Джун Томсон

Мнимое сумасшествие

Глава 1

По причинам, которые станут понятны позже, опубликовать отчет об этом приключении при жизни его главных участников не представлялось возможным. В то время это дело привлекло внимание широкой публики, в особенности падкой до всяких сенсаций прессы, и такого рода публикация могла бы навлечь на героев этих событий массу неприятностей. А мне не хотелось усугублять их страдания и ворошить пепел, вспоминая старый скандал.

Тем не менее дело, о котором идет речь, принадлежит к числу тех немногих дел [1], которые я имел честь предложить вниманию моего старого друга мистера Шерлока Холмса. Кроме того, оно обладает рядом замечательных особенностей, да и мне самому пришлось сыграть не последнюю роль в разгадке той головоломки. По этой причине я решил изложить все известные мне обстоятельства этого дела на бумаге, хотя бы ради собственного удовлетворения.

Случилось это, насколько я помню, в июле 1890 года. В один прекрасный день ко мне в приемную [2] пожаловала некая дама.

Поскольку она не принадлежала к числу моих постоянных клиентов, я обратил особое внимание на ее внешность, пользуясь теми приемами наблюдения, которые хорошо освоил за годы долгой дружбы с Шерлоком Холмсом. Моя посетительница была среднего роста, лет тридцати пяти, судя по простому золотому кольцу на безымянном пальце левой руки, замужем, но недавно, так как кольцо выглядело совершенно новым. Одета она была в платье спокойного серого цвета, но сшитого из дорогой ткани, и хотя во всей ее внешности не было ничего примечательного, посетительница производила впечатление искренней, спокойной, интеллигентной и довольно привлекательной женщины.

— Прошу вас, мадам, садитесь, — пригласил я, указывая на кресло, стоявшее перед моим письменным столом, и уже было приготовился записывать ее имя и адрес.

К моему удивлению, она продолжала стоять и неожиданно начала сама задавать мне множество вопросов.

— Вы доктор Джон Г. Ватсон?

— Да, мадам.

— Могу ли я спросить вас, не служили ли вы в Индии, в Пятом Нортумберлендском полку фузильеров?

— Служил. Но какое это имеет отношение к делу? Насколько я понимаю, вы пришли сюда за моей профессиональной помощью как медика?

— Прошу извинить меня, доктор Ватсон, если мое поведение показалось вам невежливым, — проговорила она, наконец садясь в кресло. — Дело в том, что в справочнике практикующих врачей указано несколько докторов по фамилии Ватсон, и все Джоны, поэтому мне необходимо было удостовериться, что я попала именно к тому, кто мне нужен. Я полагаю, вы помните моего мужа, полковника Гарольда Уорбертона из Восточно-Эссекского полка легкой кавалерии?

— Гал Уорбертон! — воскликнул я в величайшем изумлении.

Впервые я познакомился с ним несколько лет назад, перед тем как меня перевели в Беркширский полк помощником хирурга и отправили служить на афганскую границу. Там, в Афганистане, в битве при Майванде, в июне 1880 года я был тяжело ранен в плечо.

Хотя мое общение с Галом Уорбертоном продолжалось недолго, между нами установились близкие, дружеские отношения, и я искренне сожалел, что потерял связь с ним после увольнения из армии. Он был весьма дельным офицером, честным и справедливым с подчиненными, склонным к размышлениям, в том числе и над серьезными проблемами. Кроме того, он был убежденным холостяком. Каково же было мое удивление, когда моя посетительница представилась как жена Гала Уорбертона!

— Мой муж часто и тепло отзывался о вас, — продолжала миссис Уорбертон, — поэтому я решила обратиться к вам за советом от его имени. Вопрос, который я хочу задать, может показаться вам странным, но все же я прошу честно ответить на него. Я не стала бы спрашивать вас ни о чем, если бы это не было жизненно важно для Гарольда.

— Так прошу, миссис Уорбертон, задайте ваш вопрос. Я постараюсь ответить на него самым честным образом.

— Вопрос мой таков: случалось ли вам когда-нибудь наблюдать у моего мужа какие-нибудь признаки сумасшествия?

— Сумасшествия? — повторил я, не в силах прийти себя от изумления. — Да он был одним из самых здоровых людей, каких мне только приходилось встречать! Гал Уорбертон — сумасшедший! Сама мысль об этом безумна!

— Но, насколько мне известно, в свое время вам приходилось лечить моего мужа, — настойчиво продолжала расспросы миссис Уорбертон.

— Да, но по поводу перелома в запястье, полученного при игре в поло, — ответил я немного резче, чем следовало, поскольку меня начало одолевать некоторое беспокойство при мысли о том, что моего старого армейского друга подозревают в сумасшествии.

— И все? А Гарольд никогда не признавался вам, что время от времени с ним случаются приступы безумия?

— Разумеется, нет! Да и с чего это вдруг? Кто, позвольте спросить, внушил вам нечто подобное?

— Мой муж, — тихо промолвила она, не сводя с меня глаз.

Прошло какое-то мгновение, прежде чем я осознал смысл столь необычного замечания, и ответил как можно более спокойно:

— Я полагаю, миссис Уорбертон, что вам лучше рассказать мне все с самого начала.

— Я полностью согласна с вами, доктор Ватсон, ибо ситуация крайне тяжелая и непонятная для меня, как, по-видимому, и для вас.

Она превосходно владела собой, но на мгновение самообладание оставило ее, и на глаза навернулись слезы. Однако жена моего американского друга тут же храбро продолжила свой рассказ:

— Прежде всего я должна сообщить вам, что впервые встретила Гарольда более пяти лет назад в Индии. До того времени я жила в Англии со своей овдовевшей матушкой. После ее смерти мой очень близкий друг, миссис Феннер Литтон-Уайт, должна была отплыть в Индию к мужу-майору из Четвертого Девонширского драгунского полка. Она предложила мне сопровождать ее в качестве компаньонки. Поскольку близких родственников у меня в Англии не было, я охотно согласилась.

Полк, где служил тогда муж миссис Феннер Литтон-Уайт, был расквартирован в Дарджилинге, и именно муж моей приятельницы познакомил меня с Гарольдом. Позже Гарольд говорил, что влюбился в меня с первого взгляда, хотя прошло полтора года, прежде чем он предложил мне руку и сердце. Вам хорошо известно, что человек он сдержанный и не склонен выражать внешне свои чувства. Он на несколько лет старше меня и в бытность свою холостяком привык жить один. По этим причинам он, по его собственному признанию, так долго колебался, прежде чем попросил меня выйти за него замуж.

Со своей стороны, я сначала почувствовала к нему просто симпатию и лишь потом полюбила его. Мы обвенчались в англиканской церкви в Равалпинди. По желанию мужа никаких объявлений о нашей свадьбе не было помещено в лондонских газетах, даже в газете «Таймс», и только по моей настоятельной просьбе Гарольд согласился, чтобы я сообщила о нашем браке своей крестной в Англии. Я рассказываю вам все эти факты, потому что они могут оказаться существенными для понимания дальнейших событий.

Около двух лет назад мой муж перенес сильный приступ лихорадки, после которого здоровье его пошатнулось. Полковнику порекомендовали уйти в отставку и поселиться в стране с более умеренным климатом. Я полагала, что он захочет вернуться в Англию, но, к моему удивлению, он стал поговаривать о том, чтобы отправиться в Новую Зеландию — в страну, где ни у него, ни у меня не было никого из близких.

Пока мы обсуждали наши планы, я получила письмо, сразу решившее наше будущее. Оно было от нотариуса моей крестной, в котором тот уведомлял о ее кончине. В письме сообщалось, что по воле усопшей я названа ее главной наследницей и что по завещанию могу вступить во владение ее домом в Хэмпстеде со всей обстановкой и получать годовой доход в тысячу фунтов стерлингов, если соглашусь выполнить некоторые условия. Я должна вернуться в Англию и жить в доме вместе со своим мужем. Речь шла о прелестной вилле в георгиевском стиле, где родилась и выросла моя крестная. Она очень беспокоилась о том, чтобы дом не был продан в чужие руки, и о том, чтобы семейное достояние было сохранено.

В случае, если я отказываюсь принять эти условия, мне завещался капитал в размере трех тысяч фунтов стерлингов, но дом вместе с поместьем и обстановкой перешел бы ко второму сыну кузины моей крестной, которого она практически не знала.

Хотя известие о смерти моей любимой крестной глубоко опечалило меня, должна признаться, что предложение вступить во владение домом и получать надежный ежегодный доход пришло в самое подходящее время, когда Гарольд и я были очень озабочены нашим будущим. Как вам, несомненно, известно из собственного опыта, доктор Ватсон, нелегко человеку содержать себя и жену на половинном жалованье.

— Разумеется, это непросто! — воскликнул я, вспомнив о тех финансовых затруднениях, которые мне довелось испытать по возвращении в Англию. — Но прошу вас, миссис Уорбертон, продолжайте. Думаю, вы согласились принять условия, оговоренные в завещании?

— Не сразу, но согласилась. Гарольд был не в восторге, но никто из нас не располагал сколько-нибудь заметным состоянием. Я сама происхожу не из богатой семьи, а отец Гарольда потерял незадолго до смерти почти весь свой капитал на рискованной спекуляции. После сильных колебаний полковник решил, что я все-таки должна принять условия завещания. Муж подал в отставку, и мы заказали билеты на парусное судно «Восточная принцесса». Но даже когда билеты были доставлены, а багаж упакован, Гарольд, казалось, был на грани того, чтобы передумать. Он явно опасался возвращения в Англию, и на мои вопросы о причинах беспокойства говорил только, что у него с Англией связано много тяжелых воспоминаний.

