Александр Волков

Зорро

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Росендо умирал, умирал медленно и мучительно. Темная лихорадочная хворь неведомыми путями проникла в его сильное, закаленное ветрами и солнцем тело и теперь терзала свое новое обиталище круглые сутки, обращая мышцы в вялые растрепанные веревки и воспламеняя узловатые суставы тугим утробным жаром. Росендо шумно дышал, обливался липким потом, скрипел зубами, но, когда старая индеанка Хачита подносила к его потрескавшимся губам деревянный ковш с прохладным пульке, приподнимался на локтях, отпивал глоток-другой и вновь откидывался на высокий твердый валик в изголовье постели. Валик напоминал ему конское седло, и, упираясь в него затылком, Росендо вспоминал вой койотов в прохладной, густо окропленной звездами тьме, крики ночных птиц, гремучий шелест змеи в переплетении древесных корней, густой низкий рык ягуара и сухой хруст скорпиона, прижатого к задубевшему от пота пончо кобурой револьвера. Впрочем, в те времена, ночуя на окраине леса, Росендо вынимал револьвер, трехствольный «дерринджер», тупорылый и тяжелый, как булыжник, и клал его под седло со стороны правой руки. И это не было излишней предосторожностью: гринго, переплывшие Ориноко на широких крупах своих раскормленных першеронов, привели за собой банды переметнувшихся апачей. Они могли не только отыскать одинокого всадника по запаху конского пота, но и так неслышно подкрасться к нему, что тот не успевал даже вскрикнуть, прежде чем оказывался там, где ему не нужно было уже ни о чем беспокоиться, — все прочее доделывали койоты, стервятники, крупные лесные муравьи и ливни, после которых не оставалось ничего, кроме голого черепа с провалами глазниц да грудной клетки, оплетенной змеистыми побегами вьюнков. Но святой Георгий, покровитель воинов, хранил Росендо от ножа, стрелы и томагавка апачей, и даже когда смерть в ночи подбиралась к нему совсем близко, внезапно будил спящего легким шорохом или вздохом, и тогда коварный враг оставался лежать на земле, глядя на звезды прозрачными мертвыми очами.

Но теперешний враг подкрался так тихо и напал так внезапно, что Росендо даже не успел приготовиться к отражению атаки; его тело внезапно оцепенело, когда он объезжал верхом маисовые поля. Яркое полуденное солнце вмиг затопила жаркая тьма, а когда всадник очнулся, то увидел у своего виска завитки щетины на конских бабках и почувствовал, что его рука, обмотанная поводом наборной уздечки, одеревенела до самого плеча. Он лежал, откинувшись навзничь между копытами своего коня, и умное благородное животное ударами хвоста отгоняло гудящих слепней от окаменевшего лица хозяина.

Пеоны подобрали дона Росендо на закате, когда солнце уже наполовину скрылось за пологими скатами далеких холмов, укрыв коня и его хозяина лапчатыми тенями опунций. Конь был неподвижен, а Росендо слегка покачивался, стоя на коленях и держась рукой за вороненое, стертое до тусклого блеска стремя. Заслышав приближающиеся шаги, он потянулся к кобуре, вынул револьвер, но тут силы вновь оставили его, и все семь пуль, выпущенные со скоростью треска цикады, лишь взбили пыль между конскими копытами и оставили на сухой земле аккуратный дырчатый венчик, похожий на отпечаток когтистой лапы.

С тех пор лихорадка уже не отпускала Росендо. Порой она становилась похожа на осклизлую медузу, заполнявшую все тело больного и внезапно облеплявшую своими жгучими щупальцами его могучее сердце, трепетавшее, как колибри, попавшее в липкие сети паука-птицееда. Росендо бился, выгибался, будто выброшенный волной дельфин, а Хачита прикладывала к его груди только что снятые, еще влажные от крови, шкурки опоссумов и подносила к губам деревянную плошку с прохладным травяным настоем. Боль отступала, медуза втягивала щупальца, и сердце вновь начинало с ровным глухим стуком гонять по телу больного гнилую липкую кровь, от которой Росендо все время подташнивало, а глаза как будто заволакивало пленкой из мутного бычьего пузыря.

На исходе пятого дня дверь спальни тихо скрипнула, и в сумеречном от густых штор проеме возник Тилькуате, или Черная Змея, муж Хачиты.

— Зря стараешься, — приглушенным голосом прогудел он, не переступая порога. — Пока дон Росендо сидел в таверне Мигеля Карреры, какой-то негодяй втер в его седло сок кураре, ядовитые пары проникли в кровь, и теперь отрава переливается по жилам нашего господина и заставляет обмирать его сердце…

— Что я слышу, Тилькуате? — слабо простонал больной. — Так-то ты выполняешь мой приказ не называть меня господином? Ты такой же человек, как и я, и у нас обоих только один господин — Верховное Существо, Мудрейший Вселенский Разум, перед которым мы все равны!

— Да, господин, слушаюсь, — покорно кивнул Тилькуате, — мы все равны, все…

С этими словами старый индеец отступил от порога, прикрыл за собой дверь и только тогда чуть слышно прошептал:

— Не знаю, где оно сидит, это твое Верховное Существо, но знаю, что мы все равны перед ядом кураре, стаей голодных пираний, кольтом Манеко Уриарте и великим Уицилопочтли, которому поклонялись мои предки, владевшие этими землями.

— Великий Уицилопочтли спасет тебя, — продолжал бормотать Тилькуате, спускаясь по скрипучим ступеням, — но ему нужна кровь, живая кровь из сердца врага, и он ее получит, скоро получит.

Второй раз Тилькуате возник на пороге спальни после заката солнца, падавшего за обожженные зноем холмы столь стремительно, что в доме едва успевали зажечь пеньковые фитили масляных плошек. Дон Росендо лежал на смятой простыне, закрыв глаза и широко раскинув руки, а Хачита обтирала его исхудавшее жилистое тело мягкой беличьей шкуркой, смоченной в слабом уксусе.

— Надо приложить к его вискам олений глаз, а потом надрезать вены и выпустить дурную кровь, — пробормотала она, не поворачивая головы.

— Для этого надо сперва убить оленя, — заметил Тилькуате.

— Ты что, так стар, что уже не можешь этого сделать? — спросила Хачита.

— Могу, — сказал Тилькуате.

— Тогда чего ты ждешь? Иди.

— Я жду, когда олени пойдут на водопой, — объяснил старый индеец.

— Но ты должен быть там прежде, чем они приблизятся, иначе спугнешь.

— Ты права, — согласился Тилькуате, — я иду.

Старик бесшумно отступил в тень, дверь спальни медленно затворилась за ним, и вскоре Хачита услыхала, как взвизгнули ржавые петли ворот и как редко и лениво забрехал койот, разбуженный частым мерным топотом конских копыт по выжженной дороге.

Вскоре на главную площадь Комалы неторопливым и почти неслышным шагом въехал всадник в широких грубых штанах, сотканных из волокон агавы, и в короткой куртке из буйволовой кожи. Узкая чешуйчатая лента, в которой опытный глаз без труда узнал бы высушенную шкуру гремучей змеи, охватывала его низкий покатый лоб над выпуклыми валиками бровей и плотно прижимала к впалым вискам длинные прямые волосы. Талию всадника обвивал широкий красный пояс, а в ребра упиралась рукоятка ножа, выделанная из рога молодого оленя.

Всадник направил коня к широко распахнутым дверям таверны, но прежде чем спешиться, потянул на себя поводья и прислушался к шуму, доносящемуся из глубины тускло освещенного заведения.

— Роке, Висенте, Бачо, Годой, — чуть слышно прошептал он, свесившись с седла и вглядываясь в дымный маслянистый сумрак. — Четверых для этого дела вполне достаточно…

Всадник направил коня к крепкой бревенчатой коновязи, освещенной рваным пламенем смолистого факела, спешился, намотал конец уздечки на кованую скобу и неторопливым шагом направился к широким ступеням таверны, вытесанным из цельных дубовых колод.

Когда он вошел, за угловым столом у дальнего конца стойки шла игра, и потому четверо игроков не сразу обернулись на звук шагов нового посетителя. Один метал карты по столу, сухо потрескивая упругой новенькой колодой, а трое остальных не отрывали глаз от его быстрых смуглых пальцев. Тишь в таверне стояла такая, что треск разлетающихся карт казался перестрелкой повздоривших ковбоев.

Тилькуате — а это он вошел в таверну в столь поздний час — подождал немного и, когда игроки стали открывать сданные карты, вытащил из кармана штанов плоскую кожаную флягу, выдернул зубами пробку, запрокинул голову и сделал несколько длинных шумных глотков.

— Черт бы побрал этого пьяного индейца! — выругался один из игроков, бросая на стол пестрый карточный веер. — Испортил мне всю игру!

Игрок обернулся к вошедшему и стал медленно приподниматься со стула.

— Не заводись, Роке, — примирительно сказал банкомет, — просто тебе сегодня не идет карта, а старый Тилькуате здесь ни при чем…

— А я говорю: он колдун, и из-за него вся наша игра пойдет наперекос! — гнул свое Роке.

Пальцы его левой руки уже расстегнули тяжелую серебряную пряжку на животе и захлестнули свободный конец ремня вокруг правого запястья.

— Верно, старик, тебе, наверное, лучше убираться, Роке сегодня не в духе, — беззлобно проворчал третий игрок по имени Висенте.

— К своему сумасшедшему хозяину, — буркнул четвертый, Бачо. — Распустил вас на свою голову, так вы же его еще и отравили!

— А кто тебе сказал, что дона Росендо отравили? — сиплым нетвердым голосом спросил Тилькуате, уклоняясь от свистнувшей в воздухе пряжки ремня.

Впрочем, со стороны это выглядело так, словно старый индеец просто пошатнулся и отступил на полшага, чтобы не упасть, но тем не менее пряжка миновала его ровный, как лезвие мачете, пробор и звонко щелкнула по сапожному голенищу нападавшего.

— Так говорят в лавках, где закупает съестное ваш повар, — уклончиво ответил Бачо. — А в этих лавках бывает много народу, сам знаешь…

— Бачо, я не узнаю тебя! — воскликнул Роке, на миг забыв о своем промахе. — Ты опустился до того, что отвечаешь на вопросы этого старого пьянчуги, да и к тому же индейца, который на другой же день пропьет клочок земли, великодушно подаренный ему этим сумасшедшим Росендо!

— А может, он как раз и явился сюда, чтобы заложить единственное добро, упавшее на него будто с небес по воле этого тронутого? — раздался зычный голос из-за стойки бара.

Все обернулись. Хозяин заведения Мигель Каррера стоял за стойкой и концом перекинутого через плечо полотенца тщательно протирал высокий тонкостенный бокал на толстой приземистой ножке.

— Что ты делаешь? — нахмурился Роке.

Каррера ответил не сразу. Он выставил бокал против пламени коптящей плошки, потом подышал в него и опять поднес к свету.

— Посмотри — и увидишь, — спокойно сказал он.

— Я пока еще не слепой, — скрипнул зубами Роке, — и мне бы не хотелось видеть, как ты будешь поить эту краснокожую тварь!

— Я протираю бокал, — усмехнулся Каррера, — чтобы наполнить его, как только на стойке появится монета, и мне не важно, чьи пальцы ее выложат…

— Зато нам важно, — оборвал Роке. — Бачо, Годой, Висенте, так, ребята?

— Брось, Роке, оставь, не заводись, — вразнобой прогудели три голоса.

— В самом деле. Роке, — подхватил Каррера. — А если тебе не идет карта, возьми кий и погоняй шары, глядишь и успокоишься…

— Шары, говоришь? Ну что ж, можно и шары. — Роке шумно втянул ноздрями дымный воздух, взмахнул серебряной пряжкой, снял с запястья кожаную петлю и вновь обмотал ремень вокруг пояса.

— Вот так-то лучше, — сказал Мигель. — Для такого случая я даже могу поставить за стойку Розину и составить тебе компанию.

— Идет, — буркнул Роке. — А что ты ставишь на кон?

— Бутылку виски.

— В таком случае я ставлю краснокожего, — усмехнулся Роке, застегивая пряжку на плоском мускулистом животе. — Проиграешь — он мой! И твое виски тоже!

— Согласен, — сказал Мигель. — Ведь ты сегодня продулся в пух, а в долг я не играю.

Сказав эти слова, Мигель обернулся, поставил на полку протертый до блеска бокал, неспешно прошел вдоль стойки, поднял широкую полированную доску, преграждавшую путь в его владения слишком ретивым или слишком пьяным посетителям, и шагнул в зал. Бильярд стоял слева от стойки, так что расстояние между ним и стенкой чуть превышало длину кия. Подойдя к столу, туго обтянутому серым от сигарного пепла сукном, Мигель навалился на борт, чиркнул спичкой и по очереди обнес огнем фитили всех пяти коптилок, приклепанных к бочарному обручу, свисавшему с низкого бревенчатого потолка на массивных цепях.

Игроки забыли про карты и с трех сторон обступили массивный бильярдный стол. Роке согнал шары в пирамидку, Мигель натер мелом кожаный пятачок кия, выставил красный боек, примерился, ударил, и шары с глухим стуком раскатились по бортам.

— Не жаль тебе краснокожего, — усмехнулся Роке, высматривая самый верный шар, — совсем не жаль…

— Просто я не хочу тебя расстраивать, — сказал Мигель. — Вы все работаете на Манеко Уриарте, а он, насколько я знаю, бывает довольно крут…

— Да, случается, — пробормотал Роке, легким щелчком посылая шар в угловую лузу.

— Один-ноль, — сказал Бачо, вынув шар из сетки и бросив его на полочку.

— Одного не могу понять, — продолжал Мигель, — что ты будешь делать с этим старым пьянчугой, когда он тебе достанется?

— Для начала дам ему как следует проспаться, — буркнул Роке, загоняя второй шар.

— Два-ноль, — сказал Бачо.

Годой и Висенте молча наблюдали за игрой, пыхтя сигарами и стряхивая под ноги пепел. И лишь Тилькуате все так же стоял посреди зала, слегка покачиваясь и глядя перед собой неподвижным и словно остекленевшим от выпитого взглядом.

После шестого шара Роке дал промах, и в игру вступил кий Мигеля. Тот лихим щелчком отправил два шара по угловым лузам, но на третьем дал осечку, и Роке сильным ударом от двух бортов положил недобитый шар в боковую лузу. До выигрыша ему оставался всего один точный удар.

— Сейчас я приведу в чувство этого потомка Монтесумы, — процедил он сквозь зубы. — А то как чуть выпьют, так начинают болтать: это наши исконные земли, здесь могилы наших предков… Думают, никто из белых не понимает их птичьего языка. Как бы не так, моя нянька учила меня говорить на языке нагуа, и с тех пор я еще кое-что помню…

С этими словами он с треском вогнал победный шар и, бросив кий поперек стола, небрежно бросил:

— Партия.

— Что ж, ты сегодня в ударе, — вздохнул Мигель. — Краснокожий твой.

И тут только до старика индейца как будто дошло, что все происходящее имеет к нему самое непосредственное отношение. Он обратил к игрокам длинное горбоносое лицо, изрезанное глубокими морщинами, беспокойно завертел головой и в конце концов остановил свой блестящий взгляд на победителе, точнее, на тяжелой серебряной пряжке его кожаного ремня.

— Куда ты смотришь, Черная Змея? — вкрадчивым и даже ласковым голосом заговорил Роке, направляясь к индейцу. — Боишься, что я опять буду тебя бить, глупый ты человек? Битье портит человека, делает его ни на что не годным калекой, а на кой черт мне сдался калека, да еще такой старый, как ты? Ты теперь мой, а я привык беречь свои вещи, и оттого они у меня всегда в исправности: конь, кинжал, кольт, кнут…

Он ловким небрежным жестом выхватил из петли на штанине рукоятку с тяжелым набалдашником, раздался звонкий сухой щелчок бича, и пустая кожаная фляга, которую Тилькуате все еще держал в руке, с дробным стуком покатилась по половицам.

— Да никак она у тебя пуста, приятель! — воскликнул Роке, насмешливым взглядом проводив фляжку до места ее окончательной остановки. — Это не дело! Розина!

— Я здесь. Роке! Чего ты хочешь? — томным, тягучим, как мед, голосом отозвалась из-за стойки черноглазая мулатка с покатыми плечами и упругим бюстом, двумя холмами выпиравшим из низкого выреза блузки.

— Мой друг Тилькуате хочет пить! — заявил Роке, подойдя к индейцу и стиснув его локоть жесткими сильными пальцами. — Он буквально сходит с ума от жажды!

И он стал слегка подталкивать старика к стойке бара.

— Ты что, выиграл его, чтобы упоить до смерти? — спросил Мигель, по-прежнему стоя у бильярдного стола и внимательно наблюдая за этой сценой.

— Не беспокойся, Мигель! Черная Змея еще переживет всех нас! — усмехнулся Роке, усаживая старика на высокий табурет и подвигая к нему стакан, на две трети наполненный неразбавленным виски.

— Если ты не пристрелишь его под горячую руку, — едва слышно буркнул Бачо, все еще недовольный тем, что Роке прервал карточную игру как раз в тот момент, когда ему пошла карта.

— Заткнись, придурок! — огрызнулся Роке через плечо. — Я в отличие от тебя никогда не трачу пули по пустякам и прекрасно знаю, когда надо стрелять, а когда можно чуток повременить!

— Да уж, Роке! Это уж точно! — вразнобой забормотали Висенте и Годой, несколько удивленные той переменой, которая внезапно случилась с их приятелем. Только что готов был прибить этого краснокожего, как бездомного пса, а теперь сидит с ним в обнимку, поит его виски.

Стакан Тилькуате опустел, но Роке тут же сделал знак Розине, и она вновь наполнила его и придвинула к старику, смотревшему перед собой тяжелым, совершенно безучастным взглядом.

— Росендо, наверное, совсем худо, вот он и тоскует, — прошептала мулатка, когда Роке как бы невзначай погладил ее гладкое плечо и скользнул пальцами в жаркую ложбинку между ее упругими грудями.

— Олени идут на водопой, — мертвым деревянным голосом проскрипел старик, обхватывая придвинутый стакан жилистой ладонью, — ягуар стережет над тропой.

— О, вы слышите! — воскликнул Роке, обращаясь на этот раз ко всем присутствующим, — горе настолько потрясло моего друга Черную Змею, что он даже заговорил в рифму! Олени идут на водопой, ягуар стережет над тропой — так, приятель?

— Так, — коротко, как стук пустой жестянки, брякнул голос индейца.

— А сейчас Розина принесет гитару, и ты споешь нам про своих великих предков, сокрывших в этих горах и озерах несметные сокровища, остатки клада Монтесумы! — весело закричал Роке. — Розина, гитару!

Мулатка прошла в конец стойки, откинула редкую камышовую циновку, прикрывавшую дверной проем, и вскоре вернулась, сжимая в ладони гриф гитары, перевязанный алым шелковым бантом. Поравнявшись с Роке, Розина передала ему гитару через стойку, а тот перебросил ее в услужливо подставленные руки Висенте.

— Давай, малыш, ударь по струнам, у тебя это чудно выходит! — воскликнул Роке. — А ты, старик, заводи свою унылую песню на вашем птичьем языке, которым так сладко убаюкивала меня моя нянька. Начинай!

Висенте твердыми ногтями выбил дробь на исцарапанном лакированном корпусе инструмента, взял несколько стройных аккордов и пару раз пробежал по грифу быстрыми уверенными пальцами. Тилькуате прислушался к звукам, опустил голову, словно вбирая их в себя, и вдруг выпрямился, запрокинул лицо к низкому закопченному потолку и, напружинив острый кадык, испустил долгий заливистый вопль, от которого затрепетали и погасли огоньки коптилок над бильярдным столом, а кони, привязанные к коновязи при входе в таверну, беспокойно заржали и забили копытами по земле. Когда эхо этого безумного клича наконец замерло, пометавшись между лесистыми холмами, со всех сторон обступавшими Комалу, Роке звонко хлопнул в ладоши, Висенте ударил по струнам, и Тилькуате, чуть склонив голову в сторону гитары, низким голосом пропел тягучую неразборчивую фразу, в которой все, кроме Роке, разобрали только одно слово «Монтесума».

— И охота тебе в сотый раз слушать этот индейский бред, — угрюмо пробурчал Мигель Каррера. — Всем известно, что их хваленый царек Монтесума был трусом и предателем, а сплетням про его безумные сокровища, якобы затопленные в каких-то местных озерах, сейчас не верят даже десятилетние мальчишки.

— Мигель прав, — подхватил Бачо, — индейцы передают эту сказку из поколения в поколение уже лет двести, но никто из тех, кто поверил в нее и кинулся на поиски, не нашел ни черта, кроме лихорадки или змеиного укуса…

— Индейцы нарочно сочинили эту легенду, чтобы губить доверчивых кладоискателей, — громко, почти перекрыв голос певца, заявил Годой.

— Может быть, все может быть, — прошептал Роке, покачиваясь на высоком табурете в такт песне Тилькуате и не сводя пристального взгляда с каменного лица индейца. — Слышал, они тебе не верят, — заявил он, когда старик умолк.

Тилькуате молча поднял стакан над стойкой и влил в себя остатки виски.

— Они говорят, что вы, краснокожие бестии, кормите нас, белых, баснями, — продолжал Роке, подвигая Розине пустой стакан и делая ногтем отметку на его захватанной грани.

— Пусть думают, что хотят, — сказал Тилькуате, потухшими глазами глядя на льющееся в его стакан виски.

— Но неужто тебе плевать на то, что белые будут считать вас болтунами и пустозвонами? — поинтересовался Роке, наклоняясь к старику и подвигая к нему стакан.

— У белых жадные уши, — сказал Тилькуате, — они не слышат в наших песнях ничего, кроме слова «золото».

— Ты хочешь сказать, что весь этот бред про оленей и ягуаров тоже что-то значит? — спросил Роке.

— Бред ничего не значит, — тупо пробормотал Тилькуате, склоняясь над своим стаканом, — а если что-то что-то значит, то значит, это не бред…

— Вы слышали? — усмехнулся Роке, оглядываясь на присутствующих. — Смех, да и только

— Смех, да не только, — негромко протянул Мигель, не сводя глаз с индейца. — Одно из двух: либо старик полный идиот, либо он умнее всех нас вместе взятых…

— Уши не слышат, глаза не видят, ослепленные сверканием золота, — продолжал Тилькуате, — пустые, жадные, выпученные глаза белых — о-хо-хо!

Старый индеец захохотал скрипучим деревянным смехом, покачнулся и едва не рухнул под стойку вместе с табуретом.

— Но-но, потише! — оборвал Роке, подхватив его под локоть. — Не забывайся!

— Не верят! Говорят: сказки! сказки! — и-хи-хи!.. — Тилькуате обернулся к Роке и, глядя на игрока черными блестящими глазами, тонко захихикал ему в лицо.

— Тогда докажи, что это не вранье! — прошептал Роке, едва шевеля внезапно пересохшим языком и вновь передавая Розине опустевший стакан.

Та молча наклонила бутылку и стала лить виски, дробно стуча горлышком о стеклянный край. Когда стакан наполнился, Тилькуате протянул к нему руку и так крепко обхватил пальцами его грани, что стекло хрустнуло и виски прозрачной лужей разлилось по стойке.

— Так трескается человеческий череп в руке могучего Уицилопочтли, — сказал он, глядя перед собой тяжелым немигающим взглядом.

— О, да, конечно! Уицилопочтли велик и могуществен! — согласно закивал Роке, невольно холодея от предчувствия удачи. Клад, о котором упорно твердила стоустая человеческая молва, быть может, сам идет к нему в руки. Правда, он не один, вон кругом сколько народу: пять пар лишних ушей, глаз, загребущих рук, пять языков, которым ничего не стоит сболтнуть в порыве пьяной похвальбы: да знаете ли вы, кто перед вами?! Один из владельцев клада Монтесумы! И швырнуть на стойку бара драгоценный перстень или золотое ожерелье, переливающееся кровавыми каплями рубинов и колким лучистым блеском бриллиантов. Говорят, одна только корона Монтесумы несла на себе около тысячи камней и весила как новорожденный жеребенок. А с этими свидетелями, со всеми их ушами, глазами и длинными языками, придется как-то разобраться, потому что обычно Тилькуате молчалив, как камень, и второго такого случая можно и не дождаться.

Пока все эти мысли, перебивая и толкая друг друга, метались в воспаленном мозгу Роке, старый индеец рукавом кожаной куртки смахнул со стойки осколки стакана, слизнул повисшие на рукаве капли виски и, выудив из кармана замусоленный огрызок вонючей сигары, сполз с табурета. Тут и до остальных стало как будто доходить, что не совсем внятные речи Тилькуате — это не просто пьяный треп, и что на сей раз дело обстоит гораздо серьезнее, чем представлялось с самого начала. Первым вышел из столбняка Бачо; он быстро выхватил из кармана спичечный коробок, чиркнул по нему навощенной головкой и, когда брызнувшие искры угасли в прокуренном воздухе, бережно заслонил горящий язычок пламени ковшиком ладони и поднес его к растрепанному концу сигары индейца.

— Ты хороший старик, Черная Змея! — рявкнул он, хлопнув Тилькуате по плечу. — Не обижайся, что мы не сразу приняли тебя в свою компанию! Мы шутили, правда, ребята?

— Правда-правда! Мы шутили! — согласно загундосили Висенте и Годой.

— Безобидная шутка! Только дурак может обижаться на такое, — продолжал Бачо, обхватив Тилькуате за плечи и слегка подталкивая его к выходу, — а Черная Змея — умный старик!.. Хитрая бестия! Свой парень! Такому пальца в рот не клади! Так ведь, Тилькуате?..

Бачо захохотал, обнажив крепкие, бурые от табака зубы, и, оглянувшись через плечо, подмигнул остальным, не сводившим глаз с широкой, согнутой годами спины старого индейца.

— Олени идут на водопой, — пробормотал Тилькуате, переступив порог таверны и потянув носом прохладный ночной воздух. Затем он вдруг резко выпрямился, стряхнул руку Бачо со своего плеча и, спустившись по ступеням неслышными кошачьими шагами, слился с непроницаемой тьмой, со всех сторон обступавшей заведение Мигеля Карреры. Вскоре из темноты послышался тихий звон конских удил, звякнуло стремя, скрипнуло седло, стукнули копыта по утоптанной земле, и в желтом свете, падающем из дверного проема, возникла темная фигура всадника. Рубиновый кончик горящей сигары отбрасывал слабый кровавый отсвет на его грубое, изрезанное глубокими морщинами лицо.

— Когда мы будем приближаться к месту, вы закроете глаза повязками, — сказал Тилькуате неожиданно твердым, не терпящим возражений голосом. — Иначе блеск золота ослепит вас!

— Нам всем, я полагаю, случалось видеть золото, — ухмыльнулся Роке, выходя из таверны. — Не скажу за остальных, но мои глаза еще не испортились от его блеска…

— Раз! — коротко произнес Тилькуате. — Когда я скажу «три» — мы остановимся там, где кто-то из вас произнесет хоть слово! Ты понял меня?

— Я понял тебя, Черная Змея! — зло процедил Роке и, оглянувшись на остальных, вплотную подступивших к дверям заведения, коротко буркнул: — Молчать, сучьи дети! И делать все, что вам велят, ясно?

Его партнеры по картам молча закивали, и лишь Мигель Каррера чуть приоткрыл рот, но, заметив, как рука Роке легла на рукоятку револьвера, быстро шлепнул себя по губам тыльной стороной ладони.

— Тогда по коням! — сухо скомандовал Роке.

Не прошло и четверти часа, как группа из шести всадников неспешной рысцой выехала на окраину Комалы. К этому времени тучи немного разошлись, и луна, показываясь в просветах, озаряла окрестности бледным призрачным светом. Она словно сопровождала ночных путников, то уставя на них свой щербатый серебряный лик, то вновь смущенно скрывая его за рваной облачной вуалью. Но всадникам, по-видимому, не было никакого дела до этих ночных красот; как только поселок остался за песчаным бугром, поросшим колючками и чертополохом, передовой пустил коня в карьер и, слегка откинувшись назад, начал быстро отрываться от остальных. Те, впрочем, не стали дожидаться особой команды; плети защелкали по конским крупам, и вскоре группа всадников почти слилась в вытянутое пятно с рваными краями, быстрой тенью летящее над плотно утоптанной дорогой. Ее широкая, избитая колесами и копытами лента то спускалась плавными изгибами в глинистые низины, вырытые ветрами и дождливыми паводками, то прорубалась резкими зигзагами между отвесными скалами, вторящими стуку конских копыт сухим раскатистым эхом.

Когда каменное ущелье вновь сменилось равниной, густо покрытой колючей порослью кактусов всевозможных форм и размеров, свет луны внезапно погас, поглощенный огромной лиловой тучей, и в наступившей темноте отчетливо прозвучал голос старого индейца.

— Наденьте повязки! — торжественно и мерно произнес он. — Когда я прикажу снять их, вы увидите такое, чего до вас не видел ни один белый человек со времен Эрнандо Кортеса и его головорезов!

— Он еще будет нам приказывать в этой темнотище! — чуть слышно проворчал Мигель Каррера.

— Два! — сухо и коротко бросил Тилькуате, и в тот же миг Каррера ощутил под подбородком круглый холодок револьверного дула.

Он досадливо скрипнул зубами, двумя пальцами осторожно отвел от кадыка револьверный ствол, а затем сорвал с головы шляпу, выдернул нож из-за пояса и с нарочитым треском стал спарывать с тульи широкую ленту из плотного черного шелка, чтобы завязать глаза. Вскоре к нему присоединились остальные. Когда вся эта возня затихла, Тилькуате раскурил потухший окурок сигары и, выпустив в сторону своих попутчиков струю едкого дыма, сказал:

— Идущий вослед дыму находит огонь!

«Воистину так!» — чуть не сорвалось с дрожащих от волнения уст Роке, но он вовремя сдержался и лишь в мыслях послал длинное многоступенчатое ругательство в сторону тлеющего кончика сигары. Черная лента плотно охватывала его лоб, но не спускалась ниже бровей, так что глаза Роке, уже привыкшие к темноте, отчетливо различали сгорбленный силуэт старого индейца, до пояса выступавший над черной игольчатой стеной из кактусов и колючек.

«Ни одной звезды, как назло! — подумал Роке, напряженно вглядываясь в плотный лиловый слой облаков. — Эту тропу я еще как-нибудь отыщу, а дальше?»

Тилькуате натянул поводья, лошадь под ним захрапела, стукнула копытами в песок и, развернувшись среди едва различимых в темноте стволов и толстых колючих лопастей кактусов, пошла по тропе, видимой, наверное, лишь глазам старого индейца. Рубиновый огонек сигары исчез из виду, и остальным всадникам пришлось невольно напрягать обоняние, чтобы уловить едкий запах табачного дыма и не сбиться с узкой тропки, петляющей между кактусами. Острые крепкие шипы и колючки царапали лбы, щеки, руки всадников, насквозь пробивали складки курток из буйволовой кожи, но люди, до предела распаленные мечтой о близком обогащении, казалось, не замечали этого и лишь время от времени резким движением стряхивали с лиц и ладоней выступившую кровь. При этом Роке то и дело задирал голову, стараясь поймать хоть малейший просвет между тучами, и, когда ему это удавалось, отмечал в своей памяти на миг вспыхнувшую в черной бездне звезду.

«Хитер, старый лис! — усмехался про себя Роке. — Но мы еще посмотрим, кто кого!» Мысль о том, чтобы избавиться от нежелательных компаньонов, жгла его темя, как раскаленное клеймо, которым выжигают тавро на воловьих шкурах; мозг под крышкой черепа был подобен выжженной пустыне, являющей глазам измученного путника потоки восхитительных миражей, где он, Роке, гордо восседал на золотом троне касика, а вокруг, среди груд золота и драгоценных камней, корчились в предсмертных муках его опрометчивые спутники. Думая об этом. Роке то и дело опускал руку за пазуху и, нашарив рубчатую рукоятку револьвера, гладил пальцем прохладный барабан, где крепко сидели семеро, как он говорил, его самых верных и надежных друзей с медными головками и надрезанными крест-накрест макушками. Такие пули по виду напоминали бутончики крошечных тюльпанов; попадая в лоб, они сносили полчерепа, а войдя в тело, распускались цветком и разворачивали внутренности подобно бычьему рогу.

Голова Роке была настолько одурманена этими восхитительными фантазиями, что его глаза не сразу обратили внимание на изменившийся вокруг путников пейзаж. Круглые колючие головы и мясистые листья на раздутых гигантскими бутылками стволах исчезли, уступив место стройным ребристым колоннам, вдвое, а порой и втрое превышавшим рост всадника. Струйки ветра тихими змейками посвистывали в их обрубленных вершинах, звезды крупными жемчужинами светились среди поредевших облаков, бросая на всадников густые полосы теней, порой сливавшихся в сплошной бархатный покров. Глянув на звезды, Роке успел отметить косо накренившийся зигзаг Скорпиона и даже представил себе янтарную каплю яда на шипе его изогнутого хвоста. Но в этот миг двигавшийся в трех шагах перед ним Тилькуате взмахнул рукой, в воздухе сверкнуло лезвие мачете, раздался влажный хруст мясистого ствола, и одна из вершинок внезапно рухнула, оросив лоб и веки Роке липким тягучим соком. Он потянулся к ленте, чтобы сорвать ее с головы и вытереть лоб, но тут его глаза обожгла такая резкая боль, словно ловкий погонщик щелкнул по ним концом сыромятного бича. Конь под Роке испуганно заржал, вскинул круп, едва не выкинув всадника из седла, но Роке кое-как удержался, плотно сжав коленями дрожащие лошадиные бока. Он уже ничего не видел, а только слышал хруст разрубаемых стволов, стоны своих спутников и злой храп лошадей, молотящих копытами по песку. Где-то во тьме, совсем рядом, грохнул револьверный выстрел, пуля обожгла щеку Роке, но следом в воздухе щелкнул кнут, и среди беспорядочного шума чуткое ухо ковбоя различило сухой шлепок упавшего на песок револьвера.

— Не стрелять, идиоты!.. — вскрикнул он, но тут чья-то рука жестко и властно зажала ему рот, а вслед за этим Роке услышал у самого уха тихий, но внятный шепот Тилькуате.

— Мой господин, кажется, хотел остаться один, — сказал старый индеец, чуть опалив шею ковбоя упавшим пеплом сигары.

— Да, хотел, — коротко ответил Роке, по привычке оборачивая на голос лицо с ослепшими глазами.

— Тогда за мной, господин!

Роке почувствовал, как Тилькуате выхватил повод из его ладони и как конь под ним с испуганного топтания перешел на ровную крупную рысь. Лошадь индейца скакала чуть впереди, ковбой слышал ее шумное дыхание. Он по-прежнему ничего не видел, но боль немного утихла, освободив место другим чувствам и впечатлениям; слух обострился и теперь различал сквозь стук восьми копыт глухой рокот далекого водопада, обветренная кожа на лице чутко отзывалась на быстрые касания и тонкие бесчисленные уколы придорожных ветвей, а когда эта пытка кончилась, Роке всей правой стороной своего тела ощутил нависающую над тропой скалу. Некоторое время Тилькуате скакал почти рядом с ним, но, когда его лошадь оторвалась и перешла на осторожный неторопливый шаг, ковбой догадался, что тропа сузилась до ширины одного всадника. Вскоре правое плечо Роке больно ударилось о выступ скалы, а когда он дернул повод влево, лошадь под ним оступилась, и ковбой услышал шорох камней, осыпающихся в пропасть по невидимому склону. Шум их падения не достиг его ушей, заглушенный мерным ревом воды, клокочущей на дне ущелья.

«Вода — это хорошо, — подумал Роке, — вода непременно куда-нибудь выведет, если только этот краснокожий не утащит меня к своему индейскому Вельзевулу, этому мерзкому каменному идолу Уицилопочтли!.. Выходит, если пойти вверх по реке и подняться по притоку, текущему с гор, непременно попадешь в это ущелье…»

— Мы почти у цели, мой господин, — вдруг услышал он голос Тилькуате в трех шагах впереди себя. — Ты и твои друзья не вняли голосу разума, и Уицилопочтли ослепил вас!

— При чем тут твой истукан! — сквозь зубы процедил Роке. — Ты сам нарочно заманил нас в заросли молочая и срубил несколько побегов, чтоб наши глаза выжгло брызнувшим соком!

— Если бы на ваших глазах были повязки, с ними не случилось бы этой беды, — спокойно возразил индеец.

— Но наши кони тоже ослепли, — проворчал Роке, — а они-то здесь совсем ни при чем! Ни одна лошадь не в состоянии запомнить дорогу, если она проехала по ней всего один раз.

— Ты прав, — сказал Тилькуате, — но лошади нам уже не нужны, дальше они не пройдут.

— Как это не пройдут? — воскликнул Роке. — А как же золото?.. Я что, потащу его на собственном горбу?!

— В мире нет коня, хребет которого мог бы вынести золото Монтесумы! — бросил Тилькуате. — Белые люди жадные, они грузят своих лошадей так, что у тех либо ломается позвоночник, либо они оступаются и срываются в пропасть! Так что я советую моему господину сойти на землю и следовать за мной!

— Советчик нашелся! — глухо проворчал Роке, соскакивая с седла и припадая спиной к скале. — Моя лошадь, как хочу, так и нагружаю, мне лучше знать, сколько она может вынести…

— Иди за мной, мой господин! — суровым голосом приказал старый индеец. — Старайся держаться ближе к скале, скоро тропа сузится до ширины твоей ступни.

Роке прижался спиной к шероховатому камню, широко раскинул руки и двинулся на голос, чутко ощупывая пальцами выступы и трещины на поверхности каменной стены, нависавшей над ним гигантской невидимой громадой. С каждым шагом рев водопада становился все ближе, и вскоре путникам уже приходилось изрядно напрягать свои глотки, чтобы перекричать его оглушительный грохот.

— Сейчас мы пойдем между летящей водой и незыблемой твердью, мой господин, — ночной цикадой звенел в ухе Роке голос Тилькуате. — С этого мига мы передаем наши жизни в крепкие руки Уицилопочтли!

— Передавай свою, а я со своей как-нибудь и сам управлюсь! — усмехнулся Роке, глубоко запуская пальцы в заросшую бархатным лишайником трещину и свободной рукой стирая со лба и щек мелкий водяной бисер. Теперь он всей кожей чувствовал, что плотная стена водопада низвергается в пропасть на расстоянии вытянутой руки, а когда тьма под его веками внезапно порозовела и расцвела лучистыми разноцветными вспышками, он понял, что над вершинами гор взошло солнце, обратившее падающую воду в каскад сверкающих бриллиантов, голубых топазов и нежно-зеленых изумрудов. Роке застонал от яркости этого видения, вытянул перед собой ладонь, но струя так сильно ударила его по пальцам, что едва не увлекла восторженного путника в грохочущую бездну. Он уже накренился вперед всем телом, ладонь скользнула по влажному осклизлому камню, в лицо ему пахнуло ледяной изморосью, Роке завис над лиловой тьмой, но в то же мгновенье рука Тилькуате ухватила ковбоя за пояс и сильным коротким рывком втащила в широкую каменную нишу, занавешенную от посторонних взоров плотной стеной падающей воды. Грохот водопада внезапно стих, словно провалившись куда-то под землю, и среди слабого, едва доносящегося из пропасти шума Роке услышал твердый голос старика индейца.

— Не пытайся промыть глаза водой, — сказал Тилькуате, — только хуже сделаешь.

Старик оказался прав; едва влага с пальцев проникла под веки, как глаза вновь обожгла резкая палящая боль.

— Сделай же что-нибудь! — едва сдерживая ярость, простонал Роке. — Я знаю, есть какие-то листья, их надо только немного пожевать и приложить к глазам…

— Есть листья, — влажным подземельным эхом отозвался голос старика.

Тилькуате взял Роке за руку, и они стали спускаться по широким невидимым ступеням. С каждым шагом вокруг становилось тише, и вскоре чуткий слух ковбоя улавливал лишь звон капель, падающих с высокого потолка.

— Где же твои листья? Я хочу видеть! Я должен видеть! — свистящим шепотом восклицал Роке, вертя головой по сторонам и раздувая тонкие ноздри, трепещущие, как у собаки, идущей по пахучему звериному следу.

— Нам некуда спешить, — отзывался из тьмы голос индейца, — золото не уйдет!

— Да-да, конечно, ты прав, — бормотал Роке. — Золото здесь, я чую его запах!..

— Запах золота?! — удивленно воскликнул Тилькуате. — И чем же оно пахнет?

— Чем пахнет золото?.. — тихо захохотал Роке, запрокинув голову. — Оно пахнет красивыми женщинами, ароматными сигарами, экипажами, стены которых обиты бархатом и шелком, нежным бельем с пенными облаками кружев, восхитительным виски, сообщающим легкость и изящество языку и мыслям, — тебе мало этого?..

— Ты прав, мой господин: хорошая сигара, стаканчик виски — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость…

Тилькуате остановился, и Роке услышал тихий шорох перетираемых листьев. Вскоре он сменился звуком жующих челюстей, и Роке понял, что индеец готовит снадобье для его обожженных глаз. «Давай-давай, скорее!.. — нетерпеливо думал он. — Исцели меня, а дальше я уж сам о себе позабочусь, да и о тебе тоже!»

— Неужели здесь так мало золота, — вслух сказал Роке, — что к старости мне едва хватит его на курево и выпивку…

— Сейчас мой господин сам увидит, насколько его хватит, — пробормотал Тилькуате. — Иди за мной!

— Ты хитрая индейская лиса! — буркнул Роке. — Называешь меня господином, а сам командуешь мной, словно бараном, которого ведут под нож!

— Господин шутит, — сухо усмехнулся Тилькуате. — Стоило мне тащить его в такую даль, чтобы прикончить, когда я мог запросто сбросить его в пропасть, не так ли?..

— Да, ты прав, — сказал Роке, почувствовав на воспаленных веках осторожное прикосновение теплых влажных лепешек. Боль мгновенно прошла, и обрадованный этим Роке не сразу почувствовал, как Тилькуате завел его руки за спину и стянул запястья кожаным ремнем. Он попробовал высвободить руки, но индеец ребром ладони ударил его под колени, а когда Роке ничком рухнул на каменную плиту, так крепко затянул петлю, что края ремня врезались ему в кожу.

— Что ты делаешь, идиот! — испуганно вскрикнул ковбой, пытаясь пошевелить одеревеневшими пальцами.

— Сейчас ты увидишь золото, — сурово прозвучал в ответ голос Тилькуате. — Ты ведь хотел только увидеть его, не правда ли?

Индеец склонился над Роке так низко, что тот почувствовал на своем лице его ровное глубокое дыхание.

— Открывай глаза! — тихо приказал Тилькуате, едва прикасаясь кончиками пальцев к травяным лепешкам на его веках.

Роке медленно, словно раздвигая щель между каменными плитами, начал приподнимать тяжелые веки, и в тот миг, когда тьма на дне его глазниц сменилась алым сиянием, раздался смачный звук плевка и вместе с каплями слюны в зрачки Роке ослепительной лавой хлынул холодный многоцветный блеск драгоценных камней. Неподвижная фигура Тилькуате возвышалась над ним, наполовину закрывая широкий прямоугольный вход в пещеру, сквозь который Роке видел серебристые струи водопада, освещенные лучами восходящего солнца. Его свет проникал под высокие своды и, рассеиваясь в сыром сумрачном воздухе, мириадами искр вспыхивал на гладких гранях сапфиров, топазов, рубинов, аметистов, которые гроздьями свисали с литых золотых истуканов, широким кольцом стоявших вдоль каменных стен.

— Видишь, мой господин, я не обманул тебя! — торжественно и строго прогудел под сводами голос Тилькуате.

— О, да, старик! Ты молодец! Умница! — визгливо захохотал Роке, качаясь из стороны в сторону и пытаясь подняться с колен. — Развяжи меня! Я хочу потрогать все это!.. О господи, да неужто это все теперь мое?! Мое, да?.. Мое?..

Он выпрямился резким судорожным рывком, сильно ударился спиной о неровную каменную поверхность и, упираясь ногами в плиту, стал медленно выталкивать свое тело вверх. Его локти и лопатки попадали в выбоины между камнями, куртка трещала по плечам, а онемевшие ладони до крови обдирались о шершавую стену. При этом Роке вертел головой по сторонам, пытаясь разглядеть в сумраке старого индейца, но его ищущий взгляд натыкался лишь на золотые статуи, смотревшие перед собой бесстрастными выпученными глазами. Солнце поднималось все выше, и теперь его лучи в упор простреливали стеклянную стену водопада и мерцающим калейдоскопом переливались внутри грота.

— Руки!.. Руки развяжи! — громко крикнул Роке, выпрямившись во весь рост. — Я хочу взять все это! Я хочу, чтобы камни пересыпались между моими пальцами, как пересыпаются зерна маиса в ладонях молотильщиков!..

— Ты говорил, что хочешь только видеть клад Монтесумы, — сурово оборвал невидимый голос, — вспомни! Я впервые слышу о том, что ты хочешь потрогать его…

— Не прикидывайся идиотом, старик! — резко перебил Роке. — Полюбовались, и довольно! Развязывай меня, и мы начнем набивать наши мешки всем этим добром!

— Как?!. Что я слышу? — воскликнул голос где-то за его спиной. — Ты хочешь ограбить великого Уицилопочтли?!.

— Ну что ты? Зачем же сразу ограбить? — залебезил Роке, чувствуя, как по его позвоночнику мышью пробежала холодная струйка страха. — Мы возьмем чуть-чуть, совсем немножко, так мало, что твой Уицилопочтли ничего не заметит…

— Ты не в своем уме, бледнолицый! — строго остановил его Тилькуате. — Как ты мог подумать, что великий Уицилопочтли может чего-то не заметить?!

— Нет-нет, я не то хотел сказать, — дрожащим голосом затараторил Роке. — Он, конечно, заметит, но раз уж его великая милость снизошла до того, что позволила мне лицезреть все эти сокровища, то почему бы ему не уделить нам малую толику столь безграничного богатства!

— Ты вновь заблуждаться, приписывая ему заботу о твоем безграничном ничтожестве! — сухо усмехнулся Тилькуате где-то совсем рядом. — У великого Уицилопочтли могли быть совсем другие цели.

— Какие… другие? — спросил Роке, едва шевельнув внезапно пересохшими губами.

— Посмотри на солнце! — коротко приказал Тилькуате. — Сейчас оно войдет в святилище, и тогда ты поймешь цель великого Божества, равного которому нет во всей Вселенной! Выше голову! Выше! Выше!..

Роке поднял глаза и увидел в проеме над ступенями ослепительное золотое сияние падающей воды. В этот миг солнечный диск достиг каменного порога и стал подниматься над ним, словно всплывая со дна прозрачного океана, наполненного мельчайшими бриллиантовыми пузырьками. Твердые пальцы Тилькуате уперлись Роке в подбородок, запрокинули назад голову, и он увидел над собой ярко освещенный грубый лик каменного идола, богато изукрашенный драгоценными камнями и литыми золотыми накладками. Роке почувствовал, как его глаза заливает теплая соленая влага, но в тот же миг страшный удар под ребра обрушил все это великолепие в холодную непроницаемую тьму. Тело Роке обмякло, колени подогнулись, он рухнул на плиту и уже не почувствовал, как нож Тилькуате разрубает его ребра, как сильная рука проникает в его внутренности, сжимает горячее, еще бьющееся сердце и, вырвав его из упругой жилистой сумки в недрах грудной клетки, швыряет к подножию истукана.

Глава 2

Первым услышал стук копыт Бачо, да это было и немудрено, ведь он один из всех четверых лежал на дороге, широко раскинув руки и плотно прижавшись ухом к растрескавшейся от жары земле. Повод уздечки был намотан на его руку и для крепости завязан узлом вокруг запястья, так что даже если бы лошадь вдруг вздумала потянуться к пучку серой, ломкой от сухости травки на обочине дороги, хозяин потянулся бы следом за ней, раздирая рубаху и штаны об острые выступы окаменевшей на солнце глины. Эти выступы сохраняли свою крепость даже сейчас, после холодной ночи, сбросившей на почву избыток воздушной влаги, мелким перламутровым бисером сверкающей на колючих лепешках опунций и словно подернувшей терракотовые складки земли тончайшей серебристо-пепельной вуалью.

Но глаза Бачо и трех его спутников не могли насладиться живыми прелестями этого пустынного утра по причинам, о которых было сказано выше; сок молочая, фонтанами брызнувший из разрубленных Тилькуате стеблей, выжег глаза не только всадникам, но и их лошадям, наполнявшим прохладный утренний воздух жалобным разноголосым ржанием. Ночью, когда острая боль прошла и путники перестали с перепугу беспорядочно палить из револьверов в жаркую, режущую глаза тьму, Бачо первым вспомнил о старом индейце и Роке, скакавшим впереди отряда.

— Роке? Черная Змея? Куда вы запропастились, сто чертей вам в глотку?! — проорал он в черную пустоту после того, как на его призывы отозвались все остальные участники ночной вылазки. Все, кроме Роке и старого индейца.

— Ловко эти подонки от нас избавились, — мрачно заметил Мигель, как бы подводя итог самым худшим подозрениям всех присутствующих.

— Сучьи дети! — выругался Висенте, выпуская из рук поводья своей лошади в надежде на то, что природное чутье выведет ее к человеческому жилью.

Остальные последовали его примеру и, прикрыв незрячие лица пропыленными пончо, в полной темноте двинулись по тропе, пролегавшей среди густых зарослей кактусов и сухих, густо утыканных шипами кустов с мелкими мясистыми листочками. Впрочем, лошади, чьи глаза были также выжжены едким соком молочая, часто сбивались с узкой извилистой тропинки, и тогда острые крепкие шипы насквозь пробивали рукава курток и плотную ткань пончо. Острые, как сталь, колючки так глубоко ранили лица и локти слепых путников, что к тому времени, когда они достигли открытой местности, их одежда набрякла кровью и тяжелыми складками давила на измученные плечи. Но никто не жаловался и не стонал; все четверо не раз попадали в самые скверные переделки и привыкли стойко переносить любую боль.

— Я слышал, что от этой слепоты есть средство, — сказал Годой, когда густые колючие заросли остались позади.

— Да-да, — подхватил Мигель, — Розина должна знать, это ее африканские предки привезли в наши края эту ядовитую заразу и высадили на подходах к горам, чтобы защитить свои убежища от охотников за беглыми рабами! А тот, кто владеет ядом, должен знать и противоядие! Розина — дочь беглого раба, она должна знать!

Ободренные этой мыслью, всадники слегка пришпорили коней, и те потрусили вперед, чутьем держа направление и безошибочно находя копытами выжженную утрамбованную дорогу. И лишь когда лошадь Бачо провалилась в сурковую норку и едва не сломала бабку, наездник спешился, потоптался на месте и, несколько раз потянув ноздрями прохладный утренний воздух, опустился на колени и припал ухом к земле.

— А ловко эта парочка избавилась от лишних ртов, — начал было Висенте, воспользовавшись остановкой.

— Не столько ртов, сколько глаз и ушей, — подхватил Годой.

— И когда они успели сговориться? — пробормотал Мигель. — Мы же глаз с них не спускали до того, как нарвались на этот чертов молочай!..

— Кончайте трепать языками, из-за вас я ни черта не слышу! — зло рявкнул Бачо, прижимая к дороге истерзанное колючками ухо.

Висенте и Годой затихли, и только Мигель, отъехав чуть поодаль, продолжал облегчать душу, шепотом моля Святую Деву даровать им исцеление и вслед за этим посылая страшные проклятия на головы Роке и Тилькуате.

— Раздерем конями ублюдков! — шипел он, брызгая слюной. — Привяжем над муравьиными кучами! Вырвем ноздри калеными щипцами! Исцели нас. Матерь Божья, и мы избавим Тебя от лишних хлопот, сами покараем этих подонков так, как они того заслуживают!

— Тихо! — вдруг услышал он сдавленный от волнения возглас Бачо. — Кто-то скачет!

Всадники замерли, а Годой осторожно сполз с седла, опустился на колени и тоже припал к земле рядом с Бачо.

— Верно! — шепотом воскликнул он. — Мы спасены!

Годой вскочил на ноги и повернул голову в ту сторону, откуда должен был появиться всадник-избавитель.

— А если это те двое? — забеспокоился Мигель, разворачивая морду своей лошади туда, откуда уже явно доносился приближающийся стук копыт. — Они же перестреляют нас как кроликов…

Он положил ладонь на рукоятку револьвера и, проведя пальцем по отверстиям барабана, обнаружил в гнездах всего два патрона. «Да, — подумал он, — если стрелять на звук — маловато…»

— Я слышал только одного всадника, — сказал Бачо.

— Один конь, — подтвердил Годой, — четыре копыта, на левой задней подкова слегка разболталась, пора перековывать, пока не слетела…

— Даже если это кто-то из них, — рассуждал Висенте, — скажем, Роке, то что мешало ему перестрелять нас ночью, когда мы были слепы, как новорожденные котята?

— Не знаю, чужая душа — потемки, — буркнул Мигель, поворачивая барабан и устанавливая капсюль против бойка.

— Остается только предположить, что ночью он забыл это сделать от волнения, — ехидно процедил Висенте, — а на рассвете вспомнил и решил вернуться, чтобы покончить с этим делом.

— Сейчас мы все узнаем, недолго осталось, — вздохнул Бачо, вдевая ногу в стремя и резким рывком вбрасывая в седло свое крепко сбитое тело. К тому времени, когда невидимый всадник показался из-за скалы, он успел набить пустые гнезда револьверного барабана тяжелыми латунными патронами, взвести курок и низко припасть к лошадиной холке, чтобы оставить пулям незнакомца как можно меньше уязвимых мест. Годой и Висенте спрыгнули с коней, укрылись за лошадиными боками и, крепко упершись ногами в землю, выставили поверх седел вороненые стволы.

Ждать и в самом деле пришлось недолго; стук копыт внезапно затих, потом невидимая лошадь тонко заржала, очевидно, поднявшись на дыбы, а когда ржание смолкло, в рассветной тишине отчетливо прозвучал насмешливый голос всадника.

— А не много ли стволов на одного одинокого путника? — весело крикнул он, позвякивая стременами и, очевидно, перемещаясь так, чтобы в него трудно было прицелиться.

— Если сеньор наденет себе на глаза черную повязку, трое из нас, так и быть, заткнут свои револьверы за пояса! — крикнул в ответ Бачо.

— Это интересная мысль! — почему-то обрадовался незнакомец. — Дуэль без всякого повода, да еще вслепую!.. Потрясающе!.. Я согласен. Выставляйте своего стрелка!..

Судя по голосу и шуму прыжка, с каким незнакомец соскочил на землю, он находился уже шагах в тридцати от вооруженной четверки, и все четыре ствола теперь неотступно следили за ним, опасно вздрагивая при каждом неосторожном звуке.

— Я готов! — крикнул незнакомец. — Кто подаст сигнал?

— Ты сейчас в самом деле ничего не видишь? — недоверчиво спросил Бачо, тихо сползая с седла и чутко прислушиваясь к голосу.

— Слово кабальеро! — беспечно откликнулся невидимый противник.

Не успел звук его голоса затихнуть, как Бачо перехватил револьвер обеими руками, выставил его перед собой и, мысленно очертив во тьме человеческий силуэт, выпустил в него все семь пуль из своего барабана. Но еще до того, как последняя гильза со звоном вылетела из стального гнезда, стрелок ощутил легкий толчок воздуха над своей макушкой, а через секунду услыхал мягкий шлепок сомбреро за своей спиной.

— Эй, приятель, — весело прозвучал в наступившей тишине голос невидимого соперника, — надеюсь, твоя шляпа была не слишком новой и ты не заставишь меня платить втридорога за то, чтобы какая-нибудь старуха налепила на нее парочку заплат?

Бачо зло скрипнул зубами и хотел было выругаться, но мысль о том, что в ответ на звук собственного голоса он может запросто получить пулю, остановила ругань, уже готовую вырваться из его приоткрытых губ.

— Не валяй дурака, приятель, — забеспокоился незнакомец. — Я слышал лишь падение простреленной шляпы, но если моя пуля, не приведи господь, прошила ее на два пальца ниже и твой дух покинул бренную оболочку, падение тела должно было произвести какой-то дополнительный шум!.. Разве не так, кабальеро?

Последняя фраза, судя по повышенной и обращенной в пространство интонации, предназначалась для трех спутников Бачо, но те тоже не решались подать голос, словно боясь, что незнакомец втянет и их в свою рискованную игру. Стрелять, однако, никто не спешил; шляпа Бачо, сбитая пулей невидимки, была достаточно весомым аргументом в пользу того, что в подобной дуэли тягаться с незримым соперником будет довольно сложно.

— Да вы что, призраки, черт бы вас побрал? — выругался незнакомец. — Не мог же я с одного выстрела положить всех четверых, да еще так, чтобы они не просто померли, но испарились, подобно пороховым дымкам из ружейных стволов!

После этого все четверо услышали, как он яростно топнул ногой, как звякнула шпора, ударившись о твердую землю, и как затрещала срываемая с глаз повязка. «Уж теперь-то нам всем точно пришел конец! — согласно, хоть и беззвучно, подумал каждый из четверых. — Хотелось бы только знать, кого он уложит первым?» Теперь все ожидали выстрела, но вместо этого в тишине послышались спокойные твердые шаги, а затем низкий и чуть протяжный голос уроженца северных штатов:

— Эй, парни, да я вижу, кто-то сыграл с вами скверную шутку!

Незнакомец остановился перед Бачо, таращившим в пространство слезящиеся глаза с огромными черными зрачками. Остальные трое спешно прикрыли лица полями своих сомбреро, но этот жест не обманул быстрого внимательного взгляда чужака.

— О, да вы еще и стыдитесь, что попались на такую глупую удочку! — едко усмехнулся он. — Впрочем, вы, наверное, в первый раз подрядились ловить беглых негров, и эти хитрые бестии устроили вашим глазам проверку на зоркость — о-хо-хо!..

И незнакомец звонко и весело расхохотался, хлопнув ладонями по кожаным наколенникам.

— Но вы хорошо смотрелись посреди дороги, — продолжал он, минуя Бачо и приближаясь к остальным. — В жизни не подумал бы, что слепые!.. Еще мгновенье, и я бы разрядил свой кольт во всю вашу четверку, клянусь всеми четырьмя подковами моего верного Торнадо!.. Как раз по штуке на нос — о-хо-хо!

— Чем смеяться, лучше бы проводил нас в Комалу, — проворчал Мигель, — а то попробуй представить себя на нашем месте!

— На первое согласен, а от второго, почтенные сеньоры, увольте, ибо в этом случае я вряд ли смогу быть вам чем-либо полезен! — воскликнул чужак.

— Вы не обижайтесь, сеньор, — сказал Висенте, — как видите, мы действительно попали в переделку, и дело здесь вовсе не в беглых черномазых, просто один из наших вместе со стариком индейцем…

— Короче, мы их потеряли, а сами заблудились, — резко перебил болтуна Годой, — сбились с тропы и в темноте нарвались на заросли молочая, его ведь так легко спутать с обычным столетником…

— Ошибочка вышла, — вздохнул Бачо, — вот я с вами и погорячился с досады!

— Ошибочка, говоришь? — сказал незнакомец, подходя к нему и внимательно вглядываясь в угольно-черные зрачки, зияющие по обеим сторонам переносицы наподобие двух дырок тридцать восьмого калибра. — Боюсь, сок проник уже так глубоко, что местный аптекарь вряд ли сможет что-либо сделать…

— Тогда, может быть, хватит болтать, и вперед! — наперебой затараторили все четверо.

— Да-да, парни, вы правы! Пока у человека остается хоть какой-то шанс, он должен его использовать! — воскликнул незнакомец.

Восклицание прозвучало столь энергично и напористо, что вся четверка вмиг очутилась в седлах, и застоявшиеся на утреннем холодке кони нетерпеливо застучали копытами по плотно утрамбованной дороге.

— Разве я приказал сесть на лошадей? — раздался властный голос. — Сейчас вы должны как можно меньше двигаться, чтобы не возбуждать движение глазных токов! На землю, быстро! Ложись!..

Команда, как ни странно, подействовала, и через мгновение четыре тела неподвижно лежали на обочине дороги, раскинув в стороны руки и ноги. Их затылки покоились на сплющенных тульях сомбреро, а черные зрачки упирались в нежную бездонную голубизну утреннего неба. Шаги незнакомца то удалялись, то приближались, попеременно вселяя то отчаяние, то надежду в сердца несчастных слепцов; порой легкий ветерок обволакивал их чувствительные ноздри тонким ароматом дорогой сигары, вызывавшим мгновенные воспоминания о той жизни, которой, как им порой казалось, им уже не суждено насладиться. Но когда шаги вновь приблизились и высохшие глаза Мигеля, лежащего с самого края, ощутили влажное прикосновение тщательно пережеванной лиственной мякоти, в сердце ослепленного хозяина таверны забрезжил луч надежды. Сперва этот луч был весьма слаб и бледен, но по мере того, как тягучая боль покидала глазные яблоки и сквозь алую мерцающую тьму начинали пробиваться искорки живого света, этот невидимый луч словно впитывал их в себя и, в предвкушении близкого прозрения, рисовал перед внутренним взором слепца ослепительные ледяные вершины, высокой зубчатой стеной ограждавшие пустынную долину от влажных океанских ветров.

Затем снежная белизна далеких вершин сменилась теплой пульсирующей пленкой болотного цвета, а когда ловкие пальцы чужака сняли с глаз Мигеля травяные лепешки, то первым предметом, ясно представившимся его взгляду, была до половины выкуренная сигара, торчавшая из черных усов и сеявшая по ветру перламутровые чешуйки пепла. Чуть выше располагался, как ему и положено, нос с легкой горбинкой и светло-серые глаза, в глубине которых светились холодные озорные искорки. «Такой застрелит и бровью не поведет», — почему-то мелькнуло в мозгу Мигеля.

— Дон Диего де ла Вега к вашим услугам! — представился незнакомец, пристально глядя в глаза Мигеля.

Тот сморгнул, потряс головой и, опираясь на локоть, выставил перед собой жесткую ладонь с короткими крепкими пальцами.

— Мигель Каррера, хозяин таверны «Золотая подкова», — прохрипел он сухой от пыли глоткой.

— Прекрасно, приятель! — воскликнул дон Диего, пожимая протянутую руку. — Раз вышло здесь, может, выйдет и там!

С этими словами он вскочил, отряхнул с колен дорожную пыль и, перешагнув через ноги Мигеля, склонился над лежащим по соседству с ним Бачо, который нервно обкусывал кончики усов, таращась в голубое небо бурыми, как коровий навоз, лепешками на веках.

Глава 3

Примерно через полчаса с того момента, как глаза Мигеля и его спутников вновь увидели белый свет, пятеро всадников вскочили в седла и, растянувшись в редкую цепочку, поскакали в сторону восходящего солнца. Черный конь под доном Диего шел впереди ровным галопом, так что Бачо, захотевшему перекинуться парой слов со своим исцелителем, пришлось слегка уколоть шпорами бока своей кобылы.

— Выходит, дон Росендо вам старый приятель? — спросил Бачо, поравнявшись с доном Диего.

— Выходит, так, — коротко ответил тот, не поворачивая головы.

— И вы, значит, спешите, чтобы избавить его от хвори?

Диего молча кивнул, слегка хлопнул ладонью по шее своего вороного, и тот вновь ускакал вперед, обдав Бачо пылью и мелкой глинистой крошкой, брызнувшей из-под подков. Конь словно чувствовал, что его хозяин обеспокоен предстоящей встречей и потому не склонен вступать в пустые разговоры со своими невольными попутчиками. Он ровно, без всякого видимого усилия набирал ход и вскоре так далеко опередил остальных, что дон Диего мог уже вполне спокойно предаться своим размышлениям, не опасаясь, что его вновь отвлекут ненужными вопросами.

Взмыленный скакун ударил копытом в ворота ранчо как раз в тот момент, когда солнце повисло над вершиной четырехгранной пирамиды, венчавшей крышу особняка. Грани пирамиды представляли собой искусно исполненные витражи, и потому в ярких лучах солнца она сверкала подобно короне, усыпанной драгоценными камнями. Притихший двор ответил на стук копыта торопливыми шаркающими шажками, затем дрожащая от старческой слабости рука откинула маленькую створку в центре тяжелой калитки, и в смотровом окошке показалось смуглое, сморщенное, как запеченный в золе картофель, личико.

— Как он, Хачита?.. Жив?.. — спросил дон Диего, поставив коня боком к калитке и так низко свесившись с седла, что его лицо оказалось почти вровень с окошком.

— Жив, сеньор Диего! Хвала Уицилопочтли! — воскликнула старая индеанка, и бесчисленные морщинки на ее лице заиграли светлыми счастливыми лучиками.

Окошко закрылось, за калиткой вновь прошуршали мелкие старушечьи шажки, лязгнул затвор, и тяжелые створки ворот со скрипом поползли в разные стороны.

— Однако по твоему лицу я вижу, что дон Росендо не только жив, но и пошел на поправку! — весело воскликнул всадник, выпрямляясь в седле и направляя морду коня в расширяющийся проем.

— О да, сеньор! Слава Уицилопочтли! — повторила Хачита, отступая в сторону и молитвенно складывая большие темные ладони на широкой плоской груди.

— Да что ты заладила: Уицилопочтли, Уицилопочтли! — засмеялся дон Диего, соскакивая с коня и бросая повод подбежавшему из глубины двора мальчишке. — Он что, собственной персоной стоял у изголовья больного? Подносил ему питье? Своими руками обтирал его тело от гнилого пота?..

— Ничто не свершается в этом мире без воли Уицилопочтли! — тихим твердым голосом заявила Хачита. — В руке лекаря лишь полотенце и чашка с лекарством, но жизнь человеческая в руке Всемогущего!

— Да-да, Хачита, именно так! — кивнул дон Диего, направляясь к крыльцу.

Внутренние покои особняка дышали умиротворенной прохладой. Пирамида, прикрывавшая световой колодец в центре дома, играла всеми цветами радуги, а на дверях и простенках галерей, двумя ярусами опоясывавших его стены, мерцали и сходились в смертельных схватках леденцовые конкистадоры и индейские касики, закрывавшие собой священную особу императора Монтесумы. Чувствовалось, что дух смерти покинул эти стены и что скорбящая душа хозяина не витает под четырехгранным куполом, не в силах пробиться сквозь его свинцовые переплеты.

«Выходит, кризис миновал, — размышлял дон Диего, поднимаясь по лестнице на галерею второго этажа. — Но при чем тут Уицилопочтли, этот каменный идол, требующий в обмен на свою благосклонность жестоких кровавых жертв от своих почитателей?..» Пока он приближался к двери в спальню больного, к этим мыслям невольно приплелись воспоминания о странных событиях, произошедших с ним по пути на ранчо. Дуэль с ослепленным всадником, исцеление четверых бедолаг, неизвестно каким образом очутившихся в зарослях ядовитого молочая, и еще одно, совсем, казалось бы, незначительное, даже не происшествие, а так, видение с шаткого дощатого мостика, переброшенного на лианах через поток, струящийся по дну неглубокого ущелья. Дон Диего вспомнил, как он остановился, чтобы раскурить потухшую сигару, как бросил между вертикальными стеблями лиан догорающую спичку, как следил за ее полетом до тех пор, пока струйка дыма не растворилась в тусклом малахитовом блеске водяного зеркала, из глубин которого вдруг всплыли четыре лошадиные ноги, без единого всплеска пробившие поверхность потока. Когда вслед за ногами над водой показалось конское брюхо, дон Диего отчетливо различил на нем ремень, прихватывавший седло, а также стремя, тут же канувшее в бездну, подобно серебристому гольцу. Дон Диего бросил быстрый взгляд вверх по течению, надеясь увидеть голову всадника, но поверхность потока была пустой и гладкой, как солончак, вылизанный знойными пустынными ветрами. Он продолжил свой путь и вскоре наткнулся на ослепленных всадников, явно опасавшихся появления того, кто был заинтересован в том, чтобы все четверо остались на дороге с простреленными головами. Значит, был кто-то пятый, поднявшийся в горы и, по-видимому, сорвавшийся в пропасть вместе с лошадью, снесенной потоком к подвесному мосту. «За каким чертом понесло в горы этого пятого?» — думал дон Диего, останавливаясь перед дверью в спальню и рассеянно глядя на мальчишку, охранявшего покой своего господина с громадным кремневым пистолетом в руках.

— А где старик Тилькуате? — вслух высказал дон Диего свою внезапную догадку.

— Ушел в полночь и еще не вернулся, — ответил мальчишка, узнав дона Диего и опустив дуло пистолета.

«Так-так, так-так, так-так», — застучало в голове предчувствие. Дон Диего постучал и, услышав негромкий, ослабевший от долгих бдений голос Касильды, легко толкнул дверь. Дон Росендо спал, раскинувшись на смятых подушках, а его сестра сидела перед постелью на низкой скамеечке и не сводила внимательных глаз с бледного лица больного.

— Я боялась, что брат не переживет этой ночи, — вздохнула она, оборачиваясь к вошедшему, — но с первым лучом солнца ему вдруг стало легче: он перестал задыхаться, хрипеть, открыл глаза и впервые за много дней посмотрел на меня совершенно осмысленным взглядом…

— Он что-нибудь сказал при этом? — спросил дон Диего.

— Нет, — ответила Касильда, — но в какой-то миг мне показалось, что впадины его глазниц озарены странным сиянием, придававшим им сходство с маленькими пещерами, стены которых вымощены самоцветами…

— Это похоже на галлюцинацию, сеньора Касильда, — задумчиво пробормотал дон Диего. — Вы, наверное, провели много бессонных ночей возле этой постели?

— Я сбилась со счета, — сказала Касильда, нервно одернув смятый край одеяла. — Но то, что я видела, не было галлюцинацией, уверяю вас!

— Что ж, не будем спорить, — мягко произнес дон Диего. — Все может быть, все может быть…

Он был спокоен; видение все поставило на свои места, и дон Диего мог теперь связать в единую картину не только то, с чем он столкнулся нынешним утром, но и ясно восстановить перед своим мысленным взором то, что происходило ночью без его участия. «Выходит, клад Монтесумы и идол Уицилопочтли действительно существуют, — подумал он. — Так возблагодарим его за то, что он взял одну жизнь взамен другой, не взвешивая их на весах Вечности!..» Он даже прикрыл глаза, представив себе, как суровый старик Тилькуате бросает окровавленное сердце к подножию истукана в глубине пещеры.

— Вы, наверное, устали с дороги, — услышал дон Диего голос Касильды. — Не хотите прилечь?

— Нет, нисколько, — возразил он. — Я думаю, вам это будет гораздо полезнее…

Касильда попыталась спорить, но дон Диего властным жестом дал ей понять, что это бесполезно. Девушка вышла, а он сел на ее место и, глядя на спокойное лицо спящего друга, отпустил свои мысли бродить там, где им вздумается. Диего купил ранчо в шестидесяти милях к северу от владений, доставшихся брату и сестре после смерти их дяди, погибшего от укуса гремучей змеи. Ничего необычного или подозрительного в этом прискорбном случае как будто не было, если не считать того, что змея каким-то образом очутилась под крыльцом и впилась в лодыжку хозяина дома как раз в тот момент, когда он ставил ногу на ступеньку. Случилось это утром, когда дядя в халате и тапочках на босу ногу спускался во двор, чтобы посадить на цепь дворового кобеля, серого с песчаными подпалинами волкодава, дважды спасавшего жизнь своего господина. Первый раз это было в горах, когда сорвавшийся камень ударил дона Лусеро — так звали дядю, — и едва не сбросил его в пропасть, а в другой — когда затаившийся в ветвях сейбы ягуар стальным комком мышц и когтей упал на его плечи. И дважды пес не подкачал: первый раз он схватил хозяина за рукав и держал до тех пор, пока дон Лусеро не пришел в себя настолько, чтобы по свисающим корням выкарабкаться из бездонной пасти ущелья; а ягуара он просто загрыз, вцепившись ему в загривок и в осколки раскрошив клыками шейные позвонки хищника.

Но против ползучей, затаившейся под ступенькой смерти волкодав оказался бессилен. Впрочем, когда хозяин вскрикнул и ногой сбросил с крыльца чешуйчатую гадину, пес в мгновение ока раздробил в челюстях ее плоскую, покрытую блестящими щитками голову, но на этот раз спасение запоздало: яд, подхваченный током крови, уже растекался по телу дона Лусеро, обволакивая его мозг и сердце черной вуалью смерти.

После смерти дона Лусеро его ранчо вместе с обширными окрестностями, где в лесах еще находили каменные статуи индейских богов, какое-то время считалось выморочным владением; наследники не объявлялись, а оставшиеся без хозяйского глаза пеоны кое-как ковыряли плугами истощенную землю, бросая в неглубокие борозды редкие, желтые, как зубы старой лошади, зерна маиса. По закону выморочные земли отходили во владение штата, и уже совет решал, в чьи руки их передать. Так должно было случиться и на этот раз, препятствий не было, если не считать тяжбы, возникшей между монастырем, настоятель которого, дон Иларио, горел священным желанием стереть в пыль увитых лианами истуканов, и сеньором Манеко Уриарте, владельцем обширных хлопковых, кофейных, бобовых и прочих плантаций, где от зари до зари гнули тощие спины пеоны всех возрастов и цветов кожи.

Подавая прошение на безнаследные земли, сеньор Манеко подколол к своим бумагам неширокую, аккуратно расчерченную бумажную полоску чека, где в одну из черных типографских клеточек была от руки вписана довольно круглая сумма. Все бумаги получили быстрый ход; исключение составила лишь подколотая полоска, как бы сама собой скользнувшая в рукав секретаря и вскоре обращенная в упругие, как осока, банкноты с портретом президента в увитом малахитовыми завитушками овале.

Дело близилось к скорому и благополучному для дона Манеко окончанию и, наверное, завершилось бы передачей земель новому хозяину, если бы не вмешался настоятель монастыря, дон Иларио. Бледный, изможденный долгими постами и молитвами, он возник в присутствии, где вершилось правосудие штата, подобно призраку Савонаролы, покинувшему вероломную Флоренцию и перелетевшему океан с единственной целью: уничтожить, стереть в пыль дьявольских истуканов, порожденных на свет дремучими и кровавыми суевериями язычников-индейцев. И хотя секретарь, с которым дон Иларио тут же, с порога, вступил в перебранку, попытался было в изящных выражениях доказать, что густо оплетенные лианами и наполовину утонувшие в трясине каменные страшилища уже давно не требуют кровавых жертв и годятся лишь на то, чтобы пугать дроздов на бобовых полях, настоятель оставался непреклонен. Нетерпеливо выслушивая спокойные и даже как бы несколько ленивые — жара, сиеста — доводы секретаря, он не переставал перебирать четки, шептать молитвы, воздевать к закопченным балкам потолка худые бледные руки, а когда обессиленный его упорством секретарь умолк, ткнул в служителя закона пальцем и, угрожая отлучением от церкви, сослался на свою миссию, предписывавшую уничтожение всех свидетельств былого торжества дьявола в ныне принадлежащих христианскому миру землях.

Секретарь струхнул: к его дочери сватался один из самых богатых женихов штата, и отлучение от церкви могло разрушить этот соблазнительный и весьма выгодный во многих отношениях брак. И потому, когда вслед за настоятелем в присутствие явился дон Манеко, со дня на день ожидавший вступления во владение выморочными землями, секретарь с понурым видом подвинул к нему украшенную пышным монастырским гербом бумагу, исписанную угловатым, но твердым почерком.

