Илья Новак, Виктор Ночкин

Русский космос

Но и беспечность какая! Только под взглядом отца!

Дмитрий Быков

ВЕРА ЕСТЬ СЛОВО, ДЕЛО И РАЗУМ

Пролог

Во имя Всевечного, великого и милосердного: отринь суетные мысли, сосредоточься на задании!

Пытаясь сохранить подобающую кадету-послушнику серьезность, Тимур в который раз оглядел трюм военно-транспортного челна. Тусклая светопанель озаряла сидящих вдоль прохода братьев по оружию и преподобного офицера Карена Шахтара, его неподвижное лицо с крупными чертами, короткие темные волосы и седые брови. Ну что тут скажешь? Восхищения достойна неустрашимая личность офицера Шахтара – муж суровый, сильный, на такого всегда положиться можно, и приказы его выполняешь с радостью да усердием. Тим и восхищался, но при этом сложные чувства его обуревали, он к таким не привык, поэтому весь полет между Украинским и Французским округами вел с самим собою муторный внутренний диалог.

Перестань. Подобные мысли неугодны Отцу Небесному. Но как же! Для чего нужны были все эти тренировки, лекции, зубрежка, учебные тревоги посреди ночи и тяжкое, с потом и кровью, освоение высокоруса? Чтобы только на последнем курсе САВКСа отправиться в свой первый боевой вылет? Да и стыдно сказать: боевой! Какой же боевой, когда предстоит всего лишь разогнать демонстрантов, как их… неокоммунистов. Так вот именно! Именно для того и нужны тренировки, что не ясно? Это же только начало, на тебя посмотрят в деле…

Вздохнув, он огляделся исподлобья. В трюме поместилось тринадцать человек: пятеро иеросолдат, семеро послушников-кадетов и преподобный Шахтар. Он восседал спиной к пилотской кабине, широко расставив ноги, навалившись ладонями на набалдашник боевого офицерского посоха. У остальных оружие попроще и не летальное, а усмиряющее. Солдаты вооружены «каракатицами» и пистолетами-силовиками, кадеты – щитами-зонтиками да пальчиковыми кнутами. Это правильно. Не против врагов каких воевать летим, а против своих же, пусть они и францы. Да и не убивать, а усмирить только, в разум вернуть. Слыханное ли дело – громить блинную! Ну чем им блинная не угодила? Ведь вкусно же кормят; Тимур помнил это еще со времен гражданской юности, закончившейся, когда он поступил в Соборную Академию.

Светопанель мигнула – значит, подлетаем. Парни зашевелились, проверяя оружие. Нет, не все они – «парни». Последней в ряду напротив сидела девушка Настя, по прозвищу Настька-десантница, из Духовной Семинарии женского верославного корпуса. Тоже кадет-послушник. Или послушница? Наверное, самая боевитая из них, раз ее решили на совместное задание отрядить. Близость девушки волновала Тимура. И смущала, хотя одета Настька в такой же, как у остальных, травянисто-зеленый костюм, мягкая броня скрывает всякие половые признаки. И стрижка короткая совсем. Но все же…

Электронные часы в задней части трюма тихо прозвенели колокольчиками, крошечными копиями колоколов Триждыстроенного храма. Время полдневной молитвы. В церкви надобно молиться, оборотившись к особой нише в стене, которая показывает направление к Горнему миру, состоящему из Каабы и пяти ветвей Сидры вкруг нее. Но как в железной утробе транспортного челна определить верное направление? Да к тому же – ведь подлетаем! Есть ли время для молитвы? Все уставились на офицера, а тот медленно опустился на колени. Аккуратно посох рядом положив, повернулся к правому борту. Остальные с облегчением повторили его движение, и Тимура охватила почтительная благодарность. И гордость: вот он, офицер Карен Шахтар, отец-командир в настоящем смысле этих слов! А для молитвы всегда найдется время, даже на поле боя.

Карен покосился на Настьку-десантницу, ведь семинаристкам положено молиться отдельно. Тимур решил было, что сейчас он велит ей уйти в хвостовой отсек, Настька же поглядывала на офицера одновременно с вызовом и смирением. Но в особых случаях допускаются исключения, потому командир, едва заметно кивнув, смежил веки и голову склонил. Тимур поспешно принялся за молитву, забормотал едва слышно: «Всевечный, един и неделим, не родил и не был рожден, и не был равен Ему ни один, нет вечного, кроме Всевечного, а Старец Кадмон – Посланник Его…»

Молитва не удалась. Слишком непривычная обстановка и слишком сложными чувствами охвачен Тимур Жилин, поэтому шепчет, не понимая смысла слов (который, впрочем, никогда особо понять и не мог), но главное – не проникаясь ими, не смыкаясь чувственно. Так это называет отец дружины, офицер-богослов Карен Шахтар: смыкаться с молитвою чувственно, то есть растворяться в ней, позабыв про мирское, профанное, проникнув разумением в надмирье, видя каждое слово, как горящие пламенем буквы в сердце своем. Душа после сего очищается, рассудок преисполняется светлым и благостным, из-за чего трудно говорить и слезы выступают на глазах. Но сейчас – не вышло. И Тимур, произнося слова, которые потеряли вдруг всю свою святость, ощущает раскаяние, обиду и жалость к себе… впрочем, потом возникает иное – предвкушение того, что должно произойти вскоре, ведь это первое настоящее задание, первый боевой вылет… Ну ладно, не боевой, всего лишь «разгон вандалов», как выразился Шахтар. Вообще-то с демонстрантами легко справились бы милицейские Парижского района. Но всем известно, что мудрый Игнатий, архиерей Соборной Академии Воздушно-Космических Сил, – старый друг Патриарха, главы Российской губернии. Вестимо, столковались они, что, ежели случится что-нибудь этакое, какой-нибудь, будем говорить, акт неповиновения, – тотчас сообщат в Академию, дабы предоставить братьям-послушникам возможность потренироваться не только в виртуальном тренажере и на полосе препятствий, но и в естественной обстановке. На других кадетов посмотреть и офицеру себя показать…

– Почти на месте, – объявил Карен, когда молитва закончилась, и все опять уселись двумя рядами.

В трюме тепло, пол едва ощутимо вибрирует под толстыми мягкими подошвами. Тимур наклонился, уперев локти в колени, повел плечами. Он никак не мог привыкнуть к новому костюму, все время казалось, что жмет под мышками. Ну почему начальство так осторожничает? Уже давно могли послушников для подобных дел использовать. Ведь ничего сложного не предстоит: они будут играть роль скорее милицейских, нежели солдат, и уж тем паче не универ-солдат, то есть универсалов, обученных как пилотированию, так и десантным боевым действиям.

Едва слышный шум двигателя стал тоньше: челн сменил курс. Снижаемся, должно быть. Тим еще никогда не видел Парижский район, даже в другой край ни разу не забирался. Собственно, что он вообще видел, кроме Божьего града да необъятных плацев Академии?

– Шлемы надеть! – скомандовал Карен.

Позади каждого в стене была ниша, где эти шлемы стояли, и теперь все принялись их доставать. Когда основание шлема касалось жесткого ворота костюма, раздавалось тонкое шипение пневматических застежек. Тим взял свой в руки, погладил осторожно. Покатый, напоминает зеленое яйцо. Забрало снаружи непрозрачное и цветом от остальной поверхности не отличается.

Он в который раз глянул на офицера. Все же хорош отец-командир у них, и тем более славно, что это не просто преподаватель Академии, а еще и старший в третьей дружине – капитан, тот, кому они отдают свой разум во время боевых вылетов, ядро коллективного сознания. Карен не ветеран, относительно молодой еще, но побывал в межсфирии и даже видел Горний мир.

– Жилин! – негромко сказал Шахтар.

Оказывается, все уже облачились. К Тимуру повернулись двенадцать одинаковых зеленых яиц. Он смешался, поспешно надел шлем. Мгновение забрало оставалось темным, затем получило команду от процессора костюма и сделалось прозрачным, в нем проступила картина, которую Тимур только что видел: трюм, отряд, Карен Шахтар. Ватная тишина сменилась гулом двигателей, когда шлем открыл звуковой канал.

* * *

Прилетели. Сели посреди Парижского района. Открылся люк, опустилась широкая аппарель – свет и свежий воздух хлынули в трюм, изгнав царившую там маслянисто-железную затхлость. Отец Карен, так и не надевший шлем, отдал приказ – все посыпали наружу. Тут выяснилось, что командовать будет не Шахтар, а один из иеросолдат. Тимур, получивший седьмой номер, услышал в наушниках: «Первый, третий, седьмой, десятый – организовать временную дружину номер один. Ситуация-гамма!»

Это значит – он, Настька-десантница, Роман Паплюх (замкомандира постоянной дружины Тима) и незнакомый солдат будут работать вместе. А гамма, по инструкции, – «тревожная».

Они сгруппировались, встали возле длинного тела челна, припавшего к мостовой профилированным брюхом, откуда торчали лапы-шасси с когтистыми «пальцами» вместо колес. Голос новоявленного командира в наушниках сказал:

– Объект по другую сторону башни. Первая дружина – обходите слева, вторая – справа, третья – по центру. Нарушителей парализовать, задерживать. Не забывайте: мы в другом округе и на нас миряне смотрят. Приступить!

Солдаты побежали, расходясь веером. Тепло, ветви деревьев колышутся на легком ветру, и воздух чистый, прозрачный… На фоне синего неба высится дивная постройка, которую Тим до того лишь на открытках да по телевиду наблюдал, – решетчатая башня на четырех «ногах», широкая у основания, дальше сужающаяся. Раньше она, Тимур слышал, другой вид имела, но после того как верхушку снесла гиперзвуковая ракета класса «земля—орбита», на месте разлома сделали огромную крезду: перекрестье из железных штанг, в центре его пятиконечная звезда, ниже – узкий полумесяц. Установили здесь символ по указанию святейшего, что повелевает всеми грешниками и безгрешными Европейского края. На тонком черном шнурке на шее Тимура висит такой же знак, святая крезда первоначальная, которую вручили ему и другим послушникам-новобранцам на торжественном богослужении, когда они поступили в САВКС.

Солнце в спину светит, над крышами домов голуби реют, как маленькие серые флажки. Кнут на указательном пальце правой руки, пеленалка пока на одном из фиксаторов костюма, в левой – стерженек щита. Вперед, плечом к плечу с Романом. Настька-десантница рядом, дальше незнакомый солдат, десятый номер. Не слишком быстро, но и не медля – бежим вкруг башни. Обегаем оную. И видим, как позади, в тени гигантской крезды, францы громят блинную. Собственно, уже и догромили – теперь она вовсю пылает, бедняжка. Типовая постройка из алюминия и пластика, когда-то ярко-желтая, веселая такая, с крылечком в русском стиле и окошками со ставенками. Теперь черная, в потеках, за окнами красно-синий огонь шипит. И несет от нее так, что Тимур своему костюму не нарадуется: фильтры убирают из попадающего в легкие воздуха канцерогены и прочую гадость. Хотя костюмы эти далеко не самого высокого уровня защиты, так что запах горелой пластмассы внутрь все же проникает, пусть и приглушенно.

Вообще-то сие возмутительно. Тимур не находит слов. Зачем они раздолбали блинную? Что за глупость, что за дикость такая, варварство! Она – символ равенства, когда все могут отведать недорогой и здоровой пищи в любом месте сфиры. Ведь это же замечательно, более того, это правильно: где бы ты ни был, везде этот общепит с привычной – и, главное, доступной всем! – едой. Это, в конце концов, объединяет.

Францы, как выяснилось, были обычными людьми. Нет, Тимур знал, что все граждане Уклада суть братья и сестры, но глубоко в душе полагал, что жители иных краев и губерний должны чем-то от русов отличаться. Ну, может, вихрастые более или, наоборот, лысоваты, или разрез глаз иной… А они – такие же, и даже одеты привычно, незатейливо. Стояли толпой неподалеку от пузырящейся блинной, с подветренной стороны, и слушали оратора-бородача, взгромоздившегося на кучу ящиков. Челн, ясное дело, приземлился почти бесшумно, к тому же на другой стороне площади, так что никто из демонстрантов поначалу прибывших не заметил. А как заметили – поздно стало, потому что иеросолдаты были уже совсем близко.

Но тут выяснилось, что таки отличаются францы: главным образом тем, что много среди них чернокожих да смуглых. И вот эти-то черные да смуглые отреагировали активнее прочих – кто-то крикнул, они разом повернулись, после чего ясно стало, что появление солдат на площади не было для митингующих неожиданностью, они просто изображали неведение.

Потому что почти у каждого в руках была бутылка с тряпичным фитилем в горле или камень, или кусок керамической арматуры, или палка.

И первым делом бутылки, на ходу расцветая огнями, полетели в солдат.

А за ними и камни.

Арматура же с палками пригодилась чуть позже.

Мирян собралось с полсотни. Для почти полутора десятков тренированных братьев, в костюмах и при оружии, – маловато будет. Хотя когда в тебя швыряют «огнебутылкой»… Интересно, где ж это они бензин раздобыли? Да еще потом туда керосин надо, масло загущенное… Или у этих другой рецепт?

Дружинники рванулись в разные стороны, чтоб тяжелее попасть было. Тимур испугался, увидев, как прямо в лицо летит, кувыркаясь, бутылка, из горлышка которой валит дым. Вскинул левую руку и вдавил конец стержня в ладонь, прижимая клавишу. Из другого конца – бдыщщ! – выстрелили прозрачные лепестки, изгибаясь с тихим шуршанием, развернулись и слились в единую поверхность, где едва виднелись тончайшие радианные линии. Будто зонтик прозрачный с короткой ручкой. Тимур прикрылся, бутылка ударила в бронепластик и лопнула, затянув поверхность щита огненной пленкой.

Настька-десантница что-то выкрикнула; отделенные от Тимура кругом неяркого пламени, впереди замелькали лица демонстрантов.

Бронепластик не горит, огонь тут же пропал. Тим вломился в толпу, напирая щитом. Из наперстка на указательном пальце выплеснулась красно-оранжевая гибкая нить длиною ровно сто десять сантиметров. Тимур замахал рукой. Когда нить ударяла по телам, сыпались искры, демонстранты падали, дергаясь и клацая зубами. Заряд электрокнута парализует на пару минут, так что можно сразу пеленалку не использовать. Он и не использовал, а пер напролом, распихивая францев, опрокидывая их, полосуя электричеством. Раз! Так! Эх! Давай! Кто-то – арматуриной по щиту. Что ж ты делаешь, морда?! Ведь мы все – братья и сестры! Получи! Еще раз! Сердце скакало, колотилось в груди, тело от адреналина будто расперло во все стороны, того и гляди лопнет. Люди, дома – все вокруг как бы смазалось, крики и стоны слились, пространство полосами пошло, а солнце в голубом парижском небе почему-то прыгало вверх-вниз, громко гудя. И рев, рев кругом, стук, головы мелькают, лица, руки, всполохи огня – слепящая, громозвучная несусветность. Тимур потерялся в ней, нырнув с головой, как в озеро расплава, окруженный липким, звонким изломанным миром, истошным хаосом движения, асфальтом, электричеством и пылью.

А потом прямо перед собой он увидел здоровенного африкана, чернокожего дылду с палкой в руках. Не успел ударить кнутом – страхолюдный африканский брат перегнулся через щит и съездил палкой по шлему, да так сильно, что та сломалась.

…В отличие от шлема, который, ясное дело, удар выдержал, хотя в голове под ним загудело. Все-таки костюмы у них слабенькие, куда им до супермонстров, которые носят иеросолдаты из межсфирного пространства, те, что оберегают родную Землю от космических безбожников. Тим пришел в себя через мгновение, стоя на коленях. Он выпустил стержень, тот валялся на мостовой под ногами, лепестки свернулись. Африкан надвинулся, навис, замахиваясь обломком палки, собираясь во второй раз засандалить по шлему…

Сбоку вынырнула Настька-десантница и точным движением вонзила электрокнут ему под мышку поднятой руки. И демонстрант, качнувшись, будто подорванная у основания башня, рухнул на Тимура, опрокинул того на спину. Бравый кадет-послушник, уже почти пришедший в себя, увидел черную физиономию перед лицом, уперся в широченные плечи и попробовал спихнуть с себя тело, но африкан тяжеленек оказался, не поднять. Тим лежал, беспомощно дергаясь, под францем, который тоже дергался – последствие электрошока, – лежал, пытаясь его как-то сдвинуть, видя краем глаза героические действия братьев по оружию, видя даже кучу ящиков и то, как Роман Паплюх, стянув с нее за пятку бородача-оратора, накрыл того белой сеткой липкого полимера из баллончика пеленалки.

* * *

Демонстранты – обычные обыватели-миряне, разговаривали они на местном диалекте гражданского широкоруса. Но вот бородач-оратор, как оказалось, высоким языком владел. И был он, судя по всему, заправилой, организатором всего этого непотребства. Когда Карен его по чипу пробил, выяснилось, что это учитель из местного интерната, где обслуживающий персонал монорельсовых дорог пестовали.

Блинная догорела, запеленутых демонстрантов увозили местные милицейские силы, прибывшие сразу после того, как закончилась битва (Тимур, впрочем, подозревал, что они получили команду не вмешиваться раньше времени и дожидались за углом конца великого сражения воинств добра и зла.) А братья-послушники издевались над Тимом, так как Настька, кто б сомневался, тут же все разболтала.

– Тимчик! И как оно?

– Как тебе под африканом-то?

– Дергался на нем мирянин, видали, страстно как?

– Горяч чернокожий брат, а?

Сальности неслись из наушников красного от стыда Тимура, пока Карен не велел всем заткнуться. И тут же голос временного командира объявил: «Отбой ситуации-гамма. Ситуация-тета». Тогда все принялись снимать шлемы и пристегивать их к фиксаторам у левого бедра.

Тимур тоже свой стянул, вдохнул полной грудью, по сторонам огляделся, делая вид, что ничуть не смущен. Из окон домов вокруг площади выглядывали лица. Появились две амфибии пожарных, встали рядом с машиной милицейских, сноровисто принялись заливать пеной остатки блинной. Роман Паплюх и Настька проволокли оратора. Руки-ноги у того были стянуты полимером, он вращал глазами и что-то рычал сквозь бороду. Роман – самый упитанный в их дружине, веснушчатый рыжеватый блондин невысокого роста – на ходу Тиму ехидно подмигнул, и тут неслышно подошедший Шахтар сказал:

– Стоп. А ну-ка, допросите этого, потренируйтесь, вам допросы надобно уметь учинять. Паплюх, Жилин, Тюрина, я вам говорю. Жилин, палатку тащи.

– Есть! – гаркнул Тимур, обрадованный возможности хоть как-то загладить конфуз с африканом, и бросился к челну.

Походная палатка – то есть запаянный желтый пакет тридцать на сорок – лежала в нише позади сиденья отца-командира. Тимур быстро ее притащил, дернул шнур, и она развернулась, втянув воздух между двумя слоями прорезиненной ткани, надулась куполом. Тем временем на бородатого побрызгали растворителем – сжимавшие тело волокна с сухими хлопками полопались. На краю площади уже появились миряне Парижского района, так что Карен приказал всем присоединиться к живому ограждению, организованному местными милицейскими, пока пожарные не дотушат блинную и не расчистят место. Можно было, конечно, установить вокруг линию электрозащиты, но – чего возиться? Тем паче мирные францы и сами не очень-то сюда рвались, лишь издалека с любопытством глазели, ни один человек так и не попытался подойти.

– Пять минут у вас, – негромко сказал отец-командир Роману. – Стандартный допрос.

Паплюх кивнул. Настька, несильно толкнув бородача в грудь, заставила его усесться на надувной табурет посреди палатки, встала за левым плечом. Карен опустил полог, включил лампу на своем посохе. Тимур, не совсем понимая, что ему делать, остановился в трех шагах перед табуретом, сцепив пальцы в перчатках за спиной и вперив в задержанного грозный – во всяком случае, он на это надеялся – взгляд. Франц с вызовом и испугом смотрел на обступивших его вооруженных людей в боевых костюмах.

– Имя? Фамилия? – спросил Роман, хотя Карен уже сбросил ему полученные через позиционный чип задержанного данные, и Тимур видел, как Паплюх читает их с экранчика на тыльной стороне запястья.

Бородач молчал, и тогда Настька положила руку ему на плечо. Не ударила и сильно пальцы не сжимала, но как-то так это у нее основательно получилось, что он, вздрогнув, хрипло сказал:

– Анатоль Балаян.

– Место проживания? – продолжал Паплюх. – Где работаете? Возраст, семья?

Выяснилось, что проживает Анатоль Балаян по такому-то адресу в Парижском районе Французского округа Европейского края, преподает в интернате механику, а семьи у него, невзирая на сорокалетний возраст, нет и никогда не было. Тимур, поймав взгляд Романа, слегка насупил брови, показывая, что разумеет: уже хотя бы это – настораживающий факт. Нет, ясное дело, никто не обязывает человека жениться или замуж выходить, но ежели мужчина до тридцати пяти семьей с детишками не обзавелся, если женщина до двадцати пяти замуж не вышла и не родила, и ежели при том они не в монастыре, не военные или ученые, а обычную мирскую жизнь ведут – значит, что-то не так с ними, какая-то присутствует червоточинка.

Пока Тимур о том глубокомысленно размышлял, франц попытался встать, но Настька, надавив ладонью на плечо, легко его обратно усадила, и тогда он воскликнул, от волнения говоря с сильным акцентом:

– У вас же есть электроника! Вы опутали нас цепями слежки, так к чему это лицемерие, к чему вопросы задавать?!

Хорошо хоть сатрапами не обозвал. Как по писаному говорит, видно, что привык звучные речи толкать.

– К чему? – со значением повторил Роман, обошел Балаяна, наклонился, заглядывая ему в глаза, и вдруг заговорил так резко, таким требовательным голосом, что франц вжался в табурет, глубоко продавив мягкую поверхность.

– Да к тому, брат, что я понять хочу! Вот я гляжу: человек как человек. Так что ж тебя на все это подвигло? Ведь мог бы работать и жить, для пользы окружающих, в свое удовольствие и для славы Отца Небесного, что взирает на всех нас, а ты… Борода у тебя, взрослый мужчина – а ни жены, ни детей. Ну скажи мне, нам всем скажи: почему ты этим занялся? Не понимаю я…

– Уклад ваш – мировой жандарм! – выкрикнул в ответ бородач, вновь пытаясь подняться. – Что вот это у меня? А? Что?!

Он принялся с остервенением хлопать себя по плечу, и Тимур понял, что франц имеет в виду свой пози-чип.

– Почему он у меня там? Вы всех людей пометили, осквернили нас! Идентичности нас лишили, сделали роботами! Роботами-рабами! Где традиции наши? Культура где? Все, теперь все одинаковые, и блинные эти – куда ни приедь, везде они, плюнешь – в блинную попадешь!

Роман переглянулся с отцом-командиром и сказал, явно повторяя то, что где-то вычитал, хотя и стараясь, чтобы звучало не слишком книжно:

– А ты понимаешь, что с появлением абсолютных технологий вроде нанотехники или генинженерии всеобщая солидаризация стала необходимой? Неужто я должен объяснять это тебе, человеку, почти в два раза меня старше? Подобные технологии у национальных государств, постоянно готовящихся к вооруженным конфликтам, были бы смертельны, поэтому без объединения тут было не обойтись – от человечества просто ничего не осталось бы, если бы новые возможности появились у старых социальных образований. Культура, говоришь? Традиции? Ну да, ну да, это был главный довод антисолидаристов: что солидаризация убивает культурную самобытность и культурную идентичность. Однако не устраивать же нам из-за культуры гекатомбу человечества! Что на это скажешь, а?

Тут Тимур вновь нахмурился, заметив, что и Настька бровями шевельнула. Рома высокорусом очень упорно занимался, справедливо полагая, что именно церковный язык является тем путем, который ведет к карьерному росту, – и овладел им, наверное, лучше всех остальных послушников курса. Такие иногда словечки подпускает… вот что такое эта гекатомба?

Тим дал себе слово поглядеть в электронном словарике, как вернутся. А в разговор тем временем вступил франц: начал кричать что-то про неокоммунизм, который борется против верославного засилья. Наконец Паплюх перебил его, задвинув такую хитроумную мысль, что Тимур, опять сбитый с толку, чуть губами не стал шевелить, повторяя про себя.

– Вы, неокоммунисты, ненавидите солидаризацию, потому что не главенствуете в ней, но если бы дело обстояло иначе, если бы вместо блинных повсюду стояли бы эти ваши… эти ваши бистро– или, если бы, не дай Всевечный, солидаризацию возглавили бы американы и были бы вокруг их маки-дональды, а в кинотеатрах показывали бы картины этого Голливуда, а не Роскино… То вот тогда бы вы не возмущались, потому что воспринимаете свою культуру – или культуру американов – как более родную, привычную, лучшую, чем наша. Но! – Роман поднял указательный палец. – Вы все: францы, германы, англы – вы все теперь русские! Потому что наша культура оказалась сильнее. Наша правда сильнее. Наша вера сильнее!

– Да не сильнее! – взъярился Балаян, хватая себя за бороду и яростно ее теребя. – Никакое не сильнее, а просто ДНК-кодирование…

И тут он понес такую чушь про векторы, ревертазы и какие-то, прости Господи, триплеты, что Тимур совсем перестал слушать. Настька, по-прежнему караулящая за плечом франца на случай, если у того взыграет ретивое, морщилась и вращала глазами. Паплюх с отцом-командиром еще некоторое время внимали, а после Роман прервал задержанного, громко задав вопрос:

– Твои сообщники?

– Что? – бородач осекся, помолчал с приоткрытым ртом и сказал: – Какие сообщники?

– Полагаю, немногочисленные и плохо законспирированные, – откликнулся Роман. – Сам ты не мог все это организовать. Имена, адреса – говори.

– Нет никаких сообщников, – сказал Балаян.

– Глупо это. Наверняка есть. Сам понимаешь, нам достаточно отвезти тебя в медцентр или в стационар местного Совета Пресвитеров, вколют сыворотку… Ты все скажешь. Но можешь облегчить свою участь, если…

– Вы ничего не узнаете от меня, – отрезал франц, и Роман кивнул, будто ждал именно этого. Взглянул на часы, на Карена Шахтара и вынес вердикт:

– Фанатик.

– Сворачиваемся, – ответил командир.

Тимур шагнул наружу, нашел взглядом клапан со шнуром. Пена застыла, образовав на месте несчастной блинной черно-серую силикатную гору, пожарные дробили ее вибротопорами и относили в бак амфибии. Одна из машин милиции укатила, вторая стояла неподалеку, скучающие милицейские с иеросолдатами и послушниками поглядывали на Тимура. Оцепление сняли, миряне Парижского района шли по своим делам; высокая черноволосая девушка, улыбнувшись, помахала ему, Тим в ответ вежливо кивнул, тоже улыбнулся, хотя и через силу.

Из палатки вышел Карен, за ним Балаян – голова склонена к груди, руки за спиной, – следом Рома с Настькой. Когда все оказались снаружи, Тимур дернул шнур – клапан пшикнул, палатка начала сдуваться, быстро складываясь в компактный пухлый прямоугольник.

Роман спросил:

– Задержанного сдать милицейским?

– Нет, – ответил Карен, кивнул остальным братьям и зашагал к челну. – Забираем его в Божий град.

Несколько секунд после этого было тихо – все четверо переваривали услышанное, – а после Анатоль Балаян крикнул:

– Забираете?! Почему? Что вы хотите? Вы… – и вдруг повалился на бок, вскинув руки, так что Настька с Романом едва успели подхватить его под мышки. Роман оглянулся, и Тимур заметил, как побледнело веснушчатое лицо. И до послушников, и до Балаяна одновременно дошло, что это означает, ведь все знали, что в Божьем граде – единственный на весь Уклад центр ментального перепрограммирования, в народе называемого по-всякому: перементаливанием, переиначиванием, а то и вовсе оскоплением мозгов.

Задержанного унесли, Тим остался один. То есть, конечно, на площади теперь было много людей, но возле палатки – никого. Она уже почти сдулась. Тимур стоял, щурясь на ярком солнышке, представляя, как бы оно было, когда вокруг сплошные эти… ну, те, их еще показывали в хронике о временах до Кары и Вознесения Старца… маки, эти самые, дональды вместо блинных и фильмы их голли-попские, и этот жутковатый мыш с огромными ушами… Тимур перевел взгляд на большой плакат, что висел высоко над улицей между домами – два отрока, облаченные в космоформу, с круглыми шлемами на головах, плыли по орбите возле огромного металлического дома со множеством иллюминаторов, откуда выглядывали веселые лица тех братьев, коим удалось после Академии попасть в межсфирное пространство. Дальше, за космическим общежитием, летел большой военный челн со стволами электромагнитных орудий вдоль бортов, и под всем этим голубела сфира Земля, а еще ниже шел девиз САВКСа про веру, которая есть слово, а также дело и, конечно же, разум. Орбита. Луна. Иные сфиры, внешнее пространство… Тимур мечтал оказаться там. Он поднял взгляд выше, повернувшись к югу, и ему показалось, что в синем небе осеннего Парижа мелькнула едва заметная искорка, святой огонек: то Горний мир сверкал в лучах солнца, таинственный и манящий.

Часть первая

НА ЛАДОНЯХ ГОСПОДА

I

Полгода прошло. Поздняя весна, тепло, почти жарко. Академия закончена, завтра должна состояться торжественная церемония – кадеты-послушники примут схиму и станут полноправными иноками вооруженных сил Уклада. Собственно, иеросолдатами они уже стали: сегодня утром по очереди посетили кабинет главы САВКСа, архиерея Игнатия, сурового пожилого мужа, который, не тратя лишних слов, пожал каждому длань и вручил электронную карточку, заверенную, как говорят, самим Патриархом Российской губернии, что раскинулась от Атлантического океана до Охотского моря, от Бенгальского залива до моря Лаптевых. После кабинета все новобранцы посещали техпункт, где, обнажив правое предплечье, садились в особое кресло. Торчащая из спинки бесконтактная электромагнитная игла влила в пози-чип информацию о том, что носитель его является универ-солдатом ВКС. Ну а завтра на торжественной церемонии еще вручат диплом, а также вырезанную из березы коробочку с нагрудным значком: остроносая воздушная лодка, по ободку кругом идет девиз воздушно-космических сил. Это – инициация, ритуал необходимый и важный, без него не стать иеросолдатом святого воинства, пусть даже остальные формальности соблюдены.

Стены лекционного зала украшены старыми блеклыми фресками: атака атмосферных челнов на земли безбожников, строительство Отринутого Изножия, Вознесение Кадмона в Горний мир… А за фресками, невидимые из аудитории, устремились к небу высотные здания Академии. В стороне раскинулся плац, где сейчас, скорее всего, пусто, дальше – обширное поле, там рядком стоят ангары с атмосферными челнами. Между ними флагшток высокий, на котором флаг гордо развевается. Большое прямоугольное полотнище, верхняя половина черная, нижняя – желтая, а точнее, золотая. Космос и златоверхие церкви, символ Уклада…

Лекцию читал Карен Шахтар, и это была прощальная лекция. Собрались все дружины, весь последний курс, да еще и послушниц привезли из женской Семинарии. Тимур сидел между Романом Паплюхом и Серегой Чекаловым. Они знали: отец Карен подал прошение, чтобы его вернули в действующее воинство. До сих пор Шахтар брал на себя командование очередной дружиной только на время обучения, как и семеро других офицеров – каждый формировал свою группу, которую воспитывал, постепенно превращая в слаженный боевой коллектив. После окончания САВКСа дружины, если их участники показывали психологическую совместимость, не расформировывались, но офицеры, конечно, оставались на службе в Академии, командиром же становился кто-то из членов звена, лучше других подходящий для этого. В отряде Тима старшего пока не назначили, хотя всем понятно, что им станет Роман.

В общем, Карен счел, что принесет больше пользы, вернувшись в орбитальную армию. К тому же он наверняка тосковал по мощным челнам, орбите, настоящей службе.

Эта лекция – и не лекция вовсе, а скорее беседа. Лучи солнца лились сквозь витражи, настроение у всех было приподнятое, радостное и одновременно расслабленное. Даже на суровом, аскетичном лике отца-командира иногда возникало подобие улыбки. Тимур сидел, слушая вполуха, прикрыв глаза и вспоминая дом, Божий град. Он не видел своих – мать, сестру и деда – уже ох как давно. Теперь-то недолго осталось: сразу после торжественной церемонии-ритуала благословят в отпуск на две недели. А дом, оказывается, из памяти-то стерся… Подзабыл Тимур, как выглядят улицы и обычные жилые здания. Да и на гражданском говорить отучился, то есть на языке простых мирян. Тим освоил высокорус только в последние полгода – и мир расширился, усложнился, стал глубже; это напоминало десантный тренажер, виртуальную реальность, которую, не отключая, каким-то образом перенесли с одного видеоадаптера на другой, более мощный. Вот ты стоишь посреди чего-то блеклого, но по мере постижения новых слов и взаимосвязей между ними все вокруг углубляется, в земле под ногами и небе над головой, везде проступают незаметные ранее детали – и осознаешь с удивлением, что они были там всегда, но раньше ты не мог их увидеть, постичь, потому что не владел необходимыми для этого понятиями.

– Верославная солидаризация включала в себя интеграцию мировых религий, – доносился рокочущий голос офицера. – Сверхкультура… Объединенный земной этнос… Единая производственно-сельскохозяйственная зона… Единый глобальный рынок… Глобальное управление… Интервидение и планетарный веб… Всемирное Сообщество – Всечеловечество…

Льющийся сквозь витражи свет создавал золотистый нимб вокруг широкоплечей, подтянутой фигуры Карена. Голос его, обычно резкий, сейчас жужжал монотонно, усыплял.

– Чем на первых порах верославная доктрина привлекла инородных мирян? Тем, что дает возможность «все понимать, ничего не зная», и понимание это куда более глубоко, трепетно, проникновенно, нежели обычное знание. Подспудная цель живого существа – сохранение своей информации. Цель сообщества живых существ – сохранение коллективной информации и по возможности распространение ее на среду обитания, что значит – и на другие обитающие в ней сообщества. Цель общества, народа – сохранение своей этноокрашенной информации. О чем я говорю сейчас?

Тим еще только силился уразуметь, что имеет в виду отец-командир (разумел он плохо, политрелигия была самым нелюбимым его курсом наравне с лекциями по теодицее связанных фотонов, калибровочном триединстве красных, зеленых и синих кварков, равно как и обязательным факультативом «Понятие греха в физике твердых тел»), а Роман уже откликнулся:

– О культуре.

Шахтар кивнул.

– Вестимо. Этноокрашенной информацией в данном случае будет все: свой язык, писаные и неписаные правила поведения, технологические стандарты, предпочтения в одежде, в общем, все то, что используется во взаимодействии людей. При этом народ стремится включить в сферу своей жизни и другую информацию, извне, но так, чтобы она не разрыхляла собственную культуру, а целиком ею адаптировалась, подчиняясь ее законам, обогащая – но не извращая. Итак, что является целью этноса?

И снова первым успел Роман, наверное, единственный из кадетов, не поддавшийся расслабляющей атмосфере.

– Сохранение своей культуры и по возможности распространение ее на всю систему.

– Так. Однако надо учитывать, что целеполагание в данном случае неявно, так как этнос – это не какой-то зверь или же человек, но сообщество индивидуумов со схожим мировосприятием. Никто не сговаривается: а давайте, мол, распространим свою культуру на всю систему. Нет, сие происходит как бы само собой, так как отвечает внутреннему душевному настрою людей занять как можно большую территорию. Хотя такие устремления присущи не всем этносам. Культура выражает душу народа – в большей степени его бессознательное, архетипичное, чем сознательное. И она бывает активной либо пассивной. С активностью – которую можно назвать агрессивностью – и пассивностью культур связан также баланс науки и этики. В активных культурах знание самоценно, истина отделяется от нравственности. Мораль и проникновение в тайны мира, получение новых научных знаний – не взаимосвязаны, что служит толчком к стремительному технологическому развитию. В пассивных культурах этика от познания неотделимы, истина соотносится с нравственным совершенством. Первый тип свойственен скорее Западу, второй – Востоку. Есть ли промежуточный тип?

– Есть! – звонким голосом произнесла Настька-десантница из другого конца зала. – Это мы.

– Продолжай, дочь моя, – молвил Карен, и она вскочила.

– А чего тут продолжать? У нас – особый путь, потому что наш тип культуры, то есть этой… этноокрашенной информации, наш Уклад объединил два подхода, совместив технологическое развитие с этикой, но при этом не затормозил развитие, как в восточных самосозерцательных культурах, а поставил нравственную истину в эту… во главу угла!

Тимур пока еще не знал, что означает «поставить во главу угла», и подозревал, что Настька тоже не знает. Вот Роман знал и понимал все это, а Настька – так, зубрила с хорошей памятью… Тим во все глаза пялился на нее, только что рот не разинул. Взгляд скользил вверх-вниз, пока Паплюх не ткнул локтем под ребро и не прошипел издевательски: «Муху проглотишь, любовед».

Отец-командир, поглядев на часы, спросил:

– Есть ли вопросы?

Здоровяк Толя Маслов из дружины Тимура неуверенно поднял руку. Карен кивнул ему.

– А правда ли, отче, что вы зрели Горний мир вблизи? Даже бывали в нем?

Едва слышный гул голосов смолк: вопрос неожиданный и, пожалуй, не слишком учтивый, ведь все знают, как не любит отец-командир рассказывать про это. Причина нелюбви понятна плохо, хотя Тимур, кажется, догадывался, в чем дело, пусть и смутно. Иногда в виртуальном зале или во время учебных вылетов они испытывали особые шлемы, помогающие рассудкам слиться воедино. При этом дружинникам открывался лишь верхний слой других разумов, задействованный в тренировочном задании, но будто сквозь матовое стекло в нем иногда быстрыми тенями мелькали потаенные мысли и чувства. Сознание отца-командира – центральное в той симметричной, напоминающей снежинку фигуре, коей является коллективный интеллект. Оно куда плотнее, крепче, тренированней, в конце концов – взрослее. И все же некий отголосок не относящихся к делу мыслей Карена иногда проникал сквозь верхний слой; однажды Тим уловил обрывок одной из таких не предназначенных для окружающих случайных мыслей. И теперь он думал, что знает, в чем причина нежелания офицера рассказывать про Горний мир. Она вроде и проста, но одновременно и сложна для Тимура Жилина: Кааба Небесная свята и в сознании отца Карена сияет неземным, божественным светом. Поэтому, как считает офицер, всякие слова могут осквернить ее – затуманить сей свет, ибо любые слова, кроме, конечно, сокрытых на страницах священной Библы, книги имен Всевечного, суть порождения человеческого разума, а раз так, то и не следует описывать ими нечто, относящееся скорее к божественному, чем к земному. Делать это способны лишь те, в душе кого Всевечным высечена искра таланта. Ведь религиозные картины не рисует кто ни попадя, но лишь даровитейшие из художников, а коль скоро рисовать святое дозволено немногим, то и говорить о святом должно не всякому.

Помедлив, отец Карен молвил голосом куда более тихим, чем раньше:

– Зрел не раз и бывал единожды.

Произнесено было так, что любому олуху тут же становилось ясно: более вопросов на сию тему задавать не следует. Но Толик Маслов, как бы помягче выразиться… олух из олухов, это все в дружине знают. Малочувствителен он и медлителен. Юркий подвижный быстродум Серега Чекалов, на малых разведчелнах летающий с Толиком в паре, сколько ни бился над напарником – так и не смог тому разумение стимулировать.

В общем, Толик пробасил:

– И как он? Расскажите. Как выглядит?

Карен вновь замолчал надолго, а Роман Паплюх, быстренько скатав бумажный шарик, пульнул им в голову Толика, и когда тот обернулся, показал кулак, а после покрутил пальцем у виска, едва слышно прошептав: «Глуполюб!» Роман с недавних пор тайно от преподавателей тренировался в навыке выдумывания новых слов – ибо ведомо, что старшие чины Уклада, владыки сфиры земной, не просто церковным высокорусом владеют, но способны улучшать его, расширять, создавая новые лексические единицы.

– Прекрасен, как бриллиант, – произнес офицер, и все поглядели в сторону кафедры. Тимур с удивлением понял: Карен Шахтар, этот невозмутимейший из мужей, смущен!

– Как бриллиант? – повторил Толик.

Отец-командир кивнул.

– Напоминает драгоценный камень, венчающий… венчающий центр звезды с пятью лучами.

– Если бриллиант – это Горний мир, то лучи звезды – Фабрики? – пробасил Толик. – Ветви Сидры? А вот… – он замолчал, когда отец-командир сделал короткий жест, означающий, что более на эти вопросы он отвечать не станет.

И тут Тимур решился. Часы над дверью показывали, что до конца лекции осталось всего ничего. А спросить более не у кого, да и случая такого не представится, скорее всего. Потому он поднял руку, и когда Карен взглянул на него, вскочив, выпалил:

– Отче, скажите! Какой смысл человеку вмешиваться в дела Всевечного, вообще что-либо делать, ежели Он всемогущ и все Им предопределено, заранее Ему ведомо?

По залу прокатились смешки. Роман вновь ткнул соседа локтем в бок и пробормотал: «Любомудр начинающий». Тим уже заранее покраснел, уже внизу живота что-то сжалось, и холодок стыда пополз по спине, но Шахтар не стал смеяться, а спокойно молвил:

– Человек может и должен вмешиваться в космический процесс истории, ибо каждому возбуждению снизу, от человека, – неизбежно следует возбуждение сверху, от Всевечного.

Тимур вздохнул. Нет, это непонятно. Что значит – возбуждение? Он собрался было уточнить, хотя Паплюх и косился на него с презрительной насмешкой, но пока решался, из заднего ряда задали другой вопрос:

– Старец двуедин, как Всевечный… ну, как Всевечный триедин?

Карен нахмурился. В другой раз он, видимо, уже наложил бы на вопрошающего епитимью, однако сейчас лишь сказал:

– Вообще-то вы должны были постичь это еще в конце предпоследнего курса. Всевечный, каковой есть абсолютная, бесконечная, неопределимая беспредельность, разделился на три ипостаси: Всевечного Отца – что соотносится с Миром Творения, – Всевечного Духа, каковой является Миром Сознания, и Всевечного Сына – представляющего собою Мир Делания. Сие ясно?

Все закивали. Что ж тут неясного?

– Хорошо. Ну а Старец Вознесенный, каковой есть не кто иной, как нынешнее воплощение Адама Первоначального, зачинателя рода людского, разделен на Высшего и Низшего, сиречь на идеальный архетип, что пребывает в надмирном бытии вместе со Всевечным, и на несовершенную живую матрицу, спроецированную в Каабу Небесную, где и обитает. И на этом пути нижняя ипостась Старца размножилась, разделилась на четыре эманации, что воплощены теперь в Патриархах, каковые повелевают четырьмя Великими Губерниями Земными: Атлантической, Тихоокеанской, Индоавстралийской и Российской. Выходит, Патриархи – от Старца, Старец – от Всевечного, а раз так, то и Патриархи, несколько более длинным путем, – от Всевечного.

– Но все высшие чиновники, все митрополиты, архиепископы и даже викарии с игуменами, руководящие различными службами и институтами Уклада, поставлены на свои посты лично Патриархами. То есть они тоже, опосредованно, – от Всевечного?

На это Шахтар ничего не ответил, позволив слушателям самим делать выводы.

– Прошу простить меня, отец командир, – произнес задававший вопросы кадет. – Нас сему обучал отец Вронский, а он… Ну…

– Спрашивайте далее, – кивнул Карен. Старец Вронский был вековечен – в том смысле, что ему около ста, – и даже недавняя операция на горле не помогла преподавателю говорить внятно. К тому же он, бывало, засыпал на лекциях.

– Значит, Патриархи – суть тварные… ну, дольние, земные воплощения Старца? – спросил послушник.

– Так. Суть четыре воплощения надмирного бытия в дольнем бытии.

– Но тогда выходит… Выходит, Патриархи одинаковые? – удивился Толик Маслов, и все засмеялись, а Роман, скривив рожу, страшным голосом прошипел: «Анатолий, не позорь дружину, дольняя тварь!»

Широкое, грубоватое лицо Толи покраснело. Он покрутил головой, дернул себя за воротник, но продолжал упорно:

– Отец Карен, но я же видел Патриархов по телевиду, всех четверых… У них и лики разные…

– Не следует понимать буквально, – ответствовал Карен серьезно. – «Воплощение» не есть «клонирование». Ниспустившись из Горнего мира, эманации Старца воплотились во вполне конкретных младенцах от разных матерей… и воплощение это было духовным, разумеешь? После дитятки росли, будучи подвластны влиянию разнообразных обстоятельств, формирующих их характеры. Хотя в одном ты прав: каждый из Патриархов, невзирая на окружение, явил собою крайнюю степень святости, коя вообще может быть явлена в обычном человеке.

– Разрешите, я поясню? – Настька-десантница уже давно тянула руку, и наконец Карен позволил ей высказаться.

– Ты слушай, слушай! – вскочив и тряхнув короткими косицами, она повернула к Маслову возбужденное лицо. – Эманация Кадмона Вознесенного может воплотиться в любом человеке, как она воплотилась в Патриархах, ежели этот «любой» добьется совершенства в своей дольней, тварной, мирской жизни. А духовное воплощение Старца, высшая его эманация, его духовное тело суть концентрированная святость – это… это другое, об этом не говорят! Ну что не ясно тебе?!

– Как же тогда эманация в Патриархах воплотилась, когда они совершенства в мирской жизни успели добиться, ежели дитятками еще были? – не выдержал Роман. – Экая ты глупоумная, сестра моя.

Настька немедля вышла из себя и покраснела, так что даже веснушки почти исчезли. Тимуру ее стало жалко: поднявшийся на ноги Паплюх глядел на инокиню с насмешливым прищуром, а это означало, что он собирался раздавить ее интеллектом в блинчик. Карен Шахтар негромко, но очень основательно откашлялся, дабы прекратить дискуссию. И тут в здании зазвучала сирена.

* * *

Третья дружина состояла из шестерых: Романа, Тимура, Акмаля, Кости, Сергея и Толика. Они собрались там, где коридор расходился двумя рукавами, налево – кельи послушников, направо – аудитории и лестница, ведущая к задним дверям, через которые можно попасть на плац. Шахтар, успевший пообщаться с кем-то из руководства, посуровел лицом пуще прежнего. Он сказал:

– Что-то происходит в Гуманитарном лагере номер пять на территории Атлантической губернии. Нам приказано вылететь туда совместно с дружиной инокинь. Над океаном к нам присоединятся челны действующего военно-воздушного воинства, скорее всего, с Кабо-Верде взлетят… – он замолчал, окинув взглядом лица иеросолдат. Никто из них не знал пока, что такое Кабо-Верде: этих островов не было на обычных картах, ведь там располагалась крупная военная база. Офицер заключил: – Третья дружина, ставлю задачу: через пятнадцать минут собраться возле ангара три «бэ», облаченными для длительного перелета. Летим на блаженных. Дальнейшие распоряжения получите позже. И это не учебный вылет. Выполнять!

Все заспешили к своим кельям, но Тимур задержался, и отец Карен, давно изучивший отроков своей дружины, сказал:

– Спрашивай, Жилин.

– Я… – Тим огляделся: в коридоре теперь никого не было. – Я из-за Настьки… то есть Настасьи Тюриной, ну, это послушница, то есть семинаристка…

– Теперь уже инокиня. Спрашивай! – офицер явно спешил.

– Неугодные мысли посещают, отче! – выпалил Тимур. – Представляю ее себе без… без облачения… Вернее, она сама лезет в таком виде на глаза, ну… как видение, а…

– Всевечный сохрани! – оборвал его отец Карен. – Ты, Жилин, как дитятко еще, а ведь уже не столь юн. Девица ему привиделась… без облачения! Так ступай в душевую и облей чресла ледяной водицей. У нас боевой вылет, понимаешь? Он про необлаченных девиц спрашивает! Переодеваться, бегом!

В общем, отмахнулся от Тима. А ведь тому собственная проблема казалась очень даже серьезной… аж обидно стало. Чресла водой облить – надо же!

Но подбегая к своей келье, Тимур смутился, потому что понял, как выглядел со стороны. С этакой ерундистикой к отцу-командиру в подобных обстоятельствах лезть! Ну кто он в глазах Шахтара после такого? Перед самым вылетом, да не учебным, а натурально боевым…

В просторной келье обитали четверо парней из их дружины: он сам, Роман Паплюх, Акмаль и Костя. Акмаль Надиров, молчаливый чернявый парень, как раз завязывал ботинки, а Константин с Романом о чем-то спорили, при этом одеваясь. Костя Ратмиров – высокий, худой, с тонкими чертами лица, носил контактные линзы. Странно, что его с плохим зрением в САВКС приняли… хотя Паплюх как-то шепнул, что у Ратмирова отец – митрополит, первый помощник Патриарха Тихоокеанской губернии, вот тебе и все объяснение. Тимур, впрочем, не поверил тогда, даже возмутился, что это друг такое рассказывает: какая разница, кто отец у Константина, это ни на что повлиять не может. Роман же в ответ поглядел прищурившись и не стал больше ничего говорить. Константин Тимуру не то чтобы не нравился, но… В общем, он иногда заносчивым казался, надменным даже. Роман, правда, как-то объяснил, что это не надменность, а просто у Ратмирова воспитание такое.

– Опаздываете, иеросолдат! – рявкнул Ромка, сделав страшные глаза. – Ладно, Константин Вениаминович, мы с тобой потом договорим.

Ратмиров с Акмалем закончили переодеваться и быстрым шагом покинули келью, Роман же, встав возле Тимура, ехидно сказал:

– Ты больше отцу-командиру такие глупоумные вопросы не задавай, как на лекции, а если что подобное в голову взбредет – у меня тихо спрашивай, я просвещу.

– Тогда ответь: что случилось, куда летим? – обиженно буркнул Тимур, скидывая рясоформу. – Ты ж всегда все знаешь, умник.

– Что умник, то правда, – согласился Паплюх. – А что «всегда – все», так нет. Слышал, что и ты: сядем в блаженный, взлетим, тогда все, что надо, поведают. Ладно, я побежал, а ты не копайся тут, а то мне за напарника стыдно.

II

На всех дружинниках были зеленые спецкостюмы, залинкованные с системами челна. Часть информации передавалась на внутреннюю поверхность забрал, другую высвечивал монитор на панели управления, расположенной перед каждым креслом. В центре кабины, имеющей форму раковины, на небольшом возвышении стояло кресло отца-командира, позади него сидел Акмаль, по бокам, друг за другом, Тимур с Серегой Чекаловым и Толик Маслов с Костей, ну а спереди, в узкой, целиком прозрачной части – Паплюх. Его голос зазвучал в наушниках шлемофона:

– Дружина, внимание! Поступили новые сведения, командир поручил ввести вас в курс дела.

Тимур покосился сквозь забрало на отца Карена. Тот, скорее всего, некоторое время назад вышел на связь с кем-то из командования, после на волне, недоступной дружинникам, посовещался с капитанами остальных челнов, а затем переговорил с Паплюхом, которому приказал озвучить вводную.

– Так, теперь слушаем внимательно, – продолжал Роман. – На карте глобального позиционирования в Атлантической губернии в районе Гуманитарного лагеря номер пять одновременно погасло большое количество пози-чипов. Судя по всему, местные изыскали способ как-то дезактивировать их. Сейчас другое важно: перед тем все чипы пришли в движение. После их отключения была проведена экстраполяция, вероятные треки вычислены. Такое впечатление, что американы чуть ли не со всего лагеря идут к двум точкам. Самая большая группа с разных сторон приближается к Береговому хребту на западном побережье континента. Второй пучок стягивается к так называемым Голливудским холмам в районе, где до Кары находился крупный прибрежный город американов. Между хребтом и Голливудом расстояние невелико.

Роман замолчал, словно прислушиваясь к чему-то. Воспользовавшись этим, Ратмиров задал вопрос:

– А скорость вычислили? Через сколько они сойдутся… там, куда сходятся?

Раздался голос отца Карена:

– Командование сообщило, что граждане, направляющиеся к горам, будут в гипотетическом месте встречи через пару часов. Большинство тех, кто шел к Голливуду, должны быть уже там. Паплюх, ставь задачу.

Тимур понял: командир, который и сам бы мог поведать необходимое, тренирует Романа, чтобы учился формулировать четкие приказы на высокорусе. И у того не очень пока получалось, честно сказать. Как-то… обыденно слишком, что ли.

Они двигались строем: два блаженных (во втором был экипаж из женской Семинарии) и тройка небольших кадиев, где находились солдаты действующего верославного воинства. Когда пролетели над невысокими горами, которые отец-командир назвал Колорадским плато, в мониторах возникли обширные низины, а дальше – океан. Влево уходил длинный широкий полуостров, по правую руку вплоть до самого берега высились горы; Гуманитарный лагерь номер пять распростерся впереди. На мониторе перед Тимом зеленые точки начали разлетаться, и тут же краем глаза он уловил движение в прозрачном боковом щите кабины. Повернул голову: все три кадия сменили курс, плавно уходя на северо-запад.

Роман вновь заговорил, более четко и сухо, чем раньше:

– Мы и блаженняя инокиня должны прочесать Голливудские холмы в районе предположительного сбора граждан. Жилин, Ратмиров, приготовьтесь к десантированию. Надиров – внешняя связь, пулемет левого борта. Чекалов – носовая ракетница, ведешь десантников. Маслов – хвостовая ракетница, правый пулемет. Я… то есть Паплюх – пилотирование и общий контроль ситуации. Связь поддерживаем через внутреннюю локалку костюмов. Вопросы?

– Что делать, если внизу наткнемся на американов? – спросил Константин прежде, чем Тимур успел открыть рот.

Тут опять заговорил отец-командир:

– Приказано задерживать, поднимать на борт для последующего допроса. Акмаль, проверь задний отсек трюма на предмет размещения пленных. Жилин, Ратмиров, готовность к спуску – пять минут. Вооружение стандартное, без усиления.

Кадии уже исчезли из виду, остался только второй блаженный, летящий метрах в сорока справа по борту. Скорость постепенно уменьшалась, высота тоже. Минуту назад внизу промелькнули домики поселка, а теперь тянулась каменистая пустошь, за которой начинались городские развалины. Они приближались – серые выпотрошенные остовы, прямоугольники окон, иногда черные, а иногда светлые, если задней стены нет…

Звуки, проникающие сквозь обшивку, изменились, рокот стал тише, в него вплелся глухой шум: Паплюх убавил давление в задних турбинах и включил оба горизонтальных винта. Скорость упала. Роман вел машину умело, со знанием дела, включая и выключая маневровые двигатели. В обычных условиях пилотированием такого челна занимались одновременно двое, а то и трое универ-солдат – блаженный громоздок, да и конструкция устарела – но замкомандира, всех расставив по местам, управлялся один. Показывал, должно быть, отцу Карену свою выучку да способности. Тим подумал про это и тут же устыдился нехорошей мысли: грешно напраслину на человека возводить, негоже так пред лицом Всевечного… А даже если и правда, что плохого: Рома усердный, истый – это положительные качества для иеросолдата, нужные.

На другой стороне кабины, за возвышением с креслом Карена, произошло движение, и тут же в шлеме тонко пискнул сигнал, означавший, что меняется пространственная конфигурация локальной сетки. Ага, это Костя отстегнул ремни, снял непосредственный коннект – то есть отключил провод, соединяющий шлем с консолью, – и встал из кресла. Тимур спохватился: пора! Внизу уже проплывали заваленные мусором и обломками улицы, дырявые крыши, стены с темными оконными проемами. Отсутствующие окна напоминали прорехи на месте выбитых зубов, ведущие в гнилую пасть. Развалины заросли кустарником, ползучими стеблями. И ладно если бы растения нормальными были – так нет, все какие-то корявые, изломанные, листва не зеленая, а больше рыжая, бурая или даже серая. Когда блаженный проносился над мертвыми улицами, кустарник внизу сотрясался, ходил ходуном под ветром, и от этого застывшая округа казалась еще пустынней. Воистину земли, отринутые Всевечным, земли после Кары.

Дальше высились холмы, и на склоне одного Тимур увидел остатки торчащих из зарослей железных штанг, которые раньше поддерживали что-то большое. Буквы там были, что ли, надпись какая? Вон часть белой плоскости виднеется, не до конца еще разрушившейся…

Он отстегнул ремни; коснувшись нужных клавиш, вытащил штекер из гнезда шлема. Забрало едва заметно мигнуло, а затем в нижней части пробежали быстрые строчки: костюм переключился на другую систему связи.

– Подтверждено, – произнес в наушниках голос Паплюха, ведавшего локальной сетью дружинников. – Соединение восстановилось. Жилин, на выход.

Костя уже добрался до люка в задней части кабины. Тимур, пригибаясь – здесь нельзя было выпрямиться во весь рост, мешал покатый матовый потолок, – поспешил за ним. Обогнул возвышение, где восседал Карен, миновал Толика и Серегу, который ему кивнул – мол, не беспокойся, проведу вас по враждебному краю безбожников как надо, – затем пустое кресло Акмаля. Тот как раз выбрался из люка навстречу Ратмирову, возвращаясь на место.

Они с Костей встали возле оружейного шкафа, дверца которого по команде Шахтара отъехала в сторону. «Стандартное, без усиления» – это значит, не придется брать с собой тяжелые импульсные лазеры и силовики тоже, только обычные пулевые автоматы с парой подствольников и виброштыком. Иеросолдаты достали оружие, повесили на фиксаторы костюмов. Автоматы крепились у правого бока, так, чтобы можно было стрелять, не отстегивая, сжимая одной рукой.

Спустились в трюм. Акмаль включил снабженную псевдоинтеллектом систему, которая станет укладывать пленных в коконы. Задний отсек был скрыт мощной бронированной перегородкой на случай, если кто-то сумеет высвободиться. Это, конечно, невероятно, но в отсеке все равно стояли камеры, транслирующие картинку на мониторы Паплюха и отца-командира, а также клапаны, которые в пару секунд заполнят помещение усыпляющим газом. Если даже газ не поможет – эту часть трюма можно отстрелить и дистанционно взорвать.

– Высота тридцать метров, – произнес голос Романа в наушниках. – Внизу движения не фиксируется. Готовность двадцать секунд.

Костя оглянулся на Тимура и присел над расположенным ближе к носовой части люком. Из широкой щели в стенке торчал край лебедки с тросиком, на конце – «ушко», которое Ратмиров пристегнул к костюму сзади, между лопатками. Всего таких лебедок здесь было девять, а люков – три.

Паплюх объявил:

– Ратмиров – номер один, Жилин – второй. Забиваю нумерацию в программу карты. Спускаетесь по очереди, интервал пять секунд.

Ага, это на случай, если приборы и оставшиеся в кабине иеросолдаты все же прохлопали врага, который сразу откроет огонь по первому десантнику, вынырнувшему из брюха челна…

– Высота двадцать метров. Скорость минимальная. Мы над площадью сейчас, внизу битый кирпич… так, вон свободное место. Готовность десять секунд.

Тимур присел на корточки у соседнего люка – низко пригнувшись, ноги широко расставлены, одна рука в пол упирается, другая сжимает автомат на правом боку.

Роман сказал:

– Готово, внизу чисто. Движения не наблюдается. Объявляю гамму. Три секунды… две… одна… Ратмиров, пошел!

Люки мгновенно отъехали в сторону, и Костя нырнул вперед, тут же пропав из виду. Стало светлее; снаружи было не слишком солнечно, но и не пасмурно.

На тренировках Тим это много раз проделывал, но все равно сердце стучало и во рту пересохло. И еще иногда волной накатывало ощущение, что он спит. Он не верил глазам, не верил всем своим чувствам. Неужели этот час и вправду настал, ведь сколько мечтал, засыпая на узкой койке смертельно уставший после тренировок и занятий, или во время скучных маршировок на плацу, сколько представлял, как закончит наконец САВКС и, получив распределение, отправится вместе с дружиной в первый не тренировочный полет, и как в одном из Гуманитарных лагерей или еще где произойдет нечто, что потребует десантирования, – ведь рано или поздно что-то такое обязательно должно произойти, – и Тимур застынет в трюме над распахнувшимся люком, ожидая приказа… Так вот же, он уже здесь, это происходит прямо сейчас!

– Жилин, пошел!

Резко сведя колени, он нырнул головой в люк. Грязно-серая площадь качнулась перед глазами. Мгновение полета, и Тим повис, быстро скользя вниз. Костя – вон, стоит с автоматом в руках, водит стволом из стороны в сторону. И челн над головой, большой, темный, поблескивает плоским брюхом.

Со всех сторон были завалы битого кирпича и другой мусор, но Тимур опустился на более-менее ровную площадку. Крупнозернистый древний асфальт, рядом киоск покосившийся, ржавый остов древней грузовой машины… Где-то птицы свиристят… А так – спокойно, тихо. Разрушенное здание, ржавые арматурины выворочены, бетон в черных трещинах, крошится. Под стеной аппарат для выдачи манны стоит: щиток разбит, металлический бок погнут, что-то на нем нацарапано… Большей частью литеры незнакомые, но то, что Тимур сумел прочесть, – ох! Ужасные богохульства, проклятия, ругань. Неверные! Безбожные люди! Ну как так можно… Он едва коснулся асфальта подошвами, когда Константин дернулся, приседая, и тут же голос Сереги Маслова в наушниках гаркнул:

– Движение на два часа!

* * *

Если бы Тимур в воздухе в этот момент находился, он бы сверху увидел и выстрелил… или не выстрелил? Из автомата – это ведь значит убил бы, скорее всего, гражданского…

А так они с Костей в разные стороны прыгнули. Тим успел заметить, как что-то шевельнулось между двумя грудами мусора, – отстегнув от фиксатора предохранительную скобу автомата, он свалился на асфальт и вскинул оружие, но тут опустившийся на одно колено Ратмиров саданул из подствольника.

Их автоматы назывались «ацилут 18В», и стреляли они пулями девятимиллиметрового калибра. Один подствольник предназначался для гранат, второй для липучки. Им Костя и воспользовался; с коротким шелестом светло-серый комок пронесся по воздуху, едва успев развернуться, влип в появившегося неподалеку человека.

Вскрикнув, тот опрокинулся назад, исчез из виду.

– Объявляю бету! Второй, обходи слева! – раздался в наушниках хриплый от волнения голос Ратмирова. Непривычно было слышать его таким: обычно Костя спокоен, слегка даже холоден.

Низко пригнувшись и выставив автомат, напарник по прямой направился к месту, где мелькнул противник, а Тим поспешил в обход, огибая завал битого кирпича.

Он успел сделать несколько шагов, когда рядом зашуршало, закачались жесткие стебли, которыми поросла груда обломков, осыпался щебень. Тим вскинул «ацилут»… Крыса! Просеменила, наглая, спокойная, голый хвост волочится… Вот дадалова тварь! Опустив ствол, он сделал еще шаг, и тут под ногами земля сдвинулась. Тимур отпрянул, чуть не свалившись в канализационный люк. Из отверстия по пояс высунулась крупная чернокожая женщина в просторной хламиде – взмахнула ножом, попытавшись всадить его в живот универ-солдата, но, ясное дело, не смогла пробить броню. Тимур выстрелил из подствольника-пеленалки, лишь в последний миг сообразив, что делать это так близко нельзя: даже то расстояние, с которого его использовал Костя, было слишком мало, кокон липучки едва развернулся – а сейчас он вообще мог убить. Тим успел чуть поднять автомат, и туго свернутый белесый комок с шелестом пронесся мимо головы женщины, зацепив коротко стриженные волосы. Что-то выкрикнув, она приподнялась выше и опять взмахнула ножом.

Он сам не понял, как сделал это, движение опередило мысль: оружие провернулось в руках, и приклад обрушился на лицо гражданки промеж удивленно раскрытых глаз.

Ему показалось, будто ударили его самого: глухой стук, хруст, короткий вскрик, кровь брызжет из разбитых губ и сломанного носа… Тим пошатнулся, почти физически ощутив чужую боль.

Женщина упала назад и замерла, разбросав руки. Ноги свисали в люк.

– Второй, что там? Жилин! Тимур! – только сейчас дошло, что в шлемофоне бьется голос Романа.

– Порядок… – пробормотал Тим, облизывая пересохшие губы. – Противник… обезврежен.

– Ты его убил? Или это баба?

– Баба… то есть гражданка. Нет, не убил, потеряла сознание от боли. Она из люка… тут канализация и…

– Вижу, теперь вижу. Так, вытащи ее, переверни на живот.

Его тошнило, а еще хотелось помолиться – прямо сейчас, здесь, упасть на колени, зажмуриться и вознестись душою ввысь, подальше от заваленной обломками площади, люка и неподвижной женщины с залитым кровью изуродованным лицом, обратиться к Господу, чтобы простил, – но голос Паплюха настойчиво звучал в ушах, и, подчиняясь ему, Тим отодвинул тяжелое тело от люка, перекатил спиной кверху, повернув голову, чтобы сломанный нос не упирался в землю.

– Она так кровью истечет.

– Не истечет. Используй ручную пеленалку, затем продолжай движение.

Правильно, баллончик ведь куда слабее… Тим снял его с одного из поясных фиксаторов и направил на тело, прижав пальцем клавишу в торце. Когда липучий полимер стянул конечности, Тимур зашагал дальше. Ясность мысли возвращалась, тошнить перестало, хотя было все еще очень неприятно, муторно на душе. Но картина разбитого окровавленного лица перед глазами тускнела, и место прочих эмоций занимал стыд. Не за то, что сделал, а за то, что в первые мгновения устыдился сделанного. Ведь ему приказали, а безбожница пыталась убить Тима; нейтрализовать врага было его долгом, сам Патриарх благословил иеросолдат на все, что им придется совершать, выполняя повеления командования, – и через Патриарха их благословил Старец Кадмон, а значит, и Всевечный.

