхо повторило его вопрос.

– Слушай, парень, – вынырнул мужик, – а ты случайно не тот тип, который девку эту сюда привёз? Он ведь тоже на иномарке был. Наши бабы видели. Только твой конь чёрный, а тот серебристый был.

– Нет, я не тот парень. – Сытов испугался.

– Смотри, а то статья сто двадцать пять Уголовного кодекса Российской Федерации. Оставление человека в смертельной опасности. До одного года лишения свободы.

– Нет, я не тот парень, – Сытов надвинул поглубже на глаза свою ковбойскую шляпу. – Почему оставление? Почему в опасности? Она умерла, я знаю. Где могила? Ведь где-то здесь её похоронили.

– Не хоронили её, – нырнул мужик, оставив Сытову свой зад.

– Скажи, что ты там потерял? – заорал Сытов и тоже повторил надоевший маневр, оказавшись вниз головой в тёмном тоннеле. Он забыл придержать шляпу, и она свалилась вниз, мелькнув ковбойскими, дорогими полями.

– Вот, бляха-муха! Это ты теперь потерял! – вынырнул мужик. – Шляпа-то, небось, дорогая. Я такую в столице видел, четыреста баксов стоила.

– Триста пятьдесят.

– Вот. Здрасьте вам. Теперь мои пельмешки ещё и шляпой накрыло.

– Какие такие пельмешки?! – пробормотал Сытов и снова свесился в колодец.

– Холодильник у меня дома накрылся. Подпол картошкой забит, а погреб в процессе строительства. Вот я в колодец-то свои запасы и спустил, вместо холодильника. Ведёрко привязал к верёвочке, сложил в него пельмешки, молоко, масло. Эх, бляха муха! Верёвку-то в руках не удержал! Упала верёвка. Вот и думаю теперь как задачу решить. Баба моя меня не поймёт.

– Удочка у тебя есть?

– Гениально! – радостно подпрыгнул мужик. – Гениально! Что-нибудь да на крючок поймаю! Может быть даже верёвку! А девку твою не хоронил никто. Живая она была.

– Ты что-то путаешь. Вспомни, девушка была темнокожей.

– Ничего я не путаю. Именно потому, что девушка была темнокожей. Её Степаниха нашла, в траве. Испугалась, смерть как. Говорят, потом её всей больницей районной выхаживали, кровь сдавали. Девка московской оказалась, и звали её Катька. Думали, помрёт, только выжила она, выкарабкалась, и в Москву уехала. Шабашнику тому пятнадцать лет дали, а парня, который её привёз и помирать бросил, так и не нашли.

Сытов развернулся и побежал к машине. Он мчался, уносил ноги, улепётывал, будто за ним гналась стая голодных волков. Если бы было возможно, он выпрыгнул бы из собственной шкуры и побежал впереди себя, оставив этого гнусного, ничтожного, тяжеловесного типа далеко позади. Паника хлестала его по пяткам. Паника, страх, и дикий ужас. Статья сто двадцать пятая, до одного года лишения свободы. Кэт не умерла тогда. Он ошибся, свалял дурака. Совершил преступление.

– Эй, ты мне баксы обещал! – послышалось сзади.

Сытов вдруг подумал, что этим бегством он выдаёт себя с головой. Он остановился, обернулся и, стараясь казаться спокойным, крикнул в ответ:

– У едреней Фени заберёшь свои баксы!

Сытов рванул с места не сразу, как его подмывало. Он очень не хотел, чтобы его бегство выглядело как… бегство. Сытов сидел в салоне, тупо глядя в зеркало заднего вида. Он заметил, как мужик куда-то торопливо пошёл, почти побежал, наверное, за удочкой.

Больше всего Сытов сейчас жалел, что бросил курить. Он достал из кармана маленькую плоскую фляжку и отхлебнул из неё коньяку. Подумал, и отхлебнул ещё. Иначе он не справится.

Он привык, что Катька умерла, а теперь придётся привыкать к тому, что она жива. Придётся привыкать, что он не просто негодяй, он – преступник. Сытов залпом допил свой коньяк и решил, что несмотря ни на что, нужно продолжать жить.

Это здорово, что она осталась жива. Скорее всего, уже замужем и нарожала детей. А он… он, действительно, наверное, сходит к психоаналитику, помирится с Ликой и, может… усыновит ребёнка. Баба Шура всегда говорила, что нет такого греха, который нельзя было бы искупить.

Сытов завёл мотор и поехал тихонечко через пролесок, по пыльной, плохо накатанной дороге. Вдалеке вдруг заметил знакомый, цветастый халат. Мужичок бежал в обратном направлении с длинной удочкой в руках. Сытов улыбнулся. Нужно продолжать жить. Где-то в бардачке валялся дорогой цифровой фотоаппарат. Он достал его, подождал, когда мужик закинет удочку в старый колодец, и сфотографировал забавную картинку.

Когда-нибудь он повеселит друзей. Когда они у него будут. Ведь нужно же как-то продолжать жить!

Наверное, алкоголь ударил в голову, потому что на обратном пути Сытов решил завернуть в Волынчиково, навестить могилу бабы Шуры и её избушку.

Могилу он отыскал с трудом: она заросла травой, крест провалился, перекосился, так как земля просела, и некому было этой проблемой заняться. Сытов подумал, что обязательно закажет роскошный памятник, может быть, даже построит часовенку. А пока он нарвал в лесу каких-то цветочков – жёлтых, синих, пронзительно оранжевых (про них Катька говорила «огоньки») и закидал ими то место, где была могила.

К избушке он подъехал по бездорожью со стороны поля, не заезжая в деревню, чтобы не вызывать излишнего любопытства местных жителей.

Замок был сбит, дверь открыта. Это не очень удивило Сытова. Прошло столько лет, а он ни разу не приезжал сюда. Наверняка в деревне есть свои бомжи. Несмотря на то, что солнце палило во всю, в избушке было прохладно. Наверное, потому что ставни были закрыты. Сытов со стороны сеней открыл одно окно, с трудом отодрав заржавевшие крючки. Лишившись поддержки, створки ставен перекосились, и Сытов так и оставил их висеть набекрень. Наглый дневной свет залил убогое нутро избушки. Сытов сделал шаг в комнату, присвистнул и замер.

Возле старой продавленной кровати валялись окровавленные бинты. На покосившемся некрашеном столике были вперемешку навалены лекарства, бинты и продукты: соки, хлеб, ещё какие-то пачки и пакеты. Там же стояли две оплавленный свечки и ржавый ковшик с несвежей водой на дне. В воздухе витал дух болезни, страдания, внезапного бегства и… любви на скорую руку. Грязные простыни, подушка и ветхое одеяло были так сбиты, как в одиночку их не собьёшь. Для этого нужна страсть и немножко безумия.

«Ну и вертеп», – усмехнулся про себя Сытов.

Листочек с рисунком, висевший над старой кроватью, исчез.

– Ну и вертеп, – повторил Сытов, на этот раз уже вслух.

На полу лежали какие-то «корочки». Сытов поднял и раскрыл красную книжицу. Это было удостоверение младшего лейтенанта милиции Белова Максима Викторовича. С фотографии смотрел чернявый молодой парень.

Сытов сунул удостоверение в карман. Приедет в Москву, сдаст в милицию. Пусть растяпа Белов получит свои документы назад. Нужно спешить делать добрые дела, ведь нет такого греха, который нельзя было бы искупить. Он вышел на улицу и, щурясь от яркого солнца, стал обходить покосившийся дом.

…Старая бочка с дождевой водой стояла странно криво на странно взрыхлённой земле. Сытов голову мог дать на отсечение – здесь кто-то недавно копал. Вот место, куда землю бросали, а потом перекидали обратно. Рядом валялись две сломанные лопаты. Сытов свалил бочку набок, откатил в сторону, и начал копать ржавым обрубком лопаты.

Когда он наткнулся на череп, он даже не испугался и ничуть не удивился. В черепе была дырка – от пулевого, и это тоже почему-то показалось ему неудивительным. Там были и другие косточки, а ещё металлический ящик – пустой, со сбитым замком. Сытов расхохотался, схватился за голову и сам себе сказал: «Идиот!»

Кто-то его обскакал. Недавно, на днях, судя по свежей земле. Клад всё-таки был. Сытов быстренько закопал находки, перекатил обратно старую бочку и водрузил её памятником на «могилку».

Мысли метались как зайцы: серые вперемешку с белыми.

Нужно забыть про эту историю, слишком много несчастий она принесла. Кто-то завладел его кладом, и пусть. Не надо пытаться вернуть сокровища. Жил без них, проживёт и дальше!

Непременно нужно найти этого милицейского хмыря – Белова Максима Викторовича. Сытов найдёт способ надавить на него и заполучить то, что принадлежит ему по праву.

Чьи это кости? Фу, какая грязная эта история. Бабка была непростая. Убийца?! Бред.

Нужно плюнуть на всё это. Нет, сначала обязательно найти ублюдка младшего лейтенанта.

Сытов подошёл к старому дереву. Клён это или осина?.. Баба Шура всегда говорила, что это дерево должно умереть вместе с ней.

– Здорово, дружище, – Сытов похлопал по сухому шершавому стволу. – Засох? Засох. И правильно сделал. Жизнь – не такая уж прекрасная штука.

Он очнулся, когда было уже темно. Слабак оказался Сытов, не вынес «открытий», сгонял в ближайший магазин, купил дешёвой водки и напился как свинья. Он не побрезговал даже свалиться на грязно-мятую постель, хранившую следы чужой похоти и чужих неприятностей. Он не заснул, а потерял сознание. И не напился, а сошёл с ума. «Это разные вещи», – сказал себе Сытов и поискал в темноте на ощупь пакет с соком. Его мучила жажда и какой-то душевный трепет – может, угрызения совести? Он вскрыл пакет, выпил весь сок, и понял, что не душевный это трепет, а телесный зуд – просто очень хочется в туалет. Голова сильно кружилась, и первой мыслью было воспользоваться ковшиком вместо горшка. Но взыграла вдруг пьяная гордость: как это он, Сытов, словно последний плебей будет мочиться там, где спит! Шатаясь, он вышел во двор и вдохнул посвежевший ночной воздух. Повинуясь какой-то глупой, чрезмерной воспитанности, он ушёл подальше от дома, и там, в чистом поле, решил свои проблемы. Земля ходила ходуном под ногами, когда он возвращался в дом. Что-то его насторожило, когда он шагнул в избушку, но пьяные мозги не успели понять – что. И только когда в низком дверном проёме метнулась странная, дикая тень, Сытов понял: дверь он оставлял открытой, а когда заходил, она была закрыта. От неожиданности Сытов заорал как последняя истеричная баба и отшатнулся назад. Его нагнал мощный удар в челюсть. Боли он не почувствовал – алкоголь своё дело сделал. Идея защищаться даже не пришла ему в голову, зато он успел страстно обратиться к Богу с просьбой оставить ему его никчёмную жизнь. Он отлетел в сени, ударился обо что-то спиной и стал сползать вниз. Именно в этот момент грохнул выстрел. Сытов решил – это всё, конец. Наказание оказалось гораздо суровее, чем он думал. Он увидел, как силуэт выскочил за дверь, а потом потерял сознание.

Когда оно вернулось, Сытов решил, что прошло много времени. Но в воздухе по прежнему пахло порохом, а темень ни на йоту не разрядилась рассветом. Значит, он просто на мгновение отключился.

Сытов пальцами, буквально по миллиметру ощупал себя – ни крови, ни боли. Кажется, он даже не ранен. Он попытался подняться и без труда сделал это. Он жив, на нём ни царапины. Стало так радостно, что захотелось сплясать. …Кто сказал, что ему расхотелось жить?!

Машина была на месте, недалеко от дома. Он плюхнулся за руль, завёл движок и помчался в Москву. Ничего, что он пьяный, его реакции до автоматизма точны. Ничего, что он пьяный, остатков сознания ему достаточно, чтобы понять: в дом приходил тот милицейский ублюдок, чьё удостоверение лежит у него в кармане. Наверное, он догадался, где потерял свои корочки и решил за ними вернуться. Стрелял с перепугу, а, может, сознательно, чтобы не оставить свидетелей своих поисково-копательных работ. Ну ничего, он приедет с Москву и вплотную займётся этим типом Беловым.

На МКАДе его остановил гаишник. Сытов готов был к разборкам, освидетельствованию на алкоголь и даже лишению водительских прав, но неожиданно для себя сунул под нос гаишнику красные ментовские корочки, на которых красовалась надпись «МВД Российской Федерации». Он не подумал, что сойти за молодого брюнета ему будет затруднительно. Но гаишник кивнул и не стал раскрывать удостоверение.

– Пьяный? – спросил он, принюхиваясь.

– Не-е, – замычал Сытов, – с дачи еду, клубнику полол.

– Ночью?

– А что? Много клубники, устал очень.

– А фингал откуда?

– Фингал?.. – фантазия у Сытова иссякла и он сделал над собой усилие, чтобы что-нибудь придумать. – Так я это… девок клубникой называю. С одной из них меня муж застукал…

– А-а, – хохотнул гаишник. – Хорошо живёшь, коллега! И «мерс» тебе, и дача, и девки, и мордобой! Проезжай! – махнул он полосатым жезлом.

Домой Сытов приехал, когда было уже светло. Шесть утра – самое время прошмыгнуть незамеченным, но шагнув через порог, Сытов заметил, что на кухне горит свет. Он потоптался в прихожей – разулся, посмотрел на себя в зеркало. Скула рассечена, фингал такой выразительный, будто не настоящий. Такие фингалы рисуют опытные гримёры. Сытов оскалил улыбку, получилось здорово – настоящий мужик. Одежда была грязная и воняло от неё – жуть как воняло! Мужик должен быть свиреп, вонюч и могуч, говорила баба Шура.

Лика курила на кухне. Всё бы ничего, но она в жизни никогда не курила – слишком берегла себя. Судя по её бледному лицу и сизой завесе дыма, делала она это давно, правда, неумело. Просто гоняла губами дым, не затягиваясь. Лика внимательно посмотрела на Сытова, сделала попытку затянуться и серьёзно закашлялась.

– Здорово, что ты без массажиста! – шутовски обрадовался Сытов.

– Его теперь сюда калачом не заманишь, – отшутилась в ответ жена.

Сытов сел рядом с ней и тоже закурил. В затяг, с удовольствием. Протрезвевшая голова среагировала на никотин новым головокружением. Они сидели минут пятнадцать и молча курили одну сигарету за другой, пока те не закончились.

Когда пачка оказалась пустой, Лика подошла к Сытову, обняла за плечи и стала качать. Никто никогда не качал Сытова даже в младенчестве, говорили, что он был очень спокойным ребёнком.

– Ты что-нибудь мне расскажешь? – спросила она.

– Не знаю. Пока не знаю.

Лика кивнула.

– Там, в спальне, я нашла какой-то пакет, а в нём шикарную красную шляпу и отличное красное платье. Абсолютно новые. Недешёвые шмотки.

– На помойке нашёл, представляешь? – улыбнулся Сытов. – И зачем-то притащил домой. Зачем? Может, потому что новые? Нет, потому что красные. – Он засмеялся и головой прижался к Ликиной груди. Злые языки болтали, что у неё сплошной силикон, но Сытову было плевать. Мягко, спокойно, уютно. Захотелось спать.

– Не будешь мне ничего рассказывать?

– Я подлец.

– Ну, это не новость. Все подлецы. В той или иной мере.

– Я трус.

– Это называется осторожность.

– Я преступник!

– Ну и ладно, – легко согласилась Лика и поцеловала его в синяк. – Я тебя отмажу.

4

«Вот и гуси летят косяком…

Об одном я тебя умоляю:

похрусти париком,

угости молоком,

не кури босиком, дорогая.»

опять Марат Шериф

Вроде всё вокруг было как прежде: лето, жара, пробки на дорогах, дети во дворе, бабушки на лавочках. «Мустанг» слопал бензина литров на пять больше, чем ему полагалось. Прошло всего трое суток, а будто пару лет пролетело. Всё вроде было, как прежде, да не всё.

Жара стояла такая, что радиатор закипел, и Катерина позорно пополнила ряды машин с задранными капотами, стоявших на обочине. Она проторчала там минут пятнадцать, пока движок остыл, и только после этого добралась до дома.

Дети у дома не играли в песочнице, а носились друг за другом с игрушечными автоматами.

– Дети! – закричала с лавочки одна из бабуль. – Не играйте в войну! Гробов и так не хватает! А ведь гробы из дерева делаются. А деревья дают кислород!

Ход её мыслей так поразил Катерину, что она замерла, выходя из машины.

– Доброго здравьичка! – крикнула Кате та же бабушка. – С возвращеньицем! – Катерина кивнула и сделала вывод, что всему двору известно, откуда она вернулась.

Из подъезда вылетел Майкл. Катерина сунула руку в сумочку, нащупала там купюру, но Майкл с такой скоростью сиганул за угол дома, что она даже не успела вынуть деньги. Все знают, откуда она вернулась… Даже Майкл боится или брезгует брать с неё мзду. Всё было вокруг, как прежде, да всё не так…

Прошмыгнуть незамеченной к лифту Катерине не удалось.

– Вернулась, Катерина Ивановна! Ура, поздравляю! – радостно крикнула Верка из своего «аквариума».

Катя со вздохом остановилась у окошечка, и хотя сил совсем не было, приветливо улыбнулась.

– Спасибо, Вера. Я знаю, что ты для меня сделала…

– Ой, да ничего такого, Катерина Ивановна! Я только следователю этому всю правду рассказала про перчатку ту странную, как она из штанов того хмыря выпала…

– Вер, что это с тобой? – удивить Катерину после трёх суток, проведённых в изоляторе, было трудно, но она удивилась. И не столько петушиной раскраске лифтёрши – синие пряди в волосах, фиолетовые веки и красные губы, сколько…

– Пирсинг это, – покраснела Верка под толстым слоем румян и поочерёдно потрогала колечко в носу, клипсу на подбородке, и какую-то висюльку, продетую в бровь. – А ведь всё-таки вас отпустили! – победно потрясла Верка пухлым кулачком над головой.

– За недостаточностью улик, – кивнула Катя и без стеснения, с остервенением, почесала одну коленку, потом другую, потом шею и голову. – Господи, да сутки теперь из душа не вылезу! – улыбнулась она. – Отмоюсь добела!

Верка покачала понимающе головой и проявила осведомлённость:

– Под подписку о невыезде отпустили?

– Как полагается, – снова кивнула Катя. – Пока идёт следствие.

– Это же надо чего удумать! Вы – и убийца! Да мы с Зойкой тут за тебя…

– Спасибо, Вера! Ты не представляешь, как вы мне помогли! – Слезливая благодарность вдруг так одолела Катерину, что она утёрла повлажневшие глаза. Господи, ну хоть бы была у неё какая-нибудь задушевная подружка, которой можно бы было выплеснуть все свои горести! Но подружки у неё не было, и почему-то Верка вдруг показалась самым близким человеком.

– Вер, ты представляешь, меня спасли люди, которые меня знали и окружали! Вы с Зойкой, Любаша-уборщица, Верещагин, мой зам… Все рассказали про эту чёртову перчатку. Андрей Андреич, директор агентства, дал мне такую характеристику!.. Только хмырь этот, Дима-охранник, или Игорь, испугался, сказал, что знать ничего не знает ни про какую перчатку.

– Вот гад!

– А ещё меня спас Лазарь Соломонович, адвокат. Его Андрей Андреич прислал.

– Ну, если Лазарь Соломонович!

– Ты его знаешь?

– Нет, но человек с таким именем должен быть очень хорошим адвокатом! – Верка потрогала висюльку в брови. – Это ж надо удумать, вы – и убийца! Да никто в нашем подъезде не поверил!

– Три человека подтвердили, что видели, как я заходила рано утром в тот дом. В том числе и охранник! Пропуск он не спросил, так как меня ни с кем не перепутаешь. Говорит, что на мне якобы была красная шляпа. Ты видела когда-нибудь, чтобы я носила шляпы?

– Вас и зимой-то шапку не заставишь одеть! Я так тому следаку и сказала! Это кто-то же под вас гуталином вымазался!! Ой, извините…

– Ничего. Сегодня ототрусь мочалкой добела!

– Это что ж, в том доме-то нет никакой консьержки что ли, или лифтёрши? Вот от моего глаза бы ничего не утаилось, я бы сразу ту гадину в шляпе раскусила!

– Там консьержка в декрет ушла, представляешь?

– Ой.

– Что?

– Нет, ничего.

– Но там есть камеры наблюдения! Они-то меня и спасли! Адвокат скрупулёзно записи рассмотрел, увеличил и…

– Ну?..

– Шляпа лицо скрывала. Фигура, рост, цвет кожи похожи, да…, но… шея!

– Что?!

– Кадык был на шее! Мужик это был!

– Ой!

– Вот тебе и «ой». И как это создание в шляпе выходило из дома – никто не видел! И на камерах этого нет! Идиоту понятно, что, переодевшись, он своё дело чёрное сделал, от шмоток избавился, грим с себя стёр и свалил. – Катерина снова почесала шею, руки, плечи, лицо, и даже потёрлась боком о прозрачную будку. – Как шелудивая корова, – прокомментировала она. Но Верка её не услышала, она фиолетово-размалёванными очами бессмысленно уставилась в пространство.

– Вер, а зачем тебе… пирсинг?

– А что? Моему парню нравится!

– Найоби?

– Кать, ты только не пугайся, но тут такое ЧП приключилось…

– Господи, что ещё?.. – Сердце ёкнуло, провалилось, и весь чёс прошёл без следа.

– Твоя домработница избила моего Наойба. Он теперь в больнице в гипсе лежит.

– Моя – кто?..

– Ну, дама эта, Марина, которую ты наняла, чтоб хозяйство вести!

Катерина набрала в грудь воздух, чтобы заорать, что нет у неё никакого хозяйства, и, следовательно, никакой такой дамы нет, чтобы его вести. Она набрала воздух и вдруг сказала:

– А-а! Ну, да! Чёрт возьми, Найоби на неё в милицию заявил?

– Что ты, – замахала руками Верка. – Он её простил и даже похвалил! Он, понимаешь, к тебе поднялся, в дверь позвонил, а она его за грабителя приняла. Дверь открыла и отметелила! Чума, а не баба!

– Слава богу!

– Что?

– Пока, Верка. Я в ванну, мыться добела! – Катерина шагнула к лифту.

Верка вздохнула, по-старушачьи перекрестила Катерину и потрогала колечко в носу.

– Кать!

– Ну? – Наверное, у Верки тоже было негусто с подругами, потому что она вдруг выдала:

– Кать, я, наверное, скоро тоже … того…

– Что?

– Как консьержка.

– В смысле?

– В декрет!

– Ой!

– Вот те и «ой»! – гордо заявила Верка. – И не спрашивай, кто отец. Не скажу.

– Не спрошу, – засмеялась Катя, хотя ещё утром была уверена, что смеяться не сможет уже никогда в жизни.

– Только Зойке не говори! – прокричала вслед Верка.

Она ключом нашарила замочную скважину и подумала вдруг, что очень боится заходить в квартиру. С чего она взяла, что такой мерзавец, как Матушкин, послушается её приказа и покинет квартиру?.. Или нет, вдруг он действительно ушёл, а в доме хозяйничает неведомая Марина?

Она повернула ключ, но дверь изнутри удержала цепочка.

– Эй, прислуга! – крикнула Катя и, прислонившись ухом к образовавшейся щели, послушала тишину. Было слышно только, как тикают настенные часы в коридоре.

– Эй! Мат-Мат! – неожиданно для себя выдала она производную от имени и фамилии Матушкина и затрезвонила в звонок.

Женственно прикрываясь халатиком, в прихожую выскочила миловидная блондинка. Увидев в щель Катерину, она жеманно ойкнула, грациозно вкрутилась в халатик, и откинула цепочку с двери.

– Ты кто?! – вылупила Катерина глаза. У блондинки были шикарные волосы цвета спелого абрикоса, макияж «а ля Мэрилин Монро» и образцовый педикюр на ногах. Педикюр Катерину добил. – Ты кто? – повторила она и уставилась на аккуратную грудь традиционного третьего номера, обтянутую синим халатиком.

– Дед Пихто, – буркнула блондинка голосом Матушкина и походоном матроса на палубе пошла на кухню.

– Ты… ты…, – задохнулась Катя и, не разуваясь, помчалась за ним… за ней. – Ты… Я сказала тебе – проваливай!

– Да? – Дама с педикюром помешала что-то поварёшкой в кастрюле. – Ты этого не говорила!

– Я написала записку!

– Какую записку? – блондинка задрала красиво нарисованные брови вверх.

Катерина поняла, что эту игру она проиграла, и почему-то почувствовала облегчение.

Она не одна в большой квартире на поднебесье, и это главное.

– Где ты научился так краситься?!

– В плохих компаниях, разумеется. Хочешь супчику с фрикадельками?

– Чёрт, но почему…

– От тебя воняет отвратно. Иди в душ, дорогая!

– Почему ты решил…

– Не чешись и не садись в грязном платье на стул. В ванную, в ванную, беби! – Скандально-визгливые интонации у него здорово получались, и Катерина послушно попятилась к двери ванной.

– Где ты взял эти волосы? Откуда бюст и синий халат?!

– Всё лежало в твоём шкафу. Ты же сама написала: «в шкафу найдёшь какую-нибудь одежду». Там была только женская одежда, беби! Халатик совершенно новый. Тебе его подарили, наверное, а ты засунула подарок подальше, потому что синий цвет тебе не идёт. Парик лежал в самом дальнем углу, грязный и неухоженный. Я отстирал его, причесал. Вспомни, наверняка ты купила его в приступе острого любопытства увидеть себя блондинкой! Такой приступ бывает хоть раз в жизни у каждой бабы, даже у темнокожей!

– Всё-таки ты прочитал записку!

– Какую записку? – Он засмеялся, соблазнительно приоткрыв алый рот. – Грудь я тоже нашёл в шкафу. Видимо, ты одно время маялась иллюзией, что твои прелести слишком малы, накупила лифчиков с поролоном, а они отлично держат формы, даже если их нет! – Мэрилин Монро пальцем надавила на выпуклость, поролон с шумом вдавился, замер неприличной воронкой, и нехотя распрямился, образовав правильной формы вулкан.

Катерина молча развернулась, зашла в ванную, быстро разделась и запинала грязное платье в угол. Больше она его никогда не оденет. Впрочем, теперь у неё есть домработница, пусть постирает и заберёт себе.

Она залезла под душ – просто не было сил ждать, пока ванна наполнится. Тело болело от грязи, укусов, расчёсов, усталости. Сколько, интересно, нужно стоять под проточной водой, чтобы этот запах ушёл?

Дверь ванной открылась, на пороге стояла Мэрилин Монро.

– Выйди.

– Нет.

– Да.

– Фиг! Где ещё такое увидишь?!

– Тогда закрой рот.

– Надо же, мы так с тобой кувыркались, а всю тебя я увидел впервые.

– Заткнись и постирай моё платье.

– Хорошо, госпожа! – Он подобрал платье с пола, сунул в стиральную машину и безошибочно нажал нужные кнопки. Машина тихонько заурчала.

– Освоился, – усмехнулась Катерина.

– Ещё бы. Приятно пожить в комфорте.

– Почему ты не спрашиваешь, где я была? – Катерина, намылив мочалку, стала тереть плечи и грудь.

– В тюрьме. Это знают даже дворовые кошки.

Катерина начала так драить живот, словно это была грязная сковородка. Клочья пены попали на лицо Мэрилин Монро. Матушкин смахнул их со лба и кончиками пальцев так потрогал накрашенные ресницы, словно этот жест был у него в крови.

– Это знают даже дворовые кошки, – повторил он. – Здесь был обыск!

– Где?

– Здесь. Как я понял, искали какую-то шляпу. Как я понял, твоего Роберта замочили. Как я понял, подозревают тебя! Что я тебе говорил?! Очень тёмная это история.

– Чёрт! – Катерина отшвырнула мочалку, села на край ванны и разрыдалась.

Матушкин мочалку подобрал и начал тереть ей спину. Чем громче она рыдала, тем сильнее он тёр. Чтобы он не содрал с неё кожу, Катерина затихла. И зачем-то залпом, запоем, выложила ему всё: про то, как обнаружила мёртвого Роберта, как её видели в шляпе, про завещание, про диктофон, про юнца с дурацким именем Март, про очки без диоптрий, про Лазаря Соломоновича, про камеры наблюдения, про кадык и про омерзительных клопов.

– Хочешь супчику с фрикадельками? – спросила Монро голосом Матушкина.

– Где ты взял фрикадельки?

– Слепил из фарша.

– Где ты взял фарш?

– Купил в магазине. Ты написала: «еда в холодильнике», но там не было никакой еды. Только макароны в пачках. Зачем хранить в холодильнике макароны в пачках?

– Ну, нужно же там что-то хранить, – засмеялась Катя, размазывая по лицу слёзы вперемешку с водой. Это было здорово – сидеть в ванной с Мэрилин и обсуждать, как по-дурацки она строит свой быт. – И вообще, где ты взял деньги?

– В шкафу! Под бельём! – захохотал Матвей, как будто Мэрилин могла так громко и так заливисто гоготать. Он поймал Катерину полотенцем, стал вытирать, и Катерина подумала вдруг, что таким он ей очень нравится – с педикюром, алыми губами, накрашенными ресницами, грудями-вулканчиками, и в хорошо простиранном парике. Ей нравится, что только она знает, какой он… без лифчика.

– Халат! – приказала она.

– Сейчас, госпожа! – он сносился куда-то и притащил лёгкий, короткий халатик.

– Давай свои фрикадельки! – Катерина пошлёпала на кухню, ощутив, что смыла с себя не меньше двух килограммов грязи.

Он начал наливать суп, ловко орудуя поварёшкой, но она закапризничала, надулась и попросила одни фрикадельки. Послушно и молча он выловил все до одной, горкой сложил их в тарелку и поставил перед Катериной. Она поедала вкусные мясные шарики и думала: пусть бандит, зато умеет готовить.

– Давай поговорим о делах, – нарушил, наконец, он молчание.

– Нет.

– Да. Ты должна спросить, почему при обыске не нашли клад.

– Мне интереснее, зачем ты избил Найоби.

– Черномазого, что ли?! Так он попросил Кателила Илаловна, а когда я сказал, что ты в каталажке, он… полез мне под юбку! Я с ним не стал церемониться. Кажется, у него перлом ключицы. Козёл он! Черномазый козёл.

– Ты рассуждаешь, как барышня.

– Он что тебе – родственник?

– А почему клад не нашли?

– Слушай, он такой фиолетовый! Совсем на тебя не похож.

– Клад не нашли, потому что…

– Потому что искали шляпу! Я бросил цацки тебе на комод, и они никого не заинтересовали. Наверное, подумали – это твоя бижутерия! – Он снова захохотал так, как совсем не могла хохотать Монро.

– Дай молока! – попросила Катя.

– А с чего ты взяла, что оно есть?

– Но ты же ходил в магазин!

– Я люблю колу и пиво.

– У тебя на роже написано, что мимо молочного ты не пройдёшь.

Матушкин открыл холодильник, вытащил колу, плеснул ей в стакан.

– Твоё мнение не всегда верно, – прокомментировал он.

Катерина встала, вылила колу в раковину, заглянула в холодильник и достала оттуда пакет молока.

– Всегда, – сказала она, выпив целый стакан и улыбнувшись молочными усиками. – Тринадцать лет не пила молоко, а в каталажке только о нём и мечтала. – Она пошлёпала в спальню босиком, в коротком халатике, с мокрыми волосами, ощущая лёгкость в отмытом теле. Стоило просидеть трое суток в тюрьме, чтобы понять, как замечательны такие простые вещи, как душ, молоко из пакета, фрикадельки из супа и … своя домработница – свеженькая, как персик, красивая как Мэрилин, и почти послушная.

Она включила музыкальный центр, и голос Верки Сердючки обрушился на неё во всю мощь огромных колонок. Никогда Катерина не увлекалась попсой, но тут вдруг ритм незатейливой песенки совпал с её бесшабашным настроением, и она заплясала странный аборигенский танец, мельком поглядывая на себя в зеркало.

– А я не знаю почему, но ты мне нравишься… – пела Верка.

– Откуда Сердючка? – крикнула Катя, переорав колонки.

– Лифтёрша дала погонять! Она сказала, нужно развеяться, не грузиться, и всё рассосётся само собой. В смысле, ты вернёшься из тюрьмы, и я не потеряю работу! Мне нравится, что ты называешь меня Мат-Мат!

– И понимаю, что сама я не красавица… – вступила Сердючка.

– Тебе нужно побриться! – крикнула Катя.

– Да?!

– Обязательно!

– У нас ни будущего нет пока, ни прошлого… – Верка гнула своё.

– Лифтёрша пообещала мне телефон хорошего эндокринолога! Говорит – курс таблеток и борода не будет расти!

– Но ты увидишь и поймёшь, что я хорошая…

Мат-Мат тоже пустился в пляс, и у него это здорово получилось. Он кривлялся, скакал, орал в унисон незатейливый текст:

– И сердце рвалось, рвалось из груди… А правда, не ты грохнула Роберта? – пропел он, точно попав в мотив песни.

Катерина с размаху плюхнулась на кровать.

– Тук, тук, тук, стучит сердечко, тук, тук, тук…

– Ты тоже считаешь, что я «специализировалась» на старичках?!

– Я считаю, что ты здорово вляпалась! – Он за руку сдёрнул её с кровати, поймал в охапку и закружил по комнате.

– Я так устала от разлук, что кругом голова…

– А знаешь, когда меня арестовали по подозрению в убийстве, то изъяли сумку и сделали опись всего, что там находилось. Там было ожерелье, которое ты на меня нацепил! Малахольный Март Маркович за него зацепился и очень просил не врать, что это дешёвая бижутерия.

– Ситуация ай, ситуация ой… – завела новую песню Сердючка.

– Что ты ему сказала? – перекричал её Мат-Мат.

– Что Роберт Иванович подарил, разумеется!

– Умница. Где оно?

– В сумке. Мне всё вернули. А серёжки я даже в изоляторе не снимала.

– А если в жизни твоей черна полоса, то будет в жизни твоей и бела полоса…

– Теперь ты богачка! Говоришь, старикан всё тебе отписал?..

– Слышать не хочу об этом! – Катерина попыталась вырваться из его рук, но он умудрился силой заставить её танцевать.

– А в душе моей стон, а в глазах твоих боль…

– Это ты пока не хочешь!

– Ты что, не понимаешь, что кто-то хочет меня уничтожить? Посадить за решётку?!

– Он не знает, что у тебя есть я, и я – «особо опасен»! – Мат-Мат отплясывал, высоко задирая напедикюренные ноги.

– Знать после дождичка всегда солнышко буват… – подтвердила его оптимизм Сердючка.

– Веселитесь? – переорал Верку какой-то другой голос. Катерина и Мат-Мат замерли как вкопанные, в нелепой позе, в обнимку. – Веселитесь? А я слышу, музыка гремит, дверь нараспашку! – На пороге спальни стояла и улыбалась во весь свой златозубый рот весёлая Зойка. На ней было отчаянное мини, невероятные каблуки и немыслимое украшение на шее, напоминающее металлическое блюдце. Зойка вся светилась и бликовала – и зубами, и блюдцем, и голыми коленками. – Вернулись, Катерина Иванна? Так я и знала!

Мат-Мат отлепился от Катерины и выключил музыку.

– Да вы не стесняйтесь, – засмеялась Зойка. – Я женщина современная и вполне одобряю нетрадиционную ориентацию! Мариночка, как вы относитесь к тому, чтобы немного подработать и у меня? Два раза в неделю помыть полы и приготовить поесть? Я заплачу неплохо.

– Неплохо? – женственно переспросил Мат-Мат. Нагнувшись, он полюбовался на своё отражение в Зойкином блюдце и поправил причёску.

– Да, – засветилась Зойка, – у меня есть средства! Дело в том, что как только мой Найоби выйдет из больницы, он поселится у меня. Вы понимаете, он привык жить на широкую ногу, и прислуга просто необходима. Мариночка ему очень понравилась, он готов оплачивать её услуги.

– Я согласен, – хихикнул Матвей мужским вариантом голоса.

– Нет! Она не будет! – заорала Катя.

– Да почему, беби? – Мат-Мат звонко шлёпнул её по заду и стянул с головы парик. Зойка ойкнула и попятилась.

– Идиот, – шепнула Катерина Мат-Мату.

– Да я всё равно не брит, – отмахнулся от неё Мат-Мат и небрежно надел парик набекрень. – Я согласен! – крикнул он Зойке.

– Ой! – Зойка развернулась и побежала, стуча каблуками.

– Вот тебе и ой, – буркнула Катерина. – Ты же женщина современная!

– Дверь закрывать надо! – жалобно пискнула Зойка с лестницы.

– В твой огород камень, – сказала Катерина Мат-Мату, цепляя на дверь цепочку и запирая её на замок. – Хреновая из тебя горничная!

– Хреновая, – согласился он, сграбастал её в охапку и потащил обратно в спальню.

Она не проснулась, а очнулась. Открыла глаза, а над ней – облака и птицы. Как здорово, что она распорядилась разрисовать потолок! Сразу ясно, что ты не в тюремной камере и не в больнице. А остальное – ерунда, с остальным она справится.

– Эй, Мат-Мат! – крикнула Катерина, но ответа не дождалась. Судя по стрелкам часов, она проспала не больше двадцати минут – поддалась чистоте и уюту своей постели, усталости, измученности и… тому, что Матвей надумал её баюкать.