— Не понял, — бросил дон Манеко, бегло глянув на бумагу и вновь подняв на секретаря зеленые немигающие глаза.

— Все дело в том, — заюлил тот, вскакивая со своего места и поднося горящую спичку к сигаре могущественного просителя, — что согласно закону…

— Я закатаю тебя в каторгу, — продолжил за него дон Манеко. — Не забудь только напомнить мне, что ты предпочитаешь: ртутные рудники, где у каторжан через месяц вылезают волосы и выпадают зубы, или серные копи, где ты через неделю вспомнишь, где у тебя печень, а еще через пару недель забудешь, как тебя зовут… Так что подумай и дай мне знать как можно скорее, это в твоих интересах.

Сказав это, дон Манеко стряхнул пепел сигары на жирную монастырскую печать, встал и, звеня шпорами, направился к двери, занавешенной ломкими бамбуковыми гирляндами.

— Постойте, дон Манеко, нельзя же так! — запричитал секретарь, вскочив из-за стола и стремительной перебежкой опередив своего безжалостного клиента. — В конце концов, дон Иларио требует только идолов, а сами земли, я полагаю, ему ни к чему!

— Почему же ты сразу не сказал мне об этом, любезный? — Дон Манеко остановился над коленопреклоненным стряпчим и, вытянув из-за сапожного голенища плетеный кожаный хлыстик, пощекотал его под узким подбородком.

— Я… Я хотел… — залепетал секретарь, предчувствуя, что гроза миновала, но все еще боясь верить своему счастью.

— Ах, ты хотел! То есть у тебя было такое желание? — усмехнулся дон Манеко, отводя хлыстик и вновь засовывая его за голенище.

Секретарь собирался что-то сказать, но от страха слова застряли у него в глотке.

— Теперь ты понял, что может случиться с человеком, который не торопится с исполнением своих желаний? — продолжал дон Манеко, глядя в глаза секретаря тяжелым, неподвижным, как у змеи, взглядом. — Он может лишиться всего!.. Всего, понимаешь?

— Да-да, я понял! — пролепетал секретарь. — Вы совершенно правы… Во всем!

— Даже так?.. Браво! Я рад, что мы поняли друг друга! — воскликнул дон Манеко, хлопая в ладоши. — Впрочем, погоди…

Он хотел было обойти секретаря, все еще стоящего на коленях, но вдруг остановился и стал рассеянно оглядывать стенные шкафы, полки которых были плотно уставлены книжными корешками с золотым тиснением. Секретарь замер, не отрывая взгляда от широкоскулого лица посетителя с приплюснутым носом и мощным, жестко очерченным подбородком.

— А как же в таком случае быть с законом? — медленно, едва шевеля губами, произнес дон Манеко. — Не знаешь?..

— Я… Я… — затрепетал секретарь.

— Знаешь или нет? — резко перебил дон Манеко.

— Я п-посм-мотрю… — чуть слышно прошелестел голосок секретаря, — я п-п-под-думаю…

Грохот сапог дона Манеко и сухой костяной треск бамбуковых гирлянд, сопровождавшие его выход из приемной, произвели столь сильное действие на впечатлительного секретаря, что думал он недолго и уже на следующее утро с посыльным прислал на ранчо своего могущественного клиента тощий пакет, перевязанный красным шелковым шнурком и запечатанный бурой сургучной печатью с изображением государственного герба. Получив пакет, дон Манеко положил его на перила веранды, треснул по печати кулаком, шумно сдул в потное лицо курьера колкую сургучную крошку и, подняв ногу, разорвал шнурок о серебряную звездочку шпоры. В бумаге, плотно исписанной витиеватым, как овечья шерсть, почерком секретаря, говорилось примерно следующее: ввиду того, что столкновение интересов двух сторон носит не столько грубый материальный, сколько гораздо более тонкий, духовный характер — здесь текст прерывался пространным рассуждением о вечном споре между душой и телом, — то он, секретарь, предлагает пойти на мировую, воздав «кесарю кесарево, а богу богово». Сравнение с кесарем настолько смягчило тщеславную, падкую на грубую лесть натуру дона Манеко, что он тут же забыл о том, что чуть выше, перед словами «душой» и «телом», чернели две затушеванные полоски, внутри которых против света можно было довольно ясно разобрать слова «возвышенной» и «низменным».

«Как, однако, спешил, каналья, даже переписать не успел, — подумал дон Манеко, продолжая продираться сквозь замысловатые словесные периоды не в меру усердного стряпчего. — Кесарю, то есть мне, кесарево, а богу, значит, богово… Выходит, этот заморыш Иларио — бог?..»

И дон Манеко шумно захохотал, задрав голову и блеснув в глаза курьера золотой пластинкой с изображением морды разъяренного ягуара, украшавшей его широкую мускулистую грудь. Пластинку эту вместе с толстой золотой цепью, дважды обвивавшей загорелую шею хозяина, доставили дону Манеко ловцы крокодилов, промышлявшие в болотистых низовьях реки, бравшей начало у подножия горных ледников и шумными серебристыми водопадами сбегавшей со скал в долину. Цепь с пластинкой обнаружилась в животе одного из кайманов, очевидно заглотившего ее вместе с полудохлой форелью, обманутой золотым блеском мнимой добычи и снесенной стремительным течением реки прямо в пасть прожорливого хищника.

Дон Манеко обменял счастливую находку на два гарпуна, дважды обмотал шею золотой цепью и, опустив клыкастую морду зверя на уровень солнечного сплетения, постепенно проникся мыслью, что этот талисман достался ему по воле всемогущего Провидения, имеющего какие-то особенные виды в отношении его, дона Манеко Уриарте. Сперва эта мысль жила в нем как некое смутное ощущение, но после того, как клинок беглого раба-негра застрял в оскаленной пасти хищника и лишь слегка кольнул кожу в ямке под грудиной, дон Манеко вполне уверился в том, что золотая находка ниспослана ему свыше. После того случая он иногда пристально вглядывался в ослепительно-белые горные пики на горизонте и не спускал с них глаз до тех пор, пока заходящее солнце не покрывало ледяную гряду черным зубчатым саваном, на много миль вылизывая влажными языками теней изнуренную дневным зноем долину. И тогда само солнце, зависшее на копьях ледников, представлялось дону Манеко оскаленной мордой огромного ягуара, загодя, еще до наступления полной тьмы, выискивающего себе очередную жертву.

«Скажем, беглого раба или каторжника», — усмехался дон Манеко, стоя шагах в тридцати от ворот конюшни и всаживая пулю за пулей в темный овал подковы, приколоченной к дубовой балке над входом. Этим ежевечерним упражнением он убивал сразу двух зайцев: тренировал руку и приучал своих лошадей к револьверной пальбе. Сумерки накрывали двор так быстро, что слуга-француз едва успевал зажечь смоляные факелы, укрепленные в кованых консолях-канделябрах по обеим сторонам ворот. Француза, бывшего кайеннского каторжника, отбывшего свой срок в малярийных болотах, люди дона Манеко подобрали в одном из портовых кабаков. Француз говорил на бесчисленном количестве языков, извлекал мелодии из всего, что попадалось под руку, от пустой бутылки до понуро пылящегося у стенки кабака пианино, и так лихо передергивал карту в покере, что даже Бачо ни разу не удалось схватить его за руку. Когда он свалился под стол, сделав вид, что его сбила с катушек последняя рюмка виски, беспечный с виду француз тут же глянул себе под ноги и, встретив немигающий и вполне трезвый взгляд своего карточного соперника, учуял подвох и веером швырнул на стол атласную колоду. Игра прекратилась, но люди дона Манеко, возбужденные проигрышем, стали так усердно угощать победителя на оставшиеся гроши, что тот в конце концов косо сполз со своего стула и рухнул, уткнувшись лицом в пол. Очнулся француз уже на крупе кобылы, крупной рысью въезжавшей во двор дона Манеко, а окончательно пришел в чувство, когда Висенте и Годой взяли его за руки и за ноги и бросили в гамак под навесом из пальмовых листьев. Когда же сам дон Манеко склонился над своим беспомощно распластавшимся на сетке — пленником или гостем, вот в чем вопрос? — тот вдруг вперился в нависшую над ним золотую морду ягуара и, нервно облизнув губы, отчетливо прошептал: «Клад Монтесумы».

После этой фразы гостеприимное ранчо дона Манеко надолго приняло мсье Жерома де Клошара — именно так представился присутствующим кабальеро француз, выбираясь из гамака, — под свой дружественный кров. Обязанности его поначалу были несложны: полить и прополоть розовые клумбы под окнами ранчо, ежедневно обучать громадного, как гриф, попугая новому ругательству на каком-нибудь из неведомых присутствующим языков, стричь холку и полировать копыта любимой кобыле хозяина и все в таком же духе. Но так как любая попытка мсье Жерома хоть ненадолго покинуть пределы огороженного высоким частоколом двора неизбежно пресекалась невидимыми, но крайне бдительными стражниками, француз сперва впал в депрессию, запил, а протрезвев и пробравшись на кухню, неожиданно обнаружил такой поварской талант, дар, гений, что отныне дон Манеко, отправляясь в гости, всегда приказывал грузить в карету или седельную сумку с дюжину, а то и больше всевозможных судков, скляночек и горшочков, испускающих такие ароматы, что даже лошади на всем скаку норовили обернуть назад храпящие морды, рискуя воткнуться копытом в дорожную выбоину.

Прибыв в гости, дон Манеко первым делом отправлял на хозяйскую кухню свой благоухающий багаж, а когда оттуда пулей прилетал потрясенный поваренок — что с этим делать, дон Манеко? — являлся сам и, тайком поглядывая в бумажку, исписанную дикими каракулями мсье Жерома, сообщал приготовляемым блюдам такой смак, что гости не могли оторваться от своих тарелок, пока не наедались до полного отупения. Кое-кто, естественно, пытался выведать у дона Манеко его кулинарные секреты, но он только отшучивался, а его люди держали себя так, что мало у кого возникала охота вступать с ними в какие бы то ни было переговоры.

Однако внимание дона Манеко к французу проистекало, разумеется, не из любви к соусам, а из единственной фразы, случайно слетевшей с губ пленника при виде золотого медальона на груди своего нового хозяина: клад Монтесумы. Когда же дон Манеко пытался навести разговор с мсье Жеромом на эту заманчивую тему, тот либо недоуменно хлопал глазами, изображая на своем лице полное непонимание, либо начинал нести какую-то бессвязную ахинею про пиратские клады, местонахождение которых указывают человеческие скелеты, уложенные определенным образом. Но так как со времен Моргана и Дрейка в округе и на близлежащих островах сменилось не одно поколение койотов и стервятников, то надежда обнаружить в траве хотя бы один человеческий костяк, сохранивший первоначальное положение, наверняка улетучилась еще до рождения дона Манеко Уриарте. Но медальон на груди дона Манеко ясно свидетельствовал о том, что клад Монтесумы отнюдь не сказка и не выдумка пьяных индейцев, и потому, если взяться за дело с умом, все старания окупятся такой обильной сторицей, каковая не снилась даже первопроходцам этих таинственных земель. И чем больше этих таинственных земель собиралось под широко распростертой рукой дона Манеко, тем ближе казался ему вожделенный клад, ибо только на своих землях он мог с полным правом и в то же время тайком от чужих глаз вести поиски бесследно исчезнувших сокровищ. Потому, когда дон Манеко узнал, что в лесах покойного дона Лусеро обрастает мхом и лианами целое полчище каменных истуканов, он сделал все, чтобы земли отошли к нему, и в то же время не подал виду, что его больше всего занимают эти невообразимые уроды. И теперь, когда дело уже вот-вот должно было разрешиться в пользу дона Манеко, про идолов как назло пронюхал этот фанатик дон Иларио, сумасшедший взгляд которого даже в погожий день различал невидимых бесов, порхающих вокруг церковного шпиля.

«Требует болванов… Требует болванов… Подобия тяготеют друг к другу… Да и черт с тобой, получай!..» На этом круг размышлений дона Манеко замкнулся, он ладонью смахнул с прошения пепел собственной ситары и, взяв перо, протянутое подскочившим мсье Жеромом, занес его над исписанным листом.

— Погодите, хозяин, — вдруг услышал он голос француза, — добавьте, что вы согласны даже на то, чтобы самому доставить столь дорогие почтенному патеру скульптуры на монастырский двор, ибо полностью разделяете его священное негодование по поводу этих подобий дьявола, все еще наполняющих вверенные вашему попечению леса.

Дон Манеко вздрогнул и двумя пальцами поймал атласную чернильную каплю, упавшую с кончика гусиного пера и едва не распластавшуюся жирной многорукой кляксой на упругом, желтоватом, как сыромятная кожа, листе. Потом он не глядя протянул перо в подставленную ладонь мсье Жерома, скатал лист в тугую трубку и, ткнув ею в грудь курьера, небрежно бросил:

— Верни эту мартышкину грамоту тому, от кого ты ее получил! И передай ему на словах, что я сам напишу условия мировой с доном Иларио!

Курьер дрожащей рукой взял свернутую бумагу и, держа ее так осторожно, словно это был ствол взведенного кольта, попятился к воротам, где понуро шлепал губами его мул, привязанный к кованой скобе, крепко вколоченной в стойку.

— А если к вам опять заявится этот святоша, можете добавить от меня, что до бога не так уж далеко, как ему кажется, — негромко крикнул дон Манеко, глядя, как курьер прыгает на одной ноге, пытаясь попасть сапогом в стремя.

— Да-да, конечно, сеньор Манеко, — пробормотал курьер, шепотом послал ко всем чертям свою проклятую должность, вскочил в седло, пригнулся и, едва не сбив шляпу об верхнюю балку калитки, вылетел со двора.

И опять все шло гладко до тех пор, пока судебный исполнитель не наткнулся в бумагах покойного дона Лусеро на толстую пачку серых конвертов с профилями королевы Виктории в рамочках почтовых марок. В столах и сундуках было довольно много разнообразной переписки, но эта пачка обратила особое внимание исполнителя именно марками, еще только начинавшими входить в обращение. К тому же конверты были надписаны таким изящным женским почерком и испускали такой тонкий, неподвластный ни пыли, ни времени, аромат, что исполнитель не удержался и, предвкушая раскрытие романтической тайны, легкомысленно доверенной хрупкой бумажной оболочке, незаметно смахнул всю пачку в подставленный карман сюртука.

Содержимое писем сперва несколько разочаровало любознательного стряпчего. Писала младшая сестра дона Лусеро, вышедшая замуж за английского капитана и принявшая на себя все тревоги и испытания жены моряка, блуждающего по всему свету и изредка, с попутным кораблем, посылающего семье короткие и довольно однообразные весточки. Внезапные возвращения капитана из дальних странствий так же не отличались особой протяженностью, но сэр Бенджамин Вудсворт — так звали капитана — столь старательно и пылко возмещал молодой жене издержки ее безупречной верности, что, поднимаясь на борт, оставлял на берегу не только свое тоскующее сердце, но и нечто более существенное. Впрочем, из всех детей в живых остались только двое — мальчик Росендо и девочка Касильда, — которым, по расчетам любознательного исполнителя, к моменту смерти дона Лусеро должно было исполниться соответственно двадцать четыре и семнадцать лет. А если так, то дело о землях, оставшихся после смерти дона Лусеро, принимало совсем другой оборот, ибо у владений появлялись законные наследники, мать которых умерла, ненадолго пережив известие о гибели мужа. Оставалось лишь известить молодых людей о неожиданно свалившемся на них наследстве и ожидать либо ответных вестей, либо личного прибытия новых хозяев, которым для вступления во владение необходимо было лишь представить письменные доказательства родства с доном Лусеро и оплатить судебные издержки, прибавив к ним семь с половиной песо: стоимость конверта с маркой, опущенного заботливым стряпчим в почтовый сундук быстроходного чайного клипера, отплывающего в Англию с грузом кофе и табака.

Глава 4

Письмо быстро нашло адресата, и по прошествии примерно двух месяцев к воротам уже несколько запущенного ранчо подъехал шаткий рыдван на высоких скрипучих колесах с деревянными спицами. По дороге жаркое солнце так сморило сидящего на козлах возницу, что он очнулся лишь тогда, когда зашоренные морды двух мулов ткнулись в коросту старой краски, покрывавшую доски ограды ломкой коркой. Возница запоздало дернул вожжи, рыдван качнуло, и из распахнувшихся дверец показалась сморщенная физиономия, по канцелярской желтизне и подозрительному, словно вечно что-то вынюхивающему выражению которой можно было без особого труда определить одного из служителей местной Фемиды. В данном случае это был тот самый судебный исполнитель, который не только встретил молодых наследников у подножия корабельного трапа, но и взял на себя труд препроводить их до ворот унаследованного поместья.

Впрочем, о том, что поместье унаследовано, пока знали только эти трое, ибо усердный стряпчий не стал особенно афишировать среди коллег свое любопытное открытие, справедливо полагая, что его результаты могут очень быстро дойти до дона Манеко и, мягко говоря, не понравиться могущественному претенденту на выморочное наследство. Тем более что за время, прошедшее со дня смерти дона Лусеро, его ближайший преемник начал понемногу вступать во владение, не дожидаясь окончания тяжбы с настоятелем монастыря. Глава небогатой местной обители с готовностью принял условия дона Манеко, освобождавшие его от хлопот по уничтожению истуканов, и теперь дожидался лишь приглашения на эту святую и торжественную акцию. Дон Манеко словом кабальеро заверял дона Иларио в том, что устроит все самым подобающим образом, что каменные идолы будут раздроблены в щебенку и в таком виде составят основу фундамента будущей конюшни, а пока его люди от зари до зари копошились в душных влажных зарослях, обрубая лианы вокруг истуканов и прощупывая болотистую почву под ними длинными железными прутьями. Работы шли уже почти месяц, но граненые кованые штыри по-прежнему уходили в жирную вонючую гниль на три-четыре человеческих роста и возвращались на поверхность, не встретив на своем пути ни малейшего препятствия. Самих истуканов пока не трогали, дабы мсье Жером, доставленный на место в сопровождении Висенте и Годоя, мог самым тщательным образом измерить не только расстояние между скульптурами, но и отметить направление теней, падающих от каменных изваяний как на восходе, так и на закате солнца. Как-то француз проторчал среди них целые сутки и успел отметить, что если на закате сизые, обрубленные на концах языки теней беспорядочно пятнают почти догола выстриженную почву окрест идолов, то на рассвете, в тот миг, когда макушка солнца опрокинутым алым серпом прожигает шевелюру джунглей, тени странным образом выстраиваются в три длинные стрелы, точка слияния которых находится где-то у подножия горного водопада, чей серебристый грохот едва достигает болотистого дна низины.

Пораженный внезапной догадкой француз решил проверить свое наблюдение и, под предлогом изучения надписей на плоских боках идолов, остался на участке еще на одну ночь. Когда же на рассвете тени истуканов вновь слились в три плотные лиловые стрелы и плавно, как кайманы, заскользили к подножию горной гряды, с уст мсье Жерома едва не сорвалось замысловатое восторженное ругательство, бывшее в ходу еще в славные времена Фрэнсиса Дрейка и капитана Моргана. Но в последний миг неведомый инстинкт, заменяющий закоренелым безбожникам ангела-хранителя, захлестнул горло француза тугой невидимой петлей и на полпути остановил опрометчивый возглас. Когда же замешательство миновало и сверкающий драгоценностями туман перед глазами мсье Жерома бесследно рассеялся, француз почувствовал на себе подозрительный взгляд Бачо, приставленного наблюдать за всеми движениями и жестами необычного пленника. Минуты две они не мигая смотрели друг на друга, а затем разразились хохотом и, приказав безмолвным пеонам вырыть к завтрашнему утру яму у подножия одного из идолов, вскочили на коней и покинули дьяволово капище. Непроспавшиеся, искусанные ночными насекомыми пеоны посмотрели им вслед, затем выбрали из груды кокосов по тяжелому бурому ореху, срубили взмахами мачете их острые макушки и уселись завтракать вокруг замшелого идола, уставившего на восходящее солнце слепые каменные глаза. Прихлебывая бледное молочко и откалывая от осколков скорлупы белую, как хлопок, копру, пеоны лениво болтали между собой, обсуждая дела дона Манеко, который не стал дожидаться окончательного решения тяжбы, а сразу повел себя на этих землях как полноправный хозяин.

Все на самом деле так и было. Люди дона Манеко не только рыли землю под истуканами, но и как бы между делом, попутно, объезжали хлопковые, табачные и банановые плантации, арендованные пеонами еще при прежнем хозяине. При этом всадники даже не скрывали цель своих прогулок; поднимались на возвышенности, приставляли к глазам зрительные трубки и, обозревая будущие урожаи, делали пометки на пыльных манжетах своих пропотевших рубах.

В осиротевшем особняке, осененном прозрачными зубчатыми тенями пальм и окруженном высокими малахитовыми обелисками кипарисов, тоже шла какая-то тихая, почти незаметная со стороны возня: то мелькал в пыльном окне силуэт в темном подьяческом сюртуке, то скрипела дверь в глубине коридора, а когда на безлюдное с виду ранчо густой саранчовой тучей наползали сумерки, на галерее, опоясывавшей второй этаж, вспыхивал трепетный свечной язычок и звенела чья-то неосторожная шпора.

И потому, когда мулы, запряженные в кривые оглобли экипажа, уперлись мордами в тяжелые ворота, подьячий, доставивший молодых наследников к месту их будущего обитания, не враз кинулся распахивать перед ними дворовую калитку. Он тихо соскочил со стертого медного порожка дилижанса, осторожно разложил до земли деревянные ступеньки лесенки и, не переставая прислушиваться к настороженной тишине за оградой, протянул руку молодой хозяйке. Но вместо нежных женских пальчиков его ладонь как клещами сдавила железная рука дона Росендо. Подьячий приглушенно охнул, а когда молодой господин, минуя ступеньки, спрыгнул на землю и решительно шагнул к воротам, попытался остановить его дрожащей от страха рукой.

— Что еще? — резко обернулся к нему дон Росендо. — Ах да, деньги!

Он достал из кармана сюртука золотую гинею и, бросив ее на ладонь судебного исполнителя, с усмешкой сложил его сухие пергаментные пальцы вокруг золотого кружочка.

— Это для начала, — сказал дон Росендо. — Остальное получишь, когда закончится вся эта кутерьма! Все, свободен!..

Он взял исполнителя за узкие сутулые плечи, развернул лицом к дороге, по которой приехал дилижанс, и, словно подкрепляя жестом свое краткое напутствие, слегка похлопал его между торчащих лопаток.

— Не горячитесь, дон Росендо! — мягко, но решительно запротестовал стряпчий. — Прежде чем вы войдете в эту калитку, я бы посоветовал вам убедиться в том, что за ней вашей жизни ничто не угрожает…

— Ну и дела! — оторопел дон Росендо, сдвигая на затылок блестящий, но уже слегка потемневший от пота цилиндр. — Почему это я не могу войти в дом своего родного, к сожалению, безвременно почившего дядюшки?.. Или ты не веришь в то, что мы с сестрой его единственные законные наследники?!

— Что вы, боже упаси, конечно, верю! — замахал руками стряпчий. — Стал бы я затевать все это дело, если бы не был уверен в том, что в конечном счете закон восторжествует и правда несомненно окажется на нашей стороне!..

— Что значит: в конечном счете? — поморщился дон Росендо, переглянувшись с сестрой, показавшейся в дверях дилижанса и поставившей на шаткую ступеньку свою изящную ножку в плотно зашнурованном дорожном башмачке.

— Дело в том, сеньор, что после смерти вашего достопочтенного дядюшки все его имущество, как движимое, так и недвижимое, перешло в собственность штата и, таким образом, сделалось как бы ничьим, — обстоятельно начал судебный исполнитель, не переставая прислушиваться к легким шорохам и прочим подозрительным звукам, доносящимся из-за ограды.

— Но теперь-то все встало на свои места! — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Да-да, конечно, все так, — с готовностью подхватил стряпчий, — встало-то оно встало, но как бы еще не совсем…

На этих словах стряпчий совсем смешался и бросил тоскующий взгляд поверх ворот на густо оплетенную виноградом галерею. И как раз в этот момент сквозь плотное кружево листвы просунулась рука, обильно украшенные перстнями пальцы надломили черенок и вновь исчезли вместе с тяжелой лиловой гроздью.

— Не совсем, говоришь? — усмехнулся дон Росендо. — Ну, мы это дело поправим!

Он решительно шагнул к калитке и так ткнул в нее кулаком, что она с треском распахнулась и, соскочив с нижней петли, косо повисла в дверном проеме. Дон Росендо перешагнул широкий низкий порог, обернулся, аккуратно взял обеими руками тяжелую, обитую железными полосами калитку и, слегка приподняв ее, накинул соскочившую петлю на блестящий кованый штырь.

— Мне говорили, что в этом климате железо быстро ржавеет, — сказал он, слегка качнув вставшую на место калитку.

— В сезон дождей, сеньор, в сезон дождей, а нынче третий месяц ни капли!.. — пробормотал стряпчий, по-видимому, не спешивший воспользоваться свободой, которую так недвусмысленно предоставил ему дон Росендо.

Но молодой человек пропустил это бормотание мимо ушей; его внимание привлек огромный лохматый пес, укрывшийся в тени столба, к которому он был прикован. Пес лежал на брюхе, уткнувшись мордой в пустую деревянную чашку, и как будто дремал, подобрав под себя лапы.

— Эй, приятель, ты живой? — негромко позвал дон Росендо, направляясь к бесчувственному на вид животному. По пути ему под ноги попалось нечто вроде искореженного зноем брючного ремня. Дон Росендо наклонился, поднял с земли этот странный предмет и, приглядевшись, отчетливо различил на конце «пряжки» два кривых бурых зуба и две высохших остекленевших лунки.

— Либо здесь принято подпоясываться гремучими змеями, либо наш дядя был большой оригинал! — воскликнул он, бросая странную находку к ногам сестры, уже успевшей покинуть дилижанс и вошедшей в калитку следом за братом.

— К сожалению, ни то, ни другое, — скорбно вздохнул судебный исполнитель, скользнув во двор следом за доньей Касильдой. — Эта подлая тварь и погубила вашего дорогого дядюшку, успевшего, впрочем, отбросить ее прямо в пасть Бальтазара…

При звуках своего имени пес, доселе молча наблюдавший за вошедшими, глухо зарычал, привстал и, угрожающе оскалив крепкие желтые клыки, вновь рухнул в дворовую пыль.

— Да ты, приятель, я вижу, совсем плох! — нахмурился дон Росендо. — Касильда, принеси ему что-нибудь поесть!

Но девушка уже и так успела сообразить, что собака просто валится с ног от голода; не успел ее брат докончить фразу, как она уже выпорхнула из калитки и через минуту-другую вернулась, держа перед собой плетеную корзинку и пузатую кожаную флягу, заткнутую влажной тряпицей. Дон Росендо взял из рук сестры корзинку, разгреб увядшие листья, прикрывавшие ее содержимое, и двумя пальцами извлек из ее глубин толстый ломоть ветчины, окруженный широким кольцом янтарно-желтого сала.

— Долго ты постился, Бальтазар, как я погляжу, — сказал дон Росендо, смело направляясь к свирепому зверю. — Но ничего, если у тебя есть бессмертная душа, то на страшном суде это ей зачтется…

— Осторожнее, дон Росендо, — прозвучал за его спиной робкий голос стряпчего, — если бы дон Лусеро за несколько мгновений до того, как его оставили последние силы, не накинул на Бальтазара ошейник, собаку бы давно пристрелили…

— Как это пристрелили?! Какой мерзавец осмелился бы?!. — воскликнул дон Росендо, наклоняясь к широкой морде пса и протягивая кусок мяса к его носу.

И тут, словно в ответ на его слова, с галереи раскатисто громыхнул выстрел. Пуля прострелила ломоть ветчины, но как только он выскользнул из пальцев дона Росендо, Бальтазар вскинул лобастую голову и, щелкнув челюстями, перехватил угощение у самой земли.

— Что за дурацкие шутки! — крикнул дон Росендо, обернувшись на выстрел и заметив между виноградными гроздьями сизое облачко порохового дыма.

В ответ из пыльной листвы грохнул второй выстрел, кожаная фляга в руках Касильды вздрогнула, и рубиновая струйка вина окропила желтую от зноя землю у ног девушки.

— Так вот каков ваш ответ! — воскликнул молодой человек. — Что ж, придется и мне перейти на этот язык!

Дон Росендо быстро подскочил к сестре, выхватил у нее из рук пробитую флягу и, швырнув ее псу, вытолкнул девушку в приоткрытую калитку. Судебный исполнитель уже стоял за воротами, держа наготове два заряженных пистолета.

— Я предполагал что-то в этом роде, — пробормотал он, протягивая дону Росендо кривые рубчатые рукоятки, — но не думал, что они начнут палить без всякого предупреждения…

— А что же это было, как не предупреждения? — с усмешкой перебил молодой человек, приоткрывая калитку и глядя в щель на Бальтазара, уже успевшего расправиться с ветчиной и подставившего раскрытую пасть под винную струйку, вытекающую из круглой дырочки в кожаном боку фляги.

— Так-то оно так, — пробормотал стряпчий, — но есть все же какие-то законы…

— Законы? — негромко рассмеялся дон Росендо. — Перышком по бумажке, так?..

— Конечно, как же иначе? — удивился стряпчий. — Ведь должен же быть какой-то порядок.

— Порядок?! — перебил молодой человек, направляя ствол револьвера в щель между калиткой и тесаным четырехгранным столбом. — Все эти законы, порядок и прочую чепуху изобрели трусы и идиоты исключительно для того, чтобы скрыть за всей этой канцелярской абракадаброй всю степень собственного ничтожества!

— Коротка память людская, — с чувством оскорбленного достоинства вздохнул стряпчий, — не говоря уже о благодарности…

— Касильда, выдай Остину еще два соверена, — перебил дон Росендо, — а я пока попробую достойно ответить на ту любезность, с которой нас здесь встретили!

— Ни-ни, дон Росендо! — замахал руками стряпчий. — Я надеюсь получить свою награду лишь после того, как справедливость окончательно восторжествует над дикими, поистине первобытными нравами некоторых наших сограждан!

— Пока травка вырастет, лошадка сдохнет, — пробормотал дон Росендо. — Я предпочитаю более действенные средства!

С этими словами он спустил курок, грохнул выстрел, и метко пущенная пуля перебила цепь в нескольких звеньях от собачьего ошейника. Освобожденный Бальтазар вздрогнул, вскочил, вздыбил густую огненно-рыжую шерсть на загривке, в несколько прыжков достиг крыльца и, мягко толкнув передними лапами дверь, скрылся в сумрачных покоях.

— Сейчас мы посмотрим, кто тут хозяин, — усмехнулся дон Росендо, не сводя глаз с заросшей виноградом галереи.

— Люди Манеко хотели сразу пристрелить этого рыжего дьявола, — сказал судебный исполнитель, — но ддон Манеко сказал, что второго такого пса нет не то что во всем штате, но, может быть, и во всей стране, и приказал беречь его как зеницу ока… Но Бальтазар, по-видимому, сам решил заморить себя голодом и ел только из моих рук в те редкие ночи, когда люди Манеко были мертвецки пьяны и не слышали, как я перелезал через забор и кормил пса. У меня, разумеется, порой возникал соблазн расстегнуть ошейник, но стоило мне только протянуть руку к собачьему загривку, как Бальтазар с тихим рыком приподнимал верхнюю губу, как бы давая понять, что он не намерен терпеть какую-либо фамильярность с моей стороны…

Но дон Росендо почти не слышал того, что нашептывал ему на ухо судебный исполнитель; все его внимание было устремлено на дом, точнее, на ставни дома, которыми были плотно закрыты окна первого этажа. Сперва там все было тихо, но вскоре эта тишина сменилась глухой возней, сопровождаемой страшной бранью, грохотом падающей мебели и яростным рычанием Бальтазара. Звуки невидимой схватки постепенно перемещались на второй этаж, затем оттуда раздался сухой хлопок выстрела, еще один, на галерее зазвенели стекла, а вслед за звоном чье-то тело прорвало виноградные заросли, сплошной сетью оплетавшие проемы между столбиками, и со страшными проклятиями рухнуло на землю прямо перед крыльцом. Упавший тут же попытался вскочить, но вместо этого только перевалился на бок, встал на четвереньки и, выбросив вверх руку с револьвером, частыми выстрелами выпустил в небо остаток барабана.

— Спасите! На помощь! — кричал он, размахивая свободной рукой. — Этот дьявол перегрызет Висенте глотку! На помощь!

Отстрелявшись и наоравшись, человек отбросил в пыль умолкший револьвер, прислушался к глухим стонам, доносящимся из дома, и, выхватив из-за пояса нож, стал осторожно взбираться по ступенькам крыльца.

— Держись, Висенте! — бормотал он сквозь стиснутые зубы. — Я давно хотел добраться до глотки этого чертова пса, и теперь меня ничто не остановит…

Но дон Росенде опередил ползущего; в тот момент, когда тот взобрался по ступенькам и стал подниматься, цепляясь руками за дверной косяк, молодой человек решительно толкнул калитку, перебежал двор, схватил человека за плечо и, сильным рывком отбросив его на землю, скрылся в доме. Сперва глаза окунулись в полную тьму, но к тому времени, когда из сумерек стали выступать угловатые очертания предметов, дон Росендо уже достиг второго этажа, где его взгляду предстала большая зала с низким потолком, опирающимся на несколько столбов, беспорядочно увешанных ружьями и ножнами с торчащими рукоятками.

Здесь рык пса был слышен совершенно явственно, и, приглядевшись, дон Росендо увидел между столбами темную глыбу Бальтазара, нависавшую над распластанным на полу человеческим телом. Человек глухо стонал, но лежал совершенно неподвижно, так как стоило ему чуть вздрогнуть, как пес тут же припадал к его груди и с треском рвал зубами бледное кружево манишки.

— Назад, Бальтазар!.. Фу!.. Фу!.. — заговорил дон Росендо, медленно приближаясь к псу и не сводя глаз с распростертой на полу фигуры.

Пес перестал рычать, шерсть на его загривке опала, как угасающее пламя, он отступил, но человек так и остался лежать на полу.

— Сэр, вы в порядке? — произнес дон Росендо, опускаясь перед лежащим на одно колено.

Но человек оставался неподвижен и безмолвен. Тогда дон Росендо взял его за руку и, ощутив на запястье бьющуюся ниточку пульса, склонился над запрокинутым лицом. Бальтазар за его спиной предупреждающе зарычал, и в тот же миг дон Росендо почувствовал, как его шею сдавили крепкие, как клешни краба, пальцы. От дикой боли он едва не выронил из руки револьвер, перед глазами поплыли красные круги, но в тот миг, когда сознание уже было готово оставить молодого человека, он все же страшным усилием воли удержался от падения в небытие и рукояткой ударил своего противника под ребра. Стальная петля на шее дона Росендо вмиг ослабла, нападавший откинулся навзничь, гулко стукнувшись затылком о половицы.

— Так вот ты каков, приятель! — пробормотал дон Росендо, поднимаясь с колен и потирая свободной ладонью ноющую шею. — С тобой по-хорошему, как с человеком, а ты… Вот сейчас сдам тебя Бальтазару, и отойдешь ты в лучший из миров без исповеди и святого причастия.

При звуках своего имени пес, до этого момента сидевший за спиной дона Росендо, тихо зарычал и глухо ударил хвостом по половице.

— Не волнуйся, Бальтазар! — успокоил пса дон Росендо. — Не будем омрачать день нашего приезда таким ужасным деянием, как убийство. Тем более что этот господин, по-видимому, принял меня за грабителя, так что его желание меня прикончить заслуживает скорее похвалы, нежели наказания…

Но в ответ на эти слова Бальтазар вновь предупреждающе зарычал, а когда дон Росендо обернулся, то увидел в дверях темный человеческий силуэт.

— Остин, это ты? — негромко позвал дон Росендо, но вместо ответа человек взмахнул рукой, и в пыльном луче, пробившемся сквозь ставни, блеснуло лезвие ножа. Дон Росендо откинулся в сторону, уклоняясь от нападения, но тут в воздухе мелькнула тень пса, раздался щелчок челюстей, человек вскрикнул, разжал руку, и нож со стуком упал на пол. Дон Росендо бросился вперед, схватил Бальтазара за ошейник и, оттащив его, с размаху ударил нападавшего кулаком по голове. Тот сразу обмяк, осел и неуклюже, как пустой мешок, рухнул к ногам дона Росендо.

— Ну что, все? — крикнул дон Росендо, когда в доме установилась тишина. — Или есть еще кто-нибудь?

В ответ с другой стороны дома послышалась яростная брань, сменившаяся конским ржанием и удаляющимся стуком копыт.

— Надо полагать, это был четвертый и последний парень из вашей теплой гостеприимной компании, — задумчиво пробормотал дон Росендо, подходя к окну и откидывая в стороны тяжелые половинки ставней. Его взгляду предстала желтая пустынная долина и косматый шлейф пыли, повисший над дорогой, теряющейся между песчаными холмами.

— Это Бачо, — послышался со двора голос судебного исполнителя. — Когда он вернется с подмогой, нам придется туго, сэр!

— Что ж, постараемся достойно встретить гостей! — оживился дон Росендо. — Но для начала приведем в чувство этих голубчиков!

Он подошел к одному из лежащих, взял его за обшлага куртки и, рывком оторвав от пола, подтащил к открытому окну. Тот приоткрыл глаза, попытался ткнуть дона Росендо кулаком в кадык, но, получив хороший удар в челюсть, бессильно откинул голову.

— Какой, однако, неуемный попался! — пробормотал дон Росендо, усаживая обмякшее тело на стул с высокой деревянной спинкой и развязывая узел кушака на его животе. Когда это удалось, дон Росендо завел руки пленника за спинку стула и, крепко стянув кушаком его запястья, направился к следующему противнику, который уже очнулся и стал шарить вокруг себя в поисках выпавшего ножа. Проделав с ним такую же операцию, как и с предыдущим, дон Росендо спустился на первый этаж и вышел на крыльцо, где под бдительным взглядом готового к прыжку Бальтазара томился третий из самозваных хозяев пустующего ранчо. Вскоре и он был привязан к стулу и вместе с первыми двумя выставлен на галерею второго этажа в густую тень виноградных листьев. Обезопасив себя таким образом от дальнейших неожиданностей, дон Росендо приказал двум нанятым в порту слугам разгрузить дилижанс, а сам с судебным исполнителем и Касильдой решил осмотреть доставшиеся ему апартаменты.

Дом был обширен, и его внутренняя планировка еще больше подчеркивала этот объем за счет двух залов на первом и втором этажах и светового колодца, закрытого стеклянным коническим конусом, издали похожим на пирамиду, сложенную из граненых самоцветов. Стекла всей этой конструкции держались в медных, позеленевших от времени рамках, часть их была окрашена в изумрудные, рубиновые и бирюзовые тона, а прочие представляли собой тонко исполненные витражи, на которых были изображены сцены из времен первых конкистадоров. На уровне второго этажа этот колодец окаймляла широкая внутренняя галерея с множеством дверей и канделябров, укрепленных на темных дубовых панелях между дверными косяками; вниз, в холл первого этажа вела широкая лестница с лакированными перилами на частых столбиках, выточенных из красного дерева самим доном Лусеро. Когда солнце поднималось над восточными холмами и его лучи начинали просачиваться сквозь цветные грани стеклянной пирамиды, двери и панели на западной стенке галереи окрашивались во все цвета радуги, в сетчатом калейдоскопе которой медленно проплывали фигурки всадников в угловатых доспехах, ступенчатые подножия индейских храмов, украшенных причудливой каменной резьбой, величественный Монтесума, распахивающий перед Кортесом и его спутниками двери своей легендарной сокровищницы. Солнце поднималось все выше, шло по кругу, его лучи освещали другие грани, и угловатая медная сеть, медленно, как хамелеон, переползающая по внутренним стенам колодца, наполнялась красочными изображениями битв и флотилий, вереницами проплывающих сквозь беспорядочную россыпь островов и рифов, кропотливо переведенных на стеклянные плоскости с мореходных карт. К вечеру эти дивные картины медленно угасали, сменяясь красноватыми бликами свечей и масляных плошек, которые зажигал старый индеец Тилькуате, или Черная Змея, как звучало его имя в переводе на испанский. Он же и задернул цветные грани купола плотными черными шторами в тот день, когда душа дона Лусеро навсегда покинула свое земное пристанище. Задернул и исчез, подобно пустынным хищникам, зарывающимся в песок и терпеливо поджидающим свои жертвы на дне песчаных воронок.

Служители похоронного бюро и судебные исполнители, обшарившие опустевший дом в поисках завещания, к шторам не притронулись, а люди дона Манеко, бесцеремонно сорвавшие печати с дверей жилища, покинутого местными служителями Фемиды, не стали трогать шторы, дабы не слишком привлекать к дому внимание проезжих. Однако Остин знал, где находится кнопка, приводящая в действие спусковое устройство, и потому, когда слуги нагромоздили перед крыльцом угловатую пирамиду дорожных сундуков, плетеных саквояжей и прочего скарба, сопровождавшего прибывших путешественников, судебный исполнитель привел в действие потайной механизм, шторы со страшным визгом поползли вниз, и внутренность дома окрасилась радужными бликами.

Это маленькое рукотворное чудо привело Касильду в такой восторг, что она тут же забыла не только о дорожной усталости, но и о том, как их встретили привязанные к спинкам стульев проходимцы. Мало того, когда вся кладь была перенесена под высокие стеклянные своды и загромоздила почти все пространство обширного холла, она тут же распаковала одну из корзин, сама сварила кофе на дорожной спиртовке, поставила на поднос три чашечки, сахарницу, вазочку с печеньем и, пробравшись по узкому проходу между сундуками, стала подниматься по лестнице, стараясь не касаться запыленных перил. Когда рассохшиеся от жары ступени заскрипели под ее легкими шагами, Остин, приступивший было к беглому знакомству с родословной своих новых клиентов, поднял голову над развернутым пергаментным свитком и, разглядев в сетчатых разводах витражей стройную фигуру Касильды, попытался остановить ее.

— Послушайте, сеньора, неужели вы уже успели соскучиться по обществу этих мерзавцев? — крикнул он, толчком пальца поправляя тонкие серебряные очки на глубоко вдавленной переносице.

— Почему непременно мерзавцев? — Касильда остановилась и, обернувшись на голос, едва разглядела над поднятой крышкой сундука плешивую макушку и узкий морщинистый лоб стряпчего. — Эти люди тоже могли принять нас за каких-нибудь проходимцев. Представьте себя на их месте, и уже тогда…

— Сеньора! — перебил Остин, сдернув с носа запотевшие от волнения очки. — Если вы и в дальнейшем намерены таким способом оправдывать действия каждого встречного негодяя, советую вам тут же отправить одного из слуг за дилижансом, а с помощью оставшегося вновь уложить в ваши дорожные сундуки то, что уже успели из них извлечь!

— Не вижу в этом необходимости! — рассмеялась Касильда, звонко постучав о край подноса серебряной кофейной ложечкой. — Сейчас эта троица — наши пленники, а в той стране, откуда мы прибыли, с пленными принято обращаться деликатно! К тому же, я полагаю, эти почтенные джентльмены не посмеют поднять руку на женщину!

— Только не вздумайте их развязывать, — пробурчал стряпчий, вновь исчезая за крышкой сундука, — а если все же решитесь, то сперва попробуйте для практики напоить вашим кофе трех ягуаров или гремучих змей, и вот когда этот номер вам сойдет…

— С удовольствием, но, насколько мне известно, ягуары и гремучие змеи не пьют кофе! К тому же он почти остыл за время нашей болтовни!

Касильда звонко расхохоталась, взбежала по лестнице и, звякнув чашками на подносе, скрылась за дверью, украшенной изображением усатого конкистадора в лиловом шлеме и нефритовом камзоле с золотыми блестками. Вскоре с галереи второго этажа послышался смех, стук кофейных ложечек о фарфоровые стенки чашек и негромкая непринужденная болтовня, звуки которой привели судебного исполнителя в такое недоумение, как если бы молодая девушка действительно вошла в клетку с тиграми и они, вместо того чтобы растерзать ее, стали урчать и тыкаться усатыми мордами в подол ее платья.

— Н-да, красота, однако, страшная сила, — пробормотал стряпчий, сворачивая свиток в тугую трубку и крепко обвязывая ее шелковым шнурком, — пострашнее, быть может, ножа и револьвера, но… вблизи, только вблизи…

Остин закатал концы шнурка в темный восковой шарик, крепко придавил его шестиугольной агатовой печаткой, сунул свиток под мышку и тонким батистовым платком снял с перстня остатки прилипшего воска. Надо сказать, что с того момента, как дон Росендо и его сестра сошли по корабельному трапу и направились к нанятому Остином дилижансу, судебный исполнитель начал неприметно преображаться; движения его сделались более раскованными и уверенными, в голосе стали порой проскакивать властные нотки, а когда он, стоя перед воротами, подавал дону Росендо револьвер и пристально вглядывался в кудрявые переплетения виноградных лоз между столбиками галереи, в его глазах вспыхивали злые дерзкие огоньки. Вот и сейчас, отставив в сторону шкатулку, он чутко, как ночной грабитель, прислушался к звукам за стенами дома и, уловив едва различимый стук приближающихся копыт, бросился к входной двери и выглянул во двор. Здесь все было по-прежнему, если не считать трех винтовочных прикладов, торчащих из узких вертикальных щелей, проделанных в воротах на случай появления непрошеных гостей из-за ближайшего поворота дороги, скрывавшейся за пологим песчаным холмом футах в трехстах от ограды.

Двое слуг развешивали на перекладине пропыленные ковры, а дон Росендо, успевший сменить свой пропотевший цилиндр на мягкую широкополую панаму, неспешно прогуливался перед своим оборонительным сооружением, почесывая за ухом уже вполне прирученного Бальтазара. Порой он останавливался перед каким-либо из прикладов, прижимался щекой к винтовочному цевью и, скорректировав направление выстрела, удовлетворенно присвистывал и сухо щелкал в воздухе полированными ногтями. Слуги, успевшие покончить с развешиванием ковров, приняли эти звуки за знаки хозяйского нетерпения и принялись с таким усердием лупить бамбуковыми скалками по замысловатым ковровым узорам, что выбитая ими пыль в сочетании с грохотом издали могла вполне сойти за дым от залпов пушечной батареи, установленной во дворе ранчо. Дон Росендо обернулся и, по-видимому, удовлетворенный произведенным эффектом, бросил выбивальщикам пару мелких монет, подхваченных теми с ловкостью карманников скорее, нежели дворовых.

И тут молодой человек остановил свой взор на стряпчем, неспешно идущем через двор с торчащим из-под локтя свитком.

— Как?! Ты еще здесь? — воскликнул дон Росендо, глубоко запуская пальцы в огненный загривок Бальтазара. — Ты же сам говорил, что после полудня здесь будет жарковато!

— Все верно, сеньор, — вздохнул Остин, снимая шляпу и обмахивая ею бледное, но совершенно сухое лицо, — солнце печет без всякого снисхождения! Но недолго ему осталось торжествовать, вот-вот начнется сезон дождей, и сие немилосердное светило в свой черед будет поглощено всепожирающими тучами! О, боги! О, природа!..

— Но мне сдается, что, говоря о жаре, ты имел в виду вовсе не природу! — заметил дон Росендо, прислушиваясь к теперь уже довольно явственному стуку множества конских копыт.

— Ваша проницательность делает вам честь, сеньор! — усмехнулся Остин. — Но я остался здесь, дабы выполнить свой долг, обязывающий служителей Фемиды скорее предупреждать преступления, нежели с запоздалым сожалением созерцать их печальные последствия…

С этими словами Остин достал свиток и указал на двух всадников, отчетливо видимых на вершине одного из песчаных бугров по ту сторону ограды. Затем он приложил один конец свитка к глазу и, глядя в него, как в подзорную трубу, с досадой прикусил нижнюю губу:

— Нет, это не шериф… А жаль, я хотел сразу представить ему и вас, и ваши бумаги, с тем чтобы сразу поставить точку в этой неразберихе… Вот что я нашел в одном из ваших сундуков!

Он сорвал печать и, не выпуская из виду всадников, развернул свиток перед глазами дона Росендо.

— О, моя родословная! — рассмеялся тот, едва глянув на развернутый пергамент. — Приколотите ее над входом в это родовое поместье, а я постараюсь сделать все, чтобы семнадцать или сколько их там (дон Росендо пальцем прочертил по мелко исписанному свитку быстрый, как молния, зигзаг) поколений моих доблестных предков не перевернулись в своих гробах от стыда, глядя на мои подвиги!

— Слушаю и повинуюсь! — сказал Остин и, согнувшись в почтительном поклоне, стал пятиться к крыльцу.

— А если здесь, как ты утверждаешь, торжествует закон грубой силы, — крикнул ему вслед дон Росендо, — то я решил не на словах, не на бумаге, а на деле доказать свои права на этот занятный, но несколько одряхлевший от старости замок!

— Все это весьма похвально, сеньор, — пробормотал стряпчий, поднимаясь на крыльцо и отыскивая на столбике торчащий заржавленный гвоздь, — но несколько, я бы сказал, опрометчиво…

— Тебя не спрашивают! — резко оборвал его дон Росендо. — И вообще можешь отправляться восвояси! Ты честно сделал свое дело, получил задаток, а пуля в лоб, кажется, не входит в условия нашего контракта.

Сказав это, молодой человек вновь вернулся к воротам и еще раз обошел все три винтовки, поочередно припадая к прикладам и поправляя сбившиеся прицелы.

— Все так, сеньор, — нарочито громко вздохнул Остин, накручивая на гвоздь шнурок от пергамента, — но если вас здесь прикончат, мне придется ограничиться той единственной гинеей, которую вы вручили мне, когда дилижанс остановился перед этими воротами… Мне нужны, э… как бы вам сказать, гарантии…

— А ты не боишься, что тебя прикончат здесь вместе со всеми нами? — перебил дон Росендо, с любопытством глядя на стряпчего, неторопливо укладывающего в кожаный футлярчик тонкие круглые очки.

— А вы, сударь, все еще принимаете меня за судейского крючка и канцелярскую крысу? — усмехнулся Остин, сверкнув на дона Росендо неожиданно твердым и даже как будто угрожающим взглядом.

— Ну и дела… — пробормотал дон Росендо.

— Перед вами бывший кайеннский каторжник, угодивший в эти проклятые самим дьяволом места за морской разбой! — сухо отрекомендовался судебный исполнитель. — Моего отца звали Гуго ван дер Флаас!

С этими словами Остин прижал к груди перепачканные чернилами пальцы, отвесил быстрый поклон и тут же бросился к одной из винтовок. Дон Росендо не успел опомниться, как стряпчий прижал к плечу приклад, приложился к прицелу и почти в тот же миг спустил курок. Раздался выстрел, дон Росендо кинулся к смотровой щели и увидел лошадь, уносящуюся за поворот. Посреди дороги стоял столб серой пыли, и в нем виднелось темное пятно, постепенно принимающее очертания сброшенного всадника, стоящего на четвереньках и в пространных, но весьма грубых выражениях изливающего свою ярость по поводу происшедшего.

— Сеньор! — крикнул дон Росендо, слегка приоткрыв калитку. — Вы не могли бы выражаться более деликатно? Среди нас находится молодая особа, чьи нежные…

В этот миг со стороны холма прогремел выстрел, пуля влепилась в створку ворот, и отлетевшая щепка чиркнула по щеке молодого человека, выжигая на ней тонкую вишневую царапину.

— Ах так! — воскликнул тот и, бросившись к ближайшей винтовке, выстрелил в толпу верховых, темной массой вылетевших из-за поворота дороги. В ответ прогрохотал недружный залп, осыпавший ограду горстью свинцового гороха, но не задевший никого из осажденных, чьи редкие, но точные выстрелы остановили кавалькаду примерно в ста футах от ворот. Потоптавшись на месте, всадники повернули обратно и скрылись за холмом, оставив в пыли лишь две шляпы и с полдюжины черных перчаток, разбросанных по дороге наподобие редких птичьих следов.

Воспользовавшись передышкой, дон Росендо и Остин перезарядили винтовки, а насмерть перепуганные слуги поскидывали с перекладин недоколоченные ковры и, скатав их в длинные толстые свертки, быстро утащили в дом. Остин, уже вполне вошедший в доверие дона Росендо, прошел следом за ними, поднялся на второй этаж, вошел в сумрачный холл и, выдернув из висящих на столбике ножен первый попавшийся клинок, толкнул дверь на подозрительно притихшую галерею. Здесь на первый взгляд все было спокойно; пленники сидели на своих стульях, а донья Касильда прогуливалась вдоль перил, посматривая на дорогу сквозь узорчатый ковер виноградных листьев. Впрочем, приглядевшись, Остин заметил, что руки пленников уже не были связаны за спинками стульев: один выколачивал трубку о сапожный каблук, другой невозмутимо цедил сквозь усы кофейную гущу со дна своей чашечки, а третий, расстегнув ремень, полировал бляху о замшевый рукав куртки. В общем, все трое вели себя так, словно перестрелка разыгралась не прямо перед ними, а где-нибудь в ста милях от ворот ранчо. Одна лишь Касильда обернулась на скрип двери и, увидев нож, зажатый в кулаке стряпчего, мгновенно направила ему в грудь револьверный ствол. Судебный исполнитель невольно вздрогнул от такого приема, но тут же оправился и, легким движением сунув клинок во внутренний карман сюртука, стрельнул глазами в сторону пленников.

— Не тревожьтесь, сеньор, — с усмешкой сказала Касильда, перехватив его обеспокоенный взгляд, — как видите, я приняла кое-какие меры предосторожности, и не думаю, что наши гости захотят еще раз испытать судьбу…

Стряпчий хотел было что-то возразить, но в этот миг со двора донесся лай Бальтазара. Остин бросился к перилам и увидел, как над дальним углом ограды осторожно приподнимается чья-то черная шляпа. Встревоженный собачьим лаем дон Росендо уже тянул из-за пояса пистолет, но тут на галерее раскатисто грохнул выстрел, шляпа провалилась за колья, а вслед за этим из-за ограды донесся глухой удар упавшего тела.

— Браво, сеньорита! — согласным хором пробасили все три пленника и, оставив свои занятия, гулко захлопали в ладоши.

«Бойкая, однако, сестрица у молодого хозяина!» — со смешанным чувством восхищения и некоторой досады подумал судебный исполнитель.

— Теперь убедились? — воскликнула Касильда, словно прочитав его мысли.

— О, да! — кивнул стряпчий, оглядываясь на дымящийся ствол револьвера. — Но я боюсь, что для усмирения всей банды этого маловато…

Не успел он договорить, как со стороны холмов раздался выстрел, и прилетевшая пуля вдребезги расколотила кофейную чашечку в руке одного из пленников, обдав его брызгами кофейной гущи и оставив в пальцах хрупкий завиток ручки. Не успел он выругаться, как вторая пуля пробила гущу виноградных листьев и со звоном обрушила оконное стекло за спиной судебного исполнителя. После этого пули посыпались так часто, что Остину, Касильде и трем пленникам едва удалось захлопнуть тяжелые ставни и невредимыми ускользнуть под защиту домовых стен. Остин сразу понял, что нападавшие сменили тактику, и, глянув в щель между ставнями, с тревогой убедился в своей правоте. Всадники рассыпались по всей равнине и, на мгновение показываясь над вершинами близлежащих холмов, осыпали особняк частым градом выстрелов. При этом Остин сразу обратил внимание на то, что по какой-то странной случайности ни одна из пуль не зацепила высокий стеклянный конус, сверкавший над крышей дома наподобие огромного самоцвета. Впрочем, осажденным эта пальба также не причинила особого вреда, если не считать разбитых оконных стекол и глубоких дырок со свинцовыми донышками в бревнах ограды и прочих деревянных частях строения. Нападавшие оставались практически неуязвимы; плащи всадников мелькали между холмами, окружавшими ранчо, на миг возникали на вершинах, но пока кто-либо из осажденных успевал взять силуэт на мушку, тот исчезал, взметнув в воздух облачко бурой пыли.

К тому времени, когда перестрелка вошла в полную силу, пленников заперли в одной из кладовок на первом этаже. Никто не пробовал сопротивляться, и лишь когда дверь захлопнулась и в замке повернулся ключ, все трое вдруг словно очнулись и, перебивая друг друга, стали выпрашивать у Касильды колоду карт. Колода нашлась на дне одного из дорожных сундуков, и вскоре после того, как карты оказались в кладовке, из-за ее двери стали доноситься частые азартные шлепки, перебиваемые неразборчивой приглушенной руганью.

Слуги тоже довольно быстро освоились с новыми обстоятельствами и даже стали как будто находить в них какой-то особенный вкус. Впрочем, первое время они по большей части крутились на кухне, не подвергаясь практически никакому риску, но когда кофе и сэндвичи были готовы, стали наперебой бравировать друг перед другом своей отвагой, выбегая во двор и под пулями доставляя своим новым хозяевам хоть и просто, но довольно сытно сервированные подносики. Дон Росендо попытался было пресечь эту чрезмерную услужливость, но слуга стоял за его спиной с таким отрешенным и непреклонным видом, что молодому человеку невольно пришлось прислонить к ограде нагретую солнцем и выстрелами винтовку и, поминутно приникая глазом к амбразуре, наспех затолкать в себя многослойный сэндвич, запивая его обжигающим кофе.

За всей этой суетой и перестрелкой солнце незаметно переползло небесный купол, заполонив долину прозрачными голубоватыми тенями далеких гор. Теперь выстрелы звучали как будто реже; то ли привычка притупила слух осажденных, то ли всадники в самом деле решили поберечь патроны и, дождавшись темноты, тихо подкрасться к ограде и навалиться на ранчо сразу с нескольких сторон.

— И тогда нам конец, как ты думаешь, Бальтазар? — с тоской пробормотал дон Росендо, потрепав пса по холке и оглянувшись на дом, откуда по-прежнему доносились шлепки карт по столу и дробный перестук кухонных ножей. «Похоже, что эти парни спятили от жары, если решили приготовить ужин, — подумал он. — На кого они, собственно, рассчитывают? Во всяком случае, я вряд ли смогу оценить их кулинарные способности…»

Дон Росендо глянул в смотровую щель и почти не целясь выстрелил в сторону ближайшего холма, на пологой вершине которого в этот миг возник черный как сажа всадник. Дон Росендо полагал, что после выстрела наездник исчезнет, но, когда пороховой дым рассеялся, он увидел, что тот по-прежнему стоит на месте и будто дразнит невидимого стрелка своей неуязвимостью. Приглядевшись, дон Росендо увидел, что лицо всадника почти до самого подбородка закрывает плотная черная маска.

Глава 5

При появлении странного всадника стрельба прекратилась так внезапно, что уши дона Росендо наполнились звенящей тишиной. «Так вот кто у них главный», — подумал он и, толкнув ногой калитку, переступил низкий, истертый временем и сапожными подошвами порог. Всадник по-прежнему оставался неподвижен, и лишь вороной конь под ним нетерпеливо перебирал тонкими белыми бабками. До вершины холма было не больше ста пятидесяти футов, и даже не очень хороший стрелок вполне мог сделать прицельный выстрел с такого расстояния.

— Послушайте, сударь! — крикнул дон Росендо, обращаясь к всаднику. — Здесь, по-видимому, вышла какая-то путаница… Дело в том, что я являюсь племянником и, соответственно, законным наследником покойного дона Лусеро, но если вы и ваши люди решили оспорить мои права, я предлагаю вам разрешить наш спор в честном поединке, без суеты и лишней крови! Оружие по вашему выбору — вы согласны?..

В ответ на эти слова всадник лишь усмехнулся и провел перчаткой по черным, коротко подстриженным усам. Дон Росендо счел этот смех за оскорбление, его рука сама собой легла на рукоятку револьвера, но не успел он выхватить оружие, как с обеих сторон соседнего холма стремительно вылетели четверо всадников и, припав к конским холкам, поскакали к воротам.

— Негодяй, ты выманил меня! — воскликнул дон Росендо, выхватывая револьвер и отступая под прикрытие калитки. На выбор цели у него ушло лишь мгновенье, но его оказалось достаточно, чтобы черный всадник дал шпоры своему вороному и во весь опор ринулся с холма наперерез четверке нападавших. Внезапный порыв ветра заволок всю картину пыльной пеленой, из которой доносился звон клинков, а когда пыль осела, дон Росендо увидел на дороге два человеческих тела и черного всадника, ловко отбивающего выпады двоих нападавших. Вот еще один замер в седле, выронил шпагу и откинулся назад, широко разбросав руки и отдав себя на волю скачущего коня.

Последний из четверых противников таинственного незнакомца оказался, по-видимому, не только самым ловким, но и самым напористым; его шпага мелькала вокруг черного плаща подобно игле в ловких пальцах вышивальщицы по шелку, но незнакомец либо отбивал выпады своим клинком, либо уклонялся, как опытный тореро, расчетливо выматывающий яростного быка. Дон Росендо забыл о своем запальчивом вызове и, распахнув калитку, невольно залюбовался красивым поединком.

Но не только он был свидетелем этой схватки. Пока противники обменивались ударами, остальные нападавшие прекратили пальбу по особняку и, укрываясь между холмами, постепенно подобрались к месту поединка со всех сторон, исключая бревенчатую ограду ранчо. Слух дона Росендо улавливал тихий шорох копыт по раскаленному песку, порой между холмами мелькала и тут же исчезала быстрая горбатая тень, но ни единый выстрел не громыхнул под раскаленным небом; всадники так быстро перемещались, что риск промахнуться по незнакомцу и поразить своего был слишком велик. Их товарищ, чувствуя приближение подмоги, все сильнее напирал на «черную маску» и успокоился лишь тогда, когда напоролся кадыком на его шпагу и захрипел, хватая ртом воздух и пытаясь заткнуть рану кожаной перчаткой.

Впрочем, к этому времени кольцо вокруг незнакомца почти сомкнулось, и смерть последнего из его противников послужила как бы сигналом к новому и на этот раз уже более неотразимому приступу; десятка полтора всадников почти одновременно выскочили из-за своих укрытий и, оглашая воздух яростными криками «Зорро!», со всех сторон устремились к незнакомцу.

Соотношение сил было теперь настолько неравным, что дон Росендо без всяких колебаний вскинул револьвер и, пока нападавшие не успели смешаться с «маской» в единую многоголовую толпу, стал почти не целясь стрелять по всадникам. Его выстрелы порой достигали нападавших; с кого-то слетела шляпа, кто-то упал, перелетев через голову лошади, но при этом никто из них даже не придержал коня, не обернулся на дона Росендо, словно он был слепнем или назойливой мухой, достойной разве что небрежного взмаха лошадиного хвоста. Кольцо вокруг дерзкого незнакомца быстро сужалось, но в тот миг, когда оно уже готово было сжаться окончательно, черный всадник вскинул револьвер, двумя выстрелами вышиб из седел ближайших противников и, дав шпоры своему коню, устремился в образовавшуюся брешь.

Остальные, взметая копытами пыльные смерчи, стали на полном скаку осаживать лошадей; замелькали оскаленные конские морды, шляпы, плети, воздух наполнился ржанием, храпом, резкими хлопками выстрелов, а когда пыль осела, дон Росендо увидел вдалеке между холмами черного всадника и его преследователей, редкой цепочкой растянувшихся по извилинам дороги. Мысль о том, что таинственный незнакомец нарочно раздразнил осаждавших и тем самым отвлек и увел их за собой, вдруг представилась дону Росендо со всей ясностью, но в то же время поставила его в тупик. Кто он, этот отчаянный черный всадник, и с какой стати он рискует жизнью, спасая совершенно неизвестного ему человека?

Пока дон Росендо размышлял над этой загадкой, всадники обратились в точки и в конце концов затерялись между холмами, готовыми вот-вот погрузиться в вечерние сумерки. Молодой человек еще раз глянул вслед своему спасителю, перекрестил воздух и готов был уже скрыться за калиткой, как вдруг увидел футах в сорока одинокого всадника, словно сгустившегося из рваных теней, пятнающих дорогу. Лошадь под ним шла неспешным и даже как будто ленивым шагом, а когда дон Росендо окликнул незнакомца и щелкнул взводимым курком, всадник молча придержал коня и выбросил перед собой руку с белым кружевным платком.

— Кто вы такой, сударь? — крикнул дон Росендо, вглядываясь в широкоскулое, изрезанное крупными морщинами лицо всадника.

— Меня зовут Манеко Уриарте, — спокойно ответил тот, складывая платок и засовывая его в нагрудный карман кожаной, густо расшитой бисером куртки, — и я бы тоже, в свою очередь, хотел знать, с кем имею дело?

— Росендо Вудсворт, — с достоинством ответил молодой человек. — Покойный дон Лусеро приходился мне дядей по матери, из чего следует, что мы с сестрой вправе претендовать на оставшееся после его смерти имущество.

— Что ж, очень рад, очень рад! — пробормотал всадник, приближаясь к воротам. — Но прежде чем мы начнем наши переговоры, я бы хотел видеть письменное свидетельство того, что ваши слова соответствуют реальному положению вещей, а не являются досужим вымыслом бродяги и мошенника.

— Что?! Как вы сказали?.. — Дон Росендо решительным жестом заткнул за пояс револьвер и стал нервно, палец за пальцем, стягивать с ладони тонкую лайковую перчатку.

— Не горячитесь, сеньор! — жестом остановил его дон Манеко. — Согласитесь, что ваш образ действий обличал в вас скорее дерзкого захватчика, нежели законного наследника всего этого великолепия! — И он указал рукой поверх ограды, где в лучах заходящего солнца тускло поблескивали разноцветные грани стеклянной пирамиды.

— С этого и надо было начинать, — с жаром воскликнул дон Росендо, — а не встречать меня выстрелами, как это сделали четверо каких-то негодяев, неизвестно по какому праву вселившихся в наше фамильное гнездо!

— Но, как я понимаю, они поплатились за свою дерзость! — расхохотался дон Манеко, спрыгивая с седла.

— У меня не было другого выхода, согласитесь, — рассудительно произнес дон Росендо, — и при этом они еще легко отделались благодаря тому, что я решил не омрачать убийством первый день пребывания в местах, где нам с сестрой, по-видимому, предстоит надолго поселиться.

— Будем надеяться, что они оценят вашу доброту, — задумчиво сказал дон Манеко, щелчком распахивая перед своим собеседником крышку золотого портсигара.

— Благодарю, — коротко кивнул дон Росендо, — но я предпочитаю сигару под чашечку кофе и рюмку хорошего ликера. Прошу вас!

С этими словами молодой человек чуть отступил в сторону и во всю ширь распахнул калитку перед своим гостем. Дон Манеко переступил порог и, подождав, когда вошедший следом дон Росендо усмирит Бальтазара, уверенным шагом направился к крыльцу.

Не прошло и получаса, как все четверо, включая Остина и Касильду, собрались за широким столом в обширном зале второго этажа. Слуги, как видно, не зря стучали ножами на кухне: хотя купленные по дороге дичь, фрукты и приправы были разделаны несколько небрежно, но приготовленные из всех этих припасов блюда издавали весьма чувствительное благоухание, а прекрасные вина и вовсе скрашивали отдельные промахи, допущенные скорее от чрезмерного усердия, нежели от пренебрежения к деликатному кулинарному делу. Несмотря на свой несколько сонный вид, слуги оказались настолько расторопны, что, управившись на кухне, успели накрыть стол, а когда хозяева и гости расположились в своих креслах, встали по обе стороны входной двери и замерли в ожидании новых приказаний. А за столом шел оживленный разговор, быстро перескакивавший с предмета на предмет, как обыкновенно и бывает при первом знакомстве. Дон Манеко уже успел не только пробежать глазами длинный свиток родословной, но и поднять свой бокал как за доблестных предков, так и за их достойных во всех отношениях наследников. При этом он не сводил глаз с доньи Касильды, а когда девушка не сморгнув выдержала его взгляд, с усмешкой сменил тему и то ли с сожалением, то ли с легким презрением отозвался о современных потомках местных индейцев, когда-то воздвигавших на этих землях каменные города и величественные храмы.

— Я прекрасно знал вашего почтенного дядюшку, — вдруг сказал дон Манеко. — Он был, впрочем, не без некоторых странностей, но, согласитесь, человек без странностей скучен, не так ли?

— О да, вы правы! — смущенно воскликнула Касильда, почувствовав на себе быстрый цепкий взгляд гостя. — И мы очень рады слышать о нем хорошие слова, потому что наша мать мало рассказывала нам о своем брате, кроме того, что родители прокляли его за нежелание стать священником, и тогда он сел на корабль и отправился искать свое счастье по свету. Как вы полагаете, он нашел его?

— Счастье? — дон Манеко негромко рассмеялся, обнажив полоску крепких желтоватых зубов. — Мне трудно об этом судить, я же сказал, он был человек со странностями, считал, например, что местным индейцам следует вернуть их земли, те самые земли, за которые проливали кровь наши деды и прадеды…

— А разве раньше эти земли принадлежали индейцам? — спросил дон Росендо.

— Раньше… Сейчас… — рассеянно отозвался дон Манеко. — Мир изменчив, и то, что сейчас принадлежит нам, завтра, когда наш прах будет покоиться под забытым песчаным холмиком, вновь вернется в вечный круговорот природы… И кто, глядя на этих бродяг, мог бы подумать, что в их жилах может течь хоть капля крови могучих подвижников великого Монтесумы! — И дон Манеко с усмешкой махнул рукой в сторону двух слуг, неподвижно стоящих в отдалении.

— Но, как видите, кое на что эти парни еще годятся, — сказал дон Росендо, кивнув в сторону двери. — Я бы, впрочем, ни за что не нанял этих увальней, если бы не Остин, высмотревший эту парочку в толпе у подножия корабельного трапа…

— Н-да, внешность зачастую бывает обманчива, — задумчиво пробормотал дон Манеко, постукивая агатовой печаткой перстня по крышке своего золотого портсигара. Ужин уже подходил к концу, и теперь гость выжидал момент, когда он сможет предложить хозяину сигару. Из-под пола доносились негромкие и как будто не совсем трезвые голоса, перебиваемые стуком игральных костей; по-видимому, слуги несколько переборщили в своем усердии и, не особенно вдаваясь в различия между хозяевами и пленниками, передали в каморку пузатую бутылку рома из тех, что гроздьями висели в прохладном, обложенном кирпичом подвале. Порой голоса взрывались глухой неразличимой бранью, но дон Манеко не только не обращал на это никакого внимания, но и вообще напускал на себя несколько отрешенный вид; это, мол, ваши дела, и меня это нисколько не интересует.

Сперва дон Росендо отнес этот подчеркнутый холодок на счет культурных манер гостя, но внутренний голос все же нашептывал ему, что все не так просто и что с новым знакомцем надо держать ухо востро. К тому же он заметил, что Остин, весь день посвящавший дона Росендо в тонкости местных нравов, теперь умолк и лишь односложно поддакивал или уклончиво покачивал головой, когда кто-либо из сотрапезников обращал к нему вопросительный взор. Ни он, ни дон Манеко не стали скрывать от новых хозяев ранчо своего прежнего знакомства, но не выразили особой радости при виде друг друга. Более того, стряпчий весь как будто съежился и спрятался под невидимый панцирь, напомнив дону Росендо встреченного по дороге броненосца, а когда дон Манеко, словно не заметив этого, стал громогласно восхвалять его служебные достоинства: есть, есть еще среди наших развращенных канцеляристов истинные служители Фемиды, столь близко принимающие к сердцу как чужие беды, так и интересы справедливости не ради ничтожной мзды, но ради правоты как таковой! — сморщился, как от кислого, и едва пригубил свой бокал.

При этом Остин, в отличие от дона Манеко, не только не скрывал интереса к доносящемуся из каморки шуму, но даже как будто подчеркивал его, подскакивая на стуле каждый раз, когда из-под пола доносились взрывы пьяной брани или грубого разнузданного хохота. В конце концов, когда очередной шквал ругани завершился гулким звоном разбитой бутылки, дон Манеко на мгновение задержал перед собой поднятый бокал и, словно желая удостовериться в реальности этого звука, слегка склонил набок большую, коротко стриженную голову. При этом он вопросительно посмотрел на дона Росендо, как бы приглашая хозяина объяснить происхождение всех этих звуков. Дон Росендо готов был уже исполнить эту немую просьбу, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд Остина, неопределенно развел руками, посмотрел по сторонам и, вместо того чтобы ответить, так громко расхохотался, что едва не опрокинул на себя недопитый бокал.

— При-приз-зраки! Везде п-приз-зраки! — хохотал он, тыкая пальцем по углам сумрачного зала. — У нас в Англии, знаете, тоже бывает, особенно в старых замках! Идешь ночью, и вдруг… Аве Мария! Скелет!.. Костями длык-длык — и на тебя!.. О-хо-хо!.. Умора!

— Н-да, забавно, — холодно усмехнулся дон Манеко. При этом он как бы невзначай выронил из рук свой портсигар, который с таким грохотом ударился об пол, что приглушенный шум и брань мгновенно стихли, словно на головы разгулявшихся собутыльников накинули плотные кожаные мешки.

— Это сейчас забавно, сударь, — дон Росендо вмиг оборвал смех и со стуком поставил на стол свой бокал, — а когда, знаете, он на тебя идет… это, скажу вам без ложного бахвальства, о-го-го!..

— Еще бы! Конечно! Всякий содрогнется! — кивнул дон Манеко, подвигая к хозяину поднятый с пола портсигар и щелчком откидывая тяжелую золотую крышку. — Я человек не робкого десятка, но случись такое… Не знаю, не знаю… О-го-го!.. Святая Дева, прости нам найти прегрешения!..

И дон Манеко усмехнулся, бросив быстрый лукавый взгляд на Касильду.

— Так вы никогда не сталкивались с подобными явлениями? — спросила она, тихонько позванивая серебряной ложечкой о края кофейной чашки.

— Представьте себе, нет! — воскликнул дон Манеко. — Конечно, я верю в то, что такие вещи существуют, пусть не в форме скелета…

— А в какой форме? — насмешливо перебил дон Росендо, принимая предложенную сигару и прикуривая от поднесенной слугой лучины.

— Ну, скажем, злодею может явиться душа, по его вине без причастия покинувшая тело убитого им человека, — обстоятельно начал дон Манеко, — близкий друг, живущий за сто миль от вас, может вдруг явиться вам накануне своей кончины…

— Вы счастливый человек, дон Манеко, — усмехнулась Касильда. — На вашей совести нет загубленных душ, а ваши друзья пребывают в добром здравии!

— Друзья?.. Какие друзья!.. — томно вздохнул дон Манеко. — Впрочем, в этой глуши поневоле приходится считать другом каждого собутыльника, партнера по бильярду, по карточному столу…

— Ворота нашего ранчо всегда открыты для вас! — с жаром произнес дон Росендо. — Что же касается местных призраков, то не встречался ли вам всадник в черной маске, закрывающей лицо почти до самого подбородка?

— Зорро? — спокойным и даже как будто равнодушным голосом спросил дон Манеко. — Да, я слыхал это имя. Года три назад этот разбойник причинял некоторое беспокойство уважаемым людям на севере нашего штата, но в одной из стычек его, кажется, пристрелили…

— О, если это и в самом деле так, то нынче мы видели призрака! — воскликнул дон Росендо. — Причем среди бела дня, что довольно любопытно…

— Вы хотите сказать, что по дороге вам пришлось отбиваться от какого-то негодяя, замаскированного под почти забытого мертвеца? — спросил дон Манеко.