– Молодец, Жилин, – вдруг произнес в наушниках спокойный голос отца-командира. Карен будто слышал его мысли. – Действуешь правильно, но не медли. Тебя бы уже десять раз убили, если бы было кому.

Спасибо, отче. Ты строг, но справедлив и мудр, ты знаешь, когда пристыдить, когда отчитать сурово, а когда и поддержать, на путь истинный направляя. Я буду драться с ними, если понадобится, и буду убивать их – не без жалости, нет, она останется, ибо что отличает нас от зверей, как не жалость и милосердие? – но все же недрогнувшей рукой.

Добравшись до большой помятой канистры, Тимур присел и выглянул из-за нее.

– Противник нейтрализован, – сказал Костя. Он наклонился над слабо дергающимся телом, окутанным волокнами липучки. Тимур видел Ратмирова под мусорным холмом, на вершине которого лежала канистра, – и одновременно видел зеленый значок с цифрой 1 посреди электронной карты, что мерцала в нижней части забрала. Карту эту, созданную видеокамерами и сенсорами блаженного, транслировала автоматика челна, ну а значок накладывался на нее благодаря тому, что костюмы обоих находящихся «в поле» иеросолдат создали небольшую локальную сеть. Там был и Тимур – в виде зеленого кружка с цифрой 2 и короткой стрелочкой, направленной в ту сторону, куда повернуто забрало.

Костя спросил:

– Ведущий, что вокруг?

– Тихо, – тут же откликнулся Серега. – Я никого не вижу, и приборы молчат.

– Они и перед этим молчали…

– Железо фонит сильно, а эти оба к тому же из-под земли вылезли, – вмешался в разговор Паплюх. – Поглядите, там рядом еще канализационный люк наверняка есть. Второй, можешь подойти к первому, движения вокруг не наблюдается.

Тимур поднялся и пошел вниз. Непривычная все же картина: громоздкий челн не стоял на земле с выдвинутыми посадочными лапами и не летел с околозвуковой скоростью по небу, но без видимой опоры неподвижно висел метрах в пятнадцати над вершиной самого высокого мусорного завала. Хотя Тим и понимал, что опорой в данном случае служат два могучих винта, серые плоские зонтики, гудящие над длинным корпусом, – один, больших размеров, возле лобового колпака, и второй, поменьше, в узкой хвостовой части. На винтах стояли шумоподавители, но рокот мощных лопастей все равно казался тяжелым, гнетущим, он будто прижимал к земле.

Тимур присел на корточки рядом с Костей, а тот, наоборот, выпрямился.

– Принимайте пленного.

Вплетаясь в гул винтов, зашипели газовые струи маневровых двигателей. Качнувшись, челн переместился и завис точно над местом, где находились солдаты. Но Тим вверх не смотрел, его внимание было приковано к американу… ведь это американ? Жители пятого Гуманитарного лагеря, должно быть, все американы. Невзрачный мужичонка лет сорока, лысоватый, в грубой одежде. Обитатели таких лагерей – не миряне в привычном смысле слова, но граждане, так их принято называть. А сами лагеря – их немного на сфире осталось – не совсем Уклад. Есть те, кто душой принял идею всечеловечества, кто солидаризовался по воле сердца и разума, и таких большинство. Но незначительная часть – некоторые азиаты, африканы с самого юга своего континента, еще кое-кто – до сих пор сопротивляется. Ну, не сопротивляются, но… В общем, Тим слышал, они иногда даже пытаются скрыть от местного Совета Пресвитеров детей, чтобы тем не ставили пози-чипы. Здесь, в Атлантической губернии, два Гуманитарных лагеря. Еще один – на Мадагаскаре, где вроде бы обитают почти все несолидаризовавшиеся африканы, четвертый занимает часть большущего острова под названием Австралия, один – на другом острове, поменьше, который называется Кюсю, и два последних где-то на границе Тихоокеанской губернии, откуда Акмаль.

Американ слабо подергивался и сипел, так как одно из волокон липучки наискось стянуло его рот. Он морщился и часто моргал, переводя взгляд с одного солдата на другого.

– Поднимаем, – сказал Паплюх. – Ратмиров, там сумка вроде его лежит? Проверь.

Тут только Тимур заметил, что рядом с задержанным на щебне валяется длинная сумка из брезента. Костя наклонился над ней, а из люка, распахнувшегося в брюхе челна, уже спускался белый тросик со скомканной влажной паутиной на конце.

– Жилин, пристегни его, потом женщину.

Трос опустился, Тимур взялся чуть выше липучки. Присел. Американ задергался сильнее, что-то мыча. Тим прижал липучку к волокнам пеленалки между его лопаток. Запузырилось, зашипело… вещества вступили в реакцию и слиплись. Где-то на минуту, а потом полимер распадется.

– Готово, давайте.

Тросик натянулся и приподнял тело; сначала торс, потом бедра, ступни оторвались от асфальта. Американ закачался, а вверху мини-лебедка продолжала вращаться, чтобы доставить гражданского в объятия автоматики, которая уложит его в кокон.

В обход мусорного холма Тимур поспешил к чернокожей. На лицо ее старался не глядеть, встал с другой стороны и принялся обрабатывать пеленалкой понадежней. Тетка мясистая, крупная, не ровен час сорвется. Чем они здесь питаются? Крысами, что ли? Да нет, крыса наглая была, непуганая. Автомат с манной сломали, безбожники. Ишь как пахнет неприятно… и это сквозь шлем. Одежда грязная, мешковатая, левый рукав почти оторван в плече, лохматые нити висят.

Костя, осмотрев содержимое сумки, доложил:

– Обычные вещи. Штаны, свитер, белье… Пищевой набор, бутылка с… ага, с водой. Два самодельных ножа, веревка.

– Никаких электронных устройств? – прорезался в шлеме голос отца-командира.

– Нет, отче, – сказал Константин.

– Что ж… странно.

– Почему? – не удержался Тимур. Отправив наверх женщину, он побежал обратно к Ратмирову, не забывая сканировать взглядом окружающее.

– Пози-чип этого гражданина не давал сигнала. Мы предполагали, что дезактивация проводилась посредством самодельного электронного прибора, вы могли обнаружить его в вещах задержанного.

– А что, если они просто магнит очень сильный к плечу прикладывают?

– Чип экранирован от обычного магнитного поля.

Теперь оба иеросолдата стояли, выпрямившись во весь рост, с «ацилутами» на изготовку. Пленные исчезли в раззявленных люках, и колпаки мгновенно сдвинулись, закрыв отверстия.

За крышами возник второй блаженный, тот, на котором летели инокини, – довольно далеко, метрах в двухстах. Должно быть, пара девушек так же, как Тим с Костей, находятся сейчас «в поле»… Хотя нет, почему-то челн, слегка наклонившись носом вниз, быстро двигался прочь – вскоре он исчез за домами.

– Смена задания! – объявил вдруг Карен Шахтар. – Жилин, Ратмиров, закрепитесь, мы поднимем вас и понесем.

Два троса выпали из распахнувшихся люков, и как только солдаты пристегнулись, блаженный устремился в том же направлении, куда полетели семинаристки. У Тимура дух перехватило, когда земля, потрескавшийся асфальт, завалы раздробленной кладки и щебень понеслись под ним. Он слегка согнул ноги, одной рукой сжимая пристегнутый к фиксатору автомат, вторую задрав над головой, держась. Понимал: Роман с Акмалем ведут машину так, чтобы десантники не зацепились ни за что, не вмазались в стену, – но все равно было страшновато. Будто аттракцион, когда сидишь в небольшой железной люльке на одной из длинных цепей, свисающих с горизонтального колеса, а оно крутится все быстрее… в Божьем граде такие карусели есть, мать Тима с Катькой в детстве водила.

– Орбитальная разведка сообщила, что ближайшая к нам точка, в которой сошлись треки отключенных пози-чипов, локализована с девяностопроцентной точностью, – заговорил Паплюх. – Некоторое время там никого не было видно, вероятно, нарушители укрылись под землей, но только что спутник уловил движение. Дальнейший поиск и захват пленных с целью допроса пока что отменяется. Необходимо осмотреть место, где прячутся граждане. Возможно вооруженное сопротивление… – он на несколько секунд замолчал. – К вам спустится Надиров. Действовать будете совместно с тремя универ-солдатами из женской Семинарии. Старший в группе… – вновь тишина. Тимур смекнул: отец-командир, должно быть, спорит сейчас с женщиной, командующей вторым челном, каждый хочет, чтобы его солдат руководил наземной бригадой. – Командир – Анастасия Тюрина.

* * *

– Спешите, нет времени по сторонам пялиться, – сказал Паплюх.

Они быстро продвигались через одну из жилых зон Гуманитарного лагеря номер пять, разглядывая пластиковые домики и самодельные хижины из фанеры и досок вдоль земляных улочек. Покосившаяся детская каруселька во дворе, столб с оборванными проводами, дырявое ведро на штакетнике… Ржавое железо, торчащее из мягкой влажной земли, чахлая трава, куча мусора на окраинной улочке посреди болотца топкой грязи. Показались две собаки, увидели солдат и беззвучно канули в зарослях, только рыжие листья закачались. Жителей не видно, дома брошены, поселок пуст: ушли американы, пропали, а куда – бог весть.

Десантники, иногда перекликаясь через радиофоны, шли вперед, на всякий случай заглядывая в слепые окна домов. Тим был подавлен: неугодно это Всевечному, негоже так, что за глухое, угрюмое место, и земля – будто изнеможенная от бремени людских дел, неправедной, нехорошей жизни.

В наушниках раздался голос отца Карена:

– Имейте в виду, все эти люди могли бы переехать в центральные районы Уклада. Никто не препятствовал, они имели право поселиться в другом округе, даже крае, могли бы, наконец, переехать в Российскую губернию. Стоило лишь проявить некоторую настойчивость, добраться до управляющего этим лагерем Совета Пресвитеров, подать прошение. Они сами обрекли себя и своих детей на жизнь в таких условиях.

Вскоре жилая зона закончилась, солдаты оказались у высокой бетонной ограды с железными воротами, над которыми висел отлитый из металла герб – голова льва в широком круге, а по бокам какие-то ленты. Одна створка опрокинулась внутрь, вторая покосилась. Стена вся сплошь измалевана – мерзкие хари с пустыми белыми глазами, красные зигзаги, буквы пузатые, уродливые…

Теперь их было шестеро: Костя, Тим, Акмаль Надиров, Настька, Хайфа-Мария и Тереза Альбади. Последних двоих Тимур видел лишь на прощальной лекции отца Карена, когда инокинь привезли в САВКС. В отличие от рыжей веснушчатой Настасьи, обе черноволосые, Мария – насколько Тим успел разглядеть в аудитории – худая и смуглая, а Тереза полная, с округлым сонным лицом. Временный командир бригады стала первым номером, Костя, Тим и Акмаль соответственно вторым, третьим и четвертым, инокини же пятым и шестым.

Челны висели позади, метрах в тридцати над землей. Выполняя приказ, Тимур с Ратмировым миновали ворота и заняли позиции в кустах возле широкой асфальтовой дороги, уходящей в глубь территории. Настька, потом Акмаль, Хайфа-Мария и Тереза, вбежав за ними, рассредоточились.

– И здесь картинки, – сказала Мария. – Какие-то они у них… непонятные. Там что написано? По– американному что-то… «фуск йоу» какой-то.

С другой стороны стена тоже была разрисована.

– Это бывшая киностудия, – объявил Паплюх. – Слева от вас административные здания, впереди павильоны. Первый, ваша цель: павильон номер семь. Видите, там дорога сворачивает? Нужное здание за поворотом, пятое справа… – он вдруг замолчал.

– Продвигаемся вперед малым темпом, – скомандовала Настька. – Второй, третий – впереди по бокам, остальные…

– Срочно к седьмому павильону! – чуть ли не заорал Паплюх. – Мы засекли движение… Скопление людей… Ситуация-альфа! Быстро туда! – голос вновь смолк.

Настька отдала приказ, десантники побежали, и одновременно один из челнов полетел в их сторону.

Покинув дорогу, иеросолдаты вломились в кусты, чтобы срезать угол. Из-под ботинок Тима с писком метнулась крыса. Перед глазами медленно смещался план местности, высветившийся на внутренней поверхности шлема. Прямоугольник седьмого павильона был ярче других и пульсировал.

Миновав трехэтажный дом с проломленной крышей, они вновь выскочили на асфальт. Нужное здание было совсем близко, возле распахнутых ворот мелькали фигуры… На ходу Тим глянул назад: челн приближался.

– Внимание! – вновь раздался голос Паплюха в шлеме, и тут же он воскликнул: – Осторожно!

– Ложись! – заорала Настька одновременно.

От павильона в сторону иеросолдат устремилась дымная полоса. Хотя метили не по ним: ракета двигалась наискось, удаляясь от земли. Упавший на асфальт Тимур, как и остальные, провожал ее взглядом. Две секунды, три…

В шлеме кто-то охнул – не то Тереза, не то Хайфа-Мария. Ракета врезалась в брюхо челна, который, качнувшись, попытался отвалить в сторону с ее пути, и взорвалась.

– Броня выдержала, – произнес отец-командир. – Экипаж, спокойно, машина под контролем. Десант, продолжайте движение, быстро.

– Вперед! – Настька, вскочив, помчалась к павильону.

Нет, конечно, далеко не все теперь было в порядке: навигационная система сбоила, блаженный, днище которого украсилось черным пятном с потеками металла, начал медленно вращаться, задрав хвостовую часть. Передаваемая с камер челна карта местности в нижней части всех забрал пошла крупнозернистыми помехами и погасла.

Затрещал автомат Настьки, и тут же два других. Солдаты были уже возле ангара, подбегали сбоку от торцевой стены с распахнутыми воротами. Паплюх произнес:

– Управление восстановлено. Десант, уничтожить противника!

Он не договорил, голос Насти прервал его:

– Третий, четвертый, пятый – в обход. Осмотрите постройку, могут быть другие двери.

Тимур, Акмаль и Хайфа-Мария побежали вокруг ангара. На ходу Тим оглянулся: челн выровнялся и быстро «пятился» от здания. Нижняя часть забрала мигнула, в наушниках раздалось едва слышное гудение: сопроцессоры костюмов пытались сгенерировать собственную карту местности.

Стена ангара, плоскость из тусклого ребристого железа, была сплошной, никаких дверей. Иеросолдаты гуськом двигались между нею и высокими кустами. Бегущий вторым Тимур вдруг сообразил: он не понимает, кто впереди – Мария или Акмаль… Одинаковые костюмы и шлемы, нейтральные движения десантника – не разберешь, девушка или парень.

Заработала карта. Автономные топливные элементы не позволяли задействовать постоянное высокочастотное излучение, и слабые радары выдавали грубую схему из квадратов и прямоугольников, к тому же, несмотря на то что соединялись сигналы всех костюмов, значительная часть пространства оставалась размытой. Однако стало понятно, что остальные десантники уже проникли внутрь ангара (выстрелы доносились частыми очередями, к сухому стрекоту «ацилутов» добавился звук другого оружия) и что впереди Тимура двигается номер пятый, то есть Хайфа-Мария – отвечающая за картографирование программа высветила всех иеросолдат в виде привычных кружков с цифрами.

– Вторая группа, что у вас? – голос Настьки.

Выстрелы стали реже, лишь отдельные хлопки доносились из здания. Миновав угол, Мария остановилась и сказала:

– Здесь было окно. Можно сломать…

– Третий номер?

Сообразив, что вопрос обращен к нему, Тимур шагнул ближе к инокине. Акмаль встал неподалеку, водя стволом из стороны в сторону. Они оглядели большой, заколоченный фанерой квадратный проем, расположенный в противоположном от ворот торце ангара.

– Первый, здесь окно, – сказал Тим. – Можем его вскрыть. Что внутри?

– Противник залег. Там много укрытий, но если вы ударите сзади… Пяти секунд хватит?

– Да.

– Приступайте. Синхронизируемся, накроем их встречным огнем. Пошел отсчет: пять… четыре…

Включив генератор виброштыка, Мария шагнула к проему, и тут он взорвался.

* * *

Позже Тим подумал, что в фанере была трещина или небольшая дыра, десантница закрыла проникающий сквозь нее свет – и находившийся по ту сторону человек определил, что кто-то приблизился к проему.

Шлем Хайфы-Марии треснул, инокиня упала.

– Что? Что у вас?! – одновременно закричали Настька с Паплюхом, а Тимур, просунув внутрь автомат, уже стрелял, поливая пулями царящую в ангаре полутьму, видя светлый прямоугольник ворот на другой стороне, частично скрытый какими-то массивными предметами, суматошное движение среди теней… И худого подростка с древним помповым ружьем. Он стоял недалеко от окна, во второй руке его была большая неказистая граната. Тим попал ему в грудь и живот, когда только начал стрелять, еще не видя, куда палит.

Глаза немного привыкли к освещению; Тимур заметил, как позади юноши последние американы скрываются в обширной темной прорехе в полу.

– Вниз уходят! – выкрикнул он. Рожок «ацилута» опустел, автомат смолк. И одновременно пальцы подростка, который все это время медленно заваливался на бок, уставившись на Тима удивленно-испуганными глазами, разжались.

На другом конце ангара сквозь освещенный проем один за другим вбегали иеросолдаты. В шлеме голосил Паплюх, что-то настойчиво спрашивала Настька, но все это происходило и звучало где-то далеко, внимание Тимура было занято иным: он не отрываясь смотрел на убитого им человека и гранату. Большая, округлая, со следами пайки на ребристой поверхности, наверняка самодельная, – выскользнув из пальцев, она с мучительной неспешностью падала, приближаясь к бетонному полу, и кольца, соединяющего спусковой рычаг с трубкой ударного механизма, не было…

– Осторожно, граната! – выкрикнул Тимур, отпрянув от окна. Хайфа-Мария лежала на земле, шлем ее валялся неподалеку; Акмаль, присев рядом, хлопал инокиню по смуглым щекам.

Граната взорвалась. Поток воздуха ударил из проема рядом с Тимуром, грохот, будто облако раскаленного газа, расширился, заполнив помещение, несколько мгновений под давлением вырывался наружу сквозь ворота и окно, а потом схлынул, затих.

– Первый, доложить обстановку! – произнес в наушниках голос отца Карена.

Настька молчала. Перезаряжая автомат, Тим заглянул в проем и сказал:

– Пятый контужен, шлем поврежден. Необходима эвакуация. Противник…

– Противник скрылся под землей, – перебил голос Настьки, и одновременно Тимур заметил десантников: три головы, возникшие на фоне светлого прямоугольника, исчезли, тут же слева появилась фигура, крадущаяся вдоль стены, потом такая же – справа… В нижней части забрала было видно, как все три кружка приближаются к Тиму, вернее, к той области карты, где находилась его метка с цифрой три. А вот подросток исчез: взрыв отбросил тело куда-то в сторону. Тимур, вслушиваясь и вглядываясь – ведь кто-то из противников мог не спрыгнуть в широкий проем, что виднелся возле баррикады из мебели, но остаться наверху, поджидая десантников, – шевелил губами, едва слышно благодаря Всевечного, который милосердно позволил ему не видеть исковерканного взрывом тела юноши, молился, понимая, как мелко и эгоистично звучит его молитва: нельзя все на свете, все события относить к делам Господним, наивно это и глупо.

Хайфа-Мария очнулась, но идти пока не могла, ее сильно тошнило, кружилась голова. Встав, инокиня зашаталась, Акмалю пришлось обхватить ее и прижать к себе. Настька тем временем докладывала командованию:

– В ангаре необычная обстановка. Какая-то мебель древняя, а еще половина дома, стена с окном, за ней пол и часть крыши. И кадки с деревьями. А деревья ненастоящие, вроде…

Костя пояснил:

– Это павильон для съемок. Американы здесь фильмы делали до Кары.

– Куда скрылся противник? – спросил Паплюх.

– Проем в полу, под ним лестница. Была прикрыта железными листами, сейчас они рядом валяются. Пятый дальше передвигаться не может, сильно контужен. Что нам делать?

– Отправляем к вам Чекалова и Маслова, будут через две минуты. Оставьте Марию под стеной ангара, ее переправят на борт. Спускайтесь за противником, немедленно. Надо понять, для чего они здесь собрались, что под этим Голливудом спрятано.

* * *

– Не понимаю, что там светится? – спросила Тереза.

Переключившись в режим ночного видения, они сбежали по ступеням и заняли позицию в начале просторного зала, где заканчивалась идущая из-под ангара лестница. Пол был решетчатым, но что под ним – не видно. Вмонтированные в шлемы ПНВ наполнили пространство бледно-зеленой мутью. Далеко впереди, на другом конце помещения, светились два прямоугольника, из одного поднимался травянистый дым, оттуда шло тепло.

– Впереди еще одна лестница, – сказала Настька. – И лифтовая шахта. Нас слышно? Паплюх, отзовись!

Роман молчал: сквозь толщу бетона и металла радиосигналы не проходили.

– Возможно, какой-то подземный павильон для съемок? – предположил Костя. – А вон движется что-то.

Тимур прятался за перевернутой деревянной будкой, когда-то стоявшей на четырех колесах, наверное, предназначенной для перемещения кинокамеры. Он тоже заметил, как зеленый дым, поднимавшийся из квадратного отверстия шахты, стал гуще, плотнее… Там что-то сдвинулось, дым плеснулся, и возникла фигура с длинной трубой на плече, которую человек поддерживал обеими руками.

– Вперед! – крикнула Настька.

Они побежали к лифту, расходясь веером, а навстречу с ревом понеслась сияющая полоса. Волны света ударили во все стороны, затопив зал. ПНВ автоматически отключился, ослепший Тим начал стрелять, бросился на пол… позади громыхнуло: граната врезалась в стену возле лестницы. Видя, что остальные опередили его, Тим вскочил, метнулся дальше. Вновь стало темно, и заработавший ПНВ погрузил солдата в полное призраков мутно-зеленое пространство.

Тяжело дыша, Тимур остановился возле широкого проема, рядом с которым уже находились остальные. На утопленной в стену панели светились круглые кнопки, решетчатая дверь поднята. Вслед за Настькой и Ратмировым он нагнулся, заглядывая. Вниз уходили пролеты железных штанг, перемычки, прутья; далеко-далеко виднелся квадратик – не то пол, не то крыша опустившейся лифтовой платформы.

– Куда делся стрелявший? – спросил Костя, шагнув к проему рядом с шахтой. – Так, здесь лестница. Слышу, он вниз бежит…

Все поглядели на Настьку, которая вдавила одну из круглых кнопок на панели.

Под ногами едва слышно загудело.

– Лифт поднимается, – сказала она. – Третий, шестой – вниз по лестнице, попытайтесь догнать гранатометчика. Мы поедем на лифте либо спустимся по решетке шахты… сейчас посмотрим, что там с этим лифтом.

– Есть! – одна из зеленых фигур поспешила к лестничному проему. Одновременно на карте в нижней части забрала кружок с цифрой шесть, обозначающий Терезу Альбади, развернулся стрелочкой к гармошке лестницы. Тим зашагал следом.

– Третий, свет внизу, – сказала Тереза, когда Тимур нагнал ее. Они спускались почти бегом, двигаясь по противоположным сторонам лестницы, под стеной и вдоль перил. Три стены шахты были из бетона, четвертая, со стороны лифта, – железная.

– А гранатометчика не слышно теперь, – добавила она.

– Третий, что у вас? – спросила Настька. Ее голос плыл, звучал то громче, то тише.

– Спускаемся, – доложил Тимур. – Пока никого не видно, хотя внизу свет. Как у вас?

– Платформа подъезжает. Она без крыши, там никого нет. Движется быстро, спустимся в ней. Здесь связь плохая, если заглохнет совсем, предупреждаю: будем ждать вас внизу. Если спуститесь первыми, ждите нас. Попытаемся… – последние слова звучали едва слышно, а теперь голос Настьки и вовсе смолк.

– Первый, все понял! – на всякий случай сказал Тим. Десантники миновали уже три пролета. Площадки между ними были железными – массивные пупырчатые листы в ржавчине. Перила состояли из толстых прутьев, поверх которых наварены длинные куски арматуры.

Тереза достигла площадки, сделала пару шагов и остановилась, поджидая Тимура. Свет внизу становился все ярче – вскоре ПНВ вновь выключатся. Тим кивнул напарнице и выглянул за перила.

С пролета ниже на него смотрело лицо: человек спиной перегнулся через ограждение, направив в сторону преследователей широкий ствол.

– Осторожно! – заорал Тим.

Он отшатнулся; граната снизу врезалась в площадку, на которой стояли иеросолдаты, и взорвалась.

Их подбросило, Тимура швырнуло к перилам, а инокиню – к бетонной стене. Со скрежетом тяжелый железный лист приподнялся, после осел; темно-зеленое пространство закачалось, изгибаясь, выворачиваясь наизнанку. Тим животом свалился на перила – голова по одну сторону, ноги по другую… Площадка обрушилась, и он полетел вниз, но успел вцепиться в попавшийся под руку прут.

ПНВ отключился, и на несколько мгновений окружающее исчезло.

В наушниках прорезался голос Настьки:

– Третий, что у вас?! Третий, шестой! Отвечайте! Что там взорвалось? Мы из-за этого застряли!

Зашипело, затрещало, и голос смолк. Окружающее медленно проявлялось в забрале – узкое полутемное пространство, озаренное льющимся снизу светом, полное гнутого железа, опасных острых сколов, тонкой, способной проткнуть живот или впиться под ребра арматуры, – и пространство это поскрипывало, проседая, складывалось под собственным весом, прессуя, сжимая самое себя…

– Шестой! – позвал Тимур. – Тереза, слышишь?

Внизу что-то зашевелилось, и тут же по едва уловимому изменению тональности звуков, а еще по возникшему в металле напряжению Тим понял, что сейчас остатки лестницы, которые постепенно съезжали вдоль стенок шахты, рухнут и сломают, сомнут его тело.

– Тереза, в сторону! – заорал он.

Вскинув ноги, кувыркнулся и плечом упал на сильно накренившуюся площадку. Лестница осела, со скрежетом и дребезжанием обломки провалились. Тимур вскочил, двигаясь вместе с площадкой сквозь глухой металлический стон, лязг и хруст, побежал, будто с крутой горки, оттолкнулся от края и прыгнул.

Он свалился на бетонный пол, а из проема за спиной ударил поток воздуха, полного ржавой пыли.

Лестница обрушилась, сложилась в стопку искореженного железа. Тимур упал неудачно – вытянув перед собой правую руку, на которую в результате будто напоролся, так что плечевой сустав хрустнул, едва не сломавшись. Еще он сильно ударился шлемом о бетон, и забрало несколько раз мигнуло, то открывая для взгляда озаренный светом прожекторов зал, то погружая его во тьму. Прежде чем электроника вышла из строя, Тим заметил, что зал имеет Г-образную форму. Потолок был низким, на покосившихся треногах стояли горящие вполнакала прожекторы, идущие от них черные провода исчезали в отверстиях под стенами.

Забрало окончательно помутнело; внизу, в районе груди, раздался тревожный писк.

– Первый! Настя! Костя, Акмаль, слышите?!

Тишина в ответ. Шлем глушил звуки, наушники же больше не работали. А ведь человек с гранатометом может быть где-то рядом и напасть в любую секунду… Тим запаниковал, ощущая себя слепцом, вокруг которого бродит враг с острым ножом; каждое мгновение в него могло вонзиться заточенное лезвие, а он беззащитен и ничего не видит. На ощупь отыскав крышечку на тыльной стороне запястья, отщелкнул, прижал тугую прямоугольную клавишу с ребристой поверхностью.

Зашипел сжатый воздух, и шлем сам собой отпал, отлипнув от гибкой трубки вокруг шеи.

Прямо перед ним на спине лежала Тереза. Инокиню прижало лестницей, толстый арматурный прут пробил грудь – броня должна была защитить, но сверху, будто молот по гвоздю, по арматуре ударила площадка, с которой спрыгнул Тимур. Угол ее проломил шлем, раскрошив забрало.

Тим поспешно отвернулся. Из-за поворота доносился шум. Что там? Он привстал, стараясь не думать про лежащую рядом инокиню. По полу впереди тянулось широкое углубление – начиналось возле черного проема в стене и пропадало из виду за углом зала.

Человека с гранатометом здесь не было. И автоматы остались где-то под грудой железа. Скосив глаза, Тим заметил пистолет на поясе Терезы. Значит, инокиням приказали вооружиться не только «ацилутами» и ручными пеленалками…

Он протянул левую руку, не поднимая взгляда на пробитый шлем, снял пистолет и только тогда понял, что рядом висит штык-нож. В нижней части торчал стержень с нарезкой, благодаря которому штык соединялся с оружием. Тим снял нож, пристегнул к фиксатору на боку. Доносящийся из другого конца зала гул стал громче, и вдруг там проехала платформа с низкими, наваренными второпях железными листами по бокам. Она возникла из проема в стене, прокатившись мимо, исчезла за углом. Колес не видно… ага, рельсы там в углублении проложены!

Тим вскочил. Судя по звукам, вагон остановился сразу за поворотом. Тимур шагнул ко входу лифтовой шахты с поднятой решеткой, заглянул: темно, ничего не видно. Хотя… да, вроде что-то едва заметно светится далеко вверху. Должно быть, кабина застряла примерно на середине.

– Эй! – крикнул Тимур, и голос отразился от стенок шахты, постепенно слабея: «Эй… эй… эй…»

Показалось, что в ответ доносятся приглушенные голоса… нет, это сзади! Он развернулся, подняв пистолет в левой руке; правая висела вдоль тела, от плеча к запястью пульсациями стекала боль.

Голоса доносились из-за угла – мужские, женские…

Перед глазами вдруг встало лицо Терезы, хотя Тим так и не увидел его под забралом, – исковерканное, с проломленным лбом, раскрошенными зубами и вдавленными чуть ли не в гортань деснами… кожа ее потемнела… не Тереза, это та негритянка! Но ведь он не убил ее, только прикладом ударил…

Прикусив губу, он побежал. Господи, избавь от сомнений, укрепи сердце, очисти душу, не дай дрогнуть руке! Миновав тихо гудящий прожектор, вылетел в другую половину зала и увидел открытый вагон, полный пассажиров. Там были женщины, мужчины, молодые и старики, дети – больше двадцати гражданских. Как Тимур и предполагал, по широкому углублению шли рельсы, выныривали из темного проема и пропадали в таком же на противоположном конце помещения. Последние люди как раз переходили на платформу. В углу гудел трансформатор, что-то щелкало и позванивало, по бетону вились провода.

Ближе всех к Тиму стояла худая девушка, у ног ее лежал гранатомет.

Так это она стреляла? Заметив стариков с детьми, Тим опустил пистолет – но увидев американку и сообразив, кто виновен в смерти Терезы, тут же прыгнул вперед, вскидывая оружие.

Она стояла вполоборота, приподняв ногу, собиралась шагнуть к платформе, а когда он возник из-за поворота, обернулась. Молодая, может, немного старше Тима, одета в широкие мужские штаны, темный свитер. Грязные резиновые сапожки, патронташ через плечо…

Американка развернулась на одной ноге, другой, вмазав по его запястью, выбила пистолет. Если б правая рука действовала как надо, он бы свалил безбожницу в пару секунд – но конечность едва двигалась, а от боли Тима все еще тошнило.

Ребром левой руки он ударил ее по плечу. Девушка отшатнулась. Трансформатор загудел громче, и вагон поехал.

Тим схватился за штык-нож, но достать не успел: безбожница налетела на него, обхватив друг друга, они рухнули в узкое пространство между рельсами, прямо в маслянистую лужу.

Шпал тут не было. Костюм смягчил падение, хотя головой Тим приложился изрядно. Он оказался внизу. Американка уселась верхом, лицом в ту сторону, куда уехала платформа… А с другой стороны из туннельного зева донесся нарастающий стук: следующий вагон подкатывал к станции.

Тимур попытался вывернуться, высвободить руку, но безбожница прижала его запястье к рельсу. Платформа приближалась – она не сбавляла ход, как первая, колеса постукивали в быстром темпе. Тим ощущал, как содрогается, вибрирует холодный липкий металл под запястьем. Еще мгновение – и колесо раздавило бы кисть, но девушка вдруг развернулась, вскинув руки. Ее колени сильнее сжали бока и тут же разжались, а затем грохочущая платформа сдернула американку с иеросолдата.

Все же вагон ехал не настолько быстро, чтобы размозжить ей голову – ноги девушки проволокло по груди Тимура, по лицу, затем вагон оказался прямо над ним, а она исчезла из виду. Стало темно, вокруг все грохотало, звуки бились в узком пространстве. Он нащупал штык-нож на боку. Ржавое, во впадинах и выступах днище платформы проносилось низко над лицом, едва не задевая кончик носа… Тим провернул стержень в нижней части штыка и ощутил, как дрожь, которую не мог полностью погасить даже мощный демпфер у основания стержня, сотрясла запястье: включился вибропривод.

Вагон затормозил перед станцией, но не получил сигнала к остановке и начал ускоряться: неровности днища смазались, стук колес стал чаще, почти слился в монотонный протяжный звук…

Тим развернулся в тот миг, когда край платформы пронесся над ним, привстал, взмахнув рукой.

Еще только появившись в зале, он заметил, что большая часть вагона железная, но вот пол состоит из плохо пригнанных, разбухших от влаги, пропитавшихся бензином и машинным маслом досок, – и надеялся, что во втором вагоне все обстоит так же.

Он не ошибся: мелко вибрирующий штык вошел в дерево, будто в песок.

Хорошо, что здесь не было шпал, а то бы разворотило колени и отбило внутренности. Тимура поволокло по бетонному полу; сжимая стержень-рукоять, он подтянулся. Ноги содрогались, подскакивали. Тим вцепился в низкие перильца, упер ступню в край доски, затем сумел оторвать от пола между рельсами вторую ногу.

Согнувшись в три погибели и держась за ограждение, выглянул. Платформа въехала в туннель; под низким покатым потолком горели тусклые лампочки, но их было мало, Тим почти ничего не видел. Вагон длинный, куда больше того, на котором уехали гражданские. Будто в пригородном монорельсе, здесь стояли два ряда сидений. В передней части было возвышение, там что-то едва заметно светилось, а рядом маячила человеческая фигура.

Колеса стучали, под днищем гудело и лязгало. Тимур выдернул штык из доски, отключил привод. Перелез через ограждение, присел в проходе, вглядываясь, опять включил нож и стал осторожно пробираться вперед.

* * *

Он вновь замер, когда до цели оставалось метра три. Правая рука ныла так, будто по плечу ломом ударили, пальцы наполовину онемели. Тимур мог шевелить ими, мог держать штык-нож, но сжать в кулак, а потом нанести более-менее приличный удар – нет. Вагон, стуча и покачиваясь, ехал сквозь тьму, в которой тонкими прямыми росчерками мелькали горящие под сводом лампочки. Теперь Тим отчетливее видел тумбу пульта управления со слабо освещенной верхней панелью. И девушку рядом. Слегка пригнувшись и отвернув голову от потока встречного воздуха, она искоса глядела вперед.

Тим полз долго, потому что двигался очень медленно. Это было мучительно: хотелось броситься вперед, прыгнуть, свалить девицу на пол, но поступать так было нельзя, американка показала, что умеет драться, – и он сдерживался изо всех сил. Всю дорогу от одного конца платформы до другого он молился, беззвучно шевеля губами, а колеса стучали, под днищем гудело и лязгало, шумел поток встречного воздуха, поскрипывали доски пола – и в какой-то момент Тиму показалось, что звуки раздаются в унисон с его словами, что весь темный мирок, сквозь который несется платформа, молится вместе с ним.

Девушка обернулась в тот момент, когда Тимур выпрямился. Не иначе сам Дадал шепнул ей на ухо, что приближается враг! Американка не просто развернулась – выбросила руку, и тыльная сторона ладони врезала ему по губам.

Штык-нож отлетел в сторону, а Тимур, прикусив язык, нагнулся и прыгнул, словно бык, который стремится вздернуть кого-то на рога, не замечая ударов, тяжелым градом сыпавшихся на плечи, голову, спину…

Он обхватил безбожницу за торс, приподняв, отшвырнул. Она боком свалилась на пульт управления, охнула, поворачиваясь… Тимур увидел: из тумбы торчат два крючка, на них висит длинная корзина, в которой лежит оружие. Он сунул туда руку одновременно с девушкой, она ударила Тима коленом в бедро, они рванули в разные стороны, лязгнув железом, отскочили.

В правой руке Тимура оказался пистолет необычной формы, у противницы – маленький автомат. Иеросолдат успел выстрелить первым – но рука едва двигалась, пуля пронеслась мимо, – потом ствол автомата уставился в его грудь, и Тим что было сил прыгнул в сторону.

Страх придал прыти. Перескочив через спинку, он свалился в узком пространстве между сиденьями и пополз, пригнув голову, к другому концу вагона.

В темноте позади застучал автомат. Звук был не такой, как у «ацилутов», напоминал глухое кашлянье. Над головой скрипнуло; сиденье, под которым Тим в этот момент полз, просело, треща…

Автомат смолк.

Тимур преодолел половину платформы. Должно быть, у американки закончились патроны, и пока она не успела перезарядить оружие, он выкатился в центральный проход, вскочив, метнулся обратно.

Но возле пульта девицы уже не было. Когда Тим пополз прочь, она вскочила на спинку сиденья и побежала по ним, перепрыгивая с одной на другую.

Фигура мелькнула сбоку – они заметили друг друга одновременно. Тим, пригнувшись, начал стрелять, а девушка на ходу перезаряжала автомат, прыгая по спинкам. Он вылетел к пульту, поскользнулся на влажных досках и упал, ударившись плечом. На другом конце вагона американка свалилась за последним сиденьем. Сразу же поднялась на колени, вскинув оружие, выглядывая, – и тут платформа пронеслась под утопленным в свод прожектором. В отличие от ламп, он горел ярко, и слепящей плетью полоснул по вагону.

Перед глазами Тимура пространство бесшумно взорвалось, развалилось на сияющие белые осколки, разделенные резкими черными тенями, которые залегли под пультом и между сиденьями, – все это стремительно сдвигалось, корежась, тени вытягивались, освещенные участки плющились и дробились, – но все же на другом конце гротескного изломанного пространства он разглядел голову и плечи девушки, оружие в ее руках…

Тимур выстрелил. Пули из автомата ударили его в грудь, он упал на спину. Свет прожектора погас.

* * *

Он сел, прислушиваясь, но сквозь стук колес и лязг не доносился звук осторожных шагов. Американка либо убита, либо ранена. Или, возможно, пока еще просто не пыталась подкрасться к нему.

Тимур провел ладонью по груди. Три кольцевых «волны», будто метеоритные кратеры, внутри – покатые гладкие углубления… Динамическая броня костюма «съела» пули, задержала их в себе. Он отполз к пульту, сел, привалившись спиной, чтобы видеть проход между сиденьями. Поднял пистолет на ладони. Лампочки редким пунктиром проносились вверху, озаряя рукоять, приваренную к стволу-трубке, кривой спусковой крючок… Да он самодельный, этот пистолет! Неужели и автомат такой же? Поглядывая в проход, Тимур щелкнул крышечкой на торце рукояти, с трудом выудил обойму, покрутил в пальцах, разглядывая, вытащил патроны и вновь зарядил. Всего их там помещалось десять, а осталось пять.

Он привстал сбоку от пульта. Американки не видно. Может, убита? Надо пробраться между сиденьями… нет, не получится, если жива – сразу пристрелит. Время сейчас было на ее стороне: вагон приближался к тому месту, куда уехали гражданские, их там могло быть много, вооруженных… Надо остановить вагон! – понял Тимур. Вывести из строя, затормозить… Он приподнялся, глядя над сиденьями. Лампочки мелькали вверху, вагон будто мигал: тускло вспыхивал в темноте и тут же мгновенно съеживался, схлопывался внутрь самого себя, возникал вновь и опять пропадал.

Тимур стал нажимать на клавиши в верхней части пульта – сначала придавливал их пальцами, потом принялся стучать ладонью. Никакой реакции, платформа неслась с той же скоростью. Ему даже показалось, что она стала двигаться быстрее.

И девицы все еще не видно, прячется там, возможно, целится в него… Со всей силы он ударил угловатой рукоятью пистолета по стенке тумбы. Потом еще раз, сильнее. Затрещал, крошась, пластик, по нему разбежалась паутина трещин. Тимур выстрелил туда, и боковая панель провалилась. Жужжание, все это время едва слышно льющееся изнутри, стало громче. Какие-то тумблеры, схемы с неряшливой пайкой, провода без изоляции… Он вставил пистолет в отверстие и нажал на курок. Сыпанули искры. Вдавив поглубже, немного повернул ствол, выстрелил опять. Из пульта донеслось жужжание, потянуло паленой пластмассой.

– Нет! – прокричал голос сквозь стук колес. – Не надо, мы опоздаем!

Тим выдернул ствол, повернувшись к проходу в тот момент, когда девушка прыгнула на него.

Без автомата – значит, запасного рожка у нее не было.

Но с включенным штык-ножом в руках.

Острие вонзилось Тимуру между ребер слева.

На мгновение два механизма – управляемая вязкость брони костюма и вибропривод штыка – вступили в скоротечное противоборство; будто включенный утюг сунули в морозилку. Тимур выстрелил, пуля ушла в свод туннеля. Из тумбы в сцепившихся людей ударил сноп искр, платформа рывком увеличила скорость, опрокинув их под сиденья. В ноже что-то очень тонко, надрывно заскрежетало, так что у обоих заныли зубы, а потом штык отключился, что и спасло Тима: еще мгновение, еще на полсантиметра глубже – и сердечная мышца стала бы наматываться на бешено дрожащий заточенный металл, как водоросль на винт корабля. Хрипя от боли, Тимур ударил девушку пистолетом в скулу, опрокинул, выстрелил – пуля вонзилась в дерево возле ее уха. Тимур уселся на американку верхом, вдавил ствол в закрытый глаз. Голова кружилась, грудь терзала боль – в любой момент он мог потерять сознание.

– Ты убила Терезу, – прохрипел Тим, плохо понимая, что говорит. – Я сейчас убью тебя.

Вцепившись в его запястье, пытаясь отвести пистолет от лица, она спросила:

– Кого я убила?

– Терезу! Ту, что была со мной на лестнице!

– Я защищала наших!

– От кого защищала?! – выкрикнул он, наклонившись, сильнее вдавив ствол. – Мы бы не стали стрелять по женщинам и детям!

– Но вы не пустили бы нас! Согнали с платформы…

– Не пустили? Куда?

– Сюда!

Должно быть, американка знала, сколько времени займет поездка, либо расслышала сквозь лязг и стук эхо проникающих в туннель звуков. Она дернула головой, вывернувшись из-под пистолета, одновременно распрямленной ладонью ударила по торчащему из груди Тимура штык-ножу.

От боли мир потек теплой розовой пеной; Тим выстрелил, вогнав две пули в доски, боком свалился с девушки, крича и дергаясь.

И через мгновение вагон вылетел в большую пещеру, где каменные глыбы соседствовали с металлом, щебень и текущие из трещин подземные родники – с пластиком и железными трубами.

Американка приподнялась, одновременно Тимур привстал на локте. Он помнил, сколько патронов было в обойме и сколько раз нажал на курок, – больше Тим стрелять не стал, ударил рукоятью. И попал в висок. Девушка без звука упала, зрачки ее поползли вверх.

Бросив пистолет, Тимур встал на колени, выдернул из брони штык-нож. Пещера качнулась, закружилась… Выпустив оружие, он вцепился в спинку сиденья, навалился на него грудью, зажмурил глаза и сжал зубы так, что в ушах начало гудеть, а челюсти свело спазмом. Но в голове от этого чуть прояснилось, и Тим кое-как выпрямился.

Туннель закончился метрах в двадцати над полом, дальше рельсы тянулись по широкой каменной полке, которая тремя длинными витками сбегала вниз. Там они расходились, будто прутья веника, – пять, семь, девять… больше десятка тупиков, и почти на каждом стояла платформа. Все это озаряли несколько прожекторов.

В центре пещеры, устремив вверх покатый носовой обтекатель, высился космический челн.

Тимур узнал его – «Рапид», один из тех транспортников, что доставляли эмигрантов к строящимся на орбите межсфирным ковчегам. Так вот в чем дело! Было неожиданно увидеть секретный космодром в пещере и готовящийся ко взлету древний «Рапид», простоявший тут не одно десятилетие, – и в то же время это было логично: ну конечно, граждане Гуманитарного лагеря нашли его, подготовили к старту и теперь собрались покинуть Землю. Транспортник вряд ли может доставить их на другую сфиру, но до Луны доберется. Только вот… разве можно стартовать в пещере, когда под соплами каменный пол?

Вагон летел вдоль стены по кругу, постепенно опускаясь. Ногой оттолкнув штык-нож далеко в сторону, Тимур сел, поглядел на американку. Лежа на боку, она морщилась, пытаясь встать. Голова безбожницы тряслась, по скуле текла кровь.

– Внизу стоит контроллер с реле, – хрипло прошептала она, с трудом переворачиваясь на живот. Говорила девушка с сильным акцентом. – Переводит стрелки каждый раз, когда подходит новый вагон. Чтоб он попал на пустую ветку. Подает сигнал, здесь включается тормоз… Теперь мы не затормозим!

– Не затормозим? – Тимур поглядел на раздолбанный пульт управления. – И что будет?

Она подвела под себя руки, приподнялась и рухнула обратно.

– Врежемся. Умрем. Мне все равно. Я… теперь лучше умереть.

– Может, еще спасемся, – сказал он.

– Не хочу. Если не могу улететь… Я не отсюда, понимаешь?!

– Что? – Тимур удивленно поглядел на нее.

– С Марса. Здесь для того, чтобы помочь им скрыться от вас, мы просочились сквозь вашу охрану на орбите, наша группа…

– Ну тогда добро пожаловать на Землю, – сказал он, через силу улыбаясь. – Уклад примет тебя.

Вновь перевернувшись на бок, она попыталась ударить его, но Тим легко перехватил руку. Потом выпрямился, покряхтывая и стараясь дышать неглубоко. Боль расходилась от сердца резкими горячими пульсациями.

В огромной пещере все было неподвижно, лишь вагон, стуча колесами, несся вдоль стены. Встречный ветер бил в лицо, норовил опрокинуть, сбросить с платформы. До пола оставался один виток.

Держась за спинки сидений, он доковылял до пульта управления. Наружу все еще сочился вонючий дымок, тут же уносимый прочь потоком воздуха, но внутри уже не горело, искры не сыпались. Тимур пробрался между сиденьями к бортику, выглянул. Возле основания челна шло бетонное кольцо, скрывающее опорную юбку вокруг дюз и пространство под ними. По сторонам высились решетчатая кабель-заправочная башня, мобильная ферма обслуживания с раздвижными балками и кран для монтажа груза. Вдоль корпуса тянулась пара узких емкостей подвесного топливного отсека, который отстреливался через некоторое время после старта.

Держась за ограждение, Тимур присел, разглядывая «Рапид». Он знал: двигатели челна могут создать полную тягу всего за несколько секунд и выплеснуть при этом акустическую волну, способную раздробить человеческое тело, растерзать, сломав кости и порвав сухожилия.

Циклограмма запуска явно подходила к концу. Все это время челн низко гудел – а теперь одна из ферм, самая высокая, с захватами на конце, дрогнула. Могучая решетчатая консоль – клешня, обжимающая корпус под носовым колпаком, – начала раздвигаться. На четырех больших черных колесах башня тяжело покатилась прочь от челна по коротким рельсам. Одновременно возле дюз блеснули искровые воспламенители, выжигая газообразную топливную фракцию, которая из-за утечек могла к этому времени скопиться под двигателями и после их включения вызвать аварию.

Поток света обрушился в пещеру, медленно расширяясь: вместо свода ее накрывали огромные круглые створки, и теперь они поползли в стороны, обнажив полосу неба.

Вокруг основания челна шла выкрашенная синей краской труба – толстое кольцо на коротких опорах, – лишь немного приподнятая над бетонным бортиком. От трубы тянулось несколько десятков шлангов, которые заканчивались возле ряда синих баков, стоящих вертикально вдоль стены пещеры. Каждый был размером с пятиэтажный дом.

Вагон качнулся, достигнув пола. Во все стороны из-под «Рапида» ударил пар. Тимур уже видел плитки термической защиты, сложной мозаикой покрывающие фюзеляж, видел покатую створку над грузовой палубой, утопленной в «спину» челна, и концы выдвижных крыльев, предназначенных для посадки, а сейчас скрытых в корпусе. На истории сфиронавтики им говорили: высота «Рапида» около восьмидесяти метров, масса покоя почти шестьсот тонн…

Люк над челном раскрывался, свет все ярче озарял корпус, и бьющий из-под него шипящий пар стал ослепительно белым, засверкал, как горные снега в лучах солнца.

По широкой дуге вагон приближался к развилке. Тимур вернулся в проход, обхватил неподвижно лежащую на боку девушку и с трудом приподнял. От напряжения сердце будто вскипело, обдав грудь раскаленными брызгами.

– Отпусти, – вяло сказала она, но Тим не слушал.

Он попятился, протискиваясь между сиденьями. Вагон несся по короткому прямому участку, приближаясь к месту, где рельсы разветвлялись на десяток коротких отростков, большая часть которых была занята другими вагонами. Тимура шатало, в ушах стоял непрерывный гул, а сердце колотилось так, что казалось – сейчас оно раздуется большим красным пузырем и лопнет, залив кровью грудную клетку.

Пар из-под основания челна валил все сильнее, с гудением вылетая в широкую щель между кольцевой трубой и бетонным бортиком. На что они рассчитывают? «Рапид» рассыплется на части, вся пещера рухнет, как только двигатели войдут в рабочий режим…

Вверху створки разошлись до предела, обнажив далекое небо. Стало очень светло, все грохотало и сверкало, клокотал пар, мир вспыхнул лихорадочным румянцем и ухмыльнулся, разинув огромный безумный рот.

Девушка обвисла на его руках. Прижав к себе легкое тело, Тимур шагнул на бортик вагона, не понимая, для чего делает все это: в пещере не выжить во время взлета межсфирного челна. Да он и не взлетит… Платформа качнулась, достигнув разветвления. Колеса лязгнули. Впереди был тормозной брус – волей случая их вынесло на пустую ветку.

Во все стороны от челна покатилась дрожь.

Тимур прыгнул. Он смог сделать несколько быстрых шагов на подгибающихся ногах, потом упал, выпустив американку, – а позади платформа врезалась в брус, вломилась в него, смяв переднюю часть несущей рамы. Пульт управления взорвался пластиковыми осколками, заскрежетали сиденья, задняя колесная пара приподнялась над рельсами и с лязгом рухнула обратно.

Вагон встал. Тимур поднялся, схватив девушку под мышки, и ввалился в узкую дверь под нижним витком карниза, по которому проходили рельсы. Сзади под челном с треском разорвались опорные пироболты.

Пространство взвыло: двигатели вышли на максимальную тягу.

Но за секунду до этого в нижней части синей кольцевой трубы распахнулись люки – и сотни тысяч литров воды обрушились в котлован под «Рапидом», гася акустическую волну.

Межсфирный челн начал взлетать. Тимур этого не видел. Они попали в узкую пещерку, помещение для обслуживающего персонала, – толстая мягкая обивка на стенах, пожелтевшая от времени пластиковая мебель, стол с выцветшими чертежами, разбитый монитор, сломанный кофейный аппарат в углу… Вход в помещение был овальным и закрывался тяжелым мощным люком. Тим навалился на него, с ржавым скрежетом провернул затворное колесо. Потом упал рядом с девушкой и умер, когда его сердце остановилось.

III

– Джейн Ичевария, – сказала Настька, присаживаясь на край кровати. – Так ее звать.

Константин, устроившийся на стуле возле тумбочки, кивнул, и Серега тоже закивал. Он ходил туда-сюда по палате, похожий на маленького взволнованного воробья.

– Ага, точно, отец Карен так и сказал: Джейн Ичевария. Ну что за странное имя?

– Имя как раз нормальное, – негромко произнес Костя. – Вот фамилия действительно необычная.

Они не принесли цветов, как положено навещающим больного. Где это видано, чтобы иеросолдаты, отринувшие суетное, отдавшие душу Всевечному и военно-космическим силам сфиры, цветы друг другу дарили. И никаких фруктов тоже не принесли, врачи запретили. Хотя Тим быстро шел на поправку и уже мог ходить, не опираясь на палочку, его все еще кормили жидкой кашицей да бульоном.

– У тебя организм был отравлен канцерогенами, – пояснил Костя. – После взлета пещеру водяные испарения заполнили, перемешанные с выхлопами отработанного топлива. Это давным-давно придумали: жидкость в бассейн под взлетающие челны заливать, чтоб их звуком не разносило на кусочки. А воду они из океана накачивали через подземные трубы, там ведь недалеко.

– Так что, считай, легко отделался! – подхватил Серега, садясь рядом с Настькой и несильно хлопая Тима по плечу. – Пока тебя наверх тащили, успел надышаться. Лекарь нам сказал по секрету: чудо, что выжил.

– Божье чудо! – взволнованно подтвердила Настасья, пристально и серьезно глядя на Тимура.

Они ушли, Тим взял с тумбочки электронную книгу, куда был загружен файл с текстом Библы Сокровенной, и долго читал. Вечером появился Паплюх, тайком притащивший плитку черного шоколада с орехами, которую, по его словам, отобрал у Кости – а тому отец прислал в посылке.

– Свезло, – подтвердил Роман слова иеросолдат. – По всему выходит, дщерь сия, Господа отринувшая, жизнь тебе спасла: сделала, бесстыдница, искусственное дыхание уста в уста, сняв костюм, по груди кулаком постучала, еще что, не знаю… В общем, растормошила сердечко, принудила забиться, а после отволокла на поверхность. К этому времени остальным, которые в лифте застряли, удалось по сетке наверх забраться. Сунулись в соседнюю шахту – а лестницы-то и нет, по которой вы спускались. Настька тогда приказала бежать всем наверх и докладывать, а сама осталась дежурить. Но она ж беспокойная… Пока они поднимались, пока связь наладилась и мы с отцом-командиром поняли, что к чему, – вниз как-то пролезла, увидала мертвую Терезу, зал со станцией и рельсами. Выбралась обратно, доложила… В общем, мы десант подняли на борт и полетели к горам, вслед за остальными челнами, потому что Карен решил: узкоколейка туда идет. Ты кушай, кушай шоколад, брат мой по оружию…

– Да мне нельзя, наверное, – возразил Тимур, рассматривая поблескивающую обертку с изображением верославного сфиронавта в скафандре, весело летящего по орбите вокруг сфиры и машущего флажком.

– Можно, там эти… биофлавоноиды, они на сосуды хорошо влияют.

Тимур развернул обертку, отломил кусок, вручил Роману. Откусил и сам. Вкусно – сладко и одновременно горчит, но горечь приятная, от нее слюны сразу полон рот. И орехи на зубах аппетитно похрустывают, щелкают…

– Наши у тебя были, – не то спросил, не то констатировал Рома.

– Ага, – сказал Тим, жуя.

– И Костя, и Акмаль?

– Костя был, Серега и Настька, Акмаля не видел с Толяном. А что?

– Да вот, – Паплюх оценивающе оглядел Тимура, потом кивнул сам себе, будто придя к какому-то решению, и продолжал: – Мы, считай, закончили учебу, потому я теперь тебе это расскажу. Знаешь, что Костя, перед тем как в САВКС поступить, с собой покончить хотел? То есть не просто хотел – пытался.

– Как? Костик?! – поразился Тимур. Казалось невероятным, чтобы изящный, сдержанный, умный Ратмиров…

– Не может быть!

– Да нет, правду говорю.

– Но почему?

– Из-за любви несчастной, почему ж еще. Любовь эта его, когда он ей уже в чувствах признался, схиму приняла, ушла в дальний монастырь, навсегда… Ну, в монахини подалась, у которых обет безбрачия. Он тогда и попытался того… самоубиться, а после вознамерился в отшельники уйти, поселиться в ледяном ските где-то в этой… в земле Вилкса. Это, знаешь ли, Антарктика, там вроде кратер какой-то есть, так в нем около сотни отшельников живет. Вот, но отец его то ли уговорил как-то, то ли просто запретил. После попытался устроить сына в Академию. Тесты-то ПОДовские и экзамены Ратмиров на отлично сдал, но суицидников сюда не берут. Даже отец его митрополит не смог бы ничего тут поделать, но Шахтар взял Ратмирова в свою дружину. Такие вот дела… А Толик? Про него знаешь?

– Рассказывай, – вздохнул Тимур, ожидая чего-то нехорошего.

– Он спортсменом был, чемпионом по борьбе какой-то. На соревнованиях проиграл в финальном бою – и решил сгоряча, что судья подсуживает противнику. Раззадоренный после боя, полез на него прямо там, в зале, схватил, прижал как-то… шею вывихнул и руку сломал, чуть не убил. Это было, когда Толик уже экзамены в САВКС сдал, прощальный бой, так сказать, назавтра ехать надо было. Милицейские скрутили, загребли… а что дальше? Или перементаливание, дабы агрессивность умерить, – а это ж всегда и изменение личности, без этого никак, – или в Гуманитарный лагерь… Тут как раз из Академии запрос им по сфиронету: где такой-то, почему не прибыл на место сбора, есть ли сведения? Ну, милицейские отвечают, как дела обстоят. И назавтра отец Карен самолично прилетает. Поговорил с Толяном у них там в комнате для допросов, а после и увез его. Сказал милицейским: в Академии перевоспитают нарушителя, не волнуйтесь. Вот так вот, брат Тимон.

Он со значением поглядел на Тимура, и тот сказал:

– Теперь Акмаль, да?

– Акмаль. Он с родичами жил на краю Тихоокеанской губернии, неподалеку от лагеря какого-то, где японы-безбожники обретались. С двумя братьями младшими, отцом-старичком и сестрой старшей. На челноке атмосферном летал, легком совсем, хлопок опылял. У них там на востоке, ты знаешь, трансгенный хлопок, и ткань из него можно, и для еды годится… Ну вот, и как-то японы взбунтовались. Вдруг у них такой свих в голове пошел, будто Уклад их чем-то через пищу травит, со свету сживает, но медленно, незаметно. И каким-то своим японистым заковыристым образом они решили: повинны в том фермеры-хлопкоробы. В общем, Акмаль в отлучке был, как вернулся – семья вырезана. Сестра его как раз замуж собиралась, уже день свадьбы назначили… Он из подвала взял оружие – у них на окраине можно разрешение получить простым мирянам, для самозащиты, ведь лагеря рядом. Взял все, что было, а было немало, полетел к соседнему лагерю и там низко над крышами… Давай, в общем, палить по гражданам да динамиты бросать. После опустился, с тремя автоматами пошел по кварталам, стреляя. Потом мирской патруль появился, обезоружили его, вернее, он сам бросил оружие. Японов к тому времени не осталось совсем. И тут выясняется – не те это японы! Понимаешь, Тима? Те, что семью Надировых зарезали, из другого места пришли, и их уже взяли всех. Акмаль, узнав это, вырвался, патрульных расшвырял и убежал. Его полгода найти не могли, в полях затопленных прятался, в горах, сырой хлопок ел… Когда нашли – ровно зверь был, рычал и говорить не мог. После впал в кому на месяц. Как очнулся, его отец Карен в САВКС забрал. Так вот, Тимочка. Про Серегу не знаю я, хотя ты ж в курсе: шебутной он парень, несдержанный, как Настька, мельтешит… наверняка тоже коллизии какие-то случались в жизни. Ну и мы с тобой…

– А что мы? – спросил Тимур, слегка придавленный услышанным. – У меня ничего такого не было.

– Точно не было?

– Ну… точно. А ты что?

– Я… знаешь ведь мои устремления: вверх вскарабкаться, ввысь, ближе к Божьему сиянию. А ты, Тимон, эмпатичный очень.

– Чего? Какой это?

Роман покосился на него и на вопрос отвечать не стал, сказал лишь:

– В общем, такие вот дела. В дружину нашу обычных отроков не набирали, нет. У всех какие-то душевные треволнения были. А почему так? Не знаю пока.

Положив остатки шоколада на тумбочку, Тимур сел. Рома сунулся было поддержать под локоть, однако Тим покачал головой и вежливо, но твердо товарища отодвинул, потому что хотел самостоятельно подняться, – спустил к полу похудевшие ноги, сунул в жесткие больничные тапочки ступни, кое-как выпрямился и, чуть покачиваясь, к окну пошел. Обстановка в палате была спартанская: узкая койка, тумбочка да шкаф в углу. Хорошо хоть отдельную палату выделили, не в общей положили. В груди, на которой жутковатый шрам остался, бледно-розовый и бугристый, закололо – но несильно совсем. Паплюх провожал взглядом, готовый в случае чего прийти на помощь, но Тим вполне бодро сам до окна доковылял, отодвинув занавеску, выглянул. Взору открылся внутренний дворик больничного стационара, скамеечки, кусты вдоль стен… Построек САВКСа отсюда не видно, они далеко в стороне, за бетонными полями плацев. Вот не думал, что попадет когда-то в это здание, оштукатуренный светло-серый куб, который часто наблюдал со стороны, маршируя в строю или направляясь к ангарам с челнами.

– К тебе Карен не приходил пока? – спросил Роман.

Тим повернулся к нему, присел на подоконник – ноги еще быстро уставали – и покачал головой.

– Нет, а что?

Рома помолчал, неподвижно глядя перед собой, потом встрепенулся.

– А то, что операцию мы провалили, в общем. Неумело действовали. Медаль «За взятие Голливуда» не получим, нет. Хотя для первого раза… Да что там говорить – и для первого плохо. Боевая подготовка у нас не особо, Тимон. И чем все это время в Академии занимались? Высокорус учили и богословие? Надо было больше… – он заметил, как смотрит на него Тимур, и поспешно добавил: – В общем, я думал: Карен свирепствовать станет, отругает, епитимью наложит… А он молчит, понимаешь? Будто так и надо, будто мы все хорошо сделали. И патриарх – ни слова, даже не вызывал нас к себе. Что-то непонятное, Тимка, дружину будто… будто проверяли, и проверкой этой остались довольны.

– А разве нас не проверяли? – удивился Тимур. – В первом боевом вылете? Почему – «будто»?

– Потому что я про другое толкую. Словно на нас… ну, с другой точки зрения глядели, и с этой точки все нормально прошло. Не понимаешь? Эх ты, простая душа…

Тимур уже не слушал, его вновь стали мысли одолевать, от которых он не мог избавиться все время, пока лежал здесь.

– А вот про епитимью, Рома… Я себя оскверненным чувствую. После лагеря этого, развалин, крыс. Будто грязью какой-то облеплен. Только изнутри.

Паплюх кивнул.

– Точно. Настька сказала, их настоятельница говорит: после посещения Гуманитарных лагерей у многих такое. Поэтому очищение надо пройти, храм посетить. Нас в отпуск всех назавтра отправляют, Тимчик. А тебя, наверное, попозже, через пару дней. Вот и очистимся, будет время.

Тиму неудобно стало: соврал он Паплюху. Была, была и у него коллизия – когда пришла весть, что отец погиб. Тим ведь очень на него похожим хотел быть, и будто с ума тогда сошел. Ему десять лет как раз недавно исполнилось. Сам он почти совсем не помнил, как в бреду, тот день, а мать никогда не рассказывала, но Катька как-то проболталась, что ей говорила мама: он побил зеркала и стекла в квартире, изрезался весь, а после залез в шкаф и там лежал в ворохе старых вещей, истекая кровью, пока мать, ходившая за Катькой в садик, его не нашла.

На следующий день явился отец Карен, и Тимур пристал к нему с теми же вопросами. Когда Шахтар вошел, двигаясь, как всегда, решительно и резко, сразу распространив по небольшой палате особую атмосферу суровой целеустремленности, Тим попытался встать, но гость сказал:

– Отставить, Жилин. Отдыхай.

Тимур спросил про Джейн Ичеварию и услышал в ответ:

– В Божий град отправлена.

– Она говорила, что не отсюда, а будто с Марса прилетела, – вспомнил Тим, хотя события последних минут перед взлетом «Рапида» запечатлелись в памяти совсем слабо, все будто в тумане… вернее, в слепящем белом паре, что из-под челна извергался.

– Может, и так, – согласился Карен. Он сидел на стуле, где позавчера устроился Костя, сдвинув колени и возложив на них широкие сильные ладони. Поначалу Тимур никак не мог сообразить, что ж такого непривычного в фигуре отца-командира видится, а потом вдруг понял: без посоха тот! Вот же! Тим, кажется, ни разу раньше их по отдельности не наблюдал, даже во время лекций офицер всегда ставил посох рядом с кафедрой и далеко от него не отходил.

Должно быть, взгляд больного изменился, лицо удивленным сделалось, потому что Карен назад глянул, под ноги себе посмотрел и, едва заметно улыбнувшись, молвил:

– В ординаторской пришлось оставить, доктора вносить запретили. Хотел пройти, да они ни в какую: электромагнитные помехи от него, на медицинское оборудование плохо влияет. Так о чем спрашивал, Жилин… Джейн Ичевария, да. Мы ее не допрашивали даже, сразу из Божьего града депеша пришла, как только туда доклад отправили: немедленно доставить, живой и невредимой. Вот и отвезли.

– И больше ничего про нее не известно?

– Больше ничего. Хотя, полагаю, перепрограммируют ее непременно, но сначала выведают, конечно, все, что знала. Может, и вправду с Марса. «Ичевария» – известная фамилия. А вернее, имя. Но это тебе знать ни к чему.

– А челн, «Рапид»? Много на нем гражданских улетело? Его перехватили на орбите или…

– Это секретная информация, Жилин, – сказал офицер.

Они помолчали. Наконец Тимур произнес неуверенно:

– Она… она понравилась мне, отче. Ведь – дикарка, неверная, Господа отринувшая, а вот… Что-то было в ней такое. Душа была.

Офицер молчал, и Тим, совсем смутившись, заключил:

– Жизнь мне спасла.

– Так, – согласился Карен, потом остро на больного глянул и добавил: – Полагаешь, из сострадания?

– Да. А зачем еще?

– Не для того ли, чтобы заложника иметь?

Тимур растерялся: а может, и так? Но все равно благодарность к американке не прошла. Если б не она, не разговаривали бы они сейчас с отцом-командиром…

Карен между тем продолжал:

– Я с врачами беседу имел, через три дня тебя выпишут. Поедешь домой на две недели, а то и на три, сегодня вечером с патриархом решим. Чем думаешь заняться?

И вот тогда-то Тимур сказал:

– Оскверненным себя чувствую. Лагерем, землями этими дикими. И еще – смятение какое-то в душе. Ведь спасла она меня! Значит, своей жизнью безбожнице обязан, так, выходит? Но как же Всевечный это допустил!

– Всевечный многое допускает, чтобы испытать нас, крепость нашего духа, смирение разума. Неисповедимы пути Его, не всякий промысел Его для нас постижим.

– Это я понимаю, но… Муторно мне. Хочу в паломничество отправиться. Дайте соизволение, отче.

Карен встал, поглядел на Тимура – и лицо у офицера было такое, словно ждал именно этого, ждал, чтобы Тим сам сказал.

– Ты правильно решил, – произнес отец-командир. – Потому я тебя, конечно, благословляю. Договорюсь, чтобы разрешили путешествие к Отринутому Изножию. Сейчас в Божий град поезжай, но там долго не задерживайся, пообщайся с близкими, в храм сходи, а после бери билет на монорельс дальнего следования и отправляйся. Путь неблизкий, тебе два моря и пустыню пересечь надо будет, потому не тяни. В дороге никто препятствий чинить не станет, милицейские и губернские пограничники не задержат: дадим везде сообщение, чтоб иеросолдату Тимуру Жилину помогали на пути к Изножию. По дороге пост соблюдай. Очистись. И возвращайся. Многое грядет, Жилин. Важное дело вскоре начнется, очень важное. Ты должен быть готов, и потому вот что сказать хочу: из всей вашей дружины ты душою самый чистый, незапятнанный. И самый чувствительный. Умение сочувствовать, сопереживать ближнему своему, тонко ощущать оттенки всяких жизненных обстоятельств – похвально и Всевечному угодно. Не теряй его, береги. Но в то же время воин Уклада не должен сомнения испытывать. В ответственный момент рука из-за этого дрогнуть может, разумеешь? Значит – не призываю тебя зачерстветь, не призываю намеренно способствовать тому, чтоб душа твоя покрылась коростой, нет; однако же говорю: укрепи сердце свое. Выстрой в себе твердый баланс кротости и решительности.

И вышел, оставив Тимура одновременно в недоумении – и в настроении приподнятом, радостном. Умел отец Карен, невзирая на суровый нрав и неласковость, умел зажечь лучину надежды на что-то лучшее в душе, и даже не лучину, но яркую лампаду.

Наверное, это и помогло организму воспрянуть – уже назавтра Тимур чуть не бегал по больничным коридорам, медсестры удивлялись, а доктора головами качали. Вскоре его выписали. С ребятами после этого повидаться не удалось: все разъехались, прощальная церемония и торжественная литургия по случаю окончания САВКСа давно прошли. Зато в келье на койке Тимура ждала аккуратно сложенная новехонькая форма, а после отец комендант выдал ему диплом и вырезанную из березы коробочку, в которой лежал значок – остроносая воздушная лодка со святой крездой на борту. Тимур форму надел, значок пришпилил, вышел в коридор, где зеркало, стал перед ним… хорош! И на отца похож, как тот на фотографии изображен, что в материной комнате висит.

Непривычно тихо было в здании; залы и просторные коридоры, озаренные льющимся сквозь окна лучистым теплым светом, пусты. Но он недолго в одиночку бродил, потому что вместе со значком выдал комендант билет на пассажирский челн до границы Смоленско-Брянского района, где Тимуру следовало пересесть на скоростную монорельсовую линию. Его ждала Москва.

IV

От вокзала домой пешком около часа, если не спеша. Тим пошел быстро, по дороге вертел головой, оглядывался. Вроде столько раз представлял, как возвратится в Москву, столько раз в мыслях уже шагал по этим улицам… и вот оно – наяву. Все будто прежнее, как в детстве. Кажется, ничего не изменилось: дома мирного серого цвета, асфальт в темных заплатках… те же знакомые места. Те, да не те! И дело, конечно, не в городе – это сам Тимур изменился.

Разве прежде глядел бы он на московские улицы с такой радостью? Нет же, это только теперь, повидав чужие края, Париж да Голливуд, только теперь понял, как спокойно здесь. Ни яркого пятна, ни резкого звука – все исполнено равновесия, все настраивает на мирное раздумье.

Сперва улицы были пустынны, разве что милицейский у перекрестка мнется или мальчишки иногда пробегут. Потом потянулся народ. Окончился рабочий день, тротуары заполнились прохожими. Спешат, торопятся, как и Тимур. Лица у всех спокойные, по-доброму сосредоточенные, без легкомысленных гримас. Родные, в общем, лица.

Вот загрохотал первый монорельс – запустили, значит, к концу рабочего дня, чтобы по домам людей развезти. Кто свернул к посадочным, а кому недалеко – пешком. Тимур тоже мог бы монорельсом подъехать, ему как лицу воинской службы позволено. Но подумал: зачем? Пусть лучше место в вагоне какому-нибудь трудящемуся останется, а универ-солдат Жилин и так дойдет.

Когда свернул с проспекта, сердце забилось чаще. Захотелось скорей, скорей шагать. Едва не вбежал в подъезд, взлетел на третий этаж и замер перед дверью, до последней царапинки знакомой. Поднял руку… опустил. Надо же, как сердце заколотилось! Тихо постучал, вместо того чтобы на кнопку звонка нажать, и прислушался: в квартире прошлепали неспешно. Щелкнул замок, дверь скрипнула…

– Тимоша!

Мать торопливо загремела цепочкой, бормоча: «Вернулся… Тима! Что ж ты не предупредил, мы же не знали, мы же…» Наконец дверь распахнулась, и универ-солдат Жилин шагнул в темный коридор, в знакомые запахи да в мамины объятия. Выждал немного, отстранил ее и, отыскав в углу помигивающий красный огонек диодной лампадки, поклонился. Уже после заметил, что огонька два – рядом с образом Всевечного иконка святой Екатерины. Катька, значит, повесила.

Мать всхлипнула.

– Мам, ты чего? Все же хорошо.

– Хорошо, Тимочка, хорошо. Это я так… отца вспомнила. Он вот тоже – первым делом красному уголку поклон, а уж после… Ну, идем в комнату, я хоть погляжу на тебя.

Тимуру стало даже немного не по себе. Он представлял себе сцену встречи так и этак, но не ждал, что мама вдруг расплачется – женщиной она была не то чтобы суровой, но строгой, без слезливости. Постарела, что ли?

Ухватив сына за рукав, мать потянула его по коридору, к светлому дверному проему.

– Да погоди, дай ботинки снять! – спохватился Тим. Быстро скинул обувь, бросил на пол рюкзак. – Дед-то как?

– Да как… хорошо дед. – Мать шмыгнула носом. – Он-то тебя вчера вспоминал, говорил, ночью рука чесалась – к встрече. Чует, старый.

– А Катька вспоминала?

– А у Катьки ветер в голове, где ей вспоминать.

– Икону она повесила?

– Так ведь ее святая. Помогает, суженого в дом направляет…

Вошли в комнату. Мать снова взяла Тима за плечи, повернула лицом к окну, а сама отстранилась и с полминуты глядела молча. Потом уверенно объявила:

– Вылитый Иван!

Тим смолчал, только улыбнулся. Очень хотелось в самом деле походить на отца… Тут на шум голосов из своей каморки выбрался дед. Он еще больше высох и ссутулился. Морщины глубже въелись в небритые щеки, только костлявый нос торчит – а так в лице старика все втянутое, сморщенное, ужатое. Поглядел мутными глазами, стащил очки, подышал и вернул на место. Стало малость страшновато: признает ли?

– А, приехал! Тимур! – каркнул дед, и Тиму стало спокойней: узнал старик. – Ты прививку сделал?

– Да я же…

– Ну, что пристали к внуку, папа? – вступилась мать. – С дороги он, а вы со своей прививкой опять! Не успел войти!

Дед сморгнул, потупился… Потом развернулся, тяжело опираясь на палку, бочком протиснулся обратно. И, затворяя дверь, пробурчал: «Прививку надо сделать обязательно…»

Тимур смущенно покосился на мать. Не знал, сказать ли, что дедушка еще хуже стал, или не нужно. И так же видно – сдает старик, заговаривается. Мама вздохнула, развела руками. Тут паузу прервал стук двери, а следом – дробный топот каблуков и Катькина бодрая скороговорка:

– Ну что за люди! Что за люди! Слышь, мам?! Тащу я эти бидоны! Сажусь в монорельс!

Катька со стуком опустила упомянутые бидоны. Хлопнули об пол туфли, Тимур волей-неволей улыбнулся – ну хоть что-то неизменным осталось. Сестра ничего не могла сделать без шума и криков.

– Ты слышишь, мам! В монорельс не пускают с ними! – Катька заерзала по полу подошвами, натягивая тапки. – Слышь, нет?

– Катя, у нас… – начала было мать.

Из коридора донесся новый грохот: Катерина споткнулась о вещмешок Тима и влетела в комнату, едва не свалившись на пороге. Вцепилась в дверной косяк. На шум выглянул из каморки дед.

– Тимоша приехал вот… – закончила мать.

– Вижу, – отрезала сестра. – Барахло свое по всему коридору раскидал.

Потом она широко улыбнулась и бросилась обниматься:

– Ура-а-а! Приеха-а-ал!

Хотела обхватить за шею, как в детстве, волосы взъерошить – да где там. И затылок острижен коротко, да и ростом Тим теперь куда выше, трудновато дотянуться. Тут только понятно стало, как давно не виделись: вырос брат, да и она тоже изменилась. В семье говорили, что Тим на отца больше похож фигурой, а Катя лицом, такая же смугловатая и глаза черные. Теперь сходство меньше заметно, потому что сестра округлилась, черты мягче стали, а глазищи, кажется, в пол-лица. Глаза она накрасила так, что глядеть страшно, черные густые волосы хитро причесаны, кольцами уложены. И щеки напудрила. Если бы не мирские эти прикрасы – так вылитая святая Екатерина с иконы, помилуй Всевечный.

После этого, как и прежде с появлением сестры, все разом завертелось. Тимур и оглянуться не успел, как уже тащил на кухню принесенные Катькой бидоны (оказавшиеся, кстати, контейнерами для забора гидропроб – и откуда только взяла?), потом под окрики сестры переставлял стулья, резал, что было велено, перемешивал салаты… Мать, пошептав что-то над печью, деловито щелкала тумблерами. Задала программу и обратилась к святому Исидору, чтобы печка не подвела, а заодно – к святой Елизавете, чтобы не обжечься. Тима отправили за праздничными тарелками, когда он вернулся, мать поминала святого Николая, открывая холодильник… Он хотел отнести соль, она не позволила, отобрала: «Не приведи Всевечный, рассыплешь, а это к беде!»

В конце концов Тим обнаружил себя за столом лицом к телевиду, рядом с которым на столике лежала электронная книга – в мирском, понятно, варианте, то есть такая, которую и читать можно, и внимать ей. Читать-то люди по большей части не очень привычные, а вот послушать, как тебе диктор или дикторша хорошо поставленными голосами декламируют что-то интересное, – так это почему бы и нет? Тиму любопытно стало, он поднялся из-за стола, взял книгу и включил. Экран размером с ладонь разгорелся, высветились изображения книжных полок, под каждой надпись крошечными буквами: приключения, детективы, фантастика, любовные романы, историческая литература, жития святых. Он удивился. Это что же, Катька такое читает… то есть слушает? Ладно бы еще любовные романы, но про историю с житием святых? Открыл «полку» с фантастикой, поглядел названия файлов: «Хроники Диких Земель», «Звездная сеча», «Дадалова тьма», «Воин межсфирии»… Заинтересовавшись, раскрыл последний файл, но не в аудиорежиме, а в текстовом. На сером экране возникла аннотация. «Послушник и герой – понятия не совместимые? Как бы не так! Не знал Сфирослав Стигмат, что судьбой уготовано ему стать звездным воином и сразиться с ордой кочевников, пришедших из темных глубин межсфирии. Чтобы одолеть вражье воинство, надобно собрать Сфирославу великий Посох Метатрола. В незапамятные времена Посох был разобран на части, а те спрятаны на семи сфирах…» Это что, космофэнтези какое-то? Тимур открыл следующую страницу, хмурясь, стал читать начало романа:

«– Почему ты волнуешься? – резко обернулся отрок.

Врасплох он ее не застал.

– Я? – Монахиня удивленно изогнула тонкую черную бровь.

Отрок смутился.

– Я чувствую. Ты же знаешь, я отчетливо чувствую ауру.

Монахиня едва заметно улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголками губ, буквально заставив его искать улыбку на своем красивом, тонком лице.

– В тебе заложена огромная сила, Сфирослав…»

Господи всемогущий, что это такое? Тонкая бровь на тонком лице, где буквально приходится искать улыбку… Тим, прикусив губу, чтобы не рассмеяться, поспешно закрыл файл. А ведь грешен – до поступления в САВКС и сам подобное, бывало, читал, то есть больше слушал. Вот оно как: когда высоким языком овладеешь, когда постигнешь, пусть даже в небольшой мере, дивность словесных хитросплетений, кою дарует истинный литературный язык, тогда уже несусветные тексты книжек, писанных пошлым широкорусом, в голову ну никак не лезут, только слух насилуют и гнетут мозг.

Он повернулся – мама с Катькой уже расставляли посуду. Дед выбрался из каморки, скрипнул стулом, придвигаясь к столу. Повел носом и полез в карман за платочком – очки тереть.

– Что это у тебя? – спросил, подслеповато щурясь.

– Электронная бука. Катя, это твоя?

Тим показал устройство, Катька глянула и мотнула головой.

– Не, я не люблю, мне телевид интереснее.

– Это наше с дедушкой, Тима, – пояснила мама. – Купили вот недавно. Я жития святых читаю и приключения иногда, а он – историческое с детективами.

– А фантастика с любовными романами? – усмехнулся Тимур. Открыл другую «полку» и стал читать названия файлов: «Грезы святой любви», «Послушница из Святогорска», «Томление», «Цветок и пламя», «Неизбывная страсть».

Мать улыбнулась, поставила салатницу.

– А это я Катерину пыталась к чтению приохотить, к слушанию то есть. Не хочет она…

– А где ж файлы берете? Книжки то есть?

– Так из этой… – мама ушла на кухню, голос донесся оттуда. – Из Книгии, значит. Это в… – она замолчала.

– В сфиронете они книги свои покупают, – вставила Катька, раскладывая ножи с вилками. – А мне налог плати… Деда, объясни ты лучше.

Дед степенно надел очки на нос.

– В сфиронете, Тимур Иванович, имеются всякие сообщества по интересам, и среди них одно, называемое Книгией. Появилось, как раз когда ты в Академию поступал. Мы с мамой твоей культурный налог с позапрошлого месяца платить стали, и теперь имеем право оттуда файлы брать. Там всякие произведения размещаются в базе, первые десять страниц выставляется на личинах Книгии. Граждане читают их… Понравилось, хочешь дальше – берешь себе произведение. За месяц можешь набрать столько, сколько платишь налога. А из него часть достатка идет Книгии, часть Укладу, а часть переводится на карточки авторов. Чьих текстов больше набрали – тому больше и идет.

– По первым десяти страницам не всегда и определишь, – неуверенно возразил Тимур, но вспомнил «Воина межсфирии» и подумал: нет, в большинстве книг не то что по первым страницам – по первым строчкам ясно становится, следует дальше читать или нет.

– Определишь, еще как определишь, – возразил дед. – И потом, там «клубы по интересам» с читательской, понимаешь, экспертизой. Вступил в клуб, ну и смотришь на чужие отзывы, это тоже помогает.

– А почему сразу писателю на карточку достаток не переводить? – спросил Тим.

– Ну, брат… а издатели чем заниматься будут? Они ж тогда из схемы выпадают, зачем они нужны? А так они подсуетились, закон протолкнули про культурный налог. Да и потом, надо ведь чтоб централизованно, чтобы за порядком кто-то следил.

– Хорошая система, – одобрил Тимур. – Хотя вот… А если кто захочет книгу, которую скачал, в сфиронет выложить? Ну, так, чтобы его потом все бесплатно могли на свою буку залить?

– Во! – дед со значением поднял указательный палец. – Спрашиваешь: что мешает пользователю выложить оплаченное произведение в открытый доступ? Отвечаю: жадность, эгоизм, в конце концов – воспитание. Любая технология может быть вредна, пока общество не освоит ее, разумеешь, Тимур Иванович? Историю учил? Вон книгопечатание – уж на что, казалось бы, мирное дело, но когда появилось оно, следствием стала Реформация и миллионы смертей. Так о чем я? Да! Музыкальная, книжная и прочие культурно-коммерческие сети давно освоены, то есть люди психологически приняли эту технологию. Это что значит? Значит – ну кому взбредет в голову забесплатно раздать текст, за который уплачено кровным достатком? Для большинства это психологически немыслимо, ну как голому на улицу выйти…

– Ну, садитесь уже, – перебила мама, входя в комнату с большим блюдом в руках. – Положи буку, Тимоша, давай за стол.

Тимура во главе стола определили, мать уселась рядом, а Катерина медленно, с должным почтением, включила первый канал и тоже подсела к столу. В телевиде звенел колокол Храма Мира, камера объезжала его снизу по кругу, и благой звон лился с экрана. Они притихли, и слышно стало, как у соседей за стенкой тоже звенят, переливаются колокола первого канала… Все верославные, весь Уклад нынче первый канал ловит. Он – бесплатный, чтоб каждому досталась толика колокольного звона Храма. Это как блинная – где б ты ни был, везде отыщешь привычное, доброе. Везде ты дома. Уклад – наш общий дом.

«Всевечный, един и неделим, не родил и не был рожден, и не был равен Ему ни один, нет вечного, кроме Всевечного, а Старец Кадмон – Посланник Его…» – прозвучал, вплетаясь в стройный звон, сочный гулкий голос. Тим развернулся к образам в углу, глядя на мерно пульсирующий огонек диода, зашептал вслед за диктором молитву. Почувствовал: затеплилось в груди, будто лампадка зажглась там. Его бесхитростное слово, соединясь с тысячами голосов прочих верующих, окрепло и полетело к Изножию, вознеслось над сфирой, устремившись к Каабе Небесной, мимо ветвей Сидры… И стало радостно да спокойно.

Стих голос в телевиде, колокола перестали звонить, но тихий отзвук еще висел над миром. Тимур очень любил эти секунды, когда молитва сказана, и дух летит над сфирой, и догорает, дотаивает перезвон уже замерших колоколов… Это и есть прекрасное! А Катька, суетная, простая душа, не дала дозвучать колокольному эху – затараторила, загремела посудой, стала раскладывать снедь по тарелкам. И мать тоже: «Ты ешь, ешь, этого в училище, небось, не давали». Тим поглядел в тарелку: да, такого и впрямь не было. Телесная пища положена послушнику простая, здоровая и калорийная, но и духовного питания – в избытке. Разве мыслимо выпускнику САВКСа не дослушать, как колокольный звон в душе переливается? Но Катька – мирская, и всегда мирской была. И мать такая же, какой с них спрос. Да и дед вон уже себе накладывает. Мать тем временем с гордостью объясняла, что в тарелках лежит, да как яства на «блошке» достаются. Мирская гордость, но добрая, а значит, допустимая. Блаженны нищие духом, ибо их есть царство Всевечного. Тим ненадолго зажмурился, чтоб ушли все эти мысли, мешающие общаться с семьей, раскрыл глаза и стал слушать, о чем говорят за столом.

– Хорошая работа у Катеньки, хорошая, – тараторила мать. – В ранжире!

– В ранжире? – переспросил Тимур. – Как это?

– Не в ранжире, а в о-ран-же-рее, – по складам выговорила сестра. – Называется так: «общинно-укладная оранжерея». Это значит, что всему хозяин – Уклад, а мы только трудимся работной общиной. По договору. Поэтому третья доля Укладу идет, третья – нам, работникам, а еще третья – на обеспечение оранжереи нашей и развитие ее, а десятая часть… ну, это «давать очищение» у нас называется, или еще почему-то закат… это церкви района, где оранжерея стоит. И еще нам позволено свою треть грибцами получать. Грибцы мы выращиваем. Я вон домой приношу, а мама на «блошке» меняет. А то откуда бы у нас это все? Видишь, даже сыр настоящий, молочный.

– Угу, – подтвердил дед с набитым ртом.

«Пусть все ярче сияет над миром свет Всевечного! Неуклонно растут достижения промышленности Уклада, – вещал телевид. – Новый, усовершенствованный вагон монорельса разработан в Центральных мастерских Московского района. Подряд на изготовление пробного вагона с благословения Владыки будет передан в мастерские Болгарского, Германского и Французского краев. С большим душевным подъемом встретили верославные трудящиеся…»

– Катюха хозяйственная, – подтвердила мама. – Старается, норму перевыполняет. Катюш, я на «блошке» блузку тебе присмотрела. Сговорилась, чтоб не продавали, после сходим вместе. Примеришь…

Дед жевал, мелко двигая губами, а взгляд уткнул в экран. Там диктор перешел к заукладным новостям.

«Святые Апостолы полагают, что беспорядки в Гуманитарном лагере Северо-Американского края начались по наущению Луны. Апостолы расценивают эти действия как враждебные по отношению к Укладу…»

– Мам, давай, я переключу на третий канал? – заныла вдруг Катька. – Там сейчас сорок восьмая часть «К сфирам иным»…

– Погоди, – пробурчал дед, торопливо глотая прожеванный кусок. – Сейчас самое главное скажут, про Америку.

«…выразил протест, но внешние поселенцы…»

– Да ну, чего там интересного? – не сдавалась Катерина. – «Выразил протест…» Непонятно даже, что это такое! А в «Сфирах иных» наши уже на неизвестную сфиру высаживаются, и капитан собирается Анастасии в любви признаться! Мам, дай карту, я в телик вставлю.

Тим с трудом припомнил, о чем говорит сестра. Это карточка такая с чипом и кодом, на ней достаток гражданина Уклада копится. По-старому это называлось «деньги», так дед рассказывал, когда еще в памяти был. Глупое слово, шершавое – деньги… Первый канал на весь Уклад свободно транслируется, для всех, а чтобы второй и третий включился – нужно карточку вставить в такую щель специальную сбоку в телевиде. Тогда с достатка будет стоимость вычитаться почасовая. Прежде они себе не позволяли достаток на суетные передачи тратить, а теперь, когда Катька в этой оранжерее стала трудиться, видно, достаток на карточке копится. Можно и мирское глядеть… и правильно, что мать Катькину карточку отобрала. У сестры ветер в голове, она мигом весь достаток попусту растеряет…

– Ну, мам, дай карту!

– Катенька, не надо, а? – мать спокойная, уверенная. – Нынче Тима приехал, давай лучше звук уберем да так посидим, побеседуем.

– Погодите, дайте послушать, что там еще про оккупантов! – снова бурчит дед. – Тут на ваших глазах история вершится, а вы…

«…Не можем верить лживым заверениям оккупантов Луны, поскольку их воинственная агрессивная политика неизменно направлена на подрыв…»

– Ну вот, все пропустил!

– Капитан вчера сказал: «О, когда же я решусь…», – Катька сделала большие глаза и губы сложила бантиком.

– Завтра придет твой Михаил, вот и поглядите вместе свои сфиры…

– Ты просто хочешь, чтобы Мишенька со своей карты достаток снял за просмотр!

– Тима, не слушай ее, расскажи лучше, как ты?

Тимур начал рассказывать, чему учили в САВКСе, Катька вскоре перебила, они принялись бестолково спорить… В конце концов он сказал:

– Просто ты не понимаешь этого, Катя. А мне говорили, что у меня пытливый ум.

– Как это «пытливый»? – удивилась Катерина. – Он что, пытать любит?

– Нет, в смысле, он старается… ну, пытается все время что-то новое узнать.

Сестра возмутилась:

– Ты так говоришь, будто твой ум живой, ну как человек или собачка какая-то! Как это он «пытается»?

– Да нет, это… ну, сравнение, когда что-то неживое уподобляется чему-то живому…

– Чего? – опять перебила она. – Что такое «уподобляется»? Как – живое неживому? Тима, ты что это говоришь странное? Ты кушай, кушай лучше…

От суеты и гомона у Тимура даже голова немного закружилась. Отвык, чтобы так много пустых разговоров, бестолковых… И каждый о своем твердит.

– Ну вот, приехал, – сказал он, когда дед обратился к нему с вопросом. – За участие в операции поощрен поездкой на место прежнего жительства, к вам то есть, сюда…

– Какой еще операции? – опять встряла Катька. – Ты разве доктором там?

Тим растерялся.

– Почему доктором? – Наконец он понял и пожал плечами. – А, да нет, это другое означает. Не врачебная операция, а… Ну, неважно.

– И надолго? – Мама всегда такая, не даст двух слов сказать самому, всегда разговор повернет по-своему.

– Вообще-то мне в паломничество надо. Изножию Каабы поклониться, от скверны очиститься.

– Отец Всевечный! Да от какой скверны-то, Тимоша?

– Я в Америке побывал, – произнес Тим. И потом только сообразил, что это уже – сведения секретные, разглашению не подлежащие. Но поздно: глаза домочадцев, даже тусклые очи деда, уставились на него.

– Что, правда, что ли? – удивилась Катька. – Ох ты ж! В «Сфирах» тоже американы есть, они на капитана там наседают… А расскажи, расскажи, какие они? На самом деле?

Мать с дедом выжидающе на него глядели, и Тимур, крайне смущенный, развел руками.

– Не могу.

– Почему же? – спросил дед.

– Вы только не обижайтесь, но это… ну, конфиденциальная информация. Разглашение запрещено…

– Что ты опять такое сказал? – удивилась Катька. – Какая такая кофидальная инфация?

Тим про себя вздохнул. Отвык он все же от этого, отвык. В училище на мирском языке и разговаривать-то запрещали, после того как они высокорус более-менее освоили. Человек, который на мирском говорит, не сможет в сложных механизмах разбираться, потому что в этом языке даже и определений таких нет, – а как понять что-то, если ты его назвать не способен? Тимур уже открыл было рот, чтобы перевести сказанное на мирской, но тут дед, солидно кивнув, прояснил ситуацию:

– Значит – секретные сведения. Тайные. А Тимур присягу давал и потому разглашать, – дед покосился на внучку, – то бишь рассказывать, права не имеет.

– Что, даже нам? – обиделась Катька.

– Неважно кому. Только военным, высшим по чину. И это правильно, а ты не топорщи губы. Так что, Тимур, ехать тебе надо?

– Ага. Послезавтра, наверное, и поеду. Или, может, позже немного. Но пока что…

Обсуждать грехи да очищение с родными не хотелось вовсе, далеки они от этого, в мир слишком погружены, не поймут. Поэтому Тимур сменил тему, вспомнив имя, которое мать назвала:

– А Михаил – это кто?

– Это жених Катенькин, – тут же завела она, – очень хороший человек, бригадир в ранжире ихней. Зарабатывает неплохо и вообще…

«…Исходя из миролюбивого, угодного Всевечному терпимого отношения к незаконным оккупантам Луны, мы, тем не менее…»

– Ну уж и жених, – тут же заспорила сестра. – Вот завтра придет, так если благословения попросит да если ты ему согласие дашь, тогда и жених.

– А чего ж не дать, дам, конечно.

– Прививку пусть сделает, – встрял дед.

– А Михаил – он на ПОД уже тесты сдал! – похвасталась сестра.

Тимур кивнул: молодец, конечно. ПОДом называли Порог Общественной Дееспособности, не переступив которого, человек не мог занимать посты, связанные с управлением. Чтобы одолеть ПОД, надо сдать тесты, ответить на сотню вопросов. Тогда обыватель мог делать карьеру, стать военным или чиновником, ученым или еще кем-то важным, если же нет… Дед общественно дееспособен, как и Тимур (он сдал тесты перед поступлением в училище, хотя и с трудом), а Катька с матерью – нет. Не потому, что мешал кто-то, препятствовал, а просто… Ну, мать когда-то пыталась пройти, отец настоял, – но не вышло, чуток совсем недотянула. А Катька и не пробовала даже, неинтересно ей это. Хорошо, что у нее жених башковитый, решил Тимур.

«…и если нужно, мы готовы дать отпор незаконным оккупантам Луны!» – твердо заключил диктор первого канала. Шум голосов стоял в гостиной, Тим переводил взгляд с сестры на мать, с матери на деда и размышлял: как далеки от него эти люди, прежде казавшиеся самыми близкими и дорогими. Совсем другие интересы у них, другое понимание… к чему это мелкое, низкое? К чему суетное желание мирских благ? Теперь узнал бы Тимур родных, встреться они на улице? Отличил бы от других в сером хороводе задумчивых серьезных лиц?

V

Поутру можно было бы поспать подольше, но Тим собирался придерживаться устава. Наверное, желание возникло из-за того, что он понаблюдал за мирской жизнью семьи и удивительно остро ощутил свою отделенность. То есть мать с Катькой и дедом он любит по-прежнему, но мир их – чужой иеросолдату Жилину. Поэтому и пожелал встать рано, как в САВКСе, не разлеживаться, чтоб хоть в мелочах вне мирского быть.

Он быстро умылся, расстелил походный коврик и опустился на колени, обернувшись к подслеповатой лампадке. Сегодня хотелось совершить рассветное моление с особым тщанием. Катька, тоже вскочившая ни свет ни заря, носилась по комнате, разыскивала помаду, шпильки, брошку… Конечно, вчера бросила как попало. На ходу сестра бормотала молитву, но Тим вдруг очень ясно понял – это для него. Не будь здесь брата, выпускника Соборной Академии, Катерина попросту пренебрегла бы, не стала молиться. Такая вот она… Тим решил, что все сделает и за себя, и за Катьку. Да, именно так. Теперь он станет молельщиком-предстоятелем за всю семью, непременно будет за них с Всевечным говорить. Нет ли здесь гордыни? Нет, конечно же, нет! Он войсковую схиму принял – стало быть, его долг за мирян молиться. За ближнего своего – ну а кто ближе, чем родня? Катька умчалась, громко хлопнув дверью; проснулась мать, а Тим все стоял перед лампадой под мерно вспыхивающим диодом. Никак не получалось уловить порыв, отбросить суетное и сосредоточиться на молении. Значит, он будет взывать к Всевечному еще и еще, сегодня некуда спешить.

Сонная мать прошлепала мимо и включила телевид. Диктор хорошо поставленным голосом читал заутреню. Сперва он помешал, сбил с ритма, но потом Тим, выждав, приноровился и стал повторять. Почти сразу мир отступил… и получилось, пришла легкость. Мать несколько раз прошаркала позади, но Тимур не позволял себя отвлечь. Закончив, поклонился в последний раз и легко встал, сворачивая коврик. Мать на кухне гремела ведрами; скрипнула дверь, выбрался дед – новости глядеть. Сел на диван и заявил:

– Прививку надо сделать. Не забудь, Тимур.

Из кухни окликнула мама:

– Тима, иди поешь!

Надо же, а в детстве он не замечал, что мать по утрам не молится. Но, поправился Тим, в детстве-то и сам был хорош! Считал, что обращаться к Всевечному – что-то вроде повинности, нетрудной, но скучной. А это неправильно, конечно, и глупо.

Вскоре мать собралась на «блошку», Катькины грибцы менять. Сказала, что нынче пораньше постарается обернуться, и ушла. Тимур поел, прислушался – диктор монотонно бубнил вчерашние новости об успехах укладного хозяйства. Заглянул в комнату: дед уткнулся в экран телевида, должно быть, боялся пропустить обзор конфликта с лунными. Старик вчера расстроился, что не дослушал рассказ про агрессивные намерения. Тим тихонько проскользнул в коридор и принялся натягивать ботинки. В дверях обернулся – поклониться напоследок красному уголку. Тут-то настиг его окрик деда:

– Тимур, ты в поликлинику не забудь зайти.

Ох, дед… совсем плох стал. Тимур решил не отвечать, притвориться, что не расслышал – невелик грешок. Торопливо поклонился красному углу, поймал взглядом, как в ответ мигнул диод, и выскочил из прихожей, громко хлопнув напоследок дверью – чтоб дед слышал, что он ушел. Сбежал по лестнице. Постоял, оглядываясь, вдыхая запах сырой штукатурки, исходящий от стены в темных потеках. Здесь всегда тень, солнце редко заглядывает. Прошел мимо песочницы и детского грибка, миновал подворотню, не спеша зашагал по улице. Вдалеке, за два квартала, прозвенели вагоны монорельса. Должно быть, последний уже. Развез трудящихся, и теперь только вечером его пустят.

* * *

Он шел по пустому проспекту и размышлял над тем, что встретил дома. Для чего они живут? О чем помышляют? Разве это правильно, разве угодно Всевечному? А что сказал бы отец Карен, задай ему Тимур подобные вопросы? Тим представил себе командира… Мысленный офицер Шахтар покачал головой и молвил: «Не тебе, иеросолдат Жилин, судить мирян. Не равняй их с собою, ты – послушник, у тебя другой путь, духовный, а у них – плотский. Твоя сестра грибцы выращивает, старается». «Так ведь для достатка старается, – робко возразил Тим, – для плоти». «Таков их путь, – повторил командир, опуская тяжелые веки, – так им указано Всевечным. Заботясь о плоти, они служат и духу. Екатерина вырастит больше грибцов в оранжерее, значит, больше манны страждущим достанется. Голодный насытится и с благодарностью Всевечного помянет. От молитвы дух к престолу Его вознесется, а старалась твоя сестра Екатерина». Тимур улыбнулся, образ отца Карена померк.

Спасибо, отче. И ведь как все просто. Миряне заботятся о мирском, духовные – о духовном. Верно Тимур придумал, теперь он станет и за себя, и за родных к Всевечному взывать. А Екатерина пусть трудится, не думает о пропущенной молитве… То есть пусть думает, конечно, но Тим за нее помолится.

Взгляд зацепился за стоящий на углу автомат для выдачи манны неимущим – массивный, серебристо-серый железный шкаф. Любой житель Уклада, не способный прокормиться, может здесь получить пакет бесплатной манны. Достаточно прижаться плечом, где пози-чип, к вон тому протертому до тусклого металла пятачку да вставить в щель приемника личную карточку, дабы автомат увидел, что достаток на нуле. Тогда страждущему будет выдан питательный концентрат. Манна – с самой Каабы Небесной доставлена. Соизволением Всевечного сей замечательный продукт в Горнем мире создают. Тоже чудо! Тим грибцы пробовал – ни вкуса, ни сыти, ровно трава. А манна – сытная, во рту тает. Чревоугодию не потворствует, но страждущего насытит.

Он огляделся: никто не спешит за бесплатной манной, в Москве народ хорошо живет. Работы много, всегда можно получить приличный достаток. А вот в азиатских округах дважды на день манну в автоматы загружать приходится. Ничего, с помощью Всевечного и там жизнь наладится. Эх, когда б не гадили постоянно лунные, давно бы Уклад о бедных краях позаботился.

Тим остановился у серого автомата и задумался. Направо по проспекту – это к Красной площади. Правда, Красной ее редко теперь называют, чаще «блошкой». Нет, ни к чему туда. Он повернул и зашагал налево. Дома здесь были новой постройки, послевоенные. Навстречу стали попадаться прохожие, больше пожилые женщины с сумками – на «блошку», вестимо. А Тимур решил навестить Триждыстроенный храм, к нему и пошел. По дороге размышлял о разном. Улица опустела, только трое работных в распахнутых оранжевых жилетах двигались неспешно вдоль колеи монорельса, изредка останавливаясь и простукивая опоры. Тим миновал их, перешел из тени на другую сторону. Позади заскрипело, раздались сердитые голоса. Оглянулся – неслышно подъехал электросиловский бус, обшарпанный, выкрашенный в темно-синее, с широкой оранжевой полосой на боку. Крылья над задними колесами в пятнах ржавчины, краска облупилась. Вот же гражданские, довели машину… Из кабины высунулся техник и принялся бранить путейских за какую-то неполадку, те хором огрызались, что, дескать, вина не их, что это как раз электросиловские должны были то-то и то-то сделать. Тимур не стал слушать, работные и бранились-то скорей со скуки, спор был ерундовый. И впрямь – электробус минутой позже обогнал его и скрылся за поворотом. Машина на электрическом ходу, катит тихо, слышно, как внутри дребезжат брошенные на полу инструменты.

Дома вокруг невысокие, ровные строгие линии, стены выкрашены в мягкие тона. Мирно, спокойно. Людей почти не видать, но это и к лучшему, отвык Тимур от мирских. Мало-помалу мысли пришли в порядок окончательно, и к тому времени, как дошагал до Храма, в душе установился должный благой настрой, какому и подобает быть в полуденной молитве. Вот и Триждыстроенный. Тимур пошел вдоль стены, разглядывая барельефы, что изображали историю здания.

Сперва, двести лет назад, построили храм в честь победы над францами, потом разрушили – осталась здоровенная яма. После вместо храма бассейн сделали… темное время было, странное – время поиска. Предки искали Всевечного, старые храмы то ломали, то вновь возводили. На лекциях в САВКСе послушникам объясняли: ничто не было ошибкой, к Богу разными путями идут. Значит, должны были на месте Первого храма оказаться яма и бассейн здоровенный. Всевечный – он и в пустоте, и в воде тоже! А вот еще барельефы: Второй храм возводят. После того как на американов и других еретиков Кара обрушилась, они войну начали, тогда Москву бомбили. В храм ни одной бомбы не угодило, ни одной ракеты, однако само собою здание рухнуло – соизволением Всевечного. К тому времени Поиск был окончен, понимание сложилось, стало быть, храм новый требовался. Поэтому старый и рухнул – чудо! Поставили Третий, да теперь уже не стали подражать прежним строителям, возвели наподобие Изножия Каабы. Этот вовеки простоит, если Всевечному угодно.

Зазвенели колокола, отбивая полдень. Тимур прибавил шаг, торопливо вступил под своды полутемного гулкого зала, в который раз оглядывая фрески: вот архангел Метатрол-Джаджил на скакуне поражает Дадала-змия Посохом Судьбы. А вот еще младой Кадмон до своего вознесения в Горний мир, не принявший пока нового имени, но зовущийся Михеем Столбником, выходит из пещеры в горе Каб. Там он скрывался от язычников трех авраамических культов, не желавших принять единую веру. Он выводит трех своих жен, Марию, Хадиджу и Сару, и у всех на руках младенцы, коим предстоит стать зачинателями трех великих народов, принявших верославие. А вот он уже стал Старцем Кадмоном и пребывает в палатах Горнего мира, облаченный в зеленый плащ, умащенный маслами. А вот и она – у Тима перехватило дыхание, ведь сколько уже не был здесь, как давно не видел картины этой, – Книга Врат Света, именуемая также Каабская Библа Сокровенная, Предвечная и Всеполная, коя хранится в Горнем мире, а записана Кадмоном Вознесенным под диктовку льющегося с небес гласа Всевечного. Знающие Библу наизусть зовутся хафитами памятливыми.

Библу в нематериальном виде отдал Всевечный десяти ангелам как перечень божественных знаний, что были сообщены им в аллегорической форме, – и кое-кто из церковников, сколько знал Тимур, до сих пор стремился извлечь зашифрованную мудрость из Святой Книги. В ней перечислены все имена Всевечного и названы имена всех Ангелов, но, конечно, не тварные их имена – Земля, Марс, Плутон и прочие, известные дольним жителям, – а надмирные, духовные. Знает их лишь Старец Вознесенный, Апостолы да Патриархи, благодаря знанию оных могут они говорить с Ангелами на их языке, слушать сердца планетосфир. Правила языка этого и хранятся в Каабе, в оригинале Библы.

Тонко, едва ощутимо пахнет ладаном. В Храме – человек шестьдесят, уже опускаются на колени для молебна, обернувшись к Каабе истинной. Тим пристроился с краю, склонил голову и замер. Звук колоколов здесь тише; едва заметный в красноватом свете лампадок ароматный туман медленно поднимается к тонущему в темноте своду. Вот отзвенел колокол, и только эхо, переливаясь, плывет над головой. Репродуктор начал читать молитву, вокруг нестройно подхватили коленопреклоненные люди, Тимур тоже: «…Не склоняет Его ни сон, ни дремота, землею и небом один Он владеет… Старец Вознесенный – уста Его и десница Его…» Тимур физически ощутил, как искренняя молитва его возносится с ладанным туманом под купол, сливается с эманацией веры, исходящей от соседей, поднимается выше и выше, минует плоский свод… «И им из мудрости Его назначено познать лишь то, что дозволит Он…» Молитва – все выше, пронзает небеса, летит к Каабе, к Старцу Вознесенному, который не только уста, но и слух Его… бесхитростная мольба Тимура Жилина, будто ручеек в реку, впадает в сонмы устремленных к Звезде Каабы молебствий, с мощным потоком духа поднимается к Горнему миру…

– …И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого! – лилось из-под темных сводов. – Убереги нас от пути разгневавших Тебя, тех, которые в неверии блуждают. Аминь.

– Аминь, – повторил Тимур.

На душе стало легко и по-особенному чисто. Сегодня молитва удалась – еще бы, ведь он в Триждыстроенном храме, подобии Каабы! А вскоре и к самому Отринутому Изножию отправится паломником ради полного очищения.

Молельщики поднимались с пола. Кто собрался зажечь свечу, кто уже идет к выходу – как и полагается, в благоговейном молчании. А Тимур все еще коленопреклонен, чтоб сберечь настрой, будто движение телесное могло поколебать, развеять обретенное равновесие духа. В голове Тима с детства существовал образ Всевечного – что-то огромное, сияющее, некое облако величественного доброго света; у него отсутствовало лицо, вообще какие-либо человеческие черты, и в то же время он был неизъяснимо человечен, милостив, всеблаг – хотя, конечно, мог обернуться темной тучей, грозной, грохочущей, направить молнии гнева на врагов веры, врагов добра, мог стать всесокрушающ… но в глубине этой величественной хмурой мощи всегда оставалась добрая всепрощающая сердцевина.

После Тимур выбрал окольную дорогу, чтобы побродить по пустынным улицам: домой по-прежнему не хотелось. Да и к чему? Там же один дед.

Из благочестивых размышлений вывел негромкий голос, его окликнули. Оглянулся – комендантский патруль, молодой протоиерей с повязкой на рукаве, двое иеросолдат и милицейский. Тим поклонился, вытянув руки по швам, и назвал себя.

– Вольно, – позволил офицер.

Потом провел ладонью по рубахе на груди Тимура от плеча вниз, поглядел на запястье, там квакнул чит-браслет. Протоиерей кивнул: все в порядке. Напоследок велел следить за новостями и слушать, что скажут по громкоговорителю в общественных местах, мол, объявлена предбоевая, но, Всевечный милостив, может, и обойдется. Во всяком случае, отпускных, вроде универ-солдата Жилина, не отзывают пока. Тимур тоже кивнул в ответ, а после долго глядел вслед удаляющимся патрульным. В голосе протоиерея почудилось волнение, а отчего? Неужто боится? Этого не должно быть, военному следует оставаться смиренным и полным веры, волнение – мирское чувство.

* * *

Небо над Москвой желтовато-серое, Тим уже отвык от такого цвета. Вспомнилось, как поначалу в САВКСе было странно видеть голубизну над головой. Училище-то далеко от больших городов, ни дыма, ни споровых облаков над оранжереями, вроде той, где Катька работает. Раньше, до Кары и последней войны, говорят, еще хуже было: у многих имелся собственный транспорт, загрязнявший атмосферу, да еще всякое производство, которое чадило и коптило. Особенно у американов. Надвигалась большая беда, сфира задыхалась в дыму, ископаемые полезные почти исчерпались, ураганы и гигантские волны обрушивались на континенты, а еретики да неверующие готовили новые бедствия. Но Всевечный наслал Кару, остановил губителей Земли, а верующим указал истинный путь. Теперь все спланировано Апостолами да Патриархами, Уклад обо всем заботится. Чрезмерное производство не отягощает сфиру, не грязнит атмосферу, а личный транспорт – зачем он нужен? На работу и обратно возит общественный монорельс, включается утром и вечером, еще электробусы ездят да «солнечные трамваи» в южных городах. Если куда подальше ехать – монорельс дальнего следования, кто по укладной надобности – летающий челн. А если бы каждый ехал, куда ему вздумается? Помыслить страшно, какой беспорядок! Еще дед рассказывал, часто личные авто на дорогах сталкивались да и пешеходов сбивали, тысячи людей каждый год гибли.

А теперь небо над головой чистое, доброе. Вдали от людского жилья голубое, в городах – вот такое, желтовато-серое. Вон и прозрачный купол грибной оранжереи над жилыми зданиями виден, над ним споровое облачко…

Тим побродил еще немного и свернул к дому. Когда подошло время послеполуденного моления, заглянул в церковь, которую обычно посещала семья.

Церковь была небольшая, скромная, здесь настоящих свечей не жгли, только диодные. Тимур вспомнил свое благочестивое намерение позаботиться о семье, приблизился к приемному блоку и вставил карточку. Прибор мигнул и предложил выбрать количество и продолжительность. Тим нажал три кнопки, мысленно поименно вспоминая всех, о чьем здравии заботится, и повернул рычажок до максимума. Часов шесть будут гореть его лампадки, не меньше. Щелкнув, аппарат выплюнул Тимову карточку, и чуть погодя на столе зажглись три красных точки. У Тимура потеплело на душе, он отошел к молельным коврикам, опустился на колени.

В умиротворенном настроении он отправился домой. Дверь открыл дед. Вид у старика был почему-то смущенный, но о прививке, к счастью, он не вспомнил. Впустил внука и заторопился в комнату. Тим отвесил поклон мигающим огонькам лампадок, не спеша разулся и прошел за стариком. Если тот что-то затеял, какие-то причуды – пусть его. Когда Тимур проходил мимо кухни, из проема навстречу вдруг шагнул невысокий человечек. Тим чуть не вздрогнул, но узнал сразу – дядя Кардюм, старый приятель деда. Крепенький, с блестящей круглой лысиной и в аккуратных очках. Раньше он часто приходил, они с дедом уединялись в комнате и спорили о непонятных маленькому Тимуру вещах так, что даже из-за двери было слышно. В руках гостя была тарелка с тонко нарезанным сыром. Тим понял причину смущения деда. Старики, пока никого не было дома, залезли в холодильник и взяли из приготовленных на вечер закусок.

– О! – приподнятым тоном объявил Кардюм. – Никак Тимур Иванович! Вырос, вырос… Прямо герой! А мы вот…

Дед возник на пороге комнаты, засопел. Тимуру стало жалко старика, и он, неожиданно для себя самого, брякнул:

– А можно мне с вами посидеть? Я молча послушаю…

– Идем, идем! – закивал Кардюм. – Только у нас скучно, разговоры-то стариковские, ветхие, как и мы сами.

В дедовой каморке по-особенному пахло старой бумагой, лекарствами и еще чем-то непонятным. На столе кособочилась неровная груда книг, видимо, второпях сдвинутых набок, а вокруг бутыли без этикетки теснились тарелки с нарезанной закуской. Старики стащили самую малость и порции приготовили маленькие. Много было только моченых грибцов – целая миска.

Тим присел в углу на хлипкий табурет, а они – к столу. Инициативу вместо сконфуженного хозяина взял на себя Кардюм. Отвернул жестяную крышечку (непонятный запах усилился и стал понятен) и разлил часть содержимого бутылки по стаканчикам из тусклого стекла. Дед тем временем полез под стол, что-то с грохотом сдвинул, покряхтев, вытащил полулитровую банку с белесой массой на дне. Быстро скинул туда часть мелко нарезанных грибцов, закупорил и снова нагнулся – прятать, бормоча при этом: «В темноте процесс брожения идет…»

– Брожение в массах, – весело брякнул Кардюм, придвигая деду стаканчик, – а массы темные. Все верно.

Старик поднял стакан, заглянул в него, понюхал, шевеля волосатыми ноздрями, и чихнул.

– Тебе, Тимур, мы не предлагаем, – обернулся к нему Кардюм, – вредно это молодому организму, да к тому же ведь ты теперь и не мирянин, серьезный человек. Ну а нам уж все равно…

– Хорош болтать, – оборвал приятеля дед. – Ну… со Всевечным.

Тимур поморщился от такого тоста, а старики дружно выпили. Кардюм зачерпнул ложкой грибцов, дед только засопел и понюхал прозрачный ломтик сыра. Тим с интересом и легкой опаской наблюдал за ними. А они завели разговор – продолжали давний бесконечный спор, который тянулся, сколько он себя помнил. Сперва говорили с оглядкой, косились на гостя, потом, выпив еще пару раз, разошлись, даже стали обращаться к нему.

– Наша культура между восточной и западной занимала промежуточное место, не слишком агрессивная – не слишком пассивная, что в конце концов и помогло ей стать главенствующей, – чеканил дед. – Но дело-то в чем? Для создания и поддержания поля своей информации нужна какая-то альтернатива, а иначе – отсутствие цели… Какой, Тимур?

Тим в ответ пожал плечами. Он обычно почти ничего не понимал в разговорах стариков, но было интересно. Деды говорили складно и уверенно.

– Цель – ее, информации, – защита и сохранение, то есть сохранение своей идентичности. Да, вот так, но и эта цель теряет смысл, если нет антагониста, нет… врага. Поскольку этнос редко бывает совсем уж однороден, в нем различные течения присутствуют… значит, что? Значит, имеет место также внутриэтническая борьба. И получается: межэтническое противоборство выполняет роль центростремительной силы, она народ укрепляет в солидарии, а внутриэтническая – центробежной, она стремится развалить страну на части. И значит, межэтническое противостояние должно быть сильнее, а в противном случае внутреннее противостояние разнесет этнос в дадалайскую пыль. Но если врага нет? Тогда необходим его образ. Вот для чего Гуманитарные лагеря нужны! Изничтожить их – дело одного месяца, скажешь, нет? Но они создают некое напряжение, тревогу – мол, не все в порядке еще, есть пока… враждебные элементы. Ну да ладно, это отдельная тема. Я о другом сейчас: что является наиболее мощной системой, силой, которая может уменьшить внутриэтническое противостояние и усилить межэтническое?

Тимур молча глядел на него, и тут Кардюм поднял указательный палец.

– Религия!

– Именно, – кивнул дед. – Религия. Формализация веры, упорядочение духовных движений этноса.

После этого гость показал глазами на почти опустевшую бутылку. Старики снова подогрели свое красноречие, затем продолжили. Кардюм почти не менялся в лице, только лысина вспотела, он то и дело протирал ее платком. У деда покраснел нос, движения стали резче, а речь постепенно утрачивала связность.

– Информации было слишком много. Что это значит? Значит, быстрые изменения политической и социальной обстановки приводили к шоковым, стрессовым состояниям населения. Мы утратили ориентиры – к чему готовиться и каких моральных правил следует придерживаться. Толпы людей, скопления исторических событий, огромные массивы всевозможных сведений… со всем этим ежедневно и непроизвольно сталкивался всякий человек через телевид, радио, сфиронет!

Тим уже с трудом понимал, о чем речь, а дед говорил и говорил, четко, резко, свободно пользуясь сложными лексическими оборотами высокоруса. И слова его будто выпадали, выламывались из крошечной, заваленной стариковским хламом комнатенки.

– При таком переизбытке информации простым обывателям – мирян-то не было еще тогда в нашем понимании сего слова, – обывателям, не способным, как правило, на самостоятельные интеллектуальные движения, навязывались трафареты примитивного массового сознания. Потоки информации ошеломляли, гипнотизировали, не успевая подвергнуться анализу, смывали друг друга. Переизбыток подавлял ее осмысление и использование отдельными личностями. Оттого в личностный мир всякого человека вносился сумбур, насаждалось чувство необходимости следовать преподносимым образцам поведения, не оставалось места для выдумки и полета творческой мысли! – Тут раскрасневшийся дед стукнул слабеньким кулачком по столу. – В таком случае, если защитные оболочки человека ослаблены, может существенно ослабевать и процесс генерирования новой информации, нового знания, для которого необходимы достижение внутренней тишины и концентрация интеллектуальной деятельности. Усиление информационных потоков, соблазн… необходимость изучения многих языков… тупиковая ветвь! Ложный, обманный путь!

– Да, гипертрофированный рост объемов информации – тупик, – согласился Кардюм, хрустя яблоком.

– Об том и говорю! Упрощение среды обитания было необходимо, чтобы люди не слишком зависели от нее. Потому что высокотехнологическая, высококомфортная среда порождает зависимость, леность, вырождение. Кроме прочего, такой вот сегодняшний «шаг назад» воздаст прогрессу сторицей – двумя, тремя, четырьмя шагами вперед, – завтра, после того как переходный период окончательно завершится. Тогда не расколотый и поделенный на удельные вотчины мафиозных глобальных корпораций, а целостный, полноценный мир всех людей, мир всечеловечества примет… уже принял на себя тяжесть поддержания порядка в своей сфире и прилегающих к ней пространствах! И человеческая творческая инициатива, не ограниченная одним только навязанным прежними мироустроителями целеполаганием – торгуй, путешествуй и потребляй, – свободно устремится во все стороны. Вот потому-то, когда кризис ускорения и информационного переизбытка достиг пороговых величин, и произошла катастрофа, образовался Уклад – и наступило торможение, замедление. Все человечество, вся система унялась, гармонизировалась, люди перестали размножаться, как кролики… экономика, культура, политика – все солидаризовалось и утихло. Но не обеднело от этого, не умерло – просто успокоилось. Хотя потребовалась Кара, чтобы достичь стабильного состояния. Прививку, Тима… – вдруг закончил свою речь дед.

Кардюм поспешно дернул собеседника за рукав и прервал:

– Не лезь к молодому человеку с этой ерундой. После Кары миновали десятилетия, прививки не требуются. Кара была необходима для достижения нынешнего уровня, Тимур.

– Как это? – не понял Тим.

– Кара пала на тех, кто был повинен пред Всевечным, кто оказался противником его замысла, – принялся объяснять Кардюм. – Страшная Кара: не смогли они более детей зачинать…

Тут дед вновь завелся:

– Понимаешь, общество из разных структур состоит, социальных, общественных, из разных организаций, товариществ, профессиональных сообществ… И они как бы в разном времени живут, вернее, в разных потоках времени, с разной скоростью, потому что и возраст, и скорость жизни у них разные, то есть ритмы внутренние. Разные темпомиры получаются, понимаешь? Одни раньше появились, другие позже. И, главное, для них время как бы по-разному течет, с разным темпом: те резвые, другие медленные. И вот общество, оно должно эти структуры объединить. То есть это главный принцип, Тимоша: хочешь социум жизнестойкий создать и поддерживать, надо объединить в нем структуры разных возрастов и разных скоростей. А степень слаженности должна быть строго определенная. Передавишь, закрутишь гайки – они слипнутся и одним целым станут, выродившейся массой бесструктурной. Недодавишь – и они не соединятся, каждая так и останется в своем темпомире, пойдут вразнос, раздолбайство начнется, неорганизованность либеральная – не получится сильного государства. Тут уж два пути: либо управляемый хаос, когда каждый элемент дрожит, вибрирует, трясется, да каждый по-своему, либо попытаться скогерировать их, все эти структуры – политические, культурные, экономические, биологические, в конце концов… «Сердце бьется в ритм эпохе», а? – с чувством продекламировал он строчки Поэта. – Чтоб они в одном ритме, значит, чтобы темп их жизни согласованным был. И главный ритм, который и в нашем сердце бьется, и в мире, где живем, задан Всевечным через Старца Кадмона.

– Хаос! – вклинился Кардюм. – Хаос – вот истинная сила!

– Не-ет, – покачал головой дед. – Порядок главное.

– А я говорю: хаос! То, о чем ты толкуешь, религия, вера – она важна, но если только одна она… она слишком гайки закручивает, слишком сильно сближает структуры, слишком единообразным все делает. А вот через хаос на самоструктуризацию можно было бы выйти, на более высокий ее уровень – не поздно еще! Нет, я не предлагаю в пучину хаоса общество низвергнуть, но необходимо на его краю удерживаться, на волне, на гребне – вот где сила будет, вот где развитие! Через хаос к порядку придем!

– И что ж ты в данном случае под хаосом подразумеваешь? – насмешливо спросил дед.

– Войну с врагом внешним! Или хотя бы с образом его.

Как всегда с грохотом, заявилась сестра: отпросилась пораньше. Кардюм тут же засобирался, многословно отказываясь от приглашений посидеть еще. Он слегка растерялся, видать, хотел поболтать с дедом подольше, но ранний приход Катерины спутал старикам планы.

Катька же объяснила с невинным видом, мол, чего же не отпроситься, если Михаила сегодня в гости ждем. А Михаил – сам и есть бригадир, он и отпустил. Тимур подумал: ясно ведь, Катька послеполуденное моление профилонила. Полуденное у них в оранжерее, конечно, совместно проходит, но вот послеполуденное… Отпросилась раненько, когда монорельс еще не заработал, в церковь точно не зашла, бегом домой. Эх, сестра, сестра… глупая. Потом Тим припомнил, что в храме по соседству теплится и за Катьку красный огонек, – стало легче на сердце. Трудись, Катька, суетись со своими легкомысленными глупостями, а Тимур помолится.

Сестра, не подозревая о мыслях Тима, принялась тарахтеть: мол, это даже очень хорошо, что Тимур дома, потому что Мишенька сегодня свататься, наверное, будет, замечательно, что вся семья собралась. Пока она болтала, дед тихонько отволок тарелки на кухню.

В половине шестого в дверь позвонили, Катька кинулась открывать. Тим вытер руки влажным полотенцем и выглянул в коридор – поглядеть на воздыхателя. Странно, в светлом прямоугольнике дверного проема топтались два силуэта. Мать позади щелкнула выключателем, лампа разгорелась, и стало видно, что гостей в самом деле двое. Первый – крупный парень, немного рыхловатый блондин с круглыми глазами навыкате, курносый, губастый. Другой – мужчина постарше, приземистый, коротко остриженный. Он показался Тимуру знакомым.

Катька взяла блондина за руку, потащила по коридору, скороговоркой тарахтя:

– Идем, идем, потом расскажешь.

– Отчего же потом, – рассудительно бубнил гость. Он двигался медленно, степенно, и сестра не могла заставить его ускорить шаг. – Сразу все и скажу. Порфиров велел, сегодня с Толей было назначено Паше, но у Паши что-то случилось, сын, что ли, приболел, он упросил Порфирова, а тот – ко мне. Ну, куда ж деваться…

– А это мой братик, Тимур, – представила Катька. – Познакомься, Тима, бригадир наш, Михаил.

Они обменялись рукопожатием, потом Тим протянул руку спутнику Михаила.

– Это Толя, его к нам на обучение прислали и эту, со… солици… эту, как ее?

– На социализацию, – Толя произнес слово из высокоруса правильно, но с непривычной интонацией, да и вообще говорил он как-то странно. – Здравствуйте, Тимур. Извините, неудачно вот так совпало…

Гость стал объяснять, что он после психологической обработки направлен в оранжерею для трудоустройства… в передовую бригаду… и ему не положено пока вечера в одиночку проводить, необходимо общение, разговоры, поэтому отец Константин, то есть Константин Порфиров, то есть начальник духовного надзора при оранжерее, велел Михаилу… Толя говорил и говорил, медленно, размеренно, монотонно, а Тим только глазами хлопал: он узнал гостя. Это был франц, Анатоль Балаян, тот самый, которого задержали после разгрома блинной в Париже… тот самый. Который теперь, значит, уже ментально перепрограммирован, перементален. И хорошо, что Тимура он не признал.

* * *

В комнате рассмотрел франца получше. Тот казался бледным, но выглядел куда краше, чем тогда, в Париже. Одет просто и опрятно, да и короткая стрижка изрядно молодит. Совсем не то, что патлатый неокоммунист, противник солидаризации!

– Садись лучше за стол, Толя, – предложила Катька. – Покушай домашнего, небось тебе редко когда приходится.

Дед держался подальше от гостей и старательно дышал в сторону, но Тим все равно ощущал исходящий от него запашок перебродивших грибцов.

Михаил тем временем неторопливо рассказывал маме, что им увеличивают обязательную разнарядку, но волноваться не о чем, вскоре пришлют споры более продуктивных грибцов, это уже вопрос решенный, так что урожай будет созревать быстрее, и заработки не упадут. Тим быстро заскучал… тут к нему снова обратился Анатоль.

– Простите, Тимур, мне ваше лицо кажется знакомым. Мы не встречались прежде?

Тим смешался, не зная, как ответить.

– Да я же не бывал во Франции… – выдавил из себя.

– А, так вы знаете, что я оттуда, – ровным монотонным голосом продолжил Анатоль. – Значит, мы не встречались… Жаль.

Тимур поглядел на франца с тревогой, однако тот не заметил оплошности собеседника и бубнил дальше.

– Понимаете, мне было сделано ментальное перепрограммирование, я теперь многого не помню. Иногда хочется узнать, кем я был раньше, встретить кого-то из прежних знакомых… А с другой стороны, если со мной была проведена эта процедура, значит, я совершил что-то плохое. Лучше не вспоминать.

– Урожайность должна повыситься, – журчал с другой стороны баритон Михаила, – так что и достаток не пострадает. И на совете общинников я поставлю вопрос о надбавках…

Мать поддакивала: мол, достаток не должен уменьшаться, если передовая бригада, то и достаток должен быть. Дед брюзгливо бормотал себе под нос, что молодежь никого не хочет слушать – ты им о политике, а они…

Тим снова почувствовал себя неуверенно. Вот как здесь, значит, люди общаются: каждый о своем. Вроде в одной тесной комнате собрались, а и то умудрились несколько разговоров вести сразу. В САВКСе с друзьями – не так. Один говорит, другие слушают, иначе нельзя. Ну, иногда перебьешь кого, если есть что сказать, если лучше знаешь. Ведь это же правильно. А в бою как? Боевая дружина – один организм, нельзя, чтоб каждый на себя тянул. Все вместе, единое целое. Хорошо бы весь Уклад так… Да где там – мирские! Всяк в свою сторону глядит. Тим решил поговорить с Анатолем, все лучше, чем дедовы причитания.

– А вы точно все забыли?

– Ну почему же, не все. Говорят, перенастройка нейронных цепей бывает разной глубины, и я подвергся самой простой. Помню французский диалект, помню какие-то улицы, не похожие на здешние. Мне сказали имя – Анатоль. Но сам я его не помню. Здесь меня называют Толей, я не против, даже нравится. Странно, ваше лицо мне все-таки кажется знакомым. Вы уверены, что мы не встречались прежде? Может, не во Французском округе, может, я уезжал куда-то? Ведь я же хорошо говорю российским языком…

Тима выручила Катька. Подскочила, потянула за руку и объявила:

– Тимка, не слушай его! Толик ко всем так пристает, знакомых ищет! И всем говорит, что лицо знакомое!

Балаян потупился.

– Толя, вы с Тимой не встречались, – последние слова сестра произнесла с нажимом, франц торопливо закивал. – А теперь прошу к столу.

Мать уже включала телевид. В самом деле, скоро шесть – время вечерней молитвы, после которой принято ужинать. Сколько Тим помнил, в их доме всегда было так заведено, да и у других то же самое. Все стали кружить вокруг стола, со скрежетом сдвигая стулья, – выбирали места, будто выполняли важный ритуал. Тима осенило – а ведь для мирян такие вот незамысловатые домашние действа чем-то сродни молитве! Их жизнь наполнена этими мелочами точно так же, как жизнь послушника, – исполнением службы. Не воинской службы, а службы в широком, большом понимании – молитва, пост, ну и защита Уклада, само собой, тоже.

Наконец расселись. Катька оказалась по правую руку от матери, Тимур – по левую. Ему в соседи достался Анатоль. И хорошо, что не дед. Губастый Михаил сел с краю, справа от невесты. Тим присмотрелся к будущему родственнику – наверное, скоро и за него придется молиться да лампадки зажигать? Он ведь такой же, как и другие миряне, добрый, хороший, но… простой?

Будущий зять тем временем завел целую речь. Какое сокровище Катерина, да как он счастлив, да как неудержимо станет о ней заботиться… Мать тоже в ответ начала говорить что-то долгое и значительное. Тут из телевида донесся звук колоколов, и все смолкли, уставившись в мерцающее окно экрана. И тогда Тим понял еще кое-что важное. Не то чтобы он этого не знал раньше – знал, конечно, но вот воочию увидел, как совершенно разные люди, только что говорившие каждый о своем, не слушавшие соседа, не желавшие знать ничего, кроме своих суетных словес, – замерли, притихли. И слова стали у всех общими – «Всевечный, един и неделим…» Мир – разделяет, молитва – соединяет! Только что за столом были миряне, каждый со своими мыслями, разговорами, мечтами, тайнами и мелкими тленными радостями, а теперь – единое духовное возвышение. Вот про что дед говорил, вот он, главный ритм, то, что сплачивает всех. Нет, не зря Тим приехал домой, стоило окунуться в мир, чтобы понять и почувствовать!

