Тихомиров Артем

Запруда

Артем Тихомиров

Запруда

На второй день пребывания у озера, он почувствовал настоятельную необходимость побыть одному. Сказал приятелю, у которого гостил, что сходит прогуляться. Тот пожелал ему удачи и спросил, когда ждать назад. Ну, может быть, часа через два-три…

Царев вышел из дома и стал подниматься на холм. Места эти он знал довольно хорошо. Надо взойти по каменистому откосу, потом прошагать под высоченными соснами, через пятьдесят метров начать спуск с юго-восточной стороны, а уже затем оказаться на дороге, что напрямую вела к озеру. Царев свернул чуть влево – выбрал самый крутой участок подъема. Несколько минут пришлось чуть ли не карабкаться. Наверху Царев остановился, чтобы перевести дыхание.

На склоне примостился дачный поселок. Тридцать или сорок домиков, по большей части неказистых. В двухстах метрах – вниз по склону – текла небольшая речушка, густо заросшая камышами. Вода подходила к участкам, расположенным ниже всех, а весной даже просачивалась через каменные ограды.

В этот раз Царев отправился за город к приятелю один. Он слишком устал в последнее время и нуждался в отдыхе. Ничего личного. Все дело в самой обыкновенной тишине. Может быть, сказал Царев жене перед отъездом, в следующий раз я отвезу вас сюда, а сам вернусь домой. Так мы уравновесим положение. В первый же день Царев поделился с Лошкаревым этой идеей и тот ответил, что никаких проблем. Он был холост, поэтому любой компании только радовался.

Ночь Царев проспал без сновидений, и проснулся поздно с неким чувством пустоты внутри. Словно что-то вынули из него и ничего не положили взамен. Лошкарев, готовивший на завтрак котлеты из полуфабрикатов, заметил, что у Царева физиономия похожа на удивленную куклу. Словно эта кукла не могла нарадоваться, что кто-то ее, наконец, купил. Такие сравнения были в его духе; работал он в крупном издательстве, выпускающем художественную литературу, и сам пописывал рассказики для толстых журналов. Царев не был поклонником творчества Лошкарева, и шуточка ему не очень понравилась. Но он улыбнулся.

Так или иначе, отдохнул Царев хорошо, невзирая на вчерашнее пиво. Проснулся от запаха готовящейся пищи и, встав, проковылял на кухню. Приятель готовил – любил это делать в отличие от многих холостяков. На нем был фартук в цветочек и шорты с сандалиями, больше ничего. В углу рта примостилась сигарета. Он сказал «Привет» и махнул деревянной лопаточкой, блеснувшей жиром в солнечном свете. Поглядев на этого беззаботного человека, Царев вспомнил о своей семье и ощутил зависть. Жена, восьмилетний сын – он их любил, без сомнений, но иногда так хотелось стать таким же – свободным.

Царев дождался, когда еда из тарелок перекочевала в желудок, и сказал, что пойдет прогуляться. Один.

– Не заблудишься? – спросил приятель,

– Нет, конечно. – Царев решил взять фотоаппарат. Мысль сделать несколько снимков озера и его окрестностей появилась секунду назад. – Я помню, – добавил он.

– Смотри. Не сворачивай никуда, – ответил приятель, закурив. Он сложил руки на животе и вытянул ноги под столом. Вся его поза выражала довольство. Вчера весь вечер они говорили о своей жизни, о прошлом, настоящем, о том, что намереваются встретить в своем будущем, но Царев ничего не помнил из этого разговора. Странно. И банально. Видимо, он попросту напился, хотя похмелья и не чувствовал.

Теперь Лошкарев наблюдал за ним, прищурившись. Неужели вчера вечером он что-то такое сказал, за что ему может быть стыдно?

Царев надел на плечо сумку, пристроил на дно цифровую фотокамеру.

«Не сворачивай никуда». Он что, пошутил? Царев заглянул в комнату. Приятель стоял возле стола с банкой пива, которую намеревался открыть.

– А что произойдет?

– В смысле?

– Если сверну? – спросил Царев.

– Я имел в виду, что даже я тут не все знаю. Мало ли что. – Он улыбнулся и открыл банку, та коротко зашипела. Было похоже на то, как чихает кошка.

Вечно у него так, всякие намеки да полуфразы. Их десятилетнее знакомство не сделало Лошкарева понятней. Может быть, все писатели такие…

Узкая тропинка, засыпанная козьими шариками, причудливо извивалась. Царев обходил следы, оставленные животными, но не видел поблизости ни одного из них. Он повстречал только одного человека с того момента, как вышел из дома, и тот – невысокий мужчина – даже не поглядел в его сторону. Цареву было все равно. Он шагал, погрузившись в себя, и старался не думать ни о чем. Одно время пытался припомнить вчерашний разговор за пивом, однако и это быстро надоело.

Солнце скрылось за фронтом облаков. Тень поползла по земле и настигла Царева на полпути к озеру. Он двигался по обочине грунтовой, хорошо укатанной дороги. Не доходя до зоны, где резвились отдыхающие, он свернул направо. Люди ему были не нужны. Царев намеренно сторонился сейчас любого общества.

Запахло водой, водорослями, слизью, растущей на камнях. Царев вдохнул воздух с озера и почувствовал дрожь. Чайки вились над водой, их писк сливался с шелестением накатывающих на песок и камни волн. Одна из чаек вонзилась в воду и взлетела через секунду с маленькой рыбкой в клюве. Ее подвиг повторила другая птица. Они ринулись вместе со своей добычей в разные стороны.

Царев дошел до массива источенных временем булыжников на берегу и остановился. Потом взобрался на невысокий камень и закурил. В его голове возникла картинка: жена сидит у окна на стуле и жует печенье. Кажется, это происходило вчера. Именно вчера. Валя с беззаботностью человека, сделавшего все домашние дела, сбросила тапочки и сложила ноги на пуфик. Ноги у нее были красивыми, а пальцы нет. Они всегда Цареву не нравились. Что-то в них было несуразное. Но, в конце концов, он женился на этой женщине не из-за пальцев – и по этой причине не обращал на них внимания все девять лет брака. Жена сидит и грызет печенье, глядя в окно. Она любит слушать всякую попсовую ерунду по радио, а Царев терпеть не может. Он подошел с желанием спросить, что же такое Валя увидела за стеклом, но передумал. Чем, интересно, они с Толей занимаются сейчас?

«Езжай, отдохни», – сказала Валя, узнав в пятницу вечером о его планах. Ей было все равно. Эта мысль внезапно его поразила. Все равно. Царев помнит, как, стоя рядом со стулом, на котором устроилась жена, закрыл глаза, а потом открыл, подождав пять секунд. Ничего не изменилось. Девять лет совместной жизни не исчезли, колесо времени не завертелось в обратную сторону, чтобы вернуть все по своим местам: Валю обратно в свой мир, а его – в свой. Крошки от овсяного печенья упали жене за халат, на грудь, и застряли в ущелье между двумя кусками плоти. Это ничуть не возбуждает, подумал Царев, и отвернулся.

Он бросил окурок в ямку между камнями. Встал и вынул из сумки камеру с намерением сделать несколько снимков.

Крупная чайка плюхнулась в воду неподалеку, напугав Царева, и взлетела. С ее крыльев падали блестящие капли. Он поглядел ей вслед, чувствуя напряженный стук сердца.

* * *

Царев сделал несколько снимков озера. Затем, повернувшись к лесу, сфотографировал шеренгу высоченных сосен. Решив, что больше здесь делать нечего, отправился вдоль берега. Настроение заниматься творчеством как рукой сняло. Вновь навалилась апатия.

Он представил себе жену, сидящую возле окна. Склоненная голова, расслабленная поза. Чем дальше, тем больше Валя замыкалась в своем мирке. Цареву казалось, что она обзавелась привычкой смотреть сквозь него.

«Что же она там видит? Сквозь меня? – перекатывается в сознании мысль. – Хоть бы оделась один раз».

Царев сворачивает в сторону леса. Жена лежит на их постели, разбросав руки; она спит, и ей жарко, на шее и груди блестит пот. Летом она ложится только в трусиках, говорит, что не может по-другому. Ничуть не смущается тем, что в спальню может случайно войти сын. Царев наблюдает эту картину каждое утро. Валя храпит. Ноги высунулись из-под простыни, и видны ее некрасивые пальцы. Должно быть, женщины в ее роду все с некрасивыми пальцами, хотя сами ноги, в общем, ничего. В свое время Царев оценил их по достоинству.

Дорожка незаметно зарождается где-то на пляже и ближе к лесу принимает должный вид. Царев бредет по ней, гонимый желанием уйти подальше от открытого места. Лес. Сосны тянулись вверх, смыкались кронами, закрывая небо. Между деревьями висели светло-серые сумерки, изредка разбавляемые желтым солнечным светом. С обеих сторон тропинку обступают кусты, из которых на Царева вылетают многочисленные эскадрильи комаров. Кровопийцы преследуют, атакуя лицо и незащищенные кисти рук. Укусы чешутся. Царев останавливается и фотографирует дорожку – не имея понятия, для чего ему этот кадр.

Дошагав до камня, торчащего с левого края тропы, Царев решает углубиться в чащу. Правда, после некоторого замешательства. Приятель предупреждал, чтобы Царев никуда не сворачивал, но вот же – свернул. Теперь придется идти до конца. Лошкарев, разумеется, пошутил. Царев хорошо знает этим места (или думает так), поэтому не беспокоится. Если сейчас взять направо и идти все прямо, то придешь прямехонько к поселку. Да и озеро рядом, рукой подать, метров сто-сто пятьдесят, не больше.

Царев отрывает от засохшего куста ветку и идет дальше через подлесок. Сумка стукает его по левому бедру. Удар веткой – и крапива почти в рост человека склоняется, умирая. Отмашка – и здоровенный лопух падает ниц. Царев на несколько минут увлекается этой игрой, словно одиннадцатилетний мальчика. Он шагает по густо устланной гниющими листьями земле.

Когда-то Валя боялась выходить за него замуж, мотивируя тем, что если с ним произойдет несчастье, то некому будет о них позаботиться. Она имела в виду себя и будущего ребенка, а может, и не одного, который родится к тому времени. Царев не понимал такой логики. Если бы, например, Валя боялась бытовых неудобств и нехватки средств к существованию, другое дело. Тут же, по его мнению, была какая-то белиберда. Ну да, с каждым случиться несчастье, но разве можно об этом думать так серьезно? Царев спросил, шутит она или нет. Валя посмотрела на него печальными глазами и сказала, что не шутит.

– У меня есть перспективы в фирме, карьерный рост. У меня есть жилье, – сказал Царев. – Разве этого мало?

– Я просто подумала, что никто не застрахован. Вот возьмет и случится несчастье. Или с тобой, или со всеми нами, или только со мной. – Она поглядела на него полными слез глазами. Царева передернуло. Он почти поверил в то, что их непременно ожидает в будущем катастрофа… Пожар, авария, террористический акт, вооруженный грабеж, эпидемия страшной болезни. Если верить словам Вали, можно подумать, что стоит им расписаться, как все эти несчастья свалятся им на голову и не оставят от них и мокрого места.

В общем, Царев решил, что на его предложение ответили отказом и десять месяцев встреч и интимных отношений, совместных выходных и обедов в ресторанах ничего не значили. Ему придется искать другую женщину, чтобы связать с ней свою судьбу. Но Валя, оказывается, и не думала его отвергать. По ее словам, она пробовала успокоить саму себя, а на это потребовалось определенное время. Все-таки замужество – ответственное дело. Да, согласился Царев, пыл которого уже немного поугас, очень даже ответственное. Перед глазами у него вспыхнула картина: Валя сошла с ума и выходит на улицу в одной ночной рубашке и вещает о близком конце света…

Они поженились через два месяца. Продолжения разговора о будущих несчастьях не последовало. Нечто подобное всплыло позже, после рождения сына.