Ей было смешно сначала, когда он её раздел, уложил, объяснил, что он не горничная Марина, а нормальный Мат-Мат и в этом есть существенная разница. Что он три дня терпел, терпел, пока она мылась в душе, пока лопала фрикадельки, пока пила молоко, пока отплясывала под Сердючку, пока Зойка несла всякую чушь и слепила его своим блюдцем на шее, но больше он терпеть не может, не хочет и не будет…

Она прошептала: «Шов разойдётся», а он заорал, что у него сейчас вообще абсолютно всё разойдётся, что он лопнет по швам, если…

Когда всё закончилось, он положил её голову себе на плечо, сказал, что он снова Марина, пропел «баю-бай», ещё раз пропел, и ещё. И даже покачал, как ребёнка. Катерина вырубилась, позорно заснула, утратив контроль над ситуацией.

Она вдруг подумала, что он мог уйти. Совсем уйти. Ведь тыкала же она ему постоянно этой запиской, где с настырностью истерички три раза написала «Проваливай!».

– Мат-Мат! – заорала она, вскочила и понеслась по квартире.

В кухне его не было, в зале не было, только в ванной горел свет. Она на цыпочках подкралась к двери и прислушалась.

– Слышь, Фёдорыч, – не своим, тихим голосом говорил Матвей, – ты на меня не дави. Я за это дело взялся, я его и закончу.

Катерина испугалась, что в квартире находится ещё и неведомый Фёдорыч, но потом поняла, что Мат-Мат разговаривает по телефону.

– Нужно будет, отвечу, – тоном резидента сказал в ванной Матушкин. – Но это дело моё! Нормально у меня со здоровьем. И с головой нормально. Я их зацепил, я их и возьму. Это моё дело и я доведу его до конца! – заорал он так, что Катерина отпрыгнула от двери.

Она потихоньку вернулась в спальню, легла и попыталась себя убедить, что ничего не слышала. Размышлять, что за делишки пытается провернуть Мат-Мат, пользуясь её квартирой и телефоном, у неё не было сил. Она посчитала птичек на потолке, хотя точно знала, что их там десять, посчитала и облака, хотя была абсолютно уверена, что их ровно пять штук. «А можно ли считать облака штуками?» – тут же задала она себе глупый вопрос, и так же глупо себе ответила: «Ну не килограммами же их считать!»

– Подъём, беби! – закричал из коридора Мат-Мат. – Ты просила разбудить тебя в пятнадцать ноль-ноль! У тебя, кажется, церемония коронации!

Он возник на пороге бодрый, весёлый, без тени раздражения, которое почудилось Кате в его голосе три минуты назад. Он был чисто выбрит, умыт, без парика и поролоновых грудок, но в синем халатике и с педикюром.

– У меня церемония кремации, – равнодушно поправила его Катерина. – И я не могу на неё не пойти. Я должна проститься с Робертом.

– Я понимаю, – кивнул Матвей, и вся его шутовская весёлость куда-то пропала. Катерина порассматривала его тонкий профиль и решила – ему бы белогвардейца играть, у которого и дворянская кровь, и идея, и состояние, и гонор, и образование… А ещё она подумала, пусть бандит, пусть у него и «дело», и Фёдорыч, лишь бы он не ушёл сейчас, не закрыл за собой дверь, и она не осталась одна в этой большой квартире.

– Я понимаю, – повторил он тише. – Только подумай о том, что твоего Роберта кто-то убил. Убил так, чтобы подставить тебя. Но тебя отпустили! Как ты думаешь, тебе ничего не грозит?!

Катя пожала плечами, открыла шкаф и стала выбирать платье.

– Я думаю, нет, – пробормотала она. – Кому я нужна?.. Представляешь, у меня нет чёрного платья. А что ты имеешь в виду?

– Только то, что ты открыто таскаешь на себе цацки, которые стоят как весь бюджет Украины.

– Почему Украины?!

– Сними кольцо и серёжки, вытащи ожерелье из сумки.

– Нет.

– Сними. Не дразни гусей, беби. Ещё непонятно, какое отношение они имеют к убийству, ведь…

– Никакого! Чёрт, у меня вообще нет ничего чёрного!

– Одевай красное. Это тоже цвет траура.

– Где? На Украине?

– Почему на Украине?..

– Слушай, не держи меня за идиотку! Я прекрасно понимаю все возможные причинно-следственные связи в этом гнусном, грязном деле. И я не собираюсь быть бессловесной, покорной жертвой. Я собираюсь решить эту задачку сама! От ментов ничего не дождёшься. А уж тем более от этого… Марта Марковича. Я вычислю гада, который решил подставить меня. Я в том числе и для этого иду на церемонию. И для этого не снимаю цацки. Вполне возможно, что убийца придёт на кремацию, вполне возможно, он как-то выдаст себя, вполне возможно, что я что-то услышу или замечу! И найду убийцу Роберта!

– Ого!

– Я хочу спровоцировать его на действия!

– Ого-го!

– И я надену красное платье!

– Ого-го-го-го!

– И пусть меня принимают за гражданку Украины!

Мат-Мат сел на кровать, похлопал себя по карманам халата, достал пачку сигарет и закурил. Сигареты были тёмные, длинные, дамские. Катерина посмотрела на его бордовые ногти на ногах, понюхала дым, и решила, что курить она не хочет. После изолятора ей хотелось чистоты, уюта и свежего воздуха.

– Мне было с тобой хорошо, – зачем-то сказала она, просунув голову в вырез платья.

– И мне было здорово, беби, – сказал Мат-Мат, щурясь от дыма. – И будет ещё не раз.

– Значит, ты не уйдёшь? – Она потянула платье за подол и оно, словно вторая кожа облепило её, неприлично обтянув все нюансы её голого тела. – Не уйдёшь?

– В твоём голосе я слышу надежду.

– Слышь, что угодно. Ты не уйдёшь?

– Я бы ушёл. Но кто же будет вести хозяйство?..

В траурном зале было много народу. По одинаково грустным лицам, обилию дорогих букетов и атмосфере всеобщей скорби, Катерина поняла, что Роберт Иванович был человек действительно хороший, и смерть его вызвала у очень многих людей чувство невосполнимой утраты. Дамы и господа были очень состоятельны – тёмные наряды, лица без косметики, отсутствие вычурных украшений не могли скрыть этого. Катерина и представить не смогла, что среди этих благородных, породистых лиц может быть и лицо убийцы. Она бросила это бесполезное занятие – всматриваться в лица пришедших, прислушиваться к их тихим разговорам. Она в своём красном платье почувствовала себя куртизанкой среди монашенок, но как ни странно, не поймала на себе ни одного осуждающего взгляда. Катя спиной прижалась к стене, протиснулась поближе к гробу, увидела, что он закрыт и вдруг громко, навзрыд разрыдалась. Это было так неожиданно для неё самой, что она подумала: всё, пропала, сейчас все эти благородные тёти и дяди осудят её показное горе, начнут насмешливо переглядываться, брезгливо и презрительно смотреть на неё. Но ничего подобного не произошло, кто-то наоборот подхватил её сочувственно под локоток и сказал на ухо: «Тихо, тихо!» Гроб вдруг поехал куда-то на полозьях, скрылся за чёрной шторкой. Катерина затихла и поняла, что опоздала безнадёжно, что церемония уже подходит к концу – все слова сказаны, слёзы пролиты, и гроб уехал в страшную топку, и там его будет терзать огонь, превращая в пепел и прах… Она схватила подхватившую её руку и сильно сжала чьи-то холодные пальцы.

– Господи, – прошептала она, – ну неужели нельзя было похоронить его по-человечески?! Зачем эта печка?

– Папа всегда говорил, что хотел бы быть кремированным. Я увезу его с собой в Америку, – негромко сказал ей голос на ухо.

– Папа?! – вскинула Катерина глаза. – Папа?! – Её словно ушатом холодной воды окатило. Перед ней стоял Роберт, помолодевший на двадцать лет. На нём были безумно широкие шорты кирпичного цвета, белая майка с изображением Эйфелевой башни и бейсболка козырьком назад, которую он почему-то не снял, находясь на этом скорбном мероприятии. У него были пронзительные, насмешливые серые глаза, лёгкий акцент – не акцент даже, а погрешности в ударениях, – и не очень скорбящий вид.

– Меня зовут Мартин, – на ухо зашептал он Кате и потянул её к выходу за локоть. – Я сын Роберта Ивановича. Он мне писал про вас, и я вас сразу узнал! Вас невозможно не узнать! – Он тихонько засмеялся, прикрыв рот рукой, видимо для того, чтобы своим хорошим настроением не шокировать публику. – Ведь вы же Катя?

Толпа уже потянулась к выходу: всё было чинно, прилично, деликатно, и с надрывающей душу искренней скорбностью.

– Я Катя, – сказала Катя, и как ей показалось – неприлично громко сказала. – Я Катя, – тише повторила она. – Неужели он вам про меня написал?

– Да, незадолго до смерти. Вы на машине? Подождите меня, я хотел бы с вами поговорить.

Она прождала его почти два часа. Немного сместив ударение, он сказал: «Сейчас!» и исчез в здании крематория. Катерина промаялась всё это время, борясь с двумя противоречивыми желаниями: броситься вслед за Мартином и потихоньку улизнуть домой.

Он появился, неся в руках какой-то горшок. Катерина и обрадовалась, и испугалась. О чём они будут говорить? Откуда он взялся и почему так безоблачно весел? Может, именно он пристрелил любимого папочку, узнав, что у него молодая любовница?.. Всё-таки нужно было удрать домой.

«Нет, – сказала она сама себе, – ведь я решила во всём разобраться».

– Папины друзья и коллеги решили собраться на поминки в одном из его кафе, – сказал Мартин, передав Катерине странный горшок и усаживаясь на пассажирское сиденье. – А я сослался на то, что у меня скоро самолёт. Давайте заедем в другое кафе, где нас никто не знает, и посидим там часок. – Он очень странно ставил ударения в словах – как будто бы между гласными, если такое возможно.

– Давайте, – кивнула Катерина, рассматривая белых ангелочков, барельефом изображённых на керамическом горшочке. Она поставила его на колени. – Что это? – спросила она Мартина.

– Всё, что осталось от папы, – с грустной улыбкой ответил он. – Это урна, которую я увезу с собой.

– Нет! – заорала Катя и попыталась выскочить из машины, бросив руль.

– Ну что же вы! – Мартин, подхватив горшочек, удержал её за руку и укоризненно покачал головой. Он поставил горшок сначала себе на колени, потом подумал и убрал его в ноги. – Не бойтесь! Это всего лишь прах. Я кучу денег отвалил за то, чтобы мне выдали его именно сегодня, а не через сутки, как полагается. В России странное отношение к смерти. Почему-то все страшно пугаются всей этой атрибутики.

– А вы в Америке её страшно любите? – стуча зубами от внезапного озноба, спросила Катя.

– Нет, ну зачем же так буквально! Просто смерть – это часть жизни, и там у нас принято относиться к этому весьма спокойно. Мы не гнушаемся подумать заранее, где и как будем похоронены, прикупить себе место на кладбище. Мы не считаем лишним написать завещание и отдать распоряжения родственникам, даже будучи в молодом возрасте. Это нормально!

– Нет, это ненормально. – Катерина повернула голову и посмотрела на его чёткий, благородный профиль. Наверное, Роберт был таким же подтянутым и жизнерадостным в его возрасте. – Это цинично и очень самонадеянно – быть со смертью накоротке, – продолжила она. – Жизнь это жизнь, а смерть это смерть. Одно не может быть частью другого. Это придумали американские кинематографисты, чтобы доказать миру продвинутость своих взглядов. И вообще – врёте вы всё! Вы тоже боитесь всего, что связано со смертью. Просто у вас стало модно бравировать тем, что уже прикупили себе место на кладбище и подумали о завещании. В Москве сейчас модно держать шиншилл вместо кошек, а у вас – покупать место на погосте!

– Чёрт возьми, а может вы и правы! – засмеялся Мартин, взял на колени урну и нежно погладил её. – Может, вы правы, но это так удобно и … круто – легко относиться к смерти.

– Неужели вам совсем не жалко отца?..

– Приехали, – Мартин снова умудрился поставить ударение между гласными.

– Неужели вам совсем не жалко отца? – повторила Катерина вопрос, когда они устроились за столиком в уютном, полутёмном подвальчике, где не осталось даже воспоминания о душной жаре и ярком солнечном свете. На стенах из тёмного кирпича горели бра, имитируя живой огонь, и висели медвежьи шкуры с оскалившимися мордами. Деревянные столы, вместо стульев – лавки. Льняные скатерти, и в подсвечниках свечи с трепещущим пламенем, грозящим вот-вот погаснуть от случайного сквозняка.

Мартин оставил без ответа вопрос Катерины. Он поставил урну на стол и сказал:

– Я закажу ланч на троих. Это будут такие поминки, о которых папа мог только мечтать!

Катерина не стала больше дискутировать на тему жизни и смерти, она села подальше от горшка с ангелочками и приступила к делу:

– Вы хотели о чём-то поговорить со мной.

Мартин обстоятельно сделал заказ и только тогда ответил:

– Я хотел расставить все точки над «i». Я знаю, что вас задерживали по подозрению в убийстве моего отца. Так вот, я хочу, чтобы вы знали: я думаю, это абсолютная чушь. Абсолютная!

– Спасибо, что вы так думаете, – пожала плечами Катя, – но если это абсолютная чушь, то нет смысла об этом и говорить.

– Нет смысла, – пробормотал растерянно Мартин, – нет смысла… – У Катерины возникло ощущение, что он разочарован её реакцией, что, наверное, он ждал бурной и слезливой благодарности за то, что он так думает.

– Мартин, – Катерина сделала глоток минералки, чтобы слова не застревали в глотке. – Мартин, – она вытянула руку и стала говорить, держа ладонь над урной, – клянусь вам, что для меня эта история не менее загадочная, чем для всех остальных! Я понятия не имею, кто и за что убил вашего отца, откуда этот человек знал меня и почему решил инсценировать убийство как моих рук дело. Убийца нацепил красное платье! Это чудовищная история, и я намерена в ней разобраться.

– Правда?! – Мартин так искренне обрадовался, что Катерине показалось, что он не прочь заплатить ей за услуги детектива.

– В этом деле очень много неприятных для меня моментов. Осталось впечатление, что сам Роберт хотел меня подставить.

– Папа?!! Вы с ума сошли! – Мартин снял с головы бейсболку и надел её на урну.

– Роберт незадолго до смерти написал завещание, в котором всё своё имущество и даже бизнес отписал мне!

– Знаю. Он сообщил мне об этом. Я уважаю волю отца и не имею никаких претензий. Я достаточно богатый человек, мне ничего не нужно. А других наследников у отца нет. Мы с папой активно переписывались по электронной почте, и он писал, что вы чудесный человек с изломанной судьбой. Он хотел остаток жизни провести с вами, и всё, что нажил, оставить вам. Он писал мне, что хотел бы стать вам и мужем и отцом.

– У него был рак?

– Да, он оперировался, прошёл курс химиотерапии, болезнь вроде бы отступила, но последнее обследование показало, что метастазы…

– Он ничего не сказал мне об этом!

– Он не хотел вас пугать и расстраивать. Вы могли ему отказать, а он этого бы не пережил. Он решил, что искупит свою маленькую ложь, переписав на вас всё имущество.

– Из-за этого я чуть не угодила в тюрьму!

Мартин развёл руками, и этот жест можно было истолковать как «ну, он же хотел как лучше!» Принесли вино, закуски, и Мартин, подняв бокал, залпом выпил его до дна.

– Диктофон! – шёпотом выкрикнула Катерина. Они в подвальчике были одни, но ей показалось, что даже медвежьи шкуры напряглись от любопытства. – Он записывал на диктофон наши беседы! Это чуть не погубило меня!

– Бред! Этого быть не может! Отец никогда бы не стал этого делать!

– Он это сделал. Меня припёрли этой записью к стенке. Я в шутку сказала, что квартира Роберта мне подходит. Только запись не передаёт, что это была шутка!

Мартин руками разломил жареную куропатку, вгрызся отменными зубами в золотистое мясо и начал увлечённо жевать.

– У меня впечатление, Катя, что вы обижены на весь белый свет!

– Нет! – крикнула Катерина, наплевав на любопытные медвежьи уши. Больше всего на свете она боялась, что её заподозрят в озлобленности. Нет ничего отвратительнее человека, притащившего во взрослую жизнь свои детские комплексы – недолюбленность, недокормленность и прочие «недо».

– Мне очень жаль, что у вас осталось чувство обиды на папу. – Он снова поднял бокал, чокнулся с урной и выпил до дна. Катерине вдруг стало так стыдно, что она почувствовала озноб. А, может, в этом подвале чересчур усердствуют кондиционеры?..

– Знаете, Мартин, Роберт был такой хороший человек, что я боялась в это поверить. Наверное, я и сейчас боюсь. Я была его недостойна. Глядя на вас, я начинаю верить, что человек с деньгами может быть честен и благороден… В общем, простите меня! Я искренне собиралась прожить с Робертом всё отведённое нам время. Я хотела любить его, ухаживать за ним, быть ему верной. Эти чёртовы обстоятельства, действительно, ожесточили меня, и я наговорила глупостей. Я верю, что всё, что он делал, было для моего блага, и спасибо вам, что вы верите мне.

– Она извинилась, папа! – сказал Мартин урне, снова чокнулся с ней и выпил полный бокал вина.

– Я найду человека, который убил его! – горячо воскликнула Катя, покосившись на медвежью морду.

Мартин захохотал. Он отодвинул от себя тарелку, откинулся на спинку деревянной лавки и громко, от души хохотал.

– Бросьте вы это! Что за любовь у русских играть в сыщиков?! Пусть этим занимаются профессионалы. Папе уже ничем не помочь. Если честно, то я даже рад, что он погиб от выстрела в лоб, а не мучился, заживо пожираемый страшной болезнью. Не делайте страшное лицо! Я думаю, он сказал бы то же самое. Бросьте вы это. Папе уже ничем не помочь. Живите, наслаждайтесь своей молодостью, красотой и богатством! У папы хорошо отлаженный бизнес, талантливые и честные управляющие, вам не придётся ничего делать, только получать свою прибыль.

– Мне ничего не нужно! – пискнула Катя и ей показалось, что медвежья морда ехидно ухмыльнулась и подмигнула стеклянным глазом.

– Да ладно вам, – отмахнулся Мартин, придвинул к себе тарелку и начал уплетать овощи. – Я хорошо обеспеченный человек. Всё ваше, уважьте папашу! И знаете что, вместо того, чтобы кричать, что вы найдёте убийцу, подумайте лучше о своей безопасности. Ведь раз вас выпустили из тюрьмы, у убийцы будет большой соблазн продырявить вам голову!

Катерина поняла вдруг, что напрасно теряет драгоценное время.

– Скажите, вам знакомо это кольцо?! – Она протянула руку, и бриллиант сверкнул, поймав отражение всех источников света в этом подвале.

– Конечно, – кивнул Мартин, не прерывая трапезы. – Это кольцо фамильное. Оно принадлежало моей прабабушке, бабушке, потом моей маме, а когда мама погибла, отец хотел передать его моей жене, но…

– Но?!

– Встретил вас. С этим кольцом связана целая история! – Мартин, наконец, перестал жевать – то ли наелся, то ли история ему очень нравилась, и он хотел с удовольствием её рассказать.

– Целая история! Мои предки по линии отца принадлежали к очень богатому дворянскому роду. Прабабка, Альбина Ильинична, коллекционировала антикварные ювелирные изделия. Часть коллекции она получила по наследству от своей бабки, но основную часть украшений приобретала сама в течение почти всей жизни, пока не грянула революция. До сих пор непонятно, почему мои предки не удрали за границу, когда в России грянул красный террор. У них были для этого все возможности! В семье поговаривали даже о неком квасном патриотизме. Не знаю…

Только старинные изделия русских ювелиров до сих пор очень ценятся на русских торгах Кристи и Сотби. Они ведь отличаются очень высоким качеством и отменной ручной работой. Посмотрите внимательно – у вашего кольца особый цвет старого золота, с патиной. Дореволюционные украшения изготавливались из золота, имеющего иную пробу, чем современный металл. И, кстати, ваш русский рынок антикварных ювелирных украшений достаточно беден по сравнению с зарубежным. Очень многие украшения переплавлялись под влиянием моды, многие в годы войны обменивались на хлеб. Поэтому, сами понимаете, ваше кольцо… Кстати, оно уникально ещё и тем, что выполнено не в традициях той, дореволюционной моды. Ящерица – это был кич! Модерн! Тогда были популярны цветочные веточки и прочая растительная тематика. К сожалению, я не знаю, чьей фирмы эта работа. В России их было тогда немного, но среди них была знаменитая фирма Фаберже, а также не менее знаменитые фирмы Болина и братьев Грачёвых, Морозова и Павла Овчинникова, Сазикова и Ивана Хлебникова. Они все обладали почётным статусом поставщиков двора Его Имераторского Величества. А, может, это была работа какой-нибудь маленькой мастерской или артели, или просто отдельного талантливого автора. В России их было немало. Моя прабабка собрала потрясающую коллекцию! Говорят, колечко было не одиноко, существовали ещё и серьги-ящерицы с такими же огромными бриллиантами! Да чего там только не было! Сапфировые броши, кольца с рубинами и бирюзой в обрамлении бриллиантов, потрясающие браслеты с цепочками, на которых болтались миниатюрные пасхальные яйца – чисто русский прибамбас, фантастические серьги «малинка», собранные из одинаковых по размеру камней. Вот ваши гроздья очень похожи дизайном… но это же современная подделка! Да, ещё там была диадема, которую венчал крест с бриллиантами и турмалином. Сейчас бы всё это стоило баснословных денег!!! Но… когда коллекция достигла внушительных размеров, грянула революция! Все ценности нужно было сдать государству, иначе можно было загреметь в тюрьму. Конечно, Альбина Ильинична не помчалась сломя голову сдавать драгоценности Стране Советов. Она решила их надёжно припрятать. Но не успела. Её обокрали! Банально обворовали! Восемнадцатый год, разгул преступности, царские тюрьмы распустили, и на свободе оказалась масса опасных и опытных преступников! Бабкину квартиру в центре Москвы вскрыли, сейф тоже, и уволокли с собой тяжёлый кованый сундучок, приготовленный для захоронки. От отчаяния бабка взяла да и заявила в новоиспечённые правоохранительные органы о краже ценностей, которые она якобы собиралась сдать государству. Она даже подробный список и рисунки украшений предоставила, думала, раз себе не сберегла, так пусть хоть бандитам не достанется. А органы возьми, да и выйди на след грабителя – знаменитого медвежатника по фамилии Бурабон. Его ещё при царском режиме посадили, а при советской власти отпустили. В общем, выйти-то на его след вышли, а найти не смогли. Он как сквозь землю провалился… А с ним и бабкины драгоценности. Только ящерица сохранилась, потому что на руке у бабки была, она её как обручальное кольцо носила и каким-то чудом пронесла через все революционные бури и прочие невзгоды.

– Как сквозь землю провалился… – повторила Катерина ключевую фразу. Вот сейчас она должна сказать Мартину, что сундучок с уникальной коллекцией его бабки нашёлся. И что именно под землёй. И что серьги в её ушах совсем не современная подделка… и что…

– Не снимайте эту ящерицу никогда! – с жаром воскликнул Мартин.

– Почему?! – Катерина взяла бокал с вином и пригубила чуть-чуть. Вино показалось кислым и отдавало плесенью. А, может, близость урны нарушило её вкусовые ощущения? Пожалуй, она бы не отказалась иметь в своём репертуаре небрежно-панибратские отношения со смертью. Повторив манёвр Мартина, Катерина неуверенно чокнулась с керамическими ангелочками и одним глотком допила вино. А, может, это вкус не плесени, а праха?… Она снова почувствовала озноб.

– Вы чудесная женщина! Отец не преувеличивал в своих письмах. Не снимайте это кольцо, потому что несчастья начинают происходить с его обладательницей в тот момент, когда она хоть на минуту снимет его. Моя прабабка внезапно умерла от инсульта, когда сняла ящерицу, чтобы почистить её специальным раствором. Бабка непостижимым образом вывалилась из окна, когда сняла колечко, чтобы намазать руки кремом, а мама… – он покосился на оскаленную медвежью морду, будто тоже опасался, что она подслушивает его, – а мама три года назад нелепо погибла под колёсами автомобиля. Отец внезапно заболел ангиной, лежал с высокой температурой, приехала «Скорая», выписала лекарства, и мама вызвалась поздно вечером сбегать в круглосуточную аптеку. Отец не отпускал её, говорил, что не помрёт без таблеток, но она засмеялась, сняла кольцо, сказала, что теперь для грабителей неинтересна, и ушла. Пьяный водитель грузовика сбил её насмерть. Папа винил себя в её гибели. А я заметил одну закономерность: стоит только хозяйке на минуту расстаться с ящерицей, она мстит.

– Мартин, боюсь, что… драгоценности вашей бабушки…

Подошёл официант и начал убирать посуду со стола.

– Для меня отношения моих родителей всегда останутся примером! Они очень любили друг друга, берегли и почти никогда не ссорились. Кажется, такие простые, банальные слова, но, скажите, про многих ли это можно сказать?! А ведь, знаете, у них довольно долго не было детей. Настолько долго, что они решились усыновить ребёнка – пятилетнего мальчика. А через четыре года родился я.

– Вы не единственный сын Роберта?!!

– Увы, единственный. Артем вырос отъявленным негодяем. Дурная наследственность! В одиннадцать он начал воровать, в шестнадцать попался на разбойном ограблении. Отец с трудом добился для него минимального, условного наказания, – деньги и знакомства сделали своё дело. Но в восемнадцать Артем убил человека. С дружками залез в чужую квартиру, а квартира была на сигнализации. Охрана успела приехать раньше, чем они скрылись. Милиция обычно не опасается квартирных воров, как правило, воры никогда не применяют оружие. Но наш Тёмка выстрелил в капитана милиции. И, несмотря на то, что на том был бронежилет, убил его – слишком с близкого расстояния стрелял. Удрать ему, конечно, не удалось, его взяли и впаяли на полную катушку – восемнадцать лет строгого режима! Отец не стал больше помогать ему, а мама сказала, что сына у неё нет. Они очень переживали и , в конце концов, всё же стали слать ему посылки на зону, но вскоре пришло письмо, что Артем Пригожин погиб. Его зарезал сокамерник. По-моему, родители испытали облегчение. Так что сын я всё же единственный!

– Грустная история. Мартин, кажется, драгоценности вашей семьи…

За спиной у Мартина возник официант. Мартин рассчитался, вложив купюру в твёрдые ресторанные корочки.

– … они…

– Что?! – Мартин обвёл взглядом стол. Подсвечники, в них горящие свечи, льняные салфетки, чистые пепельницы (Катерина так и не рискнула курить), подставка со специями… – Что вы сказали?

– Мои серьги совсем не подделка!

– Папа! – заорал вдруг Мартин не своим голосом, сделав правильно ударение. – Где папа?!!

Катерина посмотрела на стол. Подсвечники, льняные салфетки… Урны не было!

– Бегите скорее на кухню! – крикнула она Мартину. – Скорее! Кажется, урну приняли за грязную посуду! Бегите, пока её не помыли!!!

Сшибая столы и лавки, Мартин помчался в подсобные помещения.

А Катя подумала, что никогда при жизни не закажет себе место на кладбище.

Лучше она заведёт шиншиллу!

Сумерки сгустились над городом. Оказывается, в кафе они просидели долго. Наступило время, когда фонари ещё не зажглись, но солнце уже скрылось за крышами, и очертания людей, машин и домов стали размытыми. Катерина с наслаждением вдохнула посвежевший вечерний воздух, села в машину и закурила. Она собиралась довезти Мартина до квартиры Роберта, откуда он в полночь должен был выехать в аэропорт, а потом поехать домой.

Что она будет делать со свалившимся наследством?

Куда девать клад? Отдать Мартину?

Наверное, Мат-Мату это не понравится, и он будет отчасти прав: это его заслуга в том, что ценности найдены…

Господи, как легко, как просто она раньше жила! Если бы только она не взяла этот чёртов отпуск! Нет, если бы не эта гадкая перчатка! И откуда она взялась?! Жизнь сделала такой крутой поворот, что её чуть не вышибло из седла.

Дверь открылась, из кафе вышел Мартин. Бейсболка, кирпичные шорты, Эйфелева башня на груди, керамическая урна в руках – типичный благополучный американский парень. Он чуть-чуть улыбался, видимо был очень доволен, что урна нашлась.

Катерина отбросила сигарету и завела движок. Он заработал тихо и ровно, словно давая понять, что три года назад она не ошиблась в выборе машины. Хоть он и лопает лишний бензин, зато не подводит…

И тут случилась странная вещь.

Урна в руках у Мартина вдруг раскололась. Она брызнула фейерверком мелких осколков, из неё вывалилась и попрыгала по асфальту какая-то капсула. Мартин упал на четвереньки и попытался поймать эту капсулу.

– Мартин! – крикнула Катя, выскочила из машины и бросилась к нему.

– Ложись! – заорал Мартин, и сам распластался на асфальте. Его команды послушалась парочка пешеходов, проходившая мимо. Они резво улеглись на асфальт и зачем-то закрыли руками головы. Катерина тоже упала на землю и тоже прикрыла руками голову – раз все кругом делают это, значит, так надо. Почти одновременно с этим дерево, которое находилось рядом с ней, обдало её градом мелких, колючих щепок. Катерина решила – это какое-то стихийное бедствие и поползла под близрастущий кустарник.

– Стреляют! – крикнул кто-то негромко и очень испуганно.

– Долбанная страна! – заорал мужской голос.

– Мой самолёт в полночь, – послышался голос Мартина. – Если меня убьют, я опоздаю!

– Блин, а у меня экзамен завтра по уголовному праву РФ, я уже взятку дал! Грохнут – пропадут деньги! – плаксиво пожаловался юношеский голос.

– Долбанная страна! Террор, беспредел и самоуправство!

Катя почувствовала на зубах землю. О чём они говорят? Никаких выстрелов она не слышала.

– С глушителем палили, – пояснила её сомнения реплика мужика, который возмущался террором. – Эй, гляньте все!

И тут, перекрыв обычный уличный шум, действительно раздался выстрел.

Катерина оторвала голову от земли и посмотрела туда, куда смотрели все лежащие. Какой-то патлатый тип бежал со всех ног, ловко лавируя между движущимися машинами. Сумерки и быстрота, с которой он двигался, не позволяли рассмотреть его, но было заметно, что он запущенно бородат, длинноволос, и, несмотря на вечер, в тёмных очках. Зато вторую личность, мчавшуюся за ним по пятам, было видно отлично. Яркая блондинка с отличной фигурой – длинноногая, в светлой узкой юбке, с тонкой талией и такой резвостью в движениях, что если б не машины, которые то и дело громко сигналя, преграждали ей путь, она без труда догнала бы патлатого. У блондинки в руках был пистолет, и она лихо пальнула в воздух. Патлатый тип обернулся и бесприцельно выстрелил в сторону бабы. Его пистолет отработал без звука, и Катерина поняла, что именно из этого оружия стреляли в Мартина. Блондинка резво пригнулась, демонстрируя навыки тренированного бойца, и пуля чиркнула по капоту какой-то машины, которая резко остановилась, клюнув носом, как голодная курица. В неё сзади с визгом тормозов вписалась другая машина, а баба, упав на одно колено, открыла огонь на поражение, стреляя с двух рук.

«Не играйте в войну, гробов и так не хватает», – вспомнила вдруг Катерина.

– Семейная драма, – сказал кто-то за спиной у Кати.

Бородатый тип живой и невредимый нырнул в подземный переход. Блондинка не стала продолжать преследование, она нырнула в старенький «Москвич», стоявший на обочине, и машина, нарушив все правила и проигнорировав сигналы светофоров, скрылась из вида.

– Мат-Мат! – прошептала Катерина, встала на четвереньки и огляделась. Люди вокруг поднимались с земли, отряхивались и тренировались в остроумии. Граждане успели привыкнуть, что перестрелка – вполне рядовое событие для московских улиц. Никому и в голову не пришло позвонить в милицию, жив – и ладно, нужно побыстрей уносить ноги.

– Вам знакомы эти люди? – около Кати тоже на четвереньках стоял Мартин.

– Почему вы так решили?

– Вы так смотрели…

– Вам показалось.

– Папа! – Мартин вдруг уселся на землю и схватился руками за голову. – Если бы не папа, меня бы убили!

– Вы ранены? – Катерина заметила кровь у него на предплечье.

– Да ерунда, царапина. Тот бородатый тип выскочил из-за дерева и пальнул прямо в меня. Если бы не урна… Папа! Его застрелили второй раз, понимаете?!.. – Мартин вдруг пополз в кусты, повозился там, словно бродячий пёс, и вылез с коричневой капсулой в руке. Катерина сидела на земле, прислонившись спиной к дереву. Внутри назревала истерика, и она делала всё возможное, чтобы не дать ей увидеть свет. В блондинке она узнала Монро, в Монро она узнала Матушкина. Это был её Мат-Мат, с которым ей всего несколько часов назад было по-семейному тихо, уютно, спокойно и не одиноко. А теперь она не могла понять, как он оказался здесь. Может, он преследовал своего Фёдорыча? Тогда при чём здесь Мартин и урна?..

– Она прострелена! – Мартин потряс перед Катериной капсулой, на которой действительно красовалась аккуратная дырка. – Как минимум половины папы тут нет! – Мартин сел рядом с Катериной и опять схватился за голову. Кажется, то обстоятельство, что часть праха рассыпалось через пулевое отверстие, огорчило его больше, чем сама смерть отца.

– Не отчаивайтесь! – Катя взяла его за руку. – На то он и прах, чтобы быть развеянным. Я думаю, Роберт был бы доволен, что … таким образом спас вам жизнь. Не хотите обратиться в милицию?

– В милицию?! Вы с ума сошли. Только кретин станет обращаться в этой стране в милицию. Что я им покажу? Это? – Он потряс простреленной капсулой. – Или это? – Он поднял окровавленный локоть. – Нет, у меня самолёт в полночь и это самое радикальное средство от всех неприятностей!

– А ведь знаете, та красивая девушка меня спасла, – сказал Мартин в машине. – Когда бородатый в меня пальнул, она вскочила со скамейки, подбежала к нему и сильно толкнула в спину. Поэтому второй выстрел бородача пошёл вверх, по деревьям, и никто из прохожих не пострадал.

Катерина промолчала. Она сосредоточенно вела машину, она очень боялась, что приключения этого вечера ещё не закончились. Мартин держал простреленную капсулу вертикально на коленях и время от времени поглаживал её.

– Хорошая девушка, – мечтательно произнёс он. – Я бы на такой женился.

– Я думала, вы женаты.

– Женат, конечно. Но разве это мешает мечтать?

Катерина кивнула, давая понять, что не против такого свободомыслия. Она всё решала для себя важный вопрос: сказать Мартину про найденный клад или нет? Сказать – проблем не оберёшься, не сказать – совесть замучает…

– Вы думаете, это случайность? – спросил Мартин.

– Что, Мартин?

– То, что в меня стреляли?

– Я думаю, нет. Я думаю, вам побыстрее нужно попасть в ваш самолёт. Я думаю, что в вас стрелял тот, кто убил Роберта.

– Его же баба убила!

– Нет, переодетый мужик. Вы не в курсе? На видеозаписи это хорошо видно. Благодаря этому меня и отпустили.

– Выходит, мы видели убийцу?

Катерина пожала плечами и прибавила газу.

– А, может, это был случайный прохожий, решивший пострелять по горшкам? – спросил Мартин. Он поёжился и снова нежно погладил капсулу. – Ведь вряд ли нормальный преступник будет палить в открытую, когда его видит куча народу!

– Может быть.

– В любом случае, вам следует быть осторожной, Катя.

– Возможно, – она поняла его мысль. Говорить или не говорить про клад? Если говорить, то нужно рассказать и про скелет, и про дырку в черепе, и про бабу Шуру, и про шрам на её животе…

«Нет!»

Оказалось, что она крикнула это вслух.

– Да, – неправильно понял её Мартин. – Если какой-то тип по непонятной причине сначала убил моего отца, потом покушался на меня, то следующей можете быть вы.

– Потому что я наследница?

– Да чёрт его знает, почему! Вы думаете, я понимаю, что происходит? В бизнесе у папы не было проблем, не было злобных конкурентов, не было врагов! Скорее всего, это какие-то личные разборки, но… почему? Не понимаю. У отца от меня не было тайн. Не было! О неприятностях я бы узнал первым! – Он стукнул кулаком по панели.

«Ещё немного и мы приедем, – подумала Катерина. – Говорить ему или не говорить?»

– Скажите, Мартин, а вы уже заказали себе место на кладбище?

– Что?!!

– Ну… вы же сами говорили, что у вас это принято…

– Господи, Катя, даже если и заказал, я туда не тороплюсь!

– Вот и я говорю, понт это чистой воды – место на кладбище! – фыркнула Катя и остановилась у знакомого шлагбаума. Дальше она не поедет. Не сможет. Пока.

Мартин вышел из машины.

– До свидания, Катя. Хотя, наверное, прощайте. Вряд ли будете в наших краях.

– Стойте! – крикнула Катерина. Она быстро достала из сумки ожерелье и вытащила из ушей серьги.

– Возьмите, – протянула она их Мартину. – Это мой подарок вашей жене!

– Спасибо, – кивнул он. – Это очень дорогие вещи, я вижу. Спасибо. Чёрт, Моей жене будет приятно.

– Прощайте, – Катерина нажала на газ, и густые сумерки почти скрыли силуэт Мартина, когда он крикнул ей в след:

– Никогда не снимайте кольцо!

