Татьяна Тронина

Небесные очи

* * *

– Пожалуйста, минеральной воды, без газа... Нет-нет, не с витрины, только из холодильника!

– Все хотят из холодильника, девушка... Закончилась из холодильника! – пробубнили в ответ из душной темноты палатки. – Хотя, вот, есть одна, на ваше счастье...

В узкое окошко просунули бутылку из прозрачного пластика.

Саша подхватила ее – ледяную, моментально покрывшуюся испариной, скользкую.

– Ох ты, ёлки-палки... – бутылка чуть не выпрыгнула из ее рук.

Саша быстро открутила крышку, сделала пару жадных глотков. Несколько капель пролила мимо – прозрачный тонкий ручеек скатился по подбородку, сверкнул на солнце, словно бриллиантовая россыпь, и упал на раскаленный асфальт.

Саша, оглушенная жарой, опустив голову, тупо наблюдала, как стремительно, буквально на глазах, высыхают темные пятна на асфальте.

Сзади затормозила машина.

– Красавица, подвезти? У меня, между прочим, кондиционер здесь есть!

– Да пошел ты... – не глядя, бросила через плечо Саша.

– Фу, какая грубая! – машина сорвалась с места.

«Обиделся, ха-ха... Нашел чем соблазнять – кондиционером! И вообще так пошло – «красавица», «подвезти»... такое впечатление, будто настоящих мужчин не осталось вовсе. Они даже не стараются. Совсем не стараются! Обратился бы как-нибудь по другому, произнес бы что-то интересное... А так на него даже смотреть не захотелось! Может, этот человек в иномарке представительского класса ехал, может – на стареньких «Жигулях»... Но разницы – никакой. Убожество!»

Сашу даже передернуло от ненависти и отвращения. Каждый день, каждая прожитая минута все больше убеждали ее в том, что настоящих мужчин не осталось.

Она отпила еще глоток из бутылки, и медленно, изнемогая от жары и горького, пропитанного выхлопными газами воздуха, побрела в сторону работы.

Часы, висящие над улицей, показывали ровно 13.00.

«Час... Все девчонки, значит, только-только на обед разбежались. И Лизка, наверное, тоже. Позвонить ей, что ли?» – Саша достала из кармана джинсов мобильный, посмотрела с тоской на экран и тут же сунула телефон обратно. По такой жаре даже кнопки было лень нажимать!

В витрине торгового центра отразился Сашин силуэт – тонкий, невысокий, девичий. Саше никто не давал ее тридцати четырех. На вид – лет двадцать пять, а то даже и двадцать – если накануне не поздно легла и не пила в компании Лизки Акуловой сладкий мартини...

Может, играло роль еще и то, что одевалась Саша исключительно по-молодежному – в джинсы да футболки, на ногах – сандалии. Никакого намека на женственность! Длинные темные волосы убирала в хвост. Вот и принимали ее окружающие за девочку-припевочку...

«Сапожник без сапог! – не раз дразнила ее Лиза. – Господи, Александра Филипповна, ты ж по специальности дизайнер женской одежды! Сшей себе что-нибудь этакое, гламурненькое, чего у других нет, туфельки купи на каблучке... Перед клиентками стыдно!»

«Скажешь тоже! – отмахивалась Саша. – Эти клиентки меня в глаза не видят – чего мне для них стараться? И потом, Лиз, я за день столько эскизов набросаю, столько выкроек сделаю, что лично для себя что-то там придумывать – мне просто влом...»

Саша, равно как и Лиза Акулова, работала модельером на швейной фабрике под претенциозным названием «Притти вумен».

Владела фабрикой госпожа Буракова – дама немолодая, серьезная, решившая осчастливить россиянок огромным выбором недорогих и красивых пальто и курток отечественного производства. В самом деле, теплая одежда – вещь очень актуальная для нашего климата, когда девять месяцев в году стоит или легкая прохладца, или сильная холодрыга. Другого не дано...

На втором этаже бывшего Дома культуры размещалась фабрика, на первом открыли магазин. Размеры самые ходовые – от сорок четвертого до пятьдесят второго.

Ткани – недорогие и ярких цветов, фурнитура – броская и оригинальная, много всяких камешков-стразов и веселых вышивок... Как раз для молодых и небогатых. В качестве утеплителя – пух, или совсем дешевый синтепон. Хоть каждый месяц покупай пальтишко – недорого, и надоесть не успеет!

«Притти вумен» процветала, работникам фабрики постепенно повышали зарплату, сама фабрика находилась практически в центре Москвы, неподалеку от Садового... все бы хорошо, но единственным минусом было то, что госпожа Буракова запрещала курить. Пойманного, а вернее, пойманную (на фабрике почти все работающие были женского пола) с сигаретой – увольняли.

Саша не курила, а вот Лизе, да и прочим работницам фабрики – приходилось идти на всякие ухищрения.

Во время обеда на фабрике никого не оставалось – все сбегали и не столько перекусить, сколько перекурить от души.

Саша обошла бывший Дом культуры, заглянула в окна, перечеркнутые надписями – «Грандиозная распродажа! Скидки до 50 – 70 %!!!». В торговом зале среди вешалок с пальто хоть и вяло, но толкался народ. Скидки все любили, и не имело никакого значения то, что за окном было + 30.

За углом находился служебный вход. Саша по узкой лесенке поднялась на второй этаж.

Огромное помещение без каких-либо перегородок было пустым. На длинных столах были разложены толстые слои синтепона и драпа, с уже нарисованными мелом деталями – после обеда их предстояло вырезать с помощью специального электрического резака.

– Есть кто? – крикнула Саша.

Ей не ответили. Лишь в дальнем конце зала хлопнула балконная дверь – от сквозняка, наверное. «Опять дверь забыли закрыть! Дурынды! Вот Буракова узнает, уволит кого-то к чертовой бабушке!»

На балконе тайком девушки курили.

Дверь надо было немедленно запереть.

Лавируя между столов, Саша направилась туда. В этот момент зазвонил телефон. «Лиза» – засветилось на экране.

– Сашка, ты где?

– Я за водой ходила. У нас кулер сломался – забыла?

– Слушай, мы с девчонками в кафешке – ну, той, что возле кинотеатра... Слушай, тут такой кадр – немедленно греби к нам. Как раз для тебя!

– Кадр? – с сомнением повторила Саша. – Ну, не знаю... Акулова, кто-то из девчонок опять забыл закрыть дверь на балкон! – спохватилась она. – Слава богу, что я... – Саша внезапно замолчала и принюхалась.

– Что? Я не слышу? – закричала на том конце телефона Лиза. – Алло!..

Пахло дымом. Не сильно, но отчетливо. Балконная дверь снова хлопнула.

– Сашка, ты о чем? Я не слышу!

Сжимая в одной руке телефон, в другой – бутылку с минералкой, Саша побежала между столов, пристально оглядывая все вокруг.

– Акулова... Акулова. Ты меня слышишь?

– Да! Почему у тебя голос такой странный?...

– Акулова, дымом пахнет! – остановившись, с сильно бьющимся сердцем, крикнула Саша.

– Что?

– Вы курили на балконе?

– Что?

– Я спрашиваю – вы с девчонками курили на балконе перед уходом?

– Да, но мы очень аккуратно, и вообще Буракова к поставщикам уехала... – испуганным голосом забормотала Лиза.

– Пахнет дымом. Пахнет дымом...

– Может, из окна? Ветер с торфяников надул... Сейчас, говорят, на севере Подмосковья торфяники горят! – с надеждой произнесла Лиза.

Дым. Прямо здесь, в помещении.

Всполох пламени.

– Горит, – сказала Саша. – Лиза, немедленно вызови пожарных. Все очень серьезно. Лиза, ты поняла?

– Да-а... – едва слышно выдохнула Лиза. – Вызываю...

– Ну все, отбой.

Горело на полу, недалеко от балконной двери.

Саша нырнула под раскроечный стол, остановилась перед источником огня – дымились обрезки ткани вперемешку с синтепоном.

«Курили на балконе, балкон забыли закрыть, одна из сигарет... да, сигарету сквозняком занесло, точно! ...одна из сигарет упала на обрезки, ткань начала тлеть...» – машинально думала Саша, пытаясь затоптать костерок. Синтетическая ткань весело полыхнула, раскаленным воздухом обдало лицо – Саша едва успела отскочить.

«Господи, что же делать?» – в ужасе подумала она. Весь невыносимый жар лета (хотя было всего лишь начало июня) сконцентрировался в этом чадящем пламени... Надо было бежать. Бросить все и бежать.

Саша боялась огня, боялась огненной стихии – самой страшной, как ей казалось.

Язык пламени поднялся вверх, без всякого удовольствия лизнул стальную ножку стола и вдруг коснулся толстого слоя синтепона, который девушки разложили до обеда.

– Ой, мама... – в ужасе прошептала Саша. Сорвала крышку с бутылки, которую продолжала держать в руке, и плеснула на стол, как раз на тот угол, куда забрался огонь с пола. Еще плеснула – и вовремя.

Пшик – и пламя на столе погасло.

Горело теперь только на полу и отчаянно чадило. От черного противного дыма першило в горле.

Саша сорвала с вешалки чей-то давно забытый плащ, бросила поверх костра и принялась, точно безумная, прыгать сверху.

Это был не героизм, это был страх – перед тем огромным пожарищем, который в скором времени мог охватить все здание бывшего Дома культуры.

Открытый огонь исчез, но чадило немилосердно.

Вдруг Саша увидела чайник на подоконнике – к счастью, в нем была вода. Полила сверху плаща. Чад потихоньку прекращался.

Кашляя и вытирая слезящиеся от дыма глаза, Саша для надежности еще потоптала мокрый плащ.

Сердце стучало как сумасшедшее, по спине лился пот, руки тряслись...

Саша упала на стул и вытерла слезы.

В этот момент раздался страшный грохот, и в зал ворвались пожарные. Человек двадцать, не меньше!

Топая и роняя стулья, ломанулись к Саше.

– Где горит?

– Здесь горит?

– Уже не горит, – сглотнув, дрожащим голосом сказала она. – Я потушила.

Пожарные ходили по помещению, проверяли все углы, перебрасываясь замечаниями, для надежности еще раз пролили пол – то самое место, на котором совсем недавно зловеще тлел костерок.

– Ребят, обошлось...

– Не, девчонка, а ты молодец. Правда, обошлось!

– А огнетушитель у них где? Просто так и не найдешь...

– Куда только инспекция смотрела?

– Откупились, я думаю... Вот люди! Жизни не жалко...

– Братцы, а хорошо бы тут заполыхало, если б огонь до этих тряпок добрался...

– Да, мало не показалось бы!

Один из пожарных сел перед Сашей на корточки, заглянул ей в глаза.

– Девка, тебе повезло. Надо было сматываться отсюда, а ты осталась... Ты с этой стороны была?

– Да.

– Ну и дура. Если б заполыхало, ты бы оказалась отрезанной от выхода. А там что? – он встал и выглянул на балкон. – У-у... Ну, может, мы бы успели тебя снять, конечно...

Саша разрыдалась. В этот момент в зал прорвались девчонки с Лизой во главе – перепуганные донельзя.

– Сашка!

– Живая!!!

– Неужели обошлось?!

– Ой, не могу, прямо все поджилки трясутся...

– Бабье царство! – безнадежно вздохнул один из пожарных. – Так, дамочки, будем акт составлять. Кто у вас тут главный?

– Буракова!

– А Бураковой звонили?

– Да, ее уже вызвали!

– Ой, я Софью Дмитриевну больше огня боюсь... Что будет!

Через некоторое время приехала Софья Дмитриевна Буракова.

Шум, галдеж, вопли девчонок, нудные голоса пожарных, которые откровенно презирали такую бестолковую, разгильдяйскую публику...

– Да у нас не курит никто!

– Ну прям!

– А я давно говорила, что надо было организовать специальное место, отведенное под курение...

– А причем тут курение? Может, проводка старая!

– Дамы, дамы, проводка тут ни при чем... Объясняем еще раз, как именно могло произойти возгорание...

– Допрыгались! – перекрывая голоса, раздался трубный вопль Бураковой. – Свиристелки! Я сколько раз...

– Это не мы!

– А кто?

– Не я.

– Не я.

– А я вообще в торговом зале была! – чей-то торжествующий писк. – Гоша, охранник, подтвердит!

– Саша, Саша, расскажи, как все было!

Саша вытерла очередной поток слез и принялась рассказывать в подробностях произошедшее. Ее слушали внимательно, Буракова так и впилась в Сашу пронзительным немигающим взглядом.

– Ну все, Сашенька, иди, передохни... К тебе никаких претензий, ты у нас умница...

Саша кивнула и вышла из зала. Спустилась вниз, во внутренний дворик. Здесь никого не было. Саша села на скамейку и только тогда обратила внимание, что джинсы и сандалии у нее все чумазые, обгоревшие по краям. Руки – тоже...

– Надо же! – растерянно пробормотала Саша. – А я и не почувствовала ничего...

Волосы были распущены, заколка потеряна, висок и скулу саднило. «А висок-то при чем? – Саша прикоснулась кончиками пальцев к лицу, почувствовала легкое пощипывание. – Вроде головой не билась ни обо что...»

– Саша! – к ней подбежала Лиза Акулова (сероглазая, светлокудрая, с ямочками на щеках – как всегда, лучше всех), села рядом. – Сашка, ты у нас героиня теперь.

– Да ну...

– Слушай, и как же ты не испугалась?

– В том-то и дело, что испугалась! – честно призналась Саша. – Очень... Знаешь, вдруг представила огромную стену огня, как он пожирает все...

– Буракова тебя обязана отблагодарить, – перебила ее подруга.

– Ерунда какая! – досадливо поморщилась Саша. – Я дура... В следующий раз надо бежать – пусть лучше тряпки сгорят, чем живой человек!

– Ну что ты! Следующего раза не будет, девчонки зареклись курить в помещении! – засмеялась Лиза. – Ох, глаза как чешутся...

– Тоже дым разъел?

– Какой дым... – махнула Лиза рукой. – Вчера была на вечеринке, надела контактные линзы...

– У тебя же вроде хорошее зрение?

– Цветные! О-бал-деть. У меня были зеленые, прямо-таки изумрудные глазищи! – уже забыв о пожаре, взахлеб принялась рассказывать Лиза. – Красота неописуемая... Мужики прямо голову теряли от моих глаз! Но единственный минус – долго в этих линзах не проходишь, глаза моментально устают, и впечатление такое, будто в них песок насыпали. Тебе, кстати, цветные линзы не подойдут...

– Это еще почему? – обиделась Саша.

– А у тебя глаза темные. На темном все потеряется... У меня светлые – и их цвет можно поменять. Хотя тебе можно подобрать непрозрачные линзы... – тут же поправила себя Лиза. – Но, говорят, в них глаза еще быстрей устают! И обзор сужается – потому что только серединка у линзы непрокрашена. По сути, ты глядишь в маленькую дырочку... А если, например, темно, а в темноте зрачки расширяются, как ты знаешь, то совсем некомфортно.

– Поняла, поняла... Цветные линзы – не для меня.

– Но мужики на меня клевали... – мечтательно вздохнула Лиза. – Я с одним познакомилась, Данилой зовут!

– А наутро? – усмехнулась Саша.

– Ну, наутро Данила очень удивился, что у меня обычные серые глаза, а вовсе не изумрудно-зеленые, – будничным тоном произнесла Лиза. – Ушел, обещал позвонить.

– Звонил?

– Н-нет...

Подруги замолчали.

– Знаешь, я их ненавижу... – наконец, негромко произнесла Саша. – Они все испортились.

– Мужчины?

– Да. Ни одного хорошего. Все какие-то мерзкие, и сами своей мерзости не стыдятся... ты вот на машине, а я на общественном транспорте езжу. Никто места не уступит! Раньше хоть делали вид, что спят, а теперь и вида не делают... И еще познакомиться пытаются! Вот, в метро недавно еду... Я за перекладину держусь, болтаюсь там сверху, а он сидит как ни в чем не бывало, улыбается – «Девушка, а как вас зовут, а что вы вечером делаете?..». И в общем милый, приличный молодой человек... Но это не мужчина! – с яростью воскликнула Саша. – А эти офисные юноши, яппи всякие, которые в обед по бизнес-ланчам в своих костюмчиках толкутся, марки машин взахлеб обсуждают и какие галстуки сейчас актуальны – в горошек или полосочку...

– Я, кстати, тебя сегодня с таким хотела познакомить, – вздохнула Лиза. – Слушай, а у тебя что, ни одного хорошего мужика не было?

– Макс, первый муж – дурак тот еще. А уж как выпьет... – Сашу даже передернуло.

– Это который теперь Костыль-Нога?

– Да, я его Костыль-Нога называю, после того, как он в аварию попал. Второй, Тимоша – жадина и зануда. «Александра, зачем ты себе джинсы купила, у тебя же есть уже одни!» – гнусавым голосом передразнила Саша. – Тьфу! Про остальных даже не говорю...

– Тогда тебе нужен не яппи, не офисный служащий, а кто-нибудь такой, брутально-маргинальный... Знаю! – Лиза даже подпрыгнула. – Тебе нужен пожарный!!! Вот настоящие мужчины, своей жизнью рискуют... Идем быстренько обратно, сейчас я тебя познакомлю...

– Лиза, не надо мне про пожарных! – с яростью вскинулась Саша. – Ненавижу!..

– Почему? По-моему, очень благородная профессия...

– Мой папаша был пожарным. Чтоб он сдох!

– Саша! Об отце! – ужаснулась Лиза.

– Ты слышала про моего отца.

– В общем да, с пожарными я погорячилась... – подумав, промямлила Лиза.

Саша снова потерла висок.

– Господи, дерет как...

– Где? Ну-ка, покажи? – Лиза оторвала Сашины руки от лица и испугалась. – Александра Филипповна, да у тебя тут самый настоящий ожог! Ой, ой... Не трогай, инфекцию в рану занесешь! – уже всерьез запаниковала Лиза.

– Что, правда? Настоящий ожог? Это, наверное, тогда, когда полыхнуло... И как только волосы не вспыхнули! Но я ничего не почувствовала... Ты говоришь, ожог?

– Еще какой! Срочно к врачу!

Далее Лиза бросилась к Бураковой. Прибежала Буракова и еще несколько девчонок – швеи Маринка и Полина и технолог Зина Делягина (ее плащ, кстати сказать, и пострадал при пожаре). Все пришли в ужас от Сашиного ожога, который к этому времени превратился в гигантский волдырь. Буракова запихнула Сашу в машину, и, вместе с Лизой, технологом Зиной Делягиной и швеями (непонятно только, как они все уместились на заднем сиденье) – помчались в районный травмпункт. В травмпункте – длиннейшая очередь, в очереди – несколько старух. Старухи стояли насмерть, вперед себя никого не пускали. Тогда помчались в какую-то частную клинику. Там очереди не было, но с Бураковой слупили кучу денег и заявили, что если Саша не сделает несколько очень важных процедур (всего-то шестьдесят тысяч рублей, диагностика – бесплатно), то шрам от ожога останется у нее на всю жизнь. Буракова была готова платить, девчонки в ужасе пищали – о, лицо, шрам на всю жизнь, о, бедная Саша...

– Пошли на фиг! – не выдержала, заорала Саша. – Это обычный волдырь! И хватит причитать, девочки, со мной все в порядке!!!

В результате вся это беготня закончилась тем, что Сашу отвели в аптеку, и там сама заведующая аптеки (окончила фармацевтический институт, между прочим!) – наложила Саше на лицо повязку со специальной мазью.

Затем Сашу отвезли домой, велели сидеть дома и на всякий случай приставили Лизу – поскольку Саша жила одна.

– Если что, Акулова, сразу «Скорую» вызывай!

– О-бя-за-тельно!

Саша с Лизой остались одни.

– Сашка, я знаю, кто тебе поможет! – подумав, изрекла Лиза торжественно.

– Кто? – устало отозвалась с дивана Саша.

– Виктор Викторович Бородин.

– Кто это?

– Пластический хирург. Матери недавно блефаропластику делал. Ну, подтяжку век, мешки под глазами убирал... Гениальный врач! И холост!!!

– Лиза... – простонала Саша.

– Молчи! Мужик – во! Не первой молодости, конечно, но и ты, если помнишь... Красавец. Руки золотые. Светлая голова. А повод какой удачный... Сразу двух зайцев убьем. И не спорь!!! – Лизу даже затрясло.

– Хорошо-хорошо! – испуганно глядя на подругу, сказала Саша. – Убьем зайцев. Я согласна.

В дверь позвонили.

– Кто это? – вздрогнула Лиза. Посмотрела на часы. – Пол-одиннадцатого вечера... Ты ждешь кого-то?

– Не-ет... – испугалась и Саша. Заглянула в замочную скважину, придерживая повязку на лице. – О, Тимоша! Легок на помине...

Она открыла дверь.

– Добрый вечер, – кисло произнес Тимоша, второй официальный муж Саши – мужчина лет тридцати пяти, с благородной бородкой. Лицом Тимоша сильно смахивал на последнего императора России, Николая Второго.

– Добрый... А ты чего без предупреждения? – отозвалась Лиза из комнаты.

– А, и ты тут, Лизавета... – вздохнул Тимоша, скидывая туфли. Босиком прошел к столу, сел. Снова вздохнул. – Ну и жара... Устал как собака.

– Что на этот раз? – сурово спросила Саша.

– Миксер хочу забрать. Ничего-ничего, я сам...

Тимоша посидел еще минуту с печальным, усталым лицом, затем направился в коридор за стремянкой.

– Чего это он? – шепотом спросила Лиза.

– Ты же слышала, миксер хочет забрать, – тоже шепотом отозвалась Саша.

– В пол-одиннадцатого ночи ему вдруг срочно понадобился миксер? – вытаращила Лиза глаза.

– Я не знаю... – пожала Саша плечами. – Может быть, миксер ему нужен к завтрашнему дню.

– Опомнись, Александра Филипповна, вы ж с этим Тимошей пять лет назад развелась! Что ему от тебя надо?

– Ничего. Только миксер. Он, когда выезжал, не все вещи смог забрать. Теперь вот заезжает иногда, забирает потихоньку.

– И много осталось?

– Все, что на антресолях лежит. Его пылесос, его фильтр для воды, зимние вещи кое-какие, плащ-палатка его покойного отца, набор отверток, штатив – Тимоша лет десять назад фотографированием увлекался... – методично принялась перечислять Саша.

– Что-о?.. И ты все это терпишь? Эти дурацкие визиты без всякого предупреждения?...

– А мне плевать, – мстительно ответила Саша. – Пусть ездит, если охота.

– Может, он до сих пор тебя любит? – озарило Лизу.

– Не думаю... Он год назад вышел замуж, женился то есть! И вообще после развода он ни разу на меня не покушался...

– Не любит, а ездит! – прошипела Лиза, с ненавистью оглядываясь на приоткрытую дверь в коридор. – Нет, но это ж надо...

Лиза выскочила из комнаты, оттолкнула Тимошу от стремянки, залезла наверх, и принялась скидывать на пол коробки.

Последней была плащ-палатка – старый пакет, в котором она хранилась, лопнул, и плащ-палатка, раскрывшись, ухнула вниз, накрыв собой полкоридора. Сразу стало темно от пыли.

Когда пыль улеглась, а Тимоша выбрался из-под плащ-палатки, Лиза воинственно произнесла:

– Забирай все и вали.

– Как? – с тоской спросил Тимоша. – Я все сразу увезти не смогу, я специально частями забирал...

– Я тебе денег на такси дам! – с азартом воскликнула Лиза.

– Зачем? В долг? Но как мне тебе возвращать, у меня каждая копейка на счету – я ремонт в прошлом месяце затеял, а это, между прочим, дорогое удовольствие в нынешние времена... – принялся объяснять Тимоша. – Ты в курсе, сколько сейчас стоит плитка? А обойный клей? Обычный обойный клей?...

– Я тебе дарю деньги, дарю! – закричала Лиза и принялась совать в лицо Тимоше купюры из своего кошелька.

– Лиз, не надо... – попыталась остановить подругу Саша. – Пусть делает что хочет!

– Хорошо, я сейчас вывезу все, – кротко сказал Тимоша. – И убери от меня свои деньги! – он отвел от себя Лизину руку.

Сел на кресло в коридоре, тяжко вздохнул.

– Вы не лесбиянки, случайно?

– Что-о?! – вытаращила глаза Лиза. – Все, я за себя не отвечаю...

– Мне в последнее время все женщины лесбиянками кажутся, – печально признался Тимоша. – Как ни посмотрю – чирикают между собой, веселятся, хорошо им вместе... Вот и вы вместе. Я понимаю, Саш, если б ты нашла приличного мужчину, и сейчас с ним дома сидела, а не с этой...

– Нашла! Приличного! – саркастически воскликнула Лиза. – Где их найти, ты скажи? В каком магазине купить?

– Злые вы... Потому и одни. Конечно, кто таких полюбит... – покачал Тимоша головой. – Саш, что у тебя с лицом?

– Ожог. Пожар тушила.

– Вот именно! – с гордостью выступила вперед Лиза. – Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет! Настоящая русская женщина, Александра Филипповна Силантьева! Саш, это его фамилия? – обернулась она к подруге.

– Нет, – ответила Саша. – Это моя девичья. Я фамилию не меняла – ни в первом, ни во втором браке...

– И правильно!

– Нет, неправильно, – возразил Тимоша. – Если бы ты, Саш, была бы мягче, милосердней, и, действительно, взяла бы мою фамилию...

– Твою?! – перебила бывшего мужа Саша. – Ну уж дудки... Не хочу быть Свининой! Александра Филипповна Свинина. Звучит?

– Свинин? Он что, правда – Свинин? – Лиза зашлась от хохота.

– Глупые вы, – с укором произнес Тимоша. – Нормальная русская фамилия. Ни чувства юмора у вас нет, ни здравого смысла, ни грамма ответственности... Ничего нет у нынешних женщин. Тьфу!

subtПрошлое

Всю ночь ей снился хороший сон. Сон о чем-то хорошем...

Такие сны бывают нечасто. Они – как подарок, от кого-то очень доброго, очень щедрого. Обычно после них просыпаешься со щемящим сердцем, со смутной улыбкой на губах – «Господи, что же это было? О чем?». – но ни одного сюжетного поворота, ни одного персонажа не можешь вспомнить.

Вроде бродишь где-то с кем-то, о чем-то беседуешь, а вокруг – чудесные люди, ярко-синее небо, золотое солнце, дивно пахнут цветы, а из репродуктора доносится волшебная, фантастически-прекрасная мелодия... Сбывается всё.

Счастье. Много счастья. Его не унести в руках, не завернуть в бумагу, не запихнуть в чемодан. Его держишь в руках, сжимаешь, словно охапку свежескошенной пшеницы, а янтарные колосья сыплются вниз, но их не жалко – в руках все равно остается больше.

...Аля открыла глаза, полные благодарных слез, и на миг ей показалось, что она еще помнит содержание сна. Кажется, в ее необыкновенном сне рядом с ней был юноша, очень серьезный и одновременно – очень веселый. Настоящий друг. Который не обманет, не предаст – до гробовой доски...

Но уже в следующее мгновение остатки сна растаяли, испарились напрочь. Какая музыка, какие юноши!

Аля вспомнила, что всё плохо. Очень плохо. Хуже некуда.

Ужас.

Черный, страшный ужас, от осознания которого даже начинает подташнивать и ладони покрываются противной испариной.

Ужас, который нельзя исправить. Он есть, и все. Он не закончится завтра. В жертву ему будут принесены сотни, тысячи и миллионы. И, может быть, даже собственная жизнь. Такая короткая – всего-то пятнадцать лет, за которые она не успела сделать ничего полезного или, там, героического...

Аля несколько минут еще лежала в постели, раздавленная мрачными мыслями, но потом все-таки заставила себя подняться.

В доме было тихо. Даже бабушка куда-то «усвистала» (ее собственное выражение). Наверное, к своей подруге Анфисе Тимофеевне.

Аля умылась, оделась и вышла из дома. Оставаться одной в квартире было невыносимо. Надо было идти, что-то делать, двигаться, двигаться... И Аля пошла – куда глаза глядят.

Весь проспект был запружен людьми. Толпа двигалась в двух направлениях – на запад шли воинские части и отряды народного ополчения, в обратную сторону – беженцы.

К беженцам Аля привыкла – они появились в городе давно, с первых дней войны. Шли издалека, от границы.

Потом появились беженцы из пригородов – колпинцы, детскосельцы... Не по-городскому загорелые, не по-городскому одетые... Пыльные, грязные, злые. С сумками, тележками, плачущими детьми и мрачными старухами, которые едва передвигали от усталости ноги.

Сейчас же шли те, кто жил на окраине Ленинграда.

– Фашист проклятый! Будь ты проклят, проклят, проклят во веки веков...

– Мамаша, да тише вы, и так сердце не на месте... – донеслось до Али.

Лавируя среди людей, она упорно двигалась вперед. Уши невольно ловили обрывки фраз.

– ...они уже Шлиссельбург захватили, слышали?...

– Ничего, Ленинград выстоит!

– У меня два брата в ополчении.

– У меня муж.

– У меня тоже муж.

– У меня муж и сын. Я к Ксении[1] недавно ходила, записочку оставила... – это уже негромко, почти шепотом. – Помоги, написала, нам, святая! Чтобы муж и сыночек живы остались...

– Нельзя так! Чтобы двое сразу... Так не бывает, так не будет, – упрямо забубнил кто-то в ответ. – Больно жирно, мамаша.

– Ну пусть хоть сын... Хоть он один! – со страстным отчаянием воскликнул женский голос. – Сыночка мой, единственный!..

Очень много говорили о диверсантах.

– Их немец специально к нам засылает...

– Наших вербуют.

– Бывают же такие сволочи!

– Ага, еще как бывают... Для таких Родины нет. Они фашистам показывают, где у нас всякие важные объекты находятся.

– Да как, как показывают?!

– А очень просто. Ракеты пускают!

Аля наконец выбралась из толпы, свернув в тихую улочку. Долго шла между старинными, нависающими над головой домами.

В подворотне залаяла собака. Аля испугалась и снова свернула. Теперь она не знала, где находится, и шла наугад. Болели ноги, и было довольно жарко – «бабье лето» как-никак.

В пыльном маленьком сквере села на лавочку, спрятавшуюся под кустами боярышника. Было очень тихо – словно повымерли все.

А потом Аля услышала чьи-то шаги. Она повернула голову, и увидела молодого мужчину в сером костюме и теннисных туфлях.

Мужчина был коротко стрижен, бледен, и даже довольно симпатичен – невольно отметила Аля. Отметила, и тут же принялась мысленно ругать себя – за легкомысленность, за глупость, за несерьезность. В такое время думать о подобных пустяках!

– Девушка, который час, не знаете?

– У меня нет часов, – сурово ответила Аля и отвернулась.

К ней еще никто и никогда не обращался так – «девушка». «Может, я повзрослела уже? – испугалась и одновременно обрадовалась Аля. – Надо же – девушка...»

Про себя Аля знала, она – хорошенькая. Ей это определение казалось старорежимным – тем более что слово это в ее адрес произнесла однажды Анфиса Тимофеевна.

Эта самая Анфиса Тимофеевна вместе с бабушкой когда-то учились в Смольном. То есть тогда – в институте благородных девиц. Учили их всяким ненужным глупостям – как танцевать, как делать реверансы, и еще тому, что девушка обязана быть хорошенькой. Хорошенькая девушка. Противно и... приятно. У нее, у Али, была тонкая талия, строгое лицо, темно-зеленые глаза, косы каштанового цвета – не до пояса, но все же...

«Какая она хорошенькая?! – помнится, возмутилась тогда бабушка, услышав комплимент ее внучке. – Вот я – действительно была хорошенькой! Ко мне сам барон Вревский сватался, да маменька моя, дура, отказала ему!»

«Ляля, Ляля, тише! – замахала руками на бабушку Анфиса Тимофеевна. – Не дай бог услышит кто! Посадят же... Не те времена нынче, чтобы о баронах распространяться!»

– Девушка... вас как зовут? – негромко спросил мужчина.

Аля вздрогнула – оказывается, тот и не думал уходить.

– А вам зачем?

– Ну как... – пожал тот плечами. – Можно с вами рядом присесть? Ноги прямо гудят...

– Садитесь, коли надо, – ответила Аля. И, подумав, ехидно добавила: – У нас частной собственности нет!

Мужчина сел, потер колени.

– Весь день пороги обиваю. Не берут, и все!

– Куда не берут?

– На фронт, куда же еще...

– А-а... – неопределенно протянула Аля. Потом все-таки не выдержала: – А почему не берут?

– Легкие у меня не в порядке. А еще я медицинский закончил в этом году. Говорят – в госпитале работай!

– А вы на фронт хотите?

– Кто не хочет... Только трусы дома отсиживаются.

– Я в августе под Ленинградом окопы рыла, – с гордостью призналась Аля. – На «оборонке» была то есть... До сих пор на ладонях мозоли – вот, полюбуйтесь! Меня, кстати, Алей зовут.

– Ничего, Аля, заживут ваши мозоли! – улыбнулся мужчина. – Это я вам как медик говорю. Меня, кстати, зовут Артуром.

– А по отчеству?

– Ну, не такой уж я старик, чтобы ко мне по отчеству обращаться...

У него были глаза какого-то странного, рыжевато-желтого цвета («точно у рыси!» – удивилась Аля) и хоть и хорошие, но какие-то мелковатые зубы. Она никак не могла понять – нравится ей этот человек или нет. Обычно это происходило в первые минуты знакомства, но сейчас все было не так. Может быть, потому, что Артур был старше? Или смущало то, что его на фронт не брали? «Но он же не виноват, что у него легкие больные!»

– А сколько вам лет? – задиристо спросила Аля.

– Двадцать четыре. Что, много?

– Много.

– Так много, что даже адрес свой не дадите? – снова улыбнулся мужчина.

– Зачем вам мой адрес? – старательно нахмурилась Аля, хотя самой было приятно, что такой взрослый мужчина проявляет к ней интерес.

– Может, в гости как-нибудь загляну.

Аля заколебалась. Давать ему адрес или нет? А что бабушка скажет, и соседи тоже? И вообще, стыдно кокетничать в такое время...

Но ответить Аля не успела – завыл сигнал тревоги. Она еще не успела к ним привыкнуть – от страха сердце ушло в пятки.

– Все в бомбоубежище! – выскочила из подворотни женщина с красной повязкой на руке – дежурная. – Ну, чего расселись?!. Сюда давайте, за угол!

Потом дежурная увидела двух мальчишек в конце сквера, и побежала к ним:

– Ребята, немедленно в укрытие! Что, жизнь не дорога?...

Аля вскочила, намереваясь бежать в бомбоубежище, но тут с изумлением обнаружила, что ее новый знакомый, Артур, направляется совсем в другую сторону. «Куда же он? Не понял, в какую сторону идти?» – мелькнуло у Али в голове.

И она повернула назад – за Артуром.

– Граждане, все в укрытие! – орала сзади дежурная. – Кому сказала!..

Артур бежал, не оглядываясь. Аля – за ним. Высоко в небе загудели вражеские самолеты, потом по ним захлопали наши зенитки. Задрожала земля от взрывов.

Было невыносимо страшно, но Аля, невольно пригибаясь, и прикрывая голову руками, короткими перебежками мчалась за Артуром. Может, человек от неожиданности голову потерял – ну как такого бросить на произвол судьбы?! Помочь же надо!

Потом Аля заметила, что Артур не выглядит испуганным и потерявшим от неожиданности голову человеком. Он явно и целенаправленно куда-то торопился.

«Может, у него дома кто остался? Мама или бабушка тоже, например? Или младший братик?»

Аля теперь уже вполне осознанно стремилась догнать Артура. Но тот рвался вперед, не оглядываясь. Подскочил к арке старого дома – уже давно предназначенного под снос. «А там-то ему что понадобилось?» – во второй раз изумилась Аля. Версия о старой бабушке и младшем братике провалилась.

Артур оглянулся – Аля невольно спряталась за угол дома. Потом, когда снова выглянула из-за угла, обнаружила, что Артур уже исчез.

Идти в арку заброшенного дома, в пустой, замкнутый со всех сторон дворик-колодец, ей что-то расхотелось.

Ругая себя почем зря (надо было сразу в укрытие бежать, а не догонять какого-то психа!), Аля стояла возле обшарпанной кирпичной стены, и дрожала.

А потом вдруг подняла голову и увидела, что с крыши старого дома, откуда-то из смотрового окна, летят в небо дугой зеленые огоньки.

«Что это?» – еще больше перепугалась Аля. Если в доме никого не было, кроме ее нового знакомого... То это его рук дело? И какой смысл в этих зеленых огоньках, летящих в одном направлении, словно пунктирная линия?..

Некоторое время Аля стояла и смотрела, а потом бросилась по переулкам назад, к убежищу. Долго плутала, теряя голову от страха и близких разрывов бомб, пока чья-то рука не схватила ее за шиворот.

– Ну, чего, смерти захотела? Дура!

Это была та самая дежурная. Она втащила Алю в подвал.

В полутемном бомбоубежище на длинных скамьях сидели молчаливые люди, опустив головы. Даже дети не плакали. Аля села на свободное место, тоже почти уткнула голову в колени. Ей было жутко, и кроме того, не давала покоя мысль об Артуре. Что он делал в старом доме, он ли, или кто другой, пускал зеленые огоньки? И, главное, зачем? Стоит ли рассказать обо всем этом? А что, если Артур выполнял какое-то важное задание, а она провалит его, выдав, можно сказать, государственную тайну?...

Пока Аля думала, в отдалении грохотали разрывы бомб. С потолка сыпалась известка.

Через некоторое время раздался сигнал отбоя. Молчаливые люди медленно потянулись из подвала наверх, в город. Аля вышла последней и ахнула – в небо поднимались столбы черного и белого пламени. И пахло как-то странно. В городе что-то горело, и горело основательно.

Прибежал старик в потертом плаще.

– Слышали? – возбужденно жестикулируя, обратился он к людям. – Бадаевские склады только что разбомбили!

– Склады?

– Ну да... Пожарных там – тьма, но разве потушить! Горит и горит, горит и горит... Крупа, чай, кофе, мука, сахар!!!

На Бадаевских складах были основные запасы продовольствия окруженного почти со всех сторон врагами Ленинграда.

И только тогда Аля сообразила – зеленые огоньки летели именно в том направлении. В направлении Бадаевских складов. Они словно указывали фашистам самое уязвимое место города.

Зеленые огни – это и есть те самые сигнальные ракеты, о которых она слышала.

Было восьмое сентября 1941 года.

* * *

...Только через неделю (раньше не получилось, Бородин был под завязку занят, да и сейчас Лиза с трудом вымолила для своей подруги Саши десять минут) состоялся визит в клинику пластической хирургии.

Лиза подвезла подругу на собственном авто (настоящий «Мерседес», хоть и двадцатилетней давности).

– Желаю удачи!

– Ты не пойдешь со мной? – удивилась Саша.

– Нет. Не буду мешать. И ты уж, пожалуйста, Сашка, произведи на Виктора Викторовича впечатление...

Внутри клиники было красиво, как в раю. Стеклянная лестница, цветные витражи на окнах, люстра до полу, снежной чистоты кожаные белые диваны...

На ресепшене с ее слов заполнили карту.

– Вы к Бородину? Прошу... – медсестра с внешностью модели повела за собой Сашу по коридору, больше напоминающему картинную галерею. Навстречу, напевая и засунув руки в карманы штанов, шел заслуженный деятель шоу-бизнеса.

– Здрассте... – машинально пробормотала Саша.

Шоу-деятель ничего не ответил, прошел мимо.

– Вот сюда, заходите... – медсестра впустила Сашу в кабинет и закрыла за ней дверь.

«Ну вот, сейчас меня, наверное, обдерут как липку. Хоть Буракова и обещала оплатить счет, но...» Она не успела додумать.

– Добрый день! – из-за стола поднялся мужчина в белом халате. – Ну, что там у нас?

– Вот, ожог... – пробормотала Саша.

– Снимите повязку... Ой, какая некрасивая повязка! Кто же вам ее накладывал? – доброжелательно гудел Бородин.

– Заведующая аптекой. Она, между прочим, фармацевтический институт закончила...

– Очень хорошо, что закончила, – повторил Бородин, осторожно отлепляя пластырь от Сашиного лица. – Заведующая аптекой, значит?

Он, видимо, во время процедур привык говорить – что угодно, не думая – чтобы голосом успокоить своих пациентов.

– Ой!

– Ничего-ничего... На века было приклеено! – Бородин засмеялся, и Саша увидела его ровные, белые, очень красивые зубы.

Он был очень хорош. Очень. Немолод, но его возраст очаровывал. Шон Коннери, Ален Делон, Бельмондо – не в самых своих последних фильмах, где они уже значительно одряхлели, а чуть раньше – когда полуседые мачо лихо скакали через препятствия, играя еще рельефной мускулатурой... Вот с кем можно было сравнить Виктора Викторовича Бородина – с известным актером в зените своей славы. Наверное, дамы бальзаковского возраста его обожали. Молоденькие, особенно из тех, кто жаждал любви покровительственной, отцовской – теряли голову напрочь и таяли, таяли, таяли...

Интеллигентное живое лицо с сеточкой мелких морщин – когда улыбался; карие глаза, в которых светилось лукавство; темные, наполовину седые волосы, крепкая фигура... Не атлет, но и не доходяга, явно занимается спортом. Не стар, но и не молод – лет пятьдесят, пятьдесят пять на вид. Опыт и сила.

Воплощение гармонии. Золотой середины.

И плюс ко всему – не банальный бизнесмен, не скучный финансист, не всем надоевший политик, а человек благородной профессии. Врач, хирург, пусть и пластический...

Так вот он какой, Виктор Викторович Бородин. И за ним, наверное, шлейфом тянется поток благодарных поклонниц...

Глядя ему прямо в глаза и чувствуя прикосновение пальцев на лице, Саша поняла: Виктор Викторович – не про ее честь. Он слишком хорош, чтобы влюбиться именно в нее, в Сашу – такую, как она есть. Слишком простецкую. В джинсах и сандалиях, с минимумом косметики и ненакрашенными ногтями (и не потому не красилась, что и без макияжа выглядела безупречно, а потому, что было наплевать). «Да ему, наверное, женщины сами на шею вешаются! Отдаются, забыв обо всем – вот прямо здесь, в этом самом кресле... И пациентки, и медсестры – все!»

– Откуда ожог?

– Пожар тушила, – честно призналась Саша. Теперь, когда она поняла, что роман с Бородиным ей светить никак не может, она почувствовала себя значительно легче. И свободней.

– Удалось?

– Да. Девчонки... то есть коллеги – на обед свалили, а я не обедаю...

– Почему?

– Не знаю... Могу только завтракать и ужинать. Организм такой. Ну, вот и пришлось мне одной огонь тушить...

– Молодчина! – совершенно искренне произнес Бородин. Снова пробежал кончиками пальцев по ее лицу. – Так, и чего нас теперь смущает?

– Что шрам от ожога останется, вот что, – улыбнулась Саша. Она теперь была просто пациенткой, а этот человек – доктором. – Мы сразу после пожара поехали в травмпункт (но там такая очередь!), а потом в одну клинику, и там мне сказали... – Саша пустилась в подробное повествование о своих злоключениях.

– Ерунду тебе сказали. Денег слупить хотели, – Бородин, недослушав, снова сел за стол, стал писать что-то в карту.

– Да? Я почему-то так и подумала...

– Ожог пустяковый, почти зажил, еще чуть-чуть – и вообще следа не останется.

– И шрама не будет?

– И шрама не будет, – доброжелательно кивнул Бородин. – Можно было вообще повязку не накладывать – быстрее бы зажило, а так ранка подмокла чуть... Чем тебе твоя заведующая ожог мазала? – Саша назвала мазь. – В общем не совсем то, ну да ладно... Поверти-ка головой!

Сидя в кресле напротив доктора, Саша добросовестно стала поворачивать голову в разные стороны. Виктор Викторович внимательно, очень цепко смотрел на нее.

Смотрел и смотрел. Смотрел и смотрел... Скоро у Саши даже голова закружилась.

– Еще? – засмеялась она.

– Все, хватит... – кивнул он. Потом потер лоб и снова сунулся в карту. – А тебе, Александра, уже столько лет! Я бы не подумал... Выглядишь гораздо моложе. А врача моей специальности, поверь, сложно обмануть.

Он принялся что-то писать в карте.

– Все говорят! – обрадовалась Саша. – Но это потому, что я не сильно крашусь и одеваюсь по-молодежному. А на самом деле я дама бальзаковского возраста и уже два раза замужем была. Сходила бы и в третий, но не за кого...

Она болтала, не думая – как болтала бы с Лизой Акуловой, например.

– Ну-ну, до бальзаковского тебе еще далеко!

– А сколько я вам должна? – с простодушным любопытством спросила она.

– Нисколько.

– Что, правда? – поразилась она.

– Правда, Александра Филипповна... э-э... – он вгляделся в записи. – Севостьянова ты, да?

– Нет, Силантьева. Там неразборчиво написано. Я – Силантьева.

– Фамилия мужа?

– Нет. Почему-то все спрашивают... Я никогда не меняла фамилии. Как родилась Силантьевой, так ей осталась.

– Понятно... – Бородин устало потер лицо ладонями. Замер на мгновение, потом опустил руки вниз, и снова пристально посмотрел на Сашу.

– Что? – испугалась она. «Сейчас скажет, что ошибся, и шрам теперь у меня на всю жизнь останется!»

– Ты, Саша Силантьева, очень симпатичная девушка. Очень симпатичная молодая женщина, – медленно произнес Бородин. – Я таких не встречал. Вернее, как-то встретил один раз, но больше не удалось...

– То есть? – растерялась она.

– Так, не слушай старого дурака...

– Вы не старый, – тихо произнесла Саша. – И совсем не дурак.

Что-то неуловимо поменялось в его лице, отчего Саше вновь стало не по себе – как в первые мгновения их встречи. Он вновь был мужчиной, она – женщиной.

– Откуда ты знаешь, Саша Силантьева?

– Знаю, и все.

– Много ты знаешь...

Этот разговор уже решительно не напоминал беседу доктора и пациентки. Но в нем не было и той будоражащей интриги, той игры, того отважного кокетства – которые возникают в первые минуты знакомства... Как-то странно все было!

Сердце у Саши забилось – почти как тогда, во время пожара.

– Ты говоришь, не замужем? И нет никого?

– Никого. А почему вы спрашиваете? Решили этику нарушить, врачебную? – нахально спросила она.

Она имела в виду известное всем правило – никаких личных отношений, никаких романов между доктором и пациенткой. Бородин сразу понял, о чем говорит Саша.

– Может быть. А ты – против?

Он спрашивал напрямую. Он спрашивал прямо в лоб. И Саше надо было ответить только «да» или только «нет». Но она выбрала третий путь:

– Не знаю.

– Тебя что-то смущает?

– Да.

– Что? Только честно...

– Я всегда говорю честно.

– Ну и говори.

– Я не верю, что такой мужчина как вы, мог заинтересоваться такой серой мышкой, как я.

– Во-первых, ты не серая мышка. Во-вторых, такой мужчина, как я, если и мог кем-то заинтересоваться, то только такой женщиной, как ты. – Он сделал небольшую паузу. – Объясняю, тоже честно – я уже давно не видел нормальных – и в физическом, и в психическом отношении – женщин. И пусть меня разорвут на части мои пациентки!

Саша улыбнулась.

– Что скажешь, Саша Силантьева?

Секунду Саша колебалась. Роман между ней и этим прекрасным мужчиной... Об этом можно было только мечтать!

– Нет, – сказала она, вставая. И ругая себя почем зря. Но почему-то не могла, не могла она сказать «да»! – До свидания, Виктор Викторович, спасибо...

Саша вышла из кабинета.

Только что она отвергла мужчину, который ей понравился. Настоящего мужчину – ведь именно о таком она мечтала, не так ли?..

От волнения Саша запуталась в лабиринте переходов, направилась совсем в другую сторону. Натолкнулась на стайку красоток, которые сидели вокруг кабинета с табличкой «Флеболог» и страстно обсуждали венозные «звездочки», а равно и те способы, которые помогли бы им от этих «звездочек» избавиться.

Машинально Саша посмотрела на обнаженные ноги красоток – стройные, очень длинные, абсолютно гладкие. «Это у них-то – вены не в порядке?!»

Далее мимо Саши продефилировала невероятной, фантастической красоты женщина, от которой пахло какими-то дивными духами... То, как была одета эта женщина, с каким вкусом были уложены ее волосы, как лежали тени на веках и прочая – Саша, как стилист, смогла полностью оценить. Беллиссима...

«Неужели и эта решила в себе что-то изменить? А может, уже поменяла, как и певица Шер, например...»

Были еще мужчины и женщины – не менее успешные и дорогие. Но был и какой-то несчастный с забинтованным лицом, и девочка, у которой одна нога была короче другой...

Найдя, наконец, коридор, который вел к выходу, Саша поняла, почему Виктор Викторович Бородин положил на нее глаз.

Она не была его пациенткой (шрам – ерунда, кроме шрама Сашу и не волновало ничего!). Она была такой, как есть. Без прикрас и ухищрений. В ней не было никаких физических изъянов, которые действительно следовало бы устранить. А если и были, то они составляли индивидуальность Саши.

«Он, наверное, всех насквозь видит... Без косметики и одежды. Видит все складки и неровности. Видит, как все сделано или недоделано...»

Саша остановилась перед большим зеркалом у выхода и посмотрела на себя новыми глазами. «И чего я себя серой мышкой назвала... Красивая же!»

Она себя поедом теперь ела – за то, что отвергла Бородина. Такого мужчину! Можно сказать, свою мечту...

Но исправить что-либо было уже нельзя.

На стоянке ее в машине ждала Лиза.

– Садись... Как? Вылечил? Ты ему понравилась? Ох, вот что значит – золотые руки! – Лица вцепилась Саше в плечи и принялась ее вертеть. – Ты как новенькая! Только розовый отпечаток остался – вот здесь, на скуле, но ничего, запудрить – и ни следа! Сколько взял?

– Ничего он со мной не делал и денег тоже не взял, – принялась терпеливо объяснять Саша. – Только повязку снял, и все. И что значит – «понравилась»?... Он же доктор!

– Холостой доктор!

– Ну и что? И пожалуйста, отстань от меня со своим Бородиным... Шрама не будет – и на том спасибо.

– А-а, а кто ныл, что нормальных мужчин не осталось? – злорадно напомнила Лиза. – Тут тебе нормального мужика чуть ли не на блюдечке предлагают, а ты нос воротишь!..

– Отстань. Лучше отвези меня домой.

– Ла-адно... – долго дуться Лиза не могла. – Слушай, мне техосмотр скоро надо делать.

– Что? – Саша была погружена в мысли о Бородине.

– Я говорю – техосмотр нужен! – Лиза слегка стукнула кулаком по рулю. – У тебя знакомые есть?

– Нет.

– Никого?

– Никого.

– Слушай, а твой Макс вроде тоже на колесах! – озарило Лизу. – А он-то как техосмотр проходит?

– Откуда я знаю!

– Ты позвони, узнай.

– Вот еще...

– Ради меня, Сашка!

– Я попробую с ним связаться. Хотя ничего не обещаю! – торопливо добавила Саша.

...Дома Саша принялась разбирать старые записные книжки в поисках телефона Макса.

Макс, он же Максим Олегович Таланкин, он же первый Сашин муж, работал в какой-то строительной фирме. Был груб и неадекватен. Горьким пьяницей или, что хуже – алкоголиком – никогда не являлся.

Но – могнапиться.

Редко, но метко. Чего стоит последний раз (по крайней мере тот, о котором Саша была осведомлена) – надрался, сел за руль, стал таранить бетонное ограждение. Еле спасли – жизнь Максима висела на ниточке.

Он был без сознания. На каком-то клочке бумаги был записан Сашин телефон – ей позвонили из Склифосовского.

Она примчалась, хоть была в то время уже женой Тимоши. В реанимации лежал Макс – весь в трубочках, с подключенными приборами, в облачке алкогольных паров (а ведь второй день после аварии!).

– Свинья... – с отвращением сказала Саша.

– Ты о своем новом? – пожевав бескровными губами, булькнул Максим.

– Ты– свинья! Зачем пил – это твое дело, но зачем пьяным за руль сел?...

– Ты мне не жена больше! – булькнул Макс. – И нечего мне тут... проповеди всякие...

– Идиот! – Сашу буквально затрясло – так она его ненавидела.

– А ты сука...

Саша замахнулась, но медсестра вовремя вывела ее из палаты.

Вот и поговорили.

Нет, они еще несколько раз встречались, по каким-то там поводам матримониального характера. Макс долго лежал в больнице, одну ногу ему едва не оттяпали. Затем ходил в каких-то страшных железяках, называемых «аппарат Илизарова». Потом – на костыле. Потом с тростью.

Его походка одно время была очень характерной: нормальный шаг – глухой стук костыля. Нормальный шаг – стук костыля... С тех самых пор Саша его и называла за глаза – Костыль-Нога. Макс – Костыль-Нога...

В глубине шкафа Саше в руки попался альбом с фотографиями.

Она даже открывать его не стала.

Фотографии мамы, тети Зои, ее собственные детские фотографии. Нет, эта часть прошлого тоже закрыта!

А это что? Записная книжка... Таланкин М.О. Интересно, сменился ли у него номер?

Саша сняла телефонную трубку. «Только ради Лизки!»

Долго никто не подходил. «Пьет, что ли?» Потом в трубке раздался смурной, грубый голос:

– Алё... Алё, я вас слушаю!

– Максим, привет.

– Ты, что ль? Подруга дней моих суровых...

– Я, – кротко ответила Саша, свято помня о Лизе, которая столько для нее сделала.

– Сколько лет, сколько зим! – зашипело, запыхтело в трубке, словно кто-то пытался завести антикварный патефон – это Макс смеялся.

– Много, Максик, очень много.

– Чё надо?

Саша с трудом удержалась, чтобы не бросить трубку. «Только ради Лизки!» – в очередной раз напомнила она себе.

– У меня к тебе дело.

– Дело? Ну подъезжай завтра, пообщаемся...

– Подъезжать, Макс, совсем необязательно, – принялась торопливо объяснять Саша. – Да и дело, если честно, не у меня, а у Лизы...

– Кто такая?

– Ах, да, ты ее не знаешь... Лиза Акулова, я с ней сейчас работаю...

– Познакомить нас, что ли, хочешь? – оживился на том конце провода Максим. – Гы-гы-гы...

«Господи, дай мне терпения! – мысленно взмолилась Саша. – Ты же знаешь, не для себя стараюсь...»

– Нет, Макс, я не враг своим подругам, я им пакостить не собираюсь. Просто Лизе надо срочно пройти техосмотр, а у тебя есть связи, насколько я помню...

– А ты-то машину так и не завела? – перебил Макс.

– Нет. А вот Лиза – автовладелица, и она очень нуждается...

– А Поросенкин твой – что, тоже до сих пор не на колесах? Его все жаба душит – машину купить?

– Какой Поросенкин? – опешила Саша. Потом поняла – Макс говорит о ее втором муже. Кажется, Макс не в курсе, что она уже давным-давно развелась с Тимошей Свининым! – Послушай, дорогой, давай без оскорблений, а то я сейчас закончу этот разговор...

– Все-все, больше не буду! – притворно испугался Макс. – Я понял, понял – твоя подруга Лариса нуждается в техосмотре!

– Не Лариса, а Лиза... И не Лиза, а ее машина.

– Один хрен... Я готов помочь. Как бывший муж и просто добрый человек! Подъезжай завтра, обсудим.

– Да я-то тут при чем?! – начала уже откровенно нервничать Саша. – Зачем мне куда-то ехать? Ты теперь с Лизой говори, дай ей нужный телефон, координаты того, кто ей с техосмотром поможет, и все такое...

– Нет, будем играть по моим правилам, – нахально заявил бывший. – Приезжай, я хочу на тебя посмотреть. Сто лет не виделись! Чё те, жалко, что ли? Я ж тебя не к себе домой зову, а в приличное место... Посидим где-нибудь, поболтаем. Расскажешь про жизнь свою семейную, я – про свою...

– У тебя кто-то есть? – изумилась Саша. Она ощутила нестерпимую жалость к той несчастной, которая согласилась стать спутницей Максима Таланкина.

– А что, я не мужик, что ли! – обиделся Макс.

– Ну да, ну да... Слушай, а она... твоя нынешняя... она не будет тебя ревновать? Может быть, не стоит ей давать повод для ревности?

– Моя нынешняя, как ты выражаешься – нормальная женщина, голова у нее на месте, а в голове у нее – мозги, между прочим! – забубнил Макс. – Не, ревновать она не будет, это я тебе гарантирую.

«А я, значит, ненормальная. Голова у меня не на месте – это раз, и в голове у меня не мозги, а какая-то другая субстанция – это два... – начала привычно рефлексировать Саша. – Впрочем, ладно, посмотрю на Максика, лишний раз порадуюсь, от какого «сокровища» избавилась!»

– Хорошо, давай встретимся. Говори, где? – кротко произнесла Саша.

– Ты это... Сейчас я тебе адрес скажу, а ты к шести подгребай, у меня в шесть рабочий день заканчивается...

– Диктуй адрес.

– Щас. Значит так, подробно и простенько объясняю план проезда для тех, кто страдает топографическим кретинизмом...

subtПрошлое

Каждый день Аля думала о том, что ее жизнь могла быть совсем иной.

Например, она могла вместе с мамой и младшей сестрой Зойкой уехать из Ленинграда еще летом, сразу после того, как Гитлер напал на страну.

Дело в том, что незадолго до войны мама вышла второй раз замуж – за военного, полковника Брусницына. Брусницын был давно вдовцом, служил на границе, и ему даже орден дали – за особые заслуги. Однажды он приехал в Ленинград, увидел маму, влюбился, а через пару дней расписался с ней – поскольку являлся человеком военным, привыкшим к стремительности, и времени на всякие сантименты у него не было.

Через год у мамы родилась Зойка.

И такая миленькая-красивенькая, что люди буквально проходу не давали – «ах, какая у вас замечательная девочка!». Зойка была пухленькой, точно булочка, беленькой, с белыми кудряшками, синими глазами и ямочками на щеках. А Брусницын любил свою дочь так, что, наверное, любого за нее убил – даже трибунала бы не побоялся.

Ревновала ли Аля к Зойке? И да, и нет. Зойку она любила – такую куколку нельзя не любить. Но Але хотелось, чтобы и к ней относились с такой же страстью, с таким самозабвенным обожанием, как мать и Брусницын относились к Зойке.

Что касается бабушки, то она к браку дочери с Брусницыным отнеслась очень скептически: «Ты кого получше могла бы выбрать! Вот я, в прошлые-то годы... Анфиска, подтверди!» – обращалась она к Анфисе Тимофеевне, старой деве и вечной институтке.

Бабушка – Ольга Михайловна, завидовала всем. Дочери – за то, что вышла замуж и была еще молода. Але – что ее считали хорошенькой, и у нее вся жизнь была впереди. А крошечной Зойке – что та была хорошенькой, что у нее тоже вся жизнь была впереди, и что вообще та как сыр в масле каталась! Только Анфисе Тимофеевне не завидовала.

А потом грянула война. Из Ленинграда стали эвакуировать стариков и детей. Брусницын, с его связями (к этому времени он уже стал генералом), легко и без всяких проблем мог вывезти всю семью. О чем, собственно, он и стал сразу хлопотать.

Но тут случилась загвоздка – бабушка, Ольга Михайловна, решительно отказалась уезжать. Все потому, что Анфиса Тимофеевна оставалась в Ленинграде. А чем она, Ольга Михайловна, хуже Анфиски?

Мама была в отчаянии – Брусницын требовал ее с Зойкой немедленного отъезда из города, к которому приближался фронт. Но как оставить старенькую, больную Ольгу Михайловну?

Аля предложила: «Мама, я останусь с бабушкой. А вы с Зойкой уезжайте».

Мама рыдала и рвала на себе волосы. В любом случае ей приходилось кем-то жертвовать. В конце концов, Аля сумела ее уговорить – «Мам, мы с бабушкой скоро приедем к вам. Бабушке надоест упрямиться, вот увидишь!».

В жаркий августовский день Аля провожала мать и Зойку на вокзале. Поезд очень долго не подавали, мать пару раз падала в обморок, Зойка от плача уснула на руках у Али. Наконец поезд подали.

Аля протянула в окно матери спящую Зойку, долго махала рукой, старательно улыбалась. «Все будет хорошо, мамочка, не грусти!»

Дома Алю ждала хмурая, злая бабушка. Она, кажется, уже начинала жалеть о том, что осталась в Ленинграде.

Затем Аля работала на «оборонке» – копала окопы под Ленинградом. Потом устроилась в госпиталь. В начале сентября госпиталь разбомбили, и Аля осталась не у дел.

Бабушка наконец решилась уезжать. Но к тому времени поезда уже не ходили. Можно было уехать водным транспортом по Ладожскому озеру, но скоро и этот путь был отрезан. Оставался третий вариант – улететь на самолете, но это было практически невозможно. Даже Брусницын с его связями не мог это устроить. К тому же самолеты часто сбивали – большой риск как-никак...

Так Аля с бабушкой остались в осажденном городе.

А еще Аля думала о том, что было бы, если бы она вовремя донесла на Артура. Конечно, она не видела, что это именно он пускал ракеты, но...

Эта мысль была самой страшной, самой тяжелой – а что, если именно по ее, Алькиной вине, город остался без продовольствия?.. Но, с другой стороны, если Артур не был диверсантом, а она донесла бы на него – Артура могли расстрелять на месте. Даже не задумываясь. Потому что война...

Чувство вины и сомнения денно и нощно грызли Алю.

Однажды она видела, как на Невском толпа чуть не растерзала немолодого, элегантно одетого мужчину – его приняли за диверсанта.

В городе царила настоящая шпиономания. Всякого, хоть чем-то отличающегося от окружающих, немедленно хватали и волокли в милицию. Слишком хорошо одет, слишком подозрительное выражение лица, слишком странный акцент... Каждый день по несколько человек вылавливали из толпы.

Постовых милиционеров буквально задергали требованиями проверить документы у очередного кандидата в диверсанты. Доходило до абсурда – если постовой слишком часто отпускал задержанных, его тоже начинали подозревать. А сам-то он – не диверсант?!.

Аля все это видела и знала. И не хотела, чтобы по ее вине поймали невинного человека. Конечно, потом бы в милиции разобрались, но... Как уже говорилось, могли и расстрелять впопыхах. Однажды Аля видела, как вели на расстрел мужчину, укравшего батон. Он твердил, что украл его для своих голодных детей. Но люди в форме неумолимо волокли его за руки. Мужчина уже не кричал, а от безысходности выл страшным голосом...

Его было ужасно жаль, но изменить что-то – нельзя. Закон для всех один. Один раз проявишь слабину – и все рухнет к черту, воровство станет повсеместным, лавиной захлестнет город. В Ленинграде царила жесткая дисциплина.

Поэтому Аля, боясь совершить ошибку, часто ходила по Ленинграду в поисках Артура. «Я буду за ним следить, смогу убедиться, что он диверсант, и уж тогда... Ох, как ему не поздоровится тогда!»

Но Артур точно под землю провалился.

– Ну где ты все шляешься? – ворчанием встречала Алю бабушка. – Я все одна да одна...

– Сходи к своей Анфисе.

– Анфиска – дрянь. Я из-за нее в Ленинграде осталась, а зря... Ты знаешь, Алечка, я вспомнила, как в шестом классе Анфиска украла у меня кольцо. Золотое, вот с таким бриллиантом – подарок крестной. Если б у меня сейчас было это кольцо, я бы пошла на Сытный рынок, его на хлеб поменяла! Я сейчас бы чувствовала себя гораздо лучше!

Аля не поверила в историю с кольцом.

С Ольгой Михайловной творилось что-то странное. Она словно помешалась и во всех своих бедах обвиняла теперь старую институтскую подружку. Аля не раз указывала бабушке, что это она сама, по собственной воле решила остаться в осажденном Ленинграде, но старуха не желала слушать внучку. «Нет! Это Анфиска, Анфиска меня заставила остаться!» А еще Ольга Михайловна требовала у Али еды. Однажды отняла ту скудную пайку, что Аля получила по карточкам, и съела все сама. Это был обычный старческий эгоизм, проявление болезни, но Але от этого не стало легче.

Война выявляла человеческие характеры.

Взять, например, Анфису Тимофеевну, над которой раньше посмеивался весь двор (она жила в соседнем подъезде). «Божий одуванчик», старая дева, любительница старинных романов и слезливых стихов... Теперь Анфиса Тимофеевна со стоицизмом и кротостью выдерживала все тяготы блокадной жизни. Сидела с соседскими детьми, чьи родители днями и ночами пропадали на заводах, что-то кому-то шила, помогала, как могла...

Аля ходила отоваривать ей карточки, и каждый раз Анфиса Тимофеевна пыталась поделиться с ней хлебом. Аля никогда не брала.

Потом Анфиса Тимофеевна умерла. Аля узнала случайно, что весь свой паек бывшая ученица Смольного в последнее время отдавала детям.

...Огромная коммунальная квартира, в которой раньше жило двадцать семей, почти опустела. Кто эвакуировался в начале войны, кто жил на казарменном положении на заводе, кто умер от голода. Остались только Аля с бабушкой, семья беженцев, да Борис – молодой мужчина, добровольцем воевавший в Испании. Бориса там ранили в голову, и с тех пор он то и дело падал от приступов, напоминающих эпилепсию.

Он рвался на фронт, а его не брали. Борис чувствовал себя таким ущербным, что плакал самыми настоящими слезами, устраивал истерики на кухне... Але он был неприятен.

Однажды, в семь тридцать, как всегда по утрам, завыл сигнал тревоги.

– Летят! Пунктуальные, сволочи! Эх, если б можно было, я бы им... – зашелся в истерике Борис за стеной.

Аля быстро оделась и спустилась в бомбоубежище. Бабушка осталась в квартире – у нее так распухли ноги, что она уже не могла передвигаться.

Взрывы, содрогания земли...

Когда Аля вылезла из убежища, оказалось, что разбомбили соседнюю булочную.

– Граждане, не расходитесь! – командовала Роза, управдом. – Берем лопаты, откапываем тех, кто остался в живых. Не расходиться! Вас завалит, вас тоже откапывать будут!

Но никто и не думал расходиться.

Аля взяла лопату и побрела к развалинам булочной.

Доски, битый кирпич, клубы пыли... Борис, выпучив глаза, качал насос – подвал булочной залило водой из прорвавшегося водопровода.

Мертвая женщина. Еще одна мертвая, с ясным спокойным лицом. Ребенок, мертвый. Не испытывая никаких особых чувств, кроме усталости, Аля продолжала копать. Вдруг увидела тонкую руку с длинными пальцами. Отбросила назад доску, а под ней обнаружила тощего, совершенно седого старика с белым от известки лицом. Жив ли?

Аля прикоснулась к его лицу, и старик чихнул. Потом открыл ясные, ярко-синие глаза и произнес мальчишеским голосом:

– Здрасте-пожалуйста... Ты кто?

– Я Аля, – буркнула она. – Жив и радуйся. Кости целы?

– Кажется, да... Оглушило только, – спасенный сел, пощупал затылок. Потом отряхнул известку с волос, и стало ясно, что никакой это не старик, а мальчишка. Ровесник Али, или, может быть, даже младше – уж больно тощий, маленький.

Аля подала ему руку, и он встал.

– Ты меня спасла, – серьезно произнес он. – Ты, значит, моя спасительница. Откопала меня!

– Да ну, брось... – вяло произнесла Аля. – Раз живой-здоровый, бери лопату, откапывай сам других.

Так они познакомились.

Мальчишку звали Дмитрием, Митькой, и был он действительно ровесником Альки. Жил на соседней улице, до войны ходил в соседнюю школу.

И как-то так само собой, незаметно, они подружились. Два подростка – бесплотных и бесполых, две тени в аду блокадного города.

Вместе дежурили в группе самозащиты – сбрасывали с крыши дома фугаски. Вместе таскали воду из Невы (к тому времени в Ленинграде уже не работали ни водопровод, ни канализация, ни отопление). Вместе искали дрова для «буржуйки». Вместе сидели в бомбоубежище, пока метроном бесстрастно отсчитывал секунды. Отнимали кошку у какого-то дядьки – тот собирался ее съесть, судя по всему. Разыскивали мать потерявшегося ребенка. Вместе ходили на концерт Клавдии Шульженко.

Однажды Митя пришел к Але и ее бабушке с мешком.

– Во, гляди, чего принес! – с гордостью произнес он. – На часы выменял.

– Что это? – удивилась Аля, заглянув в мешок. – Это же обычная земля!

– Скажешь тоже! Это земля, которую возле Бадаевских складов накопали. Когда склады горели, песок расплавился, рекой по земле тек... Живем! Где у вас тут кастрюли?

Аля с удивлением наблюдала за своим новым другом. Митя растворил землю в воде, дал ей отстояться, слил в другую кастрюлю, оставив на дне первой песок, и вскипятил бурую воду. Запахло кофе.

– Сладкое... Я ж говорю – тут сахар расплавленный, кофе тоже... Вкусно?

– Очень, – обжигаясь горячим напитком, честно сказала Аля. – Ты тоже пей, чего смотришь!

– Мне, мне кофею дайте! – требовательно закричала Ольга Михайловна из своего кресла. – Немедленно!

– Ну как же без вас, бабушка... – усмехнулся Митя и подал старухе земляного варева. – Без вас никуда!

– Митька, ты знаешь, а ты ведь мне снился... – вдруг вспомнила Аля.

– Когда? Сегодня?

– Нет, раньше. Давно. Так бывает? Может быть, вещие сны действительно существуют, да?

– Не знаю.

– Ты прямо нас спасаешь, Митька...

– Брось... Ты меня тоже спасла, забыла? – он посмотрел ей в лицо своими ярко-синими, точно летнее небо, глазами.

Аля вздохнула.

А потом, осторожно отпивая из чашки, Аля снова подумала об Артуре. Где он, что делает. Виновен или нет...

* * *

...О том, что скотина Макс издевается над ней, Саша могла сообразить еще вчера.

Отпросившись на час раньше у Бураковой, Саша поехала в метро на противоположный конец Москвы. В жуткой давке, кстати сказать... Затем села в маршрутку и долго кружила в ней мимо гаражей и гигантских труб – по какой-то пролетарской окраине.

– Пожалуйста, вот здесь остановитесь! – крикнула она водителю, сверяясь со своими записями, которые ей вчера надиктовал бывший муж.

– Что, здесь остановить? – почему-то удивился водитель маршрутки.

– Да, здесь. А почему вы спрашиваете?

– Да так... – водитель послушно затормозил возле набережной.

Саша вылезла из маршрутки и огляделась. Все приметы совпадали.

Набережная. Длиннейший забор, за которым рычат экскаваторы и видны многометровые кучи песка. Из воды торчат сваи, рабочие сваривают арматуру... Табличка – строительные работы ведет фирма такая-то, до такого-то квартала такого-то года, просим извинения за временные неудобства. Именно у этой таблички Макс и велел ждать его.

Что Саша и стала терпеливо делать, хотя на часах было уже десять минут седьмого. Внезапно сзади загудело – Саша шарахнулась в сторону. Мимо проехала бетономешалка. Долго разворачивалась у ворот, ведущих на стройку, пускала в воздух сизый дым, опять гудела, один из рабочих давал ценные указания, как лучше проехать в ворота, причем указания эти были очень, очень далеки от литературного языка...

Саша с брезгливым страхом наблюдала за происходящим. Именно здесь, за этим забором, работал сейчас ее бывший муж. Строитель мостов. Таланкин М.О.

И, именно в половине седьмого, Сашу наконец озарило – этот самый Таланкин М.О. устроил ей очередную пакость. По старой памяти.

Но Саша отступать была не намерена. Теперь уже ей самой очень хотелось видеть Таланкина М.О. И она очень хотела сказать ему несколько слов примерно на том же языке, который она только что слышала от рабочего...

Саша зашла в ворота, скользя в грязи.

– Девушка, сюда нельзя! – выскочил из будки охранник, пытаясь перекричать шум экскаваторов.

– Мне нужен Таланкин!

– Кто?

– Таланкин Максим Олегович!

– А вы кто?

– Я его бывшая жена, и мы договорились...

– Жена? – проорал охранник.

– Бывшая!!!

– Минутку... – охранник нырнул к себе в будку, принялся кому-то звонить. Саша терпеливо ждала.

Охранник вылез из будки.

– Девушка! А он ушел уже!

«Так я и знала. Вот дура-то! И как мне теперь отсюда выбираться?» – в бессильной ярости подумала Саша.

Она, скользя по грязи, выскочила за ворота. Принялась обтирать о бордюрный камень свои сандалии.

Сзади бибикнули. Саша вздрогнула, оглянулась – под вывеской стояла машина, а у машины – ее бывший супруг, Макс. Одной рукой он опирался на трость, другой давил на гудок.

– Эй, Александра, ты чего опаздываешь? – весело крикнул он издалека. И заковылял навстречу, опираясь на трость.

Все такой же. Невысокий, худощавый, жилистый. С темными лохматыми волосами до плеч. Со странным, некрасивым лицом. На котором горели изуверским блеском темные глаза. Причем глаза у Макса были очень странные – то серые, то в зелень, то чуть ли не фиолетовые... Глаза-хамелеоны. Сейчас вот, например, они казались темными, почти черными.

«Нестор Махно, да и только!» – вздохнув, подумала Саша.

– Это ты опаздываешь, а не я! – сердито крикнула она.

– А куда поперлась? Я ж сказал, где меня ждать! – он подошел, потряс ее за плечо своей небольшой, но тяжелой рукой. – Привет, госпожа Поросенкина!

«Сказать или нет? Что я уже давно разошлась... Нет, не скажу!»

– Привет.

– Садись давай...

Все у Макса было не так. Машина – вроде приличная, достаточно дорогая – выглядела совершенно убитой и грязной. Внутри пахло какой-то дрянью, слой песка на коврике... У задних сидений, под ногами, опять же, перекатывались пустые бутылки. Хоть и не водочные, из-под минералки, но все равно – безобразие!

И сам Макс. Вроде бы интеллигентный человек, наверное, в начальниках уже, закончил институт – то ли строительный, то ли автодорожный (Саша точно не помнила), небедный – а как одет? Все в нем в Саше – стилисте и модельере – вызывало протест. Жуткие брюки, слишком широкие снизу. Рубашка – очень хорошая, явно недешевая – не по размеру. И по цвету с брюками не сочетается. И вообще это не его цвет...

Про ботинки лучше не говорить – они были в ужасном состоянии. Разбитые вдрызг, со скошенными каблуками. Хотя, конечно, с ногами у Макса не в порядке, но это тоже не оправдание!

– Хорошо выглядишь... – буркнул он.

Машина резко вильнула.

– На дорогу смотри, а не на меня! – рявкнула Саша.

Остановились у какого-то погребка.

– Кормят здесь очень хорошо... Ты голодная?

– Нет.

– А я так очень даже...

Он заказал очень много. Саша – только клубнику со взбитыми сливками и мороженое.

– Да ты не боись, не обеднею!

– Перестань, Макс.

Он ел с аппетитом, как всегда, много. Не в коня корм, называется... Саша решила поддержать разговор:

– Как зовут твою новую? Кто она?

– Ревнуешь?

– Перестань, Макс.

– Светланой ее зовут, – подумав, изрек тот.

– А дети есть?

– Есть. Мальчик и девочка, – уписывая мясо из горшочка, самодовольно ответил Макс. Потом добавил: – Близнецы.

– Поздравляю! – улыбнулась Саша. – А как зовут?

– Маша и Даша.

Улыбка сползла с Сашиного лица.

– Миша! Миша и Даша. Вот, – поспешно поправился бывший муж. – Оговорился я. И нечего на меня так смотреть. Оговорился я! С кем не бывает...

Саша уже не могла находиться с ним рядом. Ковырялась в креманке и думала только об одном – как бы поскорее удрать.

– А Поросенкин твой как?

– Прекрасно. Макс...

– Что?

– Почему ты до сих пор с тростью ходишь?

– Ну как... Без нее мне трудно ходить.

– Ты, наверное, ногу совсем не разрабатываешь? Ленишься? На процедуры не ходишь?

Максим закашлялся:

– Ты это... Заботливая ты моя! И без тебя есть, кому обо мне позаботиться!

– Как ты мне надоел... Ты мне на тысячу лет вперед надоел! – с ненавистью вздохнула Саша.

– Успокойся, ты мне тоже.

– Где координаты того человека, который может помочь Лизе? Ты обещал!

– Вот, пожалуйста... – Макс набросал на салфетке несколько цифр.

– Все, до свиданья... – Саша схватила салфетку и вышла из-за стола.

– Ты куда?

– Домой.

– Давай я тебя хотя бы до метро подброшу...

– Нет, спасибо.

– Эй... Александра!

Но она даже оглядываться не стала. Должно еще лет десять пройти, прежде чем она снова согласится увидеть бывшего мужа!

Дома Саша оказалась в половине десятого вечера – усталая, мокрая от жары, злая.

Как вошла, сразу же зазвонил городской телефон.

– Алло!

– Саша? Добрый вечер. А я вам целый день звоню...

– Добрый вечер... – пробормотала Саша. Сердце ее стремительно забилось – она узнала голос. – Виктор Викторович? Откуда у вас мой номер?

– Очень просто – он был в карте записан.

– А-а... Вообще-то вы ко мне на «ты» обращались.

– Привычка врачебная. Давайте... давай на «ты». Саша, ты... Ты что завтра делаешь?

– Ты хочешь назначить мне свидание? – в первый раз за этот вечер улыбнулась она. – И как мне тебя называть – Виктор, Витя?

– Как угодно. Да, я назначаю тебе свидание... – его голос – мягкий, низкий – завораживал. – Встретимся?

– Встретимся!

Это было больше чем чудо. Он нашел ее. Он все-таки решил не отступаться!

– Тогда я завтра заеду за тобой. В восемь вечера. Устроит?

– Вполне. Сейчас скажу адрес...

– Саша, Саша, я и адрес твой знаю!

– Ах, ну да... – смутилась она.

«Кажется, жизнь налаживается!» – Саша была в таком восторге, что тут же забыла о неудачном вечере.

Виктор Викторович Бородин был мужчиной исключительно пунктуальным (не то, что некоторые!). Заехал за Сашей ровно в двадцать ноль-ноль.

Повез Сашу в очень красивое место – летний ресторан где-то почти в пригороде, с цветущими на клумбах розами, скульптурами греческих богов и дворянской усадьбой на заднем плане, а ныне музеем. Все чинно, благородно и в то же время как-то ненавязчиво...

Но Саша, хоть и в самых лучших своих джинсах и модном топике с принтами, в первый раз подумала: «Надо меняться как-то, что ли... Правильно Лизка говорит – сапожник без сапог!» Она почувствовала, что не совсем соответствует этому месту, а главное, самому Виктору Викторовичу Бородину. Тот был в костюме, при галстуке, с благородной сединой... «Я рядом с ним – как девчонка. Его дочь!»

Как уже упоминалось, Саша по своему образованию была модельером. Все, что касалось стиля – она знала. Форма, цвет, фактура ткани... Шла по городу, и видела, что надо поменять в каждой проходящей мимо женщине, а что – оставить как есть. Представляла, с какой обувью и украшениями одежда должна сочетаться. Какой должна быть прическа и макияж. От иных женских экземпляров приходила в шок. От других – в восторг: «Надо же, какое оригинальное и смелое решение!» Она шила всем своим подругам платья на свадьбу. А также блузки, юбки, пальто... Делала все стремительно и не задумываясь. «Какая красота! – ахали благодарные подруги, любуясь ее работой. – Ни у кого такого больше нет!»

Но себя, как женщину, Саша не видела. Или не хотела видеть. Почему?

– Покажи личико... Тьфу-тьфу-тьфу. Я же сказал – заживет все без следа! – он снова заставил ее повертеть головой.

– Я уже забыла про свой ожог... – улыбнулась она.

– Как же это все-таки произошло? – с интересом спросил Бородин. – Поподробнее...

– Глупая история. Дело в том, что я работаю модельером на швейной фабрике... Курение у нас запрещено. Но девчонки дымят – будь здоров! Хотя здоровья у них, от этого, конечно, не прибавляется... И вот, ушли они все на обед, а я, наоборот, только пришла. Чувствую – дымом пахнет... – принялась рассказывать Саша.

Бородин слушал ее очень внимательно, даже вилку отложил. Задавал вопросы. Качал удивленно головой, восхищался Сашиным бесстрашием. Снова задавал вопросы – словно пытаясь представить, как именно все произошло.

– ...Где? А, значит, здесь у вас балкон, а здесь – столы с этим, как ты его называешь...

– С синтепоном!

– Послушай, но правы твои пожарные – если бы огонь разгорелся, ты действительно оказалась бы отрезанной от выхода! – ужаснулся Бородин. – А этаж какой? Второй? Можно было спрыгнуть в крайнем случае...

– Второй-то он второй, но... Учти, что здание – бывший Дом культуры. Первый этаж – с очень высоким потолком. Там раньше кино показывали, спектакли. На самом деле по метражу наш второй этаж – как обычный четвертый.

– Н-да, уже просто так не спрыгнешь с такой-то высоты...

Мало кто из мужчин, даже очень сильно влюбленных, проявляет такой интерес к чужой жизни. Саша была очарована и растрогана вниманием Бородина к своей особе.

После ужина в ресторане они катались по Москве (машина у пластического хирурга была под стать хозяину – представительского класса, элегантная и мужественная. Внутри пахло кожей, и только!).

Потом наступил момент, когда двое обычно чувствуют себя неловко – а дальше-то что? Но поскольку Бородин был очень мил, а Саша – почти влюблена, то все произошло как-то само собой. Как Виктор Викторович оказался у нее дома, Саша не заметила, да в общем ее никогда не волновали тонкости этикета. Она старалась жить так, как ей хочется – и все.

А сейчас ей хотелось только одного – никогда не расставаться с этим мужчиной.

– Ты живешь здесь одна? – проходя по квартире с бокалом вина (купили по дороге), озабоченно спросил Бородин.

– Да. Одна.

– А раньше?

– Тебя интересует моя личная жизнь? Хорошо, скажу – я была два раза замужем...

– Нет, я не про то! – перебил он. – Мать, отец, братья-сестры... Есть кто-нибудь? – одной рукой он обнял ее за плечи.

– Нет. Я, к твоему сведению, – сирота. Меня воспитывала бабка, да и то не родная, двоюродная... Она уже давно умерла, – призналась Саша.

– О, прости! – вздрогнул он. – Но что же – родители? Где они?

– Лучше не спрашивай. Потом как-нибудь...

– Нет, я хочу знать! – Бородин поставил бокал на книжную полку, повернул Сашу к себе. Его лицо, взволнованное и серьезное, было теперь прямо перед ней.

– Мать у меня – ангел, а отец – дьявол... – пробормотала Саша с тоской. – Но, пожалуйста, не заставляй меня рассказывать эту историю, а то я плакать буду... Я всегда плачу, когда вспоминаю.

– Хорошо, не буду... Не говори ничего... – он поцеловал ее. – Я не хочу, чтобы ты плакала. Я не хочу, чтобы ты плакала, моя девочка.

– Твоя девочка? – едва слышно повторила она.

– Да, ты моя девочка. Такая юная... Ты слишком хороша для меня. Я старый гриб, а ты...

– Все не так! Я не юная, а ты – не старый!

– Значит, ты не считаешь меня старым? Правда?

– Правда...

– Это хорошо... Когда ты тогда, в клинике, отвергла меня, я... – в голосе Бородина было искреннее волнение.

– Я не отвергала тебя, я просто не могла поверить, что могу тебе нравиться! – прошептала Саша, обнимая его.

Они целовались и шептались, шептались и целовались. Бородин оказался нежен, добр, страстен, а у Саши тысячу лет никого не было... Словом, она потеряла голову. Она уже не могла сказать про себя – «почти влюбилась». Она была влюблена без всякого «почти».

...Несколько раз за ночь Бородин включал свет и смотрел на Сашу.

– Что? – сонная, она пыталась закрыть лицо руками.

Он молча отводил ее руки и смотрел, смотрел... С жадностью и восторгом. Так на Сашу еще никто никогда не смотрел. Бородин чуть ли не молился на нее. Потом начинал целовать – лицо, плечи, руки... Саша не ожидала такой прыти от своего нового знакомого, и, под конец, даже стала думать – уж не действие ли это какого-нибудь волшебного препарата?

– Открой глаза... Смотри прямо на меня. Ох, Саша, Саша, Сашенька...

Нет, такую нежность никакой виагрой нельзя было вызвать. Похоже, почтенный Виктор Викторович тоже влюбился.

Под утро они, наконец, заснули, но даже во сне Бородин не выпускал Сашу из своих объятий.

Утром он ушел – да и то, только потому, что надо было в клинику, несмотря на то что день был воскресный.

Саша набрала номер Лизы.

– Привет... Ты не поверишь, но я, кажется, встретила свой идеал.

– Он кто? – быстро спросила Лиза.

– Бородин.

– Ах ты... а говорила... ну, Сашка, обманщица...

– Молчи! Я боюсь, что долго это не продлится! – с отчаянием произнесла Саша. – Все очень хорошо. Даже слишком...

– Дурочка! Ты просто боишься радоваться!

– Но я не верю, чтобы такой мужчина, как он...

– Мог заинтересоваться тобой? – закончила ее фразу Лиза. – Трижды дурочка! У тебя совершенно нет самоуважения, ты не умеешь себя ценить!

– У меня никогда не было долгих романов, я всех теряла... А вдруг и в этот раз?..

– В этот раз все будет хорошо! Кстати, техосмотр я прошла. Спасибо Максу.

– Кому? А, да...

Едва Саша положила трубку, ей позвонил Бородин. Сказал, что соскучился. Потом позвонил в середине дня, и снова сказал что-то приятное.

– Вечером встретимся?

– Да! – тут же ответила Саша. – А то, ты знаешь, у меня впечатление, будто все это мне приснилось!..

– Милая ты моя... – растроганно засмеялся тот.

«Какой он необыкновенный! Мне очень, очень повезло! – дожидаясь вечера, Саша бесцельно бродила по квартире. – А если он сделает мне предложение? Такой серьезный человек... не может не сделать! Не сейчас, конечно, а потом... Соглашаться, или нет? Конечно, соглашаться! И я должна ему все рассказать...» – от этой мысли Саше стало немного нехорошо.

Она не солгала Бородину, когда вчерашним вечером просила не расспрашивать ее о родителях. О прошлом без слез вспоминать было невозможно.

Ее мать – ангел. Отец – дьявол.

Саша снова достала альбом с семейными фотографиями. Она почти никогда не открывала его, хотя фото отца там не было. Но каждая страничка альбома словно напоминала – этот человек существовал. Это он все разрушил. Уничтожил. Стер улыбки со счастливых лиц...

Саша заставила себя открыть альбом.

Она словно репетировала то, что собиралась в скором времени поведать Бородину.

– Мамочка. Моя мамочка... – Саша ладонью погладила фото на первой странице.

На нее смотрела мама – юная и очень красивая. Здесь ей лет семнадцать, она еще в школьной форме... В те времена была школьная форма – коричневые платья и белые фартучки – по праздничным дням. В будни – черные...

Мама улыбалась печально, нежно и как-то обреченно – словно предчувствуя то, что ждало ее впереди.

Вот мама в свадебном платье. Здесь ей восемнадцать. Уже заметно аккуратный, круглый животик. В нем – Саша... Но жениха рядом нет – поскольку часть фотографии отрезана. Отрезана и уничтожена. Ясно, кто там был запечатлен...

Вот она, Саша, младенцем – у родной бабушки на руках. «Какое счастье, что бабушка так и не узнала... – вытирая слезы, в тысячный, миллионный раз подумала Саша. – Это ужасно, когда родители переживают собственных детей! Так что в каком-то смысле бабуле повезло. Всего за пару месяцев до мамы!»

Бабушка Саши умерла своей смертью. А через несколько недель убили ее дочь, маму Саши. Самой Саше было в то время три года. А убил Сашину маму ее муж, то есть – Сашин отец.

В общем-то история была вполне банальной, бытовой – муж убил жену. Большинство преступлений совершается на бытовой почве – по глупости, зависти, из ненависти, ревности... Это только в кино и книгах рассказывается о жутких и загадочных преступлениях, разгадать которые под силу только хитроумному сыщику.

Но Саше не было легче от того, что тайну смерти ее матери разгадали легко и быстро. Весь кошмар заключался в том, что ее родной отец убил ее родную мать. Приревновал к кому-то – и зарезал.

Вот так, запросто... О малолетней дочери папаша даже не подумал!

Отца посадили. Сидел он в тюрьме долго, лет двенадцать или четырнадцать... Саша не знала точно, поскольку его судьбой не интересовалась. А еще потому, что сам родитель после своей отсидки домой так и не заглянул. Жил где-то там, у кого-то там... Ни разу за столько лет не испытав желания встретиться с дочкой!

Но Сашу подобное равнодушие не шокировало. Даже в каком-то смысле радовало... И слава богу, что она не видела папашу – а то сама бы его убила невзначай!

Воспитывала Сашу двоюродная бабушка. Женщина простая, добрая, одинокая. Она была очень привязана к девочке – в этом смысле Саше повезло, конечно. Ее любили, она не знала всех тягот абсолютного сиротства. Повезло-то повезло, но легче от этого не было...

Сколько себя осознавала, Саша всегда тосковала по матери. Хоть ей и было тогда три года, когда убили мать, но она смутно помнила – юную женщину с тонкими руками и копной темных волос, от которой пахнет чем-то родным – когда утыкаешься в нее всем лицом, всем телом.

Помнила ее голос:

– Сашурочка моя родненькая!

Руки женщины, точно крылья, накрывали Сашу, прятали от всего мира. Потом кто-то нехороший разомкнул эти крылья, отнял у Саши все запахи и звуки, отнял все.

Иногда Саше казалось, что она помнит и бабушку, родную бабушку. В чем-то темном, цветастом, бабушка взволнованно говорит о чем-то своей дочери (маме Саши), разводя руками. Говорит и говорит, говорит и говорит... Наверное, бабушка была далеко не молчуньей.

Саша очнулась от печальных мыслей только тогда, когда раздался звонок в дверь.

Это был Бородин – с огромным букетом цветов.

– Ждала?

– Ждала! – выдохнула Саша и повисла на нем. В этот раз Бородин был одет проще – джинсы, льняной пиджак. Он показался Саше таким красивым, таким милым, что она окончательно потеряла голову.

– Погоди, дай мне на тебя посмотреть... – он оторвал ее от себя, и вновь принялся изучать – пронзительным, жадным, изумленным взглядом.

– Что?

– Ты красивая... – словно в ответ на ее мысли, тоже пробормотал он. Затащил в комнату, усадил к себе на колени. – Ты мне очень нравишься... Какие у тебя руки, боже, какие руки... – он покрыл ее руки поцелуями – от кончиков пальцев до плеч. – А плечи!

Он рассматривал ее всю и всю покрывал поцелуями. Он словно поклонялся ей...

Такое фанатичное поклонение было приятно, и даже жутковато немного становилось... «Что он во мне нашел, чему так удивляется? Я совсем обычная... Обыкновенная женщина! – думала Саша, позволяя Бородину вертеть себя как угодно. – Хотя нет: если любишь, любимый человек кажется чудом. Наверное, он меня любит!»

...Она пришла в себя на кровати. Обнаружила, что лежит на спине, открыв глаза, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Господи, Виктор, что ты со мной делаешь...

– Что? – он снова навис над ней. – Ты моя, Саша! Только моя.

Саша засмеялась, повернулась на бок.

– Не понимаю, что ты во мне нашел, – немного рисуясь, скромно произнесла она. – Такие красавицы у вас по клинике ходят... Своими глазами видела!

– Так они все ненастоящие, сделанные! – засмеялся Бородин. – Причем многие – моими собственными руками! – для убедительности он даже пошевелил пальцами.

– А какая разница – настоящая красота или сделанная? Все равно она – красота!

– Ты не понимаешь.

– А ты расскажи...

– Иногда я чувствую себя конкурентом господа бога, – серьезно произнес Бородин. – Я, пластический хирург... Потому что мои творения совершенней того, что сделал Он. Я словно доделываю его работу, которую Он поленился довести до конца. Но бывает, что иногда (очень редко!) я понимаю – мне еще очень далеко до Него. Когда я увидел тебя, Саша, то ощутил собственное ничтожество...

– Ты мне льстишь, – прошептала она.

– Ни капли, – он лег рядом с ней, прижал к себе.

– Ты любишь свою работу?

– Да. Но девяносто процентов того, что я делаю – это рутина. Одно и то же, одно и то же... – он помолчал. – Впрочем, у меня есть отдушина.

– Какая?

– Я ведь, Сашенька, не просто практикующий хирург, я еще и научными разработками занимаюсь, – не сразу ответил Бородин. – Экспериментальная медицина, так сказать...

– Неужели? А что за эксперименты? – с интересом спросила Саша.

– О, это долгая история... А вот ты... Ты обещала рассказать мне о своей семье, – оживился он.

– Хорошо.

Саша встала, накинула на себя рубашку, принесла из соседней комнаты альбом. Села рядом с Бородиным, перелистнула страницы.

– Это ты? – спросил он.

– Нет, это моя мама...

– Похожа!

– Так вот, если тебя интересует моя жизнь, я расскажу ее тебе. Она вполне обычная, единственное – ни одному человеку не пожелаю быть героем такой истории...

И Саша поведала Бородину о своем прошлом. О матери, об отце, о всех смертях и убийстве, и о том, как ее воспитала двоюродная бабка... Бородин слушал внимательно, задавал вопросы. Его, похоже, волновало абсолютно все, что касалось Сашиной жизни.

– Бедная моя! Да, нелегко тебе пришлось... – вздохнул он в конце.

– Бывают истории и пострашней! – справедливости ради заметила Саша. – Так что мне повезло в каком-то смысле...

– А твой отец?

– Что – мой отец?

– Он вышел из тюрьмы? Он жив?

– Да, он жив и уже давно на воле... – неохотно призналась Саша.

– Ты его видела? Как он объясняет свой поступок?

– Не поступок, а преступление. Никак... Я его не видела, и видеть не хочу! – сквозь зубы произнесла Саша.

– Это правильно, – Бородин наклонился, поцеловал ее колено. – Прошлое нельзя изменить. Смириться с ним тоже нельзя! Поэтому я тебе как врач говорю: проще и мудрей – забыть обо всем. Аминь.

– Аминь... – прошептала Саша.

Бородин сдержал свое слово – он вел себя так, словно не было этого разговора.

С ним было интересно и спокойно. Он был надежен и нежен. Идеальный мужчина!

Они с Сашей встречались почти каждый день, в выходные как-то съездили в подмосковный санаторий. Бородин намекал на поездку к дальним экзотическим островам, в которую он хотел бы отправиться «с одной замечательно красивой девушкой»...

Лиза Акулова, равно как и прочие работницы швейной фабрики «Притти вумен», исходили слюной от рассказов Саши о своем новом друге.

– Ой, Сашка, нам бы такого мужика! На острова зовет, значит?

– Ага!

– Пополам скидываетесь, или он за тебя платить будет?

– Что вы, девочки, я даже не знаю, сколько вообще это будет стоить и где билеты заказывать! – смеялась Саша. – От меня требуется только одно – сказать «да» и принести загранпаспорт.

– Вот это мужик! Счастливая, Сашка! А дома у него была?

– Конечно!

subtПрошлое

Зима 1941 – 1942 годов была самой тяжелой для осажденного Ленинграда. Люди падали без сил прямо на улице, и больше уже не вставали.

Митя днем работал на заводе, теперь Аля ходила за водой сама. Шла к проруби в Неве, потом ставила полное ведро на детские саночки, и медленно брела назад, боясь расплескать драгоценные капли.

От холода леденело сердце. Аля чувствовала себя такой усталой, такой пустой, что хотелось умереть – как можно скорее.

Она заставляла себя отвлечься от черных мыслей. Но как это можно было сделать? Очень просто.

Аля считала тела. Одно, другое, третье... Вот кто-то прямо на ее глазах падает в снег – секунду назад это был человек, а сейчас уже просто тело – а ее бескровные губы шепчут:

– Четыре...

За один поход она насчитывала десять-пятнадцать умерших. К утру их забирала «похоронная команда», но на следующий день неизменно появлялись новые. И жалеть кого-то, страдать – не было сил. Ни у нее, ни у кого-то еще. Все в городе привыкли к смерти.

И только ненависть к предателю, из-за которого разбомбили Бадаевские склады, не покидала Алю.

Конечно, запасы продовольствия на них не были столь гигантскими. Но даже если бы их хватило на несколько дней (да что там, хотя бы на один!) – кто-то бы точно остался жив. Протянул бы до того дня, когда открыли Дорогу жизни. Протянул бы до декабря, когда увеличили паек, протянул бы до весны, протянул до конца войны... Ведь должна же она когда-то кончиться?!

...Она с трудом втащила ведро по лестнице (все-таки, расплескала немного), вошла в квартиру. За стеной тихо скулил Борис, но Аля привыкла не обращать на него внимания. Зашла в свою комнату.

– Бабушка, я принесла воды. Хочешь кипяточку? Сейчас поставлю чайник... Бабушка?

Аля шагнула вперед и увидела, как с подлокотника кресла, на котором сидела старуха, завернутая в несколько одеял, спрыгнула на пол крыса. Крыс в городе было несчетное количество, они обнаглели донельзя...

– Кыш! Вот тварь... Бабушка!

Аля подошла ближе. Из-под вороха одеял на нее смотрели мертвые, пустые глаза.

Аля молча легла на диван, укрылась другим одеялом. Ей было все равно.

На следующее утро пришел Митя.

Разогнал крыс, накормил Алю, стукнул в стенку Борису:

– Борь, зайди на минутку!

Явился Борис – трясущийся, жалкий, напоминающий скелет.

– Надо старуху вынести. Помоги.

– Я не могу. Я не могу. У меня нет сил. Я помню, там, под Севильей...

Митя, недослушав, с трудом покатил Ольгу Михайловну прямо в кресле к выходу. Вернулся через полчаса:

– Ну все, ее похоронная команда забрала. Говорят, на Серафимовское кладбище повезут.

– Как же ты ее с лестницы спустил? – пробормотала Аля. – Она же тяжелая...

– Никак, – просто ответил Митя. – Она сама по ней съехала, как с горочки. – Лестница-то вся заледенела от воды. Жильцы будь здоров наплескали!

Митя сел рядом с Алей, повернул ее лицо к себе.

– Слушай, Алька... Одна ты тут не выживешь. Пошли ко мне. У меня и печка лучше, и до воды ближе. Хоть на пару шагов, но ближе! И фикус у меня есть.

– Что? – прошептала она. – Настоящий фикус?

– Ага. Идем, я тебе из него щей сварю.

– Митька, спасибо... Но я не хочу. Сам свой фикус ешь.

– Сам? Ну вот еще! – возмутился он. – Хватит тут симулировать, пошли! – он потянул ее за руку.

– Митька, оставь...

– И не подумаю! Ты что, сдохнуть тут хочешь? Как твоя бабка? Пошли! И чтоб я больше этих пораженческих речей не слышал!

Он (откуда только силы взялись!) поднял Алю на руки. И понес к дверям.

На лестнице сел на «пятую точку», устроив Алю у себя на коленях, и, придерживаясь рукой за перила, осторожно заскользил вниз – возле перил намерзло столько расплескавшейся воды, что, действительно, с лестницы можно было съезжать, как с горки.

Внизу положил Алю на санки, укутал в одеяло и покатил.

Аля лежала молча, глядела в ясное, солнечное зимнее небо. От голода и холода она почти ничего не соображала. В голове мелькнула лишь одна вялая, равнодушная мысль: «Глупый Митя... И чего он жилы из себя тянет? Бросил бы меня давно!»

Она почти не помнила, как Митя привез ее к своему дому, с трудом втащил по лестнице. Не помнила, как он положил ее на широкую тахту, укутал ворохом одеял и пальто.

– Сейчас «буржуйку» растоплю, щец сварю... У нас будет роскошная жизнь!

Словно сквозь туман Аля слышала, как Митя принялся рубить топором шкаф, время от времени принимаясь ругаться шепотом – шкаф был дубовый, старинный, основательно сделанный. Век бы еще простоял!

Потом сварил щи из фикуса, показавшиеся Але необыкновенно вкусными.

– Ну, как?

– Спасибо, Митенька...

Кстати сказать, Митя отстриг Але ее великолепные косы, как ни жалко их было – донимали вши.

Ночью они спали вместе, тесно прижавшись друг к другу, но в их объятиях не было ни одного намека на эротику – в эти дни в Ленинграде все спали вместе, поскольку отопление не работало, а морозы – ого-го, очень жестокие!

Тристан и Изольда, между которыми по ночам лежал меч, и в подметки им не годились со своей рыцарской невинностью – просто такова была сейчас суровая, простая наука выживания.

Аля и Митя были как брат и сестра. Просто два человеческих существа, в которых еще теплилась дыхание. В Мите – чуть больше, и потому он пытался согреть Алю.

Надо сказать, у него это получилось. Они оба выжили. Дотянули до весны. А там паек еще немного увеличили, солнышко стало пригревать...

Все это время Аля лежала, днем изредка выбираясь из комнаты на кухню. У Мити были соседи – но она их ни разу так и не видела, слышала только несколько раз глуховатые и скупые разговоры за стеной.

Однажды Аля проснулась, потянулась – и поняла, что чувствует себя вполне сносно. Выпростала из-под одеяла тощие руки, с недоумением принялась их разглядывать. «Господи, какая я грязная!..»

Она накинула на плечи старое пальто, взяла под мышку деревянную шайку и потащилась в общественную баню – только там можно было как следует отмыться.

В Белозерской бане в женском отделении дуло из разбитого во время артобстрела окна, кое-как заколоченного фанерой. Аля налила в шайку горячей воды и принялась медленно, сосредоточенно мыться.

Она так давно не видела собственного тела, что не узнавала себя. Это – она? Эти кости в прозрачной оболочке – она?!.

Но вокруг двигались такие же тощие, костлявые тела с пустыми мешочками кожи на груди... Женщины говорили, смеялись над собственной худобой. И Аля тоже засмеялась – в первый раз после начала войны.

...Она вернулась в квартиру Мити отмытая, с хрустящими от чистоты короткими волосами, переоделась в платье, оставшееся от какой-то Митиной родственницы, и принялась за уборку. Солнце пробивалось сквозь пыльные, серые, заклеенные бумажными полосками окна. «Эх, помыть бы их сейчас, быстренько...»

Аля пошла на кухню за ведром.

Там стоял какой-то мужчина, к ней спиной – доставал с полки чайник.

– Добрый день, – сказала Аля.

– Что? – человек обернулся, и внезапно Аля узнала в нем Артура. Артура?.. Артур – Митин сосед?..

Тот самый Артур?..

Аля стояла, окаменев, прижав руки к груди, во все глаза глядя на мужчину. Он или не он? Ну да, конечно он, какие могут быть сомнения... Эти рысьи глаза, эта улыбка!

Мужчина смотрел на нее с недоумением, потом что-то дрогнуло в его лице.

– Аля? Вы – Аля? А я не сразу узнал... Ох, какие ж у вас были замечательные косы, Аля! – добродушно произнес Артур и принялся в энергичном рукопожатии трясти ее ладонь. – Здравствуйте, Аля. Вот и свиделись! Такая жизнь, проклятая война... Митька говорил, что у него подопечная есть, но я даже не подозревал, что это именно вы, Аля...

Аля не в силах была и слова произнести. Стояла и смотрела на Артура.

«Почему он улыбается? Почему он так мне обрадовался? Ах, да, он ведь не знает, что я за ним тогда следила! Он не знает, что я его подозреваю... – роились мысли в ее голове. – Он не должен знать, что я его подозреваю! Что делать, что делать?»

– Аля, с вами все в порядке?

– Нет, – прошептала Аля. Вероятно, от слабости и шока она на миг сошла с ума, потому что в следующее мгновение сказала: – Артур... это вы посылали сигналы фашистам? Тогда, в начале осени...

Они были одни в доме. Он был сильней, больше, взрослей. Он мог задушить ее. Зачем ему такая опасная свидетельница?.. Свернуть ей шею, точно цыпленку! Задушить и уйти. Никто бы и не догадался – еще одна жертва блокады валяется на полу, в пустой квартире!

Артур стоял и смотрел на Алю. И думал.

О чем он думал? Господи, если б знать, что скрывается за его рысьим взглядом, какие намерения...

Аля попятилась назад, схватила утюг с чьего-то стола – закоптелый, черный, тяжелый, которым не пользовались, наверное, с начала войны.

– Аля?

– Не подходи ко мне!

– Аля!

– Убью... Ты предатель, диверсант, немецкий шпион... Признавайся!

– Аля... – он вдруг засмеялся – тихо, печально. Его смех был больше похож на плач. – Ты – тоже? Видно, все в этом городе сошли с ума, в любом подозревают шпиона...

– Ты – не любой. Я шла за тобой. Тогда, помнишь? Была тревога, но ты не стал прятаться в убежище, ты сбежал! – задыхаясь, произнесла она, едва удерживая обеими руками утюг. – А потом я увидела зеленые цепочки... Ты указал фашистам, куда надо сбрасывать бомбы. Прямо на Бадаевские склады!

– Ты видела это?

– Да, видела! – крикнула она с ненавистью.

– Прямо то, как я стреляю из ракетницы?

Аля смешалась:

– Нет, но... Это был пустой дом!

– Ты в него заходила?

– Нет, но...

– А ты видела, как я заходил в него?

– Видела! – закричала Аля. На самом деле она не видела того момента, как Артур заходил в заброшенный дом. В ту короткую секунду она пряталась за углом. Но какие могут быть сомнения, если Артур уже стоял перед аркой, ведущей во двор-колодец?..

– Неправда.

– Ты – немецкий шпион. Диверсант! Предатель!

Артур продолжал смотреть на нее своими странными глазами. Потом вдруг сделал шаг вперед и быстро опустился на колени.

– Ты считаешь, что я предатель? Ну, тогда убей меня, – опустив голову, глухо произнес он.

Чугунный утюг в Алиных руках теперь дрожал над затылком Артура.

– Это глупое недоразумение. Ошибка. Я не подавал никаких сигналов.

– Но там никого больше не было, на той улице. Только ты и я!

– Аля, враги могли прятаться. А я просто проходил мимо.

– Это был ты! Почему ты не стал прятаться в бомбоубежище? – дрожа, забормотала она. – Почему? Ты торопился подать врагам знак, пока они кружатся в своих самолетах над городом... Ты ждал налета!

– Аля, я торопился в госпиталь. Я не мог отсиживаться в подвале. Я должен был помочь раненым! Вот хочешь, сама сходи завтра в больницу имени Эрисмана, где я работаю, и спроси... Да я там днюю и ночую!

На кухне повисла напряженная тишина. Потом Аля вздохнула и с грохотом бросила утюг обратно на стол. Она поверила Артуру. Не может же, в самом деле, человек такой быть сволочью! И сам голову подставил... Правильно она сомневалась – никакой Артур не предатель.

Артур поднял на нее лицо. Смотрел долго, с удивлением, потом произнес:

– Ну вот, теперь мы на «ты»...

Внезапно завыла сирена.

– Налет. Пойдешь в бомбоубежище?

– Нет. Мне все равно, – покачала Аля головой. – Я Митьке вру, что хожу, а на самом деле – нет...

– Я тоже не хожу.

– Почему?

– А бесполезно. Если «пятисотка» прилетит, не спасешься ни в каком бомбоубежище...

«Пятисотками» называли фугасные бомбы весом в полтонны... Артур снова взял Алю за руку. Она вырвала руку, спрятала ее за спину.

– Тебе и без кос хорошо, знаешь?.. – тихо произнес Артур.

Раздался стук метронома. В осажденном Ленинграде, после сигнала тревоги, по радио передавали стук метронома – монотонный, тоскливый, жуткий звук.

– Пожалуй, спущусь в бомбоубежище, – сказала Аля.

* * *

...У Бородина была квартира в новом элитном доме. Само собой, улучшенной планировки. Все в ней было красивым, удобным, окна – во всю стену!

– Нравится? – спросил Бородин, когда в первый раз пригласил к себе Сашу.

– Очень! – искренне ответила та. – А сколько книг...

Она подошла к книжным полкам, стала читать названия.

– Это все старинные, – Бородин открыл стеклянные дверцы, достал несколько томов. – Посмотри...

Саша перелистнула несколько страниц – пожелтевших от времени, в дореволюционной орфографии, с гравюрами.

– Боже мой, начало девятнадцатого века! – поразилась она, увидев дату в начале одной из книг. – Тогда Пушкин еще жил!

– Милая ты моя... – ласково засмеялся Бородин и поцеловал Сашу в лоб. – Да, тогда еще был жив Пушкин. Я, Сашенька, собираю старинные книги. Это мое хобби.

– Замечательное хобби!

– Скупаю у букинистов все подряд... У твоих знакомых, может быть, есть старые книги? Изданные сто, пятьдесят лет назад? Сорок, тридцать лет назад?

– Н-не знаю... У Лизы Акуловой есть какие-то журналы, начала двадцатого века...

– Нет, журналы меня не интересуют, – Бородин пристально, ласково смотрел на Сашу.

– Я спрошу.

– Спроси.

– Я еще у себя пороюсь! – Саша жаждала помочь ему. – Вдруг найду что-то интересное...

– Я готов заплатить хорошие деньги.

– Виктор, перестань! – отмахнулась она. – Мне не нужны деньги...

– Да ты святая у нас, выходит! – засмеялся Бородин. – Посмотрите на нее – ей не нужны деньги!

Саша тоже засмеялась. Разумеется, от денег она не отказалась бы... Но отношения с Бородиным казались ей более ценным приобретением. Разве можно было купить любовь такого человека, как он? Нет. Книгой, пусть даже самой дорогущей в мире, не жалко было пожертвовать ради него!

«А есть ли у меня эти самые старые книги? – приехав домой размышляла Саша. – Вроде что-то было?»

Она перерыла весь свой книжный шкаф – но в нем самыми старыми были ее детские книги. Вот, как, например, эта – сказки того же самого Пушкина. Издательства «Детгиз»...

Саша даже расстроилась. Виктор ради нее ничего не жалел!

Потом смутное воспоминание пронеслось перед глазами – она на даче. Очень давно. Очень, очень... Мама идет по саду, и солнце освещает ее всю. Пахнет свежескошенной травой, небо такое ясное, пронзительно-синее... Последнее лето маминой жизни. Бабушка умерла, и мама хочет продать дачу – своей подруге, как там ее... Свете Поповой!

Неожиданно Саша вспомнила то, что ненужным грузом лежало в глубинах ее памяти. У их семьи была дача – ее купил дед. Потом дед заболел, и тогда бабушка решила продать дачу – деду на лекарства. Но не успела – дед помер.

Потом умерла бабушка, и после ее смерти, сразу же, мама решила во второй раз продать дачу. И продала все-таки. Этой самой Свете Поповой.

Разумеется, подробностей Саша не помнила, и вся эта история о даче – со слов двоюродной бабки (бабы Зои), ее воспитавшей.

Так вот, на даче было полно старых вещей, книг, мебели... Ничего не выбрасывалось, свозилось туда. Если Света Попова не тронула залежи старья на чердаке, то можно было надеяться найти что-то интересненькое!

Саша хорошо помнила и Свету Попову, мамину подругу. Она часто заглядывала к сиротке, болтала с бабой Зоей и вообще была очень добросердечной женщиной. Помогала чем могла, привозила ягоды с той же самой дачи, звала Сашеньку в гости. Одно лето (ей было лет девять тогда), Саша провела на своей бывшей даче. Помнила завалы на чердаке, которые тетя Света обещалась разобрать, да все «недосуг» ей было. Больше Саша на дачу не ездила, но тетя Света продолжала звонить, поздравляла Сашу то с днем рождения, то с Новым годом. Потом звонки стали все реже.

В последний раз тетя Света звонила лет пять назад.

«Не пять, а четыре! Мне тогда тридцать исполнилось – юбилей! Но я юбилей не отмечала, тетю Свету не приглашала – а надо было позвать. Она же совсем одна!»

В первый раз Саша почувствовала раскаяние – за то, что забыла о тех, кто любил ее. А вдруг тетя Света умерла? Или жива и нуждается в помощи?!

Саша нашла телефон маминой подруги, набрала ее номер.

– Да! Говорите! – раздался в трубке веселый шамкающий голос.

– Тетя Света?

– Я... А кто говорит?

– Это Саша. Саша Силантьева.

– Сашенька?! Милая ты моя, дорогая! – похоже, тетя Света даже разрыдалась от радости. – Ох, сколько лет...

– Теть Свет, простите меня.

– Да за что?.. – изумилась та.

– Я так давно вам не звонила!

– Я сама замоталась чего-то... Я сама могла позвонить! Это я прощенья прошу, Сашенька моя дорогая...

– Теть Свет, как вы там?

– Я-то? А что со мной сделается... Вот, на пенсию только вышла. А ты? Как муж? Дети есть?

– Ни мужа, ни детей, – засмеялась Саша.

– О-ой, и этого своего, второго – тоже послала, да? Ну и правильно! Зачем они нужны, мужики эти! Я вон всю жизнь одна – и слава богу, нервы мне никто не мотает, над душой не стоит...

– Я не совсем одна, если честно – у меня есть кавалер... Очень хороший человек, – призналась Саша.

– Кавалер? А и правильно, так живите, не расписываясь! – тетя Света Попова, похоже, была готова принять все, что происходило с Сашей.

– Теть Свет, а дача?

– Дача? Да все так же, стоит... Ремонт надо бы сделать, да все недосуг. Может, соберусь следующим летом. А ты приезжай на дачу-то! И кавалера своего бери! – с радостью предложила женщина.

– Спасибо, спасибо... Я ведь не просто так про дачу спрашиваю, а с корыстными целями, – сказала Саша. – Помните, там наши старые вещи лежали на чердаке?

– Помню! А то! До сих пор лежат, все выбросить недосуг. Может, следующим летом займусь...

– Очень хорошо, что не выбросили! – обрадовалась Саша. – Мой кавалер старые книги собирает. Там, я же помню, были какие-то книги на чердаке... Я готова хорошо заплатить! – предупредительно воскликнула Саша. «Куплю у тети Светы книги и подарю Виктору!» – моментально решила она.

– За что? Вещи-то – вашей семьи! Что ж я, злыдня какая... – обиделась тетя Света. – За твои-то вещи с тебя еще и деньги требовать... За старье за это... Нет, ну ты скажешь, Саш!

– Спасибо, теть Свет...

– Не за что! А ты вот что... Поедем завтра на дачу вместе. Как?

– Поедем!

...Они встретились на вокзале.

Саша сразу узнала подругу матери – по розовой кофте, которую тетя Света, помнится, купила лет десять назад. И эта черная юбка, похоже, была давно знакома Саше... Только белые кроссовки выглядели относительно новыми.

«Она же не старая совсем! Пятьдесят пять лет ей... Всего-то на пару лет старше мамы!» – огорчилась Саша, подходя к расплывшейся, бесформенной женщине с седым пучком на затылке и неровно подведенными аспидно-черным карандашом, круглыми глазами.

Света Попова никогда не умела одеваться, краситься, и все свои дела она откладывала на потом – потому что сейчас ей было лень заниматься ими.

– Ой, Сашенька! Подросла, вытянулась... – совсем как в детстве закудахтала тетя Света, обнимая Сашу полными, невесомо-мягкими руками.

Уже много лет Саша не росла. И вес у нее был тот же, что и в далекой юности. Но доказывать это тете Свете не имело смысла. Она, Саша, всю жизнь была для нее маленькой девочкой. Тетя Света была не в ладах со временем и, похоже, не замечала, что прожила уже большую часть жизни.

– Вы все такая же, теть Свет...

– Ой, нет, я старею... Елки зеленые! – тетя Света едва успела подхватить выскочившую изо рта вставную челюсть. – Чуть зубы не убежали... – улыбаясь, прошамкала она.

Саша помнила эту челюсть. Тетя Света давно собиралась поменять ее на более удобную, но, видно, за столько лет так и не нашла для этого времени...

– Я помню эту кофту...

– Ой, сносу ей нет! Очень удобная... Прям жалко выбросить! Я, Сашенька, такого размера, что на меня трудно что-то подобрать... – Тетя Света подхватила Сашу под локоть и потащила к платформе. – Вон наша электричка, билеты я заранее купила! Вот и донашиваю старое... – беспечально добавила она.

– Давайте я вам что-нибудь сошью, теть Свет!

– Ты у нас мастерица – золотые руки! Уж такая молодец... Видела б тебя мать... – Света Попова вытерла щеку о плечо.

– Давайте я вам что-нибудь сошью, теть Свет? – упрямо повторила Саша.

– Ну вот еще, делать тебе нечего...

– Теть Свет, я очень быстро шью... Нет проблем!

– Брось. Потом. Не сейчас. Вот доношу эту кофту, тогда и приду к тебе... – тете Свете было абсолютно наплевать, как она выглядит. – Народу-то, смотри! А жара-то какая...

Их подхватило людским потоком, внесло в вагон. Тетя Света сумела втиснуться на одно свободное место у окна. И тут же принялась энергично пихать бедром мужчину лет сорока пяти, в черных очках.

– Молодой человек, подвиньтесь! Столько места заняли... Сюда еще девушка может влезть!

– Ничего-ничего, я постою! – замахала руками Саша.

– Сорок минут ехать, куда ты постоишь! – возмутилась тетя Света. – Молодой человек, ну буквально еще сантиметров на десять сдвиньтесь...

– Я сейчас в проход упаду! – злобно проскрипел «молодой человек».

– Не надо никуда двигаться, я постою...

– Сорок минут на ногах стоять!

– Дама, не толкайтесь! Я инвалид второй группы, между прочим...

– Ой, ну не надо, каким это местом вы инвалид?! – моментально ввязалась в дискуссию тетя Света.

– Справку показать?

– Ой, ну не надо, я вам хоть десять справок могу сделать...

– Я не буду садиться! Теть Свет, пожалуйста!

Публика с интересом слушала их перебранку.

– А и ладно, пусть сидит! – злорадно воскликнула тетя Света. – Согласно статистике, нынешние мужики лет на десять раньше женщин помирают. Пу-усть сидит, бедный, может, ему совсем недолго осталось...

Мужчина побледнел, потом покраснел. И, бормоча что-то себе под нос, встал и начал с трудом протискиваться сквозь толпу – в соседний вагон, должно быть.

– Садись, Сашенька... – тетя Света дернула ее за руку. – Вот скотина, да? Нормальных мужиков совсем не осталось... Твой-то, новый – не такой?

– Что ты! Очень хороший человек... Хирург! – заочно защитила Саша Бородина.

– А чего лечит?

– Он пластический хирург.

– Денег небось гребет? – восхитилась тетя Света. – Я слышала, пластические хирурги сегодня много заколачивают...

– Да, он небедный, – была вынуждена согласиться Саша.

– Ой, а что в конце мая со мной было... – мгновенно отвлеклась тетя Света. – Ужас! Мне ж сволота этот попался... Прям рядом со мной сидел, вот как ты сейчас!

– Какой сволота?

– Папаша твой, чтоб ему пусто было!

– Мой отец? – пробормотала Саша, и внутри у нее все сжалось.

– Ну да! Он, оказывается, недалеко от моей дачи обретается, за одну остановку... При заводе работает и живет в бараке, там еще башня водонапорная рядом – ну, мы сейчас мимо поедем, я тебе покажу...

– Вы с ним говорили, теть Свет?

– Так, немного...

– Как же ты его узнала?

– Эту морду не узна-аешь... – злобно хмыкнула тетя Света. – Пообтрепался, конечно, скрючило его здорово, но морда-то – та же! И он меня сразу узнал.

– Обо мне спрашивал?

– Нет, – тетя Света быстрым движением вытерла щеку о плечо. – Сердце у него каменное, у змея этого... о родной доченьке...

– Теть Свет, не говорите мне больше о нем, – тихо произнесла Саша. – Знать ничего не хочу...

– И правильно. Ну его... Бог все рассудит! – пафосно заключила тетя Света.

...Скоро они вышли из электрички. Пахло свежестью, и жара здесь была не так мучительна, как в городе.

Они шли по узкой тропинке вдоль бесконечных заборов. Было тихо, лишь где-то далеко, над головой, гудел самолет.

– Узнаешь?

– Так, чуть-чуть... – вздохнула Саша. Она все-таки хотела расспросить тетю Свету подробней – как выглядел отец, что говорил – но не могла.

Вот и бывшая их дача – покосившиеся столбы, заросший высокой травой участок, за которыми виднелся деревянный большой дом.

– Вы здесь часто бываете?

– Ну, не всегда удается выбраться...

– Сдавали бы дом на лето, – предложила Саша. – Желающих много...

– Как-нибудь! Вот разберусь с делами... Трава-то вымахала – а?.. И не пройдешь...

Они поднялись по ступенькам на веранду, тетя Света огромным ключом открыла дверь. Пахнуло холодным застоявшимся воздухом, пылью.

Судя по всему, тетя Света не заезжала сюда лет десять – не меньше...

– Убраться бы не мешало... – вздохнула та. – Пылищи! А это что? Ой, так и стоит с прошлого приезда... – тетя Света принялась ворочать трехлитровую банку с загадочным содержимым фиолетового цвета. – Огурцы! Надо выбросить...

Саша прошла вперед, прикоснулась к плетеному креслу-качалке. Потом зажмурилась – сквозь сомкнутые ресницы окружающее стало казаться зыбким, нереальным... Голоса, запахи, звуки отдаленным, смутным ураганом пронеслись в сознании – и такая тоска вдруг охватила Сашу!

– Я сразу на чердак пойду, теть Свет... – пробормотала Саша.

– Помочь?

– Нет, я сама...

– А мне-то что делать? – с явным облегчением воскликнула тетя Света. – Может, картошки сварить? У меня и тушенка есть с собой... Ты голодная, Саш? – с надеждой спросила она.

– Да, – ответила Саша.

– Тогда я сейчас... – еще больше оживилась бывшая материна подруга. – Лучок, я видела, там растет, укропчик...

Единственное, что хотелось делать Свете Поповой и что она делала легко и с удовольствием – это приготовление пищи.

Саша залезла по скрипучей лестнице вверх, подняла крышку люка. Облако пыли моментально окутало все вокруг. Света Попова, судя по всему, не была на чердаке никогда.

Завал старой мебели, детская кроватка – ее, Сашина... Ржавое семейство тазов и тазиков... Какие-то тюки, явно с бельем... Сундук.

Спотыкаясь, Саша с трудом добралась до него.

Подняла тяжелую крышку – сундук был без замка.

Книги.

Саше стало чуть веселей, когда она подумала, что сможет найти что-то интересное для Бородина...

Собрание сочинений Льва Толстого – вышло при Сталине. А это что? Какие-то романы о целине, судя по названию... Энциклопедия животного мира – в семи томах. Справочник бухгалтера. Мифы и легенды Древней Греции. Романы о войне, изданные в годах шестидесятых... Труды писателей-деревенщиков. Стопка журналов «Юность» – за начало семидесятых годов двадцатого века. Все не то, не то...

– А это что? – Саша вытащила на свет божий увесистую книгу в черном кожаном переплете, слегка потрескавшемся от времени. Открыла.

Тексты на иностранном языке, какие-то медицинские рисунки, довольно неприятные... Бумага тонкая, полупрозрачная, буквы странные. Это и не книга вовсе! – догадалась Саша. Это просто сброшюрованные вместе листы, а тексты напечатаны на пишущей машинке. Что-то вроде диссертации, наверное... На полях – следы фиолетовых чернил. Но раз на медицинские темы – сгодится. Саша отложила книгу в сторону, присовокупила к ней несколько томиков речей Хрущева. Добавила какую-то кулинарную книгу. Пожалуй, это все, что можно преподнести дорогому Виктору Викторовичу Бородину.

М-да, негусто...

На всякий случай Саша приподняла ветхую газету, которой было устлано дно сундука. И увидела целую россыпь старых фотографий. Мелькнули знакомые лица...

Саша сгребла фотографии в стопку, села на перевернутый таз возле пыльного, мутного окна. Там, внизу, бодро бегала тетя Света, рвала траву...

Мама. Бабушка. Младенец Сашенька Силантьева. Света Попова – в молодости. На Свете Поповой безобразное платье, в котором она напоминает бабу на чайник, и дикая «химия» на волосах. Еще какие-то люди...

Чаше всего повторялось лицо молодого мужчины. Довольно приятное. Даже доброе... Он стоит рядом с мамой. Он – с бабушкой. Он – с младенцем Сашенькой на руках...

– Отец! – от неожиданности Саша едва не уронила фотографии. Ее словно ударил кто-то прямо в грудь... Она никогда не видела своего отца, она не знала его лица – все было уничтожено давным-давно бабой Зоей, искренне ненавидевшей убийцу.

На одной из фото – парочка на фоне моря. Юные и стройные, мама в старомодном купальнике, отец в каких-то жутких шортах до колен... Господи, какой хорошенькой была мама!

Саша перевернула фотографию. На обратной стороне было написано маминой рукой (ее почерк Саша знала хорошо): «Филиппок, помни о Сочи!»

Саша снова перевернула фотографию.

Лица светятся счастьем, безмятежные лица. Отец обнимает маму за талию, она положила ему руку на плечо. Сколько любви, сколько скрытой страсти! Саше даже немного стыдно стало.

«А, вот и я, в панамке – копаюсь на заднем плане в гальке! Мне тут года два, наверное...»

На фотографии были мама и отец – за год до того страшного дня. Сколько любви, сколько нежности... Филиппок, помни о Сочи!

А этот Филиппок взял и зарезал тебя, мама!

Саша взяла следующую фотографию – на ней был отец в форме пожарного, на фоне пожарной машины. В каске, улыбающийся. Лицо противоестественно доброе.

На следующей – он держит на руках маленькую Сашку, и у него такое ошеломленное, безумно-счастливое лицо...

– А-а-а... – Саша не выдержала, застонала, упала на колени – прямо в пыль, с силой закусила запястье. – М-м-м!..

Боль была невыносимой. Боль прямо в середине груди – там, где, по Сашиному разумению, должна была находиться душа. По руке потекла кровь. Но телесной боли Саша не ощутила.

«Ты убил ее. Зачем? Ты же любил ее, и она тебя – тоже! Мы были счастливы, а ты разрушил все!»

Саша сидела на полу, раскачиваясь, среди рассыпавшихся фотографий, и пыталась сдержаться – чтобы не закричать в голос.

– Саша! – раздался отдаленный тети Светин голос. – Иди сюда... Я покушать приготовила! Сашура!

Она моментально пришла в себя – призраки прошлого отступили. «Ох, зря я сюда приехала, зря полезла в этот чертов сундук! И какого хрена тетя Света хранила все это барахло?!» – с бессильной досадой подумала Саша.

Фотографии лежали перед ней веером. Выбросить их Саша не могла. Но и смотреть на них – тоже. Кое-как, стараясь не вглядываться, сгребла их в кучу, запихнула в старую, черно-серую наволочку.

Книги...

Книги тоже надо взять. Должен же быть хоть какой-то толк от этой поездки!

Саша спустилась вниз.

На веранде ее уже ждала тетя Света, в глубокой миске дымился отварной картофель, перемешанный с тушенкой, отдельно лежали лук, зелень – какие простые, добрые запахи... Саше сразу стало легче.

– Ой, ну, чумазая... – испугалась тетя Света. – А с рукой что? Порезалась? У меня йод есть, погоди...

– Спасибо... Теть Свет, я вот несколько книг взяла...

– Ой, да ради бога!

...Они сидели друг напротив друга. Слегка саднило запястье. Света Попова, бывшая материна подруга, с аппетитом уписывала картошку, хрустела луком, время от времени смешно гримасничая – боялась потерять вставную челюсть.

– Теть Свет...

– А?..

– Я вот все думаю... Вы ведь были маминой подругой, да? Значит, вы в курсе всех событий...

– Ну, типа того.

– У мамы был любовник?

– Го-сс-поди... Ребенок, ты чего? – от неожиданности тетя Света едва не подавилась, закашлялась. Саша энергично поколотила ее ладонью по широкой мягкой спине. – Ой, тихонько, тихонько...

– Теть Свет, у мамы был любовник? – угрожающе спросила Саша.

– С чего ты взяла? Твоя мама – святая женщина, невиннейшее создание... – забормотала та испуганно.

– Но тогда из-за чего отец убил ее? Сколько себя помню, слышала всегда вокруг – «он ее из ревности зарезал, он ее из ревности убил»!

– Дурак, потому и зарезал.

– Но повод у него был? – настойчиво спросила Саша.

– Нет, – твердо произнесла тетя Света.

– Вообще никакого повода не было?

– Нет. Конечно, мама твоя была раскрасавицей, и за ней толпами мужики бегали, но повода Фильке она никогда не давала!

– Минутку... – Саша отодвинула тарелку и повторила раздельно: – За мамой толпами мужики бегали?

– А то! – с гордостью воскликнула тетя Света. – Идем мы с ней, бывало, а они ей: «Девушка, с вами можно познакомиться?», «Девушка, а телефончик мне свой не дадите?»

– Значит, у отца все-таки был повод?

– Нет, конечно! Святая, невиннейшая женщина, а он...

От тети Светы не было никакого толку. Саша вдруг вспомнила «Отелло» Шекспира. Дездемона тоже была святой и невиннейшей, а глупый мавр ее убил!

Саша глубоко задумалась. Чем дальше, тем сложней и запутанней становилась история. Эти счастливые лица на фото... Абсолютно очевидно, что отец до безумия любил маму! «Потому и убил, что любил слишком сильно...» – возразил голос внутри Саши.

Она так «загрузилась», что забыла обо всем прочем. Приехала в Москву, забросила куда-то в угол книги, привезенные со старой дачи, обхватила руками голову.

Сидела и думала.

«Я не верю мужчинам. Я вечно жду от них какого-то подвоха, гадости, предательства... Потому что всегда, всегда! Помню – мой отец убил мою мать. А значит – делает вывод мое подсознание – и мой любимый может проделать со мной то же самое. Я бросала их первыми... Я никого не могла полюбить – ни Макса, ни Тимошу, ни тех двух товарищей (ну вот, даже имена их не помню!), что были после Тимоши! Для меня любовь – это смерть. Полюбишь – умрешь...»

Далее Саша принялась анализировать свои чувства к Виктору Бородину. Вот уж мужчина, лучше которого не найти! А и то она инстинктивно держит его на расстоянии. Ведь почему тогда, в первый раз, еще в клинике, она отказалась от него? Да потому что испугалась! Рассудком понимала: Бородин – золото, а сердце уводило ее прочь...

– Я никогда не буду счастлива, пока не разберусь со всем этим, – вслух тихо произнесла Саша, и посмотрела на свое искусанное запястье. – Я должна это сделать, как бы тяжело мне это не было.

Как только она решила это, ей сразу стало легче. Саша подошла к телефону, набрала номер Бородина.

– Саша, привет! – обрадовался тот. – Я в лаборатории, только что закончил... Встретимся сегодня?

– Нет, сегодня не могу, – ласково произнесла она.

– Завтра?

– Завтра тоже не могу. Послезавтра, ладно?

– У-у... – обиженно прогудел тот. – Как долго! Но хорошо, встретимся послезавтра.

Саша положила трубку. «Ой, а про книги-то я забыла ему сказать! – спохватилась она. – Впрочем, ладно, никуда эти книги не убегут...»

В этот момент телефон затрезвонил сам.

– Алло? Послушай, Виктор, я для тебя нашла кое-что интересное...

– Это не Виктор, – прозвучало в трубке. – Это Тимофей Свинин.

– А, Тимоша... В чем дело? Кажется, ты уже все свои вещи забрал!

– Забрать-то забрал... – недовольно прогудел Тимоша. – Но, понимаешь, какая ерунда получилась... Эта твоя подруга – Лиза, да? – слишком рьяно бросала мои веши с антресолей. Я только что распаковал коробку с пылесосом... Можешь представить – корпус хрупнул пополам! – Тимоша выдержал драматичную паузу. – И что мне теперь делать?

– Не знаю, – честно ответила Саша. – Может, твой пылесос уже до того был сломан?

– Нет, Сашенька, нет! – вздохнул Тимоша. – Пылесос раскололся во время падения!

– Тебе вернуть за него деньги? – быстро спросила Саша.

– При чем тут деньги? – возмутился Тимоша. – Это просто наглость – так со мной поступить... Вы же с этой Лизой просто вынудили меня... вы просто выкинули меня...

– Чего ты тогда хочешь? – равнодушно спросила Саша.

– Я хочу, чтобы ты поняла – так с людьми не поступают...

– Поняла. Дальше что?

– Дальше ты должна сделать то, что тебе подсказывает твоя совесть!

– Вернуть деньги?

– Снова-здорова... – трагически застонал Тимоша.

– Я не понимаю.

– Ты должна извиниться.

Секунду Саша раздумывала. Потом произнесла очень вежливо и спокойно:

– Прости меня, Тимоша. Я была неправа.

После этого Саша положила трубку на рычаг. Телефон снова зазвонил.

– Алло! Ну что тебе еще надо? – возмутилась Саша. – Я, кажется, попросила прощения...

– Привет, Сашка. За что ты у меня просила прощения?

– Макс! Ох, мне сейчас некогда...

– Погоди-погоди... Послушай, Сашка, у меня к тебе дело. Очень серьезное, – первый муж не думал отставать. – Я коротко. Вот ты, Шуренция, шьешь пальто, да?

– Да.

– Не могла бы ты и мне сшить пальто? Понимаешь, мне нужно пальто типа френча, с таким воротником-стоечкой, а сейчас, при всем изобилии, я ничего подобного найти не могу... – забубнил Макс.

– Я не шью мужских пальто! – простонала Саша и бросила трубку. Больше никто не звонил.

subtПрошлое

Самое страшное было пережито – голод, ледяная стужа. Летом осажденный Ленинград немного оживился. Еще выли сигналы тревоги, еще раздавались разрывы бомб, а по ночам поднимались в небо аэростаты заграждения, которые не давали вражеским самолетам снижаться – но все равно появилась надежда. О, сколько у нас сил, если мы уже успели столько вытерпеть!

В один из июльских дней управдом Роза созвала жильцов ближайших домов.

– Граждане, едем за досками! Запасаемся топливом к зиме... Никто не отлынивает, сами потом спасибо скажете!

Никто и не отлынивал. Все знали, что живы только благодаря тому, что действуют вместе, сообща. Ни один человек не имел права бездельничать...

Жильцы полезли в грузовик. Митя помог Але взобраться, усадил ее, сел рядом.

– Синенький скромный платочек падал с опущенных плеч... – затянула какая-то женщина.

Остальные подхватили:

– Ты говорила, что не забудешь ласковых радостных встреч...

Ехали долго, остановились на пустыре, где стояло несколько деревянных домов, уже нежилых.

– Граждане, разбираем все по бревнышку, складываем доски, мебель... всё в грузовик!

Аля с Митей, держась за руки, запрыгали по разбитой, в выбоинах, земле, к одному из домов. Вещи прежних жильцов, обрывки фотографий, труба от патефона...

Аля тут же схватилась за широкую доску, потянула.

– Алька, тяжелая – я сам!

– А ты с той стороны...

Они работали дружно, перебрасываясь короткими замечаниями, время от времени вытирая пот со лба.

– Жарко, да?

– Погоди, я сейчас воды принесу...

Аля заскакала к колодцу, который заметила уже давно. Когда возвращалась с полным бидоном, найденным тут же, среди вещей, заметила, как Митя, замерев, смотрит на нее издалека.

«Он вырос. Уже никто не скажет, что он мальчишка. Пожалуй, своего добьется, уйдет этой осенью на фронт!» – подумала Аля. Митька с самого начала войны рвался на войну, но по малолетству его не брали.

Аля вдруг представила свою жизнь без Мити...

– Митька...

– Что?

– Ты мне писать будешь? Ну, когда уйдешь?

– Буду. А ты меня будешь ждать?

– Конечно! Каждый день, каждую минуточку, каждую секундочку...

Митя протянул ей руку, и Аля перепрыгнула через небольшую канавку.

И в это самое мгновение, когда она прыгала («Сколько солнца! Как тепло!»), с ней случилось нечто странное. Она вдруг отчетливо и ясно почувствовала, что она – любит Митю. Не как брата, не как друга, не как своего спасителя. Она любит его той любовью, от которой рождается жизнь... Это было чудо. Если раньше Алька находилось между жизнью и смертью, то теперь она точно была на стороне жизни.

И в первый раз за очень долгое время она почувствовала себя красивой, почувствовала, что она – девушка, женщина, а вовсе не бесплотная тень.

– Митя, а ты... Ты меня будешь ждать?

– Буду, – сказал он, глядя на нее серьезно. А потом неожиданно покраснел. Значит, он тоже почувствовал!

– Алька, я давно хотел тебе сказать...

– Молчи! – испугалась она и коснулась кончиками пальцев его губ. – Потом, после войны. Сейчас нельзя.

– Да, сейчас нельзя. Потом. Только ты знай – я и потом не передумаю. Скажу то же самое, что сейчас хотел сказать.

– И я не передумаю. Никогда. Никогда-никогда.

Не сказав ни слова о любви, они все-таки сумели признаться друг другу: «Люблю. Буду любить до самой смерти. Буду вечно любить – только тебя!»

В одной из комнат разрушенного дома стояло пианино.

– Митька, а пианино может пригодиться? – все еще смущаясь, спросила Аля.

– Может, еще как, – Митя скинул с пианино обломки гипсового бюста. Занес топор, потом вдруг остановился.

Откинул крышку, пододвинул колченогий табурет, сел.

– Митька, ты что, умеешь играть?

– Немного. До войны в музыкальной школе учился... – Митя опустил пальцы на клавиши, и неуверенные, печальные звуки разорвали тишину. – Руки словно чужие... Разучился, точно!

– Нет, ты играй, играй! – вздрогнула Аля. – Очень хорошо!

– Да где уж там...

Пальцы побежали по клавишам быстрей. Митя часто сбивался, фальшивил, но Аля не замечала этого – в мелодии, которую он играл, было столько скрытой страсти, невыносимой печали и в то же время – надежды, что слезы сами хлынули из глаз девушки.

Она стояла, и слушала. А ее любовь, так внезапно родившаяся, стремительно, в геометрической прогрессии, росла и крепла. Может, она была в Але и раньше? Только Аля не осознавала ее – лишь сейчас заметила, и поразилась величине и силе этого чувства...

За разбитым окном стояла тишина, ветер шуршал черной жухлой занавеской, пахло подвальной сыростью и гарью. Сквозь разбитую крышу пробивалось солнце, блестели на полу стеклянные осколки.

Облизывая пересохшие губы, Аля смотрела по сторонам и не узнавала этого мира.

...Митя опустил руки на колени. Замерла, растворилась в воздухе последняя нота.

За окном захлопали. Аля подбежала к нему – на пустыре стояли женщины. Они, оказывается, внимательно прослушали весь Митин «концерт».

– Талант... – пробормотала Роза и вытерла кулаком слезы. – Алька, ты это... Повезло тебе!

– Да ну вас, теть Роз! – завопила Аля, сгорая от нестерпимого стыда (надо же, и как им все сразу стало ясно – про нее, и про Митю?!). – Скажете тоже...

– А кому, нам, что ли, повезло?.. Мы уж давно без женихов живем. Ладно, девочки, теперь работать! Галка, Клавдия Петровна... Складываем здесь доски штабелями. Макаров, а ты ближе подъезжай на своем драндулете, ближе! Нам тоже неохота лишнее корячиться...

Вечером, еще до наступления комендантского часа, Аля с Митей вышли в город. Было светло – над Ленинградом стояли белые ночи.

На набережной стояла небольшая толпа людей – все смотрели на корабль, так называемый «минный заградитель».

На палубе корабля матрос играл на баяне «Яблочко», остальные танцевали.

Лица у матросов были какие-то странные – мрачные, сосредоточенные, в глазах ничего не отражалось. Они как будто не танцевали, а исполняли некий ритуал.

– Чего это они? – удивилась Аля. – Вроде веселятся, а на вид совсем невеселые...

– Так они с Балтики вернулись, – тихо ответил Митя. – С Балтики сейчас мало кто возвращается...

Один из матросов поднял голову, и взгляд его остановился на Але. Матрос сжал губы, и ноги его еще быстрей стали колотить по деревянной палубе.

– Эх, за белые ночи, за девичьи очи... Жги!

Во всем этом было какое-то безумие. Вот только что этот матрос плясал с мрачным, мертвенно-бледным лицом, а теперь на нем была и страсть, и ненависть, и мольба – о жизни и любви.

– Пойдем... – Аля потянула Митю за рукав, вытащила его из толпы.

Взгляд матроса напомнил ей об Артуре.

Артур тоже смотрел на нее вот так. Они сталкивались нечасто, в основном, на кухне или на лестнице. Артур работал в госпитале, Алька – дежурной в штабе МПВО (местной противовоздушной обороны).

И каждый раз Артур кидал на нее вот такой взгляд.

«Я изменилась. В тот самый день, когда поняла, что жить без Мити не могу... Да, точно, в тот самый день со мной что-то произошло, и теперь все мужчины смотрят на меня. А Митя наоборот, словно отдалился...»

Они с весны спали в разных комнатах, поскольку холода давно закончились.

– Митька, я красивая?

– Ну тебя! Нашла о чем думать... – покраснев, нахмурился он.

– Нет, ты скажи!

– Алька...

– Скажи!

– Ты очень красивая, – сказал он. – Очень.

– Митька, молчи! – противореча самой себе, возмутилась она. – Дурак, мы же договорились... И я тоже такая дура!

– Алька, я через два дня ухожу. Меня берут. Мне через два дня как раз семнадцать исполняется, – негромко произнес он.

– И когда ты об этом узнал? Что тебя все-таки берут? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Еще неделю назад. Но ты, пожалуйста, спокойно – дело решенное, ничего изменить нельзя.

– Ладно, потом поговорим.

– Ты дежуришь?

– Да.

– Я тоже приду, но позже – сейчас мне на завод надо заглянуть, кое-что оформить...

Они расстались, и Аля вернулась домой одна. Одно из стекол в окнах – последнее, оказывается, разбилось в их отсутствие, и Аля принялась убирать осколки.

– Ой, мамочки!

На ладони была кровь – все-таки Аля умудрилась порезаться. И порез был довольно глубоким.

– Артур, ты дома?

У Артура был йод. Аля постучалась в комнату к соседу. Дверь была открыта, Артур отсутствовал. «Наверно, в госпиталь ушел, а дверь забыл запереть! Но ничего, я сама йод найду, потом Артура предупрежу...»

И Аля с простодушием невинного человека, у которого нет никаких тайн, и уверенного в том, что у всех прочих людей тоже никаких тайн нет и не может быть, принялась выдвигать ящики стола.

В нижнем ящике лежал какой-то сверток. Аля здоровой рукой принялась разворачивать его и вдруг увидела кольцо – золотое, с ярко-синим крупным камнем. Потом из свертка выпал браслет – тяжелый, красивый. Еще какие-то драгоценности... Много, очень много.

– Что это? – в ужасе прошептала Аля.

Все, у кого были ценные вещи, давным-давно выменяли их на хлеб. Аля слышала, что существуют спекулянты, наживающиеся на чужом горе. Одно хорошее кольцо – одна булка. Такова такса.

Аля вдруг вспомнила – когда они с Митей выходили этим вечером из дома, Артур шел впереди их и свернул в сторону Пушкарской...

Аля кое-как перевязала руку платком и выскочила из дома. Патрулей она не боялась – у нее, как у дежурной, имелся пропуск.

В этот момент завыл сигнал тревоги.

– Алька, ты куда? – крикнула управдом.

– За одной сволочью!

– Что? Алька, да погоди ты!

Но Аля только отмахнулась. «Если поймаю гада, своими руками убью!» Она совсем не владела собой.

Было светло как днем. Пустые улицы, черные окна.

На Пушкарской стояли разбитые дома. С крыши одного из них – наполовину разрушенной шестиэтажки летели в небо маленькие зеленые огоньки.

Аля забежала в дом, принялась быстро подниматься по ступеням, засыпанным битым кирпичом. Снаружи раздавался жуткий вой, затем – разрывы бомб, от которых дрожали стены.

Аля поднялась на последний этаж, нашла лестницу, ведущую на чердак.

Пыль, старые вещи, всполохи за окнами... Никого. И тогда Аля стала по приставной лестнице карабкаться на крышу. Ее не могла остановить никакая сила, в девушке не осталось и капли благоразумия...

Аля выскочила на крышу и увидела Артура – он прятался за трубой дымохода. В руках у мужчины была труба, напоминающая ту, в которую обычно кладут свернутые чертежи. Артур направлял ракеты в сторону оборонного завода, чья крыша была покрашена в маскировочный черный цвет.

Тусклый свет белых ночей позволял разглядеть все. По небу с воем летели немецкие бомбардировщики.

– Артур! – крикнула Аля. Артур вздрогнул и уронил ракетницу.

«Это он. Это все-таки он!» Бомбардировщики, не увидев сигналов, полетели куда-то в сторону.

– Аля... – по его губам прочитала она.

– Предатель... – сделала она шаг вперед.

– Аля, не надо! – он выставил вперед ладонь. – Погоди, ты сначала должна меня выслушать... Этот город обречен, эта страна – тоже. Только сумасшедший может этого не замечать!

– Все ты врешь!

– Аля, скоро придут немцы. Они со мной ничего не сделают, потому что я им помогал. Если ты будешь со мной, они тебе тоже ничего не сделают. Мы уедем, мы будем жить в другой стране, мы будем счастливы...

– Мы?..

– Да, ты и я. Митьку берут на фронт, его там убьют. Всех убивают!

Артур говорил то, о чем Але даже думать было страшно. О том, что Митю убьют на фронте.

– Его никто никогда не убьет! – дрожа от ненависти, отчетливо и громко произнесла Аля.

– Ты моя милая. Ты моя хорошая... – словно сумасшедший, бормотал Артур, глядя на приближающуюся девушку. – Тебе пойдет золото. Золото и бриллианты. У меня есть, я для тебя копил... Я тебя одену в самые лучшие парижские платья! Я люблю тебя. Я в тебя с первого взгляда влюбился. Господи, подумал я тогда – какая девушка! Все отдал бы, чтобы она только моей была... А Митьку твоего убьют, точно убьют...

Аля подошла к Артуру совсем близко, хотела вцепиться ему в горло обеими руками, но перед тем машинально поправила платок на ладони... И в этот момент Артур схватил ее за плечи, прижал к себе. Он тоже весь дрожал, его тело было – как натянутая тетива, но эта дрожь была отвратительна. И эта его страсть, и его обещания золота...

Конечно, он был сильней, но в Але скопилось очень много злости. Она вырвалась, толкнула его. Артур упал на неровной крыше, потом снова вскочил.

– Алька! – Аля оглянулась и увидела Митю – он как раз вылезал на крышу из чердачного окна.

– Митя, он предатель! Диверсант! – Аля, зажимая порезанную ладонь, указала подбородком на Артура. – Он ракеты пускал!

– Видели ракеты... Мы с Розой за тобой бежали... – Митя был уже на крыше и, пригибаясь, шел навстречу Артуру. Ветер ерошил его волосы.

– Розой?

– Да, она за нарядом потом отправилась... Сейчас придут. Ну что, Артур, струсил? – Митя обернулся к Артуру, который с перекошенным от ужаса лицом слушал его слова. – Попалась птичка...

Аля переводила взгляд с Артура на Митю. Какие разные лица... Одно она любила до безумия, другое так же отчаянно ненавидела.

В эти короткие мгновения вдруг вспомнила, как еще до войны ходила в Эрмитаж. «Митя похож на святого Себастьяна... только не помню, кто художник... Точно, похож. Я ему потом скажу...»

– Это он тебя? – коротко спросил Митя, наступая на Артура.

– Что? А, это? Нет, я сама... Митя, осторожно!

Митя бросился на Артура, Артур с визгом отпрыгнул назад. Кусок кровли вдруг оторвался, его ветром понесло вниз, он заметался в воздухе на фоне черного купола Исаакия (тоже чудеса маскировки).

Откуда-то издалека, снизу, раздался грохот сапог, как будто голос Розы... Да, это Роза вела по улице наряд милиции.

Услышав этот шум, Артур переменился в лице. Он знал, что ему нечего терять. Зарычав, он сам бросился на Митю, и они покатились по неровной крыше.

Потом Митя вскочил. Артур – тоже, бросился в сторону. Аля – за ним.

– Аля, не надо, я сам...

А дальше произошло то, во что Аля потом долго не могла поверить. Артур, словно молния, обежал дымоход и вынырнул уже за спиной Мити. Аля хотела крикнуть, но не успела. В следующее мгновение Артур толкнул обеими руками Митю в спину, и Митя полетел вниз.

От ужаса Аля окаменела.

Она видела, как Артур прыгнул в слуховое окно. Видела, как минут через пять на крыше появились солдаты во главе с управдомшей Розой. Слышала, как лейтенант, возглавлявший наряд, отдает короткие команды.

Слышала еще какие-то фразы:

– Ушел, гад...

– А этот как?

– А этот никак. «Скорую» вызвали. Но он не дышит, бесполезно... Шестой этаж, чего вы хотите!

– Оцепить весь район. Из-под земли этого диверсанта достать...

«Не дышит!» – одна фраза долбила Алин мозг. Это они о Мите. Его дыхание, которое так долго поддерживало ее, прервалось.

* * *

На следующий день (это было воскресенье, тоже нерабочий день), рано утром, Саша вышла из дома и снова отправилась на вокзал. Купила билет и села в ту же самую электричку.

Но ехала она не на старую дачу.

«За одну остановку живет. Работает на заводе. Барак, рядом – водонапорная башня...» – повторяла она про себя слова Светы Поповой, бывшей маминой подруги.

Саша ехала к своему отцу. К человеку, которого ни разу в своей жизни не видела. То есть, разумеется, видела – до трех лет она жила рядом с ним, но память, которой Саша гордилась (сохранились же в ее сознании голоса и образы мамы, бабушки!) – отказывалась воспроизводить папашу. Тоже свойство человеческой психики, наверное, – не помнить того, что изначально может травмировать...

О чем она хотела узнать, что спросить... Саша пока не знала. Но то, что она должна увидеть отца – не вызывало сомнений.

Ни кустика, ни деревца... Солнце пекло немилосердно, и нигде от него нельзя было скрыться. Глотая пыль, обливаясь потом, Саша шла по разбитой дороге в сторону водонапорной башни.

Всего лишь одна остановка от старой дачи, затерявшейся в уютном поселке, а какая разница! Станция, на которой жил отец, выглядела унылой плешью...

Работяги, по пояс голые, загорелые, мыли сапоги у колонки. Проводили Сашу жадными, мрачными, тяжелыми взглядами. Потом заговорили между собой – мат-перемат...

«Неужели у них есть семьи? Их любит кто-то? Они же самые настоящие животные...» – с отвращением подумала Саша.

Завод – жуткое здание из красного кирпича, стая облезлых дворняг у проходной. Рядом – помойка, над ней вьются жирные мухи.

Саша обошла завод стороной – водонапорная башня теперь была совсем близко. Несколько одноэтажных домиков, длинный сарай с маленькими окнами – это строение больше всего напоминало барак.

Не чувствуя никакого волнения (лишь смертельная усталость и тоска) – Саша вошла внутрь. Пахло кошками и жареным луком. А еще хозяйственным мылом. Пахло бедностью...

По короткой лестнице Саша поднялась вверх и оказалась в огромной кухне – по стенам стояли газовые плиты, штук десять, не меньше, и столы.

Солнце било из противоположного окна, заставляя Сашу щуриться. Там, у окна, кто-то хозяйничал у одного из столов. Облака пара, горький запах трав... Мужчина лил кипяток в заварочный чайник.

– Простите... Не подскажете мне... – Саша сделала шаг вперед, прикрыла ладонью от солнца глаза. Мужчина повернулся к ней, и Саша увидела его лицо.

Она узнала его сразу, легко (недаром разглядывала вчера фотографии!). Такие лица, даже если и стареют, никогда не меняются. Права была тетя Света – все такой же, только скрюченный...

Узкое лицо, длинный нос с горбинкой, насмешливо сжатые губы, прядь темных волос через весь лоб, наискосок, сеточка морщин на щеках – Д'Артаньян, двадцать лет спустя. Филипп Силантьев.

Он тоже ее узнал. Произнес очень спокойно:

– Саша?..

«Ах, ну да, я же на маму похожа! Только вот как к нему обращаться? «Папа» – не дождется, «Филипп Андреевич» – глупо...»

Саша решила к нему никак не обращаться.

– Я хочу поговорить с тобой, – сурово заявила она.

– Хорошо, – все так же спокойно, равнодушно ответил он. – Ты проходи. Моя дверь третья справа.

Саша прошла по темному коридору.

Комната, в которой жил отец, выглядела по-спартански – кровать, стол, стул и маленький телевизор на полу.

– Садись... – через минуту вошел отец. Поставил на стол два чайника – заварочный и обычный. – Чаю хочешь?

Одет он был отвратительно. Темно-синее трико с вытянутыми коленями и полосатая фуфайка без рукавов. Поверх фуфайки был широкий пояс, странный какой-то.

«Это не пояс, это бандаж!» – догадалась Саша.

– Разве это чай? – удивилась она.

– Не совсем, – ответил тот. – У меня почки, понимаешь... вот, лечусь.

Саша села на стул, отец – напротив, на кровать.

«Какое у него каменное, неподвижное лицо... Точно маска! «У меня почки...» Он и в самом деле как будто сильно болен – ни одного лишнего движения, если поворачивается, то поворачивается всем корпусом...»

Саше не было его жалко. Она просто констатировала.

Принюхалась – в воздухе летал едва уловимый аммиачный запашок. Так обычно пахнет в жилищах глубоких стариков. «Почки, да... Отчего? Может, его сильно били – в тюрьме?»

– Ты один живешь?

– Да, – равнодушно ответил тот, наливая себе в стакан рыжевато-бурую жидкость.

– Работаешь?

– Да. На заводе.

– Что делаете?

– Кастрюли-сковородки.

«Наверное, такое неподвижное, ничего не выражающее лицо у всех тех, кто долго сидел. Чтобы никто из сокамерников не мог ни к чему придраться!»

Саша увидела за кроватью облезлый гитарный гриф.

– Ты играешь?

– Да, – он покосился в сторону гитары. – Но она старая, плохая. Хочу новую купить. Накоплю денег и куплю.

«Боже, о чем он только думает! К нему родная дочь пришла, а он...»

– Почему ты не приходил? – мрачно спросила Саша. – Ты ведь давно на свободе, так?

– Не приходил... А зачем? – он отпил из стакана. – Зачем тебе рядом рожа моя уголовная?

– Ну как... – растерялась Саша.

– Только не говори, что ты сильно бы мне обрадовалась...

– Ты прав.

Они помолчали. Отец методично хлебал чай, кадык на его тощей жилистой шее двигался вверх-вниз. Этот немолодой, очень больной мужчина был отвратителен до тошноты. Ненависть к нему у Саши была даже на физиологическом уровне...

«А в сущности, он ровесник Виктора! – неожиданно озарило Сашу. – Но какая разница между ними... Этот – развалина, а Виктор – ого-го, супермен! Надо же так опуститься...»

– Как ты нашла меня?

Он допил чай, отставил пустой стакан. Его руки лежали поверх стола – жилистые, темные, с фиолетовыми ногтями. Но форма пальцев, ногтей... А главное, этот кривоватый мизинец и маленькая родинка возле большого пальца! Саша, точно загипнотизированная, смотрела на эти руки. Потом перевела взгляд на свои – белые, ухоженные ручки, но... форма пальцев, ногтей, мизинец... и чертова родинка – на том же самом месте! Совпадало все. Отец и дочь. Одна кровь.

Саша спрятала свои руки за спину.

– Света Попова сказала, – холодно произнесла она.

– А, Светка... – он опять замолчал.

– Тебе все равно, как я жила эти годы?

– Как ты жила все эти годы? – бесстрастно спросил отец.

«Издевается...»

– Я жила очень плохо. Я до сих пор... я до сих пор несу в себе груз прошлого.

– Слова-то какие... груз прошлого! – уголком губ усмехнулся отец. – Мне тоже было несладко, поверь.

«Ему было несладко!» – Сашу буквально затрясло.

– Ты... – прошептала она. – Ты – чудовище! Я давно хотела тебе это сказать... глядя прямо в глаза... Ты – чудовище!

В его лице ничего не дрогнуло. Он смотрел Саше в глаза и даже не думал отводить взгляд.

– Отвратительное животное... Псих, сломавший жизнь своим близким! Я никогда, никогда тебе не прощу... – прошипела Саша. – Я не приду на твои похороны, я не приду на твою могилу... а если приду, то только затем, чтобы плюнуть на нее!

– Ну и на том спасибо... хоть плюнешь.

– Для тебя нет ничего святого! Уголовник! – она вытерла тыльной стороной лоб – он был весь влажный от жары. – Зачем ты убил маму? Зачем?!.

Отец моргнул. Потом произнес совершенно спокойно и даже как-то буднично:

– Я не убивал ее.

– Что?! Ну здрасте... А кто ее убил тогда? – вырвалось у Саши.

– Я не знаю.

Эта наглая ложь совсем вывела из себя Сашу. Он не убивал ее... Он не убивал ее!

– Ты хочешь сказать, что сидел за чужой грех, да? – угрожающе спросила Саша. – Ты провел столько лет в тюрьме, вышел и... – она вдруг растеряла все слова от возмущения. – И – ничего?.. Ты не стал разбираться, не стал искать истинного виновного, ты не пошел к единственной дочери, ты все оставил как есть?!

Отец, лгал, конечно. Он убил маму. Он. Но кому охота считать себя плохим человеком, убийцей... За столько лет он, наверное, убедил себя, что не делал ничего плохого. Обычная история...

– Ответь же что-нибудь!

– Что я должен тебе ответить?

– Инфантильный, безответственный человек... Холодная кровь... Хоть сам себе не ври!

– Я не убивал ее, – тихо, без всякого выражения, прошелестел отец.

Саше вдруг стало жутко. Она вспомнила счастливые лица на фотографиях, любовь во взглядах... А вдруг и вправду – не убивал?

Какая-то безумная надежда охватила ее. Если отец не убивал маму, то мир другой, совершенно другой... да, он ужасен, этот мир (маму-то все равно убили!), но он уже не так беспросветно черен – поскольку не отец сделал это!

Впрочем, надежда так же быстро исчезла. Глупая девочка, чудес не бывает...

Саша вспомнила рассказы бабы Зои – велось следствие. На ноже – отпечатки пальцев отца. Самого отца застали над телом матери – по сути, поймали на месте преступления. Отец во всем признался – да, моих рук дело...

– Зачем ты врешь? – Саша сжала виски. – Зачем ты врешь...

Смертельная усталость накатила на нее. «Зря приходила, зря говорила. Это уже не человек больше!»

Она медленно поднялась и пошла к двери.

– До свидания, Саша.

Она ничего не ответила.

Спустилась по вонючей лестнице, вышла из барака.

Безжалостное солнце. Какой-то пух лез в лицо...

Саша села в электричку.

«Виктор был прав... Прошлое нельзя изменить. Смириться с ним тоже нельзя – так больно, так больно... Надо забыть. Забыть навсегда. И сделать так, чтобы ничто не напоминало о прошлом. Я совершенно напрасно поехала к отцу, напрасно пыталась поговорить с ним. И о чем я только думала, на что надеялась... Как же Виктор был прав!»

Она пришла домой, рухнула на кровать лицом вниз.

Был еще день – Саша попыталась уснуть, но не смогла.

Затрезвонил телефон.

– Алло, – безучастно произнесла она.

– Саша, милая... Ты занята? Не смог удержаться, – от ласкового, бархатистого голоса Виктора защемило сердце. Сразу стало легче – из глаз хлынули слезы. – Может быть, все-таки встретимся сегодня?

– Да, – глотая слезы, ответила Саша. – Да...

– Ты чем-то расстроена?

– Нет, все в порядке...

– Очень хорошо. Предлагаю посетить один французский ресторанчик...

– Мне надо принять душ, голову вымыть... – забормотала Саша, вытирая ладонью щеки.

– Конечно-конечно... К восьми – успеешь?

– Вполне. И вот еще что... Давай в другое место, где попроще... У меня нет ничего такого из одежды, для шикарных ресторанов...

– Сапожник без сапог! Так, кажется, твоя подруга Лиза говорит? – засмеялся Виктор.

– Да...

– Саша, ей-богу, я сам не люблю вечерних платьев на женщинах. Все эти шлейфы, декольте, кружева с этим, как его... атласом! Туфли на шпильках, которые вечно везде застревают... Фу.

– Правда? Но... в джинсах я выгляжу моложе, а ты...

– Понял, понял. Не хочешь выглядеть моей дочкой! – энергично перебил Бородин. – Но, Саша, мне ужасно льстит, что ты так юно, свежо выглядишь. А что другие думают – мне наплевать, поверь.

– Ты такой хороший... – Саша даже нашла в себе силы засмеяться. – Спасибо...

– Все, договорились. К восьми. Пока.

– Пока...

Она положила трубку, улыбнулась. Глаза были уже совсем сухими.

...Ровно в восемь ноль-ноль раздалась трель домофона.

– Сашенька, я тебя жду! Спускайся, милая...

Саша, умытая, действительно очень свежая (чуть-чуть пудры, тушь на ресницах, блеск на губах – и все), с вытянутыми специальной плойкой гладкими волосами, в самых лучших своих джинсах (а их у Саши была целая коллекция), в золотистом крошечном топике, золотистых сандалиях (почти вечерний наряд, никто и не придерется!), вышла... нет, выпорхнула из подъезда.

– Прекрасно выглядишь! – Виктор поцеловал ее в щеку.

...Они стремительно мчались вдоль набережной.

– Хорошо в выходные. Все на дачах, пробок почти нет... – пробормотал Виктор, не отрывая глаз от дороги. – У тебя есть дача, Саша?

– Нет.

– У меня тоже. Зачем она мне, старому холостяку? Да и работы выше крыши – из города не вырваться... Если бы у меня была семья, дети – тогда да, без дачи никак! Вот женюсь – заведу хоромы на природе...

Когда Бородин спросил про дачу, Саша вспомнила о книгах, найденных на чердаке. Она уже хотела рассказать о них, но следующая фраза ее спутника озадачила ее, сбила с толку, заставила обо всем забыть.

«Он собирается жениться? На ком это? Интересно, интересно...»

Саша сделала вид, что ничего не слышала, и в данный момент любуется пейзажем за окнами машины.

– Вот и прибыли... Надо же, как быстро! – он мельком взглянул на часы.

«Ресторанчик» Бородина напоминал большой шатер. Кремовые шторы, плетеная мебель... На маленькой сцене – оркестр из трех музыкантов, живые цветы везде. Посетителей почти нет – лишь две парочки на противоположном конце зала.

– Очень мило... – сказала Саша.

– Прошу... – Бородин подвинул ей кресло. – Я очень рад, что тебе нравится. Обожаю все эти летние веранды... В такую погоду прятаться где-нибудь в подвале, погребе – варварство!

Официант налил в бокалы шампанское.

– Настоящее, французское! – восхитилась Саша, разглядывая бутылку.

– Саша, Саша, ты совсем как ребенок! А чем я, по-твоему, должен угощать любимую женщину!

– Я тебя шокирую? – насторожилась она.

– Нет, – он накрыл ей руку своей ладонью. – Мне нравится твоя искренность. И вообще сейчас в моде открытость. Надо быть таким, какой ты есть... За тебя.

Они чокнулись...

– Так вот... – продолжил Бородин. – У меня есть знакомая по институту. Ныне врач-логопед. У нее сын, теперь уже подросток. С небольшим дефектом речи – забавно так коверкает букву «р»...

– Мать – логопед? И не стала переучивать сына? – удивилась Саша.

– Да. Сознательно.

– Но почему?

– Потому что тогда бы ее ребенок был как все. Часть толпы. Правильно выглядит, правильно говорит... А где индивидуальность? Что, разве быть самим собой – стыдно?

– Нет...

– Потому я не в восторге от многих желаний моих пациентов, – вздохнул Бородин. – Они недовольны своими носами, ушами, стыдятся мешков под глазами... А надо уметь быть самим собой. О тех, кто действительно нуждается в корректировке внешности, я не говорю – там другая история...

– Ты потрясающий человек, – пробормотала Саша. – Мне кажется, лучше тебя я никого еще не встречала... За тебя!

Они снова чокнулись.

– Большинство дам, с которыми я пытался построить отношения (надеюсь, мои откровения тебя не шокируют?), строили из себя кого-то другого. А у самих, я видел, щелкал калькулятор в голове. Они просчитывали меня, мои заработки, мои подарки, мои поступки... Это отвратительно.

Саша завороженно слушала Бородина.

– Когда я увидел тебя, Сашенька, то понял – я нашел бриллиант... – Бородин оглянулся, махнул рукой. Музыканты сошли со сцены, встали неподалеку. Остальные посетители с интересом оглянулись.

«Что это значит?» – растерянно подумала Саша. Напротив нее скрипач играл что-то нежно-торжественное, загадочно улыбался.

Кремовые занавески слегка шевелил ветер. Дневная жара спала, томное прозрачное тепло разливалось внутри шатра, было хорошо и – страшно. Страшно думать о том, что значили все эти приготовления.

Бородин вынул из кармана коробочку. Саша оцепенела, забыла обо всем. Музыка звучала уже внутри головы...

– Сашенька... – Бородин элегантно опустился на одно колено. – Милая моя Сашенька. Я ведь недаром говорил о том, что лучше тебя никого нет. Ты мой бриллиант... – Он открыл коробочку – ярко вспыхнул камень, очень большой. – Почти как этот, но много лучше! Милая Сашенька, я очень волнуюсь... Так вот – согласна ли ты стать моей женой?

Пели скрипки. И музыканты, и посетители – все смотрели на Сашу, затаив дыхание. Все ждали ее ответа.

– Виктор... – едва смогла она пошевелить губами. – Ты... ты делаешь мне предложение?..

Он улыбнулся и кивнул.

– Саша... Саша, моя жизнь зависит от тебя. Да или нет?

Она посмотрела ему в глаза. Мурашки побежали у нее между лопаток. В какое-то мгновение почувствовала нестерпимое желание вскочить и убежать, но в следующее мгновение пересилила себя.

– Да, – сказала она.

Бородин осторожно надел ей колечко на палец.

Все вокруг взорвалось, задвигалось, зашумело – музыканты заиграли громче, засмеялись, захлопали в ладоши посетители... Кажется, даже повара повыскакивали из кухни, чтобы полюбоваться тем, как делают предложение руки и сердца.

– Саша! – Бородин поцеловал ей руку, снова сел. Счастливый официант, не в силах сдержать улыбку, принялся наливать шампанское в бокалы.

– За нас!

Саша залпом выпила бокал.

– Господи, господи... – не слыша собственного голоса, засмеялась она. – Я выхожу замуж?

– Да, Сашенька, ты выходишь замуж. За меня. Да, я же не сказал главного... – он снова поцеловал ей руку. – Я люблю тебя. А ты – любишь меня?

– Да, – быстро ответила Саша. – Я люблю тебя.

Некоторое время они сидели молча, глядя друг другу в глаза.

– Как все быстро произошло... – пробормотала она удивленно. – Ты ведь меня совсем не знаешь, Виктор!

– Знаю. Чтобы узнать вкус блюда, необязательно съедать его целиком. Достаточно попробовать одну ложку... Прости за сравнение.

– Ничего, все так. Долгие раздумья и всякие там проверки чувств – тоже не гарантия счастливой семейной жизни... – согласилась Саша.

Они сидели друг напротив друга и глядели друг другу в глаза.

«Как он умен, мудр, тонок... – восхищенно думала Саша. – Опустился на одно колено и при этом совсем не выглядел смешным! Любой другой мужчина в его возрасте, при таком-то положении – выглядел бы глупо, даже, может быть, жалко... Но только не он!»

Она вспомнила, как давно, еще в детстве, ходила со школой в цирк. Особенно поразил ее номер со львом – огромный лев, под шкурой которого перекатывались мощные мышцы, смиренно склонял перед девчонкой-дрессировщицей голову, позволял ей трепать свою гриву. И не потому, что в руках девчонки был хлыст, а по какой-то другой причине... Львом двигала любовь. Ну, не любовь, а, допустим, сильная привязанность. Он мог одним ударом лапы расплющить девчонку, мог одним движением челюстей перегрызть ей шею... Лев знал об этом, знала и девчонка, знали зрители. Но он все равно подчинялся ей. Добровольно. И в этой покорности была какая-то магия, которая держала весь зал в напряжении...

Так и Бородин. Лев, смиренно склонивший голову перед девчонкой.

Он мог выбрать кого угодно, но почему-то выбрал Сашу. Чудо. Магия. Чем она заслужила все это волшебство?

Саша пошевелила пальцами, любуясь кольцом. Никто и никогда не делал ей столь роскошных подарков.

– Нравится?

– Да. Очень! – тихо ответила она.

– Мне для тебя ничего не жалко, Сашенька...

Она улыбнулась, провела кончиками пальцев по его щеке, слегка жесткой от щетины. Бородин был из тех мужчин, которые могли бриться хоть каждый час, но все усилия были бесполезны – щетина вылезала моментально...

– Как жаль, что я не могу быть такой щедрой по отношению к тебе! – вырвалось вдруг у Саши.

– Ты женщина. Ты и не обязана... – мягко возразил тот.

– Нет, мне тоже хочется подарить тебе чего-нибудь этакое, особенное...

– Ты же знаешь, я люблю старые книги.

– Книги! – озарило Сашу. – Да, точно... И как это я только забыла! Я нашла для тебя кое-что в семейных закромах... Не знаю, действительно ли это антиквариат или так, обычное старье...

В лице Бородина что-то дрогнуло, глаза вспыхнули. Видимо, он, как и всякий коллекционер, отличался азартом.

– Что за книги?

– Ой, я не помню... – она засмеялась, затрясла головой. – Одна книга очень странная, как будто и не книга вовсе! В таком черном кожаном переплете, толстенная, что-то научное...

– Покажи мне, я сам разберусь.

– Э-э, нет! – лукаво усмехнулась Саша. – Хочу сделать тебе подарок на свадьбу. Сюрприз... Потерпишь?

– Обожаю сюрпризы... – пробормотал Бородин. В его глазах продолжал гореть азарт. – Но, может быть...

– Виктор, нет! Я хочу, чтобы это был действительно сюрприз!

– Ну хорошо, хорошо... – смягчился он.

Саша засмеялась:

– У меня шумит в голове... Наверное, я очень пьяная?

– Что?.. Нет, нет... Сейчас пройдет. Это всего лишь шампанское!

– Виктор... Неужели ты сделал мне предложение? И ты не передумаешь? – лепетала она.

– Ни за что! – с шутливой суровостью ответил тот. – Главное – ты не передумай! Кстати, мы можем пожениться уже на следующей неделе. К чему ждать? У меня есть связи, и мы вовсе не обязаны ждать положенные два месяца или сколько там...

– На следующей неделе? – ужаснулась Саша. – Так быстро?!

Хмель мгновенно улетучился из ее головы. Она еще не могла поверить в предложение Бородина, и вот – уже свадьба! Хотя – чего ждать, чего выгадывать...

– Договорились? – спросил тот.

– Н-нет...

– Но почему? – огорчился жених. – Тебя что-то смущает?..

– Ничего меня не смущает... Я просто хочу привыкнуть к мысли, что мы станем семьей. Я хочу почувствовать себя невестой.

– Разве ты никогда не была замужем? Помнится, ты говорила...

– Да, да – была. Целых два раза.

– Ну вот! Вполне знакомые ощущения... – засмеялся Бородин. – Даже поднадоевшие!

– Ой, что ты... В те два раза все было не так! Никакого сравнения с тем, что сейчас... – принялась сбивчиво объяснять Саша. – Просто... за неделю я не успею подготовиться! Я хочу сшить себе платье.

– Сшить? О, это может затянуться очень надолго. Впрочем, у меня есть знакомые в ателье...

– Виктор! – укоризненно воскликнула Саша. – Ты забыл?

– Прости?..

– Виктор, я самамогу сшить себе платье!

– Ах, да, точно! – несколько смущенно засмеялся тот. – Сама, конечно сама... Сколько тебе потребуется времени?

– Недели три. Может быть, четыре... – туманно ответила Саша.

На самом деле она могла сшить платье за вечер – конечно, очень простое. Даже за час – было бы из чего. Один раз, помнится, она сшила одной знакомой свадебное платье ровно за час до торжественной церемонии – из двух мужских рубашек белого цвета. И стильное получилось платьице, надо сказать... Но для себя Саша решила расстараться – спешка в таком деле не годилась...

– Хорошо. Назначим свадьбу через месяц. Это будет начало августа. Сейчас посмотрю свой график... – Бородин достал записную книжку, принялся листать страницы. – Второе августа, суббота. Как тебе?

– Отлично.

– Я рад. Все расходы, Сашенька, беру на себя. Ни в чем себе не отказывай. Только все самое лучшее... – Саша протестующе открыла рот, но жених прижал палец к ее губам. – И слышать ничего не хочу!

– Виктор...

– Что?

– А ты – был когда-нибудь женат? – задала Саша вопрос, который не могла не задать. – Есть ли у тебя дети?

– Ты ревнуешь меня к прошлому?

– Нет, ни в коем случае... Ты же меня не ревнуешь! Просто я так мало знаю о тебе...

– Я никогда не был женат. И детьми тоже не обременен, – спокойно ответил Бородин.

– Правда? – удивилась Саша. – О господи... Значит, я буду твоей первой женой?

– Первой, единственной и любимой, – серьезно произнес тот.

Саша замерла, завороженно глядя на Бородина.

«За что мне такая честь?» – невольно мелькнула у нее мысль.

Виктор Викторович Бородин выглядел потрясающе. Сейчас – особенно. В костюме от известного английского дизайнера (Саша, будучи профессионалом, сразу узнала марку – смесь шика, классики и легкого эпатажа), с простой, немного небрежной стрижкой (о, дорогого стоила эта простота!), легким загаром (нынче приобретается легко, не выезжая из города – с помощью солярия или хороших автобронзатов), выгодно оттеняющим седоватую щетину.

Фотографии таких мужчин обычно встречаются на обложках глянцевых журналов. Немолодой, но дико обаятельный плейбой – на фоне яхт и лазурных волн. Или – с прищуром Индианы Джонса – среди экзотических развалин древнего капища в Камбодже. Или – перед огромным современным зданием из стекла и бетона, когда непременно рядом – немыслимого изящества кабриолет. Или – в кресле руководителя, небрежно играющего золотой паркеровской ручкой, на фоне окна во всю стену, позволяющего разглядеть панораму города – от Храма Христа Спасителя до факела Капотни...

Словом, Бородин был мужчиной высшего класса. Настолько хорош, что Саше было немного трудно поверить в свое счастье.

Значит ли это, что происходящее относится к разряду невероятного?

Нет. На самом деле все просто (так рассуждала Саша) – даже плейбоям приходит час остепениться. Есть некий момент, в который холостяцкая жизнь вдруг перестает быть стильной. То, что вчера очаровывало окружающих, сегодня становится неприличным. Быть вечнымплейбоем – смешно. Виктор Викторович Бородин дошел до той черты, когда ему необходимо сменить имидж. Теперь Виктору пойдет семейный интерьер – моложавая (но не молодая!) жена рядом и розовый младенец на руках, который будет так трогательно контрастировать с седоватой щетиной на лице отца!

Пора.

Пора остепениться.

И Виктор Викторович нашел Сашу. Простую, но достаточно тонкую. Не красавицу-фотомодель (фи, это смешно!), но очень милую и трогательную женщину. Не юную, но и не старую. Способную ценить семейное счастье (настрадалась в детстве!). С неудачными браками – то есть над которой витает романтический флер женщины с прошлым. Но без детей. Физически здоровую – уж он, как доктор, быстро во всем разобрался.

Это был чистый расчет.

Но Сашу он ничуть не коробил. Ко всем этим рассуждениям приятным дополнением было то, что Бородин любил ее. Действительно любил – она как женщина это чувствовала.

Да и она согласилась стать его женой тоже по расчету. Где еще найдешь такого нежного, мудрого, обеспеченного, интересного мужчину? А нигде... Вот вам и расчет! Но тоже удачно сдобренный влюбленностью.

subtПрошлое

Артур Демьяненко родился в самой обычной ленинградской семье. Его отец был рабочим, мать – учительницей. Он ходил в детский сад, что находился по соседству с отцовским заводом, затем учился в школе, где его мать преподавала немецкий язык. У него был один выходной костюм и одна пара ботинок. По выходным всей семьей посещали кинотеатр или зоопарк.

Но с самого начала, то есть с тех самых пор, как он себя помнил, Артур знал про себя: он – необыкновенный. Он – не такой, как все. Его ждет необыкновенная жизнь. Родители, в особенности мать, любили его страстно и ревниво, они каждый день твердили ему о том, что он лучше прочих детей. Лучше и талантливей.

Люди простые и уже немолодые (Артур был поздним ребенком), они молились на него, как на бога. Родители постоянно внушали ему – думай только о себе. Ищи выгоду только для себя. Веди себя на людях так, а дома – эдак. Ты наше сокровище, ты наш единственный, ты должен беречь себя... У Артура и в самом деле было хоть и не смертельное, но хроническое заболевание легких.

Они уже давно придумали сыну профессию – доктор. Самая нужная при всех режимах и передрягах профессия. Уж доктор никогда голодным не останется! Да и вкалывать так, как вкалывают работяги на заводе, тоже не придется... И вообще будет знать, как самого себя вылечить.

Артур с их выбором согласился – правильно старики рассуждают! К тому же доктору всегда уважение и почет...

Артур поступил в медицинский институт. Учился он всегда хорошо («Я же не дурак, черт возьми! А что не понимаю, вызубрю!»), но в институте старался особо не выделяться («С умных три шкуры дерут! Заставят потом пахать...»). Товарищи уважали его за скромность («Демьяненко – голова, а зазнаваться даже не думает!»).

Когда он заканчивал институт, родители умерли. А еще через год началась война.

С этого самого момента жизнь Артура Демьяненко разделилась на три параллельные истории...

Артур остался один. И он должен был себя защитить. Драгоценного, необыкновенного, талантливого себя! Будучи специалистом, он на медосмотрах вел себя так, что его обычное хроническое заболевание превратилось в смертельное. Но на людях скорбел о том, что не может отправиться на фронт вместе с другими медбригадами! Его хитрость была двойной – он неуклюже, но очень старательно делал вид, что абсолютно здоров, но в то же время давал возможность врачам из комиссии «разоблачить» его.

«Батенька, да что вы! Какой фронт! Помрете не сегодня-завтра, а туда же...»

Его оставили работать в госпитале в Ленинграде. Да и то к нему не предъявляли таких требований, как к другим врачам, работавшим сутки напролет. Он падал в обморок, харкал кровью, бледнел, синел и его отправляли домой, отдохнуть.

«Нет, я останусь! Я не уйду! Я должен помочь раненым!»

«Какое «помочь»! – вздыхали коллеги с красными от бессонницы глазами, не отходившие от операционного стола. – Ты и так на ладан уже дышишь, Демьяненко!»

И очень уважали Артура за подобную самоотверженность. И все равно отправляли его домой. Это была первая, видимая сторона его жизни.

Осенью начался голод.

И в первый раз Артур упал в обморок по-настоящему. О, как он испугался! Но случай и тут помог ему. Однажды вечером на него напали грабители (даже в блокадном Ленинграде оставалось много всякой шушеры), но Артур очень ловко повел себя, разговорился с бандитами.

«Ребят, а я ведь доктор, я могу пригодиться вам...»

Его не тронули, даже продуктовые карточки не взяли.

Зато он стал частым гостям на воровских «малинах», ютившихся на окраинах. Делал операции уркам, получившим огнестрельное ранение в схватке с милиционерами или задетыми немецкими снарядами. Лечил их мерзкие болезни, с которыми стыдно было показаться в государственной больнице. Сделал несколько подпольных абортов подружкам бандитов, всяким там «маруськам» и «катькам».

Каждый такой поход был большим риском для Артура. Его могли поймать и расстрелять вместе с той уголовной братией, которую он пользовал. Но у Артура было все рассчитано, он и шагу не делал, не обдумав его тщательно. Если бы Артура схватили на «малине», он сумел бы толково объяснить, как он, невинный, здесь оказался. Это все случай и злая воля бандитов! В конце концов его отпустили и даже пожалели бы – не повезло пареньку, надо же, как влип по случайности!

Но Артура ни разу не поймали. Его словно неведомая сила хранила... И он теперь не голодал больше. У него появились продукты, ценности, возможность спекульнуть на Сытном – осторожно, очень осторожно, оглядываясь на каждом шагу...

Для людей он был бедным малым, сиротой с тяжким недугом, рвущимся на фронт. Его жалели, его старались особо ничем не нагружать – надо же, человек едва ноги таскает, а все о других думает...

А дома у него копились драгоценности. Золото – вот валюта, нужная во все времена! Запершись в своей комнате, зашторив окна, он ел хлеб с колбасой. Немного – а иначе его слишком цветущий вид станет бросаться в глаза...

Но была у Артура еще одна тайна, еще одна личина, которую он скрывал даже от уркаганов с окраины. Третья сторона его жизни.

В августе 41-го, когда немцы приближались к Ленинграду, на операционный стол к Артуру попал мужчина с осколочным ранением, полученным во время артобстрела. Внешне совсем обычный – пожилой питерский интеллигент, простой и честный. Но Артур, очень чуткий и наблюдательный, моментально заподозрил что-то не то. Слишком выверенная речь мужчины, его подозрительная чистоплотность, а главное – хорошие зубные протезы! Артуру, как доктору, не раз приходилось лазить своему пациенту в рот: «Ну-ка, батенька, скажите «а-а...»

Артур вызнал адрес дядьки, пару дней наблюдал за ним. А потом пришел поговорить.

Дядька долго изображал недоумение, возмущался, рвался сдать Артура в милицию: «Какой я вам шпион, молодой человек! Что вы такое говорите!» Но потом все-таки понял, что никакой Артур не провокатор. Что он искренне хочет выжить в этой мясорубке и потому готов сотрудничать с немцами.

И дядька (из бывших господ, русский), засланный в Ленинград как раз летом 1941 года, пошел на контакт. Заодно Артур дал ему несколько ценных советов – как вести себя на людях, не вызывая подозрений. И, кстати сказать, принес дядьке отечественные коронки, которые ни у кого не смогли бы вызвать подозрений, а прежние рекомендовал немедленно выбросить...

После нескольких проверок Артур стал диверсантом. Получил ракетницу, патроны. Указывал немцам, куда надо сбрасывать бомбы. За помощь в уничтожении Бадаевских складов немцы его даже наградили – заочно, конечно.

Так, параллельно, шли три жизни Артура Демьяненко – доктора-доходяги, подпольного спекулянта и бандитского лекаря и, одновременно – диверсанта.

Единственное, чего не было у Артура – так это женщин. Родители с детства внушили Артуру, что женщина может предать, сесть на шею, высосать всю кровушку, сбить с пути истинного... Их дорогой мальчик должен беречься! Он никого не должен любить – только себя, себя, себя...

У Артура не было женщин. Даже случайных связей он избегал.

Однажды увидел милую девушку, почти девочку, сидевшую в тени боярышника – с таким отрешенным, тревожным видом, что у Артура сжалось сердце. В первый раз он ощутил потребность позаботиться о ком-то, а не только о себе.

У девушки были волосы каштанового цвета, заплетенные в две толстые косы, темно-зеленые глаза, точеная фигура – словом, настоящая красавица. Но мало ли на свете красавиц! Они встречались на каждом шагу, и ни разу еще сердце Артура не дрогнуло. А тут...

Есть лица, которые сразу кажутся родными. Почему так? Может быть, какой-нибудь предок Артура любил вот такую же зеленоглазую русалку? И эта страстная любовь навсегда запечатлелась в крови мужской части всего рода Демьяненко?

Артур сел рядом с девушкой, представился. Спросил имя незнакомки, она ответила – Аля. Через минуту он уже знал о ней все – даже не надо было задавать лишних вопросов, только посмотреть ей в глаза. Эта Аля была совсем юным созданием, и таким чистым, таким невинным... Эта чистота, словно печать на лбу! Ангел. Наверное, если б Аля узнала хотя бы одну из его тайн, то преисполнилась бы ненависти к нему, Артуру. Хватило бы одного симулянтства! А уж про то, что он помогал бандитам и тем более – немцам, и говорить нечего... С простодушием невинности Аля сама бы отправила его на костер, да еще подбросила бы в огонь хвороста.

Словом, Аля никак не могла стать спутницей Артура. Когда началась воздушная тревога, Артур сбежал (кроме того, надо было выполнять задание немцев, самая работа!).

Но в душе осталась тоска – по такой юной, чистой, абсолютно, космически недоступной.

А потом началась блокада.

Вряд ли она выжила, эта Аля. Артур мысленно ее похоронил. О, будь она хоть капельку похитрей, или распущенней, или эгоистичнее... Он бы помог ей, он накормил бы ее. Но в том, что она с негодованием отвергла бы эту помощь, можно было не сомневаться. «Откуда у тебя столько хлеба? – строго спросила бы она. – Откуда колбаса, сахар, масло? Откуда столько золота?!» И немедленно донесла бы на него. Даже если бы и полюбила к тому времени. Ангел, ангел, для которого какие-то высшие истины – важнее жизни...

Сосед Митька притащил к себе какую-то девчонку. Выхаживал ее. Артуру было все равно – он даже не слушал Митькины рассказы о девочке, оставшейся совсем одной в блокадном городе. Он, Артур, благотворительностью не занимался.

Но каково же было его удивление, когда он на кухне, лицом к лицу, столкнулся со своей мечтой – Алей. Это была она. Живая! По-прежнему красивая, хотя очень исхудавшая, лишившаяся своих чудесных кос. Прозрачная, словно светящаяся кожа, темно-зеленые глаза, ставшие как будто еще больше... Куда его изумрудам до этих глаз!

В одно мгновение Артур вновь превратился в ее раба. Встал на колени – убей меня, если хочешь (ко всему прочему, Аля подозревала в нем диверсанта, и совершенно справедливо подозревала!). Но это его смирение сыграло ему на руку. Она не убила Артура, она ему поверила. О, как легко обмануть ангела!

Они жили вместе, бок о бок. Артур никак не показывал своих чувств, он выжидал. Эта девочка достанется только ему... Скорее бы пришли немцы, скорее бы они победили! Может быть, хоть тогда что-то сдвинется в Алькиной голове и она поймет – старый мир рухнул, надо жить в новом. Вместе с ним, с Артуром.

Но, видно, правы были родители, когда-то предупреждавшие его – нельзя отдавать свою драгоценную жизнь, сынок, в руки женщины.

Любовь чуть не погубила Артура. Аля выследила его, когда он посылал сигналы немцам. Откуда-то появился Митька, загрохотал по улице патруль, ведомый Розой...

Только чудом Артуру удалось спастись.

Он бежал, бросив все.

Прекрасно понимал, что вернуться уже невозможно, что его ищут – убийцу и диверсанта. Причем убийцу не только соседа Митьки, но и тысяч других людей! Милая Аля наверняка вспомнит о том, как были уничтожены Бадаевские склады... Глупая, невинная, доверчивая Аля.

Он потерял ее навсегда.

Артуру удалось бежать из осажденного Ленинграда. Как ему это удалось – отдельная история, почти невероятная и страшная. Попал в плен, чуть не убили. С трудом удалось доказать немцам, что он – свой. Он нужный, он очень много сделал для них...

Поверили, проверили. Решили, что пригодится.

И, в один прекрасный день Артур оказался в концентрационном лагере Освенцим[2]. О, вы только не подумайте, не в качестве узника, нет! Его отправили туда заниматься наукой, трудиться на благо Третьего рейха.

Arbeit macht frei. «Труд освобождает» – висел над входом лозунг.

Артура встретил его непосредственный начальник – довольно молодой мужчина со спокойным и доброжелательным лицом. Звали мужчину – Йозеф Менгеле.

– Артур, вы дипломированный медик, как я понимаю?

– Да, герр Менгеле, – на хорошем немецком ответил Артур.

– Очень хорошо. Будете мне помогать. Готовы?

– Я согласен, герр Менгеле.

– О, погодите соглашаться, Артур... – усмехнулся Менгеле. – Сначала посмотрите, чем мы занимаемся тут, в нашей лаборатории. Не все оказываются к этому готовы. Идемте за мной.

И Йозеф Менгеле повел Артура за собой по подземному коридору в лабораторию.

Куда он привел Артура?

В обычную больницу. Там лежали люди – русские, евреи, цыгане... Взрослые и дети. В бинтах, на костылях, с повязками на глазах, с торчащими из тел дренажными трубками. Очень много близнецов почему-то, кстати. Все чинно и благородно.

– Чем больны эти люди? Их ранили?

– Это экспериментальный отсек, Артур. Эти люди ничем не были больны. Но фюрер дал нам, ученым, великие возможности. С помощью этого человеческого материала мы теперь можем предупреждать болезни у тех, кто этого достоин, у истинных арийцев. Мы можем помогать нашей армии. Например, как долго человек может выдерживать холод? Можно ли его спасти после обморожения, и через какое время его можно спасти, а через какое – даже бесполезно что-либо предпринимать? Может ли человек без наркоза выдержать операцию по удалению желчного пузыря?

– Неужели может? – поразился Артур.

– Очень редко, но и такое случается, – снова деликатно улыбнулся Менгеле. – Почему? Интересно же... Насколько безграничны ресурсы человеческого организма?

А вот еще проблема – как увеличить население Третьего рейха, как помочь арийским женщинам рожать больше детей, и в то же время, что надо сделать для того, чтобы неарийцы – не размножались?..Согласитесь, в этом мире слишком много рас, которые не имеют право на существование.

– Ну... в общем да, герр Менгеле.

– Очень хорошо. Мы достигли больших успехов в стерилизации женщин. Убивать их – негуманно, да и накладно. Пусть живут, работают. Но они уже никогда не смогут стать матерями.

Артур внимательно слушал своего спутника, проходя по больничным коридорам.

– Со всей Европы мне присылают близнецов. Очень интересно ставить эксперименты над существами, являющимися по сути идентичными. Я накопил уникальный материал, и, надеюсь, скоро систематизирую его.

Они вошли в очередной отсек лаборатории.

– А здесь Артур, мы проводим офтальмологические исследования. Изучаем цвет глаз – возможно ли его изменить, например.

– Зачем? – невольно вырвалось у Артура, глядевшего на двух мальчиков-близнецов, бредущих, взявшись за руки, вдоль стен. У обоих были забинтованы глаза.

– Как?! Это очень важно. Представьте себе арийца, истинного арийца, преданного душой и сердцем фюреру... И у этого арийца, по какому-то глупому недоразумению, темно-карие глаза! Разумеется, истинный ариец стремится соответствовать признакам расы. Он хочет, чтобы у него были светлые глаза – синие, серые, небесно-голубые... И мы над этим работаем. Конечно, очень много брака, очень много неудачных экспериментов... – Менгеле указал на женщину с пустыми глазницами. – Но определенные успехи есть. Представьте себе: вы закапываете себе в глаза совершенно безвредные капли, а через некоторое время просыпаетесь с совершенно другим цветом радужки. Тем самым цветом, о котором давным-давно мечтали... Правда, до создания капель еще далеко, мы пока практикуем просто уколы в глаз.

– Здорово!

– Здорово? Вы, как будто и правда, увлеклись, Артур. Что ж, тем лучше. Вижу, что вы согласны работать у нас. Какое направление в наших исследованиях больше всего заинтересовало вас? Я все-таки стремлюсь к тому, чтобы у меня работали искренне увлеченные люди...

Артур задумался на мгновение. Потом произнес твердо:

– Мне по душе офтальмологические исследования. Я и предположить не мог, что можно изменить цвет глаз...

* * *

...На работе известие о том, что Саша Силантьева скоро женится, было встречено небывалым ажиотажем.

– Господи, везет же людям! – воскликнула технолог Зина Делягина. – Сашенька, я тебя поздравляю... Такого мужика отхватила!

– Замуж? За этого? За хирурга своего? – прибежали с другого конца зала швеи Марина и Полина.

– Да, – с гордостью ответила Саша. – За Виктора Викторовича Бородина.

– Сашка, тебе вдвойне повезло! – вытаращив глаза, закричала Марина.

– Почему – вдвойне? – удивилась Саша.

– Потому что замуж и потому что за пластического хирурга! – возбужденно пояснила уже Полина. – Он же тебе потом операции будет делать омолаживающие – и совершенно бесплатно!

– Саша у нас из тех, кто вечно девочкой будет выглядеть! – возразила Лиза Акулова. – Ей не нужны никакие операции.

– Да ладно! Лет через тридцать точно понадобятся!

– А где свадьба будет?

– Пока не знаю, – честно призналась Саша. – Виктор над этим думает. Он все организует, от меня ничего не требуется. И еще сказал, чтобы я ни в чем себе не отказывала... Лиза, ты, кстати, не помнишь, где мы итальянский шифон видели?

– На Шаболовке... – сказала Лиза. – Ты сама шить будешь? И правильно! Лучше тебя это все равно никто не сделает. А туфли?

– Туфли еще надо купить. Туфли и сумочку... – потерла Саша лоб. Ей было немного не по себе от всей этой суматохи вокруг нее.

– Колечко, колечко покажи! – явилась на шум мадам Буракова, мгновенно все поняла.

Саша протянула ей руку.

Хозяйка «Притти вумен» достала из кармана лупу, принялась рассматривать подарок Бородина. Затем изрекла несколько удивленно:

– Четыре карата, ничего себе! Бриллиант чистой воды. И огранка очень хорошая... Солидный тебе достанется муж, Саша.

– Никакого сравнения с предыдущими... – усмехнулась Саша. – Четыре карата – это много?

– Очень, очень прилично, – заверила Буракова. – Так, девочки, а теперь за работу... Саша, Лизавета, а вы несите эскизы... Зина, ты где? Сейчас будем обсуждать новые модели.

Но работа на фабрике в этот день шла из рук вон плохо. К концу дня выяснилось – на двух пальто швеи умудрились пришить карманы не спереди, как полагается, а сзади. Причем вверх ногами.

«Никакого сравнения с предыдущими...» – сказала Саша о Бородине.

В самом деле, два ее первых мужа были очень далеки от идеала. Взять, например, Макса. Им было лет восемнадцать-девятнадцать, когда они встретились. Студентка Текстильного института и студент то ли автодорожного, то ли строительного... Ухаживать Макс не умел. Его интересовало только одно – что и должно интересовать юношу его возраста. Романтики – ноль.

И предложение Саше наверняка он сделал только потому, что хотел круглосуточно пользоваться своими супружескими правами. Денег у Макса, разумеется, не было. Но цветы и подарки он дарил, этого у него не отнять.

Особо запомнившиеся презенты – кукла-щелкунчик для дробления ореховой скорлупы (у Саши, кстати, была аллергия на орехи), духи «Нина Риччи» подпольного производства (остро пахли стеклоочистителем, что ли, и были немедленно выброшены в мусорное ведро), гигантская репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», деревянная ваза, расписанная под хохлому (в нее, кстати, даже цветы нельзя было поставить!), электрический будильник с китайского рынка с вмонтированным радио (сломался через неделю), венецианская маска с перьями (к чему бы это?) и огромная коряга из леса, уникальная тем, что напоминала лешего (пугались все!).

И основной недостаток, уже неоднократно упоминавшийся – Макс мог напиться. До совершенно бессознательного, свинского состояния. Редко, но так метко, что вспоминалось потом годы. Один раз, под утро Нового года, стал ломать межкомнатные перегородки («Я обещал сделать ремонт, я его и сделаю!»), другой раз заснул в ванной – затопил всю квартиру, чуть сам не захлебнулся, третий – сел пьяным за руль и разбился вдребезги...

«Хотя, нет, это было уже после меня!» – спохватилась Саша.

Если Макс и любил что-то, так это свои мосты. Как он мучил Сашу долгими и, главное, совершенно неинтересными ей рассказами про какой-нибудь известный мост – например, Бруклинский, или «Золотые ворота»...

Ругались они с Максом довольно часто и по любому пустяку. Но из-за чего именно они с Сашей разругались в последний раз, она никак не могла вспомнить. Впрочем, какая разница!

Второй муж, Тимоша Свинин, был тишайшим человеком – тут к нему никак не придерешься. Не пил вообще, ругаться не любил, а свои носки самоотверженно стирал сам. Рассказами о работе Сашу не мучил (Тимоша – бухгалтер). Бесполезных подарков не дарил, а только «со смыслом» – утюг, сковородка с антипригарным покрытием, набор кухонных ножей... Дарил ли цветы? Обязательно – строго на Восьмое марта и Сашин день рождения.

Она, Саша, не сразу раскусила второго мужа... Лишь когда окончательно поняла, что Тимоша Свинин – зануда и скупердяй, бросила и его.

Понятно, почему Виктор Викторович Бородин на их фоне казался самым настоящим принцем. Нет, не принцем, а королем (в силу возраста и солидности)!

Саша с энтузиазмом окунулась в предсвадебную суету. Целый месяц наслаждаться своим положением невесты...

Шифон, атлас, бархат, страусиные перья, стразы, кружева... Хоть Виктор Викторович деликатно намекнул Саше, что не в особом восторге от этих дамских штучек, но уж свадебное платье надо было сделать по всем правилам!

Начались долгие и страстные споры с Лизой Акуловой на предмет фасона. Шить или не шить нижнюю юбку? А корсет, его чем отделывать? Длина платья. Глубина декольте. Фата!!! Фата или шляпка с легким газом?!. А перчатки?..

Почти три недели, несмотря на дикую июльскую жару, Саша носилась по Москве в поисках нужных тканей, рисовала эскизы и чертила сложные выкройки, строчила на швейной машинке.

Встречи их с Бородиным были нечасты – он много работал, пытался закончить все дела до свадебного путешествия (на далекий и прекрасный остров, как и обещал). Но каждый раз Виктор Викторович дарил Саше подарки и бесчисленное количество комплиментов...

Она им верила, этим комплиментам.

Потому что жених во время встреч не сводил с нее глаз. Смотрел и не мог насмотреться. Иногда Саша просыпалась среди ночи и видела взгляд Бородина – пристальный, удивленный, восхищенный.

– Почему ты не спишь? – сквозь сон бормотала она.

– Я тобой любуюсь. Никак не могу поверить своему счастью! – искренне отвечал тот.

– Виктор, ну что ты... Скоро я тебе надоем. Буду старой, нудной женой, в бигудях и огуречной маске на лице...

– Ты никогда мне не надоешь. Даже в бигудях и маске... Потому что это ты.

Платье было почти сшито. Туфли и все прочее – тоже готовы. Оставалось только с перчатками разобраться... До свадьбы оставалась неделя.

И тут (был поздний вечер) Саша вспомнила – она еще не упаковала старые книги. Надо же было их упаковать особо красиво – свадебный подарок жениху, как-никак!

В Сашиной голове возникло два варианта. Первый – взять ту плетеную корзину, что бесполезным грузом много лет хранилась в шифоньере, украсить ее неприлично-гламурным образом – яркой бумагой, бантиками, кружевом – и положить в нее книги.

Второй вариант – поместить книги в большую старую шкатулку (семейная реликвия, чуть ли не дореволюционных времен, бог весть как пронесенная сквозь годы и десятилетия), которая сама по себе являлась антиквариатом. У этого варианта есть несомненный плюс – если книги не окажутся столь редкими, то хоть шкатулка немного окупит все.

Да, пожалуй, шкатулка лучше всего! Но влезут ли в нее книги?

Саша в первый раз со времен поездки на дачу достала книги. Из пыльного мешка, лежавшего рядом, внезапно полетели фотографии. «Ах, да, я же еще фотографии привезла!» Саша прекрасно помнила, как тяжело было ей смотреть на них...

И в этот раз ей надо было сгрести их в кучу и поскорее спрятать. Но не смогла. Любопытство опять пересилило – ведь не все фото она тогда успела рассмотреть.

Села на пол и принялась перебирать пожелтевшие, в основном – черно-белые листы. В еесемейном альбоме все было отредактировано, лишнее – навсегда изъято бабой Зоей. Сохранено только то, что причинить боль уже не сможет.

Эту же часть семейного прошлого Саша не знала. Мама и отец. Опять мама и отец. Отец и какие-то люди... Отец в школьные годы – смешно, если бы не было так грустно. Мама и ее подруги, из знакомых – только Света Попова. Бабушка и бабушка Зоя. Бабушка и какие-то люди. Дедушка рядом с бабушкой. Отец с маленькой Сашкой на руках, рядом – бабушка. Счастливые, спокойные лица. Даже какие-то благостные – словно лики икон. Мама и какие-то люди...

Сашина рука, державшая последнее фото, вдруг задрожала.

«Что это?!» – в ужасе подумала она.

Парк Горького. У входа. На фоне огромных колонн – группа людей – человек десять, не меньше. Девушки в мини, юноши с дикими прическами под битлов. Семидесятые, конечно же... Мама – в центре, в белой блузе и клетчатой юбчонке в складку, темные волосы волной рассыпались по плечам, на шее – черная бархатная лента. Милая, милая, хорошая мамочка... А рядом с ней – юноша. Стоит, засунув руки в карманы, смотрит чуть в сторону.

– Как похож! – дрожащим голосом прошептала Саша вслух и принялась вертеть фото, то отдаляя, то приближая его к глазам. Юноша на фото напоминал сына Виктора – если бы у Виктора был бы сын, разумеется... Но какой сын – Виктору в те времена было... было... лет двадцать, наверное, или чуть больше!

«Это и есть Виктор!» – озарило Сашу. Чем больше она смотрела на фото, тем сильней убеждалась. Это Виктор.

Непонятно, кто эти люди рядом с мамой, почему среди них Виктор Бородин...

«Может быть, случайность? Когда-то, лет тридцать назад, моя мама и мой жених Виктор случайно оказались в одной компании, рядом, их сфотографировали... Что такого?»

Потом Саша вспомнила, что Виктор видел ее семейный фотоальбом, видел лицо ее матери – помнится, он принял ее за Сашу, потом заметил, что мать с дочерью похожи... Если встреча мамы и Виктора была случайной и мимолетной, то все совпадает – разумеется, тот не мог вспомнить молодую женщину, которую видел тридцать лет назад.

Саше стало немного легче.

А потом сомнения с новой силой нахлынули на нее.

«Зарезал он мамку твою. Прямо возле нее его и застукали, в кровище он был ее... Признался, ирод – я убил».

«Из-за чего убил, баб Зой?»

«Из ревности, понятно... Ты деточка, не люби его. Плохой он, твой папаша. Душегуб. Когда из тюрьмы вернется, ты уж не привечай его».

«Что ты, баб Зой, я его сразу на фиг пошлю!»

Смутные голоса из прошлого напомнили Саше – ничего случайного не бывает.

Виктор Викторович Бородин был любовником матери. Из-за него отец убил маму. Спустя тридцать лет Бородин увидел Сашу... Он поражен, сражен. Снова влюблен. Ведь Саша – его молодость. Молодость, восставшая из пепла, словно феникс... А все те Сашины рассуждения о расчете, основанном на влюбленности, – полная ерунда. Истина сложней и... страшней.

«Но почему он не признался? – в отчаянии подумала она. – Почему?! Хотя, кто же в таком признается!»

Саша даже не знала, что ей теперь думать. Сидела на полу, оцепенев – словно каменное изваяние. В ней не было ни мыслей, ни чувств – один только шок...

В этот момент зазвонил телефон. Саша дернулась, схватила трубку.

– Алло!

– Привет, Шуренция. Что это с тобой?

– А что? – не слыша себя, пробормотала она.

– Говоришь каким-то загробным голосом...

– Макс, что тебе надо? – мрачно вопросила она.

– Так вот, я опять насчет френча. Понимаешь, пошел в ателье, а там какая-то дура мне такое нашила – прямо волосы дыбом! Я к начальнице, а начальница: «Мужчина, что ж вы хотите, у вас фигура нестандартная!» Я говорю: «Ну вот, потому в ателье пошел, потому что нестандартный! Чего мне такое сварганили, вы только посмотрите...» – «Это, говорит, ваши проблемы. Вам такой фасон не идет». А я: «При чем тут фасон, у этой козы, портнихи то есть вашей, руки из задницы растут...»

– Короче.

– Короче, не могла бы ты...

– Нет.

– Ну вот, сразу «нет»! – рассердился Макс. – Я к тебе как к человеку...

– Макс, я очень занята. У меня через неделю свадьба, – призналась Саша.

Некоторое время в трубке царило молчание.

– Макс!

– А? – не сразу отозвался тот. – Слушай, Шурочка... А ты ведь замужем!

– Ты имеешь в виду Свинина? Так я развелась с ним сто лет назад.

– Ну?!

– Представь себе.

Снова молчание.

– Макс!

– А?

– Почему ты не отвечаешь ничего?

– А чего отвечать... – пробубнил тот. – Совет да любовь, как говорится. Извини, что побеспокоил.

Странно, но его хриплый, не особенно приятный голос успокаивал. О достоинствах Максима Таланкина можно было долго спорить, но одного у него не отнять: Макс – человек без тайн. Груб, глуп, но простодушен и прям. Может быть, и неглуп даже, – неожиданно самой себе возразила Саша.

– Макс!

– А?

– Макс, мне страшно, – шепотом произнесла она.

– Чего? Вроде как не девочка... – хмыкнул тот.

– Перестань! Я серьезно.

– Он кто? Бандит? – быстро спросил Макс. – Мафия?

– Макс, он врач. Очень известный и очень хороший врач. Хирург.

– Тогда чего ты боишься? – удивился бывший муж. – Что он тебя во сне своим скальпелем зарежет?

– Дурак!

– Ну ладно, ладно, я пошутил...

– Макс, мой муж был знаком с моей мамой, – наконец, выдавила из себя Саша.

– Так твоя мама... Ее уж тридцать лет как нет! – Макс помолчал. – Сколько ж лет твоему новому?

– Пятьдесят с хвостиком.

Макс закашлялся, потом произнес совсем уж хриплым голосом:

– Откуда ты знаешь, что он был знаком с твоей мамой?

– Я фотографию нашла. Они на ней вместе.

– Слу-ушай, Сашка... А вдруг...

– Что?

– Вдруг он – твой настоящий отец? А твой отец – ну, который якобы настоящий, зарезал твою маму потому, что узнал правду?..

– Ой, дура-ак... – простонала Саша. – Почему у тебя такие мысли поганые, а?

– Ну, я чисто предположил... – стушевался Макс.

– Мой отец – это мой отец. Тут никаких сомнений быть не может. Мы с ним похожи – это раз, и... я видела фото, где они с мамой. Абсолютно счастливые лица. Абсолютно. Мама не могла его обманывать. Виктор появился позже.

– Виктор, значит...

– Я боюсь, что это именно из-за него отец убил маму – понимаешь ты или нет?!

– Понимаю... Но ты говорила со своим Виктором? Он что на этот счет заявляет? – встревоженно спросил Макс.

– Нет, я только что сделала это открытие.

В трубке повисло молчание.

– Макс! Что ты мне посоветуешь?

– Если в чем-то сомневаешься – не иди замуж, – жестко ответил Макс.

– Макс, но он такой хороший! – простонала Саша. – Лучше него никого нет!

– Лучше, в смысле, в постели? А я? Разве я был плох? – обиделся Макс. – Ты не думай, я не ревную, но должна же быть какая-то объективная справедливость...

– Макс!!! – рявкнула Саша.

– Что?.. – огрызнулся тот. – Ханжа ты, Шуренция...

– Я – ханжа?! Ах так... – едва не задохнулась она от возмущения. – Тогда скажи мне, милый Макс, кто лучше в постели – я или Светлана?

– К-какая Светлана?

– Твоя новая жена – вот какая! Мать двух твоих дочерей-близнецов – Миши и Даши... ой, Маши и Даши!

В трубке повисло молчание.

– Макс! Ты не ответил! Кто из нас лучше?!

– Светлана, – наконец, изрек Макс.

– Что? Ах так... Ну и пошел к чертовой бабушке! – Саша швырнула трубку на рычаг, прижала пальцы к вискам.

На полу перед ней лежала фотография мамы – юной, улыбающейся, красивой. Рядом с ней стоял Виктор.

Саша перевернула фото. На обратной стороне было написано фиолетовыми чернилами – «Май 1977». 1977-й – год гибели мамы. Это последняя весна ее жизни...

...Наутро Саша проснулась около восьми. «Господи, опоздаю на работу!» – привычно дернулась она, но тут же вспомнила – перед свадьбой ей дали отпуск. «Поеду к Виктору! – решила она. – И спрошу у него, глядя прямо глаза... Поеду и спрошу...» – бормотала она, собираясь. Ей во что бы то ни стало надо было увидеть Виктора Викторовича Бородина лично.

Она выбежала из дома, поймала такси, и уже через полчаса стояла перед зданием клиники.

«А если Виктор на операции?» – мелькнула мысль. «Если Виктор на операции, то я подожду его... – тут же сама себе ответила Саша. – Час, два, три... Буду ждать, сколько потребуется! А потом спрошу».

Она вошла внутрь.

– Саша! – приветливо улыбнулась Надя, секретарша на ресепшене (в клинике уже все знали о скором браке хирурга Бородина). – Доброе утро.

– Доброе... Надя, мне нужен Виктор Викторович, срочно.

– Виктор Викторович? – подняла Надя и без того высоко выщипанные бровки. – А его нет.

– Он на операции?

– Саша, его сегодня вообще нет в клинике!

– Черт... – только тогда Саша догадалась достать сотовый, набрала номер своего жениха. Номер не отвечал.

«Может, он дома?» – Саша набрала домашний номер. В ухо забубнил автоответчик.

Надя, улыбаясь, смотрела на Сашу, терзающую сотовый телефон.

– Саша, вы простите... Сегодня Виктор Викторович в лаборатории.

– Ах, да! – застонала Саша. – Он в лаборатории, точно...

– Вы туда подъезжайте – это недалеко...

– Я адреса не знаю.

– А я сейчас вам его напишу, – Надя начеркала что-то на бумажке. – Вот... Только, Сашенька, по секрету... – она понизила голос. – ...Виктор Викторович очень не любит, когда его отрывают от научной работы!

– Ничего, переживет... – буркнула Саша, выходя из клиники.

В самом деле, она почему-то забыла об этой самой лаборатории, в которой ее жених вел какие-то научные изыскания. Виктор много рассказывал о работе в клинике, рассуждал на темы пластической хирургии, с иронией рассуждал о прихотях своих звездных пациентов, но о том, чем он занимается в лаборатории, не говорил почти ничего.

subtПрошлое

У нее не было денег. У нее не было продуктовых карточек (старые уже отоварила, а новые еще не успела получить). У нее не было хлеба, которым можно было расплатиться. У нее не было ничего, чем она могла бы расплатиться с могильщиками.

– Копай сама... – сказали ей равнодушно. – Молодая, здоровая. Сейчас не зима, земля мягкая. Справишься. А мы поможем тем, у кого совсем нет сил.

Ей дали лопату.

И Аля – молчаливая, бледная, онемевшая – принялась сама рыть могилу. Рядом, завернутое в рогожку, лежало Митино тело.

Она выкопала яму, насколько возможно глубокую. Осторожно перетащила в нее тело. Откинула рогожку, в первый и последний раз поцеловала холодные уста. Принялась забрасывать могилу землей. Взмах. Еще взмах...

Она закапывала своего возлюбленного. Когда-то отрыла сама, а теперь вот вновь отдает его земле.

Аля не плакала. Внутри у нее все окаменело.

Она установила над могилой крест из связанных веток. Прикрепила к ним бумажку – «Дмитрий Глебов. 1925 – 1942. Дождись меня, милый».

Аля написала на этой бумажке всё. Все, что знала и чего хотела. Лаконизм, доведенный до абсолюта.

Дождись меня, милый.

Потом пошла домой. Не туда, где она жила с Митей, а к себе. На обратном пути попала под артобстрел. Грохнул снаряд на соседней улице, и радио, передававшее до того какую-то мелодию, поперхнулось.

– Внимание! Внимание! – донеслось из репродуктора. – Говорит штаб местной противовоздушной обороны. Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение по улице прекратить. Населению укрыться!

Алю схватили за руку, потащили в бомбоубежище.

Только сидя в подвале, она посмотрела на того, кто тащил ее в укрытие. Борис.

– Алька, ты куда пропала? – радостно-удивленно спросил тот. – Чего не приходила?

– Вот, иду... – вяло ответила она. Потом спросила: – А соседи как?

– Да померли все. Один я остался. Эх, была б моя воля, я бы голыми руками этого самого Гитлера задушил. Как самую последнюю гадину! Но не дают. Не пускают меня на фронт... – и Борис привычно пустил слезу.

После того, как прозвучал отбой, они вместе пошли туда, где Аля жила раньше с бабушкой.

На следующий день Аля отправилась в комиссариат внутренних дел.

Пешком доплелась до Финляндского вокзала, затем через Литейный мост...

– Опять вы? – встретил ее майор Веселкин. – Как вас там... Алевтина Снегирева? Уже ж давали показания...

– Я прошу меня расстрелять.

– Опять двадцать пять! Будет вам, девушка... Опытного диверсанта очень трудно разоблачить, и это не ваша, а наша вина...

– Моя! Митя мог бы жить, понимаете!

– Артур Демьяненко – давно на службе у фашистов. Очень хитрый тип, с настоящими актерскими способностями. Мы тут ведем расследование, и такое вскрылось...

Майор Веселкин махнул рукой и закурил.

– Его нашли? – тихо спросила Аля.

– Нет. Ищем.

– Найдите его, пожалуйста. Я очень вас прошу!

Но Артура Демьяненко так и не нашли. Аля еще несколько раз приходила к майору Веселкину. Тот сообщил в последнюю их встречу, что Артуру скорее всего удалось бежать к немцам.

– Значит, ускользнул? – мрачно констатировала она.

– Ничего, от нас не уйдет... Фашиста разобьем, и тогда...

– Вы думаете, получится его найти?

– А то! В любой точке земного шара отыщем!..

1943 год. Зима.

Аля вместе с толпой людей стояла на улице у репродуктора и слушала напряженный голос Левитана, в котором отчетливо скользило скрытое ликование:

– От Советского Информбюро... После семидневных боев войска Волховского и Ленинградского фронтов восемнадцатого января соединились в районе Рабочих поселков номер один и номер пять и тем самым прорвали блокаду города Ленинграда...

– Ура! – тихо прошептал какой-то изможденный мужчина и сорвал с себя шапку. – Ура, граждане!

– Ура! – нестройно закричали остальные. – Ура!

И бросились обниматься.

– Кончилась блокада! Кончилась!

– Наши прорвали...

– Урра!!!..

И тогда Аля смогла в первый раз после гибели Мити заплакать.

* * *

Еще через полчаса Саша уже стояла перед двухэтажным старинным зданием с облупившейся по фасаду штукатуркой. Висела табличка – «Научно-исследовательский институт...». Что исследовали в этом институте – непонятно, поскольку большая часть таблички была забрызгана штукатуркой. Везде валялся строительный мусор, рабочие восточной национальности меланхолично возводили леса. Все говорило о том, что дому предстоял ремонт.

«Ну и помойка...» – невольно подумала Саша, оглядываясь вокруг.

Она зашла внутрь, едва не упав на мешки с цементом – они были свалены у самого входа.

– Девушка, вы куда? – строго закричал пожилой мужчина-вахтер, сидевший в стеклянной будке. – Пропуск давайте!

– У меня нет пропуска... – растерялась Саша.

– Тогда не имеете права заходить сюда!

– Мне нужен Бородин... Виктор Викторович Бородин! Не могли бы вы его вызвать?

– Минутку... – буркнул вахтер и принялся накручивать диск допотопного черного телефона. – Але... Виктор Викторович, к вам пришли. Кто? – вахтер посмотрел на Сашу из-под кустистых седых бровей.

– Невеста, – мрачно подсказала она.

– Говорит, невеста... Спуститесь или как? Что? Ладно, понял... – вахтер положил трубку. – Идите на второй этаж, невеста. Комната двести четырнадцать. Там ваш Бородин...

– Спасибо... – Саша прошла через «вертушку».

Узкая лестница с неровными ступенями, потрескавшиеся шероховатые стены... Все говорило о том, что Саша находится в государственном учреждении. Разруха и грубость персонала. Никакого сравнения с частной клиникой, в которой практиковал Бородин! В клинике царила красота, а персонал словно из ангелов набрали...

Саша невольно принюхалась – пахло какой-то едкой химией. Мимо проскочил дядька в кургузом белом халате...

Стертый, загнувшийся у плинтуса линолеум на втором этаже – Саша споткнулась во второй раз.

В конце коридора одна из дверей была распахнута – на пороге стоял Бородин в белом халате.

– Саша! Что случилось? – встревоженно спросил он, шагнув ей навстречу. – Почему не позвонила?

– Я звонила... Твой телефон не отвечал...

– Разве? – удивился Бородин и достал из кармана сотовый. – А, я звук забыл включить... Боже, боже, восемнадцать неотвеченных вызовов! – он принялся нажимать кнопки. – От тебя, из клиники, от Пряжкина... Вот я растяпа!

Саша вслед за ним вошла в комнату с высоким потолком. Большой стол с микроскопом, компьютер, гудящий холодильник, стеклянные шкафчики с препаратами, еще какие-то загадочные конструкции и... вольер с живыми крысами! У вольера трудилась пожилая толстая тетка с синими волосами.

– Познакомьтесь, Ираида Семеновна, это Сашенька моя...

– Драссь... – вяло ответила тетка и снова отвернулась к вольеру.

– Моя ассистентка, – шепотом пояснил Бородин и взял Сашины руки в свои. – Ну, что случилось? Что за срочность?

– Виктор... Виктор, ты ведь знал мою маму? – дрожащим голосом спросила Саша.

В лице ее жениха что-то неуловимым образом изменилось.

– Погоди, не здесь... – он схватил Сашу за руку, потащил за собой.

Они оказались на пожарной лестнице, возле пыльного окна. Рядом стояла урна с песком, битком набитая окурками.

– Почему ты спрашиваешь? – спросил Бородин.

Саша молча достала из сумочки ту самую фотографию и протянула ее Бородину. Он надел очки в тонкой оправе и принялся сосредоточенно разглядывать фото.

– Это ведь ты?

– Правда, похож...

– Только не ври! Это ты.

Бородин снял очки, потер переносицу.

– Я не понимаю, чего ты хочешь, Саша... Чего добиваешься?

– Правды! – выдохнула она.

– Какой правды? – железным голосом спросил Бородин.

– Ты был знаком с моей мамой. Я жду подтверждения.

– Возможно... И что с того?

– Как – «что с того»? – схватилась она за голову. – Это ведь из-за тебя отец убил маму – да?!

– Саша, эта фотография ни о чем не говорит...

– А я пойду к тем, кто помнит о тех событиях. Осталось много людей... Предъявлю им это фото... Они подтвердят!

Говоря о «людях», Саша слегка блефовала. Кроме бестолковой Светы Поповой она не знала никого.

Бородин невесело усмехнулся. Потом покачал головой.

– Эх, Саша, Саша...

– Расскажи мне все! – в отчаянии воскликнула она. – Расскажи... Иначе я просто с ума сойду!

Бородин молчал – он думал. Потом его напряженное лицо смягчилось, возле губ легли скорбные складки.

– Хорошо. Я расскажу тебе. Я мог бы сейчас отрицать все – и то, что это я на фотографии, и то, что был знаком с твоей мамой... в конце концов мы случайно могли оказаться на фото рядом... Бывают же совпадения!

– Я думала об этом... – пробормотала Саша.

– ...но я скажу тебе правду. И, знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что это может всплыть рано или поздно. Открыться в самый неподходящий момент... Лучше уж тебе узнать обо всем сейчас, от меня.

Саша, широко открыв глаза, смотрела на Бородина.

– Да, я был знаком с твоей мамой, Сашенька.

Она схватилась за голову, едва слышно застонала. Она добивалась этого признания и одновременно – боялась, не хотела слышать его...

– Саша! – Бородин слегка встряхнул ее за плечи.

– Ты... Я показывала тебе наш семейный альбом... Ты видел маму... ты сделал вид, что не узнал... Но почему?!.

– Я скажу тебе больше, моя милая, когда я в первый раз увидел тебя на пороге своего кабинета, то едва не сошел с ума. Передо мной стояла Мария. Живая, молодая Мария – твоя мама.

– Это ты, ты... из-за тебя... я так и знала! – зажимая уши ладонями, Саша медленно опускалась вниз.

Бородин снова схватил ее за плечи, силой усадил на подоконник.

– Да, твою маму убили из-за меня, – жестко произнес он. – Безумный ревнивец, папашка твой!

– Из-за тебя...

– Саша!

– Ты мог остановить... не дать... предотвратить...

– Мог. Тридцать лет я думаю об одном и том же! – жестко произнес Бородин. – Тридцать лет мне снятся сны – как я спасаю Марию, как заслоняю ее от ножа... Но в тот день меня не было рядом с ней. Она, видимо, решила рассказать все Филиппу, твоему отцу, – и вот...

– А я? Ты был любовником моей матери... а потом со мной... Это извращение какое-то в конце концов! – Саша затрясла головой, сморщилась.

– Саша! Выслушай меня... – он поднял ее лицо. – Выслушай все с самого начала – так оно, пожалуй, проще. Ты готова?

– Говори...

– Это случилось много лет назад. На семейном празднике у своих знакомых я познакомился с молодой женщиной по имени Мария. Она была бывшей одноклассницей хозяйки квартиры – пришла поздравить ее... Поздравила, хотела уйти, и тут – я. Уговорил ее остаться на один танец. Она отнекивалась, говорила, что дома ее ждет муж, маленький ребенок, но все-таки задержалась в гостях еще на полчаса.

Саша, затаив дыхание, слушала Бородина.

«Маленький ребенок... Это обо мне, значит!»

– Ты веришь в любовь с первого взгляда, Сашенька? Любовь, похожую на солнечный удар, на смертельную инфекцию, болезнь?.. Любовь, которая является и наградой, и наказанием, и... У меня даже слов нет – на что это похоже! – Бородин достал из кармана платок, вытер влажный лоб.

– А она? Мама? – тихо спросила Саша. – Она в тебя тоже сразу влюбилась?

– Да. Она сказала мне потом: «Знаешь, я думала, что люблю Филиппа, но до встречи с тобой я не понимала, что такое настоящаялюбовь...»

– Бедная моя мамочка... – с жалостью и ужасом прошептала Саша.

– Помнишь, еще в первую нашу с тобой встречу я сказал: «Симпатичная ты женщина, Саша Силантьева, я таких еще не встречал!» А потом оговорился – «Нет, встречал, но только один раз».

– Это ты о маме? – догадалась Саша.

– Да. Как же мы с ней сходили с ума друг по другу – боже мой, боже мой... – Бородин взъерошил волосы, сел рядом с Сашей на широкий подоконник.

– Ты просил ее оставить отца?

– Да. Я был готов на все. Я был готов удочерить тебя...

Саша усмехнулась:

– Папочка...

– Прошу тебя, не ёрничай.

– Прости. А потом?

– А потом Филипп убил ее. Я сам (молодой был, горячий!) – хотел убить его, но заболел. Видимо, сказалось нервное напряжение, месяц провалялся в больнице... Когда выздоровел, твоего отца уже осудили.

– Это я все могу понять. Ты любил маму, мама любила тебя, отец – ревнивый псих... – медленно произнесла Саша. – Но как тебе только в голову пришло жениться на мне? Мне – еедочери?!

– Ничего нелогичного здесь не вижу, – спокойно возразил Бородин. – Даже наоборот...

– О чем ты? – с отвращением спросила Саша.

– Это чудо, Саша. Ты – чудо. Бог вернул мне ту, единственную женщину, которую я любил. Поэтому я ни секунды не сомневался, сделал тебе предложение. Я, наконец, получил то, что хотел.

– Вот почему ты на меня все время так странно смотрел и не мог насмотреться... – пробормотала Саша. – Ты, Виктор, видел во мне Марию...

– Да, – просто ответил тот.

Саша более-менее успокоилась, она поняла и даже в какой-то мере приняла логику Бородина. Но кое-что ее по-прежнему смущало.

– Ты сердишься на меня? – спросил он, поправляя прядь ее волос. – Ты все еще злишься, Сашенька?..

Она покачала головой.

Бородин усмехнулся, притянул ее к себе, поцеловал в висок.

– Ты моя девочка, ты мое сокровище... Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя!

– Меня или Марию?

– Что? – отстранился он.

– Я спрашиваю, кого ты любишь – меня или Марию?

– А, ты ревнуешь к собственной матери...

– Да ничего я не ревную! – с досадой воскликнула Саша. – Мне просто кажется теперь, что во мне ты видишь ее...

– Ну и что в этом плохого?

– Ничего! Но я хочу, чтобы любили меня, меня – Сашу Силантьеву! А не призрак из прошлого!

– Ах, вот оно что...

– Виктор! Ты хороший, я нисколько тебя не осуждаю, и вообще... Бедная мама, бедный ты, несчастный, глупый мой папаша! Но я теперь не знаю... Стоит ли нам жениться? – растерянно развела она руками.

Бородин изменился в лице.

– А почему нет?

– Потому что я не Мария! Пойми – ты сейчас не на ней женишься, а на мне!

Саша сознательно говорила – «Мария», а не «моя мама», чтобы Виктор, наконец, понял разницу.

– Я люблю тебя.

– Меня ли!

– Тебя. Ты другая. Вы разные, если хочешь знать...

– Виктор, нет...

Саша хотела оттолкнуть его, но Бородин прижал ее к себе еще сильнее. Она услышала, как бьется в груди его сердце – быстро, словно сумасшедшее.

– Я умру без тебя.

– Виктор, нет!

– Если свадьбы не будет, то я... то я даже не знаю, что я с собой сделаю! – мрачно, даже грубо произнес тот.

«И ведь правда, сделает! – с ужасом подумала Саша. – Такой человек, столько пережил...»

– Я никому тебя не отдам. Ты моя. Только моя! Скажи, что берешь свои слова обратно!

«И чего я мучаюсь... Все равно лучше его никого нет!»

– Хорошо, – после минутной борьбы с самой собой тихо произнесла Саша. – Я буду твоей женой. И, пожалуйста, Виктор... Мне больно!

– Слава богу... – он разжал объятия. – Прости.

Некоторое время они сидели молча.

– Виктор...

– Да?

– Виктор, а что это за лаборатория?

– Обычная лаборатория при медицинском институте... Надо ж не только людей лечить, но заниматься исследованиями, науку двигать, искать новые способы исцелять болезни...

– Значит ты, ко всему прочему, еще и ученый?

– Можно и так сказать... – усмехнулся Бородин.

– Это ведь государственное учреждение?

– Да. Платят копейки, но я не ради денег здесь работаю.

– А ради чего? – с интересом спросила Саша. Прерывисто вздохнула – так обычно после долгих слез с облегчением вздыхают дети.

– Ради науки. Есть проблема, над которой я бьюсь долгие годы...

– Какая проблема?

– Человеческий глаз – одно из величайших достижений матери-природы... – издалека, словно нехотя, начал Бородин. – Ты помнишь школьные уроки анатомии?

– Очень смутно... – призналась она.

– Глаза у всех разные. Голубые, карие, серые... Почему? Цвет радужки зависит от находящегося в ней пигмента мелатонина. В голубых радужках пигмента мало, в зелёных и карих – много... Так вот, я, Сашенька, работаю над возможностью изменения цвета глаз.

– Зачем?!

– Вот, все так спрашивают... – невесело усмехнулся Бородин. – Раньше не понимали, зачем надо исправлять длинные носы и вставлять силиконовые имплантанты в грудь, а теперь это обычное дело.

– Но ты же сам говорил, что надо, по возможности, хранить свою индивидуальность, а цвет глаз – это и есть индивидуальная особенность каждого! – удивилась Саша.

– Каюсь... – вздохнул тот. – Наверное, это мой «пунктик»!

– И ты над этим работаешь здесь?

– Официально – нет... У меня другие темы для исследований, и я честно ими занимаюсь... И только в свободное время, с согласия своего начальства, с препаратами, купленными на свои деньги, я работаю над тем, что мне интересно... – Бородин улыбнулся. – Здесь есть возможности, база, приборы. Я далеко не бедный человек, Сашенька, но даже моих доходов не хватит на то, чтобы открыть собственную лабораторию. Потребуются миллионы.

– А эти... спонсоры?

– Хороший вопрос. Если я добьюсь чего-то, появятся и спонсоры. Мне выделят деньги, откроют для меня собственную лабораторию... Но пока я только в середине пути, реальных результатов мало. Как только я чего-то добьюсь, у меня будет всё.

Саша слушала его, открыв рот.

– Ну как, Сашенька, похож я на сумасшедшего ученого? – он потрепал ее по волосам.

– Да, – честно ответила она. – Только я не понимаю... Многим ли захочется менять цвет глаз? И потом есть контактные линзы...

– Хорошее замечание, насчет линз. Но линзы, меняющие цвет глаз, очень несовершенны. Их нельзя носить долго, лишь часа 2 – 3 – без вреда здоровью. Из-за наличия красителя проницаемость кислорода крайне мала. Глаз не дышит. Снижается острота зрения, сужается поле зрения...

– Ах, да... Мне говорили! – вспомнила Саша. – Моя подруга, Лиза, носила цветные линзы. Но у нее светлые глаза, ей проще...

– Вот именно! Она, наверное, носит оттеночные линзы?

– Да. И еще она сказала, что мне такие не подойдут... – еще больше оживилась Саша. – Потому что у меня темные глаза!

– Вот именно. Радикально цвет твоих глаз могут изменить только непрозрачные линзы, но у них недостатков еще больше...

– Да! Я знаю. Диаметр зрачка может превышать диаметр непрокрашенной зоны линзы, видимость ухудшается.

– Вот, ты сама прекрасно понимаешь, линзы – это не выход. Кроме того, не всякий человек согласится терпеть инородное тело в глазу. Помнишь фильм «Люди X»?

– Ну да, какой-то детский фильм про мутантов...

– Актриса Холли Берри, играющая в нем девушку-мутанта, была вынуждена носить линзы белого цвета, непрозрачные. Так вот, они так натирали ей глаза, что она потом долгое время не снимала темные очки, прятала свои воспаленные глаза от людей...

– Бедняжка! – Саша уже окончательно успокоилась. – С актерами все ясно... Но обычные люди могут отказаться от цветных линз, и все!

– А женщины, которые чуть ли не каждый месяц перекрашивают свои волосы? Тоже, между прочим, не совсем безвредная процедура... – напомнил Бородин. – Разве они отказываются от краски для волос?

– Ну, ты сравнил – волосы и глаза...

– Если появится возможность изменить цвет глаз – его начнут менять все. Я имею в виду, в первую очередь, женщин. Представь себе, Сашенька: купила ты в аптеке пузыречек с лекарством, закапала в глаза, поморгала – а глаз уже небесно-синего цвета! Или изумрудно-зеленого... Причем никаких неудобств, никаких побочных ощущений – глаз живой, дышит! И тебе не надо лепить на себя дурацкие линзы – боясь ненароком занести в глаз инфекцию или царапнуть ногтем! – а потом выковыривать обратно...

– И кавалер, который просыпается наутро рядом, уже не удивляется тому, что вчера была роковая красотка с глазами-изумрудами, а сегодня – серая мышка! – подхватила Саша.

– Типичная ситуация, кстати сказать, – кивнул Бородин. – Сколько мужчин оказывались разочарованными! А теперь, представь – женщине уже ни о чем не надо беспокоиться.

– Или – я, например, решила перекраситься в блондинку, – пошла уже вразнос Саша. – А глаза-то у меня темные... Закапала капелек – и глаза голубые! Дивное сочетание цветов...

– Да, да! И наоборот – брюнетка с черными очами, этакая роковая Кармен!

– Потрясающе...

– Теперь ты меня поняла?

– Виктор... – вдруг замерла Саша. – Если ты придумаешь средство, способное без последствий менять цвет глаз, ты... ты прославишься на весь мир. И сказочно разбогатеешь!

– Не без этого... Только не думай, я не ради честолюбия и денег работаю, – медленно произнес Бородин. – Я врач, ученый. Я хочу знать, чего я стою. Азарт исследователя...

– Не надо! – Саша прикрыла ему рот ладонью. – Не оправдывайся! Я восхищаюсь тобой, Виктор.

– Правда?

– Правда... – она положила ему голову на плечо.

– Ну вот и славно... Мы во всем разобрались, обо всем поговорили. Никаких тайн больше нет.

– Никаких тайн, да... – вздохнула Саша.

– И ты будешь моей женой?

– Буду.

– Виктор...

– Да, милая?

– У тебя все получится. Ты обязательно придумаешь это свое средство для изменения цвета глаз...

– Только не забывай о конкурентах.

– Каких конкурентах?

– А производители линз, контейнеров для линз, смягчающих капель, специальных растворов... Это ж гигантская отрасль!

– Да что ты! – испугалась Саша. – Они что, могут тебе убить?!

– Фармакология – очень прибыльное дело. Ее можно с нефтяным бизнесом сравнить... А кто захочет терять прибыль?

– Виктор! Я за тебя боюсь!

– Не бойся... – засмеялся Бородин. – Главное, болтай поменьше.

– Я никому не скажу. Клянусь! Даже Лизке Акуловой...

– Верю, верю, – он поцеловал Сашу в губы. – Ну все, а теперь иди... А то я и так кучу времени потерял.

...Саша вышла из здания лаборатории спокойной, почти умиротворенной. Вздохнула. Пахло цветущими липами, солнце пробивалось сквозь листья, и блики бежали перед Сашей по асфальту, когда она шла по скверу к метро.

«Разве я могу судить маму? И Виктора тоже?.. Неизвестно, как я повела бы себя в подобной ситуации... Да и поступок отца в общем тоже понятен. Если он до безумия любил маму, то мог потерять от ревности голову. Я что, и отца уже готова оправдать? – спохватилась Саша. – Нет, нет, я никогда его не прощу... Но как-то жалко его, что ли?..»

Саша дошла до метро.

Был час обеденного перерыва – сновали люди, все столики летних кафе были заняты. «Водички бы...» – она повернула голову и уткнулась взглядом в вывеску – «Магазин музыкальных инструментов».

«Хочу новую гитару купить. Вот только денег накоплю...» – прошелестел в голове знакомый голос.

Саша решительно вошла в магазин.

– Мне нужна гитара. Самая лучшая. Вы кредитные карточки принимаете?

Через несколько минут она вышла из магазина, держа в руках чехол с гитарой. «Надо же, и кто бы мог подумать, что обыкновенная гитара может столько стоить! Но ничего, я объясню Виктору, что пришлось воспользоваться его деньгами... Он нормальный человек, он поймет. Хоть и ненавидит до сих пор моего отца... Вообще это хорошо, что мы с Виктором вменяемые, нормальные люди – можем по-человечески объясниться, договориться. Мы будем счастливы вместе. Мы будем счастливы...»

Через полчаса Саша была уже на вокзале. Еще через сорок минут – сошла с электрички на знакомый перрон.

Долгий путь по разбитой дороге – ни одного деревца, солнце печет немилосердно. Завод. Водонапорная башня. Барак. Теперь Саша точно знала, куда надо идти...

Поднялась по вонючей лестнице, постучала в дверь.

– Войдите, – отозвался равнодушный голос.

subtПрошлое

Начало 1945 года. Линия фронта неумолимо приближалась. Русские стремительно двигались на Европу, и теперь наступил черед гитлеровцев отходить.

В концлагере, где Артур помогал Йозефу Менгеле (среди заключенных его прозвали – «Доктор Смерть»), постепенно нарастало беспокойство. Насколько узники ждали освобождения, настолько хозяева лагеря боялись прихода Красной армии...

Артур, засыпая, слышал грохот разрывающихся снарядов – и с каждой ночью он становился все отчетливей.

Однажды утром Артур проснулся, и у него возникло впечатление, что бои идут уже непосредственно перед воротами лагеря. Даже представить, что русские сделают с ним, с Артуром, было страшно...

С ним, единственным и неповторимым!

Артур кое-как оделся и бросился к доктору Менгеле. В коридоре столкнулся с возбужденными, торопящимися куда-то эсэсовцами. Они оттолкнули Артура, пробежали мимо. Без стука ворвался в кабинет шефа.

– Герр Менгеле!

– А, Артур, это вы... – Доктор Смерть стоял у стола, заваленного бумагами. Поверх бумаг лежала огромная, очень толстая тетрадь в обложке из черной кожи. Артур знал – в нее доктор записывал результаты всех своих экспериментов, систематизировал собранный материал.

– Герр Менгеле, скажите, что происходит?

Йозеф Менгеле печально улыбнулся, затем принялся втискивать тетрадь в аккуратный желтый саквояж.

– Артур, вы не дурак, должны понимать... Всё когда-нибудь подходит к концу.

– Что мне делать? – мрачно спросил Артур.

– Бегите, друг мой, бегите. Не теряйте ни минуты. Наши уходят, и вы уходите вместе с ними.

– А вы?

– Не вижу никакого в этом смысла...

– Но разве есть еще один вариант?

– Для меня – да. Но только для меня, – Менгеле метался по кабинету, роняя бумаги.

– Герр Менгеле, я ведь заслужил ваше доверие!

– Артур, вы хороший помощник, вы настоящий ученый... Тот опыт, который вы приобрели здесь – бесценен. Теперь вы знаете то, чего не знают другие медики. Но я – знаю больше. Во много раз больше... У меня свой, особый путь.

– Герр Менгеле, возьмите меня с собой, – упрямо произнес Артур.

– Нет, – спокойно и даже как-то равнодушно ответил тот.

Артур вышел из кабинета. По коридорам продолжали метаться гитлеровцы, откуда-то потянуло едким дымом – сжигали документы.

«Это конец, это конец...» – стучало в висках Артура. Его новым хозяевам он задаром не нужен, а русские с него живьем кожу сдерут...

Артур прошел в подсобное помещение, находившееся по соседству с кабинетом Менгеле, с трудом отодвинул несгораемый шкаф – он загораживал дверь между двумя комнатами, прислушался. Менгеле говорил с кем-то по телефону. Скоро Артур понял – работами его шефа сильно заинтересованы. Кажется, даже союзники русских! Судя по всему, Менгеле собирались помочь бежать – в Бразилию. Там нацистский доктор может спрятаться от всего мира, сможет поделиться своими уникальными знаниями, результатами экспериментов над людьми.

– Скотина... – сквозь зубы прошептал Артур. Больше всего его возмутило то, что Йозефа Менгеле совсем не интересовала судьба его подопечного.

Грохот боев стал еще ближе – немцы уже откровенно бежали.

Но Артур не был бы Артуром, если бы он заранее не стал беспокоиться о себе. С самого начала он вел свою игру – хотя, конечно, не верил, что это может пригодиться. Так, по привычке, на всякий случай. И теперь это было очень кстати.

Во-первых, пациенты его блока в конце концов становились незрячими – благодаря экспериментам Менгеле. Они слышали только голос Артура. А говорил он с ними с хрипотцой, с легким польским акцентом, вздыхая, вспоминал Варшаву, потом, когда его пытались расспросить, очень неумело отказывался от своих воспоминаний. У пациентов создалось стойкое впечатление, что Артур – поляк и очень неумело пытается представить себя русским.

Когда придут русские и освободят их, они, конечно, расскажут о своих мучителях. И о нем, об Артуре. О поляке из Варшавы.

С немцами бежать бесполезно – до них тоже доберутся. И будут судить. Менгеле Артура с собой не берет. И какой вывод?

Надо остаться. Надо затеряться среди узников.

Артур прислушался – Менгеле положил телефонную трубку, куда-то вышел. Кажется, за ним уже прибыла машина.

Артур осторожно открыл дверь. Первым делом увидел желтый саквояж. Метнулся к нему, вытащил кожаную тетрадь. Потом запихнул в саквояж толстенный том по анатомии – чтобы Доктор Смерть не сразу заметил подмену.

Вместе с тетрадью метнулся обратно. И вовремя – в кабинет снова вошел Менгеле. На этот раз с сопровождающими. Артур покрылся потом – если бы он не спрятался минутой раньше, его бы застрелили прямо на месте!

Загрохотали тяжелые шаги. Еще через минуту, стоя у окна, Артур увидел, как Йозеф Менгеле садится в машину, прижимая к груди желтый саквояж. Затем машина развернулась и быстро выехала со двора.

Немцы разбежались. Времени почти не было. Артур зашел в одну из отдельных палат, где уже давно находился пациент по имени Федор Ласкарев, молодой солдат, захваченный в плен, бывший детдомовец, откуда-то из-под Твери. Единственный, у которого эксперименты Менгеле не вызвали слепоты. Скоро с него должны были снять повязку.

Артур быстро сделал ему смертельную инъекцию, перевез в другую комнату. Облил тело кислотой. Теперь Федора Ласкарева никто не узнает.

А затем Артур совершил то, на что можно решиться только в состоянии крайнего отчаяния и только тогда, когда речь идет о жизни и смерти.

Стоя перед зеркалом, Артур сам, скальпелем, сделал несколько надрезов у себя на лице, перетянул кожу. Обливаясь кровью, сшил края ран.

Теряя сознание от боли, забинтовал голову. Вернулся в палату Ласкарева, лег на кровать. Теперь он был Федором Савельевичем Ласкаревым, бывшим детдомовцем. Жертвой страшных фашистских экспериментов. А под кроватью у него лежала тетрадь Менгеле, завернутая в старый халат.

...Через несколько часов лагерь перешел в руки русских. Как радовались несчастные узники своим освободителям – не передать.

В начале мая 1945-го был подписан договор о капитуляции Германии. Еще через некоторое время начался суд над нацистскими преступниками. Очень много их было и в розыске.

Во-первых, искали Артура Демьяненко, диверсанта из Ленинграда. Во-вторых, некоего пана Артура, помогавшего Доктору Смерти в концлагере... Никто не мог догадаться, что это не просто тезки, а одно и то же лицо, один и тот же человек. Но ни того, ни другого найти не смогли.

А на земле остался жить Федор Ласкарев, сирота из-под Твери. Артур знал всю биографию Ласкарева – благо несколько раз им удалось побеседовать.

После долгих мытарств, лечения в госпитале, проверок – Артур вновь оказался в России. Чудом ему удалось сохранить дневник Менгеле. («Хотел бы я видеть его рожу, когда он обнаружил, что в саквояжике у него совсем не то, что надо! Наверное, очень сильно разозлил своих новых покровителей!»)

Артур вновь ловко разыграл из себя инвалида, солдата, вышедшего еле живым из фашистских застенков.

Ночами, тайно, он потихоньку переводил и переписывал дневник Менгеле. Этот уникальный документ не должен существовать в одном экземпляре! Хотя Артур пока не знал, какое применение ему найти теперь. Но в том, что решение будет найдено рано или поздно – он был уверен.

Артур устроился кладовщиком в большом магазине. Почему именно кладовщиком? Но у бедняги Федора Ласкарева не было никакого образования! И, кроме того, нынешняя работа давала возможность спекульнуть – только осторожно, о-очень осторожно!

Теперь на Артура из зеркала смотрело чужое лицо. Все в шрамах, страшное лицо.

Но такова была плата за жизнь, за свободу. Теперь ни один человек в мире не мог его узнать!

* * *

...Отец лежал на застеленной кровати – все в тех же штанах, той же фуфайке. Не сразу он оторвал взгляд от потолка, не сразу перевел их на гостью. Судя по этой заторможенности, он никого не ждал, и даже больше того – никого не хотел видеть вообще.

А потом отец заметил в руках у Саши чехол с гитарой. Как будто побледнел.

– Добрый день... – вежливо сказала она.

Отец не отозвался. Он продолжал смотреть на чехол в ее руках. Медленно, стараясь не делать резких движений, сел.

Саша прошла в комнату.

– Ты не на работе?

– Я на больничном... – наконец, отозвался тот. – А это... что?

– Это тебе, – Саша быстро вытащила из чехла гитару и осторожно положила ее отцу на колени.

– Мне? – одной рукой он обхватил гриф, другой – прикоснулся к струнам невесомым движением.

– Подарок.

– Подарок... – эхом отозвался тот. – За что?

– Просто так.

Отец перехватил гитару крепче, уже уверенней коснулся пальцами струн. Несколько ярких, сильных нот всколыхнули горячий, тяжелый воздух этой комнаты.

– Хорошая вещь... Дорогая, поди?

– Ты такую хотел? – вопросом на вопрос ответила Саша.

– Почти...

– Значит, не угадала! – рассердилась Саша.

– Она еще лучше, чем я хотел, – спокойно уточнил отец. – Настроить надо... – он, словно забыв о Саше, принялся сосредоточенно перебирать аккорды.

Саша вздохнула с облегчением, села на единственный стул в комнате. Распахнула окно пошире. Внизу росла чахлая рябина, на ветвях, прямо перед Сашиными глазами, покачивались зеленовато-желтые гроздья ягод. «Они станут скоро оранжевыми. Потом, осенью – красными. А зимой их прихватит мороз, и они превратятся в пурпур – на фоне белого...» – машинально подумала она.

– За что такая милость? – не поднимая головы, спросил отец.

– Просто так, – упрямо повторила она.

– Ну спасибо, дочка, – спокойно пробормотал отец. Заиграл что-то бравурное, в духе латинских мелодий. На Сашу он по-прежнему не обращал никакого внимания.

– Я хотела спросить...

– А? – он поднял лицо. – Значит, все-таки не просто так... Поговорить хочешь, да?

– Хочу.

– Давай, поговорим, – пальцы на струнах замерли.

– Расскажи о маме.

Отец как будто дернулся.

– Расскажи! – упрямо повторила Саша. – Какая она была?

– А что, баба Зоя тебе о ней не рассказывала? – усмехнулся отец.

– Баба Зоя – это другое. И потом, баба Зоя не очень хорошо знала маму... Если ты помнишь, баба Зоя жила в другом городе, у нее была своя жизнь. Она переехала в Москву только... только когда я осталась одна.

– Ну да... Не было у нее никакой своей жизни! Ты стала настоящим подарком для нее!

– Я не понимаю твоей иронии, – сухо произнесла Саша. – Баба Зоя – чудесная женщина, она не сдала меня в детский дом, она сама воспитала меня, пожертвовала всем, можно сказать...

– Да чем она пожертвовала! – хмыкнул отец. – Ни богу свечка, ни черту кочерга... У нее ж ни мужа, ни детей своих. Красивая баба была когда-то, но такая избалованная!

– Не понимаю... Баба Зоя меня воспитала, словно родную! – возмущенно воскликнула Саша.

– Правильно. Своих завести не смогла, до седых волос дожила... Мужа нет. А тут – ты. Девчушка такая славная. Двоюродная внучка – почти родная, значит. Сирота круглая, к тому ж – ни с кем делить не надо. Не младенец, с которым возни много, но и не взрослая девчонка... Всего-то три годика! Ты ей, Александра, была подарком. Она в тебя прямо вцепилась – моя девочка, и все!

– Ты как будто ее осуждаешь... Она меня вырастила, на ноги поставила, а ты...

– Не, я ее не осуждаю, – покачал головой отец. – Хорошая она баба, спасибо ей – за тебя. Но надо соблюдать эту... объективность!

– Я тебя поняла. Ладно. Бабу Зою больше не трогаем. Расскажи о маме.

– О маме... – отец потер поясницу. – О Марии, значит... – он помолчал. – Она ведь, Александра, была совсем девчонкой. Ты ведь старше ее теперь. На сколько? – он прикинул. – Да лет на десять ее старше, поди... Ей двадцать один был, а тебе сейчас...

– Тридцать четыре, – сухо напомнила Саша.

– На тринадцать лет ты ее старше, Александра!

– Вот именно! – не выдержала, огрызнулась Саша. – Она совсем юной была, еще ничего в жизни не понимала... Подумаешь – влюбилась! Грех какой...

– Кто – влюбилась?

– Мама! Я ведь все знаю... Она влюбилась, потеряла голову... А ты...

– Да в кого, в кого она влюбилась? – презрительно улыбаясь уголком рта, спросил отец.

– В другого мужчину, вот в кого! – взорвалась Саша. – Все же знают, что ты ее из ревности зарезал...

Отец некоторое время смотрел на Сашу тяжелым, немигающим взглядом. Потом произнес спокойно:

– Снова-здорово... Я ж тебе в прошлый раз сказал, что не убивал ее. И про ревность – брехня все... К чему мне ее ревновать было? К кому то есть... Мария только меня любила, а я – ее. Не было никаких других!

– Это ты теперь себя пытаешься убедить... Вот человек! Я же пришла к тебе, гитару принесла... Нет, я тебя не прощу никогда, но я пытаюсь как-то по-человечески... – задыхаясь, сбивчиво забормотала Саша.

– Так и я по-человечески! – горячо воскликнул отец. – Я срок отсидел, вышел – и не стал тебе жизнь своей физиономией уголовной портить. Это раз. Квартиру тебе оставил – это два... Живу вот на этой помойке. Помощи не прошу... И подарков тоже не просил, между прочим! Это три.

– Всё-всё-всё! – замахала руками Саша. – Этого вопроса тоже не касаемся... Ты просто расскажи мне о маме. О бабушке. Я же почти ничего о них не знаю!

– Ну хорошо, – неожиданно легко согласился отец. – Ты права, я о них поболе знаю, чем твоя баба Зоя...

– Бабу Зою не обсуждаем, я предупредила!

– Прости... Ну так вот... – отец принялся тихонько перебирать гитарные струны. – С чего начать? Начну с того, что и Маша, и мать ее (моя теща покойная, значит) – были женщинами тихими, добрыми, очень такими... лирическими, значит.

– Ага. Лирическими.

– Да. У всех были ранние браки. Что у матери, что у дочери... Ну и у внучки – у тебя, то есть.

– А про меня ты откуда знаешь? – вытаращила Саша глаза. В самом деле, откуда отец мог знать о ее скоропалительном замужестве с Максимом Таланкиным?

– Да слышал... – уклончиво пробормотал отец. – От Светки Поповой, что ли... Не помню.

– И потом... – снова оживилась Саша. – Насчет меня и мамы ты прав... Но бабушка! Бабушка вышла замуж поздно по тем временам и родила маму тоже поздно, чуть ли не в тридцать... Уж это-то баба Зоя знала!

– Дура твоя баба Зоя, прости господи... Всё, все, не буду! Просто не в курсе она была! – замотал головой отец. – Хоть и была она родной сестрой твоей бабке, но не все знала... А мне теща моя любимая, Алевтина Игоревна, рассказывала – у нее жених был. И выскочила б она тоже замуж в восемнадцать лет, если б не война!

– Да что ты? – удивилась Саша. – За кого?

– За мальчонку одного... Митей звали. Очень она его любила! Я так думаю, только его она и любила, а не деда твоего, Бориса Глебовича. Вы, женщины рода Снегиревых, только один раз в своей жизни могли любить.

«У бабушки в девичестве была фамилия – Снегирева! – вспомнила Саша с трудом, не сразу. – Но он-то, он – тоже все помнит!»

– Минутку... Ну, может, бабушка и была однолюбкой... – язвительно возразила Саша. – Но кого любила мама?

– Меня.

– А-а... – Саша закашлялась. – А я? Кого я люблю? Кто мой родной и единственный?

– О тебе не скажу, не знаю, – подумав, изрек отец. – Хотя, согласно вашей семейной традиции, кто был первым, тот и единственным.

– Бред! – не выдержала, захохотала Саша. «Макс – мужчина моей жизни?! Ой, не смеши, папа!»

– Бред... Тогда чего меня слушаешь? – недовольно произнес отец. – Попрошу без комментариев, как говорится!

– Ладно, не буду, – отсмеявшись, сказала Саша. – Значит, у бабушки Али был жених, но он погиб на войне?

– Нет, он погиб и погиб во время войны, но не от рук фашистов, – потирая поясницу, уточнил отец. – Его гад один убил. Алевтина Игоревна хотела гада засадить, но тот сбежал. А потом, спустя много лет, она его встретила – уже под другим именем. Я сейчас даже вспомню, каким... А, Федор Ласкарев!

– И что?

– Ну, и натурально, засадила! Принципиальная была женщина... Только все убивалась, что мало дали гаду... Она говорила, что этот лже-Федор фашистам служил. Типа, у нее даже доказательства потом какие-то нашлись – да поздно было!

– Значит, бабушка всю жизнь вспоминала о своем Мите. Митю убили... Послушай, да это какое-то семейное проклятие! – нервно воскликнула Саша. – Всех, кого мы любим, убивают...

Даже в такой момент она не смогла не иронизировать. Но отец подвоха не заметил.

– Это ты права! – серьезно согласился он. – Я Машу любил, а ее... Это ты права! Злой рок какой-то!

– Она была красивой?

– Кто? Маша? Ой, еще какой! – серьезно подтвердил отец.

– Значит, у нее было много поклонников?

– Ну да, то и дело приходилось отгонять... – усмехнулся отец. Потом вдруг дернулся и произнес уже другим голосом: – А, понимаю, к чему ты меня подводишь! Но это зря. Я ж сказал – она только меня любила. Только меня.

Саше, знавшей правду из уст Бородина, было очень тяжело сдержаться. Ей так и хотелось сказать: «Не ври! Я знакома с тем, к кому ты ее ревновал! Виктор Викторович Бородин – вот кто был маминой первой и единственной любовью!» И только то, что теперь она сама была невестой Бородина, заставляло Сашу держать рот на замке. Не хватало еще, чтобы отец испортил ее отношения с женихом!

– ...мы в предпоследнее лето на юг ездили. Я, Маша и ты. Алевтину Игоревну не взяли – она хворала, ей врачи на солнце запретили долго бывать. Она ведь из блокадниц, у ней болячек много было...

– Я знаю.

– Так вот, были на югах... – повторил отец медленно, с мечтательной интонацией. – Хорошо. Солнце, море... Ты из воды не хотела вылезать. Года два тебе было...

«Наверное, отец и вправду любил мать, – подумала Саша. – Ему самому трудно смириться с тем, что ее нет. Но это он ее убил, он!»

– Не веришь... – отец поймал Сашин взгляд. – Я для тебя враг. Но и бог с тобой... – он закашлялся, схватился за поясницу. – Тогда зачем пришла? Зачем?..

– Правду узнать, – мрачно ответила Саша.

– Какую правду?.. Ежели я сам ее не знаю!

– Успокойся. Ладно, ты не убивал маму... Тогда кто?

– Почем я знаю! Сволочей много...

– Тогда такой вопрос – почему ты признался во всем?

– Так это следователь... – махнул рукой отец. – Они бы меня в любом случае засадили, менты. Все ж доказательства против меня! Нашли возле Марии, руки по локоть в ее крови, на ноже отпечатки моих пальцев – я его вытащить хотел... А следователь говорит – коли признаешься, чуток поменьше дадут... Ну я и признался! Терять-то все равно нечего.

– Логично, – хладнокровно произнесла Саша, не веря ни единому слову отца. – Тогда следующий вопрос – ты вынужден был признаться, да... но почему, когда вышел из тюрьмы, не стал искать настоящего убийцу?

– Я пробовал... – мгновенно угасшим голосом ответил отец. – Да толку...

– Кого ты помнишь из ее знакомых?

– Из Машиных? Да много у нее было знакомых... Светка Попова, ну и другие. Мужчины были в знакомых, но я не ревновал.

– Влюбленных в нее?

– Не только. Один все хотел у нее что-то то ли купить, то ли выменять... «Я, грит, Марь Борисовна, к вам с деловым предложением...» Еще кого-то она со Светкой Поповой хотела познакомить, да все неудачно... В общем знакомых много было. И вообще Машу, может, и не мужчина убил, а женщина!

– Тогда почему я с детства помню слова бабы Зои – «твой отец зарезал твою маму из ревности»? – глядя в упор на отца, спросила Саша.

– Да потому что кроме этого, она ничего придумать не могла, твоя баба Зоя!

– Не надо опять на бабу Зою... – вспыхнула Саша. – Все у тебя другие виноваты!

Она вскочила, прошлась по комнате.

– Ладно. Ладно... Не мне тебя судить. И... и я – не ты. Сначала думала – даже на могилу твою не приду, а теперь... Ты мне отец. Другого отца у меня не будет... – она остановилась прямо перед ним.

– Спасибо, дочка... – вяло ответил тот.

– Не знаю, когда еще увидимся, но... Предлагаю обменяться телефонами. На всякий случай... У тебя есть телефон?

Отец потянулся и достал из-под подушки гигантскую трубку грязно-желтого цвета, напоминающую перезрелый банан.

– Вот, сотовый... все как у людей. Только номер не помню свой. Сейчас найду его в памяти... – он принялся тыкать в кнопки. – Пиши, Александра...

В электричке было относительно свободно – в этот час все ехали не в Москву, а из нее. Саша села у окна, прислонилась виском к вагонному окну.

В первый раз она не ощущала к отцу ненависти. Той острой, нестерпимой ненависти, которая наполняла всю ее жизнь, с раннего детства. Нет, она не простила его, но она словно примирилась с его существованием. С тем, что он – жив, а мама – нет...

«Кажется, он обрадовался подарку... – думала Саша, глядя на проносящиеся за окном дачные домики. – Может быть, в нем что-то изменится, и он найдет в себе силы покаяться. Отец ведь болен, сильно болен – это очевидно... Пусть хоть перед смертью перестанет кривляться! Но как он все помнит... Даже девичью фамилию бабушки Али! Я и то ее еле вспомнила...»

Саша вышла из вагона, когда вечер уже начал опускаться на город.

Вокзальная жизнь была отвратительна – сновали попрошайки, какие-то немытые личности... Одна тетка таскала за волосы другую:

– Я те говорила, дрянь, только посмей маво Юрку закадрить!..

Ее товарка надсадно выла, пытаясь освободить свою и без того негустую шевелюру.

Милиционер бросился утихомиривать нищенок.

«Машу, может, и не мужчина убил, а женщина!» – отвернувшись от уличной сценки, неожиданно вспомнила Саша слова отца.

До сих пор ситуация была для нее прозрачна – отец убил маму из ревности к Бородину. Но если... если отец действительно не убивал маму? Если была какая-то женщина, вздумавшая избавиться от мамы? Мама – красивая, юная женщина, у которой все было – муж, дочь... даже любовник! Счастливая мамина жизнь – чем не повод для женской зависти?..

Взять, например, бабу Зою.

Что о ней знает Саша? Только хорошее... Воспитала Сашу, Саша ей теперь всем обязана.

Но если взглянуть на ситуацию с другой стороны? Зоя Витальевна Брусницына – младшая сестра Алевтины Игоревны, родной бабушки Саши. Сводная сестра, кстати, – отцы у них были разные... Зоя была красавицей, любимицей матери, очень избалованной девочкой – судя по рассказам самой бабы Зои о своем прошлом. Она и в старости вела себя, точно принцесса, не раз жаловалась своей воспитаннице, что люди не понимают ее.

Зоя Брусницына так и не вышла замуж, несмотря на свою признанную всеми красоту. Жила одна. Старилась в одиночестве.

А тут – семья ее старшей сестры. У Алевтины Игоревны – дочь, внучка... Дочь старшей сестры – Мария – как сыр в масле катается... Да, да, если бы и стала баба Зоя кому-то завидовать, то именно племяннице, Марии, а не своей сестре Алевтине. Поскольку к тому времени Алевтина Игоревна была очень больным человеком. Блокадница как-никак! В любой момент могла умереть – что, собственно, и произошло в скором времени.

А вот Мария жила той жизнью, которую всегда примеряла на себя Зоя. Даже любовник у нее, у Марии, был, а дурак-муж ничего не замечал!

Баба Зоя решает восстановить справедливость. Недаром же говорят: зависть – смертный грех...

Она убивает племянницу, и обставляет ситуацию таким образом, что виновным оказывается Филипп. Тем более, что о существовании у Марии любовника, Виктора Бородина, баба Зоя каким-то образом знала.

Филиппа Силантьева сажают в тюрьму. Алевтина Игоревна умирает. И баба Зоя получает то, чем владела ее племянница, Мария. Семью – в лице маленькой Сашеньки. Московскую квартиру.

Баба Зоя восстанавливает справедливость (конечно, с ее точки зрения).

Саша замерла, прижала ладони к лицу. Вокруг сновали люди, толкали ее. «Что же делать? Господи, что же делать... Как узнать правду?..»

Света Попова. Надо еще раз поговорить с ней!

Саша, наконец, очнулась, двинулась к входу в метро.

* * *

...Света Попова едва не выронила от удивления челюсть, когда увидела на пороге Сашу.

– Сашенька! Ты чего так поздно? Заходи, заходи... А я тут ужин готовлю как раз!

Саша прошла в квартиру бывшей маминой подруги. За многие годы здесь ничего не поменялось – те же обои, та же мебель семидесятых годов, желтый потолок со следами протечек.

Саша вслед за Светой Поповой прошла на кухню.

На плите стояла огромная сковорода, в ней шкварчало сало, жирные брызги летели во все стороны.

– Садись, Сашенька... Я быстро!

Света Попова ловким движением опрокинула в сковородку тазик с нарезанными ломтиками картофеля.

– Все говорят – фритюрница, фритюрница... А я и без всякой фритюрницы так картошку зажарю – пальчики оближешь! – Света Попова подмигнула Саше.

– Теть Свет...

– А?

– Вы помните бабу Зою?

– Конечно... – Света Попова принялась лихо шуровать в сковородке деревянной лопаткой. – А что?

– Как она вам?

– Мировецкая женщина. Сироту не бросила!

– Нет, а если без этого... Как бы вы ее оценили?

– О покойных – или хорошее, или ничего.

– Теть Свет!

– Ну ладно... Старая барыня на вате – вот она кто, твоя баба Зоя! – улыбнулась бывшая мамина подруга.

– Как это?

– А зазнавалась она много... «Я то, я сё...» Только о себе и говорила.

– Она завидовала моей маме?

– Баба Зоя? Да ну с чего бы это? – вытаращила и без того круглые глаза Света Попова.

– Ну как... Мама – молодая, красивая. Муж, дочь у нее были... – принялась терпеливо растолковывать Саша. – А у бабы Зои – ничего.

Света Попова выслушала все Сашины доводы, задумчиво почесала другим концом деревянной лопатки затылок.

– А вообще да... – неожиданно согласилась она. – У Зойки был повод завидовать!

– Она никогда не говорила плохо о маме?

– Вот этого нет, не было... Или я уже забыла? Вот склероз... А тебе это зачем?

– Так... – уклончиво произнесла Саша.

– Ну, вообще, баба Зоя та еще была штучка! – вдруг фыркнула Света Попова. – На похороны Марии даже не приехала! Хотя из Риги до Москвы за одну ночь можно было доехать! Только когда бабу Алю твою в больницу положили, она явилась. А до того я с тобой сидела...

Саша вздрогнула.

– Минутку... Значит, бабы Зои не было в Москве, когда маму убили?

– Да.

– А почему – из Риги? Баба Зоя же в Питере жила!

– Как? А, ты не знаешь... У Зойки в Риге мужик был. Женатый. Очень она по нему сохла... Все надеялась, что он жену бросит, на ней женится!

– Я ничего про это не знала... – растерянно пробормотала Саша.

– Оно и понятно, что не знала! – Света Попова поворошила лопаткой в сковородке. – Зойка из себя барыню строила, благородную. Дескать, ну не может она, такая правильная и хорошая, за женатым мужиком бегать! А сама то и дело в Ригу моталась, на свидания с хахалем... Сколько лет-то моталась! – вздохнула она.

– А потом?

– Ну, потом она и задаром этому женатому не нужна стала, с тобой-то на руках!

Саша, сидевшая на стуле, откинулась назад, закрыла глаза. Выходит, у бабы Зои тоже была одна-единственная любовь – на всю жизнь... И ради нее, Саши, она и ей пожертвовала!

«Прости, прости! – мысленно обратилась Саша к покойной бабе Зое. – Прости, что я плохо о тебе подумала! Ты ангел, ты мой ангел, бабуленька, ты всем ради меня пожертвовала... Ах, я дура!»

Саша открыла глаза, смахнула слезы со щек. Света Попова перекладывала поджаренный картофель на тарелки, щедро сыпала сверху укроп...

Баба Зоя – никого не убивала.

А вот что за человек такой – Света Попова?

Света Попова могла завидовать маме. Света – некрасивая, смешная, бестолковая... Света, у которой ни мужа, ни детей. Может, эта Света хотела прибрать к рукам маленькую девочку Сашеньку, стать запросто так мамой? И если бы не самоотверженность бабы Зои...

– На вот, покушай, Сашурочка! – Света Попова поставила на стол тарелки. Села напротив и принялась с аппетитом уписывать свою порцию.

Саша затрясла головой, словно пытаясь избавиться от наваждения.

Света Попова – бестолковая, бесконечно добрая, наивная. Милая. Любящая покушать. Света Попова не убила и мухи за всю свою жизнь. А уж спланировать жестокое убийство подруги...

«Господи, ну не могу же я всех подряд подозревать! И вообще, это отец, отец убил маму...»

В сумочке зазвонил телефон. Саша потянулась к сумке, висевшей на стуле позади Светы Поповой, та принялась энергично помогать ей – и в результате совместных действий сумка грохнулась на пол. Все ее содержимое тоже оказалось на полу. Телефон замолк.

– Лиза Акулова, – подняв сотовый и поглядев на экран, констатировала Саша. – Ладно, потом ей перезвоню...

– Ой, что это! – Света Попова подняла с пола фотографию. Ту самую, которую Саша утром показывала Бородину. – Машенька...

– Да, это мама с какими-то людьми, – кивнула Саша. – Кстати, нашла это у вас на даче.

– А этого я помню! – хихикнула Света Попова, ткнув пальцем в какого-то мужчину. – Меня Машенька пыталась с ним познакомить. Но он мне не понравился – жадюга! Даже мороженое жадничал купить... И этого я тоже помню!

Замасленным пальцем Света Попова тыкнула в лицо юного Виктора Викторовича Бородина. Потом набила рот жареной картошкой.

– Я знаю, кто он, – тихо сказала Саша. – Он был маминым любовником. – Света Попова вытаращила глаза и принялась махать полными руками. Но, поскольку рот Светы Поповой был набит картошкой, она только замычала. – Что вы, теть Свет! Я к этому спокойно отношусь... – упреждающе воскликнула Саша.

– М-м-м-м... Ой... – Света Попова в очередной раз чуть не потеряла вставную челюсть. – Саш, да ты что?!

– Что?

– Какой это любовник? У матери твой никаких любовников не было, что ты!

– Вы не все знаете, теть Свет... – вздохнула Саша.

– Я лучше твоего знаю! – возмутилась Света Попова, на всякий случай кончиками пальцев придерживая искусственные зубы. – Может, этот парень и любил твою мать, но любовником ее он не был, это точно!

– Вы уверены? – насторожилась Саша.

– Ну что ж я, дура какая?.. И глаза у меня, слава богу, на месте! – рассердилась бывшая материна подруга. – Машкин любовник! Нет, кто тебе такую ерунду сказал, а?!.

Саша промолчала.

– Да, этот парень за ней таскался... Но она на него – ноль внимания! И потом, он то ли купить, то ли выменять у нее что-то хотел... я уж и не помню, что именно! Он студент, медик... То есть был им тогда!

«Купить или выменять. Точно! И отец говорил об этом... Не любовник, но любил. Я с ума сойду...»

Саша схватилась за голову. Она окончательно запуталась и теперь уже не знала, кому верить. У каждого свидетеля тех далеких событий была своя версия.

Но больше всего Саша верила Виктору, жениху. В том, что он любил маму, и теперь сходил с ума по ней, Саше, можно было не сомневаться.

«Во-первых, мама могла и не рассказывать Свете о Викторе. Во-вторых, Виктор – коллекционер. Он интересуется старыми книгами... Это Света могла запомнить, да и отец – тоже. Вот почему слова отца и слова Светы в этой части совпадают!»

subtПрошлое

Когда объявили победу, Аля опять заплакала – от радости и от горя: если бы Митя смог дожить до этого дня!

К тому времени она вновь воссоединилась со своей семьей – матерью и сестрой Зойкой. Зойке было уже шесть – все такая же ангельски-хорошенькая, забавная девчонка... Но она совершенно не помнила свою старшую сестру. Что касается Брусницына, материна мужа, то тот погиб, освобождая Берлин...

Аля работала маляром, красила стены в новых квартирах. И это ей очень нравилось. Запах краски, ровные стены без выбоин и трещин... Эти крашеные стены были для нее символом новой жизни, жизни без войны.

Потом она занималась мойкой стекол, и это ей нравилось даже больше. Чистые, прозрачные стекла, без наклеенных полосок бумаги. Стекла, которые свободно пропускают солнце. Яркие блики бегут по их поверхности...

О будущем она совершенно не думала. Ей было как-то все равно. Войны нет – вот это главное!

За ней стал ухаживать Борис Гартунг, тот самый сосед. Он даже не ухаживал, он буквально осаждал Алю, брал ее измором. Ходил по пятам и ныл, ныл... Мать пилила – чего ж ты, дурочка, ждешь? Мужиков почти не осталось, а ты нос воротишь! Может, ребеночка родишь...

И Аля в 1949 году решилась, наконец, вышла замуж за Бориса. Ей и в самом деле очень хотелось ребенка. «Если будет мальчик, назову Митей! И пусть Борька говорит что угодно, все равно по-моему будет!»

Но организм, измученный блокадой, сопротивлялся. Аля забеременела только в конце 1955-го, тогда, когда ей исполнилось уже тридцать. Ах, как она была рада, как ликовал Борис...

К тому времени они с мужем перебрались в Москву. Жили в огромной коммуналке на Арбате. Мать с сестрой Зойкой остались в Ленинграде, уезжать не захотели.

Летним вечером 1956 года Аля ехала в вагоне по Арбатско-Покровской линии. На станции «Площадь Революции» вышла – полюбоваться скульптурами. В центре зала бурлила небольшая толпа. Пробираясь сквозь нее и машинально прикрывая рукой свой уже очень приличный живот, Аля совершенно случайно услышала счастливый женский голос:

– Феденька, ты гений! И как только тебе удалось на Лемешева билеты достать!

– С людьми надо общаться, Галка. Люди – они всегда помогут! – снисходительно ответил мужской голос. Обычный мужской голос, ничем не примечательный. Ни низкий ни высокий, ни хриплый ни звонкий. Но отчего-то Але вдруг стало холодно. Мороз пробежал по коже...

Она достала из сумочки платок (взяла с собой, на всякий случай, от дождя!), повязала им низко лоб. И засеменила за этими самыми «Галкой» и «Феденькой». Глядела издалека, осторожно, боясь спугнуть.

И тут же разочаровалась. «Феденька» был страшен, как черт. Не он! А спутница его тоже находилась на сносях, что почему-то успокаивало. Ну не мог тот изверг жениться и, как все порядочные люди, мечтать о ребенке! И потом – Феденька, опять же, а не Артур... И личико сильно попорченное – наверняка бывший фронтовик, ни сном ни духом... Аля, как всегда, боялась ошибиться, боялась, что из-за нее могут наказать невинного.

Но внутренний голос подсказывал – он изменил имя. Он изменил внешность. Он старается быть как все, он завел семью, ребенка. Неужели ты снова дашь ему уйти?!

«Рост тот, форма головы – та же... Плечи тоже его! Но как-то плотней. Откормился небось!» – мелькали лихорадочно мысли.

Пара вышла из метро, медленно двигаясь к Большому театру. Аля уже поняла – они идут слушать Лемешева.

Она забежала чуть вперед, спряталась за одной из колонн.

Мужчина с женщиной чинно поднялись по ступеням. Женщина, пожалуй, была очень хороша – чуть полноватая брюнетка с ярко-алыми губами, завитками на висках. Золотые часики блестели на запястье (у Али даже обручальное кольцо было из меди!). Небедные. Как гордо она держалась за руку мужа, как важно несла впереди себя большой живот...

Аля так загляделась на даму, что едва не просмотрела мужчину. Вот он совсем рядом, вот он уже в одном шаге от Али...

Аля быстро прикрыла нижнюю половину лица кончиком своего платка. Пусть лучше ее за деревенщину какую примут, только лишь бы не узнали!

По ней равнодушно скользнули рыжевато-желтые, рысьи глаза. Затем мужчина улыбнулся какому-то замечанию жены – Аля увидела два ряда мелких белых зубов.

Это был он.

Артур.

Пара зашла в театр.

Некоторое время Аля стояла ошеломленная. Иначе как чудо толковать происходящее было нельзя. «А что, если так! Бог действительно существует? – в первый раз задумалась Аля, воспитанная на принципах атеизма. – И это так! Бог привел меня сюда, дал возможность заглянуть в глаза Артуру?..»

Но уже через пять минут Аля снова начала сомневаться – уж такова была ее природа. А вдруг показалось? А вдруг она напрасно оговорит невинного человека?.. Надо бы еще раз удостовериться.

Через два часа из Большого театра повалили зрители. Аля увидела «свою» пару и рванула за ними. Мужчина с женщиной, судя по всему, решили прогуляться по улице Горького.

Аля так волновалась, так была сосредоточена на происходящем, что даже забыла о своей беременности, о том, что дома ее ждет Борис и, наверное, уже здорово волнуется. Она ждала момента, когда сможет снова заглянуть мужчине в глаза.

Но дальше произошло следующее – «Феденька» стал смотреть в витрины магазинов, и заметил семенящую за ними по пятам Алю. Не оглядываясь, он схватил «Галку» за руку и быстро потащил вперед. Аля припустила за ними.

Пара свернула в подворотню. Здесь было темно, фонари не горели.

– Стойте! – закричала Аля. – Кому говорю!

Ребенок в ней беспокойно заворочался, стукнул пяткой куда-то в район печени. Аля поморщилась: «Тихо, маленький, тихо!»

– Сумасшедшая! – обернулась бежавшая впереди «Галка». – Что вам от нас надо? – И своему спутнику, жалобно: – Феденька, ты ее знаешь? Кто она?..

Пара нырнула в подъезд двухэтажного дома, над которым тускло горел фонарь.

Откуда-то из светящихся окон доносилась музыка, плакал ребенок.

– Люди! – закричала Аля. – Люди, помогите!

Музыка затихла, но никто не появился. В те послевоенные годы было много шпаны, никто не хотел рисковать, выходя ночью на улицу.

Ребенок толкнулся снова. Аля опять почувствовала острую боль, на этот раз внизу живота. Ей стало страшно – неужели она вновь упустит Артура?!.

– Люди! Кто-нибудь! Вызовите милицию... Здесь фашист недобитый... Я его узнала!!!

Але пришла в голову мысль, что в доме может быть второй выход. Она побежала по переулку, придерживая руками живот.

И вдруг нос к носу столкнулась с тем самым мужчиной, Феденькой-Артуром. Тот держал в руках чемодан и явно собирался куда-то драпать.

– Стой! – Аля вцепилась в чемодан.

Их лица были друг напротив друга, едва освещенные светом, льющимся из окон.

Артур. Ну сколько можно сомневаться... Это Артур.

– Ты... – прошептал Артур.

– Убийца!

– Ты ничего не докажешь...

– Еще как докажу! – она рванула чемодан на себя.

И в этот момент где-то рядом засвистели, раздался топот, послышались громкие голоса.

– Граждане, кто на помощь звал?

– Здесь женщина кричала...

– Женщина, вы где?

– Товарищ милиционер, туда! Там, там кричали!

Аля и Артур продолжали стоять в темном проулке, друг напротив друга. Потом Артур снова рванулся, но Аля так крепко вцепилась в чемодан, что он едва не упал.

– Сюда! – Аля, наконец, обрела голос. – Скорей!..

Топот и голоса стали стремительно приближаться.

Артур застонал и, видимо, поняв, что сейчас его поймают, бросился бежать, оставив чемодан в руках у Али.

– Уходит! – застонала она. – Уходит же...

Мелькнул белый милицейский китель.

– Гражданочка, вы кричали?

– Я... Туда он, туда... – Аля указала направление. – Ловите, там преступник! Я его узнала... Он фашистам в Ленинграде помогал!

– Что, полицая нашли?

– Нет, говорят, диверсанта бывшего...

– Шпиона?

– Может, и шпиона.

– Ну, расстреляют гада, как пить дать!

В темноте Алю окружили возбужденные, взволнованные люди. Аля принялась объяснять им, кого она нашла и пыталась задержать, и что этот человек ни в коем случае не должен уйти. Лихорадочно описывала приметы Артура.

Людей все прибывало, все рьяно обыскивали переулки, раздавались милицейские свистки.

– Найдут его, дамочка, уж вы не беспокойтесь!

– У меня в сорок четвертом всю семью в Белоруссии...

– А вот «Правда» недавно писала – женщина, которая во время войны на немцев работала, устроилась провизором в аптеку. И тут приходит в эту самую аптеку другая женщина, которую та, первая – в концлагерь отправила. И начинается самое интересное...

Аля почувствовала, как по ногам течет что-то теплое. Новый приступ боли снова скрутил ее.

– Ой, мамочки... – ахнула она.

– Милая, да что с тобой?

– Гляньте, дамочка наша рожает!

– Небось от волнения... Да ты не переживай, найдем мы диверсанта тваво!

Вызвали «Скорую». Та приехала очень быстро – Алю чуть не на руках внесли туда. Еще через пару часов она родила в роддоме имени Грауэрмана девочку – хоть и немного раньше срока, но совершенно здоровую. Дочку Машеньку.

Еще через день в палату к Але пришел милиционер. Она узнала, что Артура-Феденьку поймали и сейчас идет следствие. Аля рассказала ему о событиях, произошедших в 1941 – 1942 годах в Ленинграде, об уничтожении Бадаевских складов, убийстве Мити и многом другом. Попросила связаться с майором Веселкиным – он знает, он занимался делом Артура Демьяненко...

После этого визита Але стало так легко, так хорошо!

Борис, правда, немного подпортил настроение – стоял под окнами роддома с мрачной физиономией и крутил пальцем возле виска. Но вслух ничего не сказал.

Месяца через два над Артуром-Федей был суд.

И тут в первый раз Аля почувствовала страшное разочарование. Майор Веселкин, оказывается, умер в сорок девятом, часть архива сгорела при бомбежке. Доказать, что Федор Ласкарев на самом деле является бывшим фашистским диверсантом Артуром Демьяненко – так и не удалось. Показания Али против него были единственными. Ленинградскую блокаду мало кто пережил... Те немногие свидетели (врач и сиделка из госпиталя имени Эрисмана) в подозреваемом Артура не узнали. Зато старуха-воспитательница из бывшего детского дома, в котором якобы воспитывался Федор-Артур, точно узнала во взрослом дядьке своего бывшего подопечного – Феденьку Ласкарева! Это были какие-то дикие, невероятные совпадения...

Словом, доказать, что Федор Ласкарев – вовсе не Федор Ласкарев – так и не удалось, хотя весь суд был на стороне Али. Потом решили – бывает. Несчастная, пережившая блокаду, беременная – значит, немного не в себе... Полстраны жаждали возмездия над бывшими предателями, но что ж теперь, сажать оставшуюся половину?..

Хотя Федора-Артура все равно посадили. За махинации на складе – это открылось совершенно случайно. Дали шестнадцать лет. Экономические преступления в те времена карались весьма сурово. Так или иначе, но Федор-Артур попал в тюрьму.

Утешило ли это Алю?

Ни капельки. Она, заглянув в глаза Артуру, теперь была точно уверена – это он. Он, убийца Мити, тот самый, по чьей вине погибли еще тысячи людей. И он тоже узнал ее, прошептав: «Ты ничего не докажешь!»

На суде присутствовала жена Федора-Артура – Галина. Она только что родила мальчика. Она кричала в лицо Але, что та – сумасшедшая сволочь, что она погубила их семью, что по Алиной вине ее сын сиротой останется...

Борис тоже был не в восторге от активности жены, пытавшейся засудить некоего гражданина Ласкарева. Артура он в глаза не видел, свидетелем на суде быть не мог. Но зато Борис прекрасно помнил, как Аля долго отказывалась от замужества с ним, чуть ли не каждый день поминая о каком-то Митеньке!

Борис ревновал к прошлому Али – это раз. И еще Борис полагал, что чем меньше высовываешься из своей норы, тем спокойней живешь. По тем временам очень разумное правило.

Даже после того, как суд закончился и гражданина Ласкарева все-таки посадили, Борис выговаривал и выговаривал Але за ее поступок, он напоминал о том, сколько он сделал для Али, пилил за то, что из-за своего стремления к справедливости они едва не потеряли единственную и долгожданную доченьку Машеньку («Это ж надо, на девятом месяце скакать по каким-то подворотням, не емши не пимши почти целый день! Пока муж дома сходит с ума от неизвестности!»).

– И вообще, чем власть о нас меньше знает, тем оно лучше... – бубнил Борис, качая на руках дочь. – Сейчас, конечно, не тридцать седьмой год, да и Сталина тоже нет... Но как начнутся репрессии – будешь знать! Не надо, не надо высовываться, Алька!

– Боря, это был Артур Демьяненко, фашистский диверсант, – устало и мрачно возражала Аля.

– А ты почем знаешь? Сколько лет-то прошло!

– Но тогда зачем он бежал?

– А любой побежит, если за ним погонятся! И, опять же, подворовывал... Тоже рыльце в пушку было. Кому охота в тюрьме сидеть!

– Боря, я его по глазам узнала!

– А что глаза? Глаза у всех одинаковые! – бубнил Борис. – Ты мне загляни – может, тоже кого узнаешь?..

– Ну тебя, Борька!

– А что «ну»? У мужика того – жена, сынишка только-только народился, Машке нашей ровесник... Драпал, только портки успел взять, да книжку какую-то. Ни денег, ни документов...

– Что? – переменилась в лице Аля.

Борис моментально замолчал, поняв, что все-таки проговорился. Но было поздно – Аля буквально вцепилась в него: какие портки, какая книжка?

– Да тебя ж в роддом с чемоданом загребли – забыла, что ли?!

Аля похолодела. В самом деле, был же чемодан... Тот самый чемодан, с которым Артур-Федор пытался бежать! Она вырвала его, вцепилась мертвой хваткой! Если Алю положили в роддом с Артуровым чемоданом, то...

– Борька, где этот чемодан? Говори немедленно! Говори!!!

– Да тихо ты, ребенка разбудишь... – отвел глаза Борис. – Я, когда из роддома тебя пришел забирать, чемодан этот тоже получил. Сразу понял – не твое, евонное. Ты ж в таком невменяемом состоянии была... Я его сжег! – поспешно добавил он. – Отвез на дачу и сжег в печке. От греха подальше. Там и не было ничего! Портки да книжка...

– Дурак! А вдруг там было второе дно? И документы, которые подтвердили бы, что это Артур...

– Не было второго дна! И вообще, нечего ерундой страдать... Сидит в тюрьме твой диверсант – не за то, так за другое! Выходит, бог есть, Алька, успокойся ты раз и навсегда на этом...

В 1968 году Борис тяжело заболел. Он и так особым здоровьем не отличался, страдал припадками, напоминающими эпилептические (как уже говорилось, они были последствием контузии, полученной во время войны в Испании), но тут ему совсем плохо стало. Аля решила продать дачу – необходимы были деньги на лечение.

И, разбираясь на даче, она нашла... тот самый чемодан. Оказывается, Борис так и не сжег его – то ли не успел, то ли еще что ему помешало... В чемодане были брюки и очень толстая книга в кожаном черном переплете. Аля открыла ее – что-то на немецком (явно на пишущей машинке напечатано), рисунки какие-то, тоже явно на медицинские темы...

То, что книга была на немецком, поразило Алю. Если бы книгу сразу предъявили следствию, то Артур был бы непременно разоблачен. Но ведь еще не поздно наказать негодяя...

Аля собралась снова идти в милицию, но тут случилось сразу несколько событий. Она узнала, что Федора-Артура выпустили из тюрьмы – на несколько лет раньше срока. Он был смертельно болен, его, по сути, отпустили умирать...

«А ребенок его, а жена? Ну, докажу я, что это Артур, а с ними-то что будет? Они же не виноваты!» – засомневалась Аля.

Пока она сомневалась, умер Борис. А следом – Артур, он же Федор Ласкарев. Бороться было не за что, судить – некого. И Аля никуда не пошла, ни в какую милицию.

Книга осталась у нее. Лежала на даче, которую так и не успели продать. Эта книга – страшное напоминание о черных годах войны. Что там было в ней, в этой книге, о чем рассказывалось, о каких мрачных тайнах – бог весть...

Маша выросла. Рано вышла замуж. Родила девочку, которую назвали Александрой. Сашенькой...

Потом у самой Али сдало здоровье, когда ей было немногим за пятьдесят – а что ж вы хотите, бывшая блокадница!

Последний год она жила в семье дочери, возилась с Сашенькой. Она каждый день вспоминала вслух о Мите – каким тот был, какой могла бы быть жизнь, если бы Митя был жив.

Маша терпеливо слушала мать. Историю о том, как Артур Демьяненко сбросил с крыши Митю, она знала наизусть.

– Эх, если б я тоже с той стороны крыши была, да руку ему вовремя протянула!

Каждый раз, в подробностях вспоминая эту историю, Аля заливалась слезами. Она верила, что смогла бы спасти Митю. К ней неизменно подбегала внучка Саша, игравшая в той же комнате, вытирала слезы:

– Бабуля, не плачь! Митя твой жив, жив! Завтра в гости придет! – Саше исполнилось недавно три года, она прекрасно все понимала и очень хорошо говорила.

– Нет, не придет завтра Митя... – качала головой Аля. – Спасибо тебе на добром слове, Сашенька, но скорей уж я к Мите в гости скоро уйду.

– Он тебя ждет, да?

– Ждет, Сашенька, ждет! – ни на секунду не сомневаясь, серьезно отвечала Аля. – Он обещал, а значит, и вправду ждет.

Шел 1977 год. Аля умерла. Тихо, во сне. С улыбкой на губах. «Интересно, что маме приснилось перед смертью? – не раз после того, вспоминая лицо матери, думала Маша. – Может, ее Митя? Или отец? Нет, не отец... Чего там, мать только Митю этого и любила! Интересно, а есть ли загробная жизнь? Если она есть, то мама с Митей встретились или нет?..»

И Маша, пытаясь представить «тот свет», почему-то неизменно воображала длинный черный коридор, по которому бредет ее мать – в длинной ночной рубашке, с седым пучком на затылке – то есть в том самом виде, в котором умерла. Вытянув вперед руки, чтобы не споткнуться в темноте. Впереди чуть брезжит огонек... И вроде сидит кто-то в конце коридора, на стуле, что ли – в смиренной, спокойной позе. Какой-то мужчина, тоже уже немолодой. Не отец, нет! Мужчина поднимается, протягивает матери руки. Они обнимают друг друга. Они так взволнованы, так рады встрече, что не словечка ни срывается с их уст...

Маша была очень сентиментальной молодой женщиной. О чем-то плохом она просто не умела думать! Даже смерть она воспринимала в оптимистически-романтическом виде. Вспоминая о матери, и возясь с Сашенькой, она даже не подозревала, что очень скоро, в том же 1977 году, парой месяцев позже похорон, ей самой придется брести по этому темному длинному коридору, в конце которого едва брезжит свет.

Только, в отличие от матери, Машу там не ждал тот, кого она любила... В день своей страшной гибели она, Маша, была абсолютно одинока. Но об этом потом.

* * *

Саша приехала домой в половине двенадцатого ночи. День – бесконечный, путаный, не принесший никаких результатов, подходил к концу.

На портновском манекене висело платье невесты, уже готовое. «Ах, да, совсем скоро – свадьба!» Саша прикоснулась к нежной ткани, представила себя в этом платье, под руку с Бородиным.

«Так был он или нет маминым любовником? Кто лжет – он или отец? Свету Попову в расчет не берем – она слишком бестолковая женщина, чтобы быть свидетелем в том деле... Она могла не знать о романе Виктора и мамы!»

Внезапно зазвонил телефон.

– Сашенька, я не поздно?

– Нет, Виктор, я не сплю.

– Очень скучаю по тебе... Только что закончил все дела. Хочешь, приеду?

Секунду Саша колебалась. Потом неожиданно для себя самой ответила:

– Нет.

– Почему? – расстроился Бородин.

– Потерпи... До свадьбы осталось совсем немного! Пусть хоть какая-то интрига сохранится...

– Жестокая! – укоризненно воскликнул Бородин. – Но, пожалуй, ты права... Я так мечтаю об этой свадьбе, так жду дня, когда ты станешь моей...

Саша улыбнулась – нетерпение жениха показалось ей очень трогательным. Но в следующее мгновение улыбка стерлась с ее губ, потому что Бородин спросил:

– А подарок? Ты не забыла о подарке, который обещала мне?

Книги. Старые книги. Это он о них!

– Нет, что ты... – спокойно ответила Саша. – Твой подарок ждет тебя.

– Ну все, спокойной ночи. Целую тебя...

Саша положила трубку. Что плохого в том, что ее жених, Виктор Викторович Бородин, коллекционирует старые книги? Но почему-то тревога не отпускала ее.

Бородин хотел что-то купить или выменять у матери. Теперь, спустя тридцать лет, он с тем же вопросом пристает к дочери... Что это? Страсть коллекционера, которая преследует Бородина всю жизнь, или... или он хочет найти в семействе Силантьевых какую-то определенную книгу?..

Саша снова достала шкатулку со свадебным подарком жениху.

Книга в черной обложке лежала сверху. Помнится, Бородин именно ею интересовался больше всего, когда Саша упомянула, что книга эта – на медицинскую тему.

Саша начала осторожно листать тонкие пожелтевшие страницы. Что за язык? Не английский, это точно... Саша изучала когда-то английский.

Тело человека в разрезе. Жуткая фотография какого-то больного... А это что? Глаз. Еще глаз, странно деформировавшийся. Фото человека, у которого в глазницах что-то странное, спекшееся, ссохшееся...

«Ужас какой!» – похолодела Саша и поскорей захлопнула книгу.

Виктор Викторович Бородин работал над проблемой изменения цвета глаз. В этой книге – тоже о глазах. Совпадение?

Тридцать лет назад Бородин что-то требовал от матери Саши. А что, если именно эту книгу? Опять совпадение?

Он знал, что книга хранится в семье, и он искал ее. Тогда, тридцать лет назад, у Бородина ничего не получилось – отец убил мать, жуткая семейная драма... Не до того, словом. И вот, спустя столько лет, он с тем же вопросом подступается к Саше.

«А любовь? – растерянно подумала Саша. – При чем тут тогда любовь? Или у Виктора любовь и поиск этой книги – все вместе? Он же любил маму, он любит и меня, я это знаю, чувствую!»

Следующий день – пятница, был последним днем холостой Сашиной жизни. На субботу назначена свадьба...

Но вместо того, чтобы предаваться сладким предсвадебным хлопотам (как и полагается невесте), Саша помчалась в районную библиотеку, которая находилась на соседней улице.

– Девушка, милая... кто мне может подсказать, что это за книга? – обратилась она к молоденькой библиотекарше, и сунула той под нос загадочный том в черной кожаной обложке.

Та принялась листать страницы.

– Откуда ж я знаю... И не на русском... Да это вообще не книга, а рукопись какая-то... Нет, нет, ничем не могу вам помочь!

Саша кинулась в книжный магазин, в отдел иностранных языков.

Там тоже ничего толкового не сказали, лишь упомянули о том, что книга – на немецком языке. О чем книга? Господи, девушка, не мешайте работать!..

Немецкий язык.

Надо найти того, кто знает немецкий!

Саша металась по городу, пытаясь разгадать тайну старой книги. Проще всего, конечно, было отдать книгу Бородину и у него спросить напрямую – что за книга? О чем? Но именно это Саша и не хотела делать. Почему?

Саша даже самой себе не могла объяснить это.

К полудню нашла бюро, которое занималось переводами текстов с иностранных языков.

Просила перевести несколько страниц. За деньги, разумеется.

Оставила книгу в бюро, еще полдня болталась по городу просто так, дожидаясь назначенного срока. Она уже ничего не могла соображать, она была как одержимая.

К шести часам Саша снова заглянула в бюро, и ей передали переведенные страницы. Она схватила их, затем устроилась за столиком летнего кафе.

Текст был сугубо медицинский.

Куча терминов и описания какой-то сложной операции. Названия препаратов.

«Ничего не понимаю...» – растерянно подумала Саша и еще раз перечитала переведенный текст. Все ее усилия оказались бесполезны.

Саша с книгой под мышкой поплелась в букинистический.

– Какая-то монография, вероятно... – сказал продавец. – Для нас особого интереса не представляет. Что-то узкоспециальное, я полагаю... Вы к Ивану Исидоровичу обратитесь.

– К какому Ивану Исидоровичу? – ошалело спросила Саша.

– А вон, у тех полок дедушка – видите? Наш постоянный посетитель. Кстати – может, он и купит у вас книгу!

Саша не стала объяснять, что не собирается ничего продавать. Она подошла к чахлому дедушке в шерстяном жилете (это в такую-то жарищу!), с абсолютно седой шевелюрой, и вежливо попросила помочь.

– Добрый вечер! Вы Иван Исидорович? Я Саша... Вас мне продавец рекомендовал... – она указала на продавца за прилавком – тот издалека приветливо улыбнулся, и закивал.

– А в чем проблема? – деловито спросил дедушка.

– У меня есть книга... – Саша достала из сумки увесистый предмет своих терзаний. – Да, вот эта... И никто не может сказать мне, о чем она. То есть я понимаю, что книга на немецком, касается медицины, и мне тут даже парочку страниц перевели... Но все равно, я так и не поняла, что это за книга! – в отчаянии воскликнула Саша. – Я вам готова заплатить за консультацию, и все такое...

Иван Исидорович нацепил на нос очки.

– Вон туда пройдемте... – он указал на подоконник.

Саша послушно положила книгу на подоконник.

Иван Исидорович, слегка сопя, принялся листать страницы. Саша стояла рядом, слегка пританцовывая от нетерпения.

Минут через сорок старик захлопнул книгу и снял с носа очки.

– Ну? – дрожащим голосом спросила Саша. – Что? Ой, простите... – она спохватилась, достала кошелек. – Сколько я вам должна, Иван Исидорович?

Разумеется, надо было сначала расплатиться со стариком, а потом слушать его ответ.

Но Иван Исидорович повел себя как-то странно после того, как захлопнул книгу. Он смотрел неподвижным, строгим, каким-то расплывающимся взглядом – словно не на Сашу, а сквозь нее, куда-то вдаль...

– Arbeit macht frei...

– Что?

– Уберите ваши деньги, – вдруг холодно произнес старик и оттолкнул Сашины руки с кошельком.

– Простите? – растерялась она.

– Мне не нужны ваши деньги, – старик поджал тонкие сухие губы.

– Значит, вы тоже не знаете, что это за книга... – пробормотала Саша. – Ну да, я понимаю... Что ж спасибо и на том...

– Нет, я-то как раз знаю, что это за книга! – старик выхватил из кармана платок и принялся вытирать им свои руки. – Я-то знаю... Труд делает свободным...

– То есть?.. – Саша с трудом втиснула книгу обратно в сумку.

– Милая девушка... – неожиданно мягко вдруг произнес Иван Исидорович. – Вы и вправду не знаете, чем владеете?

– Нет...

– Бедняжка, – сказал старик прежним, холодным тоном. – Она не знает! И слава богу, милое дитя, зачем вам знать обо всем этом!

У Саши побежали по спине мурашки.

– Вы меня пугаете... – дрожащим голосом прошептала она.

– Я сам испуган – вы видите? Потому что эту книгу... – он указал пальцем на сумку в Сашиных руках. – ...потому что эту книгу писал сам дьявол.

– Кто?!.

– Дьявол.

Вытаращив глаза, Саша смотрела на старика. Кажется, тот говорил вполне серьезно, не шутил.

Еще секунду Саша колебалась, а потом выскочила на улицу, в город. Было еще светло.

Городская суета – толпы людей, гудки машин – быстро привели Сашу в чувство.

«Старик – сумасшедший, – решила она. – Сколько ему лет? Лет восемьдесят, наверное... И жара еще эта!»

Саша пошла домой.

Но чем дальше, тем тоскливей ей становилось. Завтра – свадьба. А хочет ли она ее? У жениха был роман с ее родной матерью, эта подозрительная книга... «Ее писал сам дьявол!»

Бред, бред, бред...

И как разобраться во всем этом – в мешанине фактов и недомолвок, кому верить и, главное – чему верить?!.

Около девяти вечера позвонил Бородин – серьезный, деловитый, слегка взволнованный.

– Сашенька? Завтра к десяти за тобой подъедет машина – ты уж, пожалуйста, не опаздывай.

– Хорошо.

– Сначала в ЗАГС, потом прогулка по Москве, затем едем в Архангельское – там свадебный ужин.

– Да, я помню...

– К двенадцати надо успеть в аэропорт. Твои паспорта у меня, визы готовы... – он еще что-то говорил, но Саша уже его не слушала.

Если бы Виктору Викторовичу Бородину нужна была только книга, он не стал бы затевать всю эту свистопляску со свадьбой. Взял, купил, украл бы, на худой конец...

Саша положила трубку, обхватила руками голову.

Этот гордиев узел можно очень просто разрубить.

Вопрос главный и единственный – любит ли она Виктора? И, пожалуйста, без всяких этих женских штучек – ах, он чудесный мужчина, обеспеченный, надежный, интересный, мы друг друга понимаем, я за ним буду как за каменной стеной... Приемлем только один ответ на этот вопрос – да или нет?

Да или нет?

«Вы, женщины рода Снегиревых, только один раз в жизни могли любить, – вдруг вспомнила Саша слова отца. – Кто первый, тот и единственный!»

Максим Таланкин. Это он-то – единственная и настоящая любовь всей ее жизни?!

Саше вдруг до смерти захотелось его увидеть. Хотя бы для того, чтобы убедиться – она его не любит.

Саша взяла в руки телефонную трубку.

– Алло, Макс... Ты не смог бы ко мне приехать?

– Когда? – спросил тот.

– Прямо сейчас.

– Хорошо... – так же коротко ответил бывший муж и бросил трубку.

«Интересно – приедет или нет? – озадачилась Саша. – Какой он грубый – ни здрасте, ни до свидания, ни через сколько будет...»

Она прикинула, что если Макс и приедет, то никак не раньше, чем через час.

Но звонок в дверь раздался ровно через десять минут.

– Господи, как ты быстро... – вырвалось у Саши, когда она открыла дверь и увидела на пороге своего первого, лихо опирающегося на трость.

– А пробок не было... – он шустро проковылял в комнату, увидел свадебное платье на манекене, замер, дернулся, споткнулся и рухнул на пол. Максова подпорка полетела в одну сторону, сметя с журнального столика вазу с цветами, сам Макс – в другую сторону, повалив кресло, манекен и, по принципу домино – небольшой комод. Из комода при падении выскочили все ящики (роликовый механизм), и их содержимое – обрезки тканей, тесьма, куски флизелина, несчетное число пуговиц – щедро усыпало пол.

– Вот, блин! – пробормотал Макс, лежа на полу.

Саша схватилась за голову. Вполне в духе Макса – всего за несколько секунд превратить вполне приличную комнату в свинарник.

«Господи, если бы отец сейчас увидел Макса, он бы живо забыл о своей теории первого и единственного!» – мелькнуло в голове у Саши.

Она еще раз с брезгливой тоской обозрела разрушения.

Вода на полу, месиво из цветов, смятое свадебное платье... Пуговицы потом из всех щелей еще год выковыривать, не меньше!

Саша бросилась поднимать манекен. Потом подала Максу трость, помогла ему встать.

Вблизи от Макса пахло какой-то дрянью – машинным маслом, что ли?.. А, нет – так пахнет асфальт при укладке.

– Спасибо... – его глаза блеснули все тем же изуверским блеском. Но на этот раз они были серо-стального цвета...

– Садись, Макс! – она перевернула кресло, и чуть ли не силой впихнула в него бывшего мужа. Справедливо полагая, что от сидящего Макса разрушений не будет.

– Чё звала?

– Макс, мне плохо! – честно призналась Саша и села напротив Макса на стул.

– Когда свадьба? – Макс указал на манекен.

– Завтра.

– Завтра? – крылья тонкого, чуть скошенного в сторону носа (последствие той самой аварии) – дрогнули. – И что? Ты сомневаешься – выходить или нет?..

– Да. Сомневаюсь.

– Почему я? – коротко спросил Макс.

– В смысле?

– Почему решила именно со мной посоветоваться?

– Потому что... Потому что больше у меня нет никого. Девчонки не в счет – я и так знаю, что они скажут...

– Тогда слушай мой совет! – Макс стукнул тростью в пол. Что-то хрустнуло... Кажется, это была большая и очень редкая пуговица из хрусталя. М-да... – Сашка!

– Я вся внимание...

– Не выходи, – торжественно изрек Макс. – Плюнь и разотри.

– Гениально... Тебе-то хорошо... – вздохнула она, намекая на то, что у бывшего мужа есть новая семья, дети. – А мне что, всю жизнь одной куковать?

– Но я живу один – и ничего!

– А Светлана? А Маша с Дашей?

– Их нет.

– Как – нет? А, понимаю, твоя Светлана не выдержала, бросила тебя!

– Нету никакой Светланы! Не было и нет.

– А Маша с Дашей?

– Их и подавно не было! – холодно заявил Макс.

– Зачем же ты мне врал?!

– А что такого? Уж и соврать нельзя!

Убийственная логика.

– О боже... – Саша схватилась за голову, закачалась. – И кого я слушаю, кого слушаю...

Макс смотрел на нее своими странными, дикими глазами. Кажется, он был очень доволен.

– Шурка...

– Что тебе?

– А поехали, покатаемся... Голову проветрим. Оно, говорят, помогает... Может, и придешь к какому решению!

– Куда поехали? – простонала Саша.

– А куда глаза глядят!

Он вскочил, пнул тростью комок тесьмы, словно заправский гольфист. Комок аккуратно закатился в лежащую на боку вазу.

– И не надо ничего убирать, потом... Идем!

«В самом деле, если я сейчас останусь в четырех стенах, мне только хуже станет... Макс прав, надо отвлечься!»

– Сейчас, только кофточку возьму...

– С ума сошла! Там такое пекло! – Таланкин бесцеремонно вырвал из ее рук кофту, швырнул в сторону.

– Макс, не хами!

...В лифте они оказались лицом друг к другу. Теперь, в тусклом желтом свете, глаза у Макса опять изменились – приобрели оттенок цвета морской волны... Да, такому типу капли, которые изобретает Бородин, ни к чему!

– У тебя кровь на губе! – испугалась Саша.

– Где? – Макс оттопырил нижнюю губу, пытаясь ее рассмотреть. Обезьяна, и только!

– Ты, наверное, разбил ее, когда упал. Подожди, у меня есть салфетка...

– Не надо мне никаких салфеток, и так заживет! – он облизнулся.

– Макс, я забыла сумочку! Только ключи и взяла...

– А тебе, кроме ключей, и не пригодится ничего. Мы же на часик – покатаемся и вернемся.

– Да, ты прав, – вздохнула Саша.

Наконец, лифт остановился на первом этаже.

Саша вышла из подъезда во двор – на город уже спустились сумерки. «Как темно... Хотя чего я удивляюсь – первое августа!»

Сзади, стуча тростью об асфальт, ковылял бывший муж.

– Макс, как же ты ездишь?

– Ты о чем? А, ничего... ты же видела, прекрасно я езжу! Хожу плохо, потому и езжу!.. – хмыкнул он. – Давай, садись.

Они сели в машину.

– Господи, а это что?..

Саша вытащила из-под себя какой-то журнал, швырнула его на заднее сиденье.

– Аккуратней! Это, между прочим, мои вещи!

– Ага, больно ты аккуратен с моими вещами... – огрызнулась Саша.

– Пристегнись.

– Сам пристегнись!

Они одновременно щелкнули ремнями безопасности. Машина тронулась с места.

– Макс...

– Да?

– Почему у тебя в салоне все время какой-то дрянью пахнет? Давно хотела спросить...

– Дрянью?! Ничего себе... Я чищу-чищу, мою-мою, а она мне...

– Макс, значит, плохо ты свою машину моешь. Такое впечатление, будто у тебя где-то под сиденьем мышь сдохла!

– Ну вот не надо...

Саша, оттянув ремень безопасности, наклонилась, подняла с пола сплющенный, с отпечатком подошвы, пакет из Макдоналдса. Понюхала, с отвращением дернулась.

– Давно тут валяется? – торжествующе усмехнулась она.

– А я помню?.. Дай! – Макс притормозил у помойки, ловко швырнул в нее пакет из окна. Машина снова набрала скорость.

– Метко... Я помню, ты был хорошим волейболистом. Помнишь, мы на пляже в волейбол играли?

– Не помню... – буркнул Макс.

Они проехали сияющий огнями центр.

– Расскажи, что случилось.

– В общем ничего не случилось... – медленно произнесла Саша. – Но есть вещи, которые меня смущают. Не только то, что мой жених когда-то встречался с моей матерью. Другое. Например, книга...

– Какая книга?

Саша подробно объяснила.

– Гм... то есть, ты поперлась в букинистический, а там один дедок заявил, что эта книга принадлежит дьяволу? – с интересом спросил Макс после ее рассказа.

– Нет, он сказал – эту книгу писал дьявол!

– А ты спросила дедка, что он имеет в виду?

– Я испугалась и убежала...

– Чего испугалась?

– Все как-то странно, таинственно... Как в кино. Помнишь фильм «Девятые врата» с Джонни Деппом?

– Ну так... – лениво пожал плечами Макс. – Кстати, ничего не понял, очень мутный фильмец...

– Дурак потому что, – мимоходом заметила Саша. – Так вот, я почувствовала себя киношной героиней. Книга, за которой все гоняются, тайна ее создания, всякие беды и неприятности вокруг нее!.. И только одна я, несчастная героиня, не знаю правды, не догадываюсь, к чему все это может привести!

– К чему, к чему... Ты наверное, уже почувствовала, к чему. К самому краю бездны.

– Тебе бы все шуточки...

– Шурка, ты мне не чужая. Ты мне как родственница, можно сказать... Так вот, как близкий и родной тебе человек, я заявляю – забудь о своем хирурге. Темный он тип...

– А ты – светлый! – Саша надулась и некоторое время молчала. Потом не выдержала: – Еще я об отце все время думаю. Может быть, он действительно не убивал маму? Но тогда – кто?

– Твой Бородин – вот кто.

– Макс! Я такую версию даже не рассматриваю! – возмутилась Саша. И добавила растерянно: – Зачем ему было убивать маму?

– Из-за книги. Она ему книгу не хотела отдавать, и он ее убил.

– А почему она не хотела отдавать?

– Потому что он дьявол. А книга – инструкция по эксплуатации. Если отдать ему книгу, то наступит Апокалипсис. Ты же любительница кино, могла об этом догадаться!

– Макс, нет. Все ерунда... – покачала Саша головой. – И потом, Бородин не из тех людей, кто готов рисковать своей репутацией, жизнью, судьбой... Он человек науки. А книга несет в себе какую-то научную тайну, я так думаю.

– Вот именно! Ради науки он и убил!

– Нет, – жестко произнесла Саша. – Проще украсть, купить, выменять. Зачем убивать – это так сложно, бессмысленно! Тем более что книгу он так и не получил...

– Ты сама говорила – он тридцать лет назад хотел ее выменять, и у него ничего не получилось! – раздраженно напомнил тот.

– Макс, я не уверена, что тридцать лет назад он хотел выменять именно эту книгу!

– Снова-здорово... Мы уже по кругу идем! Слушай, Шуренция... А давай детектива наймем? – оживленно воскликнул Макс.

– Я думала об этом. Может быть, детектив разберется со всеми этими тайнами, и... и найдет настоящего убийцу. Если, конечно, отец невиновен, – глухо произнесла Саша. – Но это и не Виктор, нет, нет...

– А что отец говорит?

– Что он не убивал. Что они с мамой были счастливы. Что никакого любовника у нее не было...

– Вот! Это значит, что твой Бородин врет...

– Но Виктор очень любил маму! И меня любит!

– Ой, сказать можно что угодно, язык-то без костей!

– Макс, нет! Есть вещи, которые чувствуются!

– Много ты чувствуешь... – буркнул Макс.

– Ты о чем?

– Так, ни о чем.

– И потом... – Саша потерла лоб. – Отца слушать... Он в последний раз такую чепуху ляпнул... – она коротко рассмеялась.

– Какую?

– Да ну...

– Нет, ты скажи!

– Заявил, будто у женщин из нашего рода одна любовь на всю жизнь. Мало того – кто первый, тот и единственный!

– Это в каком смысле... А, понял! – захохотал Макс. – Слушай, мне нравится твой папаша! Отличный мужик, ему надо верить. Невинно пострадавший... Все, решено – если ты не наймешь детектива, то это сделаю я.

– Спасибо... – язвительно произнесла Саша.

Они мчались по широкой трассе, изредка обгоняя другие машины. Полная луна висела над разделительной полосой.

– Макс...

– Что?

– А мы где?

– А я почем знаю...

– Ничего себе! И время-то уже... – Саша взглянула на часы и испугалась. – Макс, поворачивай назад.

– Зачем?

– Затем, что у меня завтра свадьба. Я должна хотя бы выспаться!

– Ты же передумала выходить замуж!

– Ничего я не передумала... Я просто находилась в смятении, которое... которое свойственно всем – перед таким важным событием!

– А зачем поехала со мной?

– Мы договорились, что покатаемся часик, проветрим головы. Все, я свою проветрила. Поворачивай.

– Нет, – Макс прибавил скорости.

– Макс, ты шутишь? – холодно спросила Саша.

Он не ответил, продолжая сосредоточенно глядеть вперед, на дорогу. Сейчас, сбоку, его глаза показались Саше абсолютно белыми, пустыми. Безумными. И эти сто шестьдесят километров на спидометре...

– Макс, я тебя сейчас ударю.

– Попробуй. Только я за рулем, если ты не забыла... Умрем вместе.

Саша запрокинула голову, закрыла глаза. Теперь она жалела о том, что связалась с Максом.

Завтра ее ждала свадьба – лимузин, ресторан, цветы, респектабельный жених, путешествие в дальние страны... Ей было тридцать четыре года – как-никак не первой молодости невеста. Когда представитья еще такой шанс? Может, никогда...

Будучи обычной, нормальной женщиной (а нормальные женщины, приняв какое-то решение, тут же начинают сомневаться в нем!), Саша уже начала жалеть, что отказалась от брака с Бородиным. Подумаешь, книга, подумаешь – сомнительное прошлое... Это не самый страшный грех для мужчины!

Саша, приоткрыв глаз, покосилась на своего спутника. Все познается в сравнении. Рядом с ней сейчас – псих. Грубиян. Нахал. Человек, который сам себя сделал инвалидом...

– Макс, чего ты добиваешься?

– Ничего.

– Я тебя ненавижу, – тихо сказала она. – Знаешь, почему? Ты разрушил мою жизнь...

– Слова, слова. Совсем недавно ты сама хотела все разрушить.

– Макс, я передумала.

– Саша... Я не хочу силой принуждать тебя к чему-то... – не отрывая глаз от дороги, мрачно произнес Макс. – Ей-богу, ты свободный человек, ты хозяйка своей судьбы. Но в данном случае мне кажется, что этот Бородин – страшный человек. И ты сама это чувствуешь, сама! Поэтому я хочу тебя спасти.

– Зачем?

– Я не чужой тебе.

– Если бы не был чужим, ты бы не бросил меня – тогда, много лет назад.

– Здрасте! Это ты меня бросила... Кто подал на развод? Ты! А я между прочим, даже ни разу не изменил тебе...

– Ты был невыносим! А это еще хуже, чем измена...

Макс резко затормозил. Сашу тряхнуло.

– Макс!!! Ненормальный...

Они стояли на пустой трассе, у обочины. Впереди мерцал огнями какой-то подмосковный городок.

– Убирайся. Делай что хочешь... Сама топай к своему жениху! – сквозь зубы произнес Макс.

– Прекра-асно... Ты меня выгоняешь из машины – ночью, не пойми где... – Саша щелкнула ремнем безопасности, выскользнула из машины.

Пошла вдоль обочины вперед, чувствуя, как мягко пружинит под ногами трава. Вдруг вспомнила, что денег у нее нет. Ничего нет – только ключи от квартиры. «Ну и ладно... Будь что будет!»

Минут пять она шла быстрым шагом. Потом рядом притормозил Макс.

– Ты куда? Москва – в другую сторону!

– Отстань.

Саша не стала объяснять ему, что идет в сторону городка. Если возвращаться назад, к Москве, будет долго тянуться какой-то лес – это она запомнила, когда ехала. А в городке наверняка есть станция, автовокзал, телефон...

Саша шагала вперед с полным ощущением того, что жизнь кончена.

Макс снова нагнал ее на машине.

– Садись.

– Нет.

– Садись!

– Ты сам меня выгнал – забыл?..

– Саша... – хлопнув дверцей, он выскочил из машины, побежал за ней, опираясь на трость. Догнал, схватил за локоть свободной рукой. А пальцы у него были как клещи...

– Пусти меня...

– Садись в машину!

– Да пошел ты...

– Саша!

Она толкнула Макса, ударила по лицу. Он зарычал и, отбросив трость, скрутил Саше руки.

Теперь они стояли, почти обнявшись. Тяжело дышали, чувствуя, как бьется сердце каждого. Но никакого эротизма – лишь слепая ненависть друг к другу...

– Чтоб ты провалился! Идиот!

– Истеричка!

Молчание.

– Пусти меня.

– Ты сядешь в машину?

– Нет. Пусти меня. Пусти, я сказала... – Саша дернула плечом, и Макс отпустил ее.

Саша снова зашагала к городу. Через некоторое время услышала, как Максим догоняет ее – пешком. Он, видимо, не рискнул возвращаться к машине, побоялся потерять Сашу из виду. А я милого узнаю по походоке... Костыль-Нога!

Еще через некоторое время Саша победно вошла в город. Пустая площадь с грузовиками, за ней – здание вокзала. Грохот промчавшегося товарного поезда...

От припаркованных фур вслед Саше раздался свист. Кто-то из водителей. Саша услышала, как Макс сзади ускорил шаг, и не могла не улыбнуться. Он боялся за нее? Не-ет, он понял, что поступил глупо, когда выгнал ее из машины. Что ж, пусть теперь расхлебывает.

Саша влетела в здание вокзала, огляделась.

Ряды пластиковых кресел. Какие-то работяги с огромными сумками спят в углу. Хнычет сонно ребенок. Кассы. В дальнем углу – закусочная.

Запахло сосисками – и Саша почувствовала, насколько она голодна. В этом тоже был виноват Макс!

Она подошла к стойке, принялась выворачивать карманы. М-да, десять рублей мелочью, негусто...

У одного из столиков меланхолично пил кофе проезжающий – невысокий мужчина лет сорока, рыжеватый, с рыжими усами. Под мышкой – портфель.

Мужчина моментально обратил внимание на Сашу, и меланхолия слетела с него, точно по волшебству.

– Девушка, добавить?

– Что? – Саша перестала считать мелочь, подняла голову.

– Я вижу, вам денег не хватает... Добавить?

– Если не жалко, – мрачно буркнула Саша.

– Ради такой красавицы ничего не жалко!

В другой ситуации она бы отвергла ухажера, но сейчас знала – за ней наблюдает Макс.

– Чего желаете? Кофе, чай, гамбургер, хот-дог?

– Чай и хот-дог.

– Йес-с... – скользящей походкой рыжеусый подошел к сонной буфетчице, сделал заказ, потом с подносом снова метнулся к Саше. – А вас как зовут?

– Александра Филипповна.

– Чудесно! Я вижу, вы одна, без денег... Потерялись, да? – он слегка приобнял ее. Шустрый дядька... – Ну ничего, мир не без добрых людей. Я помогу.

Саша знала подобных типов – у них, даже умирая, нельзя было просить помощи. Она так же знала, почему он пристает к ней. Девушка приличного вида, в джинсах и коротком топике, в сандалиях, с ясным ненакрашенным личиком, распущенными волосами – дочь приличных родителей, студентка, по нелепому недоразумению оказавшаяся одна на вокзале, ночью... Ну как не воспользоваться! Уже скольких людей обманул ее вид! Да и освещение тут паршивое...

– Вы не надейтесь особо... – отхлебывая чай, спокойно произнесла Саша.

– А я и не надеюсь... – рыжеусый накрыл ее руку своей ладонью. Влажная дрожащая ладонь, влажные пустые глаза.

– Я серьезно.

– И я серьезно... – он хихикнул, воровато оглянулся на зал, потом придвинулся к Саше еще ближе. Буфетчица спала, уронив голову на пухлые руки.

– Эй, мужик...

Рыжеусый дернулся, оглянулся. Увидел Макса, оскалил зубы:

– Вам чего?

– Лапы свои подбери...

– Вы его знаете? – рыжеусый повернул обеспокоенное лицо к Саше.

– Знаю. Бывший муж. Привязался вот.

– Муж? О-о... – рыжеусый колебался – отстать от Саши, или побороться за нее? Но, видимо, искушение было сильней. – Он вам еще дорог?

– Нет.

– Прекра-асно... – рыжие усы победно раздулись. – Вы слышали, гражданин? Идите, идите отсюда. А то вторая ножка будет бо-бо...

– Не надо выступать...

– Вали отсюда, я сказал!

– Сам вали, тараканья морда! – глаза Макса горели диким огнем, так хорошо знакомым Саше. – Будет мне тут указывать...

– А вот девушка против!

«Девушка» молча уписывала хот-дог.

– Саш, ну чего ты... – хрипло обратился к ней Макс. – Я бы сам мог тебя накормить, и не этой дрянью...

Саша, обжигаясь, прикончила хот-дог и теперь пила чай.

– Вали, я сказал! – разошелся всерьез рыжеусый.

– Это моя жена!

– Я тебе не жена.

– Да, какая она тебе жена?!

Макс свободной рукой схватил рыжеусого за шиворот и тыкнул лицом в пластмассовое блюдце с кетчупом и остатками картофеля-фри. Несмотря на тщедушность, сила у него имелась...

Рыжеусый покраснел. Салфеткой вытер усы. Затем развернулся и с размаху попытался ударить Макса. Тот увернулся и своей тростью ткнул соперника в живот.

– Ох ты... да я тебя...

Не успела Саша опомниться, как Макс и рыжеусый мутузили друг друга, катаясь по полу.

– Эй, вы спятили?.. – Саша бросилась их разнимать.

Рыжеусый толкнул ее, и Саша тоже упала на пол.

– Что ж ты, гад, делаешь... – Макс уже совсем озверел.

Буфетчица проснулась и, перегнувшись через стойку, с интересом наблюдала за происходящим. Но потом, когда у кого-то из дерущихся мужчин брызнула кровь, она дунула что было сил в свисток.

– Макс... Макс, прекрати! – взмолилась Саша.

– Уйди... тебе ведь достанется! – злобно пыхтел тот, явно побеждая рыжеусого.

В этот момент в зал ворвался наряд милиции.

Далее произошло следующее – рыжеусого, Макса и Сашу разняли, поставили на ноги. Работяги в другом зале спокойно наблюдали за происходящим.

– Петровна, что было?

– Да ужас что было... Эта вот к этому привязалась, а потом этот, хромоногий, прискакал...

– Кто кого первым ударил?

– Вот этот! Так своим костылем размахивал, я думала – разнесет у меня все!

– Ну неправда же! – злился Макс, вытирая с лица кровь. – Сержант, пусти, я все объясню...

Саша демонстративно молчала, не вмешиваясь.

– Документы?

– Да, пожалуйста... – рыжеусый подобострастно сунул свои бумаги под нос старшему наряда.

– Так, все в порядке... Ваши документы, граждане?

Саша пожала плечами.

– У вас, гражданин?

– Нет документов! В машине оставил...

– А машина где?

– Не помню... – буркнул Макс.

– Все ясно. Задерживаем до выяснения...

subtПрошлое

Здесь необходимо рассказать об Артуре, вернувшись в те времена, когда Аля была еще жива и относительно молода.

Как уже упоминалось, он после войны жил с изуродованным лицом и под чужим именем. Работал кладовщиком и был абсолютно уверен – ни одна собака его не узнает. В начале пятидесятых сошелся с одной женщиной, замечательной красавицей – Галиной. Она его без памяти любила. Он к ней в общем тоже неплохо относился... Но не любил, нет. У него это уже в крови сидело – женщина предаст, обманет, нельзя женщине полностью довериться!

Иногда он вспоминал Алю. С ненавистью и нежностью. Вот ее он бы точно любил, не мог не любить... Какое счастье, что Альки нет рядом! Артур был так же уверен, что никогда больше не увидит ее. Жил неплохо, совсем не бедствовал, дарил жене подарки... Любил по театрам ходить со своей Галкой!

Как-то они отправились с женой (та на сносях уже была) – в Большой, Лемешева послушать. И уже после спектакля, прогуливаясь по улице Горького, заметил, что их преследует какая-то женщина, деревенского вида, в платочке, тоже, кстати сказать, в положении...

На миг оглянулся, увидел огромные, темно-зеленого цвета глазищи... Только у одной женщины были такие глаза. Но как она-то его узнала?!.

Ничего не объясняя жене, Артур помчался домой – благо жил недалеко. Принялся лихорадочно собирать вещи.

– Феденька, да объясни ты, что случилось?

– Потом... Ты, Галка, жди меня. Я еще вернусь – может, под другим именем.

– Под каким – другим?!! Федя!..

Артур собрал чемодан – смена одежды и дневник Менгеле, подлинник. Второй экземпляр, недописанный, лежал у него в тайничке. Поцеловал жену и убежал.

Но далеко уйти не удалось – в переулке столкнулся с Алей. И все... Его поймали.

Артур уже смирился с тем, что его расстреляют, как предателя родины и диверсанта. Но дальше стало происходить нечто странное. Чемодан, который из его рук вырвала Аля, куда-то пропал, вместе с дневником Йозефа Менгеле. Артура-Федора осудили только по экономической статье – провели на складе ревизию, обнаружили недостачу. Доказать, что он не Федор Ласкарев, а Артур Демьяненко – не удалось.

«Но все-таки Алька меня узнала... Как, не понимаю? Эх, Алька, Алька... Наверное, как и я ее – по глазам. По глазам, черт возьми!»

Если бы Артур, еще находясь в лаборатории Менгеле, сделал бы себе инъекции в оба глаза, то смог бы поменять их цвет. Настоящий же Федор Ласкарев выжил же и не ослеп – как сотни других подопытных, бывших до него!

«Но неизвестно, какие бы потом были последствия... – сам себе возражал Артур. – Нет, эксперимент по смене цвета глаз еще не отработан, я не мог рисковать своим зрением! Изуродовать лицо – это одно, а вот глазами пожертвовать – совсем другое!»

В лаборатории Менгеле цвет глаз пытались поменять с помощью уколов – прямо в глаз. Процедура очень болезненная сама по себе. «Вот если бы уколы можно было заменить обычными каплями!» – не раз думал Артур. Закапал себе в глаза, проморгался – и все. Был кареглазым, стал синеглазым. Или наоборот – как кому захочется. Ни осложнений, ни побочных явлений – ничего... Ах, какая жалость, что Менгеле не дали завершить все его гениальные замыслы!

Тогда бы даже Алька не смогла узнать Артура. Даже она. Но, видно, история и вправду не признает сослагательного наклонения...

В тюрьме хроническое заболевание легких, которое было у Артура, обострилось и стало прогрессировать. Он умирал – теперь уже по-настоящему.

Его освободили – как безнадежного. Отдали Галине, верной, преданной Галине – на руки, умирать. Их сыну к тому времени было уже десять лет.

Артур недолго был с ним. Но за то короткое время, что подарила ему судьба, успел внушить сыну кое-что. Самое главное:

«Во-первых, сынуля, никогда не верь женщине. Не люби ее больше, чем себя.

Во-вторых, вырастешь, учись медицине. Доктор во все времена голодным никогда не останется.

В-третьих, найди книжку одну. Пригодится, прославишься еще. У меня есть кусочки, выписки из нее – но их мало, надо ту книжку найти, главную. Где-то она есть, и где – можно только догадываться. Ищи в семье Алевтины Гартунг, сынуля. У нее она или у ее родных. Все понял?..»

...Саша и Максим оказались в «обезьяннике» – железной клетке для задержанных. В «обезьяннике», кроме них, на одной из скамеек спал мужчина восточного вида.

Саша видела, как милиционеры после небольшого разговора отпускают рыжеусого.

– Он, кажется, им взятку дал... – пробормотала она.

– И что? – нахально усмехнулся Макс. – У меня денег нет.

– Ладно, будем торчать здесь, как дураки.

Саша села на деревянную скамью, поджала под себя ноги. Макс медленно опустился рядом. Трости его временно лишили.

– Зачем ты это сделала?

– Что именно?

– Пристала к этому дураку...

– Макс, миленький, это ты все устроил, а не я. Все это... – она обвела вокруг рукой.

– Ну ты пойди, объясни ментам, что у тебя завтра свадьба, что жених ждет... Пусть они Виктору позвонят!

– Издеваешься?.. – Саша вдруг представила Бородина с той стороны клетки, требующего от милиционеров освободить его невесту.

Макс в ответ коротко засмеялся, держа у носа платок, весь испачканный кровью.

«Ну папаша... называется, посоветовал! – Саша вспомнила о словах отца. – Кто первый, тот и единственный... Вон он до чего меня довел, этот мой первый!»

– Спать хочу... – устало произнесла она.

– Спи! Кто тебе не дает... – Макс подставил плечо.

Несколько мгновений Саша колебалась, потом все-таки опустила голову на плечо бывшего мужа.

– Максим!

– Ну что еще?

– Какой же ты костлявый! – уныло произнесла Саша, ерзая щекой на его плече – пыталась найти удобное положение. – Святые мощи прямо...

– Такой родился.

– Ты мог бы посещать фитнес-центр, тренажерный зал, наращивать мышечную массу...

– Что я, педик?! – огрызнулся бывший муж.

– Ну почему педик, почему сразу – педик? – с раздражением пробормотала Саша сквозь стремительно накатившую на нее дрему. – В наше время все обязаны заботиться о своем внешнем виде, и не только женщины...

– А для чего?

– Ну как... Встречают-то по одежке! Сейчас и на работу-то не возьмут, если плохо выглядишь...

– Ага! Все выглядят прекрасно, а работать – ни хрена не умеют! – презрительно хмыкнул Макс.

– Ты преувеличиваешь...

– Я знаю, что говорю! Сейчас форма заменила содержание. Вон, молодого специалиста взяли недавно на работу... Инженер, закончил хороший вуз, еще какие-то курсы, тренинги... Одет, подстрижен, ухожен, бицепсы-трицепсы, об искусстве рассуждает – заслушаешься! А сам дурак дураком! Элементарных вещей не знает. Вот, например, привезли на той неделе на площадку бетон. И что этот специалист делает? – Макс пустился в долгий рассказ.

Под его раздраженное бормотание Саша окончательно отключилась.

Но, как ни странно, ей приснился очень хороший сон.

...Мама и бабушка – родная, Алевтина. Сидят в комнате, напротив, в окна светит яркое солнце, и оттого силуэты двух женщин чуть размыты, призрачны. Они говорят.

Нет, говорит в основном бабушка Аля, а мама только качает головой, время от времени произнося что-то короткое, утешительное.

– Если бы я могла догадаться!

– Мамулечка, ну не надо...

– Нет, Маша, ты только представь себе – я была всего в двух шагах. Я могла бы протянуть руку и схватить его. Я вытянула бы его. Спасла бы!

– Это ж сколько сил понадобилось бы, мама!

– Я все равно смогла бы, Маша.

– Мама...

Саша в своем сне так ясно, отчетливо услышала голоса двух этих женщин, что слезы покатились у нее из-под сомкнутых век. О чем они говорили, о чем спорили? Бог весть.

Саша попыталась прислушаться, вникнуть в смысл того, о чем говорила бабушка – и даже как будто начала понимать, но сон окончательно распался на куски. Цветовые пятна, свет, искаженные звуки...

Она открыла глаза и обнаружила, что спит на плече своего бывшего мужа, Максима Таланкина. В «обезьяннике». Чудесное пробуждение, нечего сказать!

Саша осторожно отодвинулась от Макса, поправила волосы.

Максим спал, глаза беспокойно ворочались под веками. Выражение лица – усталое, печальное. Следы запекшейся крови. Потом едва слышно застонал, потирая колено больной ноги...

«Бедный, глупый!» – даже пожалела его Саша.

А из-за чего, правда, они с ним окончательно разругались когда-то? Ясно, что из-за ерунды... Но вот какой именно?

Саша надавила на виски, пытаясь вспомнить.

На крашенной в грязно-желтый цвет стене кто-то нарисовал карандашом календарь за март месяц, жирно выделив восьмерку.

Календарь.

Да, они с Максом расстались из-за календаря!

Саша даже засмеялась тихонько, когда вспомнила ту историю. Она сдавала последнюю сессию и, одновременно, подрабатывала – шила одежду на заказ. Ей был необходим календарь. Чтобы он висел на стене перед ее глазами, и она четко помнила, какой сегодня день. Число и день недели. Когда сдавать очередной экзамен и – очередной заказ своим клиенткам. Без календаря – ну никак!

Начало января. Максим календарь не купил – хотя Саша дала ему строгий наказ. Все магазины были закрыты...

«Макс, я же просила! И что мне теперь делать, что?! От руки цифирьки нарисовать?»

«Шуренция, не волнуйся, я сейчас что-нибудь придумаю!»

И что он придумал?

Он повесил на стену перекидной календарь за тысяча девятьсот какой-то там год. Чуть ли не двадцатилетней давности!

«Макс, это старый календарь! Ты что, издеваешься?! Посмотри на год!»

«Да, год не совпадает. А все остальное – совпадает. Числа и дни недели... Посмотри, убедись!»

Но Саша разбираться не стала – она в ярости разорвала календарь на клочки. И Макс смертельно обиделся. Смертельно...

Потому что это был не простой календарь, а с фотографиями мостов. Самых красивых мостов мира.

И они с Максом развелись.

– Макс...

– Что? – он вздрогнул, проснулся, быстро сел.

– Макс, прости меня.

– О господи... – хрипло зевнул он. – За что?

– За календарь.

– Какой календарь? – ошалело заморгал он мутными, голубовато-серыми со сна глазами.

– Тот, с мостами. Помнишь? Я сейчас поняла, что очень плохо тогда поступила.

Максим Таланкин молча, хмуро таращился на Сашу.

– Макс, прости! – твердо повторила она.

– Ладно, проехали... – он твердой жесткой ладонью потрепал ее по волосам, словно ребенка. Потом встал и, сильно хромая, подошел к железной решетке.

– Эй, сержант! Можно тебя на минутку...

Из соседней комнаты выглянул милиционер:

– Ну, чего тебе?

Они о чем-то пошептались. Саша не стала прислушиваться. Милиционер ушел.

– Макс, знаешь, кого ты мне сейчас напомнил? – хихикнула Саша.

– Кого? – мрачно спросил Макс, словно заранее собираясь обидеться на сравнение.

– Ты похож на Жоффрея дю Пейрака! – выпалила она.

– Кого?!

– Господи, какой ты глупый... На мужа Анжелики! Его Робер Оссейн играл...

– Какой еще Анжелики?

– А ее – Мишель Мерсье играла! Старинный сериал такой был, про Анжелику... Неужели не смотрел? – удивилась Саша. – «Анжелика – маркиза ангелов», «Анжелика и король», «Анжелика...» и чего-то там еще...

– Шурка, ты бредишь?

– Ничего я не брежу! – возмутилась она. – Ты действительно похож на Жоффрея дю Пейрака! Макс... Макс, а зачем ты пьяным за руль сел? – она указала на его ногу.

– Отстань.

– Ладно, я вру... На самом деле ты на Нестора Махно похож!

Он опустился на деревянную лавку, спрятал лицо в ладонях.

Восточный человек проснулся, сел и принялся негромко напевать какую-то заунывную мелодию.

Появился сержант – с каким-то новым, значительным выражением лица, загремел ключами.

– Максим Олегович, прошу... – произнес он, распахнув дверь. – И вас прошу! – он вежливо кивнул Саше. Восточный человек на скамейке заерзал. – Мамедов, а ты посиди пока! – крикнул он прежним, «ментовским» голосом.

Саша поняла, что Макс попросил сержанта позвонить куда-то. Сержант позвонил и после звонка стал очень вежливым и доброжелательным. Вероятно, кто-то распорядился немедленно отпустить Макса...

Почему Макс не продиктовал нужный телефон вчера?

А и так ясно – хотел всеми силами удержать Сашу от свадьбы с Бородиным.

– Пожалуйста, Максим Олегович... Сюда. Ваш костылик...

– Ничего, брат, все в порядке, – буркнул Макс, подхватив свою трость.

– Сейчас подвезем вас до машины, только скажите куда... Уклейкин, машину к крыльцу подгони!

Сашу и Макса на милицейском авто вывезли из города. На обочине сиротливо стояла машина Макса.

– Все, ребята, спасибо.

– Максим Олегович, вы бы вчера сказали, кто вы... Неудобно как-то получилось! Может, хотите, чтобы Уклейкин за руль сел, подвез вас до Москвы?

– Да ну, ерунда какая... Не надо.

– Всего доброго.

– Пока-пока... Саш, ну ты где застряла?

Саша и Макс пересели в машину Макса.

– И что за добрый человек вызволил нас, интересно? – спросила Саша. – Кто именно замолвил за тебя словечко, а?

– Заместитель мэра, – буркнул Макс, трогая машину с места. – Пристегнись...

– Сам пристегнись! А откуда у тебя такие знакомства, Максик?

Тот некоторое время молчал. Затем произнес хмуро:

– Мост надо ко Дню города сдать... – он посмотрел на часы. – Кстати, мне сейчас на объект надо.

– Сегодня же суббота!

– Ну и что? День города не перенесешь же... А я, между прочим, начальник строительства.

– Да? – заерзала Саша. – Ты – начальник? Макс, я тебя поздравляю!

Макс ничего не ответил. Он был явно не в духе. Гнал вперед на полной скорости. Трасса была почти пуста, в этот час основной поток был из города...

Над Москвой висело какое-то сизое марево.

«Гроза, что ли, идет?»

Они оказались у Сашиного дома в половине десятого утра.

«Я успеваю принять душ и переодеться. Накраситься смогу в машине...» – подумала Саша.

Она представила, как за ней заезжают, у Грибоедовского (именно там должна была состояться церемония бракосочетания) – ее встречает Бородин. Распахиваются двери, играет марш Мендельсона, распорядительница зачитывает торжественную речь... И она, Саша, становится законной супругой Виктора Викторовича Бородина.

– Ну? Вовремя мы? – Макс отвлек ее от фантазий.

– Да, – кротко и кратко ответила Саша.

– Тогда нечего тут рассиживаться. Беги к своему жениху... Совет да любовь.

– Какой ты все-таки несносный, Макс... – вздохнула Саша. – Подожди меня пять минут, хорошо?

– Это еще зачем?.. – взбеленился тот. – Я же сказал, мне на объект надо!

– Ничего, не убежит твой объект...

Саша быстро нырнула в подъезд. У себя в квартире схватила кое-какие вещи. Потом выскочила на улицу – Макс сидел за рулем – бледный, суровый, злой.

– Ты чего? – хрипло спросил он, когда Саша открыла дверцу. – Зачем?..

Саша скользнула обратно к нему, в салон. И увидела сворачивающий на улицу лимузин с кольцами на капоте. «По мою душу...» – моментально догадалась она.

– Макс, гони. Быстрей.

Он посмотрел на нее. Потом на лимузин. Наконец, понял, что Саша все-таки решила сбежать с собственной свадьбы. Судорога пробежала по губам Макса (а, возможно, это была улыбка!) – и он изо всех сил дал по газам.

Машина сорвалась с места.

– Макс, ну не так быстро! – даже перепугалась Саша. – За нами никто не гонится...

– А вдруг?!

Обернувшись, Саша увидела, как лимузин плавно разворачивается у ее подъезда.

– Макс, да не гони ты так!

– Он тебя видел?

– Кто? Виктор? Нет, это шофер за мной заехал, с Виктором мы должны встретиться в ЗАГСе.

– А-а... – Макс немного успокоился и сбавил скорость.

Саша достала из вороха захваченных из дома вещей свой сотовый, поспешно отключила его.

– Значит, ты сейчас на работу? – спросила она.

– Да. Ты со мной? Это вполне возможно – посидишь где-нибудь в бытовке...

Саша задумалась. Бытовка ее не прельщала.

– Нет. Забрось меня к себе, я умыться хочу... – она взглянула на его лицо. – Макс, и тебе надо умыться! На тебе кровь до сих пор... И переодеться – обязательно! – она брезгливо оглядела с головы до ног.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты... – несколько смущенно пробормотал тот.

Последние Сашины сомнения насчет Светланы и малюток по имени Маша и Даша исчезли, когда она оказалась в квартире Макса. Это была не квартира, а лежбище, или даже – берлога старого холостяка... В самом разнузданном и неприглядном виде.

– Погоди, я первый! – Макс помчался хромая, в ванную. Потом, умытый, побритый, в кое-как запахнутом махровом халате, открыл шкаф. – Опаздываю, блин...

– Ты неправильно одеваешься! – подскочила Саша, отняла у него вешалки с той одеждой, которую он уже успел цапнуть. Вручила другие. – Вот этибрюки – с этойрубашкой. Галстук? Нет, не этот... Глаз у тебя, что ли, нет? – с досадой воскликнула она. – Только вот этот сюда подойдет!

– Зануда...

– Сам зануда!

Из-под халата были видны его босые ноги. Одна – нормальная, другая – с перекрученными венами, вся в белесых полосах и точках – шрамы от операции.

Он стал переодеваться в другой комнате. Что-то грохнуло.

– Макс! – испугалась Саша и вбежала к нему. – Ты упал, что ли?

– Нет, стул уронил... – буркнул тот, уже в брюках. Рубашку он еще не успел надеть. Саша в очередной раз получила возможность убедиться в том, что торсу Макса было очень далеко до торса, например, Аполлона Бельведерского.

Макс Таланкин был сухощав и жилист. На конкурс культуристов его бы точно не взяли! Впрочем, в этом скупом минимализме была какая-то своя красота, мужская сила... Как в неказистых степных скакунах – выносливей их не найти...

Макс торопливо застегнул рубашку, старательно не замечая Сашиного взгляда:

– Ну все, я побежал...

– Минутку! Ключи оставь, мне же надо будет уйти.

– Я думал, ты останешься у меня... – пробормотал тот.

– Макс, не глупи.

– Ладно, вот ключи. До свидания, Саша...

– Чао.

Он обернулся, уже стоя у двери.

– Саша...

– Что?

– А ты... ты правда, передумала выходить замуж за своего хирурга? – сдержанно, очень серьезно спросил Макс.

– Правда.

Он еще хотел что-то сказать.

– Беги, Максим, ты же опаздываешь. Зря, что ли, заместитель мэра тебя вызволял!

Он ушел, и Саша осталась одна.

Сбежавшая невеста...

«Интересно, Виктор уже догадался, что свадьбы не будет?» Она попыталась представить: вот шофер лимузина звонит ей в дверь. Никто не открывает. Проходит какое-то время – снова звонит... Потом набирает номер Бородина: «Виктор Викторович, вашей невесты нет дома!» – «Как – нет? Не может быть!»

Бородин терзает свой сотовый – Саша не отвечает. Приезжает. Приказывает вскрыть дверь (мало ли что? Мало ли людей поскальзывается в ванной или, например, случайно оказываются запертыми в гардеробных!) – Саши нет. Свадебное платье сиротливо висит на манекене...

Беспорядок! В комнате жуткий беспорядок после вчерашнего визита Макса! Бородин решает, что Сашу похитили. Звонит в милицию... Поднимает всех на уши... Мечется по городу...

Нет, нельзя допустить, чтобы Бородин вздумал вскрывать ее квартиру!

Саша снова включила свой сотовый. Он немедленно затрезвонил. На экране появилась надпись – Бородин.

– Алло...

– Саша! Саша я не понимаю, куда ты пропала! – взволнованно и грозно закричал жених. – Я же сказал...

– Виктор, свадьбы не будет.

– Что?.. Ты где?.. Нас ждут, все уже организовано – банкет, билеты... – Бородин, кажется, уже не владел собой.

– Виктор, свадьбы не будет.

– Но почему?!

Саша молчала. Что ответить ему? Вариантов, на самом деле, было три: «Я не люблю тебя», «Я никого не люблю» и – «Я вообще не верю мужчинам!»

– Саша!!!

Она снова выключила телефон.

Итак, Саша Силантьева окончательно отказалась от брака с Виктором Викторовичем Бородиным. Более того – в этот самый момент Саша вдруг поняла, что никогда и ни за кого не выйдет замуж. Что она никогда не доверит свою жизнь мужчине...

Макс. Макс...

А при чем тут Макс?!

Да, на одно короткое мгновение ей хотелось прикоснуться к его плечам, провести кончиками пальцев по сухой гладкой коже между лопаток, дернуть прядь жестких, пружинящих волос у виска – когда он стоял перед ней наполовину обнаженный, лохматый, путаясь в рубашке и сверкая своими странными глазищами...

Но и что с того? Желание как возникло, так и пропало. И вообще глупо доверяться таким желаниям!

Макса она тоже не любит, второй раз наступать на те же грабли не собирается.

«Мне его жалко – да. Но я его не люблю! Да и он меня – тоже. Надо уходить отсюда... Сейчас приведу себя в порядок и уйду. К Лизке поеду! Или к Свете Поповой...»

В ванной висело разбитое зеркало, все забрызганное пеной для бритья и зубной пастой. Саша с трудом нашла чистое полотенце, долго читала этикетку на бутылочке с малоизвестным шампунем – стоило ли рисковать собственными волосами?.. Желтая ванна со следами ржавчины.

«Какой же этот Максим свинтус! – с возмущением подумала Саша. – Довести до такого состояния собственную квартиру! Впрочем, чего я говорю – он и себя не пожалел когда-то, сел пьяным за руль!»

...Отмытая и переодевшаяся, Саша вышла на улицу.

Было невыносимо жарко, легкие с трудом ловили горячий воздух.

«Где тут метро?»

Саша увидела трамвай, останавливающийся как раз напротив нее, и обрадовалась – сейчас она доедет на нем до метро...

Влезла, даже не взглянув на номер, долго тряслась на трамвае, недовольно жмурясь от солнца, льющегося сквозь окна.

– Метро скоро?

– Какое метро, девушка!

Саша выскочила из вагончика, огляделась – трамвай почти довез ее до собственного дома. «Может быть, правда, домой? – неуверенно подумала она. – Но если там во дворе дожидается меня Виктор?..»

С отвергнутым женихом общаться не хотелось.

Поэтому Саша, почти ничего не соображая, кинулась в проулок. «Букинист». А вот и Иван Исидорович, собственной персоной, бредет, прикрывая затылок газеткой, одетый слишком тепло, не по погоде... Может, стоит еще разок с ним побеседовать?..

– Иван Исидорович!

– А? – от неожиданности старик вздрогнул.

– Иван Исидорович, вы меня помните? – Саша преградила ему дорогу.

– Это вы...

– Иван Исидорович, я из-за ваших слов места себе не нахожу... – с ходу пожаловалась Саша. – Что вы имели в виду, когда мне про дьявола сказали?..

Иван Исидорович пожевал бескровными губами.

Потом вдруг засучил рукав байковой плотной рубашки. На пергаментной коже синел ровный рядок каких-то кружочков.

«Что это? – с недоумением отшатнулась Саша. – Что он мне хочет этим сказать? Татуировка, что ли, какая?»

Она снова наклонилась и вдруг поняла – это не просто синие кружочки. Это вытатуированные цифры – выцветшие, наполовину стертые временем...

Это клеймо.

– Аушвиц. Другое его название – Освенцим. Я был ребенком. Мне повезло – пришли наши, освободили меня и тех немногих, кто остался в живых... Я его помню, смутно, правда – обычный мужчина с интеллигентным лицом. На злодея совсем не похож. Перед операциями давал детям конфеты. Доктор Смерть. Его еще так же называли Ангелом смерти.

– Кого – его? – тихо спросила Саша.

– Йозефа Менгеле.

– А кто такой этот Йозеф?

– Доктор. Хотя, если подумать, только сумасшедший мог назвать его доктором. Равно как и ангелом... Пойдемте, присядем... – Иван Исидорович опустил рукав, указал на скамейку неподалеку.

Они сели.

– Я не так хорошо знаю историю, стыдно сказать... – смятенно пробормотала Саша. – Но начинаю догадываться. Вы были в концлагере, да?

– Да.

– Йозеф Менгеле – фашист?

– Именно так. Он ставил бесчеловечные эксперименты над людьми, – спокойно, почти равнодушно произнес старик. – Без наркоза, без всего...

– Это его книга, да?

– Слава богу, вы догадались, наконец, милая барышня.

– Вы точно в этом уверены? – с мистическим ужасом прошептала Саша.

– Немецкий я знаю так же хорошо, как и русский. Специально потом учил, после войны. Но Симона Визенталя из меня не получилось...

– Кто такой Симон Визенталь?

– Охотник за головами. Нацистскими головами. После войны многим эсэсовцам удалось скрыться от наказания – он их искал и находил... Но я о другом. Откуда у вас эта книга?

– Не знаю, не знаю... – Саша затрясла головой. – Она всегда была в нашей семье. Ею, знаете, сильно интересуются! – она вспомнила о Бородине и вздрогнула.

– Кто?

– Нынешние врачи... – с трудом выдавила она из себя.

В голове ее еще царил хаос – кружились обрывки чьих-то фраз, воспоминания, уже известные факты, догадки. Эти клочки информации соединялись и распадались. Смешивались. Потом снова разлетались. И потом соединялись вновь – уже намертво, постепенно образуя четкие контуры. Так складывается из кусочков мозаика. Чуть-чуть напрячься – и Саша увидит всю картину целиком...

– О, немудрено! Такой бесценный материал...

– Бесценный? Значит, эта книга дорого стоит?

– Очень. Очень дорого, – кивнул старик.

– Что же в ней такого особенного, не понимаю...

– В книге собран уникальный материал. Такого нет ни у кого. Кто сейчас позволит производить эксперименты над людьми? Да еще такие масштабные... Кроме того, к Менгеле свозили близнецов с захваченных территорий. А близнец – это, между прочим, возможность продублировать то, что не удалось в первый раз... У меня был брат-близнец.

– О господи! – пробормотала Саша. Ей было и жутко, и неприятно. О судьбе брата Ивана Исидоровича она догадалась, кажется... Даже не стала уточнять. – А над чем конкретно работал Менгеле?

– Эксперименты по замораживанию людей. По их стерилизации. Эксперименты на глазах.

На глазах! Еще один кусочек мозаики вырвался из вихря и лег точно на свое место. Бородин искал книгу, именно эту книгу. Вот что ему было нужно от Саши – дневник фашистского доктора! Ему был нужен уникальный материал для его работы...

– Этого Менгеле расстреляли? – она смутно вспомнила о Нюрнбергском процессе над нацистскими преступниками.

– Нет. Он сбежал в Бразилию. Преспокойно дожил до старости.

– Вот сволочь! – вырвалось у Саши.

Старик усмехнулся.

– А самое интересное, знаете что, милая барышня? – он сделал паузу. – Считается, что Менгеле сжег свои записи в сорок пятом. Весь мир думает, что этой книги нет. Но она есть. И она у вас.

– Что же мне делать? – простонала Саша, схватившись за голову. – Вот что... Я эту книгу вам отдам! – вдруг озарило ее. – Она у меня дома сейчас, но я вам ее принесу!

– Нет. Я больше не хочу прикасаться к тем страницам, – старик быстро спрятал руки назад, словно кто-то невидимый уже протягивал ее ему. И добавил спокойно: – На них кровь.

– Но вы – бывший узник концлагеря, и кому как не вам... вы знаете, как ею распорядиться... – забормотала Саша, тоже не имея желания хранить у себя такой страшный, такой неприятный документ. Она внезапно нашла нужный довод: – А что, если книгой все-таки воспользуются?! Я же сказала, ее ищут, в ней кое-кто очень заинтересован!

– Милая барышня... – Иван Исидорович усмехнулся. – Я уже давно понял про себя – не мне быть судьей. Повторяю – не мне искать бывших палачей и не мне решать, что делать с оставшимися после них дьявольскими трудами.

– А тогда кому? – с недоумением спросила Саша.

Иван Исидорович молча поднял глаза к небу.

– Нет, но это глупо... Вы простите меня, но это очень глупо! – закричала она.

Старик встал и, шаркая ботинками, пошел прочь.

– Иван Исидорович! – заорала Саша. – Но вы хотя бы посоветуйте... Что мне делать? Куда идти?

Старик, не оборачиваясь, пожал плечами. Потом, через пару шагов, все-таки повернулся и произнес громко:

– Если бог допустил это, пусть он и расхлебывает!

– Ну знаете... – возмущенно закричала Саша. – Если так рассуждать, то... Кто-то должен разобраться со всем этим! Кто-то должен!

– Вот вы и разбирайтесь, милая барышня!

– Я?!

– Ну не я же! Я слишком стар для этого... – Саше показалось, что Иван Исидорович злорадно улыбнулся.

– Иван Исидорович!

– Вот и посмотрим, что будет... Есть хоть какой-то смысл в этой жизни, или нет... – он провел рукой по своим седым волосам. – А что? Может, уже дозволено все! – бормоча что-то себе под нос и оживленно жестикулируя, Иван Исидорович зашаркал прочь.

Саша осталась сидеть на скамейке одна.

«Старик, конечно, немного не в себе... Возраст, эта жара, опять же... Но насчет книги он не соврал. Я ему верю. Эксперименты на глазах! Все совпадает. Вот почему Виктор искал эту треклятую книгу! Не я ему была нужна, а она!»

Саша схватилась за голову и застонала. «Не я, а она!» Об этической стороне вопроса (о том, что Бородин в своей работе собирался воспользоваться такимиматериалами, Саша даже и не думала пока).

Итак.

У бабушки Али был жених. Он погиб во время войны, но не от рук фашистов, а, как сказал отец: «Его гад один убил». Что он еще сказал? – лихорадочно пыталась вспомнить Саша. Вот что сказал: «Алевтина Игоревна хотела гада засадить, но тот сбежал. А потом, спустя много лет, она его встретила – уже под другим именем. Я сейчас даже вспомню, каким... Федор Ласкарев!»

«И что?» – спросила тогда у отца Саша.

«Ну, и натурально, засадила! Принципиальная была женщина... Только все убивалась, что мало дали гаду... Она говорила, что этот лже-Федор фашистам служил. Типа, у нее даже доказательства потом какие-то нашлись – да поздно было!»

Доказательства.

Теперь ясно, какие – книга Менгеле!

Только непонятно, много ли бабка сумела доказать... Но теперь по крайней мере становится ясно, откуда в Сашином семействе взялась эта страшная книга. Она еще со времен бабушки Али у них!

И что это значит? – продолжала рассуждать Саша, сжимая голову руками. А это значит, что Бородин знал это еще тогда, когда была жива мама. Но мама погибла, у него ничего не получилось, книга осталась лежать на чердаке старой дачи, проданной Свете Поповой. Бородин действительно тридцать лет искал эту книгу. Потом встретил Сашу и понял, что книга теперь у нее...

Ради того, чтобы получить книгу, тщеславный доктор даже решается на женитьбу.

Но откуда Бородин узнал о книге (еще тридцать лет назад), о том, что она существует? Неизвестно. Впрочем, какая разница!

Например, так: познакомился с мамой, случайно увидел какой-то талмуд в черном кожаном переплете, пролистал и понял. Он, между прочим, был к тому времени студентом-медиком. Возможно, знал немецкий...

Книга не досталась Бородину, но дала толчок для размышлений. В наши дни, когда красота стала на поток, он начал серьезно работать над проблемой изменения цвета глаз. Скоро понял: без той книги – никуда. А тут – она, Саша. И у нее – книга. Вот чудо!

Все сходилось.

Теперь понятно, почему все время ее знакомства с Виктором Викторовичем Бородиным Сашу потихоньку глодал червячок сомнения. Ну не может все быть так хорошо, не может... Уж слишком идеален был жених! И если бы не Максим Таланкин, то она, Саша, была бы сейчас законной супругой Бородина. Супругой беспринципного, тщеславного, хитрого костоправа! Обманутой дурочкой!..

– О, Макс, спасибо тебе! – прошептала Саша с искренней благодарностью.

С Бородиным следовало разобраться. Еще час назад Саша не хотела с ним общаться (с глаз долой – из сердца вон), но теперь все было иначе.

Она хотела видеть Виктора. Мужчину, который собирался использовать ее в корыстных целях.

...Он открыл дверь.

В роскошном летнем костюме, роскошно небритый и благоухающий роскошным одеколоном. Король.

– Ты? – в глазах короля полыхнули искры, когда на пороге он увидел сбежавшую невесту.

– Виктор, нам надо поговорить.

– Да уж, пожалуйста, объяснись...

Он молча пропустил ее в гостиную.

Цветы в корзинах. Кофры и сумки. Легкий беспорядок, свидетельствующий о том, что человек куда-то собирался ехать...

– Что случилось? – каменным голосом спросил Бородин. – Ты вообще понимаешь, в какое положение меня поставила?

– А ты – меня? – Саша вздернула подбородок.

– О чем ты? – он схватил пульт, наставил на кондиционер. Задул легкий, прохладный бриз.

– Не догадываешься?

– Нет. Слава богу, что мы не стали устраивать что-то грандиозное, пригласили гостей по минимуму... Но меня еще никто так не подставлял! – возвысил он голос.

Виктор Бородин явно сдерживал себя. Раньше Саша приняла бы этот факт за достоинство (ну как, не хочет срывать зло на женщине!), но сейчас она все видела иначе.

Бородин не желал окончательно упускать ее. А вместе с ней – и книгу...

– Меня – тоже, – тихо произнесла Саша.

Несостоявшийся Сашин жених вздрогнул. А потом вдруг его лицо неожиданно изменилось – разгладились гневные складки между бровей, смягчились губы.

– Глупенькая... – прошептал Бородин и обнял ее. – Ох ты... Сбежавшая невеста, тоже мне!

Саша так растерялась, что даже не смогла оттолкнуть его.

– Ты сомневалась, что я люблю тебя... Ты продолжала думать обо мне и Марии... Сашенька, клянусь – я решил жениться на тебе вовсе не потому, что ты напоминаешь мне ее, а потому, что ты – это ты! Я не обманывал тебя, я не пытался тебя подставить... Просто жизнь – очень сложная штука!

Все ясно. Бородин расценил причину ее бегства по-своему!

– Глупая, милая, хорошая... – он осыпал ее лицо поцелуями. – Я не могу без тебя!

– Виктор, пусти... – она отстранилась. – Я вовсе не потому сбежала со свадьбы.

– А почему? – очень ласково, очень нежно спросил он, поправив прядь ее волос. – Почему моя девочка сбежала?..

Саша отстранилась. Сняла с пальца кольцо, положила его на стол.

– Что ты делаешь? Зачем? Саша...

– Тебе нужна не я. А книга Йозефа Менгеле, – с тоской произнесла Саша.

Бородина словно током ударило – так изменилось его лицо. И Саша поняла – она попала в самую точку.

Некоторое время он молчал, потом облизнул губы.

– Она у тебя? – коротко спросил он.

– Да.

– Отдай ее мне.

– Я так понимаю, ты во всем признаешься?

– В чем?

– В том, что тебе нужна книга, а не я! – не выдержав, закричала Саша. – Она, а не я! Эта жуткая черная книга, а вовсе не я!!!

– Мне нужна ты!.. И она! Ты и она! – он начал с полушепота, а закончил фразу тоже криком: – Ты и она!!!

– Замолчи... – Саша попыталась закрыть уши, но Бородин схватил ее за руки.

– Это бесценный документ... Он нужен мне. Да, его писали человеческой кровью, в переносном смысле... Но теперь дневник Менгеле может помочь живым! – Бородин, вне себя, изо всех сил затряс Сашу за плечи.

– А я? При чем тут я? – сквозь сжатые зубы пробормотала Саша, пытаясь вырваться.

– Я люблю тебя. Но еще я должен самореализоваться, потому что я – мужчина! Я ученый, хирург... Работа для меня – все. Ты понимаешь?

– Почему ты мне сразу во всем не признался?

– А зачем шокировать столь нежное создание, как ты, рассказами о войне и концлагерях? О чудовищных экспериментах? Я берег тебя – неужели ты не понимаешь?!

– И маму мою ты берег? Я знаю, тридцать лет назад ты тоже требовал с нее эту черную книгу! – наконец оттолкнув Бородина, с тоской произнесла Саша. – Или опять все вместе – любовь и работа?..

– А вот представь себе! – агрессивно, даже угрожающе заявил тот.

– Но мама не отдала тебе книгу...

– Если бы твой папаша не зарезал ее, то отдала бы!

Саша отскочила назад, закрыла лицо руками. Все, что говорил сейчас Бородин, было похоже на правду. И главное, ничего в сказанном не противоречило той мозаике, недавно сложившейся в Сашиной голове.

– Кстати, я заходил к вам потом. К этой женщине, которая воспитывала тебя... – почти спокойно произнес Бородин.

– Бабушке Зое... – машинально подсказала Саша.

– Да, бабушке Зое... Мы с ней вместе искали книгу. Я ей, конечно, тоже всей правды не рискнул рассказать, просто объяснил, что книга нужная, она принадлежала мне, и все такое... Но мы ничего не нашли! Почему? Каким образом книга вновь оказалась у тебя?

– Потому что книга лежала на чердаке старой дачи, – тоже почти спокойно произнесла Саша.

– Но у вас не было дачи! – растерянно произнес Бородин.

– Была. Мы ее продали Свете Поповой. А Света Попова так и не удосужилась выбросить тот мусор, что хранился на чердаке...

– Благослови бог эту женщину! – усмехнулся Бородин. – Надо же, Света Попова... Где сейчас книга? У тебя дома?

– Нет, – быстро ответила Саша.

– А где? – он мрачно, с тревогой сжал руки.

– Я положила ее в банковскую ячейку, – решила солгать Саша на всякий случай.

– Слава богу... – с явным облегчением выдохнул Бородин. – Ты не представляешь, какой это ценный документ! Береги его...

Он, уже успокоившись окончательно, налил в стакан воды. Выпил, затем плеснул на ладонь, протер лицо. Подошел к окну.

– Небо какое-то странное... Гроза, что ли, идет? – потом повернулся к Саше. – Мы можем начать все сначала.

– То есть?

– Я еще раз делаю тебе предложение. Зарегистрироваться никогда не поздно. Я люблю тебя. Твоя мама и книга – отдельно. Одно, другое, третье. И все отдельно! – он посмотрел на часы. – До ночи еще далеко... Мы сто раз успеваем в аэропорт. Ты собрала вещи?

– Нет.

– Ну и не надо... Купим все в дороге. Это не проблема. Свадьбы сегодня не будет, но свадебного путешествия еще никто не отменял.

– Ты думаешь, я полечу с тобой? – поразилась Саша.

– А разве нет?

– Нет. И вот что... отдай мой паспорт.

– Что? – он замер. Потом с усилием произнес: – Ну хорошо, хорошо... – Бородин ключом открыл ящик старинного комода, достал паспорт. – Нет так нет. Я ни на чем не настаиваю. Путешествие откладывается на потом.

И тут на Сашу снова что-то нашло. Какой-то демон противоречия вновь принялся терзать ее.

А чем плохо честолюбие Виктора Викторовича Бородина? – спросила она себя. Настоящий мужик, работа для него – на первом месте... Не алкаш, не бездельник, коих в последнее время очень много развелось. Замуж вот снова зовет...

Может быть, Саша поступает неправильно, отталкивая его?

Отдала бы ему книгу, вышла бы за него замуж... Он бы прославился, огреб бы кучу денег, а она, молодая жена, как сыр в масле бы каталась!

Бородин, глядя на Сашу, усмехнулся. Кажется, он уловил ее сомнения.

– Пить хочешь?

– Да... – он протянул руку к бутылке с минералкой. – Только не воду! – поспешно воскликнула Саша. – Чего-нибудь покрепче.

– О... Тогда подожди. Сделаю тебе коктейль. Махито. Ты любишь махито? – крикнул он уже из коридора, направляясь на кухню. – В такую жару очень освежает...

Саша ничего не ответила. Она нервно вертела в руках свой паспорт. Потом машинально открыла его и увидела фотографию Виктора.

«Перепутал паспорта! Но ничего...»

Она оглянулась на дверь, пожала плечами. Подошла к старинному комоду – в верхнем ящике все еще торчал ключ.

Саша повернула ключ, и выдвинула ящик. Сверху лежал паспорт. Саша взяла его, открыла, увидела свое фото. «Да, вот этот – мой...» Она взяла свой паспорт, а паспорт Бородина положила обратно в ящик.

Перед глазами вдруг проплыла сладостная картинка – белый песок, синий океан, пальмы. И еще одна, в режиме слайд-шоу – оранжево-золотой закат, блики на темной воде, темные силуэты пальм – их листья едва шевелит ветерок... Неужели она добровольно отказывается от всего этого?!

На миг Саша даже почувствовала на лице соленые брызги и дуновение бриза. Потом опомнилась – это всего лишь кондиционер!

Она сунула свой паспорт в задний карман джинсов и, оглядываясь то и дело, принялась рыться в ящике. Судя по всему, именно в нем Виктор хранил свои документы. Еще один паспорт, общегражданский, договор о медицинском страховании, диплом, еще диплом, документы на машину, квитанции об оплате, еще квитанции... Что именно Саша хотела найти, она не знала.

Членская книжка. Еще пара членских книжек – какие-то серьезные организации, клубы. Справка из БТИ, сберегательная книжка, охотничья лицензия. Договор с банком. Еще один банковский договор. Контракт с фитнес-центром. Аттестат о среднем образовании.

Саша лихорадочно листала бумаги. Но ничего предосудительного здесь не было. Виктор – добропорядочный гражданин.

А это что?

На самом дне ящика лежало свидетельство о смерти – старое, потрепанное. Саша открыла его.

Федор Савельевич Ласкарев. Умер в 1968 году, похоронен там-то...

У Саши перехватило дыхание.

Федор Ласкарев! Тот самый, которого бабушка Аля считала фашистским прихвостнем и которого она засадила в тюрьму... Может, совпадение, и это какой-то другой Федор Ласкарев? Да нет, какой еще другой?.. Тот самый!

Еще какая-то потертая бумажка... Справка о том, что Федор Федорович Ласкарев, 1956 года рождения, в 1972 году меняет свое имя и становится... Виктором Викторовичем Бородиным. Юный Федя Ласкарев (видимо, названный в честь отца – тоже Федором), в день своего шестнадцатилетия вполне законно становится Витей Бородиным...

Словно яркий свет мелькнул перед Сашиными глазами.

Она захлопнула ящик, повернула ключ. Отошла к окну – сизое марево наплывало с юга.

Отец и сын Ласкаревы.

Ее жених, Виктор Бородин, был сыном Федора Ласкарева. Того самого Ласкарева. Которого баба Аля посадила в тюрьму и еще страдала, что «мало этому гаду дали»! Почему Виктор сменил имя? А кому охота быть сыном уголовника!

А может быть, у юного честолюбца Витеньки с самого начала был некий план? И вовсе не отца-уголовника он стыдился, а... собирался обмануть кого-то.

Кого?

И все это вертится вокруг книги, той страшной черной книги...

Потом новая мысль посетила Сашу. Разве мог сын Федора Савельевича Ласкарева, тоже Федор, любить Марию, дочь той женщины, которая погубила его отца? Да он ее ненавидел! И не было никакой случайности в их встрече! Все было спланировано!

Зачем?

Затем, чтобы убить Марию и свалить все на Филиппа Силантьева, мужа Марии. Оставить маленькую девочку Сашеньку Силантьеву сиротой.

Мог Виктор Бородин устроить весь этот ад? Еще как мог! Тем более под вполне законным, но другимименем... Месть – вот что двигало им. И желание завладеть книгой, принадлежавшей его отцу (Федор Савельевич Ласкарев – фашистский прихвостень!).

В комнату вошел Бородин с подносом.

– Прошу...

Саша, находясь в каком-то странном, заторможенном состоянии, взяла бокал.

– Сашенька.

– Да? – она медленно подняла на него глаза.

– Сашенька, теперь между нами нет вообще никаких тайн, – серьезно произнес Бородин. – Прошу тебя, не пори горячку... Ладно, ты сбежала со свадьбы. Ладно, ты отказалась от путешествия. Но ссориться со мной окончательно и бесповоротно – не стоит. Я люблю тебя.

«Любишь, как же... Маму убил, и теперь до меня добираешься! – Саша поставила бокал обратно на стол. – Отравить хочешь, да? Хотя, вряд ли... Пока черная книга у меня, со мной ничего не сделаешь! Черная книга – кажется, есть фильм с таким названием, и тоже про войну. Господи, сколько на свете еще таких «черных книг»!»

Она улыбнулась против воли.

– Ну вот, ты улыбаешься... Что скажешь? – добродушно спросил Бородин.

«Надо отвлечь его... Заморочить голову! Обмануть – как он обманул меня!»

– Виктор, я тоже люблю тебя. Но...

– Но? – поднял он брови. Явно приободрился.

– Дай мне время, пожалуйста. Я постараюсь справиться со своими эмоциями.

– Саша... – он потянулся к ней.

– Нет-нет, не сейчас... – она поспешно отстранилась. – Дай мне время, повторяю!

– Хорошо. Хорошо, милая моя... – он посмотрел на нее с такой отчаянной, не по возрасту, нежностью, что Саше стало даже немного жутко – ведь как играет, подлец!

– Я пойду. Позвоню сама. Позже... Нет-нет, не провожай!

– А книга? – с беспокойством спросил он.

– Книга в надежном месте. С ней ничего не случится. Потом поговорим о ней.

...Саша вышла на улицу.

Нервы у нее были натянуты, точно струны. Она достала сотовый, набрала номер Светы Поповой.

– Алло, теть Свет...

– Сашенька... ой, чуть зубы не убежали... Минутку, – в телефоне зашуршало, потом Света Попова произнесла четко: – Сашенька, как дела?

– Теть Свет, вы отцу обо мне что-нибудь рассказывали?

– Это в каком смысле? – испугалась та.

– Вы случайно встретились с ним в электричке, помните?.. Что вы ему обо мне рассказывали?

– А ничего! Буду я ему, ироду, о тебе рассказывать! – возмутилась Света Попова. – Сказала ему, что ты жива-здорова, и все. Никаких подробностей!

– А откуда он знает, что я рано вышла замуж, в первый-то раз, и все такое...

– Ай, про твою личную жизнь – ни гугу! – возмущенно закричала Света Попова.

– Нет? Ну спасибо...

Саша нажала на кнопку отбоя, подняла голову вверх.

Сизая огромная туча уже заполнила все небо, окутала город сумраком. Ни единого лучика... Душно невыносимо.

Саша вытерла ладонью влажный лоб.

Отец все это время был рядом. Наблюдал за ней. Знал многие подробности ее жизни. Он всегда был рядом, но не лез на глаза. «А зачем тебе жизнь портить мордой своей уголовной?..»

Первые капли дождя упали на асфальт. Моментально высохли. Мимо пробежали люди, то и дело опасливо поглядывая вверх.

– Девушка, чего стоите? – крикнул ей весело какой-то парень. – Ураганное предупреждение – слышали?

– День сегодня такой, без дождя никак! – отозвалась пожилая женщина, торопливо семеня распухшими ногами. – Ох, успеть бы до дома...

Саша стояла посреди улицы, одна. Даже машин почти не было. Раздался первый раскат грома – негромкий, словно ленивый.

...Отец добровольно изгнал себя из Сашиной жизни. Он поселился в Подмосковье, неподалеку от бывшей дачи. Теперь ясно, почему он поселился именно там – хотел быть ближе к местам, когда-то родным. Которые как-то связаны с теми, кого он любил. Наверное, в выходные шел пешком к старой даче, долго стоял у забора, глядя на пустой дом.

Света Попова случайно встретила его в электричке. Оно и немудрено... Все случайности строго закономерны.

Отец хотел быть рядом. Он стыдился себя.

Почему не стремился доказать свою невиновность, почему не кричал, не бил себя в грудь – дескать, невиноватый я? Его спокойствие – оно так поразило Сашу в их первую встречу, показалось ей даже равнодушием... Теперь понятно – его спокойствие было вынужденным. Так спокойны только те, кто потерял всё. Вон Иван Исидорович, прошедший через ад концлагеря, через долгую жизнь, за все время которой он безуспешно пытался найти бывших палачей, – тоже довольно стоически, без истерик, вел себя. Отказался от книги. А зачем? Все потеряно, все растоптано. Никому ничего не докажешь. Счастливого прошлого не вернешь, как не вернешь тех, кого любил больше жизни...

Бедный папа.

И ведь он больной, очень больной! – вспомнила Саша. Ему осталось всего ничего...

Она снова принялась нажимать кнопки на телефоне. Она знала, что скажет ему сейчас.

«Папа, я люблю тебя. Я знаю, ты невиновен. Я верю тебе. Я очень, очень люблю тебя, папочка...»

Саша терзала телефон, не замечая, как на открытые плечи ей падают тяжелые капли дождя.

– Номер абонента временно заблокирован... – ответил Саше механический голос.

– Черт... – она едва сдержалась от того, чтобы не швырнуть телефон об землю.

Сверкнула молния, разорвав черное небо пополам, и раздался ужасающий треск.

...И все это сделал Виктор. Он уничтожил ее семью. Всех. Убил маму и отправил Сашиного отца в тюрьму на долгие годы, где тот потерял здоровье... Виктор лишил ее, Сашу, детства. Возможности любить – она ведь так и не доверилась ни одному мужчине, подозревая в них врагов. Конечно, как можно полюбить мужчину – ведь он может убить тебя, как твой отец убил мать. А он не убивал, не убивал на самом-то деле...

Виктор. Виктор, ты за все заплатишь.

Эта боль была настолько сильна, что Саша закричала.

Ее крик слился с очередным раскатом грома. И шумом ливня. Хлынул такой ливень, что в двух шагах не стало ничего видно.

Снова ударил гром, и ливень захлестал еще сильней.

Саша стояла, обхватив голову руками, и кричала. Она спала с убийцей. Она была готова стать женой Бородина. Это невыносимо! Но Сашиного крика не было слышно – все заглушала стихия.

Второе августа – день ее несостоявшейся свадьбы. Илья Пророк гневается...

Она стояла и кричала, находясь в каком-то временном помрачении.

Очнулась только, когда в небе вдруг появился просвет и сверкнуло солнце. Очнулась и затихла. Ливень еще хлестал, но чуть слабее.

Саша закашлялась – кажется, она сорвала связки. Но если бы не кричала сейчас – сошла бы с ума, это точно.

Она была мокрой с головы до ног.

«Отец не убивал маму, – исступленно повторила она. – Он невиновен».

И засмеялась, кашляя... При всей ненависти к Виктору, она вдруг почувствовала, что ей стало легче жить. Отец не убивал маму. Мир, конечно, страшен, но не так беспросветно черен.

«Виктор за все заплатит. За всех... За маму. Надо только суметь доказать, что это он убил ее, а не отец!»

Эта мысль – наказать Бородина – настолько завладела Сашей, что она мгновенно успокоилась, собралась.

Что делать?

Во-первых, надо спрятать черную книгу. Действительно, отнести в банковскую ячейку!

Во-вторых, надо найти Максима. Он, как выяснилось, человек неглупый и в общем, неплохой. Сам вызвался найти детектива, чтобы доказать невиновность Филиппа Силантьева, Сашиного отца. Собственно, почему неглупый – он очень, очень умный – ведь это именно Макс догадался первым, что убийца – Бородин...

Макс, как выяснилось – не последний человек в городе, связи у него есть. Поможет. Посоветует.

В-третьих, в ближайшее время съездить к отцу и сказать ему, что она любит его.

Саша вытерла с лица слезы, перемешанные с дождем. И только тогда заметила, что стоит посреди огромной лужи. Вокруг в большом количестве плавали сломанные ветки деревьев. Дождь еще капал – но все слабее, слабее...

Поднимая волны, медленно ехал мимо «жигуленок» с желтым маячком на крыше – такси.

Саша замахала рукой.

Такси остановилось. Водитель с сомнением оглядел вымокшую с головы до ног Сашу. Потом вздохнул:

– Ну ладно, садись уж...

Только к вечеру, закончив с делами, Саша подъехала к дому Максима. По хозяйски вошла в квартиру, обошла комнаты, но бывшего мужа нигде не было.

«Неужели до сих пор на работе торчит?» – поразилась Саша.

Поскольку номера его сотового у нее до сих пор не было, Саша выскочила из дома и поехала к тому самому месту, где строился новый мост.

...По сравнению с предыдущим разом, строительство значительно продвинулось. Мост был почти готов, и две половины, тянущиеся друг к другу с соседних берегов, вот-вот готовы были соединиться. Несмотря на сумерки рычала техника, в свете прожекторов сновали рабочие.

У сторожа на проходной Саша потребовала немедленно разыскать ей Максима Таланкина.

– А, Максим Олегович? Он занят. Комиссия как раз приехала... Что, срочно? Нет, здесь оставаться посторонним нельзя. Вы девушка, вон там его подождите, я ему передам... – сторож указал на стеклянный павильон через дорогу.

Стеклянный павильон был недавно открывшимся кафе. Территория вокруг моста постепенно приобретала цивилизованный вид...

Саша вошла внутрь, заказала себе кофе.

Других посетителей не было. Официантки обсуждали между собой недавний ураган.

– ...а мне Колька звонил – на машину дерево свалилось, лобовое стекло вылетело. Слава богу, его в машине в этот момент не было!

– Девочки, что вы хотите – август же! В августе всенепременно катаклизмы разные случаются...

– Подождите, вон прогноз погоды передают!

Саша прикоснулась к волосам – еще влажные. Она забыла высушить их. В этот момент в кафе вошли две женщины, довольно молодые, офисного вида.

– ...нет, но это невозможно – в который раз на дачу не удается вырваться!

– И комиссия эта...

– А тебе что комиссия – пусть начальство отдувается!

– Нет, но они же с меня смету требуют!

Женщины, судя по всему, тоже работали на строительстве моста, где-нибудь в бухгалтерии. Саша хотела спросить их, скоро ли освободится Максим Олегович Таланкин, но не успела.

– Кто требует?

– Таланкин, кто же еще! Сам не живет и другим жить не дает.

Саша так и замерла. Женщины уселись за соседний столик, не обращая никакого внимания на Сашу. Им принесли меню.

– Ой, ну и мужик – не дай бог!

– У него-то жена есть?

– Какая жена, что ты!

– Ну да, только сумасшедшая за него пойдет... Если он рабочих до седьмого пота гоняет, то что с женой сделает?..

Саша с живым интересом слушала их разговор. Выходит, окружающие тоже не в восторге от Макса!

– Н-да, представляю... Хотя в нем что-то есть, такое, мужское...

– Ой, перестань! Мелкий, вертлявый, злой – как черт! Что у него с ногой, кстати? Болел?

– Какое там! В аварию попал.

– Да, сейчас такое движение... Ужас.

– Так он не просто в аварию попал... – понизила голос одна из женщин. – Он же, говорят, самоубийством жизнь хотел покончить.

У Саши мурашки пробежали по спине. Самоубийство?.. При чем тут самоубийство?! Теперь она боялась упустить хоть одно слово из чужого разговора.

– Дурак, что ли? А из-за чего, Маш?

– Из-за женщины, разумеется. Из-за жены бывшей. У него жена была, бросила его, другого нашла. Так он на третий день после ее свадьбы напился, сел за руль – и прямо в бетонное ограждение... Верная смерть. Но чего-то не умер, выходили его в больнице.

– Ой, как романтично... Я и не знала. А сейчас он один?

– Да вроде... А что?

– Маш, он мне нравится. Хороший же мужик! Если уж он так любить умеет... И один?

– Один, один!.. Ты по его виду не замечала? То в носках разных припрется, то пуговица на нитке болтается... И, опять же, злой.

– А это знак?

– Еще какой! Если человек на всех бросается, точно собака, значит – один.

– Маш, я, пожалуй, займусь им.

– Да ради бога, только потом не жалуйся... Девушка! Мне солянку и грибы. А ты чего будешь?

Чего собирается съесть на ужин особа, положившая глаз на Макса, Саша слушать не стала.

Она вышла из-за стола и медленно побрела к выходу. Поистине, это был день откровений!

Макс хотел умереть. Из-за нее, из-за Саши. Он напился (вероятно, чтоб не так страшно было), сел за руль и направил машину прямо в бетонное ограждение. «Неужели он так любил меня? Надо же, не замечала... А я? Я – любила его?»

Саша стояла на улице. Было совсем темно, оранжевый свет разливался в горячем влажном воздухе над строящимся мостом, в этом свете мелькали черные тени.

Отдавать Макса какой-то тетке из бухгалтерии Саше совсем не хотелось. «Почему? Я что, ревную? Столько лет прошло, и вообще...»

Из проходной вышел, прихрамывая и опираясь на трость, Макс. Сторож стал ему что-то объяснять, взмахивая рукой в сторону кафе, но Макс уже увидел Сашу.

Он торопливо заковылял ей навстречу. Его длинные, до плеч, клочковатые волосы развевал ветер. Глаза блестели в полутьме, точно у зверя...

– Саш, ты чё? – еще издалека сердито закричал он. – Сидела бы дома... Погоды-то нынче не те, чтобы по городу шастать! Штормовое предупреждение – слышала? Ураган!

Саша хотела сказать ему, что ураган уже прошел, и, мало того – она сумела побывать в самом его эпицентре, но горло вдруг перехватило.

Не владея собой, она побежала к Максу, раскинув руки.

За миг до того, как обнять Макса, увидела его лицо – выражение крайнего изумления читалось на нем.

– Макс... – Саша бросилась ему на шею. В ту же секунду он сомкнул на ее спине руки – трость со стуком покатилась по асфальту. – Макс!

Он прижимал ее себе – так крепко, что Саша едва могла дышать.

Она засмеялась и щекой потерлась о его щеку. Макс отозвался сразу же, сжал ее еще сильней, что-то замычал.

– Макс, дурачок... Больно же! – пискнула она.

– Мне сон снился... сон...

– Какой сон?

– Что вот ты так... как сейчас будто...

– Тебе недавно снился сон, как я обнимаю тебя? – снова засмеялась Саша.

– Не недавно... Давно. Часто! Как будто ты... – он снова прижал ее к себе и принялся целовать – в волосы, глаза, щеки, лоб – куда попадал.

Макс Таланкин совсем не напоминал героя любовного романа – ни внешним видом, ни манерами, ни разговором. До импозантного Бородина, например, ему было куда как далеко!

Но Саше был дорог только Макс. Какой есть. Она неожиданно ощутила (точно сама только что проснулась!) – Макс прекрасен. И он волнует ее больше, чем какой-либо другой мужчина на свете.

Максим, ее первый и единственный. Любовь на всю жизнь.

– Так соскучилась... – ей было мало подставлять лицо для поцелуев, она сама принялась целовать Макса.

– Ты соскучилась? По мне?

– Да, очень-очень...

– Сашка, ну где же ты раньше была?! – в его голосе безумная нежность мешалась с безумным раздражением.

– Где? Не знаю...

В этот момент он нашел ее губы и продолжить разговор они не смогли. Внутри у Саши все дрожало, она не чувствовала ни ног, ни рук, она забыла обо всем на свете. Кажется, даже собственное имя забыла!

Вспомнила, только когда поцелуй закончился и она увидела перед собой глаза Макса.

– Что происходит? Я не понимаю... – он пытался шутить. – Конец света, что ли? Мертвые из гробов встают? Рак на горе свистнул? Чем я обязан тому, что ты... – он затряс головой, не находя слов. – ...что ты обратила на меня внимание?

– Ты такой красивый, – серьезно произнесла она. – У тебя такие красивые глаза...

– Я – красивый?!!

– Очень. Поэтому я не устояла.

– Издеваешься! – то ли засмеялся, то ли застонал Макс. – Ой, вредная... Только я теперь тебя не отпущу. Ты попалась! Никому не отдам... Особенно этой сволочи!

– Какой сволочи?

– Да этому твоему...

Саша ответила не сразу, чувствуя ком в горле:

– Макс, он не сволочь, он убийца.

– Как?

– А вот так... Доказательств у меня пока нет, но я точно знаю – это он убил маму. Ты был прав, Макс.

– Вот дела... – растерянно пробормотал тот.

– Бородин убил маму. Он всю нашу семью изничтожил. Всех. Я одна осталась.

– Ты не одна, – Макс поднял ее лицо за подбородок. – Что ты такое говоришь?.. У тебя же есть я.

Макс осторожно поцеловал Сашу.

– Макс... – Саша обхватила его за шею, едва слышно заплакала.

– Ну-ну, не надо... – он погладил ее по спине. – Мы этого гада прищучим. Мало не покажется!

– Максим...

– А?

– Люди правду говорят? Я тут одну вещь услышала...

– Какую? – подозрительно спросил он.

– Ты из-за меня в аварию попал? Ты тогда... специально?

Он не ответил. Замер, отвернул лицо.

– Макс, это же грех, – сурово произнесла Саша. – И вообще это не выход... А если бы ты погиб?

Он опять ничего не ответил.

– Максим! Не молчи, пожалуйста!

– А что я должен сказать? – огрызнулся тот. – Я дурак, да... Выпил, чтобы не так страшно было. Если бы не пил, не стал бы этого делать, одумался бы в последний момент, наверное... Да, кстати, я больше не пью. Ни капли. Это только кажется, выпьешь – и станет легче, а на самом деле – хуже...

– Но почему... почему тебе вообще такая мысль пришла в голову? – в отчаянии воскликнула Саша.

– А зачем жить – без тебя? На хрен такая жизнь...

– Макс... Ну все, все! – она опять обняла его. Его тело, до того напряженное, снова расслабилось. – Прости меня.

– Ты меня прости.

– А тебя-то – за что? – удивилась она.

– Из-за какого-то календаря распсиховался... Да гори он огнем, этот календарь!

Он опять поцеловал ее. Потом она – его.

Совершенно случайно Саша оглянулась – и испугалась.

– Макс! Что творится-то...

Прилипнув к стеклу, на них таращился сторож из своей будки.

Перегнувшись, гроздьями висели на мосту рабочие и смотрели вниз, на них.

Две тетки на пороге стеклянной кафешки, схватившись за руки, тоже смотрели на них. Маша и та, другая...

В воротах стройки стояла бетономешалка, и водитель, высунувшись в окно, тоже смотрел на них.

А они – Саша и Максим – стояли посреди еще влажного асфальта, в свете скрестившихся прожекторов. Неподалеку валялась трость Макса.

Макса трудно было не узнать, даже издалека. По всклокоченным волосам, по характерной походке. Как не узнать начальника стройки, всегда злого, как черт... Вокруг которого ходит столько слухов.

И вот он, этот начальник, целуется-обнимается с какой-то женщиной, прямо на виду у всех... Наверное, это было так неожиданно, так непривычно, что окружающие не могли пропустить подобное зрелище.

Водитель бетономешалки спрыгнул на землю, сделал несколько шагов в сторону парочки, поднял трость и молча протянул ее Максу.

Макс недобро зыркнул на водителя, тоже молча принял от него трость. Потом повернулся к Саше.

– Вот, делать людям нечего... – с досадой произнес он. И опять поцеловал ее.

В этот момент все захлопали, зашумели – до Сашиных ушей донеслись одобрительные выкрики.

– Пойдем... – буркнул Макс, схватил Сашу за руку и потащил к своей машине.

– Чего это они?

– А я почем знаю... Работать надо, а они дурака валяют!

Всю дорогу Саша улыбалась. Она даже не помнила, когда в последний раз была так счастлива.

– Волосы никак не высохнут...

– Сырость-то какая! – напомнил Макс.

– Макс, а мы куда едем?

– Ко мне, куда же еще...

– Макс... Ты не думал нанять прислугу?

– Зачем? – подозрительно спросил он.

– Затем, что это не квартира, а берлога какая-то. И, пожалуйста, не надейся, что я буду наводить у тебя порядок.

– Ну что ты! Когда это я чего заставлял тебя делать... – с неожиданной покорностью ответил тот.

Он мельком взглянул на нее – без прежней ершистости. Нежно и даже немножечко растерянно – словно до сих пор не мог поверить в происходящее.

– Макс...

– Да?

– Нет, я просто... – Саша отвернулась, едва сдерживая слезы.

– Устала?

– Да. Очень. Еле держусь... Если помнишь, прошлую ночь не удалось выспаться.

Макс снова мельком взглянул на нее.

– Не смотри на меня так... – потребовала Саша.

– Как – так?

– Я не знаю... Но у меня от твоих взглядов буквально сердце разрывается! – пожаловалась она.

– Я не могу на тебя не смотреть, – серьезно произнес Макс. – Так что уж прости...

Дома Саша упала на кровать – прямо в одежде. Макс принялся терпеливо ее раздевать.

– Помнишь, ты на третьем курсе подхватила грипп, пришла домой больная, и я вот так же тебя раздевал?

– Помню... Ты потом тоже с гриппом свалился.

Он приподнял ее, через голову стянул майку.

– Ну все, спи, – произнес печально. – Не буду тебе мешать.

Он поцеловал ее. Не выдержал, прижался всем телом.

– Нет... Не уходи, – Саша обхватила его, не желая отпускать. – Макс... это так странно!

– Что именно?

– Я вот обнимаю тебя и прямо чувствую, какой ты родной.

– С ума сойти... Она вдруг стала чувствовать!

– Макс, ну прости, прости... – Саша уткнулась ему в шею, запустила пальцы в жесткие пружинящие волосы на затылке.

– Ты всегда была мне самой родной. И не проси больше прощения, пожалуйста, – Макс попытался оторвать от себя ее руки. – Ты ни в чем не виновата.

– Куда ты?

– Пойду душ приму...

– Нет. Потом...

– Извращенка...

Они перекатывались по кровати, шептали друг другу на ухо первое, что приходило в голову.

– Я изменилась?

– Ни капельки.

– Я стала старой – ты что, не видишь?

– Глупая! Ты такая же, и это не комплимент, это объективная реальность. Ты же знаешь, я не способен врать!

– Еще как способен!

– Я?!

– А ты вспомни Машу и Дашу! И жену Светлану! – Саша не выдержала и принялась хохотать.

– Это как раз подтверждает, что врать я не умею...

– А что ты умеешь?

– Вот так умею, и еще так...

– Только не торопись, пожалуйста, не торопись...

– Саша. Шурочка. Александра...

Из распахнутого окна лился воздух – горячий, влажный. Он напоминал океанский прибой. Тяжелые волны поднимались все выше и выше, а потом окончательно сомкнулись над Сашиной головой.

Потом, сквозь сон, она слышала, как Макс куда-то выходил. Вернулся прохладный, пахнущий земляничным мылом.

Саша моментально перекатилась к нему под бок, легла щекой на грудь.

– Какой ты тощий, костлявый... – сквозь дрему недовольно пожаловалась она, уминая кулаком его ребра.

Макс засмеялся, сжал ее что было сил, звонко поцеловал в затылок.

– И руки у тебя как клещи... Вот увидишь, я завтра вся в синяках буду!

Проснулась Саша неожиданно рано. Увидела рядом Макса. Принялась хлопать его по лицу.

– А... Что? – открыл тот глаза, свинцово-серые, мутные ото сна.

– Максим мой хороший, Максим мой пригожий... – Саша ласкалась к нему, а Макс гладил ее чуть шершавыми ладонями. – Макс, покажи... – она съехала вниз, наклонилась над его ногой.

– Ну не надо... – попытался протестовать Макс. Стал натягивать простынь на свою изувеченную ногу.

– Бедная моя ножка... – из глаз Саши покатились крупные, точно виноградины, слезы – они падали на шрамы, перепахавшие Максову ногу от пятки до бедра.

– Саша! – протестовал Макс. – Ну что на тебя нашло...

Кажется, он стыдился сам себя.

– Молчи. Бедная моя ноженька... – Саша прижалась губами к его колену. – Мы тебя вылечим. Поедем в Израиль и вылечим.

– В Израиль? Зачем?

– А говорят, там самые лучшие врачи. И не вздумай спорить! – яростно произнесла Саша.

Макс засмеялся, притянул ее к себе.

– Я тебя люблю. Если бы ты только знала, как я тебя люблю...

– Я тебя больше люблю! А это что? Ты слышишь? – внезапно напряглась Саша.

– Телефон.

Макс вскочил с кровати и, прихрамывая, зашлепал в коридор.

– Алло... Когда? Твою мать... ну ладно, через час буду.

– Что? – спросила Саша, когда Макс вернулся в комнату.

– Ехать надо.

– На работу?!

– Я же сказал – День города на носу. Но я ненадолго, скоро вернусь. Сиди дома, жди меня. Никуда не уходи!

– Вот еще! – возмутилась она. – Что я, твоя рабыня? Наложница в гареме, покорно дожидающаяся своего господина?..

Макс вздохнул.

– Ладно, делай что хочешь... Только возвращайся потом, Сашенька...

Сашу так тронули его слова и особенно – печальная покорность, с которой Макс произнес их, что она бросилась ему на шею, и момент неизбежного расставания пришлось еще немножечко отодвинуть.

...Через несколько минут после ухода Макса Саша тоже вышла из дома.

Первым делом отправилась в ближайший торговый центр и накупила кучу косметики. Долой прозрачные тени, нейтральный блеск и белесую помаду! Что-нибудь поярче. И краску для волос. Вот такую – огненную, термоядерного оттенка... Саша никогда не красила волосы, а сейчас вдруг нестерпимо захотелось сделать это.

Туфли. Да, нужны именно туфли, а не кроссовки, балетки или плоские девчоночьи сандалии, коих у Саши было – несть числа. Шикарные туфли на высоченной шпильке! Вот чего ей не хватало.

Долой маечки и джинсы. Все это мило, красиво, удобно, но разве это дело, когда у взрослой женщины нет выходного платья?!.

Саша шила другим, но себе – никогда. Другим она давала советы – как сочетать цвета, какой стиль выбрать, какая длина, высота и форма предпочтительна – в зависимости от возраста, образа жизни и типа телосложения...

В первый раз Саша хотела изменить себя. Выйти из образа вечной девочки.

Можно было, конечно, купить готовое платье, но Саша, пройдясь по рядам вешалок, только презрительно сморщила нос.

Пожалуй, к собственной свадьбе Саша так не готовилась, как к новой встрече с Максом.

Или, может быть, дело даже не в Максе? Нет, нет, ну куда же теперь без него! Точнее сказать – не только в Максе...

А в том, что с того момента, когда Саша поняла, что ее отец невиновен, с ней стало что-то происходить. Раньше она боялась выглядеть слишком ярко, вызывающе женственно... Да, она словно боялась быть женственной. Ведь быть женственной – это быть жертвой. Нельзя, чтобы тебя заметили, а значит – полюбили. Потому что любовь – это смерть. Отец убил маму. Никакой женственности, никакой любви!

Такова была логика прежней Саши.

Но теперь все иначе. Маму убил не отец, а Бородин. Аксиома о том, что любовь неизбежно несет в себе смерть, разрушилась.

Саша поняла, что любит. Любит Максима. И что она – женщина, а не вечно юная девочка-припевочка в вечной джинсе...

Она рождалась заново. Старый кокон трескался и крошился – из него упрямо толкалась на свет дивная бабочка. Новая Саша Силантьева. Другая.

Счастливая.

После магазинов Саша прибыла к себе домой – превращение должно совершиться втайне и стать для Макса сюрпризом!

...Итак, для начала Саша покрасила волосы. Поскольку основной тон ее волос был темным – темно-русым, почти каштановым, краска легла как надо. Волосы не порыжели, не стали ядовито-яркими (как если бы она изначально являлась блондинкой), а лишь приобрели новый оттенок – горячий, охристо-малиновый, очень заметный лишь в прямых солнечных лучах.

Саша накрутила волосы на бигуди: «Господи, я же никогда не ходила кудрявой! Хоть разок попробовать...»

Затем она разложила на столе атласную ткань вишневого цвета. Некоторое время думала, потом начала быстро чертить специальным портновским мелком детали будущего платья. Безо всяких лекал, на глазок. Как подсказывало чутье! Ножницы легко взрезали нежную и одновременно плотную ткань... Кроить было невыразимо приятно.

Швейная машинка на столе, нитки нужного оттенка стремительно намотаны на шпульку, шпулька, словно обойма в оружии, с легким щелчком вогнана в механизм челнока, стрекотание швейной машинки, напоминающее автоматную очередь...

Летала невидимая от скорости игла, метались в руках куски ткани, оверлок прилежно обметывал срезы, утюг разглаживал швы...

Через полтора часа платье было готово.

Детали. Аксессуары то есть... Золотой поясок на талию. Гранатовый крестик на шею, гранатовые сережки – в уши. Эти украшения Саша никогда не носила, считая их слишком крупными, слишком яркими. Цвета крови. Вульгарными, почти неприличными. Но сейчас ей почему-то так не казалось.

А ногти?

Боже мой, этот надоевший французский маникюр в бежево-белых тонах... Высунув от усердия язык, Саша щедрыми мазками выкрасила себе ногти на руках и ногах – в темно-вишневый, ядовитый цвет.

Переоделась, сняла бигуди. Подошла к зеркалу.

На нее смотрела совершенно другая женщина. Не бледная Девочка-весна, а яркая Женщина-лето.

«Глаза слишком темные... Были бы они зелеными, как у бабушки Али, или, например, синими! – мелькнула невольная мысль. Тут же спохватилась: – Н-да, если Бородин изобретет свои чудесные капли, у него не будет отбоя от клиентов!»

Она повернулась, придирчиво оглядела себя со всех сторон. Да, теперь она яркая, но все цвета сочетаются, каждая деталь – к месту. Ничего лишнего. Первоклассная работа...

Вместо прежних акварельных набросков – картина маслом. Тициан, Рембрандт, Веласкес... Вино и золото. Вместо прямых линий – изгибы и завитки.

Но чего-то не хватало... Чего?

Духи!

Она бросилась к туалетному столику, среди коробок нашла одну – эти духи ей подарила Лиза на прошлый Новый год. Саше они не понравились тогда – слишком вызывающий, чувственный аромат. Но сейчас именно его не хватало Саше для завершения образа...

Она вышла из дома, когда только-только начался вечер. И в первый раз ощутила себя неуверенно... Раньше к ней довольно часто приставали с просьбами познакомиться, но сейчас с Сашей даже не пытались говорить. Мужчины смотрели вслед – как-то уж слишком пристально, серьезно...

Саша уже подошла к дому Макса, как вдруг увидела его самого – опираясь на трость, тот ковылял к машине.

– Макс!

Он обернулся.

– Макс, куда это ты собрался?

Он ничего не ответил. Потом губы его шевельнулись:

– За тобой...

Саша подошла к нему, улыбнулась:

– Ну, что скажешь? Я не перестаралась?

Макс оглядел ее с головы до ног, сглотнул.

– Это ты, Сашка? – сипло спросил он. – Ты?!

– Макс, ты заставляешь меня нервничать! – рассердилась Саша. – Скажи мне честно, как я выгляжу?..

– У меня слов нет...

– Плохо или хорошо?

– Я не знаю... – он опять сглотнул. – Помню, книгу одну читал, давно. Там один мужик говорит своей девушке – красота твоя грознее, чем полки с распущенными знаменами. В общем ты так красива, что мне даже страшно.

Он осторожно взял в ладонь завиток ее волос и прижал его к губам.

– Если тебе не нравится, то я... то я могу... стать прежней... – Саша, точно героиня фильма «Служебный роман», потянулась к сережкам, намереваясь снять их.

– Нет!!! – Макс перехватил ее руку. – Ни в коем случае! Я просто еще не привык... Оставайся такой, пожалуйста! Всегда! – он посмотрел на ее каблуки-шпильки, попытался подняться на мыски. Саша теперь была явно выше его.

– Туфли не годятся, да? – серьезно спросила она. – Понимаю, с туфлями я погорячилась...

– Ничего не меняй! – зарычал Макс. – Прекрасные туфли, прекрасные!

– Макс... – Саша не знала, плакать ей, или смеяться. Она обняла его. Он поцеловал ее в шею, потом щеку, потом в губы.

– А духи... Боже мой! – жадно вдохнул он. – Ты как цветок, Сашка. Лилия. Нет, роза. Алая роза.

Саша усмехнулась, стерла след от помады с его губ.

– Знаешь что? Такую красоту нельзя прятать дома, – решительно заявил Макс. – Поэтому мы с тобой сейчас куда-нибудь поедем. Прогуляемся, да? – он протянул ей руку, повел к машине.

«Наверное, мы странно смотримся рядом... Нет, я неправа – мы дополняем друг друга. Мы – идеальная пара!»

Томный августовский вечер. Порыжелая от зноя листва... Неподвижные, дикие глаза Макса – он смотрел только на Сашу.

Потом набежали тучи, и на Москву обрушился очередной ливень.

Пришлось возвращаться домой.

– Я думала, пойдут дожди и станет легче... – пожаловалась Саша. – Но нет, стало еще хуже. Дышать совсем нечем на улице!

– Ага. Та еще погодка! – согласился Макс. – А ты дома сиди.

– Вот еще! – возмутилась Саша. – Целый день – одной? Завтра же на работу выйду. Или ты против?

– Нет-нет, что ты!

– А я и правда никуда не пойду! – она тут же изменила свое решение. – У меня, между прочим, еще свадебный отпуск не закончился!

Они, как и раньше, ни в чем не хотели уступать друг другу. Но сейчас их ссоры, легко вспыхнув, легко и затухали.

Потому что Саша вдруг поняла, что главное, а что второстепенное. Главное – это их любовь. Надо сохранить ее. А все остальное – так, мелочи, которыми можно пренебречь...

Например: Саша, конечно, по-прежнему пилила Максима за то, что он умудряется за секунду создать вокруг себя беспорядок, но ее эта проблема уже не бесила так, как раньше. Бог с ним, с беспорядком – ведь главное, что Макс рядом, что на него можно положиться...

Что же касается самого Максима, то он вообще стал прощать Саше все. Его покорность даже пугала – он на глазах становился типичным подкаблучником. Сашенька – его идол, его кумир. Самая лучшая, самая красивая.

Он был полностью зависим от нее. И если бы она вздумала снова исчезнуть из его жизни, то... возможно, повторил бы свой страшный поступок, стоивший ему здоровья.

Их отношения были столь нежны, трепетны и в то же время – как-то болезненно остры, неутоленно-жгучи – что им было и страшно, и хорошо вместе.

...Сашин отпуск окончился.

Ранним утром она шла к зданию, где располагалась фабрика «Притти вумен».

«Интересно, что скажут девчонки, когда узнают, что я так и не вышла замуж за Бородина? – размышляла она. – Наверное, решат, что я сумасшедшая!»

На ней было простенькое платье из черного, в мелкий горох, крепдешина, туфли-лодочки. Волосы – темные, огненного оттенка, были распущены и легкими волнами лежали на плечах. Косметика – не слишком яркая, но и не бледная, как раньше.

Саша выглядела сейчас обычной жительницей Большого Города, стильной и хорошенькой. Слишком уж выделяться она не хотела – как-никак, на работу шла.

Но для девчонок и того хватит – и платья, и туфелек, и кудрей. Удивлять и удивлять ей их сегодня...

Сзади притормозила машина:

– Красавица, подвезти?

– Отстань! – не оглядываясь, бросила она через плечо. – Сама дойду, ножками!

– И не жалко такие ножки топтать?

Саша усмехнулась и свернула в проулок. Здесь было тихо и пустынно. Сзади раздался шорох шин – ехали прямо за ней.

«Вот привязался!» – рассердилась Саша на неизвестного кавалера, оглянулась и неожиданно увидела машину Бородина.

– Саша!

Теперь Сашу преследовал ее несостоявшийся жених.

– Саша! Погоди, нам надо поговорить! – крикнул он.

Саша остановилась. Бородин вылез из машины, зашагал ей навстречу.

– Саша... Еле узнал тебя! – взволнованно произнес тот, пожирая Сашу глазами. – Ты еще больше стала похожа на Марию... Сашенька, куда же ты пропала? Вот, решился ловить тебя у твоей работы, – он взял ее за руку. – Надеюсь, ты больше не сердишься на меня? Мы можем поговорить?

Саша вырвала свою руку.

– Сердишься... – вздохнул Бородин. – А зря. Я ведь люблю тебя. Несмотря ни на что.

Только увидев Бородина, Саша вспомнила обо всем. До того она думала только о Максе. Только о нем.

– Люблю... – с отвращением повторила она. – Ты так хочешь добраться до своей книги, Виктор?

– Книга для меня тоже очень важна, – спокойно произнес Бородин. – Я никогда не скрывал этого. Книга и ты...

– А все-таки книга на первом месте...

– Прошу тебя, милая, не стоит цепляться к мелочам! – мирно улыбнулся тот.

«Как он мог мне нравиться? Это холеное, лживое лицо, этот пустой взгляд...»

– К мелочам? А убийство моей матери – это тоже мелочь? – мрачно спросила она.

Бородин едва заметно передернул плечами:

– Ну, этот грех на совести твоего отца...

– Нет. Мой отец тут ни при чем.

– Я не понимаю...

– Господи, Виктор, я уже давным-давно догадалась, что это ты убил маму. Ты, а не отец! – глядя ему прямо в лицо, негромко произнесла Саша.

Бородин отвел взгляд:

– Что ты такое говоришь, Сашенька... Ты здорова?

– Добрый доктор решил вылечить меня? Может, выпишешь рецептик? Лекарство от Йозефа Менгеле, испытанное на узниках концлагеря?..

– Саша! – в его голосе явственно звучали металлические нотки. Наверное, таким голосом он говорит с капризными пациентами, не соблюдающими его рекомендации...

– Виктор! – крикнула она в ответ с той же интонацией. – Хотя нет, ты не Виктор. Ты Федор Федорович Ласкарев. Интересно, Федечка, почему ты вдруг решил сменить имя? Папашу своего, немецкого прихвостня, застыдился?..

Ужас в его глазах. Потом гнев, безудержный гнев – Бородин железной рукой схватил Сашу за плечо:

– Не смей так говорить о моем отце...

– Вот ты себя и выдал! – засмеялась Саша невесомым смехом.

– Не представляю, как ты узнала, что я сменил имя... – задыхаясь, пробормотал тот. – Но мой отец – не немецкий прихвостень, он жертва советской власти. Ты что-нибудь слышала о диссидентах?

– Только не надо мне читать лекцию о сталинских репрессиях, хрущевской оттепели и брежневском застое! Твой отец – предатель! Уж не знаю, по какой там его статье посадили, но он – предатель!

– Ты такая же чокнутая, как твоя бабка. Я сменил имя, потому что отец просил меня об этом перед смертью. Он взял с меня клятву – потому что знал, как тяжело живется детям осужденных...

– Мудро, – Саша, наконец, вырвалась и сделала шаг назад. – Сейчас ты скажешь, что познакомился с моей матерью случайно... Что ты не знал, чья она дочь!

– Да, не знал! – закричал Виктор. – Представь себе! Но когда понял, что она дочь той самой Алевтины, не стал любить ее меньше! Дети не должны расплачиваться за ошибки своих родителей!

– Ты врешь. Ты всегда врешь! Очень складно, надо сказать... Но слишком много совпадений. Слишком!

– Саша, Саша, я тебя умоляю, не делай скороспелых выводов...

– Ты сменил имя, для того чтобы отомстить. Отомстить и вернуть книгу... Ты уничтожил всю нашу семью – маму и отца... Теперь ты добрался до меня!

– Сашенька, мои чувства к тебе...

– Не говори мне о чувствах! – прошептала она с ненавистью. – Тебе сейчас нужна только книга! Ты хочешь прославиться... Слава и деньги – вот что тебе нужно.

– Так ты не собираешься вернуть мне книгу? Она, между прочим, изначально моя, она принадлежала моему отцу...

– Нет!

Бородин закрыл глаза, провел ладонью по влажному лбу. Перевел дыхание. И потом произнес спокойно:

– Сколько ты хочешь?

– Что?..

– Я спрашиваю, сколько ты хочешь получить за книгу?

Даже ни на секунду не задумываясь, Саша выпалила:

– Не продается!

– Саша, мы цивилизованные люди, мы не должны поддаваться эмоциям...

– Не продается! – торжественно повторила она. И добавила почти спокойно: – Книгу не отдам – это раз. Пойду к газетчикам, расскажу им все, что знаю о пластическом хирурге Викторе Бородине... О сыне фашистского прихвостня и убийце – из-за которого невинный человек столько лет сидел в тюрьме. О том, кто собирается прославиться на крови узников концлагеря. Кто собирается использовать дневники Йозефа Менгеле, Ангела смерти!

Бородин побледнел. Он испугался, сильно испугался – это было очевидно. Потом брезгливо поморщился:

– Какой пафос, однако... Он хорош для героинь скандальных ток-шоу, но тебе, Сашенька, совершенно не идет.

– О, идея! – захлопала в ладоши Саша. – Ток-шоу... Телевидение... Я ославлю тебя на всю страну! Кто захочет лечиться у доктора-убийцы?..

– Это никого сейчас не волнует. Главное для людей – результат... А на ком проводились эксперименты – на людях, или кроликах – никого не волнует! – задыхаясь, пробормотал Бородин. – Ты не понимаешь, что сама, своими руками сделаешь мне неслыханную рекламу...

– Вот и посмотрим! – отступая все дальше, крикнула Саша. – Вот и посмотрим...

Она побежала к зданию фабрики. Оглянулась только раз – увидела, как Бородин садится в машину.

...Конечно, девчонки на «Притти вумен» сильно поразились перемене, произошедшей с Сашей. Еще больше – тому, что она отказалась от свадьбы с таким «шикарным мужчиной».

– Сашка, ты еще локти будешь грызть! Ох, Бураковой, жалко, нет, она в Германию уехала, ткани заказывать... Она бы тебе сказала! – кричала Лиза Акулова, возбужденно блестя глазами. – Осталась одна, у разбитого корыта...

– Я не одна! – прошептала ей на ухо Саша.

– Та-ак!.. Девочки, нам поговорить надо! – Лиза потянула Сашу за собой. Они вышли на балкон, Лиза плотно прикрыла дверь.

– Я сразу поняла, что ты не просто так своего Бородина бросила, а ради кого-то, – сказала Лиза. – Просто так шикарных мужчин не бросают. Если только ради более шикарных! Ну, я угадала?

– Ага, угадала! – улыбаясь, кивнула Саша. – Такой шикарный у меня мужчина, шикарнее и придумать нельзя...

– Кто? Не томи! Президент банка? Нефтяной магнат? Известный артист?

– Не угадала. Это Макс.

– Какой Макс? Максим Поташов из «Что? Где? Когда?». Или... Неужели – Максим Галкин?!!!

– Лизка, дура... – захохотала Саша. – Это Макс Таланкин!

Лицо у Лизы вытянулось.

– Макс Таланкин? Твой первый муж? Костыль-Нога который?.. – почти с ужасом произнесла она.

– Да! Да, да, да! – смеясь, энергично закивала Саша. – И я его так люблю, что у меня просто сердце разрывается... Вот как я его люблю!

– Сумасшедшая... – прошептала Лиза, глядя на Сашу жалостливыми, полными слез глазами. – Ой, сумасшедшая...

Разумеется, Саша не стала посвящать никого в историю с убийством своей матери и дневником Менгеле. Она всерьез задумалась о том, как наказать Виктора Викторовича Бородина.

«Надо с Максом еще раз посоветоваться, вечером! Он подскажет...» – решила Саша.

Работы в тот день не было никакой – в связи с появлением Саши и отсутствием Бураковой.

Саша несколько раз снова пыталась дозвониться отцу – опять безрезультатно.

– Лиз, я уйду на пять минут?

– Да хоть на двадцать пять! – вздохнула Лиза. Она все еще не могла успокоиться, считая Сашин поступок – безумием.

Саша спустилась по лестнице, проскочила мимо вечно спящего Гоши – охранника и выскочила на улицу. Добежала до ближайшего магазина и, действуя по наитию, положила на телефонный счет отца энную сумму.

И случилось чудо – минут через десять (видимо, когда деньги поступили ему на счет), в телефоне раздались долгие гудки.

– Алло... – прошелестел отец. Он то ли забыл, то ли просто не смог положить деньги на счет.

– Папа! – смеясь и плача, закричала Саша. – Папочка, миленький мой!

– Саша, что случилось? – немного испуганно отозвался тот.

– Папа, я все знаю! Все!

– Что ты знаешь? – дрогнувшим голосом спросил отец.

– Ты говорил мне, а я не верила... Я теперь точно убедилась, что ты ни в чем не виноват... Бедный мой, милый папочка!

В трубке повисла тишина.

– Папа! Папа, ты меня слышишь?

– Да.

– Я знаю, кто убил маму.

– Кто? – быстро отозвался отец.

– Бородин, Виктор Викторович Бородин. Помнишь такого?

– Н-нет... Или помню? – отец тяжело задышал в трубку.

– Я знаю, что мама любила тебя, а ты маму. Все эти разговоры о ревности – чушь собачья... Я этого Бородина теперь так прищучу – мало не покажется!

– Почему ты? Я тоже... Я хочу увидеть его... – забормотал отец, судя по всему, находясь в страшном волнении.

– Еще увидишь! В общем мы сегодня вечером заедем с Максом за тобой, заберем к себе...

– Кто такой?

– Макс? Это мой муж, первый муж... Первый и единственный!

– Ничего так мужик... Только я к вам не поеду. Я не хочу никого стеснять...

– Ты будешь жить в моей квартире, то есть в твоей, а я – у Макса. И мы вместе будем воевать против Бородина!

– Ты где сейчас?

– Я? А, я на работе... Папочка, миленький, я очень тебя люблю!

В трубке раздались короткие гудки.

Саша прижала телефон к груди, заплакала. Уже через минуту успокоилась – к чему слезы, ведь все складывается чудесным образом. У нее есть семья – любящий отец, нежный муж, за которым она – как за каменной стеной...

Справедливость восторжествовала.

Аминь.

Саша вернулась назад. Охранник на проходной не просто спал, а еще и нахально похрапывал... В самом швейном цеху уже царила полная анархия – начальства не было, женские умы взбаламучены историей несостоявшейся свадьбы Саши Силантьевой, да еще это душное, жаркое лето, которое вымотало всех... Люди дошли до некоего предела, и позволили себе расслабиться.

Саша села за компьютер, намереваясь разработать очередной эскиз пальто, но вместо этого стала тупо смотреть на светящийся экран монитора. Потом вздохнула и принялась листать журнал, который кто-то оставил рядом.

«До последнего времени считалось, что Йозеф Менгеле...»

– О господи... – Саша едва не выронила журнал. И здесь о нем!

«...Йозеф Менгеле, врач и нацистский преступник, который использовал узников Освенцима для своих ужасных экспериментов, действовал в одиночку. Напротив, он был исполнителем и прилежным сотрудником некоторых немецких ученых того времени. По меньшей мере двое из них спокойно продолжали свою карьеру и после войны: лауреат Нобелевской премии Адольф Бутенандт и доктор Отмар фон Вершуер. Никто из них не ответил за пресловутые связи с Менгеле. Бывшие узники концлагеря вспоминают также еще одного доктора, работавшего плечом к плечу с Менгеле – некоего поляка из Варшавы по имени Артур. Впрочем, другие очевидцы утверждают, что Артур обладал талантом актера и на самом деле был русским. После войны следы этого Артура загадочно затерялись...»

Саша вспомнила об Иване Исидоровиче, попавшим ребенком в эту страшную мясорубку под названием война. Вспомнила о бабушке Але, прошедшей ад ленинградской блокады. О миллионах погибших. И об отце Бородина, согласившемся помогать немцам... Как и этот доктор по имени Артур.

Только сейчас она окончательно осознала, какой страшной книгой она владеет. Что с ней делать? Кому отдать (уж не Виктору, это точно!) – ведь кому-то ее точно надо передать?

Она, Саша, волею судьбы, оказалась замешана в Историю.

Бородин предлагал деньги, большие деньги – все, что у него есть. Наверняка кто-то, например, какой-нибудь медицинский исследовательский институт в Америке или Европе (а может, и здесь, в России), предложит больше.

Бесценные, уникальные материалы...

Саша прижала ладони к ушам – она словно вдруг услышала отдаленный, смутный стон тех сотен и тысяч людей, замученных доктором Менгеле и его помощниками. Как они отнеслись бы к тому, что в двадцать первом веке исследования, замешанные на человеческой крови и нечеловеческих страданиях, пустили бы в индустрию красоты? И они, ко всему прочему, стали бы приносить баснословный доход?..

– Саша, пойдешь с нами? Саша!

– А?.. – она опустила руки, и оглянулась – швейный цех был почти пуст, Лиза Акулова у выхода ждала ее.

– Саша, ты пойдешь с нами на обед? – снова крикнула Лиза.

– Нет, девочки, идите...

– Любовью сыта? Ну, как знаешь...

Через минуту в помещении уже никого не осталось.

Что же делать с черной книгой? Может быть, оставить ее в банковской ячейке навсегда? Еще куда-то перепрятать? Но, рано или поздно, она снова попадет в руки людям...

– Саша! – до боли знакомый голос позвал ее.

Саша обернулась и увидела отца – тот, задыхаясь от подъема по крутой лестнице, стоял у дверей.

– Папа! – закричала она и, лавируя между столами, побежала ему навстречу. – Папочка...

Она налетела на него, обняла, едва не свалила с ног.

Отец дышал тяжело и со свистом.

– Тихо, тихо...

– Папа, как ты нашел меня?

– Ты же сказала, что на работе...

– А откуда ты знаешь, где моя работа? И то, что Макс – «ничего так мужик»? И вообще...

Отец улыбнулся с усилием.

– Идем на балкон... Тебе на воздух нужно! – Саша взяла отца под локоть, вывела на балкон, усадила на стул. – Так лучше, да?

Она закрыла дверь, ведущую в цех – на всякий случай, чтобы никто не мешал им. Девчонки скоро вернутся с обеда...

– Да.

– А как же тебя охранник пустил? У нас же строго по пропускам...

– Спит ваш охранник, без задних ног. Я мимо прошел – он даже не пошевелился.

Саша села перед отцом на корточки, глядя на его лицо сверху вниз.

– Ты на гитаре играешь, папа?

– Играю... Хорошая гитара. Саша... – он тыльной стороной ладони вытер влажный лоб. – Саша, я должен найти его. Этого человека...

– Бородина? Зачем?

– Я должен увидеть его...

– Папа, ты не волнуйся, мы с Максом посадим его – за маму, мы его на всю страну ославим!

– Я все равно должен увидеть...

– Папа! – Саша обняла отца за колени. – Папа мой...

Он положил ей голову на затылок, погладил ее, цепляя волосы шершавой ладонью.

– На маму очень похожа сейчас...

– Да? – обрадовалась Саша.

– Очень. Платье такое... У нее тоже было платье в горошек.

– Значит, ты видел Макса? Ты следил за мной?

– Давно... Нормальный мужик. Хотя, конечно, со стороны не поймешь...

– Он хороший. Очень хороший! – убежденно произнесла Саша. – Когда ты с ним познакомишься, то он тебе понравится – я уверена.

– Ну-ну... – едва слышно засмеялся отец.

– Я такая счастливая – ты не представляешь! – щебетала Саша, прижимаясь лицом к его коленям. – У меня теперь столько родных и любимых! Папочка...

Краем глаза вдруг заметила какое-то движение – на улице, внизу. Подняла голову и увидела Бородина!

Сердце у Саши замерло.

Бородин стоял довольно далеко, но это был именно он – седые волосы, светло-бежевый летний костюм – тот самый, в котором его видела утром Саша. Наверное, снова искал ее... Отцу не стоило указывать сейчас на него. Мало ли, бросится вершить справедливость, разволнуется еще сильней... Отца надо было беречь. А Бородин... скоро он получит свое.

Некоторое время Бородин еще стоял, разглядывая издалека здание швейной фабрики, потом быстро двинулся прочь. Через мгновение улица была снова пуста.

Саша снова прижалась щекой к коленям отца.

– Ну-ну... – он сипел и гладил ее по волосам. – Я вот чего...

– Что?

– Я думаю – есть он, все-таки...

– Кто?

– Он! – отец, совсем как Иван Исидорович, поднял палец вверх, указывая на небо. – Разве не так?

– Так... Все так! – печально кивнула Саша.

Отец наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Доченька моя. Доченька... – глаза у него были сухие – желтоватые, в красных прожилках, они строго и страстно смотрели на Сашу. Пожалуй, впервые в них была жизнь... – Это чего? Дымом, что ли, тянет? – он беспокойно заворочал головой.

– Торфяники под Москвой горят... – напомнила Саша. – Лето-то какое!

– Нет, торфяники тут ни при чем, – отец отстранил ее, встал со стула. Движения его вдруг потеряли прежнюю одеревенелость – он двигался плавно и легко. – Сашка, стой тут.

– Папа, что случилось? – с тревогой спросила Саша. Она вдруг вспомнила, что отец в молодости был пожарным.

Из-под балконной двери сочился легкий белый дымок.

– Ой, что это?!

– Телефон есть?

– Не с собой – а там где-то, в сумочке...

– Не ходи за мной, – отец открыл дверь в цех – на Сашу пахнуло гарью, и клубы белого дыма ударили ей в лицо.

Саша упрямо рванула за ним.

– Дверь прикрой! Чтобы кислород не шел...

У входа, в дальнем конце, дымился длинный стол, на котором были разложены слои ткани. Сквозь дым вдруг блеснули огненные всполохи.

– Пожар!!!

Моментально вспомнилось происшествие в начале лета. Тогда Саше удалось справиться с огнем.

– Саша, звони ноль один...

Вспыхнул еще один стол, потом загорелись шторы на окнах – на противоположной стороне. До дверей, ведущих к лестнице, было не добраться.

– Где еще выход? – заорал отец.

– Нету!

– Черт знает что... Иди на балкон!

– Папа, нет...

Отец стал опрокидывать и сдвигать столы – легко, словно был абсолютно здоровым человеком.

– Так хоть сколько-то продержимся... Иди на балкон, я сказал!

Огонь распространялся стремительно. Ткани, по большей части синтетические, вспыхивали моментально. Чадил синтепон – пламя стало черным. Кашляя и задыхаясь, Саша тоже принялась помогать отцу.

– Уходи...

– Нет!

Горела уже половина цеха. Отец освободил пространство перед балконной дверью.

– Где телефон?

– Не знаю... Не видно ничего...

От едкого дыма кружилась голова. Саша вдохнула очередную порцию дыма и вдруг потеряла сознание. Через мгновение очнулась и почувствовала, что кто-то тащит ее.

– Папа!

– Я сказал – на балконе сиди! – спокойным, бесцветным голосом произнес отец.

– Папа...

– Ну хоть что-то я должен сделать для тебя, Сашка!

Он, точно котенка, швырнул ее на балконный пол, захлопнул дверь.

Как ни странно, но на свежем воздухе Саша почувствовала себя еще хуже. Кружилась голова, болели легкие.

Отец остался там, в цеху.

Саша навалилась на дверь – но та была закрыта изнутри.

Во всполохах и клубах дыма металась тень – это отец расчищал пространство перед балконной дверью, чтобы огонь как можно позже подобрался к ней.

– Папа! – забарабанила Саша по стеклу. Отец вдруг метнулся к двери, задернул штору – словно его дочь не должна была видеть то, что произойдет в скором времени.

– О господи... – пробормотала Саша. Происходящие события были слишком невероятными, слишком стремительными.

Улица была пуста.

Бородин.

Что он здесь делал недавно?!.

Саша застонала, держась за голову.

Этим утром она угрожала Бородину. Он решил уничтожить ее – как маму, Марию. Вот почему он убил тридцать лет назад маму – она грозилась разоблачить его. В те времена, в семидесятые, все было иначе. О войне помнили, предателей ненавидели, и человека, решившего воспользоваться дневником доктора Менгеле, подвергли бы всеобщему осуждению...

Вот так, в одно короткое мгновение, Саша поняла, из-за чего погибла ее мать.

Теперь настала ее очередь.

Из-под двери валил дым.

Саша бросилась к перилам, перегнулась вниз. Как далеко до асфальта... Этаж второй, но этажи бывшего Дома культуры – совсем не то, что этажи обычного дома... Лететь метров двенадцать. В принципе можно выжить.

По улице, размахивая сумочкой, шла Лиза Акулова, в другой руке держала у уха сотовый.

– Лизка... – просипела Саша и зашлась в приступе кашля. – Лиза!

Лиза подняла глаза и увидела Сашу. Потом – клубы дыма, льющиеся изо всех щелей балконной двери (окон на этой стене не было).

– Лиза! – одними губами повторила Саша и снова зашлась в кашле.

Но Лиза уже быстро жала кнопки на сотовом. Она все поняла.

Саша сверху видела, как Лиза быстро-быстро говорит о чем-то по телефону, кивает, снова говорит.

– Сашка! Сейчас пожарные приедут! – Лиза сунула телефон в карман, подбежала ближе. – Что случилось?

– Пожар! – перегнувшись через перила, с трудом выдавила из себя Саша. – Там человек внутри...

– Кто?

– Мой отец...

– Кто? Я не слышу... Погоди, я сейчас... – Лиза побежала в сторону, скрылась за углом.

У Саши все еще оставалась надежда – отца спасут.

От раскаленной стены невыносимо тянуло жаром.

Зной этого лета словно прорвался в этот мир, сконцентрировался в одном месте – в цеху швейной фабрики «Притти вумен». Где сам себя замуровал Сашин отец. Добровольно.

«И зачем я только ему позвонила!» – с запоздалым раскаянием подумала она. Но, если бы отец не приехал, она сама горела бы сейчас заживо.

Бородин.

Это он устроил пожар. Бородин хотел уничтожить Сашу, а способ, которым сделать это, она сама подсказала ему в начале лета, когда в первый раз оказалась у него на приеме.

Сама рассказала, что здание «Притти Вумен» в смысле пожарной безопасности никуда не годится, что на обед все девчонки уходят, что часто в цеху остается только она одна, Саша...

Кашляя, она упала на колени. Внезапно лопнули стекла, и пламя вырвалось наружу. Саша прижалась лицом к кафельному полу, чувствуя, как прямо над головой гудит огонь.

Папа. Он остался там.

«Надо прыгать...» – как-то отстраненно подумала Саша. Выбор был невелик – или сгореть заживо, или сломать кости.

Она попыталась подняться, но не смогла – огненные языки не дали. «Неужели все было зря?..» Она уже не видела и не слышала ничего, цепляясь ладонями за раскаленные прутья балконной ограды. Но в этот момент словно огромная тень взметнулась снизу – это был пожарный подъемник.

Мощной струей брызнула пена, усмиряя огонь над Сашиной головой, затем ее втащили на подъемник. Кто, как – она не поняла.

Очнулась только внизу, на улице, лежа на чахлом газоне. Повернула голову – пожарные из брандспойтов тушили здание, притихшая толпа завороженно наблюдала за происходящим со стороны.

Саша снова закашлялась.

– Сашка, лежи-лежи... – наклонилась над ней Лиза. – Сейчас «Скорая» должна подъехать. Ты дыму много наглоталась.

– Нет... Там... – Саша встала, на негнущихся ногах побежала к зданию. Мысль об отце не покидала ее. А вдруг его еще можно было спасти.

– Сашка, сумасшедшая! Куда ты?!

Ее перехватили у входа.

– Нет... – она пыталась оторвать от себя чьи-то железные руки. – Нет!!!

– Сашка... Не пускайте ее! Держите, держите...

В этот момент раздался глухой удар, взметнулись искры – это обрушились перекрытия внутри фабрики.

Мимо лица, словно в замедленной съемке, пролетел невесомый лоскуток сажи. Саша проводила его глазами. «Пепел Клааса стучит в мое сердце. Пепел Клааса...»[3]

* * *

...Она открыла глаза, и увидела над собой белый потолок. Поморгала. Пахло лекарствами.

«А, я в больнице...»

– Саша... – услышала рядом с собой голос Максима. – Саша!

Он осторожно обнял ее.

– Макс... Макс, там был отец.

– Где?

– На фабрике... – она почувствовала, как из глаз льются слезы и с шорохом падают на крахмальную подушку. – Он меня спас, а сам...

– Ну не надо, не надо... – Максим погладил ее руку. – Ты жива – а это главное.

– Макс, ты не понимаешь...

Он упал на колени, уткнулся лбом в край кровати.

– Ты жива, а это главное. Ты жива, а это главное... – монотонно забубнил он. Кажется, он был немного не в себе.

– Макс, это сделал Бородин.

– Что? Что сделал?

– Устроил пожар.

Макс вскинул голову:

– Бородин? Ты уверена?

– Я видела его. Я угрожала его разоблачить. И он решил расправиться со мной – как с моей мамой... – Саша села на кровати, оглядела себя. Кажется, все было в порядке, лишь кое-где волдыри. – Что со мной? Я не сильно обгорела?

– Нет. Дыму, говорят, наглоталась... Через несколько дней выпишут... Саш, я убью его. Вот сволочь...

– Макс! – Саша едва успела схватить Макса за рубашку. – Нет...

– Сволочь...

– Макс, если ты убьешь его, то тебя посадят.

– А не жалко...

– Макс, не сходи с ума! – сквозь зубы прошипела Саша.

Максим снова сел рядом.

– Он за все заплатит, – сухо произнесла Саша. – Но жертвовать тобой я не собираюсь. Ты теперь у меня – единственный.

Он обнял ее.

– Кроме тебя, у меня нет никого... – прошептала она. – Мы все сделаем по закону. Цивилизованно.

Макс ничего не ответил.

Саша откинулась назад. В легких саднило.

– Посетители, на выход... – в палату заглянула медсестра. – Завтра приходите, мужчина.

Медсестра исчезла.

– Макс, обещай мне, что не будешь делать глупостей. Ма-акс?!

– Обещаю... – не сразу глухо отозвался тот.

– Ну все, иди.

Тяжело опираясь на трость, Максим заковылял из палаты.

Саша закрыла глаза. Моментально накатило странное забытье, похожее на сон.

Лето. Двор их дома. Девочка лет трех сидит в песочнице, самозабвенно лепит куличи.

– Саша!

– Сашенька, смотри, кто идет! Сашенька, кто?

– Папа... Па-а-па-а!

Девочка торопливо отряхивает платьице от песка. Бежит. Молодой мужчина подхватывает ее, целует, кружит. От волос мужчины пахнет дымом. Он пожарный. К ним подбегает юная женщина, обнимает мужчину вместе с девочкой на руках.

Саша открыла глаза, рывком села, потянула за ворот казенной рубашки, словно он ее душил. В первый раз она вспомнила отца. В первый раз вспомнила то, что запрещала память – нельзя любить убийцу, нельзя, Сашенька...

В носу стоял горький запах сажи. Пепел Клааса...

В этот момент в палату снова ворвался Макс.

– Сашка, я его видел. Он здесь.

– Кто? – спросила Саша, хотя сразу поняла о ком речь. Сердце ее бешено забилось.

– Бородин.

– Макс, я тебя умоляю...

– А зачем он здесь, зачем?.. – задыхаясь, пробормотал Макс. – Он тебя хочет убить, я знаю...

– Макс, это больница, общественное место, он не посмеет! Макс, держи себя в руках... Надо просто вызвать милицию и...

– Никуда не выходи, слышишь!

Макс исчез.

Саша опустила ноги вниз, нашарила ими казенные тапочки. Как была, в одной рубашке, выскочила в коридор. Увидела, как Макс поворачивает за угол. Надо было остановить его, не дать совершить самосуд.

«Сумасшедший... Себя не жалко, так меня бы пожалел!» – едва не плача, Саша бросилась за ним. Едва не сшибла какого-то дедушку с передвижной капельницей.

В соседнем коридоре шла медсестра, толкая тележку с бидонами.

– Больная, куда? Сейчас ужин, между прочим... Если пропустите, до утра голодной просидите!

Саша никак не отреагировала – она мчалась за Максом. Еще коридор. Лица больных сквозь приоткрытые двери. Какая-то старуха методично грызет огурец.

Еще коридор. Лестница. Три тетки в больничных халатах курят.

– Макс! – она посмотрела вверх. Несколькими этажами выше поднимался Макс. Быстрый стук его трости. Еще выше – Бородин, в белом халате, накинутом на плечи. Ненависть волной охватила Сашу, комом застряла в горле. Она не заметила, как потеряла тапочки, и теперь бежала по ступеням босиком.

Один этаж, второй, третий, четвертый, пятый, шестой. Никого (вечер, все разошлись) – только они втроем.

Бородин выскочил через дверь на крышу, за ним – Макс, а следом – Саша.

Покрытая гудроном крыша была тепла. Антенны, трубы, дымоходы, еще какие-то конструкции...

Саша огляделась, беспомощно придерживая подол рубашки, которую на высоте трепал ветер. И в дальнем углу крыши увидела Макса – он как раз в этот момент схватил Бородина за шиворот. Но белый халат был незастегнут, и Бородин легко вырвался.

– Макс, не надо... – Саша побежала к ним.

– Саша, вернись... вернись назад! Куда?.. – заорал Макс, пытаясь перекричать ветер.

Бородин в несколько прыжков (тренированный, вот вам фитнес и здоровый образ жизни!) подскочил к Саше, схватил, локтем пережал ей шею.

– Сука... – услышала она у уха его шепот. – Испоганили мне жизнь... И она, и ты!

Он говорил о ее матери. Саша изо всех сил ткнула локтем ему в грудь, вывернулась и отскочила. Мимо промчался Макс, с совершенно обезумевшим лицом – кажется, его уже ничто не могло отвратить от расправы с Бородиным.

Саша тоже помчалась за Бородиным – ей вдруг стало все равно, что с ней будет. Она сама убьет его – за маму, за отца, за всех...

Она в два счета обогнала Макса и, точно дикая кошка, прыгнула Бородину на спину.

Бородин стряхнул ее, но в тот же момент получил кулаком в лицо от Макса. Они сцепились – Макс и Бородин. Трость Макса отлетела в сторону, покатилась бесшумно по мягкому гудрону.

Но в этот момент очередное воспоминание нахлынуло на Сашу.

« – Если бы я могла догадаться!

– Мамулечка, ну не надо...

– Нет, Маша, ты только представь себе – я была всего в двух шагах. Я могла бы протянуть руку и схватить его. Я вытянула бы его. Спасла бы!

– Это ж сколько сил понадобилось бы, мама!

– Я все равно смогла бы, Маша!»

О чем говорили две женщины – мама и бабушка – тогда, тридцать лет назад? Кому протянуть руку, кого спасти, где?.. Саша замерла на месте, потерла горячий лоб. Мысли кипели в ее голове... И она вспомнила. Бабушка рассказывала маме историю о мальчике по имени Митя.

«Понимаешь, Маша, я могла догадаться, что Артур выскочит с другой стороны дымохода... Он толкнул Митю. Я была всего в двух шагах! Я могла протянуть руку и схватить Митю, втащить его обратно на крышу – тем более что помощь была совсем близко. Наша дворничиха Роза уже вела за собой наряд... Я могла бы спасти Митю, понимаешь?»

Вынырнув из далекого прошлого, Саша медленно подняла глаза.

Бородин ударил Макса, отбросил его назад. Макс вскочил и стал снова нападать.

Бородин юркнул за широкий дымоход, Макс, сильно припадая на искалеченную ногу, за ним.

– Не туда... – прошептала Саша. – Он сзади. Макс, он сзади! – закричала она во весь голос.

И сама бросилась ему на помощь.

Увидела, как Бородин, молнией обежав дымоход, выскочил за спиной у Макса и толкнул его. Макс, потеряв равновесие, взмахнул руками.

– Нет!

В один прыжок Саша подскочила к краю крыши и схватила Макса за руку.

В первый момент ей показалась, что она тоже летит вниз вместе с Максом. Но ей показалось.

Она держала Макса обеими руками за запястье. Коленями, животом, всем телом упершись о нависающий над краем выступ. Успела. Успела!

Она с трудом повернула, голову и увидела, как Бородин с усмешкой смотрит на нее. Затем машет рукой и исчезает за дверью...

Саша снова повернулась к Максу.

Она держала его крепко, очень крепко. Подняв лицо, он смотрел на нее снизу вверх. Какие странные, спокойные у него глаза...

– Макс, не шевелись... – сквозь зубы пробормотала Саша. – Сейчас я тебя вытяну.

– Ты не сможешь.

– Макс, помоги...

– Я не могу.

– К черту «не могу»! – Саша тянула его из всех сил. Ее плечи словно выворачивались из суставов, было невыносимо больно.

Но она не могла разжать руки, она должна была во что бы то ни стало спасти человека, которого любила. Не могла допустить, чтобы Виктор Викторович Бородин уничтожил всех тех, кто был ей дорог.

– Саша...

– Нет!

– Саша... Саша, прощай.

Его голос таял, тонул в бездне – ласковый и спокойный. Он что, ничего не боялся?

– Макс, скотина! Не смей...

От нестерпимой боли в суставах она почти ничего не видела. Пот градом заливал лицо. Но она упрямо держала Макса за руку, бросая вызов бездне.

Сзади раздался грохот – хлопнула дверь.

– Блин, что тут творится? – голос, к счастью принадлежал не Бородину. – Эй, что там такое?.. Кто вам позволил? Между прочим, сюда нельзя...

У Саши не было сил ответить.

Она уже ничего не видела, ничего не слышала, не чувствовала боли и ничего не соображала. Она из последних сил держала Макса за руку.

Потом неожиданно стало легче. Кто-то помогал ей вытягивать Макса.

– Так, так... Держись, держись... – кто-то пыхтел рядом. – О-па...

Незнакомец втянул Макса обратно на крышу.

– Руку разожмите...

– Она не может, – это Макс.

– Женщина, пальцы разожмите!

Саша с трудом разжала пальцы, выпустила запястье Макса. Постепенно чувство реальности стало возвращаться к ней. Она увидела, что стоит на крыше, рядом – Макс, с другой стороны – незнакомый мужчина в белом халате пытливо заглядывает ей глаза.

– ...тетки говорят – бегут какие-то. По лестнице. Прямо на крышу. Типа, разберитесь – что за шум-гам такой...

У Макса глаза были небесно-синего цвета.

«Какие красивые... Жив!»

Она засмеялась.

– Это от нервов. Это она от нервов...

– Саша!

Саша засмеялась еще громче. Потом опустила голову, посмотрела на свои руки – из-под синих ногтей медленно сочилась кровь, и рубиновые капли падали на черный гудрон.

– Ишь ты... Но ничего, вылечат. Я-то просто санитар, на альтернативной службе... Сейчас, дамочка, вас доктору покажем, вылечат вас! Это ничего... – взволнованно закричал молодой мужчина.

– Саша. Саша... Саша! – тоже испугался Макс.

– Больно как... – удивленно прошептала она. – Как же больно! Ой, мама...

«Все имеет смысл. Во всем есть закономерность. Я запомнила бабушкины слова о Мите, и бабушка (из прошлого!) – помогла спасти мне Максима. Опять же, Максимкина худоба... Долго ли я продержала бы его, если бы он был не таким тощим?.. Потом – отец. Рассказал о прошлом, я стала проверять его, поехала к Свете Поповой... И разгильдяйство Светы – тоже имело смысл...» – мысли с бешеной скоростью крутились у Саши в голове. Столько догадок, столько открытий!

– Он есть. Я поняла. Он есть!

– Кто? Саша, очнись!

– Да не трясите ее...

– Саша!

Саша закрыла глаза и стала проваливаться в небытие.

– Сознание потеряла... Держи, держи! Мы ее сейчас к доктору... И везти никуда не надо – больница же! – санитар пытался шутить.

– Саша!

Мир с гудением кружился вокруг нее. Чьи-то лица, громкие голоса... Гудение нарастало – до тех пор, пока обессиленный мозг окончательно не выключился.

...Опять этот белый потолок! Саша повернула голову и в раскрытую дверь увидела Макса – тот сидел в коридоре на подоконнике, качал ногой. Со спокойным, усталым лицом смотрел по сторонам. Потом увидел, что Саша смотрит на него, и вытаращил глаза.

– Саша! – через секунду он уже был рядом. – Очнулась?..

– Ага... – прошептала она. – Максик, миленький, как же я рада, что ты жив...

Несколько секунд он молчал, потом вдруг закрыл лицо ладонями, плечи затряслись.

– Макс, ты плачешь? – удивилась Саша. – Все хорошо, я смогла тебя удержать... А что это с твоими волосами? Вчера же ничего такого не было!

Только сейчас она заметила седину в волосах у Макса. Много, много белых волос – словно ее любимый попал в снежную метель...

– Вчера... – то ли засмеялся, то ли застонал Макс. – Саша, ты три недели лежала без сознания! Врачи сказали – можешь и не очнуться. Слишком сильное нервное истощение! Обследовали тебя – физически ты абсолютно здорова (только связки на руках растянуты). Судя по всему, смерть отца и другие события подкосили тебя.

– Три недели? – прошептала Саша. – Ты не врешь? – она вытянула перед собой руки, пошевелила ими. В одну из рук была воткнута капельница. Какие-то проводки прилеплены к телу. – Ничего не болит, как интересно... И волдыри от ожогов прошли.

– Сашка... – он принялся ее неистово тормошить, целовать, тискать – словно игрушку. Потом резко отпустил, словно опомнившись. – Ох, я чуть с ума не сошел... Вон, поседел весь!

– Какое сегодня число?

– Седьмое сентября.

– А мост? – спохватилась она. – Ты сдал свой мост? Ведь день города уже прошел, да?..

– Да. Отличный мост получился.

– Макс, я тебя поздравляю.

Он зажмурился, прижал ее руку к губам.

– Макс, его посадили? – едва слышно спросила Саша.

– Нет, – отвернувшись, не сразу ответил Макс. – Жив-здоров, горя не знает...

Виктор Викторович Бородин до сих пор был на свободе!

– Почему, Макс? Почему его не посадили?

– А кто его даст посадить? – сквозь зубы произнес Макс.

– Ну как, он убил маму, он столкнул тебя с крыши, он...

– По поводу убийства твоей мамы – срок давности уже прошел. Как-никак, тридцать лет минуло! Насчет того, что меня с больничной крыши столкнул – тоже доказать не удалось. Свидетелей-то не было!

– Как?! А я? И другие... Его же видели здесь!

– А он к невесте своей бывшей – к тебе то есть – заглядывал! Как доктор... А я якобы из ревности хочу опорочить честного человека, вешая на него попытку убийства... Тот парень – санитар, что помог меня вытащить, – видел на крыше только тебя и меня. Все.

– Боже, боже... – прошептала Саша, давясь слезами. – А то, что Бородин устроил пожар на фабрике и из-за него погиб мой отец – тоже не удалось доказать?..

– Нет. Клевета и поклеп на честного человека, всеми уважаемого хирурга... – криво улыбаясь, бросил Макс. – А к вашей фабрике у пожарных давно претензии. Зафиксирован вызов в начале лета – ты сама тогда пожар тушила, помнишь? Я тебе больше скажу – твою Буракову хотят засудить за то, что по ее вине человек сгорел...

– Не может быть!

– Может... – упавшим голосом произнес Макс. – Меня тоже могут засудить.

– А тебя-то за что?.. – Саша даже подпрыгнула от возмущения.

– Есть за что.

– Макс! – она повернула его лицо к себе, и произнесла стальным голосом: – Выкладывай все.

– Я... ну, после того, как доктора сказали, что ты можешь и не прийти в сознание... В общем я сам решил с ним разобраться.

– Получилось?

– Нет. Не совсем, если честно... Мне не дали. Всего-то пару раз удалось ему вмазать. А они говорят – тяжкие телесные повреждения. Но это все вранье, что тяжкие, – моментально охрана вмешалась. Он теперь с охраной ходит, знаешь? А с меня взяли подписку о невыезде... Зимой должен быть суд.

– Боже, боже... Ты нанял адвокатов?

– Естественно! – усмехнулся Макс. – Равно как и наш разлюбезный доктор... Ты, Сашка, не представляешь, какая кампания поднялась в его защиту!

– Ты тоже не последний человек!

– Я? По сравнению с ним... – опять скривился Макс. – Вот он – светило пластической хирургии, доктор – золотые руки...

Саша села, нашарила ногами тапочки. От слабости слегка кружилась голова. Выдернула из руки капельницу, отлепила от себя какие-то проводки.

– Что ты делаешь? Куда? Сумасшедшая! – ахнул Макс.

– Отстань.

– Сашка! Тебя не выпишут из больницы!

– Выпишут, как миленькие...

После небольшого скандала Сашу и в самом деле выписали. Досталось и Максу – за то, что не смог удержать Сашу в больнице.

Но сама Саша, как ни странно, с каждым шагом чувствовала себя все лучше и лучше. Жизнь стремительно возвращалась к ней.

– Макс, когда у тебя встреча с адвокатом?

– Завтра.

– Хорошо, я тоже собираюсь присутствовать, – безапелляционным тоном заявила она.

– Думаешь, если я справиться с Бородиным не смог, так у тебя – все получится? – усмехнулся Макс.

– Уверена, – отрезала она.

– Ох, Сашка... – вздохнул он. – Ты все такая же!

– Какая?

– Зайка-зазнайка...

Дома.

...но, несмотря ни на что, вечер был чудесным. Вечер, когда они снова были вместе. Вдвоем. Только они одни.

– ...как ты себя чувствуешь?

– Я? Отлично.

– Может, мы зря...

– Нет, не зря! – она поцеловала Макса, погладила его по волосам. – Когда я с тобой, мне лучше. Ты – мое лекарство.

– Источник жизни, да? – он ладонью провел по ее выступающим ключицам. – Ох, наверное, плохой я источник, если ты такой худющей стала...

– Подумаешь, всего-то три недели не ела! Вот баба Аля моя – девятьсот дней блокады пережила!

Макс обнял ее, осторожно прижал к себе:

– Мы ведь никогда не расстанемся теперь?

– Что, ты предлагаешь начать все сначала?

– Да. Ты будешь моей женой? – торжественно спросил он.

– Ну, я должна подумать сначала...

– Сашка!

– Ой, не щекочи меня... я согласна!

Поцелуи, поцелуи без конца. Смех. Потом слезы. Снова смех. Невозможно уснуть, невозможно разомкнуть объятия.

– Жарко. Открой окно. Слушай, Макс, а то время, что я была в отключке, погода была такой же?

– Нет. Дожди. Прохлада...

– Надо же! Верится с трудом.

– Что ты хочешь – сейчас бабье лето!

Прижавшись друг к другу, они еще долго не могли уснуть.

– Макс... Я все время вспоминаю о папе.

Макс губами вытирал слезы с ее щек.

– А Бородин... Нет, он... он не человек даже!

– А кто? – глухо спросил Макс.

– Он дьявол.

– Не вспоминай о нем – хотя бы сейчас.

– Да, да...

– Несмотря ни на что, я счастлив, – тихо произнес Макс. – Я очень, очень счастлив. Я тебя люблю...

На следующий день Саша встала раньше Макса. Зазвонил телефон.

«Наверное, Максу, с работы!»

– Алло?

– Саша? – голос знакомый и ненавистный. – Я узнал, что тебя выписали. Не рано ли? Как ты себя чувствуешь?

– Убийца...

– Пожалуйста, без эмоций, – мягко остановил ее Бородин. – Я по делу. Ты в курсе, что гражданину Таланкину грозит в скором времени суд?

– Это мы еще посмотрим, кого судить будут!

– Сашенька, ты даже не представляешь, какие люди за мной стоят! – укоризненно вздохнул Бородин. – Конечно, гражданин Таланкин – тоже не последний человек в городе, знатный мостостроитель и все такое... Но в данном случае ему никто не поможет. Уголовное дело как-никак.

– Чего ты хочешь? – с ненавистью спросила Саша.

– Ты знаешь. Книгу. Ты мне – книгу, а я делаю так, чтобы гражданина Таланкина не сажали в тюрьму. Вспомни: тюрьма – это не сахар, каким из нее вышел твой отец!..

– Ты дьявол. Как и папаша твой! Ты – дьвольское отродье.

– Ох, если бы ты знала, сколько я вынес из-за вашей семейки... И книга – это самое малое, что я могу с тебя требовать. Не знаю, оценишь ли ты мое великодушие... Подумай.

Саша бросила трубку. «Дьявол. Дьявольское отродье!» Она едва не плакала от бессильного отчаяния.

...Адвокат – еще молодой, энергичный, очень спокойный, растолковывал Саше суть дела. Макс сидел рядом и молча смотрел на нее.

– Уголовный кодекс Российской Федерации трактует действия Максима Олеговича как причинение тяжкого вреда здоровью, опасного для жизни человека. Он ворвался в кабинет Виктора Бородина, ударил того по голове тяжелой пепельницей из мрамора, в результате чего...

– Но Бородин сейчас жив-здоров! Прекрасно себя чувствует! – перебила адвоката Саша.

– Бородин утверждает, что частично потерял трудоспособность и не может работать с той интенсивностью, что и раньше. Это, кстати, подтверждено медицинской экспертизой.

– А кто в экспертах – его же друзья! – закричала Саша.

– Саш, тише...

– Да иди ты! Ты про пепельницу ничего мне не сказал!

– Мы, кстати, пытаемся оспорить результаты экспертизы, – спокойно произнес адвокат.

– Макс был не в себе!

– Да, это мы тоже пытаемся доказать. Хотя противоположная сторона настаивает, что действия Максима Олеговича носили чисто хулиганский характер, что, как известно, является отягчающим обстоятельством.

– Бред... Бред, бред, бред! – Сашу буквально затрясло. – Ну ладно... А что закон говорит?

– Причинение тяжких телесных повреждений – от двух до восьми. Если из хулиганских побуждений – от трех до десяти. В состоянии аффекта – дадут до двух лет. Мы, конечно, упираем на аффект...

Саша схватилась за голову, застонала. Выскочила в коридор, Макс – за ней.

– Саш, ну ты чего? Успокойся...

– До десяти лет!

– Саш, больше двух мне не дадут...

– Идиот! Я же предупреждала – не надо лезть на рожон... Да, там, на крыше, у меня тоже возникло непреодолимое желание убить Бородина, я тебя понимаю... Его надо убить, да... Уничтожить, стереть с лица земли... Но не жертвуя моей или твоей свободой!

– Саша, успокойся...

– Что ж ты за дурак такой, Таланкин! – зарычала Саша. – Видеть тебя не могу!

– Ну и пожалуйста, – неожиданно холодно произнес Макс. – И не увидишь!

Сашу эта фраза окончательно подкосила. Она толкнула Макса в грудь и побежала прочь. Все внутри нее кипело от гнева.

Макс не стал ее догонять.

Она прибежала к себе домой. Отворила дверь, и остолбенела – в квартире царил страшный разгром, по сравнению с которым Максовы разрушения – просто цветочки. Содержимое всех шкафов вывалено на пол, мебель перевернута, всюду обрезки тканей, диван вспорот, обои содраны... в одном углу – даже пол вскрыт!

– Что это?.. – схватилась Саша за голову.

Первая мысль – что в квартиру забрались воры, пока она отсутствовала. Но тут Сашин взгляд упал на малахитовую шкатулку, которая валялась под ногами. В ней хранились Сашины драгоценности – золотые колечки, цепочки, очень ценный сапфировый браслет... Саша открыла шкатулку и обнаружила, что все вещи на месте. Что же это за вор такой – не взял самого ценного?..

Ответ пришел сам собой – разгром устроил не вор, а Бородин. Искал книгу. «Какое счастье, что я все-таки отнесла ее в банковскую ячейку!» Бородин, видимо, не поверил тогда Саше, решил сам все перепроверить.

Надо было вызвать милицию, написать заявление, что она подозревает Виктора Викторовича Бородина, снять отпечатки...

«Стоп-стоп-стоп. Какие отпечатки? Он не такой уж дурак, чтобы оставлять их! И, потом, вряд ли почтенный доктор, светило медицины – сам полезет вскрывать квартиру? Наверняка он кого-то нанял, дал указания, что искать!»

От досады Саша даже зарычала. Ненависть и злость переполняли ее.

– Дьявол... Дьявольское отродье! Будь ты проклят!

Остаток дня она потратила на уборку.

Следующее утро тоже убиралась.

Зазвонил телефон. С тайной надеждой, что это звонит Макс, Саша сняла трубку.

– Александра Филипповна? – зашелестел в трубке безупречно-вежливый голос – даже непонятно было, кто говорит – мужчина или женщина?.. – Мы хотим предложить вам очень взаимовыгодное сотрудничество...

– Я ничего покупать не собираюсь!

– Нет-нет, вы не поняли! С вами говорит представитель всеевропейского медицинского центра, штаб которого располагается в Женеве...

– Что вы хотите?

– Нам стало известно, что вы обладаете неким документом, обладающим исторической и медицинской ценностью... – распинался голос. – Наш центр готов выплатить любую сумму, которую вы назовете...

Саша швырнула трубку на рычаг.

«Откуда они узнали? – с бешено колотящимся сердцем подумала она. – Бородин сообщил? Нет, вряд ли, он готов на все, чтобы единолично завладеть книгой! И обыск, вероятно, у меня в квартире устроил не он...»

Через пять минут телефон затрезвонил снова.

– Александра Филипповна? Я таки рад, что сумел дозвониться... – голос с одесско-американскими модуляциями. – Научно-исследовательский центр в Атланте сильно интересуется одним документом, который у вас есть. Наша организация готова заплатить любую сумму...

Саша снова бросила трубку на рычаг.

«Нет тайн, которые долго бы оставались нераскрытыми. Ну вот, теперь весь мир знает, что у меня есть дневник доктора Менгеле!»

В течение дня ей звонили еще несколько раз – странные люди от странных организаций, расположившихся в разных концах света. В том числе и один коллекционер из Лондона – он собирал архив, касающийся Второй мировой.

Вечером телефон зазвонил снова. Бородин.

– Саша... Ты в курсе? Это ты разболтала, что книга – у тебя? Учти, они предлагают тебе деньги, а я – нечто большее – свободу для твоего мужа. Отдай мне книгу. Только мне!

На следующий день телефон звонил не переставая.

Саша собрала кое-какие вещи и удрала к Свете Поповой. Ей надо было обдумать происходящее.

Что делать? Отдать книгу Бородину или продать ее, например, коллекционеру? А на вырученные деньги нанять самого лучшего адвоката для Макса?.. Но, во-первых, Макс не такой уж и бедный, и адвоката нанял себе вполне приличного – хотя Саша и распсиховалась тогда в его кабинете.

Дело не в деньгах. Бородин – слишком известный и слишком хороший хирург, в его услугах нуждаются сильные мира сего, и они сделают все, чтобы Бородин выиграл процесс.

Саша встретилась с одним журналистом, рассказала ему правду о Бородине. Ждала несколько дней, когда выйдет заметка, но в обещанный срок ничего не было. А журналист как-то стушевался и пояснил, что, дескать, их солидное издание такими пустяками не занимается.

Тогда Саша позвонила на телевидение. Там о дневнике доктора Менгеле кое-что слышали, и пришли в восторг. Обещали грандиозное ток-шоу в прямом эфире.

Опять прошло несколько дней. От имени пафосного ведущего Саше объявили, что ток-шоу откладывается на неопределенный срок.

К концу третьей недели Саша совсем приуныла. К тому же соскучилась по Максу. Но тот не искал ее, и Саша, прекрасно зная характер своего возлюбленного, понимала, почему. Макс думал, что без него ей будет легче. Зачем его обожаемой Сашеньке страдать – ведь есть вероятность того, что его все-таки посадят в тюрьму. Зачем ей ждать, зачем мучиться – не лучше ли воспользоваться ее вспыльчивостью и прервать всяческие отношения? Вот так скорее всего рассуждал Максим Таланкин.

Они безумно любили друг друга, они жизнью готовы были пожертвовать ради друг друга – Саша и Максим, но почему-то у них не складывалось. Саша вспоминала тот вечер после выписки из больницы. Как они были счастливы, как им было хорошо вместе... Почему же счастье не длится дольше одного вечера?

Однажды Саша пришла к сгоревшей фабрике. От «Притти вумен» ничего не осталось, за железным забором был пустырь – обгорелые кирпичи давно вывезли на свалку.

Место гибели ее отца...

Саша протиснулась сквозь неплотно пригнанные листы железа, опустилась на колени. Размяла в ладони головешку. Разжала ладонь – пепел полетел по ветру.

– Папа...

Отца похоронили на том же кладбище, что маму и бабушку. Пока Саша лежала без сознания в больнице, всеми этими вопросами занимался Макс. Макс, которого Бородин опять хотел отнять у Саши!

– Папа, что мне делать? Что?..

На следующий день Саша набрала номер Бородина.

– Виктор, я согласна отдать тебе книгу.

– Отлично! – тот вздохнул со столь явным облегчением, что Сашу едва не стошнило от отвращения к нему.

– Но ты должен выполнить мои условия.

– Само собой, как только ты отдашь мне книгу, я сниму свои обвинения с твоего Таланкина.

– Еще ты должен помочь Бураковой. Сам знаешь, она ни в чем невиновна. С твоими-то связями...

– Хорошо, – подумав, согласился Бородин. – Только учти – если ты захочешь обмануть меня, я снова затею против этих людей процесс. Это несложно.

...Держа в руках деревянную шкатулку (ту самую, которой Саша назначила роль свадебной упаковки), Саша шла по направлению к клинике пластической хирургии.

Неподалеку от входа, возле стеклянной палатки молодая женщина протягивала смешному мальчишке лет трех, в пальто, стилизованном под матросскую тельняшку, банан:

– Вася, не торопись, жуй как следует. Пить хочешь?

– Да.

– Стой тут, сейчас воды куплю.

Женщины нырнула в палатку, а мальчишка, моментально съев банан, бросил кожуру в сторону.

Саша, глядя на мальчишку, укоризненно покачала головой. В ответ мальчишка показал ей язык.

Все еще качая головой, Саша по мраморным ступеням зашла в здание клиники пластической хирургии.

Охранник на входе преградил ей дорогу. Позвонил Бородину по внутренней связи.

– Виктор Викторович, тут дама... Как фамилия? Силантьева. Утверждает, что к вам. Пустить? Хорошо. У нее в руках коробка, должен ли я попросить открыть... Нет? Хорошо, не буду, не буду! – немного испуганно ответил охранник. И кивнул Саше: – Проходите, Виктор Викторович ждет вас.

Саша зашла в кабинет Бородина. Тот поднялся ей навстречу. Сбоку, на лбу, у него был прилеплен кусочек пластыря телесного цвета – вероятно, след от удара Макса. Не отрывая взгляда от шкатулки в ее руках, Бородин весело сказал:

– Саша... Молодчина, пришла. Я знал, что ты умная девочка. С Таланкина и Бураковой все обвинения сняты.

– Я позвоню?

– Да, конечно...

Саша набрала номер адвоката Макса. Тот подтвердил все. Затем Саша позвонила плачущей Бураковой и убедилась, что и у нее все в порядке.

– Могла бы и не звонить. Я всегда свое слово держу.

– Отлично...

Саша подвинула ему через стол шкатулку.

Бородин не сразу стал открывать ее. Положил на деревянную поверхность ладони, тихо засмеялся.

– Боже, как я долго ждал этого... Тридцать лет, ну кто бы мог подумать! Кстати, Сашенька, мой отец пытался переписать дневник Менгеле, но не успел. Остались кое-какие наброски – и именно по ним я когда-то понял, сколь важная информация скрыта в самом дневнике. Важная и нужная для человечества.

Саша улыбнулась.

– Не веришь? Напрасно. Ну-с, торжественный момент...

Бородин пошевелил пальцами и откинул крышку.

– Что это? – лицо его мгновенно изменилось. – Что это?!.

Обгоревшие, невесомые клочки бумаги взметнулись в воздух – сзади Бородина работал на полную мощность кондиционер. Бородин подхватил один из клочков – наименее обгоревший, вгляделся, побледнел.

– Да, ты правильно все понял. Это дневник Йозефа Менгеле, – сказала Саша. – Пепел Клааса стучит в мое сердце...

– Какого еще Клааса? – задыхаясь, пробормотал Бородин. – Ты что... Ты хочешь сказать, что ты... сожгла эту книгу?..

– Да.

– Сумасшедшая... – Бородина затрясло. – Ты сумасшедшая!!! Такой ценный документ...

Он обежал стол, вцепился Саше в плечи.

– Зачем? Зачем?!!..

Саша засмеялась. Бородин отшатнулся от нее, застонал:

– Ты сожгла ее... Эту книгу...

– Эту книгу писал дьявол. Человеческой кровью.

– Дура! Нет, но какое мракобесие – в наше-то время... – Бородин вцепился себе в волосы, растрепал ладонями свою элегантную шевелюру. – Молодая женщина, красивая... Лет через двадцать сама побежишь ко мне, круговую подтяжку лица делать! Ты соображаешь, чтоты совершила?..

– Да.

– И тебе не жалко твоего Максима?

– Жалко.

– Тогда о чем ты думала, когда жгла ее? – Бородин изо всех сил грохнул кулаком по столу.

– О бабушке Але думала. О маме. Об отце... О других людях, которых тоже нет в живых.

– Дура! О своем счастье надо было думать! О себе, живой!..

Саша пожала плечами и вышла из кабинета.

Через несколько мгновений Бородин догнал ее уже на улице.

– Погоди... Тебе что, правда наплевать на своего Максима? Я сейчас позвоню кому надо, против него опять дело откроют... И за эту толстую дуру Буракову тоже возьмутся!

– Звони.

– Нет, тебе правда все равно?!.

– Я очень переживаю за этих людей. Но иначе нельзя.

– Но их же посадят! Я добьюсь этого!

– Вряд ли.

– А вот посмотрим...

– Нет, нет! У тебя ничего не получится! – засмеялась Саша.

– А, понимаю, нашелся какой-то покровитель... – Бородин с досадой потер лоб – видимо, тот чесался. Сорвал пластырь, пальцами скатал его и пульнул в сторону. – Кто?

Саша указала рукой вверх.

– Я понимаю, что это человек сверху, но кто он? – неистовствовал Бородин. – Имя, имя мне скажи!

Саша пожала плечами. Повернулась и пошла прочь.

Она не видела того, что произошло потом. А произошло следующее.

Виктор Викторович Бородин некоторое время стоял на одном месте и долго смотрел Саше вслед. С неистовой ненавистью, досадой и... и еще что-то было в его глазах. Так смотрят вслед любимой женщине, от которой раз и навсегда получают отставку.

Затем Бородин еще раз почесал лоб. Потом потянул себя за галстук. С усилием вздохнул. Его взгляд упал на стеклянный киоск метрах в двадцати от него. Он решительно зашагал к нему.

– Воды, пожалуйста. Нет, самой обычной, без газа. Спасибо.

Он зашагал обратно к клинике. На ходу сорвал пробку и, запрокинув голову, принялся жадно пить. Под ноги себе не смотрел...

В этот момент левой ногой наступил на банановую кожуру, брошенную полчаса назад мальчиком в тельняшке. Подошва скользнула вперед.

Одновременно с этим вода попала ему не в то горло. Закашляться Бородин не успел – нога скользила все дальше. Он сделал кульбит в воздухе и рухнул назад, ударившись затылком о бордюрный камень.

Треск, хруст, лужа крови. Крики прохожих.

Но Виктор Викторович Бородин уже ничего не слышал. И не видел. Он был мертв. Лишь в его широко открытых глазах отражалось голубовато-серое осеннее небо, с рябью темных облачков. Пожалуй, если напрячь воображение, то облака эти можно было принять за беловато-бурые лоскутки пепла, летящие по небу...

* * *

...Лиза поставила на стол торт.

– Сейчас, чайник принесу... – сказала Саша. – Ну как ты? Работаешь?

– Кстати, насчет работы... – оживилась Лиза и села на стул, закинув ногу на ногу. – Представляешь, только что звонила Буракова и сообщила, что с нуля собирается открыть ателье. Ей вроде как страховку обещают выплатить!

– Да что ты! – удивилась Саша.

– Клянусь. Зовет всех нас. Особенно тебя.

– Опять пальто шить?

– Нет, свадебные платья.

– Ух ты...

– Ты должна пойти. Я тут подумала... В сущности, все свадебные платья, которые ты, Саша, шила, оказались удачными. Никто еще из невест не развелся!

– Ты узнавала?

– Ага! А по статистике, между прочим, каждый второй брак распадается! У тебя счастливые платья, Сашка!

– Ну что ты такое говоришь... – засмеялась Саша. – Я вот сколько раз сама себе шила платье... И разводилась потом!

– Это не считается, – отмахнулась Лиза. – Сапожник без сапог – всем известно. Катька Пономарева – ну, та, которой ты за час платье из двух мужских рубашек состряпала, недавно третьего родила...

– Да что ты! – ахнула Саша. – Позвоню ей, поздравлю. Катька Пономарева... Третьего! А кто – мальчик или девочка?

– Позвони и узнаешь. И потом... Первый-то твой брак был удачным. Один и на всю жизнь, как оказалось... Где он кстати, этот твой... вроде как неудобно его называть Костыль-Нога?..

В этот момент раздался звонок в дверь.

Саша заглянула в «глазок». Распахнула дверь.

– Саша... – навстречу ей шагнул Макс, обнял. Уронил трость. Некоторое время они стояли, обнявшись, не в силах произнести ни слова.

– Ой, здрасте... – из кухни выскочила Лиза.

Посмотрела-посмотрела на парочку, потом подняла трость, приставила ее к стене, схватила свою куртку и по-английски ретировалась, тихонько закрыв за собой дверь.

Первой очнулась Саша.

– Ой, а Лизка-то где?

– Какая Лизка? – удивился Макс.

– У меня подруга была в гостях, ты только что ее видел!

– Никого я не видел...

– Чаю с тортиком хочешь?

– Хочу... – опираясь на трость, Макс шагнул на кухню. И замер. Над столом висел календарь. Тот самый. За тысяча девятьсот махровый год.

Саша заметила его взгляд, улыбнулась:

– Узнаешь?

– Бли-ин, где взяла? – потрясенно прошептал Макс.

– А у меня дедушка один есть знакомый, в «Букинист» чуть не каждый день заходит. Я ему объяснила, и он нашел мне этот календарь с мостами. Причем заметь – совершенно бесплатно! Хотя я ему все-таки сшила утепленный жилет, пришлось чуть не силой вручать. Мерзлявый он очень, а сейчас осень, холода...

Макс ничего не ответил. Он листал страницы на календаре.

– Карлов мост в Праге. Красивый, да? Считается хранителем города и реки... – пробормотал он. – Кстати – построен на молоке и яйцах, которые жители свозили со всей страны.

– А это какой?

– Это Бруклинский мост. Его один мужик строил, после него – его сын, по имени Вашингтон. Этот самый Вашингтон заболел кессонной болезнью во время строительства. Тогда и открыли кессонную болезнь – когда спускали рабочих в водопроницаемых кессонах на дно реки – опоры они устанавливали. А это мост Золотые ворота, в Сан-Франциско. Длина – два километра почти, высота опор над водой – почти 230 метров. Выкрашен оранжево-красной краской. Ты думаешь, почему такой цвет? А в этой краске есть свинцовые компоненты, которые защищают сталь от ржавчины!

– Красивый! – совершенно искренне восхитилась Саша. – Ну, а это что за мост?

– Это мост Ватерлоо в Лондоне. Прикинь, у него рядом высится гранитный обелиск – «Игла Клеопатры» называется. Это один из двух древнеегипетских обелисков, созданных около 1500 года до нашей эры, стоявших перед храмом в Гелиополисе.

– Надо же!

– Да. Его Англии подарил в 1820 году один султан. Повезли обелиск в Англию, а корабль по дороге затонул! Прикольно, да? Короче, обелиск вытащили только в 1877 году...

– Макс.

– Чего?

– Макс, я хочу посмотреть на твоймост. Я ведь так его и не видела!

– Да ты что! – поразился тот. – Поехали, прямо сейчас...

– Погоди, только кусочек торта съем... Я, понимаешь, с ура ничего не ела – как-то нехорошо мне было. Вчера креветок наелась, а они, наверное, были несвежими.

– Под пиво?

– Креветок? Нет, просто так... Захотелось чего-то.

– Ну давай, по тортику... – Макс сел за стол. Саша – напротив.

Некоторое время молчали, глядя друг другу на друга...

– У тебя очень красивые глаза, знаешь?

– Нет, у тебя лучше! – возмутился он.

– Смотри – снег! – Саша распахнула окно, и в лицо пахнуло холодом. – Первый снег...

Примечания

1

Ксения – имеется в виду Ксения Петербуржская, русская православная святая, похороненная на Смоленском кладбище.

2

Освенцим – другое его название – Аушвиц.

3

Фраза из романа Ш. Де Костера «Тиль Уленшпигель». Отца Тиля, Клааса, сожгли на костре святой инквизиции. Тиль собрал его пепел в мешочек, повесил его на грудь. И, всякий раз, сталкиваясь с откровенной несправедливостью, говорил: «Пепел Клааса стучит в мое сердце!»

Content

Татьяна Тронина
Небесные очи

Примечания