— О нет! Отнюдь! — замахал руками дон Росендо — Отбиваться пришлось не нам, а самому призраку, причем он делал это так искусно, что буквально на наших глазах к нему — если он действительно был призраком — добавилось целых четверо приятелей, бренные тела которых, по-видимому, уже терзают полуночные койоты!

— Все это очень любопытно, — пробормотал дон Манеко, — но я все же позволю себе отнести случившееся на счет некоего самозваного мерзавца, укрывшегося под маской лишь для того, чтобы, как он думает, наводить ужас на почтенных плантаторов…

— О нет! Позвольте мне вступиться за этого человека! — поспешно перебил дон Росендо. — Его появление, возможно, а точнее, наверняка, спасло нам жизнь! А то бесстрашие и благородство, с которым этот таинственный…

— И вы верите в благородство замаскированного разбойника?! — со смехом прервал его речь дон Манеко. — В таком случае вы очень скоро окажетесь жертвой либо лошадиного барышника, либо карточного шулера, которые нет-нет, да и появляются в местной таверне в ярмарочные дни!..

Он хотел еще что-то сказать, но в этот миг дверь, ведущая на галерею, с силой распахнулась и из вечерней тьмы в зал шагнул человек в черной маске.

— Я устал слушать ваши оскорбления, сударь! — заявил он, отбрасывая полу плаща и опуская руку на эфес шпаги. — Впрочем, вы полагали, что ваши слова не достигают моих ушей, но это обстоятельство может служить вам оправданием лишь в том случае, если вы немедленно и в присутствии свидетелей принесете мне свои извинения!

Во все время этой учтивой, но весьма энергичной речи в душе дона Росендо клубились смешанные чувства: с одной стороны, он вполне признавал правоту незнакомца, которому он к тому же был обязан жизнью, но правила гостеприимства так или иначе призывали его к тому, чтобы встать на защиту своего гостя. Впрочем, пока дон Росендо размышлял, положение разрешилось без его вмешательства.

— Вы, сударь, наглый негодяй и самозванец! — раздался голос дона Манеко. — Об этом свидетельствует само ваше появление в этом доме, оскорбляющее не столько меня, сколько молодую сеньориту, которая, как я догадываюсь, не склонна к тому, чтобы принимать под своим кровом всяких проходимцев!

— Довольно, сударь! Защищайтесь! А вам, сеньорита, еще представится случай убедиться в том, что далеко не всякому человеку требуется маска для сокрытия своей истинной личины!

С этими словами незнакомец выхватил шпагу из ножен и, не сходя с места, обратил клинок в мерцающий диск, подобием прозрачного сверкающего щита закрывший его с ног до головы. Но не успело легкое дуновение достичь стола, как дон Манеко вскочил и, выхватив шпагу, сделал молниеносный выпад в сторону незнакомца. Клинки зазвенели, схватка началась. Дон Манеко яростно нападал, вынуждая своего противника то отбивать его удары, то уклоняться от них, скрываясь за деревянными колоннами, подпирающими потолок зала. Впрочем, у незнакомца это выходило настолько легко и непринужденно, что он еще успевал беседовать с присутствующими, тем самым сообщая всему поединку несколько несерьезный, шуточный вид.

— Не беспокойтесь, сударь, — говорил он, обращаясь к дону Росендо, — ваш гость выйдет отсюда без единой царапины…

— Позаботься лучше о себе! — выкрикнул дон Манеко, протыкая воздух над плечом незнакомца.

— Я хочу преподать ему урок хороших манер, — невозмутимо продолжил тот, выбивая шпагу из руки своего противника.

Шпага воткнулась в потолочную балку, но обезоруженный дон Манеко тут же выхватил из-за пояса длинный нож. Его противник великодушным жестом отбросил свою шпагу в угол и тоже вооружился клинком примерно равной длины. Теперь смерч звенящих сверкающих выпадов сменился тихим плавным кружением противников между столбами, столом и стульями, занимавшими обширное пространство зала. При этом дон Манеко и незнакомец неотрывно смотрели друг другу в глаза, как это делают опытные поножовщики, знающие, что исход подобной схватки чаще всего решается одним точным ударом.

— Кстати, сударь, — тихо бросил незнакомец, оказавшись напротив стоящего у окна дона Росендо и рукой отводя от лица повешенный между столбами гамак, — я бы посоветовал вам не упускать из виду ваших призраков, тех самых, что якобы пьют ром и режутся в кости в вашей кладовке…

В этот миг дон Манеко сделал длинный стремительный выпад, но человек в маске остановил атаку, толкнув навстречу своему противнику гамак и слегка отступив в сторону. Рука дона Манеко по плечо увязла в крепкой крупноячеистой сети, но незнакомец не стал ждать, когда его противник выпутается. Он шагнул к столбу, обрубил одну из двух веревок, на которых был подвешен гамак, и в мгновение ока окрутил им рычащего от ярости дона Манеко.

— Поспешите, сударь! — повторил незнакомец, вновь обращаясь к дону Росендо. — Повторяю, я не причиню этому господину ни малейшего вреда, а промедление может стоить вам если не жизни, то, во всяком случае, дядюшкиного наследства…

Слова незнакомца звучали столь убедительно, что молодой человек не стал дожидаться, пока тот окончательно укротит неистового дона Манеко. К тому же пьяный шум в кладовке внезапно сменился вкрадчивым скрипом дверей, половиц и приглушенным беспорядочным шуршанием. Дону Росендо вдруг представились полчища гигантских ночных насекомых, слетевшихся на душистый дымок ожившего очага и жадно накинувшихся на платья, бумаги и прочее добро, вынутое из дорожных сундуков. Он выдернул из потолочной балки шпагу дона Манеко и, распахнув дверь, бросился вниз по лестнице.

Но он опоздал: холл, слабо освещенный пятнистым светом масляных плошек, был пуст, а из распахнутой двери доносился яростный лай посаженного на цепь Бальтазара. Впрочем, на первый взгляд никакой беды в побеге пленников не было, но стоило дону Росендо спуститься вниз и пройтись между сундуками, как он сразу заметил исчезновение плоской деревянной шкатулки и бумаг, разложенных на одной из крышек для показа дону Манеко. Родословная, завещание, выписки из церковных метрических книг — короче, все, что доказывало не только права на обладание опустевшим поместьем, но и само существование дона Росендо и его сестры.

Молодой человек стремительно кинулся во двор, спустил с цепи осатаневшего Бальтазара, пес выскочил за калитку, но вместо того, чтобы скрыться в чернильной тьме, недоуменно закрутился на месте. Воры, по-видимому, предусмотрели этот момент и, оказавшись за воротами, разбежались в разные стороны. Положение представлялось безвыходным, а мысль о скорейшем возвращении в Англию, тут же мелькнувшая в голове дона Росендо, привела его в полное уныние, тут же сменившееся приступом ярости на собственное ротозейство. Впрочем, эти эмоции не помешали ему воспользоваться скакуном дона Манеко, стоящим у коновязи и с хрупаньем перетирающим между зубами маисовые зерна. Почувствовав в седле чужого седока, жеребец изогнул шею в попытке укусить его за колено, но, когда всадник кулаком стукнул его между ушей и с размаху всадил шпоры в конский живот, конь взбрыкнул всеми четырьмя копытами и, проскочив между створками ворот, вынес дона Росендо в душный ночной сумрак, окропленный сияющими звездами.

Бальтазар выскочил следом, но, пробежав не больше полусотни футов, сел посреди дороги и с тревожным ожиданием оглянулся на хозяина. Жеребец рыл копытом песок перед воротами, а дон Росендо, поднявшись на стременах, вглядывался в тени кактусов и прислушивался к свистам и шорохам разнообразной невидимой живности, вылезшей из своих убежищ с наступлением ночи. Вдруг сумрак перед глазами дона Росендо бесшумно сгустился, приняв очертания всадника, молодой человек бросил ладонь на эфес шпаги, но не успел он выдернуть клинок из ножен, как его запястье словно клещами сдавила невидимая рука.

— Не горячитесь, сеньор, — услышал он ровный спокойный голос, — я не сделаю вам ничего дурного! Но раз уж вы решили поселиться в наших краях, то советую быть бдительнее…

С этими словами таинственный незнакомец протянул дону Росендо плоскую деревянную шкатулку, похищенную сбежавшими проходимцами, вместе со всеми бумагами и письмами. Молодой человек разжал пальцы на рукоятке шпаги и, взяв ящичек из рук незнакомца, попытался разглядеть его лицо. Но лица у всадника как будто не было; дону Росендо едва удалось различить вытянутое темное пятно и два глаза, влажно поблескивавшие из-под низко опущенных полей сомбреро.

— Представьтесь, сударь! — воскликнул он.

— Зачем? — спросил голос из темноты.

— Сегодня вы уже трижды спасали меня, — взволнованным голосом произнес дон Росендо, — и я бы хотел выразить вам свою признательность!

— Считайте, что вы ее уже выразили, — усмехнулся незнакомец. — А мое имя вы найдете под крышкой шкатулки.

Всадник приложил руку к полям сомбреро, развернул коня, но прежде чем тронуться, еще раз обернулся к дону Росендо.

— Да, чуть не забыл, — сказал он, — можете развязать вашего гостя, его наглость достаточно наказана, и теперь он уже не опасен. Но впредь не распахивайте двери вашего дома перед каждым встречным, это может обернуться большими неприятностями!

— Благодарю вас, сударь! — пробормотал дон Росендо.

Но незнакомец уже не слушал; он припал к холке своего коня, тихонько свистнул и, проскакав мимо неподвижного Бальтазара, исчез в ночном сумраке. Когда стук копыт затих, дон Росендо вернулся на ранчо, спешился, привязал жеребца и, убедившись в том, что Бальтазар не остался за калиткой, задвинул засовы и поднялся в дом. Со второго этажа доносился стук передвигаемых стульев: очевидно, слуги заново расставляли мебель, раскиданную по залу во время поединка. Дон Росендо понял, что без него никто не решится освободить дона Манеко, но, прежде чем подняться по лестнице и сделать это, он приблизился к коптящей плошке и дрожащей рукой откинул деревянную крышку шкатулки. Все было на месте: гербовые бумаги с печатями и стопки писем, перевязанные ленточками, занимали предназначенные для них ниши между тонкими перегородками, поверх которых желтел квадратный клочок бумаги, перечеркнутый резким зигзагом. Дон Росендо взял клочок, приблизил его к свету и, беззвучно шевеля губами, прочел одно-единственное слово: «Zorro». Молодой человек машинально сложил записку вчетверо, сунул ее во внутренний карман сюртука и поднялся на второй этаж, где тут же приступил к освобождению из пут уже совершенно изнемогшего от бессильной ярости дона Манено. Распутывая узел на его плече, дон Росендо заметил на воротнике куртки кровавый мазок.

— Вы ранены? — воскликнул он. — Касильда, перевяжи сеньора!

— Пустяки, царапина, — прохрипел дон Манеко, стараясь прижаться щекой к плечу.

Это движение показалось дону Росендо странным, и, улучив момент, он на миг отвернул окровавленный воротник куртки. Да, рана действительно оказалась царапиной, точнее, росчерком, уже знакомым ему по записке, оставленной в шкатулке таинственным незнакомцем. Впрочем, оставлять свое полное имя незнакомец не пожелал; на прощанье он лишь трижды перечеркнул буквой «Z» кожу над сонной артерией своего обидчика.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Вскоре после того, как дон Росендо и Касильда представили в судебные инстанции штата все необходимые бумаги, они сделались законными владельцами не только особняка, но и обширных земель, часть которых была занята посевами хлопка, бананов, кофе и прочих земных радостей, а часть оставалась в диком состоянии либо по причине отсутствия арендаторов и рабочих рук, либо оттого, что сами земли не могли оправдать затрат на их обработку. Таковы были пески, простиравшиеся до древнего каменистого плоскогорья, и само плоскогорье, расколотое землетрясениями на множество массивных плит, трещины между которыми так далеко разошлись от времени, что образовали некое подобие лабиринта с высокими отвесными стенами.

За лабиринтом уступами поднимались широкие ступенчатые террасы, когда-то насыпанные индейцами, выращивавшими на них маис и табак. Но индейцы частью вымерли, частью были изгнаны или истреблены, а одичавшие остатки их посевов вытеснили и в изобилии заполонили всевозможные кактусы, молочаи и агавы с мясистыми стволами и листьями. Под их тугими восковыми покровами хранились и бродили прохладные соки с самыми разнообразными свойствами: они утоляли жажду, лечили, пьянили, навевали сон, выжигали глаза, травили насмерть, короче, представляли собой целое таинственное войско, которое могло стать как верным союзником, так и смертельным врагом попавшему в эти заросли путнику.

Террасы заканчивались у подножия гор, неровными неприветливыми уступами громоздившихся друг над другом до самых ледников, нависавших над долиной наподобие облаков с заостренными сверкающими вершинами, которые надолго исчезали из глаз в сезон дождей. Тогда на все предгорья, террасы, обширные ковры плантаций, на каменный лабиринт и влажные переплетения лиан наваливались провисшие от собственной тяжести тучи, беспрерывно сочившиеся тонкими, чуть скошенными от ветра струйками. Они ручейками сбегались в высохшие речные русла, сливались в бурные потоки, врывавшиеся в теснины лабиринта. Стремительные неукротимые воды подмывали основания стен, обрушивая огромные каменные глыбы, с грохотом прорывавшие в размытой земле глубокие подводные борозды.

Ранчо дона Росендо стояло на высоком глинистом холме, и потому даже при самых сильных паводках потоки обходили его, не причиняя постройкам ни малейшего вреда, чего нельзя было сказать о хижинах многочисленных арендаторов, разбросанных по окраинам плантаций. Впрочем, к началу сезона дождей урожаи успевали не только снять, но даже отправить в порт Сан-Томе, где арендаторов уже ждали важные неторопливые купцы, приплывавшие в гавань на самых разнообразных судах, от легких, как чайки, клиперов, до неповоротливых, как пеликаны, галеонов. Они тыкали толстыми пальцами в плотно увязанные тюки с табаком, хлопком, перетирали в ладонях маслянистые кофейные зерна, жевали их и, назвав вдруг совершенно смехотворную цену, двигались дальше.

Такие хождения и препирательства могли продолжаться несколько дней, а то и недель, в зависимости от урожая, погоды и взаимного упорства сторон. В конце концов где-то отыскивалась золотая середина, и тогда в пухлых ладонях купцов начинали позвякивать монеты, а на корабельные трапы вступали первые носильщики, почти до колен сгибавшиеся под тяжестью огромных тюков. Впрочем, и после этого еще шли бурные торги с взаимным надувательством, часто перераставшим в ругань и поножовщину, которые то вспыхивали, то затихали до тех пор, пока корабли не загружались по самую ватерлинию.

Но даже и при самых неудачных торгах продавцы редко оставались внакладе. Запросы их были настолько нехитры, что вырученных денег почти всегда хватало на то, чтобы не только рассчитаться за аренду, но и продержаться до конца дождливого сезона, пересидев ненастье в дешевеньком номере гостиницы или убивая время за картами и виски в кабаке Мигеля Карреры. Жажда каких-либо прочих развлечений вполне удовлетворялась танцами под звон гитары или потасовками, редко доходившими до большой крови или смертоубийства. В сущности, причин для лютой вражды не было; плантаторы давно смирились с главенством дона Манеко Уриарте, а арендаторы и батраки, в большинстве своем индейцы, метисы или негры, сбежавшие из-под жгучих кнутов владельцев в южных штатах, ссорились или хватались за ножи лишь тогда, когда ловили партнера на нечистой игре или вдруг встречали барышника, продавшего бракованную лошадь.

По праздникам на центральной площади Комалы устраивали родео или корриду. Для этого все выходы, улочки, двери аптеки, таверны, банка и прочих заведений перегораживали прочными дощатыми щитами, а в примыкающих переулках как устраивали загоны, где до выхода держали быков и лошадей. В ожидании представления зрители рассаживались на пологих крышах, превращенных в трибуны, заключали пари с перебегавшими по конькам и водостокам букмекерами и, покуривая трубки или сигары, обсуждали всякие местные события и слухи. При этом нередко случалось так, что некое незначительное на взгляд рассказчика происшествие, обогнув площадь по кругу — из уст в уста, из уха в ухо, — обрастало такими подробностями и обретало такой вид, что возвращалось к очевидцу в преображенном до неузнаваемости виде.

Так случилось и с приездом дона Росендо, точнее, не столько с самим приездом, сколько с появлением таинственного незнакомца в черной маске, оставившего характерный росчерк на шее дона Манеко. Случай этот на другой же день под строгим секретом поведал своему приятелю-стряпчему вернувшийся в свою контору Остин, тот терпел ровно четверть часа, а затем, спустившись с кровли в бар, таинственным шепотом изложил услышанное банковскому кассиру, братец которого держал ссудную кассу, регулярно снабжавшую деньгами этого самого стряпчего.

В этом изложении незнакомец уже окончательно приобрел имя «Зорро» и, кроме того, был впрямую назван тем благородным всадником, который не далее как пять лет назад наводил ужас на работорговцев и конокрадов, отбивая у них целые табуны лошадей и караваны живого товара и тут же, на месте, даруя свободу несчастным жертвам человеческой алчности. Перешли на алчность, и тут к беседе присоединился брат кассира, которому, как держателю ссудной кассы, эта тема была знакома более, чем кому-либо.

Но и здесь разговор то и дело соскакивал на таинственного всадника, возникавшего всегда в такой миг, когда, казалось, помощи ждать было уже неоткуда. Один случай затмевал другой, к столу подсаживались все новые и новые собеседники, каждый из которых либо что-то слыхал, либо сам был свидетелем подвигов благородного Зорро. То его видели на северной границе штата воюющим против распоясавшихся гринго, чья алчность была столь неукротима, что их шайки силой изгоняли с обработанных земель семьи трудолюбивых пеонов, а если те пытались оказывать какое-то сопротивление, заманивали в ловушки вожаков и, в назидание остальным, предавали их публичной казни.

— Закона на них не было, и если бы не Зорро, они бы перестреляли нас всех как кроликов, — рассказывал высохший, как щепка, старик метис.

Но казни неизбежно заканчивались неудачей для палачей. Старик сам трижды видел, как в тот миг, когда пальцы стрелков уже ложились на спусковые крючки, когда нога палача уже приподнималась, чтобы выбить табурет из-под ног осужденного, на площадь врывался всадник в черной полумаске и, с равной ловкостью владея кнутом, шпагой и револьвером, разгонял экзекуторов с площади и, даровав свободу приговоренному, до тех пор не покидал места действия, пока тот не растворялся в дружественно настроенной толпе.

Кто-то привел случай с девицей, просватанной за простого погонщика, но на свое и жениха горе приглянувшейся хозяину ранчо, где батрачил ее отец. Девица была старшей дочерью в многочисленном семействе, и потому, когда хозяин недвусмысленно намекнул на то, что от ее благоразумия зависит счастье ее близких, она разрыдалась, но не нашла в себе сил противиться постыдному условию.

Жених был парень не только горячий, но и весьма догадливый, так что, когда родители невесты стали уклончиво намекать ему, что со свадьбой придется малость повременить, он понял, откуда исходят эти проволочки, и, вооружившись мачете, решил ночью пробраться в спальню своего мучителя и навсегда лишить его потребности совершать подобные паскудства.

Но парню не повезло: собака учуяла его, когда он уже подкрался к балкону, а меткий выстрел разбуженного ее лаем охранника прострелил ревнивцу плечо и надолго лишил его возможности что-либо предпринять для защиты чести своей избранницы.

— И вот наступила решающая ночь, — приглушенным голосом рассказывал один из стражников того самого ранчо, — когда мы с Дэйвом встретили перед воротами плотно закутанную в плащ девицу, доставили ее к дверям спальни, а сами бегом спустились в сад и забрались на два банановых дерева, росших по обе стороны балкона. Уж больно нам хотелось если не посмотреть, то хоть послушать, как наш хозяин будет объезжать эту молоденькую кобылку!

На этом месте стражник похотливо захихикал и, сделав большой глоток рома, обтер усы заскорузлым от пота и грязи рукавом куртки. Затем он неспешно набил трубку, примял табак бурым, как конское яблоко, пальцем и, дождавшись, пока заинтригованные слушатели навалятся на стол со всех сторон, продолжил свой рассказ.

— Надо сказать, что хозяин устроил все чин по чину, — таинственно зашептал он, обдавая лица ближайших любопытных густыми клубами дыма, — на столе вино, фрукты, дичь, сладости, пальчики оближешь, но это все мелочи рядом с главным… постелью!..

Стражник опять захихикал и даже зачмокал губами от этого воспоминания.

— Пышная, я насчитал пять перин, ослепительные простыни, кружева по краю, полог из тончайшей кисеи, а главное, две высоченные свечи по сотне песо, не меньше, за штуку, горевшие по обеим сторонам от изголовья!

— Ты говоришь так, будто жалеешь, что не оказался на месте той девицы, — с усмешкой произнес чей-то голос.

— Болван! — рявкнул стражник. — Если я о чем-то и жалел в тот миг, так это о том, что я обезьяной торчу на этом паршивом банане, а не распахиваю плащ, под которым скрывается кое-что послаще райских кущей! А от мыслей о том, что хозяин не станет задувать свечей, когда они приступят к делу, у меня так закружилась голова, что я чуть не свалился с этого паршивого банана!

— Кончай про банан! — нетерпеливо перебил тот же голос. — Давай про дело!

— Про дело?! — Стражник оттолкнул от себя стакан, откинулся на спинку стула и так расхохотался, что едва не захлебнулся ромом, клокотавшим в его горле подобно вулканической лаве.

Его слушатели сперва притихли, предвкушая смачные подробности, но вскоре тишина сменилась недовольным гулом и нетерпеливым стуком сапожных подошв о заплеванный пол таверны.

— Дело!.. О-хо-хо!.. — продолжал заливаться стражник, посыпая свою грудь золой из опрокинутой трубки. — Да если б кто-нибудь рассказал мне, что шпага может творить такое, я бы плюнул этому болтуну в харю!.. Да-да, в харю!..

Впрочем, тут он осекся, поняв, что в случае продолжения своего рассказа сам рискует быть оплеванным с головы до ног. До слушателей, кажется, тоже дошли опасения стражника, и потому они все согласно загудели, выражая тем самым свою готовность выслушать любую ахинею из уст рассказчика.

— Но при чем тут шпага? — воскликнул среди общего гула чей-то голос.

— А при том, что клинок вылетел из-под плаща раньше, чем хозяин успел коснуться его складок, — неторопливо произнес стражник и умолк, наслаждаясь произведенным эффектом. Впрочем, передать его дальнейшее повествование словами было бы довольно затруднительно, потому что после нескольких мгновений тишины стражник вскочил ногами на стул, оттуда на стол и, возвысившись таким манером над своей аудиторией, эффектным жестом выхватил из-за пояса длинный нож с костяной рукояткой. Теперь он уже почти не говорил, а больше взмахивал клинком, старательно, но все же несколько неуклюже копируя движения скрывавшегося под плащом незнакомца.

— Ж-жик!.. Ж-жик!.. Ж-жик!.. — восклицал стражник, рассекая ножом слоистый от дыма воздух. — И кисея в клочья!.. Как бритвой!.. А перины!.. О-хо-хо!.. Ж-жик — и вся спальня в пуху, и хозяин бегает, как гусь, которого щиплют!.. А он его еще и шпагой в зад — тык!.. тык!.. Умора!.. Я так хохотал, что чуть не свалился с этого паршивого банана!.. О-хо-хо!..

— Кончай про банан!.. Дело давай!.. — согласным хором взревели слушатели.

Стражник вдруг умолк, плавно провел ладонью над обращенными к нему лицами и, погасив шум, негромко, но очень внятно произнес:

— Но это все цветочки… Когда пух осел, покрыв всю спальню нежнейшим, как облако, ковром, я наконец-то увидел, что лицо незнакомца скрывается под черной маской…

— Зорро!.. Зорро!.. Я сразу понял, что это был он!.. — раздались отовсюду нестройные возгласы.

— Да, разумеется, это был он, — спокойно продолжил стражник, — но перед лицом смерти мой хозяин вдруг обрел храбрость и стал кричать, что воевать с тряпками может всякий болван!..

— И Зорро не заткнул ему пасть?! — воскликнул кто-то. — Не наколол его на шпагу как цыпленка?..

— Нет!.. Нет и еще раз нет! — с усмешкой всплеснул руками рассказчик. — Он заткнул, конечно, заткнул, но не наколол!..

— Это как? — недоуменно пробормотал вопрошавший.

— Свечи!.. Когда пух из перин падал в их пламя, они лишь слегка потрескивали, распространяя такую вонь, что я чуть не упал со своего паршивого…

— Заткнись, Алонсо! — коротко, но грозно рявкнули снизу.

— О да! — поспешно воскликнул стражник. — Но когда угар развеялся, весь воздух в саду вдруг наполнился таким благоуханием, что я даже зажмурил глаза от удовольствия! А когда вновь их открыл, хозяин стоял в изголовье постели, точнее, того, что от нее осталось, и свечи с обеих сторон освещали его бледную как простыня физиономию! И тогда Зорро сказал ему, что если он еще раз покусится на чью-нибудь невинность, он сделает с его детородным органом то же, что с этими свечами!..

— Изрубит, как сахарный тростник!.. Как табачные листья!.. Как зерна кофе в кофейной мельнице!.. — раздались крики.

— О да!.. Я тоже так думал! — воскликнул вдохновленный рассказчик. — Особенно когда шпага так быстро замелькала по обе стороны от хозяина, что обволокла его как бы сверкающим прозрачным облаком!.. При этом свечи не только остались на своих местах, но и продолжали гореть, окруженные сияющими нимбами, подобными тем, что рисуют над головами святых мучеников!

На этом месте стражник умолк и даже сложил ладони перед грудью, как бы призывая небо в свидетели совершенной правдивости своего рассказа. Слушатели тоже притихли, по-видимому, завороженные представившейся картиной.

— Внезапно нимбы вокруг свечей погасли, — таинственным шепотом продолжил рассказчик, — незнакомец вложил клинок в ножны и вышел на балкон, оказавшись в каких-нибудь десяти футах от меня и Пабло, сидевшего на таком же паршивом банане по другую сторону балкона. Я замер, накрывшись листом, но это было уже лишнее: этому парню не было до нас никакого дела. Он только тихонько свистнул, на свист под балкон легким галопом прискакал вороной конь, парень перескочил через перила, хлопнулся в седло и исчез во тьме так быстро, словно его и не было.

— И… это все?.. — спросил кто-то снизу.

— Все, да не все, — покачал головой стражник. — То есть хозяин тоже решил, что это все, и даже начал потихоньку шевелиться на разодранных перинах… Но как только его рука коснулась одной из свечей, та пошатнулась и стала разваливаться, словно была сложена из игральных шашек!..

— И вторая?! — возбужденно воскликнул чей-то голос.

— И вторая, — коротко кивнул стражник. — Он разрубил их так, как Мигель рубит колбасу на своей доске! А когда горящие фитили упали в облака пуха, мы с Пабло скатились вниз и, не дожидаясь, пока пламя охватит спальню, с криками «пожар!», «горим!» кинулись к колодцу. Кто не верит, может спросить у Пабло, но я готов поклясться на Библии, что не добавил от себя ни единого словечка!..

— Так значит, это был Зорро? — спросил кто-то среди общей тишины.

— А кому же еще быть, как не ему, — задумчиво произнес рассказчик. — Он и знак свой оставил; когда мы набрали воды и оглянулись, стеклянные двери балкона были как будто перечеркнуты огненной молнией!.. Вот так!..

И стражник, взмахнув ножом, начертил в воздухе характерный зигзаг «Z».

Глава 2

К тому времени, когда рассказ стражника подходил к концу, дон Росендо тоже оказался в числе слушателей. Он приехал в Комалу, чтобы встретиться с Остином и заодно немного развлечься, глядя, как необъезженные жеребцы-трехлетки, словно танцуя, выкидывают из седел незадачливых, но упрямых наездников. Стряпчий сказал, что сам отыщет его во время родео, и потому до начала представления дон Росендо неприметно затесался в толпу. Следуя ее преимущественному течению, он в конце концов оказался в таверне Мигеля Карреры, где его дальнейший путь преградила стойка бара с высоким стаканом виски, поставленным перед ним чьей-то предупредительной рукой. Дон Росендо повернул голову в сторону своего непрошеного благодетеля и увидел прямо перед собой смуглое, слегка вытянутое лицо с подчеркнуто правильными чертами: темные, широко расставленными глаза, тонкий прямой нос, четко очерченный рот, черные, аккуратно подстриженные усы и слегка раздвоенный, выступающий подбородок.

— И вы верите во всю эту чушь? — усмехнулся незнакомец, кивнув головой в сторону стражника, уже взобравшегося на стол и азартно рассекающего ножом слоистый от дыма воздух.

— Пока я не нахожу в его болтовне ничего невероятного, — холодно ответил дон Росендо, — более того, я весьма рад, что в здешних краях, где споры по большей части разрешаются кулаком, ножом или револьвером, нашелся-таки благородный человек, который поставил эти весьма действенные средства на службу добру и справедливости!

— Браво! Браво, мой друг! — тихо воскликнул незнакомец, глядя на дона Росендо лучистыми от смеха глазами. — Если этого мифического разбойника когда-нибудь схватят и поставят перед судом, я посоветую ему нанять вас в качестве адвоката!..

— Во-первых, я не давал вам повода называть меня своим другом, — сухо прервал эту речь дон Росендо, — а во-вторых, если этот в высшей степени благородный сеньор когда-либо попадет в руки здешнего так называемого правосудия, он вряд ли прислушается к вашему совету!

— О, даже так! — удивленно вскинув брови, воскликнул незнакомец. — Вы как будто недавно появились в наших краях, а уже говорите так, словно знакомы с этим поборником справедливости!

— Я кое-что слышал о нем, — уклончиво ответил дон Росендо, — и услышанного оказалось вполне достаточно, чтобы составить мнение о человеке, даже не будучи ему представленным!

— Ах, совсем забыл! — смущенно пробормотал незнакомец, как бы ненароком подвигая к дону Росендо его стакан. — Впрочем, я надеюсь, вы меня великодушно извините! Этот шум и гам наполнил мою голову таким звоном, что я… Впрочем, довольно, дон Диего де ла Вега к вашим услугам!

И лицо незнакомца озарилось столь ослепительной улыбкой, что дон Росендо вмиг забыл о назревающей ссоре и с готовностью пожал протянутую ему руку. Впрочем, когда дон Диего поднял свой стакан, приглашая закрепить знакомство, в глазах дона Росендо на миг забрезжило виденье: полуночный всадник и его предостережение не распахивать ворот перед каждым встречным, глухо звучащее из-под черной маски. «В конце концов, совместная выпивка еще не обязывает меня распахивать ворота», — подумал дон Росендо и, взяв поставленный перед ним стакан, коротко кивнул в знак того, что он принимает это любезное приглашение.

Они чокнулись и выпили как раз в тот момент, когда стоящий на столе стражник бешено замахал своим ножом, показывая слушателям, как человек в черной маске разрубал свечи. По-видимому, он был неплохим рассказчиком и потому не спешил переходить к самой эффектной части своего представления, а сам, вместе со своими слушателями, изумлялся изображаемой картине. Изумление это было настолько неподдельным и заразительным, что дон Росендо невольно отвлекся от своего нового друга и перенес все внимание на стражника, который сумел погрузить свою буйную аудиторию в полную тишину, нарушаемую лишь звоном мухи, кружащейся на липкой стойкой.

И тишина эта взорвалась криками восторга в тот миг, когда стражник шепотом произнес: «Даже пламя не дрогнуло», — а потом стал молниеносно пластать клинком табачный дым, показывая, как разваливались порубленные шпагой свечи.

— Как столбик шашек! — кричал он, перекрывая восторженный вой толпы. — Как стопка монет!

— Потрясающе! Невероятно! Каков удар! — воскликнул восхищенный дон Росендо, оборачиваясь к дону Диего. — Вы только представьте: жик! жик! жик! — а свеча стоит! Я бы дорого дал лишь за то, чтобы увидеть такое, не говоря уже о том, чтобы взять у этого Зорро несколько уроков!.. Почему вы смеетесь? Вы не согласны?! — И молодой человек вызывающе ударил об стойку донышком пустого стакана.

— Согласен!.. Согласен!.. — примирительно замахал руками дон Диего. — Более того, я считаю, что этот молодец мог бы недурно зарабатывать, если бы скинул свою дурацкую маску и начал разъезжать с этим номером по всему штату! Во всяком случае, наши местные зеваки были бы от него без ума!.. — И дон Диего широким жестом обвел возбужденно гудящий кабак.

— Надеюсь, меня вы не относите к их числу? — с холодным вызовом произнес дон Росендо.

— Нет-нет, клянусь вам! Напротив, я весьма рад нашему знакомству!

Дон Диего щелкнул пальцами, призывая мулатку из-за дальнего конца стойки, и вновь обернулся к дону Росендо с ослепительно сияющей улыбкой. Но молодой человек никак не отреагировал на этот примирительный жест; его взгляд был словно заворожен видом мухи, с отчаянным зудом выдирающей свое крыло из пальцев дона Диего.

«Откуда она там взялась?! Ведь она только что летала над стойкой!..» — тупо колотилось в голове дона Росендо. И вдруг его словно осенило: дон Диего двумя пальцами поймал муху на лету, причем сделал это так ловко, что не повредил ни единой лапки!

А тем временем за стенами таверны уже начиналось родео: слышался конский храп, стук копыт по утоптанной площади, а солнечные щели в деревянном щите, закрывающем вход в зал, мутнели от золотистой пыли. Порой среди всего этого шума раздавался глухой удар сброшенного на землю всадника, и тогда воздух над площадью взрывался свистом и разноголосым ревом.

Народу в таверне заметно поубавилось; публика, с восторгом выслушавшая рассказ стражника, побросала на столах пустые стаканы, изжеванные окурки сигар и, по одному просочившись в низкую и почти квадратную дверцу за стойкой бара, устремилась за новыми впечатлениями. Краем глаза дон Росендо заметил в толпе Остина, они перемигнулись, но стряпчий не подошел, по-видимому, не считая свое дело столь поспешным, чтобы ради него прерывать чужой разговор. Вскоре зал и вовсе опустел, но новый приятель дона Росендо продолжал сидеть за стойкой и неторопливо потягивать виски, не обращая внимания на гулкий грохот сапог и башмаков по крыше таверны. Дону Росендо давно не терпелось вскочить и подняться наверх, чтобы до начала корриды занять места для себя и Касильды, но долг вежливости не только удерживал его на высоком табурете, но и обязывал ответить дону Диего на его любезное угощение.

С исчезновением последнего посетителя мулатка, прислуживавшая за стойкой, в очередной раз наполнила их стаканы и, поняв кивок дона Диего как разрешение покинуть свой пост, обогнула стойку, подбежала к щиту и прильнула глазом к самой широкой щели. Это последнее обстоятельство более всего препятствовало осуществлению намерения дона Росендо наполнить стаканы уже за свой счет, а не за счет сеньора де ла Вега.

— Вы не любите оставаться в долгу? — вдруг спросил дон Диего, словно угадав его мысли.

— Вы ясновидящий, — улыбнулся дон Росендо. — Но я бы выразился несколько иначе: ответные дружеские чувства, новое приятное знакомство просто обязывают меня украсить стойку между нами вон той бутылочкой!

И дон Росендо указал на квадратный штоф с выпуклой серебристой подковой на плоском боку. Штоф стоял на полке почти под самым потолком, и для того, чтобы достать его, мулатке потребовалось бы не только оторваться от зрелища, но и подняться по приставленной к стенке стремянке.

— Браво! Наши вкусы совпадают! — воскликнул дон Диего. — Розина?..

Широкие складки на юбке мулатки вздрогнули, она с кряхтеньем разогнула спину и повернула к собеседникам потное черное лицо с блестящими маслинами глаз.

— Спешу, сеньор Диего, спешу! — заквохтала она, переваливаясь по скрипучим половицам.

— О, нет-нет! — протестующе замахал руками дон Диего. — Если тебе доставляет удовольствие наблюдать, как благородное животное сбрасывает себе под копыта мешок с костями, который при этом почему-то продолжает считать себя венцом творения, оставайся на своем месте! Если ты, разумеется, позволишь мне самому обслужить и себя, и моего друга дона Росендо Вудсворта!..

— Да я бы с радостью, дон Диего! — взволнованно зашептала мулатка, понизив и без того сиплый голос. — Но если дон Мигель увидит, как кто-то чужой входит за стойку и прикасается к его бутылкам, он сживет меня со свету!

— На этот счет ты можешь быть абсолютно спокойна!.. — со смехом воскликнул дон Диего. — Чтобы я, Диего де ла Вега, оказался за стойкой кабатчика! Да будь я трижды проклят!

При этих словах в его руке появился тонкий хлыстик на длинной упругой рукоятке, в воздухе раздался сухой щелчок, и штоф захлестнула вокруг горлышка кожаная петля, а еще через секунду он закачался перед глазами дона Росендо.

— Розина, лови! — в тот же миг крикнул дон Росендо.

В воздухе блеснула серебряная монета, мулатка мягким кошачьим движением темной ладони погасила ее блеск и, упрятав монету в широких складках изрядно затасканной юбки, вновь прильнула к золотистой от солнечной пыли щелке. Тем временем дон Диего осторожно опустил донышко бутылки на стойку, освободил ее горлышко от петли и, намотав свой хлыстик на рукоятку, заткнул его за голенище высокого, украшенного звездчатой шпорой сапога.

— Я вижу, вы не привыкли пользоваться чьими бы то ни было услугами, сеньор, — сказал дон Росендо, подвигая к себе бутылку, — но все же позвольте мне откупорить этот дружеский штоф и наполнить бокалы в честь нашего знакомства!

— Я не имею обыкновения причинять беспокойство заботой о своей персоне, — учтиво ответил дон Диего, — но препятствовать выражениям прекрасных чувств также не в моих правилах!

«Вот уж кому в цирке выступать, так это тебе, приятель», — подумал дон Росендо, рукояткой ножа скалывая сургуч с бутылочного горлышка. Когда из-под лаковой бурой шапочки показалась пробка, дон Росендо вышиб ее ударом кулака о донышко бутылки и до половины наполнил стаканы прозрачной жидкостью темно-медового цвета.

— Я вас не задерживаю? — учтиво поинтересовался дон Диего, после того как они молча опорожнили свои стаканы в память дона Лусеро.

— Не то чтобы да, но… — уклончиво заговорил дон Росендо, прислушиваясь к площадному шуму.

— Я понял! — с готовностью подхватил дон Диего. — Вы хотели бы взглянуть на это увлекательное зрелище, единственное развлечение в этих, в общем-то, скучных местах?..

— Да-да, конечно, я так мало знаю здешние обычаи, жизнь простых людей, — согласно кивнул дон Росендо, — их печали, радости!

— Я не думаю, что их чувства существенно отличаются от наших с вами, — усмехнулся дон Диего, указывая на стаканы, вновь наполненные его учтивым собеседником. — И для того, чтобы в этом убедиться, достаточно подняться на крышу… Не пройдет и нескольких мгновений, как вы совершенно уподобитесь этой почтенной кофейной сеньоре!

И дон Диего с лукавой усмешкой кивнул в сторону Розины, замершей перед щелью, как курица, околдованная меловой чертой, прочерченной перед ее носом.

— С превеликим удовольствием! — воскликнул дон Росендо, с нетерпением ожидавший подходящего повода, чтобы покинуть унылые стены кабака.

— В таком случае, прошу!

Лицо дона Диего вновь озарила ослепительная улыбка, он легко соскочил с табурета и, не выпуская из руки стакана, широким жестом указал в сторону щита, отделяющего сумеречный покой зала от знойного буйства площади. Дон Росендо также спрыгнул на пол и с недоумением посмотрел на исполосованный пыльными солнечными щелями щит.

— Чего вы ждете, сеньор Росендо? — громко, перекрыв очередной взрыв трибун, воскликнул дон Диего. — Я же сказал: прошу!

— Но отчего бы нам не воспользоваться обыкновенным путем? — осторожно поинтересовался дон Росендо, указывая на дверь за стойкой бара.

— Как вам будет угодно! — передернул плечами дон Диего. — Что же касается меня, то я даже на миг не хотел бы оказаться по ту сторону стойки, дабы не уподобляться содержателю этого почтенного заведения! И не потому, что я имею что-то против него, отнюдь, просто я считаю, что в этой жизни каждый должен занимать свое место и не покушаться на чужое!

— Я полностью разделяю ваше мнение, сеньор, но… — нерешительно заговорил дон Росендо.

— Что «но»? — перебил дон Диего, насмешливо глядя на него.

— Каким образом вы собираетесь попасть на эти так называемые трибуны? — спросил дон Росендо, указывая пальцем в потолок, дрожащий от бешеного топота бесчисленных сапог.

— Нет ничего проще, сеньор! — воскликнул дон Диего. — Я предпочитаю самый короткий путь!

Сказав это, он повернулся к дону Росендо спиной, решительными шагами подошел к щиту и слегка похлопал ладонью по широкой спине Розины.

— Сеньоры желают еще виски? — живо отозвалась мулатка, обернувшись к нему.

— Нет-нет, Розина, не беспокойся! — остановил ее порыв дон Диего.

— Может быть, сеньоры желают… — вновь попробовала угадать его мысль услужливая Розина.

— Посмотреть, что же там такое творится, — подсказал дон Диего, указывая на щит, — отчего стоит такой гвалт, словно в Комале случилось землетрясение?

— Я думаю, что если сеньор сам попробует сесть на необъезженную трехлетку, землетрясение покажется ему воскресной прогулкой на шотландском пони! — захохотала мулатка, обнажив крупные жемчужные зубы.

— Блестящая идея! Вы не находите? — воскликнул дон Диего, оборачиваясь к дону Росендо.

— Нахожу, — насмешливо процедил тот, предвкушая очередной трюк своего эксцентричного приятеля.

— Тогда не будем медлить, вперед!

С этими словами дон Диего подскочил к щиту и ударом ноги опрокинул его в густые клубы площадной пыли. Дверной проем открылся, и глазам дона Росендо предстала следующая картина: окружающие крыши были плотно, как маисовые початки, забиты кружками всевозможных сомбреро, прыгавших и метавшихся подобно пузырям на поверхности котла с кипящей смолой. Причиной всего этого безумия был вороной жеребец, скачущий посреди площади, как дельфин, брошенный на огромную раскаленную сковородку. Его копыта уже успели взбить в воздух столь густую пелену пыли, что она совершенно закрыла ноги скакуна, оставив взору дона Росендо лишь бешено изгибающуюся спину и седока, который то проваливался в яму между холкой и крупом, то взлетал над седлом тряпичной куклой. Порой жеребец вставал на дыбы и едва не опрокидывался на спину, грозя раздавить цепкого наездника, но тот каждый раз успевал так сильно дернуть за узду, что конь вновь обрушивался в пыль, разбрасывая по сторонам рваные хлопья пены.

Жеребец, всадник и зрители были настолько увлечены происходящим, что когда тяжелый щит с грохотом рухнул в пыль, никто даже не обратил на это внимания. К тому же падение щита совпало с падением наездника; жеребец вновь вскинулся на дыбы, узда оборвалась, и всадник, потерявший последнюю ниточку, связывающую его с неукротимым скакуном, вылетел из седла и исчез в пыли под конскими копытами. По трибунам пронесся согласный вздох, в жеребца полетели шляпы, перчатки, недоеденные бананы, кто-то даже кинул большой ломоть хлеба с солью, но все эти мелочи нисколько не отвлекали рассвирепевшее животное от его недавнего мучителя. Жеребец застыл посреди площади, как статуя, выгнул шею дугой и свирепо скосил кровавый глаз на своего поверженного в пыль наездника. Тот лежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю, но стоило ему чуть шевельнуться, как жеребец вскидывал ногу и острым копытом расчетливо ударял лежащего по ребрам. Всадник со стоном вновь распластывался в пыли, по рядам зрителей проносился вздох, и зоркий глаз дона Росендо уже заметил среди курток и шляпных полей тусклые проблески револьверных стволов. Стрелки были наготове, и в тот момент, когда конь встал на дыбы, намереваясь всей своей тяжестью обрушиться на бездыханное человеческое тело, на трибунах засверкали белые колючие вспышки и раздались сухие хлопки выстрелов. Дон Росендо замер, с невольным трепетом ожидая того момента, когда благородное животное рухнет в пыль рядом с поверженным наездником, но стрелявшие знали свое дело: пули только опалили свирепо раздутые ноздри жеребца, но ни одна из них не повредила даже волоска на конской шкуре. Впрочем, этого было довольно, чтобы жеребец метнулся в сторону и на какое-то время оставил свою жертву. Теперь его свирепо выкаченные глаза обратились к трибунам, откуда тут же грянули залпы всякого хлама, включая тухлые яйца, пара-тройка которых влепилась в белую звездочку между ушами жеребца и вонючими языками потекла по точеной конской морде.

Тем временем наездник, лежавший посреди площади, очнулся, приподнял голову и, заметив распахнутую настежь дверь таверны, потихоньку пополз в ее сторону. Но жеребец, несмотря на возникшую суматоху, по-видимому, не оставил намерения окончательно добить своего мучителя и, когда незадачливый наездник уже достиг щита, прикрывавшего ступени, стряхнул с глаз яичную слизь и, взбрыкнув всеми четырьмя копытами, кинулся ему вслед.

Дело оборачивалось совсем плохо, так как стрелять теперь было рискованно — конь и человек находились на одной линии, — а другого способа остановить разъяренного жеребца у трибун уже не оставалось. И тут дон Росендо явственно ощутил, как все его движения обретают автоматическую четкость: мускулистая конская грудь толчками надвигалась на вход в таверну, и по мере ее приближения револьвер как бы сам собой выскакивал из кобуры и нацеливал в потный комок мышц тупой короткий ствол с крохотным пеньком мушки на конце. Палец дона Росендо уже захватил теплую скобку курка, но в тот миг, когда он потянул ее на себя, сильный толчок под запястье вскинул ствол в потолок, и грянувший вслед за тем выстрел не причинил скакуну ни малейшего вреда.

«Все, парню конец!» — мелькнуло в голове дона Росендо при виде вскинутых копыт с двумя блистающими подковами. Настигнутый наездник перевернулся на спину, в ужасе выставил перед собой растопыренные ладони, но прежде чем конские подковы обрушились на его нелепо раскоряченное тело, дон Диего одним прыжком очутился рядом с жеребцом и, взлетев в воздух, схватился за обрывок узды у самой лошадиной морды. От неожиданности вставший на дыбы жеребец осел на задние ноги, а его новый укротитель мертвой хваткой вцепился в холку и рывком перебросил свое тело в пустующее седло. Притихшие трибуны взорвались восторженным и облегченным воем, а совершенно осатаневший жеребец бешеным аллюром понесся по кругу, обдавая первые ряды едким запахом пота и хлопьями кровавой пены. Впрочем, несмотря на ярость, конь уже смирился со своей участью и потому мчался вдоль щитов ровной напористой иноходью, позволявшей наезднику не только держаться одной рукой за его холку, но и приветствовать зрителей плавными взмахами широкополого сомбреро. Публика ревела от восторга, навстречу всаднику широкими веерами летели цветы, среди которых вдруг пестрой бабочкой мелькнул женский кружевной платочек.

Узор платка показался дону Росендо знакомым, и он навскидку стрельнул глазами по трибунам, пытаясь отыскать прелестную поклонницу смельчака. Но различить чье-либо лицо за пестротой мелькающих рук оказалось совершенно невозможно, да и сам платочек мгновенно исчез из его глаз, ловко подхваченный ладонью всадника.

Жеребец тем временем понемногу сбавлял ход и, лишь проезжая мимо своего незадачливого укротителя, кое-как поднявшегося на ноги, взбрыкивал передними копытами и тянулся к нему вспененной оскаленной мордой. Но сильная рука дона Диего без труда усмиряла эти запоздалые порывы, постепенно сводя порывистую иноходь скакуна к плавному размашистому шагу, почти не взметавшему пыли из-под сухо постукивающих по земле подков.

Пока дон Диего окончательно усмирял свирепого жеребца, спасенный от верной гибели наездник шатким шагом ввалился в таверну и рухнул на стул, подставленный ему участливой Розиной. Его молодое, покрытое ссадинами лицо выражало столь глубокое безразличие ко всему происходящему, что даже когда дон Росендо угнездил в его ладони стаканчик виски, человек машинально влил в себя живительную влагу и вновь тупо уставился в дверной проем. Пока наездник пил, дон Росендо успел обратить внимание на его одежду: сквозь густой слой пыли искрами поблескивало золотое шитье, торчащие из-под куртки ножны были густо осыпаны мелкими игольчатыми самоцветами, а когда ладонь юноши невзначай мазнула по потной щеке, на среднем пальце глубокими гранями заиграл невиданных размеров рубин, окруженный золотой раковинкой перстня.

— Вырастили дьявола на мою голову, — сквозь зубы процедил он, когда виски вновь заплескалось о стенки стаканчика.

— Если я правильно понял, это ваша лошадь? — осторожно поинтересовался дон Росендо.

— Да, этот чертов жеребец из моего табуна, — пробормотал молодой человек, не поворачивая головы, — но теперь я готов уступить его этому молодчику…

— Местный обычай? — живо перебил дон Росендо, продолжая наблюдать за тем, как дон Диего укрощает строптивого жеребца. Правда, конь уже не брыкался, не вскидывал крупом, но все еще храпел, косил на всадника кровавые белки и выгибал шею, норовя схватить его зубами за колено. Впрочем, это делалось уже как бы для виду: и публика, и наездник, да и сам жеребец понимали, что человек выиграл этот поединок.

— Как вы сказали, сеньор: местный обычай? — переспросил молодой человек. — Вы что, не здешний?

— Я недавно прибыл в эти места, — сказал дон Росендо. — Меня зовут Росендо Вудсворт, я племянник покойного дона Лусеро…

— А, так это вы и есть? — оживился молодой человек, сразу утратив интерес к происходящему на площади. — В таком случае позвольте представиться: Рафаэль Уриарте!

— Вы, случайно, не родственник дона Манеко Уриарте? — тут же поинтересовался дон Росендо, пожимая протянутую ему руку.

— Так вы уже успели познакомиться с моим дядюшкой? — почему-то нахмурился дон Рафаэль. — И как же это случилось?

Дон Росендо начал рассказывать, намереваясь, впрочем, обойти молчанием сцену поединка, но едва его рассказ достиг этого места, как по щиту перед дверью таверны застучали конские подковы и над плечом дона Рафаэля возникла вспененная морда жеребца с широко раздутыми ноздрями.

— Все, Рафаэль, получай своего дьявола! — воскликнул дон Диего, соскакивая на скрипучие доски и протягивая молодому человеку обрывок уздечки. — А если ты еще не подобрал ему подходящего имени, то я бы посоветовал тебе назвать его Торнадо!

— Ты его объездил, ты дал ему имя, — произнес дон Рафаэль, поднимаясь с места и отводя от себя обрывок узды, — считай, что он твой!

— О, это слишком великодушно с твоей стороны! — запротестовал дон Диего. — Поставь нам с доном Росендо бутылочку хорошего виски, и довольно!

— Я не могу сесть на коня, который видел меня под своими копытами! — твердо сказал дон Рафаэль. — Он этого никогда не забудет и потому в душе будет всегда считать себя моим хозяином, а не наоборот…

— Ты преувеличиваешь… — попытался успокоить его дон Диего.

— Не перебивай! — строго оборвал дон Рафаэль. — Представь себе на месте этого коня какую-нибудь строптивую прелестницу: я добиваюсь ее благосклонности, пою серенады, осыпаю ее подарками, цветами, а ты ночью пробираешься к ней в спальню, а потом выводишь ее на балкон и говоришь: возьми ее, Рафаэль, она твоя!.. — И молодой человек звонко расхохотался, хлопнув дона Диего по плечу.

Не прошло и четверти часа, как все трое сидели за столиком вокруг бутылочки виски, а Торнадо — кличка эта как-то сразу приклеилась к жеребцу — стоял на заднем дворе таверны в восторженном, но отдаленном окружении зевак и лошадиных барышников. Время от времени кто-то из этих почтенных сеньоров неслышно возникал за спиной дона Диего и, склонившись к его уху, чуть слышно произносил одно-единственное слово: сколько? Но тот даже не оборачивался на этот шепот, а когда один из барышников стал проявлять нетерпение, переходящее в назойливость, дон Диего мгновенным движением схватил его за лацканы куртки и, притянув к себе, внятно произнес в самое ухо наглеца:

— Запомни сам и передай своим компаньонам: эта лошадь не про них! А если же кто-то из зависти или подлости попытается ее испортить, то пусть заранее сходит к падре Иларио на исповедь и получит отпущение грехов, дабы не предстать пред Господом во всей своей мерзости! Понял?..

— П-понял! — придушенно пробормотал незадачливый лошадник, безуспешно пытаясь высвободиться из стальных пальцев. В конце концов дон Диего разжал ладонь, барышник с трудом встал на ноги, перекрестился и, потирая помятую шею, затерялся среди публики, собравшейся в таверне на время подготовки площади к главной части представления: корриде. Отовсюду до ушей дона Росендо долетали обрывки разговоров, из которых он понял, что все как будто уже забыли о родео и его победителе и теперь говорили исключительно о быках, свирепо бьющих рогами и копытами в стенки примыкающих к площади загонов.

К этому времени дона Росендо начало изрядно беспокоить отсутствие сестры. Прежде чем присоединиться к дону Диего и Рафаэлю, молодой человек пробрался на заставленный телегами и тарантасами пустырь за таверной, где буквально нос к носу столкнулся с Остином, тоже высматривавшим легкую двухколесную коляску Касильды, запряженную парой жилистых неутомимых мулов мышиной масти.

— Где тебя носило? — рассеянно спросил дон Росендо, вглядываясь в дорогу, по которой должна была приехать сестра.

— Там же, где и всех, — отозвался чуть подвыпивший стряпчий, небрежно ткнув пальцем в сторону площади.

— Выходит, ты человек толпы, — усмехнулся дон Росендо, — частичка всей этой черни, плебса…

— О да, я плебей рядом с вами! — насмешливо прищурился Остин. — Но у плебса тоже есть свои радости!

— Смотреть, как жеребец ломает человеку ребра, так? — спросил дон Росендо.

— Не будьте ханжой, сеньор! — воскликнул Остин. — Этих зрелищ не чурается даже наш падре Иларио! При этом он, правда, шепчет молитвы и перебирает четки под сутаной, но я сам видел, как он разорвал их и швырнул в морду быку, когда тот чуть не проткнул рогом дона Рафаэля!

— Того самого, что нынче свалился с лошади?

— Да, сеньор.

— И часто ему так не везет? — спросил дон Росендо. — Или он просто такой неловкий?

— Ловкий-то он ловкий, — сказал Остин, — а не везет ему потому, что он сильно задается и лезет на рожон: если жеребца объезжать — так самого свирепого, если быка убивать — так самого лютого, чтоб дым из ноздрей валил!

— Так, выходит, четки помогли, если дон Рафаэль все еще жив? — усмехнулся дон Росендо.

— Выходит так, сеньор! — засмеялся в ответ Остин. — Этот черный бес врылся в землю всеми четырьмя копытами, а дону Рафаэлю хватило мгновения, чтобы по самый эфес вогнать в него шпагу!

— Боюсь, что сегодня ему не придется блистать своим искусством, — вздохнул дон Росендо. — Он еле дышит, а когда дон Диего шутит — что, надо сказать, выходит у него довольно удачно. — несчастный дон Рафаэль вместо смеха выдавливает из себя лишь жалкий стон и хватается за переломанные ребра.

— И все же он выйдет против быка! — уверенно заявил Остин.

— Почему ты так думаешь? — воскликнул дон Росендо.

— Я не думаю, сеньор, я знаю, — сказал стряпчий. — Есть, говорят, одна красотка, которая скрывается в публике, и вот ради ее прелестных глаз дон Рафаэль готов сразиться хоть с дюжиной быков и объездить целый табун диких мустангов!

— А откуда известно, что она сегодня здесь? — заинтересовался дон Росендо.

— Плебс знает все, сеньор, — хитро прищурился стряпчий. — И потом, разве вы сами не заметили кружевного платочка, брошенного из публики и исчезнувшего в перчатке дона Диего подобно мошке в клюве ласточки?

— Любопытно, — пробормотал дон Росендо, — весьма любопытно… Но где же моя сестра?.. Хоть на ранчо поезжай!

— О, если бы подо мной был Торнадо, мы бы успели обернуться на ранчо и обратно до начала корриды, — вздохнул Остин.

— Откуда ты успел узнать, что дон Диего назвал жеребца Торнадо? — воскликнул дон Росендо.

— Все плебс, сеньор, презренный плебс, — лукаво прищурился Остин. — Вы питаетесь высокими материями, а простой народ живет слухами и переносит их быстрее, чем крысы чуму! День вашего прибытия на ранчо успел за месяц обрасти такими подробностями, что если бы я сам не был очевидцем, то, ей-богу, поверил бы, что в особняке покойного дона Лусеро разыгралось настоящее сражение с призраками, ядовитыми змеями, Бальтазаром, ну и, разумеется, самим Зорро, как всегда явившимся в самый безнадежный момент и разогнавшим по углам всю эту нечисть! Во всяком случае, падре Иларио с кафедры призывает небо обрушить все громы и молнии на проклятое ранчо, уверяя доверчивых прихожан, что только так можно покончить с шайкой разбойников, отбирающих последние крохи у несчастных пеонов!

— Что за дичь! — воскликнул потрясенный дон Росендо. — Первый раз такое слышу!

— Вот видите, сеньор, — скорбно вздохнул Остин, — а могли бы и вообще не услышать, если бы ваш покорный слуга не был частичкой презренного плебса! — И стряпчий вновь ткнул пальцем в сторону площади, откуда доносился слабый разноголосый гул. — А за донью Касильду не беспокойтесь, — продолжал он, — внутренний голос нашептывает мне, что она уже где-то здесь…

— Но где же, в таком случае, коляска? — спросил дон Росендо, указывая на ряды всевозможных экипажей, заполоняющих пустырь.

— А разве донья Касильда не умеет держаться в седле? — усмехнулся Остин.

— Что?! — воскликнул дон Росендо. — Касильда не умеет держаться в седле?.. Да если бы женщинам было прилично укрощать коней, она бы заткнула за пояс всех здешних молодчиков, начиная с Рафаэля!

— Отсюда следует вывод, что ваша сестра вполне могла прибыть верхом, — невозмутимо заключил стряпчий.

— Касильда привыкла соблюдать приличия, — сухо заметил дон Росендо, — и если в здешних местах не принято, чтобы девицы ездили верхом, она подчинится этому правилу!..

— А кто вам сказал, что она явилась сюда в облике девицы? — снова усмехнулся Остин.

— Святая Дева! — воскликнул дон Росендо, хлопая себя по лбу. — Как же я об этом не подумал! Касильда с детства была страшным сорванцом, эдаким чертенком в юбке!..

Сказав это, дон Росендо оставил безнадежные поиски коляски и поспешно вернулся в таверну, справедливо полагая, что Касильда сама явится ему из толпы, когда сочтет нужным. Проходя через задний двор, он мельком обратил внимание на конских барышников, с почтительного расстояния изучавших могучие стати Торнадо, а присев за стол, вскоре стал свидетелем тихих, но довольно назойливых предложений уступить жеребца за подходящую цену. Впрочем, после того как дон Диего слегка потрепал одного из самых прилипчивых покупателей, слух об этом деянии мгновенно облетел окрестности таверны и тем самым как бы окружил стол невидимой, но непроницаемой для барышников стеной. Теперь дон Росендо слышал только приветствия, адресованные его собеседникам, а когда кто-либо из толпы подходил к столу, чтобы обменяться рукопожатием с доном Диего или доном Рафаэлем, корректно касался двумя пальцами полей своего сомбреро.

Но на этом приветствие на заканчивалось; кто-нибудь из двоих — либо дон Диего, либо дон Рафаэль — представляли подошедшему сеньору дона Росендо, тот также называл свое имя, они обменивались рукопожатием, и, таким образом, к началу корриды дон Росендо успел перезнакомиться едва ли не с большей половиной теснящейся в зале публики. Теперь он опасался лишь того, что перепутает имена, а это, при слабом знании местных представлений о чести, могло обернуться самыми неожиданными последствиями, от легкой шутки до кровавой схватки на ножах. И потому, когда с площади донесся тяжелый топот выпущенного из загона быка и публика потянулась к двери за стойкой бара, дон Росендо двинулся следом, в ответ на взгляды уже знакомых глаз лишь молча склоняя голову и слегка касаясь полей шляпы кончиками пальцев. Тем более что ни дона Диего, ни дона Рафаэля рядом с ним уже не было: они покинули таверну примерно за четверть часа до начала корриды, воспользовавшись для этого дверным проемом, все еще распахнутым на пыльную, утоптанную копытами площадь.

Глава 3

Дело было, впрочем, не только в дверном проеме, но еще и в том, что разговор за столом по большей части вертелся вокруг предстоящей корриды, и потому оба собеседника дона Росендо решили взглянуть на быков еще до того, как их начнут выпускать из загонов. Дон Росендо хотел было пойти с ними, но в последний момент его внимание привлекла сцена вокруг бильярдного стола, где стройный молодой человек с красиво изогнутыми бровями и лихо подкрученными усами в пух и прах разделывал атлетически сложенного сеньора с медной шестиконечной звездой, намертво прикрученной к потертому лацкану куртки из буйволовой кожи. Решив, что быков он так или иначе увидит, дон Росендо встал из-за стола и, приблизившись к бильярду, стал наблюдать за игрой.

Зрители настолько плотной стеной окружали стол, что дону Росендо не сразу удалось занять такое местечко, чтобы не только видеть, что делается на зеленом сукне, но и не мешать игрокам орудовать длинными, до блеска отполированными киями. При этом публика была настолько увлечена игрой, что даже когда дон Росендо, протискиваясь в толпе, случайно задевал кого-либо локтем или коленом, никто не обращал на эти тычки ни малейшего внимания. Зрители свистели, орали, а когда кто-либо из игроков наконец выбирал шар и изготавливался для удара, над бильярдным столом нависала тишина и все глаза буквально впивались в лузу, ожидая завершения комбинации. Затем в воздухе проносился легкий шорох кия, следовали два звонких щелчка и шар с треском влетал в заранее объявленную игроком лузу. Или не влетал, а лишь с тупым упорством метался в тесном углу, чтобы безнадежно откатиться на середину поля. Но и в том, и в другом случае публика взрывалась беспорядочными криками, среди которых дон Росендо наконец-то различил два преимущественных возгласа: «Держись, шериф!» и «Дай ему, парень!»

Последнее восклицание относилось, по-видимому, к юному красавцу, довольно спокойно воспринимавшему изъявления публичного восторга в свой адрес. Его тонкая и даже, может быть, слишком изящная для мужчины рука была тверда, а натертый мелом кий скользил по суставу большого пальца подобно винтовочному шомполу. К тому времени, когда дон Росендо протиснулся к столу, на полочке усатого юнца гнездились уже полдюжины шаров, угрожающе перевешивавших единственный шар на счету шерифа. К тому же шериф заметно нервничал, хоть и старался прикрыть свою досаду небрежными смешками в адрес противника. Но смешки помогали плохо: кий дергался в руке, и шар, вместо того чтобы влететь в лузу, с такой силой ударялся о борт бильярда, что едва не улетал в публику, где все еще продолжали делать ставки на то, сколько ударов потребуется юнцу, чтобы загнать два шара, недостающих до партии.

— Два! Два! Больше не надо! Больше не надо! — зазвенело в ушах дона Росендо, когда юнец вновь подступил к борту.

Крики звучали так азартно и заразительно, что дону Росендо вдруг нестерпимо захотелось испытать судьбу в этом вполне невинном, но все же захватывающем поединке.

— Тринадцать! — вдруг выкрикнул он во всю силу своих легких.

Шум разом затих, подобно гулу осиного гнезда, погруженного в ведро с водой.

— Тринадцать? — раздался чей-то удивленный голос. — Кто сказал: тринадцать?.. Покажите мне этого ненормального?..

— Тринадцать! — внятно повторил дон Росендо, выступая на полшага вперед. — Я утверждаю, что для завершения партии этому юноше понадобится тринадцать ударов!

Сказав это, дон Росендо подступил к бильярдному столу и выложил на сукно блестящий золотой соверен.

— Я вижу, сеньор решил поставить нам всем выпивку за свой счет! — раздался чей-то насмешливый голос. — Я лично не против, да и парень не заставит нас долго томиться жаждой!..

— Я не вижу ставок! — перебил дон Росендо любителя дармовой выпивки.

— Ставок?! Ой, я сейчас помру!.. — взвизгнул тот же голос, и вслед за этим к ногам дона Росендо с глухим стуком упал увесистый кожаный мешочек. — Это все, что у меня есть при себе, — продолжал насмешник, — два самородка по двенадцать и восемнадцать унций, и на двадцать одну унцию золотого песку. Надеюсь, такое пари вас устроит, сеньор? А когда соверен будет мой, я украшу им узду самого упрямого из своих мулов!

— А как же выпивка?! — загалдели со всех сторон. — Надо поделить его на всех, а на всех делится только виски в бутылке и ром в бочонке!

И тут же вслед за этими криками весь пол перед доном Росендо оказался буквально усыпан морщинистыми кожаными мешочками, золотыми цепочками и монетами, завязанными в оторванные концы шейных платков. Кто-то, быть может, воспользовался этой суматохой и не бросил в общую кучу своего залога, но в предвкушении веселой выпивки за счет забавного чужака никто и не подумал считаться с такими мелочами.

— Ставки сделаны? — спросил дон Росендо, когда последняя брошенная монета описала круг и с тупым звуком стукнулась об острый носок его сапога.

— А если случится так, что юнец проиграет? — раздался чей-то ленивый голос. — Кому тогда достанется вся эта груда?

Толпа глухо зароптала в ответ на такое предположение, а потом кто-то негромко буркнул:

— Если это чудо случится, я готов отдать свое золото нашему шерифу!

— Я тоже готов!.. И я!.. И я!.. — подхватили со всех сторон восторженные, к тому же несколько взвинченные жарой и алкоголем голоса.

После этого гул почти мгновенно затих, и все взгляды вновь устремились на шары, на глаз рассчитывая траектории тех двух, которые должны были завершить и без того безнадежную для шерифа партию. Но юнец, как назло, медлил: натирал мелом кий, спокойно прохаживался вдоль бортов, а когда из публики стали раздаваться нетерпеливые советы, вдруг резко склонился над самым неудобным шаром и сильным щелчком послал его в направлении самой отдаленной лузы.

— Карамболь!.. — мгновенно воскликнули несколько голосов.

Но шар, пометавшись в углу, вновь выкатился на середину поля, и те, кто ставил на «два удара», в тот же миг потеряли свои ставки. А так как таких было большинство, то в публике тут же возникло некое замешательство: кто-то ставил уже на три, кто-то на четыре удара, но таких игроков оказалось немного, — все ждали победного шара и потому как-то не придали значения тому, что шериф четыре раза подряд заставил трепетать рваные сетки бильярдных луз. Теперь на его полочке лежали уже целых пять шаров, и преимущество юнца было сведено к минимуму. Впрочем, и на поле осталось всего пять шаров, которые после каждого удара составляли столь неудобные комбинации, что ни один язык не повернулся бы сказать, что юнец и дон Росендо рассчитали победный шар по взаимному сговору. Тем более что любое уклонение от заявленного числа — «тринадцать» — отправляло соверен дона Росендо на стойку Мигеля Карреры, а его самого делало посмешищем всего заведения.

Пока в публике приглушенными голосами обсуждали эти забавные перспективы, шериф сравнял счет, сделав исход партии и вовсе не предсказуемым. Теперь у юнца оставалось всего пять ударов, и уложить ими два победных шара мог либо большой мастер, либо сама госпожа удача, так как бильярд не карты и никакой мошенник не в состоянии сделать себе подставку на глазах у полусотни зрителей. Теперь никто из них уже не шептал и не гудел; над столом висела такая тишина, что дон Росендо отчетливо различал мягкое шорканье мела по кожаному пятачку на конце кия и щелканье шерифовых зубов, нервно обкусывающих свисающий кончик уса.

Удар!.. Юнец промахнулся, и откатившийся шар встал как раз против средней лузы. Она словно манила его к себе, и шерифу оставалось лишь слегка коснуться бойком костяного бока, чтобы сетка под лузой дрогнула и набрякла подобно рыбацкому сачку, подставленному под упругое тело форели. Теперь на поле оставалось всего три шара, и после каждого удара они составляли весьма далекие от удачного завершения партии комбинации. Удары и промахи сопровождались теперь трепетными вздохами полусотни легких и согласным счетом полусотни губ, пересохших от волнения и жажды.

— Четыре!.. Три!.. Два!.. — густо выдыхала толпа, напирая на игроков и чуть ли не наваливаясь на их согнутые плечи небритыми подбородками.

В толчее кто-то вонзил свой острый локоть между лопаток дона Росендо и так перегнул молодого сеньора в талии, что его лицо оказалось на уровне борта, а глаза вдруг совершенно по-новому увидели расположение трех оставшихся шаров. Юный противник шерифа находился по другую сторону бильярдного стола и, присев на корточки, примеривался к удару, который должен был решить судьбу несчастного соверена. Юнец был невысок, и во все время игры дон Росендо так и не смог как следует разглядеть его лицо, прикрытое широкими полями сомбреро. Но тут их взгляды вдруг встретились, и если бы не лихо подкрученные усы и слегка подмалеванные брови, дон Росендо мог бы поклясться, что сделал ставку на собственную сестру. В следующий миг юное лицо дрогнуло от озорной улыбки, ус на губе опасно затрепетал, и юнец так прижал его указательным пальцем, что у дона Росендо исчезли пот следние сомнения: перед ним была Касильда, и она подавала ему знак молчать.

«Если знак заметят и Касильда к тому же одним ударом уложит в лузы два шара, нам несдобровать!» — молнией мелькнуло в голове дона Росендо. И вдруг он ясно увидел, что расположение шаров таково, что если выбрать верный угол удара и стукнуть не слишком сильно, то после двух касаний и ударов о борта все три шара лягут в предназначенные для них лузы. А Касильда была мастером, и когда она высмотрела точный шар, все вдруг каким-то чутьем поняли, что партия завершится именно тринадцатым ударом.

Но каким! Кий метнулся, как гремучая змея, после чего шары на поле стали раскатываться в разные стороны так, словно каждый из них вдруг сделался живым организмом, самостоятельно находящим свой путь в сетку бильярдной лузы.

— Раз!.. — согласно выдохнула толпа, когда первый шар провалился в боковую ямку.

— Два! — торжествующе произнес дон Росендо, когда угловая сетка дрогнула и вытянулась под тяжестью второго шара.

Но на этом представление не окончилось. Третий и единственный шар все еще катался по вытертому зеленому сукну, тыкаясь в борта подобно слепому щенку, отыскивающему материнский сосок. Впрочем, его путь в лузу скорее напоминал скатывание муравья на дно песчаной воронки, вырытой на его пути муравьиным львом. Публика замерла, словно завороженная неким магическим зрелищем, и все взгляды устремились на шар с такой силой, что если бы даже кий не прикоснулся к нему, он бы все равно упал в лузу под действием этой силы. И шар упал, оставив бильярдный стол чистым и пустым, как горное плато, вылизанное ветром. Сетка под лузой дрогнула, но никто даже не шелохнулся, чтобы вынуть шар и положить его на полку. Над столом повисла тишина, какая бывает в предгрозовом воздухе за миг до первого удара грома. И гром грянул!

— Они сговорились! — раздался вдруг чей-то негромкий, нарочито спокойный голос.

— Это не покер, Алонсо, — возразил кто-то, — здесь не сблефуешь!

— Они сговорились, — с твердой уверенностью повторил невидимый Алонсо.

И это мнение возобладало; в толпе стал нарастать угрожающий гул, и когда дон Росендо поднял голову, ему в лоб уперлись полсотни враждебных взглядов. Кто-то попытался призвать шерифа, дабы тот предупредил самосуд, но его тут же заткнули, вполне авторитетно возразив, что такое дело трудно будет подвести под статью закона, а потому надо покончить с мошенниками на месте. Обыгранный шериф не стал вмешиваться в этот спор, тем самым не только приняв сторону большинства, но и заранее отдав дона Росендо и Касильду на публичную расправу. Формы предлагались разные: кто-то требовал выволочь мошенников на улицу и побить камнями, кто-то визжал, что их надо вздернуть, а один злобный голос яростно настаивал на том, чтобы привязать их к лошадиным хвостам и отдать на растерзание дорожным камням и кактусам, в изобилии покрывавшим бугристые обочины.

Таким образом выходило, что участь дона Росендо и Касильды решалась как бы без всякого сопротивления с их стороны. Да и в самом деле соотношение сил было настолько очевидно, что когда оба приговоренных неожиданно вскочили на бильярдный стол и, встав спина к спине, со свистом обнажили сверкающие шпаги, это вызвало в публике лишь издевательские смешки.

— Можете подавиться моим совереном, подонки! — высокомерно бросил дон Росендо, отбив первый выпад и ногой отбросив в толпу выскочивший из чей-то руки нож.

— Не беспокойся, мы пропьем его на твоих поминках! — прогудел густой бас за его спиной.

Затем там послышался быстрый напористый звон клинков, но, когда дон Росендо обернулся, нападавшие уже отхлынули от Касильды, оставив на полу перед бильярдом чье-то бездыханное тело. На миг это как будто отрезвило толпу, но мгновенный страх тут же сменился таким приступом ярости, что дону Росендо и его сестре пришлось изрядно поработать шпагами, чтобы вновь оттеснить нападавших на почтительное расстояние.

Устоять против следующего натиска было уже сложнее, так как задние ряды стали метать ножи, вскоре густо утыкавшие закопченные потолочные балки над головами обороняющихся. Куртка дона Росендо уже была прорвана в нескольких местах, поля шляпы лохмотьями свисали на лоб и глаза, а Касильде с трудом удавалось придерживать на губе отпадающий ус. Но даже при таком упорном сопротивлении исход схватки был предрешен заранее, и, дабы ускорить его, кто-то уже притащил лассо, вскочил на один из пустующих столов и, покачиваясь на полусогнутых ногах, стал примериваться к броску.

Толпа расступилась, но в тот миг, когда лассо стало со свистом разматываться в воздухе, на его пути вдруг возник человек в черной маске. Он резким движением перехватил волосяную петлю и, рывком сдернув со стола ее метателя, приставил к его горлу острие шпаги.

— Зорро!.. Зорро!.. — раздались со всех сторон как гневные, так и восхищенные возгласы.

— Да, это я! — глухо отозвался незнакомец, ногой перевернув лежащего на полу человека и зигзагом вспоров куртку на его спине.

— Я думаю, что на этот раз ты плохо рассчитал свои силы, — послышался голос шерифа, решительно расталкивающего плечами рокочущую толпу.

— Да уж получше, чем ты и вся эта сволочь, готовая растерзать двух ни в чем не повинных чужаков! — усмехнулся Зорро, отступая к стене и легким кивком как бы вызывая шерифа на поединок.

— Они по сговору чуть не обчистили наши карманы, — глухо зароптала толпа.

— Выходит, вся вина их в том, что они оказались смелее и смышленее всех вас, вместе взятых? — съехидничала «маска», мерцающим серебристым диском крутнув перед собой шпагу.

— Он из той же породы, что карточные шулера и лошадиные барышники, — мрачно пробурчал шериф, выходя на середину зала и неспешно извлекая из ножен клинок своей длинной тяжелой шпаги. — Насколько я о тебе наслышан, ты всегда принимал сторону всякой бродячей сволочи, — продолжал он. — Впрочем, ты сам такой, и было бы странно, если бы ты уподобился змее, в ярости кусающей свой хвост и подыхающей от собственного яда!..