Конечно, она поехала домой. Она боялась ехать туда, и ей стало поднадоедать это чувство, но больше ей было некуда ехать.

– Эй, Майкл! – крикнула она, заметив широкие светлые штаны в темноте двора. – Почему ты меня избегаешь? Я готова расстаться с сотней! – Она зазывно замахала сумочкой, но Майкл скрылся за углом соседнего дома с проворностью молодого животного, спасающегося бегством от опытного хищника. Катерина пожала плечами. Пожалуй, ей даже интересно узнать, что произошло с Майклом. Она шагнула в подъезд.

– Вер!

Сначала «аквариум» показался Катерине пустым. Она подошла ближе и увидела, что Верка лежит на своём вахтёрском столике и всхлипывает. – Вер, что случилось?

– Сука Зойка!

– Да что случилось-то?

– Найоб переезжает к ней жить! – Верка взвыла в голос, и Катерина почувствовала вдруг личную ответственность за поведение своего соотечественника, а, может, даже и родственника.

– Он же в больнице со сломанной ключицей! – удивилась она.

– Да, в больнице! А Зойка его чемодан к себе притартала! У-у-у! – завыла Верка, и её пирсинг на перекошенном страданием лице показался Катерине следами каких-то чудовищных пыток.

– Вер, а может, тебе показалось, что это его чемодан?

– Как показалось, когда она его у меня забрала?!

– И ты… отдала?

– А что? Я женщина гордая, мужиков за штаны не хватаю. Она пришла и паспорт показала – там печать о браке с моим Найобом стоит. Дай, говорит, чемодан, я, говорит, знаю, что он у тебя пасётся, а никакой не брат из Калуги, я, говорит, теперь его законная жена! Я ей чемоданом по роже так заехала, что он теперь всю жизнь ей на пластику работать будет!

– Ой!

– Не ой! Они теперь в одной больнице лежат, у Зойки нос сломан. А мне штраф за хулиганство! Я женщина гордая, пусть этот баклажан теперь этой рыжей стервой подавится! Это она его на зубы золотые поймала. Не мужик, а металлоискатель какой-то. Чем больше на бабе железа, тем она ему интереснее! – Верка потрогала висюльку в брови. – Когда расписаться успели? Он от меня только по своим йенехбайским делам отлучался.

– А как же ребёнок?

– А что? Выращу! – Верка погладила себя по животу и перестала всхлипывать. – Тебя же кто-то вырастил!

Катерина кивнула и не стала сообщать Верке, кто и как её «вырастил».

– Держись, Верка! Жизнь подкидывает много не очень приятных сюрпризов. Кстати, ты не знаешь, почему Майкл перестал клянчить деньги?

– А он перестал?!

– Да, и старается побыстрее скрыться из виду.

– Так его бабка твою Марину попросила натаскать Майкла по математике.

– По математике?!!

– Да, она тут хвасталась, что у неё диплом с отличием.

– Диплом?!! И что, она… подтягивает?

– Да. Два часа в день. Сто баксов урок. Парня не узнать, шёлковый стал. Курить перестал, пиво не пьёт, хороших манер прибавилось и никакого шкодства в глазах. Прячет он их, глаза-то! Как незамужняя мусульманка. Что у неё за методы?

Сравнение рассмешило Катю, и она прыснула в кулак, чтобы не обидеть своим весельем растрёпанную, зарёванную Верку.

Лифт, наконец, приехал.

– Пока! – Катерина махнула Верке рукой.

– Эй! Кать!

– Что ещё? – Катерина придержала двери ногой.

– А Маринка-то твоя… того…

– Что?!

– Мужик она, однако, переодетый!

– Это ещё почему? – Сердце у Катерины упало в пятки, да там и осталось.

– Так кадык у неё!!! Ты ж сама говорила – верный признак! А ещё у неё больно ноги волосатые, руки узловатые и голос хрипловатый.

– Педикюр! – крикнула Катя.

– Что – педикюр?

– Ни один переодетый мужик не догадается накрасить ногти на ногах!

– Догадается! – крикнула в ответ Верка. – А вот кадык шарфиком прикрыть никогда не допрёт! Ты там поосторожнее, Кать! Может, у тебя какой аферист пригрелся! Проверь его!

– Как?!!

– Ну… есть ещё верные признаки кроме кадыка… Железные!

– Да я не то, чтобы спец, – попыталась отшутиться Катя.

– А ты ко мне его! – хохотнула Верка, забыв про свою несчастную любовь.

Два часа Катерина слонялась по тёмной квартире со свечкой в руке. Едва она переступила порог, свет во всём доме погас. Случилась какая-то авария, чего жильцы в этом доме не помнили со дня своего заселения. В подъезде посуетились, поперекрикивались и успокоились, разбредясь по тёмным квартирам ждать, когда приедет аварийная служба и устранит короткое замыкание. Катерина порадовалась, что успела воспользоваться лифтом и тут же испугалась, потому что, несмотря на темень, было понятно – Мат-Мата в квартире нет.

– Эй! – негромко позвала Катя, и пустые комнаты гулко отразили её испуганный голос. Она нашла на ощупь свечу в серванте, зажгла её зажигалкой, которую всегда таскала в сумке и пошла по комнатам, в надежде, что Матвей молчит, решив пошутить.

Но в квартире и правда никого не было. Катерина прошла в спальню – драгоценности так и лежали, небрежно разбросанные по комоду, и почему-то именно это убедило её в том, что он не ушёл насовсем. Она посмотрела в окно: вид открывался шикарный на… она опять забыла, как это называется. Нужно спросить у Мат-Мата, написать на бумажке и приколоть к шторе. Кстати, откуда он это знает? Кажется, он не москвич, а … уроженец какого-то там Кислокаменска, какой-то странной Читинской области. Откуда у него диплом с отличием? Врёт? Тогда почему Майкл стал шёлковый? Катерина почувствовала себя такой одинокой, какой не чувствовала даже в детстве, в детдоме. Она сегодня опять чуть-чуть не погибла. Она не знает ничего о человеке, который самым диким, непостижимым образом стал ей так близок, что она… она… пожалуй согласна сорвать один, нет два замка с того, что принято называть…

Это отвратительная глупость, но это свершившийся факт – она боится потерять Мат-Мата, боится, что он уйдёт по своим бандитским делам, бросив её в этом поднебесном одиночестве, где самолётов летает больше, чем птиц. К горлу подкрались слёзы, именно к горлу, а не к глазам, они скопились там комом и не давали дышать. Завтра она узнает, в какой больнице лежит Найоби, купит фруктов и сходит к нему. Может, он и правда какой-нибудь её родственник, может, расскажет что-нибудь о её весёлых, любвеобильных фиолетовых предках, о её жаркой, гостеприимной родной стране…

Дверь в коридоре хлопнула. Катерина рванулась к ней так, что свеча, дрогнув пламенем, чуть не погасла. В коридоре кто-то шумно и тяжело дышал.

– Скотина! – сказала Катя темноте, потому что свеча всё же погасла, пока она бежала.

– Я спас тебя, беби! – возмущенно сказала темнота задыхающимся голосом Мат-Мата. – Тебя и этого американского плейбоя в красных штанишках.

– Где ты до сих пор шлялся?! – Катерина на ощупь нашла на полочке сумку, в ней зажигалку, и снова зажгла свечу.

– Это семейный скандал?

– Что ты так дышишь?! Обработал по дороге пару скучающих одиноких соседок?

– Беби! – возмутился Мат-Мат. Он сидел на полу, прислонившись спиной к входной двери всё в том же облике Мэрилин Монро. – Ты чокнулась от переживаний! Я, конечно, спортивный парень, но пешая прогулка на шестнадцатый этаж и у меня вызовет одышку! Лифт не работает! Слушай, а ты никак ревнуешь?

– Откуда у тебя диплом с отличием?!! – заорала Катя и топнула ногой.

Матушкин загоготал так, что пламя у свечки завибрировало, затрепетало, продемонстрировав, какая нежная это стихия – огонь, по сравнению с темпераментом и невоспитанностью этого накрашенного мужлана.

Он прохохотал ровно столько, сколько положено по законам драматургии, чтобы сцена не получилась затянутой. За это время Катерина успела успокоиться и почувствовать себя полной дурой.

– Слушай, беби, ты как всегда, неправильно формулируешь вопрос. Я буду отвечать на то, что ты действительно хочешь спросить. Когда ты ушла, я решил, что мне будет жаль тебя потерять. Я к тебе уже… привык, и потом, ты теперь такая богатая ляля, что глупо тратить время на поиски других вариантов. Так вот, я одел твою юбку, твои босоножки, и нанял частника, чтобы следить за тобой. Да я чуть не сдох от скуки и духоты, пока ждал тебя у крематория! Как ты понимаешь, в ржавом «Москвиче» не может быть кондиционера. Но это было полбеды. Старый хрен от нечего делать начал лапать мои коленки, и пока я объяснял ему, что не стоит этого делать, я пропустил момент, когда появился этот бородатый, патлатый хрен. Кажется, он вышел из крематория вместе со всеми, а может, и нет! Зато я заметил, что он не пошёл в микроавтобус, который повёз людей на поминки, а устроился в тени на скамейке и стал следить за тем, как ты маялась там, в машине, поджидая этого чудика с Пизанской башней на хилой груди.

– Эйфелевой.

– Пизанской.

– Эйфелевой!

– Ну, значит, у него сколиоз! Когда америкоз появился с горшком в руках и уселся в твою машину, бородатый козёл занервничал и стал ловить такси. Чтобы облегчить свою задачу, я велел водителю подсадить его к нам. Бородатый сначала отказался, увидев меня, но времени у него было мало, он сунул водиле сто баксов и велел следовать за красным «Мустангом». Водитель офонарел от таких денег и блестяще справился с задачей – в пробках висеть на хвосте не так уж и сложно. Я сидел впереди, на пассажирском сиденье, и всё время поправлял грим, чтобы в зеркало получше рассмотреть бородатую рожу. Но это было трудно: гад специально нацепил тёмные очки, да и борода наверняка покупная. У кафе он отпустил машину, но я дал водиле денег и попросил ещё немного поторчать в моём обществе. Водила оказался не против и снова начал лапать меня за коленки. Беби, я такого из-за тебя натерпелся! Пока вы торчали в этой кафешке, я чуть невинность не потерял! Пришлось лояльно отнестись к вольностям шоферюги, потому что он мне был ещё очень нужен. Я попросил перепарковать машину подальше, чтобы патлатый не мог нас увидеть. Он уселся недалеко от кафе и прикрылся газетой. Я сначала думал, что у него денег с собой нет, чтобы за вами в кафе спуститься, а потом понял – он просто светиться не хотел. Кафешка дорогая, элитная, там в такое время народу всегда мало. В общем, время шло и шло. Я уже из «Москвича» вышел, хотел его за грудки с лавки приподнять и напрямую спросить, что ему от вас нужно. Но тут из кафе вышла ты. Он руку в карман сунул, и очень мне это не понравилось. Я к нему подбежал и попросил сигаретку. Он задёргался, но сигарету дал. А я рядом с ним плюхнулся на лавку и начал клеиться! Но патлатый гад со мной знакомиться не хотел, бурчал: «Отвали!» да «отвали!» А потом америкоз с горшком вышел. Мой герой вскочил вдруг, побежал и выстрелил. Тут ты из машины выскочила, я к нему рванул и в спину его толкнул… Второй выстрел снял стружку с деревьев. Остальное ты видела. Бородатый бросился удирать, я за ним. Если бы не моя узкая юбка, он бы не ушёл!

– Откуда у тебя пистолет?!

– Ты что, сбрендила, беби? Ты же сама его в мусор сунула! Или ты думала, что я вынесу его на помойку?! Мой «макарыч» всегда в моей дамской сумочке! – Он помахал старой Катерининой сумкой, о существовании которой она и не помнила. Где он её откопал?

– Ты хорошо запомнил его?

– Я рад, беби, что ты стала вменяемой и стала задавать вопросы по существу. Нет, мне будет трудно его узнать. Я свалял дурака и не попытался отодрать у него бороду, сорвать парик, а заодно и тёмные очки. Вся эта бутафория была плохого качества, но сделала своё дело. Я бы гнилую тыкву не поставил на то, что смогу узнать этого человека. Рост средний, телосложение хлипкое, одежонка стандартная. Вот только…

– Что?!

– Наколку я у него заметил. На среднем пальце правой руки – крест.

– Негусто.

– Густо, беби, густо. Ты жива, америкоз твой жив, разве это не результат моих героических подвигов? Ты вот говоришь, где я шлялся, а я этого чудика с прахом папаши до аэропорта довозил, всё на том же ржавом «Москвиче». Это чтобы с ним ничего не случилось. Жуть, сколько я бабок отвалил водиле за свои неформальные задания! А чудик меня целовал на прощанье в губы, просил телефон и обещал вернуться. Скажи мне спасибо и поцелуй!

– Не дождёшься! – Катя прикрыла дрожащее пламя рукой и загадала: если погаснет – жизнь прахом, нет – она выйдет из этой передряги с гордо поднятой головой.

Мат-Мат наконец отдышался, поднялся, и наощупь поплёлся в спальню.

– Господи, как тяжела бабская доля! Мне на завтра назначено три свидания, меня пригласили на кастинг в какую-то телепрограмму, меня бабы пилят ненавидящим взглядом, а мужики норовят подсадить в автобус!

Катерина пошла за ним, бережно прикрывая язычок пламени, дающий слабый, дрожащий свет. В спальне Мат-Мат начал с таким ожесточением скидывать себя одежду, будто она его жгла. Оставшись в одних трусах, он сорвал парик, взял с комода какой-то флакончик, безошибочно отыскал ватные диски и стал стирать грим.

– Да ты кокетка, – усмехнулась Катя. – Хвастаешься тем, что пользуешься успехом!

– Ты должна спросить, что нам делать дальше. – Он закончил с гримом и плюхнулся на кровать, поверх атласного покрывала. Его белое тело в темноте казалось ещё белее, а шрам на животе приобрёл лиловатый оттенок.

– Нам?! – заорала вдруг Катерина так, что у пламени не осталось шансов выжить. Оно наклонилось, забилось, и почти сдалось, но Катерина выходила его какими-то страстными манипуляциями, смысл которых был непонятен ей самой. – Нам?! – шёпотом повторила она. – Понимаешь, Мат-Мат, понятие «мы» вряд ли существует! Кто ты такой? Бандит, которого ищет вся московская милиция? Кто такая я? Детдомовская девочка, чудом выжившая в одной передряге и через много лет вляпавшаяся в другую? Не скрою, я очень одинокий и, может, даже озлобленный человек. Но это не значит, что я брошусь тебе на шею, и буду делать всё так, как ты захочешь! Спасибо, конечно, что ты спас мне жизнь, но…

– Кэт, а что случилось со светом?

– Авария! – взревела Катерина так, будто это слово было самым страшным ругательством. – Ты что тупой?! Мне действительно интересно знать, откуда ты можешь знать математику! И не смей мне указывать на то, что мне следовало бы у тебя …

И тут вспыхнул свет. Он ослепил, отрезвил и дал надежду на счастливое будущее.

Матвей встал, подошёл к Катерине и забрал у неё свечу.

– Не дуй! – заорала Катя и он, так и не дунув на пламя, поставил свечу на комод.

– Пойдём спать, беби. – Он потянул её в кровать. – Пойдём! Завтра ты расскажешь мне всё-всё про тебя, а я тебе всё-всё про меня. А сейчас нужно спать, потому что утро вечера мудренее, но темнокожие детдомовские девочки не знают об этом, потому что никто и никогда не читал им сказок. Спать!

– Как… спать? А свет? Куда мы денем свет?

– Выключим!

– Ну, нет! Я так рада, что его дали…

– Тогда пойдём покатаемся в лифте. Мне было очень обидно идти пешком на такой высокий этаж.

– Пойдём. Только свечу…

– Оставлю. Мы будем кататься вверх-вниз, а она будет гореть в честь… чего ты там на неё загадала?..

– Всё-всё я скажу тебе завтра.

Он кивнул и быстренько влез в синий халатик. И надел парик. И накрасил губы.

– Кадык! – засмеялась Катя.

– Что?!

– Переодевшись в женщину, ни один мужик не допрёт спрятать кадык! Наша Верка тебя раскусила.

– Дорогая, – сказал Мат-Мат грудным голосом, – «у каждого свои недостатки!» Кажется, так?

Мир сузился до тесной кабинки. Они прокатались в лифте почти до утра. Они целовались, конечно, и Катерина вся перемазалась помадой Мат-Мата.

Когда они вернулись в квартиру, рассвет настойчиво лез во все окна. На комоде горела свеча. Она догорела до основания, и было совсем непонятно, как она может ещё гореть.

5

«Ямщик, не гони лошадей.

Мне некуда больше спешить.

Мне некого больше любить,

Ну, кроме там баб да детей.»

снова Марат Шериф

Март посмотрел на часы. Было без четверти пять. Можно было бы говорить о скором конце рабочего дня, если бы он – этот конец – для него существовал.

Вся жизнь работа – это про него. Дом – работа, тоже про него. Вообще, про него всё, что говорится про замотанных, лишённых личной жизни людей.

– Через полчаса закрываемся, – напомнила ему служащая архива – серая мышь с дулей из блёклых волос, в самовязанной жилеточке, и очках, стёкла которых в диаметре могли соперничать с суповыми тарелками. Разве такой должна быть женщина?

Март не удостоил её ни взглядом, ни ответом. Он сложил бумаги в папки и пошёл их сдавать. Всё, что хотел, он узнал.

Он вышел из здания архива и оказался в душных объятиях шумного города. Он всё-таки устроит себе конец рабочего дня. Сколько, в конце концов, можно? Старший следователь районной прокуратуры тоже имеет право на отдых. Сейчас он сядет в троллейбус и поедет домой.

Нет, возьмёт такси, заедет в кафе и посидит в приятном одиночестве, заказав там… Он понятия не имел, что можно заказать в кафе.

Главное – всё, что хотел, он узнал. Правда, опять же понятия не имел, что с этим делать…

Март потоптался на остановке, прошёл немного вперёд и попытался поймать такси. Абсолютно пустые машины с шашечками на крыше и не думали останавливаться на его призывные жесты. Март опустил руку и пошёл на остановку. Чёрт бы побрал его работу, чёрт бы побрал его внешность пятнадцатилетнего подростка, чёрт бы побрал его порывы вырваться хоть на миг из занудной обыденности!

Март шагнул в раскалённый троллейбус, отрыл в кошельке мелочь, а заодно пересчитал всю имеющуюся наличность. Четыреста двадцать пять рублей. Интересно, можно ли посидеть в кафе на четыреста двадцать пять рублей?! Он не знал.

Зато он знал, что дело, заведённое в девятнадцатом году, под негласным названием «Бурабон» нашло продолжение в наши дни. Он знал, что украшения, украденные у госпожи Пригожиной знаменитым медвежатником Ефимом Ивановичем Бурабоном – нашлись! Причём нашлись у внука Пригожиной – Роберта, который вдруг взял да подарил роскошное ожерелье своей темнокожей возлюбленной. А, может, возлюбленная врёт?!

Какая она, эта Катерина Ивановна Иванова! Вот она – это средство от занудной обыденности! Только очень дорогое, Марту такое не по карману.

Когда распотрошили её сумку, делая опись, Март сразу зацепился за это ожерелье. Уж больно запоминающееся оно было – огромное, тяжёлое, с прозрачно-мрачными бездушными камнями, глядя на которые думается не об одной загубленной жизни.

Март хорошо учился и помнил, как на занятиях по уголовному праву они проходили хрестоматийный пример: кражу ювелирной коллекции из сейфа некой Пригожиной. Дело было хрестоматийным, потому что советской милиции удалось блестяще выйти на след преступника, собрать доказательства его причастности, но… преступник так же блестяще скрылся, как будто не существовало ни его, ни этой коллекции.

Марту запомнилась тогда старая фотография этой Пригожиной, приложенная к делу. Благородная дама с превосходством в глазах. Ещё бы его не было, этого превосходства, если на ней красовалась ожерелье с бриллиантами в три ряда, величиной с грецкий орех. Март рассматривал тогда это украшение с вожделением и ненавистью бедного мальчика, который жил, живёт, и будет жить в коммуналке с мамой, которая работала, работает, и будет работать билетным кассиром. Он на всю жизнь запомнил эту фотографию, и ожерелье запомнил с одержимостью маньяка, который хочет, хочет, хочет, но не может…

Поэтому Март сразу узнал это ожерелье. Он тут же задал вопрос Катерине Ивановне, откуда оно у неё, проглотил бредовый ответ о том, что ей его подарил Пригожин, а потом… потом решил съездить в архив МВД и поподробнее ознакомиться с тем странным, загадочным, давно забытым делом.

Ну, ознакомился. Ну, подтвердил свою догадку о том, что именно то это ожерелье. И что теперь с этим делать? Осчастливить весь белый свет открытием, что бабка Пригожина наврала о краже? Или не наврала? Просто «сработала» в паре с этим Бурабоном, попросив его якобы обокрасть её, а сама, оставшись при ценной коллекции, отстегнула ему несколько дорогих цацек и помогла сбежать за границу?.. Как изменится его жизнь после этого открытия? Или, как мать говорит: «А что нам с этого будет?»

Зря он время потратил на этот архив.

Троллейбус остановился напротив кафе-кондитерской. Март помялся у двери – выходить, не выходить? Там один кусок торта, наверное, стоит все четыреста двадцать пять рублей, которые есть у него в кармане. Завтра не на что будет ехать на работу, придётся просить мелочь у матери, а мать спросит: «И за каким хреном нужно было заканчивать этот твой»фак ю»? Чтобы сидеть у меня на шее?!» «Фак ю» – так и только так, называла мама юридический факультет, где учился Март. Она очень хотела, чтобы он выучился на торгового работника.

А ещё в этом кафе шныряют юные официантки в коротких юбчонках, которые будут насмешливо его рассматривать, видя в нём прыщавого бедного мальчика, а не сорокалетнего мужика, обременённого серьёзной государственной службой. Мама очень гордилась тем, что он так юно выглядел, и говорила: «Это наследственность». К чёрту такую наследственность.

Троллейбус тронулся, Март так и не вышел. За каким фигом ему это кафе? Лучше он купит торт в кулинарии. И попьёт чай на кухне. В пять часов вечера на общей кухне обычно никого не бывает – все соседи ещё на работе.

В кулинарии была очередь, а торты в прозрачных коробках поразили его безобразно высокой ценой. Были там и изделия подешевле – в картонных коробках, но Март решил, что ну её, очередь, и ну его, торт, счастливее от него не станешь. А у бабки Вальки – соседки, пропадает и сахарится от старости варенье в навесном шкафчике. Он возьмёт баночку, сдерёт бумажечку, перетянутую резиночкой, и наковыряет себе тёмной, сладкой, сахаристой массы на блюдечко с отбитым краешком (почему-то все блюдечки у них с матерью были с отбитым краешком). И деньги целы будут, и время на очередь не потрачено, и мать не выскажется про «этот его фак ю», и бабке Вальке польза – не пропадёт варенье. А обыденность – чёрт с ней, с обыденностью. Разве можно с такой «наследственностью» бороться с обыденностью? У него разве что паспорт не спрашивают, когда он сигареты покупает. А так – пренебрежительное отношение всех окружающих. Всех. Даже подследственных.

Он пришёл домой. И в пустой кухне наковырял варенья в старое блюдце. И мать ещё не пришла с работы, и соседи не путались под ногами – было здорово. Март почувствовал почти счастье, когда выпил горячего чаю, а потом – грусть, а потом скуку, потому что привык в это время работать, а не расслабляться дома. И он не знал, что с ним делать – почти счастьем. Были бы у него друзья, он позвал бы кого-нибудь в гости, была бы у него женщина – он пошёл бы в гости к ней, но ни друзей, ни женщины у него не было. Друзей не было, потому что неудачников он не любил, а преуспевающие не очень хотели дружить с ним, женщины не было, потому что ну не существует в природе женщины, которая бы ему понравилась. Вернее, не существовало. До тех пор, пока он не увидел эту Катерину Ивановну.

Господи, какая она была!

У неё была тонкая талия, грудь, которая выпирала сильно и непослушно, борясь с тонкой тканью платья. У неё были длинные ноги с тонкими щиколотками и высоким подъёмом, шея Нефертити, руки – сильные, нервные, с красивыми пальцами без нелепых длинных ногтей, и розовые, нежные, совсем беззащитные ладони. У неё были буйно-кудрявые волосы, осанка царицы и кожа! Кожа – волшебно-коричневая, неземного, инопланетного оттенка. И нрав у неё был… кроткий у неё был нрав, хотя она упорно хотела доказать обратное.

Март на допросах даже мысленно потискал её, поцеловал чуть повыше коленки, где красовался огромный расчёсанный волдырь от тюремных клопов, потом усадил её мысленно на свою кухню, напротив себя в халатике, растрёпанную – полюбовался и решил: нет, не для него. Слишком дорого она одета, слишком внутренне свободна и слишком сильно чувствует свою женскую силу. Хоть и кроткая, но не пригнёт головы, не вынесет ни его билетно-кассовую маму, ни его самого, обременённого малооплачиваемой государственной службой. Ведь не зря все её возлюбленные – богатые старички. Хотя… уж он бы отмазал эту Катерину Ивановну, если бы она согласилась на то, чтобы он потискал её, поцеловал, а потом растрёпанную, в халатике усадил напротив себя на своей кухне пить с ним чай с засахаренным вареньем.

Жаль, что её пришлось отпустить за недостаточностью улик, жаль, что у него нет возможности часто видеть её.

…Скука смешалась с тоской, которая подогревалась тем, что с минуты на минуту должна была придти мать и начать гундеть про «фак ю», про «наследственность», и особенно про то, что она, наверное, никогда не уйдёт на пенсию, а так и помрёт в своём Доме культуры за кассовым аппаратом.

Март встал, помыл блюдце, чашку, вышел в длинный захламлённый коридор, скинул там тапки, поймал ногами раздолбанные ботинки и вышел из дома.

Пожалуй, он сегодня ещё поработает.

Пожалуй, он человек, который отдыхать не умеет.

Он решил, что съездит всё-таки ещё раз в тот крутой дом, поговорит с охранником, порасспрашивает соседей. Может, кто-нибудь вспомнит что-нибудь важное про того переодетого типа, вымазанного коричневой краской.

У шлагбаума Март задержался, чтобы представиться и показать удостоверение охраннику. Он уже успел так сформулировать вопрос, что этот парень в камуфляже наверняка бы почувствовал себя незаменимым помощником доблестных органов, как сзади вдруг загудел трубным басом чёрный «Мерседес». Охранник ткнул какую-то кнопку, шлагбаум медленно пополз вверх, но чёрный «мерс» не тронулся с места, продолжая призывно гудеть. Март оглянулся – богатый урод вёл себя нагло и шумно. Тонированное стекло плавно опустилось, и огромная белая лапа приветственно замахала Марту. Марта это озадачило. Он терпеть не мог встречаться со своими бывшими подследственными, пусть даже и благодарными.

– Март! – заорал тип из «мерса». – Март, это ты?!

Март нехотя направился к «Мерседесу». Дверь резко открылась, и навстречу ему выскочил огромный, немного грузный, светловолосый тип. Март последовательно признал в нём сначала некогда очень популярного телерепортёра, потом своего удачливого отличника-одноклассника, затем закадычного друга по игре в песочнице – Никиту Сытова.

– Ты меня узнаёшь?! – Никита радостно ударил Марта по плечу так, что тот отлетел назад, к будке охранника. – Ты меня узнаёшь?!!

– Узнаю, – кивнул Март, не разделяя восторга. Он удивился такой бурной радости Сытова. Близкая дружба их связывала только в самом раннем детстве, когда они играли в одном дворе. Сытовы жили в соседнем доме, в отдельной, роскошной квартире и занимали иную ступень на пресловутой социальной лестнице. Но в раннем детстве это совсем ничего не значит, и они до одури носились вместе, удирали от дома подальше, и тогда их мамаши, наплевав на свой разный статус, носились по окрестностям, выкрикивая их имена. Это потом, уже в школе, Сытов осознал свою избранность. Не то, чтобы он стал избегать Марта, он просто перестал его замечать. Затем Март был свидетелем его блестящей телевизионной карьеры, потом Сытов исчез куда-то с экрана, и вот… встретив Марта, орёт от радости, толкает в плечо.

– Узнаю, – кивнул Март и постарался улыбнуться.

– Ну, ты даёшь! Все одноклассники стали толстыми, лысыми дядьками, а ты таким и остался!

Для Марта это была больная тема – что он «таким и остался», но он улыбнулся и сказал:

– И ты… хорошо выглядишь! Ты живёшь в этом доме?

– Живу, чёрт бы его побрал! Слушай, поехали, посидим где-нибудь! Вспомним наше сопливое детство! Где ты, что ты, как ты?!!

– Я следователь прокуратуры, расследую убийство, которое произошло в этом доме.

– Да тут каждые две недели происходит какое-нибудь убийство! Поехали, посидим!

– Поехали, – решился Март и на всякий случай уточнил: – Ты из второго подъезда?

– Да, из второго! – захохотал Сытов. – Если я видел убийцу, то опишу его в эксклюзивных подробностях! Поехали!

– А можно в кафе-кондитерскую? – спросил Март, когда они уселись в машину.

– Ты сдурел! Там куча мамаш с детьми и влюблённых парочек! Нет, я повезу тебя в очень забойное место!

– Слушай, у меня денег… четыреста двадцать пять рублей.

– Вот и забудь про них! Я устраиваю сегодня праздник нашего детства! Это моя плата за то, что я забыл тех, с кем вырос!

Забойное место оказалось полутёмным заведением без названия, с надменным швейцаром, и кабинками в виде шатров. Кабинок Март насчитал всего пять. Они устроились за маленьким уютным столиком и официант – блёклый мальчик, – принёс напитки, которые Сытов не заказывал. Может, в этом был какой-то особый шик – приносить то, что заблагорассудится, не спрашивая желания клиента?

– Это фирменный коктейль «Секс на пляже» – рассмеявшись, объяснил Сытов, словно прочитав мысли Марта. – Его рецепт тут держат в секрете.

– Никогда не пробовал, – Март поймал губами соломинку.

– Так приобщайся! – Сытов по-барски махнул рукой.

Март хотел сказать, что с большим удовольствием съел бы что-нибудь сладкое, но промолчал. Коктейль оказался очень крепким…

Когда они отстрелялись положенными: «А помнишь?», Март почувствовал, что пол под ним пошёл ходуном, а светильники на потолке закружили слаженный хоровод. Он очень редко пил. Практически никогда.

– Я очень редко пью, – сказал он Сытову.

– И я редко, – кивнул Сытов.

Официант принёс какую-то невиданную закуску. Март попробовал из всех тарелочек, но так и не понял, что он ест. Его вдруг затопила слезливая волна жалости к себе.

– Ты знаешь, – сказал он Сытову, – про себя я могу сказать только одно – жизнь прошла мимо.

Сытов захохотал. Он вообще был странный, этот Сытов. Март помнил его надменным и неприступным, а перед ним вдруг – щедрый, развесёлый рубаха-парень.

– Ты будешь смеяться, – сквозь смех сказал Никита, – но про себя я могу сказать то же самое.

– Буду, – Марту действительно стало весело, и он рассмеялся. Уж если Сытов считает себя неудачником…

Сытов не стал вдаваться в подробности, почему он так считает. Они помолчали, пожевали, выпили. Марту показалось, что говорить больше не о чем. Нужно было расспросить Сытова поподробнее о том дне, когда убили Пригожина, может, Сытов припомнит что-нибудь важное, раз уж он оказался соседом?

– Слушай, – начал Март.

– Представляешь, – перебил его Сытов, – я в последнее время то и дело влипаю во всякие дурацкие истории. Недавно нашёл в своём деревенском доме ментовское удостоверение! Сдал его в милицию и через своего знакомого попытался разузнать, что это за тип такой развлекался в моей избушке. У меня к нему личные счёты. Так оказалось, что мента этого грабанул какой-то опасный преступник. Он огрел лейтенанта Белова по голове, забрал у него документы, одежду, оружие, и сбежал из больницы! Представляешь?! Получается, что этот бандит прятался в моём доме в Волынчиково! Я информацию кому надо слил, в деревню наряд выслали. Не поймали никого, конечно, но место осмотрели, местных жителей расспросили. Я в последнее время то и делаю, что влипаю в дурацкие истории! Кстати, ты женат?

– Я?! – удивился Март. – Нет. Но… – В голове вдруг мелькнуло выражение «пьяная откровенность», и, будто идя на поводу у этой формулировки, он выдал: – Но, кажется, произошла катастрофа. Я влюбился в подследственную!

– Ну, это не катастрофа! – рассмеялся Сытов. – Это даже не очень оригинально. Врачи влюбляются в пациенток, педагоги в учениц, а следователи в подследственных! Кажется, этому есть даже какое-то научное объяснение. Это не катастрофа! И что она натворила, твоя возлюбленная?!

Март решил, что хватит подробностей, но его неожиданно понесло. Ему показалось, что Сытов – тот самый пресловутый случайный попутчик, которому можно всё о себе рассказать, а потом ни разу в жизни его не встретить. Наверное, это гадкий коктейль развязал так сильно ему язык.

– Её задержали по подозрению в убийстве твоего соседа, старика Пригожина, но потом отпустили за недостаточностью улик. Если бы ты её видел, то понял бы меня! Она необыкновенная! Жаль, что у меня внешность прыщавого подростка, и особенно жаль, что я ничего не могу предложить ей, кроме комнаты в коммуналке и абсолютно несносной мамы. Жаль! Слушай, а может, бросить к чёрту эту прокуратуру и попытаться заняться бизнесом? Слушай, может, ты мне подскажешь с чего начать?! Ты же того… типа из тех, кто … хозяин жизни?

– Надо же, это что ж за баба, что ты готов в сорок лет начать новую жизнь?

– Она… – Март подождал, когда официант заменит пустые бокалы на полные, выкинул соломинку и залпом, до дна, выпил густую, крепкую жидкость.

– «Секс на пляже»! – хихикнул он. – Она экзотическая птичка, которая залетела не на ту территорию. Ей здесь не климат, ей здесь не место! У неё шоколадная кожа, грустные глаза и весёлый нрав. Она носит только красные платья и имя, которое ей не идёт – Катерина Ивановна Иванова. Я отпустил её под подписку о невыезде до окончания следствия, но я готов опять её посадить, лишь бы только видеть почаще… Ещё там странная история с ожерельем… Кажется, я на пороге раскрытия очень старого дела. Уж я её давил, уничтожал вопросами, а она… не сломалась, выпуталась, наняла адвоката! Если бы я только мог предложить ей свою коммуналку и маму! Слушай, а может, не надо в бизнес, может, навесить на неё всех грехов, а потом подождать пока отсидит, и взять её тёпленькую, сломленную и, кстати, богатенькую в коммуналку к маме?! – Март рассмеялся, чувствуя, что выглядит идиотом. Мозги не слушались, язык не повиновался, руки-ноги налились тяжестью и не двигались. Так захотелось спать! Но побледневший вдруг Сытов начал задавать дурацкие вопросы и было легче ответить на них, чем отвязаться от Сытова. Март всё ему выложил: и про переодетого в красное мужика, и про убийство Пригожина, и про то, сколько улик было против Катерины Ивановны, и про ожерелье, которое, оказывается не было украдено у бабки Пригожина, и снова про свою маму и коммуналку, и про засахаренное варенье и про ещё что-то, он точно не помнил про что…

Сытов перестал быть рубахой-парнем, он напрягся, осунулся, побелел и расстреливал его своими вопросами, будто это он, а не Март был следователем. «Почему?» – подумал Март и вслух спросил:

– Почему?!!

Сытов ничего не ответил. В кабинку ввалились две девки, ростом под потолок и почти без юбок. Сытов спросил его:

– Будешь? Тут отличные девки!

Март замотал головой.

– Мне бы сладенького, – жалобно попросил он. – Можно торт?

А потом он не помнил.

Нет, помнил, что стал обладателем прозрачной коробки с тортом. Он куда-то ехал на заднем сиденье машины с этой коробкой, а Сытов жёстко его пытал – какой у Катерины Ивановны адрес, какой телефон. И было проще сказать, чем отвязаться от этих вопросов, больно бьющих по пьяным мозгам.

«Секс на пляже»! А у него, у Марта Карманова, тоже есть своё забойное место и свой фирменный коктейль. «Мама в коммуналке»!

Сытов доставил Марта по адресу, который с детства знал назубок. Он взвалил бесчувственное лёгкое тело на плечо и позвонил в хорошо знакомую квартиру два раза – столько, сколько нужно звонить Кармановым. Тётя Зина – так во всяком случае звал её в детстве Сытов, – открыла быстро, будто ждала за дверью, когда кто-нибудь позвонит. Сытов мельком на неё глянул. Всё такая же – маленькая, сухонькая, бледненькая, с глазками, в которых живёт недовольство собственной жизнью и зависть к успехам других.

– Это что? – всплеснула она руками. – Это хто?!

– Это я, тётя Зина, здрассьте! Принёс вот вашего мальчика, – буркнул Сытов и пошёл по длинному коридору, в котором, как водится, висели старые ванны, лыжи, и велосипеды.

– Ох, Никита, ты что ль? Что с оболтусом моим сделал? Напоил?!

– Напоил, – кивнул Сытов, сгрузил тело на старенький диванчик, порытый совдеповским хлопчатобумажным покрывалом, и на впалый живот Марта поставил коробочку с тортом. – За встречу немного выпили.

– Немного выпили! – с неописуемым сарказмом воскликнула тётя Зина.