Едва моление окончилось, тут же прекратилось единство. Дед торопливо взялся за миску с яичным салатом, мама привстала и принялась назойливо предлагать Михаилу покушать того и этого. Катька сперва откинулась на спинку стула, потому что мама тянулась с тарелкой к будущему зятю мимо ее носа, а после налегла локтями на стол. И подумал Тим, что не только его к ним отношение изменилось, но и их к Тимуру – во всяком случае, матери с сестрой. Они теперь ощущают себя с ним неуверенно, будто не совсем понимают, как на него реагировать, на его поступки и слова, потому что чувствуют: брат и сын изменился, стал будто немного чужим. И дело тут, понял Тим, не столько в том, что он закончил Военно-Духовную Академию, стал иеросолдатом, сколько в языке, которым он с ними разговаривает, и соответственно в мыслях и чувствах, которые он теперь может выражать, а раньше не мог – они же не могли до сих пор.

Потом сестра плаксивым тоном попросила: «Мам, дай карточку, я третий канал включу», – и выразительно глянула на жениха. Михаил снова поблагодарил назойливую хозяйку: «Спасибо, Мария Федоровна, сейчас и этого попробую, сейчас…», – улыбнулся Катьке и нарочито неторопливо полез в карман – за карточкой. Тим опередил его, вскочил и почему-то виноватым голосом выпалил:

– Сидите, я сам! У меня достаток скопился, и премиальные, и командировочные…

Будто оправдывался. А почему? Честный достаток в родительском доме потратить на укладное телевиденье – почему же нет? Что в этом плохого? Эх, отвык от мира!

Приемный блок слизнул карточку, и внутри у него заскрежетало. Нечасто механизмом пользуются. Катька сорвалась с места, протиснулась мимо жениха – тот, скрипнув стулом, подвинулся, вжимая мягкий живот, – присела рядом с братом и зачастила скороговоркой молитву святой Кларе, покровительнице телевиденья.

Наконец прибор считал достаток, хрипло протрещав напоследок, мигнул зеленой лампочкой. По экрану пошли серые полосы – настройка на новый канал.

– Видишь, святая Клара помогла! А ты и не дотумкал, Тима, – победоносно объявила Катька, поднимаясь. – И чему вас там учат…

– Учат не взывать всуе к Всевечному и избранным его.

– В чего? В какой суе?

– В суете, значит, из-за ерунды, иначе говоря. Приемный блок пропылился, его чистить надо.

– Много ты понимаешь! «Из-за ерунды», – передразнила сестра. – «К сфирам иным» сейчас начнется, очень интересная лента. Сорок девятая картина. Я и так две картины кряду пропустила, хорошо, Тонька пересказала.

– Слушай, Тима, Катюху, – поддержала мама. – Она умница, с любой техникой управляется, если где какая машинка отказала, так всегда нужную молитву прочтет или заговор, ладу даст.

Катька победно хмыкнула и вернулась на место, как бы невзначай задев бедром руку Михаила. Эх, суета! Тимур тоже сел за стол, а в экране телевида уже плыли какие-то неземные пейзажи, объяснялось содержание предшествующих серий. Иногда давали титры большими, в пол-экрана, буквами, диктор вслух перечислял имена актеров и создателей ленты.

– Кажется, у нас этот фильм тоже показывали, – морща лоб, шепнул Анатоль. – Но я его не смотрел.

Тут началось действие. Тимур покосился на Катьку; сестра застыла, приоткрыв рот. Ее страшно занимало происходящее на экране. А там у края обрыва стояли герой с героиней в костюмах космопроходчиков, под обрывом же пузырилась, исходила вязкими потоками дыма фиолетовая полужидкая масса. Над головой висели зеленоватые тучи, подсвеченные сполохами молний. Герой, красавец– мужчина с седыми висками, указал на мрачный пейзаж и промолвил: «Как сурова природа этой сфиры… Но и здесь будут цвести яблони! Представляете, Анастасия?» Спутница, невысокая девушка, слегка похожая на Катьку, но с более умело накрашенными глазами, подалась вперед и, широко раскинув руки, ответила восторженным тоном: «Да, да! Когда-нибудь, спустя годы, мы возвратимся сюда – и не узнаем в цветущем краю этого мрачного болота. И я скажу: о мой милый, мой нежный прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье мое, здравствуй!.. Здравствуй!..»

– Чехов, «Вишневый сад», – вдруг объявил дед.

– У Чехова было «прощай», – кивнул, оборачиваясь к старику, Балаян. – Интересное решение…

– Удивительно, что кто-то еще помнит Чехова, – буркнул дед. – Тем более в телевиденье. Да и зачем? Чехов может казаться избыточным, хотя…

– Ну, тише! – шикнула Катька. – Дайте послушать, чего пристали со своим чехом! Сейчас, наверно, капитан ей объяснится в любви, а вы шепчетесь!

Тимур вздохнул: снова все были порознь, каждый хотел говорить о своем. А капитан все никак к любви не переходил. И героиню это не смущало, она весело щебетала: «Какое низкое здесь небо! Знаете, дома, на Земле, я часто глядела в небо и думала, что там живет Всевечный, а теперь мы так далеко от родной сфиры. От нашего неба!» «Все верно, Настенька, – рассудительно отвечал герой ленты, – когда ты была маленькой девочкой, то не видала и не знала ничего выше неба. И, конечно, ты полагала, что Всевечному место там, в вышине. Теперь ты взрослая, ты открыла новые пространства и новые небеса, и ты повсюду видишь Всевечного, познаешь, насколько чудны дела его». Тут Балаян, не прекращавший шептаться с дедом, немного повысил голос:

– Иногда я думаю: это даже хорошо, что не помню, за что моя психика была откорректирована. Когда я пытаюсь вспомнить прошлое, болит голова, становится дурно. Я ведь немолодой человек, у таких, как я, нет ничего, кроме прошлого. И я своего прошлого лишен. За что? Должно быть, я великий грешник и совершил ужасное злодеяние… Может, кого-то покалечил? Может, даже убил? Ничего не помню! Что, если я отнял человеческую жизнь? Или даже не одну жизнь, а много. Тогда это, наверное, замечательно, что не помню собственных преступлений.

«И вправду замечательно, – подумал Тимур, – что этот Анатоль не помнит, какие ужасные слова бросал арестовавшим его послушникам. Он в самом деле был большим грешником… и милостив Кадмон Вознесенный, что Анатоль может жить без памяти о прежних заблуждениях».

VI

Дома у них компьютера не было. Катька как-то хотела купить и поставить, чтоб в сфиронете с людьми всякими общаться и в игры играть, но мать не разрешила, потому что побаивалась этих устройств, да и вообще – дорого ведь.

Пришлось идти в ближайшую церковь. Тим миновал два квартала, потом, чтоб не сворачивать, нырнул в большой торговый центр неподалеку от Красной площади. Центр-то большой, а вот народу в нем немного: во-первых, рабочее время, во-вторых, люди в основном на «блошке» отовариваются. Прогулявшись по гулким залам, покинул здание через выход на другой стороне; еще сотня метров – и вот она, знакомая церквушка с черно-золотым флагом на куполе, замыкающая улочку-тупик. В ней был зал со столами, на которых мониторы стояли. Возле дверей на стуле устроился молодой служка, рядом стоял низкий столик со всякой снедью и напитками: легкое красное вино, чай, тарелочки с сушеной рыбой, хлебом и сладостями. Вся пища освящена и особо для организма благостна.

– Вам компьютер? – спросил служка.

– В сфиронет надо, – ответил Тим, отчего-то смущаясь, – маршрут паломничества узнать.

Он обозрел стол, попросил чая. Пока служка разогревал воду в старом электрочайнике, Тимур огляделся: в зале пусто, только за дальним широким столом, где было сразу два монитора, сидели двое чиновников в просторных черных костюмах, с большими поблескивающими крездами на груди, с похожими лицами: крупными, бледноватыми, очень ответственными, серьезными. Они пили вино из маленьких стаканчиков, иногда поднимали головы и обменивались репликами поверх мониторов.

Получив чай, Тим отдал служке свою карточку, тот сунул ее в стоящий на углу стола кассовый аппарат, снял оплату и вернул.

– Пройдите вон за тот столик, – он показал в противоположный от чиновников угол зала.

Усевшись, Тимур вставил карточку в щель на боку системного блока. Машина пискнула, сжала тонкий пластик (теперь достать можно будет, только когда сеанс завершится). Развернулась личина приветствия, с которой любое путешествие по сфиронету начинается, и там два узких поля – сетевое прозвище и личный пароль ввести надо. Имя у Тимура в сфиронете было «Timmi!», да и пароль немудреный: дата рождения. Он слышал, есть миряне, особенно из молодежи, которые в электронной сети много времени проводят, там ведь игры всякие и прочее, но сам этими делами не очень увлекался. Сфиронет – скучное место, то ли дело реальная жизнь.

Затренькала синтезированная мелодия, повторяющая напев «Девы днесь», которую в церквях часто исполняют, и его перенаправили на главную личину Божьего града. По краям экрана возникли церковные башни с колоколами, на заднем плане – контуры Триждыстроенного храма, а поверх лента новостей. Чиновничьи дела, военные, экономические, мирские – спортивные и прочее. Мелодия сменилась на «Тропари на вечерне». Тим оглядел личину, нашел колонку с перечнем разделов и перешел в «Географию». Зазвучало «Днесь спасение миру бысть», и тут же в правом нижнем углу экрана возник Строгий Дьякон. Погрозив пальцем, стал разевать и смыкать крошечный ротик, а из динамика под монитором раздалось предупреждение о том, чтобы Тим долго в сфиронете не находился и вообще за компьютером не сидел: для глаз вредно.

Речь была вроде и недолгой, но говорил Дьякон размеренно, неспешно, так что Тим несколько раз порывался перескочить куда-то в другое место сети, однако же сдержался и дослушал до конца: раз решили этакую штуку устроить, значит, есть в том необходимость, не следует избегать, о тебе же заботятся. Слушая, вспомнил отчего-то про американку, Джейн Ичеварию. Он ее тогда в суматохе особо не разглядывал, но все ж таки заметил: симпатичная девица, и ликом и фигурою… Тут очень кстати заиграло «Плотию уснув», и он поспешно о другом стал думать, вернее, принялся усиленно принуждать себя думать о другом: о деле, о паломничестве.

Когда Строгий Дьякон смолк, Тим открыл карту губерний, стал вертеть ее по-всякому, увеличивая и уменьшая отдельные области, а после заметил ссылку под названием «определитель маршрутов» и прошел по ней. Возникла новая личина – опять карта мира, а над нею надпись, мол, надобно выделить пункты отправки и прибытия. Тимур так и сделал. Почти сразу высветился маршрут: несколько прямых и кривых линий разных цветов, а с ними рядом условные значки, показывающие вид транспорта. Ага! Значит, сначала на внутреннюю монорельсовую линию Московского района надобно сесть, она доставит до Брянска. Там пересадка на линию Киевского района, по каковой следует достичь моря. Далее скоростной корабль довезет до Александрии, ну а после… Тим откинулся на стуле, слегка даже глаза прикрыл, смакуя про себя эти слова. Сверхскоростная Монорельсовая Магистраль «Великий Нил». Грандиозное сооружение, построенное вскоре после Вознесения Кадмона.

Да полно, хватит ли достатка! – спохватился он вдруг. Ведь билет на Нильскую магистраль, из конца ее в конец, ох и стоит! Даже если самый дешевый брать… Ужаснувшись, кляня себя – и как про то ранее не подумал, безмозглый, тратил достаток на телевид Катькин да на прочую ерунду! – перешел на личину Магистрали. И тут дьякон-соглядатай, все это время стоявший в углу и за Тимуром укоризненно наблюдавший, призывно поднял ручки над головой, сжимая в них большой конверт. Надо же, так Тимуру электрописьмо пришло! Карточка все еще торчала в щели компьютера, то есть Строгий Дьякон «знал», кто таков есть Тимур Жилин, вот и проверил его ящик автоматически. Ящик этот был открыт на официальной личине САВКСа, где у каждого послушника личная электропочта имелась, хотя ни разу до сих пор Тимур ее не пользовал: некому было электрические послания отправлять.

Он щелкнул по письму в руках соглядатая – открылась личина электропочты и заиграла в бодром темпе «Разделиша ризы Моя себе». Некоторые время Тим смотрел на экран, соображая, что к чему, наконец понял и открыл свой ящик. И увидел письмо от Карена Шахтара: «Жилин! При покупке билетов вводи код для особых скидок. У Изножия найди отца Лучезара, он поможет с обратной дорогой». Дальше шли семь цифр. Тимур слегка удивился, но цифры запомнил, вернулся в «Географию» и оттуда по ряду ссылок попал на личину монорельса Московского района. Заказал билет – дорого! Нет, не хватит на путешествие, куда там… Но тут увидел в левом нижнем углу надпись мелким шрифтом: «код скидок», а рядом: «код особых скидок». Вписал цифры во второе окошко, нажал курсором на «аминь». Миг – и сумма билета уменьшилась раз этак в пять! Тимур ухмыльнулся, одновременно радостно и растерянно. Обо всем отец Карен позаботился, не забыл, что Тим надумал в паломничество, договорился. А ведь это не просто для офицера САВКСа – выйти на чиновников, управляющих монорельсовой службой, и добиться, чтобы такое вот устроили, потому что – ну кто такой Тимур Жилин? Да никто, с чего вдруг ему столь изрядная скидка? Ведь она, наверное, не только на этот билет, но и на все прочие? И монорельс, и пароход, на котором два моря переплывать, да еще и Нильская магистраль. Странное, однако, дело. Откуда у отца Карена такие связи?

Тимур оплатил билет, и по команде транспортной службы компьютер влил в его карточку соответствующие данные. После он стал переходить с одной личины на другую, а Строгий Дьякон везде сопровождал, маячил в углу, иногда меняя позу: то руки на груди сложит, то начнет переминаться нетерпеливо с ноги на ногу. Да, в сфиронете не побалуешь, там всегда видно, где, кто и как…

В общем, когда весь маршрут был оплачен, у Тима даже слегка достатка на карточке сохранилось. Отключившись от сфиронета, он немного еще посидел, про себя удивляясь расторопности отца Карена, потом карточку вытащил, кивнул служке и покинул церковь.

* * *

Мать с Катькой, узнав, что Тимур уезжает, расстроились. Хотя Катерина скорее возмутилась, очень негодовала: она с чего-то решила, что братец останется на свадьбу, которая, как выяснилось, уже скоро. Но не через неделю же? Нет, ты что, через месяц только! Пришлось объяснять, что на месяц он бы в любом случае не мог задержаться, отпуск-то двухнедельный, а это тебе не оранжерея какая-нибудь, не отпросишься, вот как Катька сейчас, чтобы Тима на вокзал проводить.

Он собрал сумку, попрощался с дедом – который глядел серьезно и отчего-то укоризненно, но про прививку, слава Всевечному, ничего не говорил, – и вместе с женщинами пошел на станцию монорельса. Подумал: а мог ведь еще на пару дней задержаться. Но… Будто пятки горят, нет сил больше на одном месте топтаться, вперед надо, в будущее! К Изножию, а после, вернувшись в Божий град, тут же явиться в местное отделение ВКС и сразу – на службу, сразу отправиться к месту, которое для него определят. Ведь учеба закончена, и вся жизнь впереди! Да какая жизнь, сколько всего предстоит увидеть, сделать, какие дали открываются, горизонты! Будущее – большое, незнакомое, увлекательное – ждало его, звало к себе, торопило: быстрее, вперед, спеши, завтра будет интереснее, чем сегодня.

И торопя это «завтра», стремясь к тому, что ждало за поворотом жизни, Тимур не мог больше в тихой, сонной Москве оставаться, не мог в знакомой квартирке жить, дышать привычными запахами детства, слышать шебуршание матери на кухне, кряхтение деда за стеной, топот Катькиных каблуков. Семья была воплощением прошлого, ну а будущее заполнено важными захватывающими делами, о которых Тим пока еще ничего не знал, лишь предвкушал их, и чтобы ни одно не прошло мимо: вперед, беги, спеши, не ждет время!

Они попрощались, обнялись, поцеловались. Мать заплакала, у Катьки тоже глаза на мокром месте были, но она держалась, разве что носом хлюпала; боялась, видать, что тушь потечет. Тимур ощущал грусть, но больше – особое, не передаваемое словами волнение. Он перевернул страницу жизни. Страницу важную – пролог, – на которой много всякого написано было. Но теперь всё, позади она, и семья – тоже позади. Увидит ли их еще когда-нибудь? Конечно, должен увидеть, как же иначе, но почему-то казалось: нет, никогда больше.

* * *

Мелькали станции, поля, речки, общинные фермы, холмы, города – милые, уютные и очень спокойные, похожие друга на друга тихие городки Уклада. Лица случайных попутчиков вереницей плыли мимо, тут же забываясь, улетая из памяти, – и вот уже Брянск, большой город, один из важных узлов монорельсовой сети. Здесь пришлось пять часов ждать поезда, на который следовало пересесть; Тимур прогулялся по улицам, пообедал в блинной. Вспомнил заведение, что разгромили францы на площади возле Крездовой башни, подивился, каким наивным был в ту пору, как переживал, краснел, смущался, когда на него африкан упал, а братья подшучивать стали. А после пришла интересная мысль в голову: но ведь и через год, когда стану вспоминать себя прежнего – то есть теперешнего, – вновь подумаю: вот ведь наивным каким был, малоопытным. Это ж надо, подойти к отцу-командиру и вопрошать у него по поводу зловещих видений девиц без облачения! Но тут же понял – нет, это до задания в Голливуде было. Теперь-то я другой. Подземелья под голливудскими холмами, узкоколейка, сражение с американкой-безбожницей, взлет межсфирника и, главное, временная смерть – будто водораздел, граница, отделяющая меня прошлого от меня нынешнего. Как бы я после того к отцу-командиру с вопросом про необлаченных девиц подошел? Да никак! И в голову бы не взбрело с такими глупостями…

Вот когда, выходит, повзрослел? У других это дело медленное, подспудное; время, когда они себя подростком или юношей ощущают, от того времени, когда уже понимают, что мужи, мужчины, – четкой, хорошо осознаваемой границей не отделены, но постепенно, неощутимо для разума одно в другое перетекает. А у меня вот как вышло: раз – и взрослый. Или нет? Или только сам себе таким кажусь? Ну, не совсем взрослым, но уже, конечно, далеко не юнцом. Хотя ведь от того, каким сам себя считаешь, как себя видишь – зависит поведение, зависит то, как держишься, соображения и чувства, в конце концов, зависят, а раз так, значит, самоощущение все и решает? Кто полагает себя мужчиной – тот им является, а кто чувствует юношей – тот юноша и есть? Да, точно! Взрослее стал, сами размышления эти и есть тому свидетельство, прежнему мне мысли такие в голову просто не пришли бы, вот в чем дело.

Он расстегнул пуговицу, сунул руку под рубаху и осторожно пощупал шрам на груди. Тот зарубцевался, однако так и остался выпуклым, бугристым. Чуть закололо сердце… Почему почти всякий раз, когда он про обстоятельства ранения вспоминает или шрам трогает, – ноет оно? Не к добру, надо у медиков провериться. Хотя нет, не страшно, наверняка это что-то психологическое. Лучше уж помалкивать, а то, помилуй Всевечный, еще от полетов отстранят. К тому же ведь проверяли его всячески, перед тем как из больницы выпустить. Если бы какие-то сомнения имелись – медики бы разрешения не дали, и тогда прощай, боевая служба. Тим аж похолодел от одной только мысли. Вот тебе и благодарность к американке! За что благодарность, за то, что штык-нож в грудь вонзила? Ну да, после она Тимура к жизни вернула и вытащила из пещеры, но она же его и довела до того, что сам Тим вылезти не мог; она его, можно сказать, убила! Выходит, не за что благодарить? Или все же есть? Американка убила или нет – вопрос в том, что могла ведь бросить там, да не бросила. Значит, повод для благодарности имеется, невзирая даже на то, что она же Тимура и довела до состояния, когда его оживлять и спасать из пещеры пришлось. Хотя отец Карен говорил, девица его спасла, чтоб заложника иметь. Так никто и не рассказал Тимуру: когда Джейн Ичевария его на поверхность подняла, где как раз патрульные появились, угрожала она им, что убьет десантника, или нет?

Вконец запутавшись, он приказал себе больше не думать про безбожницу и отправился прямиком в районное войсковое отделение, отметился там, доложился: иеросолдат ВКС Тимур Жилин проездом к Отринутому Изножию. Спросил, есть ли для него приказы от командования, – нет, приказов не было, продолжайте паломничество, рядовой.

Тимур и продолжил: сел на монорельс дальнего следования, который прямым маршрутом к морю шел. Хотя, собственно говоря, паломничество-то еще и не началось, однако Тим уже готовился к нему, и в вагоне-ресторане ел только пищу из постного меню.

Киев, Брашов, Бухарест, Пловдив… Линия по большей части была провешена на высоких решетчатых колоннах, но когда очередного поселения достигала, опускалась – шла по крышам или прямо по улицам, огороженная столбами с оградой-сеткой. Сменялись районы и города, пролетали засеянные поля, лесочки, рощи, синие полоски рек, весь пестрый ландшафт, вся сфира неслась назад, в прошлое Тима, а впереди, подобно огромному сияющему солнцу, медленно, но неотвратимо выползавшему над горизонтом, вставало будущее.

И вот наконец обширный залив и город со странным названием Салоники. Покинув вагон, Тимур прогулялся по жарким ярко-желтым улочкам, среди непривычно суетливой толпы, добрался до порта, ощущая растущее волнение, поднялся на смотровую башню, что высоко над городом вознеслась, и вдохнул полную грудь густого от соли горячего воздуха. Огромный порт внизу кипел, посверкивал мириадами стальных сполохов, гудел сиренами, скрипел лебедками, грохотал, лязгал и бубнил на тысячи голосов. Краны, лабиринты контейнеров, погрузчики, бетонные скосы, кубы, пирамиды и параллелепипеды, сплошные ровные линии да прямые углы, никаких извивов, нет природной мягкости очертаний, все твердое, шершавое, и среди построек бурлит шумливое, горластое многолюдье, а дальше пенистые зеленоватые волны бьются в отвесные берега, могучие сваи уходят в глубину, пирсы – и корабли, корабли, корабли… Но Тимур лишь скользнул взглядом по кишащему жизнью правильно-геометрическому миру у своих ног и сразу вперед уставился. В две стороны, будто исполинские десницы, расходились берега, а перед ним было море, бескрайняя синь под синью неба. Огромный мир – необъятный, бесконечный, мириады людей, дел, событий. И ты совсем маленький, незаметный во вселенской толчее, сутолоке, кипении жизни, но посреди этого не затеряешься, не сгинешь, оставишь след, ведь ты – на ладонях Господа.

Он стоял долго, охваченный чувством единения со всем живым и в то же время – ощущением непреложности собственного существования, материальности и важности себя самого, необходимости для всего мира личного Тимурова будущего, всех свершений, что еще предстоят, важностью их для человечества. А потом на смотровой площадке появились другие люди, и Тим пошел вниз. В местном отделении ВКС сказали неожиданное: какие-то события начались в межсфирии, однако подробности пока неведомы. Тимур попытался хоть что-то узнать, но уточнений не последовало, ему поведали только, что путешествие, конечно, не отменяется, однако следует поторопиться, прибыть к Башне До Неба как можно быстрее, дабы завершить паломничество. И велели готовым быть. К чему готовым – осталось неизвестным. Хотя дежурный дьякон, куда-то дважды позвонив и с кем-то переговорив, а после проверив через сфиронет, сказал Тиму, чтобы тот сходил в кассу пассажирской части порта и билет свой сдал. Взамен дадут другой – на челн. Оказалось, между Салониками и городком под названием Джуба курсирует быстроходный транспортник. Как понял Тимур из туманных пояснений, он на маршруте один – бывшая военная машина, крупногабаритная, переоборудованная для пассажирских рейсов. Людей туда немного помещается, оттого летают все больше ответственные военные мужи да чиновники, каждая минута жизни которых столь для Уклада ценна, что им дозволительно пользоваться некоторыми благами, недоступными простым мирянам.

Челн поднялся на следующее утро с небольшого аэродрома на краю города. Летели несколько часов, иллюминаторов не было, лишь экран телевида в конце салона, на который транслировалось изображение моря с изредка проплывающими по нему едва заметными крапинками малых островов. Миновали вытянутое светло-желтое пятно – Крит, – а после монитор вновь залила синева, и больше уже острова не появлялись. С Тимом летело десять человек, сплошь солидные великовозрастные мужи, в беседу никто вступать не стремился, так что он всю дорогу промолчал.

В принципе, челн мог бы донести их прямиком до Башни, но на определенном расстоянии от той всякие полеты запрещены. Сели на небольшом аэродроме в полукилометре от Джубы; тут же рядом имелась станция монорельса, последний отрезок пути. Поезд оказался совсем не таким, как те, в которых Тимуру раньше доводилось ездить: не ряды коек или сидений вдоль стен, но отдельные купе, на три, четыре и шесть мест. Тиму предстояло ехать в четырехместном. Ощущая себя несколько по-барски, вальяжно, так что даже неприятно как-то стало, пассажир проверил номера коек, которые здесь располагались двумя парами, одна над другой. Его полка оказалась верхней. Что ж, лезть туда и лежать? Да ведь светло, спать неохота и вообще – до Изножия ехать несколько часов всего. А сумку куда деть? В узком купе и поставить негде… Неуверенно озираясь, Тимур сел возле окна, упершись коленом в стойку откидного столика, что торчал под окном между нижними койками. Отодвинул слегка занавеску. Снаружи была асфальтированная платформа, за ней станционные здания, а дальше – желтые барханы, поросшие кустарником, за которыми уже стояли дома Джубы. На платформе люди ходили, кто-то в монорельс садился, другие нет. Жарко, душно, а небо такое яркое, что глаза слепит. Изножия отсюда не видно, хотя Тим ощущал близость самого святого места сфиры. В груди возникло чувство, схожее с тем, что посетило его, когда с башни порт и море разглядывал, хотя, пожалуй, несколько все же иной природы: некое душевное устремление, но не в будущее Тимура направленное, а в прошлое всечеловечества, к корням его, истокам. Ведь что ни говори, Изножие – это и есть сама История, материализовавшаяся в великой постройке…

Сзади скрипнуло, Тим обернулся. В купе вошел седоватый невысокий мужчина, худой, с морщинистым лицом. На плече – выцветший от времени рюкзачок. Кивнул Тимуру и встал над ним в узком проходе, чего-то выжидая, но глядя при том не на спутника, а мимо, в стенку. Секунд десять длилось молчание, наконец мужчина сказал:

– Посунься, рюкзак спрятать…

Тим, не понимая, выбрался из-за столика. Мужчина наклонился и вдруг поднял койку, откинул, будто крышку, двумя петлями к стене прикрепленную. Так и есть, петли там. А под койкой – пустое пространство, место для багажа. Так вот оно что! Тимур смущенно почесал лоб. Ему ведь еще ни разу не доводилось в таких монорельсовых поездах ездить, не знал он, что тут к чему.

– Григорий Сепухов, – сказал мужчина, кладя рюкзак. – Механик первого класса по обслуживанию морских кораблей дальнего следования.

– Тимур Жилин, – представился Тим растерянно. – Иеросолдат воздушно-космических сил.

Механик первого класса Григорий Сепухов положил рюкзак и замер, одной рукой придерживая койку. Тим стоял рядом, пытаясь понять, что дальше. Чего попутчик ждет? И молчит почему? Вдруг дошло: дожидается, когда и Тимур свою кладь уберет. Так чего ж не сказать? Спохватившись, поставил сумку рядом с рюкзаком. Сепухов сразу койку опустил и сел ближе к столику, уставился в окно. Пора, видно, к себе наверх лезть, неудобно, место-то чужое…

– Сиди, – сказал попутчик, не поворачивая головы. – Когда спать не надо, все верхние внизу сидят.

Говорил Сепухов неуверенно, делая частые паузы, будто разговоры давались ему с некоторым усилием, и корабельный механик всякий раз слегка затруднялся, какое слово использовать следующим.

Тимур устроился на середине койки. Из коридора доносились голоса, что-то втолковывал проводник – но приглушенным уважительным голосом, без напора, – в ответ звучал уверенный бас. Он стал громче, потом смолк, и в купе вошла совсем маленькая худая женщина в сером платье до пят и черном платке. Следом появился крупный белолицый мужчина в широкой, как парус, рясоформе, с золотой крездой на груди. Тимур вскочил, вытянулся по стойке смирно, тут же сообразил, что это все-таки не военный чин, а гражданский – скорее всего, какой-то чиновник, – и поклонился. Мужчина протянул руку, Тимур поцеловал ее, то же самое сделал поднявшийся, будто робот-автомат, Григорий Сепухов. Чиновник кивнул, но представляться не стал, потому и они промолчали.

У вновь прибывших были две большие сумки, чемодан и портфель. Следующую минуту Тим с механиком втискивали их под вторую нижнюю койку, но все не поместилось, чемодан пришлось укладывать туда, где их собственная кладь лежала, благо там-то места много осталось. Когда с вещами наконец разобрались, из коридора донесся голос проводника, который говорил провожающим, чтобы покинули вагон. Вскоре с шипением затворились двери, и поезд тронулся. Поползла, сначала неторопливо, но с каждой секундой набирая ход, платформа за окошком, мелькнула короткая лестница, одноэтажное здание – и началась пустыня с полоской гор у горизонта.

– На моление? – спросил чиновник. Голос был низкий, основательный, но при том не глухой, а сочный и даже бархатистый.

– Туда, – сказал Сепухов.

Тимур кивнул, затем спохватился, что невежливо, и поспешно добавил:

– Следую к Изножию.

Получилось как-то казенно, будто собеседник ему неприятен, будто Тим отмахнулся от него. Спутник, впрочем, внимания на то не обратил, сидел, расставив толстые ноги и обмахиваясь платком, взгляд рассеянно скользил от двери к окну и обратно. Жена его забилась в угол за столиком, напротив Сепухова, но, в отличие от того, смотрела не в окно, а на край стола, полуприкрыв глаза и сложив руки на коленях. Губами едва заметно шевелила: молилась.

– Жарко, однако, – пробасил чиновник, повернувшись к ней. – Как себя чувствуешь?

Голова в черном платке качнулась, женщина что-то едва слышно прошептала – и это были единственные слова, которыми супруги обменялись за всю поездку.

Поезд набрал ход, двигаясь в нескольких метрах над землей: полотно с магнитным рельсом поддерживали решетчатые фермы. А ведь Отринутое Изножие уже видно должно быть, подумал Тим. Но если состав прямиком к нему движется, то в окно не разглядеть. Тимур слышал, что на крышах некоторых вагонов в поездах дальнего следования устраивают смотровые площадки, углубления с сиденьями, накрытые стеклянным колпаком – но стеснялся спросить у спутников, имеется ли такое здесь. К тому же, если выходить, придется мимо чиновника пробираться, поднимать его с места, ведь тот своими объемистыми коленями почти касался второй койки. Вроде и ничего такого, но неудобно как-то, стеснялся Тимур.

Дверь купе была отодвинута, чтоб воздух свободно проходил. В проеме возник проводник, толкающий перед собой тележку с бутылками и тарелочками.

– Чай, освежающие напитки? – спросил.

– Напиток дайте, – сказал чиновник. – Лимонад у вас есть, обычный? Только холодный.

Когда проводник ушел, некоторое время было тихо. Чиновник иногда подносил к губам горлышко пластиковой бутылки и пил, гулко глотая. Женщина молилась, Григорий Сепухов сосредоточенно глядел в окно. Тим уже понял, что из себя представляет механик, он с подобными людьми сталкивался периодически – среди обслуги челнов в САВКСе было несколько таких, и в Москве тоже. Профессионалы, настоящие асы своего дела, они были специализированными людьми: целиком, всем интеллектом и душевным строем, всеми фибрами души и извилинами мозга настроенные на выполнение обязанностей и постижение тайн выбранной профессии. В народе таких уважительно называли блаженными или ремесленниками – то есть теми, кто с детства или с ранней юности отдал себя какому-то ремеслу. Уклад их очень ценил, помогал им всячески и вообще делал все, чтобы ремесленников становилось больше. Тимур тоже к блаженным с уважением относился – вроде и не завидовал, но был близок к этому. Ремесленники по-своему являлись очень счастливыми людьми, ведь каждое мгновение их жизни было исполнено смыслом. А Григорий Сепухов еще разговорчивым оказался, некоторые из ремесленников вообще с трудом могли вслух формулировать мысли, если те касались материй, лежащих вне поля их деятельности. Все без остатка сознание блаженных целиком сосредотачивалось на деле, которому они себя посвятили, ни для чего другого места не оставалось.

– Иероним Питердаков, – представился чиновник. Бросив платок на столик и поставив рядом бутылку, он вопросительным взглядом окинул спутников.

Сепухов не отреагировал – сидел с закрытыми глазами, может, заснул, а может, целиком погрузился в промасленную железно-электрическую вселенную судовой механики. Тимур в ответ назвался, подавив желание вскочить и щелкнуть каблуками: очень уж солидно, начальственно выглядел собеседник, хорошо, что такие многоопытные мужи Укладом правят.

– Воздушно-космические? – заинтересовался Иероним. – То славную службу избрал. Только из Академии?

– У меня первый отпуск, – сказал Тим.

– И сразу к Изножию? Похвально.

Тимур замялся, вспомнив, что нельзя секретную информацию разглашать. Хотя само по себе упоминание полета в Гуманитарный лагерь не предосудительно, что тут такого? Ведь хвалят вроде как зазря, потому что, ежели б не тот полет, Тим вряд ли бы в первый же свой отпуск к Башне До Неба отправился – скорее всего, бродил бы сейчас по Москве, выискивая старых друзей-товарищей, сидел бы в гостях у них, болтал о суетном… Хотелось разъяснить собеседнику причину паломничества, и он сказал:

– Перед отпуском мы в Гуманитарном лагере с заданием были. Я не имею права рассказывать…

Чиновник кивнул понимающе, и Тим заключил:

– После земель американов оскверненным себя чувствуешь. Потому отец-командир дал мне разрешение на паломничество и помог с билетами.

– Оскверненным, – протянул Иероним Питердаков. – Сие знакомо. Я, юноша, на Луне был, послом, а вернее, помощником оного. Вот теперь, возвратившись, устремился немедля к Башне, дабы очистить душу от скверны безбожных городов их. Хотя… Все же, пожалуй, я бы иначе состояние свое описал: не оскверненным, скорее раздробленным, лишенным духовной цельности ощущаю ся. Таков весь мир внесфирников: дробный, ломаный, без цельнолитности всеобъемлющей. И Любаша, видишь, – совсем бледна, изнеможенна? Она со мной была, по долгу жены, так сказать, на нее нечистый мир лунных сильнее подействовал. Теперь вот молится непрестанно. – Он взволнованно опустил широкую мягкую длань на плечо маленькой женщины, тут же убрал ее, подался вперед и заговорил громче, глядя в лицо Тимура, но будто бы его не видя, обратившись разумом к своим мыслям:

– Раздробленность, разобщенность – да! Верославие дарует целостное мировосприятие, скрепляет жизнь народную общим моральным порядком. Слышал ли такое слово – демократия, обучали тебя сему в Академии? То была предыдущая форма социальной организации. Демократия уравнивала невежество и знания, свободу творчества и свободу мифологизации объективной действительности, данной нам Всевечным в ощущениях. Все граждане, миряне и клир, равноправны? Так! Но люди равноправны потенциально, ведь не все могут достичь вершин горней святости. Кто так развивается, а кто… – Иероним повел рукой в сторону Григория Сепухова, – кто этак. Демократия же подразумевала, что любой голос равноценен, даже если это голос глупца либо человека, разум коего целиком средоточился в русле узкой специализации. Для того и нужен ПОД, сама суть коего противоречит устаревшей демократической доктрине. Не всякий может всякое – вот о чем говорю. И это суть не сословное неравенство, но лишь вопрос развития ума и духа каждой личности. Разумеешь, о чем толкую?

– Я… кажется, разумею, – сказал Тимур.

– То хорошо.

Иероним смолк и вновь отпил из бутылки. Жена его молилась, механик дремал. Тим поглядел в окно: все тот же пустынный пейзаж, хотя теперь вдалеке изредка проплывали домики, округлые глиняные постройки с крышами-колпаками. А вон у горизонта что-то серое…

– Изножие! – воскликнул Тимур, поняв, и чуть было не вскочил, тыча пальцем в окно. – Вон оно!

Монорельсовая дорога описывала долгую пологую дугу, вот почему стало возможно разглядеть цель путешествия. Твердыня, напоминавшая перевернутое ведро, которым можно было бы накрыть городок средних размеров, виделась пока лишь серой тенью, едва проступавшей в жаркой дрожи над барханами, – но тень эта высилась над всеми окрестными землями, над всей сфирой!

Григорий проснулся, раздернул занавески; Иероним Питердаков с женой подались к окну.

– Свят Вознесенный! – восторженно и с каким-то надрывом, будто испытывая немалую боль, разом душевную и плотскую, зашептала женщина. Одной рукой она сжимала ворот платья, другой вцепилась в полную кисть супруга, глубоко вдавив ногти в кожу, – а он не сопротивлялся, не замечал, блестящими глазами уставившись вдаль. Почти припав лбом к стеклу, она забормотала, повторяя третью суру Библы Пришествия: «Не став еще Кадмоном, объединил земли и все, что на них. Тут пришли войной неверные, но Господь Всеблагий, Всевечный, Всеединый ниспослал врагам мор, отчего оскудели чресла их, опустели чрева жен их. И по наущению Всевечного порешил создать великую Башню До Неба, и пришли туда разные язычники со всех концов света, и стали помогать, а повелел Господь строить ее, дабы при том все друг с другом столковались, смешались языки и воцарилась солидария. И взял на вершину Башни Кадмона, сделал Старцем Вознесенным…»

Голова женщины откинулась, зрачки поползли вверх – она свалилась бы под столик, если бы супруг не успел подхватить.

– Люба, Любаша! – Иероним, уложив ее, вскочил, что-то всполошенно кудахча неожиданно тонким голосом, а женщина дергалась, сучила ногами.

Поднялся шум, прибежал проводник – впрочем, не особо удивившийся, кажется, на этом маршруте подобное происходило и раньше, – затем откуда-то врач появился, и припадочную стали приводить в себя. Тимур, чтоб не мешать, смущенный, тихонько вышел в коридор, подальше от купе, стал возле окна и до конца пути назад уже не возвращался, глядел наружу, на горячую африканскую землю, пески, барханы, чахлую растительность. С этой стороны вагона Башню было не видно, но в душе крепло чувство, что центр дольнего мира, его духовная ось уже близко. Пустыня вскоре закончилась, потянулись домики, каналы, а там и асфальт начался. Состав приблизился к конечной станции, расположенной в одном из семи поселков, что окружали Изножие, образуя кольцо трехкилометрового радиуса.

Раздались шаги, Тим оглянулся: по коридору шел Григорий Сепухов со своим рюкзачком и сумкой попутчика в руках.

– Вот… и твою взял… – с усилием произнес он, поставил сумку у ног Тима и направился дальше, к тамбуру.

– Скоро подъезжаем? – спросил Тимур вслед.

– Две минуты, – ответил судовой механик, затворяя за собой дверь в конце коридора.

* * *

Выйдя из вагона, Тим надолго замер, вперив взгляд в Изножие. Теперь оно оказалось совсем близко и закрыло треть неба, оставив по бокам два синих участка. Небеса были очень яркими, слепили чистой раскаленной бирюзой. Здесь все было подчинено Башне: окрестные земли, домики, люди и само небо казались лишь придатком, незначительным дополнением к средоточию всесветного пространства, оси мироздания. С такого расстояния уже виднелись щели между составляющими стены блоками и тонкий – то есть метров тридцать в диаметре – стержень, торчащий из круглой крыши. Он был сломан, верхушка покорежена: когда-то там взорвалось несколько ракет.

Поселок состоял из лавочек со всевозможной верославной символикой, богоугодной литературой и одеяниями, небольших гостиниц для приезжих, столовых и домов, где жили местные. Большинство зданий были округлыми, без прямых углов. Тимур снял комнату в маленькой, как кофейная чашечка, гостинице; оставив сумку, спустился в парикмахерскую. Помыл руки и лицо в раковине под стеной, лежащими на полочке ножницами обработал ногти, затем сел в кресло, и парикмахер подровнял Тимуру волосы.

– Одеяния в лавке купить можете, – сказал он. – Но поспешите, ибо умара уже началась.

Умарой называли время паломничества, когда раз в день большие группы людей сходились к Изножию. Тимур одежды не стал покупать, так пошел, лишь снял обувь с носками, оставил в номере.

Между поселком и Башней раскинулась равнина, плотно утоптанная бесчисленными паломниками. Волнение Тимур испытал, еще только выходя из вагона, теперь же оно усиливалось с каждым шагом. Он шел и молился. Со всех сторон к Изножию двигались люди, многие в обычной одежде, хотя попадались и те, что привезли с собой либо купили в магазинчиках города ахрамы, одеяние из двух кусков ткани – одним опоясывали бедра, другой накидывали на плечо. Все мужчины были с непокрытыми головами, женщины в платках.

Поднимая пыль, они шли, а Изножие надвигалось на паломников, росло, вздымалось к небу все выше, подпирая его, бугря сверкавшие бирюзой небеса. Тим заметил Иеронима Питердакова с женой: взявшись за руки, супруги двигались вместе с группой истых паломников – так именовали тех, кто пешком отправился к Изножию от побережья Красного моря, а то и от самой Александрии. Эти люди были по большей части грязны, тощи, изнеможены длительным путешествием в тяжелых условиях, мужчины бородаты. Но глаза их блистали неземным блеском, и чумазые лица испускали сияние. Тимуру казалось, что и сам он теперь сияет, свет распирал грудь, сердце колотилось, в нем покалывало, несколько раз Тим бессознательно просовывал руку под расстегнутый ворот. Он уже не шептал – бормотал слова молитвы, слыша такое же бормотание, а то и громкие голоса вокруг. Расстояние уменьшалось, люди шли все плотнее – это была еще не толпа, но предвестница столпотворения, что царило под самым Изножием.

Было жарко, очень жарко: экватор. Твердыня стояла почти точно меж двух озер, Эдуарда и огромной Виктории, однако те были далеко, присутствие большой массы воды не ощущалось. В сухом, как огонь, воздухе могучий силуэт Изножия чуть дрожал – и тяжелел, наливался космической силищей. Плотнее, плотнее… вот уже они идут плечом к плечу, не осталось свободного места; песнопения звучат со всех сторон, и теперь не отдельные люди, не личности, подверженные страхам, печалям, злобе и ярости, всем животным, низменным чувствам, но единое сознание, единая плоть, единая душа стягивается, сгущается со всех сторон, приближая себя к Отринутому Изножию, и сотни голосов слились в единый громозвучный глас…

Изножие состояло из пенобетонных блоков размером с большой транспортный челн, далеко вверху кругом шел балкон, потом вновь бетонный скос; над ним протянулись стальные конструкции, трудноразличимые на таком расстоянии, напоминающие паутину, что облегла крышу здания. А у основания темнели проходы в Храм Мира, пока еще закрытые – там стояли деревянные перегородки и одетые в черное, с высокими черными шапками на головах служители Храма. Толпа паломников исполинским хороводом брела вокруг Башни, замкнув кольцо, в ожидании полдневной молитвы, когда допустят в зал.

Тимур понял вдруг, что рубаха расстегнута и не заправлена, развевается на горячем ветру. Когда он ее из-под ремня вытащил, сам не заметил. Впрочем, он тут же забыл про это. Святому ходу, до того разделенному на несколько групп, распевающих каждая свою песню-молитву, удалось слиться. Две группы запели в унисон, и когда больше голосов присоединилось друг к другу, они заглушили соседние, те также вплелись в хор – вскоре весь круговорот, к которому из пустоши добавлялись новые людские струйки, пел одну молитву… нет, то молилась сама Земля, все живущие в разных местах миряне и воцерковленные – Глас Сфиры возносился в космос, вместе с потоками частиц пронизывал пространство, лучился вместе со светом солнца, бился звездным прибоем в брега иных миров, затоплял Вселенную.

Поток нарушился, когда служители сдвинули перегородки; люди стали поворачивать. Никто не шумел, не толкался, не было такого, чтобы человек упал и его затоптали, – движение огромной массы народа сохраняло равномерную неспешность, величественную, торжественную самоуглубленность. Зал занимал всю внутреннюю часть Изножия, в сравнении с ним даже Триждыстроенный храм выглядел как палатка рядом с церковью. Ввысь уходили слегка наклонные стены, точно в центре потолка было круглое отверстие, от которого некогда вздымался гибкий столб. Под ним – тридцатиметровый амвон, на коем виднелись остатки эскалаторов, что должны были доставлять людей к орбитальным подъемникам.

Вдоль стен Храма Мира тянулся широкий бетонный канал, полный чистейшей прохладной воды – она бурлила, вливаясь из труб и уходя сквозь другие трубы. Люди опускались на колени, троекратно омывали руки до локтей, полоскали рты, втягивали воду ноздрями, фыркая и кашляя, мыли лица, увлажняли волосы, опускали в поток босые ступни, затем отходили.

Постепенно толпа заняла почти все пространство вокруг амвона. Тимур, совершив омовение, пробрался ближе к центру и задрал голову, разглядывая гигантские фрески, эпические картины славного прошлого. Переводя взгляд с одной на другую, он про себя шептал когда-то заученные слова – не молитвы, но строки учебника экзегетики, по коему в школе постигал историю верославия. И вот Михей Столбник порешил строить великую Башню, Изножие Каабы Небесной, каковую велел ему создать Всевечный. И в деле этом более прочих отличился первейший соратник Михея – Нимрод-страж. Но варвары трех культов, что остались еще на окраинах сфиры, окружили Башню, дабы разрушить ее. Страшное оружие взяли они, и отринула Кааба Небесная свое Изножие, рассоединились они навек. Тогда Всевечный через ангела Метатрола-Джаджила проклял варваров и лишил возможности размножаться, наполнив скверной чресла их, а Михей в руки строителей Башни вложил оружие, коим и сражались братья с варварами. Но еще до того как были изгнаны те со сфиры, Михей с тремя женами своими схоронился в пещере под горой Каб. И там ночью к нему явился ангел Метатрол-Джаджил, ведший под уздцы своего скакуна крылатого с человеческим ликом, блистающим во тьме. И вопросил Михей: зачем же повелел Всевечный нам Башню строить, ежели пришли язычники и разрушили ее? И услыхал в ответ: дабы у строителей смешались языки, и все они заговорили едино, и воцарилась солидария. Не достроив еще Изножия, воссоединились вы в солидарии, и языки смешались ваши, став всеединым, и сами вы стали всечеловечеством. Взял он Михея Столбника на скакуна и показал ему град божий Москву и всю сфиру Земля, и все сфиры небесные, и центральную сфиру, огнем горящую, – его, Метатрола, вотчину. И видел Михей на сфире Солнца блаженство праведных, а во тьме внешней межсфирии наблюдал муки грешных, ибо там за облаком Оорта было царство Дадала Проклятого. И открылись Михею страницы Библы, не солгало сердце ему в том, что видел. А когда вернулся в пещеру под горой Каб, услышал глас Всевечного, сказавший:

Пиши! Во имя Господа твоего, что сотворил человека из сгустка.

Читай! Ведь Господь твой щедрейший, который научил тростинкой для письма.

Научи! Человека тому, чего тот не знал.

После того три дня и три ночи Михей писал, и написал Библу под диктовку Всевечного, а когда вышел, сжимая ее, из пещеры в горе Каб, то был уже стариком, ибо так сказалась на нем мощь всевечных слов: стал Кадмоном он, а после – Вознесенным Старцем, ибо в небо поднял его Метатрол и поселил на Каабе, отринувшей Изножье…

Последние слова Тимур прошептал, опустив руки. Затем вместе со всеми поднял их на высоту лица, обратив ладонями наружу, после прижал к груди. Храм огласился слитным хором голосов: «Всевечный един и неделим!» – все как один поклонились так, чтобы ладони коснулись колен, и повторили: «Един, неделим! Не родил, не рожден!» – опустились на колени, легли ниц, опять на колени встали, повернув головы друг к другу, сказали: «Мир тебе и милосердие Всевечного!» – и уставились на вершину амвона.

Зазвучала музыка. Она полилась со всех сторон, сотрясая не только своды Храма, но все сфиры небесные, прекрасная, мощная, одновременно ласковая, нежная к детям своим – и грозная, суровая к неверным безбожникам.

На амвоне появился Апостол, один из тех, кто вместе с Кадмоном обитал в Каабе Небесной и спускался на Землю, дабы беседовать с верославными в Храме Мира, – горний легат на сфире. Тимур видел лишь крошечную фигурку, но голос Апостола загремел, раскатился по Храму, ударяясь в стены сокрушительными валами, откатываясь и ударяясь вновь, затопляя людей, накрывая их бушующим потоком. И все же звучал он разборчиво, каждое слово, каждая интонация – а интонациями, нюансами, тонкими смыслами проповедь была полна, будто картина гениального художника, использующего мельчайшие оттенки всяких красок, – все было ясно как светлый божий день:

– Сообщил Михей Столбник: не была Вселенная создана Всевечным, но излилась из него как некое излучение; скажу больше – как звучание, как первичный звук, как основной цвет, как начальный смысл, как мельчайшая планковская доля пространства и первое поползновение времени изошла из Него она. Три первичных эманации Бога, тождественные Богу, три мира, три ипостаси: Всевышнего Отца, Всевышнего Духа и Всевышнего Сына, что после разделились каждый на три другие эманации, то есть на девять небесных ярусов и девять сфирот и девять заповедей, правящих каждый в своем ярусе: восемь планет и Солнце, что является верховным архангелом Джаджилом-Метатролом. Однако, увидев, что Вселенная залита сиянием, но нету теней в ней, Всевечный эманировал также десятую сфиру, архангела Дадала, который отказался почитать Библу, после чего Всевечный проклял его и низверг на третью Сфиру. Ударился Дадал о нее и рассыпался, но не исчез, стал присутствовать во всех девяти сфирах как их тень, как замутняющее их зло – и тогда вселенная перестала быть тождественна Богу!

Апостол все говорил, а Тимур слушал, но уже не слышал слов. Музыка и звуки, издаваемые многотысячной толпой, – все смолкло для его ушей. Он разглядывал фрески и зрел картины величавого прошлого, как были сотворены миры и сфиры, как заселили их люди и как Михей Столбник порешил воздвигнуть Башню, коей связать Землю с межсфирным божьим пространством, и в то же время на орбите создать Каабу Небесную, и соединить их, как соединяется мост, концы которого на двух берегах строить начинают. Но язычники порушили величественное здание, оставив лишь Изножие; Кааба же, отдельно на орбите созданная, обратилась Горним миром, ничем со сфирой, то есть миром дольним, не скованная…

Вдруг замолчал Апостол, смолкла музыка – полная тишина наступила в Храме. Тим забыл как дышать, забыл все на свете слова и не видел уже стен с фресками, величественного амвона; он смотрел вверх, где было отверстие, в круг неба над головой, однако и неба не видел – но иную, высшую реальность, где обретался Всевечный. Нет, сама эта реальность и была Всевечным, Тимур Жилин глядел внутрь Него, зрел просторы божественной плоти, залы разума Его, угадывал взором блеск звезды, вспышки сверхновых – неизмеримые всевечные мысли…

– Война! – Голос Апостола прозвучал подобно набату, молотом ударил в чудесное видение Тима, и оно осколками витражей осыпалось, разлетелось по всему Храму. Стоя на коленях, Тимур покачнулся, когда смысл сказанного дошел до него.

– Слушайте, верославные братья! Сегодня, в год девяносто второй от Вознесения Старца, безбожники межсфирии объявили войну Земле!

Часть вторая

ВОЙНА СФИР

I

Как он оказался в гостинице, Тимур помнил плохо. Когда Апостол изрек слово «война», словно умопомешательство наступило. В какой-то момент страшно стало, но после пришла уверенность: ничего ужасного не произошло, ведь ты не один, ты – частичка Уклада, и Всевечный с нами, со всеми нами, а это значит – победим.

Большая часть паломников с песнопениями повернула обратно в поселки вокруг Изножия, но кто-то вроде бы и остался. В себя Тимур пришел, уже стоя перед гостиничным портье с сумкой в руках. Первой отчетливой мыслью было: если объявлена война, значит, универ-солдату Жилину надлежит немедля явиться к здешнему воинскому начальству, чтобы получить дальнейшие указания.

Найти управу оказалось совсем просто – поселок невелик, не заблудишься. Дежурных было двое; один, чернявый, смуглый, едва глянув на Тима, склонился над компьютером и затарахтел клавишами. Иеросолдат обратился к другому, светловолосому, круглолицему: дескать, прибыл по случаю объявления войны для…

Дежурный, кивнув, перебил:

– Нет, война пока не объявлена.

Тимур растерялся.

– Но ведь… я в Изножии…

Блондин провел рукой у его груди, глянул в чит-браслет и сразу расплылся в улыбке:

– А, солдат Жилин! Относительно тебя, сын мой, имеется распоряжение владыки Лучезара…

Перещелкнул команды на браслете, кивнул и прочел:

– Всячески способствовать скорейшему прибытию к месту несения… так… Нет, война еще не объявлена, мобилизацию резервистов не проводим. Легат не ошибся, конечно же, однако следует разуметь так, что мыслит святой Апостол иными категориями, ибо живет не нынче, не бренной уходящей минутою, но глядит в вечность. Ему ведомо не токмо прошлое, но и будущее он взглядом проницает, разумеешь? Ежели молвил, что война объявлена, значит, быть войне. Апостол зрит ее в грядущем. Ступай, иеросолдат, на вокзал. Справа от кассы увидишь дверь, на ней знак – две крезды. Автомату дашь считать свой пози-чип, дверь отворится, иди дальше смело. Тебе назначена служба на боевой платформе орбитального базирования номер девять.

И кивнул ободряюще.

* * *

Тимур прошел, куда было указано, и оказался на посадочной. Он ожидал, что попадет в какой-нибудь зал или накопитель для военных, но вместо этого коридор вывел к узкой платформе, мощенной большими квадратными плитами. Стены, низкий свод – все было серым, спокойным, солидным. Внушающим уверенность. По сторонам темнели зевы тоннелей, вдоль зала протянулась колея монорельса. Кроме Тимура, здесь уже находилось четверо военных. Почти бесшумно, лишь постукивая на рельсовых стыках, подъехал сдвоенный вагончик; они вошли, расселись. Монорельсовый состав нырнул в тоннель, набирая скорость. Солдат поглядел на соседей – лица их в тусклом свете казались похожими, как у родных братьев.

Через несколько минут поезд остановился, и Тим вышел вслед за попутчиками. Миновав короткий коридор, они оказались в зале ожидания – светлом, с высокими окнами, сквозь которые вливалось яростное южное солнце. Здесь были только военные, а у противоположного выхода собралось десятка два человек, которые без суеты, но быстро покидали зал. Тимур сперва растерялся, не нужно ли и ему на выход? Потом сообразил: выходят «атмосферники», то есть иеросолдаты и протоиереи наземных служб, а воины космических сил остаются. Внесфирных легко было отличить, они выделялись среди смуглых атмосферников незагорелыми лицами и особенно здоровым видом. Подтянутей, уверенней, движения более четкие, целенаправленные и резкие, непривычно даже наблюдать за ними. И еще удивительно – несмотря на длительное пребывание в невесомости, совершенно не угнетены земным притяжением, не скованы им.

Вскоре послышался приглушенный стенами гул двигателей. Тимур присел в кресло рядом с двумя молодыми мужчинами – пилотами, судя по нашивкам. Оба невысокого роста, коренастые, плотные, коротко остриженные. Один, с тонкими аккуратными усиками, дремал, откинувшись в кресле, другой кивнул Тиму.

– Новичок? Не смущайся, новичка сразу видно. Ничего, пройдешь орбитальную прокачку – станешь как все.

– Прокачка? Что это?

Пилот быстро глянул на Тима.

– А, вам же и не говорили… Ну, сам скоро увидишь, ее сразу проводят, как только в межсфирию попадаешь.

Тим кивнул и сел поудобней, а словоохотливый попутчик продолжил:

– Сейчас атмосферные отбудут, тогда нашему модулю посадку дадут. Я слышал, уже есть приказ перестроить порт, чтобы одновременно и атмосферные и межсфирные транспорты принимал. Может, в будущем году работные приступят. Тут без спешки нужно, чтобы порт продолжал функционировать.

Шум за стенами стал выше и наполнился дробным перестуком. Общительный внесфирник прислушался, склонив голову, прокомментировал:

– Сейчас двинет на взлет.

Звук в самом деле стал удаляться, перешел в свист. Атмосферный челн поднимался.

– Ну вот, теперь и за нами транспорт подойдет. Эй, хватит дрыхнуть!

– Я давно не сплю, – отозвался усатый, не раскрывая глаз, – не мешай концентрироваться. Нам отпущено не слишком много спокойного времени, и я хочу провести его с пользой.

– Да брось, времени будет – завались! Видишь, какая нам помощь идет. Молодые, энергичные! Вот отрок, универ-солдат. Их тоже в патрулирование будут посылать, особенно первые дни. А у нас полетное время сократится, концентрируйся – не хочу.

Тиму стало приятно, что бывалый пилот так уважительно о нем отзывается.

– А почему вы думаете, что нас сразу в патрулирование?

– Чтобы освоились, почувствовали себя уверенно. К технике чтоб привыкли, в ритм вошли. Времени-то в обрез, скоро начнется… Не сомневайся, тебя станут чуть не по полсуток во внешний патруль гонять.

Где-то над сводом возник новый звук – едва слышное гудение; постепенно тембр становился ниже, мощней, это на посадку заходил внесфирный челн. Мужчины вокруг зашевелились, нащупывая рюкзаки. Загудело громче, возникла легкая вибрация, потом все стихло. Пятью минутами позже над выходом вспыхнула зеленая стрелка, люди встали и направились к дверям.

Тимур пристроился за общительным пилотом. Снаружи стояла сухая жара, в трехстах метрах от здания на широко раскоряченных лапах высилась громада челна с огромной крездой на боку. Раскаленный воздух над корпусом дрожал, густая тень межсфирника тянулась почти до здания космопорта. Пассажиры неспешно побрели к челну, а с другой стороны показалась вереница грузовых платформ. Посадочный проем с лязганьем и шорохом распахнулся, вниз поползла рифленая лента трапа. Тимур ожидал, что в тени будет прохладней, но навстречу повеяло жаром от раскаленного корпуса. Зато когда приблизились, оказалось, что из проема исходит холодный ветерок: пока шла погрузка, межсфирник продували. Под корпусом было шумно. Шипели насосы, повизгивали моторчики сервоприводов шлюза, грохотали невидимые с трапа погрузчики.

Пассажиры по одному входили в приемное отделение трапа, над входом вспыхивал красный круг, наружный щит опускался. Чуть погодя вход снова отворялся, вместо запретного круга загорался зеленый треугольник – в шлюз шагал следующий. Когда подошла очередь Тимура, он волновался, но совсем немного. Внутри оказалось душно; захлопнулся шлюз, стало темно. Узкая полоска белого свечения скользнула вдоль его фигуры, и Тим зажмурился. Потом загорелся свет, из стены на коленчатом кронштейне выехал чит-модуль, остановился на уровне груди. Солдат приставил плечо к плоской поверхности, внутри модуля тихо квакнуло – раскрылся проход внутрь межсфирника. Тимур Жилин вступал в новый мир.

Следуя указаниям зеленых стрелок, он прошел в пассажирский отсек. Здесь было тихо, корпус гасил внешние звуки. Тим выбрал место у правого борта и уже собирался опустить рюкзак в нишу, когда его окликнул недавний собеседник – крепыш в форме пилота.

– Нет, слева садись, тебе же захочется в иллюминатор глядеть. Новичкам всегда интересно на Каабу посмотреть, а мы левым бортом к ней пройдем.

Тим кивнул и пересел, куда было предложено, – теперь он оказался за спиной говорливого попутчика. Другой пилот, тот, что с усиками, вновь дремал, откинувшись на подголовник. Тимур решил последовать его примеру: загрузка межсфирного транспорта – дело долгое.

Из дремоты вывела легкая вибрация челна и голос в репродукторе, монотонно повторяющий: «Челн готовится к отлету. Всем занять места, пристегнуться. Челн готовится к отлету. Всем занять места, пристегнуться…». Тим поерзал, чтобы прижаться к спинке как можно плотнее, и принялся аккуратно натягивать непривычно широкие ремни. Сиденье тоже казалось необычным, очень уж мягким. Время от времени корпус тихо вздрагивал, что-то лязгало: машина переходила в полетный режим. С шипением кресла стравили газ, принимая форму тела пассажиров, ремни натянулись, обхватывая нежно, но плотно.

Дрожь корпуса стала сильней, свет в салоне погас, вдоль свода загорелись оранжевые лампы: челн тронулся. Тим сжал зубы и приготовился – сейчас начнется перегрузка. Медленно, плавно… Он закрыл глаза и мысленно обратился ко Всевечному.

* * *

Когда зажегся свет, понял – они уже вне сфиры. Спереди донесся баритон общительного пилота:

– Отрок, ты как? Нормально?

– Нормально, – Жилин прислушался к своим ощущениям. – Да, я в порядке.

– Вот и хорошо. Погоди, сейчас иллюминаторы откроются, посмотришь на Каабу. На нее стоит посмотреть. Вот я сколько раз вижу, а все тянет снова и снова…

Сиденье зашелестело, наполняясь газом. Ремни чуть ослабли. Тяжести не было, Тим понял, что они уже в невесомости, но по-прежнему ощущал мягкое давление, прижимающее к спинке: челн двигался с ускорением. Все было знакомо, сотни раз отработано на тренировках… И все же он испытывал волнение. Теснило грудь, сердце быстро стучало и побаливало немного. Так обыденно это происходит, буднично, а ведь сейчас исполняется мечта его жизни: он над сфирой вознесся! И как исполняется… Ведь думал: много лет в атмосфере летать предстоит, да и вообще неизвестно, попадет ли когда в большое пространство. Но вот, еще и служить толком не начал, на одно только задание в Гуманитарный лагерь вылетал, а воля Всевечного – уже здесь, на орбите! Хотя если война… Стоит ли оно того? – задумался он вдруг, и на душе сразу тревожно стало. Выходит, для исполнения мечты война понадобилась? Плохое ради хорошего… Где правда? Мысль эта очень смутила его, обеспокоила, а ответа не находилось. У Шахтара надо спросить, командир подскажет… Хотя когда ж его теперь увижу? Может, и никогда.

А потом с негромким щелчком поднялись заслонки, и сквозь иллюминаторы из толстого свинцового стекла Тимур узрел необъятную тьму межсфирии. Словно черное полотно, испещренное белыми буквами звезд – они складывались в божественную тайнопись, которой Всевечный раскрыл все загадки мироздания, все его великие, манящие и пока еще недоступные людям законы.

– Погоди, долетим до «окна», поднимемся выше, тогда Кааба будет видна, – пояснил сосед, выглядывая из-за спинки кресла. – Близко от нее пройдем, полюбуешься.

Тимур кивнул, не отрывая взгляда от иллюминатора. Там медленно, неторопливо плыла звездная ночь. Холодные огни выстраивались причудливым узором, который дышал, пульсировал, завораживал – манил. Тим увидел внизу солнечный парусник, летящий по своей орбите, – треугольный экран площадью метров сто пятьдесят, натянутый на тонких штангах, в свой черед закрепленных на квадратной раме с баллонами, решетчатым колоколом антенны и какими-то приборами. Гордо, мягко реял он над Землей, полотнище было разделено на две части: верхняя иссиня-черная, сливающаяся с космическим фоном, нижняя золотая, а в центре сияло искристым серебром изображение святой крезды. Тимур долго провожал его взглядом. Было что-то упоительное в этом легком парении на невообразимой высоте, когда от тверди отделяли тысячи километров, – в мерном скольжении межсфирника по незримым гравитационным волнам.

Потом в чреве челна глухо загудело, картинка в иллюминаторе поплыла скорее, проворачиваясь: включились маневровые двигатели. Сердце колотилось все быстрее; когда Тимур поднял руку с растопыренными пальцами, увидел, что они дрожат. И еще почему-то зевать постоянно хотелось – тоже нервное, должно быть. Он ерзал, крутил головой, то в салон глядя, то в иллюминатор… И вдруг почти задохнулся, широко раскрыв глаза: миг настал, явилась Кааба!

Вот он, дивный Горний мир! Как прекрасный канатоходец, балансирует на границе равновесия центробежной силы и притяжения Земли. Должен был бы соединяться с Изножием толстым столбом, по коему двигались бы орбитальные подъемники, – но суждено ему парить в одиночестве, осеняя сфиру. Красота звездной ночи враз отступила, съежилась пред исполненным величия зрелищем орбитального града. Издали обиталище святых напоминало звезду. Ядро – серебристый шар, окруженный, будто Сатурн, широким кольцом, от которого расходились во все стороны пять ветвей Сидры. У основания широкие, дальше они сужались, но на концах имели утолщения, будто навершия посохов. Кольцо же служило местом посадки, и челн с Тимуром, припавшим к оконцу, подлетал все ближе, хотя они-то туда садиться не собирались. Шум маневровых двигателей – а их, управляющих движением челна по трем осям, здесь должно быть не менее полусотни – менял тональность, то почти стихал, то громче становился. Капитан маневрировал; наконец челн заскользил в тишине и покое – ближе, ближе к Каабе…

Поверхность той казалась шершавой из-за усеивающих ее сооружений: антенн, башенок, платформ и выступов, назначение коих было не понять. Как причудливо и сложно устроен Горний Мир! Вокруг вились десятки челнов, кажущихся крошечными рядом с огромным телом, – то выныривали из тени, то снова исчезали в чернильной завесе. В межсфирии не было полутонов: или непроглядная темень, или яркий серебристый свет, играющий на поверхности исполина. Сидящий впереди пилот что-то говорил, объяснял тонкости маневра, но Тимур едва слушал, пожирая взглядом открывшееся зрелище, напитываясь им, наполняясь до краев… Будто едва-едва коснулся губами слепящего лика непорочного: святость перетекала от Горнего Мира, толика ее осияла и рядового иеросолдата Тимура Жилина, наполнила разум светом, а жизнь – значением, глубоким и добрым смыслом.

Челн подлетал к орбитальному граду со стороны одной из ветвей Сидры. По мере приближения серебристый длинный шип приобретал отчетливость, рельеф и объем. Вскоре стало очевидно, насколько массивней он межсфирника.

– Ага, вон грузовик подходит, – сказал словоохотливый сосед. – Смотри внимательней, парень, увидишь стыковку. Не стыковку, вернее, а то, как он… В общем, будет тебе любопытно.

В самом деле – Тимур, поглощенный созерцанием Каабы, не заметил, что вместе с ними к оконечности ветви подлетает еще один челн. Орбитальный грузовик, напоминающий пузатую бочку с двигателем и рудиментарными крылышками, медленно обгонял их. Тим молча наблюдал. Не менее получаса прошло, прежде чем орбитник, развернувшись кормой вперед, приблизился к утолщению на оконечности шипа, который выпустил сверху и снизу нечто вроде тонких длинных усов. Гибкие манипуляторы потянулись к транспортному судну, ухватили, зафиксировали, погасив остаточную инерцию. Тут челн Тимура сменил курс, картинка в иллюминаторе стала проворачиваться. В кормовом отсеке грузовика, казавшегося совсем крошечным на фоне ветви – словно шмель, повисший возле длинной железной трубы, – раздвинулись броневые плиты. Он будто испражнился – выпустил под давлением все, что поднял со сфиры, и оно серым поблескивающим облаком, хаотично клубясь, влетело в зев поглотителя, пропало из вида. Какая мощь! Какая великая сила в этом, завораживающем могуществе! Кааба неутомимо вбирала в себя материю, орбитальные грузовики каждый божий день доставляли со сфиры мусор и отходы, а она жевала, мяла, комкала, направляла в необъятный легированный пищевод… вдоль длинного серебристого стержня, к центру своему. Необъятная сила! Он там, Старец, – в самом центре Каабы, он – око Всевечного, средоточие присутствия Его, к нему сходится по ветвям Сидры материя, к нему по железным венам текут вдоль ветвей незримые потоки духовных эманаций, молитвы верославных, и вокруг Старца Вознесенного закручивается густой, пахучий, горячий, наполненный жизнетворной силой вселенский водоворот бытия!

Оконечность ветви с грузовиком, зависшим в пучке червеобразных манипуляторов, стала уходить из круглого окошка. Челн завершал поворот, теперь он удалялся, а Тимур все смотрел и смотрел. Как не трепетать при виде могущества Его? Как не преклониться и не восхититься Им? Как не испытать священного трепета пред величием Его дел, когда стал свидетелем необоримой мощи Каабы?

* * *

Сперва транспортник подошел к шестой платформе, находящейся на высоте Каабы, там борт покинула большая часть пассажиров, в том числе болтун-сосед и его сонный приятель. Стыковки Тим почти не ощутил, их челном управлял отличный экипаж, сманеврировал очень мягко. Что они уже в «шестерке», понял только, когда погас свет и вспыхнули оранжевые лампы. «Внимание, шестая платформа! – объявил голос под сводом салона. – Внимание, шестая платформа! Включен магнитный пол, покидающие челн, держитесь середины коридора! Внимание, шестая платформа! Включен магнитный пол…» Свет зажегся – это означало, что шлюзовая камера готова принять выходящих. Те, кому следовало сойти на «шестерке», отстегнули ремни и неторопливо потянулись к выходу.

Снова пришлось ждать, пока из грузового отсека извлекут груз – здесь, в невесомости, это было проще. Наконец погас свет, зажглись знакомые оранжевые огни, и металлический голос под потолком предупредил о продолжении полета. Следующая пристыковка была на девятой платформе, расположившейся сейчас на более высокой орбите – чтобы долететь до нее, необходимо было описать несколько витков вкруг сфиры. На «девятке» предстояло нести службу иеросолдату Жилину.

* * *

Тимур внимательно глядел в иллюминатор. «Девятка» – основательная, как гора, кажется неподвижной. Двести тысяч тонн массы покоя без учета автономных челнов в семи посадочных отсеках, ядерные двигатели, три реактора – один резервный, два ходовых – да еще и мобильные солнечные панели. Над платформой висели два вытянутых поплавка доплеровских радиолокационных станций под зонтиками антенн. Борта ее были украшены стометровыми стволами-туннелями с диафрагмами на концах – внутри, как подозревал Тим, протянулись рельсы электромагнитных орудий прямой наводки.

Здесь салон покидали четверо. Тимур аккуратно отстегнул ремни; держась одной рукой за подлокотник, высвободил из ниши рюкзак и осторожно привстал… опустил ногу на магнитную дорожку… выпрямился. Подошвы кадетских ботинок были снабжены стандартными магнитными вставками, так что при каждом шаге отрывать ногу от пола приходилось с усилием. Но Тим зашагал вполне уверенно – тонкость, как быстро выяснилось, заключалась лишь в том, чтобы преодолевать сцепление подошвы с полом мягко и плавно, а иначе улетишь.

Он пристроился к военным, покидающим пассажирский отсек. Под ногами ощущались дрожь и толчки: шла разгрузка. В шлюзовом ярусе повторилась процедура опознания, затем была карантинная камера с ионными излучателями. Наконец, следуя указаниям зеленых стрелок, Тимур и спутники перешли в приемный отсек «девятки», там их ожидали. Трое прибывших с ним были, вероятно, старожилами платформы, они молча обменялись рукопожатиями с встречающими и зашагали прочь.

А Тим уставился на рослого мужчину, стоявшего спиной к шлюзу.

Ведь не узнал в первый миг! Не чаял увидеть здесь, так неожиданно… Но уже через мгновение понял: этот человек с посохом в руках – Карен. Отец-командир сначала ощущался – и лишь потом виделся. Происходило это потому, что офицер излучал веру. В Тимуре она тоже присутствовала – но лишь в ядре личности, глубоко в сердце, а отец-командир был пропитан ею, все тело светилось верой, безмерным, всесокрушающим почитанием Господа, и ауру его невозможно было не почувствовать.

– Отец Карен?

Тот обернулся, кивнул. Уголки губ чуть дрогнули.

– Вольно, Жилин.

– Отче, так вы здесь? С нами!

– Да, Тимур. Я здесь и по-прежнему руковожу твоей дружиной. Идем.

– Здорово! – вырвалось у Тима.

– Я тоже рад, Тимур, – отозвался Шахтар. – Я уже давно просился на боевую платформу. Ты сам понимаешь, после старта челна в Голливуде наши отношения с Луной должны были перейти в активную фазу. Игнатий повелел и впредь вас вести. Ты снова в моей дружине. Вижу, освоился с магнитным полом?

Пока отец Карен рассказывал, они неспешно двигались длинным коридором, ширина которого была такова, что разом могли пройти три человека плечом к плечу, а высота больше двух метров. За приемным отсеком Тимур увидел открытый проход слева, услыхав гул, заглянул: там была задняя часть бортового орудия, упиравшиеся в круглый лафет концы длинных токопроводящих рельсов – они исчезали в отверстии туннеля-ствола, герметично закрытого на конце створками диафрагмы. Рядом виднелась турбина, почти целиком утопленная в борт, и высился могучий генератор с ротором, который турбина раскручивала перед выстрелом. К стене был приварен высоченный стеллаж, где в широких ячейках покоились снаряды-ферромагнетики, тупоносые болванки, единственным предназначением которых было разогнаться и со скоростью около двадцати километров в секунду врезаться в цель. Под стеллажом и лафетом суетился причт обслуги рельсотронов, облаченный в красно-синие комбинезоны; рядом стоял большой электрокар с клешней на длинном манипуляторе для загрузки снарядов на рельсы.

Светильники под потолком были неяркими, в блеклых плафонах, – ничто не отвлекало, не раздражало глаз. Тимур сосредоточился на походке, старательно выдерживая шаг, и слова отца Карена про то, что он освоился с магнитным полом, прозвучали как похвала.

– Я осторожно иду, отче. Непривычно пока что.

– Ничего, скоро привыкнешь. Видел, какая походка на сфире у военных с платформ? Они и по тверди ступают, будто по магниту. Спрашивай.

– Что? – не понял Тимур.

– По лицу вижу: одолевает сомнение. Спрашивай.

– Я… – Тим замялся, развел руками. – Я рад очень, что попал сюда.

Шахтар кивнул:

– Ты мечтал о пространстве вне сфиры, знаю. Да и Каабу увидеть – счастье великое.

– Да, но…

Отец-командир повернул голову, быстро глянул на солдата.

– Что, Жилин?

– Ведь война грядет!

– Страшишься?

– Нет, что вы! Я не страшусь… не боюсь, нет. Я о другом: вот, мечтал в межсфирию попасть, но знал, что мечта не скоро сбудется. Если сбудется вообще. Потому что – ведь нам много лет в атмосфере предстояло, и потом только… А тут не успел из отпускной выйти – и уже на орбите!

– Волею Всевечного сбываются мечты, Жилин. И что ж тревожного?

– Да, но почему на орбите я, в чем причина? В войне этой. А война – несчастье всегда. Выходит, мое счастье на горе… ну, зиждется?

Карен несколько секунд шел молча, после сказал:

– Почему же война с еретиками, с безбожниками, отринувшими Всевечного, – несчастье? Для меня, к примеру, сие великая радость есть.

Тимур растерялся. И вправду – почему?

– Нет, но… – промямлил он, а отец-командир внимательно слушал. – Радость, оно конечно… Но ведь люди погибнут? И наши, и лунные… Что ж, разве не горе это?

– Для меня не будет горем погибнуть с именем Всевечного на устах, зная, что отдаю жизнь за благое и великое дело. Что касаемо врагов наших… полагаю, Апостолы желают не уничтожить их, но обратить в истинную веру. Конечно, руководство лунных на такое не пойдет, а вот простой люд – вполне. И потом, Жилин, не думаешь же ты, что война затеяна с целью твоей мечте потворствовать?

– Нет, конечно! Но я думал – война, смерть…

Карен перебил:

– Сейчас тебе не время думать, Тимур, настало время действовать. Думы и всякие душевные движения на потом оставь, когда в Триждыстроенный храм вновь вступишь.

Тимур кивнул и всю оставшуюся дорогу шел потупившись, молча. Коридор вывел к широкому помещению с множеством дверей, над каждой – пиктограммы и символы, похожие на привычные знаки, которыми маркированы двери в Академии. Шахтар выбрал ту, над которой табличка с горизонтальными линиями и квадратиком: казармы.

– Сейчас оставишь рюкзак – и в лазарет на прокачку.

Новый коридор был шире, справа и слева двери, из-за них доносились голоса. Отец-командир указал Тимуру пустой отсек на двоих. Идеальный порядок, чистота – хотя одно место уже занято, над стенной нишей светится огонек. Красный диод перед образом святого Георгия – как надлежит в воинском помещении. Шахтар кивнул ободряюще, и Тимур вошел, отвесив поклон красному углу, пристроил рюкзак в свободной нише.

– Следуй за мной, – велел офицер.

Они зашагали по широкой галерее, Карен неспешно инструктировал:

– Сейчас в лазарете проведут полную обработку, в том числе переливание крови. Не волнуйся, сохраняй спокойствие, это поможет лучше перенести операцию. Получишь ПЭГ-кровь.

– Что, отче?

– Ты поймешь. Обычно санобработка занимает два дня. Возможно, тебе сократят срок до суток, потому что времени в обрез, а твоей дружине нужно тренироваться. На период обработки ты освобождаешься от пятикратного моления с поклонами. Будешь обращаться к Всевечному мысленно.

У двери с красным крестом Шахтар встал, краем губ ободряюще улыбнувшись Тимуру, прикоснулся к зеленому квадрату справа от входа. Дверь с легким шипением отъехала, скрывшись в толстой переборке.

– После прокачки станешь настоящим внесфирником, – молвил отец-командир. – Давай, Жилин.

Тимур вступил в лазарет, дверь закрылась.

– Привет, Тимон! – На койке, охваченный эластичным пологом, вытянулся Роман Паплюх. – Прибыл?

– Рома! А тебе уже это… переливание сделали?

– Ага, уже. Ох и ощущеньице! И чешется, и болит… Это оттого, что стенки сосудов должны приспособиться.

– Но что это за ПЭГ?

– Пластиковая кровь, в ней нет гемоглобина, а кислород связывают атомы железа, и…

– Пластиковая?! – изумился Тимур.

– Ну, полимерная. Там этот… поли-эти-лен-гликоль какой-то. И еще в ней биологические наноботы.

– Биологические?

– Ну это вроде искусственных бактерий, что ли? Они сосуды очищают, холестерином питаются, и еще другое всякое. Теперь процентов десять твоих кровяных телец будут роботизированные. Ты, может, не слышал: у орбитальных средняя продолжительность жизни на двадцать лет больше, чем у сфирников. Это все из-за наноботов, ну еще геронтологических технологий здешних, медобслуживания, качества пищи, другого всякого. «Прокачка» – это ж не только кровь, тебя всего обновили, считай.

Роман вещал уверенно, как батюшка с амвона… и, пожалуй, слегка покровительственно.

– Но почему нам ничего не говорили?

– Ну… не принято про это до прибытия на орбиту говорить. Я так разумею: местным вроде как неудобно перед сфирянами, что они здоровее и долголетнее, потому такая как бы традиция образовалась: молчать про прокачку, когда на сфиру попадаешь. Хотя ПЭГ – не тайна какая-нибудь.

– А ты знал про переливание раньше?

Руслан кивнул:

– Я-то знал.

Тут распахнулась дверь, вошла женщина-врач. Привычно небрежно кивнула красному углу, мазнула взглядом по приборной доске над койкой Паплюха и обратилась к Тиму.

– Универ-солдат Жилин? Полная орбитальная прокачка? – Женщина провела браслетом вдоль его груди. Жесты у докторши были уверенные, точные, говорила она быстро. Еще бы, небось сотни раз то же проделывала. – Раздеваемся, занимаем койку. Сейчас небольшое обследование, потом укол. Несколько часов поспим, а проснемся другим человеком.

II

Температура внутри платформы – двадцать два градуса, воздух полностью обновлялся каждые десять минут; кислород и водород из топливных батарей смешивались, вырабатывая электричество и воду – часть ее уходила на внутренние нужды, остальное выбрасывалось в межсфирию. Атмосфера была даже лучше, чем в среднем на Земле, хотя и там она очистилась после образования Уклада, после того как значительную часть вредного производства закрыли или перенесли на орбиту.

Тимур очнулся с ясной головой и сразу попытался шевельнуться, привстать. Где там – полог держал крепко, не хуже «пеленалки», плотно окутал, прилепил к койке. Оно и понятно: как иначе бесчувственного больного в невесомости удержать?

– Очухался? Ты даже быстрей, чем я, в память пришел, – в голосе соседа по палате почудилась зависть. Паплюх был парнем очень старательным, ответственным, всегда стремился справиться лучше товарищей. – Ну, как себя чувствуешь?

Тим прислушался к ощущениям. Непривычно он себя чувствовал, что-то не так внутри, будто что-то шевелится, а еще холодит тело.

– Вроде нормально. Ну то есть странно как-то, но не очень чтобы уж…

– Скоро все почувствуешь, – обнадежил приятель. – Едва встанешь на ноги, сразу ощутишь.

– А ты разве вставал?

– Ты пока дрыхнул, тут гравитация появилась – мы с ускорением летели, к Луне приближаемся. Но теперь – опять невесомость. И я вставал, да. Тихо, пока никто не видел. Там слева кнопка есть – нужно только руку высвободить, дотянуться, и полог отпустит.

– Здорово… Я даже не заметил.

– Я сперва тоже не заметил, только когда тебя укладывали. Однако нужно очень осторожным быть, невесомость все же. И еще, – Роман заговорил шепотом, – за нами наблюдают. Мы – эксперимент. Какая-то новая технология. Думаешь, почему отец Карен с нами?

– Он мне сказал, что просился на боевую платформу…

– Вот именно. Отец Карен – офицер высокого ранга, а поставлен нашей дружиной командовать. С чего бы?

– Ну и с чего?

– А ты подумай, – с превосходством в голосе молвил Роман, – почему к желторотой дружине – да такой человек приставлен. Стало быть, имеется причина. И вот еще что: высвободи руку да пощупай у себя за ухом. Нет, медленно тяни, от резких движений полог крепче схватывается. Чувствуешь?

Тимур потрогал. Господи Всевечный, что они туда вставили?! За ушной раковиной в коже был разрез примерно двухсантиметровой длины, края его – гладкие, скользкие… Должно быть, залиты каким-то пластиком особым. А между ними холодная твердая поверхность – металл или нет, не разобрать. Шероховатости какие-то, вроде выемки… А вот… Он вздрогнул, нащупав тонкий короткий штырек.

– Что это?! – выдохнул Тимур. – Так нам не только кровь переливали?

– Пока не понял. Да не суть важно, что там за штуковина торчит. Плохого нам не сделают, тут о другом речь. Если мы эксперимент, значит, сможем отличиться. Нужно только держаться вместе. Слышишь, Жилин, нас в один истребитель назначают, я уже знаю. Так ты и дальше ко мне поближе старайся держаться. Ты хороший солдат и человек надежный, я тебе доверяю.

Тимур не очень-то понял, о чем говорит Паплюх, но похвала была приятна, Роман – толковый. Поэтому просто ответил:

– Хорошо.

– Ты со мной не пропадешь, – доверительно сообщил приятель. – Как на тренировках, помнишь? Ты снизу плечо подставил, я сверху руку протянул… О, кажется, идут. Прячься снова под полог!

Дверь с шипением отъехала, появилась знакомая доктор. Сперва быстро проверила датчики приборов над изголовьем Жилина, потом кивнула Роману: «Вставай!» – и отключила полог на его койке. Паплюх осторожно поднялся, вынул из ниши комплект внесфирного обмундирования, стал облачаться. Ромка всегда был неторопливым и обстоятельным, таким и остался. Женщина время от времени поглядывала на него, но не подгоняла. Потом велела выпрямиться, провела браслетом перед грудью Паплюха, с минуту глядела на монитор и наконец удовлетворенно кивнула.

– Готов, солдат. Все показания в норме. Найдешь отца Карена, доложишь.

Прежде чем выйти, Роман сказал Тиму:

– Ну, бывай, Жилин. Я постараюсь зайти к тебе еще.

– Твоему другу здесь шесть часов, – бросила доктор через плечо. – Обработка прошла успешно, больше не требуется. По инструкции положено сутки, но приказ получен – по ускоренной программе выписываем.

Паплюх ушел, но у Тимура осталось ощущение, что друг здесь, рядом. Больше того, он чувствовал близость и других членов дружины, а отца Карена – явственнее прочих. Как в САВКСе, на боевых учениях, когда в шлемах с мнемоусилителем дружинное единство отрабатывали. Чудно.

Доктор сделала укол, он уснул. Пробудился, когда женщина вернулась со стопкой обмундирования. Поглядела на приборы у изголовья, провела браслетом по укутанной пологом груди и велела:

– Встаем, одеваемся, – щелкнула кнопкой, полог сразу ослаб. – Показания в норме. Сам-то как себя чувствуешь?

– Вроде хорошо, – ответил Тим. – А Роман Паплюх не пришел за мной? Он сказал, что…

Тим был уверен, что приятель должен быть совсем рядом. Почему – сам не понимал, но чувствовал. И еще много чего ощущал – вроде как внутри него все изменилось. Когда встал… будто и не он, не Тимур! Словно раньше его мутноватая грязная вода наполняла, а теперь ее откачали и заполнили плоть чистейшей хрустальной жидкостью, ледяной, но не замерзшей, да к тому же с повышенной текучестью, в сравнении с которой обычная вода густой, как машинное масло, кажется.

Докторша велела:

– Пройдись, поприседай, руками помаши. Закрой глаза, попробуй так от стены к стене… Потом возьми с тумбочки вон что-нибудь, назад положи. Освойся, в общем.

Тимур аж раскраснелся от удивления и удовольствия, когда все это проделал. Движения стали четче и быстрее, мир – более ярким, зрение улучшилось, он видел мельчайшие сгусточки краски на стене, трещинки, такие мелкие подробности, каких раньше ни за что бы не разглядел. Ощущал себя великолепно – и непривычно. А еще червячок сомнений возник вдруг в сознании: угодно ли сие Всевечному? Не потерял ли он, Тимур, что-то от себя прежнего, от своей телесной человеческой сущности, когда кровь его заменили на синтетическую? Хотя она ведь меняется постоянно, организм новую вырабатывает. Но все равно – ПЭГ-кровь организм его обновила, да еще наноботы эти, они-то останутся…

– За дверью твой друг дожидается, – сказала докторша.

Тиму почудилось, что женщина глядит на него с намеком, чего-то ждет. Но смолчала, вслух ничего не сказала. Он облачился во внесфирную форму, и ткань задвигалась на нем, примеряясь к фигуре, справа на груди чуть нагрелась чит-карта, считывающая данные с чипа. К прежним мурашкам по всему телу, вызванным работой насыщающих ПЭГ-кровь наноботов, добавилось чуть заметное покалывание агрегатов, встроенных в комбинезон, – это они в САВКСе проходили, знакомые ощущения. Тим еще несколько раз присел, потом принял поочередно все пять тестовых положений, следя за тем, чтоб магнитные подошвы не отрывались от пола. Женщина наблюдала за ним спокойно, но очень внимательно… и все время косилась на браслетный монитор.

* * *

Роман в самом деле ждал за дверью. Завидев Тимура, ухмыльнулся.

– Ступай вперед, солдат Жилин.

– А куда?

– Давай, сам поймешь. Главное, не теряйся. Чувствуешь?

Да, Тимур чувствовал: сейчас нужно идти не в казарму, а в другой отсек, там собирается дружина, там Карен Шахтар… Тим замер оторопело, уставившись перед собой. Новая картина накладывалась на окружающее! Нет, видел-то он все то же самое, что и раньше, но…

– Чувствуешь? – повторил Паплюх.

Дружинное единство – без шлема, без получасовой концентрации! Вот это, должно быть, и есть эксперимент. Он покосился на приятеля, Паплюх подмигнул. Обдумывая новое состояние и прислушиваясь к незнакомым ощущениям, солдат Жилин отправился в нужный отсек, безошибочно сворачивая. Ноги сами несли тело, ставшее теперь ловким, приспособленным к магнитному полу и невесомости. Это значит, товарищи по дружине, которые уже освоились с пластиковой кровью, с расположением помещений на боевой платформе номер девять, с межсфирным пространством, помогают ему, делятся опытом. Воистину – дружинное единство!

Отыскав нужную дверь, нажал зеленую кнопку и вошел. Внутри стояли Акмаль, Толик, Костя, Сергей, Карен Шахтар. Вроде Тимур их только что углядел – но в то же время уже несколько минут как наблюдал содружинников, только внутренним ментальным взором, и знал наверняка, что они именно здесь, в этом помещении находятся, знал даже, что они стоят, а не сидят. Серега Чекалов с ноги на ногу переминается – и это тоже было известно заранее.

– Дружина, – молвил отец-командир. – Много объяснять не стану, сами все поймете. Сейчас начнем отрабатывать действия звеном георгиевских крестов. Работать спокойно, прислушиваться к товарищам.

Шахтар посмотрел внимательно на каждого из солдат. Когда дошла очередь до него, Тимур ощутил, как его сознания коснулось присутствие командира, будто Карен в душу заглянул. Офицер продолжал:

– Далее. Все вы прошли орбитальную прокачку, у вас ПЭГ-кровь, сейчас еще получите новые костюмы. Полетите на лучших боевых машинах сфиры, в ваших руках окажется мощь, равная архангельской. Не дайте себя обмануть, помните – могущество это от Всевечного, мы лишь неразумные дети и верные слуги его. Упоение полетом, скоростью, силой оружия, собственной телесной ловкостью и тому подобные чувства – суть гордыня, смертный грех. Бойтесь соблазна, слушайте меня и исполняйте инструкции в точности! Могущество доверено вам не для наслаждения своею силою, но лишь для исполнения воли Всевечного. Вопросы? Да, Жилин?

– Отче… – Тимур замялся ненадолго, соображая, как спросить, коснулся пальцами штырька за ухом. – Вот это, что после прокачки началось… Как оно происходит?

Шахтар кивнул:

– Механизм формирования надличностного сознания зиждется не то на суперпозиции нейронов, не то на квантовой телепортации нейронных состояний… не то сие одно и то же. Не могу вам сказать точно, ибо, во-первых, ни к чему это, во-вторых, сам мало что разумею. Поведаю еще только: это есть технология трансценденции.

– И что сие значит? – громко удивился Паплюх.

– Значит – чудо это, Роман. И еще значит: передана технология нам с самой Каабы, и, сколько знаю, в разработке ее самолично Кадмон Вознесенный участие принимал. А это что, в свою очередь, означает? – Отец-командир обвел солдат взглядом. Все молчали, пытаясь сообразить, о чем он. И Роман первым понял – дернулся несмело, повел плечами, будто сам своей догадке не веря. Карен ему кивнул, и Паплюх сказал:

– Всевечный вдохновлял Старца на создание этих устройств?

Шахтар кивнул вновь, коснулся пальцем сенсора на панели, утопленной в стене, – половина оной медленно поехала вбок, открывая высокую, от пола до потолка, нишу, озаренную белым светом.

Но Тим этого почти что и не видел: он стоял, от растерянности и благоговения рот приоткрыв. Технологию надличностного сознания передал командованию внесфирного воинства сам Кадмон, ну а его в работе над нею направлял Всевечный! Значит, это и не техника уже в обычном понимании, но чудо святое, благодать Господа, в механизм заключенная. И толика благодати Его в Тимуре теперь! А он, неблагодарный глупец, прямо противоположное думал. Синтетическая кровь, наноботы и этот таинственный механизм не лишали его человеческого, не оскверняли – нет, получается, достигнув орбиты Земли, он причастился, через Старца Вознесенного и трансцендентные технологии вкусил Тела и Крови Его, таинство посвящения прошел! Мысли эти мелькнули мгновенно, и в то же время он ощущал, как похожие соображения возникли в головах остальных, как близкие чувства охватили всю дружину, резонируя, усиливаясь…

– Слушайте, – громко велел Карен, когда солдаты более-менее пришли в себя. В нише на особых распорках висели темно-зеленые костюмы, поверхность которых была испещрена серебряными волосками-паутинками. Рядом с каждым на белой пластиковой полочке лежал шлем.

– Сие есть КОМ: киберкостюм особый модифицированный. Их подогнали по вашим фигурам, еще когда вы отдыхали после прокачки, и ваши наноботы могут вступать в контакт с программами КОМов. Все механизмы вам знать без надобности, но кое-что расскажу, ибо вы не миряне и должны ведать, что собой представляют устройства, коими пользуетесь, дабы не оставалось места суевериям. В костюм внедрен восстанавливающий полимер с низкой вязкостью. Оболочку пронизывают микроканалы, по ним восстановитель может спешно достичь любого поврежденного места. На внешнем покрытии КОМа катализатор – говорю вам о том потому, что оный раз в две-три недели необходимо обновлять, проводя особую обработку. На платформе есть специальные пункты техобслуживания, где упомянутую процедуру проводят. Следите за этим, не забывайте. При повреждении поверхности восстановитель по капиллярам подсасывается куда надо, вступает в реакцию с катализатором – полимеризация затягивает повреждение. Это напоминает рубец, заживляющий трещину, либо нашлепку, врастающую в более обширную рану, – Шахтар поднял руку, отвернул левый рукав, и все увидели большое темное пятно возле локтя. – Вроде такого. Сие есть искусственная кожа, но старой модификации, плохо прижившаяся и деградировавшая. Вы не знали, что у меня такое повреждение имеется?

Все стали качать головами, и отец-командир продолжал:

– КОМы оснащены процессором «Агнец-23» и терабайтной опер-памятью. Как сейчас поймете, невзирая на все это, костюмы легки и удобны. По сути, они – повседневная рясоформа внесфирных воинов на время боевых действий, их снимают, только когда отправляются спать, да и то не все. Топливные элементы работают на водороде. Сейчас вы наденете свой костюм, затем воспоследуют часовые тренировки в зале платформы, привыкните к ним, а они – к вам. После этого – в межсфирию. Вопросы? Нет? Благословляю вас на тренировочный полет.

* * *

Космоформа под названием скафандр, надеваемая поверх КОМа, ничего интересного собою не представляет. Так, защитный чехол, пронизанный жилами проводов да шлангов, и только. Шлем большой, угловатый, с тремя квадратными окошками – прямо перед глазами и двумя боковыми, так называемыми обзорными. Космоформа имеет ярко-белый цвет, она полужесткой модели: кираса из алюминиевого сплава, а конечности мягкие, с шарнирами на герметических подшипниках там, где руки-ноги сгибаются. Хорошо хоть в ней не используется повышенное давление, чтобы при выходе из кабины истребителя в открытую межсфирию компенсировать внутреннее давление человеческого организма, – эту роль берет на себя КОМ, который при облачении в скафандр соединяется с тем беспроводной связью. Спецкостюм, если на него подать соответствующий сигнал, сдавливает тело, превращаясь в эластичный и одновременно жесткий каркас, который и выполняет роль барометрического компенсатора. Хитрой электроникой оснащены шлем и перчатки – подключены напрямую к чит-карте, то есть микропроцессору скафандра. Они «общаются» и с центром управления истребителя модели «георгиевский крест».

Тимур хорошо помнил работу с наружным облачением, поэтому снарядился быстрей других. Шлем КОМа пришлось оставить – это был существенный недостаток данной модификации космоформы, под головную часть которой не помещался шлем спецкостюма. Пока системы его одеяния сверялись друг с другом и пози-чипом, Тим мысленно следил за товарищами по дружине. Смыкаясь с ним чувственно ипользуясь его сноровкой, ребята подгоняли свои скафандры. А он охотно раскрывал сознание, довольный, что может помочь, что полезен дружине. Только Паплюх отвечал странным недовольством. Этого Тим не понял – почему Роман носом крутит и кривится? Неужто из-за того, что Тимур быстрее него с космоформой управился?

Скафандр закончил тест, по двум мониторам под боковыми окошками шлема поползли цифры и символы. Тим принялся жестикулировать, чтобы совместились сигналы перчаток и шлема.

– Георги – челны относительно легкие, – говорил между тем Шахтар. – Более трех четвертей массы составляет топливо. Очень вероятно, что вам придется по большей части сопровождать генераторы плазмы, а они неповоротливы и медлительны. Потому значительная часть боев будет вестись на сверхнизких по космическим меркам скоростях. Вы отрабатывали такую тактику на тренажерах: уровень, приближенный к особенностям боя в атмосфере, четкий пилотаж, торможение и ускорение на коротких дистанциях. Теперь повторите все это здесь.

Наконец скафандр тихо пропищал в ритме колоколов Триждыстроенного храма, сигнализируя готовность. Чуть позже раздались зуммеры космоформы Шахтара, потом и остальных.

Облачившись, иеросолдаты стали похожими друг на друга: в одинаковых скафандрах, лиц почти не видать под тусклыми свинцовыми стеклами.

– Приступаем, – скомандовал отец Карен.

* * *

Истребители – лежащие на боку трехгранные пирамиды, покрытые зеркальными металлическими плитами противолазерной защиты, – замерли на взлетной полосе, надежно схваченные парковочными тисками. Передние опоры длиннее, оттого носы немного задраны. В громоздких корпусах скрыты двигатели на акватопливе. Оно того же класса, что используют на сфире, но прошло особый крекинг – расщепление длинных молекулярных цепочек на более короткие. Это улучшало горение, а еще приводило к интересному побочному эффекту, который Тим вскоре и узрел: георги давали сиреневый факел, на конце украшенный искрящей малиновой каймой.

Взлетная полоса – название старое, перешедшее по наследству от атмосферных самолетов. Здесь, на платформе, конечно, никакой полосы нет, а есть разделенный переборками громадный зал да металлические петли пешеходных мебиусов. Четыре георга – звено. Справа и слева, невидимые отсюда, другие машины: истребители, десантные боты, челны огневой поддержки – ЧОПы. Платформа несет столько челнов, что способна захватить большой плацдарм на поверхности сфиры, на орбиту которой выйдет, и удерживать его длительное время. Немалая сила! В космофлоте Земли – одиннадцать платформ, двенадцатая строится. Разумеется, не все одинаково укомплектованы челнами и людьми. На «девятке» – самый многочисленный экипаж.

Когда дружина вступила в отсек с георгами, загудели, зачмокали турбонасосы, откачивая воздух. Отец Карен дал команду: «Занять места!» – и солдаты устремились к челнам, грохоча тяжелыми ботинками.

Тимур был в паре пилотом, Паплюх – стрелком. Пилоту нагрузка больше, стрелку полегче, но он – командир истребителя. Быстро заняли места, задраили люки. Включились бортовые чит-карты, совмещаясь с процессорами скафандров, по мониторам побежали столбики символов. Тимур следил за ними – конечно, прочесть и осознать невозможно, но этого не требуется, достаточно видеть, что все зеленого цвета. Случись сбой – значки в строке станут красными.

Поток зеленых закорючек иссяк: все в порядке. Тимур доложил командиру, тот передал Шахтару: «Первый готов!» Затем в шлемофоне прозвучали голоса командиров остальных челнов. Тим положил растопыренные пальцы на консоль управления. Щелкнули фиксаторы браслетов космоформы, надежно закрепив их на приборной доске. Пилот пошевелил локтями, устраиваясь поудобней, глядя на датчик наружного давления. Когда оно упадет до нуля, отъедут бронещиты под потолком, открывая звездное небо. Иеросолдат Жилин чувствовал себя и пилотом истребителя, и членом экипажа командира Паплюха, и частью звена, ментальной конструкции из шести сознаний, группирующихся вокруг центра – разума отца Карена, мощного сгустка воли и веры. Тимур знал, что сейчас Константин, пристегиваясь запястьями к клавиатуре, вспоминает глупые басни о пилотах с оторванными руками, выбитых вместе с креслом-гнездом с места. Знал: Акмаль думает о Хайфе-Марии из десантной дружины бывших семинаристок, а Паплюх ворочается в своем гнезде, ему кажется, будто ремни недостаточно плотно охватывают грудь. Ну а отец-командир напитывает всех дружинников теплым участием, уверенностью и силой, помогает отрешиться от частного, слить сознания. Кольцо разумов образует венец, ободок снежинки, в центре, в перекрестье осей, – офицер Шахтар. Священник безмолвствует, но, пошевелив пальцами, может привести в действие шесть пар рук, пристегнутых к приборным доскам. Может. Однако сейчас делать все надлежит им самим.

* * *

Глядеть на звезды из пилотского отсека георга – вовсе не то, что в иллюминатор транспортника. Все-таки монитор, пусть и большой, – не живая картинка, она воссоздана электроникой по данным, которые сходятся от двадцати четырех камер наблюдения, вынесенных поверх брони боевого челна. Ощущаешь себя почти как в кресле тренажера.

Звено Паплюха приступило к отработке совместных действий, но для начала облетело тренировочный участок, приноравливаясь к машинам и, в который раз, друг к другу. У георгов тяга в вакууме почти двести тонн – скорость можно развить немалую. После разгона Тимур на десяток секунд включил дросселирование, проверяя работу вентилей трубопровода, после перевел силовую установку, закрепленную на мощном хвостовом пилоне, в основной режим, затем – в холостой, перейдя на инерционный полет. Четвертая машина, в которой находился офицер Шахтар, держалась поодаль. По его команде звено атаковало буй-мишень. Они отступали, перестраивались, брали в клещи… В противоперегрузочном гнезде тело располагалось спиной по вектору тяги маршевого двигателя, ведь в направлении грудь-спина самые мощные перегрузки можно выдержать, до двенадцати g, – но не дольше нескольких секунд. Впрочем, таких нагрузок истребитель не давал, хотя если ускоряться без остановки, то к концу, когда топливо уже заканчиваться будет, перегрузки к десяти g подберутся.

Сперва цель оставалась неподвижной, потом отец Карен начал управлять ею, имитируя действия вражеского пилота. Менял манеру, то атаковал, то уходил… Дело казалось Тимуру привычным, точь-в-точь занятия в тренажерном зале. Паплюху трудней, он руководил звеном и одновременно ловил «вражеский челн» в прицел. Но ловил классно. То и дело в наушниках пищало: «Фиксация цели! Фиксация цели!»

Тим, управляя георгом, ощущал себя частью единого организма дружины, не то рукой, не то ногой. Когда Сергей или Костя выдвигались вперед – он был с ними, хотя его челн оставался позади; когда прикрывал их обходный маневр ложной атакой – знал, что братья рядом, плечом к плечу. Снежинка, венец сознаний, маневрирует, наносит удары, бьет одним из своих разящих лучей. И мозг ее – не отец Карен, мозг – это сама цепочка взаимосвязей между семью разумами, «распределенные вычисления», вложенные прямо в ментальную среду, образованную ими.

Неожиданно середина снежинки провалилась, канула в черноту – челн отца Карена сорвался с места, стремительно ворвался в карусель, закрученную звеном истребителей вокруг мишени. Тимур едва успел заметить, как на мониторе опознавателя сигнал командирского георга сменился на красный, а Рома уже отдавал дружине команды, разворачивал строй против нового противника. Молодец Паплюх! Звено сработало четко – еще бы, ведь мысленное слияние создавало особую отчетливость боевых действий, зримость, будто это в твоей голове носятся межсфирники, а ты за ними за всеми наблюдаешь, причем разом со всех сторон, видишь сложную динамическую геометрию их перемещений одновременно с многочисленных точек обзора. И еще кое-что Тимур ощущал иногда – словно командир его пальцы подталкивает к нужному сенсору или клавише на консоли. Остальные дружинники наверняка то же самое чувствовали.

Тут и отец Карен духовно открылся: из центра тепло пошло. Затем голос в шлеме прозвучал:

– Отлично сражались, – одобрение, гордость. – Отбой учениям. Возвращаемся на платформу.

Теперь отец-командир принял управление и повел звено к «девятке». Боевая платформа – огромная, темная – казалась свинцовой отливкой, тяжелым брусом, глубоко продавившим межсфирную гладь, так что пространство вокруг морщилось, шло незримыми складками. Карен взял в обход, и перед Тимуром открылась новая картина: сфира, голубая, окутанная сиянием атмосферы с узором облаков.

Разворот – показалась Луна, и накатили другие чувства. Серый сфироид, маленький по сравнению с Землей, далекий, холодный и злой, испещренный оспинами кратеров и реголитовых рудников, по которым ползали гигантские комбайны-скребки. Тиму показалось даже, что он видит крошечные огоньки факельных лабораторий – автоматизированных станций, где реголит разогревали, выпаривая гелий, от которого уже отделяли необходимый изотоп, сжижали и в таком виде транспортировали на орбиту. Луна – суровый враг. Она скалилась недобро, грозно. Если подлететь ближе, станет видна цепочка желтых огней, свечение вокруг постоянных поселений, вгрызшихся в грунт, вцепившихся в сфиру. Незаконные оккупанты – и весь сказ! Доброе чувство ушло, Тим осознал, что то же самое ощущают и братья.

Мелькнула мысль: «Всевечный, но как просто! Сейчас я вел боевой челн вдали от Земли, летел сквозь межсфирию! Впервые! И в душе ничего не шевельнулось. Почему же так буднично все?»

Он не мог сообразить, порожден ли вопрос его разумом – или это подумал Паплюх? Или даже сперва был Акмаль, а потом мысль передалась дружине? Нет, не так: это и быламысль всей дружины.

Возвращение на «девятку» прошло без проблем, хотя в какой-то момент Карену пришлось скомандовать:

– Жилин, десятипроцентную тягу на тормозные двигатели! И следи за тангажем, у вас превышение допустимого угла.

Тимур сразу справился, выровнял челн и скорость вовремя уменьшил. Георги опустились аккуратно, сработали магнитные захваты, затем на консоли вспыхнули красные диоды, запищал звуковой сигнал: схватились парковочные тиски – механические, надежные. Индикатор боковой нагрузки на шасси показал норму; сомкнулись бронещиты, пилотская программа коротко продзинькала мелодию одного из церковных гимнов, и после изображение на мониторах съежилось, перешло в экономный режим. Тимур покосился на датчик давления. Зеленый столбик скользил вверх, достиг отметки «мин.», потом подполз к «норм.». Тут же на консоли замигали датчики, стали пульсировать разноцветные огоньки. Тимур отстучал нужную комбинацию сигналов; тренькнул, отключаясь, главный компьютер, пошла разгерметизация корпуса. Когда люк приоткрылся, раздалось легкое шипение: все же давление в кабине георга было немного выше.

Гнезда с тихим вздохом стравливаемого через клапаны газа выпустили тела из своих мягких объятий. Осторожно перебирая руками, пилоты соскользнули на пол, прилипли подошвами к магниту. Отец Карен помогал, разбрызгивая по снежинке капли сноровки, – он-то покинул кабину быстро и ловко.

Распахнулись двери, по мебиусам и полу к истребителям устремилась со всех сторон обслуга в легкой красной космоформе. Тимур подумал: на «девятке» все не так, как на поверхности сфиры, только звуки прежние. Ботинки техников, грохочущие по металлическому полу, рождали гулкое эхо. Что за банальная мысль, ну конечно, все не так. А, так, может, это подумал не он, а Серега? Или нет, скорее Акмаль. Надо же, уже не разобрать – теперь мысль о звуках принадлежала всей дружине.

Солдаты выстроились шеренгой, отец Карен прошелся перед ними, встал, опершись на посох.

– Итак, состоялся ваш первый вылет. Действовали дружно. Горжусь. Хотя сие недостойное чувство – но я сумел вас выучить. Знаний вам довольно, а вот хватит ли присутствия духа, когда окажетесь не пред мишенью, но живого безбожника узрите? Вы все ощутили, каково быть дружиной, братством. Помните, тот, кто проявит слабость, согрешит перед Всевечным – и себя погубит, и братьев. Не жалейте врага, проникнитесь пониманием того, что вы теперь есть десница Всевечного, частичка дружины, флота, верославной общины, коя составляет единый дух. Не за себя, но за общность верославную, устремленную к престолу небесному, пойдете в бой. Думайте о том, молите Всевечного о ниспослании твердости, это самое сложное – первый раз врага уничтожить. Трудно, по себе знаю. Но помните: убиваете лишь тело неприятельское, дух же, напротив, спасаете, освобождаете от оков греховной плоти. Таков долг воинский – души спасать… – отец Карен надолго замолчал, а после молвил: – Свершим послеполуденное моление.

Дружина покинула посадочную полосу, оставив георги в распоряжении техников. Обращаясь к Всевечному, Тимур, как и собирался, помянул родню – людей простых, бесхитростных. Он старался не прислушиваться к чужим мыслям, но уже не мог отрешиться от обретенного единства и, пусть изредка, не уловить моления братьев. Акмаль жаловался на соблазны, Сергей просил укрепить телесно, он трудновато переносил перегрузки. В голову ввинтился ясный, холодный, четкий поток: «Помоги мне стать командиром, старшим, старшим, старшим начальником, я могу, я сумею, я справлюсь! Дай силы и власти, я повергну врагов Твоих! Дай твердости, укрепи дух мой и десницу мою, не для себя прошу, но чтоб лучше бить безбожников, отвергших Тебя! Бить безбожников, отвергших Тебя! Бить безбожников, отвергших Тебя!» Воля Паплюха была столь целеустремленной, что вся снежинка вслед за Романом отринула личное, присоединяясь: «Бить безбожников, отвергших Тебя! Бить безбожников, отвергших Тебя! Помоги, укрепи!»

Придя в себя, Тимур помотал головой. Отголоски порыва, навязанного дружине Паплюхом, все еще бродили в голове, будто эхо, отражавшееся от стенок черепа, пронзавшее мозг снова и снова, хоть и слабее с каждым разом. Не благостный перезвон, но ярость, алая, звонкая. Благая ли ярость? Жадная, жадная…

– Паплюх, ты можешь стать отличным солдатом, – промолвил отец Карен. – Но будь осторожен. Твой порыв на грани греха всепоглощающей гордыни. Помни – ты лишь десница Всевечного.

– Да, отче, – иеросолдат склонил голову, и тут даже Тим сообразил: покорность напарника показная, притворная. – Я и прошу Его, чтоб укрепил меня, будто собственную десницу.

Дружинники молчали – что скажет офицер? Отец-командир долго глядел поверх голов, тяжелая рука его поглаживала посох. Наконец изрек:

– Ступайте за мной. Сейчас трапеза, два часа на отдых, затем снова вылет. Вам предстоит многому научиться… и как можно скорее.

После еды отец Карен сказал, что работные заканчивают готовить челны, и он рекомендует просмотреть новостной блок первого канала. Покосившись на монитор браслета, разъяснил:

– Сейчас начнется внеочередной выпуск.

* * *

В зале с укрепленным под потолком большущим телевидом собралось множество пилотов и работный причт в красных комбинезонах. Когда вошла дружина Тимура, несколько человек обернулись на звук шагов и тут же опять уставились на экран, остальные не обратили на вновь прибывших внимания. Выпуск уже начался, диктор читал:

– …Удалось достичь предварительного соглашения. Однако взлеты внесфирных челнов с поверхности Луны продолжаются, что может быть расценено только как сознательная провокация. Апостолы направили правительству незаконно оккупированной Луны меморандум, где, в частности, указано: «Следуя миролюбивому курсу политики Уклада, мы повторяем требования: прекратить полеты в непосредственной близости от станций Земли, возвратить беженцев и контрабандные грузы на территорию, контролируемую Укладом, рассмотреть предложения о концессионной разработке лунных недр…»

Когда выпуск окончился, все разом заговорили. Один техник утверждал, что правительство оккупантов скрывает от населения Луны правду о миролюбивых предложениях Уклада и готовится к бою, другой возражал: лунные не могут не понимать, насколько сильней флот Земли, стало быть, постараются удрать, а энергокомплексы – уничтожить, лишь бы нам не достались. Первый заспорил, вокруг тут же собралась толпа. Несколько человек выделялись спокойным отрешенным видом, будто их не волновало сказанное в новостях. Один стоял как раз возле Тима – молчал, потупившись, только руки разглаживали красное облачение. Вдруг он резко развернулся и зашагал прочь, к выходу. Жилин подумал: должно быть, ремесленник. Этому все едино, и посреди толпы ведет себя будто в келье. А подошла его смена – и сразу целеустремленным стал, быстрым. Спешит трудовой пост занять. Одно слово – блаженный.

Большинство собравшихся спорили, покрикивали даже, пальцами в телевид тыча. Слушая работных, Тимур вспомнил свою семью – сейчас техники в красных комбинезонах точно так же, как московская родня, повышали голос, перебивали друг друга, твердили пустое.

Пока длился спор, пилоты потянулись из зала. Тимур услышал, как один на ходу бросил:

– Не сбегут американы, будем сражаться. Нынче прибывают десантники с «тройки», «семерки» и «восьмерки». Если начальство их сюда перебрасывает – значит, есть для чего.

Десантники? Может, и дружину Насти перебазируют? – подумал Тим. Десантники? Может, Марию увижу? – подумал Акмаль. Десантники? Значит, будет штурм Луны? Это хорошо! – подумал Роман. Обрывки эмоций, полумысли, полуфразы заструились по кругу, будто вспыхнул в воздухе обод снежинки, только в центре – провал, ничто.

– Продолжим учения, – плеснулся оттуда спокойный голос отца Карена, хладнокровный и отрезвляющий.

* * *

Во второй раз отец-командир уменьшил нагрузки, полет прошел в сниженном темпе, и у Тимура было время разглядеть, как по периферии опознавателя ползут зеленые точки: к «девятке» подвозили боезапас, перебрасывали десантные дружины, дополнительные команды техников. Поток совместных мыслей утратил напряженность, дружина оценивала свое новое состояние, привыкала, примерялась к обретенным способностям. Отлетав заданную отцом Кареном программу, возвратились на боевую платформу.

Транспорты продолжали прибывать на «девятку», навстречу отлетали те, кто уже разгрузился, в длинном борту межсфирника раскрывались посадочные окна, челны входили и выходили, броневые листы становились на место. Звену пришлось подождать, пока пройдет очередной транспорт. Грузовой челн, разукрашенный в золото и серебро, с белыми крездами на боках, сбавляя ход, полз к «девятке». В цепочке красных огоньков вдоль борта платформы замигали зеленые сигналы, и броневой щит сдвинулся, открывая проем шлюза. На экране опознавателя точка, соответствующая транспортному челну, слилась с плотным пятном «девятки», монитор очистился – отец-командир запросил посадку.

Когда иеросолдаты покинули кабины истребителей, техников не было видно, должно быть, им хватало забот с разгрузкой непрерывно прибывающего грузового транспорта и с заправкой перед обратным рейсом. Насосы завывали, ячейки-шлюзы то наполнялись воздухом, то опорожнялись. Температура поднялась на несколько градусов, в облачении жара была не ощутима, но едва Тимур снял шлем – почувствовал сразу. Оно и понятно: стенки, разделяющие отдельные шлюзы, пронизаны трубами системы охлаждения насосов.

Отец Карен ничего не стал говорить, повел дружину к вечерне. Моление у Тимура не вышло. Он и сам чувствовал – не так, все не так. Из памяти не шел экран опознавателя, по которому ползут зеленые точки транспортных челнов, везущих на «девятку» оружие, десантные дружины и топливо. В вечернем выпуске новостей диктор снова говорил об агрессивных намерениях оккупантов Луны, об участившихся провокациях… а пилоты на платформе ни о чем таком не рассказывали.

За ужином обсуждали патрульные полеты, и Тим с товарищами слушали очень внимательно. Пилоты твердили, что челны американов не выходят за пределы орбит их станций. Полеты участились, это верно, на станцию везут сырье для реакторов, наверняка готовят запасы топлива – но не более того. А по первому каналу говорили, что лунные действуют агрессивно. После ужина отец Карен объявил:

– Теперь отдыхайте. Завтра благословлю вас в боевое патрулирование.

Когда Тим пришел в свой отсек, Паплюх был уже там – включив магниты, присел на койку. Роман выглядел странно сосредоточенным, так что Тимур не стал с ним заговаривать. И мыслей напарника не мог прочесть, тот «закрылся». Ну, раз такое дело – лучше не лезть. Молча совершили вечернее моление, разделись и легли, накрывшись пологами. Тимур заснул сразу, снилось звездное небо, огромная Кааба, раскинувшая ветви, и грузовые межсфирники, летящие к ненасытной пасти, что громогласно лязгала челюстями.

Сон прервался внезапно – его ухватили за плечо и несильно встряхнули. Тим попытался сесть, но полог тут же сдавил, прижал к койке.

– Ты чего? – Тимур разглядел склонившегося над ним Паплюха. Половина лица напарника была красноватой от огонька лампады, половина тонула в темноте.

Роман прижал палец к губам:

– Спокойней, а то разбудишь всех.

Тимур прилег обратно на подушку, полог тут же стал мягким, отпустил.

– Пока все спят, – заговорил напарник, щурясь на огонек в углу под иконой святого Георгия, покровителя верославных воинов, – можно поговорить. А то днем чуть расслабься – и вся дружина слышит. Я чего хотел сказать… скоро в бой пойдем. Может, уже завтра.

– Откуда знаешь?

– Прислушайся. Слышишь?

– Что?

– Ничего. Тихо, а?

Да, верно. Перегревшиеся насосы в шлюзах последние часы ревели так, что и в жилых отсеках было слыхать, а теперь смолкли. Значит, поток транспортов иссяк.

– Подготовка закончена, – продолжал Паплюх, – теперь жди приказа. Наши-то переговоры вели с Луной для чего? Время тянули, пока резервы перебрасывали сюда, на «девятку». Теперь подготовку завершили. Может, и приказ уже получен… Может…

– Нет, постой! – Тимур от волнения снова дернулся в койке, потом отстегнул полог и тоже сел. – Переговоры же, потому что мирно хотим! Чтобы все… ну, по-честному. Чтоб они могли одуматься.

Роман поглядел странно и снова уставился в угол.

– Ну, пусть так. Я о другом хотел… Ты подумай вот над чем: мы – новое оружие сфиры, понимаешь? Наша дружина. В этом бою нас испытывать будут, получается. И учти, таких солдат, вроде нас, много не подготовят. Вот сейчас Луну возьмем, останется один только Марс. А после того как с Марсом разберемся? После этого большая армия будет не нужна, а мы уже есть. Мы – лучшие. Тут главное не растеряться, проявить себя. Так что не подведи, напарник!

– Да я бы и так…

– Я знаю, Тимур, – очень добрым голосом подтвердил Роман. – Если б я тебе не доверял, если б не считал хорошим солдатом – так и не стал бы говорить. Но все же имей в виду: в этом бою нам нужно отличиться, потом случая, может, и не представится. Это таким, как Ратмиров, все помогут устроить, а у нас с тобой нет отцов митрополитов. А я собираюсь многого добиться, я хочу наверх, ближе к Господу. И чтобы ты со мной. Подумай.

Тим подумал.

– Слушай, Рома, а ведь на платформу много десантников привезли? И если нам завтра в бой, так, может, их уже из карантина выпустили? Сделали им орбитальную прокачку и досрочно выпустили. Как меня?

– Ты Настьку, что ли, вспомнил? – ухмыльнулся Паплюх.

– Да нет, я так. – Тимур смутился. Друг с ним о серьезных вещах, а он все о суетном… – Я вот думаю, десантные дружины тоже – новое оружие? Их же вместе с нами готовили?

– Этого не ведаю. А Настьку ты не встретишь, десантников размещают в нижнем ярусе. Она будет по «девятке» вниз головой ходить.

Тим сперва не понял, потом припомнил устройство платформы – верно, в пассажирской части нижний ярус использует тот же магнитный пол, что и они, только с другой стороны. Значит, кто попал туда – тот как бы вниз головой получается.

– Ладно, спать пора, – Рома улегся в койку и потянул полог. – Но моих слов не забывай. Только постарайся думать укромно, чтоб ребята не почуяли. Не потому что не доверяю, а просто ни к чему им души бередить, мыслями всякими лишними головы заполнять. Тебе вот заполнил – и хватит. Договорились, да? Ну все, спи…

* * *

На следующий день отец Карен благословил экипаж в патрулирование. Вести звено офицер поручил Паплюху, сказал, что вмешается, только если почувствует нужду. Место стрелка в георге отца-командира занял незнакомый военный – лысоватый, с седыми висками сухощавый мужчина. Нижняя губа у него отвисла, под глазами набрякшие мешки, веки красные, припухшие. Не иначе много летать пришлось – следы частых перегрузок на лице. Карен представил его как отца Михаила и больше ничего о новом соратнике не сказал, но ощущал его как старого, хотя и не слишком близкого знакомого – это чувствовалось. Солдаты привычно заняли места, подключились к челнам. Зашумели насосы шлюза…

Взлетев, Тим увидел странное: в борту над туннелями рельсотронов открылись невидимые раньше люки пусковых каналов, и оттуда вылетело множество серебристых воланов с хвостами-антеннами. Паплюх тут же прокомментировал:

– Ого, это они джипсы запустили! Ну, их по старинке так называют. Тактические спутники, в общем. Видите, толстые какие? С дополнительными баками, значит, на боевые условия рассчитаны, чтоб перемещаться часто… Так, пилотам звена приготовиться. Когда джипсы займут позицию и рассредоточатся, ваши системы начнут получать их сигналы.

Но не только появление спутников отличало этот вылет от предыдущих – один из двух поплавков радиолокационных станций, парящих над платформой, повернулся и на холодной тяге полетел вслед за навигационными спутниками, которые стали уже стайкой серебряных мошек вдалеке.

Если во время прежних тренировочных вылетов от Луны все время отделяла громада «девятки», то теперь звено обогнуло платформу, и малая сфира повисла перед дружинниками во всей бледной красе. Платформа уменьшилась в кормовом экране, стала свинцовым прямоугольником, от которого вправо и влево веером расходились межсфирники-носители устаревшей конструкции, украшенные золотыми крестами и звездами. Даже не верится, что эти челны совсем недавно считались лучшим оружием Уклада – примитивные, ненадежные, рассчитанные на базирование не более двух звеньев истребителей да десантного челна. Вот, значит, и старым носителям дело нашлось – видать, положение серьезное!

Луна постепенно росла в мониторах, надувалась серым пузырем, обрамленная кружевом выступающих из тени спутников. Дружину вел Роман, георг отца-командира держался в стороне.

На экране опознавателя возникли зеленые точки – патруль, который предстояло сменить. Роман связался с их командиром, назвался и принял доклад. Лунные проявляют активность, но их межсфирники не выходят за пределы орбиты энергостанций. Зеленые точки поползли через экран, сменяемое звено взяло курс на «девятку», а дружина Тимура продолжила полет к малой сфире. Начали поступать сигналы от джипсов. Когда верхняя часть опознавателя едва заметно потемнела – влияние массы Луны, – Паплюх дал команду сменить курс. Выполнив маневр, Тимур перевел взгляд с дальномера на обзорный монитор. На поверхности сфиры проступили пятна огромных рудников и цепочки желтых огоньков – поселения лунных. Города, добывающие станции, факельные лаборатории, космопорты, пункты слежения и ракетные шахты… Хотя нет, мысленно поправил себя Тим, воинские объекты, конечно, не видны, американы их маскируют. Тут Акмаль заметил движение, мысль его прокатилась по окружности снежинки: на фоне Луны проступило несколько темных точек. Энергостанции, вот что это такое. Американы отказываются вести концессионную разработку реголитовых рудников, завладели Луной, оккупанты… это уже мысли Константина, он лучше всех разбирался во внешней политике. Едва подумав об этом, Тим уловил легкое недовольство Паплюха: командир считал, что не хуже Ратмирова усвоил насчет лунной экономики.

Тут в центре дружинного сознания вспыхнул голос отца Карена: «Паплюх, достаточно…»

– Дружина, разворот! – Роман отдал команду вслух, его голос не высветился где-то в затылке, а прозвучал в шлеме.

Георги легли на обратный курс; все продолжали смотреть на станции лунных, хотя с такого расстояния подробностей было не разглядеть. Тимур тоже уставился в монитор, не забывая изредка коситься на опознаватель. Луна – бесстрастная, чужая, блеклая…

Вдруг на одной из энергоустановок вспыхнул огонек. Тимур напрягся, пальцы сами собой отыскали клавиши управления, и среди них ту, что в правом верхнем углу консоли, самую тугую, чтобы при нажатии приличное усилие надо было приложить.

– Энергетический трафик, – спокойно отозвался отец Карен, уловив волнение дружины. – То есть энерготранспортный луч. Станции монтировались для системы, благодаря которой энергия в конце концов должна была попадать на Землю, а у лунных пока не было возможности построить их подобие прямо на поверхности, потому они вынуждены использовать цикл сфира-орбита-сфира.

– Звено, держать прежний курс! – чуть охрипшим голосом быстро сказал Роман. Судя по отголоску эмоций, достигшему снежинки, он рассердился на самого себя за то, что не отреагировал первым.

Звено летело в плоскости лунной орбиты, солдаты разглядывали оккупированную сфиру и теперь уже не удивились, когда вспыхнули две других энергостанции, вонзив лучи в серую поверхность – будто раскаленные иглы в шар сырой глины. Тимур покопался в памяти, выискивая, что ему известно об энергопрограмме лунных, – и с помощью Кости кое-что припомнил. На поверхности Луны добывается гелий-3, грузовые межсфирники доставляют изотоп к «Сверхтокамакам» на орбите. Те вырабатывают энергию, которую транспортным лучом отправляют к приемникам на поверхности. Атмосферы нет, и трафик с минимальными потерями достигает цели. Станции собраны на земной орбите, прилунить их практически невозможно, вот и приходится поднимать сжиженный изотоп в орбитальных грузовиках. Зато американы, единолично завладевшие Луной, используют «Сверхтокамаки» для быстрой дозаправки челнов. Их истребители могут вести бой почти непрерывно, а межсфирникам земного флота придется регулярно возвращаться на базу… Тим ощутил, что это уже не Костик – это Паплюх прикидывает, как пойдет грядущее сражение. Мысль циркулировала по кругу из шести сознаний, перестраиваясь, перетекая с одного предмета на другой. Иногда в центре проявлялся отец-командир. Кстати, что там с топливом? Тим бросил взгляд на датчик. Его наблюдение тут же подхватил Роман и скомандовал:

– Всем проверить наличие топлива. Пять минут до окончания патруля.

Командиры георгов доложили о запасе горючего, последовала новая команда:

– Разворот на девяносто по часовой. Идем к точке смены.

* * *

На обратном пути Тимур позволил себе слегка расслабиться. Звездное небо, украшенное стройной цепочкой боевых челнов, родная сфира в радужном ореоле солнечных лучей, преломляющихся в атмосфере, – велики дела Всевечного! Радостны и удивительны они. Век бы Землей любовался… Сами собой в голове всплыли строки псалма: «…Когда взираю я на небеса Твои – дело Твоих перстов, на луну и звезды, которые Ты поставил…»

Разлившееся в душе широкое и теплое чувство преклонения пред Всевечным словно холодной иглой пронзили: в мысли Тима врезался острый поток волнения Ромы. И тут же в шлеме прозвучал голос Паплюха: «Отец Карен, что случилось?» Тим встрепенулся; цепочка носителей на мониторе зашевелилась. Челны маневрировали, выстраиваясь в боевой порядок, и даже «девятка» теперь двигалась навстречу звену. Военный флот Земли шел к малой сфире.

– Пришло время, верославные воины, – произнес Шахтар, – показать, чему я вас учил. Пилоты, снизить скорость. Командиры челнов, включить трансляцию с платформы.

Тимур уставился на экран, а там, под черно-золотым знаменем Уклада, – Патриарх, один из владык сфиры! Глядя на Тимура мудрыми усталыми глазами, он вещал:

– …вынуждены, вопреки нашему миролюбию. Именем Всевечного, ибо сказано: «дабы сделать безмолвным врага и мстителя!»

Тим едва не подпрыгнул в кресле, ведь он именно этот псалом вспоминал! Вот ведь… Весь Уклад, все верославное человечество единым дыханием живет – от великого Патриарха до последнего солдата!

– Благословляем защитников наших, – продолжал старец, – дабы обрушились на безбожников, подобно карающему мечу в руках архангельских. Чтоб ощутили отвергающие Его, сколь великий гнев Всевечного навлекли на себя, ибо сказано: «Ведь тот, кто ненависть к Тебе питает, отвергнут будет навечно». Вознесем же молитву, обратимся сердцем и душой к престолу Его, испросим убежища и милости для верославного воинства, а безбожникам – погибели. Миновало время милости и терпения, пришло время гнева!

Он поднял сухую желтоватую длань в благословляющем жесте. Трансляция прервалась, экран померк; из серого мельтешения помех зачастил диспетчер шлюзовых камер «девятки»:

– Внимание всем! Челны принимаем в боевом режиме, насосы отключены, на взлетную воздух не подается. Магнитный пол работает на пятидесяти процентах, освещение – семьдесят пять процентов. Повторяю. Внимание всем! Работаем в боевом режиме…

И снова заговорил отец Карен.

– Звено, слушай команду. Руководство принимаю на себя. Следуем на «девятку», заправляемся, далее выходим в боевое патрулирование. Военные действия начались, челны-носители первого фронта верославных космических сил Земли атакуют орбиту Луны. Мы следуем во второй линии. Задача: прикрывать первую линию от возможных атак истребителей противника. В случае появления неприятельских челнов – огонь на поражение. Относительно энергостанций поступил приказ – захватить силами десантных подразделений. Это означает: по базам огня не вести, отсекать и уничтожать межсфирники противника. Повторяю: по базам огонь запрещен. Вопросы? Начинаем маневр.

III

Георг опустился на белую линию взлетной полосы, и Тимур ощутил, как вздрогнул корпус, когда сработали захваты. Работные в красном облачении устремились к челнам, передвигаясь длинными пологими прыжками, волоча толстые шланги с металлизированной оболочкой. Кажется, не будь у них ноши – взлетели бы над полом, который притягивал теперь лишь с половинной силой.

Роман переключил динамик на волну, используемую красными комбинезонами, и в кабине стали слышны их переговоры. Подсоединяя шланги, они обсуждали сообщения, достигающие «девятки» с уже вступивших в бой челнов. Пока что потери были невелики, георги Уклада не спешили атаковать. Монитор вдруг мигнул, раздался зуммер внутренней телесвязи платформы, затем на экране возникла голова какого-то офицера, рядом – схема двух боевых ракет американов, побольше и поменьше. К разным частям их протянулись пунктирные линии с надписями.

– Внимание, экипажи истребителей, мы провели анализ оружия лунных, – произнес офицер, то и дело посматривая вниз, наверное, сверяясь с записями. – Основой их межсфирных вооружений является ракетный комплекс «Рамерков-16М» в модификациях шахтного и орбитального базирования. Предполагаем, что у противника примерно сотня пусковых комплексов, среднее подлетное время до зоны прикрытия сейчас уточняется. Один комплекс обеспечивает несение боевого дежурства шестнадцати ракет, время до пуска из готовности-один – около восьмидесяти секунд, время перезарядки – двенадцать минут. – Он замолчал ненадолго, глядя в сторону, кивнул, вновь уставился перед собой и заговорил: – Баллистическое сближение обеспечивается носителем с хемореактивным двигателем и инерциальной системой наведения. После выхода на сопряженные орбиты происходит отделение активной самонаводящейся головной части, за поиск и захват цели ответственен комплекс систем оптического и радиолокационного наведения. Возможна неавтономная работа в составе радиолокационного комплекса «Жар» с радиоподсветкой цели с орбитальных станций. Оптическое наведение и распознавание свой-чужой происходит по сигнатурам выхлопа, основной режим поиска – оптический, захват – радиолокационный.

– Наши инерциалки лучше, – негромко произнес Паплюх, как всегда, стараясь продемонстрировать тонкое понимание вопроса. – Более точные, я слышал, и система наведения у нас на двух инерциальных и одном астро… этом… аст-ро-инерциальном блоке…

– Что не спасет тебя при взрыве ракеты, увернувшейся от твоих снарядов, – вдруг резко произнес голос Карена в шлемофоне.

Тим не видел этого, но буквально физически ощутил, как вздрогнул и сконфуженно сморщился Роман.

Голова в мониторе тем временем продолжала:

– Про маломощные ракеты, запускаемые с вражеских челнов: маршевый ионный двигатель, запас рабочего тела на пять-семь минут активного маневрирования, максимальная угловая скорость… уточняется. В головном колпаке ракеты установлен пьезодетонатор с секундной задержкой. Есть важная особенность: если ракета не сразу поразила цель, но находится в полете дольше двух-трех минут, ее навигационная система накапливает нарушения. Из-за больших скоростей, резких смен направления при учете взаимодействия гравитационных полей Земли и малой сфиры это происходит куда быстрее, чем при полете обычной баллистической ракеты в атмосфере. Малые погрешности накапливаются со временем, там положительная обратная связь. Потому следует более опасаться ракет сразу после их запуска с вражеских челнов. С течением времени увеличивается вероятность того, что электроника неверно интерпретирует данные и произведет детонацию вдали от цели. Это понятно?

Офицер вновь повернул голову, глядя теперь в другую сторону, слушая кого-то невидимого, покивал и добавил:

– Навигационные системы наших челнов не подвержены каскаду ошибок потому, во-первых, что сверяются друг с другом, во-вторых, принимают корректирующие сигналы от тактических спутников. Враг, однако, спутники уничтожает, чем их меньше – тем хуже работает автонавигация челна, тем чаще требуется ваше вмешательство и уточняющая корректировка курса. Это все. Удачи, воины!

Он исчез с монитора, и сразу включился телевид, ретранслирующий передачу из Горнего мира. Диктор первого канала уступил место архимандриту в облачении пилота-внесфирника, тот рассказывал о новых лунных истребителях – маленьких, беспилотных, называемых орионами. Паплюх отключил радио, голоса техников пропали. И правильно, если передачу транслируют верославным воинам, значит, следует поглядеть.

На стене студии возникли чертежи беспилотных орионов. Используя посох как указку, священник расписывал, какими возможностями обладают челны.

– Эти межсфирники небольшого радиуса действия могут показаться исключительно оборонительным оружием, – заметил диктор, – так как нуждаются в регулярных дозаправках. Они ведь не могут достичь земной орбиты?

– Разумеется, не могут, – подтвердил архимандрит, – но им и не надо лететь автономно. Станции оккупантов, на которых базируются беспилотные истребители, довольно подвижны. Патриархи неспроста требовали прекратить полеты в окололунном пространстве. Однако лунные не вняли нашим предложениям, они накопили на орбите большие запасы топлива и оружия. Что, если эти базы со всеми находящимися на них истребителями сойдут с траекторий и устремятся к сфире? Представляете эту армаду?

Диктор покачал головой.

– К тому же, – продолжал архимандрит, – у противника по-прежнему имеются межсфирники, на которых они колонизировали Луну и Марс. Те самые, кощунственно именованные «ковчегами». Даже если предположить, что большая часть этих гигантских челнов пошла на материал для марсианских поселений, в распоряжении лунных несомненно остался как минимум один ковчег – но, скорее всего, больше. Задумайтесь, сколько истребителей можно разместить на таком? Посему мы и…

– Заправка окончена, георги готовы к старту! – бодро доложил старший работный, переключившись на волну истребителей.

Тим глянул в мониторы внешнего обзора. Красные скафандры удалялись теми же длинными прыжками, сматывая шланги.

– Благословляю вас в бой, – серьезным тоном объявил отец Карен.

* * *

«Девятку» окружил рой челнов: межсфирники возвращались для дозаправки и тут же покидали платформу, чтобы занять место в боевых порядках. Должно быть, красным комбинезонам сегодня приходится тяжело…

Тимур уже привычно вслушивался в эфир. Сквозь треск то и дело доносились голоса пилотов первой линии. Изредка лунные ракеты, пробивая завесу кассетников, уничтожали истребители вместе с их экипажами. Всевечный милостив – потери были малочисленны, однако Тим понимал, что настоящий бой еще не начался.

Дружина Шахтара заняла место в тылу первой линии и рассредоточилась. Боевые порядки верославного воинства медленно приближались к лунным энергостанциям. Уже стало ясно, какой искусственный спутник будет атакован первым. Тим недоумевал: ведь и американы это понимают! Значит, готовы отразить удар землян… Вдруг эфир взорвался хором новых голосов: возникшие будто из ниоткуда пилоты, перебивая друг друга, орали, что их собираются атаковать. Все смешалось: кто кричал о запущенных с поверхности ракетах шахтного базирования, кто о беспилотных истребителях. Шум, однако, вскоре стих. Если корабль был слишком далек для визуальной идентификации через телескопические видеокамеры, его можно идентифицировать по спектру излучения дюз – у межсфирников разных типов оно различалось, давно составленные таблицы соответствий были загнаны в память бортовых компьютеров и тактических спутников. Быстро выяснилось, что никаких американов не было – встретились группы георгов с седьмой и восьмой платформ. Модификации челнов слегка отличались, одна из них относилась к новейшему, только что введенному в строй типу, тяга давала иные спектральные линии, это и сбило с толку электронику второй группы и спутников.

Наконец эфир очистился: группы челнов перешли на разные волны, отец Карен тоже велел звену переключиться. В шлеме стало тихо. Тим дал на монитор дальнего обзора – дальку, как говорили в САВКСе, – максимальное увеличение, но толком ничего разобрать все равно не удавалось, видна была только цепочка носителей, да время от времени сверкали вспышки: все чаще ракеты американов пробивали защиту. Когда отец Карен отдал приказ выдвигаться, Тимур аккуратно выполнил маневр, а когда снова поглядел в дальку, там уже царила неразбериха. Два подбитых межсфирника испускали клубы светящегося газа, издали похожие на радужные пузырьки, от них отделялись голубые точки – десантные «гробы» покидали горящие носители. Подумалось вдруг: ну что за неудачное название! Вернее – удачное в том смысле, что они и вправду на гробы похожи, но… Наверное, десантники даже и не знают, как между собой их челны прозвали экипажи истребителей.

Справа и слева пришли в движение десятки межсфирников – звенья георгов, за ними ЧОПы, где-то позади величаво плыла в пустоте «девятка». Будто сам Всевечный простер десницу к Луне, дабы избавить малую сфиру от безбожников, и Тим был на ладони Его.

* * *

Последовал новый приказ, и они увеличили скорость. Картинка в мониторе стала расти быстрей… вдруг будто кто-то заслонил ее листом бумаги: все побелело перед глазами. Тимур едва успел сообразить, что это взрываются, тонут в облаках раскаленного газа носители, разом пораженные лунными. И тут же: «Цели слева!» Он понял, где именно находится враг, быстрее, чем расслышал голос в шлемофоне. Орионы, возникшие по левому борту, но ниже, градусах в тридцати, шли на сближение. Команд никто не отдавал, дружинное сознание закрутилось шестигранной снежинкой в вихре неуловимо быстрых сигналов. Они понимали друг друга без слов.

Два георга ушли вверх, замыкающий развернулся, еще один – Тимур с Паплюхом – клюнул острым носом, сходясь с целями. Восемь плоских силуэтов качнулись в мониторах, устремляясь навстречу челну, Роман выпустил серию ракет, один из чужаков пыхнул белым облаком, остальные раздались в стороны, увертываясь… и экран вскипел, подернулся бледной рябью: монитор не успевал воссоздавать изображение. Огонь разрывов, обломки вражеских межсфирников, распадающиеся пузыри газа замелькали перед камерами.

Тимур бросил челн вправо, развернулся книзу, а по ободу снежинки металась радость – пока Жилин с Паплюхом отвлекали, имитируя контратаку, три георга уничтожили врага.

– Хорошая работа, – молвил отец Карен. – Восемь беспилотных орионов. Однако у меня на опознавателе их не было, пока они не атаковали…

Никто из солдат не отозвался, но Тим уловил прошедшее по ободу снежинки ментальное взвихрение: так и есть, у всех опознаватели не среагировали. Теперь-то они показывали легкую рябь, фиксируя крупные обломки лунных челнов. Выходит, американы научились делать межсфирники незаметными?

– Похоже, такими могут быть только небольшие, – Роман ответил на вопрос, так и не заданный вслух, – да и то лишь до определенного момента…

– Да, пока оператор с энергобазы их не вызовет, – вставил Ратмиров.

Спокойный голос вызвал в воображении лицо Кости – холодный, немного сонный взгляд, будто свысока смотрит.

– Это понятно, насчет операторов, – буркнул Роман. – Масса у ориона мала, электроника отключена, потому и не видно его. Вот наша первая линия и нарвалась на спящих этих… Хотя… а почему же их и спутники не засекли? Значит, броня там все же особая.

Тим бросил взгляд на дальку, то же самое сделали остальные. Экран перестал быть белым листом, снова потемнел. На мрачном фоне яркими пятнами сияли разваливающиеся на части межсфирники Земли. Первая линия была большей частью уничтожена, за узором обломков угадывалась энергостанция американов, от которой отделялись и расходились в стороны истребители. Из межсфирников Уклада уцелели большей частью десантные челны: они стартовали, как только носители оказались под огнем орионов. Сейчас «гробы» торопливо оттягивались под защиту георгов второй линии. Звено Шахтара спешило на выручку, справа и слева на экран вползали зеленые точки, а в нижней половине отобразилось целое созвездие жирных запятых – приближались ЧОПы.

Флот лунных представлялся роем красных точек, кружащих вокруг пятна энергобазы. Придя в движение, истребители американов стали видны.

Едва разминувшись с «гробами», звено встретило межсфирники американов. Те шли развернутым строем.

– Боевой режим! – скомандовал Шахтар.

Тим ощутил, как содрогается корпус, посылая серии ракет, заметил, что бортовой компьютер добавляет тягу, гася импульс уходящих снарядов. Затем в наушниках прозвучало: «Внимание… (Он понял, что отец-командир сейчас скомандует „дубль-крюк“.) Двойной крюк!» Звено четко, будто в голографии виртуального тренажера, разделилось на две пары, которые ушли «вверх» и «вниз» относительно осевой «горизонтальной» плоскости. Тим глянул, как растут на дальке причудливые силуэты ЧОПов. Бросил взгляд на монитор заднего обзора – там расцветали ветвистые огненные силуэты. Снаряды с начинкой из сильно ионизированной высокотемпературной плазмы накрыли атакующую волну американов. «Разворот!» – вновь прозвучал голос отца Карена.

Через монитор проплыли обломки, в которых Тим узнал фрагменты корпуса носителя. Из-под развороченных листов брони струями вырывались радужные пузыри раскаленного газа, рассасывались, распадались в пустоте. Красный рой на экране опознавателя перестраивался, выплескивая новую порцию крошечных искр навстречу георгам. Тимур пробежал пальцами по клавиатуре, выравнивая скорость. То же самое сделали остальные пилоты, сомкнутые сознания позволяли работать в унисон.

Внезапно у центра экрана вспыхнули алые точки: ожили несколько межсфирников лунных, которые раньше казались выбывшими из строя.

Истребитель тряхнуло – это Роман открыл огонь, – потом еще раз, жестче. Третий толчок показался каким-то странным, он был – и его не было… Тим с запозданием сообразил, что ракета американов задела челн Кости с Акмалем, и это Константин, а не он, Тимур, щелкнул зубами, едва не прикусив язык. Эмоции, мысли, даже физические ощущения – все было теперь общим для них. Потом накатила новая волна орионов, звено завертелось каруселью, уходя из-под ударов ракет и сбивая вражеские межсфирники. Снежинка действовала безошибочно. То, что видел один, – видели все. Секунды растянулись, стали в семь раз длинней; орионы, алые крапинки на опознавателе, двигались медленно… медленно… перетекали из точки в точку… Тим успевал разглядеть их из разных ракурсов, с разным качеством – и на своем мониторе, работающем исправно, и на Серегином, немного барахлившем, и на мониторе Романа, где передвигались круги и кресты прицела. Он видел, кто из американов готов атаковать, чувствовал, куда уйти, как развернуть челн…

Орионам не удавалось накрыть георги серией, а попадание одиночных ракет броня выдерживала, все-таки заряды там были маломощные. Тимур маневрировал, прикрывал братьев, иногда бросал машину в стороны, тогда приходил черед содружинникам поставить огненную завесу на пути наседающих врагов. Изредка корпус вздрагивал, получая удар. Потом все кончилось, беспилотники развернулись и, набирая скорость, устремились к спутнику – заправляться.

– Звено, отступаем, – скомандовал Шахтар.

Челны дружины выработали топливо более чем наполовину, да и боезапас тоже следовало пополнить. Георги сменили курс, рой красных искорок сместился в нижнюю часть опознавателя, а сверху уже наползали зеленые точки нового звена, идущего на смену дружине офицера Шахтара.

– Ратмиров, ты рот-то закрытым держи, – вдруг произнес Роман.

– Чего?

– А ракета саданет по броне, так язык и откусишь.

Костик холодно усмехнулся, по снежинке прокатилась волна вялого интереса, но смешно никому не было. Не тот настрой теперь у дружины, чтобы веселиться.

Воспользовавшись передышкой, Тим перепроверил данные дефектоскопов. Электроника показала нерасчетные вибрации топливопровода и повышение температуры в агрегатном отсеке, но все в пределах допустимого.

Подлетая к «девятке», ощетинившейся плоскими антеннами систем наведения, георги снизили скорость. Платформа тоже находилась в движении, плыла к Луне, будто рыба, волоча за собой на невидимой леске поплавок доплеровской станции. Дозаправка заняла меньше получаса, бригады работных в красном облачении действовали сноровисто и четко. Теперь-то блаженные ремесленники не выделялись среди других скромной повадкой, напротив – кто быстрей и точней движется, кто четче действует, тот и есть наверняка из блаженных. Топливные шланги, ракетные кассеты, газовые емкости…

– Заправка окончена, челны готовы к старту!

– Благословляю на боевой вылет! – молвил отец-командир. Ремонтный причт отбежал, красные фигуры скрылись за щитами шлюзовых камер – броневые заслонки поползли вверх, открывая звездное небо.

Теперь, когда «девятка» приблизилась к месту боя, время подлета сократилось. Уже через двадцать минут после старта снежинка миновала линию ЧОПов – они тяжело перемещались на густо-синих тягах циклотронных двигателей. Тим удивился, что навстречу не движется сменяемое звено, потом сообразил – подошедшие позже челны еще не исчерпали запасов. Георг на акватопливе способен находиться в полете почти четыре часа… хотя боезапас, наверное, выйдет раньше.

Флагман, управляемый отцом Кареном, ушел «вниз», покидая линию огня ЧОПов. Не приведи Всевечный угодить под их залп – прямое попадание без вариантов уничтожит челн, никакая броня не спасет. К тому же их снаряды – это начиненные плазмой магнитные ловушки, а они создают сильные помехи и могут вывести из строя электронику. Возможно, поэтому беспилотники американов и «зависли» после первого залпа ЧОПов. А вот и орионы. Тимур торопливо защелкал кнопками, регулируя дальку, Роман что-то неразборчиво проворчал. По ободу снежинки прошла мысль: у этого вражеского звена операторы лучше. Орионы стремительно приближались, дружина выполнила маневр, разворачиваясь им навстречу. Кабина дергалась – и от выпускаемых Романом ракет, и под ударами осколков вражеских снарядов, которые теперь рвались в опасной близости. Самонаводящиеся снаряды были снабжены процессорами и навигационным софтом, при попадании взрывались, ну а если цель удрала, то процессор вычислит, что полного контакта не будет, и все равно даст команду на взрыв. Тимур вел челн аккуратно, бросал в стороны, выравнивал… Вдруг пришло ощущение, боль, боль, БОЛЬ! – вопль Кости. Тим уловил: прямое попадание. Не хочу умирать, нет!

…Он вынырнул из волны слепой паники через мгновение, сообразив, что жив, что это не его…

– Жилин! – голос Шахтара откуда-то издалека. – Спокойно!

В снежинке вывалился сегмент, сознание Кости потухло, разорвав шестигранный обод. Сразу несколько орионов устремились к потерявшему управление челну, три оставшихся георга рванулись наперерез. В экране мелькнул плоский силуэт вражеского межсфирника, Роман, крякнув, уничтожил его серией ракет. Истребитель затрясся под градом осколков. Тима мотало, рывки неприятно отдавались в пристегнутых запястьях. Паплюх чуть не взвыл от досады: промазал! Но удравший от него беспилотник тут же взорвал отец Михаил – напарник Шахтара.

Волна облегчения, радости… и снова в голове возникла снежинка сомкнутых сознаний. Константин не погиб, нет, пришел в себя, хотя ментальная конструкция окрасилась в розоватые болезненные тона: ему было плохо. Несмотря на это, Костя нашел силы с ходу включиться в работу, дружина завертела карусель, расстреливая оставшиеся челны врага. Развернувшись, те устремились к спутнику, у них заканчивалось горючее.

– Назад! – скомандовал отец-командир. – Прикрываем ЧОПы.

Остальное Тим сообразил без слов, понимание скользнуло к нему по лучу из центра снежинки. Еще одна группа орионов, висевшая неподалеку, атаковала ЧОПы, пока георги были заняты. «У американов не хватает операторов для управления беспилотниками, – мысленно пояснил отец Карен. – Те пошли на заправку, их ведет автоматика, а операторы взяли управление этими, которые были как бы в засаде». Бессловесный обмен информацией занял не больше секунды. Истребители развернулись, и на мониторе всплыла картина: линия межсфирников огневой поддержки развалилась, два ЧОПа вышли из строя, когда противник взорвал их аккумуляторные батареи. Остальные тяжело маневрировали, поворачивая диковинной формы электромагнитные сопла, которые фокусировали и направляли истекающую струю, – а вокруг вились юркие орионы, засыпая землян ракетами. Прежде чем звено присоединилось к схватке, взорвался еще один ЧОП. Эти неуклюжие челны, по сути дела, являлись генераторами плазмы, на которые навешаны двигатели, жилой отсек, цистерны, энергоблок, солнечные батареи и прочее. Ни скорости, ни маневра… К тому же мощную плазменную атаку нельзя осуществить с дистанции космических масштабов, потому что частицы ионизированного газа просачиваются наружу из магнитных полей любой конфигурации, постепенно ослабляя потенциальную энергию снаряда. Зато каков удар на ближних расстояниях! Если бы не приказ захватить станцию в сохранности – ЧОПы мигом разнесли бы ее, превратив в облако элементарных частиц. Но против небольших подвижных беспилотников, когда те подобрались вплотную, им не выстоять.

Тим ощутил, как в груди закипает ярость – не его ярость, а всей дружины, общая, правильная. Американы! Сидят там, на своей станции, перед ними пульты управления, мониторы. Они в безопасности. Командуют беспилотниками, громят беззащитные неуклюжие межсфирники землян. Станции запрещено взрывать – велено захватить в целости. Перед дружиной – только мертвая техника, управляемая трусливо, издали. Ну так мы уничтожим технику! «Спокойней!» – велел отец-командир. И Тимур повел георг спокойно. Как на тренажере: набираю скорость, ловлю краем глаза показания дальномера, разворот, завис на долю секунды, позволяя стрелку поймать врага; георг вздрагивает, расставаясь с серией ракет, – готово, уходим в вираж. Ответный залп американов запоздал, топлива в ракетах немного, процессоры подорвали их, когда поняли, что цели не достичь. Снова легкая дрожь челна: в георг попало несколько осколков. А с преследующим орионом разделался Акмаль. И снова вираж, разворот, заход на цель… Вот они, берут в клещи командирский челн. Так их, Роман!

Потом все закончилось – разом, вдруг. Колесо сомкнутых сознаний замерло, прекратило бешеное вращение, потому что исчезла цель. В пределах досягаемости не осталось вражеских челнов. Монитор ближнего обзора словно рябью затянуло: проносились мелкие и крупные обломки разбитых межсфирников, тающие в пространстве шлейфы газа. ЧОПы медленно оттягивались назад. Тим помотал головой, будто стряхивая налипшую паутину, и бросил взгляд на приборную доску. Акватопливо выработано более чем на семьдесят процентов, ракеты – почти на шестьдесят.

Должно быть, отец-командир уловил мысль Тимура, он скомандовал:

– Прикрываем отход межсфирников огневой поддержкой.

– Заправиться бы, отче, – неуверенно напомнил Акмаль.

Сомкнутые сознания не разделились окончательно, но снежинка померкла, потускнела, хотя готова была снова вспыхнуть, как только возникнет опасность.

– Платформа приближается, – пояснил отец Карен. – Георгов на смену нам нет, а у лунных остались беспилотники. Потому занимаем позицию здесь, держим энергостанцию. Будьте внимательны, помните о невидимых орионах.

– Не осталось у американов больше невидимок в засаде, – вставил Роман. – Они все, что было, против ЧОПов пустили. Им-то невдомек, что у нас приказ – не трогать спутники.

Шахтар помолчал несколько секунд.

– Я тоже так думаю, Паплюх, – вымолвил наконец, – но надлежит соблюдать бдительность. «Девятка» приближается.

В самом деле, нижний край опознавателя уже наливался зеленым, реагируя на массу платформы.

Потянулось ожидание – минута за минутой. Тимур смотрел попеременно то на опознаватель, то на обзорные мониторы. Изображение в левой части экрана изредка подергивалось, должно быть, разбито несколько наружных объективов, процессор ищет сигнал, который должен с них поступать, да не находит и восполняет данными с уцелевших камер. Враги затаились, атаковать больше не пробовали. Интересно, как у других платформ дела? У «семерки» с «восьмеркой».

– «Семерка» ведет бой, – тут же отозвался отец Карен, уловив мысленный вопрос Жилина. – Им туго приходится, большие потери. «Восьмерка» не смогла захватить станцию, похоже, лунные сами ее взорвали.

Конечно, отец-командир на связи постоянно, слушает, что происходит, а дружинникам запрещено менять волну.

– Как же, сами, – желчно вставил Паплюх, – американы – трусы, никогда на такое не пойдут. Это, небось, наши – не смогли приказа выполнить, ну и…

– В этом разберутся кому положено, – голос отца-командира стал сухим. – Сейчас «восьмерка» перебазируется к новой цели, и я молюсь Всевечному, дабы явил милость нашим братьям с восьмой платформы, уберег и защитил. И еще, Паплюх… нет, говорю это всем: вы вольны сами выбирать слова, но говорить «американы» неверно. На Луне – не только они.

* * *

В эфире воцарилась тишина, на экранах ничего интересного. Только сейчас Тим почувствовал, как устал. В ответ снежинка вяло шевельнулась, принимая эту мысль: все устали, первый бой… Ноют пристегнутые к приборной доске запястья, спины затекли, невзирая на мягкость гнезд. Да и в голове неразбериха, уже и не поймешь, где собственные мысли, а где – дружинников, пришедшие по ментальному ободу. Ничего, скоро их звено сменят, будет отдых, будет… донадеяться Тим не успел: энергобаза лунных выплеснула рой орионов. Не такой густой, как прежде, силы врага были на исходе.

И вновь собственная личность с усталостью, надеждами на отдых и воспоминаниями отступила, сжалась где-то в затылке, замерла там в укромном уголке. Сознание включилось в снежинку. У Акмаля на исходе ракеты, а челн отца Карена поврежден сильней других, Костю мутит после того попадания… сотрясение мозга, наверно… Тимур устал – вспыхнула точка в пересечении обода снежинки с радиальным лучом. Дружина учитывала все, дружина перестраивалась так, чтобы прикрыть челны отца-командира и Кости с Акмалем, вперед выдвигались Тимур и Роман, ведь их георг пострадал меньше прочих.

Горючего хватило лишь потому, что «девятка» подошла к месту боя. Когда Тимур развернул истерзанный челн, перед ним пылал шар солнца, перечеркнутый широкой линией боевой платформы. В тени ее угадывались ажурные силуэты уцелевших ЧОПов, свет играл на плоскостях солнечных зонтиков. Громоздкие плазмометы меняли походную позицию на боевую. Тимур машинально зажмурился, а когда осторожно приоткрыл глаза – уже сработали, хотя и с запозданием, светофильтры шлема. Опознаватель медленно заполнялся зеленым, «девятка» была слишком большой целью, прибор зашкалило. Тим чувствовал, как плохо сейчас Константину, как стучит в его висках кровь, а еще ощущал, как зудит ушибленное плечо Сергея и вихляет, плохо слушаясь управления, командирский челн с поврежденной левой дюзой; вместе с отцом Кареном он аккуратно прижимал клавиши со стрелками, выравнивая георг, а вместе с Костей и Сергеем стискивал зубы от боли – то же делали прочие дружинники, и они же щурились вместе с Тимом, потому что у всех резало глаза в его неисправном шлеме. Сомкнутые разумы страдали вместе и вместе радовались: они победили.

Когда сработали захваты на посадочной полосе, Тим ощутил недоумение: что-то было не так. Ага, давление. Насосы вновь закачивали воздух в отсек, и зеленый столбик на датчике проворно полз вверх. Но как же? В боевой обстановке должно быть некогда… Первым смекнул, кажется, Паплюх. А может, и Толя Маслов – да теперь не разобрать, догадка была общей: платформа потеряла сегодня столько межсфирников, что оставшиеся обслуживали с закачкой воздуха. Насосы справятся…

Лязгнул, поднимаясь, люк, Тимур вывалился из кабины, ноги затекли и плохо слушались. От корпуса истребителя, усеянного вмятинами, царапинами и черными отметками из-за близких разрывов, исходил нездоровый жар – сухой, горячечный.

– Близко не подходи, – сказал Паплюх. – От него вторичное излучение идет.

Отъехали шлюзы, красные скафандры толпой устремились к челнам. Еще бы, причт обслуги многочислен, а челнов возвратилось ох как мало. Дружина собралась вокруг отца Карена, подальше от георгов. Отец Михаил, стрелок Шахтара, держался особняком. Он был вне, его разум не прильнул к снежинке, будто и не участвовал в общем, едином. Солдаты отключили и сняли шлемы наружного облачения. Лица у всех были мокрые, красные – еще бы, столько часов в космоформе.

Вдруг что-то изменилось, даже работные прекратили суетливую возню возле челнов. Замерли, обернувшись к шлюзу. Содружинники тоже сперва расступились, а потом торопливо выстроились, шаркая тяжелыми подошвами по магнитному полу. К ним шагал высокий старик с архимандритской крездой на тяжелой цепи поверх воинского облачения. «Архимандрит Андрей», – скользнуло в голову Тима по лучу из центра снежинки. Вместе с именем отец Карен послал волну уважительного преклонения перед знаменитым военачальником. Следом за рослым старцем толпой шагали отцы рангом пониже – командование девятой платформы. Работные торопливо расступались, ногами отбрасывали шланги, откатывали погрузчики с боекассетами.

Архимандрит приблизился к замершим иеросолдатам, оглядел их внимательно.

– Ну что же, солдаты, сыны мои, – спасибо вам. Выстояли, победили. Благодать Всевечного с вами.

– «Семерка» уничтожена, – тихо пояснил из-за его спины командир платформы. – Уцелевших подбирает «трёшка».

Старый архимандрит вновь оглядел дружину Тимура.

– Три часа на посещение медцентра и отдых, если останется время. Затем штурм энергостанции. Сломили мы американов, сыны мои. Теперь, когда беспилотных челнов нет у них, грудь с грудью сойдемся, как в старину!

Архимандрит кивнул сурово, развернулся и зашагал к шлюзу.

Шахтар выждал с минуту, потом выступил из строя, повернувшись, молвил:

– Вольно. Звено, слушайте внимательно. Взрывы ракет порождают бета-излучение и гамма-частицы. Первое, скорее всего, полностью поглощено броней истребителей, однако гамма-кванты способны проникнуть сквозь защиту георгов и ваших костюмов, это зависит от того, насколько часто вы попадали под плотный огонь. Ваши наноботы справятся с этим… но лишь до определенных пределов, потому сейчас – немедленно в медцентр на антирадиационную обработку.

Дружинники покинули зал и побрели непривычно тихими коридорами. Хотя магнитный пол тянул вполсилы, Тимур с трудом переставлял ноги: навалилась усталость, которую не чувствовал в бою. Про радиацию все знали: когда по велению Господнему архангел Метатрол поразил Дадала-змия своим Посохом Судьбы (уменьшенной материальной копией коего являются боевые посохи офицеров), владыка тьмы исчез, распался пылью, мириадами нечистых частиц, каковые проникли в плоть мира, напитав ее собою. С тех пор зло живет на глубинном уровне субстанции вселенной – конечно, не наравне с добром, из коего создал ее Всевечный, но все же подспудно присутствует везде, хотя и в настолько разряженном виде, что это незаметно даже для самых тончайших верославных приборов. Война или, к примеру, техногенное влияние на природу есть зло. Когда такое происходит – допустим, взрыв, – рассеянные по материи частицы Дадала устремляются к этому месту, естественно притягиваемые им, скапливаясь, достигают повышенной концентрации и тогда как бы поднимаются на тот уровень бытия, где обитают люди. Попадая в их тела, радиоактивные частицы древнего зла вызывают ожоги, разрушают клетки и белые кровяные тельца – оскверняют плоть. Поэтому визит в медцентр обязателен, а после него – пост, посещение церкви, лучше даже паломничество… увы, теперь на все это, кроме медпроверки, времени не оставалось.

* * *

Из медцентра все, не сговариваясь, пошли в зал с телевидом. Больше десятка работных в красных облачениях, сгрудившись посреди зала и задрав головы, слушали давешнего архимандрита.

– …наконец можно сказать с уверенностью: милостью Всевечного вероломное нападение удалось отразить.

– Я полагаю, многие наши зрители сейчас вздохнули с облегчением, – вставил диктор. Камера отъехала, чтобы он попал в кадр. – И теперь, несомненно, вознесут благодарственные молитвы к престолу Его. Все же сообщение о предательских атаках челнов оккупантов встревожило верославных всей сфиры.

– Я понимаю переживания паствы, – кивнул военный, – но теперь уже можно смело сказать: овладение Луной – лишь вопрос времени. Наконец-то будет покончено с незаконной оккупацией, малая сфира освободится из-под власти безбожников. Разумеется, наше командование прилагает все усилия, чтобы свести потери среди населения к минимуму, лунным будет предоставлена возможность сложить оружие. Никто не вправе лишать заблудших спасения.

– Но если откажутся? – тихо спросил диктор. – Ведь Апостолы неоднократно обращались со словом увещевания к незаконным оккупантам, однако же согласия не последовало.

– Нельзя забывать о лживой политике правящих кругов Луны. Наверняка простой народ лунных колоний даже не ведал про эти обращения.

Один из работных буркнул, что проще бы забросать американов ракетами да залить плазмой с ЧОПов, только поближе подвести, – глядишь, и потери будут меньше.

– Не греши! – оборвал его Паплюх громко и решительно, так, чтобы все слышали. – Верославным такое не к лицу. Ни одна жертва не была напрасна, если удастся вразумить заблудшие души, обратить к свету. Как твое имя? Из какой бригады?

– Семен Валлиулин… – провинившийся работный вжал голову в красный ворот облачения. – Сорок вторая бригада. Каюсь, смилуйтесь.

– …не позволим бежать! – строго молвил архимандрит в экране телевида.

– Тебя не станут карать, – произнес Карен Шахтар. – Помолись, одумайся, Семен Валлиулин.

– Это мудро! – заявил диктор. – Ведь сбежавшие лунные принесут на Марс злобу и грешное недовольство. Это, несомненно, приведет к новому конфликту!

– Мы не боимся конфликта, ибо с нами сила Его! – напомнил архимандрит. – Однако…

И тут будто гром грянул. Станция содрогнулась, людей под телевидом разбросало в стороны. Несколько человек взмыли к потолку и закувыркались там. Тимура, наоборот, швырнуло вниз, он больно треснулся локтем и ощутил, как его костюм напрягся по всему телу, ткань шевельнулась, по ней прошла едва заметная волна.

Изображение в экране погасло, теперь телевид показывал лишь мельтешение серых точек. Свет потолочных панелей померк, сменившись оранжевыми вспышками аварийной системы. Несколько человек заорали, что станция разрушена, устоявшие на ногах бестолково метались, сталкивались, кто ругался, кто взывал к Всевечному…

– Дружина! – громко сказал отец Карен. – На взлетную, к челнам!

У Тимура в голове будто круговая молния полыхнула – среди хаоса и мрака явились лучи снежинки. Он глянул вправо, влево. Среди темных силуэтов белые, едва ли не глазами видимые ментальные нити выделили соучастников надличностного сознания. Тим пошел вперед, и с каждым шагом усталость отступала, вместо нее приходила угрюмая серьезная сосредоточенность – общая, одна на всех.

На взлетной суетились красные фигуры, торопились поскорей закачать акватопливо и снарядить георги ракетами. Одного работного волокли под руки. Он разбился, упав с крыла истребителя, когда менял обзорную камеру. И как умудрился в невесомости расшибиться? Голова раненого безвольно моталась, со слипшихся от крови волос сеялись тяжелые брызги, не падали, разлетались упругими шариками, санитары досадливо отмахивались. Еще одна красная фигура парила над посадочной, окруженная ореолом инструментов, болтающихся вокруг бедняги на ремешках. Санитар пристегнул к ноге шнур и, оттолкнувшись, взмыл к раненому, ухватил, обоих поволокли к полу…

Пилоты со стрелками вскарабкались в кабины. Тим привычно активировал консоль, по монитору над ней поползли ряды зеленых значков. Стоп – красная строка! Ага, разбитые камеры. И еще – топлива меньше нормы. Но эта строка переменилась на зеленую, не успев доползти до края экрана: горючее закачивалось.

Покончив с заправкой, работные суетливо бросились прочь. И вовремя – с гулким грохотом, оглушающим даже сквозь шлем и корпус челна, платформа вновь содрогнулась, георг заскрежетал в захватах, но, хвала Всевечному, устоял.

– На взлет! – скомандовал отец Карен.

От его уверенного голоса сразу стало легче. Все правильно, как тому и следует быть. Тимур Жилин – иеросолдат, в кабине боевого челна. Он спокоен. Готов к бою.

Энергостанция оказалась совсем близко, монитор дальки показывал ее во всех подробностях: обратившаяся плоским брюхом к Луне полусфера, черепаха-мутант с четырьмя симметрично расположенными крошечными головами по бокам. Головы эти – круглые обзорные площадки под прозрачными куполами – выступали из корпуса на тонких шеях-шлюзах, ну а посередине, под выпуклым панцирем, в главном зале гелиевого реактора пряталось окруженное бубликом магнитной камеры искусственное солнце – разогретая до многих миллионов градусов плазма. Энерготрафик был погашен, станция слегка проворачивалась, маневровые двигатели то и дело включались, испускали быстро тающие голубоватые струйки. Операторы лунных не очень-то ловкие, решил Тимур, привыкли к подвижным, легким в управлении орионам, а неуклюжую станцию все не могут развернуть, как требуется.

Истребители взяли курс на базу, за ними «девятку» покидали десантные «гробы». Тим мельком глянул в монитор заднего вида: над верхней гранью боевой платформы воспаряли ЧОПы, до сих пор укрывавшиеся за громадой. Станция американов наконец провернулась, и прямо на Тима уставился громадный раструб, напоминающий древние локаторы из учебника военной истории.

– Маневр! – отчаянно заорал Роман.

Его крик и толчок, сообщенный четырем пилотам дружины, дернул пальцы пристегнутых к клавиатуре рук – звено нырнуло прежде, чем дружинники успели сообразить, что они делают и зачем. В обращенном к боевой платформе раструбе возникла вспышка, разом обратившая мониторы в квадраты белой бумаги: оптику зашкалило. Поплыли перед глазами радужные пятна. Что это такое, во имя Всевечного? Что за оружие изобрели безбожники? Тим зажмурился, тут раздался голос отца Карена – и в шлеме, и в голове, – весть соскользнула по осям снежинки:

– Враг использует энерголуч, это была пристрелка. Его уже погасили, но в любое мгновение могут опять… Вокруг станции сильные помехи, связи с «девяткой» нет. Паплюх, задача – вывести из строя маневровые двигатели станции и ракетные установки. Я свяжусь с платформой, передам, чтобы маневрировали, уходили от энерголуча. Вскоре вновь присоединюсь к вам. Повторяю: базу следует не уничтожить, но захватить. Паплюх, вопросы? Реактор должен остаться в рабочем состоянии!

– Да, отче! – отозвался Роман. – Звено, атакуем!

Вот оно как! Вместо того чтобы направить энергию к приемнику на поверхности малой сфиры, американы развернули базу и лупят по «девятке». Не иначе «семерку» они точно так же разбили, никто и понять не успел… Но каков отец Карен, как сообразил вмиг!

Тут возник на опознавателе красный всплеск – ожил беспилотник. Тим, не задумываясь, уже привычно бросил челн вбок, пропуская серию ракет, – разворот – чтоб Роману удобней ловить в прицел… Он будто своими глазами увидел, как совмещаются тонкие круги, красный крест наводки и бледный контур ориона. Раз! – вместо сплюснутого челна в прицеле красное облачко, за несколько секунд рассыпавшееся в ничто. Теперь – к «Сверхтокамаку».

В дальке уже видны крошечные ракетные установки на турелях энергостанции. Разворачиваются, ищут… Не найдут!

Роман нудным голосом начал диктовать задачи, но Тим едва слушал. Снежинка вертелась, поблескивала мыслеформами, образами, понятийными сигналами, он погружался в них, будто в густое искрящее озеро. Мысли быстрей слов; секунды разбухли, растеклись, семикратно вытянутые, насыщенные. Геометрия пространства изменилась, стала сложнее, будто оно приобрело дополнительные измерения, – и в то же время яснее, доступнее. Внутренним взором Тимур видел энергобазу в объеме, с различных точек зрения, видел, как она поворачивается, метит сферическим раструбом в «девятку», одновременно он просчитывал, куда направлены пусковые установки на толстеньких бочонках-лафетах, – или за базой наблюдал Толя, а просчитывал Константин, в то время как Тимур с Акмалем вели георги… Не прилагая особых усилий, Тимур уже понимал, как станут маневрировать дружинники, до миллиметра, до микрона чувствовал свое место в строю – такое, чтоб Роману было удобней направить ракеты в цель. Гравиметр скакал, показывая то положительную, то отрицательную гравитацию – соответствующую торможению, – Тима качало в распухшем от газа гнезде. Четыре челна, бросаясь из стороны в сторону, крутя заковыристую карусель, приближались к энергостанции. Американы увидели – беспорядочно завертелись ракетные установки, грозя остроконечными головками, плюнули залпом. Тимур увел георг в сторону, возвратился на прежний курс. Дрогнул корпус – это Роман выпустил кассету разом. Истребители дружинников зашли справа и слева, завершая маневр, и для верности послали несколько ракет в развороченную станину.

Тимур пошел ближе к цели. Рискованно, но ведь и вражеский оператор не ждал этого, запоздал с выстрелом, Роман успел срезать турель. Неожиданно ракеты лунных сдетонировали, и Тиму пришлось отвалить вбок, уходя от осколков. Хорошо, теперь по эту сторону станции опасности не видно.

По снежинке пришла весть: уничтожена еще одна турель, та, что скрыта от истребителя Тима плоским выступом. Сбросив скорость, Тимур повел челн ближе к поверхности базы. Аккуратно… Неожиданно прямоугольная часть обшивки отъехала, раскрывая шлюзовой отсек. Из темноты возник сплюснутый нос беспилотника – американ-оператор все же приготовил сюрприз! Тимур чуть не вцепился в консоль, отчаянно пытаясь увести машину вбок, ведь из этой позиции Роман не может ударить. По ободу снежинки заметались сигналы тревоги. Тут же будто что-то беззвучно хлопнуло – звено обрело центр, из которого стремительным мыслепадом истекали уверенность, сила, спокойствие. Раззявленный шлюз станции исчез за взрывом, и Тимур сообразил, что это отец-командир присоединился к атаке, что молчаливый Михаил, стрелок флагмана, поразил орион, рискованно пустив ракеты почти впритирку с их истребителем.

– Челны с десантом уже в пути, – произнес Шахтар вслух. – Заканчиваем здесь. Наружные лафеты, двигатели – чтобы все подчистую!

Направив георг вдоль обшивки, Тим подумал, что в одном из спешащих сюда «гробов» сидит Настька. Вцепилась, небось, руками в силовик, молится Всевечному, чтобы отвел вражьи ракеты, уберег…

Он вывел челн к цели, и Роман засадил целую кассету в механизм поворота излучателя. Случилось так, что точно в ту же секунду американы ударили лучом. Может, на «девятку» сумели все же навести раструб, а может, ЧОП им попался либо «гроб» с десантом… И не вышло у них. Луч сверкнул, но было видно: удар пошел в сторону.

А монитор опознавателя тем временем заполнялся зелеными точками, возникающими вокруг красного пятна энергостанции. И тут же сразу три ЧОПа показались в мониторах ближнего обзора. Они разворачивались, подставляя плоскости солнечных батарей светилу, готовясь к залпу. Завершив маневр, Тимур включился в круговорот снежинки, запуская собственные мысли-сигналы и ловя те, что истекали от дружинников. Картина боя разом обрела глубину и отчетливость. Вот заходят на посадку одни десантные челны, а другие не спешат: им прилуняться, после того как ЧОПы разогреются, подготовятся к залпу, чтоб высадку прикрывать. ЧОПы к станции жмутся, боятся ракетного залпа с поверхности, надеются, что американы не захотят в «Сверхтокамак» ракетой попасть, по своим стрелять не станут. Значит, надо успеть их ракеты сфирного базирования уничтожить прежде, чем станция будет наша. Вон и телезонды пошли к поверхности, высмотреть, где батареи стоят. Сейчас начнется. И верно – далька расцвела точками разрывов: американы расстреливали зонды. Тем лучше, всех не расстреляете, а уцелевшие вас как раз и засекут. Так что давайте, палите, дураки.

– А это не дураки палят, – вслух произнес Роман. – У них автоматика, она сама зонды сбивает.

– Ну и что, все равно дурни, – включился Серега. – Могли бы и настроить опознаватели по массе, чтобы телезонды не сбивать, они же легкие, а плазмоид с ЧОПа – здоровый.

– А вот как вы думаете, – встрял Акмаль, – знакомые девы из Семинарии тоже здесь? На энергобазу их?

– А почему не на Луну?

– Энергобазу занять – задача сложная, ответственная. Ее только лучшим доверят. Таким, как наши…

Всем хотелось поговорить, волнение отпускало, а у Тимура в груди привычно закололо. Для истребителей бой уже окончен, теперь работа десанта, челнам же некоторое время предстоит дрейфовать вокруг станции.

IV

«Гробы» с десантом росли в экране, расходились веером. Флагман первым приблизился к станции лунных и выплюнул капсулу-разведчик. Угловатый снаряд ткнется в обшивку, прилипнет, выпустит бур из цельного синтетического алмаза, способный просверлить корпус станции, зальет участок брони кислотой, при необходимости использует кумулятивный взрыв. Внутрь проникнет облачко «умной пыли» – радиоуправляемых микродатчиков в полимерной оболочке. Они разлетятся по коридорам, передавая информацию о внутреннем устройстве базы, расположении помещений и источниках тепла на борту.

Тимур повернул камеру наблюдения, чтобы следить за работой десанта. Вот снаряд-разведчик, отбросив крышку, выпустил антенну – порядок, успешное проникновение. «Гробы» пошли на сближение со станцией, ЧОПы начали перестраиваться – значит, уцелевшие телезонды дают координаты лунных ракет. Плазменные снаряды – красота! челн собирает энергию – запускается, понятное дело, от аккумуляторов, потом включаются фотонные батареи. Отдельные части ЧОПа начинают светиться, выдвигается хобот пусковой установки – он почти не виден, потому что всегда в тени, под распахнутыми солнечными парусами; пробегают голубоватые искры – незначительная часть ионизированного газа просачивается сквозь кольцо заглушки вокруг хобота и будто искрит, переливаясь сиянием… выстрел! Окутанный сполохами снаряд несется к цели. В дальке плохо видно, как вспухает на поверхности малой сфиры радужный пузырь разрыва, но отец Карен говорил, что, если глядеть вблизи, зрелище незабываемое.

ЧОПы расположились возле станции, на которую опускались «гробы», распустили плоскости. Под брюхами, в тени парусов, забегали искры вдоль невидимых хоботов – началась целенаправленная атака на сфиру. Четыре могучих тупоносых челна-генератора поочередно выплевывали снаряды, сверкающие, радужные – салют в честь Всевечного!

Отец Карен произнес:

– Внимание, дружина! Десант попал в засаду, необходима немедленная помощь.

Больше отец-командир ничего не сказал, понимание скатилось из центра снежинки, ярко высвечивая радиальные лучи. Когда американы собрались атаковать последним орионом, шлюз так и остался распахнут, видимо, ракета отца Михаила повредила привод бронещита. А может, разбитый беспилотный челн застрял, заклинил. Так или этак, но внутрь можно проникнуть. Посадить георги – и атаковать лунных с тылу, где не ждут.

Истребители развернулись, зависли над щелью посадочного порта базы. Тимур повел свой челн первым. Медленно, осторожно проскользнул между распахнутых створок, едва касаясь клавиш и сенсорных панелек консоли. Белой полосы нет, садись где хочешь. Он увел межсфирник вбок, чтобы содружинникам больше места оставалось. Щелчок – захваты сработали, значит, и у американов пол магнитный.

Когда выбрались из гнезд, Тимур снял с фиксатора «межсфирную крысу» – полуметровый стержень, оснащенный магазином с пиропатронами. На одном конце была раздвижная сопловая подставка, на другом – универсальный кронштейн для закрепления вибрационного штык-ножа, силовика или какого-то другого оружия. Еще там имелись вытянутые кривые рукояти, которые могли играть роль фиксаторов, – Тим их провернул, и они крепко сжали ногу, удерживая «крысу» на левом бедре.

Через мониторы они с Романом оглядели пустой зал: никого, только груды хлама по углам. Тусклые длинные лампы едва светят – должно быть, аварийные.

Проверили скафандры. Порядок, запас дыхательной смеси трехчасовой. Паплюх доложил: «Покидаем челн» – и включил сервомотор люка. Надели шлемы. С шипением колпак поднялся, выпуская воздух, универ-солдаты соскользнули на пол, припечатали подошвы. Присели под челном, огляделись, водя из стороны в сторону силовиками. Никого, все спокойно. В черный прямоугольник над головой скользнул второй истребитель.

* * *

Челны посадили в ряд – будто вдоль невидимой линейки. Аккуратный строй боевых машин смотрелся странно среди беспорядка на посадочной.

Дружина рассыпалась цепью, выполняя неслышные повеления командира. Тимур немного волновался, потому даже рад был, что нужно лишь подчиняться. Расслабься, откройся навстречу воле офицера и действуй верно, безошибочно, в дружинном строю.

Одну лишь команду вслух Шахтар отдал: подключиться к волне десанта. Тут же в шлем ворвались голоса, мужские и женские. Тимуру почудилось, будто и Настьку слышит… но разобрать было непросто: десантники наперебой ругали друг друга и американов с их подлыми штуками. А те, как понял Тим, поступили и впрямь довольно подло: отключили магниты в подошвах и затаились под потолком, а когда ударная группа ворвалась в зал… И ведь что досадно – им-то можно было любое оружие использовать, у них нет приказа станцию в целости сохранить!

Обследовали посадочную в минуту – ничего интересного, два ориона неисправных да груды хлама. На стенах надписи от руки здоровенными литерами. Небось снова богохульства накаляканы. Быстро обойдя зал, сошлись у шлюза. Отец Карен осмотрел замок, потом набрал на панельке посоха несколько команд – отщелкнулась крышечка, выдвинулся зонд на гибком щупе. Командир запустил его в разъем замка. Не будь приказа – разнесли бы дверь в дадалайскую пыль, но ведь нужно в целости станцию, в рабочем состоянии. Минуту сопроцессоры боевого посоха подбирали код, после чего цельнолитая плита двинулась вверх. Открылась камера шлюза, за ней – вторая дверь. Шахтар предостерегающе поднял руку и принялся набирать на панели новую, более сложную команду. Тим заглянул: клавиши крошечные, как только отец-командир умудряется по ним толстым пальцем перчатки попадать? Карен пояснил:

– Я заблокирую шлюз, чтобы не опустился за спиной. Воздуха все равно нет, обшивка продырявлена в нескольких местах, а шлюз – ловушка, если застрянем между дверей. Приготовились!

Солдаты взяли силовики на изготовку. Тимур сосредоточился, старательно не обращая внимания на крики десантников в шлемофоне. Дверь за шлюзом поехала вверх…

– Паплюх, Жилин, вперед!

Они с Романом первыми бросились в полумрак, двигаясь вдоль стен. Тимур сразу вскинул силовик, глядя вверх – не висит ли американ под потолком?

– Порядок, никого.

Миновали треть широкого коридора, за спиной осторожно шагали остальные во главе с Шахтаром. Толчок… Тимура сорвало с пола – магниты в подошвах клацнули, звук передался через скафандр – и шарахнуло о стену. В уши ударили крики десантников, грохот, шипение… взвыл женский голос, его заглушил новый взрыв помех. Тим нащупал на полу силовик и вдруг понял, что это не пол – прижало к стене. Мимо кто-то проплыл, вяло шевеля расслабленными конечностями, под шлемом лица не видно. Акмаль – это его не хватает в снежинке, в суматохе Тимур не заметил, когда он выпал…

– Магнитный пол! – заорал Паплюх.

Тут и Тимур сообразил: американы отключили пол и атаковали десантников то ли ракетами, то ли чем-то не менее мощным. Станция дрожала, невесомость не позволяла зацепиться.

– Вперед! – рявкнул Шахтар, одновременно своей волей посылая дружину по коридору. – Ударим в спину.

Тим с удивлением обнаружил, что у него неплохо получается передвигаться в невесомости, командирская ментальная сила вела мягко, однако непреклонно. Да, так оно и было теперь – всю снежинку влекло умение командира. Сознания болтались на ее лучах, как куклы-марионетки. Ловкие пальцы заставят куклу и пройти, и присесть, и сплясать, если нужно. Это не был обмен сведений меж сомкнутых сознаний по ободу снежинки, отец-командир управлял из центра. И дружинники позволяли – старшему, мудрому, опытному. Акмаля тянул за руку напарник, Костя. В невесомости оно несложно.

На мониторе под правым обзорным окошком проступила карта, лабиринт из зеленых квадратиков – ретрансляция с командирского шлема. Отец Карен получает информацию о расположении комнат от пылевидных роботов-разведчиков. Не веди дружину воля командира, Тиму пришлось бы задержаться хоть на минуту, чтобы изучить план, но Шахтар держал цепко и направлял уверенно.

Пока не было нужды ни использовать «межсфирные крысы», ни включать слабенькие реактивные системы скафандров. Быстро преодолев коридор, они увидели впереди закрытую дверь. Теперь было не до осторожности – отец Карен расставил ноги, упираясь в поручни на стенах, вскинул посох на плечо. Дружинники торопливо прижались к плоским поверхностям. Звука не было слышно, но дверь исчезла в огненном цветке. Осколки пронеслись мимо, не задели. Тут и Акмаль очнулся, сразу осознал, что происходит, – и замкнул снежинку. Карен первым нырнул в открытый взрывом проем, остальные за ним.

Тимур едва не наткнулся на труп в непривычной серебристой космоформе. Американ вяло проплыл, раскинув руки-ноги, из расколотого шлема вываливались красные сгустки, растекались плоскими неопрятными струйками, рассыпались и вновь стягивались в округлые кучки. Пихнув покойника, Тим отлетел в сторону, переворачиваясь. И вовремя: из глубины полутемного помещения ударило обычное пулевое оружие. По стене будто пробежался невидимый молоток, брызнули куски облицовки. Тимур послал силовой импульс наугад в темноту, оттолкнулся от щербатой стены и поплыл вверх. Где засели американы, он не знал, чувствовал только своих: снежинка вращалась, посылая периферийным узелкам мысли, образы и ощущения.

Вот он, захламленный большой зал – разбитые мониторы, столы, развороченные шкафы с непонятным оборудованием. Похоже, отсюда операторы управляли беспилотниками. Дальняя сторона терялась во мраке, о размерах помещения можно было судить разве что по искрящему вдалеке проводу высокого напряжения, перебитому, скорее всего, осколком. Где-то там затаились остатки десантных дружин, американы оказались между ними и отрядом Шахтара. Тим стрелял осторожно, чтобы не повредить десантникам на той стороне. Вдруг американы уже убрались отсюда?

В полутьме что-то зашевелилось… ага, это серебристый комбинезон, привстав из-за поваленного шкафа, шарит рукой по стене. Вскинув оружие, Тимур срезал чужака, тот перелетел через груду разрушенной мебели и попал под одну из немногих уцелевших ламп, которые слабо светили в аварийном режиме. Едва скафандр американа оказался освещен, сразу ударили силовики с обеих сторон, и тело закувыркалось над полом. Тимур метнулся туда, где прятался враг. Тот что-то искал на стене… Рубильник магнитного пола? Освещения? В самом деле – какая-то рукоять. Цепляясь за скобы, Тим втиснулся между стеной и баррикадой, пустил силовой импульс вдоль зала, потом, для верности, еще. Что-то свалилось, два серебристых комбинезона, оторвавшись от пола, попали под перекрестный огонь… Пора!

«Внимание, активирую магниты пола!» – прокричал Тимур. Он был на частоте десанта, услышали все. Нащупав круглый стержень, рванул – и с лязгом впечатался подошвами. По всему залу загрохотали металлические предметы. «Включить светофильтры!» – раздалось в шлемофоне. Тимур не сообразил, кто скомандовал, но рука, ведомая волей отца Карена, сама нащупала на поясе треугольную консоль управления космоформой, вдавила клавишу принудительного включения – мгновенно сдвинулись плотные шторки, закрыли окошки шлемов. «Готово! – это Шахтар за всех ответил. – Давай!» Даже сквозь фильтры разрывы световых гранат резанули по глазам. И тут же десантники пошли в атаку.

Тимур и без приказов знал, что от него требуется: не высовываться и бить по серебристым фигурам, возникающим из темноты. Вроде ничего сложного, сиди и стреляй… Но снова что-то не заладилось. Лунные оказались хладнокровней. Подпустив десантников ближе, ударили – Тимур не понял, какое именно оружие использовали, но от взрыва содрогнулась, кажется, вся энергостанция. Багровые сполохи на миг осветили дальнюю часть зала, над головой, вращаясь, пронеслись клочья внутренней обшивки и обломки аппаратуры. Тим повалился на спину, пол ухватил его за пятую точку, где были магнитные вставки, чтобы сидеть. С усилием он перевернулся на бок, отдирая магниты, оттолкнулся. Секундой раньше посередине зала встал во весь рост отец Карен – огромный, широкий. Вскинул к плечу боевой посох, и зал снова заходил ходуном: Шахтар бил из силовика, задействовав мощность батарей до предела. Поворачиваясь всем корпусом, посылал силовой поток вправо, влево – стены, обломки мебели перед ним шли рябью, искажались, плыли. Хотя во время стрельбы отец-командир ослабил мысленный захват, Тим сообразил, что нужно делать. Рванулся к баррикаде, пока силовой луч прижимал американов, не давал им поднять головы. Перемахнул через груды обломков, и когда подошвы оторвались от магнитного пола, прыжок обернулся полетом. Ствол силовика вниз – вот они, скорчившиеся силуэты. Слева рядом с Тимуром из темноты вылетел Роман.

Через несколько секунд все было кончено. Подоспели десантники. Меньше десяти? Тим считал, что их десятка два должно быть. Неужто такие потери? Пехотинцы принялись ловить плывущие над головами тела лунных, отдирать от пола тех, чьи подошвы все еще оставались в контакте с ним, – никто не подавал признаков жизни.

– Хорошо, дружина, – раздался в шлеме голос отца Карена, спокойный, как всегда, будто и не случилось ничего. – Это был последний очаг сопротивления… – он замолчал ненадолго и поправился: – Нет, поступили новые сведения. – Вновь тишина, почти на полминуты, и Шахтар заговорил, повысив голос: – Всем внимание! В третьем секторе энергостанции обнаружена высокоорганизованная автономная боевая единица. Она поднимается от «дна», ее сопровождает около десятка лунных. Так! Последние данные – это диверсионная спецбригада «космические пауки», только что прибывшая с поверхности на малогабаритном орбитальном модуле. Разведчики успели сообщить, что они продвигаются к главной операторской «Сверхтокамака», расположенной ближе к третьей обзор-площадке, вероятно, с целью взрыва реактора. Крайняя опасность! Взрыв вызовет ударную плазменную волну и поток высокоэнергетичных нейтронов, способных вывести из строя значительную часть нашего флота. Все разведчики уже уничтожены диверсантами. Десант, сколько вас… шесть. Уже получили приказ перейти в мое подчинение?

– Так точно, отче, – откликнулся незнакомый голос в шлемофоне. – Вот прямо сейчас…

– Хорошо. Необходимо перехватить диверсантов, уничтожить, не позволив взорвать станцию. Дружина, за мной!

* * *

Что такое «высокоорганизованная автономная боевая единица»? Тимур вроде слышал это выражение на одной из лекций по тактике боя внутри космических объектов, но сейчас не мог припомнить. Снежинка не отзывалась, братья сосредоточились на перемещении, только Паплюх выдал образ чего-то расплывчатого, безликого, но несомненно опасного.

Шестеро десантников, дружинники и офицер двигались по широкому длинному коридору, загибавшемуся влево огромной дугой. Или, быть может, кольцом? Скорее всего, решил Тим, коридор опоясывает всю станцию, значит, справа сейчас «панцирь», броня с обшивкой, а слева, в глубине за переборками и служебными помещениями, – реактор.

На мониторе под боковым окошком зажглась карта: большой жирный круг энергостанции, в центре его – маленький, где был нарисован бублик, обозначающий, скорее всего, токамак; между ними два узких кольца и по бокам внешнего жирного круга – четыре выступа, «головы» на коротких «шеях». Они были соединены двумя длинными коридорами, будто крестом, наложенным на всю станцию.

Голос Шахтара зазвучал в шлемофоне:

– Посмотрите на схему. Выступы по бокам – обзорные площадки и лазерные гнезда, с которых наводят трафик. Центральный круг – гелиевый реактор, по сторонам от него вспомогательные помещения. Он опоясан двумя кольцевыми туннелями, внутренний, Кольцо-2, относится к зоне реактора, по более широкому, Кольцу-1, мы сейчас движемся. Кольца соединены радиальными коридорами. Есть два самых длинных, крест-накрест, пронизывающие оба туннеля и помещения реактора. Нам необходимо дойти до ближнего радиана, по нему достичь Кольца-2, попасть в операторскую и встретить там диверсантов. Теперь, когда разведчики убиты, точное месторасположение противника неизвестно. Хотя лунные поднимаются на верхний уровень от «дна» станции – это около двухсот метров, так что мы, скорее всего, окажемся на месте раньше их.

Через несколько секунд в стене слева показался проход, начало радиального коридора. Один из десантников, с ходу примерившись, бросил туда световую гранату, вспышка лизнула стену туннеля. Десантники устремились вперед, но выстрелов не последовало: там никто не поджидал.

Двигались по двое, так же, как и летали в истребителях, поэтому Тимур преодолел поворот одновременно с Паплюхом. Очень длинный коридор открылся взгляду. И прямой, как стрела.

– Использовать ракеты, – прозвучал в шлемофоне приказ Шахтара. – Попарно, с интервалом в три секунды.

Тимур стянул с бедра «крысу», которая тут же сама собой залинковалась с системами скафандра и вывела на монитор под окошком шлема меню с тускло-зелеными «кнопками», датчиками скорости и ускорения. «Межсфирная крыса» была, собственно говоря, твердотопливной мини-ракетой с довольно примитивной навигационной системой. Пара кривых рукоятей под магазином развернулась, одновременно выдвинулись в четыре стороны штанги реактивной системы – будто подставка под торшером. На концах были подвижные сопла, а длина штанг такая, чтобы реактивные струи не били по скафандру. Они не слишком горячие, меньше трехсот градусов, но все же…

Тимур взлетел над полом, переворачиваясь горизонтально, «крысу» поднял перед собой, вытянув руки, чтобы вектор тяги прошел через центр тяжести тела и на старте не крутануло резко. На правой рукоятке имелась ступенчатая гашетка «плавно-форсаж-реверс» и кнопка-качалка для выбора режима в меню на мониторе. На случай проблем со скафандром была предусмотрена автономная работа «крысы», управление находилось в нижней части покатого магазина.

Первыми стартовали шестеро десантников, потом седьмой с Кареном, Маслов с Чекаловым. Пришла очередь Паплюха и Тимура. Тим несколько раз клацнул кнопкой, наблюдая, как ярко-зеленый квадратик перескакивает по сетке меню, потом вдавил гашетку – из сопел ударили струи. Газогенерирующие патроны – цилиндры размером с большую охотничью гильзу – наполняло твердое топливо, ведь много газа в такой объем не загонишь. Хотя проблемой твердотопливного движка была невозможность управлять реакцией. Выстрелил – и летишь, пока патрон не догорит.

Когда индикатор показал сорок километров в час, Тим отжал гашетку, и оставшаяся тяга стравилась через реверсивные сопла, слегка замедлив скорость. Вручную менять патроны было не нужно, они автоматически подавались из магазина в гнезда на концах штанг. Топливо закончилось, рукояти чуть дрогнули: использованные патроны одновременно выскочили в разные стороны, вращаясь, устремились прочь. Автоматика дослала другие, но Тим решил больше пока не ускоряться. Он летел, иногда оборачиваясь. Паплюх, мчащийся вдоль второй стены, принял такую же позу и почти в точности повторял движения напарника. В стенах здесь были имитационные телевиды с пейзажами и широкие ниши, где за стеклом красовались настоящие диорамы, как в музее.

Они преодолели половину расстояния, когда летящий в первой паре десантник закричал:

– Осторожно! Тормози!

Произошла неразбериха, все пустили «крысы» на реверс, мини-ракеты зарыскали, коридор озарили огни истекающих струй. Потом каждый начал действовать по-своему: кто-то попытался, вытянув ноги, коснуться пола, другие прилипли к стенам, третьи – и Тимур в том числе – после торможения перевернулись вертикально и дали слабый выхлоп из тормозного сопла реактивника скафандра, которое располагалось на животе.

– Укрыться! – приказал Шахтар.

Только сейчас Тимур толком разглядел, что изображают диорамы: земные холмы, горы, леса и поля… Американы так скучали по Земле, что устроили иллюзию не Луны, своей новой родины, но давно покинутой сфиры?

Как только кривые рукояти «крысы» сдвинулись, сжав скафандр на бедре, зеленое меню на мониторе погасло. Десантники впереди уже разбивали стекла диорам, чтобы спрятаться в них. Теперь, когда все находились возле стен, взгляду открылся конец коридора. Увидев движение, Тимур рефлекторно послал вперед короткий импульс из силовика – но тот прошел сквозь возникшее в поле зрения тело, не причинив вреда.

Впрочем, можно ли это назвать «телом»? Кроша стекло виброножом, Тимур недоуменно пялился на это, не понимая, что именно видит. Не твердое, но и не жидкость, однако же и не газ – слишком плотное, темное – и, конечно, не плазма… Да что же это такое?! Встав на одно колено возле ниши, подняв оружие, Тим краем глаза заметил, что такую же позу принял и Паплюх справа от него. Часть отряда успела спрятаться, а другая – в основном десантники – пока нет. Раздался голос: «Огонь!» – и они выстрелили одновременно.

Струящиеся мутно-прозрачные полосы протянулись вдоль коридора, скрестились посреди прохода в Кольцо-2, где сгущалось искристое облако. Оно расплылось, стало прозрачнее: силовые импульсы проредили сгусток. Но не уничтожили – облако затрепетало и вновь уплотнилось, вытягиваясь вертикально, темнея. Сердцевина его затвердела. Видно было, как из-за краев проема к центру стремительно несется легкая дымка – рассеянные частички спешили присоединиться к сгустку.

– Укрыться! – прозвучал громовой голос Карена. – Всем укрыться!

Тело в проходе почти оформилось. Втискиваясь в неглубокую нишу диорамы, Тим завороженно наблюдал, как оно «достраивается», как отдельные выщерблины и каверны сглаживаются, исчезают, когда последние микрокристаллы присоединяются к сгустку, и очертания его из ломаных становятся прямыми либо мягко закругленными. Длинный торс, четыре короткие «руки» и еще более короткие кривые «ноги»… Существо неуловимо напоминало насекомое, кузнечика или богомола. Хотя ни головы, ни «лица»… глаз тоже нет.