— Любой человек может стать нищим бродягой в стране, где правят не законы, а сила и деньги! — с усмешкой перебил Зорро. — И если нищим бродягам не хватает ни того, ни другого, чтобы отстоять себя, я стараюсь восполнить этот недостаток по мере своих слабых сил!

— И тем самым сам ставишь себя вне закона! — гневно воскликнул шериф, делая первый выпад.

Зорро отбил удар, но шпаги тут же скрестились вновь, и в считанные мгновения поединок захватил все пространство таверны. Противники бегали между столами, опрокидывали друг на друга тяжелые стулья, из-под клинков колючими веерами летели искры, а пламя масляных плошек металось в своих жестяных гнездах, кидая на стены угловатые мятущиеся тени. Публика, словно оцепеневшая при появлении легендарного Зорро, настолько увлеклась новым зрелищем, что и думать забыла о доне Росендо и Касильде, все еще остававшихся на бильярдном столе и с тревогой следивших за поединком.

Сперва противники почти не уступали друг другу в мастерстве, но если шериф больше рассчитывал на мощь своего удара, то Зорро, по-видимому, берег силы для решающей минуты и потому предпочитал либо уклоняться от острия шерифовой шпаги, либо отводить его в сторону легкими скользящими касаниями. Расчет его оказался верен: не прошло и четверти часа, как шериф стал выдыхаться от такой бешеной гонки, его шпага все чаще протыкала дымный воздух вокруг Зорро или в бессильной ярости рубила спинки стульев, отсекая от них желтые колючие щепки. Пользуясь этой суматохой, публика потихоньку расхватала и растолкала по карманам разбросанные вокруг бильярда мешочки и узелки с монетами, и когда дон Росендо украдкой глянул вниз, он увидел возле ножки стола лишь свой соверен, одиноко и горделиво блистающий на затоптанном полу. Он понял, что инцидент исчерпан и что, если они с Касильдой выберут момент и под грохот схватки растворятся в толпе, никто из этих вспыльчивых, но быстро остывающих от гнева мужчин не станет возобновлять ссору при случайной встрече.

Они бы, возможно, так и поступили, если бы не положение их неожиданного спасителя, которое начинало становиться угрожающим. Толпа очнулась от шока, вызванного появлением Зорро, и ее симпатии стали все явственнее разделяться на две примерно равные половины. Те, что выглядели побогаче, приняли сторону шерифа, те, кто победнее, — его противника. Сперва противостояние выражалось криками, но когда под мышками у шерифа набрякли темные полукружья пота, а шляпа съехала на затылок, открыв плешивую голову, кто-то из его сторонников швырнул в Зорро тяжелую пивную кружку.

Этого было достаточно, чтобы поединок перерос во всеобщую потасовку; в воздухе замелькали кулаки, ножи, ременные пряжки, а самого Зорро обступили сразу пятеро крепких парней с торчащими из кулаков клинками.

— Касильда, за мной! — тихонько шепнул дон Росендо, спрыгивая в самую гущу потасовки, подхватывая с полу свой соверен и тут же начиная щедро раздавать по сторонам тумаки. Тем временем Зорро удалось прорвать кольцо поножовщиков, и теперь они с доном Росендо стали пробиваться навстречу друг другу, ловко уворачиваясь от кулаков и ременных пряжек, мелькающих в воздухе подобно камнепаду, заставшему путников на горной тропе. Дон Росендо и Касильда без слов поняли, что Зорро стремится достичь стойки бара, за которой находилась спасительная дверь, и теперь прилагали все усилия, чтобы проложить ему дорогу к заветной цели.

До стойки оставалось как будто совсем немного, но малейшая оплошность могла дорого обойтись каждому из троих участников этого плана. В свалке у Касильды отвалился-таки один правый ус, но прежде чем кто-то успел это заметить, дон Росендо заслонил сестру широкими плечами и двумя пальцами сорвал с ее губы оставшийся завиток.

— Ну, погоди у меня! — успел шепнуть он, перехватывая чей-то кулак и с размаху вонзая локоть под ребра навалившегося противника.

Касильда лукаво подмигнула ему и тут же отскочила к стойке, пропуская чью-то грузную тушу и подсекая изящным сапожком пыльное голенище. Толстяк крякнул от боли, раскинул руки и, не встречая сопротивления, с грохотом рухнул на раскоряченные ножки опрокинутого стула. В этот миг за спиной дона Росендо зазвенели клинки, он развернулся и тут же уперся взглядом в прорези черной маски, откуда дерзко и насмешливо сверкнули на него темные блестящие глаза. В первое мгновение дону Росендо почему-то показалось, что он уже где-то видел этот взгляд, причем видел его здесь, в таверне, совсем недавно, но не успел он разобраться в своих подозрениях, как таинственный незнакомец легко хлопнул его по плечу и стремительным прыжком вскочил на стойку бара.

— Дверь!.. Дверь!.. Держите дверь!.. Уйдет!.. — заорали со всех сторон. Кто-то, кажется, шериф, даже успел кинуться за стойку, но Зорро обрушил ему на голову мощный кулак. Пока оглушенный покачивался на месте, противник уперся ладонью в его плечо и, выбросив ноги вперед, вышиб дверь вместе с петлями. Сторонники шерифа навалились на стойку, стараясь достать беглеца остриями своих клинков, но он уже исчез в проеме и, судя по звуку шагов, устремился на задний двор, где были привязаны лошади.

Дон Росендо и Касильда оказались так плотно прижаты к стойке, что уже серьезно рисковали ребрами, как вдруг раздался треск, липкая столешница накренилась, сбросив на пол пустые стаканы, и давлением толпы дона Росендо буквально вытолкнуло в дверь следом за беглецом. Молодой человек хотел было устремиться за ним, но мгновенная мысль о том, что в данной ситуации было бы гораздо полезнее хоть на миг задержать преследователей, заставила его броситься на пол и, собравшись в комок, подставить их кованым сапогам наименее уязвимые части своего тела. Он тут же получил несколько чувствительных ударов, но ребра выдержали, и в проходе вмиг образовалась свалка, сквозь вопли и ругань которой до ушей дона Росендо все же долетело хриплое конское ржание и глухой удаляющийся стук копыт.

— Увел!.. Угнал!.. — раздались злобные крики лошадиных барышников, до последнего момента не оставлявших попыток выторговать у дона Диего заветного жеребца. Захлопали частые беспорядочные выстрелы, людская свалка схлынула со спины дона Росендо, а когда он кое-как встал на ноги, на его плечо легла твердая маленькая ладонь.

— Касильда? — спросил он, оборачиваясь и вглядываясь в пыльный полумрак,

— Конечно, это я, кто же еще? — ответил насмешливый девический голос. — Тебя сильно помяли?

— Пустяки, — отозвался дон Росендо, поспешно направляясь в сторону выстрелов, доносящихся с заднего двора, — а вот наш спаситель, кажется, увел Торнадо!

— Торнадо? Какого Торнадо? — воскликнула Касильда, следуя за ним.

— Того самого дьявола, который чуть не убил своего объездчика, — пояснил дон Росендо, выскакивая во двор, освещенный неярким ровным светом скрытого за тучами солнца.

Здесь уже все было в бешеном движении: ковбои отвязывали своих лошадей, звонкое щелканье бичей мешалось с сухим треском револьверных выстрелов, застилавших рваным сизым дымом и без того едва видное солнце. Дон Росендо кинулся было к своей гнедой кобыле, стоявшей у дальнего конца коновязи, но пока он уворачивался от мелькающих вокруг копыт и бичей, не меньше дюжины преследователей уже вылетели за ворота и скрылись в клубах дорожной пыли.

Дон Росендо понял, что пытаться догнать не имеет никакого смысла, и, описав Касильде внешность дона Диего, предложил ей принять участие в поисках своего нового приятеля, дабы сообщить ему неприятное известие о его свежеприобретенном жеребце.

— Впрочем, не исключено, что ты его уже видела, — закончил свое описание дон Росендо, — ведь я ни за что не поверю, что ты нарядилась мальчишкой лишь для того, чтобы общелкать на бильярде этого раздутого от важности шерифа!

— Конечно, нет, — расхохоталась Касильда, поднимаясь вслед за братом на пологую крышу таверны, где уже рассаживались зрители. — Я приехала посмотреть родео и просто решила, что в таком виде я буду в большей безопасности!

— Если ты и дальше будешь себя так вести, то тебя не спасут ни усы, ни сапоги со шпорами, — мрачно заметил дон Росендо.

— Но согласись, что в этом костюме мне все же легче давать достойный отпор местным задирам! — воскликнула Касильда, ловким жестом возвращая на прежнее место отвалившиеся усы.

— Надеюсь, у тебя все же хватит ума не соскакивать на эту арену, когда на нее начнут выпускать взбесившихся быков, — проворчал дон Росендо.

— Буду держаться изо всех сил! — заверила брата Касильда. — К тому же здесь, я полагаю, найдутся смельчаки, которые опередят меня, как это было с жеребцом!

— Так ты видела дона Диего! — воскликнул дон Росендо.

— При чем тут какой-то дон Диего? — удивилась Касильда. — Я говорю о жеребце! Или хозяин дал ему человеческую кличку?

— Да какая кличка?! — досадливо всплеснул руками дон Росендо. — Дон Диего де ла Вега, мой новый приятель, укротил жеребца, получил его в подарок и назвал Торнадо!

— Ах вот оно что! — воскликнула Касильда. — И теперь я должна разыскать этого отважного господина и объявить ему, что его жеребцом воспользовался славный разбойник по имени Зорро! Не думаю, что сеньор де ла Вега будет в восторге от такого известия!

— Согласен, известие не из приятных! — кивнул дон Росендо. — Что ж, в таком случае ты только разыщи его, а сообщать ему об этом прискорбном случае буду я.

— Пусть будет так, — согласилась Касильда. — Но где я найду тебя после того, как разыщу сеньора де ла Вега?

— Н-да, об этом я как-то не подумал, — пробормотал дон Росендо, с тоской оглядываясь на дорогу, по которой ускакали Зорро и его преследователи.

Кавалькада давно скрылась среди песчаных холмов, но пыль еще висела в воздухе, бурой змейкой повторяя дорожные изгибы. «А если они его подстрелят? — слабой вспышкой мелькнуло в голове дона Росендо. — Пуля дура…»

— А вдруг они его все же догонят? — спросила Касильда, угадав мысли брата.

— Ты говоришь так, словно ни черта не смыслишь в лошадях! — рассердился он. — Скорее кролик сожрет удава, скорее голубка заклюет ястреба, чем эти почтенные сеньоры схватят за хвост этого дьявола в конском обличьи, а заодно и его седока!

— Одного не могу понять: на чьей ты стороне? — сказала Касильда, уловив в голосе брата какую-то непривычную интонацию.

— Если бы я это знал, я бы, наверное, не стоял здесь столбом! — буркнул в ответ дон Росендо.

Пока они так беседовали, вход в таверну вновь загородили шитом, а крыши вокруг площади заполнились публикой, нетерпеливо ожидающей начала корриды. Народ поднимался по приставным лестницам и степенно рассаживался на пологих скатах, не обращая ни малейшего внимания ни на дона Росендо, ни на его юного собеседника, совсем недавно — не более получаса назад — заподозренных в сговоре и едва не растерзанных разъяренной толпой. Все внимание теперь было приковано к площади, точнее, к узким прилегающим улочкам, поделенным на небольшие загончики, в каждом из которых храпел и рыл копытами песок коренастый бычок с черной лоснящейся шерстью и острыми, широко разведенными рогами. Отсюда, сверху, бычки казались совсем небольшими, но как только первый из них выбежал на площадь и встал против человека, вооруженного пучком длинных оперенных дротиков, силы противников показались дону Росендо столь неравными, что он тут же забыл о доне Диего и стал пробираться к самому краю крыши, чтобы в случае необходимости отвлечь на себя внимание разъяренного животного.

— Не будем раньше времени огорчать сеньора де ла Вега, — шепнул он Касильде, попытавшейся остановить его — Пусть дон Диего насладится этим зрелищем, тем более что Торнадо ему уже не вернуть!

Сказав это, дон Росендо протиснулся между двумя погонщиками в грубых холщовых куртках и, устроившись на самом краю крыши, уперся каблуками в шаткий желоб водостока. Касильда пробралась следом за ним, а когда один из потревоженных погонщиков послал ей в спину грубое ругательство, обернулась и так ловко ткнула в его переносицу костяшками пальцев, что бедняга замер, выпучив глаза, а его приятель предпочел сделать вид, будто ничего не заметил.

А на арене уже вовсю разыгрывался пролог к кровавой бойне, исход которой был столь же непредсказуем, как скачки шарика по мелькающему кругу рулетки. Тугой мускулистый горб быка уже был украшен тремя дротиками, трепетавшими при каждом движении животного, а в расшитой блестками куртке бандерильеро — так называли здесь метателя дротиков — светилась прореха размером с сапожное голенище. Страсти уже успели изрядно накалиться, чем пользовались букмекеры, шнырявшие между рядами и принимавшие ставки как из мозолистых рук арендаторов, так и из холеных ладоней тех, кто давно уже поделил между собой окрестные земли.

Зрелище поединка между быком и человеком вскоре настолько захватило дона Росендо, что когда один из букмекеров, балансируя по самому срезу крыши, все же добрался до него, молодой человек без тени колебания бросил золотой соверен в подставленную ладонь. Ловкие пальцы букмекера вмиг сжались в кулак, а в ухе дона Росендо тотчас зажужжал его взволнованный шепот.

— Позвольте мне самому распорядиться вашим закладом, сеньор! — приглушенно убеждал он, обдавая молодого человека густой смесью табачного и ромового перегара. — Поверьте, не успеет солнце коснуться вершин гор, как все эти бычки, кроме одного, будут висеть на крюках в мясной лавке!

— Кроме одного? — переспросил дон Росендо, не сводя глаз с окровавленного бычьего загривка. — И ты хочешь сказать, что знаешь кличку этого счастливца?..

— Да, сеньор, — чуть слышно шепнул букмекер, тронув дона Росендо за плечо, — это Ярго, вон он, во втором загоне слева от аптеки. Его выпустят четвертым, и он сперва поднимет на рога пикадора вместе с лошадью, а затем так пришпилит к щиту тореро, что тот уподобится форели, пронзенной рыбачьим гарпуном!

— Почему ты так думаешь? — спросил дон Росендо, едва шевельнув уголком рта.

— Я не думаю, сеньор, я знаю, — ответил насмешливый шепоток, вдруг показавшийся дону Росендо знакомым. Он быстро повернул голову и буквально наткнулся на маленькие колючие глазки Остина, смотревшие на него из-под морщинистых век.

— Ты здесь?! — воскликнул дон Росендо.

— А где же мне еще быть, сеньор, как не на этой ярмарке страстей? — удивился стряпчий. — Здесь каждый промышляет тем, что имеет: кто-то продает подмоченный табак, кто-то сбывает заплесневелый кофе, а что остается делать тому, кого бог обделил этим залежалым товаром?..

— Ты хочешь сказать… — начал дон Росендо.

— Да, сеньор, таким остается лишь выгодно пристраивать свои скромные знания человеческой природы, — потупился Остин, украдкой глянув на арену, где уже гарцевали на сытых меринах два жилистых пикадора.

— Но мы говорили о быке по кличке Ярго, — напомнил дон Росендо. — При чем тут человеческая природа?..

— А при том, сеньор, что Ярго выкормлен скотниками дона Манеко Уриарте, регулярно добавлявшими в его маис сок чертополоха, — сказал стряпчий, — и теперь малейшая ранка, нанесенная этому бычку, приведет его в такую ярость, что вся эта беготня покажется вам детской шалостью, вроде игры с котенком…

— Бык-убийца! — воскликнул пораженный дон Росендо.

— Скорее, орудие убийства, — поправил Остин. — Такое же, как револьвер, нож…

— Но нельзя ли как-то предупредить, остановить? — пробормотал дон Росендо, рассеянно глядя на пикадоров, с двух сторон наседавших на обреченного бычка.

— Вы хотите остановить корриду, сеньор? — усмехнулся стряпчий, подкидывая на ладони золотой соверен. — Мало вам истории с бильярдом?

— Зачем останавливать все представление? — вмешалась Касильда. — Довольно будет, если кто-то воспрепятствует выходу на арену этого бешеного зверя!

— Кто, сеньора? — вздохнул Остин. — Среди этой толпы нет ни одного человека, который мог бы подтвердить мою правоту!

— Я смогу! — с жаром воскликнул дон Росендо, не сводя глаз с арены, где уже появился нарядный тореро.

— Это невозможно, сеньор, — твердо возразил Остин. — Чтобы тайное стало явным, надо выпустить этого быка на арену и пролить первую кровь!

— И тогда все поймут, что следующая кровь будет человеческой? — спросил дон Росендо.

— Поймут-то они поймут, — покачал головой Остин, — но никто не подаст вида! Толпа жаждет человеческой крови, и она получит эту кровь!

— Выходит, бычьей ей мало? — возмутился дон Росендо, глядя, как бык на арене тупо тычет рогами в алые складки мулеты. Исход поединка был уже предрешен, но публика продолжала бесноваться так, словно истекающий кровью бык еще мог поддеть на рога танцующего вокруг него человека.

— О, как это ужасно! — воскликнула Касильда, когда тореро встал на носки и по самый эфес вогнал шпагу в темный от крови бычий загривок. Бычок на миг замер, затем его колени подогнулись, и он рухнул в пыль, уставившись на трибуны мертвым остекленевшим взглядом.

Но самое ужасное было даже не это, а то, что публика восторженно взвыла и стала осыпать торжествующего тореро пестрым шквалом цветов и мелких монет, тусклыми искорками проблескивавших в оседающей пыли. Тореро, опустившись на одно колено, сдержанно принимал эти изъявления восторга, а когда цветочно-денежный град иссяк, вынул из-за пояса нож и одним взмахом отхватил мохнатое бычье ухо. Восторженные вопли вмиг стихли, и все взгляды устремились на небольшую, крытую бурой черепицей мансарду, возвышавшуюся над крышей двухэтажного бревенчатого особняка. Фасад здания, украшенный вывеской банка, суда, газеты и полудюжины других, менее значительных местных учреждений, занимал пространство между двумя улочками, где на время корриды разместились бычьи загоны. Крыльцо, ведущее на широкую галерею вокруг первого этажа, было загорожено дощатым щитом, а из окон второго этажа торчало множество голов, будто весь особняк был заполнен единым многоголовым человеческим телом.

Черепичную крышу особняка публика также забила до отказа, и лишь в распахнутом окне мансарды, окаймленном резными пальмовыми наличниками, отчетливо рисовались всего два силуэта, мужской и женский, небрежно откинувшихся на высокие спинки плетеных кресел. И вот именно на этих двоих устремилось внимание притихших трибун.

Мужчину дон Росендо узнал сразу — это был Манеко Уриарте, но смуглую красотку, сидевшую рядом с ним, он видел впервые. Впрочем, сперва ее лицо было до самых глаз закрыто веером из страусиных перьев, но даже когда тонкая рука сложила и откинула веер на подоконник, дон Росендо мог бы поклясться, что ему еще никогда не приходилось встречать столь прекрасных и одухотворенных черт. Дон Манеко рядом с ней выглядел совершеннейшим мужланом, несмотря на то что по случаю праздника на нем был надет темно-лиловый сюртук из тончайшей английской шерсти и белая шелковая рубашка с пышным кружевным жабо, в пене которого тускло поблескивала золотая морда ягуара на толстой цепочке. Что же касается шеи дона Манеко, то она была по самый подбородок охвачена зеленым платком с остро торчащими по обе стороны узла концами. Так же остро торчали усы на его неподвижном лице, не дрогнувшем даже тогда, когда тореро с размаху швырнул на подоконник мансарды отрезанное бычье ухо и брызги свежей крови темной очередью полоснули по белоснежному кружеву жабо. Красавица тут же накрыла этот трофей страусовым веером и слегка склонила голову в знак того, что принимает приношение победителя.

Трибуны вновь взорвались неистовыми воплями, означавшими конец первого отделения этого кровавого спектакля, а пока служители оттаскивали бычью тушу и готовили арену для следующего боя, Остин, заметивший интерес дона Росендо к прекрасной незнакомке, успел кое-что нашептать о ней. Из рассказа выяснилось, что зовут ее Лусия, живет она на ранчо дона Манеко чуть больше полугода и, что самое главное, является младшей сестрой его покойной жены, так что пока все туманные намеки хозяина на возможное сватовство натыкаются на несокрушимую преграду в лице падре Иларио, упорствующего в том, что брак между такими близкими родственниками богопротивен. Поколебать его упрямство мог бы разве что специальный указ, подписанный самим папой римским, но дон Манеко сильно сомневался в том, что первосвященник снизойдет до рассмотрения его смиренной просьбы, и потому продолжал упорно окружать красавицу своим неотступным вниманием, выдаваемым им за родственную заботу.

Донья Лусия, по словам слуг, почти мгновенно разраставшимся до размеров вполне достоверных слухов, сперва делала вид, что с благодарностью свояченицы принимает попечение «дядюшки». Однако когда тот попытался, как говорят игроки, «открыть карты», красавица недоуменно отвела мужскую ладонь от своей талии и приложила пальчик к прокуренным, тронутым сединой усам. Сам момент этого как бы нечаянного приступа мог, впрочем, выглядеть совершенно иначе, тем более что никто из дворовых дона Манеко не осмелился выставить себя в качестве очевидца события. Но в окончании притворства сильнее всех очевидцев убеждало то обстоятельство, что с некоторых пор ворота ранчо перестали открываться перед молодыми повесами, носившимися по опостылевшей округе в поисках хоть каких-нибудь новых впечатлений.

Пока Остин вполголоса излагал дону Росендо эту забавную повесть, на арене был убит следующий бык и второе ухо, вновь окропив кровью накрахмаленные кружева, шлепнулось на узкий подоконник мансарды. Репортер местной газеты, устроившийся на черепичном коньке над самыми головами дона Манеко и его свояченицы, счел это достаточным поводом для того, чтобы свесить голову через край крыши и поинтересоваться, какой из двух тореро показался красавице более искусным. Дон Росендо, не сводивший глаз с окна мансарды, разумеется, не мог слышать самого вопроса, но если поза репортера было достаточно красноречива сама по себе, то реакция дона Манеко была еще красноречивее: он внезапно встал во весь рост, схватил оба окровавленных уха и с такой силой ткнул ими в лицо нахального борзописца, что тот выронил свой блокнот и удержался на крыше лишь благодаря тому, что успел ухватиться за жестяной флюгер в виде петушка.

По трибунам пронесся легкий насмешливый гул, но понять, в чей адрес была направлена эта насмешка, было невозможно, ибо как дон Манеко, так и репортер выглядели достаточно забавно, чтобы публика забыла об убитом быке и обратила свои взоры на арену лишь при появлении следующего. Все эти страсти в конце концов настолько увлекли дона Росендо, что он полностью отдался перипетиям схватки, забыв не только об угнанном жеребце дона Диего, но и о своем соверене, все еще зажатом в сухом, перепачканном чернилами кулачке Остина. Вспомнил он о закладе лишь в тот момент, когда тореро мгновенным движением воткнул шпагу в шею быка и животное рухнуло, выплеснув изо рта широкий кровяной фонтан. Дон Росендо вспомнил и тут же забыл, захваченный всеобщим ликованием: разгоряченная публика орала, выла, стучала в маленькие индейские барабанчики, над головами пестрыми вихрями мотались снятые рубахи, а когда очередное ухо, описав широкую дугу, повисло на жестяном петушином клюве, дон Росендо тоже вскочил и, заложив в рот два пальца, обогатил этот неистовый концерт лихим переливчатым свистом.

— И на кого ты советуешь мне сделать ставку? — спросил он стряпчего, опускаясь на крышу и вытирая платком разгоряченный лоб.

— Считайте быков, сеньор, — уклончиво ответил Остин. — Первый, второй, третий убиты, теперь настает очередь четвертого…

— Но ты же сказал, что четвертый — сам дьявол! — воскликнул дон Росендо.

— Тихо, сеньор! — буркнул стряпчий, приставив к его губам согнутый палец. — Это выяснится только после первой крови, когда ставки будут уже сделаны!

— Выходит, на этот раз надо ставить на быка? — пробормотал дон Росендо, глядя в маленькие бесцветные глазки своего информатора.

— Я принимаю вашу ставку, — шепнул он сухими тонкими губами. — Сеньор может не беспокоиться за свой соверен, игра идет по всем правилам!

— Что это за правила, если против жалкой монетки ставится жизнь человека! — прошептал ошеломленный дон Росендо.

— Луису за пятьдесят, он давно перешагнул порог, предназначенный для людей его профессии, — вздохнул Остин, кивнув в сторону галереи, где над кромкой щитов возвышалось дочерна загорелое лицо, пересеченное рваным пепельным шрамом.

— Но ведь это убийство! — воскликнула Касильда.

— Для тореро умереть на арене так же естественно, как для змеелова погибнуть от укуса змеи или для лавочника отдать богу душу в своей постели, — усмехнулся Остин. — Каждому в этой жизни предназначен свой конец, и истинный тореро вряд ли согласится сменить свой жребий на участь жалкого лавочника или брадобрея!

— Надо предупредить его о том, что бык дона Манеко взбесится после первой крови! — Касильда решительно вскочила с места и взмахами руки попыталась привлечь к себе внимание старика тореро.

— Не делайте глупостей, сеньорита! — зашипел Остин, дергая ее за полу куртки. — Даже если Луис и узнает об этом, он все равно выйдет на арену!

— Нет-нет, ни за что! — перебила стряпчего Касильда. — Росендо, дай платок!

— Платок? — удивился дон Росендо. — А где твой?

— Не знаю, где-то потерялся, — смутилась Касильда, похлопав себя по карманам, — выпал, наверное, когда мы дрались с этими любителями дармовой выпивки!

— Держи, — Дон Росендо протянул сестре свой платок. — Но боюсь, что уже поздно!

Предупреждение действительно запоздало: когда Касильда вскинула платок над головой, быка уже выпустили на арену, и старик тореро не сводил с него глаз, прикрытых от тусклого заоблачного солнца низко опущенными полями шляпы.

— Никто не избегнет своей участи в этом мире, никто, — упрямо, как заклинание, повторял Остин, глядя, как стоящий посреди площади бык плавно поводит рогами вслед за человеком, вооруженным пучком оперенных бандерилий.

Бык как бы предлагал человеку сделать первый выпад, оставляя за собой право обороняться до последней возможности, до той точки в своем сердце, которую неизбежно, пробежав сквозь толщу мышц и клетку ребер, поразит шпага тореро. Но пока он только храпел, рыл копытами влажный от крови песок и тряс горбом, пытаясь стряхнуть трепещущие дротики. Кровь уже выступила вокруг них, но дон Росендо пока не замечал у быка никаких признаков предсказанного бешенства.

«Может, все и обойдется, — думал он, следя за тем, как метатель дротиков легко перескакивает через дощатый барьер, уходя от смертоносных рогов. — Пикадоры вымотают быка до дрожи в коленках, и старику останется лишь воткнуть шпагу в его каменный загривок… И черт с ним, с этим совереном!»

Впрочем, с пикадорами вышла некоторая заминка; пика первого лишь слегка оцарапала шкуру между бычьими ребрами и, воткнувшись в песок, неожиданно выбросила из седла самого всадника. Бык кинулся на человека, но тут на его пути возник второй пикадор, которому сперва повезло чуть больше: его пика вырвала клок шерсти из бычьего бока, да и сам всадник удержался на лошади. На трибунах стал нарастать недовольный ропот, разродившийся взрывом ярости в тот миг, когда бык проскочил под конскими копытами и легко, как в масло, вонзил рога в тугое, оплетенное венами лошадиное брюхо.

«Вот оно, началось», — с тревогой подумал дон Росендо, глядя, как бык кружит по арене, разматывая лиловые кишки, свалившиеся ему на рога. Пикадор успел обрубить их ножом, а служители, не выходя из-за барьера, накинули лассо на одну из лошадиных ног и утащили издыхающее животное в один из освободившихся загонов. Теперь посреди арены остался только бык, тупо роющий копытом землю в ожидании своего последнего врага.

За три предыдущих боя дон Росендо успел немного присмотреться к приемам тореро, и потому, когда старик перескочил через барьер и развернул алую изнанку своего плаща чуть не перед самым носом быка, молодой человек едва ли не первый разорвал тишину восторженными аплодисментами.

«А может, все еще и обойдется», — вновь подумал он, глядя, как ловко изогнулся торс тореро, пропуская бычий рог под полой расшитой блестками куртки.

Но следующий выпад оказался страшнее: рог задел локоть старика, разорвав рукав до плеча и обдав песок вокруг тореро сверкающим веером блесток. Плащ на этот раз не пострадал, но нужды в нем уже как будто не было: бык перестал обращать внимание на алую подкладку и стал охотиться за самим человеком, едва успевавшим уворачиваться от смертоносных рогов. Если это и было бешенством, то со стороны оно выглядело таким холодным и расчетливым, словно внутри быка сидел опытный фехтовальщик, искусно действующий сразу двумя остриями, насаженными на лобастую голову. Этот фехтовальщик, казалось, прекрасно знал любые человеческие хитрости, а потому все старания тореро, все его уловки и танцы с плащом выглядели судорожными метаниями серны, свалившейся с обрывистого берега и пытающейся уйти от челюстей крокодила.

Публика тоже как будто почуяла что-то неладное; трибуны притихли, а когда бык в очередной раз промахивался и с треском вгонял рога в доски барьера, на его голову как бы невзначай сваливался либо раскрытый кисет с табаком, либо насквозь прогнивший ананас, заливавший бычьи глаза вонючей непроглядной жижей. Впрочем, отчасти это можно было объяснить тем, что едва ли не половина зрителей боялась потерять свои ставки, которые в случае гибели тореро скорее всего должны были отойти букмекерам. Но те действовали в компании с Остином, сразу после начала поединка успевшим пустить в публику верный слух о новичке, сдуру поставившем на быка целый золотой соверен. Над слухом этим, разумеется, посмеялись, но теперь, когда дело принимало столь скверный оборот, взгляды букмекеров обратились к первым рядам, стараясь высмотреть в публике будущего счастливца. И когда какой-нибудь из взглядов случайно задевал дона Росендо, тот вздрагивал так, будто к нему прикоснулась ядовитая змея.

— Перестаньте дрожать! — раздраженно шипел Остин. — Поверьте, жизнь человека здесь дешевле соверена, к тому же Луис последние года четыре только и твердил о том, что он хочет умереть на арене! Разве вы осмелитесь воспрепятствовать его последней воле?!

— Неужели ничего нельзя сделать?.. — стонал дон Росендо, играя желваками на скулах и в бессильной ярости сжимая кулаки. — Неужто толпа будет спокойно смотреть, как эта гнусная скотина хладнокровно прикончит несчастного старика?

— Таков закон, сеньор Росендо, — сухо заметил стряпчий. — И никто, даже сам Господь Бог, не вправе вмешиваться в его исполнение!

— Но дон Диего вмешался, когда жеребец стал топтать копытами сброшенного всадника! — воскликнул дон Росендо.

— Дон Диего знает разницу между родео и корридой, — возразил Остин, — но и он был сперва вознагражден, а затем наказан за свое вмешательство: жеребца-то увели!.. И кто увел!.. Сам Зорро! А этот парень, насколько мне известно, никогда не поддерживал неправое дело!..

«Где же он, в таком случае, шляется, этот прославленный Зорро! — с досадой подумал дон Росендо. — Этот двурогий убийца вот-вот пришьет старика к доскам, а у вас, героев, я вижу, кишка тонка обломать ему рога!..»

Говоря «вас», дон Росендо имел в виду и дона Диего, который словно сквозь землю провалился после пропажи жеребца. Дон Росендо не высмотрел его ни среди преследователей похитителя, ни среди публики, густо заполнившей крыши перед началом корриды.

«Но если ни тот, ни другой, то кто же? — спрашивал себя дон Росендо, не в силах отвести глаз от рассвирепевшего быка. — Неужели я?..»

— Не вздумайте, сеньор! Если вы спрыгнете на арену, я не дам за вашу жизнь даже сброшенной змеиной кожи!.. — прошипел Остин, словно угадав его мысли.

— А соверен? — холодно, углом рта, усмехнулся дон Росендо. — Ты вернешь мне мой соверен?.. Ты сам сказал, что в здешних местах он стоит человеческой жизни!..

— Не всякой жизни, сеньор, не всякой! — испуганно воскликнул стряпчий, хватая дона Росендо за рукав сюртука.

— А за что ты ломал горб на каторге? — быстро обернулся к нему дон Росендо. — Разве не за то, что слишком буквально понимал идею равенства?..

— Другие времена, сеньор, другие времена! — залепетал стряпчий, шарахаясь от края крыши, дрогнувшей от удара бычьих рогов, проломивших щит под самыми ногами дона Росендо.

— Каждый человек сам создает время вокруг себя, — глухим, словно из самого нутра идущим голосом ответил дон Росендо. Ему даже показалось, что кто-то другой, сильный и властный, очутился вдруг внутри него и выговорил эти слова, заставляя дона Росендо шевелить губами помимо его воли. — Ты прав, — чуть слышно прошептал он, обращаясь к незримому собеседнику, — я готов исполнить свое предназначение!

Все дальнейшее свершилось в какие-то доли секунды: некая сверхъестественная сила сорвала дона Росендо с места и бросила на песок между стариком тореро, угрюмо ожидавшим последнего решающего выпада быка-убийцы, и темными от запекшейся крови рогами. Прыжок был не вполне удачен: дон Росендо упал на колени, но тут же вскочил и, выхватив из ножен шпагу, направил ее острие точно в белую звездочку на покатом бычьем лбу. Где-то над его головой послышался смех, и дон Росендо, подняв глаза, увидел, что смеется красавица, перегнувшаяся через подоконник мансарды. Именно увидел, а не услышал, потому что смех тут же потонул в общем гвалте, выражавшем, очевидно, восторг публики по случаю внезапного оживления привычного зрелища.

— Скоты!.. Какие скоты!.. — сквозь зубы процедил дон Росендо.

Больше он не успел сказать ничего: бык ринулся на выставленную шпагу, острие воткнулось меж завитков шерсти, и клинок, согнувшись в дугу, со звоном переломился у самого эфеса. Силой удара дона Росендо откинуло к барьеру, но в тот миг, когда бычий рог, казалось, вот-вот войдет в плоть между его ребрами, эту ужасную картину вдруг закрыл вихрь, черный и стремительный, как сама смерть. В туче блеснула молния, голова быка отделилась от туловища и как бы сама по себе прыгнула вперед, оба рога угрожающе накренились, и в лицо молодого человека ударила струя горячей клокочущей крови.

Глава 4

Дон Росендо не знал, как долго клубился в его сознании черный туман, ибо каждый раз, когда он пытался хоть чуть-чуть приоткрыть глаза, в узкие щелочки между веками вновь врывались горячие влажные вихри, прыгала бычья голова на человеческих ногах, обутых в ковбойские сапоги, и рога ее вдруг преображались в острые закрученные усы дона Манеко. Он закрывал глаза, пытаясь отгородиться от этой страшной картины, но зыбкий черный туман под веками вновь сгущался в плотные комки, принимавшие очертания человеческих лиц, со всех сторон обступавших гамак дона Росендо. Ему казалось, будто он висит в гамаке над бездной, наполненной холодным сиянием бесчисленных звезд, и что лишь два человека — дон Диего и дон Манеко — зубами удерживают гамак от падения. Лицо прекрасной Лусии то приближалось, то отдалялось от дона Росендо, но стоило девушке протянуть руку к его запекшимся губам, как дон Манеко угрожающе скалился, давая понять, что вот-вот разожмет зубы и молодой человек провалится в звездную пропасть.

— Не бойся, прикоснись ко мне, я удержусь! — шептал дон Росендо Лусии, запуская пальцы в ячейки гамака, но красавица испуганно отдергивала руку и исчезала в толпе, вдруг возникавшей на месте звездного сияния. Толпа хохотала, визжала подобно стае обезьян, бесчисленные руки вцеплялись в края гамака и принимались трясти и раскачивать. В лицо дона Росендо летели плевки, брань, он хотел увернуться, закрыть глаза, но вдруг ругань замерла, гнусные рожи побледнели, как луна в лучах восходящего солнца, и в изголовье больного возник стройный незнакомец в черной маске, закрывавшей его лицо до самого рта.

— Вы доктор, сеньор? — спросил дон Росендр.

По губам незнакомца пробежала легкая усмешка, и он слегка кивнул головой в знак согласия.

— Тогда почему вы носите эту маску? — прошептал дон Росендо. — Разве врач должен скрывать от больного свое лицо?

Незнакомец вновь улыбнулся и пожал плечами, как бы давая понять, что ему это безразлично.

— Если так, то позвольте мне узнать вашу тайну!

Дон Росендо потянулся к лицу незнакомца, но в тот миг, когда его пальцы, казалось, вот-вот коснутся края маски, две ладони в черных перчатках легли на его веки, а когда дон Росендо с силой отбросил их, то увидел перед собой громадную бычью шкуру, растянутую и приколоченную гвоздями к стене спальни. Ничего необычного на первый взгляд в этой шкуре не было, но, приглядевшись, дон Росендо увидел, что правый бок ее перечеркнут характерным зигзагом «Z».

— Зорро! Он был здесь! — воскликнул дон Росендо, приподнимаясь на локтях.

— Чепуха, — отозвалась комната голосом дона Диего, — я никого не видел.

— Нет-нет, не спорьте, я только что видел его собственными глазами! — горячо возразил дон Росендо, поворачивая голову на голос.

— Возможно, вы бредили, — произнес дон Диего, подходя к постели и опускаясь на низкую скамеечку в ее ногах. — Видения в бреду практически неотличимы от реальности…

— А как вы тогда объясните мне вот это? — перебил дон Росендо, ткнув пальцем в знак на бычьей шкуре.

— Очень просто, сеньор! — усмехнулся дон Диего, разворачивая перед его глазами местную газетку.

Дон Росендо невольно вздрогнул от представшей перед ним картинки: верхнюю половину страницы занимало изображение быка и нависшего над ним всадника в черном плаще. Сцена запечатлела тот момент, когда всадник опускал клинок своей шпаги, отчего рука его была размыта и оканчивалась серебристым веером, наполовину погруженным в бычью шею.

— Должен признать, что воспоминание об этом ударе до сих пор доставляет мне большое удовольствие, — сказал дон Диего, сухо щелкнув пальцами в воздухе. — Раньше я полагал, что такое могли проделывать лишь индейские вожди, ежегодно доказывавшие подданным силу своей длани!

— Значит, теперь вы больше не считаете этого Зорро жалким фигляром, годным лишь на то, чтобы выступать в бродячем цирке? — холодно поинтересовался дон Росендо.

— А что? Это был бы великолепный номер! — весело рассмеялся дон Диего. — Удар Монтесумы! Мертвая голова! Как звучит, а?..

— Кстати, где она? — спросил дон Росендо, когда смех затих.

— Кто, Касильда? — Дон Диего наклонился к постели больного.

— При чем тут Касильда? Голова! Бычья голова!.. — нетерпеливо воскликнул дон Росендо, ударяя кулаком по смятому одеялу.

— Я распорядился, чтобы из нее изготовили чучело, — сказал дон Диего. — Вынули мозги, высушили, набили опилками и, главное, сохранили в прежнем положении обломок шпаги, торчащий из белой звездочки между бычьими рогами.

— Как! — воскликнул дон Росендо. — Выходит, я…

— Да, сеньор, именно так! — подхватил дон Диего. — Ваш удар был смертелен, но бык, даже мертвый, продолжал двигаться и неизбежно проткнул бы вас своими рожищами, если бы не Зорро, в последний миг отрубивший ему голову!

— И вы видели все это? — спросил дон Росендо.

— Да-да, конечно, — рассеянно отозвался дон Диего.

— Расскажите мне, как это было? — слабым голосом пробормотал дон Росендо, опускаясь на подушки и останавливая взгляд на росчерке шпаги, украшающем бычью шкуру.

— Я смотрел издалека, — сказал дон Диего, — кроме того, как рассказчик я не иду ни в какое сравнение с господином, сделавшим этот рисунок и изобразившим все происшествие в необычайно бойких и живых красках!

Сказав это, дон Диего снял нагар с фитиля масляной плошки, укрепленной в изголовье постели, и вышел, оставив дона Росендо наедине с газетным листом, где под картинкой всадника в черной маске был жирным шрифтом напечатан броский интригующий заголовок: «УДАР МОНТЕСУМЫ, или КТО ВЫ, СЕНЬОР ЗОРРО?»

Сам текст статейки был набран значительно более мелким шрифтом, и потому дон Росендо смог начать чтение лишь после того, как над подрезанным фитилем плошки вновь поднялся высокий и ровный язычок пламени. Впрочем, до этого дон Росендо различил в левом верхнем углу листа дату выпуска газетки и, вычтя ее из числа, темневшего на страничке отрывного календаря, получил цифру «три», представлявшую, очевидно, время его пребывания в состоянии беспамятства.

— Трое суток… Многовато, — чуть слышно пробормотал дон Росендо, вглядываясь в темные линии газетных строчек, уже начинавших распадаться на свинцовый бисер типографского шрифта.

«Все, кому посчастливилось собственными глазами лицезреть заключительную схватку великолепной корриды, устроенной на центральной площади Комалы по случаю окончания ежегодной ярмарки, — размашисто начинал репортер, — отныне должны беречь свои глаза как зеницу ока! Ибо только они, зеркала человеческих душ, могут со всей возможной в наше продажное время беспристрастностью подтвердить то, что вы, наши достопочтенные читатели, видите сейчас на первой полосе: всадник на вздыбленном коне, подобный святому Георгию, молнией своей шпаги отсекает главу… быка? О нет, многоуважаемые сеньоры и сеньориты, самого Минотавра, грозящего неминуемой смертью блестящему молодому человеку по имени дон Росендо Вудсворт, к сожалению не попавшему на рисунок, живописующий неповторимый момент торжества человека над грубой звериной мощью!»

Далее перо репортера уже совершенно разгулялось и стало выделывать такие головокружительные пассажи, что дону Росендо приходилось время от времени не только откладывать газетный лист на одеяло, но даже прикрывать глаза, дабы их не ослепили вспыхивающие между строчками картины. Здесь было все: и фонтаны дымящейся крови, и размолоченные в щепки доски барьера, и даже мохнатые бычьи уши, выстилавшие подоконник мансарды перед «королевой Комалы», как обозначил племянницу дона Манеко вошедший в раж репортер. Порой дону Росендо казалось, что он почти слышит его бойкий визгливый голосок, звенящий над бушующей вокруг площади толпой, и тогда статейка представлялась ему чем-то средним между нахальной болтовней балаганного шута и истовой проповедью бродячего пророка, запальчиво обличающего как мелкие грешки, так и страшные пороки своих современников.

Впрочем, прямых выпадов в адрес местных знаменитостей почти не было: дон Манеко был упомянут лишь вскользь; о таверне Мигеля Карреры было замечено, что ее крыша наверняка не переживет очередного сезона дождей, и лишь дону Диего де ла Вега был уделен целый абзац, завершавший всю эту разноголосицу ироничной и даже несколько ехидной нотой: «А жеребчик-то тю-тю!»

«Что ж, теперь понятно, почему сеньор де ла Вега называет Зорро клоуном, — усмехнулся про себя дон Росендо, откладывая газету в сторону. — По крайней мере, не так обидно: какой, дескать, с клоуна спрос?..»

Впрочем, где-то то ли в третьем, то ли в четвертом столбце в адрес Зорро тоже было высказано несколько двусмысленное замечание: «Однако при ближайшем рассмотрении отсеченной бычьей головы между рогами обнаружился обломок шпаги, той самой, эфес которой, несомненно, был по-прежнему зажат в кулаке молодого сеньора, обрушившегося с крыши таверны подобно охотничьему соколу, срезающему голубиную головку оттопыренной шпорой. Так что если бы у нас была возможность уложить на чаши весов оба удара, то еще неизвестно, какой из них оказался бы весомее. Оба удара, вне всякого сомнения, были смертельны, а в том же, что пшата великолепного Зорро отсекла уже фактически мертвую бычью голову, ваш покорный слуга видит лишь завистливую насмешку подслеповатой Фортуны».

Из статейки таким образом выходило, что дон Росендо, сам того не желая, сделался главным героем прошедшего праздника, что не только прославило его, но и открывало доступ на ранчо самых влиятельных местных сеньоров, первым в списке которых числился дон Манеко Уриарте. Они не разговаривали с того дня, точнее, с той ночи, когда таинственный Зорро впервые предстал перед глазами дона Росендо, с тем чтобы примерно наказать своего обидчика и попутно, как бы между делом, пресечь попытку трех подозрительных бродяг похитить весьма важные для хозяина бумаги. Впрочем, дон Росендо сразу заподозрил, что между этой троицей и его безмерно любезным гостем существует какая-то связь, но счел неприличным даже обиняком высказывать дону Манеко свои подозрения. Какую-то ясность в это дело мог бы, наверное, внести Остин, но он отмалчивался и вообще, как заметил дон Росендо, старался не встречаться с сеньором Уриарте даже случайным взглядом.

Расставание тогда прошло довольно сдержанно. Спускаясь по лестнице, дон Манеко то и дело подергивал шеей, туго обвязанной красным шелковым платком, но перед самой дверью вдруг остановился и, с трудом повернув голову, пригласил дона Росендо и Касильду заезжать к нему «запросто и без всяких церемоний». Приглашение было подкреплено картой местности, очень кстати обнаружившейся в кармане гостя. Дон Манеко разложил ее на крышке дорожного сундука, достал из шляпы тонкий карандашик в золотом футлярчике и, осторожно минуя острием грифеля ветхие сгибы, прочертил путь от особняка дона Росендо до ворот своего ранчо, окруженного на плане двойным лиловым зигзагом. Затем он спустился во двор, сел на коня и ускакал в сторону медленно занимающейся над горизонтом зари, а дон Росендо, приглядевшись к оставленной им карте, невольно обратил внимание на затертые лиловые штрихи, пунктиром окружавшие владения покойного дона Лусеро.

Все это было по меньшей мере странно и даже наводило на мысль, что дон Манено, по крайней мере в мыслях, представлял себя будущим владельцем едва не осиротевших земель. Впрочем, то, что дон Манеко так запросто расстался с этой картой, могло говорить лишь о том, что с появлением законных наследников он перестал придавать какое-либо значение этим полустертым меткам, выдававшим его неисполнившиеся мечты. Что же касается приглашения, то воспользоваться им дону Росендо как-то не пришлось. Не успел он законным образом вступить во владение поместьем, как к воротам ранчо уже потянулись бесчисленные батраки, арендаторы, погонщики и прочий пестрый люд, существование которого так или иначе зависело от покойного хозяина окрестных угодий. По утрам дона Росендо будил глухой ропот набежавшей за ночь толпы, и для того, чтобы унять этот гул, ему приходилось выползать из-под одеяла, накидывать шелковый халат, расшитый цветами и птицами, и выходить за ворота, прихлебывая кофе, сваренный ему старой индеанкой Хачитой.

Она и ее муж Тилькуате, Черная Змея, покинули ранчо после смерти дона Лусеро и объявились лишь на третий день после прибытия молодых наследников. Это было весьма кстати, потому что Остин вернулся к своим тяжбам, а дела дона Лусеро оказались настолько запутанными, что если бы не Тилькуате, знавший в лицо не только всех окрестных бродяг, но и чуть ли не всех ящериц, выползавших погреться в лучах солнца, просители наверняка обобрали бы дона Росендо до последней нитки.

Но старый Тилькуате помнил все, и потому, выходя из ворот вслед за молодым хозяином, успокаивал расходившиеся страсти властным жестом широкой темной ладони. Впрочем, надо отдать должное просителям: попрошайничали они редко, а по большей части речь шла либо о продлении аренды, либо об отсрочке платежа. Дон Росендо охотно удовлетворял эти незначительные на его взгляд просьбы и лишь по настоянию Касильды завел толстый журнал, куда каждое утро заносил краткие сведения как о должниках покойного дяди, так и об уступках, на которые ему приходилось идти в силу представленных просителем обстоятельств. Среди этих последних довольно часто проскакивали вооруженные грабежи; едва лишь арендатор успевал обмолотить последний маисовый початок, выварить в медном котле последнюю связку сахарного тростника, упаковать последний тюк табака, как раздавался грохот множества подков, и дюжина всадников, выбив ворота, врывалась в хозяйский двор, где принималась распоряжаться будто у себя дома.

Вскоре весь урожай оказывался увязанным во вьюки, погруженным на телеги, после чего небольшой обоз в сопровождении вооруженных разбойников покидал ограбленный двор. Выследить их не составляло особого труда, но толку от такой слежки не было никакого, так как грабители всегда оказывались в большинстве, а все попытки арендаторов объединиться для совместного отпора приводили лишь к тому, что разбойники на время затихали и объявлялись тогда, когда какая-либо из намеченных жертв вновь оказывалась в одиночестве.

Шайки подстерегали обозы, а если кому-то удавалось миновать грабителей и не только доставить товар на ярмарку, но и продать его, опасность многократно возрастала: кошель, набитый серебряными песо, могли срезать в толпе, выкрасть из-за пазухи, а то и просто выдоить досуха, подпоив счастливца и усадив его за карточный стол.

Дон Росендо записывал рассказы о подобных происшествиях с мельчайшими подробностями, а когда какая-либо деталь казалась ему несколько сомнительной с точки зрения правдоподобия, оборачивался к Тилькуате, неизменно занимавшему свое место по левую сторону от кресла, затененного камышовым навесом. Навес этот спасал голову дона Росендо от палящего солнца, мгновенно высушивавшего чернила на бумаге и так раскалявшего медную чернильницу, что она обжигала пальцы. Но все эти неудобства — стол за воротами, кресло, навес от солнца — приходилось терпеть по той простой причине, что жалобщики до смерти боялись Бальтазара и скорее согласились бы уйти несолоно хлебавши, нежели вступить в пределы досягаемости свирепого пса.

Дон Росендо провел за своим столом почти все дни первого месяца: жалобщик говорил, Тилькуате кивал, взлохмаченное гусиное перо погружалось в сияющий кратер чернильницы, и на желтоватую страницу стройной вереницей сыпались влажные лиловые значки. Постепенно в этих записях стала проступать любопытная закономерность: жертвами грабителей всегда становились именно те арендаторы, которые готовились внести в местный банк очередные проценты за уже выкупленную землю. Один из них даже представил дону Росендо договор, где было ясно сказано, что земля, политая его обильным трудовым потом, перейдет в его полную собственность после того, как он выложит на банковскую конторку сорок девять песо сверх той арендной платы, которую он отдает дону Лусеро по окончании каждого сезона. Касильда слово в слово переписала этот затертый на сгибах документ и, когда на ранчо как-то под вечер заглянул Остин, выложила его на стол рядом со стаканом рома, составлявшего неизменную принадлежность вечерней трапезы судебного исполнителя.

— Да-да, все так, — пробормотал стряпчий, пробежав глазами по косым строчкам договора. — И в завещании, насколько я помню, есть пункт, согласно которому ко всем арендаторам-индейцам должны постепенно, по мере выкупа, отходить земли их предков.

— А нельзя ли отдать ему землю так, не дожидаясь этих жалких полусотни песо? — поинтересовался дон Росендо, отпивая глоток крепкого дымящегося пунша.

— Ни в коем случае, — категорически заявил Остин. — Окрестные богатеи и так косились на дона Лусеро за то, что тот дает своим арендаторам слишком большие льготы, а если вы начнете раздавать им землю даром, это может кончиться войной!

— Какое им дело до наших земель? — с жаром воскликнула Касильда. — Что хотим, то с ними и делаем!

— Э, нет, — покачал головой стряпчий. — Арендатор, батрак, пеон — это одно дело, а владелец, собственник — совсем иное! Он может быть жалким бедняком, нищим, но собственный клочок земли ставит его на одну доску с доном Манеко, на что тот, как вы сами понимаете, никогда не согласится! Не говоря о том, что такой прецедент может послужить весьма нежелательным примером для батраков всего штата, ибо среди них вряд ли найдется хоть один, кто не мечтал бы о клочке своей собственной земли!

— Выходит, все упирается в шайку грабителей, обирающих этих мечтателей до последней нитки! — воскликнул дон Росендо.

— Выходит так, — вздохнул Остин. — Хотя я чувствую, что с появлением Зорро в наших краях они несколько затихнут!

Предчувствия стряпчего вскоре оправдались. В один из дней ссохшийся от палящего солнца индеец выставил на стол перед доном Росендо шаткий столбик потертых серебряных монет и, ткнув корявым пальцем в лист журнала, попросил отметить, что отныне он, Чой Мескалито, становится законным владельцем пяти акров предгорного склона, превращенного в террасу для выращивания кофе его личными, сеньора Чоя Мескалито, усилиями. Событие это было настолько из ряда вон выходящим, что остальные просители тут же забыли о своих делах и, отступив от стола, дружным хором грянули торжественный, хоть и несколько заунывный гимн на щелкающем языке нагуатль, из которого ухо дона Росендо уловило лишь имя Уицилопочтли, ниспославшего на Чоя Мескалито свою высочайшую милость. Все просьбы были тут же забыты, и собравшаяся толпа, приплясывая и распевая, двинулась в сторону Комалы, точнее, в сторону таверны дона Мигеля Карреры, готовой распахнуть свои гостеприимные двери перед любым платежеспособным посетителем. Дон Росендо хотел было остановить новоиспеченного владельца, с тем чтобы тот по пути передал свои деньги в банк, расположенный как раз напротив таверны, но пока он заносил в журнал имя «Чой Мескалито» и сумму земельного выкупа, поющая и танцующая толпа отошла так далеко, что вернуть ликующего владельца уже не представлялось возможным.

Как выяснилось на другой день, это случайное обстоятельство фактически спасло капитал сеньора Мескалито, ибо как только толпа скрылась за ближайшим холмом, ее тут же окружили невесть откуда налетевшие всадники в серых платках, закрывающих нижнюю половину лица, и надвинутых на самые брови сомбреро. Под красноречивыми дулами их револьверов индейцы сперва притихли, а потом принялись покорно выворачивать пояса, вытряхивая медную мелочь в брошенную посреди дороги шляпу. Последним к шляпе подошел Чой Мескалито. Его левая рука была сжата в кулак, а правая шарила за пазухой, то ли вычесывая блох, то ли выгребая монетки из складок ветхой полотняной рубахи. Во всяком случае, его вид не вызвал никаких подозрений у беспечных грабителей, недовольно загудевших лишь в тот миг, когда индеец разжал кулак и в его ладони сиротливо заблестела одна-единственная монетка.

— Гони еще, мы знаем, у тебя есть! — мрачно приказал ближайший из бандитов, когда монетка провалилась между пальцами Чоя и звякнула о горстку мелочи на дне шляпы.

— Не торопите меня, сеньор, сейчас вы сполна получите все, что вам причита…

Конец фразы был словно отстрелен сухим трескучим залпом из нескольких револьверных стволов, почти заглушившим мощный грохот допотопного кольта, выпавшего из руки Чоя Мескалито как раз в тот миг, когда он сам, отброшенный дюжиной свинцовых пуль, рухнул на дорогу. Но и его последний выстрел достиг цели: грабитель схватился за грудь и, пустив изо рта фонтан крови, свалился под копыта собственного коня.

Треск перестрелки достиг ушей дона Росендо в тот момент, когда он укладывал гусиное перо в круглый лакированный пенальчик, сделанный из бамбукового ствола. Слух дона Росендо с некоторых пор сделался привычным к такого рода звукам, и потому молодой человек не раздумывая захлопнул пенальчик и, бросив его поверх раскрытого журнала, поспешил в конюшню, где слуга уже затягивал седельную подпругу под лоснящимся брюхом, гнедого жеребца. Впрочем, к тому времени, когда дон Росендо выехал за ворота, надобность в особой спешке как будто отпала: стрельба затихла, а сменившие ее причитания и заунывные вопли лишь подтверждали то, что кого-то из ее участников уже перестали волновать земные радости и печали.

При приближении дона Росендо толпа молча расступилась, представив на его обозрение тело Чоя Мескалито, прикрытое дырявым пончо. Старик все еще сжимал револьвер в откинутой руке, но лицо его уже окостенело, обратившись в подобие морщинистой маски из темного горного воска.

— Кто это сделал? — спросил дон Росендо, бросая повод и спрыгивая на землю.

Но никто не ответил; все лишь пожимали плечами или молча отводили глаза от его вопрошающего взгляда.

— Они так спешили, что забыли представиться, сеньор, — мрачно пробормотал за его спиной голос подоспевшего Тилькуате.

— Они только сказали на прощанье, что так будет с каждым, кто возомнит себя важным сеньором, владельцем земли, — добавил кто-то из толпы.

— А это чья шляпа? — спросил дон Росендо, указывая на широкополое черное сомбреро с высокой тульей, обвязанной лентой из сброшенной змеиной кожи.

— Это они оставили на память, — ответил тот же голос. — К тому же она больше не понадобится той голове, что спасалась от жары под ее широкими полями!

— А вы не сказали, что так будет с каждым, кто осмелится встать на пути новых землевладельцев вроде Чоя Мескалито?

— Мы не успели, дон Росендо, — отозвался из толпы чей-то насмешливый голос. — Сеньоры так спешили, что едва успели перекинуть через седло своего покойника и смыться отсюда до вашего появления!

— И куда же они, по-вашему, могли направиться? — Дон Росендо вновь вскочил в седло и привстал на стременах.

— Куда угодно, сеньор, — пожал плечами Тилькуате. — Пустыня, горы, лес могут укрыть не одну дюжину таких молодцов…

— Дюжина, говоришь? — перебил дон Росендо, вглядываясь в изрытый копытами песок на обочине дороги.

— Да, сеньор, — вздохнул Тилькуате. — Правда, сейчас на одного стало меньше, но я не думаю, что это их отрезвит, напротив, теперь они начнут стрелять сразу, не дожидаясь, пока кто-нибудь из наших выхватит из-за пояса нож или револьвер.

— А, значит, для полного понимания одного покойника им мало! — воскликнул дон Росендо. — Что ж, это дело можно поправить!

И он развернул морду лошади в сторону конских следов, густой вереницей уходящих в направлении плоскогорья.

— Сеньор, это безрассудство! — воскликнул Тилькуате, спрыгивая на обочину и хватая повод уздечки твердой рукой.

— Да-да, Тилькуате прав! Они скроются в каменном лабиринте, прежде чем вы достигнете подножия гор! — вразнобой загалдела толпа, окружая всадника.

Дон Росендо хотел было возмутиться и, пришпорив коня, прорваться сквозь плотное кольцо плеч и голов, прикрытых выцветшими полями пыльных сомбреро, но едва он взмахнул плетью, как множество рук бесстрашно вцепилось в стремена, в лошадиный хвост и даже в колючие серебряные звездочки на окончаниях шпор. В какой-то миг дону Росендо даже почудилось, что если бы какая-нибудь небесная сила оторвала всадника от земли, вся толпа повисла бы на нем огромной гроздью из человеческих тел.

— Руки! Уберите руки! — закричал он, щелкая поверх голов сыромятным концом тяжелой плетки.

— Остановитесь, сеньор! — твердым голосом повторил Тилькуате, по-прежнему удерживая в кулаке лошадиный повод. — Ведь если вас убьют, эти люди никогда не вернут себе земли своих предков!

— Что ж, наверное, ты прав, старик! — сокрушенно пробормотал дон Росендо, обращая взгляд на запрокинутые к нему лица. — Вы все правы! Но я не отступлюсь от этих негодяев, а если мы возьмемся за дело сообща, их не спасут ни густые леса, ни каменные лабиринты!.. Верно я говорю?..

— Верно!.. Верно!.. Да здравствует сеньор Росендо!.. — разноголосым хором грянуло в ответ множество голосов.

«Что ж, по крайней мере, Чой умер свободным человеком, — подумал дон Росендо, поворачивая коня в сторону ранчо, — точнее, он знал, за что умирает, и сам сделал свой выбор».

Глава 5

Все это вспомнилось дону Росендо, пока он просматривал последнюю полосу газеты, где мелким шрифтом печатались объявления о продаже лошадей, хлопка, табака и прочего товара, который по тем или иным причинам не удалось сбыть во время припортовой ярмарки. Крайний правый столбец занимали разного рода поздравления, окруженные изящными рамочками с голубками или розами по всем четырем углам, чуть ниже чернели жирные квадраты некрологов, заключавшие в себе лишь имя покойника и список друзей и родственников, безутешно скорбящих о его, как правило, безвременной кончине.

За этим занятием и застала брата Касильда, оставившая туфельки перед входом и осторожно толкнувшая дверь краем круглого подноса, сделанного из распиленного поперек пальмового ствола.

— Ты вот это видела? — усмехнулся дон Росендо, сбрасывая ноги с постели и разворачивая перед сестрой газетный лист с фотографией черного всадника.

— И это, и не только это, — сказала Касильда, опуская поднос на ночной столик.

— Но как тебе это нравится! — воскликнул дон Росендо. — Этот смельчак Зорро трижды спасает нам жизнь, а какой-то жалкий борзописец ехидничает, что он, видите ли, отрубил голову уже убитому быку!.. Вот, читай!.. — И дон Росендо возмущенно ткнул пальцем в строку, где разреженным курсивом была набрана предельно оскорбительная на его взгляд фраза.

— «Блестящий тореро или грубый мясник — вот в чем вопрос?» — прочла Касильда, насмешливо кривя губы.

— Не вижу ничего смешного! — буркнул дон Росендо, швыряя газету на пол. — Это оскорбление, и наглый писака еще поплатится за него!

— Но эти слова произнес сеньор Манеко Уриарте, — мягко возразила Касильда, поднимая газету и подчеркивая ногтем возмутительную строчку.

— И что из того! — воскликнул дон Росендо, всплеснув руками и едва не выбив из рук сестры чашку с горячим бульоном. — А если я скажу, что сеньор Манеко хам и старый развратник, пытающийся соблазнить собственную свояченицу, это тоже напечатают?

— Нет, это не напечатают, — сказала Касильда.

— Но почему? — возмутился дон Росендо. — Ведь это же чистейшая правда!

— Скорее они назовут развратником тебя, — спокойно продолжила сестра, словно не заметив его возмущения. — Во всяком случае, бильярдным мошенником тебя уже выставили!

И Касильда, подобрав с полу газету, указала брату на маленький абзац внизу среднего столбца, где репортер небрежно проходился на счет «нашего почтенного шерифа, не сумевшего должным образом употребить вверенную ему власть, дабы не стать, в совокупности с многими зрителями, жертвой первоклассных трюков, исполненных неизвестным юным проходимцем на бильярдном столе. Второй мошенник…».

— Это, стало быть, я, — пробормотал дон Росендо, откладывая газету.

— Не сокрушайся, — успокоила его Касильда, — они все равно все переврали: тебя обозвали бывшим каторжником, выдающим себя за французского графа д'Артуа, а меня вообще обозвали вором, сбежавшим с корабля, где меня хотели вздернуть на рею!

— И ты так спокойно говоришь об этом! — воскликнул дон Росендо, смяв газету и швырнув шуршащий комок через спинку кровати.

— А что делать, брат, — усмехнулась Касильда, — ты же знаешь: кто платит, тот и заказывает музыкантам то, что ему хотелось бы услышать!

— И чей же слух, по-твоему, должна ласкать эта наглая галиматья? — спросил дон Росендо. — Чернь не в счет, ей льстит чужое униженье, и она готова безнаказанно освистать любого, в кого ткнет жирный указующий перст какого-нибудь местного толстосума!

— О, брат, ты весьма близок к истине, — лукаво прищурилась Касильда, — и для полного ее торжества тебе осталось лишь назвать имя!

— Чье имя? — опешил дон Росендо.

— Толстосума! Скупого рыцаря! Серого кардинала! Плантатора! Банкира! Того, чьи капиталы правят бал в этом богом забытом штате! — засмеялась Касильда.

— Ух ты, целых пятеро! — присвистнул дон Росендо, загнув последний палец и выставив перед собой сжатый кулак. — Это все?.. Ты никого не забыла?

— Да что с тобой, Росендо! — удивленно всплеснула руками Касильда. — Ты что, забыл, что будка тесна даже для двух бульдогов?

— Да-да, я тебя понял, — пробормотал дон Росендо, — один! Конечно, это должен быть кто-то один! Но кто, вот вопрос?..

— А вон там ответ, — сказала Касильда, указав на смятую газету.

— Как? Не может быть! — воскликнул дон Росендо. — Я прочел ее всю, от заголовка до последней строчки!

— Газета не Священное Писание, — заметила Касильда, поднимая газетный лист с полу, — и далеко не каждое слово в ней пишется в строку…

— Да-да, конечно, как же это я сразу не подумал, — пробормотал дон Росендо, так осторожно принимая газету, словно она могла скрывать в себе гремучую змею, — сейчас я еще раз как следует посмотрю…

И он стал бережно, уголок за уголком, разворачивать пестрящий черными литерами комок.

— Этот?.. Нет, вряд ли, да и зачем ему вся эта возня? — бубнил дон Росендо, быстро пробегая глазами уже знакомые строки и метко забрасывая в рот ржаные сухарики из деревянной миски.

— Я вижу, ты быстро приходишь в норму, — засмеялась Касильда, — во всяком случае, голова уже начинает что-то соображать или, по крайней мере, делать вид, что соображает…

— С моей головой все в порядке, — заверил дон Росендо, глянув в опустевшую миску, — а вот моему желудку этих крошек показалось явно мало! Особенно после трехдневного, как я вычислил, поста! — И он указал пальцем на отрывной календарь в ногах постели.

— Именно поэтому дон Диего строго-настрого приказал не давать тебе ничего, кроме этих сухариков и бульона, — непреклонным голосом сказала Касильда.

— Тоже мне, доктор нашелся! — пробурчал дон Росендо, закрываясь газетой. — Следил бы лучше за своим жеребцом!.. Ведь из-под носа увели, причем дважды, а он и глазом не моргнул, так?.. А я сам, своими ушами, слышал, как ему предлагали за него сперва три, а потом четыре тысячи песо! Остин сказал, что за такие деньги здесь можно купить табунок мустангов в три-четыре десятка голов!..

— Дон Диего говорит, что такие кони, как Торнадо, сами выбирают себе хозяев, — вздохнула Касильда, — и если Зорро показался ему более достойным…

— О, милая моя сестра, — засмеялся дон Росендо, — ты говоришь так, что я как будто слышу голос сеньора де ла Вега! Как он только не называл этого смельчака Зорро в разговоре со мной: и площадным шутом, и балаганным трюкачом — всего не упомню! Хорошо, что у него хватило ума хоть перед тобой признать очевидное превосходство этого человека!..

— Ты полагаешь, что достаточно узнал сеньора де ла Вега, чтобы судить о нем? — сухо перебила Касильда.

— А здесь? Вот, читай сама! — воскликнул дон Росендо, не обращая внимания на ее вопрос. — Разве это не его интонация?..

Дон Росендо бросил поверх подноса газетный лист и энергично чиркнул ногтем под выделенной курсивом строкой.

— «Блестящий тореро или грубый мясник?» — пробормотала Касильда. — И что из этого следует?

— А то, что голова моя, кажется, работает лучше моего желудка! — воскликнул дон Росендо, торжествующе постучав себя по лбу костяшками пальцев. — Впрочем, ничего удивительного: она ведь не лечилась у доктора де ла Вега!..

— Но какая связь… — нерешительно произнесла Касильда, с недоумением глядя на ликующего брата.

— Очень простая! — таинственно прошептал дон Росендо, поманив ее к себе. — Этот сеньор де ла Вега вовсе не такой простак, каким он тебе представляется!

— А кем же он представляется тебе? — прошептала Касильда, оглядываясь на дверь спальни.

— Мне сдается, что он как раз и есть тот… — Дон Росендо сделал загадочную паузу и, глядя в глаза сестры, глухим голосом произнес: — …страстный поклонник той самой печатной музыки, о которой ты говорила! Ты только вчитайся в эти вопли: даже его продажные писаки строчат своими перьями так, словно вопят на всю площадь, стараясь переорать толпу!

— «Я не я, и лошадь не моя!..» «Жеребчик-то тю-тю!..» — недоверчиво поморщилась Касильда, вглядываясь в строчки под черным снимком. — Зачем ему понадобилось поливать грязью самого себя?..

— Для того, чтобы отвести от себя подозрения, — уверенно сказал дон Росендо. — Этот сеньор де ла Вега далеко не так прост, и потому я бы не советовал тебе особенно ему доверяться!

— С чего ты взял, что я собираюсь ему доверяться? — насторожилась Касильда.

— Ты принимала его в мое отсутствие, — сухо заметил дон Росендо, — точнее, в то время, когда я пребывал в бессознательном состоянии, что вполне равнозначно физическому отсутствию!

— Дон Диего поднял тебя, когда ты без чувств лежал на песке, распорядился, чтобы тебя доставили сюда, обеспечил уход и даже позаботился о том, чтобы ты не накинулся на бифштекс после трехдневной голодовки! — возмутилась Касильда. — И после всего этого ты считаешь, что я должна была выставить его за дверь?

— Нет-нет, конечно, нет, — смутился дон Росендо, — но все же я хочу, чтобы ты была с ним поосмотрительнее! Я понимаю, совместные бдения у постели больного невольно сближают, но теперь я здоров…

— Я тоже здорова, — холодно перебила брата Касильда, — и потому позволь мне самой решать, как вести себя по отношению к дону Диего… К тому же я не считаю твои выводы совершенно безупречными, так как полагаю, что у Зорро найдутся враги страшнее и могущественнее сеньора де ла Вега!

— Кого ты имеешь в виду? — быстро спросил дон Росендо, глянув на сестру поверх газетного листа. — Я знаком с этим человеком?

— Возможно, — уклончиво» ответила Касильда.

— Имя! — воскликнул дон Росендо, отшвыривая газету. — Скажи мне имя!

— Я не вполне уверена в своих подозрениях, — нерешительно начала Касильда, — к тому же мы здесь люди новые, и потому нам надо быть крайне осторожными не только в наших действиях, но и в мыслях… Вспомни хотя бы, во что обошлась Чою Мескалито подаренная тобой свобода!

— Да, ты права, — сокрушенно вздохнул дон Росендо. — Но почему я не слышу шума за воротами? Разве мы успели удовлетворить всех просителей? Или те, кто принес деньги, чтобы выкупить клочок земли, устали ждать, когда я приду в себя и вновь прикажу выставить перед калиткой свой стол и кресло?..

— Я думаю, что они устали, — сказала Касильда, — очень устали.

— Тогда пусть наши увальни-слуги немедленно подадут мне одеться и заварят свежий кофе! — воскликнул дон Росендо. — И пусть Тилькуате скажет этим беднягам, что я сейчас спущусь!

Не дожидаясь, пока Касильда поднимется со своей скамеечки, дон Росендо сдвинул в сторону поднос и, путаясь в мятом подоле ночной рубашки, подбежал к окну.

— Хачита! Тилькуате! — закричал он, отдергивая занавески и распахивая рамы, затянутые сеткой от москитов. — Кофе, пять сандвичей, трубку, стол, кресло и мой журнал — все за ворота, быстро! А пока поднесите всем жаждущим по стопке рома в честь моего выздоровления!

Выкрикнув эти слова, дон Росендо на мгновение замер, ожидая восторженных криков из-за высокой бревенчатой ограды, но во дворе по-прежнему стояла тишь, и только Бальтазар радостным лаем откликнулся на призыв хозяина.

— Они что, так устали, что не в силах открыть рты? — недоуменно пробормотал дон Росендо, оборачиваясь к сестре. — Или разбрелись по своим хибаркам и засели в них, ожидая, когда я приду в себя?

Но Касильда лишь молча пожала плечами, как бы давая понять, что она уже не в силах отвечать на его бесчисленные вопросы.

Глава 6

— Да, сын мой, они разбрелись, — вдруг услышал он за спиной чей-то резкий незнакомый голос.

Дон Росендо быстро обернулся и увидел во дворе перед крыльцом высокого худого человека в долгополой черной сутане, подпоясанной обрывком волосяного лассо. Голову человека прикрывал складчатый капюшон, из-под которого виден был лишь острый восковой кончик носа и узкий, гладко выбритый подбородок, разделенный надвое неглубокой ложбинкой. Из широких, свисающих ниже пояса рукавов его сутаны виднелись худые бледные руки затворника, неторопливыми пальцами перебиравшие до блеска отполированные четки.

— Мое почтение, падре Иларио! — радушно воскликнул дон Росендо, перегибаясь через подоконник. — Что привело вас в наше скромное жилище? Слух о том, что его молодой хозяин и ваш покорный слуга может отдать богу душу прежде, чем вы исповедуете его и отпустите грехи?

— До меня доходили и такие слухи, — глухо прозвучал ответ из-под капюшона.

— Как видите, они оказались несколько преувеличенными! — весело рассмеялся дон Росендо. — А если верить тому, что заживо погребенный людской молвой как бы воскресает для новой жизни, то с этого дня я буду жить долго и еще очень не скоро призову вас для предсмертной исповеди!

— Все в руке Божьей, сын мой! — вздохнул священник и вновь быстро застучал четками, как бы отгоняя от себя скорбные мысли.

— Я совершенно с вами согласен, отец мой, — кивнул дон Росендо, — и сожалею лишь о том, что вам пришлось проделать весьма неблизкий путь для того, чтобы поведать мне столь бесспорную истину!..

— Бог повсюду, — сухо перебил священник, — для него не существует расстояний!

— Тогда тем более не стоило утруждать себя… — подхватил дон Росендо.

— Оставим этот пустой спор, — оборвал падре, — я пришел, чтобы ответить на ваш вопрос…

— Какой вопрос? — удивленно воскликнул дон Росендо, — в моей голубятне нет монастырских почтарей, а другого способа передать вам записку с каким-либо вопросом я не знаю…

— Вы, кажется, спрашивали, отчего устали и разбрелись эти несчастные, прежде сутками жившие под полотняными навесами у ваших ворот? — сказал священник, откинув капюшон и взглянув на дона Росендо черными, глубоко посаженными глазами.

— О да, конечно! — с жаром подтвердил дон Росендо. — Мне хотелось бы знать, каким ветром сдуло всю эту толпу, но…

— Что «но»? — остановил его падре Иларио.

— Вы появились под моим окном еще до того, как я окончил фразу, — произнес дон Росендо, недоверчиво глядя в горящие глаза священника, — а по моим расчетам, отсюда до монастыря по меньшей мере шестьдесят миль или три-четыре часа хорошей скачки! К тому же я нигде не вижу ни вашего коня, ни экипажа, из чего делаю вывод, что доставить вас могла только… — дон Росендо сложил ладони ковшиком, поднес к губам и, низко перегнувшись через подоконник, прошептал, — нечистая сила!..

— Не порите чушь, сын мой! — холодно и насмешливо оборвал падре, забрасывая четки в рукав сутаны. — Мили, скачки, экипаж!.. Богу было угодно, чтобы в этот миг я оказался под вашим окном, и Он сотворил это!.. Вы поняли меня?

— О да, падре! — шепотом воскликнул дон Росендо. — Для Бога это сущий пустяк! Вот и Бальтазар на вас не бросается, а ведь это совершеннейший дьявол!

— Дьявол и совершенство — суть вещи несовместные! — строго возразил падре.

