Андрей ВАЛЕНТИНОВ

ВОСКРЕШЕНИЕ ЛАТУНИНА

От автора, или Опыт эксгумации

Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей.

Что доброго он сделал для людей?

Не знаю, бог меня убей!

Дорогой читатель!

Спешу Вас заверить, что зловещее название и не очень веселый эпиграф взяты не только из вполне законного желания привлечь Ваше просвещенное внимание. Все к месту, причем эксгумация присутствует дважды: и в тексте помещенной ниже небольшой повести, и в самом факте ее издания.

Давным-давно, в одной Далекой Галактике, когда-то именовавшейся СССР, автор, и не пытавшийся переступать порог тогдашних издательств (не только из гордости, но из соображений здравого смысла) печатал свои «тексты» на машинке «Олимпия» – и переплетал в небольшие томики с зелеными ледериновыми корешками. До сих пор стоят на полке. Пыли нет – вытираю.

Из всего тогда написанного и переплетенного изданы только стихи. И вот недавно я вновь потревожил покой зеленых томиков. Старая повесть, старая-старая. В чем-то наивная, в чем-то уже архаичная…

Так зачем публиковать такое? Да еще под одной обложкой с «Небесами»? Для объема, что ли? Или как своеобразный опыт автопортрета в молодости? И в самом деле! Что общего между бурными событиями Хмельниччины и странным происшествием, случившемся в некоей Великой Державе аккурат на излете ХХ века?

А между тем, общего хватает, даже чисто формально. В «Небесах» Век-Волкодав тоже присутствует – пусть и несколькими минутами всего. И место действия совпадает (та самая наша Далекая Галактика, как бы она не именовалась), и биологические эксперименты проводятся, и Смута равным образом в затылок дышит. И Самый Справедливый Строй призраком встает над этой нашей Далекой. Даже эксгумация – и та имеет место быть. Страшный труп Прошлого извлекается на свет, дабы коренным и решительным образом улучшить Настоящее. Так что…

Но если серьезно…

И роман, и повесть об очень похожем – о попытке усовершенствовать общество и человека, используя достижения науки. То, о чем так долго мечтала наша «старая добрая» фантастика. Помните? Акул в океане истребить, людей перевести на солнечное питание, котлован вырыть. Странно, мэтры, деци-мэтры и прочие санти– этой «старой доброй» до сих пор обвиняют нас, современных авторов, в «чернушности»! Это у нас-то чернуха? Ну, чевенгуровцы!

Вот об этом я писал – и в давние времена, и в недавние. Конечно, в год (1988-й!), когда старая «Олимпия» выбивала первые фразы «Воскрешения Латунина» чисто внешне эти проблемы воспринимались иначе. Перестройка-катастройка, надрывный вой всяческих «демократов» – и ответный ор «патриотов». Было ясно – ничем хорошим не кончится. Тогда и написался «Латунин».

О чем повесть, так сказать, «конкретно»? О попытке воскресить товарища Сталина. Сейчас таким сюжетом никого не удивишь, тогда же… Может, и писали, но читать еще не приходилось. В наши дни и фабула, и некоторые идеи выглядят, конечно, несколько устарелыми, несовременными… А может, и нет, дело ведь не в личности Иосифа Виссарионовича. «Сталин умер вчера» – написал в тот далекий год Гефтер. Если бы вчера, если бы и вправду умер! Наденем очки-велосипед, оглядимся повнимательнее…

Вскоре после того, как бы завершен «Латунин», довелось мне посмотреть фильм – почти о том же самом, даже сюжет близок. «И черт с нами!» – может, помните? Хороший фильм, между прочим. Только вот развязка слишком проста: набежали популярные киноактеры, прокричали лозунги, спели народу куплеты – и нет Сталина, спасено Отечество. Эх, перестройка!..

Отечества, нашей Далекой Галактики, уже нет. Не спасли! А Сталин? Повторюсь: не в биологии дело, не в имени, и даже не в том, как называется этот Самый Справедливый Строй. Потому и достал я с полки старый томик с зеленым корешком.

Любители же литературного фрейдизма имеют полную возможность понаблюдать, как в этой давней повести уже проступают смутные контуры будущего «Ока Силы». Дом на Набережной, тени и тайны недавнего прошлого, наивные молодые люди, столкнувшиеся с этими самими тенями и тайнами…

Не убедил Вас, дорогой Читатель? Тогда можете смело считать, что повесть помещена в книге исключительно ради объема. Плохо разве? Ведь за те же деньги, бонус, так сказать.

…Кто такой граф Виктор Кочубей, который в эпиграфе? Друг императора Александра I, перестраивал нашу Далекую Галактику аккурат два века тому. Его тоже эксгумировали – во времена товарища Сталина. Золотишко искали – на построение очередного Самого Справедливого.

Андрей Валентинов

Июль 2004 г.

Твои клешни сегодня безопасны.

Опасен силуэт твой с низким лбом…

Булат Окуджава

Глава I

Однажды вечером в Столице одной Великой Державы состоялось чрезвычайное заседание Главного Совета Правящей партии. Чрезвычайные заседания этого весьма авторитетного органа собирались достаточно редко, тем более, члены Главного Совета часто находились в разъездах, и созвать их было нелегко. На этот раз вопрос, предложенный вниманию этого ареопага, касался одного весьма щекотливого аспекта внутренней политики Великой Державы, переживавшей в описываемую эпоху, признаться, не лучшие времена.

Вот уже несколько лет общественность страны с рвением, порой достойным лучшего применения, подвергала беспощадной критике ошибки, совершенные предыдущими правительствами. Почин этой разрушительной кампании дал сам Главный Совет, исходя из понятного желания – несколько отвлечь население от нынешних, весьма не блестящих, дел. В государственных интересах предоставлялось возложить хотя бы часть ответственности за беды сегодняшние на покойных вождей Великой Державы, благо, ответить они уже были не в состоянии. Главным объектом критики стал бывший руководитель партии и страны Никодим Кесарионович Латунин, некогда превозносимый до небес, а ныне низвергнутый в прах. Уже журналисты, а вслед за ними и историки неопровержимо доказали, что вся деятельность покойного состояла из сплошных ошибок, уже были переименованы многочисленные Латунинграды и Латунинобады, уничтожены монументы, изъяты из публичных библиотек книги свергнутого кумира. Энтузиазм общественности, однако, начал выходить из-под контроля. Наиболее горячие головы постепенно стали переносить критику на день сегодняшний, делая самые неутешительные выводы. Пора было вводить общественную жизнь в нормальное русло.

На заседании докладывал Михаил Иванович Коломенцев, старейший член Главного Совета, возглавлявший комиссию по расследованию латунинских безобразий, которые покойный диктатор успел учинить за долгие годы своего правления. Следует заметить, что сам Михаил Иванович, начинавший карьеру при Латунине, сохранил о нем самые лучшие воспоминания. Но, подчиняясь партийной дисциплине, товарищ Коломенцев многие месяцы терпеливо раскапывал залежи архивных дел, громоздя одно за другим доказательства злодеяний, творимых в свое время Латуниным и его подручными.

– Товарищи! – вещал Михаил Иванович, – к сожалению, кампания в прессе не утихает. Мы, как вам известно, надеялись, что сооружение Мемориала жертвам латунинского произвола несколько утихомирит общественность. Но, увы – расчет оправдался лишь частично. Ко мне приходят тысячи писем еженедельно. Все бурлит…

– Каждый день до двадцати митингов, – буркнул обычно немногословный товарищ Возгривин, отвечавший за порядок в стране. – Вчера в Столице опять собирались. Пришлось вмешаться, имеются жертвы.

При этих словах председательствующий, Сергей Михайлович Мишутин, занимавший наивысший партийный пост Председателя Главного Совета, поморщился. Сергей Михайлович уже долгое время стремился закрепить за Великой Державой репутацию либерального государства, и любые эксцессы его крайне огорчали.

– Все это перекинулось к нашим соседям, – добавил товарищ Згуриди, министр иностранных дел. – Нас спрашивают, и весьма настойчиво спрашивают, когда мы собираемся успокоиться. А то ведь и за них может общественность приняться!

Глава Государства – Андрей Гаврилович Антипов, – согласно закивал. Он вообще выступал против всей этой волны обличений, поскольку много лет работал под руководством товарища Латунина и весьма чтил его память. К тому же, имея очень почтенный возраст, Андрей Гаврилович был весьма консервативен и слабо понимал суть процесса демократизации.

– Так что, товарищи, – закончил Коломенцев, – пора принимать какое-то принципиальное решение.

После этих слов воцарилось молчание. Все ждали, что скажет товарищ Мишутин, поскольку «принципиальные решения» принимал обычно он. Но Сергей Михайлович безмолвствовал. Ему было трудно что-либо решить: с одной стороны свертывать процесс демократизации, ставший его политическим кредо, казалось невозможным, с другой – потакать крикунам также не следовало. Поэтому Председатель Главного Совета вопросительно посмотрел на соседа – Николая Ивановича Ермолаева, Премьера правительства.

Николай Иванович тоже молчал. Премьер был прагматиком, и в настоящий момент его более заботили проблемы капитального строительства в восточных районах страны и нехватка нефтепродуктов. Ему было не до идеологических споров по поводу печального наследия, оставленного Латуниным.

– Николай Иванович! – обратился к нему Председатель Совета.

– А? – встрепенулся Премьер, с трудом отвлекаясь от мыслей о нефтепродуктах. – Да, конечно. Надо бы перенести.

– Что? – не понял товарищ Мишутин. – Заседание перенести?

– Ах, нет, нет. Прах перенести. Ну, в журнале было в этом, в «Угольке». Требуют перенести. Перенесем – и все успокоятся. Чего еще больше?

И вновь воцарилось молчание. Премьер недаром слыл умным человеком. Он предложил выполнить наиболее радикальное требование возбужденной общественности – перенести прах товарища Латунина с почетного места у стены Акрополя куда-нибудь подальше.

– Это успокоит, – согласился товарищ Возгривин. – Дельная мысль.

Но так думали далеко не все. Члены Совета, имевшие преклонный возраст, справедливо опасались прецедента. Кроме того, обаяние покойного Латунина не давало возможности согласиться со столь радикальным предложением.

– Вы его не знали! – воскликнул товарищ Антипов. – Это же был человек! Вождь! Ну, ошибки, да, конечно… Но мы ведь осудили! Давно уже осудили! А прах переносить…

– Нехорошо, нехорошо! – согласно закивали старики.

– Ну, я не настаиваю, – пожал плечами Премьер. – Но раз общественность требует… А то ведь сколько времени на все это уходит! А ведь скоро начнется уборка. Да и с нефтепродуктами…

– Да, – кивнул министр иностранных дел Згуриди. – Еще визиты… Вопросы пойдут.

– Ну что ж, – нарушил молчание товарищ Мишутин. – Будем голосовать, товарищи?

Сергей Михайлович был доволен. Он и сам подумывал о каком-нибудь эффектном жесте со стороны руководства, дабы успокоить, наконец, народ. Инициативу в таком деле, однако, брать на себя не хотелось. А поскольку скользкое предложение внес Николай Иванович, можно было остаться в стороне. В конце концов, при голосовании можно и воздержаться, хотя подобное и не очень желательно.

– Итак, кто «за»? – вопросил Председатель Совета.

Таким образом, этим вечером судьба могилы у стены Акрополя была решена. Большинством в два голоса – Сергей Михайлович все же решился и проголосовал «за» – было принято четкое и конкретное решение: Прах товарища Латунина Никодима Кесарионовича, совершившего многочисленные ошибки и преступления, в ближайшее же время перенести из могилы возле стены Акрополя на Новостроевское кладбище. Исполнение возлагалось на товарища Возгривина, ему же поручалось проконтролировать реакцию прессы и общественности. Товарищу Коломенцеву надлежало выступить в Центральном Органе со статьей по поводу данного решения. И быть по сему.

– Зря это вы, Николай Иванович, – обратился к Премьеру Глава Государства после заседания. – Грех такое было предлагать!

– Почему? – удивился тот, – народ это успокоит, а у меня, между прочим, уборка на носу. Что нам, в конце концов, Латунин? Бог с ним!

– Эх, Николай Иванович! – вздохнул товарищ Антипов, – если б вы знали его, то не были бы столь легкомысленны. Ох, не вышло бы чего!

Премьер подивился стариковской мнительности и вновь предался размышлениям.

Глава 2

Решения Главного Совета выполнялись, как правило, незамедлительно и точно. В ближайшую же ночь, без всякого уведомления в прессе, подразделение солдат из роты особого назначения, получив на складе лопаты и прочий шанцевый инструмент, было направлено на Площадь перед Акрополем. Никто из числа офицеров и солдат не имел понятия о готовящейся акции, и все могли только теряться в догадках.

Подразделение собралось у самой стены, подальше от света прожекторов, освещавших Площадь. Где-то в час ночи к солдатам присоединилась небольшая группа штатских. В одном из них все узнали самого товарища Возгривина. С ним было двое крепких ребят из личной охраны и какой-то старикашка, стремившийся все время спрятаться за широкие плечи телохранителей. Член Главного Совета о чем-то вполголоса переговорил с офицером, командовавшим подразделением, после чего была дана команда пятерым солдатам взять лопаты и ломы и направляться вслед за товарищем Возгривиным. Остальным велено было ждать и быть наготове.

В этой первой пятерке волею случая оказался сержант Коля Рипкин. Поначалу его мало интересовала ночная прогулка, но вскоре сержант понял, что дело предстоит необычное. Колю поразил не товарищ Возгривин, которого солдатам по долгу службы уже приходилось неоднократно лицезреть, а его престарелый спутник.

– Знаешь, кто этот старикашка? – шепнул сержант своему соседу Васе. – Сам Зундулович, ей богу!

– Какой Зундулович? – не понял Вася, – родственник, что ли?

– Да нет же! Он сам!

– Неужели жив?!

– Жив, паскуда! Девяносто три, а еще, как видишь, бегает!

Лазарь Моисеевич Зундулович был последним из оставшихся в живых соратников Латунина. Вместе с другими, ныне покойными подручными диктатора, он натворил немало безобразий, впоследствии был разоблачен, но поскольку судить его было как-то неудобно, оказался всего лишь на заслуженном отдыхе. Память покойного Латунина пенсионер чтил свято, и теперь, узнав бог весть откуда о решении Главного Совета, приковылял лично к товарищу Мишутину и добился-таки разрешения на участие в церемонии перенесения праха. Надо сказать, что о готовившемся событии известили трех внуков покойного, но все они, не питая ни малейших добрых чувств к деду, не щадившему собственную семью, присутствовать не пожелали.

Солдаты вместе с упомянутыми уже штатскими последовали к небольшой аллее, где покоились наиболее выдающиеся деятели Великой Державы.

– Неужели новую яму рыть будем? – высказал шепотом предположение сосед Рипкина. – Но ведь, вроде, никто не помирал…

– Нет! – прошептал в ответ Коля. – Тут что-то другое, недаром этот сыч Зундулович здесь…

Между тем они подошли к могиле самого Великого Вождя и Учителя товарища Латунина, покоившегося под мраморной плитой и бюстом из серого камня.

– Внимание! – тихо, но отчетливо произнес товарищ Возгривин. – Товарищи! Я ознакомлю вас с решением Главного Совета…

После чего он, при свете карманного фонарика, прочитал принятый накануне документ. Теперь все стало ясно.

– Снять плиту! – распорядился офицер.

Работа пошла споро. Ребята, время от времени поглядывая с некоторой робостью на серый бюст покойного вождя, стали углубляться в утрамбованную землю.

– Поосторожнее! – то и дело поскрипывал товарищ Зундулович. – Ведь это же Никодим Кесарионович!

Вскоре первую пятерку сменила вторая, и Рипкин получил возможность перекурить.

– Здорово! – заявил он сослуживцам. – Так и надо этому кровососу! Нечего ему тут лежать!

Все с ним согласились – покойного Латунина молодежь не любила. Тем временем откуда-то из темноты вынырнул небольшой военный грузовик с крытым верхом, присланный для транспортировки бренных останков вождя.

Пятерка Рипкина вновь принялась за работу. Вскоре малоприятная и печальная процедура была завершена – полусгнивший гроб диктатора извлекли из могилы и под искренний плач товарища Зундуловича вложили в новый, привезенный грузовиком. Затем Рипкин, вкупе с десятком его сослуживцев, возглавляемых одним из офицеров, вместе с рыдающим товарищем Зундуловичем поехали на Новостроевское кладбище, где кости диктатора должны были, наконец, обрести покой. Остальные солдаты принялись заравнивать яму и выкладывать ее заранее припасенными плитами.

На кладбище провозились до утра. Вначале пришлось доводить до ума недоотрытую в спешке могильную яму, а затем всех задержал товарищ Зундулович, пожелавший облобызать мощи покойного вождя. Исполняя это желание, Лазарь Моисеевич не замедлил грохнуться в обморок аккурат на бренные останки своего грозного шефа. Пришлось бежать за аптечкой. Только приведя старого маразматика в чувство, участники мрачной акции смогли поспешно предать прах земле. Затем они установили захваченную с площади могильную плиту, вкопали с помощью прибывшего на помощь подъемного крана каменный бюст, после чего можно было возложить на плиту заранее взятый товарищем Зундуловичем венок и отправиться в казарму отсыпаться.