– Ну, я пошёл, – Сытов зачем-то отряхнул руки, повернулся и пошёл по длинному коридору в обратном направлении, бороздя носом по велосипедным педалям, детским железным ваннам, и ещё чему-то, что вешает бедность на стены.

– Торт забыл! – заорала вслед тётя Зина. Она не пришла в умильный восторг от встречи с Сытовым.

– Это вам! – крикнул в ответ Сытов уже от двери.

– А мы себе сами купим! Ишь, дорохущий какой! С барского плеча?!! Барин нашёлся!!!

Сытов захлопнул дверь.

И почему он решил, что жизнь не удалась?

Теперь он знал, что делать. Он не спас Катерину тогда, так поможет теперь. Он не стал ничего говорить Марту про шляпу и платье, потому что точно не знал – будет ли Катерине это на пользу. О своей находке он расскажет сначала ей. И они вместе подумают, что с этим делать дальше.

Она простит его. Никуда не денется.

Трясущимся пальцем Сытов набрал номер, который дал ему Март. Была вероятность, что пьяный друг детства чего-нибудь перепутал, но Сытов верил, что ему повезёт. Длинные гудки впивались в мозги как остервеневшие пчёлы. Что он ей скажет? «Это я – Сытов»?!!

– Алло? – прозвучал в трубке странный, жеманный голос. Этот голос не мог принадлежать ей.

– Катерину Ивановну, пожалуйста, – просипел Сытов, стараясь унять бешеное сердце.

– А кто её спрашивает? – продолжал жеманиться голос. Было впечатление, что кто-то плохо играет женскую роль.

– Это… – Сытов замялся. Как представиться? Бывший любовник? Убийца? Спаситель? Как? – Это… – Он так и не смог ничего сказать. Он нажал отбой.

Наверное, лучше к ней поехать. Когда она увидит его, ему не придётся ничего говорить. Зная Катьку, можно быть уверенным, что она его простит. Впрочем, зная бывшую Катьку. Та стервозина, которая бодалась с ним на дороге, неизвестно как себя поведёт…

Нет, он не должен ехать. Вдруг у неё … муж? Вдруг у неё дети? Сытов вдруг отчётливо понял, что не вынесет вида ни Катькиного мужа, ни Катькиных детей.

Нет, поедет. У него есть доказательства, которые могут её или спасти, или погубить. Надо разобраться.

Он опять схватился за телефон.

– Лика! – заорал он, включив дворники и фары. Оказывается, уже стемнело, оказывается, пошёл дождь. – Лика!!! Ты помнишь те красные шмотки, которые я нашёл на помойке?

– Кит, – заспанным голосом пробормотала Лика, – мы опять играем тонкую мелодраму? Я уже сплю. Я сплю одна. Я не против, если ты присое…

– Лика! Мне не до твоих идиотских шуток! Скажи, эти шмотки, ты их… не выбросила?

– Нет, – сообщила плаксиво Лика. – Они напоминают мне о наших новых отношениях. Я их запихала в кладовку и иногда любуюсь на них, чтобы вспомнить то чудесное утро, когда ты рано пришёл с работы.

– Иди! Иди и посмотри на них лейблы! Ты разбираешься в этом! Какая там фирма? Где их могли купить? Кто их мог купить?!!

– Кто?!

– Ну да, кто!

– Ты чокнулся, Сытов! – Она звала его Сытов, когда давала понять, что перестала дурачиться.

– Лика!

– Что?

– Мне это очень нужно.

– Ты пьян?

– Нет. Да. Немного. Но это не имеет значения.

– Будь осторожнее за рулём.

Сытов вдруг заплакал. Он смотрел, смотрел, как дождь поливает лобовое стекло, и решил, что легче заплакать. Рыдать во время дождя совсем не стыдно и вполне органично даже для такого большого дяди как он.

– Кит?! – спросила трубка испуганным голосом Лики.

– Да.

– Ты… плачешь?

– Нет. Это дождь идёт.

– Кит, слушай меня. Платье и шляпа от «Провокатто». Я разбираюсь в этом. В городе всего два салона, где могли продаваться такие шмотки. Хозяйка обоих – моя клиентка. Завтра я попытаюсь тебе сказать, кто мог купить эти тряпки. Кит?!

– Да.

– Дождь перестал?

– Да!

Сытов выключил дворники.

Дождь и впрямь перестал.

Представив, что ему придётся прожить с этим до утра, Сытов не выдержал. Он перестроился в потоке, свернул на проспект Вернадского и стал разыскивать дом, который назвал ему Март. Конечно, невменяемый следователь мог ошибиться, но Сытов решил рискнуть.

Дом отыскался быстро. Это было высотное здание, и, подсчитав, Сытов понял, что Кэт живёт чуть ли не на последнем этаже.

Он ещё раз набрал её номер.

– Алло? – ответил знакомый жеманный голос. Наверное, всё-таки Март ошибся. Или наврал.

Сердце бешено колотилось, Сытов вышел из машины, поднял глаза к небу и перекрестился. Он не знал ни одной молитвы, потому что никогда и ни во что не верил.

Он увидит её и встанет на колени. Какой бы она не стала, она его простит.

В подъезде, у прозрачной будки, крутился белобрысый паренёк. Сытов прошёл к лифту и дрожащим пальцем ткнул в кнопку вызова.

– Дядь, вход десять рублей, – сказал пацан и выжидательно уставился на Сытова. Сытов нашарил в кармане мелочь. Платным входом сейчас мало кого удивишь. Получив монету, пацан испарился, будто его и не было. Вместо него у будки возникла толстенная бабища с лицом, обезображенным пирсингом.

– К кому? – строго спросила она, цепкими глазами рассматривая Сытова.

– К Катерине Ивановне, в сто шестнадцатую. Я заплатил, – на всякий случай пояснил Сытов.

– Сколько? – оживилась бабища.

– Десять рублей, – признался Сытов.

– Ну и дурак, – ухмыльнулась баба, протискиваясь в тесную прозрачную кабинку. – У нас вход бесплатный. Эх, да кабы я, да с каждого входящего, да по десять рублей! – Она мечтательно закатила глаза. – А Катерина Ивановна спать рано ложится, ты ноги зря не топчи.

Сердце у Сытова дало сбой. Значит, Март не ошибся, значит, дал правильный адрес. Лифт всё не приходил, дрожь в коленках усилилась, ладони вспотели, лоб покрылся испариной. «Ничего, – сказал себе Сытов, – я должен через это пройти. Я расскажу ей всё и предложу свою помощь. В конце концов, я намекну ей, что Март костьми ляжет за один её нежный взгляд и что она может вить из него верёвки».

– Скажите, – обратился он к лифтёрше, – а Катерина Ивановна замужем?

– Катька-то? А ты что, свататься? Так ты зря ноги-то не топчи, она чернявых предпочитает и молодых.

– Значит, не замужем. – Сытов ещё раз ткнул в кнопку вызова.

– Я этого не говорила! – захохотала бабища и вдруг подалась вся вперёд.

В подъезд вошла рыжая тётка с огромным бланшем на переносице.

– Шалава! – завопила только что дружелюбная лифтёрша.

– От шалавы слышу, – не зло огрызнулась тётка и пошла по лестнице на второй этаж. Лифтёрша вдруг выскочила из своей будки, в два прыжка нагнала рыжую, вцепилась ей в кудри и потащила вниз, тыкая носом в ступеньки.

– Вот тебе Найоб, Найоб, и ещё раз Найоб! – приговаривала она.

Рыжая молча клевала носом, почти не сопротивляясь.

Сытов растерялся.

– Дамы! Дамы! – пробормотал он и попытался оторвать толстую бабу от рыжей. Рыжая укусила его за палец, а толстая двинула по затылку. Сытов отпрыгнул обратно к лифту и судорожно начал тыкать плоскую кнопку.

– Лифт! – зачем-то позвал он громко.

Тётки возились и пыхтели в стороне. Рыжая вывернулась, постаралась удрать, но толстая поставила ей подножку. Рыжая упала на четвереньки.

– Да забирай ты себе этого Найоба! – громко закричала она. – Он в больнице себе педиатра нашёл!

– Ко-го?! – замерла толстая баба.

– Врачицу детскую, – рыжая уселась на ступеньки и заплакала, тихонько подвывая. – Дли-инная, но-осатая, в ушах слушалка торчи-ит! – навзрыд протянула она.

– Лифт работает? – громко спросил Сытов.

– Найоб он и есть Найоб, – выдохнула толстая, уселась рядом с рыжей на ступеньки и схватилась за голову: – Что же это делается-то?!

– Лифт работает? – заорал Сытов.

– С утра работал, – отмахнулась та, которая с пирсингом.

– А у меня от него ребенок будет! – взвыла рыжая.

– Ты ж бесплодная!

– Плодная!

– Знаешь, Зойка, а ведь и у меня от него ребенок будет!!!

– Найоб – это имя или действие? – попытался пошутить Сытов, направляясь к лестнице.

– А как ты думаешь?!! – в один голос заорали бабы, отклонившись в разные стороны и давая ему пройти.

У нужной квартиры он и правда упал на колени. Позвонил и упал – шутка ли, при его комплекции и никудышной физической подготовке, пешком подняться на шестнадцатый этаж. Наверное, он упал от бессилия, впрочем, так полагалось и по сюжету. Это здорово, что он измучен, хорошо, что не может стоять. Сытов услышал, как гремит цепочка, открывается дверь, и в покаянном рывке свесил голову вниз, уставившись в пол.

– Это я, – сказал он, рассматривая чьи-то бордовые ногти. – Это я, беби! Прости меня, Кэт. – Тут он понял, что ноги белые, слишком белые. Сытов поднял глаза вверх. На него насмешливо смотрела смазливая блондинка лет тридцати.

– Мне бы Катю, – сказал, задыхаясь, Сытов, тяжело поднялся с колен и тщательно отряхнул брюки.

– А что, лифт опять не работает? – поинтересовалась блондинка знакомым ненатурально-сладким голосом.

– Мне бы Катю, – повторил Сытов.

– А мне бы домик в Калифорнии и счёт в швейцарском банке, – парировала блондинка. Сытов посмотрел ей прямо в глаза, она взгляда не отвела, уставилась на него колюче и жёстко.

– Кэт! – крикнул Сытов и попытался отодвинуть размалёванную дуру. Кто это – подружка? Прислуга? – Кэт!!! – заорал он. Девица оказалась неожиданно сильной. Она не только не отодвинулась, но перехватила руку Сытова железной рукой.

– Сытов? – спросила она вдруг совсем другим голосом – не жеманным, не сладким, не добрым, и совсем не женским.

– Откуда ты знаешь? – задохнулся от неожиданности Сытов.

– Да кто же этого не знает? – ухмыльнулась стерва и с размаху ударила Сытова в глаз. – Это тебе за беби! – тихо сказала она. Сытов не ожидал нападения, покачнулся, упал, и тут же получил удар ногой под рёбра. – А это тебе за Кэт! – прокомментировала накрашенная сука и брезгливо вытерла руку о синий халат.

– Эй, Мат-Мат! Что за шум? – донёсся из глубины квартиры родной Катькин голос.

– Это соседка, мы её затопили!

– Мы?!! – как последний дурак спросил Сытов и резким движением задрал блондинке халат. Она не успела ничего сделать, и Сытов увидел там то, что и ожидал увидеть.

– И вы подрались? – весело прокричала Кэт. Послышались её приближающиеся шаги и тот, кого она назвала Мат-Матом, резко захлопнул дверь.

Сытов захохотал. Он слышал какую-то возню за дверью, какие-то уговоры, угрозы, смех, потом всё затихло, а он всё хохотал, хохотал, и хохотал. Когда глотка заболела, он замолк и пошёл по лестнице вниз, считая вслух этажи.

Наконец он произнёс «первый» и увидел стеклянную будку. Там сидели две женщины – толстая и рыжая, она молча пили прозрачную жидкость из маленьких стопочек.

– Налейте, бабоньки, – подошёл Сытов к окошечку.

– Драма? – спросила толстая.

– Трагедия, – поправил Сытов. Толстая протянула ему свою стопку.

Жидкость оказалась вонючая и некрепкая. Сытов поморщился.

– Это валерьянка, – объяснила рыжая, с золотыми зубами. – Нам крепче нельзя, мы вынашиваем.

Сытов кивнул и пошёл в машину.

– Кит, а твои секретные дела не могут обходиться без мордобоя? – Лика с ногами забралась на кровать и приложила к глазу Сытова очередной холодный компресс. Ты опять пришёл домой под утро, от тебя опять пахло спиртным и у тебя опять офигенный фингал! Может, плюнуть на всё и поехать куда-нибудь к морю?..

– Который час? – простонал Сытов и попытался найти глазами часы. Левый глаз открыть он не смог. Потрогал рукой – вздрогнул от боли. Как там звали этого размалёванного трансформера в парике? Пат-Пат? Бад-Бад? Господи, до чего докатилась Катька! Но он всё равно её спасёт. Даже если она причастна к этому убийству. Именно поэтому он не сказал ничего Марту про найденные вещи. Он должен убедиться сначала, что эта находка не навредит Катьке.

– Сейчас уже восемь, – пропела Лика и погладила его слипшиеся волосы.

– Я что, спал всего два часа?!

– Вечера! Ты спал целый день!

Сытов откинул её руку и вскочил. Он подпрыгнул с кровати как мячик, но тут же сел. В голову ударили такие молотки, что удержаться на ногах он не смог.

– Не делай резких движений, – посоветовала Лика.

– У меня никогда так не болела голова, – пожаловался Сытов.

– Просто ты никогда так не напивался, – Лика начала загибать пальцы, – никогда не проводил бессонные ночи, и тебе никогда так часто не били морду.

– А я что, провёл бессонную ночь?

– Мне ты утром сказал, что до рассвета катался по ночному городу.

– Я не помню ночной город, – пожаловался Сытов.

– А кто тебе в глаз дал, помнишь? – с надеждой спросила Лика.

– Помню. Но не скажу.

Лика дёрнула красивыми плечами, взлохматила рыжую стрижечку и пересела к комоду, на котором красовалось роскошное, огромное новое зеркало.

– Тогда я не скажу тебе то, что узнала про красное платье и шляпу.

– А ты узнала? – Сытов снова вскочил, и снова кулем упал на кровать.

– Узнала, – кокетливо протянула Лика и стала делать какие-то манипуляции с лицом: колотить по щекам, щипать подбородок, гладить лоб.

– Говори!

– Сначала ты.

– Говори!

– Нет, ты! Расскажи, что с тобой происходит. Знаешь ведь, я не любопытна и умею держать язык за зубами!

Сытов понял вдруг, что терпит поражение, что Лика возьмёт сейчас его за горло своими условиями, и ему придётся выкручиваться, рассказывать что-то похожее на правду, потому что совсем враньё с ней не пройдёт.

– Я не хочу врать, – тихо и жалобно сказал он. – Помоги мне, пожалуйста! Наверное, я всё тебе расскажу, но… позже. – Виски заломило так, что последнюю фразу он сказал со стоном.

Лика перестала терзать своё лицо и пересела к нему на кровать.

– Кит, если честно, то мне нравится, каким ты стал в последнее время. Мне нравится, что ты напиваешься и приходишь домой под утро, нравится, что у тебя тайны и синяки под глазами. Ты стал человеком, Кит. И ты мне нравишься больше, чем мой массажист! Слушай меня. Ради тебя я отдала годовой бесплатный абонемент в свои салоны старой грымзе Волчковой – хозяйке магазинов «Ра», где продавались эти красные шмотки. Взамен я попросила её порасспрашивать своих продавцов, не помнят ли они, кто купил эти вещи. Нам повезло, Кит! Продавцы запомнили эту женщину, ей оказалась постоянная покупательница. Её там очень хорошо знают, она не пропускает ни одной новой коллекции!

– Кто это? – заорал Сытов, снова ощутив в висках боль. На этот раз их дробила электродрель.

– Высокая блондинка лет пятидесяти с приметной родинкой на виске.

– Это всё? – Дрель в голове затихла, сердце замерло, и пришло ощущение, что выстрел сделанный в яблочко, ушёл в «молоко».

– Мало? – усмехнулась Лика, пересела к комоду и намазала руки кремом. – Кит, ну может, скажешь пару слов, зачем тебе это? Это как-то связано с убийством богатого старика в нашем доме?

– С чего ты взяла?

– У меня есть мозг, Кит.

– Ну и гордись своим мозгом! Всё равно узнать нам ничего не удалось. Родинку на виске имеют миллион пятидесятилетних блондинок. – Сытов лёг на кровать и закрыл подушкой лицо.

Всё-таки жизнь не удалась.

Лика встала, сняла с него подушку и ехидно сказала:

– Ты тупой, Кит. Я же сказала, это их постоянная клиентка, а у постоянных клиентов, как правило, берут номер телефона, а то и адрес, чтобы доставлять товар и каталоги домой. Так что пишите, гражданин начальник. Орехово-Давыдовский переулок десять, квартира восемнадцать, Павлова Лидия Васильевна.

Сытов встал, прислушался к дрели, сверлившей виски, натянул джинсы, рубашку, вытащил из кладовки пакет с красным нарядом и начал обуваться.

– Ты куда? – спросила Лика.

– А как ты думаешь?

– Знала бы, ничего не сказала!

Сытов подумал – поцеловать её, или послать к чёрту?

– О чём ты думаешь? – спросила Лика.

– О том, что стал тебе нравиться.

– Надо же, моё красное платье нашлось! – в который раз удивлённо воскликнула дама с родинкой на виске, которую явно считала своим достоинством. Она никак не тянула ни на убийцу, ни на сообщницу – это решение было для Сытова интуитивным, но он ему верил.

Дама вначале не хотела впускать Сытова в свою квартиру, – свежий фингал сделал его личность нереспектабельной и подозрительной. Но потом она вдруг признала в нём «того самого Сытова», распахнула дверь и даже предложила кофе. И даже строила ему глазки, и даже халат у неё ненароком распахивался, и Сытов отводил глаза, пил тягучий горький кофе из чашечки меньше напёрстка и пытал её уже двадцать минут: ну как её вещи могли оказаться в мусоропроводе в его доме? Дама всячески затягивала разговор, видимо, для того, чтобы подольше пообщаться с «тем самым Сытовым», и побольше рассказать о себе. Кофе, наконец, кончился, Сытов так и не поддался на её чары, она вздохнула разочарованно и сказала:

– Этот наряд я покупала год назад. Одела пару раз и засунула в шкаф. Красный – очень специфический цвет и нужно иметь особый настрой, чтобы носить его. Так вот, недели две назад у меня настрой этот появился, я сунулась в шкаф и…

– И не нашли ни платья, ни шляпы?

– Да. Но больше ничего не пропало!

– Вы живёте одна? – Она уже десять раз сообщила, что живёт одна, но он всё равно спросил. Лидия Васильевна многозначительно склонила голову в утвердительном ответе.

– Кто мог взять эти вещи?

– Понятия не имею.

– У вас есть домработница?

– А вы правы! – воскликнула Лидия Васильевна, хотела ещё налить Сытову кофе, но он жестом остановил её. – А вы правы! Правда, домработница – громко сказано. Приходит девушка два раза в неделю убирать квартиру. Я рассчитала её недавно, она сказала, что уезжает домой, куда-то в Саратов. Как раз прошло недели две, я тогда и обнаружила пропажу.

– Имя, адрес и телефон этой девушки!

– Да зачем вам это?! Я не в претензии, вещи старые, больше я их не надену! Выбросьте и забудьте! Я думаю, девочка решила, что я ей мало платила, вот и компенсировала…

– Говорите адрес. Эти шмотки замешаны в одном убийстве. Подозревают очень хорошего человека, который в жизни и так натерпелся.

– Господи!

– Имя!

– Алла. Фамилия Травкина. Отчества я не знаю.

– Адрес!

– Да в общем, это и не адрес даже, а так, комната в общежитии. Телефона нет. Подойдёт?

Сытов кивнул, вздохнул облегчённо и попросил ещё кофе.

Марту снился сон. Это был даже не сон, а видение – так явственно, реально и многозначительно всё происходило. Он бежал по пляжу – белый песок, яркое солнце, полоска синего моря обочь, – а впереди бежала темнокожая женщина в красном купальнике. Или нет, не в купальнике. Подсознание услужливо её раздело, и получилось, что впереди бежит голая Катерина Ивановна. Иногда она игриво оглядывалась, тормозила, давала Марту приблизиться, но потом снова летела вперёд, и не было никакой возможности её догнать. Ноги вязли в песке, каждое движение давалось с неимоверным усилием, но он всё равно бежал. «Догонишь, буду твоя!» – крикнула Катерина Ивановна и прибавила ходу, мелькая длинной тёмной спиной и розовыми резвыми пятками. Март задохнулся от бешенства и бессилия и вдруг взлетел над землёй словно коршун. Он в мгновение настиг Катерину Ивановну, схватил её подмышки и потащил вверх как пернатый хищник добычу. Катерина Ивановна забилась в его когтях, подняла на него глаза и… оказалась вовсе не Катериной Ивановной. На него смотрела архивная мымра с дулей из блёклых волос, в очках-тарелках, в жилеточке со спущенными петлями. От неожиданности Март вскрикнул и выпустил свою добычу. Мымра упала на белый песок, расстроилась и стала ловить Марта неухоженными, в цыпках, руками.

– А как же секс? – кричала она. – Пляж есть, а секса нет! Стой!

Она выщипнула у Марта из хвоста пару перьев и вдруг стала раздеваться. Жилетка и очки полетели в песок, она стояла голая, рыхлая, белая, и махала ручками с шоколадного цвета ладонями.

– Получил?! – засмеялась она вдруг голосом Катерины Ивановны. – Маленькие люди копят на шинель и жрут халявные торты!

– При чём тут шинель? – заорал Март и небольно плюхнулся в песок.

– Ты – ничтожество! – объяснила мымра и побежала, сверкая тёмными пятками.

– Ты куда? – крикнул Март и обратился куда-то наверх, кажется, к богу:

– Как же так?! Пляж есть! А секса нет!!!

Комендантша в общаге оказалась крепким орешком. Она же выполняла роль вахтёра и ни в какую не хотела пропускать Сытова в нужную комнату. Уж он и деньги совал и пытался напомнить, что он небезызвестная личность, но безликая тётка в кримпленовом платье только бубнила:

– Чужих не пускаю, телевидение не смотрю, взяток не беру. И потом, у тебя под глазом блямба, значит, ты криминогенный элемент!

Сытов совсем отчаялся, сунул ей под нос останкинский пропуск и заорал:

– Ну какой же я криминогенный элемент, когда меня вся страна знает!

Комендантшу это не вразумило.

– Итить отсюда. Я тебе не вся страна, а отдельно взятая личность.

Сытов опять попытался всунуть ей доллары.

– Ну, хорошо, не пойду я в комнату. Ну, просто расскажите мне про эту Травкину, или подскажите, как и где её найти ещё можно. Или сюда позовите!

– Ах ты гад! – вконец обозлилась вдруг тётка. – Деньгами меня манишь?! Я коммунистка честная!

– Так бы сразу и сказала, что коммунистка.

Сытов спрятал баксы, развернулся и ушёл.

Он обошёл общагу и увидел, что с торца есть пожарная лестница, а на третьем этаже приоткрыто окно. Был вечер, почти стемнело, и Сытов решил, что в это время суток, да при такой вахтёрше, карабкающийся по стенке мужик не вызовет ни у кого удивления. Он сходил к машине, сбросил лёгкий пиджак, закатал рукава рубашки и полез вверх. Куда-нибудь, да через это окошко он попадёт.

Он попал в туалет. Разумеется, в женский. У зеркала стояла девица фабричного вида и, задрав юбку, поправляла трусики. Сытов закинул ногу на подоконник и вежливо начал:

– Пожалуйста, не пугайтесь. – Он устал, взмок, и очень боялся упасть с высоты.

– Да кто ж тебя пугается-то? – Девица не двинулась с места, не одёрнула юбку, а так и продолжала тянуть вверх крохотные трусики-стринги. – Да кто ж тебя пугается, папусик? Заходи, коли пришёл.

Надежды, что эта деваха в девяностых годах смотрела новостные программы, не было никакой, и Сытов не стал ждать, когда она признает в нём «того самого Сытова».

– Никита, – представился он.

– Жоржетта, – тоже вроде как представилась девушка и опустила, наконец, юбку.

Сытов улыбнулся, дав понять, что оценил юмор и решил: ему повезло, что в общаге такие непугливые девки. Он снова – в который раз! – вытащил из кармана доллары.

– Только не здесь, – засуетилась девица. У неё были крупные черты лица и крепкосбитое тело. – Пойдём ко мне в комнату.

– Я по другому вопросу.

– По другому – в соседней общаге. Там пацанов больше проживает.

Испорченность этой дряни Сытова поразила, но он постарался быть вежливым.

– Я заплачу тебе, если ты приведёшь сюда Аллу Травкину.

– Травкину-Муравкину? Так она съехала две недели назад! Всё бросила и учухала.

– Куда?

– К хахалю.

– И кто у нас хахаль?

– Хахаль у нас крутой дядька по имени Робинзон. Старше её лет на двадцать, но с баблом.

– Девочка, миленькая, если ты скажешь адрес и нормальное имя этого Робинзона, я дам тебе ещё рубликов.

– Лучше баксиков.

– Ну?

– Робинзон крутой. Но с именем и адресом у него какие-то заморочки. Алка его по приколу то Петей, то Колей, то Лёшей, то Сашей звала. Говорила, что у таких людей несколько имён, и несколько адресов. Вот только кликуха одна. Робинзон.

– Не за что баксики отдавать, – гнусным голосом сказал Сытов. – Может, номер мобильного этой Травкиной у тебя есть?

– Нет, я ей не подруга, да она вообще не с нашего завода. Одной бабе за комнату платила и жила вместо неё. Ни с кем особо тут не корифанилась.

– Ну, хоть как он выглядел Робинзон этот, видела?! – без всякой надежды воскликнул Сытов. В голове сложились два плюс два и получалось, что переодетый в красное мужик и был этот загадочный Робинзон.

– А никак. Внешне – говно, а не мужик.

Что-то очень знакомое показалось Сытову в этой формулировке, но он так и не смог заставить память подсказать ему, что именно связано у него с этим определением.

– Среднестатистический, – выговорила девка умное слово, – подслеповатенький, щурится всегда. Да, и татуировка у него на среднем пальце не помню какой руки – крест!

– Уже кое-что, – вздохнул Сытов и отдал ей деньги. – Постой на шухере, я в туалет схожу. – Сытов решил, что за такие деньги он вправе воспользоваться общаговскими удобствами.

Когда он из кабинки вышел, девки и след простыл. У зеркала стояла другая, такая же крепенькая и простоватая. Почему-то появление Сытова её тоже не испугало. Сытов подумал, а не проинтервьюировать ли и её, но решил, что у него денег на всех не хватит, да и нового вряд ли чего узнаешь. Он подошёл к подоконнику и вылез в окно.

Спускаться вниз было почему-то страшнее, чем подниматься. Ладони были потные и скользили по прохладному железу.

Сытов подумал про себя: «Докатился!», а ещё он подумал, что впустую потратил время.

Робинзон с крестом на среднем пальце неизвестно какой руки, зовут которого то Коля, то Саша, то Толя, то Лёша, и у которого нет постоянного адреса – не бог весть какой улов. Травкина – тоже личность мифическая.

Как это на профессиональном языке называется? Тупик? Нет – «глухарь».

Паршивый из него сыщик.

Нужно разговаривать с Катькой.

6

«Я шёл, наверное, триста лет

на свет твоего окна.

И вот я, вроде, пришёл, мой свет.

Есть ночка у нас одна»

всё тот же Марат Шериф

Они летели вперёд, и всё было здорово – и гладкая лента асфальта, и сумерки, прохладой сменившие дневную жару, и низко летавшие птицы – к дождю? – и Мат-Мат за рулём с профилем белогвардейца и гримом Мэрилин, и… Всё было здорово!

Катерина призналась самой себе, что счастлива абсолютно, несмотря на то, что абсолютно счастлива она быть не должна.

– Давай поедем медленно, – попросила она Мат-Мата, – и тогда в Волынчиково мы приедем к рассвету. Сейчас очень рано светает.

– Я не умею медленно, – сказал Мат-Мат и прибавил газу.

– И я не умею, – засмеялась Катя.

– Значит, поедем быстро, – подвёл итог разговора Мат-Мат.

– Сдалось тебе это удостоверение! – попыталась изобразить недовольство и раздражение Катерина. Всё-таки она не имеет права быть счастлива, когда Роберт убит, когда она всё ещё под подозрением, когда она скрывает от правосудия опасного бандита, когда…

Да пропади оно всё пропадом, когда ещё жить, если не прямо сейчас? Роберта не вернуть, её невиновность докажут, а Мат-Мата... Она представила, что сдаёт Мат-Мата милиции, и от ужаса заорала громче, чем надо:

– А ты уверен, что потерял документ именно в той избушке?

– Уверен, беби. И я должен его забрать!

– Зачем? Ты что, собираешься вернуть его тому лейтенанту? Не понимаю. Ты очень рискуешь, суя в избушку свой белогвардейский нос!

– Должен, – повторил упрямо Мат-Мат, и Катерина поняла, что спорить с ним бесполезно.

Они долго ехали молча. Не ехали, а летели. Уже стало темно, но фары надёжно и сильно освещали дорогу.

– Ты не будешь против, если мы переночуем в твоём доме? – спросил наконец Мат-Мат.

– В каком это ещё «моём» доме? – удивилась Катя.

– А разве хоромы Роберта в этой деревне принадлежат теперь не тебе?!

Катерина подпрыгнула на сиденье.

– Чёрт!!! Об этом я не подумала.

– Я подумал. Ты знаешь, где он хранил ключи?

– Да. На полочке в бане. А ворота заперты на вертушку. Там нечего брать! Вязаные половички на полу, кровать с шишечками, да старые гроздья рябины между рамами. Рай для миллионера! Мат-Мат!

– Что?!

– Наверное, я не смогу там находиться с тобой!

– Это ещё почему?

– Ну… кажется, это называется «кровать ещё не остыла».

– Глупости! Глупости и предрассудки. Живое живым. Мёртвое мёртвым.

– Ещё один панибрат смерти! Мартин тоже бравировал отсутствием предрассудков.

– Значит, решено. Мы остановимся в твоём доме.

– Интересно, что я скажу Парамоновне?..

Всё оказалось легче, чем она думала. Её не мучили угрызения совести, когда она стелила бельё на той самой кровати с шишечками, когда накрывала на стол и зажигала свечку – всё как тогда, с Робертом. Она даже затопила баню, вернее, её затопил Мат-Мат, а она носилась, давала указания, как правильно делать, но он всё сделал не так, и парилка стала похожа на ад.

Живое живым, мёртвое мёртвым. Философия оказалась удобной, как старые тапочки.

Когда в парилке Мат-Мат улёгся на полку, и Катерина взяла в руки берёзовый веник, ей в голову пришла дельная мысль. Она сильно хлестнула Мат-Мата по розовым пяткам.

– Больно, беби! – заорал он.

– Свои обещания нужно выполнять! – Катерина изо всех сил хлестанула его по красному заду. – Про себя я всё рассказала. И ты обещал рассказать всё-всё про себя! День прошёл, второй, давай, признавайся, как стал бандитом и каких дел натворил!

– Я был хороший мальчик! – заорал Мат-Мат. – Но обстоятельства!

– Какие ещё «обстоятельства»?!

– Беби, я вырос на периферии. Это кошмар – быть отрезанным от мира. Это вредно для психики. Ты знаешь, где Читинская область?

– Где-то на востоке.

– «Где-то на востоке»! – передразнил Мат-Мат. – У чёрта на рогах, а не на востоке! Ближе только чукчи живут. Мои предки были одержимы комсомольскими стройками, вот и укатили, бросив всё в Москве, строить город там, где отродясь не селились даже местные жители. Аборигены называли это место «Долиной смерти». Почему? Там месторождение урана, беби! Но пришли советские парни и построили город. В него без специального пропуска было не попасть. Летал один самолёт – развалюха Ан-24, и ходил один поезд по специально построенной ветке. Кругом сопки и безнадёга, беби! Меня воспитывала бабка, и единственной моей мечтой было выбраться из этого города. Это ужас – не любить место, где ты живёшь. Родители…

– Пили?

– Что ты! Занимались карьерой. Там был горно-химический комбинат, и они сражались за руководящие должности. Ну, как водится, я и отбился от рук. Но классе в девятом моей мечтой стало вырваться из этого городка и закрепиться в Москве. Я подналёг на основные предметы, закончил школу с одной только тройкой – по трудовому воспитанию. Кстати, беби, предупреждаю, что мне легче сварить суп, чем сколотить табуретку. Вести хозяйство меня научила бабка, а вот молотком я попадаю только по пальцам. В общем, окончив школу, я собрал чемоданчик и укатил в Москву.

– Бросил бабушку?

– Она к тому времени уже умерла.

– А в Москве ты кинулся грабить банки!

– Нет, поступил в технический вуз.

Катерина так хлестнула его веником, что он заорал:

– Правда, беби! МФТИ – это тебе не шутка! Я закончил его, и у меня диплом с отличием! Ты не представляешь, как хочется остаться в столице, когда вырос на урановых рудниках! Я просто обалдел от свободы и перспектив!

– И подался в разбойники! Сизому понадобился дипломированный специалист?

– Нет, беби, это Сизый понадобился мне. – Мат-Мат вдруг резко поднялся, сел, и похлопал себя по голым бокам, словно в поисках пачки сигарет. – Выпусти, жарко! Я не негр, у меня другой температурный режим!

– И я не негр, – надулась Катя. – Быстрей рассказывай, и вместе выйдем отсюда.

– Я могу наврать, беби! – Мат-Мат вытер пот, заливавший глаза.

– Только посмей. Ты обещал рассказать мне всю правду.

– Ну, чёрт с тобой, слушай. После института я устроился на одно производство, и мне дали комнату в общежитии. Чтобы скрасить свои холостяцкие вечера, я стал играть в карты с соседом по комнате. Сначала играли на интерес, потом на деньги. Появилась компания таких же «увлечённых», как мы. Я то проигрывал, то выигрывал, и мне хватало сначала зарплаты, чтобы отдавать свои карточные долги, но… как водится, однажды я проигрался по-крупному. Десять тысяч баксов! Мне таких денег было не заработать. Парень, которому я проиграл, был не из приятных. Он пригрозил мне расправой и включил так называемый «счётчик», когда я вовремя не отдал деньги. Я был почти в панике, когда другой пацан, тоже из нашей компании, предложил мне поучаствовать в одном «дельце». Мне предложили машину и попросили подогнать её в определённое место, в определённое время. Это потом я узнал, что они грабанули инкассаторскую машину, а я выполнил для них роль шофёра. Они приехали в назначенное место на битой «шестёрке» с тугим мешком денег, подожгли машину, и уехали на «японке», за рулём которой сидел я.

В общем, долг я отдал. С процентами. И у меня даже остались ещё деньги. Тогда всё прошло чисто. И я понял, что значит – не считать копейки. Сизый – тот самый, которому я проиграл – оказался талантливым организатором. У каждого в банде была хорошо отработанная роль. Я к этому времени поменял роль шофёра на непосредственного участника операции. Сизый говорил, что никогда не пойдёт на «мокрое» дело, потому что люди с удовольствием отдадут чужие деньги в обмен на свою жизнь. Оружие мы брали с собой только для устрашения и подстраховки. Поэтому, когда они начали стрелять в людей, я возмутился, беби! Грабитель – это одно, убийца – совсем другое! Они пальнули мне в брюхо, но я добрался вместе со всеми до машины. А там потерял сознание. Вырубился так, что они приняли меня за труп. И когда пересаживались в другую машину, бросили меня в УАЗике. Дальше ты знаешь, беби. Ну, как тебе моя история?!

Катерина пожала плечами. Бред, а не история. Мат-Мат – инженер, от безденежья подавшийся в гангстеры? Бандит, не лишённый принципов? Человек из провинции, променявший скучную жизнь обывателя на разбойничью романтику?

«Чушь собачья», – подумала Катерина, но вслух этого не сказала. Вряд ли можно заставить человека говорить правду, если он этого не хочет.

– Жарко, беби, – пожаловался Мат-Мат. – Пойдём на улицу!

– А как тебя звали в детстве? Мотя?

– Почему Мотя? Бабуля даже маленького звала меня только Матвей Арсеньевич! «Матвей Арсеньевич, на горшок пожалуйте! Матвей Арсеньевич, пойдите спать, пожалуйста!» Друзья меня тоже по имени-отчеству звали. Дать мне прозвище удалось только тебе!

Катерина рассмеялась. Пожалуй, это была единственная правда из его биографии.

– Говори, что ты там замутил с Майклом! Какая такая математика?

– Обыкновенная математика. Я что, дурак, отказываться от заработка? Его бабка мне платит сто долларов за два часа!

– Кто такой Фёдорыч?!

– Что-о?!

– Я слышала твой разговор с неким Фёдорычем по телефону! Ты обещал ему довести до конца какое-то дело!

Мат-Мат вдруг сорвался с полки, промчался мимо Катерины, и, чуть не сбив её с ног, вылетел во двор.

– А-а-а!!! – заорал он, кинулся плашмя в холодную сырую траву и начал по ней кататься.

– А-а-а! – заорал истошный голос со стороны огорода.

– А-а-а! – с перепугу заорала и Катерина.

Они замолкли все трое одновременно, уставившись в полутьме друг на друга.

В предрассветных сумерках Катерина узнала в огромной бабе, стоявшей посреди огорода, Парамоновну.