Вы занятой деловой человек, доктор Ватсон, и я постараюсь изложить последующие события как можно короче.

Мы прибыли в Англию и поселились в доме моей покойной крестной, где были очень счастливы. Здоровье моего мужа постепенно пошло на поправку, но выезжать куда-нибудь в общество, даже бывать время от времени в театре или музее, Гарольд упорно отказывался, мотивируя это тем, что нам и вдвоем очень хорошо. Он не хотел возобновить даже свои старые знакомства, в том числе и с вами, хотя часто вспоминал о вас с особой теплотой.

— Мне было бы очень приятно, если бы он решился навестить меня, — признался я, тронутый тем, что Гал Уорбертон сохранил ко мне дружеское расположение. — Если бы я знал, что полковник в Лондоне, то, несомненно, написал бы ему и предложил встретиться. Но прошу вас, миссис Уорбертон, продолжайте. Вы упомянули о том, что по признанию вашего мужа у него в Индии случались приступы помешательства. А замечали ли вы какие-нибудь признаки безумия у него еще в Индии?

— Нет, доктор Ватсон. Ни о чем таком и речи не было вплоть до самого последнего времени. Точнее говоря, о безумии Гарольд в первый раз упомянул ровно два дня назад. По обыкновению, он в тот день после завтрака уединился в своем кабинете, где писал историю своего полка. Когда почтальон доставил вторую почту, я сама отнесла ее Гарольду, поскольку он не любит, когда его беспокоит горничная. Муж был в превосходном настроении. Вся корреспонденция состояла из двух писем, в одном конверте, как я думаю, был счет от зеленщика, второй конверт был надписан неизвестным мне почерком.

Поскольку мы редко получали письма, так как ни у Гарольда, ни у меня не осталось в Англии ни близких родственников, ни друзей, я обратила особое внимание на второй конверт: на нем стоял почтовый штемпель Гилфорда. Я немного удивилась, так как мы не знали никого, кто жил бы в Сюррее.

Примерно через полчаса, в одиннадцать часов, я пошла в кабинет, чтобы принести мужу чашечку кофе. И на этот раз застала его совершенно в другом состоянии. Он расхаживал по кабинету в сильнейшем возбуждении, руки его тряслись, а речь была бессвязной. Сначала я подумала, что с ним снова приключился приступ лихорадки, и уже хотела было послать горничную за врачом, как Гарольд вмешался и упросил меня не делать этого.

Вот тогда-то муж и сообщил мне, что с детства страдает приступами безумия, к счастью, они бывают редко, ранние симптомы которых он ощущал в последние несколько дней. Именно поэтому он написал письмо в одну частную лечебницу, которую рекомендовал один знакомый врач, с просьбой принять его как можно скорей. Мне он ничего об этом не говорил потому, что не хотел беспокоить раньше времени. Гарольд объяснил, что надеется справиться с симптомами если же это не удастся, то за ним в полдень прибудет экипаж, и его отвезут в лечебницу. Лечение должно занять не более двух недель. Самое главное при этой болезни — абсолютный покой и тишина, поэтому я не должна навещать его или писать ему письма, и, стало быть, я не буду знать название лечебницы и имя доктора, который рекомендовал ее. Вот я и подумала, не вы ли это были, доктор Ватсон.

— Нет, конечно! Как я вам уже говорил, я даже не знал, что ваш муж вернулся в Англию. Какое необычайное стечение обстоятельств, миссис Уорбертон! Наблюдались ли у вашего мужа какие-нибудь симптомы помешательства, о которых он упомянул в разговоре с вами?

— Нет, никаких и никогда. Вплоть до этого дня его поведение было совершенно нормальным.

— Не вызвали ли у вас подозрения его внезапный приступ и решение пройти курс лечения в частной клинике?

— Сначала не вызвали, доктор Ватсон. Я была слишком потрясена, чтобы рассуждать логично. Кроме того, сразу занялась сбором его саквояжа. Гарольд также находился не в том состоянии, чтобы я могла продолжать расспросы: он был все еще сильно возбужден. Вскоре прибыл крытый экипаж, и человек, которого я приняла за служителя, помог мужу сесть в него.

И лишь когда экипаж скрылся из виду, у меня появилась возможность собраться с мыслями, и меня начали терзать дурные предчувствия. Поскольку приступ приключился с Гарольдом вскоре после второй почты, я вернулась в кабинет, чтобы взглянуть на то злополучное письмо из Гилфорда. Меня не покидала мысль, что именно оно стало причиной внезапного приступа у Гарольда. Счет от зеленщика по-прежнему лежал на столе, но второго письма нигде не было видно, пока наконец я не заметила в камине остатки какой-то обугленной бумаги. Так как на дворе стоит лето, огонь в камине в то утро не разводили. От письма остался только пепел, но все же мне удалось подобрать крохотный клочок, которого не коснулось пламя. Я привезла его с собой.

— Позвольте мне взглянуть, — попросил я. Миссис Уорбертон открыла сумочку и достала простой конверт.

— Уцелевший кусочек письма находится внутри вместе с веточкой мирта, которую я также нашла в золе. Мне кажется, что она тоже была в письме, хотя и не могу понять почему.

Открыв конверт, я осторожно вытряхнул его содержимое на стол. Как и говорила миссис Уорбертон, это были веточка с темно-зелеными листочками, слегка опаленными пламенем, и крохотный обрывок бумаги размером с флорин, сильно пострадавший от огня, на котором я мог различить только буквы «ви» и чуть дальше «ус». Может быть, это отдельное слово «ус», но к чему здесь оно?

— Так вы говорите, что это мирт? — спросил я, дотрагиваясь до листочков кончиками пальцев. — А разве вы не знаете, что он означает?

— Только не в связи с решением Гарольда немедленно отправиться в психиатрическую лечебницу. Что же касается мирта, то я его сразу узнала. Ведь веточка мирта была и в моем свадебном букете. На языке цветов мирт означает девичью любовь.[3]

— Могу ли я оставить все это у себя? — спросил я, приняв внезапное решение. — С вашего разрешения я хотел бы показать и клочок бумаги, и веточку моему старому другу мистеру Шерлоку Холмсу. Вы о нем слышали? Он снискал широкую известность как сыщик-консультант и мог бы, в чем я не сомневаюсь, провести от вашего имени все те розыски, которые вы захотите предпринять.

Я видел, что миссис Уорбертон сомневается.

— Видите ли, мистер Ватсон, мой муж — человек очень скрытный и вряд ли одобрил, если бы кто-нибудь посторонний вмешался в его дела. Но я действительно наслышана о мистере Холмсе и, поскольку меня глубоко волнует здоровье Гарольда, готова дать свое согласие, если вы гарантируете порядочность вашего друга.

— Вне всяких сомнений!

— Тогда я попрошу вас безотлагательно проконсультироваться с ним. Я знаю, что вы принимаете интересы моего мужа близко к сердцу, — произнесла миссис Уорбертон, вставая и протягивая мне карточку. — Вы найдете меня по этому адресу.

Я навестил Холмса на нашей старой квартире в доме на Бейкер-стрит в тот же день и застал его в гостиной, где он с сосредоточенным видом наклеивал в общую тетрадь вырезки из газет. Но стоило мне объяснить причину моего появления, как детектив отложил кисточку и клей, сел в свое кресло и с неподдельным интересом выслушал полный отчет о необычайной истории, о которой мне поведала миссис Уорбертон.

— Боюсь, Холмс, — заметил я, передавая другу конверт, — что это единственные улики, которые я могу предложить вашему вниманию в странном случае о внезапной и, на мой взгляд, совершенно необъяснимой жалобе Уорбертона на приступы безумия и его решении отправиться в неизвестную частную психиатрическую лечебницу где-то в Сюррее.

— О, местонахождение лечебницы — загадка небольшая, и решить ее совсем нетрудно, — невозмутимо заметил Холмс.

Он извлек обгоревший обрывок бумаги из конверта и, положив его на стол, стал внимательно разглядывать в сильную лупу.

— Из почтового штемпеля нам известно, что письмо отправлено из окрестностей Гилфорда и что часть адреса содержит слово «хаус».[4]

— Но как вы пришли к такому заключению? — удивился я, потрясенный выводом, который он сделал после беглого осмотра «вещественных доказательств».

— Все очень просто, друг мой. Этот клочок бумаги, как нетрудно видеть, представляет собой правый верхний угол листа. Хотя он сильно обгорел, все же вы без труда различите прямые края листа. Так как оборотная сторона клочка чиста, можно предположить, что сохранившийся обрывок соответствует не тексту самого письма, а части адреса, который обычно указывают в правом верхнем углу. Следовательно, буквы «ус» скорее всего являются окончанием слова «хаус», в противном случае оно вряд ли могло бы находиться в этом месте. Первая половина названия места кончается на «ви». Не много найдется в английском языке слов, которые заканчивались бы таким образом и могли им входить в название с сочетанием «хаус». Есть ли вас какие-нибудь догадки на этот счет, Ватсон?

— Так сразу ничего путного не вспоминается, — вынужден был признаться я.