— Простите, святой отец! — пробормотал дон Росендо, приложив руки к груди. — Никто толком не наставлял меня в столь тонком деле, как богословие, и если мои уста порой извергают хулу, поверьте, в этом нет злого умысла! Одно недомыслие, и более ничего! Сами видите, с какой радостью я открываю вам свое сердце!

— Я верю в чистоту ваших помыслов, сын мой! — сказал падре, прикрывая глаза пергаментными складочками век. — Но хотел бы предостеречь от соблазнов, ожидающих столь чистую душу в краю, населенном еретиками и язычниками!

— Я готов выслушать вас в любую минуту! — заверил дон Росендо. — Немедленно поднимайтесь в дом и ждите меня в гостиной!.. Надеюсь, общество моей прелестной сестры скрасит эти тоскливые минуты!..

— Я — слуга Господа нашего… — заговорил было падре, но дон Росендо уже не слушал его. Он обернулся к Касильде, и вскоре та уже бойко застучала башмачками по лестнице, ведущей в комнату слуг. Падре Иларио умолк на полуслове. Глянув вниз, дон Росендо увидел лишь, как тот, подобно черепахе, прячет плешивую яйцевидную голову в складки капюшона.

Не прошло и получаса, как все трое уже сидели за круглым столом в той самой гостиной на втором этаже, где в день приезда на ранчо принимали дона Манеко Уриарте. Кресло, предназначенное для дона Диего, зашедшего навестить друга и принесшего знаменательную газетную статью, пустовало. Но слуги не спешили уносить прибор, следуя распоряжению Касильды, недоумевающей по поводу внезапного исчезновения сеньора де ла Вега. Погруженная в свои мысли, Касильда почти не слушала, о чем говорили между собой падре Иларио и дон Росендо, но малейший посторонний звук приводил ее в сильнейшее беспокойство.

— Послушай, сестра, падре рассказывает о здешних местах прелюбопытные вещи! — восклицал дон Росендо, когда она вздрагивала, заслышав лошадиный храп или скрип половицы.

— Я не понимаю твоего безразличия по отношению к дону Диего! — хмурилась Касильда. — Человек трое суток не отходил от твоей постели, а когда он внезапно исчез, ты даже не побеспокоился выяснить, не случилось ли с ним чего!..

— Я полагаю, что ему просто надоела роль врача и он отправился переменить маску! — усмехнулся дон Росендо. — Вы, падре, никогда не замечали за сеньором де ла Вега склонности к лицедейству?

— Сеньор де ла Вега не бывает на исповеди, — сухо ответил падре Иларио, — и потому мне трудно судить о его наклонностях…

— А если только по виду? Без исповеди?.. — оживилась Касильда. — Тем более что исповедь является тайной, так что если бы дон Диего и признался вам в том, что иногда он надевает чужую личину, вы должны были бы унести его откровение в могилу, разве не так?..

— Вы правы, дочь моя, — произнес падре после некоторого размышления. — В этой голове погребено такое множество тайн, пороков и даже преступлений, что порой она представляется мне ларцом Пандоры! И если бы эти уста не были заперты самим Богом, я бы выбрал себе в исповедники нашего шерифа! — И падре Иларио засмеялся тихим дребезжащим смехом. При этом его длинное, изможденное ночными бдениями лицо покрылось паутиной глубоких складок, лоб собрался в некое подобие гармошки, глаза обратились в узкие черные щелки, а четки застучали, как кастаньеты в пальцах танцора, исполняющего фламенко. — Но позвольте мне все же перейти к вашему вопросу, дон Росендо, — сказал он, проведя ладонью по лицу и вновь обратив его в неподвижную мраморную маску. — Вас, кажется, весьма удивило то, что все те, кого вы так настойчиво стремились осчастливить, разбежались, не дождавшись вашего выздоровления?..

— Возможно, они не рассчитывали, что это случится так быстро, -улыбнулся дон Росендо, отпивая глоток вина и закуривая сигару.

— Но оставил ли кто-либо из них своего почтаря на вашей голубятне, — быстро спросил падре, — хотя бы одного?.. Чтобы тот как можно скорее доставил своему хозяину счастливую весть?..

— Разумеется, оставили, как же иначе, — снисходительно кивнул дон Росендо. — Главное, чтобы мои голуби не забили чужаков до того, как Тилькуате привяжет к их лапкам трубочки с записками… Касильда, я надеюсь, проследила за этим, так, сестра? — И дон Росендо перевел взгляд на сестру, ожидая ответа.

— Мне не было за чем следить, — сказала Касильда, отводя глаза.

— Как это не было? — воскликнул дон Росендо. — Ты что, успела построить для чужих почтарей новую голубятню?

— Я ничего не строила, Росендо, — вздохнула Касильда, — не было нужды…

— Так ты хочешь сказать, что… — начал дон Росендо.

— Ничьих почтарей, кроме наших собственных, в голубятне нет, — подхватила Касильда. — Именно это я и хотела тебе сказать с той самой минуты, как мы сели за стол.

Когда она умолкла, в гостиной повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь нудным звоном мухи, описывавшей над столом широкие замысловатые петли. Дон Росендо рассеянным взглядом наблюдал ее полет и, когда она оказалась совсем близко от него, взмахнул рукой и быстро сомкнул в воздухе два пальца. Ничего не случилось; муха продолжала звенеть, и лишь падре чуть приподнял сухие пленки век и то ли с недоумением, то ли с упреком взглянул на дона Росендо.

— Не хотят свободы, не хотят… — пробормотал дон Росендо, направляя на муху длинную тонкую струю табачного дыма.

— С момента нашей встречи вы еще никогда не были так близки к истине, сын мой, как сейчас, — негромко произнес падре Иларио, едва заметным движением извлекая четки из рукава сутаны.

— Но ведь они хотели ее! — воскликнул дон Росендо, с такой силой стукнув по столу кулаком, что зазвенели бутылки и недопитые бокалы. — Они целой толпой собрались перед воротами, едва по округе прошел слух, что я беру на себя обязательства покойного дядюшки и соглашаюсь за умеренную плату передать им земли предков в полную собственность! Разве я обманул их? Разве я не начал это делать еще до того, как мы с сестрой по всей форме вступили в права наследства?.. Или я сделал что-нибудь не так?.. Отвечайте, падре, если вы такой мудрец, каким представляетесь!

— Чтобы ответить на ваш вопрос, сын мой, не надо быть большим мудрецом, — чуть слышно пробормотал падре, перебирая свои четки с ловкостью приказчика, считающего прибыль на костяных счетах. — Вспомните, что случилось с первенцем вашей свободы?

— С Чоем Мескалито? — нахмурился дон Росендо. — По крайней мере, он умер как свободный человек! С оружием в руках он застрелил врага, который хотел отнять у него эту свободу!

— Не думаю, что эта мысль сильно утешила беднягу Чоя в тот момент, когда пули остальных врагов язвили его высохшее от солнца и старости тело, — вздохнул падре.

— Сейчас каждый из нас волен приписывать покойнику какие угодно мысли, — усмехнулся дон Росендо, — но при жизни я не замечал за ним особой склонности к глубокомысленным размышлениям!

— Вы правы, сын мой, — согласно кивнул падре Иларио, — эти люди по большей части живут чувствами и повинуются инстинктам. Темными путями приходят они в этот мир, возделывают землю, бросают свои семена, снимают урожаи и уходят в свой срок столь же загадочными, как те каменные идолы, что были вырублены их предками задолго до того, как наши с вами прадеды ступили на эти берега!

— Вы не пишете стихов? — спросила Касильда, когда падре умолк.

— Я говорю проповеди, дочь моя, — тонко улыбнулся священник, — где вполне обхожусь без такой изящной игрушки, как рифма… А стихи… Что стихи? Светская забава, не более!..

— Мы с сестрой с удовольствием послушаем вас, как только выберем время, — сказал дон Росендо, — и могу заранее заверить вас, падре, что во время проповеди я буду весьма сожалеть о том, что как в школьные, так и в университетские годы мало уделял внимания изучению Закона Божьего.

— Придите, нищие духом, и я успокою вас! — воскликнул падре, так высоко воздев к потолку ладони, что рукава его сутаны опустились почти до плеч, открыв худые бледные руки.

— Мы постараемся привести с собой наших запуганных арендаторов, — добавил дон Росендо, — быть может, услышав из ваших уст слово Божье, они перестанут бояться свободы?

— Вы переоцениваете мои возможности, сын мой, — скромно потупился падре. — Но если на то будет Божья воля…

— То вы, по крайней мере, постараетесь довести ее до ушей вашей паствы, не так ли? — улыбнулся дон Росендо, поднимаясь со своего кресла.

Падре Иларио понял это движение как намек на то, что его визит затянулся, и, отодвинув от себя прибор, стал стягивать с шеи ослепительно белую салфетку.

Дон Росендо, весьма заинтригованный способом, каким священник добрался до ранчо, проводил его через двор и, выйдя из ворот, увидел лопоухого ослика, привязанного к торчащей из ограды скобе. Худую спину ослика украшало обитое медными гвоздиками седло, по обе стороны которого свешивались две дорожные торбы. Дон Росендо и падре Иларио застали ослика как раз в тот момент, когда он запускал свою вытянутую замшевую морду в одну из этих торб, намереваясь подкрепиться маисом, золотистой горкой возвышавшимся над ее потрепанными краями.

— И давно вы покинули монастырь, святой отец? — осторожно поинтересовался дон Росендо, пока падре отгонял ослика от своих дорожных припасов.

— В день корриды, — ответил священник, протягивая недовольному ослу горсть твердых, как жемчужины, зерен.

— И вы оставили изможденного осла томиться за воротами, вместо того чтобы отвести его в мою конюшню! — воскликнул дон Росендо. — Неужели вы думаете, что у моего конюха не нашлось бы лишней горсти маиса и ковша воды для вашего четвероногого приятеля?

— Боюсь, что я и так доставил вам слишком большое беспокойство, — произнес падре, отвязывая повод, — кроме того, мы с Микеле привыкли обходиться самой малостью: спим, где нас застанет ночь, питаем себя тем, что посылает нам Господь…

— Как птицы небесные, — улыбнулся дон Росендо, вспомнив слова Писания, — не сеют, не собирают в житницы…

— О нет! — перебил падре, воздев указательный палец к сумрачному небу. — Мы с Микеле сеем слово Божье, и оно уже начинает давать первые всходы!

— Что вы имеете в виду, святой отец? — поинтересовался дон Росендо.

— Они уже начинают приходить ко мне, — пробормотал священник, поднимая полы сутаны и с привычной легкостью забираясь в истертое до блеска седло. — Они уже отворачивают лица от каменных идолов, этого языческого капища, все еще оскверняющего своим существованием окрестные леса!..

— Какие идолы? Какое капище? Первый раз слышу! — воскликнул дон Росендо, стараясь заглянуть под капюшон, откуда доносилось возмущенное бормотанье.

— Так вы, сударь, оказывается, лжец! — прошипел падре Иларио, обжигая дона Росендо гневным сверкающим взглядом.

— Не будь на вас сана, вы бы ответили мне за это оскорбление! — процедил дон Росендо, отступая от священника.

— Оскорбление?! Вы усмотрели в моих словах оскорбление?.. — произнес падре, придержав осла и даже откинув на спину капюшон.

— Идолы? Капище? Что за бред! — повторил дон Росендо. — Но даже если это не бред, то какое отношение все это имеет ко мне?

— Но разве вся эта дьявольская мерзость находится не в ваших владениях? — нахмурился священник, указывая на далекое темно-зеленое пятно, широкой подковой охватывающее один из выступов плоскогорья.

— Да-да, это мои владения, — растерянно пробормотал дон Росендо, припомнив очертания карты, оставленной ему доном Манеко, — но я еще не успел добраться до этого леса, чтобы насладиться его душистой прохладой!

— Вы, сеньор, по-видимому, не имеете ни малейшего представления о здешних лесах, если полагаете, что их сень может доставить усталому путнику какое-либо подобие наслаждения, — проворчал священник, решительно разворачивая морду осла по направлению к дороге. — Но я настоятельно советую вам ознакомиться с этой частью ваших владений…

— Вы говорите так, словно я встречу в этом лесу самого дьявола! — усмехнулся дон Росендо.

— Я не знаю, как выглядит настоящий дьявол, — сказал падре, слегка касаясь ослиного брюха острыми звездочками шпор, — но прошу принять мои извинения за то, что я назвал вас лжецом. Вы не говорили бы со мной так, если бы хоть раз видели это мерзкое капище!

С этими словами священник вновь накинул на голову свой капюшон и, слегка потрепав осла по шее, пустил его вдоль обочины тряской неторопливой рысцой.

— Постойте, падре, теперь я не могу отпустить вас просто так! — воскликнул дон Росендо, обогнав священника и загородив ему путь.

— Но у меня ничего нет, кроме Микеле и жалкого дорожного скарба, — развел руками священник. — Впрочем, если этого хватит, чтобы рассчитаться за ваше гостеприимство, берите, мне не привыкать к такому обращению!

— Дорогой падре, неужели вы решили, что я собираюсь вас ограбить? — весело рассмеялся дон Росендо, протягивая ослику сухарь, случайно обнаружившийся в кармане сюртука.

— Я всегда ожидаю от людей самого худшего, — лукаво улыбнулся падре, — с тем чтобы впоследствии радоваться тому, что я обманулся в своих ожиданиях!.. Итак, чем я еще могу служить вам, сеньор Росендо?

— Тем, что проводите меня на это капище, — твердо сказал дон Росендо. — Я бы мог, наверное, и сам отыскать его, но для этого потребуется время, которого у меня не так много…

— Что ж, я помогу вам его сэкономить, — произнес священник после некоторого размышления. — Когда вы хотите отправиться?

— Я готов выехать прямо сейчас, — воскликнул дон Росендо, — но боюсь слишком утомить вас после трех суток скитаний под открытым небом.

— Для того, кто верует, открытое небо — свод храма, — возразил падре, откидывая капюшон и поднимая глаза к рыхлым, низко нависающим тучам.

— Разумеется, своды моего убогого жилища ничто рядом с такой благодатью, — сказал дон Росендо, проследив его взгляд, — но на случай дождя я бы не советовал вам пренебрегать ими…

После минутного колебания падре Иларио принял приглашение дона Росендо и, решительно развернув осла, въехал в предусмотрительно распахнутые слугами ворота. Вскоре все устроилось как нельзя лучше: Микеле был тут же освобожден от своего седла и отведен на конюшню, а странствующий священник передан на попечительство Хачиты, первым делом приготовившей для него горячую ванну с душистым настоем пихтовой хвои, придававшим воде изумрудный оттенок. Падре попробовал было воспротивиться такой роскоши, сославшись на строжайшую аскезу, но тонкие уговоры дона Росендо в сочетании с дорожной усталостью взяли свое, и к тому времени, когда дождевые потоки хлынули на померкшие витражи купола, священник уже по самый подбородок лежал в воде, испытывая блаженное чувство странника, нашедшего пусть недолгую, но все же надежную защиту от коварного непостоянства стихий.

Если что и беспокоило падре Иларио в эти благостные минуты, так это судьба его сутаны и груботканого нижнего белья, непостижимым образом исчезнувшего со спинки стула как раз в тот момент, когда падре осторожно погружал свое тело в дымящиеся воды хвойной купели. Тем более что эти воды весьма чувствительно остывали, заставляя падре жалеть о том, что он так легкомысленно поддался на уговоры гостеприимного хозяина. Священник уже хотел встать во весь рост, дабы постучать костяшками пальцев в потолок, над которым, судя по шуму, вовсю шли приготовления к вечерней трапезе, но в этот миг дверь ванной комнаты тихонько скрипнула и в образовавшуюся щель просунулся крепкий бамбуковый шест, на конце которого покачивалась вешалка со всей одеждой странствующего монаха. На глазах изумленного падре конец шеста достиг крюка, вбитого в потолочную балку, и, оставив на нем выстиранное и тщательно выглаженное облачение, исчез с проворством сурка, скрывающегося в своей норке при свисте орлиных крыльев.

Падре затаил дыхание, а когда невидимая рука плотно прикрыла дверь, сорвал со спинки стула свои четки и, воздев их над пузырчатым облаком радужной пены, стал быстро шептать слова молитвы, призванной в зародыше удушить плотские позывы, внезапно овладевшие его расслабленным, но в то же время отдохнувшим телом. Молитва помогла, и к тому времени, когда падре оказался в гостиной и вновь занял свое место за столом, греховные видения почти померкли перед его внутренним взором, заслоненные, впрочем, не столько зрелищем адских мучений, сколько игрой золотистых лучиков на хрустальных гранях винных бокалов. Но от вина священник отказался наотрез, ограничившись слабым прохладным пульке с солеными орешками и маринованным плавником кальмара, густо посыпанным молотым кайеннским перцем. Затем к нему придвинули блюдо с жареной молодой акулой, украшенной узорчатой свежей зеленью по всему спинному плавнику, после акулы падре ел запеченную в глине индейку, обложенную ломтиками ананаса, выдержанного в диком меду, а когда середина стола вдруг провалилась и из его благоухающих недр вознесся на скатерть лоснящийся от печного жара поросенок, покрытый золотистой корочкой, падре Иларио дрожащими руками отодвинул от себя прибор, ибо вслед за поросенком ему в глаза вдруг ударили языки адского пламени.

Кошмарное видение длилось, быть может, всего одно мгновенье, но и этого было довольно, чтобы падре сорвал с груди закапанную маринадами салфетку и, нашарив овальные бусины четок в рукаве сутаны, решительно встал из-за стола.

— Что с вами, падре? Вам нехорошо? — забеспокоилась сидевшая напротив Касильда.

— Нет-нет, ничего, все в порядке, — слабым голосом произнес священник, пряча лицо под складчатым капюшоном сутаны. Но и в этот миг, глядя на блюдо из-под полотняного покрова, падре вдруг ясно увидел, как поросенок оскалил желтый клык и насмешливо подмигнул ему остекленевшим глазом.

— Пожалуй, я пойду немного вздремну, устал с дороги, — пробормотал святой отец, слабой рукой отмахнувшись от неотвязного видения.

— Да-да, конечно, извините, что мы так долго продержали вас за этим столом! — воскликнул дон Росендо, вскакивая с места и подхватывая пошатнувшегося гостя под локоть.

— Нет-нет, что вы, ужин был великолепен, — сказал падре, опираясь на его руку, — мы, служители Господа, в сущности, такие же люди, как и все, и нам отнюдь не чужды преходящие земные радости…

— И все же прошу вас, не стесняйтесь, и если какое-то блюдо показалось вам не вполне согласным с вашей натурой… — продолжал настаивать дон Росендо,

— О нет, я в полном восторге! — горячо перебил священник.

За этим разговором они дошли до двери спальни, расположенной на втором этаже через две комнаты от гостиной, где дон Росендо вновь сдал гостя на попечение Хачиты, уже успевшей не только застелить его постель, но и взбить перину своими полными смуглыми руками. К тому моменту, когда падре Иларио толкнул дверь и переступил порог спальни, она как раз покончила с периной и обдергивала кисейный полог, следя, чтобы ни один москит не пробился под его широкие дымчатые складки. При этом движения и позы пожилой служанки были исполнены такой природной грации, что падре Иларио едва удержал свои руки от прикосновения к ее роскошным бедрам, плавно двигающимся под пышными юбками. Впрочем, в какой-то миг его руки, по-видимому, вышли из повиновения, но Хачита решительно укротила их, укоризненно напомнив падре, как он сам не далее чем полгода назад совершил над ней и ее мужем Тилькуате торжественный обряд нерушимого соединения не только их тел, но и душ под сенью истинной веры.

— Знал бы, не торопился, — рассеянно пробормотал падре, когда дверь за Хачитой закрылась и он остался в полумраке спальни, освещенной дрожащим язычком масляной коптилки.

Оконные ставни были плотно прикрыты, но даже сквозь них до слуха священника доносился плеск дождевых струй, сбегающих с крыши и упруго бьющих по узорчатым листьям винограда, оплетающего галерею. При мысли о том, что ненастье могло застать его и Микеле среди голых песчаных холмов, едва защищающих ветхий шатер от порывов ветра, колкими горстями швыряющего в щели мокрый песок, падре Иларио зябко поежился и, сотворив короткую благодарственную молитву приютившим его хозяевам, стал стягивать с себя выглаженную до хруста сутану.

И вдруг сквозь крахмальный шорох груботканого полотна чуткое ухо падре Иларио различило слабый скрип половиц, доносящийся из-за кирпичной стены по соседству с пологом кровати. Священник быстрым движением сорвал с головы сутану и, на цыпочках обогнув занавешенную пологом постель, приложил ухо к стене. Теперь он вполне ясно услышал шаги, осторожно приближающиеся к окну спальни, забранному крепкими тяжелыми ставнями.

«Если он начнет ломиться в мое окно, — подумал падре, — я успею поднять шум и либо спугну незваного гостя, либо потревожу слуг, а они уж, будем надеяться, не дадут ему уйти…»

Невидимый вор словно услышал мысли священника; его шаги замерли как раз напротив окна, и вслед за этим священник увидел, как в щель между ставнями просунулось узкое серебристое лезвие, покрытое тонкой изящной гравировкой. Здесь следует ненадолго прерваться и отдать должное падре Иларио: он мог быть ханжой, лицемером, тайным сладострастником и еще бог знает каким грешником, невзирая на свой сан и монашеское облаченье, но кем он не был никогда, так это трусом. И потому при виде лезвия он не задрожал и не склеился, как потревоженный лист мимозы; напротив, вместо того чтобы со всех ног кинуться к двери и заорать недорезанным петухом, падре распластался вдоль стены и, захватив ладонью кованую подставку с чадящей масляной плошкой, стал ожидать, когда грабитель распахнет ставни и просунет голову в оконный проем.

«Сама судьба предоставляет мне прекрасный случай достойно рассчитаться с хозяевами за оказанное гостеприимство, — с усмешкой подумал падре, не сводя глаз с лезвия, выталкивающего крюк из кованой петли. — Давай, мерзавец, срывай крюк, подставляй свою подлую башку, я буквально сгораю от желания проломить ее…»

Падре Иларио смочил слюной пальцы свободной руки и в тот момент, когда крюк выскочил из петли, с шипением погасил фитиль плошки. Спальню поглотила кромешная тьма, но падре точно рассчитал направление удара. Едва распахнутые ставни со стуком ударились о стенки галереи, священник взмахнул тяжелым светильником и опустил его как раз в то место, где должна была находиться голова грабителя. Рассчет, по-видимому, оказался верен: светильник ударился обо что-то мягкое, но вместо ожидаемого хруста черепа и стука упавшего тела падре Иларио услышал приглушенный насмешливый голос.

— Люблю посещать дома, где в любой час не только ждут гостей, но и готовы оказать им достойный прием! — тихо, но отчетливо произнес ночной визитер, легко выдергивая светильник из руки опешившего священника.

В этот миг над крышей особняка полыхнула молния, и в ее белом свете падре увидел рядом с распахнутым окном четкий силуэт незнакомца со светильником в руке. Свет молнии тут же погас, но в это краткое мгновенье падре успел заметить, что лицо грабителя почти до самого рта закрывают два широких черных крыла с узкими черными прорезями на местах глаз. Ему даже почудилось, что вместе с раскатом грома в окно влетел вампир и, распластавшись на бледном лице незнакомца, впился в его переносицу своими острыми, как иголки, зубами. Падре машинально вскинул руку, чтобы осенить крестом кошмарное виденье, но спальню вновь поглотила шелестящая тьма, и потому священник не смог бы с полной достоверностью приписать исчезновение дьявольского наважденья силе крестного знамения. Впрочем, мысль о призрачной, духовной природе ночного посетителя явственно опровергалась как вполне материальным, то есть воровским, способом его проникновения в дом, так и той силой, с которой светильник был выхвачен из жилистой руки священника. Так что грабитель никак не мог раствориться во тьме вместе с громовым раскатом; напротив, теперь, когда при вспышке молнии, падре предстал перед ним во всей своей беззащитности: изможденный, старый, в ночной рубашке, — ему, падре Иларио, оставалось уповать лишь на божескую милость, ибо ждать снисхождения от разбойника было бы по меньшей мере глупо.

Все эти мысли пестрым вихрем промелькнули в возбужденном маринадами и пряностями мозгу священника; он уже собрался крикнуть, чтобы по крайней мере не даром продать свою жизнь, но тут его приоткрытые уста властно запечатала ладонь в тонкой лайковой перчатке.

— Молчите, падре! — тихо, но отчетливо прошептал голос над его ухом. — Я здесь вовсе не затем, чтобы причинить какой-либо вред как вам, так и хозяевам этого прекрасного ранчо!

— Тогда за каким чертом вы влезли в мою спальню? — злобно прошипел падре сквозь перчатку.

— Черт мне совершенно ни к чему, а влез я сюда за вами, падре Иларио, именно за вами! — усмехнулся незнакомец, отводя ладонь от его лица. — Так что советую вам выбирать выражения!

— Откуда вам известно мое имя? — тихим голосом спросил священник, на ощупь отыскивая край кровати и отбрасывая воздушные складки полога.

— Не скромничайте, падре! — шепотом воскликнул незнакомец. — Вы не хуже меня знаете, что во всей округе нет человека, за исключением младенцев, который бы хоть раз в жизни не произнес ваше имя! Скажу больше, его склоняют на все лады: одни говорят о вас с восхищением, другие с гневом, третьи с ужасом, четвертые со скрытой издевкой, но нет никого, уверяю вас, кто произнес бы ваше имя равнодушно, так, словно это собачья кличка или сорт дрянного табака, к тому же пересохшего по нерадивости хозяина!

— Мне нет дела до людских пересудов, — промолвил падре, подгибая дрожащие колени и опускаясь в пуховое облако невидимой перины.

— Этого не может быть, — твердо возразил его собеседник.

— Почему? — равнодушно поинтересовался падре.

— Потому что вы представляете здесь вашего бога, — сказал невидимка, — и о нем судят по вам, почтеннейший падре Иларио! Любят, проклинают, преклоняются — разве не так?..

— Не богохульствуй, еретик! — яростно взвизгнул падре, брызгая слюной. — Бог един, он не может быть чьим-то личным божком, как это водится у язычников, воздвигающих истуканов и марающих их жертвенной кровью!

— То же самое язычники могут сказать и о вашем боге, в жертву которому вы приносите целые народы, — сурово произнес незнакомец.

— Мы очищаем зерна от плевел, — сухо возразил падре, — а то, что эту страну с легионами дикарей три столетия назад захватили и поднесли в дар христианскому королю четыре сотни храбрецов, неопровержимо доказывает могущество Господа нашего! Ибо кто, кроме Него, мог сотворить такое чудо?..

Вместо ответа в тишине раздался сухой стук кремня, бросивший пучок искр на растрепанный конец трута, и когда огонек разгорелся, перед падре из темноты выступило забранное черное маской лицо.

— Так вы и есть тот самый Зорро? — прошептал падре внезапно пересохшими губами. — Значит, вы не разбойник? Не ночной грабитель, потерявший человеческий облик и не выдумавший ничего лучшего, как скрыть свой страх и бесстыдство под его грозной маской?..

— Неужели, падре, вы полагаете, что в наших краях найдется такой смельчак? — усмехнулся Зорро, устанавливая светильник перед кроватью и поднося к фитилю лампадки разгоревшийся трут. — Представьте себе, что сделал бы Зорро, то есть я, с тем, кто посадил бы хоть малейшее пятнышко на мою безупречную, в некотором смысле, репутацию? Мы с вами люди грамотные, читаем местную газетку, и я не помню, чтобы сеньор Хорхе, наш знаменитый репортер, забыл осветить на ее полосах хоть один, даже самый ничтожный из моих так называемых подвигов… А когда я в одиночку обратил вспять шайку бандитов, напавших на почтовый дилижанс, сеньор Хорхе не поленился расспросить очевидцев этого забавного случая и в итоге представил меня чуть ли не единственной надеждой тех, кто уже потерял всякую веру в силу и справедливость местных властей!

— У сеньора Хорхе не в меру бойкое перо, — нахмурился падре Иларио.

— Но мне всегда казалось, что репортер должен соразмерять бойкость своего пера лишь с тем происшествием, которое он описывает, — произнес Зорро.

— Вы ошибаетесь, — нетерпеливо перебил падре Иларио. — Сеньор Хорхе прежде всего не должен забывать о тех, кто будет читать его писания, и соразмерять свой темперамент с весьма недалекими умами большей части своих читателей, готовых не только принять на веру каждую сплетню в его паршивом листке, но и разукрасить ее плодами своего пылкого воображения!

— Интересно, к какой части читателей вы отнесете меня? — с усмешкой спросил Зорро.

— Вам так важно знать мое мнение? — падре пристально вгляделся в прорези маски, в глубине которых ограненными агатами сверкали глаза таинственного незнакомца. Порой в них как будто проскакивали удивительно знакомые насмешливые искорки, и тогда падре напрягал слух, дабы из сочетания зрительных и слуховых воспоминаний воссоздать ускользающий облик. Но плотная черная маска слегка прижимала нос незнакомца, отчего его голос звучал приглушенно и никак не связывался с теми голосами, которые приходилось слышать падре сквозь частую решетку исповедальни. «А если он не бывает на исповеди? — подумал падре Иларио. — Что ж, тогда круг подозреваемых значительно сужается…»

— Так кем же вы меня считаете, падре? — вторгся его мысли Зорро. — Ведь если выяснится, что в писаниях сеньора Хорхе и площадной болтовне на мой счет нет ни грана выдумки, вам придется признать, что сила далеко не всегда оказывается на стороне большинства! И тогда остается согласиться либо с тем, что наши предки покорили эту страну без божественного вмешательства, либо с тем, что за моими так называемыми подвигами скрывается невидимая рука Провидения!..

— Я думаю, вам помогает сам дьявол! — вздохнул падре, безнадежно махнув рукой.

— Браво, святой отец! — воскликнул Зорро. — Выходит, дьявол сошел на землю, дабы в моем лице слегка подправить пути божественного промысла!

— Я не слышу, — пробормотал падре, закрывая уши бледными холодными ладонями, — я ничего не слышу!..

— Нет, уважаемый падре, вы все прекрасно слышите! — резко перебил Зорро, поднося к его вытянутому лицу потрескивающий фитилек плошки. — А потому слушайте и запоминайте каждое мое слово! Я знаю, что завтра утром вы с доном Росендо отправляетесь в тот участок леса, где среди болотистых зарослей скрываются столь ненавистные вам каменные идолы! По закону они являются такой же частью земли, как пробковые дубы или пальмы, из ран которых сочится драгоценный каучук! Истуканы по наследству перешли к дону Росендо, и именно это обстоятельство привело вас в такое беспокойство, что вы взгромоздились на своего осла и до тех пор колотили его пятками по ребрам, пока он не уперся мордой в ворота этого ранчо…

— Дьявольское капище должно быть разрушено! — заявил падре, сверкнув на Зорро угрюмо горящими глазами.

— Не вы воздвигали здешних идолов, и не вам их сокрушать! — произнес Зорро, подхватывая четки, выпавшие из ослабевшей ладони священника.

— Но они требуют крови, — пробормотал падре. — Их лики ужасны! Истлевшая листва вокруг них полна человеческих костей на черенок лопаты…

— А, так вы и это успели проверить! — воскликнул Зорро.

— Это не я, — слабо возразил падре, — меня опередили…

— Кто?

— Люди дона Манеко, — сказал падре. — Они кинулись туда на другой день после смерти дона Лусеро и так заработали лопатами, что чуть не утопили в болоте все капище. И все потому, что слуга-француз Жером, живущий у дона Манеко, усмотрел в расположении идолов некую систему… А впрочем, это все чушь, болтовня кабацких пустозвонов и бездельников… — И падре умолк, невидящими глазами уставившись на свои четки, свисающие с ладони своего таинственного собеседника.

— Значит, вы не верите в то, что клад Монтесумы действительно существует? — негромким голосом спросил Зорро после некоторого молчания.

— Вы сказали: клад Монтесумы? — прошептал падре, сглотнув подкативший к горлу комок.

— Вот видите, падре, я же говорил, что у вас прекрасный слух! — усмехнулся Зорро, небрежно перекатывая между пальцами овальные бусины четок.

— Я лишь повторил ваши слова, — парировал падре Иларио, в упор глядя на своего собеседника. — А они лишний раз подтвердили мои подозрения…

— Подозрения? — быстро переспросил Зорро.

— Да, подозрения! — тонким голосом взвизгнул падре. — А насчет своей веры во что-либо я не обязан отчитываться никому, кроме папы римского!

— Ваше волнение, падре, обличает вас не хуже любого признания, — вздохнул Зорро, бросая четки в его раскрытую ладонь. — Что же касается вашей веры, то мне сдается, что верите вы только в силу золота и оттого так упорно преследуете этих несчастных индейцев, не сделавших вам ничего дурного…

— Но они верят… — нерешительно начал падре.

— Пусть верят, — перебил Зорро. — Их предки жили с этой верой тысячи лет, и не в вашей воле отнимать у них эту веру…

— Их истуканы обагрены человеческой кровью… — упрямо продолжал падре.

— Кровь давно высохла и смылась дождями. Теперь они тайком приносят к подножию своих идолов горсточку жареного маиса и сухую тыквочку с текилой.

— В Писании сказано: не сотвори себе кумира! — не сдавался падре.

— У каждого народа свое Священное Писание, — мягко возразил Зорро, — и чем их Писание хуже вашего?

— У дикарей и язычников нет и не может быть Священного Писания, — твердо стоял на своем падре.

— Вы уверены? — воскликнул Зорро. — Или вы в своем высокомерии просто не дали себе труда отыскать и прочесть его?

— Прочесть что?.. Истлевшие бечевки, перевязанные узелками? Обгоревшие по краям свитки, покрытые изображениями горбоносых бесов? И это вы называете Священным Писанием?! — И падре Иларио рассмеялся сухим смешком, рассыпчатым, как треск маковой головки.

— Внешность обманчива, святой отец, — пожал плечами Зорро. — Посмотрите на меня: я черен с головы до ног, но это не мешает мне восстанавливать попранную справедливость, вставать на защиту оскорбленной невинности…

— Да-да, я много слышал об этом, — поспешно согласился падре. — И все же я до сих пор не могу понять, что привело вас ко мне?

— Вы готовитесь свершить неправое дело, падре Иларио, — твердым голосом заявил таинственный собеседник. — И я пришел, чтобы предостеречь вас от этого!..

— Вы мне угрожаете? — сухо осведомился падре, давно ожидавший от ночного гостя чего-нибудь в этом роде. — А если я пренебрегу вашим предостережением?

И падре неприметно, пользуясь густыми тенями в складках полога, стал вновь тянуть руку к толстому четырехгранному стержню светильника.

— Лучше перебирайте четки, святой отец, — усмехнулся Зорро, когда пальцы падре уже почти достигли своей цели, — пусть каждый делает то, что соответствует его званию и привычкам!

С этими словами ночной посетитель отступил к распахнутому окну, оперся рукой о нижний край рамы и, завернувшись в плащ, легко перебросил свое гибкое тело через широкий подоконник. Вслед за этим он обеими руками стал сводить распахнутые ставни, и когда между ними осталась щель шириной примерно в три пальца, приблизил к ней лицо в черной маске и отчетливо прошептал:

— Можете не опасаться меня, падре, ибо будь на то одна лишь моя воля, с вашей головы не упал бы ни один волос! Но предупреждаю, что если вы хоть на дюйм сдвинете любого из каменных истуканов, клад Монтесумы будет потерян для вас навсегда!

Шепот затих, и ставни без единого скрипа сошлись воедино, сразу заглушив порывистый шум дождя и мокрые шлепки виноградных листьев за окном спальни. Падре Иларио мотнул головой, словно стряхивая с себя ночное наваждение, и, поднявшись с края постели, протянул руку к крюку, чтобы вбросить его в пустую петлю. Но не успел он коснуться кованого стержня, как крюк сам собой поднялся над петлей и аккуратно, без малейшего стука, воткнул в нее свой заостренный клюв. Вслед за этим сам собой погас фитиль плошки, а затем какая-то невидимая сила подняла падре в воздух и, протащив его под складками полога, уложила на нежнейшее облако перины. Все это время потрясенный падре изо всех сил таращил глаза во тьму, но едва его голова коснулась подушки, как веки внезапно налились свинцом, а тело стало постепенно холодеть, погружаясь в глубокий и цепкий, как смерть, сон. Впотьмах ему еще послышался далекий стук копыт, но и он показался падре глухими ударами молотка, забивающего гвозди в крышку его гроба.

Проснулся падре Иларио от двойного солнечного луча, проникшего в спальню сквозь отверстия в деревянных створках ставень, вырезанные в форме сердец. На просвет ставни походили на червонных тузов, и то, что в голову падре пришло именно это сравнение, а не какое-либо другое, сразу показалось ему дурным предзнаменованием. В дымчатых складках полога слабо зудели разморенные утренним солнцем москиты, но когда падре вытянул руку из-под одеяла и дернул за бархатный шнур в изголовье постели, ночные кровопийцы тут же рассеянным роем взвились к высокому деревянному потолку. Где-то далеко внизу слабо звякнул колокольчик, заскрипели ступени, к спальне приблизились шаркающие шаги, раздался четкий негромкий стук в дверь, и когда падре сонным голосом просипел: «Войдите!» — дверь распахнулась и на пороге возникла Хачита с сияющим серебряным подносом в полных смуглых руках.

— Поставьте на столик и уходите, — вздохнул падре, почуяв крыльями ноздрей бодрящий аромат кофе.

Хачита молча переступила порог, бесшумно прошла по пышному ворсистому половику, брошенному от двери до ночного столика, и, звякая тонкой фарфоровой чашкой о край серебряного сливочника, установила поднос перед изголовьем постели. При этом ее лиловые губы были поджаты, а на полном лице было весьма отчетливо написано выражение оскорбленного целомудрия.

— Ты все еще дуешься за вчерашнее, дочь моя? — добродушно проворчал падре, приподнимаясь на локтях. — Оставь, Хачита, то был бес полуночный, выбирающий час, когда плоть человеческая наименее устойчива против него… Но там, где один праведник бессилен, на помощь ему приходит другой, и лукавый посрамляется к вящей славе господней!.. А теперь иди!

Хачита развернулась и, шурша круто накрахмаленными юбками, двинулась к двери. Падре глянул на поднос, сдвинул соломенную крышечку с глиняного судка и издал столь изысканный и в то же время удивленный свист, что служанка на миг остановилась и, полуобернувшись к кровати, уставилась на него черными неподвижными глазами.

— Что с вами, святой отец? — наконец произнесла она тягучим грудным голосом. — Разве я сделала что-нибудь не так?

— Я не… Я не… — забормотал падре, тыкая в судок тонким бледным пальцем.

— Боитесь, что недожарено? — вскинула брови Хачита. — Не сомневайтесь, лучше меня жареную саранчу вам здесь никто не приготовит! Розина вечно пересушивает ее, отчего крылышки на зубах рассыпаются в пыль, а шипы впиваются в десны и обламываются, оставляя в ранке зазубренный кончик…

— Но я не заказывал на завтрак саранчу! — испуганно и в то же время гневно перебил священник. — И вообще я намерен искупить грех вчерашнего чревоугодия долгим изнурительным постом! — По мере произнесения этой тирады падре Иларио постепенно приподнимался на постели и на слове «постом» уже встал в полный рост, возвел очи к кисейной вершине полога и смиренно сложил перед грудью длинные ладони.

— Вот и старайся после этого, угождай вам! — сокрушенно всплеснула руками Хачита. — Сперва являетесь среди ночи, поднимаете слуг, у которых и так-то руки от работы отваливаются…

— Как среди ночи!.. — опешил падре.

— А так, да еще почти что в чем мать родила, — продолжала ворчать Хачита, — шкуры клок через плечо перекинули, вот и вся ваша одежка!.. И все бормотали: акриды! акриды!.. Хорошо, Тилькуате сообразил, сверчка поймал, сунул вам под нос: это, спрашивает?.. — И Хачита, не приближаясь к постели, указала падре на судок, откуда во все стороны торчали лапки саранчи.

— Оно самое: акриды, — с ужасом пробормотал падре, — пища Иоанна Предтечи!

— А не накажи наш хозяин строго-настрого вас ублажать, ни в жисть бы я своего мужа не отпустила среди ночи для вас саранчу ловить, — опять поджала губы Хачита. — Но раз уж нас хозяин не обижает, то и мы для него стараемся…

— Я понял, дочь моя, — слабым голосом перебил падре. — Иди с богом!

Хачита с достоинством повернулась к падре Иларио широкой спиной и вышла из спальни, плавно поводя покатыми плечами.

«Нет, надо ее вернуть, сказать, чтоб они с Тилькуате… — мучительно засвербило в голове падре, когда дверь за ней захлопнулась, — никому ни слова, засмеют, со свету сживут…»

Падре соскочил на пол и, путаясь в полах ночной рубашки, бросился к двери. Но когда он распахнул ее и высунул голову, галерея была пуста, и лишь грани купола слабо светились в лучах восходящего солнца, отбрасывая вниз прозрачные силуэты разноцветных всадников, круживших по дверям и простенкам в плавном, едва заметном для глаза танце. Падре осторожно втянул голову в свои костлявые плечи, прикрыл дверь и попятился в глубь спальни, шаркая босыми пятками по гладко выскобленному дощатому полу. Проходя мимо зеркала, укрепленного над туалетным столиком в углу комнаты, падре с опаской покосился в его тусклый провал, и ему на миг показалось, что оттуда с усмешкой глянула на него бесовская рожа с вьющейся жиденькой бородкой и загнутыми к затылку рожками. Падре Иларио мгновенно осенил лукавого крестом, и тот исчез, уступив место вытянутому бледному лику с высоким плешивым лбом и широкими залысинами. Замена произошла так быстро, что в какой-то миг на месте этих залысин падре еще мерещились рожки, и он уже вскинул руку, чтобы бросить на зеркало второй крест. Но рожки благополучно исчезли, и падре с облегчением опустил руку, не успев сотворить такую дикую нелепость, как открещиванье от собственного зеркального двойника, что, как он читал в некоторых старинных трактатах, может привести к раздвоению личности и, в конечном счете, к безвозвратной погибели души.

Но стоило ему совершить омовение и сесть перед столиком, дабы приняться за необычную утреннюю трапезу, как новое наваждение почти в буквальном смысле слова обрушилось на его плечи: рубашка вдруг налилась страшной тяжестью, а в ключицы впились мириады ворсинок грубой верблюжьей власяницы.

— Господи, спаси мою душу грешную! — прошептал падре внезапно онемевшими губами. — Спаси и вразуми раба Твоего во веки веков!

После этих слов власяница исчезла, а когда падре слегка приоткрыл рот от изумления перед силой молитвы, запеченные до янтарного блеска акриды стали сами собой выскакивать из судка и прыгать в узкую щель между его изогнутыми губами. Перед такой бесовщиной ослабевший дух священника окончательно угас, тело оцепенело, и только нижняя челюсть продолжала равномерно двигаться, с хрустом перемалывая стекловидные панцири и зазубренные лапки насекомых. Когда с акридами было покончено и перед окаменевшим лицом падре закачалась чашечка кофе, он все же нашел в себе силы протянуть к ней руку и сомкнуть дрожащие пальцы на тонкой изогнутой ручке. И в тот же миг он почувствовал, как наваждение отступило: жаркая кровь бросилась в лицо, в висках забились жилки, а сухие ремни мышц вновь налились живой пульсирующей силой.

«Да ты не так прост, дружище Зорро, — подумал падре, бросая быстрый взгляд в сторону забранного ставнями окна. — Но мы еще посмотрим, кто кого…»

От этой решительной, хоть и не высказанной вслух угрозы мысли падре вновь обрели ясность, а движения сделались четкими и уверенными. Он с легким стуком поставил на поднос опустевшую чашку, с силой уперся в костлявые колени своими длинными жилистыми пальцами, несколько раз хрустнул суставами, вскочил с места и, протянув руку, сорвал со спинки стула небрежно брошенную сутану. На переодевание ушло не более минуты, и вскоре падре спускался по внутренней лестнице, надвинув на лоб капюшон и перекатывая в ладонях полированные четки. Внизу его уже ждал дон Росендо. Он стоял перед высоким сундуком и, разложив на его выпуклой крышке потертую на сгибах карту, прикладывал острые ножки циркуля к едва намеченной грифелем черте, соединяющей ранчо с зеленым пятном леса.

Глава 7

С выездом изрядно запоздали, и не столько оттого, что заспавшиеся слуги никак не могли собрать необходимые вещи, сколько из-за Касильды, внезапно потребовавшей, чтобы ее тоже взяли осматривать чудовищное капище. Дон Росендо сперва уперся, справедливо опасаясь того, что чрезмерно натуральный, чтобы не сказать разнузданный, вид языческих идолов может смутить целомудренные очи его сестры, но когда та пригрозила, что выберет время и одна отправится навестить каменных истуканов, брат решил, что из двух зол надо выбирать наименьшее, и приказал оседлать для сестры смирного низкорослого мула.

За этими спорами и сборами солнце доползло до зенита, и когда его отвесные лучи выстлали леденцовыми всадниками весь пол первого этажа, дон Росендо сунул в кожаный планшет сложенную вчетверо карту и, щелкнув никелированным замком, решительно направился к выходу. Осел, конь и мул уже стояли у крыльца, и слуги суетились между ними, прилаживая к седлам сумки с дорожной провизией и плотно увязанными скатками плащей, гамаков и походного шатра на случай дождя.

И он не замедлил. Едва путники свернули с дороги и миновали первую гряду песчаных холмов, как солнце со всех сторон затянуло серой дымчатой хмарью, воздух наполнился тяжелой ртутной духотой, и вскоре по лошадиным холкам и широким полям шляп замолотили частые крупные капли. Но останавливаться или возвращаться назад не имело смысла, и потому все трое развернули притороченные к седлам скатки и, покрывшись длиннополыми, пропитанными гусиным жиром плащами, продолжили путь по направлению к далекому лесу.

— Вы, кажется, говорили, падре, что эти истуканы стоят чуть ли не в болоте? — спросил дон Росендо, чуть придержав своего коня и поравнявшись с потемневшим от воды осликом.

— Стояли, — поправил падре, не поворачивая головы, — до тех пор, пока дон Лусеро не приказал прокопать вокруг капища дренажную канаву и отвести воду в пересохшее русло ручья.

— Выходит, нашему дядюшке были отнюдь не безразличны памятники местной старины! — воскликнула Касильда, подгоняя своего мула легкими уколами шпор.

— Чепуха! — досадливо отмахнулся падре. — Просто окрестных батраков косила малярия, а когда болото высохло, то вместе с ним исчезли не только комары, но и прочий гнус, изводивший и людей, и скотину…

— Как я жалею, что мы не застали нашего замечательного дядюшку в живых! — сокрушенно воскликнул дон Росендо. — И эта жалость становится тем сильнее, чем больше я узнаю о нем!.. А вы что думаете по этому поводу, падре? Вы хорошо знали дона Лусеро?

— За двадцать два года моего служения он всего один раз был на исповеди, — сухо ответил падре Иларио.

— Неужели вы судите о человеке только по тем словам, что доносятся до вас из-за решетки исповедальни? — удивился дон Росендо. — А как же дела? Неужели они меньше свидетельствуют о чистоте или скверне человеческого сердца?

— Дон Манеко Уриарте тоже осушает болота, но спины его черных рабов так исполосованы кнутами. надсмотрщиков, что похожи на табак, разложенный для просушки, — угрюмо проворчал падре, изо всех сил ударяя пятками в тугое мокрое брюхо Микеле. Осел запрокинул морду, пытаясь вытолкнуть из пасти железные удила, но падре так решительно стукнул его кулаком между ушами, что тот лишь обиженно всхрапнул и потрусил вперед, по самые бабки увязая в мокром песке. «Однако они говорят со мной так, словно ночью ничего не было, — размышлял падре, оторвавшись от своих спутников. — Но если этот негодяй сыграл со мной шутку лишь в отношении слуг, то что помешало ему выставить меня посмешищем в глазах хозяев?.. Пожалел? Решил, что с меня хватит? Но если он действительно хотел воспрепятствовать нашему походу, то проще всего было бы выставить меня перед доном Росендо сумасшедшим. А если бы я вдобавок ко всему среди ночи вломился в спальню его сестры в перекинутой через плечо шкуре, то, думаю, дон Росендо вышвырнул бы меня за ворота ранчо без всяких колебаний…» Такой вывод несколько успокоил падре, и он продолжил путь, стараясь не потерять из виду вьющуюся между кактусами тропку и не обращая внимания на холодные водяные струи, стекавшие на его плечи по складкам капюшона.

Дону Росендо тоже не давали покоя воспоминания о прошедшей ночи. После того как слуги проводили внезапно ослабшего падре в приготовленную для него спальню, где-то за стенами дома как будто прочавкали конские копыта, всхрапнул жеребец, а затем все эти подозрительные звуки вновь поглотил равномерный шум дождя. Дон Росендо подал Касильде и возвратившимся к столу слугам знак не шевелиться, но сколько он ни напрягал слух, его барабанные перепонки так и не смогли уловить в ночном шелесте никаких новых посторонних шумов. Однако стоило дону Росендо успокоиться, решив, что это слуховое наваждение есть не что иное, как плод не до конца преодоленной слабости, усугубленной вином и действием местных пряностей, как где-то в конце галереи раздался легкий стук ставень.

День приезда был еще слишком жив в памяти дона Росендо, чтобы оставить все эти звуки без внимания. Жестом приказав слугам оставаться на своих местах, молодой человек тихо встал из-за стола и направился к двери, ведущей на галерею. Попутно он снял с одной из деревянных колонн кожаный пояс с ножнами и, выдернув из них короткий широкий клинок, опустил его в набедренный карман.

Теперь, неспешно двигаясь за подпрыгивающим крупом Микеле, дон Росендо вспоминал обо всех этих действиях как о чем-то таком, что совершалось как бы помимо его воли; он словно видел себя со стороны в образе механической куклы, подчиненной чьей-то чужой, посторонней воле. При этом чувства его были обострены до такого предела, что даже капли дождя, монотонно лупившие по виноградным листьям, представлялись ему чуть ли не револьверной трескотней целой шайки грабителей, подступившей к ограде ранчо под покровом ненастья. Но на галерее, вопреки ожиданиям, никого не было, и даже когда ветвистые молнии с треском разрывали ночной мрак, глазам дона Росендо не представлялось ничего подозрительного, кроме, быть может, старого сомбреро, повешенного на спинку стула и отбрасывающего на пол галереи тень, похожую на человеческий силуэт.

Подозрительные звуки больше не повторялись, но дон Росендо решил для самоуспокоения пройтись по всей галерее и, таким образом, обойти дом по кругу. Ножа на случай неприятной встречи ему показалось маловато, но едва он отступил к двери гостиной, чтобы захватить револьвер, как Касильда тронула его за плечо и вложила ему в руку тяжелую рубчатую рукоятку. При этом она шепнула, что может направиться по галерее в другую сторону, с тем чтобы они с братом встретились на противоположной стороне дома, но дон Росендо счел эту помощь небезопасной для них обоих и потому решительно приказал Касильде оставаться на месте. За всеми этими препирательствами прошло еще какое-то время, а когда очередная молния вновь полыхнула над стеклянной пирамидой, дон Росендо вдруг увидел, что сомбреро над спинкой стула исчезло, словно срубленное гигантской невидимой гильотиной. Он, впрочем, тут же приписал его исчезновение порывам ветра, насквозь пробивающим трепетный лиственный полог вокруг галереи, и, перехватив револьвер в правую руку, двинулся вперед, стараясь держаться ближе к стене.

Между магниевыми зарницами молний на галерею обрушивалась кромешная тьма. В эти минуты дон Росендо замирал и, переждав раскат грома, вновь делал несколько осторожных шагов, тонущих в монотонном шелесте дождя. При этом в рассыпчатых громовых руладах ему дважды слышался то стук копыт, то конский храп, а в какой-то миг его ноздри как будто обволокло запахом дорогой сигары. Но эти краткие и сомнительные мгновенья не позволяли дону Росендо решительно увериться в том, что где-то совсем рядом с ним присутствует некий таинственный невидимка, а стрелять наугад, на звук, на запах, было не только бессмысленно, но и рискованно, ибо вспышка и звук выстрела сразу выдали бы его затаившемуся врагу.

Терзаясь всеми этими сомнениями, дон Росендо прошел мимо окна спальни, где должен был почивать утомленный падре, и добрался до угла, из-за которого при трепетной вспышке молнии озарился вид на двор, конюшню и будку Бальтазара, из круглого дупла которой мирно торчал собачий нос, направленный в сторону ворот. Подобная безмятежность сперва показалась дону Росендо столь странной, что он даже подумал, что пес отравлен неизвестным злоумышленником. Для проверки своих подозрений дон Росендо в темноте сорвал виноградную кисть и, дождавшись очередной вспышки, швырнул ее в направлении будки. Виноград шлепнулся в грязь прямо перед собачьей мордой, обдав ее брызгами и заставив пса провести по носу огромной мохнатой лапой. «Странно все это, — подумал дон Росендо, — в высшей степени странно…»

Но и эта странность стушевалась перед последующим видением: когда белый свет молнии стал меркнуть, глазам дона Росендо явственно предстал его новый приятель дон Диего, вступающий во двор через приоткрытую калитку. Это было так неожиданно, что дон Росендо замер на месте и, устремив глаза во тьму двора, стал с нетерпением дожидаться следующей вспышки. Ждать пришлось недолго; воздух вокруг дона Росендо внезапно затрепетал, по влажным листьям запрыгали колючие искорки, и непроглядная мгла перед галереей стала наливаться тусклым маслянистым светом. Картина была такая, словно кто-то, невзирая на ливень, запалил во дворе огромный костер, и огонь пока еще только разгорался в глубине пирамиды из сучьев и бревен, готовый вот-вот пробить ее вершину и вознестись над крышей дома подобно вулканическому смерчу.

Дон Росендо хотел уже шагнуть вперед, чтобы яснее разглядеть и определить причину странного явления, но свет вдруг переместился на саму галерею и стал наплывать на молодого человека откуда-то из-за спины, бросая на колышущиеся листья шаткую размытую тень. Кто-то явно норовил напасть на него сзади, озаряя свой путь светом смолистого факела. Дон Росендо мгновенно обернулся, выставив перед собой револьвер, но вместо ожидаемого грабителя или убийцы увидел примерно в десяти шагах от себя ослепительный желтый шар величиной с голову пятилетнего ребенка. Шар висел где-то на уровне груди дона Росендо, и попасть в него из револьвера не составляло особого труда. Но в тот миг, когда молодой человек уже готов был спустить курок, движение его пальца было остановлено негромким, но властным возгласом, донесшимся со двора.

— Не вздумайте в него стрелять! — приказал знакомый голос. — Пуля разорвет этот шарик, как начиненную греческим огнем бомбу, и не пройдет и четверти часа, как на месте вашего великолепного ранчо будет дымиться груда шипящих углей!

Тут дон Росендо и сам сообразил, что перед ним шаровая молния, и, поставив револьвер на предохранитель, стал медленно пятиться от наплывающего на него шара.

— Только спокойно, очень спокойно, — сопровождал его действия голос дона Диего. — Он не любит резких движений и готов взорваться от малейшей преграды, возникшей на его пути…

— Я премного благодарен вам за эти бесценные советы, сеньор, — краем рта пробормотал дон Росендо, осторожно нащупывая подошвами сапог взгорбившиеся от дождевой сырости половицы. При этом он с тревогой отметил, что, несмотря на его довольно энергичное отступление, расстояние между ним и огненным шаром неуклонно сокращается. По мере приближения шар все сильнее и сильнее приковывал к себе взгляд дона Росендо; глаза уже начинали различать струистые течения под сияющей поверхностью, а сам шар приобретал все большее сходство с маленьким солнцем, озаряющим галерею ровным золотистым светом.

— Попробуйте лечь! — послышался со двора встревоженный голос дона Диего. — Если вам удастся сделать это достаточно осторожно, молния проплывет над вами, не причинив ни малейшего вреда!

— А если не удастся? — полюбопытствовал дон Росендо, уже чувствуя на лице обжигающее дыхание шара.

— У вас нет другого выхода! — воскликнул дон Диего. — Немедленно ложитесь!

Шар висел уже шагах в пяти и как будто притягивал к себе. Его пышущий жаром диск представлялся дону Росендо поверхностью плавильного алхимического тигля, где бурлит и переливается сплав ртути, меди и прочих металлов, ожидающих лишь прикосновения философского камня, дабы обратиться в чистейшее золото. Крики дона Диего уже не достигали ушей молодого человека; шар, только потрескивающий огненный шар владел всеми его чувствами и волей. Ему даже показалось, что шар вот-вот опрокинется и все золото мира раскаленным потоком хлынет через край и разольется по галерее, обращая в дым и пламя трухлявые половицы и стойки, оплетенные виноградными лозами. Дон Росендо уже замер в ожидании этого восхитительного мига, но тут пол под его ногами внезапно разверзся и молодой человек с треском рухнул вниз, где его тело тут же подхватили чьи-то сильные уверенные руки. Вырвавшись из непрошеных объятий, он вскинул голову и увидел, как шар медленно проплывает над квадратным люком, открывшимся в потолке галереи, но тут чья-то рука с грохотом захлопнула люк, набросив на глаза дона Росендо покров непроницаемой мглы.

— Кто здесь? — негромко вскрикнул он, вслепую отшатываясь к предполагаемой стене. — Это вы, дон Диего?

— Он самый, сеньор Росендо! — раздался в ответ насмешливый голос.

Тут же щелкнул кремень, и в свете пучка искр дон Росендо увидел перед собой спокойное лицо своего нового приятеля, невозмутимо раздувающего затлевший трут. Глаза дона Росендо уже свыклись с полумраком, и, глянув вверх, он различил между половыми щелями слабое золотое свечение, исходившее от зависшего над ними шара.

— Благодарю вас, сеньор Диего! — пробормотал дон Росендо, прислушиваясь к легкому потрескиванию над дощатым потолком. — Но я хотел бы знать, как долго этот летающий вулкан намерен охотиться за моей персоной?

— Я полагаю, что охота уже закончилась, — сказал дон Диего, прикрывая шляпой разгоревшийся трут и вглядываясь в золотистое сияние над их головами. — Теперь осталось лишь дождаться, пока это огненное чудовище мирно покинет пределы ранчо…

— А нельзя ли как-нибудь ускорить этот процесс? — спросил дон Росендо. — Меня, признаться, мало устраивает столь беспокойное соседство!

— Ускорить? — усмехнулся дон Диего. — Местные легенды говорят, что когда-то колдуны могли проделывать что-то в этом роде — вызывать дождь посреди засухи, отводить от селения горную лавину, — но про управление шаровой молнией я что-то не слыхал… Индейцы называли ее глазом своего бога Уицилопочтли и замирали при ее появлении, как соляные столпы, покорно ожидая, когда глаз бога сам выберет из них свою жертву!

— Что ж, хорошенькое утешеньице, — пробормотал дон Росендо, прислушиваясь к легкому потрескиванию.

Тем временем дон Диего запалил от трута небольшой смолистый факел, невесть откуда взявшийся в его руке, повернулся и, не говоря ни слова, направился к конец галереи, огибающей первый этаж особняка. Дон Росендо поднял голову и увидел, что щели между половицами померкли, как если бы огненный шар поплыл вслед за доном Диего, который уже дошел до угла галереи и, воткнув факел в кованую петлю настенного канделябра, осторожно достал из-за пазухи какой-то небольшой сверток. Любопытство подтолкнуло дона Росендо сделать шаг вперед, но дон Диего властным коротким жестом остановил его и, склонив голову к свертку, что-то неразборчиво забормотал.

«Еще один сумасшедший — не многовато ли для одного вечера?» — подумал дон Росендо, вспомнив, как при появлении блюда с жареным поросенком побледнел и отшатнулся от стола падре Иларио, как его привычная рука частыми крестами забросала вылетевший из-под стола дым жаровни, как болезненно скривились в молитве тонкие бескровные губы. И тут как бы в подтверждение его опасений из конца галереи послышался приглушенный голос дона Диего.

— Не подведи, Гермес! — шептал тот, уткнувшись носом в сверток и прикрывая его широкополым сомбреро, сплетенным из блестящей коричневой соломки. — Дай свечку, а потом закрути петлю, и все это винтом, винтом…

«Бред, — мелькнуло в голове дона Росендо, — сперва легенда про какой-то глаз, теперь вот это…»

Однако все эти обрывочные мысли отнюдь не мешали дону Росендо зачарованно следить за действиями своего приятеля, который, по-видимому, так увлекся своей странной игрой, что перестал обращать внимание на все, кроме свертка и шара, зависшего над половицами верхней галереи и золотым световым лезвием как будто рассекавшего по пробору склоненную голову дона Диего. Но вот голова дрогнула, над краем шляпы показался высокий лоб, черные, широко поставленные глаза с каким-то чуть ли не молитвенным выражением устремились вверх, а затем дон Диего быстро шагнул к перилам, вскочил на них и, вцепившись рукой в мокрые стебли виноградных лоз, с силой рванул их вниз. В сплошном лиственном ковре открылась широкая брешь, и ослепительное сияние шара разлилось по всему двору, позолотив бревенчатую стену конюшни, ворота и будку Бальтазара, покрытую блестящей от дождя рогожей. Дон Диего перескочил через перила, выбежал на середину двора и, широко раскинув руки, встал под частыми водяными струями, словно приглашая огненный шар в свои объятия. В его ладони по-прежнему был сжат небольшой сверток, приглядевшись к которому, дон Росендо отчетливо различил над его раструбом гладкую голубиную головку с коротким породистым клювиком и черной жемчужиной глазка. Тем временем шар медленно выплыл сквозь образовавшуюся прореху и повис среди дождевых струй примерно в десяти шагах от дона Диего. Сияние его становилось все нестерпимей, в воздухе вокруг дона Диего с потрескиванием сновали блестящие белые червячки, но тот продолжал стоять неподвижно, напоминая статую, отлитую из серебра и, по странной прихоти скульптора, облаченную в костюм живого человека.

Но вдруг правая рука «статуи» дрогнула, ладонь разжалась, и из нее с шелестом вырвался ослепительно белый голубь с узким длинным хвостом и мохнатыми, широко растопыренными лапами. Шар вспыхнул уже совершенно невозможным бриллиантовым блеском, но трепещущий крыльями голубь словно поглотил его сияние, мелькнув по неподвижному лику дона Диего густой дымчатой тенью. Дону Росендо даже показалось, что птица вот-вот вспыхнет, как горсточка магния на полочке камеры-обскуры, но вместо этого голубь вдруг плавно взмыл вверх, завис над двором и выставил растопыренные лапы по направлению к шару, словно намереваясь закогтить его на манер коршуна, высмотревшего среди травы отбившегося от наседки цыпленка. Шар задрожал, побурел и, медленно вращаясь вокруг собственной оси, устремился к голубю. Скорость его все увеличивалась, но в тот миг, когда перья на мохнатых птичьих лапах, казалось, вот-вот вспыхнут, голубь сложил крылья, камнем рухнул вниз и тут же взмыл вновь, описав вокруг шара широкую овальную петлю. На верхней точке он опять завис, и шар снова устремился к нему, уменьшаясь в размерах и теряя очертания среди частых дождевых струй. Голубь вновь описал петлю, но дон Росендо не столько разглядел, сколько угадал этот маневр по алому исподу крыльев, мелькающих в бледном рассеянном сиянии возносящегося светила. После третьей петли огненный шар почти исчез из виду, обратившись в точку размером с речную жемчужину, и вскоре тьма окончательно поглотила его.

Дон Росендо выдернул из железной петли факел, оставленный доном Диего, и, приблизившись к перилам, поднял его над головой. Неверный порывистый свет выхватил из мерцающей водяной мглы фигуру человека с широко раскинутыми руками и высоко поднятой головой. Дождевые струи хлестали его по лицу, по плечам, но он, казалось, не обращал на это никакого внимания, всецело поглощенный видением, уже неразличимым для глаз дона Росендо. Вдруг он вздрогнул, хлопнул в ладоши и, вскинув руки над головой, выхватил из темноты мокрый трепещущий комок перьев.

— Умница, Гермес, молодец! — донеслось до слуха дона Росендо. — Я знал, что ты с ним управишься!..

С этими словами дон Диего сложил потрепанные крылья своего любимца и, упрятав его за пазуху, весело посмотрел на дона Росендо из-под размокших полей своего сомбреро.

— На этом номере мы с Гермесом могли бы загребать сумасшедшие деньги! — воскликнул он, неспешно направляясь к галерее. — Одна загвоздка: шаровая молния есть чистая игра природы, которая не может возникнуть по прихоти человека!.. Вы согласны?

— С чем? — спросил дон Росендо. — С тем, что этот дьяволов шарик не выдуть из кузнечного горна, или с тем, что публика готова будет вывернуть карманы, лишь бы не подставлять под его испепеляющий жар свои драгоценные головы?..

— И с тем, и с другим, — рассеянно пробормотал дон Диего. — Или денежки на стол, или голову под топор — игра природы! — С этими словами он нерешительно остановился перед перилами и, стянув с головы сомбреро, стал стряхивать дождевую воду с его широких полей.

— Немедленно проходите в дом! Вы насквозь промокли, сеньор! — воскликнул дон Росендо, хватая своего приятеля за плечо и слегка подталкивая его к крыльцу.

— Да что вы говорите? — искренне удивился тот, нахлобучивая на голову свою размокшую шляпу и проводя рукой по набухшему от влаги рукаву куртки. — А я и не заметил…

Голос дона Диего показался дону Росендо несколько необычным; его звук был глухим и шел как будто не из уст говорящего, а со стороны, из-под козырька над крыльцом. При этом взгляд дона Диего был совершенно неподвижен, глаза смотрели в одну точку, а в глубине зрачков мелькали золотистые червячки.

— Проходите в дом, сеньор, — растерянно пробормотал дон Росендо, не вполне уверенный в том, что его слова доходят до сознания дона Диего.

— Да-да, конечно, благодарю вас, — отрешенным голосом отозвался тот, подняв голову и пристально вглядываясь в непроглядную мглу, изливающую на его лицо потоки прозрачной влаги.

— Так идемте же! — настойчиво повторил дон Росендо, спустившись с крыльца и взяв дона Диего под локоть.

— О, глядите! Глядите! — вдруг вскрикнул тот, вскидывая в небо свободную руку и указывая на некую точку в сплошном дождливом мраке.

— Где? Что? О чем вы? — недоуменно воскликнул дон Росендо, безуспешно пытаясь разглядеть хоть что-либо в непроглядной шелестящей тьме.

И вдруг тучи разорвала ослепительная белая вспышка, так ярко осветившая все вокруг, как если бы невидимый фотограф подвесил свою камеру-обскуру под самыми небесами и, желая запечатлеть на серебряной пластинке всю Землю, ткнул горящим трутом в подножие горы из мельчайшего магниевого порошка. В какой-то миг дону Росендо даже показалось, что силой взрыва его самого оторвало от земли и подбросило под рыхлый чернильный испод грозового неба, открыв перед его взором совершенно необычайное, фантастическое видение: ранчо в окружении каменных исполинов, богато украшенных золотом и драгоценными камнями. Но вспышка погасла, и видение исчезло, уступив место янтарным сумеркам галереи, озаренной шипящим пламенем догорающего факела. Исчезли и золотые червячки в глубине зрачков дона Диего, и теперь он покорно переставлял ноги, идя рядом с доном Росендо и даже не пытаясь высвободить свой локоть из крепко сжатых пальцев друга.

Впрочем, когда они по скрипучим половицам добрели до двери свободной спальни, взгляд дона Диего вновь обрел некую осмысленность, а речь достаточно окрепла для того, чтобы он смог не только извиниться перед хозяином за непрошеное ночное вторжение, но и поблагодарить за оказанное гостеприимство. В ответ дон Росендо, разумеется, не преминул напомнить своему гостю, что если бы не его фокус с голубем, то ни о каком гостеприимстве не могло бы быть и речи.

— Трах-бах, сеньор, — и груда тлеющих углей!.. Какое тут гостеприимство? Разве что погреться да испечь пару бананов на ужин! — усмехнулся дон Росендо.

Но дон Диего лишь рассеянно улыбнулся в ответ на эту шутку, и глаза его вновь подернулись дымчатой поволокой. Он даже пожал плечами, словно подчеркивая, что не совсем понимает, о чем идет речь.

Дон Росендо недоверчиво отшатнулся, но едва он открыл рот, чтобы еще раз подробно описать все, что случилось с ними нынешней ночью, как за его спиной в глубине галереи послышались чьи-то легкие шаги. Он обернулся, думая, что это Касильда, которая всегда отличалась чутким сном и теперь вышла из своей спальни на звук шагов и голосов, но силуэт в конце коридора был выше, нежели фигура его сестры. «Предчувствую я, что умереть спокойно мне здесь не дадут», — вздохнул про себя дон Росендо, открывая перед своим гостем дверь спальни и привычным движением опуская ладонь на прохладную рукоятку револьвера.

Тем временем таинственная фигура приблизилась настолько, что в дрожащем свете факела дон Росендо вполне ясно различил не только ее причудливое одеяние — клок звериной шкуры, переброшенный через плечо на манер пончо, — но и крест, связанный из двух бамбуковых тросточек, в ее левой руке. Правой рукой пришелец часто крестил воздух перед собой, и если бы не его лицо — лицо падре Иларио, — дон Росендо мог бы поклясться на Библии, что к нему приближается не кто иной, как призрак Иоанна Крестителя.

Дон Росендо хотел было крикнуть или даже прикоснуться к привидению, но в последний миг все его тело внезапно оцепенело, и призрак пронесся мимо, обдав его лицо влажным подземельным холодком. Дон Росендо попытался повернуть голову ему вослед, но к тому времени, когда это удалось, призрак уже исчез, оставив в желтых сумерках сдобный запашок тухлых яиц, почти до конца пригасивший и без того слабый свет догорающего факела.

— А что вы на это скажете, сеньор де ла Вега?.. — пробормотал дон Росендо, поворачивая голову в сторону спальни и с трудом шевеля онемевшими губами.

Но дон Диего молчал и лишь загадочно улыбался, отступая в глубь комнаты. Дон Росендо хотел было остановить его, но тот отклонил его протянутую руку и осторожно, стараясь не скрипеть старыми петлями, закрыл за собой тяжелую дверь. Тут только дон Росендо почувствовал, что в его ладони как будто набухает некая чужеродная тяжесть. Сперва она была бесформенна и слегка шероховата на ощупь, затем стала пульсировать, наливаться теплом, и когда дон Росендо разжал кулак и осветил его светом факела, он увидел на ладони мокрого большеголового птенца, слабо шевелящего бледными угловатыми крылышками. «А это как прикажете понимать? — вздохнул дон Росендо, стряхивая с ладони липкие яичные скорлупки. — Такой беспомощный, голый, что мне с ним делать?..» Но тут, словно в ответ на его опасения, на сероватой коже птенца то тут, то там стали показываться влажные серые ворсинки, и вскоре весь птенчик покрылся нежным бархатным пушком мышиного цвета. Теперь дон Росендо уже не мог оторвать от него глаз, наблюдая, как по зубчатому окоему крыльев прорастают и разворачиваются тугие маховые перья, как дробится и переливается янтарный свет факела на плотном перьевом покрове головы и спинки, как топорщится и трепещет широкий веер птичьего хвоста.

Следя за всеми этими метаморфозами, дон Росендо испытывал странное двойственное чувство: порой ему казалось, что он видит на собственной ладони само Время, принявшее облик почтового голубя, и что сама Вечность глядит на него из черных птичьих зрачков. Когда же голубь встал на густо опушенные лапки и с шелестом расправил широкие крылья, дон Росендо разглядел под его брюшком короткую сухую камышинку с плотно свернутой в трубочку запиской, торчащей из ее косо срезанного конца. Голубь взмахнул крыльями, перелетая на плечо человека, трубочка треснула, записка развернулась, и в заметавшемся свете факела глаза дона Росендо ясно различили слова, написанные твердым угловатым почерком: «В случае чего, сеньор, эта птица отыщет меня где угодно. Диего».

Дон Росендо вдруг почти физически ощутил нереальность всего происходящего. Ему даже показалось, что никакого выздоровления не произошло и что его бред просто принял иную, более ясную и последовательную форму, искусно вплетавшую в свою жизнеподобную ткань разного рода призрачные и фантастические детали. «Шаровая молния, взрыв под небесами, Иоанн Креститель с лицом падре Иларио, наконец, этот птенчик…» — перебирал он, шествуя по ночной галерее с воркующим голубем на плече. Дон Росендо хотел было отнести птицу на голубятню, но звуки бьющего по стеклянному куполу ливня отвратили его от этого намерения. К тому же голубь оказался на редкость понятливым; едва дон Росендо переступил порог своей спальни, как птица взмахнула крыльями и, поколебав пламя масляной коптилки, перелетела на карниз, с колец которого свисали плотные складчатые шторы. «Похоже, что это все-таки не бред, — подумал дон Росендо, подходя к распяленной на стене бычьей шкуре и проводя ладонью по жестким волоскам, — а если мне к тому же удастся заснуть…» Эту мысль он додумывал уже лежа под одеялом и прислушиваясь к затихающему шуму дождя, который в конце концов и погрузил дона Росендо в зыбкое плавное небытие.

Глава 8

Поутру начались сборы в дорогу, а потом и сама дорога, во время которой дона Росендо никак не покидало беспокойное чувство, что он что-то забыл. Один раз он даже попросил падре придержать осла, сказав, что ему надо подтянуть подпругу, но, спрыгнув на землю, первым делом ухватился не за седельный ремень, а за кожаную покрышку, закрывавшую плетеный дорожный баул, притороченный к луке. В бауле все было на месте, но, бросив взгляд на лежащую сверху флягу с ромом, дон Росендо внезапно вспомнил: птица! Ведь не случайно дон Диего устроил весь этот фокус с птенцом, проклюнувшимся из яйца и выросшим на его ладони, с развернувшейся запиской… И в том, что к утру сам дон Диего вновь исчез, оставив нетронутой свежезастланную постель, тоже ощущался какой-то неясный, но тревожный намек на некие обстоятельства, при которых может возникнуть острая надобность как раз в голубиной почте.

Чтобы как-то унять внезапно подступившее волнение, дон Росендо отвинтил крышку фляги, сделал длинный, обжигающий нёбо глоток и протянул флягу падре. Но тот не просто отказался, а даже как будто пугливо отшатнулся от этого вполне естественного предложения, которое, впрочем, тут же приняла Касильда, промокшая под косыми струями дождя.

После этой короткой заминки дон Росендо пропустил сестру вперед, и путники тронулись дальше, сутулясь в седлах под тяжелыми от воды плащами. Тропа становилась все уже, а там, где мокрые понурые кусты обступали ее так плотно, что почти смыкались ветвями, падре Иларио выхватывал из-под сутаны мачете и с неожиданным для его сана и возраста проворством принимался рубить колючие заросли, усеянные мириадами блестящих капель. К тому времени дождь уже почти перестал и из болотистой низины, куда вела тропа, потянуло вечерней прохладой. Тучи тоже понемногу разошлись, открыв потемневшее до бирюзовой синевы небо.

Перед спуском в низину путники сделали привал, чтобы немного перекусить и свериться с картой. Все совпадало: поворот тропы на запад, горная цепь в ореоле сверкающих ледяных пиков вдали, и даже косо выпирающий из сопревшей травы валун, под которым развели костер, — и тот был помечен кружочком и крестиком, обозначавшими место старого кострища.

— Этой тропе, по-видимому, не один десяток лет, — заметил дон Росендо, увидев за валуном груды костей и черепаховых панцирей вперемешку с разложившимся до бесформенной гнили мусором.