– Ах, это вы, Селеночка, – воскликнула Парамоновна с явным облегчением. – А я в туалет пошла, вижу – баня топится, решила посмотреть, кто это тут, что это тут… а это вы, Селеночка… А где Роберт Иванович? А… кто это?..

Мат-Мат успел нырнуть в баню и натянуть свою юбку.

Катерина поняла, что врать придётся быстро и голышом.

– Роберт Иванович убит, – быстро сказала она.

– А-а-а! – истошно откликнулась Парамоновна.

Мат-Мат выкинул из предбанника красный сарафан. Катя поймала его на лету и наспех напялила задом наперёд.

– Да. И я его наследница.

– А-а-а?! – сменила интонацию тётка.

– А это… это… это… следователь! – брякнула вдруг она, указав на Мат-Мата. – Он приехал расследовать обстоятельства жизни и смерти Роберта Ивановича. И вот… захотел помыться!

– Да, я следователь, – подтвердил Мат-Мат почему-то женским вариантом голоса. Но тут же исправился и басом добавил: – И захотел помыться.

– О-о-о, – протянула Парамоновна, и было непонятно, что она имеет в виду. – А? – она ткнула пальцем в юбку Мат-Мата.

– Пройдёмте, гражданочка! – казённым голосом приказал Мат-Мат и указал на дверь в дом.

– Фу-у!!! – обессиленно выдохнула Катерина и потащилась за ними.

Что делать? Как спасать ситуацию? Они специально приехали в ночь, чтобы не очень светиться в деревне. Она ненадолго задержалась в сенях, стараясь унять дрожь в руках и коленях.

В комнате она застала странную картину. Мат-Мат мерил шагами расстояние от стенки до стенки, а Парамоновна с видом примерной ученицы сидела на краешке стула. Катерина, стоя у неё за спиной, и обращаясь к Мат-Мату, покрутила у виска пальцем.

– Катерина Ивановна, выйдите из помещения, у меня допрос!

От неожиданности Катя кивнула и громко сказала:

– Как скажете, гражданин начальник!

Она вышла на улицу, присела на прохладные ступеньки крыльца и захохотала беззвучно, уткнувшись в колени.

Что принесёт новый день?

Рассвет с каждой минутой набирал силу.

Через час на крыльце появился Мат-Мат, потирая довольно руки. За минуту до этого из дома вышмыгнула Парамоновна и огородами умчалась к себе.

– Класс, беби! Я кое-чего разузнал! И как до тебя допёрло обозвать меня следователем?! – В его голосе звучал неприкрытый восторг.

– Чёрт, – вдруг вспомнила Катерина, – а ведь у меня подписка о невыезде!

Мат-Мат недоумённо уставился на неё.

– А ты не ори на каждом углу о своём выезде, и всё будет нормально, – посоветовал он. – Послушай лучше меня. Уж раз так приключилось, беби, что я следователь, то… я использовал эту возможность. Ну, порасспрашивал для порядка сначала про Роберта твоего. Она сказала, что представить не может, что кто-то мог Роберта убить. Он был удивительно неконфликтным, щедрым и добрым человеком. Я спросил, не знает ли она человека с татуировкой – крестом на пальце, она сказала, не знает. Подтвердила, что был у Роберта сын приёмный, но в тюрьме погиб, про жену Ирину рассказала, про Мартина-солнышко тепло отзывалась. Когда я понял, что ничего нового она не расскажет, то перевёл разговор на бабу Шуру.

– Бабу Шуру?!

– Ну да. Есть же какая-то связь между бабкой твоего Сытова и семьёй Пригожиных! И кому как не деревенским кумушкам о ней знать! Но, беби, она ничего такого не знает! Она поклялась, что Пригожины и бабка никогда не общались.

– Чему же ты радуешься?

– Ближайшая и единственная подружка бабы Шуры жива!

– Этого быть не может! Столько не живут.

– Живут, беби! Некоторые отдельно взятые бабули живут! Они просто забыли, в каком году родились, и поэтому не в курсе, что пора помирать. У этой прозвище Черепаха Тортилла, она не помнит, что было вчера, но отлично воспроизведёт события октября семнадцатого года!

– События октября семнадцатого года кто угодно отлично воспроизведёт, – буркнула Катя. – Нам бы попозже! Ты уверен, что бабка не в глубоком маразме и сможет что-нибудь рассказать?

– Уверен! Нам должно повезти. Зовут её Матрёна, фамилия Лушкова, живёт… в общем, я знаю как дойти. Вперёд, беби! – Он сдёрнул Катерину с крыльца.

– Вперёд, – неуверенно сказала Катя и снова попыталась сесть на ступеньки.

– Ты что, беби, не веришь в успех мероприятия?

– Да чёрт его знает, во что я верю. Пожалуй, это и правда единственная возможность докопаться до истины. Только одень штаны, там, в доме, остались кое-какие вещи Роберта.

Домик оказался точной копией избушки бабы Шуры. Он тоже стоял на окраине, тоже почти врос в землю, опасно перекосился, и около него тоже росло чахлое деревце.

– Сейчас очень рано, бабка, наверное, спит, и мы напугаем её, – сказала Катерина Мат-Мату.

– Брось, беби. – Мат-Мат пригнулся и заглянул в мутное маленькое оконце. – Для древних старушек не существует ни ночи, ни дня. Они совсем по другому чувствуют время.

– Откуда ты знаешь? – шёпотом поинтересовалась Катя. – Откуда?

– Читал. – Он толкнул полусгнившую дверь, и волна затхлого запаха ударила в нос. Они прошли через сени, заваленные каким-то хламом. В маленькую, жарко натопленную комнатёнку Катерина шагнула первая. Там, у печки, сидела старуха и смотрела на пляшущий огонь. Она опиралась на кочергу, положив на сцепленные руки маленькое, сморщенное, коричневое личико. Волос у неё совсем не было, и её голова напоминала большое яйцо. Наверное, старуха и правда как-то по особому воспринимала время, потому что прошла почти минута, прежде чем она подняла выцветшие глаза и уставилась на Катерину. Катерине стало страшно и захотелось удрать.

– О! Явилась, смертушка! Долгонько шла! – воскликнула старуха вполне чистым голосом и с хорошей дикцией.

– Я не смертушка, – обиделась Катерина. Из-за её спины вышел Мат-Мат.

– Ой! Две смертушки! – хихикнула бабка и кочергой помешала угли в печке. Несмотря на тёплую ночь, в доме было так сильно натоплено, что Катерина вся взмокла, словно опять очутилась в парной. Она огляделась: лавка, деревянный лежак и скамейка вдоль стенки составляли всю обстановку избушки. Не было даже столика, какая-то посуда стояла прямо на полу. Судя по замоченным в тазике тряпкам, древняя бабка умудрялась сама вести свое нехитрое хозяйство.

– И я не смертушка! – объявил громко Мат-Мат. – Мы, бабуля, пришли расспросить вас о житье-бытье.

Бабка шумно вздохнула:

– Значит, не время ещё убираться!

– Не время, – Мат-Мат уселся на длинную скамейку, Катерина осторожно присела рядом.

– А зачем вам моё житьё-бытьё? – резонно поинтересовалась бабка и опять очень ловко поворошила кочергой угли в топке.

– А мы журналисты, пишем о долгожителях! – бодро соврал Мат-Мат. – Вы Матрёна?

– Я? Матильда! Матрёной меня деревенские лохи кличут.

– Отлично! Матильда, дадите нам интервью?

– А почему девка чёрная?

– У неё папа негр.

– А почему у тебя ногти на ногах крашеные? – Бабка кочергой указала на открытые сандалеты Мат-Мата. – Педрила, что ли?

– Нет, – растерялся Мат-Мат.

– Не ври. Раз журналюги, значит – богема, а раз богема, значит – педрила. Кокаин нюхаешь?

– Нет, – ещё больше опешил Мат-Мат.

– Жаль, я думала, угостишь. – Бабка дотянулась до какой-то коробочки, зажала пальцем-крючком ноздрю и с наслаждением вдохнула содержимое коробки. – Вот, табаком обхожусь. Сама на огороде рощу. Может, всё-таки у тебя кока есть?

– Нет!

– Ты мне из города рассыпухи привези, а я тебе расскажу, что хошь. И не надо наводящих вопросов про долголетие. Обещаешь?

– Обязательно привезу! – горячо заверил Мат-Мат.

– Не наври. А то я в последний раз в девяносто втором белую пыль нюхала. Парень такой странный приезжал, коки дал, да как про Шурку услыхал, к ней и убежал.

– К кому?! – в голос заорали Катерина и Мат-Мат.

– К Шурке, подруганке моей. Да померла она давно! Как тот парень уехал, так и померла на следующий день.

– Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее! – попросил Мат-Мат. – Что за парень, откуда приезжал, что расспрашивал, почему к Шурке побежал?!! Обещаю, нет, клянусь, доставить вам сюда с посыльным первосортный кокаин!

Бабка снова нюхнула из коробочки, помолчала, задержав дыхание, и стола рассказывать.

– А что, у меня тайн нет, а те, чьи тайны я хранила, давно уж на том свете, так что слушайте. С Шуркой дружили мы всю жизнь и никогда не ссорились. Её беды – мои беды, её радость – моя радость. Она всю жизнь тута прожила, но по молодости в Москву на заработки ездила, прислугой у богатых ходила. А потом большевики к власти пришли, и ездить она перестала. В деревне осела, огородом жила. Замуж вышла за Петра, золото, а не мужик был: не пил, не бил, не гулял, работал как конь, всё в дом тащил. Только Шурка в Москве-то себе полюбовника завела, и вроде расстались они, но тот вдруг чувствами к ней воспылал и стал сюда наезжать. И у Шурки вдруг башку снесло, стала она при таком муже гулять! Люблю, говорит, сил нет, и остановиться не могу! А тот чумовой мужик был, при царском режиме за кражи сидел, а при Советской власти его вроде как отпустили, а, может, и сам удрал. Звали его Ефим Иванович Бу… ба… ра…, тьфу, старая стала!

– Бурабон! – подскочила со скамейки Катерина.

– Точно, девка, Бурабон! Любовь была у них сумасшедшая. Шурка от своего мужа убегала и они с любовничком здесь, в моей хате встречались. Вот. А потом… жуткая произошла история. Стала Шурка мне вдруг говорить, что скоро от Петра своего уйдёт, и уедут они с Ефимом за границу. Что будут они жить счастливо и очень богато. Говорила, что у Ефима баснословные деньги скоро появятся и ей плевать, где он их взял, хоть и украл. У новой власти грех не красть, говорила она. У них даже день отъезда назначен был! И вот как-то вечером прибегает ко мне Шурка, плачет, орёт, в истерике бьётся. Еле её отпоила, чтобы говорить смогла. А она твердит только: «Убил, убил!» Кто убил, кого убил? Ничего я понять не смогла, догадалась только, что один из её мужиков другого порешил. Взяла я Шурку под мышки, на ноги поставила, говорю, пойдём к тебе, разберёмся, что к чему. Она:

– Не-ет! – заорала, и в обморок хлопнулась. Да так хлопнулась, что головой о скамейку ударилась. Я её на кровать перетащила и потопала к ней на хату.

Прихожу, дверь в избу открыта. Я у порога потопталась, «Пётр!» кричу. Молчок, никто не отвечает. Захожу – пустая изба! Никого! Я на улицу, в огород, тоже никого. Тогда догадалась в палисадничек заглянуть. Темно уже было, но то, что увидела, никогда не забуду. Недалеко от клёна яма вырыта глубокая, а у ямы человек с лопатой в руках лежит. Я к нему, смотрю, Пётр это, Шуркин муж. А в яме, в яме, детоньки мои, Ефим лежал и дырка у него в башке огроменная, прямо на лбу! Страшно мне стало, я Петра за плечи трясу, а он мычит что-то. Кое-как поняла, что плохо ему с сердцем стало. Он старше Шурки-то лет на двадцать был! Я говорю ему: «Ты Ефима убил?» А он: «Давно знал, что гуляла она с кем-то, да всё поймать не мог. А тут пришёл домой, а они милуются, обнимаются. На меня смотрят и с усмешечкой говорят, что уедут вместе далеко-далеко, начнут новую счастливую жизнь! Я в морду этому отродью дал, а он, бандит, пистолет выхватил. Шурка испугалась и на руке у него повисла. Я пистолет выбил, схватил и выстрелил. Хорошо Шурка убежала, я бы и её…» И тут глаза он закатил, Пётр-то, и помер. Сижу я в огороде одна-одинёшенька, среди двух трупов, и не знаю, что мне делать! Взяла лопату, стала яму с Бурабоном землёй закидывать и тут Шурка прибегает. Я её успокоила, сказала, что все умерли, нужно к этому привыкнуть и жить как-то дальше. Сказала, что она ещё молодая, свою жизнь устроит, и счастье своё найдёт. Шурка вдруг успокоилась, стала тихой, сбегала в дом, притащила какой-то ящик железный и в могилу его к Ефиму опустила. Это его, говорит, вещички. Счастья не принесли, с ним пришли, с ним и уйдут. Мне без него, говорит, ничего не нужно! Я теперь тут до смерти куковать буду, рядом с могилкой любимого. Он моя единственная любовь и никто мне в жизни больше не нужен.

Закопали мы Бурабона, а Петра на следующий день, как полагается, с почестями, всей деревней похоронили. Только на поминках Шурка не по нему плакала. – Бабка опять понюхала табак и замолчала. Мат-Мат смотрел на неё и молчал. Катерине показалось, что история его потрясла. – Шурка так всю жизнь одна и прожила, – продолжила бабка. – Мальчика-сиротку только перед войной одного приютила, Сытов его фамилия была, и души в нём не чаяла. Да и умом чуть тронулась. Всё казалось ей, что клён, который у неё под окном растёт, это Ефим Иванович её дорогой. Всё разговаривала с ним. В дождь: «Что пригорюнился, любимый?» спрашивала, а в ясный день: «Здравствуй, свет мой ясный! Любишь ты меня?» И по стволу его гладит, гладит… Говорила, что Ефим Иванович в один день с ней помрёт.

– И вы всё это рассказали в девяносто втором какому-то парню? – хрипло спросил Мат-Мат.

– Как же всё? – строго спросила бабка. – Какой ты парень, туповатый! Шурка-то тогда ещё жива была! Не могла я все её тайны раскрывать. Это сейчас у нас год… какой? Три тысячи…

– Две тысячи, – поправил Мат-Мат.

– Эх, чёрт, рано растрепала! Ну, да ладно, всё равно быльём поросло. А парень тот хороший был, только странный. Пришёл, говорит: «Дай, бабулька, воды, а то так пить хочется, что переночевать негде». Я его в дом завела, напоила, накормила, и тут он – бац! – белую пыль достал. А я к ней ещё в третьем году пристрастилась.

– Восемьсот? – вдруг проявила любопытство Катя.

– Что?

– Тысяча восемьсот третьем году?

– Нет, девка, ты меня не старь! Девятьсот третьем! Я ведь дворянская дочка была, да рано сиротой осталась. Родители мои разорились, померли, а я… ну, это другая история.

– Другая, – согласился Мат-Мат. – Парень тот…

– Стали мы с ним коку нюхать и про жизнь говорить. Он Лёшей назвался, сказал, что любовь у него несчастная, вот он подальше от неё и удрал. Шабашит тут неподалёку, а в Волынчиково заехал, чтобы в родных краях побывать, он вроде как в юности тут бывал. Ну, слово за слово, разговорились, я похвалила его за то, что бабу он свою в покое оставил и добиваться её насильно не стал. Возьми, да расскажи, как моя подружка закадычная полюбила бандита Бурабона, да счастья у неё не получилось, потому что муж её любовничка из его же пистолета и убил. Он как это имя – Бурабон услышал, так подпрыгнул аж! Побелел и давай меня пытать, где Шурка живёт! Я, говорит, ейный родственник дальний, только никто об этом не знает. Я-то по дурости и правда решила – родственник. Рассказала, как до неё добраться. Бабы потом говорили, что и правда Шурка довольная в магазин за вином прибегала, хвасталась, родственник отыскался. А на следующий день померла вдруг она. А Лёшка тот исчез, испарился. Я было неладное заподозрила, но сказали потом, что медики подтвердили, будто сердце у неё бурной радости не вынесло.

– Как он выглядел, Лёшка этот? – задохнувшись, спросила Катя.

– А никак, – бабка кочергой помешала тлеющие угли. – Никак не выглядел. Телогрейка, шапка, а так – ни внешности, ни возраста. Крест у него только на среднем пальце был – распятие!

– Чёрт! – подскочил со скамейки Мат-Мат.

– Он! – заорала Катя. – Это он в нас с Мартином…

– Так что, говорите, долголетие вас интересует? – хитро поинтересовалась бабка.

– Нет, уже не интересует! Здоровья вам, бабушка Матильда! – Мат-Мат раскланялся, словно стоял на сцене, перед благодарными зрителями. – Обязательно пришлю вам отменной рассыпухи!

– Не наври! – погрозила бабка пальцем-крючком.

После жаркой избы на улице показалось прохладно.

– И зачем она летом так топит? – спросила Катерина совсем не о том, о чём хотела спросить.

– Старые люди всегда мёрзнут, – пробормотал нравоучительно Мат-Мат.

– Откуда ты знаешь?

– Читал!

Они шли пролеском, чтобы сократить путь до избушки бабы Шуры. Уже орали петухи, но деревня ещё спала.

– Ну, как тебя история? – задал свой любимый вопрос Мат-Мат.

– Я ничего не поняла, – пожаловалась Катя. Эйфория от «открытия» прошла, на смену ей пришла мрачная уверенность, что никогда им не найти этого Лёшу, не понять кто он такой, и зачем всё это делает.

– Кто он такой?! Зачем всё это делает?! Откуда знает про Бурабона?! Значит, он и про клад знает?! Почему в нас стрелял?! – Катерина сломала какую-то ветку и яростно начала отмахиваться от мошкары.

Мат-Мат шёл широкими шагами, она еле поспевала за ним.

– Ты должна спросить, беби, отчего померла баба Шура. Я думаю, этот Лёша наврал, что он её родственник. Бабка растаяла, сбегала за вином, и после распития бутылочки он стал пытать её, куда Бурабон спрятал ворованные драгоценности. Он же понимал – кому, как ни любовнице, с которой Бурабон собирался бежать за границу, об этом знать! Много ли старому человеку надо?! Баба Шура поняла, что он что-то знает про её тайну, разволновалась и умерла. А перед смертью для Сытовых нарисовала картинку. Скорее всего, Лёша не видел этого рисунка. А Сытов оказался дурак. Но во всей этой истории мне нравится другое!

– Что? – Катерина уже еле ноги тащила. Она поймала локоть Мат-Мата и повисла у него на руке. – Что тебе нравится в этой истории?

– Сокровища принадлежали бабке Пригожина?

– Да!

– Ты – наследница Роберта?

– Да!

– Значит – они твои! И козёл Сытов здесь ни при чём! Ух, как я тебя люблю, беби!

– Гад ты! Бандит! – Катерина бросила его руку и пошла вперёд. – Хочешь примазаться к моим деньгам?!

– Хочу! Ой, как хочу, беби! Ты, кстати, мне сразу понравилась!

– То-то ты от испуга чуть не описался!

– Ну не описался же! Только сознание потерял! Мы будем жить с тобой долго и счастливо!

– Только сначала ты отсидишь за свои подвиги.

– Может, и отсижу, – хитро улыбнулся Мат-Мат, из чего Катерина сделала вывод, что сидеть он не собирается.

Когда избушка бабы Шуры наконец показалась вдалеке, Катерина спросила:

– Интересно, а почему мы не на машине?

– Я как-то об этом не подумал!

– И я.

Чем ближе они приближались к дому, тем было понятнее – там что-то не так. Дверь болталась открытой и её трепал слабый утренний ветер. Окно в сенях… Они прибавили шагу, потом побежали. Оконное стекло было испорчено дыркой, от которой в разные стороны разбегались тонкие лучики трещин.

– Стреляли, – ошарашено объявил Мат-Мат.

– Пойдём отсюда, – потянула его за рукав Катерина, но он вырвался и забежал в комнату.

– Ну ни фига себе! – присвистнул оттуда Мат-Мат.

Катерина шагнула за ним, с чувством, будто прыгала с вышки, а внизу был асфальт.

– Здорово тут кто-то повеселился! – Мат-Мат осмотрел разгром и похлопал себя по бокам в поисках пачки сигарет. Стол, табуретка, кровать были перевёрнуты, лекарства разбросаны, бельё на полу, в углу валялись пустые бутылки водки.

– Сок, который ты мне приносила, кто-то выпил! – удивился он и закурил.

– Дай мне, – попросила Катя, и он отдал ей прикуренную сигарету.

Некоторое время они молча курили, синхронно пуская дым.

Потом Мат-Мат тщательно перерыл все вещи, обследовал пол.

– Удостоверения здесь нет. Кто-то его забрал, – хмуро сообщил он Катерине и выглянул в окошко. – Смотри, бочка стоит не так, и лопаты разбросаны! Кто-то копал здесь после меня! Копал, стрелял, и пил водку!

Катерина, не затушив окурок, бросила его в постельный ворох, валявшийся на полу.

– Пойдём отсюда, – попросила он Мат-Мата и потянула его за рукав.

– Нет, беби, постой…

Она смотрела, как медленно от её окурка начинает тлеть одеяло.

– Пойдём! – уже пахло дымом, и слабо, но настойчиво, сквозь тление, пробивались первые искры огня.

– Что это? – Мат-Мат уставился на одеяло и замахнулся ногой, чтобы затоптать зарождающееся пламя.

– Не смей! – завизжала вдруг Катерина. Она зарыдала, затопала ногами, и замотала головой, сжав кулаки. – Не смей!!!

Никогда в жизни у неё не было возможности закатить полноценную истерику. Даже в детстве, когда любой ребёнок пробует воем, слезами и битьём о пол показать свою власть над родителями. У неё просто не было родителей.

Это была её премьера.

Она требовала, чтобы этот дом был сожжён дотла, и больше никогда не вмешивался в её жизнь. Она так и сказала зачем-то:

– Это премьера.

– Да, ладно, беби, – пробормотал Мат-Мат. – Хорошо! Успокойся. Пусть будет по-твоему! У меня тоже дебют – я никогда не пускал красного петуха! – Он проделал какие-то странные манипуляции, и огонь разгорелся уверенно, затрещал, лопая старое одеяло, как оголодавший пёс кусок свежего мяса.

– Бежим! – Мат-Мат сдернул Катерину с места, и они помчались, держась за руки, через поле, по которому она мчалась когда-то одна, удирая от своры собак.

– Стой! – Она захотела убедиться, что огонь не передумает и сделает до конца своё дело. Они остановились, и, тяжело дыша, стали смотреть, как огонь набирает силу, как клубы чёрного дыма поднимаются вверх, как занимается пламенем старый, засохший клён.

– Бурабон горит! – крикнула Катерина.

– Ефим Иванович почил, – констатировал факт Мат-Мат.

– Пожар! – заорал кто-то со стороны деревни, и послышался разноголосый собачий лай.

Катерина с Мат-Матом опять помчались, и не помчались, а полетели, потому что земля была не под ногами, а далеко внизу, рядом же – облака и птицы. Приступ счастья опять захватил Катеринино сердце, и не отпускал его, пока она не уткнулась носом в ворота своего дома.

– Здорово, что мы были не на машине! – запыхавшись, сказала Катя.

– Когда ещё полетаешь, – понял её Мат-Мат.

Её никто никогда так не понимал, и Катерина расхохоталась. Она хохотала, когда они открывали калитку, хохотала, когда вошли в дом, хохотала, пока он не заткнул её поцелуем, пробормотав, что некоторые черномазые девчонки очень запросто сходят с ума, если их вовремя не поцеловать.

Поцелуй прервал телефонный звонок.

Мобильный трещал где-то в глубине сумки.

– Алло! – неохотно ответила Катерина. – Что?! – Она уставилась на Мат-Мата. – Это тебя! Это Майкл!

Мат-Мат взял трубку и поговорил отрывистыми «да-да».

– Нам надо срочно вернуться домой, – сообщил он Катерине, нажав на отбой.

– Срочно? Так распорядился твой Майкл?! Откуда он знает мой телефон?!

– Беби, нам нужно уехать. Я потом тебе всё объясню! – Он стал другим – чужим и колючим, достал свои женские шмотки, парик, переоделся и быстро накрасился.

– Что, Майкл не может решить задачку по математике? – К горлу подкрались обида и слёзы. Её опять используют в тёмную. Она опять не понимает, что происходит. Как тогда, с Сытовым, тринадцать лет назад. – Что происходит? – заорала она. – Или вы теперь с Майклом банда?!! Ведь он прекрасно знает, кто ты! Не думай, что я полная дура. Он видел, как ты выскочил тогда из пикапа, он сказал тебе, в какой квартире я проживаю, он пытался наутро меня шантажировать тем, что знает, кого я скрываю! Ты ввязал мальчишку в свои дела?! Используешь как связного? Что происходит?!!

Мат-Мат собирал вещи молча, и это был совсем другой Мат-Мат: не дурашливый, не понимающий, не потакающий её глупым капризам. Это не с ним она летела над полем, не с ним расправлялась с Ефимом Ивановичем Бурабоном в обличье старого клёна, не с ним целовалась так, что губам было больно.

Весь обратный путь они ехали молча. Катерина решила твёрдо – марионеткой в чужих руках она больше не будет. Чёрт с ним, с этим Мат-Матом, она расплатится с ним парой цацек, пронумерует, и занесёт в длинный список в графу «развлечение».

Лифт не работал.

Стеклянная будка была пуста.

Они потащились наверх, соревнуясь в молчании.

– Больше ты сюда не придёшь, – сказала Катерина, едва они шагнули в квартиру.

Мат-Мат зачем-то проверил все комнаты, открывая двери, прошел на второй этаж, в гостиную, видимо, тоже проверил, спустился и молча стал обуваться.

– Больше ты сюда не придёшь! – крикнула Катерина и вытрясла из его дамской сумочки ключи от своей квартиры.

– Ещё как приду, беби, – усмехнулся Мат-Мат. – Закройся, никуда не ходи и никого не впускай до моего появления! Помни, ты наверняка желанная мишень для парня с Иисусом на среднем пальце.

– Я позвоню ноль два и расскажу, в каком обличье ты разгуливаешь по городу! Я расскажу, что ты вовлекаешь несовершеннолетних в свои преступления! И про Сизого расскажу, и про уран, и про Краснокаменск Читинской области! И про Фёдорыча расскажу!

– Вот про Фёдорыча не надо! – жестом остановил её Мат-Мат. – Помни, беби, до моего появления ты должна быть исключительно осторожна. Никуда не ходи. Ложись лучше спать, у тебя была бессонная ночь.

– Ты больше сюда не придёшь!

– Ты обалдеешь, когда увидишь меня. Это будет сюрприз. И ещё, беби, мне придётся взять твою машину!

– Нет!!! – Она кинулась к дверям, но он уже успел схватить ключи от машины и выскочить на лестницу.

– Учти! – Она свесилась через перила. – Через пять минут всей милиции будут известны номера моей машины! Далеко не уйдёшь!

– Ты мне сразу понравилась, беби!

От бешенства Катерину трясло. Она пошла в спальню. Нет, надо сначала в душ. Она встанет под сильные струи воды и смоет с себя всё прошлое. Потом позвонит ноль два и сообщит номера своего «Мустанга». А потом наберёт Марта Карманова и сообщит, что убийца Роберта, скорее всего мужик по имени Лёша с татуировкой на пальце. Пусть прокуратура работает, а то ей надоело быть невыездной. Она теперь фантастически богата, свободна и ни от кого не зависит. Она может даже бросить работу!

Катерина подёргала краны – горячей воды не оказалось.

– Да что за дом! – закричала она и топнула ногой. – Лифт не работает, воды нет! К чёрту из этой страны! Спрошу у Найоба, где моя родина, и уеду! – Она разрыдалась и встала под ледяную воду.

До телефона она не дошла. «Посплю маленько», – подумала Катерина и пошла в спальню. Глянула на разобранную кровать и пулей вылетела в коридор. Больше никогда она не ляжет там, где была с Мат-Матом.

Она закрыла дверь спальни на ключ. По какой-то дурацкой прихоти Катерина распорядилась во все двери своей квартиры врезать замки. Наверное, потому, что в детдоме двери комнат невозможно было запереть. Она закрыла дверь спальни на ключ и потащилась в гостиную, на второй этаж. Там она вышла на террасу – главную гордость её квартиры. Терраса опоясывала гостиную с трёх сторон, создавала умопомрачительное ощущение пространства и высоты, позволяла любоваться на город с поднебесья, дышать свежим воздухом и чувствовать себя исключительной. Катерина любила здесь летом лежать в шезлонге, пить кофе и мечтать. Но сейчас она подошла к перилам и швырнула ключ вниз. Замки, которыми она заперла своё прошлое, должны быть заперты, а ключи выброшены.

То, чего она больше всего боялась – произошло.

Она осталась одна.

Мат-Мат не загремит больше на кухне кастрюлями, не заворчит, что она в обуви проходит в дом, что стряхивает пепел мимо пепельницы, а вещи швыряет в кресло.

Она обязательно позвонит в милицию.

Вот только выспится и позвонит.

Катерина прилегла на короткий диванчик, было неудобно, но наплевать.

Она замурует дверь в спальню. Нет, она просто уедет туда, где пальмы растут сорняками…

Ей приснился красный петух. На нём сверкало трёхрядное ожерелье, а гребешком служила роскошная диадема. Петух топтался на месте и пытался что-то сказать.

– Ку-ка-ре-ку! – подсказала ему Катерина, но петух проявил своеволие и выкрикнул:

– Бу-ра-бон!

7

«Когда не осень, но дожди

недалеки,

когда кругом одни вожди

и дураки,

и впору возраст называть

«вторая треть» –

ещё не поздно что-то знать

или уметь»

по-прежнему Марат Шериф

Сытов сидел на кухне и давился варёным яйцом. Он даже чай заварил не чёрный, а зелёный, чтобы получить негатива на полную катушку. Он всю ночь терзал телефон, пытаясь дозвониться до Катьки, но никто не брал трубку, даже тот размалёванный урод, плохо играющий женщину.

Идти туда не имело смысла.

Раз трубку никто не берёт, значит, дома никого нет – логично рассудил Сытов.

Он доел одно яйцо и начал чистить второе. Скорлупа отделялась с кусками белка, и это раздражало Сытова даже больше, чем то, как варёный желток застревал в глотке. В конце концов, он психанул и пульнул недочищенное яйцо в раковину. Оно громко шмякнулось о нержавейку, треснуло, и совсем потеряло съедобный вид.

Это не утро. Это конец жизни какой-то.

На шум пришла Лика. На ней было что-то безумно розовое, прозрачное, и чрезвычайно соблазнительное.

– Не понимаю, зачем швыряться яйцами, – сонно сказала она и налила себе кофе. – Там в холодильнике есть булочки, шоколад и копчёная колбаса. Я купила.

– Ты?!! – Сытов захлебнулся зелёным чаем и закашлялся.

Заставить Лику купить булочки, шоколад и копчёную колбасу можно было только под угрозой расстрела. Она похлопала его спине.

– Да, Кит, я решила к тебе подмазаться. Через твой капризный желудок. Что, не очень оригинально?

– Спасибо. Но я всё-таки хочу похудеть. – Он достал из раковины яйцо и снова начал ковырять скорлупу.

– Хочешь, вместе поедим булочки с шоколадом и колбасой, Кит?

– Нет. Такой жертвы я не приму.

Они молча позавтракали.

– Я на работу. – Лика встала и сложила посуду в мойку.

Сытов взял телефонную трубку и набрал заученную комбинацию цифр. Никого. Он нажал на отбой.

– Кому ты всё время звонишь?

– Не скажу.

– Чтобы не врать?

– Да.

– А я знаю! Ты звонишь своей темнокожей девчонке. Скорее всего, это так, потому что весь дом болтает, что старичка в нашем подъезде убила какая-то негритянка по имени Катерина, которая всегда ходила только в красных платьях. Но вроде её отпустили, потому что…

– Не знал, что ты собираешь сплетни!

– Я не собираю сплетни, Кит, я сопоставляю факты. Почему ты мрачнее тучи? У тебя ничего не получилось с этим красным платьем? Ты не узнал, что хотел? Ты не знаешь, как помочь этой Катерине? Зашёл в тупик? Расскажи, Кит! – Она опять уселась за стол и уставилась на него карими глазами с выражением умной собаки.

– Чёрт бы побрал твою проницательность! – Сытов грохнул чашку с чаем о стол. Он так и не осилил это жутко полёзное зелёное пойло с запахом банного веника и садовых клопов. – Да, я зашёл в тупик! Красные тряпки у мадам Павловой украла её домработница по имени Алла Травкина. Травкина испарилась со своего постоянного места жительства, якобы переехав к любовнику. А любовник у нас, кстати, очень подозрительный тип! Вполне даже тянет на гнусного убийцу. Но! Он не имеет ни имени, ни адреса, ни… даже внешности! У него есть только дурацкая кличка Робинзон и татуировка на среднем пальце – крест.

– Кит! Это уже многое!

– И что ты предлагаешь с этим делать?

– Что-что! Робинзон – не самое избитое прозвище. Если когда-то, где-то он засветился в криминале, его должны знать! Сиди дома, я тебе перезвоню. – Она встала и ушла в спальню, где, судя по звукам, стала переодеваться.

Сытов почувствовал себя уязвлённым.

– У тебя, что есть доступ к оперативной информации? – крикнул он.

– Один очень крутой криминальный «авторитет» водит свою подружку в мои салоны на массаж и прочие процедуры! Пожалуй, я бы предложила ей годовой бесплатный абонемент за…

– Кто он?!! – заорал Сытов, в два прыжка очутился в спальне и затряс за плечи свою жену. – Кто?! Ты с ним спишь?!

– Ты спятил, Кит! – Лика вывернулась из его рук и плюхнулась на кровать. На ней были голубенькие брючки и шлёпки на шпильке, выполнявшие роль тапочек. – Я с ним не сплю, не ем, и даже не пью. Я его даже практически не вижу. Но вполне могу попросить об одной услуге. Кажется, тебе нужно завязывать с диетой, а то с мозгами у тебя стало не очень…

– А у тебя очень!

– Тебе нужно лопать побольше жиров и углеводов, Кит. Будешь толстым, добрым и умным.

Сытов промолчал. Наверное, он и впрямь выглядит дураком, но он очень привык за последнюю неделю идти на поводу у своих импульсов и говорить то, что первым приходит на ум.

– Сиди дома, я позвоню в течение дня. – Лика натянула голубой пиджачок, потрясающе выгодно подчёркивающий фигуру, и пошла в коридор.

– Кит! – крикнула она от двери.

– Что?

– Говорят, эта негритянка очень красивая!

– Это правда!

– Кит!

– Ну что?

– А когда ты спасёшь её, и она с благодарностью простит тебе всё, что между вами когда-то произошло, ты… уйдёшь от меня?

– Не знаю.

А он и правда не знал, что сделает, если Катька простит его.

Сытов закрыл глаза и представил себе её новую: дерзкую, взрослую и потрясающе красивую – в красном платье, на красном «Мустанге».

Наверное, на животе у неё шрам.

Наверное, она стала жёстче, умнее, циничнее.

Он примет её любую.

Что-то там Март говорил, что она любит обрабатывать богатеньких старичков. Эх, если бы Март только знал, что Катька имеет на это право! И это право – добиваться любыми путями своей выгоды, любой ценой выживать, – дал ей он, Сытов, когда бросил умирать на сухой осенней траве.

Нет, конечно, он знал, как поведёт себя, если Катька его простит. Он бросит свою жизнь к её тёмным ногам, и пусть она распоряжается ей как хочет. Лике придётся с этим смириться.

Сытов не заметил, как заснул. Всё-таки, он совершенно не умел находиться в отпуске.

Его разбудил телефонный звонок. Он проснулся и с ужасом понял, что уже вечер.

– Лика! – заорал он, но Лика не отзывалась.

Телефон назойливо пиликал.

– Алло! – крикнул он в трубку.

– Кит! Ты что там, с беговой дорожки не слезаешь? – удивилась Лика его сбившемуся дыханию.

– Я спал. Ты меня разбудила.

– Я всё узнала, Кит!

– Что?

– Про этого твоего Робинзона!

– Говори!

– Только один человек может носить такую кличку – Алексей Викторович Антонов. В криминальном мире он хорошо известен как волк-одиночка, потому и получил такое прозвище – Робинзон. Одно время он занимался тем, что ездил по городам, открывал фирмы-однодневки и собирал с населения взносы под якобы строящиеся квартиры. В последний момент он исчезал вместе с деньгами. Естественно, он бегал, менял адреса, паспорта, имена, но пару раз всё же попался на своих афёрах и сидел, но недолго, выходил по амнистии. Сейчас он осел в Москве, чем живёт, неизвестно, где – тоже неизвестно, но иногда появляется в клубе «Графские развалины», играет в рулетку. У него действительно татуировка на среднем пальце, у него действительно очень неприметная, незапоминающаяся внешность!

И тут Сытова словно кувалдой по голове огрели.

Или это называется правильным словом – «озарение»? Он подскочил с кровати, головой влетел в абажур торшера, и, потеряв равновесие, рухнул опять на кровать в оранжевом, тканевом колпаке. Он взвыл от собственной тупости, тупости, тупости!

– Кит, что за шум? – заорала трубка Ликиным голосом. – Эй!

Сытов снял с головы абажур, пристроил его на торшер и треснул себя кулаком по голове.

– Эй, Кит! Я тебе помогла? Это стоило мне двух годовых абонементов в мои салоны! Ещё немножко таких расследований, и я разорюсь!

– Идиот! – сам себе сказал Сытов.

