Татьяна Веденская

Девушка с амбициями

Фигура первая

Вход – рубль. Выход – два

Глава 1

Большая четверка

Когда я выхожу из дома по утрам, мне хочется петь. Иногда хочется так сильно, что я еле себя сдерживаю. Особенно, если на улице весна или теплое пушистое лето, позволяющее мне демонстрировать лучшие платья. Я счастливый человек! Когда в динамиках моего автомобиля играет Земфира, за лобовым стеклом солнце, а на улицах Москвы нет пробок, я сразу чувствую – жизнь удалась. Конечно, я не пишу эти слова черной икрой по красной, но в принципе, у меня все хорошо. Мне двадцать пять лет, хорошее образование, работа и прочие составляющие сладкой жизни. Кроме того, на свете есть достаточно людей, испытывающих периодическую потребность набрать номер моего мобильного телефона и сказать:

– Привет, Ларка. Как дела?

– Неплохо, а ты как? – отвечаю я всем подряд, хотя далеко не всегда меня это действительно интересует.

– Спасибо. Все неплохо. Пошли вечером в клуб?

– А что там?

– Будут Мультфильмы. Пойдешь?

– Я не фанат Мультфильмов, ты знаешь, но почему бы и нет, – соглашаюсь я. Когда еще, если не в двадцать пять, плясать до упаду в ночных клубах? Разве захочется мне в семьдесят лет пропить ползарплаты, заказывая исключительно Текилу? Я хожу на вечеринки, неплохо осведомлена о театральных премьерах и не ударю в грязь лицом в ресторанах.

– С Вами приятно иметь дело, – говорят мне на работе клиенты. Они платят деньги, часть из которых шеф платит мне. Это позволило мне неделю назад сменить старые Жигули на маленький французский автомобильчик красного цвета. Пежо 206, малолитражка, настоящая городская машина. Дорогая, довольно редкая, но очень, оч-ч-ень красивая и удобная. Когда я пролетаю на ней по широким столичным дорогам, все вокруг провожают меня завистливыми взглядами. Впрочем, тут я немного загнула. Я же не вижу, какими взглядами они меня провожают. Вполне допускаю, что они плюют мне вслед. Те, кто стоит на тротуарах и ждет троллейбусов.

– Совсем зажрались, проклятые буржуи. Не могла эта стерва выбрать машину поскромнее. Ишь, кровавая какая окраска.

– Да небось спит с каким-нибудь бандюком!

– Конечно, откуда у нее свои-то бабки?

– Такие-то деньжищи! – и плюют себе под ноги. А что, очень может быть. Почему-то наш многосложный народ не может допустить мысль, что молодая, красивая девушка сама заработает себе на автомобиль, квартиру и ежегодный билет в какой-нибудь прекрасный уголок планеты. А ведь меж тем все это именно про меня. Мои родители – самые обычные люди. Папа – инженер, потерявший любимую работу в пожарище перестройки. Теперь он два раза в неделю охраняет автостоянку, поливает грязью демократов, ругается на рынке из-за цен и допекает мою маму. Мама – женщина с большой буквы, всю свою жизнь посвятила мне. Растила, кормила, любила, воспитывала. Помогала делать уроки, вставала в шесть утра, чтобы успеть приготовить нам с папашкой завтрак. Всегда буду благодарна ей за то, что в нашем доме не переводился компот. И не какой-то там консервный суррогат, а настоящий, свежесваренный и остуженный на подоконнике компот из сухофруктов. Сколько бы я его ни выпивала, мама варила новый. За нашим кухонным окном папа прибил кормушку для снегирей, и зимой часто я обедала с ними вместе. Они клевали пшено, которое подсыпали заботливые мамины руки, а я сидела за столом около окна, клевала котлету и смотрела на них. Они привыкли ко мне и не стеснялись. В общем, детство мое было теплым и уютным, но вот уж богачами мои родичи не были. Также как и все, высчитывали деньги на санки или новые джинсы. Вместе со всей страной ждали аванса и получки. В то время вообще было принято быть как все. И любовничком – олигархом мне к двадцати пяти годам обзавестись не удалось. Сказать, что я обделена мужским вниманием было бы погрешить против истины. На светофорах на меня оборачиваются очень часто.

– Девушка, а что вы поделываете?

– Жду зеленого! – такие диалоги случались чуть ли не каждый день. Впрочем, обычно подобные знакомства ограничивались предложением перепихнуться по быстрому на заднем сидении автомобиля на выбор. Поскольку я была противником случайных связей, то перестала реагировать на бибикание и улюлюкание очень быстро. А французский автомобиль я купила после того, как мне удалось сдать экзамен в коллегии адвокатов. Шесть долгих лет, с восемнадцати до двадцати трех лет я грызла гранит юридической науки в юридической академии, после чего с дипломом в зубах и в страшно неудобном деловом костюме, единственном на тот момент, я штурмовала пороги московских юридических консультаций в поисках работы.

– У меня есть диплом, я исполнительная, знаю компьютер, могу работать без выходных и перерывов на обед. Не против секса с боссом. – Таким было мое резюме и, несмотря на то, что молодых голодных юристов и без меня было предостаточно, нашла таки себе козырное место. Ленинский проспект, роскошный офис на первом этаже длинного красивого дома, почти свой кабинет. Почти, так как помощников адвоката у нас было трое, как и столов в кабинете помощника адвоката. И босс – адвокат Рафик Иванович Аганесов, очень волосатый армянин лет сорока пяти, который заинтересовался последним пунктом моего резюме.

– Доченька, это не очень хорошо, встречаться с женатым мужчиной. И потом, он же твой начальник. Что ты будешь делать, когда он тебя бросит? – причитала мама, когда я в очередной раз натягивала на работу короткую кожаную юбку.

– Что делать, мама? Это же такое место и он не так уж плох. Настоящий мужчина, немножко только чужой. И потом, когда он меня бросит, многое станет проще. – Отвечала я и не кривила душой. Аганесов был галантен, водил по ресторанам, снимал номера в очень приличных гостиницах и прибавлял мне зарплату соразмерно нашему духовному сближению. Когда же, наконец, его беспокойный взор отвернулся от меня и приковался к ногам новенькой секретарши, я окончательно покорила его своим прагматичным и разумным отношением к особенностям его мужской психологии.

– Милый Рафик, я никогда не надеялась стать женщиной твоей жизни. Тем более что у тебя есть жена и четверо детей. Но мне было с тобой хорошо и ты многому меня научил. Мы прекрасно работаем вместе и я всегда готова прикрыть тебя перед женой. Так что увольнять меня нет никакого резона.

– Но тебе не будет больно видеть рядом со мной другую? – уточнил он.

– Нет. Я желаю тебе счастья, как впрочем и себе, – заверила его я и осталась помощником адвоката в его конторе. А это не так мало. Особенно теперь.

Когда я изъявила желание сдать квалификационный экзамен, Аганесов расчувствовался, вспомнил былое и дал мне такие рекомендации, что корку адвоката мне выдали с первого раза. И вот тогда, на радостях и предвкушая будущие гонорары, я приняла решение купить в кредит на пять лет мой красненький автомобильчик. Маленький, но ведь мне там не роту солдат возить. Конечно, перспектива пять лет ходить в Сбербанк и отдавать свои кровные, не очень впечатляла, но копить, отказывая себе во всем и дергая рычаг отечественной коробки передач, было еще более невыносимо.

– Обмоем? – предложила я своим самым близким подругам, числом четыре штуки.

– Еще бы! – закивали они. Даже сквозь трубку телефона было видно, как они облизнулись.

– Куда изволите? – спросила я, прикидывая, как бы выгул подруг не обошелся мне дороже первого взноса за автомобиль.

– А поехали в тот пансионат, куда тебя Рафик возил, – не постеснялась общественность.

– Здрасти – мордасти, вы в своем уме? Это ж бешеные бабки.

– А ничего не знаем. Хотим природу, хотим баню на берегу Дубны. Хотим Текилы, – отрезали они. Единственное, в чем мы достигли консенсуса, это в том, что за номер в этом дорогущем пансионате заплатим на паях.

– Но баня и выпивка – за твой счет.

– Тогда вы обязаны сделать этот вечер незабываемым! – отрезала я и поехала в банк за наличностью. Последней на сегодняшний момент.

И вот мы мчимся по Дмитровскому шоссе в красивый пансионат. Я за рулем, рядом моя самая любимая сокурсница Дашка Зайницкая, девушка солнечная и теплая. Сидит, щелкает кнопками радиопрограмм и улыбается.

– У тебя есть Серебряный Дождь?

– Дождь? Нет. Я не люблю когда много новостей и умных разговоров. Мне умных разговоров хватает на работе.

– А что ты тут понастраивала? Какой-то тяжелый рок, фу.

– Это Максимум. Между прочим, самая прогрессивная радиостанция, – обиделась я. Но Дашка на мне обиженной обычно воду возит, переключила на Динамит и стала рассказывать про перипетии своего многотрудного коллектива. Она работала охранником в штате службы безопасности иностранного посольства. Как и при каких обстоятельствах она, девушка с высшим юридическим образованием оделась в армейскую форму, отдельная песня. Но работа ее была столь разнообразно идиотической, что ей всегда было что рассказать.

– Так вот, когда мы сидели на проходной, пришел проверяющий. Мишка читал Маринину, я дремала, уткнувшись в какие-то папки с бумагами на столе.

– И что?

– Проверяющий зашел и рявкнул мне: Доложите обстановку. Смотрит волком, словно ему только что понизили зарплату. Такая сволочь!

– А ты?

– А что я могла? Ведь совершенно очевидно было, что я сплю, а он читает.

– Кто? – не поняла я.

– Мишка, мой напарник. Ну, думаю, сейчас нам с ним на пару устроит сладкую жизнь этот хрен.

– Почему?

– Запрещено.

– Что именно? Спать? Или читать?

– Все, – сделала страшные глаза Дарья.

– А что надо делать? – усмехнулась Марго, которая к работе Зайницкой относилась в высшей степени презрительно.

– Исполнять служебный долг. Бдить.

– Понятно… – протянула я. – А дальше что?

– Я продрала глаза и смотрю на этого хрена с горы так честно-честно. И рапортую: изучаем должностную инструкцию. Он прямо подавился от злости. Говорит: где же она? А она и лежала в той папке, на которой я закемарила. Тогда он подскакивает к Мишке и шипит: читаешь? А ты что, забыл, что это запрещено? Предупреждение с занесением захотел?

– И влепил?

– Ну щаз…Я подхожу и говорю ему, что, мол, никак нет. Никто не читал на рабочем месте. Он пояснял мне, как следует трактовать должностную инструкцию в тех или иных случаях.

– А Маринина зачем?

– Ага! Вот и он спрашивает – зачем мол? И тут я выдаю коронное: Михаил использует данную книгу как пособие для демонстрации. – Дашка рассмеялась, видимо, вспомнив выражение лица проверяющего, а я задумалась. Интересно, каким пособием может служить книга. А, ладно, все чушь. Я снова уперлась взглядом в дорожное полотно. У Дашки на работе настоящая армия. Как она выдерживает это – непонятно. Но ради такой зарплаты, которую платит импортный дядя, люди способны проявлять чудеса терпения.

– Чем закончилось-то?

– Проверяющий вытаращился на меня, что-то пробормотал себе под нос и уполз. Гнида. Зато теперь я для всех ветеранов охраны – своя в доску. Не сдала товарища. Правда, этот на нас окрысился.

– Увольняйся. На хрен тебе такое терпеть? – вставила свое веское слово с заднего сидения Маргарита, девушка больших внешних и внутренних достоинств. У Маргариты никаких проблем с самооценкой, она у нее достает до облаков. Нам всем до нее далеко. В институте в нее перевлюблялись все мальчики с потока. Всегда роскошно одета, со вкусом накрашена. Мне рядом с ней несколько неуютно, так как всегда найдется то сломанный ноготь, то пятно на юбке. Да что там, порой и вовсе ни капли макияжа и лицо помятое, заспанное. Позор.

– А жить как? – уточнила Дашка этот самый скользкий в потере работы момент.

– У тебя же муж? Его задача, обеспечить тебе достойный уровень жизни, – сказала, как отрезала Марго. Дашка вздохнула.

– Он обеспечит, как же.

– Да ладно вам, девки. Чего вы нагружаетесь? Мы едем в лес, на природу, а вы тут кислитесь. – Принялась снимать напряжение Алина. Сколько ее помню, она всегда снимала любое напряжение. Расслабьтесь – была ее главная жизненная рекомендация. Когда мы учились в институте и дрожали перед экзаменом по административному или еще какому-нибудь праву, Алина улыбалась, пила кока-колу и говорила нам:

– Расслабьтесь. Очень надо кому-то вас валить. – Самое интересное, что в основном она оказывалась права. С ней было весело, именно она в основном вытаскивала меня на разного рода вечеринки, пати и сейшены. Чего только мы не творили, когда с нами была Алина.

– Пошли выпьем по стакану водки и перетрахаемся со всеми, с кем успеем, – это был ее жизненный девиз.

– А что ж молодости просто так проходить. Следовать нормам морали будем после пятидесяти.

– Да ты от триппера раньше загнешься, – корили ее мы. Но какие из нас воспитатели, если сами были хороши. Так что мы гармонично принимали Алинкину распущенность, которая, впрочем, проявлялась больше на словах.

– Расслабьтесь. Подумайте о Дубне, о банщиках, о шашлыках. – Попробовала она разредить обстановку.

– И о том, что все это за счет Лариски – подлила дегтя Марго.

– Будешь высказываться в таком духе, я тебя высажу прямо посреди этих бескрайних полей. Будешь у русского поля как тонкий колосок. – Напугала ее я. Она ни черта не напугалась и продолжала меня дразнить до самого пансионата.

Пансионат принял нас в свои стильные индейские объятия. Было около пяти часов вечера, я дико наслаждалась роскошной машинкой и никакие мелкие подзуживания старых подруг не могли сбить меня с толку. Я аккуратно запарковала ее около забора и мы пошли оформляться. Каждый раз, когда я попадала сюда, мне хотелось остаться здесь навсегда. Впервые меня привез сюда Аганесов. Я была потрясена, когда из глубины русской деревни с ее покосившимися домишками и пьяненькими мужиками на лавках около пивнушки вдруг вынырнули роскошные белые здания в стиле Индианы Джонса. Тяжелые дубовые двери, резные балконы, повсюду чучела то птиц, то волков. Индейские национальные наряды. Красота, покой, сосны до небес и настоящий заграничный сервис. Мини-бары и обслуживающий персонал был везде. Буквально если бы мне захотелось в лесу поесть земляники, мне бы ее тут же подали вместе с чеком. И зимой тоже, как мне кажется. Аганесов бегал за мной два дня, постоянно пытаясь заманить меня в номер. Но любовные утехи мне к тому времени страшно осточертели и я уклонялась путем посещения всех возможных увеселений пансионата.

– Господи, какая красота! – воскликнула Алина, – Здесь небось и мужики водятся!

– Ты можешь хоть раз в жизни провести время с нами? – возмутилась я.

– Да брось ты. Что мы будем делать с неудовлетворенной Алиной? – утихомирила меня Дашка и мы пошли в ресторан. В общем, мы радовались-наслаждались чудесами цивилизации, попили, поели, а поскольку у нас усов не было, то все в рот к нам попало и после ужина мы, охая и ахая из-за набитости желудков, отлеживались в номере.

– Тут пять пакетиков с шампунем. Один лишний, – пересчитала все бдительная Марго.

– Можешь забрать себе два пакетика, ты ж чистюля. – Лениво промямлила я. Страшно хотелось спать.

– Я заберу три. А лучше потерпите до завтра. В бане и помоетесь, – решила нашу судьбу она.

– Воистину, жить надо на природе. Какой воздух, какая свобода и чистота. Я чувствую себя восемнадцатилетней, – причитала Дашка.

– Эка невидаль! Вот если ты себя восемнадцатилетней почувствуешь в сорок – я пойму. А так это ерунда на постном масле.

– Язва ты, Марго.

– Это от недотраха, – промолвила я. Все зафыркали, но что поделаешь, если я привыкла называть вещи своими именами. В общем, провести сутки в одном номере и не передраться до кровавых ссадин – это тоже своеобразный подвиг для нас, но поскольку все мы были девушками серьезными и взрослыми, мы выдержали. Назавтра после обеда, где-то около трех мы сидели в бане замотанные в простыни и поднимали стаканы за нас.

– За большую четверку! За нас, таких красивых и умных. – Мы согласно закивали и выпили. Дальше все вернулось на круги своя. Как-то так получается, что когда собирается кампания, в которой есть больше одной женщины, разговор всегда переходит к двум темам: как похудеть и про мужиков. Причем я бы сказала, что темы эти – две стороны одной медали, но коллектив не был со мной согласен.

– Ну как же? Что в этом общего?

– Мы худеем, чтобы словить мужика, – заявляла я.

– Ну конечно. Я худею, чтобы прежде всего нравиться самой себе, – утверждала Марго.

– Мужикам на вес наплевать, – уверяла нас Даша.

– Почему это?

– Мой муж с таким удовольствием щупает меня за жир, – ухмыльнулась она, – и вообще, если верить его рукам, то задница – главное достоинство, которым я владею. А она у меня, сами знаете, не из маленьких.

– Да уж, – вздыхали мы и задумывались каждая о своей заднице.

– А ты как считаешь, зачем худеть? – спросила я у Алинки.

– Худеть я не буду. Меня и так любят, – отмахнулась она и пошла строить глазки бармену из банного бара.

– Конечно, что за проблемы, если она готова отдаться кому угодно.

– Одно условие – наличие у объекта в штанах прибора, – расхохоталась я и предложила всем не мешать Алине устраивать свое женское счастье и пойти париться.

– Не вопрос, – согласился коллектив и мы забурились в парилку. Парилка тут знатная. Чудная рубленая баня, настоящая русская печь. Широченные деревянные полати, стойкий аромат то ли дуба, то ли березы. Лепота.

– Вот почему в Москве не делают нормальные бани? – возмутилась Марго.

– А чем тебя сауны не устраивают?

– Да это как резиновая кукла. Все на месте, но любви нет. – Марго после пары стопок начала метать бессмертные цитаты.

– Кстати, Лариска, а когда ты уже замуж выйдешь?

– Тебе что, водка не в то горло попала? – возмутилась я. О замужестве я не думала и думать пока вроде бы не желала, так что Дашкин вопрос мне не понравился.

– Ну а что? Тебе двадцать пять, работа есть, перспективы радужные. Сколько же ты карьеру собираешься делать?

– А чего ты к Марго вон не пристаешь или к Алине? – возмутилась я.

– С Марго совсем другой случай, – отбрила меня Дашка. Из бара вернулась расстроенная Алина и все с восторгом принялись прочить мне судьбу старой девы и страшные муки одиночества.

– Вы так говорите, словно бы ко мне очередь из женихов выстроилась, а я только и делаю, что их отваживаю.

– А я тебе как психолог говорю, что пока ты сама не захочешь замуж выйти, никто и не предложит.

– А ты вот скажи мне, психолог, как единственная замужняя среди нас дама. Ты сама сильно счастлива? А, Дашк?

– Я? – она икнула и задумалась. – Ну а как же? Конечно, счастлива.

– Да? И это ты от счастья своего немерянного каждый отпуск проводишь в Турции или Египте?

– Ай-яй-яй. Замужняя женщина, а ведь такое там вытворяешь! – кивнула довольная начатой темой Аля.

– Измена разрушает брак! – внесла свою лепту в заклевывание Даши я.

– Перестаньте, девки. Это же моя трагедия! – попыталась разрыдаться она. Но я налила всем по стопке и рыдания отложили. Трагедия Дашки состояла в том, что при всех своих высоких моральных достоинствах муж едва дорос ей до плеча. Маленький и субтильный, он очень радовал ее как личность, но совершенно не возбуждал в постели. Она мужественно терпела всю зиму, но по весне каждый раз начинала метаться и пытаться развестись, пока не уезжала в отпуск, где за пару недель добирала любви мускулистых загорелых красавцев. Этой инъекции хватало обычно до осени, и тогда она брала вторую пару недель отпуска. Так они с ее Георгием и жили. А поскольку сейчас была весна, а в отпуск она еще не ездила, трагедия стояла перед ней во всей красе.

– А нечего меня замуж гнать. За кого мне идти? – продолжила я.

– Да ты после своей волосатой обезьяны вообще никого не видишь.

– Не смей обижать моего Аганесова. Он как-никак мой шеф.

– И что? Вы разошлись больше года назад. Все давно быльем поросло.

– Что именно поросло?

– Не ерничай. Неужели легко без любви?

– Ну почему без любви? – возразила я. И в самом деле. Во-первых, после интеллигентного, но ненасытного Рафика мне требовался большой перерыв для восстановления. Во-вторых, я время от времени встречалась с одним влюбленным в меня мальчиком. Мы познакомились в юридической академии около полугода назад. Я пришла туда узнать, что надо сдавать в коллегии адвокатов, а он как раз с этот день сдавал криминологию. Он выскочил из класса и взвизгнул так, как орут индейцы, когда сдерут с кого-нибудь скальп. Я улыбнулась и спросила:

– Пять?

– Три! – гордо ответил он. – Но и это чудо!

– Молодец. – Одобрила я. И вроде бы ничего я такого не планировала, однако через полчаса мы с ним сидели в кабачке неподалеку и пили кофе.

– Сережа, – представился он.

– Лариса Дмитриевна, – представилась я, после чего он посерьезнел и принялся целовать мне руки. Вечером того же дня он проводил меня до дому, а назавтра мы с ним уже целовались в каком-то кинотеатре. Романтика. Он даже хотел на мне жениться.

– У нас будет двое детей. Ты не против? – спрашивал он. Но я не обольщалась. Фамилия этого Сережи заканчивалась на «енко», еще пару лет назад он протирал штаны в одиннадцатом классе Харьковской школы на Украине. Так что перспектива жениться на юристе с автомобилем из Москвы могла быть и не связана напрямую с его большим и светлым чувством. Хотя…Он обаятелен, я чертовски обаятельна. И, как говорится, ничто не препятствовало. Однако об этой связи я подругам не рассказывала, не считая ее серьезной. Он писал мне стихи и посылал их по СМС. Я улыбалась и писала очередное исковое заявление. Годы учебы в юридическом ВУЗе, а особенно последующая трудовая деятельность у Аганесова убедили меня в том, что брак – дело серьезное и к любви имеющее крайне отдаленное отношение. Первое же дело, которое мне поручили было связано с разводом. Пожилая пара, дорастившая своего отпрыска до отметки дееспособности, решила, что незачем проедать друг другу плешь и дальше. В этом вопросе у них было полное единение. А вот логичного и удобоваримого решения относительно дележа нажитого они найти не смогли. Супруга, очарованная напором и мужским обаянием Аганесова, решила поручить раздел имущества нам.

– Ларочка, составьте опись имущества, найдите свидетелей и выясните требования этого изверга, – бросил он мне через плечо и я впервые в жизни погрузилась в разборки разводящихся супругов. Таких скандалов и оскорблений я до той поры не слышала. А поскольку работа в направлении уголовного права меня с детства пугала, то разводы наряду с прочими гражданскими исками стали для меня нормой жизни. К слову сказать, та семья так и не смогла найти консенсуса. Пришлось около года вытрясать из мужа бабки наличными. А когда мы с судебными приставами забрали его автомобиль, он чуть не рыдал.

– Извините, девочки, но я даже не знаю, что должно произойти, чтобы я захотела замуж, – честно сказала я, а про себя подумала, что уж лучше встречаться со студентом раз в неделю, чем потом делить бензопилой мой ПЕЖО. Хотя он куплен до брака, делить не придется. Но вообще, штамп – взрывоопасная штука, с которой надо иметь дело только в крайних случаях.

– Да что тут непонятно. Должно произойти одно. Он должен быть богаче тебя настолько, чтобы от развода выиграла ты.

– А вот такого я еще не встретила. За все двадцать пять лет, – констатировала я.

– А Аганесов?

– А у Аганесова четверо детей.

– Ну и что? Надо было развести!

– Ну конечно. И потом жить в ожидании той, кто разведет меня с ним. И вообще, я не так стара, чтобы хвататься за соломинку. Будет еще на нашей улице праздник, – заявила я и почувствовала, что две стандартные темы для обсуждения на женских посиделках меня достали. Я предложила пойти и обмыть колесики моей личной, не обремененной совместной семейной собственностью машине. Дальнейшее мы все помним с трудом. Остатки водки мы вылили на колеса, а потом мы пошли в бар. Кажется, я стояла под оленьими рогами, а Дашка фотографировала меня. Алина с нами в номере не ночевала. Не уверена, что она ночевала в пансионате, так как вновь мы увидели ее только после обеда. Практически перед отъездом она вернулась заспанная, с размазанной тушью, но очень счастливая. А об остальном говорил счет. Когда я его увидела, чуть там же и не кончилась. В конце концов я, как начинающий адвокат, обремененный кредитом да еще и без мужа, резко потребовала от подруг участия в оплате. После долгих воплей они покорились моей профессиональной логике и достали кошельки. Правда, Алина только пообещала заплатить, так как денег с собой у нее не оказалось.

– Знаю я тебя. Никогда не заплатишь. – Буркнула я, но она тряхнула головой и решила, что меня сейчас слушать – только нервы портить. Мы уехали домой. Моя мама встретила меня в прихожей, встревожено посмотрела на мое помятое лицо и повела меня кормить.

– Ну, как отдохнули?

– Отлично, – скривилась я, запивая анальгин компотом.

– А мужчины с вами были?

– Не волнуйся, не было, – по привычке утешила ее я.

– А я волнуюсь, что их никогда с вами нет, – вдруг прошипела мама и покраснела.

– То есть? – изумилась я.

– Я, доченька, знаешь ли, хочу внуков понянчить. Ты ж у меня одна.

– Да еще нанянчишься.

– Когда? – с тоской протянула она и затеребила полотенце.

– Ну…какие мои годы.

– Я знаю твои годы. Когда мне было двадцать пять, ты уже в садик пошла.

– Ты ж понимаешь, у меня карьера. Работа. И потом, хорошего мужика сейчас найти практически нереально.

– А ты будь повнимательней. Не требуй многого.

– Мама! – закричала я, чуть не подавившись сырником. Мама замолчала и ушла к себе. А я отправилась в свою девичью светлицу. Кровать, шкаф, в котором все перевернуто вверх дном. Письменный стол, на котором мирно сохнут прошлогодние огрызки. Ну и какая из меня жена? Я за всю долгую жизнь с мамулей даже компота варить не научилась. Что они от меня хотят?

Глава 2

На чужом горе…

На мое День Рождения никогда невозможно было собрать людей. Все детство я страдала от этого невыразимо и смертельно завидовала девочкам, у которых мамы и папы были людьми и родили их где-то в течение учебного года. На их даты нас сгоняли всем классом. Родители встречали нас в коридорах захламленных московских квартир, отбирали коробочки с подарками и принимались кормить свежеиспеченными пирогами с газировкой. Именинники устало разглядывали подарки, я с тоской пересчитывала их количество. Пятнадцать – двадцать коробок и кульков, не меньше.

– Вот бы мне так же, – вздыхала про себя я и шлепала домой. Моя дата икс пришлась на самую середину лета, на пятнадцатое июля. В лучшем случае я бывала в этот момент на даче. Тогда мама давала добро на созыв всех дачных ребятишек и мы весело гонялись друг за другом по моему участку весь день напролет. До сих пор у меня на даче висят подаренные таким образом доска для разделки овощей, книга «Темино детство» про одного скучного революционного мальчика и куча б/у детской посудки. На дачах никто не напрягался дарить нормальные подарки. Меня это не слишком смущало. Подарки мне дарили папа с мамой. Хуже было, когда праздник отмечали в Москве. Пятнадцатого июля в городе было шаром покати, просто-таки ни одного одноклассника. Папа брал меня за руку и вел в парк с аттракционами. Я до одурения кружилась на цепочной карусели, набивала пузо мороженым и требовала продолжения банкета. Однако самым поганым был третий вариант пресловутого торжества. Моя мамочка, женщина весьма интеллигентная и терпеливая, была родом из некоего городка Малоярославца. Город по названию, он фактически являлся деревней в полном смысле этого слова. И по сей день эта цитадель экологии и домостроя кишит нашими родственниками разной степени близости. Поэтому каждое лето в разные периоды меня отправляли отдыхать то к бабушке Шуре, маминой маме, то к бабушке Кате, сестре маминой мамы, то еще кому. Разница была невелика, ибо все они жили на одной и той же улице. Я играла с деревенскими оболтусами в орлянку, они презирали меня как «городскую» и всячески издевались. И очень часто, примерно раз в два-три года очередной юбилей приходился на период моей ссылки к родне. Тогда съезжалась вся деревня, мне дарили от всех какую-нибудь уродливую куклу, сажали напротив самодельного торта Наполеона с соответствующим количеством свечей, смотрели и умилялись.

– Да…

– Как дети растут.

– А ведь вот еще вчера была такой крошкой.

– Ну-ка я тебя поцелую, – расчувствовавшись, баба Шура крепко прижимала меня к себе и слюнявила до тех пор, пока кто-нибудь еще не испытывал желания «потискать такую крошку». В эти моменты я мечтала праздновать день рождения в полном одиночестве. До сих пор не понимаю, как в подобном коллективе могла появиться и вырасти тихая семейная мамочка. А вот компоты были Малоярославской фишкой. За месяц житья в каморке второго этажа русской избы бабы Шуры я напивалась его на весь год. Странно, но он никогда не надоедал мне, как и вареная картошка с маслом, луком, зеленью и селедкой.

Что касается дней рождения, то особенно противно было смотреть, как за праздничным столом своевольно и по-хозяйски расположились деревенские мальчишки, те самые, что дразнили меня и дергали за все, за что могли уцепиться. Ели салаты, Наполеон и пироги. И строили мне страшные рожи, напоминая, что праздник кончится и начнутся будни.

– Уж мы тогда оторвемся, – смеялись их глаза.

– С праздником, желаем счастья, – говорили их наглые рты и плевались семечками. Я их игнорировала сколько могла, но поскольку от природы была наделена изобретательностью и сообразительностью, то не оставалась в долгу и строила каверзы как могла. Самой удачной за все мое детство была кража одежды у купающихся. Банально, конечно, но приятно было смотреть, как стайка смущенных и дезориентированных малышей, потеряв всю свою агрессивность бежала по кустам от речки до самой деревни. Конечно, на такое я одна бы не решилась, но был у меня в Малоярославце верный боевой друг, единственная отрада. Его звали Пашей, он был моим не то троюродным, не то четвероюродным дядей.

– Он тебе не кровная родня. Это новой жены сводного брата нашего дяди Сережи сын от первого брака, – объяснила баба Катя, хотя понятнее мне не стало. Мои математические таланты оказались не в состоянии соединить всю цепь воедино. Но поскольку даже сам дядя Сережа для меня был родней весьма отдаленной, установить нашу с Пашкой родственную связь представлялось невозможным.

Правильно говорят, что дружба рождается не на крови, а на сердце. Сколько я помню себя в деревне, столько я помню себя вместе с ним. И конечно, мы не только занимались кражами одежды моих обидчиков. Мы собирали вместе грибы, купались, в дождь сидели на чердаке и мечтали как будем вместе… версии менялись. То вместе учиться, то вместе ходить в походы по тайге, то работать. Ничего мы вместе делать не стали, но воспоминания друг о друге оставили самые приятные. С тех пор как я закончила школу, я была в Малоярославце всего два-три раза. Видела тех самых деревенских мальчишек, которые лузгали семечки. Теперь они работают в колхозе, все попереженились и по-прежнему вечерами собираются на лавочках на улице, только теперь уже пьют водку и лузгают семечками как закуской. Пашка Мелков женился и уехал куда-то к жене в Серпухов. Теперь работает водителем на Газели, перевозит стройматериалы.

– А ведь умный был парнишка, мог бы далеко пойти. Как и ты, – вздохнула баба Шура, рассказав мне все, что про него знала. Я приехала к ней впервые за четыре года и вид моего кровавого Пежо вкупе со страшным словом «адвокат» потрясли старушку. Она долго ходила вокруг чуда враждебной техники, не решаясь притронуться даже пальцем. Потом с уважением посмотрела на меня и промолвила:

– Нынче не то что давеча. Экие времена.

– Понятное дело, – кивнула я и пошла пройтись по лесу. Ужасно люблю гулять по лесу и не боюсь ничего. С детства угрюмая темень деревьев и заросли колючего кустарника казались мне куда более безопасными нежели общество иных людей. Я шла и вспоминала прошедшие в этих лесах мои юные годы и думала в очередной раз, что ни за какие коврижки не согласилась поселиться тут навсегда. Пусть хоть тридцать раз чистый воздух. Хоть как в горах. Не хочу жить до ста лет, если придется смотреть на мир тупыми коровьими глазами и питаться молоком, от которого разит навозом и коровником. Из Москвы я ни ногой. В этом году мы с мамой были приглашены на свадьбу какой-то очередной племянницы. Обычно я пропускаю подобные мероприятия, у меня на них аллергия с детства. Однако в этот раз мамусе удалось меня уговорить. Она давила на ностальгию.

– Ведь бабушка-то не вечна. Вспомни, как она в детстве за тобой ходила.

– И что теперь? Ей охота и в молодости за мной походить? – отмахивалась я.

– Помрет, тебя не благословив, что делать будешь? – выдвинула контраргумент мама. Я призадумалась. Но не сдалась.

– Благословит-благословит. По электронной почте, – грубо вывернулась я и уже совсем было решила, что и на этот раз мне не придется петь «Ах эта свадьба, свадьба, свадьба пела и что-то там ела», но мама подготовилась основательно.

– А там Паша будет. Представляешь, Ларочка, как вам будет интересно посмотреть друг на друга.

– А надолго? – начала проламываться я.

– Да нет, всего на три дня, – залепетала она и принялась мне обещать что машину потом она сама помоет, и что бензин оплатит, и что пирогов напечет.

– Я поняла, ты хочешь на Пежо прокатиться! – хлопнула я себя по коленке. То-то маман никак не отцепится. Это при ее-то природной интеллигентности. А что, это и правда аргумент. Поеду выпендрюсь перед всем честным народом. Пусть зеленеют. Эти деревенские мужланы ничего окромя тракторов и УАЗиков, в простонародье именуемых «козлами» и не видели.

– Интересно, Пашка привезет жену? – бросила куда-то в воздух я.

– Наверно, – равнодушно дернула плечами мама. Она своей цели достигла и дальнейшие мои моральные мучения были ей безразличны. И вот теперь я возвращалась из леса в бабы Шурин дом и кляла все на свете. Черт меня дернул согласиться приехать на эту тягомотину.

– Привет. Ну и кислое у тебя лицо. Мне тоже дико не хотелось переться в такую даль.

– Пашка! – воскликнула я, когда увидела, чья именно улыбающаяся физиономия пришпилена на тело взрослого, высокого как карандаш мужчины, шедшего мне навстречу по улице.

– Ларка! Как ты изменилась.

– Ты тоже. Тебя надо в Степы переоформлять.

– Поздно. И так уже все дети во дворе дразнятся, – рассмеялся он, а я подумала, что, пожалуй, преждевременно говорила, что надо валить. И как всегда в детстве словно читая мои мысли, Паша изрек.

– Я поначалу думал, что будет страшная скучища, а теперь даже рад, что я здесь. Когда мне показали на роскошную бибику и сказали, чья она, я определенно подумал, что уик-энд не будет напрасным.

– Только что я подумала тоже самое, – прыснула со смеху я. – И вообще согласилась сюда приехать, только когда узнала, что ты здесь будешь. Ты с женой?

– Нет. Она не захотела ехать в такую даль, – сказал он, а я увидела, как на его открытое улыбающееся лицо легла тень.

– Что-то не так? – спросила я на всякий случай, испытывая неземное удовольствие оттого, что после стольких лет мы не почувствовали себя чужими людьми. Мне, откровенно говоря, было совершенно все равно, что не так у него с женой. Как и все детство, я чувствовала его своей собственностью. Своей и больше ничьей.

– А, вот и они. Что я вам говорил, не успели оба приехать, как уже вместе откуда-то прутся, – забасил чуть подвыпивший дядя Сережа. Он имел право, именно его дочка выходила замуж сегодня. Если я ничего не напутала.

– Прям любовь, – поддал откуда-то незнакомый мне плюгавенький мужичонка. Поддал и уставился мне на грудь.

– Ларочка, одела бы ты платок, деточка. Простудишься, – подскочила баба Катя. Она явно пыталась закрыть чем-нибудь мое вызывающее декольте. Я рассмеялась. Родня начала стекаться, племянница Галя начала надевать белое платье из стопроцентного полиэстера, я начала думать, как бы мне все это пережить.

– Я буду рядом, – прошептал мне на ухо Павел. Прошептал чуть склонившись, так как оказалось, он выше меня четь ли не на полторы головы. Я расправила плечи. По-крайней мере, сегодня я буду рядом с красивым и молодым мужчиной, который смотрит на меня теплым и понимающим взглядом. Не так уж и мало.

Мы много ходили в тот день. Мы дошли до местного ЗАГСа, где долго звенели стаканами под выкрики «Горько» и предложения расписаться в книге актов гражданского состояния. Поскольку в ближайшие три дня мне не надо было садиться за руль, я решила расслабиться и весело хохотала, чокаясь с Пашей граненым стаканом, в который лили то дешевое шампанское, то какую-то местную политуру народного производства. Ее я старалась выливать, но иногда не успевала и выпивала.

– Лариса Дмитриевна, это не для дам, простите, – извинялся дядя Сережа. До церкви он еще извинялся. До церкви, где по традициям деревни Галю должны были обвенчать с ее суженым на веки вечные, надо было идти около сорока минут. Мы с Пашей смотрелись неплохо, так как не были обременены ни горячительным, ни закусками. Хуже всего пришлось невесте. Ей надо было изображать неземное счастье, прогуливаясь легким шагом по тридцатиградусной жаре в туфлях на десятисантиметровом каблуке, с фатой перед глазами и в полиэстеровом платье, с таким длинным шлейфом, что приходилось его поднимать, как в дамских платьях девятнадцатого века.

– Бедняжка, – не удержалась и прошептала я, когда Галя в очередной раз споткнулась.

– Да уж, бредятина, – прошипел мне Пашка в ответ и мы не сговариваясь прыснули.

– Ш-ш-ш, – зашипели родственники.

В церкви было прохладно, что радовало, и тесно, что огорчало. Я практически ничего не видела. Только дышала ладаном, крестилась в групповом порыве экстаза и ждала, когда же все закончится.

– Хочешь, я тебя к себе на плечи посажу? – прошептал мне на ухо склонившийся Павел.

– Зачем? – затупила я.

– Чтобы не пропустить шоу. А то у тебя места на галерке, – я расхохоталась в голос и тут же заткнула в себя этот смех. Я так и представила, как я сижу у Пашки на плечах, машу флажком с какой-нибудь церковной символикой и кричу:

– Горько-горько.

– Нет, спасибо, – чинно ответила я. – Лучше расскажи, что там происходит.

– Изволь, – улыбнулся он и начал зверски меня смешить, в лицах изображая таинство венчания, выражения лиц невесты, жениха (похожего на агнца, которого принесут в жертву) и батюшки, доброго неторопливого старика, с удовольствием отрабатывающего все положенные молитвы. К концу обряда я думала, что нас с Пашкой выведут вон. Как школьников за аморальное поведение. Но все обошлось и к вечеру мы с Павлом оказались за праздничным столом, на котором самогон закусывали селедкой и пирогами. Прямо как на моем дне рождения. Невеста была похожа на линялую тряпку, так она устала. У нее уже не было сил даже целоваться. А у жениха не было не только сил, но и желания. И самого жениха, в общем-то тоже не было. По старой русской традиции он напился и спал в углу на стульчике. Никого это не удивляло. Включая невесту. Меня это тоже не удивляло. Я поражалась, как два таких удивительно похожих, таких удивительно подходящих друг другу людей могли потеряться и не общаться все эти годы. Чем дальше. Тем становилось очевиднее, что мы с ним понимаем друг друга с полуслова. Мы с Пашей.

– Расскажи о своей работе, – сказал он, когда мы отсидели положенные часы празднества и собрались уйти. Самые главные старейшины рода напились и перестали интересоваться, как и на какие отметки мы окончили «восьмилетку». Школу тут называли только так, и никто не желал знать, что я отучилась все одиннадцать.

– И в институте училась? Надо же. А почему ты не замужем? – спрашивали меня все подряд, словно бы в институте только и делают, что подбирают женихов.

– Пока не спешу. Занимаюсь карьерой, – отбривала всех я, но мне никто не верил. Если женщина не замужем, значит никто не берет. Вернее, если баба не замужем… Понятие «женщина» у нас в Малоярославце почти не использовалось. Разве что: Женщина, вы на следующей остановке выходите? В таком контексте.

– А деток чего не заведешь? – набросились на меня дамы Лапины-Мелковы и сотоварищи. Я стала от ярости покрываться красными пятнами. Так и видела, как на следующий день по деревне будут говорить, что «в этой пигалице, видать, скрытый дефект. Вот никто и не берет, несмотря на автомобиль. А может, вообще чем-то больна».

– Хочешь погулять? – спросил Паша. Я обрадовано кивнула, посмотрела через стол на орущую толпу родни и быстренько ретировалась.

– Куда пойдем? – спросила я, чувствуя странные приливы удовольствия при взгляде на Павла.

– Куда скажешь. Хочешь, пошли к реке.

– Будем купаться? – встрепенулась я. Совсем не подумав о жаре, я не взяла купальника, о чем теперь страшно пожалела.

– Я бы с удовольствием. Только я без плавок. Ты не упадешь в обморок при виде голого мужчины? – спросил он и посмотрел на меня так, что я чуть тут же не упала в этот самый обморок. Посмотрел на меня взглядом в котором читалось, что между нами возможно все.

– А ты как. Переносишь темнеющие на фоне вечерней воды контуры голого женского тела? – с вызовом спросила я. Он кивнул и поцеловал меня.

– А как же…

– Молчи, – сказал он и я замолчала. Действительно, бог с ней, с женой. Я же не замуж за него иду, а так, целуюсь и все. Я объяснилась со своей совестью, мельком подумала про студента Сережу и отдалась процессу. Ночь, алкогольные пары, взаимная приязнь сделали свое дело и мы целовались как сумасшедшие на берегу реки. Комары, байдарочники и местная молодежь сделали свое и не дали нам довершить наше грехопадение.

– Вот черт, я так давно тебя не видел, а эти уроды не дадут поговорить по-человечески, – злился Паша.

– Поговорить? – улыбалась я, приятно отметив, что у меня от этих «разговоров» начинают болеть губы.

– Я даже не представляю, как мог без тебя жить все это время.

– Я тоже, – сказала я, но про себя призналась, что о нем я на самом деле все это время не думала вовсе. Отметила так, просто, чтобы остаться внутри себя честной.

– Что же нам делать? – спросил он. Я подумала предложить ему на выбор любой из местных мотелей, но оказалось, что он имел в виду не это.

– Мы с женой удивительно плохо живем, – сказал он и замолчал. Я тоже молчала и думала о том, сколько мужчин рассказывают эту сказку случайно встретившейся молодой красивой женщине, чтобы примирить ее с существованием жены. Интересно, что дальше? Он живет с ней из чувства долга? Она чем-то больна и он не может вот так ее оставить? Или все это только ради ребенка? Кстати, у него есть какой-нибудь ребенок?

– У тебя есть дети?

– Да, – кивнул он и дальнейшая версия стала проясняться. – Ты все не так поняла.

– А как я поняла? – поинтересовалась я. Мое юридическое прошлое нещадно пичкало мозги циничными и холодными абстракциями. В конце концов мне это надоело. Я и не собиралась смотреть на Пашу как на кандидата в мужья. А если у меня есть возможность провести приятную ночь в обществе приятного мне (женатого) мужчины, то почему я должна эту ночь упускать, заботясь о благополучной семейной жизни какой-то неизвестной мне женщины.

– На самом деле моя жена совершенно в грош меня не ставит. С самого начала.

– Почему? – решилась наконец-то просто поинтересоваться проблемами старого друга я.

– Не знаю. Я ее никогда не любил, может поэтому. Сколько мы живем, она мне словно бы мстит за это.

– А зачем же…

– Затем. Так, легкий роман. Она – интересная женщина, врач, умеет себя подать. Я ей нравился, и она решила заполучить меня любой ценой.

– Идиотизм.

– Не говори. В общем, она забеременела.

– Понятно, – протянула я. Мелкий юридический черт внутри меня зашептал: «ну что я говорил! Ради ребенка!» Я его заткнула и прижалась к Пашиной груди покрепче.

– Я был против, говорил ей, что это безумие, что я к этому не готов. Но она ничего не слушала.

– Родила?

– Да, – угрюмо кивнул он.

– Кого?

– Дочку. Ксению. Самое ужасное, что я ее люблю, очень люблю. И никак не могу бросить.

– Ясное дело. Но ведь так тоже невозможно, – решила подыграть ему я.

– Теперь это совершенно очевидно.

– Почему? – внутри меня все замерло в предвкушении.

– Потому что я встретил тебя, – он снова посмотрел мне в глаза и я увидела в них такую боль, что мне стало страшно за себя и за него. И так как-то жутковато и сладко от предчувствия сильного чувства, которого у меня давным-давно не было. И черт с ней, с женой. В конце концов, еще раз повторю как молитву. Я же ведь не собираюсь рушить ей семью. Тем более если она сама его так привязала без любви.

– А сколько лет дочке, – перевела я тему, стараясь потянуть и эту ночь, и этот миг жизни, нежданно-негаданно обвалившийся на мою голову.

– Двенадцать лет.

– Красивая?

– В мать, – с горечью добавил он.

– Что-то не так?

– Не так. Она ее воспитала в нелюбви ко мне. Дочь точно также теперь меня не замечает. Слова доброго не скажет и смотрит на меня материнскими глазами. Мне так больно, что я… – Он опустил лицо в ладони и застыл. Я не знала, что мне делать. Тихонько гладила его по волосам, так же как в детстве, и молчала.

– Извини, я не хотел срываться.

– Ничего, – тоном заботливой мамочки прощебетала я.

– Сегодня, когда я увидел тебя, я понял, что всегда тебя искал во всех женщинах моей жизни. Во всех лицах я хотел видеть только твое. Всегда, когда я кого-то обнимал, я обнимал тебя. И вот я тебя встретил, и ты еще прекраснее, сильнее и чище, чем я представлял себе. И я бы хотел бросить к твоим ногам весь мир, но не могу. Не могу по собственной дури.

– Ну что ты, – вырвалось у меня. Он вскочил и стоял такой нелепый и такой милый, эдакий неуклюжий карандаш. Длиннющий и худущий, с красивым мужским лицом, чуть подслеповато щурит глаза, пытаясь разглядеть в сумраке меня. Взъерошенный и возбужденный.

– Прости. Оказалось, что мне нечего тебе предложить.

– Мне ничего и не нужно, – успокоила его я. – Сегодня, когда я увидела тебя, мне тоже показалось, что я нашла что-то очень родное и близкое, что и не надеялась никогда найти.

– Лара, ты не понимаешь, – глухо прорычал он. – Что ты со мной делаешь. Я потеряю остатки разума.

– И пусть, – усмехнулась я. В-общем, остатки разума мы, конечно же, потеряли. И теряли их все оставшиеся два дня. Мы теряли их в лесу, звонко отгоняя от самых нежных наших мест комаров. Мы совершенно потеряли разум, а также последний стыд в старой сторожке, о которой вспомнили случайно и которая на удачу еще не развалилась со времен нашего детства. А когда пришло время прощаться, нам не было ни капельки совестно. Только с родственниками было немного странно прощаться.

– Приезжай еще, Ларочка! – попросила баба Шура и вдруг расплакалась, когда я стояла у двери Пежо. Я тоже расплакалась, так как состояние мое было в высшей степени сентиментально.

– Благословляю, – крестила она меня вослед. А я, как только повернула на шоссе, сначала судорожно перебрала все самые запомнившиеся мне сцены. Особенно тщательно перебрала прощальную, когда уже утоливший так называемый любовный голод Павел нежно целовал меня куда придется и шептал:

– Ты так прекрасна, что у меня кружится голова. Вот ты сегодня уезжаешь, а я не верю.

– Я тоже не верю, – говорила я и мне было жутко хорошо.

– Я никогда не смогу тебя забыть, поэтому не буду даже и пытаться.

– В смысле? Зачем бы тебе меня забывать? – спросила я.

– Ты не отвиливай. Я надеюсь, ты понимаешь, что это был не просто пьяный секс на чужой свадьбе?

– Понимаю, – согласилась я. Действительно, что угодно, но не пьяный секс.

– Немедленно оставь мне свой номер телефона.

– Какого, – скокетничала я.

– Всех. Мобильных, домашних, спутниковых, рабочих. И адреса всех квартир, хаз, малин, явок и прочих мест, где я могу тебя застать, – его глаза смеялись.

– Так, начнем. Кремль, Куршавель, Волен….Что там еще, – мои глаза, видимо, смеялись тоже.

– Что у тебя с лицом? – вдруг вклинился в мой внутренний монолог мамин голос. Я стряхнула воспоминания и посмотрела не нее. Она сидела на соседнем, пассажирском сидении и смотрела на меня так озабоченно, словно сейчас примется проверять температуру.

– А что? – глупо переспросила я.

– У тебя с Пашей что-то было или нам показалось?

– Ну надо же! – восхитилась я, – это кому это нам?

– Мне и бабе Шуре.

– А, понятно. Старая сплетница в строю, – обозлилась я.

– Не обижайся, просто нам показалось.

– А если не показалось, что теперь?

– Но он же женат!

– А я нет, – выпалила я и с вызовом уставилась на мать.

– Доченька, если бы Паша даже и был свободен, я бы не была рада.

– Интересно, почему.

– Он мне не нравится.

– ПОЧЕМУ? – заорала, не контролируя себя я.

– Он не сделает тебя счастливой. Я так чувствую.

– Тогда понятно, – расслабилась я. В конце концов, ей никогда не нравились мои мальчишки. Дай ей волю, она отдаст меня за выпускника духовной семинарии. Я не вижу в этом ничего плохого, но согласитесь, не очень подходящая пара – батюшка из храма и уголовный адвокат с бульдожьей хваткой и кащеевой алчностью. И вообще, может быть Паша мне вовсе не позвонит. Тогда и проблем не будет, успокоила я себя. Сразу стало так легко и просто. Просто хорошие старые знакомые, просто прекрасный уик-энд.

Глава 3

Свое счастье…

Будни навалились на меня со все их очевидностью. Голова болела от необходимости работать. Нет слов, я люблю свою работу, но, наверное, если бы мне сказали, что я могу не работать, а кто-то добрый и щедрый сверху будет посыпать меня купюрами, я бы согласилась. А что? Это вовсе не значит, что я легла бы на диван и стала бы проводить время жизни, поедая картофельные чипсы у голубого экрана, стараясь предугадать очередной поворот тугой и неторопливой реки мексиканского сериала. Многие так и поступают, но не я. Я нашла бы себе другие занятия, поинтереснее. Я бы долго и тщательно ухаживала за собой. Я бы со вкусом, умом и смыслом покупала бы каждый свой наряд. А то сейчас я влетаю в магазин в перерыве между клиентами, хватаю первый приблизительно подходящий по фактуре костюмчик и несусь дальше выполнять Аганесов план. И вообще, стану рисовать, снимать кино, организовывать приемы… Да… Кто бы посыпал меня купюрами как перцем? Дураков нет, это понятно. Так что я встроилась в круговерть юридической рутины и практически забыла бы историю с Пашей, если бы он действительно не позвонил. Но он, как это ни странно, позвонил на следующий же день.

Лара, скажи, ты обо мне еще помнишь?

Конечно, – кивнула я, старательно вчитываясь в текст инструкции о порядке регистрации граждан на территории РФ. Я пыталась предположительно установить конституционность требований письменного согласия сособственников на регистрацию одного из них и конечно в мыслях у меня не было думать о Мелкове. Но все равно мне было приятно услышать его голос.

– А чем ты занята?

– Я… Э… Работаю.

– Ты в суде? – он явно был настроен поболтать, в отличие от меня.

– Да нет, готовлю один документ. А ты где?

– Я думаю о тебе. Не переставая. Я дома.

– В Серпухове?

– Угу. Мне тут очень-очень плохо без тебя. Когда увидимся?

– Я даже и не знаю, – протянула я. Паша был мне очень приятен, но втягиваться в долгий мучительный роман с женатым мужчиной я не собиралась.

– Я завтра повезу в Москву цемент. Могу потом заехать к тебе.

– Куда? – поинтересовалась я удивленно. ТО-то обрадуется моя мама.

– Куда скажешь, – отдал инициативу в мои руки он.

– Я могу, конечно, пригласить тебя к себе попить чайку. Моя мама обрадуется, я думаю. Только ты уверен, что именно этого хочешь, – отбрила я его. Пусть сам решает вопросы, если хочет волнующих отношений вдали от такой бесчувственной жены.

– Я тогда должен подумать, что делать, – задумался он. Я не возражала. – Но я обязательно что-нибудь придумаю.

– Ясно дело, – хмыкнула я и повесила трубку. До вечера никто не мешал мне дедуктировать относительно перспектив посудиться с паспортными службами Москвы. Однако что-то в голосе Павла показалось мне смутно знакомым. Так в сериалах моей мамы герои говорили, когда решались на что-нибудь великое. Я спокойно вернулась из офиса домой, выпила чаю и задумалась о перспективах Пашиного со мной романа. Студент меня задолбал. Хороших кандидатов в мужья вокруг нет ни единого. Если бы Паша был свободен, я однозначно рассматривала бы его в качестве жизненного шанса. Он красив, умен, в меру интеллигентен, насколько это вообще возможно для выходца из Малоярославца. Мы хорошо знаем и понимаем друг друга, мы нравимся друг другу. Нам хорошо в постели. Но у него жена и что самое плохое, любимая дочь. Я никак не могу стать на пути счастья ребенка. Правда, он говорил, что Ксюша к нему совершенно равнодушна, но, думаю, что утрировал. Что же мне с ним делать? Если он уже позвонил, значит перезвонит и еще.

– А почему бы тебе не закрутить с ним роман? – резонно спросила меня Дашка, когда я, не найдя сил решит дилемму, позвонила ей.

– Ну а как же совесть? – загрустила я.

– Причем здесь твоя совесть? Ты, что ли, жене будешь изменять?

– Нет, – тупо поддакнула я.

– Вот пусть твой Паша ею и мучается. Я поняла бы еще, если бы я была на твоем месте. Я каждый раз совестью мучаюсь.

– Ага. Но это сильно положения не спасает.

– Именно. Так что не пытайся обмануть инстинкты, – повела она итог и не без удовольствия отметила, что, слава Богу, теперь не одна она сред нас будет не без греха. Звонить Алине я не стала, ее ответ был мне и так очевиден.

– О чем речь? Он нравится тебе? Тогда вперед. – Алина вообще не поняла бы, над чем тут рассуждать. Марго же показала мне взгляд с другой стороны.

– Самый лучший расклад. Он с тобой спит, дарит тебе цветы и водит в кабаки, а носки с трусами, пепельницы с окурками и варку борщей ты оставляешь другой.

– Ты права, – кивнула я и подумала, что никому не обещала быть ангелом. До страшного суда еще далеко, а кушать хочется сейчас. Правда я подумала, что Паша с его профессией шофера вряд ли обеспечит мне бриллианты и рестораны, но мне показалось это такой мелочью, к которой и придираться-то – непростительная бестактность.

Назавтра Паша позвонил мне где-то в обед и предложил встретить около работы. Я не возражала и в шесть часов маячила перед подъездом, ожидая его Газель. Меня мучил вопрос, придется мне или нет кататься по городу на этом чуде отечественного автопрома или удастся уговорить Пашу поехать на моей машине.

– Какая ты солидная барышня, – восхитился он, увидев мой деловой костюм и не менее деловое выражение лица. Я не без удовольствия поцокала на каблуках перед ним и спросила:

– Что будем делать?

– А что бы ты хотела?

– Из чего выбирать? Ресторан, бар, стриптиз? – пошутила я.

– Прогулка по городу, ужин на двоих в квартире одного моего хорошего знакомого, ночь со мной там же. Как тебе такой план? – он притянул меня к себе и поцеловал, обхватив лицо ладонями. Я почувствовала себя глупой и счастливой одновременно.

– Принимается, – решила я и мы поехали. На обеих машинах через весь город в какое-то странное место под названием Бусиново. На северной окраине столицы располагался район, содержащий в себе несколько жилых домов и огромные трубы ТЕЦ. В небе клубились пары воды. Они срастались в клочкастые низкие облака и оседали на землю мелкой водяной взвесью. Наверное, в этом месте было сыро в самую солнечную летнюю погоду. И лица аборигенов выражали одновременно терпение и муку.

– Это вот тот дом, – махнул в сторону серой от времени шестнадцатиэтажной башни.

– Слава Богу, а то находиться на здешней улице мне совершенно не хочется.

– Да уж, неприятное место. Но для меня главное, что ты рядом! – Он сжал мою ладонь и мы вошли в подъезд. Дальнейшие события обрушились на меня со стремительностью снежной лавины в горах. Я была готова к чему угодно, но только не к тому, что произошло в действительности. Не первый день живя на свете и хорошо зная особенности и повадки племени под названием «мужчины», я допускала и простой секс в командировках из Серпухова в Москву, и красивый, бодрящий как ледяная кола, роман с обещаниями, которых никто никогда не исполняет, с подарками, которые оставляют приятные воспоминания. Возможно даже и долгую нежную дружбу с налетом эротики, но только не это. Паша, по-прежнему проникновенно глядя мне в глаза, перевернулся на чужом скрипучем диване и сказал:

– Ты знаешь, я действительно не могу без тебя. Совсем.

– Я тоже.

– Ты можешь, я вижу, – меланхолично поглаживая мою грудь стенал он.

– Нет же, я тоже очень, очень тебя люблю, – убедительно скандировала я, сама начиная в это верить. Вот тут он меня и огорошил.

– Я обо всем поговорил с женой.

– О чем? – поперхнулась слюной и истерично закашлялась я.

– О нас с тобой. Что я люблю и всегда любил только тебя. И что теперь я никак не могу остаться с ней.

– Ты уверен? – выдавила я из себя. Я никак не была готова к такому повороту. Полностью лишенная привычных ориентиров, я понеслась по воле мутных бурлящих волн.

– Что ты, абсолютно. Я все время думаю только о тебе. Но только…

– Что?

– Ты-то действительно уверена, что меня любишь? Ты говорила серьезно? – спросил он и принялся целовать меня в шею. Уверена ли я? Да черт его знает. Он хороший парень, но если вдуматься хорошенько, то я его совсем не знаю. Только то, что он отлично целуется и что в детстве не дергал меня за волосы.

– Люблю, – выдохнула я, испытывая жуткое чувство неловкости, непонятно почему.

– Я хочу быть с тобой всегда и везде. Жить одной жизнью, с этого дня и до самой старости. Хочу решать все твои проблемы, рожать с тобой детей и вместе водить их в школу.

– Я тоже, – скорее по инерции шептала я. Голова кружилась от его поцелуев.

– Я бросил жену. Ты понимаешь, что я ради тебя оставил все?

– Понимаю, – на самом деле я совершенно ничего не понимала. Как он мог так все решить. А дочь? А работа?

– А дочь? Как она? А работа?

– Дочери я не нужен, я рассказывал тебе. А работа? Так и здесь, в Москве, работы полно. Найду что-нибудь.

– А где ты будешь жить? – чуть было не сорвалось с моего языка, как вдруг, глядя в его глаза, я осознала, что он уверен, что мы с ним будем жить вместе. Последние остатки башни у меня сорвало. Никогда я еще не встречала мужчину, который с такой готовностью и с таким чувством ни бросал к моим ногам всю свою жизнь. Разве я могла этого не оценить? Разве выпал бы мне в жизни еще один шанс? Позднее, когда я рассказала Марго и Дашке, как так получилось, что я снимаю маленькую однокомнатную квартиру на Петровско-Разумовской, они согласились, что устоять под таким напором практически невозможно.

– Интересно, а он спросил у тебя, желаешь ли ты таких жертв? – поинтересовалась Марго, задетая красотой момента.

– Ну… как бы сказать…

– Прямо.

– Прямо нет. Но я дала ему понять, что люблю его.

– И что? – не унималась Марго, – если ты его так скажем, любишь, сразу надо все бросать и кидаться в омут семейного быта?

– Не знаю. А что мне было делать?

– Надо было спокойно и с достоинством попросить время подумать.

– Ага. И отказаться, – передразнила менторский тон Марго Дашка.

– Может быть. А теперь тебе придется безо всякого медового месяца переходить к семейным будням. Тебе еще не звонила его жена?

– Нет, – слукавила я. На тот момент мы жили вместе уже месяц. Не могу сказать, что новая жизнь была похожа на сказку. После памятной ночи в Бусиново я приехала с Пашей домой и сказала маме с папой, что мы с ним любим друг друга и будем жить вместе. Случился первый скандал.

– Пусть этот проходимец выйдет, я ходу поговорить со своей дочерью, – пророкотал папа.

– При всем уважении к вам, если я выйду, она выйдет вместе со мной, – отбрил папулю Паша. Тот побледнел так, что я перепугалась и принялась прыгать вокруг него и щебетать о том, как я его люблю и как все будет хорошо. Мама сидела с грустным видом человека, который давно предвидел мой несчастный финал, но сделать ничего не смог.

– Зачем тебе это, дочка? – спросила она меня. Я промолчала, так как и сама до конца не понимала, зачем мне это. В конце концов Паша отвоевал право пересидеть в доме моих родителей пару недель, пока мы с ним не снимем квартиры. Он вытащил из газели сумку, набитую какими-то штанами, книгами и запчастями к Газели и занес ко мне в комнату. Глядя, как он располагается на моей кровати, я чуть было не сдала назад и не попросила его вернуться к жене. У меня перед глазами встала Дашка. Пьяная, вся в слезах и с вечным вопросом: почему вы не дали мне тогда от него уйти? Тогда – это еще в институте. Дашка поняла, что муж ей на фиг не нужен, но родственники, подруги (то есть мы) и главным образом ребенок, не позволили ей тут же разрубить этот узел. Я вдруг испугалась повторить ее судьбу.