Итак, решение Совета было выполнено. Правда, у всех участников этого дела, не говоря уже о безутешном товарище Зундуловиче, проплакавшем почти всю ночь подряд, на душе остались самые неприятные воспоминания. Мрачный гений товарища Латунина вызывал подсознательный страх. Каменный диктатор, воплощенный в сером мраморе, казалось, прищуривался в предрассветной мгле, стремясь запомнить в лицо всех нарушителей его покоя. Поэтому солдаты предпочли помалкивать о своем участии в этом событии и на следующий день, отоспавшись, вместе с остальными сослуживцами, прослушали правительственное сообщение о перенесении праха Латунина, как нечто, им совершенно доселе неизвестное.

Молчал и Коля Рипкин. Но через несколько дней он отозвал в укромный угол своего приятеля Васю и, убедившись в том, что вокруг никого нет, достал из свертка нечто желтое и страшноватое.

– Чего это? – ахнул Вася. – Челюсть? Откуда?

– Его это челюсть, – кривовато усмехнувшись, сообщил Рипкин, – Латунина!

– Брось! – Вася побледнел.

– Ты чего это? – удивился Рипкин. – Вот еще, челюсти испугался! Помнишь, пока вы этого падлюку Зундуловича откачивали, у гроба никого не оставалось. Ну, я и позаимствовал. Ему-то она уже ни к чему. Как говорится, мертвые не кусаются!

– А з-зачем? – дрожа, спросил приятель, не отрывая глаз от зловещей кости.

– А так. Чтоб знал, отец всех народов! Сувенир на память о знакомстве. Пепельницу из него сделаю, а надоест – загоню антикварам. Как думаешь, сотен пять за нее отвалят?

– От-т-твалят, – согласился Вася и тут же потребовал: – Уб-бери, б-бога ради, убери ее!

– Чудак! – пожал плечами Коля и спрятал челюсть великого вождя.

Нечего и говорить о том, что перепуганный Вася молчал как рыба. Больше никому Рипкин своего трофея не показывал, и о его, прямо скажем, нехорошем поступке, так никто в роте и не узнал. А вскоре Коля отбыл домой в десятидневный отпуск, взяв добычу с собой. Ни он, ни Вася, ни кто-либо другой, и знать не могли о тех непредсказуемых последствиях, которые вызовет этот проступок.

Глава 3

Рипкину не пришлось долго добираться домой. Он жил в Столице, в самом центре, в знаменитом Доме на Набережной, где много лет подряд селились сильные мира сего. Теперь времена переменились, нынешнее начальство избрало другие места обитания, а в огромном здании поселились большей частью новые люди. Только несколько уцелевших монстров еще доживали свой век в этих величественных стенах. К их числу принадлежал и престарелый товарищ Зундулович, которого Коля, естественно, не мог не знать, что и позволило сержанту опознать старого латунинца в ночной тьме на Площади.

Семья Рипкиных оказалась в этом доме тоже не случайно. Лет за сорок до нынешних событий дед Коли Илларион Рипкин, тогда еще сравнительно молодой доктор биологических наук и автор всемирно известного сорта пшеницы «Латунинская ветвистая», отличился вместе с всенародно знаменитым академиком Косенко в период травли смертных врагов материалистической биологии – проклятых вейсманистов-морганистов. Илларион Рипкин, разоблачив дюжину злокозненных генетиков в институте, где сам работал, быстро стал его директором, а через пару лет выбился в академики, благо вакансий в Академии после благотворной деятельности Косенко и его подручных оказалось предостаточно. Среди прочего, Илларион Рипкин сумел переехать в Дом на Набережной, что неизбежно приобщило его к элите общества. Правда, вскоре для косенковцев настали крутые времена. Рипкину-деду пришлось покаяться, оставить директорский пост и уйти в глухую оборону. Кое-что удалось все же сохранить. Рипкин остался академиком, удержал руководство над крупной лабораторией – и сохранил квартиру в престижном доме. Остались и кое-какие связи, позволившие направить Рипкина-внука служить в роту особого назначения в самой Столице, а не куда-нибудь на стреляющий юг или безжизненный север. Впрочем, жилось Иллариону Рипкину невесело, из его лаборатории косяками уходили молодые сотрудники, не желавшие иметь дело с матерым косенковцем, коллеги же относились к нему подозрительно, а некоторые даже считали его шарлатаном. Нечего и говорить о том, что старый академик сохранил самую теплую любовь к товарищу Латунину, с которым ему несколько раз приходилось пить чаек в компании с незабвенным академиком Косенко.

Коля Рипкин, вернувшись домой и надев штатское, загулял. В угаре он начисто забыл о своем трофее, который в первый же день сунул в ящик стола. Отпуск прошел быстро. Только в последний вечер Коля, немного очухавшись, вспомнил о челюсти великого вождя. Ругнув себя за то, что лишил себя удовольствия похвастать приобретением перед приятелями и подругами, он решил, что это даже к лучшему. Его знакомые не отличались умением молчать, дойди же новость такого рода до власть предержащих, то Коле, без сомнения, не избежать неприятностей. Рассудив здраво, Рипкин решил оставить добычу у себя, украсив ею бар, но для этого челюсть следовало как следует обработать. Вспомнив, что его дед какой ни есть, а все-таки биолог, Коля вытащил желтую кость из ящика и направился в комнату академика.

Рипкин-старший сидел за столом и штудировал толстый том сочинений своего учителя Косенко. В последнее время он часто занимался этим, черпая в глубинах мудрости народного академика уверенность, столь необходимую старику в такое смутное время.

– Привет! – обратился к академику внук. – Все морганистов крушишь?

– Привет, Коленька, хе-хе, привет, внучек! – ответствовал Илларион Рипкин, имевший несколько странную манеру разговора. – Чего их, хе-хе, крушить, когда жизнь сама, хе-хе, со своей, так сказать, наглядностью, доказала. Много эти мушки, хе-хе, дрозофильские урожая нам прибавили? Все, хе-хе, пшеничку за морями закупаем, вавиловцы!

– Дед, – перебил Коля, опасаясь, что старик опять нырнет в омут давних дискуссий. – Обработай мне эту штуку. В кислоте провари или еще как. Хочу ее лаком вскрыть.

Академик взял в руки челюсть и углубился в осмотр.

– Мужская, хе-хе, – молвил он, наконец. – Пожилой был, покойничек, все зубами маялся, хе-хе. Где взял останки эти, Коленька?

Коля вначале хотел скрыть от деда мрачную историю с перенесением праха, опасаясь, что академик, болевший душой за память товарища Латунина, озлится, откажется помочь, а то и поднимет скандал. Но соблазн был слишком велик, и сержант подробно, в самых сочных красках, изложил события той жутковатой ночи.

Академик слушал молча, только его маленькие глаза чем дальше, тем больше начинали светиться мрачноватым огоньком. Затем, не говоря ни слова, достал какую-то старую книгу и принялся ее листать. Коля отметил, что в книге было полно фотографий товарища Латунина – во френче и фельдмаршальском мундире, одного и в компании, веселого и строгого. Найдя снимок, где Латунин улыбался, демонстрируя придворному фотографу набор своих резцов, академик взял челюсть и стал внимательно сравнивать.

– Хе-хе, – молвил он. – Конечно, сразу не скажешь, но похоже, хе-хе, очень похоже. Так что, внучек, потрошим, стало быть, мощи отца народов? На сувенирчики разбираем? Вот она, молодежь-то, рокеры, хе-хе, металлисты! Скоро нас, стариков, на живодерню, хе-хе, свезете, а из шкур, хе-хе, чучела делать станете, комсомольцы-добровольцы!

Внук молчал – старый косенковец был в чем-то прав, и Коля начал раскаиваться, что пришел сюда со своей просьбой.

– Ладно, – внезапно заявил дед, – обработаю реликвию, хе-хе, чего уж делать! Нам время, хе-хе, тлеть, а вам, стрикулистам, цвести! Сделаю в лучшем виде, хе-хе. Только чур, хе-хе, на базар не нести, пусть дома остается, хе-хе, на память.

Коля поспешил согласиться. Академик осторожно положил челюсть на стол, а сержанту настала пора отбывать в часть.

Поздно вечером, когда дома все заснули, Илларион Рипкин запер дверь своей комнаты, водрузил на стол мощный микроскоп, вооружился скальпелем, пинцетом, еще какими-то научными инструментами, и занялся челюстью. Но он и не собирался, как обещал внуку, вываривать ее. Вместо этого академик стал самым тщательным образом соскабливать засохшие остатки кожи и клетчатки и внимательно разглядывать их в микроскоп. Осмотр долго не давал видимого результата. Академик кряхтел, кашлял, но продолжал работу. Наконец он радостно хихикнул, несколько раз взглянул в окуляр и пробормотал:

– Она, хе-хе, она! Целенькая клеточка, хе-хе, как есть целенькая! Неужели удастся? Вот уж тогда, хе-хе, посмотрим, как вы запоете, морганисты-вейсманисты! Устроим вам, хе-хе, перестроечку! Ну, а если нет… Ради великой идеи… Хе-хе, не впервой!

Старый косенковец долго работал с челюстью вождя. Ему удалось найти еще две, как он выражался, «целенькие». Обрадованный удачей, старик поместил находку в пробирку, заполнил ее одному ему известным раствором и запер все это в сейф.

– Завтра же, хе-хе, в лабораторию, – бормотал он. – Пусть хоть один процент из ста, но ежели, хе-хе, повезет… Ежели повезет, то это вам не собачки павловские и не мушки, хе-хе, менделистские! Забегаете, хе-хе, вавиловцы!

После этих, весьма мало понятных размышлений, старик спрятал челюсть, вымыл руки и достал из тайничка за книгами заветную бутылку коньяка. Налив рюмашку, академик поднял ее повыше и торжественно произнес:

– За упокой, хе-хе, за упокой души вашей, товарищ Латунин! За упокой, а если повезет, то и, хе-хе, за здравие!

После этого уже совершенно непонятного тоста академик осушил рюмку и еще долго сидел за столом, мечтательно глядя в темное окно.

На следующий день академик Рипкин направился в лабораторию, выгнал оттуда всех молодых сотрудников и, оставшись с двумя старыми соратниками еще косенковских времен, занялся совершенно непонятной для окружающих работой. Впрочем, в институте все привыкли к чудачествам старика и решили, что Рипкин увлекся очередной бредовой идеей в духе косенковской биологии. Академик не пытался опровергнуть это мнение, только с каждым днем становился все веселее и хихикал уже совершенно злорадным тоном.

Глава 4

Прошло несколько недель. Шум, вызванный столь бесцеремонным обращением с прахом великого Латунина, потихоньку стих. Противники покойного руководителя провели должное число демонстраций и напечатали соответствующие заметки в прессе, приветствуя мудрое решение руководства. Сторонники Латунина ограничились глухим ворчанием и посылкой в органы прессы писем противоположного содержания, некоторые из которых газеты, демонстрируя плюрализм мнений, также напечатали. В целом, расчет товарища Ермолаева оправдался – массы, восприняв сей акт как завершающую точку в деле развенчания культа личности Латунина, стали понемногу успокаиваться. Главный Совет на своем, на этот раз очередном, заседании констатировал положительные результаты принятого ранее решения. При этом более молодые члены Совета не преминули слегка поиронизировать над мнительностью товарища Антипова, на что тот ограничился ставшей уже знаменитой фразой: «Ох, не знали вы его!» Словом, все входило в нормальную колею, и власти даже разрешили свободный доступ на Новостроевское кладбище, которое все это время было предусмотрительно закрыто на ремонт.

Тем более неожиданным для товарища Возгривина, который, напомним, отвечал за порядок в стране, оказалось появление странного анонимного письма, пришедшего на адрес его учреждения. В связи с процессом демократизации анонимки было решено не рассматривать, но на этот раз содержание письма выглядело столь удивительно, что референты не преминули положить его прямо на стол товарища Возгривина. Послание, подписанное «Борцы за Перестройку», оказалось целиком посвящено деятельности академика Рипкина. Вначале авторы подробно перечисляли все деяния и злодеяния академика на фронте борьбы с вейсманизмом, упоминая в том числе о его дружбе с Косенко и о факте пития чая с самим Латуниным. Затем обильно цитировались неодобрительные высказывания Рипкина по адресу нынешних руководителей, а также по поводу кампании критики Латунина. А далее следовало самое любопытное, что и заставило референтов доложить о письме самому товарищу Возгривину.

Абзац гласил:

«В настоящее время, пользуясь либерализмом руководства института, академик Рипкин проводит опыты по физическому воскрешению Латунина Н.К., что в случае положительного результата может иметь неисчислимые последствия для нашей Великой Державы и всего мира».

Слова «физическому воскрешению» были дважды подчеркнуты. В заключение следовал призыв к товарищу Возгривину и его ведомству незамедлительно разобраться в происходящем и принять надлежащие меры.

Товарищ Возгривин всегда отличался реализмом, столь необходимым в его многотрудной профессии. Поэтому первой его реакцией было дать хороший нагоняй референтам, знакомящим Ответственного за порядок с творчеством душевнобольных. Но затем, вспомнив о многочисленных сюрпризах, преподносимых то и дело наукой, Возгривин решил все-таки навести справки об академике. Вскоре он убедился, что по крайней мере первая часть послания, посвященная как прошлому Рипкина, так и его нынешним взглядам, верна. Решив довести дело до конца, Возгривин вызвал одного из самых способных работников – майора Гребнева и показал ему письмо. Майор также был убежденным материалистом, поэтому в душе весьма удивился, если не сказать более, но дисциплинированно смолчал, ожидая указаний. Получив приказ лично направиться в институт и проверить факт попытки физического воскрешения бывшего великого вождя, он ответил «есть» и отбыл в контору, где работал Рипкин.

Часа через полтора секретарша соединила товарища Возгривина с его сотрудником.

– Здесь Гребнев, – сообщил майор. – Факт проверен на месте. Действительно воскрешает. Сам видел.

Первым делом товарищ Возгривин решил, что Гребнев позволяет себе шутить. Сообразив, что этого не может быть, он пожалел о том, что перегружал майора в последние недели работой, и вот – бедняге пора в спецсанаторий. Не выдавая пока этих рассуждений вслух, Возгривин ограничился тем, что переспросил Гребнева, лично ли тот убедился в факте воскрешения.

– Лично, товарищ Возгривин! – отрапортовал майор. – Видел его. Как живой. Уже дышит.

Тут Возгривин не выдержал и, распорядившись ждать его на месте, немедленно вызвал служебную машину.

В тот же день, ближе к вечеру, товарищ Возгривин вместе с майором Гребневым пришли на прием к самому Сергею Михайловичу Мишутину. Тот был весьма встревожен неожиданным появлением коллеги по Главному Совету, поскольку визит Ответственного за порядок не обещал ничего доброго. Возгривин, получив приглашение говорить, дал знак Гребневу. Майор, первый раз оказавшись в кабинете самого Председателя Главного Совета, заметно волновался, но докладывал четко.

– Товарищ Мишутин! – начал он. – Я был послан для проверки факта попытки воскресить бывшего руководителя страны Латунина Никодима Кесарионовича…

– В каком смысле «воскресить»? – не понял Сергей Михайлович. – В фигуральном? Идеи воскресить?

– Никак нет! – отчеканил Гребнев. – В физическом. Прибыв в институт, установил следующее. Первое – академик Рипкин уже много лет работал над выращиванием из клеток белка целых организмов, причем опыты над простейшими и грибами были удачны. Второе – некоторое время назад в руки академика неизвестным пока путем попала часть останков Латунина, конкретно, его челюсть. Третье – академик, якобы, сумел обнаружить несколько клеток с уцелевшей белковой структурой, из которой смог выделить жизнеспособные молекулы белка. Четвертое – академик Рипкин сумел добиться усиленного деления одной из клеток, погруженной в специальный раствор, в результате чего образовался организм, внешне напоминающий покойного Латунина. И пятое – данный организм уже самостоятельно дышит, хотя еще и не приходит в сознание. Все.

Сергей Михайлович был еще большим реалистом, чем товарищ Возгривин. Он знал, что разыгрывать его никто не решится, посему тут же разработал две версии: либо сотрудники уважаемого учреждения во главе с самим Возгривиным подвержены групповому затмению рассудка, либо все сказанное – невероятная, но правда. Поэтому он не стал издавать возгласов «не может быть!», «ерунда!» и тому подобное, а сурово взглянул на товарища Возгривина и поинтересовался о принятых мерах.

– Институт закрыт, – сообщил тот. – Все оцеплено, сотрудники, кроме академика, отправлены в отпуск. Сам Рипкин находится в институте под нашим контролем. Телефонная связь с институтом прервана, работает только наш канал.

– Хорошо, – кивнул головой товарищ Мишутин, вполне одобряя столь крутые меры. – Вы, товарищ майор, свободны, благодарю за информацию, – последнее относилось к товарищу Гребневу.

Майор откозырял и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собою дверь.

– Ты сам видел? – спросил Мишутин у Возгривина, как только они остались одни.

– Сам. Лежит под колпаком и дышит. Спятить можно!

– Похож?

– Копия. Ужас какой-то. Мистика! Сам не верил, пока не увидел.

После этих слов товарищ Мишутин слегка распустил узел галстука и дал волю эмоциям, высказавшись по поводу всех ученых вообще, а биологов в особенности. В этом вопросе товарищ Возгривин был вполне солидарен со своим шефом, поспешив добавить несколько веских слов по адресу разного рода вейсманистов-морганистов, а заодно и косенковцев. Отведя душу, Сергей Михайлович, все еще немного надеясь, что видит страшный сон, тут же вызвал машину с охраной, после чего оба руководителя отбыли в институт.

Наутро члены Главного Совета Правящей партии были созваны на чрезвычайное совещание.