Он жил этим столько лет, он столько раз прокручивал ситуацию, поломавшую его жизнь чувством вины, и вдруг, когда услышал слова, рефреном звучавшие в его голове годами – забыл их!

«А никакой! – сказала тринадцать лет назад в Волынчиково Попелыха, когда он решил расспросить её про родственника, приезжавшего к бабе Шуре. – Никакой! Говнистый такой, щурится только всё время».

«Да, приходил мужик, лет тридцать пять, – сказала тогда продавщица в сельском магазине, – невзрачный такой, и татуировка у него на пальце была, распятие вроде…»

«Среднестатистический, – сказала девка в общаге, описывая этого Робинзона. – Внешне – говно, а не мужик. Подслеповатенький, щурится всегда. Татуировка у него на среднем пальце – крест!»

Идиот, Сытов, мучился, вспоминая, что напоминали ему девкины слова!

Таких совпадений быть не может.

– Кит! – кричал телефонная трубка. – Где ты?

– Извини, – пробормотал Сытов в трубку и нажал на отбой.

Теперь у него есть, с чем идти к Катьке. И с чем идти к Марту. Пусть Март работает, расследует, какая связь между тем шабашником Лёшей, нагрянувшим к его бабке новоявленным родственником и этим Алексеем Викторовичем Антоновым, решившим вырядиться под Катьку. Так и быть, чтобы спасти Катьку, он расскажет Марту ту давнюю историю. Так и быть, понесёт наказание, если таковое ему полагается.

Он схватил телефон и снова набрал Катерину. Ему снова никто не ответил.

Сытов натянул джинсы и выбрал почему-то яркую, гавайскую рубаху, которую как-то привезла ему Лика из отпуска, чтобы разнообразить его консервативный гардероб.

Одевшись, он опять схватил телефон и набрал домашний номер Марта, который знал ещё с детства. Опять послышались гудки, буравящие мозг, и опять никакого ответа.

Сытов заметался по комнате. Что делать? Куда бежать? Сидеть дома с таким «открытием» он не мог. Нужно подумать, какой шаг будет верным.

Он побежал на кухню, открыл холодильник, нашёл там палку копчёной колбасы, отмахнул здоровый кусок и попеременно стал откусывать с наслаждением то от него, то от огромной сдобной булки. Надо действительно лопать больше жиров и углеводов! Он запил трапезу глотком коньяка прямо из бутылки и утёр рот рукой широким, размашистым жестом – от локтя к запястью. С каких это пор он не стесняет себя ни в словах, ни в жестах?..

Колбаса с булкой сделали своё дело: он принял твёрдое решение.

Сейчас он поедет к Катьке. Даже если её нет дома, он сядет под дверью, и будет сидеть до тех пор, пока она не придёт. Переодетому гаду в парике, который вертится вокруг неё, он набьёт морду. Такая сволочь не может быть его соперником. Интересно, откуда тот знает, что он – Сытов? Ведь спросил же он: «Сытов?». Значит, Катька рассказывала ему про свою давнюю любовь. Значит, Катька помнит его, а может даже ещё и любит? Она увидит его, узнает, что он для неё сделал за эти дни и… простит. Она поцелует его своими тёплыми, по-негритянски пухлыми родными губами и они поженятся.

И нарожают темнокожих детей. И он уйдёт с опостылевшего телевидения и устроится… в Большой театр! Рабочим сцены. Катька теперь богатая – проживут!!!

Он нацепил ботинки и выскочил за дверь. Где-то в глубине квартиры надрывался телефон. Наверное, Лика пыталась до него дозвониться.

Голова болела так, что в глазах то вспыхивали, то гасли яркие пятна странных конфигураций. Иногда пятен было сразу несколько, и они складывались в причудливые картинки, подобные тем, которые Март рассматривал в детстве, крутя перед глазом игрушку «Калейдоскоп».

Голова начала болеть в то похмельное утро, когда он очнулся после устроенного Сытовым «праздника детства» и продолжала болеть уже двое суток, не сдаваясь ни таблеткам аспирина, ни холодным компрессам, ни массажу, который делала мать, приговаривая:

– В нашей семье алкоголиков не было! И разгильдяев в нашей семье тоже не было!

Март каждый раз открывал рот, чтобы возразить, что старший следователь прокуратуры не может быть ни алкоголиком, ни разгильдяем, но каждый раз закрывал его, так ничего и не сказав. Он понимал: будь он хоть генеральным прокурором, для матушки он был и останется непутёвым сыночком, выбравшим неправильный вуз.

День он провёл на работе, так и не сдвинувшись с места в этом дрянном Пригожинском деле. Март вызвал к себе и долго пытал охранника элитного дома, где проживал теперь Сытов. Как мог человек в красном беспрепятственно проникнуть в дом?! Охранник бычился, хмурился и бурчал:

– Я в который раз говорю, не спрашивал я у Катерины Ивановны пропуск никогда! Во-первых, её ни с кем не спутаешь, она… негра, и ходит всё время в красном, во-вторых, стеснялась она и шкерилась, видно, неудобно ей было, что к такому пожилому человеку бегает. Вот я лишний раз её и не смущал! Мне за корректность тоже платят. А тут вижу – идёт, шляпой лицо прикрывает. Удивился, что не на машине, но пропустил её. Вот и всё. Вина моя есть, но небольшая.

– Войти-то вошёл тот тип в красном, а вышел как? Видел?

– Не видел, – в сотый раз отвечал охранник.

– Значит, он где-то переоделся, краску с себя тёмную смыл, тряпки куда-то запрятал, и спокойненько вышел?! – терял терпение Март.

– Никто чужой в тот день не заходил и не выходил, на камере это прекрасно видно, – терял терпение и охранник.

– Значит, что, кто-то «свой»? – психовал Март. – Чушь! Весь дом опрошен, все приличные люди, у всех отличные алиби! Чушь! И потом, куда могли деться эти красные тряпки? Шляпу за батарею в подъезде не заткнёшь!

– Да, блин, гражданин начальник, если в мусоропровод шмотки засунуть, то никто не найдёт! Машина вечером приедет и заберёт! Никто ничего и не заметит!

– Да, блин, не заметит, – вынужден был согласиться Март. – А ты что, предлагаешь мне по помойкам Москвы самому побегать, шляпу поискать?

– Не, блин, не предлагаю, – испугался охранник. – Отпускайте меня! Я и так чуть работы из-за этого убийства не лишился, штраф за невнимательность заплатил! Отпускайте, начальник! Кто ещё за такие деньги туда работать сутки через двое пойдёт?

– Такие же уроды и пойдут, – буркнул Март и подмахнул ему пропуск.

Голова пульсировала острой болью, перед глазами из ярких вспышек складывался причудливый калейдоскоп.

«Ничего не получается, – подумал Март. – Я маленький, ничтожный человечек! Мой удел – халявный тортик и архивная девица в жилетке. Вот пойду сегодня в архив и назначу ей свидание на своей коммунальной кухне. Такая придёт! Это тебе не Катерина Ивановна. У неё под юбкой, наверное, толстые розовые панталоны. Как там говорится? Богову богово, а кесарю кесарево».

В архив он не пошёл, конечно. Приехал домой, взял в аптечке копеечный аспирин, и на кухне, на подоконнике, нашёл заветную трёхлитровую банку с жёлтой жидкостью, которую бабка Валька загадочно называла «гриб». Март очень любил этот сладкий напиток, и в детстве частенько отпивал прямо из банки, не спросив разрешения у бабки. Он и сейчас воровато оглянулся и плеснул себе в чашечку этой вкуснятины. Запил таблетку, пошёл в комнату и включил телевизор. Включил, пощёлкал каналами, и с раздражением выключил. Везде показывали красивую жизнь.

Голова всё болела. Он прилёг на древний диванчик и положил на лицо подушку с глупым, вышитым попугаем на наволочке.

Как он ненавидел свою жизнь! Этот «гриб» в банке, этот «висяк» с красными шмотками, эту подушку с какаду, пахнувшую старым жилищем и плесенью. А особенно он ненавидел звук ключа, поворачивающегося в замке комнаты. Этот звук означал – мама пришла.

Вот и сейчас, вместо того, чтобы задремать, он ждёт напряжённо, когда же она придёт. Март откинул подушку и вскочил. Нет, так больше жить нельзя! Он пойдёт сейчас… он пойдёт к Катерине Ивановне! Он припрёт её к стенке вопросами, на которые она не сможет ответить, он пригрозит ей тюрьмой и намекнёт, что только он сможет её спасти. Она испугается. Они будут одни в её большой элитной квартире, и ей ничего не останется, как полностью положиться на него. Март уговорит её, и не просто уговорит, он докажет, что им необходимо быть вместе.

И тогда эта жизнь кончится.

Он оделся, обулся, и через длинный, скучный, дрянной коридор вышел из прошлой жизни.

В комнате трещал телефон, но он решил, что больше здесь не живёт.

Катерина проснулась, потому что выспалась. Она открыла глаза, не обнаружила на потолке привычных облаков и птиц, и всё вспомнила. За окном уже были сумерки, значит, она проспала весь день.

Где-то далеко трещал телефон, он и раньше трещал, она слышала это сквозь сон. Катя встала, начала искать трубку, спустилась вниз по лестнице и обнаружила, что телефон звенит в спальне. Если Катерине не изменяла память, и если это был не дурной сон, то спальню она заперла, а ключ выбросила с шестнадцатого этажа. Катерина подёргала дверь – так и есть. Замок на двери стоял просто отличный, ничем не отжать. Пойти поискать ключ?

Катерина натянула сарафан, надела тапочки и вышла в подъезд. В конце концов, в спальне остался не только телефон, там ещё и шкаф-купе, а в нём все её вещи. Она не стала запирать входную дверь на ключ, только прикрыла её, потому что какому грабителю придёт на ум грабить пентхауз на шестнадцатом этаже, когда лифт не работает?!

Она понеслась вниз, перескакивая ступеньки.

– Эй, Кать! – крикнула Верка из своей будки, но Катерина отмахнулась от неё и выскочила на улицу.

«Мустанга», и правда, не было на привычном парковочном месте. Катерина вздохнула и поплелась в маленький скверик, где в траве мог затеряться ключ. Она села на корточки и шаря по мокрой траве руками, медленно стала продвигаться вперёд.

– Эй, Кать, чего ищем? – раздалось за спиной.

Катерина подняла голову и увидела Майкла, сидевшего неподалёку на лавочке.

– Ты?! – удивилась она. – А где твой взрослый наставник?

– Какой наставник? – Майкл старательно расширил глаза, изобразив удивление.

– Который зовётся Мариной, который якобы подтягивает тебя по математике, для которого ты выполняешь какие-то поручения и которому ты звонишь на мой мобильный телефон, сообщая о каких-то «срочных» делах! Где?! Я всё знаю, Майкл! Учти, тебе уже пятнадцать, и уголовная ответственность уже наступила!

– За что?! – от возмущения Майкл вскочил со скамейки. – За что, тётя Катя? – Ни разу в жизни он не называл её «тётей». Майкл добавил плаксивости к голосу и продолжил:

– Маринка со мной таблицу умножения учит! Я её с третьего класса никак запомнить не могу, а у неё… эта, как её… «методика»! А позвонил я только затем, что бабка меня утром в квартире случайно закрыла, а сама до вечера умотала. А у Маринки ключ имеется, как у… гувернантки! Вот я и попросил её побыстрей приехать, открыть и ключ мне отдать. Кому охота летом в квартире париться? И потом, вдруг пожар, а я закрыт?

Майкл так отчаянно возмущался, что Катерина засомневалась в своей правоте.

– «Методика», говоришь? Сколько будет трижды восемь?

– Восемьдесят три, – не моргнув, отрапортовал Майкл.

– Два тебе с минусом, – отрезала Катя. Она и сама не помнила, сколько будет трижды восемь, но точно знала, что не восемьдесят три. – Знаешь, чем отличается человек от обезьяны? Умением складно врать! Твоя история глупая. Когда мы с Мат… Мариной приехали, она не кинулась открывать твою дверь. Марина срочно сгреблась, взяла мою машину и уехала!

– Кать, а что ты там ищешь? – Майкл не умел врать, зато знал, как увести разговор в другое русло.

Ключа нигде не было. Катерина встала, отряхнула от земли руки и пошла в подъезд.

– И не смей больше клянчить у меня деньги! – не оборачиваясь, крикнула она.

– А я не клянчу, я взимаю, – огрызнулся Майкл.

– Эй, Кать, ты чего как угорелая в тапках носишься? – заорала в подъезде Верка и грудью преградила ей дорогу. – К тебе гость, кажись!

– Какой ещё гость?

Меньше всего Катерине хотелось беседовать сейчас с Веркой и принимать гостей.

– Да мужик какой-то! Сказал, что наверх ему. Я допросить не успела, он быстро в лифт скакнул.

– А что, лифт работает? – удивилась Катя.

– А чего ему не работать? У нас приличный дом и я тут не просто так сижу.

– Да уж, не просто так, – хмыкнула Катя.

Лифт и правда без проблем доставил её на этаж.

Но на площадке никого не было. А так как квартира была на площадке одна, то Катерина решила, что Верка насчёт гостя ошиблась.

Она толкнула незапертую дверь и шагнула в тёмный коридор.

Тёмный коридор показался недружелюбным и незнакомо пахнущим.

Катерина закрыла дверь на замок и нащупала выключатель. Точечные светильники вспыхнули под потолком, освещая знакомое, обжитое пространство. Катерина увидела себя в зеркале растрёпанную, заполошную, со сползшей с плеча лямкой сарафана и показала отражению язык. Отражение ответило тем же, только вместо весёлой рожицы отдарилось злобной гримасой. Она вздохнула, пригладила волосы, поправила сарафанную лямку и пошла на второй этаж, в гостиную.

Короткий кожаный диванчик ещё хранил следы её тела. Катерина плюхнулась на него и первый раз в жизни пожалела, что у неё нет телевизора.

Ну, прихоть такая с ней приключилась, когда она обставляла квартиру! Побоялась, что включит как-нибудь одиноким вечером голубой экран, а там – её разлюбимый Сытов. «Всё равно разобью», – подумала тогда Катя и купила себе самый навороченный музыкальный центр. А потом ещё один. Один она поставила в спальню, другой в гостиную, и была весьма довольна организацией своего досуга.

Она взяла пульт и включила своего музыкального дружка, который помогал ей и в радостях и в горестях. Музыка обрушилась со всех сторон, как Ниагарский водопад – мощно и отрезвляюще.

Всё-таки нужно позвонить в милицию. Или не нужно? Телефон заперт в спальне, но ведь есть же ещё и мобильный.

Она откинулась на мягкую спинку, стала закидывать руки за голову и одновременно с этим поняла – сзади кто-то есть.

Этот кто-то незнакомо пахнет, нечисто, прерывисто дышит, и ничего хорошего ждать от него нельзя. Она успела проклясть себя за то, что пошла на поводу у моды и поставила диван не к стенке, а посреди комнаты. Катерина почувствовала, как остановилось дыхание, перестало биться сердце, а голова стремительно дёрнулась в повороте назад, но её, эту бедную голову что-то остановило. Перед глазами стремительно пролетела петля, царапнула нос, и затянулась на шее удавкой. Дышать стало трудно, потом невозможно, а мерзкий хрип показал чужим, потому что она – Катерина Ивановна, хрипеть так не могла.

«Пока!» – сказала мысленно Катя белому свету и даже порадовалась, что помрёт под любимые «Времена года». Но удавка вдруг чуть ослабла, Катя судорожно хлебнула воздуха и услышала гадкий шёпот, который, перекрывая аккорды Вивальди, спросил:

– Ну что, Катерина Ивановна, со здравым смыслом у вас беда? Двери не запираем? Никого не боимся?

Мозг подкинул Катерине идею, что это тот самый гость, которого не успела допросить Верка.

– Ты кто? – как смогла, спросила Катерина «гостя». Согласные давались с большим трудом, чем гласные. – Вор?! Очень глупо. Тебя видело полподъезда!

– Одна толстая тётка – не полподъезда, – возразил шёпот. – И потом, разве грабители обращаются к жертвам по имени-отчеству?

– Вроде не обращаются, впрочем, меня никогда не грабили, и я не знаю подробностей. – Она попыталась разжать петлю руками, но та предупреждающе затянулась, снова перекрыв кислород.

– Я не вор. Я пришёл забрать то, что по праву принадлежит мне, – шёпот смердел возле уха запахом незалеченных зубов, обжигал температурным дыханием, от которого шевелились волосы на виске, и не давал никаких шансов на то, что его обладатель не имеет диагноза «шизофрения». – Я пришёл взять своё! – повторил шёпот.

– Забирай, что хочешь, и проваливай, – Катерина вдруг обнаружила, что вполне сносно научилась говорить с перетянутым горлом.

– Что хочешь! – заорал в голос «гость». – Что хочешь! Ты думаешь, я пришёл за пачкой долларов, которую ты прячешь в белье, или за бэушной бытовой техникой?!

– Мне трудно думать в таком положении, – призналась Катя, тихо радуясь, тому, что он вступил в переговоры, и не спешит её задушить.

– Дай руку, – миролюбиво попросил «гость», будто чашку чая предложил выпить.

Выбора у неё не было, и она послушно протянула руку назад. На руке щёлкнуло кольцо наручника, он потянул её с дивана к стене, и второе кольцо защёлкнул на трубе отопления. Катерина без сил опустилась на пол.

«Не очень оригинально», – подумала она, представив себя со стороны, прикованной к батарее, потом подняла глаза и уставилась на своего незваного «гостя».

Неколоритный оказался злодейчик.

Быть задушенной этим дядькой, похожим на замухрышистого бухгалтера непроцветающего госучреждения, было бы обидно. Средний рост, средний вес, лицо, лишенное красок, глазки без выражения и окраски, даже волосы не имели цвета. Только руки…

В сильных узловатых руках он сжимал резиновый шнур, а на среднем пальце правой руки красовалось филигранно исполненное распятие.

Всё оказалось просто. Всё встало на свои места. Катерина почему-то испытала облегчение.

– Вы Лёша? – спросила она.

Он уселся напротив неё на диван и стал постукивать резиновой петлёй о подлокотник.

«Вжик-вжик», – говорила петля.

«Вжик-вжик».

В углу, за диваном валялся какой-то потрёпанный рюкзачок, наверное, оттуда он доставал свои страшные инструменты.

– Я Лёша, – кивнул «бухгалтер» и поправился: – В том числе Лёша. Вам не кажется странным, что я пытаюсь представиться?

– А вам не кажется странным, что я знаю, как вас зовут? – Катерина плохо себе представляла, зачем затеяла перепалку, наверное, чтобы просто потянуть время.

– Нет, – усмехнулся он. – Наверное, вы тоже зря не теряли время. Жаль, что я дал вам эту возможность.

Катерине вдруг пришла мысль, что если Мат-Мат вернётся, как обещал, то не сможет попасть в квартиру – она забрала у него ключи.

– Отдайте мне то, что вам не принадлежит, и я подумаю, сохранить ли вам жизнь.

Катерина сделала над собой усилие, чтобы подумать. Чтобы очень хорошо подумать. Единственное, что ей не принадлежало в этой квартире – это драгоценности, которые лежали на комоде в спальне в кожаном мешочке. Вернее, они, конечно, ей принадлежали, но знала об этом только она и Мат-Мат.

Этот Лёша тринадцать лет назад ублажал бабушку Матильду кокаином в Волынчиково, этот Лёша откуда-то знал, кто такой Бурабон, этот Лёша знал про украденные у Пригожиных украшения и пытал бабу Шуру, где они могут быть спрятаны. Этот Лёша стрелял в Мартина и в неё, и, скорее всего, этот же Лёша и есть мужик, который переоделся в красные шмотки и испачкался тёмным гримом, чтобы подозрение в убийстве бедного Роберта пало на неё.

Этот Лёша убийца. Всё. Больше на ум ничего не шло. Нет! Откуда он может знать, что украшения найдены и находятся у неё?!!

– Я не знаю, о чём идет речь, – Катерина сыграла искренность, но он не поверил.

– Ну, тогда вы зря признались, что знаете то, что я Лёша.

Он был до невозможности прав.

А ещё – пока он не знает, где цацки, у неё есть возможность пожить, пусть и прикованной к батарее.

– А кто же вы, как не Лёша! – Катерина постаралась весело рассмеяться. Нужно использовать ещё один шансик и потянуть время. – Мои коллеги частенько пользуются услугами фирмы «Агентство развлечений»! Розыгрыши, приколы, понимаете?! Они нанимают «киллеров», заказывают инсценировки убийств, грабежей, обысков, сцены супружеских измен, и прочие будоражащие нервы события. Это очень весело! Масса острых ощущений. Всех уже разыграли, а меня нет. Ходят слухи, что самого клёвого «убийцу» в агентстве зовут Лёша. Он дорого стоит и отлично работает. Так вы Лёша?!

Что-то в его блёклых глазах мелькнуло такое, что Катерина подумала – всё, конец. Она не умерла тогда в жухлой сырой траве, так умрёт сейчас в своей роскошной квартире.

– Сука, – сказал «бухгалтер». – Черномазая шлюха.

«Вжик-вжик», – подтвердила петля. А Вивальди захлебнулся надрывными скрипками.

– Не ври мне, – не потерял мысль злодейчик. – Агентство, розыгрыши, приколы… чушь! Говори, где брюлики! Или мне разгромить квартиру?

– Что?!

Он подошёл к ней и хлестнул резиновым шлангом по щеке. Катя дёрнулась, но повторила:

– Что?!

И тогда он начал громить квартиру.

Вывернул нутро серванта, смахнув на пол гору посуды. Из рюкзачка достал нож и начал резать кожаные подушки дивана. Потом вспорол кресло.

Катерина зажмурилась.

Вивальди гремел, надрывались скрипки, и всё это смахивало на сцену из фильма ужасов.

Если отдать ему драгоценности, убьёт он её или нет?

Проверять не хотелось.

«Мат-Мат!» – мысленно позвала Катерина. «Мат-Мат!» – как молитву повторила она.

Когда она открыла глаза, в гостиной никого не было. Грохот раздавался внизу, со стороны кухни.

Чёрт её дёрнул купить квартиру на такой верхотуре! Соседей ни сбоку, ни сверху, а нижние летом всегда уезжают на дачу. Катерина подёргала руку – наручник был не игрушечный. Свободной рукой она не смогла дотянуться даже до пульта, чтобы выключить эту музыку. Она так мечтала о квартире, где пустого пространства будет больше, чем мебели, и теперь у неё под рукой только это пространство. Ничего подходящего ни для самообороны, ни для … В фильмах в последнюю секунду страдающей героине всегда приходит на ум спасительное решение.

«Мат-Мат!» – только это и приходило на ум.

Грохот на кухне усилился. Потом на мгновение всё затихло, и раздались приближающиеся шаги. Он возник со стороны лестницы – убийца без особых примет.

– Почему спальня закрыта? – спросил он и сильно прищурился. – Где ключ?

Он подошёл и снова хлестнул её по щеке резиновым шлангом-удавкой.

«Вжик», – равнодушно сказала петля и отлично сделала своё дело: кожа на щеке лопнула, и тёплая струйка крови потекла вниз, к подбородку, на шею.

И тут в дверь позвонили.

Этот звонок означал или спасение или смерть.

Сытов не стал даже пытаться вызвать лифт.

Он кивнул толстой бабе в «аквариуме» как старой знакомой и обречённо потопал по лестнице на верхний этаж.

– Худеем? – крикнула баба вдогонку, но Сытов не удостоил её ответом, боясь снова ввязаться в гинекологические подробности её трудной лифтёрской жизни.

На седьмом он сделал передышку.

И на десятом присел на ступеньку.

Тринадцатый встретил его тусклой лампочкой и он, не стесняясь, встал на четвереньки. До шестнадцатого дошёл, помогая себе руками, – как обезьяна, отметив, что здесь на удивление чистый пол.

Из-за заветной двери слышалась музыка. Играло что-то до боли знакомое, но Сытов не мог вспомнить, что. Он встал на ноги, придерживаясь за стенку, и так, перебирая руками, добрался до кнопки звонка. Он припечатал эту кнопку с остервенением, будто вся его жизнь зависела от того, насколько громко он позвонит.

Музыка за дверью всё играла и играла, будоража никудышную память. Что это? Чайковский? Моцарт? Шопен? Дверь никто не открыл. От охватившей его досады Сытов пнул дверь ногой. Потом ещё раз, и снова. Но ничего не произошло. Никто не вылетел с воплями: «Что за козёл?»

Сытов готов был к чему угодно. Он не будет больше ловить ворон, не даст себя ударить, не позволит закрыть перед носом дверь. Он развернулся к двери спиной и начал равномерно и сильно долбить упругую обивку ногой.

Дверь лифта внезапно открылась, и на площадку вышел Март Маркович Карманов.

Сытов замер с занесённой для удара ногой.

– Ты?! – спросили хором они друг друга. – Ты?!

И помолчали, переваривая увиденное.

– А что, лифт работает? – отмер первым Сытов.

– А чего бы ему не работать? – удивился Март. – Дом вроде не старый…

– Вот и езжай на нём вниз, – посоветовал Сытов, продолжив своё важное дело – бить в дверь ногой.

– Не понял, – нахмурился Март. – Что здесь такое происходит?

– Пришёл к любимой женщине, а она не открывает. Слушает Верди, – пояснил Сытов.

– Вообще-то, это моя любимая женщина, – ещё больше нахмурил Март детское личико. – И моя подследственная!

– Забудь, что она подследственная. У меня есть доказательства, что она невиновна.

– У те-бя?! – по слогам спросил Март.

– Езжай в свою прокуратуру, – попросил его Сытов, продолжая бить дверь ногой. – У меня к ней очень личное дело. Мне с ней поговорить надо. А потом мы приедем к тебе на… допрос.

И тут Март сделал совершенно невероятную вещь.

Он высоко подпрыгнул и залепил Сытову звонкую пощёчину.

– Ты для этого тогда меня напоил?! – пискнул он. – Чтобы выпытать адрес Катерины Ивановны?!

Сытова били на этом месте уже второй раз. Сытов встал покрепче на обе ноги, приподнял Марта за обшлага джинсовой курточки и потряс. От души так потряс, словно попытался вытрясти из него все мысли о Катерине Ивановне.

Март молчал, и голова у него тряслась, как у тряпичной куклы. Это было жалкое зрелище, и Сытов сжалился, наконец: поставил его на ноги, одёрнул на нём джинсовочку.

– Катька – это моё, – сказал он тихо. – Я её знаю сто лет, и ты не представляешь, как много в жизни у меня связано с ней. Ты абсолютно здесь не при чём! И поил я тебя от души. Знаешь, что-то в этой квартире не так! Я стучу уже пять минут, музыка гремит, и никто не открывает. Что советует в таких случаях правосудие?..

«Правосудие» с вызовом посмотрело на Сытова, по своему одёрнуло воротничок на курточке, и со всего маха долбануло маленькой ножкой в дверь.

– Ясно, – пробормотал Сытов, – правосудие как все!

Он снова нажал на звонок.

– Слушай, я начинаю беспокоиться, – Сытов достал мобильный и набрал набивший оскомину Катькин номер. – Никто не подходит, – сообщил он Марту. – Никто не подходит уже почти сутки! И эта музыка… этот Верди…

– Гайдн, Никита. Это Гайдн! Тебе ли не знать! Всё это действительно странно. Дай сюда, – Март забрал у Сытова телефон и послушал длинные гудки. – Чёрт! Сутки, говоришь?

Март разбежался и ударил в дверь плечом. Сытов, одобрительно кивнув, отстранил его, рассудив, что с его цыплячьим весом заниматься этим делом бессмысленно. Разбежавшись, он сам вписался в дверь стокилограммовой тушей. Дверь и не думала поддаваться, но Сытов решил, что доведёт это дело до конца.

Музыка вдруг стихла, и через пару секунд голос диктора новостной радиопрограммы произнёс: «Московское время двадцать два часа».

Сытов опять разбежался. Второму его удару дверь поддалась на удивление легко. Кто-то открыл замок за секунду до того, как плечо коснулось обивки. Сытов влетел в коридор, ударился о зеркало, висевшее на противоположной стене, и оно пошло перед глазами паутиной знакомых трещин.

«Дурная примета», – подумал Сытов, и тут голова его взорвалась.

«Меня убили, – была последняя мысль. – Наконец-то меня убили!»

Звонок трещал и трещал, а струйка крови стекала на подбородок и капала на красный сарафан. Щека совсем не болела, Вивальди пьянил и не давал потерять сознание. Оставалась маленькая надежда спастись. Оставался маленький шанс, что ей всё это снится.

Сейчас она проснётся, пересчитает птичек на потолке, потом облака, потом попросит у Мат-Мата кофе, потом сигарету, а потом, хохоча, расскажет свой жуткий сон.

Звонок замолчал, послышались глухие удары в дверь.

Злодейчик стоял посреди гостиной, и в его глазах метнулось беспокойство. Метнулось и пропало – зря Катерина надеялась, что его здравый смысл победит, что он быстренько отстегнёт её от батареи, спрячет удавку в рюкзак, и, улыбнувшись, сообщит, что он всё-таки тот самый Лёша – лучший киллер из «Агентства развлечений».

– Кто это? – спросил он и снова сильно прищурился.

– Не знаю, – Катя вытерла кровь свободной рукой. – Может, соседка за солью, а может… моя домработница вернулась.

– Это тот переодетый урод, который гонялся за мной с пукалкой по проспекту? – засмеялся злодейчик. – Я сразу его раскусил! Он всё время бил себя по карманам в поисках сигарет! Ногти на ногах накрасил, а по карманам хлопает! Разве бабы так делают? – Он опять рассмеялся, показав гниловатые зубы.

Удары внизу усилились.

– Это Мат-Мат, – сказала Катерина больше самой себе. – Он просто так не уйдёт.

– Где ключ от спальни? – Он подошёл к ней и снова хлестнул по щеке.

– Вы мне не поверите, – она слизнула кровь с губ, – но ключ я выбросила в окно. У меня личная драма и я решила, что в спальню больше не зайду. Я не знаю, какие брюлики вы тут ищете, но дверь ломать не советую. Впрочем, ломайте, тот, кто стучится, быстрее придёт мне на помощь.

– Не знаешь, о каких брюликах я говорю? – Он подошёл к ней, разжал её руку и содрал с пальца золотую ящерицу. – Вот она! А ещё у неё были сестрички-серёжки! А ещё…

Вивальди вдруг стих, диск закончился. Он схватил пульт, неумело потыкал кнопки, настроил на какую-то новостную волну и голос диктора произнёс: «Московское время двадцать два часа». Он усмехнулся, что-то решил про себя, вытащил из рюкзочка пистолет и пошёл вниз.

– Мат-Мат! – заорала Катя. – У него пистолет!

Или ей показалось, что заорала, а на самом деле она прошептала?

Выстрела не последовало, зато раздался сильный грохот и звук падающего тела.

Катерина закрыла глаза.

– В эфире новости нашего города, – объявила радиоведущая и забормотала что-то мэрии, форумах, фестивалях, конкурсах и пробках на дорогах. Мирное бормотание радио почему-то добавляло жути к происходящему.

Катерина услышала шаги на лестнице.

– Да к вам гости косяками прут! – воскликнул весёлый голос «бухгалтера». – Вот уж не ожидал, Катерина Ивановна!

Катерина открыла глаза и увидела картину, которая правдой быть не могла.

Злодейчик ввёл в гостиную тщедушного человечка, заломив ему руки назад. В человечке Катя признала… Марта Марковича Карманова.

– Ой! – прошептала Катя и дёрнулась на своём наручнике как рыба на леске. – Ой-ей-ей! – добавила она почти радостно, потому что погибать вместе со следователем было гораздо приятней, чем в одиночку.

– А там ещё один в коридоре лежит, – поведал «бухгалтер». – Здоровенный такой, как медведь! Я его по башке пистолетом треснул. Может, он и помер, но я его связал на всякий случай.

«Здоровенный, значит, не Мат-Мат», – с облегчением подумала Катерина.

Радиоведущая завела о погоде. Она пообещала на завтра жаркий день, отсутствие осадков и ветра, а также низкое давление.

Март Маркович выглядел очень испуганным. Сопротивляться он и не думал. Злодейчик подвёл его к стулу в стиле модерн с гнутой металлической спинкой, усадил, и свободной рукой выдернул из портьеры длинный шёлковый шнур, дёргая за который Катерина открывала и закрывала шторы. Шнуром он очень быстро и очень ловко примотал следователя к стулу.

Катерине вдруг стало обидно до слёз. Вместо героя-спасителя судьба подкинула ей тщедушного, трусливого следака, который никогда не держал оружия в своих тонких пальчиках, который умел только задавать дурацкие вопросы в своём тёплом кабинете, да бумагу марать.

– Кто это? – кивнул «бухгалтер» на Марта Марковича.

– Следователь прокуратуры, – со злорадством сказала Катя.

– Да, я следователь, – дёрнулся в своих путах Март Маркович.

– Да-а?! – удивился злодейчик. – Врёте. А чего ж он такой… беспонтовый-то? – Он обстукал его карманы, пошарил за пазухой. – Ни оружия, ни удостоверения! Врёте.

– Я по личному делу, – пискнул Март Маркович.

– Он по вашему личному делу, – попыталась пригрозить Катерина, но «бухгалтер» её не слушал, он шарил в своём рюкзачке.

Заиграла тревожная музыка и мужской безразличный голос по радио произнёс:

– Итак, в эфире криминальные новости.

Это было смешно и грустно: сидеть прикованной к батарее в компании со связанным следователем и слушать криминальные новости. Злодейчик ничего не боялся, похоже, он был совершенно уверен, что сделает своё дело и уйдёт безнаказанным. Он вытащил из рюкзака… гранату и выдернул чеку.

Март Маркович сильно зажмурился и отъехал вместе со стулом назад.

Катерине стало стыдно бояться. Лучше умереть, чем бояться так, как боится этот мальчик-уродец.

– Гад! – крикнула она «бухгалтеру» и попыталась пинком достать его зад.

– Осторожнее, барышня! – заржал тот. – Взлетим на воздух все вместе! Хорошо, если сразу голову оторвёт, а если ручки-ножки? – Он подтянул лёгкий стеклянный столик к стулу с привязанным Мартом Марковичем. Осторожно пристроил на столик гранату, и прижал какой-то рычаг сбоку гранаты толстым томиком детектива, который Катерина мусолила вечерами от нечего делать.

– Сидите тихо, господа! – воскликнул «бухгалтер». – Лапами не сучите! Если книжка сдвинется, вас разорвёт на куски. А я пойду проведаю второго гостя. – Он исчез, мелькнув на лестнице узкой спиной.

Катерина затаила дыхание. Март Маркович, кажется, тоже перестал дышать.

– Сегодня была обезврежена банда вооружённых грабителей, долгое время безнаказанно грабившая банки и инкассаторские машины, – пробормотало радио мужским безразличным голосом. Почему-то именно криминальные новости принято сообщать таким безразличным, бесстрастным голосом.

– Март Маркович, – позвала Катерина, и следователь разомкнул зажмуренные глаза. Катя призналась себе, что ей даже приятно видеть его привязанным к стулу, беспомощным и испуганным. – Март Маркович, какого чёрта вы припёрлись ко мне?! Почему не вызвали на допрос?

Март Маркович был бледен до синевы. Он покосился на гранату и одними губами, почти без звука произнёс:

– Я, видите ли, по личному делу, Катерина Ивановна.

– По личному?!

– Операция была блестяще проведена сотрудниками уголовного розыска совместно с работниками спецслужб, с применением средств малой авиации, – вклинилось радио.

– Да, Катерина Ивановна. Я пришёл к вам, чтобы сказать, что я вас, видите ли, того, как говорится … люблю.

– Если бы не умелая, хорошо организованная и слаженная работа этих двух ведомств, неизвестно, сколько бы ещё натворила банда своих чёрных дел, – пробубнило радио.

– Это шутка? – Катя попыталась улыбнуться, но не смогла – щека сильно распухла.

– Нет! – горячо прошептал Март Маркович и опять покосился на столик. – Какие к чёрту тут шутки рядом с этой… гранатой!

– Простите, а кто же с вами пришёл? Мама?

– Боже! При чём тут мама?!

– Ах да, там здоровенный мужик!

– Итак, сегодня в восемнадцать часов по московскому времени, организованная группа преступников, известная правоохранительным органам как «банда Сизого» предприняла попытку очередного налёта на банк «Правобережный».

– Этот здоровенный мужик уверял меня, что знает вас очень давно, и что вы очень много для него значите!

– Заткнитесь! – во весь голос попросила его Катерина, Март Маркович вздрогнул, замолк, и уставился на гранату.

– Как обычно, бандиты вошли в помещение банка к концу рабочего дня, когда посетителей уже не было. Они без труда справились с охранниками, приковав их и сотрудников банка наручниками к тяжёлым столам. Одна из сотрудниц сказала грабителям, как открыть сейф. Грабители быстро покидали наличность в мешки, выбежали из здания и скрылись на иномарке.

– Катерина Ивановна, – прошептал Март Маркович, – ответьте мне только на один единственный вопрос: вы будете моей?!

– Я сейчас не могу, – пробормотала Катя. – Я прикована к батарее, а вы связаны и взрывоопасны. – Лишать надежды этого мальчика было опасно. Кто знает, как он поведёт себя, если упадёт духом?

– Значит, будете! – обрадовался Март Маркович и даже чуть-чуть приосанился. – Тогда скажите мне, кто этот тип, который меня связал?

– Помолчите минуточку, – взмолилась Катя и подёргала руку в наручнике, будто надеясь, что замок сам по себе мог открыться. – Помолчите!