В быстром слиянии разрозненных частиц, в том, как эфемерное облако становится плотным материальным телом, было что-то фантастическое, чудесное, и несколько последних секунд никто не стрелял. Но когда фигура оформилась, двое десантников вновь подняли силовики.

– Осторожно! – Шахтар нырнул в нишу. – Это кристаллический автомат, он…

Робот выстрелил. Нет, у него не было оружия – он выстрелил частью самого себя. Две верхние конечности сплющились, став вдруг очень зловещими, опасными с виду – словно большие, с человеческую ладонь, круглые лезвия, или циркулярные пилы. Отделились от «плеч» и, вращаясь, устремились вдоль коридора.

Десантников опрокинуло назад, в шлемофоне забился их крик; одно лезвие вонзилось в грудь, пробив скафандр, второе раздробило стекло шлема и превратило лицо за ним в кашу.

– Ратмиров! – прокричал Шахтар, высовывая голову из ниши и оглядываясь. – Паплюх, поменяйся с ним местами!

Десантники еще дергались, прилипнув к полу магнитными вставками скафандров, а диски-лезвия уже метнулись обратно. Должно быть, микрокристаллы обретали подобие разума, только лишь соединившись в общее тело, частицы не могли «мыслить» самостоятельно, анализировать ситуацию, не могли носиться по всему коридору, поражая цели, им нужно было вернуться и получить приказ, прежде чем они устремятся к новой жертве.

Удивленный Паплюх отпрыгнул назад, его место напротив Тима занял Костя, в руках которого появился большой пластмассовый пистолет с узкой тарелкой радара, торчащей из ствола, маленьким монитором вместо прицела и клавиатурой на рукояти – смесь оружия и ноутбука.

– Хакер-агент? – спросил голос Ратмирова в шлемофоне.

Карен ответил: «Да», – и тут кристаллический робот выстрелил опять.

– Осторожно! – завопил Тим. Офицер отпрянул, диски врезались в стену там, где только что была его голова.

– Накройте его из силовиков, нужно время!

Пальцы Ратмирова в толстых перчатках ползали по широким клавишам. Тимур видел: он держит «пистолет» так, чтобы ствол с воронкой антенны был направлен в сторону робота.

Впереди начали стрелять. Силовые импульсы не причиняли механизму особого вреда, но тормозили его движение. Костя крикнул:

– Есть!

– Прекратить! – сразу же загремел Шахтар. – Не стрелять!

Дружинники послушались немедленно, но остальные бойцы подчинились не так быстро, и он повторил:

– Десант, я сказал, прекратить огонь!

В шлемофоне прозвучал хриплый голос Паплюха:

– Отче, откуда у них такая технология?

– Это наша технология, – отрезал Шахтар, вновь выглядывая. – С Каабы, мы испытывали ее на орбите уже давно. Она была украдена.

Теперь множество голов выглядывали из ниш, все наблюдали за происходящим. С роботом творилось что-то странное: очертания его подергивались, а иногда на мгновение расплывались, но тут же вновь приобретали резкость, длинное тело то сильно наклонялось вперед, то откидывалось назад. Диски исчезли – вернувшись к плечам, они сначала приняли форму коротких манипуляторов, а после пропали, втянувшись в торс, растворились в нем. Вдруг вся верхняя часть распалась. Секунду робот напоминал широкий стержень на кривых ножках, из которого бьет серебристый фонтан, – затем облако микрокристаллов вновь сгустилось, однако прежнюю форму не приняло.

– Отче, что происходит? – не выдержал Тимур.

Карен молчал, и вместо него ответил Ратмиров:

– Я выстрелил в него самоисполняемым кодом.

Он смолк, глядя на монитор своего хакерского оружия, потом заговорил вновь:

– Это десантный вирус, он въелся в тело. У робота оно одновременно и жесткий диск, и процессор, и программная среда…

Автомат содрогнулся – и сплющился, почти мгновенно изменившись. Теперь он был похож на паука с дискообразным туловом и шестью одинаковыми конечностями. Над спиной взвилось едва заметное облачко микрокристаллов и тут же втянулось обратно.

– Готов! – громко произнес Ратмиров. – Не стреляйте, он под контролем!

Вскоре, оставив в радиальном коридоре два мертвых тела, они двигались по Кольцу-2. Робот стремительно семенил по стене, в метре над полом. Ратмиров управлял им, выставив перед собой «пистолет», хотя, как понял Тимур, непрерывно контролировать кристаллический автомат не было необходимости, главное вовремя посылать команды, задавая новое направление или схему действий. Корпус робота парил, вокруг клубился едва заметный дымок, который непрерывно выплескивался наружу и исчезал обратно.

– Это нас задержало, – сказал Шахтар. – Диверсанты могли уже достичь операторской.

Когда они миновали ведущий к лазерной площадке туннель, открытая дверь операторской показалась в стене слева. Все разом остановились, спустя секунду встал и робот.

Развернувшись, Карен приник стеклом своего шлема к шлему Ратмирова – это был жест-метафора, сигнал для системы связи «перейти в приватный режим». Между двумя космоформами включился прямой звуковой канал, офицер и солдат замерли, беседуя неслышно для других. Сейчас снежинка объединенных сознаний почти распалась, вернее, потускнела, растворилась в ментальном небытии – но все же не исчезла окончательно. Тимуру почудилось, что он, не слыша слов, понимает смысл того, о чем говорят эти двое, улавливает отголоски мыслей, проносящихся в их головах во время обмена короткими репликами. – Используй робота, чтобы проверить помещение за дверью. – Не могу, отче, я не вижу его глазами, если он и обнаружит там кого, я этого не пойму. – Но он подчиняется? – Да, хотя контроль крайне ненадежен. – Станет уничтожать противника, если скомандуешь? – Да. Но… – Но? – Может не подчиниться. Может и на нас напасть, если американы попытаются управление перехватить. – Так… Расформируй его. – Слушаюсь!

Карен развернулся, сделал знак десантникам.

Тимур понял: командир не использует шлемофон, потому что американы могли вычислить их канал и подслушивать. Костя убрал программирующий пистолет, предварительно нажав на что-то, – и робот на стене задрожал, теряя очертания.

Пара десантников подобралась к проему. Один, оттолкнувшись, взлетел к верхней части широкой овальной рамы, а второй, наоборот, прижался к полу. Стволы двух силовиков уставились внутрь одновременно.

– Пусто, – сказал боец под потолком, повернув голову. – Это тамбур, узкий совсем.

– Дальше вторая дверь, – добавил другой. Он сунулся в проход, сразу появился вновь. – Закрыта. За ней, наверное, операторская, противник внутри. Ту успели закрыть и вывести из строя механизм, а эту – нет.

Карен шагнул к ним, заглянул в проем. Паплюх тут же оказался рядом, стал рассматривать тамбур, показывая, что наравне с командиром ориентируется в ситуации.

– Так, – сказал Шахтар, бегло осмотрев панель с двумя кнопками на стене. Вдавил одну – дверь вылетела сбоку и закрыла проем. Отец-командир постучал по ней рукой в перчатке, нажал на другую кнопку – дверь исчезла, почти мгновенно вдвинувшись обратно. Тем временем робот на потолке рассыпался, теряя очертания. Карен шагнул назад, к стене туннеля напротив тамбура, поднял посох на плечо, будто гранатомет, и для чего-то упер другой конец в обитую пластиком переборку. Поглядел перед собой…

«Нет, реактор слишком близко», – негромко произнес его голос в шлемофоне.

Офицер опустил посох, открыл дверцу на животе и достал из скафандра компактную газовую горелку. Синяя струя, дрожа, протянулась между двумя загнутыми контактами, венчающими концы металлического стержня.

– Достать пирозоль!

Тиму понадобилась секунда, чтобы сообразить: на учениях этой штукой пользовались редко. Он раскрыл квадратное окошко на животе, извлек баллончик.

Кристаллического робота уже не стало – лишь едва заметное сероватое облачко под потолком, но и оно быстро бледнело, исчезая. Карен сказал:

– Не распылять. Там есть реле, по команде включите полный выброс с пятисекундной задержкой.

Все сгрудились вокруг тамбура, стоя на полу, стенах и потолке. Тимур наконец разглядел узкое темное помещение с дверью на противоположной стороне – ее и проем разделяло не больше метра.

Сжимая работающую горелку в поднятой руке, офицер велел:

– Приготовьтесь отступить по кольцу. Внимание… – он бросил горелку в тамбур и положил руку на панель с кнопками. – Давай!

Десять баллончиков упали на пол тамбура. Десять реле начали отсчет, чтобы через считаные секунды полностью раскрыть клапаны, заполнив узкое помещение густым облаком пирозоля.

Шахтар ударил по кнопке – дверь закрылась – и прокричал:

– Назад!

Они бросились в обратном направлении.

– Светофильтры! – выкрикнул Паплюх.

Свинцовые стекла шлемов при необходимости мгновенно закрывались шторками фильтров, причем последних имелось три вида, с различной проницаемостью. Сдвинуть их мог процессор космоформы – он делал это с минимальной задержкой после вспышки, – но имелся и ручной переключатель.

Тим нырнул в коридор одним из последних. Пирозоль взорвался, плотное облако мгновенно расширилось, вырвав обе двери. Туннель возле тамбура операторской будто сплюснулся, сузился, а после раздался вширь – волна искажения стремительно раскатилась по нему. А потом часть Кольца-2 вместе с радиальным коридором просела, накренившись.

Тимур вдруг оказался в нижнем конце круто наклоненной трубы. Значит, коридоры тут шли не сквозь толщу металла и пластика, но были провешены внутри более обширного пустого пространства? Времени размышлять над этим не было. Он вывернулся из объятий десантника, от неожиданности обхватившего его за поясницу, и оттолкнулся от плоскости, которая раньше была потолком. Тим взлетел вдоль наклонного свода туннеля к пролому, вокруг которого торчали клочья обугленного пластика. Там мелькнула гибкая черная фигура с плоским баллоном на спине.

Тут же один из трех десантников, летящих перед Тимуром – его успели опередить также Карен и Паплюх, – заорал, закрутился волчком, словно что-то тяжелое попало в него.

Тимур ахнул от неожиданности. Тело в космоформе будто взорвалось, вернее, взорвалась грудина, вскрытая, как консервная банка. Человек напоминал юлу, полную вишневого сока, в боку которой образовалась дырка. Струя жидкости, рассыпаясь мелкими брызгами, ударила наружу, изгибаясь, будто спиральный галактический рукав.

Множество густо-красных мягких шариков заполнило коридор. Крик десантника длился недолго, вскоре дыхательная смесь покинула шлем пробитого скафандра. Тело ударилось в стену, отрикошетило обратно… Тимур увидел, как окутанный сгустками крови солдат надвигается сверху, а еще выше одна за другой мелькают черные фигуры…

Его схватили, дернули в сторону, затем пихнули вверх.

– Давай, Тимоха! – голос Толи Маслова в шлемофоне.

Вокруг плавали красные точки и пузырьки, распадались на неопрятные лохмотья и таяли – пространство постепенно очищалось.

– За мной! – громыхнул голос Карена. Самого офицера, как и двух десантников вместе с Паплюхом, видно уже не было: включив мини-ракеты, они скрылись за поворотом, там, где Кольцо-2 пересекало коридор. Устремившись следом, Тимур по схеме на мониторе шлема понял, что это один из расположенных крестом больших туннелей, соединяющих наружные площадки с помещениями реактора.

Он повернул, едва коснувшись подошвами магнитного пола. Взгляду открылся весь длинный туннель, тускло освещенный утопленными в свод светопанелями. Голос Шахтара, которого Тимур все еще не видел, рявкнул:

– Не переговариваться, они слушают!

В полутьме далеко впереди метались фигуры, шлемофон заполняло сопение и тяжелое дыхание, потом раздался возглас… Тимур нацепил силовик на конец «крысы». Включив форсаж, он рванулся вперед, будто пуля, опередив Серегу, Акмаля, Толика и почти всех оставшихся десантников.

Послышался хриплый вскрик Паплюха.

– Роман! – заорал Тимур, напрасно вдавливая гашетку: пиропатроны опустели. Пока автоматика отстреливала их и досылала новые, пока срабатывали воспламенители, он мчался по инерции, затем четыре струи ударили из сопел, и скорость увеличилась. В верхней части меню возникло красное предупреждение: слишком быстро. Замигали цифры обратного отсчета: 5… 4… 3… – процессор предупреждал, что собирается включить принудительный реверс. Тим несся вдоль коридора, вытянувшись в струнку, напоминая ракету, носом которой был ствол силовика. «Крыса» начала замедляться, и ладони уперлись в рукоятки. Впереди возник широкий круг белого света. «У них скафандры-экзоскелеты, усиливающие», – вдруг отчетливо произнес голос Шахтара в наушниках. Круг надвинулся, разрастаясь, – конец коридора, за ним какое-то помещение, мелькнула черная фигура – Тим выстрелил – раскрытые двери шлюза, еще одни… и огромное пространство обрушилось на него: он достиг площадки лазерного гнезда.

* * *

Лазерные лучи использовались для сверхточной наводки трафика в зевы приемников на поверхности сфиры. В центре круглой площадки виднелась накрытая футляром верхняя часть лазера, вокруг стояло разнообразное оборудование системы наведения и удержания луча.

Радар скафандра определил близкое препятствие, процессор отсигналил на «крысу», ее автоматика выбросила отработанные патроны, дослала новые и пустила выхлоп на реверсивные сопла.

Площадка давала великолепный обзор. Круг двадцатиметрового диаметра был накрыт высоким покатым колпаком – прозрачный кварц, обтянутый для крепости углеродной нанопленкой, и дуги титановых прутьев, расчерчивающих глубокое черное пространство. Там, будто стая мух, шмелей, оводов и крошечных мошек, висели или медленно передвигались челны двух военных флотов. Мерцали позиционные огни, посверкивали струи факельной тяги и разрывы ракет, тяжело проносились плазмоиды ЧОПов – казалось, все это должно сопровождаться ревом двигателей, рокотом турбин, гулом, воем и свистом… нет, межсфирная битва протекала в гробовой тишине, и такая же тишина царила в лишенном газовой среды помещении под куполом.

Мини-ракета встала. Тим врезался в нее, толкнул своим весом, развернулся и опустил ступни на пол. Отсоединив силовик, заметил летящий мимо вибронож, схватил его и с размаху насадил на кронштейн «крысы».

Сбоку медленно всплывали тела двух мертвых десантников, трое дружинников прятались на другом конце зала, а Паплюха он увидел совсем рядом. Напарник сидел на заду возле чего-то громоздкого, зачехленного в гладкий пластик, и целился вверх, сжимая силовик обеими руками. Тимур вскинул голову: по кварцевому колпаку полз американ. Черная гибкая фигура, плохо видимая на фоне межсфирного пространства – лишь далекие всполохи, проникающие сквозь кварц, озаряли ее, – припав к поверхности, быстро переставляла руки и ноги.

На другой стороне площадки взлетели двое сцепившихся людей, десантник и «паук» обхватили друг друга, один бил рукоятью ножа по стеклу шлема, другой вцепился в шею противника.

Крякнув, Паплюх выстрелил вверх. Силовой поток лизнул кварц рядом с американом, чуть не сбросив того с колпака… и пропал.

– Разрядился! – взревел Роман.

Сбоку вылетел другой «паук». Тим клацнул кнопкой, переводя мини-ракету в режим копья, отклонился назад, вскидывая ее перед собой, – на мониторе провернулась картинка, перекрестье прицела разгорелось ярко-красным… Он сжал гашетку, вдавил кнопку дистанционного включения штыка и тут же распрямил пальцы. Форсаж, бьют четыре струи, «крыса» рвется вперед – и вонзает вибрирующее лезвие во врага.

Американа отнесло в сторону. «Паук» вверху встал на колени, непонятно как прилипнув к большому ромбу кварца между толстыми прутьями, вытянул над головой – то есть вниз – руки. Блеснуло оружие. Тимур выстрелил, силовой импульс впился в черную космоформу, и та сверкнула, покрывшись радужными бликами. Тимура дернуло, будто током пронзило, оружие выпало из рук. Скафандр врага отразил импульс, частично рассеял, частично направил обратно… Это что же за техника у них?! Он что было сил оттолкнулся от пола, успев откинуть щиток на запястье и переключив магниты подошв – они приобрели ту же полярность, что и пол, увеличив скорость. Тим взлетел стрелой, вытянувшись так же, как в коридоре, но только теперь в руках была не мини-ракета, а вибронож, который раньше покоился в чехле на плече.

Американ выстрелил, но промахнулся. Тим вжал клавишу на торце рукояти-демпфера, увидел, как лезвие, нацеленное в круглый шлем с иссиня-черным забралом, мелко задрожало, слегка повернул нож и врезался в «паука».

Каким бы мощным ни был вибропривод большого десантного ножа, он не мог сразу преодолеть сопротивление шлема, для этого понадобилось бы прилагать усилие на протяжении нескольких секунд, но у Тимура их не было – и потому в последний миг он решил изменить направление удара. Длинное лезвие напоминало тонкое облачко, мелко дрожащий узкий сгусток без определенных очертаний. Оно прошло вскользь к шлему, Тим согнул запястья, и клинок вонзился в кольчатое сочленение шеи. Американ дернулся и отлип от купола. Черный скафандр вновь полыхнул бликами, они затрепетали, отслаиваясь, радужным туманом разливаясь вокруг. Тимур вырвал нож – из дыры выстрелила, распадаясь сгустками, кровь, а часть сполохов будто прилипла к его скафандру, и по поверхности того побежали блеклые молнии.

В шлемофоне колыхнулась волна помех, шипения и скрипа, перемежаемых пронзительным тонким свистом. Когда Тимур выдернул оружие, его качнуло вбок; обратившись лицом вниз, он увидел всю площадку. Американы-«пауки» собрались на одном краю, возле шлюза, который соединял лазерное гнездо с корпусом энергостанции; дружинники и десант были с другой. Противники, опустившись на колени или лежа на магнитном полу, стреляли, круша расположенное между ними оборудование. Над головами стремительно вращалась, передвигаясь зигзагами, потерявшая управление «крыса» с раздробленным магазином. Единственный, кто стоял, выпрямившись во весь рост, был Карен Шахтар. Сверху Тим видел, что конец поднятого на плечо посоха упирается в кварцевый колпак, а набалдашник направлен в сторону врагов…

Офицер что-то сдвинул – будто спустил курок. Посох выстрелил. Сверхтвердый кварц позади треснул.

Оружие врезалось в купол так, что не выдержала даже углеродная пленка. Тимур увидел, как из заднего конца посоха в четыре стороны крестом ударили белесые потоки – должно быть, там были отверстия вывода реактивной струи. Но струи чего? Казалось, из набалдашника ничего не вылетело – однако большую часть оборудования вместе с лазерной установкой незримый поток снес, стер с лица мира, превратив в горсть элементарных частиц. Материя распалась, в пространстве «провалился» прямой канал, широкая полоса искажения, слизнувшая черных «пауков» вместе со шлюзом. Тот на мгновение окутался дымкой, а после развалился на части.

Убитый американ остался где-то вверху, радужные молнии уже исчезли с космоформы Тимура, он медленно дрейфовал вниз. Помехи смолкли, Тим услышал растерянный вопль Романа: «Берегите скафандры!» По кварцу от места соприкосновения с посохом разбежались трещины, достигли ближайших прутьев – и ромб побелел, крошась. Он вывалился наружу, рассыпался по межсфирному пространству светлым сухим порошком, лазерная площадка накренилась, отламываясь от корпуса, накрытого огромным темным панцирем в квадратах броневых плит, – и медленно закружилась, удаляясь от «Сверхтокамака».

V

При помощи мини-ракет и реактивников они добрались до посадочного отсека, где стояли истребители. Оставшемуся без «крысы» Тиму пришлось сначала цепляться за Паплюха, а после, когда у того закончились пиропатроны, включить реактивник – передвижению с ним кадеты долго обучались на голографических тренажерах. Система состояла из трех мини-двигателей с небольшими подвижными соплами на плечах и в нижней части поясницы, и одного тормозного, на животе.

Уже на истребителе, по дороге к платформе, Тимура одолели сомнения. Он гораздо лучше показал себя на станции, чем в катакомбах под Голливудом, с двумя американами быстро справился. Но сам ли? Может, отец-командир подсказывал, незаметно его действиями руководил? Или у Тимура сноровки прибавилось, вернее, не сноровки, но уверенности в себе, в своих силах, – а это уже помогло действовать быстрее и ловчее? Поначалу, во время боя, Тим решил, что снежинка исчезла, по крайней мере, ослабла на время… но, может, не так все, может, не ослабла вовсе, а перешла на другой уровень, более, что ли, глубокий, так что один только Карен и мог ее видеть, пользоваться ею?

Обратный путь оказался коротким: «девятка» подошла совсем близко. Шахтар сказал, что диверсанты, скорее всего, намеревались запустить энерготрафик, предварительно перекрыв раструб в днище, что наверняка привело бы к взрыву. Однако автоматика безопасности запрещала такое, и чтобы вырубить ее, им необходимо было добраться до операторской. Видимо, американы успели вывести из строя контур, но после того как Шахтар раздробил выход туннеля и отделил от станции лазерную площадку, реактор все равно был автоматически переведен на холостой ход. Ведь чтобы энерголуч включился, должны поступать подтверждающие сигналы от всех четырех площадок, без лазеров которых невозможна точная наводка.

Здесь, в секторе с энергостанцией, оборона лунных была уничтожена. ЧОПы подавили все объекты, хоть мало-мальски похожие на оборонительные конструкции, и теперь жирная зеленая черта боевой платформы в опознавателе словно обросла бахромой – снова прибывали транспорты с десантом. Неприятно кольнула мысль, скатившаяся по ободу снежинки от Паплюха: вчера «девятка» десант приняла, и сегодня, выходит, снова? Значит, потери велики.

– Роман, у тебя отлаженный аналитический ум, – четко прозвучало в шлеме. Отец Карен решил ответить вслух на невысказанные сомнения Паплюха. – Но из-за недостатка исходной информации ты делаешь неверные выводы. Вчера платформа приняла десант для штурма внешнего круга обороны оккупантов. Теперь, с захватом энергостанции, первый этап завершен. Боевая платформа – не межсфирник переселенцев, жилые площади невелики. Сейчас нашу «девятую» используют как перевалочную базу. ЧОПы закончат артподготовку, десантные дружины высадятся на поверхность. Я только что связывался с командованием, нам дают отдых. Десантные челны будут сопровождаться вновь прибывшими звеньями георгов. Владыка Андрей благодарит нас, поздравляет и шлет отеческое благословение.

И снова Тим уловил недовольство Ромы: вот, отец Карен с «девяткой» связывался, с архиепископом говорил, а они, универ-солдаты, и не почуяли, ментально это никак не определили. Командир их слышит и ведет, если нужно, а им не слыхать, что он думает и говорит. Тимур только вздохнул. Эх, Роман! На то он и отец-командир, чтобы ему было больше дано. Больше с него и спросится.

Возле посадочной, как и сулил Карен, толчеи не было. Транспорты поочередно высаживали десант в пассажирский шлюз и отваливали, освобождая место. Солдат везли много, ведь оккупация сфиры, пусть и небольшой, требует крупных сил. Десантников временно размещали под брюхом, в наскоро переоборудованных отсеках – туда пехота попадала по мебиусу, выводившему к магнитному полу с обратной стороны, так что вновь прибывшие ходят сейчас вниз головой.

В общем, георги посадили без помех. Лишь передав челн работным, Тимур почувствовал, как устал. Пока шел бой, пока надо было вести истребитель – держался, но как объявили отдых, так даже вроде и ноги ослабли. А может, это не Тим так расклеился – кто-то из дружины, ему же только передается? Или, может, даже сама мысль о том, что слаб не он, а содружинник – это тоже не его мысль, Тимура Жилина, но соскользнувшая по ободу? Как тут разберешь…

Они сняли скафандры, Тим жестким рукавом КОМа вытер лоб. Хорошая у них космоформа, с влагопоглотителем, с продувкой, а все равно при больших нагрузках потеешь. Огляделся, встретился взглядом с Серегой, тот подмигнул.

– Это у меня всегда так, пока держаться надо – я и держусь, а потом в коленях слабость. Да ничего, скоро пройдет.

– Конечно, пройдет, – согласился Тим.

Настроение какое-то было… странное. Вроде и победили, Владыка благословил, но что-то не то. Акмалю показалось, что Хайфу-Марию узнал, Тимур волновался вместе с ним, да и Роман, хотя был, как всегда, бодр, тоже хмурился. Что отец-командир заместителем остался недоволен, это все чувствовали. Хотя чего Шахтару недовольным-то быть? Паплюх и стрелял отлично, и на станции в первом ряду… опа, это же Романовы мысли! Эх, как все перепуталось.

Сбросили наружное облачение и пошли в медцентр на дезактивацию. В коридоре Роман, оттащив Тима в сторону от остальных, зашептал возбужденно:

– Ты понимаешь, чем он выстрелил тогда, на энергостанции?

– Нет, – ответил Тимур тоже шепотом.

– Вот и я не понимаю! Хотя догадываюсь.

Паплюх замолчал, и наконец Тим не выдержал:

– Ну, чем?

– Это… это пучковое оружие! Узконаправленный поток частиц с околосветовой скоростью…

– Правда, что ли, околосветовой?

– Нет, ну… Во всяком случае, огромной. Я думаю, он простым водородом мог выстрелить, атомами водорода, – при таких скоростях оно и значения особого не имеет. Но чтобы частицам такую высокую энергию придать, знаешь, какие генераторы мощные нужны? И здоровенные! А тут – оно все в посохе уместилось, а ведь там еще куча другого… Мне бы такое оружие, Тимон, я бы уж тогда… эх, я бы…

– Ну, выстрелил он водородом, так что? – все не мог взять в толк Тимур.

– Что-что… Да всё, понимаешь? Такие частицы и удар нехилый дают, и рентгеновское излучение, и тепловой всплеск… Ну, ты видел же сам, что произошло. В атмосфере – неважно, на Земле или на станции, если бы там воздух оставался, – этой штукой особо не постреляешь. Ну то есть можно все равно, конечно, но эффективность с каждым метром будет падать, потому что атмосфера любые быстродвижущиеся частицы, кроме нейтрино каких-нибудь дадалайских, тормозит и рассеивает. Но там… Нет, эти посохи офицерские – они точно в орбитальном граде сконструированы, как и наше это… ментальное единение. Но вот вопрос: кто их сделал там, а?

– Апостолы? – предположил Тимур.

– Скажешь еще! Им заняться нечем, только всякие штуки для нас мастерить! Нет, там… что-то там еще есть, на Каабе, что-то, про что мы не ведаем, выше нашего разумения…

В зале с большим экраном дружинники остановились. Новости здесь крутили непрерывно, у телевида собралась приличная толпа, всем было любопытно поглядеть. Основные сообщения диктор повторял по несколько раз, но время от времени дополнял новыми сведениями. Кто не спешил – работные свободной смены, резервные десантники, медицинские в зеленых облачениях, – тут же вспоминали, что изменилось в сравнении с прежним разом. Когда заговорили об успехе девятой боевой платформы, люди, конечно, притихли.

– …удалось захватить энергобазу оккупантов. Теперь путь к малой сфире открыт, и доблестные верославные воины ведут полномасштабную подготовку к высадке. Луна будет освобождена! Разумеется, военные делают все возможное, чтобы свести к минимуму потери среди населения малой сфиры. К сожалению, оболваненные лживой пропагандой оккупантов, безбожники отказываются подчиниться освободителям. Увы, им неведомо, что противятся они не власти дольней, но воле Всевечного. Поражение оккупантов предопределено свыше, и вскоре мы станем свидетелями торжества правого дела. А теперь несколько видеолент о ходе операции по освобождению малой сфиры.

Диктор исчез, на экране возникла панорама межсфирии, в пустоте реяли челны, и музыка зазвучала подходящая, глубокая такая, мощная. Потом изображение стало меняться: камера, прилепленная к обшивке межсфирника, повернулась, показывая, как армада плывет к Луне: непрерывный поток, челны, челны, челны… Тим даже засомневался – как же так, слишком близко сошлись межсфирники, не может такого быть. Прямо как на заставке, которую показывали перед началом ленты «К сфирам иным». Тут картинка снова стала иной, теперь камера глядела вдоль десантного «гроба», и корреспондент, седой мужчина, одетый, как и все, в воинское облачение, только с микрофоном вместо оружия, обращался к красивому плечистому парню:

– Как настроение?

– Настроение что надо! – широко улыбнулся десантник. – Скоро уже мы безбожникам покажем!

Тим снова подумал: что-то не то, десантники пока в «гробы» не пересаживались, их большими транспортами к «девятке» подвозят. На десантные боты им только здесь садиться… Наверное, снимают в другом секторе. Может, там, где десантники и вправду уже в «гробах».

– Да ну? – корреспондент улыбнулся в ответ. – А вот если встретится тебе оккупант, что тогда?

– Нам приказ дан: приводить к смирению добром. Ну а уж если не подчинится…

– Да, что тогда, если не подчинится оккупант?

– На этот случай, – парень улыбнулся еще шире, приподнимая силовик, – у нас оружие имеется. Однако отец-командир нам наставление дал – применять только в крайнем случае. Ну, должны же они там, на Луне, соображать, что власть Святых Апостолов – от Всевечного, должны…

Корреспондент хлопнул солдата по плечу и обернулся – камера двигалась следом – к протоиерею.

Тот не улыбался и выглядел задумчивым, даже суровым.

– Мы понимаем, – молвил, – что оккупантские власти держат простых людей в неведении, морочат им головы пропагандой. Поэтому можно ожидать, что верославное воинство столкнется на Луне с ожесточенным сопротивлением.

– Не боитесь?

– Наше дело правое. Наша сила – не в боевых челнах и не в оружии, – офицер продемонстрировал посох, вполовину меньший, чем у Шахтара, – но в правоте и справедливости. В благословении Апостолов да в молитвах наших верославных сограждан. Я уверен, что вся сфира Земля молится о победе флота, а раз так, то исход операции предрешен.

– Что ж, – обернулся к камере корреспондент. Перестал улыбаться, посерьезнел. – Помолимся и мы о победе верославного воинства. Апостолы в Горнем мире неустанно просят Всевечного, чтоб защитил и уберег наших солдат, сохранил жизни, ниспослал скорую победу. Присоединимся же к их молитвам.

Снова на несколько секунд возникла в телевиде ошеломляющая картина флота, плывущего к сфире. Челны шли непрерывной чередой, по мере удаления от камеры становились все меньше, сужаясь и как бы вытягиваясь в длину, растворялись в бледном свете Луны, погружаясь в него. А вместо музыки уже звучали колокола Триждыстроенного храма, призывая верославных к вечерней молитве. Затем и картинка внесфирного пространства с челнами переменилась на привычный вид храма.

То ли усталость сказалась, то ли волнение было виной, но молитва не заладилась. Сперва Тимур обрадовался: вот сейчас, перед большим телевидом, да в зале акустика хорошая… вместе с верославными воинами, и к тому же диктор с экрана молитву зачнет… но что-то не складывалось, не было в душе подъема. Только Тим в очередной раз хотел, как давно задумал, помянуть бестолковую Катьку, деда-умника и мать – мирских людей, – как что-то мешало, будто волоком волочило в голове иные слова: «…и ниспошли победу верославному воинству над безбожниками, что злоумышляли против Тебя…»

И у всей снежинки тоже подъема духовного не было, не пошла молитва у дружинников. Тимур украдкой огляделся: Толик перед собой неподвижно смотрит, лицо напряженное, Акмаль в пол уставился, Роман глаза закрыл, сморщился и губами шевелит, будто шепчет. Потянувшись сознанием, Тим встроился в обод, и теплая волна из центрального разума подхватила, понесла. Увлекла: «Всевечный, един и неделим, не родил и не был рожден, и не был равен Ему ни один, нет вечного, кроме Всевечного, а Старец Кадмон…» – и все вдруг стало просто и ясно. Тимур ощутил, как дух его возносится над телом со вшитым пози-чипом, над девятой боевой платформой, устремляется к Каабе, Горнему миру, мчится, не ведая преград, навстречу непрерывному потоку челнов, достигает Небесного града, закручивается в орбиту духа и веры вокруг изогнутых ветвей Сидры, по спирали нисходит к престолу Кадмона Вознесенного, а оттуда…

«…Аминь!» – закончил молитву диктор в телевиде. Тим тряхнул головой. Вот хорошо! Удалась-таки молитва!

Рядом заговорили работные и пилоты вновь прибывших челнов: ожидали, что начнется выпуск новостей, но его, должно быть, еще не успели подготовить, в телевиде объявили выступление хора. Отец Карен велел:

– Надо поесть.

Потом оглядел дружинников и скупо улыбнулся.

– Я после первого боя то же самое чувствовал. Но поесть все же надо, а перед тем процедуру в медцентре вновь пройти.

* * *

После медцентра и ужина снова собрались в зале с телевидом. Выпуски новостей сменяли друг друга, большей частью сообщения повторялись, лишь изредка добавлялись свежие сюжеты. Показали ЧОПы, занятые артподготовкой, потом – давешнее интервью с десантниками. Тим обратил внимание: «гроб» слегка подрагивает, хотя во внесфирном полете толчков не должно быть, челн идет ровно. Может, у оператора руки дрожат? Мирской человек, не военный. Волнуется.

После этого показали хоровое моление в Триждыстроенном храме. Потом студию – архиерей с лучевой указкой перед трехмерной проекцией Луны. Это было интересней. Священник неторопливо пояснял расположение поселений на малой сфире. Когда лучик касался светящейся точки, обозначающей купол лунного города, в углу экрана возникали данные: численность населения, предполагаемое вооружение, основные производства. Разумеется, не надписи, а символы, пиктограммы. Так простым мирянам удобней, буквы-то не каждый разберет. Из рассказа архиерея выходило, что для высадки намечен участок в пустынной местности.

– …Чтобы при артподготовке не нанести ущерба мирному населению, – пояснил военный. – Мы проводим огневую зачистку квадрата высадки, затем будет отправлен десант, усиленный легкой техникой. Одновременно зона огневой зачистки начнет расширяться – и вслед залпам плазменных пушек двинется десант. Будет оборудован временный порт для приема тяжелой техники. На первом этапе узлы обороны оккупантов будут отрезаны друг от друга.

– А потом штурм?

– Мы бы хотели обойтись без штурма. Напоминаю, наша главная задача – освобождение населения Луны от власти незаконных оккупантов. А при штурме потери мирян неизбежны.

– Но ведь оккупанты готовятся встретить верославных воинов с оружием в руках! – почти возмущенно возразил корреспондент. Камера отъехала, чтобы показать его столик. – Лунные-то с нами не церемонятся!

– Мы полагаем, что сопротивление станут оказывать лишь закоренелые фанатики-атеисты, враги верославия, – пояснил архиерей, – большинству же населения нет нужды противиться посланникам Горнего мира, коими выступают сейчас наши военные. На это мы уповаем. Отдельная забота – не позволить главарям безбожников насильно вывезти лунных с малой сфиры. По крайней мере, один «ковчег» у них имеется.

– А есть такие подозрения? Они замышляют бегство?

– Добро бы бежали сами, – печально молвил архиерей, – но ведь неповинных мирян за собой потянут! Вот смотрите…

Указка снова запорхала по голограмме. Должно быть, архиерей что-то переключил – теперь под лучом оживали не города, а светящиеся ниточки между ними.

– Наши зонды выявили активное движение на этих маршрутах. Пока трудно сказать, куда сходятся транспортные потоки… где-то на стороне, которая сейчас темная. Должно быть, в космопорт.

– Но ведь наш флот надежно блокировал Луну?

Тут военный впервые улыбнулся. Тимур понял эту улыбку – архиерей не желает показать мирянину, как смешны его, человека невоенного, рассуждения о боевых действиях.

– Вы представляете себе, что такое «блокировать Луну»? Мы следим за поверхностью, мы снимаем показания с телезондов и трансмиттеров… но это сеть с очень крупными ячейками. К тому же не следует недооценивать противника. Безбожники изворотливы и дадалова лукавства исполнены. Однако прошу прощения, отведенное мне время истекло…

– Да-да, – диктор сразу засуетился, уронил бумажку, которую зачем-то вертел в руках. – Тогда, если позволите, последний вопрос. Скажите… я думаю, сейчас все верославные, весь Уклад молится о ниспослании победы над безбожниками. Скажите… Святые Апостолы, должно быть, тоже сейчас творят молебен? Нашим согражданам было бы, наверное, приятно сознавать, что они едины духом с…

Военный поднял ладонь – диктор тут же смолк.

– Разумеется, я не могу знать наверняка, однако полагаю, что у Апостолов, – архиерей говорил размеренно и веско, – во время трудных свершений найдутся дела. Молиться о победе… что ж, мирянам это необходимо, в этом есть верный смысл. Что же до Апостолов, то у них нет сомнений – победа достанется тому, чье дело правое пред ликом Всевечного. Разве могут быть сомнения в победе? Ни малейших!

– Да-да… – телевидовский диктор торопливо закивал, на его лице появилась чужая, словно наклеенная улыбка, а в глазах, показалось Тимуру, засветилось понимание, озарение великой правдой, снизошедшей от Апостолов, обитателей Горнего мира. И правда эта была велика, она была огромна, она не могла не напугать мирянина с его привычкой мерить все профанной, мелкой мерой.

– Если же Апостолы и молят Всевечного о чем-либо, то, думаю, о спасении душ тех, кто вступил нынче в битву. Как всегда – о спасении душ. Апостолы молят Всевечного за нас, просят о главном, просят о вечном. Что же, ответил я на вопрос?

– Да, отче, – диктор склонился, принимая благословение.

Затем камера наехала на него, показала крупным планом лицо.

– С нами был архиепископ Владигор Саруханов. Следите за выпусками новостей, ожидаются сообщения из внесфирного пространства от наших корреспондентов, следующих с верославным воинством.

Но дальше смотреть отец Карен строго запретил, погнал спать. Сказал, завтра трудный день.

Поспать Тимуру не дал Паплюх. Когда Роман – хотя и очень осторожно – потряс его за плечо, первая мысль была: «Проспал! Подъем! Боевая тревога!» – и Тим спросонок рванулся, даже полог затрещал. Тут же пришла успокаивающая мысль: «Тише, тише ты». Это Рома послал сигнал, а уже после мысленного сообщения и словами добавил:

– Тише, не дергайся. Разбудишь всех…

Тимур расслабился, полог тоже поддался, смягчил объятия.

– Почему ты одет?

На Паплюхе было боевое облачение.

– Чудак, а как бы я ходил? Магнитных тапочек у меня нет. Да и если бы встретил кого в коридоре, что бы подумали? Лунатик, подумали бы, в трусах… А с лунатиками у нас война.

Рома криво улыбался, но думы его были невеселые. Снежинка слитых разумов отсутствовала, дружина спала, а Романовы мысли Тимур осознавал, хотя и не отчетливо. Видно, без центрального разума, без отца-командира, связь слабела, отче как усилитель действовал.

– А куда ты ходил? Чего не спишь?

– Я так, думаю все, думаю… Прошелся сейчас, проверял, все ли спят.

– Ясно, спят. Я тоже спал!

– Нет, не ясно. Отец Карен умеет как-то отключаться, отгораживаться, чтоб мы его не слушали, а он нас – мог. Так что если ты его не чуешь, вовсе не значит, что командир спит. Ты это, – Роман нахмурился, – завтра постарайся об этом нашем разговоре не думать. А то вспомнишь, не ровен час, все и прознают. Не надо. Вон, Серега болтун, ему только дай повод потрепаться.

– Ладно, я постараюсь. Так чего не спишь-то? Завтра, небось, нас в патруль отправят, отдохнуть надо.

Самому Тимуру спать хотелось ужасно, глаза слипались.

– Да, завтра денек будет тот еще. Лунные города ЧОПами проутюжим, и сфира – верославная. Я-то сперва думал, нас пошлют в спокойный патруль какой-то, может, по экватору лунному, но нет, «девятка» на этой орбите остается, для пересадки будет служить, десант с транспортов в «гробы» перекидывать. Наша платформа – из новых, они больше, вместительней, и посадочные полосы современные. Я слышал, на низкие орбиты заведут «тройку», «четверку» и «шестерку». Вот их георгам и выпало следить, чтобы не удрали лунатики. Лунатики-фанатики… А мы отсюда их будем долбать.

– Долбать? Им же обещано, что мирно все…

– Мирно! Ха, – улыбка Паплюха стала еще более кривой. – Ты больше диктора в телевиде слушай. Нам в целости нужно только их энергосистему заполучить. А купола плазменными снарядами забьют, выжгут все, под корешок.

– Рома, ты что такое говоришь? – Тимур ослабил полог, осторожно сел и потер кулаками опухшие глаза. – Мы же это… в целости, чтобы миряне… И приказ – щадить…

– Ой, да брось! Щадили мы вчера энергостанцию, для этого и пилотами георгов рискнули, да еще такими ценными. Мы же эксперимент, не забывай, однако и нас не пожалели, послали с силовиками под гранаты. Да еще диверсанты, опять же, пауки эти…

– Не понимаю я, о чем ты.

– Ну так пойми: эксперимент можно и повторить. Понял? Перестреляли бы нас там, на базе, – так сделали бы новую дружину с ментальным единством. А вот если бы американы энергостанцию взорвали, другую можно и не захватить. Я поэтому тебя и хочу попросить. Насчет завтра.

– Что завтра?

– Я думаю, – теперь улыбка Паплюха стерлась, исчезла, выглядел Роман очень грустно, – завтра снова будет горячо. Американы на Луне не могут не понимать, что сейчас им совсем туго придется. Ясно же, они какую-то каверзу готовят, отчаянное что-то. Завтра будет жарко. Словом, я тебя прошу, не лезь на рожон, больше меня слушай, завтра нужно будет осторожно…

– Как – осторожно?

– Не знаю как. Пока что – не знаю. Просто слушайся меня, не лезь под огонь, будь осмотрительнее. Я-то думал, мы – эксперимент, новое оружие. Думал, нас станут очень бережно использовать, а нами – вон, дыры затыкают! «Сверхтокамак» захватить важней оказалось, чем нас сберечь.

Тимур чувствовал обиду и недоумение товарища, но сам их не разделял… или все-таки разделял? Постоянное смыкание сознаний давало странный эффект: чужие мысли начинали путаться с собственными, и теперь, когда разум пообвыкся, различить их становилось трудновато. Особенно спросонок. В самом деле, важный эксперимент, командная работа, дружина как одно целое… А их на эту несчастную энергобазу… Да еще отец Михаил, молчаливый такой, – наверняка ведь следит за ними, данные о ходе эксперимента собирает. За целый день и слова не сказал. Как будто с мышами лабораторными… тут Тимур сообразил наконец – не его это мысли. Сам бы он ни за что не подумал о мышах. Эх, Роман, Роман… и чего себя изводить понапрасну?

– Рома, не переживай ты так, – примирительно буркнул Тимур. – Мы же солдаты. Универ-солдаты. Нам положено в разных режимах. И десантом, и истребителями.

– А! – Паплюх на мгновение задумался и вдруг повеселел. – Это ты верно догадался, хвалю!

«Что это я догадался?» – не понял Тим, но Рома, к счастью, не слушал его мыслей, да он Тимура никогда не слушал, в общем-то. Должно быть, считал себя умнее.

– Верно! Атака спутника – это тоже часть программы. Нас в разных режимах проверяют! – радостно объяснил напарник. Потом снова стал серьезным. – Но ты все равно завтра поосторожней будь. Послушай меня, не лезь вперед, если какая опасность. Ох, чувствую, готовят американы подлость… Обещаешь?

– Рома, да я…

– Тимон, послушай, ведь говорил тебе уже: я выше мечу, – он быстро и внимательно глянул на Тимура. – То есть чувствую, что смогу Укладу лучше послужить, нежели просто солдатом, потенциал в себе ощущаю, понимаешь? Участие в эксперименте – хороший способ, чтоб двинуться вверх. И ты со мной, ну, помнишь, как говорили? Сперва ты плечо подставил, потом я сверху руку протянул. Ну? Вот увидишь, я буду архиепископом, не меньше, флотом буду командовать. И ты тоже. Жилин, пойми, сейчас самое трудное – начать подниматься. Если нас завтра не… теперь я понял, нас завтра в самое жаркое место сунут, последняя проверка дружине. Точно тебе говорю. Так что не лезь вперед, ладно?

Тимур понял: Роман не отстанет. А спать так хотелось…

– Ну, – выдавил, – ладно.

– Вот и правильно!

Паплюх враз просветлел лицом и стал отключать облачение, тоже спать собрался. Наконец-то! Тимур с облегчением откинулся на подушку и тут же уснул.

Наутро Романовы предположения не оправдались. После молитвы и завтрака дружину отправили сопровождать «гробы» с десантом. Лунные конвой не тревожили, орионы не появлялись, так что георги – два звена – спокойно проследовали с транспортными челнами до места посадки.

Напоследок дружина сошла с орбиты и пронеслась низко над лунной поверхностью, над развертывающимися колоннами десанта. Серебристые фигурки не размыкали строй, стало быть, не боялись налета или обстрела. Они выдвигались из базового лагеря, который выглядел как почти правильный квадрат со световыми маркерами по границам. В углах уже собраны передвижные ракетные установки, водят из стороны в сторону прицелами. Спокойней, братья, на ваших опознавателях только зеленые точки… По всей территории идет работа, воздвигаются легкие коробочки гермобараков – санчасть, пункты перезарядки кислородных баллонов, ремонтные мастерские.

«Гробы» садились, из чрев их горохом сыпались солдаты в серебристых скафандрах; десантники неслись длинными прыжками вдоль выложенной маркерами дорожки, а транспорты тяжело поднимались, вздымая тучи лунной пыли.

Даже мельком оглядев плацдарм, Тим понял: воинов не тревожили. Не было видно ни черных пятен, которые оставляют плазменные заряды, ни оплавленных участков, возле санитарного барака никто не суетился. Колонны и цепи наступающей армии Уклада – ровные, будто вымерены световым лучом. В бою-то порядок неизменно нарушается. Разгрузившись, пустые «гробы» взяли курс на платформу, георги – за ними. Высадка продолжалась четыре часа. Когда десантники оборудовали посадочную полосу, за «гробами» последовали тяжелые челны с боевой техникой. Вскоре штурмовые колонны были сформированы и двинулись к лунным городам. Подвижные ракетные комплексы, сопровождавшие штурмовиков, являлись куда более действенной защитой от налетов беспилотных межсфирников лунных, так что к двум часам георги возвратились на «девятку».

Работные в красном облачении теперь трудились без спешки, основательно и привычно. Шахтар бросил их старшине: «Боекомплект в норме, столкновений не было», затем повел дружину в большой зал. Скоро время молитвы. Вслух отдавать распоряжения отцу Карену не потребовалось, по лучам снежинки скатилось: вылетов не предвидится. Тимур старательно думал о всякой ерунде, чтоб не подвести Романа. Сейчас настроение у всех легкое, между боями перерыв, и дружинники мыкаются, не зная, чем себя занять. Готовились к схваткам, вчера напряжение какое было! А сейчас – «не предвидится». Вот и прислушиваются друг к другу, потому что из ожидания и неизвестности проистекла даже некоторая растерянность. Не ровен час теперь подумать о важном – сразу учуют. Потому Тимур вспоминал домашних, Катькиного жениха, деда с Кардюмом, еще Балаяна вспоминал. А когда пришли в зал, все уставились в телевид, ну и он тоже уставился. Но ничего нового не показывали: та же вчерашняя армада челнов, плотным строем идущая к Луне, залпы ЧОПов, извергавших плазменные снаряды под величавую музыку, да обрывочные, коротенькие записи десантников в боевых космоформах, марширующих рядом с колоннами техники. Куда более интересными оказались разговоры воинов и работных, толпящихся у экрана. Румяный пилот, размахивая руками, объяснял техникам, должно быть, старым приятелям:

– Рисковать не будем! ЧОПы чисто по целям прошлись. Точно говорю: купола, верхние этажи – все выгорело. Ни ракетных турелей, ни другого чего нет, все снесли.

– Так что, спалили оккупантов? – неуверенно поинтересовался один из красных комбинезонов.

– Да, – подхватил другой, – а хорошо бы там сейчас погулять, а? Небось добра лунного навалом осталось. Эх, слетать бы…

– Да не выйдет, кто ж нас туда… – вдруг техник с надеждой воззрился на пилота. – Слушай, Григорий, а может, как-то получится? Космоформу наденем, да ты нас и свозишь? А то в самом деле! Вот домой-то заявлюсь, малые сразу и спросят: ты, папка, американов бил? А на ихнюю сфиру ступал? А город лунный видел ли?

– Нашел себе монорельс после работы – боевой челн! – фыркнул пилот. – Куда я тебя возьму? Вместо ракеты в трюм посажу? Очумел ты, что ли? Да и не найдешь ничего. После плазмы там одна хрустящая корочка.

– Лунные на нижних этажах высидят. Плазменный снаряд глубоко не прожжет, – встрял другой пилот.

Разговор привлек внимание, и спорщиков окружили солдаты.

– Вот именно, – подхватил тощий военный. – Ты еще, красноштанный, сунься туда, тут тебе американы и дадут по заднице.

Десантник, решил Тим. Рукав облачения этого солдата вздувался толстой сосиской – похоже, рука в регенерационном блоке.

– Почему это по заднице? – обиделся техник.

– А по чему же еще? Ты ж как американа увидишь, так и драпанешь – только задницу под выстрел и подставишь.

В толпе засмеялись. Тим оглянулся на отца-командира. Шахтар с каменным лицом глядел в экран, будто его не касаются суетные разговоры.

– Вот мужик верно говорит: хрустящая корочка, – продолжал десантник. – Она же и загерметизирует, так что нижние этажи воздух сохранят.

– Там своя система, – поправили пехотинца, – когда давление в отсеке падает, переборки захлопываются. Точно как на наших челнах.

– Тем более, – десантник не отвлекался, а упрямо гнул свое, наседал на работного. – Так вот, американы корочку прорежут, она вроде пластика, мягкая. Прорежут и выйдут. А тут ты как раз: здрасьте! Дайте мне макдоналдсонов кулек!

Тут уж все дружно заржали, даже Карен чуть улыбнулся. Тим уловил настроение отца-командира: ничего, перед боем не грех и пошутить, люди волнуются…

И еще Тим подумал: точно, американы на нижних уровнях сидят, им ЧОПы не повредят. Все правильно – в соответствии с приказом щадить мирян, хотя и оболваненных пропагандой, которой морочат их закоренелые грешники, правители малой сфиры. Вдруг снова возникло странное чувство: будто эти мысли не совсем собственные, а словно подсказал кто-то. Хотя мысли – что? Они правильные, верную мысль и хорошо если подскажут. Или об этом, что хорошо, тоже не Тимур подумал? Ох, непростой эксперимент выходит.

Он ощутил внимание отца Карена и принялся старательно думать о семье, чтоб не выдать… Семья – Катька, мама. Дед со своим Кардюмом… как там они рассуждали? Слишком много информации – это тупик, люди не воспринимают ее и теряются. Потом еще говорили, что… Тут Тимур снова прислушался к спору военных. Разговор пошел интересный, так что отвлекаться нарочно было больше не нужно. Причиной перепалки послужила короткая лента в телевиде – зрителям показали, как продвигается по серой лунной равнине колонна боевой техники. Перед объективом то и дело мелькали разведзонды, шпионские трансмиттеры. «Они так низко никогда не опускаются!» – заявил десантник с регенерационным блоком на руке. Потом появилась женщина-врач – та самая, что делала Тимуру прокачку, – и позвала:

– Шаймев!

На собравшихся доктор не смотрела, уставилась в браслет, который, наверное, указывал на пози-чип раненого десантника. Долговязый пехотинец протолкался к ней, женщина сухо бросила: «Я же сказала: сегодня лежим в медблоке». Оба удалились, женщина шла впереди, по-прежнему глядя в экранчик браслета, Шаймев понуро брел следом, бормоча, что он только на минутку, потому что тут новости показывают, и что смотреть первый канал все имеют право, ибо на то воля Божья. Спор тут же заглох, военные принялись обсуждать, какую тактику выберут американы. Что они сдадутся по-хорошему – никто не верил, уж очень упорно защищались на орбите. Техники азартно и, по мнению Тимура, бестолково гадали, какими силами будут атаковать оккупанты. Пилоты с десантниками презрительно морщились и пытались объяснить, что нападать на штурмовую колонну десанта в боевом режиме – гиблое дело, это американы и сами понимают. Скорее всего, станут защищаться в городах. Один Всевечный ведает, что у них там приготовлено, какие ловушки, и насколько удачно отстрелялись ЧОПы.

Тимур видел, что работные кругом неправы, их доводы звучали бестолково, зато спорили техники очень уверенно, размахивали руками и всуе поминали Всевечного. Говорили дружно, поддерживая друг друга. Должно быть, в перерывах между обслуживанием челнов красные комбинезоны маются и скучают, вот и обсуждают от нечего делать боевые действия, которых не видят и представляют себе совсем неправильно. Зато успели столковаться между собой, да так, что и сами поверили в собственные выдумки. В общем, дед с Кардюмом не совсем, выходит, правы – переизбыток сведений, может, и вред приносит, но и от недостатка информации в картине мироздания, как ее видит мирянин, образуются прорехи, которые суетный профан заполняет невесть какой ерундой…

Тут Паплюх не сдержался и высказался – довольно резко – в том смысле, что ЧОПы сработали на славу, и десанту можно брать американов голыми руками. Пехотинцы тут же принялись спорить, доказывая, что им-то доподлинно известно, какие сюрпризы готовят оккупанты Луны. Мол, на самом деле обстрел из межсфирного пространства не может нормально подавить хорошо подготовленную оборону. И техники у американов в избытке, и засады приготовлены, и все прочее. Тимур не решался вставить слово, но был согласен с Романом.

Передача прервалась для срочного сообщения: произошло первое налунное столкновение с оккупантами. Авангард верославного воинства развернул боевой порядок, но лунные, не принимая боя, бежали. Как только экстренный выпуск закончился, все разом загомонили – и каждый считал, что новость подтверждает именно его точку зрения. Тимур не успел решить, что он сам об этом думает, как с головой накрыла жаркая красная волна: тревога! С опозданием в несколько секунд сообразил, что это отцу Карену по командирскому коммуникатору передан приказ к срочному вылету.

Тимур выхватил взглядом в толпе свою дружину. Все ощутили отголосок мыслей отца-командира, и лица сразу стали похожи: встревоженные, серьезные. Шахтар быстро кивнул, жест его поняли без слов. По челнам!

Пока влезали в космоформу, Карен пояснял: зонды фиксируют активные перемещения техники на той стороне сфиры, где сейчас ночь. Информации еще недостаточно, движение выглядит хаотичным. Дружины переходят в режим боевой готовности. Первый приказ отменен, вылет откладывается до выяснения обстановки.

Что же, это ясно – ресурс у георгов невелик. Чем позже покинут «девятку», тем дольше продержатся без дозаправки. Правильный приказ.

– Однако следует находиться в челнах и ждать в полной готовности, – закончил Шахтар.

И это понятно. Едва станет ясно, какую каверзу придумали лунные, им будет немедленно дан ответ.

Красные комбинезоны на взлетной не толпились, там маячил только дежурный. Доложив Шахтару, что челны готовы к старту, он ушел, шаркая подошвами. Вот безалаберный! И по магнитному полу умудряется подошвами возить, не шагает, как положено. Дружинники заняли кресла, подключились к аппаратуре и пристегнули браслеты. В ожидании принялись строить предположения, что планируют американы. Спор не клеился, не было настроения. Отец Карен объявил:

– Поступило сообщение: десант вскрывает город лунных. Начинается зачистка верхних ярусов.

Что ж там зачищать после ЧОПов? Золу разгребать разве что. Верно в зале говорили, лунные на нижних уровнях переждали обстрел. Наверное, сейчас вылезут…

– Верхние этажи пусты, – сообщил Шахтар. – Город выглядит покинутым.

В эфире на дружинной волне стало тихо. Ждали новостей.

– Возможно, это засада, – предположил Паплюх. – Притворяются, что сбежали…

– А что на темной стороне, отче? – спросил Тимур. – Не разобрались аналитики?

– Сейчас, Жилин, – задумчиво пробормотал офицер. – Я и сам собирался…

Еще бы не собирался – у дружины мысли общие. Раз Тиму в голову пришло, значит, и всем тоже. Отец-командир отключил дружинную волну и мысли тоже отгородил. Центр коллективного сознания исчез, а по периферии побежали вялые предположения – что сейчас сообщат?

Минутой позже Шахтар появился вновь.

– Информации пока недостаточно, но по предварительным данным лунные стягиваются к шести точкам. Движение двустороннее, у них не хватает транспорта, приходится делать обратные рейсы, они возвращаются за новыми пассажирами либо грузами. Это затрудняет расшифровку.

– А город пустой, – повторил Тимур. – Как в Голливуде.

– Я тоже вспомнил его, – согласился Карен. – А эти шесть точек… Их обнаружили потому, что зонды регистрируют излучение нуклонов, кроме того, отмечаются сильные всплески в инфракрасном диапазоне – это источники тепла. Если бы не это, аналитики не могли бы разобраться так быстро.

– Что же там? – вступил в разговор Константин. – Новое оружие? Или космопорты? Если это крупные межсфирники, вроде ковчегов, то даже холостая работа двигателей могла всякие излучения дать…

Конца фразы Тимур не расслышал, потому что в эфире возникли необычные помехи. Сперва просто треск, забивший ответ отца-командира, затем громче, еще громче – и наконец оглушительная канонада. Будто дубиной по уху дали. Сработала электроника скафандра, глуша звук, ставший опасным для барабанных перепонок, но и того, что Тим услышал, ему хватило. Виски сдавило, перед глазами все поплыло, пошло красными пятнами. Потом сквозь далекий грохот динамики прохрипели: «…помехи… они сами взорвали… всех накрыло…» Чей это голос? Вроде незнакомый… Слова прорывались сквозь медленно стихающий треск. Тимур наконец понял, что слышит не дружинников, это трансляция из командирского челна почему-то пошла на общей волне. Постепенно из обрывков речи стало ясно: взорвался лунный город. Видимо, американы, оставляя его, заминировали, а теперь рвануло вместе с бригадами десанта, занятыми на зачистке. Ну и электромагнитный импульс такой, что зашкаливает даже на орбите. Потом в ответ – четкий трезвый голос отца Карена:

– Если город был заранее подготовлен к уничтожению, это означает одно: они покидают сфиру. – В ответ шорохи помех и невнятные возражения. – Почему? У них есть иной выход? Если десант достиг сфиры и успел развернуться на плацдарме, то у лунных нет сил, чтобы нас остановить. Передай владыке: они бегут, да. Аналитики указывали шесть точек старта. Михаил, ты согласен?

– Так, – вступил в разговор стрелок Шахтара. – Хорошо бы их взять на старте. Всех разом и накроем, когда они погрузятся в транспортные челны.

– Нет! – прорезался сквозь помехи голос далекого собеседника. – Они стартуют! Показания зондов…

– Постой! – снова отец Карен. – У меня, похоже, что-то с передатчиком, из-за импульса пошел сбой, я транслирую на…

И голоса в шлеме разом стихли – отец Карен переключил волну. Но уже было ясно, что американы бегут с малой сфиры. Куда? На Марс. Кроме марсианской колонии, некуда больше.

Минутой позже голос командира снова возник в шлемофоне. Только голос – центра снежинки Тим не ощущал, неприятная темнота там. Холодная.

– Дружина… – помолчал немного. – Я думаю, вы услышали достаточно, наверное, оно и к лучшему. На все воля Всевечного. По предположительным данным, большие межсфирники лунных стартуют на теневой стороне.

По челну прошла дрожь, Тимур ощутил легкое давление ремней. Боевая платформа номер девять пришла в движение.

– Наша задача – задержать их, не дать увезти людей.

– На Марс? – уточнил Костя.

– Вероятно.

– А какими средствами их удерживать? – голос Романа звучал тревожно, настороженно. – Американы ведь на больших челнах, их так просто не… Нам следует применять силу, чтобы их остановить?

– Паплюх, ты все слышал. Челны лунных… это ковчеги, без сомнения. Ты на своем истребителе можешь остановить такой межсфирник? Нет? Тогда и спрашивать тебе не надобно. Все, что следует сделать, будет сделано. Все, что следует предпринять, – предпринято. Сейчас наша платформа движется к терминатору, попутно мы примем на борт четыре ЧОПа.

Роман не стал спрашивать более, да и не было нужды. Как только челны американов покажутся из тени малой сфиры, ЧОПы развернут солнечные крылья. Уж они-то наверняка смогут остановить любой межсфирник, залить плазмой, сжечь… А как же люди? Люди суть души. Тело погубить не страшно, страшно погубить душу. На Марсе тело, быть может, и спасется, но уж душа точно пропадет. Тимур сперва удивился, откуда такие мысли тонкие? Потом ощутил присутствие отца Карена в центре дружинного сознания. Командир был с ними, снежинка вновь стала полной, завершенной. Теперь ответ на любой вопрос придет сам собой – Тимуру стало тепло и спокойно.

Дрожь челна прекратилась, «девятка» набрала разгон и шла ровно, с небольшой скоростью, так что ее движение не ощущалось вовсе.

– Пока что с малой сфиры стартовал только один объект, – молвил отец-командир.

Снова воцарилась тишина. Говорить не хотелось, такая уж обстановка, не располагающая. Непривычно и даже непонятно, как это – болтать, будто миряне какие на кухне, сидя в кабине георга, в одиночку перед темным монитором. Вот если бы физически вместе собраться, тогда, конечно, тягостное это ожидание постарались бы скрасить разговором, а так только и оставалось, что гонять по ободу снежинки невеселые мысли. Толя что-то угрюмо напевал, Костя снова вспоминал глупые басни об оторванных руках, Паплюх раз за разом старательно вертел в памяти отрывок из старой ленты о войне – скрывал от дружины какие-то мысли, догадался Тимур. И тут же, чтобы не подводить приятеля, стал думать о семье. Но хуже всех были мысли Акмаля. Тот уверил себя, что среди погибших десантников узнал Хайфу-Марию. Ну как мог узнать? Шлемы глухие, черные стекла-хамелеоны вместо лиц. Акмаль убежден: признал, почувствовал. Вот же, как сам себя накручивает…

Когда приняли на борт четверку ЧОПов, Тимур не услышал. То ли не откачивали воздух из сектора посадочной полосы, где они разместились, то ли насосы не шумели. Насосам сейчас работы мало, не успели нагреться.

Из мрачных раздумий вывел голос отца Карена.

– Дружина, внимание! Закончен расчет вероятного курса вражеского челна. Направление – Земля. Они не бегут, они атакуют. Жилин, ты, по-моему, переживал о людях на борту.

– Нет, отче, я…

– Ничего. Человеколюбие похвально. Но мы имеем дело с фанатиками. Они взорвали собственный город, уничтожив десантные бригады. Триста сорок три человека стали мучениками, приняли смерть, будучи не в силах не то что защищаться, но и помолиться перед гибелью.

Тишина эфира нарушалась лишь потрескиванием обычных помех. Триста сорок три человека… Содружинники задумались – схожие мысли кружились по ободу снежинки, нет, одна, общая мысль, и чувства – одни на всех. Горечь, сострадание, жалость, печаль, тревога, возмущение… гнев. Гнев!

– Платформа приближается к терминатору, – заговорил Карен. – Навстречу идет сверхтяжелый челн противника. В течение пяти-шести минут нам дадут старт. Мы встретим его.

VI

Покинув платформу, три звена истребителей устремились прочь от «девятки», разворачивая боевой порядок. Платформа стала удаляться, направляясь к Земле, в экранах заднего обзора показались ЧОПы. Четверка межсфирников величаво разошлась в стороны, образуя квадрат. Им нужен был простор не для маневра – тихоходные неповоротливые челны, после того как запустят генераторы плазмы, и вовсе станут почти неподвижными. Они заняли позиции таким образом, чтобы каждому хватало площади, и распялили крылья солнечных батарей. Сперва многократно сложенные сегменты разошлись, подобно лепесткам невиданных цветов, затем каждый лепесток вывернул из себя более тонкие пластины, те, в свою очередь – еще и еще. Выполняя маневры в составе звена, Тимур то и дело поглядывал на ЧОПы, картина захватывала и увлекала. Ему вдруг привиделось, что это – архангелы, расправляющие крылья в свете Солнца. Воистину так! Архангелы, несущие огонь Его гнева, готовые обрушить кару на головы безбожников. В тени малой сфиры им не удалось бы работать в полную силу, аккумуляторы быстро сядут. А шестислойные солнечные батареи с КПД почти в восемьдесят процентов, занимающие огромную площадь, превращают ЧОПы в мощные энергостанции, позволяют вести продолжительную стрельбу плазмоидами. Архангелы не любят тьмы…

Сравнение обошло снежинку, всем понравилось – Тимур сразу почувствовал. Только отец Карен высказался вслух.

– У тебя слишком живое воображение, Жилин. Но я передам владыке эту идею. Быть может, новое поколение ЧОПов нарекут именами архангелов. Челн «Михаил»… челн «Суруш»… – потом другим, казенным голосом: – Дружина, внимание! Минутная готовность. Противник приближается к линии терминатора, наша задача – задержать его. Боевые платформы номер четыре и номер шесть преследуют врага, но скорость лунных существенно больше.

– А остальные пять точек старта? – поинтересовался Паплюх. – Что с ними, отче?

Тимур подумал: как можно задержать межсфирник, разогнавшийся так, что боевые платформы существенно отстают? Расстрелять плазменными снарядами… А как иначе? Ведь скорость, инерция… Он не успел додумать мысль до конца, а отец Карен не успел ответить Роману – показался челн американов. На диске Луны будто вздулась опухоль, флюс. Серебристый корпус выдвинулся из-за края малой сфиры. Даже на таком расстоянии и даже в экране дальки было видно, как он огромен. Ковчег, точно, иного межсфирника подобных размеров не существует. Обшивка отражала свет примерно так же, как поверхность Луны, – издали они выглядели одинаково серебристыми, и малая сфира, и огромный челн – второе по величине после Горнего мира творение рук человеческих. Впрочем, рядом с Луной, не самым грандиозным из творений Всевечного, рукотворная ладья для плавания по космическим волнам казалась крошечной.

Челн рос и рос в экране, выпирая сигарообразным отростком. Сначала он огибал малую сфиру, затем озарился красным – включились маневровые двигатели, ковчег начал разворот. Тимур понял: сейчас, когда челн американов неизбежно потеряет скорость, его будут атаковать. А может, и не сам понял, но постиг благодаря объединенному сознанию дружины. В дальке ЧОПы также стали разворачиваться: им требовалось переместиться так, чтобы крылья солнечных батарей по-прежнему ориентировались плоскостями к солнцу.

Отец Карен дал команду запускать двигатели.

* * *

Ковчег завершил маневр, вот-вот снова начнет ускорение. Сверившись с расположением флота «девятки», Тим понял, что покатый нос гиганта действительно смотрит в сторону Земли. Истребители, изменив позицию, снова легли в дрейф – в сражении межсфирников такого размера им роли не отводилось. Во всяком случае, пока противники не сблизятся.

Тимур покосился на монитор с ковчегом, глянул на ЧОПы и сменил фокусное расстояние. Генераторы уже изготовились к стрельбе, в тени под крыльями солнечных батарей вдоль хоботов плазменных пушек пробегали синеватые молнии. Вот сейчас будет залп, вот-вот – Тим уставился на ковчег. Что станется с ним, насколько действенным окажется залп ЧОПов? Выстрел плазменных пушек, как обычно, отозвался в наушниках шорохами помех. И тут же сферический нос на мониторе дальки исчез во внезапно вспухшем серебристом облаке. Это что такое? Откуда?

На экране опознавателя жирная алая клякса межсфирника американов выпустила розовое облако – мириады крошечных целей. Доля секунды, и начиненные плазмой магнитные ловушки достигли его. Да что же это такое?! Из чего состоит? Опознаватель реагирует на него, как на скопление «челнов вероятного противника»! Тим прикрыл глаза. О том, что плазменные заряды сработали, он понял по характерному треску в наушниках. Выждал еще секунду, посмотрел – все верно, стекло шлема ненадолго потемнело, а затем оптика георга справилась со слепящим светом разрывов. Постепенно из мельтешения на экране проступили облака раскаленного газа. Они рассасывались, растекались в темноте светящимися струями и, остывая, теряли свое насыщенное, почти осязаемое сияние. Из хаоса вынырнул округлый нос ковчега. Разрывы не причинили огромному челну заметного вреда, во всяком случае, Тимур их не увидел. Он прикинул: ЧОПам требуется еще около минуты для подготовки следующего залпа.

И снова опознаватель расцвел розовым: межсфирник исторг новое облако крошечных объектов, они разлетелись, преграждая путь архангельским огненным мечам. Все повторилось: плазменные заряды угодили в рой, что клубился перед набирающим скорость ковчегом, и распались прежде, чем оказались в опасной для гиганта близости.

– Как ты думаешь, – заговорил в шлеме отец Михаил, голос его звучал спокойно, но Тиму почудилось волнение, проступающее сквозь нарочитую отрешенность, – много там зондов?

– Более чем, – ответил отец Карен.

– Если у них не было огневого контакта с номерами четыре и шесть…

Отец Михаил не закончил фразу, но Тим, уловив догадку, пронесшуюся по ободу снежинки, и сам понял, о чем идет речь. Ковчеги, предназначенные для освоения новых сфир, несли огромное количество разведзондов. Предполагалось, что в долгом, чуть ли не вечном автономном полете гигантский челн будет обследовать мир за миром, сфиру за сфирой – их не просто снабдили крошечными корабликами в огромном количестве, там, вероятно, располагалась фабрика-лаборатория, производящая зонды прямо на месте. Теперь ковчег раз за разом выпускает тысячи миниатюрных тел, которые преграждают путь плазменным зарядам. Как же так? Неужели безбожникам удастся избегнуть карающего огня? Лучшее оружие верославного воинства, плазменные заряды ЧОПов оказались бессильны против разведзондов, инструмента мирного исследования…

Поступил приказ, и георги сдвинулись ближе к ЧОПам. Генераторы исторгали порции плазмы, заключенной в магнитные ловушки. Ковчег неумолимо надвигался, более того – он разгонялся, двигаясь прямиком к неподвижной четверке межсфирников огневой поддержки. Столкновение крупных челнов – невероятное событие, но, похоже, здесь готовилось именно оно. На ЧОПах тоже поняли угрозу, один начал спешно сворачивать солнечные батареи, слой за слоем, сегмент за сегментом, два других попытались совершить маневр, не меняя конфигурации, и лишь последний продолжал выплевывать снаряды, все так же поглощаемые облаками зондов.

Когда в розовом фоне на опознавателе проступили точки насыщенного красного цвета, истребители разошлись широким фронтом, изготовились. Вскоре из тучи разведзондов вывалились три десятка орионов и тут же открыли огонь. На таком расстоянии их ракеты не могли причинить большого вреда, но георгам пришлось маневрировать, Тим повел челн по сложной траектории, уклоняясь от неприятельских ракет. Затем, когда челны американов приблизились, истребитель характерно вздрогнул, потом еще и еще: Роман вступил в бой.

На занятиях отец Карен рассказывал, что в крупном сражении командование теряет контроль над боевыми единицами в течение трех-пяти минут. Раньше Тим, хотя и верил отцу-командиру, не мог представить, как такое может случиться, но теперь началось как раз подобное сражение. Опознаватель, «замусоренный» разведзондами ковчега, не мог помочь, Тимур вел георг, ориентируясь на визуальные данные с мониторов, – а те поминутно заливались белым из-за перезасветки чувствительных элементов камер при близких разрывах.

Меньше чем через минуту их челн потерял строй, оказался один в круговерти орионов и мельтешении зондов.

Должно быть, американам-операторам очень трудно вести свои машины с борта гигантского межсфирника, их опознаватели точно так же запорошило сигналами зондов, поэтому они непрерывно стреляли, почти не целясь, наугад – и это было еще хуже. Тимур с трудом уводил истребитель от ракет, Роман орал невразумительное, посылая заряды целыми кассетами. Немного помогало дружинное сознание, любой предмет в мониторе и любое движение в экране опознавателя пилот видел семью парами глаз, секунды растягивались семикратно… Но рисунок боя был уже утерян. Тимур не понимал, что происходит, не успевал разобраться, где ЧОПы, которые следовало прикрывать, куда несется, набирая скорость, ковчег… Вдруг глаза заволокло красным, нервная система на миг окуталась жгучей, рвущей сознание болью. Тим заорал, шлем наполнили вопли Акмаля с Костей, даже отец-командир что-то рыкнул сквозь зубы – а Серега с Толиком молчали. Три секунды бурлящей агонии… Потом все кончилось, и в снежинке дружинного сознания образовалась брешь. Тимур ощутил это так, будто какой-то зверь, темный косматый волк, вырвал из его груди кусок окровавленного мяса. Истребитель Анатолия и Сергея был подбит, сгорел в секунду; боль гибнущих почувствовали все. Тим разглядел сквозь алую пелену, застившую взор, как в экран, кувыркаясь, вплывает беспилотник. Он уже приготовился бросить челн в сторону, но поймал короткую резкую мысль Романа: враг в прицеле! Мгновенная пауза… и выстрела не последовало, оказалось, что орион мертв, отрезан от управления: челн американов ушел так далеко, что оператор потерял контроль.

Страдающий от ментальной раны, поглощенный боем Тимур не видел, как два ЧОПа, пытаясь уйти с траектории ковчега, сцепились ажурными конструкциями солнечных батарей и разорвали их, как третьего достали ракетами орионы, а последний, до самого конца не прекращавший огонь, обратился в пыль от разрыва собственного снаряда, который угодил в захлестнувший позиции землян рой зондов.

А потом из-за края монитора тяжело выползла одиннадцатая платформа и преградила путь ковчегу. Они открыли огонь одновременно, задействовав все бортовые турели. На серебристой туше гиганта засияли пятна разрывов, но и бока платформы украсились ими. Она поворачивала, чтобы туннели рельсовых орудий обратились в сторону врага, когда сразу с десяток ракет кучно легли в хвостовой части, пробили корпус, оставив уродливую рваную рану.

На этом поединок закончился. Потеряв управление, следуя инерции последнего рывка двигателей, одиннадцатая летела прочь, удаляясь от места сражения, и шлейф светящихся газов тянулся за ней. Та часть флота Земли, что преградила путь ковчегу, перестала существовать. Враг по-прежнему двигался с ускорением, удаляясь в сторону голубого шара планеты.

– Преследуйте! За ним! – ворвался в шлемофон крик отца Михаила.

– Дружина, за ковчегом, – Карен старался говорить спокойно, но его голос дрогнул.

Что означает такое преследование? Три истребителя, ничтожные по сравнению с межсфирником лунных, слабо вооруженные, к тому же с ограниченным запасом горючего. Настигнуть ковчег малым челнам под силу, но такой рывок потребует большого расхода топлива. Если не рассчитать, то лишь Всевечному ведомо, куда занесет инерция. Сомнения пронеслись по ущербной, лишенной двух ментальных узлов снежинке, но вслух никто не промолвил ни слова, дружина была готова исполнить приказ. Отец Михаил стал вызывать уцелевших из экипажа платформы, отозвалось шесть спасательных ботов и два георга из чужого звена. Шахтар принял их под команду и повторил приказ – преследовать ковчег.

– Держаться рассредоточенно, но в пределах связи, – велел Карен, когда разгонная перегрузка уже вдавила пилотов в кресла.

Началась гонка. Ковчег, успевший порядочно удалиться от места сражения, медленно рос в мониторе. На таком расстоянии он казался совсем не поврежденным ракетами одиннадцатой, но Тимур не сомневался: американам досталось крепко. Чуть в стороне от кормы челна висела Земля. Голубая сфира, опоясанная слабым свечением, казалась нежной и уязвимой, угловатый силуэт надвигавшегося на нее ковчега – грозным, опасным. Тим подумал о матери, о Катьке с ее толстым женихом. Они ничего не знают. Космическая крепость американов рушится на сфиру… Погибнут, даже не осознав, что происходит. Тимур Жилин – иеросолдат, его обязанность, священный долг спасать, защищать, оберегать. Но что он может сделать на георге со слабым вооружением?

Быть может, Карен услышал мысли дружинника… а возможно, и так собирался объяснить план боя. Он сказал:

– Задача – повредить реактивную систему. Пристроимся сзади, пойдем в шлейфе газа. Если повезет, они не обнаружат малые челны. Подберемся ближе и ударим всем, что у нас есть, по дюзам.

Что ж, если гигантский челн не сможет использовать ходовые двигатели, обороне сфиры под силу будет совладать с ним. Ковчег – мишень большая, удобная.

Вскоре Тимур заметил, что голубой шар смещается из центра дальки к краю. Значит, цель ковчега вовсе не Земля? Вот тут-то и стал виден тонкий луч серебра позади колоссального силуэта. Безбожники задумали атаковать Горний мир! У Тимура заныло в груди. Как можно помыслить такое?! Лишь холодное сознание, враждебный изощренный разум, лишенный и капли веры, мог изобрести столь чудовищный план…

И тут же, будто в ответ на охватившее его возмущение, шлемофон взорвался криком:

– Карен! Карен Шахтар! Слышишь меня?! – потом чуть тише, должно быть, не в микрофон: – Вызов идет на всех волнах? Карен!!

– Да, владыка, – отозвался отец-командир. – Я жив, со мной три георга моего звена, еще два челна я принял под команду. Исправных межсфирников больше нет, но мы преследуем ковчег.

– Карен, сын мой! Уничтожь его! Убей! Порази левиафана сего во чрево! Истреби, изведи, сокруши!

Говорил незнакомый Тимуру и, похоже, пожилой человек. Голос его был странен: в модуляциях присутствовал какой-то необычный, едва слышный металлический отголосок, будто гортань говорившего покрывали тончайшие железные пластинки.

– Владыка, вышлите навстречу все, чем располагает охрана. Мы выведем из строя дюзы ковчега, он сохранит скорость и инерцию, однако лишится маневра. Объясните это пилотам, от них потребуется расстрелять мишень на неизменной траектории.

– Карен, сын… – голос стал немного спокойнее. – Я всегда тебе доверял. И по-прежнему надеюсь на тебя. Останови ковчег, и ты завтра же станешь генерал-епископом.

«Я тоже буду генерал-епископом!» – подумал Ромка Паплюх. У него это вырвалось неожиданно, будто икнул, – все услышали.

Силуэт ковчега вырос настолько, что Тим отключил дальку, теперь в ней не было нужды. Топливный датчик приблизился к красной отметке, и оставалось лишь благодарить Всевечного, что американы пока не меняют курса.

* * *

Горний мир, серебряной звездочкой выползавший из-за ковчега, померк, когда его накрыла тень сфиры. Теперь стало ясно, что навигаторы у американов классные: их челн достигнет Каабы Небесной в темноте. Потому они и курса не меняли, рассчитали все загодя, до старта. В шлеме возник голос – не тот, старческий, но густой, хриплый, будто после простуды. В нем также слышался необычный металлический призвон, и отец Карен также величал говорившего «владыкой». Хриплый сообщил, что навстречу лунным движется девятая боевая платформа, успевшая совершить маневр с разворотом на земной орбите, а четвертая и шестая преследуют его, хотя и сильно отстали.

– Как, владыка? – в голосе отца Карена почудилось тщательно скрываемое раздражение. – Зачем четвертой и шестой преследовать ковчег? Все решится в течение получаса, платформы не поспеют! И что с оставшимися пятью челнами лунных? Мне сообщали о шести готовых к старту…

Собеседник откашлялся, сопя, перхая горлом и позвякивая. Потом объявил:

– Карен, решение принято. Что до остальных – пусть их. Есть мнение, что это ложные цели. Сам посуди, будь у лунных единственный космопорт, мы сосредоточились бы на нем – и аминь. Они подготовили пять ложных стартов и этот, настоящий.

– Однако, полагаю…

– Карен, не думай сейчас. Действуй. По-моему, ты уже достаточно близко к цели. Атакуй! Благословляю тебя на подвиг, сын мой.

– Аминь. Конец связи, владыка… Дружина, приготовиться к атаке.

* * *

Должно быть, американы в самом деле не замечали группу истребителей в струе отработанного вещества, насыщенной ионизированными атомами. Дружинники надеялись, что удастся вот так, тихо, подобраться к корме гиганта, дать залп и отвалить в сторону, прежде чем на ковчеге успеют что-либо понять. А разворачивать огромный челн американы не станут, им уже цель видна – так и удастся дружине уйти на остатках топлива.

– Нет, не получится, – вслух отозвался на общие мысли Паплюх. – У американов автоматика сработает. Если бы живой оператор за опознавателем сидел, может, прозевал бы нас. Но у них автомат там.

И верно, будто в ответ на его слова тревожно пискнули приборы, когда ковчег выпустил ракеты по преследователям. Тимур не мог сдержать тяжкого вздоха, закладывая вираж: топливо, топливо! Любой разворот, любое подключение маневровых двигателей означает расход горючего, а его осталось совсем мало.

– Не вздыхай! – буркнул Роман. – Ближе подобраться надо. Я ракеты по самому краю дюзы буду класть, по ободу, кучно, чтоб не сгорели раньше времени. Только ты ближе, ближе давай, я же не купидон тебе какой-то, чтобы с такого расстояния…

– Осторожно! – перебил Тимур, увидев, что происходит впереди.

В кормовой части сбоку от дюз открылся большой люк, и наружу выпала неизвестная Тиму машина, длинный цилиндр с тремя округлыми колбами маломощных газовых двигателей на одном конце. Качнулась и, медленно кружась, полетела, отдаляясь от кормы. Двигатели заработали, блеснули факелы тяги, странный автомат развернулся торцом к истребителям.

– Рентгеновский лазер! – громыхнул голос Карена. – Всем уйти с его направления! Как можно дальше, сейчас он…

Георги рванулись в разные стороны, а лазер сработал. Полыхнуло, кажется, на всю Солнечную систему.

Мегатонный ядерный взрыв не причинил вреда ничему, кроме самого лазера: даже в низком околозвездном вакууме ударная волна не может возникнуть, слишком мало частиц насыщает пространство. Но взрыв породил импульс рентгеновского излучения, которое конусом выплеснулось из цилиндра за микросекунду до того, как тот стал облаком плазмы.

В наушниках затрещало, а потом на несколько долгих секунд связь полностью прервалась. Трехслойную броню истребителей покрывали зеркальные плиты противолазерной защиты, но они способны противостоять световому лучу, а не рентгеновским квантам. Дружине повезло, их георги успели нырнуть далеко вбок, а вот оба «чужих» истребителя попали под импульс и были уничтожены.

Связь еще не успела восстановиться, когда от Карена пришла мысль: «Вряд ли они успели подготовить два таких лазера. Теперь опасайтесь лишь ракет».

Началась привычная работа. Тим старался не думать о запасе топлива, но, завершив очередной маневр, всякий раз косился на датчик. Хотя сейчас это было лишено смысла: сколько ни гляди, остаток не вырастет, а возвращаться на дозаправку нельзя. Он бросал георг в стороны, менял курс, нутром ощущая, как падает скорость, опять и опять форсировал маршевый двигатель. Уходя от ракет ковчега, расстреливая их на подлете, челны упорно приближались к огромному межсфирнику – как скалолазы, что из последних сил карабкаются к заветной вершине, невзирая на осыпающиеся камни.

Когда необъятная корма заполнила две трети экрана, топливный датчик намертво лег в красной зоне. Звуковой сигнал Тимур заглушил минуту назад – тот зуммерил непрерывно, предупреждая, что запас ниже критического. Роман открыл огонь кассетами, целя прямо в слепящие пятна дюз. Резануло болью, Тима дернуло в кресле так, что затрещали ремни. Показалось, в истребитель угодила ракета, но нет, это лишь эмоциональный сигнал отца Карена. Челну офицера досталось не прямое попадание, однако снаряд разорвался в опасной близости, флагманский межсфирник завертелся в вихре осколков и струях раскаленного газа. У ракет, запущенных с ковчега, калибр побольше, чем у тех крошек, которыми вооружены орионы. Тимур уловил, как Шахтар переключает управление огнем на себя: отец Михаил выбыл из строя. В лучшем случае контужен… Рядом сквернословил Роман. За ковчегом расходилось излучение, системы истребителя постепенно выходили из строя, но стрелок всаживал в корму очередь за очередью, а дюзы по-прежнему светили в экране ровно и мощно. «Маневровые, Паплюх. Бей по задним маневровым», – голос отца-командира звучал едва слышно. Пробегая глазами по мониторам, Тимур разглядел: несмотря ни на что, челн Шахтара снова ведет огонь.

Паплюх начал приглядываться к прибору, показывающему наличие боезапаса, точно так же, как Тимур косился на топливный датчик. Ракеты заканчивались. Вдруг разум накрыла вспышка – испуг, неверие, оторопь! Мгновенное недоумение, затем понимание, что это Акмаль, от него весть: сломалась силовая балка в межбаковом отсеке. И тут же – мгновенно – ужасающе четкая, ясная мысль Константина: нам конец, осталось несколько секунд. Тимур дернулся в своем гнезде: Костя, нет, это пока не катастрофа… Ратмиров перебил: Балка клюнула в экран, который защищает оборудование от истекающей струи двигателя. К тому же забились каналы охлаждения сопла, перегрев уже вывел из строя подвижную насадку, в любое мгновение может разорваться весь механизм поворота. Тимур ответил: Да, плохо, но что такого? Дросселируйте тягу, вырубайте маршевый двигатель, пока сопло не… И услышал обреченное: Из-за повреждения экрана полетела часть электроники, мы не контролируем двигатель, не можем убрать тягу. Тим съежился в гнезде, посылая успокаивающие импульсы, но понимая, что братьям конец, и пытаясь скрыть от них это понимание. Силовая балка держит нагрузку основного факела. Когда треснула, тяга вбила ее в многослойный защитный экран… теперь из-за это и нельзя убрать факел. Катапультируйтесь! – передал он. – Немедленно, сейчас же! Сопла состоят из сложного углеродного композита, но и он не выдержит термической нагрузки с забитыми каналами охлаждения…

Они не ответили, ни Акмаль, ни Костя – будто что-то черное и плотное накрыло их. Сквозь преграду донесся отголосок придушенного всхлипа, чей-то голос, кто-то заспорил, запротестовал… Нет, не разобрать, что к чему.

Георг подрагивал, выпуская очередную порцию снарядов, с легким металлическим пощелкиванием транспортер выдавал кассеты из трюма. Потом к ним добавился лязг – пошли последние ракеты, ослабшая цепь касалась стенок конвейера. Они не справились: не хватило боезапаса. Вся погоня бессмысленна, все смерти… Дюза ковчега полыхнула багрово-синим пламенем. И погасла. Роман исступленно взревел: «А-а-а-а!!!» – посылая оставшиеся ракеты по новой цели. Ослепительный круг рядом с разбитой дюзой потерял правильную форму, стал грушевидным, контур светящегося пятна потек, разорвался. Корма ковчега окуталась облаками газа. Мимо, совсем рядом, пронесся, крутясь юлой, истребитель, врезался в огненный вихрь, поглотивший хвост гигантского челна. – Акмаль, Костя, не надо! – истошный крик двух дружинников оборвался.

И тут же ковчег выбросил новую порцию разведзондов. Отец Карен сумел увернуться, а у Тимура топлива уже не было, на неуправляемом георге он устремился прямо в раскаленный хаос, укрывший корму межсфирника, отчаянно колотя по клавишам, – и, будто от его усилий, на миг хлопнул маневровый движок, выпустил последнюю умирающую струю, датчик показал всплеск давления в камере сгорания, истребитель крутанулся, еще, еще! – картинка в экранах запрыгала, и Роман заорал: «В сторону!» – но они уже и так вывернули, падали, теперь, вращаясь, вдоль необъятного корпуса. Георг столкнулся с зондом, одним из сотен, хаотично движущихся вокруг, кабину тряхнуло, монитор замигал красным значком, когда дефектоскоп передал подозрение на трещину в турбонасосном агрегате. Силуэт ковчега рывком вывалился из экрана – среди звезд открылась Кааба. Даже в минуту смертельной опасности, даже здесь, в тени сфиры, Тим не мог не увидеть, как прекрасно обиталище Вознесенного. Челн вращался медленней – прежде чем Кааба уползла за пределы монитора, пилот разглядел между нею и ковчегом четко очерченный силуэт девятой боевой платформы верославного флота землян. Роман отчетливо подумал: Американы все верно рассчитали, они достигнут Горнего мира в тени. Но ЧОПы все же смогут дать один залп… Тимур не слушал, он тихо постанывал, боль от потери друзей – будто темно-красный платок набросили на рассудок, тяжелый, влажный от крови, пахнущий смертью. Из всей снежинки остались лишь они с Романом, никого больше нет!

Плазменный удар настиг полускрытый облаком зондов неуправляемый ковчег. Гигант содрогнулся, но масса его была очень велика, и он продолжал полет, ни на градус не отклонившись от курса. Растративший боезапас георг с гаснущими приборами, крутясь вокруг продольной оси, удалялся от места битвы. Автоклимат отключился, успев подать тревожный сигнал на систему безопасности, и та отстегнула манжеты кислородных шлангов, переведя два скафандра в автономный режим жизнеобеспечения. Из-за множества повреждений навигационная система постепенно выходила из строя, контуры восстановления еще пытались бороться, но часть внешней оптики была разбита. Радиация образовала вторичное излучение, которое напитало обшивку и выжгло датчики; потоки частиц быстро разъедали электронику, создавая пробои даже в пластиковых деталях.

В тускнеющих мониторах гасло усеянное блеклыми точками пространство. Вот поверхность сфиры – пенные завихрения облаков на ней, разводы голубого и бежевого. Горний мир – матовый шар Каабы, кольцо Пояса и пять ветвей Сидры. Ковчег – уродливый, пугающий, с развороченным плазмоидами носом, закутанный в светящиеся облака раскаленной субстанции. А теперь – девятая платформа и ЧОПы. Снова огоньки звезд в холодной пустоте, Земля, орбитальный град… лишенный управления ковчег, по инерции несущийся с прежней скоростью… и платформа, которая движется ему наперерез, будто подлодка к огромному кашалоту. На ней использовали последний довод праведников – сверхмощные рельсовые орудия прямой наводки. Электромагнитные импульсы выталкивали из туннелей тупоносые болванки, долбили ковчег, дробя броню, пронзая его разрядами. Гигант лишился носовой части, колоссальная масса, уже переставшая быть межсфирным кораблем, превратившаяся в раскаленные руины, приближалась к небесному граду. Не прекращая пальбу, «девятка» плыла наперерез, чтобы занять позицию между ковчегом и Каабой, а сопровождавшие платформу челны торопливо разворачивались, спеша удалиться как можно дальше от места, где им предстояло встретиться.

Когда межсфирники столкнулись, почти погасшие экраны вновь показали Каабу. Она светилась величественным божественным светом. И пока изображение в мониторах не исчезло окончательно, Тим любовался Горним миром, на который неотвратимо падал потерявший управление мертвый георг.

Эпилог

Межсфирный фейерверк погас, стихли голоса пилотов и шум помех – тишина разлилась над сфирой и плывущей вкруг нее распяленной серебристой звездой.

– Закрепился? Попробуй тот люк…

– Да пробовал уже, Рома. Это не люк, просто похоже.

– Нет… Ладно, вон, видишь, выемка какая-то длинная? К ней давай, а там реактивники включим.

Минуту назад с поверхности ветви выстрелил мощный гразер и прожег корпус истребителя, окончательно выведя машину из строя. Приборы теперь наверняка превратились в труху, несущие элементы конструкции разрушены, выжжена отражающая облицовка брони, да и сама броня напоминает спрессованный пепел. Покинутый георг летел прочь, нелепо вращаясь. Собственно, только благодаря разыгравшемуся неподалеку от Каабы сражению и столкновению двух огромных тел, ковчега и платформы, Тим с Паплюхом остались живы. Если бы не это, истребитель был бы уничтожен боевыми гразерами куда раньше – вместе с экипажем. А так им удалось, оставив челн, проскользнуть к самой поверхности ветви, в слепую зону автоохраны.

Поверхность эта протянулась в две стороны на несколько километров. Впереди было утолщение невидимого отсюда поглотителя, сзади же ветвь, постепенно расширяясь, основанием примыкала к кольцу, что опоясывало центральный шар Каабы.

Тимур, закрепившись с помощью электромагнитного якорька, повернулся спиной к поглотителю. Разглядеть Горний мир целиком отсюда невозможно, иеросолдаты видели лишь верхнюю половину сферы, которая вздымалась над ними, будто встающий над горизонтом, заслонивший половину неба Сатурн.

Впрочем, только издали Ядро казалось шаром, теперь же стало понятно, что оно не очень-то и симметричное. Там были выступы, изогнутые балки и решетчатые фермы, купола с диафрагмами, серебристые воронки радаров, вышки силовых агрегатов и что-то еще, Тимуру незнакомое. Внимание его привлекли мутно-прозрачные белые трубы, прилипшие к Каабе с разных сторон. Над каждой выступала сложная система далеко отстоящих зеркал разной формы, закрепленных на раздвижных шарнирах, – зеркала улавливали свет скрытого за планетой солнца и посылали его на трубы. Непонятно, из чего состоят эти странные образования, то ли какой-то мягкий пластик, то ли что-то органическое; в царстве металла и тусклых полимеров они выглядели чужеродно, напоминая длинных морских червей, прилипших к днищу корабля.

Ядро постоянно достраивали, добавляли новые модули, переходники, шлюзы, телескопические комплексы для наблюдений за Солнечной системой и дальней межсфирией. Теперь оно было подобно сгустку мусора, железных и пластиковых обломков, которые, паря в невесомости и повторяя процесс возникновения сфиры из протосфирного облака, начали срастаться, продавливая пространство, образуя все более глубокую гравитационную яму, подтягивая к себе новые куски, так что в конце концов все это слилось в гигантский, ни на что не похожий бугристый ком.

Помимо той ветви, вдоль которой они передвигались, Тимур с Романом видели еще две, оставшуюся пару скрывало Ядро. Кааба парила над сфирой, будто медуза над батискафом. Значительную часть Земли закрывала ветвь, но с одной стороны выпячивался округлый бок, украшенный пушистыми воронками и бархатистыми разводами светло-синего. Тим не мог отделаться от ощущения, что сфира не так уж и далеко, до нее… может быть, метров пятьсот, и сама она – мягкий светящийся шар диаметром в пару тысяч метров. И если спрыгнуть с ветви, то, пролетев немного, ткнешься ступнями в податливую поверхность; побредешь по щиколотку в воздушном голубом месиве, разгребая ногами облака, а Горний мир станет серебряной звездой невысоко в небе.

– Заметил, уменьшилась она, – брюзгливо сказал Роман.

До того он молчал долго, и голос в шлемофоне раздался столь неожиданно, что Тим вздрогнул.

– Кто уменьшилась?

– Земля, Дадал тебя побери!

– Нет, я как-то не… А почему она уменьшилась?

– Да потому что назад Каабу возвращают, в точку святого Лагранжа.

– В какую? – удивился Тим.

И услышал вздох.

– Ты вообще дурак, Тимон? Кааба сначала, когда только ее построили, на геостационарной орбите висела, над Изножием. Высота, значит, тридцать шесть тысяч километров была. Но там коррекция то и дело требовалась, да и вообще – не самое удачное место для орбитального поселения, потому ее в конце концов вверх подняли, на триста пятьдесят примерно тысяч, в эл-четвертую либрацию. Поначалу думали, там такое облако, которое еще лет сто пятьдесят назад один еретик-поляк предсказывал, и оно опасным может быть. Но когда исследовали, оказалось, ерунда это, скопление пыли есть, но безвредное для межсфирных конструкций. Значит, подняли…

– Но почему туда? Лагранж – это…

– Ну? – насмешливо спросил Паплюх. – Двойка по астронавигации, послушник Жилин!

– Нет, я знаю, конечно, что это такое, но их же пять точек всего – почему именно в эл-четвертую?

– Да потому, что три других – нестабильные, а эл-пятая – позади Луны, разумеешь? Чтоб Горний мир сзади малой сфиры по орбите тащился? Не-ет, его в четвертую точку определили, дабы впереди был. Ну вот, подняли и там подвесили, в равновесии гравитационном. Но когда ясно стало, что война начинается, – обратно к Земле спустили. Наверное, загодя начали, задолго, чтоб медленно, потихоньку переместить. А теперь, значит, назад…

– Как это – «загодя»? Откуда ж они знали, что война будет?

В шлемофоне вновь раздался вздох.

– Жилин, я когда с тобою беседую, то мне иногда кажется, будто я снова в садике, и скоро мамаша должна прийти забрать меня. «Откуда знали»? Ты совсем глупый у нас? Оттуда, что к войне загодя готовились, прежде чем начать…

– Да это ж не мы ее начали, американы!

– Серьезно? Да что с тобой говорить вообще! – обозлился вдруг Паплюх. – Вот я и не буду больше!

Он замолчал. Что-то тут было не так, и наконец Тим понял.

– Рома, если б Кааба поднималась, нас бы к ветви притягивало, а этого нету.

– Значит, сейчас встала. Может, маневр дальнейший просчитывают или «окна» ждут, когда на другую орбиту перейти можно будет. Это ж хитрое дело – сфиронавтика, тем паче ежели объект такой массивный и формы сложной. Но в самом начале, когда мы из георга только выбирались, – ближе была сфира, точно говорю. И кстати, припомни: нас тогда к ветви и тянуло, это теперь только… А кислорода на час всего хватит, – неожиданно заключил Паплюх. – Да к тому же там выше где-то искусственный радиационный пояс, и не один. Попадем в такой – сдохнем от дадаловой чумы, лейкемии то бишь.

– Какой еще радиационный пояс? – спросил Тимур вяло, размышляя о своем. – Они ниже гораздо.

– Это пояс святого Алена ниже, а то, говорю, искусственные. И он не один, три их, кажется. И мы, и американы когда-то термоядерное оружие на высоких орбитах испытывали, из-за этого там до сих пор небезопасно, если не в челне, а прямо в скафандре по межсфирии гулять. Короче, Жилин, ты отцепился? За мной давай!

Их ярко-белые космоформы хорошо отражали солнечные лучи. Пара небольших мониторов мерцала под боковыми обзорными окошками, сопроцессоры скафандров транслировали на них сведения о состоянии систем, а также навигационные карты, хотя сейчас предназначенные для них части экранов были пусты.

Пока что солнце, обиталище грозного Метатрола-Джаджила, оставалось невидимо. Они находились в тени Горнего мира и двигались к концу ветви; Паплюх решил, что единственный способ проникнуть внутрь – забраться в поглотитель, то место, куда с Земли доставляют отходы сфиры. Между нею и ветвями налажен постоянный дешевый трафик, примитивные, но мощные грузовики поднимают наверх мусор и заказанные с Каабы материалы: иногда обычный камень, иногда – песок, морскую воду или что-то еще; вниз же идет поток всякой всячины, от малогабаритных атмосферных челнов до манны для пищевых автоматов, все это загружается в доках на поверхности Пояса.

Они достигли узкой выемки, то есть выложенного матовыми плитами канала, неизвестно для чего протянувшегося вдоль ветви. Вслед за напарником Тимур включил реактивник скафандра.

Двигаясь вдоль выемки, он рассеянно скользил взглядом по тусклой поверхности. И не верится, что под ней – большие производственные помещения, автоматизированные лаборатории, центры утилизации и переработки, кипит механическая жизнь, что-то строится, ползут конвейеры… А люди? Старец Кадмон, Апостолы и небесные клирики обитают в Ядре, кто-то наверняка живет внутри Пояса… но есть ли люди в ветвях?

– Рома, возле поглотителей орбитальные грузовики не управляемы, их автоматы ведут, – сказал он. – Даже если туда доползем, нас не заметят. И глядеть никто не станет…

– Ясное дело, – раздраженно произнес в шлемофоне голос напарника.

Узкие сопла реактивника могли поворачиваться. Заметив, что он постепенно удаляется от дна канала, Тимур осторожно сместил джойстик на запястье, направляя сопла так, чтобы двигаться точно за Романом.

– Тогда зачем мы туда летим? – спросил он.

– Да чтоб внутрь залезть! На грузовики я и не рассчитываю, ты что? Но поглотитель, наверное, единственный путь внутрь ветви.

Георг был снабжен усилителем, а без него слабеньких радиофонов космоформы хватало лишь на то, чтобы переговариваться друг с другом на небольших расстояниях. Пока неподалеку еще шло сражение, сквозь помехи иногда прорывались голоса пилотов, хотя ни Паплюх, ни Тимур ни с кем связаться не смогли. Теперь же они словно попали на дно гигантской расселины, глубокого кратера, а все остальные остались вверху, на его краях: друг друга слышно хорошо, но кричи не кричи – больше никто тебя не услышит.

Тим замер, уставившись перед собой невидящим взглядом. Показалось, будто высоко вверху приоткрылся, впустив свет в темный подвал, небольшой люк, и оттуда кто-то быстро глянул вниз, то есть в голову Тимура. Возникло знакомое ощущение, незримая ментальная конструкция проявилась на миг, включив в себя его сознание… Появилась – и пропала, и вновь глухо стало, темно, одиноко.

– Отец Карен?! – чуть не закричал Тим.

Тишина.

– Что ты? – удивленно спросил Рома.

Тимур поморщился, помотал головой внутри шлема. Если б не космоформа, прижал бы пальцы к вискам, вдавил посильнее, чтобы в себя прийти.

– Ты сейчас ничего не почувствовал? Такого будто контакта, ну… Вроде кто-то нас ищет издалека, нащупать пытается?

– Ничего я не чувствовал, – буркнул напарник.

Канал закончился круглой впадиной двухметрового диаметра, с шестью крепко сомкнутыми лепестками.

– Это что такое? – удивился Роман. – А ну стой.

Он бросил перед собой тросик с электромагнитным якорьком на конце и подкрутил лебедку, уменьшая длину. То же самое проделал Тимур – тросы натянулись, и они повисли плечом к плечу, обратившись лицом к ветви.

– Диафрагма, – сказал Тим.

– Сам вижу. Но для чего она здесь?

– Может, сенсусы через нее что-то наружу выбрасывают?

– Что выбрасывают?

Тимур пожал плечами, хотя в скафандре это бессмысленно: мягкие шарниры давали определенную свободу действий и маневренность, но подобный жест напарник заметить не мог.

– Может, отходы…

– Да какие, к Дадалу, отходы?! В этом весь смысл Фабрик, Карен же рассказывал: сенсусы так все настроили, что они безотходные вообще, любое вещество для чего-нибудь да сгодится!

Голос Романа был раздраженным и чуть ли не презрительным. Он очень тяжело переживал эту ситуацию, свое беспомощное положение, а еще, судя по всему, боялся и одновременно злился. Нервничал, в общем. Тимур тоже боялся, но как-то не совсем обычно… отстраненно, что ли? Вроде и понимал, что смерть близка, как никогда, что еще час – и конец им обоим, и умирать вроде не хочется, но в то же время было такое чувство, словно его все это напрямую не касается, уверенность какая-то, что он ни при чем.

«А ведь Старец где-то там, – подумал Тим. – Совсем рядом, внутри этого бугристого шара, сам Вознесенный! Вдруг, если получится туда пробраться да если людей отыщем… вдруг нас с Романом в Ядро доставят, а потом – почему бы и нет? – Старец на непрошеных гостей взглянуть пожелает, побеседовать… Нет, точно, не могу я сейчас погибнуть, не допустит Всевечный такого. Хотя… есть ли Всевечному дело до меня? – От этой мысли Тимур даже вздрогнул. – Не смей думать так, что за ересь! Отцу Небесному до всего есть дело, до всех… Да полно, что за самонадеянность? Не смотрит Он на тебя, не видит, не знает, ты не нужен Ему». Тимур сморщился, испытав почти физическую боль. Впервые – впервые! – в сознательной жизни он ощутил себя наедине с самим собой, невзирая на висящего рядом напарника и полную людей сфиру внизу, понял, что одинок, что никто не смотрит на него – ни из мира людей, ни из Высшего мира – никто не отвечает за него, не направляет, не благоволит к нему… Будто ребенок, внезапно лишившийся родительской опеки, оставшийся один-одинешенек в каком-то чужом, неуютном месте, и теперь надо самому за себя думать, самому решать, самому действовать.

Никто не спасет – он погибнет здесь. И все же не оставляло ощущение: если и суждено умереть не своей смертью, то – в бою, но не так вот нелепо, болтаясь на границе Горнего мира рядом с брюзжащим испуганным напарником. Однако же это не значит, что какое-то чудо на помощь придет, самим надо что-то предпринять. Кажется, прав Паплюх, и другого пути, кроме как поглотитель, нет. Хотя эта диафрагма…

Все еще поеживаясь от потрясения, вызванного этими думами и внезапно свалившимся чувством ответственности за самого себя, Тимур некоторое время наблюдал, как Роман, открыв дверцу на левом бицепсе и вытащив универсальную дрель с гибким щупом сенсора, пытается приподнять один из лепестков или хотя бы просветить, что там под ними. Потом Тимур развернулся и стал глядеть вверх. Господь распахнул над Каабой черный зонт космоса с дырочками звезд. Словно выше него какое-то слепящее белое пространство – то самое, подумал Тим, где Всевечный обитает, – и сквозь крошечные отверстия свет сочится вниз. А может, это свет самого Всевечного, его божественное сияние, посредством субстанции звезд проникающее в человеческую вселенную из высшей реальности?

Паплюх выругался – некрасиво, грязно. Раньше Тимур вспыхнул бы, услыхав богопротивные слова, стал бы Роману выговаривать, а сейчас… что же это за отрешенность такая, что за ленивое, вялое спокойствие? И еще – пустота. В сознании, в сердце – будто дыра, полная высокого вакуума. Он знал: это дыра в том месте, которое раньше занимали погибшие: Костя, Серега, Толик, Акмаль. Тимур отгонял мысли про дружинников, потому что они тянули к смерти его самого – нельзя сейчас отвлекаться на воспоминания об умерших братьях.

И как только подумал о них – закололо сердце. Как раньше, на Земле. Долго же не давало о себе знать, а тут на тебе. Рука сама поднялась, чтобы сунуться под воротник и помассировать грудь – да только сейчас это было невозможно.

– А он все летит… – тихо сказал Тим, глядя вверх.

С лепестками справиться не удалось, коротковолновое излучение щупа вязло в них, ничего не высвечивая на крошечном мониторе. Раздраженный напарник, отключив якорек, принялся наматывать трос на лебедку, медленно отплывая от диафрагмы.

– Ты о чем? – Он повернул голову, косясь сквозь боковое стекло шлема.

Над ними летел один из отсеков девятой платформы, похожий на раздавленный металлический цветок. Сквозь рваные дыры, окруженные потеками и вздутиями, виднелись внутренние палубы, объятые вакуумом. Медленно кружась, обломок двигался наискось к ветви – судя по всему, он должен пролететь неподалеку от поглотителя, чтобы через какое-то время врезаться в атмосферу Земли и сгореть там. Тимур несколько раз моргнул, вглядываясь. Сознание пыталось организовать лишенное привычных направлений межсфирное пространство в знакомую конфигурацию. Для Тима поверхность ветви представлялась твердью – то есть «низом», а космос выше орбиты Горнего мира – «верхом», и поэтому уродливый огромный артефакт, лениво плывущий в черном «небе» над головой, являл собою картину непривычную, даже сюрреалистическую.

– Вообще вся эта наша война межсфирная – планомерное уничтожение будущей навигации, – пробормотал Роман. – Все, что там у нас взорвалось и выстрелилось… Оно ж так и будет летать, регулярно возвращаясь в точку выстрела и взрыва. На те орбиты, где шли бои, лучше лет сто теперь не соваться. Да и вокруг не летать.

– А я про «магнитные пылесосы» слышал, – возразил Тимур. – Карен рассказывал: их вешают потом на орбитах, и они обломки собирают. Или даже сети крепкие могут на буйках распялить и в них мусор ловить.

– Да он же с теми же скоростями будет летать, что и в момент взрыва! Как ты это в сетку поймаешь? Любая разорвется… И пылесосы твои тоже не выдержат, их раздробит быстро.

– Нет, отец-командир говорил, какие-то электромагнитные подушки для этого изобрели, они замедляют скорость, а потом подтягивают медленно. Ну не знаю, в общем! А вот еще если…

Роман перебил, вновь покосившись на обломок платформы:

– Почему охрана по нему не стреляет? Я понял, диафрагма – створ гамма-лазера. Видишь, какого размера… гигаджоулевый он у них, что ли? Карен говорил, там каскадная аннигиляция позитрония, на ней все основано. Такая вот дура наш георг и сожгла. Но почему они этот кусок не распотрошат окончательно? Он же может о поверхность удариться, гляди, как летит. А там под сотню тонн.

Паплюх частил, сбивался, глотая слова, чуть ли не заикался. Он боялся и нервничал, а еще, кажется, был обижен. Это Тимур смекнул недавно, когда услышал в наушниках бормотание напарника: «Цветы… Женщины…»

– Что? – удивился он тогда. – Что ты говоришь?

– Мы – спасители Каабы, понимаешь?! – хрипло рявкнул в ответ Роман. – Мы – вот я и ты тоже – Горний мир уберегли от безбожников, от гибели спасли, уничтожения. Лично мы… я лично! Нас сейчас, в этот самый момент, на сфире женщины с цветами должны встречать, чествовать нас! Торжественный парад в нашу честь, святой ход, мы же человечество спасли… отстояли… грудью… на безбожный ковчег – грудью! И что? Что вместо этого?! Ничего! Болтаюсь тут, все забыли… С тобой болтаюсь. Несправедливо, несправедливо!

Слушать это было очень неприятно. Романа совсем одолела гордыня, никакого смирения. Тимур подумал тогда: а ведь Ромка всегда таким и был, причем с годами, пока они с курса на курс переходили, гордыня его росла, крепла. А Тим делал вид, что не замечает, прощал товарища. Вдруг как-то даже противен стал напарник, будто и не брат по оружию, а кто-то чужой со вздорным склочным нравом рядом болтается. Но и это чувство было отрешенным, неявным, без эмоционального накала, без искреннего горения души, с которым Тимур обычно все на свете воспринимал.

Не стоило вступать с Паплюхом даже в короткие дискуссии, тут же опять ругаться начнет, спорить же не было сил. Межсфирная погоня вымотала, высосала всю жизненную энергию – Тимур чувствовал себя опустошенным, вялым, сонным.

Они экономили газогенерирующие патроны и пока использовали «крыс» лишь дважды, уходя от георга. Тим молча включил реактивник скафандра, тремя выхлопами поднял себя выше и направил вперед, параллельно поверхности, изъязвленной крошечными дырочками, то есть кратерами микроастероидов. Он поежился, вспомнив об этой опасности. Вероятность попадания одного из них в сфиронавта крайне мала, но все же существует – и она тем больше, чем дольше остаешься в межсфирии. Может нарушиться герметизация космоформы… На втором, что ли, курсе им тот фильм показывали? Учебный трехмерный фильм про то, что происходит с человеком, попавшим в межсфирное пространство без герметичного скафандра. Невозможно было понять, снималась ли подлинная сцена или это компьютерное моделирование. Если последнее – все сделали очень реалистично. Кадры сопровождал торжественный, даже какой-то приподнятый голос диктора: «Распространено заблуждение, будто по причине сильного холода человек в межсфирии мгновенно замерзнет. Однако из-за отсутствия среды тепло будет покидать тело крайне медленно. Сначала из-за исчезновения внешнего давления воздух расширится в легких и пищеварительном тракте…» Пока комментатор говорил, на экране мужчина средних лет с изнеможенным лицом разевал рот в немом крике, глаза выкатились… Они выпучивались все больше, и одновременно началось невероятное: почти все тело бедняги стало раздаваться вширь, увеличиваться, будто он ребенок, рост которого показан в ускоренном темпе, да вот только тут рост происходил как-то уж очень монструозно, приводя к уродливым результатам: голова, колени, локти не росли, но плоть рядом с ними неудержимо распухала. А голос комментировал: «Влага испаряется с поверхности глаз, закипает внутри мягких тканей, мускулов, кроме того, расширяется газ, который естественным образом находится в различных полостях нашего тела и растворен в тканях». Человек на экране (он висел посреди чего-то неопределенно-черного, подсвеченный снизу прожектором) задергался, и комментатор пояснил: «Это начинается кессонная болезнь, когда пузырьки, образованные азотом в крови, закупоривают небольшие сосуды, мешая кровотоку и вызывая кислородное голодание различных участков тела». Тем временем мужчина, кажется, уже ослеп, он поводил вокруг руками, тяжело, с усилием ворочая головой на страшно распухшей шее. Диктор сказал, что из-за гипоксии мозга жертва сначала лишилась зрения, а затем полностью утратила ориентацию в пространстве. Кожа человека стала уже синеватой и внешне казалась ломкой, будто древний пергамент. Все это длилось около двух минут, может, немного меньше, а после мужчина умер – по словам комментатора, вскипевшая кровь остановила сердце; раскоряченное, изломанное болью тело больше не шевелилось, лишь очень медленно вращалось посреди чернильной пустоты.

В общем, из того фильма Тимур вынес, что в межсфирии после разгерметизации космоформы он сможет прожить еще относительно долго… но это будет мучительное и крайне болезненное существование. Впрочем, у скафандров, в которых иеросолдаты отправлялись на задания, было существенное преимущество перед предыдущими моделями: повреждение поверхности вовсе не означает, что следует в кратчайший срок добраться до ближайшего челна или орбитальной платформы, а иначе умрешь. Во многих случаях достаточно просто заклеить участок липкой спецлентой, моток которой закреплен в отсеке на животе.

Роман нагнал Тимура. Они летели, а вокруг ничего не менялось; Кааба парила в ледяном безмолвии, и сфира плавно, едва заметно проворачивалась под ней. Хотя видел Тимур все время примерно одно и то же, окружающее несколько раз будто переворачивалось: дважды начинало казаться, что он не скользит в паре метров над горизонтальной поверхностью, но поднимается вдоль вертикальной стены какой-то фантастической железной башни… а в какой-то момент даже почудилось, что и не поднимается – падает, плавно летит головой вниз, приближаясь к далекому закругленному основанию. Но потом в мозгу будто что-то сдвигалось, мироздание вздрагивало, кренилось набок – и вертикаль вновь обращалась горизонталью. Будущих иеросолдат предупреждали об этом: в открытом межсфирном пространстве естественная навигационная система человека сбоит, сигналы от рецепторов кожи, мышц, суставов не дают адекватного представления о взаимоположении тела и внешних объектов. К этому привыкаешь, работа вестибулярного аппарата и всего сенсориума постепенно восстанавливается, однако нужно время, и никакие тренировки в виртуале тренажеров тут не помогут.

– Осторожно! – громыхнул в шлемофоне голос Паплюха, и одновременно Тим заметил движение перед собой.

Иеросолдаты как раз пролетали над длинным рядом одинаковых квадратных выступов. Те вдруг стали удлиняться, вырастая из толщи исполинской ветви, при этом медленно поворачиваясь. Выступы подтолкнули их вверх, поднимая над Горним миром, – стал виден длинный, в пару сотен метров, ряд кубов, позади которых из металлических недр выдвигалась серебристая гладкая плоскость.

– Вперед давай! – прокричал Паплюх, включая реактивник.

В этот миг далеко-далеко за краем сфиры показалось Солнце, и мир преобразился. Ветвь сначала сверкнула по всей длине, а после заиграла отдельными всполохами, когда расположенные под разным наклоном многочисленные плоскости, из которых состояла ее закругленная поверхность, начали по-своему отражать лучи.

– Это солнечная батарея. – Роман сдернул с бедра «крысу» и оглянулся сквозь боковое стекло, прикидывая направление. – Надо за ветвью от солнца спрятаться и дальше побыстрее лететь!

Межсфирия – не среда и не материальное тело, но лишь протяженность, она не имеет конкретной температуры, ею обладают только тела, облака пыли или газа, группы частиц, наполняющих ее с разной концентрацией в высоком вакууме вокруг галактик, в гало или галактическом диске, между звездными рукавами и внутри них. Лучистая энергия может разогреть находящееся в космосе тело до больших температур; скафандры иеросолдат имели высокое альбедо, но все же они не справлялись с прямым потоком света дольше определенного времени и холод переносили куда лучше жары.

Когда пиропатроны сработали, Паплюх рванулся в сторону поглотителя – не прямиком, а наискось, чтобы скрыться от выползающей из-за Земли огненной сфиры. Пространство вокруг загорелось, пульсируя золотистыми вспышками, волны свечения бежали по нему, сталкиваясь, интерферируя, разлетаясь брызгами. Впрочем, длилось это всего одно слепящее мгновение – а после шторки под стеклом шлема сдвинулись, в несколько раз понизив интенсивность проникающего внутрь света.

Схватив «крысу», Тимур рванулся вслед за напарником. Панель солнечного коллектора все выпячивалась – она уже превратилась в огромный прямоугольный лист темного серебра, но не останавливалась, росла и росла. С трех сторон ее ограничивала рама, те самые кубы, крепко сцепленные боками, снизу же границей служила широкая щель, из которой и возникала плоскость.

– Это сустав! – прокричал в шлемофоне Паплюх. – Смотри, она изгибается!

Тимур уже и сам видел. Они добрались до конца солнечной панели, дальше на ветви было утолщение, и пришлось использовать еще две пары патронов, направляя «крысу» наискось вверх, чтобы не врезаться в него. «Сустав» покрывали поблескивающие чешуйки, они заскользили, подставляя солнечную батарею потоку лучистой энергии, ветвь медленно сгибалась.

Панель больше не росла, лишь поворачивалась вместе с участком ветви. Иеросолдаты стремительно миновали его, пролетев над вторым «суставом», вновь достигли ровной части.

– Им маневрировать нужно, – выдохнул Роман. – Сидра может солнечные батареи раскидывать, но одного их поворота самих по себе, на неподвижной ветви, недостаточно. Я еще слышал, Кааба может межсфирником быть… чудо божественной техники!

– Межсфирником? – переспросил Тим.

Теперь Ядро, Пояс и Ветви орбитального града располагались не в одной плоскости: конец стержня, вдоль которого двигались иеросолдаты, приподнялся над шаром, будто морская звезда выгнула вверх один из своих лучей. Оглядываясь, Тимур видел не только ограниченный «П»-образной рамой лист солнечной батареи, взгляду почти на две трети открывалась необъятная поверхность Ядра и широкий бублик Пояса, от которого брали начало ветви. Он видел даже несколько миниатюрных челнов, мухами прилипших к поверхности обода. Пояс с Ядром соединяли короткие толстые спицы… и они вращались! Но ведь сфера, кольцо и ветви неподвижны, как же тогда… Тимур вгляделся, пытаясь сообразить, что к чему. Вон оно что! Ядро состояло из двух половин, верхней и нижней полусферы, и между ними была широкая, будто вдавленная, темная полоса – оттуда и торчали спицы. Наверное, внутри шара есть другой, поменьше, который крутится? Но почему неподвижны Пояс и Сидра? Вскоре стало ясно и это: Пояс на самом деле представлял собой лишь нечто вроде шины, от которой отходили шипы-ветви. Со стороны Ядра эта шина открыта, и внутри нее обод, скрепленный спицами с крутящейся частью центральной сферы. Для чего нужно вращение? Чтобы создать гравитацию, других причин Тим не видел. В ветвях Сидры, в «шине» Пояса и внешних полусферах Ядра ее нет, только магнитные полы, но во внутреннем ободе и малом шаре создается центробежная сила, имитирующая притяжение сфиры. Наверное, она примерно равна земной? Тимур прищурился. Диаметр Пояса – километров десять-двенадцать. Судя по скорости движения спиц, бублик внутри него совершает где-то пол-оборота в минуту, может, немного меньше. Наверное, линейную скорость можно подсчитать, но Тимур не был настолько сведущ в математике, помнил только, что отношение длины окружности к ее диаметру равняется одному сакральному бесконечному числу, а вот с какой скоростью надобно раскрутить колесо диаметром в одиннадцать километров, чтоб на ободе его создать подобие земной гравитации – этого вычислить не мог.

– Слышал, Кааба способна к иным сфирам летать, – сказал Паплюх. – Опускаться… может, им нужно, чтоб ветви двигались в разных направлениях, именно для этого, для посадки? Чтоб поверхность сфиры, на которую она опустится, прогрызть, горы там своротить, туннель сделать… Дадал побери! У меня только двенадцать патронов осталось, на три зарядки!

Тимур скосил глаза: меню «крысы» на мониторе показывало наличие восьми пиропатронов. Они перезаряжались одновременно во все сопловые штанги, по четыре за раз… Мало, совсем мало.

Вместе с Ядром взору открылась и Земля. Вдруг стали ощутимы расстояния, Тим понял, что до Ядра ох как далеко – лететь и лететь, – ну а до Земли куда больше. Иллюзия того, что можно, подобно великану, встать на ее поверхности, вознесшись головой почти до орбиты, лопнула, обнажив истинное положение дел, развернув перед взором космические бездны, нечеловеческие расстояния межсфирии.

Они вновь достигли тени, пространство погасло, и защитные шторки шлема раздвинулись. Но огненное обиталище Метатрола выкатывалось из-за сфиры и вскоре зальет потоками света ту часть ветви, куда перебрались иеросолдаты.

– Недалеко уже, – сказал Паплюх. – Вон надстройки какие-то…

Конец ветви напоминал посох отца Карена с округлым набалдашником. Приближаясь к шарообразному утолщению поглотителя, они отключили мини-ракеты, вновь задействовали реактивники и начали подниматься. Во всей этой суматохе Тимур как-то упустил из виду обломок платформы, а когда вспомнил о нем и посмотрел вверх, чуть не вскрикнул: тот был совсем низко.

– Врежется! – помимо воли воскликнул Тим, но тут же сам себя поправил: – Нет, мимо пролетит…

Иеросолдаты неслись дальше, поднимаясь над оконечностью ветви. Они уже приближались к высшей точке «набалдашника», когда протянувшееся на несколько километров тело вновь согнулось. Утолщение надвинулось на них, проворачиваясь, – и под ногами разверзся поглотитель.

Там были разновеликие шестерни с острыми зубьями, гибкие манипуляторы, способные захватить добычу и впрыснуть суперкаустики или кислоту в особо твердые материалы, буры, которые состояли из выращенного в виде заостренной спирали цельного синтетического алмаза, головки кумулятивных зарядов – и все это выдвигалось на подвижных станинах, меняло угол и длину, выпячивалось из стен гигантского открытого зала на конце ветви и вновь исчезало в них…

Тусклая бездна, наполненная всполохами, снопами искр и ритмичным механическим движением, открылась под иеросолдатами. Двигаясь в направлении, заданном равнодействующей последних выхлопов, напарники летели прямо в иридиевые объятия двух шестерней с заточенными треугольными зубьями. Они вращались, одна на треть выступала из стены, вторая, закрепленная на подвижной оси, была видна целиком.

Внезапно шлемофон заполнило цунами помех – и сразу стихло. Один за другим начали гаснуть огоньки цифр и пиктограмм на мониторах под боковыми окошками.

– Рома! – закричал Тимур. Его перевернуло вверх тормашками, напарник исчез из поля зрения, зато взгляду открылся брошенный георг, влетающий в разверстую пасть ветви. Следом рушился обломок платформы. Солдат и остатки челнов что-то влекло внутрь поглотителя, хотя ни одно из щупалец, поблескивающих мириадами треугольных чешуек, пока не коснулось их.

Совсем близко промелькнули зубья шестерни, за ними – манипулятор, тянувшийся к георгу, потом перед глазами возникла далекая раскаленно-красная полость в нижней части зала, куда их тащила невидимая сила.

В скафандре погасла вся электроника, хотя система жизнеобеспечения в ранце за спиной еще действовала. Тимур попытался включить «крысу», направив вверх, чтобы она выволокла тело из поглотителя, но процессор мини-ракеты также вырубился, пиропатроны не сработали. Мимо, будто атакующая змея, пронесся кольчатый манипулятор, несильно зацепив плечо. А потом пространство раскрасилось в оранжево-рыжие цвета, и словно гигантский куст, состоящий из дрожащих огненных радуг, расцвел в нем.

После удара манипулятора вращение замедлилось, мчащийся ко дну поглотителя Тимур разглядел, как зубья двух экскаваторных челюстей сомкнулись на истребителе, смяв, будто картонку, и разошлись, оставив на месте машины лишь обломки. Вылезший со дна манипулятор присосался к самому большому, поволок вниз, к наполненной жаром полости. Часть георга разлетелась мелким крошевом, накалившиеся крупицы обозначили пучок раскинувшихся в пространстве силовых жгутов – это напомнило Тиму фотографии солнечной короны, где потоки плазмы вытягиваются вдоль линий магнитного поля параболами и петлями. Вот каким образом, помимо манипуляторов и своего собственного движения, ветвь подтаскивала объекты к поглотителю.

Тимур больше не видел Романа, крапленная звездами чернота космоса тоже исчезла из виду. Теперь со всех сторон были сверхтвердые композиты, иридиевые и алмазные поверхности, сыпались искры, абразивы вращались, тряслись, извивались и вибрировали в дымной полумгле, а снизу подымались клубы пламени. Это могло показаться нелепым, устаревшим, слишком грубым и неестественным для высокотехнологичной космической станции – но видно было, что в движении разномастных механизмов присутствует своя система, все они подчинены жесткой программе перемалывания, дробления, расщепления затянутой в пасть Горнего мира материи.

Хотя Тимур падал уже несколько долгих секунд, до дна поглотителя было еще далеко. Пролетев мимо бура, который быстро выдвигался из гнезда, готовясь встретить обломок платформы, он увидел в стене ниже длинное прямоугольное окно, закрытое не то бронированным стеклом, не то чем-то еще, полупрозрачным… Фигура за ним! Человеческая, но… Что-то было с ней не так: какие-то выступы, похожие на рога… Да кто же это?! Казалось, долговязое человекообразное существо внимательно наблюдает за буйством энергии в поглотителе. Через мгновение окно исчезло вверху, но еще пару секунд на сетчатке жил странный, напоминающий фавна силуэт.

Должно быть, Романа уже нет, лишь слепой случай уберег Тимура от смерти. И это не могло продолжаться долго: вокруг проносились обломки, крутились буры, вращались шестерни, и каждое мгновение человека в скафандре могло сплюснуть, раздробить, разрезать. Вдруг он увидел далеко слева узкий полукруглый выступ в отвесной стене, а над ним – темную нишу. Скафандр окончательно вышел из строя, наполнявшая шлем газовая смесь, перенасыщенная собственными выдохами Тимура, больше не питала его, скорее медленно удушала. Реактивник тоже не действовал. Тим рванул одну из штанг «крысы», выдрал из картриджа неиспользованный патрон, сколупнул капсулу с воспламенителя и ударил себя в живот, крепко сжав обеими руками.

Пиропатрон выплюнул струю, Тима бросило спиной вперед, почти параллельно пышущей жаром раскаленной полости, куда сыпалось все, что осталось от истребителя и платформы. Тимур рассчитал правильно, но он не видел, что сверху на него валится обломок несущего пилона их георга.

Обломок этот самым краем зацепил ранец на спине, изменив направление, и через миг, выпустив патрон, Тимур понял, что летит не к выступу, но ниже. Он неминуемо влип бы в стену, а после вместе со всем остальным мусором отправился в озеро кипящего расплава под залом поглотителя, но тут сбоку вынырнул кольчатый манипулятор, украшенный толстой иглой для вспрыскивания щелочи. Тим успел подумать, что сейчас каустик убьет его, проест скафандр и растворит плоть… Произошло невероятное: манипулятор изогнулся и толкнул человека, отправив прямиком в нишу над выступом.

Там оказалась дверь. Вроде той, которую Тимур успел запереть за миг до взлета «Рапида», – овальная, с круглым штурвалом.

И тоже открытая.

Хотя эта была значительно уже. Тимур влетел в нее, зацепившись плечами, протиснулся дальше, кое-как повернулся. Ступни потянуло вниз – клац! – они крепко встали на магнитный пол. Жизнеобеспечивающая система умерла, кислорода в шлеме почти не осталось, зато он наполнился углекислотой. Тим навалился на дверь с мягкой прокладкой по краям, закрыл, повернул запорное колесо. Оглянулся – позади свет. Дыша тяжело, хрипло, он пошел туда, видя стены с датчиками, сиденья… Шлюз? Это что, воздушный шлюз? Возможно, для ремонтников, которые обслуживают механику поглотителя… но почему люди, почему не автоматы?

Впереди маячило квадратное отверстие, за ним горела лампа. Дышать уже совсем нечем, будто клочья ваты забили горло, царапают слизистую шершавыми боками, наполняя легкие сухой комковатой массой. Почему манипулятор толкнул его, кто дал команду? Это существо за бронированным окном или кто-то другой? Еще два шага… Наконец Тим разглядел, что светлое отверстие – закрытое толстым стеклом окошко в овальной двери. За ним виднелось тускло освещенное помещение.

А вот и знакомый штурвал… Хорошо, что здесь не гравитация, лишь магнитный пол: скафандр с кирасой из алюминиевого сплава и полумягкими конечностями весит пять пудов, идти было бы слишком тяжело. Тимур взялся за колесо, чтобы раскрыть вторую дверь. Кто управлял манипулятором, спасшим его? Люди или сенсусы фабрик? Или то существо за окном? Перед глазами плыло, Тим сглатывал, пытаясь загнать в легкие хоть толику кислорода. Какой тугой затвор, не повернуть… Почему дверь не вбок отъезжает, почему тут нет кнопки, электропривода, что за устаревшая механика – ручной запор?!

Окружающее тускнело: он задыхался. Нет, Тимуру Жилину не суждено было умереть здесь и сейчас. Он еще не знал, что ему предстоит пережить и увидеть, но важные события бросают тень впереди себя, и предчувствие будущего, вся тяжесть путешествия по Каабе уже легла на его сердце. Тим навалился на запорное колесо. Да оно же еще и ржавое, конечно, вот почему так сложно повернуть. Или не ржавое, это с глазами непорядок? Комментатор говорил: кислородное голодание, гипоксия мозга – слепота, нарушение ориентации… Сдвинулось. Еще. Еще немного. В легкие будто пепла натолкали, горячей золы; гортань угольной трухой обсыпана, язык не помещается во рту – пористый, распухший ком плоти.

Штурвал провернулся, дверь раскрылась сама собой, и спасенный упал головой вперед, сквозь поток хлынувшего навстречу воздуха.

Притаившись в мягкой полутьме под сводом шлюза, странное биомеханическое существо – продукт нечеловеческой технологии – внимательно наблюдало за ним.

Content

Илья Новак, Виктор Ночкин
Русский космос

Пролог

Часть первая НА ЛАДОНЯХ ГОСПОДА

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая ВОЙНА СФИР

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог