Виктор Точинов

РУСАЛКА НА ВЕТВЯХ СИДИТ…

Осколки легенды

Осколок 1

2003 год

…в Питер выбрался, к Антохе-свояку, двадцать лет всё не собраться было. Он-то с семейством у нас часто гостил – Крым все-таки, понятное дело, и к себе каждый раз приглашали, да все как в том фильме получалось, ну, про Колыму: лучше уж вы к нам… Но нынче собрались с Клавдией: дети повырастали, хлопот поменьше, да и трехсотлетие опять же не каждый год случается. Приехали, Антон с Маришкой встречают – то да сё, охи-вздохи, бутылёк раздавили со свиданьицем… Ну, бабы, понятное дело, после такого сели, языками сцепились, трактором с места не сдвинешь. А мы со свояком прогуляться пошли. Куда? – да на Невский, понятное дело, Питер с него начинается, новостройки, где Антоха вписался, везде одинаковые…

Невский, да… Помню, в молодости, эх-х-х… А сейчас – не то, всё не то… Да и проспект не тот: Макдоналдс на Мотороле сидит, Самсунгом погоняет. Свояк-то привычный, на глазах у него всё менялось, потихоньку – а мне как серпом по Фаберже. От такого, понятное дело, душа загорелась. В центре в забегаловках-то цены ядерные, ну да у нас с собой было – свернули на Пушкинскую, тихое местечко ищем… Таблички на домах там любопытные: кроме номера у каждого дома своё название. В честь книжек Александра Сергеича, значит. Вот те дом «Руслан и Людмила», а вот «Евгений Онегин», ну в онегинском дворике мы и того… Антоху с такого дела аж на лирику пробило, как по первой выпили, – стих пушкинский прочел, длинный. А я к стихам не очень, со школы про русалку на ветвях помню, да про чудное мгновение, и то кусками… Я ему в ответ историю прозой рассказал – как по второй приняли.

Вот, говорю, ты на улице Белы Куна обитаешь – так там тоже можно к домам таблички крепить особые. Нет, не с книжками. На каждый дом – доску памятную, а на нее – фамилий так с тысячу. Не знаю уж, чем там товарищ Бела в литературе отметился – у нас в Крыму он в двадцатом все больше списки расстрельные подписывал. А то и без списков – всех чохом под пулеметы. От моего дома в трех верстах балка Карачаевская есть, так ее еще при коммунистах дамбой перекрыть решили, запрудить, значит. Бульдозер землю ковырнул – а в ней кости, кости, кости… Человеческие, понятное дело. Скелеты. Тысячами. Ну, коммунякам про такое вспоминать не с руки было – пруд ударными темпами заделали, в три смены пахали.

В новые времена обелиск там открыли загубленным. Хотели с крестом да с ангелом скорбящим, так татарва местная бучу подняла: не допустим, мол, на святую землю предков чужие символы. Наши татары, эх… отдельная история.

Так вот, без креста обошлись. Но все равно внушительно получилось. Внизу на камне мелкими буковками фамилии столбиками – и не сосчитать фамилии те. А ведь сколько еще безымянных лежит…

На открытие народу собралось изрядно: и местные, и журналюги с камерами, и депутаты с речами, и милиция с дубинками, и активисты всех мастей – этим, понятное дело, любой повод сгодиться, лишь бы на экране мелькнуть. Ну и родственники приехали – не то чтоб много, как-никак восемьдесят годочков миновало. Но приехали.

Вот. И случилась на том торжественном открытии история странная. Даже загадочная, я бы сказал, история.

Дело так было…

Осколок 2

1937 год

ТАМ был иной мир – страшный, жуткий – очень мало пересекающийся с миром нормальным. О нем старались не говорить, его существование старались игнорировать – точь-в-точь как беспечные уэллсовские элои пытались не замечать мир морлоков… Но представители ТОГО мира порой появлялись в мире нормальном (как и пресловутые морлоки, тоже чаще ночами), появлялись и забирали с собой.

Редко кто возвращался ОТТУДА, а немногие вернувшиеся молчали, ничего не рассказывая… Но жарким июньским днем Алексей Рокшан понял, что скоро сам сможет узнать, как живется в аду. И как в аду умирается… Что следующей белой питерской ночью придут за ним. Может, не следующей, через одну или через две, но придут. После того, как забрали Буницкого, последние сомнения исчезли – а уж Буницкий-то в их студенческой компании интересовался лишь девушками да новыми пластинками к торгсиновскому патефону…

Алексей пошел к Фимке. К детскому своему приятелю Фиме Гольдштейну. Были они отнюдь не закадычные друзья, именно приятели – крепко дружили их отцы, отпрыски поневоле часто проводили время вместе, потом жизненные пути разошлись… Но сейчас то давнее приятельство с Фимой оставалось единственным крохотным шансом – случайно, от кого-то из общих знакомых, Алексей знал: Фима работает ТАМ.

– Значит, говорил при свидетелях, что отец был знаком с Чаяновым и тот был умнейшим человеком? – Фима Гольдштейн изумленно покачал головой, словно не понимал, как взрослый человек мог сморозить этакую глупость. Вздохнул и потянулся к телефонной трубке.

Время остановилось. Замерло. Целую вечность тонкие Фимины пальцы смыкались на черном эбоните, целую вечность трубка ползла к уху. Звуки из мира исчезли, почти все: детские голоса во дворе, звон трамваев на улице, бодрая мелодия из репродуктора, – остался только уверенный голос Фимы Гольдштейна.

– Гэ-пятьдесят три-двенадцать.

Мир вокруг становился все менее реальным, похожим на картинку на экране кинематографа. Алексей понял, что он уже наполовину ТАМ.

– Железнов, – так же уверенно представился Фима.

«Точно, он ведь отрекся от отца и сменил фамилию», – отрешенно подумал словно не Алексей, словно бы кто-то другой.

– Товарищ Круминьш? Подошлите машину…

Всё. Конец. Рук и ног Алексей не чувствовал, единственными ощущениями остались холод в желудке и мерзкий вкус во рту.

– …минут на сорок попозже. Тут друг детства заглянул, десять лет не виделись.

Осознание факта, что путешествие в мир иной откладывается, пришло с запозданием…

– Молодец, – одобрительно сказал Фима, повесив трубку. – Думал, грешным делом, что обмочишься. Навидался.

Достал из серванта графинчик, прозрачная струйка полилась в граненые стопки – судя по резкому запаху, чистый спирт.

«Спирт? Перед работой? Перед ТАКОЙ работой?» – Алексей не понимал ничего.

– Пей! – коротко сказал Фима в ответ на незаконченный жест отказа. Сказал так, что Алексей машинально осушил стопку – и долго не мог прокашляться. Фима выпил легко, как воду.

Заговорил резко, приказным тоном:

– Сегодня же уедешь. В глушь, в провинцию. Будешь сидеть тихо, не высовываясь. Про университет забудь. Через пару лет возвращайся.

– Так ведь найдут… – начал было Алексей.