– В результате подготовительной спецоперации, проведённой незадолго до ограбления, место, где бандиты должны были по своему обыкновению пересесть в другую машину, было хорошо известно оперативникам. Там преступников поджидала засада.

– Катерина Ивановна! – как сквозь вату услышала Катерина горячечный шёпот следователя.

– Завязалась перестрелка, в результате которой два бандита из пятерых были убиты, и ранен один оперативный работник.

– Не-ет!!! – заорала Катя.

– Тише! Я вас умоляю! – перепугался Март Маркович. – Мы же взорвёмся! А ведь у нас всё впереди!

– Оставшимся бандитам всё же удалось пересесть в джип, поджидавший их в условленном месте. Началось преследование, в котором был задействован вертолёт. Результат операции – просто блестящий. Банда Сизого взята с поличным, серия грабежей, будоражившая город своей безнаказанностью, наконец-то пресечена. А теперь послушайте, какой курьёзный случай произошёл в юго-западном районе столицы…

– Это конец, – прошептала Катя.

– Не отчаивайтесь, Катерина Ивановна, – зашептал Март Маркович, – мы обязательно выкрутимся из этой истории. Этот гад за всё ответит! Если я правильно понял, это тот самый тип, который переоделся в красное, чтобы подставить вас? Это он убил Пригожина! Что он от вас хочет?!

– Это конец, – повторила Катя.

– Это начало! Я так… так рад, что всё так получилось! Я даже этой гранате рад! – Он опять опасливо покосился на столик. – Если бы не эта граната, вы никогда бы не согласились… Я, конечно, не очень удачная партия, но… я человек хороший, а вы человек… богатый.

– Это конец, – опять повторила Катя и сильно топнула ногой в надежде, что граната взорвётся.

Наверное, она плохо топнула. Март Маркович зажмурился, но граната не взорвалась.

Зато на лестнице раздался топот и в гостиную вошёл огромный белый мужик, которого вёл под прицелом в спину «бухгалтер». Он тыкал его пистолетом чуть пониже лопаток и улыбался.

Мужик показался Катерине знаком. Если бы он был выше, стройнее и симпатичнее, если бы на нём не была одета яркая, цветастая, глупая, гавайская рубаха, он был бы похож на Сытова.

– Кэт! – крикнул мужик. – Кэт!!!

– Кто это? – спросил «бухгалтер», ткнув мужика пистолетом в бок.

– Не знаю, – пожала плечами Катя. – Я первый раз его вижу!

– Ну вот, – загоготал «бухгалтер», – а ты говорил, здесь твоя женщина и ты готов умереть за неё. Ну? – Он снова ткнул его пистолетом. – Ты кто?!

– Кэт! Прости меня! – Мужик, похожий на Сытова, грохнулся на колени и лбом ударился в пол, застыв в позе намаза.

Катерина равнодушно отметила, что руки у мужика связаны сзади резиновым шлангом-удавкой, а на затылке, пробиваясь сквозь белые волосы, возвышается огромная лиловая шишка.

Наверное, это всё-таки Сытов.

Он растолстел, постарел, утратил свой лоск и стал совсем не тем Сытовым, которого она знала.

Наверное, это всё-таки Сытов, но ей наплевать.

Скорее бы всё это закончилось – хорошо или плохо, плохо или хорошо. Лучше бы плохо, потому что Мат-Мат всё равно погиб в перестрелке. Нет, лучше бы хорошо, потому что вдруг он всё-таки жив и ему некому будет возить передачи на зону.

– Слушай, – веселился «бухгалтер», – а пожалуй, ты со своим весом гиппопотама сослужишь мне добрую службу. – Он сильно пнул Сытова в бок. Сытов хрюкнул, повалился на бок, но удержался, и, оторвавшись от пола, посмотрел на Катерину глазами раненого медведя. – Ты выбьешь для меня дверь а спальне! – захохотал «бухгалтер». Он снова пнул Сытова, но тот удар выдержал, тяжело поднялся с колен и почему-то тщательно осмотрел свои джинсы.

Катерина усмехнулась. Без всякого сомнения – это Сытов. Только он мог позаботиться о чистоте брюк, стоя под дулом пистолета.

– Я готов умереть за тебя, беби!

– Не надо, Сытов. Я не хочу, чтобы из-за меня умирали.

«Бухгалтер» с интересом на них посмотрел.

– Так всё-таки, господа, вы знакомы! И, кажется, очень давно не виделись. Но…

– Ты сможешь простить меня, Кэт?

Как он попал сюда? Как сказать ему, что ей не нужно его раскаянье, что ей всё равно?

– Ничего не было, Сытов! Всё сгорело. Красный петух, понимаешь?! – Она засмеялась.

– Кэт, я брошу свою жизнь к твоим ногам. Я уйду с телевидения, я начну всё с начала, я буду свободен, я буду только твоим!

– Катерина Ивановна уже согласилась жить со мной! – пискнул со своего стула-модерн Март Маркович.

– Кэт!

– Мне не нужна твоя жизнь, Сытов. И ты мне не нужен.

– Кэт!

– Катерина Ивановна согласилась…

– У-у-у! Да у вас тут любовный треугольник! Забавно. Но времени мало. Вниз, боров! Ты должен высадить дверь.

– Я никуда не пойду! Кэт!

– Сытов, делай то, что он говорит, и не дёргайся, на столе граната!

– Кэт! Мы же любим друг друга!

– Сытов, – захохотала Катя, – ты же слышал, я согласилась жить с Мартом Марковичем!!! Умоляю тебя, выбей дверь, ну что тебе стоит! Пусть этот ублюдок заберёт всё, что захочет!

«Бухгалтер» ткнул его в бок пистолетом, Сытов сморщился, как ребёнок, которому сделали больно, и который силится не заплакать. Он развернулся, ссутулился и начал спускаться.

– Сытов! – крикнула Катя. – Ты ни в чём не виноват, Сытов! Ты же думал, что я умерла. Живое живым, мёртвое мёртвым!

По радио заиграла весёлая музычка. В других квартирах под неё, наверное, пекли вкусные пироги.

Дверь оказалась крепкой. Сытов разбежался и снова ударил её плечом. Косяк затрещал, но выдержал. Предстоял последний, решающий удар. Эх, если бы только у него не были связаны руки! Он бы в последний момент отвернул от двери и всей своей стодвадцатикилограммовой тушей навалился бы на этого хлипкого Алексея Викторовича Антонова. Он не успел бы выстрелить. Сытов бы выхватил у него пистолет.

Антонов стоял со стороны кухни и контролировал все его действия, держа на прицеле.

Всё это напоминало дурной сон, причём, с жуткого похмелья, потому что после удара очень болела голова. Всё было дико, страшно, нелепо, и даже немножко смешно: Катька с рассеченной щекой, прикованная к батарее, Март, привязанный к стулу, граната на столе, он сам со связанными руками, этот Антонов с пистолетом, нацеленным на него, а особенно то, что Катька собирается жить с Мартом Марковичем.

Он проснётся и обязательно расскажет сон Лике. Лика посмеётся и процитирует Ахматову, что «ничего нет скучнее чужих снов и чужого блуда».

Сытов отошёл подальше от двери, чтобы получше разбежаться.

– Слышь, Робинзон, а что, ключом воспользоваться нельзя? – спросил вдруг Сытов. Спросил просто так, чтобы не быть пешкой, чтобы этот гад знал, что он тоже полноправный участник этой истории, а не слюнтяй, которого можно вырубить ударом по голове.

– Ух ты! – деланно восхитился Робинзон. – Да ты тут типа в курсе всего?! Ну что ж, ты первый в очереди на тот свет. Уж извини! – Он поиграл пистолетом и приказал: – Вышибай дверь!

Сытов понял, что глупо было раскрывать карты перед врагом. Сейчас он сделает своё дело, и его пристрелят в Катерининой спальне.

Он разбежался и вложил в удар всё отчаяние. Косяк затрещал, дверь распахнулась. Сытов влетел в спальню и, увидев, что снова летит в зеркало, упал на колени и поехал по скользкому полу, по пути схватившись за кресло-качалку. Он отметил, что это очень хорошее, дорогое кресло и что у Катьки отменный вкус.

В спальне зажёгся свет. Тип, по прозвищу Робинзон кинулся к комоду. Он так алчно и страстно схватил какой-то мешочек, что Сытов подумал – сейчас он ничего не видит и не слышит. У урода трясутся от нетерпения пальцы, а пистолет он положил на атласное покрывало. Если бы только не были связаны руки! Сытов вцепился бы в это тонкое горло, насладился бы хрипами и конвульсиями, он выдержал бы всё до конца, пока тело бы не обмякло. Потом он пошёл бы и кинул его к Катькиным ногам, как кидали, наверное, первобытные мужики трупы врагов к ногам своих женщин.

Сытов попробовал на крепость резинку, стягивавшую руки. Она больно врезалась в запястья.

Робинзон, наконец, развязал кожаный мешок и вытряхнул на кровать миллион сверкающих искр.

– Есть! – заорал он. – Есть! Наконец-то они мои! – Он схватил эти искры в пригоршню и уткнулся в них лицом.

«У меня связаны руки, зато свободны ноги, – подумал Сытов. – У меня сто двадцать килограммов, а у него, наверное, нет и семидесяти».

Он долго думал, потому что Робинзон оторвал лицо от сокровищ, ссыпал их на кровать, и взял пистолет.

– Извини, – сказал он и прицелился Сытову в лоб. – Ты сам виноват.

Терять было нечего. Сытов со всех сил толкнул кресло-качалку ему в ноги и одновременно с тем, как он выстрелил – пригнулся. Сытов сделал это так ловко, будто всю жизнь репетировал этот трюк. Пуля просвистела над ухом настолько рядом, что волосы шевельнулись, и щека ощутила тепло. Кресло оказалось довольно тяжёлым и ударило Робинзона в пах. Секунды хватило Сытову, чтобы вскочить на ноги и успеть до второго выстрела со всего маха пнуть Робинзона по руке, сжимавшей пистолет. А потом снова пнуть – в солнечное сплетение, и ещё – в челюсть, так, что голова дёрнулась на тонкой шеё, и в позвонках что-то хрустнуло, Робинзон захрипел, закатил глаза и затих.

– Всё, – сказал Сытов вслух. – Я сделал это. Я сделал это! – заорал он во всю глотку. – Кэт! Я убил его! У-уби-ил! – Он пропел последнее слово.

Робинзон лежал на полу, и не было никаких сомнений, что после таких ударов он мёртв.

– А всё потому, – как безумный прошептал Сытов, – что у меня отличных сто двадцать килограммов живого веса! Как здорово, что на яйцах я так и не похудел!

Пистолет валялся у стенки, но не было никакой возможности его поднять. Сытов резво и весело, как футболист, ведущий мяч, отфутболил оружие на кухню, под шкаф.

– Сытов! – услышал он сверху слабый Катькин голос. – Сытов, ты жив? Что там случилось?

– Я убил его! – Сытов в два прыжка преодолел лестницу. – Я сломал ему шею!

– Осторожнее, – зашептал Март, – здесь граната.

– Граната, – вспомнил Сытов, – граната… А что с ней делать?

– Обезвреживать, – прошептала Катька.

– Как?!

Сытов никогда не обезвреживал гранаты.

– Сначала нужно развязать тебе руки, – посоветовал Март. – Подойди к Катерине Ивановне, у неё одна рука совершенно свободна.

– Точно! – Сытов спиной подошёл к Катьке и она, повозившись немного, свободной рукой и зубами развязала резиновый жгут.

Руки болели и отказывались слушаться. Сытов пошевелил занемевшими пальцами.

– Хорошо! – сказал он и поцеловал Катьку в рассеченную щёку.

Она не отстранилась, она просто опустила глаза.

– Катерина Ивановна, между прочим, заявила о своём согласии жить со мной, – подал голос Март.

– Сытов, ну вспомни военное дело! Ну чему-то же тебя учили на военной кафедре!

– Нужно осторожно придержав за кольцо, вернуть чеку на прежнее место, – проявил осведомлённость Март.

Сытов всё сделал, как он сказал – придержал и вернул. И никогда в жизни он не был так осторожен. Потом он размотал Марта. И только потом начал возиться с наручниками. Март прыгал рядом, помогал советами, и даже достал откуда-то маленький перочинный ножик.

– Как ты очутился тут, Сытов? – Катька заглянула к нему в глаза, и он выдержал её долгий, до нутра пробирающий взгляд.

– Я пришёл к тебе жить.

Наручник не поддавался. Перекрывая бормотание радио, со стороны окна возник какой-то нарастающий шум.

– Жить?! – Катя слегка отстранилась, наверное, чтобы лучше видеть его. – Жить?!!

Шум нарастал и вселял беспокойство. Сытов стал ковырять замок быстрее.

– Катерина Ивановна дала согласие… И, кстати, Никита, кажется, ты превысил меры самообороны. – Март путался под ногами как настырная кошка.

– Превысил?! – заорал Сытов. – Превысил?!! Я сейчас примотаю тебя снова к стулу, вставлю в зубы гранату, и скажу, что так и было! Хочешь?!!

– Нет!

Шум за окном стал абсолютно невыносимым, мелькнула какая-то тень.

– Что это? – спросила Катя и оглянулась на окно, за которым находилась терраса. От бессилия Сытов вцепился в наручники зубами.

Март метнулся к окну и из-за шторы с опаской выглянул на улицу.

– Что это, Сытов? – зашептала Катька. – Я боюсь, я устала бояться! Выключи это радио! – заорала она. Сытов нашёл пульт и щёлкнул кнопкой, хотя из-за рёва никакого радио не было слышно. – Что там, Март?! – крикнул он.

– Вертолёт, – ошарашено произнёс Март и попятился от окна.

– Брось меня, Сытов! – Катька заплакала, размазывая по лицу слёзы и кровь. – Убегай, спасайся!

– Ну, нет, один раз я тебя уже бросил…

– Вертолёт! – заорал Март и отпрыгнул на середину комнаты. – Там… там кто-то спускается по верёвочной лестнице!

Сытов бросил наручники, отскочил к столику, схватил гранату и встал в позу, которую видел в фильмах про Великую Отечественную войну.

– И за каким чёртом ты купила пентхауз? – пробормотал он.

– Чтобы было поменьше соседей, – вжавшись в стенку, ответила Катька.

Дверь террасы открылась, и в гостиную вошёл человек.

Он был среднего роста, стройный, светловолосый, с голубыми глазами, в синих джинсах и чёрной рубашке.

В руках человек держал… куклу. У куклы были платиновые, кудрявые волосы, огромные глаза с нереально длинными ресницами, и очень пышная юбка.

Где-то этого человека Сытов уже видел.

– Фёдорыч! – крикнул человек в сторону вертолёта, и махнул рукой. – Всё нормально, я приземлился!

– Фёдорыч?! – пробормотала Катька и, кажется, хлопнулась в обморок, потому что сползла по стене на пол и закрыла глаза.

– Беби, – удивлённо обводя глазами комнату, сказал человек, – меня не было всего ничего, а ты навела полный дом мужиков! Ты в наручниках?! Садо-мазо?!! Парни, я буду вас бить. Особенно вас, Сытов!

Сытов вдруг понял, что его геройство совсем никому не нужно. Стало пусто и отвратительно грустно. Он опустил руку с гранатой и позволил парню дать себе в глаз.

Катерина очнулась от грохота.

Сытов лежал на распоротых диванных подушках и держался за глаз. В другой руке он сжимал гранату.

– Какой гадкий, бездарный муляж! – Мат-Мат выхватил у него гранату и отшвырнул в угол комнаты.

Все пригнулись, прикрыв головы руками. Мат-Мат ухмыльнулся и подошёл к Катерине.

– Это тебе, беби! – Он протянул ей куклу и неуловимым движением снял с неё наручники.

– Что это?!

– Кукла, беби! У тебя же никогда в жизни не было куклы! – Он вернулся к Сытову и, заглянув ему в глаза, спросил: – Вот ты, козёл, хоть раз догадался подарить Катьке куклу?!

– Нет, – честно признался Сытов.

– Вообще-то, Катерина Ивановна собралась жить со мной, – неуверенно подал голос Март Маркович.

– И что это тут за бардак? – Мат-Мат обвёл взглядом разгромленную гостиную. – Парень, ты кто? – он схватил за шиворот Марта Марковича.

– Я следователь! – заорал Март Маркович, попытавшись вывернуться. – И я тут живу!

Мат-Мат оторвал его от пола и показал Катерине, как показывают новорождённых котят.

– Кэт, кто ещё здесь живёт, кроме этого следователя и господина Сытова с фальшивой гранатой?!

– Там… – смогла выдавить из себя Катерина, – там… тот Лёша с татуировкой на пальце… Сытов его, убил, сломал, кажется, шею…

Мат-Мат метнулся по лестнице вниз. За ним побежал Сытов. Март Маркович замкнул процессию, как мышка-норушка логично завершает любую цепочку сильных и смелых.

Катерина на негнущихся ногах сначала пошла, потом побежала за всеми.

Дверной проём в спальне щерился сломанным косяком. Катерина внезапно подумала, что новый ремонт она сделает, исключив все двери с замками.

Первым в спальню ворвался Мат-Мат.

За ним, заполнив собой много пространства, ввалился Сытов.

Март Маркович прошмыгнул между ними и всплеснул тонкими ручками.

– Где убиенный? – строго спросил Мат-Мат Сытова. – Где мешок?!! – заорал он и бросился вон из квартиры. За ним в заведённом порядке помчались Сытов и Март Маркович.

Старый кожаный мешочек с драгоценностями бабки Пригожина больше не лежал на комоде.

– Ты плохо убил его, Сытов! – крикнула Катерина вдогонку и тоже побежала за всеми, прижав к груди свою первую в жизни куклу.

На площадке никого не было. Сытов и Март Маркович кинулись вниз по лестнице. Мат-Мат, резко остановившись, ткнул кнопку вызова лифта.

Двери распахнулись сразу, как будто только и ждали, когда кто-нибудь нажмёт кнопку.

Мат-Мат зашёл первым, Катерина впрыгнула в лифт прежде, чем двери захлопнулись.

– Ну здравствуй, беби! – сказал Мат-Мат и звонко чмокнул её в рассеченную щёку. – Кажется, ты натворила глупостей.

– А ты угнал вертолёт?!!

– Ты мне льстишь, беби!

– Банду Сизого взяли! Двое убиты, остальных повязали! А ты… ты с Фёдорычем угнал вертолёт!

– Беби, должен тебе признаться, что я… не совсем тот, за кого ты меня принимаешь…

– Конечно! – крикнула Катерина. – Ну, конечно, не тот! – Она сильно топнула ногой.

Лифт вздрогнул и встал.

– Эй! – заорал Мат-Мат и заколотил в дверь кулаками. – Эй!!! – Он стал пальцем тыкать аварийную кнопку, но никто не ответил по громкой связи. Лифт замер как вкопанный.

– Мы застряли, – сообщил Мат-Мат Катерине.

– Ну и ладно, – кивнула Катя, – что ещё ждать от этого лифта?

– Чёрт! – опять заорал Мат-Мат. – Уйдёт!

– Не уйдёт, – успокоила его Катерина. – Сытов сделает всё, чтобы прослыть героем.

– Там драгоценности!

– Чёрт с ними. Я должна знать кто ты такой. И кто такой Фёдорыч!

– Ладно, – Мат – Мат сполз по стенке и сел на корточки. – Наверное, судьба заперла нас здесь, чтобы я объяснился. Я не… особо опасный, беби. Я особо полезный. Взять банду Сизого можно было только одним путём – внедриться, став полноправным её членом. Они были ловкие, гады, и умные, а главное – действовали в сговоре с нечистоплотными охранниками банков и инкассаторов. Думаешь, почему им так долго всё сходило с рук? Понять это можно было, лишь став участником банды! Им просто давали грабить! А они потом делились с подельниками. Я, беби, как, может для тебя это не прискорбно, совсем не романтический грабитель. Я абсолютно приземлённый замкомандира спецгруппы УФСБ по Москве и Московской области! Я действительно проиграл Сизому в карты большую сумму денег, ну и… сам предложил отработать какими-либо услугами. У них тогда не было хорошего водителя, и за меня зацепились. Только благодаря мне выяснилось, что служба безопасности в некоторых банках весьма продажная структура. Я специально тогда предложил им захватить сейф с деньгами с собой, чтобы брать их с поличным. Если бы они не начали стрелять в людей, всё было бы чисто, но я не выдержал, заступился, и получил пулю в живот. Потом была больница. Фёдорыч – мой начальник распорядился отстранить меня от операции. Я не мог этого допустить. Короче, проявил самоуправство, огрел охранника и удрал. Как говорит Фёдорыч, «натворил дел». Я действительно вырубился в том грузовике, в кузове которого выбрался из больницы. А очнулся в какой-то деревне. Я решил отсидеться, набраться сил, я решил, что взять банду Сизого – дело моей чести. Я рассчитывал оклематься и держать его под прицелом. Я знал все их места обитания, привычки, способы передвижения, я понимал логику их преступлений! И я очень хотел сделать свою работу до конца. А за удостоверением я рванул в деревню, потому что меня совесть замучила – хотел милицейскому парню документ вернуть и оружие, в органах за их утерю по головке не погладят, даже если тебя и по башке при этом огрели.

– Врёшь! Ты бандит. Ты был объявлен в розыск!

– Беби! ФСБ и МВД – разные ведомства! Одно не всегда в курсе того, что делает другое!

– Майкл, – прошептала Катя. – Но при чём тут Майкл и таблица умножения?!

– Шустрый пацан. Далеко пойдёт. Я не мог упустить возможность использовать его хитрость, изворотливость, умение незамеченным прошмыгнуть куда хочешь! И потом, я действительно иногда занимался с ним математикой! И платил ему за помощь деньгами его же бабки! По-моему, это справедливо. Он проделал много работы. Собственно, он и выведал, когда Сизый собирается вновь на дело, какой банк собирается грабануть, а главное – в каком месте пересесть в другую машину. Он просто подслушивал! В общаге, где Сизый для отвода глаз имел комнатёнку, очень тонкие стены и двери. За карточной игрой члены банды иногда обсуждали свои дела. Утром Майкл позвонил мне и сообщил, что случайно подслушал, что на вечер назначена операция. Вот я и сорвался, уж извини, беби!

– Значит, ты не Мат-Мат, – Катерина вдруг разрыдалась и уткнулась носом в светлые волосы куклы. – Ты не Мат-Мат! Лучше бы меня сегодня убили! Ты всё наврал! Периферия, Читинская область, сопки, уран, бабушка, «Матвей Арсеньевич на горшок, пожалуйте!» Как ты мог такое наврать?!! Ты не Мат-Мат!!!

– Всё правда! – Он встал с корточек и отстранил куклу от её лица. – Беби, я самый что ни на есть настоящий Мат-Мат! Матвей Арсеньевич Матушкин. Сопки, уран, диплом с отличием, бабушка и горшок – всё это правда! Всё!!! Ты полюбила меня бандитом, неужели не сможешь полюбить меня особо полезным для общества?

– А кто сказал, что я тебя полюбила? – заорала Катя. – Я просто с тобой спала!

– Чёрт! – в ответ заорал Мат-Мат. – Ты не можешь меня ни в чём упрекать! Я рисковал! Я старался! Я красился каждое утро, носил женские шмотки, прячась от своих же, я варил супы, вытирал пыль и ходил в магазины! Как только я сделал свою работу, я попросил Фёдорыча прямо на вертолёте доставить меня к тебе! Ты не можешь меня упрекать! – Он топнул ногой, этот новый Мат-Мат. Он так сильно топнул, что лифт дёрнулся и поехал.

Они уставились друг на друга и засмеялись.

– Теперь я знаю, как управлять этим лифтом, – сказал Мат-Мат.

Сытов бежал по лестнице вниз.

Он даже не попробовал вызвать лифт, поэтому удивился, когда Катерина с тем парнем прыгнули в кабину и поехали вниз.

«Ничего, – подумал он, – я всё равно успею первым!»

Где-то сзади семенил Март. Он что-то кричал, но Сытов не мог разобрать что.

«Всё равно я догоню его первым! Догоню и снова убью!»

Этажи пролетали один за другим. Девятый, шестой, четвёртый, второй…

– Первый, – вслух сказал Сытов, когда увидел стеклянную будку.

Март безнадёжно отстал, его шагов не было слышно. У будки стояла знакомая толстая тётка с пирсингом в самых нежных участках лица, и какой-то негр с рыжим кожаным чемоданом.

Сытов успел удивиться – таких фиолетовых негров он ни разу в жизни не видел.

– Где? – крикнул Сытов странной парочке. – Где мужик никакой, никудышный, говнистый? Где?!!

– Во двор побежал, – пробормотала испуганная лифтёрша.

– Во двёл, во двёл! Тям! Тям! – закивал негр и махнул чемоданом на дверь.

Сытов выбежал на тёмную улицу. Фонари, конечно, горели, но это не делало улицу менее тёмной. Он резко остановился. Как глупо всё вышло. Куда бежать?

– Эй, дядь! – раздалось сбоку.

Сытов обернулся и увидел знакомого белобрысого пацана, взимавшего с него в прошлый раз плату за вход в этот дом. – Дядь, вы не этого ищете? – Пацан указал на тёмную «девятку», стоявшую не на стоянке, а прямо на газоне у подъезда. «Девятка» чихала, дёргалась, стараясь завестись, но глохла и снова чихала.

– Дядь, я ему свёклу в глушак засунул! – хвастливо заявил пацан. – Хорошая свёкла на помойке валялась, чего добру пропадать? Этот урод машину прямо на газон поставил, а на газоне моя бабка анютины глазки выращивает, просто не надышится на них! Этот гад выскочил, как угорелый, из подъезда и в машину! У нас дом приличный, так люди не носятся, на газонах не паркуются. И денег он не дал ни за вход, ни за выход!

– Молодец! – хлопнул Сытов по затылку мальчишку и одним прыжком очутился у «девятки».

Водительская дверь оказалась закрыта. «Девятка» снова панически чихнула, дёрнулась, и заглохла. Сытов встал в пол оборота, и ногой, со всей силы ударил в боковое стекло. С тихим шумом стекло ссыпалось в салон, словно это был град маленьких леденцов.

За рулём сидел он – Алексей Викторович Антонов. Его левая рука лежала на руле, а правая терзала ключ зажигания. Он отпрянул от Сытова в глубь салона, и Сытов с огромным удовлетворением отметил, что в его глазах метнулось замешательство и страх. Это было новое ощущение – что его, Сытова, боятся. Это придало сил, причём, невиданных, которых он в себе и не подозревал. Сытов рыбкой, через окно, влетел в салон – снаружи остались только ноги. Он поймал руками тонкое горло и сжал его изо всех сил. Под пальцами дёргался, трепетал кадык, послышались хрипы, но Сытов решил, что на этот раз он убьёт его до конца – надёжно и безвозвратно. Чтобы никогда в его жизни не возник больше человек с неприметной внешностью и крестом на пальце.

Кто-то дёргал его сзади за ноги.

Катькин голос звучал в отдалении: «Сы-ытов!»

Пассажирская дверь открылась, и кто-то очень сильный вырвал у него добычу. Тонкое горло выскользнуло из рук, словно скользкая рыба.

Наверное, он отключился, потому что очнулся на лавочке.

Неподалёку толпились какие-то люди. Справившись с дурнотой, он присмотрелся и увидел Катьку. Она стояла напротив него и улыбалась, в одной руке сжимая безумно-красивую куклу, в другой – тот самый мешочек из старой, потёртой кожи. Она выглядела абсолютно счастливой, и Сытов отчётливо понял, что не имеет к её счастью никакого отношения.

Ну почему, почему, ни разу не пришла ему мысль подарить Катьке куклу?

Робинзон лежал возле «девятки» на животе, руки у него были схвачены сзади наручниками. Рядом с ним стоял тот парень – «вертолётчик», как назвал его про себя Сытов, – и названивал куда-то по мобильному телефону. Март сидел рядом, на скамейке, и, сложив ручки лодочкой между колен, раскачивался вперёд-назад, вперёд-назад.

И ещё там был какой-то народ: толстая тётка, рыжая тётка, негр с чемоданом, пацан в широченных штанах… Они гомонили, ровно и монотонно, как будто бы на другом языке: Сытов не мог разобрать ни слова. Впрочем, пару слов он всё-таки разобрал «милицию уже вызвали».

Триумфа не получилось. Он опять его «плохо» убил, а сам хлопнулся в обморок, как малокровная барышня. Теперь герой – вон тот «вертолётчик», который с деловым видом треплется с кем-то по телефону и по-хозяйски зыркает на его Катьку. И наручники-то он догадался с собой захватить!

Сытов чуть не завыл от досады. Он тоже сложил ладони лодочкой, втиснул их между коленями и стал раскачиваться как Март – вперёд-назад, вперёд-назад.

– Ты молодец, Сытов! – громко сказала Катька и подошла к лавочке, прижимая к груди куклу и мешок. – Если бы не ты… он бы ушёл! – Она осторожно присела на краешек, будто опасаясь садиться близко к нему.

Они помолчали.

– И вы молодец, Март Маркович, – тихо сказала Катька.

Сытов захохотал.

– Это вон кто у нас молодец! – показал он пальцем на белобрысого парня в широких штанах. – Он засунул ему в глушак отличную свёклу за то, что тот отказался платить деньги за вход! И «вертолётчик» твой молодец, – добавил он тише.

– Все молодцы, – улыбнулась Катька.

– Эй, беби, что ты там делаешь? – «Вертолётчик» оторвался от своего телефона и махнул Катьке рукой. – Иди сюда, ты должна быть рядом со мной!

– Почему он говорит тебе, что ты должна? – Сытов перестал раскачиваться, и Март, сбившись с ритма, тоже замер.

– Просто он лучше знает, что мне нужно, – гордо ответила Катька.

– Да он вообще кто? – Сытов повысил голос.

– У-у, лучше не спрашивай, – засмеялась Катька, встала и пошла к своему «вертолётчику».

Где-то он этого гада видел.

У Сытова оставалась ещё одна козырная карта. Он всё-таки должен стать героем этого дня, несмотря на то, что не спускался по верёвочной лестнице с неба, несмотря на то, что «плохо» убил и то, что хлопнулся в обморок.

Он тяжело поднялся и подошёл к распростёртому на асфальте телу.

– Господа! – крикнул он, словно вышел на сцену и обращался к многочисленной публике. – Господа! Я знаю кто этот человек! Я всё знаю!

– Да? – с издёвкой спросил «вертолётчик». – И кто же?

– Мат-Мат, помолчи! – дёрнула его за рукав Катька.

Так вот, где он его видел! Значит, это тот самый Мат-Мат, с глазками, с губками, титьками, педикюром, и в парике. Значит, тихими семейными вечерами он переодевается бабой и шастает по квартире, путаясь в шёлковых полах халата, а утром выходит на террасу и улетает на вертолёте по каким-то важным делам, чтобы к ночи прилететь с подарками.

Да уж, куда ему, Сытову!

– Март! – позвал он. – Иди сюда, тебе это будет интересно! Разрешите представить всем – Март, мой лучший друг детства, а по совместительству – следователь прокуратуры! Так уж совпало, что он расследует дело… Катькино дело. – Сытов пнул человека, лежащего на асфальте. Он не испытывал к нему снисхождения победителя. Он испытывал только досаду.

Сегодня он работает клоуном. И рубашку он надел клоунскую.

Вот и зрители подтянулись, обступили его плотным кольцом.

Итак, его номер!

– Это – Алексей Викторович Антонов! В криминальном мире известен под прозвищем Робинзон. Тёмная личность! Я проделал немало работы, чтобы установить кто он такой. Можно даже сказать, что я полжизни шёл по следу этого человека…

Мат-Мат громко присвистнул, Катька удивлённо округлила глаза.

– Да. Когда-то этот человек сломал мою жизнь, но это другая история. А тогда, в день убийства моего соседа Пригожина, я пошёл выносить мусор. И в мусоропроводе обнаружил странный пакет. Из него торчали красные вещи – платье и шляпа. Мне показалось странным, что красивый, новый и дорогой наряд валяется на помойке. Сам не знаю зачем, я взял этот пакет домой.

А потом вдруг узнал, что в убийстве соседа подозревают молодую темнокожую женщину в красном по имени Катерина. Одному богу известно, что я пережил, когда я понял, что это та самая Катя… та самая Кэт… которую я любил всю жизнь, и которую считал погибшей! И тогда я решил, что сам попробую докопаться до истины. Потому что был абсолютно уверен, что убить она не могла. Потому что нет более светлой и чистой души…

– Эй, Сытов, давай без лирики, – гадко усмехнулся Мат-Мат.

– Без лирики? Ладно, без лирики. А без лирики я попытался установить, кто на самом деле хозяин этих вещей. И так как вещи оказались довольно редкой, малоизвестной фирмы, то сделал это довольно быстро.

– Теперь мне ясно, Сытов, зачем ты поил меня в своём забойном месте! – прошипел Март.

– Я поил тебя от души! Это был «праздник детства»! Да, кое-что ты мне рассказал, ну и что?! Что, зря мы с тобой строили вместе замки в песочнице?! Зря рыли в снегу пещеры и удирали подальше от дома, играя в знаменитых путешественников?! Просто я захотел узнать всё раньше, чем ты! Я хотел быть уверенным – то, что я узнаю, или что мог бы узнать ты – Катьке ни в коем случае не навредит! Что это наоборот стопроцентно её оправдает! И я узнал! Платье и шляпа принадлежали Павловой Лидии Васильевне. Она купила их год назад в салоне «Ра», одела пару раз и забыла. А две недели назад обнаружила пропажу вещей. По всему выходило, что тряпки украла её домработница Алла Травкина, которая уволилась от неё примерно в то же самое время. Я не смог разыскать эту Травкину, она съехала со своего места жительства, переехала к любовнику. Но я поговорил с её соседкой по общежитию и выяснил, что любовник у неё – интересная личность! Без имени, возраста, адреса и даже без внешности! Один только отличительный признак – крест на пальце. Но оказалось, что отсутствие внешности – самая что ни на есть особая примета. Да, и ещё эта кликуха – Робинзон! Не самая избитая, согласитесь. По всему выходило, что Травкина для него выкрала красный наряд. По своим каналам я узнал его настоящее имя, я знаю, чем он занимался, а ещё я абсолютно уверен, что это он убил старика Пригожина. Это он тринадцать лет назад приезжал к моей бабе Шуре в деревню, представился родственником, и вынюхивал что-то. Это за ним я погнался, чтобы выяснить… Кэт, я пришёл сегодня к тебе, чтобы сказать, что вычислил его, знаю, кто он, что доказательства у меня на руках, но опоздал, он был уже у тебя. Кэт, я всё это сделал ради тебя.

– Спасибо, Сытов! – Катя подошла к нему, поднялась на цыпочки и поцеловала. Так чмокают ведущие церемоний награждаемых, когда вручают им какой-нибудь приз.

Мат-Мат усмехнулся, и Март вдруг тоже усмехнулся.

– То, что ты наболтал тут, нужно ещё доказать, – сказал друг его детства.

– И ты это сделаешь! – заорал Сытов и опять пожалел, что надел эту дурацкую, цветную рубашку. – Я проделал за тебя массу работы!

– Ты скрыл от следствия важные факты и улики! И я буду делать то, что считаю нужным, а не то, что ты мне скажешь! – Март выпучил глаза и пошёл на него грудью, как маленький бойцовский петушок. – И не надо тут вспоминать наши снежные пещеры!

– Господа, господа, – Мат-Мат придержал Марта рукой и встал между ними как миротворец – насмешливый и снисходительный. – Не надо ссориться! – Он даже похлопал Марта по плечу и Сытова тоже хотел похлопать, но Сытов отшатнулся. – Ты молодец, конечно, Сытов, но раз уж тут пошла такая пьянка, и мы все отмечаем свои заслуги перед Катериной Ивановной, то вынужден объявить, что я тоже не сидел, сложа руки. Я тоже кое-что выяснил!

– Да кто ты такой, «вертолётчик»?! – Сытов пошёл на него грудью как большой бойцовский петух, и Март рядом пошёл, они вместе, как в детстве объединились против чужака из соседнего двора, который зашёл на их территорию и покусился на песочные замки. Толпа вокруг замерла: выдохнула и забыла вздохнуть. Только обладатель рыжего чемодана воскликнул:

– Драк плёх! Больнис, гипс, глоб, морг, всё-ё!!!

– Кто я такой говоришь? – «Вертолётчик» выхватил из-за пазухи какое-то удостоверение и сунул его Сытову под нос. Сытов успел только разглядеть слова «Федеральная служба безопасности» и его пыл сразу пропал.

Он опять оказался в дураках. Да ещё в этой рубашке.

Март тоже остановился, сник, и стал похож на школьника, вызванного на педсовет.

Белобрысый пацан в штанах-парашютах громко заржал. Робинзон на земле дёрнулся в попытке вскочить на ноги, но Мат-Мат поставил ему на спину ногу. И почему он, Сытов, не догадался вот так поставить на спину ногу, прежде чем произносить свою речь?

– Так вот, – продолжил Мат-Мат, – я тоже кое-что разузнал. И как вы понимаете, у меня было гораздо больше возможностей, чем у вас. Этот человек, господин Сытов, никакой не Алексей Викторович Антонов. То есть, конечно, это одно из его имён, и кличка его действительно Робинзон, но на самом деле зовут этого гаврика совершенно иначе. Зовут его – Артём Робертович Пригожин! Это приёмный сын Роберта Ивановича Пригожина.