– Иди ко мне, – притянул меня по-мужски, собственнически Паша, и все сомнения вылетели из моей башки.

Наутро я должна была идти на работу. С чугунной головой, с заспанными красными глазами я вяло перебирала бумажки в офисе и отвратительно сухо общалась с клиентами. Мысли в голове крутились самые разные. Как Паша собирается здесь жить? На что? И где, собственно говоря? Если он ушел из-за меня от жены, я невольно получаюсь ответственной за сложившуюся ситуацию. Или нет?

– Во сколько ты заканчиваешь? – ворвался в мое сознание его голос из мобильной трубки.

– В шесть, – ответила я.

– Я за тобой заеду.

– Я на машине.

– Ах да. Тогда я буду без нее, – вышел из положения он. В шесть он стоял и подпирал стену моего офиса. Мы поехали домой. Ехали молча, словно бы нам и не о чем было поговорить. Я поглядывала на него, слегка отводя глаза от дороги. Он казался мне красивым и растерянным. Мы ехали домой. Я со своим мужем еду домой, сейчас мы зайдем в магазин и приготовим вместе ужин. Потом можно прогуляться и поговорить. И так каждый день. Разве не мечта? Разве не о таком я мечтаю уже давно?

– О чем ты думаешь? – нарушил молчание он.

– О тебе, – честно ответила я. – О наших отношениях, о том, что с нами будет.

– Хочешь поговорить об этом?

– Можно, – кивнула я, разворачиваясь под стрелку на светофоре, – только не сейчас. Дома.

– Дома так дома, – он нежно погладил меня по волосам. С кем еще я так откровенно могла бы говорить? А может, это и вправду мой шанс? Конечно, придется как-то налаживать отношения с родителями, но как говорится, стерпится-слюбится. И надо решить с разводом, раз уж он фактически уже ушел ко мне. Господи, как все быстро произошло, и как необратимы перемены. Аж дух захватывает.

– Я хотел приготовить что-нибудь на ужин. Что бы ты хотела? – мы стояли в магазине перед домом.

– Я… А что ты умеешь?

– Вообще-то я почти профессиональный повар, – он улыбнулся.

Как это? Когда ты успел и где? Кто тебя учил?

– Сколько вопросов. Давай так. Я приготовлю то, что сам сочту подходящим, а ты оценишь.

– Согласна, – посмотрела я на него сверху вниз, как смотрят на прислугу. Он засмеялся и притянул меня к себе. Я уж и не помнила, когда я столько целовалась. Через пару часов я, просто в восторге от такой заботы, сидела перед красиво сервированным столом, на котором дымилось какое-то сложное блюдо из мяса. Я не сильный любитель мяса, но получилось и вправду вкусно. Я подумала, что мне случайно на распродаже счастья выдали главный лот дня.

– Итак, поговорим? О чем?

– О том, как мы будем жить. О том, что произошло. Я все еще не могу привыкнуть, не до конца понимаю.

– Чего? Что я люблю тебя?

– Это я допускаю. Но…

– Я люблю тебя настолько, что готов отдать тебе все. Я оставил жену и поверь, ни на секунду не пожалел. Все, что может сделать меня счастливым – это твоя любовь.

– Но как именно мы будем жить? У меня дома? Это тяжело для моих родителей, а я их очень люблю.

– Я понимаю, – он опустил голову, – мне бы не хотелось сразу портить нашу чудесную сказку прозой жизни, но ты права. Обо всем этом надо поговорить.

– Ведь все не так уж и просто. Ты приехал практически без вещей. И как твоя работа?

– Ее я тоже оставил. Все равно это была поганая работа.

– Почему? – не поняла я. Странное чувство у меня вдруг возникло. Я подумала, как мог он жить такой жизнью, в которой все так погано. Как можно было терпеть поганую жизнь столько лет. А если бы он не встретил меня? И что, это все он терпел только ради ребенка, который тоже относился к нему погано?

– Это сложно понять, но я чувствую, что теперь, когда у меня есть ты, я смогу перевернуть всю жизнь. Я займусь тем, о чем мечтал всю жизнь. Я совсем не желаю всю жизнь работать шофером, живя рядом с такой девушкой как ты.

– Понятно. А какая у тебя мечта? – полюбопытствовала я.

– Я хочу быть дизайнером. Строит красивые дома, квартиры. Как ты думаешь, у меня может получиться? Только не смейся, ведь твоя мечта быть адвокатом когда-то тоже была только мечтой.

– Ну конечно у тебя все получится! – бросилась оказывать ему моральную поддержку я. Мы плавно перешли к любви, потом действительно пошли гулять и долго, до самой ночи вели сложные закодированные разговоры о будущем, настоящем и о нашей любви. Конечно, нам не будет просто. И право на счастье придется заработать. Для начала надо снять квартиру, чтобы не мозолить глаза моим родителям. Надо подыскать Паше в Москве какую-нибудь работу, чтобы он смог оплачивать текущие расходы. Пока этого не произошло, мне придется оплачивать квартиру своими деньгами (что меня весьма сильно покоробило, но чего только не сделаешь ради любви), которые он потом отдаст мне. Надо найти курсы дизайнеров, куда он срочно пойдет учиться, чтобы как можно быстрее воплотить в жизнь свою мечту.

– Ты согласна? – спрашивал он, заглядывая мне в глаза. Я кивала, хотя на самом деле в моей душе плескались волны отрицательных эмоций. Мне срочно приходилось перестраивать свои представления о настоящей любви под конкретно этого мужчину, который всем был хорош и очень нравился мне, но ради которого мне надо будет тратить свои кровно заработанные денежки на совершенно ненужную мне квартиру. И, откровенно говоря, неизвестно, когда он сможет зарабатывать столько, чтобы я снова смогла на свои деньги покупать дорогие тряпки и летать в Египет с Дашкой. И отпустит ли он меня теперь куда-нибудь одну?

– Что тебя огорчает? – он явно по моему лицу понял, что я расстроена.

– Я боюсь, что моих денег не хватит на все.

– Ах, ты об этом. Слушай, я нормальный мужик, я люблю тебя. И все мои деньги будут твоими. Только сейчас помоги мне немного встать на ноги, и я потом всегда буду помнить об этом.

– Конечно, дорогой. Ведь мы любим друг друга. Какие между нами могут быть счеты! – устыдившись своей беспардонной алчности, запищала я.

Через неделю я впервые возвращалась с работы в малюсенькую однушку на первом этаже пятиэтажки в отдаленном от метро Петровско-Разумовская районе. Слава Богу, у меня была машина, а вот простым гражданам там приходилось выстаивать в автобусах по сорок минут до метро и там еще долго плестись в вагонах самой длинной и перегруженной ветки метрополитена. Паши еще не было дома, он поехал к какому-то своему знакомому договариваться насчет работы. Я побродила по картонно-бетонной клетке, посмотрела в низкие окна на темные ветви деревьев и села на кухне пить чай. Стены в моем новом доме были оклеены старыми выцветшими обоями. Паркетная доска рассохлась и скрипела при каждом шаге. А еще оказалось, что на кухне прекрасно слышно голоса всех соседей по всему стояку. Если кто-то из них курил, то запах дыма заполонял мою кухню так, что табаком начинали пахнуть все вещи на мне.

– Откровенно говоря, мне все это не очень нравится, – проговорила я в какой-то пустой тишине.

– Откровенно говоря, я не понимаю, как проживу здесь даже и три дня. – проговорила я. Паша сказал, что мы должны экономить, так как платить кучу денег просто за право жить в чьей-то чужой квартире – глупо. Уж лучше копить на свою. Я была с ним согласна, но жить в ТАКИХ условиях… Я захотела услышать чей-нибудь родной голос и подошла к старенькому телефонному аппарату. Внезапно он громко и тревожно зазвонил. Я похолодела, как в фильмах – триллерах, осторожно подошла ближе и взяла трубку.

– Алло? – раздался незнакомый женский голос с той стороны.

– Да, – выдохнула я.

– А Пашу можно? – осторожно поинтересовалась женщина. Я удивилась. Мы здесь первый день, я была уверена, что она ошиблась номером.

– Мелкова? – глупейше переспросила я.

– Естественно. – Женщина перестала говорить как вежливая незнакомка и включила в голосе сталь.

– А его нет.

– Вы Лариса?

– А вы? – снова переспросила я.

– А вы не догадываетесь? – почти грубо рявкнула она. Я догадалась.

– Откуда у вас этот номер?

– Какая разница? Он вчера дал его родителям, а они мне. Вы в курсе, между прочим, что все наши надеются, что это временное помутнение закончится и он образумится.

– Не в курсе, – словно конклюдентный аппарат с кофе, отрапортовала я.

– А вы знаете, что у нас дочь? Она плачет уже две недели.

– Он сказал, что вам на него наплевать, – пролепетала я. Я вообще не понимала, чего говорить. Первый раз в жизни я разговаривала с абсолютно чужой и безразличной мне женщиной, с которой, как получалось, я не поделила мужчину. К этому разговору я не была готова.

– Я не знаю, что он вам сказал, но допускаю, что мог наплести все, что угодно. Мы прекрасно жили, у нас прекрасная дочь. Он, конечно, обаятельный парень, но между прочим далеко не главный приз. Что вы в нем нашли?

– А вы? – решила обороняться наступая, я.

– Я его люблю, – четко и резко отбрила меня она. Причем мне даже не пришло в голову выкрикнуть: «Ну и что, я тоже». – Я люблю его таким, какой он есть на самом деле, со всеми его недостатками. О которых вы, Лариса, пока даже не знаете.

– А какие у него недостатки? – поинтересовалась я.

– Он мечтателен, склонен к идеализации. Его всю жизнь шатает, он не в состоянии довести до конца ни одного дела. Ответственность для него – тайна за семью печатями. Если бы нашу семью пришлось кормить ему, мы бы давно померли с голоду.

– Вот именно потому, что вы так о нем думаете, он теперь со мной, а не с вами. Вы никогда не давали ему шанса вырасти. Теперь я точно это поняла, – выкрикнула я. Все во мне возмущалось, когда эта…жена говорила о моем Паше, который не побоялся все бросить ради любви ко мне, как о неразумном ребенке.

– Да у него была тысяча шансов. Вы влюблены, по-видимому, и не желаете слышать очевидного. Я у вас естественно буду самой плохой. Так вы на полном серьезе решили жить с моим мужем.

– Он от вас ушел. Он больше не ваш.

– Ну и ладно, – каким-то отрешенным и немного усталым голосом остановила мой пыл она. – Решили – ваше дело. Я только предупредила из человеколюбия. Я хорошо его знаю, слышала про ваш ПЕЖО. Вы ведь кажется, адвокат?

– И что? – возмутилась я.

– Он просто почуял, что с вами ему будет теплее и выгоднее, чем со мной. И конечно, Москва не то что Серпухов.

– Это просто несправедливо, так говорить.

– Да бросьте. Ну да жизнь покажет. Однако раз вы такой поворот судьбы мне устроили, то, по крайней мере, отдайте мне машину.

– Я? – чуть не задохнулась от обалдения я. Она что, требует выкуп за мужа? Мой ПЕЖО?

– Да не вы, причем тут вы. Вы наслаждайтесь. Пусть Паша отдаст завтра утром ключи моему шоферу Денису. Он знает его.

– Ключи от чего? – продолжала не понимать я.

– От Газели. От моей Газели. Окей?

– Окей, – пролепетала я. Я как-то и забыла про то, что Газель – совместное имущество. Значит, теперь Паша останется и без машины. Что же он будет делать, на что мы будем с ним жить?

– Алиментов я не прошу, понимаю, что у него ничего нет. И передайте ему, что пока еще я готова некоторое время принять его обратно. Но если мне удастся как-то по другому решить вопрос, потом пусть не плачет.

– Этого я передавать не буду.

– Ваше дело. Значит, завтра Денис подъедет к вам на Петровско-Разумовскую за машиной. Счастья желать не буду, просто никакого желания.

– Мне от вас никаких пожеланий не надо. Машину вашу получите. Все. Не звоните сюда больше, – я швырнула трубку и посмотрела на себя в зеркало. Раскрасневшаяся, возмущенная. Грудь вздымается, волосы растрепались, пугало и только. Не могу ни минуты больше здесь находиться, подумала я и кинулась к двери, схватив ключи. Через час я сидела на кухне у Дашки и со слезами пересказывала события последних дней. Я хотела получить ответ – почему все, что начиналось так красиво, теперь оказывается таким сложным и болезненным.

– Киска, так всегда и бывает. Мужчины редко приходят в нашу жизнь без паровоза проблем и сложностей. Ты любишь его? – спрашивала она, с беспокойством глядя, как я утираю сопли.

– Да, люблю, – ответила я, постаравшись вложить в голос максимальную порцию уверенности.

– Ну и все. Тогда все пройдет и сложится, надо только потерпеть. Он ищет работу?

– Да.

– Значит, найдет. И все будет хорошо.

– Ты правда так думаешь? – как ребенок переспрашивала я ее, собираясь домой, то есть на эту чертову Петровско-Разумовскую.

– Ну конечно, – улыбалась она, – главное – это любовь.

Глава 4

Не построишь

Осень как молодой жадный вампир, выпила у природы все соки, обесцветила все вокруг и оставила лысые ветви уныло стенать об утраченной молодости. Никогда раньше я не видела, чтобы листья с деревьев облетали с такой скоростью. Мне показалось, что в этом году не было ни бабьего лета, ни той поры, что называют «очей очарованье». И я стремительно менялась в такт с осенью, словно с меня тоже слетали молодость, очарование, восторженная радость жизни. Я жила с Пашей. Каждое утро я уходила на работу после его поцелуя, каждый вечер он ждал меня назад. Мы спали вместе на старом диване, от которого у меня начала ужасно болеть спина. Он раскладывался из подушек, которые не стыковались меж собой и то создавали бугры, а то и вовсе разъезжались в стороны, оставляя после себя провалы. Паша во сне много вертелся и что-то шептал. Часто по ночам я не могла уснуть и смотрела на этого незнакомца, с которым по необъяснимым причинам теперь делила свою постель. Я думала о чудных превратностях судьбы. Любила ли я его? Этот вопрос интересовал и меня саму, однако я не имела сил честно ответить себе на этот вопрос, особенно когда он был рядом. Только если Дашка или Марго сильно доставали меня, им удавалось меня разговорить.

– Ты счастлива? – смотрела в мое лицо с беспокойством Зайницкая.

– Угу, – кивала я, – лучше расскажи о себе.

– Нет уж, давай о тебе, – вклинивалась Марго. – Потому что ты совершенно не выглядишь счастливой. Расскажи-ка нам, как конкретно ты счастлива.

– В каких позах и как часто? – ерничала я.

– И это тоже. Он все такой же принц, каким ты нам его расписала четыре месяца назад? Как у него дела с работой?

– Хорошо, – лукавила я, – он устроился.

– Ну слава Богу, а то я уже подумала, что вы всегда будете жить на твои деньги. И где он работает?

– Ну девочки, что за допрос? – пыталась вывернуться я. Мне совсем не нравились их вопросы, я предпочитала изображать из себя слепо-глухо-немого капитана корабля без руля и ветрил. Но одновременно я этих вопросов искала, я хотела, чтобы если не я, то хоть кто-то вынудит меня на них ответить.

– Это же простой вопрос, – с садизмом продолжала Марго.

– Если не хочешь, не отвечай, – адвокатствовала Даша.

– Извольте. Он работает установщиком кондиционеров в какой-то фирме, о которой я ничего не слышала. И я не могу сказать, что мне это сильно нравится, потому что это по сути просто работа какого-то монтера, а он обещал, что будет дизайнером и я смогу им гордиться.

– Ну, на все надо время – протянула Дашка, – мой Жорик тоже много чего мне обещал. И ни хрена не исполнил.

– Ну вот. И я говорю, что не имею права быть в претензии. В конце концов, человек ради меня бросил все. И жену, и дом, и работу.

– Все? – Скорчила брезгливую морду Маргоша.

– Да, – уныло кивнула я, ибо груз морального долга перед светлым подвигом Паши ради нашего счастья порядком меня заколебал.

– Интересно, что же такое он ради тебя бросил? И что такого ради тебя совершил?

– Ну… вот это вот, – мямлила я. Мне и самой казалось, что во всей истории есть какая-то подстава.

– Что это? Сменил старую авторитарную жену из Серпухова на молодую красивую любовницу адвоката в Москве. Адвоката на французской машине, к тому же еще и оплачивающую квартиру.

– Подожди, Марго, он же теперь работает и будет сам платить за квартиру, – попыталась побороться за справедливость Даша.

– Не будет, – тихонько брякнула я. Обе подруги демонстративно повернулись ко мне всем корпусом и нанесли на лица немой вопрос «как?».

– А вот так. У него зарплата всего триста долларов, а у него нет зимних вещей. И зубы надо делать. И вообще.

– Что вообще? Ты помнишь, что он тебе обещал?

– Тебе Жорик тоже много чего обещал, – повторила я Дашкины слова и вжала голову в плечи. Кажется, сейчас на меня посыплется вся пресловутая правда. Готова ли я к ней? Не уверена.

– Зачем тебе это надо? – спросила возбужденная Марго.

– Просто у нас любовь, – вяло отбивалась я. – Просто пока я еще хочу просыпаться рядом с молодым симпатичным мужчиной и заниматься с ним любовью каждый день. И мне пока все равно, что это не мужчина моей мечты. Не всем же жить с дизайнерами.

– Но ты-то как раз имела право претендовать на лучшее. – Грустно пожала плечами Даша. Мы оплатили счет и пошли к выходу. Я не стала настаивать на том, чтобы завалиться еще куда-то, не стала приглашать их к себе, что непременно сделала бы раньше. Мне двадцать шесть лет и хотя с виду я и вправду могла бы составить пару с каким-нибудь богатым красивым адвокатом, Бог дал мне Пашу и наверное он там наверху знал, что делал. Но вот болтать об этом с подругами мне хотелось все меньше.

– Где ты была? – словно рикошетом зацепил меня вопрос. Я не успела войти в дом, а он прогремел первым выстрелом. Оказывается, семейная жизнь полна скандалов и сцен. Раньше я об этом не знала. Вернее знала, видела, глядя на Дашку, но никогда не примеривала этого к себе.

– Я встречалась с Дашкой и Марго.

– Ты не предупреждала.

– А должна была? – удивилась я. Кажется, даже мама вот уже лет десять не спрашивает, куда и с кем я хожу.

– А как же. Я волновался. И вообще, я пришел домой, а тебя нет, еды нет. В квартире пусто и уныло. Это же неправильно, – завозмущался он.

– Ну, извини, а что я должна была? Сидеть у окошка этого ужасного первого этажа и вязать тебе свитер?

– А что, неплохо. Но на такое я не претендую. Достаточно просто наличие ужина. Я понимаю, ты никогда не была замужем и ничего не знаешь, но муж, приходя с работы, имеет право надеяться, что его покормят.

– Мог бы сварить пельмени, – дернулась я.

– Я всегда могу сварить пельмени, но какая тогда у нас на фиг семья?

– А я всегда могу сказать, что муж, требующий ужин, должен зарабатывать больше жены. И это совсем не наш случай, – выпалила я и уставилась на него, ожидая следующего хода. Я думала, что он бросится оправдываться. Может быть, скажет, что ему нужно еще немного времени, что скоро ему повысят зарплату, дадут подработку…Я не угадала.

– Это все твои подруги-феминистки. Нашептывают на ушко гадости. Каждый раз ты от них возвращаешься невыносимая.

– Я? Это я невыносимая?

– А кто? Не я же. Я все для тебя делаю. Я не виноват, что не уродился миллионером или адвокатом, как твой Аганесов. Скажи, у вас с ним что-нибудь было?

– Какое тебе дело? – возмутилась я. Его претензии владеть мною целиком, ничего не оставляя мне в индивидуальное пользование, бесили и пугали меня.

– Было. – С удовлетворением глядя в мое смущенное лицо, выдохнул он. – Я так и знал. То-то он на меня таким взглядом каждый раз смотрит. Тебе надо сменить работу.

– А больше мне ничего не надо? А носки тебе не постирать?

– Что в этом такого? Все жены стирают мужьям носки и не спрашивают при этом, сколько они зарабатывают. Просто ты меня не любишь. И хочешь разрушить все.

– Неправда, – крикнула я, хотя в целом это была как раз правда.

– Тебе наплевать на все. Я же вижу, ты от меня ждешь, что я надорвусь и оплачу всю твою жизнь. Заплачу за все и потом буду терпеливо ждать, пока ты нашляешься по подругам и Аганесовым. Я оставил семью, лишился работы, машины. Дочь не хочет меня знать, все для тебя. Чтобы только быть с тобой. А ты не можешь потерпеть, дать мне встать на ноги. Унижаешь мое мужское достоинство, – кричал он. Я посмотрела на часы. Было около часу ночи. Что и говорить, пришла я поздновато. Но если бы он пришел в такое же время, я не стала бы ему плешь проедать. Наверное.

– Хорошо, успокойся. Я люблю тебя, – устало согласилась я на мировую. Мне, в конце концов, и спать было пора. – Расскажи мне, как ты видишь нашу дальнейшую жизнь.

– Как я вижу? Я теперь не знаю даже. Я работаю в поте лица, но пока больше трехсот долларов не заработаю. Я их все, конечно, отдам в семью. Но я считаю, что и ты должна заботиться о нашем будущем. Это не так странно, как ты преподносишь. Я приношу в дом свои деньги, ты – свои. Мы вместе решаем, на что их потратить. Так все живут.

– Я всегда сама решала, на что тратить деньги, – растерянно бормотала я. Аргументов у меня не осталось, он был прав. Например, мои мама и папа именно так и жили, никогда не деля вещи и деньги на твои – мои. Только то были мои родные мамочка и папочка, а мне предлагалось поделить все с любовником, которого я знаю всего ничего, но который декларирует, что у нас семья. Претензии у меня определенно были, но как их озвучить, чтобы самой себе не показаться полнейшей стервой, я не понимала. Поэтому молчала. И кивала. И обещала подумать, чтобы вместе распоряжаться деньгами. И честно целый следующий день об этом думала. И пришла к следующим мыслям на этот счет. Во-первых, если деньги, которые я зарабатываю, не мои и не только для меня, мне гораздо меньше хочется работать. Во-вторых, я не знаю никаких совместных трат, кроме квартиры, на что я готова бы была выделить свои деньги. Но, в-третьих, согласна дать шанс Паше и показать свою готовность создавать настоящую семью. Пусть подавится, зато я буду хорошей девочкой перед собой и перед Богом. За такой подвиг мне обязательно выпишут VIP пропуск в рай.

Я пришла домой пораньше, ощущая себя то святой Тамарой, то Зоей и Александрой Космодемьянской вместе. Я приготовила еды. Не могу сказать, чтобы очень вкусной, так как делала ее чуть ли не впервые в жизни. И дать какое-либо определенное название блюду, вышедшему из-под моих рук, например «мясо в кляре» или «макароны по-флотски», я не могла. Просто Еда. Ужин из съедобных изначально продуктов. Но эту самую Еду я готовила около двух часов, напрягая свой высокообразованный мозг.

– Надо же, чем это пахнет? – спросил Павел, когда зашел.

– Угадай, – дернул черт спросить меня.

– Ты что, выводила тараканов? – предположил он.

– Это ужин. Я приготовила ужин, – огорченно сказала я. И добавила, – и тебе его придется съесть. Ха-ха.

– Смешно. Ну, давай попробуем. – Он осторожно принюхался к содержимому тарелки. – А что это?

– Еда, – заверила его я. Мне было любопытно. Он откусил кусочек. Потом еще. Потом нацепил на лицо выражение счастья и блаженства. Я расслабилась. Ну не может быть плохим мужчина, который так переносит неприятности.

– Я решила, что ты прав насчет денег. Мы должны вместе решать, на что их тратить. Ты ведь не виноват, что я пока зарабатываю больше тебя.

– Ну, слава Богу, значит, ты все-таки любишь меня, – нелогично сделал вывод он. Я кивнула, и мы провели по-настоящему прекрасный вечер. Выбросили Еду, сварили пельмени и долго болтали, целовались и занимались любовью. Мы мечтали о пикниках в подмосковном лесу, о совместных путешествиях по миру, о морских круизах, где под шум мягких соленых волн мы будем засыпать, сплетая руки. Мы мечтали о детях.

Через пару дней идиллия кончилась. Я отвозила Пашу на работу. С тех пор, как его супруга наговорила мне гадостей и отобрала у него машину, я все чаще по утрам подвозила его до метро, а потом и до работы. Это выходило само собой. В самом деле, глупо было бы ему переться по пробкам в автобусах до метро и толкаться там по переходам. Я делала небольшой крюк и забрасывала его к офису этих самых кондиционеров. Иногда он просил забрать его и вечером, но в основном я не могла. Или могла, но говорила, что не могла. Мне не хватало этих часов, когда я в одиночестве среди кучи железа, набитого людьми могла подумать обо всем, или могла просто в голос подпевать рок-звездам на радио Максимум. Я очень любила ездить одна, как оказалось. И вообще, мне не хватало этой пресловутой личной зоны, пространства, в котором можно побыть с самой собой. Паша почему-то старался заполнить собой любую мою свободную минуту. Он даже в ванну ко мне вламывался через пять минут после того, как я туда заходила. Он садился на краешек ванны и смотрел на меня, разговаривал со мной. Иногда по ночам я ждала, пока он уснет и тихонько выбиралась на кухню, где долго в одиночестве пила чай и смотрела в окно.

– Что ты тут делаешь одна? Иди ко мне, – командовал он, если просыпался и обнаруживал, что меня нет.

Так вот, я везла его на работу, он щелкал радиостанциями, потому что совершенно не переносил грузовой роковый Максимум. Я задумалась о своем и не сразу разобрала, что он говорит. А меж тем Павел вещал крайне интересные вещи.

– У нас дом в Малоярославце. Я там вырос, как ты помнишь. А теперь он покосился и я давно все собираюсь и никак не соберусь его поправить.

– И что? – выдохнула я.

– Мы бы могли там летом отдыхать.

– Я не люблю Малоярославец, ты же знаешь. Там полно родни, которую я не перевариваю и которая не переваривает меня.

– Ну, дорогая, это же все глупости и детский сад. Все давно выросли и изменились.

– А тогда на свадьбе у Галки ты был другого мнения, – съязвила я, потому что уже догадывалась, к чему он ведет. Догадывалась и заранее жутко разозлилась.

– Ну брось. Там прекрасная экология. И если у нас будет ребенок, его будет с кем оставить.

– Допустим, и что.

– Да нет, ничего. Просто я говорю, что собираюсь этим заняться, пока не наступили холода.

– Занимайся, – ледяным голосом проговорила я, злясь на себя, что я не могу принять такой поворот событий.

– Ты пойми, что я это сделаю для нас.

– А от меня что надо? – поинтересовалась я.

– Ну, я готов сам все там делать по выходным. Надо только купить строительные материалы.

– Какие? На какую сумму?

– Я не знаю точно. Долларов на четыреста наверное хватит. Там же фундамент надо будет кое-где переливать. И крышу перестелить.

– Я не дам этих денег.

– Как это? – опешил он. Или сделал вид, что опешил.

– Так. Я не собираюсь вкладывать мои деньги в ремонт твоего дома в Малоярославце.

– Это не мой дом, а наш. И деньги я трачу не твои и не свои, а общие, – заверещал срывающимся голосом он, а мне стало как-то противно и тяжело на душе.

– Где написано, что это наш дом? Мы с тобой даже не женаты и насколько знаю, ты не разведен и не занимаешься этим вопросом. Так что юридически это только твой дом. Твой и твоей родни. Может, даже и жены, надо посмотреть документы.

– Зачем ты так.

– Как? – сощурилась я.

– Зло. Жестоко.

– Это же просто правда. Ты разводишь меня на деньги, – выдавила я из себя весь яд и замолчала. Павел сидел с перекошенным лицом и молчал. Потом побледнел и сказал сквозь зубы.

– Останови машину.

– Нет проблем, – я затормозила у перекрестка и отвернулась. Мне было больно, я боялась, что никогда больше его не увижу, но из чистого воспитания я дождалась, пока он выйдет из машины и, ни слова больше не сказав, газанула и скрылась в толпе машин. В тишине ехала минут десять, потом дрожащей рукой ткнула в кнопку любимой радиостанции и заревела. На работе я весь день созванивалась с Дашкой, Алинкой и Марго по очереди и вперемешку. Все они хором заверили меня, что я поступила совершенно правильно. А Марго прибавила жестоко:

– Если я не ошибаюсь насчет твоего Паши, а я редко ошибаюсь в мужиках, то сегодня он обязательно придет домой. Может быть, поздно, очень вероятно, что пьяным, но придет обязательно. Такие не отцепятся, пока все соки не выпьют.

– Спасибо на добром слове, – промямлила я. Мне было очень плохо. Если бы тогда на свадьбе меня предупредили, что мой ностальгический роман примет такие формы, я бы ни за что не поверила. Или поверила бы и ни за что не стала влезать в такую кашу. Самое ужасное, что Марго оказалась права. Паша пришел под утро совершенно пьяный. Лег рядом и сказал, что я самая ужасная женщина, которую он только знал. Но что он слишком меня любит, чтобы бросить. Не могу сказать, чтобы действительно чувствовала и считала себя ужасной женщиной, но его жертву я приняла. Разговоров о деньгах на ремонт дома он не возобновлял, я не настаивала. Между нами растянулась полоса похожего на вязкий кисель молчаливого перемирия. Словно много лет женатые уставшие друг от друга супруги мы просто возвращались по вечерам по одному и тому же адресу и садились на общий диван перед общим телевизором. Я платила за квартиру, но перестала покупать продукты, предпочитая возобновить традицию питания в маленьких кафе. Он ничего не требовал, но тоже ничего не приносил и не готовил. Я только и ждала, ну когда же этот хлипкий союз осыплется и исчезнет. Однако он держался довольно долго. Пока в конце февраля оказалось, что этот союз необходимо сохранить любой ценой. Я узнала, что жду ребенка.

– Что? Ты сошла с ума? Почему вы не предохранялись? – заколыхалась Марго.

– Мы предохранялись. Я не знаю, как так получилось, – уныло объяснялась я.

– Какой ужас! – округлила глаза Дашка.

– Ты считаешь? – переспросила я и подумала, считаю ли я сама происходящее ужасом. Не уверена.

– Ну не знаю. А что, ты хочешь ребенка? – сбавила обороты и поинтересовалась она.

– Я не уверена. Конечно, Паша – не принц, но он меня любит. Мы прожили с ним вместе целых полгода, я никогда еще ни с кем столько не жила. И мы не опротивели друг другу совсем уж. Просто притираемся.

– Ты занимаешься самообманом. Неделю назад ты говорила, что вы надоели друг другу до оскомины, – поправила меня Алина и подлила мне чаю из чайника. Мы сидели у нее дома. Я давно не была у нее дома, с самого института. Алина жила недалеко от меня, на улице Подбельского, но в основном она сама приезжала ко мне и к девчонкам. Сегодня же нам надо было срочно найти уединение с возможностью поплакать и повыть. У меня было нельзя, так как я не готова была поделиться новостью с мамой. Дашка с Жоркой поссорились и находились в состоянии холодной войны, там он поговорить спокойно не дал бы. Марго могла бы нас всех спокойно принять у себя. Она имела прекрасную двухкомнатную квартиру в Гольяново, совершенно отдельную и к тому же красиво обставленную. Но Марго помешана на чистоте и красоте.

– У меня не убрано, – прощебетала она, когда я кричала, что мне срочно надо всех увидеть, иначе они могут опоздать и найти мой похолодевший труп. – Приезжайте завтра. Я к утру все приведу в порядок.

– Невозможно, – простонала я, глядя на тонкую, похожую на палочку Коха, полоску теста для беременных. На нем жирнела и ухмылялась вторая полоса, а я даже не могла точно вспомнить, когда у меня последний раз были месячные.

– Тогда приезжайте ко мне, – сказала Алина и я оценила этот шаг. Она никого никогда не звала к себе. В наследство от бабушки ей досталась крошечная двушка в кирпичной пятиэтажке. Но прежде чем умереть, бабуля битый десяток лет жила в этой квартире больной. Она ходила под себя, всюду разбрасывала лекарства, портила Алине нервы и ломала ее психику. Теперь квартира полностью отошла к ней, но реально лежала в руинах. В порыве первого момента Аля содрала везде старые обои, повыбрасывала воняющие лекарства и всю мебель из-под бабуси. Но на дальнейший ремонт денег так и не нашлось, а потом случился потоп. Ее залили соседи сверху, из-за чего коротнула проводка, которую Алинин папа, военный в отставке с руками, растущими из одного неприличного места, восстановил только в кухне и большой комнате. Восстановил, рискуя жизнью, и оставил висеть проводами наружу. Более в доме никто ничего не делал, поэтому Алина не очень любит собирать у себя гостей. Мне лично, как я попадаю к ней в дом, страшно хочется загнать туда бригаду чучмеков с ведрами шпаклевки и краски Тиккурилла. Но сегодня я даже и не оглядывалась по сторонам, так была поглощена обвалившимся на мою голову материнством.

– Мне в этом году будет двадцать семь и…Я боюсь, что если сделаю аборт, то потом не смогу родить никогда, – сказала я самую страшную мысль.

– А от Паши рожать ты готова? От него же не будет никакой помощи, – Марго не жалела меня. И правильно.

– Я не знаю. Он всегда говорил мне, что очень хочет ребенка. По-крайней мере, он будет расти с нормальным отцом.

– Ага. А тебе все-таки придется тратить деньги на его дом в Малоярославце, – пообещала Дашка.

– Я уже на все согласна. Это же судьба.

– Судьба… Да это плохие презервативы, а не судьба, – в сердцах воскликнула Алина. Я поняла, что с подобной проблемой ей и самой приходилось сталкиваться.

– А какой срок? – спросила Даша

– Я не знаю. В том-то и дело. Примерно месяца полтора. А может и два.

– Как так ты не знаешь? – удивилась педантичная Маргарита.

– Вот так. Не помню, – отрезала я.

– Ты хочешь ребенка?

– Понятия не имею.

– А ты уверена, что он обрадуется?

– Да – ответила я. На чем зиждется моя уверенность, я не могла объяснить. Но почему-то в этом я не сомневалась. И у меня появилась собственная версия моего будущего, которая выглядела примерно так. Я говорю Паше, что готова родить ему ребенка. Он, конечно, сильно зол на меня из-за моей жадности и недоверия к нему, но ради ребенка он согласится все забыть и начать заново. Мы с ним снимем квартиру получше и станем откладывать деньги на няню. Он наверняка будет заботливо прыгать вокруг меня, кормить с рук клубникой и поминутно спрашивать, как я себя чувствую. А после того, как родится ребенок, я смогу наконец оценить его (Пашу) по достоинству и через нашу общую любовь к ребенку мы преодолеем все сложности и несуразности наших отношений. И пусть он никогда не станет дизайнером, а я не смогу хвастать перед подругами кольцами с бриллиантами в десять карат. Главное, у меня будет ребенок. И настоящая семья.

– Дорогой, я хочу с тобой поговорить о чем-то очень важном, – дергала я Пашу за рукав вечером того же дня. Подруги поохали, покряхтели и сошлись на том, что сначала надо поговорить с Пашей, только потом что-то решать.

– А? – буркнул он, не отрывая глаз от телевизора.

– Мне надо с тобой поговорить!

– О чем? – снова глаза ловят маленьких зеленых футболистов на экране.

– О важном, – рявкнула я и вырубила телевизор.

– Ну? – он пристально посмотрел на меня и я поежилась.

– Что бы ты сказал, если бы узнал, что у нас может родиться ребенок? – издалека забросила удочку я, но, кажется, он все сразу понял. Он побледнел, вытянулся в кресле как струна и сказал:

– Это правда?

– Что? – заюлила я.

– Ты беременна?

– Да. У нас будет маленький. Ты рад? – я смотрела в его лицо и понимала, что, по всей видимости, он не рад.

– Какой срок? – деловито осмотрев меня, спросил он.

– Я точно не знаю. Наверное, месяц. Я только сегодня узнала.

– А ты уверена?

– Ну, там была такая жирная вторая полоса, что… Хочешь, я тебе покажу? – подскочила я.

– НЕТ! – вскрикнул он и отшатнулся.

– Хорошо-хорошо, – остановилась я и стала ждать, что он скажет.

– И чего ты хочешь? – спокойно-отстраненным голосом спросил он у меня.

– Я? Как чего? Родить нормального здорового ребенка. У нас будет настоящая семья.

– Да что ты? – противно засмеялся он. – Да посмотри ты на себя! Какая из тебя мать? Какая жена? Ты же думаешь только о себе. И ни о ком позаботиться не в состоянии.

– Это почему? – вскипела я. – Только потому, что я не глажу тебе трусы? А ты сам что для меня делаешь?

– Я отдал тебе все, – привычно бросил он.

– Да что все? Это вот я сейчас готовлюсь отдать нашей семье все. Свое тело, свое здоровье, свое время и молодость. И принимаю ответственность за это. А что ты делаешь для нашей семьи?

– Все это бред и ерунда. Я делал все что мог, когда верил, что ты меня любишь. А теперь уже нет никаких шансов для нас с тобой. Ты это почувствовала и залетела, чтобы удержать меня.

– Я? – от возмущения у меня даже остановилось дыхание.

– Да, ты. Ты поняла, что я к тебе охладел. И как все женщины, как и все вероломные стервы, ты считаешь, что можешь привязать меня к себе пузом. Один раз я повелся на это и даже женился.

– Это ты о жене?

– Сейчас я говорю о тебе, – жестко и холодно бросал он в меня слова, – и ты ничего нового не придумала, как привязать меня к себе ребенком. Так знай, если у меня и есть к тебе какие-то чувства, то их недостаточно для того, чтобы создать настоящую семью. И я готов еще пожить вместе и подумать, нужны ли мы друг другу, хотя ты и растоптала во мне самые лучшие чувства. Все равно, я еще слишком привязан к тебе. Но на ребенка я не готов. Точно. Если ты не пойдешь делать аборт, я завтра же соберу свои вещи и уйду.

– Ты серьезно? – ахнула я.

– Абсолютно. Делай аборт. Я к ребенку не готов, а ты неспособна и о кошке позаботиться, не то что дать жизнь человеку.

– Какой ужас, – совершенно искренне пролепетала я и села прямо на пол. Такого поворота я ожидала меньше всего. Паша нервно закурил, накинул куртку и ушел куда-то. Я рыдала до самой ночи, потом уснула, так и не придя в себя. В моей голове не было ни одной мысли, ни одной эмоции. Я ничего не понимала, ничего не знала. Как могло получиться, что я, умная и хорошо воспитанная девушка, с высшим юридическим образованием, без вредных привычек, без темных историй в прошлом вляпалась в такую историю? Ведь я же все слышала с самого начала. Он, по сути, то же самое говорил про жену! «Она меня не ценит, не уважает. Я ей понравился и она решила привязать меня к себе ребенком. А я, такой благородный, отдал ей все и жил с ней ради ребенка. Дочери, которая ни в грош меня не ставит». Боже мой! Он ушел ко мне и через полгода сыграл со мной в ту же игру. И теперь уже я стала плохая. Я плохо забочусь о нем, я не подаю ему ужин. И я хочу испортить ему жизнь, привязав к себе ребенком. Ну надо же! А меня ведь предупреждали! Все. И мама, и Марго, и даже его бывшая жена! А и правда, с чего я решила, что она плохая женщина? Ведь в отношениях всегда участвуют двое. Значит и она с Пашей вляпалась не меньше, чем он с ней. Но что же теперь будет дальше? Аборт? А как же здоровье? Будущее? Что же делать, что же делать?

Глава 5

Что делать и кто виноват

Тот март настолько поглотил меня собой, что я казалась самой себе рыбкой, плавающей в мутной, давно не чищеной зеленой воде. И плохо, и воняет, и очень одиноко, а все остальные смотрят на меня сквозь толстое стекло. Проводят по нему пальцами, постукивают, строят рожи. И нечего, ничего не делают, никак не помогают. И даже не слышно ни одного звука. Только тишина и бульканье моих мыслей внутри моей головы. Жизнь текла вокруг меня, не задевая и не проникая в мое тело. Вот вроде бы события в наружном мире начали сменяться. Марго вдруг решила, что на самом деле она лесбиянка.

– Я не желаю слышать ничего больше про борьбу полов. Эти выродки сломали жизнь Ларке, а я не позволю сотворить то же самое со мной. Лучше я буду одна.

– Да, но ты ведь не собираешься быть одна. Ты же говоришь, что теперь будешь спать в кровати с какой-нибудь мужеподобной девушкой, которая будет требовать от тебя Бог весть каких ласк. Ты уверена, что на все это готова? – спрашивала Дашка Зайницкая. Я смотрела на них и не понимала, как можно говорить о такой ерунде. Алина снова вляпалась в очередной роман. Она познакомилась с ним в магазине. Он играл на игровых автоматах и выиграл. Теперь он живет у Алины дома и все деньги просаживает на одноруких бандитах около улицы Подбельского. Алина страдает, хочет его выгнать, а я не могу, никак не могу не то что посочувствовать. Даже просто понять, что она такое говорит. Я слушаю только себя. Я хочу найти внутри себя ответы на два извечных вопроса. Больше всего меня интересует ответ на вопрос: кто виноват? Мне просто еще больно и сложно решать вопрос «что делать». Паша все еще приходит после работы в наш съемный дом и я пытаюсь с ним говорить.

– Почему ты уверен, что у нас ничего не получится? Как так получилось, что ты всю жизнь искал меня, нашел, а теперь бросаешь при самых пустячных проблемах?

– Ничего себе – пустяк. И потом, я не собираюсь тебя бросать. Мне нравится спать, обнимая тебя. У меня в кошельке до сих пор твоя фотография.

– Что ж тогда? – удивлялась я. Надежда на хеппи-энд не оставляла меня.

– Я просто жду.

– Чего?

– Твоего решения. Я сказал тебе, что не собираюсь снова попадаться в ловушку. Я останусь с тобой, только если ты примешь правильное решение, – он смотрел мне в глаза ничем не замутненным честным взглядом. Он и вправду верил, что поставил меня перед закономерным и справедливым выбором.

– Какое же тут может быть правильное решение, – всплескивала руками я.

– Я должен иметь право решать, хочу я ребенка или нет. Такой шаг мы можем себе позволить только когда будем готовы.

– Как готовы?

– У нас будут деньги, нормальная работа, человеческие отношения.

– Я починю твой сарай в деревне, – взрывалась я.

– Вот видишь! И чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты вел себя как настоящий любящий мужчина. И не заставлял меня делать аборт. Я беременна сейчас! Прямо сейчас, а не в следующей пятилетке, когда мы с тобой сможем наконец договориться о том кто куда и как тратит жалкие бумажки.

– Не ори! Я так и знал, что ты будешь меня шантажировать! Я не собираюсь волочь ярмо всю жизнь только потому, что ты не оставляешь мне выбора. Ты решила уже все, я так понимаю?

– Нет, – опускала голову я. Слезы смешивались с какой-то непонятной тошнотой и головокружением. Это ребенок перестраивал мой организм, я знала, я чувствовала. По утрам у меня кололо в груди, она набухла и даже, по-моему, увеличивалась в размерах.

– Нет? А когда ты решишь? Какой у тебя срок? – он смотрел в окно, а не на меня. Эти разговоры мы вели уже месяц. Они шли по кругу и никогда ни к чему не приводили. Но не сегодня. Сегодня я все решила. Сегодня уже ему, а не мне делать свой выбор.

– У меня срок десять недель, мне сказал врач. С беременностью все в порядке и он советует ее оставить.

– Значит, шантаж продолжается. Тогда прости заранее, я тебя предупреждал.

– Значит ты уверен, что тебе не нужен ребенок от меня, – спокойным голосом уточнила я. Полнейшая безнадега и уныние овладели мной.

– Я уверен, что сейчас он мне не нужен. Вот когда мы с тобой приживемся, встанем на ноги…

– Я спросила про этого конкретного ребенка, что лежит сейчас у меня в животе. Он тебе не нужен?

– Нет. Прекрати на меня давить.

– Я не давлю. Просто понимаешь, Паша. Тогда и ты мне не нужен. Ты поставил мне свои условия, я ставлю тебе свои. Ты можешь обвинять меня в чем угодно, ты можешь считать это шантажом. Я назову это актом надежды. Я считаю, что у нас есть последний шанс создать семью – этот ребенок. Пока он есть, мы с тобой им накрепко связаны. Если я его убью, нас с тобой ничего больше не будет связывать.

– Я так и знал, – театрально вскинул Паша голову с руками. Красиво вскинул, синхронно, отметила я про себя автоматически.

– Я ничего не знала, ничего не планировала. И точно не собиралась тебя привязывать к себе ребенком. Просто так получилась. И теперь решай, хочешь ты сохранить нашу семью или нет.

– Ты все сказала?

– Все, – кивнула я и села на стул. Взяла чашку с чаем, отпила. Обожгла губы, подула, снова отпила.

– Я не готов к тому, чтобы ты рожала этого ребенка. Я тебе не верю, – тихо, но твердо повторил он.

– Я так и думала. В таком случае я сделаю аборт.

– Это правильное решение, – облегченно вздохнул он.

– Да, я тоже так считаю. Я не готова и не считаю справедливым стать матерью-одиночкой. Но и тебя, Паша, я больше видеть не желаю. Все. Собирайся, уходи.

– Сегодня? – растерянно спросил он и я вдруг увидела, что все это время он не меня боялся потерять, а эту квартиру. И что ему просто некуда идти. Я рассмеялась.

– Нет. Не сегодня. Через неделю кончится март. Я не заплачу за следующий месяц, делай что хочешь. Плати и оставайся тут, или съезжай. А я уеду сегодня. И пожалуйста, никогда мне не звони.

– Не буду, – с видимым облегчением согласился он. И прибавил, – все таки жаль, что так у нас вышло.

– Жаль, – кивнула я и пошла собирать вещи. Паша был сама любезность. Он помог мне упаковаться, снес вещи в машину. Он пожелал мне счастья. Я чувствовала, как меня снова начинает тошнить. На заправке около Дмитровского шоссе я залила полный бак бензина, набрала с мобильника номер квартирной хозяйки и сообщила ей, что не буду продлять контракт.

– Ключи вам передаст Павел. Звоните ему, а я уже съехала.

– Хорошо, – ответил мне равнодушный голос. Она сожалела, что придется искать новых квартирантов. Более ни о чем. Дома меня встретила мама. Она с пониманием посмотрела на меня и помогла перенести вещи.

– Что-нибудь покушаешь, доченька? Компотику налить? – спросила она, заглядывая мне в глаза.

– Я устала, – честно сказала я.

– Тогда иди поспи. Если захочешь, после поговорим, – она прикрыла дверь в моей комнате. Я откинулась на родной кровати и закрыла глаза. Из-под ресниц потекли молчаливые слезы. Потом волнами начала накатывать ярость, я провалилась в какое-то забытье, в котором выла и кусала подушку, била по ней, кричала, орала, выла…Кажется, вбежала мать, позвала отца. В комнате резко запахло корвалолом и валерианой. Мне что-то давали пить, я пила, хлюпая носом и заплескивая лекарственное содержимое чашки. Потом уснула. То есть, я не поняла, что уснула, просто реальность рядом со мной стала рассеиваться, темнеть, потом скукоживаться и обламываться какими-то непонятными черными провалами. Я не понимала, где я и не понимала, что заснула. Было такое ощущение, что меня украли инопланетяне или мама сдуру дала мне вместо успокоительного какого-то галлюциногенного средства. Я подумала, что когда спрошу ее об этом, она ответит:

– Доченька, в твоем состоянии это первейшее дело. А как же еще ты теперь сможешь смотреть на мир?

– А почему? Мам? – переспросила я. Ее голос и вправду зазвучал у меня за головой.

– Ну как же. Ведь это так страшно.

– Что страшно?

– Делать свой выбор. Выбор. Ты же должна сделать свой выбор, – мамин голос то приближался, то удалялся, словно она раскачивалась на качелях и смотрела на меня со спины и откуда-то очень свысока.

– Какой выбор? – переспросила я. Там, во сне я не думала про ребенка, не помнила, будто вообще никогда о нем не знала. Мама рассмеялась беззаботным заливистым смехом. И я вдруг подумала, что это и не мама вовсе, и если я сейчас обернусь, то увижу чье-то другое лицо. Я обернулась и мое сердце замерло от ужаса, так как оказалось, что сзади никого нет, а я сама стою на криво выпиленной деревянной доске. Доска гудит, покачиваясь вверх-вниз, а вокруг всюду бушует взбешенное небо. Буря с тучами, молнией и ветром колышет все пространство вокруг меня и все гудит, как эпицентр жуткого цунами. Мои волосы сдувает так, что почти вырывает с корнем. Я зажмурилась и снова закричала:

– Какой выбор? – Я надеялась что, получив ответ, смогу остановить надвигающуюся на меня стихию.

– Знамо дело, обычный. Между жизнью и смертью. – Ответил из-за спины теперь уже мужской бас, похожий на Аганесов голос.

– А какой выбор правильный? – спросила я.

– Твой, – произнес он. Я оглянулась вокруг, пытаясь понять, куда же мне все-таки пойти. Стоять на висящей над пропастью доске мне было страшно. Я сделала шаг в одну сторону и чуть не свалилась. Физически я почувствовала, как адреналин в этот момент прилил к моей голове. Я закричала и отпрянула назад.

– Я иду не туда?

– Почему? – полюбопытствовал кто-то из-за спины.

– Но я же сейчас упаду! – возмутилась я.

– Ты упадешь в любом случае. Дело не в этом. Не это – твой вопрос.

– Как это? Я совсем не хочу падать. Я не хочу в пропасть!

– Никто не хочет, что же делать? Ведь ты-то уже в нее летишь, – произнес с сочувствием голос и вдруг я поняла, что он прав, что доска подо мной – фикция, так как она ни за что не держится и летит вниз вместе со мной. Я дернулась всем телом и вдруг проснулась.

– Ты так кричала. Тебе что-то приснилось? – надо мной склонилось заботливое лицо мамы.

– Мне надо сделать выбор, – автоматически повторила я, – но это бесполезно. Я все равно уже упала. Ты понимаешь, мам, я уже упала.

– Прекрати. У тебя, кажется, жар, – она погладила меня по волосам, я окончательно проснулась, проверила свои ощущения в теле. Тело подтвердило, что оно болеет, что у него жар.

– Может, дашь мне аспирина? – попросила я.

– В твоем положении нельзя никаких лекарств, – заискивающе посмотрела на меня мама. – Ты и так пила валериану, но это еще куда ни шло…

– Откуда ты… – я приподнялась на локтях и вперила в нее изучающий взгляд.

– Марго сказала. Я ей тут позвонила на днях, ты ходила такая странная, подавленная. Я просто не могла ничего другого придумать, как понять, что с тобой.

– Вот трепло, – взвилась я.

– Детка, но я же твоя мать. Что ж мне было делать, если ты молчала?

– Мам, я молчала, чтобы не расстраивать тебя. Ты ведь хочешь внуков.

– А ты решила… – Мама замолчала, глаза ее наполнились слезами. Я честно заплакала вместе с ней, но в душе я была спокойна. Вся истерика вышла наружу вместе с моими воплями, а сон докончил дело. Я поняла, что теперь, что бы я не предприняла, мне не избежать расплаты. Я уже упала. А вещие сны лишь помогают нам понять, что происходить, не более.

Наутро я договорилась на работе, что мне дадут больничный и осталась дома. Аганесов с беспокойством допросил меня о самочувствии и предложил подвезти каких-нибудь продуктов.

– Спасибо, у меня все есть. Просто не увольняй меня за прогулы, – улыбнулась я и принялась болеть. Температура к утру спала, она была, по-видимому, реакцией на стресс. Я лежала с прекрасными ощущениями в теле и наслаждалась привычной обстановкой моей комнаты, видом на Сокольнический парк из окна и парными котлетками. Мама, молчаливая и собранная, как партизан перед расстрелом, делала вид, что ничего не происходит. Ей это давалось с трудом. Она заботливо подкладывала мне добавку, а к обеду не удержалась и брякнула:

– Я бы с ним сидела. Подумаешь, без мужа. Сейчас это сплошь и рядом.

– Мама, я не хочу рожать от него. Ты сама говорила, что он плохой человек.

– Какая теперь разница, – вздохнула она, но больше тему не поднимала. Папа ходил рядом со мной на цыпочках и делал вид, будто я страшно хрупкая хрустальная ваза. Трогательно и тепло было видеть их лица, но даже их забота не могла стереть того отпечатка, который во мне оставили последние события.

– Я делала аборт. Даже дважды. Ничего страшного, хотя приятного мало. Если хочешь, могу посоветовать врача, – сказала Алина, заехав ко мне после работы.

– А это больно? – переспросила я.

– Нет, если под наркозом. Просто потом как обычные месячные. А у тебя какой срок.

– Десять недель, – я задумалась, – или одиннадцать.

– Надо спешить. Аборты делают только до двенадцатой недели.

– А почему? – удивилась я.

– Ну, потом просто уже полностью сформировавшийся человек там. А это уже вроде как негуманно.

– А сейчас? – уперлась я. – Сейчас гуманно?

– Ты лучше не думай об этом. Думай так, что ты чем-то больна и тебе нужна небольшая операция. А то трудно будет решиться, – посоветовала Алина. Я подошла к окну и принялась думать, что я чем-то больна.

– А вдруг я умру. Было такое в мировой практике абортов.

– Ну, в мировой, наверное. А у нас никогда. Даже и не фантазируй, все будет хорошо, – пообещала она и побежала, оставив телефон знакомого гинеколога. Я отстраненно посмотрела на сиротливый огрызок бумажки в коридоре и оставила ее лежать там. Так и не смогла взять его в руки.

– К тебе приехать? – спросила Даша.

– Да, – ответила я. Не могу сказать, что без Дашки я пропала бы, но оставаться одной мне совсем не хотелось. Она влетела в квартиру, расточая улыбки и ароматы духов.

– Ты похожа на солнышко, – улыбнулась я.

– А ты на тучку.

– Ага, на злючку, – передразнила я. – Чаю хочешь?

– А коньяку нет? Жаль. Тогда чаю. – Дарья скинула платок, туфли и прочапала в кухню.

– Ты голодна? – я открыла холодильник и уставилась в него.

– Что ты там хочешь найти? – полюбопытствовала Зайницкая.

– Наверное, ответы, – вздохнула я и захлопнула холодильник.

– А что, ты так их до сих пор и не нашла? – притворно удивилась она. – Это же так просто!

– Да что ты? – злобно бросила я.

– А что? Чик – и ты на небесах. Я звонила Алинке, она сказала, что уже и телефон врача тебе дала. А ты взяла. Какие вопросы?

– Вредничаешь?

– Нет. Если ты все решила, то не разыгрывай из себя святую невинность.

– Я ничего не решила. Но ты так говоришь, словно советуешь мне оставить ребенка.

– Я ничего не советую. Но если ты хочешь знать мое мнение, я за то, чтобы ты послушала, что тебе говорит твое сердце.

– Мое сердце плачет, – я меланхолично наматывала нитку скатерти себе на палец.

– Тем более. Ты ведь давно хотела ребенка. И что? Вот он у тебя может быть, а ты даже не даешь себе права об этом подумать, потому что, видите ли, тебя оставил мужик.

– Я не хочу растить ребенка без отца. Каково ему будет? – отбивалась я.

– Какого ему будет, если его вообще не будет, вот какой вопрос себе задай.

– Но я не могу его родить!

– Почему? – уставилась на меня Дарья.

– Ты так легко рассуждаешь. А сама родила и отдала ребенка маме, так как у тебя не было средств его растить. Ты подумай, не было СРЕДСТВ. Смешно! У тебя есть и муж, и деньги. А все равно решение воспитывать ребенка по сути приняла твоя мать! А от меня ты требуешь, чтобы я решилась рожать ребенка, рискуя карьерой. И при этом не имея поддержки со стороны отца, который точно решил, что этого ребенка знать не хочет, – я разволновалась и снова стала плакать. Дашка бросилась меня успокаивать.

– Ну, Ларочка, ну миленькая. Успокойся, решай, как хочешь. Я же не говорю, что ты обязательно должна рожать. Просто мне бы хотелось, чтобы ты рассмотрела все варианты.

– Ты думаешь, я об этом не думала? – всхлипнула я, – но это невозможно! Я не желаю иметь рядом с собой ребенка, который будет мне каждую минуту напоминать о Паше.

– Ты права, – грустно согласилась со мной Даша и мы еще долго болтали, обнявшись, о том, как несправедлива и горька жизнь.

– А ты знаешь, – бросила мне, уходя, она, – мне кто-то из знакомых в посольстве сказал такую вещь, что на самом деле мир справедлив. И ничто не происходит просто так.

– Не ново, – поддернула ее я.

– Да не в этом дело. Он сказал, что очень может быть, мы сами создаем тот мир, в котором мы живем. И создаем его в точном соответствии со своими желаниями и стремлениями.

– И что? – спросила я.

– А то. Интересные тогда у нас всех стремления и желания. Не считаешь? – я кивнула и засмеялась. Действительно, в самом страшном сне мне не мечталось оказаться в таком диком положении.

Через два дня я сидела с Алиной в приемной ее знакомого доктора. Была пятница, я пришла сюда после работы, отпросилась на пару часов, так как пропустить опять весь день было некорректным. Работы на меня навалили кучу и я целый день строчила исковые заявления, жалобы и ходатайства, настолько погрузившись в текущий момент, что даже чуть не забыла, что должна ехать на аборт. Доктор, знакомый Алины, пожилой человек с усталым грустным голосом, пригласил меня на четыре, так как раньше у него все расписано и осмотреть он меня не может. Если все будет в порядке, он положит меня и прооперирует завтра утром, в субботу. В порядке исключения, только из уважения к моим проблемам на работе и из любви к деньгам. Я молча сидела на обитой дерматином кушетке, Алина читала какой-то дебильный журнал типа «Лизы» и пыталась разгадывать кроссворд.

– Слово из четырех букв, первая А, последняя тоже А. Опера.

– Аида?

– Точно. А фамилия вот этого актера? – она тыкнула маникюром в рожу какого-то знакомого рыжего мужика.

– Не помню.

– Я тоже, – она делала вид, что ей интересно, но, по-моему, уже откровенно скучала и ждала, когда же она сдаст меня с рук на руки дяде доктору и, наконец, отвалит отсюда. Глядя на нее я вдруг ощутила, как стремительно лечу в пропасть вместе с доской.

– Вы Лариса?

– Да, – на меня смотрела пара глаз, скрытых за стеклами массивных очков. Маленький, крепкий мужчина лет пятидесяти. Очень мощные руки и плечи.

– Пойдемте, – бросил он.

– Я точно уже не вернусь? – почему-то спросила я.

– В каком смысле? – опешил он. – Обязательно вернетесь. Не собираюсь я вас зарезать.

– Это утешает. Но я не об этом.

– Тогда о чем?

– Вы меня точно положите? Алина может уже уехать или ей есть смысл подождать? – я хваталась за любую призрачную возможность еще чуть-чуть задержаться в коридоре. Доктор задумался.

– Пусть подождет. У вас анализы с собой?

– Да.

– Ну, пойдемте, – и мы пошли по каким-то длинным коридорам. Потом мы останавливались и ждали лифтов, в которых оказывались спрятанными маленькие старушки-лифтерши, сидящие на маленьких стульчиках. Больничные запахи обрушивались на меня, вызывая дополнительные приступы тошноты.

– Раздевайтесь, – бросил мне врач, когда мы зашли в маленький ледяной кабинет, пропахший формалином.

– Зачем? – дернулась к выходу я.

– Я должен вас осмотреть.

– А… Вот анализы, – я положила перед ним на стол пачку бумажек и принялась стаскивать рубашку. Он прищурился и сказал.

– Только низ. Ваш верх меня не интересует, – я поежилась и почувствовала себя в лапах какого-то мясника, деловито осматривающего товар. Раздеваться перехотелось, а еще он, разглядывая мои бумаги, принялся ворчать.

– Прекрасные анализы. С такими анализами только рожать. И что вам неймется? Что вы все боитесь потерять? Какие такие шансы?

– Просто так получилось, – промямлила я.

– А вы думаете, что у других получается как-то по-другому? У всех все одинаково, и у всех есть обстоятельства, я вас уверяю. Уж я всего повидал. И скажу вам одно. Ни один ребенок не разрушил жизнь ни одной женщине. А вот аборты еще как.

– Откуда вы знаете? – разозлилась я, ибо совершенно по-дурацки чувствовала себя, сидя голой задницей в гинекологическом кресле и ведя подобные беседы.

– Знаю. Так, и что у вас? – он принялся совершать непонятные и болезненные процедуры, он которых у меня все нутро свело судорогой.

– Ничего, – зашипела я и захотела сбежать.

– Прекрасная беременность. Срок – двенадцать недель. Вы с ума сошли, так затянуть!

– Я думала, что одиннадцать, – пискнула я.

– Вы думали, – фыркнул он, – а я теперь должен буду убить совершенно живого маленького человека. Человека, у которого уже есть и мозг, и руки-ноги, и душа. Ребенка, которому уже будет больно, потому что у него уже есть нервы. Как вы прикажете мне это переносить?

– Зачем вы это делаете! – закричала я и разрыдалась. Каждое его слово казалось мне самым настоящим садизмом. Врач не должен так делать, не должен! Я снова неумолимо почувствовала себя стоящей на доске посреди пропасти.

– А ну-ка, пойдемте со мной, – вдруг сказал он и потащил меня за рукав.

– Куда, – уперлась я. – Вы хоть понимаете, что ведете себя абсолютно непрофессионально?

– Я понимаю. Но не могу я, глядя на вас, такую красивую, сильную и молодую, не дать вам шанс. Вы ведь не зря плачете. Чувствуете и сами, то, что вы хотите сделать – убийство?

– Да, – прошептала я, – но у меня нет другого выхода. Я не могу.

– Пойдемте, – он настойчиво повел меня снова по коридорам. Так быстро, что мне показалось, что он страшно боится куда-то опоздать. Я не сопротивлялась, хотя слезы и текли у меня по щекам. Я знала, что все бесполезно. Что бы он не сделал или сказал, я уже сделала свой выбор. И я его не изменю.

– Где мы? – спросила я, когда вокруг меня как рыбы, стали медленно бродить молчаливые женщины с пухлыми лицами и огромными животами.

– Это отделение патологии беременных Здесь женщины борются за право родить ребенка. Мы пришли, прошу. – Он ввел меня в кабинет с ультразвуковой установкой и принялся мазать мне живот какой-то липкой дрянью. Так уже делали, но теперь я не понимала, зачем это ему. Вдруг он развернул ко мне экран и принялся тыкать в него.

– Смотрите, вы видите вашего ребенка.

– Где? – невольно заинтересовалась я. Лучше бы я этого не делала. Наверное, так как доска подо мной снова зашаталась и я рухнула в пропасть с другой стороны. Меня завертело, закружило и я перестала что-либо вообще понимать.

– Вот. Видишь? – он перешел на ты. – головка.

– Это? – ткнула я.

– Да.

– А это что? Носик?

– Ага, – доктор впервые улыбнулся, а я с изумлением смотрела, как на экране совершенно живой человечек шевелить ручками и мотает головкой. Мое сердце ухнуло куда-то к нему, в район живота и замерло.

– Ой, он рукой за нос схватился! Шевелится, – я трепетала. Никак иначе нельзя было назвать то состояние, котором я была. Я трепетала, глядя на своего ребенка внутри.

– Ты понимаешь, что это – твое дитя? – вкрадчиво спросил врач.

– Да, – шепнула я. – Еще, пожалуйста покажите.

– Смотри, – тоном фокусника он махнул своей медицинской штуковиной, и я смотрела на контур ребенка в анфас. Мне показалось, что там внутри сидит маленький котенок с нежной мордашкой.

– Это не проблема, не сложность, не результат неудачных отношений с мужчиной. Это просто ребенок, живой человечек. Ты понимаешь это?

– Да, – слезы лились в три ручья, и я уже все понимала, но доктор не удовольствовался этим и спросил в лоб.

– Ты правда хочешь, чтобы я убил твоего ребенка? Убил ту часть тебя, которая так доверчиво сидит у тебя внутри? Ты уверена, что этим решишь все свои проблемы?

– Нет, – выдохнула я. – Проводите меня к выходу.

– Я так и думал, – удовлетворенно произнес он. – Я никогда не позволяю себе так поступать. В конце концов, это не мое дело. Но глядя сегодня в ваше лицо…Я просто не смог смолчать. Иногда такое у нас все же бывает.

– Доктор, а куда мы идем? – спокойно спросила я.

– Как куда? На выход?

– А трусы? А анализы? Их я оставила в смотровой, – рассмеялась я. Когда через десять минут я вышла к Алине, та с подозрением посмотрела на меня.

– Что не так? Забыли что-то?

– Да, – весело сказала я.

– Что именно?

– Да все! Дуры мы, дуры. Не знаю, что будет дальше, Алинка, но ребенка я все-таки рожу. И черт с ней с пропастью. Раз все равно лететь. Ой, да не смотри ты на меня так, я не сошла с ума. Я потом тебе все расскажу, а сейчас… Поехали домой!

Глава 6

Пристегните ремни, турбулентность

Второй триместр беременности – удивительное время, когда ты в целом можешь не замечать ее. Фигура почти та же, а если и изменилась, то так незначительно, что и гардероб можно не менять. Сил так много, что их хватает на все, а если организм устал, то он подает об этом такие четкие и ясные сигналы, что мама дорогая. Просто ложишься и спишь, где придется. Мне повезло, что этот период пришелся на лето. Можно было до упаду гулять, слушая пение птиц или плеера. Я выезжала на своей ПЕЖО на Пироговское водохранилище и плавала до одурения в еще холодной в июне, а потом теплой как молоко июльской воде. Никогда в жизни я не была так близка к самой себе, как в эти месяцы. С начала июля, правда, я уже ощутила, что стала тяжеловата. Все-таки, как никак начался шестой месяц.

– Тебе пора прекратить так гонять, – ворчала, как отечественная ручная сирена, мама.

– Мам, я дома с тоски вся покроюсь отеками, – отмахивалась я, хотя рулить действительно было все сложнее.

– Я не поручу тебе это дело, – вдруг сказал мне Аганесов как-то утром, отбирая у меня папку с отличным ДТП.

– Почему? – обалдела я.

– Там в суде наверняка будут кричать, совестить. И называть тебя продажной сволочью, которая отмазывает виновника аварии. Видел я этих пострадавших.

– И что? – уставилась я на него. – Так орут все, кто проигрывает дело о своих баблах. Что теперь?

– А то. Тебе нельзя волноваться.

– Ты обо мне заботишься! – удовлетворенно воскликнула я.

– Ну, а как я должен себя чувствовать, когда по моему офису бродит такая круглая женщина. – Я посмотрела на него и поняла, что как горячий горский мужчина он не может справиться перед умилением беременной женщиной.

– Но я же не твой род собираюсь продолжить, чего тебе напрягаться?

– Ты мне не чужой человек, я волнуюсь. И вообще, тебе не пора в декрет?

– Тебе так охота платить мне деньги задарма? – поддела его я. – Еще наплатишься. Я собираюсь честно отсидеть год за твои денежки, а сейчас пользуйся. Пока я еще в состоянии ходить.

– Не шути так. Нет! Положи, я сам, – вскрикнул он, потому что я сделала вид, что хочу перенести ноутбук на другой стол. Сама! Мне было ужасно смешно, как все вокруг бросались вместо меня совершать простейшие действия типа переноса трех с половиной килограммового ноутбука. Дома меня старались кормить так, чтобы я родила слона. Я честно уклонялась и вообще предпочла бы питаться по кабакам, но с того самого момента, когда меня вероломно оставил Павел, я только и делала, что копила денежки.

– Ты скупердяйка, – восклицала Алина, когда я в кафе, где мы собирались потрепаться, поточить лясы и перемыть всем кости, заказывала себе чай без сахара.

– Давай я тебя чем-нибудь угощу, – заботливо совала мне под нос меню с тортами и пирожными Зайницкая.

– Дашка, если тебе неймется проявить обо мне заботу, то я принимаю и просто деньги. Не обязательно переводить их в углеводы, которые, к тому же, мне вредны.

– Я же говорю, что после этой беременности Ларка сменит профессию и станет акулой-ростовщиком, – деланно восклицала Марго и заказывала мне фруктовый десерт.

– Деньги направляйте на мой счет в Инком-банке. С пометкой «благотворительный взнос».

– Это еще зачем?

– Чтобы я не платила налоги, – с важным видом разглагольствовала я. На самом деле мне удалось скопить уже пять тысяч, и цифры банкоматовской квитанции о балансе существенно грели мою душу. Я не хотела отказывать себе в чем-то после рождения ребенка. Пусть у нас с ним будет целая гора памперсов, электронный термометр и красивые бархатные ползунки.

– Ты уже купила шмотки для ребенка на выписку? – поинтересовалась как-то одна моя коллега по родительской школе. Я же как пионер-герой посещала умные лекции, гимнастику и какие-то дыхательные тренинги для беременных. Там мы с еще кучей разной степени круглости девушек сонливо терпели лекции врачей и каких-то каждый раз новых умников, а потом с упоением принимались кататься по полу на огромных надувных мячах, гнуться в разные стороны, дышать в такт с тренером по родовому дыханию. И, конечно, трепаться. Трепаться в раздевалке, трепаться между занятиями, трепаться прямо на занятиях, если очень неймется. Трепаться после занятий, попивая морковный сок в кафе у бассейна.

– У тебя был сильный токсикоз?

– О да, очень. Мне было так плохо, что я думала, умру.

– А я так боялась выкидыша, что первые двенадцать недель пролежала кверху ногами.

– Ой, девки, а я рожать боюсь! Может, уговорить врача на кесарево! Уснул-проснулся и все.

– Дура! Кесарево – жутко больно. Сначала всю исколют, потом очень тяжело приходишь в себя и боль накатывает такая, что любые естественные роды отдыхают. Болит и то, чем рожают, и то, что разрезали. Ребенка не дают, потому что в обязательном порядке колют антибиотики.

– И плюс к тому, потом больше одного не родишь. Третье кесарево – страшный риск.

– Вот и выбирай, – спокойно и рассудительно вещала самая опытная из нас, мамаша, которая рожала уже третьего ребенка. Толстая, но притягательная какой-то внутренней красотой, она за время школы дала нам немало ценных советов. Ее муж, какой-то непонятный компьютерщик, привозил ее на стареньком Фольксвагене и ждал в коридоре, выдавая в трубку мобильного абракадабру из серии: «Закачай файлы на удаленный сервер через ЭФ-ТИ-ПИ-протокол, а я подъеду и размечу папки». Я смотрела на него и выпадала. Уж казалось бы, я неплохо владею компьютером, а и то ни слова не понимала. А его жена смотрела на него без всякого почитания, тратила его деньги и ничуть не стеснялась.

– Ты не боишься, что он тебя бросит с тремя детьми? – как-то спросила ее одна девушка. Меня покоробила ужасная некорректность вопроса, но услышать ответ мне и самой было интересно. Боится ли остаться одна женщина никаких внешних достоинств, растолстевшая, с тремя малолетними детьми на руках.

– Не знаю. Мне кажется, если он потеряет меня и детей, то будет куда больше страдать, чем нежели если я потеряю его. Мужиков много, а я одна, – спокойно и как-то отстраненно ответила она. Я поразилась этому внутреннему ресурсу, этой уверенности в себе и в собственной ценности. Вот бы мне так, подумала я. И в самом деле, как бы там не случилось, я уверена, что Паша потерял от нашего разрыва несоизмеримо больше, чем я. Правда, о нем я вообще старалась не думать.

– Ой, ребенок толкнулся! – воскликнула одна худенькая девятнадцатилетняя беременная и мы на все лады принялись обсасывать любимую тему. У кого кто когда начал шевелиться, да что кто при этом почувствовал, да кому как это нравится. Мой малыш шевелился тоже. Мне уже сказали на УЗИ, что это на восемьдесят процентов мальчик. Меня, конечно, смущали оставшиеся двадцать, но я очень хотела именно мужчину. Пусть в моей жизни появится хоть один, который будет дико любить меня просто так, а не потому, что у меня ноги или, там, грудь.

– Между прочим, твою грудь он, возможно, будет любить куда больше чем тебя. Так что никаких отличий, – расхохоталась Алина, когда мы с ней об этом болтали.

– Точно. Будет тянуть лапы к сиськам и не спрашивать при этом, личность ты или нет.

– Нормальный мужской эгоцентризм, – подвела я итоги. В целом, моя беременность текла гармоничной плавной рекой. Ничто не нарушало стройную концепцию выращивания здорового полноценного ребенка в отдельно взятой женской особи. И я уже потихоньку начала проникаться какими-то смутными, пока еще даже мне самой непонятными чувствами к этому маленькому человеку.

– Как назовешь? – спрашивали все.

– Не знаю, – отсекала все вопросы я. Но сама уже про себя решила, что он будет Максим. Пусть все у меня будет максимальным. И радио, и сын. Максимум удовольствий. Максим Максимович Лапин собственной персоной, если Бог даст не влететь в те злополучные двадцать процентов.

Теплый выдался в этом году август. Семь месяцев. Каждый новый день стал накапливать нетерпение. Ожидание событий, отсутствие событий. Новые чувства, связанные с беспомощностью. Я уже не могла водить машину. Еще пока я ездила к Аганесову и сонно перебирала бумажки на столе. Вопросы типа: «Могу ли я получить алименты» или «сколько стоит отсудить у него машину» навевали на меня жуткую тоску. Я готовилась уйти в декрет и уже подумывала купить то самое пресловутое приданое для новорожденных. Я читала где-то про синдром гнездовития, однако не думала, что подобная зараза накроет и меня. Я драила дом до опупения. Мама отбирала у меня швабру, с матюгами прятала по дому чистящие средства и строго настрого запрещала их трогать.

– Подумай о ребенке! Ему же вредно. Что я, сама полов не помою? – я все понимала, но инстинкт был сильнее меня и я принималась что-то стирать и гладить. А когда я задумала было переклеить до родов обои в своей комнате, случился кризис. Я не запомнила точного числа, кажется, это было восемнадцатое августа. Для меня числа уже утратили свое актуальное значение. Весь мир я измеряла не датами, а неделями. Тогда у меня было тридцать одна неделя.

– Ларка, включи телевизор, – кричала в трубку Зайницкая.

– Что случилось? – перепугалась от ее взбудораженного голоса я.

– Там что-то случилось. Кириенко вещает о каком-то валютном коридоре.

– И что? – еще ничего не понимая, уточнила я. Через пару дней все стало совершенно ясно. Кириенко дрожащим голосом сказал, что объявляет его величество дефолт. Я не совсем понимала, что это такое, но побежала в банк.

– Все платежи приостановлены, – отбивался от толпы таких же красных, как и он, вкладчиков охранник. Я побежала к банкоматам, там тоже стояли ужасные очереди. Меня охватила паника. Живот тянул вниз со страшной силой. Я не могла остановиться и целый день искала рабочий банкомат. Один сердобольный пострадавший шепотом посоветовал потайной банкомат в Кузьминках, где он отоварился. Железный ящик равнодушно выплюнул мне, издеваясь, несколько купюр и умер. Всего набралось рублей на сумму, эквивалентную пятистам долларам. Я вернулась домой без сил и стала переживать об оставшихся четырех с половиной тысячах. Банкоматы не работали, Инком платежи не восстановил. А потом тот же самый милашка, малыш Кириенко взволнованно поделился со всей страной, что у него что-то там не сложилось с ГКО и он не в силах больше держать валютный коридор. Он не в силах! Как будто он лично стоит и, как атлант, держит благополучие в своих скользких нерусских руках.

– Причем здесь он? Ты что, не понимаешь, что его просто определили на должность козла отпущения? – спросила меня Марго.

– Понимаю. Но, как и всем гражданам страны, мне хочется вздернуть его на рее, – ответила я. – Ничего не могу с собой поделать.

– Сколько ты вытащила?

– Пятьсот.

– Кошмар. Говорят, Инком вообще больше не откроется.

– Не говори так, – заволновалась я. – Нельзя так нервировать одинокую беременную женщину.

– Слушай, Лапина. Все, что угодно, но пока мы живы, ты точно не одинока, – утешила она меня. Назавтра курс пополз вверх. Я металась по всему городу в поисках работающего обменника. Цифры на вывесках менялись на худшие чуть ли не раз в час. Из моих рублей мне удалось сделать триста долларов. Я чуть не плакала, подсчитывая, во что превращается мой недоступный счет в Инком-банке. Американской наличности не было почти нигде.

– Что же это такое, – стенала я. Мои стенания поглощались общим воем народа России. Банки начали лопаться, как мыльные пузыри. СБС-Агро, Инком были только первыми ласточками. Дома мы, не отрываясь, смотрели новости, надеясь, что нам скажут, когда все кончится и кто отдаст нам наши денежки. Верить в худшее я пока не была готова. Через неделю все затихло. Я сидела в полнейшей прострации. Мои деньги, с таким трудом скопленные за семь месяцев беременности, растаяли и превратились в дым.

– Как же я буду жить? – спросила бы я себя, если бы позволила. Но я не позволяла. Любой ценой я свела свой график к еде, сну, прогулке, занятиях в бассейне и спортзале. Я слушала врача, но не включала больше телевизор.

– Если вдруг скажут, что Инком возобновил платежи, я тебе скажу, – пообещала Дарья. – Можешь не включать телик. И радио не слушай.

– Я буду думать, что все хорошо, – пообещала я, но, конечно, внутри все тряслось. Мама любой ценой молчала и откуда-то приносила продукты. Как и откуда она брала на них деньги, я не знала. Свои триста баксов я зажала и ждала зарплаты в конторе, как манны небесной, чтобы всю ее отложить на черный день. Моя штука баксов в рублях и так превратится в четыреста, но в нынешней ситуации и то хлеб. Я не сомневалась в честности Аганесова, но средств не переконвертацию и у него нет. Неоткуда им взяться. А мамина с папой пенсия превратилась в пыль под ногами. Поэтому я и не понимала, на что она покупает парное мясо для меня, но молчала, как при хранении гостайны. Я не хотела услышать, что она у кого-то что-то занимает.

Через еще неделю по Москве началась новая волна бедствий. Я не смогла полностью выключиться из реальности, а когда кошмар начал набирать обороты, просто не нашла в себе сил оторваться от радиоприемника. В нем какой-то злобный аналитик предсказывал обвал всего среднего класса России.

– Сейчас огромное количество высокообразованных людей, до злополучного августа имевших престижную и хорошо оплачиваемую работу, окажутся в прямом смысле слова на улице.

– С чем вы это связываете? – интервьюировал его вежливый и глупый журналист. Банальные вопросы, но какая небанальная ситуация. Я ловила каждое слово.

– Огромное количество банков поглотил под собой дефолт. Начнем с того, что все банковские специалисты, аналитики, маркетологи, экономисты и прочие специалисты этих банков уже оказались без работы. И принять их даже на менее престижные должности никто не в состоянии.

– Но это же не очень многочисленная группа людей.

– Вы считаете? А я знаю цифры. По официальным данным в одном только Инком-банке работало такое количество людей, которое могло бы заселить средний по величине российский город. А сколько таких банков, как Инком разорено?

– Но все-таки это специалисты довольно узкого профиля.

Конечно. Но ведь эти банки обслуживали бесконечный ряд российских коммерческих фирм и компаний. Большинство из которых похоронены теперь вместе с банками. Их сотрудники, а также и учредители также оказались в весьма плачевном состоянии.

– А сам факт неисполнения нашим государством обязательств по ГКО?

– Это тоже мощный фактор для возникновения безработицы. После дефолта потерпевшие убытки иностранные инвесторы лавиной ринутся обратно. Так что для нас гарантирована длительная стагнация в сфере инвестиционного строительства и развития областей промышленности, связанных с привлечением иностранного капитала.

– Ужасный прогноз, – как-то по-человечески сказал журналист. Я автоматически кивнула, а сама подумала. Что теперь будет с Аганесовым? Конечно, люди никогда не перестают судиться друг с другом, однако прямо сейчас и наш бизнес может встать. Может так получиться, что сейчас встанет все вообще. Эта мысль меня не порадовала, однако я не нашла в себе смелости позвонить и спросить у Рафика о его планах относительно меня. Вместо этого я дождалась дня зарплаты и приковыляла с животом наперевес в офис. Аганесов при виде меня помрачнел и заперся у себя в кабинете.

– Подожди немного, – попросила секретарша. В ее глазах плескалось сочувствие ко мне вперемешку со страхом за себя.

– Ему что, надо собраться с силами, чтобы меня уволить? – попыталась пошутить я, но получилось не смешно. Я стала заниматься самомедитацией и требовать от мозга позитивного взгляда на мир.

– Ожидай от мира только добра! – бубнила я про себя. – Мир справедлив и милосерден.

– Лариса Дмитриевна, проходите, – позвала меня секретарша. Сердце ушло в пятки.

– Лара, как ты себя чувствуешь? – с мужским беспокойством он посмотрел на меня и взял за руку. Я подумала, что так он не делал уже очень давно. Значит, разговор будет тяжелый. Диким усилием воли я сдержала слезы и максимально беззаботным тоном ответила.

– Ты знаешь, прекрасно. Тридцать четыре недели, все по плану. Только вот Инком-банк меня немного подставил, а так все неплохо. – Рафик еще раз внимательно посмотрел на меня, видимо, решая, можно или все же категорически нельзя сказать мне то, что он должен сказать. Потом, видимо решив, что сказать в любом случае придется, глубоко вздохнул.

– Лара, мне очень жаль, что все так получается.

– Ты не сможешь мне платить декретные деньги. – Закончила я за него.

– Да. Но…

– Все ясно. Сейчас не то время, чтобы оплачивать неработающего сотрудника целый год. – Аганесов нежданно-негаданно улыбнулся какой-то странно-грустной улыбкой и жестом велел мне сесть.

– Ты все поняла, но как всегда пытаешься облегчить мне задачу и сказать все самой.

– Почему как всегда? – не поняла я.

– Потому что тогда, когда мы с тобой расстались, ты тоже все сказала сама, и все решила сама. Сделала так, как проще для меня. Ты думала, я не понял?

– Я думала, что ты все понял, и все тебя очень устроило, – хитро улыбнулась я.

– Ты чудесная женщина. Я рад, что имел счастье работать с тобой. Если бы у меня был хоть малейший шанс…

– Не продолжай, я все поняла. Не надо оправданий. Просто скажи, что возьмешь меня обратно, когда я смогу выйти на работу. Пусть и только через год, – я заранее пробивала себе пути к отступлению. Рафик снова помрачнел и отвернулся к окну.

– Нет, Лариса. Я не смогу взять тебя обратно через год.

– Цепи, сковывающие тебя, не разорвать? – брякнула я.

– Что? – изумленно повернулся ко мне он.

– Все как в бесприданнице. Теперь на Ларису Дмитриевну сыграют в орлянку, а потом вообще пристрелят. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

– Лара, что с тобой? Ты бредишь?

– Да нет, – дернула я плечами и пошла к выходу.

– Постой, выслушай меня, – он схватил меня за плечо.

– Ну, – развернула корму я. – Что ты мне скажешь, чтобы облегчить свою совесть?

– А то, что я не такой негодяй. Я сейчас заплачу тебе зарплату. Сколько смогу, потому что мне надо еще и другим заплатить хоть что-то. Если бы я смог остаться на этом рынке, я бы обязательно платил тебе. Сколько мог бы платил, потому что как не крути, а ты не просто мой адвокат. Ты была моей женщиной.

– Это не к теме.

– Неважно. Я же мужчина. Но я сам полностью разорен. Не только твоя зарплата шла на карточку в Инком. Я по дурости держал там все свои деньги, – у него сорвался голос. Я выдернулась из процесса горького сожаления о своей погубленной жизни и задумалась. А ведь у него четверо детей! Нет, уже наверное, пятеро. Что же с ними будет?

– Все или почти все держали деньги в этих чертовых банках. И что ты собираешься делать?

– Контору я закрываю. Мне пообещали одни люди вернуть деньги из Инкома через пять лет. Гарантий никаких, но хоть надежда есть. Они как-то задним числом что-то делают с их активами. Но все равно мы с женой уезжаем.

– Куда?

– За границу. Меня давно звал один мой канадский партнер, из наших. В смысле, тоже Аганесов.

– Седьмая вода, – уголками глаз улыбнулась я. На большее сил не осталось.

– Ага. Вот теперь поеду. Там мне предлагают неплохие условия. Правда, придется отдать ему квартиру и дом. Это моя доля в его деле. Короче, похоже, что здесь я все теряю, Лара, – он всхлипнул или мне показалось?

– Кошмар.

– Долбаная страна. Какой смысл что-то здесь строить, если придет какой-то недомерок типа Кириенки этого и в три секунды все разрушит.

– Крик души в чистом виде, – прокомментировала я. Аганесов сунул мне конверт. Там оказалось пятьсот долларов. Я вздохнула и про себя досчитала до ста. Итак, у меня около тысячи долларов и тридцать четыре недели. Я ужасно устала, у меня тянет вниз живот и я потеряла работу. Никаких декретных, отпускных и прочих социальных гарантий.

– Как так? Разве имеют право уволить женщину на таком сроке? – ужаснулась Даша.

– Если ликвидируется само предприятие, легко. Как раз мой случай, – заверила ее я. Она позвонила, как только я вернулась домой. А вернулась я поздно, так как бродила по Сокольническому парку дотемна, пытаясь свести мысли в какую-нибудь приличную кучу. С мыслями ничего не получилось, но нервы я истрепала себе до предела, да к тому же попала под ливень.

– Только этого не хватало, – запричитала мама, закутывая мои ноги и силком вливая в меня чай с малиной. Однако ее переживания и заботы мне не помогли и к утру у меня было тридцать девять и три. Следующим вечером температура опустилась до тридцати восьми, если можно было так выразиться. В смысле, что она опустилась. Зато начался страшный кашель и отовсюду полились сопли.

– Ларочка, да что ж это такое. Бог с ними, с деньгами. Как-нибудь проживем, не пропадем. И девочки твои помогут.

– Да, – равнодушно бросала я и проваливалась в дремоту.

– Как там ребеночек? – с беспокойством спросила Алина, когда приехала и осмотрела меня.

– Не знаю. Кхе-кхе, – зашлась в приступе я.

– Ты врача вызывала? – деловито уточнила я.

– Нет. А надо было? У меня после Аганесова башка совершенно не варит.

– Вот дура. Да черт с ним, с Аганесовым, пусть валит в свою Канаду. Я вызываю скорую, – сказала как отрезала она. Через пару часов меня вкупе с халатом, тапочками и журналом для беременных транспортировали на окраину города, куда-то на улицу Академика Опарина.

– У ребенка плохие тоны сердца. Надо срочно проверить его жизненные показатели, – поделился со мной приехавший акушер, пока медсестра заполняла бумаги на госпитализацию.

– С ней все будет в порядке? – цеплялась за него мать. Я не разрешила ей ехать со мной. Алина была гораздо предпочтительнее.

– Я позвоню тебе, как только положат в палату. Мобильник у меня еще работает, – пообещала я.

– Только осторожнее. Ноги держи в тепле. Я завтра к тебе приеду, – причитала она. А я настолько плохо чувствовала себя, что ни о чем не могла думать. В палате мне все померили, все понизили, поставили какую-то капельницу и велели спать. Я залила нос Галазолином и отрубилась. Впервые за последние недели мне было абсолютно наплевать на этот долбаный дефолт.

Глава 7

Лучший мой подарочек

Никогда не думала, что именно так пройдут мои роды. Мне казалось, что если я буду трезво и ответственно подходить к вопросам вынашивания, не буду переедать, недосыпать и выпивать алкоголь в любых его формах, даже в самых роскошных и приятных, то все будет хорошо. С детства я заучила и одобрила принцип: как бы ты хотела, чтобы обходились с тобой, также веди и себя с другими людьми. Будешь хорошо себя вести – будет тебе счастье и пряники с пирогами. Иными словами, я лежала в тесной обшарпанной палате и совершенно не понимала, за что мне все это. Простуда размазывала меня по стене, температура не давала спать. Кровать была узкой и слишком жесткой, на ней совершенно невозможно было разместить женщину с таким животом. Из-за него я не могла лечь ничком, какая-то полая вена не давала мне спать на спине. На боках я с детства не была приучена спать, а тут еще и насморк с раздирающим легкие кашлем.

– Настоящий бронхит, как же вы так умудрились? – поинтересовалась тетенька-терапевт с некрасивым лицом и красивыми добрыми глазами на нем.

– Понятия не имею, – честно ответила я.

– Беречься надо, – пожурила она, но в голосе слышалось понимание того, что сейчас не то время, когда возможно хоть от чего-то поберечься.

– Стараюсь, – ответила я и побрела вслед за ней в комнату с кучей кушеток и компьютерных экранов, которые смешно булькали и шуршали.

– Ложись, – махнула мне в сторону одной из кушеток докторша.

– Что это? – спросила я, располагаясь.

– Допплер. Сейчас подсоединим к животику датчики и будем измерять жизненные показатели. Ты только лежи и не дрыгайся.

– Хорошо, – легко согласилась я и попыталась отключиться. Экраны булькали, беременные, все как на подбор с очень больших сроками, дремали, и я перестала отслеживать время.

– Хочешь журнальчик? – разбудил меня кто-то. Я сонно помотала головой и снова попыталась отрубиться.

– Нет, не спи. Нельзя, – растолкали меня опять.

– Почему? – не поняла и обиделась я, – мне же плохо.

– Когда ты спишь, у тебя ребенок тоже спит. Совсем не шевелится. Будут очень плохие показатели.

– Ладно, я попробую, – согласилась я и стала листать журнальчик. Буквы сливались и через секунду разбегались в сторону. Скоро мне все надоело и я решила полюбопытствовать, зачем я, собственно все это делаю. В смысле, чего мы ждем.

– А какие должны быть результаты и когда? – спросила я.

– Ну… Вообще мы меряем активность ребеночка по десятичной шкале. Обычно на это уходит от сорока до шестидесяти минут. Но вам мы дадим полежать подольше, – заботливо заверила меня она так, словно я сама напрашивалась поваляться на их дурацкой кушетке.

– Нет, спасибо. Я лучше бы уже пошла, – выступила капризным тоном я. Они переглянулись, потом одна поправила мне одеяло и сказала:

– Ну еще чуть-чуть полежи.

– Что-то не так? – предположила я. – Что-то с ребенком?

– Мы не можем пока сказать точно. Просто он у вас маловато шевелится.

– А вот это что? Ту-ту-ту? – ткнула я пальцем в динамик.

– Сердце.

– Ну вот! – приподнялась и вгляделась в экран я.

– С сердцем все в порядке, слава Богу. Но в норме индекс шевелений ребенка должен равняться от одной десятой до единицы. А у вас пока три и пять.

– И что это значит? – напряглась я.

– Пока ничего. Надо долежать еще полчасика. Может, показатели выровняются. – Она поправила датчики на моем пузе и отошла, а я полчаса мучилась неизвестностью и думала о том, что сама накликала себе проблем, бегая под дождем в стрессовом и депрессивном состоянии. Если бы не это, я могла бы тоже сейчас, как моя соседка, ворчать:

– Ох уж этот буян. Ни минуты спокойно не полежит. Пинается, пинается. Прямо сладу нет. Извел весь. – Я с завистью поглядывала на нее и прислушивалась к себе. Тишина. Стоило всю беременность бегать по консультациям и школам молодых мам, чтобы теперь вот так валяться и ждать приговора.

– Ань, гляди. Тут показатель четыре и два.

– Да что ты. Кошмар какой, – это они про меня.

– Зови врача. У нее кто? Синельникова? Зови срочно! – добрая докторша перешла практически на ультразвук. Сил держаться у меня не осталось, я заплакала, сняла датчики и спросила:

– Что, все так плохо? – она не глядя на меня ответила:

– Да нет. Я не знаю. Сейчас врач придет и все вам скажет. Мы же тут только показатели меряем.

– А четыре и два – это очень много? – с надеждой спросила я.

– Ну, в общем…многовато, – пространно ответила она и вышла из комнаты. По-моему, только затем, чтобы отвязаться от моих расспросов. Дальнейшее закрутилось вокруг меня детским калейдоскопом. Прибежала Синельникова, доктор, которая осматривала меня утром. Она с беспокойством принялась ощупывать меня со всех сторон и прикладывать к животу деревянную трубку. Я замерла и не шевелилась. Я страшно боялась, что мне сейчас сообщат, что ребенка спасти невозможно. Я просто не могла об этом думать, так как вдруг поняла, что не представляю своей жизни без него. Да, сейчас дефолт, сейчас у меня нет денег и, главное, я понятия не имею, что я со всем этим буду делать в условиях тотальной безработицы среднего звена, к коему отношусь. Но ребенок никак и ничем не связан со всей этой байдой. Он должен быть, даже если бы пули свистели у меня над ухом.

– Да, плохие тона, – высказалась наконец врач.

– Четыре с гаком. Чуть ли не …

– Ладно. Не будем о грустном. Какой срок? – раздавались голоса надо мной. Я чутко прислушивалась. Ведь решалась моя судьба.

– Тридцать четыре.

– Бывало и хуже. Готовьте на операцию.

– Что, как, куда… – я взвилась и занервничала. – Меня на операцию? Но ведь еще рано. И я хотела рожать сама…

– Теперь это все неважно. Поедемте, девушка дорогая, на кесарево сечение, а то может быть беда.

– А так… Так не будет? – приставала с допросом я. Меня накрывала паника. Жар сменялся ознобом, озноб переходил в дрожь. Меня довезли до палаты на каталке, на которой было бы крайне прикольно кататься, если бы не драматизм ситуации, и оставили там. Я набрала телефон Дашки и завыла.

– Меня собираются оперировать, – жалость к себе, любимой накрыла меня с головой.

– Как ты? – заботливо спросила она.

– Плохо. Болею, на операцию повезут сейчас. Страшно очень и дико. Вот ты говорила, что мир справедлив. За что мне все это? – я попыталась потребовать ответа у Дарьи, но она, девушка боевая и хорошо знающая все мои ловушки, лихо вывернулась.

– За дело. Я сейчас приеду.

– Тебя не пустят, – злорадно ввернула я.

– Пусть. Но ты знай, что я сижу под окном и жду, когда мне скажут, что с тобой все в порядке. Слышишь? – переспросила она, так как я надолго замолчала.

– Да, – я плакала, – как хорошо, что ты у меня есть. Хоть ты.

– У тебя все есть. Держись, – напоследок подбодрила меня она и скрылась. Я посмотрела на трубку. Звонить маме или не звонить? Волновать ее, зачем? А если что-нибудь случится, то кто ей расскажет? А, Дашка расскажет, легко отмахнулась я и прислушалась к животу.

– Что же ты молчишь? Где же там твои пинки и затрещины? – спросила я у него, не зная, чем еще успокоить себя. Мне хотелось бы знать, что все будет хорошо. Но я никак не могла этого знать точно, поэтому бродила по палате, как по клетке. Вдруг я увидела свое отражение в окне. Как-то стекло так осветилось в лучах солнечного света, что в нем отразилась моя взлохмаченная фигура. Ненакрашенная, угловатая, с темными кругами под глазами, на которые уже черти сколько не наносили никакой косметики.

– Да я уродка! – подумала я. – И что за дурацкий халат?

– Ложимся на кушеточку, Лапина.

– А? Что? – переспросила я. Неужели уже, как же это? А я хотела рожать в октябре. Я училась дышать. Уху-уху-ху. А как же прикладывание к груди после родов? Почему у меня всего этого не будет. Хочууууу!

– Вы Лапина?

– Да, – кивнула китайским болванчиком я.

– Ну так и ложитесь. Все снимайте и вперед.

– Как все? – опешила я.

– Я вас прикрою, – добавила странную фразу она. Я так и видела, как она прикрывает меня голую собой, пока мы перебегаем минное поле больничного коридора.

– Да не бойтесь вы так. Что ж вы вся дрожите? – спросила она с сочувствием, хотя было бы странно, если бы я не замерзла, сидя на металлической кушетке с тонкой простыней и совершенно в неглиже. Вообще интересно, насколько женщина в ситуации родов теряет свою женскую привлекательность. Она может быть хоть какой угодно Мерлин Монро, но в моей ситуации, лежа на этой громыхающей по ухабам кафельного пола кушетке, голой, испуганной и всклокоченной и на нее бы не бросился ни один представитель сильного пола. Такая женская нагота не возбуждает. Интересно, как мужья, пережившие все это, пытаются потом идентифицировать своих жен как привлекательный сексуальный объект?

– Приехали, – объявила медсестра и тут меня накрыло. Я огляделась. Вокруг меня стояли врачи в зеленоватых халатах и с масками на лице. Они напоминали террористов, в их глазах не было ни капли сочувствия. Что я здесь делаю? Господи, я хочу домой. Я не хочу, не хочу, не хочу. Весь мой организм сопротивляется и трясется от страха. А вдруг я умру. Вдруг я прямо сейчас умру…

– Так, гузкой не трясем, – скомандовала моя Синельникова, сняла повязку и улыбнулась мне.

– Чем? – не поняла я.

– Ну что ты? На тебе же лица нет. Нельзя на операцию ложиться с таким настроением. О чем ты думаешь?

– Что я могу не проснуться. Для чего я тогда жила?

– Ну вот, что за ерунда?

– Я не исповедалась. Я не подвела итоги. Не посадила дом, не вырыла дерево, – она наклонилась ко мне и потрогала лоб.

– Я гарантирую тебе, что ты проснешься. Я не господь Бог и не знаю, кому сколько отмеряно. Но ты не умрешь здесь под моим ножом. На моем столе. Для этого нет ни одной причины. Ты мне веришь?

– Да, – проскрипела я, пока в вены мне прилаживали какие-то иглы. От ее слов стало так спокойно и легко, словно чертики страха уползли и уснули. Кажется, начинал действовать наркоз. Или успокоительное. Мне стало даже не просто спокойно, а хорошо-о-о.

– Ты хоть понимаешь, что сейчас станешь матерью? – спросил кто-то на островке моего расколотого сознания. После этого я отлетела и больше не чувствовала ничего. Возможно, этот вопрос мне задала Синельникова, а возможно, что и тот, кто раньше в моем сне предлагал мне сделать выбор. Между жизнью и смертью. И в этом вопросе я выбрала жизнь.

– Тебе было очень больно? – спросила меня потом Марго. Она очень интересовалась, потому что читала, что кесарево сечение – один из самых гуманных способов родить ребенка.

– Сказать больно – значит, ничего не сказать, – честно ответила я. – Когда меня привезли в палату, я еще была в отрубе. Но первое, что я ощутила в этом мире – боль. По ней я поняла, что не умерла.

– Обрадовалась? – уточнила Алина.

– Заплакала, – скорчила рожу я. – Шутишь, конечно. Я бы пустилась в пляс, но оказалось, что не могу даже подняться с кровати.

– Вот видишь! – с умным видом подняла указательный палец вверх Дарья и выразительно посмотрела на Марго. Даша, рожая, честно пыхтела сама и поэтому страшно обижалась, когда кто-то ставил под сомнение мудрость природы.

– Еще неизвестно, как бы она себя чувствовала, если бы рожала, – отмахнулась от Зайницкой Марго. Я молчала. Я вспоминала. Когда я очнулась, самым странным и одновременно страшным было то состояние беспомощности, в котором я нашла себя. Ни встать, ни перевернуться, ни дойти до коридора я бы не смогла. Я испугалась и попробовала закричать. Оказалось, что и голос не слушался меня. Я родила ребенка, сказала я себе. Слава Богу, что хоть умом я все еще помнила, зачем мы все здесь собрались. Да и живот определенно подуменьшился. Но я сама в тот момент ощущала себя новорожденной, неспособной на самостоятельное руководство своей жизнью.

– И что ты сделала? – спросила Алина.

– Я стала жариться.

– В смысле?

– В смысле, я стала ждать перемен.

– И долго?

– Не знаю. Мне казалось, что вечность. Но, по-моему, не больше трех часов. Через три часа я самостоятельно ползла к душевой.

– Как ползла? Натурально? – завелась Даша.

– Ага. Как гусеница перебирала всеми сорока ножками. – Девчонки, которые лежали в одной палате со мной говорили, что родовые травмы стираются из памяти женщины через год-полтора, но мне сейчас верилось в это с трудом. По-моему, единственное, что раздавалось как общая мантра из всех послеродовых палат, это стон «Больше никогда». Или «чтобы я еще хоть раз хоть одному козлу дала? Больше никогда». Эти же мысли посещали и мою голову.

– А ребенок? Что, все-таки, с ним было? Из-за чего такая буча? – спросила Даша. Как мать она не могла оставить этот вопрос без ответа.

– Ребенок от меня заразился бронхитом, – сообщила я с достаточной степенью трагизма в голосе. Сейчас, когда все было в порядке, я могла себе позволить задним числом пощекотать девкам нервы, но тогда… Утром ко мне в палату зашел врач-педиатр. Звучит гордо, но на самом деле это была молоденькая и не внушающая уважения девушка со светлыми, почти кукольно-кудрявыми волосами.

– Я расскажу про вашего малыша. Хотите? – спросила она тоненьким голоском. Хочу ли я? Хороший вопрос. В тот момент, если честно, меня больше волновали вопросы собственной физиологии. Я была зациклена на невозможности разогнуть спину без того, чтобы весь живот по шву не свело от боли судорогой. А вдруг она принесла плохие новости. Хотя, раз про него есть что рассказать, значит, он, по крайней мере, живой.

– Валяйте, – позволила ей начать я и устроилась в кровати поудобнее.

– У вас мальчик, два килограмма восемьсот грамм. – Выдохнула она и уставилась на меня в ожидании реакции.

– Это много или мало? – спросила я и подумала, что вот будет прикольно, если она сейчас спросит: а мы продаем или покупаем.

– Ну, маловато, конечно, но у вас же раньше времени.

– Ну а так он вообще как? – поинтересовалась я. – Что вы его не принесли?

– Мы не можем, – промямлила она. Мой вальяжный тон явно сбывал ее с выбранного заранее курса.

– А. Жаль. Ну, расскажите что-нибудь про него.

– Он заболел бронхитом, – вылила она на меня ушат воды. Я моментально вырубилась из мыслей о собственных страданиях и пришла в ужас. Как может мальчик (Слава Богу, двадцать процентов обошли меня стороной), которому всего день или даже меньше, чем-то заболеть? Как же так получилось?

– Внутриутробно, – пискнула педиатр и я поняла. Мне поплохело.

– Из-за меня? Какой ужас. И что теперь будет?

– Да вы успокойтесь. Будем лечить. Хорошо, что успели операцию сделать. Теперь все будет в порядке, – заверила меня она, но на деле все было не так гладко и всю первую неделю после родов я курсировала по коридору, змеей пытаясь проникнуть в маленькое теплое помещение, именуемое детской, где в маленькой пластиковой коробочке с прозрачным верхом лежал и грелся мой ребенок. Мой малыш. Максим Максимыч. Странно, но когда я впервые разговаривала с педиатром, мне казалось, что я не испытываю к нему никаких чувств. Словно мы говорили о ком-то постороннем. Или о дальнем родственнике. Где-то на подкорке я записала информацию о том, что не могу поступить иначе, что мне надо родить, чтобы никого не убивать и не лишать себя возможности получить перед смертью пресловутый стакан воды. Поскольку никто и никогда не спрашивал меня, хочу ли я ребенка, я тоже не задавалась этим вопросом. Я относилась к этому процессу как солдат – срочник. Солдат спит – служба идет. Родина сказала – надо, командир ответил есть. А рядовая Лапина исполняет. Но вот настал день, когда я смогла проковылять по коридору до детского отделения впервые. Я открыла дверь и прислушалась к плохо срепетированному хору детских визжащих голосов.

– Вы к кому? – подлетела ко мне строгой курицей-наседкой санитарка. Я задумалась. Как сказать, к кому. К ребенку? Дык их тут море…

– К Лапину, – попробовала я.

– К нему нельзя. Он на кварцевании.

– Где? – опешила я.

– На кварцевании. Все, мамочка, идите.

– Но я после кесарева! – возмутилась я. Еще работая адвокатом, я ненавидела, когда мне говорили категорическое «нет». И это никогда меня не останавливало.

– И что?

– Я его вообще никогда, не разу еще не видела! Только на УЗИ! Неужели не пустите? – я прямо видела, как у санитарки внутри закрутилась ужом совесть.

– Ну ладно. Только его все равно на руки брать нельзя будет.

– Ну и что. Я хоть посмотрю. На руки не возьму, мне после операции пока нельзя, – пообещала я. Мы прошли в комнату, где под прозрачной крышкой на тепленьком одеяльце лежал малюсенький голенький мальчик в модных темных очках. У него был такой беззаботный пляжный вид, что я рассмеялась и спросила:

– А почему он в очках. Какой крутой пляжный мальчишка!

– А, – улыбнулась санитарка, – глазки закрываем. Он же загорает сейчас под кварцем.

– А зачем? – поинтересовалась я.

– Так лучше родовая желтушка проходит. Ерунда, в общем, – я посмотрела внимательнее на Максима и поняла вдруг, что люблю его. И совершенно не важно, что он Пашин сын или что сейчас дефолт и что непонятно, как и чем я его буду кормить. Это мой сын, такой маленький и красивый. Роднуля моя, мой человечек, близкая душа. Мне ужасно захотелось взять его на руки и прижать к себе.

– Ну хватит, – попыталась выгнать меня бабуля.

– Нет, – отрезала я. В конце концов, ей пришлось выставлять меня чуть ли не силой.

– Завтра антибиотики тебе перестанут колоть, я его тебе прямо в палату буду приносить. Наиграешься еще, – заверила она меня. Я пошкандыбала обратно. Путь от детского отделения до моей палаты составлял примерно метров пятьдесят, не больше. Из пункта А в пункт Б при нормальных условиях я бы дошла за минуту, но сейчас этот путь занимал около четверти часа. Я пришла, потрепалась с девчонками в палате. Одна из них, веселая круглая женщина лет тридцати пяти, рассказывала, как муж в родительской школе учился дышать правильно.

– Он сидит и дышит. Хо-хо-ухххх. Хо-хо-ухххх. К нему подходит тренерша и говорит, что у него не та частота.

– Не на той волне? – перепросила я.

– Ну да. Типа надо сменить скорость, ритм там. Он пробует. Сидит красный как индюк и дышит. Уху-уху-уху.

– А зачем ему это надо? – удивилась другая девочка. Она лежала на кровати у окна, ей было восемнадцать и у нее был такой же худенький и напуганный глобальностью происходящего восемнадцатилетний муж. Он приезжал к роддому с мамой и трогательно кричал нам на пятый этаж: «Машка, я люблю тебя. Я все постирал и погладил.» А его мама добавляла: «он обжег утюгом и обе руки, и спину».

– Как он мог обжечь утюгом спину? – изумлялась наша Маша. Но его мама невозмутимо пожимала плечами. «Он всегда был способным!» Так вот, она спросила, зачем мужу надо было дышать на курсах.

– Интересное дело, я что, одна буду этой хренью маяться? – резонно отбрила ее коллега по палате. – И потом, если я на родах от боли крышу потеряю и начну дышать наоборот. НУ, не на схватках, а между или еще как. Он хоть сможет меня поправить.

– Ну ладно, все понятно. Что дальше? – недовольно заворчали остальные члены нашего коллектива. Всего в палате нас обреталось числом шесть штук.

– А, ну да. Он пыжится, красный. Сопит, как паровоз, а тренерша опять к нему подлетает и говорит, что все не так.

– И что он?

Он шумно выдохнул и возопил. А как правильно! Ну как? А тренерша так невозмутимо говорит. Вдыхать надо всей маткой. Чтобы мышцы матки расслабились. – Мы покатились со смеху, представляя, как мужчина будет расслаблять полость матки. В общем, первые три дня мне лежалось весело и безпроблемно. Только уколы доставали и боль. А на треть ночь ко мне пришло молоко. Тому, кто этого не пережил, не понять. Это как расслаблять матку, которой нет. Вот сидишь на кровати ты, Лариса Дмитриевна, девушка с высшим образованием, с адвокатским стажем, с кучей жизненного опыта и внутренних достоинств. Но у тебя пришло молоко и фактически ты просто корова. Единственный вопрос пока не приносят ребенка – кто будет меня доить? Потому что в соответствии с законом жанра молока пришло много, грудь распухла и стала каменной.

– Сцеживайся, – посоветовали соседки. Я видела, как лихо опытная мамашка, которая так подставляла мужа в родительской школе, выковыривает из своего инструмента молоко.

– Ты прямо рекордсменка, – восхищались мы, – повышаешь удои.

– Смейтесь-смейтесь, – бухтела она и делала свое дело. И теперь я смотрела на нее и мечтала овладеть этим искусством, так как сама не могла прикоснуться к груди без того, чтобы не разрыдаться от боли.

– Женщина, дорогая, вы что? Мастита захотели? – завопила докторша, глядя на меня наутро. – Вот так надо, вот так.

– Нет! – она сделала что-то такое, что молоко из меня брызнуло во все стороны, но боль была столь ужасна, что я разрыдалась. Она посмотрела на меня, почесала что-то у себя в голове и ушла. Через десять минут мне принесли ЕГО. Маленького принца, уже без очков и в толстом плотном кульке из одеяла. Он орал и вертел маленькой волосатой головой.

– Что мне с ним делать? – спросила я, когда мне положили его на колени. Впрочем, он так исчерпывающе показал, что бы хотел, чтобы я с ним сделала, что я засмеялась. Он всю свою крохотную головенку развернул в сторону меня и так выразительно зачмокал губами, что сомнений не оставалось. Я обнажила аппарат и поднесла к его малюсеньким губкам. Позднее многие мне рассказывали, что у них были проблемы с установлением грудного вскармливания. Мол, дети грудь не брали, молоко не сосали и вели себя всячески плохо и аморально. Я этих проблем так и не узнала. Максим в течение трех секунд сцапал сосок и зачмокал так, что у меня грудь затрещала.

– Что ж ты делаешь? Ведь оторвешь! – притворно возмущалась я, но он не слушал. Только пару раз оторвался от явно пришедшегося по душе дела и посмотрел на меня своими еще мутными, кажется, голубыми, глазами с укором. Мол, где ж ты раньше была? Что ж ты за мать?

– Вот ведь мужик. Вцепился, не оторвешь, – восхитились соседки. С тех пор и до самой выписки я занималась исключительно либо приготовлением к кормлению, либо восстановлением после него. Впрочем, до выписки оставалось всего ничего. Так в начале сентября я выписалась домой, пролежав в роддоме всего семь дней. Меня сопровождали Дарья, папа и Алина. С утра я собралась сама, а потом в выписную мне принесли мальчишку и сумку с тряпочками, которые передали подруги. Я-то ведь так и не успела купить приданое. Ни одного плевого ползунка, тем более коляски или, не приведи господи, манежа. И теперь доставала выбранные Дашкиными глазами маленькие кофточку, штанишки, пеленку и одеяло, я думала о том, что все-то в жизни происходит не так, как нам хочется. Но что если бы все было в точном соответствии с нашими представлениями о лучшем для себе, много на свете не случилось бы. Не произошли бы великие перевороты, ученые не изобретали бы вечные двигатели и велосипеды, не было бы чудесных мест типа Диснейленда. Всего того, что делается в порыве безумия или вдохновения не было бы и никогда не создавалось, а мы бы сидели все в одинаково комфортабельных маленьких домиках на окраинах больших городов и тихо стрелялись бы с тоски и скуки. И слава создателю, что он выдумал неожиданности. И нелепые повороты судьбы, и трагедии, из-за которых мы льем столько слез. Если бы я не упала в эту мою злополучную пропасть и не пошла навстречу глупым и необдуманным отношениям с Пашей, то, возможно, я по прежнему бы получала деньги у Рафика Аганесова и тратила их на кабаки и тряпки. Хотя, постойте. Нет! Все равно случился бы дефолт и я оказалась бы на улице без работы. Но зато теперь у меня есть самый главный мужчина моей жизни, который лежит передо мной на пеленальном столике и дергает голенькими ножками. А я стою, как дура и не представляю, как нацепить на него этот памперс. Липучками вниз, вверх или вбок? Или сзади? Ерунда, я прицепила как-нибудь и тяп-ляп завернула его в одеяло.

– Лариска! Поздравляю!

– Какой милый малыш! – причитали на все лады подруги, а мой папа молчаливо улыбался всю дорогу и следил, чтобы нам не сквозило, и чтобы сильно не тормозили, и чтобы мы не слишком громко говорили и не разбудили ребенка, который проснулся и все равно принялся орать и изводить нас визгом.

– Просто он хочет есть, – пояснила я и представила, как буду кормить его прямо на своей любимой кровати и как мы с ним будем спать вместе. И он уткнется своим красивым маленьким носиком мне в грудь. Теплая волна благодарности наполнила меня. Я была уже вполне готова согласиться с Дашей. Да, мир справедлив, как ни крути. Только самым лучшим из нас он дарит таких красивых и любимых маленьких мальчиков. Значит, выше нос. Я – самая лучшая!

Фигура вторая

Пейнтбол

Глава 1

Вечный двигатель

Лирика-лирикой, однако через пару дней после моего триумфального возвращения домой выяснилось, что таки да, самым лучшим дарят мальчиков. Но на что мальчикам покупать памперсы и слюнявчики – это не божественная забота. И с этим придется разбираться самой. Хорошо, что у меня есть молоко и я могу обеспечить ему прокорм бюстом. Говорят, так можно протянуть около года, а там, глядишь, что-то и переломится. Причин унывать и стенать, заламывая руки я не видела. Разве что одну. Я ни черта не умела. Абсолютно. Завертывание в пеленку куклы в родительской школе не дало никаких результатов и когда дома мне вручили сына со словами: «Ой, он кажется сделал а-а», я растерялась. Он сделал «а-а», отлично, я за него рада, но что делать мне? Мало того, что я впервые беру что-то в руки, что называют «твой сын», так еще и его «а-а» отныне – мои проблемы.

– Вымой ему попу, – посоветовала опытная мама и отбыла на работу. И я завертелась. Много ли нужно недельному человеку? Я подумала, что он должен в основном спать и есть, а остальное время оставит мне. Вот тут я сильно ошибалась. Полчаса минимум у меня занял процесс ликвидации последствий «а-а». Я руководствовалась книгой, в которой все пункты были изображены графически и четко разъяснены. Когда все уже практически было окончено, меня накрыл пункт «протрите все, что найдете ваткой, смоченной в слегка остуженной кипяченой воде». Проблема встала во весь рост. Ни ватки, ни кипяченой воды, тем более остуженной, тем более слегка, у меня не было. И вот тогда, именно в этот момент я совершила поступок, повлиявший на весь дальнейший стиль наших отношений с Максимом Максимовичем. Какой? Я на этот пункт забила. Я не побежала кипятить чайник, утрясая орущего ребенка второй рукой. Я не закричала «караул». Я сказала ему:

– Придется тебе мыться как все. Хоть ты и самый крутой мальчик, но согласись, что несправедливо мне мыться под хлорированной водой из крана, а тебе под дистиллированной. О’кей?

– О’кей, – чихнул мне Макс и зачавкал. Впоследствии я еще много на что забила. Я не стала следовать инструкции в книге и гладить пеленки с двух сторон. Скажу откровенно, я не гладила их даже с одной стороны. Они сушились на веревочках в кухне и я сдирала их прямо оттуда и сразу применяла в упаковку. Макс с завидным упорством возвращал их обратно на веревочку. Тогда я вознесла хвалу создателю за то, что он создал гениального человека. Автора и конструктора автоматических стиральных машин.

– Ларочка, он же может подцепить вирус! Надо же хоть немного гладить, – охала мама.

– Это я могу подцепить вирус, если недосплю. А наш Индезит стирает при девяноста градусах по старику Цельсию. В таких условиях сдохнет любой блох, – отмазывалась я и заваливалась к Максу под бочок. Его детская кроватка, подарок Марго, стояла сиротливо в углу, и чтобы ей не было совсем грустно, я свалила туда памперсы и тряпки сына. Но спала я с ним вместе несмотря на угрожающие вопли и обещания разнообразных жутких последствий со стороны мамы и ее подруг.

– Ты его никогда потом не отучишь. Так и будешь спать с шестнадцатилетним подростком? – я прижимала к груди сопящего сынулю, смотрела на его смешную моську и кукольные губки. Я точно знала, что он найдет, с кем кроме меня спать в шестнадцать лет.

– Может, хотя бы в восемнадцать? – спросила Дашка, которая старалась почаще заезжать ко мне теперь. Конечно, мне были дико приятны ее визиты, особенно потому, что она все время притаскивала что-то ценное. Сегодня, например, она приволокла очень нужное автомобильное кресло. Оно, правда, перекатало в себе грудных детей всех посольских дам-сотрудниц, но было еще вполне работоспособно.

– А почему? – удивилась я. – Мальчику в шестнадцать лет тоже могут гормоны в голову ударить. И вообще, пусть сам разбирается.

– Интересные у тебя намечаются методы воспитания. Пусть сам разбирается, – фыркнула Дарья.

– Ну да, ты-то сама как воспитываешь своего? – решила ее поддеть я. Она задумалась.

– Если он находится не у мамы, а у меня, то я его очень воспитываю, – неуверенно произнесла она фразу и ушла в себя. Видимо, пыталась вспомнить хоть один случай.

– И как ты его очень воспитываешь? Вот что ты делаешь, когда он плачет? – поинтересовалась я. Конечно, я имела в виду эти немотивированные и непереводимые вопли грудных детей, но Зайницкая поняла меня неправильно.

– Даю конфету, – честно призналась она. Я прыснула.

– А если у него истерика? Если он падает в магазине игрушек на пол и орет благим матом?

– Тогда две.

– Чего, – опешила я.

– Конфеты. И куплю игрушку. Обычно после этого они всегда замолкают, – она выразительно посмотрела на меня и мы расхохотались.

– Вот так мы и делаем из них сволочей, – сквозь хохот выдавила из себя я.

Если бы Макс умел по ночам спать, то материнство было бы розовой сказкой. Стирать пеленки в стиральной машине, кормить собой, вывозить гулять с помощью папы или мамы, а самой дрыхнуть и почитывать какие-нибудь «Итоги Недели». Но Макс по ночам спать не умел. И днем тоже. Единственное место, где он соглашался спать без меня и более получаса – улица. Однако папа тоже работал, и хотя его работа не приносила нам ничего особенного, кроме его морального удовлетворения, я не чувствовала в себе нравственного права требовать от него изменить сложившийся жизненный уклад в угоду мне и моему сыну. Так что днем я наслаждалась покоем только на улице, а по вечерам, когда, наконец, темнело, малышок начинал цирковые представления. Вернее, не совсем так. Первый месяц мой мальчик спал рядом со мной круглыми сутками. Но со второго месяца ему показалось, что моя жизнь слишком проста, а ценить то, что дается легко, мамаша, видимо, не будет. В общем, я думаю, логика у него была примерно такая. И он стал спать в следующем режиме. Полчаса спит, час орет, десять минут ест, полчаса спит, час орет…. Если бы грудных детей допускали к адвокатской практике, я бы проиграла ему все дела. Заслышав его коронный визг, я бросалась бы подписывать все мировые соглашения на любых условиях.

– Тебе помочь? – спрашивала мама, заходя ко мне в комнату в три часа ночи.

– Нет, спасибо, – отвечала я, помня, что ей, как-никак, завтра на работу. То есть, сегодня.

– Ты похожа на пугало. У тебя кончится молоко. Быстро дала мне Макса и пошла спать! – возражала она. Я падала и закрывала глаза. Но оказалось, что пресловутый материнский инстинкт не дает мне уснуть. Как только мальчик на маминых руках говорил «Кхе», я просыпалась.

– Может его покормить? – спрашивала мама.

– Давай, – соглашалась я и мы впихивали ему грудь. Он успокаивался, я откидывалась на подушках, мама шла к себе. Через десять минут Максим снова вежливо говорил «Кхе», и если я не подавала признаков жизни, начинал орать.

– Может, у него колики? – прибегала с очередным вариантом причин негодяйского поведения внука мама.

– И что? – пыталась выяснить я.

– Надо сделать укропной водички. – Отвечала опытная мать и мы под вопли еще полчаса делали, наливали и вливали в ребенка какую-то травяную воду. Макс обижался и орал еще громче. Кое-как мы дотягивали до утра и тогда я вытаскивала его на улицу, где под мирный стук колес он дрых «аки ангел». Кончилось тем, что я запретила маме по ночам заявляться ко мне в комнату.

– Мам, какой смысл, если мы не спим при этом обе? – резонно обрезала ее сомнения я. Поэтому меня не застал врасплох вопрос Марго относительно моего внешнего вида. Я понимала, что при моем распорядке я не смогу проконкурировать даже и с бабой Ягой.

– Ларка, ты почему такая жуткая? – поинтересовалась Марго, когда приперлась ко мне. Максу было два месяца. Маргарита явилась в облаке аромата изысканных духов. На дворе стояло пятое ноября, на улице только что похолодало. Ледяной ветер продувал улицы, а снега еще не было, так что ощущение было совершенно поганое. Однако Максим на таком холоде извалял спать по три часа подряд. Причем без утряски, то есть я могла сесть на лавочку и лениво повозить глазами по строчкам какого-то журнала или книжки. Именно повозить глазами, потому что сил на информационную вовлеченность при чтении у меня все равно не было. От подобного стиля жизни мой информационный голод ограничился и вполне удовлетворялся одним сопливым бразильским сериалом, под бормотание которого я мастерила еду. И вот на тебе. Является Марго в красивом осеннем плаще, передает мне двумя пальцами какую-то яркую погремушку и смотрит на меня, как солдат на вошь.

– Подарок.

– Спасибо.

– Ты почему такая жуткая?

– Жизнь такая, – резонно отвечаю я. Маргарита располагается в кресле и ждет празднования, я прыгаю вокруг стандартно хныкающего именинника.

– Ой, как мы выросли. Ну как, ты справляешься? – делает ему утю-тю Маргоша.

– Осторожно, он может срыгнуть! – издеваюсь над ней я. И она мне на радость отскакивает и нервно оглядывается по сторонам, словно ее уже, пардон, облевали. Слава Богу, скоро подтягиваются Дашка с Алинкой и берут Марго на себя. Я же начинаю операцию по организации для себя пары свободных часов.

– Что ты делаешь? – Изумленно смотрит на меня Дарья. У нее есть повод изумляться, так как я запихиваю Максимку в автомобильное кресло, несу в ванну и ставлю на стиральную машину.

– Это единственный способ мне посидеть с вами в спокойной обстановке, – поясняю своим действия я и смеюсь, глядя в лица подруг.

– Но почему на стиральную машину? Ты его так купаешь? С бельем? – с сомнением глядя на вертящегося ребенка в автомобильном кресле на стиральной машине, говорит Алина.

– Много ты понимаешь в детях. Он у меня любит звук текущей воды. Сейчас будет медитировать.

– Ой, смотри, закрывает глаза! – воскликнула Даша через пять минут монотонных покачиваний кресла на стиралке под шум воды, льющейся из крана. Я деловито меняю ритм укачивания и через пять минут осторожно останавливаюсь. Затем на цыпочках выпрыгиваю из ванны и с минимальным шумом прикрываю дверь.

– А теперь тихонько на кухню! – шепчу я, и только после того как дверь на кухне плотно прикрыта, а мама в комнате согласилась побдить на тему потенциальных воплей Макса, я позволяю себе расслабиться.

– Слушай, ну это прямо целая наука! – восхищается Дарья.

– Да это что! Жить захочешь, и не такое придумаешь. Одни люди рядом с кроваткой ставили манекен, одетый в мамин наряд, чтобы ребеночку не было одиноко.

– Да. Маразм, – согласилась Аля. По ее лицу читалось, что в счастье материнства она верит все меньше.

– Маразм – это когда я пошла в магазин под домом в халате прямо поверх ночнушки и в тапочках.

– Серьезно? – шокировалась близкая к идеалу Марго и срочно осмотрела свой маникюр. Видимо, чтобы убедиться, что с такими ногтями она в подобный переплет не попадет никогда.

– Нет, шучу! Ладно бы я приперлась заспанная и безумная, скажем, ночью.