– Кому ты нужен, интеллигенция? – перебил Фима почти даже ласково, и сам себе ответил:

– Никому ты не нужен. Не нужны сейчас дармоеды, изучающие сказки и собирающие легенды. Нужны рабочие руки: валить лес, добывать золото. И строить, строить, строить… Не заберут тебя, заберут другого – план есть план. Уехать-то есть куда?

– Разве что на родину матери, в Щелицы…

– Деревня?

– Да, под Опочкой, на Псковщине…

– Вот и поезжай. Может заодно, хе-хе, легенд насобираешь…

На прощание Фима сказал с неожиданной тоской:

– Когда-нибудь и про меня легенду напишешь… Знаешь, кем я работаю?

Алексей считал, что знает, но благоразумно промолчал.

– Я работаю Хароном. Бах! – и ты на том берегу. – Фима вытянул руку к стене, резко согнул указательный палец, имитируя движение при выстреле.

Алексей Рокшан молчал, с трудом подавляя рвотные позывы – выпитый без закуски спирт настойчиво рвался наружу.

Осколок 3

1912 год

Приходилось ли вам, милостивые государи, сводить знакомство с трубочистом? Не с персонажем сказок Андерсена, норовящем жениться на принцессе, а с настоящим, реальным деревенским трубочистом? Алеше Соболеву не доводилось, по крайней мере, до этого лета. Родительский дом в Ржеве не был оборудован новомодным калорифером – старое доброе печное отопление – но коим образом удаляется накопившаяся в трубах сажа, Алеша не имел понятия. Даже не задумывался над этой проблемой.

Лытинский трубочист звался Броней – с таким имечком к принцессам и в самом деле лучше не приближаться. Впрочем, по имени Броню в Лытино и окрестных деревнях называли редко, благо имелось у него прозвище, даже целых два.

Во-первых, звали трубочиста Банщиком – оно и понятно, с его работой или в баньку ходи чуть не каждый Божий день, или Арапом прозовут.

Второе же прозвище образовалось от названия главного Брониного орудия труда.

Представляло оно из себя короткую, с руку длиной, цепь, на один конец которой крепилась круглая гиря – весом фунтов двенадцать, а то и все пятнадцать. Чуть выше на той же цепи имелся «ёрш» – преизрядная кольцеобразная железная щетка. К другому же концу была привязана длинная веревка.

Наверняка воспетые Андерсеном трубочисты называли предмет сей словом иностранным и благозвучным. Алеша подозревал, что и в российских столицах именуют его иначе, чем Броня. Но тот звал попросту – шур<Ы>га. И прозвище имел – Шурыган.

Про встречу свою с русалками-берегинями Броня рассказывал, поминутно поминая любимую шурыгу… И, по обыкновению местных жителей, безбожно «чёкая».

– А барыня-то у них, ясно дело, тока деньгами завсегда платит, чёб стаканчик, значить, поднести – ни в жисть. Ну чё, я, значить, тогда чуток крюка дал – к Ермолаичу забежал, значить. А к ему тем разом таку казенную привезли – ох, люта, прям будто шурыгой по голове бьёт! Ну чё – я, значить, стакашок хватанул, другой хватанул, третий… В обчем, все барыневы денюшки и того… Дальше бреду, шурыгой, значить, помахиваю: ан тяжко шагается, косятся ноги чёй-то, в голове гудит-звенит – ну прям те благовест пасхальный! К Чугуйке, значить, вышел, малый чуток до моста не добрел – тут и они! Как кто, барич? – берегини ж! Не то с-под бережку, не то прям с воды выскочимши! Штук семь, а то и вся дюжина! И голышом до единой, тока волоса срам и прикрывають! Ну всё, думаю, – пропадай душа христьянская… У моста омут-то глыбкий, уволокут – поминай как звали… А они, значить, вокруг вьются, смеются заливисто, руками манют – к нам, мол, иди! А я уж и не прочь – прям как тридцать лет скинул; парнем когда холостовал, по овинам да сеновалам с девками, значить, обжимался – и то запалу такого в портках не припомню… Так ведь и пошедши к ним уже! И сгинул бы, да казенная, чё у Ермолаича откушал, выручила – заплелись ноги-то, шурыга с рук выскользнумши, по сапогу – хрясть! И охолонул, как пелену с очей смыло… Не дам, дочки сатанинские, душу на поругание! Шурыгу схватимши – и ей давай крестить их по чём придется! По голове хрясть! – и нет головы! По ноге, значить, хрясть! – пополам нога! Да чё толку: всё зарастает, как было, прям на глазах же… Обессилемши я совсем, и пропал бы тут – да под горой Лытинской петух заорал. Будто ангел в трубу дунул – распылились враз чертовки, как и не было… Вот ведь каки чудны дела у нас случамши…

Алеша Соболев слушал рассказ Шурыгана и уже жалел о четвертинке казенной, тайком позаимствованной из теткиной кладовой. Качал головой – не то, совсем не то…

Мать расстраивалась:

– Да что же Алешенька в библиотеке-то опять засел? Мало в своей семинарии над книгами горбился? Приехал раз в году отдохнуть, и опять книжной пылью дышит. Погулял бы на природе, развеялся…

Ее младшая сестра Евдокия – всего-то на семь лет старше семинариста Алеши Соболева – улыбалась лукаво.

– Не волнуйся, Глаша, гуляет он на природе, еще как гуляет… Да только на прогулки выбирается, когда мы с тобой уже спать ложимся. И сдается мне, по утрам у него губы не от комаров припухшие… А в библиотеке, думаю, отсыпается просто на диванчике.

Мать смотрела недоуменно, не верила… Для нее Алешенька и в семнадцать лет оставался ребенком… Она ошибалась.

Но ошибалась и Евдокия. Алеша не отсыпался в библиотеке, он трудолюбиво разбирал старинный, с титлами, шрифт, делал выписки, переводя на современный язык наиболее архаичные выражения:

«…В ину пору корабль плывет, хоша по обнаковенной воде, но зато по сторонам-то его бесперечь выныривают чудища: от головы до пояса человек, от пояса до ног – рыбий плес. Вынырнет то чудище, встряхнет длинными волосами, индо брызги на версту летят, да закричит глухим хриплым голосом: „Фараон!" Это фараоновы воины, что за Мысеим гнались, да потонули и сделались получеловеками…»

Алеша откладывал перо, задумчиво качал головой. Не то, совсем не то…

Осколок 4

1937 год

Деревня не зря носила звучное название Щелицы – за холмом, который переваливала ведущая из Опочки дорога, высился другой холм, весьма похожий. В ложбине между ними и разместилась деревня.

А на ближнем холме стоял когда-то дом, где мог родиться Алексей… Но родился в Петрограде, в декабре семнадцатого – в усадьбу помещиков Лытиных мужички еще летом подпустили красного петуха…

Фима Гольдштейн, ставший товарищем Железновым, ошибся – легенды в Щелицах оказались в дефиците. Либо рассказывать их «городскому» не спешили – о местных своих корнях Алексей никому не обмолвился. В наше время о предках-помещиках лучше помалкивать…

Впрочем, одну легенду он таки услышал – байку о сокровищах, привезенных помещиком Новицким из чужих краев и утопленных якобы в парковом пруду (в других вариантах – о якобы зарытых в парке). И пруд, и парк, и усадьба, тоже сгоревшая, располагались на другом холме – отделенные от былых владений Лытиных широкой долиной невеликой речушки Чугуйки.