– Этого не может быть! – закричала Катька. – Он погиб в тюрьме много лет назад! Это все знают! Есть письмо из тюрьмы, справка о смерти…

– Нет, он не погиб. Понимаешь, беби, проанализировав все факты этой истории, я пришёл к выводу, что единственным общим звеном во всём происходящем может быть только какой-нибудь родственник господина Пригожина. Но кроме Мартина, положительного во всех отношениях и ни в чём не нуждающегося, у Роберта никого не было! Тогда я подумал, а действительно ли погиб его непутёвый приёмный сын Артём, о котором ты мне рассказывала.

Я нашёл тюремного врача, который выдавал справку о его смерти. Наши ребята с ним поработали, и врач признался, что он не один раз проделывал эту шутку – выдавал живых за мёртвых, помогая сбежать из тюрьмы. Пригожина действительно пырнул ножом сокамерник, но рана была не опасная. Попав на больничную койку, Пригожин вступает в сговор с врачом, тот ставит ему укол рамитара и выдаёт за умершего. Препарат угнетает дыхание, обездвиживает, и Пригожина благополучно отправляют в морг, прикрепив к ногам бирку. Врач выписывает справку о смерти, а ночью перевешивает табличку с живого Пригожина на другой труп. Хоронят совсем другого человека. Родители от непутёвого сына отказались, поэтому хоронят лже-Пригожина на тюремном кладбище. Пригожин удирает из тюрьмы, обещая щедро расплатиться с врачом. Этот врач не первый и не последний раз проделывал такие штуки, но не расплатился с ним только Артём. Да, господин Пригожин? – Он носком ботинка поддел подбородок Робинзона. – А мы сейчас посмотрим, есть ли у него справа на спине шрам от удара ножом! – Мат-Мат задрал на Робинзоне рубашку, и Сытов в свете уличного фонаря различил на пояснице белый рубец. Сытов вдруг подумал, что если бы тот сокамерник ударил тогда посильнее, то ничего бы этого не произошло.

– Больнис, глоб, морг, – прошептал невидимый в темноте человек с рыжим чемоданом. – Ошень плёх! Ну сто я вам говолил! – Толстая тётка с пирсингом ткнула его локтем в бок и он замолчал.

– Пригожин много чем потом занимался в своей новой жизни, – продолжил Мат-Мат. Но больше всего на свете его волновали две вещи – исчезнувшие на заре революции драгоценности его бабки и деньги его папы. Он выждал много времени: когда его младший брат вырастет, выучится, и уедет в Америку, когда умрёт мать, и, наконец, когда смертельно заболеет отец. После смети отца, вероятно, Артём Робертович собирался «ожить» и предъявить права на наследство. Но отец всё не умирал и не умирал, более того, он вдруг завёл молодую любовницу и собрался на ней жениться. Это был сильный удар по планам Пригожина-младшего. Это могло означать только то, что отец, будучи человеком благородным и безнадёжно больным, мог завещать всё имущество, бизнес и деньги своей жене. Я точно не знаю, но вполне вероятно, что сынуля открылся Роберту Ивановичу. Ведь не зря же тот совершенно внезапно, не дождавшись свадьбы, переписывает всё, что имеет на Катерину Ивановну. Только объявившийся сынок этого, похоже, не знает. Он решает убить папашу. Причём убить так, чтобы подозрения пали на его любовницу. Этим он убивал двух зайцев – и папа, наконец, на том свете, и претендентка на его деньги в тюрьме. Артём переодевается, мажется тёмной краской, видоизменяет фигуру, и топает ранним утром к папочке. Рост у него Катькин, телосложение вполне корректируется всякими лифчиками и накладками. То что, Роберт за три дня до смерти уже написал завещание, сыграло против Катерины Ивановны, но ты этого тогда не знал, да, герой?!

– Диктофон! – подала голос Катерина. – Кто записывал наши разговоры?

– Кто-кто! Знаешь, как звали домработницу Роберта?!

– Нет, я никогда не видела её. Я даже не знала, что она существует!

– Алла Травкина! Артём с ней сошёлся три года назад и угадал в ней родственную душу. Девица подрабатывала уборкой квартир, жила в комнате заводского общежития, и готова была на многое, чтобы хоть как-то зацепиться в Москве. Она устраивала Артёма своей непритязательностью и ему пришла мысль использовать её в своих целях. Она устроилась к Роберту, чтобы быть в курсе всех его дел. Это она рассказала Артёму, что отец завёл молодую любовницу, что у них очень близкие отношения, и что, скорее всего, они поженятся. Это она, уходя, оставляла включённым диктофон где-нибудь недалеко от кровати, да, господин следователь?

– Да, – кивнул Март, – диктофон нашли вместе с ароматическими травами в холщовом мешочке, висевшем у изголовья кровати.

– Это она рассказала своему Робинзону о привычках Катерины Ивановны, о её манере носить только красные дорогие вещи. Пригожин решил убить отца до того, как он женится. Он только забыл шарфиком прикрыть свой острый кадык. Это и спасло Катерину Ивановну. Я в одном согласен с Сытовым: работайте, господин следователь! Расследуйте, допрашивайте, доказывайте! Большую часть работы за вас сделали!

– Я поняла! – воскликнула Катька. – Я поняла, откуда этот Лёша-Артём знал про Бурабона! Это же история его семьи! Когда он в деревне случайно разговорился с Матильдой, он понял, куда и как пропал Бурабон! Только откуда он узнал, что клад оказался у нас?!

– Какая Матильда? Какой Бурабон? И как клад оказался у вас?! – пробормотал обескураженный Сытов.

– Говорил тебе, беби, – ухмыльнулся Мат-Мат, – не таскай в ушах раритетные серёжки! Этот хмырь крутился где-то рядом, когда кремировали отца. Он понял, что тебя выпустили из тюрьмы, и видимо, с большим изумлением признал в твоих серьгах цацки бабки Пригожиной. Ведь в семье хранились фотографии украшений, описания, и рисунки. Он понял, что драгоценности найдены и они у тебя. Да, герой?! Он запаниковал. Он даже попытался убить Мартина, а заодно, для гарантии грохнуть и тебя. Потом, правда, он одумался, и решил, что тебя нельзя убивать, пока он не заполучит фамильные драгоценности. Мало ли куда ты их спрятала. Он решил поторговаться с тобой: клад в обмен на твою жизнь. Ты, конечно, отдала бы клад. Но он всё равно убил бы тебя, беби! Начав убивать, трудно остановиться. Тем более, он скорее всего уже знал, что Роберт отписал всё тебе.

– Какой Бурабон? Какая Матильда? – опять пробормотал Сытов. – Почему клад у вас?

– Мы нашли его, Сытов! Ты за ним погнался тогда, тринадцать лет назад? – Катерина потрясла перед его носом ветхим кожаным мешочком. – Извини, но он мой, так как я единственная наследница Роберта! Извини, я сожгла твой дом в Волынчиково. И Бурабона я тоже сожгла!

– Ничего не понимаю. – Сытов и правда мало что понимал. Он потёр виски и признался вдруг самому себе, что и не хочет ничего понимать.

– Я тебе потом всё объясню, – сказала Катька. – Ты должен всё знать.

– В меня недавно кто-то стрелял в моём доме в Волынчиково, – сообщил Сытов.

– Он, кто же ещё, – указал на Робинзона Мат-Мат. – Пистолетов у него как перчаток. Наверное, захотел навестить жилище бабы Шуры, нашёл там разгром и перекопанный палисадник. С досады пальнул в то, что зашевелилось.

Где-то вдалеке послышался визг милицейской сирены.

– Мисилисия! – прошептал обладатель рыжего чемодана.

– Так что расследуйте и доказывайте, господин следователь! – Мат-Мат похлопал Марта по плечу и Март съёжился от этого панибратского жеста.

Три милицейские машины затормозили у подъезда. Сытов удивился, зачем так много машин на одного уже связанного преступника. Толпа расступилась, давая дорогу людям в погонах.

– Косьпода! Косьпода! – заорал вдруг обладатель рыжего чемодана. – Я не усьпель сказать одна важный стуку! Меня выгналь из этого дома, а я так не усьпель сказать, зачем сюда приходиль! Вы – Кателила Илаловна! – обратился он к Катерине.

– А вы никак тот самый Найоб! – воскликнула Катька.

Люди в погонах уже подняли с земли Робинзона, но, видно, не всё ещё было сказано не этой импровизированной сцене и все замерли, уставившись на нового «оратора».

– Восе-то, это ошень личный дел! Но рас посла такая пьянка, я щас бистро-бистро всё сказу, а то опять не успеваю и меня заново побьют. Знасит, я посоль. В смысле посоль, а не посоль, представляй тут государство Ватумонапа. Холосый ошень государство на юге Африка в течение реки Лимпопо. У нас там быль давно Йенехбайский республик, но совершился переворот и народ избраль король, потому что это исторически правильный и верный король. Именяли его Марримба Ньяма Ункулункулу Мбондо. И быль у него один жён и одна всего получился детка – Марримба Йопхохо Ункулункулу Мбондо. И вот король возьми и умер. И детка заболель и умер. И жён от горя заболель, и перед умер собраль всех и говорить, что уж раз все умер, то она должен открыть большой секретный тайн. У Марримба Ньяма Ункулункулу Мбондо есть ещё один детка. В Моськве. Незаконнонагуленный, безбракорожденный! Наш король нагуляль, когда в Моськве учился у Патриса Лумумбы. Наших много в Моськве у Патриса Лумумбы учился и много тут деток наших безброкорожденных! Но детка король – особенный! И жён сказаль, что нужен лучший сыщик, и поискать ту детку, чтобы по наследству власти передать, а не кому угодно. У нас ошень разбогатый королевств! Ошень! Нефть, алмаз, золото, титан энд алюминий, энд найобиевый руд!

– Ниобиевые руды! – строго поправил Мат-Мат.

– Да, в честь них меня назвали Мулунго Найоби Ункулункулу Мпопо Зул! Лучсий в мире сыщик нашёл, что детка короля – это Кателила Илаловна! Вы должны взять корон и править королевств! Вы королев Ватумонапа – Марримба Кателила Илаловна Ункулункулу Мбондо!!! Ватумонапа ждёт вас с алмаз, нефть, золото энд найобиевый руд! Холосо, что я сказаль наконец, а то меня выгоняль отсюд ваши женщин. – Он помахал в воздухе рыжим чемоданом.

Сытов почувствовал, что сейчас сойдёт с ума. Наверное, все это почувствовали, потому что его окружали абсолютно одинаковые лица с приоткрытыми ртами и выпученными глазами. Только Март медленно съехал вниз по стволу дерева и сел на землю, обхватив руками голову.

– Ты что-нибудь понял? – спросила Катька Мат-Мата.

– Только то, что ты – детка короля и должна править страной, где алмазов, нефти, золота и прочих богатств как грязи, – сказал Мат-Мат. – Ты мне сразу понравилась, беби! Может, станешь моей женой?! Подумать только – река Лимпопо!

– Парни, – спросил молодой лейтенант, а кого брать-то? Вы случайно не ошиблись, вам не психиатрическую?

Робинзон вдруг рванулся в милицейских объятиях, вырвался и побежал. Март, сидевший под деревом, меланхолично поставил ему подножку. Менты наконец всё правильно поняли, схватили и повели Робинзона в машину.

– Кать, дай тыщу рублей! – прогундосил белобрысый пацан. – Если б не я…

– Кольцо! – заорала Катька. – Он забрал у меня ящерицу!

Мат-Мат в два прыжка очутился у милицейской машины, повозился в салоне, вернулся вразвалку и одел Катьке на палец кольцо причудливой формы с большим прозрачным камнем.

– Всё тебе мало, беби! Могла бы парням на пивко колечко оставить!

– Его нельзя снимать, – засмеялась Катька. Или заплакала. Сытов не понял. Он развернулся и пошёл от этой толпы. Пошёл в свою прежнюю жизнь, а куда ему было деваться?

Надо же, Катька – королева, а он – шут гороховый! Как он раньше об этом не догадался? Ещё тогда, тринадцать лет назад?! Подумать только – река Лимпопо!!!

Навстречу ему шла какая-то баба. Он вышла из одной из тех трёх машин, которые Сытов принял за милицейские. Баба была в неудобной очень узкой юбке и на огромных каблуках. Она шла мелкими шажками, частила, чтобы не упасть на своих ходулях. Сытов поравнялся с ней, прошёл мимо, но она запуталась у него под ногами, мешая пройти. Он отодвинул её рукой и пошёл по направлению к метро. Где-то на стоянке у дома болтался его «Мерседес», но ему почему-то хотелось непременно в метро. Баба побежала следом как собачонка.

– Кит! – она зашла сбоку и заглянула ему в глаза.

– Ну? – Сытов прибавил шагу.

– Кит, ты только не думай, что я за тобой следила. Просто одна моя клиентка живёт тут неподалёку и видела… ну, я ей дала бесплатный абонемент и она сказала… ну, Ки-ит!

– Что?

– У тебя новый фингал?

– Вроде новый.

– Кит!

– Ну что?! Только не спрашивай как у меня дела и не проси тебе всё рассказать!

– Нет, Кит! Я так рада, что ты наконец-то надел эту рубашку!

Шикарная жизнь отменялась. Отменялась роскошная квартира, темпераментная красавица-жена, а также минимальное общение с мамой.

На троллейбусе на работу, на троллейбусе с работы, «гриб» в банке, попугай на подушке, на всех каналах – красивая жизнь, а своя собственная – мимо, мимо, мимо… Бабка вчера на остановке сказала:

– Мальчик, уступи место.

Он уступил. Он не стал трясти у неё перед носом удостоверением и объяснять, что он очень даже не «мальчик».

Правда, архив его почему-то тревожил. Настоятельно хотелось туда пойти и назначить той мымре свидание. Хотелось ещё раз доказать себе, что «кесарю кесарево».

В Пригожинском деле он поставил триумфальную точку. Или нет, восклицательный знак. Он всё расследовал, доказал, всех допросил, и даже получил признательные показания от обвиняемого. Он даже испытал гордость, когда вызвал к себе Катерину Ивановну, Сытова, и этого, как его по батюшке и по матушке – Матвея Матушкина, работника специальных государственных служб!

Они пришли все.

Сытов – отстранённый, далёкий, в чёрном костюме, белой рубашке с галстуком, в каких в гроб кладут.

Катерина Ивановна и работник этот жались друг к другу, постоянно хихикали, не давая Марту сосредоточиться и продемонстрировать им свою значимость.

– Осенью состоится суд, – объявил Март. – Я вас считаю своими друзьями и хочу рассказать всё, как было. – Он вдруг подумал, что и вправду мог бы считать их своими друзьями, а почему бы и нет? Очень даже новое ощущение – считать сразу нескольких чужих тебе людей своими друзьями. В этом есть некое благородство.

– Артём Робертович Пригожин признался в том, что убил своего отца, – начал Март.

– Ну что я вам говорил! – дурашливо всплеснул руками Матушкин. Катерина Ивановна хихикнула и теснее прижалась к нему.

Ну нет, пожалуй, его он считать своим другом не будет!

– Артём Робертович действительно давно взял на прицел своего папочку с его процветающим бизнесом, деньгами, роскошной квартирой и даже домом в деревне. Но объявляться сынок не спешил, он понимал, что Роберт Иванович вряд ли ему обрадуется, вряд ли кинется покрывать его криминальные подвиги и помогать материально. Поэтому приёмный сын Пригожина наблюдал и выжидал. Первой его победой был отъезд младшего брата в Америку на постоянное место жительства. Мартин женился там на миллионерше, ни в чём не нуждался и ни на что не претендовал – всё имущество Роберта для него просто мелочь. Вторая награда его терпению – гибель матери под колёсами автомобиля. Когда отец остался один, Артём воспрял духом. Он пристроил к нему домработницей свою любовницу. Та и сообщила ему, что Роберт Иванович тяжело и, скорее всего, смертельно болен. Никакого криминала – оставалось только ждать.

– И как же он собирался объявить себя наследником? У него другое имя, криминальное прошлое, побег из тюрьмы? – спросила Катерина Ивановна.

– Видите ли, Катерина Ивановна, Артём Робертович очень странный, непоследовательный и не очень образованный человек. Он считал, что с папиными деньгами, стабильным бизнесом и новым социальным положением ему ничего не грозит. Он собирался доказать, что он сын Пригожина, предъявив свои отпечатки пальцев, которые, естественно, хранились в базах правоохранительных органов. Удивительно, что в свои последующие отсидки он не попался на этих отпечатках, и никто не заметил, что Алексей Викторович Антонов и умерший в тюремной больнице Пригожин – одно и то же лицо. В общем, ему оставалось только ждать, но отец не только не умирал, но вдруг собрался жениться. Я допросил эту Травкину, её тоже ждёт суд, именно она сообщила любовничку, что Роберт Иванович завёл себе пассию и готовится к свадьбе. Это был крах всех планов Пригожина-младшего. Он подговаривает Травкину раздобыть ему дорогой красный наряд. Сначала он планирует вырядить в него Аллу, но та наотрез отказывается стрелять в хозяина. Помогать, пожалуйста, а стрелять, никогда! Времени нет, и Пригожин-младший решает сам прикинуться Катериной Ивановной. Он покупает коробку театрального грима, и, переодевшись и вымазав открытые участки тела тёмно-коричневой краской, рано утром приходит к отцу. Пропуск у него не спрашивают по понятным причинам. Ключ от квартиры ему даёт Травкина. Роберт Иванович принимал ванну. Он услышал шаги, решил, что это Катерина Ивановна и крикнул: «Катенька, заходи!» Зашла «Катенька» и выстрелила ему прямо в лоб. За секунду до смерти Роберт Иванович понял, кто в него стреляет, и крикнул: «Будь проклят ты, гад! Всё равно тебе ничего не достанется!» Дело в том, что Роберт за три дна до смерти написал то самое завещание, и вовсе не потому, как вы, Матвей, утверждали, что Артём раскрылся отцу, а потому, что боялся, что болезнь подкосит его раньше, чем он успеет жениться. Врачи отвели ему очень мало времени, и он чувствовал себя очень виноватым перед Катериной Ивановной за этот бурный роман.

Выстрелив в отца, Артём бросил оружие в ванной, зачем – он сам не может сказать. Просто наслушался в новостях, что профессионалы всегда бросают оружие на месте преступления. Стрелял он в перчатке, которую взял на полке в прихожей. Потом перчатку снял, положил на место, закрыл дверь на ключ, вышел на лестницу и в закутке за мусоропроводом нашёл оставленный для него Травкиной пакет с замызганной рабочей одеждой. Там он переоделся, положил красные вещи в пакет и выбросил в мусоропровод, а сам в рабочей робе, кепке с длинным козырьком вышел из дома. Он даже не стёр с себя тёмный грим и не переодел женские туфли, длинные штанины почти скрывали красную обувь сорокового размера, которую с трудом нашла ему Травкина. Кто приглядывается к рабочим? Во дворе давно строится роскошная детская площадка, и никто не обратил внимания на рабочего, который потолкался около этой площадки, а потом покинул территорию дома, легко перемахнув через забор. Ну вот, в общем и всё. То, что он пытался убить на поминках Мартина и Катерину Ивановну, только подтверждает, что он не очень умный и последовательный человек. Он действительно по серёжкам, которые были на Катерине Ивановне, догадался, что семейные драгоценности найдены. Наверное, и Мартин догадался, но не подал виду.

– Зачем он стрелял в меня в моём доме в Волынчиково? – хмуро спросил Сытов.

– Он не в тебя стрелял. Матушкин правильно сказал, он выстрелил в то, что зашевелилось. А приехал он туда затем, чтобы убедиться, что именно там найдены драгоценности. Он увидел перерытую землю, сломанные лопаты, сдвинутую бочку, он пришёл в отчаяние от того, что сам не догадался перерыть всё вокруг дома. Ну, а про Бурабона вы знаете лучше меня. Старое дело наконец-то закрыто.

– Ну и ладненько! – Матушкин хлопнул себя по коленкам и встал. Они с Катериной Ивановной опять захихикали и, прижавшись друг к другу, бочком выскользнули за дверь, даже не поблагодарив его, Марта, за совершенно необязательное посвящение их во все детали этого дела.

– Вот тебе, батенька, и Бурабон! – вздохнул Сытов и тоже засобирался.

– Сытов, Сытов! – Март вдруг испугался, что и Сытов вот так же уйдёт – без благодарности, не попрощавшись, и он останется совсем один, потащится на свою остановку и будет ждать там в толпе свой троллейбус. – Сытов, а давай снова забабахаем «праздник детства»! Я приглашаю. Мне, представляешь, премию дали за раскрытие архивного дела Бурабона. У меня денег в кошельке, счас… две тысячи двести двадцать восемь рублей! Поехали, а?!

– Поехали, – кивнул Сытов. – Только, чур, забойное место выбираю я.

– Ладно, – обрадовался Март. – Только, чур, без «Секса на пляже»! Я от него косею и выдаю все служебные тайны.

ЭПИЛОГ

ПРОШЛО ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ

«Padam... padam... padam...

Напев Эдит Пиаф.

Padam... padam... padam...

Кто весел, тот и прав.»

незаменимый Марат Шериф

Катерина сидела на кухне и рассматривала за окном небо. Облаков было – раз, два, три, четыре, пять. Вчера в это время было всего три.

«Будем считать это утро пасмурным», – подумала она и улыбнулась.

Есть совсем не хотелось, потому что тошнило. Или нет, тошнило от того, что очень хотелось есть. Проблему эту было невозможно решить. Есть или не есть? Она потянулась за сигаретой.

– Тебе нельзя, – из-за спины вдруг возник Мат-Мат и сильно шлёпнул её по руке.

– Немножко можно. – возразила она. – Чуть-чуть никотина просто необходимо любому организму.

– Взрослому организму, – поднял палец вверх Мат-Мат. – А у тебя внутри ещё один организмик – ма-аленький такой организмёшник, и ему этот никотин на фиг не нужен, он ему только навредит!

– Не навредит! – заныла Катя.

– Навредит.

– Не навредит!

– Навредит.

– Если бы я знала, что ты станешь таким занудой, я никогда не вышла бы за тебя замуж.

Зануда был чисто выбрит, от него пахло парфюмом, и он был привычно закутан в шёлковый синий халатик.

– Ну хоть ты покури, а я понюхаю! – взмолилась Катя.

– Нет! – Мат-Мат топнул босой ногой, открыл крышку кастрюли и с наслаждением понюхал дымок. – Тебе нужно поесть. Я с утра сварил отличный супец!

– Меня тошнит. Меня всё время тошнит.

– Тебя тошнит, а пацана не тошнит. Он есть просит. Слышишь, он пищит: «Ма-ма! Су-па! Су-па!»

– Он пищит: «Ку-рить! Ку-рить!» – Катерина тоже топнула ногой.

– Слушай, так может, ему героинчику сразу?..

– При чём тут героинчик? – опешила Катерина. – И вообще, никто ещё не сказал, что это пацан.

– Ну, никто ещё и не сказал, что это девка. Так, ваше величество, как вас там, – Мат-Мат отцепил с холодильника примагниченную бумажку и прочитал: – Марримба Катерина Ивановна Ункулункулу Мбондо, чего вам наковырять из супчика?

– А что там есть?

– Там есть фасоль, морковка, маленькие, хорошенькие кусочки мяса, немножко лука…

– Во, давай варёного лука, пацанчик обрадуется.

Мат-Мат посмотрел на неё сочувственно и ложкой стал вылавливать на тарелку варёный лук.

– Ты не передумаешь? – на всякий случай спросил он.

– Нет. Или сигарета, или варёный лук. От всего другого меня тошнит.

Мат-Мат вздохнул, поставил перед ней тарелку, налил себе суп и сел рядом завтракать.

– Только идиоты завтракают супом, – сказала Катя, цепляя вилкой и с аппетитом поедая лук.

– А мы и есть идиоты. У нас нефть, газ, золото, алмазы, алюминий, титан, и эта… как её ниобиевая руда. А мы до сих пор торчим в холодной Москве.

– Вот рожу и поедем, – с набитым ртом ответила Катерина. – Покажу им маленького наследника. А пока и тут дел хватает. У тебя работа, у меня – дела. С этой сетью кафе дел невпроворот! Управляющие всё делают неправильно. Они неправильно строят рекламную политику, неправильно подбирают и обучают персонал, они неправильно считают и расходуют деньги! И потом, я не могу сейчас просто так бросить агентство! Верещагин тупой! Из него креативщик, как из меня… Дездемона! Андреич рыдает и плачет, просит Верещагина подучить, передать ему, так сказать, опыт. Ну разве можно научить креативу?! Разве можно передать собственные мозги?! Верещагин пыхтит, старается, боится потерять это место. А если я его брошу, он точно его потеряет! Я учу его ловить идеи из космоса. Вот дали задание обозвать джинсовый магазин и придумать ему логотип. Какой только дряни они там в отделе не напридумывали! И «Поднебесный ковбой», и «Солнечная долина», и «Джинсовый рай»! Вот как бы ты обозвал джинсовый магазин?

– «Лимпопо», – пробурчал Мат-Мат, шумно хлебая суп.

– Точно! – заорала Катерина и бросилась к телефону.

– А логотип, – вслед ей заорал Мат-Мат, – гнилой лимон в шляпе!

– Андрей Андреич! – крикнула Катерина в трубку. – Это я, Ункулункулу Мбондо! Хорошо, что узнал! Значит так, магазин называем «Лимпопо», а логотип – гнилой, нет, просто лимон в шляпе! Да, я гений! Да, креативу научить невозможно! Да, ещё минимум пять месяцев я вас не брошу! Что?! Разбежался с женой? Что так на старости лет? Ой, после стольких лет жизни! Зануда?! Мой тоже зануда. Курить не даёт и кормит варёным луком. Да ты что? Так и сказала, что ты лысый козёл, который её не ценит? Нет, ну мой до такого пока не докатился. С перчатки всё началось? – Катерина плюхнулась со всего маха на стул. – Какой ещё перчатки? Ты потерял подаренные ею перчатки? Одну?! Прошлой весной? А какая она была? Чёрная, кожаная, очень даже не новая. Слушай, какая мелочная у тебя женщина. – Покосившись на Мат-Мата, Катерина нырнула с трубкой в спальню. – Слушай, Андреич, твоя долбаная перчатка находится у меня. Если бы не она… я не взяла бы тогда отпуск, не попала бы в передрягу, не ждала бы сейчас ребёнка, и… у тебя бы не было этого шикарного названия магазина – «Лимпопо»! Приезжай, забирай свой трофей и мирись с женой. Если человек дорожит твоим отношением к своим подаркам, с этим человеком нельзя разбегаться! Всё. Целую тебя в твою роскошную лысину. Пока.

Она вышла из спальни с видом нашкодившей девочки.

Мат-Мат мыл на кухне посуду.

– Что, шушукаемся с начальством? – спросил он, оттирая намыленной губкой тарелку.

– Но ты же шепчешься со своим Фёдорычем в ванной по телефону практически каждый вечер!

– Сравнила! – фыркнул Мат-Мат. – То Фёдорыч, а то Андреич! Кстати, если бы не Фёдорыч, фиг бы бабушка Матильда получала раз в месяц свою любимую «белую пыль». Где это видано, чтобы по распоряжению генерала-майора «рассыпуху» по адресу доставляли? Проникся мужик!

– Вот и Андреич проникся! Хочет быть крёстным папой нашему пацану.

– Боже упаси! – Мат-Мат чуть не грохнул тарелку. – Боже упаси! Лысый, толстый, старый крёстный папа! Ну нет! Крёстным папой будет Фёдорыч!

– А он не лысый?

– Нет.

– Не толстый?

– Нет.

– Не старый?

– Нет!

– Слышь, познакомь!

Он замахнулся на неё полотенцем и погнал по комнатам, нагнав, как обычно, в спальне. Она плюхнулась на атласное синее покрывало, и он всё же шлёпнул её полотенцем по ляжке. Потом сел рядом и сказал:

– Я вот всё время думаю, беби, он будет беленький или чёрненький – наш пацан?

– Я думаю, беленький, – сказала Катя.

– А я думаю, чёрненький, – возразил Мат-Мат.

– У Зойки родился рыжий, – задумчиво произнесла Катерина.

– А у Верки как баклажан, – продолжил Мат-Мат.

– Найоб их, кстати, навещает обеих и платит шикарные алименты. Женщины очень довольны.

– Тут пол Москвы этим Найобом довольны, – усмехнулся Мат-Мат.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. У меня работа такая – всё знать.

– Значит, всё-таки чёрненький, – нахмурилась Катерина.

– Фига с два! – заорал Мат-Мат. – Беленький! Весь в меня!

– Врачи говорят, что абсолютно не понимают, как я могла забеременеть.

– Ха! Врачи. Да что они понимают в этом?!

– Кит! Ну Кит!

– Ну что?

– Ну зачем ты опять купил ей мороженое?! Это четвёртое мороженое, которое она ест за сегодня, а ведь нет ещё и двух часов дня!

– Пусть ест! Она никогда раньше не ела мороженого!

– Пусть есть! – кивнула маленькая кудрявая темнокожая девочка лет четырёх.

– Диатез! Диабет! Диа…

– …рея, – подсказал Сытов Лике, которая хлопала себя по бокам руками как глупая курица крыльями. Никогда раньше Сытов не видел, чтобы Лика так хлопала себя по бокам руками.

Они шли по узкой полоске пляжа, утопая по щиколотку в белом песке. Справа мирно плескалось Красное море, слева возвышались огромные пальмы – самые настоящие пальмы, которые в Египте на каждом углу, которые вечно зелёные, гордые, неприступные, и нереально большие. Было где-то плюс пятнадцать – нормальная температура для африканской зимы. На Сытове были шляпа и шорты, на Лике – шляпа и шорты, и на девочке – шортики и широкополая розовая панамка.

– Кит, хватит шляться по побережью, пойдём в отель, скоро обед.

– Пусть ребёнок подышит свежим воздухом. Пусть полюбуется на свою историческую родину.

– Пусть, – повторил ребёнок и уронил мороженое в песок.

– Что она видела в этой сырой, холодной Москве в этом своём вонючем детдоме?! – Сытов остановился и заглянул Лике в глаза, приподняв за края поля её шляпы.

– Что? – повторил ребёнок его вопрос, поднял из песка мороженое и начал снова его лизать.

– Кит, а с чего ты взял, что её родина здесь? Этого никто не знает – где её родина! – Лика забрала у девочки мороженое и, размахнувшись, бросила его в море. – Катенька, – сказала она, – будешь есть много сладкого, станешь толстой как папа. Пойдём в отель, мама тебе фрукты купила.

– Пойдём, – пожала плечами девочка, отцепила ручонку от Сытова и сунула её в Ликину руку.

Они пошли впереди, Сытов поплёлся сзади.

– Лика!

– Что?

– Что за кукла торчит из её рюкзачка? Я такую не покупал.

– Я сегодня утром купила ей на базаре.

– Это пятая кукла за день, а ведь нет ещё и двух часов дня!

– И что?! У ребёнка никогда не было кукол!

– Никогдя не было! – повторила девочка.

– Ребёнок не должен играть в одни только куклы! Он будет односторонне развит!

– Не будет! – крикнула Лика.

– Не будеть! – повторила девочка.

– Катенька, – Сытов перехватил ладошку девочки в свою руку и пошёл с ней вперёд, – пойдём в отель, папа тебе конструктор купил. Будешь возиться с одними куклами, станешь такой же тряпичницей как твоя мама!

Отель был пятизвёздочный, самый шикарный на побережье – «Шератон Мирамар». Сытов не поскупился, покупая этот тур в Египет. Он хотел, чтобы эта поездка запомнилась на всю жизнь. Как только закончилась вся кутерьма с удочерением, как только все бумаги были подписаны, документы оформлены, и они с Ликой, взявшись за руки и затаив дыхание, пришли в детский дом и навсегда забрали темнокожую, кудрявую Катьку, он помчался в турагентство и купил этот тур.

– Девочка должна освоиться, привыкнуть к вам, нельзя её сразу тащить в путешествие! – сказала воспитательница детского дома, узнав о планах Сытовых.

– Вот и освоится, – сказал Сытов, хватая маленькую Катьку на руки.

– Вот и привыкнет, – добавила Лика, надевая на Катьку невиданной красоты меховую шапку.

– Воть и привыкнеть, – повторила Катька. Она всегда за ними всё повторяла, выражая полное с ними во всём согласие.

Через неделю они были уже в Египте.

– Хорошие девочки к обеду переодеваются, – сказала Лика в номере и вытряхнула из шкафа на кровать с десяток разноцветных маленьких платьиц.

– Кит, хорошие девочки переодеваются? – уточнила Катька у Сытова.

– В общем-то да, – кивнул Сытов, и тоже зашёл в гардеробную, чтобы переодеться.

– В общем-то да, – повторила Катька и стянула с себя шортики.

– И вообще, какой я тебе Кит? – крикнул Сытов из своего отделения. – Не Кит, а папа. Па-па! Повтори.

– Неть, Кит! – первый раз не захотела повторить Катька.

– Ну хоть папа Кит, лодно?

– Если папа, значит – Карло. Неть! Или папа Карло или Кит!

Лика громко захохотала. За ней так же громко захохотала Катька.

Сытов вышел из гардеробной. Катька была в розовом платье с оборками, бантиками, рюшками, бусинками… У Сытова в глазах зарябило от Катькиного платья. На Лике был брючный костюм цвета топлёного молока, она была причёсана, накрашена, будто не тащилась за ним десять минут назад по пляжу раскрасневшаяся и запыхавшаяся. В ушах у неё…

– Лика! Что у тебя в ушах?!

– А что, плохо? Тебе не нравится? Вызывающе?

– Лика, эти серёжки… Они как кольцо у Катьки! Золотые ящерицы с бриллиантами в зубах… Ты что… откуда?

– Кит, я забыла тебе рассказать. Перед отъездом мне позвонила Катерина Ивановна и позвала меня в одно из своих кафе. Мы посидели, поболтали немножко. Выпили кофе, закусили пирожными. Да, а что в этом такого? Я сказала ей, что мы хотим усыновить девочку.

– Удочерить. Ну зачем ты ей это сказала?! Это очень личное, это наше.

– Нет, Кит, я не сказала какую девочку! Просто девочку, потому что я… ну, мне поздновато рожать. Тогда Катерина Ивановна вытащила из ушей эти серёжки и сказала, пусть у вас будут фамильные драгоценности. От матери к дочери, ну и так далее… Что, плохо? Это очень дорогие, старинные серёжки.

– Старинные, – повторила Катька.

Сытов тяжело вздохнул.

– Слушай, а этот галстук к этой рубашке не очень яркий? – спросил он.

– Пойдём, папа Карло, – засмеялась Лика и потянула его из номера. – Есть хочется, сил нет.

– Лика, а кто сказал, что тебе поздновато рожать? – закрывая дверь, спросил Сытов.

– Кто? – задрала голову Катька.

– Ой, да идите вы! – захихикала Лика.

Сытов заказал себе суп из морепродуктов. Он терпеть не мог морепродукты, но Лика их очень хвалила, и он заказал. Только бы в этом супе не плавало варёное яйцо. Яйцо там не плавало, но морские гады показались ему не менее омерзительными. Поэтому Сытов очень обрадовался, когда у него зазвонил мобильный телефон. Обрадовался и удивился. Все знали, что он пропадает в Египте, что у него отпуск, что у него ребёнок – кому он понадобился? Он отодвинул тарелку с супом, сказал «извини» Лике и вышел из-за стола. В глубине зала стояли низкие диванчики, и Сытов направился туда.

– Да? – спросил он телефонную трубку.

– Сытов! – заорала трубка голосом Марта. – Сытов! Отпад!

– Март, ты, что ли? Что у тебя стряслось?

– О-о, Сытов! Помнишь, я рассказывал тебе про архивную девушку?

– Ты всё же назначил ей свидание?

– Да, представляешь, столько месяцев сомневался, наконец, купил тортик и пригласил попить чай на свою коммунальную кухню!

– И она пришла?

– Нет, Сытов!!! Она сказала незачем причинять неудобства соседям и позвала меня с тортиком к себе! У неё трёшка, Сытов! Трёш-ка!!! И она си-ро-та! У неё папа умер, мама умер, бабушка умер, и дедушка давным-давно умер!

– Ты сам смотри не умри!

– Нет, Сытов, я теперь очень долго не захочу умирать! Ты просто не представляешь, что это за женщина! Что это за-а-а!

– Разве ты, Март, не знал, что самые страстные любовницы и хорошие жёны – это серые мыши в очках?

– Нет, Сытов, в том-то и дело, что не знал! Трёшка! Сирота! Женюсь! Кстати, когда ты вернёшься? Моя Наташка говорит, что новости без тебя невозможно смотреть. Она говорит, что ты лучший ведущий! Она говорит, что все бабы в архиве от тебя без ума! Когда ты вернёшься?

– Ещё две недели мои.

Сытов нажал на отбой и пошёл за столик.

– Она заснула, – пожаловалась Лика и показала на Катьку. – Ела, ела, вдруг ткнулась носом в тарелку и заснула. Кит, мне кажется, что мы замордовали ребёнка своим Египтом.

Сытов осторожно взял Катьку на руки и на цыпочках пошёл в номер.

Лика семенила за ним, стараясь не стучать каблуками.

Он уложил Катьку в кроватку прямо в платье и тихонько, под нос, запел то, что пел ей каждый раз перед сном:

– В стране апельсиновых грёз,

Живёт шоколадная беби.

Она затоскует до слёз,

Услышав про белых медведей…

– Кит, что ты бормочешь над ней всё время, когда она спит?

– Нет греха, который нельзя искупить, – ответил Сытов и поцеловал Лику в нос.

Content

Ольга Степнова
Моя шоколадная беби

ПРОЛОГ. ГОД 1992

1 ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

2

3

4

5

6

7

ЭПИЛОГ ПРОШЛО ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