— Вы, вероятно, хотели сказать: не одна сотня? — сказал падре, раскладывая на плоском камне маисовые лепешки.

— Считайте, что я оговорился, — согласился дон Росендо, возвращаясь к костру и принимая из рук Касильды бычий рог, наполненный горячим пуншем.

Падре Иларио пил воду из деревянного ковша с изогнутой ручкой, украдкой наблюдая за доном Росендо и Касильдой, оживленно обсуждавшими дорожные впечатления. Разговор, впрочем, протекал весьма беспорядочно, как это часто бывает между людьми, давно и хорошо знающими друг друга. Касильда могла, к примеру, после восторгов от встречи с огромным опоссумом, поднявшим на дыбы ее жилистого мула, вдруг вернуться к утренним сборам и мягко пожурить конюха, который даже не потрудился как следует вычесать репьи из конского хвоста. Дон Росендо тут же пригрозил по возвращении «накрутить хвост» самому конюху, но угроза тут же забылась, словно выветренная его же рассказом о шаровой молнии, едва не испепелившей ранчо вместе со всеми его обитателями. При этом ни падре, ни Касильда не подозревали, что рассказчик замалчивает настоящее окончание всей этой истории, подменяя его безыскусной выдумкой про то, как под его ногой внезапно провалилась половица и он рухнул вниз, пропустив над собой огненную смерть.

— А что было дальше? — поинтересовалась Касильда, после того как дон Росендо живо изобразил и свой испуг, и радость по случаю чудесного избавления.

— Ничего, — пожал плечами тот, — шар вылетел сквозь прореху в винограднике, а я отправился спать, чтобы набраться сил перед дорогой…

«Значит, меня он ночью не видел, — с облегчением вздохнул падре. — Впрочем, не исключено, что вся эта история либо пригрезилась этим краснокожим дьяволам, либо они сами сочинили ее, чтобы поглумиться надо мной…»

Успокоив себя этой мыслью, падре запил водой последний кусок лепешки и, поднявшись с земли, направился к своему ослу.

— Куда вы собрались, сеньор? — негромко крикнул ему вслед дон Росендо. — Через полчаса станет так темно, что ваш Микеле не сможет разглядеть собственного копыта…

— А разве мы не взяли с собой факелы? — спросил падре, оглядываясь на него.

— Взять-то мы их взяли, — ответил дон Росендо, аккуратно обрезая ножичком кончик сигары, — но я плохо представляю себе, как вы будете прорубаться сквозь заросли чаппараля с факелом в одной руке и мачете в другой… К тому же это прекрасное место для ночлега, и я не вижу причин, отчего бы нам здесь не остановиться.

— Мне казалось, что вам не терпится взглянуть на каменных истуканов, — проворчал падре.

— Да, но не до такой степени, чтобы обдирать в кровь морду вашего симпатичного ослика, — рассеянно ответил дон Росендо, выпуская в потемневшее небо сизую струю сигарного дыма.

В рассеянном свете вечерних сумерек путники стали располагаться на ночлег. Дон Росендо расстелил на земле коническую скатку походного шатра, пропустил в петли бамбуковые шесты и с помощью падре и Касильды воздвиг эту конструкцию неподалеку от торчащего из травы камня. Затем он откинул треугольный кусок холста, прикрывавший вход в шатер, и, забравшись внутрь, расстелил вокруг центрального шеста три плотные войлочные попоны.

— Вот и все, ночлег готов! — весело воскликнул дон Росендо, вылезая наружу. — Места на всех хватит!

— Благодарю вас, сеньор, но мы с Микеле привыкли жить сами по себе, — поджал губы падре. — К тому же я и так порядочно стеснил вас нынешней ночью…

— Оставьте, падре! — замахал руками дон Росендо. — В этой глуши мы с сестрой рады любому гостю…

— Тем более позвольте мне… — подчеркнуто сухим тоном перебил падре.

— Нет-нет, не подумайте, что мы готовы распахивать ворота перед любым проходимцем, — спохватился дон Росендо. — Беседа с вами доставила нам истинное наслаждение…

— Да? — удивился падре. — А я всегда боюсь сбиться на проповедь и тем самым преступить один из основных законов жизни…

— Какой же? — спросила Касильда.

— Всему свое время и место, — скорбно вздохнул падре. — И как никто не в силах избрать время и место своего рождения, так же никто не имеет права определять место и мгновение собственной смерти, ибо и само солнце не властно изменить свой путь, сколь же ты, человек, ничтожнее небесного светила… — Падре умолк и устремил взгляд в густые переплетения ветвей над остроконечным куполом шатра.

— Интересная мысль, продолжайте, падре! — уважительно прошептал дон Росендо.

— Нет-нет, не стоит, — пробормотал тот, опуская голову и прикрывая лицо складками капюшона. — Я же сказал: всему свое время имеете…

С этими словами падре повернулся спиной к шатру и пошел по тропе, на ходу вытаскивая из-под сутаны мачете. Проходя мимо разложенного у костра походного скарба, он молча взял с земли приготовленный факел, ткнул просмоленной пенькой в россыпь углей, а когда пламя вспыхнуло, направил его мятущийся свет на густые переплетения ветвей, образовавшие над тропой низкие колючие арки. Дон Росендо и Касильда стали расседлывать лошадей и мулов, развешивать мешки с провизией на тонких упругих ветвях, запасаться хворостом на ночь, и к тому времени, когда со всеми этими делами было покончено, падре успел проложить в кустарнике целый туннель, выстланный мелко нарубленными ветками. Микеле, по-видимому, привыкший к чудачествам своего хозяина, уже без всяких призывов топал следом за ним, подбирая из-под копыт свежие побеги.

И вдруг откуда-то из предполагаемого конца туннеля послышался страшный треск и вопль, сменившийся звуком глухого удара и яростным проклятием, весьма отчетливо прозвучавшим в сыром вечернем воздухе. Вслед за этим раздался истошный рев Микеле, а когда дон Росендо кинулся в туннель, осел едва не отбил ему печень своими брыкливыми копытами.

— Кончай дурить, проклятая скотина! — рявкнул на него дон Росендо, но слова эти возымели на патриаршего осла действие, совершенно обратное желаемому: он взревел еще пуще и, подняв хвост, с треском пустил в своего обидчика длинную вонючую струю. Дон Росендо метнулся в сторону, в клочья разодрав куртку об острые колючки, но этот маневр позволил ему проскочить мимо ослиного бока и, избежав копыт, ухватить упрямую скотину за уздечку.

— Падре, что с вами? — крикнул дон Росенде, вглядываясь во мрак между обрубленными ветвями и сильной рукой удерживая на расстоянии оскаленную морду Микеле.

— Со мной, кажется, все в порядке, — послышался слабый голос откуда-то из-под земли, — но если бы ветви чаппараля не были насквозь пропитаны водой, то сейчас я разговаривал бы уже не с вами, почтеннейший дон Росендо, а с самим апостолом Петром…

— И о чем бы вы с ним говорили? — ухмыльнулся успокоенный дон Росендо, осторожно, на ощупь, продвигаясь в направлении голоса.

— Первым делом он бы спросил: какие грехи, несчастный, привели тебя на костер Святой Инквизиции? — слабым голосом простонал падре уже откуда-то из-под самых ступней дона Росендо.

— О чем вы, святой отец!? Какой костер? Какая инквизиция? В этой глуши да еще в наше время? — воскликнул дон Росендо, тщетно пытаясь разглядеть что-то во тьме, откуда доносился голос падре Иларио.

— Если бы чаппараль, настеленный поверх этой ловчей ямы, был сухим, а горящий факел выпал бы из моей руки во время падения, на этом месте уже полыхал бы костер, достойный Савонаролы, — рассудительным голосом ответил падре. — Кто-то, по-видимому, очень не хочет, чтобы вы, сеньор, добрались до идольского капища, и расставляет на вашем пути всякие ловушки…

— Но почему вы решили, что эта яма предназначалась именно для меня? — спросил дон Росендо, щелкая кремнем огнива и направляя сноп искр на промасленный конец пенькового трута. Растрепанные волокна тут же затлели, а когда трут вспыхнул, дон Росендо склонился над краем ямы и выставил перед собой язычок пламени, слабым бликом отразившийся в гладко выбритом кружке тонзуры на редковолосой голове падре Иларио.

— Да потому, что на вашей карте была обозначена только эта тропа, — простонал падре, поднимая к свету исцарапанное, перепачканное желтой грязью лицо. — И тот, кто дал вам эту карту, разумеется, рассчитывал на ваше любопытство и неспособность долго сидеть на о дном месте…

— По-моему, это все же ваши домыслы, святой отец, и не более того, — усмехнулся дон Росендо, осматривая свежие обрубки древесных корней, торчащие из вертикальных, гладко стесанных лопатой стен ямы. — Вы не очень сильно ушиблись?..

— Пустяки, царапины, — отмахнулся падре, поднимаясь на ноги и отряхивая сутану.

За время этого разговора трут в руке дона Росендо разгорелся, и пламя вдруг высветило в одной из стен ямы круглое отверстие, что-то вроде норки, куда с трудом могла бы пролезть лишь небольшая крыса. Но едва дон Росендо хотел сказать, что яма, по-видимому, не столь уж свежа, раз ее успела обжить кое-какая живность, как из норки показалась треугольная змеиная головка, быстро бьющая по воздуху блестящим раздвоенным язычком. Яма была неглубока, и дон Росендо понял, что когда падре встанет во весь рост, змеиная головка окажется как раз напротив его высокого бледного лба.

— Падре, берегитесь, не поднимайте голову, сядьте на дно ямы, — негромко, стараясь не спугнуть змею, зашептал дон Росендо, продолжая держать горящий трут и свободной рукой нашаривая на поясе рукоятку кинжала. Сделать это было довольно трудно, так как он лежал на животе и ладонь все время натыкалась на колючие обрубки веток, густо устилавших землю. Но в конце концов дон Росендо достиг своей цели, и теперь ему оставалось сделать лишь один быстрый взмах клинком, чтобы отрубленная змеиная головка упала к ногам перепуганного священника. Впрочем, испуг, приписанный падре Иларио, оказался несколько преувеличен, ибо не успел дон Росендо взмахнуть кинжалом, как в воздухе мелькнуло лезвие мачете и в темном отверстии норки забился обрубок змеиного туловища.

— Этот негодяй рассчитал все, — пробормотал падре, вытирая лезвие полой сутаны и ногой отбрасывая в угол ямы мертвую змеиную голову. — Он даже поселил сюда кораллового аспида на тот случай, если человек провалится в яму среди бела дня и у него в руках не будет факела, от которого сухие ветви вспыхивают, как порох… Неужели и после этого вы продолжаете считать все происходящее не более чем случайным совпадением?

— Даже не знаю, что и думать, — растерянно произнес дон Росендо, убирая кинжал в ножны и протягивая ладонь навстречу поднятой руке падре Иларио.

— Простите мою дерзость, сеньор, но мне сдается, что вы немного лукавите, — усмехнулся падре, носком деревянного башмака выбивая ямку в сырой земляной стене, — неужели вы не помните того, кто дал вам эту карту?..

— Да, но… — пробормотал дон Росендо, чувствуя, как цепкие пальцы священника словно кнутом захлестывают его ладонь.

— Что «но»? — быстро перебил падре. — В вашу душу начинает проникать страх перед этим человеком?

— Нет, но я бы хотел получить более определенные доказательства, — заявил дон Росендо, упираясь коленом в край ямы.

— Я полагаю, что за этим дело не станет… — вздохнул падре.

— Вы готовы, падре?.. — перебил дон Росендо, поднимая горящий трут над головой.

— Да, сеньор, — коротко ответил тот, поставив ногу в земляную выбоину.

Дон Росендо откинулся назад и, на излете поймав толчок падре Иларио, резким рывком буквально перебросил длинное тело священника через растрепанную кромку веток по краю ямы.

— Вы полагаете, теперь мы можем спать спокойно? — спросил он, немного отдышавшись.

— Полагаю, да, — сказал священник, поднимаясь с земли и отряхивая сутану.

На этот раз он не ошибся; ночь и в самом деле прошла спокойно, если не считать воя койотов, рвущих на части прибитую упавшим деревом падаль. Дон Росендо, еще неуспевший привыкнуть к этим звукам, порой просыпался и выходил из шатра, чтобы выкурить сигару, подбросить сучьев в тлеющий костер и заодно взглянуть на лошадей и на падре, который все же настоял на своем и лег поодаль, завернувшись в плотное дорожное пончо и привязав своего лопоухого Микеле к корявому пеньку на краю тропинки. Все это падре проделал в тихом и упорном молчании, словно отгородившись стеной от дона Росендо и Касильды, настойчиво зазывавших его в шатер.

Убедившись в том, что Микеле мирно жует свою жвачку, а из-под складок капюшона падре доносится ровное глубокое дыхание спящего, дон Росендо садился перед рубиновой россыпью кострища и, раскурив сигару от подобранного с краю уголька, отдавался беспорядочному течению мыслей. По собственному душевному опыту он знал, что если не вмешиваться в этот поток, не ставить ему искусственных преград, ум сам собой отметет все внешнее и наносное и откроет истину перед его внутренним взором. Так после долгих и изнурительных поисков глаза золотоискателя внезапно замечают блеск самородка на дне промывочного лотка.

Дон Манеко и дон Диего — вот две фигуры, которые к утру возникли перед его мысленным взором. Они словно встали по обе стороны остывшего пепелища, призывая дона Росендо хладнокровно взвесить их слова и поступки, чтобы решить, кто из них является его тайным недоброжелателем. Душа дона Росендо разрывалась на части, множество голосов выли в ней на разные лады, подобно койотам вокруг падали, и этот беззвучный хор не смогла заглушить даже такая очевидная мысль, что карта с пунктиром роковой тропинки все же попала к нему из рук дона Манеко. Впрочем, не исключено, что это соображение, недвусмысленно переводившее стрелку на сеньора Уриарте, в конечном счете подавило бы все остальные мелочи, но принять его дон Росендо никак не мог. Лик Лусии, прелестной свояченицы дона Манеко, неотступно преследовал его с того самого момента, как дон Росендо занял свое место над площадью и, оторвав взгляд от заколотого быка, устремил его на окно мансарды. Это обстоятельство заставляло дона Росендо скорее искать дружбы с могущественным плантатором, нежели видеть в нем своего тайного врага и стремиться любым путем довести эту скрытую вражду до честного поединка. Итак, оставался дон Диего, ловкий наездник, шутник, богач, представлявшийся дону Росендо то искусным врачом, то заботливым другом, то чуть ли не балаганным трюкачом, но при этом все время словно скрывавший за этими обличьями свое истинное лицо. Так прожженный шулер, незаметно выдернув из рукава крапленую колоду, ловко мельтешит по столу карточными «рубашками» в надежде, что никто из игроков не высмотрит в их рисунке коварных разорительных отметок.

«Но если этот фигляр, пускающий из рукавов яйца с живыми голубями, положил глаз на Касильду, — не столько размышлял, сколько следил за течением своей беспокойной мысли дон Росендо, — то кто я для него: союзник или помеха?.. Он совсем не так прост, как представляется, и потому не может не видеть, что мое отношение к нему далеко не однозначно, что я скорее предпочту держаться некоторой официальной дистанции, нежели распахивать перед ним свою душу и вместе с ней ворота нашего с Касильдой ранчо… Это смущает дона Диего, но вместо того, чтобы объясниться открыто, он продолжает усиленно пускать мне пыль в глаза и за всей этой мишурой составлять и претворять в жизнь коварнейшие планы…»

Перед глазами дона Росендо вновь возникла смертоносная головка аспида, покрытая твердыми блестящими чешуйками, и его пылкое воображение без особого труда нарисовало ряд последующих картинок: молниеносный бросок, двойной укол ядовитых зубов в сонную артерию и вечный мрак, стремительно растекающийся по извилистым каналам мозга. «Но как тогда быть с голубем? — продолжал размышлять дон Росендо. — С запиской, призывающей в любой опасный момент обращаться к его курьерской помощи?.. Опять неувязочка получается: никакой курьер не в состоянии опередить действие змеиного яда! А если так, то зачем весь этот фокус с яйцом и птенцом?.. Опять фиглярство?.. К тому же я совершенно выпустил из виду еще один персонаж: Зорро — загадочный благородный разбойник, появляющийся бог весть откуда как раз в такие моменты, когда кажется, что смерть вот-вот заглянет в твои глаза!.. Но нельзя же, в конце концов, надеяться только на Зорро, будь он хоть посланцем самого Господа Бога, что, впрочем, весьма сомнительно, ибо его черная маска и весь образ действий приличествуют, скорее, тому, кто ходит в подручных у дьявола…»

На этом месте запутанные размышления дона Росендо были прерваны звонким голосом Касильды, откинувшей тяжелый, отсыревший за ночь полог шатра и беспокойно окликнувшей брата, неподвижно замершего перед пепельным кругом остывающего кострища.

— Росендо, что с тобой? — негромко позвала она, легкими шагами приближаясь к брату.

— Со мной? — вздрогнул он, быстро оборачивая к ней бледное лицо. — Ничего, а почему ты спрашиваешь?..

— Ты не спишь? Тебе не дает покоя эта история со змейкой и ловчей ямой? — Касильда подошла к брату вплотную и положила обе руки ему на плечи.

— Пустяки, — усмехнулся дон Росендо, — это падре за каждый кустом мерещится самострел или грабитель в черной маске… Эта заброшенная тропка ведет к водопою, так что я не нахожу ничего странного в том, что какой-то охотник устроил ловчую яму именно на ней…

С этими словами дон Росендо встал и, велев сестре набрать хвороста для костра, направился в ту сторону, откуда доносился влажный лепет ручья, обильно напоенного вчерашним дождем. По пути он снял с сучка кожаный мех, обвисший тяжелыми складками, и выплеснул воду в закопченный медный котелок с остатками вечернего варева. К тому времени, когда дон Росендо вернулся с полным мехом, падре уже скатывал подсохший шатер, а Касильда сидела перед полыхающим костром и ловко строгала в вымытый котелок солонину.

Когда восходящее солнце разогнало лиловые предрассветные сумерки и набросило на поляну густую теневую сеть, путники успели позавтракать, увязать дорожную поклажу и, приторочив к седлам тяжелые вьюки, тронуться в путь. Ловчую яму обошли, спустившись к ручью и проследовав по нему до того места, где тропа пересекала его бурный, прыгающий по скользким камням поток. От этого места до капища, по расчетам дона Росендо, оставалось верст двадцать, и при том, что густые заросли чаппараля остались позади и путники вступили под сень эвкалиптов, где уже не надо было прорубаться с помощью мачете, маленькая экспедиция должна была к вечеру достичь цели. Двигались в том же порядке: во главе отряда по-прежнему семенил копытцами Микеле, следом за ним перебирал ногами мул Касильды, замыкал шествие дон Росендо на пегом коренастом жеребчике. Его взгляд беспрестанно скользил по обе стороны от тропы, отмечая перемены в расположении древесных стволов, а ладонь покоилась на рукоятке револьвера, готовая в любое мгновение выхватить его из-за широкого шелкового кушака.

Предосторожность оказалась не лишней: едва ослик падре уперся мордой в поваленный поперек тропки эвкалиптовый ствол, как дон Росендо отчетливо различил за спиной сухой щелчок взводимого курка. Быстрая реакция спасла молодого человека и на этот раз: не успел коварный стрелок выставить из-за дерева ствол своего винчестера, как револьверная пуля, сорвав клочок коры, запорошила ему глаза фонтанчиком древесной трухи. Впрочем, выстрел из винчестера грохнул сразу же вслед за револьверным, но пуля ушла слишком высоко, сбив с ветки ни в чем не повинную пичугу. Протереть глаза и передернуть затвор стрелок уже не успел, дон Росендо упредил его: развернув жеребца и объехав опасный эвкалипт с другой стороны, он так стукнул разбойника по голове рукояткой револьвера, что тот выпустил из рук винчестер и без единого звука рухнул на землю.

В это время со стороны падре донесся частый звон клинков, заставивший дона Росендо забыть о своем поверженном противнике. Он выглянул из-за ствола и увидел, как падре ловко размахивает своим мачете, отбиваясь сразу от двух противников, наседающих на него с другой стороны поваленного дерева. Дон Росендо увидел, как один из них уже тянет из-за пояса пистолет, намереваясь одним выстрелом выиграть эту и так не совсем равную схватку, но в тот миг, когда револьверный ствол, казалось, был уже готов полыхнуть огнем, падре присел, и пуля просвистела над его головой, дважды пробив острую верхушку полотняного капюшона. Сделать второй выстрел нападавший не успел: короткий кинжал, брошенный Касильдой, все еще восседавшей на своем муле, рассек узел шнурка его сомбреро и по рукоятку вошел в ямку между ключицами.

Все это случилось так быстро, что дон Росендо едва успел перехватить свой револьвер за рукоятку, чтобы упредить выстрел второго бандита, уже вскинувшего кольт поверх дерева, преградившего путникам дорогу. В кого был направлен ствол кольта — в падре или Касильду, — осталось неясным, ибо пуля, выпущенная доном Росендо, пробила грудь стрелка раньше, чем он успел спустить курок. Первый приступ был отбит, но в том, что за ним неизбежно последует второй, никто уже не сомневался. Правда, нападавшие потеряли такое важное преимущество, как внезапность, но численный перевес, по-видимому, все еще оставался на их стороне, о чем говорили многочисленные тени, перебегавшие между матовыми эвкалиптовыми стволами и постепенно бравшие путников в плотное кольцо, навеявшее дону Росендо воспоминание об ошейнике волкодава, повернутом шипами внутрь.

Воспоминание было далеким, детским, но оно даже немного позабавило дона Росендо, пока он соскакивал на землю и легким хлопком ладони по лошадиной холке укладывал возле дерева своего послушного жеребца. Касильда и падре последовали его примеру, и вскоре все трое уже лежали на прелой лесной подстилке, окруженные живым бруствером из пугливо вздрагивающих животных. Впрочем, Касильда попробовала было шепотом протестовать против таких жестоких оборонительных мер: «…укрываться от пуль этих презренных подонков за телами благородных животных? Никогда!..» — но стоило ей чуть приподнять голову, как из-за далекого трухлявого пня раздался сухой щелчок, и дорожная шляпка девушки слетела прямо на капюшон падре, пробитая навылет свинцовым шариком примерно тридцатого калибра.

— Извини, сестренка, но, по-моему, ты ведешь себя как институтка! — процедил дон Росендо, сильным рывком уложив Касильду рядом с собой. — Возьми он на полдюйма ниже, и падре пришлось бы посвятить теме благородства всю твою надгробную проповедь…

— С некоторых пор у меня возникли сильные сомнения как в том, что мне когда-либо еще доведется взойти на кафедру, так и в том, что вы насладитесь перлами моего красноречия, — пробормотал падре, осторожно извлекая короткий винтовочный обрез из дорожной сумы смирно лежащего на боку Микеле. За время странствий со своим неустрашимым хозяином ослик, по-видимому, настолько проникся слепой верой в божий промысел, что не вздрогнул даже тогда, когда пуля, метившая в падре, пробила седельный ремень и увязла в конском волосе, которым было набито потертое седло.

Вслед за этим выстрелы сухо захлопали со всех сторон, и одна из пуль даже вырвала клок шерсти из шеи мула, оставив на его шкуре длинную кровоточащую ссадину. Осажденные отстреливались почти наугад, и даже если их выстрелы не достигали окончательной цели, то все же удерживали нападавших на почтительном, трудном для точного прицельного выстрела расстоянии. Пару раз, впрочем, из сизого порохового марева между эвкалиптовыми стволами доносились приглушенные стоны и проклятия, но треск револьверной и ружейной пальбы так быстро поглощал эти звуки, что дон Росендо, дабы не слишком обольщаться радужными перспективами, предпочитал относить их на счет слуховой галлюцинации.

Вскоре после начала ожесточенной перепалки пороховой дым так плотно заволок все поле этого маленького сражения, что выстрелы прекратились как с той, так и с другой стороны. Возникла короткая передышка, во время которой в голове дона Росендо внезапно вспыхнула идея довольно рискованного маневра. Пользуясь тем, что дым все же не мешал осажденным общаться, он потянул падре за рукав сутаны, тронул за плечо Касильду и знаками приказал им обоим следовать за собой. Те безмолвно повиновались и, когда дон Росендо возложил свою шляпу поверх лошадиного седла, а сам ползком устремился в узкий проход между лошадиными крупами, двинулись за ним. Вскоре все трое оказались среди густо задымленного леса, продолжавшего хранить враждебное настороженное молчание. Впрочем, по мере того как путники скользили среди едва различимых деревьев, дым рассеивался, отчего положение становилось все более и более тревожным. Один раз перед доном Росендо даже возник размытый человеческий силуэт, спросивший приглушенным голосом:

— Марко, это ты?..

— Я, — буркнул дон Росендо, шагнув вперед и с силой ударив костяшками пальцев по острому, заросшему недельной щетиной кадыку бандита. Тот вытаращил глаза и раскрыл рот, пытаясь то ли крикнуть, то ли глотнуть воздуха, но молодой человек быстро прижал ладонь к его подбородку, приложил вторую ладонь к затылку и так резко свернул на сторону его голову, что в воздухе раздался сухой хруст шейных позвонков и бездыханное тело бандита мешком осело на лесную постилку.

Глава 9

— Чистая работа, — вдруг услышал он одобрительный шепот где-то совсем рядом с собой.

Дон Росендо вздрогнул, выхватил кинжал и готов был уже кинуться к ближайшему дереву, за которым, по его догадке, должен был скрываться невидимый ценитель его ратного подвига, но едва он сделал шаг, как из-за ствола высунулась рука в черной кожаной перчатке, а вслед за ней показалась знакомая маска с широко расставленными глазными прорезями.

— Зорро! — шепотом воскликнули сразу три голоса.

— Тс-с! — незнакомец лукаво усмехнулся и, приложив палец к густым усам, быстро оглянулся по сторонам. — Идите за мной, я выведу вас из этой разбойничьей ловушки!

С этими словами он вышел из-за дерева и, жестом пригласив путников следовать за собой, пошел вперед легкими быстрыми шагами. И тут дон Росендо вновь почувствовал, как помимо своей воли он подпадает если не под обаяние, то под некую беспрекословную власть этого человека. Впрочем, что-то в его душе попыталось воспротивиться такому слепому повиновению, но когда незаметно подошедший падре коснулся рукой его плеча и чуть слышно шепнул: «Смири гордыню, сын мой!» — дон Росендо откинул последние колебания и осторожными шагами двинулся вслед за таинственным спасителем.

Некоторое время все четверо скользили в млечной, чуть подкисленной пороховой гарью пелене, а когда дон Росендо заметил, что воздух вокруг значительно просветлел и очистился, незнакомец остановился и молча поднял руку в черной перчатке. Путники встали как вкопанные и стали прислушиваться, невольно направляя все свое внимание в ту сторону, где остались жеребец, мул и ослик. Сперва там все было тихо, но по мере того, как дым между деревьями рассеивался, в тишине стали вразнобой щелкать взводимые курки. Было очевидно, что разбойники ждали момента, когда видимость восстановится, чтобы вновь открыть беспорядочную пальбу по окруженным путникам. Вероятность того, что на этот раз большая часть свинца достанется ни в чем не повинным животным, была столь велика, что дон Росендо без колебаний обернулся назад и мгновенным движением выхватил из-за пояса сразу оба своих револьвера. Падре и Касильда тут же последовали его примеру и, вооружившись, собрались разойтись в разные стороны, чтобы частой пальбой создать у нападавших впечатление, что те сами попали в ловушку и их вот-вот окружат со всех сторон. Маневр был рискованный, но внезапность и решительность действий до некоторой степени обещали ему успех.

Но и тут путешественники были остановлены вмешательством их таинственного спасителя. Не успели дон Росендо и его спутники тронуться с места, как Зорро вновь очутился перед ними и жестом заставил всех троих застыть на месте.

— Но позвольте, сеньор!.. — сердито прошептал дон Росендо, указывая в сторону бандитов стволами обоих револьверов.

Но Зорро лишь молча улыбнулся и, отрицательно покачав головой, выбросил перед собой широко раскрытые ладони. Дон Росендо не заметил, когда незнакомец успел сбросить перчатки, но вмиг ощутил, что каждая линия, каждая морщинка этих рук словно испускают невидимые лучи, вгоняющие его тело в некое подобие столбняка. При этом его сознание продолжало работать абсолютно четко: глаза фиксировали малейшие перемещения человеческих силуэтов между эвкалиптовыми стволами, а уши различали уже не только щелчки револьверных курков, но даже разделяли невнятные реплики бандитов на отдельные слова.

— Подходи ближе, Билл, я тебя прикрою… — чуть слышно рокотало вдалеке.

— Нашел дурака лоб подставлять… — шелестел в ответ легкий ветерок.

И все же несмотря на эту ленивую и, в общем-то, вполне обычную между такими людьми ругань, кольцо вокруг оставленных путниками животных медленно, но неуклонно сжималось, заставляя дона Росендо скрежетать зубами от собственного бессилия. Когда же со стороны бандитов грохнул первый выстрел, сбивший дорожную шляпку Касильды со спины испуганно вздрогнувшего мула, молодой человек готов был уже разрядить барабан своего револьвера в самого Зорро, все еще стоявшего на его пути. Но пальцы уже не подчинялись дону Росендо, а когда он глянул вниз, то с ужасом увидел вместо швов и карманов своей кожаной куртки гладкую поверхность эвкалиптовой коры. С этого момента все происходящее уже казалось ему страшным сном, ибо ум его отказывался поверить в реальность того, что короткие толстые сучья по бокам древесного ствола на самом деле являются его руками, а ноги врастают в землю крепким, раскинувшим корни стволом. При этом мозг дона Росендо работал как никогда быстро, но вместо мыслей в нем теперь бешено колотились лишь короткие злые слова: колдун! мерзавец! дьявол! бес! — и все прочее в таком же роде, направленные против непрошеного спасителя. Если бы эти проклятия можно было обратить в пули, Зорро уже наверняка корчился бы под кустом, орошая лесную подстилку густой кровавой капелью, но желанного превращения не случилось, и потому этот дикий сон продолжал разворачиваться перед глазами дона Росендо.

Он увидел, как человек в черной маске развернулся лицом к бандитам, а затем услышал такой жуткий, леденящий душу вопль, от которого на его коже-коре зашелестели отставшие чешуйки, а пролетавший между деревьями попугайчик сложил крылышки и камнем упал к его корням-ногам. Этот же вопль остановил осторожное беспорядочное передвижение бандитов в направлении оставленных путниками лошадей, и они все разом развернулись, направив на Зорро револьверные и винтовочные стволы.

— Браво, парни! — неожиданно расхохотался тот, выходя на открытое пространство и широко раскидывая полы своего черного плаща. Тут же раздался беспорядочный залп, бандитов вновь заволокло пороховым дымом, а плащ вмиг уподобился решету, украсившись густой россыпью пулевых пробоин. Впрочем, ни одна из пуль, по-видимому, не зацепила владельца плаща, ибо он даже не вздрогнул, а весьма живо выхватил из-за пояса два длинноствольных револьвера и, не дожидаясь, пока дым рассеется, дважды выстрелил в млечную пелену между древесными стволами. Оттуда послышался стон, потом ответный залп, и вскоре весь воздух дрожал и грохотал от выстрелов, стонов и свиста пуль, срубавших мелкие веточки и вонзавшихся в эвкалиптовые стволы. Порой в дыму раздавались слабые стоны, кто-то падал, но как дон Росендо ни напрягал взгляд, глаза его не различали ничего, кроме фигуры Зорро, мечущейся между деревьями подобно черному призраку, и белых вспышек выстрелов, похожих на огни праздничного фейерверка. Но праздник, как известно, только тогда праздник, когда он доставляет радость хоть одному человеку, и этим человеком, по-видимому, был сам Зорро, чьи веселые пируэты заставили дона Росендо позабыть даже о пулях, две из которых все же зацепили его ствол, оставив на коре влажные рваные отметины. Боли он почти не ощутил, лишь легкое жжение, как от пчелиного укуса.

Сам Зорро по-прежнему оставался неуязвим, а его прицельные выстрелы по колючим белым вспышкам, по-видимому, производили изрядное опустошение в рядах нападавших, ибо в скором времени пальба заметно поутихла и из дымной завесы вновь показались лошадиные головы. Похоже было, что животные не пострадали: они живо поворачивали в разные стороны свои длинные морды, втягивали воздух тревожно раздутыми ноздрями, а Микеле даже пытался встать, выбрасывая перед собой подкованные передние копытца.

По мере того как дым рассеивался, глазам дона Росендо открывалась весьма впечатляющая картина: то тут, то там возвышались неподвижные холмики человеческих тел, а несколько уцелевших разбойников поспешно покидали поле боя, мелькая между отдаленными стволами. Увлеченный этим зрелищем, дон Росендо даже не заметил, как к нему постепенно вернулся человеческий облик, и очнулся из забытья лишь после того, как чья-то ладонь мягко легла ему на плечо.

— Этим кличем он выдал себя, — послышался тихий шепоток падре.

— Кто выдал?.. Кого выдал?! — вздрогнул дон Росендо, увидев перед собой знакомую руку с указательным пальцем, направленным на их таинственного спасителя.

— Этот Зорро — индеец из племени чоктоу, — вполголоса продолжал падре, — только они знают секрет этого жуткого вопля!

— Вы думаете? — рассеянно произнес дон Росендо, онемевшими пальцами засовывая за пояс уже ненужные револьверы.

— Я не думаю, я знаю, — жестко процедил падре, не сводя глаз с неподвижной фигуры в черном плаще.

Зорро стоял, прислонясь к стволу эвкалипта с безразличным и даже несколько скучающим видом, чем-то напоминая дону Росендо опытного матадора, вогнавшего шпагу между бычьими лопатками и устало пережидающего бурные восторги ничем не рисковавшей публики.

— А если и так, то что из того? — спросил дон Росендо, беспокойно оглядываясь по сторонам в поисках Касильды.

— А то, что им известен путь знания, — таинственным шепотом продолжал падре. — Их брухо знают и из уст в уста передают способы победы над четырьмя главными врагами человека…

— Какое еще брюхо?.. И что это за четыре врага? — перебил дон Росендо, увидев, как сестра выходит из-за дерева и неспешно направляется к ним.

Падре хотел было ответить, но не успел он открыть рот, как откуда-то сверху, из редких эвкалиптовых крон, послышался тонкий визгливый голосок:

— Брюхо у тебя, у тебя, жалкий бледнолицый, а колдуны и маги племени чоктоу зовутся… — тут голосок на мгновенье прервался и тут же сменился зычным раскатистым басом, — брухо, запомни, брухо!..

Все трое мгновенно подняли головы и увидели в сетке ветвей силуэт попугайчика, того самого, что рухнул на землю, сраженный леденящим кровь кличем.

— А четыре главных врага человека зовутся Страх, Ясность Мысли, Могущество и Старость, — продолжал бас уже откуда-то со стороны. — Стоит человеку одолеть Страх, как ему начинает казаться, что вокруг нет ничего скрытого… Так возникает Ясность Мысли, которая ослепляет человека и делает его неспособным к дальнейшему учению…

Теперь все разом обернулись на голос и увидели Зорро, прислонившегося спиной к эвкалиптовому стволу и скрестившему на груди руки в черных кожаных перчатках.

— Учение? Ты предлагаешь мне опять идти в воскресную школу? — усмехнулся дон Росендо. — Но читать, писать и считать я умею, а все остальное человек узнает сам собой, от жизни…

— Ну что ж, если твоя жизнь представляется тебе пределом совершенства, тогда говорить нам не о чем, — вздохнул Зорро, поднимая простреленную полу своего плаща и внимательно осматривая ее на свет. Солнечные лучи проникли сквозь многочисленные пулевые отверстия в плотной черной ткани и разукрасили маску и грудь Зорро густой россыпью ярких янтарных пятнышек, издали похожих на мелкие золотые монетки, разбросанные по черному бархату. — Так считают многие, — продолжал он, двумя пальцами снимая со лба одно из пятнышек так, как если бы это действительно был золотой, — но знаешь ли ты, какой стороной упадет на траву эта монета?

Зорро слегка шевельнул рукой, золотой блеснул в воздухе и, медленно вращаясь, стал падать к ногам дона Росендо. Монета летела плавно, словно опускаясь на морское дно, так что прежде, чем она коснулась земли, дон Росендо успел не только разглядеть обе ее стороны, но и примерно рассчитать, какая из них окажется наверху в момент приземления.

— Королева Виктория! — крикнул он, не сводя глаз с парящего над самой землей золотого.

Монета крутанулась последний раз и легла на прелый эвкалиптовый лист кверху чеканным королевским профилем.

— Я же говорил! — воскликнул дон Росендо, едва удерживаясь от того, что бы не схватить чудесно, практически из воздуха, возникшую монету. — Но я не коснусь ее, прежде чем ты сам не подойдешь и не убедишься в моей правоте!

— Для этого мне незачем подходить к тебе, — спокойно сказал Зорро, — и я отсюда прекрасно различаю тонкие черты королевы Виктории…

— В таком случае получай свой золотой обратно, — крикнул дон Росендо, — я не нищий и не нуждаюсь в твоей милостыне!

Дон Росендо наклонился к блестящему желтому кружку у носков своих сапог, но едва он коснулся ободка монеты, как вместо твердого золотого ребра его пальцы ощутили пустоту и золотой вновь обратился в бесплотное пятнышко солнечного света. В то же мгновение над его головой послышался тихий приглушенный смешок, а когда дон Росендо вскинул голову, чтобы взглянуть в глаза своему таинственному насмешнику, он увидел, что на месте, где только что стоял Зорро, неподвижно застыл толстый сурок, похожий на початок маиса. За последние двое суток дон Росендо насмотрелся такого, что подобная перемена не произвела на него почти никакого впечатления. Он даже не стал вертеть головой, высматривая черный плащ между светлыми стволами; тем более что сурок таял в воздухе буквально на глазах: сперва по его плотной блестящей шерстке побежали черные и золотые искорки, затем все волоски, излучая радужное сияние, поднялись дыбом, а сам зверек сделался таким прозрачным, что сквозь него можно было ясно различить три стреляные гильзы, лежавшие на листьях подобно букве «Z».

— Брухо, это был брухо… — сорвавшимся голосом пробормотал падре, обретший дар речи лишь после того, как сурок исчез окончательно.

Но гильзы остались на месте, как бы свидетельствуя о том, что сам Зорро отнюдь не был бесплотным призраком, возникшим из порохового дыма и так же бесследно растаявшим в нем по окончании перестрелки. Безжизненные тела бандитов, бесформенными буграми темневшие по всему лесу, со всей очевидностью доказывали, что путникам угрожала вполне реальная гибель, предупрежденная чудесным вмешательством таинственного незнакомца. Это подтверждали и пулевые отверстия в седлах и шляпах, оставленных на конских боках, с тем чтобы отвлечь внимание нападавших. Впрочем, теперь опасность миновала, и путники, наспех перекусив галетами и хлебнув по несколько глотков воды из своих кожаных фляг, подтянули седельные ремни и отправились дальше. Но прежде чем тронуть шпорами бока своего жеребца, дон Росендо за цепочку вытянул из бокового кармана увесистые, величиной с гусиное яйцо, часы и, щелкнув золотой крышкой, глянул на циферблат.

— Не может быть, — пробормотал он, ошалело уставившись на белый кружок, перечеркнутый воинственными усиками стрелок, — взгляните на свои, падре!

В ответ раздался характерный щелчок, а вслед за этим послышался недоуменный голос падре Иларио.

— Сколько на ваших, сеньор? — поинтересовался он, оборачиваясь к дону Росендо с раскрытыми на ладони часами.

— Четверть первого, — прошептал дон Росендо, опасливо склоняясь ухом к циферблату.

— Идут? — нетерпеливо спросил падре, сбрасывая капюшон на затылок и поднося к виску золотую луковицу своего хронометра.

— Да, — коротко кивнул дон Росендо, подняв голову.

— Мои тоже… — растерянно пробормотал падре. — Но этого не может быть!..

— Чего не может быть? — спросила Касильда, нагнавшая их на своем муле.

— Скажи, сестра, — обернулся к ней дон Росендо, — сколько примерно было на твоих часах в тот миг, когда Микеле ткнулся мордой в поваленное поперек тропки бревно?

— Минут пять после полудня, не больше, — сказала Касильда. — Незадолго до этого я сверила свои часы по солнцу, достигшему зенита…

— А теперь взгляни на них, — коротко приказал дон Росендо.

Касильда расстегнула ворот шелковой блузки и вытянула изящный золотой медальон на цепочке, исполненный в виде украшенного изумрудами сердечка. Крышка щелкнула, и вслед за этим раздался уже знакомый дону Росендо возглас.

— Этого не может быть!.. — воскликнула девушка, потрясая часиками над ухом. — Неужели вся эта перепалка и вообще все, что здесь случилось, заняло всего десять минут?..

— Какие десять?! — перебил дон Росендо. — Вспомни, сколько всего мы сделали уже после того, как пальба закончилась?.. Сколько возились с нашими лошадьми и вьюками, прежде чем снова тронуться в путь?

— Ты хочешь сказать, что он остановил время?.. — прошептала Касильда, подъезжая к брату.

— А как объяснить это иначе? — в свою очередь спросил тот. — Впрочем, может быть, у падре есть какие-нибудь соображения на этот счет? Говорите, падре, не стесняйтесь, здесь все свои… — И дон Росендо с вызовом обернулся к священнику, сидящему на своем ослике и задумчиво постукивающему ногтем по выпуклой крышке хронометра.

Но падре Иларио молчал, словно не расслышав обращения, и поднял голову лишь тогда, когда дон Росендо подъехал к нему вплотную и громко повторил свой вопрос.

— Соображения насчет времени? — пробормотал святой отец, глядя сквозь дона Росендо светлыми и как будто ослепшими глазами. — Да-да, у меня есть соображения… Голова еще соображает — вот!

И тут же, как бы в доказательство своих слов, падре резким движением головы скинул на спину капюшон и довольно громко постучал себя по лбу костяшками пальцев.

— И что же она… соображает? — спросил дон Росендо, с тревогой вглядываясь в прозрачные как слюда глаза священника.

— А то, что это… — медленно, растягивая каждое слово, заговорил падре, — был не человек, а черный сгусток самой Вечности, принявший человеческий облик! А что есть жизнь человека в сравнении с Вечностью?.. Капля воды в безбрежном океане!.. Песчинка в бескрайней пустыне!.. Пылинка в смерче вулканического пепла!..

По мере продолжения своей речи падре привставал на стременах, а дойдя до последнего восклицания, так возвысил голос, что слово «пепла» раскатилось по всей эвкалиптовой роще и вернулось назад в виде отрывистого запинающегося лая. Фраза «черный сгусток Вечности», по-видимому, тоже оказала некоторое воздействие на священника; его глаза потемнели и теперь сверкали из глубины глазниц, как два черных агата, ограненных и ошлифованных искусным ювелиром.

— Падре, вы в порядке? — спросил дон Росендо, осторожно касаясь его руки.

— Я?.. — Падре Иларио прервал свое невнятное бормотание и взглянул на дона Росендо необыкновенно ясным и проникновенным взглядом. — Да-да, я в полном порядке, можете не беспокоиться, теперь я все знаю, все… Сгусток Вечности, черная дыра, пустота, где души грешников исчезают без возврата… Вы меня понимаете?.. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да-да, конечно… — нерешительно начал дон Росендо, но его слова, по-видимому, не дошли до сознания священника. Тот вновь упрятал голову в капюшон, отвернулся и, слегка стукнув пятками в мохнатые бока Микеле, затрусил на своем ослике по тропинке валкой неторопливой рысцой. При этом он еще продолжал что-то бормотать, но выделить в этом полубредовом потоке какие-то отдельные слова было уже совершенно невозможно. Но дон Росендо и не стал утруждать себя этой непосильной, да и в сущности уже не очень интересной для него задачей. Другая мысль подобно вспышке молнии внезапно озарила его затуманенный мозг, высветив и сблизив между собой некоторые обстоятельства последних двух суток. Он вдруг вновь вспомнил фокус дона Диего с голубиным яйцом, его проделку с шаровой молнией, и странное, тревожное подозрение стало буквально по ниточкам, по волоконцам сплетать в его душе сеть доказательств и улик, подобную той, что вьет искусный сыщик для поимки неуловимого преступника. Дон Росендо стал вспоминать все свои встречи с доном Диего от почти случайного знакомства в таверне Мигеля Карреры до его возвращения на ранчо среди ночи под проливным дождем; картинки эти тут же оживали в его памяти, окрашивались в цвет табачного дыма, неба, пыли из-под копыт укрощенного Торнадо… Дон Диего вновь что-то говорил в своей небрежной полушутливой манере, и в его речах то и дело проскакивало издевательское восхищение подвигами Зорро: клоун, фигляр, площадной шут… Дон Росендо вспомнил, что даже тогда, когда он заметил дону Диего, что увести такого неистового жеребца, как Торнадо, мог только искуснейший наездник, тот насмешливо возразил, сказав, что единожды укрощенный конь подобен девице, потерявшей невинность: ее лоно уже познало сладость греха, и потому опытный в амурных делах сеньор никогда не спутает ее гордую с виду неуступчивость со стойкостью убежденной девственницы.

Такое сравнение показалось дону Росендо не то чтобы несколько фривольным, но как бы приглашающим его к беседе на весьма тонкие и щекотливые темы, которые, в свою очередь, либо возвышают разговор до уровня философских обобщений, либо низводят его на ту степень откровения, которую принято называть «жеребятиной». Дон Росендо был не особенно искушен в вопросах философии, прямо заявляя, что «жизнь такова, какова она есть», но когда он высказал свое убеждение дону Диего, тот откровенно расхохотался и, не вступая в дальнейший спор, просто хлопнул дона Росендо по плечу в знак своего полного с ним согласия. Съезжать в «жеребятину» он тоже не стал, потому что в этот момент они как раз поднялись на внутреннюю галерею второго этажа и едва не столкнулись с Касильдой, выглянувшей из двери спальни при звуках их шагов. Дон Диего даже как будто смутился при виде молодой девушки в шелковом халате поверх белой ночной сорочки, но тут же взял себя в руки и весьма галантно извинился перед ней за невольно причиненное беспокойство. Дон Росендо вспомнил, что тут же вступился за своего нового друга, заявив, что если бы не хладнокровие гостя, сон Касильды мог бы быть нарушен гораздо более существенным образом, на что дон Диего лишь замахал руками, сказав, что когда человек знает природу явления, оно становится для него не более опасным, нежели очковая змея, мирно покачивающая своей смертоносной головкой в такт движениям укротителя. Дон Росендо попытался что-то возразить на это утверждение, низводящее подвиг дона Диего на уровень площадного трюка, но тот прервал его на полуслове и, вновь извинившись перед Касильдой, в изысканнейших выражениях пожелал ей спокойной ночи. Сестра с легким поклоном исчезла в дверях, затем из мрака возник падре в образе Иоанна Предтечи, а когда весь этот морок исчез, в руке дона Росендо уже трепыхался мокрый птенец. Еще дон Росендо вспомнил, что в ту ночь, прежде чем положить часы на ночной столик в изголовье постели и задуть огонек коптилки, он взглянул на циферблат и с удивлением отметил, что стрелки указывают на полночь. Это показалось ему странным, ибо по его «внутренним часам» времени должно было быть больше примерно на час. Впрочем, это несоответствие объяснилось очень просто: стоило дону Росендо поднести часы к уху, как он тут же понял, что они стоят.

«Но с какой стати они вдруг встали? — размышлял он теперь, покачиваясь в седле. — Ведь когда я снял заднюю крышку, чтобы убедиться в исправности механизма, то первое, что бросилось мне в глаза, была взведенная до упора пружина и маятник, пришедший в движение прежде, чем я успел коснулся его оси острием своей бриллиантовой заколки. А когда я захлопнул крышку и вновь глянул на стрелки, они показывали уже четверть второго, при том, что я их не подводил. Странно, очень странно…»

Занятый всеми этими размышлениями, дон Росендо почти не обращал внимания на перемены природных декораций, обступавших узкую и все менее заметную среди ковра листьев тропку. Эвкалиптовая роща сменилась болотистой низиной, где почва смачно чавкала под лошадиными копытами, а среди перевитых лианами древесных крон с визгом носились стаи мартышек. Этот гвалт почему-то страшно возмутил Микеле, который вдруг встал и, запрокинув морду, огласил душный влажный воздух такими жуткими воплями, что мартышки вихрем взмыли чуть ли не под самые небеса и даже несколько притихли, словно опасаясь, что страшный зверь не ограничится криком, а вскарабкается по стволу и произведет страшные опустошения среди обезьяньего племени. Микеле, разумеется, никуда не полез, но его крик весьма кстати вывел из задумчивости падре Иларио, который вдруг остановился и дал знак остальным последовать его примеру. Все замерли и невольно прислушались к верховому шелесту древесных крон и тихому согласному звону бесчисленных кровососов, надоедливым роем окружавших всадников на протяжении всего пути.

— Что случилось, падре? — прошептал дон Росендо, замыкавший шествие.

— Пока как будто ничего, — тихо, одними губами, пробормотал священник, обернувшись назад, — но мы уже близко, и потому я бы хотел принять некоторые меры предосторожности…

— В таких делах это никогда не помешает, — добавила Касильда, оглядываясь по сторонам.

Но падре Иларио уже не слушал. Он вынул из-за пояса мачете, подтянул к себе ближайшую лиану и несколькими ударами вырубил из нее бурый одеревеневший кусок примерно в треть человеческого роста. Получилась довольно увесистая шишковатая дубинка, вполне пригодная для того, чтобы ударом по голове оглушить человека среднего телосложения примерно на час-полтора. Дон Росендо еще раз прислушался, завертел головой и даже достал револьвер, чтобы упредить внезапное нападение, но падре не проявлял никаких при— л знаков беспокойства, если не считать того, что он перевел своего ослика на самый медленный шаг и слегка привстал в стременах, вглядываясь в гнилые болотистые сумерки, висевшие над тропкой даже в ясный послеполуденный час. Вдруг ослик остановился, падре взмахнул дубинкой и с силой метнул ее вперед, словно поражая невидимого для своих спутников врага. И не успел дон Росендо охнуть от изумления, как невидимый враг действительно обнаружил свое присутствие; дубинка вдруг словно наткнулась на прозрачную стенку, раздался звук, подобный звону гитарной струны, и в тот же миг в склонившееся над тропкой дерево вонзилась короткая, густо оперенная стрела. Падре тронул пятками бока Микеле, подъехал к дереву и, выдернув стрелу, стал внимательно разглядывать ее наконечник.

— Что вы там нашли, падре? — спросил дон Росендо, обойдя Касильду и приблизившись к священнику.

— Смотрите сами, сеньор, у вас глаза молодые, — ответил тот, передавая ему стрелу. — Только постарайтесь не касаться наконечника, это примерно то же, что сунуть палец в пасть аспида…

Дон Росендо осторожно, двумя пальцами, взял стрелу за крепкий камышовый черенок и, поймав лучик света, пробившийся через многослойный лиственный покров, направил обсидиановый наконечник в это светлое пятнышко. Тусклая вороненая поверхность была сплошь покрыта глубокими извилистыми бороздками, наполненными густой желтой массой, напоминающей ломкий пересохший каучук, что собирают на плантациях пеоны-батраки под палящим солнцем.

— Что это? — спросил дон Росендо, проводя по бороздке кончиком ногтя.

— Смерть, сеньор, — вздохнул падре Иларио. — Одна из ее местных разновидностей: быстрая, легкая, пьянящая, бьющая в голову подобно шампанскому, смешанному с изрядной порцией подогретого виски, с той лишь разницей, что опьянение от виски через некоторое время проходит, а опьянение от этой желтой, невинной на вид смолки покидает вас вместе с душой, навсегда отлучая ее от грешного бренного тела…

С этими словами падре взял руку дона Росендо в свои ладони и осторожно срезал кончиком мачете перепачканный в смоле ноготь.

— Теперь, я надеюсь, вы убедились в том, что кто-то очень не хочет, чтобы вы добрались до идольского капища живым и невредимым? — спросил падре, вынимая стрелу из его онемевших пальцев.

— Ну если так, то я непременно должен быть там как можно скорее! — воскликнул дон Росендо, вонзая шпоры в бока своего жеребца. Тот дико захрапел, поднялся на дыбы и, взбив копытами мутное облачко москитов перед своей мордой, галопом понес всадника по узкой, перевитой лианами просеке. Впрочем, скачка эта продолжалась недолго; перед ближайшим поворотом тропки дон Росендо налетел грудью на лиану, и она выдернула его из седла, как куклу-марионетку, вся жизнь которой заключена в невидимых ниточках, тянущихся к пальцам актера-кукловода. Умный жеребец, почуяв потерю, встал как вкопанный, а дон Росендо от неожиданности вцепился руками в лиану, а когда она провисла, едва не грянул позвоночником об торчащий из земли корень. Сноровка бывалого наездника спасла его от столь серьезного ушиба: в последний миг он подтянул колени к животу и, крутнувшись вперед, воткнулся в прелую листву каблуками сапог. В этот момент его нагнал запыхавшийся от волнения падре.

— Не дурите, сеньор! — коротко, едва переводя дух, приказал он. — Еще неизвестно, что может ожидать вас за этим поворотом!

Это предупреждение оказалось хоть и не лишним, но несколько запоздавшим. Едва путники миновали поворот, как мул под Касильдой стал храпеть, скалить зубы и в конце концов встал посреди тропки, выкатив на всадницу испуганный, покрытый кровавой сеточкой глаз. Следом за ним заартачился жеребец дона Росендо, и лишь Микеле по-прежнему трусил вперед, отмахиваясь от гнуса коротким пушистым хвостиком. Однако вскоре он тоже остановился и, скосив глаз на хозяина, потянул воздух широко раздутыми ноздрями. Дон Росендо спешился и пошел вперед, положив ладонь на рукоятку револьвера. Но едва он обошел Микеле, как ему в нос ударил приторный запах падали. Источник дурного духа находился, по-видимому, где-то дальше по тропе, потому что с каждым шагом мерзкое зловоние становилось все сильнее и в конце концов сделалось настолько невыносимым, что дон Росендо вернулся и, взяв у сестры надушенный платок, до самых глаз обвязал им лицо. Духи несколько заглушили сладкий запах падали, но он все же пробивался сквозь платок, и к тому времени, когда дон Росендо добрался до очередного поворота, вонь так густо пропитала влажный болотистый воздух, что молодой человек едва удерживал спазмы, тугими волнами поднимающиеся от желудка к самому кадыку.

И все же дон Росендо последним усилием плотно прижал платок к лицу, свободной рукой отвел в сторону пучок бледно-лиловых орхидей и невольно отшатнулся, увидев перед собой морду ягуара, беззвучно оскалившую на него кривые бурые клыки. Зверь был мертв; он висел над тропой, свесив объеденные койотами лапы и пяля в пространство пустые дырки на месте выеденных муравьями глаз. Странно было то, что смерть как будто настигла ягуара в прыжке и остановила его полет так, что он упал и повис на лианах, раскинув по сторонам окоченевшие лапы и последним яростным усилием ощерив пасть на своего коварного убийцу. Впрочем, в том, что убийца был коварен, дон Росендо убедился лишь после того, как заметил короткую, густо оперенную стрелу, торчавшую из свалявшейся, просевшей до самых лопаток холки мертвого ягуара. Тут уже любопытство заставило молодого человека преодолеть отвращение, и когда он приблизился к трупу почти вплотную, то заметил, что обглоданная передняя нога зверя выше стопы перехвачена тонким, едва заметным сухожилием. Теперь картина гибели ягуара предстала перед доном Росендо так ясно, словно он видел ее собственными глазами: зверь прыгнул за какой-то добычей, зацепил лапой сторожевую струну самострела и повис на лианах, мгновенно парализованный ядом из вонзившегося в его холку наконечника.

Пока мысленный взор дона Росендо машинально воссоздавал подробности этой ночной трагедии — суматошные крики обезьян, тоскливый вой койотов, бесшумное пике летучей лисицы на коченеющую спину мертвого хищника, — из-за поворота тропы показались падре и Касильда, прикрывшие надушенными носовыми платками не только свои лица, но и морды чрезвычайно встревоженных скакунов. При виде открывшейся картины падре не стал задавать лишних вопросов; он спешился, бросил Касильде повод своего невозмутимого Микеле и, густо оросив платок из темного флакона, кинулся помогать дону Росендо освобождать тропу.

— Мне неясно одно, — вздохнул дон Росендо, когда падре перерубил лианы и полуистлевший труп ягуара с глухим звуком рухнул на землю, — почему охотник, настроивший этот чертов самострел, даже не явился, чтобы содрать шкуру с этого бедняги?

— По всей видимости, его интересовала вовсе не эта шкура, — меланхолически пробормотал падре, набрасывая на заднюю лапу ягуара свитую из лианы петлю. — К тому же заметьте: струна была натянута на уровне конской морды, и если бы ягуар или, скажем, кабан просто шел по тропе, им бы ничего не угрожало…

— Выходит, зверь получил стрелу, предназначенную для всадника? — воскликнул дон Росендо, помогая падре столкнуть труп с тропы.

— Другого объяснения я не вижу, — кивнул тот.

— Бедняга, — вздохнул дон Росендо.

Освободив тропу, путники двинулись дальше и вскоре заметили вдали некоторый просвет. Кроны, густо переплетенные лианами, поредели, среди листьев стали мелькать ярко-голубые клочки неба, а тропа пошла на возвышение и сделалась суше.

— Мы почти на месте, — негромко сказал падре, останавливая своего ослика и оборачиваясь к дону Росендо и Касильде.

— Тогда вперед, чего вы встали! — воскликнул дон Росендо, давая шпоры жеребцу и в три скачка догоняя священника.

— Не спешите, сеньор! — коротко приказал тот, резким движением выставляя мачете перед лошадиной грудью. — Сдается мне, что нас там кое-кто ждет, и прежде чем являться к этому кое-кому, я бы предпочел выяснить, кто он таков и каковы его намерения. Вы со мной согласны?..

— О да, разумеется! — с досадой вздохнул дон Росендо, натягивая повод.

— Тогда следуйте за мной! — сказал падре, вбрасывая мачете в ножны и соскакивая на землю.

Дон Росендо последовал его примеру, и вскоре они оба уже пешком двигались по тропе в направлении просветов. По мере приближения к капищу древесные кроны и переплетения лиан становились все реже, солнечные пятна уже вовсю пестрили лесную подстилку, а когда между стволами открылось пустое пространство, ноздри дона Росендо явственно различили в воздухе горьковатый запашок дыма.

— Если встречающие хотели преподнести нам сюрприз, то им это явно не удалось, — сказал он, вопросительно оглядываясь на падре Иларио.

— Вы хотите сказать, что они не думают скрывать свое присутствие? — усмехнулся тот. — Но я могу предположить и такой вариант, что они вообще не рассчитывали на то, что кто-то из нас доберется до цели нашего путешествия… Что вы на это скажете?

Но дон Росендо как будто не расслышал его вопроса. Он стоял уже на самом краю поляны и, почти не скрываясь от чужих глаз, зачарованно вглядывался в ближайшего истукана, слегка накренившегося в направлении заходящего солнца. Крен этот образовался, по-видимому, от того, что кто-то сперва выкопал у основания каменного идола довольно глубокую яму, но, не обнаружив ничего любопытного или ценного, кое-как забросал ее рыхлой землей, перемешанной с прелыми листьями и ветками. Впрочем, это обстоятельство почти не обратило на себя внимания дона Росендо; его, скорее, вогнал в некое подобие столбняка вид самого истукана, представлявшего собой довольно высокий, почти в три человеческих роста, каменный столб, сплошь покрытый глубокой резьбой, издали выглядевшей как грубый причудливый орнамент. Точнее, чудовищный, нежели просто причудливый, ибо ум и память дона Росендо при всем своем усилии отказывались сопоставить рельефные изображения с чем-либо виденным ранее. Каменные змеи, хвосты которых исчезали в челюстях диких свиней, сами пожирали птиц, рыб и прочую мелкую живность, водяные удавы тугими кольцами обвивали изломанные туловища обезьян и ягуаров, мертвой хваткой вцепившихся в глотки и глаза друг друга, а над всем этим пиром разъяренной плоти возвышалась оскаленная морда, сжимавшая в зубах отрубленную человеческую голову. При этом неизвестные каменотесы оставили кое-где между телами ромбовидные каменные площадки, заполнив их кружками, точками и насечками, составлявшими некое подобие надписей на незнакомом дону Росендо языке.

Однако последнее обстоятельство ничуть не охладило природную любознательность молодого человека; напротив, он настолько увлекся поиском закономерностей в расположении черточек и кружков, что, казалось, совершенно не слышал предостерегающего шепота падре и вздрогнул лишь тогда, когда за его спиной прозвучал негромкий, но весьма знакомый голос.

— Какая встреча! — насмешливо воскликнул дон Диего, внезапно, как из воздуха, возникший рядом с доном Росендо. — Вы не находите ничего странного в том, что два человека буквально нос к носу сталкиваются в такой глуши?

— А вы? — спросил дон Росендо, оборачиваясь к своему странному приятелю.

— Меня уже трудно чем-либо удивить, друг мой! — усмехнулся дон Диего, пристально взглянув на своего собеседника. — В здешних краях порой случается такое, что превосходит самое смелое воображение, да-да!.. Вы согласны? Или вам требуются еще какие-то доказательства?

— От вас?! — дон Росендо даже присвистнул от такого предположения. — О нет, все что угодно, только не ваши фокусы!..

— Какие фокусы? — искренне удивился дон Диего. — Неужели вы думаете, что моих слабых сил хватит на то, чтобы пойти против законов природы? И в таком случае почему вы не считаете фокусом полет обыкновенной ночной мыши?

Дон Росендо хотел было что-то ответить, но не успел он открыть рот, как из-за каменного истукана показалось бледное вытянутое лицо падре Иларио.

— Ночная мышь — отродье сатаны! — воскликнул тот, потрясая жилистым кулаком.

— Сдаюсь! — весело рассмеялся дон Диего. — С сатаной мне не справиться!

От такого ответа падре впал в задумчивость, и дон Росендо, желая заполнить возникшую паузу, вновь обратился к дону Диего.

— Как вы здесь очутились, сеньор Диего? — спросил он, оглядываясь по сторонам в поисках верховой лошади, которая должна была бы доставить сюда его собеседника.

— Случайно, совершенно случайно, уверяю вас! — с жаром воскликнул дон Диего. — Любовь к прогулкам, так, от нечего делать, когда бросаешь повод и, положившись на чутье своего коня, отдаешься случайным, никак не связанным между собой мыслям и воспоминаниям…

На этом дон Диего умолк и остановил рассеянный взгляд на каменной маске, венчающей вершину жуткого обелиска. Дон Росендо хотел было сказать что-либо в таком же духе, но тут за его спиной раздался звонкий насмешливый голос Касильды.

— А вы, дон Диего, случайно, не пишете стихов? — воскликнула молодая девушка, подъехав к собеседникам на своем тонконогом муле.

При ее приближении дон Диего снял шляпу и, отступив на полшага, отвесил Касильде низкий церемонный поклон.

— Убог мой дар и голос мой негромок, — нараспев прочел он, выпрямившись и вновь надев шляпу, — но, может быть, и на земле мое кому-нибудь любезно бытие!..

— Прекрасно! — воскликнула Касильда. — Если одинокие прогулки навевают вам такие строки, то…

— Моей лошади скучать не приходится, я угадал? — со смехом перебил ее дон Диего. — Но, увы, стихи не мои, а так как мне никогда не достичь столь чудного сочетания этой почти воздушной прозрачности формы с бездонной глубиной мысли, то я и не осмеливаюсь пускаться в такое рискованное предприятие, как сочинительство…

— Я не узнаю вас, сеньор! — лукаво прищурился дон Росендо. — За последние четверть часа вы дважды признали свое поражение, даже не обнажив оружия!

— Перед сатаной и гением мои силы столь же ничтожны, как наша жизнь перед бесстрастным ликом Вечности, — сказал дон Диего, смиренно опуская взгляд и похлопывая по пыльным сапогам тонким кожаным хлыстиком.

«На чем же он, однако, приехал?» — вновь задался вопросом дон Росендо, глядя на высоких каменных идолов, беспорядочно торчащих по всей поляне среди черных корявых пеньков и куч хвороста, оставленных неизвестными дровосеками. Хворост уже успел потемнеть и даже покрыться кое-где белесыми пятнами плесени, среди которых тут и там мелькали изумрудные огоньки свежих побегов, выскочивших из спящих почек под благодатной сенью разразившихся дождей. Пни тоже успели оправиться от смертельных ударов мачете и выпустить целые снопы молодых побегов, похожих на пучки стрел, опушенных серебристыми перьями райских птиц, тускло поблескивавших в лучах заходящего солнца. «Однако ребята славно поработали на этой полянке», — подумал дон Росендо, глядя на густые переплетающиеся дебри, обступавшие капище плотной, почти непроницаемой для света стеной. Сама поляна была вытянута с запада на восток в виде огромного наконечника и обставлена истуканами так, что в лучах заходящего солнца их тени накладывались друг на друга, образуя почти сплошную сумеречную вуаль, кое-где перебитую алыми пятнами света с извилистыми краями. Пятна эти составляли причудливый узор, напоминавший шкуру ягуара, но если рисунок на шкуре всегда остается одним и тем же, то здесь, по мере того как солнце опускалось все ниже, одни пятна затягивались сумраком, а другие возникали из ничего, подобно следам крови, проступающим сквозь тонкое полотно, наброшенное на тело приговоренного, расстрелянного целым взводом жандармов. В какой-то миг глаза дона Росендо вдруг усмотрели в расположении этих пятен некую систему, но тут солнце чуть соскользнуло и ритмичный узор вновь сменился беспорядочной цыганской пестротой: юбки, шали, блузы, мониста…

Дон Росендо даже встряхнул головой и потер лоб, словно избавляясь от наплывающего наваждения, но в ответ на эту меру оно не только не рассеялось, но, напротив, обогатилось чешуйчатым шелестом бубнов и приглушенными гортанными воплями, то звучавшими в такт ударам колотушек, то рассыпавшимися сами по себе. Варварские эти звуки доносились из лесу, но, так как невидимый хор то затихал, то усиливался, понять, в каком направлении двигаются певцы, было довольно затруднительно. Впрочем, не прошло и четверти часа, как эта загадка разрешилась сама собой: голоса сменились частым стуком топоров по коре, деревья на дальнем краю поляны затрепетали, пара толстых стволов рухнула, увлекая за собой спутанные связки лиан, и из образовавшейся просеки райскими птицами вылетели четыре смуглые танцовщицы в широких шелковых шароварах и переливающихся блузах с длинными складчатыми рукавами. Танцовщицы лихо колотили в бубны и так сильно отталкивались от земли босыми ногами, что обращались в некое подобие прядильных веретен, обмотанных радужными шелками. Следом за ними из лесу выступили полдюжины полуобнаженных сеньоров, обильно украшенных перьями и браслетами. Мужчины сжимали в мускулистых руках короткие боевые палицы и круглые пробковые щиты, их ноги выколачивали по земле глухую чечетку, а ярко накрашенные рты, усаженные черными зубами, были широко раскрыты и издавали жуткие вопли, от которых по позвоночнику дона Росендо невольно зазмеился мятный холодок. Представление могло быть как обычным, вполне безвинным карнавалом, так и прелюдией к человеческим жертвоприношениям, где жертву можно было определить в согласии с одним из основных законов аристотелевой логики: исключенного третьего.

«А что, если это провал во времени? — мелькнула тревожная мысль. — В одном из местных преданий, кажется, говорится что-то об идольском капище, создатели которого умудрились соединить начало и конец некоей незримой сущности, вроде той, что определяет путь дерева от плода до умершего ствола. Дерево ничего не знает о времени, следовательно, его миг равен вечности, так же, как миг этих исступленных плясок, где каждое движение столь отточено, что кажется выбитым в камне. И чем тогда линии резьбы на истуканах отличаются от линий движения живых человеческих тел? Но живых ли?..»

Пораженный этой странной мыслью дон Росендо попытался вглядеться в глаза хоть кого-либо из плясунов, но вскоре бросил эти попытки: в бледно-лиловом лунном свете их ярко раскрашенные лица чем-то напоминали павлиньи хвосты с множеством пятен, среди которых пара живых глаз попросту терялась. Движения танцоров завораживали, кружили дона Росендо. Земля, растрепанные кроны, истуканы, слои плоских ночных облаков то сливались воедино, то распадались на огромные зазубренные осколки, дававшие самые необычные сочетания: дон Диего и Касильда, взявшись за руки, взлетали к Луне; падре грузил истуканов на спинку своего покорного ослика; за танцорами и среди них порой мелькали знакомые, но неожиданные лица — тот же Манеко Уриарте в широкополой шляпе с красной шелковой лентой вокруг тульи. Впрочем, вид этого лица мгновенно вывел дона Ро-сендо из рассеянного состояния. Никакого провала во времени, никакого «кольца»! Их просто выследили; за ними скрытно шли, направляя движение от ловушки к ловушке; устраивали засады, и если бы не доблестный Зорро, как всегда возникавший бог — или дьявол? — знает откуда, то шансы достижения идольского капища свелись бы к нулю еще до середины пути.

Тем временем пляшущая толпа становилась все агрессивнее. Дон Манеко, мелькавший то здесь, то там, явно направлял танцоров; ясно было, что это его люди, как, впрочем, ясно было и то, что маленький отряд дона Росендо бессилен против них. Дон Росендо попытался приблизиться к сестре; перед ним расступались, но руки, тела, дыхание танцующих были так близки, как бывает близок к разъяренному быку торс искусного тореро. Глаза брата и сестры встретились и безмолвно задали друг другу один и тот же вопрос: где Зорро? Наш черный ангел-хранитель, бесстрашный и неуязвимый, как святой Георгий? Один его вид, два-три молниеносных выпада его шпаги могут внести смятение в любую толпу — близкая внезапная гибель впечатляет, как ничто иное. Дон Росендо даже пожалел, что в свое время не запасся черной маской: люди дона Манеко видели Зорро в деле и могли бы не различить подделки и смешаться хоть на несколько мгновений, которых брату и сестре было бы достаточно, чтобы скрыться в непроходимых ночных зарослях.

Но танцоры уже начали хватать дона Росендо и Касильду за руки, сомкнулись в кольцо, все было как в кошмарном сне, к тому же поляна вдруг озарилась дрожащим светом множества факелов. Где-то мелькнула — или это показалось? — спасительная черная маска, грохнуло невпопад несколько револьверных выстрелов, и кольцо вдруг распалось, словно под влиянием некоей новой, выступившей из джунглей силы. И это был уже не бред; в дымном от пороха воздухе явно слышалась грубая отрывистая брань, и тут и там мелькали крошечные, не длиннее карандаша, тростниковые стрелочки. Их уколы были не острее москитных укусов; ранки не чесались, не вспухали, но от них по всему телу расходилось какое-то странное оцепенение. Дон Росендо почувствовал, как у него внезапно отнялась и бессильно повисла правая рука, онемело плечо, теплая волна пробежала под кожей, хлынула вниз, ноги согнулись в коленях, и молодой человек рухнул на прелую листву. Он был еще в полном сознании; он видел, как вокруг падают люди, слышал брань, многоголосую и многоязычную, как в порту. Но вот глаза его стали слипаться, под веками побежали круги, между ресницами замелькал свет обступающих факелов, восстали по краям людские силуэты, чьи-то руки ухватили его за запястья и лодыжки, послышался звон ковки, такой близкий и одновременно бесконечно далекий, затем наступил полный провал. Последнее, что услышал дон Росендо, погружаясь во тьму, были слова: «Крепкий паренек, на тачке месяц-полтора протянет». «Работорговцы, — понял он, — рудники, мы пропали, это конец, оттуда не возвращаются…» Но и эта ужасная догадка уже не вызвала в нем никакого протеста; древний яд стрел действовал безукоризненно и обращал человека в тупой и безразличный механизм, подобный привязанному к колодезному вороту мулу.

Глава 10

По всей вероятности, в таком заторможенном состоянии пленников не только сковали общей цепью и выстроили в колонну, но и погнали сквозь заросли в направлении рудников. Во всяком случае, когда к дону Росендо стало возвращаться сознание, он понял, что двигается: цепи на запястьях и лодыжках звенели, а ноги то проваливались в труху, то путались в обрубках лиан, оставляемых на тропе шедшими впереди конвоирами. Мало того: дон Росендо услышал собственный голос, обращенный к бредущему рядом пленнику; впрочем, и он звучал как бы со стороны, словно кто-то другой озвучивал мысли дона Росендо и вслух обсуждал с товарищем по несчастью возможности освобождения и побега. Пленник отвечал, но слова его были так скупы и отрывисты, словно он стремился как можно скорее прервать разговор. Туман в мозгу дона Росендо постепенно рассеивался, он внял этому предупреждению и уже почти в полном сознании перевел внимание на своего визави.

Акцент собеседника со всей очевидностью выдавал человека, некоторое время прожившего на берегах туманного Альбиона, а когда в глубине его светлых глаз мелькнули знакомые веселые искорки, дон Росендо едва удержался от звучного и вполне понятного в данной ситуации возгласа: «Дон Диего?! Не может быть!..» — или еще чего-либо в этом роде. Но дон Диего сделал предупреждающий жест, остановивший реакцию дона Росендо на стадии легкого шевеления губ.

— Вы и так достаточно громко беседовали, полагаясь на тупость и необразованность наших конвоиров, — укоризненно сказал дон Диего. — Они, конечно, невежественный сброд, но я не поручусь за то, что среди этих мерзавцев нет выходцев из Англии.

— Я думаю, что в нашем положении это уже не имеет особого значения, — мрачно буркнул в ответ дон Росендо. — Тем более что оно представляется мне если не безнадежным, то, во всяком случае, достаточно серьезным. — И молодой человек потряс кандалами как бы в подтверждение своих слов.

— Ах, вот это! — воскликнул дон Диего, глянув на свои оковы, словно он обнаружил их наличие лишь после слов дона Росендо.

— По-вашему, это пустяки?! — вспылил молодой человек. — И у вас еще хватает наглости издеваться над нами! Впрочем, после всех наших приключений я уже не удивлюсь, если выяснится, что вы с самого начала действовали заодно с этими молодчиками!

— К чему так долго испытывать ваше терпение? — усмехнулся дон Диего. — Если я могу тут же представить вам доказательство справедливости ваших подозрений.

— То есть как? — озабоченно нахмурился дон Росендо.

— Очень просто, — сказал дон Диего, — начнем хотя бы с этих оков!..

С этими словами он вытянул перед собой правую руку, а пальцами левой обхватил ржавый обруч, довольно плотно сжимающий его запястье. Заинтригованный дон Росендо во все глаза следил за манипуляциями своего товарища по несчастью. А тот творил нечто хоть и почти незаметное, но совершенно необыкновенное, необъяснимое с точки зрения обычных представлений о человеческой анатомии: его правая кисть вдруг свернулась в некое подобие трубки, пальцы вытянулись, образовав нечто вроде продолговатого цветочного бутона, а когда вслед за этим дон Диего слегка встряхнул рукой, железный браслет соскочил с нее, как ржавый обруч с рассохшегося винного бочонка.

— Как видите, эти оковы для меня не существуют, — таинственным шепотом пояснил дон Диего. — Их нацепили на меня только для виду, с тем чтобы, поставив меня в середину колонны, обеспечить ее незаметную охрану!..

Однако последние слова в его устах прозвучали не вполне внятно и даже под самый конец фразы перешли в сдавленный хрип, причиной которого стало то, что дон Росендо фантастическим усилием перебросил ногу через разделяющий кандальников штырь и захлестнул шею дона Диего цепью своих наручников. Впрочем, эффект этого действия был недолог: дон Диего вмиг освободил свою вторую руку и с такой силой сдавил запястья дона Росендо, что цепь мгновенно ослабла, а нападавший заскрежетал зубами от боли.

— Что ж вы остановились, сеньор? — зло пробормотал он, когда хватка жестких пальцев немного ослабла. — Действуйте до конца: добивайте, зовите сообщников, отдавайте на поругание мою сестру — теперь вас ничто не остановит!..

— Оставьте этот бред! — проговорил дон Диего, приблизив к нему внезапно посуровевшее лицо. — Ваша глупая горячность может погубить всех нас, стоит лишь кому-либо из этих бедолаг донести конвою о нашей перебранке!

— Мне сдается, что нашим конвоирам глубоко плевать на то, что делается у них за спиной, — проворчал дон Росендо, возвращаясь на свое место в каторжной колонне. — Им важно лишь как можно скорее и с наименьшими потерями доставить нас на рудник! А нашим товарищам по несчастью наши склоки безразличны тем более: мы для них белые, чужие, почти враги — не так ли?..

— Все так, — ответил дон Диего, — но вы забываете о доне Манеко и его слуге, бывшем каторжнике, — они-то следят за всем и не упустят случая выслужиться перед новыми хозяевами!

— А как же падре Иларио? — напомнил дон Росендо. — У него тоже есть причины относиться к каждому из нас с некоторой неприязнью: во всяком случае, я без должного энтузиазма отнесся к его идее уничтожения идольского капища.

— Священник — человек чести! — решительно произнес дон Диего. — За него я могу поручиться, как за себя!

— Но кто в таком случае может поручиться за вас? — спросил дон Росендо, пристально глядя в глаза своего собеседника.

— Я, — услышал он голос Касильды. Сестра, ни единым звуком не нарушавшая бурное течение их спора, вдруг замедлила шаги и обернулась к дону Росендо.

— Я могу поручиться за сеньора Диего де ла Вега, как за себя, — торжественно продолжила она, — а у тебя, брат, такое поручительство, надеюсь, не вызовет каких-либо сомнений или возражений?.. Да или нет?

И тут дон Росендо в очередной раз ощутил внезапный холодок под ложечкой. «Одно из двух, — быстро подумал он, — либо этот человек послан нам Богом, либо это сам сатана, принявший человеческий облик и ослепивший мою сверхпроницательную сестрицу своим мнимым благородством и величием…»

— Так да или нет? — повторила Касильда, вновь оборачиваясь к брату.

— Да, — медленно проговорил дон Росендо. — Но если вы, сеньор, окажетесь не тем, за кого себя выдаете, советую вам заранее обратиться к падре за отпущением грехов!

— Не премину воспользоваться вашим советом, — учтиво ответил дон Диего, — и полагаю, что такая возможность представится мне не позднее нынешней полуночи.

После этой загадочной фразы дон Диего умолк, и кандальники двинулись дальше, переступая через обрубки веток и лиан, оставленных шедшими впереди конвоирами.

Глава 11

Часам к двум пополудни эти бравые парни, однако, выдохлись, колонна остановилась, и по цепочке из ее начала в конец довольно быстро перебежало разрешение расположиться на отдых. Впрочем, назвать лежание в липкой прелой листве, в духоте, среди туманных стаек москитов полноценным отдыхом можно было лишь с большой натяжкой, но природная выносливость и привычка к здешнему климату значительно компенсировала индейцам все неудобства их положения. Таким образом, когда через полчаса по колонне передали приказ подниматься и двигаться дальше, конвоирам не пришлось проходить вдоль цепи невольников и освобождать от кандалов тех, кто уже сам собой перенесся в мир, где эти маленькие неудобства не имеют ровным счетом никакого значения.

Дон Росендо и Касильда воспользовались получасовой передышкой на свой манер. Им тоже не терпелось избавиться от оков, и пример дона Диего в этом отношении подействовал на них более чем вдохновляюще. Дон Диего, разумеется, пошел навстречу их желаниям: как только ближайшее окружение кандальников погрузилось в дремоту, он вмиг скинул со своих запястий и лодыжек грубые заржавленные браслеты и перескочил стержень, скрепляющий пленников в неразделимые дюжины. А дальше началось нечто совершенно фантастическое, во всяком случае, если бы кто-то заранее сказал дону Росендо, что его ладони и ступни смогут уподобляться мышам, он бы счел это высказывание за грубоватую, но вполне невинную шутку. Но дон Диего, прежде чем приступить к практической стороне своего импровизированного урока, высказался именно в этом роде, что дон Росендо парировал цитатой из Священного Писания: проще верблюду пройти сквозь игольное ушко.

— Отнюдь, — серьезно возразил дон Диего, взяв в обе руки кисть дона Росендо и осторожно прощупывая пальцами ее узловатые суставы.

На первый взгляд, ничего необычного или сверхъестественного в этих манипуляциях не было, но после двух-трех минут подобной разминки дон Росендо ощутил, как суставы и мелкие сочленения под кожей ладони стали смещаться относительно друг друга так, как если бы между ними не было вообще никакой связи. Вскоре его кисть уподобилась продолговатому мешочку, наполненному чем-то вроде полужидкой глины или теста, и браслет наручника соскочил с нее, как слетает с бычьего рога сомбреро неудачливого пикадора.

Дон Росендо с ужасом смотрел на эти метаморфозы, обратимость которых представлялась ему более чем сомнительной. И напрасно: едва его правая кисть обрела свободу, как ее внутренний костный состав стал как по волшебству обретать прежнюю жесткость, и через каких-нибудь полминуты молодой человек уже вполне самостоятельно стиснул пальцами левый браслет и попытался с силой выдернуть кисть из его жесткого кольца.

— Погодите, погодите! — остановил его дон Диего. — Сдерете кожу, занесете в рану какую-нибудь гадость — мало нам хлопот?..

Дон Росендо тут же оставил свои опрометчивые попытки и возобновил их уже под руководством своего наставника. Надо сказать, что учителем дон Диего оказался превосходным: пальцы его как бы сами собой передавали рукам молодого человека необыкновенные способности с такой интенсивностью, что вскоре дон Росендо уже вполне самостоятельно управился со своими упрятанными в сапоги ступнями. Впрочем, эта «упаковка», вместо того чтобы препятствовать освобождению ног, напротив, способствовала этому процессу, ибо создавала дополнительное пространство вокруг лодыжек.

Пока дон Росендо выпрастывал из кандалов уже пустые сапожные голенища, дон Диего передавал свои знания Касильде, оказавшейся весьма восприимчивой к его наставлениям, что отчасти, разумеется, объяснялось более изящным и пластичным устройством девичьих конечностей.

Однако считать это временное освобождение свободой в полном смысле этого слова было, конечно, преждевременно, тем более что, когда по колонне пробежал приказ встать и продолжить движение, пленникам пришлось наскоро облачаться в ненавистные кандалы.

— Время и место еще не наступило, — сказал дон Диего, когда они вновь тронулись в путь и дон Росендо напомнил своему наставнику слова Наполеона Буонапарте о двух главных условиях победы.

— Когда же они, по-вашему, наступят? — нетерпеливо спросил молодой человек.

— Не волнуйтесь, я дам вам знать об этом, — невозмутимо ответил дон Диего, — и тогда вам с сестрой придется быстро и решительно применить полученные на привале навыки.

Остаток дня дон Росендо и Касильда провели в состоянии томительного внутреннего ожидания и совершенствования в овладении приемами скорейшего освобождения от опостылевших кандалов. Во время третьего привала, когда двое конвоиров пошли по обеим сторонам колонны с мешками заплесневевших галет и осклизлыми от влаги бурдюками, дон Росендо едва успел сунуть в ржавые обручи кисти рук и подмять под себя босые ноги. Но конвоиры, разморенные липкой лесной духотой и долгим переходом, задерживались перед очередным пленником лишь в том случае, если он был уже не в силах подставить ладони под жидкую струйку вонючей жидкости, вытекающей из горловины бурдюка, или захватить пальцами хрупкую пластинку галеты. В таком случае конвоир отстегивал от пояса связку ключей и, разомкнув кандалы пленника, с вялыми ругательствами и кряхтеньем оттаскивал в заросли безжизненное тело. Пока один солдат занимался этим делом, его напарник внимательно следил за тем, чтобы пленник не проявлял никаких признаков жизни, и успокаивался лишь тогда, когда последняя возможная искорка жизни гасилась сухим щелчком взводимого курка и резким грохотом револьверного выстрела, от которого голова несчастного вздрагивала и окропляла траву густыми тягучими каплями крови.

Когда такое было проделано с пожилым индейцем, полдня делившим свое ярмо с Касильдой, дон Росендо едва не выдал себя, точнее, ту степень свободы, которой он теперь владел благодаря дону Диего. Правда, его ладони были отягощены кандалами и в них уже плескалась жижа, налитая из бурдюка, но поджатые ноги, скрытые от конвоира, были свободны, что обеспечивало молодому человеку не только быстроту маневра, но и внезапность нападения. Но дон Диего был начеку, и стоило дону Росендо лишь слегка подать плечи в сторону убийцы, как между ним и потенциальной жертвой внезапно возникла фигура наставника.

Конвоир вздрогнул, попятился и даже едва не выстрелил в дона Диего, но отсыревший капсюль дал осечку, а пленник тем временем успел внушить своему стражу, что его порыв вызван лишь тем, что полученная им в прошлый раз галета оказалась не просто заплесневевшей и подмоченной, но еще и наполовину изгрызенной мышами. Минутное замешательство и последующая перебранка — «пирожных захотел, скотина краснокожая!» — спасли положение. Первоначальный порыв дона Росендо угас, а вскользь брошенная доном Диего английская фраза: «time and place», «время и место» — окончательно вернула молодому человеку самообладание. Потом были галеты, тухлая вода, мучительное движение сквозь душное послеполуденное марево и тупо стучащие в виски вопросы: где и когда наступит это вожделенное время? какое еще место требуется для того, чтобы прекратить пытку?

С этими мыслями дон Росендо дожил до вечера, до темноты, когда по колонне из уст в уста пробежал приказ остановиться и не двигаться даже после того, как конвоиры с факелами обнесут кандальников вечерними галетами и сморщенными полупустыми бурдюками. Скудная трапеза прошла без осложнений, но, когда все утихло, дон Росендо услышал над самым ухом шепот дона Диего. Тот впрочем, сказал всего одно слово: «time!», «время», — но и его одного было достаточно, чтобы обе пары кандалов соскочили с конечностей дона Росендо со скоростью обмылков, проскальзывающих в сток канализационной трубы. Когда же его глаза окончательно освоились с темнотой, молодой человек различил в лунных сумерках лицо дона Диего. Вскоре рядом с ним появилась Касильда.

Дон Диего приложил палец к губам и сделал освобожденным пленникам знак следовать за ним.

— Место? — беззвучно, одним движением губ, спросил дон Росендо.

Дон Диего коротко кивнул, и все трое бесшумно скрылись в лесных зарослях.

Едва беглецы удалились на некоторое расстояние от колонны, Касильда взволнованно спросила:

— Но что же будет с остальными пленниками?

Дон Диего, пожав плечами, равнодушно бросил:

— А что за дело вам до них? Большую часть колонны составляют индейцы.

Касильда решительно встряхнула головой:

— Я не брошу людей в беде только потому, что они индейцы. Не знаю, как у вас, а у меня болит душа за этот народ, хотя я провела здесь совсем немного времени.

— Для того чтобы проникнуться духом, культурой другого народа, нужно не столько время, сколько любовь, — заметил дон Диего.

— Но в таком случае почему то, что действительно в отношении целого народа, далеко не всегда способствует взаимопониманию между отдельными людьми? — тихо спросила Касильда.

— Потому что такую любовь часто путают с эгоизмом, — пояснил дон Диего. — Человек только думает, что он любит другого, в то время как он любит лишь себя и те чувства, ту жажду, ту страсть, которую этот другой должен удовлетворить.

Дон Росендо хотел было со всей горячностью вмешаться в этот странный спор, но голоса собеседников звучали так, словно и тот, и другой готовились сказать друг другу нечто совсем иное, не относящееся впрямую к произносимым ими словам. И даже, казалось бы. такой серьезный пункт, как побег, упоминался как бы вскользь, как бы поверх гораздо более глубокого и важного предмета их разговора.

— Вы ведь могли настоять на том, чтобы потихоньку скрыться в лесу, прихватив с собой разве что падре и оставив всех несчастных на произвол судьбы и конвоя, — сказал дон Диего.

Но Касильда возразила:

— Нет, мы уже не можем их бросить.

И тогда дон Росендо услышал фразу, к которой, как ему теперь стало очевидно, сводился весь предыдущий спор.

— Значит, вы уже любите? — еле слышно произнес дон Диего.

— Да, — тихо ответила Касильда и, выдержав паузу, добавила: — этот народ.

Эти слова уже не оставили в доне Росендо никаких сомнений относительно истинной сути всего разговора. Но где? Когда? При каких обстоятельствах? А как же быть с садами, беседками, гитарами, широкополыми плащами, о которых так эффектно и убедительно повествуют душещипательные романсы в исполнении смуглой Розины, хозяйки бара в кабаке дона Мануэля? Или здесь мы наблюдаем одно из проявлений того самого духа, который, по словам падре Иларио, «дышит, где хочет»? Шквал этих мучительных, но безответных вопросов поверг дона Росендо в такое смятение, что он едва пришел в себя к тому времени, когда путники вновь заняли свои места в спящей колонне пленников. Правда, им вновь пришлось продеть ладони и ступни в осточертевшие кандалы; до места оставалось еще часа два пути, и за это время у конвоиров не должно было возникнуть никаких подозрений.

Подозрения, однако, возникли у дона Росендо, причем именно в отношении их с Касильдой наставника. Дон Диего не стал надевать оковы, объяснив это тем, что ему еще надо пройтись вдоль колонны и предупредить кое-кого из кандальников о том, чтобы с приближением висячего моста они были готовы освободиться от своих цепей и поддержать внезапно взбунтовавшуюся в середине шеренги троицу.

— Чем больше паники, шума, тем вернее успех нашего предприятия, — шепнул он напоследок.

Но отсутствовал дон Диего недолго; во всяком случае, не успел дон Росендо прилечь и задремать, с тем чтобы наутро проснуться со свежими силами, как рядом с ним послышалось какое-то движение, сопровождаемое приглушенным звоном цепных звеньев, сменившимся сырым хрустом сучьев под укладывающимся человеческим телом.

«Он почти выудил из моей сестры признание, не взяв на себя никаких ответных обязательств, — думал дон Росендо, прислушиваясь к затихающему хрусту. — Одно из двух: либо он слишком робок и, несмотря на всю свою мужественность, мучительно страшится отказа, либо, напротив, достаточно опытен и искушен, чтобы вытянуть признание у беспорочной невинности. Но и в том, и в другом случае, — продолжал рассуждать дон Росендо, — это признание не могло случайно сорваться с языка Касильды, для него должно быть основание, симпатии, чувство, сильное чувство. А если так, то когда он успел его внушить? Охмурить? Обольстить?»

И тон внутреннего монолога дона Росендо опять начинал непроизвольно возвышаться едва ли не до площадной брани в адрес коварного соблазнителя.

«Лицемер!.. Лицедей!.. Прикинулся заботливым другом, а сам?! — шипел дон Росендо, искоса поглядывая на понурого пожилого индейца, вяло переставляющего ноги по ту сторону соединительного штыря. — И сейчас тоже!.. Нет, вы только поглядите на эту развалину!.. Ну кто может сказать, что под этими лохмотьями и штукатуркой скрывается сильный молодой кабальеро, наверняка способный уложить трех-четырех молодчиков из нашего конвоя при условии, что обе стороны будут пользоваться одним оружием: револьверами, шпагами, кинжалами?..»

Занятый этими мыслями дон Росендо уже почти не обращал внимания на неудобства пути, на ядовитых змей, нередко прошмыгивающих под ногами или нависающих над тропой подобно обрубкам лиан. К тому же неуклонно нарастающий шум воды позволял не занимать голову мыслями о времени приближения к висячему мосту, где должен был разыграться эпизод освобождения пленников. Сама предстоящая схватка не пугала молодого человека, но все же, когда между стволами заблестела водная гладь, дон Росендо ощутил невольную дрожь в окованных кандалами руках. «А вдруг в этот раз не выйдет? Вдруг сорвется?» — с внезапным испугом подумал он, взглянув на ржавые браслеты, плотно охватывавшие запястья.

Но как только ветхие связи моста затрепетали, показывая, что первые конвоиры уже ступили на пальмовые плашки, руки дона Росендо словно сами собой обрели давно желанную свободу. Теперь оставалось лишь дождаться, когда мост рухнет под тяжестью двух десятков хорошо вооруженных людей и конвоиры из хвоста колонны побегут на выручку своим товарищам.

Томиться пришлось недолго: крики, брань и беспорядочная пальба вскоре возвестили об успехе ночного предприятия, а первый же конвоир, поравнявшийся с доном Росендо, получил такой удар в висок, что буквально остолбенел на месте и рухнул лишь после того, как молодой человек освободил его от зажатого в кулаке револьвера и выдернул кинжал из висящих на поясе ножен.

Со вторым, также не ожидавшим нападения, довольно ловко управилась Касильда, но третий оказался осторожнее. Вместо того чтобы бежать вдоль колонны очертя голову, он нырнул в чашу и пару раз выстрелил, прежде чем пуля дона Росендо положила конец его земному существованию. Странно было то, что в этих коротких стычках не принял никакого участия дон Диего, точнее, пожилой индеец, облик которого тот так искусно скопировал. Он, правда, не прятался, не суетился под выстрелами, но вел себя, как человек, всецело отдавшийся на волю случая: сел на землю, поджал ноги в сыромятных сандалиях и безвольно сложил перед собой скованные кандалами руки. Это было уже совсем некстати, потому что схватка стала приобретать опасный и даже непредсказуемый оборот, так как конвоиров оказалось несколько поболее, чем предполагали освободившиеся бунтовщики. Стреляли они, правда, не очень часто, но треск сучьев и мелькающие в зарослях тени со всей очевидностью указывали дону Росендо и Касильде, что их берут в кольцо, радиус которого неукоснительно сокращается до расстояния прицельного ножевого броска.

Он бы, разумеется, и последовал, но в тот момент, когда из-за ближайшего пальмового ствола уже высунулась рука с зажатым в кулаке клинком, перед глазами дона Росендо внезапно мелькнул знакомый черный плащ, и нож, вместо того чтобы исполнить свое убийственное предназначение, серебристой рыбкой нырнул к древесному подножью. Вслед за этим из чащи послышался яростный крик: «Зорро!» — и невидимый эпицентр схватки тут же переместился туда. Теперь уже все внимание бандитов было направлено на человека в черной маске, мелькавшего между переплетениями лиан и мохнатыми пальмовыми стволами.

Но самое странное было даже не это, а то, что индейцы, дотоле вполне равнодушно наблюдавшие за доном Росендо и его сестрой, при появлении Зорро необыкновенно воодушевились и стали бодрыми криками поддерживать своего освободителя. Дона Росендо сперва несколько оскорбило такое пренебрежение к их с сестрой стараниям, но он тут же объяснил его тем, что бедные кандальники поверили в реальную перемену своей участи лишь после появления таинственного незнакомца.

Конвоиры тоже ощутили реальное изменение ситуации, ибо из нападавших они вдруг каким-то непостижимым образом обратились в обороняющихся; черный плащ возникал и пропадал всегда там, где его меньше всего ожидали, и каждый раз его появление производило ощутимые опустошения в рядах бандитов. Какое-либо постороннее вмешательство в эту схватку представлялось дону Росендо совершенно бессмысленным, а так как исход ее был, по всей вероятности, предопределен, молодому человеку не оставалось ничего другого, кроме как добраться до ключей и приступить к постепенному освобождению невольников.

Касильда также приняла участие в поисках ключей, и ей повезло: не прошло и четверти часа, как она условным свистом дала понять брату, что тот может возвращаться к колонне. Здесь обнаружилось, что соседствовавший с доном Росендо пожилой индеец, точнее, дон Диего, скрывавшийся под его обликом, не просто сидит на том же месте, но не делает никаких попыток к самостоятельному освобождению.

«Какого черта?! — возмутился про себя дон Росендо, безуспешно пытаясь заглянуть в опущенные глаза узника. — Неужели этот комедиант так утомился, что не в состоянии сбросить с себя паршивые железки? Или долицедействовался до того, что уже не может развоплотиться? Впал в гипнотическое состояние? В лунатизм?»

Дон Росендо хотел уже громко окликнуть и даже потрясти за плечо впавшего в оцепенение пленника, но Касильда мягко отвела его руку и прикрыла ладонью уже готовый разразиться проклятиями рот.

— Он знает, что делает, — шепнула она, — и если он не хочет обращаться в кабальеро, значит, для этого еще не пришло время.

— Вот-вот, — желчно прошипел сквозь зубы дон Росендо, — и местечко не очень подходящее, стреляют…

Индеец никак не отреагировал на эту перебранку, но как только Касильда протянула к нему ключи от кандалов, молча выставил ей навстречу свои бурые жилистые ладони.

«Надо же, — подумал дон Росендо, — даже руки сделал как у индейца! Видно, не зря я интересовался у падре, не замечал ли он за сеньором де ла Вега склонности к лицедейству? Но нет ли какого-то знака, намека в том, что от оков его освобождает именно Касильда, а не я?»

Этот внезапно возникший вопрос привел дона Росендо в некоторое замешательство, которое, впрочем, длилось недолго: с падением последнего браслета индеец, точнее, дон Диего, слабым голосом попросил пить, и Касильда, передав брату ключи, занялась освобожденным пленником.

Далее для дона Росендо началась чисто механическая работа. Он тупо вставлял ключи в замочные скважины, размыкал тугие скрипучие дужки и не без зависти прислушивался к выстрелам, все еще звучавшим где-то в хвосте колонны.

«Се человек! — со смешанными чувствами думал дон Росендо. — А я? Кто я? Что я? То, что я сейчас делаю, с гораздо большим успехом могла бы исполнить какая-нибудь старуха ключница, скрюченная подагрой и ревматизмом! И дон Диего тоже хорош! С чего это вдруг на него напала такая невозможная слабость? Захотел остаться с Касильдой наедине? А как же „время и место“? Или ему так не терпится охмурить мою неискушенную в амурных делах сестру своими медовыми речами, что он даже забыл про „великое и гуманное дело освобождения“, болтовней о котором он морочил нам головы на протяжении всего нашего кандального пути?.. Нет, довольно, здоровье, а тем более жизнь этого господина, я полагаю, сейчас уже вне опасности!»

И дон Росендо, разомкнув браслеты на лодыжках очередного кандальника, выпрямился во весь рост, сложил ладони ковшиком и, приблизив их ко рту, громко выкрикнул:

— Касильда!.. Касильда!.. Сюда!.. Еще один несчастный нуждается в твоей помощи!..

Все это, впрочем, было чистейшей правдой: очередной освобожденный узник бессильно обмяк и бесформенным комом осел на землю так, словно кандалы были его единственной опорой. Дон Росендо пригляделся к его лицу и под слоем охры и глины довольно явственно различил черты падре Иларио. Так что помощь Касильды была здесь как нельзя более кстати, к тому же дон Росендо спешил достичь хвоста колонны прежде, чем там прозвучит последний выстрел.

Но этой надежде сбыться было уже не суждено; к тому времени, когда последний узник сбросил ненавистные оковы и вместо благодарности разразился яростной бранью — под гримом скрывался дон Манеко, — черный плащ уже перестал мелькать между деревьями.

«Но что за причины заставляют этого благородного сеньора так упорно скрывать свой облик? — с отчаянием подумал дон Росендо о таинственном освободителе. — Или он боится чрезмерных изъявлений благодарности, не любит окружать себя людьми, которые вечно будут считать себя его должниками?.. Что ж, такая позиция делает ему честь, но не обязывает меня оставить попытки разгадать эту тайну».

Однако это дело, по-видимому, откладывалось как минимум до следующей встречи с облаченным в черное незнакомцем. Исполнив то, ради чего он возник из лесной чащи, Зорро вновь исчез, пометив несколько пальмовых стволов характерными угловатыми росчерками. Зато неожиданно очнулся от своего недомогания дон Диего; к тому времени, когда дон Росендо и Касильда вернулись к своим местам в освобожденной колонне, сеньор де ла Вега уже сбросил с себя остатки маскарадного одеяния и предстал перед братом и сестрой в своем обычном, хотя и несколько потрепанном, облачении. На его голове даже красовалось довольно обширное, но совершенно неизвестно откуда возникшее сомбреро, укрыть которое среди лохмотьев было бы довольно затруднительно. Но по сравнению с загадкой Зорро эти неувязки представлялись дону Росендо столь ничтожными, что он даже не дал себе труда поразмыслить над внезапными метаморфозами своего приятеля. К тому же в нем опять стало непроизвольно подниматься раздражение, а когда дон Диего, рассмотрев на пальмовом стволе резкую пометку их освободителя, весьма небрежно обронил что-то в том смысле, что «они втроем уже достаточно сделали для того, чтобы действия господина Зорро увенчались успехом», дон Росендо едва удержался от резкости.

«Молчал бы лучше! — подумал он, с трудом подавляя свой импульс. — Сидел, как истукан, пока этот благородный сеньор рисковал жизнью ради нашего спасения!.. И не просто сидел, а еще, наверное, обольщал Касильду, пользуясь их относительным уединением!.. Бил на жалость, зная, что женское сердце так чувствительно к чужим страданиям… Но когда же это все у них началось? Не иначе как в те дни, когда я лежал в беспамятстве после той проклятой корриды, будь она неладна!..»

Но, несмотря на эти неприязненные мысли, дон Росендо держался так, словно никаких недоразумений между ним и доном Диего нет и быть не может. К тому же сеньор де ла Вега, как про себя с некоторых пор стал называть его дон Росендо, не подавал никаких поводов для подозрений или недовольства; более того, его поведение во все дни, пока путники возвращались в окрестности Комалы, можно было считать безупречным во всех отношениях.

Прежде всего дон Диего полностью опроверг подозрения дона Росендо относительно своей недостаточной храбрости. Дело в том, что известие о расстреле конвоя и бегстве целой колонны потенциальных рабов довольно скоро дошло до хозяев рудников, и те незамедлительно снарядили погоню за изнуренными беглецами. Свежие силы и знание местности позволили преследователям довольно быстро перекрыть возможные отступные пути и посредством неожиданных наскоков и засад заставить почти безоружных беглецов пуститься на поиски относительно безопасных маршрутов.

И в этих условиях дон Диего оказался на высоте. Он не только двигался впереди колонны, но зачастую упреждал нападавших, обнаруживая их близкое присутствие по едва уловимым, но тем не менее несомненным приметам. Его интуиция порой приводила дона Росендо в недоумение, которое вскоре переросло в тщательно скрываемый восторг, ибо восторг предполагает поклонение, а дон Росендо с его молодым честолюбием предпочитал оставаться внутренне свободным человеком. При этом уже к концу первого дня пути его внешнее подчинение более опытному и старшему стало очевидно не только для него самого, но и для Касильды, которая, впрочем, постаралась пощадить самолюбие брата, заметив ему как бы между прочим, что в данной ситуации такое поведение будет для всех наиболее уместно.

Дон Росендо хотел бы уточнить, кого она подразумевает под «всеми», но тут же одернул себя за эту глупую попытку вызвать сестру на совершенно ненужный в силу своей банальности разговор. И так. было ясно, что речь идет о доне Манеко, его слуге Жероме и падре Иларио, уже почувствовавших, что между приятелями назревает некий конфликт, и потому весьма внимательно, хоть и почти незаметно, наблюдавших за развитием их отношений, когда представлялась возможность.

Но опасности отступления по враждебной местности вскоре исключили ее; колонна разбилась на маленькие группки, составившиеся по принципу если не взаимных симпатий, то, по крайней мере, относительно близкого и длительного предыдущего знакомства. Так рядом с доном Диего вполне естественным образом оказались дон Росендо с сестрой, а также падре Иларио и индеец Тилькуате с несколькими своими соплеменниками. Теперь роли несколько переменились: Тилькуате взял на себя обязанности проводника, без малейших возражений предоставленные ему доном Диего, остальные же ограничились тем, что во время движения и ночлегов обеспечивали безопасность их маленькой и почти безоружной группки.

А пренебрегать этим нельзя было ни в коем случае: лес и речная долина служили прибежищем сбежавшего с ртутных рудников сброда, для которого чужая жизнь могла служить лишь средством для поддержания собственной. Пару раз в ночи дон Росендо был едва ли не на волосок от гибели, но развившееся чувство опасности и чуткий сон выручали его, не позволяя разбойникам застать молодого человека врасплох. А так как самые сильные и чуткие всегда располагались на ночлег с таким расчетом, чтобы ночные бродяги не могли незаметно просочиться сквозь их заградительное кольцо, то после пробуждения и короткой схватки дон Росендо мог уже практически не опасаться за жизнь собственной сестры.

Ее отношение к дону Диего также не вызывало особых опасений; во всяком случае, внешне «влюбленные», — а дон Росендо с какого-то времени стал для краткости именно так объединять в уме дона Диего и Касильду, — не переступали грань допустимых в этих обстоятельствах приличий. При этом дон Росендо практически прекрасно отдавал себе отчет в том, что если такое чувство возникло, если между молодыми людьми уже проскочила искра взаимной симпатии, то угаснуть просто так, сама по себе, она не может. Разумеется, он вправе при возвращении на ранчо нагородить между влюбленными множество внешних препятствий: отказать дону Диего от дома, не допускать появления сестры в общественных местах, короче, зажить полными затворниками или даже, если это не поможет, на некоторое время отослать Касильду назад, в Англию, но прежде чем приступить к осуществлению подобных планов, следовало все же убедиться, что чувство дона Диего — не что иное, как светская, ни к чему не обязывающая игра, которая может иметь весьма дурные последствия.

Все эти опасения почти вытеснили из головы дона Росендо воспоминания о «кладе Монтесумы», точнее, о случайно подслушанных на ночном капище разговорах. И дело здесь было даже не столько в том, что реальность существования этих несметных сокровищ с той ночи представилась дону Росендо несомненной, а в том, что факт их наличия и принципиальной доступности невольно обязывал к каким-то действиям: слежке, расспросам, собиранию всяческих нелепых слухов, указаний, примет и, в конечном счете, организации самого поиска.

Проделать все это втайне от окружающих владения дона Росендо плантаторов не представлялось возможным, тем более что по отдельным намекам можно было заключить, что клад находится где-то на его землях, и это обстоятельство не могло не привлекать к поведению молодого человека пристального внимания соседей, хотя бы того же сеньора Уриарте. «Падре Иларио тоже наверняка не захочет остаться в стороне, — продолжал размышлять дон Росендо. — Что ему стоит сочинить обращение к папе римскому, в окружении которого уж наверняка найдутся „крючки“ похлеще Остина, которые сумеют обернуть дело так, как если бы „клад Монтесумы“ уже в момент его захвата отрядом Кортеса сделался законной принадлежностью испанской короны и был оставлен в этих краях лишь на временное хранение».

Занятый всеми этими размышлениями дон Росендо едва заметил, как они с Касильдой оказались перед воротами собственного ранчо, и очнулся лишь тогда, когда забежавший вперед старик Тилькуате распахнул перед ним тяжело скрипнувшую калитку.

Глава 12

Первую неделю брат и сестра отдыхали от перенесенных невзгод, а к вечеру седьмого дня два почтовых голубя доставили на ранчо два совершенно различных как по стилю, так и по содержанию послания.

Первая записка была от дона Диего. Он корректно, даже, быть может, несколько более сдержанно, чем то требовалось, интересовался самочувствием «сеньора и сеньориты» и выражал деликатное, ненавязчивое — «если вы уже отдохнули от моего походного общества» — желание посетить ранчо, дабы «скрасить однообразие быстротекущей жизни в столь приятной во всех отношениях компании».

«Ну вот, начинается, — подумал дон Росендо, искоса поглядывая на слегка порозовевшие щеки сестры, — благородного кабальеро гложет тоска, не иначе как в одну из ближайших ночей я проснусь от звона гитарных струн и звуков душещипательного романса!.. Впрочем, я не удивлюсь, если Господь Бог не обделил его и этим талантом, составляющим необходимую принадлежность всякого бродячего фигляра!»

Надежды на Бальтазара в этом случае не было никакой: дон Росендо не раз замечал, что при появлении дона Диего свирепый пес становился не опаснее болонки, отличаясь от этой живой будуарной принадлежности разве что гораздо более внушительными размерами.

Несколько, впрочем, странным представлялось дону Росендо и то обстоятельство, что за все время пребывания в этих местах никто из окрестных плантаторов, посещавших их ранчо сперва с ознакомительными, а потом и просто с соседскими визитами, не делал никаких заметных попыток сблизиться с его сестрой. Знаки внимания не выходили за рамки обычной вежливости, а пышные комплименты, сперва вгонявшие Касильду в краску, весьма скоро стали столь обычной принадлежностью светского разговора, что не только брат, но и сестра перестали обращать на них какое-либо внимание.

«Неужели слух о том, что ранчо находится под тайным покровительством благородного разбойника Зорро, наложил столь жесткие оковы на сердца и языки этих визитеров? — размышлял дон Росендо после очередного визита. — Но если это так, то есть опасность, что Касильда останется старой девой, что при ее природной живости может обернуться настоящей трагедией!»

В этих тревожных мыслях его и застало второе послание, также доставленное почтовым голубем. Оно-то как раз и отличалось той самой пышностью слога, за которой, как уже понял дон Росендо, могло скрываться все что угодно: от готовности без колебаний отдать жизнь за того, к кому оно обращено, до той же готовности лишить его этой самой жизни. А так как послание исходило не от кого иного, как от сеньора Манеко Уриарте, то еще до ознакомления с его содержанием дон Росендо был более склонен принять второй вариант. Надо, однако, отметить, что голубиное письмо было верхом совершенства во всех отношениях: тончайшая рисовая бумага, золотая рамочка по краю листа, вензеля по углам, изящный почерк, запах великолепных духов — даже странно было, что такую драгоценность можно было вверить столь хрупкому и беззащитному существу, как сизокрылый голубок, которого тут же, после освобождения лапки от камышовой трубочки, поместили в отдельную клеточку, предназначенную специально для посланцев от сеньора Уриарте.

Содержание послания было, однако, вполне банальным: дон Манеко извещал владельцев ранчо о том, что в честь освобождения от краткого, но весьма неприятного пленения он устраивает костюмированный бал, где каждый может предстать в облике, который, как ему кажется, наиболее соответствует его внутренней сущности.

За этим замысловатым прологом следовало приглашение, и здесь дон Манеко — или тот, кто на самом деле являлся автором текста, — дал полную волю своему эпистолярному темпераменту: дон Росендо объявлялся едва ли не самым желанным и дорогим гостем, а Касильда именовалась не иначе как «богиней, сошедшей с небес с единственной целью — озарить слабым лучом света и надежды жалкое и убогое существование сеньора Уриарте».

«Ну, „свет“ еще куда ни шло, — морщился дон Росендо, аккуратно складывая лист по сгибам, — но при чем тут „надежда“?..» Словечко как-то выпадало, выступало из общего риторического строя всего послания, и это настораживало, ибо дон Манеко был, по-видимому, не из тех простоватых болтунов, что не придают значения скрываемому за словами смыслу.

«А если это намек?.. — думал дон Росендо. — Если вслед за голубком перед нашими воротами вдруг появится карета, из которой выступят либо вполне официальные брачные представители влюбленного сеньора, либо он сам, уверенный в том, что в округе нет силы, способной противостоять его желаниям?» Впрочем, не исключено, что дон Манеко, что называется, «положил глаз» на Касильду еще во время первого своего визита, сразу в день приезда молодых владельцев. Этим отчасти объяснялась если не робость, то, во всяком случае, нерешительность возможных претендентов на руку прелестной девушки из числа окружающих ранчо плантаторов.

Но если все эти подозрения дона Росендо соответствовали истинному раскладу в тоненькой колоде потенциальных женихов, то количество карт в ней сократилось всего до трех, до той жиденькой стопочки, что мусолят в своих ловких смуглых пальцах игроки в «три листика», обманывающие ярмарочных простаков. Дон Росендо никогда не поддавался на их уловки и заманчивые посулы, но сейчас чувствовал, что помимо своей воли оказался вовлеченным в такого рода игру. «Дон Манеко, дон Диего, Зорро, — перебирал он в уме, закрывая за собой дверь спальни, — Зорро, дон Диего, дон Манеко…» И как он ни старался сравнивать между собой уже известные ему достоинства и подозреваемые пороки потенциальных претендентов, сами их личности, их глубинная сущность, оставались для него столь же недоступны, как недоступны площадному простаку масть и достоинство скрытой под пестрой «рубашкой» карты. К тому же расклад значительно осложнялся тем, что, во-первых, на кону была слишком высокая ставка, а во-вторых, тем, что если фигуры дона Диего и дона Манеко еще обладали какими-то конкретными, вполне сопоставимыми достоинствами и недостатками, то личность Зорро пока представлялась чем-то вроде джокера, достоинство которого целиком зависит от профессионального мастерства завладевшего им игрока.

Что-то смущало дона Росендо и в идее костюмированного бала: сеньор Уриарте не производил впечатления человека, в чьей голове могут рождаться какие-либо романтические замыслы. Но оставалась свояченица, донья Лусия, младшая сестра покойной жены дона Манеко, чей образ, так поразивший дона Росендо во время корриды в окне банковского особняка, с тех пор нет-нет, да и проникал в его горячие молодые сны.

Мысль о том, что молодая девица, сидящая в глуши, питает себя всякого рода фантазиями и при малейшей возможности стремится хоть как-то разнообразить серость окружающей жизни, представилась дону Росендо настолько естественной, что он даже не счел нужным делиться своими соображениями с Касильдой, боясь, что сестра может заподозрить в этом разговоре обидные для себя намеки. У молодой девушки вполне могли быть тайные поклонники, воздыхатели, и если она решила хоть как-то обозначить, выявить для себя их сокровенный круг, то что может быть лучше для осуществления подобного замысла, нежели костюмированный бал, где маски могут общаться друг с другом предельно откровенно, ничуть не опасаясь каких-либо последствий или обязательств.

«Лицо хозяйки, разумеется, будет легко узнаваемо, — размышлял дон Росендо, прогуливаясь среди камзолов, жилетов, фраков, блуз и прочих принадлежностей гардероба покойного дядюшки, — легкая ажурная полумаска, едва скрывающая брови и оставляющая для обозрения всю нижнюю половину лица… Но кем предстану перед ней я? Светским хлыщом? Бесстрашным флибустьером? Площадным фокусником, бескровно пронзающим золотыми шпильками щеки и ладони? Или, быть может, самим Зорро?..»

Последняя мысль показалась дону Росендо настолько забавной, что он едва не расхохотался во весь голос. Дело происходило в обширном холле второго этажа, где слуги развесили на вешалках и манекенах самые яркие облачения из гардероба покойного дона Лусеро. Размеры дяди и племянника практически не отличались, разве что дон Лусеро был чуть поплотнее, что вполне объяснялось возрастом и самим стилем плантаторской жизни.

— Нет-нет, только не Зорро, — чуть слышно бормотал дон Росендо, равнодушно пробегая глазами золотое шитье и пышные пенистые кружева на обшлагах и манжетах, — но тогда что? Эти павлиньи перья?.. Тогда уж лучше предстать перед этим изысканным обществом в костюме пирата, в вылинявшем тельнике и с черной повязкой через все лицо — в этом будет хоть что-то оригинальное!.. Но костыль будет мешать при танцах, и не просто мешать, он сделает приглашение на танец вообще невозможным, а где, как не в танце, можно лучше всего ощутить не только невыразимое блаженство близости любимого существа, но и по каким-то неуловимым признакам почувствовать степень взаимного чувства, если таковое имеется…

Дон Росендо настолько увлекся своими фантазиями, что почти не заметил, как в мыслях назвал донью Лусию любимым существом. Назвал и тут же очнулся: как?.. всего одно видение?., лицо в окне на расстоянии почти в двести футов — и на тебе!.. Так что же тогда удивительного в том, что сестра, во многом схожая с братом по вкусам и темпераменту, по уши влюбилась в сеньора, который вился вокруг нее подобно ночному мотыльку, без устали оплетающему невидимыми восьмерками пузатое стекло керосиновой лампы? Интересно, кстати, было бы знать, какую личину изберет дон Диего? Ему лучше всего подошел бы костюм бродячего фокусника, скрашивающего скуку в перерывах между танцами своими плутовскими проделками. На то, чтобы закрыть лицо «маской Зорро», у него смелости не хватит. Да и у кого хватит?.. Разве что у дона Манеко. Но это будет не столько смелость, сколько наглость, вызов не столько самому Зорро, сколько легенде, которая его окружает. Ведь если под маской окажется вполне известная личность, легенда просто-напросто кончится и черная маска перестанет наводить ужас на окрестных негодяев, а дону Манеко, по-видимому, как раз это и нужно.

Впрочем, все это были только предположения, «фантазии праздного ума», как называл такого рода размышления сам дон Росендо. А обстоятельства требовали не размышлений, а действия, пусть не слишком значительного внешне. Костюм — вот ближайшая цель! — и она сможет весьма серьезно повлиять на многие дальнейшие события.

«А что, если предстать в образе ученого, алхимика, астролога, мага?» — Дон Росендо остановился перед распахнутым сундуком, где были уложены аккуратно обернутые в овечью шерсть колбы, стеклянные трубки, реторты и прочие принадлежности алхимической деятельности. Тщательная упаковка — завернутые стекла были переложены упругими слоями соломы — указывала на то, что сундук был, по всей вероятности, доставлен морским путем и предназначался для каких-то особенных занятий дона Лусеро, не осуществившихся по причине внезапной смерти хозяина. Разумеется, тащить на костюмированный бал спиртовку или перегонный куб было бы не только слишком претенциозно, но и не слишком умно; достаточно медной ступки с ароматическими травами и пряностями, трости с резным набалдашником в виде пуделя и непроницаемо-черных очков, закрывающих верхнюю половину лица вплоть до седой бороды, спутанными кольцами ниспадающей на прожженный кислотами сюртук.

— Нет, прожженный сюртук — это перебор, — усмехался про себя дон Росендо, примеряя пышный завитой парик, густо обсыпанный тончайшей рисовой мукой. — Великий маг может позволить себе быть сколь угодно рассеянным, может уноситься мыслями в какие угодно заоблачные сферы, но предстать перед любимой нищим оборванцем?.. Никогда!

На этот раз дон Росендо уже не стал одергивать себя на слове «любимая».

Глава 13

Костюмированный бал на ранчо дона Манеко Уриарте был устроен по всем правилам увеселений подобного рода. Все было неузнаваемо, все было необычно, начиная с встречи подъезжающих гостей. К дому радушного хозяина вели четыре дороги, но по какой бы из них ни приближался всадник или экипаж, на проезжих неизменно и стремительно набрасывались перепоясанные портупеями и патронташами разбойники в глухих, от бровей до подбородка, масках с узкими глазными прорезями и с удивительной ловкостью, без малейшего насилия или повреждения, освобождали прибывающего путника от средства его передвижения. Лошади хватались под уздцы, а всадник или пассажиры экипажа с величайшей деликатностью опускались на землю и препровождались к широко распахнутым воротам, за которыми взору вновь прибывшей «маски» открывалось поистине великолепное зрелище: обширный сад, освещенный разноцветными бумажными фонариками, цветочные арки, система которых создавала в саду причудливый лабиринт со скамеечками, уютными беседками и маленькими прудиками, в темных водах которых драгоценными гранями поблескивали рыбки, доставленные со всех концов света, и слугами-невидимками, бесшумно возникавшими словно из воздуха, как только у сеньора или сеньориты возникало желание полакомиться или промочить горло.

Перед самим домом была сколочена обширная дощатая площадка для танцев, музыканты располагались на веранде и, дабы как следует настроиться перед предстоящими танцами, негромко наигрывали нехитрые мелодии времен Христофора Колумба и Америго Веспуччи. Туговатому на ухо дону Росендо все эти мелодии представлялись одной нудной и тягучей пьесой с незначительными вариациями, но Касильда, несколько лет бравшая уроки игры на лютне, арфе и клавесине, довольно четко различала исполняемые композиции и даже пыталась просветить своего глуховатого на этот счет братца, вполголоса нашептывая из-под маски имена композиторов и номера опусов.

— Запоминай!.. Запоминай!.. — глухо бормотала она, обращая внимание дона Росендо на особенность той или иной музыкальной фразы. — Твое образование должно соответствовать твоему облику, ты должен разбираться не только в музыке, но и в живописи, архитектуре, свойствах минералов, трав, иметь представление о фортификации, уметь гадать не только по звездам, но и по линиям руки, рисовать, писать стихи, слагать мелодии…

— О боже! — с мольбой в голосе перебил сестру дон Росендо. — А вдруг она потребует, чтобы я продемонстрировал хоть один из перечисленных тобою талантов?!

— Брат, умей блефовать! — звонко расхохоталась Касильда, бегло оглянувшись по сторонам. — Ведь что такое любовная игра, как не ослепление избранного предмета страсти блеском как истинных, так и приписываемых самому себе достоинств, где все зависит не от подлинного наличия того или иного таланта, а от желания возлюбленного быть ослепленным, потерять голову, как, наверное, теряет ее павлинья курочка при виде раскинутого драгоценным веером хвоста своего ухажера!

Впрочем, последнее, не слишком лестное для себя сравнение дон Росендо пропустил мимо ушей, ибо в этот момент двери дома широко распахнулись и на пороге появился сам дон Манеко в расшитом золотом генеральском мундире и донья Лусия, окруженная пышным, прозрачным, как медуза, платьем, сшитым из китайских шелков всевозможных тонов и расцветок. Перед такой красотой померк бы, наверное, даже блеск сокровищ царя Соломона, но царь жил в пустыне, и его глаз не был воспитан на красочных переливах таких шедевров божественного творения, как орхидеи и бабочки, чьи лепестки и крылья представляют всю гамму природных расцветок, от звездного неба до утренней зари.

Маски хозяев бала также отличались тщательностью исполнения и, кроме того, как бы невзначай подчеркивали характер скрывающихся под ними персон. Голова дона Манеко была от лба до затылка прикрыта плотным, как шлем, орлиным опереньем, место носа занимал загнутый крючком клюв, а сверкающие глаза были окружены ярко-желтыми, составленными из янтарных чешуек кругами. Маска доньи Лусии, напротив, была проста и, как предполагал дон Росендо, без труда позволяла угадать скрытые под ней черты.

Взревели трубы, над плечами музыкантов колючим лесом взметнулись смычки, в саду вразнобой загрохотали упрятанные среди кустов пушки, и ночное небо вмиг озарилось блеском красочного фейерверка, возвещавшего начало торжества.

И тут дон Росендо понял, что для него наступило самое трудное время. Ему предстояло решить сразу несколько задач, предполагавших присутствие одновременно в разных местах, точнее, вблизи как минимум двух участников праздника. Но если наблюдение за доньей Лусией, практически не покидавшей пределов танцевальной площадки, не составляло особого труда, то любые попытки увязаться за Касильдой, то и дело норовившей скрыться в какой-либо из многочисленных цветочных галерей сада, неизменно заканчивались фиаско: коридорчиков было так много и все они были так запутаны, что ярко-красный плащ одевшейся Арлекином Касильды мигом исчезал в густой, озаренной дрожащим светом факелов листве. К тому же преследование затрудняли многочисленные маски и слуги, обносившие беседки фруктами и напитками. Музыка, то тише, то громче звучавшая во всех уголках сада, порой перебивалась залпами фейерверков, и когда такие мгновения заставали дона Росендо в глубине цветочного лабиринта, молодой человек внезапно ощущал такой прилив смелости, что случись рядом с ним донья Лусия, он бы тут же пал перед ней на колени с изъявлениями самых пылких, искренних и глубоких чувств.

По-видимому, такой душевный подъем распространялся и на укрывавшиеся в беседках пары; в пестрых разноцветных световых пятнах, пробивавшихся сквозь узорчатую виноградную листву, дон Росендо порой заставал такие жаркие объятия, что кровь бросалась ему в лицо, и он норовил скорее проскочить мимо нескромных влюбленных. Быстро, но не настолько, чтобы не отметить их карнавальные облачения, ничем, однако, не напоминавшие составленный из черных и красных лоскутков костюм Арлекина. Порой дону Росендо казалось, что эта гамма мелькает где-то в конце галерейки, но пока он достигал очередного поворота, чтобы убедиться в собственной правоте, Арлекин исчезал, и на его месте возникал либо рыцарь в пробковых доспехах, окрашенных под металл, либо ночной гуляка, по самые глаза закутанный в черный шелковый плащ.

В одном из таких скитальцев молодой человек едва не признал дона Диего: взгляд маски показался знакомым, а рост и характерная, чуть взлетающая над тропкой походка дополнили образ до почти совершенной идентичности. Но окликнуть по имени? Ухватиться за полу плаща, с тем чтобы окончательно увериться в правоте своих подозрений? Нет, неписаные правила карнавала категорически запрещали применение столь грубых приемов.

Наконец музыка заиграла громче, в ее звуках дону Росендо послышались знакомые такты, и он поспешил выбраться из системы галерей и беседок, с тем чтобы продолжить свои наблюдения уже на танцевальной площадке. Это было, пожалуй, самым верным решением, потому что многие пары, не нашедшие в себе смелости отдаться на волю чувств в уединении беседок, поспешили на свет и звуки, дабы здесь, на плотно пригнанных досках, выполняя четко предписанные танцевальные па, объясниться посредством легких пожатий рук и как бы случайных прикосновений.

Дон Росендо не сразу заметил в толпе танцующих сестру, а когда это все же случилось, испустил невольный вздох облегчения и недоумения: Арлекин держал в объятиях довольно упитанную сеньориту в пышных юбках и высоко взбитом, густо напудренном парике. Плечи и грудь сеньориты скрывали целые облака кружевных воланов, а лицо было сплошь закрыто резной деревянной маской из тех, что вывешивают над входом в свои хижины индейцы для отпугивания злых духов. При этом дама была довольно высока, что наводило дона Росендо на мысль о старой деве или приживалке, прибывшей на бал в тайной надежде на встречу с не слишком разборчивым или перебравшим текилы кавалером.

«Каково же будет ее разочарование, когда она узнает, кто скрывается под маской Арлекина! — невольно усмехнулся про себя дон Росендо. — А сестре, как всегда, надо отдать должное: она подобрала для себя именно то, что надо!»

Теперь оставалось лишь распознать в толпе дона Диего, но перед этой задачей дон Росендо становился в совершеннейший тупик, ибо похожих масок, вырядившихся под праздных гуляк, было несколько, и приставать поочередно к каждой из них было рискованно: скандал в планы молодого человека никак не входил. Не было среди присутствующих и маски Зорро: ни у кого, по-видимому, так и не хватило смелости предстать в виде легендарного разбойника. Кроме того, его появление, разумеется, мнимое, могло внести в атмосферу праздника некую тревожную нотку, ибо имя Зорро всегда связывалось в умах местных плантаторов с какой-то несправедливостью, насилием, пресечь которые и являлся таинственный кабальеро.

Но пока никаких прецедентов подобного рода не возникало, а если где-либо и вспыхивала перебранка, грозящая перейти в поножовщину, рослые слуги дона Манеко, так же прикрытые масками, тут же окружали спорщиков и без единого слова, одним своим видом, давали понять, что любая попытка внести сумятицу в легкую эйфорическую атмосферу карнавала будет иметь для соперников самые печальные последствия.

Итак, все шло своим чередом: мсье Жером, облаченный в гладкую, как змеиная кожа, ливрею, объявлял танцы, дамы и кавалеры либо лично, либо через слуг обменивались записочками, устанавливая очередность партнеров, и лишь донья Лусия оставалась несколько в стороне от общего веселья, словно окруженная со всех сторон невидимой стеной тяжелого, не терпящего соперников поклонения дона Манеко.

И вдруг что-то переменилось; дон Росендо, старавшийся держаться поближе к веранде, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и, подняв глаза, увидел, что свояченица дона Манеко довольно беззастенчиво разглядывает его сквозь блестящие стеклышки своего лорнета. Выдержать ее взгляд было нелегко, и если бы не маска и густая борода, скрывавшие лоб и щеки молодого человека, он бы, наверное, проиграл этот поединок, выдав себя бросившейся в лицо краской. Но внимание доньи Лусии, по-видимому, привлек именно вид, точнее, маска, под которой скрывался дон Росендо. Скука и однообразие существования порождали в уме молодой девушки массу фантазий и надежд на лучшее будущее, нежели брак с грубым пожилым вдовцом, и кто, как не звездочет, маг, астролог, предсказатель, мог в туманных выражениях либо подтвердить, либо разрушить ее пламенные мечты.

Дон Манеко, по-видимому, тоже ждал от будущего каких-то необыкновенных перемен, и потому, когда свояченица указала ему на седобородого старца в черной бархатной мантии и высоком остроконечном колпаке, усыпанном звездами, хозяин не только дал ему знак приблизиться, но и легким мановением руки приказал ближайшему из слуг сбросить с края площадки отвесную короткую лесенку с широкими плоскими ступенями. В душе дона Росендо все затрепетало; он ответил на приглашение легким кивком головы и едва сдержался, чтобы не вскочить на площадку, минуя сброшенную к его ногам лесенку. Но благоразумие и осторожность победили: почтенный астролог одернул мантию и с подобающей его возрасту медлительностью поднялся по широким ступеням.

Теперь дону Росендо предстояла самая сложная часть предприятия. По опыту матери, полжизни гадавшей на благополучное возвращение из очередного плавания ее любимого супруга, он знал, что гадальщик может удовлетворить вопрошающего лишь в том случае, если будет предсказывать угодные тому события: скорое возвращение, внезапное обогащение, счастливый брак и прочие жизненные удачи, выпадание которых на долю человеческую находится почти всецело в руках всемогущего Провидения. Определить, куда воспаряют в своих мечтах дон Манеко и донья Лусия, не составляло для дона Росендо особого труда; сложность заключалась лишь в том, чтобы как-то согласовать эти фантазии и представить вопрошателям некую туманную картину, которая устроила бы их обоих. Счастливый брак, внезапное обогащение, дальняя дорога, казенный дом — карты вылетали из колоды в руках дона Росендо со скоростью береговых ласточек, покидающих свои земляные норки при внезапном обвале подмытого рекой берега. Колода была новенькая, упругие короли, валеты, тузы, дамы трещали и щелкали друг об друга, как кастаньеты, пестрыми веерами разлетаясь по наборному инкрустированному столику.

Дон Манеко снисходительно кивал хищно загнутым клювом своей орлиной головы. Туз червей в компании симпатичной дамы пик и моложавого бубнового короля откровенно свидетельствовал как о пылких чувствах пожилого сеньора, так и о том, что его страсть не останется безответной. То, что вслед за этим симпатичным марьяжем из колоды вылетели сразу три трефы, от семерки до туза, означавшие дорогу, хлопоты и казенный дом в конце нелегкого пути, несколько охладило пророческий пыл дона Росендо: перспектива рисовалась сомнительная, и прямо предсказывать дону Манеко вероятность заключения в тюремную камеру сейчас было бы как минимум неосмотрительно. И потому дон Росендо невнятно пробормотал что-то насчет денежных хлопот и банка, который вполне мог сойти за казенный дом, а вслед за этим выбросил на столешницу бубнового туза, предусмотрительно скрываемого в широком рукаве усыпанной звездами мантии.

— О, что здесь происходит! — воскликнул предсказатель при виде открывшейся карты. — Вас ждет внезапное обогащение! Не иначе как банк вкладывает ваши капиталы в покупку чрезвычайно перспективных акций, вы нанимаете агента, он играет на бирже, и ваше состояние возрастает до фантастических размеров!

— Терпеть не могу этих биржевых мазуриков! — глухо прозвучал голос из-под клювастой маски. — Предпочитаю иметь дело с лошадиными барышниками: тут, по крайней мере, можешь собственными руками пощупать предлагаемый товар и не попасться на удочку ловкого проходимца!

— О да, дядюшка! — ловко подхватила разговор донья Лусия. — Хотела бы я посмотреть на того жулика, который сумел бы всучить вам бракованную лошадь!

Дон Манеко полыценно ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла, а предсказатель тем временем уже раскинул карточный веер перед его очаровательной свояченицей. Здесь карты уже не давали столь четкой и определенной картины: в настоящем выпадали сердечные беспокойства, отнюдь не связанные с плохим самочувствием сеньориты, а в будущем между дамой червей и все тем же бубновым королем то и дело возникал трефовый валет с огненным взглядом из-под густых бровей и изящно закрученными каштановыми усами. Дон Росендо бормотал на этот счет что-то не вполне внятное, мягким кошачьим движением смахивал со стола глянцевые картинки, но стоило ему вновь открыть «рубашки» разложенного карточного веера, как валет треф с упорством бретера занимал свое скандальное место. Теперь и дон Манеко не отрываясь глядел на руки предсказателя, чьи пальцы и кожа на тыльной стороне ладоней свидетельствовали о его возрасте гораздо более внятно и правдиво, нежели седые жесткие кольца бороды, выбегающие из-под нижнего обреза маски и спутанными колтунами прикрывавшие концы шейного платка.

Это несоответствие, по-видимому, не ускользнуло и от внимания доньи Лусии; теперь она не столько следила за карточными комбинациями, сколько вглядывалась в узкие глазные прорези, за которыми черными углями сверкали глаза звездочета. Дон Росендо поймал ее взгляд и теперь уже тасовал и выкладывал карты практически вслепую, лишь иногда, чисто машинально, проверяя наколотый по углам крап подушечками пальцев.

Казенный дом, пустые хлопоты, враги, поражения, болезнь — несчастья обрушивались на дона Манено подобно стенам и крыше дома, попавшего в эпицентр землетрясения.

И вдруг в какой-то момент все трое, в том числе донья Лусия, поняли, что случилось нечто фантастическое: карточные персонажи вышли из повиновения заклинателя и зажили собственной, подчиненной совсем иным законам жизнью. В этой жизни не было ни прошлого, ни будущего, было одно сплошное настоящее, и потому, если кто-либо хотел узнать, что с ним сбудется в ближайшем или отдаленном будущем, карты разыгрывали это событие так, как если бы оно уже совершалось на глазах взволнованного вопрошателя. Их язык был, разумеется, отличен от обычного человеческого языка, но для посвященного его туманные и загадочные периоды не представляли неразрешимой тайны.

Следует, однако, сказать, что ни дон Манеко, ни донья Лусия, ни даже сам дон Росендо не были особенно искушены в многозначной символике карточных комбинаций, но постижение пришло внезапно, как озарение, в тот же миг, как молодой человек — звездочет, маг, заклинатель — почувствовал, что колода уже не повинуется его чувствительным пальцам. И вот уже теперь все трое читали свои судьбы с такой легкостью, с какой обыватель пробегает за чашкой чая жирные заголовки утренних газет: новости торговли, сплетни, биржевые страсти, ограбления, убийства, судебные отчеты, поздравления и, наконец, колонка некрологов в скорбных типографских рамочках с черными бантиками по углам. Но если эта полиграфическая панорама в большинстве случаев оставляет обывателя равнодушным, кроме, быть может, сообщений о смерти близких когда-то людей или о выходящих из ряда вон преступлениях, то сухо щелкающий по наборной столешнице глас карточного оракула звучал в ушах дона Манеко подобно вою иерихонских труб, от которого рухнули неприступные крепостные стены.

Ни внезапного богатства, ни счастливого брака, ничего, кроме зловещей пиковой масти, обступавшей горбоносого короля бубен сотней глянцевых, ядовито-черных наконечников. Поражение следовало за поражением, коварные планы либо рушились, либо оборачивались против составителя, а «клад Монтесумы», то, что понимал дон Манеко под внезапным обогащением, таил в себе не только казенный дом, но и гибель своего настойчивого соискателя.

Перед доньей Лусией разворачивались совсем другие перспективы: карточные веера играли красками и представлялись девушке в виде букетов пышных роз, подносимых ей молодым кабальеро, сбросившим свое карнавальное обличье. Теперь их глаза встречались все чаще, а взгляды были полны такой страсти, что, если бы озлобленный предсказаниями дон Манеко внес в их скрещенье срезанный кончик своей сигары, не исключено, что он бы затлел и закурился тонкой струйкой дыма.

— Чушь!.. Бред!.. — чуть слышно бормотал почтенный дон, всовывая сигару в узкую щель между половинками орлиного клюва. — Этот щенок, мальчишка вздумал провести меня, дона Манеко Уриарте, владевшего этим ранчо и всем, что лежит в его окрестностях, еще в те времена, когда он на ощупь искал сосок материнской груди!.. Наглеца надо осадить! В моих погребах, я надеюсь, еще найдется свободная кладовочка, прикрытая железной дверцей с решетчатым оконцем! Но все надо проделать незаметно, чтобы никто ничего не заподозрил…

Дон Манеко отвел сигару в сторону и как бы невзначай стряхнул пепел на разбросанные по столешнице карты. Для четырех рослых слуг, стоявших за спинками кресел и неотрывно наблюдавших за всем, что происходит на площадке для танцев, этот знак был сигналом к тому, что собеседник хозяина должен незаметно исчезнуть из поля зрения участников карнавала. Способ был уже отработан: обойти сидящего предсказателя со спины и, закрыв его от случайных любопытных взглядов, оглушить легким тычком пальца в сонную артерию.

Занятые приведением этого нехитрого плана в действие, все четверо не придали значения приближению странной танцевальной пары: высокой страховидной сеньоры, чьи плечи и грудь буквально утопали в волнах кружевного жабо, и изящного Арлекина, вьющегося вокруг своей дамы наподобие ночного мотылька, оплетающего невидимой паутиной потрескивающий фитилек масляной плошки. Пара, казалось, тоже не обращала внимания на то, что творится на веранде, но едва широкие спины слуг закрыли от танцующих звездчатую мантию и остроконечный колпак дона Росендо, как жабо, платье и деревянная маска с шорохом упали к ногам сеньоры и из всей этой мишуры, подобно Афродите, рождающейся из морской пены, возник знакомый стройный силуэт в черной полумаске и неизменной черной шляпе, опоясанной алой лентой вокруг широкой тульи.

Вся метаморфоза случилась так мгновенно, что прежде чем кто-то крикнул: «Зорро!» — двое из четверых слуг уже корчились на досках веранды, а еще двое дрожащими руками выдергивали из-за широких кушаков ножи. Но пустить свое оружие в ход они так и не успели: звездочет с неожиданной для его возраста прытью набросил на ближайший клинок тяжелый бархатный край своей мантии и, пока растерянный слуга соображал, откуда взялась эта неожиданная помеха, сомкнутыми костяшками пальцев ударил его в кадык. Тем временем Зорро успел управиться с последним, четвертым противником, но шум и суета потасовки уже привлекли внимание не только гостей дона Манеко, но и многочисленных охранников, изрядная часть которых была так же облачена в различные костюмы и маски, что позволяло им до поры до времени ничем не выделяться из толпы.

Однако теперь пришло время приступить к исполнению своих прямых обязанностей: кто-то сбросил маску, кто-то в несколько рывков высвободился из пышных юбок, гости отступили, и вскоре Зорро, Касильда и дон Росендо оказались лицом к лицу примерно с дюжиной крепких молодцов, наступавших на них со всех сторон площадки постепенно сжимающейся дугой. Музыканты также оставили свои инструменты и, вооружившись кто кинжалом, кто коротенькой шпажкой, приготовились принять участие в столь неравной на первый взгляд схватке.

Дон Росендо, успевший уже сбросить тяжелую мантию, оглянулся назад, дабы беглым взглядом определить возможность отступления внутрь дома дона Манеко, но хозяин был начеку: он опрокинул столик, сдвинул кресла, нырнул за их высокие спинки и выставил поверх них два длинноствольных кольта с взведенными курками. Растерявшаяся донья Лусия как будто сделала какое-то движение в сторону дядюшки, но, опасаясь, что любой неосторожный жест с ее стороны может привести к выстрелу, остановилась на полпути.

— Взять живьем! Живьем! — глухо рычал из-под орлиной маски дон Манеко. — Пора не только узнать, кто пытается творить правосудие на свой манер, но и публично наказать наглеца и его, как мы теперь не сомневаемся, сообщников!

Отступать было некуда, оставалось лишь драться в расчете на то, что приказ дона Манеко все же не останется в пренебрежении и это даст обороняющимся определенные преимущества. Сперва все так и происходило: дон Росендо, Зорро и Касильда отступили к центру площадки и, встав спина к спине, весьма успешно отражали наскоки нападавших, которые, впрочем, старались не столько причинить своим противникам какие-либо увечья, сколько вымотать их до такого состояния, когда можно будет просто повязать смутьянов при помощи волосяных лассо.

Но до этого дело не дошло; после четверти часа яростных, но практически безвредных для обеих сторон выпадов Зорро вдруг издал тонкий пронзительный свист, в ответ на который из глубины сада послышалось звонкое заливистое ржанье. Нападавшие сперва не придали этому звуку особого значения, но когда из галереи послышался глухой конский топот и на площадку с грохотом взлетел черный, как влажная сажа, жеребец, первыми сдали нервы именно у дона Манеко. Раздалось сразу несколько выстрелов, и веранду окутали рваные клочья порохового дыма. Но выпущенные доном Манеко пули не причинили жеребцу ни малейшего вреда; он вскочил на помост всеми четырьмя копытами и тут же открыл против нападавших некое подобие второго фронта, обрушив на их спины и затылки удары своих стальных подков. В наступившей суматохе дон Росендо вдруг услыхал над самым ухом чей-то удивительно знакомый голос:

— Вы прибыли верхом?

Дон Росендо повернул голову, и его взгляд уперся в овальные прорези маски, из которых смотрели тоже удивительно знакомые глаза. Ему даже показалось, что таинственный незнакомец слегка подмигнул в знак того, что ни время, ни место не располагают к тому, чтобы немедленно заняться подтверждением внезапной догадки. «Сеньор Диего!» — едва не воскликнул дон Росендо, но вместо этого лишь коротко согласно кивнул в ответ на заданный вопрос.

— Тогда за мной! — властно приказал Зорро и, поймав за узду подскочившего жеребца, одним рывком посадил на его холку Касильду-Арлекина. Следом за сестрой в седле очутился дон Росендо, сам Зорро вскочил на круп и, отбиваясь от кинжальных и шпажных выпадов, пустил жеребца крупным галопом. Площадка тут же осталась позади, обступившие ее разряженные зеваки раздались в стороны, а дон Росендо и Касильда едва успели пригнуть головы, когда Торнадо — а это был, разумеется, он — устремился в одну из обрамленных цветочными арками галерей. Скорость, с которой жеребец понесся в сторону конюшни, оказалась отнюдь не лишней; хотя нападавшие отстали, из боковых беседок вслед беглецам порой-таки щелкали запоздалые выстрелы.

В конюшне дон Росендо и Касильда отыскали своих лошадей, и пока разбуженные выстрелами конюхи пытались сообразить, не подобрались ли к ним воспользовавшиеся праздничной суматохой конокрады, брат и сестра были уже в седлах. Зорро поджидал их на выходе, а когда вся троица подскакала к воротам, его могучий Торнадо во мгновение ока успокоил двух не в меру ретивых стражников ударами крепких копыт.

— Вас с сестрой, разумеется, вычислят, — проговорил Зорро, когда беглецы вылетели на дорогу и оказались уже в таком отдалении от ранчо, что смогли перевести лошадей на неторопливую рысь. — Кроме того, — продолжал он ровным бесстрастным голосом, — вас могут заподозрить не только в знакомстве со мной, но и в предварительном сговоре с целью ограбления, а то и убийства хозяина ранчо сеньора Манеко Уриарте!

— Где доказательства? — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Нас видела вместе добрая сотня народу, — сказал Зорро, — и если вы сейчас сидите на спине собственной лошади, то конюхи дона Манеко без труда определят и донесут своему хозяину, в какие костюмы были одеты всадники исчезнувших из конюшни лошадей. К утру все костюмы и маски будут сброшены, а когда гости начнут разъезжаться по домам, сам дон Манеко без труда поймет, кто из них первым покинул его гостеприимные апартаменты!

— Но прием был действительно роскошный, надо отдать сеньору должное, — вступила в беседу дотоле молчавшая Касильда.

— Дон Манеко всегда умел соразмерять цели и средства, — загадочно усмехнулся в ответ Зорро, — так что держитесь настороже, не исключено, что шериф не только заготовил постановление о вашем аресте, но и собственноручно сочинил протокол первого допроса!

— НО на каком основании?! — вспылил дон Росендо.

— О, вы еще не знакомы с местными нравами! — вздохнул в ответ Зорро. — Был бы человек, а дело всегда найдется — так говорят здесь дон Манеко, шериф и им подобные!.. За каждым что-то водится, иначе просто не бывает, потому что не может быть никогда!

— Но как же факты? — воскликнул дон Росендо. — Ведь в каждом случае должны быть хоть какие-то доказательства!

— О фактах не беспокойтесь, — небрежно бросил Зорро, — за ними дело не станет! Тем более что первый параграф неписаного судебного устава, составленного, как вы понимаете, тем же доном Манеко, гласит: если факты не согласуются с выдвинутым обвинением — тем хуже для фактов!

— Но когда этот устав пытаются применить на практике, появляется благородный Зорро и восстанавливает попранную справедливость? — спросила Касильда, искоса поглядывая на черного всадника.

— Я полагаю, вы преувеличиваете значение этого персонажа, — сказал Зорро таким тоном, словно речь шла о каком-то постороннем сеньоре, — он такой же человек, как и все прочие. Дело не в самом Зорро, и даже не в тех случаях, когда ему действительно удалось оказаться в нужном месте в нужное время…

— А в чем же? — быстро перебил дон Росендо, чей слух мгновенно уловил знакомую, уже где-то слышанную формулу: время и место. Теперь он уже почти не сомневался, что под черной маской скрывается не кто иной, как дон Диего де ла Вега, но «условия игры», как он тут же назвал про себя сложившиеся между ними отношения, не позволяли ему в открытую заявить о своей догадке.

— В чем? — задумчиво переспросил Зорро. — Быть может, в том, что Зорро как бы есть и его одновременно нет, в том, что Зорро не столько человек — человека можно убить, захватить в плен, сорвать маску, предать суду, — сколько идея. В том, что Зорро может стать каждый, для кого такие слова, как «справедливость», «честь», «благородство», — не пустые звуки. Все остальное: маска, плащ, конь — это мишура, маскарад, доступные каждому! Вспомните хотя бы нынешний карнавал: кем только не вырядились наши почтенные сеньоры и сеньориты, лишь бы выскочить из своей до смерти надоевшей шкуры!

— Тем не менее никто из них не осмелился принять обличье благородного Зорро! — усмехнулась Касильда.

— Этот образ слишком ко многому обязывает, — возразил собеседник. — А кто захочет принять на себя столь суровые обязательства…

— Вечные скитания, одиночество, обет безбрачия, — вкрадчиво и как бы невзначай продолжил дон Росендо.

— Умеющий вместить да вместит, как говорит наш почтенный падре!

С этими словами Зорро придержал коня, а когда дон Росендо и Касильда остановились, чтобы поинтересоваться, в чем дело, черный всадник внезапно поднял своего Торнадо на дыбы, развернул его в сторону обочины и, одним прыжком преодолев темный ряд раскинувших листья агав, растворился в ночной тьме.

Остаток пути брат и сестра проделали в молчании. При этом каждый как бы продолжал прерванный исчезновением Зорро разговор, но произносить что-либо вслух было рискованно, ибо беседа, раз начавшись, неизбежно должна была свернуть на опасную тему: кто такой Зорро? Что он значит для каждого из них? Но ни дон Росендо, ни Касильда не были готовы к ответам на эти вопросы.

Вернувшись на ранчо, брат и сестра пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим спальням, так и не решившись обменяться мнениями относительно таинственного незнакомца. Он остался «незнакомцем» по правилам сложившейся между ними игры, и нужно было какое-то из ряда вон выходящее обстоятельство, чтобы вслух, в глаза сказать дону Диего: «Я знаю, вы и есть Зорро!» Не без риска, разумеется, нарваться на насмешливый ответ: «Я?.. Вы шутите! Что общего может быть у меня с этим площадным шутом? Нет, избавьте меня от этих недостойных подозрений, прошу вас!..» И что прикажете на это отвечать? Ссылаться на сходство глаз?.. Голоса?.. На повторенную фразу «время и место», которая с равным успехом могла принадлежать любому мало-мальски образованному кабальеро?..

— Нет, так мы ничего не добьемся, — бормотал дон Росендо, накрывая жестяным колпачком чуть коптящее пламя оплывшего воскового огарка.

Спальня погрузилась во тьму, а дон Росендо еще долго лежал с открытыми глазами, перебирая в голове способы, которыми можно было бы выудить из дона Диего столь рискованное, но явно назревшее признание. В конце концов, этот человек ухаживает за Касильдой! Разволновавшись, молодой человек уже представлял себе не только объяснение, но и сцену в церкви, где падре Иларио торжественно объявит, что брак дона Диего и Касильды свершился и на грешной земле, и на ослепительно чистых небесах.

«Наше совместное могущество возрастает, — продолжал рисовать воображаемое будущее дон Росендо, — это, разумеется, не устраивает дона Манеко, тот, естественно, стремится всячески воспрепятствовать этому браку, и в тот момент, когда молодожены выходят из церкви…»

В этот момент должно что-то произойти!.. Что-то непредвиденное, ужасное, что-то такое, что не может благополучно разрешиться без вмешательства Зорро!.. Но где он? Не может же дон Диего публично выхватить свою руку из-под локтя новобрачной и, закрыв пол-лица загодя припасенной черной маской, вступиться за жизнь и честь как своей молодой жены, так и самого себя?! Опять тупик. Итак, либо дон Диего женится на Касильде, и тогда благородный Зорро навсегда покидает эти места, либо таинственный всадник продолжает держать в узде местных негодяев, а дон Диего переходит на положение вечного друга и платонического воздыхателя доньи Касильды. Либо… Но эта последняя мысль пришла к дону Росендо уже в полусне, и додумать ее в деталях он решил после пробуждения.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Пробуждение молодого человека было настолько ужасным, что думать о чем-либо он был просто не в состоянии. Это было даже не пробуждением в обычном смысле этого слова; дону Росендо казалось, что его со всех сторон охватывают липкие щупальца гигантского спрута, что чудовище вытягивает из него все жизненные силы своими мерзкими присосками, а его хищно загнутый клюв вот-вот доберется до его шеи и вопьется в клокочущую сонную артерию. Каким-то чудом дону Росендо удалось извлечь кинжал из ножен на поясе, но стоило ему обрубить щупальце, как из кровавого обрубка тут же выбрасывался целый сноп свежих змееподобных хлыстов, с новой силой впивавшихся в его измученное тело. Казалось, исход этой неравной борьбы предопределен; с каждым мгновеньем спрут все глубже и глубже увлекал свою жертву в морскую пучину, и надежд на спасительный глоток воздуха становилось все меньше и меньше.