Именно эта история помогла Алексею устроиться на временную работу, на скудные студенческие сбережения долго не протянул бы. Выбирая профессию, он рассчитывал, что его будут кормить легенды, но чтобы таким вот образом…

Когда и как зародился слух, никто не помнил – народ тут нынче обитал в основном пришлый, в двадцатых присланный по разнарядке на торфоразработки, да так и застрявший после истощения пластов в окрестных болотах…

Но тем не менее в начале тридцатых годов одним из любимых досугов местной молодежи стал поиск клада. Ныряли в помещичий (когда-то помещичий) пруд и ощупью шарились в топком донном иле. Прочесывали дно баграми и якорьками-«кошками». Самодельными железными щупами тыкали под корнями всех мало-мальски приметных деревьев в парке…

Никто, конечно, всерьез не верил. Но время было такое – порой реакцией на самые нелепые слухи становились весьма серьезные оргвыводы.

Так и с кладом – кончилось тем, что председатель Щелицкого сельсовета приказал пруд спустить. Якобы для очистки от накопившегося ила, комары в котором плодятся в немереных количествах. По своей ли он действовал инициативе, или по указанию вышестоящих органов, – неизвестно.

Решено – сделано.

Бригаду рабочих набирали в Пскове, из городских маргиналов, – в Щелицах летом каждые рабочие руки на счету. Впрочем, пара деревенских разгильдяев в бригаду тоже затесалась.

И – студент-очкарик Алексей Рокшан. Бригадир Калистратыч (из урок, перековавшихся на Беломорканале) оглядел его, не скрывая брезгливого сомнения. Но принял, пообещав: начнет доходить – выгонит на хрен.

Оформили в сельсовете аккордный договор, шлепнули лиловую печать… И работа закипела.

Ну, на самом деле-то работа «кипела» лишь в бодрых газетных статьях, живописующих успехи индустриализации…

А рыть водоспуск бригада начала спустя пять дней, после того как была успешно пропита большая часть аванса. «Рыковка», слава труду, в сельпо отпускалась свободно, без талонов и карточек (не в пример прочим продуктам).

Но, так или иначе, копать стали. Вручную, понятно, какие уж там экскаваторы. Ничего, лопатами да тачками каналы от моря до моря строили. А уж канаву в пару сотен метров, от пруда до спускающегося к речонке Чугуйке овражка… и говорить не о чем.

К тому же на второй день праведных трудов повезло работягам редкостно. Откопали старинную и толстую – человек залезть может – свинцовую трубу с запорным устройством. Шла она аккурат вдоль намеченной трассы водосброса.

Надо понимать, отнюдь не дураки копали старый пруд. И подумали о том, что водоем порой надо спускать и чистить – дабы не тревожили комары сон помещичий…

Находка вызвала двоякие чувства. С одной стороны, труба позволяла свести объем землеройных работ к минимуму. С другой стороны – возникло сомнение: оплатит ли сельсовет эти самые уменьшившиеся объемы?

Посовещавшись, решили: никому ничего не рассказывать. Имитировать на стройке активное копошение. А через недельку начать спуск воды посредством обнаруженного устройства. Кто заинтересуется – отвечать: сами, мол, и проложили трубу. Из подручных материалов. Рационализация, дескать.

Так и сделали.

Раскопали в овражке выходную часть трубы, тоже перекрытую клиновидным затвором. Для вида еще кое-где поковыряли землю… Правда, назначенный срок выждать не сумели. Не удержались, начали спускать пруд через четыре дня.

Уходила вода долго, не меньше недели. Но ушла, оставив непролазные залежи топкой илистой грязи. Ил частично сгоняли лопатами к той же трубе (уползал он по ней медленно, неохотно), частично вывозили на подводах жители Щелиц – удобрять поля и огороды.

В жиже плескалась не ушедшая с водой рыба, большая и маленькая. Караси. Стали они для бригады дополнительным источником дохода, хоть и не денежного, – за стаканчик первача работяги позволяли местным набрать рыбы, сколько смогут унести, хоть мешок. Щелицкие мужики и парни, догола раздевшись, лезли в грязь, собирали, – год выдался не самый сытный. Наиболее крупных рыбин, выследив по сильному бултыханию, рабочие ловили бельевой корзиной для себя, – на закуску.

Ночевала бригада здесь же, у пруда – отведенный для жилья барак оказался на дальнем конце Щелиц, никому не захотелось таскаться дважды в день по две с половиной версты, с горы да в гору. Соорудили на скорую руку навес от дождя, натаскали соломы – ночи теплые, жить можно. У костра засиживались далеко за полночь, пили водку, запекали над угольями рыбу, травили всевозможные байки, народ подобрался тертый, всякого-разного повидавший в жизни.

Порой приходили на вечерние посиделки местные мужики, те «рыковку» не жаловали, приносили бутыли с мутным первачом, вели долгие обстоятельные разговоры, выспрашивая о городских новостях – газетам да изредка заезжавшим агитпроповским лекторам здесь не больно-то доверяли… В ответ аборигены рассказывали истории из местной жизни, обычно простые и незатейливые, – но ярким пятном на их фоне выделялись замысловато сплетенные рассказы деда со странным прозвищем Милчеловек, зачастившего в гости к бригаде. Талант рассказчика Милчеловек имел незаурядный, а еще имел обыкновение обрывать повествование на самом интересном месте: вздыхал, жаловался на ослабевшую память, да косился на бутылку с казенной (сам всегда приходил без выпивки). Наливали, что поделаешь…

Прозвучала легенда и про помещичий клад – причем в весьма своеобразной и развернутой интерпретации:

– …тады жена его, мил человек, церкву тут отгрохать решила, – неторопливо рассказывал дед, помешивая угли в костре обгоревшей палкой. – Денех уплатила немеряных, хитектора с городу выписывала. Ну, отгрохала – храмина знатная, сами видали, склад там щас артельный… Сам химандрит Феоктист приехал с Печорского монастырю, – освятить, значить. Святой был человек, хоть и полный контрик. Да тока, мил человек, не заладилось дело-то. Даже в церкву химандрит не зашел – развернулся и укатил. Нечистое, дескать, место, негоже стоять храму Божему… И точно – начались с той поры дела на холме Новицком на диво странные, нечестивые…

Милчеловек замолчал, бросил выразительный взгляд на бутыль… Выпив, продолжил:

– Помещик-то Новицкий хитер оказался. Он, мил человек, не просто золото свое в пруду схоронил, он к нему и охранщицу приставил. Первым Филя Чубахин через то пострадал, жил тут такой парень – тридцать лет уж без чутка, а не женатый. Лютый был чё до девок, чё до вдов, чё до баб замужних… Наши-то не раз его и на кулачки брали, и дрыном уму-разуму учили – а все неймется парню. Не токма в Щелицах озорничал – и в Лытино, за пять верст, ходил, и в Заглинье, в Новицкое тож шлялся… И вот шел как-то по ночному времени к мельнице лытинской, – прослышал, чё мельник Ерофей в город подался, а жена его, молодая да пригожая, одна осталась. Ну и засвербел бес в портках. Пошел, да не обломилось – Ерофей за женой строго приглядывал, попросил, уезжаючи, шурина пару ночей на мельнице переночевать, да есчё два кобеля здоровущих во дворе гавкали, непривязанные… Обратно поплелся Филька, идет, сам тех кобелей злее. Глядь – на Лытинском холме девка встречь ему из кустов выходит. Он так и обмер – молодая, из себя красивая, и голым-гола, как из бани выскочимши… Руки к нему тянет, Фильку долго упрашивать не надоть – обнимает-целует её, даже мысля не ворохнулась: кто, мол, такая да зачем тут шляется… Только чует: не так чёй-то всё, на вид девка молодая и гладкая, а пощупать – дряблая да осклизлая какая-то. А изо рта у ей, мил человек, гнилью болотной пахнуло… Глянул Филька вроде как в сторону, а сам глаза на девку скосил – и обомлел аж: старуха к нему ластится, седая, морщинистая… Тока хотел оттолкнуть ея да перекреститься – тут она ему зубами в лицо и вцепимшись. Где целовала, там, мил человек, и вгрызлась плотоядно… Он в крик, да бежать, – скумекал, на кого нелегкая вынесла…

Алексей слушал внимательно, стараясь запомнить не только лишь сюжет, но и характерные обороты речи.

Милчеловек вновь сделал многозначительную паузу. В полуосушенном пруду всплескивала рыба – и казались те звуки в ночной тишине слишком громкими. А когда где-то неподалеку ухнул филин, все аж вздрогнули.

– Да на кого ж напоролся парень-то? – не выдержал кто-то из слушателей.

Старик ответил, лишь подкрепив силы:

– Лобаста, мил человек, ему подвернулась…

– Что за зверь такой?

– Про русалок да мавок слыхал, мил человек? Так лобаста вроде их, тока злее собаки волкохищной будет… От обычной-то русалки отыграться-отшутковаться можно, али гребень ей костяной подарить – начнет волоса расчесывать, да и забудет про тебя, даст уйти… А лобаста редко кого живьем выпустит. Ей, чёб пропитаться, живого мяса подавай. Вот и за Филькой чуть не до Щелиц самих гналась – догонит и кусит, догонит и кусит… На чё здоровущий парень был, и то сомлел, обескровел, значить… У околицы упал, собаки взлаяли – люди выбежали, нашли Фильку. В горницу внесли – батюшки-святы! – места живого не найти, руки-ноги изгрызаны, а на роже-то, куда лобаста поначалу кусила, ажник носа нет, и со щеки мясо выжрато. Обсказал парень, чё приключилось, да к утру дух-то и испустил… С тех пор так и пошло – двадцать годков от ея всем миром муку терпели, холм Лытинский десятой дорогой обходили… Так она, тварь, к самой деревне ночами шлятся повадилась, хучь из дому затемно не выходи.

– Так чем кончилась история? – прозвучал скептичный голос. – Изловили?

– Э-э-э, мил человек, куды там… Спервоначалу, знамо дело, пытались – пару раз неводом Новицкий пруд тянули. Ночью, тишком – да бырыня все одно прознала, исправнику пожалилась: мужички, дескать, озоруют, уж он розог-то прописал… А толку не вышло – билось разок в мотне чё-то здоровущее, на рыбу не похожее – вытянули, глядь: дыра в сети, лобасты и след простыл. Зубы-то у ей острее, чем ножи железные. А управиться смогли, когда мужичка одного знающего к нам судьба занесла. Он в травах толк понимал, и порчу отвести умел – колдун не колдун, но знающий. Опчеству по уму всё растолковал: души, мол, у лобасты нет и быть не могёт, потому она днем спит, на дне в ил зарывшись. А ночью душа спящей какой-то бабы недоброй в ея вселяется, на разбойные дела толкает. Ну и подрядился он энту бабу-ведьму сыскать… И сыскал ведь! С тем и кончилась казня египтянская, за грехи на Щелицы насланная. Утихомирилась лобаста.

– А с бабой-ведьмой что сделали?

– Дык… С ведьмами у нас спокон веков одно делали… Спалили ея, с избой да с отродьем, окна-двери заколотили и спалили… Не становому ж ехать жалиться… А лобаста, сталбыть, в иле так и спала, на сундуке с золотом помещичьим – пока вы не пришли, сон ей не потревожили…

Закончив байку, старый в деревню не пошел, захрапел здесь же, у костерка. Все понимали: врет Милчеловек, как сивый мерин, ради водки дармовой старается. Но, как сговорившись, справлять нужду после ужина отходили совсем недалеко, оставаясь в круге неверного, костром даваемого света…

Алексей же отправился прогуляться перед сном – нравились ему такие одинокие променады светлыми, зыбко-серыми ночами: вдоль берега пруда, к барской усадьбе, разрушенной и сожженной в давние времена, – ныне контуры обширного фундамента едва угадывались, скрытые густо разросшимся кустарником. И точно так же угадывались контуры парка, некогда окружавшего господский дом – одинокие столетние дубы и липы, возвышавшиеся над разросшимся мелколесьем…

Формой пруд больше всего напоминал ключ от старинного замка – к изгибу, соответствующему бородке ключа, и направился поначалу Алексей… А ушку, за которое ключ надлежит прицеплять к связке, соответствовал небольшой круглый остров. Необитаемый… Впрочем, не всегда необитаемый – сквозь затянувшую островок зелень тоже проглядывали какие-то руины. Пожалуй, сохранившиеся даже лучше, чем помещичья усадьба.

Именно здесь, напротив островка, в изрядном удалении от их бивака, Алексей услышал изумленно-радостный голос:

– Алеша?! Алешенька… Знала, знала я, что вернешься…

Девичий голос.

Осколок 5

1912 год

Отец Геннадий басит:

– Воистину удивительно, юноша, что с такими помыслами вы духовную стезю выбрали. Вам бы, право, мирскими науками заняться, ибо как раз они всему доказательства ищут, по полочкам всё раскладывают…

Алеша Соболев настаивает:

– И все же, отче, как понять границу, грань между чудом Божьим и сатанинским? Если бы в дом Лазаря допрежь Иисуса пришел жрец халдейский, и сказал бы: «Встань и иди!» – и встал бы Лазарь, и пошел, – как мы расценили бы чудо сие?

– Как бесовское наваждение.

– Наваждение рассеиваться должно в свой срок – не от крика петушиного, так от молитвы искренней… А если бы не рассеялось? Если Лазарь так бы живым и остался?

– Значит, случилось бы чудо – не знак Божий, но искушение диавольское. Ибо каждому человеку свой срок на земле положен, а мертвых подымать лишь Сыну Божьему дозволено…

– То есть, глядя лишь на результат чуда: встретив на дороге Лазаря, коего вчера мертвым видели, – не можем мы сказать, от Бога или Сатаны оно? Не важно, ЧТО сотворено – важно КЕМ и ЧЬИМ ИМЕНЕМ??