— А что вы скажете по поводу «Айви»? «Айви-хаус», звучит неплохо? По буквам подходит. Я предлагаю завтра же отправиться в Гилфорд и там разузнать в почтовом отделении, нет ли поблизости частной лечебницы под таким названием.

— Так вы беретесь за это дело, Холмс?

— Разумеется, мой дорогой друг! В настоящее время я не занят никакими другими расследованиями, а эта история отличается многими необычными особенностями, по крайней мере весьма странным поведением вашего старого армейского друга Гарольда Уорбертона. Я имею в виду не только его последние поступки. Необходимо выяснить кое-что из его прошлого.

— Но зачем?

— А разве вам не кажется странным нежелание полковника вернуться в Англию, а по возвращении на родину — упорное стремление избегать любых контактов с людьми своего круга? Я нахожу это более чем необычным. Вы знали его по Индии. Расскажите о нем немного, Ватсон. Например, не страдал ли он запоями?

— Наоборот, Уорбертон был воплощением трезвого образа жизни.

— Может быть, он играл?

— Очень редко, причем делал только маленькие ставки.

— Может быть, у него была любовница, требовавшая больших расходов?

— Как вы могли о таком подумать! — вскричал я, до глубины души шокированный этим предположением. — Будет вам известно, что Уорбертон был человеком, неукоснительно следовавшим высоким моральным принципам.

— Образцовая жизнь! — пробормотал Холмс. — В таком случае обратимся к миртовой веточке.

— по мнению миссис Уорбертон, веточка символизирует девичью любовь.

Холмс расхохотался.

— Это всего лишь сентиментальный вздор, мой дорогой друг! Удивительно, что при вашей профессиональной подготовке вы забиваете себе голову подобной чепухой! Красная роза — символ страсти! Мирт — символ девичьей любви! А почему другие, более скромные обитатели растительного царства, такие, как морковь или пастернак, не означают, по-вашему, например, что «моя любовь пустила глубокие корни»? Нет, мой старый друг, я полагаю, что, как только мы докопаемся до сути, сразу выяснится, что появление веточки мирта допускает гораздо более прозаическое толкование.

— А чем, по-вашему, объясняется все это странное, происшествие?

Но вытянуть что-нибудь из Холмса было решительно невозможно.

— Разгадка чрезвычайно проста. Поломайте голову над ней. Если вы не сочтете за труд заглянуть ко мне завтра вечером, когда я вернусь из Гилфорда, то думаю, смогу сообщить вам новые сведения об «Айви-хаус» и его обитателях.

Так как моя жена в ту пору уехала на несколько дней навестить свою родственницу, [5] мне было не с кем обсудить, что означает веточка мирта, и когда на следующий день я отправился на Бейкер-стрит, то продвинулся в решении загадки ничуть не больше, чем накануне. Холмса я застал в великолепном настроении.

— Присаживайтесь, Ватсон, — радушно приветствовал он меня, радостно потирая руки. — У меня прекрасные новости!

— Насколько я понимаю, ваша экскурсия в Гилфорд оказалась успешной? — спросил я, располагаясь в кресле напротив моего старого друга.

— Вполне. С помощью почтмейстера из почтового отделения я обнаружил «Айви-хаус» в небольшой деревушке Лонг-Мелчетт, что к северу от Гилфорда. Установив точное местонахождение лечебницы, я отправился в местную таверну «Игроки в крокет», и ее хозяин, необычайно словоохотливый малый, развлекал меня за скромным завтраком из хлеба, сыра и эля подробнейшим отчетом о жизни «Айви-хаус» и всех его обитателей, к которым он испытывает живейший интерес. В «Айви-хаус» сейчас находятся пятнадцать пациентов. Одни из них постоянные, другие — временные. Принадлежит это заведение доктору Россу Кумбзу.

— Росс Кумбз! — воскликнул я, сильно удивленный.

— Вам это имя знакомо?

— Да это же один из самых знаменитых невропатологов Англии! Некогда у него была процветающая практика на Харли-стрит. Я думал, он ушел на пенсию, так как лет ему сейчас должно быть немало. Странно, однако, что Кумбз с его репутацией известного врача открыл маленькую частную лечебницу в Сюррее.

— Вы так считаете, Ватсон? Это очень интересно. Вероятно, в ходе наших расследований мы сумеем ответить и на этот вопрос. Что же касается нашего дела, то я предлагаю действовать далее следующим образом. Я попытаюсь по вашему совету — моего врача — попасть в «Айви-хаус» как пациент, страдающий умственным расстройством. Что вы мне посоветуете, мой дорогой друг? Но прошу вас, моя мнимая болезнь не должна быть серьезной, мне вовсе не нужно быть запертым с буйно помешанными. Какое-нибудь нервное расстройство меня вполне устроит, как вы считаете?

— Такой диагноз подходит, — сухо заметил я, зная о продолжительных периодах уныния Холмса, о которых он, должно быть, позабыл в порыве энтузиазма.

— Тогда садитесь за стол и набросайте черновик письма доктору Россу Кумбзу. Нужно, чтобы он успел получить его с вечерней почтой сегодня же.

Совместными усилиями мы сочинили письмо, в котором я представил Холмса под именем Джеймса Эскотта [6], как одного из моих пациентов, якобы нуждающегося в лечении от меланхолии. Поскольку дело было срочным и не терпело отлагательств, я предложил лично сопроводить мистера Эскотта в «Айви-хаус», о котором мне доводилось слышать только самые лестные отзывы, через двое суток — 14 июля в 12 часов дня.

В заключение письма я осведомлялся, не будет ли доктор Росс Кумбз так любезен подтвердить телеграм-' мой готовность принять моего подопечного.

По совету Холмса я добавил также еще несколько строк, в которых высказывал убеждение, что свежий воздух и физическая нагрузка в разумных пределах будут способствовать улучшению состояния мистера Эскотта.

— Это дополнение очень важно, — пояснил мой друг. — Ведь мне необходимо без особых помех обследовать здание лечебницы и прилегающую к нему территорию. — И, уже прощаясь, добавил: — Превосходно, мой дорогой Ватсон! С нетерпением жду от вас известия о том, что доктор Росс Кумбэ принял ваше предложение.

Я прихватил с собой черновик, переписал дома письмо набело на своей почтовой бумаге со штампом в верхнем правом углу и успел опустить письмо в почтовый ящик задолго до того, как почтальон в последний раз забрал почту.

В полдень рассыльный доставил мне телеграмму, в которой доктор Росс Кумбз извещал, что готов принять моего пациента. Взяв кеб, я отправился на Бейкер-стрит, чтобы сообщить хорошие новости Холмсу. Разрабатывая последние детали нашего плана, я совершенно забыл спросить моего друга о том, что же означает миртовая веточка.

Глава 2

На следующее утро, в пятницу, мы отправились поездом 10.48 с вокзала Ватерлоо. У Холмса в руках был чемоданчик с пожитками, которые могли ему понадобиться во время пребывания в «Айви-хаус». У меня в кармане лежала сочиненная мной накануне вечером история болезни Джеймса Эскотта.

По прибытии в Гилфорд мы наняли станционный экипаж до Лонг-Мелчетт и, проехав мили две, увидели справа высокую кирпичную стену, утыканную сверху осколками стекла.

— Территория «Айви-хаус», — заметил Холмс. — Обратите внимание на железные ворота, мимо которых мы сейчас проедем. Слева, в столбе, примерно на середине высоты вы заметите щель в кирпичной кладке. Я обнаружил ее, когда в первый раз отправился сюда на разведку. Если нам трудно будет связаться, я предлагаю вам подождать три дня, чтобы я успел осмотреться в лечебнице, а потом воспользоваться теми инструкциями, которые я постараюсь оставить в этой щели.

Ворота были высокими, из прочных металлических прутьев, заканчивавшихся вверху острыми пиками. Концы прутьев отогнуты под углом так, чтобы никто не мог перелезть через них. В качестве еще одной предосторожности ворота закрывались на массивный засов и цепь.

Проехав еще немного, мы добрались до главного входа — двойных ворот, которые сторожил привратник. Заслышав стук колес, он вышел из соседнего домика и, удостоверившись, что мы именно те посетители, которых ожидали, впустил нас внутрь.

Перед нами простиралась усыпанная гравием подъездная дорога, по обе стороны которой были открытые лужайки, на которых лишь кое-где росли одинокие деревья. Несмотря на яркое солнце июльского утра, все выглядело довольно уныло.

Это впечатление еще больше усилилось при первом взгляде на большое безобразное здание с приземистыми башнями, замыкавшими правое и левое крылья. Серый фасад был почти полностью скрыт темной листвой вьющегося растения, от которого усадьба, несомненно, позаимствовала свое название «Айви».[7] Сквозь листья за нами подозрительно подглядывали окна.

Экипаж подкатил к крыльцу, и мы вышли из коляски. Холмс сразу же принял вид человека, страдающего от меланхолии. Как я уже заметил, [8] он великолепно владел искусством перевоплощения, а на этот раз ему не требовалось ни надевать парик, ни приклеивать усы. С низко опущенной головой и выражением глубочайшего уныния на лице он робко и неуверенно стал подниматься по ступеням крыльца, всем своим видом являя печальное зрелище самой червой меланхолии.

Я позвонил в колокольчик. Дверь отворила горничная и, пригласив нас войти, проводила через холл, обшитый темными дубовыми панелями, в кабинет на втором этаже. Там нас приветствовал доктор Росс Кумбз, который вышел из-за стола, чтобы обменяться с нами рукопожатиями.