Глава 5

Собравшиеся члены Главного Совета пребывали в недоумении. Двоим из них пришлось прервать поездку по стране, а министр иностранных дел товарищ Згуриди был вынужден срочным рейсом прилететь из столицы соседнего государства, где находился с официальным визитом. Но, зная, что Сергей Михайлович шутить не любит, все, кроме вконец разболевшегося товарища Коломенцева, собрались в назначенный срок в комнате заседаний.

Товарищ Мишутин выглядел очень озабоченным. Он распорядился удалить всех посторонних, даже секретарей и стенографисток, лично прикрыл поплотнее двери и, потребовав внимания, заявил, что товарищ Возгривин имеет сообщить Главному Совету нечто срочное и секретное.

Возгривин, заметно волнуясь, что ранее за ним не замечалось, изложил коллегам все события предшествующих суток – от получения анонимного письма до совместного визита его и Сергея Михайловича в институт. Нечего и говорить, новость была встречена с трудно скрываемым изумлением. Практически все на какое-то мгновение подумали и о незамеченной ими ранее склонности к мистификации у двух столь уважаемых партийных руководителей. Но тон сообщения быстро убедил всех в том, что шутками здесь и не пахнет. В довершение всего Возгривин поколдовал с пультом, и на экране приготовленного заранее видеомагнитофона члены Главного Совета увидели нечто, не только развеявшее их последние сомнения, но и приведшее некоторых из них в ужас.

– Он! – вскричал Андрей Гаврилович. – Господи! Он! Отец наш, т-товарищ Латунин! Я же говорил… говорил, не нужно было могилу переносить!..

– Спокойно! – произнес Сергей Михайлович, и слишком впечатлительный Глава Государства стих.

– Откуда этот Рипкин челюсть-то достал? – поинтересовался практичный товарищ Згуриди.

– Выясняем, – ответствовал Возгривин. – Похоже, не обошлось без его внука – тот служит в роте, которая производила перезахоронение. Скоро узнаем и сообщим подробнее.

– Да о чем это вы! – вновь вступил в разговор товарищ Антипов. – Ведь это же сам товарищ Латунин! Что нам делать? Ведь это же… это же… Хозяин!

– Послушайте! – удивился Николай Иванович Ермолаев. – Что это вы паникуете? Ну, Латунин, так что? В конце концов, почему бы и нет. Разберемся, пенсию дадим…

– Какую пенсию! – всплеснул руками Антипов. – Ведь нам же ответ придется давать! А он спросит! Он все нам припомнит!.. А ведь у меня семья, внуки, правнуков трое…

Тут уж члены Совета зашумели. Те, кто был помоложе, знавшие Латунина и латунинские времена из книг и кинофильмов, поспешили возмутиться.

– То есть как это «припомнит»? – вскричал импульсивный товарищ Згуриди. – Кому это мы будем ответ давать? Это мы припомним кровососу!

– Точно! Точно! – согласились с ним. – Пусть лагерную пыль понюхает, отец народов! Судить его – и баста!

– Да что вы! – фальцетом взблеял товарищ Антипов. – Судить?! Его судить? Да он нас всех… В пять минут… Без права переписки… Вы же его не знаете!..

Те, кто был постарше и помнил времена Латунина, хоть и не разделяли паники Андрея Гавриловича, но выглядели все же весьма озабоченными. Что такое «без права переписки» они запомнили на всю жизнь.

– Тихо! – повысил голос товарищ Мишутин. – Да тише, товарищи! Спокойно! Не надо увлекаться. Прежде всего, никакого отчета мы давать ему, естественно, не будем. Думаю, и судить этого, гм-м, двойника, у нас оснований нет. Не забывайте – настоящий Латунин мертв уже тридцать пять лет!

– Латунин бессмертен, – прошелестел кто-то.

– Думаю, пенсия – не проблема, – продолжал Сергей Михайлович, пропустив сомнительную реплику мимо ушей. – Но мы должны решить, что делать сейчас. Ведь вы понимаете, что при всех наших мерах предосторожности, не сегодня, так завтра об этом деле узнают. Так что мы должны быть готовы.

Государственные мужи задумались.

– Он в сознании? – наконец, спросил кто-то.

– Пока нет, – сообщил Возгривин. – Но процесс, так сказать, реанимации, завершается, и с часу на час сознание должно вернуться. Нам об этом тут же сообщат.

– Позвольте, – вмешался Николай Иванович. – Насколько я понял, этот академик восстановил по генокоду, так сказать, организм. Но ведь это не значит, что у этого, гм-м, новорожденного будет память покойного Латунина. Понимаете? Ведь, в конце концов, челюсть – не мозг.

По комнате пронесся вздох облегчения.

– Да, – вздохнул товарищ Антипов, – хорошо бы…

– К сожалению, товарищи, – вновь вмешался Сергей Михайлович, – если верить академику Рипкину, а не верить ему оснований пока нет, у Латунина номер два мозг будет точным слепком с мозга ТОГО Латунина. Так что, нам придется иметь дело в некотором смысле с самим Никодимом Кесарионовичем.

Все вновь приуныли. Чувствуя, что новых предложений не последует, товарищ Мишутин встал:

– Событие, слов нет, неординарное, товарищи. Но, думаю, даже из-за такого факта нам всем не следует отвлекаться от работы. Предлагаю создать чрезвычайную тройку для контроля над процессом. Туда, думаю, войдут товарищ Возгривин и Антипов и я сам. Как только этот… этот человек придет в себя, мы переведем его куда-нибудь в окрестности Столицы и будем держать под контролем.

– На Ближнюю Дачу, – подсказал кто-то. Ближняя Дача на протяжении многих лет была любимым местом товарища Латунина.

– Можно и туда, – кивнул Мишутин. – В прессе следует поместить несколько статей об успехах нашей медицины, чтобы подготовить общественное мнение на случай, если придется дать официальное сообщение. Постараемся не предавать дело особой огласке. В дальнейшем можно будет этого… станем называть его по-прежнему, Латунина, снабдить документами и отправить на жительство… ну, хотя бы на его родину, в Южную республику. А до этого будем держать его в изоляции. Кто за это предложение?

Все были, естественно, «за», только товарищ Антипов не преминул присовокупить обычное: «Ох, не знаете вы его!»

Заседание завершилось, все разъехались по своим делам, а чрезвычайная тройка – Мишутин, Антипов и Возгривин – занялись подготовкой к ожидаемому пробуждению бывшего вождя и учителя.

– Ну-с, обмозгуем возможные варианты, – начал Сергей Михайлович. – Андрей Гаврилович, ведь вы немного знали его. Как Латунин вел себя в чрезвычайных обстоятельствах?

– Звал Лаврентьева, – не задумываясь, отвечал товарищ Антипов.

При упоминании этой фамилии все вздрогнули. Лаврентьев, бывший министр внутренних дел, слыл одним из наиболее жестоких подручных Латунина. Впоследствии он был с общего одобрения отдан под трибунал и расстрелян.

– Да, – молвил товарищ Возгривин, – хорошо хоть этого не стали оживлять.

Тем же вечером из института сообщили, что воскрешенный, по словам академика Рипкина, вот-вот придет в сознание. Через час члены тройки уже были в лаборатории академика, где под стеклянным колпаком, укрытый простынями и обвешанный датчиками, покоился товарищ Латунин. Казалось, он мирно дремал и даже улыбался во сне.

– Прошу, хе-хе, прошу, – встретил высоких гостей неунывающий Илларион Рипкин. – Рад, хе-хе, рад. Давно вас не лицезрел, Андрей Гаврилович! Кажется, мы с вами изволили видеться, хе-хе, аккурат сорок два года тому назад, не припомните, хе-хе?

– Да-да, – пробормотал Андрей Гаврилович, не отрывая глаз от спокойного лица Латунина. – Он… скоро?

– Скоро, хе-хе, скоро, – пообещал академик. – Поздороваетесь, хе-хе.

И вот через несколько минут веки Латунина дрогнули.

– Спокойно, товарищи! – как можно внушительнее произнес Мишутин, но не выдержал и присел на стул – ноги не держали.

Латунин медленно открыл глаза.

– Ох! – Андрей Гаврилович на мгновение зажмурился.

Взгляд Латунина, вначале безразличный, а затем удивленный, скользнул по сторонам, после чего обратился на присутствующих. Все молчали.

– Здравствуйте, товарищ Латунин, – нетвердым голосом произнес, наконец, Андрей Гаврилович. – Как вы себя чувствуете? Как здоровье?

Латунин смерил Андрея Гавриловича странным взглядом, затем губы его разлепились, и в мертвой тишине великий вождь произнес первую в своей новой жизни фразу:

– Лаврентьева сюда! Почему его здесь нет?

Глава 6

Собственно, удивляться было нечему. Андрей Гаврилович довольно точно предсказал первую фразу Никодима Кесарионовича, обращавшегося к незаменимому Лаврентьеву в любых сложных обстоятельствах. Товарищ Мишутин вспомнил, как он, будучи на первом курсе университета, вместе со всеми бурно радовался расстрелу ненавистного временщика. Товарищ Антипов, в свою очередь, живо припомнил страх, который он испытывал, встречая в те давние времена Лаврентьева то на заседаниях, то на приемах у Латунина. Товарищ Возгривин же озабоченно подумал о том, что внезапное воскрешение диктатора может вызвать даже большие неприятности, чем он предполагал вначале.

– Лаврентьева ко мне! – вновь потребовал великий вождь, и глаза его загорелись столь памятным современникам желтоватым огнем. Надо было отвечать.

– Лаврентьева нет, – заявил, вставая, Сергей Михайлович. Он хотел добавить все, что думает о Лаврентьеве, но взглянул в глаза Латунина и почему-то смолчал. Ему стало не по себе.

– Не волнуйтесь, товарищ Латунин, хе-хе, не надо нервничать, – вступил в беседу академик Рипкин. – Вы, хе-хе, слегка, так сказать, приболели, так что вам, хе-хе, лучше пока не волноваться.

– Вы кто? – обратил к нему желтоватые глаза Латунин.

– Не узнаете, товарищ Латунин? – удивился академик. – А ведь мы с вами чаек, помнится, хе-хе, попивали. С вашим любимым вареньем, хе-хе, ореховым.

– Я вас помню, товарищ Рипкин, – всмотревшись, ответил немного успокоенный диктатор. – Только что это с вами, профессор? Вы что-то сильно постарели.

– Есть немного, хе-хе, – отвечал Рипкин, довольно улыбаясь. – Слегка, хе-хе, постарел.

– А эти кто? – вдруг спросил Латунин, указывая на членов тройки.

– Я – Мишутин, – вмешался Сергей Михайлович, – Председатель Главного Совета партии. Это…, – продолжал он, указывая на Андрея Гавриловича.

– Я помню товарища Антипова, – перебил его Латунин.

Андрей Гаврилович вздрогнул и попытался спрятаться за мощную спину товарища Возгривина.

– Если вы, товарищ Мишутин, – продолжал Латунин, – Председатель Главного Совета, то кто же я? Или, пока я болел, меня уволили?

При этих словах он улыбнулся известной когда-то всему миру улыбкой, но глаза его оставались напряженными.

– Вы долго болели, Никодим Кесарионович, – вступил в разговор товарищ Возгривин.

– Вы что, из министерства внутренних дел? – прищурился Латунин. – Заместитель Лаврентьева, да?

– Я не заместитель Лаврентьева, – обиделся товарищ Возгривин. – Ваш Лаврентьев – враг народа и предатель!

– Тише! – дернул его за рукав Андрей Гаврилович, но Латунин уже услышал.

– Мой Лаврентьев, – произнес он с некоторым удовольствием и причмокнул. – Мой Лаврентьев, – повторил он и на минуту задумался. – Так вы его расстреляли? – И, не ожидая ответа, добавил: – Это хорошо. Его давно следовало расстрелять. В сторону смотрел. Шуршал… Садитесь, товарищи. Русская пословица гласит: в ногах правды нет.

Товарищ Мишутин хотел было заметить, что не нуждается в подобных приглашениях, но неожиданно для себя послушно сел. Все последовали его примеру.

– Товарищ Мишутин, – продолжал Латунин. – Раз вы исполняете обязанности Председателя…

– Я не исполняю обязанности, – возмутился Сергей Михайлович. – Я избран на Пленуме.

– Ну, хорошо, – великий вождь вновь улыбнулся. – Я вижу, товарищ Мишутин любит цепляться к словам и поправлять товарища Латунина. Попросим прощения у товарища Мишутина. Но, все-таки, введите меня в курс дела. Сколько я болел?

Сергей Михайлович взглянул на своих коллег. Те молчали.

– Долго, – наконец ответил он. – Очень долго, товарищ Латунин.

– Долго…, – повторил Латунин и, немного подумав, уточнил. – Долго – это год или двадцать лет? А может быть, тридцать лет?

Все переглянулись. Со дня смерти Латунина прошло больше тридцати пяти лет.

– Значит, тридцать лет, – задумчиво проговорил Латунин. – Или, может быть, даже больше, а?

– Больше, товарищ Латунин, – заметил Андрей Гаврилович. – Скоро тридцать шесть будет.

– То-то я гляжу, товарищ Антипов, вы тоже постарели, – внезапно улыбнулся диктатор. – Как ваши дела? Вы, наверно, уже Глава Государства, а?

– Так точно, товарищ Латунин, – внезапно отчеканил Антипов, с молодой резвостью вскочив и вытянувшись по стойке смирно. – Почтен доверием. Я отказывался, но коллектив…

– Сядьте, ради бога, – шепнул Мишутин и дернул старика за пиджак. Антипов послушно присел, не отводя взгляда от Латунина.

– Ну, хорошо, – продолжал тот. – Я вижу, товарищи, что-то скрывают от меня. Не пользуется уже товарищ Латунин доверием молодых кадров. Стар стал, да?

И он, улыбаясь, посмотрел на присутствующих. От этой улыбки всем стало как-то совсем невесело. Товарищ Мишутин на мгновение потерял чувство реальности. Ему показалось, что он смотрит очередной фильм о культе личности, которых в последние годы немало было снято флюгерами-кинематографистами.

– Или мне уже не верят? – все так же улыбаясь, вел далее Никодим Кесарионович. – А может, и народу больше не верят? Скрывают от народа правду? Народ знает, что я выздоровел? Почему молчите?

– Вопрос о вас будет разбираться на Главном Совете, – собравшись с силами, заявил Сергей Михайлович. – До этого времени вы пройдете курс лечения, а заодно прочтете все партийные материалы за прошедшие годы. И прессу тоже, – добавил он чуть ли не угрожающим тоном. – А пока не задавайте лишних вопросов. Не надо!

И в голосе товарища Мишутина впервые за этот вечер прозвучал знакомый всем членам Главного Совета металл.

– На кого голос поднимаешь? – тихо, но явно угрожающим тоном заговорил Латунин. – На меня? Тебе что, в партии быть надоело, мальчишка! Караул сюда! – добавил он, взглянув на товарища Возгривина. – Караул зови! В кандалы его!

Все похолодели. Сергей Михайлович почувствовал, что ладони стали липкими от пота. Андрей Гаврилович ощутил боль в сердце и зажмурился.

– Ну-ну, – нарушил зловещую тишину не потерявший присутствия духа товарищ Возгривин. – Не так круто, Никодим Кесарионович! Эти ваши методы осуждены, так что обойдемся без караула и кандалов. В ваших же интересах.

– Враги, – бессильно прошептал Латунин и закрыл глаза. – Заговор… Лаврентьева… Лаврентьева сюда!..

– Вы, товарищи, хе-хе, передохните, – вмешался академик Рипкин. – Пусть и, хе-хе, пациент передохнет. А вот я ему сейчас, хе-хе, успокоительного…

– Ф-ф-фу! – произнес уже в коридоре товарищ Мишутин, прикуривая от зажигалки Возгривина. Руки Председателя Главного Совета слегка дрожали. – Спасибо, не отдал меня Лаврентьеву…

– Пожалуйста, – ответил тот невозмутимым тоном.

– Теперь я понимаю Андрея Гавриловича, – продолжал Мишутин. – Ну и времена были!

– Ничего, – успокоительным тоном молвил товарищ Возгривин. – Запрем этого отца всех народов на Ближней Даче, пусть остынет. А будет дергаться – разберемся и без Лаврентьева.

– Да тише вы! – зашептал товарищ Антипов. – Он же услышать может! Ведь насчет кандалов он не шутил… Ох, что будет!.. Внуки ведь, правнуки… Полвека в партии…

Старику стало совсем скверно. Пришлось вызывать врача и приводить Главу Государства в чувство.

– Все, все угадал, – шептал Андрей Гаврилович. – И должности, и фамилии… Говорил же я!..

Андрея Гавриловича срочно отправили домой, а товарищи Мишутин и Возгривин еще раз обсудили предстоящий перевод Латунина на Ближнюю Дачу. Уезжая, Ответственный за порядок лично проверил посты и распорядился на всякий случай усилить охрану института.

Глава 7

Однажды утром сержант Рипкин был поднят по тревоге. Чертыхаясь, он вскочил в кузов грузовика и, сжимая коленями автомат, поехал вместе со своими сослуживцами в неизвестном им направлении. Ехали, впрочем, недолго. Вскоре грузовики остановились, после чего рота по команде «к машинам», высыпала из кузовов и построилась.

Рипкин вгляделся в окружающий пейзаж и слегка присвистнул:

– Ты знаешь где мы? – спросил он у приятеля Васи. – Мы же на Ближней Даче!

– Какой такой даче? – не понял Вася, удивленно рассматривая высокий забор, за которым были видны вершины сосен и высокая крыша какого-то здания.

– Как на какой? На латунинской! Здесь он жил и помер здесь. Ты хоть кино смотришь? Ведь эту дачу все время показывают. Меня сюда как-то дед возил – хвастался, что у Латунина в гостях бывал.

– А чего мы тут делать собираемся? – поинтересовался Вася, понимая впрочем, что Коля, как и все прочие, знать этого никак не могут.

Вскоре все прояснилось. Командир роты сообщил, что к воротам дачи приближается демонстрация противников разоблачения культа личности Латунина. Роте ставится задача не подпускать демонстрацию к воротам и, в случае отказа разойтись, действовать согласно приказу.

– Зря автоматы брали, – рассудил Коля. – Дубинками сподручнее.

Все успокоились – работа хоть была и не частой, но, в общем, привычной. Внезапно к воротам дачи подкатил правительственный «мерседес».

– Ого! – шепнул Вася, глядя на человека, выходившего из автомашины.

Коля всмотрелся. И действительно – к ним приехал сам товарищ Возгривин.

– Что же это за демонстрация такая, если сам Возгривин здесь? – поразился сержант и стал ждать продолжения этой несколько странной истории.

Продолжение вскоре воспоследовало. К воротам дачи приблизилась ожидаемая демонстрация. Она не казалась особо многочисленной – человек сорок, большей частью преклонного возраста. Это были граждане почтенного вида, с колодками орденов и в хорошо сшитых костюмах. Они несли несколько плакатов с явно несовременными лозунгами: «Да здравствует товарищ Латунин!», «За Родину! За Латунина!», «Товарищ Латунин! Мы ждем тебя!». Несколько человек в первой шеренге волокли большой портрет Латунина в полный рост – великий вождь был в длиннополой шинели и с трубкой. Тут же крутился десяток крепких молодых ребят в телогрейках, вооруженных стальными цепями и лозунгом «Бей металлистов и рокеров!» Когда демонстрация приблизилась, Коля разглядел, что рядом с портретом вождя, смотревшегося вблизи много хуже из-за осыпавшейся местами краски, двое по виду отставников волокли под руки знакомого старикашку, в котором Коля с Васей легко узнали товарища Зундуловича.

Увидев солдат, демонстранты остановились. Командир роты, взяв мегафон, предложил демонстрантам повернуть назад и разойтись. В ответ те начали скандировать: «Вер-ни-те Ла-ту-ни-на! По-ря-док! По-ря-док!» Как и полагалось, комроты трижды обратился к толпе, после чего отдал приказ, и рота двинулась вперед. Все кончилось за несколько минут – большая часть пришедших благоразумно повернула обратно. Только крепкие ребята с цепями попытались оказать сопротивление, но были крепко биты и задержаны.

Вскоре все стихло. На земле лежала пара брошенных лозунгов и цепей. Двум солдатам, получившим оными цепями по рукам и лицу, оказывалась первая помощь, а хулиганов усаживали в подъехавшие милицейские машины, угощая на память тумаками. Коля и Вася подняли с земли забытого при отступлении товарища Зундуловича.

– Воскрес! Воистину! – бормотал нечто невразумительное старикашка. – С небес сошел, отец! Отведите меня к нему!

Приятели уже решили вызвать «скорую помощь» к спятившему латунинцу, как тут товарищ Возгривин, невозмутимо наблюдавший за всем происходящим, внезапно направился прямо к ним. Увидев Ответственного за порядок, Зундулович попытался встать на колени, но пошатнулся и рухнул бы, если б Рипкин не поспешил поддержать отставного соратника великого вождя.

– Сынок! Сынок! – бормотал Зундулович, протягивая к Возгривину высохшие ручонки. – Отведи меня к нему! К воскресшему! Отведи! Перед смертью повидать бы! Следок облобызать…

Коля с Васей ожидали, что товарищ Возгривин распорядится насчет «скорой помощи», но вместо этого тот велел отвести Зундуловича к воротам и усадить на скамеечку. Рота получила новый приказ, и заняла позицию вдоль стены, причем приятели оказались возле самых ворот. Тут что-то загудело вдалеке, а затем на поляну выехала большая машина с зашторенными окнами. Машина подъехала к воротам, где и затормозила. Товарищ Возгривин поспешил к задней дверце.

– Кто бы это мог быть? – удивился Рипкин, знавший, что большое начальство ездит в совсем других автомобилях. На тюремный же «ворон» машина никак не походила.

– «ЗиМ», – шепнул Вася, – суперавтомобиль прошлого. Прямо как в кино!

Дверца отворилась, и оттуда появился человек, показавшийся Рипкину немного знакомым. Возгривин что-то сказал приехавшему, тот кивнул и направился к воротам. В ту же секунду товарищ Зундулович с невиданной резвостью бросился к незнакомцу, упал у его ног и завопил нечто невразумительное, из чего можно было понять лишь «Отец!» и «Воистину воскресе!» Человек, к которому были обращены столь страстные крики, брезгливо отошел в сторону. Товарищ Зундулович на полусогнутых пополз к нему.

– Отстань, Лазарь! – резко бросил приехавший. – Надоел! Зачем так долго живешь? – И, обратившись к товарищу Возгривину, добавил: – Напрасно вы его не расстреляли! Пустой человек! Совсем пустой! Зажился!

Сказав эту мрачную фразу, незнакомец уверенным хозяйским шагом направился к воротам Ближней Дачи. Рыдающего пенсионера отвели в сторону, и рота стала грузиться в машины.

– Ты видел, на кого этот тип похож? – спросил Вася у сержанта Рипкина.

– На Латунина, – ответил тот. – Только без усов и одет иначе.

– Все ясно, – резюмировал Вася. – Кино снимают. А Зундулович, видать, совсем спятил – всюду ему Латунин видится.

– Ясно-то ясно, – согласился Коля. – Но если это кино, то зачем Возгривин здесь?

– Дача-то правительственная, – легко разрешил его сомнения приятель. – Для порядка, понятное дело.

Они уже собрались идти к грузовику, как вдруг последовала команда, и их взвод вновь расположился у ворот. Командир объявил, что они останутся на некоторое время для охраны Ближней Дачи.

– Я же говорил, – заметил Вася. – Порядок должен быть, а то эти киношники все здесь разнесут.

Внезапно командир, о чем-то беседовавший с Возгривиным, подбежал к Рипкину и велел ему идти с ним. Через минуту они оказались пред светлыми очами Ответственного за порядок.

– Рипкин? – поинтересовался товарищ Возгривин, внимательно глядя на сержанта.

– Так точно! – еле выговорил разом похолодевший Коля, не ожидавший от предстоящего разговора ничего хорошего. Нечего и говорить о том, что он не ошибся.

– Так значит, сувенирами интересуешься, юноша? Косточки собираешь? – продолжал Возгривин ровным, но весьма многозначительным тоном.

При этом более чем прозрачном намеке Коля понял, что пропал.

– Заварил кашу, паршивец! Что, по лесоповалу соскучился?

«Значит, деда тоже замели, – понял Коля. – Кто продал-то? И что за каша? Подумаешь событие – прихватил гнилую кость!»

– Виноват! – гаркнул он что есть силы первое, что пришло в голову. – Не повторится!

– Во наглец! – почему-то усмехнулся Возгривин. – Не повторится, говоришь? Ну ладно, пошли протокол писать, палеонтолог хренов!

С этими словами он направился в открытые ворота бывшей латунинской резиденции. Хренов палеонтолог поплелся следом, проклиная покойного Латунина, его челюсть и собственную дурь.

Глава 8

Премьер правительства товарищ Ермолаев возвращался с очередного заседания совета министров совершенно расстроенным. Дела с уборкой явно не ладились, по-прежнему не хватало нефтепродуктов, ожидался дефицит в годовом бюджете. Вдобавок все больше времени и нервов у его коллег по Главному Совету отнимала безумная история с воскресшим Латуниным. Несколькими днями ранее Главный Совет одобрил перевод бывшего диктатора на Ближнюю Дачу. Решено было ознакомить Латунина со всеми решениями партии за все эти годы, прежде всего с постановлениями по поводу культа его собственной личности, что имело целью несколько угасить пыл бывшего организатора и творца всех побед.

К сожалению, история начинала принимать достаточно неприятный оборот. Неизвестно как новость о воскрешении вождя, обросшая к тому же совершенно невероятными подробностями, начала просачиваться в массы. Ей мало кто верил, но успокоенная общественность вновь забурлила. Оживились латунинцы, завалившие редакции центральных газет очередными пачками писем в защиту памяти своего кумира и провели несколько демонстраций, одну из которых и пришлось усмирять младшему Рипкину. Вместе с тем слухи о воскрешении Латунина имели также иной, несколько неожиданный эффект. Граждане Великой Державы, все эти годы исправно одобрявшие критику бывшего верховного вождя, начали поговаривать о том, что при Никодиме Кесарионовиче и порядок был, и цены снижали. Полдобные настроения подогревались простым и очевидным обстоятельством: порядка в стране явно не хватало, цены регулярно менялись совершенно в обратную сторону, а кампания разоблачения преступлений прошлого всем изрядно набила оскомину. В этих непростых условиях было решено подождать с опубликованием официального извещения о случившемся, ограничившись пока несколькими статьями о феноменальных успехах отечественной медицины.

Николай Иванович чувствовал, что история эта может кончиться совершенно нехорошо. Вдобавок ко всему еще одно обстоятельство угнетало его. Дело в том, что товарищ Ермолаев работал в кабинете, где традиционно отправляли службу все премьер-министры, в том числе и сам Латунин, бывший первым хозяином этого большого и внушительного вместилища власти. Ранее Ермолаев, занятый делами, не обращал на это внимания, но теперь, особенно по вечерам, Премьер стал нервничать. Мрачноватое величие кабинета, обстановка которого, вплоть до аляповатых люстр и мебели с зеленой обивкой, совершенно не изменилась с латунинских времен, вызывало невеселые ассоциации. Николаю Ивановичу стало даже казаться, что то за портьерами, то за шкафом кто-то прячется. Два дня назад вдобавок какой-то шутник, а может быть и вовсе не шутник, подкинул на стол Премьеру пачку папирос «Черногория» – любимого курева товарища Латунина. Ермолаев не стал поднимать шум, ограничившись тем, что распорядился заменить прежнее освещение на лампы дневного света и снять тяжелые красные шторы.

Николай Иванович, пользуясь редким свободным вечером, решил почитать свой любимый журнал «Уголек», благо он был дома один: супруга уехала по приглашению в Европу, а взрослые сыновья давно жили отдельно. Но, увы, Премьеру не читалось. Отложив журнал, он собрался было лечь пораньше спать, но тут в дверь квартиры позвонили. Премьер, опасаясь чего-либо чрезвычайного, поспешил открыть дверь, однако быстро успокоился. Его потревожил сосед – академик Сергей Анатольевич Красиков.

Красиков был генетиком. В свое время он изрядно пострадал за принадлежность к этой лженауке и даже провел не по своей воле несколько лет на северо-востоке страны. После смерти Латунина он вернулся, впоследствии стал директором крупного института и получил квартиру в правительственном доме, где его соседом по лестничной площадке оказался Николай Иванович, занимавший тогда крупный хозяйственный пост. Став Премьером, Ермолаев решил не менять квартиры и по-прежнему сохранял с Красиковым приятельские отношения. Время от времени они вместе пили чай с вареньем, которое готовила супруга академика. И на этот раз Сергей Анатольевич пригласил Ермолаева испить чайку с вареньем из райских яблок.

– Что вы, батенька, невеселы? – поинтересовался академик после второй чашки. Ермолаев в ответ лишь махнул рукой.

– Опять с дефицитом год заканчиваем? – посочувствовал Красиков. – Ох, батенька, что это вас на административную работу потянуло? С вашими-то способностями…

Ермолаев вновь махнул рукой. Дикая история с воскресшим Латуниным не выходила из головы.

– Сергей Анатольевич, – не выдержал он. – Как вы считаете, из мертвой клетки можно восстановить живой организм?

– В каком смысле? – осторожно уточнил академик, от удивления чуть не расплескав чай.

– Ну, берется, скажем, фрагмент кости, из остатков ткани выделяется более-менее целая клетка, из нее – молекулы белка, а по ним восстанавливается целый организм…

– Как же, как же! – почему-то заулыбался Красиков. – Где-то мы это уже читали.

Он бодро вскочил, вышел в соседнюю комнату, вскоре вернувшись с толстым томом. Полистав его с минуту, академик произнес «ага!» и с чувством прочел вслух:

– «Между живым и неживым не существует принципиальной разницы. Известно, что ветка дерева, хранившаяся много лет в гербарии, попав в подходящие условия, может вновь ожить. То же можно вполне допустить относительно более сложных организмов. Живое и неживое едино, переходы из одного состояния в другое постоянны и естественны. Смешны те горе-биологи, которые решаются отрицать это…»

– Каково? – поинтересовался он. – Точно как вы сказали. Стало быть, помещаем в подходящие условия, и все оживает.

– Что за книга? – удивился Премьер.

– Не узнаете стиль? Тогда извольте еще цитату: «Живое содержится в каждой частице организма. Дикий абсурд предполагать, что свойства живого организма заключены лишь в так называемых хромосомах…» Не узнали?

– Косенко? – сообразил Премьер, вспомнив годы молодости.

– Он, он, – закивал, по-прежнему усмехаясь академик. – Незабвенный Трофим Денисович. Заяц не ест зайца, клен растет из дуба, кукушка рождается от перепелки, а живое переходит в неживое и наоборот. Э, батенька, то ли мне еще приходилось выслушивать! Сначала от Трофима Денисовича и его опричников, а потом и от следователя… Великая была у нас биология!

– Итак, такое оживление невозможно, – кивнул Николай Иванович. – Но все-таки, сейчас, при современной технике, оборудовании… Технический прогресс…

– Послушайте, Николай Иванович, это вам случайно не Илларион Рипкин поведал? – вдруг осенило академика. – Помнится, как раз перед тем, как меня забрать изволили, слушал я его доклад. Как раз о подобном: достаточно взять, де, фрагмент ткани, можно и неживой, какая разница! Можно и высшего позвоночного – природа, понятное дело едина, что муха, что слон – и восстановить целый организм. Рипкин, кажется, и статьи об этом печатал, но тогда я уже был в иных местах. Вот так-с, идея живой водицы. Не ново, право, но забавно.

– Значит, невозможно? – настаивал свое Ермолаев. – А если результат, так сказать, налицо?

– У! – хмыкнул академик. – С результатами у косенковцев всегда было просто. И дуб из ели рос, и кролики размером с быка рождались. Кажется, тогда Рипкин про кролика и рассказывал. Оживил одного, взял кость из жаркого – и оживил. Ничего кролик, видел его, симпатичный. Им бы всем, косенковцам этим, в цирке работать, а они, вот беда, в биологию подались. Значит, Илларион вам все это поведал?

– Угадали, – кивнул Премьер, – Рипкин поведал. Мол, взял специальный раствор, погрузил остатки клетчатки…

– Вот-вот, – подхватил Красиков, – побрызгали молодца живой водицей… В свое время, когда я был очень молодой и очень глупый, то копнул один такой фокус. Скандал, конфуз… Думал, восстановлю истину… Через месяц я уже был не доцентом Красиковым, а З/К номер Б-2541. Да-с…

– Ну, спасибо за консультацию, – молвил товарищ Ермолаев, вставая. – Только вот что, Сергей Анатольевич, вы по поводу нашего разговора… В общем, обо всех этих, гм-м, теориях пока не надо распространяться..

– Ни за что! – отрубил Красиков. – Такую галиматью пересказывать стыдно, батенька. А вы уж там скажите своим коллегам… со средним техническим образованием, что Илларион Рипкин как был жуликом, так и остался, ежели мелет такое на старости лет!

– А вы, Сергей Анатольевич, могли бы провести экспертизу подобного, гм-м, эксперимента?

– С удовольствием, – согласился академик. – У меня, так сказать, опыт. А, к слову, номер мой, Б-2541, мне сохранят? Или другой присвоят?

– Ну что вы! – возмутился Ермолаев. – В наше-то время! Ведь демократия… Гласность…

– А, тогда хорошо, – кивнул Красиков. – Но вы все-таки попросите, чтобы, если с нашей демократии заминка выйдет, мне бы номер прежний оставили. Привык, знаете, да и плохо на старости лет числа запоминаю…

В эту ночь Николай Иванович долго не мог уснуть. Его техническое образование, пусть и не среднее, как намекал сосед, а высшее, все же не позволяло судить о проблемах биологии. Но слова Красикова показались ему вполне убедительными. Тогда что означает вся эта комедия? И не пора ли принять меры, чтобы милейшему Сергею Анатольевичу не пришлось бы запоминать новый номер. Да и ему одному.

Глава 9

Между тем, с товарищем Латуниным, столь не вовремя воскресшим, нужно было что-то решать. Спрятав великого вождя на Ближней Даче под надежной охраной, товарищ Возгривин снабдил его необходимой подборкой литературы, дабы экс-диктатор вникнул в смысл происходящих в стране перемен, а затем отбыл к товарищу Мишутину за распоряжениями. Но Сергею Михайловичу было не до того – предстоял важный международный визит, и Председатель Главного Совета напряженно работал с товарищем Згуриди. Да и после личного контакта товарищ Мишутин не жаждал дальнейших встреч с воскресшим – фраза о карауле и кандалах несколько расстроила Председателя. Поэтому после некоторого размышления, товарищ Мишутин решил подключить свежие силы и пополнить чрезвычайную тройку новым членом, который и взял бы на себя все хлопоты, заменив Андрея Гавриловича, после всех этих событий всерьез разболевшегося.