Взгляд священника становится неприязненным. Отвечает он после долгой паузы:

– Не знаю, юноша, к чему вы разговор наш подвести желаете. Да и знать не хочу. Одно скажу: христианин истинный к Господу не умом, но сердцем стремится. И лишь сердцем понять способен – от Бога или от лукавого то чудесное, что порой и в нашей юдоли узреть случается…

Осколок 6

1937 год

– Да, я Алексей, но… – начал было он и не смог продолжить: дескать, произошла явная ошибка, его с кем-то спутали, поскольку в Щелицы он никак «вернуться» не мог – впервые приехал неделю назад.

Не смог – потому что девушка шагнула к нему из густой тени векового дуба.

«Да как же я ее заметил, только что мимо прошел – и никого… На дереве сидела, спрыгнула?» – эта растерянные мысли не задержались у Алексея, ошарашенного видом незнакомки.

Кожа белая, сияющая, словно бы фосфоресцирующая в густом сумраке. Длинные, пшеничного цвета волосы наполовину прикрывают грудь. Или наполовину открывают… На голове венок – желтые кувшинки чередуются с белыми водяными лилиями и на удивление гармонируют с остальной цветовой гаммой.

Тот факт, что девушка полностью обнажена, до Алексея дошел с секундным запозданием. Очень уж естественный вид – ни малейшего стеснения – был у пришелицы. Словно именно так и полагается гулять ночами…

Девушка протянула к нему руки, явно намереваясь обнять. Но не обняла…

– Алешенька, да ты ли это?

Он издал невразумительный отрицающий звук, безуспешно пытаясь отвести взгляд от груди девушки.

В этот момент она и сама поняла свою ошибку – луна нашла разрыв в облаках, залила старый парк нереальным, белесым светом. И тут же девушка шагнула назад, в густые заросли лещины – ни одна веточка отчего-то не шевельнулась…

Алексей попытался хоть что-то сказать – и вновь не смог. В голове метались обрывки мыслей: про рассказ Милчеловека, про лобасту, про искусанного до смерти парня… Ерунда, конечно, стандартная деревенская страшилка, слепленная согласно известному архетипу, но…

– Кто ты? – послышалось из лещины. – Лицо его, стать его…

И тут он понял – с кем, собственно, его могли перепутать. Именно здесь перепутать. Кузен и тезка Алеша Соболев… Был тот на двадцать два года старше Алексея – первый ребенок рано вышедшей замуж тети Глаши, старшей сестры матери. И часто гостил в Лытино… Мать говорила, что они на удивление похожи, ну прямо родные братья. Сам Алексей никогда не встречался с родственником, сгинувшим много лет назад в кровавой круговерти гражданской.

Он попытался объяснить – сбивчиво, путано…

Девушка не дослушала.

– Да, да, за него и приняла тебя… Ты скажи ему: я жду, жду, как обещала…

Алексей не понимал ничего. Сколько же ей лет – если это и в самом деле подружка Алеши Соболева? С двадцатого года о нем ни слуху, ни духу… И почему девица разгуливает ночами в таком странном виде?

Он попытался объяснить: едва ли сможет что-либо передать родственнику, в гражданскую тот воевал за белых, отступил в Крым с Врангелем, и ничего о его дальнейшей судьбе не известно… Казалось, девушка не слышала Алексея. Или попросту не поняла, о чем он говорит.

– Столько зим, столько лет ждала, а он все не едет… Нет уж сил никаких, да и здесь мне оставаться нельзя теперь, уходить надо… Ты скажи ему: до следующей луны подожду, последний срок ему будет… И еще скажи: плохо мне без него, другой становлюсь…

Другой? Алексей изумился: голос девушки – нежный, мелодичный, влекущий – менялся буквально от слова к слову. Последняя фраза прозвучала вовсе уж хрипло, надтреснуто.

Луна вновь ненадолго появилась в прорехе облаков, Алексей бросил быстрый взгляд туда, где между ветвями белело девичье лицо. И тут же отвел глаза – игра света и тени, конечно же, но все равно неприятно…

Девушка (девушка ли?) продолжала и продолжала говорить, почти одно и тоже – о том, как ей плохо одной – и вдруг оборвала себя на полуслове:

– Уходи! Уходи скорей! Нельзя рядом сейчас…

Казалось, ее клекочущий голос с трудом прорывается сквозь стиснувшие глотку пальцы. Алексей сделал пару нерешительных шагов, остановился – из зарослей продолжало доноситься полузадушенное хрипение, совершенно уже нечленораздельное. Припадок? Эпилепсия? Может, надо помочь?

Ничего сделать он не успел. Легкое, почти бесшумное движение в кустах – и почти сразу громкий всплеск воды.

Бросилась в пруд? Он проломился сквозь лещину (с куда большим шумом и треском), выскочил на берег. Потревоженная вода медленно расходилась широкими концентрическими кругами. И всё – ни плывущей девушки, ни тонущей… Топкая полоса ила вдоль берега, тоскливо поникшие стебли и листья оставшихся без воды кувшинок…

Осколок 7

1914 год

– …Таким образом, – продолжал приват-доцент Свигайло, – культ рыбохвостой богини Атаргатис, заимствованный в Сирии, в третьем веке по рождеству Христову распространился практически по всей территории Римской империи…

Алеша Соболев слушал внимательно, записывал подробнейшим образом – хотя мог бы рассказать по этому вопросу то же самое. И еще многое… Потому что прочитал о русалках все книги, что смог отыскать за полтора года. За полтора года, что прошли с того лета – странного, дикого, нереального лета.

– …Чаще всего святилища Атаргатис располагались неподалеку от храмов родственного рыбьего бога Дагона, чей культ был позаимствовал у филистимлян…

Алеша записывал – в отличие от большей части аудитории. Студенты университета мало походили на семинаристов, совместно с коим Алеше довелось отучиться два года. Куда более шумные и непоседливые, порой любят сбить с толку неожиданным, провокационным вопросом – уводящим далеко в сторону от предмета лекции.

Мать была шокирована желанием сына изменить жизненную стезю. Тетя Глаша, напротив, обрадовалась неожиданному решению Алеши: дескать, все правильно, коли уж усомнился, что хочешь стать пастырем Божьим…

– А теперь слушаю ваши вопросы, милостивые государи, – привычной фразой завершил лекцию приват-доцент Свигайло.

Первым прозвучал вопрос Алеши Соболева.

– Скажите, Станислав Зигмунтович, из ваших слов следует, что практически все легенды о мифических существах, широко распостраненные по миру, имеют под собой реальную основу. Искаженную порой до неузнаваемости в народном сознании, но реальную. Что же послужило основой для мифов о русалках? Ведь они известны практически всем народам мира под разными названиями: водяницы и русалки, мавки и лобасты, берегини и лоскотухи, ундины, сирены, хе-бо, мемозины, су-кызлары, ахти, хы-гуаше, мерроу… Неужели до верящих в мавок малороссийских крестьян дошли в каком-то виде культы Дагона и Атаргатис? Или до туркестанских кочевников, рассказывающих о су-кызлары?