Это был человек преклонного возраста, с седой головой, тонкими чертами лица и несколько нервными манерами, что показалось мне странным для врача со столь высокой профессиональной репутацией. Но главным в кабинете, несомненно, была другая особа — дама лет сорока пяти, которую доктор Росс Кумбз представил нам как миссис Гермиону Роули, сестру-хозяйку лечебницы.

В молодости она, видимо, была необыкновенно красивой женщиной. Даже сейчас, в среднем возрасте, она выглядела довольно привлекательной. Ее пышные волосы, лишь слегка тронутые красивой сединой, были собраны в пучок. С того момента, как мы вошли в кабинет, она не спускала с нас больших блестящих черных глаз с выражением искреннего беспокойства. Казалось, экономка читает наши мысли. Ощущение, должен признаться, не из приятных.

Некоторому нашему замешательству способствовало и исходившее от миссис Роули ощущение беспрекословной власти и силы, от которого все мы странным образом почувствовали себя меньше ростом.

Ощущая себя в ее присутствии скованно, я прочитал вслух некоторые выдержки из истории болезни мистера Джеймса Эскотта и вручил ее доктору Россу Кумбэу. Признаюсь, что я раз или два запнулся под пристальным взглядом миссис Роули. Впрочем, к концу чтения я настолько овладел собой, что заключительные слова произнес самым решительным тоном.

— Я вынужден настаивать на праве встречи с моим пациентом в любой момент, когда сочту общение с ним необходимым, — произнес я твердо и решительно. — Речь может идти о некоторых семейных делах, которые мне понадобится обсудить.

На таком пункте настаивал Холмс на случай, если вдруг будет лишен права принимать посетителей, как это произошло с полковником Уорбертоном.

Я заметил, что доктор Росс Кумбз посмотрел на миссис Роули и та утвердительно кивнула.

— Правилами лечебницы это не возбраняется, доктор Ватсон, — произнес доктор Росс Кумбз, передавая мне письменное разрешение.

Оставалось только внести гонорар за недельное пребывание в клинике. Уплатить вперёд требовалось значительную сумму: двадцать пять гиней. Я вручил деньги доктору Россу Кумбзу, который в свою очередь передал всю сумму миссис Роули. Поднявшись с кресла, она отперла дверь в дальнем конце кабинета ключом, который выбрала из связки, висевшей у нее на груди на длинной цепочке, и скрылась в соседней комнате.

Прежде чем дверь успела закрыться, я успел заглянуть в комнату. Похоже, она служила одновременно и кабинетом, и спальней, во всяком случае я разглядел большую конторку, стоявшую у противоположной стены в изножье кровати.

Вскоре экономка вернулась с распиской, которую доктор Росс Кумбз подписал и передал мне.

Покончив с делами, я распрощался со всеми. Последним был Холмс. Оторвав взгляд от ковра, который он печально созерцал, пока шли переговоры, мой друг протянул мне вялую руку и одарил меня взглядом, преисполненным такой скорби, что я ощутил искреннее беспокойство, оставляя его в столь бедственном состоянии.

И только на обратном пути, трясясь в экипаже по дороге на станцию Гилфорд, я подумал, что мои опасения напрасны. Ведь меланхолия Холмса была чистейшим притворством. При мысли об этом я расхохотался, к великому удивлению кучера. Мой старый друг был непревзойденным мастером перевоплощения и мог кого угодно ввести в заблуждение.

Следуя нашей договоренности, я выждал три дня, прежде чем снова отправился в Лонг-Мелчетт. На этот раз я попросил кучера подождать меня неподалеку от главного входа в «Айви-хаус» и пешком добрался до железных ворот. Там я остановился и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, наклонился и извлек из щели маленький тщательно сложенный листок, который Холмс оставил в кирпичной кладке.

Послание гласило:

«Дела идут неплохо. Думаю, что вам следует условиться с доктором Россом Кумбзом о встрече со мной завтра (во вторник) и снять для себя номер на ночь в местной гостинице. Пожалуйста, прихватите связку отмычек и позаботьтесь о потайном фонаре и длинной прочной веревке. Они понадобятся вам позднее. С наилучшими пожеланиями Ш. X.»

Последняя просьба озадачила меня: я еще мог понять, зачем Холмсу понадобятся отмычки, но у меня в голове не укладывалось, зачем нужна длинная веревка. Разве что для побега полковника Уорбертона?

Назначение ее стало мне ясно на следующий день, когда я навестил Холмса в «Айви-хаус».

Мы разгуливали по лужайкам лечебного заведения, стараясь держаться подальше от окон, хотя Холмс из предосторожности продолжал изображать Джеймса Эскотта с его шаркающей походкой и опущенным в землю взглядом.

— Вы не забыли захватить с собой отмычки, Ватсон? — спросил Холмс.

— Вот они, Холмс.

— Постарайтесь незаметно опустить их мне в карман.

Выполнив его просьбу, я заметил:

— Я прихватил с собой потайной фонарь и веревку.

— Надеюсь, они не с вами сейчас? — быстро спросил Холмс, бросив на меня взгляд из-под насупленных бровей.

— Нет, конечно, — поспешил я заверить его. — Все находится у меня в гостинице. А для чего понадобилась веревка? Чтобы организовать побег Уорбертона?

— Нет, мой дорогой Ватсон. Такая попытка сейчас была бы обречена на провал. Его содержат в комнате наверху с решеткой на окнах. Такие комнаты предназначены для тех, кто может быть буйным.

— Он действительно сошел с ума? — с горечью спросил я.

Холмс пожал плечами:

— Я не могу ничего утверждать, пока не увижу его своими глазами. Полковника держат взаперти и выпускают погулять только в сопровождении двух служителей. Но сумасшедший он или нет, похищать его зет никакого смысла до тех пор, пока мы не узнаем, почему с Гарольдом Уорбертоном обращаются столь странным образом. Прошу вас, Ватсон, будьте другом и не спрашивайте меня, что именно мы должны выяснить. Пока я не имею ни малейшего представления о том, что это такое. Я только знаю, что есть в этом нечто таинственное. Поэтому я и попросил вас захватить с собой отмычки. Что же касается веревки, то она понадобится не для побега полковника Уорбертона, а для того, чтобы вы смогли проникнуть на территорию «Айви-хаус».

— Я должен проникнуть? Но куда, Холмс?

— Вы не ослышались. На территорию «Айви-хаус». А теперь я попрошу вас внимательно выслушать мои инструкции, ибо повторять их мне некогда. Продолжительность посещений строго ограничена, и доктор Росс Кумбз или сестра-хозяйка в любой момент могут прислать за мной одного из служителей.

В течение нескольких минут я со все большим интересом слушал подробности плана, составленного Холмсом. В заключение он сказал:

— И умоляю вас, Ватсон, не забудьте, что, когда будете поднимать тревогу, в колокол нужно звонить не один, а два раза. Это очень важно.

— Но почему, Холмс?

— Это я объясню вам позже при более благоприятных обстоятельствах. Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что, действуя по нашему плану, мы, Ватсон, нарушаем закон? Это вас не беспокоит?

— Нисколько, если это поможет Уорбертону, — заверил я своего старого друга.

— Вы смелый человек! Тогда, — завершил нашу беседу Холмс, — жду вас здесь снова в два часа ночи.

Глава 3

В тот вечер я дремал полностью одетый, сидя в кресле моего номера в местной гостинице. Раздеваться и укладываться в постель вряд ли имело смысл.

По расчетам Холмса, на выполнение моей части плана у меня должно было уйти около часа. Поэтому ровно в час ночи я встал и с веревкой на плече и потайным фонарем в кармане в одних носках тихо спустился по лестнице. Бесшумно открыв дверь в кухне, я оказался во дворе.

Надев сапоги, я отправился в «Айви-хаус». Сердце мое учащенно билось при мысли о предстоящих приключениях.

Стояла тихая теплая ночь, и хотя луны не было, огромные звезды на чистом небе сияли так ярко, что я без труда нашел тропинку, которая вела вдоль поля к противоположной центральному входу части лечебницы.

Хотя мой друг пробыл в «Айви-хаус» всего три дня, он успел наметить для меня самый удобный маршрут для проникновения в усадьбу. Завернув за угол высокой кирпичной стены и пройдя некоторое расстояние, я увидел перед собой точно такую яблоню, какую Холмс мне описал. Одна из ее толстых ветвей нависала над утыканным битым стеклом верхним краем стены.

Забросить веревку на эту ветвь было делом нескольких секунд. Завязав скользящий узел и упираясь ногами в стену, я легко взобрался на дерево. Стоя наверху, я увидел перед собой черепичный навес — в точности такой, о каком говорил мне Холмс, и, перебравшись на него, спрыгнул вниз.

Там я подождал несколько минут, чтобы успокоить дыхание и сориентироваться на местности. Чуть слева на фоне ночного неба виднелись очертания «Айви-хаус». Его башни придавали ему мрачный вид средневековой крепости.

Нигде ни огонька, ни звука.

Я осторожно прокрался к конюшне, находившейся позади основного здания. Найти ее не составляло особого труда по квадратной башенке с часами, стрелки на которых показывали без нескольких минут два. Я немного отставал от графика Холмса, но его план был почти завершен, и мне оставалось сделать немного. Веревка для подачи сигнала тревоги свисала под башенкой с часами. Она уходила наверх сквозь железные скобы в стене и в звоннице была прикреплена к специальному колоколу. Я с силой потянул за веревку два раза подряд, потом подождал несколько секунд и снова трижды потянул за веревку.

Надо мной в ночной темноте раздались два звучных удара колокола, разбившие тишину на мелкие осколки. Не дожидаясь последствий поднятой тревоги, я поспешил со двора в ту часть сада, которая была расположена перед фронтоном дома, и спрятался за деревом, накануне указанным мне Холмсом как удобное укрытие. Со своего наблюдательного пункта я мог, не обнаруживая себя, наблюдать за фасадом «Айви-хаус».

Между тем в окнах дома вспыхнул свет, послышались далекие голоса, хотя, возможно, это мне только показалось.

Но в звуке открываемого окна ошибиться было невозможно. И, покинув свое убежище, я бегом бросился к дому, где в одном из окон нижнего этажа меня поджидал Холмс, чтобы помочь мне взобраться на высокий подоконник.

— Прекрасно, Ватсон! — прошептал он, и в голосе его слышались ликующие нотки. — А теперь фонарь!

Темноту внезапно озарила вспыхнувшая спичка, но пламя ее почти сразу же погасло, уступив место конусу желтого света, отбрасываемого потайным фонарем. Луч озарил Холмса, облаченного в халат и шлепанцы, он с нетерпением устремился к конторке — той самой, которую я мельком видел через открытую дверь в комнате миссис Роули. В руках у Холмса была связка отмычек.

Попросив меня подержать фонарь, Холмс первым делом открыл конторку. Замок поддался легко. Но с большой черной шкатулкой для денег, которую Холмс извлек из внутреннего отделения конторки, пришлось немного повозиться. Осторожно поворачивая длинный тонкий стержень в замочной скважине шкатулки, Холмс даже застонал от нетерпения.

Между тем я услышал, как кто-то торопливо пробежал в холл и затем голос доктора Росса Кумбза, требовавшего зажечь лампы.

Но Холмс мастерски справился с делом: [9] повинуясь то искусным пальцам, замок шкатулки наконец открылся. Подняв крышку, Холмс достал пачку бумаг быстро сунул их в карман своего халата, запер шкатулку и поставил в конторку, которую также не забыл запереть.

— Нам пора убираться отсюда, Ватсон, — проговорил Холмс, погасив фонарь и направляясь к окну; когда я выбрался наружу, он добавил: — Я целиком полагаюсь на вас. Заключительную часть нашего плана вы осуществите утром, как мы условились. А теперь ступайте, мой дорогой друг. Спокойной вам ночи. Желаю удачи!

Мне было слышно, как щелкнула оконная щеколда. Занавеси изнутри задернулись, но не плотно. Осталась узкая щель. Должен признаться, что я не сразу покинул «Айви-хаус». Приникнув к стеклу, я смотрел, как Холмс покидает комнату. Во рту у меня было сухо от волнения.

Холмс действовал с присущим ему хладнокровием. Подкравшись к двери, он отворил ее на несколько дюймов, и в щель хлынул свет из гостиной. Несколько секунд Холмс стоял неподвижно, внимательно прислушиваясь. Во всей его фигуре чувствовалось скрытое напряжение. Потом он тихо выскользнул из комнаты, и дверь за ним затворилась.

Я сразу вернулся в гостиницу по тому же маршруту, которым шел до лечебницы. Благополучно добравшись до своего номера, я разделся и лег в постель. Но, несмотря на усталость, заснуть я не мог. Мысли мои снова и снова возвращались к грядущим событиям, которые, как я надеялся, позволят найти разгадку странного сумасшествия Гала Уорбертона.

Глава 4

По сравнению с тем, что я проделал ночью, полученные мной от Холмса инструкции на утро выполнить было сравнительно несложно.

Позавтракав, я нанял двуколку, принадлежавшую хозяину гостиницы, и отправился в Гилфорд, чтобы вызвать инспектора Дэвидсона из полицейского управления графства Сюррей.

Холмс отзывался о нем как об умном, энергичном полицейском, и это описание было точным, в чем я имел возможность убедиться, когда меня провели в кабинет инспектора Дэвидсона и я увидел его настороженный взгляд и почувствовал крепкое рукопожатие.

Хотя инспектор Дэвидсон и ждал меня (Холмс предусмотрительно нанес ему визит еще во время своей первой поездки в Гилфорд), цель и характер расследования, по-видимому, оставались для него столь же неясными, как и для меня.

— Мне известно лишь, что речь может идти о предъявлении самых тяжелых обвинений, — сказал Дэвидсон. — Если бы меня об этом не попросил сам мистер Шерлок Холмс, я бы трижды подумал, прежде чем ввязываться в такое дело. Но как искренний почитатель методов мистера Шерлока Холмса, я готов выполнить его просьбу и сопроводить вас в «Айви-хаус», хотя мне было бы гораздо спокойнее, знай я заранее, какие улики обнаружил мистер Холмс и какие обвинения в связи с этим выдвинуты.

— Боюсь, что не могу ничем вам помочь, инспектор, — пробормотал я, испытывая чувство неловкости. — Мистер Холмс не счел возможным посвятить меня во все детали, подчеркнув лишь, что дело весьма срочное и не терпит отлагательств,

— Тогда нам лучше всего сразу же отправиться в путь, — решительно заявил Дэвидсон к моей великой радости, так как я уже стал опасаться, что он передумал и готов отказаться от данного ранее согласия.

Всю дорогу Дэвидсон продолжал засыпать меня вопросами, и мне стоило немалых усилий умолчать о тех беззаконных действиях, которые совершили накануне ночью Холмс и я. Вопросы прекратились, только когда мы подъехали к «Айви-хаус», где нас поджидал Холмс, все еще в роли пациента с унылым видом разгуливавший по террасе.

Но едва наша двуколка остановилась, как Холмс тут же перестал изображать меланхолика, расправил плечи и поспешил к нам навстречу.

— Видите ли, мистер Холмс, я хотел бы ознакомиться с уликами…— начал было инспектор Дэвидсон.

Но договорить он не успел. Холмс сразу же пере-ватил инициативу. Словно ревностная овчарка, которая гонит упирающееся стадо, он заставил нас промчаться в дом, отстранил онемевшую горничную и бесцеремонно распахнул кабинет Росса Кумбэа.

Доктор, сидевший за письменным столом, при вашем вторжении встал. На его лице было странное, если учесть обстоятельства, выражение — одновременно нечто вроде страха и, как мне показалось, облегчения.

Но первой обратилась к нам миссис Роули. Она стояла возле доктора Росса Кумбза и, наклонившись, показывала ему что-то в лежавшей перед ним бухгалтерской книге. Когда мы ворвались в кабинет, она выпрямилась и бросила на нас испепеляющий взгляд блестящих черных глаз.

— Что означает это несанкционированное вторжение? — с негодованием вопросила она.

Я почувствовал, как стоявший рядом со мной инспектор Дэвидсон, хотя и был в мундире, съежился в ее царственном присутствии. Даже я, встречавшийся с миссис Роули не так давно, засомневался, мудро ли поступает Холмс, нарываясь на неизбежное столкновение со столь грозной особой: разве не лучше было бы решить дело более дипломатично, не доводя до скандала?

Однако Холмса подобные мысли, видимо, не посещали. С торжественным видом он извлек из кармана ту самую пачку бумаг, которую несколькими часами ранее похитил из конторки.

— Если не ошибаюсь, это ваше имущество, миссис Роули? — поинтересовался он. — Или вы предпочитаете, чтобы вас по мужу называли иначе — например, миссис Эдвард Синклер или миссис Гарольд Уорбертон?

Шок, который я испытал, услышав это имя, не шел ни в какое сравнение с тем эффектом, который произвел вопрос Холмса на миссис Роули.

Оскалив зубы, она, как тигрица, бросилась на Холмса и расцарапала бы ему лицо ногтями, если бы он крепко не схватил ее за кисти и не усадил в кресло. Она не сводила с Холмса ненавидящего взгляда. В чертах ее лица, все еще искаженного хищной гримасой и недавно столь миловидного, не осталось и следов утонченности или достоинства, приличествующих даме ее возраста и положения.

В короткой схватке ее волосы, уложенные в гладкий пучок, растрепались, и теперь локоны в беспорядке падали ей на лицо, отчего мне на память пришла иллюстрация из школьного учебника греческой мифологии с изображением Медузы Горгоны со змеями вместо волос и взглядом, обращавшим в камень даже самых отчаянных храбрецов.

Глядя на нее, корчащуюся в кресле, я, должен признаться, ощутил в сердце такой же холодок страха, какой почувствовал в детстве, когда впервые увидел портрет ужасной Медузы.

Другие участники этой сцены, должно быть, чувствовали себя ничуть не лучше. Доктор Росс Кумбз опустился в кресло и со стоном закрыл лицо руками. Инспектор Дэвидсон невольно попятился, как бы не желая видеть превращение респектабельной матроны в дикое существо, извивающееся в руках Холмса и исступленно выкрикивающее, что мой старый друг вор и лжец.

Только на Холмса эта тягостная сцена, казалось, не произвела ни малейшего впечатления. Продолжая держать руки миссис Роули и наклонившись к ней так, чтобы его лицо оказалось вровень с ее лицом, он тихо и вежливо произнес:

— Прошу вас, мадам, успокойтесь, или мне придется попросить инспектора надеть на вас наручники и вывести из комнаты. Я уверен, что вы не захотите предстать перед прислугой в столь унизительном виде.

Не могу сказать, что именно подействовало наконец на миссис Роули, угроза или обходительные манеры невозмутимого Холмса, только она стала успокаиваться. Мало-помалу истеричные крики затихли. Наконец, она умолкла и, закрыв глаза, откинулась в кресле: жалкая обессилевшая женщина.

— А теперь, — проговорил Холмс, поворачиваясь к инспектору Дэвидсону и протягивая ему пачку бумаг, — я передаю эти документы, чтобы вы их изучили. в них вы найдете достаточно оснований, чтобы предъявить миссис Роули обвинения в нескольких случаях двоемужества, а также шантаже и вымогательстве. Что касается роли доктора Росса Кумбза в этой печальной истории, то дело официальных полицейских властей решить вопрос о степени его виновности. Насколько я могу судить по этим документам, он скорее жертва заговора, чем его участник.

Услышав свое имя, доктор Росс Кумбз поднял голову и впервые за все время заговорил, обращаясь к Шерлоку Холмсу. С каждым словом голос его звучал все увереннее, и в нем уже слышались властные нотки.

— Не знаю, кто вы, сэр, но мне ясно одно: вы наверняка не мистер Джемс Эскотт, страдающий от меланхолии. Каково бы ни было ваше подлинное имя, я признателен вам за то, что вы разорвали эту чудовищную паутину, удерживавшую в своем плену в течение многих лет стольких мужчин и женщин. Я готов признать свою вину по всем пунктам обвинения, которые будут выдвинуты против меня, и приложу все усилия к тому, чтобы и миссис Роули сделала то же самое.

Прервав на мгновение свою речь, он бросил на нее взгляд, исполненный жалости и презрения, и продолжил:

— Я охотно предоставлю властям любую дополнительную информацию, которая может потребоваться для передачи дела в суд. Если сейчас вам необходима от меня какая-нибудь помощь, вам стоит только сказать мне об этом.

— Благодарю вас, доктор Кумбз, — мрачно произнес Холмс, слегка поклонившись в знак признательности. — Я хочу, чтобы вы безотлагательно послали за моим клиентом, полковником Уорбертоном, дабы мы могли немедленно увезти его из вашей клиники. Кстати, мое имя Шерлок Холмс, и это расследование я предпринял по просьбе жены полковника.

По выражению лица доктора я понял, что имя Холмса не было для него неизвестным, однако Кумбэ воздержался от комментариев, а вместо этого встал, подошел к камину и позвонил в колокольчик. Он отдал краткое распоряжение через полуоткрытую дверь, и, вернувшись к письменному столу, захлопнул раскрытую бухгалтерскую книгу, записи в которой обсуждал с миссис Роули, когда мы ворвались в его кабинет. Доктор протянул книгу инспектору Дэвидсону.

— Вы, несомненно, захотите ознакомиться с финансовым положением клиники, — пояснил он. — Здесь все необходимые сведения о взносах, поступивших от пациентов, подлинных и мнимых, вроде полковника Уорбертона, помещенных в клинику незаконно, за что я весу частичную ответственность.

Тут я не выдержал. Сказались и треволнения ночи, и то, что я почти не спал, и бурные события этого утра, смысл которых я так до конца и не постиг.

— Но объясните, прошу вас, доктор Кумбз, вам-то зачем все это было нужно? — взорвался я. — До выхода на пенсию вы были одним из наиболее известных невропатологов Англии! Как вы дали себя вовлечь в столь чудовищную аферу?

— Об этом вам надо спросить у сидящей здесь леди, — тихо проговорил Кумбз. — Она объяснит все лучше меня.

Но миссис Роули продолжала хранить молчание, отвернувшись и прижав к губам платочек.

— Вижу, мне придется объясниться самому, — чуть подождав, промолвил доктор Росс Кумбз. — История эта постыдная, и излагать вам ее не доставляет мне никакого удовольствия. Но я расскажу все как есть, ничего не утаивая.

Еще в бытность мою практикующим врачом на Харли-стрит я нанял миссис Роули экономкой и домоправительницей. Она великолепно справлялась со своими обязанностями и казалась мне человеком честным и заслуживающим доверия, что было для меня очень важно, так как вскоре после того, как миссис Роули появилась в моем доме, я опрометчиво вступил в личные отношения с одной из моих пациенток, женщиной замужней. Если бы о наших отношениях стало известно в обществе, это погубило бы нас обоих.

Спешу уведомить вас, что в наших отношениях не было ничего предосудительного: мы лишь переписывались и изредка, в нерабочие часы, встречались в моей приемной, где моя приятельница поверяла мне некоторые свои личные проблемы. Она была несчастна в браке: муж ее, человек грубый, занимал высокое положение в обществе. Я к тому времени был вдовцом с многолетннм стажем. Сблизило нас наше одиночество, взаимная симпатия и сочувствие. Больше ничего.

И все же мы вели себя глупо, так как наши отношения легко можно было истолковать превратно. Ей грозила унизительная процедура бракоразводного процесса с почти неизбежной перспективой потерять детей. Я рисковал лишиться врачебного диплома за непрофессиональное поведение.

Наивно я полагал, что могу полностью доверять миссис Роули. И только когда заговорил о своем намерении продать практику, выйти в отставку и поселиться где-нибудь в сельской местности, она показала свое истинное лицо. Эта женщина стала угрожать мне: если я не выполню ее требования, она поведает всем о моих отношениях с пациенткой, которые, должен заметить, давно прекратились, так как моя приятельница вместе с семьей уехала из Лондона. Миссис Роули сообщила мне, что сняла копии с ее писем, которые я неосмотрительно хранил в письменном столе как память о наших трогательных отношениях. Более того, оказалось, что она составила подробнейший перечень наших тайных свиданий. Выяснилось также, что наши разговоры миссис Роули подслушивала ив соседней комнаты и записывала их. Если бы я отверг ее предложения, миссис Роули грозила переслать все эти записи мужу моей приятельницы.

— Но вам нечего было бояться огласки, коль скоро вы решили выйти в отставку, — заметил Холмс.

— Разумеется, мистер Холмс. Но я должен был заботиться не только о своем имени, но и о репутации дамы.

— А в чем, собственно, состояли предложения миссис Роули? Я полагаю, они каким-то образом связаны с вашим решением открыть частную лечебницу?

— Вы совершенно правы. Миссис Роули заявила, что ей надоело быть на вторых ролях, то есть домоправительницей. Мне предлагалось истратить капитал, вырученный от продажи места практикующего врача на покупку подходящей усадьбы и заняться поиском частных клиентов. Сама миссис Роули, имея некоторый опыт работы в качестве медицинской сестры, намеревалась взять на себя обязанности сестры-хозяйки и совладелицы клиники. Кроме того, она хотела вести все финансовые дела и общий надзор за повседневной работой клиники.

— Иными словами, она становилась полновластной хозяйкой лечебницы? — переспросил Холмс.

Доктор Росс Кумбз ничего не ответил, только утвердительно кивнул головой.

— А когда мистер Роули предложила помещать в клинику таких пациентов, как полковник Уорбертон? — поинтересовался Холмс. — Я полагаю, что это была ее идея?

— Да, миссис Холмс, хотя меня и сейчас мучает стыд за то, что я не сумел воспротивиться этому. В то время я мог лишь пробормотать в свою защиту, что мне не вполне ясны все последствия такого шага. Предложение последовало через несколько месяцев после открытия клиники, когда выяснилось, что несколько мест остаются вакантными. Миссис Роули сообщила мне, что одному из ее бывших пациентов, с которым она состоит в переписке, не повредило бы пройти курс лечения в течение нескольких недель. Не помню, о ком именно шла речь. Вы, несомненно, найдете имя этого пациента в бухгалтерской книге и в личных бумагах миссис Роули. Уже после его прибытия мне стало ясно, что пациент помещен в клинику против своей воли, ничем не болен и что речь идет просто о жертве вымогательства и шантажа. Взнос за него и за других подобных пациентов, мужчин и женщин, поступавших в клинику в течение следующих двух лет, был значительно выше, чем плата за обычный курс.

— Не думаю, чтобы миссис Роули руководствовалась только меркантильными соображениями, — тихо заметил Холмс, глядя на «экономку», которая сидела с каменным лицом. — Вам никогда не приходилось видеть, как кошка играет с мышью, доктор Кумбз? Вы бы увидели, с каким наслаждением кошка мучает свою жертву. Она то отпустит немного, то снова схватит когтями и подбросит в воздух. Деньги важны, но самое главное — это игра! Следить за страданиями жертвы — вот что главное, сэр! В этом главке наслаждение, которое, видимо, приносит ни с чем не сравнимое удовлетворение!

Едва Холмс произнес эти слова, как дверь отворилась, в кабинет вошел полковник Уорбертон. Если бы мы хотели получить подтверждение тому, до какого ужасного состояния доводит миссис Роули свои жертвы, то Гал Уорбертон был живым воплощением этих ее усилий.

Мне никогда не приходилось видеть человека, ко торый изменился бы так сильно. Из высокого стройно» мужчины с отменной выправкой он превратился в жалкое, горестно поникшее подобие самого себя, и нерешительности стоящее сейчас на пороге с чемоданом в руке, неуверенно оглядываясь по сторонам.

— Мой дорогой друг! — воскликнул я, бросаясь в нему и всеми силами пытаясь скрыть, как поразил меня его жалкий облик.

Мы обменялись рукопожатием, и я с облегчением увидел улыбку на изможденном лице полковника.

— Ватсон! — вскричал он. — Как я рад снова увидеть вас после стольких лет!

Затем выражение его лица внезапно изменилось, в он цепко ухватил меня за руку:

— Ради Бога, только не говорите мне, что вы тоже попали в лапы этой ужасной женщины!

— Нет, нет! — поспешил я успокоить его. — Наоборот, я здесь для того, чтобы забрать вас отсюда. Зловещим планам миссис Роули не суждено исполниться, и теперь вы, дорогой Гарольд, снова свободны.

При данных обстоятельствах длинные объяснения вряд ли были бы уместны, и я ограничился только тем, что представил Уорбертона Холмсу и инспектору Дэвидсону и кратко поведал ему о событиях, которые привели нас в «Айви-хаус».

Холмс и я отправились на станцию Гилфорд, прихватив с собой Уорбертона, а инспектор остался, чтобы предъявить миссис Роули и доктору Россу Кумбзу обвинения.

И только когда мы со всеми удобствами расположились в уютном купе первого класса, Гал Уорбертон смог поведать нам, как он стал жертвой шантажа со стороны миссис Роули. Как практикующий врач, я с радостью отметил, что он несколько оправился от того ужасного обращения, которому подвергался в «клинике» своей мучительницы, и начинает обретать свою обычную уверенность.

Гарольд познакомился с этой женщиной, когда был молодым субалтерном в Олдершоте. [10] Отец опасно заболел тяжелой формой пневмонии, и ему предоставили отпуск по уходу за родителем. Там-то Гал и увидел миссис Роули, которую семейный врач пригласил к отцу в качестве медицинской сестры. Тогда она носила имя мисс Хардинг.

— Должен признаться, — заметил Уорбертон, бросив на нас смущенный взгляд, — что я немедленно попал под влияние этой красавицы, что с ее стороны было, как я догадываюсь, чистым расчетом. В свою защиту могу лишь добавить, что забота о здоровье отца, а также молодость и неопытность делали меня особенно беззащитным против чар мисс Хардинг. Она была необычайно красивой женщиной, хотя старше меня, и казалась доброй и отзывчивой. За те семь дней, которые я провел в доме отца, между нами вспыхнула любовь, и после моего возвращения в Олдершот мы продолжали переписываться.

Через несколько недель мой отец умер, мне пришлось приехать на похороны и заняться приведением в порядок его финансовых дел. К тому времени мои чувства к мисс Хардинг несколько охладели, и я решил порвать наши отношения, как не приличествующие офицеру. Но когда я заговорил с ней об этом, мисс Хардинг страшно разгневалась. Выходило так, что я скомпрометировал ее доброе имя, и если я не соглашусь немедленно жениться, то она будет вынуждена обратиться к командиру моего полка и передать ему полученные от меня любовные письма.

После такого скандала моя военная карьера была бы погублена. Мне ничего не оставалось, как согласиться, и вскоре мы поженились. Свадебная церемония состоялась в Лондоне и была очень скромной. На ней присутствовали только два престарелых прихожанина, согласившиеся выступить в роли свидетелей.

По взаимному согласию мы решили держать наш брак в тайне и расстались сразу же после бракосочетания. Я вернулся в свой полк, а она — к себе в Стритэм, куда я ежемесячно посылал ей некоторую сумму денег на содержание. Больше я ее никогда не видел. Менее чем через год я получил письмо от её поверенного, в котором тот уведомлял меня, что в дальнейшем я должен буду переводить требуемую сумму через него.

— С годами эта сумма, несомненно, возрастала, и вы продолжали посылать деньги и после того, как отправились служить в Индию? — поинтересовался Холмс. — Это она неплохо придумала, полковник Уорбертон. Действуя через своего поверенного, мисс Хардинг, ваша так называемая жена, получала возможность скрывать от вас свое местонахождение на тот случай, если бы вам понадобилось установить, где она находится, и в то же время она могла неусыпно следить за всеми вашими передвижениями.

— Так называемая жена! — подпрыгнул на месте Гал Уорбертон.

— Разумеется, так называемая, — холодно повторил Холмс, извлекая из кармана записную книжку. — Просматривая документы, которые я извлек из конторки миссис Роули, я выписал даты выдачи нескольких свидетельств о браке, которые обнаружил среди бумаг. Если я не ошибаюсь, церемония вашего бракосочетания состоялась двадцать пятого ноября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года? К этому временя миссис Роули уже состояла в двух браках: в первый она законно вступила с неким мистером Рэндольфом Фэйрбразером, во второй незаконно — еще находясь в первом, — с неким мистером Джеймсом Тиркеттлом! Оба мужа через разных поверенных выплачивали ей известные суммы на содержание и, подобно вам, имели веские причины для того, чтобы хранить свой брак в тайне. Были у миссис Роули мужья и после вас. Всего их было пятеро, впрочем, имена мужей в данный момент интереса не представляют.

— Значит, я теперь действительно свободный человек! — с облегчением вздохнул Уорбертон.

— И законно женаты на вашей нынешней супруге, — подтвердил Холмс.

Мой старый армейский друг молча пожал нам руки, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших его чувств.

Глава 5

— Надо воздеть миссис Роули должное, она необычайно хитро и тонко выбирала свои жертвы, — заметил Холмс с невольным восхищением в голосе, хотя на лице его было написано крайнее отвращение.

Разговор этот происходил после нашего возвращения в Лондон. Гал Уорбертон нанял кеб и отправился домой, где ему предстояла радостная встреча с женой.

— Она действовала весьма осмотрительно, — подтвердил свою мысль Холмс. — Шантаж — одно из самых гнусных преступлений, [11] причиняющее жертвам изощренные душевные муки, сравнимые разве что со смертью от множественных ран. С того самого момента, как вы рассказали о мнимом сумасшествии Уорбертона, мне было совершенно очевидно, что он стал жертвой шантажа.

— Но почему, Холмс?

— Мой дорогой друг, его стремление сохранить в тайне свой счастливый брак, заключенный в Индии, и упорное нежелание вернуться в Англию неоспоримо свидетельствовали о том, что полковник Уорбертон пал жертвой шантажа. Отсутствие у него капитала, необходимого для обзаведения собственным домом после выхода в отставку, наводило на мысль о том, что полковник вынужден был выплачивать какие-то суммы неизвестному вымогателю. Будучи старшим офицером и закоренелым холостяком, он мог бы скопить за годы службы в армии достаточную сумму, позволившую ему жить безбедно в отставке, тем более что, судя по вашему описанию, Уорбертои вел довольно скромный образ жизни.

Эти подозрения усилились еще больше после моих расспросов об «Айви-хаус». Вы сами задали очень интересный вопрос. Почему доктор Росс Кумбз — человек преклонного возраста, знаменитый невропатолог — вдруг решает открыть частную клинику, хотя для него более естественно было бы удалиться на покой и жить в свое удовольствие? В самом деле, почему? Мне стало понятно, что и он скорее всего стал жертвой шантажа.

Стоило мне увидеть миссис Роули, как у меня появилось глубокое убеждение, что она и есть та самая шантажистка и вымогательница. Ее властное обращение с доктором Россом Кумбэом и то, что именно она принимала решения и держала в своих руках финансовые дела, — все это лишь подтвердило мои подозрения.

Вы, конечно, помните, что, получив от вас плату за пребывание в клинике, миссис Роули унесла деньги в соседнюю комнату, которая, по всей видимости, служила ей рабочим кабинетом и спальней. Это тоже показалось мне подозрительным. На верхнем этаже «Айви-хаус» достаточно свободных помещений. Почему, спрашивается, она предпочитает спать на нижнем этаже? Ясно, что ей необходимо днем и ночью стеречь нечто весьма важное, например документы, изобличающие ее виновность. Наиболее подходящее место, где можно было бы спрятать такие бумаги, конечно, конторка, которую я заметил в ее комнате.

В течение трех дней моего заточения в «Айви-хаус» я не сводил глаз с миссис Роули, наблюдая за каждый ее движением, и обратил внимание на то, что свою комнату она всегда запирает на ключ. В эту комнату никому не разрешалось входить, кроме горничной, которая убирала помещение, да и то в присутствии миссис Роули.

Единственная проблема заключалась в следующем: как сделать так, чтобы миссис Роули покинула свою комнату на достаточно продолжительное время, чтобы я успел изъять вещественные доказательства ее вины. Мне пришлось пойти на небольшую военную хитрость: попросить вас тайком пробраться на территорию усадьбы и, позвонив в колокол, поднять тревогу.

— А почему вы так настаивали, чтобы удары в колокол непременно были двойными, Холмс? — прервал я его. — Вы особенно подчеркнули это обстоятельство.

— Потому, дорогой Ватсон, что одиночный удар в колокол означает пожар, а я вовсе не хотел, чтобы миссис Роули подумала, будто дом объят пламенем. Тогда она первым делом бросилась бы спасать документы из тайника, как это сделала одна наша знакомая. [12] Но это не входило в мои намерения. Двойные удары в колокол означают, что дому грозит какая-то другая серьезная опасность, но не пожар. Инструкция о том, как вести себя во время тревоги, в которой перечислялись сигналы, подаваемые колоколом, была вывешена в холле для всеобщего, в том числе и моего, обозрения. Услышав сигналы колокола, я спустился из своей комнаты по черному ходу и спрятался в прихожей. Как только миссис Роули вместе с доктором Россом Кумбзом выбежали наружу, чтобы узнать причину тревоги, я отпер отмычкой дверь комнаты миссис Роули и впустил вас через окно.

— А они ничего не заподозрили, узнав, что тревога оказалась ложной?

— Какие-то подозрения у них поначалу появились, особенно у миссис Роули. Но, обнаружив по возвращении, что ее комната и конторка заперты и все стоит на своих местах, она, должно быть, решила, что кто-то из местных молодых людей позвонил в колокол из озорства. К счастью, миссис Роули не понадобилось открывать шкатулку сегодня утром, в противном случае она увидела бы, что там пусто.

Но продолжу свой рассказ. После того как вы ушли, я тем же путем вернулся к себе в комнату и провел несколько часов до рассвета за чтением документов миссис Роули, выписывая те места, которые неопровержимо доказывали, что на протяжении многих лет она занималась шантажом и была виновна в многомужестве. Будучи медицинской сестрой, она имела доступ во многие состоятельные семейства и, используя свое положение, узнавала о таких тайнах, которые члены этих семей предпочли бы не предавать широкой огласке. Затем она использовала полученные сведения, вымогая у намеченной жертвы деньги.

Кроме того, в молодости миссис Роули была необычайно красивой женщиной. Это преимущество позволяло ей провоцировать выбранных джентльменов, вынуждая их затем вступать в брак. Нередко это была сыновья или родственники пациентов, к которым ее вызывали в качестве медсестры, как это было, например, в случае с вашим другом Уорбертоном.

Когда же ее красота с возрастом чуть поблекла, она обратилась к другим методам, теперь уже используя доктора Росса Кумбза как средство для получения новых поборов с тех несчастных, которые уже и без того всецело находились в ее власти. Когда эта страшная женщина испытывала потребность в деньгах или, что больше соответствовало ее натуре, желание поглумиться над страданиями своих жертв, им приходилось ложиться в клинику. При этом она испытывала двойное удовольствие, так как за «лечение» жертвам приходилось еще и платить значительные суммы. Так она удовлетворяла не только свою корысть, но и более жестокие наклонности.

Придуманная ею схема была отвратительна по своей сути, но необычайно хитроумна. На первый взгляд все выглядело абсолютно законно, тем более что клиникой якобы руководил такой известный специалист, как доктор Росс Кумбз.

По моим оценкам, миссис Роули, занимаясь на протяжении ряда лет шантажом, должна была сколотить себе состояние более пятидесяти тысяч фунтов стерлингов. Несомненно, когда она предстанет перед судом, результаты ее преступной деятельности можно будет оценить более точно.

Через несколько месяцев, когда в Гилфорде Ассизском состоялся суд над миссис Роули, выяснилось, что при оценке капиталов, накопленных шантажисткой, Холмс ошибся всего на несколько сот фунтов стерлингов.

Во время судебного разбирательства доктор Росс Кумбз сдержал свое слово и признал себя виновным. Миссис Роули была вынуждена последовать его примеру. Впрочем, после добровольного признания доктора Росса Кумбза и под давлением выдвинутых против нее веских доказательств ей не оставалось другого выбора.

К моей глубокой радости, не были вызваны на судебное заседание ни полковник Уорбертон, ни его супруга. Их имена вместе с именами других жертв были лишь оглашены на суде в алфавитном порядке в общем списке.

И миссис Роули, и Росс Кумбз были приговорены к тюремному заключению: она — сроком на десять лет, как более виновная из них двоих. Доктора приговорили к нескольким годам заключения, и после отбытия наказания он удалился в небольшой домик в Кенте, где скоро и умер, всеми забытый.

Что касается Гала Уорбертона, то я продолжал поддерживать с ним дружеские отношения. Мы с женой бывали в гостях у Уорбертонов и принимали их у себя.

Осталась неразгаданной лишь одна небольшая загадка, о которой я совсем было забыл, — настолько захватили меня перипетии этого сложного дела.

Но и она наконец разрешилась однажды вечером, еще когда шел суд на миссис Роули и доктором Россом Кумбзом.

Я зашел к Холмсу, чтобы заглянуть в его экземпляры наиболее сенсационных газет, которые я не решался выписывать сам из-за жены и прислуги.

— Холмс! — воскликнул я, внезапно вспомнив о мучившей меня маленькой загадке. — А что означала веточка миртового дерева?

Немало изумленный, он оторвался от какого-то издания, которое в тот момент просматривал.

— Мой дорогой друг, ответ как раз перед вами, если вы не сочтете за труд просмотреть весь список псевдонимов, под которыми миссис Роули вступала в брак со своими мужьями. Мисс Лилия Флетчер. Мисс Роза Баннистер. Нужно ли мне продолжать или достаточно ограничиться замечанием, что были использованы и другие чудеса ботаники? «Приглашая» своих мужей в клинику, миссис Роули имела обыкновение прилагать к официальному письму цветок — эмблему того имени, под которым каждый из несчастных знал ее, на тот случай если возникнет вопрос о том, кто она такая. В подобных обстоятельствах интерпретация миртовой веточки как символа девичьей любви звучит особенно цинично.

Язык цветов, Ватсон! Для жертв миссис Роули од должен был звучать как послания из ада! Я склонен согласиться с Фальстафом, старым распутником, который назвал женщин «воплощением дьявола». [В пьесе Шекспира «Генрих V» (акт II, сцена 3) сэр Джон Фальстаф говорит, что «дьяволу под стать иметь подле себя женщин» ибо они сами «воплощение дьявола». — Прим. доктора Джона Ф.Ватсона.] Вот уж действительно, если женщина задумает совершить преступление, то ни один мужчина не сравнится с ней в изощренности.

[1]

По словам Джона Г. Ватсона, он предложил вниманию мистера Шерлока Холмса только два дела: случай, который затем был изложен в рассказе «Палец инженера», и просшествие с полковником Уорбертоном. Однако среди личных бумаг Доктора Джона Г. Ватсона, которые он отдал на сохранение в банк, моим покойным дядюшкой, доктором Джоном Ф. Ватсоном, был обнаружен отчет о третьем случае. Последний был опубликовав в «Секретных записках о Шерлоке Холмсе», однако я не могу гарантировать их подлинность. — Прим. доктора Джона Ф. Ватсона.

[2]

Незадолго до своего брака с мисс Мэри Морстен доктор Джон Г. Ватсон продал свое место практикующего врача в Паддингтоне. Но к июню 1890 года купил место практикующего врача в Кенсингтоне. См. рассказ «Союз рыжих». — Прим. доктора Джона Ф.Ватсона.

[3]

Во время свадьбы дочери королевы Виктории и будущего ниператора Германии в свадебном букете приицессы был мирт. От этой веточки в Осборне был выращен куст, цветы с которого украшали свадебные букеты всех королевских особ на последующих брачных церемониях. — Прим. доктора Джона Ф. Ватсона.

[4]

Дом (аигл.). — Прим. ред.

[5]

Почти с полной уверенностью можно утверждать, что речь идет о тетушке, которую время от времени навещала миссис Ватсон. См. рассказ «Пять апельсиновых зернышек». — Прим. доктора Джона Ф. Ватсона.

[6]

Джеймс Эскотт — псевдоним, которым мистер Шерлок Холмс воспользовался, когда под видом лудильщика обручился с горничной Агатой, чтобы получить доступ в дом известного мошенника. См. рассказ «Конец Чарльза Огастеса Мнлвертона. — Прим. доктора Джона Ф. Ватсона

[7]

Плющ (англ.). — Прим. ред.

[8]

В рассказе «Скандал в Богемии» доктор Джон Г. Ввтсон обронил замечание о том, что Холмс не только мастерски переодевался. «Выражение его лица, манеры, даже душа, казалось, менялись при каждой новой роли, которую ему приходилось играть». — Прим. доктора Джона Ф.Ватсона.

[9]

У мистера Шерлока Холмса был «первоклассный воровской набор, в который входили никелированная фомка, алмаз для резания стекла, отмычки все новейшие приспособления». См. рассказ «Конец Чарльза Огастеса Милвертона». — Прим, доктора Джона Ф. Ватсона.

[10]

В Олдершоте, графство Хемпшир, находится самый большой военный лагерь на Британских островах. Именно в Олдершоте мистер Шерлок Холмс расследовал предполагаемое убийство полковника Барклея из полка «Ройял Мэллоуз». См. рассказ «Горбун». — Прим. доктора Джона Ф.Ватсона.

[11]

Говоря о другом шантажисте, Чарльзе Огастесе Милвертоне, мистер Шерлок Холмс заметил, что даже худший из убийц не вызывал у него такого отвращения как шантажист. См рассказ «Конец Чарльаа Огастеса Милвертона». — Прим. доктора Джона Ф.Ватсона.

[12]

Можно почти с уверенностью сказать, что мистер Шерлов Холме имеет здесь в виду мисс Ирен Адлер. Детектив под видом раненого священника проник к ней в дом. Ирен, подумав, что начался пожар, бросилась к тайнику, в котором хранила фотографию, подаренную ей королем Богемии. Шерлок Холмс заметил тогда, если «в доме пожар, инстинкт заставляет женщину спасать то, что ей всего дороже». См. рассказ «Скандал в Богемии». — Прим. доктора Джона Ф. Ватсона.

Content

Джун Томсон
Мнимое сумасшествие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5