* * *

Валя чувствовала себя словно сломанная машина, как робот без батареек. Жаловалась на бессонницу и давящее чувство разлада во всем организме. Видимо, сказал их знакомый врач, дело в том, что организм на время сошел с ума от гормональных изменений. Роды – не дополнительный выходной, добавил он и засмеялся, будто его объяснение решало все проблемы. Валя снова стала говорить о возможных несчастья… и куда им двоим податься, если он, Царев, умрет? Видимо, в тот момент ей не приходило в голову, что сама она тоже не бессмертна. И с ней может случиться любая беда. Например, ударит током, или под ногу в ванной попадется кусок мыла, или укусит энцефалитный клещ. Валя смотрела на мир сквозь черные очки, но как-то избирательно. Царев чувствовал свое полное бессилие.

Врач прописал ей какие-то таблетки – то ли от депрессии, то ли от гормонального дисбаланса – но, по мнению Царева, все прошло само. У него были подозрения, что Валя выбрасывает лекарство в унитаз. Он никак не мог проверить свою гипотезу, потому что работал по десять-двенадцать часов в сутки и не в состоянии был контролировать процесс. Приходя домой (приползая), Царев видел одну и ту же картину: Валя лежит на диване в распахнутом халате и смотрит телевизор пустыми, как стеклянные пуговицы, глазами; по ее словам, у нее еле хватало сил ухаживать за ребенком. Однажды она сказала мужу, что видела его в галлюцинации, которая посетила ее на кухне три часа назад. Якобы он, Царев, хочет ее убить.

Царев боялся, что у жены шизофрения, но постепенно как-то все само собой образовалось. Вероятно, дело было в таблетках, а еще вероятней то, что Вале надоело нянчить свое безумие. Даже депрессии наступает конец. Царев смог вздохнуть спокойно: все пошло своим чередом. Сын рос, а они оба приближались к тридцатилетию.

Несчастье. Это слово маячило где-то за их спинами все девять лет брака, не исчезало ни на секунду.

Шагая через лес, он вспоминал жену и ее взлохмаченную голову, похожую на застывший взрыв. С тех пор, как Валя бросила работу, посвятив себя дому, она уже не следила за собой так тщательно. Могла ходить целый день не причесавшись, босиком, не подпоясав халат. Иногда, занимаясь с Валей сексом, Царев испытывал отвращение; он старался все сделать побыстрее и уснуть (при этом воображал под собой совсем иное тело, принадлежащее какой-нибудь женщине из рекламы). Видимо, и жене это не доставляло удовольствия – она не возражала, чтобы муж просто кончил и отвалился (представляла ли она кого-нибудь другого?). К этому, думал Царев, рано или поздно приходят все. Не хотелось думать о самом худшем, но несчастье, похоже, догнало их обоих… Валя слишком часто думала о нем.

Царев мог бы развестись, если бы не Толя. С сыном это во сто раз тяжелее. Нет смысла даже всерьез рассматривать такую возможность, ради мальчика надо терпеть.

* * *

Царев перешагнул через овальную впадину в земле, заполненную стоячей водой. Впадина походила на след какого-то громадного животного. Края ее заросли длинными прядями порыжевшей травы.

Царев хлестнул по зарослям лопуха вицей и осмотрелся. Оказывается, погруженный в свои мысли, он ушел дальше, чем предполагал. Теперь его окружал лес, одинаковый со всех сторон. От тропинки, по которой Царев шел и от которой свернул влево, не осталось и воспоминаний. Комары здесь летали огромные, полосатые, безумно голодные. Цареву пришлось отломить ветку с листьями, чтобы отмахиваться от них. Куда теперь идти? Чем дальше он углубляется, тем больше отходит от человеческого жилья. Заблудился? Нет, вряд ли, но близко к тому. Самым трудным было определить то направление, откуда он пришел. Чувствуя, как пот течет по вискам, Царев повернулся несколько раз вокруг оси. Это ничего не дало. Он не знал, куда идти. Все просто. Не имел представления. Лес. Один лес. Царев вернулся к яме, заполненной водой, и попробовал вспомнить, как перешагивал через нее. Легкость была обманчивой. Ноги воспроизвели недавнее движение. Царев повернулся лицом туда, откуда, как ему казалось, он появился. Сердце стучало ровно, но уже готовилось сорваться в галоп. «Надо просто идти в обратном направлении – рано или поздно я найду тропинку».

Еще он поискал глазами мхи и посмотрел, как растут кроны, чтобы определить, где север. Оказалось, впрочем, что и эта нехитрая наука ему не по силам. Невозможно понять, с какой стороны кроны меньше, а с какой больше. Царев схватил телефон. Сотовый тоже не помог ему. Он оказался вне зоны приема.

Надо довериться интуиции и идти назад…

И Царев пошел, стараясь держать от себя на расстоянии это назойливое, мерзкое, прилипчивое чувство.

Панику.

«Я отошел от тропы только на пятьдесят-шестьдесят метров, не больше. Не надо устраивать вой до небес!»

Порция оптимистического самовнушения не повредит. Царев шел вперед, размахивая веткой. Комары яростно звенели и кусали его за уши и шею.

Он ускорил шаг. Теперь просто проламывался через заросли, не разбирая дороги. От лесной романтики не осталось и следа.

«Заблудился. Как пить дать!»

В животе возникла тяжесть, засосало под ложечкой. Царев втягивал воздух раздутыми ноздрями. Ему казалось, что так легче справляться со страхом.

Лес все не менялся, однообразие угнетало. Царев делал широкие шаги и старался всеми силами сохранять спокойствие.

«Зачем понадобилось сворачивать? Что за дурость? Кто меня тянул?»

В то время он думал о своей жене и не видел, куда идет. Очнулся, когда уже было поздно.

«Теперь благодаря ей я заблудился, – подумал он. – Если я никогда не найду дорогу назад, то…» Он даже не закончил мысль, так его ужаснула эта перспектива. Один. В лесу. Близко от человеческого жилья.

Он посмотрел на часы. Уже половина второго. Может быть, Лошкарев начал беспокоиться о нем. Допустим, это так. Какие шаги он предпримет? Куда отправится? Что сделает в первую очередь тот, кто предупреждал никуда не сворачивать?

Лошкарев как будто знал заранее. Но, конечно же, он не мог знать. Просто так пошутил.

Царев рылся в памяти, стараясь выудить из нее, что ему известно об этих местах.

Если он идет в направлении поселка, то ему повезло, если нет, то выйдет либо на берег озера, либо к железной дороге. Оставался еще один путь, самый для него неудачный. Лес. Тайга, уходящая так далеко, что Царев не представлял себе ее границ. Огромный лесной массив, о котором он не имел ни малейшего представления. Если он углубляется в него, то дело плохо. Выходит, он переоценил свои знания.

Царев остановился.

«Неправильно! Все неправильно!»

Куда теперь идти?

Наугад.

У Царева остается единственная возможность – держаться южного направления. Это значит, что надо взять немного влево. И идти, надеясь вернуться к озеру. В любом месте, главное – выбраться из этой чащобы.

Он открыл сумку и запустил в нее руку, помня, что там должна быть бутылочка с минеральной водой. Она была на месте. Сделав два глотка, прополоскал рот. Вернув бутылку в сумку, Царев пошел, как ему казалось, на юг.

Через двадцать минут почва под ногами стала влажной, а заросли чересчур густыми. Ему пришлось продираться сквозь кустарник, собирая на себя паутину и прочую мерзость. Он обжег руки крапивой, насажал на джинсы репья, а однажды ступил левой ногой в лужу. В ботинке захлюпало. Настроение Царева окончательно испортилось. На время раздражение оттеснило страх и принесло с собой хорошую порцию злости. Новой палкой, которой он обзавелся пять минут назад, Царев отхлестал первый попавшийся куст. Рваные листья полетели в разные стороны.

Он передохнул и отправился дальше, продолжая свое мрачное путешествие.

Неожиданно перед ним оказался ручей. Царев остановился на его берегу, не в силах поверить удаче. Вода бежала справа налево, кажется, на юго-восток. Берега ручья, примерно шириной в метр, поросли травой, тут и там виднелись покрытые мелкими цветочками кочки. Царев огляделся и утер пот со лба. Ситуация изменилась. Надо думать, что делать дальше. Ручей, по всей видимости, вытекает из болота. Или – другая версия – из озера, что, как считал Царев, маловероятно.

Если идти по течению, то весьма вероятно, вода приведет его к людям.

Или к другому болоту, например.

Царев перескочил на другой берег ручья. Он долго выбирал, в какую сторону пойти, выдвигая не очень убедительные для обоих вариантов основания, а потом взял и просто пошел по течению. Ему казалось, что так у него больше шансов выйти из леса.

* * *

Он идет уже минут сорок, уставший и почти отчаявшийся. Ему, городскому жителю, невероятно трудно осознавать свою беспомощность. Если он и двигается до сих пор, так только потому, что его гонит все возрастающий страх.

Несколько раз Царев останавливается и кричит, зовя на помощь. Надежда слаба, но он надеется, что где-то в пределах слышимости все-таки окажется местный житель.

Крики не помогают.

Через какое-то время ручей ускоряет свой бег – местность понижается. Вода весело журчит и перекатывается через маленькие порожки, но Царев испытывает к ней только отвращение. Он ненавидит и этот ручей, и этот лес. Трижды Царев из-за слабости в ногах споткнулся и упал. Теперь его джинсы и куртка спереди вымазаны грязью, к ним прилипли листья и скатанные волокна паутины. Царев не смотрит на это, его толкает вперед страх.

Лес становится реже, а склон круче. Царева несет, он почти ничего не видит перед собой. Он готов заплакать, но его отвлекает от этой позорной мысли какой-то предмет, об который он чуть не зацепился ногой.

Царев смотрит на деревянную табличку, вбитую в берег ручья. Она клонится вбок, словно от усталости. На ней что-то написано, и чтобы это прочесть, надо присесть на корточки. Царев садится и видит, что табличка состоит из узкого обрезка доски и прямоугольного куска фанеры, которая держится на одном гвозде. На фанерке полустершаяся надпись корявыми, наверное, детскими буквами, еле различимая. Царев выдергивает табличку из земли и подносит к глазам. Ему кажется, что это послание о том, как ему выбраться из леса и спастись. Но буквы говорят о другом.

Царев читает надпись три раза.

«Дальше не хадите. Нельзя! Все уходите в сторону!»

Цареву кажется, что это какая-то глупости, нелепое издевательство, автором которого были, вероятно, местные дети. Да еще с ошибкой написано. Царев улыбнулся. Не ошибке в слове «хадите», а мысли, что, оказывается, он идет в верном направлении. Теперь нечего бояться. Где-то поблизости должна быть тропинка, которая выведет его к поселку.

Значит, проблема решена.

Он бросает табличку на землю. От нее остается в земле неглубокая прямоугольная дырка. В ней копошится успевший свалиться туда жук с блестящим панцирем.

Теперь расправить плечи – и вперед, позабыв о страхе и тревоге.

Еще полсотни метров промелькнули, словно два шага. Царев не замечает ничего вокруг – воодушевление заполняет его без остатка. Впрочем, ненадолго.

«Что я скажу Лошкареву? Придется врать, что-то придумывать, изворачиваться…»

Цареву становится противно от этой мысли. Если быть откровенным, придется признать свою ошибку. Он свернул с дороги. Он заблудился – и ничего, если разобраться, тут смешного не было.