Новым членом тройки стал Кузьма Самсонович Егоров – мужчина очень серьезный, редко улыбающийся и весьма твердый по части убеждений. В Главном Совете он занимался идеологическими вопросами, время от времени приводя в чувство излишне зарвавшихся представителей интеллигенции. Главный идеолог был еще относительно молод и судил о латунинских временах только по юношеским воспоминаниям.

– И что ты думаешь с ним делать? – спросил он у Сергея Михайловича, когда тот сообщил Кузьме Самсоновичу о новом поручении. «С ним» означало, естественно, с товарищем Латуниным.

– Подержим, собьем спесь и отправим жить на родину, в Южную республику. В прессе сообщим только о факте оживления, может быть, даже не называя имени. А будет бузить – думаю, найдем средства, – довольно решительно заявил товарищ Мишутин, помня о карауле и кандалах, обещанных персонально ему.

– Ну-у, нельзя же так! – протянул Кузьма Самсонович. – Подержать его, ясное дело, следует, но зачем так круто? Все-таки он был главой партии и страны. Представляешь, как это будет политически неправильно, если его, не дай бог, под суд? Да и вообще… У него огромный опыт, зачем же кадрами бросаться? Можно оставить его советником.

Товарищ Мишутин вновь вспомнил о кандалах.

– А то, что он сейчас шумит, – продолжал Егоров, – так это сгоряча. В его положении вообще спятить можно. Когда успокоится, надо с ним поговорить. А в дальнейшем сам увидишь, он будет полезен.

– А общественность? – резонно возразил Сергей Михайлович. – Представляешь реакцию?

– А мы на что? – отрезал Егоров. – Надо будет – редакторов заменим, вправим мозги писакам…

– Ты что! – неуверенно возразил Сергей Михайлович. – Мы же демократическое государство строим!

– А руководящая роль партии? – веско заметил Кузьма Самсонович. – Ты ведь сам всегда говоришь, что она должна возрастать. Как же можно потакать всяким там…

Возразить было нечего – ни упускать руководящую роль, ни тем более потакать, Председатель не собирался.

– А Латунин никуда не денется, – добавил товарищ Егогов. – Лаврентьева, слава богу, шлепнули, опереться ему не на кого, а партии он еще пригодится.

Сомнения у товарища Мишутина не рассеялись, но он все же решил предоставить Кузьме Самсоновичу свободу действий, доверяя его опыту и интуиции.

Товарищ Егоров не откладывал дела в долгий ящик. Он бегло просмотрел краткий биографический очерк Латунина, бережно хранимый все эти годы в кабинете, прочитал специально составленную справку о привычках и характере бывшего великого вождя, взял в буфете бутылку хорошего коньяка, по слухам весьма ценимого Никодимом Кесарионовичем, и с тем отбыл на Ближнюю Дачу.

Увидев Кузьму Самсоновича, Латунин, читавший журнал и, как в прежние годы, делавший пометки синим карандашом, встал и, улыбаясь, направился навстречу гостю.

– Товарищ Егоров? – приветливо спросил он. – Не ошибся? Здравствуйте, Кузьма Самсонович. Спасибо, навестили ссыльного.

– Здравствуйте, Никодим Кесарионович, – с достоинством поздоровался новый член тройки. – Разве вы ссыльный?

– Шучу, шучу! – вновь улыбнулся Латунин. – Разве можно на партию обижаться? Надо будет – поеду снова туда, куда царь меня посылал. Какие обиды? Заходите, гостем будете.

Товарищ Егоров проследовал в комнату и поудобнее устроился в предложенном любезным хозяином кресле.

– А я вот прессу почитываю, – продолжал тот. – Плохо, дорогой. Много врагов разных печатаете. Зачем печатаете? Разве наша великая партия уже не у власти?

Кузьма Самсонович хотел было сказать о политике плюрализма и демократии, но предпочел промолчать.

– Вот смотрю, – вел далее Никодим Кесарионович, – печатают этого писаку, юмориста хренова, которого я из союза писателей к черту выгнал. Я выгнал – а вы печатаете! И еще меня ругаете, зачем выгнал. А почему я его выгнал? Потому, что он не отражал интересы нашего великого народа. А зачем нам такие писатели? Нужны ли они? Нет, конечно, не нужны! Не хочешь писать для народа – убирайся к черту!

Кузьма Самсонович не мог не одобрить такой точки зрения, пожалев о том, что сам лишен возможности учить интеллигенцию подобным тоном. Латунин сразу показался ему куда более симпатичным, чем он ранее думал.

Тот, между тем, разделавшись со столь неугодным ему автором, перешел к более глобальным вопросам.

– Вы, товарищи, правильно говорите и пишите о демократии. Я всегда был за демократию, и каждый может подтвердить это. Только вот за какую демократию? Я был за пролетарскую демократию. А разве может пролетарская демократия походить на растленные западные режимы, где правят проклятые поджигатели войны? Нет, не может и не должна походить! Наша демократия – это единство, сплоченность народа вокруг его любимой партии. Вот тут крикуны ругают товарища Латунина за репрессии. Вы даже осудили меня на съезде. Конечно, я, как член партии, подчиняюсь решениям съезда и не спорю с партией и ее ЦК. Но подумайте, товарищ Егоров, если бы я не ликвидировал осиные гнезда заговорщиков и шпионов, могли ли вы сейчас строить ваше «плюралистическое общество»?

Кузьма Самсонович решил, что сейчас самое время заняться коньяком. Товарищ Латунин вполне одобрил идею, и беседа двух политических деятелей, сдобренная привезенным напитком, продолжилась.

Поздним вечером товарищ Егоров, дыша ароматами коньячного букета, прибыл на доклад к Сергею Михайловичу.

– Ну как? – поинтересовался тот. – Съездил? Постой, ты что, споить его решил, что ли?

– Тактика! – загадочно ответствовал Кузьма Самсонович. – Латунин – человек старого закала, к нему с лаской нужно… В общем, укротил я его. Обещал он партийной дисциплине подчиняться, а у тебя прощения просит за то, что погорячился. В общем, умный мужик, зря его наши писаки дьяволом изображают.

– Ладно, – одобрил товарищ Мишутин. – Укротил, и хорошо. Пусть книжки читает.

– А я вот что думаю, – продолжал товарищ Егоров. – Надо будет дать ему наш проект закона о демократизации. Пусть выскажется.

– Да ты что, Кузьма Самсонович! – возмутился Мишутин. – Ему? Латунину? Наш проект демократизации?

Следует заметить, что этот проект считался любимым детищем Сергея Михайловича. Новый закон должен был расширить гражданские права, демократизировать избирательную систему и создать прочные правовые гарантии от возможности злоупотреблений властью. Проект был уже широко разрекламирован в стране и за рубежом, и его принятие существенно укрепило бы как авторитет Великой Державы, так и лично товарища Мишутина.

– Если наш проект хорош, – невозмутимо парировал реплику возмущенного шефа Егоров, – нам нечего бояться мнения Латунина. А если мы чего не доглядели, то свежий глаз будет полезен. Ставим же мы проект на всенародное обсуждение!

– Решим на Совете, – неопределенно ответил товарищ Мишутин.

На ближайшем же заседании Главного Совета этот вопрос был поставлен товарищем Егоровым, замещавшим уехавшего за кордон Сергея Михайловича, на голосование. Большинством в один голос было решено привлечь Латунина к обсуждению проекта закона и выслушать его мнение на Совете.

Товарищ Ермолаев был в числе голосовавших против. После заседания он отозвал в сторону Возгривина, также выступившего против данного предложения, и о чем-то с ним побеседовал. Ответственный за порядок выслушал Николая Ивановича очень внимательно, произнес нечто вроде «гм-м, займемся» и поехал несмотря на поздний час в свое учреждение. Майор Гребнев был вызван в кабинет, после чего товарищ Возгривин беседовал с ним не менее получаса.

На следующий день майор, передав все дела коллегам, занялся каким-то совершенно таинственным даже для подобного учреждения вопросом. В приказе было сказано, что майор находится в личном распоряжении товарища Возгривина.

Глава 10

Вскоре после этих событий товарищ Ермолаев укатил на восток страны, где сложилось напряженное положение с уборкой. Как всегда, комбайны ломались, механизаторы пили по целым неделям, совсем не в должное время лили дожди, а Николай Иванович был обязан навести во всем этом хотя бы относительный порядок. Естественно, подобная поездка не могла способствовать улучшению его настроения. Вдобавок многочисленные собеседники постоянно расспрашивали Премьера о весьма неприятных вещах: о предстоящем очередном «упорядочении» цен на продукты, о постоянно растущей инфляции, о росте преступности и, естественно, о просочившихся уже в провинцию слухах о воскрешении бывшего великого вождя. Собеседников Премьера, особенно из числа местного начальства, более всего интересовал даже не сам факт, а возможные перемены, которые это воскрешение должно привнести в жизнь партии и страны. Связанный обстоятельством хранить партийную тайну, Николай Иванович был вынужден ограничиваться заверением в том, что ни внешняя, ни внутренняя политика меняться не будут, кто бы ни воскресал благодаря усилиям нашей самой передовой в мире науки. Собеседники кивали но, похоже, не очень верили.

Впрочем, и сам Премьер говорил об этом с каждым разом все менее уверенно, особенно после того, как двое его давних и хороших знакомых, ныне руководивших крупными обкомами, рассказали о том, что из столицы якобы ожидается распоряжение о приостановке критики культа личности Латунина. Правда, самого распоряжения еще никто не видел, но, как поясняли Николаю Ивановичу, многие из секретарей обкомов поспешили прикрутить вентили «гласности». Поговаривали, будто что воскрешение Латунина необходимо с государственной точки зрения, поскольку только великий вождь способен вывести страну из кризиса и навести порядок. А пока местное начальство как следует придержало прессу и телевидение, сократило до минимума возможности проведения митингов и демонстраций, которые теперь предпочитали, на всякий случай, не разрешать. А в одном районном центре неизвестные энтузиасты как-то ночью вытащили бог весть откуда сброшенную много лет назад с пьедестала статую Латунина и водрузили ее в городском парке вместо одной из девушек с веслом. Растерянные функционеры, не решаясь ни отправить статую обратно на свалку, ни узаконить сей обломок культа, предпочли забить самостийный памятник досками, приставив к нему караул. Словом, начали твориться совершенно уже нелепые вещи.

Тяжелые впечатления от поездки, наверное, и стали причиной того, что в первую же ночь по возвращении в Столицу премьеру приснился невероятный по своей реалистичности страшный сон…

…Сон начинался с того, что Николай Иванович, как он и собирался сделать поутру, направился на работу, дабы приготовить отчет о поездке для заседания Главного Совета. Но подойдя к своему кабинету, Премьер с удивлением обнаружил отсутствие своего секретаря. Вместо него Николай Иванович увидел какого-то весьма мрачного на вид пожилого мужчину, судя по внешности, типичного отставника.

– По какому делу? – вопросил Премьера отставник-секретарь, преграждая дорогу в кабинет. Несмотря на то, что все это происходило во сне, Николай Иванович вначале попытался объяснить происходящее рационально – то ли перепутал кабинеты, то ли в его кабинет почему-то переместили другое руководящее лицо.

– Вы куда? – продолжал невесть откуда взявшийся цербер. – Хозяин занят!

– Я Ермолаев, – попытался объясниться Премьер. – Это мой кабинет!

– Вот еще! – крайне невежливо ответствовал секретарь и нажал кнопку селектора.

– Здесь Ермолаев, – пояснил он неведомому обитателю кабинета. – Гнать его?

Селектор что-то буркнул. Цербер с сожалением поглядел на вконец обалдевшего Николая Ивановича и с явной неохотой произнес:

– Проходите. В следующий раз записываться надо. А то много вас тут…

Премьер вихрем ворвался в кабинет и тут же застыл, не в силах сделать и шагу. Прежде всего он убедился, что от перемен, затеянных им в последнее время, не осталось и следа. Лампы дневного света исчезли, зато вновь появились зловещие шторы. На зеленом сукне стола громоздились какие-то книги, журналы, рукописи. За столом никто не сидел.

– А вот и товарищ Ермолаев! – услыхал он откуда-то слева.

Премьер оглянулся и похолодел – у зашторенного окна стоял товарищ Латунин, держа в руке известную когда-то всему миру трубку.

– Вы, наверное, удивлены, – продолжал Никодим Кесарионович. – Видите, Николай Иванович, за время вашего отсутствия произошли некоторые перемены. Теперь этот кабинет занимаю я.

– А где…– пробормотал Николай Иванович, решив выяснить судьбу своих коллег.

– Вас интересует, где члены Главного Совета? – понял его товарищ Латунин. – Они не оправдали высокого доверия партии и народа. И мы их наказали… – закончил он, пыхнув трубкой.

Николай Иванович, даже во сне сообразив, что далее здесь оставаться крайне небезопасно, попятился к двери.

– Вы уходите? – улыбнулся Латунин. – Прощайте, товарищ Ермолаев. Лаврентьев, проводи! – обратился он к кому-то за спиной Николая Ивановича.

Премьер оглянулся и прямо перед собой узрел расстрелянного много лет тому назад бывшего министра внутренних дел Лаврентьева.

– Чего смотришь? – буркнул Лаврентьев, уставившись на Николая Ивановича тусклыми неживыми глазами. – Воскресили меня. А тебе конец, понял?

Николай Иванович понял и, прошмыгнув мимо страшного призрака, выбежал в коридор. Вслед нему тут же заревела сирена…

…Очнувшись в холодном поту, Николай Иванович выключил будильник и долго лежал, схватившись за сердце.

На работе Премьер весь день был мрачен, все валилось у него из рук. Только к вечеру Ермолаев немного пришел в себя. Ночной бред начал потихоньку рассеиваться. Николай Иванович успокаивал себя тем, что в кабинете по-прежнему горят лампы дневного света, секретарь на месте и вообще ничего подобного не может быть, потому что не может быть никогда. И тут, когда Премьер уже собирался домой, секретарь соединил его с товарищем Егоровым.

– Слушай, Николай! – обратился к нему Кузьма Самсонович. – Тут, понимаешь, такое дело. Мой подопечный хочет посетить Столицу и заехать к нам. Заодно желает заглянуть в свой бывший кабинет. Ты как, не против?

Товарищ Ермолаев схватился за сердце и застыл, не в силах вымолвить ни слова.

– Алло! Алло! – окликал его голос товарища Егорова. – Ты слышишь меня?

– Слышу, – наконец, выдавил из себя Премьер. – Знаешь, Кузьма, ты его ко мне не веди. У меня тут бумаги… секретные…

– Да он только заглянет. Все-таки столько времени проработал, сам понимаешь.

– Ладно, – сдался Ермолаев. – Но только вечером, когда меня не будет. И на минуту, не больше.

– Чудак! – хмыкнул товарищ Егоров.

Следующую ночь Николай Иванович провел без сна, а наутро, перед тем как отправиться на работу, поднял трубку телефона и решительно набрал номер товарища Возгривина.

Глава 11

Сержант Николай Рипкин был готов к самому худшему. Услужливое воображение рисовало заманчивые перспективы многолетнего путешествия в отдаленные восточные районы Великой Державы, столь нуждающиеся в освоении – или даже изрешеченную пулями кирпичную стену подвала, где вполне мог закончиться его недолгий жизненный путь. Все оказалось, однако, не так страшно. Товарищ Возгривин, внимательно выслушав исповедь молодого грешника, потребовал собственноручно изложить на бумаге все подробности дела, после чего взял с сержанта подписку о неразглашении случившегося. С тем он и отбыл восвояси, напоследок велев Коле при первой же возможности забрать челюсть у деда и передать в соответствующее учреждение. Нужный телефон было велено заучить наизусть и никому не сообщать. Рипкин, при всем своем испуге, не мог не удивиться, отчего столь авторитетное «соответствующее учреждение» само не изымет у злокозненного косенковца кость, но, немного подумав, решил, что это, собственно, не его ума дело.

Впрочем, об увольнениях пришлось забыть и довольно надолго. Сержант оказался в подразделении, охранявшем Ближнюю Дачу, и в течение многих дней дисциплинированно исполнял функции разводящего. Поначалу он не очень задумывался, отчего надо столь тщательно охранять этот давно забытый объект. Не из-за киносъемок же, в самом деле! Не удивило и запрещение увольнений – за время службы Коля привык к подобным приказам. Куда больше его, как и остальных солдат, интересовали доносившиеся до них удивительные и порой тревожащие новости. Рипкина, и не его одного, взволновала статья в одной из центральных газет, помещенная под рубрикой «В Академии Наук». В статье несколько невнятно, но весьма торжественно, сообщалось о великом успехе отечественной медицины, овладевшей секретом восстановления организма из отдельных клеток, в конце же публикации глухо указывалось на успех клинических опытов. Один из сослуживцев сержанта, призванный в армию с первого курса биофака, полдня не мог прийти в себя, уверяя всех в полнейшей невозможности подобных опытов. Поневоле приходилось задуматься. Не менее удивляло резкое увеличение числа демонстраций и митингов, на которых ожесточенно спорили сторонники и противники разоблачения культа личности Латунина. Митинги запрещались, но люди все равно собирались, причем споры порой кончались потасовкой, что резко увеличивало объем работы рот особого назначения. Впрочем, сам Рипкин продолжал охранять никому, как ему казалось, не нужную дачу. Следует признать, что обиталище покойного великого вождя Коле понравилось, и в свободное от наряда время он часто гулял по огромному, запущенному саду.

Как-то, ближе к вечеру, Коля и его неизменный приятель Вася удобно примостились под сенью высокого клена и, пользуясь отсутствием начальства, занялись чудом добытой бутылкой портвейна. После завершения этого приятного дела, бравые вояки принялись рассуждать о глобальных проблемах, время от времени перекуривая. Внезапно они заметили чуть сгорбленную невысокую фигуру, приближающуюся к ним из глубины сада.

– Глядь, – прокомментировал Вася, – артист, что Латунина играет.

Коля всмотрелся.

– Точно. И усы отрастил, прямо как у Латунина. И френч его. Видать, в роль входит.

– Значит, скоро съемки, – рассудил Вася.

Между тем фигура приблизилась к приятелям. Коля стал прикидывать, имеет ли смысл вставать. Покидать насиженное место не хотелось, но Рипкин, рассудив, что актеру надо помочь войти в роль великого вождя и верховного главнокомандующего, решил подыграть. Он быстро застегнулся, вскочил и встал по стойке «смирно». Вася крайне удивился, но последовал его примеру.

– Здравия желаем, товарищ фельдмаршал! – отрубил сержант.

Вася только рот раскрыл от удивления, но затем понял шутку товарища и, выпучив глаза, стал «есть глазами» вечернего гостя.

– Вольно! – произнес человек, махнув рукой. – Отдыхайте, товарищи.

– Слушайте, товарищ артист, – не выдержал Вася, которому эта игра надоела. – У вас не будет сигаретки? А то у нас одна на двоих осталась.

– Снабжают плохо? – блеснул желтыми глазами тот. – Рассобачились интенданты? Нехорошо…

Он минуту помолчал, а затем достал из кармана френча пачку «Черногории» и протянул ребятам. Взяв по папиросе, они закурили.

– Вы из какого театра? – поинтересовался Коля.

– Из Художественного, – человек улыбнулся в рыжеватые с проседью усы. – Художественный – лучший театр нашей страны!

– А съемки скоро начнутся? – вступил в разговор Вася.

– Съемки? – почти весело переспросил усатый. – Скоро, товарищи бойцы, скоро. Думаю, вы тоже сможете сыграть роль. Хорошую роль!

– В массовке? – понимающе кивнул Вася. – А вы здорово похожи на Латунина. Только тот был выше ростом, кажется.

– Нет, – вмешался всезнающий Коля. – Росту Латунин был как раз такого, это его снимали хитро, чтоб выше казался. А скажите, товарищ, кто режиссером будет?

– Фильм буду ставить я! – с некоторой гордостью ответил актер. – Это будет хороший фильм. Почти как у Чаплина. Вы Чаплина любите?

– Старье! – махнул рукой Вася. – Для тех, кому за семьдесят.

– Чаплин – великий актер, – безапелляционно заявил желтоглазый и, пожелав спокойной ночи «товарищам бойцам», направился к зданию, где когда-то обитал Латунин, подарив на прощанье своим собеседникам пачку «Черногории».

– Хорошо в роль вошел, – заметил Вася. – «Черногорию» курит, Чаплина хвалит. Реализм.

– Хорошо, – согласился Коля. – Глаза какие, видел?

– Желтые? – не понял его приятель. – Так у Латунина вроде такие и были.

– И желтые, и маленькие, – согласился Рипкин. – Но выражение, взгляд! Как можно такое скопировать?

– Да он же в образе, – разрешил его сомнения Вася. – Перевоплотился.

– А слышал, что болтали? Будто Латунина воскресили? А может быть…

– Да ты что! – возмутился реалист Василий. – Если бы Латунина вправду оживили, он был бы не здесь, а в тюряге.

На следующий день Рипкин, проверяя посты, увидел, как сквозь ворота проехали несколько черных «мерседесов». Тут уж Коля ошибиться не мог – машины были правительственные. Вскоре он убедился в своей правоте – на дачу прибыли Глава Государства товарищ Антипов и Кузьма Самсонович Егоров. Гости проследовали к дому, где обитал желтоглазый.

«Нет, – понял Рипкин. – Это уже не кино. Тогда что же?»

Через некоторое время высокие гости отбыли в Столицу, захватив с собой усатого любителя Чаплина.

Сержант был парнем неглупым. Что-то начало проясняться в его беспутной голове. Коля захватил газету со статьей, напечатанной под рубрикой «В Академии Наук» и поймал своего сослуживца-биолога.

– Ты уверен, что это невозможно? – спросил он, тыча пальцем в статью.

– Конечно! – решительно заявил тот. – Это ведь чистой воды косенковщина! Да, слушай, твой дед, если я не ошибаюсь, лет сорок назад писал о таких опытах. Его еще тогда Красиков разоблачил. Извини, что я так про твоего предка…

– Ничего, – пробормотал сержант.

Теперь все окончательно сложилось в цепочку: челюсть, переданная деду, косенковские идеи, статья об успехах медицины, таинственный любитель Чаплина на правительственной даче.

«Значит, деду удалось, – понял Коля. – Из отдельных клеток… Вот так старик! Но что же это значит – это сам Латунин!!! Вот это да!..»

Весь вечер Коля был мрачнее тучи. Выходит, все эти дни они охраняли кровавого монстра, которого теперь с почетом повезли в Столицу… Зачем он там? Неужели с ним будут иметь дело эти, наверху?

А вечером в программе новостей Коля Рипкин узнал еще об одной новости. Равнодушный голос диктора сообщил, что Главный Совет Правящей партии на своем очередном заседании рассмотрел вопрос о программе демократизации политического строя. Было принято решение отложить принятие этого столь ожидавшегося всеми документа и отправить его на доработку.

Коля понял, зачем желтоглазый ездил в Столицу.

Глава 12

Исторический день начался вполне обычно. Члены Главного Совета, готовясь к заседанию, прорабатывали с референтами нужные бумаги. Товарищ Мишутин в очередной раз перечитывал проект своего любимого детища – демократизации политической системы Великой Державы. Тем временем уборщицы наводили стерильный порядок в комнате заседаний. Все шло привычно, но нечто тревожное уже витало в воздухе.

Участники будущего заседания знали, что в качестве эксперта будет заслушан товарищ Латунин, и это наполняло их трудно скрываемым трепетом. На приглашении Никодима Кесарионовича настоял Кузьма Самсонович, уверяя, что огромный опыт товарища Латунина будет им полезен при принятии столь важного решения. Он настаивал именно на личном присутствии экс-диктатора, поскольку могут возникнуть вопросы к эксперту, да и старику, присовокуплял товарищ Егоров, будет приятно. Его всячески поддерживали товарищи Антипов и Коломенцев, которые после первых недель неизбежного стресса почувствовали себя бодрыми и даже помолодевшими. Расхрабрившийся Андрей Гаврилович даже заметил товарищу Ермолаеву, что Никодим Кесарионович, посетив вместе с Егоровым свой бывший кабинет, нашел, что лампы дневного света уродуют его бывшее обиталище, а без штор кабинет вообще смотрится голым. Николай Иванович вспомнил свой сон и, не отвечая, мрачно поглядел на Главу Государства.

Товарищ Мишутин, занятый проектом, не вникал во все эти разговоры, намечая и уточняя глобальную программу демократизации, которая должна была окончательно покончить с тоталитарными традициями и сделать Великую Державу цивилизованной страной.

Заседание началось без особых сюрпризов. Члены Главного Совета поспешили в целом одобрить проект. Даже товарищи Антипов и Коломенцев, не понимавшие, зачем демократизировать и без того, по их мнению, излишне демократичные порядки, поспешили высказаться положительно, подчиняясь авторитету Сергея Михайловича. Когда все исчерпались, товарищ Егоров напомнил, что эксперт, то есть товарищ Латунин, готов поделиться своими соображениями. При этом Кузьма Самсонович почему-то ухмыльнулся, как почудилось товарищу Мишутину, весьма злорадно. Сергей Михайлович уже успел пожалеть о приглашении Латунина, но предпочел не переигрывать уже решенного и отдал соответствующее распоряжение.

Никодим Кесарионович вошел в комнату, не спеша, своей памятной современникам мягкой походкой. С порога он внимательно оглядел комнату и всех присутствующих. Уловив его взгляд, Андрей Гаврилович поспешил вскочить. Никто не последовал этому примеру, но всем стало неловко и даже как-то боязно. Латунин улыбнулся в заметно отросшие усы, снисходительно молвил «Садитесь, товарищи!», хотя никто кроме Андрея Гавриловича не стоял, и направился прямо к председательскому креслу, которое занимал товарищ Мишутин.

Сергей Михайлович на какой-то миг почувствовал себя самозванцем, занявшим законное место Никодима Кесарионовича. Переборов себя, он прочнее уселся в кресло и углубился в чтение проекта. Впрочем, Латунин не собирался садиться. Положив папку, бывшую при нем, прямо на стол рядом с товарищем Мишутиным, он неторопливо достал из кармана трубку и стал набивать ее табаком.

– У нас тут не курят! – заметил кто-то из членов Совета, но Никодим Кесарионович, не обращая на реплику внимания, закурил, несколько раз с удовольствием затянулся, а затем начал говорить, неторопливо расхаживая по комнате:

– Товарищи! Я не буду касаться личного момента, хотя личный момент неизбежен в политике. Вы можете любить или не любить товарища Латунина, но при решении таких серьезных вопросов, как нынешний, мы должны отбросить все взаимные счеты и прочие интеллигентские побрякушки, недостойные нас, членов великой партии. Я думаю, что все эти разговоры о том нравится вам товарищ Латунин или не нравится, все эти сетования и вопли не стоят ломаного гроша. У нас не семейный клуб, не артель личных друзей, а политическая партия рабочего класса. Нельзя допустить, чтобы личные интересы ставились выше интересов дела.

При этом товарищ Латунин внимательно взглянул на Сергея Михайловича и вновь затянулся трубкой:

– Мы, члены партии, пользуемся уважением не потому, что занимаем посты или имеем заслуги, а потому, что мы являемся вечно молодыми, не стареющими революционерами…

Слушая отставного тирана, большая часть членов Совета, особенно молодые, поначалу усмехалась – уж больно его речь отдавала нафталином. Но понемногу все стали чувствовать, как примитивные мысли Латунина обволакивают, заставляют прислушиваться к каждому слову. Товарищи Антипов и Коломенцев сидели с приоткрытыми ртами, ловя откровения великого вождя.

– Наша революция, – продолжал между тем Латунин, – выработала общую генеральную линию на построение самого справедливого в мире общества. На этом пути мы заслужили искреннюю любовь друзей и ненависть классовых врагов. Мы гордимся и этой любовью и этой ненавистью. Поэтому мы должны решить, соответствует ли обсуждаемый проект этой линии, это основной вопрос, товарищи. Так ли это?

Латунин вздохнул, затянулся трубкой и решительно заявил:

– К сожалению, это не так. Это неверно, и не только неверно, но прямо противоположно истине. В чем же недостатки этого проекта? Во-первых…

И тут началось самое главное. В течение получаса Никодим Кесарионович не оставил от проекта камня на камне. Начал он издалека, указав на опасности, исходящие от недобитых классовых врагов и их потомков. Этот аргумент слабо подействовал на собравшихся, только товарищи постарше, услыхав привычные истины, закивали головами. Но далее Латунин заговорил о неконтролируемой общественности, которая проникает во все сферы: в средства массовой информации, прессу, местные руководящие органы, выводя их последовательно из-под контроля партии. Тут уже не только у стариков, но и у работников помоложе лица приобрели озабоченное выражение – общественности все изрядно опасались. В заключение Латунин пообещал в случае принятия проекта полный хаос, победу контрреволюции в стране и немедленную интервенцию полусотни враждебных держав.

Товарищ Мишутин несколько раз порывался прервать разошедшегося экс-диктатора, но каждый раз что-то удерживало. Председатель Совета молчал, понимая, что неизбежно подрывает свой собственный, с немалым трудом завоеванный авторитет, но поделать с собой ничего не мог. А великий вождь переходил между тем к предложениям:

– Предлагаю следующее. Первое: проект считать явно недоработанным и не соответствующим целям нашей великой партии. Второе: поручить комиссии под руководством товарищей Мишутина и Егорова доработать его, усилив руководящие позиции нашей партии и нашего государства, а затем представить проект на наше рассмотрение. Такой, по-моему, выход из положения. Вопрос ясный, давайте голосовать.

Это было уже чересчур. Сергей Михайлович поспешил встать и, холодно поблагодарив Латунина за помощь, попросил его покинуть помещение. Никодим Кесарионович, не говоря ни слова, спокойно выбил трубку прямо на ковер, взял свою папку и направился к двери, напоследок внимательно поглядев на товарища Мишутина.

После ухода Латунина все оживились.

– Ну и бред! – не выдержал министр иностранных дел Згуриди. – Он еще концлагеря предложил бы создать!

– Да, нелепо все это, – согласился товарищ Ермолаев.

– Нет-нет, – вмешался товарищ Коломенцев. – Он во многом прав. Недоработали мы проект, поспешили. Классовые враги опять же…

– Да, – кивнул головой Андрей Гаврилович, – увлеклись мы. О главном забыли – об идее! Идея прежде всего, тут Никодим Кесарионович прав. Ах, какой человек!

Сергей Михайлович, пораженный таким оборотом дела, хотел было привести в чувство своих престарелых коллег, когда сидевший с ним Кузьма Самсонович внезапно встал и рубанул:

– Товарищи! Мы, кажется, действительно увлеклись. Пусть товарищ Латунин в чем-то отстал от жизни, но в главном он прав. Мы не должны оставаться беззащитными перед экстремистами и демагогами с улицы! Партия не имеет права терять своей руководящей роли. А то сегодня кричат, что мы не тот строй создали, а завтра на улицы выйдут!

– Уже выходят! – пискнул товарищ Коломенцев.

Растерявшийся было Сергей Михайлович поспешил навести порядок и приступил к голосованию. Голосование прошло в полном молчании, никто не смотрел в глаза Председателю Главного Совета. Через минуту все было кончено – большинством в один голос проект был провален и отправлен на доработку с учетом замечаний товарища Латунина.

Казалось, участники заседания сами были поражены таким результатом. Сергей Михайлович, не говоря ни слова, собрал бумаги и вышел из комнаты.

– Приплыли, – сказал кто-то. – Теперь покатимся. Можно сухари готовить!

Ему никто не возразил.

Глава 13

Минуло несколько дней, и стало ясно, что случившееся на заседании Главного Совета грозит стране трудно предсказуемыми последствиями. Результаты голосования, как и можно было предположить, подстегнули все еще многочисленных сторонников Латунина. С мест в Столицу приходили сведения о том, что областные и районные руководители расценили происшедшее, как сигнал к свертыванию всей линии на демократизацию. Началось сведение счетов с наиболее активными сторонниками реформ, некоторые лишились работы, а наиболее бескомпромиссным уже грозили кое-чем более серьезным. Разъяснения Главного Совета о необходимости сохранения прежней политики помогали слабо. Некоторые, в том числе товарищ Ермолаев, пытались лично вмешиваться в происходящее, однако аппарат, в котором хватало латунинцев, вежливо, но неуклонно саботировал все распоряжения сверху. Обращения Членов Совета к товарищу Мишутину успеха не имели – глава Совета, после столь неожиданного поражения, отмалчивался и редко выходил из своего кабинета.

Однажды после работы Премьер Ермолаев, вместо привычного маршрута к дому, дал указание шоферу ехать к так называемому «Царскому Селу» – району правительственных дач. Шофер, решив, что Николай Иванович решил подышать воздухом после нелегкого дня, резво повел машину на юго-запад от Столицы. Вскоре они оказались среди высоких особняков, спрятавшихся за внушительного вида заборами. Внезапно Николай Иванович, словно пробудившись от дремоты, велел затормозить у одной из дач. Машина остановилась, и Ермолаев, приказав шоферу и порученцу оставаться на месте, пошел к воротам, которые без всякого звонка и стука отворились перед Премьером. Стало ясно, что Николай Иванович направился в «Царское Село» не только дышать свежим сосновым воздухом.

За воротами Премьера встретил крепкий молодой человек с военной выправкой и, не говоря ни слова, проводил его в дом. В одной из комнат Николая Ивановича уже ждал товарищ Возгривин.

– Здравствуй, – обратился он к Премьеру. – Ты смотрел, на «хвосте» у тебя никого не было?

– Знаешь, я не специалист, – пожал плечами Николай Иванович. – Вроде, никто не ехал. Но тебе не кажется, что это излишне?

– Береженного бог бережет. Я, в общем-то уверен в моем аппарате, но сам понимаешь… Да, ты знаешь, час назад осквернили Мемориал жертвам латунинского террора. Разбили надписи и написали краской «Латунин с нами!» Представляешь, что будет?

– Представляю, – буркнул Премьер. – А куда твои смотрят?

– Смотрят! – огрызнулся Возгривин. – Весь день демонстрациями занимались, вот и прошляпили. А у нас, в Главном Совете, разве лучше? Этот фрукт Егоров носится с предложениями кооптировать на следующем пленуме Латунина в члены Совета. Вот тогда они и, так сказать, приступят.

– Ну, уж этого не будет! – уверенно заявил Ермолаев. – Это все равно, что написать заявление о поездке на лесоповал!

– Не будет? – мрачно усмехнулся Ответственный за порядок. – А ты уверен? Что начнется в стране, когда мы официально объявим о воскрешении Латунина? Не забудь, прессу контролирует Егоров. Сегодня, между прочим, по стране зарегистрировано двенадцать демонстраций латунинцев, в том числе три в Столице! Пятеро ранены, человек сорок арестованы. А что будет завтра?

– Как только Латунина кооптируют, подаю в отставку. Надо будет обратиться к партии…

– Кто тебе даст? Тебе, да и мне тоже, не позволят даже написать заявление, а возьмут и вышвырнут с формулировкой. В лучшем случае… Через год Латунин займет твой пост, Кузьма будет Председателем Совета, а Мишутина пошлют руководить кооперацией. Нравится?

Ермолаев промолчал.

– Я сам, понимаешь, за порядок, – продолжал товарищ Возгривин. – В демократизацию, честно говоря, верю слабо, да и должность не очень позволяет. Но порядок порядком, а Латунин – Латуниным.

– Он палач, – тихо сказал Николай Ермолаевич. – Хуже Гитлера…

– Хуже. Ладно, паниковать рано. Все-таки у нас большинство в Совете. Пока, конечно. Пусть они голоснули против проекта, однако, возвращения Латунина к власти побоятся. Но терять времени нельзя. У нас два пути. Первый – скомпрометировать Латунина, да так, чтобы ни о каком его участии в руководстве и речи не было.

– Сколько уже писали? – безнадежно махнул рукой Премьер. – Все без толку. Кто верил в него, тот и верит.

– Не все писали, – жестко бросил Возгривин. – В нужный момент я смогу представить бумаги о том, что великий вождь в свое время был агентом охранки и стучал на своих товарищей. Если этого будет мало, я смогу доказать то, что этот горный орел под видом экспроприации денег для нужд партии занимался грабежом, причем соучастников, как правило, убирал.

– Мало! – помотал головой Ермолаев.

– А людоедство? – прищурился Возгривин. – Когда он бегал из ссылок, то обязательно брал с собой «корову». Питался. Это как?

– Конечно, – подумав, решил Премьер, – если все это собрать и бухнуть в печать перед пленумом… Но нехорошо как-то.

– Да, жрать людей нехорошо! – отрезал Возгривин. – В чем этот тип прав, так это насчет интеллигентских штучек и побрякушек. Тут не до сантиментов.

– Ладно, – согласился Николай Иванович, – но это на крайний случай. Ты говорил, что у тебя есть второй путь.

– Сейчас и есть крайний случай. А что касаемо второго пути… Видишь ли, по-моему, ни ты, ни я не очень верим в то, что это настоящий Латунин. Этот Рипкин… Не верю я в косенковские штучки. Вчера мы попросили твоего соседа, Красикова, проделать экспертизу…

– И что? – заинтересовался Премьер.

– Раздолбал он все эти дела. Правда, Рипкин предусмотрительно вылил в раковину свою микстуру.

– Что вылил? – не понял Николай Иванович.

– Жидкость, которая мертвые клетки оживляет. Сказал, что желает сначала получить Нобелевскую премию, поэтому будет держать формулу в тайне. Но твой Красиков накатал заключение, где вполне четко доказано, что все это афера.

– Так за чем задержка? – удивился Ермолаев. – Дадим заключение Совету…

– Тут вот какая заковыка. У этих ученых мужей до сих пор идет грызня, и заключение Красикова может вполне быть оспорено. Начнутся дискуссии, это займет месяцы, а то и годы. Кроме того, нам важнее узнать кто тот тип, которого выдают за Латунина. Вот мы и попытались доказать тождество Латунина №2 с настоящим или, что кажется вероятнее, различие…

Ответственный за порядок снял трубку телефона. Почти тотчас же в комнату вошел высокого роста молодой человек в штатском.

– Майор Гребнев, – представил его Возгривин. – Расскажите, майор, о ваших успехах.

– Здравия желаю, товарищ Ермолаев, – вежливо поздоровался Гребнев и приступил к докладу.

– Мне было поручено выяснить, кто такой человек, выдающий себя за товарища Латунина. Прежде всего, я предположил невозможное: это и есть Латунин. В нашей практике бывали случаи, когда люди, считавшиеся умершими, появлялись как ни в чем не бывало. Но тут не тот вариант. Даже если предположить, что Латунин не умер тридцать шесть лет назад… Невероятно, конечно… Но даже в этом случае ему сейчас должно было бы быть за сто лет, а этому, судя по медицинским данным, немногим за шестьдесят. К тому же Латунин был смертельно болен, а этот вполне здоров. Я предположил, что он – родственник, ну, скажем, незаконный сын или внук. Мы проверили – нет, все потомки Латунина на месте. К тому же, исключительное сходство, память о тех людях, которых знал настоящий Латунин, привычки, голос…

– Ясно, – перебил Возгривин. – Значит, личность установить не удалось. Прискорбно, майор! Продолжайте.

– Тогда я решил идти другим путем и доказать по крайней мере, что этот человек – не Латунин…

К сожалению, как стало ясно из дальнейшего, и в этом случае майору не сопутствовала удача. Прежде всего, он попытался сверить почерки, но если образцов почерка Латунина №1 было предостаточно, то нынешний Латунин не написал пока ни строчки, не считая пометок синим карандашом на книгах, а все документы диктовал специально приставленному секретарю. С отпечатками пальцев ситуация была обратная: отпечатки нынешнего Латунина были получены быстро, но сравнивать оказалось не с чем, ибо по понятным причинам в картотеках соответствующих учреждений «пальцы» великого вождя отсутствовали. Осмотр бумаг на предмет поиска сальных или чернильных отпечатков пальцев покойного диктатора не дал результатов. Оставались менее надежные способы: экспертиза голоса и расстояние между зрачками, но фонограммы Латунина, как и фотографии, были выполнены много лет назад, что создавало трудности и не давало необходимой точности.

– Да, – подытожил Возгривин. – Вот так и стоим на месте. Эх, хотя бы один надежный отпечаток пальца настоящего Латунина!

– Постойте! – встрепенулся Николай Иванович. – Я, кажется, могу вам помочь.

Товарищ Возгривин и майор при этих словах застыли и обратились в слух.

– В журнале «Уголек» было написано… Да, точно, в февральском номере… Однажды один приближенный Латунина сболтнул в узком кругу, что не будет давать вождю книги из личной библиотеки, поскольку тот возвращает их грязными, с сальными отпечатками пальцев. Наверное, за обедом читал… Латунину эти слова передали, и был большой шум. Так я думаю…

– Эх, Николай Иванович, – вздохнул Возгривин, – где теперь эти книги искать? Все соратники поумирали, книги рассеялись, это на несколько месяцев работы. Да и то вряд ли.

– Почему? – удивился Премьер. – Этот жив. Я его встречал недавно. Да и тебе он знаком…

– Неужели Зундулович? – ахнул Возгривин. – Ах, черт! Майор, поезжайте по адресу…

– Я знаю адрес, товарищ Возгривин, – перебил Гребнев. – Это же Дом на Набережной, где Рипкин живет.

– Ну, спасибо, Николай, за идею! – улыбнулся товарищ Возгривин. – Как я сам не догадался? Впрочем, я «Уголек» не читаю. Думал даже прикрыть его, грешным делом, но если это подтвердится… Пусть тогда он хоть каждый день на меня карикатуры публикует!..

Домой Премьер возвращался уже глубокой ночью. По совету Возгривина он сделал дополнительный крюк, но «хвоста» не было, и Николай Иванович несколько успокоился.

Увы, в ближайшие дни обстановка продолжала накаляться. В южных районах страны резко обострился давно зревший национальный конфликт, и Сергей Михайлович был вынужден отбыть туда. Нечего и говорить, что в обострении конфликта немалую роль сыграло отклонение проекта демократизации, предусматривающего расширение местной автономии, и товарищу Мишутину приходилось довольно трудно. Вдобавок слухи о воскресшем Латунине уже вовсю гуляли по стране, и хотя прямо Председателя Совета об этом не спрашивали, но кое-какие намеки делались.

Поездка на юг оказалась неожиданно продолжительной, в Столице же делами Совета занимался товарищ Егоров. На первом же заседании Совета Кузьма Самсонович, будучи временно председателем, распорядился поставить в комнате заседаний дополнительное кресло. Все сразу поняли, для кого оно предназначено. Николай Иванович, поддержанный Возгривиным и Згуриди, резко запротестовал. К ним присоединились остальные, и Кузьме Самсоновичу не удалось добиться приглашения Латунина на заседание. Тогда Кузьма Самсонович заявил, что вынесет вопрос на пленум ЦК, поскольку никто товарища Латунина от поста члена Главного Совета не освобождал.

Агентура товарища Возгривина сообщила, что Кузьма Самсонович, а также товарищи Антипов и Коломенцев, постоянно совещаются с Латуниным, который по распоряжению товарища Егорова был переведен с Ближней Дачи в Акрополь, где занял свою старую квартиру.

Всем было ясно, что в ближайшие дни что-то должно произойти.

Глава 14

Сержант Рипкин наконец-то получил увольнительную. Это случилось как раз после того, как охрана Ближней Дачи была снята, и Коля заторопился домой, дабы повидать деда и забрать у него свой сувенир – треклятую челюсть, принесшую столько неприятностей. Он хорошо помнил наказ Возгривина и спешил выполнить требуемое, чтобы поскорей закрыть этот инцидент.

Дома родители сообщили беспутному отпрыску, что академика больше месяца не было дома, он ночевал в институте, занимаясь важными опытами, и лишь недавно вернулся.

«Знаем мы эти опыты, – подумал сержант. – С крысами бы работал, что ли!»

Дед был в своем кабинете.

– А, Коленька, внучек, хе-хе, пожаловать изволил! – заскрипел он, увидев Рипкина-младшего. – Проходи, проходи, хе-хе, герой археологического фронта!

– Слышь, дед, – начал Коля с порога, – отдай челюсть!

– А зачем тебе, хе-хе, мосалыга эта? Отслужи, хе-хе, как надо, и вернись, тогда, хе-хе, и получишь. А пока она и мне, хе-хе, пригодится.

– Знаю, – не выдержал Николай, – мне по твоей милости чуть было на север не пришлось ехать. Ты что, совсем спятил, дедуля? Нашел кого воскрешать! Я тебе что, для этого челюсть давал? Да меня сам Возгривин допрашивал! Хорош дед, нечего сказать, внука чуть не упек!

– Ну не упек же, хе-хе, цел остался, хе-хе, чадо неразумное, – весело отреагировал академик. – Я товарищу Возгривину лично про тебя напомнил, чтоб он тебя и вправду не спровадил, хе-хе, кой-куда. Как видишь, все, хе-хе, целы-здоровы! А про товарища Латунина тебе тоже Возгривин поведал?

– Сам видел, – хмуро сообщил внук. – Охранял его на Ближней Даче. Он меня, между прочим, папиросами угостил. «Черногорией».

– Честь, хе-хе, – согласился академик. – Честь велика! Будет что внукам-правнукам, хе-хе, поведать!

– Если не повесят – рядом с тобой, на одном телеграфном столбе.

– Не повесят, – успокоил дед, – теперь, хе-хе, демократия, хе-хе, гуманизм. Мы с тобой в историю попадем, хе-хе, в учебнички.

– Не попадем – влипнем, – поправил Коля. – А знаешь, дед, у нас ребята говорили, что мертвые клетки нельзя восстановить. Будто тебя уже сорок лет назад на этом накрыли. Так как же это?

– Есть, есть такой, – кивнул академик, – Красиков Сережа. Все меня чернит, от зависти, видать. Ох, пожалел я его тогда… Так ведь главное результат, а не болтовня, хе-хе, итоги, так сказать! Видал ты вождя нашего товарища Латунина, а?

– Видел, – согласился внук, – копия. Как в кино. И глаза желтые.

– Ну вот. А говорят – невозможно. Очень даже, хе-хе, возможно, внучек. Латунин говорил в свое время: есть человек – есть вопрос, нет человека – нет вопроса. Ну а сейчас, хе-хе, как раз вопрос и появился.

– Послушай, – не выдержал. – Но все-таки, на кой черт было тебе Латунина воскрешать? Ну ладно, уважай его, портрет в кабинете держи, но воскрешать-то зачем? Хватит, поцарствовал!

– Эх, Коленька, – усмехнулся академик. – Без товарища Латунина нам никак нельзя, пропадем, хе-хе. Доведет нас эта, хе-хе, демократия до ручки. Подтянуть, хе-хе, подтянуть народец требуется! А то совсем, хе-хе, разболтались!

– Лагерей, что ли не хватает?

– А что, – согласился дед, – лагерь, хе-хе, вещь небесполезная. Всех, конечно, посылать туда не следует, да и ни к чему такие, хе-хе, крайности. Довольно будет десяток, хе-хе, другой, во главе с моим другом сердечным Сережей Красиковым… И еще, хе-хе, кое с кем… Остальные, глядишь, и забудут глупости.

– Не выйдет, – заявил Коля. – Время, дед, не то. Ни черта твой Латунин не сделает. Теперь уже все всё понимают, и про этого «отца народов» тоже. Грамотные, дед! Неужели ты думаешь, что нынешние бонзы Латунину власть уступят? Мишутин уступит? Возгривин?

– Наивный, наивный, хе-хе, ты внучек, – покачал головой академик. – Разве дело в самом Никодиме Кесарионовиче? Он как знамя нужен, хе-хе, штандарт. Теперь те, кто за порядок, смогут посмелее действовать, так сказать, вокруг стяга, хе-хе, сплотиться. И уступать власть не надо – есть, есть наверху люди правильные. Кузьма Самсонович, Андрей Гаврилович, хе-хе, да и другие найдутся. Раньше их клевали либералы, а теперь, хе-хе, шалишь! Народ наш пуганный, хе-хе, спинным хребтом плеть помнит. А то, что теперь все про лагеря ведают, так даже к лучшему. Как только товарищ Латунин, хе-хе, перед народом объявится, все – на брюхо, на брюхо! Ведь порядку многие хотят, внучек, ох, хотят! Ведь эти, хе-хе, либералы, довели страну, хе-хе, до точки. В магазинах пусто, злой народец-то! И смотрит, хе-хе, гражданин наш рядовой – когда было лучше – при голодной нашей демократии или, хе-хе, при руке железной, когда в магазинах, хе-хе, было кой-чего, жулики по тюрьмам сидели, поезда, хе-хе, по расписанию ходили. Вот они все к Латунину и прилепятся, хе-хе, душой! К царю, хе-хе, суровому, но справедливому!

– Не все, – упрямо возразил Николай. – Многие, дед, на улицы выйдут. Ты что, телевизор не смотришь?

– Не многие, внучек, – вздохнул академик, – не многие. Устал народ от критики, хе-хе, от очернительства всякого. Ну а если выйдет, хе-хе, шантрапа всякая, либералы да металлисты, так что? Ты внучек, да рота твоя – на посту, так? А сколько рот таких в стране? Вот вы их, хе-хе, самым демократическим образом, хе-хе, на асфальтик… Или приказа ослушаетесь?

Коле Рипкину стало совсем невесело. Жуткие рассуждения старика были весьма правдоподобны.

– Ладно, дед, – заявил он. – Отдавай челюсть. А то и вправду, отправят меня к теплому морю, и сам Латунин не поможет.

– Сейчас, внучек, сейчас, – неожиданно согласился дед и, подойдя к шкафу, стал рыться в его содержимом. Коля прошелся по комнате и остановился возле письменного стола. Внезапно его внимание привлек конверт, лежавший поверх каких-то рукописей. Адрес, написанный неведомой Николаю рукой, свидетельствовал о том, что письмо предназначалось академику. Необычайного в этом ничего не было, но внимание сержанта привлек обратный адрес. Послание пришло из небольшого городишки Южной республики, известного тем, что более сотни лет назад там родился сам Никодим Кесарионович Латунин. Коля успел также заметить, что отправителем был некто Гурами.

«Надо же, – подумал Рипкин-младший, – мой дедуля с земляками Латунина завел дела. И зачем это ему?»

Впрочем, обдумывать этот вопрос ему не пришлось: дед, довольно посмеиваясь, вручил Коле тщательно проваренную в кислоте челюсть, после чего Рипкин-старший и Рипкин-младший расстались.

Вернувшись из увольнения, Коля поспешил дать знать о себе по телефону, продиктованному Возгривиным. За Рипкиным приехала черная машина, и вскоре он оказался в некоем учреждении, где его принял обходительный и весьма вежливый офицер, представившийся майором Гребневым. Отдав челюсть, сержант почувствовал невыразимое облегчение. Он был готов тут же уйти, но майор неожиданно предложил чаю и стал беседовать на отвлеченные темы. Коля втянулся в беседу, и как-то так вышло, что разговор ненавязчиво перескочил на Рипкина-старшего. Естественно, Коля и не думал закладывать деда в подобном учреждении, но майор, очевидно, не зря получал зарплату. Сержант, сам того не желая, подробно передал Гребневу рассуждения деда о необходимости восстановления порядка, о роли Латунина в этом и даже о пользе лагерей для оздоровления общества. Майор целиком и полностью согласился с Колей в том, что подобные рассуждения в эпоху демократии и прогресса попросту смешны. Затем, все более втягиваясь в беседу, Коля упомянул о странном факте переписки академика с уроженцем Южной республики Гурами. Услыхав это, майор неопределенно покивал головой и неожиданно попросил сержанта записать только что рассказанное. Бумага и ручка были тут же предоставлены. Пришлось писать. После этого Коля был вновь обласкан и, получив уверение в прощении всех его грехов, отбыл восвояси, причем любезный майор проводил гостя до самой двери, а черная машина доставила в часть.

Через час опергруппа прибыла в гости к академику Рипкину. Одновременно Гребнев давал пространные указания своим коллегам в далекой Южной республике. Еще одна группа уже второй день работала в квартире престарелого товарища Зундуловича.

Глава 15

Товарищ Мишутин все еще находился на юге, а между тем в Столице назревали серьезные события. Товарищ Егоров, собрав совещание руководителей средств массовой информации, в жесткой форме упрекнул редакторов в излишне либеральной и даже в некотором смысле очернительской линии, проводимой некоторыми журналами и газетами. Осудив «гласность без границ» и «потакание анархии», Кузьма Самсонович твердо заявил, что никакого отхода от стратегического курса на построение самого справедливого и совершенного общества в мире не предвидится, и указал на необходимость поиска положительных примеров из жизни Великой Державы, мудро руководимой Правящей партией. Егоров присовокупил, что критика товарища Латунина, перешедшая все разумные границы, не способствует укреплению авторитета партии, ввиду чего ее, критику, следует ограничить. Он также поделился с редакторами новостью о том, что отныне все демонстрации и митинги, не санкционированные сверху, будут пресекаться предельно жестко.

Редакторы покорно молчали. Лишь один, набравшись смелости, попросил прокомментировать слухи о том, что Никодим Кесарионович Латунин, о котором только что шла речь, якобы воскрес. На это товарищ Егоров внушительно заметил, что данный вопрос будет разъяснен в специальном правительственном сообщении, которое воспоследует в ближайшее время.

Эта новость окончательно добила собеседников Кузьмы Самсоновича. Тут же несколько наиболее либеральствующих редакторов написали заявление об уходе. Заявления были незамедлительно удовлетворены.

На следующее утро члены Главного Совета собрались без всякого приглашения в Акрополе. Кто-то уже успел позвонить товарищу Мишутину и тот, чрезвычайно встревоженный подобным оборотом дел, обещал завтра же прилететь в Столицу. Кто-то передал слышанную им новость, что товарищ Егоров и еще несколько членов Главного Совета готовят на ближайшие дни Пленум и в эти часы усиленно агитируют по линии правительственной связи членов центрального комитета. Тем временем прибывший в здание правительства товарищ Ермолаев имел возможность увидеть сбывшимся свой страшный сон: в его кабинете, как было ему тут же сообщено, заседают Латунин вместе с Кузьмой Самсоновичем, Андреем Гавриловичем и товарищем Коломенцевым. Премьеру была передана настоятельная просьба товарища Егорова временно предоставить им этот исторический кабинет. Николай Иванович, в понятных чувствах поплелся в комнату заседаний Главного Совета, где нашел товарищей Возгривина, Згуриди и еще троих членов высшего органа партийной власти.

– А… а у меня кабинет забрали! – как-то по-детски пожаловался он, присаживаясь к столу.

– А ты что думал? – буркнул Возгривин. – Ведь только у тебя и у Сергея Михайловича есть такой узел связи. Мишутинский кабинет закрыт, вот они и вломились к тебе. Впрочем, снявши голову, по волосам не плачут. Завтра мы все будем без кабинетов.

– Так что же делать? – воскликнул товарищ Згуриди. – Ждать? Завтра Мишутин должен прилететь…

– Ждать нельзя! – мотнул головою Ответственный за порядок. – До завтра они могут успеть обработать многих членов ЦК – и министра обороны в придачу. Вы же его знаете, он из любителей порядка… А численность столичного гарнизона вам, надеюсь, известна. Когда они соберут Пленум, все будет уже решено.

– Так что же делать? – не выдержал Ермолаев. – Твой аппарат…

– А, вспомнили! – усмехнулся Возгривин. – А как же демократизация? Ладно, сам все понимаю. Так вот, мой аппарат… Прежде всего, хочу вас успокоить: тот, кого мы принимаем за Латунина – самозванец. Никакого воскрешения не было. Афера это, товарищи!

Реакция на данное сообщение была весьма бурной. Откричавшись, члены Совета потребовали подробностей.

– Доказательства налицо, – поморщился Возгривин. – А подробности доложу завтра, когда прилетит Мишутин. А сейчас… Нас здесь, кажется, большинство?

Подсчитав, все убедились, что в комнате действительно присутствует большинство членов Главного Совета.

– Жду полномочий. Если решите, то я готов.

Упомянутые полномочия были незамедлительно предоставлены.

– Но ведь в здании охрана! – заволновался товарищ Згуриди. – Ее начальник подчиняется Главе Государства, а Антипов сейчас там, с Латуниным.

– Ну что вы, право! – несколько даже обиделся товарищ Возгривин. – Две мои спецроты уже в Акрополе. Стоит им позвонить…

Он позвонил по телефону внутренней связи, и через минуту перед членами Главного Совета предстали несколько дюжих офицеров.

– Ну что? – обратился Возгривин к Николаю Ивановичу. – Пошли, твой кабинет освобождать будем.

Тем временем совещание в историческом кабинете было в самом разгаре. Товарищ Латунин, не спеша расхаживая по ковру и, затягиваясь трубкой, совместно с товарищем Антиповым и Коломенцевым составлял список будущего Главного Совета. Тем временем товарищ Егоров обзванивал по телефону секретарей обкомов и начальников военных округов.

– А теперь, – молвил тот, кого принимали за воскресшего вождя, – поскольку дела с формированием нового руководства завершены, самое время подумать о врагах, которые мешают нам строить самое справедливое в мире общество.

– Правильно, правильно, – забормотал товарищ Антипов, – карающим мечом!..

– Думаю, мы должны начать…

Но сделать этого уже не пришлось. Двери отворились, и в кабинет вошел товарищ Возгривин.

– А! – воскликнул Лже-Латунин. – Вы тоже с нами? Это правильно. Политический деятель не должен ошибаться в главных вопросах. Не правда ли, товарищи?

Ответственный за порядок, не удостоив самозванца ответом, поманил Кузьму Самсоновича. Тот минутку подумал, положил телефонную трубку и вышел в коридор.

– Кузьма, – обратился к нему Возгривин. – Прежде чем заниматься балаганом, прочти-ка это.

И он протянул Егорову несколько листков бумаги и какие-то фотографии.

Кузьма Самсонович тревожно взглянул на солдат спецроты, стоявших за спиной товарища Возгривина, на присутствующих тут же в коридоре остальных членов Главного Совета, и мельком просмотрел бумаги. Прочтя всего несколько строчек, он заметно побледнел, достал из кармана носовой платок и стал вытирать холодный пот.

– Ты уверен? – шепотом спросил он Возгривина. – Ты проверял?

– Проверял, – отрезал тот. – Акт экспертизы у тебя на руках. Потом расскажу подробнее. Ну и вляпались же мы!

– Но кто?! – возопил Кузьма Самсонович.

– Разве это так важно?– пожал плечами Возгривин. – Ты лучше расскажи, что это вы там задумали?

Егоров еще раз взглянул на стоявших наготове солдат и поспешил улыбнуться:

– Что вы, товарищи! Все в порядке. Андрей Гаврилович собрал нас воспоминаниями поделиться… А я товарищам на местах звоню, выясняю, как идет демократизация… Ускорить бы надо! А этого… Лжедимитрия… Мы мигом.

Он тут же вошел в кабинет и быстро вернулся с ничего не понимающими Антиповым и Коломенцевым.

– Этого, который внутри, – обратился Возгривин к солдатам, – взять!

Вместе с другими солдатами спецроты в исторический кабинет ворвался и сержант Рипкин. Тот, кого принимали за Латунина, при виде подобных гостей, попытался залезть под стол, но после того, как Рипкин точными ударами сапога извлек его наружу, покорился и молча дал защелкнуть наручники. Коля не удержался и наградил лжевоскресшего несколькими подзатыльниками.

– Вот так! – констатировал товарищ Возгривин, когда арестованного увели. – Надеюсь, все понятно?

Антипов и Коломенцев, вконец одуревшие, лишь послушно кивнули. Но Кузьма Самсонович внезапно побледнел, подумал, затем отозвал Возгривина и Ермолаева в сторонку:

– Товарищи, ведь я не знал… Я был обманут! Ведь все мы… Все верили… В общем, я дал сообщение в прессу, что Латунин, э-э-э, воскрес. Как мы и договаривались.

– Газеты задержим, – тут же отреагировал Ответственный за порядок.

– Поздно! – вздохнул Егоров, взглянув на часы. – Сообщение… Его уже передали по радио. Пятнадцать минут тому назад.

Глава 16

На следующее утро специальным самолетом в Столицу прибыл товарищ Мишутин. Несколько членов Главного Совета поехали встречать его на аэродром, остальные же собрались в комнате заседаний. Товарищи Антипов и Коломенцев стыдливо помалкивали, чувствуя, что их иллюзии могут принести изрядную толику неприятностей. Неунывающий Кузьма Самсонович в отличие от них был весел и даже шутил по поводу случившегося конфуза, присовокупляя, что в глубине души никогда не верил во всю эту дикость.

Товарищ Возгривин был среди тех, кто встречал Председателя Главного Совета в аэропорту. Он поспешил поделиться с Сергеем Михайловичем последними новостями. Те были, признаться, неутешительными. Сообщение о воскрешении Латунина ввергло страну в коматозное состояние. Наутро на улицах и площадях Столицы стали собираться толпы, какие-то самозваные организаторы строили их в колонны, раздавали лозунги, транспаранты, распределяли маршруты. Одна из колонн уже успела подойти к редакции столь любимого товарищем Ермолаевым журнала «Уголек», и только усиленный наряд стражей порядка спас редакцию от разгрома. Всюду, как из-под земли, появились портреты великого вождя. Отдельные, весьма немногочисленные группы пытались эти портреты срывать, но поборников демократии быстро рассеивали. Обеспокоенный товарищ Возгривин отдал приказ спецчастям не поддаваться на провокации и не пускать демонстрантов в центр города.

Заседание Главного Совета началось в полдень. Товарищ Мишутин информировал коллег о результатах своей поездки, но его слушали вполуха, ожидая сообщения товарища Возгривина. Наконец, получив слово, Ответственный за порядок встал, взял приготовленные бумаги и приступил к делу:

– Как это все началось, товарищи, вам уже, наверное, известно. Академик Рипкин, получив от внука челюсть Латунина, попытался осуществить на практике идею своего учителя Косенко и провести реанимацию клеток, чтобы восстановить из них организм покойного. Трудно сказать, рассчитывал ли он на успех или с самого начала готовился к мистификации. Очевидно лишь, что потерпев неудачу, он не смутился и, вспомнив уроки Косенко, решил достигнуть результата другим способом.

Рипкин был в свое время знаком с некоторыми людьми из латунинского окружения. Среди них был некто Гурами, земляк Латунина. У этого Гурами была любопытная работа – он служил двойником великого вождя. Сам Гурами давно умер, но у него остался сын, также чрезвычайно похожий на Латунина. В детстве он неоднократно видел Никодима Кесарионовича, да и отец рассказал ему немало. И вот Рипкин написал Гурами-младшему, они встретились и решили разыграть комедию. Их цель понятна – воскрешение Латунина в такой сложный политический момент, когда наша программа реформ еще не принесла видимых результатов, а население уже устало от волны разоблачений, должно было оживить всех сторонников «твердой руки». Рипкин, конечно же, знал о разногласиях в Главном Совете…

При этих словах товарищ Антипов чуть покраснел, а товарищ Коломенцев немного пожелтел. Кузьма Самсонович же сделал вид, будто все сказанное к нему не относится, и стал смотреть в окно.

– Как вы видели, – продолжал Возгривин, – у Гурами-младшего, кроме большого внешнего сходства, оказались неплохие актерские способности. Ну, а основные политические идеи ему подсказал Рипкин, да и, боюсь, не он один…

Ответственный за порядок как бы ненароком, взглянул на товарища Егорова, но тот по-прежнему смотрел в окно.

– Мы заподозрили самозванство после того, как академик Красиков доказал полную невозможность такого воскрешения. Можно лишь сожалеть, что мы с самого начала не разобрались в научных изысканиях этого Рипкина…

– Такой вроде бы серьезный человек! – пробормотал товарищ Антипов.

– Мой сотрудник узнал в архиве фамилии двойников Латунина, а внук академика сообщил о переписке деда с Гурами-младшим. Кроме того, в бумагах Лазаря Моисеевича Зундуловича, точнее на одной из его книг, удалось найти несколько отчетливых отпечатков пальцев подлинного Латунина. Дальше, вы понимаете, все было просто. Лже-Латунин все сразу признал, сейчас пишет заявление – просит простить. Говорит, что действовал из патриотических побуждений.

– Да, – вступил в разговор товарищ Мишутин, – стыдно! Обгадились! Что мы теперь соседям скажем? У вас все, товарищ Возгривин?

– К сожалению, нет, – вздохнул Ответственный за порядок. – Вчерашнее сообщение по радио и телевидению, хотя мы и дали опровержение, вызвало весьма бурную реакцию, если не сказать больше. Сейчас в Столице и нескольких других городах идут демонстрации. У нас, судя по всему, на улицы вышли несколько сот тысяч человек. Это похоже на психоз, никакие меры не действуют. Демонстранты идут к центру, так что все может случиться.

– Разъясним еще раз, – бодро заявил Кузьма Самсонович. – Скажем, что происки врагов…

– К сожалению, этих уже не остановишь, – Возгривин покачал головой. – Нашим опровержениям не поверят, ведь очень многие ждали что-нибудь подобное. Должно пройти какое-то время. Тогда мы сможем предъявить этого Гурами – или еще как-то объяснить… Я же говорю, похоже на психоз. Мы слишком часто поминали Латунина. Представляете – люди несколько лет только о нем и слышали – и вот, явился.

– Я же предупреждал, рано нам еще демократию вводить, – вздохнул Андрей Гаврилович. – Нет, кое в чем этот Гурами был прав… Эх, не знали вы Латунина! Разве можно было его трогать?

Тут в комнату вбежал весьма взволнованный сотрудник и что-то прошептал товарищу Мишутину. Сергей Михайлович сказал несколько слов Возгривину, и они вышли из комнаты. Впрочем, очень скоро оба вернулись.

– Товарищи, – сообщил Ответственный за порядок, – демонстранты подошли к Главной Площади. Придется их пропустить, иначе не избежать стрельбы. Предлагаю выйти на площадь и объяснить им, в чем дело.

Предложение пришлось, однако, совсем не по вкусу присутствующим.

– Ладно, – заявил Сергей Михайлович, – пойдемте, выйдем на стену, поглядим, что к чему.

Члены Главного Совета, возглавляемые товарищем Мишутиным, поднялись на стену Акрополя, откуда открывался прекрасный вид на Главную Площадь.

– Н-да, – проговорил товарищ Возгривин, – кто бы мог предположить?

Площадь быстро наполнялась народом. Колонны людей спешили со всех сторон. Над головами людей возвышались портреты Латунина, многие из которых сверкали свежей краской. В колоннах были все – и старики, помнившие славные латунинские денечки, и молодежь, еще недавно требовавшая демократии и проклинавшая покойного диктатора, и люди среднего возраста, казалось бы, успевшие разочароваться во всем и вся. Теперь они несли транспаранты, на которых красовались наскоро написанные лозунги: «Да здравствует Латунин, наш отец и Учитель!», «С Латуниным – к порядку!», «Смерть диссидентам!», «Латунина – в Главный Совет!» Во главе одной из колонн шел, заботливо поддерживаемый под руки, товарищ Зундулович, надевший по этому случаю все свои награды.

«Ла-ту-нин! Ла-ту-нин! О-тец!» – скандировали тысячи голосов.

– Ничего, скоро успокоятся, – сказал товарищ Ермолаев Возгривину. – Это затмение ненадолго, шок своего рода. Надо будет устроить показательный суд над этими жуликами…

– Обязательно, – кивнул тот. – Без вождя они быстро остынут.

– «Ла-ту-ни-на! Ла-ту-ни-на! Ла-ту-ни-на! – скандировала толпа. Внезапно в ее центре возникло какое-то подобие водоворота, а затем десятки рук подняли над толпой знакомую всем фигуру в полувоенном френче с густыми рыжеватыми усами и с неизменной трубкой.

– О, господи! – ахнул Андрей Гаврилович. – Это-то кто?

– Выясним! – зло проговорил сбитый с толку Возгривин, – обязательно выясним! Ну, я ему покажу!

– Ему-то покажешь, – вмешался молчавший до этого товарищ Мишутин. – А им? Посмотри на них!

Фигура во френче сделала едва заметный жест рукой, и площадь мгновенно стихла. Кто-то заботливо подсунул неизвестному мегафон.

– Братья и сестры! – разнесся над толпой гортанный голос. – Дорогие соотечественники! Вы ждали меня? Я пришел! Я снова со своим народом, и теперь мы будем всегда вместе во имя нашего светлого будущего!

Вся площадь ответила дружным ревом: «Отец! Отец! Ла-ту-нин! Ла-ту-нин с нами!»

– Сергей! – шепнул Возгривин товарищу Мишутину. – Дай приказ, я эту публику вычищу за пять минут!

– Поздно, – тихо проговорил Мишутин, не отрывая глаз от площади. – Поздно! ОН уже воскрес…

1988

Content

Андрей ВАЛЕНТИНОВ
ВОСКРЕШЕНИЕ ЛАТУНИНА

От автора, или Опыт эксгумации

Глава I

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16