Татьяна Тронина

Мода на невинность

* * *

– Уедем отсюда! – умоляюще воскликнула тетушка, хватая меня за плечи.

Мы только что вышли из клиники, уличный шум и непривычно яркое солнце ошеломили меня, я была в тоске и смятении, которые мне мешали сосредоточиться на главном – как жить дальше, а думать об этом надо было уже сейчас, ибо каждый шаг вперед казался мне шагом в пропасть.

– Куда уедем? – испуганно спросила я.

– Господи, дурочка, ты же только что сама слышала, как доктор посоветовал тебе сменить обстановку! – в отчаянии вскричала тетушка, заламывая руки. – Куда? Поедем ко мне!

– В Тишинск? – удивленно переспросила я.

– Конечно, в Тишинск! Прочь из суетной Москвы, из этого Вавилона, подальше от выхлопных газов, жриц любви и извращенцев, которые здесь на каждом углу...

Тетушка моя любила высокий слог, поскольку была учительницей русского языка и литературы – и в высшей степени была оторвана от жизни, постоянно витая в каких-то романтических эмпириях. Она не замечала того, что пугало и резало глаз, но иногда приходила в ужас от самых обыкновенных вещей. Ей, скромной провинциалке, когда она приезжала в столицу, вечно мерещились жрицы любви и извращенцы, причем, насколько я могу судить, она принимала за таковых людей вполне приличных и достойных – просто следующих моде и отбросивших комплексы. В любой девушке, одетой в прозрачную блузку или эпатажное мини, она видела проститутку, а прихотливо подстриженный юноша вызывал у нее подозрения в нетрадиционных наклонностях. Настоящих извращенцев она не замечала – например, тетя однажды очень обиделась на меня, думая, что над ней шутят, когда я сообщила ей, что мой сосед с нижнего этажа отсидел пятнадцать лет за убийство.

– Как тебе не стыдно! – возопила она. – Милейший человек, профессор МГУ!

– Профессор? – удивилась я тогда. – Это он тебе сказал?

– Сказал! Мы ехали в лифте, и я спросила, не артист ли он – уж больно открытое, мужественное лицо, а он мне ответил...

– Тетя Зина, а что еще он мог тебе ответить!

И вот теперь тетя стояла передо мной и сверлила пламенным, вдохновенным взором, и, похоже, от ее желания увезти меня к себе, в Тишинск, мне было не отвертеться. «В самом деле, а почему нет? – мелькнуло в голове. – Вот и доктор посоветовал...» Я действительно собиралась куда-нибудь поехать, моя квартира в Сивцевом Вражке вызывала во мне мучительные воспоминания, последнее время я не могла жить в ней, а просто ходила из угла в угол и рыдала – потому что каждая вещь была связана с мамой, с ее любовью и ее смертью.

– В Тишинск? – повторила я вслух свою мысль. – Почему бы и нет? Только вот квартира...

– Мы не будем туда заезжать, – судорожно обняла меня тетушка, прекрасно понимая, какие чувства вызывает во мне мое обиталище – о, все, что касалось чувств, она понимала прекрасно, даже как-то чересчур остро, словно не было ничего важнее этих порывов души, этих сигналов, пробегающих по нервным окончаниям! – Потом, когда пройдет время, когда ты успокоишься... Давай сразу же на вокзал!

– Но...

– Твои вещи я захватила, уплатила за квартиру за полгода вперед! – торжествующе сообщила она. – Уж за полгода ты точно придешь в себя... Ах, деточка, мы не станем концентрироваться на постигшем нас великом горе, мы будем искать в жизни позитивное и наслаждаться природой... – Тетка явно повторяла слова моего доктора, Ян Яныча, бородатого мужчины с диким гипнотичесим взглядом, который был буквально помешан на всяких нервных патологиях. Я тоже уважала Ян Яныча, но в науку психиатрию не очень-то верила, ибо даже долгое лечение в его клинике не смогло до конца заглушить мою боль.

– Едем, – согласилась я, чем привела тетю Зину в восторг. – Тишинск так Тишинск, черт с ним...

В самом деле, я как-то не обратила внимания на то, что она приехала забирать меня из клиники с кучей свертков и сумок, которые теперь стояли возле ее ног.

Было начало апреля – какое-то странное, противоестественное время, когда вдруг замечаешь, что бесконечная зима уже кончилась и наступило почти лето. Еще две недели назад мела колючая мартовская метель и я в тяжелой цигейковой шубе бродила по больничному саду, оставляя за собой на снегу следы, а рядом шла печальная Нинель Соломоновна Боренгейм, моя соседка по палате, и говорила о том, что этот сухой крупитчатый снег ей напоминает стиральный порошок, в котором она стирала рубашки своего бывшего мужа. Вообще, на что бы ни падал взгляд печальной Нинель Соломоновны, во всем она находила нечто, что тем или иным образом напоминало ей бывшего мужа. Ян Яныч говорил, что случай Нинель Соломоновны типичен – очень многие женщины впадают в глубокую депрессию после того, как их благоверный внезапно покидает семейное гнездышко. Мысль о молоденькой сопернице была настолько невыносима моей соседке, что она едва не спятила. Истерический невроз. Правда, когда я покидала эти стены, состояние Нинель Соломоновны значительно улучшилось – она уже не находила, что ежеутренняя овсянка напоминает ей те времена, когда она самоотверженно боролась с хроническими запорами своего благоверного, а запах растущего в холле экзотического цветка – аромат одеколона, которым тот орошал свое свежевыбритое личико.

Итак, было начало апреля – очень тепло, почти жарко, и, несмотря на то что цигейковая шуба на мне была нараспашку, я чувствовала себя чужой этому миру.

– Ладно, – вздохнув, пробормотала я, – ты единственная, кто у меня остался...

Я подхватила вещи и зашаркала к автобусной остановке, а тетя Зина, щебеча что-то восторженное и оптимистическое, бросилась вслед за мной.

Только в поезде я позволила себе задуматься над тем, что же я все-таки делаю. Мы ехали в Тишинск в прекрасном купейном вагоне – тетушка настояла, что мы должны ехать непременно в купе, а не в общем, где были только сидячие места. Она волновалась за мое здоровье, но в данном случае это было ненужной роскошью. До Тишинска можно было легко добраться на электричке – часов пять, не больше...

Когда-то, очень давно, мы ездили с мамой в Тишинск – еще до ее неудачного замужества. Я была совсем ребенком и почти ничего не запомнила, помню лишь беспросветную скуку, которая царила в маленьком провинциальном городишке. Это было зимой – и все две недели своих первых школьных каникул я каталась на санках с ледяной горки, поначалу со снисходительным энтузиазмом, а потом умирая от тоски. Там совершенно нечего было делать и никогда ничего не происходило – об этом я думала сейчас, когда тряслась на верхней полке. Тетушка почему-то решила, что я всю дорогу должна спать, но мне не спалось.

Хотя скука – это не так уж плохо, даже Ян Яныч рекомендовал мне перед выпиской вести размеренный образ жизни.

– Кому-то другому я бы посоветовал что-нибудь радикальное, ибо следующей фазой, необходимой для выздоровления, я считаю хорошую встряску, – заявил он мне, – но вы, голубушка, очень остро реагируете на происходящие вокруг вас события. В лучшем случае вам необходима смена обстановки... Самое оптимальное – деревня, пасторальные прелести и какой-нибудь ненавязчивый сельский труд. Провинция со здоровыми человеческими взаимоотношениями тоже пошла бы вам на пользу...

Вот тетя Зина и потащила меня в Тишинск!

– ...да, вам я боюсь советовать что-нибудь экстремальное, уж слишком вы нежны. Вы, милочка, как мимоза... Ну что вы краснеете, ей-богу – правда! Прошлой осенью я рекомендовал Симакову, моему давнишнему пациенту с манией преследования, экстремальные виды спорта – после того как он пятнадцать раз прыгнул с парашютом, все его фобии исчезли будто по мановению волшебной палочки, даже более того – он решил жениться!

– Слава богу! – воскликнула я тогда, всей душой радуясь за выздоровевшего Симакова. – Доктор... а я? Я смогу когда-нибудь вылечиться?

– Вы, по сути, и не больны... У вас, моя сладкая булочка, лишь затянувшаяся депрессия, скоро все пройдет, непременно пройдет!

Я вздрогнула.

– Да, кстати, не печальтесь по поводу лишнего веса, я вам как мужчина говорю, что ничего лишнего в вас нет...

Не знаю, стоит ли верить прогнозам Ян Яныча и его мужским заверениям, но специалистом он считался хорошим, некоторые пациентки буквально молились на него. Я поступила в клинику неврозов в середине зимы, окончательно измучив тетку и последних оставшихся у меня друзей. Почти все время я плакала и лежала на диване, свернувшись калачиком. До настоящей психиатрической лечебницы мне было далеко, но и пускать дело на самотек тоже было нельзя, и тетка, проведшая со мной последние полгода, решила вплотную заняться моим здоровьем.

...Попасть в эту клинику было непросто, но, видимо, положение мое было настолько неоднозначным, что Ян Яныч принял меня без разговоров. Там было много нервных женщин (и мужчин, но их почему-то меньше), которые приходили в себя после разных жизненных передряг, имелось даже VIP-отделение для «новых русских», которые чрезмерно перетрудились на ниве бизнеса. Смысл лечения, который проповедовал Ян Яныч, был чрезвычайно прост – полностью отгородиться от внешнего мира, оставив за воротами все накопившиеся проблемы.

Да, ворота и стены в клинике в самом деле оказались основательными – высокими и толстыми, за ними не разглядеть картин окружающего мира, даже гудки машин доносились словно издалека. Ни газет, ни телевизора, мобильные телефоны и прочие средства связи отбирались еще на проходной, все говорили шепотом и только на особые, умиротворяющие темы – ни политики тебе, ни экономических кризисов, ни страстных споров по поводу того, какие бабы дуры, а мужики сволочи. Все личные проблемы разбирались с доктором, который был весьма искушенным психотерапевтом и всегда умел подвести измученного и несчастного пациента к тому, что выход есть, непременно есть... даже если его и нет, то все равно ничего страшного... Присовокупите к этому душ Шарко, жемчужные ванны, общие сеансы релаксации... При выписке же доктор, наоборот, рекомендовал какую-нибудь радикальную встряску, но я, как видно, была особым случаем – покой и только покой. А Нинель Соломоновне, например, он посоветовал обзавестись собакой, и последние дня два Нинель допекала меня тем, на какой породе ей остановиться, но потом, к счастью, воспылала любовью к французским бульдогам – с подачи Ян Яныча...

Я выходила из клиники совершенно успокоенная, но успокоенная только внешне – в глубине души я чувствовала, что боль еще живет во мне и нужен только повод, чтобы джинн вырвался наружу. То, что произошло с мамой, со мной, было ужасно, несправедливо, она не имела права умирать так рано и так долго, безнадежно мучиться перед смертью...

– С тобой все в порядке? – спросила тетя Зина – она сидела на нижней полке и штудировала какое-то методическое пособие для учителей.

– Да, – смиренно сказала я. – Немного непривычно как-то... Ведь столько времени я там провела!

– А перекусить?

– Нет, что-то не хочется...

Я совершенно не хотела пугать милую тетушку, вываливая на нее свою тоску и меланхолию, она сама, мне кажется, иногда нуждалась в опеке.

– Пойду подышу немного в тамбуре. – Я довольно неуклюже спрыгнула с верхней полки и вышла в коридор. Есть мне хотелось, но напротив, на разных полках, покачивались супруги в тренировочных костюмах, которые, в отличие от нас, ехали куда-то далеко, за Урал, – муж храпел, а у жены была такая неприятная родинка на щеке... словом, при них мне кусок в горло не полез бы.

Я встала у распахнутого окна и принялась прилежно любоваться проносящимся мимо пейзажем. Москва уже кончилась, и пестрой деревенской полосой тянулась Московская область, некоторые особо ретивые дачники уже копались на огородах... в общем, смотреть было не на что, но прохладный ветер так приятно дул в лицо, что уходить обратно в купе не хотелось.

– Который час? – спросил меня кто-то.

Я словно проснулась.

– Что? Не знаю... – Но часы были у меня на руке. – Погодите – сейчас половина третьего.

Этот «кто-то», приятный мужчина лет тридцати, продолжал смотреть на меня, улыбаясь. Тут-то я и догадалась, что вопрос о времени был только поводом. К сожалению, я не очень умею вести себя с мужчинами, не умею кокетничать и точно знаю про себя, что могу поверить любой чепухе, и оттого стараюсь не верить ничему. Все мои лав стори были исключительно неудачными, может быть, еще и потому, что я никогда и никого не любила. Впрочем, вру – мне было лет четырнадцать или пятнадцать, когда один мальчик, кстати, мой одноклассник...

– Вы далеко едете? – прервав нить моих размышлений и все так же улыбаясь, спросил мужчина. – Я бы хотел оказаться вашим попутчиком!

– Не очень, в Тишинск, – нерешительно сказала я, не зная, правильно ли поступаю, говоря ему это.

– Разрешите представиться – Игорь Евгеньевич... Ах, какая жалость – мне дальше, но мы могли бы обменяться адресами...

Он так расшаркивался, что у меня вдруг промелькнула позорная мысль, что он, возможно, улыбается не из одной только любезности, что я, наверное, ужасно выгляжу – только что из больницы, после пробежки в цигейковом тулупе – мы опаздывали на поезд... Ну да, этот человек просто хочет посмеяться надо мной! Хотя, по здравом размышлении, я чересчур склонна преувеличивать свое безобразие, недаром Ян Яныч... Головная боль надавила на затылок. Кажется, я слишком долго простояла на сквозняке.

– Так что же вы! – улыбнулся Игорь Евгеньевич. – Я бы хотел знать ваше имя! Конечно, роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, но я бы хотел знать имя той...

– Что за глупости! – быстро перебила его я. – Знакомиться в поезде... Нет, не хочу, не скажу...

Мне стало совсем не по себе, и я рванула дверь своего купе, заметив мельком, как Игорь Евгеньевич удивленно пожимает плечами. «Веду себя как дура! – подумала я. – А впрочем, чего вы хотите от сумасшедшей?»

– Перекусим? – опять накинулась на меня тетя Зина. Мужчина на верхней полке проснулся и теперь тупо смотрел в окно. – И где ты была так долго, я уже собиралась тебя искать...

– Ах, нет, уже скоро приедем, я не хочу!..

Головная боль напомнила мне о том, что с моей стороны было довольно безрассудно отправляться в Тишинск вот так, по одному легкомысленному желанию тети Зины. Моя аптечка находилась постоянно со мной, и хотя Ян Яныч, однажды проинспектировав ее, нашел, что половина находящихся в ней лекарств являются лишними, я совершенно не представляла без них своей жизни. Но многие лекарства заканчивались, а я так и не успела пополнить их запасы. Кто знает, может быть, в Тишинске ничего этого не будет. Приступы внезапной мигрени, удушья, невралгической боли, судорог и внезапного и полного упадка сил – поистине жизнь моя на этом свете являлась подвигом...

* * *

...Тишинск я решительно не узнала и не вспомнила – может быть, потому, что в последний раз была здесь зимой. Это был обычный тихий провинциальный городок с маленькими домами и неширокими улочками, на полупустом перроне висел выцветший огромный плакат: «Тишинску – 300 лет. В новый год – с новым мэром», на плакате была изображена старинная церковь, позади которой маячил современный многоквартирный дом, а на переднем плане красовался портрет пожилого бородатого мужчины с таким энергичным и добрым выражением глаз, что он и на человека не был похож.

Подъехал кургузый оранжевый автобус, мы с тетей едва втиснулись в него. Центр города был вполне стандартен и даже немного напоминал Москву промышленных окраин, где громоздились железобетонные конструкции семидесятых и хрущевские пятиэтажки, но окраина, на которой жила тетя Зина, была совершеннейшей деревней.

Узкая улица с пыльным, потрескавшимся асфальтом привела нас к двухэтажному длинному строению барачного типа – впрочем, может быть, я и ошибаюсь, называя этот дом «барачным», – он построен из кирпича и довольно крепок на вид, низкие балконы упираются почти в землю... разве у бараков бывают балконы? Не барачный, а барочный... Тетя Зина оказалась в Тишинске после распределения, которое практиковалось когда-то, – она, кажется, вполне могла избежать его, придумав какой-нибудь повод, чтобы не уезжать из Москвы, но, подозреваю, моей добропорядочной тетушке это просто не пришло в голову. Она так и осталась тут – что называется, «жизнь засосала», и в столицу не вернулась. Здешняя тишина и отсутствие явных извращенцев очень ей импонировали.

– Ты помнишь? – улыбнулась тетя Зина, сгибаясь под тяжестью моей цигейковой шубы. – Помнишь?

– Да, – как-то неуверенно промямлила я, оглядываясь по сторонам. – Вон там я каталась с горки...

– Не там, а там, – тетушка указала в противоположную сторону. – Ладно, это все мелочи...

Внутри были деревянные ступени, пахло борщом и нафталином – но не особенно сильно, не до такой степени, чтобы вызвать во мне желание бежать обратно в Москву. Где-то глухо раздавались фортепианные аккорды.

– Это Боря играет, исключительно талантливый мальчишка... – задумчиво произнесла тетя Зина, ковыряясь в дверном замке. – Я думаю, он тебе не помешает... Ведь правда не помешает?

– Ну что ты! – милостиво согласилась я. На первом этаже были еще какие-то двери, но я решительно не помнила, кто там жил, и Борю этого тоже не помнила. Впрочем, он, наверное, в те времена еще не родился.

– Здесь Аристовы живут, наверху Филипыч и Молодцовы... А в этой каморке раньше старый князь жил, теперь у нас здесь кладовая.

– Какой еще князь? – недоуменно пробормотала я, косясь на дверь кладовой, в голове мелькнуло странное словосочетание – «князь тьмы», хотя, по здравом размышлении, этот бедный дом вряд ли мог заинтересовать нечистую силу.

– Ты забыла! Старик Ивашов, умер много лет назад... мы его все князем звали, он, кажется, действительно из дворян был. А вот Филипыч... – тетя Зина понизила голос, – совсем сдал. Такое иногда вытворяет...

Квартирку тети Зины, состоявшую из двух небольших комнаток и огромной неуютной кухни, посреди которой стояла облезлая газовая плита, я помнила хорошо, потому что со времени последнего моего приезда в ней ничего не изменилось – те же старые шифоньеры, стол с кружевной скатертью, собственноручно связанной тетей Зиной, пестренькие занавесочки с сельским узором в виде буренок и подсолнухов... На окнах цвели фиалки, и пахло здесь как-то особенно уютно, пахло старыми временами, прошлым, когда еще... когда...

– Ты опять плачешь? – перепугалась тетя Зина, поспешно заталкивая мою цигейковую шубу в шифоньер. – Ты плачешь?!.

– Нет, ничего. – Я заставила себя улыбнуться. – Просто... аллергия на нафталин.

– Будет, будет тебе. – Она истово поцеловала меня в лоб и побежала на кухню ставить чайник. – У меня и конфеты есть. Ты любишь «Цитрон»? – из кухни закричала она.

– Люблю, – вздохнула я.

К вечеру я почувствовала себя окончательно простудившейся.

– Да что ж это такое! – с отчаянием запричитала тетушка, обнаружив у меня температуру. – Какая-то нескончаемая вереница... Надо мед, срочно мед! У Любови Павловны есть запасы...

Она куда-то убежала, а потом явилась с этой самой Любовью Павловной – элегантной и подтянутой женщиной бальзаковского возраста, которая с большим участием принялась расспрашивать меня, где же я могла так простудиться.

Нет ничего глупее этих разговоров, во время которых пытаются понять, где человек умудрился захворать, – от них нет никакого толку, и даже если в озарении обнаружишь, что вот именно там-то и там-то проклятый вирус застиг тебя врасплох, то температура от этого не понизиться.

– Я у окна стояла, в вагоне... – печально пробормотала я, наблюдая, как женщины разводят мед в молоке, втискивают мои ноги в шерстяные носки, набитые горчицей, и достают на свет божий какую-то невероятно вонючую мазь, купленную у приезжих китайцев, – мазь эта якобы обладает волшебной силой и может помочь от любой хвори.

– Да разве ж можно стоять у окна в поезде! – всплеснула руками Любовь Павловна. – Ведь еще только начало апреля, такие ветры...

– Не ветры, а ветра, – со значительным видом перебила ее тетушка.

– Ах да, пардон! Ну, не суть важно... Да разве ж можно... Оленька, а ты помнишь, как я угощала тебя варениками – тебе было лет десять, и ты приехала на зимние каникулы и сказала, что вареники у меня неправильные?

– Точно! – Я вдруг вспомнила эти вареники и Любовь Павловну, которая, кстати, совсем не изменилась с тех пор, только волосы перекрасила в цвет переспелой вишни. У нее есть еще дочь, очень странная дочь, потому что...

– Переворачивайся-ка, мы тебе спину намажем, – командовала тетушка.

– ...а вареники были самые обычные, – радостно вещала Любовь Павловна, – просто сделаны из ржаной муки и потому темные...

Я уснула как убитая, в большой надежде на то, что все эти народные средства помогут мне и я проснусь завтра выздоровевшей, – но как бы не так. Битых три недели я провалялась на тетушкином диване, благоухая китайской мазью, и один раз мне было так плохо, что меня даже хотели отправить в больницу.

Приходила старая докторша по фамилии Силохина, которая пользовала почти весь Тишинск, но не нашла у меня ничего особенного – лишь обычную простуду, лекарств никаких не выписала, а посоветовала поскорее выйти замуж.

– Я тут недавно фильм один хороший в который раз смотрела, – заявила она хриплым мужским голосом, в котором не было никакой жалости. – «Формула любви» называется. Броневой изумительно играет... Так вот, Оля, я вам повторю его слова – ипохондрия. Самая настоящая ипохондрия у вас, когда не болезнь, а страх ее и страх жизни. Молодежь нынче такая нервная!

Я ей не поверила, я вообще не верю докторам, которые не выписывают лекарств...

Провинция – совсем другое дело, нежели Москва, здесь простота и непринужденность нравов. Соседи по дому и знакомые тетушки Зины каждый день навещали меня, и вот так – не вставая с дивана – я перезнакомилась почти со всеми. Некоторых я тоже вспомнила, как и Любовь Павловну, – они появлялись передо мной словно из тумана, со словами сочувствия и расспросами, они жалели меня и принимали в моей судьбе очень деятельное участие. Правда, мелькнула в этой череде лиц женщина, необыкновенно красивая, с прекрасным именем – Инесса, дочь Любови Павловны, – которая мне совсем не понравилось. Что-то нехорошее с нею было связано, а что именно – я не помнила, но спросить у тетушки мне почему-то в голову не приходило. Мне никогда не нравились такие правильные, уверенные, даже самодовольные лица – потому что я в присутствии подобных людей чувствовала себя беспомощной дурочкой.

По утрам тетя Зина уходила в школу, и несколько часов я была предоставлена самой себе. Правильно ли я поступила, что уехала именно сюда? Может быть, на свете существовало место, которое могло мне помочь, где я ощутила бы себя покойной и счастливой?

Сквозь деревянные перекрытия глухо сочилась прекрасная музыка – в основном Шопен и Лист, – это играл мальчик Боря. Играл так виртуозно, что я не могла поверить, что ребенок столь талантлив, и списывала эти дивные слуховые галлюцинации на свою простуду.

Я вспоминала маму – какой она была славной и милой, пока тот человек... Бедная мама, она была так хороша, что прохожие оборачивались на нее, и я не понимаю, как тот человек мог смотреть на кого-то еще!..

* * *

Выздоровление пришло неожиданно – в один прекрасный день я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что у меня ничего не болит, нет ни озноба, ни высокой температуры, которая морским прибоем шумела в ушах. Было тихо, лишь сверху, со второго этажа, едва раздавались чьи-то шажки.

В один момент я вернулась к реальности и сразу же ясно представила, кто я, где нахожусь и кто меня окружает, бытие стало отчетливым – так фокусируется близорукий глаз, когда глядит на мир сквозь очки.

«Это Филипыч!» – озарило меня.

Филипыч был пожилой и очень тихий мужичок, который жил в двух комнатах сверху, безобидный и странный. Несколько дней он заходил меня проведать и принес огромное алоэ, которое росло в облупленной черной кастрюле.

– Это подарок, – робко произнес он, топчась у дверей. – Выздоравливайте скорее. Сок алоэ очень полезен.

– Спасибо, – сказала тогда я, безразлично глядя на бледное, в редкой белесой щетине лицо тетиного соседа. – Вас как зовут?

– Филипыч, – прошелестел он. – Меня все зовут Филипыч...

– Вы живете один, Филипыч?

– Да, мама умерла два года назад.

Несмотря на жестокую простуду, я сразу же почувствовала к этому Филипычу глубокую приязнь – он, наверное, находился в сходных со мной обстоятельствах и точно так же страдал от потери близкого человека. Я попыталась завязать с ним дружескую беседу, но он потоптался еще минутку в дверях и ушел.

«Надо и мне к нему зайти, поблагодарить, – тут же решила я, прислушиваясь к робким шажкам, которые доносились сверху. – А рядом с Филипычем обитают Молодцовы».

Молодцовы были бездетной супружеской парой, они уже далеко миновали бальзаковский возраст, впрочем, мадам Молодцова усиленно молодилась – и кудри из парикмахерской, и макияж от отечественных изготовителей косметики, и последние коллекции местного дома моды. Кстати, очень неплохие коллекции, правда, Молодцова, мне кажется, излишне злоупотребляла розовым цветом.

А за стеной рядом довольно большую площадь занимало семейство Аристовых – Любовь Павловна с мужем, их дочь, надменная красавица Инесса, и двое ее детей, ни одного из которых я пока не видела, лишь слышала, как один из них блестяще музицирует на фортепьяно. Вот и все наши соседи...

Я осторожно вылезла из-под верблюжьего одеяла и подошла к трюмо, которое стояло в тетушкиной комнате. То, что я увидела, не слишком меня удивило – следовало ожидать, что за время болезни я не похорошела. Спутанные волосы, бледное личико с огромными синими подглазьями, страдальческие морщинки у губ... но больше всего меня огорчило то, что даже долгая простуда не заставила меня похудеть. Анемичная пухлая барышня с мочалкой на голове... «Выйти замуж? – усмехнувшись, повторила я слова старухи Силохиной. – Да кто ж меня возьмет!» Мне припомнился мой попутчик – вероятно, он был моим последним шансом, который я безвозвратно упустила...

Я вымылась в ржавой ванне, постаравшись избавиться от надоевшего запаха китайской мази, потом стала сушить волосы феном – скоро должна была прийти тетя Зина, мы в это время обычно пили чай и беседовали о русской литературе... впрочем, иногда и о зарубежной тоже.

Дверь внезапно отворилась, и в щелочку просунулась по-мальчишески стриженная головка Инессы. Я выключила фен и изобразила недоумение.

– Я стучалась, – сказала она задорно. – Ты не слышала, да?

– Добрый день...

Не спрашивая разрешения, она скользнула в комнату, уселась напротив меня на шаткий деревянный стульчик. Она была очень хорошенькая.

– Выздоровела, да? – с любопытством спросила Инесса, без всякого стеснения оглядывая меня сверху донизу. – Тебе лучше?

Мягкой прохладной ладошкой она коснулась моего лба, потом пощекотала подбородок. Меня такая бесцеремонность несколько смутила, но я еще раз напомнила себе, что это провинция.

– Я вижу, что уже лучше... – весело резюмировала она. – Пойдем гулять!

– Что? Я только встала после болезни, и в ногах у меня еще такая слабость... – перепугалась я.

– А мы недалеко и ненадолго, – беззаботно сказала она. – Кстати, я чувствую какой-то запах... Китайская мазь? Маменька обожает ею всех пользовать...

Она вскочила со стула и подбежала к окну.

– Что, окна закрыты? И балкон? – Она подергала за ручку.

– Сквозняки, – робко возразила я, со все большей неприязнью наблюдая за соседкой. – Что ты делаешь?!.

Инесса, нисколько не обращая внимания на мои протестующие вопли, изо всех сил рванула ссохшуюся балконную дверь, тотчас же свежий весенний ветер ворвался в комнату, и со стола, на котором тетя Зина проверяла тетрадки своих учеников, слетел календарь.

– Ужасно душно, – строго сказала Инесса. – А теперь одевайся.

– И не подумаю, – насупилась я. – Я еще очень слаба...

Инесса остановилась передо мной.

– Ты гораздо сильнее, чем думаешь, – серьезно произнесла она. – Тебе это будет только на пользу. Я обещала Зинаиде Кирилловне приглядывать за тобой.

Спорить с такими особами – занятие бесполезное, поэтому я с кротким вздохом встала и отправилась в другую комнату – переодеваться.

– И не особенно кутайся! – крикнула мне вслед Инесса. – На улице настоящее лето!

«Ладно, – подумала я. – В конце концов, так даже лучше. Я заболею еще сильнее, может быть, и... так будет лучше, только жаль бедную тетю Зину!»

Я оделась, причем Инесса резко осудила меня за попытку влезть в цигейковую шубу и заставила ограничиться лишь легким плащиком.

– Что ты! – засмеялась она ласково. – Там лето, настоящее лето!

Конец апреля и в самом деле выдался необыкновенно теплым, даже жарким, и я почувствовала, что, может быть, эта прогулка пойдет мне на пользу... впрочем, все равно – Инесса была большой нахалкой.

Я прибыла в Тишинск еще в начале апреля, но мне вдруг показалось, что произошло это только вчера – все было новым и странным. Уже распустились первые листочки, пахло свежей зеленью и сырой землей.

– Как хорошо! – простонала я, цепляясь за локоть, который мне милостиво предоставила Инесса. – Но пройдемся только вон до того поворота – и обратно... Я бы посидела где-нибудь на лавочке, возле дома.

– Сколько тебе лет? – засмеялась Инесса, глядя на меня сверху вниз – она на полголовы была выше меня.

– Двадцать три.

– Боже, а у меня такое впечатление, что рядом со мной идет старушка. И не идет даже, а плетется... может быть, зайти в аптеку за костылями? Там, на соседней улице, есть аптека...

– Да, тебе хорошо... – заныла я. – А я ведь еще до Тишинска в больнице лежала!

– Что? – подняла она брови. – Ах да, Зинаида Кирилловна говорила о чем-то таком... Но, надеюсь, сейчас все проблемы позади?

Я скорбно и многозначительно вздохнула.

Вдоль улицы стояли низенькие одноэтажные домишки, обнесенные забором, из-за одного вдруг заблеяла коза. Деревня, настоящая деревня!

– Здравствуйте, Инессочка! – кивнула нам из-за забора немолодая женщина в черном платке, с таким желтым лицом, которое сразу напоминало о Китае или о желтухе. – А это кто с вами? Уж не племянница ли Зинаиды?

Я кивнула.

– Добрый день. Она самая! – крикнула моя спутница. – Мы гуляем. Моцион.

– Ну, в добрый путь, в добрый путь... – перекрестила нас женщина.

– Кто это? – спросила я Инессу, когда мы отошли уже на значительное расстояние.

– Вдова Чернова, – равнодушно ответила та.

– И? Кто она?

– Просто – вдова Чернова... Про нее большего нельзя сказать. Нечего.

Меня такое отношение к людям несколько покоробило.

– Тогда расскажи о себе, – потребовала я.

– Разве ты не знаешь? И не помнишь? Тетя Зина не говорила обо мне? – удивилась Инесса.

– Да мы все как-то на общие темы...

– Что ж... Мне тридцать один год, у меня двое сыновей, я не замужем, работаю журналисткой в городской газете – то есть пишу о видах на урожай и успехах местной промышленности, об истории Тишинска и о людях, в нем живущих. И живших... – добавила она, слегка запнувшись. – Время от времени участвую в показах мод при нашей фабрике... Ты знаешь, что весь город живет за счет нашей швейной фабрики?

– Да, – кивнула я, думая уже совершенно о другом. – Так ты еще работаешь моделью?

– А что! – опять засмеялась она. – Ты не веришь?

Она отцепила меня от своего локтя и повертелась в разные стороны, красуясь, – легкая и тоненькая, одетая в темный брючный костюмчик – пожалуй, в таком не стыдно и по Москве пройтись, по главной улице. Я все напрягала память, но никак не могла вспомнить, какая же нехорошая история связана с этой Инессой – давно, очень давно, я слышала об этом в свой первый приезд сюда, когда была еще ребенком...

– Почему же? Верю, – пожала я плечами.

– Что еще тебе рассказать?

– Ну... расскажи о самом Тишинске, ты, наверное, о нем больше других знаешь.

– Знаю... кстати, как-нибудь сходим вместе в краеведческий музей, там очень мило, – произнесла она с нежностью. – Расскажу... только с условием, что потом ты поведаешь мне все о себе.

– Все? – ужаснулась я. – Все я не могу...

– Господи, какая ты забавная... я шучу!

Мы доплелись до того самого поворота, дальше которого я идти не собиралась, и остановились под старой липой. Дальше, в стороне, открывалась другая улица, точно такая же, как наша, – частные домики, огороженные заборами, тишина и ни одной машины.

– Боже, что за жизнь! – вздохнула я. – Тебе не скучно здесь, ты не хотела бы поехать в Москву? Для меня-то это как лечение выписали...

– Какое высокомерие, однако... – Инесса пожала плечами. – Впрочем, я не обижаюсь. Я вообще никогда и ни на кого не обижаюсь... Мне нравится Москва, я там пять лет училась, но мне хорошо только в Тишинске. Раньше, до Петра, здесь было небольшое поселение, потом построили свечной заводик... после Екатерины – она была здесь проездом – жизнь забила ключом. У нее были какие-то особые планы на наш город, правда, они так и не осуществились, но тем не менее... В окрестностях жили несколько известных дворянских фамилий, у них сходились здесь поместья... ах, какое замечательное кладбище за старым парком, имена все известные и громкие, даже один декабрист там похоронен, после ссылки он поселился именно здесь. Ты права, – вздохнула она, – жизнь в Тишинске тихая и однообразная, но что-то мешает мне покинуть его.

– Родной город – ты его любишь и все такое... – сочувственно промямлила я. – Я понимаю. И хорошо, что здесь так тихо. Мне доктор прописал сменить обстановку, поэтому когда тетя Зина...

– Нет-нет, – не слушая, перебила меня Инесса. – Не только из-за того, что родной, я ведь еще ко всему прочему космополитка, ностальгией не страдаю. Что-то мешает мне отсюда уехать – ведь были мысли, планы, даже больше того – я знаю, что в столице смогла бы развернуться, сделала бы карьеру, прославилась – все, что угодно, я могу, чувствую в себе силы, но... есть нечто такое... – Она пошевелила в воздухе пальцами.

– Что-то мистическое? – серьезно спросила я.

– Не знаю, – так же серьезно ответила она и в этот момент даже показалась мне симпатичной. По-человечески симпатичной. – Я как будто жду здесь чего-то. Мне нельзя уезжать.

Эта тема фатума чрезвычайно меня захватила, я собралась высказать по сему поводу одну глубокую мысль, но в этот момент наше одиночество нарушилось и в конце улицы из легкого облачка пыли появилась машина – надо сказать, это был не ржавый «москвичонок» или побитая временем «Волга», по кривой тишинской улице почти бесшумно катила иномарка... я в них никогда не разбиралась, но то, что это была именно иномарка, было понятно даже такой дилетантке, как я.

– О, – вдруг оживилась Инесса, вглядевшись, – знакомые все лица...

За темными стеклами иномарки я решительно не видела никаких лиц. Инесса помахала рукой, словно здороваясь, – и машина затормозила напротив нас.

– Кто это? – шепотом спросила я.

– Это Вова. Познакомься, – сказала она, когда из иномарки вылез низенький толстый мужчина с бородой. – Вова, это Оленька, моя новая соседка...

Она говорила с этим солидным дядей, больше похожим на иллюстрацию к книжке про «новых русских», точно с ребенком – весело и чуть-чуть насмешливо. Кажется, у него даже золотая цепь на шее висела...

– Очень приятно, – невнятной скороговоркой пробормотал Вова, быстро оглядев меня, – в его взгляде не было ничего, кроме безразличного неодобрения, и тут же увлек мою спутницу куда-то в сторону.

– Извини, я сейчас! – крикнула Инесса.

Она была много выше его, с улыбкой над ним склонилась, а Вова принялся что-то быстро шептать ей на ухо. Он держал ее за руки трепетно и почтительно, и, несмотря на свою бороду, золотую цепь и иномарку, было заметно, что он полностью находится в подчинении у Инессы.

– Нет-нет, ты же видишь – я не одна, – сказала Инесса, кивнув в мою сторону. – Что за нетерпение... я позвоню тебе завтра.

Бородач опять ей что-то шепнул на ухо.

– Подвезти? О нет, мы просто гуляем, не надо нас никуда везти... До завтра.

Он залез в свою иномарку, забыв попрощаться со мной, и так же бесшумно скрылся.

– Милейший человек! – Инесса с улыбкой посмотрела ему вслед. – Но очень стеснительный.

– Да уж... – неопределенно заметила я.

– Если тебе интересно, я могу сказать, кто он мне... – заявила она, глядя мне прямо в глаза.

– Жених?

– Можно и так. Или еще – бойфренд...

– Ты вовсе не обязана...

– Господи, лучше уж мне самой сказать, чем какая-нибудь тетенька начнет сплетничать обо мне и назовет милейшего Владимира Ильича моим хахалем – глупое слово, я его не люблю... – вздохнула она. – Его, ко всему прочему, Владимиром Ильичом зовут – лишний повод для комплексов.

– Странно, что у него комплексы. Это его машина?

– Да. Машина его, особняк на проспекте Мира тоже его, и наша фабрика... Он генеральный директор Тишинской швейной фабрики, – хихикнула Инесса. – Я понимаю, почему ты спрашиваешь, – разве могут у такого человека быть комплексы? Еще как могут! Он шепелявит, при разговоре брызжет слюной, дико боится всех женщин, боится темноты, ненавидит свое имя, свою внешность, не выносит, когда кто-то за его спиной начинает смеяться, потому что принимает все на свой счет, но при всем при том он очень успешный бизнесмен. Уж не знаю, как ему удается заниматься делами, но наша швейная фабрика известна на весь район, и даже в Москве открыт магазинчик, где-то на Садовом... Одежда неплохая, сшита отлично, ткани мы заказываем в Германии.

«Мы»!» – усмехнулась я. Впрочем, в такой глуши, наверное, все говорят «мы», ибо чувство сопричастности и единения, которого нет в урбанистическом мегаполисе, коим является столица...

– О чем ты задумалась? Наверное, считаешь, будто мне крупно повезло, что я являюсь любовницей Владимира Ильича, что такой, как я, пристало быть на содержании... – она говорила полушутя, и мне немного не по себе стало от прозорливости Инессы.

– Нет-нет, я ни о чем таком...

– В сентябре мы собираемся расписаться, – задумчиво произнесла моя спутница, глядя куда-то в сторону. – Он настаивает. Я в принципе тоже не против, хотя семейная жизнь – это так скучно...

– Детям нужен отец! – назидательно возразила я.

– Детям? – Она широко открыла свои прекрасные светло-карие глаза и расхохоталась. – Ты видела моих детей?

– Нет, – промямлила я, совершенно не понимая ее иронии, – но я слышала, как один из мальчиков играет на фортепьяно, дивно играет...

– Со следующего года он будет учиться в Москве. Здешняя учительница музыки, Роза Айратовна, удивительная женщина и талантливый педагог, при всех своих достоинствах уже не может ему ничего больше дать, а Боре надо идти дальше. Он вундеркинд! – опять засмеялась она. – Учти, я посылаю его в столицу не за счет Владимира Ильича, а совершенно бесплатно, ибо есть программа поддержки талантливых детей, в той школе, куда он отправляется, его берут с руками и ногами... У него есть даже способности к композиции!

– Потрясающе! – восхитилась я. – Надо непременно познакомиться с твоими детками.

– Да уж, никуда ты от этого не денешься, – ласково произнесла Инесса, беря меня под руку. – Что, в обратный путь? Кстати, они сейчас гуляют – эти ужасные ролики... Возможно, мы их по дороге встретим, они раскатывают по всему городу, такие лихачи...

Я представила себе детей, лихо раскатывающих по Тишинску на роликах, и мне даже стало немного не по себе. Правда, Тишинск тихий город и очень небольшой, но оставлять детей без присмотра... А вдруг они упадут!

– Ты не боишься отпускать их одних?

Она помолчала, внимательно и ласково глядя на меня, а потом отрицательно покачала головой.

Обратный путь, как ни странно, дался мне гораздо легче, я почувствовала себя почти здоровой. Мимо, поднимая тучи пыли и нещадно громыхая, промчался грузовик.

– Потапов, Люськин муж. Они наши соседи, живут в домике напротив.

– Как здесь мило, все друг друга знают... – вздохнула я.

Навстречу нам, с гиканьем и свистом, мчались на роликовых коньках двое подростков. Прямо на нас, и не думая сворачивать. Прямо помешалась молодежь на этих роликах! Все мое пасторальное настроение вмиг улетучилось.

– О господи, хулиганы! – ахнула я, цепляясь сильнее за локоть своей спутницы. Как я могла забыть, что во всех этих маленьких городах разгул преступности и беспредел, под прикрытием местной мафии орудуют многочисленные банды, и вообще, наркотики и алкоголизм...

– Чему ты радуешься? – в отчаянии вскричала я, подталкивая Инессу к обочине. – Они же нас сейчас собьют!

Похоже, ее эта перспектива совершенно не пугала. Она раскинула руки, и старший из подростков, вернее, не подросток и не юноша даже, а какой-то Чингачгук, громила в полосатой майке и с гривой смоляных волос, на ходу обнял ее и ловко затормозил. «Промискуитет[1] какой-то! Нет, куннилингус... – лихорадочно пыталась я вспомнить слово. – Свальный грех!»

– Привет, ма! – хриплым баритоном произнес Чингачгук. – А мы тут балуемся... Это она? – он кивнул в мою сторону.

– Да, это Оленька, – вся сияя, кивнула Инесса. – Они с тобой хотели познакомиться, очень беспокоились о твоем здоровье. Это Глеб, мой старший. А это Борис. – Она указала на другого подростка, чуть помладше, тоже смуглого и, в отличие от брата, аккуратно подстриженного, который молчаливо стоял поодаль, нетерпеливо елозя на коньках. – Это он у нас на фортепьянах!

Честно говоря, я ничего не поняла. Инессе был тридцать один год, в моем представлении ее дети должны быть по крайней мере школьниками младших классов, а тут какие-то лбы... Может быть, они приемные?

– Очень приятно, – пробормотала я, чувствуя себя как-то неловко.

– Ладно, ма, мы сейчас в булочную, а то она вот-вот закроется, нас ба послала...

– Только недолго, – весело сказала Инесса и помахала им вслед, когда они на своих роликах покатили дальше. – Что, не ожидала?

Она обернулась ко мне, читая по моему лицу, как по книге.

– У тебя замечательные дети, – пробормотала я.

– Некоторые принимают Глеба за моего брата. Или даже жениха... – Она улыбнулась, и в ее поведении не чувствовалось и капли смущения. – Глебу шестнадцать, а Борису четырнадцать. Борис и Глеб...

И тут я вспомнила. Нет, не приемные, родные! Это был словно приступ дежа-вю, внезапного озарения... Да, когда я приезжала сюда, лет пятнадцать назад, за стеной у тети Зины надсадно орал младенец, и она шепотом рассказывала моей маме: «Да-да, сама еще дитя, и неизвестно, кто тот негодяй, который...» Так вот что за нехорошая история была связана с Инессой, я о ней совершенно забыла, а тетя Зина не сплетница, ей даже не пришло в голову повторить мне ее сейчас.

– Ты что? – удивилась вдруг Инесса, хватая меня за вторую руку. – Ты такая бледная... Голова закружилась?

– Да, голова... – послушно повторила я, ничего не соображая. Мне было мерзко, так мерзко – вы даже не представляете! «Ей было четырнадцать лет... Маленькая Лолита, которая теперь ничего не боится. А потом еще через два года... И никаких комплексов, ни капельки сожаления... только гордость».

– Тогда идем скорее. Зинаида Кирилловна на меня рассердится...

– Я ей не скажу, – тихо произнесла я. – Я скажу, что во время прогулки чувствовала себя прекрасно. Все, отпусти меня. Мне уже лучше.

Далее мы шли молча, Инесса время от времени пытливо на меня поглядывала, словно не решаясь продолжить разговор о своих великовозрастных сыновьях. Она была ужасно хороша и ужасно мне не нравилась. Ее светло-каштановые волосы отливали тициановским блеском на весеннем ярком солнце, чуть припухлые капризные губы подрагивали, как будто она все время пыталась сдержать счастливую улыбку, длиннейшие ногти на ухоженных ручках... Пожалуй, Инессе нельзя было дать ее лет, она выглядела много моложе – даже не из-за того, что так хорошо выглядела, самоуверенное спокойствие просто распирало ее. Нимфоманка. Зачать первенца в четырнадцать лет и не испытывать по этому поводу никаких комплексов. Впрочем, если вспомнить историю, например, Шекспира с его Джульеттой...

– А Глеб? – неожиданно для самой себя спросила я. – Какие у него таланты?

– Зинаида Кирилловна не рассказывала? О, я вижу, она ничего не рассказывала... все больше на абстрактно-литературные темы, наверное... Хотя вопрос тоже по этой теме. Он пишет.

– Пишет? Что он пишет? – механически переспросила я, находясь в плену смутной тревоги.

– Что? Рассказы, повести... Его часто публикуют в местной печати, в прошлом году в «Юности» вышел рассказ, потом в каком-то сборнике, где творчество детей... В стиле фэнтези. Он тоже вундеркинд.

– Замечательно... – пробормотала я.

– Ты точно в порядке? Может быть, с тобой посидеть?

Я отказалась.

Тетушка где-то задерживалась, и я села на балконе на старый табурет, который, вероятно, простоял здесь не одну зиму. В самом деле, балкон давно следовало открыть, стало очень тепло – такая ясная, прелестная весенняя погода, но тем невыносимее мне было. Я не могла отвязаться от мыслей об Инессе. Я бы на ее месте просто умерла. Впрочем, я и так умираю...

Напротив, за невысокой оградой, стоял низенький деревянный дом, возле него под распускающим листья тополем притулился пыльный грузовик. «Семейство Потаповых...» – вспомнила я. Тишина стояла невыносимая, вдруг откуда-то издалека, словно фантазия, донеслась дивная, печальная мелодия. Опять Шопен. Это Боря. Мальчики вернулись из булочной... Мальчики!

Мимо осторожно, кошачьей походкой прошла вдова Чернова в безобразном темном платке, потом двое пьянчужек проковыляли в обнимку, словно сиамские близнецы, по виду – типичные водопроводчики или слесари... Потом в начале улицы возникло странное видение, настолько необычное, что я даже Шопена перестала слышать.

По дороге, цокая на всю округу стальными каблучками, плыла, точно белое облако, женщина. Как описать ее? Описать ее невозможно, можно лишь просто сказать, что она является родной сестрой Мэрилин Монро – те же высветленные кудри, венчиком обрамляющие головку, тот же рот бантиком, подведенный невыносимо яркой помадой, манеры все те же, знакомые по старым голливудским кинолентам... На оттопыренном локотке висела крошечная сумочка-кошелек, белое платьице, чрезмерно обтягивающее талию и едва доходящее до колен, крошечные белые лодочки, даже в этой пыли блистающие лаком... Да, она была вылитая Мэрилин, разве что растолстевшая до пятьдесят шестого размера. Локоток был объемист и кругл, а колени, выглядывающие из-под платья, напоминали небольшие диванные подушки, кукольное личико тишинской Монро дополнял второй подбородок.

Женщина холодно посмотрела на меня и вошла в калитку дома напротив. «Наверное, Люська...» – догадалась я. Поистине, сегодня был день открытий. Уж не знаю почему, но эта Люська тоже поразила меня чрезвычайно.

Хлопнула дверь – это появилась тетя Зина.

– Ты на балконе? – ужаснулась она. – Встала – и сразу же на балкон?!

– Тетя, да со мной все в порядке. – Я потянулась к ней, обняла, вдыхая родной аромат «Красной Москвы». – Я сегодня даже на улицу выходила. Ненадолго. Я совершенно выздоровела и прекрасно себя чувствую...

– Слава богу! – истово перекрестилась она. – Давай обедать, у меня там борщик в холодильнике... Ты представляешь, Головатюк сегодня сделал сорок ошибок в одном сочинении! И этот мальчик собирается на филологический факультет...

Головатюк был ее больным местом, она каждый раз сообщала мне перлы его невежества.

– Ты погоди, тетя... Ты лучше скажи, кто там живет, напротив?

– Кто? Да Потаповы... А почему ты спрашиваешь?

– А я сейчас видела одну женщину, и она так меня поразила...

– Какую женщину? – подозрительно осведомилась тетушка.

– Такую толстую, в коротком белом платьице, с кудрями крашеными...

– А, да это Люся! Чем же она тебя поразила? – удивилась она.

– Она такая, такая... я даже не знаю... Она нормальная?

– Вполне, – пожала плечами тетушка, уже залезая в старенький «Норд». – Возможно, я уже привыкла, что называется, глаз замылился... Она немного полновата, ну и что с того?

– Тетушка, это про меня можно сказать, что я немного полновата, а эта буквально какой-то дебаркадер...

– Бог знает какие вещи ты говоришь, – отмахнулась она. – Обычная женщина, работает в цветочном магазине. Муж у нее очень положительный, Михаил, не пьет, водителем работает, дочка Милочка, три годика... А ты, душа моя, совсем не полновата, ты упитанная, какими и должны быть все нормальные женщины.

– А какая тогда, по-твоему, Инесса?

– Ну... Она модели показывает, у нее именно для такой работы конфигурация...

Только поздним вечером, перед сном, когда впечатления дня немного улеглись у меня в душе, я решилась спросить тетушку, вернее – просто не могла не спросить, хотя больше всего я предпочла бы не знать этого. Какое-то нехорошее, дурное любопытство меня распирало...

– Теть Зин, – позвала я, сидя в ночной рубашке на кровати и болтая ногами. Тетушка сидела в своей комнате за рабочим столом и проверяла тетради, в распахнутой двери был виден ее смешной силуэт, освещенный настольной лампой. – Расскажи про Инессу.

– Про Инессу? – отозвалась та, не оборачиваясь. – А что про нее рассказывать? Очень успешная женщина...

– А... а ее дети?

– Способные мальчики. Наверное, самые способные дети в нашем городе. У них большие перспективы.

– Нет, я не про то. Как она умудрилась... как все это произошло? – Сердце у меня тоскливо сжалось, и я торопливо забралась под одеяло. Стул под тетушкой скрипнул, и она быстро повернулась.

– Да ну, ерунда все это, – торопливо произнесла она. – Стоит ли вспоминать... Разве ты не в курсе?

– Нет, я помню что-то такое, смутное, из детства...

– Почему ты спрашиваешь? Все уже давно забыли, все давно искупилось, все во благо... – робко сказала она, снова склоняясь над тетрадями. – Если и было что-то нехорошее во всей этой истории, то бог давно рассудил и сделал так, что бедной девочке только польза вышла...

– А кто отец детей? – проклиная свое любопытство, спросила я.

– Кто? Неизвестно. Абсолютно неизвестно...

– Ну, хоть какие-то предположения есть?.. Она ни о чем не говорила?

Тетушка глубоко вздохнула и отбросила ручку в сторону.

– Ты уверена, что нам стоит продолжать этот разговор? Ведь для твоего здоровья...

– Ну пожалуйста!

– Хорошо, изволь. Инессе только исполнилось четырнадцать, ее отправили на летние каникулы к родственникам, куда-то в южную сторону... Она была чрезвычайно самостоятельная девочка, и родители, ничуть не сомневаясь, отпустили ее одну.

– Дикие южные народы? – ужаснулась я.

– Да говорю же тебе, что ничего не известно. По прибытии к родственникам она была под абсолютным присмотром и в обратный путь отправилась с одной почтенной женщиной... Если когда это и могло произойти, то только тогда, когда она ехала одна в поезде, какой-то негодяй, наверное... Она сказала, что ничего не помнит – где и когда, и чтобы все отстали от нее.

– Может быть, правда ничего не помнит? – задумчиво предположила я. – Знаешь, так бывает с детьми, да и с вполне взрослыми людьми – срабатывает инстинкт самосохранения, память отключается, словно и не было ничего!

– Возможно. По ней нельзя было сказать, что она беременна, узнали только в конце осени, стали гадать да всякие предположения строить... Но она как партизан. Родители чуть с ума не сошли! Тогда-то все и решили, что случилось это во время южной поездки. Правда, Любовь Павловна с Валентином Яковлевичем исключительные гуманисты, они ее и не допекали совсем – что ж, раз уж случилось... всячески помогали и ободряли, и вообще, делали вид, что ничего особенного и не произошло. Ты знаешь, такое часто случается с молоденькими девочками, только все сразу же бегут к хирургам, а Инесса не захотела. Она ведь очень самостоятельная, даже как-то обмолвилась, что не хотела грех на душу брать... Мальчика назвали Глебом, в честь прадедушки.

– Да, они замечательные люди, – задумчиво произнесла я, имея в виду родителей Инессы. – В них есть что-то настоящее, здоровое.

И Любовь Павловна, и Валентин Яковлевич посетили меня несколько раз во время болезни – моложавые и веселые, в спортивных костюмах, – они вместе бегали трусцой.

– Да, я тебе говорю – доброта спасет мир. Не красота эта, а доброта!

– Доброта и есть красота, – истово заметила я. – А... а во второй раз как же?

– Тайна сия велика есть... – печально заметила тетушка. – Опять все покрыто мраком неизвестности, опять Инесса ни о чем не сказала.

– Дети очень похожи. Может быть, у нее была тайная любовь?

– Н-ну... никто не замечал. Дети похожи, это бесспорно. Только... у нашей докторши, Силохиной, есть этому объяснение – во второй раз был человек, очень похожий на первого. Возможно, Инесса сама захотела этого. Знаешь, с точки зрения психологии...

– О да! – горячо поддержала я, считая себя в некотором роде тоже знатоком психологии – ибо с кем поведешься... – Не так уж много типов внешности, их вполне можно классифицировать. Кто-то смуглый, черноволосый, и все такое... Дети получились якобы похожими, потому что масть совпала. Но вид у них вполне классический, я бы не сказала, что в их внешности сильны какие-то особенные этнические мотивы. Взять, например, Глеба... Это старший мальчик, я не ошиблась? Так вот, он настоящий европеец, ничего кавказского... скорее Испания или Болгария...

– Оленька! – мягко остановила мои размышления тетушка. – Ты уверена, что мы вправе обсуждать чужие проблемы? Какая разница, мы все равно никогда не узнаем, скорее всего, это было случайно, мимолетно... есть же мужчины, которые порхают по жизни, словно мотыльки, и никогда не оглядываются назад!

Помимо жриц любви и извращенцев тетушка очень недолюбливала еще и беззаботных мотыльков.

– А вдруг нет? – оживилась я, чувствуя, что не могу уже остановиться, и почти ненавидя свою болтливость. – Вдруг был кто-то определенный, кто и сейчас ходит где-то рядом, возможно, даже не подозревая... В Тишинске, наверное, не так уж много мужчин с подобной внешностью. Если поискать, наверняка найдется какой-нибудь знойный брюнет, этакий мачо... Ведь Борис, младший, – это точно дитя Тишинска?

– Мало ли тут бывало приезжих... – пожала плечами тетушка, явно тяготясь этим разговором. – Послушай, я понимаю, почему эта тема волнует тебя, конечно, она никого не оставила бы спокойным, но поверь мне – не стоит...

– А вдруг это тот, кого и в голову никому не приходило подозревать! – Меня уже трясла какая-то лихорадка, даже стало трудно дышать.

– Кто?

– Ее отец, например, – выпалила я.

Тетушка молчала минуту, потом с глубоким отвращением произнесла:

– Фу! Как ты можешь такие гадости... ах, дитя мое, в мире случаются всякие мерзкие вещи, но это не тот случай...

Она страшно раскудахталась, да и я с невольным стыдом припомнила, что Валентин Яковлевич русоволос и светлоглаз и он настолько мил и серьезен, что, наверное, застрелился бы, если б узнал, что о нем так думают.

– Ну ладно, беру свои слова обратно, – задыхаясь, сказала я. – А какой-нибудь сосед? Филипыч, например, или мистер Молодцов?

– Да что ж ты так... – рассердилась тетя Зина. – Ладно, я отвечу тебе – в двух этих случаях тоже, как ты выражаешься, не та масть, к тому же мы об этом думали тогда... У Молодцова полнейшее алиби на то время, когда Инесса могла забеременеть, – он находился в длительных командировках, а Филипыч... опять же я повторяюсь, – не та масть, да и по характеру он неспособен... Тогда была жива-здорова его мать, и он находился под неусыпным ее присмотром и шагу не мог ступить, и потом...

– Что? Ну что?

– Когда долгое время живешь с людьми, невольно обращаешь внимание, как они ведут себя друг с другом, голос, манера, всякие мелочи... Отношение Инессы никак к нему не изменилось – то же снисходительно-насмешливое... Да и он никак не проявил себя по отношению к Инессе, к родившимся детям. Кстати, как раз в то время он особенно бурно воевал со своей матерью – она запрещала ему жениться на одной симпатичной женщине, тоже одинокой... на вдове.

– Вдова Чернова? – внезапно озарило меня.

– Да... ты в курсе?

– Так, просто предположение. Только я не назвала бы ее симпатичной.

– Дитя мое, это было много лет назад, а ведь, как известно, годы женщину не красят, но в то время, можешь мне поверить...

– Ясно! – перебила я тетушку, страдая и злясь. – А ведь были же другие соседи!

– Ты про князя?

– Кажется, он был стариком? Ну и что с того! – Меня несло все дальше и дальше. – Бойтесь всех мужчин, старых и молодых, они до смерти способны к тому, чему предназначила их природа, ни на мгновение нельзя расслабляться... Какого он был цвета? Тьфу... то есть масти?

– Ну... я уже не помню, – недовольно произнесла тетушка. – Плешивый. Желтый и сморщенный. Оленька, ей-богу, к чему все это...

– А я читала один рассказ, очень давно, – как одна девочка родила от старичка-соседа, и на него никто не подумал – именно потому, что он был стар! Кажется, у Солоухина... Нет, у Улицкой!

Тетушка обреченно вздохнула.

– Николай Александрович умер задолго до рождения Бориса. Где-то в промежутке... я уже не помню когда, но задолго. Его звали Николаем Александровичем. Я тебе уже говорила – из бывших, из благородных...

– Вот-вот, именно такие...

– Оля, немедленно прекратим этот разговор, – строго сказала тетя. – Я боюсь за тебя.

Я уже молчала, потому что никаких других идей у меня не было, хотя странное, нетерпеливое желание разгадать тайну Инессы жгло меня. В самом деле, не могла же я напрямую спросить у нее? Инесса засмеялась бы насмешливо, потрепала бы меня по щеке и сказала бы, чтобы я занималась своими делами. Которых у меня не было.

– Как скучно, скучно... – пропела я, закутываясь в одеяло. Перед моими глазами смутно маячило чье-то лицо – чье, не разглядеть было, но я хорошо знала этого человека. Он падал передо мной ниц, прикасался к моим ногам, потом проводил языком от колена до середины бедра... о, это было щекотно и неприятно – как язык оставляет на коже свой влажный и горячий след, и я ненавидела этого человека всей душой, потому что никогда, до самой смерти, не отмыть этого следа. Это был мой давний сон...

С тихим писком я выскочила из-под одеяла, воздух перестал попадать в мои легкие.

– Что? – перепугалась тетушка, вскакивая со стула. – Тебе плохо, детка?!

– Нет, все хорошо. – Постепенно дыхание вернулось ко мне. – Это так, глупости все...

– Это от волнения! – авторитетно вскричала тетушка. – Не надо было мне затевать этот глупый разговор, ты слишком разволновалась. Недаром же твой... как его – Ян Яныч, говорил... покой и только покой!

– Все хорошо, – с облегчением прошептала я, ложась на подушки. – Я больше не буду.

– Детка, – трепеща, робко начала тетя Зина. – Не кажется ли тебе, что ты постоянно возвращаешься мыслями к тому человеку? Что любой намек...

– Тс-с! – сказала я. – Никогда. И вообще, отстань от меня, я засыпаю...

Я и в самом деле засыпала, но даже в этом промежутке между сном и явью продолжала думать об Инессе. Никто не совершал над ней насилия, глупая напраслина на горячих южных мачо, она сама захотела. И комплексов у нее никаких нет именно потому, что она делала только то, что считала нужным. Ей захотелось – пубертат и все такое, гормоны играют, – и случилось то, от чего родились ее дети. И она не сказала именно потому, что не хотела никого обвинять, потому что сама творила свою жизнь, не оглядываясь на других людей и общественную мораль. О, какое у нее веселое, живое лицо – ни тени страдания... Действительно, не стоит гадать, кто был отцом Бориса и Глеба, может быть – сам бог? Нет, это кощунство, нельзя так думать...

На следующий день я проснулась от того, что кто-то диким голосом вопил за окном:

– Ешь! Я тебе говорю, дрянь такая, – ешь!

Я посмотрела на часы – половина одиннадцатого, тети Зины давно и след простыл, поверх стула в ее комнате лежал махровый халат, больше похожий на шкуру убитого медведя.

Я встала и осторожно подошла к окну. Напротив, в соседнем доме, Люся кормила с ложки крошечную девочку, наверное, свою дочь Милку. Именно эта девочка была той дрянью, которая решительно отказывалась от еды.

Все тело Люси тряслось, как желе, ходило равномерными волнами – от двойного подбородка до круглых икр. Не без любопытства я посмотрела вниз – у меня верхняя часть ног в обхвате была того же размера, что у нее – нижняя. Настоящая Брунгильда. Не Люся, а какая-то Люсинда.

Чувствовала я себя прекрасно, и новый день тоже обещал хорошую погоду, а больше мне ничего и не надо было. Спрятавшись за занавеску, я наблюдала, как почтенная матрона исходит гневом и возмущением, пытаясь впихнуть в свою дочку что-то густое, белое и тягучее, вроде манной каши. На веранде, за обеденным столом, сидела еще какая-то старушка, неподвижная и безучастная к воплям Люсинды. На Люсинде был элегантный пеньюар бледно-лилового цвета, весь в рюшечках и кружевных цветах, и опять она показалась мне чуть ли не сумасшедшей. Знаете ли, иногда можно встретить таких чрезмерно расфуфыренных теток, от которых шарахаются все прохожие, ибо количество кружев и оборочек перехлестывает все нормы. Вот у нас в Москве была, например, женщина в соседнем дворе, которая сама шила себе платья а-ля маркиза Помпадур и гордо вышагивала в них по городу...

Сначала я боялась, что наша соседка прибьет девочку, на ее фоне выглядевшую совсем дюймовочкой, но мои опасения были напрасны – Люсинда и пальцем к ней не прикоснулась, только орала да пыхтела, как лошадь (даже через улицу было слышно).

Девочка была прехорошенькая – как куколка, про нее можно было сказать, что она тоже являлась копией Мэрилин Монро, только сильно уменьшенной. Лицо у маленькой Мэрилин выражало крайнюю степень невозмутимости, она, как и старушка рядом, никак не реагировала на вопли Люсинды, словно однозарядный магнит, кукольная мордашка отворачивалась от протянутой ложки. Ложка туда – девочка сюда, ложка сюда – девочка туда, и так до бесконечности...

– Ешь, дрянь такая, ты мать в гроб вгонишь! Ешь немедленно!

Несколько минут, словно завороженная, я смотрела на эту сцену. Удивительно, как у таких обширных женщин вроде Люсинды рождаются такие крошечные, миниатюрные девочки! Наверное, она и не заметила, как носила ее. Удивительно славная малютка! Было бы печально, если с течением времени она превратилась в копию своей мамаши. Правильно, миленькая, не ешь...

Мимо, скрестив руки на груди, прошмыгнула вдова Чернова, с выражением набожности и терпения на лице, скользнула взглядом по нашим окнам. Обычно я редко выхожу из дома одна, только по необходимости, но здесь, в Тишинске, у меня не было таких приступов агорафобии[2], как Москве. Я быстро оделась и вышла из дома с твердым намерением совершить культурно-познавательную прогулку. Конечно, можно дождаться тети Зины, но она в последнее время задерживается в своей школе надолго, под предлогом грядущих выпускных.

Внизу, возле лестницы, сидел Филипыч и читал газету.

Мне стало вдруг смешно, когда я вспомнила свои вчерашние подозрения.

– Добрый день! – сердечно поздоровалась я.

Он сглотнул и тихо ответил:

– Добрый день.

Ровной походкой человека, который хорошо знает, что он делает, я дошла до конца улицы – ровно до того поворота, где мы были вчера с Инессой. Именно со вчерашнего дня я дала себе слово походить на Инессу, которую никакие жизненные трудности не могли сломить.

– Ладно, – сказала я себе. – Что такого ужасного в том, что я решилась прогуляться одна, почему я так нервничаю?

Было тихо, и пахло зацветающей черемухой.

Потом я увидела Глеба, одного, – он стремительно катился вслед за мной. «Здесь каждый день похож на другой, – благоговейно подумала я. – Все повторяется».

– Привет, – сказал он, когда нагнал меня. – Гуляете?

Одет он был просто, как и любой другой подросток, – джинсы да майка, но его волосы, его лицо, весь он с головы до ног... Он был нереально красив, словно прилетел с другой планеты. «Его отец – инопланетянин, – вдруг мелькнуло у меня, перекормленной «Секретными материалами», в голове. – Ну да, говорят, подобное случается – женщину похищают, оплодотворяют на инопланетном корабле, на тарелке то есть... потом с миром отпускают, а она ничего не помнит. И так два раза».

– Привет, – сглотнув, тихо ответила я.

– Как вам город? – Глаза у него были светло-карие, с золотыми блестками, как у матери.

– Ничего... – бодренько ответила я и тут же спохватилась: – А ты почему не в школе?

– У нас три урока только. Потом отпустили, боятся, наверное, что не все шпоры успеем написать. А у Борьки по полной программе – шесть уроков. Мучают салажат!

Он напоминал мне одного то ли французского, то ли итальянского актера, только вот фамилия вылетела из головы...

– Понятненько...

– Вы такая растерянная, – мужественно сказал мне он. – Хотите, я вас провожу?

– Нет! – испугалась я. – Я сама.

Он был столь красивым, что находиться рядом с ним казалось невозможно – хотелось плакать и молиться.

– Как знаете, – пожал Глеб плечами и покатил дальше.

Взбодренная этим разговором, я свернула на следующую улицу, обнаружила аптеку, купила там на всякий случай капли от насморка (старые уже почти кончились), а далее ноги понесли меня в центр города. То, что это центр, я определила по большой мощеной площади, на одном краю которой стоял гранитный бюст какого-то бородача.

Народу здесь было довольно много, у продуктового толпилась очередь, а когда я подошла поближе, то услышала возмущенные речи про только что привезенных живых карпов, которых якобы может и не хватить на всех желающих. Далее шла вереница других магазинов – одежды, обуви, промтоваров, алкогольных напитков, торговали семечками и собачьим кормом... Я прогуливалась и глазела на все подряд.

Возле огромной витрины шикарного ателье я стояла дольше всего – там много чего было вывешено, и довольно интересного, – в который раз я убеждалась, что провинция старается нагнать столицу, но особенно мне понравилось платье невесты – пожалуй, еще никогда я не видела такого красивого платья. Жемчужно-белое, с низким лифом и жестким на вид корсажем, который мог утянуть, наверное, любую талию, с пышной легкой юбкой, из-под которой выглядывали многослойные кружева. Оно было все усыпано голубоватым жемчугом разного размера – настоящим или нет, я так и не поняла...

Мне это платье понравилось именно тем, что оно навевало какие-то трогательные, пасторальные мысли... Если б я была в таком платье на своей свадьбе! А кто же рядом? Я вздрогнула, почему-то представив рядом с собой то лицо, лицо из моих снов, которое я мечтала забыть навсегда, которое я ненавидела и презирала.

«Думать о чем-нибудь приятном и хорошем!» – повторила я про себя установку Ян Яныча, которую мне было необходимо говорить в трудные моменты жизни, и тут глаза мои наткнулись на магазинчик сувениров, который находился в низеньком одноэтажном домике. «Сувениры! Ах, как прочищают мозги эти милые безделушки, надо непременно что-нибудь приобрести...»

Звякнул колокольчик у дверей, когда я впорхнула в маленький полутемный зал, где пахло индийскими благовониями и русским ладаном, словно в церкви. Ни одного посетителя. Пусто и пустынно.

– Очень приятно, чего желаете? – поднялся из-за прилавка мужчина средних лет в пестрой косыночке и с огромной серьгой в ухе.

– Я? Собственно, ничего конкретного... – промямлила я, оглядываясь по сторонам. – Я хотела бы сначала посмотреть.

– Все к вашим услугам, – продавец сделал широкий жест волосатой рукой. – Спрашивайте.

Это был типичный магазин сувениров, более рассчитанный на приезжих, чем на привычных обывателей. По стенам расставлены ряды матрешек, скопления гжели и хохломы, лежали и висели пестрые павловопосадские платки и жостовские подносы, резные фигурки из слоновой гости, китайские певучие трубки и колокольчики, подсвечники и веера, бронзовые бюстики известных деятелей и серебряные колечки... Я ходила вдоль стен, и ни на чем мой взгляд не мог остановиться.

– А что-нибудь этакое... – я пошевелила пальцами. – Местное?

– Ну конечно, – немного обиделся продавец. – Вы идите сюда, ближе, прямо передо мной целый стол тишинской глиняной игрушки!

В самом деле, туда я еще не решилась подойти.

– Какие миленькие! – восхитилась я, увидев смешного медвежонка с такой печальной и недоумевающей мордахой, что невольно хотелось улыбнуться. Далее был оторопелый взъерошенный котенок, хитрая лисица и прочие гуси-лебеди... Все они были сделаны из глины, разрисованы краской и очень забавны. Я никогда еще не видела таких игрушек – у каждой было свое настроение... ах нет, у тети Зины лежал на буфете глиняный тигр с тигрятами! Наверное, из той же оперы...

– Выбирайте любого, – милостиво предложил мне продавец. – Вторую фигурку даю бесплатно.

– Вот этого, – указала я на медвежонка. – Только, пожалуйста, дайте в пару что-нибудь соответствующее...

Из сувенирной лавки я выбралась с двумя славными зверятами – медвежонком и зайцем, и, признаюсь, довольно долгое время брела по городу, разглядывая только свои покупки. Опомнилась я тогда, когда поняла, что нахожусь в каком-то производственном квартале – гудели бетонные цеха, тянулись мрачные заборы...

– Батюшки! – спохватилась я. – Куда это я попала!

Я попыталась найти дорогу по памяти, но очутилась в совершенно незнакомом месте. Кроме того, в конце одной улицы я увидела шумную ватагу подростков, которые кричали что-то не вполне литературное, и бросилась в противоположную сторону. Тишинск оказался не таким уж маленьким городишком, я могла проискать тети-Зинин дом до самого вечера.

Самое неприятное заключалось в том, что я не помнила названия улицы, на которой мы жили. В самом деле, зачем мне было название, если я писем тете не писала, пользуясь лишь междугородной телефонной связью, до своего дома она довела меня сама, а по улице я гуляла, не обращая внимания на надписи.

Мне стало неуютно.

Тут я сообразила, что могу спросить у прохожих, как добраться до центральной площади, а уж там как-нибудь найду обратный путь... Я кинулась к тетке с авоськами, потом к старику в кирзовых сапогах, потом к какой-то девушке в тапочках и в байковом халате. Во-первых, оказалось, что площадей в городе несколько и на некоторых тоже есть сувенирные лавки и Доски почета, во-вторых, старик был глухой, а девушка немая, она принялась бойко объяснять мне что-то на пальцах...

Разумеется, ничего страшного в этой ситуации не было – сосредоточившись, я вполне могла бы найти дорогу обратно, но вот именно это у меня и не получалось – сосредоточиться я никак не могла, и, кроме того, мне вдруг захотелось плакать.

Я села на лавочку в каком-то пыльном голом скверике, достала носовой платок и вытерла первую горячую слезу. Как мне показалось, медвежонок и заяц посмотрели на меня с испугом и мольбой. Им тоже хотелось домой.

И вдруг, уже вытирая четвертую слезинку, я заметила нечто знакомое. Мимо скверика шла женщина в эффектном розовом костюме, с розовом тюрбаном на голове, из-под которого игриво выбивались колечки смоляных локонов, с измученным и одновременно надменным лицом, по бокам оного мерно раскачивались огромные бряцающие серьги. «Мадам Молодцова!» – чуть не завопила я, но потом спохватилась – обращаться так к этой даме было нетактично. А как ее зовут? Этого я тоже не помнила...

Она шарахнулась от меня, когда я выскочила навстречу, прижимая к груди глиняные игрушки, и затараторила:

– Пожалуйста, мне надо домой, я заблудилась...

– Оленька! – изумилась она, узнав меня. – Что ты тут делаешь? Гуляла? Сейчас-сейчас, через пятнадцать минут мы уже будем дома...

Она принадлежала к племени тех неудовлетворенных женщин, которые, даже жалея, обдумывают то, как будут рассказывать о случившемся своим подругам, в каких выражениях и с какими фарисейскими интонациями. Я кожей чувствовала таких женщин, потому что представляла для них великолепную тему для обсуждения. Конечно, я до смерти обрадовалась чудесному появлению знакомого лица, но тут же попыталась утихомирить свои нервы, ибо мадам Молодцова разглядывала меня с хищным, радостным видом...

– Заблудилась? – ласково повторила она. – Ну что ж, с кем не бывает... В первый раз со всяким может случиться. Однако это странно – в нашем городишке, кажется, совершенно невозможно заблудиться...

Я принялась ей объяснять, как такое могло со мной произойти, но она продолжала смотреть на меня многозначительно.

– Всего пятнадцать минут до дома... – пропела она. – Ты, кажется, плакала?..

Вместо пятнадцати минут мы потратили битый час на обратную дорогу – моя соседка непременно захотела купить живых карпов, которые и не думали кончаться, потом ее понесло куда-то в сторону, на рынок, – за молодой редиской...

– У меня муж, – важно сказала она. – А мужа надо хорошо кормить. Если будешь кормить плохо, то он непременно сбежит. Ты ведь еще не была замужем, Оленька? И не собираешься?

Я принялась торопливо отрицать свое стремление к узам Гименея, отчего спутница моя возбудилась еще больше.

– Напрасно, – строго произнесла она. – Надо всегда об этом думать. Ты, конечно, молода еще, но молодость кончается незаметно, кавалеров быстро расхватают всякие хищницы, – про «хищниц» она упомянула с особой ненавистью, – и что тогда?

– Что?

– Одиночество! – с торжеством провозгласила она и в порыве рвения купила еще полотенец у торговавшей на улице старушки. – Льняные... Аким Денисович очень любит растираться после душа жесткими полотенцами. Так вот... нет ничего страшнее для женщины, чем одиночество!

«Аким Денисович, – мысленно повторила я. – Как бы их всех не перепутать...» – и тут же позволила себе усомниться вслух насчет ее последней фразы.

– Как? – ужаснулась Молодцова. – Ты не согласна с тем, что для женщин нет ничего страшнее одиночества?! Вот послушай... у меня есть три подруги. Катенька, Настенька и Викуля... Все одинокие. Представь себе женщин, у которых нет ничего в жизни, нет существа, ради которого... Чем заполнена их жизнь? Они вяжут крючком! Все три. И, потом, болезни разные женские, которые от возраста и холостой жизни возникают...

– Можно книжки читать, – я решила не соглашаться. – Ходить в музеи... Любоваться природой. В конце концов, можно заботиться и о собачке какой-нибудь...

Говоря это, я живо представила себе Нинель Соломоновну с ее французской бульдожкой.

Мадам Молодцова демонически расхохоталась, отчего воробьи на соседнем дереве с чириканьем разлетелись в разные стороны.

– Музеи, природа... – с горечью произнесла она. – Нет, это все слова. Вот у меня есть Аким Денисович, а значит, есть и смысл в жизни. Детей бог не дал, ну и не надо, дети нынче какие-то не такие... хуже врагов. Аким Денисович – мужчина умный, видный, всякая такого бы захотела! – с ненавистью резюмировала она.

«Были прецеденты», – подумала я.

– Нельзя всю свою жизнь ставить на одну карту, – произнесла я вслух.

– Можно! – истово сказала она. – Больше ничего нет, нет и нет – уж поверь мне, я достаточно пожила...

Меня, волей-неволей феминизированную Москвой, такая позиция не устраивала.

– Наверное, вы его любите очень, – великодушно разрешила я конфликт.

– Что? Ну да... хоть и сволочь он порядочная. – Мадам опять вспомнила о чем-то неприятном, отчего лицо ее съежилось и посерело. – Да только не получит она его. Лишь через мой труп! Что ж, мне одной на старости лет куковать? Как Настенька, Катенька и Викуля?.. Нет уж! Я вот соленой кислоты достану...

– Соляной, – машинально поправила я. «Ситуация еще не разрешена...»

– Вот именно, – нервно согласилась она. – Пусть боятся. Любовь-нелюбовь... это тоже все ерунда, главное – не остаться без мужчины, а то – болезни, сумасшествие, тоска...

Я предпочла не спорить с Молодцовой и всю остальную дорогу шла молча, хотя меня так и подмывало рассказать ей о клинике неврозов и о женщинах, которые не умеют жить для себя. «Он ее бросит, – грустно подумала я, глядя на встрепанную, нескладную фигуру своей спутницы, которая тщетно рядилась в розовые цвета. – Потому что она его ненавидит».

...Под вечер уже весь дом знал, что я заблудилась и ходила по Тишинску, рыдая и прося каждого встречного-поперечного о помощи, причем, как испуганно сообщила тетя Зина, вид у меня был настолько жалкий, что...

– О господи! – застонала я. – Надо было мне встретить именно ее! Тетушка, а кстати, как ее зовут?

– Кого? Молодцову? Клавдия Степановна... Душа моя, может быть, тебе не стоит одной, без сопровождающих, выходить из дома...

– Клавдия! – с горечью воскликнула я. – Так я и думала...

– Вот что, – энергично прервала поток моих причитаний тетушка. – Раз уж тебе непременно надо развлекаться, то пойдем сегодня в библиотеку, там в половине восьмого литературно-музыкальный вечер, посвященный грядущему юбилею Александра Сергеевича.

– Какого еще Александра Сергеевича?

– У нас только один Александр Сергеевич! – страстно воскликнула тетя Зина. – «Я памятник воздвиг себе...» Кстати, надо сбегать в парикмахерскую, а то у меня на голове что-то... несоответствующее.

На мой взгляд, вид у тетушки был вполне подходящий – короткие полуседые кудряшки, которые венчиком обрамляли ее оптимистическое круглое личико и даже делали похожей на любимого классика.

Я вышла на балкон – ни Люси, ни ее дочки Милочки не наблюдалось, лишь неподвижная старуха в темном платье, мать главы семейства, стояла посреди двора.

– Вот она, Ольга! – воскликнул кто-то радостно, и, повернув голову, я увидела на соседнем балконе, который находился стык в стык с моим, Инессу. Сегодня она была особенно хороша – в узком темно-зеленом платье, делающем ее похожей на змею, края коричневых ресниц и кончики бровей были чуть тронуты золотой тушью. «Как Хозяйка Медной горы в «Каменном цветке» Бажова», – невольно подумала я. Моя соседка была так неотразима и ошеломляюща, что я ничуть не удивилась бы, если б узнала, что именно ее похищали инопланетяне для своих экспериментов.

– Ты уже знаешь историю моего путешествия по Тишинску? – предупреждая всякие расспросы, спросила я. – Так вот – половине из вышесказанного не верь.

– И не поверила! – повела своими фантастичными ресницами Инесса. – Впрочем, ты могла и не говорить этого – я Молодцову знаю как облупленную. Как ты себя сегодня чувствуешь?

– Хорошо.

– Не хорошо, а отлично! Тогда я предлагаю тебе вместе со мной и Владимиром Ильичом посидеть этим вечером в одном чудесном погребке, наслаждаясь вином и дичью. Ты любишь дичь? Мой жених угощает...

Первым моим желанием было откликнуться на это предложение, потому что Инесса насколько мне не нравилась, настолько и привлекала меня к себе, но тут я вспомнила о тетушкиных планах.

– Увы! – сказала я. – Сегодня в библиотеке литературно-музыкальный вечер, посвященный юбилею великого поэта... Тетя Зина уже побежала в парикмахерскую.

– Что ж, Пушкин вне конкуренции, – светло, без всякой обиды улыбнулась Инесса и исчезла, послав мне воздушный поцелуй на прощание.

Я просидела на балконе до самого прихода тетушки, оглядывая окрестности и прохожих, и заметила одну странную вещь. Старуха Потапова, если на нее смотреть прямо, была всегда неподвижна, а стоило чуть отвести взгляд, а потом вернуть его обратно – она находилась уже в другом месте, в другой позе. Мне никак не удавалось застичь ее в движении... «Какая-то дискретная старушка... Просто мистика!» – решила я.

Потом пришла тетя Зина с новой прической – буйные ее кудряшки присмирели и теперь лежали ровными волнами, надела новую кофточку, щедро расшитую люрексом, и потащила меня за собой.

– Ах, дитя мое! – щебетала она по дороге. – Все говорят, в провинции жизнь скучная, – но это неправда! Человек ищущий, человек, имеющий идеалы, всегда может найти себе культурный досуг. У нас в Тишинске три кинотеатра, один из которых летний и вот-вот откроется, и даже драматический театр... А что? В крупном городе актеру трудно найти достойную роль, трудно пробиться к народу, у нас же все они известны и почитаемы, ибо только они у нас и есть. Все их наизусть знают, весь район, – и в полях, перед простыми сельскими тружениками неоднократно играли... Будет наш премьер Баринов, удивительно эффектный мужчина, изумительно читает Пушкина... пьет, правда – но кто нынче не пьет! – зато дело свое хорошо знает, в любом состоянии с рифмы не собьется. Поля Полетова – это ее псевдоним, великолепно поет арии, настоящее меццо-сопрано, ее даже в Большой звали, но она почему-то отказалась – настоящая патриотка, мы сейчас хлопочем, чтоб ей новое звание дали...

Если тетушке давать волю, она могла бы болтать не останавливаясь – чем она сейчас и занималась, благо я не прерывала ее.

И только когда мы подходили к библиотеке, расположенной в старинном здании с колоннами, я, очнувшись от задумчивости, вдруг спросила:

– Теть Зин, как ты думаешь, меня здесь никто не найдет?

– Никто! – легко пообещала она. – Никто-никто. Будем только ты, да я, да мы с тобою... Тебе ведь лучше здесь, чем в Москве? Ведь правда лучше?

– Правда, – ответила я искренне.

...Партер был полон. Весь довольно большой читальный зал библиотеки был заставлен стульями, на которых сидели лучшие люди города Тишинска, цвет его интеллигенции – я, правда, никого не знала, но лица у всех присутствующих были вдохновенные и просветленные. Впечатление портила только одна старушка, которая спала на заднем ряду, сложив на животе ручки с забытым вязаньем. Наверное, ее муж бросил...

Мы с тетушкой уселись на почетном первом ряду.

Тут же боковая дверь распахнулась, и на импровизированную сцену вышел немолодой плешивый мужчина с огромным носом, растущим куда-то вбок, и, нервно улыбнувшись, начал:

– Господа! Сегодня мы открываем декаду пушкинских вечеров, посвященных жизни и творчеству великого поэта...

«Декаду! – восхитилась я. – Нет, в самом деле, какой размах, не всякая столичная библиотека отважилась бы посвятить столько времени хотя бы и Пушкину... Люблю ли я Пушкина? «Мне грустно и легко, печаль моя светла...» О да, только мне грустно и тяжело, а печаль моя чернее ночи».

– ...кем бы мы были без него? Он наше солнце, он наше все, он поднял на небывалые высоты отечественное самосознание и судьбы России...

Зубы у мужчины были кривые, и это мне очень мешало сосредоточиться.

– Кто это? – суровым шепотом спросила я тетушку. – Неужели твой хваленый Баринов?

– Господь с тобой! – едва слышно прошелестела в ответ та. – Это Марк, заведующий библиотекой.

Марк говорил долго и со вкусом – кое-кто в зале тоже начал впадать в сонное оцепенение, как и старушка на заднем ряду, но потом на сцену вырвался красавец-мужчина в сопровождении хмурого аккордеониста, и тут я поняла, кто такой Баринов.

– «Подъезжая под Ижоры»! – громогласно заявил он. – Чьи слова – вы и сами знаете...

В зале добродушно захихикали.

От первой ноты, которую взял великолепный Баринов, у меня мурашки по спине побежали – пел он громко и с такой страстью, что у меня засосало в желудке. Был Баринов черен, гриваст, слегка небрит и отечен, что выдавало его привязанность к зеленому змию, но при том знойно красив – немудрено, что в читальный зал набилось столько желающих, в основном женщин средних лет.

– Сначала мы думали, что это он... – одним дыханием шепнула мне тетя Зина.

– Что «он»? – тоже едва выдохнула я, не сводя глаз с великолепного Баринова.

– Ну, что он отец детей... Помнишь тот разговор про Инессу?

Я крепко стиснула тетушкину руку.

– В те времена он был молод... Наш друг Силохина для того, чтобы найти истину, провернула необычайный план, под предлогом диспансеризации... но выяснилось, что Баринов бесплоден. Абсолютно и безнадежно. Знаешь, нескромно об этом говорить, но из-за этого он пользуется большой популярностью у местных дам...

Сзади на нас зашикали, и тетушка была вынуждена замолчать.

Потом на сцену вышла худая маленькая женщина в длинном черном платье, с таким измученным, печальным лицом, будто она знала день своей смерти и день этот был совсем близок. Это была Полина Полетова – знаменитое меццо-сопрано города Тишинска.

– Была женой Баринова, – тетушка не могла долго молчать. – Прожили вместе десять лет, пели все заглавные партии... Склонность мужа к алкоголю и к частым амурам на стороне едва ее не убили. Хотела выпить уксусной кислоты, но потом передумала – стало жаль голосовые связки, она просто ушла от него.

Полетова спела про черную шаль, потом арию Татьяны из «Евгения Онегина», потом еще несколько романсов на стихи Пушкина... Далее силами местной самодеятельности был разыгран «Каменный гость», но у меня из головы все не шла эта Полина Полетова с ее неземной печалью. И не только Полетова – мадам Молодцова, еще другие, даже Инесса...

– Теть Зин, ты любила когда-нибудь? – спросила я, когда мы поздним вечером возвращались домой.

Видимо, литературно-музыкальный вечер тоже настроил мою тетушку на лирический лад.

– О да! – горячо отозвалась она. – Но очень давно.

– Почему не вышла замуж? – строго спросила я.

– Почему? Соперница его увела.

Это известие переполнило чашу моего терпения.

– Да что ж это за жизнь такая! – в отчаянии вскричала я. – Все время какие-то драмы и трагедии, нет ни одной истории, где было бы все просто и хорошо, чтоб жили долго и счастливо и умерли в один день... Даже если внешне все вроде бы пристойно, непременно какой-нибудь скелет в шкафу, какое-нибудь чудовищное предательство, рубцы и незажитые раны, отчего сразу хочется выпить уксусной кислоты. Вполне понимаю вашу примадонну...

– Господь с тобой! – замахала руками тетушка, разгоняя комаров. – И... и давай на какую-нибудь другую тему поговорим! Что-нибудь абстрактное, легкое... Каким ты видишь будущее постмодернизма? – моментально придумала она.

Я чуть не сказала нехорошее слово в адрес постмодернизма, но вовремя сдержалась. С тетушкой следовало разобраться.

– Нет, ты меня не сбивай! Почему ты позволила его увести? – пристала я к ней. – Надо было бороться! И, кстати, кто он? Почему я ничего о нем не знаю?

– Кто был моим женихом? – переспросила тетушка, тут же вновь впадая в элегическое настроение. – Герман Эрастович Соболев, нынешний мэр нашего города.

– Вот это да!

– Но это было давно, дитя мое, очень давно... Я уже ничего не чувствую, вспоминая о прошлом, – ни сожаления, ни радости... Как будто это было не со мной, а с кем-то другим. Знаешь, я гляжу на плакаты с его лицом – а они ведь висят на каждом углу у нас – и вижу какого-то другого человека, не того, кого я любила когда-то.

– Ну почему же ты позволила увести его! Сейчас была бы мэрской женой, не сидела бы ночами над тетрадками, а в меру сил занималась какой-нибудь благотворительностью...

– Во-первых, я люблю свою работу, – резонно возразила тетушка. – А во-вторых, будь я сейчас его женой, Герман Эрастович, возможно, до сих пор был бы учителем математики в нашей школе. Его жена...

– Твоя соперница, да?..

– Ах, бог с тобой, ни с кем соперничать я не желаю... так вот, она очень энергичная женщина, это она, можно сказать, продвинула его. Не только связями своими, но и умом, советами...

– Ну да... – вздохнула я. – С такими особами невозможно соперничать.

– А я ведь осталась в Тишинске именно из-за него, потому что очень ждала его первое время, – это тоже одна из причин... Потом уж забыла, жизнь засосала, стало страшно менять свою жизнь. Нет, правда, мне здесь очень хорошо! – радостно воскликнула она, но мне ее радость не передалась, я шарила в сумочке в поисках носового платка...

* * *

...Днем прошел дождь – настоящий майский, с грозой и страшными черными тучами, но сейчас уже ничто о нем не напоминало, дорога была суха, стремительно, за полчаса испарились многочисленные лужицы на неровном асфальте, лишь одуряюще пахло сиренью – гораздо сильнее, чем обычно.

Я занималась своим любимым делом – сидела на балконе и пялилась на окрестности. На коленях у меня лежала раскрытая книжка, но я ее не читала, «Вешние воды» были лишь оправданием моего безделья. В самом деле, а чем еще заниматься? Телевизор тети Зины ловил лишь три программы, друзей у меня здесь не было, сама тетушка пропадала в школе, вот-вот должны были начаться выпускные...

«Но все лучше, чем в Москве, – сказала себе я. – Там бы я окончательно сошла с ума, там бы меня нашли, там бы мне снова стали резать душу на кусочки, там все напоминает о прошлом, о маме, там... Нет, лучше не вспоминать!»

Старуха Потапова действовала в своем обычном дискретном режиме – она неуловимо появлялась на пороге, словно материализовывалась из воздуха, потом ее неподвижную фигуру можно было увидеть на крыльце, далее она оказывалась посреди двора, затем снова исчезала... Она напоминала мне минутную стрелку на часах – если глядеть не отрываясь, движения ее не заметить, но стоит отвернуться и снова проверить время, как стрелка окажется уже в другом месте.

Загрохотал старый грузовик, остановился напротив, из него вылез Потапов, глава семейства, мужчина мрачный и молчаливый. Был он невысок ростом, но на удивление коренаст, на его плечах могли свободно поместиться еще три головы. Впрочем, и одной хватало с лихвой – круглой, с мясистым лбом, выпирающими надбровными дугами. «Минотавр, – прошептала я, придерживая страницы у книги, с которыми играл ветер. – Он – Минотавр...»

Маленькая Милка, при всей своей кукольной прелести, явно пошла в отца характером – так же молчалива и мрачно-невозмутима... На крыльцо выплыла Люсинда, спесиво посмотрела на меня через дорогу – я тут же уткнулась в книгу, пряча улыбку.

На ней был опять какой-то невероятный пеньюар, в духе мадам Дюбарри – что-то легкомысленное, кружевное, атласное, – тугой атлас переливался при каждом Люськином движении, играл на солнце... Люська была примерной женой, она истово выполняла супружеский долг – встречала своего Минотавра после работы при полном параде, поливала его бычью шею водой из ведра, тут же на веранде разливался огненный борщ в тарелки, доставалась литровая банка сметаны из погреба...

Появилась и Милка, но в обеде она принимала участие символическое.

– Ешь! – свирепо заорала Люська, тыча ей в лицо ложку с жирным борщом. – Ешь, дрянь такая, ты меня в гроб вгонишь!

Минотавр строго посмотрел на жену, и та моментально замолчала...

– Ага, ты опять здесь! – услышала я знакомый голос. Инесса вышла на балкон, покурить.

– Добрый вечер! – вежливо сказала я.

– Добрый, добрый... Что, наблюдаешь семейную сцену? – шепотом спросила она, едва кивнув по направлению к соседнему дому. – Очень колоритное семейство.

– А что еще делать?

– Да, мне тоже скучно... – Она потянулась, как кошка, в легком темно-вишневом платьице, зевнула, показав идеальные острые зубы. «Безупречна, – подумала я машинально, – безупречна во всем...»

– Что же делать? – машинально повторила я свой риторический вопрос.

– В редакцию сегодня не пошла – ничего срочного, номер уже сверстан, Владимир Ильич уехал в Германию на недельку, и вообще... Пойдем-ка сходим в парк. Ты была в нашем парке?

– Да, кажется... Там, где карусели, шашлык жарят? – задумчиво пробормотала я.

– Это новая часть, я ее не люблю, – с вдохновением возразила Инесса. – Значит, в старом парке ты еще не была.

– Сейчас, я только переоденусь...

Странно, но при всей своей неприязни к этой женщине в ее присутствии я чувствовала какое-то возбуждение, словно часть той энергии, что кипела в ней, передавалась в меня. Рядом с ней хотелось ощущать себя такой же блестящей и привлекательной.

Я скинула с себя старый тети-Зинин халат, в который пряталась, как в кокон, – полная отрешенность от внешнего мира, будто лохматая махровая ткань была прочнее бетона, и достала из скрипучего шифоньера свое любимое голубое платье. Я редко надевала его, помнится, последний раз это было в прошлом году, еще до маминой смерти, в те короткие дни, когда она особенно хорошо себя чувствовала – кто знал, что перед самым концом бывает такой прилив сил, но мне было так хорошо тогда, я радовалась за маму и не боялась носить светлую одежду...

– Какая ты хорошенькая! – улыбнулась Инесса, когда мы встретились с ней на крыльце. – Со мной не боишься заблудиться?

– Что за глупости... – насупилась я, вспомнив свое недавнее путешествие по Тишинску, которое закончилось столь бесславно, и, если б не ехидная мадам Молодцова...

– Да, ты хорошенькая, – утвердительно кивнула Инесса, безо всякого стеснения рассматривая меня. – Идем же... Десять минут на автобусе или полчаса пешком?

– Пешком.

Солнце, несмотря на вечер, было еще высоко, на миг мне даже показалось, что свежий ветер пахнет близким счастьем.

– Я сразу увидела, что ты милая девочка, – болтала Инесса, шагая чуть впереди. – Только ты не хочешь никому это открывать. Вечно в чем-то темном, неопределенном, волосы небрежно заколоты, светлая, без контуров, помада, личико сонное и несчастное.

– Перестань, – вздохнула я.

– Ты словно прячешься от кого-то, пытаешься раствориться в толпе, сделаться максимально незаметной. Боязнь обратить на себя внимание? Почему?

– Так... Зачем оно, это внимание? – пожала я плечами.

Она незаметным и ловким движением вытащила у меня из пучка шпильки, рукой расправила волосы по плечам. Я нахмурилась, хотя ничего неприятного она не делала.

– Вот так, немножко на лоб... – Инесса совершенно меня не слушала. Видимо, у нее в голове уже сидел какой-то образ, который она хотела примерить ко мне. – Постой...

Из сумочки она вытащила специальный карандашик и, несмотря на мое вялое сопротивление, одним движением обвела мне губы светло-коричневым контуром, потом слегка коснулась скул румянами – все это быстро, на ходу, профессионально точными движениями.

– Еще бы, еще бы я что-нибудь с тобой сделала... – оживленно сказала она. – Так, вот это плечико слегка приоткроем... Ах, обожаю что-нибудь придумывать, у нас в доме моделей Марья Степановна специалистка по макияжу, но все девчонки идут гримироваться ко мне, потому что я делаю лучше! Кстати, через две недели у нас показ новых моделей, ты придешь посмотреть?

– Обязательно.

– Автор коллекции – Рафик Буранов, очень перспективный юноша, родился в деревеньке под Тишинском, учился в сельской школе, потом вдруг его потянуло на «от кутюр»... Странно, правда?

– Н-ну...

– А по-моему, нормально. Нормально даже то, что он не рвется покорять Москву... Он настоящий. Рафик – это от Рафаэля, представляешь – полуграмотная сельская доярка назвала своего сына Рафаэлем... – Инесса улыбнулась, подставив свое лицо солнцу, и судорожно, сквозь зубы, выдохнула воздух. – Он красив, но не про нашу сестру.

– Уже женат?

– Нет. Зинаида Кирилловна его недолюбливает, говорит, что это тлетворное дыхание центра...

– Понятно! – воскликнула я. – Он из тех, кого она называет извращенцами.

Инесса потрепала меня по волосам.

– Он славный, – весело возразила она. – Не космополит, хоть это нынче и модно. В последнее время нашего Рафаэля одолевает идея фикс, и многие тоже этим заразились... Ты ничего не слышала про историю с мэрской дочкой?

– Нет, – с любопытством, даже с тревогой ответила я, тотчас припоминая, что мэр когда-то был возлюбленным моей тетушки. Значит, у него есть дочь. Бедная тетя Зина, у нее никого нет, кроме меня...

– Так вот, у мэра есть дочь, уже взрослая особа, окончила Плехановский институт в Москве, здесь открыла свою автозаправочную станцию... но это неважно. У нее жених – некто Автандил, довольно темная личность, но это тоже не суть важно... У них странные отношения, любовь-ненависть, они все время ссорятся, но тем не менее... Свадьба уже назначена на осень, времени не так уж много, Машенька... дочку мэра зовут Машей... Машенька собирается ехать за платьем в столицу, возможно, даже в Париж (говорят, дешевле выйдет). Понимаешь, к чему я веду?

– Нет, – честно ответила я.

– Рафаэль Буранов вызвался удовлетворить капризную мэрскую дочку, изготовив такое платье, увидев которое Маша сразу же забыла бы про Париж и тем более Москву. Идея безумная, надо сказать, и дело тут не в том, талантливее или нет наш Буранов столичных кутюрье, дело в принципах, которые есть у людей состоятельных, новых русских аристократов. Им хоть половую тряпку, но непременно чтоб с этикеткой от Кардена... впрочем, это тоже уже становится немодным, но до наших мест еще не докатилось.

– Ничего у вашего Рафика не получится, – решительно сказала я, живо представив мать этой Машеньки, хищницу и похитительницу чужих возлюбленных, вероятно, и дочка ничем не лучше, действительно, какой уж тут патриотизм...

– Вот-вот, многие тоже так считают, – энергично закивала головой моя спутница. – Платье должно быть не просто гениальным, а сверхгениальным, оно должно сразить Машеньку наповал, а Рафик, при всех своих талантах, еще так молод...

– Сын сельской доярки... – задумчиво повторила я. – Было бы здорово, если б ему удалось создать такое платье.

– Да... – мечтательно согласилась Инесса. – Правда, есть одно обстоятельство, которое может сыграть на руку Буранову.

– Какое же? – жадно спросила я, влезая уже с головой в перипетии тишинского быта.

– Зимой новые выборы. Это, конечно, мелочи, у кого сошьет свадебное платье Машенька Соболева, но для господина Соболева может оказаться плюсом, что его дочь обратилась к местным модельерам. Да, в предвыборной гонке любой пустяк может стать роковым...

– Тогда все у вашего Рафика получится! – с вдохновением вскричала я. – Дочка мэра не может не...

– Есть и другое обстоятельство, – строго прервала меня Инесса. – Дочка мэра слишком самостоятельная девица, она может и не послушаться его. Приспичит ей, что платье непременно должно быть от Версаче или, на худой конец, от Юдашкина, – и все, никакие выборы ей не указ.

– Боже, какая интрига... Нет, я непременно должна пойти на этот показ мод, ведь там и платье это будет, да?

– Да. Решающий день, – у Инессы глаза сверкали от азарта. – Я буду представлять кое-какие летние модели, потом дефиле купальников нашей фабрики – как раз к купальному сезону, девочки восемнадцатилетние, много еще чего, особых сезонных ограничений не будет... а в конце выйдет Алина, она-то и покажет платье невесты. Прет-а-порте...

– Алина? Какая-нибудь особая красавица?

– А вот и нет! Впрочем, что же это я... Конечно, Алина девушка незаурядная, но только она комплекцией своей походит на Машу Соболеву. Алина долго работала манекенщицей в нашем доме мод, она профессионалка, но недавно родила и немного поправилась, отойдя от привычных стандартов. Машенька Соболева довольно пухловата. Размер сорок восьмой...

– Да-а, для манекенщицы многовато... – сочувственно протянула я. – Этак и я могла бы влезть на подиум! Мой размер.

Инесса улыбнулась и опять поправила на мне что-то.

– Да, и ты, – серьезно сказала она. – Кстати, ты тоже чем-то похожа на Машеньку, это довольно распространенный тип женской красоты в средней полосе – небольшая припухлость, вьющиеся светлые волосы, детское личико... беби-фейс называется... Все такое размытое, прозрачное, словно облачко...

– А Люсинда?

– Кто? – широко открыла она глаза.

– Это я так про себя называю Люсю Потапову, нашу соседку, – смутилась я. – Клотильда, Брунгильда, Люсинда...

– Забавно... Да, если б она сбросила килограммов тридцать... тот же беби-фейс, небесные краски... Знаешь, она ведь, Люся то есть, пользуется огромной популярностью среди местных мужчин.

– Но она любит мужа.

– Да, чрезвычайно ему преданна. И он ревнив, как Отелло. Он бы убил ее, если б она дала ему повод ревновать себя.

– Похоже на правду... – пробормотала я, вспоминая мрачное лицо Минотавра.

– А вот и парк, – вдруг сказала Инесса.

Я и не заметила, как мы дошли до него.

– Это старый вход, боковой, прежде бывший центральным, но теперь здесь редко кто ходит. Народ ломится с другой стороны, где карусели и шашлыки, как ты выразилась... А здесь только мамаши с колясками гуляют да старушки, любительницы тишины.

Перед нами была высокая ржавая ограда, которая едва сдерживала напор буйно разросшихся за ней лип, деревья словно стремились разорвать железные тиски, мешавшие им вырваться на свободу, заполонить весь Тишинск.

Мы прошли внутрь сквозь каменные ворота с облупившейся розовой краской, у земли покрытые мхом, – такие старые, что мне стало даже жутко, когда я проходила под ними, – а вдруг да и отвалится какой-нибудь кирпич и прямо мне на голову...

– «Немые тени вереницей идут чрез северный портал, но ангел Ночи бледнолицый еще кафизмы не читал...» – пробормотала я, с опаской поглядывая вверх.

– Анненский, – с улыбкой кивнула Инесса, поглядев на меня с нежностью. – Иннокентий Анненский.

– Да. Называется стихотворение «Тоска возврата».

– Впрочем, до сумерек еще далеко...

– Портал, – повторила я, оглянувшись на старинные ворота. – Их только так и можно назвать, уж больно мрачное сооружение. Лет двести, триста...

– Да, при Екатерине строили. Панинский парк. Есть даже беседка полуразрушенная, тех лет, владения графа Панина. Дальше, за парком, дворец Панина, ныне городской архив, за ним старинное кладбище... Помнится, я уже говорила тебе, что в этом месте сходились три дворянских поместья.

Мы шли по разбитой асфальтовой дорожке, и над нами нависали липы, здесь было прохладно и сумеречно, Инесса так ласково улыбалась мне, что я чуть не заплакала... Бог знает, отчего вздумалось мне плакать, тоска мешалась с радостью, эти аллеи ввергли меня в какое-то элегическое настроение.

– Да, говорила, – глубоко вздохнула я. – Очень печальное место, недаром ты...

– Есть места и печальнее! – засмеялась моя спутница и кончиком мизинца смахнула у меня слезу со щеки. – Оленька, ты прямо царевна Несмеяна какая-то...

– Ну да! – засмеялась и я сквозь слезы. – Недавно с тетей Зиной были на пушкинском вечере – «Мне грустно и легко, печаль моя светла...». Не об этом ли месте?

– Нет, ты забыла, Пушкин печалился на холмах Грузии. Хотя... Там есть продолжение, у этих строчек. – Инесса внимательно, с любопытством смотрела на меня. – «Печаль моя полна тобою». Что, у царевны есть принц? Кто он? Я больше чем уверена, что существует некто, кто заставляет нашу девочку страдать...

Я вздрогнула и поежилась.

– Холодно?

– Нет, но...

– Ладно, я не буду тебя пытать. – Она провела рукой по моим волосам, но я и не думала сердиться.

В старом Панинском парке на самом деле было тихо и малолюдно, лишь изредка, с порывом ветра, доносились с новой территории звуки музыки и стрекот аттракционов. За те полчаса, что мы бродили по аллеям, я увидела лишь нескольких старушек на лавочках, унылую долговязую мамашу с коляской и компанию из троих мужчин, которые прямо под липой отмечали какое-то событие, держа в руках пластиковые стаканчики, да позади нас брел тощий юноша с длинными светлыми волосами, вертя в руках кусок проволоки.

Поначалу я совсем не обращала на него внимания, но потом, на одной из самых тенистых и заброшенных аллей, беспокойство неожиданно овладело мной.

– Послушай, что это за тип? – шепнула я на ухо Инессе, преспокойно рассказывающей об истории города Тишинска. – Извини, конечно... А вдруг он на нас набросится и задушит своей проволокой...

– Кто? Где? – встрепенулась она, оглядываясь по сторонам.

– Да вон, сзади...

– Ах, это... – с облегчением вздохнула она, заметив нашего спутника. – Его не стоит бояться, я его знаю. Это Костя, местный дурачок. Совершенно безобиден.

Она вытащила сигарету, закурила, помахала рукой издалека этому Косте, на что он не обратил внимания. Или сделал вид, что не заметил.

– Его родители – очень приличные люди, работают на нашей швейной фабрике.

– Ты уверена...

– Да. Трусиха! – упрекнула она меня. – У него то ли шизофрения, то ли олигофрения, впрочем, я не специалист... Давай присядем?

Мы сели на лавочку и лениво принялись рассуждать о психиатрии – какая это темная наука, и как легко сойти с ума даже людям нормальным, без генетических отклонений... Костя встал под дерево шагах в тридцати от нас, крутил в руках свою проволочку и как будто глядел в сторону, но я теперь точно знала, что мы чем-то заинтересовали его. Впрочем, после слов Инессы я уже не боялась его.

Он был совсем юный – лет восемнадцати-двадцати, очень тоненький, чисто, но как-то жалостно одетый – в серые бесформенные брюки и вылинявшую клетчатую рубашку, личико – узкое, напряженное, и только волосы были хороши – длинные, густые, светлые, они отливали золотом даже в тени.

– Бедная мать... Каково ей? – вздохнула я, имея в виду Костикову родительницу. – Вообще, как страшно носить в себе ребенка и не знать, здоров ли он будет, ибо даже наука...

– Будет тебе, – устало перебила меня Инесса. – Дурацкая тема. Давай о чем-нибудь другом.

Мы встали и побрели дальше, сзади тащился Костя, глядя по сторонам.

– Он теперь не отвяжется.

– Как? Совсем? – испугалась я.

– Просто не обращай на него внимания. Он же не мешает нам, правда?

– Уж больно хороши волосы у него... – повторила вслух я свою мысль.

– Замечательные, ни у кого таких не видела! – поддержала меня Инесса. – Только какой в них смысл, ведь, кроме этих волос, у него нет ничего.

– Смысл есть, – возразила я. – Ничего просто так на этом свете не бывает, рано или поздно смысл этих прекрасных волос должен открыться!

– Скажешь тоже! – усмехнулась моя спутница. – Ты ищешь тайну там, где ее нет.

Я некстати вспомнила историю, связанную с прошлым Инессы, и мне вдруг нестерпимо захотелось спросить, кто был отцом ее детей...

– Инесса...

– Что? – тихо спросила она, глядя на меня своими блестящими рысьими глазами. Она бы не ответила да еще и посмеялась бы надо мной – как-нибудь особенно обидно, такие, как она, очень ловко умеют делать это. Но зато такие не смеются над чужими тайнами...

Мы прошли парк насквозь, причем Инесса каким-то чудом нашла в густой листве калитку, открывавшуюся на совершенно незнакомую мне улицу, и мы оказались перед старинным особняком с колоннами.

– Бывший дворец графа Панина. Ныне архив, – сказала Инесса. – Идем дальше или домой?

– Дальше, – кивнула я. Меня все больше и больше мучила мысль о том, что если кто и способен меня выслушать, так это Инесса. В самом деле, отчего не рассказать ей все, уж она-то могла посоветовать что-нибудь дельное, у женщин с такими рысьими глазами всегда наготове какая-нибудь неожиданная мысль – а не только одни слезливые эмоции, как у бедных овечек вроде моей тетушки... – А что дальше?

– Я же тебе говорила, дальше – старое кладбище. Это настоящий мемориал вроде Литераторских мостков в Санкт-Петербурге – там не смерть, а история. Не боишься?

Здесь, на улице перед архивом, было еще светло, мимо пропылил автобус, стояла будка обувщика, и спешила куда-то толпа людей в оранжевых спецовках.

– Нет, что ты! – снисходительно ответила я. – А где наш герой?

– Костя? Отстал. Он гуляет только в парке...

Мы перебежали дорогу и очутились перед высокой длинной оградой, за которой тоже буйно росли липы. Пока мы добирались до прохода в стене, Инесса успела мне рассказать, что кладбище очень старинное, времен основания города, и лежат на нем потомки трех дворянских родов, несколько купеческих семей прошлого века, интеллигенция начала века двадцатого и несколько видных деятелей города Тишинска советского периода.

– Закрыто для первоначальных захоронений, – сурово добавила моя спутница. – Разрешены захоронения родственников и, по решению властей, лиц, имеющих особые заслуги перед народом, – героев войны, труда, заслуженных деятелей и лауреатов. А для простых граждан есть обычное кладбище, оно на другом конце города. Но, знаешь, некоторые умудряются попасть и на это, оно считается престижным, в ход идут родственные связи и большие деньги. А так – это культурно-исторический объект, его никто не имеет права трогать. Ах да, еще здесь лежит один декабрист, я даже писала о нем статью в свое время...

Меня умилила горячность, с которой она защищает отеческие гробы, и я уже окончательно решила, что непременно расскажу ей...

Сквозь железные ворота мы вошли на кладбище, и стоило мне увидеть все эти венки с памятниками, зеленую траву на могилках, как слезы ручьем хлынули у меня из глаз.

– Ты что? – строго спросила Инесса. – Немедленно возвращаемся, все никак не могу привыкнуть к твоей чувствительности, черт меня дернул уже не в первый раз...

– О нет! – схватила я ее за руки. – Это я так... маму вспомнила... Не сердись на меня, я тебе хочу рассказать одну вещь, и именно здесь. Только обещай...

– Обещаю, – сказала она, глядя на меня с жалостью и тревогой. – Никому.

– Постой, надо где-нибудь сесть...

«Мудрость их поведеят люди, и похвалу их исповесть церковь: телесе их в мире погребена была, а имена их живут в роде» – было написано по-церковнославянски над старым желтым склепом, к которому целеустремленно подвела меня Инесса. Мы сели возле него на почерневшую от времени лавочку, и я начала. Рядом, на высокой колонне, ангел из темного камня, упираясь лбом в крест, стоял на коленях, страдая за всех, но более – за того или за тех, кто покоился в этом склепе.

– У меня есть тайна...

– У всех есть тайна, – сдержанно кивнула Инесса. – И тебе непременно надо рассказать ее, именно здесь и именно сейчас?

– О да! – горячо воскликнула я, продолжая цепляться за ее руки. – Это то самое место... Недаром я упомянула про маму, эта тайна касается и ее, ее и еще одного человека!

Что-то дрогнуло в лице Инессы.

– Второй муж матери, мой отчим...

– Погоди, – весьма невежливо перебила она меня. – Зинаида Кирилловна рассказывала об этом. Отчим оказался негодяем, из-за него твоя мама стала болеть и в конце концов умерла...

– Так ты знаешь! – разочарованно воскликнула я. – Оказывается, тетя Зина...

– Она ненавидит этого человека и, при всей своей скромности, не могла молчать, сколько раз я была свидетельницей гневных монологов в адрес Вадима Петровича...

– Ты даже имя его знаешь! – нахмурилась я.

– Не торопись сожалеть о том, что решила открыть мне душу, – остановила меня Инесса, как-то странно, напряженно глядя на меня. – Я очень много думала о тебе и обо всей этой истории.

– Ты думала обо мне?

– Да. Ты очень славная девочка, и я хотела бы тебе помочь. Ты слишком страдаешь, а человек не должен терзаться так из-за своего прошлого. Что было, то было. Все тайны – ерунда, надо жить только сегодняшним днем.

«Свои-то тайны ты держишь под замком!» – хотела было возмутиться я, но вдруг подумала, что она действительно может не помнить прошлого. И именно эта забывчивость не позволила ей сойти с ума, ведь, в отличие от меня, она держится прекрасно...

– Подробности тебе известны? – быстро спросила я.

– Только в общих чертах, – спокойно ответила она. – Кое о чем можно догадаться.

– О чем?

– Что твой отчим покусился на тебя или только пытался сделать это, мама твоя узнала, от переживаний слегла, ты переживала за маму, особенно после ее смерти, даже в больнице лежала этой зимой... Так?

– Так, – завороженно кивнула я. – Но это даже хорошо, что ты знаешь все в общих чертах, я тогда тебе расскажу о самом главном.

– Говори, – кивнула она. – Говори все, словно ты на исповеди.

Ветер прошелестел в деревьях, задрожали цветы на ближайшей могиле – но я по-прежнему воспринимала окружающее словно через густую пелену тумана, я полностью погрузилась в прошлое.

– Мне было четырнадцать лет, – медленно произнесла я, – когда моя мама второй раз вышла замуж. Отца своего я почти не помню, он умер очень давно, но, говорят, был очень хорошим человеком. Мама беспокоилась, что я вырасту безотцовщиной и что-то неправильное произойдет с моим характером, если я не почувствую твердой мужской руки – не в смысле того, что кто-то должен непременно меня наказывать, а скорее – указывать нужный путь и учить не колебаться. Моя мама была человеком слишком нежным и трепетным, она из-за всего переживала и любому пустяку придавала чрезмерное значение – это у нас в роду, ты, наверное, по тете Зине заметила... Романтизм и восторженность, которые не всегда помогают в этой жизни.

Я замолчала на мгновение, размышляя о странностях наших семейных черт, но Инесса нетерпеливо затормошила меня.

– Дальше, – шепотом произнесла она.

– Так вот... В своей маме я не сомневаюсь, она постаралась выбрать на роль моего отца человека наиболее достойного и положительного, но, как бывает у натур восторженных, она что-то просмотрела... Впрочем, никто ничего не может знать наверняка. Он был врач... он и сейчас врач, но я хочу говорить о нем только в прошлом времени... он был врач, несколько моложе моей мамочки, но отзывы о нем были самые серьезные и положительные...

– В какой области врач? – перебила меня Инесса.

– Терапевт, – сурово ответила я. – Самый обычный терапевт в простой районной поликлинике, то есть, как принято считать, труженик и святой. Во взрослой поликлинике, – еще более сурово уточнила я. – Я понимаю, к чему ты все спрашиваешь... но это правильно, иначе всего и не поймешь. У него была старушка-мать, замечательная старушка, я думаю, увидев ее, мама и решилась на этот брак. Так вот... Они поженились. То есть о периоде ухаживания я знаю мало, мама старалась не слишком часто приводить его к нам, дабы не травмировать меня своим легкомысленным поведением, ибо все, что было до свадьбы, она считала немного неприличным... Да, конечно, Вадим Петрович был мне официально представлен, но я как-то не особенно интересовалась... я просто хотела, чтобы мамочка была счастлива, детским эгоизмом я никогда не страдала. Они встречались где-то в других местах – ходили в театры, кино, на выставки (я тоже пару раз участвовала в этих походах, очень чинно и благородно...). Не могу сказать, что Вадим Петрович обращал на меня особое внимание. Так, постольку-поскольку... Все очень целомудренно, мама и не допустила бы иного. Ты знаешь, – произнесла я тихо, почти неслышно, словно даже мертвые не должны были знать об этом, – я думаю, у них ничего и не было до свадьбы.

Инесса глядела широко раскрытыми глазами, и что-то в ее взгляде было такое, что заставляло меня говорить дальше.

– Они поженились, и Вадим Петрович стал жить у нас. Поначалу все было очень хорошо... но потом что-то неуловимое, непонятное, странное... словно ветерок подул – еще не сильный, но можно было угадать близкую грозу. Ничего не произошло, а я вдруг стала бояться своего отчима, не бояться даже, а избегать. Все вокруг твердили, какой он положительный и порядочный, а я старалась говорить с ним как можно меньше, всякие прикосновения были исключены – знаешь, в квартире, да еще не очень большой, часто приходится сталкиваться локтями, но я ничего такого не допускала, я даже не садилась на стул, с которого он только что встал.

Инесса провела рукой по моим волосам, подбадривая, и я почувствовала, что ее рука слегка дрожит. «Что она нашла в моей истории? – промелькнуло у меня в голове. – У нее-то отчима не было?»

– Потом я заметила, что он на меня смотрит. Тоже странно так смотрит – долго, тихо, безотрывно и в то же время так, чтобы это ни мне, ни маме не было заметно. Бедная... она хотела, чтобы Вадим Петрович помогал мне делать математику! В математике я была совершенной тупицей, я и сейчас половину таблицы умножения не помню, но тогда – особенно все эти цифры не давались мне, доводили до слез... Что это были за уроки! По вечерам мы сидели в моей комнате над раскрытым учебником, вытянув шеи, максимально отстранившись друг от друга, и он своим тихим голосом пытался донести до меня всякие алгебраические премудрости. Мама радовалась, когда мы с Вадимом Петровичем занимались вместе, но толку от этих занятий не было никакого – я так боялась его, что мой слух не воспринимал его голоса, я не понимала смысла слов, им сказанных...

– Почему ты его боялась?

– Не знаю, опять же – и не страх это был, я просто другого слова не знаю, которое могло бы обрисовать тогдашнее мое состояние... Он ничего не делал, чем занимаются обычно маньяки и педофилы, но так жутко мне было! И я не могла о нем не думать... У него был такой тихий голос, тихий, как будто робкий, но уж лучше бы он кричал! Наверное, я вела тогда себя как дурочка – он говорил мне что-то, какие-то пустяки, а я зажмуривалась и пятилась назад, отвечала невпопад на его вопросы...

– Может быть, от него чем-то особенным пахло? – опять прервала меня Инесса. – Знаешь, у каждого человека бывает свой, особенный запах, и иногда запах говорит о человеке больше, чем все его речи... Запах лекарств, больницы... Смерти! – вдохновенно добавила она. – А ты инстинктивно улавливала его и...

Я задумалась.

– Нет. Точно нет. От него ничем не пахло. Абсолютно. Абсолютная медицинская стерильность. Такого чистюлю еще следовало поискать... Мамины подруги все ей завидовали! Так вот, Вадим Петрович был образцом порядка и гигиены.

– Дальше...

– Однажды он пришел с работы, мамы еще не было... Я после прогулки сидела на диване и что-то читала, «Войну и мир», кажется. Так часто бывало, что мы оставались в доме одни, и, как всегда, меня охватило странное чувство... Я отторгала этого человека всей душой, я была в ужасе, но внешне старалась никак этого не выражать, я продолжала старательно читать свою книжку, хотя слова уже начали плыть перед моими глазами. Он что-то спросил... я опять ничего не услышала и ответила что-то невпопад. Он как будто огорчился или рассердился – я не знаю, и подошел ближе, чтобы повторить свой вопрос.

– И тогда...

– И тогда он встал передо мной на колени, – сквозь ладони, глухо произнесла я. – Нет, дальше я не могу...

– Не бойся! – Инесса решительно оторвала мои руки от лица. – Ты должна быть сильной. Прошлого уже ничем не изменить... измени только свое отношение к нему.

Как ни странно, эти банальные слова немного меня приободрили.

– Так вот, он встал передо мной на колени, говоря что-то тихо, тихо... на мне был такой ситцевый халатик, с васильками, не очень длинный... Он чуть-чуть отвел в сторону одну полу халатика и поцеловал меня в обнажившееся колено. Приоткрыл рот... ах, нет, не думай, что дальше он стал делать что-то невероятное, грубое, чего не во всяком порнофильме увидишь... нет, он просто провел языком от колена до середины бедра, вот до этой точки. – Я прикоснулась к ноге Инессы, отчего она вздрогнула. – Все в пределах легкой эротики – от колена до середины бедра, с внутренней стороны... И все.

– Все? – повторила она как будто с разочарованием.

– Да. Вот и все, что было между мной и Вадимом Петровичем. Но дальше... дальше начался тот самый ад, в котором я живу до сих пор.

– Что же было дальше?

– Дальше в комнату вошла моя мама. Не понимаю, как мы не услышали ее – она вернулась с работы, – как не отшатнулись друг от друга; может быть, если б мы успели сделать это, ничего страшного не произошло, мама ни о чем бы не догадалась, а я бы что-нибудь придумала, как избавиться от этого человека, я бы удрала к тете Зине, сюда, в Тишинск, она всегда меня звала... Но мы ничего не слышали, поэтому мама своими глазами увидела его лицо между моими коленями.

– Да уж... – вздохнула Инесса. В сумерках, на фоне желтой стены склепа, она казалась особенно красивой, почти нереальной, темно-вишневое платье слегка сверкало металлическими нитями – так посверкивает огонь в глубине очага, она казалась мне последней надеждой на спасение, только она могла помочь мне, ибо сама сумела хладнокровно пережить все свои невзгоды...

– Никаких иных толкований этой сцены быть не могло, – решительно продолжила я свой рассказ. – Его лицо между моими коленями, халатик распахнут... и, кроме того, выражение ужаса, которое застыло в моих глазах, да и то, что отражалось в глазах моего отчима... до сих пор помню, как он смотрел на меня в тот момент – что-то собачье, животное, жалкое и страшное... Ноу коммент, как говорится. Дальше... думаю, если б я повела себя как-то иначе, маму еще можно было спасти, не доводить ее до тяжелой болезни... Что ж, сцена, открывшаяся перед ней, была не из приятных, но все еще можно было поправить, сгладить – дружно изгнать отчима, объяснить, что ничего больше не было, что я не особенно шокирована (мало ли на свете подлецов, переживать из-за них всех, что ли!)... Но я повела себя непростительно, глупо... короче, я упала в обморок. Первый и единственный раз в своей жизни.

– Бедное дитя!

– Не могу передать тебе, как мой обморок подействовал на маму, – ей показалось, что я умерла. И что-то в ней сломалась... Дальше... что было дальше? Вадим Петрович исчез из нашего дома, мы с трудом стали приходить в себя, но маму неотступно мучили угрызения совести. Этот мой дурацкий обморок, когда ей показалось, будто я умерла! Ведь она сама, по собственной воле, привела этого человека в нашу семью, сделала его моим отцом, умилялась нашим занятиям по алгебре... Через два месяца у нее произошел первый инфаркт, через год – второй... По сути, она стала инвалидом, она не могла работать, не могла жить, болезнь и муки совести очень быстро съели ее. Я пошла работать – курьером, разносила почту, подметала улицы, с трудом закончила вечернюю школу, все свободное время посвящая маме...

– А Вадим Петрович? Больше ты его не видела?

– Видела, – помолчав, сказала я. – Я его видела несколько раз. Только никто не знал о наших встречах. Первый раз он появился тогда, когда мама лежала в больнице, предложил свою помощь, деньги... но я отказалась. Мама умерла бы еще быстрее, если бы увидела его физиономию.

– Он переживал из-за того, что натворил?

– Не знаю... я думаю, он больше переживал оттого, что меня у него отняли, вернее, оттого, что я не хотела его знать.

– Вы не заявили на него в соответствующие органы?

– Была такая мысль... Но мы бы с мамой не справились, точно – не справились, следствие, суд – это тяжкое испытание... я думаю, да и не было бы ему ничего, ведь все это очень сложно доказать. Несколько лет мама болела, а потом умерла. Что мне делать? Меня тоже терзает вина. Ведь я могла оттолкнуть Вадима Петровича мгновением раньше, я могла не падать в обморок... Ах, еще столько всякой ерунды, которую можно легко предугадать! Мама, бедная мама, она ведь извелась еще больше, видя, как я посвящаю всю жизнь уходу за ней, вместо того чтобы учиться, делать карьеру...

– Ты говорила, что видела его несколько раз.

– Да, еще раза три-четыре, потом было несколько телефонных звонков... но это так глупо, так жалко!

– Что ему надо было? Он все еще хотел помочь?

– Да... И он говорил о своей любви, – с трудом призналась я. – Но это все гадость, гадость, об этом лучше не упоминать!

– Хорошо, опустим...

– Инесса, что мне делать?! – с отчаянием спросила я. – Я не хочу жить, я схожу с ума, все время думаю об этом! Мне пытались помочь, я лежала в клинике нервных болезней, меня лечили от чувства вины и от воспоминаний о прошлом, но ничего не помогло...

– Я помогу тебе, – вдруг улыбнулась Инесса. – Пока еще не знаю как, но помогу! Только...

– Только что? – замирая, спросила я.

– Только сейчас уже очень поздно. – Она огляделась вокруг. – Я бы еще с тобой поговорила, но Зинаида Кирилловна...

– Боже мой, тетя! – перепугалась я. – Она же с ума там сходит. Идем!

Схватившись за руки, мы побежали к выходу – памятники, ограды, железные кресты, печальные и равнодушные ангелы, черные деревья мелькали у меня перед глазами – как в страшном сне, когда я спасалась от своего преследователя... У каждого человека есть непременно что-то или кто-то, кто преследует его в снах (это мне еще Ян Яныч говорил).

За оградой чувство времени вновь вернулось ко мне – в городе было тихо и пустынно, внезапно налетевшие сумерки разметали всех его жителей по домам, словно под прикрытием темноты действительно бродил по его улицам кто-то страшный.

Ни одно окно не горело в здании архива, парк через дорогу высился черной громадой, правда, горел фонарь на пустой остановке.

– Автобуса мы точно не дождемся. Который час? Одиннадцатый? Они уже не ходят... – с досадой произнесла Инесса. – Ладно, потопали пешком.

– Может быть, мы сумеем поймать такси... – робко начала я, но тут же замолчала, кляня свою столичную избалованность.

– Как же мы могли забыть о времени... – бормотала Инесса, шагая со мной по пустой темной улице. – Ох, нет, ты не бойся, здесь не так уж долго...

Вдруг вдали послышался какой-то хриплый рокочущий звук.

– Попутка! – радостно взвизгнула Инесса. – И я, кажется, знаю кто... Ну как не узнать голос этой старой развалины!

Она выскочила на середину улицы и замахала руками. С горки спускался грузовик. В какой-то момент я здорово испугалась – ехал он довольно быстро, и мне показалось, что он не сможет сейчас затормозить и его широкая железная морда со всей дури ударит по моей подруге, но ничего страшного не произошло. Водитель затормозил, распахнул дверцу с противоположной стороны... все происходящее тоже напоминало сон. Я очень беспокоилась о своей тетушке.

– Михайла, ты домой? – звонко крикнула Инесса. – Нас подбросишь? – И, не дожидаясь ответа, подтолкнула меня к машине. – Залезай...

Я с трудом вскарабкалась на высокое сиденье и обнаружила в кабине нашего соседа. Минотавр, он же отец семейства Потапов (Михайла Потапов!), невозмутимо смотрел на дорогу, в то время как Инесса усаживалась рядом со мной.

– Порядок. Рванули, Миха!

Мы затряслись по тишинским ухабам, в машине что-то екало и громыхало, но я была бесконечна счастлива оттого, что нам не пришлось тащиться пешком по пустынным улицам. «Я помогу тебе...» Инесса улыбалась рядом, в тесной кабине, и я чувствовала левым боком, какая она горячая и сильная. А вдруг и вправду поможет?..

Потапов молчал, что было совершенно естественным для него состоянием, и ожесточенно крутил баранку.

– Как Люся? – спросила Инесса, но он в ответ только кивнул головой. Не знаю почему, но этот мрачный человек вызывал во мне какой-то трепет. Почему он так странно действовал на меня? Да, почтенный отец семейства, работяга, известный всему городу, непьющий – ведь наверняка многие женщины приводили его в пример своим благоверным как образец достойнейшего мужчины, многие завидовали пышнотелой Люсинде – ибо он любил ее, несомненно любил, до смерти любил... До смерти. Ведь вздумалось бы ей...

Тут грузовик подбросило на очередном ухабе, и я стала смотреть на дорогу, а не на Минотавра.

– Не хуже американских горок, – уголком губ шепнула я Инессе. – По крайней мере, ощущения те же...

...Тетушка была в курсе, что я отправилась в путешествие с Инессой, поэтому она не особенно волновалась.

– Но почему же так долго! – произнесла она с досадой. – Еще холодно по вечерам, ты могла простудиться...

– О нет, нас довез до дома Потапов, тот самый, что живет в доме напротив... Ах, теть Зин, мы были в Панинском парке, и Инесса рассказывала мне о предстоящем показе мод, там такая интрига завязывается...

Я была возбуждена и весела, я очень хотела верить в то, что моя прекрасная соседка мне поможет.

И, только заснув, я словно глотнула холодной застоявшейся воды, пахнущей тиной и рыбьей чешуей, – закрыв глаза, я погрузилась в прошлое, которое всеми силами пыталась забыть.

...Трудно объяснить состояние человеческой психики, когда непрерывно вспоминаешь о чем-то и в то же время не можешь вспомнить до конца.

Да, у меня в голове прочно сидело мое прошлое, постоянно напоминая о себе, – то лицо мамы в тот момент, когда она открыла дверь и увидела Вадима Петровича у моих коленей, то ощущение электричества от его тела, когда мы вечерами зубрили с ним алгебру, то еще какие-то картинки... Но дело в том, что все это были лишь действительно разрозненные картинки, эпизоды, которые ярким светом вспыхивали в моем сознании и заставляли меня корчиться и страдать. Я даже могла проговорить мою историю довольно подробно, связным текстом – как Ян Янычу когда-то, как Инессе сегодняшним вечером, но весь путь до конца я еще не проходила. Я была режиссером, перед которым лежит груда пленок, их надо смонтировать в одну ленту... о да, сюжет я прекрасно знала, как и последовательность событий, но внутренняя логика их была мне еще недоступна, та самая логика, которая заставляет понять причину происходящего.

Ян Яныч на сеансах психотерапии в клинике много чего мне говорил, умного и полезного, и Инесса не могла сообщить что-то новое, но мне, наверное, надо было выговориться именно подруге, а не врачу. Я исповедовалась этой женщине, как себе самой, – недаром я ощущала, что она является чем-то вроде моего второго «я», оттого так и недолюбливала ее попервоначалу... В моей душе словно стронулось что-то – наверное, так вздрагивает снег в горах, когда неопытный турист произносит громко какое-то слово, ледяной пласт сдвигается и... Погибну я или нет под лавиной воспоминаний – я не знала, но они уже неслись на меня с полной силой.

Этой ночью прошлое вернулось ко мне с неотвратимой ясностью – закрыв глаза и оторвавшись от сегодняшнего дня, я вдруг снова увидела этого человека – не смутным пугающим контуром, а ясно и отчетливо, как будто он стоял прямо передо мной.

...У него был тихий и спокойный голос, который, говорят, очень положительно действовал на его пациентов. Он работал в районной поликлинике, в самой обычной, и перед его дверью толпилась очень длинная очередь, потому что всем в первую очередь был нужен терапевт. Бабульки ругались, молодежь огрызалась, климактерические тетушки стервенели, мужчины засучивали рукава... черт знает что случается в этих очередях, даже самый нормальный человек теряет разум и терпение, когда его заставляют часами сидеть перед одной и той же дверью... но в самый критический момент выходил Вадим Петрович и говорил что-то тихое и спокойное, и это заставляло утихнуть бушующие коридорные страсти. И уже не имело значения, что кто-то умирал от простуды, а кто-то опаздывал на работу, а еще кто-то «с наглой мордой пытался пролезть без очереди»... Его голос умел успокаивать и завораживать.

И только я боялась этого голоса. «Оля, – зашевелил губами Вадим Петрович в моем сне. – Оленька...» Но я, как всегда, замкнула свой слух, я не хотела знать ничего из того, что он собирался мне сообщить.

...У него было странное лицо – не молодое и не старое, лицо без возраста. Такие лица обманчивы – в юности человек кажется старше, а в старости – моложе, чем он есть на самом деле. Бледная ровная кожа, светлые ресницы, водянистые глаза, бледные вялые губы, на которых вечно вертелась эта непонятная улыбка – то ли страдания, то ли радости, а скорее всего, ни того ни другого – просто мимическая особенность лицевых мышц. Как он мог понравиться маме? Хотя именно такой человек и должен был понравиться моей маме, трепетной и нежной, словно мимоза, которая боится любого неосторожного прикосновения – тихий спокойный человек, который к тому же занимается столь благородным делом, врач.

В чем-то она, наверное, не ошиблась – он ни разу не повысил на нее голоса, ни разу не поднял руку. Но то, что он сделал... Я вдруг снова увидела его лицо между своих коленей, почувствовала его язык на своей ноге – влажный, горячий и какой-то одновременно прохладный, меня опять скрутило всю, воздух ушел из легких...

– Что? – сонным голосом крикнула тетушка из своей комнаты. – Ты что-то сказала?..

Она вскочила, ее босые пятки застучали по полу. Я пыталась отдышаться.

Когда тетя Зина зажгла свет, я была уже почти в порядке.

– Ты меня звала? Я же говорила, не та еще погода, чтобы...

– Просто сон, – сказала я, падая на подушки. Какая-то одержимость охватила меня. Я вспомню все и не дам этим воспоминаниям задушить меня. Инесса меня поддержит – мы будем с ней говорить, говорить, до тех пор, пока... Я не заметила, как снова провалилась в сон.

Но дальше, как назло, был сон без сновидений, и лишь под утро не очень громкий, но зато очень пронзительный вопль прорезал темноту. Я подскочила на кровати, точно зная, что кричала не я. Или все-таки я?

Раннее майское утро едва брезжило, тонкая розовая полоска перечеркивала небосклон, едва просвечивая сквозь кусты зацветающей сирени, которая так и лезла к нам в окна, навязчивая и жизнерадостная.

– Это он. Опять он, – сидя на кровати, глубокомысленно произнесла тетя Зина, ошеломленная ранним пробуждением.

«Безусловно, не я. Но кто же тогда? Кто это «он»?»

– Филипыч, – словно услышав мои мысли, продолжила тетушка. – Ни сна, ни отдыха, а на носу экзамены, у меня вся голова распухла, опять же Головатюк...

И она вдруг куда-то энергично засобиралась.

– Ты куда? – испуганно спросила я, никак не ожидая от смиренного Филипыча таких воплей.

– Спасать, – лаконично ответила она и, окончательно придя в себя, быстро выбежала из комнаты. Мне стало страшно – любопытно и страшно, я кое-как накинула на себя халат и помчалась вслед за тетушкой.

В коридоре на втором этаже свет не горел, я едва не упала на лестнице, но потом увидела распахнутую дверь и бегущих со всех сторон жильцов.

– Глеб, нож! – услышала я голос Инессы. Что-то блестящее мелькнуло в темноте, и вдруг, словно у меня глаза только что открылись, я увидела перед собой ужасную сцену.

Филипыч болтался посреди комнаты на веревке, опрокинутый табурет лежал у него под ногами, изо всех сил он держался за петлю, не давая сомкнуться ей на шее... Полуголый Глеб, больше похожий на Тарзана или Чингачгука, чем на обычного школьника, – со своими длиннейшими смоляными патлами, подскочил к Филипычу и подхватил за туловище, не давая веревке натянуться, Инесса уже вскочила на табурет и перепиливала ножом канат над головой повешенного страдальца.

– Это что же такое?! – прошептала я громким шепотом, чувствуя, как ледяные мурашки бегут по моей спине. – Ничего не понимаю!

Филипыч как куль рухнул на пол, а Инесса с ножом посмотрела на меня сверху вниз своими блестящими насмешливыми глазами. Больше всего в ней я не любила этот взгляд.

– Попытка суицида, – хриплым после сна голосом сообщил мне Глеб. – Мам, я звоню Силохиной?

– Не стоит, детка, у меня еще есть лекарство...

Сзади уже толпились старшие Аристовы, взволнованные и серьезные, в ночном неглиже маячила смуглая и сердитая мордочка Бориса, младшего сына Инессы, потом, словно чертик из табакерки, выскочила Клавдия Степановна Молодцова.

– Так я и знала! – завопила она. – Сволочь ты, Филипыч, уж хоть бы раз довел дело до конца! Нет, ему надо непременно представление устроить, весь дом переполошил...

Филипыча тем временем уложили на кровать, Инесса притащила шприц и сделала несчастному старику укол.

– Успокаивающее, – произнесла она вслух, ни на кого не глядя, но я почему-то подумала, что она говорит это именно для меня. – Теперь будет спать сутки.

– Однако какой отчаянный! – всплеснула руками тетушка, глядя со слезами на лежавшего соседа. – Филипыч, это же грех!

– А ему наплевать! – опять вступила мадам Молодцова. – Мне, может, на работу к семи утра!

– Клавочка... – умоляюще протянула тетушка, всем своим видом намекая на милосердие.

Но на мадам Молодцову это не подействовало. Она сорвала с головы косынку и произнесла короткий, но очень прочувствованный монолог на тему того, как некоторые люди обнаглели до беспредела и у них совсем крыша поехала, а другие люди – нормальные и трудящиеся на благо общества... Инесса совершенно не обращала внимания на Клавдию Степановну и хладнокровно мерила Филипычу давление. Остальные жильцы продолжали находиться в глубоком трансе и были еще не готовы вступить в дискуссию.

Под косынкой у Клавдии Степановны, оказывается, прятались разноцветные бигуди, уложенные сплошными рядами, отчего ее голова напоминала шлем инопланетянина, а по лицу были размазаны остатки ночного крема...

Филипыч ровно дышал, глядя в потолок, Инесса держала его за руку – словом, беда пронеслась мимо. Я поняла, что Филипыч пытался свести счеты с жизнью уже не первый раз. Помнится, тетя Зина предупреждала меня о каких-то его странностях...

– Может быть, действительно вызвать Силохину? – дрожащим голосом предложила я. – Вообще вызвать «Скорую»?

– Мы вызывали раньше, – вступила в разговор Любовь Павловна, тоже вдруг показавшаяся мне в эти предутренние часы какой-то нереальной – малиновые волосы ее разметались по плечам, ночная пижама с медвежатами казалась клоунским нарядом. Супруг, Валентин Яковлевич, держал ее за руку и с испугом таращился на Филипыча. Другой рукой он отпихивал Бориса назад, не желая, чтобы мальчик все это видел. – Он давно не в себе...

– Да! – встрепенулась тетушка. – Уже два года. Надо было предупредить тебя, дитя мое, но я как-то...

– Нет, ты говорила.

– Слава богу, что нечасто, – серьезно произнесла Любовь Павловна. – Борька, марш к себе! А ты, Глеб, ложись, я уж посижу с нашим Вертером...

– Ма, и ты иди... – потянул Глеб Инессу.

Этот юноша и его мать тоже вдруг показались мне какими-то нереальными, словно не от мира сего. Слишком красивые, слишком яркие, как боги с Олимпа, вечно юные, отчего мать казалась ровесницей сына... Они так стремительно, не раздумывая, бросились спасать несчастного старика...

– ...и просто подлец! – с чувством произнесла мадам Молодцова.

– Аким Денисович поздно вчера вернулся? – вставая, словно между прочим спросила Инесса.

– Что? – мадам Молодцова споткнулась.

– Конечно, если его так долго ждать, а потом ни свет ни заря вскакивать... Вы хоть на часик-то глаза сомкнули?

Я решительно ничего не понимала, но на Клавдию Степановну слова Инессы подействовали самым волшебным образом. Она вдруг замолчала, покрепче запахнула на себе блестящий фиолетовый халат из полиэстра, от которого во все стороны летело статическое электричество, и попятилась назад.

– Да, вызывали мы раньше врачей, – задумчиво продолжала Любовь Павловна. – Только это, Оленька, не помогает. И вообще, в больницы у нас лишь тяжелых берут, а Филипыч так, представляет... – шепотом сообщила она. – Мы его один раз уже сдавали в больницу. Когда первый раз это случилось...

– Да! – кивнула тетушка, говоря тоже шепотом, чтобы несостоявшийся самоубийца не слышал. – Теперь жалеем. Пролежал там месяца два, вернулся совершенным овощем, поседел весь и исхудал, в себя потом еще дольше приходил. Мы уж как-нибудь сами...

– Конечно, сами. – Любовь Павловна не боялась никаких трудностей. – Я вот с ним посижу немного, пока не уснет... Спать он будет долго, а завтра мы к нему все по очереди будем заглядывать.

– А вдруг... а вдруг он опять?!

– Нет, мы уж его изучили... Еще месяца два-три будет смирный. Я же говорю – ритуал у него такой. Страшный, но ничего уж не поделаешь! А так-то он вполне соображает...

– Странный ритуал... – пробормотала я, оглядывая комнату. Место, где обитал наш странный сосед, выглядело вполне заурядно. Старая мебель, вполне обычная для пожилого небогатого провинциала (у тетушки точно такая же), чистая скатерть на столе, потемневшая репродукция «Незнакомки» Крамского на стене... Правда, было очень много растений, растений без цветов – они стояли везде: на подоконниках, на столе, на шкафу, даже на стульях. Огромные корявые столетники торчали из облупившихся кастрюль возле кровати.

– Это он из-за матери, – многозначительно произнесла тетушка.

– Да, как умерла она...

– Женщина очень строгих правил!

– Люблю и ненавижу, – так же многозначительно поддакнула ей мать Инессы. – И еще тут одно лицо замешано.

«Люблю и ненавижу? О чем это они? Ах да, помню – была какая-то история со вдовой, вдовой Черновой...» Я все время думала о том, кто же является отцом детей Инессы, и, признаюсь, эту сцену наблюдала с большим любопытством – а вдруг что-нибудь такое проскользнет, откроет старую тайну... Все-таки ни один из вариантов еще окончательно не доказан. Но представить себе, чтобы столь гордое и насмешливое существо, как моя новая подруга, связалось с этой старой размазней Филипычем, было совершенно невозможно. Опять же вдова Чернова... Они спасали его из благородных побуждений. С таким же самоотвержением они спасли бы даже собаку. «Она мне никогда не расскажет свою тайну. Но как же она тогда сможет мне помочь?»

– Идите спать, Оленька! – вдруг улыбнулся мне Глеб своей чудесной, нездешней улыбкой. – На вас лица нет.

– Да-да, – встрепенулась и тетушка и потащила меня к выходу. – Для твоих нервов это не слишком полезно...

Я оглянулась в последний раз, но посмотрела не на бледного Филипыча, с тоской изучающего потолок, а на Глеба. Он был так хорош – до рези в глазах. И Инесса, его мать... Когда-то давно она была Ледой, и к ней, трепеща белоснежными крыльями, спустился чудесный лебедь, чтобы потом...

– Оленька, да пойдем же!..

Позже тетушка еще раз попыталась растолковать мне причину странного поведения Филипыча – она считала, что так тот протестует против воли матери, которая и после ее смерти довлела над ним.

– И еще он очень тоскует по ней, – закончила она.

– «Люблю и ненавижу». Понятно... – усмехнулась я. Сколько раз я слышала об этом странном феномене, о борьбе и взаимодействии двух противоположных чувств. На самом деле мне все это было не очень понятно – свою мамочку я любила слепо, безоговорочно и неистово, и как можно ненавидеть того, кого любишь всей душой, я не знала. Даже сейчас она существовала для меня в настоящем.

Все же жалость к несчастному старику меня преследовала, и на следующий день, когда он проснулся, я вызвалась сидеть с ним.

Аппетита у Филипыча никакого не было, он едва прикоснулся к овсяной каше, которую я ему сварила, хотя лучшей пищи, казалось бы, для больного старика и придумать невозможно, говорить ему на душеспасительные темы не хотелось, и вообще, он как будто меня не замечал.

Я снова взялась за «Вешние воды» и довольно много прочитала... Филипыч все лежал рядом, на кровати, беззвучно шевеля губами, а у изголовья сплетались листьями алоэ, словно в смертной муке, – их было много, и все они выглядели исключительно отталкивающе. Было тихо, не слышалось даже фортепьянных аккордов – наверное, Борис убежал кататься на роликах.

– Филипыч, вы спите? – строго спросила я.

Он в ответ промычал что-то меланхолическое.

– Филипыч, алоэ, оно же столетник, конечно, очень полезный цветок, но хорошо бы еще какую-нибудь гераньку... – Я встала и подошла к окну, где росли алоэ меньшего размера и торчали из горшков кусты хлорофитума. – У вас же нет ни одного цветущего растения!

Таким образом я пыталась отвлечь его от грустных мыслей.

– У тети Зины много фиалок, я принесу вам, – бодрым голосом сообщила я. – Вы спите?

Он в ответ опять что-то промычал.

– Зелень – это хорошо, – сказала я, разглядывая растения на подоконнике. – Но когда главенствует только один цвет, подавляя все прочее, становится не по себе. Вот когда я лежала в клинике, там... ах, Филипыч, если б вы знали, какие чудесные растения существуют на свете! И кротоны, и эхмеи с колючими розовыми соцветиями, и... – я запнулась, потому что не помнила больше ни одного названия. – А розы! Вы любите розы?

В ответ он слабо прокашлялся.

– Я очень люблю розы. Это так банально, и в то же время... – Я почувствовала, как слезы невольно навернулись у меня на глаза. – Они чудесны, ибо лучше их нельзя ничего придумать. Вы скажете, что есть на свете еще какие-то дивные цветы... орхидеи, например, которые по форме и по аромату... А я вам возражу, что орхидеи и прочая экзотика уже перешагнули пределы прекрасного, они просто слащавы. Это не наше, не земное... И шипы! Представьте, у розы есть шипы, и в этом тоже глубокая философия... – я даже смолкла на мгновение, потому что горло перехватило волнение.

Филипыч как будто слушал меня.

– Когда-то, давным-давно, я читала один рассказ. У Куприна. Вы читали Куприна? Я не очень сильна в литературоведении, но помню, что он, кажется, принадлежал к реалистической школе... были в конце девятнадцатого – начале двадцатого всякие течения в искусстве, символисты и футуристы, еще очень много... Так вот, Куприн был реалистом. Это я к чему?.. – споткнулась я. – Ах, да, это я к тому, что, несмотря на то что он принадлежал к серьезной классической школе, и другие его соратники, которые творили в той же манере... все равно на их писаниях лежала печать упадка, гибели, грядущих страданий. Орхидея – это декаданс, – с твердым убеждением произнесла я.

Прозрачные стебельки хлорофитума передо мной задрожали от сквозняка, который дул в оконные щели.

– Но вы меня все время сбиваете, Филипыч, – с досадой воскликнула я. – Я пытаюсь сформулировать свою мысль, но мне это никак не удается. Тут, собственно, дело не в литературных течениях и не в дурацких орхидеях, дело в другом. У Куприна есть короткий рассказ о розе и столетнике. – Я сделала многозначительную паузу. – История банальна и цветиста (пардон за тавтологию), даже изрядно выспренна, как и многое в творчестве этого писателя, но что-то такое проскальзывает... что-то, от чего хочется заплакать. Глупо, да? В оранжерее старого садовника росло множество дивных цветов – самых разных и экзотических, были собраны все шедевры ботаники! И между ними, цветами, шло соперничество – кто из них самый красивый, и все такое... это по форме притча или сказка. Так вот... Конкурс красоты. И кто из них самый красивый, очень трудно было решить, но безусловным являлось только одно – самым безобразным выглядел Столетник. Уродливые толстые стебли с колючками, переплетенные друг с другом... что-то корявое и исключительно неэстетичное. Все цветы смеялись над ним, а он терпел. Он привык терпеть, потому что уже много лет, даже много десятков лет, жил в этой оранжерее... Лишь один старый садовник знал секрет Столетника, но об этом потом... И вот однажды на рассвете распустила свои лепестки дивная Роза. Тут у Куприна длинный пассаж на тему того, какого особенного оттенка были эти лепестки, какой особенный аромат она источала... И цветам сразу стало ясно, кто среди них настоящая царица.

Филипыч сзади глубоко вздохнул, и мне показалось, что он заинтересовался моим рассказом. Тем лучше. Тем дальше он от мыслей о смерти...

– Безобразный Столетник тут же влюбился в Розу, и ничего удивительного в этом не было, он стал шептать ей слова любви. Другие цветы услышали это и подняли его на смех... как он посмел, такой мезальянс! Роза тоже вроде выразила пренебрежение – но так, мягко, в царственной манере – дескать, не суйся свиным рылом в калашный ряд. И тогда еще тише шепнул ей Столетник, чтобы она не отворачивалась от него, потому что есть у него некая тайна, что не так уж он недостоин любви царственной особы... «Раз в сто лет я начинаю цвести, а потом погибаю, давая жизнь новым побегам, которым, в свою очередь, ждать еще сто лет своего часа. Этой ночью, я чувствую, зацвету. Это цветение – для тебя, моя королева».

Тут я не выдержала и прерывисто вздохнула. Впрочем, Филипыч столь внимательно слушал меня, что я не позволила себе расслабиться.

– Так вот, – мрачно возвысила я голос для пущей интриги, – ко всему прочему, ночью еще случилась гроза. Сверкает молния, грохочут раскаты, все цветы отчаянно трусят. И вот во время одной из вспышек молнии раздается еще один странный треск... Толстый ствол Столетника лопнул, и показались гроздья цветов удивительной красоты. Садовник, который по всем приметам уже давно ожидал этого часа, быстренько прибежал, позвал народ... Все – и другие цветы, и люди – с благоговением следили за Столетником, потому что его цветы меняли оттенки от нежнейших до самых ярких, а аромат... Словом, тут у Куприна опять длинный и многословный пассаж на эту тему, как замечательно и фантастично было цветение Столетника! Роза тоже со страхом и благоговением наблюдала за этим процессом, она знала, что это – для нее. Он – для нее. К утру, переменив все цвета радуги, чуть не сведя всех с ума своей красотой, Столетник завял и пожух, пустив молодые побеги, а Роза устыдилась и... Впрочем, боюсь соврать, чем там дело закончилось, помню только, что, устыдившись, она склонила голову...

Я опять взволнованно вздохнула.

– Это я к чему? Я к тому, что в любви все равны... Нет, вернее, я к тому, что и человек иногда цветет вроде столетника. Это самые прекрасные цветы, хотя это – метафора, фантастика, виртуальная реальность... Вы верите, что так иногда случается... раз в сто лет?

Сзади меня всхлипнули, и я очень умилилась тому, как мой рассказ подействовал на несчастного старика. Я быстро обернулась и вдруг с изумлением обнаружила в комнате присутствие третьего лица.

В дверях, прислонившись виском к косяку, стояла вдова Чернова. По ее желтому и сморщенному лицу тихим дождиком текли слезы, и вся она была похожа на монашку – и черной одеждой, и смиренно сложенными на груди ручками. Я почувствовала себя довольно неловко. И как она смогла столь незаметно прокрасться?

– Добрый вечер, – прошелестела она. – Я вот пришла навестить болящего. Сегодня ходила на базар и там вот... узнала. Филипыч, как ты?

Филипыч упорно молчал, только еще сильнее зашевелил губами. Интересно, может быть, у него окончательно крыша поехала?

– Филипыч, к вам пришли, – громко сказала я. – В состоянии ли вы принять посетителя?

Вдова Чернова скромно потупилась и мелкими шажками приблизилась к кровати. Я уж было совсем забеспокоилась за несчастного страдальца, но он вдруг ожил и произнес неожиданно четким высоким голосом:

– Уходи.

– Кто... уходи? – испугалась я.

– Пусть она уйдет, – сказал Филипыч, сделав ударение на слове «она». – А вы, Оленька, оставайтесь. Этой женщине здесь нечего делать.

Неожиданно вдова Чернова перестала плакать и произнесла с робким негодованием:

– Но почему? Что я тебе сделала? Почему ты меня гонишь?

– Уходи, – твердо повторил Филипыч.

– Хотя бы капельку счастья, хоть на одно мгновение! – разгорячившись, повысила она голос. – Мы же ничего плохого не делаем. Ну просто поговори со мной, чего тебе стоит? Я сегодня была на базаре и узнала, что ты... что ты опять... Как бы я хотела утешить тебя, ведь я... ведь мы когда-то...

Филипыч страшно разволновался – это я увидела по его лицу и увидела еще, что он ни за что не снизойдет до молений бедной вдовы, ему только хуже станет.

– Не надо. – Я потянула Чернову за рукав черной вязаной кофты. – Он еще не вполне отдохнул. Идем. Потом... потом поговорите.

Я вытащила ее в коридор и помогла спуститься по лестнице. От вдовы очень крепко несло нафталином и еще каким-то странным запахом, как будто она сто лет провела в сундуке. Сто лет. И здесь эта цифра... Может быть, сто лет одиночества?

В самом низу она схватила меня за плечи своими желтыми руками и вопросила с горячностью:

– За что он так меня мучает? Впрочем, я знаю, это все она...

Я сразу поняла, что вдова говорит о матери Филипыча.

– Она не хотела, чтобы ее сын принадлежал кому-то. Только ей. И уж чем я ей не пришлась? Говорила, – она вдруг понизила голос, – что ничего хорошего в моем вдовстве нет. Я ведь рано вышла замуж и рано овдовела.

– Ну и что?

– А то, что якобы нельзя связывать свою жизнь с вдовцами или вдовицами.

– Почему?

– Она говорила, что тогда следующий супруг тоже непременно помрет. Говорила, что не хочет терять сына. Мы двадцать лет встречались тайно. Редко...

– О господи! – машинально перекрестилась я.

– Теперь она сама померла. Ведь давно, если подумать. И нет чтобы нам сойтись, ведь не помешает уже никто, так нет! Испугался. Я, говорит, даже после ее смерти не могу пойти против ее воли. А ты уходи, не маячь, – это он мне. И теперь он чуть ли не каждый календарный праздник вот такую петрушку устраивает.

– Хочет и не может, – голосом Ян Яныча резюмировала я. – Ну и не мучайтесь. Безнадежный случай. Поставьте перед собой новую цель, заведите какое-нибудь домашнее животное... Собачку! Как вы относитесь к французским бульдогам?

– У меня коза... – значительно сообщила вдова. – Если вы, Оленька, насчет молочка, то я вам... Да боже мой! Я ж его люблю! – словно опомнившись, горячо воскликнула она, но тут же смолкла.

Сзади, насвистывая, спустился Аким Денисович Молодцов, мужчина хоть и не первой молодости, но еще очень даже о-го-го.

– Привет, девчонки, – сквозь зубы произнес он и прошел мимо.

– Кобель противный, – зашелестела ему вслед вдова. – И чего Клавка за него держится...

Я вернулась к Филипычу – он уже спал. Бледный, седой, с колючей неопрятной щетиной, он в то же время очень напоминал ребенка, который, вдоволь наплакавшись, наконец успокоился и уснул.

* * *

...Произведя ревизию в моем гардеробе, Инесса недовольно нахмурилась.

– Это не есть хорошо, – с интонацией Екатерины Великой произнесла она. – У тебя совершенно нет приличной одежды.

– А мое голубое платье? – вспыхнула я.

– Ну, разве что только оно... Ты хочешь забыть о прошлом? Тогда все время думай о своем гардеробе, я тебя уверяю – нет лучшей терапии для женщины!

– Чемодан в Москве собирала тетя Зина, – предательски выдала я свою тетушку. – Если б я делала это сама, то, конечно, ты сейчас была бы не столь категорична...

– Что ж, на это мне возразить нечем. Но выход есть – мы сейчас пойдем с тобой в магазин. Я не могу смириться с тем, чтобы такая хорошенькая девушка ходила в этих ужасных тряпках. – И она с негодованием развернула светло-коричневое широкое платье с пелериной, которое я никогда не надевала. Оно было куплено, когда я разносила почту по домам, но, несмотря на тяжелые обстоятельства, тут же спрятано в шкаф. Я тогда же решила, что почту разносить в этом платье вовсе необязательно, но, возможно, я когда-нибудь воспользуюсь им в качестве домашней одежды, опять же мыть полы в нем... Потом я просто забыла об этом наряде. Вероятно, тетя Зина, собирая меня в дорогу, руководствовалась тем, что вещь новая, да к тому же с такой очаровательной пелеринкой... – Кошмар!

– Согласна, – меланхолично произнесла я.

– Конечно, я могла бы отдать тебе кое-что из своих вещей, но, боюсь, тебе будет немного узковато. – Она критично осмотрела мою фигуру. – И у тебя совершенно другой стиль! Я вижу тебя... ах, нет, давай лучше поскорее перейдем от слов к делу!

– Сейчас? Прямо сейчас? – удивилась я такой горячности. – Но я не могу, мне надо до трех успеть в библиотеку, сегодня последний день.

И я кинула озабоченный взгляд на томик Тургенева, который лежал на трюмо.

– Какие глупости! Позвони и попроси продлить срок.

– Не могу! – упрямо сказала я. – Марк обещал отложить мне Надсона, а то на него покушаются здешние романтические дамы, это единственный экземпляр. Кто бы мог подумать, что в провинции столь читающая публика!

– А что здесь еще делать... Ладно, по дороге зайдем в библиотеку, это быстро.

Она сама выбрала для меня одежду – из того, что хранилось в привезенном из Москвы чемодане, сама причесала меня, сама изобразила на моем лице оптимистический и легкий летний пейзаж.

– Ты любишь старые стихи? – спросила Инесса меня по дороге. – Впрочем, отвечать незачем, я давно заметила, что ты существо романтическое.

– И ты любишь, – упрямо ответила я. – Помнишь, как ты угадала с Анненским?

– Я же не без образования, тем более гуманитарного... Впрочем, чего скрывать, питаю слабость к лирике.

– Слабость?

– Да, именно слабость, а не страсть. Сейчас все иначе – не то что лет сто – сто пятьдесят назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Что нынче должно быть впереди дело, а потом уж слово. Если кто сейчас от чахотки умрет, написав прежде томик душераздирающих виршей, то это героизмом считаться не будет.

– Но почему? – расстроилась я. – Ведь для того особое мужество нужно, чтобы, преодолевая тяжкий недуг...

– Диспансеризацию надо вовремя проходить! – сердито крикнула Инесса, сверкнув своими рысьими глазами. – И не смотри на меня так. Ничего хорошего в ковырянии своих душевных ран нет, эти вечные самокопания, рефлексии – ах, если б можно было повернуть время вспять, ах, почему да отчего... нет, по-старому жить нельзя.

– Я уже начинаю жалеть... – дрожащим голосом начала я, но Инесса вдруг засмеялась весело и стиснула меня в объятиях.

– Глупая девочка, изо всех сил защищает Семена Яковлевича Надсона...

– Да не сержусь я! Просто... знаешь, я думаю, если б он начал вовремя лечиться, то не написал бы эти «душераздирающие вирши». Или взять, например, Цветаеву...

– Что – Цветаева?

– Да, ее можно осуждать за то, что она покончила жизнь самоубийством, что из-за этого мир лишился новых чудесных стихов, но если б она этого не сделала, то не написала бы других стихов – тех, ранних. Все предопределено, все закономерно. Нет страдания – нет смысла в жизни.

– Нет жизни, если страдаешь, – тихо произнесла Инесса. – Я знаю, о чем ты думаешь... Хочешь, я дам тебе совет? Забудь, забудь обо всем. Улыбнись и начни новый день. Будем ходить по магазинам, щебетать о духах и эстраде, что-нибудь такое легкомысленное, глупое...

Я в самом деле попыталась улыбнуться.

– Ладно, будем делать глупости.

– Ну вот и славно... Хотя я догадываюсь, отчего у тебя появились упаднические настроения. Филипыч, старый хрыч с его эдиповым комплексом! К черту Филипыча, к черту комплексы!

Я уже смеялась, все больше убеждаясь в том, что не зря доверилась Инессе. Она лучше всякого Ян Яныча прочищала мне мозги. Хотя я догадывалась, отчего она так старается, – она видит во мне себя, маленькую обиженную Лолиту...

У библиотеки, старинного здания тускло-желтого цвета (бывшего купеческого особняка – так было написано на мемориальной табличке возле входа), мы вдруг нос к носу столкнулись с местным дурачком Костей.

Он ходил вокруг клумбы с ноготками и что-то тихо бормотал себе под нос. В руках он вертел проволоку – похоже, с этой штукой он никогда не расставался. При нашем появлении Костя остановился, точно споткнулся, и стал быстро-быстро моргать ресницами.

– Надо же, какая досада! – рассердилась Инесса. – Теперь он от нас не отвяжется.

– Ты думаешь? Ты же говорила, что он за пределы парка не выходит?

– Так-то это так, но в этой части города он разгуливает совершенно свободно. Он живет здесь неподалеку.

– Ну и что! Я, например, вовсе не уверена, что он будет за нами ходить.

– Пари? Мы выйдем из библиотеки, а он потащится за нами следом... Впрочем, и на это тоже наплевать.

– Наплевать! – Я дерзко рассмеялась – больше для себя, чем для кого-то еще, а Костя вздрогнул и заморгал еще чаще. Но смотрел он при этом куда-то в сторону.

– ...Оленька! – царственно обрадовался мне Марк. – Наша самая лучшая читательница – всегда вовремя, всегда в срок. – Своим кривым носом он ткнулся в мой формуляр. – Мое почтение Инессе... э-э...

– Валентиновне, – серьезно кивнула моя спутница.

– Вот вам обещанное, а вот еще кое-что... – Завбиблиотекой стал выкладывать на высокую стойку какие-то книги, и в это время у Инессы в сумочке зазвонил сотовый. На лице Марка нарисовалось что-то вроде ненависти.

– С такими вещами в библиотеку нельзя ходить, – елейным, четким голосом произнес он. – Здесь тишина нужна... вон, у меня в читальном сколько людей сидит!

И правда, сквозь распахнутую дубовую дверь был виден соседний зал. Двое великовозрастных школьников таращились на нас, оторвавшись от толстенных фолиантов, бабушка в платочке перестала шуршать стопкой периодики, а еще некто или нечто, в шерстяном синем платье, с косой и огромными фиолетовыми очками, за которыми глаз не было видно, вдруг показало мне кончик розового языка.

– Алло! – тихо, но абсолютно невозмутимо произнесла Инесса в трубку, сделав шаг назад.

– Оленька, не хотите ли еще взять Достоевского? – Марк с преувеличенной вежливостью взял меня под локоть и потащил к книжным полкам. – Нынче мало кто интересуется классикой, но в вас я вижу серьезного читателя.

Против классики я ничего не имела и принялась прилежно вертеть в руках тяжелые тома с облетевший позолотой. Марк благоговейно отступил.

«Марк, – вдруг подумала я. – Что за человек такой? Наверное, один из немногих интеллигентных мужчин, что не спились в тишинской глуши. Сколько ему было шестнадцать лет назад? Лет тридцать пять – сорок...»

– Тебе мало Надсона? – спросила Инесса, подкравшись ко мне сзади. – Владимир Ильич звонил, приглашал в ресторан. Пойдешь?

– Не буду ли я третьим лишним? Лишней то есть... – рассеянно спросила я, отложив одну книгу и водя теперь пальцем по корешкам. – И что ты имеешь против Достоевского?

– Нет, я считаю, что Владимиру Ильичу будет полезно общество. И потом, насчет Федора Михайловича... сейчас тебе, в период выздоровления – душевного, эмоционального выздоровления, никак нельзя читать все эти надрывы.

Я не собиралась брать с собой лишних книг, но жесткая позиция моей подруги по отношению ко всему тому, что могло меня лишить спокойствия, умиляла и в то же время вдруг вызвала протест.

– Да что ты все – нельзя, нельзя... – укорила я ее. – А может, наоборот – нужно. Клин клином, так сказать...

– Я ни в чем не уверена до конца, – согласно кивнула Инесса, вытащив из тесного ряда один из томов. – Но... вот взять, например, «Идиота». Гениально! О чем там?

– Да я знаю, читала сто раз уже, только...

– Милая, но очень своеобразная девушка по имени Настасья Филипповна, будучи соблазненной в юности... – Мне показалось, что Инесса едва заметно покраснела и усмехнулась при этом. – ...всю остальную жизнь, до самой своей смерти, считает себя плохой и порочной. Только из-за того, что один негодяй соблазнил ее. Типичный комплекс вины, когда вины как таковой нет.

– Э, да ты тоже у нас психолог...

– Уверяю, тут нет ничего сложного, тебе любой современный школьник то же самое скажет. Далее... Доводит Рогожина до убийства, Мышкина – до сумасшествия, сама при этом погибает. Драма ужасная, и в нынешнее время случаются драмы, но уже по другому поводу. Тоже не менее ужасные. Но то осталось в прошлом. Кто из нынешних девушек переживает из-за того, что в шестнадцать лишается девственности? Да никто!

Тут настала моя очередь покраснеть.

– Нет, ты неправильно толкуешь, ты вообще неправильно трактуешь весь роман – софизм и абсурд, что якобы психология...

– Вот именно – психология! Что сделала бы нынешняя девушка, если б вдруг ни с того ни с сего стала страдать подобной ерундой? Пошла бы к психоаналитику, и тот бы ей все растолковал, старика Фрейда приплел и прочих его продолжателей – так что бедняжка потом...

– Доктора не всесильны – я на своем опыте убедилась!

Из-за книжных стеллажей вдруг выскочил Марк, в ужасе прижимая палец к губам.

– Силянс! – Я тоже прижала палец к губам. – Договорим позже.

Я кое-как расписалась в формуляре, и мы выскочили на улицу, продолжая спорить.

– Или взять, например, «Игрока»... Нет, лучше «Братьев Карамазовых» – вот уж где представлены все возможные человеческие комплексы и фобии...

– Душу человеческую на протяжении тысячелетий мучают одни и те же проблемы, нет прошлого и настоящего!

Мы шли и громко спорили – до тех пор, пока я не оглянулась назад.

– Черт! Он действительно идет за нами.

Сзади семенил Костя с проволочкой в руках.

– Я выиграла пари! – радостно, словно ребенок, воскликнула Инесса. Я не понимала причин ее радости – во мне Костик вызывал совершенно противоположные чувства, тягостно и тоскливо было наблюдать за несчастным юношей. Тем более что было в нем нечто особенное, то, что выглядело каким-то щедрым и ненужным подарком матери-природы.

– Они чудесны! – вздохнула я, еще раз оглянувшись.

– Кто? – с изумлением спросила Инесса.

– Не кто, а что. Его волосы.

– Да...

– Как ты относишься к Марку? – вдруг спросила я.

– С раздражением, – пожала плечами Инесса. – Потому и я его раздражаю.

– Да, я заметила...

– Для него я слишком яркая и слишком громко разговариваю. Почему ты об этом спрашиваешь? Впрочем, не важно... Я знаю этого человека тысячу лет, сколько себя помню, он работал в нашей библиотеке и был таким же кривоносым и кривозубым и шипел на всех, кто осмеливался повысить голос в читальном зале. Он не мужчина.

– Извращенец? – ахнула я. – Вот уж не подумала бы...

– Да нет, что ты... Просто для него порядок и благопристойность выше красоты и свободы. Знаешь, вечерами, когда уже ни одно учреждение в Тишинске не работает, он сидит в своей библиотеке, разбирается в каталогах, расставляет книги, пишет сценарии самых невообразимых культурных мероприятий (о, декада Пушкинских вечеров – это еще цветочки...). У него нет ни семьи, ни детей, ни друзей – только книги.

– Разве это плохо?

– Плохо, если ко всему прочему относишься с высокомерием.

«Не он. И почему я вдруг обратила внимание на этого книжного червя? Их нельзя представить вместе – волна и камень, лед и пламень... И как она сказала – ни семьи, ни детей... Ни детей. Она знала, о чем говорила».

Мы были уже в центре города. Здесь кипела жизнь – открывались и захлопывались двери магазинов, вяло бранились уличные торговки семечками и сушеной воблой, в чахлом скверике рядом бренчали на гитаре подростки... Ухмылялся в свою бороду гранитный памятник.

– Вот в этой лавке я купила глиняные игрушки, очень забавные. А вот и ателье от вашей фабрики... Инесса, не то ли это платье?

Я подбежала к витрине, где серебристым атласом и жемчугом переливалось то чудесное платье, в котором на миг я представила во время моей прошлой прогулки и себя.

– Нет. Свой шедевр Рафик Буранов пока таит от чужих глаз. Но это тоже творение его рук, для публики попроще... Жемчуг искусственный.

– Все равно чудесно! Нет, я верю, что вашему Рафику удастся околдовать мэрскую дочку и никакие Кардены с Юдашкиными... Инесса, он не отстает! – воскликнула я.

В витрине отражался Костя, который стоял позади нас и методично, несколько нервно сгибал в руках свою проволоку.

– Не обращай внимания...

– Но что ему от нас надо? – возмутилась я.

– Я подозреваю, что он опять влюбился. Время от времени он влюбляется и начинает ходить за кем-то. Но это ненадолго, очень скоро он найдет новый объект для обожания.

– Послушай, а это не опасно? Вдруг он...

– О, у тебя слишком бурное воображение. Поверь, более кроткое и безобидное существо трудно найти.

– Значит, мы ему нравимся?

– Не мы, а ты. Я уже слишком стара для него. А вот эта свежая булочка с нежным румянцем... Сливочный крем и шоколадная глазурь! – Она засмеялась и ущипнула меня за щеку. Я пришла в совершеннейшее смятение.

– Постой... Ты хочешь сказать, что он в меня влюбился?!

– Не нахожу в этом ничего удивительного, – пожала она плечами. – Но не будем отвлекаться, при ателье есть хороший магазин, именно туда я тебя и вела.

– А он... он не пойдет за нами?

– Нет. Он, как всегда, останется ждать снаружи...

– Это ужасно. Это неприятно. Унизительно, в конце концов!

Но мы вошли в магазин рядом, на вывеске которого сообщалось вызывающе, что он является бутиком, звякнул колокольчик за нашей спиной, и скоро я забыла о Косте, потому что в магазине одежды женщина забывает обо всем.

К нам вышла миловидная девушка в элегантном форменном костюме, которая, судя по всему, была хорошей знакомой моей спутницы, и они с Инессой принялись бурно обсуждать, что мне пойдет, а что нет. Сразу был вывален ворох одежд, перед моими глазами замелькали всевозможные цвета и расцветки, меня завертели в разные стороны... и вскоре я поняла, что мнение Инессы является решающим. Света (на лацкане продавщицы была пришпилена визитка с ее именем) сначала пыталась натянуть на меня расклешенные джинсы и какие-то стеганые жилетки, но Инесса отвергла этот молодежно-ковбойский стиль.

– Нет-нет! – воскликнула она. – Все эти модные штучки очень хороши, но нашей девочке необходимо нечто особенное, созвучное ее глазам, ее цвету кожи... Да бог с ней, с молодежной модой, Оленька у нас вне времени и пространства. Ночной эфир струит зефир...

Как ни странно, Света ее поняла. Очень скоро я красовалась перед зеркалом в бледно-лиловом костюмчике из нежнейшего шифона, как раз для долгих летних вечеров, потом была еще куча разных вещей – все нежных, неярких, пастельных оттенков, ничего угловатого в крое, ни одной резкой линии. Я увидела себя такой, какой представляла меня Инесса, – акварелью, призрачной мечтой, фантазией, которая является в полусне, девушкой с картин Борисова-Мусатова... Я никогда не считала себя синим чулком и была уверена, что вполне способна выбрать себе приличную одежду, которая шла бы мне (если не считать того коричневого платья с пелериной), но сейчас Инесса совершенно преобразила меня. Это было удивительно, тем более что вещи, которые тащила мне с вешалок Света, были самыми обычными, сшитыми на самой заурядной провинциальной швейной фабрике и, хотя из очень хороших, но тем не менее тоже самых простых тканей.

– Я себя не узнаю, – промямлила я, недоверчиво разглядывая себя в зеркало. – Инесса, это тоже ваш Буранов придумал?

– Да, ты меряешь вещи из его коллекции, хотя не только он один у нас талантливый модельер. – Инесса так и сверкала глазами. – Тебе нравится?

– О да... Самое интересное, что все очень просто, но...

– Дело в цвете и крое... Ах, надо договориться с Рафиком, чтобы он сотворил что-то именно для тебя, тогда бы...

– Господь с тобой! – испугалась я. – У меня нет таких денег, чтобы шить себе одежду у мастера, я и эти вещи не могу все себе позволить, пожалуй, вот только эту маечку и юбку... – Я завертела перед глазами ценник. – Нет, пожалуй, только маечку!

Света испуганно посмотрела на Инессу.

– Никаких возражений! – решительно ответила та. – Ты возьмешь все вещи, которые мы сейчас выбрали. Что ж, выскажусь прямо и даже грубо. Как будущая жена Владимира Ильича, хозяина самого главного и самого прибыльного в Тишинске предприятия, да и сама женщина не бедная... словом, это тебе подарок от нас с Владимиром Ильичом. И не вздумай отказываться! – очень строго закончила она.

Света кивнула и еще испуганнее вытаращила глаза.

«Так вот оно что! Как я могла забыть, что она почти хозяйка всего этого...»

– Не стоит...

– Нет, это мне ничего не стоит. – Инесса вдруг улыбнулась ласково и печально. – Не отказывайся, ведь мы же с тобой подруги.

Пожалуй, я бы точно отказалась, но ее слова о том, что мы подруги, буквально выбили меня из колеи. Я все еще что-то мямлила, но Света уже упаковывала отобранные вещи, поглядывая на меня с завистью и удивлением – видимо, поступок Инессы тоже показался ей необычным.

– Неужели ты думаешь... – начала я горячо шептать на ухо Инессе, но та меня сразу же перебила:

– Да! Я тебе говорила, что для женщины нет лучшей терапии... Ведь скажи, тебе уже лучше?

– Лучше, но я предпочла бы полную амнезию...

Мы еще немного попререкались, а потом выпорхнули на улицу, нагруженные свертками и коробками.

– Я чувствую себя Золушкиной теткой, волшебницей, которая наколдовала своей племяннице и наряд, и карету, и... что еще там было?.. Да – и жениха! – с веселой иронией произнесла Инесса. – Правда, жениха еще нет, но он непременно будет. Ты чувствуешь? Последние дни мая, утренняя прохлада и дневной зной, воздух вибрирует, словно кто-то играет на невидимой арфе...

– О да! – воскликнула я, подыгрывая Инессе. – Все полно предчувствием – грядет, грядет к нашей голубице жених из Ливана...

– Ну зачем же из такого далека? – важно произнесла она, продолжая строить из себя добрую волшебницу. – Мы найдем подходящую кандидатуру где-нибудь поближе.

– Это не он ли? – прыснула я, показав рукой назад. Шагах в двадцати за нами плелся Костя.

– Я не думаю...

– А почему нет? – окончательно разошлась я. – Как есть вылитый принц! Стоит тебе взмахнуть волшебной палочкой, и на нем окажется расшитый золотом камзол из английской шерсти, замшевые башмаки с модными пряжками – от Гуччи, шляпка из натуральной рисовой соломки, к которой пришпилены перья редкой птицы додо...

– Додо? Неужели есть такая птица? – удивилась Инесса и тоже прыснула, подозреваю, она представила Костика в этом наряде.

– Волосы... какие у него волосы! – пропела я, прижимая к груди свертки. – Разве ты не замечала, что это волосы настоящего принца?

– Дались тебе его волосы! – с досадой воскликнула Инесса.

– Нет, ты не понимаешь – чистое золото, девятьсот девяносто девятой пробы (через запятую еще одна девяточка, для полного впечатления!), густые, тяжелые и длинные. В них какая-то тайна! Знаешь, он, судя по всему, давно не мыл голову, но даже это не умаляет красоты его шевелюры. Волосы разделились на отдельные пряди, они лоснятся удивительным блеском, от них, наверное, пахнет... пахнет мускусом! Так, наверное, пахло от настоящих средневековых принцев...

– Перестань! – прервала меня моя спутница. – Тебя куда-то уносит. Боюсь, туда, где я тебе уже не смогу помочь...

– Ладно, не буду, – покорно согласилась я. – Как ты думаешь, Костя меня сейчас слышал?

– Не знаю и знать не хочу, – пренебрежительно повела она плечиком.

– Сейчас приду домой и лягу спать...

– Вот еще! – возмутилась она. – Дома мы переоденемся, причешемся, слегка подведем глазки и побежим с Владимиром Ильичом в ресторан. Будем пить вино и слушать хорошую музыку.

– Послушай, мне неловко, что ты так со мной возишься, я не хочу...

– Перестань! – опять перебила она меня. – Владимир Ильич вбил себе в голову, что ему хотя бы раз в неделю надо водить меня в ресторан. С тобой мне не будет так скучно...

– А он? Понравится ли ему, что ты...

– Владимиру Ильичу нравится все то, что нравится мне!

Дома Инесса заставила меня переодеться в тот бледно-лиловый костюм из шифона, сделала мне на голове нечто, что напоминало о легком морском бризе, подвела губы...

Я не сопротивлялась – я уже давно поняла, что эта женщина сильнее меня.

– Как, хорошо? – спросила я тетушку, которую подарки Инессы тоже привели в некоторую растерянность.

– Н-ну... в общем неплохо, только ты, Олюшка, немного странно выглядишь, будто тебя в кино собираются снимать...

Я растерялась.

– Вы ее вспугнете, Зинаида Кирилловна! – рассердилась Инесса. – Ей уже двадцать три года – третий десяток пошел, с ума сойти! – а она до сих пор ребенок. Она же красива, она интересна, дайте ей почувствовать себя женщиной.

– Может быть, лучше никогда этого не чувствовать? – робко предположила тетушка. – Знаешь, от красоты одни неприятности...

– О чем спор? – к нам без стука заглянул Глеб. – Мам, я услышал твой голос... – Потом он заметил меня. – Мамма мия, а это кто?

– Это у нас Оленька! – засмеялась Инесса. – Будешь у нас судьей? Вот Зинаида Кирилловна утверждает...

– Ничего не хочу знать! – серьезно воскликнул Глеб. – Оленька чудесна! Это я вам как мужчина...

– Мужчина! Да никто и не спорит, что Оля хороша! – воздела руки горе тетушка. – Я сейчас совершенно о другом говорю! Я говорю, что красота в нашем мире...

* * *

С этого дня у меня началась другая жизнь. То, к чему стремился безуспешно Ян Яныч со всей наукой психотерапией, вдруг совершила одна женщина по имени Инесса. Удивительным было то, что ничего особенного она не делала – просто стала для меня подругой и покровительницей. Она внушила мне, что я хорошенькая, – и, самое главное, я ей поверила, несмотря на свой сорок восьмой размер, она заставила меня улыбаться, показала мне, что не стоит бояться жизни. Я почти не плакала – только изредка, когда вспоминала свою бедную маму.

А однажды Инесса пригласила меня в редакцию «Тишинских ведомостей», посадила за компьютер, за которым работала сама, и заставила править какую-то исключительно корявую статью их нового сотрудника.

– У меня запарка! – объявила она. – Очень много необработанного материала. Да, откуда ты так хорошо знаешь Word?

– Научилась, пока работала в одной конторе курьером. Сидела, ожидая почты, смотрела, как девушки работают, они там тексты набирали... так, урывками, разобралась. Ничего особенного.

– Это правда... – улыбнулась Инесса. – Все очень просто. Не представляю, зачем люди на курсы записываются, большие деньги платят, чтобы их научили... Нет, правда, надо заплатить и надо учиться – но дел тут дня на три, максимум на неделю. Не представляю, зачем люди месяцами ходят на компьютерные курсы... Ну да, есть еще другие программы, есть Интернет, в котором тоже не сразу разберешься, но семь месяцев! Вот погоди, у нас в ведомостях рекламу этих курсов давали...

– Именно – чтобы денежки вытянуть! – нравоучительно произнесла я. – Послушай, а ничего, если я эти два абзаца местами поменяю?

– Делай как считаешь нужным, потом разберемся... Сорокин (это наш новый коллега) институт закончил, но такой дундук! Послушай, а давай я тебя вместо Сорокина возьму?

– Меня? А его куда же? – испугалась я, но испугалась более всего той ответственности, которой потребовала бы от меня работа.

– Нет, для него тоже дело найдется... Послушай, у тебя же врожденная грамотность, без всяких там институтов! – Она мельком взглянула на экран монитора, где я лихо исправляла неуклюжий стиль Сорокина – убрать все эти бесконечные «которые», разбить длинные предложения со сложными связями, где среди многочисленных запятых теряется смысл... – Ты чувствуешь слово... Отчего бы тебе не написать статью? Скоро показ моделей – давай ты об этом напишешь?

– Я, конечно, могу попробовать, но...

– Ты сможешь, ты столько книжек прочитала – тебе и институты не нужны, ты все сможешь!

Как ни странно – я верила Инессе, она возилась со мной не просто так – во всем этом был какой-то азарт, и мне самой любопытно стало – смогу или нет?..

Правда, ее жених, известный тишинский благодетель, относился ко мне как-то настороженно. И хотя Инесса в который раз пыталась объяснить мне, что так он относится ко всем прочим женщинам, кроме нее, разумеется, но я каждый раз в присутствии Владимира Ильича ощущала неловкость.

Он любил ее, до безумия любил, не любил даже, а обожал – как будто только в Инессе заключался смысл его существования, и, несмотря на свои деньги, связи, комплексы и почтенную бороду, относился к ней как к родной матери и одновременно единственной дочери – иначе я не могу обозначить чувства этого человека к моей подруге. Восхищение и трепет, молитвенный восторг и мелочные заботы... Я думаю, если б Инесса пожелала в тот же день переехать в весьма приличные апартаменты хозяина швейной фабрики, что находились на центральной улице, не дожидаясь свадьбы, он не только бы не возражал, он бы тайком заплакал от радости. Все, что захотела, она бы тут же получила.

Думаю, Владимир Ильич относился ко мне так настороженно потому, что я была человеком, к которому Инесса проявляла открытую благосклонность, я была ее подругой – а значит, часть ее любви доставалась мне, а не ему. Нет, обделенным он не был, но так явно читалось в его сердитых и беспокойных глазах – чтобы все и только мое... Он ревновал Инессу к ее детям, ее родителям, ее работе, ее мыслям, ее прогулкам по старинному кладбищу...

Кстати, тишинские обыватели тоже не вполне понимали, отчего она так сдержанна – не стремится переехать в роскошный особняк, не требует для себя личного автомобиля, не ест в ресторанах ложками черную икру и прочее, что ассоциируется у простых людей со счастливой жизнью.

Я и сама этого не понимала – отчего она точно боится сглазить свою жизнь, но в душу к ней не лезла. От любви до ненависти один шаг, равно как и наоборот, – уже очень скоро после знакомства с Инессой я почувствовала, что тоже обожаю ее, хотя чем ближе мы были, тем невозможнее казалось мне спросить о той давней истории, которая произошла с ней в юности. Я вдруг поняла, что никто и никогда не узнает ее тайны – скорее мой столетник, подаренный Филипычем, расцветет...

Иногда на Инессу нападал особый стих – она вдруг переставала быть подругой и начинала разыгрывать из себя добрую тетушку, которая жизнь положить готова на то, чтобы сделать счастливой свою племянницу.

– Обрати внимание на помощника Владимира Ильича, – шептала она мне, когда мы появлялись в ресторане с компанией. – Не женат и смотрит на тебя с таким умилением...

– Ты что, меня сватаешь? – тайком возмущалась я. – И это он не на меня, а на ветчину на блюде смотрит с таким умилением!

– Нет, на тебя!

– Я забыла, как его зовут... Не Никита ли Сергеевич, или Леонид Ильич?

– Гадкая девчонка – а вдруг мой жених услышит! – притворно сердилась она. – Ты что, хочешь, чтобы я осталась без жениха? Нет, хватит в нашей компании одного Ильича... Это Паша Хвостов.

– Ужасно, ты хочешь сделать меня мадам Хвостовой!

– Оленька Хвостова – очень мило... – смеялась она, и я видела, что она шутит, желая только одного – чтобы я могла говорить о любви и прочих с ней близких вещах без того ужаса, который шел из моего прошлого.

Однажды она спросила меня серьезно – поздним вечером, когда мы вышли на балкон – она курила, а я просто любовалась летними звездами. Это было накануне показа мод, когда все только об этом показе и говорили, а Инесса вдруг подумала совсем о другом...

– Ты смогла бы влюбиться? – спросила она.

– Не знаю. Я тебя люблю, тетю Зину люблю, этот вечер, завтрашний день...

– Ты иногда бываешь очень скрытной, – обиделась она.

– Тебе ли это говорить! – возмутилась я, но сумела вовремя сдержаться. – Вернее, ты сама говорила, что я еще ребенок! Твой вопрос... Как-то еще не получалось – так, по-настоящему, чтобы даже немного сойти с ума...

– Я хотела бы немного сойти с ума, – вдруг мечтательно произнесла Инесса. Я хотела напомнить ей о Владимире Ильиче, но вовремя промолчала. – Неужели ты никогда не влюблялась?

– Нет, в детстве был один мальчик, который мне нравился, но это совсем детская, совсем короткая история.

– Короткая? Так расскажи сейчас!

– Нет, потом. Завтра тяжелый день.

– Ты придешь?

– Да, я же обещала.

– И попытаешься написать потом?

– Да...

Я еще не знала о том, что завтра будет совершенно безумный день и мне не будет никакого дела до литературного творчества и вообще – ни до чего, потому что... но это будет завтра.

А сейчас я неожиданно вспомнила о том мальчике, в которого была влюблена когда-то, и даже пожалела о том, что не рассказала эту историю Инессе.

Его тоже звали Пашей, Павликом – как помощника Владимира Ильича, наверное, я именно потому вспомнила сейчас о нем. Нет, не только поэтому – я часто вспоминала о Павлике, своем школьном товарище, в последний раз тогда, когда ехала в Тишинск...

Ничего особенного в той детской истории не было, но перелистывать страницы тех лет приятно и немного грустно, приятно потому, что не было еще в моей жизни Вадима Петровича, болезни мамы, того страшного дня, когда от колена до середины бедра выжгли мне огненный шрам.

Ведь, если задуматься, я была совершенно нормальным человеком раньше, самым обычным ребенком – любила смеяться и играть, и никогда мне не снились по ночам кошмары, никаких надломов в физическом и душевном здоровье. Если бы природа не произвела на свет Вадима Петровича, я была бы сейчас нормальной девушкой, я, может быть, училась, или работала бы... или любила кого-нибудь!

А так...

Славный мальчик Павлик с юношескими яркими прыщами и комплексом Печорина, которым страдали многие в его возрасте, почему он вдруг обратил внимание на меня, почему я вдруг благосклонно ответила на его робкие ухаживания?..

Нам было лет тринадцать-четырнадцать, мы сидели за одной партой и, одинаково ненавидя математические науки, шепотом обсуждали модного, но исключительно непонятного Борхеса, экзистенциализм Сартра, Бермудский треугольник, египетские пирамиды, тайны внешней политики, причины алкоголизма, существование загробного мира, мистицизм Булгакова, концепции в современной архитектуре, влияние итальянской эстрады на нашу, сорта древесины, вкус мороженого, многообразие красок заката, китайскую медицину, болезнь Паркинсона, огни святого Эльма...

Вспомнив это сейчас, глубокой ночью, в полной темноте, я не могла не рассмеяться.

Тетушка в соседней комнате заворочалась и пробормотала что-то невнятное. Я его любила, я сходила с ума от любви!

От всех этих мыслей, веселая, встревоженная, взбудораженная, я даже подскочила на кровати, сон окончательно ушел.

Целый год, целый год чудесного пубертата – под конец было так мучительно хорошо болтать обо всем на свете, что стало необходимым чем-то сгладить это, и мы не смогли придумать ничего лучше, как поцеловаться. И неизвестно, чем бы наши отношения с Павликом закончились, если бы... но они вдруг закончились, и закончились потому...

Я сидела на кровати, обхватив руками голову. ...Они закончились потому, что Вадим Петрович разрушил их!

Он их разрушил. Он убил мою первую юношескую любовь.

Я продолжала постигать логику событий, прежде мне недоступную. Как я могла забыть, как могла не обращать на это внимания – во всем и даже в этом был виноват злой гений моего отчима!

Это было так – Вадим Петрович уже появился в нашей с мамой жизни, но я его еще не воспринимала всерьез, мы с Павликом часами болтали о мировых проблемах на последней парте, в четверти мне грозила двойка по алгебре, потом... что же было потом? А потом Вадим Петрович женился на моей маме, и я стала ощущать неловкость в его присутствии, он преподавал мне алгебру, но все еще было хорошо, мы с Павликом сидели по-прежнему рядом, чувствуя горячее дыхание друг друга... а дальше?

Поцелуя нам с Павликом было мало. Он как-то зашел к нам домой. Вадим Петрович морщился, мама умилялась и любовалась мной, любовалась моей любовью... наверное, уже тогда в воздухе витало какое-то электричество, уже тогда было ясно, что у нас с Павликом все серьезно. И что все это должно закончиться тем, чем кончается всегда, – только мама этой опасности не чувствовала, она просто любила меня и не верила в грубые законы природы, она даже предположить не могла, что нам с Павликом, двум первопроходцам, уже мало одного дыхания друг друга, мало случайных прикосновений, мама не знала, и я тогда не знала... а Вадим Петрович знал. Он потому и морщился, потому и протестовал против моей дружбы с Павликом, он видел, что скоро уже ничем это юношеское желание не обуздать.

Ужасный человек, он все испортил. Если б не он, были бы у меня сейчас прекрасные воспоминания. Конечно, можно предположить, что все могло закончиться как у Инессы, но я не верю... хотя все равно. Хоть сколько-то я могла быть счастлива. (А вдруг дети Инессы – от какого-нибудь одноклассника? Но об этом я подумаю потом, сейчас я могу думать только о своем прошлом...)

Отчим ревновал меня. Его соперником был мальчишка, прыщавый, глупый юнец, который сам не осознавал, что ему так легко плывет в руки... Вадим Петрович, наверное, именно так думал.

Однажды он запретил мне встречаться с Павликом, он говорил с мамой – дескать, нехорошо, неприлично, девочке надо только о точных науках думать... Мама тогда удивленно пожала плечами – она была очень далека от грубых мыслей – и сказала Вадиму Петровичу, что он не совсем прав. Она сказала, что Павлик милый мальчик из достойной семьи и ничего плохого не может быть, а Вадим Петрович...

У меня в голове вдруг опять все сорвалось, я соскользнула с ровной дорожки воспоминаний, логика событий тоже куда-то исчезла – я теперь могла думать только о своем отчиме.

Его лицо, когда он склонился над моими коленями, его язык, лицо мамы, мое лицо, которое отражалось в его глазах...

* * *

Утром я встала с тяжелым сердцем, но с твердой уверенностью в том, что мне удастся победить призраков прошлого. «Я буду счастливой...» – пробормотала я, едва забрезжил рассвет... «Я буду счастливой!» Инесса мне была нужна как никогда.

Я не особенно часто заходила к ней – уж не знаю почему, у нее всегда было тесно и вечно кто-то вертелся рядом – ее дети, родители, какие-то люди... Сегодняшний день обещал быть тяжелым, история со свадебным платьем двигалась к развязке, Инесса переживала за Рафика Буранова, и я не могла не зайти к ней.

Борис меланхолично и виртуозно играл Шопена, в комнате Глеба стояла тишина, Филипыч прошел мимо с бледным, безучастным лицом...

– Что так рано? – встретила меня Инесса.

– Разве? Все уже давно встали...

Она причесывалась перед большим зеркалом, в комнате царил страшный беспорядок, по экрану включенного компьютера плавали синие рыбы.

– Помнишь, ты меня вчера спросила...

– Ах, ты о том... Но теперь мне некогда, – извиняюще улыбнулась она. – Я надеюсь, нам удастся поговорить вечером. Ты не в обиде? Черт, здесь такой бардак... – Она споткнулась о пачку журналов на полу. – Невозможно работать в двух местах, вечно ничего не успеваешь.

Она была очень хорошенькой и очень юной в желтой ночной рубашке, золотисто-каштановые волосы колечками лежали над длинной тонкой шеей, точно у мальчишки.

– Ты похожа на Керубино, – вдруг сказала я. – Я тебе не помешаю?

– Нет, у меня есть еще минут десять. – Она бегала от зеркала к шкафу, потом вдруг кинулась к компьютеру, стала торопливо нажимать кнопки. Я села на уголок небрежно застеленной кровати и с улыбкой стала наблюдать за ней.

Как я уже говорила, в комнате у моей подруги было тесно, рядами стояли книги на стеллажах вдоль стен, валялись связки каких-то бумаг, множество безделушек... Но это был уютный беспорядок, я хотела бы обитать в такой комнате, здесь все говорило о жизни и о множестве дел, которые предстояло еще завершить.

– Когда-то у меня были длинные волосы, – произнесла она, не отрывая взгляда от монитора.

– Да ну!

Она достала с полки фотографию и бросила мне на кровать.

Юная девушка с длинными вьющимися волосами, больше похожая на русалку...

– Это ты? – изумленно воскликнула я.

– Собственной персоной!

– Боже, какая ты красивая, это просто невозможно... Нет, ты и со стрижкой хороша, но... Знаешь, кого ты мне напомнила? – решительно воскликнула я.

– Керубино?

– Нет, ты как Рамедиос из романа Маркеса «Сто лет одиночества»!

– Читала лет пять назад, но как-то с трудом припоминаю...

– Да та, что была настолько красива, что обрилась наголо и носила холщовый мешок вместо платья...

– Ну спасибо, и это ты говоришь перед показом...

– Нет, я к тому, что ты в любом виде будешь красива, хоть что с собой сделай. А вот если б я, например, лишила себя волос и нацепила рубище...

– Милое дитя! – Она поцеловала меня, защекотала. – Ты всегда что-нибудь придумаешь... Ты не забыла? Сегодня к пяти. Я тебя встречу у входа. Зинаиде Кирилловне я передала пригласительный, будет сидеть на самом лучшем месте, рядом с моей мамой. Нет, приходи к четырем, я проведу тебя за кулисы. Разузнаешь все, посмотришь изнанку дефиле, поговоришь с людьми – получится прекрасный репортаж.

– А Глеб с Борисом – придут?

– Вот еще, у них своих дел полно... Нет, ты подумай, очень интересны мальчишкам их возраста показы мод?!

– Ну да... Инесса, а вдруг у меня ничего не получится?

– Попытка не пытка... Уж хоть один абзац должен выйти! – засмеялась Инесса. Она уже одевалась, и я встала, чтобы разглядеть безделушки на стеллажах, стоявшие перед книгами. В основном это были изделия тишинских мастеров – нечто подобное было и у меня, – странные, смешные звери, и вещи, которые явно были привезены откуда-то издалека. Китайский монах с качающейся головой, костяные фигурки египетских богов, пестрые куклы в национальных одеяниях – то ли Малайзия, то ли Таиланд...

– Ой, какой хорошенький! – не сдержалась я, увидев котенка из резного камня.

– Сердолик... – рассеянно бросила Инесса, она была уже почти готова.

Котенок был чудо как хорош, из серовато-рыжего камня – он весь напружинился и подобрался, словно увидев перед собой бабочку или птицу, удивительно изящная и забавная вещица.

– Боже, это настоящее произведение искусства!

– Да, довольно ценная вещь, – пробормотала Инесса. Мне показалось или нет – но она вдруг как-то погрустнела, стала серьезнее. – И еще вот что...

Она торопилась – я это знала, но вытащила из шкафчика еще одну вещь – серебряный старинный медальон, нажала на крышку. На когда-то белой, но теперь пожелтевшей эмали, покрытой паутиной трещин, был изображен молодой черноволосый мужчина в военном мундире.

– Это настоящий раритет, – с печальной гордостью произнесла она, – старинная вещь.

– Да... – прошептала я как зачарованная. – Кто это?

На миг у меня в голове мелькнуло какое-то подозрение, но тут же исчезло, когда Инесса ответила:

– Франсуа Боле, офицер наполеоновской армии.

– Откуда?

– По наследству досталось, – небрежно ответила она.

– А вот это что... – Я потянулась вверх к золоченой китайской пагоде, но Инесса вдруг вскрикнула:

– Ах, я опаздываю! Потом, потом посмотрим... Мне сейчас в редакцию, а затем в Дом мод, еще кучу дел надо провернуть. Владимир Ильич нервничает!

Я проводила ее до крыльца. Она обернулась, помахала мне рукой и крикнула:

– Смотри же, не забудь – к четырем!

– Непременно...

Это был странный день – к полудню все вдруг исчезли, Борис перестал играть на фортепьяно, стало тихо, Филипыч не шаркал над моей головой, в соседнем дворе Люсинда не кричала на Милку – город затаился. Я сидела на балконе в жарких лучах летнего солнца и напряженно думала о том, кто был отцом детей Инессы. «Я расскажу ей свою историю, расскажу о Павлике – в ней должно что-то дрогнуть, я непременно замечу... В самом деле, как все просто – первая любовь, мальчик за соседней партой...»

После полудня пришла тетя Зина и сообщила мне, что вчерашнее сочинение все написали прекрасно, даже Головатюк отличился, сделав минимальное количество ошибок – как раз для того, чтобы получить твердую тройку.

– Теть Зин, а какие они у тебя? – спросила я. – Они влюбляются? У этого Головатюка есть... герлфренд?

– Герлфрендов у него нету, – серьезно ответила тетушка, – но вот с девочкой одной он крепко дружит.

Я хотела ее спросить, была ли и у Инессы школьная любовь и не могли ли ее дети оказаться результатом столь ранней страсти, но вместо этого сказала:

– Сегодня жарко...

– Да! Говорят, весь июнь будет таким.

У Дома мод я оказалась даже раньше четырех. С собой я захватила блокнот с ручкой и всю дорогу думала, каким должно быть название моей статьи. «Возрождение легкой промышленности на местах»? Слишком официально, даже официозно, кроме того, пока еще неизвестно, как пройдет показ. И на каких таких местах? «Интрига вокруг свадебного платья» – глупо, тем более что показ затевается не ради одной Машеньки Соболевой. «Черт, ничего у меня не получится...»

– Вызовите Аристову, – попросила я охранника у входа, который заявил, что я пришла слишком рано.

Через пять минут появилась Инесса с какими-то прищепками на голове.

– Пришла? – возбужденно крикнула она. – Это со мной...

Мы прошли в огромный пустой вестибюль.

– Инесса, ты понимаешь, я боюсь, у меня ничего не получится, – стала я жаловаться, но она меня не слушала. – Я тут придумывала название...

– Просто смотри, ни о чем пока не думай, слова придут потом, – заявила она. – Рафик вне себя... Алина опаздывает, у нее дочка вчера заболела, кажется, чем-то не тем ребенка накормили.

– Бывает, – рассеянно ответила я, с трудом вспоминая, кто такая Алина.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, потом по каким-то коридорам прошли в огромный зал, где царила страшная суета – в первый момент я даже растерялась, оказавшись в этом водовороте, – бегали полуголые девушки с бигудями на голове, носились какие-то тетки с вешалками на колесиках, стрекотали швейные машинки, кто-то кричал о том, что звук не идет, рабочий в синем комбинезоне хладнокровно разматывал провода, не обращая внимания на девиц, зеркала отражали свет и увеличивали вдвое суматоху, царившую в этом царстве моды...

– Посиди пока здесь, – сказала Инесса, посадив меня куда-то в угол. – Потом я проведу тебя в зал.

– А ты?

– Я сейчас... – Она умчалась, даже не заметив того, как неловко мне вдруг стало. «И черт меня дернул...» – опять подумала я, робко оглядываясь по сторонам. Но на меня никто не смотрел, не спрашивал, что я здесь делаю, потом какая-то девушка попросила застегнуть ей «молнию» на спине... постепенно я освоилась и стала немного понимать происходящее.

В дальнем углу, на фоне бархатных белых портьер, фотограф снимал уже одетых девушек, мимо пронеслась уборщица, шустро сметая с пола паутину ниток и обрезки тканей, рядом, за столом, пожилая швея стремительно подшивала полупрозрачный сарафан, которого дожидалась тощая брюнетка в розовом бикини, ничуть не смущаясь своей наготы, – приподняв брови, она читала книгу... «Акунин», – машинально отметила я.

К назначенному сроку все модели должны были быть накрашены, причесаны и одеты, следующая смена одежды шла бесперебойно – без торчащих ниток и с подшитыми подолами, но, самое главное, каждая из девушек обязана знать, как преподать зрителям свой образ.

– Помните, девочки, – вещал в центре зала молодой мужчина с аккуратным хвостиком на голове, – сейчас вы представляете городскую одежду средней полосы России, простую и без экзотических вывертов, – поэтому никаких негритянских плясок и зверских гримас! Все просто, скромно... но! При всем при том вы должны выразить некоторую приподнятость над обычной жизнью, над обыденностью – улыбайтесь, будьте веселее и энергичнее, заставьте почувствовать сидящих в зале радость жизни, показать, как удобно, комфортно вам в этой одежде... вы счастливы! Ирочка, Светочка, вы выходите первыми... не забудьте, вы – деловые женщины, у которых удачная личная жизнь... Марь Степановна, сделайте им чуть больше румянца, а то они какие-то бледные! Мы не в Париже, нам этот чахлый декаданс не нужен... Инес, моя сладкая, ты все знаешь лучше меня, тебе я ничего не буду говорить, но следом пойдет Анюта в белом, поэтому, Анечка, учти – ты играешь на контрасте, ты представляешь собой нечто противоположное, поэтому...

Молодой человек говорил спокойно и убедительно, слушать его было одно удовольствие, он словно гипнотизировал своими деликатными манерами, и я вдруг догадалась, он – Рафик Буранов, сын сельской доярки, патриот отечественной моды. Кто-то обратился к нему по имени, и точно – я угадала. Он ничуть не волновался, словно совсем позабыл об интриге с Машенькой Соболевой, я даже почувствовала некоторое разочарование.

Ко мне подбежала Инесса – в легком трикотажном платье с открытой спиной, яркая и взбудораженная.

– Как ты? Не заскучала? Видела нашего Рафика? Он вне себя, только что звонила Алина, предупредила, что еще задержится... ну, я думаю, все будет в порядке.

– Что-то по нему не заметно, что он волнуется. Свадебное платье – под занавес, в конце?

– Да. Кстати, мадемуазель Соболева явилась, она уже в зале. Хочешь, покажу?

Инесса схватила меня за руку, и мы подбежали к боковому выходу, тоже задрапированному белым бархатом, и осторожно выглянули в зал.

А зал был уже почти полон – местный бомонд оживленно переговаривался, сверкая золотом, бриллиантами и стразами, на задних рядах сидела публика попроще, среди прочих лиц я вдруг заметила Молодцову с напряженным, каменным лицом, по бокам которого раскачивались огромные серьги из янтаря – удивительно, как только ее уши выдерживали такую тяжесть.

– Кто этот человек? Это мэр, да? – воскликнула я, увидев на переднем плане солидного пожилого мужчину в темном костюме, который беседовал с другим почтенным господином возле высокого длинного подиума, у всех на виду.

– Да, а рядом с ним – кто-то из администрации, я забыла имя... А вон Маша Соболева, рядом со своей матерью и женихом!

Эти люди вызывали во мне самый неподдельный интерес – из-за тетки и сегодняшнего показа, который решал судьбу Рафика Буранова и местной промышленности. Было бы здорово, если б Маша Соболева оказалась патриоткой и заказала себе платье у Рафика, почему-то я решила, что жизнь тогда во всех отношениях пойдет на лад, хотя ерунда все это... что может зависеть от одного свадебного платья? Местная промышленность не пропадет, в этом я убедилась сама, когда стала с помощью Инессы владелицей небольшой коллекции швейных изделий, вполне конкурентоспособных...

Лицо мэра Соболева я хорошо помнила по плакатам, щедро развешанным по городу, правда, в жизни Герман Эрастович не выглядел столь патологически добрым и энергичным, как на этих самых плакатах, – обычный мужчина, наделенный властью и страхом потерять эту власть.

Странное чувство он вызвал во мне – когда-то этого человека любила тетя Зина, единственное родное существо на всем белом свете, она могла бы быть счастлива сейчас. Я попыталась найти в Германе Эрастовиче черты бывшего учителя математики и, признаюсь, не обнаружила ничего похожего – да, так и есть, обычный чиновник с короткой бородкой клинышком, и тогда я обратила свой пристрастный взор на жену мэра.

– Что еще ты там разглядываешь? – с любопытством шепнула рядом Инесса. – Хочешь пройти в зал? Вон там, в конце коридора, дверь. Правда, все ближние места заняты, но ничего страшного, тут все хорошо видно...

– Ах нет, я еще немного постою здесь... здесь гораздо интереснее!

Жена мэра была толстой мрачной женщиной с абсолютно белым, гладким лицом – да, такая могла увести чужого жениха, ничуть не мучаясь совестью. Я стала мысленно представлять, как все происходило в прошлом, – как тетя Зина любила Германа Эрастовича, как тот любил ее, как потом появилась эта бледная тетка и разрушила идиллию...

В зале шумели – не все успели рассесться, еще подходили опоздавшие, гремели стульями, покашливали, общий смутный гул вдруг перекрыл чей-то веселый смех.

Это смеялась Маша Соболева – и, странно, она почему-то не вызвала во мне неприязни. Она оказалась довольно пышной, крепкой девушкой с густыми длинными вьющимися волосами – настоящий тип русской красавицы, и по всему было видно, что она ничего не боится и ничто в этой жизни не может ее смутить. Мне кажется, я поняла, почему Рафику Буранову хотелось произвести на нее впечатление своим творчеством, – уж если ей что-то понравится, то понравится от всего сердца.

Рядом с ней сидел Автандил, ее жених – молодой человек с фиолетовым от щетины лицом. Таким мужчинам, наверное, показано бриться три раза в день, чтобы выглядеть прилично.

– Зверский у него вид... – пробормотала я.

– У кого? – с любопытством спросила Инесса.

– У жениха Маши Соболевой. Такой, наверное, зарезать может не задумываясь – если что не по его будет...

– О да, они друг друга стоят!

Я увидела свою тетю под ручку с Любовью Павловной – у них были самые лучшие места, в торце помоста, по которому должны были дефилировать модели.

Вышел ведущий – приятный мужчина с хорошо поставленным голосом – и принялся вещать о том, что все нынче возрождается у нас в стране, в чем уважаемая публика может сейчас легко убедиться.

– Это кто?

– Это заместитель Владимира Ильича...

– А почему не сам Владимир Ильич?

– Ты что! – хихикнула Инесса. – Он совершенно не способен говорить речи на публике, начинает дико стесняться.

– И ты все равно его любишь – такого? – осмелилась я спросить.

– Почему нет? – пожала она плечами. – Ладно, я побежала, а ты как хочешь. Хочешь, иди в зал...

Она исчезла, а я продолжала смотреть на свою бедную тетку. Инесса, безусловно, постаралась, достав им с Любовью Павловной самые лучшие места, но места эти были как раз недалеко от тех кресел, в которых расположилось семейство Соболевых. Я вдруг увидела, как Герман Эрастович обернулся и медленно, едва заметно кивнул головой. Тетушка вспыхнула, точно девочка, и тоже затрясла в ответ своей кудрявой седой головой. Я почувствовала, что сейчас расплачусь...

Я вернулась в костюмерную и забилась в тот угол, где сидела раньше.

Тем временем показ новой коллекции одежды начался, и обо мне окончательно все забыли. На подиум отправились Ирочка со Светочкой, обе в веселых брючных костюмах – светло-зеленом и светло-голубом, а когда они вернулись, в путешествие отправилась Инесса, потом та самая Анечка в белом, которая на контрасте... Своей очереди ждали другие, уже вернувшиеся торопливо переодевались, приводили себя в порядок перед зеркалами, Рафик Буранов вежливо кого-то наставлял.

Это была замечательная коллекция одежды – из недорогих и очень интересных тканей, простого и в то же время очень изящного кроя. Публика, я слышала, встречала каждый выход аплодисментами.

Я придвинула к себе роман Акунина и углубилась в чтение.

– Ты кто? – вдруг спросили меня.

Передо мной стоял Рафик. «Сейчас погонит», – с унылым удовлетворением решила я.

– Это со мной, – подскочила Инесса – оказывается, она ничего не упускала из виду. На ней уже был льняной оранжевый сарафан.

– Что за прелестное дитя? – с улыбкой спросил модельер.

– Прелестное дитя – моя подруга, зовут Оленькой...

– Интересно? – спросил Рафик.

– Да! Конец девятнадцатого века, предстоит коронация нового государя, случайно в водовороте событий оказывается Фандорин...

Буранова позвали, и он, извинившись, отошел.

– Глупенькая! – шепотом, едва сдерживая смех, произнесла Инесса. – Он спрашивал тебя, интересен ли этот показ!

– О господи! А мне показалось...

– Ну, будет, это ерунда... Почему ты не в зале, почему читаешь?..

– Я не могу, потом тебе расскажу! Но там, в зале, я заметила одну сценку... ах, Инесса, я не могу ни о чем думать, кроме как... не уверена, что смогу написать что-то... – с жаром, запинаясь, начала я.

– Опять! – укоризненно воскликнула моя подруга. – Опять эмоции сбивают тебя с толку! Ты не переживай, ты живи!

– Да, я пытаюсь, но...

– Кстати, Алина не придет! – тут же забыв обо всем, расстроенно сказала Инесса. – У ее девочки, оказывается, перитонит, увезли в больницу, и она с ней...

– Бедный Рафик! Как все неудачно.

– Да нет, это не смертельно и для Рафика тоже, всегда что-нибудь можно придумать, еще есть варианты.

Далее события стали развиваться таким образом, что я уже забыла о загубленной жизни своей тетушки, о приключениях Фандорина, потому что посреди костюмерной поставили безголовый манекен в свадебном платье – том самом, и Буранов распорядился нарядить в него какую-то Виолетту. Виолетта не была манекенщицей, но ее рост и формы как раз подходили для этого платья. Правда, она ничуть не напоминала Машу Соболеву – была смуглой, черноволосой, даже с темным пушком над верхней губой.

– Нет, не годится! – вдруг решительно воскликнул Рафик, на половине пути остановив примерку. – Как солдат в юбке! Пардон, Виолетта, но это совершенно не твой стиль, платье шилось под определенного человека... Ладно, несите мне то, атласное, Анюта, выйдешь со мной в конце...

Девушки ахали и сострадали, получилось, что Рафику даже пришлось утешать их – он сказал, что лично встретится с Машей и предложит ей посмотреть на творение его рук приватно.

– Так, может, даже лучше – без излишней аффектации, – заключил он.

– Рафик, голубчик, этой номенклатуре все равно не угодишь...

– Рафик, если мэр хочет быть избранным на второй срок...

– Да вообще, пошли они все!..

– Марь Степановна, сделайте Анюте глаза поярче! Где букет? Черт, не потеряйте его...

Честно говоря, платье, висевшее на манекене, не особенно поразило меня. На Анюту надевали другое, атласное, восхитительное, которое, по-моему, было ничуть не хуже, а может быть, даже лучше того, изначально предназначавшегося дочке мэра... Я улыбнулась и, вытянув шею, с удовольствием разглядывала эту сцену. Право, в самом деле на свете нет ничего непоправимого!

«Показ традиционно завершало платье невесты – классического кроя. В лучах ламп сиял и переливался белый атлас, и девушка-модель, представлявшая в нем невесту, невольно вошла в образ, и ее румянец...» – впрочем, это не румянец, а румяна, Инесса предложила бы мне чего попроще! Нет, надо было идти в зал и наблюдать за реакцией зрителей! Впрочем, еще не поздно – что я сейчас и сделаю. Ужасно интересно посмотреть на дочку мэра, ей должно понравиться это атласное платье...

Я бросила детектив и начала по стеночке, чтобы не мешать переодевающимся девушкам, пробираться к выходу. Инесса помахала мне издалека рукой – она уже сняла с себя оранжевый сарафан, и теперь ее закутывали в какое-то красное пончо... ей действительно очень шли яркие, вызывающие цвета.

Вдруг меня кто-то схватил за руку. Буранов.

– Как тебя... Оленька! – задумчиво и ласково произнес он. – На минутку. Так, девочки, сейчас пойдут купальники – побольше игривости, побольше улыбок! – крикнул он в сторону, а потом опять повернулся ко мне. – А что, если...

Я испугалась, что он хочет предложить мне продемонстрировать какой-то из купальников. Для женщин с не вполне стандартными формами, так сказать...

– И не думай! – выдохнула я, пытаясь вырвать свою руку. – Чтобы я...

– Нет, ты погоди. – Он подтащил меня к стоявшему посреди зала манекену с платьем. – Анечка, ты не обращай внимания, готовься, просто у меня возникла еще одна идея... Ах, как некстати с этой Алиной...

– Сорок восьмой размер, – кто-то громко произнес за моей спиной.

– И те же ямочки! – Одна из девушек, кажется, Ира, слегка ущипнула меня за щеку, проходя мимо.

– Она не сможет правильно пройти, испугается.

– Она еще лучше Алины!

– Нет, волосы и глаза...

Я испугалась еще больше.

– Ты только не перебивай меня, – мягко произнес Рафик Буранов. Вблизи от него пахло фиалками, и я заметила, что глаза у него подведены. Что сказала бы тетушка... – Милая Оленька, ты только не перебивай меня. Сейчас ты наденешь это платье, которое должна была представлять Алина, и мы немного с тобой прогуляемся.

– Что? – ничего не слыша и не понимая, переспросила я.

– Там, в соседнем зале, есть длинный помост – мы с тобой под ручку прогуляемся по нему – туда и обратно. И все.

– Ничего не бойся! – Рядом оказалась Инесса – она опять успела переодеться и была теперь в том самом наряде, в котором утром вышла из дома. Ее глаза сияли от восторга. – Рафик, в самом деле, она так подходит... Только туда и обратно!

– А мне что тогда делать? – недовольно спросила Аня – ей уже прикалывали к волосам фату.

– Ты будешь наготове, если с Оленькой что-то не так! Ведь это платье, что на тебе, мы уже показывали в начале весны, сама должна понимать...

– С Оленькой все будет в порядке! – с энтузиазмом воскликнула Инесса. – Это же замечательно, ты моя Золушка... репортаж от лица одной из участниц показа. Представь, как можно рассказать всю эту историю, получится настоящая сказка!

Эти слова она прошептала мне на ухо.

Сказка... Моя подруга умела надавить на романтические струны моей души – и словно в полусне я подчинилась.

Меня раздели тут же за ширмой, Инесса собственноручно нацепила на меня какой-то корсет.

– А ты? – спросила я. – Сейчас же купальники показывают, что же ты со мной...

– Я же говорила тебе – я этим не занимаюсь, для того девочки восемнадцатилетние существуют, да и Владимир Ильич против... Ах, Оленька, ты не о том сейчас думаешь!

На меня надели платье, низ быстро подкололи булавками, сразу три портнихи принялись его быстро подшивать с разных сторон. Буранов все это время был рядом, продолжая успокаивать меня своим мягким приветливым голосом.

– Накладные волосы нужны? – спросила парикмахерша. – Для Алины были приготовлены...

– Нет, пожалуй... – задумчиво произнес Рафик. Я уже сидела на табурете, укутанная простыней, чтобы не испортить платье косметикой. – У нашей Оли и так замечательные волосы, с накладными... с накладными все будет выглядеть как-то чрезмерно.

Сзади мне вертели волосы на щипцы, спереди накладывали на лицо грим. Я еще ничего не понимала, но постепенно страх и восторг охватывали меня. Я мечтала оказаться в свадебном наряде – и мечта моя сбылась... Как странно.

Кто-то снизу полез под платье, надевая мне на ноги туфли ледяными руками...

– Я боюсь! – взвизгнула я, чувствуя себя на вершине американских горок – еще миг, и меня понесет со страшной скоростью вниз, земля завертится перед глазами.

– Ничего не бойся, – сказал Буранов. – От тебя ничего не требуется, просто ты немного пройдешься со мной под руку.

– Я не умею...

– А здесь ничего и не надо уметь! – с мягкой насмешкой воскликнул он. – Просто держи спину прямо. Подбородок чуть выше... И все. Будь самой собой. Да, и еще – все время смотри на меня. Гляди на меня с любовью. Ну, попробуй...

Сквозь облака пудры я взглянула на него.

– Отлично.

С меня сняли простыню, расправили по плечам локоны – превращение из Золушки в принцессу совершилось ударными темпами.

Рафик надел длинный черный пиджак, какой-то чудной – классика пополам со стилем гранж, приколол к белой майке черный галстук-бабочку.

– Ты будешь не одна, ты будешь со своим женихом. Посмотри на себя... здорово, правда?

Мы стояли в центре костюмерной – девушки вились вокруг нас, пищали и хлопали в ладоши, в мои руки вложили букет. Инесса показала мне большой палец. «В самом деле, ничего же страшного... Я не в Москве, я в маленьком провинциальном городке, рядом люди, которые все ко мне хорошо относятся, в зале люди, которые тоже хорошо ко мне относятся, тетя Зина... интересно, узнает ли меня тетя Зина? Вот она удивится!»

И я нервно хихикнула, представив реакцию своей тетушки.

Зеркала отразили прекрасную девушку в белом, с едва заметным розоватым оттенком платье. Вышитый гладью корсаж, широкая юбка с чехлом из воздушной легкой ткани, совсем невесомая фата... вокруг декольте колыхались какие-то перья, нежно щекоча кожу. Платье, которое на манекене казалось мне ничем не примечательным, вдруг чудесным образом превратило меня в Царевну Лебедь.

– Как она на Машу похожа...

– Нет, еще лучше Машки!..

– Оля, Оля, ты не забыла?..

В зале одна мелодия сменилась другой, гремели аплодисменты, шумели голоса...

– Пора, – протянул Рафик мне руку.

– Ни пуха ни пера, – сказала Инесса, поцеловав меня в щеку.

Мы пошли к выходу.

– Ты знаешь Машу Соболеву в лицо? – спросил мой спутник.

– Да...

– Так вот, дойдем до конца подиума, поцелуемся, и ты кинешь свой букет Маше – она в первом ряду. Ты поняла? Традиция такая на свадьбах.

– Да... Целоваться обязательно?

– Оленька, детка, мы с тобой жених и невеста... О господи! Никаких французских поцелуев не требуется, просто прикоснемся друг к другу губами.

– Да...

– Голову держи прямо, смотри все время на меня, смотри с любовью! – последние слова он прошептал с отчаянием, потому что отступать было поздно.

Мы вышли из-за широкого занавеса, и зал встретил нас шквалом аплодисментов. Я была как будто во сне, еще не понимая происходящего, мы были высоко над толпой, ослепительно сверкнули вспышки фотоаппаратов. Зал был огромный, живой, он дышал и шумел, словно кит, выброшенный на берег волной, – жутко и страшно было мне, и в то же время я чувствовала какой-то вызов... Я смотрела только на Рафика, боясь повернуть лицо в сторону, я боялась, что у меня закружится голова.

Ведущий что-то говорил в микрофон, но я ничего не слышала. Платье стискивало меня, перья щекотали грудь, закрученные в спирали волосы слегка подпрыгивали на плечах – это была не я...

Медленно, словно в полусне, мы дошли до края подиума.

– Поцелуй! – одними губами прошептал Буранов.

Я едва прикоснулась к его губам.

– А теперь бросай букет...

Чтобы бросить букет, надо было посмотреть в зал. Так же медленно, с усилием, я оторвала взгляд от Рафика и повернулась лицом к толпе.

Сначала я ничего не увидела – только что-то темное внизу, колышущееся. Потом чьи-то лица...

Автандил смотрел на меня черными мрачными глазами. Рядом бесшабашно скалилась Маша, словно не догадываясь об интриге сегодняшнего вечера. Одобрительно похлопывал в ладошки мэр, с напряженным вниманием таращилась на меня его жена. Я вдруг осмелела и поймала в толпе тетушкин взгляд.

Она узнавала и не узнавала меня, Любовь Павловна сидела рядом с ней с открытым ртом... И страх покинул меня.

Я улыбнулась, засмеялась и помахала букетом тете Зине.

– Молодец! – одобрительно прошептал Буранов. – Хорошо держишься. А теперь...

Но дальше стало происходить нечто такое, что окружающее вновь показалось мне сном. Сном, переходящим в кошмар.

Прямо за тетушкой, в следующем ряду, сидел человек, который никак не мог тут находиться. Галлюцинация наяву...

Я поморгала глазами – еще улыбаясь, еще не веря в увиденное, – но он не исчез. Это лицо, этот взгляд...

– Да бросай же! – с досадой прошипел Рафик.

– Пошел к черту, – не слыша собственного голоса, ответила я и, продолжая улыбаться, швырнула свадебный букет, швырнула изо всех сил, словно камень. Букет пролетел над Машенькой – весело взвизгнув, она попыталась его поймать, еще над какими-то людьми, над тетушкой, которая неуклюже замахала руками, ошеломленная и смеющаяся, – прямо в этого человека. Жаль, что у меня в руках был не камень.

– Мимо, – констатировал Рафик Буранов, впрочем, безо всякой злости. – Не возьмут тебя в снайперы, Оленька. Ладно, отчаливаем назад...

Он развернул меня, и под оглушительные аплодисменты, которые показались мне канонадой, мы пошли назад. На сцене уже толпились люди, весело хлопали девушки, представлявшие летнюю коллекцию одежды Тишинского дома моды, где-то сзади я увидела Инессу... Показ был закончен, и далее по распорядку следовал фуршет. Какой еще фуршет?!

– Теперь развернись и поклонись еще раз, – сказал Рафик. – Ты молодец!

Но я вырвала у него руку и попятилась к выходу.

– Ты что? – за кулисами схватила меня Инесса. – Ты как?

Она еще улыбалась, но постепенно улыбка у нее на лице сменялась каким-то странным выражением.

– Испугалась? Да что с тобой!

За занавесом шумел зал, аплодировали манекенщицы, поздравляя Рафика, хлопнула бутылка шампанского, в костюмерной мы были одни – все это я отмечала краем сознания, но главная моя мысль была совсем о другом.

– Откуда он тут взялся? – с недоумением спросила я.

– Кто? Да вечно тебе что-то мерещится! Ты замечательно вышла, ты замечательно выглядела, ты так нас всех выручила... Оленька!

– Вадим Петрович сидел в зале, – спокойно сказала я.

– Кто? – в первый момент не поняла она, потом нахмурилась. – Вадим Петрович? Но этого не может быть – откуда он тут мог взяться?

– Вот и я говорю...

– Оля! – похоже, она совершенно мне не верила, думала, что я сошла с ума. – Черт, это я виновата, опять я виновата, что заставила тебя сделать это! Чрезмерные переживания...

– Ты тут ни при чем, – затрясла я головой, отчего мои локоны запрыгали по плечам пружинками. – И это платье... Ах, какое чудесное платье, но я не сразу поняла, насколько оно чудесное!

– Я тебе сейчас валерьянки...

– Ты что, не понимаешь?! – заорала я. – Вадим Петрович был здесь!

На крик из-за занавеса выскочил Буранов, румяный, с бокалом в руке, подведенные его глаза нестерпимо сверкали – он был более чем доволен сегодняшним дефиле.

– Что за шум, девочки? Оленька, милая, давай еще выйдем, там...

– Давай еще выйдем? – с ожесточением произнесла я, протягивая к нему руки. – Давай выйдем!..

– Оля, – огорченно сказала Инесса. Инесс де ла Фрессанж.

Зеркала отразили мою фигуру в полный рост, яркие лампы. Потом лампы вдруг закружились вокруг меня – почему? неужели землетрясение? – и я упала...

* * *

Все последующие события промелькнули передо мной тоже словно в полусне. Я, например, никак не могла вспомнить, как переодевалась в свой обычный наряд, как добралась до дома и как очутилась в своей постели.

Мне казалось, будто я сошла с ума и что Вадим Петрович оказался галлюцинацией. Но лучше б и правда он был галлюцинацией! Едва я начала осознавать происходящее, как тут же убедилась, что мой злой гений мне не померещился. Тетушка сидела рядом, убитая и разгневанная.

– Вот сволочь! – с чувством произнесла она слова, которых прежде я от нее не слышала. – Надо же, у него хватило наглости...

Она обращалась к кому-то, кто стоял у меня в изголовье. Я повернула голову и обнаружила Любовь Павловну, которая тоже всем своим видом изображала праведное возмущение.

– И как он туда подобрался-то! Тихой сапой...

– Оборачиваюсь – сидит, – с воодушевлением продолжила тетушка. – Сидит прямо за моей спиной и улыбается своей паршивой улыбкой. Сатириазис в чистом виде!

– Истинно так, – перекрестилась соседка, слегка озадаченная новым выражением. – Прямо рога и копыта! А потом букет стал нюхать.

– Тьфу!

– Теть Зин! – подала я голос. – Значит, это правда?

– Что, детка? – встрепенулась она.

– Значит, он мне не померещился?

– Ах, милая, я сама сначала не хотела верить...

– И что ему только надо! – с возмущением воскликнула Любовь Павловна.

– Известно что, – мрачно произнесла тетушка. – Он нас уморить хочет, хочет Оленьку убить. Маньяк!

– Натуральный псих!

– И еще в такой момент появился, прямо как в кино – уж не знаю, как Оленька прямо там, на помосте, не свалилась...

– Как он меня нашел? – спросила я.

– Известно как – догадался... что он, адреса моего не знал? – Тетушка была в самом мизантропическом настроении. – Что ж, нам теперь на необитаемом острове жить? А вот как ты думаешь, Люба, если я его убью, будет мне что-нибудь?

– Да господь с тобой, нечего об такого руки марать...

– Надо на него в милицию заявить. – В комнате появился Валентин Яковлевич. – Пойдем и напишем заявление...

– А где Инесса? – забеспокоилась я.

– Сейчас придет... Но, Оленька, несмотря ни на что, тебе так хорошо было в этом платье! – сквозь слезы улыбнулась тетушка. – Ты просто красавица – я сначала даже не узнала тебя... ты настоящий ангел!

Они втроем принялись наперебой расхваливать меня, а я глубоко задумалась. Значит, это был не сон, не галлюцинация. Как мне жить теперь? Уезжать из милого Тишинска совершенно не хотелось, да и ехать мне некуда было, только если опять в Москву, но там еще сложнее... В самом деле, не на необитаемый же остров!

– Да где Инесса? – с досадой воскликнула я.

Инесса появилась через полчаса, разогнала толпу возле меня – под предлогом того, что я начинаю нервничать от всех этих причитаний.

– Как ты? – спросила она, когда комната опустела. – Ты меня очень напугала, когда упала там...

– Второй раз в своей жизни упала в обморок, – печально констатировала я. – И все из-за него...

– Хоть бы как-то предупредил заранее, письмо написал... – усмехнулась она и с чувством поцеловала меня в висок. – Но ничего. Человек такое живучее существо...

– О чем ты говоришь! – с ужасом воскликнула я. – Я вот-вот умру...

– Не умрешь, – строго оборвала она меня. – Надо было ожидать, что Вадим Петрович снова появится. Ведь ты говорила, что он появляется время от времени?

– Да, но здесь... И что ему надо?!

Инесса пристально посмотрела на меня, минуту молчала, а потом произнесла спокойно:

– Я с ним говорила сейчас.

– Ты?!

– Да. А что такого? Нельзя всю жизнь предаваться одним эмоциям, надо разобраться. Я увидела, что возле Дома моделей Зинаида Кирилловна пытается поколотить какого-то мужчину зонтиком. Сразу догадалась... Он бежал, но мне удалось его догнать.

– И... и что он сказал тебе? – замирая, спросила я.

– Что он тебя любит, – ответила она просто.

Странно – я ожидала именно такого ответа, но почему-то меня эти слова ужасно возмутили. Я вдруг вспомнила свою бедную мамочку – какой она была, и что с ней сделал этот человек. Ее милое лицо – прекрасное и нежное – живо нарисовалось в моем воображении. Никогда и никто ей не давал ее лет, она казалась много моложе, чем на самом деле, даже первые легкие морщинки, даже консервативный, строгий стиль одежды не прибавляли ей лет. Вечный беби-фейс, как сказала бы Инесса. Все вокруг считали, что я похожа на нее... Я провела ладонями по лицу, стирая слезы.

– Зачем он сюда приехал? – строго спросила я.

– Чтобы увидеть тебя. Он хочет с тобой поговорить...

– О чем, о чем нам с ним говорить! – в отчаянии вскричала я. – Подлый негодяй, убийца...

– Я тоже думаю, что ничего нового он тебе не скажет. – Инесса неожиданно зевнула.

Я хотела было обидеться на нее, но потом решила, что сегодняшний день просто утомил ее.

– То есть?

– Ну... Всякие эмоции, слезы и сопли... ах, я не могу без тебя жить, ах, я тебя люблю, ах, поговори со мной... Ведь он подобным образом обращался с тобой и раньше?

– Да, – немного подумав, ответила я.

– И ты кричала ему в ответ, что он подлый негодяй и убийца, да? То есть разговора как такового у вас еще не было. Знаешь, это может длиться бесконечно. Всю жизнь.

– Я не хочу... всю жизнь! – в ужасе воскликнула я.

– Значит, вам надо поговорить по существу.

– Нам – поговорить?! То есть ты считаешь, что я должна с ним встретиться?! Вот так – согласиться и пойти к нему, чтобы потом...

– Да ты пойми, – устало перебила меня Инесса, – он просто так не отстанет. И ты просто так не успокоишься, тебе надо выговориться по существу, а не брызгать во все стороны эмоциями. Вы оба сойдете с ума, вы убьете друг друга рано или поздно...

– Ладно, – решительно согласилась я. – Ты права... я поговорю с ним. Но не сейчас! Я должна подумать. Придумать, что ему сказать, чтобы он раз и навсегда...

– Согласна. Тебе просто надо успокоиться... Я попытаюсь объяснить это Вадиму Петровичу, надеюсь, он поймет и не станет форсировать события.

Я бросилась Инессе на шею.

– Милая, хорошая, ты все знаешь... а тетя?

– Тете мы ничего не скажем! – засмеялась она. – Тетя не поймет всей этой психологии.

– Правильно! Тете мы ничего не скажем!

– Он странный человек, – вдруг сказала Инесса задумчиво.

– Он? Вадим Петрович? – с ненавистью переспросила я.

– Да. И он не показался мне таким уж маньяком и негодяем.

– О, сначала это трудно заметить, но потом вся его сущность... – горячо начала я.

– Он болен.

– Болен? То есть ты уверена, что он псих? Может быть, его стоит сдать в дурдом? Как-нибудь все так подстроить...

– Он болен любовью к тебе. Нет, он не вполне псих, хотя, безусловно, во всем этом есть что-то нездоровое. Наркотическая привязанность...

– Наркотическая? У него – ко мне, да?

– Да. И поэтому вы должны поговорить, чтобы он понял, что ты не совсем тот человек, которого он себе вообразил. Он спокойный, тихий, даже как будто робкий... во всяком случае, так мне показалось, когда я говорила с ним. И он способен думать только о тебе. Все остальное для него просто не существует. Наркотическая зависимость...

– Как ты думаешь, он способен меня убить? Ну, например, когда окончательно поймет, что я никогда не буду ему принадлежать?

– Вряд ли... Скорее он на себя руки наложит.

– Вот и хорошо, вот и пускай накладывает...

Далее события развивались следующим образом.

Утром тетушка пошла в милицию, где работал один из ее бывших учеников на какой-то начальственной должности. Она рассказала ему всю историю, рассказала о том, что преследователь ее любимой племянницы появился в нашем городе и надо срочно что-то делать.

Бывший ученик, а ныне милицейский чин в звании капитана, сразу проникся сочувствием и пообещал помочь. Но к Вадиму Петровичу совершенно невозможно было придраться в законодательном отношении, он как будто даже нарочно выполнил все формальности, которые должен выполнить человек, приехавший в чужой город, он был чист и неподсуден во всех смыслах.

Тетушка напомнила, что Вадим Петрович опасный маньяк, на что ее ученик сказал, что данный факт не подтвержден формально, что прецедентов не было и Вадим Петрович имеет полное право жить где угодно и делать что угодно... до тех пор, пока не преступит закон.

– Разумеется, при первом же нарушении я применю санкции, – сказал бывший ученик. – Мы возьмем этого человека под наблюдение...

– Ага, пока он не убьет Оленьку, правды нам не видать! – всплакнула тетушка.

– Ну что я еще могу сделать, Зинаида Кирилловна! Не пошлю же я к нему бойцов ОМОНа для показательного избиения...

– Воспитала на свою голову гуманистов! – с сарказмом заявила тетя, когда оказалась дома. – Могли бы и побить немножко этого ирода. Чего он сюда приехал! Но ничего... один только неверный шаг с его стороны...

И она злорадно потерла руки. Но я ее оптимизма не разделяла. Я знала, что ничего такого Вадим Петрович не сделает, потому что больше всего на свете он хочет видеть меня. Старый хитрый лис. Дьявольски хитрый...

А тем временем лето было в разгаре – установилась на удивление тихая, теплая погода, настоящий подарок для метеопатов. Порывы майских пронзительных холодов давно закончились, а до июльской изнуряющей жары еще далеко.

Вадим Петрович где-то затаился – и в какой-то момент мне даже показалось, что его и нет вовсе... Я знаю, в том была заслуга Инессы, моей дорогой подруги, – это она обеспечивала мой покой. Трудно представить, что бы со мной сталось, если б ее не было рядом...

Вскоре после того знаменательного показа мод она зашла ко мне и позвала с собой.

– Днем у меня дела в редакции, а сейчас пойдем прогуляемся немного.

– Идем, – легко согласилась я. Одна бы я точно не решилась выйти из дома, а с ней я ничего не боялась.

Клавдия Степановна Молодцова мыла полы в коридоре. Она с любопытством взглянула на меня и елейным голоском спросила, вполне ли я осознаю, что делаю, и не лучше ли дождаться тетушки, ибо тот человек может появиться в любой момент... В маленьком городке ничего невозможно скрыть, а уж ближайшие соседи знали теперь мою историю во всех подробностях.

– Вот вы моете полы, и мойте себе дальше, – ледяным голосом прервала ее Инесса. – Она сама способна за себя постоять. Лучше бы за Аким Денисычем следили...

Молодцова побледнела от ненависти и ничего не ответила.

На крыльце сидел Филипыч и читал газету.

– Добрый день, девочки... Оленька, а ваши фиалки у меня завяли.

– Черт, как они мне надоели, – с досадой сказала моя спутница, когда мы отошли от дома. – Душевные инвалиды. Да не оглядывайся ты по сторонам, его здесь нет!..

– Чего ты на Молодцову накинулась, она и так несчастная...

– В первую очередь она делает несчастными других. Старая сплетница.

Я вдруг подумала, что Молодцова в свое время небось попортила немало крови Инессе, когда появились на свет Борис и Глеб.

– Ты... – нерешительно начала я.

– Нет, это ты прости меня! – Она засмеялась и стала прежней Инессой, бесшабашной и легкомысленной. – Эти люди способны кого угодно довести... постарайся не быть такой.

– Обещаю. – Я хотела броситься ей на шею, но какая-то глупая стеснительность на меня вдруг напала. Я ее обожала...

В центре Тишинска мы зашли в небольшое кафе и выпили по чашечке кофе. Здесь было много людей, и мне уже надоело оборачиваться.

Мы поболтали с Инессой о том о сем, потом она предложила отправиться с ней в редакцию.

– Посмотришь, что я еще умею делать, не только одежду показывать...

Это было прекрасное предложение, но я вдруг отказалась. Мне так хотелось быть сильной, так не хотелось, чтобы и меня Инесса считала «душевным инвалидом», что я сразу придумала себе дело.

– Пойду в библиотеку, – сказала я. – Марк обещал сегодня новые поступления.

– А не боишься одна? – хитро прищурилась она на меня.

– Нет, что ты!

Она ушла.

На соседней улице за мной увязался Костя, но первый раз я не почувствовала раздражения от его навязчивого преследования, он показался мне почти другом, хотя и не решался подойти ближе.

В библиотеке я взяла Рембо и Вийона – это тоже в своем роде было протестом (никакой русской страдательной лирики, никакой достоевщины!), и демонстративно уселась в скверике напротив. Было тихо и тепло, гудели шмели над клумбой, и сладко пахло цветочной пыльцой... В кустах стоял Костя и сосредоточенно крутил фигуру из проволоки.

Я читала и одновременно думала об Инессе, и мысли о ней придавали мне уверенности и азарта. Как она хороша, а раньше, в юности, это вообще было что-то сумасшедшее! Там, на старой фотографии, которую она мне показала несколько дней назад, была изображена не девочка, не девушка, не женщина и вообще не человек – а нечто сверхъестественное, инфернальное... Ах нет, инфернальное – это словечко как раз из русских романов прошлого века, где герои до самой смерти оплакивали потерю своей невинности, – к моей подруге это нельзя было применить, она ничего не теряла, она только нашла. Эти длинные тяжелые волосы, огромные черные тени под глазами... почему черные, ведь она совсем юной была тогда? Впрочем, догадаться легко – она снималась днем, солнце светило сверху, и эти тени под глазами, скулами, у крыльев носа были лучше всякого грима. Сейчас летнее солнце точно так же светит на меня, и волосы мои распущены... Что еще было изображено на фотографии?.. Хочу быть похожей на нее. А лет через десять, когда все позиции будут завоеваны и я стану зрелой, сильной женщиной, непременно подстригусь коротко – чтобы все, все было как у Инессы... К тому времени я забуду свои страхи и комплексы, сделаю карьеру... какую? Впрочем, не важно какую, все равно сделаю... я буду жить в Москве (не век же мне в Тишинске куковать, я сюда только для поправления здоровья приехала!), а Инесса... Нет, Инесса пускай живет в Тишинске. Как-нибудь летом я приеду сюда, и она скажет мне: «Оленька...»

– Оленька! – кто-то тихо произнес рядом со мной. Я открыла глаза и забыла, о чем только что мечтала.

Рядом стоял Вадим Петрович. Я снова закрыла глаза, а потом открыла.

– Я присяду, ладно? – Он осторожно опустился на противоположный край скамейки. – Оленька...

Странно, чего я так испугалась – в маленьком городке найти человека легко. Ведь он и приехал сюда именно для того, чтобы найти меня. Но о чем мне с ним говорить? Я еще не придумала тех слов, которые должны поразить его в самое сердце, которые должны убить его...

– Как вы нашли меня? – холодно спросила я.

– Просто шел сейчас по дороге и вдруг увидел... Ах, какой замечательный, тихий город, и столько цветов...

Меня сразу затошнило.

– Нет, я не о том, – преодолевая приступ дурноты, с отвращением произнесла я. – Как вы вообще меня нашли?

– У меня был адрес твоей тети, помнится, еще твоя мама...

– Господи! – Я закрыла лицо руками. Нет, говорить с ним было выше моих сил!

– ...я несколько раз тебе звонил – там, в Москве, но никто не подходил, потом караулил возле дома... соседи сказали, что ты в больнице. Туда меня не пустили. Туда вообще никого не пускали!

– Да, это одно из условий лечения, – пробормотала я.

– ...а потом ты снова куда-то исчезла. Я ходил к доктору – бородатому такому, дикого вида...

«Ян Яныч», – догадалась я.

– ...он тебя лечил, но он ничего не сказал мне, и тогда я решил, что ты, возможно, уехала к тетке.

– Вам не приходило в голову, – дрожащим голосом произнесла я, – что я, Вадим Петрович, совсем вам не рада?

– Приходило, – ответил он и потупился. Когда он не смотрел на меня, я позволяла себе глядеть на него – тогда, в Доме мод, я толком не успела рассмотреть своего врага. Изменился ли он? Теперь я видела, что он ничуть не изменился. Странно, а я хотела, чтобы он побыстрее состарился и умер... Сколько ему сейчас? Лет тридцать восемь, сорок – он был моложе моей бедной мамы... «Нет, все-таки тридцать восемь», – с огорчением вспомнила я.

– Вы надолго сюда? – в тайной надежде, что услышу какой-то определенный срок, спросила я. Если б я точно знала тот день, когда он исчезнет, мне стало бы легче. Но он ответил:

– Я не знаю, как получится... Вообще-то я договорился со своим коллегой, что он заменит меня летом.

– Целое лето?! – с отчаянием воскликнула я. – Вы что, целое лето хотите мне испортить?

Я невольно посмотрела на Костю – но от него не было никакого толку, он продолжал нервно крутить в руках проволоку, может быть, чуть быстрее, чем обычно.

– Оленька, девочка... – прошелестел Вадим Петрович. – Если б ты только могла понять...

Мне хотелось заплакать, зарыдать во весь голос, но я справилась с собой. «Буду мужественной, – стиснув зубы, решила я. – Не дам ему повода думать, что он может манипулировать мной. Пусть увидит, что я совсем не такая, пусть увидит, как бессмысленны все его поступки!»

– Это все лирика, – тихо сказала я. – Впрочем... Где вы остановились?

– У женщины одной, – с готовностью произнес он. – У старушки...

– Ах, мне совершенно безразлично...

– Нет, правда, она уже старуха. Живет недалеко от вас. Вдова.

– Вдова Чернова!

– Так ты знаешь? Впрочем...

Он еще что-то промямлил, глядя на меня тоскливыми, собачьими глазами. Он мне ужасно не нравился, он мне не нравился даже вне зависимости от его поступков – бледный, с короткими светлыми волосами, с уже намечающимися залысинами, с этим неприятным ртом, который то ли смеялся, то ли страдал...

Я молчала, а он, наверное, воспринял мое молчание как поощрение и заговорил оживленно и быстро, раздражающе жестикулируя руками:

– Я искал комнату неподалеку от тебя, а Чернова любезно согласилась... Вообще, здесь очень милые люди! Вдова рассказала мне о тебе, о том, как ты тут живешь, о Зинаиде Кирилловне и о той милой женщине, с которой ты дружишь, она еще со мной говорила после показа мод... Я так удачно попал на этот показ! Только приехал, только снял комнату – моя хозяйка рассказала о нем, о том, что ты там будешь, ведь твоя подруга... Инесса, да?.. участвует в показе. Но я никак не ожидал, что и ты... Я, правда, опоздал – немного заблудился, но зато мне досталось очень хорошее место – как раз напротив... Господи, я тебя даже не узнал сначала! – с восторгом, с придыханием сказал он и потянулся ко мне с явным намерением ухватить мою руку, которой я упиралась в скамейку.

– И не вздумайте! – вспыхнула я, и Вадим Петрович тотчас же отшатнулся.

– Я вообще тебя не узнаю, ты другая, совершенно другая, ты стала еще лучше, еще прекрасней. – Он скорчил странную гримасу, как будто собрался плакать. – Ты всегда была хороша! Но сейчас...

– Я в ваших комплиментах не нуждаюсь, – буркнула я, но мой собеседник этого не услышал.

– ...в этом свадебном платье! Ты была похожа на серебристое облачко, на солнце, на лето – как богиня Флора, ты знаешь?

Я вдруг некстати вспомнила, что дворничиху у нас в Москве тоже звали Флорой.

– Ты улыбаешься... – мечтательно протянул он. – Значит, я могу надеяться, что прошлое забыто? Да-да, забудем о прошлом, забудем, что мы когда-то были знакомы, – давай вообразим, что мы только что встретились и еще ничего не знаем друг о друге...

– Забудем? – возмутилась я. – Вы негодяй, вы убийца, растлитель – такое невозможно забыть!

– Что ты такое говоришь! – испугался он, хотя слышал эти слова уже не первый раз. – Я же ничего такого не делал – и ты это прекрасно знаешь...

Я чуть не задохнулась от возмущения.

– А мама отчего умерла? Вы помните, отчего умерла моя мама?!

– У нее было больное сердце, – ответил этот человек, невинно хлопая ресницами.

«Пожалуй, я его убью. Прямо сейчас, – вдруг мелькнуло у меня в голове, и я критически осмотрела фигуру Вадима Петровича. – Я его задушу голыми руками... А что? Не такой уж он крепкий, вряд ли он станет сильно сопротивляться...»

– Так... хорошо, – зловеще произнесла я. – Ну а что со мной вы сделали, помните?

– Ничего, – быстро ответил он. – Ничего.

– А... – В голове вдруг все переклинилось, только мысль об Инессе еще держала меня на плаву. – Вадим Петрович, – вдруг неожиданно спокойно сказала я, – вы о чем-то хотели поговорить со мной? Я так понимаю, что одними признаниями в любви вы не ограничитесь... Вы ведь не просто так сюда приехали – не только же для того, чтобы сообщить мне, какая я красивая?

– В общем, да... – вздохнул он. – Есть кое-что...

– Ну так говорите... В чем же дело?

К мучительной тошноте прибавилась еще и головная боль.

Вадим Петрович снова вздохнул и начал:

– Как ты знаешь, Оленька, я честно пытался забыть о тебе. Я ведь не дурак, я прекрасно понимал, что ты ни за что и никогда... Я честно пытался жить как все нормальные люди! Я даже два раза вступал в законный брак – после того... ну, после всего этого.

Про то, что мой отчим еще делал попытки жениться, я не знала, и его признание возмутило меня еще сильнее. Да как он смел!

– Но это было все не то, – тихо продолжил он. – Я думал только о тебе. Ты помнишь – несколько раз я появлялся, пытался поговорить с тобой...

– Помню, – шевельнула я губами.

– Ты не хотела меня слушать. Ты не хотела меня слышать. Так вот... это – последняя попытка. Клянусь, я больше никогда не потревожу тебя, моя милая, моя славная, моя сладкая...

– Слава богу...

– Но погоди! Я тебе сказал, что договорился об отпуске на лето – но это только потому, что страшно сжигать за собой сразу все мосты, у меня есть один шанс, что ты... что ты, может быть, в этот раз меня не отвергнешь. Только один шанс, хотя я, когда гляжу на тебя сейчас, уже ни на что не надеюсь.

– Ничего не понимаю...

– Все очень просто – если ты отвергнешь меня окончательно и бесповоротно, то я... Оля, ты пойми – для меня есть только ты и никто больше, я уже убедился! – с отчаянием воскликнул он, отчего Костя в кустах еще быстрее завертел своей проволокой. – Кто это? – с подозрением спросил Вадим Петрович. – Что надо этому молодому человеку?

– Это местный дурачок... – рассеянно бросила я. – Постойте, кажется, я наконец поняла вас. Вы собираетесь покончить с собой, если я – как вы изящно выразились – отвергну вас?

– Да, – заморгал он глазами, как будто собираясь плакать. Меня это известие привело в восторг, я даже забыла о головной боли. Я словно ожидала от него этих слов.

– Чудесно. Чудесно! – захлопала я в ладоши. – Немедленно...

– Что?

– Немедленно приводите свой план в исполнение. Я знать вас не хочу. Вы негодяй, убийца и растлитель. Немедленно! Только, умоляю... – с жаром добавила я. – Выберите веревку покрепче. И, главное, убедитесь еще в том, что гвоздь хорошо забит! А то, знаете, получится не трагедия, а фарс.

Я хотела рассказать ему о Филипыче, но передумала.

– Оленька, но я совершенно серьезно...

– Я тоже! – Я уже не могла находиться с ним рядом, вскочила и бросила в него томик Вийона. – Скорее бы вы сдохли...

Книжка, перевернувшись в воздухе, попала почему-то прямо в лоб невинному Косте. Он вскрикнул, как заяц, и убежал. И я тоже убежала, даже не думая о том, что придется мне выслушать от Марка, я думала только о том, чтобы поскорее Вадим Петрович оказался в аду. Там ему самое место!

Вечером мы говорили с Инессой. Она пришла поздно и вся была еще в мыслях о социально-политическом устройстве России – они в тот день в редакции обсуждали статью одного очень умного человека, который утверждал, что будущее нашей страны в ее прошлом.

– Скоро крестьяне опять пересядут на лошадей, строить будут только из дерева, а глобальное потепление – полная ерунда, его придумали капиталисты в коммерческих целях... – бормотала она, бегая по своей комнате.

Я держала в ладонях сердоликового котенка и с каким-то болезненным наслаждением любовалась его хитрой мордашкой. Удивительно талантливая скульптура...

– С Вадимом Петровичем сегодня говорила... – пробормотала я как бы между прочим. Инесса тут же остановилась, пристально посмотрела на меня.

– Что? И ты молчишь! Ах, пожалуйста, оставь в покое эту дурацкую игрушку, расскажи мне все... Как ты держалась?

– Я держалась хорошо, – сообщила я с усмешкой, – только пострадали невинные... Нет, не пугайся, я хотела кинуть в Вадима Петровича книжкой, а попала в Костика, нашего дурачка.

– Н-ну, твои способности к метанию я знаю хорошо... А что ему надо было?

– Вадиму Петровичу? Известно что... Прощения и примирения. Нет, в этот раз он сообщил мне, что решил свести счеты с жизнью, раз я его отвергаю.

– Чушь! – быстро произнесла Инесса. – Типичный шантаж.

– Да-да, я тоже так подумала... Он будет преследовать меня бесконечно, я знаю.

– Ты погоди, мы что-нибудь придумаем, – решительно сказала она, обняв меня за плечи. – Что-нибудь особенное, радикальное, что раз и навсегда избавит тебя от этих мучений.

– Я, кажется, догадываюсь, потому что «раз и навсегда» – это...

– Дурочка, почему ты все время о мрачном! Идем-ка на балкон, подышим свежим воздухом.

Мы вышли на наш старый балкон в стиле барачного барокко. Было совершенно темно и тихо, в конце улицы, среди листвы, горел одинокий фонарь да светила лампочка на веранде Потаповых.

– А вдруг и правда он на себя руки наложит? – шепотом спросила я.

– Ерунда. Очень маловероятно, – твердо ответила Инесса.

– Но все-таки шанс есть?

– Н-ну...

– Шанс есть, – шепотом подтвердила я, чтобы тетя Зина не слышала нас с соседнего балкона. – Я желаю ему смерти, но так... абстрактно. Сегодня вечером я думала, что будет, если он умрет, испытаю ли я облегчение.

– И?.. Впрочем, не отвечай, я и так знаю – не испытаешь.

– Правда, – с отчаянием согласилась я, собираясь расплакаться. – Есть что-то такое... внутри меня, от чего мне никогда не избавиться. Будь он хоть трижды мертв...

– Перестань, – ущипнула меня Инесса. – Посмотри лучше, какая замечательная ночь!

– Сверчки поют...

На крыльцо соседнего дома вышла Люсинда и выплеснула что-то из ведра на землю.

– Вот кто не страдает, – пробормотала я.

Атласный халат Люсинды переливался в темноте фосфоресцирующим светом.

– Почему ты так думаешь? Страдают все, – философски заметила Инесса, закурив тонкую ментоловую сигаретку.

– И она? – кивнула я на дом напротив.

– Да. Только это дела давно минувших дней, сейчас у нашей соседки все хорошо, но были времена... Мы ведь с ней в одном классе учились.

– Да что ты! – ахнула я. – Не может быть!

– Только не говори мне, что я выгляжу гораздо моложе Люси, – кокетничая, важно произнесла Инесса. – Она хоть и толстая, но старухой не выглядит.

– Да, но... вы такие разные. Вы очень разные, вас даже в одном классе невозможно представить! «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань...»

– Господи, ты такая болтушка! – хихикнула Инесса. – Но тем не менее... – Она снова стала серьезной. – Сразу после школы они с Мишей Потаповым поженились, и началась череда страданий.

– Он ее бил? – с ужасом спросила я.

– Нет, что ты... Очень долго у них не было детей. Нечто гинекологическое... Больше десяти лет Люсинда, как ты ее называешь, страдала и переживала, и если б не поддержка Миши... Было опробовано все – и достижения современной медицины, и народные средства, и еще черт знает что... А потом неожиданно появилась Милка – уж не знаю, в результате ли заговора или нового лекарства, и наша Люся успокоилась.

– Замечательно... – пробормотала я. История толстой Люсинды меня мало трогала.

– Вот сволочь... – неожиданно воскликнула Инесса, взмахнув сигаретой. – Ты посмотри! – Она указала куда-то в темноту. Первая моя мысль была о Вадиме Петровиче, но я увидела спешащего куда-то Глеба.

– Куда это он? – удивилась я. – Так поздно...

– На свидание, полагаю, – недовольно произнесла Инесса. – Я ее видела. Настенькой зовут.

– Так позови его, верни! Ему еще рано... на свидания.

– Вот еще. Он свободный человек, – неожиданно вздохнула она. – Сам разберется...

Ночью я долго не могла заснуть и думала почему-то о Глебе. Господи, как он, наверное, счастлив, и вообще, как хорошо быть счастливым в шестнадцать лет, и я могла бы... если бы не этот человек.

Когда-то давно, тысячу лет назад, Павлик назначил мне свидание. Даже более того – он пригласил меня домой. Это произошло как раз после первого поцелуя, когда нам обоим, выражаясь молодежным сленгом, словно снесло крышу, вернее, почти снесло – и эта крыша болталась на одном, последнем гвоздике, и достаточно было легкого дуновения ветерка, чтобы потом уже ни о чем не жалеть. Или жалеть всю жизнь... но не суть важно. «Может случиться непоправимое», – как выразился Вадим Петрович, обозначив радикальность предстоящего события.

Помнится, вечером, когда все домашние были в сборе и мы ужинали, я в разговоре случайно обмолвилась, что Павлик пригласил меня домой. Разумеется, маме ничего плохого не пришло в голову, она только улыбнулась смущенно и покраснела, но не сказала ни слова, потому что боялась оскорбить мои чувства. Вообще, все, что касалось этой сферы... Например, я думаю, если ей и снились когда-нибудь эротические сны, то только в иносказательной форме – Адам с фиговым листком надкусывает яблоко, поезд мчится в тоннеле, бабочки порхают с цветка на цветок, пчела готова выпустить жало... настолько она была целомудренна, а представить себе первый сексуальный опыт дочери-школьницы она вообще не могла.

– А родители твоего Павлика дома будут? – вдруг спросил Вадим Петрович. Мама опять вспыхнула и укоризненно посмотрела на мужа, но он словно бы ничего не заметил.

Это уже были те самые времена, когда я перестала слышать отчима, когда я уже не могла дышать в его присутствии, когда я не садилась на стул, если он только что встал с него.

– Вадик, она же еще совсем ребенок... – пробормотала мама.

– Этот ребенок уже в восьмом классе, – тихо, но очень значительно произнес Вадим Петрович. – Оля, если тебе не трудно, ответь мне.

– Что? – вздрогнула я.

– Я тебя спрашиваю, – он чуть повысил голос, – будут ли дома у Павлика его родители?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Нет, наверное. Все на работе... Кто же днем дома сидит?

– И что вы будете делать? – продолжал спрашивать Вадим Петрович.

Я прекрасно знала, к чему он клонит, но никак не связывала страхи и подозрения взрослых с собой, я про себя точно знала, что я совершенно особое существо и со мной ничего плохого случиться не может. Напротив, я видела в жизни только хорошее, и сейчас все самое хорошее заключалось в Павлике – жгучее, прекрасное, сумасшедшее чувство, лучше которого я ничего не знала. Хотелось только продлить, растянуть его, довести до высшей точки. И это ничего общего не имело с представлениями взрослых о любви. Я помнила губы Павлика на своих губах, я хотела повторить то же самое у него дома, где бы никто нам не мешал, а не в уличной подворотне, не при свисте ледяного зимнего ветра, и чтобы не шарахаться от каждого прохожего. Что в этом плохого?

– Решать задачи по алгебре и геометрии, – скромно ответила я, и в моем ответе был дерзкий, скрытый от ушей непосвященных вызов: «Не тебе учить меня счету...»

Вадим Петрович побледнел еще больше.

– Мусенька, и ты ей это позволишь? – обратился он к моей матери.

– А почему нет? – удивилась та, как раз очень довольная моим ответом.

– Ты знаешь – может случиться непоправимое, – сказал он тогда негромко свою знаменитую фразу.

– О чем ты говоришь? – рассердилась мама. – Что за чушь, о каком таком непоправимом ты говоришь! Дети будут заниматься математикой, и я в этом ничего плохого не вижу...

Разговор далее не продолжался, и остаток вечера Вадим Петрович провел в каком-то оцепенении у телевизора. Он смотрел «Поле чудес», которое не смотрел никогда, он слушал новости, к которым был равнодушен, а потом до последней минуты созерцал прямую трансляцию из Ла Скала, откуда передавали какую-то оперу, хотя до того неоднократно признавался, что от оперного пения у него начинает болеть поджелудочная железа.

Утром он рано ушел на работу – у него была первая смена, – а вернулся ровно через полчаса после того, как я прибежала из школы. Я накрутила челку на щипцы и обвела губы специальным блеском.

– Ты уходишь? – спросил он без всякого выражения. – Куда ты уходишь?

– Что?

– Ты уходишь! – крикнул он, что было тоже довольно непривычно.

– Кажется, я вчера говорила...

Он подошел ко мне и дрожащим пальцем указал на мое лицо.

– Твои губы! – с ужасом прошептал он. – Ты накрасила губы?!

– А что такого? – дерзко произнесла я. – У нас в классе все давно красятся...

– Ты никуда не пойдешь, – решительно заявил он.

Это был не просто запрет, это был не протест любящего отца, который оберегает свою дочь от неприятностей, это была ревность – та ревность, которой надо стыдиться, я это тогда очень хорошо ощутила и возмутилась – он не имеет права... Он не имеет права испытывать ко мне таких чувств!

– А вот и пойду! – упрямо промямлила я, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Мама мне разрешила...

– Твоя мама ничего не понимает!

Я ему снова сказала что-то дерзкое в ответ, он что-то ответил... потом я оделась и ушла, громко хлопнув дверью. Кричать на Вадима Петровича я не могла и поэтому в этот хлопок вложила все свое недовольство, я думаю, шарахнувшая перед его носом дверь произвела на него впечатление пощечины.

Именно с тех самых пор мои воспоминания о том дне начинают сбиваться, я принимаюсь плакать, страдать, перебирать бесконечные варианты того, как могла закончиться эта история, «если бы не...».

Что же я ему сказала тогда и что он ответил мне?

Медленно, с усилием я попыталась прогнать свою многолетнюю глухоту и вдруг вспомнила. Я ему сказала: «Вы мне не родной отец и потому не имеете никакого права командовать мной». А он ответил... он ответил: «Если ты уйдешь, я повешусь».

Ну да, именно так он мне ответил тогда, недаром его недавние слова о том, что он наложит на себя руки, если я его отвергну, показались мне знакомыми. И я их тогда не услышала – то есть не захотела услышать, потому что были они его первым признанием в любви. Он был влюблен и ревновал меня. Он сказал: «Если ты уйдешь, я повешусь».

Что ж, если так... если так, то грош цена его нынешним угрозам.

В эту ночь я не смогла уснуть. Я думала о Глебе, о Павлике, о себе, о Филипыче, о Вадиме Петровиче, об Инессе – луче света в темном царстве, и под конец у меня все так перемешалось в голове, что стало страшно, впору самой в петлю лезть.

Дом был полон тихих, странных звуков – как будто кто-то ходил по коридорам и вздыхал, оплакивая загубленную жизнь, или сожалел о том, что могло быть, но не произошло... призраки населяли старый дом. Скорее всего, источником звуков был Филипыч, страдавший бессонницей, но мне от отчаяния казалось, что это не Филипыч, а кто-то другой, кто жил когда-то в этом доме. Например, тот старый князь, как его... Ивашов?..

* * *

...Утро было таким ранним, что густой, словно суфле, туман покрывал землю, и казалось, что его можно резать на кусочки и запивать чаем, как торт «Птичье молоко».

Улицы были пусты, – даже дворники еще спали, автобусы не ходили – и только птицы начинали чирикать в своих гнездах, да я торопливо шла по шоссе.

Поэтому я очень удивилась, когда услышала позади себя шуршащий звук. Это был Глеб – он догонял меня на роликах. «Интересно, он так рано встал или еще не ложился?» – машинально подумала я.

– Привет невесте! – сказал он весело, поравнявшись.

– Почему невесте? – испуганно, раздраженно спросила я – мне казалось, что все окружающие намекают на Вадима Петровича.

– Потому что платье невесты показывали. А вы о чем подумали? – с любопытством спросил он.

– Я ни о чем не думаю...

– Это хорошо – такой хорошенькой женщине и не надо ни о чем... – Он был весел и шутил, но я разозлилась и перебила его:

– Черт возьми, я что, выгляжу такой старухой, что ты обращаешься ко мне на «вы» да еще и «женщиной» называешь?!

– Я назвал тебя невестой – тоже не понравилось... – Глеба, как и Инессу, очень трудно было вывести из себя. – Ты далеко? Я могу тебя проводить...

– Не стоит, я сама. Кое-что потеряла вчера, теперь хочу найти.

– Тогда я с тобой.

– Тебя мать просила за мной приглядывать? – недовольно спросила я.

– Нет, – пожал Глеб плечами. Он ехал рядом и был столь красив, что мне опять стало не по себе. Если бы, например, Вадим Петрович был так красив, я бы ему все простила... впрочем, мне опять в голову лезли всякие глупости.

– А ты чего в такую рань на улице делаешь?

– Лето очень короткое... – улыбнулся он, опять напомнив мне какого-то то ли французского, то ли итальянского киноактера. – Жалко тратить время на сон.

– Я тоже не сплю...

– Хотите, я ему морду набью... то есть – хочешь? – вдруг заявил он.

Я остановилась как вкопанная.

– Кому «ему»?

– Да вы знаете... то есть знаешь. Этому типу, который приехал домогаться...

– Заткнись! – возмутилась я. – Не твое дело.

Некоторое время мы шли молча.

– Вот здесь, – сказала я, когда мы очутились в скверике возле библиотеки. – Вот здесь я потеряла...

Глеб с очень серьезным видом объехал вокруг клумбы, пристально разглядывая асфальт.

– Ты только скажи, чего искать! – крикнул он. – А то – «потеряла, потеряла»... а что потеряла? Может, ты в общефилософском смысле?

– Да ну тебя! – засмеялась я, уже не в силах сердиться на сына своей подруги. – Книжку ищи.

– Книжку? Да тут полно всяких книг, ты автора назови...

– Что ты придумываешь, каких всяких... Вийон. Франсуа Вийон.

– Ах, наша принцесса читает Вийона? Замечательно... теперь у меня есть ориентиры.

– Да ну! Уже взял кто-нибудь... я так пришла, на всякий случай. Очень не хочется с Марком связываться.

– Марк – мужчина серьезный. Но это ерунда... хочешь, я и ему морду набью? Пусть не расстраивает таких милых девушек... Он колдун.

– Что? – Я полезла под скамейку. Но там валялись только окурки от сигарет и пивные крышки. Трава была мокрой и тяжелой от росы. И я подумала, что книжка если и найдется, то в самом плачевном состоянии.

– Нет, правда – он колдун. Как Брюс при Петре Первом... У него всю ночь в библиотеке свет горел. Что он там делал? Ответ однозначный...

– Бессонница... Или ему жалко тратить время на сон, – вдруг с вдохновением произнесла я. – Лето такое короткое...

– Для него нет времен года, – возразил Глеб. – Только библиотечно-библиографическая наука. Он пустоцвет.

– Кто? Ищи там, под кустами...

– Пустоцвет. Послушай, как твоя книга могла оказаться в кустах? – Он полез в заросли уже отцветшей сирени и принялся декламировать с комической интонацией: – «Скажите, где, в стране ль теней, дочь Рима, Флора, перл бесценный? Архилла где? Таида с ней, сестра-подруга незабвенной? Где Эхо, чей ответ мгновенный живил когда-то тихий брег, с ее красою несравненной?..»

Я шарила в мокрой траве.

– Тебя можно спросить? – крикнула я.

– Спрашивай... – милостиво ответил он и принялся завывать с прежней силой: – «Где Элоиза, всех мудрей, та, за кого был дерзновенный Пьер Абеляр лишен страстей и сам ушел в приют священный...» Где, ну где, елки-палки?! Я нашел штопор и инструкцию к электрочайнику. Но инструкция в ужасном состоянии, в нее кто-то заворачивал селедку...

– К тебе женщины не пристают?

– Пристают, – легко согласился он. – Прямо на улице подходят и пристают. Как к Иосифу Прекрасному, почти по Библии...

– Я так и думала. Уж слишком ты красавчик... А ты что в ответ?

– Это в зависимости от внешних данных пристающей. Если она мне нравится... Оля, это шутка, только маме не передавай! – вдруг всерьез встревожился он. – Она меня налысо подстрижет, она уже грозилась!

– Ладно...

Он так гримасничал и кривлялся, раздвигая ветки и обшаривая кусты, что я не могла не смеяться, и пропажа книги уже не казалась мне такой неприятностью.

– «Где Бланка, лилии белей, чей всех пленял напев сиренный? Алиса? Биче? Берта? – чей призыв был крепче клятвы лэнной?»

– Какой напев? Крепче какой клятвы?

– Ты меня поражаешь! – возмутился он. – Так плохо разбираться во французской поэзии! «Сиренный» – это от слова «сирена», а «лэнной»... я не помню, что-то из средневековых реалий...

– Так плохо разбираться во французских реалиях! Черт, меня крапива ужалила...

– Сочувствую... «Где Жанна, что познала, пленной, костер и смерть за славный грех? Где все, владычица вселенной? Увы, где прошлогодний снег!» – завопил он торжествующе и грозно, вылезая из зарослей сирени. – Я нашел.

– О, спасибо...

Книга почти не пострадала, лишь слегка покоробилась от сырости.

– Ты меня просто спас.

– Не надо, Супермену не нужны благодарности, – скромно поклонился он. – И, вообще если что – в любую минуту он придет на помощь...

Мы с Глебом вернулись домой, когда утро уже нельзя было назвать ранним, оно стало просто утром, и нас ожидал небольшой сюрприз.

Внизу, у крыльца, стояли тетушка с Любовью Павловной – мрачные и очень серьезные.

– Телеграмма пришла, – быстро сказала тетушка, не дожидаясь наших с Глебом вопросов. – Полчаса назад принесли. А ты где была?

– Вот, книгу искали, – я потрясла томиком Вийона. – Вчера потеряла... Что за телеграмма?

Я приготовилась к ужасным известиям, которые, как мне показалось, должны касаться меня, но Любовь Павловна меня разочаровала.

– Телеграмма от Акима Денисовича, Клавке. Что он уходит и все такое...

– Да пошли они все! – тут же сердито заорал Глеб. – Так и надо этой Молодцовой, она ведьма настоящая и про всех сплетничает...

– Глеб, Глеб! – заломила руки Любовь Павловна, призывая внука к сдержанности.

– Куда уходит Аким Денисович? – спросила я.

– Да к этой своей, новой, – скорбно сообщила тетушка. – Клава очень в лице переменилась, когда с утра пораньше... Мы только встали, и вдруг звонок – телеграмма... Но почему телеграмма? Мог бы и так передать, ведь просто на другой конец города переселился. Она побледнела и рукой за сердце схватилась...

– У нее нет сердца, – хладнокровно парировал Глеб. – Я слышал, как она о маме плохо говорила... Так ей и надо!

– Иди к себе, нечего тут... – сказала ему Любовь Павловна. – Это вообще не для детских ушей.

– Да, было много всякого сказано, – многозначительно произнесла тетушка, кивнув на окна Молодцовой.

– Ладно, давайте расходиться, все интересное уже закончилось...

– Нет, но каков наш казанова – прислал телеграмму, и в такую рань... Он часто на рассвете заявлялся, бедная Клава его ждала каждый раз, спать не ложилась, а тут – на тебе!

– Чтобы не ждала, – вставил Глеб.

Мы собрались уже расходиться, как из дома вышла Инесса – в длинном шелковом халатике, сонная и очень хорошенькая.

– Просьба оставаться на своих местах, – сообщила она. – Борьку я заперла в его комнате, папа спит – думаю, не проснется, а нам лучше отойти отсюда подальше.

– Да что случилось? – перепугалась тетушка. – Вроде тихо...

– Клавдия Стапановна достает с антресолей соляную кислоту.

– У нее есть соляная кислота? – удивился Глеб. – Класс!

– Это же очень опасно! – закричала Любовь Павловна. – Надо вызвать... надо срочно кого-нибудь вызвать!

– Поздно. Она уже выходит. Главное, не спугните ее, а то банка очень тяжелая...

Мы все немного отступили от крыльца.

И тут на пороге появилась мадам Молодцова, в своем любимом розовом платье, с огромными серьгами. Прическа у нее выглядела весьма странно – как будто она только что сняла бигуди и забыла причесаться – кольца волос торчали в разные стороны, напоминая оборванные провода. Когда она повернула голову, я увидела, что так оно и есть – на макушке ее торчит пара бигудей, которые она, видимо, не заметила.

– Милочка, вы куда? – робко проблеяла тетя Зина.

В руках у Молодцовой была трехлитровая банка с завинчивающейся железной крышкой, внутри банки плескалось до самого верха что-то непонятное и страшное.

– На улицу Труда, – зловеще сообщила Клавдия Степановна.

Я никогда не испытывала к ней добрых чувств, но сейчас мне стало ее жалко.

– Куда? Ах, не стоит, он того не стоит... Подумайте о своем будущем! – вступила в разговор Любовь Павловна. – У вас еще все впереди!

– Экая тетеха... Я действительно на улицу Труда, – злобно сообщила Молодцова. – Она там живет. Я обещала, обещала, что оболью ее кислотой? Ну вот и дождались!

– Посадят! – весело крикнул Глеб, но я заметила, что в глазах у него мелькнули какие-то безумные огоньки, как будто он что-то придумывал.

– А мне плевать... – дернула головой Молодцова.

– У нее же девочка маленькая! – Любовь Павловна, видимо, хотела вразумить соседку, но своим напоминанием только подлила масла в огонь. То, что у соперницы были дети, ужасно не нравилось Молодцовой.

– И девочку оболью! – радостно сообщила она. – Он говорит – его девочка, пусть ему хуже будет...

– Вот сволочь... – пробормотала Инесса. – Как назло, мобильник на работе забыла.

– Надо к соседям бежать, – сказала тетя. – Нужно в милицию и туда, новой пассии Аким Денисыча позвонить...

– Она на себя половину выльет, – сказала я, глядя, как Молодцова неуклюже прижимает к себе тяжелую банку. – Вообще, у меня такое чувство, что пострадает много людей.

– Да... мне тоже так кажется, – согласилась Инесса. – Пострадают все, кроме ее благоверного.

Клавдия Степановна теперь стояла на остановке, недалеко от дома Потаповых, и вглядывалась в даль. Мы засеменили вслед за ней.

– Милочка, вы куда? – опять простонала тетушка.

– Я же сказала – на улицу Труда, – раздраженно ответила Молодцова. – Другой конец города. Что я, пешком должна топать?

– Нельзя в общественном транспорте... с кислотой, – снова воззвала моя тетя. – В наших автобусах – нельзя, там так трясет и людей очень много. Ведь не удержите, уроните...

– Как она мне надоела! – с ненавистью сказал Глеб, не отрывая глаз от Молодцовой, и поднял с земли обломок кирпича.

– Ты что? – испугалась Инесса. – Ты что надумал, а?

– Ма, старуха совсем спятила...

– И что теперь?!.

– Из двух зол выбирают меньшее, вот что! – сердито ответил он и кинул кирпич вперед ловким и сильным движением. Если б он попал в голову Клавдии Степановны, то наша соседка непременно бы преставилась – такой силы был удар, но кирпич попал в банку. Толстое стекло отчетливо хрустнуло, и дно у банки отвалилось, а ее содержимое с утробным звуком тут же выплеснулось на землю.

Все вскрикнули – с облегчением и одновременно с ужасом, ожидая, что с Клавдией Степановной сейчас что-то непременно случится – лужа кислоты растекалась вокруг ее ног, но она почему-то молчала, тупо оглядываясь по сторонам и все еще держа в руках пустую банку без дна.

– В сторону, в сторону отойдите! – заорала Инесса.

– Да отойди же, Клавка...

– Мамочки!

Из дома выбежали Валентин Яковлевич и Борис в одних шортах, они тоже что-то кричали нам.

– Ничего не понимаю! – пробормотал Глеб.

Инесса отвесила ему подзатыльник и сказала с досадой:

– Ну кто тебя просил!

– Ма, она же общественно опасна...

– Ах, глупый мальчишка!

– Тебе бы, Оленька, такую меткость...

Клавдия Степановна молчала, и по ее лицу никак не было видно, что она испытывает нечеловеческую боль. Она теперь стояла посреди лужи.

– Это не кислота! – вдруг догадалась тетушка. – Если б это была кислота...

Мы все вдруг загалдели разом, Молодцовой тоже приспичило что-то сказать, Валентин Яковлевич требовал разъяснений – словом, шум стоял невообразимый.

Я подошла ближе и принюхалась. От земли вокруг неистовой соседки пахло какой-то сладковатой дрянью.

– Обманули! – горестно вопила Клавдия Степановна, приподнимая совершенно невредимые ноги в красных босоножках. – Триста рублей с меня содрали, гады... Там, в мастерской за автозаправкой!

– И слава богу, – удовлетворенно произнесла Любовь Павловна. – Клава, представь, что бы было, если б ты...

– Триста рублей содрали!

Судя по всему, то, что ее обманули какие-то работяги, под видом соляной кислоты продав безобидную жидкость, поразило Клавдию Степановну столь сильно, что она передумала идти на улицу Труда. Вместо этого она пошла обратно к дому, грозясь отдать всех под суд.

– Ну что, Супермен опять всех спас? – спросила я Глеба.

Он только надулся в ответ.

Вскоре на улице остались только мы с Инессой.

– Бред какой-то... – сказала она, разглядывая лужу на асфальте. – Оленька, у тебя нет такого чувства...

– Именно! У меня такое чувство, будто все мы живем в одном большом дурдоме.

Вдруг из-за забора показалось злое и сонное лицо Люсинды.

– Чего это вы тут орали? – сердито спросила она. – У меня ребенок спит...

– Очень извиняемся, Люся, – спокойно ответила Инесса. – Небольшая семейная драма. Уже все разошлись.

– Оно и видно, как вы разошлись! – возмутилась Люсинда. – Совсем совесть потеряли. Некоторые думают, что если у них хахаль из «новых русских», то им все позволено...

Ей явно хотелось поругаться, и именно с Инессой. Люсинда смотрела на нее так, как смотрят на падших хорошеньких женщин почтенные матери семейств, – с негодованием и завистью.

Инесса была ее ровесницей – тоненькая, в шелком дорогом халате, с ослепительной кожей и, главное, совершенно невозмутимая – все это очень бесило толстую Люсинду.

– А при чем тут Владимир Ильич? – улыбаясь, пожала плечами моя подруга.

– Знаем мы! Некоторые в четырнадцать лет...

Я вся похолодела. Ужасно, что Инессу продолжают обижать спустя столько лет!

– Что «в четырнадцать лет»? – ничуть не смущаясь, спросила она у Люсинды. – Ты намекаешь на то, что я родила своего первого сына в четырнадцать лет? Правильно, не хотела брать грех на душу, не стала убивать младенца... А вот ты, Люська...

Люсинда вдруг побледнела и попятилась.

– Что молчишь?

– Ну ее, пойдем... – зашептала я, хватая Инессу за рукав. – Она дура.

– Пойдем, – пожала плечами Инесса. Она была совершенно спокойна.

И только возле дома она засмеялась:

– Вот толстая дура, действительно... нашла в чем меня упрекнуть!

– Что – она тоже? – догадалась я.

– Да. Она сделала аборт в четырнадцать лет, потом полжизни лечилась от бесплодия... я тебе рассказывала. Нет, какова – теперь она у нас праведница, иже херувимы!

У меня на кончике языка снова затрепетал тот проклятый вопрос, но я быстро усмирила свое любопытство. Инесса была моей лучшей подругой, и я теперь думала только об одном – как бы не задеть ее гордость лишний раз. Это ее тайна, и я уважаю ее молчание...

– Что ты так смотришь на меня? – ласково спросила она. – Не узнаешь?

– Нет, я просто...

– У тебя усталый вид, – серьезно заметила она, касаясь моей щеки кончиками пальцев. – Наша девочка очень бледная, и синяки под глазами... Ты плохо спала?

– Я вообще не спала.

– Надо себя заставлять, – с шутливой интонацией заметила она. – Почему же? Что тебе мешало?

– Все потому же, – быстро ответила я.

– А ты не думай о нем.

– Я не могу.

– Забудь, не обращай внимания...

– Не могу! Я стараюсь из всех сил, но... только не называй меня душевным инвалидом, не хочу, чтобы ты сравнивала меня с Филипычем и этой дурой Молодцовой.

Мы стояли перед крыльцом и смотрели друг на друга.

– Все очень запущено, – пробормотала Инесса, но я чувствовала, что она уже не шутит. – Хочешь, дам тебе один совет? Только не подумай, что я над тобой издеваюсь, я вполне серьезно...

– Я уж вижу. Говори.

Она вздохнула и произнесла легко и отчетливо:

– Ты должна переспать с Вадимом Петровичем. Клин клином вышибают... Очень радикально.

– Да ты что?! – изумилась я. – Ты о чем? Это невозможно... Ну нет! Я тогда просто умру, ты это знаешь...

Я даже не обиделась на нее за этот совет – настолько невероятен и невозможен он был.

– А что твой доктор говорил?

– Ян Яныч? Он говорил, что кому-нибудь другому посоветовал бы что-нибудь радикальное, действительно... но только не мне. Он посчитал, что я могу не выдержать, поэтому прописал мне покой и провинциальную тишину...

– Какая тут тишина! – с досадой махнула рукой Инесса. – А вдруг... а вдруг он ошибался! А что, если ты выдержишь? Знаешь, очень часто в кино и литературе описывают нечто подобное, когда человек вновь попадает в ту же стрессовую ситуацию и излечивается...

– Ты мне что, Голливуд в пример приводишь? – скорбно вопросила я.

– Послушай, я не психолог, конечно, и вообще, глупо давать советы... Нет, ты решай сама, но мне кажется – ты уж не обижайся! – что все твои страдания немного надуманны. Ложиться в клинику из-за того, что отчим провел языком от колена до середины бедра...

Я стиснула зубы, и из моих глаз потекли слезы. «Пойду и повешусь, – решила я в отчаянии, в каком-то последнем, безнадежном отчаянии. – Точно... Они все говорят, а я сделаю!»

Инесса схватила меня за руки.

– Перестань! – испуганно, сердито прошептала она. – Можешь ничего не делать – это твое право, но от слов или мыслей не падают в обморок!

– Я и не падаю, – тоже прошептала я. – Но то, что ты сказала... ужасно.

– Тогда забудь!

* * *

...Я отложила «Тишинские ведомости» в сторону и задумалась. В них писали о последнем показе мод и о том, что легкая промышленность на местах возрождается. Всем понравилась аппетитная барышня, изображавшая невесту, – таковыми, по мнению автора, и должны быть настоящие русские женщины. Статья была подписана – «И. Аристова». Мне до этой «И. Аристовой» было очень далеко...

Я вздохнула и огляделась.

Особняк Владимира Ильича на проспекте Мира снаружи выглядел неказистым и простым, а внутри был довольно модно оформлен, в так называемом стиле хай-тек. Я не разбираюсь в искусстве, его стилях и современном дизайне, но кое-что представляю о хайтеке по глянцевым журналам. Вообще, и журналы эти необязательно читать, достаточно пробежать взглядом по обложкам, бродя вдоль книжных развалов в Москве.

Внутренне содержание дома Владимира Ильича радовало взгляд и душу, потому что сразу развенчивало миф о «новых русских». Здесь не было ни тяжелых бархатных гардин, ни золоченых карнизов, ни тяжелых люстр из хрусталя, ни шкафов из красного дерева.

Светлые стены, блестящая сталь, много зеркал, каких-то пластиковых простых конструкций, стеклянные, тоже очень простые светильники... «В нем действительно что-то есть, – подумала я о хозяине дома. – Недаром же Инесса собирается за него замуж... Конечно, все очень дорого – и эта сталь, и итальянские светильнички, но то, что Владимиру Ильичу не нужны ни золото, ни антиквариат, – о многом говорит. Или Инесса ему этот стиль насоветовала?»

Сам же Владимир Ильич в данный момент находился за дверью и о чем-то говорил с моей подругой. Меня он по-прежнему стеснялся, был немногословен и сдержан, впрочем, как и в присутствии других женщин.

Слов я не разбирала, но интонации были самые страстные и нетерпеливые.

Наконец Инесса вернулась в комнату – одна, без своего жениха.

– Владимир Ильич уехал в Москву на неделю, – сообщила она, улыбаясь. – Звал меня с собой...

– Ты отказалась?

– Да. Не знаю почему... у меня такое чувство, будто я должна здесь что-то сделать в самое ближайшее время.

– Глупости какие, – улыбнулась я. – Это все комплексы и самовнушение, как ты про меня говорила...

– Про тебя... ну да, как же я тебя брошу на растерзание этому Вадиму Петровичу, как я брошу Борьку с Глебом... А в Москве сейчас плохо, душно, говорят, в ближайшие дни будет тридцать градусов.

– Неужели тридцать?!

Она сидела в пластиковом белом кресле, странно изогнутом, но жутко удобном, хотя в его сиденье не было ни поролона, ни ваты, ни пружин, столь привычных для кресел, и совсем не выглядела несчастной от расставания со своим женихом.

– Пойдем?

– Куда ты так торопишься?

– Я бы прогулялась.

– Что ж, составлю тебе компанию... Даша, мы уходим!

Вошла приветливая женщина в белом передничке, стала убирать чашки со стола, за которым мы сидели.

В городе было тихо и спокойно в то летнее утро, он вполне оправдывал свое название, и я вдруг подумала, что в этот день мне ничего не грозит и даже не стоит вертеть головой в разные стороны, выглядывая своего врага, – враги в такой день должны прятаться по норам.

Какой-то местный житель, лениво разгуливавший по центру, небритый и несвежий, хотя явно из бывших интеллигентов, посторонился с почтением перед нами и снял воображаемую шляпу:

– Дорогу красоте! Две нимфы, две наяды, две принцессы грезы...

Инесса засмеялась, а я невольно посмотрела в зеркальную витрину, мимо которой мы шли. Я никогда не идеализировала себя, но сейчас себе нравилась.

– Ты что?

– Обрати внимание... – Я указала на витрину. – Мне кажется или нет? Зеркало врет или мы действительно такие хорошенькие?

– Зеркало не врет! – опять засмеялась Инесса. – Две нимфы!

Но мы были очень разные, она – в ярком желтом наряде, с яркими волосами, с ярким солнечным лицом, на котором сиял летний ослепительный свет, я же была в своем любимом бледно-голубом платье, длинные волосы, бледное лицо, на котором не смех – а только намек на улыбку, напоминание о грядущих сумерках...

– Ты что? – подтолкнула меня локтем Инесса. – О чем задумалась?

– Я думаю, что ты – нимфа, а я – наяда... Наяды – это те, которые в воде?

– Ах нет, ты принцесса греза, у тебя все время такое мечтательное лицо...

– Пойти, что ли, утопиться – уж слишком хорошо сегодня.

– Боже мой, что за мысли!

Мы прошли центр и свернули на боковую улочку, ноги несли нас по известному маршруту. Уже много раз мы ходили с Инессой по этой дороге – к старому Панинскому парку, а дальше – на кладбище. При всем своем оптимизме и здоровой, психически устойчивой натуре (уж я в этом разбиралась!) Инесса любила это странное место, ее словно магнитом тянуло к памятникам и надгробиям, больше всего она любила склеп с печальным ангелом, где были похоронены представители одного старинного рода, когда-то жившего в Тишинске.

– Кто бы говорил, – скептически заметила я. – Опять туда же?

– Ну а куда еще?

– Будем гулять по парку, дальше я не пойду, как хочешь! Там, на кладбище, мне все время хочется плакать... но только не в этот день.

– Как угодно, – милостиво согласилась моя спутница, – только это не вполне кладбище, это мемориал...

– Да как ни назови!

– А в парке все время Костя...

– Я уже к нему привыкла.

Мы шли по пустынной, старой части города, по кривой разбитой улице, мимо старых домов, и липы нависали над нашими головами, как будто хотели дотянуться до нас. Людей не было видно, об их присутствии говорил только запах картошки и хозяйственного мыла, да откуда-то издалека доносился надтреснутый голос Высоцкого.

– Никак не могу привыкнуть к провинции... – покачала я головой. – Нет, в Москве, в старом центре, тоже есть такие запущенные, безлюдные места – стоит только свернуть с Тверской в какие-нибудь переулки...

– Да... Но все равно здесь все по-другому! – воскликнула Инесса. – Похоже, да не то.

– Само ощущение?

– Да! Там, в Москве, даже в самом распоследнем тупике ты можешь надеяться только на себя, и не потому, что люди другие... Москву надо завоевывать, там ты крепкий орешек, которому предстоят всяческие испытания, а здесь...

– Здесь силы судьбы не так властны над нами?

– Нет, тут что-то другое. – Она покачала головой и сделалась вдруг сразу задумчивой и странной.

– О, у тебя тоже есть свой пунктик, я давно заметила!

– Ты не смейся! – рассердилась она. – У меня такое чувство, будто мы сейчас свернем за угол – и перед нами раскроется какая-то тайна... То есть необязательно, что тайна есть, но предчувствие ее...

– Некая эманация, витающая в воздухе...

– Да, да!

Мы вдруг разом посмотрели друг на друга и рассмеялись громко.

– Что с Молодцовой? – спросила Инесса, глядя на меня уже совершенно другими глазами. – Что-то я ее давно не видела...

– Кажется, с ней все в порядке... я видела ее сегодня утром, когда шла к тебе. Она мыла полы в коридоре и ругала правительство.

– Ругала правительство? Это хороший знак. Значит, она не думает больше о страшной мести...

– Еще как думает! Такие особы, как она, легко не отступаются. Любимый муж ушел к другой женщине, у которой ребенок, ребенок, возможно, от него... страх одиночества, уязвленное самолюбие... более всего – уязвленное самолюбие!

– Да, страшнее этого ничего нет... – важно кивнула Инесса, которая никогда ничем подобным не страдала. – Ай, ты зачем щиплешься?

– А ты будь серьезнее... кстати, наша Клава требовала от меня кое-что. Не умоляла, не просила, а именно требовала.

– Боже...

– Она требовала, чтобы я пошла к разлучнице и произнесла страстный монолог на тему того, что чужих мужей необходимо возвращать. Она уже и речь за меня придумала... Я отказалась.

– Правильно... – рассеянно кивнула Инесса.

Сквозь старые ворота мы вошли в парк.

– Как здесь тихо! – воскликнула Инесса.

– Да, мы будем здесь одни... или у тебя опять какое-нибудь предчувствие?

– Да ну тебя! – в ответ ущипнула меня Инесса, и мы опять расхохотались, как две школьницы на переменке.

– Послушай! – вдруг вспомнила я. – Давно хотела спросить, да все как-то не получалось... Как платье?

– Какое платье?

– То, свадебное... Маша заказала его у Буранова?

Инесса подняла голову кверху, закрыла глаза – солнечные зайчики запрыгали у нее по лицу – и чихнула.

– Будьте здоровы!

– Мерси... Слишком много слов было, – вдруг с какой-то странной интонацией ответила моя спутница. – Слишком много слов и волнений, интриг и ожиданий...

– Ничего не понимаю! Она решила заказать платье в Москве? В Париже?!

– Боюсь, что свадьбы вообще не будет, – покачала головой Инесса.

– Почему? – с огорчением спросила я. В самом деле, все так волновались из-за этого платья...

– Они поссорились. Маша и ее жених, этот... Автандил. Сразу после того показа. Из-за чего? Какая-то мелочь, ерунда... говорят, что Маша его приревновала к кому-то.

– Черт! – рассердилась я. – А что Рафик?

– Рафик лишних двадцать минут пересидел в солярии, нос облез, а так... в общем, ничего. У него теперь новая идея фикс.

– Какая же?

– Он увлекся театральными костюмами. Говорят, осенью в Тишинске будут ставить мюзикл, приехал один известный режиссер, который разочаровался в столичной жизни.

– Как жаль, что я этого не увижу...

Инесса словно споткнулась на ровном месте.

– Что-о?

– Осенью я уеду.

Мы стояли как раз напротив маленького пруда, уже начинающего зарастать ярко-зеленой ряской, на том берегу, над полуразрушенным гротом, сидел старик с удочкой.

– Послушай, здесь есть рыба? – с удивлением спросила я.

– Да... нет... к черту рыбу! Зачем тебе уезжать?

Она выглядела расстроенной. Если б я могла, я бы и сама никогда не расставалась с ней – Инесса была моей лучшей, единственной подругой. Мы сели на поваленное дерево и стали молча смотреть на застоявшуюся поверхность пруда, по которой шустро бегали водомерки.

– Я схожу с ума... – наконец тихо прошептала я. – Зачем делать свидетелями этого тех людей, которых я люблю?

– Нет, ты действительно спятила... То есть тебе гораздо лучше! – тут же горячо воскликнула Инесса. – Разве ты не чувствуешь? Ты уже не плачешь все время, ты смеешься. У тебя есть интерес к жизни... Глупости какие.

– И что, я должна вечно сидеть на теткиной шее, и на твоей в том числе? Нет, я уеду... там мой дом, моя квартира, там я могу запереться и делать что угодно. Здесь Вадим Петрович.

– Так ты же сама говорила, что осенью он уедет! Там ты опять будешь рядом с ним.

– Как ты думаешь... он не выполнит свое обещание?

– Какое... ах, что он наложит на себя руки? Нет, он не сделает этого, он еще тысячу лет будет тебя допекать! Я устрою тебя на работу здесь, Владимир Ильич...

– Ладно, оставим этот разговор...

Мы замолчали и молчали долго, до тех пор, пока какое-то странное опустошение не напало на нас. Инесса сидела рядом задумчивая, оцепенелая, и на ее лице я видела свое отражение.

Потом вдруг тихо, словно материализовавшись из теплого летнего воздуха, рядом возник Костя.

– Привет! – равнодушно махнула ему рукой Инесса, но в этот день Костя вел себя как-то странно.

Кусок любимой проволоки был аккуратно сложен в карман, а в ладонях он держал букет желтых полевых цветов – кажется, их называли лютиками.

– Хаминю бусила мушрает, – прошептал он, приблизившись к нам. – Котеньке!

Смущаясь и краснея, он бросил на колени мне букет и убежал. Пахло вблизи от Кости очень странно.

– Что он сказал? – ошеломленно спросила я. – Я ничего не поняла...

– Я тоже... – озадаченно пожала плечами Инесса. – А впрочем, какая разница, молодой человек преподнес девушке букет цветов – какие комментарии тут еще нужны?

– Ах, что же мне делать! – воскликнула я, глядя на лежавший передо мной букет с отвращением и жалостью. Мне ужасно хотелось кинуть его в воду, но я почему-то не могла сделать этого, просто сидела и смотрела на желтые цветы. «Куриная слепота!» – вдруг вспомнила я второе название лютиков. Они росли везде, где не было асфальта.

– Ничего не делай! – хитро улыбнулась Инесса. – Отнеси домой и поставь куда-нибудь. Только не в вазу... больше всего подойдет граненый стакан. Да, именно граненый стакан – такой пузатый, из которого водку пьют...

– От него так пахло...

– От кого, от Кости?

– Да, какой-то странный запах – сладкий и в то же время... Запах разложения.

– Господи, а чего ты ждала от бедного больного мальчика!

– И эти цветы...

– Ты хотела роз?

– Нет, я о другом. – Я вдруг вспомнила Филипыча и ту историю, которую рассказала ему после его очередного неудачного самоубийства. – Розы – это слишком напыщенно...

– Да, ты права. «Когда случилось петь Дездемоне, а жить так мало оставалось, не по любви, своей звезде, она, по иве, иве разрыдалась...» – задумчиво пробормотала Инесса.

– Что? Ах да, это правильно, это хорошо, ибо всякий пафос и выпендреж в наше время...

– «...когда случилось петь Дездемоне, и голос завела, крепясь, про черный день чернейший демон ей псалом плакучих русл припас».

– Чернейший демон в черный день... Если б знать, был ли этот день или все еще впереди... Ты когда-нибудь об этом думала?

Инесса пожала плечами и продолжила шутливо, немного печально:

– «Когда случилось петь Офелии, а жить так мало оставалось, всю суть души взмело и свеяло, как в бурю стебли с сеновала. Когда случилось петь Офелии, а горечь слез осточертела, с какими канула трофеями?» – Инесса возвысила голос, но я прервала ее, вцепившись в ее руку:

– Здесь есть опасность удариться в другую крайность, потому что любое упрощение... Впрочем, проще этих лютиков уже ничего нет.

Инесса бросила в мутную воду какую-то щепку, и мы, обнявшись, в один голос пропели:

– «...с охапкой верб и чистотела!»

Рыбак на той стороне пруда проснулся, поднял голову и посмотрел на нас с изумлением.

Но мы уже не могли остановиться – обнявшись, голосили во всю мочь, с отчаянием и вызовом:

– «С охапкой верб и чистотела. Дав страсти с плеч отлечь, как рубищу, входили с сердца замираньем в бассейн вселенной, стан свой любящий обдать и оглушить мирами»[3].

– О господи! – воскликнула потом Инесса, все с тем же отчаянием и вызовом, повалившись спиной в густую траву, которая росла рядом с деревом. – Мне никто и никогда не дарил лютиков. Впрочем, как и ромашек, клевера, ноготков и прочего...

– Только розы? – хитро улыбнулась я.

– Увы! Ничего похожего на сельскую романтику...

Я собрала лежавшие у меня на коленях цветы в один букет, посмотрела на него какими-то новыми глазами.

– Нет, я их не выброшу, – решительно заявила я. – В самом деле, во всем этом нечто такое... – Я пошевелила в воздухе пальцами, подыскивая слова. – Что-то такое маргинальное.

– Брутальное! – прыснула Инесса, закусив зубами только что сорванную травинку. – Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На Офелию... с этими-то цветами. Тебе надо сейчас сделать венок из одуванчиков и пустить его в плавание по этому пруду...

– Вино из одуванчиков... А ты знаешь, мне сейчас в голову пришла очень странная мысль. Действительно, что еще мог подарить мне Костя, наш грустный мальчик... «хоменю бустилат»... или как там он выразился? Да ничего, кроме этих лютиков, и не мог.

– Логично, – согласилась Инесса, переворачиваясь на живот. Она поймала муравья, и тот теперь терпеливо карабкался по ее пальцу.

– А вот и нет. Мог.

– Что-то я не понимаю, ты сама себе противоречишь...

– Он мог подарить мне свои волосы! – воскликнула я, находясь все в том же странном состоянии – между весельем и слезами.

– Странный подарок, – искоса посмотрела на меня подруга. – Зачем тебе его волосы?

– А зачем лютики, зачем все?.. Смысл в том, что самое прекрасное у него – это его волосы...

– Дались тебе его волосы!

– Нет, ты не понимаешь – мне безумно нравятся его волосы. Я уже тысячу раз тебе говорила, в них есть что-то такое, средневековое...

– Мускусное! – напомнила мне Инесса.

– Да! Этот сладкий запах, смерти и разложения, ощущение тяжести в ладонях, как будто держишь золото... – Я подняла букет вверх. – Это был бы лучший подарок от него. Допустим, он в меня влюблен...

– Он точно в тебя влюблен, «котенька»...

– ...так вот, я бы на его месте поступила так – срезала бы волосы, перевила бы их лентой и подарила бы любимой женщине.

Инесса вздохнула, села, огляделась по сторонам и вдруг прошептала:

– Он здесь!

Я страшно перепугалась, потому что в первую очередь подумала о Вадиме Петровиче.

– Что?

– Костя здесь! – громко прошептала она. – Сидит в кустах неподалеку и преспокойно слушает твои безумные речи.

– Ах, как неудобно...

– Может быть, он и не понял ничего. Но все равно как-то...

– Послушай, ведь есть такие цветы – «царские кудри» называются? Я не знаю, как они выглядят, но мне кажется, что его волосы очень...

– Оля! – рассердилась Инесса. – Вот, очень кстати... он убежал. Наверное, испугался громких голосов.

– И незачем было так орать. Да, я Оля, я уже двадцать четвертый год Оля...

– Ты меня пугаешь – у тебя иногда бывают такие мысли...

Я вздохнула:

– Поэтому мне и надо уехать. Ни ты, ни тетя не обязаны со мной возиться, потому что все это из-за того человека, а я тебе уже говорила, что даже если он умрет, все равно я буду переживать, буду мусолить прошлое...

– Ты о Вадиме Петровиче?

– «Чернейший демон в черный день...» – пробормотала я.

На какое-то время мы опять замолчали. Рыбак ушел, так ничего и не поймав, над нашими головами летели облака, и время словно остановилось навсегда...

– Зачем тебе уезжать? – вдруг опять начала Инесса. – Здесь так хорошо. А эта Москва...

– Да-да, я знаю, тетушка уже устала повторять мне, что Москва – это новый Вавилон, в котором место лишь жрицам любви и извращенцам, а все прочие люди...

– Хочешь, я расскажу тебе свою тайну? – тихо, вполне будничным голосом произнесла Инесса. – Я чувствую, только это способно тебя остановить. Только это может тебя спасти...

– Я не понимаю...

– Нет, ты все прекрасно понимаешь, я уже давно заметила, что ты хочешь меня спросить, но никак не можешь решиться. Чего ты боишься? Ты мой друг, и у меня не должно быть от тебя тайн, – серьезно произнесла Инесса.

– Ты так мне доверяешь? – с ужасом спросила я.

– Да. Почему бы не рассказать тебе все? Знаешь, в какой-то момент я поняла, что должна рассказать свою историю кому-то, только вот не знала кому. А потом, когда увидела тебя... Именно тебе – ни матери, ни отцу, ни подружке из редакции, с которой мы обедаем вместе в соседнем с работой кафе, ни Владимиру Ильичу, ни случайной попутчице в дороге, когда приходится куда-то ехать, ни тем более детям... только тебе.

– Значит, ты все помнишь? – спросила я.

– Ну вот, ты опять плачешь... Сейчас же вытри слезы, а то я ничего тебе не расскажу и ты лопнешь от любопытства.

– Опять тайны, везде тайны!

– Я даже не буду просить у тебя клятвы, чтобы ты не...

Я так затрясла головой, что она чуть не отвалилась, – я точно знала, что никому и никогда не выдам тайну своей подруги, даже если меня будут пытать, даже если б от этого зависела жизнь всего человечества!

– А я не буду тебе клясться, потому что... – Я вдруг вспомнила кое-что, и меня даже затрясло от волнения. – Хочешь, я угадаю, кто был этим мужчиной, вернее, кто был...

– Угадай, – улыбнулась одними губами Инесса. Она была так печальна и так красива в этот момент, что мне хотелось умереть за нее.

– Это был твой одноклассник. Первая любовь – юношеская, сумасшедшая... вам пришлось все скрыть, потому что... Что, разве нет? – упавшим голосом спросила я, увидев, как печальная улыбка на губах моей подруги превращается в снисходительно-ласковую.

– Не угадала. Это был уже вполне взрослый мужчина, можно даже сказать – старик.

– Все-таки – Филипыч?! – ахнула я.

– Опять не угадала. Отец моих детей давно умер, и похоронили его...

– О боже, боже... – застонала я, обливаясь горючими слезами, – мою обожаемую Инессу тоже соблазнили когда-то, соблазнил гадкий взрослый, старый мужик, и именно поэтому она решилась рассказать мне свою тайну, потому что своим примером...

– Я его любила и люблю и никаких злобных чувств не испытываю к нему.

Инесса села, обхватив колени, и посмотрела на зеленый пруд перед собой удивленно и добродушно, как будто на своего бывшего любовника.

– Знаешь ли ты, что в нашем доме жил еще один сосед?

– Николай Александрович Ивашов? Князь? – удивленно произнесла я – я, никогда не помнившая имен.

– Ты помнишь? Тебе рассказывали?

– Да, но, насколько помню, он был очень стар, и потом... он умер задолго до рождения Бориса...

Ужасная мысль вдруг пришла мне в голову – а что, если Инесса сошла с ума и придумала себе эту историю, а что, если она действительно ничего не помнит?

– Да, он умер до рождения Бориса, но спустя две недели после его зачатия. Это был почти детектив... Мама, папа, твоя тетка – все, кто был посвящен в эту историю, гадали о том, кто мог быть отцом моих детей, и, признаюсь, несколько раз подозрение падало на Николая Александровича – потому что изучали все возможные кандидатуры, даже самые невероятные, ничего не упускали, но его смерть сбила их с толку. Тут дело в сроках – спустя какое-то время, когда стало уже ясно, что я снова беременна, эти сроки у всех в голове спутались, и уже никто не мог подозревать Николая Александровича. Двумя неделями больше, двумя меньше... в голове у всех засело только одно – он умер задолго до рождения моего второго сына.

Я смотрела на Инессу во все глаза – история, которую она мне рассказывала, была дикой, почти невероятной.

– Сколько же ему было?

– Много, очень много... один он являлся осколком прошлого. Странный, особенный человек, многие считали его сумасшедшим... ты знаешь, например, что он даже зимой ходил босиком? Нет, не целый день, а были у него ежевечерние прогулки – нечто вроде моциона, в любую погоду, он выходил очень легко одетый, без обуви, и шагал по целому километру, туда и обратно.

– Босиком! – Я вспомнила свою любимую цигейковую шубу, с которой не расставалась с ноября по апрель. – Да, наверное, этим можно объяснить его долголетие и его способность... ну, ты понимаешь.

– Не только этим... – покачала головой Инесса. – Потом я расскажу тебе о нем подробнее, что за человеком он был, но это особая история... сейчас речь о другом. Ты не находишь, что наши истории чем-то похожи?

– Да... то есть нет – раньше мне так казалось, – растерянно пролепетала я. – Но теперь я не уверена. Все дело в том, что ты любила его...

– А что мне было еще делать! – сердито крикнула Инесса. – Если б я не заставила себя полюбить его, все было бы хуже, гораздо хуже!

И в этот момент я поняла, что жизнь моей подруги была не так легка и безоблачна, как мне казалось раньше, – ее прекрасное, сияющее, уверенное личико вдруг померкло, страх и неуверенность отразились на нем – напоминание о прошлом, о тех временах, когда бедная девочка пыталась примириться с произошедшим, с тем, что с ней сделал гадкий старик. Я не сомневалась, что именно гадкий...

– Бедная моя... бедная моя подружка! – всхлипнула я, садясь на траву рядом с Инессой. – Что же они с нами сделали!

Она посмотрела на меня какими-то дикими глазами, вмиг превратившись в прежнюю Инессу, и неожиданно засмеялась.

– Что ж ты все причитаешь! – с веселой укоризной, которой я от нее совсем не ожидала, произнесла она. – На платок...

– Как же это все произошло? – продолжая всхлипывать, спросила я.

– Сама не понимаю, – пожала она плечами. – Но я очень хорошо помню тот день... когда это все впервые произошло. Вернее – вечер... какой-то бесконечный вечер, когда солнце никак не могло закатиться и все висело над горизонтом, ярко-алое, раскаленное. Видишь, я все помню... Он ходил гулять, как всегда, потом вернулся – Николай Александрович, – надел носки, шерстяные, тапочек не надевал (помню все, все, но ничего не понимаю!), стоял так, чуть пританцовывая, у книжного шкафа, водил пальцем по переплетам, наверное, хотел что-нибудь почитать. Дверь была полуоткрыта... Я ребенком часто ходила по соседям, зашла к нему, спросила о книгах, потом стала вертеть в руках этого котенка...

– Какого котенка?

– Да ты его видела... из камня. Он мне его подарил. Потом, перед смертью уже... Говорил, что это какая-то ценная вещь, Челлини-Беллини, но, я считаю, все ерунда... он подарил мне еще одну вещь, более ценную – я думаю, серебряный медальон с портретом французского офицера. Вот это раритет! Но я никогда не продам, не отдам, потому что... впрочем, я отвлекаюсь, дело не в этих вещах, я просто упомяну, что на этом медальоне изображен предок Николая Александровича, война с Наполеоном и все такое...

– Вот это да! – ошарашенно произнесла я. – Действительно, антикварная вещица... Франсуа Боле?

– Да, придем домой, еще раз покажу... Так вот, мы стояли возле книжного шкафа, болтали о книгах – об Иване Бунине, как сейчас помню, – я вертела в руках этого котенка, дверь была открыта, солнце никак не хотело заходить, пылало в окне, точно нарыв какой... и вот тогда-то все произошло. Нет, ты не плачь – никакого принуждения с его стороны не было, просто в один момент мне пришло в голову, что человеческое тело – это только оболочка, а там, внутри, человеческая суть чистой, свежей и неизменной сохраняется всю жизнь, как бабочка в коконе. Я помню, подумала тогда, каким должен быть Николай Александрович, что он, наверное, очень интересный мужчина и совсем не старый... Да, он выглядел стариком – в его-то годы! – но я вдруг перестала замечать его возраст, что он совершенно лысый, в этой своей дурацкой тюбетейке, с которой никогда не расставался, в шерстяных носках – таких неромантичных. Я поставила котенка обратно на полку и положила ладонь на его лицо. Я закрыла глаза и увидела его настоящего – прекрасного, жестокого, благородного до патологии, никогда никого не любившего... Все в доме знали его историю, знали о том, что он из известного дворянского рода, был юнкером во время революции, воевал на стороне белых, потерял почти всех, единственный оставшийся из родных – брат – эмигрировал в Константинополь. Он был один, совершенно один, всегда и во всем... герой-одиночка, бросивший вызов всему миру, времени... и я, девочка-подросток, которой едва исполнилось четырнадцать. Знаешь, хоть я и мала была тогда, но женская сущность проявляется очень рано – я вдруг поняла этого человека, я поняла, что мне нравятся именно такие мужчины. Бойся женщины с самого ее рождения, бойся мужчины до самой его смерти...

Я хотела было спросить про Владимира Ильича, но промолчала. Облака над нашими головами разошлись, солнце начало припекать, хотя вечер был все ближе, но я ничего не замечала.

– И... и он осмелился?

– Да. Я думаю, что он тоже увидел во мне меня, несмотря на мой юный возраст... Ах, это глупо, сентиментально, пошло – но я иногда льщу себе мыслью, что мы были половинками друг друга, а время жестоко разлучило нас... Если б он был моим ровесником! И вот еще что... – Она вдруг понизила голос. – Эти его чудачества, прогулки босиком... словом, все то, что помогало бороться ему со старостью и болезнями... Мне кажется, он до последнего надеялся встретить свою любовь. Я была его любовью.

– О господи! Но это, это...

– Нет, все равно, Оленька, наши с тобой истории похожи, – неожиданно рассудительно заключила Инесса, в корне пресекая мой очередной слезоточивый приступ. – Ты думаешь, я не жалела потом, что позволила Николаю Александровичу сделать с собой это? Было столько гадостей, столько неприятного, мамины слезы, любопытные взгляды посторонних... «Ах, кто это был, кто надругался над тобой?» – передразнила она. – Я никому не сказала. У него был безумный порыв потом – жениться на мне, но я, несмотря на свое малолетство, отказалась, велела держать все в тайне... его бы просто убили, его бы папа убил, никто не стал бы слушать всю эту романтическую белиберду о родстве душ, разлученных временем! Я очень жалела, что зашла тогда к нему... Я ругала его, мысленно, правда, – старым сатиром, который... нет, хоть он и был стар, но в полном уме и здравой памяти, он знал, чем это может закончиться, он был мудрее меня...

– Конечно!

– Может быть, я придумала все это... может быть, я придумала его для себя, я заставила себя его любить и жалеть, я простила его... почему? Если б я это не сделала, я бы просто сошла с ума.

– Поэтому ты предложила мне полюбить Вадима Петровича?

– Да. Найди в нем что-то хорошее, прости его... вот увидишь, станет гораздо легче!

– Это другая история...

– Да та же самая! Потом, во второй раз... я снова зашла к нему. Показать Глеба... Знаешь, я все помню, но ничего не понимаю! И дверь-то опять была полуоткрыта, как я ничего не боялась... Через две недели Николай Александрович умер, хотя до того был здоров, продолжал гулять босиком. Его сразил грипп, обычный грипп...

– Значит, ты не жалеешь? – шепотом спросила я.

– О том, что уже произошло, нельзя жалеть. Кто мы, что мы... Золотой дождь пролился на Данаю, хоть ее и прятали под семью замками! Это должно было случиться, даже если б я и прослушала до того тысячу лекций о половом воспитании.

– Судьба?

– Да! И я благодарна Николаю Александровичу, ведь он подарил мне таких чудесных...

– Борис и Глеб – удивительные, замечательные, прекрасные мальчики!

Я рыдала уже в три ручья, а Инесса вытирала мне слезы. Мне было и жаль ее, и одновременно я ею восхищалась...

– Но... но за что мне? – сквозь рыдания пробормотала я. – У тебя есть дети, есть утешение, ты даже любила его... а мне-то за что?! Мама умерла... на мне как шрам, на мне адская печать – от колена до...

– Да-да, я прекрасно помню, что Вадим Петрович провел языком до середины бедра, но переживи ты это, прости, забудь!

– Да, тебе-то хорошо, ты... – я уже лепетала какие-то глупости, в совершенном смятении.

Потом какое-то оцепенение напало на меня, я лежала в траве, измученная и как будто выпотрошенная, хотя не мне пришлось только что исповедоваться. Инесса сидела рядом, смотрела куда-то на пруд и уже не обращала на меня внимания, она словно дала мне время подумать, осознать ее историю. И день-то такой был замечательный, тихий, солнечный...

«Чернейший демон в черный день... Этот день у меня уже был, и ничего страшнее со мной уже не случится...»

Я лежала в траве, а подо мной была глубокая, ослепительно синяя бездна, и я опять вспомнила тот день.

«...Если ты уйдешь, я повешусь», – сказал он мне те слова, которые являлись прямым подтверждением его невозможной, неприличной любви, те слова, которые я не захотела услышать – и потому они вспомнились только много лет спустя.

А тогда я быстро оделась и ушла из дома, хлопнув напоследок дверью. Нет, я все-таки услышала его слова – но каким-то внутренним слухом, потому что к Павлику пойти не решилась, а часа три гуляла по бульварам. Черт знает что... Зачем я послушалась Вадима Петровича? Я испугалась его угрозы, я поверила в то, что действительно «может случиться непоправимое»?..

Тогда была зима.

Странно вспоминать зимой лето, а летом – зиму, потому что снег и холод кажутся фантастикой на фоне солнца и трепещущей зелени, теплый ветер касается открытых плеч, не вызывая знобкой дрожи... А тогда была зима, причем самая середина ее, когда промозглая городская сырость кажется вечной и когда точно так же не веришь в июльскую жару и короткие ночи. Я надела свою короткую беличью шубку (до цигейковой эпохи была еще целая вечность), сапоги, вязаную шапочку... шарф и варежки забыла... хлопнула дверью и ушла.

Почему же я так и не пошла к Павлику, почему я битых три часа слонялась по бульварам?.. Несмотря на отсутствие столь важных в этот погодный период аксессуаров, как шарф и варежки, я не особенно замерзла – ходила по серому, покрытому твердой ледяной корочкой снегу, засыпанному черными, точно обугленными веточками, над головой пронзительно вскрикивали галки... Рядом играли дети под надзором мам и бабушек, я смотрелась довольно странно со своим неполным гардеробом, странным было то, как я мрачно и сосредоточенно лепила голыми руками снеговика, словно маленькая.

Потом, в четвертом часу, на город стали опускаться сумерки, фиолетовые тени легли на снег, в домах зажглись окна. Я ни о чем не думала, сосредоточенно лепила своего монструозного (хм, подходящее словечко!) снеговика. И только когда пальцы перестали слушаться меня, я отряхнула с беличьей шубки ледяные крошки и пошла восвояси.

Дома было тепло, тихо, полутемно... Я переоделась в свой любимый ситцевый халатик с васильками и села на диван. В руках у меня была книга – «Война и мир», но я не читала ее, потому что не узнавала букв. Помнится, больше всего мне хотелось обойти всю квартиру – заглянуть в мамину комнату, на кухню, в ванную, в крошечную комнатку за кухней, служившую кладовкой, забитую старым хламом, где стоял веник с длинной ручкой... Но я не могла сделать этого, я держала перед собой раскрытую книгу и пыталась мысленно охватить пространство вокруг себя, заглянуть в каждый темный уголок, хотела... хотела найти Вадима Петровича. Был ли он дома? Обычно, даже если в квартире тишина, всегда чувствуется, есть ли кто дома или нет, но в тот раз я ничего не ощущала. Ушел ли он куда-то или действительно...

Поэтому я вздрогнула, когда дверь в комнату открылась и вошел Вадим Петрович, постаревший лет на десять. Он что-то сказал... что же он сказал, почему я не помню этого до сих пор? Ах нет, помню – он спросил, почему я читаю в темноте, и включил свет.

«Ты была у него?» – спросил он.

Но я, в странном оцепенении, наверное, вызванным неожиданным появлением Вадима Петровича, молчала.

«Ты была у него? – опять спросил он. – Что вы делали?»

Я отметила, что выглядит он ужасно – не бледный, как обычно, а какой-то серый, огромные синяки под глазами, словно после недельной бессонницы, его тоже можно было назвать монструозным... вампир Носферато, который крадется вдоль темных стен в поисках свежей крови.

«Что вы делали? Я убью этого гадкого мальчишку...»

Я хотела произнести длинный прочувствованный монолог на тему того, что он не имеет права говорить все это, что вообще он мне никто, что я просто гуляла на бульварах, но опять почему-то промолчала, хотя и видела, что молчание мое заводит Вадима Петровича.

«Ты понимаешь, что в твоем возрасте... может случиться непоправимое, и вообще...»

И тогда я ему сказала... странно, почему я об этом словно забыла до этого дня? Я ему сказала спокойно:

«Вы же собирались повеситься?»

И он тотчас бросился передо мной на колени, и отодвинул одну полу халатика в сторону, и посмотрел на меня так... «как горла перехват», «как сердца мужеского сжатье»... Я не знала, как может сжиматься мужское сердце, и мне никогда не узнать об этом, мне никогда не узнать счастья и любви, потому что в тот черный день я погибла.

Правда, подвергая теперь микроскопическому, детальному исследованию свое прошлое, производя ревизию тогдашнего своего подсознания, я не могу не отметить сейчас, что в какой-то момент мне стало жаль Вадима Петровича. В тот момент, когда он еще стоял на коленях и смотрел на меня – как раз перед тем, как склониться над моим обнаженным коленом. После уже начинается совсем другая история...

– Ты что? – спросила Инесса ласково, обернувшись. – Ты опять плачешь?

– Нет, – ответила я, уже с совершенно сухими глазами. – Я все думаю о тебе, о том, что ты мне сегодня рассказала... Обещаю, ты никогда не пожалеешь о том, что была со мной откровенной... Но, знаешь, я не могу последовать твоему совету.

– Какому?

– Простить и полюбить Вадима Петровича. Я не смогу. Я его так ненавижу, так не люблю... Стоит мне его вспомнить, как я начинаю заболевать, я задыхаюсь, у меня давит в висках...

Инесса протянула руку, потрепала меня по волосам.

– Идем-ка домой... – сказала она. – У нас будет еще время снова обсудить все это.

– Идем, – встала я. – Только, умоляю, пойдем другой дорогой...

– Какой?

– Ну, чтобы не мимо того дома, где живет вдова Чернова.

– Я даже не знаю... ладно, попробуем, чего не сделаешь ради любимой подруги.

Справедливость вышесказанного я поняла немного позже, когда мы с Инессой брели вдоль железной дороги, потом мимо каких-то невероятных хибарок, гаражей, мимо ремонтных мастерских, в которых творилось нечто непонятное – то ли там чинили машины, то ли клепали вручную летающие тарелки, пользуясь провинциальной безнаказанностью... я так и не поняла (истина где-то рядом). Дважды нам вслед заманчиво кричали работяги в замасленных черных спецовках, обещая радости, которые таились в глубинах их мастерских, трижды нас облаяли мерзкие дворняги, являвшие собой апофеоз вырождения, а пронесшийся грузовик едва не заставил нас задохнуться в пыли.

– Это все ерунда, – откашливаясь, произнесла Инесса. – Главное, чтобы ты была здорова. В висках не давит случайно?..

– Ты уверена, что это единственный обходной путь до нашего дома? Может быть, есть еще какая-нибудь дорога?

– Ну, нет, милочка, третьего не дано!

Мы с Инессой подтрунивали друг над другом, и, в общем, все было не так уж плохо.

– Смотри-ка! – вдруг указала она на какую-то пыльную точку, снова возникшую перед нами на горизонте.

– Что?

– Что-то странное... что это там движется?

Я прикрыла глаза ладонью – мешало садившееся солнце, но ничего примечательного не обнаружила.

– Какая-то машина.

– Очень странная машина...

Мы вышли на заасфальтированный участок дороги. Я уже видела издалека начало нашей улицы, утонувшей в липах.

Пыльная точка, расплывшаяся на оранжевом горизонте, была теперь совсем близко, и я поняла наконец удивление моей спутницы. Это действительно была странная машина... странная даже для Москвы, а тем более для такого захолустного городишки, как наш славный Тишинск.

Я в марках автомобилей особенно не разбиралась – это был то ли «Кадиллак», то ли «Роллс-Ройс», то ли еще какой лимузин... старинный, с откидным верхом, белый, блестящий хромом – даже дорожная пыль не липла к такой красоте.

– Такое впечатление, будто сам Элвис Пресли едет нам навстречу, – с улыбкой заметила Инесса.

– У тебя замечательное зрение, хочу я сказать...

В приближающемся лимузине сидело двое мужчин, но я обратила внимание только на одного – он был красив как бог. «Может быть, здесь где-нибудь поблизости снимают кино?» – мелькнуло у меня в голове, потому что только киноактеры бывают такими красивыми. Загорелое лицо, темные длинные волосы...

Машина притормозила возле нас. «Киноактер» снял с себя темные очки и, вежливо приподнявшись, поздоровался:

– Добрый день, милые девушки! А не подскажете ли вы, как нам найти улицу Паши Ангелиной?

Я глубоко задумалась, а Инесса слегка подтолкнула меня локтем:

– Это же наша улица... Вон те липы, видите? Вам придется развернуться.

– Черт, Виргиний, ты пропустил поворот! – с досадой произнес «киноактер», обращаясь к сидевшему рядом спутнику, который и был за рулем этого роскошного авто.

– Но карта у тебя! Ты ж у нас за штурмана...

Я наконец обратила внимание и на него – это был забавный мужичок с какими-то одесскими интонациями.

– Я извиняюсь, может быть, милые дамы нам подскажут, где на той улице дом за номером восемь? – спросил мужичок, глядя на меня очень любезно.

Я опять задумалась.

– Это наш дом, – сказала с улыбкой Инесса, явно намереваясь всю оставшуюся дорогу подшучивать над моей несообразительностью. – Вы его ни за что не пропустите, милые господа... такой длинный двухэтажный дом с огромной цифрой «восемь» под фонарем. Если не секрет, вы к кому?

Она тоже с любопытством смотрела на чернокудрого красавца, с любопытством и еще с каким-то чувством... мне показалось, что она собирается с ним немного пофлиртовать.

– Говорите, вы там живете? – Красавец вышел из машины и остановился перед нами, опершись о капот. Роста он был высокого, телосложения атлетического, джинсы на нем были просто супер, мокасины с бахромой тоже и футболка с голым Гомером Симпсоном, персонажем одноименного мультфильма, и при всем при том двигался он с гибкой кошачьей пластикой, которая встречается среди мужского пола довольно редко. – Мы, собственно, не к кому-то конкретному...

У него был странный акцент, неуловимый и какой-то очень приятный для уха...

– В том доме жил когда-то мой родственник, вы, может быть, помните – хотя он и умер довольно давно. Ивашов... Ивашов Николай Александрович.

Я хотела опять было задуматься, но потом меня словно кто-то толкнул в грудь, я открыла рот и с ужасом взглянула на свою спутницу.

При мне еще никогда не происходило таких странных вещей, таких невероятных, почти мистических совпадений – призрак покойного князя Ивашова еще витал над нами с Инессой, тайна его, казалось бы, была полностью разгадана... и вот появляется еще некто, кто связан родственными узами с Ивашовым! Пожалуй, я не столько переживала, сколько сопереживала моей подруге – а каково было ей сейчас, сколь поразило ее неожиданное известие...

– Я помню его, – спокойно, доброжелательно ответила Инесса. – В нашем доме все помнят князя... но разве у него были родственники? Вы ничего не путаете?

Да, она была спокойна, но как-то чересчур бледна.

– Позвольте представиться – Николай Ивашов... впрочем, к этому имени я не привык, меня все зовут Ником. Ник Ивашов. А это мой секретарь, Виргиний...

– Очень приятно... – Сидевший за рулем Виргиний тоже вышел из машины и любезно поклонился, при этом мне почему-то показалось, что вид у него был испуганный и злой. Роста он был невысокого, телосложения довольно корявого, размер ноги – чудовищный (туфли его имели клоунский вид, точно штиблеты Чарли Чаплина), и вообще он не шел ни в какое сравнение с красавчиком Ником, правда, как и все низкорослые мужчины, выступал очень агрессивно и самоуверенно. Мне показалось или нет, что он чего-то испугался вдруг?..

– Николай Ивашов? – еще более спокойно произнесла Инесса. – Что за странное совпадение...

– Извольте, я готов объяснить, тем более что вы... – ослепительно, интригующе улыбнулся красавчик. – История не так уж сложна. Вы в курсе, что у покойного Николая Александровича был родной брат?

Инесса вздрогнула:

– Да, но...

– Катастрофа семнадцатого года разлучила их, – торжественно, с пафосом произнес Ник. – Брат его, Григорий, старше одним годом, был вынужден покинуть Советскую Россию вскоре после Октябрьского переворота, какое-то время жил в Турции, потом в Париже, а, незадолго до Второй мировой войны перебрался в Соединенные Штаты. Да, были, были родственники...

– Вы – тоже Ивашов? – Объяснение, хоть и короткое, было вполне исчерпывающим, и теперь оно казалось мне хоть и невероятным, но вполне возможным – к черту всякую мистику, но вот именно с Инессой после этого объяснения стало происходить нечто странное. Я хорошо ее знала, но столь нестерпимого блеска в ее глазах я еще никогда не видела, я не подозревала, что крылья ее маленького носа могут так сладострастно трепетать... она страшно обрадовалась существованию Ника!

– Более того... – тоже радостно взвился тот. – Я его полный тезка! Сейчас я вам еще более точно опишу. Грегори... то есть Григорий Александрович – мой родной дедушка, своего сына, то есть моего отца, назвал в честь общего предка, моего прадедушки, а меня назвали в честь пропавшего – вернее, думали, что пропавшего... как это по-русски, даже не представляю...

– Двоюродного дедушки, – вдруг вставила я.

– Да! Я Николай Александрович Ивашов! И вот спустя много лет...

– Инесса. – Моя подруга протянула руку Нику, перебив того на полуслове. – Я хорошо знала вашего двоюродного дедушку, впрочем, это слишком длинно...

– Просто дедушку!

– Пусть так... А это моя подруга Ольга, она из Москвы, здесь в гостях только, к сожалению... – Ник Ивашов с явным ко мне безразличием лобызал ручки Инессы.

– Так вы из Америки? – с недоумением спросила я.

– Yes! Америка, страна свободы, моя родина... Мы в России проездом и потому не могли не посетить... впрочем, к Виргинию это не относится, его родственники живут южнее...

– Могилы предков? – опять вставила я.

– Именно! Могилы предков! Как эта девочка точно угадала...

Далее наш разговор с приезжими потек в столь сумбурной форме, что ничего существенного произнесено не было, но все-таки в какой-то момент я даже подумала, что Инесса сейчас расскажет Нику, кто был отцом ее детей...

Мы собирались сначала ехать к нам домой, показать Нику, где жил его двоюродный дедушка, но потом решили не пороть горячку, а обставить встречу с другими обитателями дома более торжественно – что без соответствующей подготовки не получилось бы.

– Есть ли в городе гостиница? – спросил Виргиний.

– Да, вполне приличная, недалеко от вокзала...

– А номера люкс?

– И номера люкс там есть!

Мы с Инессой залезли к Нику в машину, показали дорогу до гостиницы «Континенталь», потом они отвезли нас обратно, на улицу Паши Ангелиной... Всю дорогу мы хохотали, обсуждали национальные и географические особенности России и Америки, потом я не выдержала и спросила, откуда у них столь выдающийся автомобиль – неужели они перевезли его через океан, на что Ник расхохотался и заметил, что и сам не может привыкнуть к этой машине.

– Все очень просто, – сказал он, – мы взяли ее напрокат. Это уже третья машина, которую мы берем в России напрокат... антиквариат, да? Где-то между Москвой и Тишинском, в городе, названия которого я не запомнил, впрочем, у меня есть бумаги...

– Что за прокат такой? – удивилась Инесса. – Неужели не нашлось ни «Жигулей», ни каких-нибудь подержанных иномарок, не такого опереточного вида?

– О, там были «Жигули» и еще какие-то советские машины, но в таком состоянии... мы бы не смогли добраться до вашего города. А это самый настоящий «Паккард» пятьдесят пятого года выпуска...

– Для свадеб, – мрачно вставил сидевший за рулем Виргиний. – На нем еще были жестяные кольца и ленты на капоте – я попросил-таки снять.

– Правда! Мы с трудом уговорили хозяина проката отдать нам именно эту машину, она на хорошем ходу, из нее не вываливаются болты и гайки, ничего не гудит и не дымит... А в Москве прокат очень дорогой. Почему в России такие элементарные вещи так дорого стоят?

– Хороший вопрос! – усмехнулась Инесса. – Впрочем, я не права, машина изумительная...

– Да, на нас все смотрят, – сказала я, наблюдая реакцию жителей на наш автомобиль. – И даже пальцами показывают...

– Ну будет, будет вам, милые девушки! – засмеялся Ник, ничуть не смущаясь. – Вы меня совсем... как это? Вогнали в краску.

– Кстати, Ник, ты очень хорошо говоришь по-русски...

– О, в нашей семье это был главный язык – традиции и все такое... Со мной занимался мой дедушка.

– Давно ли он умер? – вдруг спросила Инесса. – Я понимаю, это не очень деликатный вопрос...

– Давно, десять лет уже. Но очень крепкий был старик, очень! Это наша семейная черта, моему отцу пятьдесят восемь, но ни одного седого волоса...

Виргиний все больше молчал, глядел только на дорогу и на меня, – быстрые взгляды искоса, и каждый срывал с меня какую-то часть моего туалета, так что к концу поездки я чувствовала себя совсем раздетой. Кажется, я ему понравилась...

Они довезли нас до улицы Паши Ангелиной, высадили возле дома и уехали обратно в гостиницу, обещав быть завтра.

– Было очень приятно познакомиться! – крикнул на прощание Ник. – Инесс, никуда не уходи, я приду! Ты моя русская мечта!

Возможно, в Америке и принято так непринужденно выражать свои чувства, но в нашем Тишинске это произвело шокирующее впечатление.

За соседним забором сидела Люсинда с половником в руке, в своем самом лучшем пеньюаре, который светился фосфоресцирующим блеском в наступающей летней полутьме... она ждала мужа с работы. Появление на нашей улице «Паккарда», незнакомых мужчин и нас с Инессой очень поразило ее. И последний, фамильярный выкрик Ника... Бог знает что она подумала.

Но моей подруге не было никакого дела до Люсинды, она думала только об одном.

– Оленька, что это было? – с улыбкой спросила она меня, когда автомобиль с нашими новыми друзьями уехал. – Ущипни меня... я не сплю?

– Нет, все правда... – ответила я. – Только что ты видела живого и молодого Николая Александровича Ивашова на роскошном свадебном автомобиле.

– И солнце заходило! – расхохоталась Инесса, впрочем, несколько истерично.

– Ты ему расскажешь? – быстро, шепотом спросила я – этот вопрос меня очень мучил.

– Нику? О детях? О том, что Николай Александрович... Нет, это уж слишком, нет! И ты обещай, что ничего не скажешь Нику...

– Инесса, ты меня обижаешь... – надулась я.

Дома мы первым делом сообщили родителям Инессы и моей тетке, что появился родственник покойного соседа, прямиком из Америки. Поскольку разговор шел в коридоре и на повышенно-оживленных тонах, появилась Молодцова, при полном параде (она каждую минуту ждала возвращения своего блудного супруга, хотя продолжала произносить обличительные и гневные монологи), потом притащился Филипыч и тоже был посвящен в историю.

Старого князя Ивашова все вспомнили быстро, даже Борис и Глеб знали о том, что в их доме существовал когда-то такой человек, но поначалу известие о приезде родственника покойного князя не вызвало особого энтузиазма – кто приехал, зачем приехал?.. – и только красноречие моей подруги сумело разгорячить публику.

Я видела, что ей очень хотелось, чтобы все, все соседи обрадовались и удивились приезду Ника, потому что она сама находилась в состоянии какой-то безудержной эйфории, она хотела, чтобы Ник не почувствовал завтра разочарования и равнодушия, она переживала за него... человек же приехал навестить могилы предков, пересек для того половину земного шара!

Она преподнесла историю рода Ивашовых столь драматичным и интригующим образом, что все присутствующие почувствовали себя на миг героями какого-то слезоточивого ток-шоу.

– ...и мы с Оленькой пригласили Ника и его секретаря к нам в дом – пусть посмотрит, как жил его дедушка, поговорит с людьми, которые хорошо знали старика. Пусть забежит на минутку – чего в этом плохого...

– Зачем же на минутку? – возмутилась Любовь Павловна, и ее горячо поддержал Валентин Яковлевич. – Человек из Америки приехал, что он о нас подумает? Что русские такие свиньи и им на все наплевать? Нет, мы тоже понимаем, что не должны свою историю забывать... Из-за этих коммунистов люди были разлучены, брат на брата, сын на отца...

– Мама, молодой Ивашов тоже русский, он даже без акцента говорит!

– Я полы еще раз вымою, – мрачно заявила Клавдия Степановна. – У кого гостей принимать будем?

– У нас, – сказала Инесса. – У нас в гостиной – это самая большая комната в доме.

– Филипыч, у тебя вроде какие-то вещи остались от старого князя? – вдруг вспомнила Молодцова. – Фотографии, книги какие-то... У меня этажерка, Ивашов перед смертью все по соседям роздал...

Смуглый, молчаливый Борис слушал все это серьезно, с каким-то мрачным выражением, а Глеб что-то легкомысленно напевал и даже пританцовывал – у него в голове были какие-то свои мысли, впрочем, и он отнесся к приезду Ника с любопытством.

– Железный занавес рухнул, – заявил он авторитетно. – Кстати, ведь род Ивашовых у нас похоронен на старом кладбище – да, мам? Я у тебя какую-то статью читал. И дым Отечества нам сладок и приятен... Вот она, любовь к могилам предков, – завела человека на другой конец света!

– Да, Оля тоже так сказала... – рассеянно заметила Инесса. – Я, пожалуй, куплю завтра торт.

– А у меня есть наливка, – вступила в разговор тетушка, которая даже умудрилась прослезиться от избытка чувств. – Рябина на коньяке... Бедный, бедный Николай Александрович, всю-то жизнь он один прожил, а тут племянник появился...

– Внучатый племянник, – заметила Инесса.

– Да какая разница! Всю жизнь как сирота...

Тетушка моя была чрезвычайно сентиментальна, я не представляю, что было бы с ней, если б она знала всю историю, со всеми душераздирающими подробностями... она бы просто умерла от избытка чувств.

Мне вдруг тоже стало как-то не по себе. Я смотрела на Глеба с Борисом другими глазами, после того как Инесса рассказала мне свою тайну, они казались мне необыкновенными существами, их талантливость и красота были теперь объяснимы – я где-то читала, что у пожилых отцов рождаются очень умные дети.

– Оля, вытри слезы, – вдруг заявил Глеб. – Ма, ты всех так возбудила...

– Что, и я плачу? – удивилась я. – Нет, это я случайно...

– Надо же – племянничек! Внучатый? Не было ни гроша, да вдруг алтын...

– Оля, зайди потом ко мне, – сказала Инесса. – Мне с тобой поговорить надо.

...Я смогла зайти к ней только поздно вечером, почти ночью, потому что тетушке вздумалось устроить у нас в комнатах генеральную уборку – ну как же, люди из Америки приезжают! – она бросилась протирать везде пыль и драить нашу ржавую ванную, хотя я сильно сомневалась в том, что Нику понадобится заглядывать в места общего пользования, никакого напоминания о его покойном дедушке там не было.

Инесса не спала и по-прежнему находилась в смятении.

– Так странно... – сказала она, когда я наконец зашла к ней. – Я все не могу привыкнуть к мысли, что на свете существует еще один Николай Александрович Ивашов, молодой и красивый. Закрой плотнее дверь, я не хочу, чтобы нас кто-нибудь слышал...

– О да, очень красивый! – горячо согласилась я. – И ты ему понравилась.

– О чем ты?

– Ты ему понравилась.

– Ах, это все не важно, – махнула она рукой, хотя я все отчетливее замечала, что очень даже важно. – Я вот сейчас думала... кем Ник приходится моим мальчикам?

– Кем? – озадаченно переспросила я. – В этих родственных связях сам черт ногу сломит, тут надо какого-нибудь специалиста. Дядя-тетя, свекровь-золовка – это еще туда-сюда, но вот кем они друг другу приходятся... А это, именно это, – так ли важно?

– Да, в общем, тоже... Ник – внучатый племянник Николая Александровича, значит, его дети Нику...

– Нет, давай по-другому, Николай Александрович – двоюродный дедушка Нику, значит, его дети...

– Его дети отцу Ника, который сейчас жив-здоров и ни одного седого волоса, – двоюродные братья, значит, Нику они двоюродные дядья...

– Двоюродные? Может быть, троюродные? И не дядья, а братья, но вот в какой степени родства...

– Ах, какая разница! – яростным шепотом воскликнула Инесса, сверкая глазами. – Они все равно родственники, а в какой степени – это уже не важно.

– Ладно, будем считать Бориса и Глеба дядьями Ника. А он им кто? Внучатый племянник? Но он же сам по себе уже внучатый племянник Николая Александровича...

– О господи... Ты мне лучше скажи, Оленька, они похожи?

– Кто? Двоюродные дяди...

– Ник и мальчики!

Я глубоко задумалась. Поистине сегодняшние события и открывшиеся передо мной тайны окончательно выбили меня из колеи.

– А ведь правда... – удивленно сказала я. – Что-то есть... Они смуглые и темноволосые, но у Глеба волосы совсем черные, и, как я предполагаю, со временем он будет гораздо красивее Ника, ты родила настоящего античного героя, что-то такое инфернальное...

– Брутальное! – заломила руки Инесса, вращая глазами. – Маргинальное! – даже гримасничая, она была прекрасна. – Опять эти дурацкие слова! Ты вот лучше скажи, показывать ли мне Нику медальон? Нет, сердоликового котенка и еще кое-какие вещи, которые подарил мне Николай Александрович перед смертью, я нашему гостю покажу – он всем соседям что-то оставил, но медальон...

– Ах, на котором Франсуа Боле, общий предок Николая Александровича и Григория Александровича...

– Точнее, их дедушка. У Франсуа Боле в России родилась дочь, и эта дочь вышла замуж за представителя славного и древнего рода Ивашовых, и у нее родилось два сына, которых впоследствии октябрьская катастрофа разметала по свету...

– Умоляю, больше никаких бабушек и дедушек, я окончательно в них запуталась! Впрочем, главное я поняла – ты не хочешь показывать медальон Нику... Но почему?

– Потому что сразу станет ясно, что все они похожи – Франсуа Боле, Ник, мои дети... Все догадаются тогда, от кого мои дети!

– Ничего не догадаются, – решительно заявила я. – Это только нам с тобой очевидно, потому что мы знаем, а остальным это просто в голову не придет. Ну-ка, покажи еще раз...

Инесса полезла в шкаф и достала серебряный медальон, откинула потертую крышку... С каким-то странным чувством я смотрела теперь на Франсуа Боле, офицера наполеоновской армии, которому вздумалось остаться в России и завести здесь семью, а не вернуться на родные просторы своей Бретани или Гаскони... Кроме того, я испытывала некое благоговение, даже с легким оттенком зависти – надо же, некоторые люди знают своих предков, обладают какими-то вещами, бережно хранимыми столетиями! Я же, например, совершенно не помнила, кто был мой прадедушка и откуда он родом... Интересно, моя тетя в курсе генеалогических переплетений нашего рода? Надо ее спросить...

Эмаль на медальоне была потрескавшаяся, изображение довольно мелкое, хотя и четкое, мундир на офицере французской армии – достаточно яркий, что тоже отвлекало...

– Не похож... – решительно сказала я. – То есть похож, но ни за что не догадаться. Все мужчины с длинными волосами похожи... Кстати, как этот Франсуа оказался в России?

– Я же тебе рассказывала... – рассеянно пробормотала Инесса, тоже пристально разглядывая медальон. – Война восемьсот двенадцатого года... был пленен, да так и остался.

– А сам он откуда? Его историю ты знаешь?

– Нет, – с огорчением ответила Инесса. – Не помню, чтобы Николай Александрович рассказывал о своей французской ветви...

– Это юг... юг Франции. Похоже?

– Да, пожалуй, что так... Гаскония, Д'Артаньян и все такое... Глеб совсем французик.

– Да и Борис тоже, но Борис стрижется коротко...

– Еще бы он не стригся! – сердито заметила Инесса. – Я и до Глеба скоро доберусь...

– Но как причудливо мешается кровь... – мечтательно протянула я.

– Она не мешается, она сохраняется, любительница цитат...

Инесса отложила медальон в сторону и улыбнулась – светло и задумчиво. Теперь я точно видела – она ни о чем не жалеет. Как я хотела быть такой же, как я хотела, чтобы и в моей истории было нечто подобное – загадочное и романтическое, с медальонами и дворянскими предками, но – увы! От воспоминания о Вадиме Петровиче я пришла в себя.

– Почему ты не хочешь рассказать мальчикам об их отце? – вдруг спросила я. – Ну хоть когда-нибудь ты им расскажешь?

– Когда-нибудь...

– Ты уверена? А вдруг не успеешь? В жизни всякое бывает... будешь тянуть до глубокой старости, а там и забудешь все, в приступе старческого маразма!

– Да ну тебя! – расхохоталась Инесса. – Какой еще маразм? – но потом внезапно стала серьезной. – От Николая Александровича осталось еще письмо. Письмо Глебу... о Борисе он так и не узнал. Когда Глебу исполнится восемнадцать, я отдам ему.

– Ты хорошо спрятала письмо? А что, если кто-нибудь найдет его раньше?

– Не найдет... Тебе я, пожалуй, скажу, где оно, – в среднем ящике моего стола, там все документы. – Она указала рукой на стоявший у окна дубовый секретер, бывший одновременно и подставкой компьютеру.

– Где все документы?! – ужаснулась я. – Нет, ты сумасшедшая... Ты бы хоть сейф какой-нибудь завела.

– У нас никто по столам не лазит, – надулась Инесса. – И стол закрыт на ключик...

– На ключик!

– Оленька, голубушка, ты все так близко к сердцу принимаешь... Письмо никто не найдет, потому что оно хоть и в ящике с документами, но не лежит с ними вперемешку, я приклеила его скотчем к обратной поверхности стола. Чтобы найти письмо, надо быть Штирлицем... Поверь – если нужно что-то скрыть от людских глаз, вовсе не обязательно прятать это в сейф, за семь замков...

– Сама ты любительница цитат...

– Шерлок Холмс был прав!

– А тебе... а тебе понравился Ник? – вдруг спросила я.

– Ник? Я не знаю... Что за девчоночий разговор! – нахмурилась Инесса. – Понравился, не понравился... Я слишком рациональный человек, чтобы верить в капитана Грея под алыми парусами!

– И ты... ты не отдашь ему медальон?

– Нет. Показать – покажу, я думаю, все, у кого остались какие-то вещи Николая Сергеевича, покажут их Нику, но отдавать... Медальон и все остальное принадлежит моим детям. Когда они узнают... а когда-нибудь дети узнают об этом точно, они не простят мне, что я так легко рассталась с вещами их отца.

– Да, дети важнее... – глубокомысленно пробормотала я. – Глебу тоже нужен портрет его предка.

– И Борису, – напомнила Инесса.

– Да, и Борису.

* * *

...Знаменательная встреча Америки с Россией была назначена на вечер следующего дня, а все утро и весь день были потрачены на то, чтобы привести дом в порядок. Соседи, вначале воспринявшие приезд Ника довольно спокойно, вернее – спокойно-сочувственно, вошли в раж – мыли полы, вытряхивали половики, начищали до блеска дверные ручки... все это напоминало анекдоты об армии, когда к приезду генерала красилась трава и зубной щеткой драился клозет. К сожалению, наш старый дом, чудо барачной архитектуры, уже ничем нельзя было освежить.

Тетушка и меня попыталась привлечь к общественным работам, но я под каким-то благовидным предлогом сумела скрыться из дома. Впрочем, я не права – в маленьком городке так мало событий, что приезд заморского гостя становится сенсацией, и нельзя не поддаться всеобщему ажиотажу... Инесса самоотверженно пылесосила портьеры.

Час я слушала службу в Успенском соборе Тишинска, потом зашла в библиотеку, а потом моя прогулка приобрела неожиданно драматичный характер. Когда на одной из улиц я увидела Вадима Петровича, то неприятно поразилась. Со дня его приезда все в моей жизни пошло наперекосяк, но я успела немного забыть о нем – тайна Инессы, явление Ника из Америки...

«Он не уехал в Москву, он не наложил на себя руки, – подумала я. – Чего ему здесь надо? Ах, если б земля могла разверзнуться под его ногами, и адский пламень...» (Я все еще была под впечатлением службы.)

– Девушка! – услышала я рядом чей-то голос. – Я вас знаю.

– А я вас – нет, – нетерпеливо ответила я человеку в черной «Волге», который притормозил рядом со мной. Впрочем, где-то я видела это синее от щетины лицо, но сейчас я была сосредоточена только на одном – по противоположной стороне улицы шел Вадим Петрович, и знакомая улыбка начинала искривлять его губы. Да, он меня заметил, и было уже поздно куда-то прятаться...

– Я – Автандил, – сказал человек в «Волге». – Я вас в Доме моды видел, на показе.

– Ах, Автандил... – вдруг вспомнила я, не отрывая взгляда от Вадима Петровича. – Вы жених дочки мэра? Но нас никто не знакомил...

– Да какая разница! – с досадой воскликнул жених Машеньки Соболевой и вылез из машины. На нем были черные брюки, черная рубашка и черная бейсболка – я повернулась к нему, и сердце мое сжалось от какого-то предчувствия – я вдруг подумала, что Автандил так просто от меня не отстанет. – Вы – Оля? Я точно знаю, что вы Оля, я о вас наводил справки...

Он говорил совершенно без акцента, и только его пристальный, тяжелый взгляд напоминал о том, что в его жилах течет южная кровь.

– Да, Оля, – с тоской подтвердила я. – А вам что надо?

Я некстати вспомнила о том, что он поссорился со своей невестой.

– Я хотел увидеть вас ближе, – мрачно произнес Автандил. – Вы очень похожи на Машку... просто шоу двойников какое-то. Это кто? Ваш знакомый?

Вадим Петрович перешел дорогу и теперь стоял рядом с Автандилом. Он улыбался, и уголки его губ страдальчески подрагивали.

– Оленька! – воскликнул мой отчим. – Я так рад, что встретил тебя! А это кто?

И покосился на жениха Маши Соболевой с таким подозрением, с таким недоверием, что у меня опять сжалось сердце от нехорошего предчувствия.

– Конь в пальто, – не вынеся столь оскорбительного взгляда, мрачно ответил Автандил. – Вали отсюда, мужик, у нас с Олей разговор.

Уголки губ Вадима Петровича искривились еще сильнее, и он как будто даже обрадовался, что ему так грубо ответили.

– Бедная девочка, – дрожащим голосом произнес он с явным намерением обнять меня, – к тебе пристает этот нахал? Ну ничего, мы сейчас...

Я не знаю, что он собирался сделать с крупным, внушительным Автандилом, который явно не один раз в год посещал тренажерный зал, – в данный момент меня испугало совсем другое – то, что он тянет ко мне руки, собираясь обнять, а для меня это было совершенно невыносимо, невозможно...

– Нет! – вскрикнула я, отклоняясь, и в этот момент Автандил, что называется, схватил за грудки Вадима Петровича и потащил к кустам, растущим у дороги.

– Ах ты, гад! – с негодованием воскликнул жених Маши Соболевой. – Что ж ты мне с человеком не даешь поговорить... Ты ей кто?..

Он произнес еще несколько сердитых выражений, которые я постаралась не услышать, и легко закинул моего отчима за кусты, так что ветки затрещали.

– Он тебе кто? – возбужденно спросил Автандил, поворачиваясь ко мне и отряхивая руки.

– Конь в пальто, – прошептала я машинально. Но, как ни странно, этот ответ вполне удовлетворил моего нового знакомого.

– Я вот что... – Он в раздумье повернул бейсболку вокруг головы. – Ну да, я о том, что ты на Машку очень похожа. Внешне.

– Я слышала, вы с ней поссорились, – так же машинально прошептала я.

– А ты откуда знаешь? Впрочем, в этом городишке... – Он сердито махнул рукой. – Ну да, мы с ней поссорились. Из-за тебя.

– Из-за меня?..

Я покосилась на густые заросли кустов – кажется, они слегка зашевелились.

– Ну да, из-за тебя, в натуре... я знаю, что «в натуре» – некультурное слово и тебя, как столичную штучку... – Он подошел еще ближе и вгляделся в меня еще пристальнее, еще страшнее. – Но плевать, это все гнилой базар... А теперь я замечаю, что ты другая. Совсем другая. Очень похожа – и рост, и комплекция, и волосы – волосы твои даже лучше! – и ямочки эти на щеках... похожа, но не та! Глаза, глаза совсем другие!

– А вам какую надо? – спросила я, с беспокойством наблюдая за шевелящимися кустами.

– Да по мне лучше никакой... От вас, женщин, один геморрой...

– Ну, так я пойду? – попятилась я.

– Она из меня всю душу вынула, – с ненавистью произнес Автандил. – «Люблю – не люблю...» – передразнил он. – Уже и свадьбу назначили. Пошли на показ этот, платье смотреть, а там – ты... прямо наваждение! Я говорю... ну, не важно, что я тогда ей сказал, а она обиделась, стала ревновать – «Катись, говорит, к этой, из зазеркалья...» Слово-то какое выдумала! Она любит книжки читать...

– Я тоже люблю, – решительно заявила я, проявляя женскую солидарность. – Вот видите, что в сумочке у меня? Только что из библиотеки! «Дыша духами и туманами, она садится у окна»...

Цитата из Серебряного века произвела на Автандила самое благоприятное, самое отрезвляющее действие.

– Мама моя! – скривился он, словно только что разжевал лимон. – Что ж мне бабы-то такие попадаются! Нет, я удавлюсь... Я с вами уже в зазеркалье! В палате номер шесть!

В это время из кустов вылез Вадим Петрович – слегка ошеломленный, помятый, но полный боевого задора.

– Не сметь к девушкам приставать! – задыхаясь, с ненавистью произнес он, отлепляя от брюк репьи. – Пошел вон...

– Ты глуп, – высокомерно произнес Автандил. – Ты сейчас сам в палату номер шесть попадешь...

– Он доктор, – сказала я.

– Какой же он доктор? – удивился Автандил. – Он...

В это время Вадим Петрович ударил его в грудь. Автандил удивился еще больше и тоже толкнул Вадима Петровича – словно пробуя того на крепость.

Смотреть на это безобразие было противно, но у меня как будто ноги приросли к асфальту, я не могла сдвинуться с места. Надо было убежать, уйти, но я стояла и смотрела, как бьют Вадима Петровича, и мне ни капельки его не было жаль, я только хотела, чтобы Автандил в следующий раз ударил посильнее...

И в этот момент из-за угла вынырнула машина с синей полосой на боку. «Милиция!» – с обывательским ужасом подумала я, но не сдвинулась с места. На дерущихся появление милицейской машины не произвело никакого впечатления.

Хлопнула дверца, и из нее вылез очень милый молодой человек с нежнейшим румянцем, четыре аккуратные маленькие звездочки блеснули на его погонах.

– Так-так! – с удовольствием произнес он. – И что же я вижу? А вижу я гражданина Кирюшина Вадима Петровича, который грубо нарушает общественный порядок, так сказать... Злостное хулиганство – а, гражданин Кирюшин?

В это время мой отчим изо всех сил треснул Автандила в грудь, а тот незамедлительно ответил ударом ему в левое плечо. Странно, но Машиного жениха страж порядка словно не замечал, из чего я сделала вывод, что за драку будет отвечать только Вадим Петрович.

– Гражданин Кирюшин, у нас уже был с вами разговор? – все с тем же удовольствием произнес страж порядка. – С этого момента вы заканчиваете свое беззаботное пребывание в нашем славном городе...

Автандил, размахнувшись, саданул Вадима Петровича в скулу – и тот, потеряв равновесие, упал на асфальт. Милиционер по-прежнему не обращал внимания на Автандила. «Сращивание мафиозных и силовых структур», – мелькнул в голове газетный заголовок, но не это меня в данный момент беспокоило. Беспокоило то, что Вадим Петрович лежал на пыльном сухом асфальте и смотрел таким измученным, исступленным взглядом, что стало понятно – ради меня он готов на все.

– И милость к падшим призывал... – пробормотала я.

– Что? – обернулся ко мне милиционер.

– Вы... вы тот самый, к которому ходила моя тетя? – бросилась я к нему. – Моя тетя – Зинаида Кирилловна...

– А вы, я так понимаю, ее племянница, Оля? – с радостью произнес милиционер. – Капитан Фоменко! Ничего, девушка, не переживайте, мы сейчас с этим голубчиком разберемся. Я так понимаю, гражданин Кирюшин мирным гражданам жить мешает? Что ж, повод для оформления есть! Вы так и передайте вашей тете...

– Нет-нет! – воскликнула я. – Ради бога, не надо никого оформлять!

– Не понял? – впал в задумчивость капитан Фоменко.

Автандил в это время раздумывал, ударить ли ногой лежащего, и в его душе явно боролись противоречивые чувства.

– И вы тоже... – бросилась я к Автандилу. – Не надо его трогать!

– А говорила – конь в пальто, – с обидой, мрачно произнес тот. – Вот и пойми вас, женщин!

– Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста! – заметалась я от Автандила к капитану Фоменко. – Давайте разойдемся и забудем про этот эпизод.

– Однако же я обещал Зинаиде Кирилловне, моей любимой учительнице... – с обидой начал капитан, но я с жаром перебила его:

– Зинаида Кирилловна целиком и полностью слушается меня, а я не хочу, чтобы вы его арестовывали! – Я указала на встающего на ноги Вадима Петровича.

– Оля, вы уверены? – строго спросил капитан. – Ваша тетя говорила мне...

– Нет! – взвизгнула я и залилась таким потоком слез, что все трое присутствующих мужчин вмиг оторопели. Капитан Фоменко нахмурился – он, видимо, подумал о том, как его любимая учительница отреагирует на то, что ее племянницу довели до слез.

– Ладно, – вздохнул он. – Но если что... обращайтесь. Прецедент был, мы этого типа быстро оформим.

Автандил сплюнул и полез в свою «Волгу», бросив на меня напоследок мрачный, жгучий взор – пострашнее чилийского перца...

– Оленька... – пробормотал Вадим Петрович, приблизившись ко мне. Его слегка пошатывало, но вид он имел исступленный.

Капитан Фоменко наблюдал за нами, опершись о раскрытую дверцу милицейской машины, – кажется, он желал убедиться в правильности своего поступка. Наверное, в Москве такой сцены быть не могло – но тем и хороша провинция, где простота и непринужденность нравов, где каждый друг друга знает и где закон отступает перед знакомством...

– Молчите! – зашипела я Вадиму Петровичу в ухо. – Молчите и не трогайте меня! Сейчас он уедет, и мы спокойно разойдемся в разные стороны.

– Оленька...

– Тихо! Только не думайте, что я вас пожалела, – я вас как ненавидела, так и ненавижу... просто вы должны понять – как человек, раз и навсегда понять...

– Я тебя так люблю, – сказал Вадим Петрович. – И мне уже все равно. Нет, мне не все равно! Когда я вижу, что к тебе приближается какой-то мужчина, когда я вижу, что он пытается прикоснуться к тебе, у меня словно бы заклинивает что-то в мозгах...

Он стоял передо мной весь в пыли, с кровоподтеком под глазом, какой-то странный – не старый и не молодой, человек без возраста, мумия, и страдальческая улыбка кривила его губы, распухшие после выяснения отношений с Автандилом (хотя что они там выясняли, я своим женским умом так до конца и не поняла).

– Идемте, – сказала я, – капитан Фоменко, я вижу, так просто не отстанет.

Я хотела потянуть за локоть Вадима Петровича, но так и не решилась это сделать, лишь взмахнула рукой, словно ловя что-то в воздухе.

– Идемте, – повторила я, ловя себя на том, что мне как будто... жалко? Да, жалко этого человека.

Мы тихонько побрели по улице. Капитан Фоменко продолжал наблюдать за нами. «Интересно, расскажет ли он тетке об этом моем акте милосердия? Впрочем, все равно. «И милость к падшим призывал...» Что за гуманистические настроения вдруг меня охватили...»

– Куда мы идем? – с улыбкой спросил Вадим Петрович. – К тебе?

– Нет, – отрывисто сказала я.

– Ко мне?

– Послушайте... – разозлилась я. – Вы так ничего и не поняли? Я иду к себе, а вам надо к себе. И мой вам совет – уезжайте из этого города, достаточно любого пустяка, чтобы власти придрались к вам и предприняли карательные меры...

– Это твоя тетя постаралась? – кротко спросил Вадим Петрович.

– Да. А что – моя тетя? Она действует из самых лучших побуждений, она стремится защитить меня... Тут все друг друга знают, тут все хотят помочь друг другу, а про вас известно, что вы негодяй и растлитель... – меня уже несло. – Вот представьте себе – пропадет какая-нибудь маленькая девочка... допустим, даже не пропадет, а свалится в открытый колодец где-нибудь на пустыре. Ее будут искать, и что первым делом подумают? Что приезжий негодяй и растлитель Кирюшин Вадим Петрович...

– Ольга! – с ужасом прервал меня он. – Я никаких таких маленьких девочек...

– Ах, оставьте! – вскричала я. – Вы погубили целую семью, вы довели меня до сумасшествия... Вот вы обещали, что наложите на себя руки, – обещали, да? Так что же вы своих слов не держите?

– Я... – Он вдруг побледнел. – Может быть... Ты очень жестока ко мне.

Он посмотрел на меня с отчаянием, с каким-то последнимотчаянием, и побежал. Это было с его стороны большим подарком, потому что я не хотела появляться на нашей улице рядом с ним.

* * *

...Дома веселье было в полном разгаре.

Именно веселье – потому что все обитатели нашего дома встретили Ника словно родного, словно Одиссея, после долгих и трудных странствий вернувшегося в родные края. Еще до моего прихода они успели все перезнакомиться и были полностью очарованы гостем – Молодцова глядела на Ника как на вернувшегося блудного сына, Филипыч светился бледной улыбкой, а уж про семейство Аристовых я и не говорю – так они были радушны к гостям, даже Виргинию перепала часть их любви.

Инесса не отходила от Ника, или, может, это он хотел быть рядом с ней...

– Ах, деточка моя! – кинулась ко мне тетя Зина. – Какую драматическую историю рассказал нам сейчас Николя... Ни в одном сериале такого не увидишь! Бедный, ему так и не довелось увидеть своего дедушку...

Глеб издали подмигнул мне, но я видела, что и он тоже тронут происходящим.

Мы расположились в гостиной Аристовых, за большим столом, тетушка достала свою знаменитую наливку, впрочем, тут же выяснилось, что и гость пришел не с пустыми руками – стол украсила довольно внушительная бутылка «Джонни Уокера».

– Привет от Америки, – с улыбкой пояснил Ник.

– Замечательно! – потер руки Глеб. – Много слышал, но ни разу не пробовал.

Инесса с другого конца стола погрозила ему кулаком, отчего Глеб сразу поскучнел. Борис молчал – он сидел между Любовью Павловной и Валентином Яковлевичем и прилежно ел салат оливье, всем своим видом показывая, какой он положительный юноша.

Ника, казалось, нисколько не смущало, что у Инессы такие взрослые дети, – наоборот, это его восхищало, он даже произнес несколько комплиментов на тему того, что у кого чьи дети – и не разобрать, причем комплименты касались и Любови Павловны – отчего та разрумянилась, как настоящая девочка, и только малиновые волосы выдавали ее возраст.

«Ах, знал бы Ник, чьи это дети... – замирая, подумала я. – Все мы сейчас говорим о старом Ивашове, но никто не знает, что вот сидят его отпрыски, красивые и талантливые!» Призрак Николая Александровича Ивашова витал над столом – все только о нем и говорили. Ник вспомнил какие-то старинные семейные предания, из детства Ивашова, о которых рассказал ему родной дедушка, Григорий, потом Молодцова припомнила, как Ивашов судился с ЖЭКом столько-то лет назад из-за отопления, Любовь Павловна с Валентином Яковлевичем хором поведали историю о том, как Ивашов строил беседку во дворе (они всегда выступали и говорили вместе, точно сиамские близнецы), даже Филипыч тонким звенящим голоском рассказал нечто душещипательное, и вышло так, что с покойным князем они были чуть ли не лучшими друзьями. Инесса улыбнулась мне с другого конца стола – и в ее улыбке было напоминание о нашей тайне... «Никто не знает правды... только я и она».

– Вы тоже знали старого Ивашова? – обратился ко мне Виргиний, причем «вы» он произнес как «ви». Он сидел рядом и пытался за мной ухаживать – накладывал салаты и подливал в рюмку.

– Нет, не имела чести... – промямлила я, тщетно стараясь отодвинуться от своего соседа – он сидел слишком близко и, как мне показалось, все время пытался ухватить меня за колено. Но в гостиной было очень тесно.

– Оленька – моя племянница, из Москвы, – напомнила тетушка, учтиво нюхая рюмочку с «Джонни Уокером», но так и не решаясь ее пригубить. – Да, она не имела чести знать...

Все происходящее немного напоминало какое-то дворянское собрание, даже старались говорить на старинный манер.

– Я холост, – вдруг ни к селу ни к городу сообщил мне Виргиний. – Мечтаю увезти из России невесту.

Я только пожала плечами.

– А что, я интересуюсь, русские девушки не мечтают об Америке? – обиделся он.

– Некоторые мечтают, – честно призналась я. – Даже очень многие... Особенно попасть в Санта-Барбару.

– Ха! – скривился Виргиний. – Далась людям эта Калифорния! От Калифорнии у людей рак кожи начинается, потому что там солнце некуда девать. Я живу в Бруклине – это Нью-Йорк, солнца тоже хватает, но рака кожи там нет!

– Очень рада за вас! – многозначительно перегнулась через стол Молодцова, поднимая рюмку вверх. Она раскраснелась и была чрезвычайно оживлена.

– Мой дедушка был хасид, – обратился теперь уже к ней Виргиний. – Но мой отец современный человек, он женился на стопроцентной американке, и я тоже стопроцентный американец и не схожу с ума по вере, как мой дедушка. Я гражданин свободной страны, и мне все равно, какого вероисповедания будет моя девушка.

– За любовь! – подмигнула мне Молодцова.

– А вы, Оля, как относитесь к Америке? – обернулся ко мне Виргиний и как бы случайно положил руку на мое колено. – Вы знаете инглиш? О, даже если не знаете, это не имеет никакого значения – никакого! – потому что в нашем квартале все говорят по-русски, и даже газета выходит на русском языке...

– Виргиний, придержи коней, – добродушно обратился к нему Ник. – Четвертой волны не будет.

– Почему не будет? – насупился Виргиний. – И какой такой четвертой волны?

– Вы работаете секретарем у Ника? – спросила я, тоже как будто случайно скидывая его руку со своего колена.

– Временно, – сделал важное лицо Виргиний. – Это очень сложная, очень ответственная работа, но это неправильный перевод... Я не секретарь Ника, я его менеджер. У моего отца есть свой гешефт, свое дело в Бруклине – он занимается антиквариатом, и скоро его дело перейдет ко мне...

– Придержи коней! – ослепительно улыбаясь, опять обратился к нему Ник. – Оленька, мой секретарь чрезвычайно болтлив, он кому хочешь заморочит голову...

– Ну что вы! – вступилась за Виргиния Молодцова. – Он очень положительный молодой человек, и Оленьке не в тягость...

Ей хотелось свести нас – явно возрастная привычка к сводничеству, усугубленная уходом Акима Денисовича. Чем еще заняться бедной женщине, как не испортить жизнь другим людям?..

Я посмотрела на Инессу – она ответила мне ласковым, рассеянным взглядом и тут же снова повернулась к Нику, они что-то обсуждали вполголоса.

Странно они смотрелись рядом, странно и даже как-то нереально – потому что редко когда можно увидеть столь красивых людей вместе, разве что в кино. В голливудском кино.

Инесса была похожа на золотую статуэтку, она вся светилась мягким медовым блеском: волосы, ресницы, глаза, помада и румяна – все было золотистого оттенка, платье из тонкого трикотажа с металлическим желтым блеском, длинные ногти – словно пластины из драгоценного металла, так и хотелось прищуриться, чтобы разглядеть на каждом ноготке пробу высшей категории.

Она была слишком хороша для Тишинска, для этого дома, для этой гостиной, хотя и вполне приличной по здешним меркам, но первый раз ее присутствие здесь не показалось мне нелепым – рядом сидел Ник. Пара юных богов, спустившихся с Олимпа на землю...

– А кто Ник по профессии? – шепотом спросила я Виргиния.

– Что, вы не знаете? – удивился тот. – Как такое можно не знать... Ник – великий танцор, у него своя школа в Бруклине!

– Да, хорошо там, наверное, в этом Бруклине! – мечтательно протянула тетушка, все еще держа в руках полную рюмку, но тут же спохватилась, преисполнившись патриотизма: – Не хуже, чем у нас.

– Будет тебе, Виргиний, – усмехнулся Ник и так повел плечом, что сразу стало ясно, что к танцам он имеет самое прямое отношение. – Да, я танцую, и танцую неплохо, но до Большого театра мне еще далеко. А скажите-ка, мои новые русские друзья, не осталось ли от дедушки каких-нибудь фотографий?

– Да-да! Не осталось ли от него... – Виргиний сильно оживился, но Ник одним взглядом потушил его эмоции и вяло продолжил: – Я тоже храню фотографии моего дедушки, хотя он меня и не признавал... Он был хасид, а я даже шабад не признаю...

Я хотела спросить про обрезание, но вовремя промолчала.

– Осталось, – просипел Филипыч и, кряхтя, поднялся со стула. – Сейчас принесу. Степановна, у тебя тоже есть какое-то барахло...

– Да, этажерка у меня от Николая Александровича! – возбудилась Молодцова. – Идемте, голубчик, в мою комнату...

Виргиний хотел было отправиться вслед за Ником, но что-то его остановило.

– Это очень трогательно, – сказал он, надув губы, словно собираясь пустить слезу. – Встреча с прошлым и все такое...

Но остальные бросились за Ником – наверное, очень хотелось посмотреть, как тот будет реагировать на вещи покойного родственника.

Я осталась сидеть за столом – от двух рюмок «Джонни Уокера» у меня зашумело в голове.

– Ну и гадость это виски... – пробормотала я, с отвращением глядя на бутылку, стоявшую на столе. – Наш самогон и то лучше.

– Вы пьете самогон? – учтиво спросил Виргиний, придвигаясь ближе.

– Однажды удалось попробовать рюмочку... уж не помню, кто меня угостил, – сказала я, пытаясь на стуле отъехать от него подальше.

– Почему вы так неприступно держитесь? – обиделся Виргиний. – У вас есть бойфренд?

– Бойфренд? Нет, ничего подобного у меня нет...

– А-а, я таки догадался – вы просто русская девушка, которая недотрога и ведет себя целомудренно? – обрадовался Виргиний. – Я слышал о такой особенности женщин в России! Но меня не надо боятся, я с самыми серьезными намерениями!

Я хотела было сказать Виргинию, что он совсем не в моем вкусе и что ни вера, ни национальность, ни разные континенты совсем тут ни при чем – направление моих мыслей самое что ни на есть гуманистическое – просто он дурак, и все тут. Но не сказала, тут же сообразив, что Виргиния это не убедит. Он был о себе очень высокого мнения и сильно бы удивился, узнав, что может кому-то не нравиться.

Виргиний воровато огляделся и, еще раз убедившись в том, что рядом никого нет, снова вцепился мне в ногу с явным намерением оторвать мою коленную чашечку.

– Я очень люблю пухленьких женщин! – задыхающимся шепотом сообщил он. – Оленька, вы такая славная, вы похожи на свежевылупившегося цыпленочка, я вас обожаю! Я в вас влюбился с первого взгляда, прямо вчера...

Я с усилием оторвала его от себя.

– Да вы с ума сошли! – гневно прошептала я. – Мне неприятно...

– Таки неприятно? – изумился Виргиний. – Нет, вы совсем как американ вумен... от одного взгляда бежит к судье, чтобы обвинить порядочного человека в сексуальных домогательствах...

– От одного взгляда? Да вы мне чуть ногу не покалечили...

Виргиний, не слушая моих аргументов, преспокойно встал и, насвистывая, пошел вслед за всеми, вероятно, чтобы тоже полюбоваться на этажерку Молодцовой. При ходьбе он разводил ноги в разные стороны, отчего еще больше походил на Чарли Чаплина. Его огромные коричневые ботинки сверкали нестерпимым блеском...

Я потерла виски и отправилась восвояси. От виски заболели виски...

Я уснула, а вечером меня разбудила тетушка, совершенно невменяемая от впечатлений.

– Я так плакала... – сообщила она, падая на стул и обмахиваясь платком. – Уф, ну и жара... Николя, весь бледный, смотрел фотографии дедушки, что у Филипыча хранились, потом сказал, что коммунисты при Сталине не давали возможности связаться с родственниками, если они жили в другой стране, тем более – в капиталистической. Его родной дедушка, Григорий, не мог даже письмо написать Николаю Александровичу, потому что того могли тут же на Соловки услать...

– Правда так и было? – полусонным голосом спросила я.

– Да, дитя мое... Я тоже это помню, хотя была в те времена еще ребенком и жила в Москве... Да в Москве еще строже было!

– А мне Бунина жалко, – вдруг сказала я. – Вот уж кто должен был жить в России!

– Бунин? Кто это? Ах да... Филипычу эти фотографии ни к чему, он отдал все Николя – тот уж так благодарил, так благодарил, даже деньги пытался дать! Но при чем тут Бунин?..

– Не взял?

– Нет, что ты! А вот Клавдия Степановна за свою этажерку пятьдесят долларов получила, – с осуждением продолжала тетя Зина. – Говорит – не меньше... Бедный Николя. Ему любое напоминание о дедушке важно! А этажерка эта – тьфу! – ей красная цена пятьдесят рублей, да и то жалко – уж очень ветхая да неказистая, книжку на нее не положишь – томик того же Бунина рассыплется!

– А Аристовы? – окончательно придя в себя, спросила я. – У них же тоже вроде что-то...

– Да, у них много чего. Старик очень девочку любил, Инессу то есть... – без всякой задней мысли поведала тетушка. – У меня костюм и сапоги Николая Александровича были, хорошие сапоги, из юфти – хотя зачем я их столько лет хранила! Николя тоже взял... Значит, не зря хранила... А у Аристовых этого барахла... – Она махнула рукой.

Вся дрожа, я вскочила с кровати.

– И – что? – возбужденно спросила я. – Они тоже все отдали?

– Кажется... – пожала плечами тетушка. – На что им? Они добрые, все понимают... Нет, я не видела – Инесса все с этим Николя возилась, позвала его к себе в комнату.

– И?..

– Да что – я уж не знаю. У нее самой спроси. Только вышел из ее комнаты Николя совсем бледный, руки трясутся. Виргиния зачем-то позвал, шептались. Очень переживал наш ковбой, но его можно понять. Вот представь – был бы у тебя родственник, о котором ты только слышала, но никогда не видела, а потом, через много лет, у каких-то посторонних людей...

Она говорила и говорила, рисуя какие-то душераздирающие картины, но я ее уже не слышала. Неужели Инесса показала Нику медальон и тот догадался, что Борис и Глеб – сыновья Николая Александровича, ведь есть фамильное сходство...

– А ты заметила, как Инесса наша на Николя реагирует? – вдруг сказала тетя Зина. – Заметила, да? И он вроде от нее без ума...

Она смахнула со щеки свежую слезинку.

– Как они красивы, как молоды, как подходят друг другу... Не пара, а загляденье! А этот-то ее, нынешний, который вовсе как леший...

– Кто? – рассеянно спросила я, думая совсем о другом.

– Владимир Ильич! А имя-то какое неприличное, будто из анекдота...

– Владимир Ильич? А что – Владимир Ильич?

– Как – что? – изумилась тетушка. – Он приедет, а тут такая диспозиция... Хотя, честно говоря... мне Николя очень нравится, – решительно заявила она. – Вот что хочешь со мной делай – мне нравится этот молодой человек. Я с Любой уже поговорила, с Любовью Павловной... Она тоже переживает ужасно, но вроде не против, если Николя увезет Инессу в Америку и детей тоже. Ты знаешь, у нас в России все налаживается и скоро все хорошо будет, но не так быстро, как хотелось бы. А в Америке уже все готовенькое... Дети же безумно талантливы, Борис и Глеб!

– О чем ты говоришь?.. – ошеломленно прошептала я. – Ник увезет Инессу в Америку? Да мы его только вчера увидели!

– Есть такие мгновения, перед которыми даже вечность – ничто! – торжественно заявила тетя Зина. – А они сразу друг на друга глаз положили...

Тетя была в своем репертуаре...

С Инессой мне удалось увидеться только поздно вечером, когда все уже спали. Сквозь полуоткрытую балконную дверь я уловила тонкий сигаретный дым и догадалась, что это она – там, на своей половине. Босиком, в одной ночной рубашке, я выскользнула из-под одеяла – нетерпение так и разбирало меня...

– Не спишь? – поразилась Инесса. – Ты меня напугала – появилась так тихо, словно привидение...

– Ах, прости! Нет, я сразу о главном – он догадался?

– Кто догадался? О чем? – спросила Инесса, и сигарета в ее руках вычертила в воздухе вопросительный знак. – Впрочем, я поняла... Нет, не догадался, – едва слышно прошептала она.

– А ты показала?

– Показала.

– И не отдала?

– Нет, что ты! Я же говорила, что ни за что и никогда не отдам вещи, которые подарил мне Николай Александрович. Рано или поздно я передам их детям.

– А Ник?

– Ник – замечательный человек, но я уже ничего не могу поделать... У меня тоже была фотография с Николаем Александровичем, где он сидит в беседке возле нашего дома, маленькая иконка с Николаем Угодником – не помню, показывала тебе или нет, котенка и медальон ты видела... Нет, он не обнаружил сходства между Франсуа Боле и моими детьми, но так побледнел, когда увидел все это... Да ты сама представь – если бы тебе вдруг принесли портрет твоего предка, которому целых двести лет!

Я попыталась представить себе своего предка, но моему воображению нарисовался бородатый мужик дикого вида, в зипуне и лаптях – что-то вроде Емельяна Пугачева...

– Да-а... – вздохнула я.

– Он побледнел, и у него затряслись руки, когда я положила перед ним на стол вещи, оставленные мне Николаем Александровичем, но у меня хватило ума сразу же предупредить Ника, что я ничего ему не отдам. «Но почему?» – спросил он. К тому времени и Филипыч отдал ему свой альбом, где они с Николаем Александровичем на рыбалке и на каких-то коммунистических субботниках... не очень хорошие фотографии, я никогда на них не претендовала, Молодцова уже продала свою этажерку, и Зинаида Кирилловна с сапогами и костюмом – хоть музей открывай... «Но почему? – спросил он. – Я готов заплатить любые деньги за память о моем дедушке, которого я никогда не видел!»

– А ты?

– Я не согласилась. Я честно сказала Нику, что очень любила Николая Александровича, что он мне был как родной – а ведь это правда, чистая правда! – и потому не могу расстаться с этими вещами. Ах, Оленька, мне искренне жаль Ника, но что я могу поделать! – шепотом воскликнула она, и огонек в ее руке задрожал.

– А он?

– Он пошел к Виргинию, они о чем-то пошептались... не очень вежливо, но, я думаю, они говорили о деньгах, которые мог бы предложить мне Ник, – впрочем, во второй раз он так и не решился... Он вернулся, поцеловал мне руку и сказал, что не осуждает меня. – Она засмеялась, немного истерично. – Что, дескать, его дедушка был удивительный человек – хоть он его и не видел никогда, но вполне понимает мои чувства...

– И фотографию не отдала?

– Нет, что ты – вполне достаточно того, что ему отдал Филипыч. Должна же у меня быть хотя бы одна фотография! Он долго смотрел на медальон (признаюсь, я здорово волновалась), потом целых полчаса вертел в руках котенка из сердолика... ах, дался всем этот котенок! Хотя удивительно забавная вещица, не спорю... Словом, от меня Ник ничего не получил.

– Он обиделся?

– Нет, я же говорю... Да, он, конечно, здорово огорчился, но... Завтра мы собираемся пойти на кладбище – туда, где похоронен Ивашов.

Я вздохнула. Ночь была очень теплой и, несмотря на отсутствие луны, все равно какой-то прозрачной. Все вокруг было полно смысла, полно любви – я даже не раскаивалась в том, что заступилась сегодня за Вадима Павловича. Я хотела рассказать историю о сегодняшних моих приключениях Инессе, но потом передумала – было в этом вечере что-то такое, отчего мои проблемы отошли на второй план.

– Он тебе нравится? – опять спросила я свою подругу, имея в виду, конечно, Ника. – Он очень тебе нравится? Нет, это какая-то фантастика, это почти невозможно... он же тоже Ивашов!

– Тише, девочка. – Инесса потрепала меня по волосам, перегнувшись через балконную решетку. – Не забывай, что мы находимся в провинции, здесь особая слышимость.

В темноте я почувствовала, что она улыбается.

– Я шепотом... Тетя Зина и твоя мама уже поженили вас – нет, каково! – но все это потому, что вы удивительно подходите друг другу, и Ник, он такой...

– Ах, тетя Зина и моя мама! – Она опять улыбнулась. – Впрочем, я не осуждаю их. А вдруг правда – со стороны виднее?

– Да я тебе говорю – что-то непременно должно произойти! Помнишь, помнишь – ты то же самое мне говорила когда-то, ты говорила о том, что нечто держит тебя в этом городе, – ну вот, выходит, это правда, ты дождалась того дня, когда юный Ивашов, словно возродившись из пепла... Уже произошло!!!

– Девочка, молчи... – Она прикрыла твердой гладкой ладошкой мне рот – пахло духами и табаком, у меня даже мелькнула мысль, не начать ли и самой курить... – Как там, у Тютчева, про молчание? «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои...»

– Иначе – «взрывая, возмутишь ключи, питайся ими – и молчи».

– Вот-вот! Силенциум!

– Силянс! – пискнула я, как тогда, в библиотеке у Марка, заливаясь каким-то судорожным смехом. – Ах, Инесс, я так люблю тебя!

* * *

Со следующего дня атмосфера в Тишинске стала накаляться в прямом и переносном смысле. Жара, до того бывшая просто летней жарой, стремительно переросла в иссушающий зной, столь нестерпимый, что в полдень воздух звенел над дорогой и где-то вдали, у горизонта, стали образовываться миражи – как в пустыне, и однажды Филипычу даже почудилось, что он видит чудесный замок. Да, самый настоящий замок, из Средневековья, – с башнями и перекидным мостиком, с бойницами и воинами, несущими караул у стен. Как раз в том месте, где стояла Тишинская швейная фабрика.

– Нет, это полный атас! – услышала я реакцию Молодцовой на Филипычевы признания. – Любовь Павловна, у вас есть лед? Дайте старику, пусть приложит себе к затылку. Ему дворцы стали мерещиться!

Но потом она замолчала и тоже принялась вглядываться в дрожащую от зноя даль, и по ее несвязному бормотанию я догадалась, что и она узрела нечто такое, чего в жизни быть не могло. Якобы она обнаружила Акима Денисовича, идущего вниз по дороге, идущего и в то же время не сдвигающегося с места. Налицо в эти дни в Тишинске происходили какие-то аномальные процессы, искривляющие время и пространство, вызванные необыкновенной жарой.

Однако существовала и совсем другая реальность – вполне материальная, но оттого не менее загадочная. Инесса... Инесса и Ник. Пусть умрут те, кто не верит в любовь с первого взгляда, пусть сгинут бесследно все, кто смеется над романтикой и переселением душ! Они не расставались ни на один день, они смотрели только друг на друга, и, мне кажется, Ник немного забыл, зачем приехал в этот провинциальный российский городок, пересеча моря и страны. Он видел только Инессу.

Да, они отправились на Тишинский мемориал, долго стояли у фамильного склепа Ивашовых, потом посетили еще несколько исторических мест, связанных с жизнью Николая Александровича, но все это стало не причиной, а поводом.

Я в этих походах участия почти не принимала, сразу же почувствовала себя третьей лишней в их компании – но без всякой грусти и зависти! – я могла только радоваться за свою подругу, которой бог послал такой необыкновенный подарок, как встречу с молодым Ивашовым.

Инесса кое-что рассказывала мне об их прогулках, но вскоре и рассказы стали не нужны – невооруженным глазом было видно, что они влюбились друг в друга и что все очень серьезно. Любовь Павловна то плакала, то умилялась, Валентин Яковлевич мужественно вздыхал, Борис молчал, по обыкновению, общаясь лишь с фортепьяно, а Глеб подшучивал над матерью – по-доброму и совсем без ревности к приезжему человеку. В который раз я убедилась в том, что дети у нее замечательные – таким стоило появиться на свет вне зависимости от общественной морали и нравственности.

Виргиний тоже на этих прогулках не присутствовал – и он чувствовал себя третьим лишним и все больше крутился возле нашего дома.

– Я таки не понимаю, – однажды заявил он мне. – Вы, как женщина, имеете безразличие ко всем окружающим вас мужчинам?

– К вам – особенно... И ко всем остальным! – заявила я, обессилев от его бесцеремонности. – Я собираюсь в монахини.

Ни в какие монахини я не собиралась, но Виргиний поверил мне безоговорочно.

– В монахини? – ахнул он. – С такими формами – и в монахини?! Нет, лучше в гроб, я извиняюсь...

С этих самых пор он потерял ко мне всякий интерес, но возле дома крутиться не перестал – досаждал глупыми беседами Валентину Яковлевичу, пытался учить уму-разуму Бориса с Глебом, давал педагогические советы моей тетушке... до тех пор, пока на него не снизошло новое чувство.

Однажды он увидел Люсинду.

Она как раз шла на работу – в коротком атласном сарафанчике, ее пухлые руки-ноги были выставлены всему миру, низкое декольте внушало мистический страх, кукольное личико Мэрилин окончательно ломало психику.

– Я извиняюсь, кто это? – бросил мне камушек в окно Виргиний – бледный, несмотря на жару. Я подумала, что Люсинда тоже испугала его, как и меня когда-то.

Он стоял под моим балконом и вовсю таращился ей вслед. Белый атлас перекатывался волнами на ее филейной части.

– Это Люся, – сказала я, перегнувшись через балконные перила.

– Какая женщина, я таки в ошеломлении! – прошептал он, и я тут же поняла, что жизнь Виргиния наполнилась новым смыслом. Мой образ целиком и полностью заслонился Люсиндой, благо ее размеры не шли ни в какое сравнение с моими. Я, можно сказать, была тростинкой, чахлой речной девой по сравнению с этой Брунгильдой...

Виргиний уже принял стойку – совсем как охотничий пес, наконец взявший на охоте след.

– Она замужем! – громко прошептала я ему. – У нее очень ревнивый муж!

– Муж? – пробормотал он, словно не веря своим ушам. – А чего тут удивительного – чтобы такая женщина была одна?.. Нет, у нее правда муж?

Он как будто был уже в забытьи.

– Истинный крест!

– Ну и что – да хоть звезда Давида! – пробормотал он более решительно. – А что мне муж? Ревнивый, я извиняюсь?.. Ай, да будь хоть сам король Лир!

Он, наверное, имел в виду Отелло, но и это уже не имело значения – он бросился вслед за Люсиндой... я подозреваю, что аномальная погода подействовала и на него.

Весть о том, что и второй приезжий американец нашел свое счастье, скоро разнеслась по всему Тишинску. Виргиний преследовал Люсинду с таким энтузиазмом, которого местные жители не видели даже в мексиканских сериалах. Он целый день проводил возле ее магазина – то в кафе напротив, то непосредственно в самом магазине, среди фикусов, кактусов и гвоздик, во влажной и теплой полутьме искусственных тропиков, занимая неприступную Люсю своеобразными речами, он сопровождал ее во время походов на рынок, когда та покупала грудинку для борща и картошку для гарнира, он украдкой, словно ветерок, трусил вечером вслед за ней – если пассию его встречал после работы муж, Виргиний поджидал ее за всеми мыслимыми заборами и углами – чтобы, выскочив оттуда, изобразить на лице радостное изумление – надо же, я извиняюсь, какая неожиданная встреча!

Поначалу Люсинда была действительно неприступна – она привыкла к такому вниманию со стороны многих тишинских донжуанов, и потому ее было трудно сдвинуть с позиций добродетели, но потом в ней вдруг словно дрогнуло что-то.

Я подозреваю, это произошло после того, как мадам Молодцова решила взять инициативу в свои руки...

Однажды я увидела Клавдию Степановну возле забора Потаповых – небрежно опершись на этот самый забор, она что-то втолковывала мрачной Люсинде. Сначала я не придала этому никакого значения, но потом до моих ушей донеслись слова, которые заставили меня поежиться, словно от холода, – и это несмотря на нестерпимую жару!

Честное слово, подслушивать я не собиралась, да и не хотела, но обрывки их разговора сами полезли мне в уши – не закрывать же из-за этих двух кумушек все окна в такую-то погоду...

Мадам Молодцова на все лады расхваливала Виргиния. Какой он интересный мужчина – не красавец, но интересный, что получше этой дурацкой красоты! – как он умеет пылко выражать свои чувства, как он трогательно влюблен, как он умен (!), у него свой бизнес в Америке, а самое главное – Америка, Америка, Америка... Люсинда внимала ей, развесив уши.

Эта Америка расписывалась как рай на земле. Клавдия Степановна убеждала нашу глупую соседку, что только в сытой и благополучной Америке женщина может быть счастлива. Люсинда была согласна – а что ей оставалось делать, она с мрачным видом осознавала свою тяжелую долю в скудной лесостепной полосе.

Потом Молодцова стала сравнивать Мишу Потапова и Виргиния, и все не в пользу первого. Она очень умело обрабатывала Люсинду и явных сравнений не делала – все достаточно тонко, деликатно, но хочешь не хочешь, а Виргиний при таком раскладе казался настоящим заморским принцем. Я к молчаливому Потапову теплых чувств не испытывала, но, слушая Молодцову, мне вдруг стало его очень жаль, я бы на месте Люськи закричала в лицо Клавдии Степановны: «Дура ты, дура – он хороший, а главное – я его люблю, и он меня любит...» Но, видимо, Люсинде такие мысли в голову не приходили, она стояла и тупо, покорно слушала Молодцову. Этой Америкой кого угодно с толку собьешь...

А потом прошел слух, что Виргиний катал Люсинду на белом лимузине за городом, и, говорят, зрелище было феерическое – Люся в своем белом платье на белом лимузине... Не знаю, правда это или нет, но наша местная Мэрилин как будто стала добрее к заморскому принцу и не хмурила больше брови, когда он выскакивал к ней из кустов, изображая случайную встречу.

И, главное, Потапов посуровел еще больше, и однажды даже кто-то слышал, как он грозился убить Виргиния и даже как будто гнался за соперником на своем грузовике, и Виргиния спасло только то, что он вовремя спрыгнул с дороги в канаву со стоячей водой...

А тем временем из Москвы приехал Владимир Ильич.

Что он обнаружил? Он обнаружил, что потерял свою невесту!

– Я говорила с ним, – сказала мне Инесса как-то поздним вечером, когда мы стояли на балконе. – Сразу же. Надо сразу же обо всем говорить!

– О том, что ты с Ником...

– Да. Я пришла к нему домой и сказала...

– Значит, у вас с Ником все так серьезно! – ахнула я. – А что бедный Владимир Ильич?

– Он не поверил сначала. Сказал, что мир не мог перевернуться за одну неделю, что не могла я за одну неделю полюбить другого... А я полюбила! – гордо произнесла она. – Я, может быть, впервые за много лет...

– Да-да, мне очень жаль Владимира Ильича, но что поделать! – горячо согласилась я. – Ты же не можешь...

– Он плакал потом, – шепотом сказала Инесса. – Он стоял на коленях! Ах, я не поступила бы с ним так жестоко, но моя мечта, мой Николай Александрович Ивашов...

– Да-да, словно возродившийся Феникс!..

Вскоре стало известно, что владелец швейной фабрики ушел в глубокий запой. Поначалу это никого из жителей Тишинска не удивило – обычная реакция брошенного жениха, все нормальные люди уходят в таких случаях в запой, но потом стало как-то тревожно, и даже прокатился слух, что дела на фабрике стоят, потому что хозяину наплевать на все... Поскольку благосостояние местных жителей целиком и полностью зависело от этой фабрики, обстановка в городе стала накаляться, и ощущение безнадежности и ужаса охватило многих...

...Уже которую неделю стояла жара, и все ждали хотя бы одного дождика, и тетушка моя спала ночами, завернувшись в мокрую простыню, словом, было действительно тревожно – во всех отношениях, тем более что прокатился новый слух, еще более страшный – якобы над Тишинском должен пронестись ураган.

– Наш барак снесет, – однажды заявила Молодцова, вглядываясь в сизую дрожащую даль. – Сильным ветром. И мы понесемся по воздуху, как...

– Как в сказке «Волшебник Изумрудного города», – меланхолично подсказал ей Глеб, который в это время проходил мимо.

– Тебе бы только шутки шутить... – рассердилась Молодцова.

– А что делать? Давайте тогда серьезно, давайте каяться в своих грехах, пока не поздно. У вас много грехов, Клавдия Степановна?..

– Не мне, не мне наказание, а этой крашеной стерве, которая увела Акима Денисовича! – завыла вдруг она.

Инесса все свое время проводила с Ником, забросив все дела, но однажды она нашла время для меня – и мы вышли вдвоем на прогулку, как много раз до того. Я была счастлива, и даже жара не смущала меня.

– А что? – сказала я тетушке, которая отговаривала меня выходить из дома. – Скоро мы привыкнем к этой погоде и станем черные, как негры... ах, пардон, как коренное население Африки!

Мы отправились с Инессой в парк – там было тихо, и разросшиеся липы скрывали солнце.

В старом парке было, как всегда, безлюдно, из всех живых существ мы обнаружили там только тощую бродячую собаку, которая бегала по аллеям с высунутым языком...

– Я не могу ничего делать, – с улыбкой пожаловалась моя старшая подруга. – Такая жара!

– А как Ник? – с любопытством спросила я.

– Он? Прекрасно. Сидит у себя в номере, не вылезает из Интернета. С ним Виргиний, чем-то они там занимаются... Я не стала им мешать.

– Все бизнес, бизнес какой-то, – проворчала я. – Что за бизнес у этого клоуна, и вообще, что его связывает с Ником – они такие разные!

– Ах, дитя мое, что мы можем знать об этом, мы с тобой еще одной ногой в совке, – легкомысленно промурлыкала Инесса, и мне очень не понравилось ее высказывание – выходит, она тоже, как и Люсинда, была заворожена Америкой. – Ник – танцор, и чтобы организовать его выступления, чтобы оформить все эти технические и юридические тонкости...

– Выступил бы он у нас! – вдруг с вдохновением подхватила я. – Ах, я бы посмотрела... да, а ты видела, как он танцует? Он танцевал для тебя – для тебя лично?

Инесса тихо засмеялась – таким странным, незнакомым смехом, и глаза ее засияли нежно – в этот момент особенно ясно стало заметно, что она влюблена и каксильно она влюблена.

– Не знаю, стоит ли об этом рассказывать, – пожала она плечами. – Стоит ли вообще кому-то рассказывать, даже лучшей подруге, но я не могу... ужасно хочется поделиться с кем-то. Я столько лет молчала! Да, он танцевал мне, но это был... – Она внезапно замолчала.

– Особенный танец? – догадалась я. – Это был...

– Да, совершенно особенный танец, я бы даже сказала – интимный.

– О господи! – ахнула я. – Никогда еще не слышала, даже, по-моему, в женских журналах не читала, чтобы мужчина танцевал для своей возлюбленной... да, женщины танцуют сплошь и рядом – я не о профессионалах говорю, а о тех, кто хочет порадовать своего любимого маленьким стриптизом, хотя Ник...

Инесса с улыбкой слушала мои рассуждения, и я даже захотела немного обидеться – она считала меня совсем ребенком.

– Да, это и было что-то вроде стриптиза, – преспокойно призналась она. – Очень профессионально и очень красиво. Если б Ник не занимался серьезными танцами, он вполне бы мог заниматься и этим и, я тебя уверяю, имел бы большой успех у дам. Он признался, что делает это в первый раз и только для меня. Не знаю, стоит ли верить мужчинам, но мне почему-то очень хочется верить Нику...

– Да, он замечательный! – горячо воскликнула я. – Я тоже ему верю. Как бы я хотела увидеть этот танец...

– Ничего! – прервала меня Инесса. – Может быть, и для тебя кто-нибудь исполнит соло...

– Что ты! – замахала я руками и почувствовала, что неудержимо краснею. – Это я просто так сказала! Да, как дела у тебя в редакции?

– Ладно, поменяем тему, чтобы не смущать маленькую девочку... В редакции? Полный штиль.

– Понятно, сейчас лето, никаких событий, писать не о чем, – пробормотала я.

– И не о чем, и не могу я. Главный редактор просил сделать обзор читательской почты, но это такой кошмар...

– Что, даже письма не пишут? – испугалась я.

Мы присели на полуразрушенную лавочку в тени старой липы, где обжигающие лучи солнца не могли нас достать.

– Пишут, да еще как, – покачала своей золотистой головкой Инесса. – Но все не по адресу, как будто от нынешней жары все немного спятили. Не про политику, не про урожай, не про грядущие выборы мэра, не про новый культурный центр, который собираются строить в Тишинске, – а все про свои личные драмы. Или ты не хочешь говорить на эту тему?

– Нет, если про других... – откровенно призналась я. – А что за драмы?

– Самые разные. Женщины мучаются и мучают своих любимых. Вот одно письмо, например... – Она порылась в своей сумочке, но ничего не нашла. – Наверное, на работе оставила... А хотела его перечитать, потому что было в нем нечто такое, что вызывает и грусть, и раздражение одновременно.

– Ты хотела бы ответить этой женщине?

– Нет, ее история такова, что ей уже ничем не поможешь, – вздохнула Инесса. – И раньше нельзя было помочь. Просто... такова любовь. Иногда она как наказание.

– Что за история, ты меня заинтриговала! – Я умоляюще протянула к ней руки.

– А история самая незатейливая – жили-были двое, не плохо и не хорошо жили. Много лет рядом. Жена была довольно вспыльчивой, нервной, часто пеняла мужу по пустякам, ругала его за всякие мелкие грехи. А потом он умер. И все.

– Как? – удивилась я. – Ничего не понимаю! Что же тебя удивило?

– А то, что она его любила.

– Ну и что? – упорствовала я.

Инесса посмотрела на меня пристально, потом поправила на моей голове какой-то локон – так мать машинально прихорашивает свою дочку.

– Ну – что? Что?

– А то, что она теперь не может сказать ему, что любит его, не может попросить прощения за свой скверный характер.

– Нет, но... – Я вдруг смешалась, и мне стало не по себе – как будто Инесса специально рассказала об этой женщине. – Ну, пусть теперь утешается тем, что муж ее – если загробный мир существует – знает о ее страданиях и о ее любви.

– Дело еще в том, что эта женщина только теперь поняла, что ей надо было прожить свою жизнь совсем по-другому, тогда бы вместо глупых обид она подарила своему мужу покой и любовь. Он ведь и умер-то оттого, что у него слабое сердце оказалось, как у большинства мужчин, а если б она не пилила его, он пробыл бы с ней дольше. Может быть, и нет – всякому свой срок, но это ее мало утешает.

– Господи! – Я закрыла лицо руками. – И вправду ужасная история. Зачем ты мне ее рассказала?

– Ты сама спросила, – удивилась Инесса.

Некоторое время мы сидели молча, и было только слышно, как ветер едва шелестит сухой листвой.

– Я так рада за тебя, – сказала я. – Это как искупление... Бывает наказание, и бывает искупление, как утешение...

– Ты опять?

– Что?

– Нет, ты опять!

– Силенциум, силенциум!.. – пропела я и вдруг поперхнулась на полуслове – из кустов перед нами вышел худой юноша, лысый, с огромными темными подглазьями, больше похожий на призрака, чем на живого человека.

– Что это? – прошептала я, вцепившись в Инессу.

– Это Костя, – в ответ прошептала она, и только тогда я узнала местного дурачка.

– Хаминю бусила мушрает, – робко произнес он свое заклинание, приблизившись. – Котеньке!

И опять он бросил мне что-то на колени, завернутое в газету. И убежал.

– Ну вот! – в отчаянии произнесла я. – Зачем его обрили?! Ведь если и было что-то у него... Вши завелись, что ли?

– Господи! – с удивлением и даже страхом произнесла Инесса, развернув газетный сверток у меня на коленях. – Я думала, тут опять цветы. А это...

– Это волосы, – растерянно произнесла я. – Костины волосы!

С недоумением смотрела я на пряди чудесных Костиных волос, перевязанных узкой розовой ленточкой – такими обычно перевязывают букеты с цветами, – и постепенно мне стало страшно.

– И как это понимать? – озабоченно произнесла Инесса, пальцем осторожно поворачивая перевязанные пряди. – Может быть, тут еще что-то...

– Отрезанные детородные органы! – истерично расхохоталась я. – Да нет, тут никакой загадки нет!

– Ты думаешь, что...

– Тут даже думать нечего – я все хвалила и хвалила его волосы, а в прошлый раз – помнишь, мы у пруда сидели – изъявила одно желание.

– Помню! – быстро кивнула Инесса. – Вот тебе и подарочек. Царские кудри!

– Да, я хотела его волосы...

– Хорошо, что только волосы, а не...

– Инесс, как ты можешь шутить! – с отчаянием воскликнула я. – И что мне теперь с этим делать?

– Как – что? Забирай свои трофеи.

Если с лютиками было проще и можно было даже пошутить о влюбленности местного дурачка – кстати, цветы я в тот раз не выбросила, а принесла домой, они простояли вечер в стакане с водой, а потом стремительно завяли, и я со спокойной душой отнесла их к мусорному контейнеру, – то проблема с волосами показалась мне неразрешимой.

– Зачем? – с ужасом произнесла я.

Волосы на мятой газетной бумаге казались не такими красивыми, как когда-то на Костиной голове, вблизи было видно, что они не вполне чистые, с неровными концами и блестят не дивным светом золота последней пробы, а каким-то дешевым самоварным жаром.

– Ну, выброси, – улыбаясь, посоветовала Инесса. – Только ты не выбросишь, тебя совесть замучает.

– Конечно, замучает! Ах, и зачем я только сказала это тогда...

– Ты так хотела в подарок эти кудри, эти царские кудри! Вернее, кудри средневекового принца, которые отдают приятным мускусным запахом...

Она шутила, но, как ни странно, ее холодная веселость привела меня в чувство. Я снова завернула волосы в газету и засунула их к себе в сумочку.

– Я их, пожалуй, отдам в пастижерную мастерскую, – вдруг решительно заявила я. – Пусть сделают шиньон.

– Ты его будешь носить? – удивилась Инесса, похоже, она не ожидала от меня такой решительности.

– Но должна же быть хоть какая-то польза от этих волос, которые бедный мальчик... – сварливо начала я, но подруга перебила меня:

– Я нежно вас люблю, несчастные уроды...

– Что? – вытаращила я глаза.

– Помнишь – есть такое стихотворение, у Бальмонта, кажется...

– Помню, только ты все переврала, милочка, – «Я горько вас люблю, о бедные уроды, слепорожденные, хромые, горбуны, убогие рабы, не знавшие свободы, ладьи, разбитые веселостью волны».

– Ну, дальше, дальше! – подтолкнула меня Инесса.

– «И вы мне дороги, мучительные сны жестокой матери, безжалостной Природы, – кривые кактусы, побеги белены и змей и ящериц отверженные роды. Чума, проказа, тьма, убийство и беда, Гоморра и Содом, слепые города, надежды хищные с раскрытыми губами, – о, есть же и для вас в молитве череда! Во имя господа, блаженного всегда, благословляю вас, да будет счастье с вами!»

Она засмеялась и обняла меня с закрытыми глазами, правда, потом мне показалось, что смех ее переходит в плач.

– Ты что? – испугалась я.

– Я? Ничего! Только, пожалуйста, пойдем сейчас к Ивашову! Я знаю, ты не любишь ходить на кладбище, но сейчас...

Я поняла, какого Ивашова она имеет в виду.

– Да-да, я знаю – тем приятнее потом глядеть на Ника, молодого, красивого и живого...

– Ты такая ворчливая стала в последнее время!

Мы пошли, и, пока прогуливались по парку, я все оглядывалась – нет ли где поблизости Кости, но его не было, он словно все свои силы вложил в этот последний подарок и исчез навсегда.

– Мы были там с Ником недавно, но я глядела только на Ника. Странное у него лицо – такое красивое, что кажется ненастоящим. Нет, ты скажи мне – он правда мне не приснился?

– Нет! Вечером ты снова увидишь его. Да?

– Удивительно, но некоторые считают, что внешность для мужчины не важна – да я и сама так считала недавно, а теперь...

Я поняла, что она вспомнила о Владимире Ильиче.

– Еще как важна! – горячо поддержала ее я. – Вот взять, например, Глеба...

– Глеб редкостный раздолбай, он опять не ночевал дома!

– Они с Ником похожи. Как будто Ник – его отец. Но это никому даже в голову не приходит, честное слово!

– Ах, мне уже все равно...

Мы вышли из парка, и обжигающее солнце обрушилось нам на плечи. От тротуара шел нестерпимый жар, и каблучки застревали в асфальте – словно под ногами лежал подтаявший шоколад. Мимо пропылил грузовик.

– Миша Потапов, – сказала Инесса, прикрыв глаза ладонью. – Бедный, каково ему... У него даже нет в машине кондиционера!

– А ты в последнее время что-то жалостливой стала...

Но кладбище встретило нас тишиной и густой тенью. Здесь пахло цветами и зеленью. И опять чувство вины овладело мной, опять я вспомнила тот день, когда...

Среди травы последним сном спали потомки трех старинных дворянских родов – беспорядочно и хаотично были разбросаны серые слепые надгробия, когда-то светившиеся белым мрамором, ярко-зеленый мох закрывал имена, на них выбитые. Я вдруг подумала, что от людей в этих могилах уже ничего не осталось – так давно их захоронили.

«Действительный статский советник... одна тысяча семьсот девяносто...» – нет, не разобрать какой. «Покойся с миром... Анна Семеновна Турусова, урожденная Голицына...», годы жизни и смерти не разобрать. Интересно, какой она была? Фижмы, кринолины, бледное личико, букли у висков... И ангелы, и кресты, и плачущие девы. А вот более поздние захоронения, конца девятнадцатого века, – все видно, все читаемо, все режет глаз жестокой красотой. Опять действительный статский советник... «Не говорите мне: «Он умер» – он живет, пусть жертвенник разбит – огонь еще пылает. Пусть роза сорвана – она еще цветет, пусть арфа сломана – аккорд еще рыдает!» Это Семен Яковлевич Надсон придумал эпитафию всех времен и народов, он был очень популярен тогда.

– Что ты бормочешь? – спросила меня Инесса.

– Да так, надписи читаю... – рассеянно ответила я.

Был целый участок, посвященный веку двадцатому, – все больше революционеры да видные партийные деятели (странное, однако, соседство решили избрать они!), бронзовые бюсты и звезды, но ближайших дат было мало, очень мало – в основном подхоранивали, и только родственников. «Я тоже умру», – вдруг подумала я.

Мы сели возле желтого склепа на узкую лавочку. У входа в склеп стоял небольшой постамент с ангелом, который коленопреклоненно упирался лбом в крест. Здесь вечным сном спали Ивашовы, и сам Николай Александрович, который в последнее время стал очень популярен – интересно, там, за облаками, знает ли он об этом?..

– Господи, господи!.. – пробормотала Инесса, прижавшись щекой к желтой стене. – Миленький Николай Александрович, помоги, подскажи, что мне делать!

– О чем ты? – встревожилась я. – Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось. Ты все знаешь, – сказала Инесса, прижимаясь к склепу, словно к последнему прибежищу. – Я влюбилась...

– Да, это не секрет, – усмехнулась я.

– Я тысячу лет никого не любила, и вот мое сердце переполнено этим чувством, и я даже боюсь дышать – а вдруг все лопнет в груди от лишнего вздоха...

– А Владимир Ильич?

– Володя? Бедный Володя... Это не любовь. Нет, вернее – тоже любовь, но другая.

– Послушай, а что же будет дальше? – вдруг опомнилась я. – Все об этом говорят – и твоя мама, и другие, но все больше предположения... Что с вами будет дальше?

– Со мной и Ником? Я не знаю.

– Ты говорила с ним? Или я опять спрашиваю лишнее...

– Ник сказал, что еще долго пробудет здесь. А потом... Если б знать, что будет потом! Мы пытались говорить об этом, но так сложно загадывать! У него в Америке свой мастер-класс, он там известный танцор, а здесь... здесь, в Тишинске, его карьера невозможна. Москва? Если в России, то только в Москве, но это опять сложности. Я поеду за ним, – вдруг решительно произнесла она. – Да, я поеду. Такое бывает только раз в жизни...

– Как же я без тебя... – всхлипнула я. – Пусть твой Ник танцует в Москве – там я могу видеться с тобой, мы будем вместе, но Америка... она так далеко!

– Увидимся! – прошептала она. – В любом случае увидимся. Теперь меня здесь уже ничего не держит. Я дождалась... – Она провела ладонью по шероховатой стене.

– Да, да! – пробормотала я, разливаясь в три ручья. – Ты дождалась!

– Так хорошо, что можно умереть, – сказала она, не замечая моих слез. – Ты когда-нибудь думала о смерти?

– Да вот, буквально только что...

– Я никогда не думала о смерти, – сказала она, высоко подняв брови, словно прислушиваясь к тому, что творилось у нее внутри. – Ни-ко-гда! А сейчас подумала – впервые. И решила, что это, наверное, не так страшно.

– Зачем, зачем ты думаешь о таких ужасных вещах?! – закричала я. – Ты не имеешь права! Это я могу думать о смерти, потому что я – сумасшедшая, но ты...

Она подняла на меня свои огромные, карие с золотыми искрами, рысьи глаза и сказала, выговаривая слова спокойно и четко:

– Потому что любовь и смерть всегда рядом.

– Мне страшно! Ты что, хочешь меня окончательно добить? Мне вон уже волосы отрезанные дарят – всякие другие сумасшедшие...

– Ах ты, милая дурочка, – ласково сказала она, опять пропуская все мимо ушей. – Я думаю о том, что смерть не так страшна. Помнишь, как у Цветаевой?

– А, это, ее известное... – немного отвлеклась я. – И ты помнишь?

– Да, единственное, что могу рассказать без запинки, потому что когда-то учила в школе – кстати, твоя тетя меня и учила.

– Да, тетя Зина очень любит поэзию!

– Это у вас семейное. – И вдруг начала, без всякой подготовки, без всякой паузы: – «Идешь, на меня похожий, глаза устремляя вниз. Я их опускала – тоже! Прохожий, остановись!» (кстати, никогда не опускала глаз!) «Прочти – слепоты куриной...» (ах, опять эта куриная слепота!..) «...и маков набрав букет, что звали меня Мариной и сколько мне было лет». (Ну, тут Марину можно поменять на нужное имя.) «Не думай, что здесь – могила, что я появлюсь, грозя... Я слишком сама любила смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, и кудри мои вились... Я тоже была, прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий и ягоду ему вслед, – кладбищенской земляники крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, главу опустив на грудь. Легко обо мне подумай, легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли... И пусть тебя не смущает мой голос из-под земли». Аплодисменты...

– Да-а... – мечтательно произнесла я. – Но мне нравится еще и Ахматова, а у Ахматовой, если помнишь...

– Извини! – вдруг встрепенулась моя подруга, поглядев на часы. – Ник ждет! Он просил меня как раз к пяти...

– Ну, с Ником я не могу конкурировать! – проворчала я.

* * *

...Дома я первым делом застала Акима Денисовича. Он сидел на крыльце, на самом солнцепеке, и с изумленным, немного растерянным видом жевал травинку, сорванную тут же, возле ступеньки.

– А что, Оленька, – вдруг, без всякого предисловия, спросил он меня. – Правда она кислоты соляной достала? И уже пошла с ней...

Я поняла, что речь идет о его законной супруге, Клавдии Степановне.

– Правда, – сказала я. – Только это не кислота оказалась, а...

– Что ж, значит, Глеб не врет, – перебил он меня с задумчивым видом. – А то ведь такой парнишка бойкий – соврет и недорого возьмет...

В своей комнате я обнаружила тетку – она сидела перед стареньким «Рубином», завернувшись в мокрую простыню, своими кудрями и основательностью торса чрезвычайно напоминая римского патриция времен расцвета империи. «Патриций в термах».

– Очень жарко, – пожаловалась она. – Только этим и спасаюсь. Деточка, ты все по городу гуляешь, а так можно и тепловой удар получить...

– Аким Денисовича видела, – сообщила я. – Как это понимать?

– Он вернулся.

– Молодцова, наверное, вне себя от счастья!

– Да, она очень счастлива, только вернула мужа нечестным путем. Она сказала, что обольет соперницу с дочкой соляной кислотой.

– Так было же! Только кислота оказалась...

– Теперь она достала настоящей кислоты, – печально поведала тетушка. – И Аким Денисович был просто вынужден...

– Но это шантаж! Ее надо в милицию сдать! В дурдом!

– Да кто с ней станет связываться... ох, как же жарко! Да, я слышала, что синоптики обещают бурю.

– Врут они все, – буркнула я. – Который день они эту бурю обещают!

Я подошла к окну, чтобы взглянуть на небо, и увидела Вадима Петровича. Он стоял довольно далеко, у забора Потаповых, и смотрел на наши окна печально и строго. Он не видел меня за занавеской, и поэтому я могла позволить себе смотреть на него сколько угодно. Я хотела вызвать в своем сердце ненависть и раздражение, но ничего подобного не было.

– Что там? – спросила тетка.

– Ничего, – ответила я. – Я так просто...

А потом, уже поздним вечером, мы обнаружили, как угол неба над горизонтом почернел.

– Господи, неужели правда будет буря? – перекрестилась тетушка.

– «Тьма сгущалась над Ершалаимом!..» – басом пропела я и защекотала ее.

– Тьфу, ты все шутишь! А я, например, ужасно боюсь...

– А чего бояться – просто дождик будет, и все.

– После такой долгой жары, говорят, непременно должно что-то произойти, и я не удивлюсь, если начнется ураган. Не забудь на ночь закрыть все окна!

...Про окна я, конечно, забыла. Вспомнила о них только глубокой ночью – когда старые балконные рамы вдруг скрипнули и дробно ударились друг о друга. Та-да-да-та! Так судьба стучится в дверь, то есть не в дверь, а в окно, но не суть важно...

Я вскочила с постели в ночной рубашке – небо было совсем черным, чернее самой ночи, и где-то вдалеке посверкивали быстрые бесшумные зарницы. Но балкон закрывать не стала – я почувствовала легкий запах сигаретного дыма. «Инесса!» Страх сразу же покинул меня.

Я выскользнула наружу и прикрыла за собой дверь, чтобы рамы не бились друг о друга и не разбудили тетю Зину.

– Не спишь? – шепотом промурлыкала Инесса. Я моментально почувствовала, что у нее хорошее настроение – как будто она даже немного выпила. При вспышке очередной зарницы я увидела ее всю – в длинной, до пят, белоснежной батистовой рубашке, расшитой сверху кружевами, с блестящими влажными глазами и алым ртом. Я уже немного привыкла к ее гордой, сияющей красоте, но сейчас опять почувствовала себя ошеломленной.

– Ой, Инесс, какая же ты красивая! – восторженно пискнула я и, вытянув руку, пощупала ее за плечо, словно желая лишний раз убедиться в реальности увиденного. – Знаешь, на кого ты сейчас похожа?

– На кого?

– На принцессу. Нет, не на принцессу, а на старинную картину – у тебя эта рубашка, как платье. На Наташу Ростову, которая смотрит на луну...

– Мне не нравится Наташа Ростова. – При вспышке зарницы я увидела, как Инесса усмехается – чуть смущенно и бесшабашно.

– Ладно, пусть тогда все же принцесса, принцесса Греза – символизм, романтизм, Ростан, Метерлинк...

– Оленька, ты бредишь, – важно произнесла она, и мы расхохотались вместе – так звонко, что я испугалась – не проснется ли тетя?

– Погоди, не бросай сигарету! – вскрикнула я. – Дай мне.

– Разве ты куришь? – удивилась она.

– Нет, но очень хочется попробовать. – Я выхватила у нее половинку истлевшей сигареты. – М-м, как вкусно...

После первой затяжки я закашлялась, и она щелчком выбила сигарету у меня из пальцев.

– Не дури, – строго заявила она.

– Мне страшно, – с восторгом прошептала я, глядя на черное небо. – А вдруг и правда будет ураган?

– Быть может, – нерешительно сказала она и оглянулась на свою балконную дверь, ведущую в комнату, – как будто ее позвали. – Что?

– Нет, ничего... Я говорю – вполне вероятно, что будет ураган. Ветер...

На самом деле ветра почти не было – воздух дрожал неподвижно, как в знойный полдень, и лишь иногда короткими толчками бил в лицо – но лишь на мгновение.

– Так ты боишься?

– Ужасно! Надо идти домой и задраивать все щелочки, все форточки...

– Что это? – вдруг прошептала Инесса. – Гляди!

Зарницы теперь били непрерывно – стало светло как днем, и напротив, у забора Потаповых, я увидела крадущуюся фигуру, такие кадры показывают в старых фильмах про шпионов. Эту непропорциональную фигуру с растопыренными локтями, с огромными ступнями, которые при ходьбе их хозяин неуклюже разбрасывал в разные стороны, невозможно было не узнать.

– Виргиний! – в один голос прошептали мы с Инессой.

– Что это он тут делает?

– Наверное, у него свидание с Люсиндой...

И в этот момент Виргиний полез через забор. Признаюсь, меня разобрало обывательское любопытство – и немудрено, я уже столько жила в этом провинциальном городишке, что не обращать внимания на такие вещи уже не могла.

– Он с ума сошел! А Потапов?! Он же убьет его!

– Миша Потапов, наверное, ушел в рейс, – сказала Инесса, и в ее голосе тоже прозвучала тревога. – Нет, такие вещи требуют большого мужества, тем более зная характер отца семейства, Потапова...

– Каков подлец! – с чувством произнесла я, имея в виду Виргиния, конечно. – Лезет осквернять супружеское ложе! А эта Люсинда...

Виргиний благополучно перелез забор и исчез в недрах соседского дома.

– Они здорово рискуют.

– Они ничем не рискуют, – сказала Инесса, закуривая новую сигарету. – Старуха-свекровь не слышит ничего и почти не ходит, а Милка на другой половине спит.

– Ты знаешь?

– Да. А сам Потапов, скорее всего, вернется не раньше завтрашнего вечера...

Мы шепотом принялись ругать Люсинду и Виргиния, потом перешли к глобальным проблемам, пока ветер не задул сильнее.

– Ладно, надо идти спать, – решительно заявила Инесса, оглядываясь на дверь в комнату. – А если кому-то хочется, то пусть прелюбодействуют – это их дело...

– Да!

Я уже одной ногой ступила обратно в спальню, как вдруг опять что-то привлекло мое внимание.

– Инесс! – остановила я подругу. – Мне кажется или нет...

Она вынырнула обратно.

– Что еще?

– Вон там! – Я указала в темноту, и мы увидели грузовик, свернувший из переулка.

– Вот это да! – ахнули мы одновременно.

– Миша Потапов вернулся! – с отчаянием произнесла Инесса. – Что сейчас будет!

– Как ты думаешь, они услышали, как грузовик подъезжает? – с надеждой спросила я.

– Черта с два! Они сейчас вообще ничего не слышат. Да еще при таком ветре...

Ветер засвистел сильнее и вдруг отбросил меня к стене. Но я уже ничего не боялась. Потапов ходил вокруг машины и что-то проверял.

– Господи, у них ведь даже телефона нет, и не позвонишь... – сердито прошипела Инесса, вцепившись в балконные перила.

– Потапов убьет их?

– Вполне возможно...

– Милку жалко! – с отчаянием произнесла я.

– Ах, как глупо... – Инесса опять обернулась на свою дверь, а потом махнула рукой. – Но нельзя же... – И она стала вдруг перелезать через балконные перила, подобрав свою дивную рубашку повыше.

– Ты куда? – с ужасом спросила я, глядя на ее голые ноги и одновременно думая о том, отчего мне бог не дал таких тонких длинных ног. – Ты куда!..

– Дураков этих предупредить! – сердито заявила она, спрыгивая на землю, благо было невысоко.

– Я с тобой! – И тоже перемахнула через перила – и тоже в чем была. Потапов при не ослабевающих ни на секунду вспышках молнии все еще ходил вокруг машины, преодолевая сопротивление ветра.

– Надо же, его, наверное, из-за непогоды вернули...

Пригнувшись и подобрав рубашки, мы короткими перебежками помчались к дому соседей – Инесса сказала, что там, сбоку, есть дыра в заборе. Мы пробежали совсем близко от Потапова и даже почувствовали, как от его машины идет жар и пахнет бензином, но почтенный отец семейства ничего не заметил, потому что непогода разыгрывалась все сильнее.

– Ничего! – крикнула мне в лицо Инесса, когда мы обогнули дом и стояли уже у самого забора, в каких-то колючих кустах, которые больно хлестали нас по ногам. – Сейчас стукнем ей в окно и побежим обратно. Всего одна минута!

Ветер дул уже с такой силой, что я с трудом держалась на ногах, и все время приходилось отводить волосы от лица, но мне было весело и даже интересно – настоящее приключение! Коварство и любовь, измена и благородство, разбитые сердца и погибшие надежды...

– Ну что ты? – крикнула мне Инесса, уже с другой стороны забора.

Я застряла в дыре – рубашка зацепилась за гвоздь, волосы залепили глаза.

– Сейчас! – пискнула я, шаря в темноте. – Сейчас-сейчас...

– Скоро будет поздно! – сердито ответила Инесса. – Потапов уже идет к дому. Ладно, я без тебя!

Я с трудом оторвалась от гвоздя, причем рубашке моей был нанесен непоправимый урон. Боже, а что, если тетя Зина проснется и не найдет меня?!. А потом вдруг я залезу на балкон, грязная и оборванная?.. Может быть, стоит войти через дверь, но тогда нас ненароком могут обнаружить остальные соседи и будет очень неприлично...

Я разгребла волосы с лица и увидела Инессу – она торопливо стучала в темное окно. Потапов, судя по всему, уже вошел в дом.

– То ли это окно? – спросила я, когда добрела до подруги, преодолевая сопротивление стихии.

– Там спальня... – крикнула она, обернувшись, – не знаю, может быть, они где-нибудь в другом месте...

И в этот момент окно со звоном распахнулось, мы увидели бледное, безумное Люськино лицо.

– Что? – завопила она. – Что случилось? Кто там?

– Потапов вернулся! – вцепившись в карниз, крикнула в ответ Инесса. – Бегите!

Сзади появилось лицо Виргиния, тоже совершенно безумное.

– Что?! – приглушенно заорал он. – Таки муж вернулся?!!

Синие зарницы озарили двор – все происходящее показалось мне какой-то фантастикой.

В доме что-то грохнуло – скорее всего, сквозняк гулял по комнатам, но на Виргиния этот звук произвел впечатление выстрела – в один момент он взлетел на окно – в чем мама родила, а потом свалился на землю рядом с нами.

– Муж вернулся! – с мистическим, глубинным ужасом ухнул он, точно филин, и вдруг помчался к забору, в мгновение ока перемахнул его, а в следующую секунду его уже не было видно.

Инесса что-то сказала мне, но из-за ветра я не расслышала.

– Что?

И тут в доме зажегся свет и мы увидели перед собой душераздирающую сцену – посреди комнаты стояла Люська – в белом пеньюаре, распахнутом на обширном бюсте, а в дверях высился Потапов, держа в руках ботинки. Я сначала не поняла, а потом до меня дошел весь ужас ситуации – это были ботинки Виргиния, их ни с какими другими нельзя спутать.

И тут Потапов завыл, высоко над головой подняв башмаки соперника, и завыл так, что перекрыл звук нарастающей бури. Так выл Минотавр во гневе, обезумевший бык.

Мы с Инессой шлепнулись на землю и закрыли головы руками.

– Убьет! – крикнула я Инессе. – Как пить дать – убьет сейчас эту дуру.

Ситуация была дикой, страшной, и стало ясно, что ничто не сможет остановить исступленного, воющего Минотавра, – самое время отойти в сторону, дабы не пострадать случайно, но мысль об этом почему-то не пришла нам с Инессой в голову. Она оглянулась беспомощно на наш дом, который стоял через дорогу сонный, с темными окнами, словно прося у него поддержки, а потом махнула мне рукой.

И мы поползли к крыльцу Люськиного дома, именно поползли, потому что непогода, а главное – свирепый рык Минотавра буквально придавили нас к земле.

– Милку жалко! – крикнула мне Инесса.

– Надо что-то придумать! – заорала в ответ я. – Что-то сказать! Чтобы он отвлекся хотя бы на миг... А то он убьет Люську!

В том, что Минотавр убьет свою жену, можно было не сомневаться – он ревел в доме так, что по-прежнему перекрывал бурю.

– Давай крикнем, что пожар... – предложила я, уже подползая к крыльцу. Теперь наше приключение уже не казалось мне забавным, и я стала бояться – не бури, а обманутого Люськиного мужа.

И в этот момент ударил ливень – на самом деле ударил – таким сильным потоком, что, хлестнув нас, совсем прижал к земле. Дождь был горячим! Или мне показалось из-за обжигающего удара стихии... земля под нами мгновенно превратилась в бурлящую грязь.

– Я знаю... – крикнула Инесса, таща меня за собой мокрыми руками. – Я знаю, что ему сказать... его начальника зовут Ткачук, Потапов боится начальства...

– Что?.. – Я ничего не понимала, но, пыхтя, самоотверженно следовала за своей подругой. Мы ввалились в дом мокрые и такие грязные, что, думаю, и на людей-то были не похожи.

– Куда? – заметалась я по чужой передней.

– Там!..

По захламленному каким-то барахлом коридору мы ввалились в спальню, и вовремя – Минотавр уже душил Люсинду, повалив ее на кровать, а рядом, у стеночки, лежали пресловутые ботинки сорок шестого размера.

Я ахнула, увидев в углу комнаты Милку – она стояла неподвижно, засунув палец в рот, и своими кукольными глазами смотрела на отца с матерью. Нас она даже не заметила. Распахнутые рамы ветер рвал в разные стороны, и одно стекло уже было выбито...

– Вас вызывает Ткачук! – металлическим голосом произнесла Инесса. – Срочный вызов. Вас вызывает Ткачук!

Это был полный бред, но неожиданно фамилия начальника произвела впечатление на Минотавра – он вдруг подскочил на месте, бросив Люськино горло.

– Что? – без всякого выражения произнес он.

Люська, хрипя, откатилась в сторону – очень быстро ее лицо приобрело нормальный оттенок.

– Что? – повторил Минотавр, и мне показалось странным, что он говорит, я еще никогда не видела, как он говорит.

Это были секунды – какие-то секунды, но тем не менее они длились вечность – когда обезумевший Минотавр немного пришел в себя и увидел нас – в грязи с головы до пят, увидел свою дочь в углу комнаты. Эти секунды решили все – я поняла по его глазам, что он уже не будет душить Люську, но жажда убийства у него не прошла, она перетекла в другую форму.

– Где он? – прорычал он. – Где этот гад? В гостинице?

Инесса посторонилась, указывая рукой дорогу, и Минотавр прошел мимо, обдав нас ледяным ветром, и при этом посмотрел так, что мне срочно захотелось оказаться в каком-нибудь другом месте.

– О господи! – хрюкнула полузадушенно Люсинда. – Господи, что ж это такое делается!

Она посмотрела на нас, как на привидения, потом кинулась к Милке:

– Детка, спать, к бабушке иди... Спать!

Милка послушно ушла, точно заводная кукла, а Люська кинулась к нам:

– Он ушел?

Я отчетливо увидела на ее шее багровые следы.

– Да, – сказала Инесса. Она была вся чумазая, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, ее батистовая рубашка стала совершенно прозрачной от дождя, и все равно Инесса была такая хорошенькая, что я не придумала ничего лучше, как засмеяться радостно.

Люсинда окинула меня диким, косым взглядом.

– Найдет и убьет! – с ужасом пробормотала она.

– Кого? Виргиния? Не найдет! Тот бегает очень быстро... – усмехнулась Инесса, но Люсинду этот ответ, видимо, не успокоил.

– Убьет! – запричитала она и грузно зашлепала по коридору. – Убьет, и посодют его!

Теперь она жалела уже мужа.

– Идем, – сказала Инесса. – Все обошлось.

На дрожащих ногах я побрела вслед за ней по коридору.

– А вдруг правда найдет и убьет?

– Не найдет! – с досадой бросила Инесса. – А если и убьет, то не наше дело. Не можем же мы всех подряд спасать...

– Если честно, Виргиния мне совсем не жаль, и если Потапов его все-таки...

Мы вышли на крыльцо, и мне опять стало не по себе.

– Вот это да! – ахнула Инесса.

С неба сплошным потоком лил какой-то невообразимый тропический ливень, каждую секунду сверкали молнии, а потом черное небо раскололось пополам, и раздался такой гром, какого я в жизни никогда не слышала.

– Добежим? – крикнула мне в ухо Инесса.

– А что делать!

Дальше, в серебристо-желтой мгле, метались какие-то тени – вероятно, Люсинда пыталась остановить мужа. Возвращаться назад огородами не имело смысла – нас уже все видели, и тем более путь от ворот до наших окон был ближе, – и мы пошли вслед за тишинской Дездемоной. Мы с Инессой крепко держались друг за друга, но нам это мало помогало – ноги скользили по глинистой, размокшей земле, мы спотыкались на каждом шагу.

За воротами мы действительно обнаружили Люсинду – вблизи она была похожа на римский фонтан, потоки воды текли с нее сверху вниз, с ужасом и тоской она смотрела в темноту.

– Иди домой! – крикнула ей Инесса, проходя рядом. – Иди домой, к Милке!

Люсинда никак не отреагировала.

Далее дорогу нам преграждал грузовик – Потапов уже сидел в нем и пытался его завести, колеса брызгали черной пеной.

– Черт! – сказала я, безуспешно прикрываясь ладонью. – И как только его обойти...

В этот момент дверца грузовика распахнулась, едва не задев меня по лицу, и надо мной из сырой, пахнущей грубым табаком полутьмы склонилось лицо Минотавра – я вскрикнула и чуть не упала.

– Кто ты? – низким рокочущим голосом спросил он откуда-то сверху. – Зачем ты пришла?

У него было такое лицо... наверное, он не узнал меня, да и родная тетушка не узнала бы меня сейчас. «Бедный Виргиний! – невольно подумала я. – Надеюсь, ты хорошо спрятался...»

– Да идем же! – потянула меня за руку Инесса – упираясь другой ладонью в мокрый бок грузовика, она пыталась оттолкнуться от него, обойти его стороной, но стремительные потоки воды мешали ей идти. Моя рука выскользнула из ее ладони. – Идем!

Я по щиколотку барахталась в грязевых водоворотах, и в ушах у меня все еще звучал голос Минотавра: «Кто ты? Зачем ты пришла?» – слова из древнегреческой трагедии. Ну да, так оно и есть – он же Минотавр! Или Отелло – из другой трагедии, уже шекспировской?.. Пока я раздумывала над этими литературоведческими проблемами, Инесса уже обогнула грузовик сзади, и, сквозь пелену дождя я едва увидела, как она обернулась – в поисках меня, наверное.

– Иду! – крикнула я, шлепая вдоль борта, и в этот момент грузовик вдруг дернулся и дал задний ход. – Черт! – Я стояла уже на четвереньках в жидкой грязи и едва не плакала. Потом грузовик опять дернулся и подался вперед.

А когда я наконец встала, что-то странное произошло с этим миром – сначала я даже не поняла что, и только сердце мое кольнула тоска.

– Инесс! – завопила я что было сил. – Инесс!..

Дождь лил бесконечным хрустальным потоком, и от молний стало светло как днем. Инессы нигде не было видно на дороге – не могла же она так быстро перебежать ее? Может быть, она там, с другой стороны грузовика? Я еще ничего не знала точно, но мне вдруг стало так тоскливо – проще умереть, чем чувствовать в сердце эту тоску.

– Инесс!!!

Скользя, я побежала вперед и вдруг увидела ее – она была совсем рядом, лежала позади грузовика, и дождь смывал с ее лица потеки грязи. Совершенно не думая о том, что Минотавр может опять дать задний ход и переехать теперь уже меня, я бросилась к Инессе и приподняла ее затылок из воды.

– Инесс...

Рядом остановились чьи-то ноги в кирзовых сапогах – это был он, Минотавр. Потом быстро пришлепали еще чьи-то круглые ноги. Люсинда.

– Мама, – сказала я. – Мамочка моя... что же вы сделали!

– Убили! – вдруг завопила Люсинда во весь голос. – Убили!

Инесса вздохнула и чуть приоткрыла глаза.

Дождь смыл с ее лица всю грязь – оно было совершенно чистенькое, гладкое, но такое бледное – словно маска.

– Доктора, – прошептала я, оглядываясь. – Врача!

– Миленький ты мой! – завыла опять Люсинда. – Что же ты наделал! Ведь посодют, теперь уже точно посодют...

Минотавр молчал. Он стоял рядом, и я видела краем глаза только его сапоги.

– Беги! Что ж ты стоишь? Беги, миленький ты мой...

И Минотавр вдруг побежал.

Я не представляла, куда он бежит, но какой-то частью своего сознания я точно знала, что бежал он не убивать соперника, он просто скрылся с места преступления. Люськины круглые ноги постояли еще немного рядом, а потом тоже куда-то убежали. Я осталась одна, совсем одна, и я еще не верила до конца в то, что такое могло произойти.

– Инесс...

Глаза у нее были полуоткрыты, но, похоже, меня она не замечала.

– Ник! – едва слышно позвала она. – Ник, убери камень...

Я осторожно положила ее голову на землю и, спотыкаясь и падая, побежала к нашему дому.

– Тетя Зина! – пискнула я. – Валентин Яковлевич! Срочно, «Скорую»...

Окна дома были темны, но вдруг самое крайнее из них, где была комната Глеба, бесшумно распахнулось, и он крикнул:

– Кто там?

– Это я, Глеб, это я, голубчик... – просипела я, подползая к его окну по колено в грязи. – Но лучше не ты, дедушку позови...

– Оленька! – в глубоком изумлении произнес он и выскочил из окна мне навстречу – босой, в одних плавках, длинные черные волосы его мгновенно намокли. – Что случилось?

– Лучше не ты! – сказала я, заливаясь слезами, которые совершенно не чувствовала из-за дождя. – Там...

И я указала назад, туда, где стоял грузовик.

– Что там?

Я не могла его посылать туда.

– Ты к телефону... Срочно «Скорую»! Дорога каждая минута...

– Да что там такое! – с ужасом, с отчаянием заорал он, наверное, уже почувствовав, что случилась беда.

В одно мгновение он оказался у потаповского грузовика. Я поползла вслед за ним.

– Мамочка! – крикнул он, упав на колени возле Инессы. – Ты меня слышишь!

– Да врача же вызвать надо! – тоже закричала я. – Ты что – дурак?!.

Мгновение он неподвижно смотрел на меня, словно соображая, как такое могло произойти, но потом, видимо, решил, что сейчас не стоит тратить время на расспросы, и бросился к нашему дому, задохнувшимся голосом сказав на прощание:

– А ты – с ней!

Я наклонилась над Инессой, прикрывая ее от дождя.

– Ник! – опять едва слышно позвала она. – Ник, ты...

Она звала Ивашова – ну конечно, кого еще она могла звать! Сердце мое едва не разорвалось от горя – как она любила его, даже в такую минуту...

Постепенно в нашем доме стал зажигаться свет, через несколько минут прискакал Глеб, на нем была теперь майка, надетая задом наперед.

– Телефон не работает! – выдохнул он. – Из-за грозы... так уже было! Сейчас дедушка...

– До больницы далеко?

– Добегу! Они приедут минут через двадцать! Я думаю, ее нельзя трогать... Сейчас дедушка, а ты – будь с ней.

Он развернулся, чтобы бежать, но я вдруг остановила его во внезапном озарении:

– Глеб! Там по дороге вдова Чернова – позови Вадима Петровича, он доктор, может быть, он пока чем-нибудь...

– Да! – Глеб моментально все понял и скрылся из глаз.

Чуть позже прибежал Валентин Яковлевич в пижаме, ничего не соображая, весь трясясь от волнения.

– Да что ж случилось-то такое! – в отчаянии закричал он, тоже бухаясь в грязь возле Инессы. – Девочка моя! Оленька, я ничего не понимаю, ты скажи – как она тут...

Молнии продолжали сверкать беспрерывно, я увидела, как от нашего дома бегут еще люди. Инесса затихла и больше ничего не говорила. Прибежали Любовь Павловна, тетя Зина и Борис.

Они что-то кричали и бегали вокруг, у тети Зины в руках был огромный зонтик, она раскрыла его над Инессой, плача при этом во весь голос. Борис стоял растерянный, молча, и я подумала, что совсем напрасно его позвали сюда...

В этот момент появился Вадим Петрович и стал расталкивать всех:

– Пустите, я доктор...

Никто не удивился его появлению, не возмутился – наоборот, все расступились покорно и с мучительным любопытством стали ждать, что он скажет.

Он пощупал пульс на шее у Инессы, потом разорвал на ее груди рубашку – все увидели огромное черное пятно на ее теле и проваленные ребра.

– Мальчика уведите! – тихо попросил он.

Тетя Зина отдала зонтик Любови Павловне и, сдерживая рыдания, потащила Бориса к дому.

– Что? Ну что? – дрожащим голосом спросил Валентин Яковлевич. – Ее ведь можно спасти, да?

Вадим Петрович поднялся с колен и ответил тихо, уж не знаю, как в такую непогоду его услышали все:

– Она не дышит. И сердце...

– Господи, да где же «Скорая»? – запричитал Валентин Яковлевич. – Ее надо в больницу, там реанимируют...

Никто не верил в то, что Инессу нельзя спасти.

Через пятнадцать минут приехала «Скорая» вместе с Глебом, и санитары стали перекладывать Инессу на носилки, почем зря костеря плохую погоду, а старенький фельдшер, пока Инессу грузили, взял Валентина Яковлевича за руки:

– Я соболезную. Ничем нельзя...

Любовь Павловна уронила зонтик на землю.

– Да что ж вы такое говорите! – возмутилась она. – Ее надо реанимировать! Приборы там всякие...

Они полезли вместе с фельдшером в «Скорую», и через минуту я опять осталась одна.

– Оленька! – откуда-то из темноты выступил Вадим Петрович. А я о нем и забыла...

– Врачи могут ошибаться? – спросила я его очень серьезно.

– Оленька...

– Нет, вы погодите, вы мне точно скажите – она правда умерла, да? Ведь нельзя же просто так определить...

Он молчал, а перед глазами у меня стояла проваленная грудная клетка моей подруги. Огромный грузовик проехал ей по ребрам... Вадим Петрович мог ничего мне не отвечать – я уже знала, что Инесса умерла и никакие приборы ее не могут спасти. Огромный Минотавр...

– Разве такое возможно? – горько спросила я. – И где тогда справедливость?

– Оленька, я...

– Почему самые лучшие, самые умные, самые красивые...

– Мне очень жаль, – тихо произнес он.

– Я ее так люблю! – пожаловалась я ему, не смея говорить о подруге в прошедшем времени. – Нигде и никогда... И ведь она только встретила...

Я хотела сказать о Нике, явившемся из Америки, но он тут же исчез из моих мыслей, в данной трагедии он был все же лицом второстепенным.

– А Борис и Глеб! – с ужасом воскликнула я. – Они ведь теперь...

– Оля, послушай! – строго начал Вадим Петрович, но я не дала ему договорить:

– А я? Как же я без нее?!.

Я уже не владела собой – мне было так плохо, что я упала ему на грудь, обняла, и мы так стояли долго, очень долго, посреди грязевых потопов, сверху на нас лило, словно из крана, но мне уже было все равно, что творится вокруг и кого именно я обнимаю. Он тихо гладил меня по спине и тоже молчал.

– Как это случилось? – наконец спросил он.

Его голос дошел до меня словно издалека.

– Отелло душил Дездемону. И чтобы маленькая девочка не видела, как убивают ее мать... а потом пришел Минотавр! Нет, он был с самого начала, это он хотел задушить...

– Кого? – с отчаянием воскликнул Вадим Петрович, прижимая меня все сильнее. – Нет, я тебя не оставлю, я тебя теперь точно не оставлю...

– Оля! – вдруг услышала я сквозь шум дождя. – Оля, ты где?

Я узнала тетин голос.

– Вы идите, – сказала я, оттолкнув наконец Вадима Петровича. – Идите! Только не сейчас!

– Я не могу...

– Иначе вы никогда меня больше не увидите! – твердо произнесла я.

– Оля! – причитая, тетушка приближалась.

Вадим Петрович отступил назад и исчез во тьме.

– Вот ты где! Что же ты не идешь... Горе-то какое! Что врачи-то сказали?

Я упала тетушке на руки, и дальнейшие события стали разворачиваться со мной словно в полусне – в последующие дни я совершенно ничего не соображала и ни о чем не помнила.

Я помнила только, как тетя Зина довела меня до дома и там мыла в старой ржавой ванне, пыталась снять с меня грязные лохмотья, в кои превратилась моя бывшая ночная рубашка, но я не давалась, утверждая, что мне надо вернуться и лечь возле грузовика Потапова на то самое место, где до того лежала Инесса.

Вообще эти три дня до похорон были самыми безумными в моей жизни – в моменты просветления между приступами отчаянной душевной боли я с неким раскаянием ловила себя на том, что не убивалась так даже из-за маминой смерти. Но ничего удивительного в том не было – Инесса была моей последней надеждой на спасение, моим ангелом-хранителем и, выражаясь высоким слогом (в такие минуты только высоким слогом и получается выражаться), маяком среди бурного моря, и без нее мне только и оставалось, как разбиться о скалы. Я даже не удивлялась и не огорчалась тому, что, вероятно, в ближайшее время окончательно сойду с ума...

Весь дом был в трауре и горе – о том, как переживало смерть Инессы ее семейство вкупе с Борисом и Глебом, я даже говорить не хочу, но и прочие жильцы впали в печаль. Тетя Зина плакала, обнявшись с Любовью Павловной, мадам Молодцова сняла с себя розовые одежды и облачилась в черные тона, ее блудный супруг ударился в скорбный запой, а Филипыч пару ночей подряд пытался повеситься, тем самым, я подозреваю, выказывая соболезнование – пока суровая Силохина не уложила его на несколько дней в больницу, для успокоения.

Приходили люди, знакомые и незнакомые, плакали вместе с Аристовыми – Инесса была слишком заметна и известна в Тишинске, чтобы ее смерть прошла мимо горожан...

Я же думала только об одном – как такое могло случиться?..

Конечно, всем уже была известна картина происшествия – все осуждали Люсинду (о Виргинии как-то особенно не вспоминали, и причиной тому, вероятно, были патриархальные настроения в городе – в таком вопросе всегда виновата женщина, тем более что с Виргиния и спрос был невелик, холостой мужчина, волен делать что заблагорассудится), а мужа ее, Потапова, искала милиция.

Портрет мрачного Минотавра висел в центре города на стенде «Их разыскивает милиция», рядом с некими Жорой Костантинопольским, бритым и низколобым, ограбившим в прошлом году инкассатора, и брачным аферистом Романом Викентьевичем Голубкиным, на которого имели зуб аж пять тишинских матрон, обманутых и разгневанных. Где скрывался Миша Потапов, не знала даже Люсинда – вся улица была свидетельницей того, как она каждым вечером устраивала на крыльце плач Ярославны. Она раскаивалась, жалела о том, что явилась косвенной погубительницей своего мужа, похоже, мечты об Америке уже не занимали ее белокурую головку.

– Да где ж ты, мой родной-любимый, на кого ты меня покинул... – заводила она одну и ту же песню, оплакивая Потапова словно мертвого, и на эту песнь неизменно выскакивал Глеб, злой как черт.

– Заткнись, толстая дура! – орал он таким страшным голосом, что у всех сердце замирало, а Любовь Павловна с мужем и тетей Зиной затаскивали его обратно в дом, где он продолжал бушевать. Глеб не мог смириться со смертью матери, он тоже не понимал – как же такое могло случиться?

Убийца, конечно, был не вполне убийцей, и задавил он Инессу не нарочно – ураган и душевное смятение заставили его потерять голову, он ничего не замечал тогда, но оттого его вина не была меньше.

Во-первых, мы с Инессой в ту злополучную ночь совершенно напрасно поторопились – стоило постоять несколько минут с Люсиндой, подождать, пока Потапов проедет мимо в поисках Виргиния.

Во-вторых, мы могли с Инессой не идти через калитку, а вернуться назад тем же путем, через дыру в заборе Потаповых.

В-третьих, этот чертов ураган.

В-четвертых, если б Инесса не вышла тогда на балкон, чтобы покурить – ах, теперь я знаю о вреде курения все! – мы бы ни о чем не узнали и никуда бы не побежали, а тихо легли бы спать.

В-пятых, а зачем нам вообще понадобилось спасать Люсинду?..

Были тысяча причин, которые могли предотвратить смерть моей любимой подруги, но почему-то все произошло именно так – глупо и нелепо. Зачем, черт возьми, нам понадобилось в ночь и бурю бежать к чужому дому, чтобы предупредить дурака Виргиния и глупую Люсинду? Чтобы маленькая девочка не увидела, как отец на ее глазах убивает мать? Чтобы маленькая девочка не увидела... А если бы Люсинда не вылечилась от бесплодия после неудачного аборта и никакой Милки не было?

Эти мысли роем кружились у меня в голове, и мысленно я уже видела спасение Инессы, но, увы, прошлого не вернешь. Она умерла навсегда.

* * *

...Этот день был солнечный и теплый, и ничто в городе не напоминало о прошедшей недавно буре. Про такие ласковые, не изнуряющие жарой летние дни моя тетушка говорила – как будто боженька спустился на землю.

Но сейчас было не до метафорических изысков, да и погода не имела никакого значения.

– Уже первый час, – сказала тетушка. – Пора.

Я надела темное платье и покрыла голову черным платком. В доме было тихо – остальные уехали еще с утра в морг, даже Клавдия Степановна ушла, утащив за собой своего беспутного и пьяного супруга.

– Как ты? – робко спросила тетушка. Она, конечно, тоже переживала из-за смерти Инессы, но никак не ожидала, что моя скорбь может достигнуть таких размеров.

– Уже ничего.

Похороны своей лучшей подруги я пропустить не могла.

Мы оказались на кладбище как раз вовремя, в тот момент, когда автобус с гробом приехал после отпевания.

Огромная толпа теснилась на узких аллеях кладбища, рядом тарахтел экскаватор, разгребая землю, невнятно и с воодушевлением играл духовой оркестр. Это были обычные, провинциальные похороны, и в первый момент я даже не поняла, зачем я здесь. «Ах да, Инесса умерла...»

Мы протиснулись сквозь толпу и оказались рядом с Аристовыми.

– Зиночка! – всхлипнула Любовь Павловна.

– Любочка! – Моя тетя бросилась ей на шею.

Чуть поодаль стояли Борис и Глеб, в черных костюмах, такие красивые и мрачные, что все смотрели только на них. Я огляделась и увидела в толпе много знакомых лиц – весь Дом моды с моделями, одетыми будто в интернате в эти маленькие черные платья, которые годились как для торжественных вечеров, так и для похорон – слава Коко Шанель! Во главе отряда моделей был Рафик Буранов, с нарисованной на щеке слезой, – немного театрально, но все искупалось его действительно убитым видом, редакционные тетеньки, тоже под предводительством главного редактора «Тишинских ведомостей», были соседи и знакомые, была Поля Полетова, ее бывший муж Баринов, мужчина демонического вида, пришел библиотекарь Марк и еще множество каких-то людей, наверное, даже случайных, ибо в провинции и похороны являются неким театральным действом.

Присутствовал Костя – стриженый и худой, он вертел в руках свою проволоку и глядел куда-то в сторону, но почему-то я точно знала, что он смотрит именно на меня.

Мы находились на новом кладбище – для обычных жителей Тишинска, – заросшем бурьяном и высокой травой, в которой густо пестрели живые цветы и искусственные венки. Поначалу я надеялась, что моя подруга будет лежать на Тишинском мемориале, но она не была ни киноактрисой, ни лауреатом Госпремии... впрочем, какая разница, где лежать!

Чуть поодаль, на полураспаханном поле, которое еще не успели застолбить крестами и гранитными плитами, стояла блестящая иномарка, в которой я вдруг узнала машину Владимира Ильича.

– Бедный! – равнодушно прошептала я. – И ты здесь!

– Что? – обернулась тетушка встревоженно.

– Нет, я так...

Крышку с гроба сняли в последний раз, и все начали прощаться с Инессой – ее родители, потом дети. Какой-то человек вышел вперед и стал очень прочувствованно говорить о ней в прошедшем времени. Я ничего не понимала.

– Смотри, теть Зин, – нерешительно произнесла я. – Она как живая... Послушай, а, может, эти врачи что-то напутали? И у нее просто летаргический сон?

Тетушка моя залилась слезами и ничего не ответила.

Ко мне подошел Глеб, и мы судорожно обнялись.

– Убийцу не нашли? – спросила я.

– Нет, – мрачно ответил он. – Потапов в бегах. Да, я думаю, ему много не дадут, – с каким-то злым скепсисом добавил он. – Учтут все обстоятельства и все такое...

– А Люсинда?

– Кто? Ах, эта толстая дура... стоит там в кустах, плачет. Маскируется под памятник.

Я вдруг и вправду увидела неподалеку Люсинду, закутанную в непривычно темные одежды, – она утирала слезы большим зеленым платком. Она явно чувствовала себя виноватой, но чего-то боялась, как будто родственники погибшей могли предъявить ей счет.

– Послушай, Оленька... – издалека начал Глеб, страдальчески морщась. – Ты там была, ты все видела... Потапов правда... виноват?

Сколько себя помню, я никогда не могла ответить определенно, всегда мучилась многозначностью мира и свои ответы сопровождала неизменными пометками – «мне кажется», «наверное», «может быть»... А сейчас от моего ответа зависело слишком многое, сын погибшей Инессы ждал от меня определенного ответа.

– Я не знаю, кто виноват, – с ужасом сказала я. – Так получилось... Был жуткий дождь, всю дорогу размыло! Мы шли вдоль забора, но нас все время сносило в сторону, к грузовику... Нам надо было подождать. Нам вообще не надо было никуда ходить! И ночь, безумный ревнивец, который ничего не видел и не соображал...

– Ты говорила об этом со следователем?

– Да... Нет! Он заходил к нам, но тетя Зина не пустила, потому что я плакала все время и говорить не могла, только икала...

Я почувствовала, что снова плачу.

– Ты так любила маму...

– Я и сейчас ее люблю! Я ее всегда буду любить. Лучше б... лучше б Потапов наехал на меня, было бы больше смысла, если бы я умерла вместо нее!

Глеб молча смотрел на меня, и по его бледному лицу пробежала какая-то тень.

– Не надо так, – неожиданно мягко произнес он. – Я хотел убить этого дурака, я его искал по всем гаражам, облазил все стройки...

– Ты?! Господи, Глеб, тебя бы посадили! И вообще, Инесса – если бы она...

Меня позвали.

Не переставая плакать, я попрощалась со своей подругой, ощутив ледяной холод ее спокойного лба, на котором не было ни единой морщинки, – и далее опять впала в какую-то прострацию. Такая холодная! Нет, врачи, наверное, не ошиблись... Люди говорили и говорили речи о достоинствах умершей, но я ничего не понимала. В самом деле, как могла произойти такая нелепость, как Инесса могла уйти от всех нас!

Костя, не глядя на меня, вдруг завыл, закусив зубами проволоку, как будто понимал значение происходящего... Нет, он не понимал, но чувствовал.

Слезы городского дурачка произвели на публику неожиданное впечатление – зарыдали все, кто еще не успел это сделать, одна из тощеньких моделек, вероятно изнуренная диетами, закатила глаза и хлопнулась на руки Буранову.

И в тот момент, когда гроб уже закрывали, произошло нечто неожиданное – сквозь толпу протолкнулся некто в рабочем комбинезоне, небритый и грязный, и бухнулся на колени прямо посреди небольшого пятачка, на котором мы стояли.

– Мишка! – ахнула рядом со мной тетя Зина. – Мишка Потапов!

Потапов, словно какой-нибудь герой Достоевского, просил прощения у Инессы и у ее родных, он каялся публично. Оркестр, издав фальшивую ноту, затих.

– Виноват! – прохрипел он, поводя красными белками. – Казните теперь...

Все молчали, ошеломленные.

– Нет! Не надо казнить! – нарушила мертвую тишину Люсинда, выламываясь из своих кустов. – Мишенька...

Она добежала до мужа и тоже бухнулась на колени, но перед ним.

– Люди добрые! – заголосила она, заломив руки. – Пусть меня посодют вместо него! Это я виновата... Бес попутал!

«Чернейший демон в черный день...» Теперь я знаю, когда был этот день. Только кто был черным демоном – Потапов, Виргиний? Или черный демон летал в то время по черному небу, пуская обманчивые зарницы, застилая глаза пеленой дождя?.. Нет, не Миша Потапов убил Инессу, а страшный Минотавр – я видела его лицо, когда он склонился ко мне из сырой, словно пахнущей серой темноты, я даже слышала его голос, он спросил меня: «Кто ты? Зачем ты здесь?» Он выбрал Инессу, я ему почему-то была не нужна в тот момент.

– Мамочки! – пискнула я, отступая. Тетя Зина где-то потерялась. Я успела заметить, как Глеб мрачно смотрит в сторону, Михаила Потапова поднимает с коленей капитан Фоменко, заливаясь нежнейшим румянцем, а Любовь Павловна с Валентином Яковлевичем, сцепившись друг с другом, словно сиамские близнецы, рыдают, в последний раз глядя на свою дочь.

– Ольга! – кто-то нетерпеливо позвал меня, и я обернулась в полной уверенности, что Минотавр пришел за мной, и наткнулась на чье-то синее от щетины лицо.

– Что? Что вам надо? Кто вы?.. – прошептала я, чувствуя, что окончательно уплываю в какие-то иные, параллельные миры. Может быть, мне не надо упираться, а стоит пойти вслед за Инессой?..

– Кто? Да это ж я, Автандил... – Это и вправду был жених Машеньки Соболевой, весь в черном. – Не бойся, не укушу...

– Что вам надо? – пролепетала я, с трудом возвращая себя в реальность.

– Я все смотрел, как ты плачешь... – с каким-то грубым, животным умилением заявил он. – Так плачешь... Мне захотелось тебя утешить!

Он вознамерился обнять меня, но я шагнула в сторону.

– Ну что ты, глупенькая? Ты мне нравишься, ты все-таки на нее не похожа – она не умеет так плакать, она только смеется!

Я догадалась, что он говорит о своей невесте, он был на ней зациклен – тоже своего рода сумасшествие.

– Оставьте... – с тоской пробормотала я, не зная, как избавиться от очередного наваждения, и вдруг из толпы передо мной материализовался Вадим Петрович.

– Вы! – вскрикнула я, бросаясь ему на шею. – Уведите меня отсюда! Уберите его!

Похоже, Вадим Петрович совсем не ожидал от меня такой реакции.

– Оленька... – Он стиснул меня с такой силой, что я едва не задохнулась. – Что?.. Он? Опять он мешает тебе?

Не в силах говорить, я несколько раз кивнула головой.

– А ну... – так свирепо начал Вадим Петрович, что стало ясно: он и в этот раз готов биться до самой смерти.

Автандил мрачно отступил, видимо, не желая публичных сцен.

– Еще не его время... – пробормотала я. – Еще не мое время...

Вадим Петрович во все глаза смотрел на меня, ничего не понимая, но горя только одним желанием – прописать лечение. Эскулаповская привычка.

– Идем... идем домой, – решительно заявил он. – Тебе надо лечь, ты не в себе! Я дам тебе успокоительного...

– Да, да, только еще одну минуту!

В этот момент гроб с телом Инессы опустили в могилу, Борис и Глеб наклонились за землей.

– Я сейчас...

Я снова протиснулась сквозь толпу, подняла лежавший у ног ком влажной черной земли и, не дав ему рассыпаться в ладони, бросила на крышку гроба – он разлетелся в прах на ней, вместе с другой землей. «Никогда не увижу!» – с отчаянием подумала я.

Тети Зины нигде почему-то не было – Вадим Петрович довел меня до дома, уложил в постель, сделал укол.

– Теперь спи, – строго сказал он. – Я никуда не уйду. Я не брошу тебя!

– Что-то странное, – пробормотала я, мучаясь одной мыслью, которая бродила где-то рядом, но решительно не желала проявляться. – Во всем этом есть что-то странное и непонятное...

– Что, где? Нет, Оленька, ты не думай, ты просто...

– Ну да! – Я вдруг подскочила на постели, так что Вадим Петрович едва успел удержать меня. – Его там не было!!!

– Кого?

Но я не успела ему ответить, погружаясь в стремительный сон, напоминающий падение в бездну, – и даже там эта мысль продолжала преследовать меня.

Ника на кладбище не было!

...Проснулась я поздним вечером, когда поминки уже кончились и все гости разошлись. Вадима Петровича рядом не было, зато по комнате бродила тетя Зина, пьяненькая и печальная.

– Ты где была? – с упреком спросила я.

– Нет, это ты где была! Я чуть с ума не сошла, когда...

– А где он?

– Этот-то... я его прогнала! – гордо заявила тетушка. – На поминки мы его не звали, да он особо и не набивался...

– Погоди, погоди... – пробормотала я, опуская босые ноги на пол. – Как же я могла все проспать! Господи, и голова трещит...

– Иди, родители Инессы еще не спят, выпей с ними рюмочку на помин души...

Я с трудом стала одеваться. Странно, но меня совершенно не волновало то, что я позволила Вадиму Петровичу приблизиться к себе, меня волновала та, последняя мысль... Где же был Ник, где он был все это время? Инесса так любила его, она звала его перед смертью! Я распахнула балконную дверь, вдохнула свежего ночного воздуха.

Кто-то брел по темной дороге. Я вздрогнула и узнала Владимира Ильича. Судя по его походке, он был совершенно пьян.

– Бедный, он все никак не может успокоиться!

– Кто там? – подошла ко мне тетя Зина. – Кто там ходит – ты видишь?

– Ведь именно на этом месте... – с мукой пробормотала я. – Это Владимир Ильич.

– Ах, как он любил ее! – с умилением произнесла тетушка, вытирая занавеской глаза. – Даже когда она его бросила – он надеялся, ждал ее, я думаю, он все бы ей простил! Этот приезжий молодой человек, танцор, очень красивый, конечно... я только не понимаю – об этом весь город говорит – неужели он не знал? Словно под землю провалился!

Я поняла, что не одной мне пришла в голову мысль о Нике, – все было странно, очень странно... Конечно, можно понять, что Виргиний теперь и носа из гостиницы не высунет, а что же Ник?

– Может быть, он внезапно и тяжело заболел? – с беспокойством предположила я. – Хотя тогда бы мы точно об этом узнали. Или ему пришлось срочно уехать? Но не предупредив, не попрощавшись...

Мои рассуждения прервал долгий тягостный вой – так кричат волки в пустом зимнем лесу. Мы с тетушкой вздрогнули и схватились за руки. При скудном свете, льющемся из окон нашего дома и злополучного дома напротив, я заметила, что эти звуки издает Владимир Ильич.

– Господи, как он убивается! Пришел на то самое место...

Я подумала о том, что этот концерт, наверное, очень неприятен семейству Аристовых.

– Сволочи! – заорал Владимир Ильич. – Убили ее!

– Это он, наверное, в адрес Потаповых, – предположила тетя Зина. – Люську, конечно, жалко, но...

– А где сам Потапов?

– Ты же видела – забрали его. Сидит. Будет суд. За неумышленное, но... да ты что, даже этого не помнишь?

– Нет, отчего же, помню... – пробормотала я.

– Бедная моя девочка, совсем ты расклеилась, но ничего, завтра утром к нам придет Силохина, специально – ведь Любочка с Валентином тоже не в себе, и мы...

– Сволочи! – заорал Владимир Ильич еще громче. – Как вы можете жить – вы, вы все... Люди! Почему я живу, а она нет?

– Это он глобально протестует, – понимающе вздохнула тетушка. – Протест против смерти как таковой. Вот в последней четверти один мой ученик написал сочинение на тему мортальной психологии...

– Сволочи! – Владимир Ильич рыдал в голос. – Почему все женщины еще живут? Всех отдал бы за нее, за нее одну! Все гадкие, глупые, никчемные, всех отдал бы за нее одну... Одна она, только она была живой, настоящей!

– Я понимаю, что он имеет в виду, – сказала я. – И он абсолютно прав. Инесса была живой и настоящей... но почему была?! Тетушка, мне решительно не нравится мортальная психология!

– Пусть все, все умрут! Пусть меня задавят на этом самом месте! – неистовствовал Владимир Ильич. Прежде молчаливый и застенчивый, он теперь отрывался на полную катушку – и дело тут было не только в алкоголе. Он точно знал, что никого лучше Инессы он не найдет. Он вообще не собирался никого искать. Так безумствует человек, который знает точно, что остался один во всем мире. – Кирюха, дави меня! Я кому сказал – дави! Прямо здесь!

Мы с тетушкой ахнули, увидев на дороге иномарку – а что, если и в самом деле история повторится? – но машина ехала медленно, освещая фарами дорогу перед собой, и, кроме того, это была машина Владимира Ильича. Кирюхой звался, очевидно, шофер.

Владимир Ильич упал на дорогу и задрыгал ногами. Машина тихонько остановилась рядом, и из нее вылез шофер.

– Владимир Ильич! – услышали мы, как тихо, слезным голосом протянул Кирюха. – Идемте спать, а? Ну будет вам...

– Не будет, не будет, ничего больше не будет!

Шофер деликатно и настойчиво стал заталкивать своего хозяина в автомобиль, Владимир Ильич отчаянно сопротивлялся.

– Сходи к Аристовым, а? – напомнила тетя Зина. – А то уже очень поздно.

– Да-да, – сказала я, отходя от окна. После успокоительного, которое мне вколол Вадим Петрович, я чувствовала себя крайне неуверенно.

У Аристовых действительно еще не спали. В большой гостиной, в которой мы прежде встречали Ника, был накрыт большой стол, остатки поминального кушанья и грязные тарелки были разбросаны по нему, и Любовь Павловна бледная, без сил, сидела во главе стола. «Что же ей не помог никто? – с досадой подумала я. – Или она не хочет никого видеть?»

– А, Оленька! – поднялся ко мне навстречу откуда-то из угла Валентин Яковлевич. – Все-таки пришла! Как ты себя чувствуешь?

Он обнял меня, и на миг я ощутила у своей груди его горячее тело – как теперь смотреть ему на всех молодых женщин, он будет сравнивать их с Инессой – какой она была бы, что бы делала, если бы не...

– Оля, за стол, – позвала меня Любовь Павловна. – Тут еще много чего осталось. Садись... вот. Только не чокаясь, не чокаясь!

Они были немного пьяны, но не до такой степени, чтобы успокоиться. В углу дивана спал Борис.

В комнату вошел Глеб – красивый и страшный.

– Оленька! Пришла...

Я выпила до дна горькую стопку, закусила сладкой рисовой кашей.

– Молодец, – сказал Глеб, плюхаясь на диван рядом с братом, отчего тот на миг раскрыл сонные глаза. – Мы теперь сироты, знаешь?

– Глеб! – зарыдала в голос Любовь Павловна.

– А что? – сурово возразил тот. – Так оно и есть.

После водки по всему моему организму побежали разноцветные искры. «В этом был глубокий смысл! – озарило вдруг меня. – В том, что Инесса так рано родила детей! Они уже почти выросли, она успела увидеть их взрослыми! Великий и тайный смысл, которого сначала никто не знает, и только потом...»

– Что, Оленька, слышала? – кивнул в сторону окна Валентин Яковлевич. – Тоже жалко человека...

Он как будто извинялся за концерт, устроенный Владимиром Ильичом.

– Налейте мне еще, – дрожащим голосом пробормотала я, придвигая пустую стопку Любови Павловне.

– Да, деточка, только ты не переусердствуй...

– Был бы нашим папкой, – продолжил Глеб тему Владимира Ильича.

– Глеб, Глеб, что за настроение у тебя такое!

– Какое? Я говорю то, что есть.

Они спорили, а меня вдруг от головы до ног пронзил электрический разряд – я вскочила, опрокинув водку на стол.

– Что, что, Оленька? – кинулись они все, кроме Бориса, который спал, и на лицах их явно читался ужас. – Что с тобой?!

Первые секунды я даже не могла говорить, только стояла и дрожала с открытым ртом, до которого не успела донести стакан.

– Я все знаю, – наконец произнесла я.

– Что? – Они сначала ничего не поняли, а потом я видела, как в глазах у Глеба промелькнуло странное выражение.

– Тебе плохо, да? – суетилась Любовь Павловна. – Тебе не надо было пить...

– Все знать нельзя... – тяжело вздохнул Валентин Яковлевич и добавил ни к селу ни к городу: – Многие знания – многие печали.

– Налейте еще. – Как робот, я протянула хозяйке стопку.

– Нет, я решительно не буду...

– Налейте! – с мучительной угрозой потребовала я.

– Налей ей, ба, – попросил Глеб.

Я выпила водки, ощутив в организме новый взрыв радужных искр.

– Я знаю, кто отец Бориса и Глеба, – решительно заявила я. – Инесса мне все рассказала. Мы очень дружили.

– О господи! – прошептала Любовь Павловна, падая обратно на стул.

– Неужто правда? – ошеломленно выдохнул Валентин Яковлевич и потянулся за бутылкой, а его жена едва успела перехватить ее – все это машинально, на каком-то автомате.

– Тебе нельзя больше, – прошептала она. – Оленька, голубушка, ты ничего не путаешь?

– Она мне рассказала. Она мне все рассказала, чтобы спасти меня – ну, вы знаете мою историю, чтобы вывести меня из депрессии...

– Кто? – спросил Борис, и я заметила, что он уже проснулся. – Тетя Оля, скажите – кто он?

Он бессознательно шевелил пальцами, словно наигрывая какую-то бравурную мелодию на фортепьяно.

Я сначала хотела рассказать всю предысторию – с фрейдистскими выкладками, предварительными замечаниями, долгими рассуждениями на тему фатума и неизбежных предначертаний, но по их лицам поняла, что им нужно сейчас одно только имя.

– Николай Александрович Ивашов, – тихо произнесла я, ожидая, что меня могут разорвать в любой момент.

Секунду в комнате царила тишина, а потом все словно с ума посходили.

– Кто-о?

– Ивашов? Старик Ивашов? Или тот, который...

– Оленька, ты ничего не путаешь?

– Старик Ивашов?! Да он сто лет в обед...

– Не может быть!..

– Это самое невероятное, что может быть...

– Нет, это правда! – заорала я, так как мне надо было непременно донести до них истину.

Они вдруг все замолчали разом и стали переглядываться.

– Оленька... – наконец нерешительно начала Любовь Павловна – малиновые кудряшки на ее голове мелко задрожали. – Ты очень славная девочка, и мы все тебя очень любим...

«Не верят! – с ужасом подумала я. – Что же мне теперь делать?»

– Да! – поддержал ее Валентин Яковлевич. – Но в данных обстоятельствах, когда все, безусловно, выбиты из колеи, когда огромное горе...

– Ты уверена в своих словах?

– Абсолютно, – решительно заявила я, но, странное дело, они как будто ждали этого ответа и восприняли его даже с облегчением. – Я же говорю – она сама мне об этом сказала.

Они опять переглянулись, и тут до меня стало доходить, что они считают меня сумасшедшей или по крайней мере временно невменяемой. Хрен редьки не слаще.

– Тебе сама мама об этом сказала? – переспросил Глеб с недоверием, даже – с отвращением. Что, он придумал другого отца?.. – Она никогда никому ничего не рассказывала, и почему вдруг именно тебе... Да, вы очень дружили, последнее время просто не разлей вода были, но все равно...

– Я ж вам объясняю, она потому и сказала, что хотела спасти меня! В наших судьбах было нечто общее... да что ж вам по сто раз повторять! Вы ведь знаете историю с Вадимом Петровичем, который... – Тут страшная слабость напала на меня, и я замолчала, лишенная всяких сил.

– Моя дорогая дочь не призналась даже мне, родной матери, – снова вступила в разговор Любовь Павловна, смущенная и решительная. – На протяжении многих лет она никому не говорила, кто был отцом ее детей, даже когда Глеб подступил к ней однажды...

– Я спросил ее!

– ...да, так вот даже когда Глеб...

– Но почему вы мне не верите?! – Я принялась тихонько плакать.

– Верим, очень даже верим! – вскричал Валентин Яковлевич, с великой жалостью глядя на меня. – Именно так она тебе сказала, что отцом детей был старик Ивашов. Чем невероятней, тем убедительней.

– Ну наконец-то...

– Только сказала она тебе это нарочно.

– Чтобы утешить. Чтобы ты могла избавиться от страхов и депрессии!

– Моя дочь была благороднейшим существом! Ради того, чтобы помочь человеку, она могла пойти на что угодно, она могла придумать что угодно... Ах, как я ее понимаю! Но на самом деле...

– На самом деле она не помнила ничего!

– Ничего!

– Она все придумала – для тебя!

Я открыла рот, потом закрыла. Перед моими глазами встал желтый склеп на старом кладбище.

– Как она сказала? – затеребила меня Любовь Павловна. – Что старик Ивашов был отцом и Глеба, и Бориса? Уже одно то невероятно, что он умер задолго до...

– Он умер через две недели после зачатия Бориса... – пробормотала я, стараясь не глядеть на смуглого, печального Борю, который напряженно о чем-то думал.

– Милая Оленька...

– Да погодите же вы все! – с досадой произнесла я. – Я же не просто так... Есть доказательства!

– Какие доказательства? – вцепился в меня Глеб.

– Письмо! – вспомнила я. – Есть его письмо... старика Ивашова! Он написал его Глебу... о Борисе он, разумеется, еще не знал... чтобы Инесса отдала письмо, когда Глеб вырастет.

Они разом замолчали, а потом загалдели все хором, и из их реплик я поняла, что они требуют это самое письмо.

– Да где же оно, черт возьми?!.

– У Инессы в комнате, в столе...

Мы все табуном помчались в комнату Инессы, Любовь Павловна одним махом выдвинула все ящики.

– Где, ну где?!

И тут меня одолела неуверенность. А что, если Инесса и в самом деле выдумала всю историю?

– В центральном ящике, где у нее все документы. Но оно не просто так лежит, оно...

– В центральном ящике?! – зарыдала Любовь Павловна. – Да я его содержимое наизусть знаю – когда доченька умерла и нужны были всякие бумаги...

– Оно приклеено, сверху! – выкрикнула я, теперь окончательно убежденная в том, что никакого письма нет. Я не винила Инессу, я еще больше любила свою дорогую подругу, но почему-то стало ужасно неловко перед ее родственниками.

Валентин Яковлевич, изогнувшись, шарил ладонью по нижней части столешницы.

– Что-то есть, – вдруг сказал он. – Вот, я чувствую...

Любовь Павловна перекрестилась и плюхнулась на стоящий рядом стул.

Валентин Яковлевич осторожно отлепил письмо от столешницы и извлек его на свет божий. Это оказался самый обыкновенный конверт, даже не очень старый, где был изображен праздничный салют и под ним надпись: «Да здравствует Первое мая!»

– Есть там что внутри?

– Есть...

В конверте лежал сложенный листок, и Валентин Яковлевич быстро пробежал его глазами, то же самое рвалась сделать и его жена.

– Это не мне... – вдруг с какой-то странной, дрожащей улыбкой произнес он. – Я не имею права... Это тебе, Глеб.

Глеб взял листок и стал его читать.

– Значит, правда, – тихо, нараспев произнесла Любовь Павловна. – Значит, правда. Вот оно когда открылось...

Про меня словно бы все забыли.

– А мне? – с неожиданной обидой произнес Борис. – Я что, не человек уже? Я что, чужой?

Глеб молча придвинул его к себе, и они долго, минут десять, обнявшись, читали этот листок.

– Вот оно как... – растерянно произнес Валентин Яковлевич. – Значит, старик Ивашов. Нет, у меня тогда были какие-то мысли...

– Сколько ему было лет? Ему же было столько лет! Я не понимаю, почему она не стала сопротивляться?

– И потом молчала!

– Она его любила, – наконец произнесла я торжественно, с глубоким внутренним волнением. – Они любили друг друга. Родство душ, разлученных во времени...

Родители Инессы как-то дико посмотрели на меня, и я поняла, что все эти лирические тонкости сейчас совсем не волнуют их.

Было неудобно спрашивать детей, о чем писал их отец, что было на этом листке из школьной тетради в линеечку, исписанном педантичным и чуть неровным почерком старика Ивашова, потом Глеб все-таки произнес вслух последнюю строчку:

– «...надеюсь, ты поймешь меня и простишь. Твой отец, Николай Александрович Ивашов». Ба, я теперь Николаевич и моя фамилия Ивашов!

– И я! – поспешно воскликнул Борис, по его смуглым щекам растекся густой румянец смущения. – Почему у нас дедушкино отчество?

– Они еще спрашивают! – всплеснула руками Любовь Павловна. – А что вам было в метрику записывать? Инесса-то не призналась... Мы уж просили ее саму отчество придумать, надеялись таким образом вычислить, но она, хитрая, сказала – как хотите, так и называйте! Вот мы в честь дедушки... Не чужой же человек!

– Я теперь князь, – с мрачным юмором произнес Глеб. – Мы теперь с Борисом... Ба, ведь Ивашов был князем?

– Был, – вздохнула его бабка. – Что нам делать, Валентин?

– Спать идти, – рассеянно произнес Валентин Яковлевич, думая о чем-то другом. – Уже четвертый час... Вон, светает!

– Оленька, ты ведь нам потом все расскажешь, да? – спросил Глеб без улыбки.

– Да...

– Тогда до завтра.

Мы стали расходиться, и только в коридоре Любовь Павловна вдруг вспомнила:

– Стойте, а Ивашов? Ну, тот, из Америки...

– Родственник?

– Но ведь он правда родственник Борису и Глебу!

– Куда же он подевался? Ведь Инесса... – И все замолчали, глядя на меня.

– Наверное, он был вынужден срочно уехать, – сказала я. – Не мог же он просто так пропасть!

– Да уж... Уехал и не знает, что Инесса...

– Да хоть бы адрес...

– Я завтра пойду в гостиницу и узнаю его адрес, – решительно вызвалась я.

– Почему ты? – поморщился Глеб. – Я могу пойти. Этот Ник наш родственник теперь... Дед, ба, мы в каком с ним родстве?

Они стали гадать, словно стесняясь, кто кому кем доводится, и я видела, что Глебу как-то неловко упоминать о Нике – лицо его кривилось невольно. Нет, он не ревновал того к покойной матери, но во всем этом была какая-то неловкость...

– Я пойду в гостиницу! – твердо повторила я. – Мне завтра как раз в ту сторону... И адрес его узнаю! Там, наверное, все записано... Ну что за церемонии... а, ладно?

Глеб кивнул и вдруг посмотрел на меня с такой признательностью, что у меня защемило сердце.

– Правда, мне не трудно!

– И столько барахла от этого Ивашова раздали, – проворчала Любовь Павловна. – Если б знать...

– Ничего такого не раздали! – воскликнула я. – Инесса мне сразу сказала, что ничего не отдаст из тех вещей, что ей Ивашов подарил, потому что они как память для детей...

– Ладно, завтра разберемся, – сказал Валентин Яковлевич.

У себя в комнате я обнаружила тетю Зину, которая спала на моей постели, не раздевшись. Наверное, ждала меня, да так и не дождалась. Я не стала тетку будить, ушла в ее комнату. Наконец этот ужасный день закончился.

«Наверное, ты не зря мне все рассказала, – подумала я, засыпая. – Во всем есть смысл, глубокий смысл! И дети узнали, кто был их отцом... А если б они так и не нашли это письмо? Прошло бы несколько лет, старый стол выбросили бы на помойку, так и не заглянув внутрь...»

* * *

С утра в доме была нервная, тоскливая атмосфера – первый день после похорон, мучительное осознание того, что Инесса никогда больше не войдет сюда. Семейство Аристовых с утра что-то тихо, но очень бурно обсуждало – я подозреваю, что все воспоминания о покойном Николае Александровиче были подняты наверх и подвергнуты самому тщательному анализу. Молодцова жарила треску на своей половине – она выглянула навстречу мне со злым, измученным лицом и спросила раздраженно:

– Что вы там вчера орали? Я, конечно, понимаю, что поминки и все такое, но до самого утра... А мне на работу!

– Будет тебе, Клавка, – из-за ее плеча выглянул небритый Аким Денисович. – Все равно ты не спала, меня пилила...

Я прошла мимо них молча.

Теперь, когда я знала весь Тишинск наизусть, город казался мне маленьким и очень простым – здесь вокзал, там центральная площадь, слева фабрика, справа парк... Теперь представлялось невозможным и смешным, что я когда-то могла заблудиться в нем!

Минут через двадцать я оказалась у гостиницы – серого блочного здания, построенного в семидесятые годы и такого скучного на вид, что жить в нем совсем не хотелось, – помнится, когда мы привели сюда Ника, мне стало даже неловко за такую неприглядность. Я огляделась вокруг – улица была пуста, только какие-то унылые подростки, лениво бренча гитарой, тащились в сторону вокзала.

На меня вдруг напала какая-то тоска. «Нет, не надо было сюда идти, следовало послать Глеба!» Но бедному мальчику еще тяжелее...

Я попыталась обойти гостиницу под броским названием «Континенталь» и обнаружила, что она занимает довольно обширную территорию. Позади нее тянулся высокий забор, за которым виднелись какие-то хозяйственные постройки. «Машина! – вдруг вспомнила я. – У них же была такая иномарка, которую ни с чем не перепутаешь!»

Я стала глядеть в щелочки забора, но роскошного белого лимузина не увидела – с той стороны росли густые кусты. В заборе я увидела маленькую дверь с надписью «Служебный вход», но войти в нее не решилась, как если бы там было обозначено, что во дворе злая собака.

Делать нечего, вздохнув, я отправилась к центральному входу. У вертящихся стеклянных дверей стоял пожилой швейцар в шерстяном костюме, с красным недовольным лицом – родной брат Клавдии Степановны Молодцовой, не иначе.

– Что это вы, девушка, ходите тут? – неодобрительно спросил он, когда я приблизилась. – Ищите чего? Нехорошо за забор заглядывать...

– Я ищу машину, – произнесла я, теряясь под его пристальным взглядом. – Вы знаете, такую нельзя не заметить, не запомнить! Белая, длинная, с откидным верхом...

– А зачем она вам?

И чего я начала с машины и почему вдруг почувствовала себя виноватой?.. Почему люди, относящиеся к обслуживающему персоналу, стараются выработать у прочих людей комплекс неполноценности?

– Нет, но...

– А чего ж вы тут разнюхиваете? – неожиданно рассердился швейцар. – Очень подозрительно! Сейчас кругом терроризм, а у нас постояльцы солидные, мы за них головой отвечаем...

– Вот-вот, мне и нужен ваш постоялец! Владелец этого лимузина...

– Не положено.

– Что?

– Справок мы не даем, – сказал швейцар как отрезал.

– Вы не даете, а вот администрация...

– А вы кто такая? Ежели бы вы были из милиции и вам по должности...

Я беспомощно огляделась. «Бар-ресторан «Амариллис» – увидела я название под вывеской гостиницы.

– А мне вот в ресторан захотелось, – упрямо сказала я. – Или в ресторан только постояльцам можно?

Швейцар осмотрел меня с головы до ног и, прищурив глаза, заявил нахально:

– Сейчас бизнес-ленч, триста рублей. У вас есть триста рублей?

– Есть, – кротко ответила я.

Неожиданно он пропустил меня, видимо, полностью насладившись властью.

Внутри серой панельной коробки оказалось неожиданно уютно – мягкие ковры, дубовая обшивка, приглушенный свет и роскошные живые цветы. Я подошла к стойке и спросила у молоденькой белокурой администраторши, сзади нее висела специальная доска с номерами и гвоздиками, на которых болтались ключи (а вдруг один из них от комнаты Ника?):

– Скажите, Николай Александрович Ивашов у себя в номере?

Она вздрогнула:

– Кто? А зачем вам?

– Я по личному вопросу...

– Мы справок не даем, – вдруг заявила и она.

– Понимаете, тут такая история, мне непременно надо его найти... – сбиваясь, я начала рассказывать историю об Инессе и Нике, но неожиданно сбивчивая туманность моего рассказа испугала девушку.

– Я ничего не понимаю! – нервно сказала она. – И вообще... справок не даем! Хотите говорить с директором?

В данный момент такого желания у меня не было, вряд ли здешний директор оказался бы благосклоннее. Вообще, все было странно – мне казалось, что нет ничего проще, чем ответить на вопрос – у себя постоялец в номере или нет, а тут такая секретность! Может быть, дело в том, что Ник из Америки, а всем террористы мерещатся на каждом углу... Но я же не похожа на террористку!

Я посмотрела на себя в большое темное зеркало, висевшее в холле, и увидела бледное создание с растрепанными длинными волосами, страдальческий рот, дрожащий подбородок... нет, я совсем не похожа на террористку, скорее я напоминаю женщину, которая ищет отца своего ребенка, укрывающегося от алиментов. Во всем происходящем было что-то закономерное, словно Ник договорился со всеми служащими гостиницы не выдавать его. Или это из-за Виргиния? Ну да, конечно, это из-за Виргиния – ведь тот наделал в городе немало шума! Уехали они или нет? Может быть, стоит обратиться к вышестоящему гостиничному начальству, попытаться в последний раз объяснить, что к чему?..

Мгновение я сомневалась, а потом отправилась в бар – он находился слева, и из него хорошо просматривался гостиничный холл.

Я заказала чашку кофе – увы, бизнес-ленч мне бы и в горло не полез, даже если б и деньги были, – и скромно села в углу. «Хорошо, что я пошла сюда, а не Глеб! Он бы непременно начал бузить от такого нахальства, и его бы задержали, никого бы и не смутило то, что у мальчика недавно умерла мать...»

Молоденький бармен за дубовой стойкой меланхолично перетирал стаканы, играла тихая музыка. Посетителей не было, а потом пришли двое небритых, в спортивных костюмах, стали обсуждать какие-то торговые палатки, оптовые цены и кассовые аппараты. Они с аппетитом поглощали бизнес-ленч, потом принялись коситься в мою сторону. Я решительно заказала еще кофе.

И вдруг увидела Виргиния.

Он появился в гостиничном холле, купил газету и своей развинченной походкой направился в мою сторону.

– Саша, мне как обычно! – крикнул он бармену хозяйским тоном и сел за соседний столик. Я смотрела на Виргиния со странным чувством – последний раз я наблюдала его в абсолютном неглиже, с перекошенным от ужаса лицом, – он убежал в ночь, спасаясь от разъяренного Минотавра. Теперь он выглядел очень пристойно, лицо у него было довольное и, я бы даже сказала, счастливое. Он не имеет права быть счастливым! Не может быть, чтобы он не знал...

В этот момент он увидел меня, и выражение благодушного счастья сменилось страхом, впрочем, он тут же взял себя в руки.

– А, Оленька! – проблеял он нерешительно. – Какая неожиданная встреча, я поражаюсь...

– Куда вы пропали? – нетерпеливо спросила я.

Глаза у бывшего героя-любовника забегали.

– Я пересяду к тебе? – Не дожидаясь ответа, он быстро шмыгнул за мой столик. – Тс-с, ты говори тише...

– Чего вы боитесь?

– Нет, я не боюсь, но не хотелось бы публично афишировать...

Меня затошнило от его скользких слов.

– Вы в курсе того, что произошло после вашего побега от Люсинды... тьфу ты, от Люськи Потаповой?

Упоминание о любовнице очень не понравилось Виргинию.

– Я таки не понимаю... – сморщился он. – Саша, да где вы мой обед потеряли, в самом деле! Очень медленный сервис... О чем вы, Оленька?

– Только не говорите мне, что ничего не знаете, – это маленький город, любая новость разлетается мгновенно. Впрочем, это все не важно. Где ваш друг? Кстати, наверняка вам пришлось говорить со следователем...

Виргиний покраснел, потом побледнел, потом вспотел.

– Ах, вы имеете желание обсуждать на эту тему... да-да, я теперь понимаю. Следователь был, – нервно пробормотал он. – Только я не имею к этому делу никакого отношения. Я случайно... я даже не свидетель, потому что не присутствовал в том моменте! Это произошло уже после моего ухода. Я американский гражданин, у меня есть грин-карта...

Он назвал уходом свое жалкое бегство – и, странно, я вдруг успокоилась и даже нашла в себе силы засмеяться.

– Ах, Виргиний, вы не обижайтесь! – ласково произнесла я, не понижая голоса. – Я просто вспомнила, как вы убегали от Потапова, забыв про одежду. Вам не было холодно? Такой ливень...

Двое за соседним столиком захихикали, бармен Саша, принесший в этот момент полный поднос, бесстрастно скосил глаза на Виргиния. Разумеется, все всё знали, но мне доставляло удовольствие мучить этого ничтожного человечка. Ведь если б не полез он тогда к Люсинде через забор, моя подруга была бы жива...

– Тише! – прошипел он. – Зачем обсуждать все на публику?! Вы имели желание узнать, где Ник, таки вот – он уехал. Он уехал! А теперь уходите, я вам все сказал.

На миг я испугалась – зачем я дразнила Виргиния, это может испортить все дело, а потом поняла, что могу давить на этого человека, потому что он трус. Очень он мне не нравился, зачем только Ник взял его к себе в секретари...

– Мне нужен его адрес.

– Он уехал в Америку.

– Мне нужен его адрес в Америке.

– Не дам.

Минуту мы сверлили друг друга глазами, потом Виргиний не выдержал и опустил взгляд в тарелку. Лосось, запеченный на гриле, белые грибы, нежнейшее желе из телятины, бутылка вина, на которой было написано что-то по-французски... Да, это был явно не бизнес-ленч по триста рублей. И как только у него аппетит не пропал!

– Тогда я скажу следователю, что это вы толкнули Инессу под машину.

Виргиний даже онемел от такой наглости.

– Зачем вам адрес моего друга? – наконец спросил он.

– У него появились здесь родственники, тоже Ивашовы, до недавнего времени о них никто не знал.

Странно, но, по-моему, это испугало Виргиния еще больше.

– Родственники?! Он единственный прямой потомок...

– Есть неоспоримые доказательства.

– Хорошо, – вдруг кротко заявил мой собеседник. – Я ему передам потом, он пришлет почту.

– Нет, я все-таки хотела его адрес...

– Хорошо, – все так же кротко согласился Виргиний. – Вот вам его адрес.

Он написал на салфетке несколько слов по-английски – вполне похоже на адрес, названия угадывались известные, какие-то цифры...

– Теперь уходите.

«Врет! Все врет! И адрес ненастоящий... А где узнать настоящий? Администрация не скажет, они всего боятся, тогда у следователя... У следователя должны быть все адреса, он же беседовал с Ником... Ах, зачем я только дразнила этого дурака! А если Ник уехал раньше той ночи? Ну да, он наверняка уехал раньше, иначе бы он примчался, он бы все дела отложил, он так любил Инессу...»

– Когда уехал Ник? – спросила я. – В какой день?

– Давно уехал, – туманно ответил Виргиний, постепенно проникаясь интересом к лежавшему перед ним лососю. – Я не помню, в какой день...

– Раньше той ночи?

– Ну да, конечно, – раньше той ночи, когда глубокоуважаемая Инесса, мир ее праху...

– Так он действительно ничего не знает!

– Ну да, он в абсолютной безвестности! – неожиданно оживился Виргиний. – Неужели вы, Оленька, думаете, что мой друг не пришел бы, когда такие невероятные события с мадемуазель Инессой... А знаете, что? Вы напишите, обязательно напишите ему вот по этому адресу, – он постучал вилкой по салфетке. – Я, конечно, когда вернусь, тоже ему расскажу все, но и вы, как подруга... О, он будет так расстроен! – Виргиний изобразил трагическую гримасу. – И о родственниках тоже напишите!

«Уехал... Да, это следовало понять с самого начала – что он неожиданно уехал, так и не узнав... Может быть, он даже предупредил Инессу, что уедет, не обо всем же она мне докладывала...»

– Ник обещал пробыть в Тишинске хотя бы до конца лета, – пробормотала я, с трудом сдерживая слезы.

– Что ты хочешь, Оленька! – Виргиний, покончив с лососем, принялся за грибы. – Его неожиданно вызвали... Срочные дела! Я поеду немного позже...

– Что за дела?

– Ну, об этом не имеет смысла рассуждать, это бизнес...

Я посмотрела на адрес на салфетке, как на последнюю надежду. А вдруг не врет, вдруг адрес взаправдашний? В самом деле, зачем Виргинию скрывать что-то, ведь к Нику нет никаких претензий...

– Учтите, Виргиний, – неуверенно начала я, вертя перед собой салфетку. – Даже если вы написали неправильный адрес, мы все равно найдем вашего друга – он известный танцор, у него школа...

Виргиний вдруг поперхнулся и закашлялся.

– Что? – сказал он, наконец справившись с кашлем. – Ах, ну да... Великий танцор! Это вам не стриптизер какой-нибудь в ночном клубе... Идите, Оля, идите.

Я ушла, пожилой швейцар долго и неодобрительно смотрел мне вслед, даже между лопатками стало горячо...

Я никак не могла понять, правильно ли вела себя с Виргинием. Конечно, он дрянь человек, только объяснять таким людям, какие они непорядочные, бесполезно. И о Нике он как-то мерзко отозвался, с издевкой. «Стриптизер... в ночном клубе...» Хотя, если задуматься, Ник, наверное, имел бы бешеный успех, если бы был стриптизером. Безумно красив, безумно пластичен... Я вдруг вспомнила, как Инесса рассказывала о том танце, исполненном только для нее, и слезы опять подступили к глазам. Бедная моя подруга, как она могла быть счастлива с Ником. Николай Александрович Ивашов! Отдам Аристовым этот адрес, как-нибудь разберутся...

Я дошла до скверика возле библиотеки и села на скамейку, чтобы справиться со своими чувствами. Не хотелось идти по городу и откровенно печалиться и давать людям повод для обсуждения.

Я смахнула слезы с ресниц, и в это время кто-то тоненько заскулил в кустах – так неожиданно, что я вмиг пришла в себя.

– Костя!

Да, это был он, со своей неизменной проволокой в руках, он смотрел и одновременно не смотрел на меня, обливаясь горючими слезами, солнце блестело в его стриженых светлых волосах, образуя что-то вроде нимба.

– Костя, – ласково произнесла я, заставив себя улыбаться. – Костя, иди сюда, садись рядом...

Он, наверное, опять расстроился из-за меня.

– Иди, не бойся. – Я похлопала по скамейке ладонью. – Расскажи мне, как ты живешь.

– Ку...кумляк, – произнес он, судорожно вздыхая, отчего кадык на его тощей шее заскакал вверх-вниз, – кумляк котеньке опасяся...

– Вот-вот, – вздохнула я. – И мне тоже не по себе. Зачем ты остриг свои волосы, Костя? Но ничего, скоро новые отрастут...

Он перестал плакать и осторожно сел на другой конец скамейки, согнулся в три погибели и принялся усердно крутить проволоку.

«Отдам адрес Глебу... Кажется, он не в восторге от Ника. Нет, Ник хороший человек, просто Глебу как-то неловко, потому что Ник и его мать...»

Я все думала и думала об Инессе, о Нике, и постепенно опять какая-то странная, неприятная мысль завертелась у меня в голове, отравляя ненужными сомнениями.

Виргиний дурак. Самый настоящий дурак. Скользкий тип... и притворяться он совсем не умеет. Столько сарказма было в его последних словах... наверное, он не слишком-то восхищается талантами своего друга. А что, если и вправду Ник – стриптизер и ирония его секретаря вполне уместна? Черт возьми, а зачем вообще стриптизеру секретарь? Нет, не то.

Хотя, если рассуждать логически, никакого криминала в том, что работаешь стриптизером, нет. Тем более в Америке, где все отрегулировано законами и такого глупого ажиотажа, как у нас, нет. Работа как работа. И этот интимный танец для Инессы тогда вполне объясним – человек делал то, что хорошо умеет...

Итак, допустим, Ник – стриптизер, только допустим... Ничего плохого в том нет. Он просто постеснялся сказать Инессе. Хотя она была современной женщиной, не ханжой, она бы не стала разыгрывать драму по этому поводу. Ник ужасно расстроится, когда узнает о том, что она погибла.

Я шмыгнула носом и с опаской покосилась на Костю.

Когда узнает...

Перед моим мысленным взором нарисовалась та грозовая ночь. Мы вышли на балкон, Инесса курила. Ах, если бы вернуть все обратно, если б не пускать ее...

Она выглядела как всегда – безумно прекрасной. Молнии все время сверкали, освещая ее. Даже лучше, чем всегда. Тончайшая батистовая рубашка, алые губы. Как будто накрашенные? И еще она веселилась, словно до того немного выпила. Шампанского.

Почему она так веселилась? Если бы Ник сказал ей накануне вечером, что вынужден уехать, она не веселилась бы, она была бы грустна от предстоящей разлуки. Возможен другой вариант – он сказал ей, что уезжает, но непременно вернется и они поженятся (или договорились, что она в ближайшее время приедет к нему). Тогда, понятное дело, она тоже была бы в хорошем настроении...

Но она мне ничего не сказала! А почему Инесса должна была мне все докладывать?.. Но о таком бы она сказала! Итак, предложения ей не делали, об отъезде своего возлюбленного она не знала. Что же, Ник уехал следующим утром, после грозы? Этот дурацкий бизнес... Возможно, стремительно покидая Тишинск, он еще не подозревал о гибели возлюбленной, слухи еще не успели расползтись по городу... Почему же он не послал ей хотя бы записочку, что уезжает?

Эти алые губы и запах шампанского, как будто она пригубила из бокала, а потом вышла на балкон с сигаретой... Почему мне сейчас кажется, что от нее пахло шампанским?

– Ничего не понимаю! – пробормотала я, потирая виски. – Костя, у тебя нет ощущения, что я сошла с ума?

Костя вздрогнул и свернул из проволоки фигуру, напоминающую зайца из «Плейбоя».

– Но этого не может быть! – с сомнением произнесла я.

«Ник был у нее в ту ночь!» – мысленно ахнула я, сама не веря в такое нелепое предположение. Но он был у нее – от того Инесса была столь вызывающе хороша, оттого у нее были накрашены губы, они пили шампанское! Рубашка эта батистовая, кружевная... Она всегда, всегда была хороша, моя дорогая подруга, но в ту ночь это что-то особенное!

– Ник был у нее в ту ночь, – твердо заявила я. – Любовное свидание. Они выпили шампанского и все такое... Потом он ушел, и Инесса вышла на балкон. Теперь все ясно!

– Ку-ку-ку-ку... – забубнил Костя, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Ты поешь? – спросила я, почти успокоенная. – Ну пой, пой, голубчик...

Нет, Ник никуда не уходил. Оттого Инесса торопилась вернуться, все оглядывалась назад. И потом, когда мы ползли по грязи к дому Потаповых, она продолжала оглядываться на свои окна, словно ища поддержки. У того, кто был у нее в комнате...

– Надо спросить у Аристовых, – с сомнением произнесла я. – Может быть, они помнят, что к Инессе заходил кто-то, что-то слышали... Хотя они люди щепетильные, специально прислушиваться не станут. Что ж тогда получается?

А получалось, что Ник был у Инессы в ту ночь. Она вышла на балкон, поболтала со мной – в прекрасном настроении, в эйфории от шампанского и любви, потом мы увидели Виргиния, приехал Потапов... «Это минутное дело!» – сказала она, перелезая через балкон. А что же Ник?

Возможно, он уснул – опять же от любви и от выпитого, потом проснулся, подруги своей не обнаружил, вернулся в гостиницу, преодолевая непогоду, ранним утром уехал.

– Но Ник не похож на мужчину, который засыпает во время любовного свидания, – дрожащим голосом сообщила я Косте свое открытие. – И в доме начался переполох почище всякой грозы!

Он все видел из окна Инессиной комнаты. Молнии сверкали... Видел, как Потапов наехал на нее, видел меня по колено в воде, потом начался этот жуткий переполох! Он ушел по-английски. Но почему он ушел? Струсил. Смерть – это так неприятно... к чему лишние хлопоты, к чему выдавливать из себя слова сочувствия и поддержки родным и близким погибшей, к чему носиться ночью по больницам?.. А потом уехал, якобы по срочному делу, чтобы не связываться. А Виргиний... Виргиний остался еще на несколько дней по каким-либо причинам. Тогда становится понятным сегодняшнее поведение Виргиния – он покрывал поведение своего компаньона, далеко не джентльменское. Два сапога пара.

– На-ни-на, на-ни-ню... – заунывно напевал Костя.

– Вот гад! – с чувством произнесла я, а потом спохватилась: – Не ты, Костя, а человек один...

Приехал на историческую родину, называется, к могилам предков!

И вдруг новое подозрение заставило меня встрепенуться. Я вскочила со скамейки и побежала к дому, оставив Костю в недоумении, мне надо было кое в чем срочно удостовериться. В самом деле, я могла ошибаться, могла придумать все это...

В доме царили скорбь и уныние, даже новость об отцовстве покойного Ивашова уже перестала всех шокировать.

– Ну что? – спросил меня Глеб без всякого интереса. – Ходила? Если ты еще не ходила, то я пойду...

– Вот адрес. Адрес Ника в Америке, – протянула я ему салфетку. – Напишешь, если хочешь, хотя эти новые родственники не всегда отвечают требованиям...

– Ты о чем? – с изумлением спросил меня Глеб. – Каким еще требованиям?

– Да это так, ерунда, мысли всякие...

Он даже не стал меня ни о чем переспрашивать – так ему было безразлично все после смерти матери.

– Глеб, ты меня извини... не помнишь, той ночью... ты что-нибудь видел или слышал?

– Что?

– Ну, еще кто-нибудь был у нас в доме?

– Кто? Черт, я не понимаю... Да нет, вроде все было тихо. Оль, послушай, я понял – ты до сих пор не в себе. Какие-то вопросы странные...

– Это ты не в себе! Лучше скажи, ты проверил, на месте ли вещи, которые Инессе подарил старик Ивашов? То есть папа твой...

– Какие еще вещи?

– Ну, котенок, медальон там...

– Что за ерунда, – с досадой бросил Глеб. – Зачем мне вещи? Я бы все отдал за...

– Но это вещи твоего родного отца!

– Ну и что, сантименты все это... – недовольно пробубнил он.

– Нет, ты проверь! – продолжала я настаивать.

Мы вместе вошли в комнату Инессы. Здесь все было так, как при ее жизни, – этот легкий беспорядок... как будто в любой момент она могла сюда войти. Глеб скривил лицо, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

Я стала лихорадочно шарить по полкам.

– Осторожнее! – крикнул он. – Не надо ничего переставлять...

– Я их не вижу! – вдруг отчаялась я. – По-моему, они стояли на этих полках, а теперь их нет!

– Ну и что? Лежат где-нибудь в ящиках... потом найдутся.

– Нет, ты не понимаешь...

– Может быть, мама отдала их Нику, – сказал он, отворачиваясь.

– Она не могла их отдать! – с жаром возразила я. – Она мне тысячу раз говорила, что никому и никогда их не отдаст, потому что они принадлежат вам, ее детям, и даже Нику она их не отдаст.

– Ну и что! Значит, все-таки отдала.

– Нет, ты не понимаешь...

– Оленька! – Глеб взял меня за руки и ласково посмотрел в глаза. – Ты очень славная, ты так любила маму...

– Я и сейчас ее люблю! – исступленно воскликнула я.

– ...но какие-то безделушки – это такая ерунда... честно говоря, мне наплевать. Отдала и отдала!

– Да не могла она!.. И потом, это старинные, очень ценные вещи... – шепотом добавила я. – Антиквариат!

– Вполне возможно, – хладнокровно ответил он. – Мне жаль, что так мало воспоминаний осталось от моего отца, но мне безразлично, антиквариат это был или нет. Люди просто с ума посходили из-за этой рухляди, аукционы всякие, музеи... «Ах, в этой кастрюльке варил свой вегетарианский супчик Лев Толстой!.. Ах, в этом тазике мыл ноги Людовик Четырнадцатый!..» Да наплевать. Медальон был серебряный, красивый... но это не золотой скарабей из гробницы Тутанхамона... тысяча баксов – самое большее, в базарный день. Ну две... ну максимум три! Кстати, не такие уж большие деньги в наше время. Котенок? Забавный был зверь... но сердолик... это ведь не алмаз, правда? Не Великий Могол, не Граф Орлов, не Санси?

– Это так... – пробормотала я расстроенно. – Но все равно, ты не эксперт, ты мальчишка и не можешь так легко рассуждать про тысячи баксов!

– Ну здрасте! Как только не знают, что ответить, так сразу про мой возраст вспоминают!

Разговор с Глебом меня совершенно не успокоил. Что-то в этом деле было не так, и чем дальше, тем больше мне не нравился Ник, хотя против него у меня не было никаких улик.

Целый день я думала об этом и даже вполне равнодушно выслушала тетушкину историю о том, как она сейчас отгоняла от дома Вадима Петровича, которому вздумалось навестить меня.

– Нет, ну какая наглость! – кудахтала она. – Пришел и требует... Он думает, что теперь все можно, что та ночь списала все... бедная Инесса! Он даже не смог ей помочь...

К вечеру я почувствовала, что от всех этих неразрешенных сомнений сойду с ума. Надо что-то предпринять – я хотела делать что-то...

– Пойду прогуляюсь, – сказала я тетке. – А то не по себе как-то.

– Десятый час! – ахнула та. – И не вздумай...

Но я не стала ее слушать.

Было еще светло. Лето перешагнуло свой зенит – оно утомилось от безумных приступов июльской жары, и теперь мягкая вечерняя прохлада предвещала его близкий конец. Какую истину я хотела найти сейчас, этим вечером, в опустевшем тихом городе, среди старых домов? Я не знала, но ноги упорно несли меня куда-то, как будто разгадка таилась именно в переулках Тишинска.

Очень скоро я обнаружила, что снова нахожусь в том самом скверике возле библиотеки, где была сегодня утром. Костя, разумеется, уже ушел, на лавке трепетала серыми листами кем-то забытая газета. Я хорошо знала это место, ничем не примечательное, я наизусть помнила, какие цветы растут на клумбе и какой мусор валяется в кустах, но тем не менее что-то мне говорило о том, что разгадка моих сомнений находится именно здесь.

Я сделала несколько кругов вокруг клумбы, пошарила палкой в крапиве, потом долго сидела на скамейке, листала газету, хотя буквы растворялись в наступающих сумерках.

– Точно, совсем ку-ку! – с тоской сказала я, спрятав лицо в ладони. – Инесса!..

Библиотека стояла передо мной – бывший купеческий особняк, сейчас, в приближении ночи, его стены казались зелеными, замшелыми, он напоминал замок колдуна. Только одно окно на втором этаже горело ярко-желтым огнем, и были видны стеллажи с книгами. «Марк не спит, – догадалась я. – Что он там делает?»

И вдруг я поняла, что Марк вполне может мне помочь.

Я подошла к черной двери и надавила кнопку звонка.

Марк отозвался не сразу, минуты через три я услышала его скрипучий сердитый голос:

– Молодые люди, прекратите безобразничать, я сейчас милицию вызову!

– Марк, это я! – испуганно отозвалась я.

– Кто я? – недовольно спросил он и высунул свой длинный нос в открытую щель. – Кто я? Библиотека – государственное учреждение, мы в летнее время работаем до шести, и я вовсе не обязан...

Потом он наконец узнал меня.

– Ольга? В чем дело? Вы на неделю задержали у себя Сологуба, но это вовсе не значит, что вы должны прибегать среди ночи...

– Марк... ох, простите, забыла ваше отчество... – в смятении зачастила я. – Только вы можете мне помочь! Мне нужна консультация по одному вопросу, очень срочно...

– Библиографическая? – неожиданно смягчился он.

– Ну да! Именно библиографическая...

Он распахнул дверь и пропустил меня внутрь.

– Присаживайтесь, Оля. Для вас я просто Марк. Я понимаю, ко мне часто прибегают за справками, иногда у людей такие смешные вопросы возникают... Надеюсь, вы явились ко мне в такое время не для того, чтобы разгадать кроссворд? Что ж, если и кроссворд... вон стоит «Большая советская энциклопедия», а дальше всевозможные справочники...

Он даже как будто кокетничал со мной.

– Погодите, – сказала я, садясь напротив него в широкое дерматиновое кресло. – Я бы хотела сначала изложить суть проблемы, а потом вы подскажете мне нужную книгу. Ах, если бы библиотечные фонды оказались достаточными!

Марк зашевелил своим длинным носом, его маленькие глазки засверкали ослепительным фанатичным блеском:

– Можете не сомневаться в моей библиотеке, милочка. Фонды вполне достаточные!

– Тогда я расскажу вам кое-что. Только это строго конфиденциально!

Он горделиво фыркнул.

Я ему рассказала про Инессу, старика Ивашова, медальон и котенка.

– Так что вы хотите, Оля? – немного подумав, спросил он. – Я, кажется, понял, но...

– Я бы хотела знать, кому могли принадлежать эти вещи... в смысле кто является их автором и их нынешнюю рыночную стоимость.

– Показать, значит, сии предметы вы не можете? Фотографии там...

– Фотографий этих предметов нет, но по памяти...

Я замолкла, ожидая, что этот маленький заносчивый человечек сейчас засмеется и прогонит меня – дескать, нельзя приставать по ночам к людям с такими совершенно невыполнимыми вопросами из серии «найди то, не знаю что», но он ответил с неожиданным азартом:

– И то неплохо. Можно попробовать.

– Марк э-э... Марк, вам не кажется моя просьба невыполнимой? – с надеждой спросила я.

– Отчего же? Совсем не кажется, – с достоинством ответил он. – Всех тонкостей мы, разумеется, можем не узнать, но хотя бы приблизительно... Только не надо преувеличивать значение предметов старины – нам всегда кажется, что если вещи старые, то они непременно должны принадлежать известным авторам, или ими пользовались известные люди, историческая ценность, так сказать...

Я вспомнила слова Глеба.

– ...словом, даже антиквариат имеет свою ценовую градацию.

– Да-да, я понимаю!

– Может оказаться так, что сии предметы, происхождением которых вы, Оленька, интересуетесь, не имеют большой ценности – продукты давно ушедших эпох, так сказать... но все равно, даже в этом случае мы можем прикинуть их приблизительную стоимость, не прибегая к услугам специалистов. Библиотека может все! – неистово провозгласил он. – Библиотекарь – это и антиквар, и историк, и художник, и химик... Кстати, настоящих оценщиков старины в нашем городе нет, только я могу вам помочь! Яков Ефимович, что работает в ломбарде на центральной площади, глубже двадцатого века копать не может, даже когда ему принесли перстень-печатку Николая Второго... Вы совершенно правильно обратились ко мне!..

От волнения он брызгал слюной, и на миг мне показалось, что я сделала глупость, придя к Марку. Уж слишком фанатиком он был...

Несколько минут он болтал, вознося свою специальность до небес, а потом предложил мне покопаться для начала в энциклопедиях, которые стояли прямо здесь. Мы посмотрели разделы «наполеоновские войны», «сердолик», «природные минералы», «художественное литье», «ювелирное дело», даже «Фаберже» – куда же в этом деле без Фаберже... но это, как я поняла по хитрому виду Марка, было лишь разминкой.

– Что ж, здесь мы ничего подходящего не можем найти, – заявил он наконец. – Идемте, Оленька, за мной. Есть еще библиотечные массивы, которые остались неохваченными.

Последние слова он произнес с особенным пафосом. Делать нечего – я пошла за Марком, хотя уже начала сомневаться в том, что пропавшие вещи старика Ивашова имеют особою ценность. Обыкновенные «продукты ушедших эпох»...

Мы прошли через большой читальный зал, затем минули юношеский абонемент.

– Сюда, – сказал мой спутник, указывая на низенькую дверцу, на которой висел огромный амбарный замок. – Нам сюда.

Он открыл замок, и я увидела узкую лестницу, каменные ступени вели вниз.

– Бывший купеческий особняк! – с гордостью произнес Марк. – В подвале был склад, до сих пор пахнет чаем. Колониальные товары... Не чувствуете, Оля?

Я ничего не чувствовала – за столько лет здесь все должно было выветриться, пахло только тем особенным библиотечным запахом, который у некоторых вызывает тоску, а у других – дрожь возбуждения.

– Здесь у меня лежат фонарики... Идемте!

– А почему света нет? – неуверенно спросила я, заглядывая в подземелье.

– На той неделе что-то случилось с электричеством... после грозы. – Он деликатно покашлял, покосившись на меня, и стал спускаться по ступеням вниз, одной рукой придерживаясь стены. – Идемте же, Оля! Разумеется, я вызвал мастера, но он пришел пьяный, с сигаретой в зубах... а вдруг пожар – категорически нельзя курить в библиотеке!

– И что? Заставили бы выбросить ее.

– Я заставил. Но, видимо, при этом вел себя слишком эмоционально... электрик обиделся и ушел. Теперь не знаю, что делать...

– Так помиритесь! – с живостью воскликнула я, вдруг вообразив, что Марк – маньяк и специально завлекает меня в подземелье, где никто никого искать не станет...

– Это так унизительно... – запыхтел он.

Длинная каменная лестница, закручиваясь спиралью, уходила глубоко под землю.

Наконец я почувствовала твердый пол под ногами.

– Но как же мы будем искать нужную книгу, ведь практически ничего не видно! – с отчаянием воскликнула я, шаря фонарикам по стеллажам и ящикам. – Марк, вы уверены...

– Абсолютно! – с пафосом воскликнул мой спутник. – Это, считайте, мой дом, я тут на ощупь могу ориентироваться. Здесь Платон, здесь Данте, здесь Зощенко и Трифонов... – Он наугад выхватил несколько книг с полок и потряс передо мной. – Я вам все, что угодно...

Он опять куда-то полез, напевая бравурную мелодию. Я снова посветила фонариком вокруг.

– Боже, какое огромное помещение... И столько стеллажей! – воскликнула я, шаря лучом в темноте. – Марк, Марк, но неужели тишинская библиотека имеет такие огромные фонды, на абонементе, я заметила, книг гораздо меньше!

– Здесь я прячу особо ценные экземпляры, – с гордостью ответил Марк. – Что ж, вы думаете, я все должен держать на абонементе? Ну уж дудки! Читатели совершенно не имеют представления... – Он стал почем зря ругать нерадивых читателей, которые портят книги и забывают их вовремя сдавать, а я уже окончательно решила, что он самый настоящий маньяк. Книжный маньяк.

– Как выглядел ваш француз на медальоне?

Я примерно описала рисунок, цвет мундира, обшлагов – словом, все то, что помнила. Мы пришли к выводу, что доблестный Франсуа Боле, один из предков рода Ивашовых, скорее всего, был мамлюком. Что не генералом – это точно, потому что все портреты известных наполеоновских генералов мы нашли – Мюрата, Даву и прочих.

– Вряд ли его портрет рисовал Делакруа или Домье. Что такое ваш медальон? Это нынешняя обычная фотография на память, ничего особенного. Серебро? Серебро не золото!

Марк перебрал еще несколько книг и заявил наконец, что пропавший медальон, безусловно, имеет свою ценность как антиквариат, но это не раритет.

– Будем копать дальше? У меня еще есть много книг на эту тему, но в основном современные, сомнительные – в которых куча неточностей. Беллетристика, одним словом!

– Нет, – печально сказала я. – В общем, можно было сразу предположить... но котенок! Про котенка я точно знаю, что это был раритет!

Марк недоверчиво хмыкнул сверху.

– Предполагаемого автора не можете назвать?

– Кто, ну кто? Фаберже мы смотрели, и тот больше по пасхальным яйцам... Кто еще...

– Кто еще из великих скульпторов? Канова, Микеланджело, Челлини, Позье...

– Вот-вот! Мне кажется, именно Челлини... я как будто именно эту фамилию слышала.

Марк достал толстенную монографию о Микеланджело – она попалась первой – и, раскрыв наугад, с пафосом прочитал несколько строк.

– Марк! – осмелилась я его перебить. – Давайте не будем отвлекаться на Микеланджело. Он, конечно, гений... но не совсем по той части. Картины, Давид, Сикстинская капелла... Вряд ли наш Мурзик принадлежит его резцу. Слишком мелкая работа. Давайте посмотрим у Челлини.

– Я не очень-то верю, что в нашем Тишинске водятся такие вещи, – неожиданно сказал Марк, глядя на меня сверху вниз со своей стремянки. – Вот если бы мы нашли рукопись «Слова о полку Игореве»... – Он сладко, мечтательно вздохнул. – Ладно, у меня тут справочник по средневековому итальянскому искусству, сейчас посмотрю.

Он шуршал и шуршал страницами, временами читая нараспев особенно понравившиеся места.

– А Интернет? – вдруг сказала я. – А что, если залезть в Интернет?

Марк страшно обиделся.

– Дался всем этот Интернет! – сердито закричал он. – Ерунда какая... Библиотека не хуже. Здесь все то же самое, тот же объем информации по всем областям... по крайней мере в моей библиотеке. А ориентироваться еще легче – систематический каталог, предметный, алфавитный... вот мы сейчас еще в систематический заглянем! Хотя минутку – вот здесь про ювелирное дело, ах нет, опять про Фаберже... А вот целая подборка антикварного вестника за последние несколько лет...

Он ужасно разозлился на меня за этот Интернет – все брюзжал и брюзжал и шуршал страницами, а потом вдруг спросил с любопытством:

– Котенок из сердолика? Такого рыжеватого, желтого оттенка?

– Ну да! Неужели...

– Есть что-то похожее... только тут не фотография, а рисунок с описанием. Котенок как будто охотится за кем-то – весь напрягся, поджал лапки...

– Да!

– Вроде похоже на работу Бенвенуто Челлини, который специально для короля Франции... только это скульптура давно считается утерянной! Вы ведь именно этого мастера упоминали?..

– Конечно, утерянной! – прошептала я, обливаясь слезами. – Конечно, утерянной...

– Здесь в основном про какого-то серебряного Юпитера – Челлини в то время отливал из серебра эту скульптуру, а статуэтку из сердолика он одновременно подарил фаворитке короля, с которой он был на ножах, ведь великий мастер, насколько я понимаю, был еще великим скандалистом, недаром же вот тут есть его прозвище – «неистовый Бенвенуто»... И Юпитер этот тоже безвозвратно утерян, автор статьи очень убивается, потому что вещь, судя по всему, была гениальной. Если б она нашлась теперь, то стала бы поистине сенсацией, ибо ее стоимость...

– Да бог с ним, с Юпитером! – перебила его я. – Вы мне лучше про котенка... Ах, ничего же не видно!

– Вот, Оленька, полюбуйтесь... – Он наклонился ко мне ниже, тыча в страницы фонариком. – Скульптура вполне стандартная, то есть, я хочу сказать, уж очень много на этом свете существует зайчиков, котят и прочих лошадок в камне и в чем угодно, которые были призваны умилять...

– Очень умилительная была вещица!

Он слез на пол и уже сунул мне под нос раскрытую книгу. Рисунок и в самом деле очень напоминал пропавшего котенка, во всех смыслах пропавшего... Речь в статье шла в основном о серебряном Юпитере, а о котенке – так, в приложение...

– Я почти не сомневаюсь... – пробормотала я, листая твердые и глянцевые страницы антикварного альманаха. – Сколько же могла стоить такая статуэтка из сердолика, хотя бы предположительно?

– Да вот, пожалуйте... нет, листните назад. Полтора миллиона долларов, и это только по номиналу, неизвестно, сколько бы дали за такую вещь на Сотби или Кристи... Но серебряный Юпитер!!!

– Да бог с ним, с Юпитером, – опять сказала я. – У нас Юпитера нет.

* * *

Глубокой ночью я вышла на улицу, ошеломленная и смущенная, раздираемая сомнениями. Скульптура Челлини! То мне казалось, что пропавший зверек, безусловно, напоминает описание в справочнике, то память начинала играть со мной, рисуя совсем другого котенка... я уж теперь не знала, что и думать.

Марк, провожая меня, выглядел очень довольным, он был горд тем, что библиотека способна поспорить со Всемирной паутиной, что на любой вопрос можно ответить с помощью книг, сама стоимость потерянного котенка его мало интересовала. Мы так быстро разрешили этот вопрос... «Ну что вы теперь скажете про наши фонды?!» – с торжеством выкрикнул он мне вслед.

– Нет, не может такого быть! – пробормотала я, стоя в темноте. Было тихо, трещали сверчки в кустах. – Наваждение... Надо заставить Глеба перерыть весь дом! Где-нибудь в углу, в каком-нибудь ящике... Инесса не могла отдать все Нику! А если и не отдавала... если он сам взял?

И в воображении я нарисовала план, в котором не было ничего невероятного...

Два брата, разлученные революцией. Один остается в России, другой едет в Америку. В их семье ценная реликвия, и она остается Николаю Александровичу Ивашову. Гражданская война, Великая Отечественная, «холодная», Карибский кризис, репрессии и лагеря, железный занавес и прочее... все то, что мешает двум братьям встретиться. Тот, который в Америке, хорошо знает, что если он попытается связаться с Николаем, то Николаю будут грозить всяческие неприятности. Но в его американской семье ходят разговоры про скульптуру, которая принадлежала резцу самого Бенвенуто Челлини. Юный Ник грезит мечтами о богатстве (стриптизом много не заработаешь), и при первой возможности он едет в эту холодную, странную Russia и там находит сокровище. Не мысли об отеческих гробах, не земля предков, не неожиданно встреченная любовь – только деньги привели его сюда. Он, Ник, может получить столько долларов за маленького котенка из сердолика, более того, он, и только он, имеет на него права, а не эти русские дурачки, которые даже истинной ценности этого котенка не знают! Да, наверняка Ник мечтает о другой, более достойной профессии, которая будет более к лицу потомку русских аристократов. Я даже знаю, о чем он мечтает, он мечтает о славе Михаила Барышникова, ведь именно танцором, у которого даже своя школа есть, он представился нам.

Инесса не отдает ему котенка, и потому Ник разыгрывает любовь, Инесса немедленно откликается. Откуда ему знать, что она придает столь мистическое значение этой любви... И тут неожиданно такой подарок судьбы – грозовая ночь. Он в доме своей русской подруги, в ее комнате. Она на балконе болтает со мной, потом бросается на помощь глупой соседке, грузовик дает задний ход... Прекрасный повод для того, чтобы справедливость восторжествовала! Он берет сердоликового котенка (и медальон заодно) и скрывается по-английски. Никто ничего не знает, никто ничего не видел, и вообще в ближайшее время никому никакого дела до каких-то там безделушек не будет, потому что колеса грузовика переезжают хрупкое тело его русской подруги.

Он сразу уезжает из Тишинска, правда, его сообщник Виргиний остается по каким-либо причинам... впрочем, не имеет никакого значения по каким. Виргиний!!! Ах, что Виргиний, Ник наверняка увез украденное сокровище, толку от этого Виргиния... Какой бизнес у отца нашего любителя пухленьких женщин? Он занимается антиквариатом, и сынок наверняка помогает ему и, при всей своей глупости, разбирается в старинных побрякушках. «Дружище, Ник, это действительно котенок Челлини, мы непременно должны получить его – любым путем!» Он никакой не секретарь, он сообщник...

Я стояла посреди ночного городка, теплый ветерок обвевал меня, но я вся дрожала как в лихорадке, вытаращив глаза в темноту, – так ясно видела теперь все!

Виргиний, разумеется, обманул меня. Адрес наверняка ложный.

Бедные Борис и Глеб...

Я ничего им не скажу, они никогда не узнают, чтопотеряли. Впрочем, полтора миллиона долларов – это такая ерунда, если б за эти деньги можно было вернуть их мать... И хорошо, если адрес ложный, – им не придется общаться с подлецом и негодяем Ником. И Ник никогда не узнает, что Борис и Глеб... впрочем, это тоже не имеет никакого значения – даже если б Ник знал о своем родстве с мальчиками, даже если бы знал, что мальчики имеют больше прав на сокровище рода Ивашовых, то ничего бы не изменилось. Он все равно украл бы котенка Челлини.

– Инесса! – позвала я, но никто не отозвался, только пронзительно стрекотали сверчки.

Мне было жаль ее, бесконечно жаль – проще удавиться, чем испытывать такую нестерпимую жалость. Ее обманули... Может быть, даже лучше, что Инесса умерла, – она ведь не узнала, какее обманули.

Что-то странное творилось со мной. Я опять куда-то пошла, тихо ступая по разбитому асфальту, едва освещенному скудным уличным светом, – но путь мой лежал не к дому. Не к моему дому.

В начале улицы Паши Ангелиной стоял совсем другой дом, за черным забором.

Ладонью я провела по шершавым доскам и ощупью нашла калитку. Легко открыла щеколду. Собак во дворе не было, я это знала, только где-то рядом, в сарае, дребезжащим голоском заблеяла коза и тут же замолчала.

В окнах горел свет – в одном вдова Чернова при тусклом свете настольной лампы вязала какую-то декадентскую черную шаль, а в другом, на противоположном конце дома, я увидела Вадима Петровича. Он полулежал на кровати и читал какую-то книгу.

«Надеюсь, это не «Лолита» Набокова...» – усмехнулась я и кончиками пальцев, едва слышно, ударила по стеклу.

Он вздрогнул и выронил книгу. В один прыжок Вадим Петрович подскочил к окну, и лицо у него было такое, точно он знал, кто к нему пришел.

– Оля! – шепотом позвал он, разводя рамы в разные стороны. – Это ты?..

Он увидел меня и ничуть не удивился.

– Это ты...

– Откуда вы знали? – строго спросила я.

– Знал...

Он протянул мне руки, и я довольно неуклюже вскочила в комнату, тут же представив, как на моем месте то же самое сделала бы Инесса, – легко и изящно. «Лучше бы я умерла вместо нее!» – опять подумала я.

– Я так рад, что ты пришла. – Он заметался по комнате, не зная, куда меня посадить. – Я заходил к тебе – твоя тетя говорила?

– Говорила. У вас было какое-то дело ко мне?

– Да. Дело? Нет, ничего особенного...

Я села на его кровать, застеленную лоскутным одеялом, – вероятно, тоже творчество вдовы Черновой.

– Как вам здесь живется? – спросила я, оглядывая потемневшие от времени деревянные стены – из щелей торчала пакля, мебель была тоже старой и темной, но эта робкая, провинциальная бедность придавала странный уют комнате.

– Неплохо, хотя и скучновато... хозяйка все время козьим молоком угощает.

– Козье молоко очень полезное.

Он сидел на стуле рядом со мной, и кусал губы, и тосковал. «Что же мне делать с ним?» – растерялась я.

– Я пришла к вам... – тщательно подбирая слова, начала я. – Я пришла к вам затем, чтобы...

– Да-да, я весь внимание! – торопливым шепотом воскликнул Вадим Петрович, покачнувшись в мою сторону.

– Вы сидите, сидите... Я пришла к вам для того... Вы помните Инессу?

– Помню ли я твою подругу? Очень хорошо помню, ее безвременная кончина до сих пор меня...

– О, пожалуйста, это все лишнее, – перебила его я. – И вы меня не утешайте – это совершенно бесполезно, меня невозможно утешить. Однажды мы с ней говорили о вас. И она сказала одну фразу.

Я замолчала надолго.

– Какую же фразу? – наконец спросил он печально.

– Что мы должны закончить одно дело. Я и вы.

Я опять замолчала.

– Кажется, я не вполне... Если это то, о чем я думаю...

– Вы меня до сих пор любите? – сурово спросила я.

Он вздрогнул.

– Ну так что же вы молчите? Уже разлюбили?

– Как такое возможно... я тебя очень люблю. Вообще, если быть точным, я только тебя и люблю.

– Тогда вы, Вадим Петрович, не должны были забыть, в какой момент нас прервали.

Я вспомнила перевернутое лицо своей мамы, но тут же отогнала от себя это видение – какой смысл? Все равно уже ничего нельзя исправить, надо пройти путь до конца.

– Вспомнили? Я сидела, вы подошли, встали передо мной на колени...

Я протянула руку и стащила его со стула – он совершенно не сопротивлялся, упал безвольно передо мной на колени, его рот кривился то ли от улыбки, то ли от сдерживаемого плача.

– Я помню, – задыхаясь, сказал он и отвел полу моего голубого платья в сторону. – Я помню...

Я зажмурилась изо всех сил и приказала себе не сопротивляться. Я почувствовала его теплое дыхание на своей коже, потом он медленно провел языком от колена до середины бедра – по невидимому старому шраму. Я едва не закричала, потом представила, с каким лицом к нам ворвется вдова Чернова и что она скажет... Он замер, и на моей ноге осталось знакомое ощущение прохлады, как будто по мне провели листком мяты, потом этот прохладный жгучий след вдруг расползся по всему моему телу, остановился где-то внутри живота и затрепетал, завибрировал – так змея, покачиваясь, замирает перед своей жертвой, готовясь к смертельному укусу.

– Что же вы? – с ужасом спросила я, ловя пустоту перед собой. – Где же вы?..

Я открыла глаза и обнаружила, что Вадим Петрович преспокойно сидит передо мной, сложив руки, и в ближайшее время никаких действий предпринимать не собирается.

– Это все, – спокойно сказал он. – Больше я ничего не хотел тогда делать.

Не могу передать, как я рассердилась!

– Ой ли? – язвительно сказала я.

– Что?

– И вы хотите, чтобы я поверила... – Я буквально задыхалась от возмущения. – Что вы тогда, старый сатир... – Новая мысль вдруг озарила меня. – Нет, я понимаю – тогда вы еще были относительно молоды и вполне дееспособны, не то что теперь... и интерес у вас к молоденьким девочкам, а не к...

Я запнулась, затрудняясь классифицировать свой возрастной ценз. С женщинами прямо противоположная история, чем с антиквариатом...

– Все не так, – с неожиданным упрямством заявил он. – Типично женское желание извратить все, переврать...

– Женское? – возмутилась я. – Что вы понимаете в женщинах, липкий сластолюбец, вы, любитель нимфеток? О, я понимаю, я стала вам неинтересна – возраст уже не тот, где мои четырнадцать лет...

– Да что ж ты говоришь такое? – рассердился он и забегал по комнате, размахивая руками. – Как можно вообще такое... Все было не так, все – не так!

– Не орите! – огрызнулась я. – Хозяйка услышит.

– Да плевать мне... – Он остановился. – Оля, позволь рассказать, как все было по-настоящему.

– Очень интересно! – язвительно бросила я. – Что ж, валяйте, до рассвета еще есть время. Так что вы мне собираетесь...

– Погоди, не торопи меня. Я по порядку... Я тогда не собирался ничего делать!

Я сделала вид, что мне чрезвычайно смешно.

– Но это правда! Я не собирался ничего делать! У меня уже тогда был план – я дожидаюсь твоего совершеннолетия, никак и ничем не выдавая своих чувств, а потом говорю с тобой. К тому времени все стало бы ясно...

– А та, другая женщина, которая была рядом с вами? – Я вспомнила о маме и уже не смогла сдержать своих слез. – Что вы собирались сделать с ней?

– Ничего... Да, я подлец, я негодяй, надо было сразу уйти от вас, как только я понял, что люблю тебя, но мы бы тогда не смогли больше видеться – и это держало меня. Впрочем, я уже был близок к тому, чтобы уйти, – со дня на день, я не хотел обманывать...

– Не произносите ее имени! – топнула я ногой, заливаясь новым потоком слез. – Нахальство какое...

– ...а тот день – ты, наверное, хочешь спросить про тот день, почему все так произошло, почему я не стал дожидаться твоего совершеннолетия...

– Оч-чень любопытно!

– Так вот... именно в тот день я собирался уйти от вас. Я поцеловал тебя...

– «Поцеловал»! – скривилась я.

– ...и хотел уже отойти, уйти... я ничего не собирался больше делать! В эти доли секунды, когда лежал у твоих ног, я понял окончательно – сейчас встану и уйду и буду ее ждать (тебя то есть), сколько понадобиться. И тут вошла она...

– Не произносите ее имени!

– Вошла она, и ничего уже нельзя было исправить. Все так глупо, нелепо...

– Ах, ах, ах!

– Ты мне не веришь, но это правда. Ты встречалась с этим мальчиком, Павликом, и только слепой не увидел бы того, к чему приведут ваши отношения. Ты вела себя как женщина, как взрослая нахальная женщина, как кошка, ты сама не осознавала того...

– Да, и вы решили сделать это за Павлика! Бесподобно!

– Я тебя люблю, – упрямо произнес он. – Если б это было извращение, то я бегал бы сейчас за молоденькими девочками, но для меня существуешь только ты. Где бы я ни был, где-нибудь в толпе... глаза ищут только тебя. Когда вижу тебя, я успокаиваюсь. Какая разница, сколько тебе лет, есть у тебя морщины или нет, что на тебе надето, как ты выглядишь... ты мне всегда нравишься, нестерпимо нравишься, я хочу смотреть на тебя вечно...

– И не насытится око зрением... – пробормотала я уныло.

– Ну почему ты мне не веришь!

– Потому что это все слова. Знаете что, Вадим Петрович? Я не хочу отступать от задуманного... это акт милосердия. Я простила вас... вы слышите – я прощаю вас. Мне надо забыть прошлое, и вам тоже надо его забыть, вам надо избавиться от наваждения, понять, что я не Синяя птица, за которой надо гоняться всю жизнь. Поэтому надо закончить начатое.

Я протянула к нему руку, но он стоял посреди комнаты с вытаращенными глазами и не двигался с места.

– Что же вы? – смиренно спросила я. – Я прошу вас.

– Тогда скажи, что любишь меня. Потому что я не смогу так...

– Тоже слова... извольте – я люблю вас, язык произнесет все, что угодно... я люблю вас.

– Нет, я верю, что у слов есть обратный эффект, – сказанное становится правдой.

– Я люблю вас, – повторила я.

Он подошел ко мне и снова встал на колени.

– Говорят, некоторые народы молятся перед этим... Я бы тоже хотел.

– Так помолитесь, – серьезно предложила я.

– Господи, сделай так, чтобы она мне поверила! – быстро произнес он и уткнулся лицом мне в ноги. – Господи, пусть она всегда будет рядом со мной, чтобы я мог видеть ее, – забубнил он глухо.

Я подняла руки и положила на его голову – странное ощущение, словно приближаешь к себе то, что отвергала всю жизнь, почти болезненное. Даже как будто ладони жгло...

У него были слабые, редкие, чересчур мягкие, даже какие-то безвольные волосы неопределенного цвета, уже тронутые сединой, – и почему-то на меня это действовало сильнее, чем если б Вадим Петрович был писаным красавцем с буйными кудрями, эти слабые волосы пугали меня и волновали. Бледные предплечья с гладкой, в веснушках, кожей, небольшой островок растительности на груди, мочки ушей, колючие щеки... Я всегда боялась его и избегала, я старалась не видеть его и не слышать, не вдыхать его запаха, не дай бог почувствовать волны тепла, исходившего от тела, но сегодня я позволила себе все это.

– Как я мечтал о тебе... – пробормотал он, расстегивая на мне платье. Я стянула через его голову майку – он не сопротивлялся и даже как будто стремился предупредить каждое мое желание.

Он целовал меня быстрыми легкими поцелуями, его ладони непрерывно скользили по моему телу, словно он хотел выучить меня наизусть, – и это тоже было странно, потому что раньше, много лет назад, когда я представляла себе эту сцену и Вадима Петровича, решившегося довести начатое до конца, – то воображала его грубым и жестоким, разрывающим меня на кусочки, с обагренными кровью руками. Он должен был быть грубым и жестоким, но он почему-то таким не был... Даже хуже того – мне нравилось то, что он со мной делал, и я испытывала облегчение, словно ждала этого всю жизнь.

– Как я люблю тебя! – сказал он, и в этот момент словно сердце разорвалось в моей груди, и я обняла его, насколько хватило сил. – Оля... – Он прижимал меня своей грудью, но его тяжесть не давила. – А это что?

Он произнес эти последние слова с ужасом, растерянно – по его поднятой вверх руке тек небольшой алый ручеек – от кончиков пальцев к локтю. Вид крови меня почему-то не испугал, хотя эта картина в точности повторяла кошмары моей юности.

– Что это? Ты что...

– Так бывает... в первый раз, – сказала я по возможности спокойно.

– Разве ты не...

– Что?

– Тогда, с Павликом... Ты ведь специально пошла к нему домой, когда его родителей не было... ты пришла потом и сидела на диване с таким лицом, будто все уже произошло, и я чуть не умер... собственно, именно поэтому я подошел к тебе... я тебя, если честно, хотел убить, но почему-то не убил, а поцеловал.

– Провел языком от колена до середины бедра, – уточнила я. – И потом, я не собиралась терять свою невинность в четырнадцать лет.

– Но ты...

– Я не была у Павлика. Я ходила на бульвар... просто гуляла, одна, лепила снеговика, а потом пришла домой. В тот день я даже не видела Павлика.

– О господи! – только и мог сказать Вадим Петрович, лежа рядом со мной на лоскутном одеяле.

Я полежала еще несколько минут, а потом сделала попытку встать:

– Я, пожалуй, пойду...

– Куда? – спросил он с таким ужасом, что мне даже стало смешно.

– Домой.

– А я?

– А вы оставайтесь.

– Ты с ума сошла! – Он вцепился в меня, не отпуская. – Мы теперь всегда будем вместе. Всегда.

– Вадим Петрович, – устало сказала я, пытаясь выпутаться из его объятий. – Это просто эйфория... скоро все пройдет. Я же говорила вам – мы должны были сделать это, чтобы освободиться друг от друга.

– Нет... потому что мы любим друг друга... потому что ты ждала меня столько лет. Только меня!

– Не придумывайте. – Я была сурова и непреклонна. – Я никого не ждала.

– Нет, ждала!

Он вел себя точно маленький ребенок, мне даже стало жаль его. «Инесса была права... мне надо было сделать это, чтобы освободиться от демонов прошлого, – я теперь спокойна, даже странно... И никакой ненависти к этому человеку!»

Я вывернулась из его рук, вытерла каким-то полотенцем ноги и быстро оделась.

– Я провожу тебя! – Непонятным образом он тоже успел одеться и теперь стоял передо мной, растерянный и печальный. – Мы встретимся завтра?

– Уже сегодня...

– Ну да, мы встретимся сегодня? – быстро поправился он.

– Нет.

– Тогда завтра?

«Не буду ему ничего говорить. Скоро все пройдет, скоро все совсем пройдет... это эйфория».

– Не провожайте, мне всего два шага...

– Если ты опять оттолкнешь меня, я умру.

– Что-то вы слишком часто умираете...

– Желание умереть борется во мне с желанием еще раз увидеть тебя. Первое может стать сильнее второго...

– Не надо. Я бы не хотела, чтобы вы умерли.

– Правда?!

Он совершенно превратно истолковал мои слова, но разубеждать я его не стала.

...Я была уже другой, когда вернулась домой. Тетушка дрыхла сном младенца, опять на моей кровати. Наверное, она ждала меня, но так и не дождалась. На следующее утро я убедила ее, что вернулась домой рано, просто не захотела ее будить.

– Разве? – растерянно произнесла она. – Но я как будто... надо заканчивать с этими ночными прогулками!

Днем я столкнулась в коридоре с Глебом.

– Оленька! – Он выглядел так, словно у него болела голова. – Я искал... нигде нет.

– Чего нет?

– Ну... того, что мы с тобой искали в прошлый раз. Точно нет!

– Ни котенка, ни медальона?

Он быстро закивал.

– Мама, наверное, точно отдала их...

– Ну и ладно, ну и ничего... – пробормотала я, мне вдруг стало очень холодно. «Не могла она отдать... Ник украл! Потому что это бесценное сокровище...»

Я взяла себя в руки и ничего не стала рассказывать Нику, по себе знала, как невыносимо грустно бывает, когда теряешь что-нибудь ценное, во всех отношениях ценное. Пусть он лучше не знает.

– Это были папкины вещи? – почему-то спросил он.

– Папкины, папкины...

– Оль, а я теперь князь? Мы с Глебом решили поменять фамилии... как ты думаешь, маме бы это не понравилось?

– Ей бы все понравилось...

Тетушка ушла, а я, воспользовавшись ее отсутствием, тщательно оделась и накрасилась. Я продолжала чувствовать себя странно, как будто превратилась в другого человека, я была полна мрачной решительности. «Она спасла меня, – я все время думала об Инессе. – Она спасла меня от меня самой. Будь я проклята, если я не...»

Наверное, и окружающие видели меня другой, потому что швейцар у гостиницы беспрепятственно пропустил меня внутрь и даже как будто не узнал... Я прошла в бар и заняла удобную позицию. Меня пугало только одно – то, что Виргиний мог почувствовать издалека мою решительность и не появиться здесь.

Я сидела в баре часа полтора за неизменной чашкой кофе, и у меня уже возникло несколько вариантов того, как я выбиваю из Виргиния настоящий адрес Ника, как беру этого любителя толстых женщин в заложники, как пытаю его, как я еду в Америку...

В этот момент в гостиничном холле появился человек, которого я вовсе не ожидала видеть, человек, который, по моим предположениям, должен быть уже за тридевять земель отсюда, человек, который...

– Ник! – крикнула я, бармен за стойкой едва не выронил из рук стакан.

Сомнение и недовольство отразились на лице человека-призрака – он даже как будто хотел убежать, но потом решительно направился в мою сторону.

– А, Ольга! – холодным, деловым тоном произнес он. – Какими судьбами?

Он по-прежнему был невероятно красив, в джинсе от Леви Страуса, и каждое его движение поражало стремительной и изнеженной кошачьей пластикой. Немудрено, что Инесса совсем потеряла голову... «Котенок здесь! – мелькнула у меня в голове радостная мысль. – И я заставлю Ника вернуть то, что принадлежит Борису и Глебу!»

Он сел рядом со мной и тоже заказал чашку кофе. Дольше десяти минут он задерживаться здесь не собирается – поняла я.

– Виргиний сказал, что ты уже уехал.

– Виргиний почти не солгал – мыслями я уже далеко отсюда. Да, считай, я уже уехал. Что тебе? Он говорил, что появились еще какие-то родственники...

– Да, у старика Ивашова, оказывается, были здесь близкие родственники, – спокойно произнесла я. – Они даже ближе ему по крови, чем ты. Прямые наследники.

При слове «наследники» Ника передернуло.

– Надо же! – с деланым хладнокровием произнес он. – Я очень рад. Виргиний передал мой адрес в Америке, пусть они мне напишут.

– Разве ты не хочешь зайти к ним?

Он немного помолчал, крылья его точеного носа раздувались – он и злился, и трусил одновременно.

– Мне сейчас некогда, – наконец произнес он. – Завтра вечером мы уезжаем. Очень много дел. У меня билет.

– Так сдай его! – великодушно предложила я. – Разве встреча с новыми родственниками...

– Этот билет нельзя сдать.

– Как нельзя? Быть такого не может...

– А вот так нельзя, – с презрением к моей тупости заявил он. – Это билет со скидкой. С очень большой скидкой. При покупке заранее оговорено, что его нельзя сдать. Или я лечу, или... Дурак Виргиний столько на жратву ухлопал!

– А купить потом новый? Бог с ним, пусть старый пропадает, некоторые вещи важнее денег...

Он посмотрел на меня, как на идиотку.

– Нет, так транжирить я не могу.

– Ты же известный танцор, у тебя своя школа в Америке...

– Только русские могут говорить такую ерунду! – холодно произнес он.

– А ты? Ты разве не русский? – наивно спросила я.

Он промолчал, допил кофе и, словно нехотя, поинтересовался:

– Что за родственники?

– Дети Ивашова.

– Что? – крикнул он. – Что?

Чашка его опрокинулась, кофейная гуща растеклась по блюдцу.

– Можно гадать! – обрадовалась я. – Хочешь, я тебе погадаю? Я умею... – Я склонилась над блюдцем, словно бы не замечая, какое бледное у Ника лицо. – Оч-чень нехорошо... ай-ай-ай, тебя ждет казенный дом! Мне жаль об этом говорить, но вот эти перекрещивающиеся линии...

– У Николая Александровича не было детей, – тихо сказал он.

– Все так думали. И только недавно выяснилось...

– Несколько лет назад мы наводили справки – у старика не было детей. У него никого не было, я – его самый близкий родственник, я его прямой наследник...

Он едва не проговорился.

– Есть документы, – многозначительно произнесла я, имея в виду письмо Николая Александровича. – Есть свидетели. Есть признание Инессы...

– А при чем тут Инесса? – с яростью прошипел он, оглядываясь на бармена.

Теперь я видела этого человека насквозь. Это он украл. Именно украл, а не получил в дар от Инессы, которую он совсем не любил.

– Борис и Глеб – его дети.

Из него словно вышел весь воздух.

– Чушь собачья... – пробормотал он. – Ну что за чушь! Борис и Глеб не могли быть его детьми, он умер сто лет назад, глубоким стариком, и потом, Инесса по возрасту...

Он замолчал, прикидывая возраст Инессы, и, пока думал, его лицо все больше разглаживалось и светлело. Он решил, что я вру.

– Разве ты не читал своего соотечественника, известного писателя Набокова? – строго спросила я. – Его известный бестселлер, который «Лолита» называется...

– Ты сумасшедшая.

– Инессе было четырнадцать лет, когда она и Николай Александрович... Глебу сейчас шестнадцать, – терпеливо излагала я цифры. – Борису четырнадцать, он был зачат за две недели до смерти Ивашова.

– Что за чушь!

– Никакая не чушь. Ты хочешь сказать, что твой дедушка был стариком и ни к чему такому не был способен? Очень даже способен, любой старожил тебе подтвердит, что князь был чрезвычайно крепок и до последнего дня бегал босиком, даже по снегу. Я же говорю – есть документы.

Упоминание о документах опять очень не понравилось Нику.

– Человек, водки! – нервно крикнул он.

«Ага, ты задет! – радостно подумала я. – Никуда ты от меня не уйдешь, ты на крючке. Ты в чужой стране, ты всего боишься. И, что еще приятнее, у тебя даже денег нет».

– Это Инесса призналась? – все так же нервно спросил он. – Что ее дети от старика-соседа? Естественно, что еще она могла сказать, на кого свалить, маленькая шлюшка...

Мое сердце словно заледенело.

– Анализ ДНК, который бесспорно доказывает...

– Ивашов давно умер!

– Была эксгумация. – Я хладнокровно решилась на блеф. – Наша наука...

– В России нет науки!

– В России только наука и есть!

В это время подошел официант с подносом.

– Я вам не человек, – спокойно заявил он Нику. – Это только до революции...

– А кто же вы? – набросился Ник и на него, наливая из маленького графинчика водки.

– Я работник общепита, – с достоинством заявил тот и удалился к себе за стойку.

– Вот дурак... – пробормотал Ник, махом опрокидывая в себя водку. Похоже, слухи о том, что только наука и есть в России, были хорошо известны Нику. Нищета и ядерные боеголовки...

– Ладно, – вдруг хладнокровно заявил он. – Родственники и родственники. Пусть потом напишут мне.

– Ты должен отдать им то, что принадлежит им по праву.

Он чуть не поперхнулся второй стопкой.

– Чтоя им должен отдать? – осторожно спросил он, сверля меня взглядом.

– Старинный серебряный медальон и сердоликового котенка. Кстати, ты в курсе, что на медальоне некий Франсуа Боле, ваш общий предок? Во время наполеоновской кампании он остался в России, женился, его дочь вышла за одного из князей Ивашовых...

– Боже, как интересно... – пробормотал Ник. – Инесса мне ничего не говорила об этом...

– Значит, ты признаешься, что эти вещи у тебя?

– Что? Ах, да... да, она подарила их мне! – вдруг с каким-то подъемом воскликнул он. – Помнишь, я приходил, многие ваши соседи отдали все, что осталось от дедушки... и она отдала.

– Она не могла отдать. Есть свидетели, которые подтвердят, что она неоднократно заявляла вслух, что никогда не расстанется с вещами Ивашова. Потому что они принадлежат ее детям. Это память об их отце.

– Чушь! Она меня любила, она для меня на все была готова... знаешь ли ты, что такое любовь, девочка? – с вызовом спросил он.

– Это к делу не относится. Отдавай все, а то в милицию заявлю.

Он метнул на меня взгляд, полный ненависти, и опрокинул третью стопку.

– Ты закусывай... – посоветовала я. – Или на закуску денег нет? Опять все на Виргиния свалишь?

– А я заявлю, что ты сумасшедшая, – вдруг сказал он. – Все знают, что ты сумасшедшая. Что ты меня оговариваешь. Мне ваша соседка говорила...

– Какая соседка?

– Та, с большими серьгами. – Он скривил лицо, и я неожиданно увидела перед собой светлый лик незабвенный Клавдии Степановны.

– Все равно заявлю, – весело сказала я. – Пусть разбираются. Кстати, у меня в здешней милиции знакомые. Капитан Фоменко, например... Тут, в провинции, и не посмотрят, что вы американский гражданин. Это вам не Москва, здесь дикие нравы, здесь зимой по улицам медведи бегают!

– Какая ты гадкая девочка... ты умеешь портить жизнь окружающим! – Он о чем-то напряженно думал. – Хорошо! – вдруг встрепенулся он. – Ты, конечно, кое в чем права, у детей должна быть память об отце. Фамильный портрет предка и все такое...

Он вскочил со стула.

– Не вздумайте от меня убегать, – строго заявила я. – Сразу пойду к своему капитану.

– Нет-нет, пара минут...

Он убежал, а меня вдруг стало трясти от напряжения и от какой-то дикой, безумной радости. Неужели он все вернет? Я налила его водки и тоже залпом опрокинула ее. Бармен за стойкой даже не посмотрел в мою сторону.

Вскоре Ник действительно вернулся, держа в руках какой-то сверток. По моему телу волной пробежали искры, я едва не упала со стула.

– Получай, – холодно улыбаясь, произнес он. – Я добрый человек. Дети не должны быть... как это?.. не помнящими родства.

Неужели получилось?!

– С-спасибо... – не владея собой, пробормотала я, разворачивая сверток. Мелькнуло старое серебро, лицо Франсуа Боле, которого я уж не надеялась увидеть. – Спасибо!

– Я добрый человек, в Америке очень прогрессивные люди... – бубнил он.

Но где же котенок?

Я потрясла оберточной бумагой, потом спохватилась и сунула медальон себе в лифчик.

– А где котенок? – быстро спросила я.

– Котенка я тебе не отдам, – спокойно произнес он. – Надо и меру знать. У детей теперь будет память о предках. А у меня котенок. Все честно, все пополам. Я ведь тоже родственник Николая Александровича.

Он думал, что я не знаю! Так оно и вышло, что медальон не имел особой ценности, а этому грабителю наплевать на генеалогическое древо, лишь бы деньги...

– Отдавай котенка, – дрожащим голосом сказала я. – Так нечестно!

– Очень даже честно! Я тебе говорю... – терпеливо объяснял он.

– Скульптура Бенвенуто Челлини! – вдруг выпалила я. – Минимум полтора миллиона долларов!!!

Он посерел и плюхнулся обратно на стул.

– Так ты знаешь... – прошептал он ошеломленно и схватился за графин, но тот был уже пуст. – Человек, еще водки!

«Человек» за стойкой даже не пошевелился из принципа.

– Так ты знаешь...

«Спасибо тебе, голубчик Марк!» – горячо подумала я.

– Отдавай!

– Нет, – неожиданно твердо заявил Ник. – Тут уж что хочешь со мной делай, но эту вещь я тебе не отдам. Я буду бороться за нее до последнего... все средства хороши.

– Ты не сможешь пронести котенка через таможню, – сообразила я.

– Смогу. У меня есть план. Если бы у меня не было плана, разве я бы на это решился?

Он вдруг успокоился и закурил сигарету.

– Так ты специально ехал за этим в Россию? Заранее все продумал?

– Ну, все продумать нельзя... Я знал об этой скульптуре от дедушки. От дедушки Григория. Никто ему не верил, думали, что старик в маразме, а я верил, что это котенок Челлини. Мы с Виргинием некоторое время назад связывались по электронной почте с Америкой, с его отцом, и он окончательно подтвердил.

– По Интернету? – лихорадочно соображала я. – Значит, ваши переговоры как-то зафиксированы, можно доказать...

– Да ничего нельзя доказать, – зевнул он. – Мы не дураки.

– Ник...

– Что?

– Ник, ты не чувствуешь себя подлецом?

– Что такое «подлец»? – улыбнулся он. – Я американец. Я всех этих русских тонкостей не различаю...

– Ты ведь не танцор даже, правда? Ты стриптизер в ночном клубе...

– Ну и что, каждый зарабатывает свой хлеб как может. Кстати, откуда ты об этом узнала? А-а, догадываюсь, Виргиний проболтался... Он дурак.

– Той ночью ты был у нас.

– Что? – нахмурился он. – Я не понимаю, какой ночью.

– Когда Инесса погибла.

– Боже мой, Инесса погибла! – закатил он глаза. – Какое горе! Я ничего не знал. Был очень занят. Ее уже похоронили? Завтра же схожу на могилку... Впрочем, нет, никуда не пойду, слишком много дел.

– Ты веришь в бога?

– Я верю, что бог на стороне удачливых людей, – серьезно произнес он.

– Той ночью ты был у нас. У Инессы. Ты все видел... Дождь, Потапов на своем грузовике. Ты взял, что тебе нужно, и смылся. Тебе было наплевать, что она умирает там, в грязи.

– Кто-нибудь меня видел? Нет. Как говорил мой родной дедушка – «на нет и суда нет».

– Я тебя просто убью! – с отчаянием воскликнула я. – И никакой Челлини тебе на том свете не понадобится. Пусть меня посадят – пусть, мне уже все равно.

– О, детка, тише, тише... – засмеялся он, и этот смех меня окончательно добил.

Произошедшее далее я помню смутно – кажется, я ударила пустым графином Ника по голове, он увернулся, графин звонко разбился на покрытом плиткой полу. Прибежал швейцар, пыхтя как паровоз, узнал меня и уже собрался вызвать милицию, но Ник отговорил его.

– Это сумасшедшая девушка, – печально сказал он. – Хочет выйти за меня замуж и уехать в Америку. Все хотят уехать в Америку!

Этот подлец еще специально говорил с акцентом, чтобы дистанцироваться от меня.

Швейцар был полностью солидарен с Ником.

– Да, все они вертихвостки!

Меня вытолкали за пределы гостиницы.

Я хотела сразу идти к капитану Фоменко, но меня одолели сомнения. Поверят ли они (в смысле люди, представляющие власть) мне, решатся ли они на обыск американского гражданина Ника Ивашофф?.. А если и решатся, не будет ли котенок Челлини конфискован в пользу государства, как говорится, не нашим, не вашим?.. Я всех этих юридических тонкостей не знала. Конечно, при изрядном желании можно доказать, что скульптура принадлежит Борису и Глебу, но... а вдруг котенок как-нибудь случайно потеряется, пока суд да дело?.. Вот так возьмет и потеряется в одном из шкафчиков местной прокуратуры!

От отчаяния я заплакала.

Мне было так горько, что я мечтала только об одном – чтобы меня пожалели. Чтобы меня пожалел он.

Он как раз шел мне навстречу...

– Оля!

– Вадим Петрович! – Я бросилась ему на шею. – Идемте со мной!

– Идем... Куда?

– Идемте в милицию... Ах нет, я не собираюсь заявлять на вас... есть человек, очень большой негодяй, его надо наказать...

– Что он с тобой сделал? – Лицо Вадима Петровича вдруг сделалось каменным, и проступило то странное, неистовое выражение, словно он был готов убить всякого, кто обидит меня.

– Нет, со мной ничего, это касается Инессы, он ее обокрал, надо вернуть все ее детям, чтобы справедливость...

– Ничего не понимаю, – сказал Вадим Петрович, успокоившись, когда понял, что никто лично меня не обижал.

– И не надо, – вздохнула я. – У меня кое-что есть, спрячьте пока у себя. Я потом Глебу отдам, не сейчас...

Я передала ему медальон, но Вадим Петрович даже не посмотрел на него, просто положил в карман. В этом было что-то патологическое... его ничто не интересовало, кроме меня, – это и льстило, и нагоняло тоску, словно брел за мной одинокий бродячий пес, отогнать которого не было никакой возможности, он и раздражал, и вызывал ненужные сомнения. А вдруг Вадим Петрович действительно меня любит – так, как он говорил мне?..

– Так ты расскажешь? – доверчиво спросил он.

– Нет, потом. – Я почему-то переменила свое решение, мне показалось неразумным впутывать в эту историю третьих лиц. Только я и Инесса.

– Как хочешь... Идем в милицию?

– И в милицию мы тоже не пойдем. Незачем вам туда ходить... скажите спасибо тете Зине.

Мы побрели в сторону нашей улицы.

– Ты знаешь, а не проходит, – произнес Вадим Петрович со своей странной улыбкой.

– Что?

– Эйфория... ты ведь назвала это эйфорией?

– Ах вот вы о чем... Слишком мало времени прошло, – рассеянно ответила я. У меня в голове стал вырисовываться план, как вернуть котенка Челлини. Если не получится, тогда действительно следует обратиться в правоохранительные органы, к капитану Фоменко... И в самом деле, так мало времени! Ник сказал, что они уезжают завтра...

– Оля...

– А?..

Мы стояли под липами в каком-то пустынном переулке, и Вадим Петрович повернул меня к себе и обнял. Я хотела оттолкнуть его, но тут же передумала и прижалась к нему сильнее.

– Поздно пить боржоми, когда почки отвалились... – пробормотала я.

– В каком смысле?

– Нет, это я так...

Рядом был облупившийся деревянный забор, по нему ползла божья коровка.

– Я тебя не пущу... мы теперь будем вместе!

– Какая жалкая у вас добыча... – с усмешкой пробормотала я.

– Ты о чем? – с ужасом спросил он. – Ты о себе так? Нельзя... вспомни, что еще тебе говорила Инесса?

– Что я люблю вас. Что я всегда любила вас, с самого начала, но считала свое чувство преступным и оттого сходила с ума...

– Как жаль, что она ушла от нас!

– Очень, очень жаль...

Я провела рукой по его лицу, и опять мою ладонь словно обожгло. Этот человек был мне родным!

– Ты меня нюхаешь? – испугался он. – Я что, как-то не так...

Я уткнулась в его шею, в то место, где она соединялась с плечом.

– Я всю жизнь хотела вас понюхать, – призналась я. – То есть от вас никогда ничем не пахло, вы, Вадим Петрович, известный чистюля и гигиенист, но у любого человека есть собственный запах, надо только подойти близко, прижаться носом прямо к коже... я очень давно хотела это сделать.

– Ну... и?..

– Я не знаю... Кажется, нет ничего такого, что бы меня оттолкнуло.

– Слава богу! – обрадовался он.

– Нет, мы с вами все-таки сумасшедшие...

– Так ты не уйдешь? – с надеждой спросил он.

– Нет. Только тетя Зина меня не поймет...

– Ну что ж... не могут же все быть счастливыми! – И он опять улыбнулся.

Все-таки в этот вечер нам пришлось расстаться, но я обещала, что ненадолго. В самом деле, неужели слова имеют обратную силу?.. Я, похоже, действительно его любила.

Тетя Зина сидела дома за томиком Ушинского, увидев меня, она принялась читать вслух некоторые, особо понравившиеся ей места и совершенно не обратила внимания на то, что я делаю. А я собрала кое-какие вещи в пакет.

– Ты что, опять куда-то уходишь? – встрепенулась она, когда я была уже у двери.

– Ненадолго, тетенька, ненадолго! – обещала я ей.

Через некоторое время я была опять у этой растреклятой гостиницы. Глупо соваться в главный вход, и поэтому я быстро переоделась в кустах. Коричневое платье с пелериной, темная косынка на голову, под которую я спрятала свои слишком заметные волосы, стоптанные тети-Зинины тапочки. Рядом валялось жестяное ведро, и я, по какому-то наитию, прихватила его с собой.

Сгорбившись, я прошаркала через площадь – швейцар даже не посмотрел в мою сторону: вероятно, я представляла собой очень унылое зрелище – и толкнулась в дверь с надписью «Служебный вход». К моему счастью, она была открыта и мне не пришлось лезть через забор, что, при моей ловкости, было довольно рискованно...

Я оказалась на заднем дворе – здесь был свален мусор, высилась поленница серых дров и росла крапива. Для полной убедительности я прихватила с собой и швабру, которая стояла тут же, у поленницы. Никого не было, только из распахнутой двери, которая вела, скорее всего, на кухню ресторана, раздавались какие-то голоса и гремели кастрюлями. Я мельком посмотрела в черное закопченное окно первого этажа – типичная провинциальная уборщица. Баба Глаша или тетя Маша... Темный платок скрывал половину лица, и мой возраст определить было трудно.

Это действительно оказалась кухня – огромная жестяная вытяжка тянулась вдоль стены, пахло щами и котлетами, в конце коридора персонал в белых халатах таскал баки. Не глядя в ту сторону, я свернула в коридор, продолжая усердно изображать из себя уборщицу.

Поднялась вверх по лестнице. Я почти не боялась, что меня поймают и начнут пытать с пристрастием – «А вы, гражданка, что здесь делаете?» – я бы тогда точно рассказала всем про Ника. И потом, что бы мне сделали? Отвели бы в милицию? Я сама туда собиралась в случае неудачи...

Второй этаж был пуст, ковровая дорожка с проплешинами, множество дверей. Со шваброй в руках я подошла к одной из дверей, делая вид, что подметаю, прислушалась... Тишина.

И вдруг я вспомнила, что Ник собирался остановиться в люксе, а эти номера никак не напоминали люкс.

Я поднялась на третий этаж. Мимо меня прошли двое мужчин в спортивных костюмах. Я обмерла, но они даже не посмотрели в мою сторону – наверное, постояльцы.

Четвертый, последний этаж выглядел иначе – дорожки здесь были приличные, двери не облезлые, ручки на них золотые. В другом конце коридора была стойка дежурной по этажу, но, на мое счастье, за ней никого не оказалось. Простота и непринужденность нравов. Я стала ходить по коридору, прислушиваясь, что творится за дверями.

Почти за всеми была тишина, за одной бубнил телевизор, за другой плакал ребенок. Уж за этой Ника точно нет...

Послышался уверенный стук каблучков, и я ретировалась обратно, на служебную лестницу. Так и есть, это была дежурная по этажу. Она села за стойку и стала трепаться по телефону с какой-то Ниной, обсуждая с нездоровым интересом, как мариновать баклажаны. «А, что б тебя...» – с досадой подумала я, садясь на ступени. Здесь меня не было видно из коридора. Дежурная мешала. Минут сорок она болтала, и в это время мимо меня прошли еще две женщины и один мужчина с огромными сумками, и каждый раз при этом я вскакивала и изображала бурную деятельность.

Потом наступила тишина, и как будто все замерло. Я сидела на ступенях, прислонившись спиной к стене, и смотрела в большие окна, выходившие во двор. Сверху ничего не было видно – только макушки деревьев отливали изумрудным светом в лучах заходящего солнца.

Произошло что-то непонятное – незаконным образом, закамуфлировавшись, я пробралась в эту гостиницу и теперь сидела на лестнице и глядела в чужие окна, в любой момент меня могли разоблачить, стоило той же дежурной, например, пройтись до конца коридора, а я впала в какой-то сонный транс.

Золотая пыль вилась передо мной – она не падала вниз с потолка и не поднималась сквозняком со ступеней, она вертелась ленивым смерчем, завораживая меня. Эта пыль что-то напоминала мне, отчего я чувствовала себя чересчур спокойно, я глядела сквозь нее на деревья и едва не плакала от умиления. «Ты весь в золотой пыли...» Откуда это, про золотую пыль?..

Инесса умерла, но я неожиданно почувствовала себя счастливой. Почти счастливой, так скажем... потому что примешивалась к этому чувству душевная боль – из-за несовершенства мира, из-за несовершенства людей... такие, как я, никогда не могли быть счастливы до конца, но и того, что я испытывала, было достаточно...

На этаже хлопнула дверь, совсем рядом, – я тут же вскочила и принялась тереть плешивой шваброй ступени. Мне вдруг пришло в голову, что в этой, пусть даже не роскошной провинциальной гостинице никто не пользуется подобными средствами для уборки, наверное, для такого существуют пылесосы, но сгорбленная убогая фигурка со шваброй была настолько привычна глазу – она шла из далекого прошлого, она была уже в генах, что именно поэтому, наверное, меня никто не замечал. Конечно, если бы вдруг появилась настоящая сотрудница «Континенталя», меня бы быстро разоблачили, но для всех прочих я была невидимкой...

Я склонилась над ступенями, а мимо меня прошлепали ноги в залихватских ботинках сорок шестого размера. Я вздрогнула, боясь обернуться, а ботинки, спустившись на один пролет, вдруг торопливо затопали обратно вверх. Неужели он меня узнал?..

Ботинки прошли мимо меня, свернули в коридор, и Виргиний крикнул кому-то:

– Дверь закрой, урод!..

И тут он окончательно ушел, насвистывая бравурную мелодию, и, даже не глядя, мне было ясно, что Виргиний очень доволен и счастлив. Понятно, отчего он счастлив, – впереди его ждали большие барыши.

Судя по всему, дверь, в которую он заглядывал, была совсем близко, первой к лестнице. Раз, два, три... он сделал всего лишь три шага.

Теперь должна уйти дежурная по этажу – она бы очень удивилась, если б увидела выруливающее со стороны служебной лестницы странное существо в коричневом платье, которое прямиком направлялось к приезжим американцам!

План мой особой продуманностью не отличался – я собиралась проникнуть в номер к друзьям и там с боем экспроприировать экспроприированное. Я очень рассчитывала на то, что одного из постояльцев не будет, так что сейчас судьба шла мне прямо в руки... Сначала я хотела выкрасть ключи от номера, но номера-то я не знала, да и ключи были под надежной охраной у администраторши на первом этаже – это я хорошо помнила.

Скажу честно, я была готова на все – нет, разумеется, только не на убийство, но стукнуть по башке одного из негодяев – что ж, вполне возможно... Конечно, я слабая женщина, и тут план мой имел существенный недостаток – меня тоже могли стукнуть по голове, с еще большей легкостью...

Чем, каким оружием воевать с негодяями, я не знала. Я специально не захватила с собой ни тяжелого камня, ни увесистой дубинки, ни ножа (только для психологической атаки) – если бы меня задержали на входе, это бы сильно отягчило мою участь. А так я якобы пришла просто поговорить, ничего криминального... Возможно, в номере мне попадется под руку что-нибудь тяжелое. Я стукну Ника по голове – тихонечко, только для того, чтобы обездвижить, возьму скульптуру и убегу.

Вдруг застучали каблучки на другой стороне коридора, удаляясь. Доступ открыт. Только тогда я начала по-настоящему трусить. Я стала сомневаться, смогу ли вообще поднять на кого-то руку, пусть даже на Ника... В этот момент я почувствовала себя настоящей сумасшедшей. Кто я, где я, зачем это делаю... Меня отправят не в милицию, если поймают, а в дурдом. В этом-то платье!..

Прижав к себе ведро со шваброй, свободной рукой я поскреблась в первую дверь и проблеяла противным голосом:

– Уборка... Вы в номере?

Мне никто не ответил. Я постучалась чуть громче, но мне опять не ответили. Я толкнула дверь, и она оказалась незапертой. Значит, Ник так и не послушался своего друга...

Я быстро шмыгнула в номер. А что, если Ник в ванной, моется? Он ведь не услышит, как я ворую котенка!

Я очень испугалась, когда увидела Ника лежащим на кровати поверх клетчатого одеяла, и быстро схватила стальной чайник, стоявший у входа на тумбочке. Чайник был еще горячий, и я чуть его не опрокинула.

– Мамочки... – жалобно пискнула я, ставя чайник обратно. Ник даже не пошевелился. «Виргиний убил его! – мелькнуло у меня в голове. – А котенка забрал себе. Сейчас войдут люди, и все подумают, что Ника убила я... Виргиний специально возвращался, чтобы дежурная по этажу подумала, что его сосед был еще жив, когда он уходил...»

Я похолодела от ужаса.

Ник храпел.

Я мгновенно вспотела в этом ужасном шерстяном платье...

И тут я увидела пустую бутылку из-под водки, которая валялась на полу, потом вспомнила, что сегодня днем, когда Ник разговаривал со мной в баре, он довольно много выпил. Потом он, наверное, решил продолжить – в этом я не сомневалась, зная в теории, что водки всегда не хватает. «Русские гены...» – умиленно подумала я.

На соседней кровати стояли уже наполовину собранные сумки. Наверняка все ценное было уже сложено. Я тихонько подскочила к сумкам и стала рыться в них, время от времени оглядываясь на Ника. Он спал как убитый, иногда всхрапывая носом. Больше всего я боялась, что сейчас вернется Виргиний...

В сумках лежала какая-то грязная одежда (я без труда узнала носки Виргиния), бритвы, кремы, одеколоны, фотоаппарат, куча отечественных сувениров из тех, что продавались в местной лавке. «Котенка им было мало! – со злостью подумала я. – Еще купим что-то на память!»

Статуэтки не было.

Я вдруг вспомнила, что Ник говорил мне, что знает, как перевезти сокровище через границу. А что, если он уже переправил его каким-нибудь хитрым способом – например, через знакомого дипломата? Дипломатов, кажется, не досматривают – это я помнила из давно прочитанных детективов...

Я чуть не заплакала и опять стала рыться в сумках. Эти дурацкие сувениры... ко всем были даже чеки приложены. У тетушки стояли такие на серванте – глиняные лиса, заяц, тигр... не помню кто, некоторые я сама купила.

Вот глиняный раскрашенный котенок, изделие тишинских умельцев... кажется, он даже похож на того, утерянного... Это он! Я вдруг догадалась, словно пелена спала с глаз, – Ник спрятал статуэтку в глину, раскрасил под дешевую поделку. Вот и чек – «Мурлыка. Цена – двадцать семь рублей сорок четыре копейки, изготовлено в артели народных промыслов города Тишинска...» Это был его план! И другие сувениры – именно затем. Чтобы котенок среди них затерялся...

Руки у меня тряслись, я едва стояла на ногах от волнения. Я завернула котенка в грязный носок Виргиния, положила его в ведро и тихонечко выскользнула из номера. На лестнице я едва не упала. Потом, когда уже выходила через служебный вход на улицу, ждала, что меня сейчас схватят за плечо и призовут к ответу...

Я была настолько взволнована, что забыла переодеться – так и явилась домой в платье, косынке, с ведром и шваброй. Тетушка едва не упала в обморок. Мне кажется, она серьезно стала подозревать, что я сошла с ума. По-настоящему.

– Оленька! – всплеснула она руками. – Что это с тобой?!

– Что? – насколько возможно спокойно спросила я.

– Ты же в другом платьице выходила... А зачем косынка, тапочки мои... я давно хотела их выбросить! – Она вдруг изготовилась заплакать. – А вещи эти зачем?

Вещами она деликатно назвала побитое ведро и плешивую швабру.

– Убираться, – ответила я. – Я в беседке убиралась, ты просто не заметила, как я переоделась, – совсем от своего Ушинского голову потеряла. Сейчас и тут пол буду мыть.

– Пол мыть? – кажется, плакать она раздумала. – Но откуда... У нас же есть вполне приличные ведро и швабра, а что этими можно сделать?.. Где ты их взяла?

– Ну, для грязной работы они годятся...

Она как будто совсем успокоилась.

– Беседку мыла? Это хорошо... Недавно в ней какие-то подростки сидели, так такое, прости господи, там устроили! Только, детка, сейчас уже поздно, не лучше ли завтра с утра? Я как раз в магазин пойду с утра...

– Хорошая мысль... я и не заметила, как время пролетело. Аристовы у себя?

– Нет, ушли все... На кладбище, должно быть.

Тетя все-таки решила пустить слезу.

– Все-все ушли?

– Все, детка...

Она отвлеклась.

Я вытащила котенка из носка и положила к себе в карман.

– Сейчас передохну и умоюсь... – сказала я, ложась на кровать. – Ты только не приставай ко мне, теть Зин...

И я не заметила, как уснула.

Проснулась я оттого, что в дверь кто-то громко стучал. Я подскочила на кровати и обнаружила, что на мне все то же коричневое платье, а на часах – половина восьмого утра. Тети Зины нигде не было, вероятно, пока я спала, она убежала по своим делам.

В дверь настойчиво колотили.

– Кто там? – отчаянно труся, спросила я, стараясь придать своему голосу независимость.

– Открой, – сказал за дверью Ник. – Открой немедленно.

Судя по всему, он явился меня убить. Обнаружил, что сокровище пропало, – а кто еще впрямую покушался на него? Только я требовала восстановить справедливость!

– Не могу, – ответила я, мечась по комнате. – Я не одета... убираюсь, в конце концов! Нельзя ли попозже?

– Нельзя, – с холодной яростью возразил Ник. – Если через минуту не откроешь, я сломаю дверь.

– А я милицию вызову...

– Валяй!

На мгновение я прислушалась – во всем доме стояла тишина, не играл на фортепьяно Борис, не громыхал гантелями Глеб, не скандалила со своим мужем достопочтенная Клавдия Степановна, даже Филипыч словно растворился в небытии, а уж он-то редко дальше порога уходил...

И вдруг я поняла, с особой четкостью поняла – ситуация повторяется зеркальным образом! Как я вчера совершенно спокойно похитила статуэтку у Ника, так и он сейчас отнимет ее у меня. И никто не увидит, никто не узнает, никто ничего не докажет...

– Что тебе надо? – крикнула я.

– Ты знаешь. Я сказал – минуту...

Дверь была хлипкая, старая, Ник мог ее легко сломать. Я достала котенка из кармана, снова завернула его в виргиниевский носок, потом положила обратно в ведро. Нет, так он легко его найдет... В несколько прыжков я добежала до ванной, подставила ведро под струю воды, потом вернулась обратно, плотно прикрыв за собой дверь – так, чтобы Ник не услышал шума воды.

– Что ты там делаешь? – мрачно спросил он. – Ты его прячешь?

– Кого – его?

– Ты знаешь кого! – взорвался он и заколотил в дверь что было сил. – Открывай немедленно!

– Я тебя боюсь, – серьезно сказала я. – Сам подумай – прибежал ни свет ни заря, дверь ломаешь, требуешь кого-то... А, я знаю! – вдруг, словно бы в озарении, воскликнула я. – Ты ищешь своего друга? Ты думаешь, что Виргиний у меня?

– К черту Виргиния! – взревел он. – Ты была вчера у меня?

– Что? Я не понимаю...

Он перестал ломать дверь и разразился длинной тирадой, передать которую я никак не могу, потому что к русскому литературному языку там относились только местоимения и предлоги. Воспользовавшись этим, я сбегала в ванную за ведром, уже полным, немного воды отлила на пол, развезла ее шваброй, достала несколько тряпок, разбросала их, потом разбрызгала сверху содержимое кофейника, далее аккуратно выдернула фиалку из горшка и землю высыпала в ведро, а фиалку швырнула в угол. Вода в ведре была черной и непроглядной... и очень неприглядной! – Я посчитала, что шедевр Бенвенуто Челлини надежно спрятан.

– ...откроешь или нет?! – завершил свою тираду Ник. – Я ломаю дверь.

– Ломай, – грустно ответила я и села на кровать, не выпуская из рук швабры.

В этот момент старенькая дверь с треском распахнулась, и в комнату ввалился американский родственник.

– ...твою мать!

– Я сирота, – с достоинством заявила я.

– Да мне плевать... – Он немного помедлил, оглядывая мое жилище. – Что за бардак?

– Гости вчера были, – скорбно сообщила я. – Вот встала с утра пораньше и прибираюсь...

– Ничего себе гости... – брезгливо скривился он. – Настоящий свинарник!

– Тебя не звали...

– Ладно, обойдемся без лишних слов. – Он подошел к тети-Зининому шифоньеру и одним движением вытряхнул его содержимое. Я ахнула.

– Осторожнее, там моя любимая шуба из цигейки! – с мукой воскликнула я. – Ногами только не наступай...

Он ответил мне лаконично, что думает о моей любимой шубе.

– Что за обыск? Что ты ищешь?

– Ты знаешь что. – Он теперь шарил в столе. – Я ведь найду...

– Да что ты ищешь?..

– Воровка!

Тут я не выдержала:

– Вор – это ты. Дешевый стриптизер.

Он уронил на пол книжную полку и повернулся ко мне.

– Ах вот ты как... – чересчур спокойно протянул он и, перешагнув через груду вещей, шагнул ко мне. Больше всего я боялась, что он заденет ведро и оно опрокинется, явив миру свое содержимое, но, видимо, это ведро вызывало у него особую брезгливость. Он швырнул меня навзничь.

– Где он? Где котенок, которого ты вчера украла?

Я с мольбой уставилась в потолок. Где же все, где Филипыч? Если бы пришел хотя бы Филипыч, то Ник, возможно, испугался бы...

Он прыгнул на меня сверху и стал шарить по моим карманам, потом под платьем. От него пахло перегаром и табачищем, вблизи его лицо показалось мне не таким красивым – морщины и вчерашняя щетина... Божественный Лоэнгрин, приплывший из-за моря, импортный Нижинский с перспективой гениального будущего, страстный любовник, красавец с безупречной улыбкой... все это был обман. Мираж. Как те миражи, что дрожат в горячем воздухе, показывая то, чего хотелось бы увидеть...

– Гадкая девчонка, куда ты его спрятала?!

– Я не скажу. Здесь ты его не найдешь, – тихо ответила я. – Ты думаешь, я такая глупая, что не догадалась спрятать его в другом месте?

– Где? – оскалился он и вцепился мне в шею. – Скажи где, не то я тебя задушу!

Он и вправду собирался меня задушить – такое у него было лицо, но это меня не испугало, а даже обрадовало – потому что я поняла, что он не будет больше искать в этой комнате.

– Я ведь в милицию пойду, скажу, что ты украла у меня ценную вещь...

– Ты не докажешь, – с трудом пропищала я. – Котенок принадлежит Аристовым, есть документы, подтверждающие акт дарения...

Никаких таких документов не было, я сказала про это нарочно – уже давно я заметила, что Ник, как законопослушный гражданин, очень боится всяких документов и слов с юридической окраской – «акт дарения» и все такое. Впрочем, ни в какую милицию он не пошел бы в любом случае.

– Господи, какая ты дура! – завопил он во весь голос. – Ну зачем это тебе, зачем вам эта скульптура?! Вы же дураки, вы даже не знаете, как этим воспользоваться, вы пещерные люди... я же специально за тысячу миль прилетел, потратил последние деньги...

– Это что такое? – вдруг услышали мы сзади, и чьи-то сильные руки сдернули с меня Ника.

Это был Глеб.

На мгновение они словно забыли про меня – смотрели друг на друга со странным выражением, будто молодые волки.

– Значит, господин хороший уже вернулся? – спросил Глеб.

– А я и не уезжал...

Я в это время села и потерла свою шею. Ведро теперь стояло между Ником и Глебом, они вполне могли опрокинуть его.

– Любезный родственник... – протянул Глеб. – Рад познакомиться с вами в новом качестве... только чего это вы мою соседку вздумали душить?

– Эта ваша соседка... – скривившись, протянул Ник, – эта ваша соседка...

– Что же вы на мамины похороны не пришли? – вдруг спросил Глеб очень серьезно. – Если никуда не уезжали, то могли бы и прийти...

Ник посмотрел на него с презрением и неожиданно расхохотался.

– Чему это вы, любезный родственник, так обрадовались?

– Знаешь, ты кто? – сказал Ник сквозь смех. – Ты – бастард, ублюдок... а настоящий Ивашов – это я!

– Бастард? – повторил Глеб, и на лице его появилось то отчаянное выражение, с каким он вынимал Филипыча из петли и с каким бросал камень в банку с соляной кислотой мадам Молодцовой, – я очень хорошо знала это выражение и знала, что Глеба теперь не удержать. Так оно и было – услышав оскорбление, он, не думая, очень ловко, как какой-нибудь Джеки Чан, развернулся и ударил ногой Нику в челюсть, отчего тот упал, но упал очень удачно – на мою цигейковую шубу.

– Оля, я все понял, – задыхаясь, сказал Глеб. – Я слышал его последние слова... теперь я знаю, почему ты требовала найти мамины подарки, только зря ты мне ничего не сказала...

– Глеб, голубчик! – сказала я, заливаясь слезами. – Ты еще ничего не знаешь, ты не знаешь, какой он подлец, этот человек...

– Верните мне мое. – Ник медленно поднялся. – Люди! Если у вас совесть есть – верните мне мое.

Он тоже как будто собирался плакать.

– Пожалуйста. Я – настоящий Ивашов. Я русский князь, у меня есть документы... мы с дедушкой даже в Англию ездили, когда мне десять лет было, нас английской королеве представили! Был бал, настоящее дворянское собрание – Романовы, Голицыны, Гагарины, Татищевы... Оленька! Я же передал тебе медальон, я же не жадный, мальчикам будет память!

– Им принадлежит все, – сказала я, с ужасом понимая, что мне очень жаль этого Ника. – Если бы Инесса сама передала тебе это... но ты же украл!

– А ты... а ты чем лучше?!

– Все у тебя? – повернулся ко мне Глеб.

– Да, – сказала я, улыбаясь вопреки всему. – В надежном месте спрятано... этому прохвосту не достать.

– Глеб, малыш... не верь ей! – вклинился Ник. – Ты убежден, что она отдаст тебе эти вещи? Она такая... давай потрясем ее, давай продадим статуэтку, а вырученное поделим пополам... огромная сумма!

Глеб ничего ему не сказал, он протянул руку и погладил меня по плечу.

В этот момент за окном забибикали. Я быстро взглянула туда и увидела открытый белый лимузин. За рулем сидел Виргиний, мрачный и злой, как сто чертей, словно он заранее знал, что все это предприятие закончится крахом.

– Пора... – с отвращением произнес Ник. – Елки-палки, как неудачно все получилось... Надо ехать, а то билеты пропадут... У Виргиния скоро срок грин-карты заканчивается, надо срочно возвращаться, а то нас домой не пустят и мы здесь на всю жизнь завязнем, ничего хорошего...

Все эти тонкости были мне не вполне понятны, но стало ясно одно – Ник должен уехать прямо сейчас.

– Так не отдадите? Ладно... Я, когда сюда ехал, особо и не надеялся... чистой воды авантюра. Глеб... был рад с тобой познакомиться. Ты мне кто, кстати?

– Двоюродный дядя... нет, двоюродный дедушка... – спохватилась я.

– Ладно... – опять вздохнул он и распахнул балконную дверь. – Не суть важно. Может быть, когда-нибудь...

Он махнул рукой и спрыгнул вниз. Мы с Глебом завороженно смотрели, как Ник садится в лимузин. Виргиний хотел о чем-то спросить своего товарища, даже рот раскрыл, но потом захлопнул его – по лицу Ника и так все читалось. Все вернулось на круги своя – они уезжали, и утреннее солнце с любопытством светило им в лица. Кто бы мог подумать – когда мы с Инессой шли домой и повстречали этих двух вежливых чужестранцев, – что расстанемся мы врагами и смерть Инессы будет стоять между нами, между прошлым и настоящим – разделительной чертой.

– Ник! – крикнула я с отчаянием, вцепившись в ветхие балконные перила. – Ник, погоди!

Глеб взял меня за локоть, но я нетерпеливо отмахнулась. На лице Виргиния вдруг появилась заинтересованность...

– Что? – спросил Ник безучастно и холодно, сидя ко мне вполоборота.

– Ты знаешь, что сказала Инесса перед смертью?

Интерес на лице Виргиния мгновенно потух, и он схватился за руль, видимо, не желая тратить время на бесполезные сантименты. Он собрался тронуться с места, но тут Ник перехватил у него руль.

– Что... что она сказала?.. – крикнул он, загораживаясь локтем от своего спутника, который вздумал сопротивляться.

– Она сказала: «Ник, убери камень!»

– Оленька, зачем ты все это ему говоришь? – прошептал с отчаянием сзади Глеб. – Зачем? Зачем этому дураку знать, что мама говорила перед смертью...

– Пусть знает! – нетерпеливо прошипела я. – Пусть мучается, если у него хоть капелька совести осталась...

– Не будет он мучиться...

– Ну и что? – со злостью выкрикнул Ник. – Какой еще камень?

– Она звала тебя! Она тебя любила – по-настоящему... Многих ли людей ты позвал бы перед смертью?..

Ник в этот момент выпустил руль. Лимузин тронулся с места, и тут на крыльце соседнего дома появилась Люсинда, закутанная в темный платок, – с тех пор как ее мужа взяли под следствие, она ходила только в темном и даже как будто похудела немного.

Она посмотрела вслед Виргинию и ничего не сказала.

Я вернулась к ведру и достала котенка из воды. Когда я стаскивала носок, часть размокшей глины отвалилась, блеснул сердоликовый бок статуэтки.

– Надо отмыть как следует, – сказала я, передавая Глебу свой трофей. – Это очень ценная вещь. Челлини.

– Да ну! – ответил он без всякого выражения.

– А ты думаешь, из-за чего весь этот сыр-бор разгорелся? – строго сказала я. – Медальон у Вадим Петровича пока хранится, я его потом принесу...

Глеб молча взвесил на ладони котенка.

– Оленька, – вдруг сказал он. – А что это за платье на тебе такое интересное?

Он свободной рукой подкинул пелерину за моей спиной.

– А что? – все так же строго ответила я. – Как раз только в таком полы мыть...

Он засмеялся через силу и обнял меня.

– Значит, ты с Вадимом Петровичем совсем помирилась?

– Не твое дело, – буркнула я.

– Ну-у, ты не права, – протянул он как будто даже с сожалением. – У нас в провинции всем до всего есть дело.

– Отстань...

В этот момент явилась тетя Зина с полными авоськами и очень удивилась беспорядку, царившему к комнате.

– А это что? – растерянно сказала она. – Это землетрясение было?

– Нет, – мне опять не хотелось ее пугать. – Это... это генеральная уборка. Я же тебе говорила вчера...

– Боже мой! – с ужасом произнесла она, перешагивая через груды вещей. – А это зачем? Зачем книжная полка на полу? Глеб, ну хоть ты-то...

– Очень много пыли... – важно ответил он. – Мы протирали книги.

– А на пол-то зачем бросать?! Здесь словарь Даля, потом, Чернышевский...

– Чернышевский? – в свою очередь ужаснулся Глеб, быстро прилаживая книжную полку на место. – Кто ж его сейчас читает?

– Ну не выбрасывать же!..

Они очень забавно препирались над книгами, а я в этот момент впала в какое-то странное оцепенение, на миг отрешившись от всего. Солнце светило в окна, и золотая пыль клубилась в его лучах... Одна мысль продолжала преследовать меня – мысль о том, что мир переменился раз и навсегда. Я теперь другая, и Глеб другой, и даже тетя Зина... Люсинда за окном была тоже другая. Теперь по городу ходили слухи, что она очень убивается из-за мужа, ходит к нему на свидания чуть ли не каждый день, носит передачи. И самое удивительное во всей этой истории, Миша Потапов простил ее – можно было предположить все, что угодно, но только не это смиренное, христианское прощение. Мрачный Минотавр выпустил своих жертв из лабиринта...

Я не знала всех тонкостей общения в семействе Потаповых, но мне казалось, что они счастливы сейчас – безумным, мучительным счастьем, которое тем острее, чем больше препятствий. Впрочем, ни одно семейное счастье не стоит таких жертв...

А те, другие, ехали сейчас навстречу солнцу. Я почему-то была уверена, что Ник думает только об Инессе...

* * *

Утром шел дождь.

Я проснулась поздно в этот день.

В коридоре шумели младшие Аристовы. Прошло больше месяца с тех пор, как ушла навсегда Инесса, и только сейчас отношения в их семье более-менее стали напоминать обычные человеческие, пелена черной меланхолии поредела и истончилась. Любовь Павловна стала шумно обсуждать с моей тетушкой какие-то коммунальные темы, Борис и Глеб как будто снова вернулись в свое мальчишеское состояние и даже позволяли себе иногда смеяться, Валентин Яковлевич затеял мелкий ремонт. Словом, все то, что еще так недавно казалось бессмысленным и ничтожным, оскорбляющим смерть, вдруг снова вышло на первый план.

– Князь! – орал за стеной Глеб. – Князь, вы вчера вечером забыли вымыть посуду! Что скажет наша гранд-маман?.. Я вам напоминаю – это не обязанность, это привилегия... Этюды Шопена и Рахманинова могут подождать.

– Не могут, – огрызнулся милый, обычно молчаливый Борис. – Сам бы помыл!

– Я наследник! Светлейший! А ты, Борька, – салабон-первогодок...

Они спорили о какой-то ерунде, но не зло, а скорее просто для того, чтобы пошуметь, повозиться, они напоминали разыгравшихся щенков.

– Кравчий, наливай вино, дворня, седлайте коней – сегодня великий князь желает осмотреть свои владения... – Глеб вопил какую-то ерунду до тех пор, пока не вышла Клавдия Степановна.

– Что это ты разорался так, Глеб? – сердито осадила она юношу. – И потом, какой же ты князь?

– А что?

– Ивашов с твоей матерью не расписывался. Вот если б по закону все было...

– Ха-ха-ха! Моя мятежная душа плевала на законы! Законы осуждают предмет моей любви... Кстати, один тип уже называл меня бастардом, но я единственный наследник короля в изгнании...

Он молол и молол какую-то несусветную чепуху, даже въедливой Клавдии Степановне надоело с ним препираться.

Все уже знали историю их семьи, но, странное дело, никого она не покоробила, некоторые даже стали благоговеть перед тем, что Борис и Глеб оказались сыновьями старого князя, – наверное, тому причиной была вновь вернувшаяся мода на благородных предков, и мало кого смущало, что мальчишки не носили фамилию отца.

Потом мальчишки загрохотали по коридору на роликах.

– «Я Жизнь мою мятежную пишу в благодаренье господу Природы, что, дав мне душу, блюл ее все годы. Ряд знатных дел свершил я и дышу», – завывая, произнес Глеб, проходя мимо моей двери.

– Что делал? – услышала я, как хитро спросил Борис.

– Блюл. Отчего малышня так подвержена звуковым ассоциациям?.. Это, Борька, один известный человек про себя написал, в середине шестнадцатого века. Скандальный, непримиримый и вспыльчивый, но очень честный. Звали его – неистовый Бенвенуто. Далее так: «Мой Рок жестокий без труда сношу; жизнь, слава, дар, дивящий все народы, мощь, прелесть, красота и стать породы; поправ одних, другим вослед спешу. Но мне премного жаль, что столько ране средь суеты потеряно годин: наш хрупкий разум ветр разносит всюду. Раз тщетно сетовать, доволен буду, всходя, как нисходил, желанный сын в цветке, возросшем в доблестной Тоскане». Тоскана – в Италии. Борька, ты бы хотел в Италию? Или во Францию?.. Ничего, мы когда-нибудь туда поедем...

Они ушли, а я наконец решилась встать – до того я медлила, как будто не решаясь начать этот день. Это был особый день – потому что именно сегодня я собиралась начать новую жизнь.

Я оделась в один из тех костюмчиков, что подарила мне Инесса, – шедевр Рафика Буранова, причесалась, как причесала бы она меня, изобразила на своем лице с помощью косметики легкое утреннее настроение – именно то, что она любила рисовать на мне.

Я вышла из дома.

Было еще тепло – иногда конец августа морочит голову последним теплом, но липы уже начали желтеть, разоблачая этот невинный обман. Я прошла мимо потаповского дома, потом меня догнали Борис и Глеб. Борис махнул мне рукой, а Глеб замедлил движение.

– Ты куда? – спросил он.

– В старый парк.

– На прогулку? Одинокая хорошенькая женщина... что ж, я готов предоставить себя в провожатые... Эх, Оленька, жалко, что ты на коньках не катаешься, – это такой класс!

– Вот еще, – сурово сказала я. – Да я и упаду, пожалуй... И вовсе я не одинокая – у меня в парке встреча.

– С ним? – сделал Глеб многозначительное лицо.

– Да. Очень важный разговор. Он меня уже давно просил... сегодня я скажу ему, что согласна. В общем, мы завтра уезжаем. Вместе.

– В Москву?

– Да.

– Как жалко... – расстроился Глеб. – Вот и Борька скоро уезжает... тоже в Москву, учиться.

– Но и ты ведь туда собирался после школы?

– Так еще год... Оль, ты его правда любишь? – вдруг спросил он.

– Правда. Это извращение, как ты считаешь?

– Ну почему? Вы же не родственники... и потом, не такой уж он старый...

– Много ты понимаешь... – фыркнула я, не удержавшись.

– Ты же сама спросила!!!

– Глеб...

– Что? – сердито отозвался он.

– У меня к тебе просьба... – Я достала из сумочки небольшой сверток. – Положи маме на могилу. У меня не получится... как только я к ней прихожу, начинаю плакать, плакать... не могу остановиться, а это для меня важно. Положи!

– Что это? – хмуро спросил он, разворачивая сверток. – Ничего себе!

Золотом блеснули в его руках Костины кудри. Я их вымыла, расчесала, перевязала новой лентой – настоящие царские кудри.

– Да это ж человеческие волосы! – присвистнул Глеб, вертя в руках содержимое свертка. – Какой-то шиньон... Оль, признавайся – с кого сняла скальп?

Он шутил, но как-то печально, через силу – всякое упоминание о матери вызывало в нем грусть и тревогу.

– Инесса знает... это не волосы, а символ.

– Символ? Ну ладно... – сказал он, складывая сверток в карман. – Все секреты какие-то у вас с матерью были... Слушай, Оль, что еще ты от меня скрываешь?

– Больше ничего.

Я видела, что ему любопытно и он хочет спросить меня о волосах – чьи они, что за символ, но не решается. Я бы хотела ему рассказать, но не могла – по крайней мере сейчас, когда всякое упоминание о дружбе с Инессой тоже выводило меня из равновесия. Но ему было проще – он уже настоящий мужчина, я же – всего лишь слабая женщина, которая решилась наконец переменить свою жизнь.

Борис ехал впереди, время от времени оглядываясь на нас.

– Ты такой огромный, лохматый... на Чингачгука похож. Господи, каким же ты будешь, когда вырастешь... – печально пробормотала я.

– Я уже вырос! Я на Франсуа похож...

– На кого? Ах, на Франсуа Боле... Что-то есть.

– Правда? – обрадовался он.

– Вам надо сейф купить, спрятать туда ценные вещи. Кстати, ты бабушке с дедушкой говорил?

– Что?

– Что котенок... ну, что статуэтка принадлежит резцу Челлини?

– Не стали мы про резец этот... а зачем? Вдруг бабка продать захочет – «такие деньги, такие деньги... с такими деньгами можно в Гарвард поехать учиться!» – он очень забавно передразнил Любовь Павловну. – Бог с ними, с деньгами. Пусть котенок стоит у нас. Как память о папке. И вообще... много ты знаешь людей, у которых дома такие вещи есть?

– Не очень...

– Вот-вот, – назидательно сказал он, а потом словно бы спохватился. – Все-таки жаль, Оль, что ты уезжаешь. Осталась бы... Что ты там делать будешь?

– Буду что-то делать, – пожала я плечами. – Работать. Может быть, тоже учиться пойду. Я ведь не такая старая?..

– Да господи... – всплеснул он руками. – Уж ты-то... А куда? Я тебя совершенно не знаю, если подумать – кто ты, что ты, какие у тебя склонности?

– Надеюсь, не порочные, – усмехнулась я. – Я бы в медицину пошла, людей бы лечить стала. Инесса находила во мне какие-то журналистские способности, но это... не совсем так.

– А вдруг она не ошибалась? Вдруг ты и вправду можешь писать? – оживился Глеб. – Мы вместе поступим в Литературный институт...

– Мамочки... ну ты скажешь! – Я скорчилась от смеха. – Глеб, голубчик... нет, ты не обижайся...

– А что? Многие врачи были писателями – Чехов там, Булгаков...

– Сколько ж тогда этих писателей будет – куда не плюнь, везде писатели! Нет уж, это дело я тебе оставляю.

– Надоел мне этот жанр фэнтези, – вдруг заявил Глеб. – Я бы что-нибудь такое написал – про того же Франсуа, про Ника из Америки...

– Нашел про кого – про Ника! – вознегодовала я.

– А что? Очень интересный тип! Хотя у меня уже готова работа на конкурс – как доблестный рыцарь Артуаз борется с гоблинами и прочей нечистью...

– Очень модно нынче, – кивнула я.

– Ты таких книг не читаешь?

– Глеб....

– Что?

– Глеб, у тебя был кто-нибудь? – спросила я.

От неожиданности он даже запнулся и ответил не сразу, с усилием:

– Да-а... Настенькой ее зовут. А что?

– А если дети?

– Да ну тебя... я же не дурак! И она не дура...

– Ну а все-таки?

– Тогда я женюсь. Я ведь все равно собирался жениться, только позже...

– Вы только посмотрите на него – он женится, доблестный рыцарь Артуаз... – засмеялась я, представив Глеба в роли отца семейства.

– Оль, я тебя поколочу сейчас и не посмотрю, что Вадим Петрович... – рассердился он.

– Нет, это я тебя поколочу...

Мы помутузили друг друга немного – больше для вида, потом Глеб опять впал в элегическое настроение.

– Вот, скоро осень...

– Лето еще не кончилось!

– Нет, уже скоро... «Обыкновенно свет без пламени исходит в этот день с Фавора, и осень, ясная как знаменье, к себе приковывает взоры...»

Мы поболтали с ним еще немного, а потом он уехал вперед, за братом, а я еще долго смотрела им вслед...

* * *

Серебряный медальон весь почернел от времени, пузатая серединка сильно вытерлась – и только по краям овала можно было разглядеть какой-то растительный орнамент. Замочек давным-давно сломался, а верхняя крышка изнутри была покрыта ржавыми пятнами, что казалось невероятным, ибо серебро, как известно, не ржавеет. На молочно-белой, истонченной, покрытой коричневой паутинкой эмали был нарисован поясной портрет офицера в мундире наполеоновской армии. Молодой мужчина с черными волнистыми волосами, с бледным узким лицом грустно и спокойно смотрел вперед. Обреченность и обыденность скрещивались в его взгляде, и весь облик его повествовал о том, что у человека этого, скорее всего, была судьба необычная и не слишком счастливая. Красота и черные кудри вызывали в памяти Жюльена Сореля.

На самом деле его звали Франсуа Боле, он был офицером армии маленького корсиканца и действительно имел судьбу несчастливую. Он воевал против России, а во время отступления оказался пленен. Всю оставшуюся жизнь он рвался из плена домой, в солнечную и теплую свою Францию, в Париж, где родился и где жила его невеста, но у него ничего не получилось – русская бюрократия, бедность и нечаянная женитьба на русской женщине, замужество с которой немного поправило его финансовое положение, но не позволило ему вернуться на родину. Умер он достаточно рано, то ли от ностальгии, то ли не вынеся чужих суровых зим.

Похоронили его на кладбище в крохотном провинциальном городке – прах его давно истлел, а надгробие затерялось среди прочих мраморных обелисков, источенное дождем, покрытое замшелой коркой. И никто так и не узнал, что в изголовье последнего прибежища бывшего наполеоновского офицера лежало письмо, написанное по-французски: «Франсуа, я пишу Вам, не ожидая никакого ответа. Даже если Вы все-таки получите мое письмо, то не принимайте его близко к сердцу, я не для того пишу, чтоб Вас мучить, я вывожу эти строчки исключительно для себя. Храните ли Вы еще мой подарок, эту забавную резную безделушку? Впрочем, все равно... С моей и с Вашей стороны сделано все возможное, чтобы нам никогда не быть вместе, и ничего никогда уже не изменить (о, это ужасное слово «никогда», если б я могла, то никогда бы его не написала), и дело не только в этой огромной Russia, не в ее холодных бесконечных снегах. Дело в том... я опять теряю свою мысль – я всего лишь женщина, дальше я развиваю свою мысль не словами, а чувствами. Возможно, Вы меня поймете, если чувства Ваши хоть немного сходны с моими. Le impereur в изгнании, он на острове Св. Елены (известно ли вам?), но все еще популярен... но я уже не его приверженка. Знаете, я готова его проклинать, и особенно за то, что он придумал эту глупую войну, нас разлучившую. Впрочем, не дело женщины соваться в политику. Знаете что, Франсуа? Франсуа...»

Примечания

1

Предполагаемая стадия ничем не ограниченных отношений между полами, предшествовавших установлению в обществе норм брака и семьи.

2

Здесь боязнь толпы.

3

Стихотворение Б. Пастернака «Уроки английского».

Content

Татьяна Тронина
Мода на невинность

Примечания