– Видите ли, милостивый государь, – приват-доцент сделал короткую паузу, внимательно разглядывая Алешу, – дело в том, что у ВСЕХ мифических существ действительно имеется некая реальная первооснова. Наличествует она и у русалок. С давних пор люди встречались с млекопитающими семейства дюгоней, обитающими в южных водах: с ламантинами, сиренами, и собственно дюгонями… А у самок упомянутых ластоногих существ молочные железы крайне напоминают женскую грудь – размером и месторасположением на теле. Если учесть, что ламантины и сирены любят неподвижно лежать на воде, спиной вниз, нежась на солнышке, – то происхождение легенд совершенно очевидно. Издалека, с борта корабля или с берега, означенных животных принимали за женщин. При попытке подплыть или подойти ближе – наблюдаемые якобы женщины ныряли, демонстрируя задние ласты, весьма напоминающие рыбий хвост. Именно такова первооснова мифа. Ничего загадочного здесь нет – семейство дюгоней достаточно подробно изучено зоологической наукой… Аналогичных примеров при желании можно вспомнить предостаточно, милостивый государь: носороги, ставшие прообразом легендарных единорогов; относительно недавно вымерший гигантский страус моа, рассказы о коем породили птицу Рух арабских мифов…

Алеша Соболев задумчиво покачал головой – не то, не то…

Апрельское солнышко пригревает все сильнее, лето не за горами. Что удастся придумать теперь, чтобы не ехать в Лытино? Потому что поехать он не сможет, не разрешив загадку: кто (или что?) ждет его в ветвях векового дуба, на берегу старинного пруда…

Осколок 8

1937 год

Работы близились к завершению. Чаша старого пруда освободилась от большей части воды и жидкого ила. Остатки скопились в самой удаленной от трубы оконечности водоема.

Рыбы, по большому счету, в пруду не осталось. Лишь на дальней от трубы оконечности – ил там стоял еще по бедра – изредка поплескивались некрупные рыбешки…

Из-за этих-то карасей и случилась с Федькой-Кротоловом неприятная история. Неприятная и странная.

Федька Васнецов по прозвищу «Кротолов» – деревенский оболтус двадцати с лишком лет – записался в бригаду по причине глубочайшего отвращения ко всем видам сельхозработ. Прозвище свое он заслужил тем, что вечно ходил обвешанный проволочными кротоловками: сотнями ловил зверьков и сдавал кротовьи шкурки в потребкооперацию. Чем и зарабатывал на жизнь.

Охотничий инстинкт у Федьки был развит. Заметив, как в илистой луже бултыхнуло на редкость громко и сильно, он выпустил лопату из рук.

– Чушка… Фунтов пять будет! А то и все восемь… – И Кротолов побежал за валявшейся неподалеку старой бельевой корзиной.

У коллег его затея энтузиазма не вызвала. Рыбная диета всем опостылела.

С корзиной в руках Федька смело ринулся в грязь. Карася он действительно заприметил не рядового. Видно было, как жидкая поверхность ила набухла в одном месте подергивающимся, медленно ползущим бугром. Не иначе как наверх и в самом деле выплыла-протолкалась «чушка».

– Завязывай филонить! – крикнул бригадир Калистратыч. – Хватай свою чушку за уши, – и за работу!

Кротолов не обратил внимания. Высоко подняв здоровенную корзину, подкрадывался к рыбине. И – набросил снасть резким движением! Метнулся к корзине, в которой вновь мощно плеснуло, и тут…

И тут произошло нечто странное. На следующем шаге Федька ухнул в топь аж по плечи. Угораздило наступить на невидимую под илом яму. Мало того, парень начал тонуть! Шлепал руками, разбрызгивая грязь во все стороны, орал благим матом, – и погружался все глубже!

Тут уж стало не до шуток. Мужики ринулись на помощь. Успели: набежали, ухватили вчетвером за шкирку, за руки, даже за волосы – моментом выдернули, как репку из грядки.

Спасенный лицом был белее снега, беззвучно разевал рот, пытался что-то сказать, – и не мог. При этом норовил отодвинуться подальше от илистой топи.

А «чушка», послужившая причиной происшествия, в опрокинутой впопыхах корзине не обнаружилась. Уплыла, видать…

Через несколько минут Кротолова малость отпустило. И он дрожащим голосом поведал, что не просто провалился, не просто тонул – кто-то ТАЩИЛ его в глубину! Тащил за ногу!

Бригада грохнула дружным хохотом.

– Энто чушка тебя, Федян, чушка ухватила! За всех сродственниц сожранных сквитаться решила!

– Лобаста, про которую Милчеловек толковал! Точно она!

– Не-е-е, пиявица присосалась! А Федька в портки-то и наложил с перепугу!

– Знаю, знаю! Старик-Водяник его присмотрел, заместо бабы попользовать, гы-гы-гы…

Кротолов, не отвечая на подколки, стянул сапог, задрал повыше измаранную штанину. Ржание как ножом обрезало. Под коленом ногу украшал огромный кровоподтек – густо-багровый, словно от кровососной банки… На фоне его с трудом различались две дуги, состоящие из маленьких кровоточащих ранок. След зубов.

А под самый конец работ из города заявились ученые.

Бригада в тот момент готовилась закрыть аккорд. Дно пруда в угоду председателю чуть не вылизали: все коряги, весь хлам, набросанный в воду за долгие годы, – все вывезли. Не говоря уж про илистую жижу.

Оставалось закрыть аккорд и получить денежки.

Но тут нагрянула наука.

Слухи про откопанную трубу потихоньку таки распространялись – и достигли слуха ученых мужей. Те и прикатили: ну-ка, где тут у вас старинное и уникальное техническое устройство? Покажите-ка!

Работяги, пряча ухмылки, объяснили с пролетарской простотой: ну да, откопали какую-то железную хреновину, ну да, валялась тут в канаве, а куда делась – бог его знает… Сторожей у нас нету. Лопаты, тачки по акту принимали – по акту и сдадим. А иных устройств за нами не числится.

Врали, понятно. В стране бешеными темпами шла индустриализация, цветного металла не хватало катастрофически. И пункты по его приему работали повсюду… Туда «уникальное свинцовое устройство» и перекочевало по частям по миновании в нем надобности. (Надпись, исполненную странными, ни на что не похожими знаками на оголовке трубы, выходящем в пруд, не заинтересовала ни работяг, ни приемщика. Да и то сказать, сдавали в тот год в переплавку много вещей старинных и непонятных…)

Так ни с чем наука и укатила.

Алексея Рокшана ученые мужи не встретили, и странный рассказ о его ночной встрече не услышали. Алексей еще до их приезда, не дожидаясь аккордной выплаты, ушел из бригады. Не мог себя заставить подойти даже к берегу Новицкого пруда…

…Клад, естественно, в ходе прудовой эпопеи не отыскали.

Но слухи и легенды отличаются редкостной живучестью. И в фактах для своего существования не нуждаются.

Прошел год, другой, третий – и вновь пополз слушок.

Дескать, вывозя со дна пруда накопившийся ил, нашли-таки кое-что ценное. Но хитрован-председатель, недреманным оком надзиравший за работами, тут же наложил на добычу лапу, не позволив вскрыть не то сундук, не то ящик, не то засмоленную бочку… И замылил втихаря золотишко.

Разгулу домыслов поспособствовало случившееся еще пару лет спустя бесследное исчезновение означенного председателя.

Как в воду канул: поехал в райцентр на совещание и больше домой не вернулся.

Но, с другой стороны, время тогда было такое… Руководители всех уровней и рангов исчезали постоянно, только и успевали их портреты со стен снимать, да статьи из энциклопедий вымарывать.

А вскоре грянула война.

И про помещичий клад позабыли…

Осколок 9

1912 год

Шепот – торопливый, страстный.

– Не надо, Лешенька, не надо ничего спрашивать, не положено людям знать про такое, и ты не спрашивай, просто люби меня, милый, люби, люби, люби-и-и-и…

Ночь прохладная, но кажется жаркой. И его губы уже не задают вопросов… Пальцы перебирают неправдоподобно пышные волосы, затем – неумело, по-мальчишески – ласкают упругую грудь, ласкают всё обнаженное тело. Избегают лишь касаться боков чуть ниже подмышек – чтобы невзначай не задеть трепещущие жаберные крышки…

Осколок 10

1937 год

Великий знаток Псковского края Ипполит Васильевич Траубе – сухонький старичок на исходе седьмого десятка – мог, казалось, рассказать обо всех событиях, происходивших за последние три века в Опочковском уезде (ныне – в Опочковском районе). И не только о событиях – собирал всевозможные легенды и истории, зачастую мало на чем основанные. Знал он и байку о схороненном в пруду «помещичьем кладе» – но относился к ней более чем скептично.

– Приятно видеть, что в нынешних молодых людях не угас до конца интерес к краеведению, очень приятно… Но история с кладом не стоит вашего интереса, Алексей, честное слово. Людям не слишком духовным часто свойственно думать о чужом богатстве – мечтая, как бы сделать его своим – и воображение их рождает подобные истории особенно охотно. Между тем в истории помещиков Новицких и без того достаточно любопытных моментов…

Старик провокационно замолчал, явно ожидая вопрос: каких моментов?

Алексей, конечно же, спросил – клад, собственно, был предлогом завести разговор о бывшем поместье Новицких. И о пруде, главным образом о пруде.

– Происходили Новицкие из обрусевших поляков – очень давно обрусевших, еще во времена Стефана Батория. Последний Новицкий – Владислав – жил здесь во времена Александра-Миротворца… И по характеру был полнейший авантюрист, – другого слова, Алексей, просто не подобрать. Довелось бы ему родиться на сто лет раньше и на родине предков, наверняка сложил бы голову в мятеже или рокоше. А в мирной жизни найти себе место у Владислава не получалось… Учился в Петербурге, в университете – выгнали. Не за политику, за дуэль, – едва сумел уголовного суда избежать. Уехал в Ниццу, здоровье поправлять, – и там тоже история с ним какая-то грязная приключилась. Затем осиротел, прожил полгода в имении, женился даже – но опять не усидел на месте, снова отправился во Францию, поступил в Эколь Техник, – и оттуда выгнали, не знаю уж за что… Тогда он и примкнул к французской экспедиции, что раскапывала храм Дагона в Палестине, в сотне верст от Эль-Кудса. Как я понимаю, компания подобралась под стать Владиславу – наукой интересовались мало, куда меньше, чем храмовым золотом и прочими ценностями… Впрочем, в те времена хватало таких мародерствующих археологов а-ля Шлиман. Ныне серьезные ученые горькими слезами плачут, побывав на местах их «раскопок». Откопал Владислав со товарищи чего-нибудь, или нет, – неясно, статьи в научные журналы они не посылали, музеям добычу не предлагали. Возможно, без особой огласки в частные собрания продали…

Старик вновь сделал паузу, ожидая реакции собеседника.

– Интересная история… – протянул Алексей, отнюдь не заинтересовавшийся.

– А продолжение у нее еще более интересное, молодой человек! Потому что учудил Новицкий по возвращении вот что: отстроил в имении храм Дагона в миниатюре. Посередине пруда, на острове. И крестьян в новую веру обращать удумал. По окрестным деревням тут же слухи о русалках да о сатанинских шабашах поползли – мужичкам-то сиволапым всё едино, что Дагон, что Сатана…

– Русалки? – невольно переспросил Алексей – и слушал с того момента крайне внимательно.

– Они самые, – невозмутимо подтвердил Траубе. – Согласно некоторым источникам, среди жрецов Дагона были рыбохвостые люди. Хотя, конечно, наши русалки, российские – берегини и лоскотухи – никогда по народному поверью хвостов не имели. И в самом деле: как бы, интересно, взгромоздилась на дуб пушкинская русалка, будь она хвостатой?

– А какие русалки были в храме Новицкого? С хвостами? – Алексей постарался, чтобы вопрос прозвучал равнодушно. Кажется, получилось.

– Помилуйте, Алексей, какие русалки? Подробностями мистерий я не интересовался, да и какая разница: приделывал пан Владислав крестьянским девушкам хвосты из папье-маше или они попросту бегали в лунном свете голышом и в венках из лилий? Тем более что продолжалось все недолго – сами понимаете, молодой человек, что во времена Победоносцева за такие игры грозило… Впрочем, о чем я, нынешнему поколению и фамилия такая не знакома.

– Если не ошибаюсь, Победоносцев служил обер-прокурором Синода? – вступился за честь поколения Алексей.

– Вот именно… В Синод донесение ушло, но из Петербурга никак отреагировать не успели. Местные власти сами управились. Храм разнесли по камешку, Новицкого отправили в Иркутск пожить, ума понабраться, имение – под опеку. Что с паствой его обращенной сделали, уж и не знаю. Розгами, надо думать, полечили хорошенько. Но никто толком разбираться не стал, чем именно жрец новоявленный в своем храме занимался.

Алексей слушал, затаив дыхание. Вот, значит, что за руины на островке – фактически куча камней-обломков, густо поросших кустарником. Траубе сказал с нешуточным сожалением:

– Больше ничего мне про это загадочное дело не известно. И свидетелей-то не найти, даже стариков-старух древних – империалистическая да гражданская перемешала народ, имение в семнадцатом мужички сожгли, деревню – ЧОН в двадцать первом, как бандитское гнездо…

– А что стало с Новицким?

– Сбежал из ссылки, перебрался в Америку через Берингов пролив. По слухам, мыл золото на Аляске, потом вроде уехал в Африку. Там якобы и погиб в Трансваале во время англо-бурской войны. Жена его церковь на свои средства возвела – грехи мужа искупить…

– До сих пор церковь стоит, склад там сейчас колхозный.

– Время такое, смутное, – неприязненно прокомментировал старик.

И тут же взгляд его стал тревожным, даже испуганным. Пожалуй, понял: сказал невзначай то, что никак не стоит говорить при первом знакомстве.

У Алексея вертелось на кончике языка немало вопросов, но Ипполит Васильевич уже торопливо поднялся со стула, давая понять, что визит несколько затянулся. Пришлось откланиваться, не дожидаясь, когда старик сошлется на неотложнейшие дела…

Дверь за посетителем закрылась. Траубе произнес негромко, сам себе:

– И все же любопытственно мне: что за чертовщину Новицкий вывез из Палестины… Хоть бы мемуар какой, подлец, оставил…

Осколок 11

1941 год

…Ваш сын, Рокшан Алексей Владимирович, пал в бою смертью храбрых 18 сентября 1941 в бою под деревней Козельково.

Бумажный треугольник выпал из ослабевшей руки, закружился к полу – падал, казалось, целую вечность.

Евдокия Петровна Рокшан, в девичестве Лытина, до Победы не дожила – тихо угасла в сорок четвертом…

Осколок 12

2003 год

…Я, понятное дело, по такому делу в сторонке с Кирюхой-соседом на грудь маленько принял – не каждый раз к нам в глушь столько народу приезжает. Потом на берег пруда, к монументу вернулись, а там митинг в разгаре, депутат какой-то киевский по расстрелянным слезу льет да палачей ихних клеймит – причем всё на нынешнюю Россию свернуть норовит, дескать Путин прямой наследник тех расстрельщиков. Хотя Бела Кун вроде как из мадьяр происходил…

Ну, долго ли, коротко, – отговорили, оркестр музыку тоскливую заиграл. Ножницами по ленточке – чик! – поползло вниз полотнище.

Венки возлагают, телевизионщики снимают, поп с Симферополя святой водой брызжет, а я…

А со мной тем временем что-то непонятное происходит. То есть в общем-то понятное, но… Девушку в толпе увидел – и смотрю, прямо оцепенел на месте. Ладно бы еще по молодости, но шестой-то десяток разменяв… Да и не я один, многие мужики на нее пялились, и молодые, и постарше. Не просто красивая была – что я, девок смазливых в жизни не видал? – а как бы сказать… В общем, как магнитом тянуло, бросить все к черту хотелось, да и пойти с ней куда глаза глядят. Да нет, не в койку пойти – просто чтоб рядом быть… Наваждение какое-то.

Не знаю уж, каким чудом удержался, на месте стою – но во все глаза пялюсь. А она ко мне идет – ну, не прямо ко мне, а мимо, к монументу. И как идет, как идет… После нее модели все эти на подиумах – коровы раскоряченные. Совсем близко прошла… Волосы распущены, чуть не до пояса, золотом на солнце горят – видно, что не краска, свой цвет, природный. И на лице никакой косметики – но глаз не оторвать, а посмотрел бы ты на Клавку не намазанную, эх…

Но вот платье ее… Цепануло как-то… Неправильное какое-то… Вроде и по размеру, но будто бы не ее. Чужое будто… Ну да я в женских шмотках разбираюсь не сильно.

Вот. Парни, понятное дело, так вокруг и вьются, то один заговорить пытается, то другой… Но она шагает себе, ни словечка в ответ. У монумента остановилась, взглядом по столбику фамилий пробежалась, родственника, не иначе, высматривала… И вдруг – увидела! Вскрикнула негромко, а затем совсем уж тихо: «Алешенька…». Что странно – чуть не прошептала ведь, но, по-моему, все в толпе услышали.

Я дивлюсь: молодая ведь совсем, в лучшем разе прадедушка лежать тут может, с чего вдруг Алешенькой-то его назвала?

Тут она поворачивается – глазам не верю, как не ее лицо стало… Только что прямо-таки своим светом светилось, а тут как лампочку выключили. Нехорошее лицо стало, хищное, и не то что теперь взгляд притягивает – наоборот совсем. Да и не молодое вроде как уже…

Но долго не приглядывался – она к пруду, да почти бегом. Несколько парней следом потянулись, не разглядели, понятное дело, что с дамочкой произошло вдруг.

А монумент, надо сказать, по-над балкой поставили, на самом верху – потом склон пологий, потом покруче, потом кусточки вдоль берега – и вода за ними.

Она сквозь кустики скользнула – и плюх!!! – в воду кинулась. Тут уж весь народ к берегу ломанулся. Игореша Ситников – тот больше всех на нее запал – первым. Видим: на поверхности никого. Пять секунд, десять – никого. Игорь, как был, в одежде – в воду. За ним еще парней несколько. Ныряли, ныряли, всё впустую – балка там обрывистая, сразу глубина у берега…

Испорченным торжество оказалось.

Что потом? Известно что… Расследование, милиция, аквалангисты. Да не много-то нарасследовали: кто такая, откуда приехала, – никто ни слухом ни духом. Аквалангисты лишь платье нашли – а тела-то в нем и нет! Ну, чудеса… Как будто в воде растворилась. Ладно бы в реке или море, там и унести далеко утопленника может, но в Карачаевском пруду-то… Да и с платьем непонятка какая-то.

Не знаю уж, что менты в следственных своих бумажках написали – утопление толпа народу видела, на тормозах не спустить – а ни тела, ни даже имени погибшей… Ну да с их проблем пусть у них голова и болит.

Дальше вовсе уж чудеса начались. Дернул меня черт у Игорька Ситникова фотки попросить – видел, как он «мыльницей» девушку щелкал. Зачем? – сам не знаю, зацепила, видать, крепенько… А он: не получились, мол, снимки. Я было не поверил – он пачку фотографий на стол. Смотрю, ничего понять не могу. Вот монумент с фамилиями, вот и сам я чуть дальше – дурацкий видок, если честно. А вот тут она должна стоять… Должна! А никого, место пустое. Разве что воздух чуть не такой, словно дымка там или марево – буквы на камне расплываются, а рядом нормальные, четкие. У «мыльниц», понятное дело, и не такие дефекты случаются, но…

Но сдается мне, не в фотоаппарате тут дело. Известно кто на фотках да в зеркалах не виден… Неужто и вправду ей Алешенькой был?

Вот какие фортеля порой на свете случаются…

Чем кончилось-то всё? Чем, чем… Тем и кончилось. Ведь это в книжках только в конце всё ясно да понятно, по полочкам разложено. А в жизни-то зачастую увидишь кусочек чужой истории – словно фильм в телевизоре на пять минут включишь – ни начала, ни конца…

Я-то ладно, время прошло – из головы выбросил. А с Игорьком Ситниковым нехорошо как-то дело повернулось. Жениться он по осени собирался, да в Харьков переезжать – и не женился, и не переехал. Говорят, на Карачаевском пруду вечерами пропадает – то стоит, в обелиск всматривается, словно фамилию того Алешеньки найти пытается. То просто у воды сидит – долго, дотемна…

У обелиска, кстати, что ни лето – венки кто-то постоянно кладет. Лилии водяные, белые, там же, в верховьях пруда, растут… Игорь, не иначе, и приносит. Больше вроде некому…

Content

Виктор Точинов
РУСАЛКА НА ВЕТВЯХ СИДИТ…
Осколки легенды