Но временами боль и удушье отступали, смерть медлила, спрут сам поднимался к поверхности воды, и тогда перед глазами умирающего начинали мелькать знакомые лица: Касильда, Тилькуате, его жена Хачита, падре Иларио, который не просто возник из ослепительного солнечного ореола, но и вполне внятным голосом предложил дону Росендо исповедоваться и получить отпущение грехов. Дон Росендо попытался вспомнить свой самый большой грех, боясь, что времени на перечисление всех просто не хватит, но тут спрут опять сжал его в своих мерзких объятиях и стал вновь медленно погружаться в жаркую липкую зыбь. Сквозь рябую поверхность воды дон Росендо увидел, как размытый диск солнца вдруг обратился в шаровую молнию. Молния опустилась, пробила волнистую рябь и стала приближаться к дону Росендо, обдавая его воспаленную голову ровным, постепенно нарастающим жаром. Но в тот миг, когда череп его уже, казалось, готов был лопнуть, подобно помещенному в печь кокосовому ореху, огненный шар сжался до размеров голубиного яйца и опустился на раскрытую ладонь молодого человека.

Жар и боль внезапно отступили, дон Росендо посмотрел на свою ладонь и действительно увидел на ней голубиное яйцо, светящееся таким ровным голубоватым светом, словно оно было выточено из топаза и ошлифовано искусным ювелиром. Но вдруг на поверхности яйца показалась крошечная трещинка, следом другая, и вскоре вся красота драгоценного изделия была безнадежно испорчена целой паутиной разломов, опоясывающей яйцо по всему поперечнику. Дон Росендо шевельнул рукой, скорлупки распались, и на ладонь его вывалился неуклюжий большеголовый птенец с мокрыми угловатыми крылышками. Он тут же, вопреки окружавшей их морской пучине, стал обсыхать, расти, встал на чешуйчатые лапки, затем поднял морщинистые пленочки век, сделал пробный взмах уже полностью оперенными крыльями и стал кругами подниматься к золотистой поверхности воды.

«Молния, яйцо, голубь — где-то я это уже видел, но где?.. Когда?.. — лихорадочно заметались воспоминания в голове дона Росендо. — Да, вспомнил: ночь, гроза, дон Диего, яйцо, голубь и далеким эхом звучащая фраза: он найдет меня, если с вами приключится какая-либо беда… найдет… найдет… На это вся надежда!..»

Голубь прорвал водный покров и исчез, растворившись в солнечном свете, а на дона Росендо стали опять наваливаться яркие и, казалось бы, совершенно не связанные между собой видения. То весь мир заслонял словно вырубленный из красного дерева лик Тилькуате, затем среди кактусов замелькали какие-то темные полуночные всадники, их смыла грохочущая стена водопада, сквозь которую глаза дона Росендо высмотрели темный овал входа в скальную пещеру. Но тут сердце молодого человека стала сжимать чья-то ладонь, причем так сильно, что дон Росендо как будто увидел со стороны жилистый кулак и темную кровь, выступающую между костистыми пальцами. Но нет, это был не он, это был его двойник, распластавшийся у подножия каменного истукана, богато изукрашенного золотом и драгоценными камнями. Истукан стоял в глубине пещеры, окруженный уродливыми звероподобными идолами, отлитыми из чистого золота.

«Клад Монтесумы», — не только подумал, но даже, как ему показалось, прошептал дон Росендо запекшимися губами. Но больше он не успел ничего сказать; из-за каменного истукана вдруг выдвинулась рослая темная фигура, она взмахнула рукой над распростертым у подножия двойником, раздался короткий истошный вопль, хруст ребер, в лицо дону Росендо широкой струей брызнула кровь, а чья-то рука словно вывернула его наизнанку. Затем глаза молодого человека затопила полная непроницаемая тьма.

Кажется, это была смерть. Во всяком случае потом, через какое-то время после выздоровления, дон Росендо не раз вспоминал этот миг и каждый раз как бы заново переживал страшное погружение во тьму, прекрасно понимая при этом, что настоящая безвозвратная человеческая смерть скорее всего происходит именно таким образом. И все же не этот момент был главным в его воспоминаниях после выздоровления: пещера с золотыми идолами, сверкающая драгоценными камнями, пещера, вход в которую прикрывал занавес водопада, — это видение возникало перед глазами так ярко, словно оно предстало не в горячечном бреду, а в живой действительности, куда каким-то непонятным образом был помещен его принесенный в жертву двойник. А в том, что это было жертвоприношение, дон Росендо не сомневался. Как не сомневался и в том, что видение заваленной драгоценностями пещеры действительно пришло к нему из реальной жизни, а не было плодом лихорадочного бреда. Он даже вспомнил слова «клад Монтесумы», по-видимому, все же произнесенные им перед погружением во тьму.

Но кто мог их слышать? Вернувшись к свету, дон Росендо увидел возле ложа дона Диего и Касильду. Они сидели в ногах по разные стороны постели больного, но взоры их, как успел заметить дон Росендо, были обращены друг на друга, а руки на спинке кровати лежали так близко, что будь это натертые шерстью эбонитовые палочки, между ними наверняка уже проскочила бы не одна электрическая искра. «Слышали они или нет? — думал дон Росендо, стараясь тем самым отвлечься от воспоминаний о весьма недвусмысленном положении, в каком его пробуждающийся из забытья взгляд застал молодую пару. — Но даже если и слышали — что из того? Сестра вряд ли сообразила, о чем идет речь, а дон Диего вполне мог решить, что я просто попал под влияние местной легенды и в предсмертном бреду связал с ней мечты об уже навеки утраченном счастье. Бред, одним словом. Для них, но не для меня. Клад существует, я в этом убежден, более того, он достижим. А раз так, то я просто обязан сделать все возможное, чтобы эти несметные сокровища не попали в нечистые руки!..»

А в том, что эти руки не просто существуют в округе, но и отнюдь не бездействуют, дона Росендо убедили события, произошедшие в округе за время его тяжелой, но, к счастью, непродолжительной болезни. Кто-то вновь добрался до капища и учинил там такое дикое побоище, что от более чем полусотни каменных идолов остались лишь груды щебенки, годной разве что на то, чтобы вымостить ею центральную площадь столицы штата Комалы. «Но где мы тогда будем проводить наши традиционные праздники с непременными корридами и родео? — спрашивал недоумевающий репортер, поместивший свою краткую заметку о погроме на капище прямо под изображением хорошо памятной дону Росендо лесной поляны. Заканчивалась заметка весьма прозрачными намеками на то, что организовать такой погром было бы, наверное, под силу лишь какой-то довольно сплоченной и, мало того, воодушевленной некоей идеей организации. Не догадаться, что под словом „организация“ следует понимать не что иное, как местный монастырь, в стенах которого находили приют неудачники-переселенцы, мог только полный кретин, но дон Росендо отнюдь не принадлежал к этому малопочтенному сословию, и потому, когда падре Иларио явился на ранчо поинтересоваться состоянием выздоравливающего, едва не встретил его коротким лобовым вопросом: ваша работа, святой отец?

Но это было бы, пожалуй, немногим умнее, нежели спрашивать у престарелого Тилькуате, отчего в низовьях реки вынесло на отмель труп оседланной лошади, по стременам и седлу которой трое завсегдатаев площадного бара Бачо, Висенте и Годой с ходу определили, что конь при жизни носил на своей спине их приятеля Роке, бесследно исчезнувшего сразу после того, как коварный старик индеец ослепил их брызгами ядовитого молочая.

Впрочем, в коротенькой заметке о злосчастной находке имя Тилькуате даже не упоминалось; по-видимому, все трое еще до опознания лошади договорились о том, чтобы как можно меньше болтать о своем ночном приключении, включавшем не только ослепление, но и чудесное избавление от слепоты руками проезжавшего по дороге кабальеро. Все трое, разумеется, знали дона Диего в лицо, но до прямого столкновения у троицы просто не было случая представиться; сам же кабальеро, по-видимому, не считал нужным снисходить до такого рода знакомства.

Об этом поведал дону Росендо уже сам дон Диего, незаметно ставший на ранчо своим человеком. Он, кстати, позаботился о том, чтобы выложить на ночной столик в изголовье выздоравливающего дона Росендо несколько последних номеров местной газеты, справедливо полагая, что одним из первых признаков возвращения больного к нормальной жизни будет пробуждение интереса к тому, что произошло в мире за время его болезни.

И дон Диего не ошибся; как только кризис миновал, дон Росендо протянул руку к стопке газет и в первом же номере наткнулся на заметку о дохлой лошади, вынесенной течением на песчаную отмель. Привлекла внимание и броская «шапка»: «Тайна исчезнувшего всадника» — набранная столь крупным шрифтом, словно речь шла по меньшей мере о похищении губернатора штата. «Мало ли бродяг пропадает в этих диких местах, — размышлял дон Росендо, пробегая глазами текст под заголовком, — а уж про дохлую лошадь и говорить нечего: падаль — и больше ничего!»

Но едва он поделился своими недоумениями с вошедшим в спальню доном Диего, как тот вместо обычной в подобных случаях усмешки изобразил на своем красивом лице чрезвычайную озабоченность.

— Н-да, что-то за этим кроется, — пробормотал он, пробежав глазами столбец и дойдя до того места, где Бачо, Висенте и Годой признали в падали лошадь исчезнувшего Роке.

— Не вижу ничего из ряда вон выходящего, — продолжал недоумевать дон Росендо, — поехал пьяный, свалился с моста — экое кукареку!

— Если все было так, как вы говорите, то конечно, — кивнул дон Диего. — Но у меня есть и кое-какие иные соображения на этот счет…

— Какие? — быстро спросил дон Росендо. — Вы подозреваете убийство?

— Больше чем убийство, — загадочно ответил дон Диего.

На этом разговор прекратился; сеньор де ла Вега удалился, сославшись на срочные дела, но к вечеру со слов Касильды дон Росендо уже знал, что их общий друг прямо от них отправился в Комалу, точнее, в кабак на центральной площади, где, пользуясь болтливостью томившейся от скуки Розины, составил в голове довольно обстоятельную картину того, что происходило в заведении в ночь исчезновения Роке. Розина, разумеется, не обошла вниманием появление Тилькуате, глупое пари — «на кой черт сдалась ему эта старая кляча, годная лишь на то, чтобы выпрашивать милостыню на церковной паперти?» — и внезапный, поспешный отъезд всей четверки под предводительством, «как ни дико это звучит, сеньор, но, клянусь Девой Марией, того же самого Тилькуате».

— Совсем задурил им головы этот пьяный индеец, — беспечно трепалась Розина, подливая виски дону Диего, а заодно и себе, — какие-то ягуары, тропы, клады, а эти слушают, развесив уши!.. Ей-богу, сеньор, пьяные мужчины глупее детей!.. Тут один на днях напился и такое мне говорил, такое предлагал, вы, сеньор, не поверите!..

— Отчего же? — галантно возражал дон Диего, в надежде все же вернуть разговор в нужное ему русло.

Как ни странно, это ему удалось, но при этом так, что сама Розина даже не заподозрила, насколько ее болтовня была интересна сеньору де ла Вега. Впрочем, ей это было, по-видимому, совершенно безразлично; она упивалась свежими воспоминаниями о том, как довольно щуплый с виду, но весьма изысканный в манерах кабальеро предлагал ей руку, сердце и, в качестве свадебного подарка, путешествие в Европу на комфортабельном паруснике. По описанию внешности кабальеро — «плюгавенький, как бы не наш, в блюдах хорошо понимает…» — дон Диего понял, что речь идет о мсье Жероме, французе дона Манеко, который, оказывается, не просто подбивал клинья к Розине, но и как бы между делом интересовался, куда в ту ночь направилась из кабака злополучная четверка.

Таким образом, заметка о таком ничтожнейшем событии, как павшая лошадь, окружалась некоей таинственной аурой, сквозь зыбкий покров которой проступали смутные очертания пока еще непонятной дону Росендо интриги. Оставшаяся в живых троица, разумеется, молчала как о внезапном ослеплении, так и о своем чудесном исцелении руками одинокого путника. Дон Диего также пока держал язык за зубами и ждал дальнейшего развития событий.

Но кто-то, имеющий возможность влиять на содержание газетных полос, по-видимому, пожелал придать исчезновению Роке вид общественно значимого события, поместил в конце заметки обращение, в котором призывал всех желающих высказать свои соображения на этот счет.

И соображения не замедлили. В следующем номере, вышедшем из-под типографского станка всего через двое суток вместо обычных пяти, респондентам-версификаторам было отведено самое читаемое газетное пространство: «подвал» первой полосы. Кто-то считал, что всадника задрал ягуар, кто-то вполне резонно замечал, что следы ссадин на лошадином брюхе могли возникнуть лишь вследствие падения со скалы и потому останки Роке следует искать среди каменистых порогов выше по течению, и лишь один автор довольно определенно намекал на связь исчезновения Роке с именем старика Тилькуате, среди ночи выманившего из кабака всех четверых приятелей и также не объявлявшегося в окрестностях Комалы с той загадочной ночи. Респондент предпочел сохранить свое имя в тайне, подписавшись «Посторонний», но по некоторым оборотам можно было предположить, что под этим банальным псевдонимом скрывался не кто иной, как мсье Жером, столь дотошно выспросивший обо всем размякшую от его признаний Розину,

Зато весь газетный разворот был отдан подробнейшему описанию костюмированного бала на ранчо дона Манеко. Материал, разумеется, был не первой свежести, но это, по-видимому, объяснялось тем, что автор, сам очевидец и участник торжества, хотел придать ему определенные художественные достоинства, и это потребовало некоторой временной дистанции, позволившей правильно расставить все акценты и особенно подчеркнуть «блистательное хладнокровие, с которым хозяин и устроитель торжества, почтеннейший сеньор Манеко Уриарте, дал отпор бесчинствам пресловутого Зорро и двух его сообщников, проникших на праздник с единственной целью: омрачить его своими безобразными выходками!».

— Что за бред! Какие сообщники! — со смехом воскликнул дон Диего, дойдя до этого пассажа.

Дон Росендо и Касильда быстро переглянулись между собой. Затем Касильда небрежно поинтересовалась, что помешало дону Диего принять участие в костюмированном бале в честь события, состоявшегося во многом благодаря его, дона де ла Вега, усилиям и отваге.

— А я, представьте себе, не получил приглашения! — Дон Диего всплеснул руками и посмотрел на брата и сестру по-детски наивным взглядом.

— Не хочет ли дон Манеко приписать себе все заслуги… — начал было дон Росендо, но собеседник остановил его предупредительным жестом ладони.

— Нет-нет, сеньор Уриарте — человек чести! — с неожиданной горячностью вступился дон Диего. — Я всегда считал, что голубиная почта при всей ее скорости все же не обладает соответствующей надежностью: хищники, погода — одинокая птица так беззащитна!.. — И дон Диего скорбно потупился, словно переживая трагическую гибель почтового голубка.

На веранде, где сидели трое собеседников, воцарилось молчание, прервавшееся лишь с появлением Хачиты, которая шепотом спросила, не желают ли сеньоры еще кофе.

— Да, Хачита, еще три чашечки, — коротко сказала Касильда, с любопытством наблюдавшая за доном Диего.

Служанка вышла, а когда вдалеке затих скрип половиц, дон Диего неожиданно поднял взгляд на дона Росендо, широко улыбнулся и, покусывая ус, пробормотал:

— Значит, сообщники?.. Любопытно… То был одинокий скиталец, Робин Гуд, и вдруг сразу стало трое, целая банда, — понимаете, к чему клонит этот писака?..

— Догадываюсь, — нахмурился дон Росендо.

— Банду надо обнаружить и обезвредить, так, дон Диего? — спросила Касильда.

— Боюсь, что дело идет именно к этому, — кивнул дон Диего.

— Но как они собираются это совершить? — задумался дон Росендо. — Нужны какие-то приметы, доказательства…

— Сейчас будут вам и приметы, — пообещал дон Диего, вновь погружая взор в газетный разворот.

И действительно: вслед за описанием героического поведения дона Манеко, вынудившего «троих мерзавцев трусливо, с позором ретироваться с места схватки», автор как бы вскользь отмечал то любопытное обстоятельство, что вслед за исчезновением «банды» в гостевой конюшне недосчитались двух лошадей, опять же, по странному совпадению, принадлежавших дону Росендо и его очаровательной сестрице. Намек был сделан настолько грубо, что дон Росендо даже вздрогнул, когда его друг умолк и поднял на него долгий внимательный взгляд.

— Из этого еще ничего не следует, — медленно произнес дон Росендо, не отводя глаз от лица собеседника. — Лошадь не доказательство, не свидетель…

— О да! — весело расхохотался дон Диего. — Лошадь нельзя допросить, но можно допросить хозяина!

— Что вы хотите этим сказать? — насторожилась Касильда.

— Я хочу сказать, что вы вступили в область, где начинает действовать местное правосудие, — объявил дон Диего. — А его особенности, я надеюсь, вам уже немного знакомы: кто сильнее, тот и прав!

— В таком случае, мы еще посмотрим, кто сильнее! — стиснул зубы дон Росендо.

Но возможность применить этот тезис на практике пока не представлялась. Дон Росендо ожидал открытого нападения, появления шерифа, дона Манеко — оснований для того, чтобы явиться на ранчо или, по крайней мере, осмотреть лошадей, было достаточно, — но два дня прошли тихо, а на третий на ранчо доставили очередную газетку, где исчезновение Роке, безуспешные поиски его предполагаемого убийцы Тилькуате, потасовка на ранчо дона Манеко и личность теперь уже «главаря банды» Зорро ставились в такие отношения, словно представляли собой звенья одной цепи, начало которой скрывалось где-то на ранчо дона Росендо, а конец должен был, по мысли автора, привести к «кладу Монтесумы».

Эта публикация чуть не стала последней каплей, переполнившей чашу терпения дона Росендо.

— Это вызов! — гневно крикнул он, отбрасывая газетку сидящему напротив дону Диего. — Они хотят, чтобы мы ответили, и потому валят в кучу все, что взбредет в их вечно гудящие с похмелья головы!

— О да, воображение этих господ поистине безгранично! — расхохотался дон Диего, оборачивая к своему собеседнику четвертую полосу с жирным заголовком «Разрушение капища — дело банды Зорро!».

— О боже, выходит, и истуканов мы расколотили! — воскликнула доселе молчавшая Касильда.

— Как ты сказала? — медленно повернулся к сестре дон Росендо. — Что значит «мы»?..

Касильда смутилась, но дон Диего тут же выручил ее, заметив, что от всей этой газетной чепухи может пойти кругом и гораздо более крепкая голова. Касильда хотела было оскорбиться на столь нелестный для нее намек, но дон Росендо жестом остановил сестру и стал в довольно резких выражениях говорить о том, что за спиной всяких там «посторонних», «наблюдателей» и прочих газетных анонимов наверняка кто-то стоит. И этот кто-то рассчитывает, что у наследников дона Лусеро не выдержат нервы и они вступят в полемику, с тем чтобы защитить свою честь.

— И самое глупое в подобной ситуации — делать то, чего ждет от вас ваш противник, — закончил его рассуждения дон Диего.

— Но делать все же что-то надо, — возразил дон Росендо. — Нельзя же сидеть и ждать, когда в ворота постучится шериф с понятыми!

— Полагаю, что до этого дело не дойдет, — улыбнулся дон Диего.

— Но тогда зачем вся эта галиматья? — спросил дон Росендо, ткнув пальцем в пачку газет.

— Клад Монтесумы, — произнес дон Диего. — Тот, кто водит этими продажными перьями, хочет знать, известно ли вам что-либо об этом легендарном сокровище, а если да, то что именно вам известно. Ведь согласно преданию, сохранилась не только большая часть от виденных Кортесом драгоценностей, но и каменное изваяние Уицилопочтли, кровожадного идола, которого до сих пор тайно ублажают свежими человеческими сердцами, вырванными из дымящейся от крови груди…

— Вы намекаете на тот случай на поляне? — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Отнюдь, — усмехнулся дон Диего. — На поляне была грубая фальшивка. Я имею в виду настоящего Уицилопочтли, каменную статую, покрытую золотыми пластинами и украшенную множеством драгоценных камней. Говорят, что именно у ее подножия приносят кровавые жертвы старики индейцы, когда хотят, чтобы божество ниспослало дождь на горящие от зноя поля, осчастливило первенцем бездетную семью, исцелило от смертельной болезни…

— И как, успешно? — тихим голосом спросил дон Росендо. — Божество помогает?

— Говорят, что да, — беспечно отозвался дон Диего. — Но мне самому не приходилось наблюдать больных, исцеленных столь жестокими средствами, так что приходится верить на слово.

— Кому? — спросила Касильда.

— Очевидцам, — пожал плечами дон Диего. — Или тем, кто выдает себя за таковых…

— По-видимому, их рассказы звучат достаточно убедительно, если даже вы, дон Диего, при всем вашем знании местных нравов, не в состоянии определить, истина это или фальшивка, — заметил дон Росендо.

— Я могу быть чересчур доверчив, — возразил дон Диего, — к тому же некоторые из рассказчиков обладают поразительным даром внушения.

— Гипноз? — усмехнулся дон Росендо.

— Вполне возможно, — кивнул его собеседник.

— Хотела бы я испытать на себе это необычное состояние, — сказала Касильда. — Я много слышала о гипнозе, внушении, опытах Месмера еще на родине, в Англии, но никогда до конца не верила в то, что один человек может полностью подчинить себе ум, чувства, волю другого человека…

— Если тот, другой, сам этого не желает, — подхватил дон Диего.

— Выходит, вы сами, добровольно, становитесь жертвой мистификации? — удивилась Касильда.

— Вера в эти сказки помогает мне бороться с приступами хандры, — усмехнулся дон Диего, — или, как говорят на вашей родине, сплина.

— Неужели ничто другое не способно вывести вас из этого состояния? — быстро спросил дон Росендо.

— И вам приходится прибегать к столь изощренным средствам? — лукаво добавила Касильда.

— Фантазии — тот же наркотик, — задумчиво проговорил дон Диего. — Кто-то принимает мескаль, кто-то жует листья коки, кто-то возбуждает себя алкоголем…

— Кто-то лицедейством, чувством опасности, — подхватил дон Росендо.

— Есть, разумеется, и такие, — уклончиво ответил дон Диего.

— Сеньоры, вы, кажется, уходите в сторону от предмета разговора, — перебила Касильда. — Кого бы ни имели в виду все эти пасквили, точнее, что бы мы ни думали по этому поводу, шпильки столь явно направлены в нашу сторону, что мы просто не имеем права сидеть сложа руки и ждать, когда эта мерзкая газетка начнет уже совершенно беззастенчиво поливать нас грязью!

— Что ты предлагаешь? — обернулся к сестре дон Росендо. — Вызвать на дуэль редактора?.. Или, если он струсит, заставить его поместить в своем паршивом листке вызов ко всем этим «посторонним», «наблюдателям», «доброжелателям», «очевидцам» и прочей шушере, которая так лихо и угодливо отплясывает под дудку сеньора Уриарте?

— А почему бы и нет? — с жаром воскликнула Касильда. — По крайней мере, эти негодяи поймут, что нас нельзя оскорблять безнаказанно!

— Что ж, — пробормотал дон Росендо, оборачиваясь к дону Диего, — по-моему, в словах сестры есть определенный резон. Я готов последовать ее совету, причем не откладывая ни на мгновенье!

И дон Росендо решительно поднялся из своего кресла и даже протянул руку к колокольчику, намереваясь вызвать кого-то из слуг и приказать оседлать своего жеребца.

— Того же самого, на котором я ездил на костюмированный бал, — с усмешкой объявил он собеседникам, когда мелодичный звон растворился в душном полуденном воздухе. — Тем самым я дам понять, что мне плевать на все их подозрения и доказательства!

В дверях бесшумно возникла представительная фигура Хачиты:

— Сеньоры желают еще кофе?..

— Нет, Хачита, я хотел бы ненадолго… — начал дон Росендо.

Но дон Диего коротким властным жестом остановил его.

— Не горячитесь, друг мой, — сказал он. — Сперва попробуем выяснить у почтенной сеньоры, когда она последний раз видела своего мужа Тилькуате. Скажи нам, Хачита?..

— В ту ночь, когда молодому господину стало совсем худо, — вздохнула индеанка.

— Выходит, с тех пор он не объявлялся? — продолжал расспрашивать дон Диего.

— Нет, сеньор.

— И ты не беспокоишься о нем, несмотря на то, что пишут о той ночи в газете?

— Я не умею читать, сеньор, но если вы мне скажете, что там пишут о моем муже, я буду вам очень признательна, — почтительно произнесла Хачита.

— Там пишут, что в ту ночь твой муж Тилькуате заманил некоего сеньора по имени Роке в пещеру, где стоит статуя Уицилопочтли, и там принес этого сеньора в жертву по обычаю ваших предков!

— Там вправду так пишут? — прошептала Хачита, с опаской поглядывая на стопку газет.

— Да, — подтвердил дон Диего. — Кроме того, там пишут, что в этой пещере укрыт знаменитый клад Монтесумы, по праву принадлежащий испанской короне!

— Но если он принадлежит испанской короне, — с достоинством заметила Хачита, — то пусть корона сама явится за ним!

— У испанской короны хватает других забот, — сказал дон Диего. — Кроме того, у короны есть верные слуги, которые не посчитаются ни с чем, чтобы защитить ее интересы и вернуть то, что принадлежит ей по праву!

— Слуги?.. Какие слуги?.. — захлопала глазами Хачита.

— Шериф!.. — Дон Диего возвысил голос и даже, по-видимому, для пущей убедительности, стукнул по столу кулаком. — Твоего мужа уже объявили преступником, убийцей! — продолжал он, вскочив со своего кресла и потрясая над столом растрепанной газетной пачкой. — За его голову обещана награда в десять тысяч песо!.. А ты представляешь себе, какие это огромные деньги? Все окрестные бродяги и проходимцы рыщут по всей округе подобно охотничьим псам, почуявшим мускусный запах антилопы! Так что шансов уйти от них нет практически никаких, а что будет с Тилькуате, если его схватят — а такое рано или поздно случится, — я бы не хотел видеть даже во сне!

— Что же ему делать, сеньор? — запричитала Хачита. — Он ведь тоже не умеет читать и потому, наверное, даже не подозревает, что за ним охотятся!

— Но теперь об этом знаешь ты, — многозначительно подмигнул дон Диего.

— Да, сеньор, — кивнула Хачита. — Я вас поняла, сеньор!

— А раз так, то можешь идти, — сказал дон Росендо. — Нам сегодня уже ничего не понадобится.

Глава 2

Тилькуате объявился среди ночи. Дон Росендо не столько увидел его в полумраке озаренной ночником спальни, сколько всем существом вдруг почуял присутствие постороннего за оконной шторой. Этого было достаточно, чтобы незаметно потянуться к спрятанному в изголовье кинжалу — выстрел разбудил бы весь дом — и, зажав в кулаке его гладкую рукоятку, приготовиться к отражению внезапного нападения. Но фигура за шторой оставалась неподвижной, и лишь когда дон Росендо слегка пошевелился, чтобы скинуть с себя одеяло и одним резким выпадом покончить с незваным гостем, из-за шторы послышался тихий знакомый голос:

— Не делайте этого, сеньор! Живой я буду наверняка стоить дороже, а вы, при своей доброте, конечно, нуждаетесь в деньгах…

После этих слов тяжелая складка портьеры отодвинулась в сторону, и в слабом свете масляной плошки перед молодым человеком предстал его верный слуга, облаченный в какие-то невероятные лохмотья и с бог весть откуда взявшейся клочковатой белой бородой, той самой, что скрывала лицо дона Росендо во время костюмированного бала.

— Старый Тилькуате не умеет читать, — заговорил индеец негромким голосом, — но старый Тилькуате умеет слушать! Когда вся Комала только тем и занята, что на все лады судачит об убийстве какого-то пьянчуги и о кладе Монтесумы, надо быть глухим, чтобы не слышать этой болтовни!

— Выходит, ты все это время был в городе? — спросил дон Росендо.

— Конечно, сеньор, — усмехнулся Тилькуате. — Где еще может скрыться человек, которого разыскивает вся округа? Десять тысяч песо!.. Старый Тилькуате редко держал в руках больше пятерки!..

— И теперь ты почему-то решил, что за эти деньги я с радостью сдам тебя нашему шерифу, так? — нахмурился дон Росендо.

— А почему бы и нет? — простодушно ответил Тилькуате. — Им я все равно ничего не скажу, жить мне и так осталось недолго, так пусть лучше эти деньги попадут в хорошие руки!

— Как ты можешь называть хорошими руки, которые предадут тебя мучительным пыткам? — удивился дон Росендо.

— Но в книге, которую накануне венчания читал нам с Хачитой ваш падре, ученики тоже предали учителя!.. Да-да, в этой книге, — и Тилькуате указал рукой на Библию, лежавшую на ночном столике в изголовье постели.

— Один предал, — возразил дон Росендо, — и был проклят во веки веков.

— Это все равно, — заявил Тилькуате. — Где один, там и все.

«А ведь он прав, — подумал дон Росендо. — Тот даже лучше, потому что предал открыто, при всех, за деньги, а остальные — тихо, молчком, ползком, по-фарисейски…»

— К чему ты все это говоришь? — спросил он вслух.

— К тому, что если господин даст шерифу знать, где находится Тилькуате, господин не останется внакладе, — сказал старый индеец. — Тилькуате простит…

— Не пори чушь! — перебил дон Росендо. — Сейчас ты на моем ранчо, и если за тобой не было хвоста, о твоем местонахождении не узнает ни одна собака…

— Кроме Бальтазара, — усмехнулся Тилькуате.

— Бальтазар не в счет, — сказал дон Росендо, — он свой.

Они немного помолчали, потом Тилькуате шагнул вперед и молча вытянул перед собой сжатую в кулак руку. Кулак был не пустой; приглядевшись, дон Росендо заметил, что из горсти выглядывает маленькая голубиная головка.

— Это голубь из шерифовой голубятни, — пояснил Тилькуате. — Если у сеньора найдется что сказать шерифу, птица доставит послание за пару часов.

— Может, ты уже и послание сочинил? — рассердился дон Росендо, принимая голубя из морщинистой ладони и внимательно приглядываясь к его голым чешуйчатым лапам.

— Сеньор шутит, — понурился Тилькуате. — Сеньор забыл, что Тилькуате не умеет не только читать, но и писать.

— Учись, — сказал дон Росендо наставительно, — учиться никогда не поздно.

С этими словами он подошел к окну, приоткрыл створку и разжал пальцы, придерживавшие кончики голубиных крыльев. Голубь встал на лапки, потоптался на ладони дона Росендо, покрутил гладкой глазастой головкой, взмахнул крыльями и, с треском пробив шелестящий лиственный полог, исчез в искрящемся звездном сумраке. Исчез и Тилькуате; когда дон Росендо обернулся, спальня была пуста, и лишь седая спутанная борода на ночном столике указывала на то, что старый индеец посетил своего сеньора в реальной человеческой плоти, а не в виде бесплотного призрака.

Остаток ночи прошел сравнительно спокойно, только Бальтазар дважды или трижды глухо урчал под самыми воротами, но дон Росендо отнес это на счет койотов, путавшихся вокруг ранчо в надежде поживиться объедками. К тому же утром выяснилось, что перед самым восходом ожеребилась кобыла, а это выбросило в окружающий воздух такую густую волну пряных, плотских запахов, что было бы неудивительно, если бы слуги обнаружили где-либо вблизи ограды когтистые следы ягуара.

Это соображение высказал за утренним кофе дон Диего, не покидавший ранчо на протяжении последних трех или даже четырех суток. Дон Росендо сперва опасался столь близкого соседства сеньора де ла Вега с Касильдой, но, приглядевшись к сестре, заметил в ней странную перемену. В первую очередь, в одежде: Касильда стала одеваться подчеркнуто женственно. Кроме того, изменился ее тон: теперь сестра как бы смирилась со своей подчиненностью, что едва приметно выражалось в ее готовности согласиться с мнением мужчин еще прежде, чем это мнение высказывалось. Такая позиция со стороны производила на дона Росендо впечатление, будто дон Диего и Касильда, не сговариваясь, инстинктивно, составили некое подобие дуэта, где девушка добровольно взяла на себя исполнение второй партии. При этом в разговоре их голоса звучали так согласно, так перекликались, переплетались между собой вне всякой связи с произносимыми при этом словами, что дон Росендо порой ощущал даже что-то вроде неловкости: ему казалось, что его уши слышат нечто такое, что для них отнюдь не предназначено.

Голоса словно пели, встречаясь друг с другом, и даже не слишком чувствительный к музыкальным звукам дон Росендо слышал в них некие новые, неизвестные ему модуляции, говорящие о том, что между их обладателями все давно решено, а для таких формальностей, как официальное обращение к брату как главе семьи, венчание и прочие хлопотливые церемонии, просто не наступило подходящее время. И тем не менее дон Росендо каждое утро выходил к столу с беспокойной мыслью о том, что он скажет, если дон Диего, пользуясь опозданием Касильды, вдруг обратится к нему с такими простыми и в то же время ко многому обязывающими словами: «Дон Росендо, мои чувства по отношению к вашей сестре дошли до такого предела, что я обращаюсь к вам, как к старшему брату…» И так далее. Что-нибудь про то, что у него, дона Диего, есть основания надеяться на взаимность, про общие тяготы и интересы, про дружбу, которую только укрепят завязавшиеся родственные узы, и прочее в том же роде. Тем более что после главного признания все остальное будет произноситься так, машинально, лишь бы занять время, которое потребуется дону Росендо, чтобы ответить просителю в соответствии с тем, как он, дон Росендо, относится к его предложению.

«Элементарная вежливость требует начать ответ с того, что для меня это неожиданность и большая честь, — размышлял про себя дон Росендо, сидя на веранде перед чистым прибором и прислушиваясь к шагам на галерее. — Все это, разумеется, вранье, особенно насчет неожиданности, но везде есть свои правила, и дон Манеко точно так же станет говорить со мной, если я явлюсь просить руки его свояченицы…»

За этими размышлениями хозяина ранчо застал дон Диего, легкими шагами приблизившийся к столу и плавно опустившийся в неглубокое плетеное кресло напротив дона Росендо. Молодые люди обменялись утренними приветствиями, а затем дон Диего вдруг спросил, как прошла ночь, не слышал ли дон Росендо каких-либо подозрительных звуков? Дон Росендо немного подумал, а затем отрицательно покачал головой, как бы вынуждая собеседника поделиться основаниями своих опасений. Он полагал, что дон Диего начнет говорить что-то о рычании Бальтазара, о протяжных, словно человеческих, стонах жеребившейся кобылы, о сперва грубой, а затем умиротворенной ругани конюхов, принимавших жеребенка, но собеседник нетерпеливым жестом как бы отбросил в сторону эти мелкие бытовые подробности и, в упор взглянув на дона Росендо, коротко спросил:

— Тилькуате?..

— Что Тилькуате? — подскочил от неожиданности дон Росендо.

— Нам снятся одинаковые сны, — улыбнулся дон Диего. — Я видел, как старик предлагал вам продать его за десять тысяч песо.

— Это большие деньги, — уклонился дон Росендо от прямого ответа.

— А для него так и вообще немыслимые, — сказал дон Диего. — И за что?.. За то, чтобы вытянуть из него, где и как он прикончил этого мерзавца Роке? Как вы думаете, если бы Тилькуате при всех пырнул его ножом в кабаке и тут же смылся, газетка стала бы поднимать такой шум?

— Полагаю, что нет, — сказал дон Росендо. — Мало ли негодяев — как, впрочем, и порядочных людей — гибнет в поножовщине и перестрелках.

— Отсюда вывод: кого-то не меньше, чем нас с вами, интересуют два обстоятельства, наилучшим образом определяющих положение того или иного события в исторической картине мира, — подхватил дон Диего, — время и место!

— Но десять тысяч песо — это очень большие деньги, — повторил дон Росендо.

— Значит, кто-то рассчитывает получить стократ, — заявил дон Диего. — И этот кто-то уже действует, причем не первый день. Нанятые им руки рыли ловчие ямы и ставили самострелы на тропе, ведущей к идольскому капищу, они же вырвали сердце у несчастного бедолаги, с тем чтобы натравить падре, а следом за ним и прочий народ на ни в чем не повинных индейцев, эти же руки чуть не убили вас, благородный сеньор, нанеся на седло вашего жеребца какое-то смертоносное снадобье, — вам мало? Нужны еще какие-то доказательства того, что ваше существование приводит в ярость некоего могущественного, но пока еще неуловимого врага?

— Я, кажется, догадываюсь, кого имеет в виду дон Диего, — раздался негромкий голос Касильды.

Собеседники настолько увлеклись разговором, что не заметили, как девушка появилась в дверях, ведущих из холла на оплетенную виноградом галерею.

— Кого? — быстро спросил дон Росендо, обращаясь к дону Диего.

— Иметь в виду еще не значит иметь неопровержимые доказательства, — спокойно возразил тот. — Наш враг, при всем своем могуществе, достаточно хитер, чтобы не действовать в открытую…

— Трусливый негодяй! — с жаром воскликнул дон Росендо. — Скажите имя, и я найду способ заставить его выйти к барьеру! Если у него, разумеется, есть какие-то представления о чести!..

— Вы хотите прослыть бретером? — усмехнулся дон Диего. — Мало вам обвинений в связи с пресловутым, как сказано в нашей газетке, Зорро, в том, что ваш слуга Тилькуате коварно прикончил Роке, в безбожии, о котором в своих проповедях твердит падре, вспоминая, как вы протестовали против разрушения капища, — всего этого вполне достаточно, чтобы упрятать вас за решетку еще до того, как почтовый голубь или конный секундант доставят картель вашему противнику!

— Что же делать? Ждать шерифа с понятыми?.. С постановлением об аресте, с наручниками? — Дон Росендо вскочил с места и стал быстрыми твердыми шагами мерить скрипучие половицы галереи.

— Надо выманить зверя из логова, — спокойно сказал дон Диего.

— Каким способом? — Дон Росендо остановился и посмотрел на собеседника. — Вы же сами так упорно твердите о его хитрости и коварстве!

— Вы играете в покер? — ответил дон Диего вопросом на вопрос.

— Да, как и во все прочие карточные игры, — недоуменно пожал плечами дон Росендо.

— Что вы делаете, когда блефуете и хотите, чтобы ваш противник открыл свои карты?

— Увеличиваю ставку.

— Так вот и здесь придется пойти ва-банк! — усмехнулся дон Диего.

— И что у нас на кону? — спросил дон Росендо.

— Клад Монтесумы.

Дон Росендо так давно ждал этих слов, что почти не выразил удивления, когда они наконец были произнесены. Теперь оставалось лишь определить правила предстоящей игры и прикинуть возможное количество участников. И здесь, разумеется, главную роль взял на себя дон Диего. План был чрезвычайно прост, но его практическое исполнение требовало, чтобы в состав небольшого отряда, которому не сегодня-завтра надлежало выступить из ворот ранчо, непременно вошел старик Тилькуате. Мало того, индеец должен был стать основной «приманкой», потому что только так соглядатаи дона Манеко — дон Диего без колебаний назвал его имя, раскрыв тем самым «секрет Полишинеля» всей этой интриги, — могли смело донести своему хозяину о предполагаемой конечной цели их маленькой экспедиции. О том, что головорезы дона Манеко не успеют собраться и выступить следом, не было и речи: путь к водопаду — дон Росендо в ходе сборов успел рассказать свой «сон» — пролегал по границе обширных владений сеньора Уриарте, где незаметно сесть путникам на «хвост» для его приспешников не составляло особого труда. В том, что окрестности ранчо наводнены тайными соглядатаями, его обитатели также ничуть не сомневались; то мелькал на вершине холма одинокий всадник, то бродяга стучал в ворота и гнусавым голосом просил подать ему что-нибудь Христа ради, то являлся наниматься на работу тощий и оборванный до последней степени пеон — частота подобных визитов наводила на вполне определенные мысли.

Но участники похода и не собирались делать из своего предприятия никакого секрета, напротив, слуги по приказу дона Росендо проделывали во дворе ранчо все то, что вполне можно было сделать и не столь открыто: седлали и проверяли подпруги вьючных лошадей, развешивали на жердях кожаные мешки, выбивали из них пыль, зашивали прорехи длинными стальными иглами — короче, всячески показывали, что хозяева готовятся к перевозке большой партии неизвестного груза по местности, где не пройдет повозка. А когда в разгар этих приготовлений в ворота постучался очередной бесприютный странник, его не то что не погнали прочь, а, напротив, пригласили во двор, усадили за покрытый скатертью сундук и пару часов поили и потчевали так, что к концу трапезы бедняга едва смог застегнуть ветхий ремень на отвисшем чуть не до колен животе. Его задача осложнялась еще и тем, что действовать приходилось одной рукой: вторая рука бродяги постоянно находилась за пазухой его ветхой, сопревшей от бессменной носки дерюги, оборванные полы которой он и пытался затолкать под распущенный в середине трапезы ремень. От помощи бродяга отказывался категорически, но едва он вышел за ворота, как припавшая к дырке от выпавшего сучка Хачита почти тут же изобразила своими полными смуглыми руками взмахи птичьих крыльев, что могло означать лишь то, что мнимый скиталец выпустил из-за пазухи почтового голубя.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал дон Диего при виде этого жеста. — Удочка заброшена, скоро начнется клев!

Глава 3

Ждать и в самом деле пришлось недолго. Едва маленький отряд во главе с Тилькуате переправился через небольшую, почти пересохшую речушку и лошади, сбивая подковы, стали карабкаться по каменистому склону речной долины, как в глаза дону Росендо брызнул солнечный зайчик от скрытой где-то между валунами зрительной трубы. Зайчик, разумеется, тут же пропал, но, глянув в ту сторону, откуда он блеснул, молодой человек заметил, как над верхушкой камня мелькнул и тут же исчез верх сомбреро. Он хотел было поделиться своими наблюдениями с ехавшим впереди доном Диего, но тот жестом дал понять, что тоже не обошел вниманием это происшествие и что оно как раз и является прологом к той схватке, которая разыграется, как только преследователи поймут, что отряд дона Росендо достиг своей цели.

При этом дона Росендо поражала беспечность его компаньона: их отряд вместе с Тилькуате состоял всего из четырех человек, и устоять таким числом против наверняка превосходящих сил противника можно было лишь в том случае, если место схватки давало обороняющейся стороне какие-то очевидные преимущества. К тому же короткую цепочку всадников замыкали всего две вьючные лошади, а «клад Монтесумы», по отрывочным фразам Тилькуате, требовал для своего вывоза чуть ли не целого каравана.

Но дона Диего, казалось, совершенно не беспокоили эти, по его же выражению, «неувязочки»; он не только не принимал никаких мер предосторожности, но даже напротив, как будто поддразнивал преследователей. Он то отставал, то съезжал так далеко с тропы, что дон Росендо и Касильда начинали всерьез беспокоиться о его безопасности. Один Тилькуате был совершенно невозмутим; со стороны даже могло показаться, что старик просто дремлет, покачиваясь в седле, а его мул выбирает дорогу по неким тайным, известным одному ему приметам.

С того полуночного разговора в спальне дона Росендо старый индеец больше не сказал своему сеньору ни слова. И теперь, глядя на его сутулую спину, на прямые черные волосы, схваченные вокруг головы кожаным ремешком, дон Росендо порой сомневался в том, что та беседа действительно была, а не пригрезилась ему. В то же время, когда он наутро передал ее содержание дону Диего, тот лишь кивнул головой и сказал: «Теперь можно собираться, Черная Змея поведет нас…» Но ни во время сборов, ни после того, как отряд покинул пределы ранчо, Тилькуате ничем не выдавал своей главной роли в затеянном предприятии; казалось даже, что старый индеец вообще не имеет никакого отношения к происходящему и тащится во главе отряда лишь потому, что его мулу предоставили почетное право первым вытаптывать перебегающие тропу колючки.

Но тем не менее с каждым часом, с каждой минутой путники все более и более приближались к заветной цели. Тропа то поднималась выше, то круто или плавно сбегала вниз, но песок постепенно уступал место твердой, гулко постукивающей под подковами глине, а при резких порывах западного ветра лица уже обдувало прохладное дыхание речной поймы.

Преследователи также успели привыкнуть к тому, что путники не предпринимают никаких мер предосторожности, и стали если не наступать им на пятки, то, во всяком случае, приблизились настолько, что при перемене ветра чувствительные ноздри улавливали в воздухе вонь дешевых крепких сигар, а когда какая-либо из отрядных лошадей всхрапывала, оступившись на камне, ей в ответ порой доносилось весьма отчетливое ржанье. А дон Диего начал вести себя уже совсем неосторожно: он как бы поддразнивал преследователей, провоцировал их на активные действия тем, что плелся в арьергарде и порой просто исчезал из виду, соблазняя головорезов своей беззащитностью.

«А вдруг это все провокация? — с тревогой думал дон Росендо, когда одинокий всадник вновь появлялся в поле его зрения. — Спектакль, где нам с Касильдой отведена весьма печальная и незавидная роль приманки, живцов, агнцев, которых без малейших колебаний пустят под нож, едва цель нашего путешествия будет достигнута?..»

Особенно усилилось его беспокойство, когда вдали послышался слабый шум водопада. Звук это постепенно нарастал, тропа становилась уже, а склон, по которому двигались путники, становился временами таким отвесным, что правое стремя всадника задевало о камни, а левое повисало над шумящей пустотой.

«Как только покажется зев пещеры, — думал дон Росендо, стискивая зубы, — нас перестреляют, как кроликов!..»

Теперь он был совершенно уверен в том, что явившаяся ему в болезненном бреду картина была не плодом больного воображения, а действительно отразилась в предсмертном взгляде злополучного Роке и попала каким-то непостижимым образом в зрительный центр его, дона Росендо, воспаленного мозга.

«Ладно, будь что будет, покер так покер, делайте ваши ставки, сеньоры, а мы не будем спешить открывать наши карты», — решил дон Росендо, расстегивая седельную кобуру тяжелого длинноствольного кольта и поглядывая на противоположный берег, уступами спускавшийся ко дну ущелья футах в четырехстах от тропы.

— Вы совершенно правильно действуете, — услышал он за спиной насмешливый голос дона Диего, — ибо нет на земле высшего равенства, нежели то, которое проповедует полковник Кольт!

Дон Росендо раздраженно оглянулся и не поверил своим глазам: вместо тонконогой, с подтянутым брюхом кобылки под доном Диего был горячий вороной жеребец, схожий с Торнадо, как схожи между собой яйца из-под одной курицы.

— Что вы так смотрите, сеньор? — спросил дон Диего, перехватив его недоуменный взгляд. — Вам не нравится моя лошадь?..

— Отчего же, — медленно произнес дон Росендо, — прекрасный жеребец…

— Вот-вот, — оживился дон Диего, — то же самое я сказал тому типу, который едва не наехал на меня, когда я спешился, чтобы подтянуть подпругу.

— И что тот тип? — невольно улыбнулся дон Росендо. — Согласился?

— Представьте себе, нет! — воскликнул дон Диего. — Он стал ругаться, обзывать меня невеждой, хамом, требовать, чтобы я немедленно освободил тропу…

— И что вы?..

— Я?! — вскинул брови дон Диего. — Я понял, что вдвоем нам на этой тропе не место, и вот я здесь, а тот тип либо колотится о речные камни, либо висит над пропастью, уцепившись за кусты…

— Да, если кто-то не помог ему выбраться, — пробормотал дон Росендо. — Неужели вы до сих пор не заметили, что за нами, почти не скрываясь, движется целая кавалькада?

— Кавалькада? — переспросил дон Диего. — Что ж, возможно… Мне тоже с некоторых пор стало казаться, что за нами следуют бог весть откуда приставшие попутчики.

— Я полагаю, что Бог слишком важная шишка, чтобы заниматься такими мелочами, — лукаво прищурился дон Росендо.

— Что ж, в таком случае этими молодчиками придется заняться нам!

Дон Диего ладонью хлопнул по шее своего вороного, и всадники пустились догонять ушедших вперед Тилькуате и Касильду.

Водопад открылся взорам путников, едва они миновали нависающий над тропой выступ скалы и оказались на небольшой, футов тридцать в длину и двадцать в ширину, площадке, с которой великолепно смотрелось овальное озерцо, куда и низвергался широкий, переливающийся в солнечных лучах водяной шлейф. Грохот здесь стоял настолько невероятный, что собеседники угадывали речи друг друга лишь по движениям губ, а когда этого недоставало, помогали себе энергичными жестами. Впрочем, предмет разговора был настолько ясен, что хватало уточнения некоторых деталей дальнейших действий. Во-первых, путникам предстояло спешиться, а во-вторых, определить дальнейший порядок движения по тропе, полукругом огибавшей овал озера и исчезавшей под пенистым водяным занавесом.

Ясно было, что первым пойдет Тилькуате. Особой практической надобности в этом не было, ибо с площадки ко входу в пещеру был всего один путь, но некие неписаные правила, своего рода этикет, требовали, чтобы первым в сокровищницу вступил ее истинный наследник.

Но старый индеец не торопился с предъявлением своих наследных прав. Он спокойно дождался, пока остальные спешатся и зарядят револьверы, и лишь после этого неожиданно легко соскочил на ровную, словно отшлифованную поверхность площадки. Но и тогда он не сразу занял указанное ему место, а пересек площадку и, намотав конец уздечки на седельную луку своего мула, ткнул животное мордой в едва приметную каменную выбоинку на уровне солнечного сплетения.

— Ну вот, — удовлетворенно потер ладони дон Диего, глядя на мула. — Теперь мы можем идти дальше, наши кони сами найдут выход из этой западни!

Но на дальнейшее обсуждение этого вопроса у путников уже не было времени: едва вслед за мулом по тропке стала карабкаться кобыла Касильды, как из-за скального выступа показался волнистый край черного сомбреро, а вслед за ним и рука с револьвером. Дон Росендо выхватил из-за пояса кольт, спустил курок, но звук выстрела поглотил шум водопада, и лишь дымок из ствола, резкий толчок в руку и брызги щебенки подтвердили, что кольт не дал осечки, а выстрел все же достиг цели: преследователь убрался, и путники получили возможность продолжить движение к теперь уже совсем близкой цели. Теперь путь пролегал по совсем узенькой тропке, поперек которой не везде даже помещалась человеческая ступня. Внизу, футах в двухстах пятидесяти, темнела бирюзовая поверхность озера, лица путников орошала микроскопическая освежающая изморось клокочущего водопада.

Шествие замыкал дон Диего. Он подождал, пока последняя лошадь вскарабкается по выбоинам в скале и скроется в узкой, почти неприметной с площадки расселине, а когда из-за скалы вновь показалась рука с оружием, хладнокровным выстрелом перебил злоумышленнику запястье. Но для того чтобы обеспечить безопасность ушедших вперед участников экспедиции, этого оказалось недостаточно. Перед самым водопадом отвесный склон изгибался таким образом, что примерно сорока-пятидесятифутовый участок тропы открывался прячущимся за скальным выступом стрелкам. Те, разумеется, учли этот момент и теперь терпеливо ждали, когда первый из путников подойдет на расстояние прицельного выстрела. Мишенью для пристрелки оказался, разумеется, шедший впереди Тилькуате; едва старик вошел в сектор обстрела, как над его плечом тут же брызнул фонтанчик мельчайшей каменной крошки, выбитой из скалы медной револьверной пулей со стальным сердечником. Двигаться дальше в таких условиях было крайне рискованно: отрезок тропы был достаточно велик, а скорость продвижения по нему настолько ничтожна, что вероятность добраться до пенистой кромки широкого водопадного языка сводилась практически к нулю. И Тилькуате понял это; он отступил на шаг назад и, оказавшись в относительной безопасности, рукавом куртки стер со смуглой щеки кровь, выступившую из оставленных каменными брызгами царапин.

Положение сделалось тупиковым, ибо ни та, ни другая сторона не хотела рисковать даже ради достижения заветной пещеры, подставляя лбы под весьма профессиональные выстрелы. Правда, пару раз преследователи пытались достать дона Диего практически беспорядочной, бесприцельной стрельбой «из-за угла», но простреленные кисти и отброшенные в озеро револьверы очень быстро убедили их в бесполезности и даже прямом вреде подобных попыток.

С другой стороны дон Росендо, поменявшийся местами с Тилькуате, пытался упредить противника, войдя в сектор обстрела и тут же выпустив в сторону скального выступа целый барабан своего кольта. Но его пальба вызвала такой шквал ответного огня, что молодой человек, уклоняясь от пуль, чудом удержал равновесие на узкой каменной кромке.

После такого обмена любезностями стороны на некоторое время затаились, то ли продумывая варианты атак, то ли выжидая, у кого раньше сдадут нервы. При этом ни у одной из сторон не было какого-то явного преимущества, кроме, быть может, того, что дон Диего сотоварищи находились все же ближе к заветной цели. Конечно, путники могли сами устроить над тропой самую форменную засаду, и тогда уже преследователям пришлось бы пробиваться сквозь меткий револьверный огонь с весьма малыми шансами на успех. Но такой тактический ход обрекал обе стороны на весьма долгую перестрелку, грозящую продлиться до темноты, которая в данной ситуации могла изменить соотношение сил в пользу преследователей. В конце концов, среди них тоже мог оказаться отчаянный парень, способный вскарабкаться по скале и внезапно оказаться над головами всей четверки. Итак, оставался только один способ защиты — нападение. Тем более что преследователи так или иначе провоцировали путников на какие-то активные действия: швыряли камни на площадку, используя в качестве пращи шелковые пояса, выставляли сомбреро на кнутовищах — в общем, хоть и не причиняли путникам ощутимого вреда, но тем не менее держали их в напряжении: кто знает, не покажется ли вслед за шляпой револьверный ствол?

Но как раз таким моментом и воспользовался дон Диего для того, чтобы резко переломить ход этого маленького сражения. Он встал возле самого выступа и, едва из-за скалы в очередной раз показался край шляпы, резким круговым движением метнул в его сторону длинный ковбойский кнут. В следующий миг он уже подтаскивал к себе упирающегося и беспорядочно размахивающего руками человека. Связать его было делом мгновения, а когда эта процедура благополучно завершилась, дон Диего выставил своего пленника перед выступом так, что тот перекрыл тропу и во весь рост предстал перед своими товарищами.

Дон Росендо следил за происходящим в каком-то странном оцепенении; грохот водопада уже стал настолько привычным для его ушей, что воспринимался как полная тишина, и в ней, в этой тишине, перед его глазами разыгрывалось некое немое действо, чем-то похожее на представления бродячих фокусников, жонглеров и мимов. Но если канатоходец или пожиратель огня рисковал в худшем случае лишь сломать ногу или опалить лицо, то здесь все происходило всерьез и единственной преградой между жизнью и смертью был перехваченный за горло заложник и револьвер, выставленный доном Диего поверх его плеча. Грохот водопада глушил все звуки, но так как ситуация для обеих сторон была предельно ясна, переговоры не имели никакого смысла. Ствол, направленный на скучковавшихся на тропе преследователей, яснее всяких слов говорил, что если хоть один из них осмелится воспрепятствовать продвижению путников к пещере, то выстрел дона Диего пресечет эти намерения в самом зародыше.

Медлить дальше не стоило; Тилькуате вновь поменялся местами с доном Росендо и, цепляясь за выступы, стал шаг за шагом двигаться к пенистой кромке водопада. На самом последнем, не больше десяти-двенадцати футов, отрезке тропа оделась так узка, что Тилькуате буквально прилип к скале, чем-то напомнив дону Росендо тореадора, так же припадающего к потному боку разъяренного быка в тот миг, когда смертоносный рог протыкает атласный камзол. Но если там, на арене, смерть выступала невидимым всадником, то здесь, над горным озером, в преддверии кровавого жертвенника у подножия жестокого бога Уицилопочтли, она караулила свои жертвы с неподвижностью каменного истукана. Невидимая, смерть тем не менее была везде: в бирюзовой чаше озера, в клокочущей бездне водопада, в кучке преследователей, следивших из-за выступа, как сперва Тилькуате, а затем и Касильда с доном Росендо укрылись за спасительной водяной стеной. Оставался дон Диего, и теперь уже не ему, а дону Росендо предстояло прикрывать отход и продвижение к пещере последнего участника экспедиции.

Противников разделяло футов сто пятьдесят грохочущего, напоенного водяной пылью пространства, и это обстоятельство придавало противостоянию какой-то неземной, фантастический колорит. Отряд дона Росендо вышел в путь задолго до рассвета, и теперь приближающееся к зениту солнце пронизывало широкие водопадные языки яркими, переливающимися всеми цветами радуги лучами. Порой в них сверкала затянутая стремниной рыбина, и тогда в глазах дона Росендо золотой искрой вспыхивал солнечный зайчик. Но сейчас счет шел на сотые доли мгновенья, и потому даже столь краткое ослепление могло стоить жизни не только дону Диего, но и всем остальным участникам экспедиции. Спасительный зев пещеры зиял всего в каких-то сорока-пятидесяти футах, тропа здесь была уже шириной со спину здоровенного битюга, но этот последний отрезок пути можно было пройти лишь всем четверым, ибо конечная цель — клад Монтесумы не стоил жизни хотя бы одного из них. Все вокруг ревело и грохотало, слова были не нужны, все было ясно и так, оставалось лишь действовать.

Дон Росендо стоял на тропе таким образом, чтобы из-за края водопада, как из-за водяного занавеса, видеть все, что происходит на оставленной площадке и на тропе за выступом, где длинной шеренгой выстроились люди дона Манеко. Приглядевшись, дон Росендо различил и самого хозяина; того выдал блеск золотого медальона — оскаленной морды ягуара, сверкающей на груди между бортами расстегнутой от полуденной жары рубашки. Это была прекрасная мишень, но дон Росендо понимал, что первый же его выстрел нарушит хрупкое перемирие, основанное на заложнике в руках дона Диего, и тогда жертвы с обеих сторон будут неизбежны.

Но тут его глаза уловили какое-то легкое, почти неприметное движение в кустах над самой площадкой; кто-то пробрался ведомым одному ему верхним путем и теперь скрывался там в ожидании удобного для нападения момента. Стрелять наугад было бессмысленно, кусты надежно укрывали злоумышленника, причем, по всей вероятности, не одного, а нескольких. К дону Диего подобрались с тыла, взяли в кольцо, и теперь спасти его могло только чудо.

Но какое? Дон Росендо осторожно вытянул из-за спины второй револьвер «адамс», модель «Диана» 34-го калибра, и левой рукой направил его в сторону замерших кустов, с тем чтобы спустить курок при малейшем шевелении ветвей. Теперь надо было как-то дать знать дону Диего, что он может медленно отходить, оставив в виде прикрытия связанного заложника. Но дон Диего понял своего друга и без слов: между молодыми людьми с некоторых пор установилось нечто вроде телепатической связи. Дон Росендо отчетливо видел, как его друг укладывает своего пленника перед выступом, как указывает стоящему впереди дону Манеко на водопад, как бы предупреждая о последствиях любых неосторожных движений с его стороны, как пятится через площадку к началу спасительной тропы.

Но тут случилось нечто непредвиденное: то ли блеск рыбьей чешуи на миг ослепил молодого человека, то ли луч солнца пробился сквозь водяную завесу, но когда мерцающее пятно в глазах дона Росендо рассеялось, дон Диего исчез, площадка была окутана пылью, дымом, и в этом маленьком смерче с трудом различались мелькающие человеческие конечности и черные макушки сомбреро. Колючих вспышек стрельбы не было, схватка велась врукопашную, а когда пыль немного осела, дон Росендо насчитал на площадке то ли пять, то ли семь человек, лицо одного из которых было наполовину скрыто знакомой черной маской.

Надо сказать, что внезапное появление Зорро привело противников в состояние некоторого шока. Исчезнувший, возможно, сорвавшийся в пропасть дон Диего, все же был человеком из плоти и крови, то есть равным и вполне уязвимым существом, но когда на его место заступил сам дьявол — ходили упорные слухи, что ни кинжал, ни пуля не могут причинить Зорро ни малейшего вреда, — все численное преимущество, все уловки не просто теряли смысл, но могли обернуться и против самих нападавших. Впрочем, теперь они скорее напоминали обороняющихся, хотя все еще пытались наступать, тесня Зорро к последнему отрезку тропы.

И Зорро отступал, но не просто отходил, а еще и делал знаки дону Росендо, чтобы тот вслед за Касильдой и Тилькуате двигался к зеву пещеры, оставив ему, Зорро, заботу о собственном прикрытии. Дон Росендо повиновался, но не до конца: он отступал, но все же не сводил мушек револьверов с преследователей своего неоднократного спасителя. У них же теперь оставалась лишь надежда на то, что на самом узком участке тропы нога Зорро соскользнет и он рухнет в клокочущую пучину водопада с высоты в двести пятьдесят футов. Продвигаться здесь можно было лишь обернувшись спиной к озеру и припав к скале. В таком положении любой человек, будь он сам дьявол, становился беззащитнее цыпленка, отбившегося от мамы-квочки и замеченного острым глазом степного коршуна. Тем не менее смертельного номера было не избежать, ибо другого пути к зеву пещеры не существовало.

Страшный момент приближался, и когда до узкого отрезка оставалось не более двух-трех крошечных, чуть длиннее ступни, шажков, с верхнего среза скалы неожиданно сорвался крупный угловатый булыжник и, ударившись о край тропки, сбил три-четыре фута изрезанной трещинами каменной кромки. Открывшийся провал, похожий на зев старческой челюсти, был невелик, но преодолеть его можно было только прыжком, отчего переход становился не просто рискованным, но смертельно опасным. И потому, как только нога Зорро приблизилась к последней черте, обе враждующие стороны, не сговариваясь, опустили стволы револьверов и предоставили жизнь благородного разбойника на волю всемогущего случая. Дон Манеко даже подошел к самому краю площадки под скалой и уставился на Зорро тяжелым взглядом воспаленных от бессонницы и долгого перехода глаз.

Дон Росендо забыл о всяких предосторожностях и, сунув за пояс оба револьвера, пробрался как можно ближе к опасному участку, чтобы при малейшей оплошности смельчака быть готовым подхватить его над самой клокочущей бездной. Но это не понадобилось: в последний миг Зорро выхватил из-за пояса длинный кнут, точную копию того, с помощью которого дон Диего всего четверть часа назад захватил незадачливого заложника, взмахнул рукой и узким ременным концом зацепился за выступающий над провалом осколок скалы. Кнут намотался на каменный клык подобно змеиному языку и с легкостью перебросил сильное, гибкое тело Зорро к ногам сеньора Росендо. Молодой человек мгновенно протянул своему спасителю руку, резким рывком втащил его на относительно безопасный участок тропы, а пока преследователи приходили в себя от столь неожиданного поворота событий, вся четверка была уже перед самым входом в сумрачное пространство пещеры. Кто-то еще успел пустить им вдогонку несколько пуль, но стрельба велась настолько беспорядочно, что путники без всякого для себя вреда один за другим проникли в спасительную сокровищницу.

Здесь их взорам открылось поистине восхитительное, потрясающее зрелище. Солнечные лучи, рассеянные слоистым нефритовым шлейфом водопада, ровным мерцающим светом озаряли золотых идолов, стоящих вдоль неровных стен, покрытых известковыми потеками. Драгоценные камни, украшавшие фигуры истуканов, излучали неяркое разноцветное сияние, придавая внутренней поверхности пещеры удивительное сходство с ночным небесным сводом, со всех сторон обступившим каменного горбоносого идола Уицилопочтли, перевитого рубчатыми змеиными туловищами. Казалось, каменное чудовище с выпученными рубиновыми глазами размером с орлиное яйцо стоит в центре огромного, безграничного мира, где все, начиная от крошечной букашки и кончая звездой или планетой, находится в его полной, беспредельной власти. И тут всем — за исключением, быть может, старого Тилькуате — стало просто очевидно, что тот, кто овладеет этими сокровищами, может стать повелителем если не всей Вселенной, то, во всяком случае, той ее крошечной доли, что называется планетой Земля.

Овальную площадку у подножия идола озарял бледный свет крупных, грубо ограненных алмазов, почти замкнутым кругом расположенных чуть выше неглубокой каменной чаши, и в этом свете глаза дона Росендо различили какую-то темную беспорядочную массу, похожую на вымерший муравейник. Тут его на миг ослепила яркая вспышка воспоминания: золотые идолы, грозный Уицилопочтли и страшная, раздирающая боль в груди, сотнями кинжалов пронзающая сердце. «Сердца, — вдруг с отчетливой ясностью понял дон Росендо, — человеческие сердца! Мир, вселенная Уицилопочтли держится на строжайшей бухгалтерии: жизнь на жизнь, сердце на сердце! Все подсчитано, и для того, чтобы мое сердце билось так, как оно бьется сейчас, чуть сильнее обычного, сердце Роке должно было лечь к ногам жестокого божества! Но почему обязательно жестокого? Он был милостив по отношению ко мне, я живу, и это, быть может, есть лишь проявление некоей высшей воли, чьим немым слугой является это каменное страшилище?.. И он, Уицилопочтли, будучи неподвижен, исполнил этот приказ руками старого Тилькуате, как Верховный Суд руками ничтожного ссыльного стряпчего привел нас с Касильдой в эти дикие земли и поставил лицом к лицу с одним из величайших творений человеческого гения!»

И вдруг дон Росендо поймал себя на мысли, что сам вид сокровищницы не вызывает в нем никаких алчных чувств. Все низкие, полуживотные устремления, инстинкты, которые можно было бы с лихвой удовлетворить посредством обращения хотя бы одного из золотых идолов в звонкую монету, ассигнации или банковский счет со многими нулями, отступили, да и само тело словно растворилось в мерцающем свете подземелья, обнажив душу молодого человека и окружив ее фантастическими образами этой маленькой вселенной во главе с бесстрастным горбоносым Уицилопочтли. «Душа, истина, вселенная едины, — продолжал размышлять дон Росендо, — и тогда нет заблуждений, есть лишь беспредельное торжество ликующего духа, не ведающего ни добра, ни зла и лишь снисходительно предоставляющего нам судить о степени совершенства его творений!..»

Какой-то шум за спиной отвлек дона Росендо от возвышенных мыслей; молодой человек быстро оглянулся и едва успел перехватить занесенную над ним руку с широким кинжальным клинком. Ему, можно сказать, повезло: один из индейцев дона Манеко, ползком, как змея, проникший в пещеру, не осмелился осквернить святилище звуком выстрела и запахом порохового дыма. По-видимому, пока дон Росендо и его спутники, не исключая и самого Зорро, находились под гипнотическим действием открывшейся перед ними картины, свободные от этих влияний преследователи достигли входа в пещеру и бросились в последнюю атаку. Едва дон Росендо оглушил своего противника набалдашником кинжальной рукоятки, как под высокими сводами беззвучно заклубились сизые пороховые дымки, а искры, высекаемые из золотых истуканов, лишь наглядно подтвердили то, что среди спутников дона Манеко оказалось не слишком много богобоязненных аборигенов.

Расстояние между противниками было почти ничтожным, порой бандиты стреляли практически в упор, но странный слоистый свет подземелья словно удваивал силуэты дона Росендо и его спутников, отчего револьверные пули раз за разом лишь пробивали бесплотный воздух и, впиваясь в сверкающие фигуры идолов, озаряли сумрачные внутренности пещеры колючими золотыми брызгами. Но даже при таком положении дел стычка не могла оставаться бескровной до бесконечности; рано или поздно частый свинцовый град настиг бы кого-нибудь из участников экспедиции.

Дон Росендо отстреливался почти не целясь, навскидку, чувствуя ладонью резкие толчки револьверной рукоятки и мельком отмечая падение возникающих в просвете входа силуэтов. Он отстреливался и отступал, всей кожей, всем своим существом чувствуя близкое присутствие Касильды, Зорро и Тилькуате. Звуки выстрелов уже не различались как отдельные, но слились в сплошной треск, какой стоит над площадкой для молотьбы маиса. «Здесь или всем выжить, или всем пропасть! — бешено колотилась мысль в голове дона Росендо. — Но теперь спасти нас может только чудо! Или Зорро?! Ведь он появляется лишь тогда, когда все остальные средства оказываются исчерпаны!..»

И тут, словно в ответ на эти мысли дона Росендо, из глубины пещеры ударил яркий сноп света. Ослепленные преследователи замерли в самых неожиданных, причудливых позах, и этих нескольких мгновений хватило на то, чтобы дон Росендо и его спутники отступили и оказались под прикрытием каменного Уицилопочтли. Сам Зорро с двумя револьверами знаками дал понять дону Росендо и Касильде, чтобы они двигались в глубь пещеры следом за Тилькуате, который уже поджидал брата и сестру при входе в узкую, уходящую вверх галерею. Времени на возражения не было, оставалось лишь повиноваться.

Дон Росендо отходил последним, прикрывая Касильду от возможных рикошетов и стреляя в бандитов, ладонями прикрывающих глаза от ослепительного луча огромного алмаза, вправленного в лоб между огромными надбровными дугами Уицилопочтли. Попасть в Зорро молодой человек не боялся: таинственный незнакомец был надежно прикрыт со спины каменным истуканом, а в случае отступления мог обойти идола с другой, недосягаемой для пуль дона Росендо стороны. Что будет в конце спасительной галереи, дон Росендо не знал, но старый Тилькуате так уверенно вел Касильду по плоским широким ступеням, что у ступавшего за ней брата уже не оставалось никаких сомнений в том, что этот путь приведет их к спасению.

Но как же Зорро?.. Неужели этот таинственный благородный сеньор найдет свою смерть в святилище от пули какого-нибудь презренного безродного подонка вроде мсье Жерома?.. Дона Росендо разрывали противоречивые импульсы; он то оглядывался назад, пытаясь в сумраке галереи различить человеческий силуэт, то устремлялся следом за Касильдой, не решаясь оставить ее на попечение старого индейца. А тот, словно повинуясь некоей высшей воле, все шел и шел по плавно скользящей вверх лестнице.

Но вдруг остановился, оглянулся и, дав брату и сестре знак замереть на месте, прислушался к каким-то далеким, известным одному ему звукам. Дон Росендо тоже напряг слух, но не услыхал ничего, кроме шлепающего стука капель по влажным ступеням и глухого, едва различимого сквозь каменную толщу гула мощного водяного потока. Но чуткие уши Тилькуате, по-видимому, уловили в этом потоке и нечто иное, то, что вдруг заставило старого индейца припасть щекой к влажной стене, а затем положить руку на ноздреватый каменный бугор, выступающий из скалы почти на ширину запястья. Приглядевшись к этому странному выступу, дон Росендо с удивлением заметил, что пальцы Тилькуате наполовину погрузились в его углубления, в точности повторяющие форму человеческой руки. Затем он увидел, как эти смуглые пальцы напряглись, вздулись и побелели их жилистые суставы, а выступ качнулся и стал медленно погружаться в каменную толщу стены. Будто в ответ на это, казалось бы, совершенно незначительное перемещение, откуда-то издалека вдруг донесся грохот, сходный с раскатом грома.

Тилькуате настороженно прислушался к этому грому, затем прикрыл морщинистыми веками темные глаза и, беззвучно пошевелив сухими тонкими губами, свободной ладонью начертил в воздухе некий знак. Все это происходило как в трансе, но вот оцепенение прошло, Тилькуате глянул перед собой твердым, вполне осмысленным взглядом и коротким властным жестом приказал дону Росендо и Касильде следовать за ним. Впрочем, приказ этот был уже излишен; гул и плеск приближались с каждой долей секунды, а в дальнем конце галереи, со стороны сокровищницы, уже показалась быстро поднимающаяся по ступеням вода. Дон Росендо попытался разглядеть в ее темном зеркале очертания знакомой черной шляпы, но водная гладь была чиста, и лишь крысы беспорядочно бороздили ее своими мерзкими усатыми мордами.

Глава 4

Отсюда, с самого края глубокого каменистого обрыва, было хорошо видно, как толстая мощная струя воды пытается пробить серебристый шлейф водопада, как он вздувается от сильных толчков и как в том месте, где подземный поток пробивается к свету, мелькают какие-то темные силуэты, тут же исчезающие в ослепительно-пенистых струях. Порой там вспыхивали золотистые искры, но и они тут же устремлялись вниз и исчезали в клокочущей жемчужной бездне, готовой поглотить не только широко разлившуюся от недавних дождей реку, но и ее высокие скалистые берега, на одном из которых четко вырисовывались три маленькие человеческие фигурки.

Но вот по самому краю обрыва к ним приблизилась еще одна, и дон Росендо — а он был, если смотреть со стороны озера, крайним справа — услыхал негромкое покашливание и знакомый чуть надтреснутый баритон:

— Необыкновенно красивое зрелище, не правда ли?..

— Я и не подозревал, что вы так чувствительны к красотам природы, дон Диего! — прозвучало в ответ.

Молодой человек повернул голову и взглянул на своего приятеля. Лицо дона Диего несколько осунулось, лоб чуть выше бровей отмечала узкая алая ссадина, а глаза были окаймлены широкими бледными пятнами, доходившими до крыльев носа и покрывавшими щеки и скулы.

— О да! — воскликнул дон Диего. — Творения человеческих рук вряд ли смогут когда-либо достигнуть такого размаха, а если людям и удастся сотворить нечто подобное по мощи и масштабу, в этих монстрах, я думаю, никогда не будет той спокойной величественной гармонии, которая дышит во всех чудесах природы, начиная от крошечной травинки и кончая вулканическим взрывом!

— В таком случае вам не повезло, сеньор Диего, — насмешливо возразил дон Росендо, — ибо не далее как час назад мы все трое были свидетелями колоссального, восхитительного творения предков этого замечательного старика! — С этими словами дон Росендо указал на Тилькуате, и старый индеец церемонно, словно его представляли самому губернатору штата, склонил свою голову, разделенную ровным, как бритва, пробором.

— Я верю только собственным чувствам, сеньор, — заявил дон Диего. — И для того чтобы убедиться в правоте ваших слов, мне надо увидеть это потрясающее произведение самому!

— Увы, это невозможно! — вздохнул дон Росендо. — Ибо сейчас, с этой высоты, мы созерцаем его погружение в бездонную пучину озера!

— Вода пробила речное дно, сеньор Диего, — смиренно добавил Тилькуате, — ворвалась в святилище Уицилопочтли и сейчас уносит в озеро золотые статуи наших богов.

— А также тела тех негодяев, что преследовали нас до самого входа в пещеру, — тихо сказала Касильда.

— Не только негодяев, сестра, — вздохнул дон Росендо, переводя скорбный взгляд на клокочущий далеко внизу водопад, — благородный Зорро также стал жертвой взбунтовавшейся стихии!..

— Природа, к сожалению, слепа, — пожал плечами дон Диего. — Для нее не существует разницы между добродетелью и пороком.

— Хорошо, что мы, люди, превосходим ее хотя бы в этом! — воскликнул дон Росендо.

— Здесь я с вами совершенно согласен, сеньор! — рассмеялся дон Диего.

— Что ж, если природа равнодушна к гибели своих лучших творений, так давайте же мы почтим память благородного Зорро! — предложила Касильда, глядя в бирюзовое зеркало озера.

Все четверо обнажили головы и замерли в молчании. При этом дон Росендо все же краем глаза продолжал наблюдать за своим приятелем и заметил, что в тот миг, когда шляпа в его руке слегка дрогнула, из-за ее полей выпал скомканный черный лоскут. Дон Диего, по-видимому, тоже заметил свою оплошность, но, не желая признавать ее, едва заметным движением ноги столкнул лоскут в пропасть.

ЭПИЛОГ

Дон Диего и Касильда обвенчались через месяц после описываемых событий. Благословлял молодых падре Иларио. Шаферами выступали дон Росендо и донья Лусия, помолвка которых была отложена до того времени, когда девушка сможет снять траур по погибшему дяде, чей труп с золотой маской ягуара на груди был найден в низовьях реки и предан земле со всеми подобающими этому достойному сеньору почестями.

Content

Александр Волков
Зорро

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЭПИЛОГ