Ягдфельд Григорий

Виткович Виктор Станиславович

Кукольная комедия

Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД

КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ

1

Спорим, что нет! На что? На что угодно, что вы не знаете, из чего делаются куклы! Вы думаете, – из папье-маше, целлулоида или просто из тряпочек? Хм, как бы не так! Чего доброго, вы ещё скажете, что некоторые куклы говорят «ма-ма», потому что внутри пищалки, а есть которые вообще ничего не говорят? И это ошибка! Впрочем, и мы думали про кукол, как вы, до тех пор, пока один очень странный случай не раскрыл нам глаза.

Дело было так. У Таты Корольковой – девочки из дома № 7 по Воротниковскому переулку – заболело горло, и её уложили в постель. Она лежала; её нос был едва виден среди двух огромных подушек, а из-под мышки торчал градусник. Сонно щурясь под лучом солнца, падающим из окна, Тата придумывала себе развлечения. Стоит, например, зажмуриться, и сразу начинают вертеться красные, зелёные, радужные круги. А если посмотреть на солнце сквозь ладонь, еще интереснее: между пальцами светятся красные линии.

Хотя глотать было больно. Тата, как всегда при ангине, то и дело глотала и морщилась. Вы спросите: какое это имеет отношение к тому, из чего делаются куклы? Самое прямое, и вы скоро в этом убедитесь. Итак, Тата глотала, морщилась, опять глотала, опять морщилась, потом вздохнула и повернула голову.

Перед ней на ночном столике, будто флот, плывущий под разноцветными парусами сигнатурок, искрились на солнце лекарства. Впереди всех плыл толстый коричневый пузырёк, на котором не по-русски было написано «Ипеккакуана».

– Ипеккакуана… – прошептала Тата и поглядела наверх.

На потолке, отражаясь от форточки, вспыхивали и разлетались тени и зайчики. Тате захотелось чихнуть. Она долго собирала нос в складки – вот-вот чихнёт, но так и не чихнула. А когда решила, что уже не чихнёт, – вдруг чихнула, да так, что взлетели паруса сигнатурок.

– На здоровье! – сказала Татина мама – толстая, большая, с такой же чёлкой на лбу, как у дочки. Она только что вошла и открыла дверь ногой, потому что руки были заняты тазом с водой. В тазу плавала губка и качалась комната, отражаясь в воде.

– Спасибо, мамочка, – ответила Тата.

Поставив таз на стул, мама пощупала дочке голову, посадила и начала умывать губкой.

– Болит горло? – спросила она.

– Болит, – жалобно сказала Тата.

Мама схватила пузырёк с ипеккакуаной, которую прописала вертлявая докторша из районной поликлиники, но, вспомнив, что у докторши коса, как у девчонки, и что она окончила институт всего три года назад, поставила пузырёк на место. На другие лекарства мама даже не взглянула: их прописал доктор из квартиры № 13. Маме не понравилось всё – и номер квартиры, и сам доктор: он слишком много говорил и не взял денег. Правда, на всякий случай она заказала его лекарства, но Тате дала каждое по одному разу.

«Возьму-ка я марганцовку», – подумала мама. Это было старое, испытанное средство всех мам и бабушек. Не удивляйтесь, что мы задерживаемся на таких подробностях, – они имеют прямое отношение к той удивительной истории, которую мы взялись вам рассказать.

Мама бросила зёрнышко марганцовки в стакан, и в воде стали расплываться лиловые нити; сперва они превратились в облако, потом в осьминога, наконец всё смешалось и вода сделалась фиолетово-красной.

Тата полоскала горло, опуская воду в гортани то ниже, то выше: От этого звук становился то выше, то ниже. Это рассмешило Тату, она фыркнула и чуть не проглотила марганцовку.

– Перестань, – сказала мама.

Задребезжал звонок.

– Доктор…

– Опять доктор? – жалобно сказала Тата.

– Да, самый хороший.

Быстро поправив дочкину постель, мама убежала. Слышно было, как открылась и закрылась входная дверь. В коридоре раздались голос мамы и самодовольный басок. Затем дверь отворилась, и появились сначала – дым, через некоторое время – живот, потом – трубка, а потом и сам доктор целиком.

Он вошёл не спеша, покосился на лекарства, прописанные коллегами, небрежно отодвинул их, уселся в кресло, закинув ногу на ногу, и расстегнул пиджак, чтобы удобнее устроить живот. От металлической защёлки его подтяжки на потолке заиграл ещё один зайчик.

Татина мама остановилась у порога:

– Вчера утром у неё было 37 и 2, днём – 37 и 6…

Доктор невозмутимо выбил трубку в хрустальную вазу и, прищурясь, смотрел на маму. А она всё говорила:

– …Вечером – 37 и 9, а ночью у неё было 38 и 3!

Щёлкнув крышкой часов, доктор взял двумя пальцам! – руку Таты. Но едва он прощупал её пульс, как за стенкой раз дался гром рояля: – кто-то изо всех сил забарабанил по клавишам.

Мама вздохнула. Доктор пытался сосредоточиться, но слышал только рояль. Холодно посмотрев на Татину маму, он спросил:

– Нельзя ли прекратить эти экзерсисы?

– Попробую… – сокрушённо сказала она. – Там живёт такая девчонка… – и вышла в переднюю.

Оставшись наедине с Татой, доктор постучал пальцами по столу, скучающе посмотрел на девочку, потом на потолок.

– Покажи язык, – сказал он.

Тата с удовольствием показала ему язык.

За стеной музыка прекратилась, и вошла мама. Доктор снова взялся за пульс. Но за стеной опять загремел рояль.

Тогда доктор вынул трубку, на которой, как на носу разбойничьей шхуны, возлежала костяная наяда, раскурил табак, втянул в себя дым и выпустил на Тату целое облако, так что она закашлялась.

– Однажды я прощупывал пульс во время землетрясения в Стамбуле, – сказал он, поднялся, вышел в переднюю и открыл дверь в соседнюю комнату.

Там за роялем сидела Лиля – девочка лет десяти, с холодными голубыми глазами, льняными косичками – и стучала по клавишам.

Доктор остановился на пороге и уставился на Лилю, молча пыхтя трубкой.

Девочка продолжала барабанить по клавишам. А доктор всё пыхтел трубкой.

– Ну, чего вам? – спросила Лиля.

– Когда я был врачом посольства на острове Святой Пасхи, – сказал толстяк, небрежно щурясь, – я застрелил из карабина слонёнка, который трубил слишком громко возле моей хижины.

– Меня не посмеете застрелить, – ответила Лиля, тряхнула косичками и загремела ещё громче.

– Это выяснится в дальнейшем, – сказал доктор и ушёл.

Войдя в комнату к Тате, он сказал:

– Всё-таки хорошо, что эта девочка не умеет играть в четыре руки.

Мама робко спросила:

– А вы не послушаете Таточку? Может быть, у неё что-нибудь в лёгких?

Доктор не ответил. Стряхнув «вечное» перо на одеяло, он вытащил из кармана блокнот, на котором было напечатано золотыми буквами: «Доктор Кракс. Профессор элоквенции».

– Мне стоит взглянуть на больного, – вдруг сказал доктор, – чтобы сразу определить, чем он болен – корью, свинкой или бубонной чумой.

– А чем больна моя дочка? – испугалась мама.

– Я выписал ей капли «тяп-тяп», – сказал доктор Кракс. – Их импортируют из Перу. Давать по десертной ложке семь раз в день.

Спускаясь по лестнице и пряча в бумажник десять рублей за визит, Кракс сразу же позабыл про Тату. Он подумал: «Почему лестницы пахнут котами, а коты котами не пахнут?.. Тьфу! Что за ерунда!.. Не об этом надо думать!» И, выйдя на улицу, подошёл к своему «Москвичу»

За передним стеклом «Москвича» висела куколка, а над задним стеклом свешивалась бахрома; такой обыкновенно украшают гробы. Открыв дверцу, Кракс с трудом втиснулся и снял громадный замок с цепи, к которой был прикован руль, чтобы машину не украли.

Вставив ключ, Кракс включил зажигание и нажал на стартер. Машина затряслась мелкой дрожью… Внезапно какой-то человек с чемоданчиком открыл дверцу.

– Что такое? – недовольно спросил Кракс.

– Позвольте взглянуть на вашу куклу.

Не дожидаясь ответа, незнакомец протянул руку и, не снимая куклу с резинки, внимательно её осмотрел.

– А что, нельзя? – опасливо спросил Кракс, приняв незнакомца за сотрудника автоинспекции.

– Валентина… – задумчиво сказал тот.

– Что?!

– Ничего, извините, – сказал человек с чемоданчиком и. направился к парадному подъезду.

Высунувшись, Кракс поглядел ему вслед.

– Странная личность. А-а, да это, кажется, тот самый, про которого говорят, что он…

Профессор элоквенции на мгновение задумался. Если бы он пораздумал побольше и вспомнил всё, что слышал про этого человека, – может быть, того, что потом произошло, не произошло бы, и мы никогда не узнали бы, кто такие куклы и из чего они делаются. Но Кракс легкомысленно сказал:

– А, ерунда! – махнул рукой и поехал.

Стоя в подъезде, человек с чемоданчиком внимательно смотрел ему вслед; позади на кузове «Москвича» долго ещё виднелся восклицательный знак, как свидетельство того, что это начинающий водитель и его должны остерегаться все остальные автомобилисты.

2

Сунув рецепт в сумочку, Галина Ивановна (так звали Татину маму) сказала:

– Таточка, доктор выписал тебе новое лекарство… Такое хорошее… Сразу поправишься! Я – в аптеку.

Увидев, что дочка готова заплакать, она добавила:

– Ну, какая трусиха!.. Чего ты боишься? Ведь Лиля дома! Как тебе не стыдно! Я оставлю дверь открытой! Я скоро приду!

И уже в дверях сказала строго:

– Только, если кто позвонит, не открывай! Слышишь? Тебе нельзя вставать! Не встанешь? Даёшь слово?

– Честное слово! – сказала Тата.

Проходя по коридору мимо Лилиной комнаты, мама сказала:

– Лилечка! Если кто придёт, – открой! Хорошо, Лилечка?

Стоя на стуле перед буфетом, Лиля ела вишнёвое варенье столовой ложкой; не переставая жевать, она посмотрела на Галину Ивановну холодными глазами.

Мама ушла. И Тате сразу стало страшно. Она поёжилась, вытянула голову, прислушалась.

Зловеще потрескивала мебель. Потом что-то забилось и зацарапалось в окне. Это была оса, похожая на тигра. Тата смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Страшно! И главное, никого нет! Только одна кукла! Она сидела на Татиной кровати, прислонённой к спинке, в ногах. Эта кукла была повар, в колпаке, с пришитой жестяной поварёшкой. Боязливо поглядывая на окно, Тата взяла повара.

– Здравствуйте, Тата, – сказала она самым низким голосом, каким только могла, и наклонила голову повара.

– Здравствуйте, Пётр Петрович, – ответила Тата тоненьким голосом.

И стала говорить то за себя, то за повара.

– Как ваше здоровье? – вежливо спросила она у себя.

– Спасибо, хорошо. Меня укусила оса. Тошнит, голова болит, всё время чихаю…

Вдруг – с чего бы это – с потолка посыпалась штукатурка.

Тата испуганно втянула голову в плечи и поглядела сначала на потолок, потом на куклу.

– Что? Боишься? – спросила повара Тата.

– Боюсь…

– Ха-ха-ха! Какой глупый! – неестественно бодрым голосом сказала Тата. – Чего ты боишься?

– А вдруг… из угла выскочит мышь?

Девочка опасливо скосила глаза под шкаф, откуда выглядывали мохнатые комочки пыли.

– Тогда ты… ка-ак хватишь её поварёшкой!

– А вдруг… дверь откроется, а там… – Тату даже затрясло, когда она об этом подумала. – А там… никого нет!

– А чего ж ты боишься, раз никого нет! Ха-ха-ха! Какой глупый!

– А вдруг… а вдруг… сейчас возьмёт и придёт… волшебник?!

– Ха-ха-ха! – сказала Тата. – Волшебников нету!

– Да-а, нету! Вот сейчас ты говоришь, а он сидит под кроватью и подслушивает!

Тата свесилась и заглянула под кровать, чуть не свалившись. Её косичка коснулась пола. Под кроватью валялся мячик и стояли ночные туфли.

– Ха-ха-ха! – сказала она. – Там никого нету!

– Чшш! – сказала Тата пронзительным шёпотом непонятно за кого – за себя или за повара. – Я знаю, где он! На лестнице… Сейчас ка-ак позвонит!

И вдруг на самом деле раздался звонок. Тата спряталась под одеяло. Никто не открывал.

А Лиля за стенкой, как ни в чём не бывало, забарабанила на рояле.

Позвонили ещё раз. Одеяло зашевелилось, из-под него выглянули испуганные глаза Таты и нос. Но Лиля всё так же гремела по клавишам. Опять позвонили – долго и настойчиво. Тогда только Лиля соскочила с круглого стула и подошла к двери.

– Кто там? – недовольно спросила она.

– Могэс, – сказал спокойный голос.

– Не можете пять минут подождать! – грубо сказала Лиля, открыла дверь и впустила того самого худощавого человека с чемоданчиком, что заглядывал в машину доктора Кракса.

Ткнув пальцем в счётчик, висящий в коридоре, Лиля убежала в комнату. И оттуда опять загремел рояль.

Могэс посмотрел в дверь напротив и увидел Тату. А Тата увидела Могэса: он глядел на неё так пристально, что потом, когда её просили рассказать, она не могла вспомнить ничего, кроме глаз. И другие, которые видели Могэса, никогда ничего не могли вспомнить, кроме его глаз. Вот как пристально он смотрел! Улыбнувшись Тате, Могэс притворил дверь.

У Таты отчаянно заколотилось сердце. Сама не зная зачем, она спрыгнула с кровати и в одной рубашке прокралась к двери.

Переступая на холодном полу с ноги на ногу, она прижала глаза к замочной скважине, но ничего особенного в передней не увидела: Могэс открыл чемоданчик, вынул клеёнчатую тетрадку, рядом с которой почему-то лежали две куклы, осветил фонариком счётчик, где, потрескивая, двигалось красное кольцо, и стал что-то записывать.

Сквозь замочную скважину Тате была видна открытая дверь в Лилину комнату. Лиля сидела за роялем и грохотала. Ей нравилось, когда гремело. Лучше всего она достигала этого, бросаясь на клавиши всей рукой от пальцев до локтя. При этом она держала ногу на педали, чтобы гром долго не уходил.

Тата увидела, как Могэс подошёл к Лилиной двери.

– Девочка, – сказал он вежливо, – зачем ты так громко? Ты же знаешь, что у Таты температура!

– Я в своей комнате! – отрезала Лиля, тряхнула косичкой и снова принялась за рояль.

Могэс вздохнул, вынул странной формы очки с толстыми выпуклыми стёклами, надел их на нос, посмотрел на Лилю и… Ах! Что это?!

В очках вспыхнули синие огоньки; они так заплясали в разные стороны, будто но всей передней разлетелись синие светлячки.

Тата глядела, как зачарованная. И увидела… (Тут читайте как можно медленнее и внимательнее!) Увидела, что Лиля, которая сидела у рояля на вертящемся стуле, вдруг уменьшилась в десять раз и превратилась в обыкновенную куклу. Живая девочка – в куклу!!

У Таты сердце заколотилось ещё отчаяннее. Со страхом ждала она у замочной скважины, что будет.

Могэс подошёл к Лиле, поднял её двумя пальцами за платье и сунул в свой чемоданчик. Потом подошёл к наружной двери и вышел. Щёлкнул замок.

3

Ни жива ни мертва, Тата кинулась к постели и нырнула под одеяло.

Прошла минута; всё было тихо, даже оса не билась в окне. Тата выглянула – взять куклу повара, а то одной – страшно! На кровати повара не было. И не было нигде! Он словно провалился сквозь землю.

Вдруг из-за цветочного горшка на окне показался его колпак. Повар погрозил Тате жестяной поварёшкой и, тоже трясясь от страха, сказал – на этот раз сказал сам, своим собственным кукольным голосом:

– Тшш! А то он вернётся!

Тата жалобно сказала:

– У меня, наверно, температура сорок и мне всё снится!

– Ничего тебе не снится, – сказал повар и постучал по цветочному горшку поварёшкой.

– Ну конечно же, – сказала Тата; – Мне всё снится. Мне всё кажется.

– Хм, – сказал повар. – Ты рассудительная девочка.

Тата подозрительно посмотрела на повара.

– Это сейчас я за тебя разговариваю или ты сам?

– Я сам.

Тата помолчала.

– Ну, хорошо: мне снится, и пусть! Только бы не проснуться на самом интересном месте!

– Дальше, имей в виду, будет ещё интересней! – сказал повар.

Тата осторожно поглядела на него.

– Дай честное слово, что ты мне не снишься!

– Честное слово! – сказал повар и, в подтверждение, покрутил ногой в воздухе.

– Вот как?! – воскликнула Тата. – Значит, всё – на самом деле! Лиля!! – закричала она, вскакивая с постели. – Её надо спасти.

– Её нельзя спасти, – сказал Повар.

– Почему?

– Поклянись, что ты никому не расскажешь, и я открою тебе ужасную тайну.

– Клянусь, – сказала Тата, легла и натянула до носа одеяло.

Маленькими шажками повар взобрался на подушку к Татиному уху, наклонился и таинственно начал:

– Знай: ещё месяц назад я был настоящим поваром и служил в кафе «Красный мак», на углу Столешникова и Петровки…

Дальше он рассказал такую жалостную историю, что Тата чуть не заплакала. Выходило так, что он был очень хороший и пострадал зря. А на самом деле он был совсем не хороший и пострадал совсем не зря. Слушайте, как было.

…В кафе сидели мамы, тети и дети. С потолка свешивались скрюченные полоски липкой бумаги от мух. Официантка с подносом бегала, разнося чашки с какао на глубоких тарелках вместо блюдец. Она подошла к столику, где сидели какие-то папа и мальчик..

Хлебнув какао, мальчик скорчил гримасу.

– Что? – спросил папа.

Пойдём отсюда! – сказал мальчик.

Папа попробовал какао из чашки мальчика, и они поглядели друг на друга с отвращением. Поднявшись, папа подошёл к двери на кухню:

– Будьте любезны повара!

Сонный Пётр Петрович в грязном колпаке мешал поварёшкой какао в огромном баке.

– Ну, что там ещё? – спросил он недовольно.

– Разве это какао? – осведомился папа.

– Не нравится – варите сами, – сказал повар.

Тут-то папа и мальчик вздрогнули и посмотрели на дверь. Они увидели чьи-то пристальные глаза, одни глаза!.. Вы уже догадываетесь чьи.

Стоя на пороге, Могэс надел волшебные очки и глянул в окошечко, через которое подают блюда. В очках вспыхнули синие огоньки, они заплясали на всех тарелках в кухне.

И повар на глазах поражённых судомоек уменьшился в десять раз и превратился в куклу. Могэс вошёл в кухню.

– Вот таким образом, – сказал он обалдевшим судомойкам, сунул повара в чемоданчик и вышел.

Потом, уже у себя в мастерской, Могэс натянул на повара чистый колпак и вместе с другими такими же куклами снёс в магазин игрушек на Малый Каретный переулок. Теперь вы знаете, как всё было на самом деле…

Грустно свесив голову в колпаке, маленький Пётр Петрович сидел на Татиной подушке и бубнил:

– И Лилю он тоже отдаст в магазин игрушек. Хорошо, если её купят какой-нибудь девочке на день рожденья! Тогда ещё ничего! Но если Лилю купят в детский сад… – повар свистнул, – каждый захочет играть первый, и её разорвут пополам!

– Пополам?! – Этого Тата не выдержала и начала лихорадочно одеваться.

– Ты куда?

– Надо её спасти!

– Спасти!.. – захихикал повар. – Где ж ты её найдешь?

– В игрушечном магазине.

– Ну да! У нас, знаешь, сколько игрушечных магазинов? Наверно тысяча… или, наверно, сорок тысяч!

Не слушая его, Тата натягивала чулки.

– И охота тебе путаться в чужие дела, – продолжал повар. – И потом, тебе же нельзя на улицу… ты больна. У тебя знаешь что… У тебя подскочит температура!

Но Тата выбежала в переднюю, и за нею хлопнула дверь.

4

Как Тата сбегала по лестнице, рассказывать не будем: вы и сами знаете, что удобнее всего катиться по перилам А вот в чемодан вы, наверно, ещё не попадали. Поэтому сперва послушайте про Лилю.

Из чемоданчика она попала в мастерскую Могэса на стол, где было что угодно: клей, кисточки, кукольные туфли с помпонами, обрезки бумаги и даже пакля для волос.

– Подумаешь, нельзя на рояле! Из-за такой ерунды – в куклу! – пищала Лиля, пытаясь укусить Могэса.

Рисуя ей брови, Могэс негромко сказал:

– Я волшебник, и это моя обязанность – превращать в кукол всех, у кого кукольные сердца.

– Три «ха-ха»! – сказала Лиля.

На это Могэс не счёл нужным отвечать. Молча он начал приклеивать Лиле шёлковые ресницы и стал вплетать ленту в косичку.

«Всё равно убегу!» – подумала Лиля, озираясь.

Комната была как комната. Обои даже весёлые – заяц, цветок, заяц, цветок, заяц, цветок… И ещё ползайца, потому что не хватило стенки. Зато вот половицы… то и дело скрипели, даже когда по ним не ходили. И форточка сама по себе вдруг открывалась и вдруг закрывалась. «Всё равно убегу! Всё равно убегу!..» – думала Лиля, опасливо поглядывая на форточку.

– Ну как же ты убежишь? – спокойно сказал Могэс. – Я же всё вижу и всё слышу.

Он нажал указательным пальцем ей на живот, Лиля неожиданно для себя пропищала кукольным голосом:

– Ма-ма!

Могэс кивнул и положил её в одну из новеньких картонных коробок, стоявших в углу.

В тот же день Лиля попала в игрушечный магазин на Малом Каретном: Могэс приносил в этот магазин всех своих кукол, – такой уж у него был договор с артелью. В магазине Лилю поставили на самом видном месте прямо в открытой коробке, перевязав серебряной ниточкой, чтоб не свалилась.

С отвращением Лиля разглядывала стоявших рядом с ней грубых кукол с мёртвыми глазами. Тут были матрёшки с намалёванным румянцем, и висящие на шнурках акробаты с жестяными заклёпками, и резиновые пупсы с дырочками на спине.

«Ну и страхолюды!» – подумала Лиля. Она не подозревала, что теперь сама вроде них. «Если бы я была такой уродкой, – думала она, – я бы себе отрубила голову вон той лакированной саблей с золотой ручкой, прицепленной к картонке, или хватила бы себя по голове вон тем молотком из столярного набора!» Она подумала ещё, что хорошо бы всех кукол вместе с Могэсом взорвать пистонами.

А в магазин входили новые и новые покупатели, игрушки заворачивали и уносили. И самое ужасное – нельзя было вертеться! Лиля подумала: что будет, если у неё зачешется нос. Потом она перестала думать и стоя задремала.

Пробило три часа – обеденный перерыв. Продавщица тщательно убрала прилавок, покрасила губы; рыжая кассирша заперла кассу, и обе вышли, повесив на магазин замок. Кроме того, они нажали маленькую кнопку на притолоке двери и опустили снаружи металлические жалюзи.

Едва в магазине потемнело, тут-то и началось. Началось такое, что Лиля не могла даже себе представить. Все куклы соскочили со своих мест и ринулись к Лиле.

– Новенькая! – завопили они дикими голосами. – Новенькая!

За руки её выхватили из коробки и поставили на прилавок. Клоун ударил в жестяные тарелки под самым ухом Лили так, что она отшатнулась. Сзади забили барабанщики; Лиля хотела отбежать, но вокруг уже мчались с треском заводные железные мотоциклисты.

– Новенькая!.. – вопили они.

С верхней полки в Лилю выпалили из пушки горохом. Лиля закрыла глаза и жалобно сказала «ма-ма».

Два больших мальчика-куклы загоготали и запустили волчки; с угрожающим звоном они понеслись на Лилю. В то же мгновенье с одной стороны с грохотом разорвалась хлопушка, с другой кто-то выпалил в Лилин нос пробкой из духового ружья. В изнеможении Лиля села на прилавок, согнула ноги (ноги оказались почему-то на шарнирах) и заткнула уши.

Вокруг выли волчки, гремела стрельба, взрывались пистоны. Какой-то акробат стал прыгать через Лилю, и, завопив «чехарда», все запрыгали через неё. Она в ужасе закрыла голову руками. Но и это было ещё не всё. Кто-то заорал «куча мала», и все кинулись на Лилю.

(Главное, сколько раз Лиля бывала прежде в игрушечных магазинах, но не подозревала, что там творится такое в часы обеденного перерыва. Удивительно ещё, как все куклы каждый раз остаются целыми. Если бы Лиля знала, что делается в других местах во время обеда, – как например, ведут себя фигурки в хозяйственных магазинах или бронзовые амуры в часовых мастерских, – она удивилась бы ещё больше. Но об этом – ладно! Этого мы сейчас не будем касаться. Вернёмся к Лиле.)

Пробило четыре часа, перерыв кончился. И всех будто смело ветром; нее куклы бросились на места и сделались неживые. Только Лиля осталась лежать на прилавке.

Она тоже хотела вскочить и удрать, но продавщица нажала кнопку у входа, и поднялось жалюзи, а рыжая кассирша открыла замок и входила в магазин. Бежать было поздно.

Увидев Лилю, валявшуюся на прилавке, кассирша сухо сказала:

– Когда уходишь, – игрушки надо убирать!

– Я убрала, – сказала продавщица.

– А это что?! – Кассирша указала на Лилю.

Продавщица вытаращила глаза, недоверчиво взяла в руки куклу, повертела её и пожала плечами. Вошли покупатели; среди них Татина мама с кошёлкой, из которой выглядывали бутылка молока и цветная капуста: Галина Ивановна уже заказала в аптеке лекарство и побывала на рынке. Увидев в руках продавщицы Лилю, она сказала:

– Какая хорошенькая кукла!.. А она закрывает глаза?

– Закрывает и открывает, – сказала продавщица. – И говорит «мама»!

– Сколько стоит?

– Один рубль шестьдесят три копейки.

– Ну что ж, – сказала Татина мама.

Она купила Лилю, потом обвела глазами магазин, заметила в углу гроздь воздушных шаров, взяла красный, зелёный и жёлтый. И шары понеслись за нею на ниточках.

5

Среди вертящихся этажерок с лекарствами, среди банок с притёртыми пробками и латинскими надписями, среди ядов и слабительных, грелок на живот и пузырей на голову, крошечных склянок и огромных бутылей с разноцветными жидкостями – сидел старый провизор Бахтерев-Разумовский. На его носу сияли очки с золотым ободком. С быстротой и точностью фокусника он отпускал посетителей, подсчитывая что сколько стоит и когда что будет готово.

Дошла очередь и до Татиной мамы.

Завертев этажерку с лекарствами, Бахтерев-Разумовский нашёл склянку с розовой жидкостью; на ней было написано по-латыни «tiap-tiap» и белела наклейка «наружное».

Провизор протянул склянку Галине Ивановне:

– Будете втирать в больное место два раза в день!

– Втирать?! – От изумления она чуть не упустила воздушные шары. – Это же надо пить! Семь раз в день!

– Что-о!? Пить наружное лекарство?!

– Так прописал доктор.

– Сорок пять лет сижу на этом месте, – сказал Бахтерев-Разумовский, – и первый раз слышу, чтобы пили капли тяп-тяп!

Он долго рассматривал печать и подпись:

– Слушайте, что это за рецепт?

– Это выписал доктор Кракс…

– Какой доктор Кракс?

Татина мама удивилась:

– Вы не знаете доктора Кракса?

Бахтерев-Разумовскнй поднял брови.

– У нас в городе сто семнадцать поликлиник; в каждой поликлинике четыре детских врача, два консультанта и один профессор-педиатр. Но я не знаю доктора Кракса.

– Он не в поликлинике, – сказала мама. – Он дома.

Провизор посмотрел на неё.

– Идите сперва к вашему доктору, узнайте, в чём дело! – И поставил лекарство обратно на этажерку.

Ахнув, мама выбежала из аптеки; за ней летели шары. Не успела она сделать и нескольких шагов, как вдруг (она не поверила своим глазам!) увидела Тату, перебегавшую через улицу.

– Тата?! – Галина Ивановна кинулась к дочери.

– Мама! Знаешь что! – Тата задыхалась от бега. – Могэс превратил Лилю в куклу! Надо её спасти!.. Бежим вместе!

– Бредит! – ахнула мама.

Она сунула под мышку картонку с куклой и корзину с цветной капустой, зацепила ниточки от воздушных шариков за пуговицу на жакетке и свободной рукой схватила дочку.

– Пусти! – крикнула Тата. – Ну, пусти же!

На них оглядывались прохожие.

– Пойдём домой, Таточка… – чуть не плакала Галина Ивановна. – У тебя температура… Пойдём… – И потащила за руку упирающуюся дочку домой.

Какая-то женщина на улице, показав на Тату, сказала своей худенькой девочке:

– Видишь, что бывает, когда по утрам отказываются от рыбьего жира!

А два мальчика, которые шли, поддавая ногами консервную банку, остановились.

– Какая глупая девчонка! – сказал один. – Она, наверно, хочет смотреть кино «Большой вальс», а ей ещё нет шестнадцати лет!

Вот так всегда: люди почему-то без конца ошибаются. И никак не сделать, чтобы они больше не ошибались.

6

Да что люди! Даже кот ошибался – он смотрел из форточки первого этажа и думал, что эту девочку тащат за то, что она без спроса сунула нос в сметану.

А ещё выше – из окна третьего этажа – на Тату смотрела маленькая голова в белом колпаке. Это был повар Пётр Петрович. Только он один не ошибался, он знал точно, кто эта девочка и куда её ведут.

Повар стоял на подоконнике кухни, держась кукольной рукой за край кастрюли, в которой дрожало желе, и с интересом смотрел вниз, во двор. Неожиданно рядом послышался насмешливый голос:

– Высовывайся, высовывайся! Как хлопнешься с третьего этажа, останутся от тебя рожки да ножки, пуговицы-черепки!

Кто бы это? Пётр Петрович оглянулся и увидел на плите на чайнике краснощёкую бабу в широкой юбке с цветочками.

– Ты кто?

– Управдомша с этого двора. А что?

– Ничего, – сказал повар.

Он открыл рот спросить ещё что-то, но в дверях уже поворачивался ключ. Съехав по бельевой верёвке с подоконника, повар бросился было в комнату, да споткнулся о веник и растянулся на пороге. Управдомша хихикнула и умолкла.

Мама с Татой быстро прошли по передней мимо куклы, валявшейся на пороге, и скрылись в комнате. Убедившись, что их нет, повар встал, отошёл на цыпочках в глубину кухни, поглядел наверх на краснощёкую бабу и мрачно сказал:

– Давай, спускайся!

– А зачем? – сказала управдомша. – Я на чайнике. Мне тут тепло, хорошо.

– Да как же ты попала на чайник?

– Так же, как ты, – флегматично сказала управдомша. – Стояла я как-то раз на нашем дворе и грызла орехи. Честно говоря, я работала не ахти как, вроде тебя. Гляжу на наш двор и думаю: лужи, мусор, кирпичи. Думать-то думала, а делать не делала, лень проклятая! Стою; вдруг девчонка с верхнего этажа: «Алла Павловна! – говорит. – Меня прислала бабушка. Она больная. Вода не доходит до нашего этажа!.. И течёт потолок!» А я возьми и скажи: «Берите воду с потолка!» И вот ведь не повезло – в этот самый миг чёрт принёс Могэса. Он услышал мои слова. Ну и… Вот я и оказалась на чайнике!

– Почему же ты не чинила крышу? – осведомился повар.

Управдомша прищурилась:

– А ты всегда делал всё хорошо?

– А тебе какое дело! – сказал повар.

– Ага, – торжествующе сказала управдомша. – Боишься правды!

Повар хотел ей ответить как следует, но, услышав шаги, брякнулся на пол. Ответить ему так и не пришлось, потому что управдомшу унесли: вбежала Татина мама, схватила чайник с Аллой Павловной и умчалась.

7

Эх, мамы, мамы! Вы, которые души не чаете в своих детях! Вы, которые кутаете их, как кочан капусты, чтобы им легче было простудиться! Вы, кормящие их из ложечки, чтобы у них пропал аппетит! Вы, которым в конце концов удаётся добиться, чтобы ваши дети не умели в десять лет зашнуровать себе ботинки! К чему вы готовите их – к жизни или к сказке?

И вы, Галина Ивановна, хороши! Не поверили настоящим врачам. Вспомните, какой у вас был разговор на улице – только что, когда вы шли в аптеку! Вы встретили соседку по лестнице.

«Как Таточка?» – спросила соседка. Вы ответили: «Спасибо вам за доктора Кракса! Он обещал, что утром она будет здорова!» «Ещё бы! – сказала соседка. – Десять рублей за визит, милая моя, гарантия! Вот был ещё один доктор… Так тот брал двадцать рублей! Ну, тот!» – И она махнула рукой: какой был тот доктор. «А где он сейчас?» – спросили вы. «Уехал за границу, давно-давно», – сказала соседка. «Жалко!» – Это сказали вы, Галина Ивановна!

И вы ещё куда ни шло! А вот – Лилина мама… Но та уехала на два дня в командировку, и мы не будем о ней говорить. И хорошо, что уехала! А то бы сейчас искала дочку, всюду бегала и мешала нам. Ей даже в голову не могло бы прийти, что её девочка Лиля лежит на кровати у Таты в кукольной коробке: вот куда приводит детей неправильное воспитание!

Когда Галина Ивановна принесла Лилю, сняла крышку с коробки и поставила в ногах у дочки, Тата даже не заметила новую куклу, – так ей было плохо. Зря она выбежала на улицу! Совсем застудила горло! Она лежала теперь с закрытыми глазами и шептала: «Пить…»

Да и Лиля тоже чувствовала себя неважно: подумайте, когда её несли, большую часть дороги она провела вверх ногами и, кроме того, стукалась о картонные стенки коробки то затылком, то туфельками с помпонами.

Стоя в коробке, Лиля сквозь новенькие шёлковые ресницы видела, как Галина Ивановна напоила Тату из носика чайника и ушла, посмотрев ещё раз на дочку с порога.

Потом Лиля услышала, как Татина мама закрыла наружную дверь на все замки. Когда шаги на лестнице затихли, Лиля приподнялась, облокотилась кукольными руками о края коробки, повертела головой и сказала:

– Тата!

Больная не ответила.

– Это я! Лиля! – захныкала кукла. – Погляди на меня!

– Не хнычь! – сказала с чайника управдомша.

Лиля терпеть не могла, когда ей делали замечания. Поэтому она даже не поглядела, кто говорит.

– Хочу – хнычу, не хочу – не хнычу! – сказала она и топнула своей шарнирной ножкой о картонное дно коробки. Потом всё-таки посмотрела и увидела управдомшу.

– Ты на чём сидишь? На чайнике?! Ха-ха-ха!..

– Не хохочи! – сказала Алла Павловна.

– Хочу – хохочу, не хочу – не хохочу! – сказала Лиля и показала игрушечный язык.

– Чего распищались? – раздался голос повара. Он перелез через порог и увидел Лилю. – Фью! Тебя ищут там, а ты тут!..

Взобравшись по уголку одеяла на постель, повар продолжал:

– Мы тебя, Лиля, искали, искали…

Управдомша хмыкнула с чайника:

– Ты её очень искал!

Не обратив внимания, повар весело говорил:

– Надо разбудить Тату, вот обрадуется! Хотя какое мне дело…

– Та-та! – заорала Лиля.

Все трое – Лиля, управдомша и повар склонились над девочкой.

– А мы не заразимся? – опасливо спросила Лиля, и все сделали кукольный шаг назад.

– Дураки, – сказала управдомша. – Как мы можем заболеть? У нас же внутри ничего нет!

Куклы потёрли маленькие ручки и приободрились. Повар сказал:

– Хорошо жить, когда внутри ничего нет!

И все опять придвинулись. Алла Павловна приложила свою тряпичную руку к Татиному лбу.

– Температура, как на чайнике!

8

У Могэса сегодня выдался трудный день. Уже два раза он отнёс к себе в мастерскую полный чемодан кукол и снова вышел на поиски кукольных душ.

Ну разве можно было пройти мимо поливочной машины: представьте, только что прошёл дождь, улица была мокрая, а шофёр вовсю поливал мостовую, чтобы только вылить воду и выполнить план литро-километров. Пришлось шофёра – в чемоданчик! Между прочим, пустая поливочная машина до сих пор стоит возле «Гастронома», и на неё никто не обращает внимания.

Потряхивая чемоданчиком, Могэс возвращался, обходя куски ломаного асфальта, сваленные на обочине мостовой. Было это возле Патриарших Прудов. Могэс вспомнил, что на этом месте уже три раза ломали асфальт, варили его с ужасным дымом и заливали опять, и всё потому, что четыре учреждения – водопровод, канализация, электрокабель и телефонная станция – даже не пробовали договориться сделать ремонт сразу всем вместе. «Надо разобраться, кого в куклу», – озабоченно подумал Могэс.