«Ни в коем случае не говорить!»

Хорошо, он не расскажет приятелю об этом инциденте. Со своей склонностью подкалывать Лошкарев может найти здесь почву для разных шуточек. Царев не любит зубоскальства. Это свойство в давнем друге его всегда несколько раздражало, а иной раз и отталкивало. Правда, придется объяснить, где это он так вывозился, где насобирал столько паутины и репьев. С другой стороны, его никто не обязывал давать отчеты. Он всего лишь проводит у друга субботу и воскресенье, а не находится у него под присмотром.

Царев дает себе обещание быть сдержанным. А что ответить на конкретно поставленный вопрос, он найдет.

Вверх по пригорку. Почва слегка влажная. Ручей течет слева от него, огибая препятствие, и сворачивает направо.

Царев останавливается и видит запруду. Ручей втекает в нее, и его поток исчезает в массе воды, запертой в стенах, изготовленных из камней. Запруда в большем своем диаметре достигала, по прикидкам Царева, метров пятнадцать, а в меньшем – пять-семь.

«Что это такое?»

Вокруг запруды росли молодые деревца, в основном, березы с тонкой белой, еще не загрубевшей корой. Когда-то здесь было открытое место, проплешина, через которую бежал ручей, и кто-то воспользовался этим, чтобы построить запруду. «Конечно, это сделали дети. Мы в детстве тоже строили такие же, – думает Царев, – только поменьше».

Он стоял на пригорке, между двумя березами, и оглядывал это странное место. Из запруды имелся выход. Ее строители оставили на противоположной стороне отверстие, чтобы излишки воды могли вытекать и не переливались через край стены. Теперь Царев слышал журчание выходящей из дренажа воды, хотя, приближаясь, почему-то ничего такого не уловил.

Он спускается с пригорка к самой запруде и тут же видит еще одну табличку. Она похожа на первую, только больше, и буквы на ней намалеваны краской. Царев прочитал.

«Уходите нимедленно! Здесь быть нельзя!»

Надо полагать, еще одна шуточка. Это что, чья-то личная территория? Частная собственность? Быть того не может! «Нимедленно». Царев рассмеялся. Научились бы сначала писать. Ясно, что это дело рук детей. Построили запруду, потратили много сил и времени, и решили обезопасить ее таким вот образом. В конце концов, не выставлять же им здесь круглосуточную охрану.

Царев прикоснулся к каменной кладке. Кому-то не лень было тащить сюда здоровенные булыжники и цемент, чтобы скреплять их между собой. Но если хочешь построить ограду, которая просуществует долго и не разрушится от воздействия воды, надо постараться. Вероятно, все-таки в постройке участвовали и взрослые. Цемента потребовалось не так уж и мало, не говоря уже об умении.

Запруда выглядела внушительно. Царев прикинул, как давно ее могли построить и сколько стояли воткнутые в землю предупреждающие таблички. Деревяшки не были тронутые гниением, только потемнели, а на первом куске фанеры маркер стерся только наполовину. Может быть, табличкам год или чуть больше. Но сама запруда явно старше. Кое-где на кладке можно увидеть мох. Основание ограды щедро засыпала земля и опавшие с березок листья. Царев решил, что запруде никак не меньше пяти-шести лет. Он наклонился и прикоснулся к воде, прохладной, пахнущей лесной землей и органическими останками.

«Кому же она тут понадобилась?» – подумал Царев, прошагав вдоль ограды. Нигде не протекало. На ум пришла картинка: дети и взрослые строят запруду по заранее составленному проекту. Сначала это просто хорошая свежая идея, шалость, потом она перерастает в нечто большее. Строители работают с воодушевлением, когда видят, что плоды их труда не пропадают зря…

Царев отмахнулся от наглого комара и посмотрел на свое отражение в воде. У него закружилась голова, в висках появилась боль.

Он зажмурился.

«Видимо, слишком устал. Лес выпил из меня все соки».

Он осматривает запруду, отмечая, как разбегаются и рассеиваются его мысли. Он никак не может… вспомнить, почему здесь оказался, как вообще его сюда занесло… Что он собирался делать?

Прежние ощущения возвращались. Будто он еще там, в чаще, и уверен, что безнадежно заплутал.

Как можно об этом забыть? Сегодня для Царева неудачный день. И это еще мягко говоря.

Он смотрит на запруду, без цели скользя взглядом из стороны в сторону. Некая мысль не дает ему двинуться с места. Ему кажется, что березки, обступающие запруду, увеличиваются в размерах, и их очертания словно расплываются. И будто это уже не просто деревца, а щупальца, торчащие из земли; они шевелятся и напоминают водоросли, танцующие в воде под властью невидимого течения. Царев чувствует ломоту в висках, режет глаза. Он видит что-то, и его мозг не в состоянии вместить в себя этот образ, там, внутри черепа, просто нет места, нет подходящих форм для того, что воспринимает зрение.

Царев видит – всего мгновенье – собственную квартиру. И себя в ней. Со стороны.

Он разговаривает о чем-то со своей женой. Тут подбегает сын и о чем-то спрашивает. Это прошлое – Царев уверен. Его покрывает ледяной пот. Трудно дышать, что-то сжимает горло. Царев открывает рот, чтобы крикнуть им – себе и жене – позвать их на помощь; в этот момент все пропадает – картинку накрывает черный цветок, распустившийся посреди галлюцинации. Его лепестки поглощают все.

Царев делает бесцельный шаг, нога не находит опоры. Он падает. Очень долго, даже во сне так не бывает. И тут он слышит звук, такой знакомый, но наводящий дикий ужас.

Царев думает о табличках с предупреждением. «Уходите нимедленно! Здесь быть нельзя!» Что они имели в виду? Кто поставил это здесь? «Нимедленно!»

«Не хочу слышать, не надо!»

Звук похож на довольное кошачье урчание, только усиленное во много раз. Он добирается до самого нутра и выворачивает его наизнанку. Царев пробует закрыть уши ладонями, но от этого звука нельзя защититься.

У края запруды стоит женщина.

Она закрыла лицо руками.

Царев хорошо видит ее. Зрение обострилось. Он улавливает мельчайшие подробности в окружающем, словно его глаза стали объективами высокого разрешения. Эта контрастность добавляет боли к тому, что уже прокручивается, словно тупое сверло, в его голове.

Женщина плачет. Этот жуткий голос бьет Царева по ушам. Он вспоминает что-то свое. Но на кого направлена его жалость? Не на себя ли?..

Царев подходит к женщине, узнать, что случилось. Ему кажется, что она тоже заблудилась. Тогда ничего удивительного. Он знает, каково это…

Мелькают сцены, те же самые, в его квартире. Царев никак не может остановить их хаотичное движение и решить для себя, где же все-таки находится в этот момент – у себя дома или в лесу. Смена впечатлений настолько быстрая, что Царев просто не успевает сориентироваться.

У женщины две толстые светлые косы, они струятся по спине, доходят до ягодиц и спускаются ниже. Царев смотри на нее и только теперь понимает, что женщина совсем без одежды.

Он шагает к ней, чувствуя, как страх становится все больше и больше. Он заполняет собой всю вселенную. Ничего, кроме страха, больше не существует. «Почему вы плачете?» Голос женщины пропитан скорбью, чудовищным смертным чувством, от которого пропадает всякое желание жить. Царев протягивает руку, чтобы прикоснуться к ее плечу и привлечь так внимание к себе. Но это нелегко. Рука тянется в пустоту. Царев отмечает, как черный цветок, вернувшись, снова заслоняет от него предметы и события.

Царев видит себя со стороны. Он застыл. Похож на статую. Женщина поворачивается к нему, ее глаза светлые, почти прозрачные. Кажется, что она слепая. По ее бледным щекам, щекам покойницы, имеющим сине-зеленый оттенок, текут слезы.

«Я оплакиваю тебя. Я знаю!» – говорит она.

Царев мотает головой. Обнаженное тело перед ним не способно его возбудить. Его вид дает жизнь новому взрыву ужаса.

Снова удушье и мысли о смерти.

Все начинает крутиться. «Стой!» Он видит себя бегущим прочь от запруды. Звук, похожий на кошачье урчание, заполняет собой лес. «Ты не уйдешь, пока не узнаешь, что я скажу». Это произносит она. Ее длинные косы, достающие до земли, кажутся Цареву двумя удавками. Он сидит напротив нее и смотрит в это бледное лицо. Оно красиво совершенной нечеловеческой красотой, как часто пишут в книгах… «Слушай внимательно…» – говорит женщина. По ее синим губам он читает слова. «Слушай внимательно, иначе – смерть!» Ее голос больше всего похож на сопрано. Цареву показалось, что она не говорит, а поет. Его взгляд, устремленный вперед, не может отыскать фокус, все время скользя в сторону. Царев думает: я сойду с ума. Длинные пальцы касаются его руки. Они холодные. В косы вплетены ниточки водорослей. Перед Царевым мелькают картины, такие узнаваемые и пугающие. Валя держит на руках младенца и смеется. Сын, делающий первые шаги. Лицо жены, искривленное болью. Царев пытается понять, что все это значит. Он видит машину, свою машину, которая несется по дороге, поднимая столб пыли, и чувствует свое собственное отчаяние… Потом появляется лицо женщины с двумя косами. Оно говорит, рот с синими губами шевелится. «…приведи кого-либо из них сюда, иначе ты умрешь. Либо женщину, либо ребенка. Решай сам. Иначе умрешь. Либо женщину, либо ребенка. Решай сам. Иначе умрешь. У тебя есть пять дней». Царев сжимает голову руками. Женщина сидит напротив него на кочке под деревом, обнимая свои колени. У нее красивые ноги, красивые пальцы на ногах. Совсем не такие, как пальцы жены.

Он видит, как вода вытекает из отверстия в кладке, но не слышит звука.

Царев бежит по склону прочь от запруды. Он не может обернуться, хотя какая-то часть очень этого хочет.

«Либо женщину, либо ребенка. Решай сам. У тебя есть пять дней».

Урчащий звук стихает, отдаляется, пропадает.

Царев пробежал метров сто и остановился.

Ему нечем дышать. Привалившись к стволу сосны, он чудом не упал.

Он помнит слова, произнесенные эти созданием – они пульсируют в его голове, точно большая черная вена, готовая лопнуть.

Может быть, оно что-то посадило ему туда в качестве прощального подарка? Ему в мозг…

С этого места уже не было видно запруды. Но от одной только мысли, что существо стоит возле каменной ограды (или в самой воде) Царев бросился бежать. Его не волновало направление. Он хотел быть как можно дальше от этого места.

«Либо женщину, либо ребенка. Решай сам. У тебя есть пять дней».

Его предупредили. Ему дали задание. Если он не выполнит условия, то умрет. Именно об этом шла речь.

Но это же не сказка! И не кино! Царев бежал не разбирая дороги, проламываясь сквозь подлесок. Он помнил прикосновения длинных пальцев к руке. Перед глазами у него были таблички с предупреждениями. Возможно, люди, оставившие их, знали, что обитает в этом ручье…

Знали не знали, а для него это уже не имеет значения. Ему надо решить, как выбираться отсюда. И что делать дальше. Перво-наперво, конечно, ответить себе на вопрос: верит ли он в то, что видел?

Нет, разумеется, не верил. Это какое-то дурное представление. Шуточка, разыгранная теми, кто устроил запруду, вот в чем дело. Кому-то не лень было тратить средства и силы на этот спектакль со спецэффектами, как не лень было строить запруду.

Запруда. Самое его большое невезение за этот день. За этот год. За всю жизнь… Нет, Царев ни за что не поверит. Вероятно, откуда-то просачиваются болотные газы (ведь ручей-то из болота течет!), и он умудрился нанюхаться их, отчего стал галлюцинировать. Метан или какие там еще газы – неважно. Это живые галлюцинации. Поэтому они такие хаотичные. Поэтому он видел жену и сына – Царев думал о них, идя по лесу, вспоминал...

Он вынул телефон и стал жать на клавиши, не понимая, кому собрался звонить. Приятелю? Домой? Но здесь же не имеет смысла – сигнала нет. Царев сжал трубку и замахнулся, чтобы ударить ею о дерево. Разбить вдребезги.

Каким-то чудом удержался. Следующие несколько минут прошли для него незаметно. Сознание провалилось в сумерки, отгородившие Царева от реального мира. Он не помнил, что делал в течение этого времени. Очнувшись, он понял, что идет по лесу. Просто идет, не зная куда. Несколько раз обернулся, перешагивая через торчащие из склона холма камни. Никто его не преследовал. «На самом деле она может быть там. Ничего ей не стоит спрятаться за деревом, а потом увязаться следом…» – подумал Царев и тут увидел впереди, в просвете между деревьями, берег озера. Не очень четко, но картинка сомнений не оставляла.

Царев остановился и заплакал.

* * *

Лошкарев сидел на веранде и походил на восковую статую, сделанную мастером, очень детальную. На плетеном столике стояли две пивные банки. Одна пустая, другая початая. Царев появился во дворе перед домом и посмотрел на веранду. Приятель откинулся на спинку кресла. Глаза беспрестанно двигались под сомкнутыми веками.

Царев чувствовал себя последним дураком. Грязь он оттер, снял куртку и держал ее в руке, чтобы как-то скрыть от приятеля пятна на ней. На джинсах все-таки остались приличные отметины, а ботинки еще не просохли от озерной воды.

Царев надеялся, что по его лицу не будет видно, что он плакал. Сейчас это воспоминание нагоняло на него стыд и тоску.

«Уехать?» Он посмотрел на свою машину, не в силах принимать какое-либо решение. Логика подсказывает, что надо возвращаться как можно быстрее. Но как же он объяснит приятелю свой стремительный отъезд? Лошкарев начнет спрашивать: почему да как… посмотри, какая погода!.. давай, пивка дернем… и прочее…

«Или рассказать ему эту историю? Он же литератор. Для него подобный материал в самый раз».

Цареву эта мысль показалась не такой уж и пустой. Заманчивой даже. Но он решил подождать. Лошкарев успел выпить достаточно пива, и вряд ли он в таком состоянии сумеет воспринять его историю всерьез…

Стоило Цареву сделать несколько коротких шагов к веранде, как приятель открыл один глаз и посмотрел на него.

– Одиссей вернулся. Где ты был, Одиссей?

Лошкарев сопроводил свой вопрос кривой ухмылкой. На такие гримасы, которые он, видимо, копировал с героев американских фильмов, приятель был мастак. Чем-то он напоминал Микки Рурка, в его лучшие годы. Только не такой стройный и мускулистый.

– Прогулялся, – сказал Царев, вздохнул и рассмеялся. Говорил он громко, что должно было создать впечатление, что все в полном порядке. – Смотри, весь извозился, пока шлялся по лесу. Угораздило однако… – Царев добавил еще один смешок. Вот, мол, какой я бываю… безмозглый.

Лошкарев сменил позу, под ним скрипнуло плетеное кресло. Он взял еще не приконченную банку пива и сморщил нос. Банка была теплая.

– Подожди.

Он встал и отправился в дом, шлепая задниками сланцев. Царев остался на веранде. Решил закурить.

– Тебя как будто пыльным мешком стукнули из-за угла, – сказал приятель, появляясь снова. В одной руке у него было пустое ведро, используемое для мусора, а в другой – переносной холодильник.

Лошкарев открыл его и передал Цареву банку. Тот посмотрел внутрь. Банок там было много, щедро засыпанных льдом.

– Догоняй, – сказал Лошкарев.

– Нет, много не буду.

– А что?

– Не тянет, – сказал Царев.

– Ну смотри… – Приятель уселся обратно, положив ногу на ногу. – И где же ты прогуливался?

– За озером, нашел какой-то ручей, шел вдоль него. А кругом заросли, паутины полно, один раз упал – за что-то зацепился.

– Понятно, – сказал Лошкарев. – Если бы ты никуда не сворачивал, то не был бы таким грязным. А мог бы и заблудиться.

Царев засмеялся.

– Нет, это вряд ли.

Приятель поднял свою банку, и они чокнулись. Примерно, как вчера. Царев до сих пор толком не помнил того вечера. Это как если бы он напился и все забыл, но ведь не напился же…

– Я тебя знаю миллион лет. Ты, наверное, темнишь. Тебя черт знает, сколько не было. – Потом Ложкарев добавил печально. – Я успел набраться.

Только бы не стал жаловаться на свое одинокое холостяцкое существование, подумал Царев.

– Ну извини. Просто ходил и ни о чем не думал, за временем не следил…

– Смотри, не расскажешь, я выведу тебя в своем романе, – улыбнулся Ложкарев.

– Не о чем говорить. Правда.

«Оно, или она… дала мне пять дней. Иначе я умру. Вот такие дела, друг. Ты вряд ли поймешь…» – подумал Царев.

И решил уехать сегодня же. Выпьет одну бутылку пива, чтобы расслабиться, и двинется в путь. Невозможно провести ночь в этом доме, зная, что где-то неподалеку находится злополучная запруда.

Исключено.

Царев переоделся и вернулся на веранду. Он просидел там целый час, перебирая в уме воспоминания о запруде и той женщине с двумя косами. Ложкарев тем временем болтал без умолку. Царев не прислушивался. Если он не верит, то почему так боится? «Женщину или ребенка…» Валю или Толю? Как можно выбирать между ними? Царев боролся с этими мыслями, но никакого успеха не добился. Они заполняли его голову, прокручиваясь снова и снова, точно пластинка, на которой заело иглу.

Царев вспоминал запруду и в машине, когда возвращался в город.

* * *

Ничего не менялось. Субботним днем было пусто и тоскливо. Царев вернулся в ту же атмосферу, какую покинул вчера вечером. Как же все нелепо! По пути сюда он думал, прикидывал, анализировал. Никак не получалось списать все на галлюцинации. Главным образом потому, что для них не было реальных причин. Но это, конечно, в том случае, если Царев не сошел с ума. Если исключить такое обстоятельство (а он был уверен, что его надо исключить), то останется нечто, что можно объяснить с точки зрения законов физики и все такого прочего. Только кто за это возьмется, не имея реальных зацепок? У Царева есть только набор образов и ощущений, воспоминания об ужасе и те слова – условие. Сделай тот-то и тот-то, иначе беды не оберешься. Детская игра, выдумка киношников и всяких психованных писак навроде… Лошкарева. Но чем богаты, как говорится. Выжимая на трассе под сто, Царев понимал, что поверил с самого начала. Вера эта поднималась снизу, из глубинного естества, из животной сути, из инстинкта, пока не добралась до сознания. Царев встретил эту веру с чувством страха и недовольства.

Жены и сына дома не было, и Царев не стал им звонить. Он убежал от этой давящей удушливой тишины, но вернулся в нее, испытывая то же, что и раньше. Только дно слово подходило для определения всего комплекса его ощущений.

Безнадежность.

Царев обошел пустые комнаты, отмечая следы пребывания жены и сына. Толя забыл носок на полу возле окна. Валя оставила свое нижнее белье на кровати. Она знала, что Царев этого не любит, но позволила себе раскидать трусики, майки и лифчики, пока его нет дома. Возможно, так это сделано с целью отомстить ему за что-то.

Он чувствовал себя преданным. Никому нет дела до того, что он одинок и несчастен. Царев сел в кресло в большой комнате и уставился в окно. Через пять дней, даже четыре, не считая сегодняшнего, чудовище убьет его. Может быть, подумал он, это неплохой выход из семейной ловушки. Царев думал о сыне. Ребенок – единственное, что скрепляет их с Валей брак… Поэтому Царев и не решался на развод – думал о Толе.

А может, он неправ – и просто все выдумал, перекладывая вину на других. У него проблемы. Кризис. Является ли его состояние оправданием для такого поведения? Но дело даже не в этом… Главный вопрос звучит по-другому. Готов ли Царев пожертвовать кем-то из них, чтобы спасти свою жизнь?

Нет, не готов. Все просто. Правда всегда проста и незатейлива – так думал Царев. Ему ничего не остается, как ждать…

Можно провести время за чем-то полезным. Например, привести дела в порядок. Сходить к юристу, посоветоваться насчет завещания. Все обустроить в лучшем виде. Царев думал, что так, наверное, поступают люди, знающие о смертельном диагнозе. Альтернатива у них небольшая – быть полезным для близких в последние дни и недели, или же углубиться в депрессию и дрожать от ужаса в ожидании конца. Честно говоря, Царев понятия не имел, хватит ли у него сил перенести все это и остаться спокойным. Что именно произойдет, когда срок подойдет к концу? Остановится сердце? Случится инсульт? Собьет машина? Третий вариант более реален – для неполных тридцати инсульты и инфаркты явление экзотичное.

Царев свыкался с этой мыслью.

Ему предстоит умереть.

Об этом никто не знает: ни человек, которого он считает лучшим другом, ни семья. Толя в любом случае не должен в этом участвовать. Царев не мог так поступить с ним. Если все правда и смерть неминуема, пускай она придет незаметно. Сын не узнает об этой… (русалке?) твари, что живет в запруде.

Царев представил, как группа детей, Толиных сверстников, перекрывают ручей, месят цемента, трудятся над кладкой. Работа идет в молчании. Им помогают взрослые. И при этом каждый знает, что произойдет дальше. Но это еще вопрос, знали они или нет… Нет никакой возможности выяснить правду. Царев подумал, что, вероятно, тех людей уже нет в живых. Русалка добралась до них. Это существо… Царев посмотрел на свои руки, тщательно исследовал кожу в том месте, к которому прикасались ледяные мокрые пальцы. Никаких следов. У Царева не было материальных доказательств, что событие вообще происходило.

«Зря я уехал оттуда. Можно было бы расспросить Лошкарева. Попытаться вытянуть из него хоть какие-нибудь сведения».

Не напрямую, конечно, хотя обвести его вокруг пальца не так просто. Всюду он видит какой-то подвох и обожает копаться в подробностях – чертов графоман. И наверняка сегодня он вбил себе в голову, что Царев заблудился.

Он лишь сделал вид, что поверил.

Все-таки зря – не надо было уезжать. Сейчас Лошкарев думает про него невесть что. И прав: отъезд очень уж напоминал паническое бегство.

Царев ощутил злобный стыд.

«Почему я должен постоянно перед кем-то оправдываться и делать вид, что я совсем не то хотел сделать, что сделал?..»

Всю жизнь он ненавидел себя за это. Надо признать. Иногда Царев отмечал – дальней частью сознания – что переходит границы дозволенного и начинает заискивать. Оправдываться. Как бы чего кто про него не подумал… Холуйство совсем не подходит к его фамилии, это уж точно.

Царев взял сотовый в руку. Подбросил его несколько раз. Подумал: «Теперь я ходячий мертвец!» Сегодня Валя не будет знать, кто лежит рядом с ней в постели. В этом факте скрывается магия какой-то извращенной власти. Этот секрет известен только Цареву и его… русалке…

Лошкарев ответил на звонок не сразу. Его голос был прилично пьяным.

– Ого, – сказал он. – Соскучился?

– А…

– И зачем надо было уезжать?

У Царева перед глазами стоял приятель, в своих сланцах на босу ногу и светло-коричневых шортах. На животе полоска волос, поднимающаяся от паха. На груди – компактные волосяные джунгли, рыжие.

– Ты от чего бежишь? – спросил Лошкарев.

– Как это?

– Ты говорил, что все в твоей жизни рушится.

– Когда?

– Вчера вечером.

Вот о чем он вещал, выпив чуть-чуть пива.

– Прямо так и сказал?

– Почти.

До Царева долетела громкая отрыжка. Наверное, приятель купил так много пива для них двоих, а теперь пьет его сам. И уже близок к тому, чтобы отключиться.

«Потому что я уехал».

Царев был готов провалиться сквозь землю.

– Ты стараешься… удержать свой дом, но ветер его раскачивает и раскачивает… – Лошкарев засмеялся. От этого смеха мурашки бежали по спине. – И очень скоро все рухнет и погребет тебя под обломками… Ты так и сказал, брат… – Вновь порция смеха.

Наверное, Лошкарев врет. Не может этого быть. Царев не был склонен откровенничать о своих проблемах, даже с теми, кто наиболее близок ему.

– Перестань, – сказал он, чтобы положить конец этому веселью. Приятель замолчал. Его тяжелое сопение заполнило телефон.

«Моя жизнь разваливается… – а ведь это сущая правда. Об этом я говорил вчера. Но почему же воспоминаний не сохранилось?»

– Там у тебя все нормально?

Царев почувствовал сонливость. Веки стали сами собой закрываться. Голова потяжелела, словно вместо мозга в нее напихали булыжников.

– Порядок, а что? – спросил Лошкарев вполне нормальным голосом.

– Просто. Извини, что я уехал. Не знаю, почему так вышло. Не понимаю.

– Можешь вернуться? Еще не вечер.

«Он надеется». Мысль была заманчивой. И Валя бы не заметила, что он тут был. Царев вспомнил о запруде, и его передернуло.

– Нет, не могу. Может быть, в следующие выходные.

– Ну… – протянул Лошкарев. – Тогда надо созвониться в четверг, никак не раньше. Пока ничего не знаю.

– Я тоже.

Наверное, это был самый подходящий момент, чтобы рассказать о происшествии в лесу.

Царев смолчал. Не решился.

Он даже думал, что русалка наложила на него какие-то чары. Из-за них он вынужден молчать. И умереть в одиночестве.

Это существо не могло не знать… Царев не сумеет сделать выбор.

Говори, пока не поздно! Может быть, Лошкарев чем-нибудь поможет!

– Пока, созвонимся. Давай.

Он не хотел ничего говорить, ему было все равно. Распрощавшись с приятелем, Царев уснул в кресле.

* * *

Жена не пыталась скрыть недовольства по поводу его быстрого возвращения. Вероятно, Царев нарушил какие-то ее планы. Он не стал спрашивать, какие, потому что ему это было безразлично. Он думал о том, что скоро умрет. Даже сын, крутящийся поблизости, не мог развеять тягостных мыслей.

Валя готовила ужин не говоря ни слова. Ее губы стали одной тонкой линией. Царев наблюдал за ней стоя в дверях кухни, хотя знал, что она этого не любит. Остановившись со сковородой в руке, Валя спросила, что ему нужно. Единственный вопрос за два часа. Она не спрашивала о причинах его раннего возвращения.

– Как день прошел? – спросил Царев, ничего больше не придумав.

– Обыкновенно. Мы гуляли. Были в зоопарке.

Царев кивнул, понимая, что продолжения не будет. Жена совершенно не в духе. Приходилось только сожалеть о своем бегстве.

Но запруда. Запруда!

Через минуту внимание Царева отвлек сын. Целый час они вместе склеивали пластмассовую модель самолета, смеялись, болтали о всякой ерунде. Толя рассказывал о зоопарке. Шимпанзе стащила у одного парнишки бейсболку и он расплакался, хотя, по мнению Толи, уже не был маленьким. Еще в зоопарке бегемот прямо при них с мамой навалил здоровенную кучу. Все смеялись. «Ну и вонища была, когда ветер в нашу сторону подул», – добавил мальчик, улыбаясь.

Царев подумал тогда, что надо проводить с сыном больше времени. Хотя бы в эти оставшиеся дни.

В душной липкой тишине, примерно в полночь, Царев занимался любовью со своей женой. Он вспоминал голое белое тело русалки и морщился от отвращения. Надеялся, что Валя ничего не заметила. Хотя формы у этого существа были, можно сказать, идеальные, их цвет – белый, словно брюхо у некоторых рыб, – вызывал тошноту. Валя сопела и была напряжена. Царев сделал все, чтобы она расслабилась, и отчасти ему удалось. Звук, который она издала в конце, не оставлял сомнений, что его усилия не прошли даром.

Скоро всего этого не будет. Его ждет сырая могила и вечная тишина. Царев встал с кровати, поправил на Вале простынь и включил вентилятор.

* * *

По дороге на работу в понедельник Царев видел, как грозовые тучи несутся по небу с огромной скоростью. Сырые клочья серой хмари летели низко, почти задевая крыши самых высоких зданий. Многие люди задирали головы кверху, ожидая дождя, но его все не было. Зонты приведены в состояние боевой готовности. Пешеходы морально готовились к тому, чтобы вымокнуть. Грозу обещали сильную. Наверное, будет как две недели назад, решил Царев, стоя в пробке. Тогда над городом пронесся настоящий ураган, ломавший деревья и срывающий тенты с торговых палаток.

Новостные выпуски говорили о жертвах стихии: кому-то на голову упала ветка, кому-то поцарапало лицо осколком выбитого другой веткой стекла. Что-то в таком духе. От той грозы Царев помнил ветер. Он дул с такой силой, что тяжелые толстые нити дождя вытянулись параллельно земле. Сегодня люди готовились к чему-то подобному. Больно страшно выглядели эти тучи.

Время шло, а гроза не начиналась. Царев остановился за три машины до перекрестка и посмотрел по сторонам. Слева в праворульной машине сидела женщина с длинными белыми волосами. Она жевала резинку. Царев не мог разглядеть ее лица из-за больших очков. В его воображении пронеслось: вот она снимает очки и смотрит на него взглядом бледной русалки… О ней Царев думал все воскресенье. И дома, и на улице, куда пошел гулять с сыном, и в ванной, которую боялся принимать, но все-таки пересилил себя. Где-то в лесу бежал ручей, собирался в чаше запруды, питая жизнью это существо, похожее на женщину.

Царев моргнул. Видение исчезло. Справа от его машины находилась иномарка с черными стеклами, сквозь которые ничего не разглядишь.

Может, она сидит там и смеется над ним?

Задача простая: выбери одного из двух, и смерть пройдет мимо тебя.

Гроза все не начиналась. Воздух пропитался влагой, не давай дышать полной грудью. Царев провел рукой по лицу. Она дрожала.

Все будет послезавтра.

Все случится послезавтра.

* * *

На следующий день в обеденный перерыв Царев подсел к одному из коллег, хотя обычно предпочитал обходиться без компании. В столовой почти пусто. Из их офиса трое не вышли на работу, сославшись на недомогание. Один уехал в командировку. Это позволило Цареву думать, что его разговоров с Шумиловым останется незамеченным. Хотя с таким болтуном ни в чем нельзя быть уверенным.

Шумилов читал компьютерный журнал и пил чай.

– Привет.

– Привет. – Царев поставил перед собой поднос и атаковал еду.

Шумилов закрыл журнал.

– Ты смотрел эти фильмы, да? Все?

– Какие? – спросил Шумилов.

– Ну… Ты же вроде любишь… Ужасы там всякие, мистика. Специалист вроде бы.

Парень рассмеялся. Хотя он и работал в офисе, в нем еще много оставалось от студента. Шумилов пришел прямо с университетской скамьи и не успел обрасти с ног до головы канцелярской казенщиной.

Решение обратиться к нему у Царева возникло не спонтанно. Правда, он не знал, что именно хочет спросить, и решил импровизировать.

– В некотором роде, – ответил Шумилов.

– Как это?

– Ну. – Парень пожал плечами. – Интересуюсь.

– И веришь?

Царев оглядел столовую, столики, за которыми сидели обедающие. Никто, кажется, не проявлял к ним интереса.

– Смотря во что.

– Например, в привидений.

– Да, – сказал Шумилов.

Царев посмотрел в его серые глаза.

– То есть?

– Верю в то, что существует нечто, которое стоит в стороне от всего этого… От привычных вещей. Знаешь: это словно карты, которые ты держишь веером. Все они рядом, плотно сжаты, но каждая следующая чуть сдвинута в сторону. Но ведь их можно соединить в одну стопочку, чтобы они стали ближе.

Царев качнул головой, не понимая. Шумилов улыбнулся и вытянулся на стуле.

– Иногда что-то попадает в нашу вселенную с другой карты, с другого мира. Или в силу неизвестных нам процессов, либо еще по какой-то причине. Потому что миры, как я думаю, сплюснуты и прижаты друг к другу.

– Отличная концепция, – сказал Царев. – И ты всерьез думаешь, что так и есть?

– Моя теория ничуть не хуже других, – сказал Шумилов.

– Хм… теория… Скажи тогда: как можно избавиться от привидения, если оно что-то от тебя хочет.

– Сделай это. – Шумилов был серьезен. – Если возникла проблема…

Царев махнул рукой, засмеявшись. На самом деле, этот смех он из себя едва выдавил.

– Не проблема… Сын интересуется. Нахватался в школе разной ерунды…

– Сейчас вроде бы каникулы.

Царев заранее приготовил эту легенду. Когда он озвучил ее, она показалась ему глупее некуда.

– Он общается со школьными приятелями. У них какая-то игра. Знаешь, всякие страшилки, ерунда наподобие «Паночка померла».

Шумилов хрустнул суставами пальцев.

– «Паночка померла» – игра, в которую играют девочки.

– Может быть. – Царев доедал свою порцию еды, не имеющую вкуса, и злился. Словно это Шумилов пристал к нему с дурацкими расспросами, а не наоборот. – Короче, он меня спросил, что обычно бывает надо привидениям и как можно их прогнать…

– Слишком обще, – сказал Шумилов. Его взгляд был внимательным. «Нельзя чтобы он связал это со мной, – подумал Царев. – Или уже связал?» – Если есть какое-то задание, оно всегда конкретное. И при всей схожести, случаи разные.

– Ну, ты говоришь, что если выполнить желание призрака, то он уйдет?

– Если это дух умершего, – сказал Шумилов.

– А если нет?

– Не знаю.

– Почему? – Царев посмотрел на его ухмыляющееся лицо.

– Ты же спрашиваешь, как в жизни.

– Да нет…

– В фильмах много разной ерунды. Демонов и разных там существ изгоняют, иногда убивают. Но это кино… В жизни. Я с таким не сталкивался.

– Ясно. – Царев помешал свой чай. – А как в кино? «Звонок», например. Или еще похожие.

– А ты не смотрел?

– Нет. Некогда было. Да и глупости это…

– Ага. Ну так вот – у них ничего не получилось.

– У кого?

– У героев. Проклятие осталось и продолжило жить. А они умерли. Хотя и было условие, которое, как казалось, они выполнили.

Царев вспотел.

– Как везде, тут тоже была куча случайностей. Подростки стерли с кассеты условие, и героям пришлось вести свое расследование. Они нашли прах убитой девушки, но ошиблись. Проклятие не так легко победить. Видимо, просто невозможно.

– Да уж, чего только эти киношники не придумают. Значит, никак?

– Никак. – Шумилов смотрел на него прищуренными глазами. – Может, поделишься секретом? – добавил он тихо. – Если зашел разговор…

– Нет. – Царев положил ладонь на столешницу. Получилось так, словно он хлопнул ею. – Да нет никакой проблемы.

– То есть, игра?

– Ну…

– Ладно. Если что, звони. – Он оставил Цареву визитку, залпом осушил кружку и вышел из столовой. Некоторые проводили его скучающим взглядом. Компьютерный журнал остался на столе. Пообедав, Царев захватил его с собой, чтобы отдать хозяину.

Визитка отправилась в карман.

* * *

Шумилов шпионил за ним весь оставшийся день, но Царев сделал вид, что не замечает его. Он все обдумывал слова «специалиста». С проклятием нельзя тягаться, оно все равно сделает то, что хочет. Невзирая даже на то, что условия выполнены. Перед глазами появился образ жены. Существо требует у него привести к запруде или ее или сына. Кого он выберет? Возможен ли этот выбор?

Нет…

Под конец дня Царев почувствовал себя плохо. Мысль о том, что время утекает сквозь пальцы, а ничего так и не сделано, жгла его, лишая покоя. Напряжение становилось невыносимым.

Все случится послезавтра.

Грозы так и не было. Такого он не видел никогда в жизни. Тучи пронеслись мимо, не обронив ни капли. К семи часам ветер почти стих – и тяжелый воздух навалился на город с удвоенной силой.

Выбор невозможен.

Но кто установил это раз и навсегда?

«Никому не хочется умирать, мне тоже… Я хочу жить, – подумал Царев, въезжая на стоянку. – Почему мне при этом надо думать о ком-то еще, кроме себя? Что, меня смерть не пугает? Я герой?»

Нет же. Не герой. Он обыкновенный человек, который оказался в сложнейшем положении. Пусть кто-нибудь скажет, что он просто-напросто эгоист.

Выходя со стоянки, Царев почувствовал, что его тошнит. Тяжелый комок, давивший сначала на желудок, стал ползти вверх по пищеводу. Цареву пришлось остановиться в тени от кленов неподалеку от дома. Если он сблюет, то лучше здесь. Задыхаясь от духоты, Царев тем не менее закурил. Шли минуты, Царев начал чувствовать себя дураком. Мимо него по тротуару шли люди. Некоторые даже косились в испуге, что пробуждало в нем ярость. Со временем тошнота исчезла.

Через несколько минут Царев вошел в свою квартиру. Появилась жена. Сын гулял на улице, что было странно: Валя не отпускала его перед дождем.

Царев положил ключи на трюмо, подошел к жене и посмотрел в ее лицо.

– Хочешь есть? – спросила она.

– Пожалуй…

«Если дальше я буду готовить себе сам, что случится?»

Простой вопрос, на который непросто найти ответ. Царев обнял Валю за талию, поцеловал, положил голову ей на плечо. Таких минут в их совместной жизни не было давным-давно. Царев ощутил острое сожаление. Он не мог найти выход из своей ситуации, а жена даже не знала, в каком положении он оказался. Дни прошли впустую – то, что он делал как часть плана по «наведению порядка в делах», не особенно впечатляло. Послезавтра все решится. Или раньше?

Царев отстранился от Вали, она погладила его по волосам, взъерошила их. В этот момент он услышал знакомый звук: урчание, похожее на кошачье, но в десятки, сотни раз более сильное.

* * *

– Валь, иди сюда. – Царев отложил газету, которую читал за кухонным столом. Он посмотрел на жену, вышедшую из ванной, и поманил рукой. Перед ним стояла кружка с крепким кофе. Прежде чем Царев созрел для этого шага, он выпил уже три таких. Кофе был черным и сладким.

– Что? – спросила жена.

Царев сказал ей войти и закрыть дверь кухни – не надо, чтобы Толя услышал их разговор. Валя сдвинула брови, как всегда делала, предчувствуя неприятные вещи, и села напротив него.

«Можно подумать, это она мне собирается рассказать самую невероятную историю в жизни», – улыбнулся про себя Царев.

Теперь ему было несложно. Страх прошел. Даже образ женщины с двумя длинными косами, даже воспоминание о ее синеватых губах, не пугали его. Царев рассказал Вале все, что с ним произошло на даче у приятеля. Жена слушала, и ее взгляд больше говорил о том, что она не верит. Конечно, она и заявил об этом, когда Царев закончил. Рассказ не занял и пяти минут.

– Ты просто дурак, – сообщила Валя.

Царев улыбнулся, сделал глоток кофе.

– Почему?

Она считала, что он не готов к таким словам, но ошиблась. Царев и бровью не повел.

– Тебе, наверное, голову напекло. Скажешь, не бывает так? Сплошь и рядом…

– И?

– Тебе привиделось. Помнишь, ты говорил, что в десять лет у тебя был солнечный удар на пляже, и тебе привиделись великаны, выходящие из моря?

Царев не помнил такого. Но ведь сколько лет прошло….

– А сейчас почему ты думаешь, что твой рассказ – правда?

– Я чувствую, я помню ее прикосновения… – произнес Царев, отвернувшись в окно. Жена встала и развернула его к себе.

– Ты получил стресс и голову напекло…

– В лесу?

– Ну… Стресс! Сам говоришь, что ты думал, что заблудился!

– Если ты не веришь, то почему кричишь?

Валя надула губы.

– Потому что ты совсем сошел с ума. Мелешь, сам не знаешь что!

– Значит, не веришь?

– Конечно, нет! – Валя расхохоталась.

«Странная реакция для неверящего, – подумал Царев, – темнит… Или просто испугалась… Это возможно. Даже нормально».

В кухню вошел Толя. Мальчик был загорелым от постоянного пребывания на улице, волосы его, каштановые, порядком выгорели на солнце и приобрели цвет порыжевшей соломы. Толя улыбнулся им обоим, налил себе молока из коробки и вышел. И дверь не забыл притворить за собой. Цареву нравилось, что Толя не так глуп, как его мать. У него есть чувство такта, он никогда не оскорбит не подумав.

– Если ты не веришь, поедем, я тебе покажу то место, – сказал Царев.

– Я? Да ты…

– Поедем, если не веришь. По идее, если я тогда просто галлюцинировал, то ничего страшного нет. Мы погуляем в лесу, посмотрим на эту запруду. И вернемся назад… потому что ничего не будет, – закончил он.

Валя скрестила руки на груди. Сейчас ей надо было принять вызов или удариться в бегство. Второе явно означало бы, что она отступает перед мужем. Подчиняется ему… Сейчас совсем другие времена. Такой сценарий невозможен. Царев ждал, а она размышляла над последствиями. Но ведь если ничего не было, то никакой опасности нет. Царев ждал. Казалось, ее мысли были ему доступны.

– Поедем, – сказала Валя.

«Проклятие невозможно уничтожить… Но в моем случае это другое. Я не нарушал никаких границ, чтобы навлечь на себя гнев этого существа. Или все-таки нарушил?»

Царев вспомнил о табличках, на которых были написаны слова предупреждения. Он их проигнорировал, продолжая идти дальше, а ведь в них содержались конкретные указания. Строители запруды знали, в чем дело… знали, знали, знали… Царев посмотрел, как закрылась за женой дверь кухни. Теперь он почти не сомневался.

* * *

Не чувствуя, что хочет спать, Царев сел за компьютер в большой комнате. Жена и сын отправились в постели, оставив его одного. Тихое постукивания настенных часов навевало на Царева мрачные тяжелые мысли. Внутри его черепа в унисон с их ходом пульсировала большая черная тень. Сквозь ее завесу он видел воду в запруде, слышал урчание и плеск. Где-то в глубине ручья (хотя откуда там глубина?) ворочалось это существо. Русалка. Царев не помнил, чтобы она говорила ему о нарушении границ… Не было таких слов. Просто обещание смерти, если Царев не выполнит ее условия. Русалке нужны человеческие души, иначе бы зачем она требовала обмен? Царев вспомнил ее чудовищный скорбный плач, пронизывающий до самого сердца и вызывающий смертную тоску. Так, наверное, кричат бань-ши, предвещая гибель.

Руки Царева скользнули по клавиатуре. Он открыл папку, где хранились фотографии, снятые им на цифровую камеру. В том числе и те, которые он сделал у озера и в лесу. Царев начал просматривать их, не зная, что хочет найти там. Ему вспоминались блуждания по зарослям, паутина, запах леса и чавканье влажной почвы под ногами. Картины мелькали перед глазами.

А почему он вообще отправился на прогулку в одиночестве? Была ли для этого веская причина? Сколько Царев ни думал, он не находил нужного ответа… Можно сказать, что он пошел в лес под влиянием настроения. Можно сказать, он хотел пойти. А если на самом деле во всем виновата русалка? Если этому существу нужны жертвы, то оно может искать их самостоятельно, не дожидаясь, когда очередной прохожий набредет на ее логово.

Следующая фотография. Царев видел лесную дорожку, с которой свернул в сторону, чтобы вскоре заблудиться. Глубокие, словно вырезанные из бумаги, рваные тени лежали под кустами. Тропка, изгибаясь, уходила вглубь леса. Сосны. Опавшая хвоя. Ноздри Царева уловили знакомый запах, точно он снова оказался там и готовится сойти с тропы влево. «А ведь Лошкарев может что-то знать, если он говорил мне не сворачивать…» Царев сжал виски кулаками. Он вновь стоит на тропе, чувствуя дуновение ледяного ветра. Запах воды заглушает все остальное, запах воды и тела, только внешне похожего на человеческое. Русалка появляется перед ним, и ее огромные глаза, которые не назовешь даже звериными, смотрят ему в душу. Царев чувствует себя вывернутым наизнанку, в нем не осталось того, что можно было бы скрыть, что он хотел бы скрыть. Это ощущение рождает боль и ужас.

Царев дернулся, сидя на стуле, и ему пришлось схватиться за край столешницы, чтобы не упасть.

Он не в лесу.

Дома.

Ему привиделось.

В висках стучала боль.

Царев прислушался к тому, что делается в соседних комнатах. Жена ворочалась в постели, поскрипывал матрац. А ворочается она, по ее признанию, когда ей снятся сексуальные сны…

Из комнаты Толи доносился еле слышный сип. Значит, мальчик спит на спине. В будущем он будет храпеть.

Царев пошел в ванную, включил воду, сунул голову под струю и держал ее там, пока уши не стало покалывать. Это помогло. Тяжело дыша, с накинутым на голову полотенцем, Царев сел на крышку корзины для грязного белья.

«Завтра мы поедем туда, и все решится, так или иначе, – подумал он, – наконец что-то должно произойти… Я так больше не могу. Нужно поставить в этом деле жирную точку».

Он попытался вспомнить посетившее его несколько минут назад видение. Память снова подводила. Она представлялась ему дырявым мешком, в котором появляются все новые дыры. Зашьешь в одном месте, порвется в другом.

Что делать?

Валя не поверила ему. Вероятно, ее согласие было продиктовано потребностью дать мужу генеральное сражение и выйти из него победительницей. Даже ничья ее не устроит. Царев чувствует, как в жене возрастает ненависть к нему. Как сказать ей, как разъяснить, что он до сих пор ее любит, невзирая ни на что любит!?.

Выхода нет. Царев не видел для себя ни единой возможности избежать кошмара. Любой выход не сулил ему ничего хорошего.

Вытерев голову насухо, он поглядел на себя в заляпанное зеркало, висящее на стене в ванной комнате. Одутловатое лицо, глаза, спрятавшиеся глубоко в орбитах. Они похожи на крыс, загнанных в угол, откуда нет выхода. Они сражаются с тем, что их атакует, но проигрывают бой. Царев подумал, что во всем виноваты глаза… они видел это существо…

А еще уши. Они слышали то чудовищное урчание и плач русалки… Царев причесался, уловил волосы на косой пробор. Так он не делал давно. Примерно со школы. Теперь из зеркала на него смотрел большой усталый ребенок, стоящий на границе света и тени…

Вернувшись в большую комнату, Царев схватил телефон и достал из кармана визитку Шумилова. Позвонить? Но что он ему может сказать? Доскональное знание фильмов ничего не дает. Все эти затасканные сальные штампы о призраках приобрели слишком большую власть над умами, но никакого смысла в них нет. А значит, Шумилов ему не поможет. Использовать его в качестве жилетки, куда можно поплакаться, нереально. Они не такие близкие друзья, чтобы можно было доверить бывшему студенту подобное.

Царев разорвал визитку, сходил на кухню, бросил ее в мусорный мешок. Он испытывал сожаление из-за того, что сделал. С уничтожением этого картонного прямоугольника порвалась существенная, важная ниточка, связывающая его с миром обычных людей. Миром логики и понимания.

Большой усталый ребенок все-таки перешагнул границу. Теперь он на теневой стороне. И ему предстоит идти дальше, во тьму.

Царев лег спать на диване. Его почему-то устрашала мысль о том, чтобы пойти в постель к жене. Сейчас ему не до этого.

Думая о сыне, Царев уснул. Во сне кто-то плакал. Может быть, он сам, а может, русалка.

* * *

– Мы успеем до того, как Толя вернется, – сказал Царев. – Еще много времени. Он с приятелями долго торчит в гостях… На компьютере играют… Сама знаешь, что происходит в таких случаях…

Он чувствовал прилив сил. Полчаса назад Царев проснулся с четкой и ясной мыслью о том, как должен поступить. Надо идти простым логическим путем. Ему нелегко, он мучился все эти дни и не находил себе места потому, что не мог правильно поставить вопрос. Кто ему в конце концов дороже в жизни? Валя, которая его ненавидит? Или Толя, продолжатель его рода? Женщина или ребенок?

Валю может заменить другая. А вот сама она вряд ли согласится родить ему второго наследника. Все просто. И не о чем думать и забивать себе голову ненужными проблемами. Улыбаясь и пританцовывая, Царев умылся, потом съел завтрак.

– А что на работе скажут? – спросила Валя.

– У меня отгул. Имею право, – сказал Царев.

– Ну смотри… – Она поджала губы. Ей не хотелось ехать, по всему было видно, но она дала обещание вчера.

Вопрос принципа.

И для Царева тоже. Он принял твердое решение. Валя. Его жертвой будет жена, а не сын. Никакой альтернативы нет.

Толя что-то болтал в своей манере все утро и, едва проглотив яичницу, умчался к приятелю. Трудно было представить лучшую возможность провернуть дело. Царев чувствовал себя на коне. Все напряжение последних дней исчезло, словно и не было. Всю ночь он спал как мертвец и чувствовал теперь себя титаном, способным свернуть горы.

Валя собралась быстро. Надела простое однотонное ситцевой платье и туфли на невысоком каблуке. Царев хотел сказать, чтобы она выбрала что-нибудь попроще, ведь придется идти по лесу, но промолчал. В конечном итоге, какое ему до этого дело? Испытывать неудобства Вале придется недолго.

Царев привел машину из гаража, проверив предварительно багажник. Зачем он туда лазил, он не знал, но некий призрачный голос нашептал ему про веревку. Веревка? Зачем? Нет ответа. Царев захлопнул крышку багажника и увидел жену, стоящую на крылечке подъезда.

Женщина или ребенок.

«Она красивая, и я люблю ее», – подумал Царев. Его кольнула ностальгия. Ведь, по сути, сейчас он прощался с единственной женщиной, которая принесла ему счастье.

Женщина или ребенок.

Солнышко припекало. Слышно было, как щебечут птицы в кустах. Двор притих. Далеко-далеко на каком-то окне мяукала обалдевшая кошка.

Царев поманил жену к себе, но она стояла на крыльце, держась за перила, и хмурилась. Она походила стеснительную школьницу, которая никак не может решить, соглашаться ей на свидание с одноклассником или нет. Царев ее понимал.

– Ну, поехали, – сказал он. – Чем быстрее, тем лучше.

– Лучше?

– Мы договорились… Съездим. А потом… Можно куда-нибудь пойти после леса, – произнес Царев, удивляясь тому, как легко ему соврать в этот момент. – Заедем в кафе, посидим. Насколько я помню, мы давно этого не делали.

Валя кивнула. Царев подумал, что ее мучают дурные предчувствия. Лишь бы не отказалась! Он отошел от машины, поднялся по лесенкам и встал перед Валей. Его руки скользнули по ее бедрам, по талии. Их животы соприкоснулись. Царев ощутил возбуждение. Вот уж некстати.

– Ну, поедем, – сказал он шепотом, поцеловав ее в щеку. Валя слегка покраснела. – Лично я воспринимаю это больше как свидание…

– У тебя было не в порядке с головой, – сказала жена. – Ты понимаешь, что это может быть сигналом? В тебе сидит какая-то болезнь.

– Давай сделаем так… Съездим в лес, посмотрим на запруду. Убедимся, что все действительно было только миражом, – сказал Царев. – Я хочу избавиться от этих дурацких образов. Я взрослый трезвомыслящий человек, мне не нужны детские фантазии.

Валя сжала его руки, посмотрела ему в глаза. В ее взгляде не было злости, ревности, ненависти. У Царева екнуло сердце.

– Ты поможешь мне, – сказал он.

– Ладно. Поедем. Вот только… если Толька вернется.

– Ну, у него ключи, – сказал Царев, – он большой парень, все сам может сделать. И поесть приготовить.

Валя колебалась. Царев наклонил голову и поцеловал ее в губы. Она не стала отстраняться, и была удивительно вкусной. Как в прошлой, счастливой жизни.

Поцелуй был долгим. Когда губы разомкнулись, Царев почувствовал шум в голове. Надо было срочно что-то делать. Ехать, вот что!

– Давай. – Царев взял ее за руку и повел к машине. Жена нехотя пошла. «Ну вот, наконец-то!» – подумалось ему.

Когда они уже очутились внутри, раздался голос:

– Мам, пап, вы куда?

* * *

Дорога и ландшафт сливались для него в одно невыразимое серо-зеленое нечто. Царев держался за руль, механически совершая требуемые движения. Он не думал ни о чем, кроме того, что предстоит ему в ближайшее время. Жребий брошен, Рубикон позади. Если он отложит решение задачи на неопределенный срок, рискуя усугубить положение, в котором оказался и он, и его семья... Чудовище убьет его, ведь условия не будут выполнены. Возможно, не только его – всех.

Толя вернулся потому, что приятель не смог пустить его к себе. Возникли какие-то семейные дела, не терпящие вмешательства посторонних. Родители были категоричны в своем решении. Таким образом, рухнули планы не только Толи, но и еще двух друзей, которым пришлось отправиться по домам. Мальчик был расстроен. Возвращаясь, он увидел, что родители собираются куда-то ехать, и решил присоединиться к ним. Подумал, что это будет наилучшая замена испорченной тусовке.

Разубедить его Цареву не удалось. Толя оказался на удивление упрямым. Ему непременно нужно было отправиться с ними. Валя сказала, что они едут за город. После этого, естественно, повлиять на сына Царев уже не мог. Толя загорелся этой идеей. Кому же хочется сидеть дома, когда отец взял на работе отгул и поехал к озеру на пикник? Ответ напрашивается сам собой.

Валя сказала:

– Пусть едет с нами, иначе я останусь.

Царев сражался со своим гневом изо всех сил, и ему удалось одержать победу. По крайней мере, временную.

– Ладно, – сказал он Толе, – полезай в машину.

Валя метнула в мужа торжествующий взгляд. Ничего не осталось от того момента близости, что они пережили недавно. Между ними встал ребенок. Как всегда было раньше.

Бледный, обливающийся потом, Царев сел за руль. Его рубашка промокла. Жена ничего не замечала, надев темные очки. Отгородившись ото всех, она сложила руки на коленях и стала смотреть вперед. Толя, развалившись на заднем сиденье, принялся осыпать родителей вопросами.

– Сиди тихо, – сказала, наконец, Валя, которой надоела сыновья болтовня.

Думала ли она о том, что их с мужем романтические планы рухнули? Может быть. Цареву хотелось, чтобы так и было.

Толя принялся смотреть в окно и жевать жвачку. Царев почувствовал тошнотворный клубничный запах. Сжал зубы. Желудок наполнился призрачным роем шершней, которые принялись выколачивать из его стенок хаотичную дробь.

Головная боль возвращалась. Царев видел, как сужается периферическое зрение, и ждал самого худшего. Такое самочувствие может привести к катастрофе. В итоге их машина окажется в кювете, разбитая вдребезги, все будет залито кровью и забрызгано мозгами.

В бардачке лежали таблетки от головы, но Царев не мог взять их. Это было бы равносильно поражению. Он не хотел показывать жене и сыну свою слабость. Особенно, Вале.

Тридцать минут, срок минут езды. Приходилось следить за дорогой и тем, куда именно он едет. Главное, не соскользнуть с края реальности.

А он был готов. Новая дилемма – что делать с Толей – едва не свела его с ума… Сын появился совсем некстати. Может быть, это часть проклятия, которое Царев подцепил у запруды? Может быть, чудовище именно этого и добивается? Притягивает их к себе. И нет никаких условий – ей нужны все трое.

«Запруда – наш конечный пункт. Назад не вернуться».

Царев уставился на дорогу. По его лбу стекал пот. Спина словно раскалилась. Он опасался, что прожжет сиденье. До его ушей долетали какие-то странные звуки, наподобие хлопанья крыльев гигантского птеродактиля. Царев стал смотреть по сторонам, чтобы найти чудовище, но, видимо, оно успело улететь. Почувствовала, гадина, внимание к себе.

Вот он, нужный поворот. Царев сбавил скорость. Машина подняла тучу пыли. Царев не понимал ни слова из того, что говорил Толя. Казалось, он рассказывает дурацкие детские анекдоты.

Черно-серая пелена с кровавыми прожилками, окутывавшая мозг Царева, в одно мгновенье отступила в небытие. Он почувствовал себя лучше. Несколько вздохов полной грудью вернули ему призрачное спокойствие. Гнев снова начал захлестывать его, невыразимый и беспричинный. В какой-то миг Царев подумал, что теряет контроль над собой. Все, что он видел вокруг себя, казалось ему отвратительным. Хотелось плакать. Стать ребенком и просто поплакать, забыв о том, что время для слабости давным-давно прошло.

– Далеко еще, пап? – спросил Толя.

Царев услышал его голос возле своего правого уха.

– А? Нет, недалеко. Хорошие места, правда?

– Супер! А почему мы не взяли ничего, что надо? Ни одеяла, ни еды? Где же будем пикник устраивать?

Царев понятия не имел, о чем он спрашивает.

– Пикник?

– Но.

– Погуляем просто, Толя, погуляем.

– Ладно.

Сын вполне удовлетворился этим и отстал. Его занимал открывающийся из окна машины вид.

Царев поглядел на отрешенную жену. Можно было представить себе ее глаза под темными очками. Пустые и стеклянные, немигающие. Она снова в своем мире, чужом для него и непонятном.

И все-таки это не повод отдавать призраку именно ее. И не сына.

Царев закусил губу, понимая, что истинный ответ на поверхности. Тот вопрос, который он задавал себе раньше, тоже неправилен. Надо вернуться к исходной точке. Царев не имеет права прятаться за спину кого-то из них. В конце концов, это его ответственность. Он пошел в лес по собственной воле, а значит, сам виноват в случившемся. И в том, что заблудился, и в том, что призрак нашел в его лице легкую добычу…

«Я пойду сам, – решил Царев, – пускай берет меня».

Ему теперь все равно. У него не получится жить с той болью, которая останется при любом другом варианте развития событий.

* * *

– Какая классная штука! – сказал Толя, обходя запруду вдоль ограды. Вода была спокойна. Из отверстия с противоположной стороны вытекал небольшой ручеек. Царев наблюдал, как мальчик присел возле него и стал выбирать со дна мелкие камешки. – А кто ее построил, пап? – спросил Толя. Он поднял голову, прищурился от солнечного луча, упавшего вниз через прорехи в сосновых кронах.

– Не знаю, – ответил Царев. – Здесь не было табличек про это…

– Как же не было? – спросила Валя. – Ты же сам говорил!

Жена стояла возле дерева, в шагах пяти от запруды, и боялась подходить ближе.

– Ну да. Но кто-то таблички унес, – ответил Царев. Он и сам не знал теперь, где они были раньше. Никаких следов не осталось.

«Значит, здесь кто-то появлялся после меня».

– А что на них было написано? – спросил Толя.

Набрав полную горсть камешков, он начал бросать их в запруду. У Царева сердце в пятки уходило от каждого всплеска. По воде шли беспорядочные волны. «Не следовало бы этого делать!»

– Предупреждение, что дальше идти нельзя, – произнес Царев онемевшими губами. Он каждое мгновенье ждал чего-то ужасного. Но за те пять-семь минут, пока они здесь, ничего не произошло.

Сегодня пятый день. Пора платить по счетам.

В голове у Царева загудело, потом раздался тот же звук, похожий на хлопанье. Он поднял голову. Сосны и больше ничего. Сосны. Запруда, тишина. Ни одной птицы не пело. Ни одного постороннего звука.

– Писали какие-то дети, – добавил Царев. – Которые строили запруду. Мы когда-то играли в похожие игры.

Он посмотрел на жену. Валя подняла темные очки на лоб. Ее лицо было красным и потным, взгляд растерянно-раздраженным. Вот, намекала она, привез нас в какую-то глушь, мы двадцать минут шли по чащобе, я запачкала платье, мои ноги искусали комары, я вся в репьях… Царев ощутил стыд. Ему хотелось убежать и никогда больше не видеть ни жену, ни ребенка. Давление в голове все возрастало. Сейчас череп лопнет.

Царев поглядел на Толю, который стоял у края запруду и смотрел на волнующуюся воду...

Холодные влажные пальцы прикоснулись к запястью Царева. Он вздрогнул. Пространство стремительно изменялось, наполняясь чудовищными непонятными звуками. Шелестом, скрипом, шипением. И то самое урчание, напоминающее кошачье. Оно заполнило собой весь мир, оно пронизывало каждую клетку, каждую молекулу тела Царева.

Он закричал, но его крик не был слышен из-за воя, который издавала русалка. Он заметил ее обнаженное тело рядом с собой, поглядел на ее руку и длинные пальцы. Потом чуть в сторону. Синие губы шевелились. Светлые косы походили на змей-альбиносов.

Царев закрывает глаза. Когда веки разомкнулись, он увидел, что призрак стоит за левым плечом его жены. Валя ничего не замечает и смотрит на часы. Ей надоело здесь. Все страхи мужа оказались бредом. Она победила, и теперь нужно возвращаться.

Царев старается предупредить Валю. «Обернись!» Это не возымело эффекта. Тогда он обращается к призраку.

– Бери меня. Я решил. Пусть никто из них…

Голос русалки вибрирует. Царев видит ее разинутый рот, полный гнили, и бледную кожу лица, отдающую рыбой.

– Твой выбор неверен, – говорит призрак, но это не слова, это дрожащее эхо, которое рождается под сводами сырых подземных пещер. Царева обнимает черными крыльями ледяной ужас. Ощущение, что с него крюками снимают кожу, полосу за полосой. Пахнет кровью.

– Почему мой выбор не верен? – спрашивает он.

– Потому что ты сделал его пять дней назад.

Царев хочет отвернуться от ее лица, заполняющего все поле зрения.

– Я оплакиваю тебя. Я знаю. Но теперь ты свободен от смерти.

Царев на миг слепнет, потом перед его глазами проносится обескураженное лицо сына. Воспоминания возвращаются, неся с собой океан мглы, в котором Царев барахтается без надежды на спасение. Он захлебывается, машет руками и тонет.

* * *

Царев вышел из клиники и сел в машину. Закурил, спокойный, словно утес. Кажется, уже ничто не может его взволновать. После того, что он узнал. Слабость, нервное напряжение, депрессия, головные боли, стрельба в висках и проблемы со зрением. Все одно к одному. Полчаса назад врач сообщил ему, отрабатывая свой гонорар, что у Царева неоперабельная опухоль мозга. «Она слишком глубоко сидит, – сказал специалист, – слишком глубоко и… метастазы. Везде. В легких, в печени. Если честно, вам осталось не больше полутора месяцев. Когда закончится ремиссия, то…» Дальше можно было не продолжать. Царев не дурак, понимает. Диагноз-приговор, ставящий жирный крест на всем, буквально на всем.

Сидя в машине на стоянке, роняя пепел на колени, он расплакался.

– Ваши провалы в памяти напрямую связаны с опухолью. Она повредила определенные участки мозга. Органические изменения в скором времени могут вызвать полную амнезию, – произнес врач, за спиной которого на стене висели дипломы и грамоты. – Вам надо быть готовым ко всему. Поговорить с женой. С сыном. Он поймет.

– Поймет?

– Вы сказали, ему одиннадцать. В этом возрасте дети крепче, чем мы считаем.

Царев не понимал, что происходит. Его чувство реальности рухнуло. Врач долго что-то говорил. Предлагал место в хосписе, рассказывал о том, какое там хорошее лечение, как много больных ушло в мир иной без боли, осознавая, что умирают не в одиночестве.

Царев отказался ото всего, что предлагал врач. Он поблагодарил и вышел из залитого солнцем кабинета в коридор. Путь от двери до автостоянки выпал у него из памяти.

Очаговая амнезия. Опухоль пожирает его мозг.

Он устал. Царев понял, что наступил предел. Если бы раньше… если бы раньше… если бы раньше… А что толку? Раньше он получил бы месяцы тяжелой болезни, химиотерапию, дикие боли, ужас от медленного распада.

Валя не стала бы за ним ухаживать. Царев был в этом уверен. Жена будет рада избавиться от этого балласта. Возьмет себе все их накопления и даже сама устроится на работу, как только все останется позади. Для нее начнется новая жизнь.

Царев ненавидел ее за то, что она здорова.

Поглядев на сигарету, докурил ее до конца и повернул ключ зажигания. Выезжая со стоянки, он чувствовал нарастающее давление в черепе, горячую острую боль, ломоту в висках. Периферическое зрение то сужалось, то возвращалось в норму. Скоро закончится ремиссия – и ему крышка.

Через полчаса Царев очнулся на другой стоянке, возле большого магазина. Ему показалось, что он уснул. А как же иначе? Такая усталость, словно он бревна таскал…

О диагнозе Царев узнал в прошлый четверг. Кусок воспоминаний стерся через некоторое время после того, тем же днем. В пятницу, испытывая знакомое давление депрессии, он поехал к Лошкареву на дачу. Вот и объяснение тоске и чувству крайне уязвимости.

Он умирал и даже не помнил этого.

Мысль пройтись по лесу появилась именно на этом фоне. У Царева была потребность побыть в одиночестве, на время отгородиться от всего мира. Поставить заслон на пути текущих в никуда эмоций. Внутри своей головы он построил собственную запруду, тут же наполнившуюся безумием и страхом.

Царев понимал, что призрак до сих пор держит его за руку. Просто так ему не уйти.

– Я высосу твою смерть, но взамен ты должен привести мне кого-то из твоей семьи, – произнесло существо. – Выбирай. Женщину или ребенка… Того, кого ты больше любишь.

Царев чувствует тошноту, ему холодно.

– Я выбрал, – сказал он тогда, впервые, когда призрак предложил ему. – Я выбрал. Я хочу жить…

Да, он сделал выбор, но забыл об этом. Всю неделю он мучился несуществующей дилеммой. Опухоль, исказившая его разум, сыграла с ним злую шутку. Он хотел жить. И тот Царев, который не был болен, никогда бы не дал такого ответа на вопрос. Но тогда говорил другой – потрясенное сознанием собственной беспомощности существо.

Призрак не возьмет его. Царев понял это. Воспоминания со всей ясностью вернулись к нему. Русалка выла и кричала, и он не мог бы описать этот звук словами. Скорбь и безмерная тоска были в ее траурной песне.

Призрак протянул руку и коснулся головы Царева. Тот стал падать, цепляясь за сосновый ствол. Под пальцами и ладонью зашелестели, отлетая, тоненькие чешуйки коры.

Русалка положила обе руки мальчику на плечи. Его тело дернулось. Царев упал, видя, как обнаженная женщина с двумя косами, несет ребенка в воду. Погружается в нее больше и больше.

* * *

Царев не помнил, где потерял обувь жены. Туфли слетели с ее ног уже давно. Голые пятки волочились по земле, покрытой хвоей, ноги, искусанные комарами, вздрагивали. Царев остановился. Утер пот со лба, посмотрел по сторонам. Теперь-то он не заблудится. Дорогу он знает хорошо. Вот что значит практика.

Он наклонился и проверил, очнулась Валя или нет. Нет. Все тот же взгляд из-под полуприкрытых век, словно у мертвой. Но она жива, в том-то и дело. Она видела призрака запруды, она кричала, кричала и кричала, пока не погрузилась в это сумеречное состояние. Тело расслаблено, никакой реакции на внешние раздражители. Но пульс есть. Самое главное, что пульс есть и сердце бьется. Валя придет в себя, как только окажется в спокойной домашней обстановке.

Царев не испытывал по этому поводу никаких сомнений.

Пришлось попотеть. Он тащил жену через лес, держа за подмышки. Поглядев на ее искусанный лоб, он подумал, что темные очки тоже потерялись. Не беда. Такие мелочи не должны его интересовать. А что главное? Главное то, что теперь им нужен новый ребенок. Для новой спокойно жизни, в которой они забудут о своих разногласиях. Беды сплачивают семью, разве нет? И насчет этого у него тоже не было сомнений…

Проблема с новым сыном решается просто, только не надо терять времени. Не надо, ни в коем случае. А вдруг опухоль вернется? Нельзя так рисковать?

Царев дотащил жену до машины, стоящей на опушке леса, открыл дверцу и поднял тело на сиденье. Выкурив сигарету и отдышавшись, Царев подумал, что обманул чудовище. Он был неправ. Если муж и жена вместе, они могу начать все заново. Почему бы и нет?

Царев подошел к машине и открытой дверце. Главное, не терять времени. Он снял с жены белье, задрал подол платья и расположил ноги так, чтобы они не мешали. Давным-давно у него не было такой бешеной эрекции и желания. Он посчитал это подтверждением собственной правоты.

Через полчаса, связав Вале руки и ноги веревкой и забросив тело багажник, Царев ехал обратным путем.

Просто пришлось скорректировать планы, но все получилось. Тень смерти больше не висит над ним. Он вновь стоит на солнечной стороне. И все у них будет хорошо с этого дня. Все будет замечательно.

Content

Тихомиров Артем Запруда

Артем Тихомиров Запруда