– А магазин круглосуточный?

– Да. Не в этом дело. Я пришла со старым полиэтиленовым пакетом в руках, в тапках и халате в три часа дня.

– Что, в пятнадцать ноль-ноль? – уточнила Аля.

– Ну, может и не ноль-ноль, но что-то в этом районе. И засыпала, пока ждала очередь. Я даже не видела, как на меня оборачивались.

– А откуда ты знаешь тогда, что на тебя оборачивались? – резонно спросила Марго.

– Я бы вообще не узнала ничего, но сердобольная кассирша сказала.

– Да-а! – ахнула Дашка. – А что именно она сказала?

– Она спросила, не забыла ли я взять водку.

– Что? Почему? – уставились на меня все.

– Водку. Алкогольный напиток…

– Но почему?

– Потому что она сказала, что в таком виде к ним ходят только за водкой. Видели бы вы, как я оттуда неслась. Так что укладывание ребенка на стиральную машину – не самый бредовый вариант. – Закончила я под общий хохот.

– А почему он у тебя так плохо спит? – серьезно спросила Дашка.

– Ты знаешь, я разговаривала с врачом. Он сказал, что это вариант нормы для грудных детей.

– Спать по полчаса?

– Да, – грустно кивнула я. – Мне обещали, что со временем это пройдет. А пока я мечтаю о том, чтобы у меня была отстегивающаяся грудь. Тогда бы я смогла успевать хоть что-то.

– А на что ты живешь? – спросила садистка Марго. Девчонки сначала неодобрительно посмотрели на нее, а потом с интересом на меня. Действительно, на что я живу, было непонятно. Тот штукарь, который у меня остался на все про все, разлетался как осенняя листва. Постирав в круговом режиме около двух недель, я плюнула и купила памперсов, истратив на них около ста долларов. Зато теперь Максима можно нарядить с утра в ползунки и не переодевать до вечернего купания. А поскольку сил на вечернее купание я находила не каждый день, то с памперсами Макса в одном и том же ползунке удавалось продержать до трех суток. Правда после этого ползунок напоминал полностью отработавший свое носовой платок.

– Как ты можешь не купать малыша два раза в день? – возмутилась Даша.

– За такой вопрос я могу и двинуть тебе в ухо, – предупредила я. – Максим все равно не вспомнит этот период жизни, а у меня втрое меньше геморроя.

– Так на что ты живешь? – вернула меня на землю Марго.

– Побираюсь, – честно ответила я. После памперсов я заплатила за два месяца кредита на автомобиль и деньги кончились. Я старалась об этом не думать, но ситуация была тупиковая. Через пару недель памперсы кончатся, через месяц надо будет снова оплачивать кредит, потому что глупо из-за такой ерунды потерять автомобиль.

– У кого?

– У мамы пока. Но скоро и на вас перейду, – пригрозила я.

– А ты не хочешь найти работу? – спросила Дашка. Я вытаращилась.

– О чем ты? Максиму два месяца. Он из всех необходимых для посещения садика навыков умеет только плакать и улыбаться. И потом, где сейчас, после дефолта я найду работу? Может, мне пойти на панель?

– Там сейчас и без тебя не продохнуть, – со знанием вопроса прояснила ситуацию Аля.

– Тогда о чем речь? – развела я руками. Дашка хитро посмотрела на меня

– О посольстве.

– В каком смысле? – заинтересовалась я. – Им что, потребовался русский юрист?

– Им не требуется юрист. У них своих полно.

– Ну и… – сделала в воздухе круг рукой я, хотя начала понимать, к чему клонит Дарья.

– У нас набирают в охрану. Решили укреплять периметр, так что я могу протолкнуть твою анкету.

– Да почему ты решила, что меня возьмут? – спросила я. Идея пойти в Дашкину армию меня не вдохновляла.

– Этого я не знаю. Но вообще-то эти садисты с удовольствием посмотрят, как перед ними примется маршировать красивая русская девушка с высшим юридическим образованием и знанием компьютера, немецкого языка и международного права.

– И за сколько в месяц надо маршировать? – заинтересовалась Аля.

– За семьсот баксов, – скромно проинформировала Даша. Я задумалась. Конечно, гарантий получить это место никаких. Кроме того, обычно анкеты рассматриваются около трех месяцев, так что прямо сейчас мне не придется выходить на работу. А семьсот долларов – это аргумент. А аргумент на дороге не валяется.

– Давай анкету, – кивнула я.

– Бери, – кивнула она и как кролика из шляпы достала кипу германоязычной макулатуры.

– Она что, у тебя с собой? – поразилась Марго.

– А что, я Ларку не знаю. Сейчас она за семьсот долларов родину продаст.

– А Ларчик просто открывался, – подколола Алька.

– Неоригинально, – фыркнула я. – Двести баксов няне. Двести в банк. И еще триста на жизнь. Двух вариантов быть не может. Дашка, я ее тебе прямо сейчас заполню.

– Давай-давай, – одобрила она.

– Детка, а ты уверена, что справишься? – спросила меня мама, которой я все рассказала на следующий день. Я и сама не была уверена, что справлюсь. Просто бездействие в моей ситуации отупляло и превращало меня в растение. Кроме того, я не возлагала большие надежды на анкету, так как знала о проверках, которым подвергают кандидатов в посольстве. Кризис, накрывший нас всех, специалистов среднего звена, словно ядерным грибом, продолжал свою радиоактивную деятельность. В журналах места адвокатов предлагали за двести долларов. Требовали невозможных характеристик, вплоть до сертификации в Гарварде. Как будто я сидела бы в России с Гарвардским сертификатом. Уже давно бы вслед за Аганесовым рванула. Конечно, вариант работы с девяти до шести за двести долларов я не рассматривала всерьез, но когда я на всякий случай позвонила по паре объявлений, оказалось, что и на эти скромные оклады уже кого-то взяли. В стране начался период стагнации и по всему было видно, что это надолго. Я только надеялась, что не настолько надолго, что вообще позабуду, что я адвокат. Однако кризис кризисом, а к концу ноября при самой выдержанной экономии памперсы кончились. И тогда я снова имела счастье убедиться, что мой возлюбленный ребенок писается также часто, как и плачет. А ведь я уже начала об этом забывать. И в памперсах иногда ночью нам удавалось проспать около пяти часов подряд. Я не была готова отказаться он обретенного комфорта.

– Но что же делать? – растерянно вопрошала мама. – Наших с папочкой денег с трудом хватает на еду.

– Уж понятно, что не с твоей зарплаты я буду памперсы покупать, – заверила я ее и задумалась. Где в такое время женщина с грудным ребенком на руках может перехватить наличности. При условии, что это не должно занимать много времени.

– Ну и задачка! – с сомнением звучал в телефонной трубке голос Алины. – Попробуй какую-нибудь гадость попродавать.

– Нет. Это не вариант. Таких ходоков я и сама всегда выгоняла на улицу. «Купите у меня никому не нужный стальной эпилятор для удаления лобковых волос, работающий по принципу механических часов с кукушкой и тогда я подарю вам к нему парик для вашей собаки, крем для лечения чесотки и ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! Массажную щетку для подмышек».

– Н-да, – согласилась та.

– Мне нужен более-менее гарантированный заработок, – мучилась я.

– Это тупик.

– Я не могу стирать, – отрезала я. И однажды ночью меня, как и отца всей мировой химической науки, осенило во сне. Максим плохо спал, я перенесла его на боевой пост в ванной. Включила душ, забурилась в ванну и вместе с любящим медитацию сыном принялась дремать под шум воды. Было, наверное, около половины второго, когда я проснулась с этой своей мыслью.

– Глупости, – сказала Дашка, когда я поделилась с ней.

– Это очень опасно, – заверила меня Марго.

– Как-нибудь проживем и так, – сказала мама.

– Только через мой труп, – закричал папа. Но уже через пару дней я решилась и сидела за рулем ПЕЖО, с целью немного побомбить. Мне пришло в голову заняться извозом. В голове рисовались радужные перспективы. Вот приходит с работы мама и я уезжаю на пару часов, после чего возвращаюсь с памперсами для киндера и с бутылкой винца для остальных. Кстати, может и мне следует принимать на грудь? Максютик получит дозу через молоко и мы с ним будем чудесно дрыхнуть и похрапывать. Неплохая идея!

– Вам куда? – спросила я у девушки с вяло поднятой над дорогой рукой.

– Ой. Вы, наверное, дорого запросите! – испугалась она.

– Нет-нет. Мне на памперсы не хватает, – сразила я ее своей искренностью.

– Могу предложить полтинник, – сказала она и мы покатили. Поначалу мне все понравилось. Я довезла девушку от Сокольников до Ленинского проспекта, забрала купюру и развернулась в поисках обратного клиента. Прямо в ста метрах от меня стоял парень с девушкой и оживленно ей что-то объяснял. Девушка с интересом смотрела ему в глаза и помахивала кистью руки. Но только я направила свои колеса в их сторону, меня подло и опасно подрезала копейка. Из-за ее старинного руля на меня злобно поглазело существо кавказского рода. Я резко затормозила и с тоской посмотрела на отбывающую на старой помойке пару. А ведь я бы им точно предоставила больше комфорта. Через час катания по городу я подвезла еще одну мадам, заработав тридцатку. Но, поскольку мне еще пришлось заправиться бензином, общий итог дня составил около двадцати рублей. Без бензина можно было говорить о какой-никакой выгоде, но с бензином…

– А я тебя предупреждал, что это дурацкая идея, – радостно потирал руки папуля.

– Деточка, иди поспи, а я посижу с Максиком, – причитала мама.

– Я не деточка, – гордо воскликнула я. – У меня у самой уже есть деточка. Так что завтра попробую еще.

И я попробовала. Я вдруг обнаружила, что наличие в моей комнате маленького человеческого существа мужского пола, соединенного со мной общими генами, делает меня сильной, взрослой и какой-то наполненной смыслом. Я его любила, я жила с ним, я была с ним счастлива. Мне было зачем выкатывать машину на шоссе и ловить голосующих. Недаром я была в недавнем прошлом адвокатом. Вскоре я научилась не менее нагло подрезать этих шустрых детей гор. Я приспособилась и стала выжидать клиента вместо того, чтобы бестолково крутиться, растрачивая дорогой бензин. И я старалась выбирать клиентов пореспектабельнее, понимая, что Пежо все-таки машина не для перевоза на дачу рассады и старой мебели. Правда однажды случилась со мной история именно из-за респектабельности клиента. Я бомбила уже около двух недель, чувствовала себя гораздо увереннее и за три-четыре вечерних часа набирала около двухсот рублей. Не так и много, но цель моя достигалась и памперсы не переводились. Я даже начала откладывать в счет двухсот баксов на погашение кредита, хотя его неоплата меня не очень пугала. Все-таки я была до мозга костей юристом и понимала, с какими геморроями для банка связаны принудительные возвраты. Им по-любому проще в случае чего дать мне отсрочку. Ну так вот, насчет респектабельного клиента. Я ехала по Ленинградскому шоссе и увидела голосующего дядечку в кашемировом пальто. Вид у него был очень дорогой и я подрулила, несмотря на то, что в темное время суток стараюсь не сажать к себе одиноких сильных на вид мужиков.

– Мужчина, вам куда? – спросила я привычно.

– Мне? А что, вы меня хотите отвезти? – удивился он и внимательно осмотрел предложенное авто.

– Смотря куда, – осторожно ответила я.

– Мне в Строгино, – ответил он. Я кивнула и мы поехали. Уж я не знаю, о чем он думал. Может, решил, что я таким образом к нему клеюсь. Каюсь, когда он начал разговор во фривольном тоне, я не стала ломать компанию и его поддержала.

– И часто такая симпатичная девушка подвозит домой мужчин? – спросил он, а я честно ответила.

– Да почитай каждый божий день. Иногда и не одного.

– Да что вы! – восхитился он. – И вам это нравится?

– Нынче мне все нравится.

– Знаете, а вы начинаете меня интриговать, – улыбнулся он и мы продолжали в таком тоне, пока я не объявила, что мы приехали.

– Может быть вы поднимитесь ко мне? – заглянул мне в глаза он и до меня доперло, что он мог все не так понять.

– Зачем это? – я двумя пальцами подняла его руку со своей коленки и переложила обратно на его.

– Я бы угостил вас чашечкой кофе. Я умею варить отличный кофе, – не поверил в искренность моего жеста он.

– Не люблю пить кофе на ночь. Я от него плохо сплю. С вас семьдесят рублей, – брякнула я и он онемел.

– Вы везли меня из-за денег! – возмутился он, словно бы я попросила его оплатить мне первую брачную ночь.

– А как вы подумали? Я похожа на богатую нимфоманку, пристающую по ночам к мужикам? – лучше бы я не спрашивала, так как его взгляд ответил, что да. Похожа.

– Ну нет. Я подрабатываю на жизнь, – расставила я все точки над «и».

– Я готов заплатить, если вы все же поднимитесь ко мне, – твердо сказал он. Я восхитилась.

– Семьдесят рублей, если я поднимусь? Нет уж, в этом случае вам придется раскошелиться так на полтысячи.

– Ты столько не стоишь, – грубо рявкнул он и я обиделась. Обиделась и схватилась за монтировку, которую предусмотрительный папа положил мне под сидение.

– Я стою гораздо больше, но от тебя сейчас мне надо только семьдесят рублей.

– Не дам! – гордо произнес он.

– Это я тебе не дам. А ты, если не хочешь получить по голове монтировкой, гони рубли и выкатывайся онанировать. – Меня от ярости несло. Мужик огляделся. Кругом был холод и темень. Помощи ждать было неоткуда и он, опасливо поглядывая на меня, раскрыл кошелек. Я шестом велела положить деньги на приборную панель и милостиво позволила ему убраться из моей машины. Потом немного уняла внутреннюю дрожь и поехала домой. По пути мне попалась смешливая пара проституток, которым как раз надо было добраться до Преображенской площади, где располагалось их место дислокации. И честно говоря, ехать и болтать с ними мне понравилось куда больше.

Глава 2

Большие надежды

Дашка сдержала свое слово и передала мою анкету в посольство в минимальные сроки. Никогда бы не подумала, что буду так радоваться известию, что меня вызывают на собеседование в посольство, где работа не соответствует ни моему образованию, ни опыту, ни потребностям. Однако все именно так и было. Когда Дарья позвонила, я чуть не запрыгала от счастья.

– Ты уверена? Они обычно так быстро не реагируют, – переспросила я, когда она мне сообщила, что дата проведения переговоров со мной уже назначена на десятое декабря.

– Я во всем уверена. Обычно они набирают определенное количество анкет, а потом всех вызывают. Но сейчас из-за безработицы анкеты полились на них как из рога изобилия. Вот поэтому все так быстро.

– То есть, у меня будет очень много конкурентов? – огорчилась я. Безработица была не то слово, я оглядывалась и понимала, что работодателю сейчас, если он в здравом уме, совершенно не придет в голову принять в должность мать-одиночку с грудным младенцем на руках. Поэтому еще я решила не довольствоваться телефонными заверениями и посмотреть Дарье лично в ее глаза. В ее бесстыжие серо-голубые глаза.

– Давай тогда я к тебе приеду сегодня же и все тебе насчет собеседования объясню, – предложила она и я радостно закивала. Максу исполнилось четыре месяца, от извоза и ночного недосыпа у меня уже ехала крыша и, к тому же, я пропустила месяц оплаты кредита. Все становилось хуже с каждым днем и хотя я даже самой себе не признавалась в этом, реально шансы выбраться из полной задницы были связаны только с работой в посольстве.

– Ты не возлагай больших надежд на собеседование, – первым делом предупредила меня она.

– Почему? – не поняла я. – А на что возлагать?

– На фортуну. Первичное собеседование проводится реально только чтобы определить, насколько ты соответствуешь заявленным качествам анкеты.

– Как это?

– Ну, знание языка, коммуникабельность, умение держать удар. – Я прямо порадовалась.

– Меня что, там будут бить?

– Впрямую нет. Налей еще чайку. – Я подлила ей взвеси из пакетика и остывшего кипятку, а сама задумалась. Во что я суюсь? Сколько лет я Дашке объясняю, как плохо и ужасно тратить свое время на выполнение идиотских распоряжений. А вот теперь сама прошу и умоляю о том же.

– А как? Вкривую? Хук справа?

– Мы трудимся на территории правового государства, где права человека свято чтут и уважают.

– Н-да? Как-то это расходится с тем, что ты мне обычно рассказывала, – засомневалась я.

– Скоро у тебя будет шанс обо всем составить собственное представление, – ободрила меня подруга.

На следующий день я бегом бежала по переходам, чтобы добраться до Библиотеки им. Вождя Революции, где располагалось потенциальное место моей дислокации. Мне надо было попасть туда к девяти часам, а это уже создало для меня определенный набор трудностей, так как Максим Максимыча не с кем было оставить. Няни у меня нет, так как и работы нет, мама в тот день была неумолимо на работе, а папа, заслышав мой ласково-приторный голосок, смылся и отказывался выходить на переговоры в коридор.

– Ну папочка, ну миленький. Что в этом такого страшного, посидеть с собственным внуком пару-тройку часов? – ластилась я, понимая, что другого варианта у меня нет и не будет.

– Что страшного? Он! Он страшно орет, я страшно боюсь и не знаю, что с ним делать! – мастерски отбивался папа.

– А ты ему сосочку! И покачаешь немного. Он у тебя уснет и ты…

– УСНЕТ? – расхохотался родитель. Я замолчала и растерялась, но отступать было некуда, позади кредит.

– Да! В случае чего поставишь его в ванную.

– Я? Да я в руки его боюсь взять. И потом, чем я его буду кормить? – послал мне новый пас папа.

– Как чем? – опешила я, – А какие варианты?

– Ну… У меня же нет груди! – выдал мне он победный крученый мяч.

– Но у меня есть молокоотсос и молока я тебе оставлю вдоволь, – извернулась и почти в бреющем полете отбилась я. Такой подачи папа не вынес и сломался. Пока противник не наберется сил, я быстро выдала ему нужное количество молока, сока, сосок и памперсов, стараясь не думать о том, что моему предку ни разу еще не приходилось соединять воедино чудо-подгузник и трехмесячного ребеночка.

– Может не надо? – жалобно попросил он.

– Очень надо. Прямо последний шанс, – отрезала я и сунула ему бутылку хорошего армянского коньяку.

– Это что, вместо успокоительного? – растерялся он. – Это кому, мне или Максиму?

– Тебе, естественно, – рассмеялась я. – Это взятка за твой подвиг. Выпьешь, когда я вернусь.

– А что, конечно, – взбодрился отец и принялся веселее смотреть на мир. Я вылетела за дверь.

Если бы у меня было немного больше времени, я сполна бы насладилась красотами вольного мира нормальных людей, где звуки вокруг – это не только звуки криков или тишины, звенящей от ожидания криков. Мир, в котором полно снующих туда-сюда людей. Где продают пиво в киосках. Я шла и смотрела-смотрела-смотрела, не находя сил оторваться от простого зрелища обычной, нормальной жизни, которая раньше мне казалась чем-то само собой разумеющимся.

– Вы к кому? – Спросил меня охранник периметра посольства, высокий усталый мужчина в красивой форме.

– Я? – растерялась я.

– Вы, гражданочка. Здесь охраняемая территория, режимный объект. Я не имею права позволить Вам здесь находиться без соответствующего допуска.

– Ась? – захотелось по-деревенски переспросить мне у него. Это, наверное, и называется «права человека». Нет, чтобы просто сказать: пошла вон. Эк он завернул.

– Я пришла на собеседование, – выдала я и подавила в себе зачатки паники.

– К кому? Кто вас направил?

– Зайницкая, – прикрылась как щитом Дашкой я. Цербер подобрел. Я повнимательнее оглядела его. Все-таки как-никак будущий коллега. Может быть.

– Подождите секунду, я уточню, – по-человечески ответил он и что-то стал бормотать в рацию. Нечто непереводимое.

– Хорошо-хорошо, – не стала капризничать я и через пару минут оказалась за воротами высокого бежевого здания посольства. Интересно, все эти люди, что были видны из-за большого стеклянного окна проходной – все они иностранцы? А вдруг тут бродит моя семья, мое счастье? Мое импортное счастье с набором социальных гарантий, чудес цивилизации и счетом в иностранном банке. Ах…

– Лапина, это вы? – тихий, но твердый голос над ухом вывел меня из состояния медитации.

– Я! – отрапортовала я.

– Будьте добры, паспорт, пожалуйста, – попросил голос, но честно говоря, этот холодный уверенный тон не оставлял сомнений в моем подчинении.

– Вот, – протянула ему я свой сертификат соответствия.

– Имеете ли вы при себе колюще-режущие предметы? – охранник пристально посмотрел мне в глаза и я судорожно принялась вспоминать, что опасного ношу с собой.

– Пилочка для ногтей, – проговорила я. Ничего более колюще-режущего я с собой не возила, хотя в наше время девушке не помешает некоторая защита.

– Вам придется ее сдать на время переговоров. Вы не возражаете, вас не затруднит? – любезно продолжал давить он.

– Нет, конечно, – покорно кивнула я, хотя и не понимала, что за раны можно нанести колюще-режущей пилкой для ногтей. Она даже мой маникюр корректирует очень сомнительно. Тяги пройти внутрь через проходную у меня становилось все меньше. Но тут меня погнали через металлоискатель, который как сволочь все время звенел и звенел. Я достала уже и ключи от дома, и ключи от машины, и часы сняла.

– У меня больше ничего нет, – чуть не в слезах объяснялась я, глядя в невозмутимые глаза присутствующей охраны. Еще чуть-чуть и я бы развернулась и двинулась бы домой рыдать. Я бы сообщила всем, что меня не приняли на работу из-за того, что я не прошла металлоискатель.

– У вас нигде нет булавки? – спросила какая-то сердобольная женщина в такой же красивой форме, что и мужчины. Я замерла и вспомнила, что штаны у меня после родов стали маловаты и я заменила отлетевшую пуговицу булавкой. Значит, отлично. Звенелка звенит из-за этого. И что? Мне снять булавку со штанов прямо тут?

– Снимите все булавки, если вам не сложно – вежливо и презрительно проговорил охранник. Я отвернулась и принялась отцеплять палочку-выручалочку занятой женщины. Железная зверюга наконец заткнулась, но ощущение постоянно разъезжающейся молнии подрезало уверенность в себе на корню. Меня наконец провели внутрь и позволили присесть в маленькой переговорной. Все в ней было из серого пластика с черной окантовкой. И столы, и стулья, и диван, и стеллажи. Мне стало тоскливо.

– Семьсот долларов США. Семьсот баксов. Семь сотен зеленых каждый месяц. Всегда, пока мне не надоест, – принялась заниматься самомедитацией я. Через пару минут полегчало, а когда в комнату вошли двое устрашающе холодных мужчин, я была полностью готова.

– Вы Лариса Дмитриевна Лапина? – поинтересовался один из них. Второй ограничился простым разглядыванием. В моей жизни уже случалось иметь дело с мужчинами, которые раздевали меня глазами, но этот нет. Он глазами пытался проникнуть не под одежду, а под кожу. Он осматривал мои мышцы, лимфатические узлы, приглядывался к моим легким на предмет их неправильного устройства.

– Да, я.

– Вы хотите работать в нашей внутренней структуре по обеспечению безопасности? – то ли спросил, то ли продекларировал первый.

– Хочу.

– Вы написали в анкете, что владеете немецким языком, – он наклонил голову и стал рыться глазами в моей анкете, – свободно.

– Именно так, – подтвердила я.

– Тогда мы можем продолжить разговор на немецком, – объявил он и стал со страшной скоростью выплевывать на меня немецкие слова. Мой девичий мозг разлетался об стену отсутствия практики. Мне стало страшно, что я не смогу ни слова ответить.

– Вы понимаете, что это очень ответственная работа?

– Вы готовы работать ночью?

– С кем вы планируете оставлять вашего ребенка?

– У вас есть опыт подобной работы?

– Вы часто болеете?

– Вы можете провести двенадцать часов без сна? А двадцать четыре?

– Вас устраивает зарплата?

– Вы согласны подчиняться уставным требованиям?

– Чем вы болели?

– У вас нет сумасшедших родственников? – Я чувствовала, что он этих укусов немецких собачьих слов сойду с ума. Я выдавливала из себя по капле ответы, в основном односложные. Я старалась не думать о там, что ширинка у меня расползлась окончательно.

– Спасибо за визит, мы сообщим вам решение по телефону. – Русский встал, жестом пропустил иностранного вперед и оставил меня, словно выжатую половую тряпку растекаться в изнеможении на стуле. Я посмотрела на часы, с трудом унимая дрожь в руках. Было около часа дня. Прошло почти три часа с момента, когда я кинула папу на амбразуру, а у меня не было сил даже встать.

– Как ты, – вдруг раздался от двери знакомый голос Зайницкой.

– Как ты здесь оказалась? – удивилась я. После того, что со мной сделали, мне казалось, что все сотрудники должны здесь стоять так, как караульные около мавзолея дедушки Ленина, и никуда не отлучаться.

– Ну и видок у тебя. Кошмар. Что, так тяжело было? – любопытствовала Даша.

– Хуже. Я уже почти ничего не помню.

– Просто тяжелые попались приемщики. У нас к ним все страшно боятся попасть, – обрадовала она меня.

– А я уже не боюсь, – вздохнула я и встала, – посмотри там, у меня штаны хоть сухие?

– Смешно, – улыбнулась Дашка и повела меня на выход. Ей удалось как-то пристроиться эскортировать меня к выходу. Мы шли по какому-то хитросплетению коридоров, я подавленно молчала.

– Хочешь, я тебя расслаблю, а то ты совсем никакая? – спросила она. Я кивнула, хотя слабо представляла себе, что сможет меня расслабить в такой ситуации.

– Мне сегодня рассказали анекдот. Вот что такое «полный абсурд»?

– То, что со мной делали сегодня, – угрюмо ответила я.

– Нет! Полный абсурд – это когда капитан милиции полосатой палочкой на полосатом пешеходном переходе тормозит полосатую зебру, на которой сидит матрос в полосатой тельняшке. А ты говоришь…

– Вот уж действительно, полный бред. – Я расхохоталась. На выходе новый охранник с таким же каменным выражением лица как у старого выдал мне мои ключи с часами и булавку, которую я гордо и демонстративно пришпилила в брюкам и помчалась домой выяснять, что осталось от папы с Максимом. Однако как я не спешила, попасть домой раньше половины третьего у меня не получилось.

– Где ты шлялась! – полетели в меня крики.

– Уа-Уа-УА! – вторил папе Максим, но после немецкого лая родные вопли показались просто детским лепетом, простите за каламбур. Картина передо мной разворачивалась в высшей степени интересная. Максим, абсолютно голый, но в памперсе орал на папиных руках благим матом. Его маленькое личико напоминало помидор.

– Он давно так заливается? – осторожно поинтересовалась я.

– Все время, – ответил отец. – Все чертово время, пока тебя нет.

– Понятненько, – я тихо вынула из его рук ребенка и принялась убаюкивать. Но про себя отметила, что от папы ощутимо попахивает тем самым Аганесовым остаточным коньяком, что я в качестве взятки оставила с утра. Максим, получив доступ к груди и поменяв очччень грязный памперс, заснул с выражением лица человека, уставшего бороться с непроходимой тупостью окружающего мира. Я положила его в кроватку и пошла пить чай. Внезапно я обернулась.

– Что ты делаешь? – обалдело спросила я папу.

– Что же ты не орешь? Давай. Ну, давай. Ори, ну. А-уа-уа! Гад какой, ну покажи мамочке, как ты умеешь орать, – корчил папа дикие рожи спящему Максим Максимычу и тряс стенки детской кроватки. Максим игнорировал все. Я забрала остатки коньяка (не больше трети) и ушла в кухню. После того, как папа допил коньяк, держа бокал трясущимися руками и взахлеб рассказал мне все свои тридцать три мучения, я поняла. День удался.

Собеседование, которое отняло у меня столько сил, было первым звеном в длинной цепочке дней, поглотивших мое время и мою личность в обмен на купюры зарплаты. Меня приняли. Я всегда знала, что то, как я себя ощущаю и то, как я выгляжу не совпадают. Знала это и пользовалась, уверенно и даже нагло лоббируя процессы в то время, когда у самой внутри тряслись все поджилки. Видимо, в том отвратительном сером посольском кресле я смотрелась не совсем отвратительно. Во всяком случае меня приняли в первом чтении, как и закон о статусе судей в Российской Федерации или любой другой закон. Поэтому и у меня было второе, а также третье и четвертое чтение. Но Дашка не обманула, первое было самым страшным. Когда я пришла на второе, меня допрашивали гораздо дольше по времени, но никто уже не пытался давить и запугивать.

– Они уже проверили тебя на вшивость, – пояснила Дарья.

– И что? Блох нет?

– Ну, этого я не сказала. Нас тут на вшивость проверяют не переставая, так что имей в виду, – я поимела в виду. Я очень быстро скопировала и надела на свое лицо выражение отсутствия признаков человеческого существа. Всем своим видом я показывала, что я только робот для ответов на вопросы и перемещения в отведенной допуском территории. Второе собеседование было гораздо более личным и подробным. Меня расспросили про всех моих родственников, любовников, друзей детства. Во мне искали шпиона, но безуспешно. Моя любовь к родине перегорела еще в детстве, так и не засияв должным образом. А последний трюк с дефолтом убил во мне даже простое человеческое терпение к Родине.

– Вы сочтете необходимым сообщить в ваши ФСБ о фактах угрозы с нашей стороны, – спросили меня в третьем чтении.

– Я очень нуждаюсь в заработной плате в размере, эквивалентном семистам долларам США. Я готова молчать рыбой о любых ваших тайнах. Хотя по моему допуску у меня не должно быть особенно ценной информации в руках.

– Вы понимаете, что будете работать на территории другого государства? – о да. Я понимала. Мне рассказали в подробностях о всех тех способах вербовки нашими спецслужбами их сотрудников. Я осознала, что вполне возможно, меня примутся шантажировать, взывать к моей совести, пугать тюрьмой и лишением права выезда за границу.

– Семьсот долларов – и я выстою. Дайте мне вашу зарплату – и вы будете как за каменной стеной. – Я несла на собеседованиях полный бред и сама осознавала это. Но, похоже, что моим потенциальным работодателям это нравилось. Тем более что я делала все с этим моим комичным каменным лицом преданной собаки Баскервилей. Глядя на меня становилось понятно и ежу, что я за зарплату Родину продам или уже почти продала. Только я про себя понимала, что если найдется такой орган внутренней безопасности Родины, который предложит мне сумму, эквивалентную тому геморрою, на который он меня подставит просьбой немного «постучать», я сейчас же исполню свой священный долг перед отчизной. Я так полагаю, что это и моим работодателям было известно. Но наши спецслужбы всегда и особенно теперь представляли из себя стадо жадных и недалеких рвачей, которые живут другим миром и другими законами. И вряд ли они предложат мне что-то посущественнее спокойной совести на нищей старости. Это меня не устраивало.

В четвертом чтении меня наконец приняли. Я подсчитывала будущие барыши и потирала руки. Мне сказали, что со следующего месяца я должна выйти на работу. Первую неделю я буду проходить стажировку, после которой должна буду сдать экзамен. Но даже и после этого экзамена я в течение четырех месяцев буду работать в режиме испытательного срока, при котором меня имеют право уволить без объяснения причин.

– Это вас не пугает? – последний раз спросили меня.

– Меня уже почти ничего здесь не пугает, – гордо ответила я. Первого марта я впервые вышла на работу, оставив Максим Максимыча с некоей особой из соседней пятиэтажки. Второго марта я поняла, что пугаться еще очень много есть чего. Потому что попала я в самую настоящую армию. И по законам жанра, моя армия начиналась с учебки.

– Лапина?

– Это я.

– Не «Это я», а я. Просто «Я».

– Хорошо.

– Не хорошо, а «Есть».

– Есть.

– Хорошо. Вот вам Устав. Его необходимо прочитать до послезавтра.

– Весь, – я удивленно осмотрела талмуд объемом с гражданский кодекс. Помнится, на его изучение мне давали в институте около трех месяцев. А ведь он был на русском.

– Весь в общих чертах. Это понятно?

– Так точно, – по инерции ответила я и оказалось, что в тему.

– Это коды. Их необходимо заучить наизусть. – Старший охранник протянул мне листик с буковками и циферками.

– Что это? – обалдела я, – это тоже до послезавтра?

– Нет. Это за сегодня. Коды и Устав выносить с территории нельзя! Имейте в виду.

– А как же их выучить? – опешила я.

– Учить здесь.

– А когда? – уперлась я и кажется, достала учителя.

– Когда получится. Я не гарантирую, что у вас все получится. Если у вас нет памяти, то вы, к сожалению, вряд ли пройдете квалификационный экзамен.

– Извините, – буркнула я и уткнулась в талмуды. Сначала я решила почитать устав. Однако такой объем немецкого, особенно технического, меня убил и я принялась за коды.

– А что это вообще такое? – в сердцах спросила я.

– Это очень просто. С помощью этих букв и цифр мы все переговариваемся по рации, чтобы другие слушатели не могли понять, о чем речь. Вот, например, код чрезвычайной ситуации. А если слышишь этот – значит на территории террористы.

– Понятно, – пробубнила я и принялась зубрить. В семь часов я пришла домой с чугунной головой и красными от постоянного всматривания глазами. Меня сопровождала Дарья, решившая лично проинспектировать меня в мой первый рабочий день. Моя новоиспеченная няня исчезла из дома в мановение ока и мне на руки положили Макса.

– Ну как? – спросила мама.

– Вы ее сейчас лучше ни о чем не спрашивайте. Спросите через пару-тройку месяцев. А лучше она вам сама расскажет, когда окажется готова, – заверещала Дарья.

– Мам, забери Максима. Я дико устала, – прошептала я. Мама ушла, а я склонилась над столом и в полном отупении слушала, как вокруг меня раздаются какие-то неуставные звуки. Капает кран. Из вытяжки слышны вопли ругающихся соседей. Шипит чайник.

– Даш, я наверное не выдержу, – решила признаться в слабости я.

– Брось. С чего ты взяла?

– Да я даже этот экзамен не пройду.

– Ерунда. Все проходят. А что тебя именно пугает?

– Ну…Я должна например, выучить все эти долбаные коды. Это ж полная околесица, ее невозможно выучить!

– Прекрати паниковать! – рявкнула Зайницкая. – Я завтра тебе отмечу коды, которые можно не учить. Там из всего списка рабочие только двадцать штук.

– Двадцать? – открыла рот я. – А почему этот урод…

– Потому что урод, – согласилась Даша. Я понимала, что реально в происходящем конкурсе на выживание она мне не поможет. Я и не имею права ее этим грузить. Тем более, что мои сомнения гораздо шире.

– Ты посмотри, Даш. У меня грудной ребенок! Мне надо его кормить, растить. Он плохо спит по ночам. Как я могу работать в этой колонии строгого режима? Вот если бы ребенок подрос, другое дело.

– А ты полагаешь, что большие дети создают меньше проблем? Ошибаешься. Они болеют, капризничают, не спят по ночам. Хочешь, я тебе расскажу, что мой сын выкинул в три года на даче.

– Ну, что? – устало посмотрела на нее я.

– Он пришел домой с лягушкой в зубах.

– Какая гадость, – скривилась я, – с мертвой?

– Нет, по-моему, с живой. Не в этом дело. Я ему говорю. «Что ж ты, милый, ее обсасываешь. Выкинь, сейчас же».

– А он? – заинтересовалась нетривиальностью ситуации я.

– Он спрашивает. «Почему?»

– Хороший вопрос. Действительно, почему надо выплевывать лягушку.

– Я и говорю: «Ну как же. Она же грязная. Негигиенично». А он пошел ее помыл.

– Помыл? – прыснула я.

– Угу. В тазике, даже, по-моему, с мылом. У меня от стресса тогда дар речи пропал. Я просто стояла и смотрела на это безобразие.

– Аккуратный мальчик, – ухмыльнулась я.

– Не то слово. Потом подходит и вежливо так спрашивает: «А теперь можно?»

– А ты? – улыбнулась я.

– А я тебе и говорю, что твои проблемы с детьми только начинаются. И бессонница там, работа – это ерунда по сравнению с воспитанием деток.

– Успокоила, – восхитилась я и пошла спать. Через неделю я сдала этот чертов экзамен. По-моему, им там вовсе не нужно было от меня знаний или отличной памяти. Достаточно оказалось того, что я прилично выгляжу, сносно говорю по-немецки и всем улыбаюсь. Мне сообщили, что я зачислена в штат и поставлена в график. Моя работа начиналась в понедельник с девятнадцати ноль-ноль до вторника семи ноль-ноль. После чего мне дозволялось поспать день и явиться вечером. Снова с семи до семи. Потом два дня свободы. И дальше по кругу. Пока не дадут зарплату.

Глава 3

Гонки на вышибание

Первым делом мне пришлось вырабатывать у Максим Максимыча правильное понимание сложившейся ситуации. К празднику женского равноправия сынку исполнилось полгода, но он умудрялся вить из меня веревки и уже в столь нежном возрасте имел полноценное право голоса. Поэтому пришлось мне идти на ковер и объясняться. А что поделать, если за полгода совместной жизни с моим новеньким сыном я поняла, что он является одновременно и смыслом моей жизни, и ее радостью. Он уже умел улыбаться и, ей-богу, такой улыбке могли бы позавидовать любые голливудские секс-символы. Когда улыбался Максим, в доме загоралось солнышко. И словно отсвет его невинной радости, на всех наших взрослых, замороченных проблемами и подсчетами расходов лицах загорались такие же безосновательные прекрасные улыбки. Когда Максимка купался в маленькой теплой ванночке, я сама всей кожей ощущала восторг его маленького тела. Его ладошки били по воде, а его глаза, и без того напоминающие маленькие блюдечки с чаем, становились еще больше от удивления. Он исследовал весь мир вокруг себя, досадуя, что не умеет, как эти огромные взрослые, дотянуться до всего, чего пожелает. А то бы он… Эх… В общем, с Максимом надо было объясниться, не взирая на то, что говорить он еще не умеет.

– Дорогой, тебе придется иногда оставаться с тетей, что приходила на этой неделе, – произнесла я и с тревогой всмотрелась в нахмуренное сыновнее лицо.

– Как так? Я думал, что эта пытка уже закончилась! – говорили его бровки домиком.

– Ну пойми, я думала, что не сдам экзамен.

– Почему бы ты его не сдала? Ты что, тупая? Я никогда не думал, что родился от тупой матери. Постой, у тебя ж высшее образование. Лукавишь?

– Прости. Я правда не надеялась. А теперь меня взяли и я буду уходить на работу и приносить домой денежки, – попыталась оправдаться я. Максим заинтересованно перевернулся ко мне поближе.

– А они вкусные, денежки?

– Нет, – грустно ответила я и подумала, что для полугодовалого малыша деньги не представляют никакой цены. Ему нужна только грудь.

– Ладно, мам. Допустим, эта дрянь нужна тебе. Но по ночам хотя бы я по-прежнему буду спать рядом с тобой? Мне и так не хватает твоего внимания, – раздалась в моем мозгу мыслеформа.

– Нет, – прошептала я и заплакала. Мысль, что ночью мой мальчик будет плакать, а я не смогу его обнять, расстроила меня до невозможности. – Прости. Простишь?

– Ага, – он уткнулся в мне в плечо и уснул. Мой ребенок.

Первая рабочая смена пришлась на восьмое марта. Тем, кто составляет график выхода в смену охранников, было очевидно наплевать на праздники. Кроме того, я обратила внимание, что никого из женщин я не встретила в тот день. Вокруг меня туда-сюда сновали мужчины. Интересно, что когда я появилась среди них в такой же зеленой красивой форме, они стали смотреть на меня, а не сквозь меня, как раньше. В раздевалке ко мне подошел уютный, как медведь светлоголовый парень.

– Новенькая?

– Да.

– Надо говорить «Так точно».

– «Так точно», – покорно перестраивалась я. Парень засмеялся и сменил гнев на милость.

– Шучу. Валентин. Мы с тобой сегодня в смене. Так что буду за тобой приглядывать.

– Спасибо, – вяло ответила я. Я совершенно не ждала ничего хорошего. Валентин отвел меня на пост. Собственно говоря, в тот момент я первый раз увидела, что такое пост. До этого я думала, что буду сидеть в теплой проходной и жать на кнопки. Есть пропуск – проходи. Нет – строю каменное лицо и вызываю старшего по смене. Реальность разительно отличалась от фантазий.

– Сегодня стоим на воротах, – махнул в сторону тяжелых железных дверей Валя.

– О’кей, – кивнула я и мы принялись стоять. Однако через пятнадцать минут я поняла, что до конца смены достоять мне будет весьма тяжело. К воротам каждые пять минут подъезжали машины. То неизвестные мне марки с дипломатическими номерами, то грузовые фуры с продуктами и еще какой-то ерундой. То русские жигулики, водители которых предъявляли разовые пропуска. Я хаотично дергалась, исполняя приказы Валечки.

– Проверь багажник. Обращайся по-немецки.

– Битте, – отвечала ему я и лезла в глубины огромного Минивена.

– Посмотри днище. Вот зеркальце, – совал он мне в руки длинную палку и я лезла под машину, пачкая рукава. Стоял март месяц, международный женский день и я с каждым часом уставала все больше. К тому же начала замерзать. Я уже почти не чувствовала рук, постоянно намокавших от контакта с теплым подтаявшим снегом на автомобилях.

– Что? Устала? Можешь пойти на десятиминутный перерыв, – смилостивился Валя.

– Куда, – ступила я.

– Я бы советовал в туалет. А то потом еще четыре часа стоять. И не задерживайся, я вызвал сменщика.

– Какого? Зачем?

– Я не могу оставить новичка одного на посту. Так что придется мне уходить только под сменщика. Есть еще вопросы?

– Нет, – я понеслась в сторону головного здания, где действительно по полной программе посидела в туалете, а потом жалобно заскулила в трубку Дашке.

– Я с ума сойду. Еще восемь часов. Как ты это выносишь?

– Я спиваюсь. Зимой после уличных постов всегда отхожу только после коньяку, – поделилась та главным секретом.

– Мне ж нельзя! Вот мука. У-у-у-уу!

– Не плачь. Ты должна быть как кремень. Если правильно сможешь зарекомендовать себя, то будешь стоять потом на нормальных постах. У нас вообще-то женщин на ворота редко ставят. Там сдохнуть можно.

– Тогда почему я? – совсем было уже возмутилась я.

– Ты – новенькая. Тобой сейчас все самые сложные дырки будут затыкать. Видишь, ведь поставили на восьмое марта. И на ворота.

– Мне пора, – вдруг опомнилась я, глядя на стремительно убегающие стрелки часов.

– Удачи, – пожелала Дашка и я отправилась досматривать ужасные холодные и грязные машины посольства. Валя, как я потом узнала, в тот день перевалил на меня работу, которую обязаны выполнять двое. Я осмотрела неразличимую мною серую липкую массу мартовского автотранспорта и к семи вечера просто упала в раздевалке. Ни чай, ни стопка коньяку не спасли меня. Я почти уснула, когда меня растолкали незнакомые охранники и объяснили, что в раздевалках спать не положено. В метро я висела на поручнях и отрубалась, а на моей ветке мне даже уступили место. Что, интересно, такого ужасного выражало мое лицо, что мне, совершенно очевидно небеременной молодой даме уступили место.

Максим встретил меня плачем. Он был голоден, зол и обижен, и как настоящий мужчина устроил мне истерику с разборкой, забыв все, о чем мы с ним вчера договорились. На следующее утро я, совершенно никак не отдохнувшая, в семь утра заступала с Валей, тоже усталым и, не смотря ни на что, вымотанным, на смену в тем же самым воротам. К следующему утру у меня кончилось молоко.

– Первая расплата за право получать деньги, когда все честные российские граждане голодают, – подвела промежуточный итог категоричная Марго.

– Зато не надо будет больше сцеживаться, – попыталась меня порадовать сердобольная Аля.

– Хорошо, что хоть полгода покормила. Все-таки Максик уже – такой богатырь, – нашла нужные слова Зайницкая. После этих первых двух дней я смотрела на нее с гораздо большим уважением, чем до того. Если она выдержала несколько лет работы в подобной структуре, значит она значительно сильнее меня. Еще пара смен на воротах, и я сдамся.

– Не сдашься. Они всегда так делают. До первой зарплаты вываливают на тебя весь ужас, а потом откатывают немного назад. Через пару месяцев человек плотно сидит на денежной игле и уже сам боится, что его выгонят.

– Все понятно, – сказала я и пошла валяться. После ТАКОГО восьмого марта я считала, что имею полное проваляться все мои законные два дня в кровати, целуясь с моим малышом. И никто, даже папа, не стали с этим спорить.

Через две недели жизни по принципу «два дня живу, два – дохну», меня переставили на работу в ночную смену. Те же самые ворота, только с девятнадцати ноль-нуль до семи утра. Ночью с сынком сидела мама, тем более, что с нею он спал лучше, чем с няней, а днем его передавали на мои ошалевшие от непривычной нагрузки руки. График, в который меня впаяли, справедливо считался самым тяжелым. Полный трендец, с точки зрения живого человека, так как ледяные мартовские ночи, когда каждый час стояния дается с ощущением пытки, вызывали приступы панического страха перед будущим. К вечеру, когда я, с трудом умудряясь вырвать хоть три-четыре часа для сна, выпералась на службу, мой моральный облик соответствовал термину «жертва Бухенвальда». Мне казалось, что жизнь не может так размазывать меня по стене. И что никакие семьсот долларов не могут искупить того вреда, который я наношу своему физическому и психологическому здоровью. Иногда в дополнение ко всем тем радостям, что я огребала, стоя на ночном морозе, начальство развлекало нас разнообразными аттракционами.

– Код девять-семнадцать! – раздалось у меня в рации как-то в начале апреля. Я переглянулась с Михаилом, худощавым угрюмым парнем, который сменил Валентина, когда меня переставили в ночную смену.

– Это что? Вроде бомба, – неуверенно принялась вспоминать я.

– Девять-семнадцать? Точно. Бомба.

– И что теперь делать? Мы погибнем? – нелепо испугалась я.

– Какой бред, – фыркнул он, – это скорее всего учебная тревога.

– Точно? – постаралась успокоиться я.

– Не спи. Давай, рапортуй о получении сигнала, – резанул меня приказным тоном Михаил. Я принялась судорожно жать на кнопки рации.

– Пост «Восточный въезд». Лапина. Код девять-семнадцать принят к исполнению, – автоматически выдала я.

– На отработку пять минут, Лапина, – немного помолчав, рявкнула в ответ рация.

– Есть, – вытянулась я. Потом отдышалась и спросила у Михаила, что делать дальше.

– Ищи, – приказал он тоном кинолога. Я принялась бегать вокруг ворот, оглядывая все углы.

– Загляни в помойку. Это обязательно, – помог мне работать Михаил. Я чуть было уже не огрызнулась, что помойку перерыть и ему никто не мешает, но ощущение «испытательного» срока висело надо мной как Дамоклов меч. Я промолчала и методично перетряхнула мусор. Надо сказать, что у иностранцев даже мусор был какой-то эстетский. Никаких тебе сопливых салфеток или плевков. Для этого есть пепельницы, плевательницы и туалеты. Так что мое чувство собственного достоинства почти и не пострадало.

– Пост «Восточный въезд». Лапина. Код девять-семнадцать отработан. Информацию не подтверждаю.

– Давай работай дальше, Лапина. Отмена кода девять-семнадцать, – расслабленно ответила параллельная сторона. Человек на том конце явно сидел в теплом помещении и не копался в помойках.

– Приятных снов, – ляпнула я и отключилась. В тот момент мне уже стало все равно, что со мной за это сделают. Рация помолчала, потом включилась и спросила.

– Лапина. Ты хоть понимаешь, с кем говоришь?

– Никак нет, – отрапортовала я.

– С начальством, между прочим.

– На рации не написано, – снова нагрубила я и подумала, сколько я получу при увольнении.

– Шаров. Дмитрий. Начальник смены, – довольно вежливо представилась рация.

– Очень приятно. Какие будут распоряжения.

– А какие можно? – довольно развязно переспросил Дмитрий Шаров.

– Согласно Уставу, – устало ответила я и начальник наконец оставил меня в покое.

Вообще вечеринки с поисками бомб, террористов, чертей и русалок и прочей болотной нечисти проходили у нас с завидной регулярностью. На каждый случай был свой дурацкий регламент и порядок поведения. Я старалась как могла заучить все, поэтому Устав довольно долгое время был моим главным чтивом на рабочем месте. В редкие часы, когда машины не подъезжали и можно было забраться в плохо отапливаемую тесную будку охранника, я читала его заместо детектива, любовного романа или кроссворда. Все равно ничего другого читать было нельзя, равно как нельзя было на посту пить чай, иметь чашку и кипятильник. Контролировалось все, включая внешний вид. Вплоть до морального облика. Специально ради удовольствия поизгаляться над охранниками к нам под утро, часика так в четыре, когда крыша ехала абсолютно, заваливался проверяющий. Если ему не удавалось словить нас на чем-то преступном, типа чтения или сна, он начинал орать:

– Лапина, почему руки в карманах?

– Холодно, – оправдывалась я.

– Не положено. И что за сонное выражение лица? Где ваша бдительность?

– При мне. Муха не пролетит! – идиотствовала я.

– Муха? Да вы только посмотрите, как у вас сполз галстук. Словно вы тут спали.

– Никак нет. Глаз не смыкаю, – отвечала я. Он с ненавистью смотрел на меня и уходил, чтобы нагрянуть с тем же набором фраз назавтра. Мне было интересно, действительно ли он меня так ненавидит или придуривается? А вообще я начинала приходить к выводу, что главная цель моей работы не столько охрана пресловутой безопасности иностранных дипломатов, сколько уход от наездов начальства и сохранение за собой места. Кажется, по этому принципу работали все в охране. Главное не попасться. Я на всякий случай спросила у Дашки по телефону. Лично мы практически не виделись, потому что смены наши клинически не совпадали. Она подтвердила мои подозрения и развернула тему.

– Плевала вся охрана на безопасность. Главная цель – получить теплый пост и дневные смены. А для этого любые средства хороши.

– Но ведь тут попасться на несоблюдении уставной дисциплины так просто, что лови – не хочу, – высказала наболевшее я.

– А для этого и существует специальная противозалетная система, – посвятила меня подруга.

– Это что? – спросила я с интересом. Она принялась рассказывать и через некоторое время я узнала, что помимо Устава в нашей армии существует неуставной кодекс чести. По нему охранник должен поддерживать охранника.

1. При виде проверяющего каждый обязан сделать все для того, чтобы оповестить ближнего своего, который, возможно, прямо сейчас читает или пьет чай. Для этих целей есть целая система неуставных кодов. Например, сигнал «воздух», переданный с центрального поста означает, что главный посол приехал и есть смысл вытянуться во-фрунт по полной программе. Выражение «Пионервожатый» повествует о том, что скоро по постам пройдется проверяющий. А термин «боевая тревога» предупреждает о выходе на территорию начальника смены, который для охранника самый главный начальник на все времена. Старше нет. Именно начальник решает, кого на какой пост поставить и когда снять. Расписание смен тоже составляется им. Иностранцам все равно, как именно организован график, лишь бы все работало. Так что начальник смены – царь и бог. Всего у нас богов – три штуки. Шаров, с которым я пререкалась по рации и еще двое.

2. Если предыдущие меры не возымели действия и залет состоялся или грозит состояться в ближайшую минуту, каждый охранник обязан предпринять все возможное, чтобы вытащить из залета и себя, и того, кого сможет. Каждый успех в этом направлении делает пребывание в охране более комфортным.

3. Как бы не было тяжело, никогда ни на кого нельзя стучать. Пословица «сор из избы не выносят» имела у нас особо глобальное значение. Ни о чем ни на кого никогда ты не должна стучать. Даже если начальник смены или кто-то из охранников залезут тебе в штаны или изнасилуют. Это твои проблемы. Стучать нельзя. После этого тебя закопают так быстро, что проще уволиться самой и сразу. И не думай, что можно настучать анонимно. У охраны везде свои глаза и уши. А если не хочешь проблем с мужиками, учись охлаждать их пыл.

4. Ты обязан приходить на смену раньше положенного на пятнадцать минут. То есть если ты обязан заступить в девятнадцать ноль-ноль, то лучше будь там в восемнадцать сорок пять, так как твой коллега к этому времени уже похож на труп. Каждая минута в конце смены отнимает у охранника годы жизни, особенно если эта минута проведена в ночной смене на уличном посту.

5. Никогда никого не подставь. Вольно ли, невольно ли. По злобе или по дурости. Никогда не сделай ничего такого, после чего кому-то объявят выговор или предупреждение с занесением в личное дело. Ибо три занесения – это увольнение. А все мы здесь собрались, чтобы помогать друг другу удержаться. Тем более теперь, когда за бортом кризис и дома ждут наших денег жены, дети и мужья.

– Ты все поняла? – переспросила Дашка, глядя в мое зачарованное лицо.

– Не-а. Но ты продолжай, Андерсен, – ответила я.

– Пошла ты в… – ответила она. Я пошла на работу. Но все-таки вскоре настал тот счастливый миг, когда я получила вожделенный конверт и поняла, осознала, почувствовала, для чего мне все это нужно. Я заплатила няне. Я оплатила кредит. Я купила Максиму большую многофункциональную машину с бибикающим рулем, песенками и прочими наворотами. И после этого я упала и счастливо уснула. Впервые за этот бесконечно долгий и трудный первый месяц. Кажется, так просто вышибить меня не получится, решила я.

И напрасно. Не буди спящего тигра, гласит правило. Не расслабляйся, держи удар. Не верь, не бойся, не проси. Все эти истины прекрасно применимы к нашей работе. В конце апреля, когда мой организм уже отупел и перестал протестовать против недосыпа, нагрузок-перегрузок и постоянного стресса, начальство решило, что охранники, упакованные только рацией и дубинкой, не могут обеспечить должный покой стаду мирно спящих дипломатов. Было решено оснастить нас каким-то спреем типа отечественной «черемухи».

– Все должны понимать, что это большая ответственность. С двадцать седьмого апреля в спортзале будет проводиться тренировка по использованию этого средства защиты, – оповестил нас начальник смены.

– Явка обязательна? – переспросили все.

– Абсолютно. Уклонение невозможно, – обрадовал нас он и во вторник нас начали группами загонять в спортзал. Мне «посчастливилось» идти не в первой группе, поэтому я сидела в раздевалке и слышала, как предыдущая группа орала и выла на этих занятиях. Занятия длились около часа, после них народ из зала выползал практически по-пластунски. Многие рыдали. Идти на тренировку после того, как стало ясно, что нас там ждет, хотелось все меньше. Мы с Дарьей попали в одну группу и сидели, прижавшись друг к другу.

– Что ж это такое? – спрашивала у нее я.

– Не знаю. Безумие какое-то, – отвечала она.

– С тобой раньше что-либо подобное было? Это же чистый садизм!

– Никогда. Неужели никак не откосить? – кусала ногти она. А я сидела и чувствовала себя рабыней. Как можно говорить о правовом государстве, если с нами здесь делают все, что только взбредет в голову начальству.

– Милости просим, – издевательски махнул руками в сторону спортзала Валька. На его лице читалось отвращение к себе и ко всем нам. Мы все зашли в зал и оцепенело слушали про эффективность и безопасность этого нового средства.

– При вдыхании спрея происходит частичный спазм дыхательной системы. Человек перестает дышать и на несколько секунд появляется эффект парализации. Это крайне удобно при необходимости захвата или обезвреживания террористов. Вопросы есть?

– Нет, – угрюмо забурчали мы, чтобы не продлевать себе пытку.

– Ну и хорошо. Средство абсолютно безопасно. Через несколько минут все функции организма восстанавливаются.

– А могут быть какие-то вредные последствия? – спросил кто-то из наших.

– Нет. Есть, конечно, определенные противопоказания. Но при возникновении нештатной ситуации это средство наиболее гуманно.

– Прекрасно, – прошептала мне на ухо Дашка, – перейдем к экзекуции.

– Нет, – прошептала я, но отвертеться у меня не был ни одного шанса.

– Для того чтобы вы точно представляли себе последствия действия этого средства, руководство предлагает вам испробовать его на себе.

– В обязательном порядке? – на всякий случай спросила я, уж очень диким мне показалось то, что происходит.

– Да. Сейчас я перечислю тех лиц, которые могут не проходить процедуру по медицинским показаниям, – отбрил меня пижон из иностранного руководства и забубнил фамилии. Счастливчиков набралось всего три человека. Нас с Зайницкой среди них не было. Вот тут я и поняла, что моя работка действительно ничем не отличается от концлагеря. Посреди спортзала, красивого и отремонтированного в европейском стиле нас по очереди подводили к руководящему, он выпрыскивал в лицо ни в чем не повинного человека своего дьявольского спрея. Каждый из нас дико орал пару секунд, пока не наступал обещанный эффект и дыхание оказывалось парализованным. После пары минут удушья два охранника из наших окунали страдальца головой в ведро с холодной водой и отпускали в раздевалку скулить и собираться домой. К работе, естественно, после экзекуции не допускали. Я совершенно не понимала, для чего нужна эта пытка, но когда вызвали меня, подошла на негнущихся ногах к руководящему и громко спросила:

– Вы отдаете себе отчет в том, что это унизительно?

– Ну что вы, – язвительно улыбнулся он, – это совершенно безопасная процедура, призванная ознакомить вас лично с теми средствами защиты, которые будут применяться вами в работе.

– Отлично, – улыбнулась я в ответ и получила повышенную дозу яда, который моментально разъел мне глаза, заставив сжаться и зашипеть от боли. Любыми средствами я заставила себя подавить в себе крик. Стоя словно изваяние, я оторвала руки от глаз и попыталась посмотреть в глаза германоговорящему садисту. В этот момент меня парализовало. Мозг бунтовал со страшной силой, дышать я не могла. На несколько секунд мне показалось, что я умираю. Но вот к моему лицу приблизилась поверхность холодной воды и стало легче. Я попробовала управиться с руками. С трудом они дотянулись до лица. Я размазала воду по щекам и встала. Меня поддержали под руки, но я жестом убрала поддержку.

– Отличное средство, – выдавила я из себя. – Будет пользоваться успехом.

– Рад, что вам понравилось, – произнес руководящий и забыл про меня. Я же шла в полном бешенстве и думала о том, что уже готова разорвать все контракты и подать в суд за унижение личности.

– Ларка, Ларка, прекрати. Стой! – держала меня за руки Дарья.

– Ты что? Как можно это терпеть? – кричала я ей в раздевалке.

– Брось! Они того не стоят! Потеряешь работу.

– И черт с ней, – приближалась к истерике я.

– А как же Макс? Как же жизнь?

– Разве это жизнь? – заплакала я.

– Пойдем домой. Напьемся. Тебе ведь уже можно, – произнесла Дарья и помогла мне одеться. Она выглядела гораздо спокойнее меня. Я в который раз поразилась ее внутренней силе, о которой раньше и не подозревала.

На проходной нас поджидал Шаров. Он осмотрел нас внимательным взглядом своих глубоко посаженных водянисто-серых глаз, почесал белобрысую лысину и с беспокойством спросил:

– Ну, как вы?

– Прекрасно! – отбрила его Дарья и потащила меня к металлоискателю.

– Постойте. Ты-то как? – спросил он лично меня.

– Я? А что? – растерянно оглянулась я на Дарью.

– Понимаешь, мы сами все шокированы. Но это было распоряжение посла. Вот никто и не осмелился перечить. Дикость, в общем.

– А тебе что, меня жалко? – уточнила я.

– Ну да. Ты была так возмущена. Я на самом деле абсолютно согласен с тобой. Унижение чистой воды.

– А Дашку тебе не жаль?

– Почему? – растерялся он.

– А чего ты тогда меня выделил из общего списка. Что такого произошло? Нормальная экзекуция, дай Бог, не последняя. Не напрягайся. Ты-то тут причем? – я так вымоталась и у меня так болели глаза, легкие и голова, что каждая минута пребывания в расположении моей Голгофы доставляла мне страдание.

– Ну ладно. Хочешь, я тебя провожу? – внезапно спросил он. Я дезориентировано посмотрела на Дарью, потом на него. Впервые я смотрела на него не как на начальника смены, а как на простого парня лет так тридцати пяти, на глазах у которого девушкам в лицо прыскали ядом и ждали за это благодарности.

– Извини, Дим, но Ларка сейчас неадекватна. Я сама ее отвезу домой, – решила проблему Даша. Она развернула меня и пинками погнала в сторону метро. Через час мы с ней набирались водкой у меня дома. И уж там мы сказали друг другу все, что мы об этом всем думаем.

Глава 4

И на асфальте растут цветы

Единственное, что мне нравилось в моей жизни охранника, так это возможность тратить деньги. Два дня по двенадцать часов пытки, зато потом два совершенно свободных дня с моим сыном и с кошельком, количество наличности в котором заметно отличалось от ее количества в среднестатистическом хранилище семейных накоплений. Если бы у меня в тот момент появилось время и желание оглядеться и узнать, что происходит в мире, то я бы поняла, что средняя зарплата взрослого работающего человека не превышает трехсот долларов. Пенсионеры и молодые матери вообще выпадают из сферы конкуренции, так как для их функционирования необходима оплата лекарств в первом случае и нянь во втором. А предлагаемые им зарплаты не могут эти статьи расходов даже просто покрыть. Поэтому каждый раз, когда в моей башке появлялась крамольная мысль все бросить, я просто выходила с сыном в город погулять и смотрела на лица проходящих мимо людей. Серые, замученные, очень похожие на мое лицо после двух ночных смен около дальних ворот. Только у прохожих такие лица были всегда.

– Хочешь печенье? – спрашивала я у Макса. Зима, которой в этом году весна прикрывалась до самого победного, все-таки сменилась наконец теплыми майскими днями. Я с удовольствием вытаскивала восьмимесячного сынка гулять. Мне нравилось наряжать его в красивые, сшитые один в один со взрослыми джинсы и курточки и катить, переговариваясь с ним на нашей фирменной системе кодов.

– Агу, мать. Давай печенье. И сок, – гулил Максимка и хватал все предложенное. Он был совсем не дурак пожрать. Ел все, что дают и в этом смысле не создавал никому никаких проблем.

– А маме посмотрим весеннее платье. Надо же как-то себя порадовать, – просительно бубнила я, подтаскивая коляску к рыночному развалу тряпок. Конечно, и моя зарплата была не бесконечной, но цены на турецкое шмотье этой весной так нереально снизились, что я имела все условия тешить свое женское тщеславие. Если бы не кредит, то меня можно было бы вообще зачислить в списки олигархов. Так что мне был смысл держаться за работу любой ценой, хотя я и любила говорить себе, что это не навсегда. Наверное. Такая стабильность затягивала, к ней привыкали. Привыкали все, и юристы, и экономисты, и инженеры. Кого только не было в нашей богадельне. Такое ощущение, что супостатам противно было доверять стояние по периметру своего дипкорпуса лицам без высшего образования. Так что я чувствовала себя в коллективе своей в доску. С кем бы меня не ставила на посты, нам всегда находилось о чем поговорить.

– На самом деле, это такая прелесть – стоять в смене с новенькой, – поделилась как-то со мной моя коллега из старослужащих, красивая девушка Женя.

– Почему? – уточнила я. – Потому что можно все перевалить на ее хрупкие плечи?

– Да нет, зачем, – замотала головой та. – Вот ты скажи, что ты обо мне знаешь.

– Тебя зовут Женей. Ты работаешь в охране. Давно, – перечислила я имеющуюся у меня информацию.

– Вот именно! – Женя сделала рукой утвердительно-восхищенный жест «Вах». – И мне про тебя известно примерно столько же.

– И что? – не поняла юмора я.

– Как что? А про любого другого сотрудника посольства я досконально знаю все. Потому что за эти годы на постах мы уже все обсудили. Кто как родился, рос, развивался. У кого какие интересы, в каком году у кого случилась первая любовь и как она проходила. И про детей, про хобби, про понимание жизни. Абсолютно все.

– Круто, – поразилась я.

– И они про меня тоже давно все знают. А поскольку на посту нельзя больше ничем заняться кроме трепа, то остается играть в бесконечные города.

– Дурдом, – подтвердила я и изготовилась трепаться. Первая смена с женщиной и сразу все настолько проще и приятнее. Нет, в самом деле, представители сильного пола что-то в жизни крупно недопонимают.

После майских праздников моя жизнь засияла новым светом. Установившаяся вокруг теплая погода и говорливая Женька вместо угрюмых мужиков сильно скрашивали мое существование. А в конце мая жизнь подарила мне поистине неожиданный подарок.

– Ларка, ты расписание на июнь видела? – спросила Дашка по телефону. Я с трудом дождалась перерыва и побежала в раздевалку.

– Ну что? Это ли не счастье, – тыкала уже стоящая там Зайницкая в мою фамилию. Она числилась в июньском каталоге счастья рядом с Дашкиной и значилась на дневном посту.

– Пост «Проходная-2-Западная». Это что за радость? – переспросила я, хотя и так понимала, что вот оно – счастье. В любом случае ничего хуже «Восточного въезда» или в простонародье дальних ворот, нет на свете. Тем более дальних ворот ночью.

– Это внутренняя проходная для посетителей посольства.

– Что, в помещении? – изумилась я.

– Нет. Там будка. Но там редко кто ходит. Только те, у кого допуск куда-то кроме визовой службы.

– Как все сложно, – запуталась я.

– Ни о чем не думай. В ближайший месяц мы будем торчать вместе в одной будке. Днем. И кроме того, тот пост включен в противозалетную систему.

– Это как?

– Будут звонить и предупреждать, когда пойдет начальство. Так что думай, чем бы мы могли там с пользой и удовольствием заниматься.

– Какая красота! – бросила беспокоиться и принялась радоваться я.

– Интересно, с чьей подачи тебя переставили на такое теплое место. Даже меня туда ставят только если все официальные любовницы заболеют или перейдут на другие, еще более теплые посты. – Я посмотрела на ее задумчивое выражение и подумала, что совершенно не готова напрягаться по поводу хороших новостей. Когда будут бить, будем убегать. А пока…С первого июля я на работе встречалась с Дарьей и мы трепались целыми днями. Жизнь была прекрасна. Все сияло разовым светом. И я бегала и улыбалась отсветом этого розового спектра.

– Привет, Лара. Ты прямо цветешь, – как-то подошла ко мне в столовой девушка из наших. Марина.

– Спасибо, – кокетливо пожала плечами я. Дашка отпустила меня на обед, после которого мы собирались гадать по сложной схеме древних кельтов.

– Смотри, будь осторожна. У нас этого не любят, – огорошила меня она.

– Чего не любят? Красивых женщин? Или чего?

– Того. Того, как такие, как ты добиваются теплых мест, – бросила она мне и ушла, оставив меня стоять с открытым ртом. Я побледнела и побежала к Дашке.

– Что это она имела в виду? – спросила я у нее. Она погрустнела и отложила кельтские кости.

– Так я и знала. Вот дрянь. Пытается тебя грязью замазать.

– Но зачем?

– А ты не смотрела в расписание, кто на этом посту стоял в мае?

– Она?

– Угу. Вот и злится.

– Слушай, но ведь это же бред! Я не виновата, что меня поставили сюда вместо нее. Просто так составляли расписание.

– Да? А кто, ты не задумывалась? – выразительно посмотрела на меня она. Я напрягла мозги. Они поднатужились, заскрипели и замолчали. Вариантов у меня не было.

– Старшины? Начальники смены?

– Шаров. Конкретно. И исчерпывающе. – Она победно смотрела поверх меня. Я задумалась, пытаясь понять ее мысль. То ли у меня мозги сломались от безделья и бабского трепа, то ли что?

– Не поняла? – ужаснулась она.

– Нет, – сделала вид, что обижена, я.

– Шаров в тебя влюбился, – выдавила наконец из себя по капле страшную тайну подруга.

– Да что ты. А почему же он мне об этом не сообщил? – рассмеялась я.

– А когда? Он тебя только на утреннем построении и видит. Ему что, так и сказать? «Рядовая Лапина, выйти из строя и пройти ко мне в кабинет для интимной встречи».

– И давно это с ним? – меланхолично задумалась я. Вот дожили. Такой атлетичный мужик по мне сохнет, а я ни слухом ни духом. Беда.

– Наверное, с той поры, как на нас спреем пшикали, – предположила Дарья.

– Ага. И чего ж он так долго терпел. Я на дальних воротах еще два месяца стояла.

– У него терпение хорошее, – порадовала меня Дашка. – И вообще, хороший мужик. Только вот в коллективе к новым протеже дико плохо относятся. Так что надо быть и правда осторожнее.

– Могут подставить? – заволновалась я.

– Ну да. Надо ждать залета. Ну-ка, уберу я эти кости кельтские. Береженого Бог бережет, – с того дня мы стали ограничиваться настороженным устным общением. Правда, мы знали тысячи методик гадания и познавания себя в устной форме, поэтому все равно не скучали. Я не очень-то верила в светлое и большое чувство Шарова, который, если признаться честно, никак не проявлялся. Сколько я не вглядывалась в его лицо на проверках и построениях, ничего, кроме скучающей вежливости в нем не было. Однако уже не так важно было, правда это или нет. Главное, коллектив поверил в мою сексуальную продажность и решил, что я уже пристроила свою недевичью честь. И это было плохо. Два раза только невероятная бдительность помогла нам с Дашкой избежать «залета». Последней каплей стала тишина в телефоне, когда прямо в разгар чаепития с конфетками к нашей будке начал неумолимо приближаться проверяющий. Мы еле успели слить чай, заныкать кипятильник и выровняться по стойке смирно.

– Почему эта дрянь нам не позвонила! – орала вечером в раздевалке Дашка. Когда нам стало известно, что в тот день на посольском посту, откуда выходит проверяющий, сидела Марина, мы обе были готовы рвать и метать.

– Я не успела. Ваш пост – в списке в конце. Наверное, проверка пошла к вам сразу, – оправдывалась она, хотя и мы, и она знали, что это не так.

– А ты пыталась? – бушевала Даша. – Что ж ты позже не отзвонилась?

– Да брось ты. Все же обошлось! – отмахнулась Марина. Я слушала все эти бредни, а потом вспомнила весь свой адвокатский опыт и решила применить превентивную тактику боя.

– Марина, ты сегодня не стала нам звонить. Это я понимаю, – эдаким утешительно-ласковым тоном заверила ее я.

– Да? – удивилась она.

– Конечно, – спокойно подошла к ней поближе я. – Ты же знаешь о моем привилегированном положении, верно. И была уверена, что нам в любом случае ничего не будет.

– Ну, в общем… – промямлила Мариша.

– Однако имей в виду, что у нас с Зайницкой иное понимание этого вопроса.

– Какое такое иное? – попыталась распетушиться она.

– Такое, что это была чистой воды подстава. И исходя из этого понимания я вынуждена тебя предупредить, что когда передо мной либо перед Зайницкой встанет вопрос: звонить тебе или не звонить, мы обязательно выберем вариант «не звонить». В любой ситуации.

– Но я же не специально, – закудахтала она.

– А мы не позвоним как раз специально. Это такая справедливость. А что делать? – развела я руками и вышла из раздевалки. Через пять минут меня нагнала Зайницкая и шепотом заорала:

– Ты что делаешь! Она нас подставит!

– Она – дура. Я с такими много раз имела дело. Она испугалась.

– Точно? – недоверчиво окинула меня взглядом Дарья.

– В яблоко, – кивнула я. Через несколько дней я убедилась, что была не права. Марина не испугалась.

Тот день обещал быть совершенно спокойным, поскольку была суббота и очевидно, что посетителей посольства через наш пост проходило самый минимум. Вообще не проходило, на самом деле. По этому случаю Дашка приволокла кучу психологических тестов и мы весь день выясняли о себе всю правду. Оказалось, что идеально совместима я только со Скорпионами, что особа я взбалмошная и истеричная. Из текста следовало, что строить карьеру я не могу по причине отсутствия ума, коммуникабельности и терпения. И много чего другого, не менее интересного. С Дашкой все обстояло еще хуже, если верить тестам. Она была неспособна к серьезным отношениям, ветрена и резка вплоть до грубости. А дружба между нами была невозможна. Оказывается, что два таких разных человека в принципе должны были при виде друг друга рвать волосы, майки и одевать боксерские перчатки, чтобы в драке не разбить кулаки в кровь. Интересно, почему же этого не происходило в институте. Да и после. Лаяться мы лаялись, и порой очень даже эмоционально. Но…Дружим же! И обе целы и вполне здоровы. До членовредительства не дошло.

Вспоминая события того дня я понимаю, что Марина рассчитала все с точностью до миллиметра. После обеда мы с Дашкой должны были находиться в расслабленном состоянии. Отсутствие посетителей и начальства наверняка заставили бы нас заниматься чем-то недопустимым. Все так и было, за исключением маленькой детали. Дашка ушла в тот день обедать на час позже, чем обычно. Что-то там не сложилась с подменой и охранник сменил ее не в два, а в три часа. Это был некий Константин, старослужащий. Веселый мужчина лет сорока пяти, с семьей и двумя детьми. Я пересекалась с ним пару раз на подменах, так что многое о нем знала. Действительно, мне, как новичку, вываливали очень многое. Например, я знала, что у него в этом году уже есть два предупреждения в личном деле, потому что он что-то не поделил с одним из начальников смены. И теперь сильно дергался, так как после третьего могли и уволить.

– Не надоело куковать? – спросил он.

– Да нет, нормально. Сейчас вот Дашка вернется.

– Ага. Ну, ладно. Тогда я тут почитаю пока, – сказал он и уткнулся в томик Фридриха Незнанского. Я почти уже дремала, когда дверь в будку начала отворяться. В первую секунду я решила, что это Зайницкая, но что-то внутри меня сказало, что нет. Не может она вернуться через полчала после того, как ушла. Значит…Все у меня упало. На стуле сзади сидел и мирно читал Незнанского Костик. Телефон молчал. Я с ужасом смотрела, как проверяющий заносил сапог на наш порог. Затем сама не зная почему ловким движением руки вырвала у Костика томик. На большее у меня времени не хватило.

– Так, смена, смирно, – скомандовал проверяющий, глядя на нас взглядом коршуна, увидевшего бегущую по степи добычу. Суслика. – Чем занимаемся? Читаем? Это у нас что?

– Книга, – буркнула я.

– Твоя? – спросил он меня. Я запаниковала. «Уволят», зашептал мой здравый смысл

– Так точно.

– Любишь Незнанского? – пристально посмотрел он.

– Очень, – уперлась я.

– Зачем тебе это надо? Ведь он его сюда притащил, я знаю. – Проверяющий кивнул в сторону Кости.

– Никак нет. Книга – моя, – рубила я свое, а у самой все онемело от непредусмотренного выброса адреналина.

– Н-да? И о чем она? – ехидно полюбопытствовал он. Сейчас запорюсь, подумала я.

– О трупах.

– О чем? – поперхнулся он.

– О трупах. И убийцах. Самое мое любимое чтиво.

– А вы в курсе, что это запрещено? – озверел проверяющий.

– Никак нет, – заявила я, пытаясь изобразить на лице тупость бравого солдата Швейка.

– Никак? Совсем никак?

– Виновата, – господи, какая чушь. – Исправлюсь.

– Странно. Все-таки не первый день. Когда кончается испытательный срок?

– В июле.

– Понятно. Строгое предупреждение.

– Слушаюсь, – выдавила из себя я, глядя на его удаляющуюся спину. И осела по стене на пол. Костя сидел с белым лицом и не дышал. В такой позе мы провели минут пять. Потом он спросил:

– Зачем?

– Не знаю, – ответила я. – Бабы дуры.

– Спасибо. Маринку убью, – пообещал он и ушел. Вечером следующего дня мне передали, что теперь я – своя. Подстав больше не будет. Интересно, что когда-то подобная же история случилась и с Зайницкой. Не могу сказать, что моя жизнь после этого приема в касту избранных сильно изменилась. Однако много приятных мелочей, таких, как улыбки и приветственные кивки, все же доставляли удовольствие.

В конце июня, когда я с восторгом и трепетом получила очередную порцию получки, ко мне подошел Шаров и пригласил на корпоративную вечеринку.

– Мы поедем на посольскую дачу. Присоединишься?

– Не знаю, – честно ответила я. – У меня сын.

– Это только на два дня. Я смотрел твой график, ты не работаешь.

– Правда? – задумалась я. Интересно, он смотрит графики всех, кого приглашает на корпоративную вечеринку?

– Да. Хочешь, я за тобой заеду?

– Заедешь? – я удивилась и не знала, что сказать. Я уже и забыла ту историю с его якобы влюбленностью. И вот на тебе.

– Ну, мне по пути, – протянул он.

– А ты знаешь, где меня брать?

– А, черт с ним. Мне все равно, где. Я заеду за тобой куда скажешь, – тряхнул своей светло-лысой головой Дима Шаров. Я пристально вгляделась в его лицо, пытаясь понять, нравится он мне или нет.

– Скажи, это ты меня поставил с Зайницкой в смену?

– А что? – смутился он.

– Просто интересно.

– Ну, я. Должны же у человека быть некоторые радости. Так куда заехать? – перевел тему он.

– Домой. Адрес в анкете есть. Во сколько мне надо быть готовой? – уточнила я. Оказалось, что часам к двенадцати. Я вызвала няню на дополнительные дни. Я сообщила, что еду на вечеринку, маме.

– Что-то у тебя глаза горят. Там что, кто-то будет? – спросила прозорливая родительница. Я отрицательно замахала головой, а про себя подумала. А действительно ли мне так безразлично внимание Шарова. Да, я понимаю, что мы с ним едва знакомы, а все равно ведь вот, химическая реакция налицо. Глаза горят, поджилки трясутся. Хочется как-то по особенному накраситься, одеться. И при воспоминании о его смущенном взгляде сердце ухает вниз и сладко замирает. Или это при воспоминании о службе на дальних воротах мне хочется автоматически раздеваться?

– Слушай, у тебя же после Пашки никого не было. Вот нутро и бунтует. Все ж таки ты взрослая женщина, – объяснила мне происходящее Алина.

– Он же твой начальник! Романы на рабочем месте недопустимы, – отрезала Марго. Она пребывала в состоянии войны с мужским полом и романы как служебные, так и обычные вызывали у нее приступы аритмии и тошноты.

– Да, начальник, – согласилась Даша. – И единственный шанс спокойно работать – это пойти навстречу своим чувствам. Плохо, когда приходится идти навстречу начальнику смены при полном отсутствии чувств. Однако положение таково, что всем идти приходится, а то потом будешь вечно стоять на дальних воротах по ночам.

– Так что мне делать? – растерялась я. Но на следующий день я ехала в стареньком Фольксвагене Шарова на вечеринку. Мы говорили ни о чем, делали вид, что никто ничего не понимает. Только иногда в разговоре он касался рукой моего колена и восклицал:

– Ты представляешь!

– Да, – кивала я и стекала на пол. Он действительно мне понравился. Так сильно, как только может понравиться начальник, от которого зависит мое профессиональное благополучие.

– О, кого я вижу, – подбежала к нам захмелевшая раньше срока Маринка. – Голубки уже вместе.

– Я не понял, Марина. Тебе что, надоело на металлоискателе сидеть? – тихонько спросил ее Дмитрий, а я поняла, что его глаза могут быть ледяными и жестокими. А сам он – агрессивно-мужским. И тот факт, что он стал таким сейчас из-за меня и размазал особу, которая давно меня достала, сделал его еще привлекательнее для меня. Я словно бы в экстренном порядке набирала внутри себя моральные основания, чтобы в тот момент, когда это потребуется, упасть в его объятия не ради служебных выгод, а по любви. И у меня это неплохо получалось.

– Ты танцуешь? – интимно спросил он меня на ушко.

– Конечно, – кивнула я и мы с удовольствием пообнимались в безопасности медленного танца. Вроде бы полный контакт, а можно. Потом мы пошли есть какое-то мороженое, потом заменили его ликером. От перевозбуждения я перестала отсчитывать свою норму, там более что для меня было нетипично оказаться не за рулем. Так что вскоре вечер перестал быть томным. Я сидела пьяная и пыталась делиться с Шаровым наболевшим.

– Вы – мужики, такой народ странный. Сначала клянетесь в вечной любви, а потом с чемоданами приходите и требуете назначения вам временного содержания.

– Это ты о ком, – дезориентировано переспрашивал Дима.

– Да Бог с ним. Налей еще. Ты женат? – Я вальяжно расположилась в кресле. Я даже, по-моему, пыталась закурить.

– Ты вообще когда-нибудь раньше курила? – возмущенно бил меня по спине Дима.

– Не помню, – ответила я сквозь кашель. Коронный номер я исполнила под занавес. Когда весь коллектив более-менее напился, а я уже окончательно была в кондиции и решила рубить правду матку, Дима настойчиво стал предлагать мне уединение в тиши одной из дачных комнат. Я почувствовала в тот момент странную обиду на жизнь, встала и громко спросила:

– Ты хочешь переспать со мной? Прямо здесь и сейчас?

– О чем ты? – зашикал он на меня и попытался увести в угол. Я пьяно пошатнулась, но не поддалась.

– А ты знаешь, я не против. Ты – начальник смены, я девушка, которая три месяца отстояла на дальних воротах. Так что уже поэтому я не против секса с тобой. Куда идти? – я обернулась, как бы ища выход.

– Прекрати, – покраснел, как рак Шаров.

– А что? Разве это не так? Я здесь сегодня ощущаю себя рабыней, которую уже продали и которой уже осмотрели все зубы. И я весь вечер старательно уговариваю себя, что ты мне дико нравишься.

– А что, на самом деле я тебе отвратителен? – уперся в меня остекленевшими от бешенства глазами.

– Нет, что ты. Я уже себя почти уговорила. Потому что я девушка честная и буду спать с тобой только из любви. Только вот я до сих пор не определилась, из любви к чему. Потому что если говорить честно, тебя я совершенно не знаю. Ты строишь нас по утрам, и то не каждый раз. У тебя красивые глаза и очевидно хорошая потенция. Кажется, еще есть жена. Так, я ничего не забыла? Ах, да. Ты меня хочешь и не скрываешь это ни от кого. Приятно.

– Ларка, отползай, – зашипела над ухом Зайцницкая. Но я еще не все сказала.

– Ты знаешь, Димочка. Я думаю, что на самом деле мое сердце гораздо ценнее моей жопы. Сегодня у тебя есть права только на филей. Потому что я не могу сказать точно про тебя ничего кроме того, что мне нравится, когда ты кладешь мне руку на коленку. Больше никаких чувств. Только соображения рентабельности.

– Ты все сказала? – сквозь зубы спросил он.

– Все, – кивнула я. – Пошли трахаться. А хочешь, увольняй меня. После такого количества спиртного мне все по барабану.

– Прекрасно, – кивнул он и оттащил меня куда-то проспаться. Я мало чего помню дальше. По-моему, я долго плакала кому-то в жилетку, потом мне даже стало плохо. Одно несомненно, никакого секса не было. Ни с кем. Когда я наутро вспомнила обо всех тех дровах, что наломала, мне стало еще хуже. Похмелье, помноженное на чувство вины и страх остаться без работы.

– Привет сумасшедшим, – влетела ко мне Зайницкая. – Как ты?

– Да фигово, – честно призналась я. Хотя словом фигово мое состояние описать было невозможно. Больше всего меня убивал тот факт, что я зачем-то прилюдно опустила и смешала с дерьмом мужчину, с которым в принципе, вполне была готова закрутить легкий, ни к чему не обязывающий роман. Чего я с цепи сорвалась? И вообще, надо срочно понять объем негативных последствий.

– Лучше скажи, как там Шаров. Только если все очень плохо, то лучше ничего не говори.

– … – помолчала Дашка.

– Понятно, – уронила больную голову в ладони я. – Как бы по быстрому выбраться отсюда?

– Давай я тебя выведу. Тут есть черный ход. У тебя бабки на такси есть? – вошла в мое положение верная подруга. Я кивнула, встала и пошла к выходу.

– Здравствуй Лариса, – окликнул меня до боли знакомый голос. – Решила сбежать?

– Да, – сказала я и перестала по-дурацки красться к лестнице. Шаров сидел на подоконнике окна между лестничными пролетами и внимательно смотрел на меня. В глазах его не было и тени улыбки.

– Понятно. Знаешь, я, может, и ужасен. Но если уж привез девушку на вечеринку, то и увезу ее сам. Ты уже хочешь ехать?

– Да, – снова глупым осликом кивнула я. Голова рассыпалась на части. Ехать с ним никуда не хотелось, но я позволили посадить себя в его машину и покатила по подмосковным дорогам в полной тишине.

Глава 5

За что боролись, на то и напоролись

Лето – вечная пора отпусков, когда каждый решает, где, как и с кем он проваляется на пляже заветные две недели. Есть, конечно, на свете странные люди, стремящиеся всей душой провести законный отдых, скрючившись над заветной грядкой огурцов. Но только не мы. В июле отпуск был назначен у Дарьи, и это могло означать только одно – ждите приключений. Каждый ее прошлый отпуск был достоин того, чтобы создавать в его честь оды или саги. Дашкино семейство справедливо полагало, что раз уж им приходится весь год пялиться друг на друга и выносить храп, грязные носки и толпы подружек, то уж в эти четырнадцать райских дня можно честно забыть о существовании друг друга. В этом вопросе Дарья безусловно лидировала. Никогда больше я не видела чтобы замужняя женщина с такой скоростью забывала о своем муже. Первого июля подруга сдала мне на временное хранение обручальное кольцо и позволила довести ее с чемоданами до Шереметьева, где белокрылый самолет унес ее в жаркие края совсем так же, как в свое время Нильса уперли дикие гуси. Этому взлету предшествовали несколько недель мук совести и мук творчества. С совестью все более-менее понятно. Дарья приезжала домой, смотрела на трогательно-щупленькую фигуру Жорки и принималась корить себя за распущенность и негодяйство. Впрочем, эти укоры носили всегда чисто формальный характер.

– Сволочь я, скотина. Нету у меня совести. Ай-яй-яй! – восклицала она и делала себе педикюр. Ярко-бордовый, чтобы привлекал внимание.

– Чтобы иметь совесть, надо ее иметь! – выдала на прощание Алина. – А иметь что-либо, согласись, дело не женское

– Ясен хрен, – кивнули мы и стали помогать Дарье выбирать купальник. Непременно нужен был такой, в котором она смотрелась бы прилично, но который бы при контакте с морской водой становился бы чуть ли не прозрачным и обтягивал соски, доводя горячих пляжных аборигенов до неистовства.

– Купальник в этом деле – самое важное. Нужно, чтобы мужики его все хотели бы сорвать! – поясняла свои требования Зайницкая.

– Ага, зубами, – поддакивала Аля. Как всегда, в период Дашкиного отъезда в дальние теплые страны, у них с Алиной находилась масса общих интересов. И вообще, они становились в тот момент гораздо ближе друг к другу. А вот мы с Марго отстранялись и издалека смотрели на это бесчинство.

– Когда уже ты разведешься, Даша? Зачем из мужика пугало делать? – стыдила ее Маргоша, как всегда безрезультатно. И вот, первого июля я докатила Зайницкую, укомплектованную купальником, эротическим бельем, презервативами и прозрачными сарафанами, до аэропорта и, перекрестив, отпустила делать свое черное дело. Она улетела, как Карлсон, пообещав вернуться, а я осталась одна. В посольстве было тихо и пустынно. К слову говоря, моя выходка на вечеринке осталась практически без последствий. Димочка Шаров в гробовой тишине отвез меня домой и уехал, бросив сухое «увидимся». Я еще неделю с ужасом ждала расплаты, но по странности, ее час так и не пробил. Я по-прежнему сидела на козырной западной проходной и спокойно почитывала вязкие как мягкая ириска детективы. На построениях Шаров смотрел то ли мимо меня, то ли в глубь меня, глубоко задумавшись о чем-то.

– Какой-то он грустный стал, – пожалела его Женька, которую поставили ко мне вместо Зайницкой.

– А чего веселиться? – резонно ответила я.

– Ага. Когда тебя так прилюдно послали! – с укоризной добавила она.

– Лучше бы было, чтобы я ему прилюдно дала, – обрезала ее я. Меня поражало, что практически все трактовали мой тогдашний отказ как чистейшей воды свинство. По типу того «Чего ломалась? От тебя б не убыло, а мужику бы было не так хреново». Я же отказывалась воспринимать себя таблеткой для полового возбуждения и была страшно рада, что Шаров не высыпал на меня негативных последствий из своего начальственного рога изобилия. Мне теперь даже хотелось, чтобы история имела продолжение. Вот такие мы, бабы, противоречивые. Стоит мужику перебиться и принять наш отказ как нечто непреложное, как мы сразу хотим все развернуть на сто восемьдесят градусов и потребовать продолжения банкета.

– Понимаешь, Женька, в принципе, он мне нравится! Просто тогда это напоминало жуть какую-то. И потом, я же была абсолютно пьяной и несла какую-то пургу. Вот если бы сейчас… – мечтала я, вспоминая его голубые, цвета весеннего неба глаза. Женька крутила пальцем у виска.

– Сразу надо было давать. Теперь поздняк метаться, – уверенно констатировала она. И вот эта самая уверенность заставила меня резко пересмотреть свое отношение к служебному роману с Шаровым. Ну ненавижу я, когда мне говорят нет. И еще никогда. Ни за что. В этот момент я все начинаю делать по-своему. А поскольку я – женщина умная, с высшим образованием, да еще и адвокат, то я продумала и осуществила план по захвату Шарова обратно в свои сети. Вы спросите меня – зачем? А хрен его знает! Нормальный женский ответ. Тем не менее, к приезду Дарьи из своего этого Египта мы с Шаровым уже целовались напропалую на каждом углу посольства и глаза мои горели бешеным, неподдельным огнем любви.

– Ларка, как же так? – поразилась загорелая, сыто урчащая, очень женственная Зайницкая.

– Так вышло, – скромно тупила очи я. На самом деле ради повторного сближения с объектом мне пришлось разыграть чистой воды концерт. Когда однажды в подходящий вечер я выходила с работы мимо Димочки, мне пришлось пребольно свалиться перед ним с лестницы. Он меня не поймал, так что грохот был значительный, а я потом честно принялась скулить, плакать и лежать на полу в эротической позе. Ему просто ничего не оставалось, как отвезти меня домой. Причем до машины ему пришлось нести меня на руках.

– Ну, как ты? – взволнованно спрашивал он.

– Плохо. Только бы ничего не сломала! – восклицала я и гортанно постанывала. Так, что невозможно было разобрать, от боли я вою или от эротического возбуждения.

– Дай посмотрю, – предложил он.

– Может не надо? Ай! – закапризничала я, хотя осмотр моей красивой конечности входил в изначальный план. Однако ни на что не надо соглашаться легко.

– Надо, – взял, наконец, инициативу в свои мужские руки Дима. Дальше я текла по воле волн.

– Так. Небольшой отек. Ссадина! – констатировал он, а я удивлялась, как это я в самом деле умудрилась так грохнуться.

– Ой-ей-ей! – отрабатывала программу я. И, обхватив руками его шею, положила ему голову на плечо. Мои губы оказались прямо около его лица. Я жарко дышала. Все-таки, в списке моих побед уже был Аганесов, так что я хорошо знала, что и как нужно делать.

– Может, в травмопункт? – взволнованно предложил Шаров. Я согласилась. На моих глазах выступили слезы.

В травмопункте его уже можно было подсекать. Всю очередь я смотрела ему в глаза восхищенным взглядом и рассказывала ему о том, как именно я бы без него пропала сегодня. По-моему выходило, что практически, мне пришлось бы ночевать у стен посольства одинокой, несчастной и обездвиженной. В общем, он вышел самым что ни на есть рыцарем без страха и упрека. А когда на выходе, уже после того, как мне красиво перебинтовали ногу и, хромая, я вышла к нему, я сказала, виновато глядя в глаза:

– Дима, можно я тебе признаюсь кое в чем?

– Конечно, Лариса.

– Я так жалею о той вечеринке. На самом деле, ведь ты мне дико нравишься. Я теперь прямо не знаю, что мне делать.

– Нравлюсь? – вдохновленный моим признанием и собственным подвигом, переспросил еле сдерживающий улыбку Дима.

– Очень. Так жаль, что того момента не вернуть. Я бы не пила. Ни капли, – я положила ему руку на плечо и отвернулась, глядя на закат.

– Мне тоже жаль, – выдавил из себя ответную реплику Дима. – Я решил, что тебе совершенно противен.

– В том-то все и дело, что нет, – грустно и немного обреченно вздохнула я и, опустив руку, трогательно похромала к его машине. Вот тут-то он и перерезал мне дорогу и мы, как говориться, слились в жарком поцелуе. Все. Дальше можно было ничего не разыгрывать, потому что все само покатилось по этой самой прекрасной из всех возможных наклонной. Выяснилось, что мы на самом деле нравимся друг другу. И роман понесся, открыто оповещая о себе всех вокруг, ничего не стыдясь и ни о чем не жалея. Я пришла в себя и поняла, что на свете еще есть мужики, ради которых стоит падать с лестниц и разбивать колени. Зато теперь никто не смог бы меня упрекнуть в том, что этот красивый роман я закрутила исключительно из любви к служебному положению.

Собственно, никому и в голову не приходило меня вы чем-либо упрекнуть. Вернувшаяся Зайницкая, восхитившаяся планом генерального сражения, вообще все происходящее одобрила целиком и полностью.

– Любовь с начальником смены – что может быть прекраснее? – говорила она, когда нашу будку украшали живые розы, регулярно притаскиваемые смущенно-возбужденным Шаровым. Я краснела, будка наполнялась ароматом алеющих цветочков, а Зайницкая радовалась. Цветы были абсолютно неуставными и я каждый раз волновалась, что мне за них что-нибудь будет. Но ничего плохого не наступало. Я увозила их домой и там смущала ими маму с папой и уже почти годовалого сына, который все-таки оставался главным мужчиной моей жизни.

Я выяснила, что в посольстве есть огромное количество закоулков, потайных помещений и комнаток, в которых двое влюбленных могут спокойно и без страха предаваться своим чувствам. Например, кладовые. Там было тихо и уютно среди мешков с накрахмаленными полотенцами и скатертями.

– Ты такая красивая, – восхищался Дима, без конца расстегивая на моей форме все, что только можно было расстегнуть.

– Ты тоже, – шептала я и не без удовольствия прижималась к нему всем телом, покорно отдавая себя во власть его сильных мужских рук. Мне, как девочке, снова и снова впервые влюбленной, хотелось сидеть так часами и ощущать нашу любовь всей кожей. О работе мы оба практически забыли. Только поцелуи и не только. Конечно, сексуальная жизнь на мешках с бельем – не самое лучшее, о чем можно было мечтать, но наша жажда друг друга была столь сильна, что мы практически не замечали декораций. Тем более мне было приятно, когда Дима сам поднял этот вопрос, еще раз подтвердив, что он не абы кто, а «НМ», то есть Настоящий Мужчина.

– Хочешь пойти в ночной клуб?

– Зачем? – удивилась я. Ибо была уверена, что мужчина, с которым спят, не будет хотеть уже ничего другого. Зачем, если главная цель уже достигнута и журавль уже бьется и трепещет под напором сильных мужских объятий.

– Потанцуем. Погуляем. Тебе что, не надоело на посту стоять? – поинтересовался он и мы в первый раз (но не в последний) отправились покорять московские тансполы. Оказалось, что Дима – большой любитель разбитной ночной жизни. Настолько большой, что я поначалу даже несколько была шокирована.

– Ты прекрасно танцуешь! – восхищалась я, глядя, как его тело пластично и со вкусом крутится и перемешается среди потной и возбужденной толпы клубных жителей.

– Ты тоже, – вежливо отвечал он, хотя ежу было понятно, что если я чем и сильна, то точно не танцами. Однако по-любому при выборе, где проводить ночь: на службе или в клубе, я выбирала клуб. Тем более, что вслед за клубами приходил черед маленьким номерам на окраинах города, где сразу становилось понятно, что назначение женщины не в том, чтобы крутить пятой точкой под кислотный рейв.

События развивались сами собой и до середины августа мы успели настолько много времени провести наедине, что я, вспоминая особенности мужской психологии, почерпнутые в изученных с Дарьей на посту книгах «Как выйти замуж», «Где водятся принцы» и «О чем они мечтают на самом деле» уже начинала ждать фазы охлаждения и успокоения. Нам пора было приводить отношения в некоторую систему, при которой всем удобно, а чувства плавно и тепло тлеют, не раздуваясь больше в пионерский костер. Я вспоминала Аганесова, того же Пашу и понимала, что зверь по имени Мужчина, бегает за тобой, как осел за морковкой только тогда, когда эта самая пресловутая морковь висит за несколько недостижимых сантиметров от его носа. А поскольку Дмитрий Шаров, мужчина всяческих достоинств, моей морковью уже обожрался, у нас не было, по сути, ни шанса на продолжение того северного сияния, которое охватывало нас последние полтора месяца. Однако жизнь порой преподносит нам настоящие сюрпризы. И вот, в районе пятнадцатого августа мой любовник совершенно меня огорошил.

– Лариса, скажи мне как сотрудник своему начальнику. Ты в этом году в отпуск ходила?

– Никак нет, – растерялась я. – Я и года-то еще не работаю.

– А полгода? – не унимался он.

– Ну… И что? – решила не отвечать напрямую, пока не пойму цель его расспросов я.

– Баранки гну. Приглашаю тебя вместе с собой красивым съездить куда-нибудь в прекрасную дальнюю страну, – выдохнул он и стал ждать, когда я рассыплюсь от счастья. Я и вправду онемела.

– Мне денег жаль, – от неожиданности выдала я, на что Дима состроил обиженное лицо.

– Я тебя же кажется пригласил! Это что же, я тебя буду там … скажем так, любить, а ты за это еще и заплатишь? Это кто ж тебя к такому приучил? – возмутился он. А я умилилась. Надо же.

– То есть, ты предлагаешь мне поехать с тобой на юга безвозмездно?

– Ну то есть даром! – расхохотался он. – Ну что? Решайся?

– А как же Максик? Мне надо поговорить с мамой! – засуетилась я, хотя и ежу было понятно, что на халяву на юг я поеду. Тем более, с сохранением зарплаты.

Реакция родных редко совпадает с нашими ожиданиями. Уже хорошо, когда она не отрицает однозначно и бесповоротно всю нашу позицию. Мама не сказать, чтобы дико обрадовалась. Мой роман с очередным женатым мужчиной больше расстраивал ее, чем вдохновлял.

– Деточка, ты ведь должна понимать, что из всей этой истории ничего путного не выйдет!

– Мам, да я и не хочу ничего путного, – пыталась достучаться до нее я.

– Как это? – не понимала она. – Ты что, не хочешь нормальной семьи? Честных отношений?

– Я хочу на юг! Мама, я не собираюсь разбивать его семью, не хочу претендовать на место в его жизни. Он привлекателен, я чертовски привлекательна. Вот и все! Я, в конце концов, взрослая женщина. У меня сыну скоро год.

– Вот именно, – вздыхала мама. Все-таки, до чего их поколение любит повздыхать по любому мало-мальски трагическому поводу. Что бы они делали, если бы мы этих поводов не давали?

– Так отпустишь? Днем будет няня. А ночью и по выходным – ты, – прижала ее к стенке я.

– Что с тобой сделать! – еще разок вздохнула мама и через пять дней мы с Димой мчались на поезде в Туапсе.

– До чего же жаль, что у тебя нет загранпаспорта, – причитал Дима, который, по-видимому, не очень-то доверял отечественному курортному сервису. Но что делать?

– Его у меня не нет. Он у меня просто кончился. Кто ж знал, что ты мне с такой скоростью выбьешь отпуск.

– Ну прости. Я виноват, – юродствуя, издевался Дима. Но любые наши разногласия решали поцелуи. Если бы не соседи по купе, мы бы однозначно пошли на большее, но…

Черное море. Это несусветное явление природы, которое поражает воображение любого, даже самого пресыщенного циника. Любое море, любое скопление такого количества теплой соленой воды – это дар божий, выданный человечеству авансом и до сих пор еще не оплаченный. Горы. Скалы. Величественные линии прибрежных вершин. Шапки, покрытые зеленью, преграждающие глухой стеной доступ того мира в этот, праздный, хохочущий и брызгающий искрами света и воды. Дети, визжащие от восторга. Их родители, томно обжаривающие свои усталые бледные тела под лучами южного солнышка.

– Ну, как тебе, – гордо и заискивающе одновременно заглядывал мне в лицо Дима.

– Я? Не могу выразить словами! – отвечала я. Еще неделю назад я не могла ни о чем подобном мечтать, а сейчас я хожу голыми ногами по прибрежной гальке и нет никакого значения, что это наша, российская галька, а не, скажем, египетский песок. Кусочек летнего счастья в разгар работы – это был невероятный подарок судьбы. Я с умилением и любовью смотрела на Диму, который деловито и размеренно совершал все необходимое для обеспечения нашего дальнейшего комфортного отдыха. Он снимал нам квартиру, придирчиво осматривая предложенные варианты. Он запасался продуктами и матрасами.

– А зонтик зачем? – спросила я, глядя, как счет, оплаченный им на рынке начинает уходить в поднебесье.

– Лучше один раз его купить, чем каждый день арендовать.

– Да. А вот в Турции зонты стоят просто так, – мечтательно предалась воспоминаниям я. Все-таки мне уже было чего вспомнить. А Дима принялся меня любить. Собственно, ради чего все и затевалось. Так мы и жили. С утра на пляж, обниматься под солнцем. Днем в квартиру, предаваться любовным утехам в тиши чужих коричневых диванов и кресел. Вечером снова море. Много моря, сколько угодно моря. Я лежала на надувном матрасе под цвет неба и раскачивалась на мягких волнах. Если лежала на животе, то можно было рассматривать медуз. Большие и маленькие, круглые и овальные. Все прозрачные и немного белесые, они не давались мне в руки. Я ловила их, тратя на это целые часы, пока меня не вылавливал в воде Дима. Тогда мы вместе отплывали куда-нибудь подальше в море и там занимались черти чем, всем, как один, неприличным, наивно полагая, что с такого расстояния нас никто не видит и не рассматривает.

– Тебе хорошо? – спрашивал он. Мне было странно слышать, что для него это все еще важно. Все-таки он был хорошим человеком. Я понимала, что, не смотря ни на что (не смотря даже на меня) его жене очень повезло.

– Мне хорошо, – отвечала я, полной грудью вдыхая морской бриз. Мы катались на большом оранжевом банане, с которого весельчак на катере нас сбросил прямо посреди моря. Мы болтались как поплавки в этих нелепых, задравшихся до ушей спасжилетах и визжали от восторга. Море вдали от берега оказалось совсем синим, как будто нарисованным гуашью синего цвета, одной, без всяких примесей. И гораздо более теплым, чем около берега. Меня это удивило, но факт остается фактом, море в том месте, где нас, туристов, занятых поиском острых переживаний на свое мягкое место сбросили в море, было температуры парного молока. И жарко было уже везде. И в воде, и на воздухе, который, мягким теплым ветром овевал наши тела, летящие на банане обратно к берегу.

– Ты ведешь себя как пьяная, – смеялся Шаров, откидывая с моего лица мокрые пряди и целуя меня в нос.

– Я и есть пьяная, – тянулась я к нему и чувствовала, что счастлива.

Потом мы катались на лошадях. Мы нашли их стоянку, а сама конюшня оказалась затерянной среди гор. После часа езды по каменистой горной тропе, поражающей своей затерянностью и потаенностью, мы приехали на маленькую полянку, на которой резвились другие лошадки и им явно было хорошо среди этих тенистых вершин. Романтизм пропитал в этих горах все и невозможно было придумать лучшего места для влюбленной парочки придурков, впервые севших на лошадей. Горные ручьи, тропы, огибающие собой крутые обрывы, от которых замирает сердце. В таких местах оставалось только перекреститься и отдаться на волю и мудрость животного под седлом. Мой конь осторожно выбирал место, на которое ставил копыто.

– Надо же, какие они умные! – поразился даже Шаров.

– Невероятно, – согласилась я. На привале мы нашли водопад, затерявшийся в горном склоне. Маленький-маленький, он журчал и переливался с камня на камень и было понятно, что он делает это уже тысячи лет. Я прикоснулась ладонями к его кристальной воде и не могла оторваться, как мне показалось, целый час. Я все пила и пила, а Димка хохотал и говорил, что здесь еще не поставили биотуалетов, поэтому, если я буду продолжать в том же темпе, то наверняка лопну.

– Нет уж. Я выпью столько, сколько в меня влезет, – отмахивалась я. – Такой вкусной воды я никогда еще не пила.

– Ага. Ты все больше по спиртному, – попытался меня поддеть он, но ничто в этом благословенном месте не могло задеть моих чувств. Я была счастлива.

– Я счастлива! – говорила я Диме и принималась его целовать. Мне хотелось как-то отблагодарить его за этот чудесный праздник. И я кормила его, стараясь изготовить из стандартных продуктов что-то невероятное. Интересно, что Пашу мне никогда не хотелось кормить чем-то вкусным. Кончилось тем, что в конце тех десяти дней, что у нас были, я возвела Диму Шарова в ранг идеала и хлопотала вокруг своего идеала со всем возможным усердием. Он лоснился, как начищенные салом лыжи и поминутно ко мне приставал.

– Ты знаешь, Ларка, у меня такое чувство, что ты – самая настоящая любовь, – сказал он мне в поезде, который нес нас обратно в прозу жизни.

– Да что ты! – поразилась я и тут же начала примеривать Диму Шарова к обстоятельствам своей жизни. Как-то его примет моя мама. Понравится ли он Максику. И понравится ли Максик ему. Я рисовала в своем воспаленном от невиданного количества удовольствия в одном отдельно взятом отпуске мозгу картины нашего дивного семейного счастья. Я рассказывала об этих картинах позже подругам.

– На чужом горе свое счастье не построишь, – вдруг отрезвила меня Марго.

– Да брось ты, – легко отмахнулась я.

– Это ты брось. Знаю я тебя. Сейчас так легко обо всем мечтаешь, а завтра пойдешь и разрушишь крепкую советскую семью.

– Даже и не думала, – возмутилась я, потому что искренне считала, что мечты мечтами, а реальные воплощения их в подлунном мире – совсем другое дело.

– Ага. Так я тебе и поверила, – бросилась на меня Дарья.

– Ты-то за что меня, бедную, – обиделась я. – Может, он меня еще и не любит так, чтобы уйти из семьи.

– Ты не о нем подумай, а о себе, – продолжила Зайницкая. – Когда у вас все так закрутилось, никто даже не ожидал такой, так сказать, страсти. А теперь скажи, ты думала реально, что ты будешь со всем этим делать? Кроме твоих этих розовых соплей про то, как вы втроем, с Максимом, взявшись за руки, бежите, смеясь, по берегу моря.

– Кроме этого ничего, – согласилась я. – А что еще надо!

– У него двое детей. И чувство долга, так как он на самом деле неплохой мужик. И жена не работает, – отрезвила меня Даша. Я отрезвилась.

– Ладно. Не буду о нем мечтать. Буду тогда мечтать о другой работе, – согласилась я, ибо маршировать, ходить строем и вытягиваться по стойке смирно после отпуска стало совсем тяжело.

– Вот и славно, – успокоилась Дарья и я вместе с нею. Однако, как и всегда в моей жизни, я успокоилась рано.

Четвертого сентября я была совершенно заморочена днем рождения сына. Завтра было пятое, а в моей башке еще не оттрубили звуки прибоя. Я мучительно думала, что бы такое подарить годовалому ребенку, чтобы он обалдел от удивления и счастья. И вытаращился бы своими красивыми карими озерами глазок.

– О чем думаешь? – подошел ко мне со спины Шаров.

– О сыне, – честно ответила я.

– Молодец, – вскользь бросил он, поцеловал меня и попросил зайти к нему в перерыве.

– Зачем? – посмотрела я на него. Как-то не было похоже его приглашение на приглашение на мешки с бельем.

– Надо поговорить, – кивнул он и ушел. В перерыв я пошла к нему, пытаясь унять откуда ни возьмись появившуюся дрожь.

– Привет, Лара, – серьезно и грустно сказал он.

– Что случилось? – заволновалась я.

– Понимаешь…. – замялся он. – Я тут подумал… Мне показалось…

– Да что такое! – вспрыснула руками я.

– Это я о том… Короче, – он тряхнул головой. – Я люблю тебя.

– И я тебя, – прошептала я. – И что?

– Я тут понял, что не могу я без тебя. Лучше тебя никого нет.

– И что, – как попугай повторяла я.

– Я хочу с тобой жить. Я хочу уйти от жены и остаться с тобой навсегда, – выдавил он из себя, достал из шкафа длинную красную розу и вручил ее мне. Глаза его внимательно изучали мое растерянное лицо.

– Зачем? – глупо переспросила я.

– Затем, что я люблю тебя, – еще раз на всякий случай уточнил он. Я стояла, как в воду опущенная и не знала, что сказать. Сбывалась одна из тех мечтаний, под которые я засыпала, однако почему-то я не чувствовала себя счастливой. Мне почему-то вспомнился Паша, после таких же слов которого я уже не смогла вывернуться из внезапно засосавшей меня жизненной воронки. А потом зачем-то перед глазами встала та самая жена с двумя детьми. Она была вся в слезах и протягивала к детям худые длинные руки.

– Что ты молчишь? – взволнованно спросил Шаров.

– Ты знаешь, я не уверена, что это то, что нам действительно нужно, – выдавила из себя я.

– Почему? – побледнел он.

– Я не хотела никогда разбивать твою семью. Меня вполне устраивал беззаботный служебный роман без далеко идущих последствий, – спокойно и обреченно проговорила я всю фразу до конца, посмотрела в скорчившееся от боли лицо Шарова и вышла из комнаты.

Глава 6

На круги своя

Говорят, что Бог не делает, все к лучшему. Как ни силилась я применить этот принцип в отдельно взятой ситуации, получалось у меня плохо. Как к лучшему, когда вдруг ни с того ни с сего на ровном месте развалился самый лучший роман моей жизни. Да еще так по глупому, из-за меня самой. Муки совести, помноженные на воображаемые страдания любимого были ужасны.

– И о чем только думала твоя башка? Что, не могла свои подлые мысли как-то по-другому озвучить? – набросилась на меня Дашка.

– Как? У меня и времени совсем не было! – оправдывалась я. – У меня было такое предчувствие, что еще минута, и он бы мне на палец нацепил какое-нибудь кольцо.

– И что? – не унималась она. – Не могла с колечком походить? А теперь у нас у всех будут неприятности.

– А жена? Вы ж с Марго меня сами стыдили. «Нехорошо, ай-яй-яй».

– Ну, я ничего не говорю, остановить его надо было. Но как-то по-другому. А ты его уже второй раз не по делу опускаешь.

– Я, – возмутилась я, – да все кругом говорят, что мужики страшно не любят уходить из семей. А тут его никто и не просил. Зачем он эту всю охинею понес? Ему, что, так плохо давали?

– Кошмар с тобой, да и только, – всплеснула руками Дашка. Я ее понимала, потому что и у самой внутри все сжималось от плохих предчувствий. Неделю после того разговора Шаров ходил просто совершенно мимо меня и ни на какие переговоры не шел. После того, как я попыталась с ним объясниться и услышала, что обращаюсь к нему не по уставу, что недопустимо, я поняла, что все пропало. А какой был хороший роман.

– Но ведь ты ж сама говорила, что не метишь в законные его супруги. Чего ж теперь убиваться? – резонно заметила далекая от наших профессиональных проблем Марго. Я задумалась. Если честно, то роман с Димой был и остался для меня прекрасной и очень удобной сказкой. Мне было жаль, что все кончилось вот так резко и болезненно. Я боялась того, что он может со мной сделать. Но сам факт того, что роман окончен, нисколько не травмировал меня. Наоборот, я испытала некоторое облегчение оттого, что мне не придется снова влезать в непонятно какие семейные отношения с мужчиной, который, в принципе, не занимает в моем сердце подавляющего места. С начальником смены в посольстве, с его мечтами о даче и грядках, с алиментами и, вероятно, с попреками в будущем за поруганные отношения с детьми. Это уж точно не то, о чем я могла бы мечтать. И пусть я казалась всем вокруг (да и себе самой, если на то пошло) жуткой стервой, я все-таки вспомнила, кто я и что и порадовалась, что оказалась внезапно свободна. Для чего?

– Лара, тебя поставили в ночь, – с искренним огорчением констатировала факт Дарья. В новом расписании я числилась на каком-то задрипанном посту на периметре, да еще и в ночную смену.

– Хорошо хоть не на дальних воротах, – содрогнулась от воспоминаний я.

– То ли еще будет, – охнула подруга. – Если уж Шаров решит быть плохим, то не сомневайся, это у него отлично получится.

Зайницкая не обманула. В мои новые постовые обязанности входило курсировать по ночному проспекту около посольства с целью выявления потенциальной угрозы. И Шаров лично сам, а также с помощью лояльных ему и весьма довольных своей ролью проверяющих, весь следующий месяц показывал мне, где раки зимуют. Оказалось, что за время нашей искрометной любви я совершенно забыла, что при работе в оцеплении нельзя…

• держать руки в карманах,

• иметь неопрятный вид,

• носить неуставные водолазки,

• опираться на стену,

• стоять на месте больше трех минут,

• разговаривать по рации на неуставные темы,

• ходить в туалет не во время перерыва,

• слушать плеер,

• дремать, прикрывать глаза или еще каким-то способом терять бдительность

и многое другое, за что меня немедленно принимались ругать по всей строгости военного времени. Я вытягивалась по стойке смирно по десять раз за смену. У меня ехала крыша. Часто мне казалось, что я не выдержу больше.

– Любишь кататься, люби и саночки возить, – поучающим тоном выдала мне как-то в раздевалке Марина. Я взбесилась.

– Это ты о чем, радость моя?

– О том. Надо было понимать, кто есть Шаров.

– И кто? – сузила в тонкую нитку глаза я.

– А то. Таких как он нельзя бросать. Только он сам должен бросать. Тогда все будет нормально.

– А ты откуда знаешь? – заинтересовалась я.

– А оттуда, – многозначительно кивнула в сторону да боли мне знакомой подсобки она.

– У вас что, с ним тоже был роман? – въехала я.

– И еще какой! А ты думаешь, почему я до сих пор на металлоискателе сижу.

– Как интересно. А я-то подумала, что это у нас с ним была любовь.

– Любо-овь? – присвиснула и засмеялась Мариша. – Да у него такая любовь с каждой новенькой. Не знаю, чего он с тобой так долго крутил. Обычно на все про все у него месяц уходит.

– И много у него было таких романов, – начала прозревать я.

– Миллион! – не без удовольствия открыла мне «военную тайну» она. – У него же право первой ночи. Он и выбирает на работу к нам барышень по своему вкусу.

– Нормально, – охнула я и побежала к Дарье расспрашивать ее. Она долго тупила очи полу и молчала. Но поскольку партизанка из нее была никакая, то ломалась она не долго.

– Ну да. Он парень любвеобильный. Но с тобой у него другое было. Такого еще никогда не было, – оправдывалась она.

– Ты говорила, что он хороший человек! – стреляла я в нее обвинениями.

– А что, нет?

– А то, что он сейчас со мной делает, по-твоему, хорошо? – полюбопытствовала я. – Скоро зима! Если я в таком режиме по периметру зимой похожу, у меня никогда больше детей не будет!

– Ну, может, он сменит гнев на милость, – предположила Дарья. Однако через несколько дней сердобольные сослуживцы полностью просветили меня относительно Димы Шарова. Интересно, что им мешало это сделать раньше, когда я мучилась угрызениями совести на тему того, как несправедливо не дала ему на вечеринке. Оказалось, что за всю историю службы нашлась только одна решительная барышня, которая возымела наглость не только отказать Шарову, но и накатать на него телегу гуманному импортному руководству. Воспоследовало короткое служебное расследование, естественно, не давшее никаких результатов. После этого девушка подверглась таким репрессиям со стороны Шарова, что ей не оставалось ничего другого, как либо уволиться, либо сделать все, что он хочет. И он захотел! Видимо, Дима Шаров в исключительных случаях умел проявить изощренную фантазию, так как он заставил непокорную барышню делать ему минет под его рабочим столом. Прямо в его кабинете, в то время, как в круглое окошко заглядывали и задавали глупые вопросы типа «как пройти в библиотеку» всякие там посетители. Эротично? Куда там. Об этой истории с подачи Шарова и его коллег начальников стало известно всем и девушку совершенно опустили. В конце концов она все равно уволилась, ибо предложения сексуального характера стали сыпаться на нее как снежный буран.

– Неужели это ждет и меня? – ужаснулась я, представляя себя в соответствующей позе под Шаровским столом. Даже в мысленной форме это было крайне неприятно.

– Ну зачем ты так. – Утешала меня Дарья, а пока мест Шаров пытался (и небезуспешно) поймать меня на несоответствии служебным инструкциям. Рутина всего этого бреда затягивала меня, на каждую смену я шла как на голгофу и втайне от мамы с папой стала выпивать после смены. Причем самое обидное во всем этом было то, что как бы я ни старалась, к концу октября в моем личном деле уже значилось два строгих выговора с занесением. Дамоклов меч вознесся надо мною, и я уже потирала шею в ожидании удара. Если бы не мой сынок, чудо мое неземное, я бы честно признала свое поражение и уволилась в три счета, чего, собственно, и добивался Шаров. Но любовь к детям требует материальной подпитки и материнский инстинкт раз за разом гнал меня на работу и я вытягивалась не хуже солдат в почетном карауле.

– Лапина, почему не по уставу стоим? – выбил меня из очередных грустных размышлений голос. На меня смотрел сквозь дуло очков Николай Павловский, коллега Шарова. Я судорожно попыталась понять, в чем дело. Вроде стою, как положено. Ничего не нарушаю.

– Никак нет, – на всякий случай ответила я.

– А почему в небо пялимся?

– Просматриваю воздушные слои на предмет воздушной угрозы со стороны потенциального врага, – оттарабанила я и уставилась на него. Недаром я в этом концлагере не первый день. На такой мелкий понт меня не возьмешь!

– Понятно, – процедил он, еле сдерживая улыбку. – И как, что насмотрела?

– НЛО не наблюдается. Только голуби не по уставу гадят на стены вверенного мне участка. Прикажете доложить и применить меры?

– Умная ты больно! – недовольно пробурчал он. – Не боишься?

– Никак нет. Семи смертям не бывать, а от одного увольнения никто не застрахован.

– И говорливая, – уточнил он.

– Это у нас, у адвокатов профессиональное, – огорошила его я. Он минуту стоял, разглядывая меня, словно бы я была диковинной птицей и он присматривался, хорошее ли из меня получится чучело. Потом развернулся и пошел к себе на территорию. Потом замер и вернулся.

– Если ты адвокат, то чего ты тут делаешь?

– Пережидаю трендец, – честно ответила я. Он расхохотался, видимо не в силах игнорировать мой оптимизм приговоренного к расстрелу.

– Слушай, Лапина, а ты в загранпаспортах чего-нибудь понимаешь?

– В каком смысле, – осторожно поинтересовалась я.

– У меня с ним проблема жуткая. Не могу получить.

– А в чем проблема?

– Говорят, что я не прохожу проверку ФСБ. А сегодня вообще намекнули, что у меня проблемы со спецслужбами. – Я задумалась. В принципе, в пору моей юридической деятельности ко мне народ со всяким приходил. И законодательство паспортно-визовой службы я более-менее знала. Раньше. А теперь в моей башке была такая пустота, что мне аж страшно стало. На минуту мне захотелось послать Павловского в действующую юридическую консультацию, но тогда шанс наладить отношения хоть с одним начальником смены был бы безвозвратно упущен.

– Мне нужно немного времени, чтобы дать вам консультацию. В принципе, я вела подобные дела. Но мне нужно многое перепроверить. За эти полтора года и законодательство могли изменить.

– Вела дела? – с уважением протянул Николай. Через час меня на ненавистном посту заменил сменщик, а я была препровождена в координаторскую, где имелся компьютер с Интернетом.

– Приступай, Лапина, – перекрестил меня Павловский и я приступила. Ах, какое это странное чувство, через столько времени снова копаться в правовых базах, ломать голову, стыкуя факты и статьи законов. Снова откапывать статьи старых судебных решений и примерять их к имеющемуся в твоих руках делу.

– Послушайте, Павловский, мне нужны еще факты. Вы когда документы на загранпаспорт сдали?

– Первого июля. В том-то и дело. Сколько я могу ждать?

– Чудно. А вам выдали письменный отказ в выдаче паспорта?

– Зачем? – не понял он.

– Как зачем? – сделала вид, что впервые встречаю человека без письменного отказа ОВИРа. – Законом установлен порядок, при котором вам в месячный срок после подачи документов обязаны выдать либо паспорт, либо письменный отказ с четким указанием причин.

– Каких причин? Я же не прошел проверку ФСБ, – продолжал тупить Коля.

– Причин совершенно конкретных, перечисленных законодателем. Например, уклонение от воинской службы или вот наличие судимости. Или допуск секретной информации государственной важности. Что-нибудь в этом духе. И ничего про проверку ФСБ в законе не сказано.

– Так что? Мне паспорт незаконно не выдают?

– В целом да. Потребуйте письменный отказ и посмотрите, как они вам его дадут, – порекомендовала ему я и отбыла служить на старое место. Но до самого конца смены меня никто не потревожил претензиями к тому как и на что я смотрю. Видимо, Павловский больше задумался над решением своих проблем, чем над созданием моих.

Через пару моих честных выходных дней Павловский снова подкатил ко мне на крутой козе.

– Представляешь, Лапина, мне загранпаспорт так и не дали! – решил удивить он меня. Я, честно говоря, еще ни разу не видела человека, который умел правильно и обстоятельно решать проблемы с госорганами, так что не удивилась. Диалоги обычных людей, не обремененных юридическими навыками, с госчиновниками обычно проходят по схеме: дайте отказ – пошел на фиг – я на вас жаловаться буду – да хоть самому Господу Богу – креста на вас нет – пошел на фиг. Видимо, Павловский не был исключением.

– Понятно, – кивнула я и вытянулась по стойке смирно.

– Да брось ты, – отмахнулся он. – Чего делать-то? Отказ тоже не дали. Предложили мне самому съездить на Лубянку. Только я не поеду. Очень надо. Знаю, начнут вербовать.

– Зачем? – полюбопытствовала я.

– Просить меня исполнить свой гражданский долг. Бесплатно стучать про наши консульские дела. Тока мне бесплатно ни на кого стучать не хочется. А за границу на пляж хочется. Как решить дилемму?

– Не знаю, – начала набивать себе цену я.

– Как же ты не знаешь? Ты ж адвокат.

– Адвокат, – утвердительно кивнула я. – Если вы меня в таком ракурсе хотите, то пообещайте мне триста долларов и я ваш вопрос буду решать сама.

– Как это сама? – поперхнулся он.

– Именно что в качестве вашего адвоката, – пояснила я. В следующий приемный день ОВИРа я достала из тумбочки запыленное от бездеятельного лежания удостоверение адвоката и отправилась на бой местного значения. В приемной меня встретила толпа посетителей и полное отсутствие секретарей и канцелярии. Я огляделась и набросала примерный план мероприятия. Таская за собой Павловского как неживой атрибут процедуры, я влетела в кабинет начальника ОВИРа и села на тамошнее кресло.

– Жаловаться? – спокойно и рутинно поинтересовался он.

– Да нет, – пожала плечами я. – Хочется узнать, почему моему клиенту отказано в выдаче письменного отказа?

– А вы кто, собственно, ему будете.

– Я ему буду адвокат, – тихо, почти шепотом произнесла я. Давным-давно я убедилась – если хочешь, чтобы тебя внимательно слушали, говори тихо. Я протянула начальнику корку и спокойно стала ждать продолжения.

– Понятно. И зачем вам отказ? – поинтересовался он.

– Чтобы обжаловать в суде, – искренне удивляясь его вопросу, ответила я.

– В суде? Вот так сразу?

– Ну не сразу. Досудебное проведу в вышестоящей организации. У вас главное управление на Ордынке, кажется? Ну, я еще уточню. Хотя вы ж и сами понимаете, что это формальность. Сдам письмо в канцелярию под входящий номер и все. Через три дня в суд.

– Понятно-понятно. Но у нас сейчас неприемный день.

– Приемный. И выдать отказ придется. А то я сегодня в суд подам на вас лично за неисполнение служебных обязанностей и препятствование реализации прав граждан. Как ваше полное имя-фамилия-отчество? И еще, пожалуйста, укажите звание и должность, а то как-то неудобно получается. Вы нас знаете, а мы вас нет, – вот тут он наконец вылупился и пошел пятнами.

– А я тут причем? Вас ФСБ не выпускает. С ними и разбирайтесь.

– Я с ними не могу. По закону я должна с вами. Давайте уж будем по закону, – ласково и тепло закончила я. И поинтересовалась, – мне свидетелей звать?

– Зачем? – растерялся глава ОВИРа.

– Ну, фиксировать ваш отказ давать мне письменный отказ? – я говорила уже почти одними губами, а Павловский сидел цвета меловой основы. Через пятнадцать минут на стол лег письменный отказ с указанием причины невыдачи. «Отсутствие подтверждения со стороны органов ФСБ» или что-то в этом роде. Я возрадовалась, ибо в законе о такой причине отказа в выдаче паспорта не было сказано ни слова. Мы с начальником смены вышли из кабинета.

– Кошмар. Мне кажется, я теперь навсегда остался без паспорта, – жалобно посмотрел он на меня. В этом вся разница. Русский человек при виде чиновника в кабинете впадает в полнейший ступор, а нас, юристов, еще на втором курсе учат, как на это нужно плевать. Ведь любой чиновник суть лицо должностное и его поведение регулируется и должно полностью совпадать с кучей должностных инструкций и вышестоящих законов. Вплоть до Конституции.

– Тебя пытаются шантажировать и лишить законного права выезда и въезда на территорию РФ, – попыталась я достучаться до воспаленного мозга Николая. Он с еще большим испугом посмотрел на меня. Я махнула рукой. – Доверься мне. Осталось совсем чуть-чуть.

– Ты думаешь, – с сомнением проводил он меня взглядом до входа в метро. Я поехала домой и выбросила его из головы. Утром я доехала до Главного Управления паспортно-визовой службы и сдала в канцелярию ругательное письмо с требованием решить проблему в трехдневный срок. В противном случае я грозилась пойти в суд. На третий день Павловский позвонил мне домой, так как был выходной. Он долго что-то причитал в трубку и обвинял меня в чем-то несусветном.

– Я ничего не понимаю. Говори членораздельно. Что случилось?

– Мне звонили из ОВИРа. Они кричали, что я ввязываюсь не в свое дело. Что мне не потянуть!

– А ты что?

– А что я должен был говорить? – заорал он. Я спокойно объяснила.

– Ты должен был давать всем желающим телефон твоего адвоката. А в первую очередь интересоваться у каждого его именем, фамилией, должностью и теми же данными его непосредственного руководителя.

– А-а-а, – протянул он и повесил трубку. Еще через сутки мы встретились на работе. Он был гораздо бодрее и светился энтузиазмом.

– Представляешь, мне кто-то там позвонил и начал грозить.

– Чем?

– Ну, тем, что навечно я увязну в судебном процессе.

– Ну, это понятно, – кивнула я. – Нормальная реакция.

– А я ему: вы кто будете? Он замялся и говорит. Я сотрудник ОВИРа. Я опять: фамилия? Должность?

– А он? – улыбнулась я.

– Трубку бросил. И больше никто не звонил.

– Чудненько! – ответила я и отпросилась у него на пару-тройку часов в суд. Отстояв небольшую очередь, я втолковала с третьего раза судье, чего я от нее хочу. Видимо, такой иск она принимала впервые. Суть иска звучала так. Прошу обязать ОВИР выдать мне заграничный паспорт установленного образца в трехдневный срок либо выдать письменный отказ с указанием причины, соответствующей действующему законодательству.

– Некислая формулировка, – восхитился Павловский. Я не поленилась и отвезла копию искового заявления в ОВИР. И через сутки Николай взахлеб рассказывал всему посольству о моих ратных подвигах и демонстрировал всем желающим новенький загранпаспорт.

– Представляете, они мне в девять часов вечера позвонили и попросили зайти с утра за паспортом. И отозвать заявление.

– И что, прямо так выдали?

– Еще и с извинениями, – улыбался счастливый Коля и обдумывал, куда бы ему полететь погреться. Я получила с него обещанные триста баксов и про себя взмолилась, чтоб меня перестали теперь дрючить по каждому маломальскому поводу. Примерно так все и произошло. То есть Шаров, конечно, по-прежнему меня ловил и постоянно доставал. Но выговоров мне больше не поступало, даже устных. И меня опять вернули к Зайницкой. Однако вся эта история имела и еще один побочный эффект. Я вдруг вспомнила, что не для того я столько в жизни училась и не за тем, в конце концов, любила Аганесова, чтобы теперь стоять на часах, как кремлевская куранта. Мне дико захотелось практики. Хоть какой-нибудь. Любой. Малюсенькой. И когда ко мне, прославившейся теперь на все посольство, начали тянуться люди, я консультировала всех бесплатно и с воодушевлением серфингиста, поймавшего самую свою любимую волну.

– Как стребовать алименты?

– Как доказать, что ты не виноват в аварии?

– Куда обращаться с жалобой на соседей?

– Как зарегистрировать перепланировку? – На все я отвечала, тратя кучу своего и рабочего времени. С некоторых я даже брала деньги. Когда сами предлагали. Потому что сейчас мне было главное – восстановить квалификацию. Первым делом самолеты, а бабки потом.

– Ты знаешь, Лариса, я ведь почти тебя уволил, – подошел как-то поделиться со мной наболевшим Шаров. Дело шло к новому году, и он, видимо, сожалел, что не смог порадовать себя таким подарком.

– Какая досада. Что ж такое помешало? – саркастически опечалилась я.

– А то ты не знаешь? Кто ж даст уволить халявного адвоката. Ты ж теперь звезда! – сплюнул он.

– Я всегда была звезда. И ты знаешь об этом, – отрезала я.

– Ну конечно. А я был всегда дерьмом из-под ногтей.

– Я не стала бы спать с дерьмом. Мне было хорошо с тобой. И мне жаль, что мы не можем изредка попить чайку в буфете и повспоминать наш чудесный отпуск. – Я заметила, что его лицо окончательно перекосилось.

– Я тебя все равно уберу отсюда. Пусть не сейчас. Страсти улягутся. Так что имей в виду…

– Как страшно! – заохала я. – Ты что, считаешь себя Богом? Или ты думаешь, что свет клином сошелся на этой работе? Кстати, у тебя же новый роман. Очень приятная девушка. Что тебе не живется счастливо? Уж пора бы меня выбросить из головы!

– Лучше я тебя выброшу из посольства.

– Только после вас, – мы проходили сквозь вертушку и я пропустила его вперед. Двусмысленность этой сцены окончательно взбесила голубка и он рванул вглубь здания, не оборачиваясь. А я принялась молить милосердного Боженьку о настоящем деле. О чем-то интересном, на чем бы можно было снова въехать в наш адвокатский рай. О какой-нибудь большой проблеме у человека с деньгами. И мои мольбы были услышаны. Да еще так исчерпывающе, потому что с более интересной проблемой я еще не встречалась.

Началось все гораздо раньше. Давным-давно одна прекрасная девушка полбила прекрасного юношу. Девушка не была принцессой, как это принято в сказках. Но красота действительно у нее была, могу подтвердить это лично, так как у нас в посольстве на эту девушку засматривались абсолютно все. Работай она у нас в охране, ей пришлось бы в приказном порядке полюбить весь наш офицерский состав, но поскольку она печатала визы в консульском отделе, эта учесть ее миновала. В консульском отделе соблюдались чистота нравов и права человека. Обо мне она узнала из рассказов моих клиентов – сотрудников самых разнообразных сфер трудовой посольской деятельности. Короче, я даже не знаю толком, кто ей про меня наболтал, однако однажды она набрала мой номер своей царственной ручкой и попросила о встрече после работы. Я согласилась и услышала ее печальную историю. Итак, в свое время она полюбила и вступила в официальный брак с прекрасным принцем, который заделал ей двух детей. Все у них было в меру прекрасно. Юноша придерживался традиционных взглядов на семью и считал, что место женщины на кухне. Сам же подвизался мелкооптовой торговлей. Отдавая жене зарплату, он справедливо считал, что имеет право на самое лучшее.

– Почему ты в халате? – интересовался он. – Чтоб я больше тебя такой не видел.

– Хорошо, дорогой, – отвечала девушка и варила борщ в платье и туфлях на высоком каблуке.

– Ты сварила плохой борщ. Впредь покупай мясо другого сорта. Это не нежное. – Упрекал ее он.

– Конечно, милый, – отвечала она и неслась на рынок, везя перед собой коляску с двумя орущими детками, полутора и трех лет. Через некоторое время муж распоясался до того, что начал гулять на сторону, а ей в ответ на ее претензии ставить синяки. Нечасто. Для острастки. Однако этого было достаточно, чтобы девушка собрала ноги в руки, устроилась через знакомых на работу в посольство и свинтила от прекрасного юноши, который к тому времени обрюзг, приобрел пивной живот и отек лица третьей степени. Муж подобному повороту не обрадовался, долго не давал ей развода, клялся в вечной любви и верности, но потом все образумилось и они все-таки расстались, поделив скромное имущество поровну. Ему имущество, ей детей. После чего и он, и она думать друг про друга забыли. С тех пор прошло пять лет. Девушка успокоилась, поняла многое про свою прошлую жизнь, осмотрелась по сторонам и нашла себе нового принца. Испанец по национальности, бизнесмен на красивой машине, он мелькнул на одном из наших посольских приемов. Девушка долго его вымачивала и мариновала, используя все доступные тридцатилетней красивой женщине средства, и наконец довела до кондиции. Он ее полюбил. Она его тоже, так как был он красив, в меру молод и сверх меры обеспечен. Как не полюбить такое чудо, тем более что и к деткам шести и восьми лет он отнесся весьма ответственно. Девушка в спешном порядке подучила испанский и засобиралась в теплые края на ПМЖ. Долго ли – коротко ли, а только пришел момент и понадобилось согласие мужа на вывоз детей за границу. Не ожидая подвоха, девушка позвонила бывшему мужу и обо всем договорилась с ним. По крайней мере, ей так показалось. Однако за неделю до нашего с ней разговора нарисовался ужасный и злой адвокат ее бывшего мужа и вынес ей запрет на вывоз детей за границу. После долгих препирательств, которые отражались от адвоката, как от зеркальной стены, стало ясно, что бывший супруг решил поправить за счет испанского мужа свое материальное положение. И не поскупился, все просчитал и нанял хорошего адвоката. Теперь за спокойный отъезд к счастливой иностранной жизни он требует не много ни мало тридцать тысяч долларов. В этом месте девушка залилась горючими слезами. Я бросилась ее успокаивать, а у самой внутри все клокотало. Вот он – мой шанс. Надо постараться и вытрясти из него максимум. Я смотрела на девушку почти с любовью. И за ее деньги я была абсолютно готова сделать ее проблемы своими.

Фигура третья

Иголка в стоге сена

Глава 1

На старте всегда тесновато

В детстве мне казалось, что нет ничего проще, чем понять, что за путь тебе уготован в жизни. Во-первых, жизнь покажет сама, во-вторых, надо просто прислушиваться к тому, что душа тебе нашептывает на ухо, в-третьих, что-нибудь более или менее великое. Чтобы на вопросы бывших одноклассников: «чем занимаешься?» было нестыдно отвечать. Я примерно представляла себе, за что стыдно. Стыдно работать продавцом в мясной лавке. Стыдно продавать беспроигрышную лотерею. Стыдно мыть коровники. Не вообще стыдно, потому что кто-то же должен продавать мясо, дарить радостные картонки детям в парках и создавать условия жизни коровам. Так что все мои «стыдно» относились лично ко мне и не к кому более. Потому что я верила, что Господь снабдил меня мозгами, способными с первого раза понять, что такое «конклюдентная сделка» не для того, чтобы я прохлаждалась в тени торговых рядов, обвешивая покупателей на пятьдесят грамм. Позже, уже после истории с Пашей и кризисом (понятие кризиса и образ Паши неизгладимо слились в моей голове и приобрели совместно трактовку «настоящего кошмара»), я несколько пересмотрела свои взгляды, решив, что это отвратительно и непорядочно – так заноситься. Чем я стала хуже, охраняя от баранов свои дальние ворота? Чем хуже меня люди, что вынуждены под грузом тех или иных обстоятельств сидеть на лотках, разносить газеты, мыть полы на лестничных клетках и заниматься прочей неблагодарной копеечной работой. Ведь, в конце концов, в это положение порой ставят даже самых лучших из нас. Самых талантливых, самых красивых, умных, способных. Поди разбери, вдруг перед тобой новый Рубенс или будущая Саган, вынужденные временно принимать в прачечной белье. Или вот я, в свое время подающий надежды молодой адвокат, стою и боюсь, как бы меня не уволили из отвратительной конторы, где карательные порядки умело совмещаются с садистической дисциплиной. Боюсь и молю Бога еще немного дать мне помучиться, дать постоять на этих постах, потому что…Что? Боюсь снова выйти в открытое плавание, где все будет зависеть только от меня. И где от меня теперь буду зависеть не только я, но и еще одно небольшое существо, размером примерно с небольшой комодик. Максим Максимович Лапин, собственной персоной, весьма любимый, уже подросший бутуз полутора лет, стремительно убегающий от няни в вечной надежде успеть стащить с тумбочки у входа что-нибудь запрещенное. Ключи, радиотелефон (это вне комментариев – поскольку самое любимое), мамина сумка (с ней можно тихо отползать и часами копаться, пока не придет кто-то и не обломает весь кайф), дедушкины очки (особенно вкусны при обсасывании).

– Ну куда ты их задевал? – деланно возмущается дед. Деланно, потому что Максимка – король и его сердца. Максим молчит в ответ, затаив дыхание. Он надеется, что дед их не найдет. Но поскольку грубая власть силы всегда торжествует, Максим заливается обиженным ревом и несется ко мне. Говорить он еще толком не научился, но так исчерпывающе обижается всем своим обаятельным маленьким личиком, так льнет ко мне своим трепетным тельцем в памперсе, что я сжимаю его в объятиях и обещаю накупить сто тысяч очков. Благо он еще слишком маленький, чтобы понять, что я вру.

– Ну и когда же мы будем приучать малыша к горшку? – снова заводит старую песню мама. Для нее мальчик, в полтора года изучающий свой основной атрибут принадлежности к мужскому полу только в ванной при купаниях – нонсенс.

– А когда надо? – интересуюсь я. Мне очень забавно наблюдать искреннее недоумение на лице моего сына, когда из «этой штуки» начинает течь водичка.

– Давно! – с укоризной машет головой мама. – Ты у меня писала в горшок еще до года.

– Как же ты это пережила? – удивляюсь я и подсовываю ей под нос статистику из журнала, в которой ясно и исчерпывающе подтверждается, что от памперсов, которые носят до двух лет, вреда нет никакого, а наоборот, одна сплошная польза.

– Это все – заказная рекламная статья, – изворачивается родительница.

– Ну, конечно, – соглашаюсь я. – Тогда в принципе, я не возражаю. Вот ты и приучай. Я его к тебе ночью и пришлю.

– Я свое оттарахтела с тобой, – гордо и обиженно произносит мама. – А ты, вместо того, чтобы все валить на меня, могла бы и с нянькой поговорить. За что мы ей деньги платим?

– Мы? – поражаюсь ее заявлению я. Я служу в иностранной армии, выстаиваю вахты, а деньги платим мы? И, кроме того, это не так-то просто, заставить нашу няню что-либо делать.

– И, кроме того, это не так просто, ты же знаешь, заставить нашу няню что-либо делать! – пытаюсь воззвать к разуму мамы я.

– А кто ее нанимал? – ставит она мне шах.

– Ну, я, – робею я.

– А кто ее выбирал? – ставит она мне мат. Потому что все верно. Единственное, что может служить мне оправданием, это тот факт, что выбирала я в большой спешке, потому что срочно надо было выходить на работу. И выбор мой состоял из двух кандидатур: одной вполне приличной пожилой женщине с выросшими детьми и ней, Галей Корольковой матерью пятилетней девочки, живущей по соседству. В конечном счете, именно это и обусловило мой роковой выбор, потому что милая пожилая женщина жила где-то посреди Южного Бутова. И как только я представила себе ее ежедневный маршрут туда – обратно, я тут же отказалась от мыслей поддаться на ее уговоры.

– Дорога меня совершенно не пугает. Я справлюсь. Это всего полтора часа!

– В один конец. Каждый день! – мрачнела я. В то время, когда кризис только шарахнул по нам и все мы еще утирали с лиц пороховую гарь, я и сама бы пообещала все, что угодно, чтобы получить место с зарплатой. Поэтому я помножила два на два и приняла правильное решение. Как мне казалось. Мне не хотелось, чтобы моему крошке пришлось привыкать к множеству разнообразных сменных теток, которые примутся поить его валерианой и смотреть по моему телевизору ток-шоу. Поэтому я приняла решение в пользу Галочки Корольковой из соседнего дома. Она была молода, сильна как лошадь и проста как три рубля.

– Мне просто неохота на рынок устраиваться. Да и разве там так заплатят? – честно отрекомендовалась она мне. Где были мои глаза, спрашивала я себя потом. А были они на ее дочке, чистенькой и ухоженной девочке Кате, в меру воспитанной, в меру избалованной и капризной. Я хотела бы видеть своего Макса таким же. Я ее взяла на работу. В ее методах воспитания было много плюсов. Она не обременяла моего сына режимом, обязательными процедурами изучения новых слов и навыков. Ей чуждо было понятие «методика». Она никогда не была против его покормить, поэтому Максим рос под ее присмотром круглым и довольным, как начищенная медалька. Галя не была слишком аккуратна, но любила, чтобы дети, с которыми она вынуждена появляться на улице, выглядели достойно. Она быстро гладила и складывала Максимовы тряпочки в шкаф, и это не доставляло ей таких моральных мучений, как мне. Маленький мальчишка выглядел у нее всегда диким франтом. Но были у нее и минусы. Все они, по большей части, проистекали из ее рабоче-крестьянского воспитания и образа жизни. Мама ее была деревенской по происхождению и от нее Галя получила легкий «га»-кающий акцент, способность вытереть руки об занавеску (это я выяснила гораздо позже собеседования) и любовь к пустым и лишенным смысла разговорам.

– Ларис, послушай, – выдавала она кодовую фразу, дергала меня за рукав и приступала, – я сегодня на рынке была. Представляешь? Морковь давали – недодали. Ну я им устроила. Гадюка.

– Ты гадюка? – уточняла я.

– Да ты че? Она! Привесила двести грамм. Я понимаю – пятьдесят. Но двести. А потом пошла в обувной. Там привезли тапки летние. Тебе не надо?

– Нет, – слабо дергалась, как червяк на крючке я. – Ведь еще только февраль. Зачем тапки нужны летние?

– Подорожают потом. Ну, как знаешь. А я взяла себе парочку. И мамке. И Серому. А Серый все пьет, представляешь! Что делать? Хотя все пьют. Не всем же такое счастье на голову – язва. Мой здоров, как бык. Лар, ты меня слушаешь?

– Ага, – кивала я, так как знала, что подобру-поздорову она все равно не отцепится. Ее монологи длились от пятнадцати до сорока минут и прерывались только моим бегством. Мама уже давно начала запираться от Галкиных бессмысленных исповедей в комнате. Но иногда прорывало и маму. Однажды вечером она подошла ко мне с лицом, на которым была написана крайняя степень изумления.

– В чем дело? – забеспокоилась я.

– Да, ты понимаешь, Галя ко мне в коридоре сегодня подошла и говорит.

– А ты не сбежала почему? – сразу уточнила я.

– Я руки хотела помыть. Не успела просто, – растерянно ответила мать.

– И что?

– Ну, она мне и говорит. До чего вы хорошо живете!

– Почему? – опешила я.

– И я тоже спросила. Почему, Галь? Она и отвечает. Много у вас очень еды в холодильнике. Я ее спрашиваю: что ж в этом плохого?

– Ну, – заинтересовалась я.

– Г-ну, – вдруг раскраснелась мама. – А она мне и говорит. Я тут у вас на работе потолстела на четыре килограмма. Прямо беда с вами.

– Что? – я расхохоталась. Все-таки была в Галке первозданная подлинность. Мы, естественно, никаких кусков за ней не считали. Казалось бы, подъедайся и благодари Бога. Так нет, нам же еще и упрек сделала, что потолстела, видишь ли.

– Уволь ее, деточка, – взмолилась мама.

– Не могу, мам. Максим ее любит, – вздохнула я. Это была правда. Уж не знаю, что такое в ней нашел мой бутуз, но при виде ее в дверях о весь загорался огнем и пускался чуть ли не вприсядку.

– Ну и пусть ест. Только продукты надо оставлять подешевле, – махнула рукой мама. Иными словами, заставить такую персону, как наша нянька, к чему-то там ребенка приучать, было затеей гиблой. Посему я выкинула ее из головы, отложив до двух лет (как и указано в журнале). И принялась думать про это дело, что попало нежданно-негаданно в мои руки.

Девушку, которую бывший муж успел поймать практически на выходе из наших отечественных реалий, звали Машей Прилиповой. То есть теперь Марией Оливейра, официальной супругой мистера Родриго Оливейра. После кучи сложностей и препон со стороны испанского консульства Машу и Родриго расписали в отделе ЗАГС на Бутырской улице.

– Эта мерзкая бабка смотрела на меня так, словно бы хотела сказать, что я – предатель родины.

– А она вас поздравила? – уточнила я. Мы с ней проходили первую стадию знакомства клиента с адвокатом. На этой стадии чем больше близости получится, тем лучше.

– Не-а. И мне так грубо протянула паспорт и сказала: «Возьмите, гражданка Прилипова».

– К слову говоря, формально ты уже стала Оливейра.

– Ага. Тока она на это клала с высокой колокольни.

– Так что произошло с бывшим мужем. И, кстати, когда ты вышла замуж?

– Месяца два назад. А он появился где-то неделю назад.

– Муж?

– Нет. Его адвокат. Какой-то ужасный голос.

– Почему голос? – удивилась я. – Он что, звонил?

– Ну, да. И сказал, чтобы я не смела и думать о выезде за границу!

– А ты?

– Я спрашиваю, почему? А он понес что-то непереводимое. Я поняла только, что на границе лежит какой-то там запрет на вывоз детей. Что же делать? – плакала красивая Маша.

– Не плачь. На чем вы остановились? – я честно утирала ей сопли, но меня больше интересовали факты.

– Они сегодня приедут ко мне. Домой. Я боюсь.

– А откуда ты взяла про то, что они хотят тридцать тысяч?

– Так он сказал.

– Прямо так и сказал? – поразилась я. Все-таки адвокат, должен был понимать, что могут и зафиксировать. Хотя, откуда? Первый разговор, по телефону. Клиент ошарашен, не готов. Самое время. А потом можно и Ваньку валять. Пусть уже она думает, как так ему деньги передать, чтобы не подставить. Между прочим, логика в этом есть. Только получается, что мы имеем дело с адвокатом, привыкшим играть довольно жестко.

– Прямо так. И сегодня они придут в семь часов ко мне.

– Родриго будет? – спросила я, не имея в виду ничего плохого.

– Что ты. Я ему сказала, что это пустая формальность. Он вообще ничего не должен знать, – вдруг запричитала Маша. Я поняла. Спасибо Родриге, что женился. Остальное – дело не его ума. Русская женщина должна до последнего соответствовать созданной ею же самой сказке.

– Понятно. И что ты хотела бы за помощь получить от меня? – перевела я разговор в нужное мне русло.

– Я? Ну… Чтобы ты… Все решила, – выдавила она.

– Понятое дело. Только вот для меня дело пока непонятное. И я не очень еще пока представляю, что нужно предпринять, – начала кокетничать я, хотя вполне понимала, что нас с нею ждет впереди.

– А кто тогда знает? – растерялась она.

– Да никто. Давай так. Я поеду сегодня с тобой в качестве твоего адвоката. Ты заплатишь мне за выезд, скажем, пятьдесят долларов. Посмотрим на месте, что за фрукт этот твой адвокат и…

– Он не мой адвокат. Ты – мой адвокат.

– Ну да, конечно. Я просто оговорилась. Хорошо? – я посмотрела в ее красивые заплаканные глаза и в очередной раз подивилась чудесам природы. В таком хрупком и с виду лишенном жизненных сил теле заключена и сила, и смелость и житейская сметка

– Хорошо, – улыбнулась она и через несколько часов я сидела в ее кухне. Однокомнатная квартира в районе Бибирево. Маленькая кирпичная девятиэтажка. Такая толстенькая одноподъездная башня. Узкая десятиметровая кухня, где на стареньком уголке уместились мы с Машей. Напротив нас на двух табуретках расположились два мужика. Они так разительно отличались друг от друга, что становилось совершенно непонятно, что их могло бы объединить. Хотя, конечно, все очевидно. Деньги.

– Вы вышли замуж. Поздравляю, – серьезно, немного наигранно, сказал адвокат. В нем сочетался здоровый профессиональный интерес и немного раздутая воинственность. Было видно, что он не понимает пока, с кем тут воевать, но ради клиента продолжает делать вид, что готов вцепиться всем присутствующим в горло.

– Спасибо, – сказала я за Машу.

– Вы – Маша? – удивленно посмотрел на меня он. Я отметила про себя, что он, по всей видимости, неплохой адвокат. Я и раньше умела это различать. У него было интеллигентное лицо с налетом породы, как у скаковой лошади, которую правильно родили, правильно растили, правильно кормили и теперь выезжают на правильных ипподромах. И только его карие глаза выдавали в нем что-то запредельно беспородное, как у цыган. Шустрые, заводные темные глаза, они совершенно контрастировали и с дорогим темно-синим костюмом, и с брелком от автомобиля, который он, не переставая, крутил на тонком пальце руки, никогда не державшей ничего тяжелее авторучки.

– Я – Лариса, но сегодня я для вас буду как бы Маша. Если не возражаете, – негромко и отчетливо сказала я, но мой тон абсолютно исключал возражения.

– На каком основании? – прибавил металла в голосе он. Его клиент, невзрачного вида одутловатый мужик с неразборчивым лицом, из тех, чей возраст невозможно определить точнее, чем от тридцати до шестидесяти, в зависимости от времени суток, сидел настороженно и несколько зажато. Слабак, подумала я. Но надо перепроверить. Степень возможной «прессовки», а иными словами, давления на контрагента требовалось определить очень точно. И в самом начале. Пережмешь – получишь немотивированные действия, которые испортят всю игру. Недожмешь – считай, что инициатива навсегда упущена. Во всяком случае, ее очень трудно возвращать назад.

– На том же, что и вы. – Я не стала расшифровывать. Мы помолчали. Адвокат изучающе побуравил меня своими шальными глазами на Гарвардском благородном лице. Я побуравила его. Он сдался первым и достал корку. «Максим Эдуардович Дементьев. Адвокатское бюро Шталь – Дементьев и партнеры. Офис где-то на Кропоткинской. Все очень круто. Круче только звезды.» Примерно это я прочитала на его удостоверении, а я никуда не торопилась, читала внимательно. А куда спешить? Ведь потом придется достать из кармана свою старую корку, из которой следует, что адвокатский статус у меня уже два года не подтвержден. Это может и подождать.

– А вас, как, простите, величать? – потребовал алаверды он. И то, что этот конокрад с человеческим лицом носил имя моего сына, деморализовало меня окончательно. Я состроила высокомерную рожу и протянула удостоверения. Удар не заставил себя ждать.

– Лариса Дмитриевна. Что ж вы делаете? У вас прерван статус адвоката! И что это за контора? Аганесов? Он же давно в Канаде, кажется? – вот сукин сын. Все знает.

– Да, – кивнула я. – Но мы здесь, кажется, собрались не для следственных действий по уголовному делу. Будем считать меня представителем госпожи Оливейра по представительству.

– Как скажете. Но только тогда будьте так добры, предъявите доверенность, – хищно улыбнулся этот мерзопакостный Максим. Сверкнули отточенные в хорошей стоматологической клинике белые зубы. Я сжалась. Было понятно, что рейтинг мой он хотел опустить и опустил.

– Доверенность? И что вы будете делать, если ее у меня не будет?

– Ну… – задумался он, – возможно, перестану вести объективный диалог. Попрошу вас покинуть помещение.

– Ясно, – кивнула я и мысленно перекрестилась, потому что доверенность у меня была. Какое-то внутреннее чутье заставило меня ее сделать, хотя обычно я обходилась без нее.

– Вот так-то лучше, – безо всякого удовлетворения помусолил глазами мою доверенность адвокат.

– Так с чем вы, собственно, пожаловали? – попыталась взять себя в руки я. Адвокат улыбался, расточая благородное обаяние.

– Мы протестуем против вывоза деток за границу. Отец желает воспитывать их на исторической родине.

– Это невозможно, – вскрикнула Маша. Я попыталась взглядом заткнуть ей рот. Но после первого удара она, по всей видимости, засомневалась в моей компетентности.

– Почему? – спокойно и с достоинством спросил адвокат. Бывший муж сидел и излучал удовольствие.

– Потому что это нарушает планы семьи, – выпалила я нейтральную фразу раньше, чем Маша смогла что-то придумать. Она захлопнула рот и вытаращилась, как рыба.

– Ничто не мешает господину Оливейра остаться в России на постоянное проживание. Мы – открытое государство.

– Где жить господину Оливейра – будет решать только сам господин Оливейра, – отрезала я. Пижон-адвокат замахал руками, дескать, не спорю, не спорю. – Ваш клиент вот уже пять лет не проявляет никакого желания воспитывать этих детей. Что же изменилось с тех пор, как Мария вышла замуж?

– Ровно ничего, – улыбнулся Максим Эдуардович.

– Тогда что? – развела руками я. Я ждала, что он перейдет к прямому шантажу. Я надеялась. Хотя ничто в его внешности не указывало на это. И правильно не указывало. Все-таки, адвокат Дементьев неплохо учился в бурсе.

– Ничего. Мы считаем и можем это доказать, что все эти пять лет госпожа Оливейра препятствовала свиданиям отца и детей. И он ничего не предпринимал только исходя из блага детей. Но теперь, под угрозой расстаться с детьми навсегда он больше не может молчать.

– А что мешало вашему клиенту платить алименты? Сбербанк, кажется, всегда бы его принял, – нежно ворковала я. Со стороны мы напоминали шахматистов, делающих первые ходы и любовно пожимающих друг другу руки в надежде уничтожить без остатка.

– Тяжелое финансовое положение.

– А как, в таком случае, ему достало денег на вас? И потом, у него ведь, кажется, небольшой бизнес? – наносила удары пешками я.

– Я – крайне дешевый адвокат, – спокойно отбил он, но направление моей мысли ему не понравилось. Он словно бы спросил, буду ли я бить ниже пояса. Я задумалась. Задействовать плохую девочку еще было не время.

– Я тоже совершенно бесплатно работаю. Из чистого сострадания, – ответила я. Дементьев расслабился.

– Так что будем делать? – вдруг вмешался муж. Мы уже практически забыли о его существовании в ходе нашей беседы. Но он смотрел на часы. Он хотел денег. Он надеялся, что их ему дадут прямо сейчас.

– Мы обдумаем вашу позицию и сообщим вам о своем решении, – еле успела опередить адвоката я. Ведь это очень важно, кто будет обдумывать, а кто будет ждать ответа. И в этом я его опередила. Маленький ход, но правильный.

– Мы не сможем долго ждать, – попробовал отыграться он. Но это было уже не важно.

– Мы не заставим. Я позвоню в течение недели, – ответила я и принялась копаться в бумагах. Бумаги были пустые – тесты на женскую гармоничность. Но Максим Эдуардович Дементьев вместе с его пивным клиентом этого не знали. Они видели только, что я очень занята и больше их не задерживаю.

– Ну как? – бросилась ко мне Маша, только закрыв за ними дверь. Я отдышалась, подошла к окну и посмотрела вниз. Там, около подъезда о чем-то оживленно разговаривали наши оппоненты. Потом муж пошел в сторону метро, а Дементьев сел за руль Мерседеса какой-то средней старости модификации и отрулил восвояси.

– Почему он не подвез его? – спросила Маша.

– Значит, у них чисто профессиональные отношения. И адвокат не считает нужным его подвозить.

– Это хорошо? – попыталась понять она.

– Не знаю. По-крайней мене, он не будет проявлять личной заинтересованности в деле. Скорее хорошо.

– А что о деле. Что делать? Придется отдавать деньги? Если я скажу об этом Роде, он со мной разведется. Он может. Три года они могут заявить, что брак был со стороны невесты фиктивным и развестись без раздела имущества.

– Кошмар. А если ребенка? – поняла ее страх я.

– Стараюсь, – вздохнула она. – Так что делать-то?

– Ну а какие-то деньги у тебя есть?

– Ну…

– Понимаешь, – решила не тянуть, и рассказать ей все, как своей. В конце концов, она была моим шансом. – Дело очень крупное и сложное. Но! Если ты заплатишь им деньги сейчас, то они, как улыбка, не раз еще вернутся.

– Почему? – испугалась она.

– Потому что пока у него есть в руках родительские права на твоих детей, он может их выдернуть хоть прямо с Испании. Или потребовать с ними свидание, а ты должна будешь ему его организовать и оплатить. Ведь по твоей инициативе они живут так далеко и дорого.

– Кошмар, – захлебнулась слезами она.

– Погоди плакать. Выход есть. Но сложный. И длинный.

– Какой? – ожила она.

– Лишить его родительских прав.

– Как это?

– А так. Если бы у него не было этого Дементьева, я бы это дело в два счета обстряпала. Но и с ним могу попытаться. Шансы – примерно восемьдесят на двадцать.

– Почему? – не поняла Маша.

– Потому что я – это я. И я буду играть так, что дорогой Дементьев будет опаздывать ровно на шаг. Я так надеюсь. Но чтобы все получилось, мне надо начинать прямо сейчас. А ты должна решить. Либо ты мне веришь и тогда ищешь пять штук. Или не веришь и ищешь тридцать.

– Прямо сейчас пять штук? – огорчилась она.

– Они у тебя в принципе есть?

– Ну…

– Сейчас пятьдесят долларов, как договаривались. Завтра – штуку. Это – на расходы. И готовность дать еще одну по требованию. Остальные три – перед судом. Если проиграем – две верну. Три потеряешь. Если выиграю – ты его больше не увидишь никогда. – Я говорила жестко, потому что знала, что другого способа нет. Как бы я не была уверена в себе, шанс проиграть был всегда. А уж тут… Скажем так, тут был шанс выиграть. И я была готова использовать свой шанс на полную катушку.

Глава 2

Шиворот-навыворот и задом наперед

Вот уже несколько месяцев, если говорить точнее, около трех-четырех, я пыталась положить первый кирпич в дело отучения моего мальчика от употребления противоестественных памперсов. Я пыталась уболтать моего рыцаря спать в его личной уютной маленькой кроватке. Я обложила ее разнообразными медведями, погремушками и игрушечными телефонами, поставила кроватку вплотную к свому дивану, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Мне даже удалось добиться существенного прогресса в этом начинании. Он уже соглашался засыпать в этой холостяцкой кроватке, при условии, что все медведи будут по местам, а мать (то есть я) будет свисать с дивана и почесывать его малюсенькую ладошку. Желательно еще при этом что-то тихонько напевать. В этот момент у Максим Максимыча лицо становилось похоже на лицо сытого маленького бегемотика. Невероятно лоснящимися от счастья глазами он сонно осматривал мое любимое им лицо и потихоньку отбывал в царство снов. Через полчаса почесываний, поглаживаний и убалтываний я была свободна. Все это предпринималось с одной простой целью. Чтобы, когда с героя снимут памперс, он принялся писаться не на мой диван, а на свою, проложенную клеенкой кроватку. Как угодно, а перспектива спать в записанной (или даже хуже) кровати меня пугала и не радовала. Однако удача сопутствовала мне только наполовину. Наполовину ночи, ибо вторую половину сын все равно неизменно проводил со мной. Он просыпался где-то в пять утра и орал, пока я, деморализованная, не перетаскивала его к себе. Это меня огорчало.

– Ему просто страшно остаться одному запертому в тюрьме, – уверенно пояснила его вопли Алина.

– Ты-то почем знаешь? У тебя ж нет детей, – отреагировала я. Как может быть похожа на тюрьму кровать с ажурным бельем, медведями и телефонами?

– А я представила себя на его месте. Всю жизнь мог сам решать, куда лезть, а тут посадили в клетку, как тигру, и еще хотят, чтобы я тихонько писал под себя.

– Какую всю жизнь? – постучала себя по лбу пальцем я.

– А такую. Какая есть. Хоть и полтора года, а свободы. – Я подумала и решила придать ее словам некий смысл. Проще говоря, взяла и свинтила переднюю решетку с кроватки. После этого процесс укачивания действительно несколько упростился. Максик сам добровольно забирался на подушки, обнимал медведя, подставлял мне царственным жестом ладошку на почес и отрубался. Однако изо дня в день я просыпалась и наблюдала его маленький носик по утрам рядом с собой на подушке.

– Но он больше не орет в пять утра? – поинтересовалась Аля.

– Нет, – ответила я.

– Значит, некоторый прогресс налицо.

– Налицо, – кивнула я. – Теперь я вообще не знаю, как он ко мне попадает.

– Как-как? Молча, – отмахнулась Алина, а я поимела таки счастье пронаблюдать, как именно мой сынок попадал под мамкин бок. Я проснулась непонятно отчего. Видимо, от Максимовой возни. Я не стала шевелиться, чтобы не спугнуть его непосредственные действия. Максим сидел в своей кровати, сонно тряс ручкой погремушку и осматривался вокруг. При этом он не издавал ни звука. Затем его глазки нашли меня. Он издал ласковый клич, что-то типа тихого «Эгегей», и стал выбираться из кровати. Он так уморительно пыхтел и сопел, перелезая все свои одеяла и игрушки, что я еле сдержала смех. Затем сынок, пошатываясь со сна, точно пьяный, сделал два коротких шажка до моей кровати и стал карабкаться на нее, цепляясь маленькими ручками за все, что попадалось. За одеяло, за мою руку, за ногу. Залез. Отдышался. Подобрался к подушке и на уровне моего лица упал на нее, как воин, наконец, добравшийся до своих из вражеского плена. Потом немного поворчал, пытаясь стянуть с меня одеяло, и, наконец, отрубился. Уже через минуту он лежал как влитой. Все его тело говорило: «ничего не знаю, я тут всегда лежал. А не нравится, можете сами валить на маленькую кровать». Я расхохоталась в голос и принялась его целовать, будить, тормошить и сюсюкаться.

– Совсем избалуешь мне внука, – посетовала проходящая мимо мать.

– Я стараюсь, – кивнула я и засобиралась на работу. Все-таки, когда имеешь в жизни вот такого маленького сына, многое окрашивается совершенно другими цветами.

Маша Оливейра сделала правильный выбор и торжественно вручила мне с рук на руки тысячу долларов, упакованную в изящный конверт с испано-язычными надписями.

– Как Родриго? – на всякий случай уточнила я.

– Родя? Я с ним поговорила. Чтобы он хоть немного был в курсе.

– И что? – я смотрела на ее сосредоточенное напряженное лицо.

– Он решил, что будет меня поддерживать как и положено мужу. Это значит, что он не будет ни во что лезть, но и проблемы не создаст.

– Могло быть и хуже, – выдохнула с облегчением я.

– Это точно. Он вчера долго сидел и играл с Дашкой, это моя младшая. Смотрел на нее, что-то ей шептал.

– Он с ней по-русски говорит?

– Не-а. По-испански. Но она не возражает. И ведь не понимает ни слова, а такое ощущение, что все понимает.

– Он ее любит? – удивилась я.

– Очень. И Сашку тоже. Если им и нужен отец, то именно такой, – добавила Маша.

– Так, теперь о делах. Я сегодня вечером приеду к тебе и буду копаться в бумажках.

– В каких? – удивилась Маша.

– В любых. Во всех бумажках, которые есть в квартире, от квитанций за газ до писем друзей. Не возражаешь?

– Мне не до возражений, – кивнула она и вечером, после отстоянных на посту двенадцати часов я, вместо того, чтобы традиционно поехать домой и упасть от усталости, отправилась в Бибирево. Никакой усталости я не чувствовала, только ощущала в себе некий жар. Словно бы мне для того, чтобы сейчас на все хватило сил, искусственно подняли температуру. Не простуда, не ОРВИ, а просто дополнительный ресурс за счет лишних пары делений на столбике ртутного столба. Маша немного подавленно смотрела, как я открываю их семейные коробки, альбомы с фотографиями, сумки со старыми чеками и тетради с рецептами.

– Зачем это все? – спросила через пару часов она.

– Я реконструирую твою жизнь за последние пять лет. В фактах.

– И что? Что-нибудь важное нашла? – заинтересовалась она.

– А как же! – удовлетворенно кивнула я. Маша оказалась девушкой педантичной и среди груды макулатуры я нашла все, что мне было надо. Прежде всего фотографии детей. За все эти годы только с Машей и ни разу с их генетическим отцом. Фотографий было много. Дети на празднике в детском саду. Дети на отдыхе. Дети дома. Дети в парке. С Машей, с Машей и еще с Родриго и с Машей.

– А это зачем? – спросила Мари, держа двумя пальцами старый бланк квитанции за садик.

– Квитанции нам пригодятся все. Из них документально следует, что после развода все расходы оплачивала ты.

– А, – протянула она, постояла пару минут, сосредоточенным взглядом обводя квартиру, потом направилась к антресолям и достала целый портфель с квитанциями.

– Вот это подарок. А это что? – я держала в руках письма.

– О, я думаю, это может быть полезно. Я писала ему, когда он жил у своей матери в Костроме, чтобы он забрал детей на лето. А он мне ответил.

– И что? – с интересом взяла старый конверт я. «Что за глупая идея посетила твою голову? Хочешь сбагрить детей на лето, чтобы самой пуститься гулять направо и налево? Причем тут я, и, тем более, моя мама? У моей мамы нет времени нянчиться с твоими отпрысками. И вообще, еще не известно, от меня ли они. И не пиши о таких глупостях больше. Ты для меня больше не существуешь», было выведено неровным почерком. – Это от мужа? Написано его рукой?

– Ага, – хитро улыбнулась она.

– Круто. Иск о препятствовании мы практически отбили, – довольно потерла руки я.

– О чем? – не поняла Маша.

– Да не важно. Ты расслабься. Давай дальше смотреть, – усадила я ее. Еще через несколько часов совместными усилиями мы нарыли счета из кружков и секций, куда ходили детки, оплату квартиры, старые выписки из домовой книги и еще кучу правильных фотографий. Я была довольна. Остальное я собиралась сделать самолично, для чего подробно выспросила Марию о ее друзьях, родственниках и знакомых. Заодно переписала фамилии воспитательниц и классных руководителей, участковых докторов и медсестер.

– Ах да. Сейчас Дашка только закончила курс укрепляющей терапии. За нее Родриго платил. Это может помочь?

– Конечно! – с удовольствием воскликнула я. – При определенном умении из любой ерунды можно состряпать юридическое доказательство.

На следующий день я чувствовала себя готовой для следующего раунда переговоров с Дементьевым. И смело набрала номер его конторы. Хотя, если честно, не очень смело. Я все-таки давно не практиковала. А вдруг этот благородный рысак имеет в рукавах такие козыри, о которых я даже не представляю. Или я дрожу и вовсе от чего-то другого?

– Дементьев слушает, – бархатно влился в мое ухо он.

– Лапина, – коротко бросила я, предоставив ему самому вспомнить, кто я и что.

– Добрый день. Вы, по-видимому, приняли решение. Готов выслушать, – с готовностью отреагировал он. Я так и видела, что он ждет от нас Оливейриных денег. Впрочем, и я бы ждала на его месте. Ведь его дело напрямую зависело от того, испугаемся мы или нет. Мне даже стало немного грустно. Вот сейчас придется открыться и сказать, что мы совершенно не испугались. Коллега расстроится.

– Можно сказать и так. Только по телефону я говорить не планировала. Вы сможете завтра в вечернее время подъехать с клиентом к Марии?

– А у вас время будет? – ехидно полюбопытствовал он.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Ну. Вы же этим делом занимаетесь параллельно с основной работой, верно?

– Да, – ощетинилась я. Попытки сбить мой моральный дух были бы хороши, не будь я профессионалом. – Но к завтрашнему вечеру я уже закончу охранную деятельность и буду полностью ваша.

– Жду, – хмыкнул он. И прибавил, – с нетерпением.

– Прекрасно, – я бросила трубку. То, что мне только что намекнули, что я дилетант, косвенно все же меня задело. В самом деле, я ведь зачем-то охраняю посольство, а ведь могла бы работать в такой же понтовой конторе. И носить такие же отглаженные в американской химчистке костюмы из натурального сукна.

Следующим вечером мы с мадам Оливейра с нетерпением ожидали визита. И он не заставил себя ждать. В семь часов вечера в дом вошел Максим Дементьев, наполняя прихожую запахом дорогого одеколона. Он сбросил легкое пальто и встряхнулся, напомнив мне коня, вылезшего из реки и смахивающего с гривы шелковые речные капли.

– Почему вы один? – спросила я.

– Клиент сейчас подъедет. Он с работы. А пока ничто не мешает нам побеседовать на нейтральные темы, – он улыбнулся и я прибавила к его благородству, сдобренному цыганским взглядом, еще и обаяние. Его улыбка превращала красиво очерченное умное лицо в солнышко точно также, как и у моего сына. Я вздрогнула и испугалась.

– На какие же, – напустила я на себя строгости. – О моей работе мы уже побеседовали, о чем еще желаете?

– О вашей работе? – непонимающе уставился он. Потом до него дошло и он немного покраснел. Совсем чуть-чуть. Даже и не покраснел, а просто на его щеках появился румянец, как с легкого мороза.

– О моей основной работе, – уточнила я. Я не собиралась облегчать ему выход из его же собственной нетактичности.

– Ах, это. Удивительно, когда в одной женщине содержится сразу столько талантов, – снова взял себя в руки он. На его лицо упала и прилипла маска вежливого отстранения. Я прикинула, и нацепила такую же. Пришел муж. Он кашлял, выдыхая остатки дыма. Видимо, затушил бычок сигареты прямо на пороге.

– Итак? – спросил он.

– Мы не готовы продолжать с вами переговоры без свидетелей, – сказала я, набирая номер на сотовом. Через минуту от соседей пришли Дашка Зайницкая и Женька с моей работы.

– Это, я так понимаю, свидетели, – помрачнел Дементьев. Видимо, понял, что легко не будет.

– Так точно, – отрапортовала я, словно бы передо мной сидел Шаров. Хотя это был явно не Шаров.

– Прекрасно. И какие будут предложения?

– Мы обдумали вашу позицию и готовы ее разделить, – заявила я, не обращая внимания на протестующие взгляды Маши Оливейра.

– В каком контексте? – уточнил адвокат. Муж принялся нервно обкусывать ногти.

– Мы понимаем и приветствуем желание отца воспитывать детей. И готовы предоставить ему такое право, если он докажет, что у него есть условия и средства для обеспечения соответствующего уровня жизни.

– Как вы его планируете определять? – упавшим голосом спросил Максим Эдуадрович.

– А это будем не мы определять, а органы опеки. И еще, естественно, если органы опеки сочтут возможным оставить детей без попечения матери, – закончила и принялась тянуть паузу я.

– То есть что? Ты их мне, что ли, скинешь, а сама в Испанию отвалишь? – подал голос муж.

– Что значит, скинешь? – полюбопытствовала я, глядя в глаза мужу. – Разве вы не об этом просите?

– Да нет конечно?

– Тогда о чем? – спросила я, замирая от предвкушения. Если он сейчас при свидетелях начнет требовать денег, то я завтра же урежу процедуру и понесусь в суд на крыльях любви к идиотам.

– Переговоры веду только я, – прикрикнул на него Дементьев и муж, к моему огорчению, заткнулся. – Мы требуем только участия в воспитании, а не преимущественного права.

– Но вас этого права никто не лишит и после отъезда в Испанию, – сказала я.

– Мы просто не согласны с этим. Именно так и выражено наше участие в воспитании. Мы считаем, что детям лучше остаться на Родине.

– Но клиентку мою вы не можете принудить остаться в России! – воскликнула я.

– Совершенно верно, – хищно заулыбался он. – А она готова оставить детей и уехать, бросив их на произвол судьбы. Я все верно понял?

– Нет, – замотала головой я.

– Но вы именно это сказали, – прицепился он, поскольку ему удалось перехватить инициативу.

– Не это. Семья имеет право на самоопределение. Вы этого права семью Оливейра лишаете.

– Ну и что? – с вызовом и презрением в голосе влез муж. – Подумаешь, Оливейра.

– При этом все пять лет вы никак не участвовали в воспитании.

– Я уже говорил, что это только потому, что вы препятствовали.

– Докажите.

– Докажу. И докажу, что дети имеют недопустимое воспитание. Что мать ими не занимается. И вредит их развитию и духовному формированию, – с максимальной степенью убедительности воскликнул Максим. Я хлопнула в ладоши. Все замолчали.

– В таком случае предлагаю этап переговоров считать оконченным и перейти к выяснению позиции органов опеки, – подвела я итог.

– Кто первый? – любезно поинтересовался он.

– Кто успеет, – обнадежила его я.

– А что у вас есть? – как-то по-детски непосредственно спросил он.

– А у вас? – отразила его вопрос я. Мы замолчали, отдышавшись.

– Вы точно не предпочтете мировую?

– А вы точно готовы забрать на воспитание детей, которые на самом деле вам не нужны? – спросила я.

– Вы на это пойдете?

– Мы уезжаем. И вы к этому не имеете никакого отношения. Так или иначе. И зачем вы устраиваете эти пытки? Вам известно, что дальше в дело вмешают детей? – я повернулась к мужу. Тот побледнел и посмотрел на адвоката.

– Все вопросы к нему, – я перевела взгляд на Дементьева. Он пожал плечами, словно бы говоря наш общий девиз. «Ничего личного. Только бизнес». Я кивнула.

– До встречи на разборках. – И они ушли. Я обернулась и увидела, что Машу трясет как в ознобе. Дашка наливала ей чай, а Женька растирала плечи.

– Все уже позади, все кончилось. Они ушли.

– Что кончилось? – с испугом спросила она меня. – Они что, вправду могут отобрать у меня детей?

– Ну что ты, – успокоила я ее.

– Тогда зачем весь этот цирк?

– Я просто показала, что максимальным результатом их телодвижений станут не тридцать штук, а двое плачущих детей, страдающих по маме.

– И голодных, – прибавила Зайницкая, проникшаяся ситуацией.

– За которыми я буду следить как коршун за добычей! – добавила я. И все это не продлится дольше недели.

– Но это возможно? – спрашивала сквозь слезы Маша.

– Невозможно, – ответила я.

– Почему? – не поняла она. Я загрустила. Правда заключалась в том, что я всего лишь блефовала.

– Потому что ты никогда не уедешь без детей, верно?

– Да, – она поняла мою мысль.

– И предпочтешь отдать деньги, если суды зайдут в тупик.

– Да, – снова согласилась она.

– Только выполни одну мою просьбу. Сделай вид, что это не так. Сделай его на некоторое время, пока будет идти суд. Помоги мне доиграть мою партию.

– А этот пижон! – вдруг возмутилась Дашка. – Как ему не совестно такое вытворять с женщиной. Мало того, что приходится одной тащить двух детей, так еще потом и отбивать их у такого крутого адвоката. Где его совесть?

– У адвокатов нет совести. Еще на первом курсе нас отучают ее использовать.

– И что, ты одобряешь его действия? – удивилась Дашка.

– А почему нет? – помахала я рукой в воздухе. – Он выбрал не самую плохую тактику. И если бы не оказалось рядом меня, вполне возможно, ты бы уже готовила денежки.

– А ты на его месте стала бы так себя вести? – спросила Маша.

– Я? Я бы сначала документально подтвердила свое желание участвовать в воспитании. Попереводила бы денег с пару месяцев. Подарки бы официально подарила. Помаячила бы у стен детского сада при свидетелях. Ну а потом все то же самое. Может, еще бы попробовала сюда вселиться под предлогом участия в воспитании. Но это вряд ли.

– Ты страшный человек, – ахнула не без удовольствия Женька.

– А то, – кивнула я и поехала домой. А дома я до красноты раскалила трубку телефона, чтобы поделиться с Дашкой тем, чем никак не могла поделиться при клиентке. Тем, что этот пижон Дементьев мне дико понравился.

– Ты с ума сошла! У тебя с ним впереди тяжелейший процесс. Семейные дрязги! – завопила она.

– Ну и что! У него улыбка прекрасного человека.

– И морда прекрасная! Ларка, прекрати! Ты не должна отдать свое профессиональное будущее за пару ночей с каким-то сторонним мужиком!

– Прекрати орать! – остановила ее я. – Я и не собираюсь проигрывать дело.

– Тогда как? – осадила свой праведный гнев она.

– Вот как-то так, – промямлила я.

– Ты что, думаешь, что можно рассчитывать на роман с человеком, у которого ты выиграла дело? – проговорила она тоном психиатра, беседующего с пациентом.

– А почему нет? – словно дура спросила я.

– А тебе незнакомо слово «мужская гордость»? Или «профессиональная ревность»? А самолюбие?

– Это ты про Шарова? – снова скосила под дурочку я.

– Это я про всех мужиков. Про абсолютно всех. Так что выбирай. Или дело, или роман. Чего тебе хочется больше?

– Роман, – процедила я. – И дело.

– Это не лечится, – воскликнула она.

– Но у него такие глаза. Хочется быть той лошадью, которую он уведет из табуна. Хочется снять его костюм и потрогать его грудь.

– Ну, началось. Идиотка. Когда вы снова встречаетесь?

– В опеке, – заплакала я.

– Я так и предрекаю тебе. Просрешь ты всю опеку. Не миновать провала. Может, кому другому передашь дело?

– А если ему сказать, что к нему лично я отношусь совсем не так, как к нему профессионально?

– Ты уже пробовала с Шаровым, помнишь? И что получилось?

– А если спросить Марго? Или Алину? – я хваталась за соломинку. Алина, от которой я ожидала ответа «конечно, Ларка, о чем думать. Бери и беги», вдруг насупилась и сказала: «всем не дашь. Лучше забудь и доведи хоть дело до конца!»

– А ты уверена, что если ты откажешься от дела, у тебя выгорит с ним роман? – спросила рациональная до зубовного скрежета Марго. Я уверена не была. Это и было самым ужасным. Мне просто понравился мужчина, который ведет дело с другой стороны и который о том, что мне снится его улыбка, похожая на улыбку моего сына, даже не подозревает.

– Тогда работай. И выбрось из головы этот мусор! – посоветовали все. Я угрюмо кивнула и забылась сном. Выкинуть из головы этот мусор не получалось. Вспоминалось его лицо, его губы, его пальцы, нервно раскручивающие брелок с ключом от машины. Хотелось предстать перед ним в самом лучшем виде. А придется предстать в самом худшем, ибо что может быть хуже, чем победить и оставить проигравшим мужчину, которому хочешь проиграть и отдаться во власть победителя сама? Что же делать? Хоть бы он сделал что-нибудь недостойное, чтобы в момент перестать мне нравиться. Хоть бы он оказался женат! Вдруг я подумала, что это не такая уж и ахинея. В конце концов, все оказываются более или менее женатыми. И даже с детьми. И даже я сама с детьми. И могла бы быть замужем. Я решила продолжить эту благодатную мысль. Я представила, как Максим Эдуардович Дементьев садится после наших переговоров в свой автомобиль и едет куда-нибудь в Кунцево, где у него наверняка есть квартира в новом кирпичном доме, по которой можно кататься на велосипеде. И по ней наверняка и катаются на велосипедах его дети. Мальчик и девочка. Мальчик и девочка Дементьевы, все как один красивы и похожи на папу. Или пусть на маму, но с его цыганскими горячими глазами на мамином лице. И мама. Как не неприятно мне было об этом думать, я заставила себя. Я представила ее. В легком шелковом платье, с вьющимися кудрями, высокую, стройную, красивую. Такую, которая бы соответствовала психофизическим достоинствам адвоката Дементьева. Богиня в постели, кудесник на кухне, королева на балу. Он наверняка ее обожает.

– Стоп! Так я себя и до депрессии доведу, – прервала свой садо-мазо монолог я. Пусть все так, и черт с ним. Я тут же почувствовала два новых чувства. Злость на саму себя и желание побыстрее выиграть это дело и покончить с ним раз и навсегда. И эти чувства устроили меня куда больше.

Глава 3

Хорошо хоть, что я не хирург

Нельзя сказать, что с началом дела Прилиповой-Оливейра я полностью переключилась с охранной деятельности на адвокатскую. Скорее можно сказать, что я ускорилась раза так в четыре по сравнению с предыдущим годом, чтобы успеть все. С утра бежала на службу, благо меня переставили обратно в день. Шаров брызгал в меня ядом, но ему многие дали понять, что уволит меня он только когда кто-нибудь на горе свистнет. А поскольку у нас и гор-то не было в округе, он загрустил. Единственное, чему он усиленно препятствовал, это тому, чтобы я наслаждалась работой в обществе Зайницкой.

– Да черт с ним, – отвечала Дашка в ответ на мои сетования. – Что мы, не найдем, когда потрепаться?

– В целом да, – соглашалась я. И мы трепались по телефону. Вообще крайне интересна способность женщин трепаться. По телефону, без телефона, по рации, между дел, вместо дел, а потом еще и на ночь, чтобы лучше спать, наверное.

– Ну и все! Хочешь, расскажу тебе, как я обломала благородный порыв Жорки? – продолжила занимать служебную линию Дарья. Я не препятствовала, тут же с готовностью развесила уши. Чем больше протрепимся, тем лучше. Солдат спит, зарплата капает.

– Короче, – начала она, и сразу стало понятно, что короче не получится. – У нас сломался душ.

– Совсем? Что в нем сломалось? – проявила интерес я. Из вежливости.

– Ну не совсем, а только шланг порвался и вода вместо этой, как ее…

– Лейки?

– Да. Вместо лейки била прямо сквозь резину.

– И что Жорик? – улыбнулась я, зная его патологическую неспособность к ремонтно-техническим работам по дому. Он даже мусор не выносит, говоря, что боится его выкинуть куда-нибудь не туда.

– Ничего. Так и мылся. Затыкал дырку ладонью, наверное.

– И ты починила все сама, – продолжила я за нее. – И что в этом особенного? У вас всегда так.

– Не всегда так. Я, конечно, купила новый шланг, отвинтила лейку и попробовала отвинтить душ. Но там было очень крепко прикручено, нужен был разводной ключ, я его не нашла. В общем, я все бросила, повесила шланг на гвоздик и стала ждать, пока Жорик сделает.

– Дождалась? – хихикнула я.

– Угу, щас! Две недели мылась под струйками, как в деревне. В общем, задолбалась страшно. Пошла нашла разводной ключ, отвинтила, завинтила, прикрутила и…

– И?

– И стала наслаждаться. Я как раз с суток пришла. Вечером.

– И в чем приколка? – заскучала я. – Пока все как всегда.

– Все всегда как всегда, – отрезала она. – Утром меня будит красный от возбуждения Жорик. В руках у него разводной ключ, трусы мокрые, в глазах бешенство. Орет: ты зачем завинтила все сама? Ты что, забыла, что у тебя есть муж?

– А ты, – засмеялась я.

– Я спросонок, ни черта не понимаю. Говорю: Ты что, заболел? Что я не завинтила? А он: Не «Не завинтила», а «завинтила». Я, говорит, с самого утра у соседей специально разводной ключ занял, прокладки к шлангу купил. Хотел порадовать жену. Ищу-ищу шланг с лейкой – нету. Ну, думаю, убью. А времени уже нет. Я решил уж помыться последний раз, купить еще шланг и вечером сделать. Попросил соседей ключ до вечера оставить, полез мыться. А там…

– Шланг. И лейка, – расхохоталась я.

– Как родные, – Дашка тоже смеялась. – Я, говорит, чувствую себя как оплеванным. Сама завинтила, и даже не просила меня. Не пилила. Разве так можно? Как будто меня нет. Это, говорит, несправедливо, так унижать родного мужа.

– Несправедливо, девушки, по посольскому телефону такую муру обсуждать, – встрял в нашу томную беседу голос дежурного на центральном посту. Мы подавились словами и, не сговариваясь, бросили трубки. За треп, конечно, выговоров не устраивают, но… береженного, как известно, все берегут.

На следующей неделе меня ждала встреча с Максимом Дементьевым. Меня обуревали смешанные чувства. На дворе стоял февраль. Протяжно и надрывисто выл ветер, задувая ледяную стужу под полы посольских пуховиков. На службу хотелось натягивать сразу по семь пар трусов, из которых пять – шерстяных. На ногах, обутых в армейские говнодавы, теснились по три пары вязаных носков. Рейтузы – все, которые есть в доме. Причем все это великолепие только для того, чтобы добраться до работы и там совершать короткие рейды по периметру, потому что благодарное руководство продавило для меня пост с будкой. Не в зданиях, конечно, но и не периметр. Против сидения меня в домах Шаров, видимо, высказался категорически. Но и смертельной усталости и отупения я не чувствовала. Мои ценные, халявно-юридические мозги теперь берегли. Но в день переговоров перспектива предстать перед Дементьевым в штанах, преображающих фигуру до аналогии с Рубенсовскими женщинами я не была готова. Дело-делом, а повыпендриваться перед Дементьевым хотелось страшно. Поэтому я нацепила на работу капроновые колготки, в машине на очень правильный и разумный крючок над окном повесила красивый деловой костюм и полдня дико мерзла в одних ватных штанах рассекая по территории. Результат был неожиданным. После обеда, когда я переоблачилась в мое великолепие и отбыла в опекунский совет, мое лицо пылало таким румянцем, что мне казалось, что есть смысл опасаться пожара. Томно-красивая Маша Оливейра с опаской поглядывала на меня. Видимо, пытаясь понять, чем я таким больна и не стоит ли купить маску из марли. Чтобы не заразиться.

– Вот что значит свежий воздух. Такой румянец, просто вся свечусь здоровьем, – громко воскликнула я в воздух. Маша расслабилась. Мы покатили на Пежо к муниципалитету Бибирево. Путь был неблизкий, и, если честно, гораздо рациональнее было бы поехать на метро. Но причем тут здравый смысл, когда я скоро увижу Его?!

– Смотри, Дементьев стоит около входа, – тыкнула пальцем в мою мечту Маша. Я посмотрела. Он, стоял, опершись на капот своего коня. Лицо сосредоточенное и немного грустное. Ему явно надоело это дело, перспективы которого для него явно стали туманными. Эх, с каким бы восторгом я ему проиграла.

– Добрый день. Нас уже ждут? – слегка равнодушно, прохладно бросила я через плечо. Максим с интересом осматривал мой красненький автомобильчик. Ноги свело судорогой от холодного ветра, который заливал под подол. Я улыбнулась Маше и немножко плотнее запахнула полы кашемирового пальто.

– Добрый. Дамы, вы прекрасно выглядите! – отметил Максим Эдуардович.

– Спасибо, – спокойно и с достоинством ответила Маша.

– Скажите, где в нашем грязном городе раздают такие румянцы? – подхалимски восхитился мной он.

– Сарочаны, – пожала я плечиками. – Что-то тут нежарко. Может, пройдем?

– Вы – лыжница? – поразился он. Я запаниковала. На лыжах я последний раз стояла на уроке физкультуры в школе. Как сейчас помню, я очень старалась, но все равно ходить по снегу без прикованных к ногам палок у меня получалось куда лучше. А езда с гор представлялась мне примерно как скатывание прямо в ад. В общем, сердобольный учитель ставил мне пятерку, если я в принципе доходила до конца дистанции. Если же срезалась на середине, мне ставили четверку. Так что моя идея оправдать румянец визитом на подмосковный горнолыжный курорт «Сарочаны» была ой как неразумна.

– Обожаю. Ветер в лицо, горы за спиной. Что может лучше помочь человеку расслабиться после тяжелой работы? – понесла я. Если он там бывал, то я сейчас буду опозорена. Не отвечу ни на один вопрос.

– Всегда преклонялся перед смелыми женщинами. Лично меня можно поставить на эти нелепые доски только под дулом пистолета, – выдал он. Я вздохнула с облегчением. А потом подумала. Вот вам еще одно мистическое совпадение. Что ж мне со всем этим делать?

– Всем приветики. Что стоим? Ну ты и вырядилась, Маруська! – подскочил к нашей теплой компании МУЖ. Интересно, мне показалось, или Максим и вправду посмотрел не него с раздражением?

– Итак, что у вас за проблема? – с теплотой, присущей хорошим менеджерам, встретила нас опекунша из муниципалитета. Она еще не знала, что мы пришли нести не мир, но меч.

– У нас – потенциальная судебная тяжба, – обрадовал ее Дементьев.

– Присаживайтесь, – огорчилась она. – Рассказывайте.

– Только после вас, – быстро откосила я. Весь мой опыт убеждал, что не стоит бороться за первый ход. Лучше потом отражать удары и ловить промахи, чем давать отражать и ловить свои. Дементьев резковато кивнул и без одобрения посмотрел на меня. Я отвела взгляд и сделала вид, что мне страшно интересны сведения о графике работы и прочий бред с доски информации.

– Дело в том, что нам препятствуют в общении и в участии в воспитании детей, – начал он.

– Давайте сначала определимся, кто такие «мы» и кто такие «они», – голосом опытной сортировщицы остановила его опекунша.

– Мы – это Мария Оливейра, мать двух деток, Даши и Саши. Я – ее адвокат, – пояснила я.

– Дементьев Максим Эдуардович, адвокат бывшего супруга, – протянул чиновной девушке визитку он. Девушка огорчилась совсем. Она явно любила мирные дела с небольшими необременительными взятками.

– Итак, почему вы препятствуете им в участии в воспитании?

– Мы не препятствуем. Это огульные обвинения. Пять лет назад супруги официально развелись. С тех пор генетический отец не принимал участия в содержании детей. Отказывался от свиданий и общения.

– Это – голословное обвинения! Я протестую! – привычно выкрикнул Максим.

– Простите, но мы еще не в суде. Пока, – отрезала я. Девушка за столом ловила ртом воздух. – А для суда у меня имеется документальное подтверждение нежелания отца иметь с детьми дело.

– И какое же? – саркастически переспросил он.

– Доказательства я вам передам только в рамках судебного процесса. Пока же я вынуждена просить о разделении переговоров. Давайте будем мучить эту милую девушку по очереди, – предложила я. Девушка ожила и вмешалась.

– Давайте меня вообще не будем мучить. Вы все время говорите про судебный процесс, а я не понимаю. Какой?

– Иск об определении порядка участия в воспи…

– Иск о лишении родительских прав, – громко отрезала я. Все, кроме побледневшей Маши, уставились на меня. Я уставилась на всех.

– Как? – переспросил Дементьев. – О чем вы?

– О том. Мы считаем, что генетический отец злоупотребляет родительскими правами, не неся и открещиваясь от родительских обязанностей. Это серьезно нарушает права детей, особенно учитывая обстоятельства их жизни в новой семье, – закончила я.

– Тогда вам придется подтвердить каждое ваше слово, – вмешалась опекунша. Я смотрела на Максима и думала о том, что если бы я была хирургом, то мне пришлось бы понравившегося мужчину резать на части настоящим остро заточенным скальпелем. А так мне просто приходится портить ему нервы. Может, надежда еще есть?

– Вы обязаны были поставить меня в курс, – с нелепой обидой получившего запрещенный удар боксера обратился ко мне он. Я поняла, что с надеждой все плохо.

– Это еще почему?

– Потому что мы не собирались…

– Это ваши проблемы. А я решаю те, которые вы создаете мне, – железным тоном подвела промежуточные итоги я и отвернулась к опекунше. – У меня тут заявление в опеку, я его уже раньше написала. И бумаги. Это копии, нотариальные, естественно. Оригиналы будут на судебном процессе.

– А может, вы уже и иск подали? – спросила опекунша испуганно.

– Да, – скромно ответила я. – Вот извещение о привлечении органов опеки к участию в процессе в качестве третьих лиц. Вот копия искового заявления.

– А почему мы до сих пор не в курсе, – затрепыхался на операционном столе Дементьев. Я нажала на кнопку «Выключение эмоций».

– А вам извещение придет по почте в соответствии с действующим законодательством.

– Вы действительно писали это письмо? – вдруг с интонацией возмущения переспросила опекунша.

– Какое? – заволновался Дементьев.

– Вот это! – она бросила на стол копию письмеца от любящего папы. – «Хочешь мне их подкинуть?» «Еще неизвестно, от меня ли они». Это что, так ваша любовь к детям проявлялась? А что вы сказали о новой семье?

– Мария долго встречалась с испанским бизнесменом. Он полюбил и ее, и деток. Дети тоже очень его любят. Младшая уже говорит по-испански. Они поженились. Родриго с семьей планировал на некоторое время перевезти семью в Испанию. Там лучше климат, а детям необходимо укрепить здоровье.

– Вы же говорили о том, что уезжаете навсегда, – снова возмутился Дементьев.

– Мы? – округлила я глаза. – Родриго лечил Дашу, вот, кстати, справка об оплате им счета за ее лечение. Врачи сказали, что детям пойдет на пользу южный климат. Вот заключение врачей.

– Где? – заинтересовалась опекунша. Я уверенно перехватила мяч и уже подлетела к воротам.

– Вот, – протянула я ей полученные мною заранее бумаги. – А вот справка из сада, в котором никогда не видели этого гражданина. Он их оттуда не забирал ни разу.

– Что-нибудь еще? – тоном измотавшегося путника спросил Максим. И взмахнул руками. Он понял, что я подготовилась на пять с плюсом. Я отдала ему на ознакомление копию искового заявления и он отключился от нас, вчитавшись в мои крючкотворные строчки.

– Так, еще квитанции за последние пять лет. Все оплачены нашей стороной. За все.

– А чего вообще хотел этот отец? – кивнула в сторону пытающегося слиться с мебелью МУЖА опекунша.

– Он не хочет, чтобы дети хорошо жили за границей в то время как он плохо живет в России.

– Это правда? – вперила она в него свой взгляд.

– Я ничего говорить не буду. Спрашивайте у адвоката, – сиплым пропитым голосом ответил он и попытался раствориться в пятнах на обоях.

– Пусть суд спрашивает. Я ваше заявление принимаю. Встретимся в суде, – отрезала опекунша, которая с моей подачи составила правильное мнение о ситуации.

– Если можно, еще одна официальная процедура, пока мы все здесь. А то мы отца будем выискивать годами, – попросила я.

– Какая? – не поняла чиновница. У нее был усталый и обалдевший вид. Я подумала, что надо поскорее сворачиваться.

– Мы привезли детей. Давайте сразу уже опросим и зафиксируем их мнение.

– Протестую! – завопил Дементьев. – Дети не имели возможности общаться с отцом.

– Отец не давал им такой возможности! – встряла Маша.

Молчи, сука! – ответил из угла МУЖ.

– Замолчите все! – завопила опекунша. Потом посмотрела на меня, видимо, прикидывая, можно ли от меня отвязаться. Решила, что нет. Нельзя. И правильно, между прочим, решила. – Ведите детей.

– Зайницкая, давай! – крикнула я в коридор Дашке, которая развлекала там детей. Через пять минут она уговорила детей взять ноги в руги и войти в кабинет. За эти пять минут я передала опекунше заявления свидетелей – соседей, знакомых, родственников о моральном облике МУЖА. Заявление Родриго Оливейра о желании растить детей как своих собственный и о намерениях их усыновить. Характеристика на Машу с работы (самая лестная). Справка с ее работы о зарплате. Справка о доходах Оливейры. Опекунша падала под тяжестью работы, но я не могла ей ничем помочь. Вошли дети. Началась суета. С них сняли пальтишки, варежки, шапки, потом утерли носы, перемазанные в кетчупе.

– Я хочу к маме, – вырывался из цепких Дашкиных рук Саша.

– И я, – пищала маленькая Дашкина тезка. Наконец хорошенькие, аккуратно и богато одетые детки расселись по Машиным коленям и затихли. Опекунша настороженно осматривала их. По ее взгляду можно было прочесть, что хоть у нее и такая социально важная должность, но своих детей она не имеет и к чужим относится примерно как к бомбам с часовым механизмом, которые уже заведены и неизвестно когда рванут.

– Здравствуйте, детки, – дебильным тоненьким голоском выдала она. – Как вас зовут?

– Дашенька и Сашенька, – проговорила за них я, так как они подумали и тете отвечать не стали. Маша что-то там им за это выговорила на ухо, отчего Саша надулся, а Даша все-таки выдавила из себя что-то типа «здраститетя».

– Ага. Скажите, вам нравится жить с мамой и дядей Родриго? – продолжила сюсюкать она. – Ну, не стесняйтесь.

– Не давите на детей, – встрял Дементьев. Мальчик Саша странно на него посмотрел и сказал.

– Родриго – классный. А что?

– Ничего, малыш, – сюсюкнула опекунша.

– Я не малыш, – оскорбился мальчик. Я умилилась, подумав, что и мой мини-рыцарь когда-нибудь так будет обижаться и отвечать.

– Ну конечно. А скажи, ты бы хотел жить с папой? – продолжила допрос она.

– С кем? – спросил Саша презрительно.

– Ну вот с ним, – кивнула в сторону оппонентов дама. Среди детей произошла заминка. Они о чем-то начали между собой перешептываться, осматривая кандидата. Маша прислушивалась, но тоже не смогла ничего понять. Я замерла. Мне нужно было категорическое несогласие детей. Лучше даже со слезами. Дети же что-то оживленно обсуждали.

– А это обязательно? – переспросила маленькая Даша.

– Ну, нет.

– А нас не отнимут у мамы? – уточнил Саша.

– Нет, конечно, – заверила его опекунша.

– Ну, тогда можно и пожить, – важно сообщил он. Я упала. С ума сойти. Нормальные дети цеплялись бы за маму и орали «Нет». Что ж это делается. Вот уже и МУЖ заулыбался. А Дементьев даже как-то подобрался весь и похорошел.

– Ну, подойдите к папе, – милостиво разрешила опекунша. – Вы же столько не виделись.

– Сейчас? – переспросил мальчик и зарделся. Я поняла, что тоска по отцу снедала его маленькую душу, поэтому он и не стал от него отрекаться. Все-таки он маленький ребенок, который хочет быть любимым нормальным родным отцом. «Господи, неужели я все проиграю? Вот уже Саша с Дашей встали и пошли. Кошмар! Стоп, они подошли не туда», вдруг дернулась я. Детки уверенно обступили мужчину моей мечты, по-видимому, приняв его за отца.

– Пап, а почему ты раньше к нам не ехал? Не мог? – неожиданно спросил Саша у Дементьева. – У тебя машина была сломана?

– Это же не…

– Заткнитесь, – прошипела я, ошалело глядя на деток, ласково смотревших в глаза совершенно постороннего адвоката. – Не травмируйте ребенка.

– Но как же так! – воскликнула она. – Как ребенок может даже не узнать отца?

– Я твой отец, пацан, – вдруг высказался МУЖ. Личико маленького Саши оцепенело, он отцепил руки от Дементьева и замер, глядя ему в глаза.

– Это не вы?

– В общем, нет, – смущенно кивнул тот.

– Не может быть. Мам, ты меня хочешь ЕМУ отдать? – вдруг залепетал он, тыча пальчиком в МУЖА. Глаза налились слезами.

– Ну что ты. Я никому тебя не отдам, – заплакала Маша и прижала оба маленьких тельца к себе. Я тоже еле сдержала слезы. Слезы радости, потому что такого идиотического развития сюжета не могла ожидать даже я. Дементьев сидел, словно был каменным изваянием, а я все-таки получила долгожданные детские слезы. Опекунша быстро приняла у меня все мои многочисленные копии, заявления, зафиксировала нежелание детей жить с отцом и их полное его незнание. И выпроводила нас, вздохнув с облегчением.

– На суд я вызываю нового мужа. Заедете за повесткой на той неделе. И официального переводчика возьмите.

– Хорошо, – ответила я и поняла, что опека будет выступать на нашей стороне и предъявлять судье двух потенциальных отцов. Одного генетического, одного – приемного. Первый – совершенно чужой детям мужик алкоголического вида, без хорошей работы, без большой любви к детям в заплывших глазах. Второй – иностранный бизнесмен, от которого дети без ума и который оплачивает их лечение и жизнь в теплой южной стране. Исход иска практически предрешен, хотя работы впереди еще много.

– И как вам не стыдно, – раздался за моей спиной голос МУЖА.

– Вы тоже считаете, что мне должно быть стыдно? – спросила я, глядя в глаза Максиму. Мы стояли на улице около машин. Все были подавлены.

– Я – нет, – честно сказал он. – Но детей жалко все-таки.

– Вам жаль детей? – деланно удивилась я, – Да ведь вы из тех, кто не стесняется выезжать для обгона на встречную полосу. И при необходимости будете слепить добропорядочных водителей дальним светом, требуя дороги.

– Ничего себе? А почему вы, интересно, уверены, что я такой подлец? – обиделся он. Я вдруг подумала, что это странно. Я говорю одно, а чувствую совершенно другое. Да, он ведет иск и выглядит подлецом, но это ничего не решает. Мне он нравится, а на его месте я могла бы вести себя еще и похуже.

– Вы не подлец. Но дальний свет в глаза – очень неприятная вещь.

– С вами что, такое было? – удивился Максим. Я улыбнулась и вспомнила случай, когда я ехала на дачу к Алининым родителям праздновать день рождения. Тогда у меня еще были Жигули.

– Я ехала по узкому шоссе, а навстречу плелась колонна с тракторами. Их было много и встречные водители никак не могли их обогнать. Наверное, у многих там ехала крыша. В общем, когда я проезжала эти трактора, передо мной выскочил кто-то на Мерседесе и поехал прямо на меня.

– Кошмар.

– Он приближался так, как будто меня на дороге не было вовсе. И когда расстояние стало угрожающе сокращаться, он замигал мне дальним светом. Он мне! Не я ему, а он мне! Я была в шоке. До сих пор не понимаю, чего он хотел. Наверное, просто чтобы я куда-нибудь убралась с дороги. Хоть в кювет.

– Да, интересная история, – рассмеялся Дементьев. – А причем здесь я?

– При том, что ваши претензии, выдвинутые против матери, похожи на действия того водителя. И вообще, это не ваш тогда был Мерседес? – пошутила я.

– Ну что, увидимся на досудебном разбирательстве? – грустно спросил он. На секунду мне показалось, что ему не хочется со мной расставаться. Сердце забилось и выбило кнопку «выключение эмоций» из пазов. Я запаниковала, почувствовав, что сейчас наделаю глупостей.

– Увидимся, – процедила я сквозь зубы и пинками погнала себя к Пежо.

– Лариса! – нагнал меня его крик. Я поняла, что ничего не могу с собой поделать.

– Да, Максим, – я вернулась и принялась нежно и тихо плавиться, глядя на его благородное и такое красивое в грусти лицо. Мы стояли рядом и молчали. Я подметила про себя, что он все-таки немного выше меня, хотя сначала мне казалось, что он совсем невысокий. Мне вдруг дико захотелось послать все это дело к чертям собачьим и сказать ему, что считаю его прекрасным адвокатом, которому попалось ужасное дело. Хотелось делать комплименты, знаки внимания. Ну что ж он молчит!

– Скажите, а почему вы работаете в посольстве? – спросил он. Я растаяла. Его вопрос означал признание моего профессионализма.

– Это долгая история, – не стала вдаваться в подробности я. Не хватало еще мне рассказать ему про мою неуклюжую любовь с Пашей.

– Я бы хотел как-нибудь послушать Ваши длинные истории, – выразительно произнес он, правильно расставляя акценты. Я запаниковала. В таком темпе я уже к вечеру буду с ним целоваться где-нибудь во французских кафетериях. Тут мне на помощь пришла уже выручавшая раньше фантазия о его красавице-жене и детках. Я сцепила зубы.

– В суде у нас будет повод поговорить по душам, – процедила я.

– Конечно, – насупился он и пошел к машине. Я была готова разрыдаться.

– Максим! – крикнула я. Теперь он развернулся и пошел ко мне с выражением скрытой радости.

– Да?

– Вы женаты? – ляпнула я. Мне надо было точно знать. Я ничего не смогла с собой поделать.

– Я? – удивился он. – А зачем вам?

– Ну… – потянула я. Вот вопрос. И как я объясню, зачем мне знать, женат ли адвокат противоположной стороны. – Может, я пытаюсь составить ваш психологический портрет.

– Чтобы что? – не унимался он.

– Ну естественно, чтобы использовать это в деле. Буду давить на ваши отцовские чувства!

– Так вас что именно интересует? Моя жена или мои дети? – ерничал он. После того, как он произнес таким будничным голосом слова «моя жена» и «мои дети», я поняла, что они наверняка есть. Сердце сразу забралось куда-то подальше внутрь и перестало громко стучать. Смеяться и петь расхотелось, но дышать стало легче.

– Не забивайте голову. Это не важно. Мне все равно, – вымолвила я и снова в который раз попыталась спрятаться в салоне автомобиля. И мне это уже почти удалось, когда Максим подошел ко мне. Я уже сидела на водительском кресле и заводила двигатель. Он осмотрел меня сверху вниз, затем подобрал полы своего дорогого пальто, сел на корточки, так, что его лицо поравнялось с моим и вгляделся в меня, как рентген.

– Лариса, я неженат. У меня есть дети, вернее, один взрослый сын семнадцати лет. Но я неженат. Если вам это действительно интересно.

– Очень. Просто ночей не спала, – попыталась отшутиться я.

– Я тоже, – зачем-то ответил он. – А вы? Вы женаты?

– Я не могу быть жената! – возмутилась я.

– Почему это такая красивая и способная женщина не может быть жената, – опешил он.

– Потому что я могу быть только замужем! Женщины ни на ком не женятся, – победно закончила я.

– А! – улыбнулся он. – И как? Вы замужем?

– Нет, – удовлетворила его любопытство я. – Но у меня тоже есть сын. Только поменьше. Ему еще нет и двух лет.

– А что его отец? – загрустил он.

– Это уж точно не та история, которую я буду рассказывать человеку, сидящему на корточках перед моим автомобилем, – улыбнулась я. Он отразил ее своей красивой улыбкой и встал.

– Ну, что ж. Увидимся в суде?

– Увидимся в суде, – эхом кивнула я и нажала на газ. Целый шквал чувств захлестнул меня и я жутко боялась в таком состоянии попасть в аварию. Я вспоминала каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд и понимала, что как-то неожиданно все это стало для меня очень серьезно. И я понятия не имею, что с этим делать. Если бы, к примеру, я хотела завести с господином Дементьевым простой легкий роман, приятный обоим, то я прекрасно сориентировалась бы и спокойно пошла бы к своей цели. Я это проделывала в своей жизни не раз. Но в том-то и было все дело, что я впервые в жизни не могла понять, чего хочу от себя, от него, от мира. Перед глазами летали смутные образы, где мы с ним вместе сидим на берегу какой-то прекрасной реки, обнаженные и смущенные. Мы смотрим друг на друга и молчим, боясь спугнуть, боясь прикоснуться и разрушить что-то невидимое, что-то неотразимо прекрасное, бесценное и едва уловимое. Нет, я и вправду не знала, что мне делать с собственной крышей.

Глава 4

Уже почти на луне, по крайней мере, на орбите

Мой материнский пофигизм порой пугал и меня саму, потому что я ни на чем не заостряла внимания, кроме любви. Не было ни на что остальное ни времени, ни сил, ни желания. Я любила моего мальчишку, и не видела возможностей и способов заставить его вести себя как-то иначе чем как ему самому приходило в голову себя вести. Воспитать. Начать с того, что мне, глупой куриной мамаше, казалось, что все, что он ни сделает – идеально. Я не видела в нем ни одного недостатка. Он прекрасно плевался кашей, великолепно игрался в дверцы шкафов (подумаешь, они после этого ломались. А надо было крепче делать), отлично дрался, когда кто-то брал его на руки и уносил с места выполнения важного задания. Я не нашла в нем ничего такого, чего мне бы хотелось в нем изменить. Что такого, что малыш питается не по часам, а тогда, когда голоден? Разве я позволила бы накормить себя против воли? И он не позволял, размахивая головушкой из стороны в сторону и выбрасывая миску под стол. Мы смирились и кормили его тогда, когда он подбегал как галчонок с открытым ротиком и лопал все, что мы могли ему предложить. И насчет сна тоже. Почему это он должен дрыхнуть именно тогда, когда вся семья пьет чай и смотрит интересное кино? Не будет он спать! И он сидел порой на коленях в нашем гостеприимном обществе, пока не отрубался прямо в полете. Я брала его на руки и клала в кроватку, тихо умирая от нежности, видя спящее безмятежное детское лицо. А когда Максимка начал говорить, меня вообще охватил дикий и неописуемый восторг.

– Мама дай, – сказал он, и протянут руку к зубной пасте. Я чистила зубы и от неожиданности чуть не подавилась пеной.

– Что? – вытаращилась я. Макс с досадой тряхнул головой и повторил.

– Мама дай. – И снова вперил свой пальчик в пасту. Я дала ее ему и стала смотреть. Он обсосал тюбик. На лице было выражение брезгливой покорности. Дескать, гадость, конечно, но что делать. Надо!

– Нравится? – спросила я.

– Не, – коротко бросил он и протянул мне тюбик обратно.

– Извини. Если хочешь, я куплю пасту повкуснее, – засуетилась я. Максим развернул корму и направился на выход, потом обернулся и добавил.

– Пасиба!

– Пожалуйста! – умилилась я. – Какой хороший вежливый мальчик.

– Когда твой вежливый мальчик писать в горшок начнет? – все придиралась ко мне мама. Я мучилась совестью, она у меня на тему горшка ныла как больной зуб. Я понятия не имела, что делать. Памперсы были основой комфорта, действительно уже было пора с этим что-то делать.

– Наверное, после двух лет, – неуверенно отвечала я матери. Но жизнь в очередной раз подтвердила, что ей виднее. И мой мальчик сам, добровольно отказался ходить в памперсах. Этот переворот произошел одновременно с обретением способности сказать спасибо. Собственно, я самого переворота так и не видела, потому что была на работе. И вообще, мой метод ни о чем не думать и полагаться на природу сработал еще раз, к вящему моему удовольствию. Для меня все выглядело так. Однажды вечером ко мне подошла моя непередаваемая няня.

– Ларис, послушай, – сделала стандартный кивок перед боем она. Я запаниковала и прикинула, куда можно сбежать. Бежать было некуда, позади Москва.

– Ну? – грубо, чтобы не провоцировать вежливостью, кивнула я.

– Прям не знаю, что и делать. Максим-то в памперсе ходить не хочет! Беда.

– Как это? – не поняла я. – Как ты узнала, что не хочет?

– А так, что он его стаскивает. Только оденешь, он убежит. Трах-бах, а он возвращается уже без него. Что делать? Может, скотчем обматывать? – предложила она.

– Ни в коем случае, – воскликнула я, представляя, как моя нянька обматывает сына скотчем и с облегчением идет дальше смотреть ток-шоу «Месим и жрем вместе». Или что-то навроде этого.

– А как? – не поняла она.

– В горшок, – пояснила я. – Раз мальчик не хочет ходить в памперсах, значит, придется приучать.

– Это ж сколько стирать, – ужаснулась она. Я прикинула, что если бы у нас не было стиральной машины-автомата, ее грусть и была бы оправдана, а так…

– Ничего. Электричество не кончится. Все не высосем, – отрезала я. Галя загрустила. Я так и видела ее мысли. Она обдумывала, не проще ли в таком случае уволиться. Я тоже этого боялась, но виду не подала. В конце концов, должна же она хоть что-то делать кроме уничтожения содержимого моего холодильника. Галя помолчала, повздыхала и смирилась. Дальше сбылась моя мечта. Максим как-то сам собой приучился ходит на горшок. Совершенно без моего участия. В его возрасте процесс занял всего неделю. Через неделю он вежливо подходил ко мне и говорил:

– Пи.

– Ван момент, – отвечала я и неслась исполнять приказ. Возможность вербально общаться с тем, кого ты меньше двух лет назад самолично произвела на свет потрясала меня. Я уже сейчас, при еще относительно небольшом словарном запасе ребенка умудрялась вести с ним долгие содержательные беседы. Что же будет дальше? А вдруг мы с ним станем настоящими друзьями?

Дело Маши Оливейры набирало обороты. Хотя именно после опеки ничего особенного не происходило. Все просто ждали суда. Вернее, не суда еще, а досудебного разбирательства, где всем придется столкнуться и попытаться склонить судью в ту или иную сторону. Как ни крути, а дела о лишении родительских прав достаточно сложные. Судьи не любят удовлетворять подобные иски в случаях когда ответчик отдавать права не хочет. Есть много подобных дел технического характера, когда отцовства лишают отца, о местонахождении, роде занятий и прочих обстоятельствах жизни которого ничего не известно. Может быть, он вообще уже умер. Или лишение прав в связи с неспособностью нести обязанности. Алкоголики, выносящие из дома последние вещи, чтобы похмелиться, тоже не будут с пеной у рта отбивать право воспитывать своих детей. Но вот иски, где в наличии условно приличные родители, которые в силу тех или иных причин выбрали тропу войны и перетягивают детей как канаты, в судах не любят. Я это знала, Дементьев это знал. И никто не мог с уверенностью сказать, каким видит исход процесса. Если мы выиграем, то МУЖ будет вынужден убраться и забыть о мечте купить домик в деревне на деньги бывшей женушки. Если мы проиграем… Если мы не сможем выиграть, из Оливейры будут тянуть деньги на каждый чих. Сколько это продлится, какие еще взаимные претензии будут мучительно портить жизнь, истощать кошелек и кормить адвокатов – неизвестно. Поэтому все замерли в нервозном ожидании.

Я стояла в охране. Когда ты на посту, твои мозги светлы и прозрачны, как чистое стекло и пусты как детские погремушки-обманки. Вроде бы в них что-то шуршит, скрежещет, но это одна видимость. А на самом деле внутри труха или какие-нибудь бесполезные камешки. В середине марта организм, измотанный зимой, авитаминозом и работой, страстно мечтает забиться куда-то и отдохнуть. Нет сил даже трепаться. Просто нет сил. Ни на что. Особенно учитывая, что памперсов, обеспечивающих здоровый детский сон, тоже больше нет и я почти каждую ночь подскакиваю, чтобы что-то там поменять и что-то там помыть, потому что спящий мальчик не всегда в состоянии сдержать порыв. Так что ни мысли о процессе, ни планы покорения сердца Дементьева меня на посту не мучили. Я стояла на внешнем периметре в оцеплении, мечтала о перерыве, кружке горячего чая, мягкой булочке с корицей и ничто более не смущало мой мозг. Именно в этот момент прямо передо мною как лист перед травою нарисовался Дементьев. Я обалдело уставилась на него, не понимая, откуда он взялся.

– Лариса Дмитриевна? Здравствуйте! – с не меньшим удивлением рассматривал меня он, видимо, решая, то ли я нацепила наряд зимней капусты, то ли просто умудрилась за пару недель набрать так лишних килограмм тридцать. По его лицу, во всяком случае, бродили всякие неприглядные мысли.

– Респект, – мрачно кивнула я. – Чего надо? Случайно гуляем мимо места моей дислокации?

– Неслучайно. Правда, я не думал, что будет так легко вас найти, но видимо, это судьба.

– Судьба – это когда все говорит о том, что день удался, но потом тебя сбивает машина. А ваш визит сюда – просто нетактичный поступок, – вдруг выдала я и захлопнула рот от удивления.

– Почему? – не понял он.

– Потому что, очевидно, что я не планировала предстать перед вами в служебном прикиде. И не планировала вести переговоры у стен родной конторы. И в этих травмирующих меня условиях вы появляться не должны были. Но вот вы стоите передо мной и у меня почти нет надежды, что это галлюцинация.

– Что? – переспросил он обалдело. Я не стала повторять. Мне захотелось уйти, но я не имела права покидать вверенную мне точку. Тогда я захотела заплакать. Этого тоже было никак нельзя сделать. Поэтому я стояла и угрюмо молчала, глядя на роскошного Дементьева, и думая о том, что после того, как он увидел меня такой, я сама не захочу иметь с ним ничего общего. Женская гордость дороже.

– Лариса, я вам звонил. Мне сказали, что вы будете только поздно ночью и сразу ляжете спать. А мне нужно с вами поговорить. Вот я и поехал. Хоть убейте, я не понимаю, что вас так расстроило.

– Ничего, – буркнула я. Не говорить же ему, что я хотела остаться в его глазах прекрасной летящей женщиной из маленького Пежо. Что я не хотела при нем стоять в армейских ботинках и вещать в рацию о плановых проверках периметра.

– Тогда скажите, что вы со мной поговорите, – ласково сказал он.

– Не поговорю. Нам не о чем говорить, – отвернулась я.

– Нет, есть. Я вас прошу, мне надо с вами обсудить возможности заключения мирового соглашения.

– Действительно? – усмехнулась я. – Вы хотите мира? Не хотите суда?

– Ну, того суда, что вы затеяли, мы уж точно не хотим. Каким бы ни был мой клиент, он все-таки действительно отец и очень переживает сейчас.

– Это вы по его просьбе сейчас здесь? – уточнила я.

– Нет. Я по собственной воле, – отрицательно помахал головой без шапки он.

– А, по собственной дури, – передразнила его я.

– Так что? – спросил он. У меня было странное ощущение. Вот он говорит все это, но имеет в виду совершенно другое. И я отвечаю ему, мы разговариваем про какую-то там мировую, но при этом оба отлично знаем, что никакой мировой быть не может. И непонятно тогда, о чем мы тут говорим и что вообще мы тут делаем. Но никто не уходит, никто не произносит вслух, что говорить не о чем, потому что, конечно же, говорить есть о чем. Просто эти разговоры совершенно никак не связаны с делом Оливейро, а с чем они связаны, мы пока тоже не знаем, а только догадываемся. Но ни он, ни, тем более, я не говорим об этом вслух. Наоборот, вслух я произношу:

– Если вам так надо обсудить мировой соглашение, я готова. Где, как?

– Вы когда заканчиваете, – спрашивает он, вкладывая в голос максимальное уважение. Он явно боится меня обидеть. Мы танцуем как фарфоровые статуэтки, и боимся неосторожным словом или жестом разбить друг друга. Ведь все так сложно и все так страшно. И все мы много раз в жизни обжигались, и никто не хочет снова испытать боль.

– Через час, – отвечаю я и жду. Я бы хотела провести с ним побольше времени. Сколько я смогу выдержать, прежде чем скажу, что ничего не выйдет? Час, два? Десять минут?

– Я буду ждать. Где вас встретить? – аккуратно уточнил он.

– А где вы будете ждать? В машине? – спросила я. В принципе, спросила просто так, но он дернулся и сказал:

– Если хотите, я могу тут с вами постоять. – Он, наверное, испугался, что я обижусь на то, что он будет сидеть в теплой машине, пока я буду подпирать ледяные стены забора. Он смотрел на меня с плохо скрытой жалостью и недоумением. Я сама смотрела на себя также, потому что не понимала, как жизнь забросила меня в таком виде к такому забору и, главное, как я умудрилась привыкнуть к этому и смириться. Почему я не рассылаю свои резюме, ведь кризис уже давно прошел и адвокаты наверняка уже нужны. Почему я тихо пью по вечерам и не думаю о том, что впереди еще длинная, полная теплых и прекрасных лет жизнь?

– Не надо стоять со мной. Это глупо. Идите в машину и подходите к вот тем воротам через час и пятнадцать минут, – ответила я. Я хотела, чтобы он сейчас ушел. И он развернулся и тихо пошел по мартовской слякоти в сторону платной стоянки. Слезы все-таки полили из моих глаз. Хорошо, что они были не накрашены.

Через час и пятнадцать минут я стояла у ворот и смотрела сквозь прутья решетки на маятно переступающего с ноги на ногу Дементьева. Весь его облик говорил, что он и сам не понимает, что он здесь делает.

– Привет! – выдавив из себя улыбку, подошла я к нему.

– Привет, вы уже закончили? – спросил он. Вопрос был нелепый и я не стала на него отвечать.

– Где машина? – огляделась я. Я ездила на работу на метро, поэтому принялась комплексовать до кучи еще и по этому поводу. Настоящие адвокаты на метро не ездят. Они даже забывают о том, что существуют подземные железные червяки, которые переносят огромные тучи людей с одного места на другое. И на вопрос кроссворда: слово из пяти букв, обозначающее железный поезд, движущийся по рельсам под землей, ответят «Трамвай». Пожмут плечами и скажут: не знал, что трамваи ездят под землей.

– Вон там стоянка. Пять минут, – он смешно суетился, словно бы боялся, что я за эти пять минут возьму и передумаю. Передумаю что? Обсудить мировую? Разве сейчас между нами вообще дело в мировой? Я шла и пыталась понять, что происходит. Одно дело мои женские галлюцинации о настоящей любви и другое дело вот такой взъерошенный красивый мужчина, который, кажется, сам не понимает, что делает. Мы сели в Мерседес. Он открыл мне дверцу и помог разместиться так, словно бы я была в вечернем платье и норковой шубе, а не в ватных форменных штанах и пуховике из ткани, напоминающей брезент.

– Отсюда, кстати, совсем недалеко до Кропоткинской, – непонятно зачем поставил он меня в курс. Как будто хотел показать, что и в будущем мне будет удобно добираться. Зачем? Я кивнула, осматриваясь в его салоне. По внутренностям автомобиля можно узнать о человеке столько же, сколько и взглянув на содержимое его шкафа с личными вещами. Дементьев был аккуратен, на панели приборов лежал дорогой письменный прибор на липучке. И ручка, которая у меня, например, терялась в течение суток после приобретения подобной чепухи, у него лежала на своем месте, хотя по прибору было понятно, что им пользуются довольно давно. Сидения были обтянуты чистыми и практичными чехлами, приборная панель натерта каким-то ароматным средством. Рафинированность этой стерильной барокамеры нарушалась только, пожалуй, сильным запахом табака. Нет ничего омерзительнее вонючей пепельницы, которой провонял весь салон. Сколько не заглушай ее запах, она всегда одержит верх. Наконец-то в Максиме Дементьеве нашелся хоть один недостаток, который поможет мне удержаться от необдуманных действий. С ним рядом невозможно дышать чистым воздухом. Кажется, по такому же признаку отвадил от себя не один десяток девушек Ричард Бах.

– О чем задумались? – снова перешел на вы он.

– О курящих людях, – честно призналась я.

– И что? Позор? – улыбнулся он.

– Да нет. Просто очень плохая привычка.

– От вас не так просто дождаться комплимента, – проговорил он и резко прибавил скорость. – Что еще вы про меня можете сказать плохого?

– А вы ждете комплиментов? У вас хороший костюм, – решила «порадовать» его я. – И машина.

– И счет в банке. Это ни для кого не секрет. А человек вас не интересует? – взвился он.

– А вас? Ведете процесс по разведению на деньги честной женщины. Матери двоих детей! – не осталась в долгу я.

– Я веду те дела, за которые мне платят, – обиделся он. – У вас другая практика?

– Мне платят за то, чтобы я охраняла бетонный забор, – огрызнулась я. – Ну что, может, прямо здесь поговорим о мировой. Чего ехать в ваш пижонский офис?

– Почему пижонский? – возмутился Максим.

– Все в вас пижонское. Мне кажется, что вы ходите по миру в тонких кожаных перчатках и маске. Чтобы не дышать с простыми людьми одним воздухом, – я сама не понимала, что я несу. Я так не думала, ей-богу. Господи, отпили мне язык!

– Да о чем вы? Что во мне такого? Я же не виноват, что веду дело с другой стороны. Что же мне теперь, нарушить все договоренности только ради вашего личного удовольствия? Да еще когда его «бывшая» завела такого активного адвоката.

– А! Значит, вы все-таки признаете, что я адвокат, а не охранник, – сделала неожиданный вывод я. Максим в ярости нажал на тормоза, да так, что я чуть не вылетела в лобовое стекло.

– Приехали, прошу, – тоном змеи, готовящейся к укусу, произнес он.

– Спасибо. Только я думаю, что наш разговор не продлится и минуты, – продолжала источать агрессию я.

– Пусть. Раз уж я вас сюда привез, то, по крайней мере, имею право поговорить.

– А зачем вы меня сюда привезли? – продолжила строить из себя капризную девчонку я. Он не ответил, только набрал код и мы зашли в подъезд. В пылу нелепой перепалки я не успела оценить по достоинству небольшой свежеотреконструированный особняк на Пречистинке. А ведь там было чего оценить. Аганесов со своим Ленинским проспектом был просто мальчишкой по сравнению с роскошью, которой владел (или просто работал, я ведь не знаю, кто там у них в конторе платит за офис) Дементьев. Мрамор переливался на свету, стекла огромных самооткрывающихся дверей блестели от чистоты, лестницы гулко перекликались под каблуками посетителей. Максим открыл какой-то магнитной картой красивую тяжелую дверь, обшитую дорогим деревом. Она беззвучно пропустила нас внутрь, в тишину и темноту кондиционированного помещения. Я вспомнила, что часы перевалили за конец рабочего дня еще тогда, когда я покидала раздевалку охраны, так что теперь уже, наверное, около семи.

– А что, тут никого нет? – уточнила я.

– Секретарша уходит в шесть. Со мной здесь работают еще двое адвокатов и два наших общих помощника, но они, наверное, уже разъехались по домам, – с открытым и честным лицом ответил он, а я подумала, что вряд ли могу рассчитывать на изнасилование в тиши кабинетов. А жаль. Но на маньяка Максим Эдуардович не тянул даже вечером в темном помещении без свидетелей.

– Ну, давайте поговорим, – я села в кресло, держа осанку королевы, и милостиво кивнула. А что, надо же мне как-то компенсировать мой неженственный наряд.

– Давайте, – согласился он, но так ничего и не сказал по делу. – Чай, кофе? Может, коньяку?

– Вы что, предлагаете мне выпить? – засмеялась я. – Подпоите меня и заставите подписать мировую?

– А что, это идея, – одобрил он и на полном серьезе достал бутылку Мартеля. Я запаниковала. А вдруг все-таки изнасилует. Хотя, что я говорю, изнасиловать можно того, кто планирует сопротивляться. А я что? Планирую? Или нет?

– Я бы предложил вам вина, но у меня ничего нет, только коньяк, – смущенно извинился он, разливая Мартель по бокалам. Интересно, он что, всерьез считает, что я буду с ним пить?

– Вы думаете, что я действительно буду с вами пить? – решила прекратить это безумие я.

– Вы знаете, Лариса, с тех пор, как мы с вами вляпались в это дело…

– Это вы вляпались, а я веду нормальный процесс, – уточнила я.

– Ну, хорошо. Я вляпался. Я все думал, как я могу заставить вас поговорить со мной по-человечески.

– О мировой? – подколола его я.

– В том числе. Лучшего способа, чем вместе выпить, я не нашел.

– Неплохая фантазия, – одобрила я.

– Если бы мы с вами познакомились на какой-нибудь вечеринке и имели возможность оценить друг друга объективно…

– Сквозь призму искрящегося бокала, – мне начал нравиться наш разговор, и я все-таки взяла из его руки бокал.

– Да. Но мы смотрим друг на друга из противоположных окопов. И я в своем окопе выгляжу не самым лучшим образом. Так что предлагаю выпить за знакомство, – мы чокнулись и выпили. Или мы просто чокнулись, но останавливаться не хотелось. Я сидела в кресле и пристально рассматривала такое прекрасное, освещенное неровным светом настольной лампы, лицо Максима. Его цыганские глаза искрились так, как они, наверное, сияют перед кражей, когда молодой цыган крадется по опушке леса, пробирается к конюшне и тихо гладит нервную кобылу по гриве, чтобы она не вырывалась. Он ее гладит, нашептывает ей на ухо какие-то слова, она при этом фыркает и косит глазом, а у цыгана замирает сердце в страхе, что сейчас поймают и глаза горят от куража и азарта.

– Я на своих подступах иностранной державы тоже смотрюсь не лучшим образом. Жаль, что мы не столкнулись, когда я работала у Аганесова, – поддержала его я.

– Еще? – спросил он. Я кивнула. Он налил, мы выпили. Он налил, открыл коробку конфет «Коркунов». Теплая волна коньячного жара поплыла по моему телу, выжигая холод и тяжесть всего дня.

– Как получилось, что вы стали адвокатом? – спросила я где-то после третьей рюмки. Не смотря на всю странность нашей встречи, мы сидели в креслах друг напротив друга, смотрели друг на друга пристальными, немного нетрезвыми глазами и нам было хорошо. Так очевидно хорошо, что каждая минута была ценной, каждый миг хотелось растянуть. Говорить о делах не было правильным. О жизни – в самый раз.

– А что, я смотрюсь, как совершенно нетипичный адвокат? – тихо засмеялся он.

– Ну что вы, как раз как заправский адвокат. Просто интересно.

– Ну, я много думал, кем быть. Хотел быть космонавтом, но боялся высоты. Тем более такой. Хотел быть кузнецом.

– Правда? – удивилась я.

– Да. Я как-то был у родственников в деревне и видел, как они работают. Нечто завораживающее. И потом, когда перед тобой ложится нож или меч, который ты сам выковал… Это непередаваемо.

– А я мечтала быть учителем русского языка и литературы. Я стащила из библиотеки методическое пособие и преподавала его своим куклам. Мне было восемь лет, – пьяно покачивая ногой в армейском ботинке, поделилась я.

– Прямо не верится, что когда-то вам было восемь лет.

– А что тут такого? И я носила коричневое платье с черным фартуком, между прочим. И кстати, может, раз уж мы почти допили ваш Мартель, то перейдем на ты? – предложила я.

– Не вопрос. Ты знаешь, я вспомнил, когда я решил быть юристом или чем-то в этом духе.

– И? – я склонилась вперед, изображая интерес всем телом. Все-таки, как мало мне надо, чтоб напиться.

– Я ходил тогда в седьмой класс и страшно увлекался боксом. Смотрел все бои, знал боксеров поименно. Даже составлял таблицы.

– Серьезно.

– И записался в секцию. Я мечтал быть чемпионом. Так и видел у своих ног поверженных соперников. А когда я туда пришел, мне поставили синяк. Тренер поставил. Я заплакал и спросил, почему нельзя обойтись без этого. Тренер мне сказал: «Ты должен держать удар».

– А ты? – уже по настоящему заинтересовалась я.

– А я подумал, что не готов позволять кому попало быть меня по моей ценной и умной голове.

– И красивой, – поспешно добавила я.

– Спасибо. Хоть один комплимент за вечер, – улыбнулся он. – В общем, я решил, что работа, где надо получать удары по голове, не для меня. И выбрал ту, в которой мне никогда не придется испытать боли.

– Интересная история, – прокомментировала я.

– И вот я хочу тебе сказать, что так все и было. Я работаю уже десять лет и все десять лет чувствовал себя в полной безопасности. А с этим дурацким делом…

– Что с этим дурацким делом? – навострила уши я.

– У меня такое чувство, что я опять стою на ринге и сейчас мне дадут по морде. И я ничего не могу с этим поделать.

– И дам. Обязательно дам. Тут ничего изменить нельзя, – патетично кивнула я.

– Я не об этом, – замотал он головой. – Гори оно огнем, это дело. Ты ж ведь не пойдешь не на какую мировую?

– Нет, конечно, – кивая пьяной головой, согласилась я.

– И черт с ним. Но я бы хотел, чтобы ты…

– Что?

– Ну… Как-то осталась в моей жизни после этой истории.

– Как? – решила уточнить я.

– Как угодно. Вообще как угодно. Можно, мы еще встретимся и поговорим? Куда-нибудь сходим? В театр или, там, цирк.

– В цирк лучше всего, – зачем-то подколола его я.

– Смеешься? – расстроился он.

– Я думаю, что я могу остаться в твоей жизни, но сначала нам все-таки придется завершить начатое.

– Конечно, – кивнул он.

– Пора домой, – глядя в пол, тянула время я.

– Без сомнения, – подтвердил он и так улыбнулся, что домой мне захотелось меньше всего.

– Я так понимаю, что ты меня туда не отвезешь, – закончила я и кривыми шагами пошла к выходу. Я решила, что если не уйду прямо немедленно, то через пять минут или через еще один бокал я начну пошло вешаться ему на грудь и заваливать теми комплиментами, от которых до сих пор смогла удержаться. Он молча смотрел на меня, словно бы чего-то ждал. Я подергала ручку двери, посмотрела на замок и повернулась.

– Открой.

– Да, сейчас, – он встал, достал магнитную карту и подошел ко мне. – Я тебя провожу. Возьмем такси.

– Я сама возьму такси. Спасибо за коньяк, – я необратимо трезвела, мне становилось грустно оттого, что сейчас я выйду и перестану видеть его, слышать его голос. Выйду и меня закрутить вуалью омут моей настоящей жизни, в которой есть одна только проза и никаких чудес.

– Я не могу тебя так просто отпустить, – вдруг твердо проговорил он и посмотрел мне в глаза. Его твердость, укрепленная хорошей дозой коньяка, вдруг ударила в меня, как ударяет волна прибоя в того, кто лезет купаться в шторм. Я задержала дыхание. Я почувствовала кожей то, что произойдет через минуту, но эту долгую минуту, пока между нами еще стоял вопрос «что будет дальше», мое сердце вдруг застучало как сумасшедшее.

– Можешь, – попыталась вынуть свою ладонь из его руки я. – Таких, как я, тысячи.

– Не могу, – он обхватил руками мое лицо и приблизил свои губы с моим. Я закрыла глаза и поплыла. Хоть десять раз говори мне, что это напрасно, непрофессионально, несвоевременно, неэтично… Как угодно. Я целовала его, я плюнула на свои страхи по поводу штанов, курток, посольства. Я целовала его, а он меня. Я его, а он меня. Мы целовали друг друга, раздевали друг друга в тишине дорогой кожаной мебели.

– Это сумасшествие какое-то, – шептала я.

– Да, да, конечно. Именно так, – смеялся от счастья он и целовал мою грудь. – И все-таки ты здесь. Со мной. Я именно за этим и заманил тебя сюда, как птичку в клетку. И именно об этом мечтаю уже черт знает сколько времени. Может быть, сегодня мне удастся наконец нормально уснуть, потому что я уже неделю не сплю, а только думаю о тебе.

– А я о тебе, – ответила я, хотя совершенно не понимала, что происходит. Понимала только, что снова я лежу обнаженная в объятиях мужчины, с которым меня связывает только общий судебный процесс, и лицо которого я теперь буду помнить всегда. Его потемневшее от страсти, агрессивное мужское лицо. И сияющие победой цыганские глаза, жадно глядящие в мои, словно в попытке впитать меня навсегда. Нет, я решительно не понимала, что происходит.

– Как ты?

– Не знаю. Ничего не знаю. Ты прекрасен, – ахала я. Через три часа я сидела дома и ошарашено вспоминала его слова, глаза, руки. Всего, всего, всего…

Глава 5

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью

День «икс», третье апреля двухтысячного года наваливалось на нас с необратимой скоростью. С того памятного дня, когда мы с Дементьевым так своеобразно обсудили мировую, события закрутили меня волчком. И я также как эта детская игрушка, сверкала и переливалась, раскручиваясь вокруг своей оси. Работа сменялась домом, дом принимал в себя Машу Оливейра вместе со всеми ее проблемами, я решала проблемы, день сменялся ночью, ночь днем. Я ждала звонков Дементьева, он звонил, наполняя меня счастьем. Если это происходило в присутствии Маши или подруг, я начинала играть в партизан. Почему, то я совершенно не была готова раскрыть всем мою маленькую тайну. Мы с ним, похоже, встречались. Это изумляло меня больше, чем тот факт, что мы до сих пор выступали друг против друга в суде.

– Что с тобой? Ты заболела? Тебя всю лихорадит, – заботливо интересовалась мама. Меня и правда лихорадило, возможно, примерно также, как при болезни. Но я, безусловно, была здорова. Просто иногда в моей квартире раздавался звонок, я подбегала к трубке и из нее лился горным ручьем Его голос.

– Привет, как ты?

– Хорошо, а ты?

– Тебя там никто не подслушивает? С тобой можно говорить нормально? – заранее уточнял он, чтобы не чувствовать себя дураком, если в ответ на его нежности я начну нести вздор про свой график дежурств или про готовность проконсультировать его на какие-то юридические темы.

– Никто. Но нормально поговорить со мной все равно нельзя.

– Почему? – удивился он.

– Потому что я ненормальная, – усмехнулась я и услышала, как он на том конце провода облегченно вздохнул.

– Это ничего. За это ты мне так и нравишься. Давай сегодня куда-нибудь сходим? – спрашивал он. Я переводила взгляд на няню. Она кивала и алчно потирала ручки, потому что каждое Максимово предложение «давай куда-нибудь сходим» обходилось мне в лишние деньги.

– Конечно, – отвечала я почти всегда и мчалась к нему. У меня было странное ощущение, будто меня временно, по ошибке запустили в мое собственное зазеркалье, в котором я абсолютно счастлива, влюблена и любима. Я спешила напиться из озера этого счастья, пока не пришли мои коллеги секьюрити и не вывели меня под руки, как нарушителя.

– Хочешь, пойдем в ресторан? – спросил меня Максим сегодня.

– Я все жду, когда ты отведешь меня в цирк. Страшно хочется посмотреть, как живой человек кладет голову в пасть льву.

– Зачем? Ты кровожадна? Не знал, не знал, – якобы с укоризной покачал головой он.

– Почему? Нет, просто когда я с тобой иду куда-нибудь, у меня чувство, что это я кладу голову в пасть. И когда-нибудь обязательно без нее останусь.

– Я тебя съем, а голову поставлю на камин, как трофей, – деланно зарычал он.

– Ага, и я уверена, что там уже много стоит этих голов, – забросила удочку я. Мы встречались почти две недели, втайне от всех целуясь в автомобилях, но я по-прежнему почти ничего о нем не знала. Мы не разговаривали о прошлой любви, может быть потому, что не хотели показывать негативный опыт. Я знала, что где-то у него есть сын, он знал, что сын есть и у меня. На этом мы приостановили процесс узнавания прошлого, ограничившись познаванием настоящего. Когда-нибудь мы будем часами рассказывать друг другу о себе. Когда точно поймем, что готовы доверять друг другу. Когда-нибудь. Но не сейчас. А то вдруг одно наложится на другое и сказка кончится.

– Как ты относишься к итальянской кухне? – перевел тему он. Я относилась прекрасно к любому месту, в котором мы могли тихо посидеть вдвоем, глядя друг другу в глаза. – Тогда я заеду за тобой через час.

– Ну, давай, – кивнула я и помчалась собираться. После того позорного вечера в наряде голливудской машины-убийцы я крайне болезненно относилась к вопросу «в чем предстать перед Дементьевым». Если уж меня по случайности забросили в зазеркалье, то надо в нем удержаться как можно дольше, а для этого необходимо…Дальше начинались муки. Я капалась в шкафу, прикусывая от напряжения губу, но поскольку все мои самые красивые вещи были как минимум устаревшими на пару лет, я никогда не оказывалась полностью довольна собой, пока не наступал момент выхода. Я представала перед Максимом и он возрождал во мне уверенность в собственной женской привлекательности.

– Лариса, ты великолепна. Я не мог даже представить, что за сокровище в моих руках, – сказал он мне, отодвигая кресло от маленького столика, на котором романтично горела большая бежевая свеча.

– Что будете пить? – спрашивал вежливый, красиво одетый в бело-бордовую форму официант.

– Дорогая, выбирай, – Максим с улыбкой и нежностью смотрел на меня, и я тихо плавилась от счастья. Все это казалось нереальным, невозможным. Такого не было еще в моей жизни, хотя в ней было всякое. И от этой иллюзорности у меня слетала крыша, я боялась неправильным жестом или словом спугнуть счастье как дикую лань. И не в том было дело, что напротив меня сидел влюбленный Дементьев. В конце концов на моем пути встречалось немало влюбленных мужчин, некоторые из которых ничем не уступали ему. Самым удивительным, что случилось в этот раз со мной, была моя любовь. Чуть ли не впервые в жизни я любила сама. Мое сердце замирало от восторга, я не спала ночей, я таяла плавленым сыром, отражаясь в его пылающих глазах.

– Максим, завтра суд. Что нам делать?

– Как что? Судиться, – засмеялся он. – Надеюсь, что этот процесс не очень для тебя важен.

– В каком смысле? – напряглась я.

– Ну, я просто не хотел бы, чтобы ты навеки отреклась от меня, когда проиграешь, – высказал гениальную мысль Максим. Я чуть не подавилась пиццей.

– Ты это что, серьезно?

– Конечно, – улыбнулся он и аккуратно вытер губы льняной салфеткой.

– А с чего это ты решил, что я собираюсь проиграть? – завопила я.

– А что, надо, чтобы проиграл я? – удивился он.

– Ты что же, настаиваешь, что моя клиентка должна тебе денег?

– Успокойся, – тоном надменного воспитателя произнес он. Я дышала как обезумевший от жажды буйвол с высунутым языком.

– Сам успокаивайся, а я, пожалуй, уйду.

– Уйдешь? – побледнел он. – Ты готова пожертвовать нашими отношениями ради какого-то там судебного процесса?!

– Это ты жертвуешь мной ради своих долбаных мужских амбиций! – кричала я.

– Замолчи! – вдруг зашипел он. – На нас все смотрят!

– Ну и что, шовинист проклятый! – закончила я и огляделась. Ресторан замер в восторге. В воздухе носился аромат скандала.

– Ничего, – ласково, как с сумасшедшей засюсюкал он. – Давай я тебя отвезу.

– Обойдусь, – гордо прошествовала я к выходу.

– Смотри, не пожалей! – предостерег он меня. По правде сказать, уже в дверях я начала жалеть. Всем известно, что мужчин без недостатков не бывает, а я только что грубо оскорбила одного из них. Причем лучшего. Но я точно знаю, что никакие мои личные чувства не помешают мне выполнить все необходимое для Маши Оливейра. И что так будет всегда. Дело есть дело, мать его. Третьего апреля мы с Машей сидели в приемной около кабинета судьи. На стене висела бумажка, в которой от руки были записаны сегодняшние процессы. Там, между разводом и делом о назначении административного штрафа значилось наше. Иск о лишении родительских прав. Машу трясло, потому что напротив сидел МУЖ и, не отрываясь, сверлил ее взглядом, полным ненависти и мужского презрения. Около стены дремал загорелый и безучастный к происходящему Родриго Оливейра, и на нем отчетливо читалось сожаление, что он вообще ввязался. Так что Машу и ее нервы я понимала. Максим скучающе почитывал газетку, кажется «Moscow times» на английском языке. Он делал вид, что ему страшно интересно перемалывать через себя английские слова, а сам то и дело поглядывал на меня поверх розоватых страниц, еле сдерживая раздражение. После нашего ужина он мне так и не позвонил и его надутый индюшечий вид и возмущал, и пугал меня одновременно. Неужели все кончено? Я отворачивалась, пытаясь согнать с лица румянец, но у меня плохо получалось, потому что продолжения хотелось просто до дрожи.

– Лариса, а сегодня могут все решить? – дернула меня за рукав Маша.

– А почему нет? – спросила в ответ я.

– Ну, а почему не могли на досудебном заседании ничего решить? – она вспоминала нашу общую встречу месячной давности, примерно после визита в опеку. МУЖ на досудебное разбирательство не пришел, был только Максим. Процедура заняла пять минут. Я заявила иск, Максим выразил несогласие. Я представила доказательства, Максиму передали копии. И назначили дату первого слушания. На сегодня.

– Потому что то заседание было досудебным заседанием. Должен быть обязательно соблюден регламент. А для этого у ответчика должно быть время для опровержения выдвинутых обвинений.

– А он может опровергнуть? – паниковала Маша.

– Все возможно. Я же не знаю, что господин Дементьев прячет в своем кожаном чемодане. Но и он не знает, какие у нас с тобой козыри.

– А у нас их много?

– Конечно, – улыбнулась я, хотя уверенность была достаточно необоснованной. Все время нашего романа с Максимом я надеялась, что он от большой любви не станет меня валять на суде в грязи. Теперь я точно знала, полные ушаты мне обеспечены.

– Прошу всех в зал заседания, – раздался голос за кадром, и мы вошли. Судья, приятная полненькая женщина лет так за пятьдесят, из тех, кого можно было бы назвать хохотушкой, если бы она не занимала такое серьезное и ответственное кресло, села и, обведя всех присутствующих тяжелым взглядом, вздохнула.

– Все на месте? По повесткам все явились? – устало переспросила она и уткнулась в бумаги.

– Все, – нестройным хором переплелись наши голоса. Родриго подавленно молчал. Рядом с ним тихо обитал маленький мужчина – переводчик, которого я сначала вообще не заметила из-за его неподвижности. Он негромко защебетал по-испански.

– Итак, приступим, – вопрошающе подняла голову судья.

– … – мы кивнули.

– Слушается дело номер… о лишении родительских прав… истец Мария Петровна Оливейра, представитель истца Лариса Дмитриевна Лапина, ответчик…. представитель ответчика…. представитель органов опеки… Дело слушается следующим составом суда… Есть ли у сторон заявления или ходатайства, требуемые к внесению до начала слушания? Нет? В зале присутствуют свидетели?

– Да, ваша честь. Господин Оливейра с переводчиком, – подняла руку я.

– Прошу свидетеля удалиться из зала, – тем же ровным тоном произнесла судья. Родриго вышел и мы «поехали». Сначала вызвали Машу и попросили своими словами объяснить, почему она требует лишить отца родительских прав. Маша встала, вдохнула побольше воздуха и выдала текст, который мы с ней старательно учили всю прошлую неделю.

– Ваша честь. Мой бывший муж в течение пяти лет фактически является для детей посторонним человеком, так как ни разу не навещал их, не покупал подарков, не участвовал в расходах на их воспитание и вообще никак не проявлялся.

– Дети его видели хоть раз? – переспросила судья.

– Нет, ваша честь.

– Вы препятствовали свиданиям?

– Нет, от просто не проявлял инициативы.

– А вы? – судья смотрела в материалы дела и задавала вопросы, продвигаясь максимально быстро к финишу.

– Я однажды попросила его отвезти детей в деревню к его матери, чтобы они там отдохнули. Из-за работы я не смогла их отвезти никуда сама.

– А он?

– Он отказался. В деле приложено письмо.

– Ответчик, вы можете что-либо добавить по факту письма? – переместила взгляд на МУЖА судья.

– Никакого письма не было, – смело заявил муж. От изумления я аж поперхнулась.

– Как это?!

– А так, – пояснил Дементьев, глядя на судью, а не на меня. – Письмо – не что иное как фальшифка. Попытка опорочить моего клиента.

– Да что вы, – затрепыхалась я, но судья долбанула чем-то по столу и велела нам заткнуться.

– Почему вы это утверждаете? – переспросила он.

– У меня есть экспертиза почерка клиента. Вот, – Дементьев сунул бумажку судье. – Это письмо он не писал.

– А кто же?

– Не знаю, – еле заметно пожал он плечами. Я запаниковала. Я не сомневалась, что экспертиза – полная профанация, однако не имела времени и возможностей это доказать. Поэтому решила держаться единственно возможной линии.

– Однако мы не только на письмо опирались, доказывая отцовское равнодушие и черствость. Одно то, что дети не признали родного отца, полностью его дискредитирует.

– Да что вы! – разыграл возмущение Дементьев. – Это каким же образом, если вы не давали ему годами видеть детей. Не так важно, какие вы им сказки пели про то, куда делся их папа, факт в том, что на самом деле вы сами препятствовали его участию в воспитании.

– Это мы уже обсуждали. Это не перспективно, – отмахнулась я, но внутри у меня уже звенел колокол паники.

– Отчего же? – пошленько улыбнулся недавний предмет моих грез.

– Оттого, что факт его отсутствия мы доказали в полной мере. Еще в опеке.

– Вы уверены? – с преувеличенным беспокойством заглянул мне в глаза он. Я похолодела. Маша с беспокойством прислушивалась к разговору.

– Обо всем поговорили? – ухмыльнулась судья, – Продолжайте, ответчик.

– Спасибо. В этом деле много фальсификаций, но я не буду тут метать бисер. Я думаю, что реальность полностью отражена в заключении опеки.

– Истец, ознакомьтесь, – протянула мне лист бумаги судья. Я бегло пробежалась по нему глазами. Все было ужасно. Проклятая опекунша полностью скрыла факт непризнания отца, оспорила наши доводы о его неучастии в воспитании. Вдобавок ко всему она написала, что рекомендует не лишать детей хорошего отца.

– Что теперь будет? – полным паники голосом пропищала Маша. Я молчала.

– Истец может дать показания?

– Нет, – попыталась как-то прервать это избиение младенцев я. – Нам нужен перерыв.

– Мы же только начали? – улыбнулся Дементьев. Волна отвращения захлестнула меня.

– Я плохо себя чувствую, – поняла мою идею Маша и принялась исступленно хвататься за голову. Судья с сомнением оглядела нас, потом кивнула сама себе и сказала:

– Перерыв – пятнадцать минут. Но имейте в виду, что через пятнадцать минут мы все соберемся снова в этом зале и закончим это дело.

– Конечно, – кивнула я и вылетела из зала. На выходе стоял Дементьев и ждал меня.

– Лара…

– Отвали.

– Послушай, не думай только, что в этом есть что-то личное. Это же бизнес. И только.

– Именно, – прошипела я. – Но ты все-таки можешь быть уверен, что я никогда не захочу тебя больше видеть.

– Почему, – с болью в голосе переспросил он. Или боль мне просто показалась?

– Потому что ты подкупил сотрудницу органа опеки, чтобы все-таки выиграть это долбаное дело. И не подумал о том, что будет с детьми или со мной. Подкуп – это ведь уже не очень-то и бизнес, верно?

– Что ты орешь? В чем ты меня обвиняешь? Я никого не подкупал! – громко и фальшиво затараторил он.

– Ты мне противен. Отстань! Не порти мне перерыв, – я отскочила от него и понеслась к выходу. Маша стояла у входа и нервно курила.

– Все плохо, да? Мы проиграем? Все пропало? Да? – зачирикала вспугнутой птичкой она.

– Не паникуй. Ты понимаешь, что происходит?

– Что?

– Дементьев подсунул нам фальшивое заключение только чтобы именно сегодня не дать нам выиграть.

– А что, мы сможем оспорить решение суда?

– Оспорить? – фыркнула я. – Нет, оспаривать мы ничего не будем. Нам нужно выиграть время. Я сделаю другую экспертизу по копии письма и исключу его экспертизу из доказательной базы. Потом…

– Но потом не будет! – напомнила Маша Оливейра. – Мы же прямо сейчас должны идти и все кончать.

– Конечно, – рассеянно пробормотала я. Мысли лихорадочно скакали. Выхода не было. Тупик. Фальшивка-то фальшивка, но времени нет.

– Сейчас я и вправду упаду с сердечным приступом, – побледнела, глядя на дезориентированную меня, Маша. И тут меня словно током ударило. Я уставилась на нее.

– Давай!

– Чего давай?

– Падай!

– Ты о чем? – не поняла она. Я выразительно посмотрела на нее. Из-за спины вышел и стал внимательно на меня смотрел Дементьев. Я заткнулась и только пристально стала смотреть на Машу. Та нахмурилась, вся напряглась, потом замерла и…

– Помогите, – ахнула она и упала. Если бы еще секунду назад я не видела, как Маша нервно курила, то и я поверила бы, что она упала неподдельно.

– Что с тобой! Очнись! Помогите же, кто-нибудь! – запричитала я и обернулась к Дементьеву. Он вдруг потерял весь свой апломб и растерянно смотрел на меня.

– Вызвать скорую? – спросил кто-то из толпы уже собравшихся зевак. Маша недвижимо валялась на асфальте, бледная и прекрасная. Родриго плакал и приподнимал ей голову. Похоже, он так и не понял, что это розыгрыш. Маша, не приходя в себя, отбыла в больницу, Дементьев, плюясь и ругаясь, вынужден был смириться с тем, что судебный процесс перенесли, а я понеслась домой думать, что делать дальше.

Глава 6

Последний бой – он трудный самый

– Неужели все так и было? – в ужасе переспросила меня Дашка, когда я заливала себя водкой с валерианой и делилась с ней наболевшим.

– И даже хуже, – кивала я. – Просто кошмар. Самый прекрасный мужчина моей жизни исчезает из нее матерясь, а я только и делаю, что вбиваю гвозди в гроб наших возможных отношений.

– Если ты все равно проигрываешь это дело, то какой смысл лишаться еще и мужчины? – резонно спросила Марго. Она как всегда умеет найти самую изюминку. Мне казалось, что моя жизнь – сплошной сюрреализм. Почему же я должна только и делать, что терять, терять, терять…

– А ты точно его проиграешь? – озабоченно спросила Алина. Мы сидели в кафе неподалеку от посольства и зализывали мои раны.

– Скорее всего, – выдавила я из себя и заревела. Нет моих сил больше.

– А нельзя как-то договориться? Хватит сопли распускать, делай что-то! – призвала меня к бою Зайницкая.

– А что тут поделаешь? – подлила масла в огонь Марго. – Мужика не вернешь, потому что раз он уже от нашей мисс Стервы уже по мордам получил, то вряд ли захочет продолжения. А дело – есть дело. Даже если Ларке и удастся что-то там изменить, судья уже теперь просто обязательно оставит детей в покое и отца тоже.

– Почему? – всхлипнула я.

– Потому что от греха подальше. Если у вас такая война, то от вас аппеляций не оберешься.

– Типун тебе на язык. Что ты вечно всех пугаешь. Прямо конец света. Все еще будет хорошо!

– Ага, – издевательски подхватила Марго. – Он еще проиграет суд, а потом еще вернется и предложит ей быть его женой. Они будут жить счастливо и умрут в один день.

– Марго права! – рыдала я. – Все кончено. Хорошо не будет ничего! И все меня бросают. Даже эта скотина Пашка Мелков ни разу не поинтересовался, родила ли я его сына или нет.

– Прекрати, – гаркнула Дашка. – Ты ни в чем не виновата.

– Но от этого мне точно не легче, – добавила я и стала налегать на водку.

Через три дня суд возобновился, поскольку Машу в больнице держать не стали. Поставили диагноз «Невралгия на почве сильного стресса» и выбросили в кипящие волны реального мира. Мы снова начали с того, на чем остановились. Хотя в такой ситуации и три дня – хлеб. Я настолько дико злилась на Дементьева за его нечестную игру, что силы мои удесятерились. Сволочь – рассказывал мне о том, как я прекрасна и умна, а сам готовился размазать меня по стене.

– Истец, как вы себя чувствуете, – иронично поинтересовалась судья.

– Очень плохо, – прошептала Маша. Мы с ней вместе за час до суда изобразили на ее лице мертвенную бледность.

– Что так? Что говорят врачи? Вы поправитесь?

– Конечно! – вмешалась я, опасаясь, что Дементьев сейчас встанет и закричит, что истица не в состоянии воспитывать детей по здоровью.

– Что у вас есть по делу? – устало поинтересовалась судья.

– Встречная экспертиза, – внесла заявление я. Максим довольно зло проследил за моей рукой, но в его глазах, как и ожидалось, не было изумления. Конечно же, он этого ожидал, хотя и не был рад.

– Понятно, – оживилась судья. – У вас выходит, что письмо – его.

– Точно, – кивнула я.

– Тогда я, пожалуй, исключу это письмо из доказательной базы, – легко и без напряга закончила мысль судья. Максим не без удовлетворения кивнул мне. Я дернулась всем телом. Тоже мне адвокат дьявола.

– Продолжим. Что есть заявить у истца. Мадам Оливейра?

– Я могу только сказать, что не неся родительских обязанностей, не проявляя интереса к судьбе детей, ответчик имеет все права и пытается ими манипулировать, – продолжила читать заученную речевку Маша.

– Детьми? – не поняла судья.

– Правами. Определять место и условия проживания детей, условия их лечения, отдыха, а также иные обстоятельства их жизни. В интересах детей следует оградить их от возможных последствий обладания родительскими правами совершенно чужого им человека, которого они даже не узнали.

– Ответчик? – подняла бровь судья. Встал Дементьев.

– Ваша честь, мы полагаем, что нет необходимости лишать детей потенциального права иметь родного отца. А вопрос неузнавания я в прошлый раз комментировал. Мы готовы нести необходимые расходы, участвовать в воспитании детей, наладить с ними отношения. Ответчик сожалеет, что раньше не мог испытывать в полной мере счастья быть отцом и полностью готов восполнить все, что только будет в его силах.

– Истец? – словно мячиком на теннисном корте перебросила нам судья право говорить.

– Любовь к детям не возникает просто так и не может появиться только из-за судебного иска, – вмешалась я. – До того, как слушание началось, ответчик не проявил никаких признаков раскаяния. Он не приходил к детям, не пытался наладить с ними отношений. Не подарил ни одного подарка, ни разу не позвонил. Почему? Потому что дети сами по себе не внушают ответчику теплых чувств. Поэтому-то мы сразу были вынуждены передать дело в суд. Потому что имел место факт попытки использования родительских прав. Маша с супругом, господином Оливейра решили вывезти детей на отдых за границу. И именно в этот момент, когда впервые потребовалось согласие биологического отца, он выносит требование оставить детей в России. По-сути, препятствует реализации законных интересов детей. Так как отдых в Испании, в доме отчима, безусловно, полезен для детей и является благом.

– Вы хотите увезти детей навсегда, – встрял Максим.

– Из чего это следует? Разве мы где-то этот заявляли? Разве мы меняем детям гражданство или продаем в России недвижимость? Нет! Мы просто их растим, учим, любим, платим за них, лечим их. А вы только препятствуете их законному праву на отдых.

– Мы не препятствуем. Мы готовы дать согласие на их выезд, – возразил Максим. – Вот бумага.

– Спасибо, – вдруг с презрением прошипела Маша. – Не нужно от вас мне ничего!

– Сегодняшнее заседание как раз и призвано решить, во благо ли этим деткам то обстоятельство, что бывший МУЖ Марии Петровны имеет право решать, куда им ездить и куда не ездить. Или же человек, никак не способствующий здоровому росту и воспитанию детей, должен быть лишен права насильно вмешиваться в жизнь совершенно другой, новой семьи. Семьи, где есть любовь, деньги, желание их вкладывать в будущее и счастье этих детей.

– Вы закончили? – будничным тоном спросила судья. Ей петушиные бои адвокатов давно наскучили, ибо все мы знали, что не от них зависит исход дела.

– Да, ваша честь, – кивнула я.

– Тогда я объявляю пятиминутный перерыв, – с видимым облегчением сказала судья. Все встали и вышли из зала заседания. МУЖ с Максимом ушли вниз курить, мы сидели рядом. Ее трясло, как при ознобе.

– Ну какая сволочь. Возместит он! Скотина, – изливала она яд. Я терпела. Действительно, если судья решит, что ему можно дать шанс, мы будем иметь проигрыш там, где все сделано для выигрыша.

– Он может выиграть? – с надеждой уставилась она на меня.

– Понимаешь, Маша, – решила я ей немного рассказать о системе работы суда, чтобы занять эти пять минут, – наш суд устроен таким образом, что в целом весь этот цирк не имеет никакого значения. Не должен иметь.

– Почему? – не поняла она. – А зачем же мы там бодаемся?

– То, что сейчас происходит, называется «установленная законом процедура». Реально это все нужно только для того, чтобы сегодняшнее решение судьи не было оспорено на апелляции.

– А почему? – удивилась Маша.

– Потому что вопреки мнению обывателей на апелляции рассматривается не само дело, а только действия судьи.

– Как это?

– А так. Была ли соблюдена установленная форма ведения процесса, были ли рассмотрены в деле все предоставленные доказательства, были ли вызваны все необходимые третьи лица, типа представителей органов опеки. Само дело не пересматривается. Если судья действовал законно, его решение остается без изменения даже если оно не устраивает одну из сторон. Так что выиграть апелляцию гораздо сложнее.

– Дело будет пересмотрено, только если судья нарушил установленную процедуру? – подал вдруг голос кто-то с соседней скамейки. Я повернулась. Как я не люблю эти стихийные бесплатные консультации в проходах здания суда.

– Совершенно верно. Тогда решение будет либо частично изменено, либо дело будет пересматриваться. Но это редкость. Поэтому так и важны слушания в первой инстанции.

– Прошу пройти в зал, – снова раздался голос секретаря суда, и мы вернулись к нашим баранам.

– Что могут добавить представители органов опеки? – устало проговорила судья. Опекунша, которая до этого тихо сидела в углу зала и не отсвечивала, вышла вперед и неубедительно что-то замямлила про права обоих родителей, объективность и права детей. Вот он, единственный подходящий момент для нанесения удара. Даже не удара, а так, маленького пинка, который я изобрела, бегая с высунутым языком по муниципалитету, пока Маша отлеживалась в больнице.

– Ваша честь, позвольте? – поднялась со скамьи я. Судья посмотрела на меня с неудовольствием, а Дементьев с опаской.

– Что у вас?

– Показания сотрудника муниципалитета. Охранника.

– О чем? При чем тут охранник? – нахмурился Максим.

– Действительно! – пожала плечами судья.

– Ваша честь, его показания имеют самое прямое отношение к делу. Пожалуйста, – я вложила в голос всю свою профессиональную убежденность, хотя и той у меня было не много. Судья задумалась, но потом кивнула. В зал вошел мужчина лет сорока, которого я чудом нашла и уговорила явиться в суд за эти три дня. По правде говоря, он был моей последней надеждой. Я вышла вперед.

– Вы действительно работали охранником в муниципалитете и в начале февраля видели господина Дементьева и господина… (МУЖА) переговаривающимися около кабинета органов опеки?

– Да, – уверенно сказал он.

– Вы помните, какое было число?

– Нет, точно не помню. Но был приемный день в опеке. Я как раз распределял очередь. Вы еще спрашивали меня, в какой кабинет пройти.

– Да, я помню, – улыбнулась я. – Продолжим.

– Когда вы ушли, этот вот (он ткнул пальцем в МУЖА) и его адвокат вернулись.

– Вы поняли, зачем они вернулись?

– Они пошли снова к специалисту по делам несовершеннолетних, к ней, – охранник улыбнулся и кивком показал на опекуншу. Та вдруг покраснела как рак и пошла пятнами.

– Зачем.

– Не знаю. Думаю, что для того, чтобы договориться.

– Как вы смеете! – вскрикнула она.

– Да ладно, – тоном своего парня махнул на нее охранник. – Тебе-то чего? Мы ж здесь не дело о взятке рассматриваем, как я понимаю.

– Что вы хотите нам сообщить? Вы были свидетелем взятки? – ласково спросила судья.

– Нет, – замахал головой тот.

– Тогда что?

– Взятки я не видел, но я о ней слышал.

– Что именно, – заинтересовалась судья. Дементьев задергался, с него слетела его уверенность, как кожа с обгоревшего носа. Я замерла.

– Они вышли и этот (МУЖ) спросил того (адвоката): «Эта… сука точно не напортачит?» А адвокат засмеялся и сказал: «За такие бабки? Да она дело на суде вообще засунет подальше. Только заключение и покажет».

– Вы так все подробно запомнили? – удивилась судья.

– Обычно я не смотрю, что происходит, но в тот день… Вся эта орда очень долго и громко препиралась. Детки у них плакали. А до этого они в коридоре где-то полчаса или даже больше торчали, я им байки рассказывал. В общем, запомнил. С ними еще другие женщины были.

– Мои подруги, Зайницкая и…

– Неважно, оставьте. Что вы еще запомнили? – переключила нас судья на охранника.

– Да и все. Просто про то, что она за такие деньги себе это дело засунет в…

– Это мы уже поняли. Что вы можете возразить? – судья повернулась к дрожащей от ужаса опекунше.

– Это… Это клевета, – выкрикнула то, но голос у нее сорвался на петушиный крик.

– Как не стыдно! Передайте мне дело, – железным тоном отрезала судья.

– Все? – запищала опекунша.

– Да, все материалы дела – отрезала та. Десять минут в полной тишине судья читала материалы дела опекунши, а я дрожала от страха. Честно говоря, чиновники всегда прикрывают друг друга, поэтому прямой наезд на опекуншу меня пугал, а не радовал. Но больше я ничего не смогла придумать. Тем более, когда я услышала от охранника, ЧТО ИМЕННО он помнит, я чуть не упала. Я увидела в этом промысел божий. И хотя это никак не могло помочь вернуть мне Максима, зато могло помочь победить Дементьева.

– Как же вы могли по таким бумагам дать такое заключение? Здесь и документы из садов, школ, показания соседей, врача, даже друзей МУЖА. Все ведь подтверждают, что он никогда не стремился и на миллиметр быть отцом.

– Я, ваша честь, полагала, что нельзя лишать детей родного отца, – вяло и деморализовано отбивалась опекунша.

– В самом деле? – пристально смотрела на нее судья. Я боялась дышать. – Я исключаю из дела заключение опеки, а остальные заявления и показания как раз оставлю. И кстати, что по существу дела может добавить приемный отец?

Пристав вызвал Родриго. Тот вошел, опасливо огляделся вокруг, пытаясь определить вектор происходящего. Затем подтвердил свою любовь к Маше, Даше, Саше и ко всем им вместе, а также свою готовность тратить на них свои иностранные деньги. Я смотрела на него в умилении и думала, что если Богу будет угодно оставить этих детей их родному отцу, то это не иначе как карма и наказание за предыдущие грехи всех их предков.

– Все ясно. Суд выслушал все заявленное по делу и удаляется для вынесения решения. – Судья встала и легко пошла в дальний кабинет. Я так и видела, как она там посидела минут десять, читая какой-нибудь любовный роман Джудит Макнот, потом встала, посмотрела на себя в зеркальце, пошевелила губами, размяла ротовую полость, состроила строгость на своем веселом деревенском лице хохотушки и вышла к нам.

– Встать, суд идет, – грозно начала она зачитывать длинный монолог пояснительной части решения суда. – Слушалось дело такое-то, были приведены следующие доказательства. Были заслушаны такие-то свидетельства. Выяснилось следующее: на основании статьи номер такой-то нарушены права детей. Родительские права используются без фактических обстоятельств, указывающих на правомерность их использования. Родительские обязательства не выполняются. Отцом фактически является другой человек. В интересах детей суд постановляет лишить… Обязать… Иск удовлетворить…

– Спасибо, – бурно закивала головой Маша. В ее глазах стояли слезы. Слезы радости. В моих тоже было мокро, но я дергалась не поэтому. Я смотрела на Максима и пыталась понять, как он себя чувствует. Не слишком ли все прошло унизительно для его профессионального самоуважения.

– Как же можно лишить детей отца?! – возмущенно завопил МУЖ. Он попытался подойти к судье, но она так на него посмотрела, что он тут же замер, словно бы уперся в невидимую стену.

– Дело закрыто. Вы можете его оспорить в течение семи дней. Затем решение вступит в свою законную силу, – сказала как отрезала она и вышла из зала заседания.

– Вы же мне обещали, – решил наехать на Максима МУЖ. – И что теперь? Плакали мои денежки?

– Я этого так не оставлю, – бурно отреагировал Максим. Я видела, что его пальцы нервно щелкают замком портфеля. Он в бешенстве оглядывался на меня. Я заставила себя отвернуться и встать. Мы с Машей вышли из здания и пошли к машинам. Родриго уже ждал ее около красивого дорогущего джипа и улыбался. Его женщина досталась ему одному, а в качестве бонуса к ней приложили еще и двух чудных здоровых ребятишек, которые будут выбегать ему навстречу с криками «Папа, что ты нам купил», как в свое время он выбегал на встречу своему отцу. Красивая Маша родит ему еще детей. Нет, он определенно не зря терпел все эти ужасы. Теперь в его руках главный приз.

– Что теперь? – оторвала меня от моих мыслей Маша.

– Подождем семь дней. Потом я попробую заплатить секретарю, чтобы она побыстрее выдала решение суда на руки. И все!

– Нам его показать на границе?

– Да. А можно еще немного задержаться и в ЗАГСЕ поменять детям свидетельства о рождении. Пусть они там будут Оливейра, как и ты. И там уже не будет значиться отца.

– Правда? – захлопала в ладоши она и от избытка чувств расцеловала меня в обе щеки. – Что бы я без тебя делала?

– Нашла бы другого адвоката, – отмахнулась я и посмотрела, как она целует своего Родриго и садится в джип. Вот, наконец, я осталась одна около здания суда. Все уехали. Мне стало грустно, потому что было непонятно, что же мне лично делать дальше. Снова возвращаться к своей безрадостной жизни в посольстве. Снова бояться увольнения и обходить Шарова десятой дорогой?

Глава 7

Лазурь и бескрайняя синь, и вода моего океана

Экстремальная трасса последних двух лет вымотала меня всю без остатка. Я решила, что больше не готова тратить свою жизнь на подпирание бетонных стен. Черт бы с ней, со стабильностью. После того, что случилось, я поняла про себя все. Я умная женщина, прекрасный адвокат, но меня явно не ждет семейное счастье, потому что Господь Бог, по-видимому, забыл создать на свет мужчину, способного вынести мои неженские штучки. Это огорчало, но, по крайней мере, гнуть мою талантливую спину на этих хреновых иностранцев я больше не собиралась. Да, я решила уволиться. Я не знала, что будет дальше, но сам факт, что я стою в отделе кадров за аккуратной стойкой и пишу заявление об увольнении по собственному желанию, вселял в меня море оптимизма. Самое удивительное, что в действительности я даже немного сожалела о том, что пришла пора уходить. Ровно настолько, чтобы можно было душевно полить слезы за бутылочкой текилы с подружками в местном посольском баре. Но, конечно, недостаточно, чтобы я захотела задержаться в охране еще хоть на день. Одна мысль о том, что через какое-то время я буду работать в кабинете с красивым столом, креслами для посетителей и всеми возможными условиями, придуманными человечеством для создания комфорта, вселяла в меня буйную неконтролируемую радость. Со дня получения памятного решения суда, прошло две недели. Я разместила в Интернете резюме с указанием всех или почти всех судебных процессов, в которых принимала участие. Меня, конечно же, подвергли самому пристрастному осмотру, словно бы я была букашкой, которую разглядывают в лупу, но в конечном итоге все-таки наняли. Господи, я так боялась остаться ни с чем, а в действительности на поиск хорошего места потратила всего две недели. В крутом офисе крутой директор смотрел на меня на букашку, но ему нужен был адвокат, а я, как ни крути, была выпускницей крутого ВУЗа, в совершенстве знала немецкий язык (а как иначе, если я проговорила на этом языке в посольстве кучу времени), имела обширный опыт, знала от и до компьютер и др. Много всяких других «др».

На собеседовании меня посадили в середине большого овального стола, между двумя директорами адвокатского бюро. Один из них был ужасно толстым, а другой таким тонким, что я словно попала в детскую сказку. Они сели с разных сторон стола и стали забрасывать меня перекрестными вопросами.

– Какой ВУЗ вы окончили? Покажите диплом, – строго велел мне тонкий – седовласый евреистый мужчина с тонкими волосатыми пальцами и длинным носом. Я сунула ему корку, и он скривился.

– Вы не отличница?

– Нет. Я не стремилась прогнуться под каждого преподавателя. Я не понимаю, зачем мне учить историю партии, например, – довольно нагло ответила я, ибо знала, что каждому мил не будешь, и подо всех не прогнешься.

– Понятно, – процедил он, снял очки и принялся изучать все детали моего наряда.

– Какие дела вам приходилось вести? По каким причинам вы ушли из адвокатуры? – спросил меня сидящий с другой стороны полутемной переговорной залы мужчина огромных внешних достоинств. Его авторитет тянул килограмм так на сто тридцать и еле помещался в одном стандартном рабочем кресле на колесиках. Чтобы ответить ему, мне пришлось повернуться спиной к первому партнеру. Так я и вертела головой все время.

– Я ушла по причинам личного характера.

– Каким, – переспросил худой седой. Я снова повернулась к нему и подумала, что еще немного в таком стиле и у меня закружится голова.

– Мой босс отбыл в Канаду. А я уже почти что рожала. Мне было не до адвокатуры.

– А почему потом не вернулись, – снова спросил огромный. Я опять развернулась и от этого совсем взбесилась. Что им пришло в голову так сесть?

– Потому что тогда после кризиса адвокатов было много, а денег мало. Да голодных адвокатов стало просто тьма-тьмущая! Знаете, что такое тьма? Это термин, обозначающий огромное количество воинов в древнерусской дружине. Вот столько примерно и адвокатов тогда было. И если можно, я пересяду, а то у меня начинается морская болезнь, – я поднялась, перешла к выходу, волоча за собой стул

– Лариса Дмитриевна, вы пишете, что вы очень опытный адвокат. Мы просто пытаемся разобраться, – более вежливым тоном проронил евреистый, глядя, как я удобно располагаюсь между дверей. Пошел он на фиг, зато мне хорошо теперь видно обоих.

– У меня никогда не было жены, которая бы обеспечивала мне тыл и давала возможность временно покуковать без денег в поисках наилучшего предложения. Я схватила то, что было. Немногие после кризиса, тем более с грудным ребенком, могут похвастать зарплатой под тысячу долларов. В конце концов, вы мне предложили всего на триста долларов больше. И я рассматриваю ваше предложение только потому, что сфера вашей деятельности больше подходит мне, нежели охрана посольства.

– Н-да, – процедил толстый и они с худым переглянулись.

– Ей палец в рот не клади, – рассмеялся евреистый директор. Я кивнула и решила не останавливаться на достигнутом.

– Я вела много дел, у меня богатый опыт, железная хватка, непробиваемая адвокатская черствость и гибкость. Я нравлюсь клиентам, ко мне всегда возвращаются. Я знаю два языка. Меня невозможно запугать, посадив между двух огней, – я кивнула на их стулья. Толстый побагровел, я испугалась, что меня сейчас выгонят.

– Да уж, Лариса Дмитриевна, устроили вы нам аттракцион. Вот это резюме, я понимаю. Ну что, Аркадий Израилевич, как думаете?

– Вопрос решен. Такое чудо глупо упустить, – улыбался худой. Значит, и правда, еврей. И почему из них всегда выходят самые крутые специалисты. Загадка природы. И только тут до меня дошло. Меня взяли! Ура! Ура!

– Когда вы сможете приступить?

– Через пару недель. Я же обязана доработать. Хотя… – я хитро прищурилась и стала вспоминать трудовое законодательство. Да, доработать я действительно обязана, но я, пожалуй, на эти две недели возьму неоплачиваемый отпуск. Не могу и не хочу больше шагать маршем.

И вот я сижу в отделе кадров и пишу это вожделенное заявление. Переписываю уже третий бланк, потому что от волнения не могу справиться с собой и допускаю описки. И вообще, за последние два года я, оказывается, почти разучилась писать руками. Да и первые минуты с компьютером после долгой разлуки давались мне с трудом. Но, как говорится, не Боги горшки обжигают. Я склонилась над бумажкой и сосредоточенно выводила набор своих каракуль.

– Лапина, а ты почему не на посту? – вдруг раздался за моей спиной голос, от которого меня всю передернуло, словно бы в меня шарахнули электрической дубинкой.

– Шаров? – уставилась я на Диму. – А тебе чего надо в отделе кадров? Никак снова в отпуск собрался? С кем? Вроде новеньких у нас пока кот наплакал.

– Ты совсем обнаглела? Вконец?

– Ага, – кивнула я. – Вот увольняюсь. Могу теперь грубить тебе в свое удовольствие. Ничего мне не будет.

– Как увольняешься? – оторопел он, потому как в нашем заведении добровольные увольнения были явлением крайне редким и экстраординарным.

– Молча. Вот заявление это дебильное уже третий раз не могу заполнить. Так что, Шаров, сбылась мечта идиота. Не придется тебе больше смотреть на мою опостылевшую физиономию. – Мое лицо излучало удовольствие и любовь к ближнему. В свете увольнения даже Шаровское лицо как-то по-доброму осветилось для меня. Я вспомнила, что когда-то мы провели вместе немало приятных минут.

– Прямо сейчас уходишь? – как-то испуганно переспросил он. Я кивнула, не скрывая радости. – Ну, удачи.

– И тебе, Шаров. Все-таки скажи. Слава Богу, что мы не поженились, а?

– Ну… – он растерялся. – Я не знаю. Может быть.

– Ну и славно, – я дописала таки заявление и повернула к кабинету бухгалтерии.

– Ларис.

– Что?

– Ты знаешь, я почему-то совсем не рад. Даже странно, – удивленно заглянул в себя Дима Шаров.

– Все, что нас держит на земле, это наши дети, любимые, друзья и, как ни странно, враги, – философски пожала плечами я и вошла в кабинет. Когда я вышла, Шарова уже не было. Я вздохнула с облегчением и пошла к воротам, чтобы выйти из них последний раз в качестве сотрудника. Хотелось петь.

Когда жизнь вокруг тебя сгущается и события стихийно сыплются как из рога изобилия, надо только успевать подставлять ладони. Когда-то нечто подобное со мной уже было. Словно под проливным дождем я стояла под обстрелом кризиса, разорения банков, изменения курса рубля, развала родной конторы и всех контор вообще, беременности, болезней, разводов, одиночества и страха перед будущим. Я трепетала, но что странно, мне не казалось, что происходящее со мной – нонсенс. Меня не удивляла вся та куча проблем, которую Господь счел нужным обрушить на меня. Мне казалось, что в жизни всегда есть место испытаниям, лишениям и горю. Так почему бы не я, в конце концов. А теперь, когда та же заботливая рука подсовывала мне работу, деньги и кондиционированное рабочее место на престижном Гоголевском бульваре, я паниковала, каждую минуту ожидая какой-нибудь соответствующей по степени катастрофы. Почему? Я думаю, потому что с детства и всю жизнь все меня готовили к тому, чтобы я была сильной. Готовой выдержать любые жизненные катаклизмы, перенести любое горе, выстоять, получить дополнительные ресурсы…. И многое, многое, многое для того, чтобы достойно встретить проблемы. Что же делать и как переносить удачу – не научил никто. Так что пришлось доучиваться на ходу. Только вот пустоту моего сердца не могло заполнить больше ничего. Максим исчез из моей жизни, так и не удосужившись понять, что я его люблю. И не интересуясь ничем, кроме своей уязвленной мужской гордости.

– Ларочка, тебя к телефону! – разбудила и вывела меня из оцепенения мыслей мама. Я сидела дома на диване и представляла себе, что завтра я пойду на новую работу в новый офис. Шагну в новую жизнь, в которой не останется места прошлому.

– Алло, – мурлыкнула я в трубку.

– Привет, Ларис. Узнала? – вальяжно поинтересовался смутно знакомый голос с той стороны.

– Не совсем. Вы кто? – честно призналась я, но зачем-то на всякий случай сгруппировалась.

– Это Павел Мелков. Помнишь меня? – идиотствовал он. Пресловутое прошлое, о котором я наивно планировала навсегда забыть, навалилось на меня черной тучей. Что ему надо? Зачем он звонит? Неужели ему вдруг захотелось снова появиться в моем гармоничном мире? Я запаниковала. А вдруг он скажет, что хочет видеть сына?! Кошмар!

– Не помню, – отрезала я и хотела бросить трубку, но не успела.

– Я твой кузен из Серпухова. У нас с тобой общая родня в Малоярославце. Мы еще с тобой в Москве пересекались, помнишь? – как ни в чем не бывало выдал он. Я упала. Пересекались? Это теперь называется пересекались?

– А, Павел. Да-да-да, что-то припоминаю. Кажется, действительно пересекались, – фальшивым фальцетом зачирикала я.

– Ты же адвокат, верно? – зачем-то спросил он. Меня стала забавлять ситуация, в которой я болтаю на отвлеченные темы с человеком, виновным в таком количестве проблем моей жизни.

– Да. А что? Нужна помощь?

– Да, – выдохнул он.

– А почему я? Есть же, наверное, и в Серпухове адвокаты?

– У меня сейчас нет денег. А ты все-таки не чужой человек, может, поможешь? – наивным голосом помощника старушек выдал Паша. Я развеселилась. Он звонит мне, чтобы сэкономить!

– И? Какая проблема? Рассказывай, – я уселась поудобнее на диване, закинула ногу на ногу и приготовилась наслаждаться.

– Можно? У нас такое дело. Мама умерла…

– Сочувствую, – дернулась я, ибо он – это он, а смерть – это смерть, и к ней нельзя относиться с циничным равнодушием.

– Уже год как. В общем, да, – как-то неестественно посокрушался пять секунд он. – И теперь осталась квартира. Трешка в центре города.

– Поздравляю, – расслабилась я. Видимо, смерть мамы оставила не больший отпечаток, чем рождение сына.

– Не с чем. Мама туда в свое время вселила отца и теперь мы не можем его выселить, – сокрушался Паша.

– Твоего отца выселить? – на всякий случай уточнила я. – И кто мы? И зачем?

– Моего. Он туда прописался незаконно. За взятку. Еще двадцать лет назад, когда мать получила эту квартиру.

– А почем ты знаешь, что незаконно? – удивилась я.

– Я ходил в ЖЕК. Там в архиве нет согласия всех проживающих. А тогда проживала еще моя бабушка. Получается, что его прописали незаконно. И можно выписать.

– Допустим, – решила не вдаваться в подробности я. – А зачем. Куда нужно выписать твоего отца?

– В Малоярославец! Там есть дом. Еще и родственники живут, – поделился со мной «добрейший» сын.

– А эта квартира тебе?

– Ну, да. С сестрой, напополам. Разменяем, – тоном удивленного моей тупостью учителя пояснил он.

– Тебе что, негде жить? – зло спросила я, начиная понимать, в чем дело.

– Почему? Я у жены живу. Но никогда не помешает свой угол.

– А тебе не приходило в голову что после двадцати лет жизни и твой отец тоже хочет иметь этот свой угол? – набросилась я. Клапан выбило паром, и я вся кипела, как сошедший с ума чайник. – Или что это отвратительно, выгонять из дому родного отца? Или что нельзя просить в этом помочь женщину, которая и так получила от тебя кучу проблем? И которую ты бросил в трудной ситуации?

– Ты о чем? – оторопело переспросил он. И от искренности в его голосе вдруг из меня вышел весь пар, и я осталась сидеть, опустошенная и изумленная. Передо мной был пустой подлец, который уже вовсе забыл и обо мне, и о беременности и о сыне, о котором он, скорее всего и не догадывается. Уговорил себя, что я образумилась и сделала аборт.

– Ни о чем, – устало продолжила я. Если так сложилась жизнь, я должна признать, что это и к лучшему. Теперь Максимка только мой и ничей больше, и когда мой мальчишка спросит, кто его отец, я смогу честно сказать, что он так давно покинул мой мир, что я уже и не помню.

– Так поможешь? – с нелепой надеждой переспросил Паша.

– Я, как сотрудник адвокатского бюро, не имею права работать бесплатно. Ведение подобного дела у нас стоит около трех тысяч долларов. Независимо от результата, так как никто не может поручиться за него.

– Серьезно?

– Очень спорное дело. Если кто и мог выселять твоего отца из квартиры, так они все и умерли. А ты тут причем? Но основания для того, чтобы выкинуть отца на улицу, ты найдешь, я уверена. Только даже если бы у тебя и были три штуки, чтобы оплатить мои услуги, я не стала бы их брать.

– Это еще почему? – затараторил Паша.

– Слушай, Мелков, мне с тобой стыдно одним воздухом дышать, а ты просишь, чтобы я по уши влезла в готовую грязь. Мне оно надо? И слушай, ты не звони мне больше, ладно? – успокоилась вдруг я и бросила трубку. Потом немного подождала, глядя на черную базу радиотелефона, боясь, что она перезвонит и снова заговорит этим голосом инопланетянина Паши Мелкова. Потом я встала и пошла в душ. Когда через несколько дней я рассказывала об этом эпизоде подругам, у меня появилось ощущение, что эта дешевая мелодрама не имеет ко мне никакого отношения.

– Что, так и сказал? – поразилась Даша. – Что надо выселить?

– Ага, – кивнула я. – И ни словом не обмолвился о наших так называемых отношениях!

– Обалдеть, вот подлец, – ахала она.

– Все мужики одинаковы, – спокойно проронила Алина, – да, Марго?

– Ну, в общем…. – как-то без внутренней убежденности промямлила Марго. Мы все, не сговариваясь, уставились на нее.

– А у тебя что, появились в этом сомнения? – приперла ее к стенке Алина. В общем, сколько ни упиралась Марго, а и ей пришлось раскалываться, так как подруг, жаждущих проявить интерес, посочувствовать и как-то помочь, остановить нельзя.

– У меня появился друг, – выдавила она и покраснела. Я понимала, почему. Ведь все последнее время мы жили, будучи уверенными в Маргошиной нетрадиционной ориентации.

– Просто друг? – скривилась Даша. – Он что, голубой?

– Нет. Не голубой. И не просто. И вообще, что за допрос? – попыталась вырваться она.

– Рассказывай, рассказывай, – налетели мы, смеясь. – И не забудь ни одной интимной подробности. Наших мужиков препарировала, так теперь изволь…

– Ну вас, – смеясь, махала на нас руками она. Я подумала, что если уж и у Марго начинается период таяния ледников и глобального потепления, то значит мир определенно идет к весне, лету, теплу, солнцу и счастью. Как жаль, что нам с Дементьевым не получится этого ощутить вместе. Как жаль. Ну да ничего, работа – таблетка от плохих воспоминаний, и я стала задерживаться на работе до самой ночи.

– Идешь домой? – зашла ко мне как-то под вечер коллега.

– Еду, – кивнула я и засобиралась. За окном стояла темень, я заработалась и перестала понимать, который час. А часы уже пробили девять. И когда успели?

– Подбросишь меня? – Спросила она. Я кивнула. Она тоже жила в Сокольниках, так что не было повода не подбросить. Мы вместе с ней вышли на улицу. Она закрывала двери, там что-то заело и она тихо переругивалась с замками, кляня этих жуликов из фирм – изготовителей замков. Я смотрела на звезды. Тихая грусть, немного замешанная на красоте, поэзии и умиротворенности снизошла на меня. Не могу точно сказать, что чувствовала в этот момент, но определенно что-то очень близкое к счастью. Вдруг из темноты улиц вычертилась фигура. Я вздрогнула, пытаясь понять, почему она кажется мне смутно знакомой.

– Привет, – произнесла фигура и я поняла, что это он. Боясь нафантазировать себе лишнего, я сделала шаг к нему.

– Максим? Что ты здесь делаешь?

– Я тебя искал. Дома сказали, что ты допоздна на работе.

– Вот трепачи! А если бы ты был Чикатилло? – деланно возмутилась я.

– Это еще не факт, что я не он. Время покажет, – усмехнулся Максим и я засмеялась вместе с ним. Смех оборвался напряженным молчанием. Мы смотрели друг на друга, пытаясь определить на глазок градус наших отношений. Максим первым не выдержал, закашлялся и отвернулся, изображая потерявшего запонку.

– Что происходит? – спросила я, пристально вглядываясь в его лицо.

– Мне ужасно захотелось вдруг пройтись с тобой под ручку, – предложил мне вариант Максим.

– О’кей, – кивнула я. Почему бы не пройтись под ручку с мужчиной моей мечты. Он подал мне локоть.

– Вообще-то я обещала подвезти коллегу до дому, – вспомнила я про нее, когда она отошла от двери и внимательно посмотрела на нас.

– Я, пожалуй, доеду сама, – вздохнула она. Нетипичность ситуации бросалась в глаза, ей ничего не оставалось, как проявить понимание.

– Спасибо, – жеманно раскланялся с ней Максим. Мы вышли на шумную, многоликую улицу. Я обалдела от теплого ветра, бившего волнами мне в лицо.

– Совсем как летом, – восхитилась я.

– Что я говорил? Правда, чудесно?

– Да, – восхищенно прошептала я, и мы пошли в сторону аллеи бульварного кольца. Молчали, потому что за шумом и бибиканьем проезжающих мимо в пробке машин разговора бы все равно не получилось. Или это мне так показалось, что мы из-за этого молчим, потому что я вдруг оглянулась на лицо Максима и прочитала на нем какое-то ожидание, внутренний диалог.

– Скажи, что ты обо всем этом думаешь? – спросил он, когда мы уже мяли ботинками молодой газон, выбившийся сквозь плиты тротуара на Гоголевском бульваре.

– Красиво, – ответила я.

– Я о нас с тобой, – сказал Максим, глядя куда-то в сторону.

– О нас? – пожала плечами я. – Я боюсь хоть как-то думать о нас с самого суда.

– Это было ужасно.

– Да, – я опустила голову и замолчала.

– Но он кончился. Пусть и не так, как я хотел, но прошел. Скажи, я обязан потерять тебя навсегда?

– Почему? – чуть не расплакалась я.

– Ты знаешь, в моей жизни еще никогда не было так красиво, как с тобой. Просто чудо какое-то. Я пытался выкинуть тебя из головы, но понял, что мне и голову тогда придется выкинуть тоже.

– И я! – поразилась я тому, насколько похожие мысли бродят в наших головах.

– А мне бы этого совсем не хотелось. Я тут подумал, как ты посмотришь на то, чтобы мы с тобой…

– Что? Что мы с тобой, – затеребила я его за пиджак, потому что он как-то настороженно замер и замолчал.

– Мы…чтобы вместе с тобой…

– Слушай, мы уж не в том возрасте, чтобы так стесняться, – улыбнулась я. – Ведь ты же понимаешь, что я примерно догадываюсь, что сейчас услышу.

– Я и не боюсь. И не стесняюсь, на самом деле. Я просто волнуюсь, потому что то, что я хочу тебе предложить, вряд ли соответствует твоим ожиданиям.

– А чего я ожидаю, как ты думаешь? – улыбнулась я.

– Ну, все девушки хотят замуж. И ты, может быть, тоже, я так думаю, – промолвил он. Я растерялась. Я не рассчитывала на такое скорое предложение руки и сердца, но… где-то на орбите моего сознания все же теплилась некоторая надежда. А вдруг все будет как в романах.

– Я тоже хочу замуж. Но сейчас я не думаю, что мы к этому готовы, – попыталась я успокоить его.

– Не готовы? Почему? – оторопел он.

– Потому что… Потому что… Не знаю. Ну, продолжай. Ты хотел бы… Чтобы мы… Вместе… – я дразнилась, повторяя его фразы одними губами.

– Жили вместе. Я хотел бы жить с тобой, – выпалил наконец он и, будто все прежде зажатые внутри слова полились из него единым потоком. – Я хочу, просыпаться рядом, засыпать, смотреть с тобой телевизор, гулять в парке. Ездить на работу на одной машине. Спать с тобой не раз в неделю, а раз в день или даже чаще. Как пойдет.

– Заманчиво, – рассмеялась я. – Звучит интересно. А где? И как долго?

– Не знаю, – смутился он. – То есть, жить, конечно, у меня. У меня хороший дом недалеко от Москвы. Он большой и просторный, в нем всем хватит места. И там будет хорошо твоему сыну. И ты наконец меня с ним познакомишь. И мы будем все выгуливать какую-нибудь собаку.

– Ты говоришь о настоящей семье, – напомнила ему я. – Все это непохоже на предложение провести вместе уик-энд. Об этом узнают все наши знакомые, твоя бывшая жена. Моя мама. Это почти похоже на предложение.

– Ну, я и хочу жить с тобой настоящей семьей. Просто я уже был женат и не слишком-то доверяю этим штампам, – закончил он свою мысль. Я вдруг поняла его.

– А и правда, сначала ведь надо понять, сможем ли мы жить друг с другом. А то этот официальный статус, куча юридических проблем, – подхватила я.

Совместная собственность, дележи имущества, – закивал он. – Ты не представляешь, сколько…

– Я вела подобных дел, – закончила за него я. – И все слова любви теряются, все чувства стираются.

– И остается только жадность и обида.

– Это не про нас, – испуганно остановилась я.

– Адвокату тяжело жениться. Он все знает.

– Я тоже против штампа. Однажды меня чуть не поймали в сети. Я недавно разговаривала с тем человеком по телефону. И ты знаешь, твое предложение пожить вместе в любом случае несоизмеримо лучше, чем его предложение слиться в едином порыве и провести вместе всю жизнь.

– Так ты согласна? – переспросил он. Я задумалась. Такой шаг, безусловно, принесет много сложностей. Но к сложностям мне не привыкать.

– Ты любишь меня? – спросила я.

– Да. Я очень тебя люблю. Иногда мне страшно оттого, что я, по-моему, еще никогда так не любил.

– И если я соглашусь, не ломаясь, это не обесценит меня в твоих глазах?

– Нисколько, – засмеялся он.

– Тогда я согласна. Не глядя. И меня все равно, что за дом. Только действительно, пора тебя познакомить с моим сыном. В конце концов, он уже большой мальчик, скоро два года. Вдруг он будет против?

– Ты меня пугаешь. Мы должны спрашивать детей? Я не думал об этом. Со мной-то тоже живет сын.

– Это тот, которому уже семнадцать? – охнула я.

– Ну да. Правда, у меня есть подозрение, что кроме Play Station и карманных денег он не видит ничего, но…

– Какой ужас, – захохотала я. – Да они нас в порошок сотрут. Мой, например, считает меня своей личной собственностью и обязательно будет ревновать. Слушай, а ты уверен, что все это нам действительно нужно?

– Так. Если вся эта ерунда про подрастающее поколение тебя заставит передумать, я поднатужусь и все-таки сразу на тебе женюсь. Чтоб уже не осталось никаких сомнений, – принялся паниковать Дементьев.

– Не надо таких жертв. Сомнения будут всегда. Я согласна, – успокоила его я и подумала вдруг, что я счастлива. Счастлива прямо сейчас, хотя никак не могла этого ожидать и никто ничего мне не обещал. Наш с Максимом роман был как прекрасная книга, которую мы собирались вместе писать. Значит, надо принимать все как есть, не ломая голову о том, чего принесет мне завтрашний день.

Эпилог

Я переехала к нему через неделю. Один переезд равен двум пожарам, даже если это переезд молодой, не обремененной богатством женщины с ребенком. Перед этим я все же доехала до его коттеджного поселка, затерянного в стороне от Новорижского шоссе. Я плутала по лесным дорогам, пытаясь одновременно разобраться в карте и заткнуть недовольный орущий ротик моего сына бутылкой с соком. Я страшно волновалась, мне казалось, от этой первой встречи зависит все мое будущее. Вдруг Дементьев сделает что-то такое, отчего Максимке станет больно или обидно. Вдруг я сразу пойму, что невозможно мое счастье без несчастья сына и мне придется между ними выбирать. Вдруг этот семнадцатилетний оболтус наотрез откажется меня признавать и устроит истерику. В моей голове роились самые страшные мысли, самые дикие сюжеты. Вплоть до того, что меня оттуда выгонят с бешеными собаками.

– Фамилия? – вежливо тормознули меня люди в до боли надоевшей мне форме охранников.

– Лапина, – ответила я, высунув голову из окна Пежо.

– К Дементьеву?

– Да.

– Проезжайте, – сухо и официально кивнул он. Я могла бы расстроиться, или даже рассказать себе, что это плохая примета, но я слишком много времени провела на таких же постах и слишком многим так же сухо и коротко отвечала, чтобы придать этому хоть какое-то значение. Я крутилась по узким улицам, отчерченным монолитными заборами из красного кирпича, пока не уперлась в тупик. И уж из тупика меня выруливал сам Дементьев, ни одного объяснения которого про то, как найти его дом внутри необъятного поселка, я не поняла.

– Долго поселок искала? – взволнованно спросил он, поглядывая на такого же настороженного моего малыша.

– Да нет, не очень. Вот, только в этой каменной крепости на лоне природы я запуталась, – щебетала я, думая, что наверно, это очень прикольно, приезжать сюда каждый день как домой. Вокруг особняки, особняки, особняки…. И еще дворцы. Ни одного сарая.

– Нравится? – проследил за моим взглядом Максим.

– В целом, да, – кивнула я и вышла из машины, которую поставила во дворе его дома. Дом. Я никогда не вкладывала в это слово его природного смысла. Дом для меня был местом, куда я возвращалась, где ела, спала и стирала вещи ребенку. Всегда квартира в обшарпанной городской коробке и никогда не сам дом с фундаментом, крышей, окнами из стеклопакетов и кирпичной кладкой стен.

– А как зовут этого принца? – присел на корточки перед остолбеневшим сынком Дементьев. Тут я словно парализовалась. Я как-то давно забыла о том, что они тезки, и замерла, пытаясь понять, как на этот интересный факт отреагирует Дементьев. И пока я стояла в мозговом зависании, сынок подумал-подумал, да и ответил сам.

– Максим Максимыч, – важно и с достоинством произнес мой метровый король, и принялся что-то доставать из своих многочисленных джинсовых карманов.

– Как-как? – чуть не поперхнулся Дементьев.

– Максим Максимыч, – повторила я, глядя в его глаза.

– А что, моего предшественника звали Максимом?

– Да нет, – пожала плечами я.

– А как же так получилось? – изумился мой Максим.

– Вот как-то так, – произнесла я свою любимую фразу на сложные случаи и принялась наблюдать. Максим Дементьев смотрел на Максима Лапина и с напряжением, отдающимся в каждую морщину лба, о чем-то думал. Затем наклонился и спросил:

– Хочешь на ручки? – мой мальчик оглядел его пижонское кашемировое пальто, посмотрел зачем-то на свои ботиночки, и ответил.

– Можно.

– Спасибо, – поблагодарил его Максим – старший, и поднял вверх. А у меня отлегло от сердца.

Я не знаю, какие у них будут отношения дальше, но пока они с интересом наблюдают друг за другом и даже немного играют по вечерам. Если только Максим – старший не устал. А его сынок, длинноногий худющий подросток с оторванным от земли выражением лица поздоровался со мной, спустившись с вершин Интернета.

– Славик.

– Лара.

– Тоже адвокат?

– Ага.

– Круто. Ну-ну, – и ушел дальше в свой виртуальный полет. Я бы, может, и попробовала наладить с ним отношения, но у меня практически не было для этого точек пересечения. Его интересовала Аська и порносайты, меня Дементьев и уголовно-процессуальный кодекс. Когда за завтраком мы пытались поделиться друг с другом мнением о чем-то, это выглядело в высшей степени странно.

– Ты представляешь, я все-таки отмазала одного финансиста от срока. Закон – чудесная вещь!

– Да, я тоже удачно скачал полтора гигабайта обновлений. Оптическое волокно – это прорыв!

Поначалу еще как-то боялась бытовых трудностей, после того, как прошлась по дому, поняла – их не будет. Три туалета, душевая кабина для тех, кто не поместился в двух ванных, стиральная, посудомоечная и какая хочешь машина. Каждому по комнате, потому что дом строился для большой семьи, а не для нас – обломков не сложившихся отношений.

– Ну как? – не без удовольствия спрашивал меня Макс, каждый раз тыкая в какой-нибудь особенный изыск. – Видишь, здесь специально делали выемку для аквариума.

– Да-а. Обалдеть, – старательно выражала восторг я, потому что нельзя рассчитывать на любовь человека, которого ты не умеешь хвалить. Хотя рыбы, плавающие в тишине вмонтированной в стену стеклянной банки, меня не слишком трогали. Гораздо сильнее меня волновали все более частые и обиженные звонки подруг. Они требовали фуршета. Они считали, что давно уже пора было уже раскрывать страшную тайну и знакомить моего «нового» со всеми ними.

Для этого было решено устроить в его чудесном доме вечеринку. Сабантуй, хозяйкой которого стану я, чтобы всем была ясна серьезность наших намерений. Я обзвонила подруг, попыталась заставить их приехать своим ходом, отмазываясь тем, что мне и так с вечеринкой будет хлопот полон рот.

– Переживет твой рот, – отрезала Алина и потребовала автомобильный транспорт.

– Это разбой, – попыталась возмутиться я, но и Дашка с Марго корыстно присоединились к Алине, поэтому я повздыхала – повздыхала и решила отметить тогда скопом сразу все летние даты. То есть, не все, конечно, столько водки нам было не выпить, но уж день моего рождения с официальной помолвкой (так настоял именовать мероприятие Дементьев) мы уж точно могли совместить. Пусть сразу раскошеливаются на подарки.

– Шантаж, – возбухнул народ.

– А на Дементьева посмотреть хотите? – переспросила я.

– Давно, – кивнули все.

– То-то, – усмехнулась я. И вот настал долгожданный день, когда я, получив с утра весьма лестные мне ласки, поцелуи, объятья и кольцо с пятью изумрудами в обрамлении небольших (но приятных) бриллиантов, я поехала за девками в город. Кольцо искрилось на моем пальце, как орден за взятие Берлина, поэтому настроение было хоть куда.

– Что за колечко, – алчно вцепилась в мою руку Марго.

– Подарок, – состроила я противно-приторную мину.

– Тю-тю-тю, – передразнила меня Алька и принялась делать вид, что ей все по барабану. Но трудно делать этот вид в дорогом коттеджном поселке на Новориге. Даже и у меня бы не получилось, поэтому мои куры ходили и ахали, разглядывая участок, дом, баню и клумбу около бани, не замечая при этом самого главного клада. Дементьева. Он стоял, дезориентированный их поведением и не знал, что сказать.

– А вот и Даша, – сделала я лицо Снегурочки, докричавшейся, наконец, до Деда Мороза.

– Это вы? Как же, как же, помню, – дал в голос легкое восхищение Максим. Дашка насупилась и подозрительно посмотрела на меня.

– Что ты ему про меня наплела?

– Ничего кроме правды, – успокоила ее я.

– Ага. Приехали. Я всей правды о себе даже себе самой не рассказываю. Впрочем, рада снова вас видеть, – все же сочла нужным улыбнуться она, а я загрустила, вдруг вспомнив все наши вечеринки. Интересно, с чего я решила, что в этот памятный день подруги решат вести себя прилично?

– Маргарита, – присела в книксене Марго. – Где у вас тут наливают честным женщинам?

– Интересно, с какой поры ты стала честной? – ляпнула я и мы расхохотались. Дементьев вдруг тоже улыбнулся и густо покраснел.

– Ой, какая прелесть. Ларка, расскажи, где ты таких берешь? Алина, будем знакомы, – подала Аля лапку с длинными коготками.

– Очень приятно, – ответил Макс и на ушко спросил меня.

– Что нам лучше всего им предложить?

– Нам можно предложить все, – выдала Аля и, зазывно помахивая бедрами, прошла в дом. Я засмеялась и пошла за ней. Через час общий градус поднялся, а состав гостей увеличился на несколько друзей Максима, а также на пристально разглядывающих меня жен этих самых друзей.

– Она у тебя никогда не уводила мужчин? – поинтересовался Максим, который испуганно смотрел на вышедшую на охоту Алину и при этом как-то пытался заставить всех нас пить шампанское, в то время как мы, опытные боевые подруги, и его гости-друзья сразу легко и навсегда перешли на текилу, коньяк и виски.

– Дай подумать. Нет. И не вспомню. Эка ты хватанул – никогда. Мы дружим сто лет, мало ли сколько было у нас мужчин.

– Ты шутишь, – испуганно переспросил он.

– Нет-нет. Ты у меня – второй, – паясничала я. – Честно – честно. А как же иначе?

– Дамы, у вас нолито? – вел перекличку Жорка, которого Дарья в кои-то веки зачем-то притащила с собой. Я все прикидывала, куда я его положу через те полчаса, которые ему всегда нужны для того, чтобы из человека разумного превратиться в скотину бессловесную.

– Наливай! Выпьем за Ларочку и Максима. Пусть они будут жить долго и счастливо, – вдруг выкрикнул какой-то незнакомый мне мужик балагуристого вида. Я с благодарностью посмотрела на него, тем более что это был чуть ли не единственный приличный тост за все время. Потому что потом пошли пьяные разговоры безо всяких упоминаний повода встречи. Дарья, грустно уложив спать Жорика, поведала нам, что они приняли решение все-таки построить настоящую семью и забрать ребенка от мамы с папой к себе.

– Ты уверена, что это хорошая идея? – переспросила я. Дашка с сомнением посмотрела на пьяного Жорку.

– Не очень. Но ведь надо же что-то менять.

– Но твоя жизнь необратимо изменится! – пыталась увещевать ее Марго.

– Ну, останутся мои Египты, – отмахнулась от Марго как от комара пьяная Дашута. – Лучше расскажи о себе. Как там твой мужик?

– Ты знаешь, определенно лучше баб, – расхохоталась раскрепощенная вискарем Марго.

– А не затопить ли нам баньку? – вмешалась Алина.

– Зачем? – не поняла я.

– Ну как. Куча красивых мужчин. И женщин. И все будут голые. Рай! – пояснила она. Мы с ней согласились. Я подошла к Дементьеву и порадовала его нашей идеей.

– Ни в коем случае! – зашептал он.

– Банька? Прекрасная мысль, – вмешался в дело балагуристый мужик Николай и Максим замолчал.

– Тебе тоже лучше перейти на что-то покрепче. Чтобы не расстраиваться, – шепнула я Максу и подала бокал. Он посмотрел на меня, потом проговорил что-то типа «А, ладно, давай!» и выпил. Дальнейшее я помню смутно, в одном уверена точно, назвать происходящее днем рождения или, тем более, помолвкой никак нельзя. В баню отправились все, даже юный Масимов сынок Славик в пубертатном, возбуждаемом от одного вида девушки в простыне, возрасте. Поначалу замотались белыми простынями и пили только между заходами в парную. Потом пили уже в парной, не закрывая дверь, чтобы не было слишком жарко. Причем именно Дементьев, мой ангел небесный, сказал мне:

– Иди, Ларчик, выпей там. Нам тут надо поговорить с Колей. И дверь не закрывай, что-то тут жарко. – И я не уверена, что он понимал, что мы были в парной.

– Ларка, скорей. Там Алька мужиков на стриптиз разводит, – принеслась с горящими глазами Дарья. Я помчалась за ней. В предбаннике под невесть откуда взявшийся канкан пьяные дружки Макса вместе с пунцовым, но радостным Славиком, видимо впервые выпившим в обществе папиных друзей, стаскивали с себя майки. Мои подруги при поддержке (что невероятно по определению) жен друзей Макса улюлюкали и стучали ладонями по коленам.

– Ну что это! Майки! Что мы там не видели! Снимайте все! – потребовала Аля. Кажется, действительно кто-то из мужиков разделся совсем. Все вошли в раж. Даже Дементьев, который неизвестно когда пришел, пьяно кричал Славику:

– Сына, покажи тетям стриптиз! – От такого позора я решила предоставить вечеринке течь самой по себе и ушла к своему сыну трезветь. Я смотрела на его ангельское личико, радуясь, что ему пока не придет в голову показывать кому-то стриптиз. Не помню, сколько прошло времени, когда дверь детской приоткрылась и ко мне вошел помятый и взлохмаченный Дементьев.

– Ты здесь?

– Я почти сплю, – заплетающимся языком пояснила я.

– Я тоже. Пойдем спать вместе? – предложил он.

– Пойдем, – сверх меры размахнувшись головой кивнула я.

– Дай-ка я поцелую сына, – он пьяно наклонился и чмокнул Максимку в щечку.

– Сына? – замерла я.

– А что ж? Зря, что ли, ему Бог дал мое отчество? – повернулся он ко мне.

– Это вообще-то я ему его дала, – возмутилась я.

– Вот и хорошо. А теперь пошли баиньки. Топ-топ. Топ-топ.

– Я умею ходить. Просто как-то пол у тебя неровный, – обратила вдруг внимание я.

Наутро хорошей новостью была только одна. На работу в воскресенье можно было не идти. Все остальное было плохо и болело. Головы требовали аспирина, зубы пасты, легкие воздуха, а душа – отдыха от отдыха.

– Слава Богу, что день рожденья бывает только раз в году, – простонал Максим, когда мы с ним, матерясь, пытались добраться до кухни. Там, как ни в чем не бывало, сидел Николай, похожий на свеженький огурчик и с удовольствием рассматривал нас.

– Плохо?

– Хорошо, – нагрубила я и попыталась вспомнить, где у нас аптечка.

– Максим, где ты взял такую прекрасную женщину? – вдруг спросил Николай.

– А тебе зачем? – хмуро огрызнулся Макс. – Где взял, там больше нет.

– Ну, а все-таки?

– У стен одного иностранного посольства. Только можешь не искать. Таких больше нет.

– А ты – наш человек, – радостно добавил Николай, взглянув на меня, и пошел, насвистывая, в сад. Я огляделась. Надо же, еще три года назад я квасила в том же обществе подруг и мечтала о том, чтобы встретить прекрасного принца. Какой же сложной тропой привела меня судьба в этот дом, к этому мужчине и к этому счастью. И совершенно неизвестно, куда моя тропа поведет меня дальше. Но сейчас, здесь, по широкой дубовой лесенке спрыгивает на одной ножке вниз мой сын Максим, а его подхватывает на руки другой мой Максим и говорит ему «Доброе утро, сынок». А тот хохочет от удовольствия и просит еще и еще подбросить его до потолка, доверяя крепким и надежным мужским рукам, также как им готова доверять и я.

Конец

Лето 2005 года

Content

Татьяна Веденская
Девушка с амбициями

Фигура первая Вход – рубль. Выход – два

Глава 1 Большая четверка

Глава 2 На чужом горе…

Глава 3 Свое счастье…

Глава 4 Не построишь

Глава 5 Что делать и кто виноват

Глава 6 Пристегните ремни, турбулентность

Глава 7 Лучший мой подарочек

Фигура вторая Пейнтбол

Глава 1 Вечный двигатель

Глава 2 Большие надежды

Глава 3 Гонки на вышибание

Глава 4 И на асфальте растут цветы

Глава 5 За что боролись, на то и напоролись

Глава 6 На круги своя

Фигура третья Иголка в стоге сена

Глава 1 На старте всегда тесновато

Глава 2 Шиворот-навыворот и задом наперед

Глава 3 Хорошо хоть, что я не хирург

Глава 4 Уже почти на луне, по крайней мере, на орбите

Глава 5 Мы рождены, чтоб сказку сделать былью

Глава 6 Последний бой – он трудный самый

Глава 7 Лазурь и бескрайняя синь, и вода моего океана

Эпилог