У какого-то дома он наткнулся на доктора Кракса, который выходил из подъезда, пряча в бумажник очередную десятирублёвку. Увидев Могэса, Кракс насмешливо улыбнулся и остановил его.

– Слушайте, – сказал он, иронически щурясь. – Я давно хотел спросить… Это про вас болтают, что вы превращаете людей в кукол и обратно?

– Да, я волшебник, – скромно ответил Могэс.

– Я так и думал, – сказал Кракс. – Это такая распространённая профессия… Ну, превратите меня в куклу – ха-ха – я разрешаю.

Могэс грустно поглядел на Кракса.

– Просто не понимаю, – сказал он. – У нас столько хороших детских врачей. Лечат бесплатно. С дипломами. А вас выгнали из поликлиники за то, что вы давали от головной боли борный вазелин, и за то, что брали деньги. Почему же у вас столько пациентов?

Кракс смерил Могэса ироническим взглядом.

– За десятку, так и быть, открою вам эту тайну!

– Пожалуйста! – Могэс вручил ему деньги.

– Ну вот, поэтому ко мне и ходят. – Кракс подмигнул, спрятал десять рублей и влез в «Москвич». – На мой век хватит мам, которые дрожат за своих малюток!.. – высунулся и добавил: – Если бы я брал по рублю за визит, ко мне бы не обращались! – Он сделал Могэсу ручкой и уехал.

Мы понимаем, что у девяти читателей из десяти на этом месте появится недоверчивая улыбка: почему Могэс тут же, сейчас же, немедленно не превратил Кракса в куклу? А-а, милые мои! Вы ещё не знаете главного. Могэс не только превращал людей в кукол, но и… Впрочем, не будем забегать вперёд. Скажем пока только, что Кракс уехал целым и невредимым.

Подъезжая к своему дому, Кракс с неудовольствием заметил Галину Ивановну, которая нервно ходила, ожидая его. Наехав двумя колёсами на край тротуара, «Москвич» остановился, и Кракс вылез спиной.

Татина мама забормотала:

– Извините… Это опять я…

Что-то проворчав, Кракс сунулся в машину, чтобы вынуть ключ зажигания. Галина Ивановна продолжала:

– В аптеке сказали, капли «тяп-тяп» втирать, а вы сказали – семь ложек в день…

– Ну и что? – безмятежно спросил Кракс, проверяя, хорошо ли закрыты дверцы машины.

– Так как же? – спросила она растерянно.

Переложив трубку из одного угла рта в другой, Кракс снисходительно сказал:

– Известны ли вам, милая моя, имена Гиппократта, Галена и Абу Али Ибн-Сины?

– Нет… – виновато сказала Татина мама.

– Вот видите! – сказал Кракс и опять нырнул в машину за тортом «Сюрприз».

Он вынырнул и докончил:

– Когда мы играли в лапту с небезызвестным Полем де Крюи, он мне обычно говорил: «Сила не в том, чтобы быстро бегать, а в том, чтобы раньше выбежать». – И, прищурясь, Кракс посмотрел на Татину маму. Она вежливо кашлянула.

– А лекарство давать или не давать?

– Где рецепт? – спросил Кракс. Галина Ивановна протянула рецепт, Кракс спрятал его в жилетный карман.

– Не надо лекарства. Завтра утром ваша девочка будет прыгать. У неё… Куда я девал ключ? – Он пошарил в кармане. – У неё… Ах, вот он!.. У неё сущие пустяки!

– Пустяки?!

Кракс устало поглядел на Галину Ивановну.

– Если профессор элоквенции говорит вам, что пустяки, – значит, пустяки!

– Большое спасибо, профессор! А я так беспокоилась!

Галина Ивановна провожала его до подъезда. Кракс смотрел на неё, а сам думал совсем о другом: «Не забыть положить в холодильник будильник… Тьфу, чайную колбасу!»

А Татина мама в это же время думала: «Ведь это не просто профессор, а профессор элоквенции!»

Знаете ли вы, читатель, что такое «элоквенция»? Признаться, мы недавно тоже понятия не имели об этом. Спросили одного, спросили другого; наконец пришлось обратиться к самому Краксу, как будто мы пациенты и интересуемся. Он объяснил, что элоквенция – наука о том, как при помощи слов убедить кого угодно в чем угодно. Первым профессором элоквенции, сообщил нам Кракс, был древний грек Демосфен, читавший лекции с камешком во рту, а он – Кракс – последний профессор, и единственный. И когда он, Кракс, умрёт, – эта наука кончится на земле. Теперь вам понятно, что такое элоквенция?

Итак, Кракс открыл свою дверь французским ключом, а Татина мама спросила ещё раз:

– Значит, утром Таточка будет здорова?

Кракс кивнул, и Галина Ивановна просияла.

– Большое спасибо, доктор… профессор… Извините за беспокойство!

– До свиданья, милая… – небрежно сказал Кракс, закрывая за собой дверь. И Татина мама радостная побежала домой.

Некоторое время улица была пуста. Потом, откуда ни возьмись, появился Могэс. Он подошёл к «Москвичу» доктора Кракса и тихо позвал:

– Валентина!

Целлулоидная куколка, висевшая в машине, испуганно повернулась на резинке. Могэс ткнул пальцем в треугольное окошечко, и куколка, раскачавшись на своей резинке, открыла его.

– Ну, как тебе тут?

– Надоело, – вздохнула Валентина.

– Ах, надоело! – усмехнулся Могэс. – Раз у тебя кукольное сердце, – ну и будь куклой!

– Да! – обидчиво сказала Валентина. – Вы меня превратили в куклу, а доктора Кракса не превратили?! Что, он лучше меня?! У него нет не только сердца, но нет даже диплома, вы же знаете! А у меня – диплом двухгодичных шофёрских курсов! Раз превращать, – так всех!

Могэс сказал:

– Всему своё время.

Валентина вздохнула.

– Как-то неожиданно всё-таки… Была шофёром первого класса, и вдруг – куклой… Уже три недели!

– А ты что-нибудь поняла за эти три недели?

– Что сама виновата, – буркнула Валентина, глядя в сторону.

Могэс улыбнулся и протянул Валентине ключ зажигания на цепочке.

– Зачем? – удивилась Валентина.

– Это тайна, – сказал Могэс и закрыл окошечко.

9

В комнате стояли вечерние сумерки. Тата спала, всё так же хрипло дыша. Её бросало и в жар, и в холод. Она то скидывала одеяло, то натягивала его до ушей. А вокруг Таты шла весёлая кутерьма.

Под потолком, прицепившись к ниточкам воздушных шариков, гонялись друг за другом развеселившиеся повар, управдомша и Лиля. С кукольными криками они пролетали мимо картины «Девятый вал» и мимо часов с качающимся маятником, и мимо географической карты обоих полушарий.

Когда куклы отталкивались от люстры, люстра качалась и звенели хрустальные подвески. Лиля визжала от восторга. «Ух ты!» – кричала Алла Павловна, будто окунаясь в холодную воду. А повар носился с молодецким посвистом.

«Полечу-ка я к себе», – решила Лиля и вылетела на шарике в коридор. Она пронеслась мимо счётчика, который потрескивал, отсчитывая электрические мгновения, и очутилась в своей комнате.

Держась пальчиками за ниточку шарика, Лиля пробежалась по клавишам рояля, затем взлетела на буфет и юркнула к банке с вареньем, из которой торчала ложка. Сперва она чуть не провалилась ногой в варенье. Потом ей удалось схватить ложку обеими руками, да вот беда – ложка не пролезала в рот, и Лиля только измазалась в варенье.

Рассердившись, она перелетела на туалет и увидела себя – маленькую, перепачканную куклу – с трёх сторон отражённую в трельяже. Её крашеные щёки были неподвижны, глаза только открывались и закрывались, а рот был словно у копилки. Разглядывая себя, Лиля ясно вспомнила, как это случилось.

Она сидела на вертящемся стуле и играла. Ну, громко играла, подумаешь! Потом – ответила Могэсу: «Я в своей комнате» – а он посмотрел через очки. И Лиля увидела, как её ноги и подбородок начали приближаться друг к другу с непостижимой быстротой, а рояль стал расти, расти, его чёрная крышка полезла вверх, будто чёрный парус корабля, заслонив всё окошко.

Лиля оказалась на стуле так высоко, что никогда не решилась бы спрыгнуть. Только позже она поняла, что это не рояль вырос и не стул, а она сама превратилась в обыкновенную куклу; стоило взглянуть в зеркало, чтобы в этом убедиться.

Посмотрев на себя, Лиля захныкала, заревела «ма-ма-а…», соскочила с туалета и, волоча за собой воздушный шар, с рёвом появилась у Таты в комнате. Отдыхая на люстре, повар спросил:

– Чего ревёшь?

– Хочу – реву, не хочу не…

Но она была так расстроена, что не договорила, отмахнулась от повара и полезла к Тате на одеяло.

Как водится, пока лезла, Лиля молчала, но, едва добралась до Таты, – завопила во всё горло. Она ревела и тёрла глаза тряпичными кулачками.

Тата открыла затуманенные глаза.

– Тата, это я – Лиля! – хныкала кукла. – Погляди, что со мной!

– Ты нас не узнаёшь? – спросила управдомша, склонившись над Татой.

– Ты ипеккакуана? – спросила Тата слабым голосом.

– Кто? Она ипеккакуана? – удивился повар, сидя на люстре.

– Она нас не узнаёт… – прошептала управдомша. – Бредит…

– Ах, как интересно! – Лиля захлопала в ладоши.

А повар перелетел на кровать и, отпустив свой шарик, печально сказал:

– Она умрёт.

В комнате становилось всё темнее, вещи теряли очертания. Куклы смотрели на Тату. Она металась по кровати и не могла найти себе места, потом сказала будто в полусне:

– Лекарства! Помогите мне…

И тут куклы увидели такое, что было удивительно даже для них: всё перед глазами поплыло и закачалось, самый толстый, самый большой и самый коричневый пузырёк, на котором было написано «Ипеккакуана», важно повернулся, и сигнатурка поднялась над его головой.

Куклы испуганно нырнули за подушку.

10

– Коллеги! – сказал пузырёк стеклянным голосом. – Консилиум начинается!

И остальные пузырьки и баночки сдвинулись с места, откашлялись звенящими голосами и расположились, образовав круг и покачивая сигнатурками. Выглядывая из-за подушки, куклы смотрели во все глаза.

– Коллега градусник, – сказал Ипеккакуана, – приступите к своим обязанностям!

Градусник выскочил из футляра, встал на ртутную ножку, спрыгнул на постель и юркнул Тате под мышку. А профессор Ипеккакуана обратился к лекарствам:

– Эта девочка нас принимала, и мы должны ей помочь.

– Какие глупые лекарства!.. – захихикала Лиля. Повар шлёпнул её, и она замолчала.

Однако лекарства услышали. Они медленно повернулись в сторону кукол.

– Кто там мешает консилиуму? – спросил Ипеккакуана. Куклы за подушкой замерли.

– Это куклы… – сказала Борная Кислота.

– Если они будут нам мешать, – мы им пропишем слабительное!

Касторовое Масло уже двинулось к куклам, но профессор Ипеккакуана сказал:

– Пока не надо…

Выскочив из-под мышки Таты, Градусник прыгнул на столик и пошёл мимо лекарств, поворачиваясь, как манекен, чтобы каждый мог увидеть Татину температуру. Все заохали:

– Сорок и семь десятых… Сорок и семь десятых…

– Положение угрожающее, коллеги, – сказал профессор Ипеккакуана. – Ваше мнение, доктор Марганцовокислый Калий?

Марганцовокислый Калий взволнованно поплескался в стакане и сказал:

– Вчера ещё я мог бы ей помочь, но сейчас я… бессилен.

– А вы, уважаемая микстура Ликвааммоника, и Нитробикарбоника, и…

– Не тратьте времени на титулы, коллега, – прервала его Микстура. – Если бы она ещё утром принимала меня, – я сделала бы её здоровой!

Профессор Ипеккакуана вздохнул.

– А что скажете вы, коллеги Пенициллин и Новокаин?

– Если бы нас смешали ещё час назад и ввели больной, мы бы её безусловно вылечили, но теперь – увы! – поздно.

– Поздно… Увы… – зашелестели сигнатурками лекарства.

– Итак, помочь мы не можем, – сказал Ипеккакуана. – Ей нужно совсем новое лекарство! Волшебное! И его среди нас нет.

– Волшебное лекарство!.. Ей нужно волшебное лекарство! – пронеслись стеклянные голоса.

– Слышишь? – шёпотом спросила повара управдомша.

А профессор печально заключил:

– Консилиум окончен! – И опустил свою сигнатурку; сложенную гармошкой. Всё закачалось, поплыло, и лекарства оказались на своих местах, как будто ничего и не было.

11

Тата лежала с закрытыми глазами и бормотала что-то невнятное. Куклы снова её окружили.

– Она умрёт, – зловеще сказал повар. – А нас отправят в дезинфекцию, а потом… а потом не известно что…

Управдомша решительно заявила:

– Никто не умрёт! Никого не отправят в дезинфекцию! Мы достанем волшебное лекарство и спасём девочку!

Заметив, что повар недоверчиво покачал головой, она сказала:

– Что, не веришь?! Если я захочу, я могу достать даже новое кровельное железо, не то что лекарство!

Но тут в дверях щёлкнул ключ, вошла мама, и куклы – кто где был – упали на кровать, как неживые. Галина Ивановна зажгла свет.

– Таточка! Доктор сказал, что утром ты будешь здорова! Слышишь, Таточка? Ты спишь?

Тата лежала с закрытыми глазами. «Спит…» – прошептала мама, склонилась над дочкой и, приподняв чёлку, попробовала губами её лоб.

Заметив шарики под потолком, мама поймала их за ниточки, привязала к спинке кровати, собрала кукол в коробку, а управдомшу напялила на чайник и ушла на цыпочках, погасив свет и притворив дверь.

Едва её шаги затихли на кухне, куклы выбрались из коробки.

Управдомша слезла с чайника и стала отвязывать от спинки кровати зелёный шарик.

– Ты куда? – спросил повар.

– Лечу за волшебным лекарством! К доктору Краксу!

Повар свистнул, взобрался на подоконник и посмотрел вниз.

Где-то далеко-далеко через двор шла кошка.

– Тебе что, жизнь надоела?

Алла Павловна молча обвязывала ниточку шарика вокруг своей талии.

– Ну нет! – сказал Пётр Петрович. – Я не полечу! Я не авиатор! Я повар!

– Я тоже не авиатор, но жалко девчонку.

Повар почесал в кукольном затылке и почему-то принялся отвязывать красный шарик.

– А ты куда? – спросила управдомша.

– А тебе какое дело! Может, ты думаешь, что мне её жалко? Просто захотелось с тобой полетать. Захотелось и всё!

Лиля завопила:

– И я с вами! И я!..

– Нам тебя не надо, – сказал повар. – Ты нам будешь мешать.

– Не буду! Я не буду мешать! Увидите, не буду!..

Управдомша махнула рукой:

– Ладно, пусть летит!

Повар сначала сказал: «Ни за что!» – потом сказал: «Я или она!» Наконец строго сказал Лиле: «Только гляди у меня!»

Но Лиля уже не слушала, она весело отвязывала жёлтый шарик.

На улице ярко горели фонари, когда из окна третьего этажа вылетели три куклы на разноцветных воздушных шарах. Они полетели над Москвой, перекликаясь кукольными голосами.

На каком-то балконе в луче света валялась кукла в матроске. Увидев пролетающих кукол, она в изумлении приподнялась, жалобно пробормотала «Братцы»… – но на балкон выбежала девочка, и кукла упала, как неживая.

На одном из подоконников, несмотря на сумерки, кишели голуби: толкаясь, они клевали хлебные крошки. Лиля крикнула во всё кукольное горло «Кыш!» и, свернув к подоконнику, шлёпнулась среди голубей. С треском разрывающегося парашюта, они взмыли вверх.

– Опять дурацкие шалости! – крикнул повар. – Нам же некогда! – Дёрнул Лилю за платье, и они полетели дальше.

У какого-то раскрытого окна сидела старушка, чинно раскладывая пасьянс. На её носу, отражая вечерние фонари, поблёскивали очки. Повар и управдомша быстро пронеслись мимо, а Лиле в голову пришла блестящая мысль: на лету, прежде чем бабушка успела поднять голову, Лиля стащила с её носа очки и умчалась, визжа от восторга.

Пётр Петрович и Алла Павловна оглянулись. Они увидели, как Лиля подлетела к соседнему балкону, где дремала собака (это был известный в районе скоч-терьер, его звали Кузька), и надела очки на пёсий нос. Кузька оскорблённо вскочил и, стащив лапой очки, залился лаем. А очки полетели вниз.

С проклятьем повар кинулся за ними, поймал и, вернувшись к окну старушки, которая – ища очки – незлобиво шарила рукой по подоконнику, напялил их ей обратно на нос. Увидев улетающего повара-куклу, старушка всплеснула руками. А повар догнал Лилю и зарычал:

– Ещё одна шалость – и мы тебя бросим на съедение волкам!

Куклы полетели дальше; повар шипел управдомше:

– Вот навязалась девчонка на нашу голову! Это всё ты! Если бы не она, мы уже давно были бы вод где!

И показал поварёшкой в конец улицы, где над крышей горели пёстрые буквы: «ГАСТРОНОМ».

Свирепо вращая глазами, Пётр Петрович ворчал:

– Давай бросим её на съедение волкам!

– Я больше не буду… – захныкала Лиля. – Не надо на съедение…

Читатель! Летали ли вы когда-нибудь на воздушных шарах? Неужели не летали?! Неужто не знаете, как захватывает дух от ветра и высоты, когда вы где-то там, наверху, а ваши ноги болтаются под вами, закрывая и открывая уличные фонари, и собак, перебегающих через улицу, и людей, которые ходят внизу, перебирая спичечками-ногами. Летать – это очень-очень интересно! И разные мысли приходят в голову!

«Ах, – думала Алла Павловна, летя мимо телевизионных антенн, – если бы я опять стала управдомшей, я осчастливила бы жильцов! Я даже починила бы крышу! И ещё бы я…» Но что «ещё бы», – так и осталось неизвестным…

Куклы как раз поравнялись с горящими буквами – Лиля что-то пробормотала про себя и, ринувшись к букве «Г», лихо забарабанила ножками по цветным лампочкам. Раздалось пять выстрелов, и буквы «Г» как не бывало.

Повар и управдомша оглянулись на выстрелы и остолбенели. Над крышей горела загадочная надпись: «АСТРОНОМ». А там, где раньше была буква «Г», на железной крыше стояла Лиля, задрав голову вверх. И её жёлтый шар уносился к звёздам.

– Вот там и останешься! – сказал повар и помахал ей рукой.

– Сама виновата, – сказала управдомша. И они полетели дальше.

Лиля забегала по жёлобу вдоль края крыши, завопила, заплакала:

– Куда же вы?! Стойте! Я здесь пропаду! Тут – дым! Ветер!..

Она ревела благим матом. Хотя Пётр Петрович и Алла Павловна летели дальше, в сердце, как видно, у них что-то щипало. Смахнув с кукольной щеки слезу, управдомша сказала;

– Что мы, звери?! Бросать девочку одну на крыше…

Повар рассердился.

– Нам надо спасать Тату, а не возиться с этой…

– Но она же ещё ребёнок…

И, ни слова не говоря, они полетели обратно.

– Благодари её, – хмуро сказал Пётр Петрович, паря возле жёлоба и кивая на управдомшу. – Я бы тебя тут бросил!

Спустившись на крышу к Лиле, они придумали, как лететь втроём на двух шариках. У каждого была одна свободная рука! С обеих сторон они взяли Лилю за руки и, спрыгнув с крыши, медленно полетели втроём: Лиля висела посередине, подогнув ноги. А её жёлтый шарик уносился в вечернее небо всё выше и выше.

Так они летели, пока не увидели сверху ярко освещённое окно доктора Кракса и открытую форточку. Тогда они, как парашютисты, сначала сильно вытянули ноги, чтобы стать тяжелее, потом отпустили подлиннее ниточки – это тоже сделало их тяжелее, – и, кренясь набок, начали спускаться.

12

Доктор Кракс ждал беды откуда угодно, только не из форточки. Он мирно дремал в полосатой пижаме на кресле-качалке. Перед ним горел телевизор: под тихую музыку диктор рассказывал о приемах лечебной гимнастики, а маленькая фигурка приседала, вытягивала руки, делала вдохи и выдохи.

Звякнула форточка, и в окно (Кракс многое видывал на своём веку, но такого ещё никогда!)… в окно на двух воздушных шарах влетели три куклы. Сделав круг, они опустились на стол.

– Из театра Образцова сбежали куклы… – пробормотал Кракс и хотел схватить Лилю.

– Ма-ма! – крикнула она, отскочив.

А повар и управдомша заговорили наперебой:

– Доктор Кракс! Пожалуйста! Поскорей! Дайте волшебное лекарство для Таты!

«Ага, – сообразил Кракс. – Понятно. Кио и Образцов работают вместе и решили меня разыграть».

– Нужно волшебное лекарство… – говорил повар. – А то Тата умрёт!

Надо же было Лиле в этот момент опрокинуть чернильницу. И куда! Прямо на стол с выгнутыми ножками и завитками рококо.

Кракс побагровел.

– Я заплатил за этот стол в антикварной лавке пятьсот двадцать рублей! – завопил он. – Это стол Голенищева-Кукузова!

Схватив пресс-папье с двух сторон, повар и управдомша шипели на Лилю и, качаясь, начали промокать пятно на столе.

– Она нечаянно! – сказала Алла Павловна. Но Кракс взял полотенце и погнал кукол. «Кшш!..» – крикнул он на них, как на куриц. «Брысь!» – крикнул он, подумав, что «кшш» они не понимают. Куклы не уходили.

– Спасите Тату! – умоляли они. – У неё температура сорок и семь десятых!

Тогда профессор элоквенции брезгливо взял кукол за ножки и одну за другой выбросил в окно. Потом закрыл оконную раму, задёрнул занавеску, проворчал:

– Завтра со мной будет разговаривать пресс-папье! Вот что значит – поесть гуся на ночь!

И опять повернулся к телевизору, где продолжалась лечебная гимнастика.

13

Услышав три удара о крышу «Москвича», Валентина нервно подпрыгнула на резинке. Потом она услышала тоненькие кукольные голоса.

– Кажется, нос цел… – сказал один голос.

– Если бы мы были не куклы, мы бы расшиблись, – сказал второй.

– Что ж теперь делать? – спросил первый.

– Пойдём в кино? – спросил совсем тоненький голосок.

Конечно же, это была Лиля. Повар даже не взглянул на неё и пошёл к переднему стеклу, примериваясь, где бы слезть.

Покатившись по стеклу вниз прямо на «дворник» и придерживаясь за него, Пётр Петрович соскочил на капот. Следом, перед носом у Валентины, скатились управдомша и Лиля. Они побежали по капоту, но вдруг заметили Могэса и упали, как неживые.

– Вставайте! – сказал Могэс. – Что вы тут делаете?

Куклы встали. Управдомша сказала, заикаясь:

– Мы пришли за волшебным лекарством…

– Для Таты… – добавил повар.

– А доктор Кракс нас выкинул из окна! – пожаловалась Лиля.

Могэс грозно спросил:

– Вы разговаривали с ним?!

Управдомша подбоченилась:

– А что мы, куклы, говорить только «мама да мама»?!

– А кто же вы?

– Может быть, кто и кукла, – расхрабрился повар. – А я не кукла! Нам надо спасать Тату, а не выполнять всякие дурацкие приказания!

– Ты сам до этого додумался? – спросил Могэс.

– Сам, – мрачно сказал повар.

– Вот как! – Могэс внимательно посмотрел на кукол. – Значит, вы хотите спасти Тату?

– Да, – ответили хором куклы.

– И до этого вы тоже сами додумались?

– А то кто же, – проворчал повар. – Хотя мне, собственно, и наплевать!

– Тебе не наплевать, – сказала Алла Павловна.

– Наплевать!

– Нет, не наплевать!

– Наплевать! – заорал повар.

– Ага, боишься правды!

Управдомша торжествующе засмеялась.

– Не ссорьтесь, куклы! – сказал Могэс. – Вы повторили ошибку Татиной мамы. Вы обратились не к тому доктору…

Он вынул из чемоданчика свою волшебную клеёнчатую тетрадь, перелистал и начал что-то про себя читать.

Могэс знал, что положение с Татой было серьёзное. Он-то видел, сколько раз к Тате приходила из районной поликлиники докторша с длинной косой и чуть не плакала у запертой двери, не заставая никого дома. И Могэс понимал, что это он теперь должен вылечить Тату. Правда, он не умел лечить по учебнику, – ему были известны только волшебные лекарства…

– Так. Значит, вам нужно волшебное лекарство? – спросил он.

Куклы кивнули.

– С моей точки зрения, – сказал Могэс, – лекарство должно быть не только полезным, но и приятным. И даже весёлым. Что прописал бы Тате настоящий доктор? Аспирин. А что прописываю я? Тоже аспирин. Но, кроме того, ещё… – Он поднял палец вверх, – конфеттин-серпантин. Для веселья. Поэтому моё лекарство и называется волшебным.

Куклы просияли. Управдомша спросила:

– А где это всё взять?

– Аспирин – в аптеке, а остальное – в игрушечном магазине. Только по ошибке не возьмите пистоны вместо конфетти… И поскорей! А то девочка в опасности.

Одну за другой Могэс просунул кукол в машину через треугольное оконце.

– Валентина! Вот тебе пассажиры!

Куклы уставились на Валентину, а Могэс сказал им на прощанье:

– Помните: если тайну волшебного лекарства узнает Кракс, – всё пропало!

Валентина бросилась исполнять приказание. Раскачиваясь на резинке, она стащила с себя ключ, включила зажигание и устремилась куда-то вниз, к стартеру.

Машина затряслась мелкой дрожью.

– Сейчас, – сказала Валентина. – Пусть разогреется мотор…

Привалившись к сиденью, куклы дрожали, вытаращив глаза на Валентину. Повар, стуча зубами, спросил:

– А вас в куклу тоже он?

Валентина кивнула.

– Дело было так…

Но лучше мы сами расскажем, как было дело, а то, знаете, про себя редко рассказывают правильно, тем более куклы.

Недавно ещё Валентина была шофёром такси. Однажды она не захотела везти какую-то старушку, опаздывавшую на поезд: Валентина всегда отказывалась везти слишком близко. «Мне надо план выполнять, а не пассажиров катать! Я не извозчик!» – говорила она, считая, что это очень остроумно. «Доченька, – взмолилась старушка. – Я же на поезд… Вот билет» – и показала билет. «Ножками-ножками!» – сказала Валентина, считая, что это тоже остроумно. Вы, конечно, догадываетесь, что весь этот разговор – от слова до слова – слышал Могэс. Он стоял на тротуаре. Надо ли рассказывать остальное? Достаточно сказать, что спустя два дня Кракс купил Валентину в магазине и подвесил её на резинку. (Между прочим, Могэс тогда сам довёз старушку и донёс её чемодан до вагона.)

Пока Валентина рассказывала про себя и мотор разогревался, Кракс, злобно стиравший чернильное пятно со своего стола, думал: «Надо всё-таки раздобыть гараж, а то в конце концов украдут машину…»

Внезапно за окном раздался шум. Шум отъезжающей машины! Побледнев, Кракс подбежал к окну, распахнул его и увидел, как на кузове «Москвича» удалялся его собственный восклицательный знак.

– Украли! – завопил он не своим голосом и кинулся к телефону. – Ноль два? Милиция?!

14

Скучающий милиционер с рыжими волосами, выбритыми на висках так косо, что их можно было принять за указатели «Внимание! Переход!», сидел на мотоцикле у тротуара. Вдруг в деревянном ящике на стене дома у перекрёстка загремел телефон.

Милиционер не спеша направился к стене, открыл ящик и взял трубку.

– Старшина Карасёв слушает!

В трубке что-то заверещало.

– Так… так… – говорил милиционер с возрастающим интересом. – Номер ЧХИ 22-33?

В то же мгновение он увидел, как мимо пронёсся «Москвич» как раз с этим номером и, кроме того, с восклицательным знаком. Бросив трубку, милиционер засвистел и, расталкивая прохожих, кинулся к мотоциклу.

«Москвич» мчался по улице. Валентина висела на баранке, крутя её то налево, то направо. А управдомшу и повара она поставила вниз – на газе и тормозе. Валентина командовала:

– Подбавь газу! Притормози! Отпусти! Та-ак! Ещё газу!..

Лиля сидела выше всех, – на спинке переднего сиденья, била в ладоши и в упоении кричала:

– Красный свет!.. Зелёный!.. Лошадь нарисована!..

Теперь вам ясно, каким образом куклы ездят на машинах?

Сзади заверещал свисток. Лиля оглянулась.

– Что там такое? – спросила Валентина.

– Милиция! – сказала Лиля. – На мотоцикле! За нами! Вот весело!

– Давай газу! – закричала не своим голосом Валентина.

Алла Павловна пыхтя надавила обеими руками на педаль газа.

На спидометре стрелка побежала к 70-ти. От скорости начали сливаться вывески и дома.

«Москвич» мчался, а следом – за большим целлулоидным шитом – мчался на мотоцикле старшина Карасёв.

Внезапно из-за угла того дома, на крыше которого горела надпись «Астроном», выбежала кошка и бросилась перебегать улицу прямо перед «Москвичом».

– Тормоз! – завопила Валентина.

Повар кинулся грудью на тормоз. «Москвич», взвизгнув, остановился, и Лиля полетела вверх тормашками со спинки сиденья.

Мальчишка удрал. Какой-то подвыпивший прохожий прижал нос к стеклу, пробормотал «Молодцы!», но, увидев пустую машину и кукол, отпрянул, горько усмехнулся и пошёл прочь. А с другой стороны показался на мотоцикле старшина Карасёв. Держа руку под козырёк, он с ехидной улыбкой заглянул в машину.

– Гражданин… – начал было он, но, увидев кукол, обомлел. Затем оглянулся и заметил уходившего мужчину. Засвистев, старшина соскочил с мотоцикла, бросился за мужчиной и схватил его за рукав. – Гражданин! Следуйте за мной!

– Я ничего не делаю… – сказал тот.

– А кто угнал машину?! – старшина торжествующе усмехнулся.

– Эту?

Старшина Карасёв кивнул.

Прохожий захихикал и доверительно спросил:

– Вы тоже пьяный?

– Гражданин! – строго сказал милиционер.

– Это куклы… Я видел, как они вели машину… – и гражданин подмигнул.

От негодования старшина не нашёлся, что сказать; он схватил шутника обеими руками и, конечно, отвёл бы его в милицию, если бы как раз в эту секунду «Москвич» не тронулся с места и не стал бы стремительно удаляться.

– Стой! – заорал Карасёв и, засвистев, кинулся к своему мотоциклу.

И опять помчался «Москвич», и опять за ним – мотоцикл. Далеко позади осталась горящая надпись «Астроном». И вот, наконец, аптека!

«Москвич» подъехал. И сейчас же с грохотом подкатил мотоцикл.

– Всё пропало, – сказала управдомша.

– Не бойтесь, – сказала Валентина. – Как он откроет дверцу, – разбегайтесь в стороны!

– А ты? – спросил повар.

Она не успела ответить: старшина Карасёв открыл дверцу и заглянул внутрь. Куклы валялись как неживые.

Милиционер заглянул в заднюю кабину, почесал в затылке. Неожиданно из-под его ног метнулись на тротуар три куклы.

– Стой! Стой! – заорал он, хватаясь за свисток. Куклы кинулись во все стороны, – а Валентина крикнула:

– Прощайте, братцы!

Нажала грудью на педаль газа, и машина (с открытой дверцей, и никого за рулем!) двинулась вперёд.

– Стон! Стой! – Карасёв кинулся за ней, прыгнул в машину, затормозил и схватил Валентину. Потом выглянул – остальных кукол нигде не было видно. Старшина мрачно сказал кукле:

– Вот составим на тебя протокол, – сразу разберёмся: кто кукла, а кто не кукла!

И, захлопнув дверцу, повёл машину, оставив свой мотоцикл у тротуара.

Некоторое время на улице никого не было. Затем из водосточной трубы осторожно вылез повар, из-за ступеньки аптечного подъезда показалась голова управдомши, а из-за колеса милицейского мотоцикла выскочила Лиля. Оглядываясь, они подбежали друг к другу.

– Бедная Валентина… – вздохнула Алла Павловна.

– Вы слышали, как она красиво закричала «Прощайте, братцы»? – сказала Лиля.

– Она пожертвовала собой, – сказал Пётр Петрович.

– А ты могла бы пожертвовать собой? – спросила Лиля управдомшу.

И они побежали к подъезду со стеклянной дверью, над которой горели синие буквы: «Аптека».

15

Юркнув в дверь аптеки, куклы увидели старого провизора Бахтерева-Разумовского. Он остался сегодня на ночное дежурство. Восседая среди гигантских вертящихся этажерок, бутылей с ядами и слабительными, он читал, шевеля губами, журнал «Вестник фармакологии». И на его носу красовались очки с золотым ободком.

Бахтерев-Разумовский был очень опытный человек. Сорок пять лет он работал в аптеке. Это был провизор, который мог по одному запаху отличить не только валерьянку от нашатыря (это всякий сможет), но даже борную кислоту от салола. Найдите ещё такого провизора! Мало того, он мог заткнуть нос и одними пальцами определить на ощупь, что у него в руке – таблетка витамина Б или Ц. Вот к какому провизору попали куклы. Но они этого не знали.

Они крались по полу вдоль нижней полки этажерки, разглядывая латинские этикетки. Услышав подозрительный шум, провизор поднял голову, прислушался, и куклы замерли, беззвучно грозя друг другу.

Когда провизор успокоился и углубился в фармакологию, повар поднёс кулак к Лилиному носу и ткнул пальцем около большой банки – сиди здесь! Потом подпрыгнул, подтянулся ; на руках на вторую полку, влез, втащил за собой управдомшу, и они скрылись среди банок и этикеток.

Лиля осталась одна. Она зевнула и увидела своё отражение в синей банке: лицо было кривое, но Лиля себе понравилась и попробовала принять балетную позу – что-то вроде арабеска. Повернувшись к красной банке с кореньями, Лиля увидела себя как бы в аквариуме среди водорослей. Она представила себе, что она золотая рыбка, и сделала несколько изящных жестов, будто плавает.

Забили часы. Лиля взялась двумя пальцами за юбку, приподняла её, как балерина, присела в реверансе и стала танцевать, отражаясь то в красной, то в синей, то в жёлтой банке. И свалилась! Раздался треск.

Бахтерев-Разумовский нервно подскочил, слез со стула и пошёл на шум. Лиля лежала не шевелясь. Увидев куклу, провизор глубокомысленно уставился на неё и поднял.

– И что за люди… – проворчал он, – то зонтик посеют, то пакет, то куклу…

Положив Лилю на стул у дверей, он не спеша пошёл на место.

А Лиля лежала на стуле не шевелясь. Она увидела, как провизор уселся и как за его спиной – с одной этажерки на другую – перелезли, рискуя свалиться с огромной высоты, Алла Павловна и Пётр Петрович. Они были уже почти рядом с провизором, за его спиной.

Заметив шкафчик с ящиками, управдомша показала повару: на одном из ящичков было написано «Аспирин». К счастью, ящик был приоткрыт. Но как попасть в него под самым носом провизора?

Алла Павловна и Пётр Петрович поглядели друг на друга; повар развёл руками. Управдомша подняла палец кверху, – она нашла выход! Она показала тряпичной рукой на себя и на лысую голову провизора. Повар ничего не понял. Тогда управдомша потрясла своей необъятной юбкой. Но повар оказался совсем бестолковым. Алла Павловна рассердилась, показала на ящик с аспирином, потом попрощалась с Петром Петровичем, прочувственно пожав ему руку. А он смотрел на неё, ничего не понимая.

Подкравшись к краю этажерки, Алла Павловна приготовилась к прыжку. Ах, вот что! Повар, наконец, догадался, кивнул и подполз ближе к ящичку.

Дальше всё произошло с быстротою молнии. Управдомша спрыгнула на голову провизора, как на чайник, накрыв его до воротничка своей юбкой, и крикнула:

– Не поминайте лихом!

Повар нырнул в ящичек, набил карманы аспирином, скатился на пол и помчался к выходу, показывая Лиле: «давай-давай!». Та соскочила со стула. И оба исчезли в дверях.

А Бахтерев-Разумовский, заверещав от ужаса, схватился за голову, стащил с себя Аллу Павловну и отшвырнул её, будто змею, далеко в угол. Он обошёл ассистентскую, сказал обидчиво:

– Дурацкие шутки!.. – Ещё подумал и сказал. – Нет, это не дурацкие шутки. Она откуда-то свалилась…

Поглядев на потолок, провизор сокрушённо сказал:

– Нет, она ниоткуда не свалилась! Надо подавать на пенсию…

И так грустно вздохнул, что управдомше стало жалко старичка. Она уселась на полу и сказала:

– Не надо на пенсию… Вы такой хороший аптекарь…

– Что?! – спросил Бахтерев-Разумовский.

– Не бойтесь меня… – сказала Алла Павловна. – Я не кукла. То есть кукла, но не совсем… Я была управдомшей… – и начала рассказывать свою горестную историю.

16

Над крышами поднимался серый рассвет без красок. Улица была пустынна. Из-за угла дома выглянула кукольная голова повара.

– Никого, – сказал он Лиле.

Выйдя из-за угла, они побежали вдоль стенки дома.

– Она пожертвовала собой! – восторженно сказала Лиля.

– Терпеть не могу телячьи нежности! – проворчал повар.

– Ай! – пискнула Лиля.

– Чего ещё?

Лиля схватилась рукой за сердце.

– Вот тут кольнуло. Только что. Стало жалко Аллу Павловну!

– Ерунда! – буркнул повар.

Главное, сам говорил ерунда, а сам думал о Тате, как бы скорее её вылечить.

Вот так люди всегда: говорят «Уходите», а это значит «Не уходите»; говорят: «Какая хорошая погода», а это значит: «Вы мне надоели». И вообще, люди… кто их разберёт!

Когда Пётр Петрович и Лиля добрались до игрушечного магазина, – витрина оказалась закрытой металлическим жалюзи, а на двери висел замок.

Как быть? Повар почесал в затылке и сразу понял что делать. Он поставил Лилю себе на плечи, она нажала кнопку на притолоке. Жалюзи, гремя, поднялось.

Куклы в магазине не ожидали этого. Как всегда по ночам, они играли в домино и, когда поднялось жалюзи, – окаменели кто где был. Но, увидев знакомых кукол, успокоились.

Одна из кукол сказала:

– Это Пётр Петрович и Лиля. Ходи!

И игра пошла дальше.

Повар постучал в зеркальную витрину, в которой отражались тучи. Куклы только отмахнулись, с азартом стуча костяшками маленького дорожного домино.

– Глупая игра, – сказал повар и застучал в стекло кулаком, а Лиля – ногой..

Куклы не обращали внимания. Только мотоциклист поглядел на витрину, повернув жестяную голову. Повар мимически ему показал: «Открой!»

Тот равнодушно отвернулся.

– Черти, не открывают…

– А я знаю, что сделать, чтоб открыли! – И Лиля запрыгала на одной ножке.

– Ну да? – недоверчиво проворчал повар.

– Гляди!

Лиля подошла к самой витрине и показала мотоциклисту нос.

Мотоциклист подскочил и тоже показал нос. Тогда Лиля показала два носа, а повар сказал Лиле «молодец», показал куклам язык, нос и ещё сделал что-то очень оскорбительное ушами.

Куклы бросили домино и свирепо замахали кулаками. Пётр Петрович притворно захохотал и удачно изобразил, как он колотит кого-то и ещё поддаёт под зад ногой.

Этого оскорбления куклы перенести не могли; они вскочили и с кукольными проклятиями помчались к витрине. Между тем повар показывал, как он всех «возьмёт на одну руку».

С воплями куклы все сразу ухватились за защёлку и стали открывать зеркальное стекло витрины.

– Скорей! Скорей! Пока не удрал!

Однако Пётр Петрович и не думал удирать. Он протянул Лиле аспирин.

– Я начну драку… а ты… серпантин и конфетти, – знаешь где?

У Лили засверкали глаза.

Приоткрыв витрину, куклы сунули в щель кубик, чтобы не закрылась. И прямо через кубик Пётр Петрович ринулся внутрь магазина на кукол, взмахнув поварёшкой. Куклы бросились на него; началась драка.

А Лиля крикнула неизвестно кому: «Прощайте, братцы!» – юркнула в щель и исчезла в магазине.

Повар сражался, фехтуя поварёшкой; в него летели домино, кубики, бочонки от лото. На ногах у Петра Петровича уже висел десяток врагов.

Тут на улице появились двое гуляющих студентов, и все куклы замерли – кто где был.

– Погляди, – сказала девушка. – Всё-таки мы научились оформлять витрины!

– Париж! – кивнул молодой человек; они пошли дальше.

А драка возобновилась. Клубок дерущихся уже так запутался, что нельзя было разобрать – где нога, где барабан и кто кого колотит.

За окном снова появилась та же гуляющая пара, и опять все куклы замерли.

– Смотри, вот интересно, – сказала девушка. – Только что было другое оформление…

Молодой человек поглядел на витрину.

– Ну и что, – сказал он. – Это делают с помощью фотоэлемента.

– Как ты всё знаешь! – с восхищением сказала девушка; они прошли.

И в витрине опять вспыхнула драка. За это время Лиля уже успела взобраться на полку и найти пакетик с серпантином и конфетти. Пролезая обратно сквозь щель на улицу, она крикнула:

– Пётр Петрович! Бежим!

Он метнулся было за ней, но куклы схватили его за руки и за ноги. Повар закричал:

– Лиля! Скорей! Спасай Тату!..

Но куклы уже заталкивали его в коробку, связывая руки и ноги ленточками. Он успел только увидеть, как Лиля помчалась по улице, и пробормотал:

– Как приятно делать добро!.. Кто бы подумал…

Тут куклы захлопнули коробку и перевязали бечёвкой.

Лиля на бегу оглянулась, и по её кукольной щеке скатилась слеза.

17

Капал дождик. Во дворе милиции старшина Карасёв возвращал машину владельцу. Отдуваясь, Кракс вылез из-под сотрясающегося «Москвича».

– Всё в порядке? – спросил старшина.

– Не всё, – сказал Кракс. – Не хватает куклы.

– Она задержана, – сказал Карасёв.

– Вот как, – сощурился Кракс. – Хм… С одной стороны, я не сумасшедший и волшебства нет. С другой – вы утверждаете, что куклы угнали мою машину… – Кракс задумался. – Что бы там ни было, ясно одно: это кукольный заговор против меня! И я в этом разберусь!

Он дал газ, и машина задом выехала с мокрого двора милиции. Не успел Кракс перейти на вторую скорость, как заметил что-то на тротуаре, затормозил и распахнул дверцу. Вдоль дома, накинув свою юбку на голову, бежала под дождём кукла Лиля.

– А-а! – ехидно сказал Кракс. – Старая знакомая! Ты куда?

– Обошлись без вас! – гордо пропищала Лиля, выглянув из-под юбки. – Мы достали волшебное лекарство! Сейчас дам Тате, и она будет здорова!

Услышав про волшебное лекарство, Кракс облокотился о руль и задумался. Он представил себе, что было бы, если б он обладал волшебным лекарством. Он брал бы за визит не десять рублей, а двадцать, и даже не двадцать, а…

Кракс выскочил из машины и погнался за Лилей. Она пищала и отбивалась, но он её схватил, бросил в машину на сиденье и повёз к себе домой.

Всю дорогу Лиля громко ревела.

– Пётр Петрович пожертвовал собой! И Алла Павловна… А я – дура… Что, я не могла спрятаться за водосточную трубу?.. И кто меня дёргал за язык – говорить про волшебное лекарство?! Неужели я не могла сказать, что это корм для рыбок?! Теперь Тата умрёт, и я буду виновата…

Но Кракс не обращал на её рёв никакого внимания. Спешить ему было некуда, Лиля была в его руках. Поэтому, придя домой, он не торопясь надел халат и привычно включил телевизор. Шла утренняя детская передача из Дворца пионеров.

Посадив Лилю на стол, Кракс потёр руки и жадно начал копаться в её пакетиках.

– Ну, аспирин – это каждый знает, это понятно, это – слабительное, – бормотал он. – Конфетти и серпантин – тоже ясно, этим мусорят на ёлках. А где же волшебное лекарство?

– Зачем вам волшебное лекарство? Разве вы заболели? – спросила Лиля. Её слезы уже высохли.

Кракс презрительно поглядел белёсыми глазами навыкате и вдруг узнал её:

– Погоди, погоди! Это ты тогда барабанила на рояле?

Лиля гордо молчала.

– Вот и доигралась! А теперь: или ты мне немедленно отдашь волшебное лекарство, или… – он подумал и прорычал: – Или я тебе оторву голову!

– Отрывайте! – гордо сказала Лиля. – Но я ничего не скажу!

И поглядев на детей, качавшихся в телевизоре на качелях, крикнула им:

– Прощайте, братцы!

Схватив ножницы, Кракс кинулся на Лилю. Она храбро укусила его за палец. «Ай!» – замахал он рукой. А Лиля схватила пакетики с волшебным лекарством и побежала во весь дух по столу. Она давно заметила висевшие под потолком шарики – те самые, зелёный и красный, на которых они вечером прилетели. Ниточки от шариков свисали над столом.

Лиля подпрыгнула высоко, как только могла, но ниточку не достала.

У Кракса во рту показался золотой мостик – он захохотал, не спеша поднялся, прошёлся вокруг стола, протянул руку, чтобы схватить Лилю, и – надо же! – поскользнулся и на ровном месте упал. Мало того, на свой знаменитый стол рококо он опрокинул графин, в котором плавал чайный гриб, скользкий и отвратительный.

Это окончательно вывело Кракса из равновесия. Вскочив, он с проклятием бросился к Лиле. В отчаянии она заметалась и вдруг услышала:

– Лиля!.. Сюда!..

Откуда это?! Ах, вот что! В телевизоре рядом с качелями стоял Могэс и делал ей знаки, а дети с качелей кричали:

– Лиля!.. К нам!..

Раздумывать было некогда. Увернувшись из-под руки Кракса, Лиля прыгнула прямо в телевизор. Правда, Кракс схватил её на лету за ногу, но в его руках осталась только красная туфелька с помпоном. А Лиля уже уносилась на качелях в глубь изображения.

Кракс остолбенел. Он тупо глядел на маленького Могэса, который любезно поклонился ему и исчез. Над профессором элоквенции смеялись в телевизоре дети. Качаясь на качелях, Лиля показывала ему язык и дразнила пакетиком с волшебным лекарством.

– Сейчас я вам покажу! – прохрипел Кракс.

Дьявольски улыбаясь, он зашёл за телевизор и вырвал вилку из штепселя. Изображение стало меркнуть. Кракс торжествующе захохотал. В то же мгновение качели вынесли из гаснущего телевизора Лилю вперёд, она взлетела к потолку.

Не успел Кракс опомниться, как Лиля схватила ниточки обоих шариков и на двух шарах – зелёном и красном – вылетела в окно.

Хрюкнув от ярости, Кракс устремился к окну, высунулся; куда там! Лиля взлетала всё выше, к ломаной линии крыш.

Тогда Кракс размахнулся и злобно швырнул ей вслед красную кукольную туфлю с помпоном; туфля упала на тротуар и осталась лежать под водосточной трубой.

18

Тата всё так же металась по кровати. Глаза её были открыты, но она ничего не видела. «Что делать?» – думала мама, которая тоже не видела ничего, кроме дочки. Она не замечала ни хмурого утра, ни даже того, что куда-то исчезли куклы и воздушные шарики.

У неё всё падало из рук. Чтоб немножко успокоиться, она принялась стирать, налила воду в таз, бросила туда Татино платье и так и оставила. Взялась шить; сначала никак не могла попасть ниткой в иголку. Потом Тата сказала что-то неразборчивое, и Галина Ивановна бросилась к ней, куда-то воткнув иголку. Она не могла заняться ничем.

«Подожду ещё час…» – тоскливо подумала она. Но не выдержала, накинула платок, чтоб бежать за доктором Краксом.

– Подожду до восьми, – сказала она вслух. Постояла, поколебалась, посмотрела на тяжело дышавшую Тату и всё-таки помчалась за доктором. Хлопнула парадная дверь.

– Пить… – прошептала Тата.

Ей никто не ответил. В комнате было так тихо, что даже маленькие часики, лежавшие на комоде, стали слышны. Было так тихо, как только может быть тихо. Так тихо, что даже не объяснить.

Внезапно со звоном распахнулась форточка и влетела Лиля на двух воздушных шарах; одной рукой она держалась за ниточки, а другой прижимала к сердцу лекарства.

– Вставай! – весело кричала она. – Я принесла волшебное лекарство!

Тата улыбнулась самыми уголками губ и сказала: «Мамочка» – из чего видно, что она Лилю не узнала. Ничего, скоро узнает, лечение-то ещё не началось!

Опустившись на кровать, Лиля разложила пакетики.

Самое трудное было притащить чайник, хотя он и стоял рядом на столике. Обняв его и прижав к животу, Лиля спрыгнула на подгибающихся ножках со столика, всунула Тате в рот таблетку аспирина и дала запить из носика чайника.

А потом… Потом началось лечение! Лиля взлетела на шарах к потолку, поболтала в воздухе ногами (заметьте, на одной из них не было красной туфельки) и горстями начала расшвыривать конфетти. Голубые, синие, розовые, зелёные кружочки осыпали Тату, и всю постель, и все лекарства, и всю комнату… Как будто здесь начинается бал!

Но это не всё. Лиля привязала к ниточкам воздушных шаров ленты серпантина. Шары взвились под потолок, и по всей комнате разлетелся, развернулся, раскинулся пёстрый шатёр разноцветных нитей. И всё стало совсем похоже на бал.

В это мгновение солнце прорвалось сквозь тучи и засверкало среди нитей серпантина.

Тата открыла глаза и увидала, или ей показалось, что перед нею, словно в блестящем тумане, закачались, поплыли и ожили на столике лекарства. Они высоко подняли сигнатурки и прозвенели стеклянными голосами:

– Да здравствует волшебное лекарство!

Профессор Ипеккакуана сказал дрогнувшим голосом:

– Коллеги! Мы больше не нужны! Тата здорова!

И все лекарства выстроились по ранжиру и сделали по столику прощальный круг. Профессор Ипеккакуана шествовал впереди. Он подошёл к краю столика, мгновенье помедлил и бросился вниз головой, то есть вниз пробкой, в таз с водой, стоявший на полу. Раздалось мелодичное «блям!». И все лекарства – одно за другим – последовали за профессором. Раздалось тринадцать «блям», и всё стихло. Столик возле кровати был пуст, как у здоровой девочки.

– Как весело! – прошептала Лиля и засмеялась.

Тата села на кровати, потянулась, потом зевнула, потом улыбнулась и сказала:

– Спасибо, Лиля!

– Ах, – сказала Лиля. – Что это со мной? Мне кажется, что у меня вот такое сердце! – И развела кукольными руками так широко, как могла.

В то же мгновенье её ноги и подбородок стали отдаляться друг от друга с непостижимой быстротой. И она превратилась в обыкновенную девочку, сидевшую на кровати и смотревшую на Тату сияющими глазами.

– Лиля! – крикнула Тата.

И девочки бросились друг другу в объятия.

19

На этим можно было бы кончить наш рассказ об удивительных событиях, которые произошли в доме № 7 по Воротниковскому переулку.

– Как?! – воскликнете вы. – Тата выздоровела – и всё?! А что же её товарищи?! Неужели они так и остались куклами?! А доктор Кракс! Неужели он всё ещё разъезжает по городу и берёт по десять рублей за визит?

Нет и нет, конечно же нет! Сейчас всё узнаете.

Аллу Павловну, как вы помните, мы оставили в аптеке. Сперва она сидела на столе возле аптечных весов, мирно беседуя с провизором. Поставив перед ней коробку с витаминным драже, Бахтерев-Разумовский говорил:

– Почему же вы сразу не сказали мне, в чём дело? Я бы вам тут же дал аспирин! Я ведь достаточно старый человек, чтобы не верить в сказки.

Кушайте драже!

Потом Бахтерев-Разумовский сдал дежурство и, бережно держа Аллу Павловну, пошёл в кафе «Красный мак».

Это кафе было теперь не узнать: всюду стояли вазы с цветами и сверкал мрамор. Три гипсовые танцовщицы танцевали на красной стене.

В кафе на стульях болтали ногами несколько ребят с мамами и папами. Ну, мамы и папы, те, конечно, ногами не болтали. Посадив Аллу Павловну на свободное место, провизор сел рядом и протёр очки.

– Что для вас? – вежливо осведомилась официантка.

– Для меня – кофе чёрное, с лимоном… И сосиски! – сказал Бахтерев-Разумовский. – А для неё, – показал пальцем на куклу, – глазунью из трех яиц.

– Для кого?!

– Для неё. А что?

– Нет, ничего, – сказала официантка, покосилась на провизора и смахнула салфеткой пыль с чистого столика.

Она ещё раз выглянула из кухни и поглядела на странную пару.

Старый провизор, перегнувшись через столик, тихо говорил кукле:

– При ангине самое лучшее средство – кукарекуин. Собирают на заре крики петухов и потом полощут этим горло…

Из кухни выплыла официантка с подносом. Она поставила перед чудаковатым стариком кофе и сосиски, а перед куклой, хихикнув, – шипящую глазунью.

Вот тут-то всё и произошло: из рук официантки с грохотом упал пустой поднос, папы и мамы, потрясённые, поднялись со своих мест, а на стуле сидела увеличившаяся в десять раз управдомша..

– Значит, Тата выздоровела! – воскликнула она и весело принялась за яичницу из трёх яиц.

20

С Петром Петровичем было так. Он лежал в коробке, когда в игрушечный магазин впорхнула какая-то толстенькая покупательница.

– Покажите мне вон те «фокусы»! – сказала она.

Продавщица положила на прилавок коробку с надписью «Фокусы» и открыла крышку. Сверху лежало объяснение. Толстушка недоверчиво прочла вслух: «При производстве фокусов, предусмотренных настоящей игрой, следует большим и безымянным пальцами взять волшебную палочку и сказать: “Тоби-Лоби-Кукунор”».

Снисходительно улыбнувшись, покупательница взяла волшебную палочку, взмахнула ею и сказала:

– Тоби-Лоби-Кукунор!

В то же мгновенье на полке с игрушками раздался страшный треск. Лопнула какая-то коробка, с одной стороны показались ноги, с другой – колпак…

Продавщица кинулась в сторону, рыжая кассирша подскочила, как ужаленная, а толстушка попятилась к двери. Перед ними слезал с полки какой-то повар в колпаке, в полный человеческий рост.

– Виноват! – сказал он и, степенно откашлявшись, выбежал из магазина.

Толстушка проводила его глазами, помолчала и сказала:

– Довольно удачная игрушка! Заверните, пожалуйста! – и вытащила из сумочки деньги.

Что касается Валентины, – она долго валялась на столе начальника милиции. Он показывал её всем, и все смеялись. Потом она пошла по другим столам, и там тоже смеялись. Но Валентина стойко держалась куклой, молчала и ни разу не сказала «неправда», хотя про неё выдумывали чепуху. В результате всей этой истории старшина Карасёв получил путёвку в дом отдыха на две недели – подлечить нервы. А куклу ему приказали вернуть владельцу.

Когда мотоцикл с бравым старшиной подлетел к подъезду Кракса, там, томясь в ожидании, ходила Татина мама. Подозрительно покосившись на неё, старшина с куклой в руке позвонил в дверь.

– Профессора нет, – нервно сказала Галина Ивановна. – Я сама его жду.

Карасёв ничего не ответил, мрачно отодвинул сапогом валявшуюся у водосточной трубы кукольную красную туфельку и постучал кулаком в дверь. Из деликатности Татина мама отошла и отвернулась. И хорошо, что отвернулась! А то бы она решила, что сошла с ума.

Старшина отступил на тротуар и посмотрел на окно Кракса. Убедившись, что форточка не закрыта, он подошёл поближе и подкинул куклу, желая забросить её в форточку. Но тотчас же испуганно пригнулся: на него сверху падала Валентина в натуральную величину. Подхватив её на руки, милиционер сёл на тротуар.

Как раз в это время Татина мама повернулась и увидела, что на тротуаре сидят милиционер и какая-то девушка, уставившись друг на друга. Старшина открыл рот, чтобы сказать неизвестно что, а девушка весело спросила:

– Будете на меня составлять протокол? Или как?

Старшина Карасёв встал, пробормотал что-то нечленораздельное, всхлипнул, сел на мотоцикл и уехал. Девушка поднялась и весело помахала ему вслед.

Ничего не понимая, Татина мама смотрела склонив голову набок. Странности продолжались: заметив у водосточной трубы какую-то красную туфлю с помпоном (кстати, она тоже увеличилась в десять раз), девушка радостно вскрикнула, прижала туфлю к сердцу и убежала.

21

Время шло. Солнце сверкало среди нитей серпантина. А Тата и Лиля отчаянно спорили: кого спасать раньше и куда раньше бежать? Тата говорила – сначала в милицию, а потом в игрушечный магазин; Лиля говорила – сначала в игрушечный, а потом в милицию. Наконец они помирились на том, что начнут с аптеки.

Но едва они бросились к двери и открыли её, как увидели на пороге повара Петра Петровича, в белом хрустящем, накрахмаленном колпаке, и Аллу Павловну, в платье с цветочками. У обоих в руках были подарки.

Повар вынул из пакета пирог с яблоками, пахнущий миндалём, тмином и шафран-ранетом.

– Это тебе, Тата! Теперь я буду печь такие пироги! И в десять раз вкусней!

А управдомша дала ей расшитого петуха.

– На, Тата, – сказала она. – А то у вас теперь некому сидеть на чайнике!

Они степенно вошли в комнату, засыпанную конфетти и запутанную серпантином.

– Ах, мои милые, без вас бы я умерла! – сказала Тата, чихнув в последний раз.

– Ну, чего там… – сказала управдомша и напялила на чайник петуха.

Но и это было ещё не всё. Пришли Татина. мама с доктором Краксом.

Галина Ивановна открыла дверь и остолбенела.

В комнате, разноцветной от дрожащих нитей серпантина, солнечных зайчиков и конфетти, она увидела весёлую, счастливую дочку. И около неё – Лилю, какого-то повара в колпаке и прошлогоднюю управдомшу.

– Тата здорова! – воскликнула Лиля, увидев Татину маму. – У неё тридцать шесть и шесть!

Галина Ивановна не находила слов. Кракс выпустил облако дыма и сказал ей:

– В таких случаях я получаю удвоенный гонорар.

Табачный дым тёк, разбиваясь о нити серпантина, тая в солнечных лучах. Кракс расстегнул пиджак и – как когда-то – от металлической защёлки его подтяжки на потолке опять заиграл зайчик.

– Доктор Кракс! – крикнула Лиля с пылающими щеками. – Вы плохой человек! У вас нет сердца!

– Когда Тате было плохо, – сказала управдомша Галине Ивановне, – он нас выбросил из окна!

– Шантаж… – невозмутимо сказал Кракс.

– Мама! – сказала Тата. – Это не доктор меня вылечил! Это они меня спасли!

Кракс повернулся к Татиной маме, которая как будто начинала что-то понимать.

– В общем, мне некогда! Платите деньги!..

В передней задребезжал звонок, Лиля кинулась открывать, и Галина Ивановна увидела, как в комнату вошли та самая девушка, что сидела на тротуаре, и с нею худощавый, человек с серыми проницательными глазами. Заметив, как все обрадовались, мама тихо спросила Тату:

– Кто это?..

– Добрый волшебник Могэс, – прошептала Тата.

А девушка, которую мама видела на тротуаре, сказала:

– Лиля! Ты потеряла… – И протянула ей красную туфлю с помпоном.

В комнате на мгновенье стало тихо. В окне забилась вчерашняя оса. Где-то в стороне пролетел самолёт. И чей-то голос во дворе крикнул: «Федя! Иди завтракать!»

Могэс вынул волшебные очки. Краксу стало не по себе, он весь съёжился. А Могэс негромко сказал ему:

– Вы плохой человек. Вы бросили тень на добрую корпорацию врачей. Вам было всё всё равно…

– Не имеете права… – забормотал Кракс, пытаясь закрыться локтем и пятясь к дверям.

Но волшебник уже надел очки; в них вспыхнули синие огоньки, они заплясали, перепутавшись с конфетти и солнечными зайчиками. И голос Кракса – такой грубый – стал тоненьким. А сам Кракс уменьшился в десять раз, и трубка его уменьшилась в десять раз, и дым уменьшился в десять раз.

– Это нахальство! – крикнул он петрушечьим голосом.

Могэс двумя пальцами взял его за шиворот, спрятал в чемоданчик и сказал:

– Тата и Лиля, девочки, не бойтесь Кракса! И скажите другим девочкам и мальчикам: я превратил его в куклу раз и навсегда. Теперь, если кто-нибудь из вас заболеет, к вам придёт добрый, хороший, настоящий доктор!

Могэс оглядел всех весёлыми серыми глазами, любезно поклонился и ушёл.

Так окончилась эта удивительная история, о которой слышали многие, и которую официально подтвердил дворник дома № 7 по Воротниковскому переулку.

Content

Ягдфельд Григорий и др Кукольная комедия

Виктор ВИТКОВИЧ, Григорий ЯГДФЕЛЬД  КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21